Мирча Элиаде

На улице Мынтулясы

1

Старик долго топтался перед домом, не решаясь войти в подъезд. Дом был многоэтажный, в стиле начала века. Каштаны отбрасывали на тротуар жиденькую тень, улица дышала жаром. Солнце пылало вовсю, как и положено летом, да еще в середине дня. Старик вынул носовой платок и повязал шею. Его долговязая костлявая фигура ничем не выделялась, серые глаза были невыразительны, седые клочковатые усы пожелтели от табака. Голову прикрывала старая соломенная шляпа, а выцветший летний костюм болтался, словно на вешалке. Заметив приближающегося офицера, старик заранее снял шляпу.

— Не могли бы вы мне сказать, который час? — чрезвычайно вежливо осведомился он.

— Два часа, — ответил офицер, даже не взглянув на часы.

— Премного благодарен, — старик улыбнулся и решительно двинулся к двери.

Когда ладонь его коснулась ручки, за спиной раздался голос:

— Сначала надавите!

Старик испуганно обернулся.

— Я тоже живу в этом доме, — пояснил офицер, обошел его и нажал на дверную ручку. — Кто вам нужен?

— Господин майор Борза из Министерства безопасности.

— Не знаю, дома ли он. В это время он обычно па службе.

Офицер говорил равнодушно, глядя прямо перед собой. Дверь открылась, и он пропустил старика вперед. Из полумрака, царившего в холле, появился привратник, приветствуя вошедших.

— Вот ему нужен товарищ майор, — буркнул офицер и двинулся к лифту.

— Не думаю, что он дома, — покачал головой привратник. — Сходили бы лучше в министерство.

— Это важная встреча, — заторопился старик. — Ради интересов всей семьи... Правильней будет сказать, ради него самого, ведь господин майор сам является членом этой семьи, — произнес старик многозначительно. — Поскольку детство...

Привратник недоуменно взглянул на него и сдался:

— Попробуйте... Квартира на четвертом этаже. Если, конечно, он дома.

Сунув поношенную шляпу под мышку, старик направился к лестнице.

— Подождите минутку, можно подняться на лифте! — крикнул ему вслед привратник.

Старик обернулся и благодарно закивал:

— Большое спасибо! Но я плохо переношу лифт. Предпочитаю подниматься по лестнице. Если же я оказываюсь в доме в первый раз, то вообще предпочитаю лестницу.

Осторожно, не торопясь, старик стал подниматься, правой рукой держась за перила, а левой прижимая к боку свою шляпу. Поднявшись на площадку первого этажа, он остановился, прислонился к стене и стал обмахиваться шляпой. Послышались детские голоса, резко распахнулась дверь, и на площадку выскочила женщина без возраста с пустой пивной бутылкой в руках. Она улыбалась, но, увидев незнакомца, вздрогнула и замерла.

— Вам кого?

— Я остановился на минутку отдохнуть, — стал оправдываться старик. — Мне нужно на четвертый этаж, к майору Борзе. Вы его знаете?

— Спросите внизу, — буркнула женщина, машинально вертя в руках пивную бутылку. — Там есть привратник. Он вам все объяснит.

Женщина хотела было спуститься по лестнице, но передумала и несколько раз нервно нажала на кнопку звонка. Снова раздались детские голоса, открылась дверь, и кто-то, кого старик не успел рассмотреть, высунул голову. Женщина втолкнула голову назад и мгновенно исчезла вслед за ней. Старик смущенно улыбнулся, сунул шляпу под мышку и принялся взбираться по лестнице. На площадке второго этажа его поджидал офицер.

— А говорили, что вам нужен майор, — шепотом упрекнул он. — Почему не поднялись на лифте?

— Я его не переношу, — скромно пояснил старик. — Особенно летом, в жару, кровь приливает к голове. Не переношу я лифт...

— А что вам тогда понадобилось на первом этаже? — опять шепотом спросил офицер. — Вы кого-нибудь знаете с первого этажа?

— Нет, никого не знаю. Я остановился, чтобы перевести дух. В это время вышла женщина и спросила меня...

— О чем она спросила? — прервал офицер и наклонился поближе.

— Она ни о чем не спрашивала, она, так сказать, поинтересовалась, кого я ищу. Я ей сказал...

— Понятно, — оборвал офицер.

Бросив взгляд на верхние этажи, офицер подошел вплотную к старику и прошептал:

— Вы давно знаете майора?

— С той поры, когда он еще пешком под стол ходил. — Старик улыбнулся и показал ладонью расстояние от пола. — Мы единая семья, может быть, даже больше, чем семья...

— Так, — буркнул офицер. — Значит, хорошо его знаете. Потому и адрес получили, ведь он только-только сюда переехал. Но и я тоже очень хорошо его знаю. Мы с ним вместе работали. Солидный, уважаемый человек...

Послышался шум лифта. Офицер замешкался, потом молча, даже не попрощавшись, отпер дверь в квартиру, около которой они стояли, и скрылся за дверью. Старик прислонился к стене и принялся обмахиваться шляпой. Лифт прошел мимо. Старик заметил бледное лицо и два синих, пристально поглядевших на него глаза. Простояв еще несколько секунд, он вновь решил подниматься. Лифт остановился на третьем этаже, молодой человек с синими глазами поджидал его, распахнув дверь лифта.

— Прошу вас, — пригласил он. — А мне выходить.

— Большое спасибо, — отвечал старик. — Я не пользуюсь лифтом, потому что плохо его переношу. Предпочитаю подниматься пешком. Не торопясь, как в горах, — добавил он, улыбаясь.

— Тяжело вам будет, ведь еще три этажа, — посочувствовал юноша.

Лицо его было необычайно бледным.

— К счастью, — продолжая обмахиваться шляпой, проговорил старик, — я почти пришел.

— Вы к товарищу инженеру? — удивился молодой человек, показывая на дверь, возле которой они стояли. — Не думаю, что вы застанете его дома. Вы спрашивали внизу, у портье?

Старик затряс головой и смущенно улыбнулся:

— Я неправильно выразился... Я хотел сказать, что почти пришел. Мне нужен четвертый этаж.

Молодой человек заморгал, торопливо вытащил платок и принялся вытирать руки.

— К товарищу майору? Не знаю, застанете ли... Обычно он обедает на работе. Вы хорошо его знаете? — перебил он сам себя и заглянул старику в глаза. — Я вас здесь никогда не видел.

— Он ведь только что переехал, — пояснил старик. — А знаю я его почти с пеленок.

Юноша пребывал в нерешительности, теребя носовой платок. Потом хлопнул дверью лифта, который тут же поехал вниз.

— Вы и семью его знаете? — спросил юноша шепотом, поднимая глаза к потолку, словно хотел заглянуть на верхний этаж.

— Можно сказать, я член этой семьи, — ответил старик.

— А-а, значит, вы из провинции, — прервал юноша. — Его семья вся из провинции. Я знаком с его братом, он играет за «Парафин». Замечательный игрок. Испытанный боец. — Он хотел еще что-то сказать, поскольку наклонился к старику, загадочно улыбаясь, но, заслышав на лестнице шаги, повернулся спиной, бросился к двери и лихорадочно стал искать в кармане ключ.

— Очень приятно было с вами познакомиться, — раскланялся старик и стал взбираться по лестнице, держась за перила.

На марше он разминулся с парочкой и тоже поклонился. На женщине с коротко подстриженными волосами был костюм, похожий на униформу, со значком. Мужчина был значительно моложе своей спутницы. Спускался он как-то боком, стараясь не глядеть на нее. Однако, разминувшись со стариком, оба как по команде обернулись, любопытствуя, что он будет делать. Старик остановился на площадке перед дверью, вынул носовой платок, вытер лицо, пригладил лацканы пиджака. Он уже собрался нажать на кнопку, но вдруг раздумал и стал спускаться по лестнице, неожиданно быстро перебирая ногами. Не дойдя несколько ступенек до удивленной парочки, которая застыла, прижавшись к стене, он церемонно поклонился:

— Если вас не очень затруднит, не могли бы вы сказать, сколько сейчас времени?

— Два. Пять минут третьего, — ответила женщина.

— Благодарю вас. Извините, пожалуйста. У меня в два часа встреча.

Старик торопливо поднялся вверх и позвонил. Дверь открыла хозяйка, молодая, безвкусно накрашенная.

— Целую ручки, — проговорил старик, кланяясь. — Надеюсь, я пришел не слишком рано и не слишком поздно. Я решил, что два часа, пять минут третьего — это будет в самый раз.

— Он еще обедает. — Женщина улыбнулась, во рту сверкнуло несколько золотых зубов. — Он вам назначил от двух с четвертью до половины третьего.

— Я подожду, — забормотал старик, отступая назад и намереваясь закрыть дверь.

— Нет-нет, входите, в квартире значительно прохладнее. Настоящие барские покои, — пригласила женщина, улыбаясь.

— Понятно, понятно. Недавно переехали.

— До этого жили на улице Раховы. От службы очень далеко, да и квартира была не по чину, как-никак майор такого министерства — лицо ответственное. А квартира маленькая, ни пианино не было, ни радио...

— Понятно, понятно, — продолжал бормотать старик, чувствуя, как наполняется благорасположением к этой женщине. — А я его знал вот такусеньким. — Тут он опустил ладонь почти до самого ковра.

Женщина рассмеялась.

— Проходите в гостиную, — пригласила она и проводила старика в просторную комнату, строго и со вкусом обставленную. — Я ему скажу, что вы пришли.

Старик опустился на диван и с удовольствием принялся растирать ладонями колени. Но не прошло и минуты, как женщина появилась вновь и жестом пригласила его следовать за собой.

— Сказал, чтобы проводила вас в кабинет, он и сам сейчас туда придет.

В соседней комнате она указала старику на огромное кожаное кресло перед книжным шкафом. Старик поблагодарил и, усевшись, снова принялся растирать колени. Время от времени он наклонялся к книжной полке и читал на корешках названия. Услышав, как скрипнула дверь, он вздрогнул и поднялся на ноги. В дверях стоял дюжий краснощекий человек с черными волосами, густыми сросшимися бровями и крошечными стальными глазками под опухшими веками. Был он в рубашке с закатанными рукавами и брюках с подтяжками. Салфетка, заткнутая за ворот, спускалась ему на грудь. Вошел он улыбаясь, однако, заметив старика, мгновенно помрачнел.

— Кто вы такой? — спросил он хриплым голосом. — Как вы сюда попали?

— Ты меня больше не узнаешь? — удивился старик, пытаясь улыбнуться. — А я тебя помню еще таким. — И он опустил ладонь к ковру.

— Как вы сюда попали? — снова спросил майор, вытирая рот концом салфетки. — Как вас пропустил привратник?

— Мне сказали, что в два, в два с четвертью я обязательно застану тебя дома, — пояснил старик, продолжая улыбаться.

— Но кто вы такой?! — настаивал майор.

— Значит, ты меня не узнаешь. — Старик грустно покачал головой. — Правда, с тех пор прошло больше тридцати лет, но я тебя помню. И когда я узнал, что ты переехал сюда, то подумал: а что, если тебя навестить?

— Да кто же вы, в конце концов? — повысил голос майор и угрожающе шагнул к старику.

— На улице Мынтулясы... — заговорил старик, показывая головой куда-то вбок. — Разве на улице Мынтулясы не стояла школа, где во дворе росли каштаны, а в саду — абрикосы и вишни? Не может быть, чтобы ты это забыл. Школа рядом, всего в двух шагах отсюда, стоит только выглянуть в окно. Я тебя вижу как сейчас в матросском костюмчике. Ты все потел, ты был очень потливым...

Майор вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь.

— Анета! — гаркнул он, широким шагом пересекая гостиную. — Анета!

Тут же появилась хозяйка.

— Ты провела этого типа в кабинет? — Майор понизил голос. — Разве я тебе не говорил, что дома никого не принимаю, чтобы ты всех посылала в министерство? Разве я не говорил, что около половины третьего жду инспектора?

— А я думала, он и есть инспектор, раз его пропустил привратник. К тому же он сказал, что прекрасно знает тебя... и будто бы он инспектор.

Майор решительным шагом пересек гостиную в обратном направлении и вошел в кабинет.

— Значит, вы проникли сюда обманным путем! — Он сощурил глаза. — Вы сказали моей жене, что вы инспектор.

— Этого я не говорил, — с достоинством отверг обвинение старик. — Но я мог бы это сказать, поскольку я и в самом деле инспектор. Хотя и на пенсии, однако можно сказать, что инспектор.

— Так кто же вы, черт побери?! — завопил майор. Выдернув заложенную за воротник салфетку, он машинально скрутил ее и хлопнул ею, как ремнем.

— Значит, ты не помнишь улицу Мынтулясы? А ведь когда ты учился в начальной школе на этой улице, на переменах ты любил лазить по вишневым деревьям. Однажды сорвался и разбил себе голову. Директор школы взял тебя на руки и отнес в канцелярию, чтобы перевязать. Разве ты не помнишь? На следующий день был праздник Десятого мая[1], и ты был горд, что явился с перевязанной головой. Директор спросил тебя: «Ну как голова, Борза?» И ты ответил: «Боюсь за стихи, господин директор, наверное, не смогу заучивать их наизусть». Учить стихи — этого ты терпеть не мог, — улыбнулся старик. — Так вот, этим директором был я, учитель Фэрымэ, Захария Фэрымэ, который пятнадцать лет был директором школы на улице Мынтулясы, а потом школьным инспектором, до выхода на пенсию... Все еще не припоминаешь?

Майор, насупившись, внимательно слушал старика.

— Вы издеваетесь надо мной, — зашипел он сквозь зубы. — Не будь вы старым человеком, я бы вас на месте арестовал. Вы проникли в мой дом, заявив, что вы инспектор...

— Я этого не говорил.

— Молчите, когда я говорю! — Майор грозно двинулся на старика. — Вы обманом проникли в мою квартиру. Значит, у вас есть какая-то цель. А ну, говорите быстро и не злите меня: зачем вы сюда явились?

Старик дрожащей рукой провел по лицу и тяжело вздохнул.

— Прошу вас не сердиться, — заговорил он упавшим голосом. — Я вовсе не предполагал, что доставлю вам неприятность. Возможно, произошла какая-то ошибка, тогда я приношу свои извинения. Разве вы не господин майор Василе Борза из Министерства безопасности?

— Это я, но не господин, а товарищ майор Василе Борза. А вы тут при чем? Почему вас интересует майор Борза?

— Тогда прошу прощения, вы учились у меня в школе на улице Мынтулясы. Я могу сказать, когда это было: между девятьсот двенадцатым и пятнадцатым годами. Вот видите, хотя с тех пор минуло более тридцати лет, я все помню. Память о каждом классе у меня связана с какими-нибудь учениками, не всегда самыми лучшими, — через силу улыбнулся старик, — но такими, в ком я чувствовал что-то особенное. Я и потом, насколько это было возможно, старался следить, как они учатся в гимназии, в университете... Правда, вас я потерял из виду: в шестнадцатом году[2] началась война, и это многое объясняет. Вас увезли в провинцию...

Майор время от времени поглядывал на дверь в соседнюю комнату.

— Послушайте, господин директор, — произнес он не столь раздраженно, хотя и сурово. — Я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете, ни лицеев, ни университетов я не кончал. Я выходец из народа. Многое довелось мне в жизни испытать, но никогда у меня не было ни времени, ни денег, чтобы болтаться в высших учебных заведениях...

— Я же говорю про начальную школу на улице Мынтулясы.

— А я вас предупреждал, что меня не следует прерывать, когда я говорю. Все эти штучки с учеными степенями и факультетами нам известны, чепуха все это! Прошли времена разных степеней, дипломов и прочего вздора! Мы похоронили этот ваш режим! — воскликнул майор, словно обращаясь к соседней комнате. — Режим эксплуататоров! — Голос его зазвучал еще громче. — Теперь взял слово трудовой народ! Зарубите это на носу, пока не поздно! Понятно?

— Понятно, — склонил голову старик. — Прошу меня извинить. Произошла ошибка, не по моей вине...

Майор пристально посмотрел на него и ухмыльнулся:

— Надеюсь, что это ошибка, иначе вам было бы худо. А теперь благодарите Бога, что я не разозлился, и мотайте отсюда!

Короткая лапа майора указала на дверь.

— Всего вам доброго, — проговорил Фэрымэ, — счастливо оставаться. Еще раз прошу извинить меня...

Пятясь задом, старик выбрался из кабинета и, испуганно семеня, пересек гостиную. Борза расхохотался, тут же придя в хорошее настроение.

— Анета! — крикнул он от двери. — Принеси нам быстренько кофе! — Подошел к другой двери и распахнул ее. — Что ты скажешь, Думитреску, ну и ахинея!

Из столовой вышел еще довольно молодой шатен с прилизанными волосами, коротко подстриженными усиками, маленьким ртом и такими тонкими губами, что казалось, будто их вовсе нет. На болезненном, землистом лице выделялись желтые глаза под синеватыми веками.

— Что-то подозрительное, — натужно улыбнулся Думитреску. — Мне это кажется подозрительным.

Борза мгновенно изменился в лице.

— Мне тоже кажется, — согласился он. — Уверяет, что ошибся, но можно ли ему верить?

— Версия с перепутанными именами шита белыми нитками. Чтобы было два Василе по фамилии Борза, примерно одного возраста, в одном и том же городе — не очень-то верится. Этот тип что-то знает. — Думитреску улыбнулся. — Ему что-то нужно. Обрати внимание, он узнал твой адрес, хотя ты только-только сменил квартиру.

— Я его арестую! — взорвался Борза. — Немедленно!

— Подожди, не торопись. — Думитреску подошел к окну. — Если он что-то вынюхивает, лучше мы сами начнем за ним следить.

Отогнув край занавески, он выглянул на улицу.

— Еще не спустился. Все это кажется очень подозрительным, — проговорил он, продолжая наблюдать за улицей. — Вполне возможно, что здесь кроется что-то серьезное. Возможно, он тебя ни с кем не путает, а преследует какую-то цель, потому что знает, кто ты такой. Возможно, он прав и ты учился у него, в школе на улице Мынтулясы.

— Что за шуточки! — нахмурился Борза. — Все знают, что вышел я из народа и не ходил в школу...

— Борза, — прервал его Думитреску, не поворачивая головы, — ничего постыдного нет, если ты ходил в начальную школу на улице Мынтулясы. В начальной школе и при старом режиме могли учиться бедные и честные люди...

— А я утверждаю, что не ходил в начальную школу на улице Мынтулясы! — возмутился Борза. — И даже не знаю, где такая находится.

— Она здесь, совсем рядом, — проговорил Думитреску, упершись лбом в стекло.

— Возможно. Но я тебе сказал и повторяю, что не знаю никакой школы. Детство мое прошло в Тей. Отец был возчиком... Что еще стряслось, почему нету кофе? — процедил он сквозь зубы и шагнул к двери. — Вот-вот явится инспектор, а я хочу спокойно выпить кофе.

— Наконец-то выбрался на улицу, — сообщил Думитреску и, открыв створку окна, выглянул наружу. — Надо бы позвонить, чтобы установили слежку... Не торопись, — предостерег он, оборачиваясь и пристально глядя на Борзу. — Он что-то знает. Будь начеку.

2

На рассвете следующего дня Фэрымэ разбудил офицер Службы безопасности:

— Пройдемте со мной. Нужно получить от вас некоторые сведения. С собой ничего не берите. Вы там пробудете недолго.

Во дворе стояло еще несколько людей в форме, а перед домом ожидала машина. Все уселись, не проронив ни слова. Старика била дрожь.

— Жаркий будет денек, — выдавил он из себя, пытаясь улыбнуться.

Машина остановилась перед зданием Министерства безопасности. Фэрымэ провели по длинным коридорам, а потом в грузовом лифте, который доставлял строительные материалы на еще недостроенный этаж, подняли наверх. Он и не заметил, на каком этаже остановились. Вся группа вышла из лифта с противоположной стороны и двинулась по сумрачному коридору, освещенному редкими тусклыми лампочками. Потом спустились на несколько лестничных маршей вниз и попали как бы совсем в другое здание: здесь были широкие чистые окна, блестящий паркет, стены выкрашены белой краской. Перед одной из многочисленных дверей офицер подал знак остановиться, но внутрь вошел один. Через некоторое время он вышел в сопровождении сутулого чиновника, зажавшего под мышкой папки. Все снова двинулись вперед по коридору, который, казалось, описывал правильный прямоугольник, остановились перед другим лифтом и на нем спустились вниз. Фэрымэ хотелось посчитать этажи, но он был зажат между двумя офицерами, а спиной чувствовал папки в руках чиновника, и ему было ни до чего. Выходя из кабины, они столкнулись с группой служащих, скопившихся в ожидании лифта. Краешком глаза Фэрымэ заметил несколько фигур в форме Службы безопасности, замешавшихся среди штатских. На этот раз путешествие по коридору не было продолжительным. Чиновник с папками остановился у первой же двери справа и без стука вошел в кабинет. Вскоре оттуда вышел молодой человек в очках, культурного вида и жестом пригласил одного из офицеров за собой. Через некоторое время дверь снова открылась и появился другой чиновник. Пристально посмотрев и глаза старику, он спросил:

— Вы утверждаете, что являетесь Захарией Фэрымэ, бывшим директором... начальной школы номер семнадцать по улице Мынтулясы?

— Да, — торжественно подтвердил Фэрымэ. — Я был также и школьным инспектором, — добавил он, прокашлявшись.

Чиновник еще раз внимательно посмотрел на него, слегка нахмурился и проговорил как бы про себя:

— Странно!.. — и тут же исчез за дверью.

Прошло много времени, прежде чем он появился вновь. Фэрымэ переминался с ноги на ногу — болели колени.

— Прошу заходить.

Они оказались в приемной с одним окном и несколькими дверями. По стенам стояли скамейки. Чиновник направился к самой дальней двери, бросив на ходу:

— Следуйте за мной.

Все вошли в кабинет. Единственный стол был уставлен телефонами. Откинувшись на спинку стула и играя карандашом, их ожидал Думитреску.

— С какого времени вы знаете товарища Борзу?

— С той поры, когда он был вот таким, — улыбнулся Фэрымэ, показывая рукой над полом. — Он учился в моей школе.

— А откуда вы знаете, что это был он?

— Видите ли, именно в этом весь вопрос. До вчерашнего дня, до двух часов дня, я мог поклясться, что это был он, господин майор Василе Борза. Но я побывал у него, и он мне заявил, что ничего не помнит.

— Что же вам понадобилось у товарища майора? Как вы узнали его адрес?

— Я вам скажу, как это произошло, — начал Фэрымэ, словно приготовился рассказывать длинную историю. — Это было несколько недель назад, еще в июле. Как-то раз прогуливался я по бульвару, потому что именно там я люблю гулять, возле школы. Шел я от памятника Паке Протопопеску, чтобы вернуться по улице Мынтулясы. Присел на скамейку отдохнуть, вдруг вижу — перед домом номер сто тридцать восемь, можно сказать прямо перед моим носом, останавливается грузовик. Соскакивают молодые люди, несколько милиционеров и начинают сгружать вещи. Потом кто-то вышел из дому и распорядился, чтобы все грузили обратно. Он крикнул: «На четвертый этаж въезжает товарищ майор Василе Борза!» Я тут же вспомнил, каким он был, этот мальчик, Борза Василе. Вспомнил и о том, что случилось с ним и сыном раввина...

— Что же с ним случилось? — полюбопытствовал Думитреску.

— О, это длинная история. Длинная и странная, можно даже сказать — таинственная. В свое время о ней писали в газетах, но могу заверить, она так и осталась тайной.

— Что это за история? — настойчиво повторил Думитреску. — Почему вы думаете, что она осталась тайной?

— Осталась тайной, потому что никто не обратил на нее внимания. — Фэрымэ, казалось, даже оживился. — Но чтобы вам все было понятно, я должен вам сообщить, что сначала Борзы там не было, то есть в погребе вместе с сыном раввина. Петру Дарвари — вот про него действительно можно сказать, что он был в гуще событий. Этот мальчик был весьма изобретательным. Я следил за его жизнью до последнего дня, пока он не исчез вместе со своим самолетом между Змеиным островом и Одессой, пропал бесследно. Этот Дарвари, о котором я вам рассказываю, узнал, что его приятель Алдя, учившийся в другой школе, на Каля-Мошилор, познакомился в Текиргьоле с одним татарчонком, который зарабатывал себе на жизнь тем, что ходил с одной дачи на другую и истреблял мух. Да, я могу подтвердить, слово это точно выражает смысл, он именно истреблял их. Не видел бы я этого собственными глазами, я бы не поверил. Потому что, должен вам сказать, на следующий год я сам был в Текиргьоле и познакомился с ним. Этот татарчонок был существом совершенно исключительным. Я его вижу как сейчас: бритая голова, глаза, словно черные бусины, не мальчишка — огонь. Кажется, так и слышу: «У вас в доме много мух?» По-румынски он говорил прекрасно, ведь учился в Констанце, хотя и с татарским акцентом. «У вас есть мухи?» — спрашивал он. Сначала он стучался в дверь, потом, не заходя в комнату, спрашивал из коридора: «У вас много мух?» Голос его звучал чуть-чуть насмешливо, словно он намеревался этих мух покупать, но раз уж по случаю, то, значит, и по дешевке. Но я расскажу вам, что произошло со мной. Я уже слышал о нем, но еще не встречал. Дача, где я снял себе на лето комнату, стояла на холме. И была она самой крайней в селе. «Вилла Корнелия» — так она называлась. Поэтому татарчонок добрался до нее позже всех. Но все-таки добрался, потому что истребление мух было его занятием, так он зарабатывал себе на хлеб. Было часа два пополудни. Я спал. Вдруг слышу стук в дверь. «Мухи есть?» Я вскочил с постели. У меня тоже были мухи, как и во всем Текиргьоле, но больше всего мне хотелось завести с ним знакомство, с этим мальчишкой. «Вполне достаточно. А что ты хочешь с ними делать?» — «Я их выгоню, и ни одна не появится в течение недели. Если появится хоть одна, вы не дадите мне ни гроша». — «Сколько ты просишь?» — «Один лей. Половину сейчас, остальное через неделю. Если вы мне покажете в комнате хоть одну муху, я возвращаю деньги». — «Согласен, — говорю — Посмотрим, что получится...» — Вдруг голос Фэрымэ совсем изменился. — Прошу прощения, если это вас не очень затруднит, то у меня будет к вам просьба...

— Что вы хотите? — подбодрил его Думитреску.

— Я бы попросил вас разрешить мне отдохнуть немного на стуле. Я падаю от усталости. У меня что-то вроде ревматизма.

— Садитесь, — разрешил Думитреску и кивнул на стул.

Фэрымэ поклонился и, глубоко вздохнув, сел.

— Премного вам благодарен, — вымолвил он. — Я с самого начала заметил, что у вас доброе сердце. Вы очень похожи на одного моего доброго приятеля, некоего Доробанцу...

— Это к делу не относится, — оборвал его Думитреску. — Я вас спросил, что вам понадобилось у товарища майора Борзы. Вы начали издалека, но на мой вопрос так и не ответили.

— Понимаете, как раз об этом я и хотел сказать. Я сидел на скамейке перед домом номер сто тридцать восемь и вспоминал о нем, как он учился в моей школе по улице Мынтулясы. Там мне и пришло в голову: схожу-ка я посмотрю на него. Он многого достиг, теперь он майор... Побеседуем немножко, вспомним школу. Я поинтересуюсь, не знает ли он чего-нибудь о Ликсандру. Ведь в четвертом классе он сдружился с Ликсандру — водой не разольешь. Ликсандру этот тоже был странным мальчиком, мечтателем, своего рода поэтом. Учился он в четвертом классе, хотя было ему уже лет тринадцать-четырнадцать. Он поздно пошел в школу, потому что несколько лет подряд все болел. Но когда он попал в мою школу, то оказался блистательным учеником. Он мог бы за год пройти не два, а целых три класса, что, впрочем, он и сделал позднее, когда поступил в лицей... Вот я и хотел спросить господина майора, не знает ли он чего-нибудь о нем.

— Как, вы сказали, его зовут? — вздрогнул Думитреску, словно пробуждаясь от сна.

— Ликсандру. Георге Ликсандру.

— Так в чем же дело? Какое отношение он имеет к товарищу Борзе?

— Самое прямое, — заверил Фэрымэ, покачивая головой. — Они были как братья. Когда Ликсандру убежал из дому, Борза скрывал его. Конечно, не в своем доме, а в погребе на Майдане. Потому что, надо вам сказать, все эти мальчишки после случая с сыном раввина питали огромную слабость к заброшенным погребам и подвалам. В те времена перед Университетом был большой пустырь, который называли Майданом возле примэрии[3], там были сложены каменные блоки, из которых после войны построили новое крыло университетского здания. Как сейчас вижу: огромные блоки из белого с голубоватым оттенком камня.

— Это к делу не относится, — прервал его Думитреску. — Вы что-то говорили о погребе, а также упоминали о тайне сына раввина. Какая здесь связь?

— А связь такая, что сын раввина исчез в подвале. Исчез бесследно. Будто сквозь землю провалился. Но я должен уточнить, что правда, то правда: этот мальчик, Иози, знал, что исчезнет. Он со всеми попрощался, всех обнял и потом бросился в воду. С тех пор его никто больше не видел.

— Что вы говорите?! Где это произошло?

— В заброшенном подвале неподалеку от Церкви-под-липами. Но для того чтобы вам все стало понятно, надо знать всю историю, а она очень длинная... Вы мне разрешите закурить? — попросил Фэрымэ.

— Пожалуйста.

— Я вам очень признателен, — поблагодарил старик, доставая из кармана табакерку. — Всю жизнь я был страстный курильщик, но теперь могу сказать, что бросил курить. Лишь изредка балуюсь. Я сам кручу папиросы, — пояснил он. — А вы, вероятно, не курите?

— Нет.

— И правильно делаете, — заметил Фэрымэ, — я слышал, что курение вызывает рак.

Заклеив самокрутку, он прикурил и жадно затянулся. Губы его тронула улыбка, и он мечтательно прикрыл глаза.

— Это длинная история, — заговорил он. — Чтобы в ней разобраться, следует знать, что все началось с Абдула, этого татарчонка, о котором уже шла речь. Как я говорил, его я видел за работой Он вошел в комнату, сел по-турецки, достал из-за пазухи нечто вроде кожаного кошеля и принялся бормотать на своем языке. И тут я увидел такое, чего не видывал за всю свою жизнь: я увидел, как мухи черным роем закружились над его головой и, когда они все собрались в один черный клубок, Абдул загнал их в кошель. Он закрыл кошель, снова спрятал его за пазуху и, улыбаясь, поднялся на ноги. Я дал ему монетку, и должен сказать, что целую неделю, но только ровно неделю, я не видел ни одной мухи в своей комнате. Они жужжали в коридоре, вились возле окна, но ни одна не решалась влететь в комнату. Через неделю Абдул явился за деньгами. А на следующий день, то есть на восьмой после его колдовства, комната наполнилась мухами, даже в большем количестве, чем раньше. Вполне понятно, что я снова позвал Абдула, чтобы избавиться от них. Так он приходил ко мне трижды, пока я жил на «Вилле Корнелия»... Алдя же подружился с Абдулом годом раньше. Потом я узнал от Ликсандру, что, вернувшись осенью в Бухарест, Алдя обладал секретом, который открыл ему Абдул. Насколько я понял, секрет этот состоял примерно вот в чем: если попадется какой-нибудь заброшенный подвал, залитый водой, нужно присмотреться, не обнаружатся ли там некие знаки, а если они обнаружатся, значит, этот подвал — заколдованное место, оттуда можно попасть в иной мир.

— Что вы говорите? — воскликнул, усмехаясь, Думитреску.

— Да, похоже, что этому научил его Абдул. Возможно, он научил его и еще кое-чему, но мне Ликсандру об этом ничего не рассказывал. Ведь всю эту историю именно от Ликсандру я и узнал. Алдя и Ликсандру вместе с Йози, сыном раввина, проживавшим на Каля-Мошилор, начали в том году шататься по пустырям вокруг Бухареста в поисках заброшенных погребов и подвалов. Много их оказалось, но только два были наполнены водой. И, как рассказывал Ликсандру, только в одном обнаружили они знаки, о которых говорил Абдул.

— Какие знаки? — спросил Думитреску.

— Этого я не знаю, в эту тайну меня не посвящали. Потом я узнал, что мальчишки ходили с длинной палкой, повесив на конец ее старую сумку. Палку потом, после несчастья, нашли сломанную пополам, а сумка бесследно исчезла. Возможно, что сын раввина прихватил ее с собой. Все это изложено в протоколе допроса, так же писали и газеты. Ликсандру первый бросился в воду вниз головой и пробыл под водой несколько минут. Когда он вынырнул, то был белый как мел и дрожал от холода. Он сказал товарищам: «Пробудь я там еще немного, вы бы меня больше не увидели». И добавил: «Знайте, что там красиво как в сказке». Потом, тоже головой вперед, нырнул Дарвари, но он тут же выскочил, лязгая зубами. «Я лучше завтра нырну, а то сегодня уже поздно». Потом ныряли Алдя и Ионеску. Ионеску выскочил очень скоро, дрожа всем телом. Алдя был хороший пловец, он нырял несколько раз. Под конец сказал: «Вроде мелькнуло зарево, а больше ничего». Он в последний раз погрузился на дно, пробыл под водой довольно долго и вынырнул изумленный. «Была как брильянтовая пещера, вся светилась, будто горели тысячи свечей...» — «Я тоже хочу посмотреть!» — воскликнул сын раввина. Попрощавшись со всеми, обняв Алдю и Ликсандру, он бросился вниз головой и больше не появился. Мальчики ждали его до самого вечера, потом, поклявшись друг другу не выдавать никому знаков, какие были им известны, разошлись по домам. На следующий день Ликсандру пошел к раввину узнать, вернулся ли его сын. Йози не вернулся, и полиция разыскивала его по всем пустырям. Когда миновал третий день, а Йози так и не нашелся, Ликсандру явился ко мне рассказать, что же произошло. Пришел он вместе с Борзой, хотя тот и не был причастен к этой истории. Снова возобновились поиски, и сразу же возникли разные недоразумения. Хотя все мальчики утверждали, что воды в погребе было много и глубина там была более двух метров, когда же полиция стала замерять, воды оказалось менее чем на метр. Мальчика искали всюду, увы — тщетно. Потом привезли насос, выкачали из погреба воду, но тела там не оказалось. Тогда стали копать, и на дне обнаружилась древняя кладка. Вмешалась археологическая комиссия и продолжила раскопки. Были найдены остатки средневековых укреплений, потом, еще ниже, следы стоянки древнего человека. Но никаких следов мальчика не нашли.

— Когда это произошло? — спросил Думитреску.

— В октябре пятнадцатого года, в начале месяца, то ли пятого, то ли шестого.

Думитреску записал в блокнот.

— В какой части города находился погреб?

— Неподалеку от Обора, на пустыре, который в те времена тянулся от Обора до начала бульвара Паке Протопопеску. Я видел этот погреб, осматривал и археологические раскопки. Но теперь от всего этого ничего не осталось. Когда в ноябре шестнадцатого пришли немцы[4], они устроили на пустыре склад боеприпасов, а при отступлении взорвали его. От всего околотка ничего не осталось. После войны это место застроили заново. И теперь там только новые дома.

— В этих поисках принимал участие и Борза? — спросил Думитреску.

— Он приходил вместе с Ликсандру. Ему тоже все было известно, хотя прямого участия в этой истории он не принимал.

— Хорошо, — усмехнулся Думитреску. — На сегодня хватит. Мы еще с вами поговорим.

Лицо его выражало чрезвычайную озабоченность, когда он нажимал кнопку.

— Проводи его в зону Б, — сказал он вошедшему охраннику. — Пусть в столовой его накормят.

— Большое спасибо, — поблагодарил Фэрымэ, поднимаясь со стула и откланиваясь.

3

Через три дня Думитреску снова обедал у Борзы. Когда приступили к кофе, он, вертя между пальцами зубочистку и рассеянно оглядывая стену, на которой висело несколько деревянных резных блюд и керамических тарелок из Трансильвании, как бы между прочим сообщил:

— Третий отдел посылал запрос в библиотеку Академии. Они проверили подшивки газет за пятнадцатый год. Ты знаешь, ведь Фэрымэ прав. Все происходило именно так, как он рассказывал: Йози, сын раввина, прыгнул в подвал и исчез. Даже трупа его не нашли. Исчез бесследно... Ты никогда не слышал этой истории? Ничего не помнишь? — Думитреску повернулся и посмотрел Борзе прямо в глаза.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. — Борза выдернул заложенную за воротник салфетку и вытер ею лицо.

— Я говорю о Фэрымэ, директоре твоей школы по улице Мынтулясы.

Борза молча положил салфетку и откинулся на спинку стула.

— Да, — улыбаясь, продолжил Думитреску, — он у нас. Я задержал его для расследования. Мне кажется подозрительным...

— Значит... — Борза открыл рот, наливаясь кровью, — значит, поэтому и привратника сменили?

— Одно с другим не связано, — возразил Думитреску. — Он просто получил другое задание. Однако, возвращаясь к твоему директору Фэрымэ, нужно сказать, что он престранный человек. У него исключительная память — помнит мельчайшие подробности. Он мне рассказывал, что ты в четвертом классе начальной школы...

— Я ведь тебе говорил, что не знаю его и в его школе никогда не учился! Я тебе уже говорил, что родился в Тей и детство мое прошло там же, в Тей!

— В этом-то вся закавыка. Уж раз ты заговорил об этом, я вынужден тебе сказать. В твое время в Тей было три начальные школы, две мужские и одна смешанная...

— Ну и в чем же дело? — нервно перебил его Борза.

— А дело в том, что в списках учеников ни в одной из этих школ нет твоей фамилии.

— А ты откуда знаешь?

— Были проверены списки.

Борза побледнел. В упор глянув на Думитреску, он стукнул кулаком по столу.

— Анета! — крикнул он. — Приготовь кофе и принеси бутылку рома!

— Я же тебе говорил, что директор показался мне подозрительным, — все так же спокойно продолжал Думитреску. — Тогда я начал расследование.

— Где он, этот чертов директор, я его живьем съем! — снова грохнул кулаком по столу Борза. — Попадись он мне хотя бы на одну ночь, все эти списки учеников на его шкуре бы отпечатались! Я бы его научил, как наушничать да интриги плести!

Думитреску пожал плечами и натужно улыбнулся.

— Товарищ Борза, — заговорил он тихим голосом, — напрасно ты злишься на директора. По крайней мере к этой истории он вовсе не причастен. То, что он подозрителен, это другой вопрос. И когда мы узнаем, с какой целью он являлся к тебе, мы тебя поставим в известность, и все будет в порядке... Что же касается тебя и школы на улице Мынтулясы, тут он не виноват. Ты числишься в списках школы по улице Мынтулясы с тринадцатого по шестнадцатый год, а в списках школ околотка Тей твоей фамилии нет. Но уж если ты признал, что окончил начальную школу, а без начальной школы тебя не могли бы назначить на пост майора, нет никакого смысла противоречить Фэрымэ. С другой стороны, вполне возможно, что ты учился в школе на улице Мынтулясы, но забыл об этом. С тех пор прошло больше тридцати лет. Кто может помнить, что происходило тридцать с лишним лет тому назад?

— Ты говоришь, я мог забыть... — задумчиво произнес Борза. — А знаешь, ведь ты прав: я действительно забыл. У меня было тяжелое детство. Общество преследовало меня.

— Да, что выпало на твою долю, так это просто ужас! — воскликнул Думитреску, и в голосе прозвучало восхищение. — Что за друзья у тебя были, какие странные типы! Будто из какого-то романа.

— Что с них взять — дети, — смущенно буркнул Борза.

— Нет, тут совсем другое, — продолжал Думитреску, и голос его зазвучал элегически. — Ты застал иные времена, твое детство протекало еще до той войны. Тебе выпало счастье подружиться с умными, предприимчивыми ребятами. Особенно с Ликсандру и еще, как его там зовут, с тем, который стрелял из лука...

— Вроде бы что-то припоминаю, — мечтательно произнес Борза. — Но, по правде говоря, — тут же спохватился он, — самое интересное я позабыл. Теперь, когда ты упомянул, я вроде бы вспомнил, что один мальчишка стрелял из лука, вот и все.

Вошла Анета с подносом. Принесла кофе и бутылку рому. Поставив поднос на стол, она и сама хотела присесть, но Борза так посмотрел на нее, что она смутилась, откупорила бутылку, налила две рюмки и удалилась. Борза, опрокинув рюмку, тут же торопливо наполнил ее до краев.

— И что же вы теперь думаете делать с этим директором? Долго продержите?

Думитреску задумчиво покрутил зубочистку между пальцами.

— Это не от нас зависит, — сообщил он. — Сначала нужно, чтобы он закончил писать свои показания. По мере того как он пишет, мы ведем расследование. В конце концов мы узнаем, чего он от тебя хотел. Пока ясно только одно: он вызывает подозрение. Все эти истории про школу на улице Мынтулясы он рассказывает, чтобы оттянуть время. Но ничего, — улыбнулся Думитреску, — мы его заставим заговорить. Время у нас есть. Мы не торопимся.

— Я и сам себя все время спрашиваю: что ему от меня нужно? — задумчиво произнес Борза. — А когда вы его спрашивали, он вам что-нибудь сказал?

— Да. Вот тут, я думаю, он и совершил первую ошибку. — Думитреску вдруг оживился. — Он сам не заметил, как выдал себя. Когда я вторично прочел его показания, я убедился, что он что-то скрывает, но против собственного желания дает нам в руки важную нить. Он сказал, что пришел, чтобы повидать тебя и поговорить с тобой, вспомнить детство и спросить, не известно ли тебе чего-нибудь еще о Ликсандру. Не знаю, понял ли ты...

— Вроде бы...

— Этот Ликсандру, по словам Фэрымэ, был связан дружескими отношениями с тобой и еще с одним парнем — Дарвари. А Дарвари — я это сам проверил — исчез вместе со своим самолетом в тридцатом году между Змеиным островом и Одессой. Есть некоторые указания на то, что он мог сбежать в Россию. И это в тридцатом году! Не знаю, правильно ли ты это оцениваешь. Теперь мы этот факт расследуем. Вполне возможно, что Фэрымэ встречался с ним, и неоднократно, в течение многих лет, даже после того, как Дарвари окончил военную школу и получил диплом летчика. Ведь, по его собственному признанию, директор очень часто виделся с лучшим другом Дарвари — Ликсандру... Думаю, что именно здесь нужно искать начало нити. — И Думитреску многозначительно подмигнул.

— Хоть убей, ничего не помню! — совершенно безнадежным голосом промямлил Борза.

— Когда же старик рассказал мне, как вы стреляли из лука, я убедился: повидаться с тобой он хотел именно ради того, чтобы узнать о Ликсандру и Дарвари, выведать, не знаешь ли ты чего новенького о них. Потому что — об этом-то, я надеюсь, ты помнишь — вы все встречались на Майдане возле примэрии и стреляли из лука.

— Да. Стреляли, — кивнул Борза.

— Хорошо. А не кажется ли тебе странным, что именно с ним, именно с Ликсандру, случилось то, что случилось? — Думитреску заглянул в глаза собеседника.

Борза конвульсивно сглотнул, взял рюмку и выпил ее одним духом.

— Да разрази меня гром, если я чего-нибудь помню! — воскликнул он и принялся вытирать лицо салфеткой.

— Значит, ты склеротик! — ухмыльнулся Думитреску. — Совсем потерял память.

— Знаешь, ты прав. Я потерял память из-за побоев. Я ведь тебе рассказывал, как меня пытали в подвалах префектуры...

— Но то, что случилось тогда, вряд ли можно забыть даже тридцать с лишним лет спустя, — продолжал Думитреску. — Вы собирались на пустыре и стреляли из лука. Тот случай заставил вас задуматься. Ваши стрелы обычно летели метров на двенадцать — пятнадцать. А когда выстрелил Ликсандру, вы увидели, что стрела пролетела над каменными блоками, которые, как ты помнишь, были там навалены для строительства Университета. Вы увидели, как она, пролетев над пустырем, полетела дальше — прямо к памятнику Брэтиану. Вы бросились за ней, испугавшись, как бы она не попала в какого-нибудь прохожего. Вы искали ее на бульваре, возле памятника, но так и не нашли. С тех пор вы стреляли только вверх. Натягивали тетиву изо всех сил, и стрелы летели самое большее метров на двадцать. Все шло своим чередом, пока лук вновь не оказался в руках Ликсандру. Вы увидели, как стрела взвилась ввысь. Вы следили за ней, задрав головы, пока не заболели затылки. Совсем потеряв ее из виду, вы уселись на камни и стали ждать, когда же она упадет. Вам стало страшно, что стрела может обрушиться с невероятной силой, и вы спрятались между камнями. Вы прождали часа два, но стрела так и не вернулась.

— Не может быть! — не поверил Борза. — Когда это случилось?

— По словам Фэрымэ, это случилось весной шестнадцатого года, в апреле—мае, во время пасхальных каникул. Ну, что ты скажешь? — многозначительно усмехнулся Думитреску. — Тебе не кажется это подозрительным? Ты не видишь здесь никакой связи?.. Именно из-за этого господин директор и захотел тебя увидеть, — неожиданно повысил он голос.

— Наверно, из-за этого, — растерянно пробормотал Борза.

Думитреску добродушно рассмеялся и налил себе рому.

— Не порти себе кровь. Мы его поставим на место. Нужно только немножечко терпения. Я заставил его написать все, что ему известно о Ликсандру и Дарвари. Он уже дважды просил бумагу, и это за три дня! Пишет он красиво, связно, можно сказать художественно, но почерк разбирать тяжело. Теперь все, что он написал до вчерашнего дня, перепечатывают. По своей привычке он начал издалека. Я все утро читал и не дошел еще до Дарвари. Он описал целую историю с вашей подружкой из Обора, Оаной, дочкой корчмаря, если ты помнишь ее. Тоже была необыкновенная девица — рост два метра сорок два сантиметра. Фэрымэ начал историю с конца, с того, как она вышла замуж за великана эстонца и оба они завещали свои скелеты Дерптскому университету. Я распорядился, чтобы послали туда запрос. Посмотрим, что окажется правдой в этой истории.

4

Всю неделю, что последовала за арестом, Фэрымэ провел склонившись над дощатым столом — писал. Его перевели в другую камеру, в старом крыле здания. Здесь была железная койка без тюфяка, табуретка и стол. В окошко ничего не было видно, кроме серой стены. Два раза в день охранник приносил из столовой еду. Иногда Фэрымэ вставал из-за стола и стучал в дверь. Охранник забирал стопку исписанных листов и вскоре появлялся с пачкой чистой бумаги. Писал Фэрымэ с обеих сторон — таковое указание последовало после того, как он истратил первую порцию бумаги. Всякий раз, когда его вызывали на допрос, ему указывалось на то, чтобы писал разборчивее. Сначала Фэрымэ прилагал все усилия, выводил каждую букву, но вскоре, захваченный воспоминаниями, возвращался к своей привычной скорописи.

Старик подозревал, что именно из-за непонятного почерка его так часто вызывают на допросы. Иногда от него требовали, чтобы он ночью пересказал то, о чем писал днем. Приходил охранник, и они отправлялись каждый раз новым путем: тащились по длинным коридорам, спускались и поднимались по лестницам, пересекали огромные, то абсолютно темные, то слишком ярко освещенные, но совершенно пустые залы, где лишь изредка можно было заметить милиционера, сидевшего в углу и боровшегося со сном. Неожиданно охранник останавливался перед стеной, нажимал на кнопку, и за их спиной появлялась кабина лифта, в которой они или спускались вниз, или поднимались вверх. Потом охранник стучался в дверь и вводил Фэрымэ в кабинет, залитый ослепительным светом. В глубине кабинета, поигрывая карандашом, его ожидал улыбающийся Думитреску.

Так продолжалось в течение двух недель. Однажды утром охранник распахнул дверь и крикнул:

— На выход!

Фэрымэ удивленно поднял голову от стола.

— Я только что сел писать, — просительно заговорил он. — Мне бы так не хотелось отрываться...

— Приказано! — отрубил охранник.

Фэрымэ аккуратно положил ручку на промокашку, заткнул пробкой пузырек с чернилами и вышел. На этот раз путь был короче, чем обычно. Охранник передал Фэрымэ милиционеру, который подвел его к совершенно новому лифту. Спустившись вниз, они вышли во двор, прошли несколько шагов по асфальту возле стены и вошли в другой корпус. Сопровождающий остановился перед дверью на первом этаже и постучал. Открыл молодой человек, весь так и сияющий улыбкой.

— Вы будете Фэрымэ, директор школы на улице Мынтулясы?

— Совершенно верно, — вежливо поклонился старик.

— Следуйте за мной, — пригласил молодой человек. — А ты подожди внизу, — кивнул он милиционеру.

Молодой человек провел Фэрымэ через зал, открыл дверь и пропустил его внутрь. За дверью оказалась просторная, роскошно обставленная комната со множеством окон. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, приплюснутым носом и необычно тонкими губами.

— Ну-ка, ну-ка, — начал он весьма оживленно, — расскажите-ка, Фэрымэ, что там было с Оаной...

— Это длинная история, — засмущался старик. — Чтобы вы все поняли, вначале нужно узнать, что случилось с ее дедушкой, лесником. По моему разумению, все началось с него: он нарушил клятву, данную старшему сыну паши из Силистрии. Деду этому, когда я с ним познакомился, сравнялось девяносто шесть лет. Еще мальчишкой был он схвачен турками при попытке взорвать гарнизонный пороховой склад в Силистрии. По приговору его должны были сунуть в мешок и, привязав к ногам камень, бросить в Дунай, ибо только так поступали турки с детьми неверных, гяуров: их не вешали, не рубили им головы, их топили. Но этого мальчишку спас старший сын паши, который попросил отдать ему преступника в рабы. Были они примерно одного возраста, быстро подружились и стали жить как братья. Лет десять провели они неразлучно. Сына паши звали Селим. Он бы тоже стал в своей стране большим человеком, если б его названый брат не нарушил клятвы. Но чтобы вам стало понятно, как все это произошло, я должен сказать, что паша женил своего сына Селима, когда тому было шестнадцать лет. Привел ему сразу двух жен: одна была отуреченной гречанкой из Фанара, а вторая — турчанкой...

— Не надо, Фэрымэ, — прервал хозяин кабинета. — Бросьте эту историю. Я вам задал конкретный вопрос: что случилось с Оаной?

— Мне весьма затруднительно ответить, — стал извиняться Фэрымэ, — поскольку, по моему разумению, все произошло из-за ее деда, лесника...

— К черту лесника, — растягивая в улыбке тонкие губы, прервал его хозяин кабинета. — Расскажите, что вы сами знаете про Оану. Когда вы с ней познакомились? Как она выглядела?

Фэрымэ безнадежно покачал головой, давая понять, что его попросили раскрыть суть дела, при этом запретив рассказывать, что именно произошло.

— Когда в девятьсот пятнадцатом году я узнал ее, — наконец заговорил старик, — было в ней два метра росту и тринадцать лет от роду. Но не просто высокой она была. Это была сильная, хорошо сложенная и красивая, словно античная статуя, девушка с черными глазами, длинными белокурыми волосами, откинутыми за спину. Ходила она босиком и прыгала на неоседланную лошадь прямо с земли, как казак. Любила только норовистых коней. Еще совсем ребенком брали ее барышники на ярмарки, чтобы она скакала там на лошадях и привлекала народ. А вот как я узнал о ней. Приходит как-то ко мне один из родителей, купец с Армянской улицы, и жалуется, что его сынок лежит в постели — мальчишки поколотили. «Где была драка?» — спрашиваю я. «Не говорит», — отвечает купец. «Ладно, пойду с тобой и узнаю что и как». Надеваю шляпу и отправляюсь с ним на Армянскую улицу. Вхожу один в комнату мальчика. Тот лежит в постели бледный-бледный. «С кем это ты подрался, малыш?» — спрашиваю я его. «С Оаной, — отвечает, — с дочкой дядюшки Фэникэ из Обора. Да я с ней и не дрался. Мы стали бороться, потому как в борьбе я самый сильный, и мальчишки науськали меня на нее. А она даже и бороться не захотела, а взвалила меня на спину и стала кружиться. Так она меня вертела, просто для смеху, пока кто-то из мальчишек не крикнул: „Глядите, она без штанов!» Тут Оана перекинула меня через голову, и я грохнулся оземь. Потом ребята меня домой отнесли». Я поговорил с мальчиком, вышел и сказал отцу, который поджидал меня в коридоре: «Подержите его несколько дней дома, а как оправдать его отсутствие, об этом я сам позабочусь. Неплохо бы позвать и доктора». И сразу отправился в Обор... А сейчас, прошу меня извинить, если вас не затруднит, у меня к вам будет просьба, — изменившимся голосом произнес Фэрымэ.

— Говорите.

— Я попросил бы вашего разрешения присесть, чтобы немножко отдохнуть. Меня мучает ревматизм.

— Присаживайтесь, — снизошел хозяин кабинета.

— Премного вам благодарен, — поклонился Фэрымэ и, сев на стул слева от стола, принялся растирать колени. Вскоре он вновь заговорил: — Я отправился в Обор в тот же день после обеда. Корчму Фэникэ Тунсу я нашел очень быстро — она была известна всей округе. Корчмарь оказался крепким, румяным и ничем не примечательным человеком. «У вас есть дочь, Оана, — начал я. — Она не совсем обыкновенная девочка». — «Мы с матерью сделали все, что могли, — ответил он. — Остальное от Бога...» Я не очень понял, что он хотел сказать. Но когда вышел во двор, мне все стало ясно. Правильно было сказано — от Бога. А Бог ее наградил без меры. Оана взялась бороться с одним из работников, здоровенным парнем. Парень этот снял сапоги, рубаху и остался в одних портах. Он старался изо всех сил, но видно было, что едва переводит дух. Оана обхватила его, приподняла и чуть не задушила. Потом, не выпуская парня из объятий, повернулась несколько раз вокруг своей оси и бросила его в пыль. Мало того, она еще и села на него, чтобы плотнее прижать к земле. Тут я увидел, что мальчишка говорил правду. В те времена женщины надевали под юбку нечто вроде длинных шароваров. На Оане же таковых не было. Она была как статуя, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Вы говорите, она была красива? — мечтательно произнес чиновник.

— Она была как статуя, — повторил Фэрымэ, утвердительно кивая. — Потому что статуя, если она прекрасно изваяна, вовсе не смущает своей величиной. Так и с Оаной: если бы она была нагая, никто бы не замечал, какая она крупная. Когда же ее видели в платье, ее немножко пугались. Она казалась великаншей. Вот так и началась история Оаны, с борьбы. А история эта длинная... Вы разрешите мне закурить? — спросил Фэрымэ, переводя дух.

— Пожалуйста, — ответил человек за столом, и голос его прозвучал словно издалека. Казалось, он очнулся от воспоминаний.

— Благодарю вас.

Старик достал пачку и закурил сигарету.

— Откуда начинать? — спросил он, сделав глубокую затяжку. — Я сказал вам, что это длинная история, она тянулась много лет, вплоть до девятьсот тридцатого года. А по моему мнению, ее следует начинать с восемьсот сорокового. Так что этой истории почти сто лет... Но предположим, что начало вам известно и мы находимся в пятнадцатом году, когда я впервые увидел Оану. Мальчики встретились и подружились с ней несколько раньше, когда бродили по городским окраинам в поисках заброшенных погребов. Больше всех Оана подружилась с Ликсандру и Дарвари. Как-то летом ребята в субботний день приехали в Обор. Оана запрягла бричку и повезла их к своему дедушке, в лес Пасеря, откуда они вернулись только утром в понедельник. Оане нравились эти мальчишки, вольные как ветер, выдумщики. Ведь и она обладала воображением, хотя, как вы увидите, на свой лад. Много чего случилось в то лето в лесу Пасеря. Всего мне не удалось разузнать, но и того, что я узнал, было вполне достаточно, чтобы понять, почему эти мальчишки пошли по жизни столь необычными путями. Нужно вам сказать, что, кроме Ликсандру, которому в то время было четырнадцать лет, остальные пятеро были совсем дети, лет по одиннадцати, по двенадцати. О первом необычном случае мне рассказал Ионеску. Кажется, это случилось в то самое время, июньской ночью. Ионеску проснулся, потому что ему захотелось пить, и вышел на улицу поискать ведро с водой. Все мальчишки спали в сарае возле дома лесника, в самом что ни на есть сердце леса. Напившись, Ионеску глянул в сторону леса и увидел привидение. Ему стало страшно, но тут он сообразил, что это Оана. Тогда он босиком пустился вслед за нею, потому что этот Ионеску тоже был необычный мальчик. Светила луна, и следить за Оаной было нетрудно. Далеко идти ему не пришлось. Оана остановилась на краю небольшой поляны и, сбросив платье, осталась совсем нагая. Сначала она встала на колени, что-то поискала в траве, потом вскочила и принялась танцевать, двигаясь по кругу, что-то напевая и бормоча. Всего мальчишка не слышал, но припев запомнил: «Ты, красавка, белладонна, будь к прошенью благосклонна: чтоб не жить на всех с обидой, через месяц замуж выдай...» Совсем еще ребенок, он не понял, что это было брачное заклинание. Спрятавшись за дерево, он уже думал выскочить внезапно и напугать девчонку, как вдруг Оана остановилась, уперла руки в бока и закричала: «Обжени меня, а то мозги плавятся!» В следующий миг мальчишка окаменел: из высокой травы поднялось привидение в виде одетой в рванье старухи с растрепанными космами и золотым ожерельем на шее, которая с грозным видом двинулась на Оану. «Ишь ты, безумная! Да тебе еще и четырнадцати нету!» Оана упала на колени и склонила голову. «Угомонись! — продолжала старуха. — Что тебе на роду написано, того я изменить не могу! Как настанет твой срок, отправляйся в горы, оттуда придет к тебе твой муж. Богатырь, как и ты, два коня под седлом, на шее красная косынка...» После этого, рассказывал Ионеску, привидение исчезло в зарослях. С той поры Оана только и думала что о горах. Однако осенью того года Румыния вступила в войну, и Оана не успела уйти в горы, хотя и побывала в горных селах, но не одна, а с мальчишками...

— Как же разрешал ей отец в четырнадцать лет ездить в горы с мальчишками? — спросил тонкогубый человек.

— О, — улыбнулся Фэрымэ, — это долго объяснять. Об этом я написал позавчера. Возможно, у вас будет случай заглянуть в мои записи. Отец разрешил ей поехать, потому что в тот год к ее деду, леснику, вновь приехал Доктор, а этот Доктор был наделен чудесной силой...

— Доктор? А как его зовут? — тут же последовал вопрос. — Как его фамилия, вы говорите?

— Настоящее его имя знал один только лесник, так как они были знакомы с детства. Люди звали его Доктором, потому что он разбирался в болезнях и путешествовал по дальним странам. Он знал разные языки, множество наук и лечил людей и животных самыми простыми, народными средствами. Но великой его слабостью был иллюзионизм. Он был непревзойденным фокусником, иллюзионистом, факиром и бог его знает кем еще, ведь творил он самые невероятные чудеса. Занимался он этим ради собственного удовольствия и только на ярмарках в маленьких городках и никогда в Бухаресте. Он собирал кучу ребятишек, запрягал пару бричек, на каждую по тройке лошадей, и кочевал из села в село месяц-другой: от праздника святого Петра до святой Марии. В том самом шестнадцатом году он поехал с Оаной, Ликсандру и Ионеску. Начали они с Кымпулунга, оттуда свернули к горам. Но не успели до них добраться, как Румыния вступила в войну... Великий был фокусник! — воскликнул Фэрымэ и покачал головой.

— А вы его видели?

— Видел, и много раз, как он работал, то есть показывал фокусы, хочу я сказать. В первый раз — у лесника во дворе. Было это в воскресенье, к вечеру. Все мы, человек десять, дожидались, когда запрягут лошадей: каждого на следующий день с утра ждали дела в Бухаресте. «Прошу немного внимания, я вам кое-что покажу!» — воскликнул Доктор и хлопнул в ладоши, чтобы все замолчали. Он принялся вышагивать перед нами, сунув руки в карманы, насупленный, погруженный в свои мысли. И вдруг поднял руку и поймал что-то в воздухе. Мы увидели, что это длинная стеклянная лента. Он осторожно положил ее на землю и стал растягивать. Вскоре лента превратилась в стеклянный лист шириной примерно метра в полтора. Уложив этот лист на землю, он загнул край и стал вытягивать дальше. Стекло так и тянулось за его руками, и через две-три минуты образовался стеклянный бассейн несколько метров длиной и шириной. Из земли забила вода и наполнила этот бассейн до краев. Доктор взмахнул несколько раз руками, и в воде появилось множество больших разноцветных рыб. Мы все окаменели. Доктор закурил сигарету и, повернувшись к нам, предложил: «Подойдите ближе, присмотритесь получше к рыбам и скажите, какую бы вы хотели получить!» Мы подошли к аквариуму и дружно нацелились на большую рыбу с розовыми глазами и голубым плавником вроде гривы. «Ага, — воскликнул доктор, — прекрасный выбор! Это иктис колумбариус, редкая рыба из южных морей». Тут он, даже не вынув изо рта сигареты, прошел, словно тень, сквозь стекло и оказался в аквариуме. Постояв среди рыб, чтобы мы могли получше рассмотреть его, и не переставая дымить сигаретой, Доктор прогулялся по аквариуму и поймал колумбариуса. Выйдя из аквариума точно так же, как и попал туда, он еще раз затянулся сигаретой и протянул нам рыбину. Будто во сне, смотрели мы, как она бьется, но еще больше поразил нас Доктор: он был совсем сухой, ни капельки воды ни на лице, ни на одежде. Кто-то из ребят взял рыбину, но она вырвалась и упала в траву. Все бросились ловить ее. Доктор захохотал, схватил колумбариуса, подошел к аквариуму и сквозь стекло пустил его в воду. Потом хлопнул в ладоши, и аквариум вместе с рыбами исчез...

— Великий иллюзионист! — воскликнул человек за столом.

— Именно великий, — подтвердил Фзрымэ. — Но то, о чем я рассказываю сейчас, пустяки по сравнению с тем, что он показывал в городках и на ярмарках, особенно в то лето, когда возил с собой Оану и мальчишек. Вы, конечно, понимаете — после того, чему я был свидетелем в лесу Пасеря, мною владела одна лишь мысль: вновь увидеть Доктора. Я пустился по его следам. Поездом я доехал до Домнешть, что в сорока километрах от Кымпулунга, и пробыл там целых пять дней, поскольку в городке была большая скотная ярмарка и Доктор устраивал представления по два-три раза на день и всегда разные. Каждый раз менялся и церемониал — ему нравилось окружать свои номера великой пышностью, словно торжественные действа. В первый день Ликсандру появился на белом коне, разодетый, словно принц. Он ездил по всему городку, не произнося ни слова. Я говорю, что это был Ликсандру, потому что я его знал и даже разговаривал с ним утром того же дня. Его трудно было узнать, потому что Доктор изменил его внешность: Ликсандру стал выше, солиднее и выглядел парнем лет двадцати. Пышные волосы спускались на плечи, как было принято в стародавние времена. Черты лица вроде бы не изменились, но стали красивее, а взгляд приобрел глубину, благородство и какую-то отрешенность. Что уж говорить об одеянии и лошади, на которой он восседал! Народ так и валил вслед за ним. Не одна сотня людей тянулась хвостом до самого шатра Доктора. А шатер этот был огромный, и каких только цирки выступают. И как его возил Доктор на двух бричках, переезжая с места на место, понять было невозможно. У входа зрителей встречал измененный до неузнаваемости Ионеску. Был он высокий, толстый, чернокожий и губастый, как арап, в одних шароварах и с ятаганом. «Заходите! Заходите, поселяне! Собираем на приданое Оане!» — кричал он. Входивший тут же натыкался на боярский стол, за которым восседал Алдя с вызолоченными ногами, вокруг стояли мешки, набитые золотыми. «Пять банов! Пять банов![5] А я вам сдачу!» — выкрикивал Алдя. Люди отдавали монетку и получали в качестве сдачи золотой. «Только знайте, они старинные, хождения не имеют», — разъяснял Алдя, запуская руку в мешок и пересыпая золотые.

— Колоссальный иллюзионист! — воскликнул хозяин кабинета.

— Действительно колоссальный! — подтвердил Фэрымэ. — Я заглянул в мешки с золотыми. «Они, господин директор, уже не имеют хождения!» — предупредил меня Алдя. И вправду, там оказались талеры Марии Терезии, монеты времен Петра Великого и множество турецких... Но все это было пустяком по сравнению с тем, что мы увидели потом. Когда народу набилось в шатер до отказа, вышел Доктор. Был он во фраке и в белых перчатках. Длинные иссиня-черные усы тщательно закручены. Он хлопнул в ладоши, и из-за занавеса появилась Оана, Она единственная осталась такой, какой я ее знал. Она ни в чем не изменилась, хотя и была одета по-другому. В белом трико, облегавшем ее тело, она казалась настоящим изваянием. Доктор поднял руку и поймал в воздухе коробочку, величиной не более тех, в каких продают в аптеках пилюли. Он принялся ее растягивать, и та на глазах стала увеличиваться. Доктор растягивал ее то с одного бока, то с другого, то сверху, то снизу до тех пор, пока не вырос ящик метра два в длину, а также в ширину и в высоту. Он дал этот ящик Оане, и она подняла его на вытянутых руках над головой. Теперь, Когда Оана стояла неподвижно, держа огромный ящик, она еще больше была похожа на статую, она казалась кариатидой. Доктор с весьма довольным видом прошелся перед ней, потом опять поднял руку и на этот раз поймал спичечный коробок. Достав из него несколько спичек, поколдовал над ними и сотворил лестницу, которую и прислонил к ящику. Потом, обращаясь к публике, воскликнул, делая широкий жест: «Уважаемые власти, прошу вас!» Но поскольку никто не решился выйти вперед, Доктор стал приглашать поименно, словно знал этих людей с незапамятных времен: «Господин примарь, прошу, господин примарь, вместе с примарицей! И Ионела возьмите с собой... Начальник поста, господин старшина Нэмалосу, прошу вас сюда. И вас, господин учитель...» Одного за другим вызывал он людей из толпы, брал за руку и просил, поднявшись по лестнице, войти в ящик. Люди нерешительно топтались, но, оказавшись у лестницы, послушно поднимались наверх и исчезали в ящике. Так в ящике оказались примарь и примарица с сынишкой Ионелом, школьный учитель, начальник жандармского поста, помощник примаря со своим многочисленным семейством, потому как явился он на представление с тремя невестками, а те, соответственно, со своими детишками. Вслед за ними Доктор стал выкликать по именам всех подряд, без разбора, и таким образом в ящике исчезло еще человек тридцать-сорок. Самым последним Доктор пригласил священника, который только что явился. Шагнув навстречу толпе, он воскликнул: «Прошу вас, батюшка, прошу, святой отец!..» Священник сначала противился: «Это что за дьявольщина, Доктор?» — «Прошу, ваше преподобие, все собственными глазами увидите...» Батюшка, некогда осанистый и видный мужчина, а теперь уже старик, как бы против своей воли медленно поднялся по лестнице и исчез в ящике. Оана все это время стояла совершенно неподвижно, словно держала на руках всего лишь какой-нибудь платок. После того как пропал и священник, Доктор поднялся по лестнице и принялся манипулировать с ящиком. Он постукивал по нему то сверху, то снизу, то по бокам, поглаживал его и давил обеими руками. Когда ящик уменьшился наполовину, он взял его из рук Оаны и на глазах у собравшихся принялся вновь давить на него и постукивать. Через несколько минут ящик превратился в то, чем он был с самого начала, — в аптекарскую коробочку. Повертев ее в руках, пока она не стала величиною с боб, Доктор спросил: «Кому дать?» Откуда-то из глубины раздался старческий голос: «Дай ее мне, Доктор! Там все мои внуки». Доктор щелкнул по коробочке ногтем, но она была так мала, что, взлетев в воздух, мгновенно исчезла. Тут же раздался хлопок, и все, кто исчез в ящике, — и поп, и примарь, и все остальные — оказались среди толпы, каждый на своем месте, где стоял и раньше.

— Удивительный иллюзионист!

— Небывалый, — подтвердил Фэрымэ, кивая головой. — Но все это детские игры по сравнению с тем, что было в Кымпулунге. Там Доктор, можно сказать, переусердствовал. На представление явился весь гарнизон с генералом во главе, с офицерами и их семьями. Поскольку действо происходило после обеда в городском саду, а генерал был в прекрасном расположении духа, он разрешил присутствовать и рядовому составу, а также полковому оркестру. И вот всю эту массу народа Доктор пригласил укрыться в ящике. По, как мне кажется, он допустил ошибку, разрешив оркестру играть, пока он поднимался по лестнице. Дуя в медные трубы и тромбоны, — фанфары впереди, барабанщики сзади, — один за другим, постепенно затихая, исчезал в ящике оркестр, пока на верхней ступеньке не остался один-единственный, последний барабанщик. Не знаю, что случилось с ним: оказавшись на самом верху, он продолжал бить в барабан, однако войти в ящик не решался. Тогда Доктор махнул рукой, чтобы тот перестал бить в барабан, и спросил: «Ты что, солдатик? Почему не хочешь входить? Для тебя нету места? Почему же нету места, ведь ящик-то пустой...» Доктор расхохотался, поднял руку, и в тот же миг все оказались на своих местах. Оркестр грянул полковой марш, но тут рассердился генерал. «Кто дал приказ играть марш?» — взревел он. Дело кончилось тем, что Доктор не смог остаться в Кымпулунге до конца ярмарки... Фэрымэ замолчал и погрузился в воспоминания.

— Ну а что потом? Что же еще случилось с Оаной?

— Именно об этом я сейчас и думаю, — заговорил Фэрымэ, растирая колени. — Как вам рассказать все последующее, не возвращаясь назад, говоря только о Ликсандру, Дарвари и особенно об их новых приятелях из корчмы Фэникэ Тунсу. Ведь это долгая история, и, чтобы понять ее, следует знать, что случилось с Драгомиром и Замфирой...

Тонкогубый начальник издал короткий смешок и нажал на кнопку.

— Хорошо, об этом мы еще поговорим. Дверь приоткрылась, и вновь появился молодой человек с сияющей физиономией.

— Благодарю вас, — произнес Фэрымэ, поднимаясь и раскланиваясь.

5

Уже на следующий день Фэрымэ стало известно, что побывал он у помощника государственного секретаря в Министерстве иностранных дел. Когда старик вновь оказался в кабинете Думитреску, тот, как всегда мрачно, заявил ему:

— Я прочитал еще двести страниц, но так и не узнал, что там с Дарвари. Нас интересует Дарвари и лишь постольку-поскольку — Ликсандру и все остальные. Помощник государственного секретаря товарищ Эконому питает слабость к вашим писаниям, а эта Оана прямо-таки заворожила его. Однако нас интересует только Дарвари. Когда вы явились к товарищу Борзе, то хотели расспросить его о Ликсандру, а не об Оане. Так что сосредоточьтесь на Ликсандру и Дарвари... Несколько дней тому назад вы упомянули, что Ликсандру принялся обучать Дарвари древнееврейскому языку. Однако, как известно, Дарвари поступил в военное училище. Что за необходимость была изучать древнееврейский язык?

— Никакой необходимости не было, — испуганно залепетал Фэрымэ. — Но я уже говорил, история эта длинная, и все, что тогда происходило, связано с Оаной. Разрешите, я расскажу... Ликсандру покинул Бухарест осенью шестнадцатого года, во время эвакуации, а когда вернулся в восемнадцатом году, то сразу же поступил в шестой класс лицея имени Спиру Харета, потому что сдал экстерном экзамены за предшествующие классы. Год спустя Дарвари поступил в военное училище в городе Тыргу-Муреш. Но в один прекрасный день — я так и не понял, в силу каких обстоятельств, — Ликсандру явился к раввину, проживавшему на Каля-Мошилор, и заявил: «Возможно, вы меня не узнаете. Меня зовут Ликсандру, я был приятелем Йози. Я хочу все-таки дознаться, что с ним случилось, потому и пришел к вам. Если бы Йози был жив, он давно бы знал древнееврейский язык. Я к вам и пришел, чтобы вы научили меня ивриту, как научили бы Йози». Раввин ничего не ответил и долго задумчиво разглядывал его. Наконец он сказал: «Будь по-твоему. Приходи ко мне каждое утро за час до лицея и каждый вечер — за час до захода солнца». Так Ликсандру принялся изучать иврит, а поскольку был он мальчшсом умным и усидчивым, то за два года, к тому времени когда сдавал экзамены на бакалавра, знал этот язык настолько хорошо, что переводил из Ветхого Завета так же легко, как переводил бы своих любимых поэтов. Я забыл вам сказать, что Ликсандру еще с начальной школы, будучи натурой мечтательной, проявлял явную склонность к поэзии, а в гимназии серьезно увлекся ею. Но и здесь у него проявлялся странный вкус. В шестнадцать лет он читал Кальдерона, Камоэнса, де Миранду...

— Хватит об этом, — прервал Думитреску. — Скажите, почему ему пришло в голову обучать ивриту Дарвари? И как мог Дарвари, курсант военного училища, у которого голова забита столькими предметами, согласиться изучать еще иврит? На кой черт был ему нужен этот древнееврейский язык?! Ведь он мечтал стать летчиком.

— Когда Дарвари заявил, что намеревается стать летчиком, тут-то и осенила Ликсандру эта идея. «Значит, и тебе суждено отправиться со мной на поиски Йози. А для этого нужно выучить иврит. Я верю, Йози не умер, он должен быть где-то здесь, на земле, только мы его не видим или не умеем отыскать. Но я в конце концов узнаю, как его найти»... Вот почему и Дарвари принялся учить иврит. Ликсандру давал ему уроки только во время каникул, но Дарвари приобрел грамматику и словарь и старался заниматься в своем военном училище в Тыргу-Муреше. Но я не думаю, чтобы Дарвари далеко продвинулся в языке. У него не было ни такой памяти, как у Ликсандру, ни такого рвения. И еще кое-что. В те годы, то есть в девятнадцатом и двадцатом, Ликсандру вместе с приятелями вновь отыскали Оану. Вечерами по субботам они заходили в корчму к Тунсу и забирали Оану с собой на прогулку. Но направлялись они не в город, а на окраину, туда, где познакомились с Оаной и где не стеснялись появиться вместе с ней. Порой они забредали в поля пшеницы, и Оана, распустив волосы по плечам, распевала песни, а ребята подпевали. Когда же в лунные ночи они присаживались отдохнуть среди бурьяна или под тутовым деревом, Ликсандру восклицал: «Оана, с твоей помощью я создам новую мифологию!» Потому что из всех мальчиков Оана больше всех любила Ликсандру.

— Не нужно про Оану, — остановил Думитреску. — Я же вам говорил, нас интересует исключительно Дарвари.

— Именно о нем я и хотел рассказать, — смущенно улыбнулся старик. — Потому что во время летних каникул в девятнадцатом году и пасхальных в двадцатом Дарвари участвовал во всех прогулках молодых людей с Оаной. С одной из этих прогулок и началась цепь событий, из-за которых, возможно, ему не удалось как следует выучить иврит. Мальчикам было лет по пятнадцать—семнадцать, им нравилось возвращаться после длительных прогулок как можно позднее, а потом пировать в корчме у Тунсу. Иногда они возвращались в два, в три часа ночи, и корчмарь, убедившись, что они вернулись, отправлялся спать, оставляя корчму на попечение Оаны и музыкантов, если те не успевали к тому времени уйти домой. Случалось, забредал в корчму и какой-нибудь пьяница, но никогда не было скандалов, потому что все побаивались Оаны. Молодежь пировала и развлекалась до утра. Вино пили, однако, в меру, а Ликсандру, хотя и был самым горячим и неуемным, вообще едва пригубливал. Он садился на стол, клал руку на плечо Оане и, поглаживая ее волосы, читал своих любимых поэтов, чаще всего испанских. Никто по-испански не понимал, но все слушали, не спуская с него глаз, а Оана сидела с мечтательным, отсутствующим видом, и часто, когда Ликсандру возвращал ее к действительности, казалось, что на глазах у нее слезы. Как-то раз, уже почти на рассвете, когда Ликсандру читал стихи, положив руку на плечо Оане, в корчму вошла парочка. Молодой человек был чуть постарше Ликсандру, стройный, элегантно одетый. На его мрачном лице блуждала надменная улыбка. Казалось, он слегка пьян. Услышав, как Ликсандру декламирует Кальдерона, он воскликнул: «Что такое? Вы что, не румыны?» А его спутница, уставившись на Оану, воскликнула: «Это она! Моя статуя!» Была она несравненной красавицей, но в ее манерах и одежде было что-то вызывающее, как говорили в те времена — экстравагантное. Обойдя вокруг Оаны, словно та была произведением искусства, незнакомка сдернула с руки браслет и протянула его девушке: «Скромный дар от Замфиры!» Как потом узнали мальчики, ее звали совсем по-другому, но ей нравилось называться Замфирой, а своего двоюродного брата, с которым пришла, она величала Дионисом, хотя его звали Драгомиром. Этим молодым людям, хотя они и происходили из боярского рода Каломфиров, многое довелось претерпеть в жизни. И для того чтобы понять, отчего все это с ними произошло, необходимо знать историю их предка, боярина Каломфира...

— Фэрымэ! — строго прозвучал голос Думитреску. — Позволив вам разглагольствовать, я хотел проверить, сколько еще вы собираетесь испытывать мое терпение. Вы несете всякую чушь на постном масле и думаете, что, заталмудив нам голову своими россказнями, легче избавитесь от нас. Я уже сказал: ограничьтесь Дарвари!

— Именно о нем я и хотел рассказать, — извиняющимся тоном проговорил старик. — Ведь все последствия связаны с той ночью, когда Дарвари встретился с Замфирой. Я уже сказал, что эта молодая женщина, именовавшая себя Замфирой, была необычайно красива. Дарвари просто окаменел, увидев ее, и мгновенно подпал под ее чары. И когда Ликсандру учтиво, но чрезвычайно холодно обратился к молодой паре: «Что вам угодно?» — а Драгомир ответил: «Я зашел в корчму, чтобы выпить, а прекрасная Замфира — в поисках модели», на что Ликсандру возразил: «Весьма сожалею, но сейчас, в три часа утра, когда даже Бог спускается на землю, мы хотели бы остаться одни», — именно в этот момент Дарвари жестом остановил Ликсандру, чтобы тот не выпроваживал пришедших, а Замфира подошла к Дарвари и, взяв его за руку, проговорила: «Какой добрый юноша, он приглашает нас вместе повеселиться в вашей корчме». Дарвари побледнел от счастья. «Пусть останутся! — воскликнул он. — Ликсандру, может, и у них есть свои знаки!..» Тут вмешался и Драгомир: «Если вы занимаетесь ворожбой, то этого я не боюсь, потому что в одиночку мог бы одолеть всю вашу компанию. Но вот этой девушки, этой скульптурной модели, я боюсь, мне в нее пришлось бы стрелять из пистолета. Кто знает, куда бы я попал, но скандал разразился бы наверняка». Оана расхохоталась и воскликнула: «Я не боюсь пули, боярин, свинец меня не берет...» — «Но тут не пули», — возразил молодой человек, вытаскивая из кармана револьвер и показывая его. Револьвер был сделан точь-в-точь как браунинг, но стрелял не пулями, а шариками с цветной жидкостью. «Мне его только что прислали из Лондона, — пояснил Драгомир. — Специально для великосветских дуэлей, прямо в салонах. Снаряды пяти различных цветов...»

Так они и остались в ту ночь в корчме и веселились вплоть до восхода солнца, когда проснулся корчмарь. Уходя, Драгомир достал пачку денег и хотел расплатиться, но Оана остановила его: «После трех часов утра, когда, как говорит Ликсандру, сам Бог спускается на землю, все здесь мои гости». Перед корчмой стоял экипаж, в котором приехали Замфира и Драгомир. Вся компания, и конечно же Ликсандру с Дарвари, втиснулась в пролетку. После той ночи между Драгомиром и Ликсандру, Дарвари и Замфирой завязалась тесная дружба. Замфира была весьма странной особой. Она никогда не носила модных причесок, как остальные женщины. Она стригла волосы не слишком коротко и не слишком длинно и то распускала их по плечам, то собирала на затылке. Никогда не красилась, фасоны платьев выбирала старомодные, но такие, какие были ей к лицу, и таким образом достигла того, что ни на кого не была похожа. Дарвари был безумно в нее влюблен и поскольку носил мундир курсанта военного училища, то считал себя неотразимым, хотя Замфира и говорила ему...

В это время зазвонил телефон. Думитреску протянул руку и поднял трубку. Ему что-то сказали, и он покраснел как рак.

— Да, у меня, — проговорил Думитреску и замолчал, слушая, что ему говорят на другом конце провода. — Будет сделано. Понял, — отчеканил он, положил трубку на рычаг и повернулся к старику: — На сегодня хватит. Слишком много дел.

Фэрымэ вдруг проникся к нему симпатией.

— Вы еще неоднократно будете рассказывать свои истории, — поднял глаза Думитреску. — Но в ваших же интересах не упоминать больше о Василе Борзе. Ограничьтесь Ликсандру и Дарвари. Этот Борза никогда не учился в вашей школе на улице Мынтулясы. Он вообще не учился, даже в начальной школе. Установлено, что он был известным хулиганом в околотке Тей и агентом сигуранцы[6]. Обманным путем он проник в партию. Надеюсь, вы меня поняли, — закончил он, нажимая на кнопку.

— Понял и премного вам благодарен. — Фэрымэ вскочил и почтительно поклонился.

6

В течение целой недели следователь Думитреску не вызывал Фэрымэ на допрос, но Фэрымэ продолжал писать, и охранник регулярно забирал исписанные листы и приносил чистую бумагу. Как-то утром он зашел в камеру и, улыбаясь, заявил:

— Попрошу вас немножечко прогуляться, вас ждет сюрприз...

Фэрымэ положил ручку на промокашку, заткнул пузырек с чернилами и поднялся. В коридоре его ожидал элегантно одетый молодой человек.

— Вы будете Захария Фэрымэ?

— Да, я.

— Пройдемте со мной.

Они спустились во двор, пересекли его и вошли в другой корпус. Потом поднялись на лифте. Фэрымэ заметил, что молодой человек с любопытством поглядывает на него, украдкой чему-то улыбаясь.

— Я тоже писатель, — сообщил он, когда лифт остановился. — Меня очень интересуют ваши воспоминания.

Миновав несколько коридоров, молодой человек остановился перед массивной дверью, постучался и сделал знак Фэрымэ, чтобы тот заходил. Старик вошел, по привычке сгорбившись и опустив голову, но, увидев за столом женщину с надменной улыбкой, почувствовал, как у него дрожат колени.

— Ты меня знаешь? — спросила женщина.

— Как вас не знать? — с низким поклоном ответил Фэрымэ. — Госпожа министр Анка Фогель.

— Товарищ министр, — поправила женщина.

— Грозная Анка Фогель, — добавил Фэрымэ, пытаясь улыбнуться. — Так вас все называют: грозный борец...

— Знаю, — подтвердила женщина и повела плечами. — Но почему люди боятся меня, этого я никак не могу понять. Я мягка, точно хлеб. А если бываю жесткой, то только со своими домашними, да и то не всегда...

Фэрымэ впервые в жизни видел эту женщину, а потому с удивлением рассматривал ее. Она оказалась даже более суровой, чем на фотографиях в газетах. Выглядела она лет на пятьдесят, грузная, с широкоскулым лицом, прорезанным глубокими складками, большим ртом, короткой жирной шеей и седеющими волосами, стриженными под мальчика. Она сама курила и протянула Фэрымэ через стол пачку «Лаки Страйк».

— Куришь? Садись и возьми сигарету.

Фэрымэ еще раз поклонился и опустился в кресло. С опаской принял пачку сигарет.

— Зажигалка рядом. Ты даже не подозреваешь, зачем я тебя пригласила, — продолжала Анка Фогель, пристально глядя на старика и улыбаясь. — Я прочитала несколько десятков страниц твоих показаний. Больше прочитать не могла, потому что ты ужасающе многословен, а у меня мало времени для чтения. Но мне понравилось, как ты пишешь. Если бы ты мог контролировать поток воспоминаний, ты бы стал большим писателем. Но ты теряешь нить и вязнешь в подробностях. Я попросила выделить все куски, связанные с Оаной, потому что мне хочется узнать всю эту историю от начала до конца, но мне так и не удалось понять, что же с ней случилось.

— Возможно, вы и правы, — стал оправдываться Фэрымэ, склонив голову, — я же не писатель и записываю все, что приходит в голову. Но историю Оаны нельзя воспринимать только как ее собственную жизнь, потому что Оана была дочерью Фэникэ Тунсу и, самое главное, внучкой лесника. И все, что случилось с ней, с Оаной, было обусловлено тем, что он нарушил клятву, данную им старшему сыну паши из Силистрии...

— Это ты расскажешь потом, — прервала его Анка Фогель. — Я бы хотела знать, что случилось с Оаной после войны, когда она отправилась в горы. Когда это произошло?

— Летом двадцатого года.

— Ты ее видел в то время? Как она выглядела?

— Она была прекрасна, как богиня. Она была точно живая Венера. Светлые рыжеватые волосы рассыпались по плечам — она всегда ходила с обнаженными плечами. Под блузкой обрисовывалась развитая упругая грудь, от которой нельзя было отвести глаз, выражение лица мягкое, ласковое, губы пухлые, яркие, а от взгляда жгучих черных глаз бросало в дрожь. Да что толку? Ведь, надо вам сказать, ростом она была два метра сорок сантиметров. В обычном виде, одетая в платье, она повергала в ужас. Если бы она ходила обнаженной, к ней можно было бы привыкнуть, она была сложена как богиня, величественная и прекрасная...

— Ну, ну, рассказывай, — подбодрила Анка Фогель, закуривая очередную сигарету.

— В один прекрасный день Оана явилась к отцу и заявила: «Пришел мой срок, я ухожу в горы, потому что оттуда должен спуститься мой муж...» И ушла. Она села в поезд, но в Плоешти ее ссадили, потому что к ней привязались солдаты, а она поколотила их и опозорила. Она была сильна, как Геркулес, невероятно сильна, даже для великанши в два с половиной метра ростом. Я сказал, что она опозорила солдат, и это правда: она спустила с них штаны и всех по очереди отшлепала, как нашкодивших детишек. Дальше она пошла пешком, от села до села, с котомкой за плечами, распевая песни, и через неделю добралась до Карпат. Останавливалась она в корчмах, покупала еду, поскольку отец снабдил ее деньгами, и шла дальше. Она купалась в речках, сняв с себя платье и заходя в воду совершенно нагая средь бела дня. Мальчишки в деревнях бросали в нее камни, натравливали собак, но Оана не обращала внимания. Она пела и упорно продвигалась к горам. Натравливать на нее собак было и вовсе бессмысленно, потому как стоило ей обернуться и позвать: «Куцу, куцу!» — собаки начинали ластиться к ней. Вечером пятого дня Оана добралась до кошары под горою Пьятра-Краюлуй. Чабаны просто обомлели, видя, как она приближается к ним, босоногая, с сумой за плечами, да еще распевая песню. Они науськали на нее собак, но Оана вошла в кошару вместе с этими собаками, которые терлись об ее ноги. Подойдя к старшему чабану, она попросила: «Примите меня к себе, я буду бесплатно на вас работать, буду делать все, что прикажете. Мне нужно дождаться своего мужа...» Сначала старшой уперся и не разрешил ей остаться при кошаре: мол, никакая великанша ему не нужна. Но Оана, переночевав неподалеку, в какой-то пещере, на другой день опять явилась в кошару и принялась наводить порядок. Старшой сделал вид, что не замечает ее, и тем как бы разрешил ей остаться. А вечером, когда собрались все пастухи с овцами, Оана предложила им устроить борьбу. Она опустилась на колени, а чабаны выступали против нее стоя. Одного за другим всех она уложила на лопатки. В сумерки Оана отправилась к источнику купаться, а чабаны смотрели на нее издали и не могли наглядеться. Оана их так распалила, что они по очереди подбирались к ней, когда она спала, и пытались овладеть ею, но Оана спускала их с горы и снова укладывалась спать. Как-то ночью парни собрались впятером, чтобы одолеть ее. Навалились на сонную, схватили ее за руки и за ноги, но Оана напряглась и скинула их с себя, а потом так отколошматила, что пастухи, охая и ахая, разбежались кто куда...

— Потрясающая женщина! — воскликнула, улыбаясь, Анка Фогель.

— Потрясающая, — повторил и Фэрымэ, качая головой. — С той поры никто уже не решался к ней приставать, только подглядывали. Когда она ходила к источнику, чабаны следовали за ней и обмирали, глядя, как она плещется. Когда светила полная луна, Оана бродила по поляне нагая, распустив по спине волосы. Она плясала, прыгала, пела, иногда складывала ладони и простирала их в молитве, но пастухи никогда не слышали, о чем она молилась. Лишь однажды старший чабан выследил ее и, подобравшись поближе, перекрестился, расслышав, что она говорит. «Выдай меня замуж, великая госпожа, — умоляла Оана, вздымая руки к Луне. — Найди мне мужа по моему росту. Ненавистно мне мое девичество. Господь Бог ошибся, когда творил меня, а потом и вовсе забыл. А ты, великая госпожа Луна, владычица ночи, ты обходишь небосвод и видишь все, что вблизи и вдали. Поищи хорошенько и найди мне мужа. Пусть явится добрый человек и, обручившись со мной, станет моим мужем!» В эту ночь старшой принял решение. Он дождался, когда луна сошла на нет и у Оаны пропало желание бродить по ночам, и под покровом темноты явился к ней. «Оана!» — окликнул он. Девушка проснулась, подошла к нему, но, поскольку была сонная, не почувствовала опасности. И вдруг старшой хлестнул ее бичом из воловьих жил, да так, что тот обвился вокруг шеи. Оана безвольно повалилась прямо к его ногам. Чабан доволок ее до постели и овладел ею. Потом вылез из пещерки и крикнул в сторону кошары: «Идите сюда!» Прибежали все чабаны и последовали его примеру. А поутру Оана, очнувшись от забытья, отправилась к источнику. Вернувшись, она сказала старшему чабану: «Спасибо тебе, старшой. Это злоключение мне в поучение». И расхохоталась.

— Потрясающая женщина! — вздохнула Анка Фогель.

— Потрясающая. Да только старшой сам накликал беду на свою голову. Потому как со следующей же ночи Оана принялась зазывать всех чабанов на свое ложе и не давала им передышки до самого утра, а пастухи потом весь день бродили сонные, думая только о том, как бы где-нибудь спрятаться да завалиться спать. А овец так и вовсе забросили, оставив их под присмотром собак. Но Оана ходила за парнями по пятам и как увидит, что чабан прикорнул где-нибудь в тени, тут же будит и принимается мучить. Чабаны стали избегать ее, но у Оаны пылу не убавлялось. Она всех их теперь прекрасно знала и не давала спуску никому. «Ты кто такой?» — спрашивала она во тьме, когда пастух просил отпустить его в кошару поспать. «Думитру», — отвечал чабан. «Иди и приведи ко мне Петру, а не приведешь, буду тебя мучить до утра!» — угрожала Оана. Думитру плелся в кошару. «Вставай, браток, если ты не пойдешь, Оана одного меня будет терзать до самого утра, а я не выдержу». — «Что-то я устал, — отвечал Петру, — разбуди Марина». — «Марин уже был у нее, еще до меня. Иди, иди, ты лучше всех отдохнул...» За две недели Оана так измочалила чабанов, что они стали прятаться от нее, кто в чащобе, кто в пещере, чтобы отоспаться, возвращаясь в кошару только к вечеру, когда нужно было загонять для дойки овец. Не один раз Оана являлась по ночам и в постель старшего чабана, но тот вскоре стал праздновать труса и ложился спать, положив рядом бич из воловьих жил. «Ты ко мне не подходи! — кричал он. — Я уже в годах и хочу, чтобы дети похоронили меня в родном селе, в долине. Не подходи, бичом ожгу!» Оане становилось жалко его возраста, и она отправлялась блуждать по горам, отыскивая молодых чабанов. Слух про норов Оаны вскоре разнесся по всей округе. Потекли к ней и другие пастухи, но Оана так умучивала их на своем ложе, что утром у них не хватало сил добраться до своих кошар, они валились с ног и засыпали где попало. Овцы, брошенные на собак, разбредались во все стороны, скатывались с крутых склонов в ущелья и жалобно блеяли там, покинутые всеми. Слух об Оане докатился и до сел в долине, откуда повалили в горы самые видные да тщеславные мужики. Оана принимала всех подряд и до того их умучивала, что на второй или третий день, изможденные и обессиленные, они валились где-нибудь на обочине дороги и отсыпались целыми сутками, словно после жестокой лихорадки. Всполошились по окрестным селам и женщины. Многие стали опасаться, не потеряют ли окончательно своих мужей, такими бессильными выпускала их из своих объятий Оана, помучив несколько дней и ночей в своей постели.

И вот женщины сговорились избавиться от нее: сначала одурманить, а потом избить, растоптать, искалечить. Собралось с полсотни женщин из всех долинных сел, но, когда увидели, как она купается в источнике, оглядываясь вокруг, отыскивая глазами на скалах или за кустами мужчину, какого еще не отведала, женщины сначала окаменели, а потом принялись креститься. Оана вышла к ним в чем мать родила и спросила: «Что вам надобно?» Тогда шагнула вперед одна из женщин и ответила: «Пришли мы заколдовать тебя, девушка, чтобы ты оставила наших мужиков в покое. Но теперь, увидавши тебя, поняли, что никакое колдовство не поможет. Ведь ты совсем не такая, как мы, слабые женщины, создания Божий, ведь ты великанского племени. Сдается мне, ты из рода иудейских великанов, которые загубили Господа нашего Иисуса Христа, только они были такими большими и сильными, что смогли распять Сына Божьего. А если это так, то напрасна вся наша ворожба, ничто тебя не возьмет. Но мы просим тебя: оставь ты наших мужей в покое, потому как они созданы не для тебя, они, худородные, только для нас, богобоязненных женщин, и годятся. Возвращайся туда, откуда пришла, там и ищи себе мужа, такого же великана, чтобы был тебе во всем под стать!» Но Оана им отвечала: «Неспроста пришла я в горы, хозяюшки. Так мне на роду написано — искать мужа в горах. Было мне также сказано, как узнаю его: спустится он ко мне в один прекрасный день верхом, оседлав сразу двух коней... И если бы старший чабан не перехватил мне горло воловьей жилой, я бы так и не узнала мужчину, потому как ни один из пастухов, что хотели овладеть мною, не достоин меня. Но раз уж подлостью заставили меня попробовать мужика, теперь не моя вина, что я хочу перепробовать их всех, ведь и я не каменная». — «Невеста-девица, — закричала тут одна из женщин, — мужчину, что скачет разом на двух конях, такого ты в наших краях не встретишь. Но если ты великанского роду-племени, поищи себе змея. Походи по горам нагая, как теперь ты есть, и увидишь, явится тебе змей, во всем для тебя подходящий». Оана пристально глянула на нее и усмехнулась: «Спасибо тебе, хозяюшка, ибо слова твои будут мне в поучение».

Так и получилось. На следующий день отправилась Оана в путь. Надела на себя рваное платье, какое у нее еще оставалось, повесила на плечо суму, поблагодарила старшего чабана и пошла прочь. Все собаки бросились ее провожать. Уже к вечеру на подходе к селу увидала огромного, словно бугор, быка. А бык опустил голову, наставил рога и двинулся на нее, чтобы забодать. Страшный был бык, невиданный. Всем быкам бык... Как из сказки, — пояснил Фэрымэ и смущенно закашлялся.

— Возьми сигарету, — предложила Анка Фогель.

— Большое спасибо, большое спасибо, — поклонился Фэрымэ. Он закурил сигарету и, сделав первую затяжку, продолжил свой рассказ: — С того вечера бык ни за что не хотел расставаться с ней. Словно тень ходил за Оаной и никого к ней не подпускал. Было это в конце июля, а лето в том году стояло невероятно жаркое. Оана сбросила с себя остатки тряпья и ходила нагая. А по ночам рев быка разносился по семи окрестным ущельям, люди от страха вскакивали и видели, как Оана бегает по холмам, волосы у нее развеваются, а за нею гонится бык. И еще видели люди, как останавливалась она вдруг, слегка пригибалась и вскрикивала, когда бык наваливался на нее, и так стояли они, слившись воедино на долгое время, а бык мычал, роя землю копытами.

— Потрясающая женщина! — воскликнула Анка Фогель.

— Потрясающая! — подтвердил Фэрымэ. — Слух про занятия Оаны быстро разошелся по всем окрестным селам, дошел он до Бухареста, достиг и лесника. Тот перекрестился и сказал: «Благодарю Бога, что продлил мои дни и я дождался, как сбылось проклятие Селима». Отправился он в монастырь, исповедался и причастился, после чего заявил: «Хоть я и староват, но да поможет мне Бог найти молодую жену, чтобы продолжить свой род, ибо не висит больше надо мной проклятие». Леснику в ту пору стукнуло сто лет, но был он еще крепок и в ту же осень женился на молодой вдовушке лет тридцати. Только не удостоил его Господь Бог ребенком. Вдовица эта, Флоря, была из Цигэнешть, и у ней была своя история.

— Оставь вдову в покое, — прервала его Анка Фогель. — Рассказывай об Оане.

— Прослышали про то власти и разослали по всем холмам жандармские патрули, вышли и крестьяне с вилами и дубинами, каждый с тем, что под руку попало. К утру обнаружили их в расселине, где Оана устроила себе логово. Бык, издалека увидевший толпу, бросился, чтобы поднять людей на рога, но жандармы подстрелили его, и он упал. Оана молча прикрылась остатками платья и взяла свою суму, а когда жандармы захотели надеть на нее наручники, заявила: «Не надо, я по своей воле пойду!» Так она и спустилась вниз в сопровождении жандармов. Люди поносили ее на чем свет стоит, но она шагала гордо подняв голову и обратясь лицом к востоку, словно ожидала восхода солнца. Ее обзывали потаскухой и байстрючкой, а она лишь огрызалась: «Не моя это вина. Бабы научили!» Когда они добрались до села, где поджидали примарь и жандармский капитан, взошло солнце. Пока жандармы передавали Оану властям, она стояла устремив взгляд вдаль, на дорогу. И вдруг там появилось небывалое видение: молодой белокурый великан, сразу на двух лошадях. Оана сначала окаменела, потом бросилась вперед и упала на колени прямо в пыль, схватила за узду обеих лошадей и остановила их. Жандармы побежали вслед за ней, но великан мгновенно спешился и поднял Оану с земли. Жандармы, увидев, какой он высокий и здоровый, тут же отошли в сторонку. Великан оказался выше Оаны на целую ладонь. Он носил короткую белокурую бородку и одет был весьма необычно: ни по-городски, ни по-деревенски. Взяв Оану за руку, он подошел с ней к представителям власти. «Я доктор Корнелиус Тарвасту, — заговорил он по-румынски, — профессор университета в Дерпте. Приехал я изучать язык, на каком говорят в Карпатах, но, прослышав от чабанов об Оане, явился сюда, чтобы взять ее с собой. Если вы ничего не имеете против, я объявляю ее своей невестой». Оана стояла рядом и плакала. Люди не знали, что и делать. Молчали да переглядывались. Тогда вперед выступил примарь. «В добрый час, господин профессор, — сказал он. — Только не играйте свадьбу здесь, у нас». — «Для того у меня и две лошади, чтобы можно было уехать вдвоем», — отвечал профессор... Но они не вскочили на лошадей, — улыбнулся Фэрымэ и пояснил: — Потому что побоялись, выдержат ли лошади. Пошли они пешком, рука об руку, а лошадей повели за собой в поводу...

— Потрясающая женщина, — мечтательно произнесла Анка Фогель. — Так они и покинули страну?

— Они не сразу уехали, потому что Оана сначала направилась в Бухарест, чтобы познакомить с женихом отца, а потом в монастыре Пасеря они сыграли свадьбу. Но главное, ради чего Оана отправилась в Бухарест, — ей хотелось показать жениха своим ребятам и их новым друзьям. Действительно, все, что произошло потом, оказалось связано с ними. А среди новых друзей Ликсандру был некто Драгомир Каломфиреску, тоже весьма странный молодой человек.

— Ладно, об этом ты расскажешь в другой раз. Сигареты можешь взять с собой. — Анка Фогель нажала на кнопку и добавила: — Если есть какое-нибудь желание, не стесняйся, говори.

— У меня была бы к вам одна просьба, — робко начал Фэрымэ. — Разрешите мне принести из дому теплую одежду, а то стало холодновато...

— Хорошо, — согласилась Анка Фогель и написала несколько строчек в блокноте, лежавшем перед ней. — Передай это охраннику. — И оторвала листок.

— Премного вам благодарен, — поклонился Фэрымэ, поднимаясь из кресла. — Спасибо и за сигареты.

7

На следующий день ему доставили из дому теплую одежду и словно забыли о его существовании: около двух недель не вызывали на допрос. Прошли затяжные дожди, но и после них небо осталось затянутым тучами. Сидя за столом, Фэрымэ упорно писал, склонившись над бумагой. Однако писал он уже не так быстро, как раньше. Иногда сидел целыми часами, зажав голову в ладонях и пытаясь вспомнить, описал ли он уже какой-нибудь эпизод или только рассказывал о нем на многочисленных допросах у Думитреску. Поскольку далеко не всегда удавалось вспомнить, Фэрымэ на всякий случай начинал его описывать.

Как-то ночью Фэрымэ разбудил охранник.

— Одевайтесь, — приказал он, но куда более вежливо, чем обычно. — Одевайтесь побыстрее.

Полусонный Фэрымэ дрожащими руками принялся натягивать на себя одежду.

— Как-то неожиданно похолодало, — проговорил он, стараясь заглянуть в глаза охраннику, словно ища сочувствия.

— Я не должен этого говорить, — зашептал тот, — но вас ждет машина. Поторопитесь.

Фэрымэ вдруг затрясло. И, только выйдя под охраной на улицу и увидев машину, он успокоился. «Хуже все равно не будет», — успокоил он себя. Два агента в штатском, ни слова не говоря, сели с ним в автомобиль.

— Вот и осень наступила, — произнес Фэрымэ словно про себя, не решаясь взглянуть на спутников. — Сразу похолодало.

— Наверное, в горах выпал снег, — отозвался сидевший справа агент и протянул пачку сигарет. — Закурите, может, согреетесь.

— Большое вам спасибо, — закивал по привычке Фэрымэ. — Я, знаете ли, заснул, и мне снился сон. Я уже не помню, что снилось, но пришел охранник и разбудил меня. Наверное, из-за того, что я так быстро вылез из постели, мне и стало холодно...

Минут через десять машину остановил милицейский патруль с автоматами. Несколько милиционеров подошли к машине. Один из агентов быстро опустил стекло и, высунув голову, что-то проговорил, но что именно, Фэрымэ не разобрал. Машина медленно продвигалась вперед, и Фэрымэ увидел группки милиционеров, стоявших возле каждой виллы. «Это квартал, где проживает партийное руководство!» — догадался Фэрымэ. Его бил озноб. Но вот машина остановилась, и агенты провели его сквозь строй милиционеров к запертым воротам.

Вся улица была ярко освещена. Один из агентов нажал на кнопку возле ворот, потом что-то сказал, и ворота сами отъехали в сторону, открывая проход.

В холле их тоже поджидали милиционеры. Какой-то тип, которого Фэрымэ сначала не заметил, поскольку тот сидел на стуле за спинами милиционеров, подскочил к нему и принялся ощупывать со всех сторон. Потом, не сказав ни слова, махнул рукой — мол, следуйте за мной. Они прошли через просторную, ярко освещенную гостиную, потом по внутренней лестнице поднялись на галерею. Тут агент жестом остановил старика, а сам несколько раз отрывисто стукнул в дверь. «Войдите!» — раздался женский голос. Агент крепко схватил Фэрымэ за локоть, открыл дверь и впихнул внутрь.

— Добрый вечер, — произнесла Анка Фогель, отрывая глаза от стопы бумаг, лежавших перед ней. — Иди сюда и закуривай.

Растроганный Фэрымэ подошел к столу и стал раскланиваться.

— Садись и кури, — повторила Анка Фогель.

Кабинет был уставлен дорогими книжными шкафами. На письменном столе лежали груды пачек «Лаки Страйк», стояли несколько пепельниц и большая ваза с цветами. Рядом, на низеньком столике, две бутылки шампанского, два бокала и ваза с фруктами.

— Я вызвала тебя сюда, поскольку в министерстве у меня слишком мало времени. Там у меня дела поважнее. Хорошо бы тебя послушал и кое-кто из наших писателей. Но это, возможно, потом. А теперь выпей бокал шампанского, чтобы прийти в себя...

Она взяла бутылку и наполнила бокал.

— Большое спасибо, — вскочил Фэрымэ, взял бокал и, не выпуская его из рук, принялся кланяться. — Насколько я понимаю, это «Вдова Клико», последний раз я пил его еще до первой войны. Помню, что мне сказал тогда Доктор. «Высокочтимый Захария, — заявил он, — всякий раз, когда увидите или будете пить „Вдову Клико“, помните, что это шампанское может изменить судьбу человека». Я-то знаю, на что он намекал, — пробормотал Фэрымэ и, вновь опустившись в кресло, поставил бокал на край стола. — Поскольку я угадываю то, о чем умалчивают. Так было и с Доктором, историю которого я воссоздал полностью. Мать его была гречанкой из Смирны, а у отца было поместье в Бэрэгане, возле Дор-Мэрунт. Матери до смерти хотелось женить его на своей племяннице, тоже из Смирны, по имени Калиопа. Поэтому она и посылала сына каждую зиму на Рождество в Смирну, чтобы он получше познакомился с родственниками. Доктор, как я понимаю, влюбился в Калиопу и решил с ней обручиться, для чего поджидал приезда родителей из Румынии. Но в конце концоп приехала только мать, потому что отец никак не мог расстаться с Монте-Карло. Для семейного вечера в честь помолвки Доктор, которому было уже иод тридцать, заказал «Вдову Клико». На помолвке присутствовал старинный друг родителей Калиопы, не знаю, кто он был: грек, армянин или еще кто, главное, что он знался с потусторонними силами и любил устраивать в салонах различные шутки и фокусы. Когда все подняли бокалы, этот человек подошел к Доктору и спросил: «А почему вы не попросили розового шампанского?» Доктор лэглянул на спой бокал, остальные тоже посмотрели: действительно, у пего было белое, чуть золотистое, самое обыкновенное шампанское. Все семейство Калиопы, хорошо знавшее шуточки своего друга, хранило молчание. Попросили принести другой бокал, снова налили вина, но шампанское продолжало оставаться золотистым. Видя, что жених задумчив и даже огорчен, хозяева дома расхохотались и объяснили ему: «Это все шутка. Уважаемый имярек — великий иллюзионист». Тут Доктор вновь взглянул на свой бокал и увидел, что шампанское в нем розовое. «Как это вы сделали?» — спросил он, сгорая от любопытства. «О, это длинная история. Для этого нужно много учиться и напрягать свою голову», — отвечал старик. «Но я тоже хочу научиться!» — настаивал Доктор. «Теперь уже слишком поздно, — отвечал его собеседник скорее в шутку, чем всерьез, — ведь завтра-послезавтра вы женитесь и времени у вас будет хватать лишь на то, чтобы исполнять прихоти жены». — «Ну нет, — возразил Доктор, — мы поступим наоборот. Сначала я обучусь, а потом женюсь! Мы с Калиопой еще молоды и можем подождать. Не правда ли, Калиопа?» — обернулся он к своей невесте, но Калиопа разрыдалась и бросилась прочь из гостиной. Вмешалась мать, все родственники по очереди уговаривали его, но Доктор стоял на своем: сначала научится менять цвет шампанского и только потом женится... Вот так и получилось, что не женился он на Калиопе, хотя еще долгое время его мать не теряла на это надежды, особенно потому, что старик факир по настоянию всего семейства начал давать ему уроки и был поражен, как быстро усваивает он все приемы. Калиопа заявила, что больше года она ждать не будет. Доктор же в свою очередь попросил отсрочки еще на один год. Вполне возможно, что свадьба в конце концов состоялась бы, не влюбись Калиопа в другого двоюродного брата, приехавшего из Греции, а Доктору не подвернись голландский капитан с Дальнего Востока, на пароходе которого он и уплыл. Однако больше всех не повезло бедной Калиопе, потому что человек, за которого она вышла замуж, стал впоследствии доверенным лицом крупного судовладельца Леониды, с которым тоже связана целая история...

— Фэрымэ, — прервала его Анка Фогель, — выпей шампанского и согрейся немного.

Старик церемонно склонил голову и выпил бокал до дна, не переводя дыхания. Потом поднялся, отвесил несколько поклонов, поставил бокал на поднос и, успокоившись, вновь опустился и кресло.

— А теперь, пока ты не начал новую историю, — продолжала Анка Фогель, — учти: если я слушаю твои россказни, то только потому, что хочу узнать, что же случилось с Оаной и ее мужем, эстонским профессором, и с Ликсандру...

— Именно к этому я и хотел подвести, — смущенно заулыбался Фэрымэ, — ведь как раз на их свадьбе Доктор и рассказал о своих злоключениях. С этой свадьбой связано много других событий. Но для того, чтобы их понять, следует знать, что Ликсандру в то время подружился с одним молодым человеком немного постарше его, лет эдак двадцати, неким Драгомиром Каломфиреску. Оба они любили бродить по ночным улицам. Драгомир по натуре был меланхоликом, а Ликсандру, если ему не приходило в голову читать вслух стихи, тоже не отличался разговорчивостью. Как-то ночью, когда они вот так, в полном молчании, гуляли по улицам, Ликсандру вдруг воскликнул: «Если бы я знал, куда девалась стрела и где находится Йози, я бы знал все!» Поскольку Драгомир ничего об этом не слышал, Ликсандру пришлось рассказать ему все. Драгомир горько усмехнулся: «В детстве мне не выпало счастья участвовать в таких таинственных приключениях. Все странное и необычное в моей судьбе случилось еще до моего рождения или задолго до того, как я стал отроком. Но меня преследует одно воспоминание. Было мне тогда лет восемь, я заболел скарлатиной, и меня положили в больницу. Мне приносили всяческие книги со сказками и приключениями. Наверное, я все их прочел, а потом все и позабыл. Но никогда я не забуду сказку Кармен Сильвы — я не успел ее дочитать, меня выписали из больницы, а книги, поскольку их нельзя было дезинфицировать паром, сожгли. По правде сказать, из этой сказки я помню мелкие и для других, возможно, незначительные подробности: неописуемо красивая девушка едет на белом слоне, древний храм где-то в Индии... Вот почти и все, но для меня это самые драгоценные детские воспоминания. Несколько лет я боролся с искушением найти эту книжку и дочитать сказку. Но я одолел соблазн и теперь уверен, что никогда не узнаю, кто же была та несказанно красивая девушка, почему она ездила на белом слоне и что ей было нужно в индийском храме... Вот ты изучил древнееврейский язык, чтобы проникнуть в смысл детского приключения. Ты прекрасно поступил. Но подумай хорошенько и на этом остановись!»

Он сделал такой упор на последние слова, что Ликсандру действительно остановился и спросил: «Что ты хочешь этим сказать?» Драгомир взял его за руку и повел на бульвар Фердинанда. Они вышли неподалеку от Огненной Башни. «Оглянись назад. Видишь дом с белым балконом? Перед ним горит фонарь». — «Вижу». «Хорошо. Пойдем дальше. Сейчас только полночь, так что время у нас есть...» Когда подошли к Огненной Башне, Драгомир заставил Ликсандру обернуться. «Как далеко ты видишь?» — «До церковного двора». Драгомир кивнул и повел его дальше. Они прошли по бульвару Паке Протопопеску, миновали улицу Мынтулясы и вышли на улицу Отца Соаре. «Отдохнем», — предложил Драгомир, уселся на скамью и достал портсигар. И тут Ликсандру не выдержал: «Ну ладно, что все это значит?» — «А то, что некогда эта земля принадлежала нам, была землей Каломфиров. Теперь, кроме домов, которые тебе известны, у нас ничего нет, и это потому, что один из моих предков, внук Каломфира, захотел, как и ты, узнать, где и как живут те, кто оказался под землей». — «Не совсем понимаю», — отозвался Ликсандру...

Фэрымэ перевел дух и закурил.

— Надо вам сказать, — заговорил он снова, улыбаясь, — что в те времена на улице Отца Соаре была знаменитая корчма, с большим выбором всяких блюд, с садиком, укрытым под липами. Летом там появлялась девица, не то чтобы необычайно красивая, но дьявольски привлекательная. Все ее звали Ляна, хотя она качала головой и отвечала: «Меня совсем не так зовут!» Больше она ничего не говорила, потому что ей нравилось окружать себя ореолом таинственности. Ляна пела, и люди приходили сюда даже из других околотков послушать ее, потому что она знала старинные, забытые другими песни и исполняла их, аккомпанируя себе на лютне, что даже по тем временам было весьма необычно. В эту-то корчму и затащил Драгомир Ликсандру, и они просидели там до самого утра. Ляна пела, глядя только на них, но они ее не очень-то слушали, потому что Драгомир в это время рассказывал о жизни Йоргу Каломфира. Закончив песню, Ляна прислушивалась к этим рассказам, положив лютню на колени. Драгомир заметил это и пригласил ее выпить с ними вина. Сидя перед кружкой, Ляна слушала и мечтательно, задумчиво улыбалась, потом вдруг вскочила, словно вспомнив о своих обязанностях, и, прижав лютню к груди, запела... Я вам рассказываю все это, — принялся смущенно оправдываться Фэрымэ, — потому что у этой девушки, у Ляны, тоже была своя, необычайная история, и хотя Ликсандру никогда не пытался узнать ее до конца, многое случилось с ним лишь потому, что он познакомился с Ляной в ту ночь. Дело в том, что этот Йоргу Каломфир был мужем Аргиры — наипрекраснейшей Аргиры, как называли ее в те времена, то есть в начале восемнадцатого века. Женщина эта была одарена Богом всевозможными достоинствами: она была так красива, что слух о ее красоте дошел до Стамбула, а в Бухаресте память о ней хранилась еще более столетия, поскольку и в середине прошлого века лэутары распевали песни об Аргире. Но она была не только красива, она обладала редкими по тем временам качествами — любила театр и поэтов, была образованна и знала кроме румынского греческий, итальянский, испанский и французский языки. Однако был у нее один, но весьма существенный недостаток: она была невероятно близорука, почти что слепа. Ее отец, знатный боярин, и муж, Йоргу Каломфир, потратили целое состояние на докторов, привозя их с юга и с севера. В домах между бульваром Паке Протопопсску и улицей Отца Соаре всегда жили доктора и шлифовальщики увеличительных стекол, которые содержали мастерские для испытания разнообразных окуляров и подзорных труб. Возможно, от кого-то из европейских мастеров и услышал Йоргу легенды и поверья о волшебных кристаллах, которые лежат в земле и найти их могут только избранные люди, да и то с великим трудом. Может быть, мечта постичь подземную жизнь родилась от великой любви к Аргире, ведь ему предсказано было: если вера в исцеление искренна, то Бог поможет найти тот кристалл, что вернет Аргире зрение. Со временем это стремление проникнуть в тайну подземного мира превратилось у Йоргу в неугасимую страсть. В одном из своих погребов он устроил нечто вроде лаборатории, где колдовал вместе с чужеземными мастерами. И, как говорит легенда, Аргира вновь обрела зрение. Как это произошло — другая история, и, конечно же, в ту июльскую ночь, сидя в корчме на улице Отца Соаре, Драгомир не успел поведать ее, потому что Ликсандру не терпелось узнать о злоключениях Йоргу Каломфира, охваченного страстью познания подземных тайн. Наслушавшись всевозможных легенд и поверий, которые ему рассказывали чужеземные мастера: как зарождаются минералы и драгоценные камни от воздействия солнца и луны, как растут в горах железные жилы и как охраняют их кобальды и феи, — Йоргу вспомнил, что румынские крестьяне бросают на Пасху крашеную яичную скорлупу в речку, веря, что вода донесет ее до Страны Блаженных, где-то под землей, и что скорлупа возвещает этим Блаженным о наступлении Пасхи. Тогда Йоргу позабыл и мастеров, и рудознатцев и принялся ездить по стране, по всем своим имениям, разыскивая стариков и старух и заставляя их рассказывать все, что они знают о Блаженных и об их подземном царстве. Но и старики не поведали ему больше того, что он уже узнал, а именно: Блаженные эти суть существа добрые и сердобольные, а там, под землей, они дружно молятся и питаются тем, что доставляют им доброхоты. Известно также про этих Блаженных, что некогда они жили на земле и только после того, как у них что-то случилось, ушли под землю. Йоргу вбил себе в голову, что это поверье скрывает в себе страшную тайну и тот, кому удастся проникнуть в нее, не только узнает, как попасть в подземный мир, но ему откроются и все остальные тайны, раскрывать которые Церковь не имеет права. И вот как-то раз, вернувшись из деревни, Йоргу заперся на целый день в своем подвале. Потом он приказал обить дверь в подвал железом и навесил на нее замок, чтобы без него туда никто не проник. Что он там делал, этого никто не знал. Однако в один прекрасный день испуганный Йоргу вылез из подвала и приказал собрать людей с ведрами и ушатами, чтобы вычерпывать воду. Целую неделю и ночью и днем без передышки работали люди, но вода все прибывала и прибывала. Йоргу совсем извелся, не спал, не ел, весь всклокоченный, стоял он возле лестницы и как в бреду твердил: «Скорей, скорей!» Но все было тщетно. Через неделю вода полностью залила подпал вместе с лестницей. Тогда Йоргу воздел руки и воскликнул: «Господь не помог мне!» Он осунулся, и на бледном его лице ярко горели от бессонницы и усталости глаза. «Не помог мне Господь!» — повторил он несколько раз...

Фэрымэ перевел дух и, поклонившись, взял бокал с шампанским, который через стол протянула ему Анка Фогель. Потом закурил еще одну сигарету.

— А теперь, — снова принялся он за рассказ, — я должен уточнить, что легенду эту я узнал уже на следующий день в школе. Во время большой перемены ко мне в кабинет пришел Ликсандру. Даже не пришел, а влетел, глаза его лихорадочно блестели. Оглядываясь на дверь, словно опасаясь преследования, он подошел ко мне. «Господин директор, — заговорил он шепотом, — прошу вас не сердиться и не спрашивать меня ни о чем, но позвольте мне спуститься в школьный подвал. Только не смейтесь, пожалуйста, и ни о чем не спрашивайте», — добавил он, видя мое полное недоумение. В следующий миг дверь распахнулась и в кабинет вбежала девушка. Бросившись ко мне, она схватила меня за руки. «Господин директор, — закричала она, — не позволяйте ему спускаться в подвал, иначе ему несдобровать!» — «Но кто ты такая? — спросил я, стараясь высвободить руки. — Почему ты ворвалась, даже не постучавшись?» — «Если бы вы знали то, что знаю я, вы бы меня извинили, — проговорила она. — Люди зовут меня Ляна, хотя у меня совсем другое имя. Бог наказал меня за грехи, и я теперь пою по корчмам, хотя вовсе не для этого была рождена. Сейчас я пою в „Подсолнечнике“, вот тут, рядом с вашей школой. Вчера вечером я пела для них двоих, потому что они мне понравились, как только вошли. И я слышала, что рассказывал тот, второй, внук боярина. Я знаю, какая опасность подстерегает этого юношу, если вы разрешите ему спуститься в подвал...» Ликсандру все больше бледнел. «Не слушайте ее, господин директор, — заговорил он. — Ляне всюду мерещатся всяческие чары и колдовство... Пусть она выйдет вон и войдет второй раз, постучавшись!» — «Ничего не понимаю! — воскликнул я. — Садитесь оба и объясните толком, о чем речь. Начинай ты», — обратился я к девушке. «Не слушайте вы ее, господин директор! — вскочил Ликсандру. — Эта Ляна, вместо того чтобы развлекать посетителей, подслушивает их разговоры, ничего в них не понимая...» Резко повернувшись к Ликсандру, я посмотрел ему в глаза. Он залился краской и замолчал. «Я всю ночь не спала, — начала рассказывать Ляна. — И когда поняла, что он задумал, меня даже в дрожь бросило, так мне стало жалко его. Ощутив его горячую натуру, я догадалась, что его ожидает, и сказала себе: это просто грешно, если пропадет такой молодой мальчик, еще не отведавший любви. Потому-то я и не спала, а подстерегала его возле школы. Я ведь знала, что он явится сюда! Умоляю вас, господин директор, Господом Богом прошу, не позволяйте ему спускаться в подвал!» — «Почему же?» — воскликнул я, ничего не понимая. «Сейчас объясню», — начала было Ляна, но Ликсандру перебил ее: «Я сам нее скажу, но только вам одному». — «А я отсюда не уйду! — пылко воскликнула Ляна. — Поклянитесь, что не пустите его в подвал!» — «Клясться я не стану, потому что не знаю, о чем идет речь, — отвечал я. — Но можешь быть уверена, я не разрешу ему спуститься вниз, не выслушав тебя еще раз. А теперь, будь добра, оставь нас вдвоем и подожди в садике».

Когда мы остались одни, Ликсандру рассказал мне о занятиях Йоргу Каломфира, о которых узнал накануне ночью. Этот Йоргу несколько часов наблюдал, как прибывает вода, и наконец позвал старого ключника. «Скажи, кто из нашего рода умер в этом доме?» — «В этом доме, боярин, никто не умирал, — отвечал ключник. — Сам боярин Каломфир умер на винограднике. А ваши родители — они померли не здесь, а в старом доме». И указал через двор. «Господь Бог отобрал у меня разум!» — воскликнул Йоргу, хлопнув себя по лбу. Он поднялся из кресла и объявил людям: «Больше нечего бояться, вода пойдет на убыль». Действительно, так оно и случилось: с той ночи уровень воды начал снижаться, а через неделю она исчезла совсем. Что осталось от лаборатории Йоргу, это никому не ведомо, потому что, как только сошла вода, он спустился в подвал и запер за собой дверь, а когда вышел оттуда, то вынес всего лишь небольшой ящичек. Все же остальное сокрушил молотком. Однако вскоре после этого он обосновался в подвале старого дома. Приказал навесить там железную дверь и пропадал за ней дни и ночи. Через несколько месяцев повторилась та же история: Йоргу выскочил на лестницу, призывая слуг с ведрами и ушатами, и, пока они откачивали воду, в отчаянии сжимал лицо ладонями: «Не помог мне Господь...» Но несколько месяцев спустя он в третий раз принялся за свое дело, разузнав, что в глубине сада в стародавние времена стояли какие-то постройки. Их снесли еще его предки, чтобы на том месте построить конюшню. Действительно, под конюшнями оказался подвал, где Йоргу и обосновал третью свою лабораторию.

Что было потом, можно только предполагать, потому как вскоре Йоргу продал часть принадлежавшей ему земли и уехал за границу. «Вот что рассказал мне минувшей ночью Драгомир, — заключил Ликсандру. — Только мне и в голову не пришло, что Ляна все подслушала. И теперь я прошу вас об одном: разрешите мне спуститься в подвал. Не знаю, известно ли вам, что земля, на которой стоит теперь школа, принадлежала боярину Каломфиру». — «И этот участок, и все соседние, — возразил я ему, — принадлежали Мынтулясе». — «Мне это известно, — отвечал Ликсандру. — Известно и то, как он ими завладел. И возможно, именно где-то здесь, на этой улице, и даже на месте школы, остались знаки». — «Какие знаки, Ликсандру?» — «А вот этого, господин директор, я не могу вам сказать», — залился краской Ликсандру. «Хорошо, не говори...» Я поднялся, встал и Ликсандру, мы вышли во двор. Ляна, увидев нас, бросилась навстречу. «Что вы скажете?» — обратилась она ко мне. «Спустимся все вместе», — ответил я. Ляна упала на колот и обняла мои ноги. «Не оставляйте его, господин директор! Ведь неведомо, что может случиться!» — «Не бойся, девушка, — успокоил я ее, поднимая. — В нашем подвале никогда не бывало чудес». — «Откуда вы можете знать!» — воскликнула Ляна. Но это меня не остановило. Отыскав ключ от подвала и прихватив три свечи, потому что лампочка была только при входе, я первым начал спускаться вниз. Ляна держалась за спиной Ликсандру, готовая мгновенно заключить его в объятия, если что-то будет ему угрожать. Так мы блуждали по подвалу, пожалуй, с четверть часа. Ликсандру, бледный, стиснув зубы, осматривал своды, освещал свечою песок на полу, касался рукою каменной кладки, как будто отыскивая неведомые знаки. Вдруг он резко обернулся и заявил: «Здесь ничего нет. Можно возвращаться». Ляпа кинулась к нему, обняла и расцеловала в обе щеки. «Дай тебе Бог здоровья!» Потом схватила мою руку и поцеловала ее. «А вам столько же счастья, сколько доброты в вашем сердце!»...

Так я с ней и познакомился, — улыбнулся Фэрымэ. — В этот же вечер я отправился в «Подсолнух», чтобы послушать, как она поет. Голос ее прямо-таки заворожил меня. Чем напугала ее история, рассказанная Драгомиром, этого я не знаю. Но могу сказать, что напрасно она радовалась и целовала Ликсандру. Потому что юноша и не подумал утихомириться. На другой же день он пошел по соседям, всюду добиваясь разрешения осмотреть подвалы. Когда об этом узнала Ляна, отговаривать Ликсандру было уже слишком поздно. А что навлекло на их бедные головы эта страсть Ликсандру лазить по подвалам, того и за много ночей не расскажешь...

— Отдохните и выпейте шампанского, — предложила Анка Фогель, протягивая через стол бутылку.

Растроганный Фэрымэ вскочил, принял бутылку и наполнил свой бокал. Потом обошел письменный стол и поставил бутылку на место, на серебряный поднос.

— Выпейте, выпейте, — добродушно настаивала Анка Фогель.

Улыбаясь и неустанно кивая головой, Фэрымэ мелкими глотками выпил шампанское и довольно вздохнул. Потом взял сигарету и несколько минут мечтательно курил, прикрыв глаза.

— Да, — вдруг произнес он. — Эта страсть долгое время владела Ликсандру. Он ходил из дома в дом по всему кварталу и просил у хозяев разрешения осмотреть подвал. В большинстве случаев его гнали прочь и даже угрожали отдать полиции, но были и такие, кто разрешал. Ликсандру спускался в подвал со свечами и электрическим фонариком, быстро осматривал стены, порою задерживаясь, если ему казалось, что под плесенью могут скрываться какие-то знаки. Выбравшись на свет, еще более бледный и осунувшийся, он в благодарность читал хозяевам дома стихи. Стоя на пороге, он всегда начинал с «Меланхолии» Эминеску, и если ему казалось, что стихи нравятся, то принимался за сонеты Камоэнса... Так и стоял он, приложив одну руку к груди, а другой держась за дверную скобу. Никто не понимал, что с ним происходит, одни смотрели на него с жалостью и сочувствием, потому что в такие минуты Ликсандру был особенно красив, другие, глядя на его бледное лицо, испачканные плесенью руки и слушая непонятные стихи, ощущали к нему явную неприязнь. Зато женщины, и особенно служанки, были в него влюблены. Они вздыхали, видя, как он бродит по одним и тем же улицам: весной — рано утром, летом — после захода солнца, когда, как ему представлялось, люди становятся более отзывчивыми и он может добиться успеха даже в тех домах, где неделю или месяц тому назад его гнали прочь. Иногда и я из окна кабинета видел, как он, задумчивый и грустный, бредет под цветущими абрикосовыми и персиковыми деревьями, потому что возле школы в те времена росло много фруктовых деревьев и весною все они казались покрытыми снегом. Если было свободное время, я окликал его через окно или выходил на улицу и заводил с ним разговор. «Все еще ищешь, Ликсандру?» — спрашивал я его скорее в шутку, чем всерьез. Ликсандру мгновенно возбуждался и отвечал, сверля меня своими черными, лихорадочно блестевшими от недосыпания глазами: «Если бы вы знали то, что знаю я, господин директор, вы бы не смеялись. Я многое узнал, расспрашивая Драгомира, и чувствую, что знаки где-то здесь, именно здесь, между бульваром Отца Соаре и проспектом Мошилор». Как-то раз он заявил: «Будь у меня миллиард, я бы скупил все эти дома. И вы, и историки, и археологи только бы диву дались, узнав, что я извлек бы из этой земли, из-под этих тротуаров! — воскликнул он, стуча каблуком по каменной плите. — Человеческие поселения, куда более древние, чем вы полагаете. Но не они интересуют меня, не их я ищу. Это вас должны интересовать археологические клады, укрытые здешней землей и фундаментами местных домов...»• — «Ликсандру! — прервал я его. — Ты образованный молодой человек, уже не ребенок. Ну как тебе удастся найти Йози, который якобы вот уже столько лет живет под землей? Неужели ты можешь в это поверить?» Ликсандру испытующе посмотрел на меня и грустно улыбнулся: «Весьма печально, господин директор, что вы полагаете, будто я немножко тронулся. Я прекрасно знаю, что Йози жив, но обитает он, конечно, не здесь, не под землей, не у нас под ногами. — И он снова постучал каблуком по тротуару. — Однако знаки, о которых я вам говорил, нужно искать прелсде всего под землей». — «Какие знаки, Ликсандру?» — «Видите ли, — улыбнулся он, — этого я вам сказать не могу. Прежде чем понять эти знаки, их нужно знать...» Ликсандру поклонился и исчез под сенью цветущих абрикосов.

Иногда я встречал его в корчме на улице Отца Соаре, где он слушал Ляну. Обычно он приходил туда с Драгомиром. Однажды Ликсандру отвел меня в сторону и сказал: «Пусть вам не покажется странным, господин директор, но Ляпа хранит страшную тайну. А иначе откуда ей известно про знаки? Я убежден, что она их знает. Вы помните, как она старалась меня удержать? Почему она подозревала, что спускаться в подвал опасно? Ведь ни вы, ни кто другой этого не боялись. Почему же боялась она? Эта девушка что-то знает. Я слушаю, как она поет, она часто поет для нас с Драгомиром, а иной раз и для меня одного. Есть у нее песня, после которой она всякий раз подходит к нам и понимающе улыбается. Только после этой песни, — подчеркнул он. — А откуда она знает тайну, не говорит». — «Какая же это песня?» — поинтересовался я. «Послушайте Ляну, господин директор, и сами догадаетесь. Она поет ее каждый вечер...» Так вот и случилось, что я тоже стал наведываться в корчму на улице Отца Соаре, чтобы послушать Ляну, и тоже подпал под ее чары. Ходили даже слухи, будто она вскружила мне голову. Но это неправда. Ляна мне нравилась, как множество других юношей и девушек, сияющих молодостью, мечтательных и отважных, как и все, кто таил в себе что-то особенное, кто видел в жизни не только то, что видим мы, люди озабоченные и ограниченные. Я ходил слушать Ляну и потому, что мне полюбилась сама корчма. Вообще я был неравнодушен к улице Отца Соаре, потому что, должен вам сказать, весь этот мой квартал — Мынтуляса и Отец Соаре...

Анка Фогель вдруг расхохоталась.

— Не надо, Фэрымэ, — сказала она и налила себе шампанского. — Не столь подробно, иначе мы просидим до рассвета. Чуть больше последовательности. Меня интересует, что произошло на свадьбе Оаны и как сложилась ее жизнь с этим эстонцем после свадьбы.

— Я как раз и предполагал к этому вернуться, к свадьбе, — заулыбался старик. — Но для того чтобы понять смысл событий, следует знать, что двоюродная сестра Драгомира, та красивая и странная девушка, которую звали Замфирой, воспылала любовью к Оане и стала по вечерам навещать корчму ее отца, а иногда забегала и днем со своим альбомом, чтобы делать зарисовки. Что же ей нужно было от Оаны? История Замфиры тоже весьма загадочна.

Фэрымэ вдруг смутился и замолчал, взглянув на Анку Фогель.

— История Замфиры... — мечтательно повторила Фогель. — Она длинная? — лукаво спросила товарищ министр.

— Подлинная ее история, — безмятежно начал Фэрымэ, — длится немногим более двухсот лет, ибо все, что происходило на протяжении этого времени, происходило только ради того, чтобы ей казалось, будто она похожа на ту самую Замфиру, которая, если вы помните, вернула зрение Аргире.

Анка Фогель вновь рассмеялась.

— Фэрымэ! — воскликнула она, качая головой. — Вы странный человек... Возьмите эту пачку сигарет, чтобы все лучше припомнить. На сегодня хватит. Возможно, что мы с вами еще встретимся. Доброй ночи!

Она протянула руку через письменный стол. Фэрымэ вскочил, принял руку и коснулся ее губами.

— Премного вам благодарен, — забормотал он, — премного благодарен за сигареты и за доверие...

8

Он продолжал писать каждый день, но теперь уже тщательно обдумывал и внимательно перечитывал каждую страницу, прежде чем передать охраннику. Он отдавал себе отчет, что помимо воли постоянно возвращается к событиям, которые кажутся ему важнейшими, но если чего и страшился, то не самих повторений, а неправильных толкований, порожденных несколькими вариантами одних и тех же историй. Фэрымэ понял это, когда через несколько недель вновь очутился в кабинете Думитреску.

— Можно сказать, что я желаю вам добра, — начал Думитреску вместо приветствия. — Но сам себя спрашиваю: почему? Ведь я же не писатель и по характеру своему вовсе не склонен обмирать при имени артиста или писателя, что случается со многими, кто здесь работает. Возможно, вы поняли, — тут губы его скривились в горькую усмешку, — что ваши россказни прошли через многие руки и их читали даже люди, облеченные большой ответственностью, уже не говоря о писателях, как молодых, так и пожилых.

— Этого я не знал, — Фэрымэ залился краской, — не знал, что...

— Теперь знаете, — оборвал его Думитреску. — Хочу обратить ваше внимание также и на то, что для меня литературные достоинства ваших показаний не имеют никакого значения. Меня интересует исключительно ход следствия, об этом я и хочу побеседовать с вами. Из многих, слишком многих сотен страниц, которые вы исписали к настоящему времени, из всех устных показаний, какие вы дали, становится совершенно очевидной связь Ликсандру с Дарвари.

— Они были друзьями еще с начальной школы...

— Я не говорю ни о начальной школе, — прервал Думитреску, — ни об их дружбе с Оаной, Замфирой и другими. Я говорю об их связи в тридцатом году, когда Дарвари вместе со своим самолетом оказался в России.

— Они и тогда были друзьями...

— Из ваших показаний этого не следует. Вы противоречите сами себе. Я как-нибудь покажу выдержки из ваших показаний, и вы убедитесь, что путаетесь, а иногда и противоречите себе. Мне бы не стоило говорить вам об этом, — тут Думитреску сделал многозначительную паузу, — но вполне возможно, что, сам того не замечая, я желаю вам добра. Я задаю себе вопрос: вы путаетесь потому, что не помните досконально, как было дело, или же потому, что хотите что-то скрыть? Если вы действительно хотите что-то скрыть, то могу вас заверить, вы тешите себя иллюзиями. Л в вашем весьма почтенном возрасте питать какие-либо иллюзии было бы опрометчиво...

Наступило молчание.

— Я понял, — заговорил Фэрымэ, пытаясь улыбнуться. — Понял и очень вам благодарен. Скрывать я ничего не собирался. Но я понимаю, почему у вас создается такое впечатление: когда события изложены не столь полно, как это следует, порой возникает путаница, отчего и некоторые подробности выглядят так, будто противоречат целому. Как учитель, я понимаю это. Поэтому впредь я буду внимательней и постараюсь писать как можно четче.

— Это в ваших же интересах. — Думнтреску нажал на кнопку. — Между прочим, — тут он пристально посмотрел в глаза Фэрымэ, — могу сообщить вам один факт, о котором сами вы никак узнать не могли: Дарвари не добрался до России. И самолет, который он угнал, тоже не нашли, хотя и с нашей, и с русской стороны велись долгие поиски. Надеюсь, вы понимаете, что это значит...

В тот день Фэрымэ почти ничего не написал. Долго сидел он сжав виски руками и склонясь над бумагой. Наконец пришло решение, и он начал выстраивать даты: 1700 (Аргира), 1840 (Селим), октябрь 1915 (Йози), осень 1920 (свадьба Оаны), 1919-1925 (Марина), 1930 — Дарвари... Тут он остановился и невидящим взглядом уставился на цифры. Потом, точно очнувшись, принялся тщательно и методично все это вымарывать, часто макая перо в чернильницу.

На следующий день он снова принялся описывать события 1914—1915 годов, вплоть до исчезновения Йози, но уже сжато и четко. С этого момента он каждый день резюмировал, сухо, в казенном стиле, всю цепь событий, предшествовавших исчезновению сына раввина, которые в то же время имели прямое или косвенное отношение к улице Мынтулясы.

Прошло около недели, и охранник вновь разбудил его среди ночи.

— Пожалуйста, машина пришла. Прошу на прогулку, — улыбнулся он.

Фэрымэ приехал на виллу за полночь. Анка Фогель сидела за письменным столом перед грудой бумаг и курила. Рядом на маленьком столике стояли две бутылки шампанского.

— Добрый вечер, Фэрымэ! — воскликнула она. — Садитесь и закуривайте. — И через стол протянула пачку сигарет. — Расслабьтесь. Выпейте шампанского. — И она разлила вино по бокалам.

— Большое спасибо, — закивал Фэрымэ.

— Переведите дух, а потом продолжите свой рассказ. Но не так, как вы любите: все, что в голову взбредет, а только то, что интересует меня. К примеру, сегодня расскажите о свадьбе Оаны.

— Если вы позволите, я бы начал с истории Замфиры...

— Вы же говорили, что она растянулась на двести лет, — улыбнулась Анка Фогель.

— Я изложу наикратчайшим образом. Ведь если вы не будете знать, что произошло двести с лишним лет тому назад, вы не поймете свадьбы Оаны, а тем более того, что случилось после нее.

Анка Фогель пожала плечами и снова наполнила свой бокал шампанским.

— Возможно, вы припоминаете, — начал Фэрымэ, — что жена боярина Йоргу Каломфира, прекрасная Аргира, была весьма слаба глазами. Она обожала книги, но не могла прочесть их собственными глазами, а только брала в руки, гладила, подносила к лицу, чтобы разобрать хотя бы название, а потом передавала своей компаньонке, гречанке, чтобы та читала вслух. Помимо стихов, романов и описаний всяческих путешествий Аргире необычайно нравился театр. Это была подлинная страсть, и лишь только она обвенчалась с Каломфиром, как тут же попросила разломать в доме стену, разделявшую два больших зала, и заменить ее колоннами, а также устроить сцену. Сама она была столь близорука, что участвовать в спектаклях не могла, хотя и очень этого хотела. Так что она довольствовалась тем, что придумывала костюмы для своих знакомых и их детей, которые разыгрывали разнообразные сцены. Аргира любила костюмы ярких, ослепительных цветов. Она сама выбирала сукна, бархат, шелк и сочетала их так, чтобы они бросались в глаза: огненно-красный бархат — с белоснежной чесучой, шерстяные ткани, шитые золотом, — с турецкими шелками, зелеными, голубыми, оранжевыми, потому что цвета она различала и издалека. Во время спектаклей она сидела в кресле прямо напротив сцены и следила за текстом, потому что сама знала его наизусть. Муж ее, как я уже говорил, потратил целое состояние на докторов и шлифовальщиков стекол. Но все было напрасно: какие бы очки она ни надевала, глаза ее начинали слезиться. Ни один врач не доискался до причины, почему глаза Лргиры не выносили никаких увеличительных приборов. Лекари и знахари перепробовали все мыслимые и немыслимые снадобья и зелья, но все было тщетно, пока в один прекрасный день после утренней воскресной литургии не поднялась к ней в комнату молодая девушка из ближнего села. «Я — Замфира, — заявила она. — Я умою тебе лицо этой водой, и Господь Бог вернет свет твоим глазам...» Так все и произошло: Аргира умылась целебной водой и стала видеть, как видят все люди. Она обняла Замфиру, осыпала ее подарками и каждый день стала приглашать ее в свои покои. Вскоре она выдала Замфиру замуж за доверенного человека своего отца — Мынтулясу, подарив ей дома и земли, на которых потом и выстроилась улица Мынтулясы, но это уже другая история, и, возможно, я ее расскажу в другой раз, когда будет случай... Теперь же я хочу рассказать вам, — продолжал Фэрымэ, закуривая новую сигарету, — что кузина Драгомира, скульпторша, чье настоящее имя было Марина, с детских лет знала все эти истории и Замфира представлялась ей вроде святой. Марина была даже похожа на Замфиру, а может, она и была Замфирой, вернувшейся на землю спустя двести лет, чтобы научить людей видеть. Марина считала, что люди разучились смотреть вокруг себя и все грехи и все зло проистекают от того, что в наши дни люди почти ослепли. А чтобы излечить их от слепоты, есть только одно средство: научить их смотреть произведения искусства, и в первую очередь скульптуру. Поэтому-то она и питала такую слабость к Оане, постоянно навещала корчму и рисовала девушку, заполняя набросками целые альбомы. Она утверждала, что Оана достойна быть моделью для богини.

— Нет, Фэрымэ, — подняла руку Анка Фогель, — это меня не интересует. Я вас просила рассказать про свадьбу Оаны.

— Через несколько минут доберемся и до свадьбы, — краснея, подтвердил Фэрымэ. — Ведь на свадьбе Оаны в монастыре Пасеря была и Марина, и остальные ее друзья.

— Когда была свадьба?

— Осенью двадцатого года.

— А все, что вы рассказывали про Марину, которая называла себя Замфирой, когда происходило?

— Примерно за год до свадьбы, значит, в девятнадцатом году.

— Ну хорошо. Оставим все это и перейдем прямо к свадьбе.

Фэрымэ опустил голову и принялся растирать колени.

— Если вы настаиваете... Я только попрошу еще две-три секунды, чтобы сообщить, что Марина только-только начала ваять свое «Рождение Венеры», когда Оана попросила разрешения у отца отправиться в горы. Так что в то лето Марина осталась без модели. В полном отчаянии она собрала своих знакомых юношей, и они пировали все ночи напролет. Нужно сказать, что никто из них никогда еще не бывал в таком богатом боярском доме...

— Две-три секунды уже давно прошли, — напомнила Анка Фогель.

— Прошу прощения. Хотя это и странно, но я никак не могу перескочить через некоторые подробности, на первый взгляд совсем незначительные и все-таки решающие для последующих событий. Я должен вспомнить этот старый богатый дом, потому что в нем проживали тетки Марины — две старухи, у которых, казалось, не было и одного ума на двоих, но это только казалось...

— И какое это имеет значение? — сухо оборвала его Анка Фогель.

— А вот какое. Эти старушки постоянно твердили мальчикам, которым, прошу заметить, в ту пору не было и двадцати лет: «Смотрите не влюбитесь ненароком в Марину, потому что она суженая Драгомира. Только за Драгомира она должна выйти замуж, иначе угаснет наш Фэрымэ неожиданно замолчал, испугавшись не столько телефонного звонка, сколько резко изменившегося выражения лица Анки Фогель. Мрачно глянув на телефон, она раздавила в пепельнице только что зажженную сигарету. Потом сняла трубку и поднесла ее к уху, выдавливая из себя улыбку. Фэрымэ вдруг стало страшно, и он отвернулся к книжному шкафу.

— Понятно, — услышал он ее шепот.

Последовала пауза, потом прозвучало несколько слов на русском языке, и трубка опустилась на рычаг.

— Фэрымэ, — прозвучал как будто посторонний голос, — вы счастливый человек.

Анка Фогель налила бокал шампанского, выпила его до дна и закурила новую сигарету.

— Только не знаю, приносите ли счастье другим. Но это мы узнаем позднее. Во всяком случае, все может оказаться еще более таинственным, чем вы рассчитывали, когда начинали выдумывать историю с Оаной и Замфирой.

— Даю вам честное слово... — зашептал, бледнея, Фэрымэ.

— Прошу не перебивать. Мне совершенно безразлично, все или не все приключения, о которых вы пишете и рассказываете, придуманы вами. Но возникает маленькая психологическая проблема, которую я хотела бы разрешить. Проблема такая: зачем вы по ходу рассказа придумываете разных действующих лиц? В надежде оттянуть время и таким образом спасти себя? Но я не понимаю, чего вы боитесь, не понимаю, что это за опасность, которой вы так хотите избежать...

Фэрымэ побледнел еще больше и непроизвольно принялся растирать колени. Но сказать что-либо не решался, хотя Анка Фогель смотрела на него и вроде бы ожидала ответа.

— Во всяком случае, — заговорила она, еще раз наполняя бокал, — человек вы везучий. Ведь вы и не знаете, какой сюрприз приготовили мы вам этой ночью. Вам даже в голову это прийти не может! — Лицо ее искривилось вымученной улыбкой. — Я хотела после трех часов, когда, как вы говорите, Господь Бог спускается на землю, прогуляться вместе с вами по улице Мынтулясы, чтобы вы показали мне и вашу школу, и корчму, и дома с глубокими подвалами...

— Этой улицей нужно любоваться летом, — горячо заговорил Фэрымэ. — Пожалуйста, приезжайте летом, когда деревья у нас просто ломятся от вишни и абрикосов!

Лика Фогель бросила на старика пристальный взгляд и принялась отпивать шампанское мелкими глотками.

— Как я сказала, вам повезло. Я никогда не узнаю, что вы выдумали, насколько исказили все события, потому что по улице Мыту лясы пройти нельзя...

Она расхохоталась, увидев, как испуганно поднялся из кресла Фэрымэ.

— Точнее, — продолжала она, — нельзя пройти сегодня ночью. Нам с вами нельзя. Так что, как видите, жизнь куда сложнее, чем это следует из ваших рассказов...

Она нажала на кнопку, и тут же появился дежурный.

— Дайте ему сигарет и быстренько посадите в машину.

Анка Фогель резко поднялась из-за стола, пересекла комнату и исчезла за гардиной, закрывавшей выход на балкон. Тщетно пытаясь унять дрожь, Фэрымэ склонился в глубоком поклоне. Ощутив руку дежурного на своем плече, он покорно вышел из кабинета. Во дворе их поджидала группа мужчин в длинных шинелях, не было ни одной знакомой физиономии, и он почувствовал, что ноги стали ватными. Он бы и упал, не поддержи его дежурный.

— Что она еще сказала? — спросил кто-то из военных, которые тут же окружили их.

— Сказала, чтобы я дал ему сигарет.

9

Когда Фэрымэ очнулся, он сидел на стуле в каком-то весьма странном и плохо освещенном помещении, потому что видел перед собой только стол и двух незнакомых за этим столом, взиравших на него вроде бы с любопытством и все-таки достаточно равнодушно.

— Прошу меня извинить, — заговорил Фэрымэ, удивленно оглядевшись вокруг. — Я так устал, что не очень понимаю, как оказался здесь. Я имел честь быть гостем товарища министра Анки Фогель.

— Именно в связи с этим мы и хотим задать вам несколько вопросов, — прервал Фэрымэ один из мужчин. Его редкие волосы были тщательно уложены на макушке, глаза скрывались за дымчатыми очками, руки лежали на папке с досье. — Прежде всего, — произнес он с расстановкой, — мы бы хотели знать, не говорила ли товарищ Фогель вам что-нибудь об Эконому.

— О помощнике государственного секретаря по иностранным делам? — переспросил Фэрымэ.

— Он уже больше не помощник государственного секретаря. Мы бы хотели знать, не говорила ли товарищ Фогель что-нибудь о Василе Эконому. Постарайтесь хорошенько припомнить. Это очень важно и значительно облегчит ваше положение.

В это время второй мужчина протянул старику пачку сигарет и зажигалку. У него были редкие желтые зубы, которые он все время обнажал в меланхолической вымученной улыбке. Фэрымэ достал из предложенной ему пачки сигарету и торопливо закурил, стараясь унять дрожь в руках.

— Могу вас заверить, что в разговорах, которые я имел честь вести с товарищем министром Фогель, никогда не упоминалось имя господина Эконому.

— И все-таки вы были приглашены к товарищу Фогель после того, как у вас состоялась продолжительная беседа с Василе Эконому, в то время помощником государственного секретаря в Министерстве иностранных дел.

— Не могу сказать, что это была продолжительная беседа. Я, право, даже не знаю, можно ли назвать это беседой, поскольку господин Эконому молчал. Меня вызывали специально для того, чтобы я рассказал кое-что об Оане, дочери корчмаря из Обора. Вот я и рассказывал, а господин Эконому слушал.

— Именно об этом мы и спрашиваем, — вмешались дымчатые очки. — Почему после этого рассказа товарищ Фогель вызвала вас к себе и заставила все повторить еще раз? Или же... — Тут последовала многозначительная пауза. — Товарищ Фогель должна была узнать все, что ее интересует про Оану, непосредственно от вас?

Фэрымэ потупился:

— Вряд ли товарища министра Фогель заинтересовала старая история, она и не верила мне, подозревала, что все это мои фантазии.

— Откуда вам известно, что не верила?

— Она сама сказала сегодня вечером... или прошлой ночью, я уже не помню, когда это было, в общем, в последний раз, когда я имел честь...

— А когда она заявила, что не верит вам: до телефонного звонка или после?

Фэрымэ побледнел и начал суетливо тыкать сигаретой в пепельницу.

— После... — прошептал он. — После разговора по телефону.

Мужчины обменялись взглядами.

— Мы в этом не сомневались. Значит, до звонка она никак не давала понять, что сомневается в правдивости рассказа. Вот нам и хотелось бы узнать: что именно узнал Эконому об Оане и почему он решил, что некоторые моменты, а возможно, всего лишь один-единственный эпизод в этой истории может заинтересовать товарища Фогель? Или, если выражаться точнее, попытайтесь припомнить: описывали вы Эконому свадьбу Оаны в монастыре Пасеря? Упоминали сон Оаны?

Фэрымэ сжал ладонями виски и долго, мучительно думал.

— Насколько я помню, — наконец прошептал он, — господину Эконому я рассказывал только об отрочестве Оаны, о том, как она вместе с Доктором и другими своими приятелями путешествовала по городкам Мунтении.

— То есть, — чиновник в дымчатых очках прервал его, заглядывая в досье, — о событиях тысяча девятьсот шестнадцатого года.

— Совершенно верно. Лето шестнадцатого года, когда Румыния вступила в войну.

— Этот период нас не интересует. Нет смысла на нем останавливаться. Вернемся к свадьбе Оаны. Вы могли бы описать, как восприняла товарищ Фогель рассказ о свадьбе Оаны?

— Все, что я могу сообщить вам, — уже успокоившись, проговорил Фэрымэ, — заключается, к сожалению, в том, что я так и не дошел до рассказа об этой сказочной свадьбе, хотя товарищ министр много раз просила об этом и даже настаивала. И вовсе не потому, что я не хотел рассказывать. Как я неоднократно повторял товарищу министру Фогель, понять, что произошло на этой свадьбе с Оаной и ее друзьями, можно, только если знаешь, что предшествовало ей приблизительно за сотню лет. Это с одной стороны, а с другой — за двести лет.

— Точнее, пожалуйста, — попросили дымчатые очки, перелистывая досье. А второй следователь протянул Фэрымэ пачку сигарет и ободряюще улыбнулся.

— Я имею в виду историю Селима, — закурив, пояснил старик, — а также боярина Каломфира.

— Вы многократно писали об этом, но связь между ними так и осталась неясна. Привожу выдержки: в тысяча восемьсот тридцать пятом году Селим, сын паши из Силистрии, спасает жизнь одному мальчику, их связывает братская дружба. Селим совсем молодым берет себе в жены турчанку и отуреченную гречанку. Но вскоре обнаруживает, что друг соблазнил обеих, и проклинает его. Этот друг, приняв имя Тунсу, бежит сначала в Ардял, а в восемьсот сорок восьмом году перебирается в Мунтению. Тунсу волочится за каждой юбкой, но женитьбы боится как огня. Так продолжается до восемьсот семидесятого года. Когда ему стукнуло пятьдесят лет, он женился на вдове, имевшей троих детой... Не нижу никакой связи со свадьбой Оаны.

— Извините меня, но связь здесь есть. Возможно, я не очень ясно написал... Все дело в проклятии Селима. Он проклял за предательство своего лучшего друга, которому спас жизнь, и проклятие это гласило: все мужчины в его роду будут рогоносцами, а все женщины станут любиться с животными. Так оно и случилось. Родив Тунсу сына, его жена сбежала с батраком и забрала своих детей. А он поселился в лесу возле монастыря Пасеря. Сын его, Фэникэ Тунсу, сделался корчмарем в Оборе, женился. Но и от него тоже ушла жена, увидев, каких невероятных размеров достигла их дочь Оана, а также узнав от мужа о проклятии Селима. Бедняжку Оану, хотя она была вполне разумной и благонамеренной девицей, тоже не обошло проклятие, потому что в конце концов... но вы, наверное, знаете эту историю...

— Знаем. Именно в связи с этой историей, потому как скорее всего ее выдумали горные пастухи или их жены, именно в связи с этой историей нас интересует реакция товарища Фогель. Что она говорила? Высказывала свое мнение? Вы помните что-нибудь?

— Она много раз восклицала: «Потрясающая женщина!»

Следователи опять переглянулись, однако лица их ничего не выражали.

— Перейдем к следующему пункту, также связанному со свадьбой Оаны. Вы заявляете, что история Каломфира, которая начинается с тысяча семисотого года, якобы также чрезвычайно важна для понимания свадьбы Оаны. Но из того, что вы написали и излагали устно, это не следует.

Снова открыв досье, следователь в дымчатых очках извлек машинописную страницу и бегло пробежал ее.

— Было весьма трудно резюмировать все рассказы, связанные с Каломфиром, поскольку вы все время перескакивали от Замфиры, которая вернула зрение Аргире в начале восемнадцатого века, к скульпторше, которая пожелала именоваться Замфирой, хотя ее имя было Марина, и которой, если б она была жива, было бы теперь, судя по вашим словам, лет шестьдесят. Или на десять-пятнадцать меньше, а возможно, и больше. Потому что, — тут следователь поднял голову и с нескрываемой иронией посмотрел на Фэрымэ, — насколько точны даты жизни других персонажей ваших историй, даже из далекого прошлого, настолько возраст Марины варьируется в показаниях самым невероятным образом.

— Это правда, — задумчиво подтвердил Фэрымэ. — Для меня Марина до сих пор остается великой загадкой.

— Значит, перейдем к этой загадке и, возможно, разгадаем ее. Я уже сказал, что систематизировать все факты, связанные с Каломфирами, очень трудно: вы постоянно перескакиваете из одного века в другой, от Каломфира и Аргиры — к Драгомиру и его двоюродной сестре Марине и только вскользь упомянули о Мынтулясе...

Сам того не замечая, Фэрымэ принялся нервно растирать колени.

— Все, что вы сказали, а потом повторяли много раз, сводится к тому, что Аргира выдала Замфиру замуж за дворового человека по фамилии Мынтуляса и дала за ней в приданое землю, на которой была потом проложена одноименная улица. Возможно, вы так мало рассказываете о Мынтулясе, потому что он ближе вам, чем боярин Каломфир и Драгомир Каломфиреску?

— О Мынтулясе мне ничего больше не известно, — пробормотал Фэрымэ, опуская глаза. — Видите ли, для меня имели значение школа и ее окрестности: дома, сады, скверики...

Редкозубый следователь грустно усмехнулся, пожал плечами и вновь протянул Фэрымэ пачку сигарет.

— Оставим пока этот вопрос, — проговорили темные очки, рассеянно глядя в досье. — Вернемся к свадьбе Оаны... Но до этого я хотел бы спросить вас о Мынтулясе. Когда вы в последний раз виделись с товарищем министром Фогель, то говорили что-нибудь о Мынтулясе? Или, возможно, об улице Мынтулясы? — уточнил он.

Лицо старика озарила мечтательная улыбка.

— Она не только говорила об улице Мынтулясы, — произнес он с нескрываемой гордостью, — но и приготовила мне сюрприз: предложила в три часа утра вместе прокатиться на машине, чтобы самой ощутить все очарование этой улицы... Конечно же, я ей сказал, что теперь, в преддверии зимы, мало что можно увидеть. И предложил прогуляться по нашей улице, когда цветут абрикосы или когда зреют вишни и румянятся персики.

На этот раз в глазах переглянувшихся следователей можно было уловить какой-то интерес и даже подобие волнения.

— Однако вы так и не отправились на прогулку. Почему? — спросил следователь в очках.

— Товарищ министр сказала, что этой ночью не удастся совершить прогулку по улице Мынтулясы, по крайней мере нам вдвоем.

— Вполне очевидно, что сказала она это после телефонного разговора. А больше она ничего не говорила?

— Нет. Больше ничего.

— Хорошо. Тогда вернемся к свадьбе Оаны. Есть два момента, интересующие нас: сон, о котором рассказала тогда Оана, и странное поведение Марины. Три ваших рассказа об этом, следовавшие 0 интервалом в несколько месяцев, разнятся весьма ощутимо. Начнем со сна Оаны. Вы однажды обмолвились, — тут сквозь дымчатые стекла Фврымэ пронзил испытующий взгляд, — что никогда не рассказывали о нем ни Василе Эконому, ни товарищу Фогель. Прежде чем проанализировать его, я бы хотел, чтобы вы еще раз пересказали этот сон, и как можно точнее, со всеми подробностями, какие помните. Потому что для нас в первую очередь важны детали.

Фэрымэ вздохнул н опустил руки на колени.

— Только сон? — шепотом переспросил он.

— Только сон. Что было до этого, для нас не представляет интереса.

Фэрымэ сидел, напряженно глядя в пространство, и думал.

— Дело было так, — наконец заговорил он. — В субботу перед свадьбой Оане приснился сон, о котором она рассказала гостям в воскресенье вечером. Все сидели за столом, слева от нее — жених, эстонский профессор, с правой стороны — отец, и вдруг Оана воскликнула, обращаясь к Ликсандру: «Послушай, Ликсандру, растолкуй мне сон. Мне снилось, что я плыву по Дунаю, но плыву вверх по течению и, не знаю уж через сколько времени, доплываю до самого истока. И вдруг попадаю под землю, в бесконечную пещеру, где все блестит от драгоценных камней и бессчетных свечей. А священник, который оказался возле меня, шепчет: „Теперь Пасха, потому и столько свечей зажгли». Но в этот момент я услышала другой, неведомый голос: „Здесь нет Пасхи, потому что в этом подземном мире мы живем еще по Ветхому Завету». И я почувствовала великую радость, глядя на все эти свечи, огни и переливающиеся камни. И сказала себе: я тоже удостоилась узнать, каков же он, святой Ветхий Завет, и за что возлюбил Господь тех людей, которые жили во времена Ветхого Завета. И тут проснулась...» Таков был сон, о котором поведала нам Оана.

— Рассказывайте дальше, — попросил редкозубый, поскольку Фэрымэ замолчал, — все происходившее после тоже важно для нас.

— После... — задумчиво повторил Фэрымэ. — Многое случилось в ту ночь.

— Нам интересно знать во всех подробностях, как реагировали Ликсандру, Дарвари и Марина.

— Именно с этого я и думал начать, — подхватил старик. — Я сидел рядом с Ликсандру, и меня поразила сначала его бледность, а потом его возбуждение. Он как ошпаренный выскочил из-за стола, бросился к Оане и схватил ее за руку. «И тебе тоже явились знаки! — воскликнул он. — Они предстали пред тобой во сне. Это та пещера под водой, которую давным-давно видел или где теперь живет Йози. Если бы ты не проснулась, вы бы с ним встретились! И он сказал бы тебе, как нам найти туда ход...» Потом, словно спохватившись, что не следовало говорить все это на свадьбе, перед таким количеством людей, он смутился и сел на свое место возле меня. Зато он не мог отделаться от Марины, которая как зачарованная выслушала и Оану, и Ликсандру, а потом с другого конца стола принялась выспрашивать, что это за знаки. Но поскольку Ликсандру молчал, Марина с обворожительной улыбкой уселась рядом с ним и обняла за талию. Она всю ночь просидела возле Ликсандру, хотя прекрасно видела, что для Дарвари это нож острый. Друзья думали, что именно эта ночь разрушила дружбу между Дарвари и Ликсандру. Но это неверно…

— Мы потом послушаем, как вы будете объяснять, почему это неверно, хотя из ваших собственных показаний следует обратное, — остановили Фэрымэ дымчатые очки. — В данный момент я хотел бы подчеркнуть следующее. Из трех версий, которые имеются в деле, а также ни наших устных показаний выделяются следующие важнейшие моменты: первое — ярко освещенная пещера, второе — ссылка на Ветхий Завет и третье — что сон был рассказан в монастыре Пасеря. Вот и получается: если знать то, что знаем мы, тогда даже представить невозможно, будто сон не был известен Эконому и он в свою очередь не пересказал его товарищу Фогель, понуждая ее тем самым вызвать вас, чтобы вы ей тоже все рассказали, в связи с чем могут обнаружиться и другие подробности.

— И все-таки я ему про сон не рассказывал, — прошептал Фэрымэ.

— Это нужно еще проверить. Во всяком случае, содержание сна могло быть известно Эконому из машинописной копии ваших показаний, экземпляр которых был найден у него в письменном столе.

— Не улавливаю связи, — пробормотал Фэрымэ, переводя взгляд с одного на другого.

— Именно в это и трудно поверить, — отчеканил редкозубый. — Весьма трудно поверить. Иначе приходится допускать целый ряд совершенно невероятных совпадений, равных по своей таинственности исчезновению Йози и тому подобным чудесам из ваших сочинений.

— Не совсем понимаю, на что вы намекаете...

— Если вы сейчас искренни, значит, еще слишком переутомлены. Все и так ясно как божий день. Ведь только в том случае, если Эконому и Фогель слышали про сон, можно объяснить, почему Эконому, один из немногих, кто знал о закопанном в лесу у монастыря Пасеря осенью тридцать девятого года польском золотом запасе[7], и единственный, кому было известно, что там еще осталось необнаруженным значительное количество золота и драгоценностей, — только в этом случае, повторяю, можно объяснить, почему Эконому решился тайком перевезти этот клад в подвал своего дома на улице Каломфиреску, в тот дом, который он реквизировал минувшей весной. Перевозку, замечу между нами, трудно было бы скрыть, потому что, как вы сами неоднократно утверждали — что в свою очередь подтверждается многочисленными свидетелями, — в ваши привычки входит ежедневная прогулка по всему кварталу Мынтулясы и, какие бы перемещения здесь ни происходили, вы, используя все средства, все равно узнали бы о них.

Перепуганный Форымо слушал, вцепившись в собственные колени, не в силах отвести глаз от меланхолической редкозубой улыбки.

— И только этим можно объяснить, почему недель назад под предлогом избавления от грунтовых вод, заливающих подвал, — предлог, явно заимствованный из ваших рассказов, — Эконому привез рабочих, чтобы выкопать тайник в глубине подвала, где должны были храниться золото и драгоценности из лесного клада. Нам неизвестно, каковы были его намерения, но вполне возможно, что, используя свой высокий пост, он собирался переправить остатки польских сокровищ за границу. Возможно, он надеялся заинтересовать своими планами и товарища Фогель, ради чего подал ей мысль вызвать вас и из первых уст услышать этот сон Оаны, в котором содержался явный намек на ветхозаветные блаженства. Не знаю, соблазнил ли этот план товарища Фогель, но удивительно то, что она пригласила вас на прогулку как раз в ту самую ночь, когда должны были перевозить сокровища из монастыря Пасеря на улицу Каломфиреску, то есть в двух шагах от улицы Мынтулясы. Не менее удивительно, что, случайно узнав о своем разоблачении, Эконому покончил самоубийством у себя в кабинете в час двадцать пять ночи, а несколько минут спустя у товарища Фогель раздался телефонный звонок и иностранный агент сообщил ей, что квартал Мынтулясы будет оцеплен и прочесан спецслужбами. Вот почему она отказалась от задуманной прогулки, выразив сомнение в правдивости рассказанных вами историй... Вам будет весьма трудно убедить нас, что между этими фактами нет никакой связи. Наоборот, мне кажется, что только усталость мешает вам в подробностях припомнить беседы, которые вы вели с Эконому и товарищем Фогель. Ваше положение значительно изменилось бы к лучшему, если бы вы подтвердили честным и откровенным признанием связь между Эконому и товарищем Фогель.

Фэрымэ смотрел испуганными и вместе с тем умоляющими глазами, словно от него требовали невозможного.

— И все это, — запинаясь, спросил он, — все это случилось несколько часов назад?

— Нет, — ответил следователь в дымчатых очках. — Вы были переутомлены, да и сейчас, видимо, не в лучшей форме. Все это случилось три дня назад. Но поскольку вас привезли сюда в состоянии крайнего измождения, вам сделали укол, и с тех пор вы спали.

— Но вы не беспокойтесь, — вмешался, улыбаясь, редкозубый. — Все это время вы получали искусственное питание. Если бы такой режим продолжался в течение недели, вы бы поправились килограмма на два...

10

— ...видите ли, — до Фэрымэ вдруг стали доноситься чьи-то слова, — все начинает проясняться, одно проливает свет на другое, совместно образуя последовательность, из которой вырисовывается определенный смысл, при условии что будет принята следующая гипотеза: с одной стороны, вы хотели что-то скрыть, с другой же — ваша память, как и любая память, подводит вас, то есть она не удерживает важнейших подробностей, но с фотографической точностью хранит какие-то второстепенные эпизоды. Однако вполне достаточно проанализировать эти второстепенные данные, чтобы найти шифр, с помощью которого можно выявить, какие действия, персонажи, мысли вы хотели бы утаить. И вот некоторые выводы. По причинам, которые еще предстоит выяснить, вы упорно старались не раскрыть подлинных отношений между Дарвари, Ликсандру и Мариной, тех отношений, которые, если бы мы о них знали, помогли нам понять, почему Дарвари решил бежать в Россию. Я еще вернусь к этому комплексу проблем, обозначим его как комплекс номер один. Второй вывод, который был нами сделан, гласит: опять-таки по причинам, которые надлежит уточнить, вы не хотите признать того факта, что Ликсандру вскоре после бегства Дарвари в Россию, то есть тридцать первом — тридцать втором году, тоже решил исчезнуть, но на свой манер, не так, как Йози, и не так, как Дарвари. Он решил изменить свою личность, то есть фамилию, профессию, возможно, и внешность. И действительно, после тридцать второго года Ликсандру не появляется ни в одном из тех мест, где его знали под этим именем: ни в банке, ни в библиотеке Академии, ни в шахматном клубе, не говоря уже о ресторанах и летних садах, где он был завсегдатаем. С другой стороны, документальных подтверждений того, что он умер или выехал на постоянное жительство за границу, тоже нет. Правда, не исключено, что он съездил за границу и позднее вернулся под другой фамилией. Фактом остается то, что ни в одном консульстве за пределами страны не было зарегистрировано ни одного человека по имени Георге Ликсандру.

Теперь мы подходим к самому важному. Из ваших показаний следует, что вы случайно встречались с ним и после тридцать второго года, но вы не говорите, как он выглядел, не упоминаете, о чем шел разговор, не указываете, как долго длились встречи — несколько минут, или несколько часов, или же целый день. То, что даже вам доводилось встречаться с ним лишь случайно, доказывает ваша дерзкая попытка этим летом расспросить Борзу, которого вы считаете своим бывшим учеником, не знает ли он чего-нибудь о Ликсандру. Однако вполне возможно, что это вы разыграли, — иными словами, хотели убедиться, что и другие знают о Ликсандру не больше, чем известно вам. Повторяю, это всего лишь гипотеза... Вам не кажется убедительной реконструкцией комплекса номер два? — выдержав паузу, улыбнулся первый следователь.

— Я не очень понимаю, — прошептал Фэрымэ. — Поверьте, это похоже на сон. Я все прекрасно помню, все осознаю, а потом — как бы провал, и больше я ничего не понимаю.

— Вы были переутомлены, — вступил в разговор второй следователь, — и к вам применили специальные меры, скоро они дадут положительный результат. Итак, начнем с комплекса номер один, ключ к которому мы получили, проанализировав различные варианты свадьбы Оаны. Я не беру во внимание варианты, порожденные чудесами, это из области коллективного гипноза, иллюзионизма и прочих манипуляций, которыми занимался Доктор. Также не беру в расчет и варианты, связанные с первой встречей Доктора и лесника за двадцать лет до этой свадьбы, и другие занимательные истории вроде злоключений боярина Каломфира, исчезновения Йози и так далее. Я опускаю эти варианты, поскольку они незначительны и не представляют для нас интереса. Но вернемся к взаимоотношениям Дарвари, Ликсандру и Марины. Вы сказали, что дружба между Дарвари и Ликсандру не разрушилась той ночью, хотя молено предполагать обратное. — Он заглянул в досье. — В ваших показаниях говорится, что в ту ночь Марина якобы сказала Дарвари, — цитирую: «Что ж не признаешься, летчик, ведь ты не вернешься!» А Дарвари поглядел на обоих и ответил: «Я смерти не боюсь». — «Не о смерти речь, — возразила Марина. — Это я тебе говорю, что ты больше не вернешься!» Молодые люди рассмеялись. «Как стрела Ликсандру», — пошутил Дарвари. И тут Ликсандру вдруг посерьезнел и попытался переменить тему разговора. «Сегодня свадьба Оаны! — воскликнул он. — Сегодня исполняется все, что было предсказано, и грешно искушать Господа Бога другими тайнами и пророчествами». Но Дарвари не так-то легко было настроить на другой лад. «Возможно, и Марина что-то знает, возможно, и ей ведомы знаки, оттого она и не желает раскрыть, что за смысл таится в ее словах — мне больше уже не вернуться?»...»

Вот видите! Кроме того, есть противоречия между тем, что вы утверждаете сейчас, и тем, что написали двадцатого августа: с одной стороны, Ликсандру, Дарвари и Марина достаточно часто разговаривали, притом весьма серьезно, с другой — между друзьями нарастала напряженность. Дарвари стремился во всем противоречить Ликсандру, что бы тот ни сказал, и поступать вопреки его желаниям.

— Все то, о чем вы сейчас напоминаете, — с трудом заговорил Фэрымэ, — произошло до того, как Оана поведала свой сон. Чуть позднее, заметив, что Марина не отходит от Ликсандру, Дарвари действительно стал мрачным и раздражительным. Но уверяю вас, они остались добрыми друзьями, как и раньше.

— Внешне они казались по-прежнему близкими друзьями. Но в душе у них, несомненно, что-то изменилось. Потому и Марина, всю ночь не отходившая от Ликсандру, на рассвете, освободившись от чар Доктора, — цитирую: «Заключила Дарвари в объятия и обратилась к нему во всеуслышание: „Если ты меня любишь так сильно, как уверяешь, то подождешь меня десять лет?“ — „Я тебя буду ждать сколько хочешь, — отвечал ей Дарьари, — не десять, а двадцать, пятьдесят лет!“ — „Тогда прошу всех нынешних гостей через десять лет на нашу свадьбу, которая состоится в сентябре тридцатого года, здесь же, в монастыре, а венцы будут держать Ликсандру и Оана“. — „Не Ликсандру, — поправил ее Дарвари, — а Доктор и Оана“«.

В ваших показаниях от двадцатого августа вы не указываете, какова была реакция Ликсандру. «Несомненно, он помрачнел, потому что Марина тут же добавила: „Только знай, я слишком стара для тебя. Ты думаешь, я старше тебя на пять-шесть лет, а на самом деле — на двадцать. Мне скоро будет сорок!» Все вокруг захохотали, приняв это за шутку, а Дарвари воскликнул: «Даже если тебе пятьдесят, все равно я буду тебя ждать, потому что в тридцатом году тебе будет только шестьдесят, а я буду любить тебя до самой старости!»»

— Он и вправду так сказал, — прошептал Фэрымэ, словно очнувшись от сна.

— Но ведь совершенно ясно, что разговор о свадьбе через десять лет был шуткой. Марина как бы предупреждала Дарвари, чтобы он не становился летчиком, «а то не вернется». С другой стороны, среди гостей на свадьбе был ее двоюродный брат Драгомир, а всем было известно, что они с детских лет обручены, ибо так решили обе семьи, «чтобы не исчез их род». Мне приходит в голову единственное объяснение: Марина разыграла эту сцену, чтобы утешить Дарвари. Следовательно, она чувствовала, что между Дарвари и Ликсандру произошел разрыв.

— Все это, — заговорил Фэрымэ, — мне напомнило замечание товарища министра Фогель...

— Товарищ Фогель уже не министр. Она получила другое назначение.

Фэрымэ повесил голову.

— Следовательно, вернемся к комплексу номер один. Хоть это была и шутка, Дарвари воспринял ее как доказательство расположения Марины. Однако, что было потом, не совсем ясно. Виновата ущербность вашей памяти, или вам было совершенно безразлично, что произошло за десять лет: с двадцатого года и до исчезновения Дарвари летом тридцатого года. Или вы просто-напросто любой ценой стремитесь скрыть какие-то события, которые объяснили бы нам не только причины бегства Дарвари, но и смысл той метаморфозы, которую претерпел Ликсандру. Я лично склоняюсь к последнему предположению и попытаюсь объяснить вам почему. После множества допросов, имея такое количество ваших показаний, что мы знаем о взаимоотношениях Дарвари, Ликсандру и Марины за это десятилетие? Весьма скудные сведения повторяются бесчисленное количество раз. Суммируем их. Вы указываете, и неоднократно, что Марина признавалась Дарвари в том, что она старше его на двадцать, а то и на тридцать лет. Цитирую: «Драгомир не решается взять меня замуж, ведь он знает мой возраст». Как-то раз в двадцать пятом или двадцать шестом году она показала Дарвари свидетельство о рождении (вы уточнили: выданное за границей), из которого следовало, что ей около шестидесяти лет. Дарвари испуганно посмотрел на нее, — тут вы замечаете: Не потому, что узнал ее настоящий возраст, а потому, что вдруг увидел, как она стара. „Если ты меня еще любишь, узнав, что скоро мне исполнится шестьдесят лет, я разрешаю тебе поцеловать меня!» Дарвари побледнел и, совершенно окаменев, устремил взгляд куда-то поверх нее. Тогда Марина воскликнула с надрывом: «Вот какова она, мужская любовь! Она связана только с телом. Воспламенить вас может только юность!» В следующий миг она бросилась прочь из гостиной, куда вернулась через несколько минут такой же юной, какой была в ту ночь, когда Дарвари впервые увидел ее в корчме Тунсу в девятнадцатом году. Дарвари упал на колени, но Марина не позволила ему поцеловать себя. „На этот раз я все-таки тебя прощаю, — наконец снизошла она, — потому что ты, наивный, как и все мужчины, полагаешь, что я загримировалась под старуху, а когда ты испугался, я, пожалев тебя, сняла грим. Но повторяю, я действительно старуха, о чем говорит и свидетельство о рождении...» Дарвари слушал ее и был счастлив, потому что в тот момент перед ним была женщина лет двадцати—двадцати пяти». Из ваших показаний нельзя себе ясно представить, что же произошло. Вы говорите, Марина любила театр, в этом тоже подражая своей прабабке Аргире. Вы рассказываете, что одеваться она привыкла странно, эксцентрично и иногда действительно казалась старой, потому что посыпала прическу пудрой, а румяна накладывала, как старуха, желающая казаться молодой. Значит, вы полагаете, что и тогда, когда она показывала свидетельство о рождении, она загримировалась так, чтобы и вправду выглядеть шестидесятилетней?

— Долгое время я так и думал, — тихо проговорил Фэрымэ. — Но я ошибался.

— Возможно, вы ошибались. Потому что из собственных ваших показаний следует, что в тот день Дарвари сначала даже не заметил, старуха она или нет. Он заметил это только после того, как она показала метрику... Значит, речь должна идти о другом — об особой, известной только Марине технике менять по желанию свое обличье. Теперь мы подошли к последнему и самому важному эпизоду, которого, к сожалению, вы всегда касаетесь весьма кратко. Речь идет о той летней ночи тридцатого года, когда Марина по непонятным соображениям оставила Дарвари ночевать у себя и они впервые легли в постель. Я говорю о непонятных соображениях, потому что вполне законным будет вопрос, почему она не сделала этого раньше, зачем ей нужно было ждать целых десять лет, чтобы переспать с Дарвари, и, наконец, зачем ей понадобилось делать это за несколько недель до свадьбы. Во всяком случае, из ваших показаний следует, что в тот вечер они проводили время в летнем кафе возле Котрочень и Дарвари казался более влюбленным, чем когда-либо, потому что Марина, одетая скромно, но чрезвычайно изящно, выглядела гораздо моложе, чем одиннадцать лет назад, и личико у нее было совершенно детское, без следов пудры и румян. Я излагаю ваш текст от двадцатого августа. В конечном счете так и остается непонятным, что же произошло. Молодые провели вместе целую ночь. Рано утром Дарвари, проснувшись, наклонился над нею, чтобы поцеловать. Но в неверном утреннем свете, как пишете вы, он с ужасом увидел, что Марина — старуха. Она выглядела куда старше, чем несколько лет назад, когда показывала свою метрику. Вы пишете, что он долго не мог прийти в себя, потом поднялся с постели и осторожно, чтобы не разбудить ее, стал одеваться. Он был почти одет, когда заметил, что Марина, улыбаясь, смотрит на него. «Я знаю, что ты намереваешься делать, — будто бы сказала Марина. — Но не веди себя банально, как другие мужчины. Ты должен испытать великий побег. Вздымайся ввысь, ввысь, ввысь без конца!» Вдруг ее голос зазвучал необычно растроганно: «Я дам тебе талисман, и в назначенный срок ты встретишь стрелу Ликсандру!»... Однако нет полной уверенности, что Дарвари расслышал последние слова. Он вышел, плотно закрыв за собою дверь.

Все это, как вы пишете, вам поведал позднее Ликсандру со слов Марины. Если я правильно понял, Марина после ухода Дарвари сразу отправилась на поиски Ликсандру. Удалось ей это только после полудня, и она, рассказав все, что произошло, попросила: «Попробуй остановить его, потому что у меня есть подозрение, что он попытается улететь на самолете. Он в большой опасности, потому что сам не знает, что творит». — «Он в опасности, потому что ты не дала ему талисман?» — не то в шутку, не то всерьез спросил Ликсандру. «Нет, это была всего лишь метафора, которой он не понял, — будто бы ответила ему Марина. — У меня нет никакого талисмана, и если я говорила о „великом побеге“, то лишь для того, чтобы он все подвергал сомнению и испытанию и не поддавался чарам внешней видимости. Потому что ни минувшей ночью мне не было двадцати лет, как представлялось ему, ни сегодня утром больше шестидесяти, как ему показалось. Лет мне ровно столько, сколько есть»... Тут вы оговариваетесь, что Ликсандру, глядя на нее, давал ей, как и всегда, лет двадцать пять — тридцать. К сожалению, на аэродром Ликсандру попал слишком поздно, да и там поговорить с командиром эскадрильи удалось не сразу, а спустя несколько часов. Между тем Дарвари приземлился в Констанце, заправил баки бензином и полетел дальше, взяв курс на восток...

Если бы все было так, — продолжал следователь, сделав многозначительную паузу, — все было бы прекрасно, словно в сказке, и еще печальней, чем в самой грустной любовной истории. Но видите ли, вы утверждаете, что всю эту историю узнали от Ликсандру, именно от него. С Мариной вы не встречались уже с двадцать пятого — двадцать шестого года. В одном из ваших показаний вы пишете, что примерно в это время встречались и с Дарвари, который дал вам понять, — цитирую: «о волшебстве и чарах Марины», заверив, что он по-прежнему любит ее, и напомнил вам о приглашении на свадьбу в сентябре тридцатого года. Но существует целый ряд моментов, которые противоречат версии, изложенной Ликсандру. Во-первых, совершенно нереально, чтобы в тридцатом году пилот явился на аэродром, сел в самолет и взлетел безо всякого на то разрешения или приказа. Если Дарвари смог это совершить, следовательно, он замышлял побег и, что самое главное, имел сообщников и в Бухаресте, и в Констанце. Если это было преднамеренное исчезновение, как следует из свидетельских показаний, то разыскать сообщников почти не представляется возможным, хотя для нас именно это имеет особое значение. Можно предложить множество гипотез. Первая и наиболее вероятная: Дарвари в мельчайших подробностях разрабатывает план побега вместе с соучастниками, которых мы не знаем, но подозреваем, где их следует искать. Точно нам неизвестно, что за миссия была возложена на Дарвари, но, памятуя дату его бегства — август тридцатого года, мы предполагаем ее задачу. Хотя прежней дружбы уже не было, Дарвари в последний момент все-таки рассказывает Ликсандру о принятом им решении. Какова была роль Ликсандру в исчезновении Дарвари, этого мы не знаем. И не будем знать, пока не разрешим комплекс проблем номер один, то есть не обнаружим ту новую личность, в которую перевоплотился после тридцать второго года прежний Ликсандру. Потому что, только узнав, кем он стал после тридцать второго года, мы поймем, какую роль он сыграл в бегстве и исчезновении Дарвари. Тогда можно будет определить к другое, а именно: был ли он с нами или против нас. В настоящий момент я ставлю перед вами один вопрос, на который вы, возможно, не пожелаете ответить, но ответа мы все равно добьемся. Вам уже давно известно то новое обличье, которое принял Ликсандру. Но вам известно и другое: это новое обличье так хорошо его скрывает, что Ликсандру стал совершенно неузнаваем. Случилось так, что вы являетесь единственным свидетелем этой метаморфозы. Потому вы для нас представляете исключительную ценность. Ведь если Ликсандру стал неузнаваем абсолютно для всех, он может быть кем угодно в этой стране, даже одним из наших лидеров, которые в настоящее время держат в своих руках судьбы всего народа. Итак, мой вопрос: кто такой Ликсандру, сейчас и здесь, в этом городе, а возможно, и в этом здании? Вы его знаете. Скажите нам, кто он?

11

В тот год лето пришло неожиданно рано. Отправляясь на прогулку после полудня, Фэрымэ старался держаться ближе к заборам в тени деревьев. Он останавливался перед усыпанными плодами абрикосовыми или вишневыми деревьями, будто высматривая забравшихся на них ребятишек. Потом, как бы опомнившись, торопился к скамье, на которой любил отдыхать. Если на ней кто-нибудь уже сидел, он вежливо приподнимал соломенную шляпу и спрашивал разрешения присесть. Спустя несколько минут интересовался, который час, так же вежливо благодарил, но разговоров не поддерживал. Если сосед продолжал говорить, он слушал, медленно покачивая головой, потом вставал, приподнимал на прощание шляпу и следовал своим путем.

Как-то раз в начале июля в жаркое послеполуденное время Фэрымэ издалека заметил, что скамья его пуста, и обрадовался, потому что очень устал. Он тяжело опустился на скамью, достал носовой платок, обернул шею и принялся обмахиваться шляпой. Улица была совсем безлюдной. Вскоре его стало клонить в сон, тогда он положил шляпу рядом с собой, подпер голову рукой и закрыл глаза.

Спустя несколько минут он вздрогнул и проснулся. Рядом с ним на скамье сидел мужчина. Лица его Фэрымэ не видел, потому что тот повернулся к нему спиной.

— Прошу извинить меня, — произнес Фэрымэ. — Кажется, я задремал. Такая жара! — извинившись, он принялся обмахиваться шляпой.

Незнакомец слегка повернулся, кивнул и тут же вновь погрузился в чтение газеты. Мимо них прошел мальчишка с черными от шелковицы руками и губами. Фэрымэ проводил его ласковым взглядом.

— Будьте любезны, — обратился он к соседу, — не могли бы вы сказать, который теперь час?

— Два, два часа пять минут, — ответил тот, не поворачивая головы.

— Большое спасибо. У меня свидание в два с четвертью — в половине третьего. Я могу еще посидеть здесь несколько минут. Такая жара...

Незнакомец повернулся к нему лицом, улыбнулся и кивнул. Он вновь было погрузился в чтение, но вдруг резко поднял голову и с любопытством посмотрел на старика.

— А вы сильно изменились с тех пор, как мы не виделись с вами, господин директор, — шепотом произнес он, не отрывая от газеты глаз. — Я с трудом вас узнал...

Фэрымэ молчал, продолжая обмахиваться шляпой.

— Вы меня не припоминаете... Я учился в вашей школе на улице Мынтулясы много-много лет тому назад. Конечно, где же вам меня запомнить. Я — Борза, Василе Борза.

— Борза? Василе Борза? — повторил Фэрымэ и положил шляпу на колени. — Весьма любопытно, — вздохнул он.

— Возможно, вы помните, как я однажды разбил голову, упав с абрикосового дерева, а вы взяли меня на руки и отнесли в канцелярию, чтобы сделать перевязку? А на следующий день был праздник Десятого мая...

— Да, да, — забормотал Фэрымэ, — кажется, припоминаю. Только я спрашиваю себя, а было ли это на самом деле?..

С трудом поднявшись, он стал откланиваться:

— К сожалению, я должен идти. У меня встреча в два с четвертью — в половине третьего. Стало невыносимо жарко... Приятно было с вами познакомиться.

Незнакомец положил газету на скамью и задумчиво закурил. Когда Фэрымэ исчез за углом, из соседнего двора вышел человек и направился к скамье.

— Есть что-нибудь? — спросил он, усаживаясь рядом.

— Нет. Притворился, что не узнает меня. Да и немудрено. — Мужчина встал, запихивая газету в карман пиджака. — Я повторил несколько отработанных фраз, но, кажется, не убедил его. А может, до него еще раньше дошли слухи, что Борзы уже нет в живых, и он сразу что-то заподозрил.

Они шагали рядом.

— И все же, — спустя некоторое время заговорил второй почти шепотом, — нужно войти к нему в доверие. Он был у Анки в ту самую ночь, когда все произошло. А потом с него снимали показания следователи, Первый и Третий. Он знает очень много, и он единственный, кто все это знает. Нужно попробовать еще раз...

Они остановились на углу.

— Попробуй ты, Ликсандру, — шепнул первый.

Тэш, август 1955 — Чикаго, ноябрь 1967 года

notes

1

10 мая — День провозглашения Румынии королевством.

2

В 1916 г. Румыния вступила в Первую мировую войну на стороне России, Англии и Франции.

3

Мэрия (рум.).

4

В 1916 году, 23 ноября по старому стилю, немецкие войска оккупировали Бухарест.

5

Бан — мелкая монета, составляющая одну сотую лея.

6

Секретная политическая полиция.

7

При вторжении гитлеровской Германии в Польшу часть польского правительства бежала из страны через Румынию.

Content

Мирча Элиаде
На улице Мынтулясы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

notes