Alfred Szklarski

Tomek w grobowcach faraonów

Альфред Шклярский

(1912—1992)

Томек в стране фараонов

Дорогие читатели!

В последние годы я многократно навещал Альфреда Шклярского, и наши многочасовые беседы, всегда заканчивались моими вопросами о дальнейших судьбах героев «приключений Томека». И когда их автор умер, мне показалось само собой разумеющимся закончить роман, общий набросок которого был уже готов. Главную задачу я видел в тот, чтобы верно следовать замыслам и стилистике автора цикла.

Пока я писал роман, мне вспоминались все новые подробности: Салли в гробнице, пребывание героев в Нубийской пустыне, путешествие по Нилу вплоть до его истоков.

Семья пана Альфреда передала мне его архив, и я приступил к капитальному штудированию литературы о Египте, о Ниле…

Вот так возникла последняя книга о приключениях Томека Вильмовского, того самого, кто сопутствует юным читателям без малого сорок лет. Исполнилась мечта Салли побывать в Долине царей, исполнилась мечта читателей, с нетерпением ожидающих продолжения романа-реки.

Адам Зельга (Adam Zelga)

I

Ночь у подножия пирамид

Солнце медленно погружалось в бескрайние пески Ливийской пустыни, самой большой пустыни в мире. На известковых возвышенностях Мокаттам, что охватывали юго-восточные окраины Каира, гасли последние розоватые отблески заката.

«Аллах акбар!» – «Великий аллах!» Пронзительный, завывающий призыв к молитве, которую приверженцы ислама творят на заходе солнца, несся со стройных минаретов, что взмывали ввысь над плоскими крышами домов, сквозь уличный грохот большого города. Напевный завораживающий голос муэдзина[1] вырывал людей из повседневной суеты. Одни направлялись в мечеть, чтобы под предводительством имама[2] исполнить саляд в храме, другие творили молитву – саляд[3] там, где застала их молитвенная пора. Повернувшись в сторону Мекки, они становились коленями на расстеленные коврики и циновки прямо на улице, в домах, магазинах или на базаре и били глубокие поклоны, а губы их шептали святые слова.

Пока Каир, несмотря на поздний час, оглашался молитвами, на другом берегу Нила, всего лишь в нескольких километрах от города, царила уже ночная тишина. Узкая в этом месте прибрежная полоса зелени, с садами, полями, пальмами, вдруг резко обрывалась, а за ней тянулась мрачная унылая пустыня. В темноте, на сером каменистом плоскогорье, как будто на обширном скалистом острове посреди моря желтого мягкого песка рисовались очертания трех громадных пирамид[4]. Овеянные легендой, они с незапамятных времен притягивали к себе своей загадочностью путешественников и ученых всего мира. Поэтому днем у подножия пирамид на широкой каменистой равнине было всегда тесно и шумно. Выделялись подвижные египетские арабы в обширных галабиях, которые охотно носят обитатели средиземноморского побережья, в хлопчатобумажных платках, кофия, свернутых в тюрбан, поддерживаемых черным обручем, называвшимся икаль. Они навязывали туристам свои услуги, на самых разных языках предлагая проехаться на покрытых красочными чепраками верблюдах, лошадях и ослах. Здесь продавались напитки, фрукты, сладости, мелкие дешевые сувениры, а тучи подростков выпрашивали вездесущий в Египте бакшиш[5]. Вся эта ярмарочная кутерьма сводила на нет тонкое очарование места, и лишь после захода солнца гробницы фараонов окутывала тишина.

Ночь наступила как-то сразу. Чистый закат буквально за несколько минут перешел в пресловутую тьму египетскую. День отдал мир в руки темноты. На безоблачном, почти черном небе замигали звезды. Медленно выплыла огромная луна. В серебристом полусвете обрисовывались темные, неясные глыбы пирамид, каменная фигура сфинкса-льва с головой царя. А стелющийся над песками пустыни легкий туман создавал иллюзию, что могучие вершины пирамид висят в воздухе.

В это уже позднее для туристов время к подножию пирамид приближались двое мужчин, лица которых были опалены солнцем тропиков. Они были одеты в полосатые галабии и темно-красные фески. Они шли в сопровождении женщины в длинном темном платье. Подобно всем мусульманкам она куталась в широкий черный платок. Их нетрудно было принять за местных жителей, но на самом деле это были путешественники, закаленные во многих приключениях на разных континентах: поляки Томаш Вильмовский и капитан Тадеуш Новицкий – неразлучные друзья, и жена Томека – Салли, австралийка по происхождению.

Все трое остановились у подножия монументальных гробниц. В серебристом свете луны, в лиловом тумане, поднимающемся над быстро остывающими песками, их глазам предстало изумительное незабываемое зрелище. Первым нарушил молчание, как всегда, капитан Новицкий:

– Над чем это вы так задумались? – не выдержал он.

– Зрелище пирамид разбудило мое воображение и оживило воспоминания, – ответил Томек. – Ты только подумай, капитан. Ведь когда-то греческий историк и путешественник Геродот, называемый отцом истории, смотрел, как мы сейчас, на гробницы фараонов, а было это за четыреста пятьдесят лет до нашей эры, они стояли здесь уже больше двадцати веков! И все-таки не факты, как бы ни были они поразительны, послужили поводом моего волнения. Этот свет, настроение навеяли на меня воспоминания о нашей первой экспедиции в Африку. Лунные горы, помнишь, Тадек? Их вершины возносились точно так же, как верхушки этих египетских пирамид.

– Подожди, подожди… что-то припоминаю… а да, горная цепь Рувензори на границе Уганды и Конго! Мы отправились за гориллами и окапи, да-да, помню. Неплохой был вид, но это потому, что тучи нависали очень низко. А здесь нет туч!

– Верно! Зато здесь носится в воздухе пыль пустыни и туман.

– Мальчики, мальчики! – укорила их Салли. – Неужели вы не понимаете, что с вами говорят тысячелетия?

– Синичка ты наша, да как же мы можем об этом забыть, когда ты все время нам об этом напоминаешь?

– Ну, я-то знаю, как мало из того, что я говорю, застревает в твоей памяти.

– Ты так думаешь? Ты ошибаешься! Разбуди меня ночью, и я тут же скажу, что гробница Хеопса возведена четыре с половиной тысячи лет тому назад, что только подготовка путей для перевозки строительных материалов длилась десять лет, а еще двадцать – сооружали гробницу. По сто тысяч каменщиков, плотников и чернорабочих работало в те три месяца каждого года, когда разливается Нил. Сколько же несчастных расстались здесь с жизнью! Я не могу избавиться от ощущения, что вокруг нас тысячи духов, не могу забыть о людях, чьи жизни были отданы в жертву тщеславию фараонов. Да, ты права. Здесь говорят тысячелетия…

Салли пронзила неприятная дрожь. Она плотнее закуталась в платок и, помолчав, произнесла:

– Я как-то не думала до сих пор об этом… Конечно, требовалось много жертв… Но ведь не одно тщеславие толкало фараонов возводить такие гробницы. Древние египтяне верили, что бессмертная человеческая душа становится тенью, вечно обитающей в находящемся за пределами Неба и Земли «мире мертвых», что ей нужны средства для дальнейшего существования. И потому мертвых погребали в гробницах, более прочных, чем просто дом.

– Знаю, знаю, ты уже не раз это говорила, – нетерпеливо прервал ее Новицкий. – Я считаю, что все это чисто языческие верования и обычаи. И многие египтяне думали так же, как я, раз они тащили сложенные в гробницах ценности. Одна спесь заставляла фараонов строить пирамиды. Людям попроще вполне хватало не таких дорогих мастаб[6], а их здесь без числа.

– Фараонов почитали как богов. Они всегда занимали самые высокие места как среди живых, так и среди мертвых, – не давала сбить себя Салли. – В мастабах хоронили могущественных придворных, чтобы они и дальше, в загробной жизни имели возможность служить своему господину. Покоиться в тени гробницы фараонов была великая честь.

– Ничего удивительного, что в Египте издавна господствуют чужеземцы, раз сами египтяне тратили время на возведение гробниц и языческие обряды, – не сдавался Новицкий.

– Ну, ну, капитан, а сам-то ты хотел, чтобы тебя похоронили у ног прекрасной махарани Альвару, ты о ней столько рассказывал… – напомнила Салли.

Они весело рассмеялись, но теперь, посерьезнев, к Новицкому присоединился и Томек:

– Это верно, что захватчики правят здесь, как у себя дома. Со времен нападения персов, то есть, почти две с половиной тысячи лет, в Египте хозяйничали чужеземцы. По этой земле прошли эфиопы, гиксосы, ассирийцы, вавилоняне, персы, греки, римляне, турки, французы, а сейчас здесь правят ненавистные египтянам британцы.

– А мне вот кажется, эти долго не продержатся, – заметил Новицкий. – В умы местных жителей все сильнее проникает идея: «Египет для египтян».

– Да, в любое время может произойти взрыв, – поддержал его Томек. – Тридцать лет тому назад египтяне уже показали когти.

– Тридцать лет тому назад, говоришь? Погоди, погоди… Ты имеешь в виду восстание Араби Паши?

– Совершенно верно, восстание против англичан![7]

– Я тогда еще был молокососом, но все же припоминаю драматические репортажи в газетах. В Каире и Александрии погибло несколько европейцев, а британского консула тяжело ранили. Грабили магазины, жгли дома. Тогда англичане обстреляли Александрию из корабельных орудий и подавили восстание, но сейчас земля все больше горит у них под ногами.

– Египтяне не любят англичан и ничего нет в том удивительного. Кто же способен обожать поработителей?

– Ну, у нас-то как раз английские паспорта, – напомнил Новицкий. – И я бы советовал не очень лезть египтянам на глаза во время блужданий по разным закоулкам.

– Дорогие мои, мне кажется, вы слишком много внимания уделяете безопасности, – заметила Салли. – В этих одеяниях вы так похожи на арабов, что я все смотрю, а где же молитвенные коврики? Но меня-то вы уж оставьте в покое, не буду я закрывать на улице себе лицо.

– Не хмурься, синичка! – весело произнес Новицкий. – С волками жить, по-волчьи выть. А что касается махарани Альвару, – он как будто даже обиделся, – так и ты бы ей в пояс кланялась, хотя бы потому, что она одарила нас, поляков, а особенно одного горячим чувством.

– Капитан, капитан, – пробовал унять Новицкого Томек, но, к счастью, Салли ничего не слышала и с жаром продолжала:

– Египтянам нет смысла ненавидеть всех европейцев. Ведь не все же они приходили в Египет только чтобы завоевывать. Как бы то ни было, Наполеон уничтожил пятисотлетнее жестокое господство мамелюков[8], положил начало европеизации Египта. Привезенные им в Египет сто пятьдесят французских ученых основали в Каире Египетский институт, изучали историю и культуру Древнего Египта[9]. Художник Денон[10], зачастую рискуя жизнью, исследовал и срисовывал древние памятники культуры в долине Нила. Научные исследования французов впервые после эпохи Древнего Рима явили миру забытую культуру и историю Древнего Египта.

– Трудно с этим спорить, – начал Новицкий, – но…

– Я еще не кончила, – поспешно прервала его Салли. – Солдаты Наполеона обнаружили знаменитый розетский камень, благодаря которому историк Шампольон[11] позднее раскрыл тайну египетских иероглифов. И тогда заговорили надписи со стен дворцов, храмов и гробниц, стали понятными папирусы, а в них была заключена вся драматическая история долины Нила.

– Розетта? – заинтересовался Новицкий. – Тот маленький порт на западном рукаве дельты Нила? И что за волшебный камень там нашли?

– Да не было там никакого волшебства. Во время укрепительных работ в форте Рашид (его тогда называли Жюльен), что расположен в нескольких километрах к западу от Розетты, солдаты обнаружили плиту из базальта. На ней были высечены надписи тремя видами письма: иероглифическим, демотическим[12] и греческим. Как позднее выяснилось, надпись заключала в себе благодарность за благодеяния, обращенную жрецами Мемфиса[13] к Птоломею V. Сравнительный анализ текста на трех языках дал ключ к разгадке тайны иероглифов.

– Ничего себе открытие, – согласился Новицкий. – Надо полагать, французы вывезли эту плиту.

– Хотели, но ничего не вышло. Наполеону пришлось спешно возвратиться во Францию, а оставленная в Египте армия вскоре потерпела поражение от англичан. Капитулировав, французы вынуждены были вернуть все награбленные ценности, в том числе и этот камень. Тем не менее, французские ученые успели снять с плиты копии и слепки, а сама она находится в настоящее время в Англии.

– Интересно было бы на нее посмотреть, – сказал Новицкий.

– Я видела ее в Британском музее в Лондоне. Черная базальтовая плита размером со стол. На отполированной поверхности видны надписи, они высечены сверху вниз в трех рядах. Она помещена на вертящийся пюпитр под стеклянной рамой таким образом, чтобы можно было ее осматривать с обеих сторон.

– Занятные ты вещи рассказываешь, синичка. Видать, в Англии ты время зря не тратила. Рассказываешь о Египте не хуже профессора, – похвалил ее Новицкий. – Трудно с тобой спорить, но и мне кое-что известно. Французы здесь правили твердой рукой и крепко досадили египтянам. Они оставили после себя недобрую память. По правде говоря, и я не питаю к лягушатникам дружеских чувств. Не могу простить Наполеону, что он обвел поляков вокруг пальца. Раскусил его один Костюшко и наотрез отказался иметь с ним дело.

– Грустно, но это правда, – вступил в разговор Томек. – Наполеон обманул ожидания поляков, а они пролили за него немало крови, в том числе и во время египетской экспедиции. Стоит вспомнить хотя бы Сулковского[14], Лазовского[15] либо генерала Зайончека[16].

– Я читал книгу об адъютанте Наполеона Юзефе Сулковском. Он хорошо знал арабов, говорил по-арабски. В битве у пирамид он командовал гусарами и получил семь колотых и три огнестрельных раны. Он хорошо знал арабов, говорил по-арабски. Повстанцы в Каире зарубили его насмерть, – Новицкий охотно поддерживал разговор, если тот касался Польши.

Оживленно разговаривая, все трое расхаживали по каменистому плоскогорью, пока не остановились перед смутно вырисовывающейся в темноте могучей фигурой сфинкса. Салли, глубже всех переживавшая встречу с прошлым, попыталась вернуть то настроение, что сопутствовало им на пороге этой лунной ночи.

– Как много необыкновенного мы бы узнали, если бы эти великолепные пирамиды могли говорить, – вздохнула она. – Ведь они видели владык мира: Александра Македонского, Юлия Цезаря, Марка Антония, прекрасную царицу Клеопатру, Наполеона. Ну, и вашего Сулковского, раз он принимал участие в битве у пирамид, – добавила она, желая доставить друзьям удовольствие. Ее замечание заставило спор вспыхнуть с новой силой.

– Битва у пирамид вовсе не проходила у их подножия, – Томек почувствовал себя обязанным внести уточнения и сделал это как всегда с охотой и присущей ему скрупулезностью. – Битва, в которой победу одержали французы, произошла на западном берегу Нила, на расстоянии четырнадцати километров у пирамид, у местечка Имбаба, сейчас это пригород Каира. Романтическое название оно получило позднее, и причиной этого скорее всего послужила легендарная речь Наполеона, которую он произнес перед солдатами перед началом битвы: «С вершин этих пирамид на вас смотрят сорок столетий».

– Видимо, так оно и было, – сказал Новицкий. – Но ты посмотри на сфинкса. Не пушечные ли ядра так искалечили голову этого льва с лицом человека?

– Ты верно угадал, но сделали это умышленно мамелюки за несколько сотен лет до прихода сюда французов. Никак они не могли уничтожить этот документ, и тогда использовали его как мишень для артиллерийских учений.

– Неужели? – поразился Новицкий. – И египтяне не протестовали против этого вандализма?

– В то время египтяне сами не понимали, какое великолепное наследство получили от фараонов древности, а завоевавшие Египет мусульмане-фанатики приложили все силы, чтобы уничтожить следы великого египетского прошлого.

– Вы оба правы, но лишь отчасти, – вмешалась Салли. – Повредил сфинкса мусульманский дервиш Саим аль-Дар, и сделал он это в знак протеста против фальшивой религии темных древних египтян.

– И теперь это отсутствие чутья увеличивает интерес туристов, – пошутил Томек.

– Да, наш «хеопсик» унюхал, что потеря носа добавит ему популярности, – вторил ему Новицкий.

Однако неутомимая Салли, как будто их не слыша, тянула дальше нить повествования:

– Арабы принесли с собой в Египет собственную культуру, высокоразвитую науку и искусство, они преднамеренно уничтожали египетские памятники. При строительстве нового Каира они использовали материалы, содранные с монументальных памятников эпохи фараонов. Из старой столицы Египта, Мемфиса, арабы вывозили порталы, колонны, даже части стен древних храмов. Разобрали триумфальные арки времен римского владычества. Возвышающаяся над Каиром крепость… ее возвел султан Саладин. Она построена из камней, взятых из пирамид, что поменьше. Прибавьте еще воздействие природы. Ведь еще в древности пески пустыни занесли сфинкса, так что была видна лишь одна его огромная голова. Таким увидел его Денон, увековечив на своем рисунке.

– Ты хочешь сказать, что до этого никто не занимался сфинксом? – снова удивился Новицкий.

– Если память мне не изменяет, еще фараон Тутмос IV повелел удалить песок вокруг сфинкса и окружить его стеной из обожженного кирпича, однако песчаные бури вновь засыпали монумент, и песок убирали потом многократно![17]

– Я слышал, в Египте много сфинксов, но вот этот – самый знаменитый, – заметил Новицкий. – А вообще-то мне интересно, каким образом приволокли сюда целую скалу?

Салли только того и надо было. С энтузиазмом она приступила к рассказу о создании сфинкса. Сообщила, как после окончания возведения пирамиды Хеопса дорогу, предназначенную для перевозки камней, превратили в платформу, ведущую от нижнего к верхнему храму, который тогда ставился у подножия пирамиды Хефрена, сына Хеопса. Как на первом отрезке новой платформы наткнулись на неизвестный монолит, сохранившийся здесь со времен существования каменоломни. Формой скала напоминала лежащего льва. Вот и высекли из нее громадного зверя длиной в пятьдесят метров и шириной – в двадцать, дав ему лицо человека, фараона Хефрена. Один лишь нос измерялся семьюдесятью сантиметрами. Обращенный на восток сфинкс, с лицом Хефрена, стал символом стража пустыни, символом загадки и тайны.

Раз начав, Салли уже не могла остановиться. Объяснила, что гробница состояла не из одного строения, и пирамида являлась главной ее частью. Расположение отдельных элементов архитектурного ансамбля зависело от порядка царской погребальной церемонии; позже это облегчило процесс исследования общественных отношений в Древнем Египте и т.д. и т.п.

В какой-то момент Новицкий, вообще-то всем интересующийся, перестал слушать бесконечные рассказы Салли. Он незаметно оглядывался, глубоко вбирая воздух, словно чувствуя опасность. Знавший его, как свои пять пальцев, Томек тут же понял, что капитана что-то беспокоит.

– Тадек, что происходит? – негромко спросил он, вглядываясь в окружающую их тьму египетскую.

– Запах какой-то… – пробурчал Новицкий и тут же повернулся к Салли, которая внезапно умолкла. – Ты рассказывай, рассказывай, синичка, не обращай на меня внимания. Только не меняй положения, оставайся между мной и Томеком.

Салли, хорошо знавшая капитана, с ходу поняла, в чем дело. Как ни в чем не бывало, она продолжила рассказ о том, что современные исследователи и археологи обнаружили внутри пирамид.

Томек верил в безошибочное чутье Новицкого. Раз что-то его забеспокоило, это что-то заслуживало внимания. От пирамид веял холодный ночной ветер. Следуя примеру Новицкого, Томек глубоко втянул воздух и тихо сказал:

– Вроде бы слабо пахнет прогорклым жиром…

– Верно, это-то и насторожило меня, – согласился Новицкий. – Где-то поблизости прячутся арабы. Они готовят на оливковом масле и потому их одежда пропитана его запахом.

Салли ненадолго умолкла, но Новицкий тут же обратился к ней:

– Значит, ты говоришь, что в пирамиде Хеопса ничего не нашли, а в гробнице Хефрена – только пустой саркофаг.

– Лишь в пирамиде Микериноса оставался еще каменный саркофаг и гроб из кедрового дерева, в него когда-то положили мумию царя.

– А что с ним сталось? – поинтересовался Новицкий, подозрительно осматриваясь.

– Корабль, который должен был перевезти их в Англию, разбился невдалеке от испанского побережья. Трехтонный каменный саркофаг затонул, а гроб несколько дней носило по волнам, потом его выловили, и теперь он находится в музее в Лондоне.

– Внимание! Они укрылись с правой стороны у подножия сфинкса, – прошептал Томек.

– Вижу, вижу, сзади к нам тоже приближаются, – пробормотал Новицкий. Достав трубку, он набил ее табаком.

– Скоро начнет светать, наверное, сейчас на нас нападут, – голос Томека был еле слышен. – Их не так уж мало, иначе бы они не осмелились.

– Отец предупреждал, чтобы мы не бродили по ночам, – также тихо укорила его Салли.

– Не переживай, синичка, это для нас не впервой, – стал успокаивать ее Новицкий. – Возьми мой кольт и в случае чего стреляй под ноги.

Салли взяла револьвер и спрятала его под платком. А Новицкий тем временем спокойно покуривал трубку.

– Сейчас они около сфинкса, подходят ближе… – прошептал Томек.

– Ты займись этими, а я теми, что сзади, – в голосе Новицкого явно слышалась радость, он обожал такие приключения. Не спеша он ударил трубкой о ладонь, вытряхнул пепел и молниеносно повернулся назад.

Двое здоровяков в галабиях и тюрбанах как раз подымались с земли. Вооруженные короткими толстыми палками, они кинулись к Новицкому, а тот, ни секунды не раздумывая, сильно пнул землю, и песок с гравием полетели им в глаза.

– Ибн-эль-кель! – хриплым голосом выругался один из бандитов, заслоняя глаза.

– Семью обижаешь? – рассвирепел Новицкий. Он, как и каждый моряк, знал разноязычные ругательства и понимал оскорбления. Одним прыжком он подскочил к разбойнику и ударил его в челюсть.

Налетчик рухнул на землю. Второй же, все еще наполовину ослепленный песком, отбросил палку и выхватил длинный кривой бедуинский нож. Новицкий быстро отступил на шаг, сорвал с себя галабию, раскрутил ее в воздухе и набросил ее на голову арабу. В тот же самый миг раздался выстрел, а за ним крик мужчины.

«Салли!» – мелькнуло в голове Новицкого, он тут же повернулся к друзьям.

Пока Новицкий расправлялся с этими двумя, еще трое атаковали Томека и Салли. Один бросился с палкой на Томека, другой к нему сзади и обеими руками схватил его за горло. Верный ученик Новицкого, Томек, хорошо обученный рукопашному бою, внезапно сильно наклонился вперед и перебросил противника через себя. Салли тоже не теряла времени даром. Третий бандит едва успел замахнуться на нее палкой, как Салли выхватила кольт и нажала на курок, целясь в землю у самых его ног. Выстрел и крик боли свидетельствовали о том, что пуля отскочила от каменистой поверхности и рикошетом ранила одного из нападавших.

Неожиданный выстрел и случайное ранение охладили пыл атакующих, они потихоньку начали отступать к садам, раскинувшимся ближе к Нилу. Тот, кому первому досталось от Новицкого, прежде чем обратился в бегство, погрозил кулаком и гневно воскликнул:

– Йигроб бей так!

Новицкий захохотал:

– Этот тип пожелал мне, чтобы сгорела моя халупа! Черт с ним! Смотрите, уже светает!

Небо, бывшее над Каиром еще черным, на востоке начинало голубеть. Порозовели холмы Мокаттам. Лучи восходящего солнца разгоняли стелящийся над Нилом туман. Со стороны города долетали напевные голоса муэдзинов, призывавших к утренней молитве. Наступало новое жаркое утро.

– Пойдемте домой, – тихо предложила Салли. – Отец должен уже вернуться, и может вместе с господином Смугой…

– Да, пора, – отозвался Новицкий. – Ну что ж, Томек, начало неплохое, а когда придет Ян, будет еще интереснее, – он азартно потер руки и многозначительно посмотрел на друга.

II

В Каире

Решение о том, чтобы отправиться на каникулы в Египет вместо того, чтобы испытывать неудобства в очередной профессиональной экспедиции, было принято в далеком Манаусе, в Южной Америке. Поляки и их друзья только что вернулись из измотавшего их напряженного путешествия по перуанским горам, пустыням и джунглям через охваченную революционным брожением боливийско-бразильскую границу. Эта экспедиция не походила на все предыдущие, может быть, только одна черта сближала ее с ними: так же, как и всегда, приходилось превозмогать собственную слабость в самых разных географических и климатических условиях – привычный, известный каждому путешественнику риск. Однако к этому прибавились еще напряжение, опасения за здоровье и жизнь друзей, нехватка всего, что нужно для жизни, необходимость рассчитывать лишь на слепую судьбу, на удачу. Экспедиция эта с самого начала была спасательной, ее и предприняли для того, чтобы вытащить знаменитого ловца зверей и загадочного путешественника Яна Смугу. Во время экспедиции по воле случая в беду попали не только спасаемые, но и спасатели. Так что когда Томек на прощальном вечере в Манаусе вспомнил о давно уже откладываемых каникулах, поездка в Египет показалась неслыханно привлекательной.

Больше всего обрадовалась, конечно, Салли, учившая археологию: она уже давно мечтала увидеть Долину царей. К молодежи охотно присоединился отец Томека, Андрей Вильмовский, он уже порядком устал от той постоянной необходимости рисковать, что неразрывно была связана со способом, каким он зарабатывал на жизнь. С той поры, как он бежал из занятой русскими Варшавы, среди непрерывного напряжения тянущихся одна за другой экспедиций в самые экзотические страны мира, его не оставляло чувство, что он все еще от чего-то бежит. Ему захотелось побывать где-нибудь просто на отдыхе. Пусть это будет Египет. Вильмовского привлекала эта страна, особенно ее сухой климат, о нем говорили, что он помогает в лечении все чаще докучавшего ему ревматизма. Этот довод он и привел в разговоре со своими детьми и друзьями.

Тадеуша Новицкого, когда-то боцмана, а теперь капитана и, со времени пребывания в Альвару, счастливого обладателя прекрасной яхты, – дара часто вспоминаемой махарани, не надо было понуждать участвовать в любом деле, если оно сулило какие-то приключения. Он давно уже считал Томека и Салли своими родственниками и без крайней нужды не расставался с ними. На предложение Томека он откликнулся с энтузиазмом, ведь из Англии в Египет они могли плыть на яхте, а он ею так гордился.

К сожалению, Карские не могли позволить себе каникулы, слишком важной представлялась Збышеку Карскому, двоюродному брату Томека, постоянная работа в каучуковой компании «Никсон-Риу Путумайо». Она обеспечивала ему и его жене Наташе, после стольких трудных лет, нормальное существование в ближайшем будущем. Вильмовские хорошо их понимали.

С некоторым сожалением пришлось примириться с известием, что с ними не будет Смуги, его, как и Збышека, задерживали в Манаусе новые серьезные обязанности. Со времени окончания последней экспедиции он стал партнером в «Никсон–Риу Путумайо».

Все-таки те доводы, что так убеждали в случае с Карским, не казались столь вескими, когда речь шла о Смуге. Однако тот лишь кратко заметил, что немного теряет, поскольку «в Египте уже бывал», а затем по своему обычаю молчал и попыхивал трубочкой.

Не в первый уже раз жизнь так разводила их, но все равно она же их в конце и сводила, поэтому Вильмовский и Новицкий отбывали в Лондон полными надежды, в хорошем настроении.

Однако в Лондоне начали громоздиться большие и мелкие трудности, а дальнейшая поездка все откладывалась. Сначала оказалось, что верному спутнику ловческих экспедиций, псу Динго, предстоит длительное лечение в ветеринарной клинике. Нарыв на левой лапе – память о Бразилии – никак не хотел заживать. Не все было ладно и с яхтой Новицкого, отданной во временное пользование знакомому Гагенбека[18], который отправился на ней в плавание по Средиземному морю. Оказалось, что во время шторма яхта была повреждена, ей предстоял долгий дорогостоящий ремонт. Знакомый Гагенбека, чувствуя свою ответственность, предложил купить яхту, и Новицкий предложение это принял.

– Собственная яхта у моряка с Повислья? Да это все равно, что цветок приколоть к полушубку, – беспечно бросил он, старательно скрывая от друзей, как он расстроен, и тут же купил билет на пассажирское судно, идущее на Александрию.

В самые последние дни перед отплытием из Манауса неожиданно пришла телеграмма. В ней Ян Смуга уведомил о возникновении новых обстоятельств, позволяющих ему поехать в Египет, просил ему в этом помочь. Он предлагал, чтобы Вильмовские с Новицким ждали его в Каире, где он уже нанял для них удобную частную квартиру. Плывя на корабле, заинтересованные друзья его перебрали немало догадок о том, что могло склонить Смугу к такой неожиданной перемене. Новость эта, разумеется, очень подняла настроение Томека и Новицкого – сейчас, когда они уже сбросили с себя усталость, в глубине души обоих не покидало опасение, как бы чисто туристическая поездка в Египет не оказалась слишком спокойной и монотонной. Перспектива приезда Смути развеяла все призраки скуки.

Они уже так хорошо знали Яна Смугу, столько вместе пережили и, тем не менее, в каждой следующей экспедиции узнавали о нем что-то новое. Так, они выяснили, что он познал тайны негритянских тамтамов в те времена, когда он помогал племени ватуси сражаться с немецкими колониальными войсками на южном побережье озера Виктория. В другое время обнаружились его связи с выдающимся путешественником-исследователем, до них дошли сведения о его рискованных экспедициях вместе с пандитами[19], обследовавшими страны Центральной Азии. А в последней экспедиции друзья убедились, что Смуга находился в дружеских отношениях с вождями индейских племен, сопротивлявшихся белым поработителям. И сколько еще крылось таких сюрпризов в извилистых путях его судьбы? Может быть, какой-то из них связан с Египтом?

Неожиданная перемена планов и сообщение, что он рассчитывает на помощь друзей – все это могло означать только одно: происходит нечто необычное. И лишь в этом можно быть уверенным. Не напрасно отец Томека, дольше всех знавший Смугу, неоднократно говаривал, что за Смугой как тень тянутся необыкновенные события.

Вот уже скоро три недели они отдыхали, терпеливо осматривая Каир. Наконец, как-то утром пришло известие, что судно, на котором Смуга отправился из Англии, вот-вот прибудет в александрийский порт. Андрей Вильмовский поспешно выехал в Александрию, чтобы поскорее встретить друга, А немного уже уставшие от Каира молодые Вильмовские, чтобы скоротать время, придумали себе ночную прогулку в Гизу под «надзором» Новицкого. Никак они не ожидали, какой интересной окажется эта прогулка.

Светало, когда они на извозчике возвращались домой.

«Кто не видел Каира, тот не видел ничего», – вздохнула Салли.

– Что ты говоришь, синичка? – рассеянно спросил Новицкий.

– Я просто повторяю старое арабское присловье, – ответила Салли. – Знаете ли вы, что «Каир» означает «город победы»?

– Ну, раз ты это говоришь… – притомившийся Томек не выказал особого энтузиазма.

– Вся история началась… с голубки, – Салли не обиделась на отсутствие интереса. – Но сперва здесь была крепость под названием Вавилон.

– А позднее тут правили римляне, – вставил Томек.

– Совершенно верно. Наконец, сюда пришли арабы. Их предводитель, Амар Ибн эль-Ас, в 640—м году заняв Александрию и тогдашнюю столицу Мемфис, двинулся на восток.

– И остановился в окрестностях сегодняшнего старого Каира. Да, там, где Нил делится на рукава, образуя дельту. Он стал в том месте, где росли полузасыпанные песком пальмы.

– И здесь он разбил свой лагерь? – дал втянуть себя в разговор Новицкий.

– Совершенно верно. Воскликнув «победа», что по-арабски «Эль Кайрах», он вскинул усыпанный драгоценностями меч. Мечом же провел линию на песке и отдал приказ: «Здесь будет мой шатер». А утром оказалось, что наверху шатра свила гнездо голубка. Это признали добрым предзнаменованием и поставили на этом месте мечеть под названием Аль-Фостат, Шатер. А вокруг храма разросся самый старый квартал Каира.

– С какого времени город носит свое нынешнее название? – допытывался Новицкий.

– С десятого века, когда власть перешла к династии Фатимидов. Легенда гласит, что над Фостатом появились идущая от планеты Марс светящаяся полоса, и поэтому столица получила название имя «Город победы».

Открытая извозчичья пролетка, влекомая тощей, костлявой клячей, неспешно катилась под утренним солнцем в полосе прибрежной зелени. Среди садов и пальм над каналом белели виллы, потом появились старые обшарпанные дома, а ближе к реке – современные многоэтажные кварталы. Пролетка въехала на мост, соединяющий западный берег Нила с островом Рода. Внизу, по мутной илистой воде плыли фелюги[20] и огромные баржи с высоко задранными носами, нагруженные разным добром: сеном, дуррой, арбузами, зелеными дынями, сахарным тростником, глиняной посудой. Для того, чтобы пропустить их высокие мачты с большими, надутыми ветром треугольными парусами, у всех каирских мостов через Нил средние части были подъемными.

Едва пролетка въехала на остров, как араб-извозчик повернулся к пассажирам и на ломаном английском гортанно возвестил:

– Остров Рода! Здесь есть ниломер недалеко, на южном мысу, не хотите посмотреть?

– Нет, не надо, поезжай и пришпорь свою клячу, мы хотим побыстрее оказаться дома, – ответил ему по-английски Новицкий и, обращаясь к сидящим напротив Вильмовским, добавил по-польски: – Не стоит канителиться, может сегодня придет известие от отца? Вообще-то я слышал кое-что о египетских устройствах для измерения уровня воды в реке. Вдоль Нила тянется сеть их, и за пределами Египта тоже.

– Ничего удивительного, Нил – это жизнь или смерть для египтян, – заметил Томек. – Еще древнегреческий историк Геродот писал, что Египет – это дар Нила, а его существование полностью зависит от этой одной единственной реки, у которой нет притоков, которую не поддерживают дожди, реки, что тысячу пятьсот километров течет по одной из самых страшных пустынь на Земле. Если бы Нил исчез, хотя бы ненадолго, Египет ждала бы полная катастрофа.

– Я читала, что египтяне меряют уровень воды в Ниле с незапамятных времен. Основываясь на тщательно записываемых результатах измерений, они определяют будущий урожай и величину податей, – вставила Салли. – Эти записи ведутся непрерывно с шестьсот двадцать второго года, нигде в мире нет ничего подобного. Ниломеры устанавливали в каждом храме, во всех городах и селениях, расположенных у самой реки. Результаты же посылали в Каир.

– А что, ниломер на острове Рода самый старый? – полюбопытствовал Новицкий.

– Да нет, но он построен в семьсот шестнадцатом году, первым во времена арабов, – пояснила Салли.

Извозчичья пролетка ехала узкими запущенными улочками и вскоре достигла моста, соединяющего остров Рода с расположенным на восточном берегу Нила Старым Каиром. Они быстро переехали не очень широкую в этом месте реку. Далее шла длинная улица Каср аль-Айни, она тянулась параллельно набережной и доходила до юго-западного квартала.

В городе, как и всегда, с самого рассвета царили шум и оживленное движение. В толпе прохожих, облаченных в длинные белые и полосатые галабии, тюрбаны и фески, попадались по-европейски одетые мужчины, это были служащие учреждения и фирм. Женщин встречалось немного, все в черных длинных платьях, с лицами, прикрытыми платками. Перед лавками, часто вообще лишенными передних стен и витрин, открытыми прямо на улицу, торговцы громко расхваливали восточные и западные товары. Некоторые раскладывали их на тротуаре, развешивали по стенам домов. Брадобреи, портные, сапожники, чистильщики ботинок, вообще ремесленники работали прямо на улице, располагались на тротуарах. На переносных лотках громоздились цитрусовые, овощи, жарились нанизанные на шампуры куски баранины, рыба. Воздух наполняли запахи оливкового масла и чеснока.

Не меньшая суматоха царила и на проезжей части. По улице уже ходил электрический трамвай, он курсировал от площади Тахрир до Старого Каира. Египтянам полюбился этот вид транспорта, более удобный, чем конка. Трамваи были увешаны пассажирами; не взирая на опасность, люди толпились на подножках вдоль всего вагона. Трамваю приходилось ехать медленно, он то и дело останавливался, водители отчаянно звонили, пытаясь очистить рельсы. Совсем рядом тянулись тяжелые возы на двух высоких колесах, влекомые ослами, лошадьми или верблюдами. Возницы флегматично покрикивали на неосторожных пешеходов. Нередко за арабом-возницей восседали его жены. В клубящейся толпе повозок и людей с цирковой ловкостью лавировали ребятишки, несущие на головах громадные круглые корзины со свежим хлебом, они браво поддерживали их одной рукой в неустойчивом, но неизменном равновесии. То тут, то там проталкивались характерные фигуры разносчиков воды с большими кувшинами, меланхолично проплывали ослы, навьюченные корзинами с овощами, ворохами пшеницы, соломы, с кирпичом. В ногах путались собаки, кошки, дети в куцых рубашонках. Улица была полна говора, криков, воплей.

Ночная прохлада отступала, становилось все жарче. Извозчик, старый араб, снял абайю[21], остался в традиционном галабии. С самого начала поездки он мерил подозрительным, сверлящим взглядом одетых в арабские одежды европейцев и сопровождавшую их женщину с открытым лицом. Он ничему не удивлялся, за свою извозчичью жизнь чего он только не повидал, однако неприязнь его к пассажирам возросла, когда они отвергли предложение посмотреть на ниломер. Тогда он попробовал подступиться иначе:

– Вы христиане? – спросил он.

Когда Новицкий ответил утвердительно, он предложил:

– Здесь недалеко есть домик, там жил Иисус[22] с семьей. В коптском квартале…

– В другой раз, добрый человек, – отделывался от него капитан, – сейчас мы хотим вернуться домой.

Араб пожал плечами, пробормотал себе что-то под нос. Ужасно разочарованный, он подумал, что это какие-то странные чужеземцы, раз выдают себя за арабов, таскаются по ночам и вдобавок куда-то спешат – да какие они туристы? Может, у них нечистая совесть, может, они не заплатят за проезд? Правда, такого с ним сроду не случалось, но в тот день старик-араб был в исключительно плохом настроении.

Едва лишь жуткое подозрение сформировалось в его голове, как он внезапно натянул поводья тощей клячи. Не готовых к такому повороту ездоков сперва прижало к сиденьям, а потом швырнуло вперед. Если бы Томек не успел ее подхватить, Салли бы наверняка оказалась под колесами экипажа.

– А, черт возьми! – выругался по-польски Новицкий. – Ты что вытворяешь?

Араб сорвался с козел и начал что-то выкрикивать, энергично махая руками. В его невнятной речи легко разбиралось слово «бакшиш».

– Чего тебе надо? Что случилось? – не менее лихорадочно спрашивал его Томек.

Вокруг извозчичьей пролетки собралась орущая толпа. Арабы, египтяне, турки грозили кулаками, кричали все громче. Салли заметила, что одно слово повторяется все чаще – «даншавай».

– Томми! Томми! – позвала она мужа, поспешно совавшего старику деньги. Тот же, получив плату, сам стал успокаивать соотечественников.

– Томми! Скажи им, что мы не англичане, а всего лишь поляки!

Томек тут же подхватил:

– Ноу инглиш! Поляк! Поляк! Боланда![23] Осталось неясно, что именно поняла из его слов раскричавшаяся толпа. Во всяком случае так же внезапно, как и возникнув, суматоха успокоилась.

Новицкий, все это время державший руку на рукоятке револьвера, сейчас вынул ее из кармана и отер пот со лба.

– Все из-за этого старого дурня, – негромко сказал он Томеку. – Надо его вразумить.

– Остынь, Тадек! Мы сами виноваты. Что они должны были подумать, увидев нас переодетыми в арабов?

– Они так враждебно отнеслись к нам потому, что приняли нас за англичан, – нервно объяснила Салли. – Я поняла это из того, что они выкрикивали название местности в дельте Нила, там пять лет тому назад во время охоты английский офицер застрелил крестьянку. Об этом писали в газетах. В беспорядках были ранены трое египтян и трое англичан, один из них позднее умер. Британцы посчитали это выступление бунтом и арестовали больше десятка феллахов[24]. А четверых повесили, – голос ее на минуту ослабел. Помолчав, она добавила спокойно:

– Мне кажется, что, несмотря на весь этот крик, толпа соблюдала порядок. Все так внезапно началось и так же кончилось, как будто кто-то этим руководил.

– Вот именно, – согласился Новицкий. – Я уже собирался было вытаскивать револьвер… Обратите внимание, что они не осмелились напасть на нас. Это была лишь демонстрация.

– Из этого следует, что методы англичан оказались…

– Ошибочными, Томек, ошибочными, – закончил за друга моряк. – По моему мнению, тяга к свободе в Египте усиливается.

– Все это так, только для одной ночи этого слишком много, – поморщилась Салли.

– Совершенно верно, синичка! Хорошенького понемножку, – подвел итоги Новицкий.

III

Необычные встречи

Смуга, хотя и было уже поздновато, проснувшись, не сорвался с постели сразу, как обычно. Он принял на себя нелегкое задание и для его выполнения ему потребовалась помощь верных друзей. И сейчас он размышлял, как они воспримут известие о том, что он взялся выполнить поручение… аристократа, лорда, коллекционера, фанатично собирающего все, что относиться к Египту, да еще вдобавок не всегда достаточно заботящегося о законности путей, какими попадают к нему эти предметы. В конце концов подобные склонности навлекли на него неприятности, а поскольку дела требовали его присутствия в Манаусе – лорд имел долю в компании Никсона, – он и встретил Смугу.

Смуга долго раздумывал над предложением. Поймут ли его друзья, притом, что до этого он никак не хотел к ним присоединиться, поймут ли они его теперешнее побуждение? Что скажет Андрей Вильмовский, намеревавшийся посвятить время в Египте отдыху и лечению? Этот вопрос не оставлял его, вселял в сердце тревогу. Но когда он внутренним взором видел перед собой Новицкого с его ироничным взглядом, Томека с горящими от любопытства глазами, Салли, мечтающую о настоящем приключении в Долине царей, он не мог не согласиться. И теперь уже не мог отказаться.

Смуга отогнал от себя эти мысли. Раз решение уже принято, поздно колебаться и тревожиться. Он стал перебирать в памяти то, что случилось с ним уже здесь, на корабле, а это казалось чем-то большим, чем простым стечением обстоятельств.

Далеко за полночь он беседовал с английским дипломатом, с которым познакомился когда-то как раз в Египте. Смуга улыбнулся при мысли, что они оба сейчас возвращались в эту страну, оба должны были выполнить определенную миссию и оба плыли на одном корабле. Естественно, что говорили они о Египте. Разговор поначалу шел общий, свободный, но постепенно беседа становилась все конкретней. Англичанин старался заинтересовать Смугу проблемой, которая волновала его самого. Смуга вежливо слушал, умело поддерживая разговор.

– Вы только подумайте, – говорил дипломат, – что в течение многих веков Египет, закрытый с востока и с запада, а практически и с юга, пустыней, с севера же – Средиземным морем, был для европейцев неизвестной страной. Научный интерес к нему проявился совсем недавно, по-настоящему это началось в конце восемнадцатого века, в результате экспедиции Наполеона. С тех пор Египет навсегда приковал внимание археологов, а с ними и богатых людей, желающих финансировать дорогостоящие исследовательские экспедиции[25]. Исследовательской страсти сопутствовала жажда обладания. И так это тянется по сегодняшний день.

– Вы хотите всем этим сказать, что с незапамятных времен происходит кража произведений искусства, – Смугу всегда раздражала осторожность, с какой говорили и действовали дипломаты.

– В общем, да, – англичанин не был обижен такой постановкой вопроса. – Особенно в этой части света… Об этом говорят весьма древние источники.

– Действительно древние? – прервал его Смуга.

– Да, вполне! В шестнадцатом веке до нашей эры, например, когда началось царствование восемнадцатой династии[26], были ограблены все гробницы знатных людей.

– Мой знакомый археолог, Говард Картер[27], рассказывал мне о судебном разбирательстве ограбления гробниц фараонов, которое произошло тысячи лет назад. Подробное его описание сохранилось на папирусах из эпохи Рамзеса IX[28]. Для государства это было плохое время. Процветала коррупция, а власть была крайне слаба. За сорок лет сменилось восемь фараонов.

– При таких обстоятельствах возрастают преступность и жажда легкой наживы, – продолжал англичанин. – Все началось от обычной зависти, которой взаимно дарили друг друга управитель восточной части Фив[29] Пезер и его сотоварищ по западной части Певеро[30]. Так вот, этот Пезер, получив сведения о кражах из гробниц в западном квартале, поспешил доложить об этом их общему начальнику Халевезе. Халевезе создал для расследования специальную комиссию.

– Он поступил так, как следует.

– У него не было другого выхода.

– Комиссия что-нибудь выяснила?

– Ей следовало установить действительно ли кражи достигли таких больших размеров. Пезер в своем докладе сообщил точное число ограбленных гробниц.

– Видно, имел точную информацию.

– Вот именно. Складывалось впечатление, что он располагает шпионской сетью на другой стороне Фив. Он не учел только одного…

– Чего?

– Что члены комиссии, а может, и сам Халивезе извлекают из этих краж выгоды.

– Ловкий это был человек, как вы его называете, Пе…

– Певеро…

– Ох, уж эти имена, – вздохнул Смуга. – Для уха славянина они так похожи… Но, возвращаясь к нашему разговору, думаю, что комиссия ничего не нашла…

– Во всяком случае не подтвердила сведений Пезера. По ее мнению, взломана была одна царская гробница, а не десять, как сообщил Пезер, и две, а не четыре гробницы жриц.

– И следствие было прекращено?

– Естественно. Были ограблены почти все частные гробницы, но это же не повод, чтобы обвинять почтенного Певеро.

– Так кончается сон о справедливости.

– О, нет! Это лишь конец первого раунда… Наутро Певеро на восточном берегу Нила устроил настоящую манифестацию против Пезера. Можно себе представить, что пережил этот человек, когда ему устроили кошачий концерт.

– Надо думать, он сильно нервничал.

– Просто потерял голову. Выбежал из дома, вмешался в ссору с одним из зачинщиков и пригрозил, что обратится прямо к фараону.

– Не самый мудрый поступок. Этот Пезер не был искусным политиком.

– Ну, я бы так не сказал. Первый бой он проиграл, проиграл второй: Халивезе призвал его на суд, где Пезер, сам входя в судейскую коллегию, признал, что донесение его было неверным. Однако третью схватку он выиграл. Через несколько дней поймали восьмерых преступников, папирус сообщает даже их имена. Во время следствия, которое из века в век состоит здесь в основном в том, что к признанию склоняют с помощью ударов по пяткам и ладоням, они подтвердили донесения Пезера.

– Действительно, занятная история. Я рад, что услышал ее. Расскажу ее друзьям, что ждут меня в Каире, прежде всего Томашу Вильмовскому, он обожает подобные рассказы…

– Вы говорите, Вильмовский… Том… Кажется, я слышал это имя. Не в Королевском географическом обществе?

– Томаш является его членом. Может быть, вы действительно знаете его оттуда. Он там выступал пару раз о папуасах, а в последний раз делал доклад об индейцах из джунглей Амазонки.

– В самом деле. Я же слушал его, теперь вспоминаю… Весьма способный молодой человек. Однако означает ли то, что вы встречаетесь с друзьями в Каире, подготовку к экспедиции по Египту?

– Вовсе нет, – рассмеялся Смуга. – На этот раз мы решили осуществить давно откладываемое намерение отдохнуть.

– Я вам вдвойне завидую – и отдых прекрасный, и общество неплохое. Хотя признаюсь, что надеялся заинтересовать вас не столько историей, сколько нынешним состоянием рынка предметов искусства, – сказал англичанин.

– Простите, не понял.

– Видите ли, в последние годы на этом рынке снова стал моден Египет. Недавно появились, и не только в Англии, ценные папирусы, предметы культа и повседневного обихода, украшения. Все идет оттуда, из Египта, только неведомо, какими путями. Явление это достигло таких размеров, что становится очевидным существование хорошо организованной контрабандистской шайки.

– И потому это дело так вас занимает? – тон Смуги был так равнодушен, будто он лишь поддерживал разговор.

– Я буду откровенен. Мне доверена миссия, я бы сказал, детективного характера. Вы же меня знаете. Вам известно, что я для такого дела не подхожу. Я скорее ученый, чем политик, а уж тем более, не детектив. Когда я вас увидел здесь, на корабле, то решил, что это подарок судьбы. Миссия, о которой я говорил, гораздо более подходит для вас. Разве я не прав? – англичанин закончил свои рассуждения так, что надо было что-то отвечать.

Смуга ответил уклончиво, но не отметая вопрос окончательно. Они еще поговорили, между прочим о том, что в связях с частными коллекционерами часто участвует какая-то загадочная личность, пока, наконец, не достигли в беседе такого момента, когда невозможно дальше приводить какие-то подробности, не прояснив точно намерений.

Не обнаружив в манерах Смуги ничего, что выходило бы за рамки простой вежливости, англичанин решил иначе сформулировать свое предложение.

– Как я помню, вы располагаете в Египте очень любопытными связями. Жаль, что я не перетянул вас на свою сторону. И все же так сразу я не сдамся. Может быть, вы поговорите с друзьями, так, ни к чему не обязывающе. Буду крайне признателен, если вы найдете время и вместе с вашими молодыми друзьями навестите меня в каирском консульстве.

Это Смуга мог спокойно ему обещать.

Перебрав все воспоминания, он встал, оделся и раскурил свою неизменную трубку.

* * *

Солнце стояло уже высоко. Немногочисленные пассажиры прогуливались по палубе. Шел уже пятый день после выхода судна из Триеста, где оно задержалось на полдня, чтобы пополнить запасы угля. Это был обычный рейс из Англии в Бомбей, на корабле плыли элегантные английские джентльмены, направлявшиеся в основном в Индию. Судно принадлежало компании Ллойда[31] и носило громкое имя «Клеопатра». На нем стоял могучий двигатель, и оно плыло со скоростью в двадцать узлов[32], приближаясь к Ионическим островам. Вдали сверкали еще покрытые снегом вершины гор Албании. По правую руку виднелся остров Корфу, скалистый в своей северной части, с развалинами какого-то города на востоке, а в остальном холмистый, очаровательный, спокойный, весь в садах. Корабль зашел в порт, чтобы оставить почту, и поплыл дальше.

На следующий день он миновал мыс Матапан на Пелопонесском полуострове, самую южную точку Европы. Вскоре миновали Крит и начали приближаться к африканскому континенту. Вокруг появлялось все больше птиц. Смуга с восторгом следил за довольно крупными птицами, достигающими почти метра в длину, с размахом крыльев в полтора метра, они сопровождали судно целой стаей. Их называли «глупышами»[33] из-за той необыкновенной доверчивости, с которой они относились к человеку, подпуская его к себе на самое близкое расстояние. Вкусное мясо, легкая охота на них привели к их массовому истреблению. Эти птицы были в основном белой окраски, только некоторые имели серые, коричневые либо черные крылья или только самые их кончики.

«С этими их ярко раскрашенными лапами, с голой кожей на передней части головы, смешными овальными клювами и заостренным длинным хвостом они похожи на клоунов… Клюв, как хвост, хвост, как клюв», – думал Смуга, не подозревая, что некоторые так этих птиц и называют. Пресмешными ему показались и их крики, хихиканье, свист… Внезапно глупыши взмыли вверх и целой стаей ринулись вниз, падая на рыбный косяк. Минуту спустя большинство вынырнуло с добычей в клюве.

По кораблю гуляла сонная лень. Моряки и пассажиры искали тень. Тишину нарушали только шум моря и крик птиц, растворяющийся где-то между водой и небом. Смуга поддался общему настроению и, опершись на перила, задумчиво смотрел вдаль… Внезапно по палубе пробежал какой-то шум. Через минуту, как черт из табакерки, на палубу выскочил какой-то неопрятный человечек, за ним гнался крепкий мужчина.

– Держи его, хватай! – кричал он.

Он уже было догнал мальчишку и собирался его схватить, но тот вывернулся, как угорь. Появились и другие моряки.

– Прятался в бельевой, – передавали они друг другу.

Разбуженные небывалым событием пассажиры с любопытством следили за погоней, но никто к ней не присоединился. Мальчишка же не сдавался. Вот-вот он уже должен был попасться в руки, но тут следовала ловкая увертка, поворот и бегство в другую сторону. Пространство вокруг беглеца в конце концов стало уменьшаться, казалось, что выхода уже нет. Когда один из моряков схватил парнишку за рубашку, тот вырвался, оставив рубашку в руках моряка, молниеносно огляделся, что-то отчаянно крикнул и, не видя иного пути… выскочил за борт! Совсем рядом от стоящего у перил Смуги, который с самого начала с возмущением наблюдал за погоней. Крик ужаса вырвался у пассажиров и экипажа.

– Человек за бортом! Человек за бортом! – три продолжительных звонка оповестили о несчастном случае на корабле.

– Стоп машина! – прозвучала команда.

Смуга не ждал, когда судно начнет поворачивать. Одним прыжком он перемахнул через борт и, пролетев несколько метров, оказался в воде. Кто-то из моряков бросил мальчику спасательный круг, чтобы он подплыл к нему на волне. Смуга заметил краем глаза, что бросок не был точен. Народ на палубе указывал ему направление… Корабль понемногу отдалялся.

«Пройдет немало времени, пока он повернет на такой крупной волне», – подумал Смуга, сильными рывками разводя воду. К счастью, перед ним мелькнула фигура мальчика. Следя за его хаотичными движениями, Смуга вскоре понял, что тот либо не умеет плавать, либо потерял голову. Вдруг малец погрузился с головой, и Смуга потерял его из виду. Тогда он нырнул сам, обнаружил мальчика и подплыл ближе. Мальчишка неожиданно отчаянно, изо всех сил ухватился за его шею. Смуге еще удалось сделать глубокий вдох, и теперь уже они оба оказались под водой. Здесь тонущий ослабил хватку и попытался высунуть из воды голову, чтобы захватить глоток воздуха. Воспользовавшись этим, Смуга перевернулся в воде и ногой оттолкнул от себя мальчишку. На этот раз он постарался подплыть к нему сзади. И удалось! Он повернул утопленника на спину и, схватив за волосы, потащил за собой, стараясь, чтобы голова у того удерживалась на поверхности. Мальчик понемногу успокаивался. Тут подплыла лодка, спущенная с возвращающегося корабля, и их втянули в нее. Вскоре они уже были на палубе. Мальчиком занялся судовой врач, а Смуга отправился к себе в каюту.

Он отдыхал, когда кто-то тихонько постучал в дверь.

– Открыто! – отозвался он.

Вошел стюард.

– Капитан просит вас зайти к нему, – ответил он и склонился в легком поклоне.

Они направились в каюту капитана. При виде Смуги загорелый морской волк поднялся и широким жестом пригласил его войти.

– Заходите, прошу. Вы такое сделали…

– Да, немного понервничали, – слабо улыбнулся Смуга, усаживаясь у небольшого столика.

– Не каждый на такое отважится. Ведь вас мог затянуть водоворот от винта… Я такое уже видел…

– У меня не было времени на размышления. В подобных ситуациях действуют сразу.

– Вы великолепно плаваете.

– У меня были прекрасные учителя, – в тон ему ответил Смуга. Перед его глазами появился Новицкий, выделывавший в воде разные штучки, которым он неведомо где и от кого научился. «Наверное, на своем любимом Повислье», – подумалось Смуге, и он добавил: – Они бы мной гордились…

– Мы тоже вами гордимся. Разрешите, я вам налью рюмочку…

Вошел стюард с подносом.

– Вечером приглашаю вас на небольшой прием в вашу честь, – сказал капитан.

– Ну, это уж слишком. Меня-то интересует прежде всего наш безбилетный пассажир.

– Судя по рыжей шевелюре и акценту, это коренной ирландец. Правда, пока он мало что сказал, и мы оставили его в покое. Пусть отдохнет.

– Он в большом отчаянии?

– Без сомнения. Испуганный ребенок. Ему, наверное, лет двенадцать.

– Предприимчивый парнишка. Столько дней так ловко скрывался.

– Хотите посмотреть, где он прятался?

– Разумеется.

Они сошли вниз. За чередой пассажирских кают первого класса находилась бельевая комната. Там, в уголке, за горой грязного постельного белья и прятался беглец.

– Неплохо он здесь устроился, – заметил капитан. – Вели сюда заглянуть, даже зайти, его было не увидеть. – Капитан осмотрелся. – Здесь еще не убирали. Идемте.

– Минуточку, – Смуга склонился над постелью и поднял подушку. Под ней лежала полотняная сумка на ремне. Они заглянули в нее. Несколько сухих хлебных корок, кусочек заплесневелого сыра, немного одежды и фотография, на которой были представлены двое мужчин, молодая женщина, видимо, жена одного из них, и группа детей.

– Все его богатство… Эй, уберите здесь! – крикнул капитан проходившему мимо стюарду.

– Слушаюсь, сэр! – по-военному ответил тот.

Они возвратились в каюту капитана. Обоих интересовало, каким образом мальчишка пробрался на корабль, а еще больше – как он добрался из Ирландии до самой Италии.

– Спросите его, когда он немного придет в себя, – предложил капитан.

Смуга вновь заглянул в сумку, взял фотографию, долго в нее всматривался, потом подал капитану. Тот вернул ее, заметив:

– Типичная семья ирландских бедняков.

– Так-то оно так, – задумчиво согласился Смуга. – Но вот эти мужчины…

– А что мужчины? – удивился капитан.

– У меня такое впечатление, что я их где-то уже видел.

Они решили посетить больничную палату. Молодой корабельный врач успокаивающе улыбнулся им.

– Мальчик спит. Он очень исхудал, голодал, наверное, но силы восстановит быстро.

– Вы с ним разговаривали?

– Он ушел в себя, не хочет говорить. Во сне повторяет имя «Патрик» и зовет мать.

Смуга и капитан были растроганы.

– Мальчик явно много пережил, – сказал путешественник.

В эту минуту парнишка отрыл глаза, потер их и огляделся. Когда Смуга склонился над ним, он в испуге закрыл лицо руками.

– Не бойся, ничего плохого тебе не будет. Мы твои друзья.

Его слова заглушило рыдание. Спокойное до этого детское лицо исказилось, из глаз потекли слезы. Неожиданно мальчонка обнял Смугу за шею.

– Ну-ну, все хорошо, хорошо, сынок, – успокаивал его путешественник. Непривычный к подобному проявлению чувств, он неловко прижимал к себе мальчика.

Остальные молчали, взволнованные.

– Как тебя зовут, парень? – спросил капитан, чтобы прервать, наконец, мучительное молчание.

– Меня-то… Патрик.

– Какое красивое имя, – заметил врач.

– Согласись, Патрик, ты преподнес всем большой, гм… приятный сюрприз, – начал расследование капитан.

– Как я попал на корабль… Два человека тащили большой багаж. На большом тюке лежал маленький, он упал, я поднял и так… Потом я оставил этот узелок и поискал для себя потайное место, где и спрятался. Всюду было много людей… Какой-то человек открыл это помещение, и я там спрятался.

– И все время там находился?

Мальчик опять перестал отвечать.

На этом его оставили в покое, а потом одетого, накормленного и умытого пригласили в каюту капитана, где собравшиеся внимательно выслушали бурную историю его молодой жизни.

Мальчик родился в Белфасте в новогоднюю ночь на переломе века. Семья была бедной. Многие ирландцы эмигрировали тогда за океан. Отец и дед «безбилетника» поплыли в Австралию и нашли там золото. Они вернулись на родину, однако дедушка, истощенный и больной, вскоре умер. Отец же впутался в какие-то тайные союзы[34] и погиб во время антибританских беспорядков. И вот мать осталась одна, в нужде, с кучей детей.

– А я, – продолжал юный ирландец, – остался самым старшим… Папа и дедушка рассказывали мне, как они нашли золото. Когда они нашли золото, в доме было хорошо. А когда дедушка умер, и папа тоже, в доме стало плохо.

Так же, как и другие, внимательно слушая мальчика, Смуга лихорадочно копался в своей памяти. В какой-то момент он встал, взял фотографию, найденную в сумке беглеца. Он долго в нее всматривался, затем закрыл глаза и сосредоточился, прикрыв лицо руками. А мальчик вспоминал дальше.

– Вот я и подумал, что тоже найду золото в Австралии, и снова у нас будет хорошо. И двинулся в путь.

Далее последовал рассказ о пароме, на котором он попал в Англию, о том, как он ловко пробрался на борт британского парохода… Все это звучало бы не слишком правдоподобно, если бы историю не рассказывал ее главный очевидец и герой.

Смуга снова посмотрел на фотографию. «Откуда мне знакомы эти лица?» Он сосредотачивал взгляд то на одной, то на другой мужской фигуре. Оба высокие, стройные, со светлыми бородами, в темных костюмах. Похожи, как братья.

– Где, ты говоришь, нашли золото? – перебил он мальчика.

– В Австралии, – ответил тот, – я же говорил…

– В Австралии, в Австралии… – сосредоточенно повторил Смуга. – А ты не… – в его голосе было нечто такое, что все присутствующие почувствовали, что происходит что-то из ряда вон выходящее. – А фамилия твоя, парень, не… О’Доннел?

Воцарилось удивленное молчание, его прервал не меньше других изумленный юный ирландец.

– Да, это я, господин. Меня зовут Патрик О’Доннел.

– А это твои отец и дед, – указал Смуга на фотографию.

– Верно, а это моя мама, братья и сестры. А вот это я! – добавил мальчик.

Смуга раскурил трубку, уселся поудобнее в тесном кресле и выпустил дым.

– Ну, что же, – начал он, – пути судьбы неисповедимы. Видишь ли, Патрик, я знал твоего отца и деда. Мы познакомились в австралийском буше, где вместе с друзьями ловили диких зверей для зоопарка. Твоих близких схватили бандиты, которые хотели их ограбить. Нам удалось им помочь[35].

Юный Патрик слушал его с горящим лицом, вспоминая вечерние рассказы отца и деда, тепло отзывавшихся о загадочных, но добрых ловцах зверей.

Когда во время ужина Смуга с мальчиком переступили порог салона, все вскочили, раздались горячие рукоплескания. Оба остановились в смущении. Когда все снова сели, слово взял капитан:

– Дамы и господа! Разрешите представить вам героев дня. Вот они: Ян Смуга и Патрик О’Доннел.

Когда смолкли аплодисменты, торжественно внесли праздничное блюдо.

– Наш повар, китаец по происхождению, приготовил его в вашу честь, – пояснил капитан. – Утром мы были свидетелями необычной рыбной ловли. Вот эта акула с необычно вкусным и нежным мясом[36]. Знатоки называют его морской телятиной. Настоящий деликатес. Рекомендую также блюдо из плавников, гордость китайской кухни.

Аплодисментами награждали и повара, который в тот вечер превзошел самого себя. К концу ужина пассажиры собрали для юного Патрика весьма приличную сумму для возвращения на родину.

Рейс продолжался без достойных внимания событий: судно уже приближалось к Александрии. Сначала вдали показался морской маяк, заблестели на солнце минареты, затем стали видны мачты стоящих в порту кораблей, наконец, вынырнуло из моря ровное африканское побережье и раскинувшийся на нем огромный город, украшенный рядами стройных финиковых пальм.

Смуга стоял на палубе вместе с мальчиком-ирландцем.

– Может, мы проплывем мимо одного из чудес света[37], развалин знаменитого маяка на острове Фарос, – говорил он.

– Чудес света? – с вопросом в голове повторил Патрик.

– Да, семь знаменитых древних сооружений, большинство из них расположено в Египте, – пояснил английский дипломат, стоявший рядом с ними.

– В Египте? Чудес света? – мальчик не уставал удивляться.

– В разных перечнях указываются пирамиды, Долина царей, колосс Мемнона, ну и наш маяк, – объяснил англичанин.

– Это первый морской маяк в мире?

– Да. И очень высокий. Одни говорят, что он насчитывал сто восемьдесят метров, другие – сто двадцать. Его свет был виден за 16 миль[38].

– А когда он был построен? – заинтересовался мальчик.

– Возвел его архитектор Сострат с острова Книдос в конце третьего века до нашей эры. Находится он, как я уже говорил, на острове Фарос, соединенном с побережьем постоянным мостом, построенным по приказу Александра Македонского.

– Это тот маяк, что мы видели?

– Нет, это новый маяк, а тот, к сожалению, не сохранился. Верхние этажи провалились во втором веке, а оставшиеся переделаны в мечеть, которая в четырнадцатом веке была разрушена землетрясением.

– Так этот остров называется «маяк»[39]? – допытывался ирландец.

– Нет, все как раз наоборот. В английском языке название острова используется для обозначения специальных сигнальных морских сооружений. В других языках это тоже так.

Тем временем к борту корабля пришвартовалась лодка с лоцманом, и тот успешно ввел пароход в порт.

Юному Патрику, как когда-то Томеку, улыбалось неизвестное, большое приключение.

IV

Путешествие в прошлое

После бессонной ночи одна Салли, неугомонная как всегда, выбралась на базар. Томек с Новицким дремали, сидя в креслах, в квартире, снятой Смугой. До этого они дружески препирались, поскольку капитан все никак не мог смириться с тем, что они не научили старика-извозчика «уму-разуму». Томек решил, что лучше всего будет закончить затянувшийся спор, представив недавнюю ситуацию каким-нибудь самым невероятным образом.

– А вот интересно, Тадек, что бы ты сказал, если бы на Марьяцком рынке посреди бела дня увидел негритянку в наряде краковянки?

– А, вот ты и попался! – повеселел моряк. – Хоть и не в Кракове, а видел! Как-то в Чикаго, в «Пуласки дэй»[40], в разноцветном хороводе заметил я темнокожую красавицу в польском народном костюме.

На том и закончилась эта шутливая ссора. Спустя минуту оба уже спали не менее крепким сном, чем Динго, излеченный от своей «паршивой болячки», как назвал ее капитан.

Тем временем Смуге и Андрею Вильмовскому пришлось задержаться в Александрии на гораздо более долгий срок, чем они первоначально предполагали. Смуга собирался просить о помощи в выполнении задания одного из своих здешних друзей, а тот, к сожалению, отсутствовал и должен был возвратиться лишь через несколько дней.

Знакомый англичанин в течение двух дней показывал им Александрию – город с долгой и переменчивой судьбой. Нареченный Александрией по имени своего основателя, Александра Македонского, он был столицей страны во время правления династии Птолемеев[41] и римлян, самым большим после Рима городом империи. Он насчитывал тогда более миллиона жителей. Александрия быстро стала одним из центров греческой, а затем и христианской культуры. Здесь находилась знаменитая библиотека, здесь размещался самый старый в мире научный институт, Музейон, здесь был переведен на греческий язык Ветхий Завет, здесь, наконец, размещался один из старейших центров раннего христианства, славящийся своей школой богословия. Распад Римской империи и возвышение Константинополя сильно подорвало значение Александрии, а окончательный удар ей был нанесен в 642 году захватившими ее арабами.

Все эти сведения Патрик буквально впитывал, он оказался умным и любознательным парнишкой.

– Александр Македонский – это тот, что завоевал весь мир, – не без хвастовства заявил он, – я знаю!

– Однако в Африке, сразу после завоевания, он чуть было не расстался с жизнью. Когда ему сказали, что в Ливийской пустыне в оазисе Сива, в одном-двух днях дороги от Мемфиса, находится знаменитая святыня с оракулом, он, как человек суеверный, тотчас же туда отправился.

– Как бы я хотел увидеть пустыню! – вздохнул Патрик.

– Любая пустыня, а уж тем более Ливийская, таит в себе много опасностей для человека. Не минули они и Александра. Царь и вся свита сбились с дороги, попали в песчаную бурю, заблудились.

– Со мной бы не заблудились, – снова похвастался Патрик, – я знаю, где север и где юг.

– Безусловно, – улыбнулся рассказчик, – жаль, что тебя с ним не было. Однако проводники тоже нашли дорогу. И когда царь попал в оазис, полный озер, пальмовых рощ, пресноводных источников, он почувствовал себя, как в раю.

– Но в наши дни Александрия снова обрела свое могущество, – напомнил Смуга.

– Верно, но в 1788 году, когда здесь высадилось войско Наполеона, воины увидели небольшое рыбацкое селение, с шестью тысячами жителей, не больше. Чуть ли не тысячу лет город считали источником для добывания строительного камня.

– Трудно даже в это поверить, – поразился Смуга.

– Александрии вернулась ее былая слава во времена создателя современного Египта, называемого Наполеоном Востока, Мухаммеда Али[42]. В 1819—1820 годах он велел заново прокопать канал, соединяющий древний порт с западным рукавом Нила. По нему переправляли хлопок – богатство Египта.

Патрик восхищался здесь всем, в том числе и небольшим богатым каменным домом, где они жили. Он стоял на Аль-Гурия, построенной несколько лет назад современной улице, пересекающей город с востока на запад. Она считалась выдающимся достижением британских и итальянских архитекторов. Вдоль улицы плотно стояли пятиэтажные здания стиля модерн. Особенно Патрику нравилась выложенная мрамором лестничная клетка, там у лестницы были такие замечательные перила, что не стоило обращать внимания на ворчание сварливого ббаввабова[43], тот высовывал голову из своей каморки всякий раз, как путешественники выходили из дома. Мальчику быстро надоело спускаться на лифте, нажимать на кнопки, строить смешные рожи в зеркале, и он попросту съезжал вниз по этим перилам, всегда опережая Вильмовского и Смугу.

Когда, утомленный впечатлениями первого дня в Александрии Патрик заснул, друзья могли начать серьезный разговор.

– А мы-то собирались отдыхать, – вздохнул отец Томека.

– Я всегда был сторонником активного отдыха, – рассмеялся Смуга, – и друзья мне очень хорошо в этом помогали.

– Ты думаешь о Томеке и Новицком…

– Верно, но прежде всего о тебе, Андрей, о твоей настойчивости, о здравом уме. Впрочем, вы можете… ты можешь отказаться.

– Ой, Ян, Ян! Да вы мне спуску не дадите. Ни Салли, ни Томек, ни Новицкий.

– Ну, я был в тебе уверен. Ты когда-то не отказался участвовать в чистом безумии[44], а то, что я предлагаю сейчас, не так ужасно.

– Да, я бы так не сказал. Речь ведь идет о деньгах, значит игра пойдет жесткая. И есть еще мальчишка. Как насчет него?

– Я уже о нем думал. Нужно отправить его домой, мы этим О’Доннелам кое-чем обязаны. Это ведь благодаря им мы смогли организовать экспедицию в Африку.

– Что в Африке началось, пусть в Африке и закончится, – вздохнул Вильмовский.

– Началось в Австралии, Андрей, – поправил Смуга. – Хорошо, значит, возьми парнишку с собой.

И они снова вернулись к волнующей их теме.

– Ты говоришь, Ян, что познакомился с лордом-коллекционером в Бразилии, уже после нашего отъезда, – Вильмовскому хотелось подытожить все, что рассказал ему Смуга.

– Лорд разыскивает человека, у которого он покупал разные предметы для своей коллекции, даже не спрашивая, каким образом этот человек стал их собственником. И ты хочешь заняться этим делом?

– Проблема не только в нем, – ответил Смуга. – Лорд, пусть он и не всегда в ладах с правом, все-таки человек, до безумия влюбленный в Египет, он финансировал многие археологические экспедиции. И ты же сам прекрасно знаешь, Андрей, что правовые нормы относительно вывоза античных ценностей только лишь рождаются. Но сейчас не о лорде речь. Меня заинтересовала сама загадка, связанная с одним из его приобретений, я тебе уже говорил. Кто, когда и прежде всего зачем это сделал?

– Ты отдаешь себе отчет, что собираешься искать иглу в стоге сена?

– Да, я долго раздумывал и собирался отказаться, но мам до сих пор всегда везло. А Томек – ребенок, он вообще в рубашке родился…

– Какой ребенок! Это женатый человек.

– Тем более! А удача все еще с ним, – заметил Смуга. И добавил:

– Я тебе еще раз приведу свои доводы. Во-первых, как мне кажется, речь идет не об одном человеке, а о многих, о хорошо организованной банде, это обстоятельство уже дает нам немалый шанс. Надо поискать какой-нибудь утечки информации. Во-вторых, украденные предметы происходят из Долины царей и появились на европейском рынке сравнительно недавно. А, в-третьих, у меня здесь, в Египте, немало знакомых людей, которые могут нам помочь.

– Ах, Ян, где только у тебя нет друзей, – вздохнул Вильмовский.

– Ну, и еще эта неожиданная встреча на корабле. Оказывается, поисками «нашей» банды преступников и контрабандистов занимается и британское правительство.

– А ты не знаешь почему?

– Нет! Но надеюсь узнать, когда мы пойдем в каирское консульство.

Однако следующие дни они, к великому удовольствию Патрика, провели в осмотре достопримечательностей. Вильмовскому со Смугой тоже не всегда удавалось оставаться равнодушными, особенно у колонны Помпея с каменным сфинксом. Указывая на нее, Смуга обратился к Вильмовскому:

– Ее приказал возвести в 204 году император Диоклетиан в ознаменование взятия города.

– Метров тридцать в ней будет, – прикинул Вильмовский.

– Да, высота ее – сто футов.

– Вижу, тебя чем-то заинтересовал этот памятник.

– Вообще-то, да. Не знаю, заметил ли ты веревочные лестницы, ведущие наверх?

Вильмовский внимательно вгляделся.

– Точно, есть, только с другой стороны.

– Как бы ты отнесся к небольшой прогулке наверх?

– Надеюсь, ты это несерьезно.

– Почему?

– Я же не моряк, как Новицкий.

– Ему было бы достаточно самой колонны, без всяких лесенок, – пошутил Смуга.

– Так ты на самом деле собираешься лезть? – недоверчиво спрашивал Вильмовский.

– Отчего бы нет? – не сдавался Смуга. – Стоит навестить родные места.

– Ты что, уже бывал когда-то на верхушке? – изумился отец Томека.

– Как же, – ответил Смуга, – всего только раз, но все-таки… Как экстравагантные путешественники, мы могли бы даже пожелать, чтобы нам туда подали обед.

– Кто бы его туда принес?

– Еще несколько лет назад ближайший ресторан держал официанта-акробата.

Вильмовский недоверчиво покачал головой, однако двинулся за другом. Вдруг до них донесся какой-то неясный звук.

– Ты слышал? – спросил Вильмовский. Смуга огляделся.

– Как будто кто-то кричал.

Они прислушались, потом до них отчетливо донеслось:

– Дядя! Сюда! Сюда!

– Это Патрик! Где он… – начал Смуга и умолк.

– Это я! Это я! Здесь, наверху! – кричал мальчишка с верхушки колонны. Наконец они его увидели, он махал им рукой.

– Дьявол тебя подери, – выругался Смуга себе под нос. – Что его туда понесло? Слезай сейчас же!

Мальчик радостно им махал рукой, потом присел на краю колонны, спустив ноги вниз. Друзья подбежали к подножию колонны, там, где свисали веревочные лестницы. Первое, что бросилось в глаза, была надпись: «Подъем по лестнице запрещен».

Тем временем Патрик начал спускаться вниз. Вильмовский слегка, потом посильнее потянул лестницу, желая проверить ее крепость. Болты, на которых она крепилась, слегка шевельнулись.

– Патрик! Осторожнее! – увидев это, закричал Смуга.

Мальчик необычайно ловко спускался по лестнице. Ему оставалось уже совсем немного, когда один из болтов вырвался из паза, и лестница резко закачалась.

– Господи! – вырвалось у Вильмовского.

Парнишка прижался к колонне и на мгновение замер.

– Дядя, не бойся! Я уже схожу.

И беспечно соскользнул на землю.

Смуга вытер пот со лба, лицо его было суровым.

Они тут же вернулись домой, где и провели с мальчишкой мужской разговор. Разумеется, он обещал исправиться… и уже на следующий день носился по убогим, узким, грязным улочкам неподалеку от ведущих свое происхождение с римских времен выдолбленных в скале подземных многоэтажных катакомб Ком эс-Шукефа. Не стоит и говорить, что время от времени его приходилось искать.

Наконец, как-то днем Смуга объявил, что его друг возвращается, и они могут его навестить. По его словам, в 1891 году группа влюбленных в свой город и его прошлое жителей Александрии при помощи итальянских архитекторов основала греческо-римский музей, в котором были собраны экспонаты далекого прошлого: статуи, разные фигурки, портреты, надгробия, саркофаги, надписи, а особенно монеты. Это были в основном молодые люди, которые после обстрела города в 1822 году и перехода власти в Египте к англичанам искали способ выразить свои патриотические чувства. Эта же группа несколько месяцев назад основала Александрийское археологическое общество[45]. Смугу об этом известило письмо, полученное им в Лондоне.

Общество размещалось в здании, расположенном позади музея. Поляки вошли, и Смуга спросил:

– Господин Абер Шекейль на месте?

– Мудир[46] в кофейне, – ответил курьер, – сейчас я за ним схожу.

– Ну, ты видишь, – вздохнул Смуга, – вот как это делается в этой стране. Служащий приходит, вешает на вешалку верхнюю одежду и направляется в кофейню, где и ждет посетителей.

Они оказались в большом зале с красивыми ставнями на окнах. Вокруг стояли витрины со старыми скульптурами, монетами, папирусами. На стенах висели портреты исследователей античности. Смуга с Вильмовским с интересом склонились над одной из витрин. Внезапно они услышали гортанный голос:

– В чем дело?

Обернувшись, они увидели старого седоватого, одетого в европейское платье, египтянина. Тот, увидев Смугу, сперва несколько опешил, потом воскликнул:

– Аллах керим! Господь мудр! Салам! Приветствую.

Оба они со Смугой отвели в сторону правые руки, сильно ударили ладонью о ладонь и обнялись, забрасывая друг друга потоками приветственных слов:

– Клянусь бородой пророка! Это на самом деле ты!

– Я, Абер, я…

– Пусть Аллах умножит твое здоровье!

– И к тебе пусть он будет милостив! Я получил твое письмо и приехал.

– Это сам пророк тебя привел, троекратный тебе поклон!

– Здравствуй и ты, салам!

После таких радостных приветствий, изумивших молчаливого Вильмовского, последовала церемония взаимных представлений, после чего все трое направились в ближайшую кофейню. Хотя она и находилась в европейской части города, а, может, именно поэтому, кофейня была чисто арабской. Разумеется, за столиками сидели одни мужчины, в основном европейцы, но были и местные жители, в белых галабиях и в тюрбанах. Самый экзотичный вид имели те из них, которые европейскую одежду сочетали с красными фесками. Большинство курили наргиле[47]. Абер достал одну из стоящих в ряду длинных трубок, жестом предложил гостям последовать его примеру. Смуга отказался и вынул свою трубку, однако Вильмовский поддался искушению. В огонек, тлеющий в чашечке трубки, насыпали пахучего порошка. Благовонный дым, проходя через гибкий, почти метровой длины чубук и сосуд с водой, достигал мундштука, а потом проникал в рот и легкие. При затяжке в трубке забавно булькало.

«Будет мне чем похвалиться перед Тадеком», – подумал Вильмовский, затянувшись несколько раз. Когда они отложили трубки, Смуга начал беседу:

– Я всегда восхищался, Абер, твоей любовью к Египту.

– Клянусь бородой пророка! Ты любишь свою отчизну также, как я свет моих очей, родной город, Аль-Искандерия, – добавил он и в голосе его чувствовалось особое тепло.

– Любишь больше, чем жену и детей, – улыбнулся Смуга. – Я знаю кое-кого, кто так сильно любит море, что не хочет жениться.

– То иная любовь, брат.

Вильмовский был искренне поражен. Абер обратился к Смуге, называя его «братом», чего мусульмане никогда не делали по отношению к гяурам.

– Однако Александрия – это не Египет, – закончил спою мысль Абер. – И в древности, и сейчас говорят, что это Египет при Александрии.

– Ты любишь Александрию, как жену, но Египет – что мать, – образно выразился Смуга. И сразу добавил:

– Я тоже люблю Египет.

Последовало молчание, которое снова прервал Смуга:

– Мне нужна помощь, брат.

Абер прилежно слушал.

– Да, именно так! Я люблю Египет и знаю, что его разворовывают. Я ищу преступников, что растаскивают гробницы в Долине царей.

– Так поезжай в Долину, – ответил александриец.

– И поеду. Но мне нужен совет.

– Помощь… Совет… Я не хочу сотрудничать с англичанами, – Абер перестал пользоваться цветистым языком Востока, незаметно для себя переняв суровый стиль Смуги.

– Египту от этого только хуже. Если уж вывозить, то официальным путем. Во всяком случае известно кому, куда. Надо искать правовые решения. Государство не может терпеть преступления таких масштабов.

Вильмовский помалкивал. Это была затея Смуги. Но его удивил контраст между прежней открытостью и внезапным недоверием, проявленным египтянином. В конце концов поляк не выдержал, схватил Абера за руку и, глядя ему прямо в глаза, произнес, выделяя каждое слово:

– Мы порядочные люди.

– Клянусь бородой пророка, – усмехнулся тот, – ваши слова, как язык колокола, чей звон не дает уснуть.

Друзья были приглашены на завтрак в дом Абера, откуда вышли, держа в руках рекомендательное письмо к Аль-Хабиши, известному александрийскому торговцу, владельцу антикварного магазина. Тот через несколько часов прислал посыльным весточку: «Нахожусь не в Александрии. Ищите меня в Каире».

– И то ладно, – подвел итог Смуга. – Поищем в Каире. Абер говорил, этот Аль-Хабиши весьма благородный человек. Мы и так немалого достигли, переломив недоверие Абера.

Они выслали собранные деньги и письмо матери Патрика – телеграмму Смуга дал еще с корабля – сообщая, что они возьмут мальчика с собой на каникулы. И на этом простились с Александрией.

* * *

Экспресс «Александрия – Каир» с особыми отделениями для мужчин и для женщин с детьми мчался с такой скоростью, что все окрестности тонули в облаках пыли. Увлеченные разговором, Вильмовский со Смугой даже не заметили, что через час миновали Дамантур, еще через час – Танту и что после трех с половиной часов пути, покрыв 208 км, экспресс подошел к вокзалу.

– Дядя! – крикнул Смуге взволнованный Патрик. – Каир!

Мальчик всю дорогу держал на коленях котенка, приблудившегося к ним в Александрии. Мусульмане любят кошек – в отличие от собак. Собак никто дома не держит, и они сворами слоняются по улицам. Европейский мальчик с котенком на руках вызывал интерес и доброжелательное отношение окружающих, которые и помогли путешественникам найти извозчика, быстро доставившего их в квартал, где Смуга снял квартиру. И здесь они упали в объятия друзей.

Приветствиям не было конца. Случился однако и небольшой инцидент. Патрика встретило собачье рычание. Динго весь ощетинился, напуганный кот отчаянно замяукал и… только его и было видно. Это разрядило обстановку. Патрик скоро примирился с утратой и тут же подружился с псом.

– Хороший песик, – объяснил ему Патрик. – Это я… я, Патрик. А ты Динго.

И вскоре он уже приносил собаке самые лучшие лакомства с ближайшего базара.

Когда Смуга представил свой план «приятного времяпрепровождения» в Египте, Томек лишь вздохнул, Новицкий же потер руки и многозначительно подмигнул Салли. Та, услышав о Долине царей, захлопала в ладоши, выпрыгнула из кресла и расцеловала Смугу в обе щеки.

– А что я говорил, – рассмеялся Вильмовский. – Салли не даст нам спуску.

– Не мог бы ты, Ян, рассказать все подробнее? – попросил Томаш.

– Попробую… – и Смуга в очередной раз начал свое повествование, добавляя неизвестные другим подробности:

– Как известно, Египет является одной из древнейших мировых цивилизаций. Вот уже сто лет интерес к нему непрерывно растет. Все большее число коллекционеров не всегда законными путями, зачастую у случайных продавцов, приобретают античные реликвии. Как я уже говорил, в Манаусе я познакомился с лордом, который много лет страстно увлекается собирательством всего относящегося к Египту и уже стал считаться в этой области знатоком. По этой причине он не удивился, когда однажды поздним вечером его навестил странный посетитель. Когда его спросили об имени, он ответил: «Я – владыка Долины царей». Вы можете себе представить, какая дрожь прошла по телу нашего египтянина. Он описал мне своего неожиданного гостя примерно так: «Из полумрака появился человек, одетый в темный костюм европейского покроя. Поначалу я не смог его как следует разглядеть, заметил только, что мы с ним одного роста. Потом уже при свете меня поразили острый проницательный взгляд его глаз и нечто от фараонов в чертах его темного лица».

О сходстве его лица с изображениями фараонов лорд повторил несколько раз, а потом продолжил: «Он походил бы на мумию, если бы не живая мимика его лица и эти странные, пронизывающие насквозь глаза… Признаюсь, он произвел на меня огромное впечатление. На какое-то мгновение мне даже показалось, что я не в своем английском доме, а где-то в Древнем Египте».

– Как видите, дорогие мои, – продолжал далее Смуга, – нежданный гость пробудил в коллекционере живой интерес.

Настолько большой, что, когда Смуга рассказывал, переживания вернулись с новой силой, он даже не мог говорить. И лишь через какое-то время продолжил свой рассказ:

– Гость не захотел сесть. Без обиняков объяснил цель посещения. Говорил он на прекрасном английском языке, с лондонским акцентом. «Может быть, вас это заинтересует, – тут он достал несколько мелких предметов, – прошу проверить их подлинность и приготовить…»

Гость назвал солидную сумму. «Вскоре я вас навещу» – сказал он на прощание, поклонился и ушел.

Смуга прервал рассказ, достал трубку. Он так долго набивал ее, что Салли не выдержала.

– И что же дальше?

– А дальше все пошло обычным путем. Предметы оказались ценными и весьма древними. Древними по мнению специалистов, поскольку лорд не до конца доверял своим знаниям и чутью. Состоялся обмен. Загадочный гость предоставил товар, лорд – деньги. Они особенно и не торговались.

– Так в чем же тогда дело? Лорд должен быть доволен!

В клубах дыма Смуга сам выглядел, как призрак. По крайней мере, в глазах Салли, сильнее всех переживавшей эту историю.

– Он и был доволен! – не спеша улыбнулся Смуга. – И совершенно очарован таинственным ночным посетителем. Пока не убедился, что большая часть приобретенных во время второго визита раритетов мастерски подделана.

Эти слова Смуги спустили всех на землю. Первым заговорил Новицкий:

– Ха-ха! – рассмеялся он. – Чтобы их кит проглотил! Вот это номер!

– Ты мне, Ян, этого не говорил… Значит, твоего лорда обманули, и ему вовсе не до шуток, – вставил Вильмовский.

– Разумеется, он потерял кучу денег… И если бы только дело было в деньгах! Он ведь не упустил случая похвастаться перед друзьями, а тут оказалось, что его, уважаемого, признанного знатока, обвели вокруг пальца. Никак он не мог оправиться после такого удара по самолюбию и думал о мести. А тут как раз подвернулась поездка в Южную Америку… Остальное вам известно. Поскольку вы находитесь в Египте, я согласился заняться этим делом. Салли так хотелось увидеть Долину царей… Вся эта история так внезапно на нас свалилась…

Смуга умолк, устроился поудобнее в кресле, закинул ногу на ногу. Одна лишь Салли еще не могла стряхнуть с себя ощущение нереальности происходящего: в ее воображении Смуга олицетворял собой древнеегипетского жреца, священослужителя религии преклонения.

Мужчины же еще какое-то время обменивались мнениями, выдвигали предположения, догадки, предазались воспоминаниям. Первым, разумеется, зевнул Новицкий, его потянуло в сон. Все поднялись, Томек сладко потянулся, Вильмовский, не спеша, расстегнул рубашку. Патрик давно уже сладко спал в кресле, обняв Динго за шею. Томек наклонился, чтобы перенести ребенка в постель, и в эту минуту Смуга удивил их в очередной раз:

– Пусть спит здесь, Томек, – сказал он. – Это еще не конец истории.

Страшно заинтригованные, все вернулись на свои места.

– Предлагаю вам прогулку в весьма отдаленное прошлое: углубиться на 3300 лет назад. Трон занимает один из самых интересных фараонов, известный в истории под именем Эхнатон[48]…

– Тот самый, что пробовал преобразовать религию, ввести монотеизм, веру в единого бога, – тут же ввернула Салли.

– Совершенно верно, – подтвердил Смуга. – Одни называют его революционером-реформатором, другие – еретиком, третьи – пацифистом и мечтателем. Кое-кто утверждает даже, что он хотел уничтожить всевластие жрецов Амона, а есть и те, кто видит во всем в первую очередь влияние его прекрасной супруги, Нефертити.

– Я всегда говорил, – вырвалось у Новицкого, – что жена для моряка, то есть, я хотел сказать, для фараона, это все равно, что…

– Что руль для корабля, – закончила Салли и погрозила пальцем упрямцу-капитану.

– Одним из преемников Эхнатона, – продолжал Смуга, – был Тутанхатон, вроде бы его зять, и он вернулся в веру отцов, приняв имя Тутанхамон[49].

Новицкий, с первого дня пребывания в Египте вынужденный слушать бесконечные лекции по истории страны, окончательно потерял терпение.

– Господи, я скоро в кита обращусь, – завопил он. – Ничего не понимаю. Неужели все преобразования этого фараона-еретика или революционера заключались в том, что в имени бога заменили одну букву?

– Можно и так это истолковать, – улыбнулась Салли. – Эхнатон порвал с культом Амона, перенес столицу из Фив в Ахетатон – сейчас эта местность носит название Тель аль-Амарна, где он возвел для своего единого бога, Атона, великолепные храмы. В отличие от угрюмых, мрачных, таинственных святилищ Амона, эти храмы были наполнены светом, радостью…

– Гм-гм, – буркнул Новицкий, – в таком случае это была самая значительная в мировой истории замена одной буквы.

– Мне кажется, – прибавил Томек, – и самая дорогостоящая.

– Давайте дослушаем до конца, – запротестовала Салли. – Мы остановились на правлении Тутанхамона и, хотя я и занимаюсь археологией, об этом правителе слышала мало.

– Совершенно верно, – согласился Смуга. – Действительно, им интересуется лишь горстка любителей Египта, завсегдатаев аристократических салонов и ученых. К ним принадлежит и мой, как вы его называете, лорд[50]. Уже много лет он пытается получить позволение на проведение раскопок в Долине царей[51], поскольку он убежден, что там кроется еще немало тайн и, между прочим, не найдена гробница Тутанхамона.

– Если вера творит чудеса, тогда он прав, – сказа Вильмовский.

– Не одна вера. Найдено немало предметов, указывающих, что гробница действительно может находиться там, в Долине[52].

– А раз так, стоит рискнуть, – задумчиво произнес Вильмовский.

– Точно, – прибавил капитан, – риск – благородное дело.

– И здесь мы подходим к сути дела. Среди реликвий, приобретенных лордом, был круглый золотой поднос, украшенный небольшими фигурками, представляющими одного и того же юношу.

– И этим юношей оказался Тутанхамон?

– Естественно.

– Откуда такая уверенность?

– На подносе иероглифами высечено его имя.

– Но из этого вовсе не следует, что гробница этого фараона находится в Долине царей.

– Согласен, однако все настоящие приобретения моего коллекционера берут происхождение оттуда! Это первое. И второе: одна из фигурок представляет этого юношу после смерти, – объяснил Смуга.

– Как это – после смерти? Мертвого? – спросил Томек.

– Нет, – возразил Смуга. – Живого.

– Ты меня извини, Ян, пусть я стану китом, если хоть что-нибудь понимаю, – вздохнул Новицкий.

– Кроме того, – развел Смуга руками, – во всем виновата борода…

– Ян! Перестань шутить и объясни, наконец, в чем дело, – взволновался Вильмовский. – Поздно уже.

– Фараонов всегда изображали с бородой, поскольку в древности, и не только в Египте, она означала мудрость и власть.

– Но что это имеет общего с живым или мертвым фараоном? – в нетерпении возразил Вильмовский.

– Для знающих предмет имеет много общего, – ответил Смуга. – У живых фараонов борода изображалась со срезанным концом, у умерших же – с загнутым, полукруглым. Борода с полукруглым концом уподобляла фараона божеству мертвых, Озирису.

– Это значит…

– Это значит, дорогая Салли, – не дал перебить себя Смуга, – что поднос был изготовлен и пожертвован после смерти властителя. Может, это сделал тот, кто его любил? Не будем забывать, что Тутанхамон скончался очень молодым.

– Весьма затейливо построенное рассуждение, – заметил Вильмовский, а Новицкий давно уже гладил свою закругленную на конце бородку и усмехался про себя.

– А сколько их было, этих фигур? – допытывалась Салли.

– На подносе должно было быть четыре, но лорд получил его лишь с тремя: золотая представляла молодого владыку как солдата, алебастровая – пастухом, а деревянная – богом Озирисом… У меня есть их фотографии, потом разглядите как следует.

– Значит, одной фигурки не достает… Почему?

– Именно! Кто, когда и для чего оторвал ее от подноса?

– На этот вопрос следует найти ответ. Может, нам улыбнется счастье? Все указывает на то, что поднос был найден в гробнице Тутанхамона, а именно в Долине царей. Мой лорд допускает, что преступники вскрыли гробницу.

– Которой, по мнению других, вообще не существует…

– И это мы должны установить, – закончил свое повествование Смуга.

Наступило молчание.

– Это может быть поединок двух великих фараонов, – как бы сама себе проговорила Салли.

– Что ты сказала? – спросил ближе всех сидящий к ней Новицкий. Салли повторила свои слова.

– Не надо так шутить, синичка, – укорил ее суеверный капитан.

– Это не шутка, – возразила решительная Салли. – Может быть, это будет встреча настоящего короля приключений с фараоном из Долины царей!

V

Важные беседы

Появление Смуги с новой загадкой внесло в существование друзей большое оживление, но не изменило основного ритма их жизни. Уехать из Каира, не приняв определенного плана действий, они не могли. А решить что-либо было невозможно, пока здесь, на месте, они бы не узнали что-то такое, что позволило бы сделать этот план осуществимым. С виду они по-прежнему вроде бы беспечно бродили по улицам Каира, посещали все те места, где полагалось быть туристам. Однако некоторые прогулки имели теперь иную цель.

На первую такую прогулку выбрались Вильмовские и Смуга. Одетые в безупречные европейские костюмы, они ехали на двуконном извозчике вдоль Нила. Смуга, знающий по-арабски несколько слов, давал указания вознице. Они как раз подъезжали к мосту Аль-Тахир.

– Яминак[53], – сказал Смуга, касаясь тросточкой плеча извозчика.

Видимо, дорога была ему хорошо знакома.

– Шималак! Направо! – велел он и вскоре приказал остановиться.

Средневековой колотушкой они постучали в большую дверь. Отворил темнокожий, одетый в белое, слуга. Названные Смугой имена он принял спокойно.

– Господа ожидают, – произнес он. – Прошу сюда.

Он ввел их в большой, просторный салон и указал на мягкие кресла.

– Прошу подождать, – сказал слуга и вышел.

Вильмовские с любопытством оглядывали изысканно убранную комнату. Их внимание привлекла тяжелая английская мебель и прелестный мраморный камин. Над ним и окнами, закрытыми подобранными в тон шторами, тянулся узорчатый карниз. На полу был расстелен тоже соответствующий общему стилю пушистый ковер.

– Внутри английское консульство весьма напоминает мне дворец махараджи Альвару, – шепотом заметил Томек.

– Ох, уж этот британский колониальный шик… – усмехнулся Смуга.

Им не пришлось долго ждать. В салоне появился элегантный полноватый флегматичный джентльмен. Он приветствовал Смугу, как старого знакомого. Когда же Смуга представил Вильмовских, он с особой сердечностью пожал руку Томека.

– Да-да, молодой господин Вильмовский, – сказал он. – Много слышал о вас и рад познакомиться. Я понимаю, что ваш визит – результат чего-то большего, чем простой интерес, – добавил он, явно держа в памяти состоявшийся до этого разговор со Смугой. Получив подтверждение, он предложил без промедления перейти к делу. Они слушали то, что мог им предложить, и одновременно пили великолепный кофе, поданный черным боем, нубийцем.

– Должен сказать, господа, афера эта имеет много аспектов. Прежде всего, конечно, уголовный. В последние недели многим богатым коллекционерам были предложены ценные древние предметы культа и повседневного обихода, якобы происходящие из Долины царей. По отношению к некоторой их части – это святая правда. Говорят, что утащено даже несколько мумий! – пошутил он. – В основном же это великолепные подделки.

Он перевел дух и уже серьезно продолжил:

– Похоже, что переговоры ведет всегда один человек. В полицейских хрониках Италии, Франции и Англии ему дали кличку «Фараон». Вроде бы, он представлялся таким образом: «Я – король Долины» или «Я – железный властелин», «железный фараон». Приходит всегда вечером, оставляет на пробу несколько подлинников. Через несколько дней наступает торговый обмен фальшивками. «Фараон» обычно предостерегал от обращения в полицию. Однако кто-то, удостоверившись в обмане, все-таки это сделал. Преступник ловко увернулся от расставленной ловушки, а тот коллекционер через пару недель скончался от какой-то странной, нераспознанной врачами болезни.

– Месть фараона, – негромко произнес Смуга.

– Вот-вот, так сразу и сказали, и большинство коллекционеров словно воды в рот набрали.

– Ну хорошо, вы описали уголовную сторону дела, а каковы другие?

– Это может показаться вам неправдоподобным, но существует и политический аспект. Знаете, господа, мне иногда кажется, что над миром, мыслями и сердцами людей… властвуют журналисты. И в нашем случае в прессе начались нападки такого рода: похищают нашу собственность, до британских колоний никому нет дела; правительство бездействует… Французы начали вывозить наши сокровища еще при Наполеоне, и сейчас продолжается то же самое… Крик бульварной прессы похвалила оппозиция, и поехало… А между тем, выборы на носу[54].

– Я так понимаю, – прервал Смуга, – что сейчас требуется успех.

– Ну, я бы так не упрощал. Важнее всего раскрыть преступление. Британское правительство, естественно, оплатит все расходы.

– А другой помощи от вас нам нечего ждать? – не без иронии спросил Томек.

– Я гарантирую вам полное содействие властей и местной полиции, – заверил англичанин. – Недавно я звонил одному из чиновников нынешнего хедива[55]. Он охотно вас примет, это доброжелательный человек. С вашего позволения, я с ним созвонюсь… На какое время с ним договариваться?

– Чем быстрее, тем лучше, – сказал Вильмовский. – Хоть на завтра, если только можете.

– Сейчас узнаем. Я оставлю вас на минуту…

После того, как англичанин вернулся, были обсуждены еще кое-какие вопросы, однако Вильмовский и Смуга старались не затягивать визита. По их словам, им хотелось бы вернуться домой до начала сиесты. Любезный англичанин предложил им автомобиль – модное в аристократических и дипломатических кругах изобретение. Гости попросили отвезти их в центр города, где они договорились встретиться с друзьями.

Новицкий с Патриком и Салли уже поджидали на площади Оперы. Все вместе осмотрели здание театра в стиле модерн, оно буквально утопало в зелени скверов, и посетили – что давно было обещано Патрику – ботанический сад и зоопарк. Зоопарк оказался таким большим, что нечего было и думать, чтобы осмотреть его за один раз. Они остановились лишь перед некоторыми животными. И задержались у небольшой плантации папируса, всем это было интересно, ведь в результате хозяйствования папирус в Египте почти полностью исчез. Домой вернулись только вечером.

На следующее утро у них была назначена встреча в самой известной древней части Каира Аль-Джамалия. Там жил один из чиновников и близких сотрудников хедива Ахмад аль-Саид.

– Интересный человек, надо думать, – предположил Смуга.

– Слушай, Ян, поезжайте-ка вы с Томеком без меня. Я не дипломат и не ученый… – заупрямился Новицкий. – А мы с Андреем займемся подготовкой к экспедиции.

– А при случае и вздремнем, – улыбнулся Смуга.

– Возьмите с собой Патрика, – предложил Вильмовский.

– Чтобы он там, бог знает, что натворил, – продолжал смеяться Смуга. – До чего бы он не дотронулся…

– Дядя, я хочу с вами! – попросил мальчик. – Обещаю, что буду хорошо себя вести.

Вчетвером – прихватив обрадованного Патрика и Салли – они отправились в центр, чтобы пройти по базару Хан аль-Халили, что растянулся не на один километр между площадью Оперы и зданиями университета Аль-Азхар. Лавчонки переливались всеми цветами радуги. Среди покупателей были в основном домохозяйки в длинных, до пят, темных платьях, с прикрытыми черными платками лицами. Некоторые несли грудных младенцев. За юбки многих из них цеплялись дети. Хоть и было еще рано, покупатели уже возвращались домой с полными корзинами.

Внезапно в уличный шум – и без того достаточно громкий – ворвались звуки дудок, свистков, бубнов. На улице показалась странная процессия. В такт музыке двигался дрессированный слоненок, его окружали артисты, с энтузиазмом исполнявшие нечто в ритме марша, за ними бравым шагом выступали мальчишки с деревянными карабинами. Слон время от времени запускал хобот в корзинки возвращающихся с базара женщин, выбирая лакомства получше.

– Дядя, смотри! Смотри! – в восторге закричал Патрик.

Слоненок повернулся в их сторону, увидел стоявшую Салли, державшую корзинку с фруктами, и вытянул из нее крупный апельсин. Толпа пришла в полный восторг. Раздались аплодисменты, притоптывания, гортанные выкрики. «Оркестр» заиграл еще громче. Патрик вытаскивал у Салли из корзины один апельсин за другим и кормил шедшего рядом слона. Смуга достал деньги, вручил молодым циркачам бакшиш… Никогда бы уже им не вернуться на площадь Оперы, если бы не Томек, которому, наконец, удалось оттянуть Патрика. Затем они без всяких приключений добрались до Каср ал-Шаук.

Человек, с которым у них была назначена встреча, жил в тупиковом переулочке, дом его с огромными дверями, с бронзовым молотком, возвышался над остальными зданиями. Ахмад аль-Саид бен Юсуф уже давно встал. Как всегда, его разбудил напев муэдзина, оповещающего, что «молитва праведнее сна». Одеваясь, он вспомнил о предстоящем свидании с чужеземцами, и его тут же охватили сомнения и недовольство, хотя звонивший из консульства отзывался о гостях весьма сердечно. Он предпочел принять их дома, где это увидят лишь близкие и соседи, а не на работе. И сейчас он задумался, как одеться – в европейский костюм или арабскую одежду. «Что произведет лучшее впечатление», – размышлял он, хмуря черные, и без того уже напоминающие щелки, глаза. В целом же он был доволен, поскольку знал, что посетителей привело к нему дело конфиденциального характера, и это означало, что ему доверяют. А его родственники утверждали, что ради собственных интересов он готов на все. Спокойствие вернулось к Ахмаду, как только он принял решение представить перед гостями правоверным мусульманином, угостить их скромным арабским завтраком.

Готовый и одетый, он отдал распоряжения слугам.

– Бисмалла[56], – сказал он самому себе, как делал каждый день, приступая к работе, глядя при этом на красиво выведенные над дверями первые слова Священной книги, Корана.

Ахмад несколько опешил, увидев среди гостей женщину и ребенка, но пригласил всех, тем не менее, к столу. Подали фул[57] с яйцами, горячий свежий хлеб, тарелочки с сыром, лимоном и разными приправами – солью, перцем, самым разным, от мягкого до совсем острого. Как раз острый и привлек Патрика, который тут же подавился и зашелся кашлем, что вызвало незаметную усмешку хозяина.

– Это шатта[58], – предостерег он, – очень острый!

Во время завтрака пили крепкий сладкий горячий мятный чай. В конце внесли пирожные и фрукты – манго, бананы, фиги, абрикосы, апельсины и громадную гору разных видов фиников. Патрику больше всего понравились басбуса – пышные пироги с сушеными фруктами. Хозяин предложил гостям кофе и обратился к жене с предложением, чтобы она увела к себе Салли и Патрика. Наступило время серьезного разговора, и присутствие женщин и детей было ни к чему.

Патрика и Салли пригласили в женскую половину дома. Жена хозяина показала свои владения. Салли больше всего заинтересовала машрабийя, нечто вроде оконца-балкончика, украшенного частым переплетом темно-зеленой деревянной решетки. Через ее узкие щели арабские женщины, оставаясь невидимыми, могли рассматривать улицу. Салли постояла у окна, наблюдая за оживленным уличным движением и размышляя о нелегкой судьбе жены араба. Вдруг ее внимание привлекла странная фигура.

Феллах, либо бедный араб… В толпе он явно чувствовал себя чужим. Он казался испуганным, потерянным. Оглядываясь и то и дело останавливаясь, он направлялся к дому Ахмада. Остановившись у входа, он огляделся еще раз, поднял неуверенно руку и, наконец, постучался.

– К вам гость, – обратилась Салли к жене Ахмада.

Она выглянула через решетку.

– А, это Садим.

– У него такой испуганный вид, – заметила Салли.

– Это новый слуга моего мужа. Он из деревни, что недалеко от Долины царей. Муж взял его по рекомендации одного знакомого. Он, видно, никогда не бывал в большом городе и ему не по себе, – пояснила хозяйка.

– Да, это заметно, – улыбнулась Салли. «Из Долины царей! Какое стечение обстоятельств», – подумала она.

Садим уже исчез где-то внутри дома, а женщины отвели Патрика на крышу. Там обнаружился… сад, усаженный жасмином и фасолью. По нему гуляли куры, из-под ног взлетали голуби. Повсюду в этом кухонном тылу и месте отдыха жены египетского сановника чувствовалась заботливая женская рука.

Женщины обменялись соображениями по кулинарным вопросам, Салли записала несколько рецептов египетских блюд.

Мужчины тем временем заканчивали беседу. Ахмад старался быть как можно приветливее, но не сказал ничего нового. Он подтвердил, что да, кое-что слышал и читал в газетах о контрабанде, но ведь этим занимаются с незапамятных времен.

– У нас есть сведения, что след ведет в Каир, – Смуга пытался оказать давление на хозяина.

– В этой стране абсолютно все проходит через Каир, – поучающе произнес хозяин. – Мне трудно оценить имеющиеся у вас сведения, я ведь не служу в уголовной полиции, – тон его стал резким, говорил он неохотно. Но тут же, чтобы сгладить впечатление, предложил посетить знаменитую мечеть, самый красивый храм в «городе тысячи мечетей», как называли Каир. Мечеть находилась в конце центральной улицы Гами аль-Азхар, здесь же находился университет, где многие века обучались самые выдающиеся знатоки Корана[59]. Через ворота – а их было шесть – Ахмад ввел своих гостей на Сахн – главный внутренний двор мечети, мощеный белыми мраморными плитками. Вокруг шла внутренняя галерея, опирающаяся на стройные колонны с арками. Посредине журчал фонтан. Вода текла из разных кранов в бассейн, где каждый правоверный перед молитвой омывал руки и ноги.

В одном из уголков дворика сидели на корточках на разобранных на мраморных плитках циновках ученики из разных стран мусульманского мира. Кого здесь только не было! Бросались в глаза высокие, стройные тунисцы в разноцветных галабиях. Лекцию старого бородатого, облаченного в темную галабию и рыжеватый плащ наставника слушали и коренастые персы в темных тюрбанах, и берберы с толстыми чубами, выпуклыми глазами, и мелкие худощавые сирийцы с острыми чертами лица, в белых куфиях[60], с черными налобными повязками. Рядом с молодыми внимательно вслушивались египтяне-старцы. Вызывали удивление элегантные фигуры марокканцев и ливийцев в европейской одежде. Ахмад кивнул старому шейху, ведущему занятия с разношерстной группой студентов. Тот ответил поклоном, сложив руки как для молитвы.

В восточном крыле мечети помещался приют для слепых, зауйет эль-Омьян.

– Это одна из самых распространенных у египтян болезней – глазное воспаление, ведущее к слепоте, – объяснил Ахмад. – Эти люди страшно несчастны.

Так оно и было. Вид слепых потрясал душу. Они выставляли на солнце невидящие, сильно красные гноящиеся глаза, демонстрируя шрамы и язвы, чтобы пробудить сочувствие у прохожих.

– Ради Аллаха, – взывали они, прося о подаянии.

Обитатели приюта вместе с нищими и паломниками поджидали имамов, раздававших через день – по давней традиции – оливки, хлеб и фул.

Простившись с хозяином, путешественники зашли в кофейню, чтобы утолить жажду. У выставленных на тротуарах столиках сидели мужчины, пили кофе. Почти все курили, кое-кто играл в трик-трак[61]. Некоторые нахально приглядывались к Салли, но приставать к ней не решались: она была в сопровождении мужчин.

VI

Патрик в Вавилоне[62]

О всех взрослых участниках каирских приключений смело можно было сказать, что все их время было занято без остатка. Иначе дело обстояло с Патриком, он все еще ждал, что случится что-то важное, что будет связано с ним самим, с его назначением в жизни. Ему сейчас жилось хорошо, беззаботно, но где-то далеко была его семья, бедный дом, и он сам столько перенес потому, что искренне верил в то, что подобно отцу и деду найдет свое «сокровище»[63]. «Много отдашь, много и получишь». – в этом он был уверен. В тот самый миг, когда все его надежды, казалось, рухнули, ему встретились добрые люди. Он поверил им и полюбил, собираясь вместе с ними принять участие в небезопасной экспедиции. Только с ним-то самим по-прежнему ничего не происходило.

Взрослые каким-то шестым чувством ощущали его – по их представлениям – душевный разлад, хотя там, где находился Патрик, всегда происходило слишком много всякого. По отношению к мальчику у них развилось нечто вроде комплекса вины, особенно у Смуги, сразу сильно к нему привязавшегося, и у капитана Новицкого, искренне полюбившего юного «сорванца». Оба как раз отправлялись в очередной поход за информацией в самый древний район Каира, заселенный в основном коптами – немногочисленными христианами, являвшимися прямыми потомками древних египтян[64]. Было решено взять с собой Патрика и по возможности сделать так, чтобы ему было интересно.

Из центра города они доехали на электрическом трамвае до конечной остановки. Здесь их сразу окружили погонщики ослов, предлагающие свои услуги. Каждый расхваливал до небес своих животных, кое-кто на ломаном английском, французском либо итальянском, большей частью же по-арабски, то есть, жестами.

– Самый красивый осел в Каире! – вопил один хаммар[65].

– Моя зверь быстро, быстро! – кричал другой.

– Ехать осторожно и не быстро, – хвастался третий.

– Спокойный ослик, спокойный ослик, – назойливо повторял четвертый.

Все они толкались, жестикулировали, кричали. Напуганный Патрик схватил за руку могучего Новицкого, прижался к нему. Конец этой сумятице положил Смуга, неожиданно повысив голос. Несколько произнесенных по-арабски резких слов успокоили всех.

– Патрик, на каком ослике хочешь ехать?

Из-за Новицкого, чьи плечи надежно скрывали его от неприятностей, Патрик давно уже присмотрелся к погонщику, немного от него ушедшего по возрасту. Тот не смел даже приблизиться к путешественникам. Патрик указал на него. Новицкий со Смугой тоже выбрали себе животных и отправились в путь.

– Маср эль-Атика, Абу Сарге![66] – бросил Смуга.

Египетские ослы, размерами меньше европейских, были и послушнее них. Уже тысячу лет служившие человеку[67], тихих, кротких, их считали самыми верными его друзьями. Встречались они повсюду, на больших и малых улицах Каира, в деревнях и небольших городишках… Смуга, Новицкий и юный О’Доннел, сидевшие на своеобразных удобных седлах, продвигались вперед, огибая таких же наездников. Среди последних преобладали местные жители, однако хватало и иностранцев всех сословий и национальностей. Миновав широкие улицы европейской части города, они постепенно углубились в лабиринт крутых узких улиц восточных кварталов. Путешественники ехали мимо разрушающихся домов, слепленных из высушенного на солнце кирпича, грязных хижин, в которых ютились убогие лавчонки. Приходилось пробиваться сквозь скопление разных тележек, фургонов, пролеток, груженых товарами и людьми.

Вдруг животные, будто сговорившись, ускорили шаг. Сигналом послужил громкий рев осла, который выставил вперед зубы, словно в мрачной усмешке и издал ужасающий звук. Может быть, это был приказ или призыв к состязанию. И вот началась сумасшедшая гонка по крутым улочкам. Это был какой-то слалом между повозками, верблюдами, слонами, тележками, возами и людьми. За осликами неслись погонщики, вовсе не пытаясь их унять, наоборот, каждый хотел, чтобы его осел оказался первым. Время от времени они выкрикивали приказы:

– Ова! Ова! Поберегись!

Либо:

– Варда! Варда! Осторожно!

Каким-то чудом, а может быть, благодаря неслыханной ловкости погонщиков, нашим героям удалось не сломать ноги в колесах повозок, не столкнуться с другими ездоками, не растоптать какого-нибудь чистильщика обуви, торговца, разносчика воды, собирателя навоза.

В конце концов по приказанию Смуги погонщики попридержали ослов. Они как раз добрались до развалин старого Вавилона и остановились, задумчиво глядя на остатки великолепных строений, засыпанные пластами желтоватого песка. Новицкий отер пот со лба и выдохнул:

– Вот это гонка!

– Заводные же ребята, эти погонщики! – поддержал его Смуга. – Хотя я и неплохой вроде бы наездник, но так умело управлять животными в такой толчее я бы не смог.

– Дядя! – сказал Патрик. – Это я!.. Я попросил своего проводника ехать быстрее.

– Ну-ну, – только и мог сказать Новицкий.

Далее они ехали уже гораздо медленнее, снова углубившись в лабиринт улочек, пока, наконец, не добрались до цели.

– Абу Сарге! Святой Сергий! – объявил самый старший проводник.

Убогое обшарпанное сооружение ничем не напоминало самый древний христианский храм в Каире. Путешественников тотчас же окружили почти голенькие ребятишки, повели их извилистыми коридорами во дворик и ввели в храм. Те, что постарше, завернув рукав, показывали знак креста, нанесенный на руку зеленой краской. В преддверии храма в пол был вделан огромный сосуд с водой, предназначенный для омовения рук и ног перед богослужением. В дни торжеств здесь были места для женщин, мужчин и духовенства. Убранство церкви было крайне убогим, христианские мотивы сочетались с элементами арабской культуры. Новицкий и Смуга шли вслед за Патриком сперва по деревянному, затем глинобитному полу, покрытому на восточный манер потертыми ковриками. Под ногами шуршала вездесущая пыль пустыни. У алтаря, украшенного двумя свечами и крестом, заканчивалось богослужение. Дым от кадила уходил под самый свод. Алтарь был окружен деревянной, напоминающей иконостас[68], ширмой, увешанной дощечками из слоновой кости и дерева. На барельефах были изображены сцены из жизни Христа. Среди этой экзотики Мария, Ииусус, Иосиф и ослик показались полякам какими-то удивительно своими. Волнение подступило к горлу, а мысли улетели куда-то далеко.

Священник склонился в глубоком поклоне и подал служке кадило. В эту же минуту из группы стоящих перед алтарем людей выбежал какой-то человек и, вырвав из рук растерявшегося служки священную утварь, молниеносно скрылся, прежде чем кто-либо успел опомниться. По церкви пронесся крик, все выбежали во двор, но скоро беспомощно вернулись в храм. В этой суматохе Смуга с Новицким потеряли Патрика. Они всех о нем спрашивали, но одни отвечали, что не видели, другие же делали вид, что не понимают по-английски.

Те немногие арабские слова, которые знал Смуга, не могли ему помочь, а может, копты не хотели их понимать. Мальчишки же нигде не было видно. И только обещание приличного бакшиша, наконец, отворило память и уста.

– Видел, видел! – сказал кто-то. – Мальчик побежал вон туда! – и показал в один из закоулков.

Другие тоже махали руками, противореча друг другу.

– Туда! Нет, туда! – и все показывали в разные стороны.

Тут священник-копт принялся успокаивать свою разбушевавшуюся паству, подробно расспрашивая, а поскольку он довольно хорошо знал английский, то дал вполне удовлетворительные объяснения обеспокоенным полякам.

– Сдается мне, что мальчик побежал за вором, – сказал он.

А еще они узнали, что кадило составляло гордость церкви и было очень ценным, поскольку его украшали бриллианты.

Выросший в закоулках Дублина, Патрик не потерялся и не упустил из виду быстрого и ловкого вора. Юный ирландец крался, огибая людей, повозки и животных. К счастью, вор и не пытался петлять и прятаться, будучи уверенным, что его никто не преследует. Мелькающей за ним маленькой фигурки он не заметил.

Патрика, можно сказать, ноги сами понесли, он и подумать-то ни о чем не успел. Здравомыслие воротилось к нему позднее. Наконец-то он сможет что-то сделать, отблагодарить старших, стереть память о минуте слабости, когда Смуга видел его плачущим, доказать, что он не только храбрый, но и взрослый, что ему можно доверять. Это было великолепное, бодрящее чувство. И он быстро осознал, что еще ему необходимо для удачи.

Патрик начал обращать больше внимания на дорогу, запоминать детали. «Рядом с этим домом стоит храм», – отмечал он в памяти. «А вот тянется целый ряд лавок. Здесь справа развалины, а слева – домики. Там, где улица резко спускается, поворот».

Путь лежал в сторону реки, потом дорога петляла вдоль бульваров к острову Гезира, там был целый город на реке. Люди жили на разноцветных лодках, барках, плотах – все зависело от уровня зажиточности обитателей. Здесь преобладали самые бедные. Людей встречалось немного, но Патрику в его европейской одежде становилось все трудней не бросаться в глаза. К счастью, не было необходимости забираться вглубь этого странного квартала, поскольку лодка, на которой, скорее всего, жил преследуемый, стояла одной из первых в длинном ряду.

Тем временем уже подступала весенняя холодная ночь. Наступила она внезапно, вдруг стало темно и зябко. Патрик все еще выжидал, укрывшись за горой ящиков, и уже начинал мерзнуть. Тем не менее он терпеливо следил за лодкой и размышлял, как вернуть собственность коптов. Патрик старался как следует все учесть: возможные преграды, дорогу к лодке… Когда все вокруг окутала темнота, в домах замигали светильники. И в лодке, за которой он наблюдал, тоже. Вор, очевидно, жил один, к нему никто не входил и не выходил. Съежившись от холода, Патрик наблюдал за ночной жизнью городка на реке. Сосредотачивалась она на лодках. Люди ужинали, пели, ложились спать. Гасли огни, прекращалось движение. Тишина нарушалась лишь скрипом трущихся друг о друга барок, плеском воды, шумом реки. В конце концов погас огонек и на той лодке, за которой следил Патрик. Было уже очень поздно, наверное, за полночь, когда он начал к ней подкрадываться – при свете луны, тихо как кот, останавливаясь и прислушиваясь. Так он добрался до берега, а затем и до трапа, вошел на палубу и быстро подскочил к двери жилого помещения. Дверь свободно висела на двух петлях и скрипела в такт легкому колыханию волны. Патрика это обрадовало. «Значит, попасть внутрь будет нетрудно», – подумал он. С минуту он стоял, не двигаясь, потом, наконец, решился и толкнул дверь. Послышался скрип, для юного ирландца это было как удар грома.

– Р-р-раз! Вошел! – шепнул самому себе Патрик. Его все еще колотило от холода, но от охвативших чувств становилось теплее. Он стоял, вслушиваясь в тишину, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, более глубокой, чем снаружи. Внезапно его поразила мысль: «Что будет, если вор спрятал кадило? Как я его найду?»

Того, что в помещении будет слишком темно, чтобы свободно передвигаться, Патрик не учел. Вот он почти у цели. И такая неудача. На столике у постели он разглядел контуры масляного светильника. До него долетало ровное дыхание спящего на кровати человека.

«Он так крепко спит… Я зажгу светильник и найду», – сказал он себе шепотом, пытаясь подбодрить себя.

На цыпочках Патрик приблизился к столику, высек огонь и зажег светильник, прикрыв огонь рукой, чтобы не разбудить спящего. И счастье улыбнулось ему! В углу, на груде разных предметов, лежало кадило. Патрик поставил светильник на край стола и, взяв украденную вещь, начал потихоньку пробираться к двери.

Он даже не заметил, что спокойное ровное дыхание спящего прекратилось, что разбуженный человек следит за ним, Патриком, из-под полуопущенных век. Когда смельчак проходил мимо кровати, его внезапно схватили за руку. Мальчик извивался, как угорь, и сильный здоровый мужчина ничего не мог с ним поделать. Пока Патрик метался вокруг стола, беспорядочно размахивая кадилом, расшатываемый стол вдруг наклонился, и светильник повалился на кровать, разбрызгивая горящее масло. Хозяин лодки, схватив одеяло, стал гасить огонь, и Патрик, воспользовавшись этим, выбежал в ночь. В речных жилищах загорелись лампы, появились люди. Увидев выбежавшего из лодки мальчишку, кое-кто пустился за ним в погоню. Патрик стал петлять. «Будет, как на корабле, – думал он на бегу. – Только прыгать некуда и дядя далеко…».

Коптийский священник убедил Смугу и Новицкого, что ночные поиски ничего не дадут. Они приняли его любезное приглашение и старались поддерживать разговор, не давая разразиться тревоге.

– Ослы[69] – очень интересные животные, – говорил капитан.

– И здесь они совсем не такие, как в Польше, в нашей стране, – прибавил Смуга.

– Наши ослы крупнее, но ленивее и упрямее! – усмехнулся Новицкий. – А ваши, милые создания, мне очень понравились. Хотя, когда они понеслись, как сумасшедшие, то кости мне перетрясли так, что я до сих пор еще в себя не пришел, – он потянулся. – И ревут неплохо, похоже на корабельную сирену. Но такие трудяги… И выносливые, просто диву даешься.

– Мы, наверное, неслись со скоростью скакуна, – подтвердил Смуга.

– Да, ваши ослики мне понравились, – повторил Новицкий. – Должен признаться, что однажды меня самого назвали ослом. Это было в детстве в Повислье, районе Варшавы. Есть там старая церковь святой Троицы. Мой почтенный папаша, хотя и социалист, говаривал: «Бог еще никому не помешал» и посылал меня, к величайшей радости матери, каждое воскресенье в костел. Учился я и Закону Божию. Был там один ксендз – старый, седой, худой, как щепка. Все его любили, и я тоже, только был я не очень послушным учеником, а часто, наслушавшись отца и его товарищей, задавал много каверзных вопросов. Как-то раз ксендз взял меня за ухо и, вздохнув, сказал: «Ну и осел же ты… Asinus asinorum saecula saeculorum[70]. И с того времени меня сажали отдельно от всех.

– Ослы, о которых мы читаем в Библии, – послушные, тихие, мудрые животные, – заметил священнослужитель. – О них упоминают 26 книг Ветхого Завета, а о верблюдах только 20. Осел, единственный из всех животных, удостоился чести везти на своей спине господа нашего Иисуса Христа. С осликами в Библии можно сравнить только агнца.

– Верно, верно! – согласился Новицкий. – Когда пророк Валаам не пожелал слушаться Бога, с ним заговорила ослица. Вообще, это животное считается олицетворением мудрости. Мне это все объяснил тот ксендз, когда я уже не на шутку обиделся, и мы с ним помирились.

– Что же, милейший мой Тадек, оказывается, что и осел не всегда бывает ослом! – улыбнулся Смуга и продолжил:

– Мои самые ранние воспоминания тоже, если можно так выразиться, связаны с религией. Оба моих деда – и со стороны отца, и со стороны матери – участвовали в восстании поляков 1863 года против завоевателей. Один из них умер в возрасте восьмидесяти лет, мне было тогда три года. Помню все, как в тумане. Детали мне рассказали родители.

Я тогда остался дома один, все пошли проститься с покойным. Я заигрался, забыв, что дома никого нет. И вот передо мной появилась какая-то туманная, неопределенная фигура. Это был мой любимый дедушка, и он улыбался мне. А я только смотрел на него. Он сделал такое движение, будто прощался, а потом постепенно исчез. О его смерти мне сказали на следующий день, только я не поверил. «Это неправда, – протестовал я. – Он был у меня. Неправда, что дедушку погробили!» Это я так выразился. И описал им свое видение.

– Я тоже пережил нечто подобное, – подхватил Новицкий. – Я уже тебе рассказывал, Ян[71], мой сон. А может, это была явь? Однажды я проснулся и увидел какую-то фигуру. Некто с лицом, закрытом монашеским капюшоном, все повторял одну фразу: «Ты и так не умрешь своей смертью, ты и так не умрешь своей смертью». Я всего себя исщипал, но то было наяву, не сон! И, проглоти меня кит, моя жизнь подтверждает эти слова!

– Я всегда предсказывал тебе, Тадек, что ты не умрешь в своей постели, – перебил его Смуга.

– Через многие необыкновенные события говорит с нами Бог, – этими словами священник подвел итог этой неторопливой беседе, которая велась, чтобы заполнить медленно текущую ночь.

Еще вечером он просил своих единоверцев помочь всем, чем можно. Теперь оставалось только ждать. Поляки отдавали себе отчет, что поиски мальчика в этом огромном, нерасположенном к европейцам городе, где есть такие кварталы, куда и полиция остерегалась заглядывать, дело очень сомнительное. Настал момент, когда обходить этот вопрос молчанием стало невозможно. Они попробовали взвесить шансы. Особенно беспокоился Смуга.

– Мальчик бросился за вором. Это так опасно!

– Но ведь ты сам, Ян, говорил, что это очень сметливый подросток, – успокаивал его Новицкий, добавив, что и сам он за прошедший месяц в этом убедился.

– Но ведь подросток Же!

– Ты покажи мне подростка, который способен принимать такие решения, – упирался моряк.

– Скорее безрассудные, чем смелые, – вздыхал Смуга. – Все-таки всегда надо рассматривать шансы…

– Они всегда есть. Мы сами так часто ставили все на одну карту.

– Только тогда, когда у нас не было другого выхода, – уточнил Смуга.

Незадолго до рассвета раздался стук. Копт поднялся, открыл дверь. На пороге стоял невысокий человек, плотно закутанный в галабию с капюшоном. Когда он заговорил, то от усталости его голос дрожал:

– Я… Это я, дядя!

– Патрик! – одновременно выкрикнули Смуга и Новицкий, срываясь с места. Из-под капюшона выглянуло уставшее веснушчатое лицо. Мальчик вручил священнику вновь обретенное кадило и утонул в объятиях друзей. Когда все немного успокоились, Патрик рассказал, что с ним произошло, быстро дойдя до самой драматической минуты:

– Ну вот… я… бежал… Я головы не потерял, как тогда, на корабле. Дядя ведь говорил, что выход всегда есть и не надо сразу ломиться, очертя голову. Я увидел, что на веревке сушится белье и спрятался. А потом выбрал вот это, оно поменьше… И как помчался… Сам за собой! И не догнал! – глаза у мальчишки горели.

Новицкий шепнул Смуге:

– Ну и что мы теперь сделаем с этой одеждой?

– Отдадим, разумеется, – тоже шепотом ответил Смуга.

Так и поступили. Позднее они сообщили все полиции, куда их отвел священник. Вместе с двумя египетскими стражами порядка они отправились на баржу, естественно, никого там не застав. Соседи, понятное дело, ничего не видели и не слышали. Тем и закончилось опасное приключение Патрика в Каире.

Только на следующий день они смогли снова навестить святое место и спокойно все осмотреть. Копт-священник ввел их в церковь и с поклоном указал на прямоугольный вход, через который по деревянной лестнице можно было спуститься в пещеру, где как гласило предание, во время путешествия в Египет останавливалось Святое Семейство. Они осмотрели нишу, где спал младенец Иисус, небольшой грот, превращенный в склеп. Посетили расположенный рядом с церковью недавно основанный коптский музей.

Друзья получили от хозяина в дар коптские крестики; он вручил им рекомендательное письмо к своему другу, живущему неподалеку от Луксора, куда они рано или поздно должны были попасть, если хотели начать поиски в Долине царей. Путешественники уже возвращались домой, а Новицкий все еще бурчал себе под нос:

– Кит тебя проглоти! Если бы я верил в переселение душ, точно бы подумал, что это юный Томек вселился в нашего Патрика. Как пить дать…

VII

Совет друзей

В те несколько дней, что Смуга находился в Каире, происходило так много разного, что никак не удавалось собраться вместе и все как следует обсудить. И все-таки, наконец, наступил такой вечер, не просто спокойный, а даже скучный – если бы кто-то спросил мнение Патрика. И когда друзья расселись в снятой Смугой квартире, чтобы поговорить, оказалось, что сначала надо унять царящую в головах сумятицу, все другу другу рассказать, разложить по полочкам последние события. Пока они разбирались, что кому известно, старый Вильмовский понял, что ни он, ни Смуга ничего не знают о том, что происходило в Каире в то время, когда они были в Александрии.

К великой радости Патрика, Томек красочно рассказал о неудачной ночной экскурсии в Гизу. Тут же они отвлеклись от беспокоивших их проблем, поскольку Новицкий, перебирая имена поляков, прибывших в Египет с Наполеоном, задал вопрос, перенесший всех в иные, весьма интересные для них времена.

– А до Наполеона поляки здесь бывали?

– О, эта милая польскому сердцу тема весьма обширна, – ответил Томек. – Первым из известных польских путешественников побывал в Египте князь Миколай Радзивилл по прозвищу Сиротка. В апреле 1583 года он отправился в Святую землю, а оттуда в Египет, куда добрался в августе. Здесь его приветствовали польские аисты, прилетевшие на зимний отдых. Князь очень забавно описывал в своем дневнике гиппопотамов, называя их морскими лошадьми, похожими на зубров, и удивлялся, почему у них нет рогов. Он рассказывает, что они уничтожают посевы риса и поэтому приходится копать охранные рвы или валы, чтобы животные не могли пробраться на поле.

– Да ты, братишка, дневник этот как следует просмотрел, – удивился Новицкий.

– Не только просмотрел – прочитал! – похвалился Томаш. – Могу тебе поведать, что князь охотился на уток и на тех же гиппопотамов. Через Булак – в ту пору это была деревенька неподалеку от Каира, где его едва не арестовали турки, – он добрался до столицы.

– Арестовали? Турки? – Новицкий проявлял все больший интерес к теме.

– Его приняли за французского купца, а те часто провозили контрабанду, всячески обманывая правящих здесь турков.

– Надо думать, Радзивилл, будучи все-таки поляком и князем, избежал неприятностей.

– В общем да, но не самостоятельно, а с помощью начальника таможенников, тот был евреем, происходящим из восточных районов Польши.

– А потом так же скучал в Каире, как и мы.

– Не совсем. Он был очень внимательным наблюдателем и оставил описания города: мечеть Аль-Азхар, крепость… Описал Нил во время разлива, составил отчет об экскурсии на вершину пирамиды Хеопса и в Мемфис, так он посетил древние погребальные сооружения. В то время это было весьма опасное предприятие: рабы нападали на туристов.

– Нападали?

– Ради грабежа, естественно. Поэтому европейцы отправлялись туда большими группами и вооруженные. Одна группа осматривала подземелья, а другая охраняла их, стояла у входа. Бывало, посетителей живыми засыпали в этих подземельях.

– Радзивилл этот, вроде нас, лез на рожон, – прокомментировал Новицкий. – Вообще-то он мне нравится, хоть он и князь, буржуй…

– Не забывай, Тадек, что не всякий аристократ заслуживает осуждения, – рассмеялся Томек. – Ведь и наш английский лорд – вполне приличный человек

– Ты прав, братишка, рассказывай дальше!

– Надо добавить, что турецкие власти хотели его арестовать еще раз, из-за политики… Турция и Польши ожесточенно соперничали друг с другом. Турция была империей ислама, а Польшу называли оплотом христианства. Поэтому был резон под любым предлогом задержать такого важного поляка, чтобы использовать его потом, как козырную карту, в переговорах с королем Стефаном Баторием. Однако князь и на этот раз не дался туркам в руки, да еще помог знакомым, которых до нитки обобрали турки, – добавил Томек.

– Знай наших поляков! – Новицкий с гордостью оглядел собравшихся.

– Позднее они все вместе посетили Александрию, где перед отъездом – обрати внимание, Тадек, – Радзивилл приобрел большое количество животных…

– Серьезно? Он что, хотел создать зоопарк? Может, в Варшаве?

– Этого я не знаю, но коллекция была богатая: два леопарда, две фараоновы крысы[72], мартышка, множество попугаев, три козерога… К сожалению, большая часть животных в дороге сдохла. Наконец, пережив множество событий, после года отсутствия, князь вернулся в родной Нешвеж.

– Да, наши соотечественники путешествуют по этой земле уже давно, – заметил Новицкий.

– Посещения Египта связаны в основном с паломничеством на Святую землю. Гостем монастыря францисканцев в Александрии бывал известный в XVIII веке авантюрист Томаш Вольский[73]. До Александрии добирались и миссионеры, монахи-бернардинцы Иероним Лисовский и Антоний Бурницкий, реформист Юзеф Дроговский. Вернувшись в Польшу, Дроговский держал у себя в келье хамелеона, временами похлестывая его прутиком, чтобы зверек менял цвет. Когда хамелеон сдох, Дроговский передал его засушенное тело естественному кабинету Краковского университета.

– Тем не менее, до времен Наполеона и Мухаммада Али в Египте побывало немного поляков и вообще европейцев, потому что в период соперничества христианства и ислама это было небезопасно. Через Александрию проезжало немало паломников, но уже в Каир – за исключением венецианских или французских купцов – мало кто отваживался заходить, – дополнил Смуга.

– Тем большая хвала нашему князю Радзивиллу, – шутливо заметил Вильмовский.

– Бывали в Египте изгнанники, скрывающиеся от закона, похищенные польские дети, ну и пленники христиан, – продолжал Смуга.

– Да, их судьбе не позавидуешь, – грустно сказал Новицкий.

– Как не позавидуешь судьбе сибирских ссыльных, – добавил Томаш. И все собравшиеся задумались об истории Польши, о их огромной неисполненной мечте: вернуться на родину, отвоевать ее независимость, мирно строить будущее… Сколько они о том говорили, строили планы, сколько воспоминаний…

– Выкупом пленников-христиан занимались некоторые монашеские ордены, – наконец прервал молчание Томек.

– Правда, таких счастливчиков было немного, и большинство погибало в неволе. Некоторые спаслись сами. Мне как-то рассказывали совершенно неправдоподобную историю одного поляка-пленника, оказавшегося в турецкой неволе, – начал Смуга. – В битве под Секорой, в той, в которой погиб наш замечательный гетман Станислав Жулкевский, попал в плен шляхтич из-под Бара, Марек Якимовский, позднее его продали галерникам на корабль, стороживший александрийский порт. Когда галера плыла по Эгейскому морю, наш соотечественник организовал бунт заключенных, среди которых были греки, англичане, итальянцы и русины. Вместе перебили охрану, раздали оружие и после многих приключений добрались до Палермо, где были встречены с почестями.

– Ай да поляк! – восхитился Новицкий. – Прямо Беневский[74] XVII века.

– Последним поляком, посетившим Египет перед прибытием туда армии Наполеона, был двадцатилетний граф Ян Потоцкий, – возобновил рассказ Томск.

– Господи, еще один аристократ! – сокрушался Новицкий.

– В Александрии он появился в конце 1784 года. Заболел лихорадкой, еле выжил. Отсюда, переодевшись в платье местных жителей, вот как мы под пирамидами, поплыл в Каир и там жил в течение трех месяцев у одного купца-венецианца, после чего вернулся в Европу.

– Наверное, также же как и мы томился в этом душном городе, – продолжал свое Новицкий.

– Я бы так не сказал, особенно есть учесть события последних дней, – сменил тему Смуга.

– Я ждал этого, Ян, – улыбнулся Вильмовский. – Мы пока не так много узнали, а давно бы пора получить ответы на многие вопросы. Как напасть на след растаскивающих гробницы воров? Кто этот таинственный «железный фараон», которого ищет полиция многих стран? Действительно ли воры обнаружили гробницу Тутанхамона – фараона, о которой нам так мало известно? Кое-кто даже сомневается, что она вообще существовала.

– Андрей, я согласен с тобой, – ответил Смуга. – Сам бы очень хотел выслушать, что у вас есть рассказать.

Салли давно уже задумчиво разглядывала сделанные Смугой фотографии. Больше всего ее волновала история подноса с фигурками.

– Они действительно очень красивы и вполне могут происходить из гробницы Тутанхамона, – проговорила она.

– Б-р-р, – перебил ее Новицкий. – В этом Египте куда ни кинь, кругом гробы!

– Салли, а зачем именно такие предметы клали в гробницу? – спросил Томаш.

– Это долгая история, – ответила Салли, – связанная с представлениями древних египтян о загробной жизни. Точнее говоря, с работами, которые после смерти должны были выполнять обитатели загробного мира.

– Что, и там нужно было работать? – с грустным выражением на лице спросил Новицкий.

– По египетским повериям, жизнь в загробном мире была повторением жизни в нашем мире, – пояснила Салли. – За богатых все работы выполняли слуги. Но затем появилась идея, что каждый должен работать сам. Даже богатый.

– О, вот это мне нравится! – воскликнул Новицкий.

– Погоди радоваться, – погасила Салли его энтузиазм. – Люди и на это придумали способ.

– Какой же? – скривился моряк.

– Сначала появились магические заклинания, позволявшие умершему избежать физического труда, а затем магические фигурки, ушебти.

– Что, что такое? – удивился Новицкий.

– Ушебти, – повторила Салли. – Эти фигурки должны были избавить фараона от физического труда.

– Так-так, синичка! Значит, и там нет справедливости, – скривился Новицкий.

– Выходит, что поднос с фигурками подарил скончавшемуся Тутанхамону кто-то расположенный к нему, желавший, чтобы в загробном мире он не переработал, – сделал вывод Томек.

– Именно! – задумчиво сказала Салли. – И этот кто-то очень любил усопшего.

– С чего ты это взяла?

– Ушебти обычно делали из дерева, а эти – очень ценные, и сделаны они не только из дерева, но и из алебастра и золота.

Новицкий рассмеялся.

– Неплохая идея… Наверное, в гроб фараону эти фигурки положила жена… И я не уверен, что только из любви. Сдается, она и после смерти хотела им управлять.

– Что ты такое говоришь! – обиделась Салли.

– Нет, в самом деле! Вряд ли ей нравилось, когда муж воевал и играл в пастуха… Интересно, в какой роли выступает он в четвертой, пропавшей фигурке?.. Бьюсь об заклад, что он там в одежде охотника.

Щеки Салли вспыхнули от гнева. Но не успела она ответить, как заговорил Смуга.

– Меня больше интересует, почему была оторвана четвертая фигурка?

– Может, это был талисман, который забрал «фараон»? – предположил Томаш.

– Почему ты думаешь, что это наш «фараон»? Может, это сделали тысячу лет назад? – возмутилась Салли.

– Кто сделал, тот и сделал, – решительно прервал домыслы Новицкий.

– А с меня хватит Каира, грязи, грохота, вони… Пора сдвинуть с места старые кости…

– Наверное, ты прав. Нечего нам здесь больше делать, – Салли сразу поняла, что он хочет сказать. – Едем в Долину царей!

– Хочу вам напомнить, что на следующей неделе истекает срок, на который была снята квартира, так что действительно пора ехать, – уверенно спустил их на землю старший Вильмовский.

– Ну, хорошо, – сказал Новицкий, – вот мы в Долине царей и что дальше?

– Начинаем следить, – подсказал Томек.

– Лучше всего спровоцировать противника на ответные действия.

– Замечательная мысль, только как?

– Объявим, что мы… ну, хотя бы торговцы тем же самым товаром, – шутя предложил Новицкий.

– Тогда нас примут за конкурентов, что очень опасно, – возразил Вильмовский.

– Ну вот, это нам и надо, – упирался моряк.

– Предлагаю кое-что получше, – вмешался Смуга, – давайте поедем как коллекционеры.

Все замолчали, сраженные этим простым и таким удачным предложением.

– Мы ведь когда-то уже выступали, переодевшись, под чужими именами, – насупился Новицкий. – И все было хорошо… Но я, парень с Повислья, в роли богатого аристократа…

– Почему бы и нет, – рассмеялся Смуга. – Богатый прусский юнкер Броль[75]…

– Согласен, Ян, – обиделся моряк. – Но только при условии, что ты будешь русским царем.

Раздался общий смех, напряжение спало. Несложный проект Смуги представлялся всем вполне осуществимым. Молчал только старший Вильмовский, он явно все еще раздумывал и в конце концов высказался:

– Послушайте хоть минуту голос разума. Я предлагаю разделиться. Одни поедут на юг в качестве богатых коллекционеров, а другие – обычными туристами. Тогда у нас будет как бы охранная группа…

– Ты совершенно прав, папочка, – подхватил Томек. – Вряд ли коллекционеры путешествуют стадами. Свои дела они делают тихо. Четверо – это уже слишком.

– Мне никогда не нравилось, когда мы действуем не вместе, – в раздумье произнес Смуга. – Но на этот раз мне кажется, это лучшее решение.

– Обычно, Ян, мы гонимся за тобой, – усмехнулся Новицкий.

– Помните, как тогда, В Индии? Мы неслись за Смугой через всю страну[76], – добавил Томаш.

– Ну, а на этот раз пусть это будет кто-то другой, – ответил Смуга.

– Я же буду отвечать за безопасность всего предприятия.

– Верно, Ян! Думаю, лучше всего, если это будет Томек. Выглядит он неплохо, исполнен молодого энтузиазма и имеет весьма знающую жену, – вслух размышлял Вильмовский.

– Я тоже так думаю, – поддержал его Смуга. – А кто с ним?

– Как кто? – возмутился Новицкий. – Я, уважаемые господа, я!

– Да ведь ты не годишься в аристократы, сам только что говорил, – напомнил Смуга.

– А причем здесь аристократ? Ведь Томеку потребуется… лакей! Верно, ваша светлость? – и Новицкий склонился перед молодым Вильмовским в раболепном поклоне.

Эти слова вызвали общее веселье.

– Что ж, Ян, – еле переводя дыхание вздохнул Вильмовский, – нас, стариков, предоставляют друг другу.

В эту минуту Патрик, – вновь оживившийся, как только разговор зашел об экспедиции, – услышал стук в дверь и, подбежав, открыл ее. Взору присутствующих предстал человек в расцвете сил, одетый в элегантный фрак. Смуга поднялся в полном изумлении:

– Абер, ты ли это?

– Салам! – ответил гость. – Я пришел чтобы вам помочь.

Он полностью одобрил представленный ему проект и до поздней ночи что-то обсуждал со Смугой. Похоже, они взаимно друг друга в чем-то убеждали. Проходивший мимо Томек услышал голос египтянина:

– Ты должен ехать! Это дело развело вас, но прошло уже столько лет. И вы уже не враги, а время лечит раны. Я с ним говорил, он многое понял. И помни, что он может помочь, он знает, что происходит в стране, и плохое, и хорошее.

Томек вернулся к себе. Он не хотел подслушивать, о чем говорит его друг, и все никак не мог заснуть, думая о Смуге. Столько лет они дружили с ним, а этот человек все еще оставался загадкой. Каково его прошлое, какими были повороты его судьбы, почему он покинул родину, хотя его никто не принуждал? Вот и в Египте у него есть какие-то дела, о которых он ни с кем не говорит. Какая тайна связана с его предыдущим пребыванием в этой стране? Томек сочувствовал другу, из услышанных слов стало ясно, что Смугу тяготят воспоминания.

Наутро Абер дополнил их план, введя в него массу деталей.

Он предложил чтобы Томек и Салли с сопровождающим их Новицким и Патриком отправились бы на правительственном пароходе, который должен был отплыть через три дня.

– Это очень бы соответствовало экстравагантному богатому молодому человеку из Европы, вдобавок любителю Египта и коллекционеру древностей, – убеждал он.

Доводы были приняты, моряк и без того тосковал по воде.

Смуга же раньше других отправился с Абером в оазис Аль-Фаюм, как всегда ничего не объясним. Вильмовский решил к ним присоединиться. По предложению Абера они могли идти с купеческим караваном, выходившим из Каира через два дня. Несмотря на возможное опоздание, продолжительность которого при таком способе передвижения трудно было заранее определить, вторая группа могла все же соединиться с первой вовремя, благодаря железнодорожному сообщению между Аль-Фаюмом и Луксором – местом встречи.

VIII

Вверх по Нилу

Сведения Абера оказались верными – из Булака[77] в Асуан отплывал правительственный пароход.

Город совсем уже включил в свою орбиту портовый район Каира с его оружейной, жестяной и хлопкопрядильной фабриками. Напротив, на острове, носившем то же название, в искусственной пещере размещался красивейший аквариум. В двадцати четырех бассейнах плавали все виды рыб, водившихся в Ниле. Компания с удовольствием все осмотрела. Однако на правительственном пароходе все пассажирские места оказались занятыми. Капитан предложил занять кресла на палубе, но в плавании сидение в них могло оказаться слишком утомительным, да и путешествие подобным образом не вязалось с образом изысканного англичанина, за которого выдавал себя Томек.

– Что будем делать? – Томек чувствовал свою беспомощность.

– Попробуем нанять парусник, – сказал Абер.

– Верно, вон их сколько, – заметила Салли.

– Эти маленькие жалкие суденышки называются канжа[78], – объяснил Абер. – Вам не подобает плыть на них. Вы должны отправиться в дорогу на большой солидной дабийе, вон хотя бы на такой, – он показал на вполне приличное с виду двухмачтовое судно.

– Ничего, симпатичное, – оценил Новицкий.

– Не забывай, капитан, что ты сейчас лакей, – засмеялся молодой Вильмовский.

– Пусть твоя аристократическая головушка об этом не болит, братишка. Я буду отличным слугой.

Новицкий склонился в глубоком поклоне, шутовски подмигивая наблюдавшей за этой сценой Салли.

– А как парусник будет плыть против течения? – спросила она позднее.

– Осадка у него невелика, так что вверх по реке его будет толкать ветер, а вниз поплывет сам, – объяснил Абер.

Не мешкая, он направился искать владельца или капитана «Хеопса», так назывался избранный им парусник, и без всякого труда его нашел, выкрикивая название судна в ближайшей таверне. Капитан по имени Абдулла всем своим видом показывал, что готов плыть не то что в Лук-сир, а хоть в самое пекло. Мощного телосложения, толстый, в золотистом тюрбане, с небрежно торчавшими из-под него курчавыми волосами, он производил впечатление сильного человека. Торг о цене затянулся надолго, хотя Томаш был готов заплатить сразу, поскольку Египет был для европейцев дешев. Однако существовала опасность, что в таком случае он утратит уважение команды и капитана. Поэтому экстравагантный англичанин, прибывший на берег в сопровождении жены и лакея, яростно торговался с помощью толмача-раба.

– Он спрашивает, вы хотите нанять судно до какого-то определенного места или на какое-то время?

– А какая разница? – удивился Томек.

– Ой, братишка, братишка… Огромная! Если до Луксора, то они будут стараться доплыть туда как можно скорее, а если на определенное количество дней, мы будем двигаться еле-еле…

– Тогда до Луксора, – решил Томаш.

Компания вернулась домой, чтобы уложить вещи. Поутру, простившись со Смугой и Вильмовским, они отправились в порт. Здесь они подписали договор, подтвержденный властями. По условиям первого пункта договора и в подтверждение факта его подписания Томек приобрел барана, называемого капитаном маруф, чтобы съесть его в начале пути и тем самым снискать себе расположение джиннов[79]. Затем, вручив капитану задаток и простившись с Абером, они взошли на борт.

На дабийе было две мачты, одна спереди, другая на корме. К ним крепились треугольные паруса, производящие впечатление слишком больших для такого суденышка.

– Мы что, собираемся лететь? – спросила Салли.

– Голубушка моя, ты ошибаешься. Это старый морской волк тебе говорит: наше судно толкает сила ветра, она должна преодолеть течение.

Помимо капитана и рулевого команда состояла из десяти человек. «Где все они размещаются на этой посудине?» – подумал Томек, видя, что на корме, напротив будочки кока, под рулевой рубкой находятся лишь три каюты. Как раз в эту минуту к трапу подбежал неряшливо выглядевший человек.

– Стойте! Подождите! – закричал он.

Томаш и капитан подошли к борту.

– Кому принадлежит лодка? – спросил незнакомец по-английски и по-арабски. Капитан указал на Томека.

– А! Так это уважаемый господин нанял этот кораблик, я вижу, пассажиров на нем немного, а я ужасно спешу. Не возьмете ли вы нас с другом и нашими людьми?

– Мы плывем в Луксор… – неуверенно начал Томек.

– А нам нужно подальше, но от Луксора все же будет ближе. Очень вас прошу… Нам обязательно нужно ехать. Думаю, мы договоримся.

– Сколько вас?

– Семеро.

– В таком случае вы можете рассчитывать только на одну каюту… – Томеку не хотелось быть нелюбезным.

– Благодарю вас. Нас это вполне устроит. Огромное вам спасибо, – он тут же начал выкрикивать что-то стоявшим неподалеку людям. На борт взошли два европейца в окружении пяти арабов. Европейцы заняли каюту, арабы расположились на палубе.

– Важные персоны, судя по всему, – шепнул Новицкий Томеку.

– Кажется, я проявил нетвердость, и они использовали ее, – ответил молодой Вильмовский, изучающе разглядывая спутников. – А ведь они тоже могли нанять судно.

– Вот именно! Странно, что они этого не сделали. Уж слишком им хотелось путешествовать с нами, – вслух размышлял Новицкий.

– Ладно, – улыбнулся Томек. – В конце концов их только семеро.

– И это говоришь ты? – удивился моряк.

Вновь прибывшие не впечатляли. Неряшливые, небритые. Тот, кто разговаривал с Томеком, еще мог расположить к себе, но его спутник принадлежал к категории людей, которые невольно вызывали подозрение. Высокий и широкоплечий, он хмуро разглядывал окружающих. В его глазах были презрение и высокомерие. В руках незнакомец держал корбач[80], и чувствовалось, что он отлично умеет им пользоваться. Он молчал, на борт поднялся без приветствия, даже не кивнув, лишь щелкнул корбачом, будто приняв суденышко в свою собственность. Казалось, что пятеро сопровождающих арабов панически боятся этих белых. Арабы все были тощие, тихие, забитые. И пока моряки перекрикивались, пели, эти молчали и грустно осматривались.

Никто из этой компании не вызвал доверия Динго.

Он с самого начала при каждой встрече с ними глухо и злобно рычал. Прежде чем отплыть, Новицкий достал какой-то узелок и обратился к Томеку:

– Слушай, братишка, должны же мы плыть под каким-то флагом. Пусть будет этот!

Молодой Вильмовский с волнением развернул бело-красное полотнище и подошел к капитану.

– Это флаг моего самого лучшего поместья.

Капитан собрал команду, выстроил ее в шеренгу и велел рулевому поднять флаг на мачту. Тот не успел этого сделать, как подлетел Патрик и собственноручно потянул канат. Продолжительный свисток возвестил египетский порт о том, что над африканским континентом вновь реет польский флаг. Флаг страны, не существовавшей на картах мира, но жившей в сердцах любящих ее людей. Капитан взял под козырек, матросы стали по стойке «смирно», остальные молча наблюдали за церемонией, а Томек с Новицким украдкой вытерли слезу. Патрик с гордостью смотрел на трепещущее полотнище.

Пробираясь сквозь суда, парусник выплыл из порта. Стоя у борта, Новицкий, еще не пришедший в себя от волнения, вдруг почувствовал, что кто-то настойчиво его разглядывает. Повернувшись, он перехватил ироничный взгляд «человека с корбачом», как он его назвал про себя. Новицкий ответил ему тем же, и с минуту они мерили друг друга взглядами. Тот сдался первым, но на губах его промелькнула издевательская улыбка. Вскоре он исчез в совей каюте.

А судно тем временем, не торопясь, шло вдоль пригородов Каира; дома, мечети, дворцы, миновали остров Рода и старый город. Им встречались десятки баркасов и фелюг, груженых хлопком, сахарным тростником, экзотическими плодами… Вот прошла лодка с высоким носом, на борту которой была глиняная посуда. Вокруг кипели зеленью берега Нина, вдали вздымались пирамиды.

Перед наступлением ночи пассажиры, как могли разместились по каютам. Салли с Патриком – в одной, Томек с Новицким – в другой. Третью каюту они раньше уступили случайным попутчикам, но потеря была невелика, в каютах не было ничего кроме койки, столика и стула, если не считать москитов, блох, тараканов и клопов – вообще насекомых всех мастей. С наступлением сумерек они отравляли существование жужжанием и немилосердно кусались. Томеку и Новицкому, уже многое повидавшим, было все равно, тем не менее и они не спешили на покой.

Патрик, казалось, появлялся в двух-трех местах одновременно, как бывало с ним обычно вечером. В конце концов он исчез вообще. Патрик давно уже обежал все судно и теперь, присев в рубке, наблюдал за работой рулевого. Рядом с рубкой сидели, прислонившись к стене, два попутчика-европейца. До Патрика долетали обрывки английских фраз:

– Сегодня?

– Пока нет, – последовал тихий ответ.

– Времени жаль. Ты хоть не боишься? – задал вопрос тот первый.

Патрику еще послышался тихий смех, но он не вслушивался, его занимало другое. Если бы он утром передал этот разговор Томеку, кто знает, каких неприятностей им удалось бы избежать…

В конце концов всех одолела усталость, и они попытались заснуть. Задолго до рассвета Салли разбудил писк крыс. Это было уже слишком, она не выдержала и убежала на палубу. Закутавшись в теплую арабскую шаль, положив руку на голову Динго, который категорически отказался ночевать в каюте, она терпеливо ждала рассвета. Она сонно перебирала воспоминания ушедших лет, такие, казалось, уже далекие.

– Что ждет нас впереди? – подумала Салли и перед ней опять предстало окутанное табачным дымом лицо Смуги.

На востоке тем временем горизонт уже пожелтел, из-за пустынных скалистых вершин потянулись розовые полосы, отражающиеся в зеркальных водах Нила. Из-за холмов выплыл шар солнца. Салли зашептала слова гимна, приписываемые Эхнатону:

Ты создал далекое небо, Чтобы всходить на нем, Чтобы видеть все, Сотворенное тобой.

Ты единственный, ты восходишь в образе своем Атон живой, сияющий и блестящий, далекий и близкий.

– О чем мечтаешь, синичка? – неожиданно прервал се размышления Новицкий, вставший пораньше, чтобы приготовить завтрак. Он чрезвычайно серьезно исполнял обязанность повара, при этом рассуждая с присущим ему красноречием:

– Когда-то я из матросов выбился в боцманы, потом произвели меня в капитаны. Не так давно назначили генералом. Но надо уметь падать с вершин. Понижение так понижение! Продал яхту и получил свое, стал лакеем!

Новицкий ни за что бы не признался, что очень любил готовить самые разные блюда. Сейчас же он решил устроить типичный арабский завтрак. Новицкий вытащил из кафессах[81] кухонную посуду, достал из запасов подаваемые тут к каждому блюду хлебцы-балади, напоминавшие бы лепешки, если бы не состояли из одной корки. На кухне еще с вечера варились на медленном огне бобы с морковью, луком и помидорами. Сейчас варево напоминало густую кашу на молоке. Новицкий попробовал и скривился.

– Надо бы приправы! – сказал он Салли и добавил соль, перец, лимонный сок, протертый лук, чеснок, оливковое масло и томатный сок. Запах был очень соблазнительный, и Салли охотно попробовала.

– Великолепно! – согласилась она. – И пахнет совсем по-арабски.

С этими словами она втянула воздух, пропитанный запахом чеснока, лука и сильно прогретого масла. Новицкий же тем временем вытирал слезы, вызванные предательским луком. Они разрезали освобожденные от мякиша балади, заполнили их приправленным фулом, а затем разбудили Томека и Патрика.

Мусульманские же участники путешествия расстелили свои коврики и начали творить утренние молитвы. Лорд-англичанин, к их удивлению, пригласил на завтрак обоих европейцев, капитана и рулевого «Хеопса», а у остальных попросил прощения, что не может их угостить, поскольку имеет одного слугу, зато обещал им щедрый бакшиш по окончании удачной поездки.

Однако спокойствие продолжалось недолго. Уже на следующую ночь, перед самым рассветом, когда и самые бдительные люди, наконец, устают, с гор неожиданно подул ветер. Моряк, дремавший у рулевого колеса, его не почуял. А ветер все крепчал над внезапно вздыбившейся рекой. Парусник, сидевший в воде неглубоко, раскачивался на волне и опасно кренился, готовый перевернуться.

Первым проснулся Новицкий. Может, им руководило безошибочное морское чутье, а, может, он почувствовал, что в каюте вода. Он сорвался с койки и выскочил на палубу. Судно со вздутым ветром парусом неслось вперед, будто конь с развевающейся гривой. Рулевой что-то кричал. Новицкий мигом оценил обстановку.

– Парус! Сворачивай парус! – крикнул он по-польски, забыв, что никто его не понимает. Да и он не ждал отклика, и тут же сам начал борьбу с непокорным куском парусины. Спустя уже минуту ему начала помогать проснувшаяся команда во главе с капитаном. Дело было непростое. Суденышко раскачивалось, его мотало во все стороны. В конце концов парус все-таки опустили, судно замедлило ход. До утра уже никто не сомкнул глаз.

– Наше счастье, что все так кончилось, – сказал Новицкий Томеку. – При такой мелкой осадке надо все время следить за ветром.

Очевидно, так же думал и капитан, ударом бича наказавший несшего ночную вахту матроса. И потребовал больше не откладывать церемонии умилостивления аллаха или джиннов.

Судно приблизилось к берегу, и один из матросов выскочил на сушу. Ему подали большой толстый заостренный на конце кол, который он и вбил в землю деревянным молотом. Так стали на якорь.

Матросы зарезали купленного Томеком барана.

– Жаль, что так поздно, – печалился капитан, – а то обошлось бы без неприятностей.

Пока освежеванный баран варился в котле, все расселись вокруг костра. Вскоре к ним присоединились жители ближайшей деревни, из которой, как оказалось, происходил один из матросов. Неведомо откуда появились музыканты. Играли дудки и флейты из тростника, капитан ритмично постукивал по тарабуку – обтянутому бараньими шкурами бубну, что до сих пор без дела стоял на палубе. Пиликала рабака – нечто, напоминающее скрипку. Остальные просто хлопали в ладоши. Самый молодой вошел в круг и начал танец, называемый в Верхнем Египте сайде. Вообще-то он стоял на месте, а в ритм музыке двигалось все его тело. Понемногу к нему присоединились и другие. Из европейцев в танце участвовал один Новицкий, почти не уступая хозяевам этой земли.

Праздник продолжался почти до утра, однако Томек и Салли, а с ними и Новицкий удалились из-за Патрика пораньше. Несмотря на заверения капитана, что дальше все будет хорошо, Томек запрещал распускать парус по ночам. С той поры они часто ночевали в палатках на берегу. Путешествие из-за этого замедлилось, но стало более удобным и безопасным.

IX

Драма в ярком свете солнца

Абер, Смуга и Вильмовский вместе с купеческим караваном покидали плодородную, изрезанную каналами долину Нила. Небольшой, состоявший из десяти верблюдов караван мерным шагом следовал по пустынной дороге. Животные шествовали цепочкой, тихо, с вытянутыми шеями, как-то совсем незаметно преодолевая расстояния. Во главе каравана ехал почти сросшийся с верблюдом старый араб. Он то и дело заводил заунывную меланхоличную песню. Ему вторил звон колокольчика, свисающего с шеи замыкавшего процессию дромадера.

Путь пролегал мимо, казалось, бесконечных полей и семей феллахов, мимо серых, слепленных из ила мазанок с плоскими крышами и крохотными окнами. Останавливали взгляд узкие, тянувшиеся ввысь подобно минаретам белые башенки голубятен, они придавали деревенькам феллахов Нижнего Египта какое-то особое своеобразие. Южные стены лачуг были облеплены лепешками из навоза и голубиного помета, смешанных с соломой и глиной. После сушки они становились единственным доступным в этих местах топливом.

На пересеченных каналами пахотных землях как раз начиналась уборка клевера, льна и пшеницы, их вязали в снопы и переправляли по каналам. Рос и хлопок – белое золото Египта. Женщины в длинных черных одеждах, сидя на полях с полунагими детьми, заботливо укрывали за зелеными валами хрупкие коробочки хлопка, поворачивали коробочки поменьше к солнцу, пололи и рыхлили землю, с необыкновенным терпением и тщательностью осматривали листики, уничтожая мелких паразитов.

Во время стоянки Абер рассказывал Вильмовскому, как важно для Египта возделывание хлопка и как оно трудно.

– За лето мужчины много раз будут орошать эти кусты с желтыми цветами. Уборка начинается тогда, когда начинают лопаться коричнево-черные коробки. Стебли срезают, женщины отделяют белые пушистые коробочки от коричневых, а дети собирают в корзину обрезки. Очищенный хлопок ждет торговца из Каира или Александрии. Затем следует продолжительный торг, чем он длиннее, тем для феллахов лучше. Крестьянин – в красной феске и голубой рубашке – пытается доказать, что его хлопок превосходен, а торговец то и дело обнаруживает в нем какие-то паршивые клочки ваты, в то время, как она должна быть безупречно белой и блестящей. Они взаимно убеждают друг друга, шутливо препираются, издеваются, но в конце концов приходят к согласию. Собравшиеся вокруг соседи хлопают в ладони, общинный писарь составляет договор: столько-то за хлопок, столько за масло и корм для скота из семян.

– Хлопок – главное достояние Египта, – Вильмовский старался поддержать интересный для него разговор.

– Совершенно верно! Особенно со времен Мухаммада Али и Гражданской войны в Америке. Ради хлопка, чтобы можно было многократно орошать поля, возведена плотина в Асуане. Старой системы бассейнов, что известна с незапамятных времен, уже не хватает.

– А в чем состояла эта система?

– Долина Нила поделена поперечными каналами на прямоугольные поля разных размеров. От пустыни ее ограждал защитный вал. В период разлива реки вода текла по каналам на поля, заливая их на высоту 1—2 метра, и стояла пятьдесят дней. Затем она спадала, уходя тем путем в Нил, а на полях оседал плодородный ил.

– Интересно, а когда начинался разлив реки?

– Летом, она так и называется «Нили» – период разлива. Здесь он, этот период, начинается в июле, а на юге страны – на пятьдесят дней раньше. Праздник разлива отмечали радостно, громко, он походил на карнавал в Венеции. Наивысший подъем воды отмечался в сентябре, затем она постепенно опадала. Весь период разлива продолжался около ста дней.

– Это значит, что сейчас Нил должен быть мелким? – спросил Вильмовский.

– Верно, как раз с марта до июня уровень воды в реке бывает самым низким, – ответил Абер.

– А что бывает, если в какой-то год уровень Нила оказывается низким?

– Вот с таким явлением мы и имеем дело последние двенадцать лет. Раньше это означало бы голод. Веками здешние жители молились о 16 локтях подъема воды на ниломерах, ибо это было равносильно достатку. Если были 15, 14 локтей, в домах царили покой и радость. Когда прибор показывал 13 локтей, урожай был удовлетворителен, а 12 означали голод. Может, именно поэтому памятник Нилу представляет собой мужчину с шестнадцатью детьми[82]. Люди пытались помочь себе разными способами. До нас дошли разные оросительные сооружения: шадуфы, тамбуры, или архимедовы винты, сакийе…

– Но почему старой системы бассейнов перестало хватать? – возвратился к прежней теме Вильмовский.

– Мухаммад Али ввез в страну хлопок и сахарный тростник, а они требуют иного орошения. Хлопковый куст вообще не выносит разливов, ему необходим систематический полив.

– Теперь понимаю. Потребовалась новая искусственная система, связанная с плотиной в Асуане. В этом отношении Египет многим обязан англичанам.

– Можно было бы назвать новую систему заградительной. Да ведь не только в Асуане построены новые плотины. Есть они в Исане, Наг Хаммади, Асьюте… Они обеспечивают запас воды на целый год.

– Но из-за этого пропадает несомый Нилом плодородный ил…

– Это так, – согласился Абер. – Тем не менее, система плотин позволила расширить площадь пахотной земли, вырвать у пустыни многие гектары…

Смуга, до той поры занятый наблюдениями за отдыхающими дромадерами, почти не вслушивался в разговор. Сейчас его внимание привлекла шеренга шадуфов. Все они выглядели одинаково. На конце длинной жерди висела веревка с ведром либо корзиной из лыка. Другой конец жерди держал человек, терпеливо набиравший волу с поля, расположенного ниже, и переливал ее выше, где у следующего шадуфа стоял другой феллах.

– Они похожи на стаю журавлей, – заметил Вильмовский.

– А мы в Польше так похожие колодцы и называем, – вступил в разговор Смуга.

– Это самый простой, ручной способ орошения. Очевидно, это очень бедная деревня, – объяснил Абер. – Феллахи ухитряются таким способом заливать водой полтора феддана[83] в сутки.

– А вот там, видишь? – спросил у Вильмовского Смуга. – Это сакийя!

– В самом деле, – улыбнулся Вильмовский. – Корова ходит по кругу.

– Не корова, а буйвол, – в свою очередь рассмеялся Смуга.

– Он ходит по кругу с завязанными глазами, чтобы не одуреть от этой монотонной ходьбы.

– Давай подойдем поближе, – предложил Смуга, – там столько детей.

Действительно, около сакийи их крутилось множество. Некоторые подстегивали животное, чтобы оно не останавливалось. Привязанный к дышлу буйвол терпеливо отмеривал шаг за шагом, пуская в движение огромное деревянное колесо с прикрепленными к ободу глиняными либо кожаными ведрами, которые черпали воду из канала и разливали ее по желобам, распределяющим воду по всему полю. Монотонному одуряющему скрипу водоворота вторило детское пение.

– Вы понимаете, о чем они поют? – спросил Абер.

– Наверное, о трудном и скучном деревенском житье, – внезапно погрустнел Вильмовский, ему вспомнились убогие польские деревни.

– Вовсе нет! Они поют о красоте жизни, о радости труда. Правда, припев весьма прозаический.

Приди, приди моя овечка, Пусть будет полным кошелек.

– Да, это так важно – уметь радоваться тому, кто ты есть и чем занимаешься, – произнес Смуга.

– Здесь перед вами самое распространенное оросительное устройство. Во всем Египте вдоль Нила расположено более пятидесяти тысяч сакий или похожих на них архимедовых винтов.

Стоянка подошла к концу. Караван миновал выросшее среди полей хозяйство, называемое здесь эзба. Пересек прелестный пальмовый лесок, проехал по аллее акаций и сикомор. Вдали был по-прежнему виден Нил, все меньшими казались пальмы, лиловые в сиянии солнца, завершавшиеся букетами из листьев.

Дорога вилась среди каменистых холмов, все реже попадались участки зелени, под копытами верблюдов хрустел песок. Караван вошел в глубокое ущелье, по обе стороны вздымались крутые изрезанные золотисто-рыжие скалы из известняка. Горячий ветер обжигал лица, нес по долине клубы белой пыли пустыни. Незадолго до наступления сумерек они остановились, чтобы отдохнуть. Следующую стоянку устроили лишь в поддень следующего дня, переждав зной в тени песчаного ущелья. Абер решил забраться наверх, чтобы в последний раз окинуть взглядом Нил, его плодородные берега. Вильмовский, неважно себя чувствующий, остался внизу. С Абером отправились Смуга и молоденький пятнадцатилетний погонщик верблюдов. Они упорно взбирались в гору по крутой, узкой тропинке, временами превращавшейся в плоскую песчаную дорожку. Местами она была укрыта тенью, местами плавилась под солнечными лучами. Они вышли на полянку, покрытую горячим от жара песком.

Из-под ног выбежала ящерица. В ту же секунду из песка появилось нечто красно-коричневое, на лету перехватившее зверька и скрывшееся среди камней.

– Сахбан[84], – пронзительно выкрикнул молодой араб и продолжал кричать душераздирающим страшным голосом… Смуга заметил еще одну крапчатую тень и выстрелил. Он попал и добил гадюку каблуком. Затем Смуга повернулся к ужаленному мальчишке. Тот сидел, прислонившись спиной к скале и рыдал.

– Абер! – произнес ловец зверей холодным спокойным голосом. – Беги скорей за проводником и Андреем. Парня ужалила рогатая гадюка. Беги!

Абера мгновенно и след простыл, он понесся вниз, сломя голову и громко крича. Смуга же склонился над молодым арабом и сказал, мешая английские и арабские слова:

– Я должен высосать тебе ранку. Успокойся, все будет хорошо. Будь мужественным.

Говоря так, он достал нож и тщательно вытер его о рукав, жалея, что у него нет хотя бы бутылочки рома, чтобы продезинфицировать острие ножа. Он заткнул рот мальчика лоскутом галабии, чтобы придушить крики боли, зафиксировал укушенную руку. Мальчик уже успокоился и больше не вырывался. Он вырос в пустыне и потому прекрасно знал, что только таким путем можно спасти его жизнь. Он видел, как гибнут укушенные рогатой гадюкой животные. Страж отогнал боль. Смуга сделал несколько разрезов и расширил место укуса. Кровь потекла обильней. Он наклонился и начал отсасывать ее, то и дело сплевывая на землю. Смуга знал, что даже если мальчишка и не умрет в ближайшие минуты, шансов выжить у него немного.

Абер побежал в лагерь. Выстрел и громкие крики собрали всех. Было ясно, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Вильмовский, не ожидая объяснений, схватил аптечку и оружие. Абер уведомил о происшедшем отца мальчика, тот схватил теплые одеяла и стал подниматься в гору. За ним шел Вильмовский и еще кто-то из каравана. Глазам путешественников предстала ужасающая картина. Смуга с окровавленным лицом прижимал мальчика, а того сотрясала дрожь. Земля вокруг была красной и мокрой от крови. Вильмовский перебинтовал рану, отец мальчика завернул его в одеяла и отнес в лагерь. Больного без перерыва поили простоквашей с водой, старательно следя, чтобы он был укрыт одеялами и обильно потел.

Вечером кто-то принес шкуру змеи, что вызвало дискуссию о гадюках и шансах мальчика.

– Это одна из самых ядовитых гадюк, – говорил Смуга. – Но поскольку мальчик до сих пор жив, с каждым часом возрастает надежда, что он выкарабкается.

Абер внимательно разглядывал шкуру. Это был крупный экземпляр, почти под метр. Красноватая шкура была покрыта разноцветными пятнышками.

– Голова у нее размозжена, а то бы мы увидели нечто вроде выступа над глазами, кожа там затвердевшая, ороговевшая, – продолжал Смуга. – Нужно быть крайне осторожными. Рогатая гадюка прячется весьма тщательно, закапывается в песок. Снаружи остаются одни глаза. А атакует она прямо-таки молниеносно. В основном охотится ночью. Когда сахбан нападает, это происходит так быстро, что спастись невозможно. Нам здорово повезло, что гадюк было две. Когда появилась первая, я инстинктивно выхватил оружие и потому успел выстрелить в другую. Не очень точно, правда.

– Не говори так, Ян, это был отличный выстрел, – не согласился Вильмовский.

– Нужна большая смелость, чтобы забить змею ботинком, – добавил Абер.

– Ну, это было нетрудно, гадюка свилась в кольцо, – усмехнулся Смуга.

– Будем надеяться, что мальчик выживет, – вздохнул Абер.

Когда на следующий день караван двинулся в путь, молодой араб был жив. Он то приходил в себя, то впадал в беспамятство. Абер проводил рядом с ним долгие часы, старательно укрывал одеялом, клал на лоб холодные компрессы.

За день до прибытия в Аль-Фаюм стало ясно, что кризис миновал, и сын проводника будет жить. Его отец не знал, как выразить Смуге свою признательность.

– Пусть Бог будет к тебе всегда милостив и позволит жить в райских садах. А твоим детям пошлет удачу и любовь к нему, Богу.

– Хорошо, что здесь нет Новицкого, – смеялся Смуга. – Он бы мне припомнил эти пожелания.

Тем временем караван подошел к озеру Биркет Хуаран. Прямо из пустыни они вступали в «край роз и вина». Прежде чем они расстались с караваном, проводник пригласил их погостить. В знак благодарности он подарил Смуге одного из своих верблюдов. Это был поистине королевский дар. Смуга же оставил ему на память кожу убитого им сахбана.

Аберу хотелось еще побыть с мальчиком, который очень к нему привязался. А Смуга с Вильмовским решили прогуляться по берегу озера.

– Где ты только не был, Ян… Оказывается, и Египет прекрасно знаешь.

Смуга невесело рассмеялся.

– И всегда за мной следом идут самые необычайные события, ты это хочешь сказать? А я уже от них устал.

Они долго шли молча, вслушиваясь в голоса природы.

– Временами мне приходит в голову, что жизнь дается человеку, как миссия, и ему не остается ничего другого, как только взять ее на себя, – проговорил Вильмовский.

Они присели на берегу озера, в укромном уголке, в тени пальм. Смуга, прищурившись, всматривался в горизонт:

– Может, ты и прав… А в Египте я бывал уже несколько раз. В последний раз как раз в период напряженности между англичанами и местными жителями. Это было между экспедицией Томека и Новицкого в Мексику и тем сообщением, которое заставило меня срочно поехать в Индию. Я тогда зарабатывал на жизнь как следопыт и охотник. У английских офицеров и дипломатов я пользовался популярностью, поскольку поддерживал хорошие отношения с местными жителями. До сих пор я помню эту охоту… Я должен был ею руководить. В последнюю минуту мне пришлось на несколько дней уехать, и я попросил знакомого заменить меня. Когда я вернулся, здесь был ад. Один из офицеров застрелил жену феллаха из деревни Даншавай, неподалеку от которой шла охота.

Смуга умолк. Вильмовский незаметно наблюдал за ним, размышляя, каких же усилий стоит этому могучему человеку сохранять внешнее спокойствие. Он знал Смугу уже много лет. Знал, что в трудную, опасную минуту лицо его становилось неподвижным, а взгляд – холодным, стальным. Так было и сейчас. С той лишь разницей, что сейчас он не смотрел в лицо опасности, а вглядывался в самого себя.

– В ответ феллахи напали на охотников. По обе стороны оказались раненые, а один человек – к несчастью это был англичанин – скончался от ран. Друзья говорили, что если бы я не уехал, до схватки бы не дошло. Может, они были правы. Я хорошо знал феллахов, они мне верили. Ценили меня и англичане. Впрочем, что уж, прошлого не вернуть. Но это еще не все. Еще раньше было известно, что в определенных египетских кругах распространяется национализм. Англичане очень этого боятся. Поэтому этот инцидент расценили как бунт. И я ничего не смог сделать, хотя и пытался разубедить их.

Смуга замолчал. Казалось, он еще раз мысленно рассматривает аргументы, которые мог бы тогда использовать.

«Я знаю, что погибший был офицером, но это все же был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Престиж армии не будет ущемлен, если приговор окажется мягким. Я хотел бы предупредить о тяжелых последствиях, если будет наказана вся деревня. Сколько же еще трупов вы хотите?»

Помолчав, он снова вернулся к теме:

– Потом говорили что, если бы не усилия отдельных людей, в том числе и мои, приговор был бы более суров. А так… Ну, повесили четырех феллахов… «Всего четырех», как было сказано. Остальных выпороли… Это было в июле 1906 года.

Смуга не спеша достал трубку, предложил табак Вильмовскому, оба закурили. Вдали прогремели два выстрела. Взлетели стаи птиц. Кто-то, видимо, охотился. Проскользнули две фелюги, мимо медленно проплыл рыбак.

– Трудно тебя винить, Ян, – сказал Вильмовский.

– Да я себя и не виню, только чувствую свою ответственность, – уточнил Смуга. – Это фатум, злая судьба… Тысячу раз она будет тебе благоприятствовать, а один раз – нет… Видишь ли, Андрей, один из повешенных был родственником самого близкого мне в Египте человека. Более близкого, чем Абер… Он сын копта и арабки, крайне редкий случай в Египте. К нему мы и едем. Он занимает почетную должность шейха, то есть старосты общины[85]. Но независимо от должности это известный и ценимый человек… Мы не виделись с ним с того самого июля, он меня во всем обвинил и не хотел видеть. Я его понимал. Ну, а потом… Потом я уехал в Индию. Казалось бы, столько лет прошло, но когда я вновь увидел Египет, все опять нахлынуло.

Почти в то же самое время те же воспоминания тяготили душу еще одного человека. Юсуф Медхат эль Хадж – шейх небольшой деревеньки неподалеку от Аль-Фаюма – тоже мысленно взвешивал на весах прошлое. Тогда он был надиром одного из округов в дельте Нила и по должности отвечал за ту несчастную охоту. Он мог бы воспротивиться ее проведению, хотя было заведомо известно, что протест ничего не даст. Однако он верил человеку, который должен был ее проводить. Позднее он решил, что человек этот не оправдал его доверия.

Это событие развело их успешней, чем могли сделать годы, а теперь он должен был посмотреть в лицо дружбе, отринутой им когда-то в порыве отчаяния и презрения. В растерянности он ждал этой встречи так же, как и Смуга, переживая давние события вновь и вновь.

Абер, Смуга и Вильмовский остановились в Аль-Фаюме в знакомой Аберу гостинице. Утром они отправились в деревню. Попали друзья в нее уже перед самой сиестой, не спеша пересекли площадь, миновали подгонявшую навьюченного осла женщину, а потом спешившего куда-то мальчика верхом на верблюде…

Они остановились у порога внушительного, более ухоженного чем другие, дома, сошли с верблюдов. Хозяин ждал их у порога. Вильмовский внимательно присмотрелся к нему. Видный, высокий, облаченный в белую галабию, с благородными чертами лица. Иссиня-черные густые волнистые волосы, седеющая узкая бородка еще усиливали впечатление спокойного достоинства. Он стоял молча.

– Здравствуйте, – обратился он к Смуге и с легкой иронией добавил:

– Эффенди! Здравствуйте, господа! – и свободным широким жестом пригласил всех в дом.

Разговор, несмотря на усилия Абера, не клеился. И Смуга, и Юсуф обходили щекотливую тему, словно боялись ее тронуть.

Первым отважился Смуга:

– Прошло уже несколько лет, как я отсюда уехал!

– Я помню, – ответил Юсуф.

– Меня вызвал брат, он умирал, – пояснил Смуга.

– Я знаю, что это такое, когда умирает близкий. И внезапно.

– Значит, это известно нам обоим.

В разговор вступил Абер.

– Ваши сердца трепещут, – торжественно произнес он. – Пусть беседа успокоит их трепетание, послужит бальзамом для ваших ран. Мы оставим вас вдвоем.

Они погуляли с Вильмовским вдоль канала, орошавшего поля конопли и льна.

– Раньше коноплю выращивали только как дурманящее средство, – пояснил Абер. – А Мухаммад Али приказал возделывать ее повсеместно, поскольку не хватало парусины для флота. А так как не было и леса для кораблей, он велел сажать акации. Вот они и перемешались здесь с пальмами и оливковыми деревьями. Только в самом Аль-Фаюме посажено тридцать тысяч оливковых деревьев.

Когда они вернулись, Смуга вкладывал в руки Юсуфа уздечку своего верблюда. В Аль-Фаюме они купили для него новую дорогую упряжь и седло. Молодое животное выглядело прекрасно.

– Пусть этот дар говорит тебе о доброте и силе дружбы, – как раз произносил Смуга.

– Старая мудрость гласит, что «верблюд никогда не забывает обид», – усмехнулся Юсуф. – Хорошо, что человек – не верблюд. Сегодня я приобрел верблюда и вновь обрел друга.

Он заставил верблюда опуститься на землю и взобрался на него. Медленно, торжественно объехал двор.

– Отличный молодой дромадер, он будет долгие годы служить моему дому.

Атмосфера стала мягче, все говорили более свободно, шутили. Вспоминали старые времена, обсуждали политику.

– Что поделывают твои сыновья? – спросил Смуга.

Юсуф улыбнулся:

– Поговорка говорит, что у верблюда свои дела, а у погонщиков свои… У сыновей свои дела. Они вместе, но находятся далеко. И выбрали трудную жизнь. Живут в Асуане, водят караваны вверх по Нилу, в Судан и дальше. Сердце отца часто беспокоится.

– Может, Аллах направит наши стопы в те места, – сказал Абер.

– Вы отправляетесь так далеко?

– Может быть да, а может быть и нет… До Луксора – это точно. Мы ищем воров, грабящих гробницы, – объяснил Смуга.

– Трудное дело… Но мудрые люди в Египте говорят, что у кого голова на месте, тот и шапку себе добудет.

– Но феска украшает только твою почтенную голову, – рассмеялся Смуга. – Мы еще мало что знаем, так, кое-что слышали.

– Как говорят мудрецы, прежде чем решиться сделать шаг, проверь есть ли у тебя ноги… Что вам уже известно?

Они рассказали ему все что знали. Юсуф долго молчал, потом начал говорить:

– Аль-Хашими, александрийский купец, порядочный человек. Если он советовал искать в Каире, это ценное указание… Хорошо, что вы ко мне приехали. Сюда тоже доходят кое-какие вести. Тот, кто хочет достичь своей цели, не спешит. Это хорошо организованная банда. Попробуйте поискать в деревнях вокруг Фив и среди тамошних торговцев. Но это все начало, руки этой банды, а где ее ноги? Кто и в какой порт доставляет товар? Если не в Александрии, то куда? Может, в Порт-Саид, может в порт поменьше… Что же касается головы, то она обязательно должна быть в Каире…

– А «фараон»? – спросил Абер.

– Ну, это вряд ли кто-то важный, хотя он может многое знать, – ответил Юсуф. И помолчав, добавил:

– По-моему, он посредник.

Все задумались.

– Меня удивляет, – снова начал Юсуф, – что Ахмед аль-Саид, очень близкий хедиву человек, ничего не знает. Я бы ему не доверял.

– Почему? – деловито спросил Смуга.

– Может это просто предчувствие. Только о нем говорят, что из корысти он готов осла в хвост поцеловать.

Последние слова Юсуфа их очень обеспокоили, и они решили как можно быстрее возвращаться в Аль-Фаюм. Смуга старался подробнее вспомнить разговор с чиновником хедива. Не скрыл ли чего-нибудь от него Ахмад? Чем они себя перед ним выдали? От ответа на этот вопрос зависело многое. Томек и Салли могли подвергнуться опасности.

X

Ночное нападение

Ветер, будто исчерпав свою силу во время ночного вихря, дул все слабее и наконец совсем стих. Паруса грустно поникли, судно почти остановилось. Только теперь стало понятно, для чего нужна такая большая команда. Все, за исключением капитана и месмателя, то есть, рулевого, взялись за весла, чтобы вести судно против течения. В одном месте западный берег реки представлял собой живописный пляж. Увидев его, гребцы оставили весла и, ухватившись за толстый канат, поспешно сошли с парусника. С помощью этого каната они потащили судно вдоль берега, подчиняясь ритму не то крика, не то пения, а рулевой высматривал, нет ли впереди мелей.

Вместе с командой на берег сошли и Томаш с Новицким. Новицкий помогал, Томек же оглядывался в поисках птиц, чтобы было что подстрелить к ужину. Буксировка шла так быстро, что он еле поспевал за силачами из судовой команды. Вскоре рулевой увидел впереди мелководье. Бурлаки споро поднялись на борт и попробовали обогнуть мелкое место, отталкиваясь длинными жердями. Когда это не помогло, все попрыгали в воду и начали тащить, толкать упрямый парусник. Разумеется, Новицкий активно во всем этом участвовал, никакая сила не могла удержать моряка от схватки с водной стихией. Салли и Патрик, не принимавшие участия в работе, не сводили глаз с берега, что само по себе оказалось очень интересным занятием, поскольку на мель они сели напротив густой пальмовой рощи. У берега реки и подальше, в глубине, в болотистом озерце бродили стройные журавли, с характерной, расширяющейся в задней части головы красной полоской и с напоминающим корону хохолком жестких перьев. Огромные белые пеликаны[86] с необычайно длинными прямыми клювами то и дело ныряли и появлялись вновь с выловленной рыбой. Они ловко забрасывали ее себе в большой кожаный мешок под челюстью.

– Дядя, смотри, гуси! – крикнул Патрик, желая обратить внимание Томека на птиц.

– Действительно, большие гуси, – смеясь, согласилась Салли.

– Скорее уже лебеди, – подсказал Томек. – Только покрупнее, и эти клювы…

– Сравнивая этих птиц с лебедями, которые питаются растительной пищей, мы их унижаем, – заметила Салли. – Они хищники.

– Ты преувеличиваешь, Салли, – улыбнулся Томек. – Если они питаются рыбой, это еще не значит, что их можно отнести к хищникам. Соколы, орлы, кондоры, ястребы, перепелятники, даже пустельги на тебя бы обиделись.

– Здесь рай для птицеловов, – негромко заметила Салли.

– И для любителей птиц, и для охотников, к сожалению.

– Томек! Патрик! Смотрите! Ибисы, – взволнованно перебила его Салли.

– Где?

– Вон там! – показала она.

На ветке пальмы сидели две большие, почти полуметровые птицы. С блестящими белыми перьями и черной шеей, головой и клювом. Черный же хвост напоминал треугольник.

– Присмотрись к ним повнимательней! – не менее взволнованно чем Салли сказал Томек. – А вы знаете, что это за вид ибисов?

– Неужели…

– Да-да, Салли, он самый. Ибис почитаемый[87]. А мне говорили, что уже тридцать лет, как он полностью вымер в Египте.

Патрик побежал за Динго, и они оба принялись пугать птиц, те на минуту взлетали, чтобы тут же сесть снова…

– Во времена фараонов об этих птицах говорили, что они так любят свою родину, что вдали от нее умирают от тоски, – с чувством произнесла Салли.

– Может, эти экземпляры как раз вернулись из чужих стран или…

– Или?..

– Или мы перенеслись в эпоху фараонов. Ты только посмотри на эту природу, на людей… Ничего тут не изменилось за тысячу лет…

– Может мы и в самом деле перенеслись в эпоху фараонов. Это большое счастье увидеть ибиса – неотъемлемого спутника лунного бога Тода. Бога этого представляли в людском обличье, но с головой ибиса. Белое ожерелье ибиса символизировало солнечный свет, а голова и шея – лунную сень. Убийство ибиса считалось преступлением, его признавали священной птицей.

– Так же, как многих других животных и птиц, – добавил Томек.

– Именно. В Египте чтили кошек, крокодилов, жуков-скарабеев, цапель, быков, собак, шакалов, павианов, львов…

– Наверное, подобно Индии с их культом священных коров, это обожествление связано с какими-то другими, нерелигиозными причинами.

– Естественно, ибис – полезная птица, он поедает змей, насекомых, червей, мелких пресмыкающихся, – подтвердила Салли. – Более всего ценилось, что он питается яйцами крокодилов. Ах, Томми, ты только посмотри, как прекрасны эти фламинго!

– Да, их тут целая колония.

По воде бродила, опустив клювы, стая крупных белых птиц с розоватыми краями крыльев и розовыми лапками. Они взбалтывали ил, вылавливали из него растения, основную их пищу. Салли позабавило их сходство со страусами, зарывающими голову в песок. А Томек высмотрел-таки, кого подстрелить, и снял с плеча штуцер. Вскоре на землю попадали голуби и горлицы. Динго с энтузиазмом бросился за ними.

До вечера они преодолели совсем небольшой участок пути, а усталость вынудила их стать на якорь и переночевать на судне у берега. Никому не хотелось разбивать палаток. Новицкий раздобыл где-то густые сетки и повесил их на дверях обеих кают.

– Может, они уберегут твой сон, Салли, – сказал он. – Завтра утром я подам завтрак. Я разбужу ваше сиятельство, граф, вернее, милорд, – Новицкий важно поклонился Томеку.

– О, господи, может я все-таки высплюсь, – вздохнула Салли, а Томек добавил на манер молитвы:

– Пусть сетка эта ограждает слух наш от жужжания, а тела – от укусов. Они чешутся немилосердно.

Глубокой ночью чьи-то быстрые руки крепко связали человека, дремлющего у рулевого колеса. Он очнулся уже с кляпом во рту, успев увидеть темные фигуры, крадущиеся к пассажирским каютам. Чтобы предупредить спящих под рулевой рубкой, он тихонько, но ритмично начал постукивать ногой по полу.

У дверей каюты, в которой расположились Томек с Новицким остановились четверо. Европеец с револьвером шепотом отдавал распоряжения вооруженным длинными ножами арабам. Вожак выразительным жестом провел по горлу рукой и рванул дверь.

Томек с Новицким спали крепко, но годы странствий и множество опасностей выработали у них какое-то шестое чувство. Они проснулись почти одновременно. Томек потянулся за кольтом – подарком Салли.

Новицкий спросил шепотом:

– Братишка, слышишь?

– Что-то происходит. Кто-то так мерно стучит, будто хочет предостеречь.

– Какое-то движение снаружи…

В эту самую минуту нападавшие попытались прорваться в дверь, однако, не подозревая о существовании защитной сетки, запутались в ней. Один из нападавших взмахнул длинным ножом и рассек сетку, но тут же вылетел из каюты с пулей в плече. Новицкий вихрем рванулся за ним, но выстрел с близкого расстояния рассек ему щеку и на минуту оглушил. Томек промахнулся и вдруг почувствовал страшную боль в руке. Его ударили бичом, и он выронил оружие. Динго напал на одного из арабов, тот отмахивался от него ножом. Но тут уж и Новицкий пришел в себя и расправился с очередным нападавшим, попросту выбросив его за борт. И тут же с быстротой, которой никто у него не ожидал, кинулся на европейца с бичом. Они стремительно столкнулись и яростно упали на палубу. Противник вскочил первым, и теперь он мог воспользоваться корбачом, который в его руках был страшным оружием. Бич щелкал, свистел, извивался, будто змея. Новицкий чудом избегал ударов, и ему стало казаться, что противник с ним играет. Бич со свистом проехался по его волосам.

– Теперь на очереди ухо, – услышал он хриплый, издевательский голос.

Тогда Новицкий, не поднимаясь, перекувыркнулся в сторону противника и рванул его снизу. Разгорелась рукопашная схватка, а в ней бич был ни к чему. Также и Томек молниеносно схватил свой кольт и постепенно они с Новицким стали одерживать верх. Прежде чем поляки успели осознать, что может значить отсутствие второго европейца, тот внезапно появился на палубе.

– Спокойно! – кратко бросил он.

Этот окрик подействовал на Новицкого с Томеком гораздо сильнее выстрела из револьвера, который был у европейца в руке. Рядом с ним, у стены своей каюты стояла Салли с заложенными на затылке руками, а сам он держал за волосы Патрика. Томек замер, а Новицкий оттолкнул противника и не отзывался, хотя тот явно не желал сдаваться. Напротив, с жестокой усмешкой на губах он замахнулся бичом…

– Тихо, Гарри, говорил же я тебе! – повторил подчеркнуто его товарищ. – А ты, – он повернулся к Томеку, – ну-ка, бросай оружие.

Томек положил револьвер на палубу, рядом с собой.

– Медленнее! – приказал тот. – И успокой собаку.

Томек свистнул Динго, тот прикорнул у его ног. «Я нахожусь слишком далеко, чтобы кинуться на него, он успеет выстрелить в Салли… Может, натравить на него пса? Нет, это слишком рискованно. Что, черт побери, им нужно?» – неслись в его голове хаотические мысли.

– Что вы от нас хотите? – безотчетно повторил он вслух. Краем глаза он одновременно уловил, что на крыше каюты Салли появились темные очертания могучей фигуры.

– Так что же вы, черт возьми, хотите от нас? – бросил он, уже повысив голос.

– Толкни в мою сторону свой револьвер, – прозвучал в ответ спокойный голос.

Не успел Томек шевельнуть ногой, как свистнул корбач, и кольт заскользил по палубе. Раздался громкий смех Гарри.

И вдруг события вновь начали разворачиваться с быстротою молнии. С крыши спрыгнула могучая фигура, под тяжестью капитана нападавший, что угрожал Салли, рухнул на палубу, выпустив из рук оружие. В эту минуту последовало стремительное движение Патрика, он поднял и бросил Томеку его револьвер. Томек на лету перехватил кольт и выстрелил в бегущего к нему араба. Сейчас же в схватку включилась команда судна, выступив на стороне атакуемых. Нападавшие бросились на берег. Новицкий оглядывался в поисках Гарри, но тот, подвергшись атаке двух матросов, без труда расправился с ними и тоже подскочил к борту. Прежде чем перебраться на берег, он повернулся, взмахнул корбачом и крикнул Новицкому:

– Мы еще встретимся, ты, кусок мяса!

На корабле остались лишь два араба: один был ранен, другой – схвачен командой. Томек взглядом поискал Салли. Она все еще стояла прислонившись спиной к стене каюты и держала в руках отобранный у нападавшего револьвер. Другой рукой она удерживала на поводке совсем уж растерявшегося пса, он рычал на каждого проходившего мимо араба. На мгновение они обнялись, но у Салли было уже много работы. Как и пристало дочери австралийских пионеров, она тут же занялась ранеными. Сперва она перевязала Новицкого, лицо которого порядком пострадало, а одежда была порвана.

– Счастье снова на твоей стороне, Тадек, смерть прошла на волосок от тебя. Если бы пуля пролетела чуть правее…

– Если бы, синичка, если бы… Слишком много я повидал всякого, чтобы так бездарно погибнуть, – весело подмигнул он Салли.

Остальные обошлись собственными силами. Занялись и раненым с плечом, пробитым насквозь пулей. Рану присыпали слоем пороха и подожгли его, а затем полили рану довольно горячим оливковым маслом. Раненый не издал ни звука, но… потерял сознание от боли. На долю Салли выпала перевязка.

Запропастившийся куда-то Патрик вновь появился на палубе.

– Все они убежали, – сообщил он.

– Ох уж этот мальчик, – вздохнул Новицкий, погладив его по голове.

– Они же могли с тобой такое сделать…

– Да они меня совсем не видели, дядя, – успокоил его Патрик.

Дальше стоять на якоре не было никакого смысла, тем более, что вновь подул ветер.

В пути настало время для подробного следствия. Вопросы задавал Томек, переводил капитан. Из ответов пленников следовало, что нападение было совершено с целью грабежа.

– Не очень-то я в это верю, – поделился своими сомнениями Томек, когда допрос закончился. – Маловероятно, чтобы такой ничтожной добычей, как мы, могли бы соблазниться два европейца.

– Ах ты, сто бочек протухшей ворвани! – выругался Новицкий. – Да ведь они хотели нас убить.

– Я чувствовал, что тот, кто угрожал мне револьвером, был готов выстрелить. Это ужасно жестокий человек, – сказала Салли.

– Но повод, Тадек, какой у них был повод? – по голосу Томека чувствовалось, как он напрягся.

– Да ведь мы, братишка, не на экскурсию отправились, – возмутился моряк.

– Ты видишь здесь связь с делом «фараона»?

– А как еще можно все объяснить?

Здесь, наконец, в разговор удалось включиться Патрику, он и передал содержание непонятного тогда, в первую ночь разговора.

– Значит, они о нас знают? – поразился Томек.

– Похоже, что так, – согласился Новицкий.

– Но откуда? Неужели нас кто-то предал?

– Откуда мне знать.

– Может, что-то выяснится, когда мы отдадим пленников в руки властей, – Томеку не хотелось расставаться с иллюзиями.

– Руки властей… ну-ну, – тон Новицкого не оставлял сомнений, что он об этом думает.

– У нас нет другого выхода, Тадек. Это же бандиты…

– Ну, в конце концов нам они ничего такого уж плохого не сделали, а свое получили. У меня есть предположение… Я поговорю с капитаном, может он их уговорит… Я пообещаю их отпустить, если они скажут правду.

– Может ты и прав, – смягчился Томек. – Только мне как-то не хочется говорить им это…

– Ваше сиятельство! Да ты ни о чем таком и не знаешь! А они попросту убегут, когда их будут перевозить в тюрьму.

– Делай, что хочешь! – решил Томаш.

Новицкий пошел вести переговоры. Вдали уже показались белые и серые минареты Бени-Суэф, возвышающиеся над пальмовыми рощами. Появились трубы сахарных заводов и фабрик по переработке хлопка, их в Египте становилось все больше.

– Еще день дороги отсюда на запад, и там, у красивого живописного озера Биркет Куарун – при фараонах оно называлось Моерис – расположен оазис Аль-Фаюм, – напомнила Салли.

– Надеюсь, отец и Смуга тоже на подходе, – добавил Томаш.

А ветер тем временем гнал судно к набережной городка Бени-Суэф, там стоял портовый постоялый двор и уютная кофейня, вся затянутая зеленеющим плющом. Она живописно расположилась под раскидистым деревом. Вдали, среди старых деревьев, виднелся дворец бея[88], а за ним огромные казармы. Не успели они пристать к берегу, как Новицкий завершил следствие.

– Ну, братишка, раскололись они…

– И что?

– Это бедные люди из какой-то деревеньки неподалеку от Каира. Белые поставляли им опиум и гашиш, а когда у арабов не хватило денег на наркотики, предложили участвовать в нападении, а заплатить обещали нашим добром.

– А те двое белых?

– О них им ничего неизвестно. Привозили товар из Каира или посылали через посредников.

– Из Каира, – задумался Томаш. – «След ведет в Каир». Так сказал Смуга в Александрии. Зачем в таком случае мы едем в Долину царей?

– К истокам, ваше сиятельство, к истокам… Ведь краденые вещи идут оттуда, – усмехнулся Новицкий.

Задумавшись, Томек даже не заметил, как они подошли к берегу.

Новицкий с капитаном отвели пленников в британские казармы, чтобы передать их в руки властей. Матросы застряли в таверне. Патрик гулял по берегу с Динго. Салли и Томек уселись в кофейне, где на них бросали любопытные взгляды. Они заказали кофе.

– Надеюсь, Нил не будет больше на нас гневаться, мы ведь принесли ему барана в жертву, – заметила Салли, глядя на ленивые воды.

– Для древних эта река была богом, – Томек понизил голос.

– Разумеется. Гневный, разбуженный Нил размывал лодки, топил людей, уничтожал все на своем пути. Ему приносили жертвы, бросали в огонь плоды, яйца, куриц, индюков, других животных.

– Так что мы задобрили разозлившегося великана, – улыбнулся Томаш.

– То есть, Новицкий это сделал. Видимо, Нил узнал в нем родную водную душу, хоть он и влюблен в другую реку.

– Нил… Самая длинная, самая загадочная река на земном шаре[89], – задумчиво сказала Салли. – Ничего удивительного, что реке приписывали творческую мощь.

– Если бы не она, страну поглотила бы пустыня, – добавил Томек.

– С незапамятных времен через Египет шли завоеватели… Но самая большая битва идет здесь между пустыней, которую древние отождествляли со злым божеством, и богом – отцом Нилом.

– Ты права, есть в этой реке какая-то таинственность. Даже источники ее обнаружили совсем недавно[90].

– На карте этот «бог» напоминает финиковую пальму. Ее ствол – долина Нила, увенчанная дельтой. Старое предание говорит, что когда Бог лепил тело человека, с руки его на Египет упала крошка ила и на ней выросла финиковая пальма. И первые слова Корана записаны были на пальмовых листьях, не на папирусе. А в раю растут прежде всего пальмы.

– Потому пальма относится к здешним святыням. За нанесение ей вреда, за уничтожение раньше сурово наказывали, – продолжил молодой Вильмовский.

– А свежие, сушеные, маринованные, приготовленные всякими другими способами финики составляют одну из основ здешнего питания.

– Вся долина Нила пестрит этими пальцами.

– О дельте Нила говорят, что она имеет форму опрокинутой пирамиды, где конус – Каир, а основание – Дамьетта и Розетта[91].

– Вся жизнь здешних жителей сконцентрирована в долине и дельте Нила. Как подумаешь, действительно Геродот был прав, когда говорил, что Египет – это дар Нила.

Томек еще не успел закончить фразу, как увидел возвращающихся Абдуллу и Новицкого. Те рассказали, как прошел их «визит» в английскую казарму. Томек, хотя и несколько сдержанно, все же выразил неудовольствие тем обстоятельством, что пленные по дороге сбежали, а когда они остались одни, сказал своему «лакею»:

– Ты, наверное, был прав, Тадек, они очень бедные люди. Дай Бог, им еще повезет в этой жизни.

Он не знал, что произойдет как раз наоборот.

Сообщение о нападении на европейцев вызвало, по словам Новицкого, своего рода сенсацию. Английский офицер заявил, что со времен Мухаммада Али нападений на европейцев практически не случалось. Приговоры выносились суровые и их приводили в исполнение. Еще до сегодняшнего дня кое-где наводят ужас развалины сожженных деревень.

Многочисленные селения, плодородные берега постепенно уступали место пустыне. Во время остановок путники часто делали короткие вылазки, где убедились, что – пустыня – это не только песок, но прежде всего твердый покрытый гравием грунт. На краю пальмовой рощицы они увидели двух шакалов. Над оазисами кружили стаи птиц-гусей, уток, гагар. Томек иногда охотился, чтобы разнообразить питание. При звуке выстрела оазис оживал. Шум, свист, крики вылетающих птиц… Они кружились, били крыльями, снова возвращались в свои излюбленные места, а Динго разыскивал подстреленных особей. Салли все высматривала ибиса почитаемого, но, увы, больше он им не попадался.

Поездка с того времени, как в столь драматических обстоятельствах они избавились от сомнительных попутчиков, становилась все приятней. Путешественники все больше сближались с командой, а Новицкий и Патрик просто подружились с этими людьми. Моряк совсем не расставался с капитаном. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что тот, как правоверный мусульманин, не разделяет его, Новицкого, любви к ямайскому рому, но и это обстоятельство не помешало им как-то ночью просидеть до самого утра.

Через двадцать дней они пристали в Асьюте, столице Верхнего Египта, главном городе коптов, пополнили там запасы продовольствия. Еще через четыре дня миновали местность Кина, называемую в древности Ценополис, что располагалась на пути караванов, идущих в Мекку. В четырех днях пути по пустыне на запад, над Красным морем находился порт Аль-Кусайр, там паломники садились на корабли. Наконец, в середине апреля путники достигли Луксора. Пустыня здесь уже местами доходила до самого Нила, а цепь Ливийских гор, казалось, была на расстоянии вытянутой руки. По берегу непрерывно тянулись сады, засеянные травой и хлопчатником поля, оросительные системы. Пейзаж разнообразили длинные ряды тибетских пальм, дум.

Салли была просто очарована, много лет она ждала этой минуты. С восторгом смотрела она на остатки каменной набережной, помнящей времена фараонов и в ее воображении рисовалась картина богатого, живого, наполненного людьми города. Салли казалось, что еще миг, и она увидит сановника, которого несут в паланкине, колесницы воинов, Харона, перевозящего умерших из Карнака и Луксора в Западные Фивы… Она грезила наяву, не слыша как Томек повторяет уже в который раз:

– Салли, любимая, мы на месте!

Да, они были на месте, там, где понемногу прояснялась тысячелетняя тайна.

XI

Минуты ужаса

Вильмовские решили, что в Луксоре они будут пользоваться девичьей фамилией Салли. Лорд Аллан с женой, племянником и сопровождавшим их лакеем поселились в апартаментах на одном из верхних этажей гостиницы «Винтер палас». С балкона им были видны унылый ландшафт развалин Карнака, обширный фрагмент Нила и громоздящиеся на западном берегу обрывистые скалы. Салли не дала никому передохнуть, сразу же повела всех на прогулку в древние развалины Карнака, что отняло у них не один час. Сейчас же, после получасового доклада об истории Фив, когда она уже перечислила все правившие здесь династии и имена самых интересных фараонов, Салли «перешла» к некрополю на западном берегу[92] и начала рассказывать об археологических открытиях в некоторых гробницах. Как всегда, первым не выдержал Новицкий.

– Синичка, дай нам передохнуть! Хватит с меня всех этих погребальных историй. Ты прямо закормила нас мумиями. Давайте пока побудем среди живых, покойниками займемся потом.

– Думаю, через пару дней уже приедут отец и Смуга, – Томек тоже был не против сменить надоевшую тему.

– Вот и давайте не будем сидеть, сложа руки, вдыхая эту проклятую сухую пыль пустынь, – тяжело вздохнул Новицкий.

Действительно, дул хамсин[93], юго-восточный ветер из пустыни, нес с собой клубы песка, пыли, сухой туман. Арабы считали его ядовитым, а дул он почти без перерыва пятьдесят дней. Это была поистине «проклятая пора», между людьми возникало какое-то напряжение, пронзительный вой ветра отнюдь не успокаивал нервы. Все становились взвинченными, то и дело вспыхивали ссоры. Салли же, не почувствовав настроения своих спутников, выступила с предложением, которое после Каира никак не могло быть встречено с энтузиазмом.

– Мы можем осмотреть здешние памятники.

– Ох, опять ты за свое… Одни камни у тебя в голове. У меня от них в башке уже все перепуталось. Все ходи, ходи, смотри… – в голосе Новицкого явно чувствовалось раздражение.

– Все-таки кое-что посмотреть надо, – старался сгладить напряжение Томек.

– Ну, так и смотрите себе! А я бы лучше поразведал бы кое-что, – подчеркнул Новицкий.

– Одно другому не мешает, – Салли уже успокоилась. – Я предлагаю сегодня посмотреть храм в Луксоре.

– А зачем нам туда идти, когда и отсюда все видно, – Новицкий взмахом руки указал на ближайшие руины и неожиданно заговорил голосом гида, ведущего экскурсию:

– Мы находимся во дворе, вот восточный портик. Отсюда нам видна колоннада, колонны стоят, как на параде… Вот это барельефы, эта статуя происходит из незапамятных времен, а это еще древнее. Те колонки напоминают папирус, они раскидисты, как листья, а эти обратите внимание, закрыты, как цветок лотоса, а вот эти… как их, питон, нет, пилон. Через вестибюль переходим в гипостиль. Смотрим на стены. И что мы видим, уважаемые господа? Здесь ведут пленников, здесь режут волов[94], – молодые Вильмовские были поражены как внезапно вспыхнувшим раздражением старого приятеля, так и его способностью запоминать трудные термины.

– Пусть я превращусь в сардинку из консервной банки, если уж скоро не стану знатоком египетского искусства, – моряк глубоко вздохнул. – Что у тебя там в запасе, синичка? Давай, вытаскивай, жду с нетерпением. Один только храм в Луксоре тебя волнует? Я бы уж предпочел, к ста чертям, поехать и посмотреть на тех покойников напротив.

– То ты одно говоришь, то другое, капитан. Мы же здесь только со вчерашнего дня, а уже посмотрели весь храмовый комплекс в Карнаке, который занимал северную часть Фив. А в Луксоре, бывшем когда-то южной частью города, всего один Храм.

– Да, здесь на балконе все, как на ладони, – упрямо повторил Новицкий.

– Я чувствую себя немного, как солдаты Наполеона, когда они добрались сюда в погоне за мамелюками, потерпевшими поражение в битве у пирамид. Они принесли в дар оружие, чтобы этим выразить восхищение этими храмами, – Салли опять понесло. – Его построил Аменхотеп, отец того фараона, что пробовал сменить в Египте веру.

– Помню, помню, – ответил Новицкий. – По имени Эхнатон… тот, который изменил в имени бога одну букву…

– Он, он, Эхнатон, или Аменхотеп IV, – дополнила Салли.

– И зятем которого в свою очередь был Тутанхамон, – вставил и Томаш.

– Ладно, пусть так. Прекрасный храм, возведенный вдоль Нила, имеет протяженность в 260 метров, как приличный океанский корабль, – Новицкий заметно успокоился. – Ну, раз мы вернулись к этому, как его… Туман… Хам, – моряк запутался почище Патрика. – Кит меня проглоти, поломаю я с этим фараоном язык. Раз о нем зашла речь, возьмемся за дело и начнем разведку. Для чего же мы сюда приехали?

– Странно, что ты помнишь столько подробностей из лекций Салли и не можешь запомнить имя этого фараона.

– У меня всегда было плоховато с именами. Да и с тобой, Томек, не лучше, помнишь, ты мне сам рассказывал, – Новицкий уже снова пришел в привычное для него хорошее настроение.

– Старая история… – вздохнул Томек.

– Ты ничего мне об этом не рассказывал, – надула губы Салли, любившая слушать рассказы о школьных годах мужа.

– Да, случая не было… Это было в Польше, в русской школе. Учитель не хотел переводить в следующий класс моего приятеля Тимовского.

– А Тимовский и Вильмовский – очень похожие фамилии, – вставил Новицкий.

– Да, и вдобавок как раз в тот день Красавцев, так звали учителя, забыл очки, а без них он ничего не видел.[95] Ну, я и пошел отвечать за своего приятеля.

– Вот так история! – засмеялась Салли.

Но тут Новицкий снова напомнил, что пора заняться делами.

– Давайте подождем нашу охранную группу, – предложил Томаш. – Нападение на судне показало, что о нас знают.

– Что не мешает нам немного осмотреться, – решительно возразил Новицкий. – Отправляйтесь-ка вы утром на сук[96], пройдитесь по лавкам, поговорите с торговцами… А я пройдусь своими путями. И обещаю, что каждый день буду выводить Динго на прогулку, как и пристало порядочному лакею, не буду сваливать это дело на Патрика. А при случае… Хорошо бы было еще навестить того священника, о котором нам говорил тот копт из Старого Каира.

Новицкий явно решил положить конец их туризму.

– Тот коптский монах живет где-то недалеко от деревни Мединет Хабу, – ответил Томек, прекрасно понявший старого дружка, ему самому уже надоел город, тянуло к открытым пространствам…

День начался с прогулки по базару и ближайшим лавкам. Томек, одетый в элегантный белый костюм из легкой ткани и такую же шляпу, выглядел безупречно. В одной руке он держал белый зонтик, в другой – модное тогда «устройство» от мух, чем-то похожее на лисий хвост.

– Тебе непременно нужно купить себе монокль! – издевался Новицкий, окидывая приятеля критическим взглядом. – Непременно.

Он легко дал себя уговорить пойти вместе с ними, отказавшись пока от собственных путей. В прекрасном настроении они отправились вчетвером на ближайший сук. Они-то думали, что сук в таком небольшом городишке, как Луксор, будет гораздо скромнее каирского. Ничего подобного! Тот же шум, вонь и толкучка, только что площадь была гораздо меньше. Больше всего здесь было, конечно, овощей и фруктов: фиников, помидоров, оливок, лимонов, апельсинов, каких-то неведомых корней и трав. Зерно лежало в сундуках, мешках и узлах, а плоды прямо на песке, особенно такие крупные, как дыни и тыквы. Хватало и отвратительных мясных прилавков, где преобладала баранина, на которой сидели десятки мух. Продавцы время от времени отгоняли их какими-то флажками.

С десяток детей тут же предложили европейцам свои услуги в качестве гидов и носильщиков. Патрик вдумчиво выбрал двоих, и все пустились в обход базара. Купили массу фруктов. Они здесь были более свежими, чем в гостинице. Приходилось проталкиваться среди лотков и женщин с закрытыми лицами. Взгляд их был устремлен на товар, никак не на продавца. Вот какой-то покупатель присел на корточки и яростно принялся торговаться с сидящим на земле торговцем финиками. Тот чмокает, всячески противится, но цену снижает, и вот они уже ударили по рукам. Салли тоже не сразу соглашалась, услышав цену, не раз понижая ее чуть ли не в десять раз. Они не сразу смогли добраться до прилавков с яркими тканями и разными сувенирами, среди которых попадались кое-какие древние вещички. Обошли лавки, где молодой английский аристократ интересовался в основном реликвиями, связанными с XVIII династией. Юные гиды оказались в этом деле хорошими помощниками, за что их и наградили солидным бакшишем.

Подобные экскурсии повторялись еще не раз. Друзья приобрели несколько мелких вещей, за которыми Салли признала кое-какую ценность. Вечером Томаш с Новицким прогуливались по самым темным городским закоулкам, узнавая город с наименее известной стороны. В поисках чего-нибудь из времен, близких Эхнатону, они провели немало бесед, установили кое-какие связи. Они быстро научили торговцев уважать себя: благодаря урокам Салли, друзья не поддавались попыткам всучить им всякую дрянь. Большей частью встречи проходили в гостинице, где Салли оценивала стоимость вещей, доставляемых «торговцами», а Томек проводил переговоры. В любом случае они старались закончить дело бакшишем, чтобы не оттолкнуть мелких торговцев. Однажды вечером какой-то человек в арабской одежде, внешность которого было трудно разобрать, на ломаном английском языке подтвердил, что знает, где можно приобрести раритеты эпохи Эхнатона. Томек тотчас же вручил ему однофунтовую банкноту. Начался торг. Новицкий был бы не против своими методами ускорить переговоры, однако доверял безошибочному чутью друга. В конце концов они выяснили, что можно кое-что узнать в расположенной на другом берегу Нила деревне Эль-Курна.

– У кого в Эль-Курна? – допытывался Томек.

Однако из араба больше ничего не удалось вытянуть, даже путем обещания более щедрого бакшиша, и вскоре он растворился в темноте.

Как-то ночью, одевшись в арабскую одежду, они сидели в переполненном кафе на берегу Нила. Играла музыка, почти все курили: местные жители – наргиле, европейцы – преимущественно сигары либо трубки. Томаш с Новицким нашли место в темном углу. Рядом одиноко сидел с чашечкой кофе человек в белом костюме. Они негромко заговорили по-польски.

– Мы все еще очень мало знаем, – сказал Томаш.

– Ну, не так уж и мало, – возразил Новицкий. – Последние сведения могут оказаться очень ценными.

– Если они правдивы.

– Проверим… Должен тебе признаться, братишка, надоела уже мне эта пустыня. С тех пор, как дует этот проклятый хамсин, я чувствую себя так, словно вокруг постоянно бушует шторм, – громче сказал Новицкий.

Сидевший рядом человек вздрогнул и чуть наклонился к ним, будто прислушиваясь. А Новицкий продолжал:

– И проклятый песок хрустит повсюду, даже на зубах. Неужели, тысячу дохлых китов, не прекратится этот проклятый ветер? С меня уже хватит.

– Хватит? Неужели такого могучего человека, да еще поляка, так легко смог побороть слабый ветерок? – прервал его речь сосед на чистом польском языке.

– Разрази меня гром! – воскликнул Новицкий. – Земляк!

– Бывает. Разрешите представиться: Петр Беньковский[97].

– Томаш Вильмовский и Тадеуш Новицкий, – друзья были приятно удивлены.

– Возможно, вы намеревались неузнаваемыми вернуться на родину? А может, это новое вторжение ислама? – шутливо вопрошал новый знакомый.

– Или вы хотите своей одеждой подчеркнуть, как наши земляки благодарны дружественной нам Турции?

– Присаживайтесь к нам, – пригласил его Томаш. – Что за встреча!

Беньковский – профессор Краковской академии искусств – участвовал в австрийской археологической экспедиции, работавшей в Верхнем Египте, в двадцати километрах на север от первого нильского порога, в местности под названием Эль-Кутанийя. Работы только что завершились, и поляк решил еще раз посетить памятники, приводившие его в восторг. Живо заинтересовавшись друг другом, они беседовали уже не меньше часа.

– Египет – это просто копи для историков, особенно для археологов, – говорил Беньковский. – И копи весьма глубокие. На самых нижних разрезах – фараоны, выше – греко-римский Египет, перемешанный с христианством, сразу под поверхностью – арабский Египет. История этой страны необыкновенно богата.

– Она богата и грабежами, – Томек попытался перевести разговор на интересующую их тему.

– Хм… это правда… до сегодняшнего дня все хотят что-то ухватить и для себя, – согласился Беньковский. – Это обстоятельство выгодно и торговцам и… ворам.

– Кто-нибудь с ними борется?

– Я не знаком с чисто уголовной стороной дела, но кое-что слышал…

– Может, расскажете и нам что-нибудь поучительное? – обаятельно улыбнулся Томек.

– С удовольствием. Это одна из самых известных в наших кругах историй. Дело было ровно тридцать лет назад. До профессора Гастона Масперо[98] – директора Египетского музея в Каире – дошли сведения, что какой-то араб торгует ценными документами и вещами из Долины царей. Местная полиция оказалась бессильна. Масперо поручил заняться этим своему помощнику Эмилю Бругшу. Тот отправился в Луксор, где широко оповестил, что покупает разные античные реликвии. Ему кое-что приносили, но он показал себя большим знатоком и обмануть себя не дал. В конце концов, он напал на след, ему продали статуэтку из гробницы, давно ставшей пустой.

– Ну, тут уж он ухватил быка за рога? – вставил Новицкий.

– Естественно, он уцепился за этот след и тут же объявил, что ему нужны подобные предметы. Через пару часов к нему явился высокий, здоровый, бородатый араб и предложил кое-что на продажу в гораздо большем количестве. Это был Абд эль-Расул из деревни Эль-Курна.

Новицкий и Томек обменялись быстрыми взглядами. Их след вел к этой деревне. Теперь они слушали с большим вниманием.

– Частный детектив приказал арестовать араба, – продолжал тем временем Беньковский.

– И что, он признался?

– Какое там… Это был твердый человек. Он молчал даже, когда его хлестали розгами по пяткам. И вся деревня стеной стала на его защиту.

– Жаль, – вздохнул Новицкий.

– Самое интересное началось потом. Спустя несколько дней Абд эль-Расул пришел в полицию и во всем признался.

– Этот араб? Его что, совесть замучила? – удивился Новицкий.

– Если бы так… Дело было в разладе внутри шайки. Вернувшись из тюрьмы, Расул потребовал себе за молчание половину прибыли от торговли.

– Ну, и не смогли договориться, – засмеялся Новицкий.

– Разумеется! Дошло до скандала, даже до драки и разозлившийся Расул обратился в полицию.

– Да, чего только не творят из-за денег, – вздохнул Томек.

– На этот раз они помогли правосудию, – сказал Беньковский. – Благодаря этой афере состоялось одно из самых ценных открытий в Долине царей.

– Наверное, нашли мумии, которых у крали люди Абд аль-Расула, – догадался Новицкий.

– Вот именно! И какие ценные мумии! – подтвердил польский археолог.

– Неужели там были фараоны? – спросил Томек.

– Почти, – подтвердил Беньковский. – Когда-то давным-давно грабежи стали таким бедствием, что даже охранники и жрецы принимали в них участие, и тогда один из фараонов приказал перенести мумии всех своих предшественников в одну общую гробницу.

– Вот это были похороны! – воскликнул Новицкий.

– Однажды ночью тайно собрались жрецы и, образовав жуткую процессию, перенесли останки по узкой горной тропе и похоронили их в общем склепе.

– Представляю настроение на этом погребении, – заметил Томек, а Новицкий спросил:

– И что, эту гробницу не разграбили?

– Нет! Это сделал только герой нашей истории. Он открыл вход, спустился на веревке по открытой вертикальной шахте и нашел тридцать семь фараонов, их жен и дочерей. И потом, не спеша, продавал оттуда по одной-две мумии вплоть до того события, о котором я вам рассказал.

– Вот это сенсация! – восхитился Новицкий.

– Еще какая! Она пробудила весь Египет. Когда мумии везли вниз по Нилу в каирский музей, люди высыпали на берег и вели себя, как на похоронах кого-то близкого. Мужчины стреляли в воздух, женщины причитали, плакали…

– Как все это необыкновенно, – произнес Томек.

– Необыкновенно! – задумчиво согласился Новицкий.

Беньковский, разумеется, пообещал показать им основные памятники города мертвых. Что интересно, Новицкого даже не пришло в голову протестовать. Договорившись обо всем, друзья вернулись в гостиницу.

* * *

Салли чувствовала бы себя уверенней, если бы они не предпринимали ничего до прибытия Смуги.

– Мы переправимся на другу сторону и посмотрим на эту деревню, Эль-Курна, – искушал Новицкий.

– А при случае что-то и посмотрим, – поддержал его Томек.

– Тем более, что у нас будет гид, – горячился Новицкий, вдруг преисполнившись энтузиазма к осмотру достопримечательностей.

– Гид? – Салли была крайне удивлена.

Они рассказали ей о встрече с земляком.

– Ну, раз вы с ним договорились, – сдалась Салли, – надо ехать.

Оставив у портье записку для Смуги, они наняли двух арабских слуг, в том числе и таббаха, или повара, и переправились на пароме на другой берег Нила – тот в этом месте был не шире Вислы в Варшаве. Вода была мутной, илистой. Таббах, говоривший немного по-английски, предложил путникам попробовать воду:

– Кто ее выпьет, тот не забудет вкуса и вернется…

– Попробуй, синичка, – обратился Новицкий к Салли. – Ты ведь так хочешь узнать Египет.

– Я и без этого вернусь и охотнее всего с тобой, Тадек, – в Салли проснулся воинственный дух.

– Меня сюда никто и ни за что снова не затянет, хоть живую мумию предложи, – моряк плюнул в воду. – Господи, и во рту песок хрустит.

Они разбили палатку в тени деревьев, неподалеку от колоссов Мемнона[99]. Место оказалось просто идеальным. Благодаря своему расположению оно позволяло совершать вылазки в любом направлении. Салли к тому же утверждала, что это одно из самых романтических мест в округе.

Когда поставили палатки, Салли с помощью беспечного, но жаждущего деятельности Патрика, начала обустраивать их лагерь, Новицкий же предложил:

– Нам сейчас здесь нечего делать, – пройдемся-ка до того «курятника»… Надо брать быка за рога.

– Только, мальчики, будьте осторожны, – предупредила их Салли.

«Мальчики» посмотрели друг на друга, расплылись в широких улыбках. Оба возвышались над Салли по крайней мере на голову.

Эль-Курна, деревенька, которую можно было видеть из их лагеря, располагалась на южном откосе Ливийского плоскогорья. Всего десять с лишним лачуг, разбросанных по мягкому склону. Они быстро дошли до нее по тропинке, вившейся среди полей, и провели там немало времени, ничего не обнаружив, лишь наняли ослов и погонщиков для экскурсии с Беньковским в город мертвых.

В их планы входило добраться туда как можно скорее и постараться познакомиться с ним за один день. Кроме того, впервые они собирались не только направится в горы, но и углубиться в пустыню. Друзья были против того, чтобы брать с собой Патрика. На этом сходились не только «дядюшка», но и балующая мальчика Салли. Но, поскольку его не взяли даже в ту краткую вылазку в «курятники» – как называл деревню Новицкий, – юному ирландцу решили подсластить пилюлю, поручив надзор над лагерем и арабами слугами на время отсутствия старших. Естественно, Патрику оставили в помощь и для компании надежного Динго и обещали в самом ближайшем будущем взять на более легкую и безопасную экскурсию.

На следующий день на рассвете молодые Вильмовские и Новицкий повстречались у пристани с Беньковским. По каменистому ущелью они направились к долине Дейр эль-Бехари[100]. По обе стороны высились рыжие, коричневатые и лиловые обрывы, изредка перерезанные желтыми полосами песка.

– Мне это напоминает Татры ранней весной либо поздней осенью, – сказал Новицкий. – Только те скалы имеют другой цвет – серый, темно-синий, черный, и кое-где они покрыты снегом, как эти – желтым песком… Я был ребенком, когда меня вывезли в горы, и с тех пор я их не люблю…

Довольно унылое настроение, соответствующее окружающему пейзажу, усиливалось еще холодными серыми тенями, заполнявшими все узкое ущелье, низ которого никогда не видел солнца.

Сначала дорога шла прямо, затем слегка пошла вверх. За одним из крутых поворотов обрывистый склон вел к Дейр эль-Медина[101]. Временами приходилось спешиваться, чтобы осторожно вести ослов дальше. В этих случаях животным надевали на глаза специальные шоры, чтобы, испугавшись, они не упали в пропасть.

– Во времена фараонов, возможно, здесь было селение, где жили ремесленники и рабочие, высекавшие и украшавшие гробницы[102]. Потом в этих местах осели коптские монахи, отсюда и название котловинки, – рассказывал Беньковский.

Из Дейр эль-Медина пологий переход вел к Дейр эль-Бехари.

– Именно здесь находится укрытие, где сложили мумии фараонов Нового царства, его-то Расул указал властям ровно тридцать лет назад. Еще километр, и мы увидим храм Хатшепсут[103].

Они вышли прямо к храму.

– Потрясающе! – воскликнула Салли.

– Ничего красивее вы в Египте не увидите, – тихо сказал Беньковский. – Здесь отошли от канонов выдуманного людьми искусства, чтобы взять пример с природы.

И действительно, храм прижался к огромной, возносящейся на сто с лишним метров, скале.

– Такое впечатление, что эта скалистая стена пристроена к храму, – поразившись, произнес Томек.

Они долго стояли так, всматриваясь в трехступенчатые террасы великолепного сооружения. Каждая из них заканчивалась опирающейся на колонну галереей.

– Не все еще раскопали, работы здесь на много, много лет, – рассказывал Беньковский. – Когда-то террасы были зеленого цвета, на них были разбиты многоцветные, цветущие сады, росли пышные деревья… Возможно, и по этой причине храм называли «великолепнейшим из великолепных».

– Сколько же все это стоило, – вздохнула Салли.

– Даже без зелени храм выглядит внушительно, – признался Новицкий.

– Прямо могучий корабль с могучим парусом.

– А у тебя одно море в голове, – кивнул Томек.

– А что, хорошее сравнение, – Салли взяла капитана под защиту. – Хотя храм в большей степени сливается с природой, чем корабль, тот на море выглядит, как инородное тело.

Новицкий ничего не ответил, но на лице его ясно читалось, что с мнением Салли он не согласен.

Вскоре они остановились на ночлег, а на следующий день снова сели на ослов и двинулись к Долине царей. Поначалу ехали вдоль Нила, чтобы повернуть на северо-запад, на дорогу, огибающую джебель[104], где располагался Дейр эль-Бехари. С обеих сторон вздымались высоченные, глубоко изрезанные горные гребни, ниже переходящие в песчаные склоны, кое-где испещренные высохшими серыми кустистыми зарослями. Местами ущелье переходило в тенистые распадки, там приятный холодок смешивался с жаром воздуха. Через два часа мучительного пути по жаре и в пыли, во время которого им не встретилось ни одной живой души, ведь в здешних местах обитаемы были лишь несколько пещер, у подножия гор они увидели, как узкая дорога вливается в широкую котловину.

– Вековой опыт научил фараонов, что видные издалека пирамиды не обеспечивают вечного покоя. И тогда придумали новую систему захоронения, – разъяснил Беньковский. – В гористой, изрезанной ущельями долине, в разных укромных уголках пробивали в известковых скалах крутой, почти двадцатиметровой длины коридор, он вел в скрытые под землей комнаты[105]. В одной из них размещалась сокровищница, в нескольких других – богатое приданое покойника, в самом низу находился саркофаг с мумией и урны с внутренностями царей. После похорон вход в гробницу как следует засыпали.

– Однако и эти гробницы, несмотря на все предостережения, не спасали от разграбления, – заметила Салли.

– Вы правы, – согласился Беньковский. – Хотя их и разместили в большой удаленности от заселенных мест, у подножия самой высокой в округе горы, арабы зовут ее Эль-Карн, то есть Рог, а древние египтяне звали Святой Горой или Вершиной Запада.

Направившись к горе, путешественники задержались чтобы посмотреть на проводимые в Долине царей археологические раскопки. Издалека они ничего интересного собой не представляли. Просто группа арабов под надзором европейца в пробковом шлеме доставала корзинами землю и пересыпала ее в большие ящики либо прямо в стоящие на временных рельсах вагонетки, толкаемые вручную. Всему этому сопутствовало монотонное хоровое пение.

Никому как-то не захотелось дольше здесь задерживаться, кроме, пожалуй, Новицкого, взгляд которого привлекла фигура надсмотрщика. Что-то в ней показалось ему знакомым. Но уже приближалось самое жаркое время дня, и он тоже поддался общему рассеянному настроению, тем более, что всех вскоре захватил спор об обратной дороге: возвращаться ли по удобной северной дороге, как предлагал Беньковский, или узкой горной тропкой, ведущей в Дейр эль-Бехари. Этого очень хотела Салли, особенно когда Беньковский упомянул, что этот горный переход отличается удивительно красивыми видами.

Путешественники не знали и не могли знать, что их заметили, что за ними следили с той самой минуты, как они въехали в Долину. Подвижный надсмотрщик, растворившийся среди работников, завидев их, перекинулся парой фраз с одним из рабочих, тот сейчас же бросил работу, сел на осла и поспешно куда-то удалился. Поблизости не было никого, кого мог бы удивить столь внезапный отъезд.

Наша же небольшая, еще не так давно осматривавшая раскопки кавалькада, переждав зной в тени скал, разделилась на две группы, и каждая выбрала свою дорогу назад. Беньковский, прихвати/в ослов и погонщиков, двинулся на север, Салли с Томеком и не вполне довольным Новицким, не любившим всякое лазание по горам, выбрали горную тропу.

Поначалу движение по тропе оказалось легким, но вскоре появились первые трудности: по обеим сторонам обрывистых известковых скал зияли пропасти. Внизу слева теперь была видна вся Долина царей. Справа берег Нила: плодородная низменность с разбитыми на квадраты полями, в отдалении – деревеньки Эль-Курна и Мединет Хабу, колоссы Мемнона, пальмы на горизонте.

Ярко светило солнце, понемногу склоняясь к западу. Легкий порыв ветра взносил временами клубы саббаха[106], но путникам это не мешало. Часа за два до сумерек небо потихоньку стало менять цвет. До этого серо-голубое, оно становилось все более красным. Воздух как будто все больше наполнялся пылью, стало трудно дышать. Даже желтый обычно песок стал казаться красным. Первым заметил это Новицкий:

– Что-то происходит, братишка. Все красно и в ушах звенит… – он попытался поглубже вздохнуть.

– Тишь, как перед бурей, – ответил Томек. – Давайте побыстрее двигаться.

– Скоро местность будет легче, – старалась их подбодрить Салли.

– Лучше бы поискать какое-нибудь укрытие, – поторопил их Новицкий.

Раз и два поперек тропинки пробежала полоска песка, издали послышался какой-то шелест. Когда они взглянули вниз, Долины уже почти не было видно, Нил же, напротив, вырисовывался очень четко и как-то потемнел. Краснота шла как раз оттуда. Все более густеющий саббах обметал их лица. Становилось страшновато. Они прижались к скале, ощупывая ее в поисках расселины, углубления, чтобы можно было втиснуться, укрытия перед растущей силой ветра. Внезапно клубы саббаха поднялись совсем высоко, закрыли солнце и тут же опали. В эту же минуту Салли почувствовала спиной, что скала за ней не совсем монолитна, втиснулась в углубление и втянула за собой Томека. Съежившись в полукруглом углублении, они услышали ужасающий свист, быстро перешедший в вой. Ветер гнал волны песка. Путники закрыли лица от острых, ранящих ударов.

Они не знали, что с Новицким, надеялись – хотя его не было видно – что он где-то рядом. Томек искал его на ощупь, но натыкался лишь на скалы.

Он попробовал высунуться наружу, но был с силой возвращен обратно. Впрочем, он бы все равно ничего не увидел. Если бы они не прижались друг к другу, то не заметили бы, что находятся рядом. Мощь ветра, хотели они того или нет, держала их в тесном углублении скалы. Песок пробивался повсюду, казалось, он их совсем засыпает. Ужас усиливался темнотой и страшным беспокойством за Новицкого. Один-единственный порыв такого ветра мог снести человека в пропасть. Оставалось только ждать и надеяться…

А буря все продолжалась… Как много времени прошло – пять, десять, пятнадцать часов? Они не знали. Их мучила жажда и хотя у обоих была вода во флягах, они берегли ее, как могли, думая о пропавшем Новицком. Они с трудом дышали сквозь запыленные платки. Губы и горло горели от песка. Они попеременно дремали, присев в своем укрытии, потом вставали, отряхивая песок, чтобы через минуту опять присесть и забыться беспокойным сном.

Наконец, ветер утих, выглянуло солнце. Все вокруг было засыпано песком. Долина царей напоминала городок, покрытый желтым снегом. Кое-где мелькали люди, пытаясь навести какой-то порядок. Местность по другую сторону горы пострадала меньше. Нил блестел по-прежнему, зелень пальм вселяла веру в победу жизни. Подгоняемые тревогой Томек и Салли пустились на поиски. Может быть, спасся, пережил, может, не сбросило его ветром в пропасть… Если так, ему срочно нужна помощь.

Чуть подальше тропа пологой петлей сходила вниз, образуя поверхностную, может, двухметровую впадину, и так же полого устремлялась вверх. Сейчас впадина была почти полностью засыпана песком.

– Томми, Томми, посмотри сюда! – вдруг позвала его Салли.

Они немного спустились. Томек смахнул песок с темного предмета, просвечивающего снизу.

– Господи Боже! – охрипшим голосом воскликнул он.

Это была правая, обутая в крепкий ботинок нога Новицкого. Они срочно принялись разгребать песок. Моряк лежал на животе, втиснув голову в небольшое углубление. Когда они переворачивали его на спину, им показалось, что он застонал. Томек приложил ухо к груди Новицкого, а Салли профессиональным жестом взяла руку, ища пульс. Он бился слабо, но ритмично.

– Жив, – вздохнула она сквозь слезы.

– Тадек! Тадек! – повторял Томек, вглядываясь в приятеля покрасневшими глазами.

Они подняли его и прислонили к скале.

– Воды, Салли, воды! – поторопил ее Томек.

Они приложили фляжку к губам моряка, наклонили его голову назад. Он сделал несколько глотков и, не открывая глаз, попытался что-то сказать, но только шевельнул губами. Наклонившись, Томек прочел по губам знакомое:

– Я-май-ка!

Они лихорадочно начали искать и действительно рядом с бурдюком с водой обнаружили и заветную фляжку. Глоток любимого напитка, и Новицкий открыл глаза. Избитый, измученный, он кашлял и отряхивал песок. Вскоре он уже смог собственными силами встать и заговорить.

Оказалось, порыв ветра ударил его о землю и понес в сторону впадины. Он пробовал встать, но ничего не получилось, ветер был ужасно силен. Тогда Новицкий стал искать место, где было легче дышать. Он нашел его между двумя обломками скалы, и это, видимо, спасло ему жизнь. Новицкий прикрыл голову рубашкой и дышал в углублении между обломками скалы. Вскоре он уснул или потерял сознание. Подробностей не помнил…

По положению солнца следовало, что снова наступает полдень. Буря, должно быть, продолжалась около двадцати часов.

Переждав зной в том же самом скалистом углублении и отдохнув, они двинулись, наконец, в Дейр эль-Бехари. Казалось, что все самое трудное уже позади, как вдруг… исчезла дорога. Она снова показалась в каких-нибудь тридцати – сорока сантиметрах, но за обрывающейся вертикально пропастью. Глубоко на дне вырисовывались очертания третьей, самой высокой террасы храма Хатшепсут.

– А, сто бочек гнилой селедки, – выругался моряк, со вздохом привалившись к скале. – Нет уж, это мой последний поход в горы.

– Зато, Тадек, мы можем сейчас прямо попасть в гробницу, в объятия царицы, – с юмором висельника заметил Томек.

– Только хоть ты, синичка, не говори сейчас, как это прекрасно, – простонал Новицкий. – Лучше ничего не говори.

Салли – в отличие от мужчин – чувствовала себя в сноси стихии. Точно так же, дрожа от чувств, как когда-то, когда ей пришлось прыгнуть в многометровую пропасть с террасы храма, затерявшегося в южноамериканских дебрях, она оторвалась от обрыва и была уже на другой стороне. Мужчинам не оставалось ничего другого, как последовать ее примеру. Новицкий, бросив вниз скептический взгляд, покачал головой, сделал глубокий вздох и благополучно приземлился с приличным запасом расстояния. Томек справился не хуже. Пропетляв среди скалистых выступов, они спустились по крутому склону плоскогорья в Дейр эль-Бехари, где Беньковский уже в сильной тревоге собирал спасательную экспедицию. Они сердечно распрощались с ним и с опозданием на целые сутки вернулись в свой лагерь вблизи колосса Мемнона, где их радостно приветствовали Динго и перепуганный Патрик, почувствовавший при виде их огромное облегчение.

XII

Приведения

– Аллах акбар!

– Салам!

Приходящие совершали омовение и садились, скрестив ноги, на пышных подушках низкого столика. Стены были увешаны ковриками без ворса – килимами, на полу был расстелен ковер. Никто не начинал беседы, все ждали… Женщины внесли огромное блюдо с запеченными курами и большой поднос с рисом. Расставили миски с разными кушаньями и приправами, поставили тарелку с хлебцами балади.

Приступили к еде. Брали рис, ели его с куриным мясом. Отломив хлеб, обмакивали его в разные приправы, чаще – в самые острые. Сидевшие здесь люди вели бурную, полную риска жизнь, поэтому они предпочитали сильные специи. Молчали… Даже те, кто уже утолил голод, жевали до тех пор, пока не закончил есть последний, ибо считали себя не только небедными, но и воспитанными людьми. Вошел араб с суровым лицом и с горящими глазами. Многим европейцам он был известен, как «владыка Долины», «потомок фараонов» или просто «фараон». Арабы же называли его «железным фараоном». Он приветствовал собравшихся, среди которых находился и европеец, и уселся за стол. Есть он не стал. Подождав, когда женщины все уберут, он начал:

– Проклятые гяуры! Они здесь и всюду суют свой нос!

– Может, Аллах поможет, и они пойдут по другой, не нашей тропе?

– Садим, ты обнаружил ту тропу? – с нажимом спросил вожак.

Салли, наверное, узнала бы невысокого и немолодого араба, к которому был обращен вопрос. Она хорошо разглядела его на каирской улице перед входом в дом Ахмада аль-Саида, пользующегося доверием англичан чиновника хедива. Он обратил на себя ее внимание пугливым и таинственным видом. Зато его не узнали бы ни Томек, ни Новицкий, хотя совсем недавно с ним разговаривали: так надежно укрывали его тогда арабское одеяние и невзрачная внешность.

– Да, я сказал им, чтобы искали в Эль-Курна…

– Клянусь бородой пророка, если семья Расула об этом узнает… – ужаснулся кто-то.

– Ничего, они будут молчать. У них не всегда чисто, – перебил вожак.

– У нас грозный противник, – задумчиво произнес европеец. – Они умеют обращаться с оружием. Вчера они чуть было не узнали Гарри, когда он нес службу в Долине царей, а потом провели в горах ночь, когда была буря, и остались целыми…

– Клянусь Аллахом! – воскликнул третий. – Пережили такую бурю? Может, это джинны?

– Если бы они были джиннами, – со злостью ответил «фараон», – мы бы с ними справились.

Все посмотрели на него с суеверным страхом. Они всем были обязаны ему, он сделал их богатыми. Надо было только слушаться и делать, как он велит; он действительно был твердым и «железным» человеком. Они съехались с разных концов страны – с севера, из Каира, из Асуана, из Нубии и Судана, где было у них «южное дело». Эти последние знали его дольше всех. Собравшиеся молча ждали.

– Гяуры… Они должны уйти в тишину, – решил он.

– А женщина и мальчик? – спросил европеец.

– Женщину достаточно напугать. Садим, ты! – указал он.

– А гяуры? Кто займется ими? – кому-то хотелось знать все.

– Это дело владыки Долины, – ответил вожак. – Их уже нет.

Присутствующие тихо перешептывались. Подали кофе, за которым обсудили деловые вопросы. В Европе дела шли неплохо, туда удалось перевезти новую партию настоящих античных реликвий и подделок. Дела на севере, связанные с гашишем и опиумом, процветали, на юге тоже все было как следует.

Все были довольны. «Железный владыка», как обычно, взял на себя самую трудную часть заседания.

«Вот это настоящий владыка, – думали собравшиеся. – Воистину фараон…»

* * *

Салли снился сон.

По дороге опасности на поля Яру двигался умерший. Он миновал четверо врат опасности Яру и встал на берегу Извилистой реки, отделявшей его от Страны мертвых. Перевозчик с лицом Новицкого, улыбаясь, ждал магической формулы… Умерший склонился к его уху и прошептал ее:

– О, ты, кто срезает камыши, перевозчик… О, небесная сила, открывающая солнечный диск. О, Ра, господин света, перевези меня, не оставляй здесь одного.

– А как называется эта лодка? – хитро спросил перевозчик.

– Мне известны названия всех частей, из которых она состоит, – ответил путник.

– Садись, братишка, – разрешил перевозчик. – Только на корму, а не на нос, только это даст тебе счастье… А что у тебя в руке?

– Подарок для Озириса, – ответил путник, и Салли увидела небольшой узелок, который он прижимал к груди, и вдруг так быстро, как бывает только во сне, с изумлением узнала в путнике Томека.

– Не бойся, братишка, Озириса, – сказал перевозчик. – Он свой парень. Я, правда, не могу с тобой идти, у меня здесь много работы, да ты и сам справишься…

– В Зале Двух правд[107] ничего не удастся скрыть, – сказал путник. – Мне это известно. Тот, кто не признает правды, будет наказан. Скромность получит богатство, а беззаконие никогда не достигнет цели.

У входа в Зал Двух правд ждала богиня Гептер-Гор с двумя головами – львицы и крокодила, в руках она держала по ножу. Путник остановился, чтобы произнести обращение:

«Приветствую тебя, Великий Бог! Господин Двух правд! Я пришел к тебе, господин мой! Меня привели, чтобы я увидел тебя. Я знаю твое имя, знаю имена сорока двух, окружающих тебя… Я принес тебе Две правды».

Томек – теперь Салли была уже окончательно уверена в этом – вышел в зал. Салли осмотрелась его глазами. На троне восседал правитель суда Озирис.

Весами добра и зла заведовал Анубис, только вместо головы шакала Салли увидела спокойное лицо Вильмовского. У записывающего приговор Тота было лицо отца Салли, господина Аллана. Томек с серьезным видом кивнул им, затем приветствовал уважаемый трибунал и протянул на ладони свое сердце, уста и глаза. «Это первый этап суда, – подумала Салли. – Все, что за свою жизнь он слышал, видел и думал, было чисто и благородно. Сейчас начнет оглашать длинную декларацию своей невиновности».

– Я удалил из себя свои грехи.

– Я не грешил против людей.

– Не обворовывал бедных.

– Не отравлял.

– Не убивал.

– Не подсылал убийц.

– Не сделал никому зла.

– Я чист, я чист, я чист, – повторил Томек, а Тот и Анубис улыбались ему.

Затем трибунал начал допрос. Проверяли, говорит ли путник правду. Его сердце положили на одну чашу весов, а на другую – символ богини Маат, перо. Салли задрожала. Чаша колебалась то в одну, то в другую сторону. Когда же перевесила чаша с пером, чудовище, называемое Ам-Муту, или Пожиратель мертвых – с мордой крокодила, головой и передней частью туловища льва и с задней частью гиппопотама – широко отворило ужасающую пасть.

В эту минуту Томек развязал узелок и поднес то, что там было, Озирису. В сиянии свечей сверкнула фигурка фараона. Озирис триумфально поднял ее.

Чаши весов дрогнули и выровнялись. Озирис встал и торжественно провозгласил путника «оправданным». Тот с лицом старого Аллана подвел Томека к Озирису. Вместе с Салли они посмотрели ему в лицо и обомлели. У Озириса было лицо Смуги. Он многозначительно приложил палец к губам, веля им молчать.

– Ты имеешь право пребывать в благословенных Полях Яру, чтобы жить там вечно и счастливо.

Салли проснулась, с облегчением вздохнула, увидев Томека рядом. Она пересказала свой сон за завтраком, ночное видение засело в голове молодой женщины, буди-то тревогу.

– Очевидно, Озирис к нам расположен, – улыбнулся Томек.

Однако Новицкий не разделил его веселья:

– Сны бывают, как предчувствие. Может, это предостережение?

– Ну, ты был всегда чертовски суеверен, – уже открыто рассмеялся Томек.

– Ой, не шути, братишка! Озирис – важная персона, – заметил Новицкий не то шутя, не то серьезно.

– Чем мы сегодня займемся? – быстро сменила тему Салли.

– Мы кое-что обещали нашему мальчику, и он это заслужил, – напомнил Новицкий. – Хотя с другой стороны… признайся, Томек, не свербит тебя, чтобы нанять с десяток арабов и где-нибудь в уголке покопать? Так забавляются все здешние европейцы. А вдруг найдем какую-нибудь древнюю гробницу и назовем ее именем Салли…

– Не шути, капитан, сам ведь говорил, что такими вещами не шутят.

– Да говорил, говорил, – отбивался Новицкий. – А ведь мы с тобой, братишка, были бы первыми поляками, ищущими здесь сокровища.

– Хватит пока приключений, подождем отца и Смугу, – твердо сказал Томек. – Давайте-ка выберемся в Мединет Хабу, в эту коптскую деревню. Вы не забыли, что нам дали рекомендательное письмо к одному ее жителю? Знакомому того коптского священника, которому Патрик оказал в Каире такую ценную услугу? Может быть, что-нибудь узнаем? Во всяком случае, ничего лучшего, особенно для Патрика, нам не придумать, – заключил Томек.

Если бы только он мог знать, как скоро эти слова подтвердятся с точностью наоборот.

– Ну что ж, решили, так решили. У тебя, братец, есть голова на плечах! А я и забыл об этом письме, – сдался Новицкий. – Мне бы лишь не ползти на вершины, а так я с вами.

– Ты, как лакей, Тадек, и не можешь много разговаривать, – весело засмеялся молодой Вильмовский.

– Ой, братишка, не дразни меня, – ответил на то моряк и, намекая на сон Салли, шутливо добавил: – А то на другой берег не перевезу.

Отдых, чувство дружеской общности, мягкое сияние утреннего солнца отодвинули в прошлое напряжение недавней борьбы с безжалостной стихией. Им хотелось вдоволь насладиться наступившей разрядкой, и они выбросили из головы все тревожные мысли. Лишь Салли не оставляло внутреннее беспокойство. Все еще находясь под впечатлением сна, она не могла удержаться от напоминаний о необходимости соблюдать осторожность. Тем более, что сама она решила остаться в лагере, чтобы привести в порядок свои заметки.

– Милая ты моя голубушка… Да от нас все как от стены горох, ты ведь и сама в этом убедилась.

Новицкий со смехом комментировал предупреждения Салли, когда в их лагере появился Беньковский. Он приехал проститься. По этому случаю все планы были отодвинуты в сторону: беседа с интересным гостем была важнее. Новицкий вернулся к теме, которую раньше они, как он выразился, только «начали», и задал вопрос археологу:

– А вы здесь, на раскопках, наверное, первый поляк?

– Один из первых, – поправил Беньковский. – Первым был граф Михаил Тышкевич.

– Опять аристократ, – скривился Новицкий.

– В 1861 году он вел раскопки в Карнаке. Нанял 60 крестьян, сам сидел в плетеном кресле под зонтиком, следил, чтобы землекопы ничего не украли.

– Ну и лентяй, – Новицкий никак не хотел распроститься с нелюбовью к аристократам.

– Но ему пришлось быстро свернуть свои дела, как раз в это время ввели правило, что нужно получать официальное разрешение на раскопки.

– Что-нибудь он раскопал? – заинтересовался Томек.

– Так, мелочи: алебастровую статуэтку Изиды, чернильницу, несколько скарабеев, деревянную шкатулку, золотое кольцо…

– Одним из первых поляков, подошедших к Египту с научной точки зрения, был Юзеф Сулковский, – сказал Томек. – Он первый египтолог – выходец из нашей отчизны, так ведь?

– Ах, господи, – вздохнул Новицкий, – когда придет время для поляков, которые смогут трудиться под собственным знаменем, во славу своего края, а не на чужой службе.

– Вы верно сказали, – поддержал его Беньковский. – Только ведь мы, поляки, и на чужой службе работали для Польши…

На минуту все трое задумались. Потом Беньковский продолжил:

– А вы знаете, что в австро-венгерском посольстве в Каире работают двое поляков, Антоний Стадницкий и Тадеуш Козебродский. Помогают они, чем могут, своим соотечественникам. Благодаря их связям здесь, в Египте, сделал блестящую карьеру молодой археолог Тадеуш Смоленьский.

– Не слышал о таком, – заинтересовался Томек.

– В Египет он приехал в 1905 году поправить здоровье и, благодаря поддержке наших дипломатов, его взял к себе сам Гастон Масперо. Он быстро достиг выдающихся результатов. Масперо считал его одним из самых талантливых среди своих сотрудников. К сожалению, в 1909 году болезнь легких его унесла.

– Не везет, так не везет, – вздохнул Новицкий. – Мало того, что взъелись на нас соседи-захватчики, так еще и хворобы разные утаскивают на другие материки и уничтожают там самых лучших…

– Вы, конечно, правы, – произнес Беньковский. – Смоленьский болезненно переживал разлуку с Польшей. Он писал друзьям, что мечтает трудиться на родине и для родины, но, раз уж судьба того не хочет, честь поляка требует, чтобы появился хороший египтолог с Вислы.

– Браво, браво! – воскликнул Новицкий. – Всегда узнаешь поляка.

В таких приятных разговорах прошел почти весь день. На прогулку до Мединет Хабу они отправились где-то около четырех часов, совсем замучив нетерпеливо ждущего их Патрика. Пошли пешком, не торопясь сначала посреди полей, затем, как обычно, по песку. Деревенька размещалась в небольшой котловине среди гор. Они уже видели пальмы, сады, куполообразные хатки. По дороге, естественно, обсуждали Бельковского, его бесценные для них знания о здешних памятниках.

Патрик был освобожден от опеки над собакой, которая осталась с Салли, и потому лез, по своему обыкновению, в самые неподходящие места, а их среди скал хватало. В небольшой впадине, куда он вознамерился спуститься, ему почудились какие-то неясные фигуры. Патрик остановился и хотел было побежать обратно, к Томеку и Новицкому. Но тут из-за скал появилось несколько людей, они шли беззвучно, как привидения. Один схватил мальчика, который не успел даже крикнуть, предупредить «дядей». Моряк обернулся в последнюю минуту, и на него упала огромная сеть. Он безуспешно бился в ней, успел еще заметить неподвижно лежавшего на песке Томека, затем последовал удар по голове, и он потерял сознание.

Они уже не чувствовали, как их связали и потащили в темное ущелье, где уже ждали готовые в путь верховые лошади. Привязанные к лошадям, без сознания они отправились в неведомое путешествие.

XIII

В когтях у пустыни

Томек не мог бы потом с уверенностью сказать, приходил ли он в сознание за время этого адского путешествия? Да и на что оно было бы связанному человеку с замотанной головой, которого привязали к лошади вроде какого-то тюка. Сознание лишь усилило муки, вызванные столь ужасным способом принудительного путешествия.

Однако когда в конце концов процессия остановилась, Томек пришел в себя. Его сбросили на песок, размотали голову, он смог открыть глаза и осмотреться. Открыв глаза, он, тем не менее, почти тут же их закрыл и не только потому, что его ослепило солнце, отраженное золотисто-красными песчаными холмами. Гораздо сильнее поразило его то, что он узнал место, где они находились. Сахара! Без сомнения это была Сахара, носящая это название обширная пустынная равнина, раскинувшаяся от Атлантического океана до Красного моря, от Средиземного моря до суданского сахеля. Его напугала бескрайность этого песчаного пространства, как пугает темнота в незнакомом месте. И тут же его охватила страшная тревога. Что с мальчиком, что с Новицким? Томек попытался повернуться. Да вот же они, рядом с ним. Патрик со связанными руками сидел, прислонившись к скале. Рядом лежал связанный Новицкий с кляпом по рту. «Живы, слава Богу», – с облегчением вздохнул Томек.

Он почувствовал, что не в состоянии сказать ни слова. Язык засох и одеревенел. Но думать он мог, и тогда он лихорадочно стал перебирать в памяти все, что только знал о Сахаре и что могло бы свести бескрайний простор к какому-то конкретному пространству, которое можно окинуть мысленным взором.

«Песок повсюду, но не везде он одинаков. Есть песок, лежащий поверхностным слоем на равнинном серрире, а есть – в виде барханов, перемещающихся ветром по каменистой, скалистой хамаде[108]. Барханы способны засыпать без следа целый караван».

Нет, сейчас такие мысли ни к чему. Спиной Томек чувствовал песок, поросший сухой пустынной растительностью. Холмы начинали темнеть и голубеть, очевидно, приближалась ночь. В Мединет Хабу они отправились в полдень, значит, взяли их пару часов назад, не больше. Арабы явно готовились к ночлегу. Черпали воду из чего-то, вроде колодца, расседлывали лошадей и верблюдов, поили их, раскладывали лежаки. Кто-то мочился, по обычаю пустыни, встав на колени. Пленниками никто особенно не интересовался.

Какое-то время Томек чувствовал на себе взгляд Новицкого, тот напряженно вглядывался в него, будто хотел что-то передать. Но как раз в этот момент к Томеку подошел араб, проверив, хорошо ли он связан, а затем, наклонив ему голову назад, влил в рот пару глотков холодной живительной воды.

Потом араб подошел к Новицкому. У него он не проверил путы, просто дал выпить воды. Моряк проглотил воду, а когда араб отвернулся чтобы уйти, Новицкий схватил его за ниспадающую одежду и перекинул через себя. Тот застонал, с глухим стуком ударился о землю, подымая клубы песка. Это привлекло внимание других, и они быстро приняли меры. К сожалению, Новицкий, видимо, только что освободился от пут и еще не полностью владел телом. Лишенные обычной силы и скорости его удары не помогали. Томек напрягся, чтобы освободиться. Тщетно. Жуткая битва друга подходила к концу. Из последних сил он прорвался к лошадям, взобрался на одну из них, сжал ей бока коленями. Лошадь откинулась, но, увы… ноги ее были стреножены. Она рухнула на колени, а неудачливый ездок полетел вперед. Тучи пыли, ржание напуганных животных, крики борющихся разносились далеко по пустыне.

В схватке не принимали участия лишь двое. Они наблюдали за ней с удивительным спокойствием. Когда Новицкий пытался сесть на коня, они засмеялись. Один из них встал и подошел к своему верблюду, не торопясь снял тюрбан, стянул через голову арабское одеяние. Из тайника в седле достал длинный корбач и щелкнул им в воздухе.

Новицкий как раз подымался. Услышав свист бича, нападавшие отступили, моряк стоял один. Гарри встал напротив него с издевательской усмешкой на губах. Он многозначительно схватился за ухо и спросил:

– Помнишь?

Моряк тяжело дышал, раз-другой громко проглотил слюну и усилием воли поборов сухость в горле, отчетливо произнес:

– Что, соскучился?

Совсем рядом с его лицом щелкнул бич. Новицкий отпрянул, а кнут обвился вокруг его ног, свалив на песок под громкий смех зрителей. Гарри неспешно свернул корбач, отоднинулся. Теперь арабы могли связать Новицкого. Когда они закончили, над ним снова появился Гарри. С минуту он всматривался, потом наклонился и похлопал по щеке:

– Хороший! Очень хороший мальчик!

Оставалось только изо всех сил стиснуть зубы…

Ночь была холодной, разница температур между полуднем и полночью достигала 20 °C. Пленники не смогли уснуть ни на минуту, молчали, вслушиваясь в голоса пустыни. Где-то ухала сова, зерна песка, перекидываемые ветром, терлись друг о друга и издавали удивительные мелодичные звуки. Едва только рассвет обнял их теплом, они двинулись в путь. Пленников не кормили, но и не завязывали глаз, и они имели возможность приглядеться к своим врагам. Их было восемь человек. Все с тюрбанами на головах, лбы блестели от жира и пота, лица прикрыты от пыли. Все, кроме Гарри, были вооружены примитивными карабинами и длинными, напоминающими саблю, ножами.

Путь шел по дну огромного, изрезанного потоками дождя ущелья Хамады, в свете дня это было легко определить. Дорогу путники, по всему видать, знали прекрасно, им ни разу не попадались засыпанные камнями переходы.

Сидя на верблюде за одним из путников, Патрик казался с виду напуганным и примирившимся с судьбой. Однако он твердо верил, что его «дяди», когда придет время, найдут выход. Какой, он не знал, но был уверен в одном: чтобы вернуться, надо запоминать дорогу. И сразу же решил, что этим надо заняться именно ему, ведь с высоты верблюда местность была хорошо видна. Непроизвольно у него в памяти отпечатывались все подробности.

Из ущелья процессия выехала прямо на барханы. С трудом забирались они на верхушку каждой песчаной горки, откуда открывался вид на бесчисленные волны следующих горок. Все это вместе напоминало неподвижное озеро или море. Приходилось искать более пологие склоны, чтобы спуститься вниз. Однако они чаще всего оказывались такими крутыми, что кони пятились и тревожно ржали. Новицкому и Томеку утром развязали ноги, и они старались удержаться в седлах, но со связанными руками это плохо удавалось, хотя они и были великолепными наездниками. Вокруг царила глубокая тишина, раскаленный песок слепил, в воздухе стояло марево.

Наступил уже полдень, а всадники все еще ехали вперед. Когда, наконец, они остановились, оба друга, резко стянутые с лошадей, упали лицом в землю. Томек выплевал песок, пытался протереть залитые потом глаза. Эти попытки вызвали взрыв издевательского смеха.

– Кто вы? – сумел, наконец, задать вопрос молодой Вильмовский. – И чего вы от нас хотите?

Вожак жестом приказал остальным молчать. В наступившей тишине слышалось лишь лошадиное фырканье.

– Ты в самом деле хочешь знать, гяур? – спросил вожак по-английски.

– Так посмотри, в первый и последний раз ты видишь железного фараона.

Он склонился над пленниками. На полуприкрытом лице горели фанатичным огнем глаза.

– Я не убью вас. Это сделает солнце, – голос его звучал холодно. – Здесь правит владыка Долины, а не вы, проклятые гяуры!

И это было все. Всадники уселись на верблюдов и коней, сразу пошли в галоп. Поднялась пыль, наступила тишина.

– А ведь мы, братишка, пропали, – выдавил из себя Новицкий.

– Попробуем освободиться.

В лучах палящего солнца они попробовали было раз-нязать руки, но услышали топот лошадиных копыт. Кто-то возвращался галопом. Наездник остановил коня прямо перед ними, осыпал их песком так, что они инстинктивно опустили головы. «Железный фараон» наклонился и, дико смеясь, бросил на песок гурту[109] с водой.

– Я милостивый властитель! – выкрикнул он и снова разразился смехом и тут же исчез.

В молчании они поспешно освободили руки от пут. Развязали Патрика, схватили гурту. Каждый позволил себе несколько глотков воды.

– Уф! – Новицкий растирал запястья. В этой жаре руки у него задеревенели, как на морозе. И добавил с мрачным юмором:

– Дедушка, я пить хочу.

Патрик подавил рыдание.

У них не было сил, чтобы поискать хоть клочок тени, но жара постепенно спадала. Немилосердное солнце скатывалось все ниже, готовясь ко сну. Они снова выпили по глотку воды.

– Ну, моряк! – сказал Томек. – В путь!

– Давай, у нас нет выбора.

Новицкий и Томек отдавали себе отчет, что в такой безнадежной ситуации они еще не бывали: без пищи, в пустыне, с таким количеством воды, что на этой жаре – даже если запас распределить – хватит на два-три дня. Шансов, честно говоря, не было никаких. Но с ними был мальчик, за которого они отвечали, его надо было поддерживать. Да и не привыкли они без борьбы отступать перед судьбой.

– Нам надо добраться до колодца, у которого в последний раз останавливались.

– Гм… Не знаю, ты наблюдал за небом? Мне кажется, мы ехали все время на запад. Покрыли километров пятьдесят.

– За все время?

– Нет, сегодня с утра, от того колодца…

– Надо до него добираться. Воды у нас немного.

Действительно, в гурте оставалось еще литров десять.

– Может, и хватит… – вздохнул Новицкий. – А потом…

– Если не дойдем до колодца… – начал было Томаш, но, бросив взгляд на Патрика, закончил иначе, чем намеревался: – … то нам придется искать воду!

– Наши похитители явно на это не рассчитывали, – буркнул Новицкий.

– Так для чего оставили нам гурту?

– Так, посмеялись… У этих людей развито воображение, – ответил моряк.

– Жаль, что их воображения хватило только на несколько литров. Я бы оставил больше, – Томек упорно шутил, жалея мальчишку.

Но именно Патрик их, в конце концов, и поторопил:

– Дядя! Пошли уж, – весьма решительно потребовал он.

– Да, давай двигаться, – сказал Томек. – Авось, не заблудимся.

– Где уж тут заблудиться, – Новицкий, которому досталось больше всех и на чьем лице еще были видны следы борьбы, улыбнулся Патрику. – Только лучше все-таки сначала как следует подумать, а потом уж двигаться.

– Лучше всего идти прямо на запад! – решил Томек. – Хотя… Слушай, Тадек, ты помнишь карту? В окрестностях Наг Хаммади Нил поворачивает точно на восток и течет в этом направлении до Кина, километров семьдесят. А затем мягкой петлей поворачивает на запад…

– Думаешь, мы находимся внутри этой петли?

– Ну, конечно! Вместо того, чтобы идти на восток, мы можем направиться на север и попасть в район Наг Хаммади.

Новицкий с минуту молчал.

– Не уверен, что это хорошая мысль, – произнес он наконец. – По-моему, лучше возвращаться по своим же следам…

– Да, и еще одно, – сказал Томек подчеркнуто. – Не знаю, заметил ли ты… Когда нас тащили по пустыне, мы миновали два-три вади[110], высохшие русла пустынных ручьев, даже какое-то время ехали по дну одного из них. Все они вели с юга на север. Если мы пойдем вдоль них, дойдем до Нила…

– Так-то оно так, – проворчал Новицкий. – Только их сперва еще найти надо.

Тут неожиданно вмешался в разговор Патрик.

– Дядя… Я знаю, как найти. Тут везде песок… Но за тем вон барханом я хорошо помню… дерево… А от дерева далеко видно. Там есть такая скала. Мы прошли с правой стороны. А потом…

– Замечательно, парень! – прервал Патрика изумленный Томек.

И Томек, и Новицкий были крайне удивлены. Конечно, они знали, что Патрик очень наблюдателен, но чтобы в исполненные страха минуты запоминать такие подробности!

– Ну, так пошли!

– И, как говаривал мой дедушка из Яблонны, «Да поможет нам Бог», – добавил Новицкий.

С вершины бархана они действительно увидели низкорослые кусты.

– Трудно назвать это деревом, – усмехнулся Томек, – но за неимением лучшего…

– Да, господи, нам бы хоть каплю влаги, – вздыхал Новицкий.

Они попробовали забраться вглубь сухолюба[111], но здесь путь им преградила твердая толстая броня слежавшегося песка. Они сдались и решили пару часов передохнуть. Прежде чем заснуть, прижавшись друг к другу, Томек достал носовой платок и расстелил его на песке. По его совету и остальные сделали то же самое. Когда, отдохнув, они отправились в путь, платки из-за резкого снижения температуры ночью напитались росой и из каждого удалось выжать по нескольку капель воды.

Ночь выдалась ясная, бледный свет луны освещал дорогу. Патрик уверенно указывал путь. Как он и предсказывал, вдали уперлось в небо острие скалы. Бодрым шагом они направились на восток. Еще до рассвета песчаные барханы остались позади, они оказались в хамаде, усыпанной островками песка.

Томек шел первым, то и дело оборачиваясь, обговаривая направление с Патриком и Новицким.

– Они двигались какой-то известной, проезжей дорогой, поэтому нигде не застревали и не возвращались, – сказал он.

– Жаль, что они ее не обозначили, – ворчал моряк.

– Ее обозначила природа, верно, Патрик?

– Нужно идти туда, – сказал мальчик, показывая в южном направлении.

– Там есть два больших камня.

Рассвет застал их у этих скальных обломков, между которыми был заметен след высохшего потока. Когда они уселись, рядом пробежал геккон[112]. Заметили путники и тушканчика[113].

– Раз здесь есть животные, значит есть и вода.

– Вода, вода… Только о ней и говорим, черт ее возьми. Надо бы немного вздремнуть, – сказал Новицкий. – Страшно хочется пить.

Томек с тревогой глянул на него. Сам-то он чувствовал себя вполне сносно. Патрик, сосредоточенный на своей роли проводника, тоже выглядел довольно неплохо. Новицкий же явно страдал. Его могучее тело потело вдвойне, вдвойне и подвергалось воздействию солнечного жара. Томек решил выделить ему дополнительный глоток воды.

Моряк наклонил гурту, В ту же минуту послышался шум крыльев. Над ними пролетела стая птиц.

– Птицы тоже показывают дорогу на юг, – сказал Томек. – Останьтесь здесь и ждите меня.

Новицкий был в каком-то отупленном состоянии, только кивнул головой, понемногу впадая в сон. Патрик же настоял, что тоже пойдет с Томеком. Они вдвоем направились по следу воды и летящих птиц. Высохшее русло было единственной расселиной в поле видимости, Становилось все светлее, вскоре из-за горизонта вынырнуло солнце, температура сразу повысилась на несколько градусов. Пройдя с полчаса, они дошли до поворота русла. Местность здесь явно понижалась, вновь подымаясь лишь за поворотом.

– Дядя, – произнес Патрик, – здесь должна быть вода.

– Тихо, – Томек схватил его за руку. – Тихо!

С минуту он вслушивался.

– Ты ничего не слышишь, Патрик?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Мне показалось, что звенит комар…

На этот раз звуки были совершенно отчетливыми. Над их головами неведомо откуда появился целый рой этих насекомых.

– Эге, парнишка! Давно я не слышал такой чудесной музыки! – воскликнул Томек.

– Это вода, она должна, должна здесь быть! – радостно подхватил Патрик. – Идем!

Томек поспешил за ним. Мальчик спустился к самому дну русла, вытянув перед собой руки, будто что-то пробуя на ощупь.

– Здесь! Здесь! – закричал он, показывая на растущую в самом углу, на обрывистом берегу крутого поворота чахлую пожухлую растительность. Песок во многих местах был довольно глубоко раскопан. Когда они подошли ближе, из глубокой ямки вылетело несколько птиц.

– Они тоже ищут воду, – догадался Томек. – Просто не верится, что птицы могли вырыть такие глубокие ямы.

Они принялись углублять расселину. Это был тяжелый труд. В горле становилось все суше, донимал зной. К счастью, крутой берег заслонил их от солнца, поэтому они работали в тени. Но тут с востока подул довольно сильный ветер. Он не только уничтожал следы их труда, засыпая отверстие, которое они прорыли, но и поднимал клубы пустынной пыли и вызывал сухой туман, да такой густой, что Томек с Патриком едва видели друг друга[114]. Проработав несколько часов, они докопались до влажного песка, он холодил им руки и лица.

К сожалению, вода пока проявилась только в таком виде. Глубже она, наверное, была, но надо было копать несколько Дней… Пришлось им снять рубашки и майки, достать носовые платки и закопать все это в мокром песке, прижав большими камнями. Полученной через несколько часов водой они утолили жажду и даже пополнили гурту. Они решили, что проведут здесь ночь. Томек оставил Патрика дальше собирать бесценную жидкость, а сам вернулся к Новицкому.

Его он застал у камней спящего. Выглядел Новицкий очень плохо. Горячий лоб, опухшее лицо, покрасневшие глаза, тени под ними. Тем не менее, проснувшись, он не потерял задора истинного варшавянина.

– Ах ты, сто бочек пересоленной селедки, – тут же придумал он подходящую к их нынешнему положению поговорку. – Нашли воду?

– В общем, да. В получасе ходьбы отсюда.

– Всё кости у меня болят, братишка, – пожаловался Новицкий. – Но ради этой великолепной жидкости я с тобой пойду. Наверное, она покажется мне вкуснее ямайского рома.

Старался шутить и Томек:

– Никогда я еще не слышал в твоем голосе такого сожаления, Тадек.

– Я сейчас человек голодный и жаждущий, и откажусь от всяких приятностей, – ответил моряк. – Только вечером, в холодке, очень бы пригодился глоток рома. Согрел бы душу, улучшил бы кровообращение и кости бы меньше болели.

Он тяжело поднялся с песка, потянулся, застонал от боли и пошел за Томеком.

– Эх, дождичка бы сейчас, – вздохнул Новицкий.

– Выше голову! Воду мы нашли, не так много, но пока хватит. Говорят, что в пустыне больше людей утонуло, чем умерло от жажды. Здесь уж если идет дождь, так недолго, зато настоящий ливень. Русла и впадины моментально заполняются водой, создаются могучие реки, которые несут в себе все, что им попадается на пути.

Томек старался держаться бодро и уверенно, но его крайне беспокоил вид моряка. «Эти покрасневшие глаза…» – думал он. «В них мучения и лихорадка… Что будет, если Новицкий разболеется? Что будет, если он перестанет видеть?»

Они достигли поворота, где Патрик старательно собирал воду в почти уже полную гурту. Он подал ее Новицкому, тот откинул голову назад и выпил сразу с литр.

– Тьфу, – сплюнул он. – Ужасная.

Вода имела вкус гниющего ила с добавкой горьких трав, к этому добавлялся запах козлиной шкуры и верблюжьего пота, шедшего от гурты. Несмотря на это, моряк через минуту добавил:

– Но какая же вкусная!

Все трое рассмеялись.

Ночь они провели то в дремоте, то снова просыпаясь. Ранним утром Томека и Новицкого разбудили крики Патрика:

– Дядя! Это… это… город! Я вижу! Город!

Сорвавшись с места, они подбежали к нему.

И действительно, вдали рисовались стены, дома, мечети, даже, казалось, замечалось какое-то движение. От легкого ветра колыхались чудесные чашечки финиковых пальм.

– Как близко! – радовался Патрик. – Ура, мы спасены!

Мираж, однако, длился лишь несколько минут, потом изображение начало подрагивать, расплываться, а вскоре и совсем исчезло. Патрик заплакал.

– Это называется фата-моргана, – тихим голосом объяснил Томек, гладя мальчика по голове. – Очень редкое явление, появляется утром либо вечером. Вследствие разреженности воздуха бывают видны местности – отдаленные и на сто километров. Люди пустыни называют миражи «перевернутой страной».

В плаче Патрика вышла наружу тревога, в которой мальчик жил уже несколько дней. Это было внезапное горькое разочарование, хотя сам он того и не ведал. Мужчины позволили ему выплакаться, потом Новицкий взял его за руку.

– Хватит, братишка! Достаточно, – пока мальчик тщетно пытался успокоиться, добавил: – Ты же храбрый ирландец. Чтобы сейчас сказали отец и дедушка?

Патрик улыбнулся сквозь слезы.

– Все в порядке. И ты, дядя Тед, ты мне как дедушка, а дядя Том, как отец. Надо быть храбрым!

Новицкий с Током обменялись улыбками.

– Ну что ж, братишка, – сказал моряк, – двигайся.

В тот день они на своей шкуре убедились, что может сделать с человеком пустыня. Томек настаивал на том, чтобы пройти как можно больше. Он ничего не говорил, но видел, что с Новицким что-то не в порядке. Моряк старался держаться молодцом, не подавать вида, но шел практически вслепую, с закрытыми глазами, пытаясь хоть чуточку защитить их от пыли и солнца.

Раскаленный воздух легонько подрагивал, творя необыкновенные, фантастические оптические обманы. Несущаяся куда-то далеко-далеко пыль пустыни казалась пылающим костром, взлетала подобно змею, вращалась, опадала… Солнечные лучи преломлялись так, что предметы отражались, как в зеркале воды, создавая иллюзорные образы озер или луж. Отдыхая в уютной тени, Новицкий высказался с редкой для него серьезностью:

– Шальная она, пустыня. Видишь воду, идешь к ней, а это море песка. Пусть я превращусь в кита, но это дьявольские штуки.

– Бахар эш-шайтан, – шепнул Томек.

– Что ты там толкуешь, братишка?

– Это по-арабски, – прохрипел Томек. – И значит: «море дьявола». Местные так это называют.

– С каких это пор ты знаешь арабский?

– Только несколько интересных слов.

Дальше они шли, уже получив какую-то закалку от пустынных миражей. То, что издали казалось возвышенностью, вблизи было лишь довольно большим камнем. Клочки травы выдавали себя за густой лес, небольшие неровности вырастали в небе, как трубы. Тем, что они не заблудились, путники были обязаны железной последовательности Томека и прямо-таки непонятной наблюдательности Патрика, который научился безошибочно различать характерные природные знаки и иллюзорные миражи.

Новицкий слабел. Он сам это чувствовал и его охватывал ужас. Он страшился не столько смерти, сколько тех хлопот, которые он доставит Томеку и так уж отягощенному ответственностью за ребенка. Глаза у него слезились и, кажется, начинали гноиться. Ему вспомнились десятки встреченных в этой стране слепых[115]. «В Египте на двоих египтян приходятся по три глаза», – так говорили здесь. И мучила его страшная жажда, мысли о воде стали навязчивой идеей. Временами ему казалось, что он сидит в яме, полной воды, и пьет, пьет, пьет; что он блаженно плавает в пресноводном прозрачном озере. Томек давал ему пить вдвое чаще, чем себе или Патрику, но раза два ему приходилось чуть ли не силой отнимать у него гурту. Моряка посещали галлюцинации, временами он лихорадочно бредил.

С чуть живым, едва видящим Новицким, со смертельно усталым Патриком дотащились они все-таки до желанного колодца. Это был огромный успех. Не заблудились, не выбились полностью из сил. И оказались у водяного источника, в том месте, которое должно быть известно тем, кто странствует по пустыне.

Вода оказалась в глубокой и широкой канаве, с одной стороны ее окружали скалистые возвышенности, с другой – гравийно-песчаная равнина. Канава была шести метров глубиной. Томек тут же подал моряку гурту с водой, тот выпил ее до последней капли. У колодца стоял большой глиняный кувшин с привязанной к нему веревкой. Они набрали воды, утолили жажду. Вода была холодная, чистая. Томек полил водой опухшее лицо Новицкого, положил холодные мокрые компрессы на его глаза. Ночью он спал плохо, прислушивался к пустыне и ее постоянным обитателям – животным. Где-то завыл шакал, квакали пустынные лягушки. Ближе к утру зажужжали москиты, появились вездесущие противные мухи. Новицкий проснулся, чувствуя себя немного лучше.

– Ох, братец, еле дышу. Глоток рома поставил бы меня на ноги.

– Слушай, Тадек, давай поговорим, пока не проснулся Патрик. До воды мы добрались, треть дороги миновали. Что дальше?

– Как что? Идем дальше…

– Я в этом не уверен. Мальчик ужасно измучен, а ты… болен.

Наступило молчание. Наконец Новицкий спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Здесь есть вода, а значит и жизнь. Я оставлю вас и пойду за помощью. Возьму с собой гурту. Одному мне ее хватит на более продолжительный период, чем троим. И кроме того…

– Кроме того?.. – повторил Новицкий.

– Кроме того, здесь явно бывают люди. Проводники караванов, местные бедуины знают колодцы в пустыне. Кто-нибудь вас здесь найдет.

– Может, подождем вместе?

– Нет, так мы потеряем единственный шанс. Я должен попробовать. Поцелуй за меня Патрика.

Они обнялись.

– С Богом, братишка, – произнес моряк и перекрестил Томека.

От сияния восходившего над пустыней солнца становилось светло. Только в глазах и душе Новицкого продолжалась ночь.

XIV

Четвертая фигурка

– Садим!

– Я здесь, господин!

– Гяуры ушли в пустыню… Ты пойдешь к женщине вот с этим, – вожак подал ему фигурку фараона в одежде охотника.

– Слушаюсь, господин!

– Скажешь, что от ее мужа. Скажешь, что он велел ей идти с тобой. Скажешь, что нашел гробницу.

– Слушаюсь, господин!

– Отведешь женщину в пещеру…

– В пещеру, господин?

– Да! Там исчезнешь и откроешь люк.

– Но господин…

– Откроешь… засыпешь выкопанный нами проход и вернешься.

– Но…

– Иди, Садим! Никому не позволено шутить с владыкой Долины.

Садим весь съежился, пронизанный каким-то внутренним холодом. Ладно, напугать, обмануть, запутать, к этому он был вполне готов. Но убить… Сомнения терзали его душу. Оставить женщину одну в пещере значит обречь ее на смерть, такую же верную, как если бы он убил ее сразу. Но «железный фараон» – и Садим прекрасно это знал – был неумолим. Пришлось идти выполнять возложенное поручение.

Салли не находила себе места, ее терзала тревога. Она положила руку на голову Динго.

– Где твой хозяин, песик? – спросила она. – Даже ты не знаешь…

То, что Томек, Новицкий и Патрик не вернулись ночевать, было вполне объяснимо. Вышли они довольно поздно, встреча могла быть интересной. Но теперь уже кончался день – и никаких известий. В конце концов Салли осознала, что самой ей ничего не сделать, и решила обратиться в полицию.

Раз что-то решив, она сразу почувствовала себя лучше, стала готовиться в дорогу. В это время подошел ее арабский слуга и сообщил, что прибыл гонец.

Салли вышла из палатки. Гонец показался ей знакомым. «Где я видела это лицо?» – подумала она.

Гонец низко поклонился и подал ей что-то завернутое в полотно. Пытаясь вспомнить, где она прежде видела этого человека, Салли неспешно разворачивала ткань. Увидев, что было внутри, Салли перестала думать о чем-то другом. Все сомнения отпали.

Это была четвертая, оторванная от золотого подноса фигурка Тутанхамона. Она рассеивала золотой блеск, но показалась чересчур мягкой, что очень удивило Салли. «Здесь кроется какая-то тайна», – подумала молодая женщина. «Если бы фигурка была золотой, она бы обязательно весила больше». Салли вернулась в палатку и отыскала фотографию. Все полностью сходилось. Молодой фараон с охотничьим копьем в одной руке, в другой держал «анх»[116] – символ бессмертия. Еще одним знаком того, что фигурка изображает умершего, была узкая, закругленная на конце борода.

Салли выбежала из палатки с горящими щеками, забыв обо всем на свете.

– Откуда это у тебя?

Садим ответил на ломаном английском:

– Твой муж найти. Он меня прислать и сказать: жена приди, я найти гробница.

– Гробница? Гробница Тутанхамона?

– Я не знать. Иди со мной. Я провести.

– Я сейчас буду готова.

Было очевидно, что Салли уже ничто не удержит. Однако гонец еще подгонял.

– Идти сразу, скоро темно.

Напоминание о приближении ночи оказало обратное действие и несколько остудило горячую голову. У Салли осталось достаточно здравого смысла и хладнокровия, чтобы написать несколько слов Смуге и послать слугу в «Винтер палас», чтобы оставить там эту записку. Покончив с приготовлениями, она последовала за гонцом.

Садим делал вид, что идет в направлении Мединет Хабу, но напрасно Салли не обращала внимания на дорогу. Она все еще разглядывала четвертую фигурку, полная вопросов, сомнений и мечтаний, то и дело взвешивала ее в руке, подозревая, что под слоем позолоты что-то скрыто. «Может, она пустая внутри и содержит какие-то тайные надписи? Может, папирус с заклятиями?» – думалось ей. «Она же неспроста такая легкая».

Динго побежал следом за Салли, но Садим резко этому воспротивился, и Салли пришлось вернуть собаку обратно. Пес был недоволен, глухо ворчал. Обычно Салли обращала внимание на его поведение, но сейчас ее переполняла радость, она чувствовала себя на пороге большого археологического открытия. Найти гроб Тутанхамона, вот это будет сенсация! Горя от нетерпения, она то и дело задавала гонцу вопросы:

– Когда, где, как обнаружили гробницу?

– Ничего не знать, ничего не говорить, – неизменно отвечал Садим.

Смеркалось, когда по извилистым тропкам они дошли до Долины царей. Салли почувствовала страх, в ней постепенно начала расти тревога.

– А где Томек? Ведь уже ночь. Может, придем сюда утром?

Садим заметил ее колебания.

– Муж велел сегодня… болеть… – и видя беспокойство Салли, хитро добавил:

– Не так сильно. Немного.

Салли проверила в кармане, на месте ли револьвер, и уже без колебаний двинулась за ним.

«Отчего здесь нет Новицкого? Почему он сам не пришел за мной?» – лихорадочно вертелось у нее в голове, но прежде чем она успела задать вопрос, Садим объявил:

– Это здесь!

Они прошли между двумя скальными монолитами, которые прикрывали отверстие, напоминавшее вход в пещеру. Садим зажег глиняный светильник, их тут много стояло в ряд, и подал его Салли. Себе взял другой. Наклонив голову, он переступил порог. Коридор шел горизонтально, а потом резко, круто, почти вертикально падал вниз[117] . На стенах были видны отверстия, ведущие в боковые камеры. Салли так хотелось туда заглянуть, но Садим очень спешил.

– Муж потом показать. Сейчас нет времени. Он больной, – молотил он без передышки.

– Да где же он в конце концов? – почти уже закричала Салли.

– Внизу. В комнате, где мумии.

Они быстро миновали склепы с сокровищами, с посмертным приданым покойника, пока не дошли до ряда расположенных в самом низу склепов, там должен был находиться саркофаг с мумией, урна с внутренностями. Пискнула под ногами мышь. В глубине главного помещения трепетал огонек.

– Муж там! Иди! – Садим легонько подтолкнул Салли.

Она посмотрела ему в глаза и заколебалась.

– Иди! Иди! – поторопил он ее.

Салли решилась, быстро преодолела последние метры и вошла в помещение. Здесь она изумленно остановилась. В склепе никого не было. Не было и саркофага, зато в скальных нишах покоились обернутые в белое полотно тела умерших много лет египтян. Салли пронизал холод. Она обернулась в поисках проводника. Его нигде не было видно.

Теперь она поняла, как была наивна, как легко позволила заманить себя в ловушку. «Знаю, где я видела этого человека с испуганными глазами», – вдруг вспомнила она. «Новый слуга» – так жена важного чиновника хедива в Каире ответила на ее, Салли, вопрос. «Я же помню, как у меня тогда мелькнула мысль: какое странное стечение обстоятельств, что этот человек пришел из тех мест, куда мы собираемся». Внутренним взглядом она хорошо видела эту сцену. «Возможно, им было о нас известно, и они с самого начала за нами следили, а мы-то старались их отыскать. Но тогда все складывается в логическую цепочку: нападение на корабле, исчезновение мужчин, ловушка для меня». Ей пришло в голову, что, может, и мужчины поддались на обман опасного врага.

Салли не собиралась ждать в бездействии, она решила как можно быстрее вернуться в лагерь. Но ей не пришлось долго идти. Послышался гул падающих камней. Порыв ветра едва не погасил светильник, который она судорожно сжимала в руке. Еле переводя дух, Салли подбежала к выходу. Остановила ее стена из камней, и тогда она поняла… Ее засыпали, погребли живой…

С минуту она не могла пошевелиться. Потом взяла себя в руки: все-таки она была дочерью австралийского первопроходца, женой путешественника. Салли вернулась в склеп с мумиями, там погасила свой светильник, видя, что в светильнике, горящем в склепе, есть еще запас масла. Фигурку она поставила так, чтобы на нее падал свет.

«Раз уж я здесь оказалась, – подумала Салли, – осмотрюсь, может быть и найду какой-то выход».

Не надо было быть большим знатоком, чтобы понять, что здесь кто-то основательно поработал, нарушив достойное спокойствие гробницы.

– Когда же это могло произойти? – прошептала Салли. – Давным-давно или сейчас?

В мерцающем свете она внимательно огляделась… Что-то блеснуло, Салли наклонилась и подняла небольшой острый стилет. Она осторожно его осмотрела, на базаре она видела десятки подобных.

– Вот, значит, как, – снова шепнула она. – Кажется, я попала туда, куда надо. Может, именно это мы и искали?

Салли решила внимательней осмотреть мумии. Из-под ног юркнула испуганная ящерица. «А летучие мыши, почему здесь нет летучих мышей?» – промелькнула у нее мысль.

У мумии, над которой она наклонилась, оказались разрезаны повязки, видимо, вор искал спрятанные между ними ценности, украшения, амулеты. «Неужели отсюда исходят реликвии, которые мы ищем? Разве такое возможно?» – спрашивала сама себя Салли. «Ведь гроб Тутанхамона не найден, а этот тоже явно не он. Здесь не могут быть мумии фараонов, их здесь столько… слишком уж много». Она освещала мумии одну за другой, внимательно их рассматривала. Не было сомнений, их обыскивали.

«Возможно, этого избежала только гробница Тутанхамона?» – Салли почти произнесла эти слова вслух. «Нет, не может быть», – ответила она сама себе. «Ведь гробницы грабили с незапамятных времен. Отчего один лишь Тутанхамон должен был этого избежать. Нет, это невозможно!»

Она уже почти забыла о своем трагическом положении.

«А может быть так, что кто-то разграбил и ту гробницу, перенес сюда часть сокровищ из нее и погиб? Другие же воры, через много веков, нашли это место и делают вид, что открыли гроб легендарного фараона[118].

Мысли так и вертелись в ее голове. И вдруг из противоположного угла донесся какой-то весьма странный звук, чем-то похожий на вой:

– А-а-а-а… А-а-а-а, – то тихо, то громче, то выше, то ниже, как какая-то экзотическая восточная мелодия.

Салли вытерла пот со лба.

– Что-то мне почудилось, – громко проговорила она, пытаясь вернуться к своему занятию.

Но тут что-то как будто задело за стену. Тишину разодрал вибрирующий стон.

– А-а-а-а, – гремел он, – а-а-а-а, – и перешел в визг.

Теперь уже по-настоящему напуганная Салли подавила крик, зажав рукой рот. Пламя светильника, который она держала неверной рукой, заметалось, бросая на стены диковинные пляшущие тени. На какое-то мгновение наступила тишина. Покоящаяся в одной из ниш белая фигура явно шевелилась. Показались обмотанные белым ноги. Мумия постепенно выпрямилась. Тишину опять прервал стон: а-а-а…

Салли сразу вспомнила все жуткие рассказы о мести тех, чей покой был нарушен. Она застыла, как парализованная, с горящим еще светильником в одной руке и со стилетом – в другой. Она совсем забыла, что в кармане в нее револьвер. Да и что можно сделать с покойником? Наконец, она шевельнулась, начала тихонько, не сводя глаз с загадочного зрелища, продвигаться по стене туда, откуда пришла. Однако мумия проделала то же самое, преграждая ей дорогу. В мерцающем свете зловеще блеснули странные живые глаза…

Но Салли уже преодолела сковывающий ее ужас, найдя опору в воспоминаниях. Она увидела перед собой лицо мужа, безмятежный облик Новицкого, спокойные черты Смуги, мягкую улыбку Вильмовского. «Ах, Томми, Томми», – вздохнула Салли и, вернувшись к действительности, решила защищаться.

– Покойник ты или нет, уйди! Уйди, а не то убью! – крикнула она.

Салли подняла стилет. Пламя светильника задрожало и погасло. Наступила темнота. Салли швырнула глиняный сосуд в сторону белой фигуры. Ужасный стон раздался совсем рядом:

– А-а-а-а… а-а-а…

Она почувствовала скользкие пальцы на своей шее, кто-то жестко сжал ее руку со стилетом. Стилет упал, скользкие пальцы сжимались на ее губах. Страшный неустанный вой продолжался. Салли боролась, но слабела, постепенно теряя сознание.

* * *

– Садим!

– Да, господин!

– Ты хорошо себя показал.

– Да, господин!

– Ты заслужил награду.

– Да, господин.

– Держи! – и ему бросили кошелек.

– Благодарю, господин!

– Не благодари, только молчи! Помни, что я – владыка Долины!

Садим с суеверным страхом всматривался в темноту, в которой растворился вожак. «Я убийца», – думал он, сжимая деньги в руке.

XV

Приезд Смуги

Вдали уже виднелся возвышающийся над Луксором стройный минарет. Очередная поездка Смуги, Вильмовского и терпеливого их спутника Абера по Египту подходила к концу. Встревоженные предостережением Юсуфа, они предпочли ехать на поезде. Между Аль-Фаюмом и Луксором он был самым быстрым средством сообщения. От Каира их отделяли уже 680 километров, а они все еще мысленно были в этом гигантском городе. Если Юсуф был прав, значит со времени их посещения дома Ахмада аль-Саида над ними висит грозная опасность. И они спешили в надежде, что успеют предупредить или хоть как-то обезопасить группу Томека.

Однообразный пейзаж за окном быстро надоел: одни и те же пригородные домики из сушеного кирпича, хижины феллахов, притулившиеся друг к другу, чтобы не рухнуть, унылые домишки вдоль путей, измученные надорвавшиеся люди, кое-где рощи финиковых пальм и расплывающаяся вдали зелень, внезапно обрывающаяся полосой бурых холмов. Они ехали предназначенным для европейцев первым классом. Вильмовскому очень хотелось узнать, как выглядят другие вагоны, и он решил пройтись по поезду. Пассажиры – арабы, большинство которых курило нечто, несущее жуткий смрад, – устраивались на сидениях, присев на корточки. Окна во всем поезде были задраены и прикрыты деревянными ставнями. Потные, измученные пассажиры терпеливо сносили все неудобства, пока вдруг Вильмовский, которого никто не успел удержать, не открыл окно в одном купе. Тут же в окно ворвалась туча пыли, поднятой движением поезда. В мгновение ока она засыпала пассажиров тонким слоем песка. Сконфуженному Вильмовскому ничего другого не оставалось, как закрыть окно, извиниться перед рассерженными пассажирами и вернуться в свой вагон.

В конце концов поезд подошел к зданию вокзала в Луксоре. На перроне Смугу, Вильмовского и Абера сразу окружили носильщики, наперебой предлагавшие свои услуги. Путники уселись в удобную арабию – здешнюю извозчичью пролетку – и направились к гостинице «Винтер палас». По извилистым улочкам, мимо низких домишек, к которым лепились лавчонки и кофейни, они доехали до прибрежного бульвара. Овеваемые легким ветерком, дувшим с Нила, с удовольствием проехались по осененной раскидистыми тамарисками аллее. Радовал глаза вид широко разлившихся в этом месте голубых речных вод. Вдали рисовались виллы, утонувшие в пальмах, тамарисках, сикоморах, банановых рощах. За ними блестели огромные древние колонны, соединенные с развалинами могучих стен, опирающихся на плечи монументальных статуй.

– Это остатки храма, у его подножия останавливались лодки, прибывающие в Фивы. Прежде всего надо было возводить почести главному богу этих мест, Амону. Здесь же торжественно встречали вернувшихся из военных походов, несущих с собой ценные трофеи, – рассказывал Абер.

В гостинице, едва они успели расписаться в книге прибывших, портье оглядел их пристальным взглядом и спросил:

– Кто из господ носит фамилию Смуга?

– Я, – ответил путешественник. – А в чем дело?

– Ян Смуга?

– Да. Ян Смуга.

– У меня для вас письмо.

– Благодарю.

Смуга нетерпеливо вскрыл конверт.

– От Салли, – сообщил он, пробегая глазами записку.

– Что пишет? – спросил Вильмовский.

– Прочти сам, – Смуга подал ему листок.

«Мы расположились у подножия колоссов Мемнона. Мальчики ушли вчера в Мединет Хабу и не вернулись. Пришел гонец от Томека, он зовет меня к себе, нашел гробницу. Я иду с гонцом. Салли», – вслух прочитал Вильмовский.

– Когда и кто принес это письмо? – нетерпеливо спросил Абер портье.

– Его оставили позавчера, двенадцатого апреля, но тогда дежурил не я, – объяснил портье.

– А господа Аллан сейчас в гостинице? – перебил его Вильмовский, в голосе которого звучала надежда.

– Господа Аллан?.. Сейчас посмотрю… Нет, к сожалению ключи от номера висят здесь. Они сняли для вас номер рядом.

– Благодарим. Нам нужна вся информация, касающаяся этого письма. Это крайней важно и очень срочно.

Портье посмотрел на часы.

– Мой коллега, который тогда дежурил, сменит меня через час.

Они расположились в номере, поужинали, переоделись, а через час снова спустились.

– Письмо принес нанятый господином Алланом слуга, – пояснил молодой улыбчивый араб, занявший теперь место портье. – Но точно я ничего не могу сказать, – добавил он.

Они вышли на улицу.

– Меня мучают дурные предчувствия, – сказал Вильмовский.

– Что делать, надо переправиться на другой берег, – предложил Абер.

– А вы взяли оружие? – негромко спросил Смуга.

Вильмовский в раздумье посмотрел на него и повернул к гостинице.

На другой берег их быстро перевез небольшой парусник, владельцу которого перепал щедрый бакшиш. Колоссы Мемнона и поставленные рядом палатки они увидели сразу же. Их издалека приветствовал радостным лаем Динго. Слуги-арабы рассказали все, что знали.

– Да, это я отнес письмо. Госпожа Аллан ушла с незнакомым человеком. Говорила, что идет к мужу. Муж ушел раньше на прогулку в Мединет Хабу и не вернулся. Госпожа беспокоилась.

Дополнительные вопросы ничего не дали. Оказалось, никто из слуг не знал человека, с которым ушла Салли. Да, это был араб. Низкий, худой, в галабии. Говорил немного по-английски. Наверное, они бы его узнали. Вчера ждали и очень переживали. Собирались уже обратиться в полицию. И это было все. Могли еще показать, в каком направлении ушла Салли.

– Почему она не взяла собаку? – спросил Вильмовский, а Абер перевел его вопрос.

– Она взяла, но собака тут же вернулась, – пояснил Смуга.

– Где Салли, песик? Салли, Салли… – Вильмовский повернулся к псу, тот тревожно заскулил.

– Может быть, что-то из этого и выйдет, – сказал Смуга. – Попробуем! – и он подсунул Динго блузку Салли.

Динго старательно обнюхал блузку, поднял на Вильмовского умные глаза и уверенно взял след. Они бежали за ним по узкой, скалистой тропе, делавшей резкие повороты. Тишину прерывало повизгивание собаки, хруст песка под ногами, да их тяжелое дыхание. Динго опередил их, скрывшись между двумя скальными монолитами. До них донесся его протяжный вой. Они увидели, как он обнюхивает заваленное камнями отверстие в скале. Здесь след обрывался.

Они посмотрели друг на друга. Абер, будто разом лишившись сил, опустился на камень.

– Господи, Боже! – прерывающимся голосом произнес Вильмовский. – Что они сделали с моим ребенком?

Смуга сохранял спокойствие.

– Давайте подумаем, что здесь могло произойти! – воззвал он к своим спутникам.

– А что тут думать? Они вошли в пещеру, и их засыпало, – ответил Абер.

– Вошли? Кто вошел? – Вильмовский начал приходить в себя.

– Ну кто… Жена вашего сына и этот… гонец.

И только в эту минуту они осознали, что гонца послал Томек. Неужели все оказались заваленными? Новицкий, Томаш, Патрик, Салли и гонец? Кто еще мог с ними быть? Никто не вымолвил ни слова. Первым, кто начал перебирать камни, был Вильмовский.

– Успокойся, Андрей, – остановил его Смуга. – Нам нужны люди и снаряжение.

– Вы идите, – ответил Вильмовский. – А я останусь.

– Не надо терять надежды. Мы не знаем, что и где засыпано. Может они живы.

– Тем более, спешите.

Их прервал Абер:

– Ради Аллаха! Тише!

Смуга успокоил собаку, Абер приложил ухо к скале.

– Аллах керим! Кто-то стучит! – воскликнул он.

Вильмовский со Смугой опустились у стены на колени. Действительно, кто-то равномерно по ней ударял: три коротких удара, три длинных, снова три коротких и молчание. Потом опять тоже самое.

– Это SOS! – воскликнул Вильмовский. – Новицкий зовет на помощь, используя азбуку Морзе[119].

– Значит, он жив! Они живы!

Смуга схватил большой камень и начал ритмично бить по скале. Дав узникам знать, что спасение близко, он приступил к делу.

– Ты, Абер, собери в ближайшей деревне спасательную команду. Плати щедрой рукой! Пусть несут лопаты, кирки, веревки, ведра… Все, что может понадобиться. Я бегу в лагерь за слугами. А ты, Андрей, оставайся здесь. И будь осторожен! Мы ведь не знаем, был ли это несчастный случай.

– Ты допускаешь, что их засыпали?

– А ты можешь это исключить? Не можешь… Поэтому будь осторожен.

Оставшись один, Вильмовский огляделся. Скалы полностью скрывали вход в пещеру, наткнуться на него можно было лишь случайно. «Как хорошо, что с нами был Динго, он еще ловкий для своих лет. После болезни для него будто началась вторая молодость». Вильмовский погладил общего любимца.

Чувство, что он теряет время, вскоре стало невыносимо. Он попытался было разобрать камни, но быстро понял, что это бесполезно.

«До наступления сумерек осталось несколько часов, – подумал он. – Стоит получше ознакомиться с местностью, это поможет организовать работу, когда придут люди».

Осмотревшись повнимательней, Вильмовский заметил что-то вроде каменных ступеней, ведущих на самый верх. Они были неровными, по-разному отшлифованными природой, но воспользоваться ими было можно.

– Неплохо было придумано лечить здесь мои недомогания. Я чувствую себя великолепно, – иронизировал Вильмовский сам над собой, поднимаясь на первую ступеньку. Он быстро одолел последующие и вскоре оказался на плоской вершине. Ему сразу бросилось в глаза ведущее в глубь отверстие и аккуратно свернутая толстая веревка, лежавшая тут же в углублении. Вильмовский поднял небольшой камень и, бросив его внутрь стал считать секунды.

– Одна, две, три… десять… двенадцать…

Он повторил процедуру еще раз.

– Что ж, – сказал он сам себе. – Ужасно глубоко.

Вильмовский померял веревку, в ней оказалось более пятидесяти метров длины. Он склонился над отверстием.

– Томек! Салли! Тадек! Патрик! – звал он. Ему вторило эхо из глубины, потом все смолкало. Вильмовский крикнул снова, но тишина продолжалась. Он колебался, не спуститься ли ему по веревке, но потом решил, что это будет неразумно, ведь сверху не было никого, кто бы мог помочь ему. Оставалось лишь терпеливо ждать возвращения Абера и Смуги. Вильмовский решил вернуться на то место, где он с ними расстался, но, едва он шевельнулся, снизу послышался женский голос:

– Я здесь! Здесь!

Он узнал голос Салли.

– Салли, как, все в порядке? – крикнул он.

– Да!

– Кто еще с тобой?

– …никого. Я одна.

Эхо усиливало их голоса, а волнение мешало понять другого.

– Подожди, идет помощь! – прокричал еще Вильмовский, чтобы ее подбодрить.

Однако снизу послышался вопрос, которого Вильмовскому – хотя его и самого терзала тревога – хотелось избежать:

– Где Томми?

Вопрос повис, как камень, который нельзя сдвинуть.

Салли давно уже пришла в себя. Поначалу она никак не могла справиться со страхом, боялась открыть глаза, шевельнуться. Ничем не нарушаемая тишина понемногу придала ей храбрости, к ней возвращалась способность мыслить. Инстинкт самосохранения толкал ее искать выход из создавшегося положения.

«Надо как следует осмотреть пещеру», – наконец решила она. Усилием воли Салли приказала себе успокоиться. В конце концов мумия оказалась живым человеком, а человек должен был, как и она, каким-то образом сюда попасть, а потом выбраться. Он мог воспользоваться тем же входом, но выйти через него уже не мог, поскольку вход был завален еще до того, как на нее напала «мумия». Очевидность этого придала Салли сил, и она направилась вглубь пещеры, внимательно вглядываясь в окружающее.

Прежде всего Салли заметила падающий с высоты лучик света. Она поняла, что в этой непроницаемой тьме, в невидимом снизу пещерном своде должно быть отверстие. «Как труда попасть?» – вспыхнула мысль.

Выше ниш, где покоились мумии, до высоты двенадцати-четырнадцати метров стена была гладкой, взобраться по ней было невозможно. Лишь выше можно было опереться рукой или ногой на выступ или углубление. Без веревки ей было туда не добраться. Медленно, как песок в песочных часах, текли минуты. Салли не выдержала бездеятельности, возвратилась по темным коридорам ко входу, при тусклом сиянии светильника начала переносить камни. Вымотавшись, она отдыхала, потом снова принималась за работу, хотя надежда совсем покинула ее. Неожиданно ей показалось, что она слышит людские голоса, вой собаки.

«Помощь, – подумала она. – Динго!»

И начала с силой бить камнем о стену.

С этой минуты события развивались быстро. Вскоре она услышала голос Вильмовского и уже ждала спокойно.

– Салли! – крикнул, наконец, Вильмовский. – Бросаем веревку!

И вот уже она в объятиях Смуги, он смутился. Смуга с силой прижал ее к себе.

По дороге в лагерь Салли рассказала все, что с ней приключилось.

– Одного не пойму, – закончила она уже за ужином. – Если они засыпали вход, к чему была еще эта несчастная «мумия»? Он меня так напугал, что не знаю, как и когда я потеряла фигурку. Я даже не успела ее как следует рассмотреть, – добавила Салли с неподдельной грустью.

– А я, кажется, понимаю, – ответил полускрытый в клубах дыма Смуга. Когда все посмотрели на него, он добавил:

– Это дело рук безумца!

Уже наступила ночь, но для наших героев еще не пришла пора отдыха и сна. Необходимо было действовать и действовать быстро. Объяснения Салли не оставляли сомнений в том, что Томек, Новицкий и Патрик оказались в такой ситуации, которую было бы слишком мягко назвать опасной. В лагере на ночь осталась одна Салли; Вильмовский взял с собой одного из слуг-арабов и переправился на другой берег, чтобы сообщить о случившемся полиции. Смуга и Абер сели на ослов и поехали на встречу с монахом-коптом, жившим в одиночестве неподалеку от деревеньки Мединет Хабу.

Дорога шла по скальным, каменистым, пустынным ущельям. Когда она спускалась, неожиданно открылся вид на прекрасную долину с великолепным храмовым ансамблем![120] За ним раскинулись пальмы, сады, куполообразные строения Мединет Хабу. Но Смуга и Абер ничего этого даже не заметили. Было уже светло, когда они остановились у развалин и у деревни, перед увенчанной куполами, небольшой коптской церковью Святого Феодора. Узкая комнатка вела через опоясывающие церковь белые стены. Монаха – представительного старца – они застали копающимся в своем садике. Худощавый, высокий, с прямым носом и остроконечной, сияющей белой бородкой, он выглядел очень внушительно. На загорелом его лице выделялись чуть раскосые темные глаза. Он неплохо говорил по-английски. Монах склонил голову в знак приветствия и с радостью принял Приветы от своего каирского друга.

– Вы христиане? – спросил он.

Смуга подтвердил, а Абер ответил:

– Я нет. Но я верю в единого Бога.

Старик кивнул и пригласил гостей войти в церковь. Их встретили побеленные голые стены и общий убогий вид. Они задержались перед скромным деревянным алтарем, украшенным какой-то любительской картиной. Над алтарем на стене был укреплен большой крест, напоминающий древнеегипетский символ жизни. У подножия алтаря лежали букетики из цветов и трав. Глинобитный пол покрывали циновки, как в мечети. Монах опустился на колени. Молился он на арабский манер, отбивая поклоны. Смуге ничего не оставалось, как тоже опуститься на колени. Абер уважительно склонил голову.

Жилище отшельника было таким же скромным, как он сам и его церковь. Хозяин усадил гостей за стол, поставил перед ними кувшин с козьим молоком и тарелку с финиками. Потекла спокойная, неторопливая беседа. Когда гостям, наконец, удалось изложить, что их сюда привело, монах заметно обеспокоился.

– Вы говорите, они шли сюда, в Мединет Хабу и ко мне… У нас такое нередко бывает… – он замолчал, на минуту задумался.

– Ну что ж, завтра воскресенье, будут прихожане. Я поговорю, может, кто-то что-то видел. Я дам вам знать, пришлю кого-нибудь в лагерь, – подвел монах итог разговору.

Несмотря на усталость, гости, подгоняемые тревогой, не остались на ночлег, отправившись назад, в лагерь.

* * *

Уже несколько дней Садим был в печали. Дети старались не попадаться ему на глаза, а на жену, которая осмелилась его о чем-то спросить, он рявкнул с такой злостью, что та в испуге убежала. Как это было в его обычае, к вечеру он вышел из дома и направился к скалам, окружавшим деревню. Ему хотелось посидеть над обрывом, отдохнуть, глядя на долину Нила. Солнце медленно клонилось к западу, когда он добрался до места.

– Садим, – вдруг услышал он свое имя и увидел вожака.

– Да… господин…

– Почему ты шатаешься вокруг лагеря гяуров?

– Я не шатаюсь, господин. Просто так…

– Ты ведь знаешь, что плохо выполнил задание.

– Нет, господин! Я сделал все, как ты сказал.

– Женщина жива и здорова.

– Я завалил выход…

– А она выбралась. Что ты на это скажешь?

– Я не знаю, господин.

Вожак шаг за шагом приближался к нему, а Садим шаг за шагом отступал к обрыву.

– Садим, ты хочешь меня предать?

– Нет, господин, нет! Я… Я сделал все, как ты сказал.

– Я вижу измену в твоих глазах. Вижу…

Вожак захохотал диким смехом.

– Господин, – простонал Садим. – Пощади! Не убивай!

– Убивать тебя? Я? Тебя? Я, владыка Долины – тебя, прислужника? Я не убиваю людей! – он сделал шаг к Садиму, второй, третий… Тот в ужасе, не отрывая взгляда от глаз вожака, резко отступил назад, закачался и рухнул в пропасть. Громкий крик заметался между скал, ему вторил короткий жуткий смех. Эхо разнесло этот крик и этот смех, будто плакали горы.

– Я не убиваю людей, – повторил «фараон». – Они сами за меня это сделают.

И он растворился в темноте.

Вильмовский вернулся в лагерь с двумя полицейскими из Луксора и целой командой рабочих. Один полицейский вместе с рабочими и Абером немедля отправился к пещере, чтобы расчистить засыпанный вход, поставить охрану, составить рапорт. Второй, родом из деревни Эль-Курна, остался в лагере.

– Меня зовут Мухаммед Расул, – представился он. – Я привез с собой телеграмму из Каира для господина Смуги.

– Из британского посольства, – сказал Смуга и прочитал вслух: «О вас знаю – точка – возвращайтесь немедленно».

– Вместе с телеграммой пришло распоряжение, чтобы найти вас в луксорской гостинице, либо на западном берегу Нила, – продолжал полицейский.

– Когда поступило это сообщение?

– Вчера вечером. Мы оставили известие в «Винтер палас», поскольку вы там значились.

– Увы, слишком поздно! Вы видите, в каком мы положении.

– Вижу! Мы этим делом занимаемся, уже давно ищем «фараона», да пока напрасно. Но о вашем приезде нам ничего не было известно, – сказал полицейский с упреком в голосе.

– Мы договорились встретиться здесь с друзьями. Если бы так и было, у нас оказалось бы достаточно информации, чтобы связаться с полицией, – пояснил Смуга. – А тем временем друзья исчезли, жену одного из них пытались убить.

– Сделаем все что в наших силах, – ответил Мухаммед, использовав ничего не значащие заверения, которыми пользуются все полиции мира. Затем добавил:

– Я откомандирован в ваше распоряжение. Пока могу только сказать, что семейство Расул не имело к этому делу никакого отношения. Кто-то хотел направить вас по фальшивому следу. Прошу принять мои заверения, что это дело стадо моим личным делом.

– Господин Расул – прекрасный проводник, как и многие другие жители Эль-Курна, и большой знаток окрестных пустынь, – заметил Вильмовский.

Абер вернулся к полудню, а вечером прибыл посланец от монаха-копта из Мединет Хабу. Посланец что-то нес без складу и ладу и, естественно, по-арабски. Переводил, как обычно, Абер.

– Он видел двух мужчин и мальчика, европейцев. Направлялись к Мединет Хабу. На них напали арабы, связали, посадили на лошадей и верблюдов и поехали на запад. Этот человек все видел, он прятался между скал. Он ужасно испугался и не хотел ничего говорить, но аббуна[121] его убедил, и вот он пришел чтобы нам все рассказать.

– Спроси, помнит ли он какие-нибудь подробности, – попросил Смуга.

Абер поговорил с посланцем, потом сказал:

– Он говорит, что ничего особенного не может сообщить. Нападающие действовали так умело, и все произошло столь быстро, что ему мало что запомнилось. Кроме того, вся эта борьба подняла тучи пыли. Его только удивило, что некоторые из нападающих, собирающихся в пустыню, взяли лошадей.

Разговор не принес ничего нового. Копт ушел, довольный щедрым бакшишем, а путешественники окончательно уверовали в то, что Томаша, Новицкого и Патрика похитили. Когда они известили об этом Расула, тот задумался.

– Этот человек сказал, что часть нападающих была верхом?

– Совершенно верно, – подтвердил Абер.

– Странно. Очень странно. Это должно означать, что они не собирались их далеко везти. Стоит обыскать ближайшие стоянки бедуинов… Так или иначе, рано утром отправляемся в пустыню.

События опять поскакали галопом. На рассвете Смуга выехал с Расулом и его людьми, прихватив с собой Динго, тот мог понадобиться при обыске бедуинских стоянок. Вильмовский, Абер и Салли остались в лагере, чтобы на месте согласовать поиски, поддерживать связь с властями. Полиция пока не сделала ничего, кроме того, что направила Расула и двух полицейских, днем и ночью охраняющих лагерь. Оставалось сидеть в бездействии и ждать. Хуже всех переносила это состояние Салли.

Перед наступлением вечера от нечего делать она пошла к колоссам Мемнона. К ней подошла какая-то арабка и с плачем стала ей что-то говорить. Немедленно рядом оказался вооруженный Вильмовский. Женщину отвели в лагерь, пригласили Абера.

– Ее прислал муж. Он хочет, чтобы мы пришли с ней к нему, – перевел Абер.

– Опять ловушка?

– Она говорит, что муж умирает и хочет сказать нам что-то важное.

– Пусть скажет полиции.

Женщина долго что-то толковала.

– Она клянется Аллахом, что говорит правду, что никакой опасности нет. Муж боится чего-то или кого-то и не может говорить с полицией, потому и прислал ее почти ночью. Она удивлена, что взрослые мужчины боятся слабой женщины.

– Скажи ей, чтобы пришла утром.

– Утром будет поздно. Муж умирает.

– Твой муж… – начал было Вильмовский, но женщина все еще что-то говорила, и он замолчал.

– Она сказала, что наш враг убил ее мужа, Садима. Он умирает и просит, чтобы привели к нему Салли. Это он был ее проводником в пещеру, и он засыпал коридор, – перевел Абер объяснения женщины.

Вильмовский все еще не был убежден, он неуверенно посмотрел на Салли, а та, подталкиваемая внезапным чувством, решила:

– Идем…

– Но… – начал Вильмовский.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, папа. Рискнем… Эта женщина говорит правду.

Абер перевел слова Салли, и женщина припала к ее ногам.

Деревня Садима располагалась неподалеку. Когда они увидели раненого, то сразу поняли, что дело идет к концу. Лишь каким-то чудом он пережил падение в пропасть, но жизнь еле теплилась в нем. В доме остались Салли и Абер, а Вильмовский вышел наружу покараулить.

Спустя час они встретились снова. Салли была явно взволнована, а из дома Садима доносились причитания. Абер тихо произнес:

– Скончался… Давайте поспешим, я знаю, где живет «фараон». Возможно, мы успеем, только нужно соблюдать осторожность, этот человек готов на все.

– Салли? – обратился к ней Вильмовский.

– Идемте, – повторила Салли. – Отец, народа в шайке немного, и в основном они разъехались. Вожак остался один, если только куда-то не исчез…

С готовым к бою оружием они последовали за уверенно ведшим их Абером.

Они шли к Нилу мимо полей и садов. Деревня стояла на самом берегу реки, на краю раскинулся большой двухэтажный дом желтого цвета, стены которого были украшены богатым восточным орнаментом, он чем-то напоминал лавку.

В окне на втором этаже горел свет. Полуоткрытые двери приглашали войти. Они осторожно обошли дом, поблизости никого не было.

– Войдем? – спросил Вильмовский.

Абер мягко тронул его за плечо, прошептал:

– Предоставьте это мне.

Внутри дома царил беспорядок, будто кто-то страшно спешил. Абер тихонько пробирался по лестнице к освещенной комнате. Он заглянул внутрь. У стола, закрыв лицо руками, сидел старик. Он плакал, между пальцев текли слезы.

– Салам! – произнес Абер.

Старик вздрогнул от неожиданности.

История оказалась весьма простой. Абер ее рассказал по дороге в лагерь. Старик был отцом «фараона». Будучи старостой деревни, он мечтал дать сыну образование и достиг цели, приложив немало усилий. Мальчик оказался таким способным, что закончил в Англии пользующийся хорошей репутацией университет. Только на родину, в свою деревню он вернулся какой-то странный. Таскался по скалам, будто что-то искал. Надолго уехал на юг. Позднее появились большие деньги, непонятные поездки, таинственные люди. Сын набрался уверенности в себе, пренебрегал отцом. Начал называть себя «владыкой», «железным фараоном», одеваться на манер древних египтян. В деревне его считали ненормальным. Людям из деревни он ничего не говорил о своих намерениях. а были они просто жуткими, ужасали отца. Сын полагал, что это он установит здесь закон, изменит облик страны, вернет жителям этой земли власть над ней, выгонит всех чужеземцев. Очевидно, он распоряжался деньгами от тех дел, которые его люди вели в Европе, на севере Египта, а также на юге, в Черной Африке, а именно в районе озера Альберта.

– Озеро Альберта! – повторила Салли. – Да ведь это говорил и покойный Садим.

– Что ж, это означает, что раз здесь земля загорелась у него под ногами, «фараон» сбежал на север или на юг.

– Вот именно, в совершенно противоположных направлениях, – иронически закивал Вильмовский.

На следующий день из-за Нила приехали полицейские, чтобы сменить товарищей по службе. Они привезли с собой газету «Аль-Ахрам», в которой была помещена краткая заметка под названием: «Сотрудник хедива – контрабандист». Она подтвердила подозрения Салли.

«Как мы ранее сообщали, в последнее время в некоторых странах Европы появились очень ценные древние реликвии, происходящие из Египта. Полиции многих стран вели поиск организаторов контрабанды. Большого успеха достигли наши службы, арестовав вчера в Каире Ахмада А., одного из чиновников хедива. Он и оказался организатором крупномасштабной контрабанды. Подробности в следующих номерах», – переводил Абер.

– Ахмад А. … Кто бы это мог быть? – соображал Вильмовский.

– Ахмад аль-Саид бен Юсуф, – ответил Абер. – Верно говорил наш друг из Аль-Фаюма, что нельзя ему доверять. Он был прав.

– И был прав тот купец из Александрии, утверждая, что след ведет в Каир, – напомнил Вильмовский.

– Аль-Хабиши действительно порядочный человек, – ответил Абер.

К полудню вернулась спасательная экспедиция, привезла с собой смертельно измученного Патрика и тяжело больного, почти слепого Новицкого. Их обоих нашли у единственного в этом районе колодца, всего в одном дне от дороги на запад от Луксора. Томека с ними не было.

XVI

Поиски

Абер и Смуга перевернули вверх дном всю округу. Отправились в пустыню поисковые отряды. Из Каира приехал знакомый Смуги, служащий в английском консульстве. После его вмешательства в спасательную акцию включились британские солдаты. Они прочесывали местность к западу от Долины царей.

Вильмовский дневал и ночевал в луксорской полиции, координировал деятельность разных отрядов, сидел там бледный, с темными кругами под глазами от бессонных ночей, напряженно вглядываясь в карту. Большая ее часть была закрашена красным, что означало, что эти территории уже обследованы. Черный пунктир показывал маршрут групп спасателей.

Стук в дверь прервал его грустные размышления.

Это пришел британский дипломат. Он с интересом взглянул на карту, а Вильмовский закурил.

– Есть у вас какие-нибудь новости из Каира? – спросил он.

– Никаких. Когда я уезжал, шел торг между консульством и людьми хедива. Ахмад аль-Саид занимает высокую ступень в египетской иерархии. Хедив постановил, что это их внутреннее дело.

– Как вам известно, – холодным тоном произнес Вильмовский, – все наши неприятности начались с посещения этого «достойного доверия человека» Ахмада аль-Саида. Вот от него-то с самого начала о нас и узнали.

– Да, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но я бы не хотел оправдываться, – ответил англичанин, – я только стараюсь делать все, чтобы вам помочь.

– Я ценю это. И благодарю вас.

Далее пошел более спокойный разговор, он касался все уменьшавшейся надежды найти Томека. Незадолго до вечера вернулась одна из групп. В помещение вошли Смуга и Абер. Их лица, избитые ветром, пылью и солнцем, потемнели от усталости. Они сели на придвинутые им табуретки. Никаких слов не требовалось, они вернулись одни.

Вильмовский поднялся, обозначил красным цветом еще один кусок карты, снова тяжело уселся. Смуга сидел, опустив голову. Оба молчали. О чем им было говорить?

К Новицкому постепенно возвращалось здоровье. Он лежал с компрессами на глазах, рядом сидела Салли, глаза ее были постоянно красны. Когда моряк засыпал, она потихоньку плакала. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Если бы не Патрик, упорно принуждавший ее к разговорам и прогулкам, Салли совсем бы замкнулась в себе. Временами к ней возвращалась давняя энергия, ей хотелось участвовать в спасательных экспедициях, куда-то ехать, спешить, что-то делать. Но потом возвращалась апатия.

Зато Новицкого, похоже, не оставляла надежда. Несмотря на свое трудное, неопределенное положение, на гнетущее чувство утраты из-за исчезновения Томека, он бывал оживлен, даже искрился юмором и шутил в своей манере, особенно в присутствии Салли. Оставшись в одиночестве, он увядал, а потом его сотрясали приступы внутренней ярости и гнева. Тогда он вставал с постели и мерил шагами комнату, часто ударяясь о мебель, пока не выучил ее расположение на память. До боли сжимал кулаки, а лицо его искажала ненависть. Вынужденная неподвижность, столь противная его натуре, была для него, как пытка. Тем не менее, когда ему предлагали прогуляться рядом с гостиницей, он неизменно отказывался.

– Варшавянин не будет выставлять себя на посмешище! – произнес он сквозь стиснутые зубы.

Новицкого – больного, замкнутого в ограниченном пространстве – изводило всепоглощающее, неизведанное им ранее чувство ненависти. И пока мысли всех остальных занимал «железный фараон», Новицкий жаждал помериться силами с Гарри, человеком с корбачом. Он свято верил, что когда он побьет Гарри, удача вернется к ним, отыщется Томек. Он еле мог высидеть в душном гостиничном номере. Как только ему стало получше, он попросил, чтобы его перевели «к тем лилипутам напротив», как он называл колоссов Мемнона, у подножия которых располагался лагерь. Там он мог чаще бывать на свежем воздухе, и к нему понемногу возвращались силы и зрение. И вместе с ними росла надежда. Надежда, что все хорошо кончится. Ведь до этих пор всегда же все хорошо кончалось!

Смуга молча жевал свою пищу, готовясь вместе с Расулом вновь побывать в Мединет Хабу, чтобы вместе с монахом-коптом объехать селения коптов на юго-западе. Лицо его было спокойным, лишь в глазах таился гнев. Хватит с него Египта! Какой-то рок преследовал его здесь. Второй раз его пребывание завершалось драмой. Когда-то давно его подстерегала смерть, а сейчас?.. Отыщут ли они Томека? Хотя Смуга и не отличался суеверием, и ему стала не давать покоя мысль о мести фараона. Да ведь речь-то шла о мести конкретного человека, «железного фараона», и это было страшно. Почему этот человек выбрал лучшего из них, Томека?

Смуга давно уже любил Томека, как сына, хотя никогда этого не показывал. Не было случая, не было нужды. И теперь жалел об этом, потому что терял надежду увидеть Томека живым.

– Отправляетесь? – не то спросил, не то подтвердил Новицкий, прерывая мучительное молчание.

– Наверное, это уже последняя экспедиция, – ответил Смуга, и Салли с Новицким не поняли, что он имел в виду: поиски в пустыне или вообще их образ жизни.

– Да, – тихо проговорила Салли. – Поедем домой. Нечего нам тут больше искать.

Новицкий так и сорвался с постели.

– Ну что ты, синичка… – начал было он, но здесь его выручил Смуга.

– Вернемся домой, когда расквитаемся с «фараоном», – сказал он со своим знаменитым спокойствием.

– Если мы и не найдем Томека…

Минуту он молчал. Затем прибавил тихим, находящимся и ужасающем противоречии со смыслом слов, голосом:

– Ты знаешь, Салли, если бы сейчас передо мной стоял этот «железный фараон», я бы со спокойным сердцем застрелил его, а потом закончил завтрак.

Он немного наклонил тарелку, зачерпывая ложкой остатки супа, затем поднялся. Салли с плачем упала ему на грудь.

– Да, мы найдем его, найдем! – шептала она, а они не знали, кого Салли имеет в виду – мужа или «фараона».

Появился Расул, они со Смугой вскочили на коней. В Мединет Хабу роль проводника взял на себя монах-копт. Копты оказались радушны и разговорчивы, однако ничего такого они не видели. Абер еще раз как следует опросил человека, который был свидетелем похищения Новицкого, Томека и Патрика. Тот подтвердил, что нападающие были на лошадях.

– Однако двое были и на верблюдах, – добавил он. – И один из них держал в руке бич.

Это лишь подтвердило сообщение Новицкого, что среди похитителей находился Гарри.

– Может быть, ты все-таки видел их лица? – спросил Смуга.

– Они все были в масках, – решительно возразил копт.

До ночи они оставили коптского священнослужителя в одной из деревень, не приняв приглашения на ночлег, а сами при свете факела двинулись в обратный путь через пустыню. Дорогу показывал Расул. Ночь была ясная, песок в лунном свете красновато поблескивал. В тишине послышался вой шакала, ему стал вторить другой. Перебежал дорогу пустынный лис. Ехали молча, кони с трудом вытягивали ноги из песка. К рассвету подъехали к Мединет Хабу, вдруг кони зафыркали, рванулись в сторону, Расул с трудом удержался в седле. Смуга, великолепный наездник, быстро справился с лошадью, спрыгнул на песок.

– Их что-то напугало.

Он подал поводья Расулу, осмотрелся и помертвел. Из песка на восход смотрели пустыми глазницами два человеческих черепа. Смуга опустился на колени. В первый раз в жизни он не мог шевельнуться, впервые воспринял такую встречу как зловещий знак, дурное предвестие. Вернувшись в лагерь, он не обмолвился ни словом.

Из Кина и Луксора навстречу друг другу вышли небольшие, но весьма тренированные британские военные патрули. Их задачей было обследовать деревни феллахов, расположенные на западном берегу Нила. Луксорским отрядом руководил очень толковый сержант Уайт. Они только что покинули одну такую деревеньку. Командир поговорил со старостой, солдаты потолкались среди лачуг феллахов, высматривая, нет ли там чего подозрительного. Феллахи поглядывали на них с плохо скрываемым подозрением, неохотно отвечая на вопросы. Сам факт, что пропавшего европейца искали в деревнях, вызывал страх и удивление.

– Почему вы ищите его по деревням, если он пропал в пустыне? Мы люди мирные и не таскаемся по пустыне. Нет, ни о чем таком мы не слышали, живем тихо и спокойно.

Повсюду Уайта встречали подозрительные или равнодушные взгляды.

Патруль ехал дальше на север, хотя смысла в поисках становилось все меньше. Уайт вытер пот со лба и обратился к ехавшему рядом солдату:

– В следующей деревне заночуем.

– Слушаюсь! – ответил солдат. – Лошади утомлены дорогой.

– Скоро нам должен встретиться отряд, который выехал из Кина.

К ним подъехал другой солдат.

– Господин сержант! Скоро полдень. Может, отдохнем?

Уайт оглядел подчиненных. Они были крайне измучены, то же самое и лошади. Местность постепенно понижалась в сторону Нила и вроде подходила для отдыха. Сержант махнул рукой, отряд подъехал к реке. Напоили и расседлали лошадей, люди расположились в тени пальм, отдыхали, рассуждали, делились соображениями.

– Что это за персона такая, которую мы ищем?

– Половина Египта за ним гоняется.

– Если бы за каждым пропавшим так рыскали…

– И что его понесло в эту кошмарную пустыню?

– А если он пропал в пустыне, так чего ради мы ищем его на Ниле.

Уайт, любивший производить впечатление на своих людей, ждал, пока они выговорятся.

– Том Аллан – человек, которого мы ищем, – оказался там не по своей воле, – приступил он к разъяснениям. – Его похитили! И мы, британцы, не можем позволить, чтобы у нас под носом творили, что хотят. Могу еще добавить, что это не такой уж обычный человек. Его делом интересовались из консульства, специально приехал человек из Каира.

Солдаты были уже достаточно заинтригованы, но им следовало еще подождать. Сержант должен был продемонстрировать свою осведомленность.

– Слышали об этой каирской афере? – спросил он наконец.

– Я что-то читал в газете, – отозвался один солдат.

– Арестовали какого-то чиновника хедива за контрабанду.

Уайт кивнул.

– А знаете, о какой контрабанде речь?

– Что можно вывозить из Египта? Какие-нибудь трухлявые сокровища…

– Тот европеец, Аллан, торговал ими?

Сержант отрицательно покачал головой.

– Наоборот! Он искал того торговца, а тот его перехитрил. Похитил Аллана, оставил его в пустыне, а сам сбежал куда-то на юг.

– Где его найдешь в этой глуши, в Африке?

– Говорят, у него там тоже есть дела, – прибавил Уайт. – То, что я вам скажу, не стоит повторять налево и направо…

Он снова прервал сам себя, а солдаты, затаив дыхание, молча ждали. Уайт всего-то слышал, что «железный фараон» ведет на юге какие-то подозрительные дела, но уж очень ему хотелось рассказать что-нибудь поцветастее.

– Слышали о торговце рабами?

– Да, уж давно никто этим не занимается, – в ответе явно звучало разочарование.

– Здесь, может быть, и нет, но кто знает, что делается в Черной Африке.

– И этим занимается кто-то здешний? А кто он такой? Как его зовут?

– Это не так важно, – ответил Уайт. – Его знают, как «владыку», «железного фараона». Советую вам хорошенько запомнить эти прозвища.

Уайт довольно усмехнулся, видя, какое впечатление его слова произвели на солдат. Он был бы на седьмом небе, если бы знал, как мало он ошибся.

Еще до наступления вечера они встретились с патрулем, вышедшим из Кина. Отрядам нечего было сообщить друг другу, в казармы они возвращались с пустыми руками.

На следующий день Уайт отрапортовал о поисках Вильмовскому, а тот закрасил красным всю территорию вдоль Нила, от Луксора до самого Кина. Незадолго перед этим он получил депешу о неудачных поисках между Ног Хаммади и Дендерой. Похоже, это был конец. Вильмовский сел у стола, обхватил руками голову. Надежды не осталось…

Никогда в жизни он не переживал такой трагедии, даже тогда, когда покинул родину. Даже тогда, когда весть о смерти жены чуть его не сломала. Его спасла тогда дружба Новицкого, а прежде всего мысль о сыне, оставшемся в разодранной тремя завоевателями Польше. Вильмовский жил для сына. Он пережил свою личную трагедию и выбрал небезопасную, но хорошо оплачиваемую профессию ловца диких животных. Тогда он познакомился со Смугой, и эта дружба стала одним из главных украшений его жизни. Вместе они прошли через столько приключений, справились с таким количеством опасностей. И вот роковая черта… Все сомнения отпали: Томаш, единственный сын, пропал в пустыне.

Вильмовский потерял представление о пространстве и времени. Мысленно он вернулся к одной из самых страшных минут в своей жизни. Через много лет, в Сибири, он нос к носу столкнулся с царским шпионом Павловым, из-за которого ему пришлось бежать из родного края. «Наконец-то мы встретились! Замечательно, жизнь за жизнь», – выплыли откуда-то хорошо запомнившиеся слова.

Вильмовский с трудом возвращался к действительности. Он с удивлением обнаружил, что стоит среди комнаты с вытянутыми вперед руками.

Он глубоко вздохнул, пытаясь преодолеть страшное напряжение.

– Ты не уйдешь от меня, фараон! Даже если ты из железа, – тихо произнес он.

Ранним утром Вильмовский переправился через Нил и появился в лагере у колоссов Мемнона. Все были там: Салли, Новицкий, Смуга, Патрик. Не было только Томека… И не будет?

Ближе к вечеру к ним присоединился Расул, измученный не меньше других. Он отдал поиску массу сил, все свое умение, сердце. И не только потому, что у него были свои причины сорвать планы «фараона». Чем дольше он сотрудничал с этими пораженными огромной болью людьми, тем больше ими восхищался. Они не сломились в столь драматической ситуации, вступили в схватку с безжалостной судьбой. И он знал, что они будут бороться до конца, пока не найдут пропавшего либо не отдадут злодея в руки правосудия. Он преклонялся перед тем, с каким достоинством несли они свое горе. Расул выпил сок, потом осторожно начал:

– Есть еще небольшой шанс.

Все обернулись к нему со вспыхнувшей надеждой.

– Очень небольшой, но попытаться следует. Меня известили, что неподалеку отсюда появился небольшой лагерь кочевников-бедуинов. Возможно, они что-нибудь знают.

Все прямо-таки вскочили с мест.

– Едем! – жестко бросил Смуга. – Салли и Патрик останутся с Новицким. Динго, сторожи!

Пес проявил явное недовольство. Он чувствовал тоску хозяев и сам скучал без Томека. Внимания ему уделялось мало, один Патрик составлял ему кампанию. Протестуя, Динго заскулил, но, послушный повелительному тону Смуги, тихонько улегся в углу.

Расул, Вильмовский и Смуга вскочили на оседланных коней и поскакали вперед. Едва утих топот копыт, как из палатки выбежал Динго, а за ним Патрик. Пес бросился по свежему следу, но его удержал свист и длинный поводок, и он вернулся, умоляюще глядя на юного ирландца. Тот быстро огляделся. У палатки, где жили слуги, стояла еще одна оседланная лошадь, она пофыркивала в нетерпении, будто призывая в дорогу. Динго снова заскулил и натянул поводок. Так они оказались рядом с лошадью, и Патрик как раз гладил ее, пока поводок не выпал из рук мальчика. Раздался довольный лай, и пес, не обращая внимания ни на какие свисты, бросился в пустыню.

Смеркалось. Вильмовский, Смуга и Расул издалека завидели костры, услышали пение. Когда они подъехали ближе к раскинутым по пескам шатрам, пение утихло, у костра остался только один человек. Остальные попрятались в шатры. Щелкнули затворы винтовок. Расул спешился, бросил поводья Смуге и подошел к человеку, освещенному пламенем костра.

– Сапам, – поздоровался он.

Тот гордо кивнул. Его явно успокоил вид полицейской формы, тем не менее он не отдал приказа своим людям выйти из укрытия. Смуга и Вильмовский не покидали лошадей, готовые взяться за оружие. Расул начал беседу, тут же переводя ее содержание Смуге и Вильмовскому.

– Они кочуют в поисках соли. Крайне нерасположены. Были в Луксоре на базаре. Не встречали в пустыне европейцев. Нет, заглянуть в шатры он не позволит, они их полная собственность. Смотри ты, он даже угрожает! А ведь знает, что имеет дело с представителями власти. Говорит: «Твой закон – не для сыновей пустыни». Он – шейх из пустыни, гордится своей независимостью. Говорит, что он как ветер в пустыне. Завтра его здесь не будет.

– Все это довольно подозрительно, – прошептал Вильмовский.

– Не более, чем примечательно, – возразил Смуга. – Таковы уж они, бедуины, вольные всадники пустыни.

Расул вернулся, сел на лошадь.

– Надо будет сюда вернуться, – сказал он.

Вильмовский только открыл рот, чтобы запротестовать, как до них донесся собачий лай. У костра появился Динго. Дальнейшие события замелькали, как в калейдоскопе. Тишину разорвал выстрел. Бедуин, целившийся в собаку из охотничьего ружья, схватился за плечо. Смуга, в руках которого еще дымился револьвер, стоял рядом с шейхом, приставив к его виску дуло револьвера. Вильмовский успел спрыгнуть с лошади и спрятался за ней, направив карабин в сторону шатров. Расул воздел руки и громко призывал всех остановиться. Вдобавок ко всему вдруг неожиданно появился запыхавшийся Патрик.

– Дядя! Я… – его тоненький голосок неожиданно разрядил обстановку.

Вильмовский подозвал собаку, и Динго улегся, по-прежнему тревожно поскуливая.

– Что, песик, Томека чуешь? Томек? – повторил Вильмовский. Пес повизгивал и к чему-то принюхивался.

– Ян! Собака что-то чует.

– Пусть ищет.

Шейх велел своим людям успокоиться. Патрик оглядывал всех расширенными от изумления глазами. Расул, все еще не опуская воздетых рук, заверил всех в своих мирных намерениях.

– Ищи! – повторил сдавленным от эмоций голосом побледневший Вильмовский.

Собака залаяла и подбежала к шатру шейха. Вильмовский опустил оружие и пошел за ним.

– Не спускай с них глаз, Расул, – бросил он и вошел в шатер вслед за Динго. Внутри находились две женщины, одна грудью кормила ребенка. Ничто не указывало на присутствие мужчины. Динго, напряженно внюхиваясь, вскочил на сундук. Тем временем появился шейх со своей вооруженной тенью – Смугой. Вильмовский почувствовал, что лоб его покрылся испариной. Смуга, увидев скулящую на большом сундуке собаку, побледнел. Он позвал Динго, ткнул револьвером шейха и жестом приказал поднять крышку. Не очень охотно, со странной улыбкой на лице, бедуин откинул крышку сундука. Динго поднялся на задних лапах и потянул зубами какой-то предмет.

Это была гурта для воды. Вильмовский облегченно вытер пот со лба и глянул на Смугу. Тот жестом предложил шейху выйти. Вильмовский прихватил гурту и вышел следом.

– Вот что мы нашли! – показал он Расулу.

Тут вмешался Патрик:

– Дядя! Да это… Я знаю! Я ее узнаю! – воскликнул он. – Это тот мешок, что нам оставили. Дядя Том взял его, когда пошел за помощью.

Расул начал расспрашивать шейха. Тот пожимал плечами, но когда полицейский приказал ему собирать пожитки и пригрозил арестовать, начал отвечать. Гурту они нашли в пустыне, возвращаясь из Луксора.

– Пойдешь с нами и покажешь, где это было.

Шейх, все еще находясь под прицелом револьвера Смуги, обрушил на них лавину слов. Расул что-то терпеливо ему объяснял.

– Он угрожает, что пересажает весь их лагерь, потому что гурта принадлежала европейцу, которого мы разыскиваем, – перевел Вильмовскому Смуга.

– Может, они еще что-то знают, – подсказал Вильмовский.

– Подождем! – ответил Смуга. – Положимся на Расула.

Предпринятое Расулом расследование ни к чему не привело. Полицейский был уверен, что шейх говорит правду: бедуины нашли гурту в пустыне, неподалеку от Долины царей. Выбросил ли ее Томек, когда в ней не стало воды? Возможно, ее приволок шакал. Еще раз досконально обыскали окрестности вокруг того места, где была найдена гурта. Никаких следов. И Динго не взял следа.

Жестокая правда приняла, наконец, неумолимо ясные очертания, как бы долго они старались с ней не считаться. Томек Вильмовский погиб в песках Сахары. Его поглотила пустыня. Пропала надежда найти его живым. Оставалось лишь желание найти его тело, чтобы с честью похоронить. Но и это казалось невозможно. В конце концов они насыпали на крохотном коптском кладбище памятный холмик. И над этой символической могилой Смуга дал клятву:

– Томек! Обещаю тебе! Не успокоюсь, пока не найду «фараона». А когда найду, приду сюда и расскажу тебе, что я с ним сделал… Да поможет мне Бог!

– Да поможет мне Бог! – эхом повторил за ним Новицкий.

Вильмовский молчал. Салли всхлипывала. Но и они думали о том же. Все покидали Луксор, задыхаясь от боли и ненависти.

XVII

У врат юга

Смуга, Новицкий, Вильмовский, Салли с судорожно цепляющимся за ее руку Патриком сели на поезд, отходящий от Луксора. Они покидали Долину царей с горечью и сжавшимся сердцем. Еще недавно она притягивала их, манила обещанием приключений, теперь же не давала забыть о свершившейся трагедии.

В Асуан с ними направлялся и Абер. Он и сам не знал, чем он может помочь, но не был способен бросить их в таком трудном положении. Никому не хотелось разлучаться. В первом классе не оказалось такого количества свободных мест, и все без колебаний выбрали второй, хотя обычно европейцы в нем не ездили.

Лишь только поезд тронулся, им пришлось пожалеть о своем решении.

В вагоне было неслыханно душно. Сидящие на лавках ели лук, кто-то курил. На полу посреди коробок, сундуков, узлов копошились дети и женщины, что-то стряпавшие на переносных плитках. Вильмовский, полностью ушедший в свои переживания, не подумал вовремя о том, чтобы предостеречь своих неопытных в таких путешествиях товарищей от поездки во втором классе. И ничего удивительного, что почти тотчас же случилась неприятность, как и в предыдущей поездке.

На этот раз окно открыл ничего не подозревающий Новицкий. Тут же могучего сложения человек с треском его закрыл, что-то говоря при этом и отчаянно жестикулируя. Вильмовский, не в силах перенести раскаты его могучего голоса, со вздохом попросил:

– Господи, пусть он, наконец замолчит! Абер, сделай что-нибудь! А ты, Тадек, больше не нарывайся на неприятности и не открывай окна в египетском поезде.

Новицкий только мрачно буркнул что-то себе под нос, а тот человек еще долго возмущался, правда, пересев в другой конец вагона.

Поезд проезжал мимо серых от пыли городишек с небольшими мечетями, мимо селений феллахов, таких же печальных, как и повсюду в Египте. Миновали местность под названием Исна, приближались к Эдфу. Абер, желая как-то разрядить тяжелую атмосферу и хоть немного поднять настроение, начал рассказывать:

– В древности Эдфу[122] был главным городом нома, то есть уезда, во главе с номархом. До наших дней здесь сохранились развалины храма Гора.

– Гор – это бог с головой сокола? – поддержал разговор, поняв намерения друга, Смуга.

– Да, он был богом неба и фараона при жизни отождествляли с ним.

– А после смерти знатный покойник преобразился в Озириса, – включился Новицкий, бросив мимолетный взгляд на Салли.

Моряк уже несколько окреп, только сильно покрасневшие веки свидетельствовали о пережитой болезни глаз. Он глубоко переживал утрату Томека, жаждал вырвать Салли из состояния апатии, однако она не давала втянуть себя в разговор. А Абер монотонно тянул далее:

– Египетские храмы возводились по определенному образцу, в основном по линии север-юг и всегда на плодородной земле. Именно таким образом был построен храм в птоломейском округе, в Эдфу. Пилоны ведут на огромный двор, из которого входили в предверие собственного храма, затем переходили в гипостиль, оттуда в жертвенную комнату, а затем уже в часовню. Весь храм опоясан внутренним коридором. На схеме храм имеет форму прямоугольника.

Поезд миновал Эдфу и взял направление на юг, когда дошло до очередного конфликта, на этот раз из-за собаки. Все тот же крепкий говорливый араб довольно грубо отпихнул Динго, а тот в ответ зарычал. Снова на них обрушился поток слов, выкрикиваемых раздраженным визгливым голосом.

– О чем он там снова бубнит? – спросил, уже нервничая, Новицкий.

– Клянет собаку, называет ее паршивой тварью, – ответил Абер.

– И почему арабы так не любят собак?

– По очень простой причине, – трепливо объяснил Абер. – Мы, мусульмане, не любим собак от того, что, как говорится в Священной Книге, когда-то одна из них укусила Магомета в ногу.

Пейзаж за окном становился все унылей, берег Нила – более безжизненным, селения – все беднее. По склонам скалистых гор, которые все больше придвигались к реке, ютились уже убогие деревеньки из камня. Нищие глиняные лачуги, голубятни, курятники, участки кукурузы, немного плодовых деревьев. Нил и всеохватывающая пустыня стали основой пейзажа. Ничего удивительного, что настроение путников не улучшилось. Когда они проехали Ком Омбо, Абер попробовал еще раз:

– Египтяне называют Асуан[123] вратами юга, а суданские купцы – вратами севера. И это имеет свои причины. Город представляет собой естественную границу между севером и Черной Африкой.

Экспедиции европейцев большей частью завершались в этих местах. В поисках истоков Нила здесь останавливался Геродот; сюда в южном походе дошел Александр Македонский, здесь был самый южный пост римских легионов. И только досюда дошли в погоне за мамелюками солдаты Наполеона.

– В Асуане заканчивались маршруты путешествующих по Египту поляков, Мауриция Манна[124], например, востоковеда Юзефа Сенковского[125] или Владислава Венжика[126], – вставил Вильмовский и тут же умолк. Перед ним предстал образ Томека, так старательно собиравшего всякие сведения о пребывании поляков на разных континентах.

– Ну, а я и не знал, что столько ваших соотечественников гостило в нашей стране, – с улыбкой заметил Абер и вернулся к рассказу об Асуане:

– Асуан граничит с Нубией. Еще в древности здесь процветала обменная торговля. Отсюда же на строительство пирамид брали знаменитый асуанский розовый гранит. До самых недавних пор в городке существовал известный рынок рабов.

– И был здесь большой караван-сарай, – прибавил Смуга.

– А есть возможность что-нибудь узнать в Асуане? – спросил Вильмовский.

– Так или иначе нам следует плыть дальше, до озера Альберта, – ответил Смуга, а Новицкий стиснул руки.

Салли по-прежнему сидела молча. Дремлющий у нее на коленях Патрик очнулся, протер глаза.

– Дядя, скоро приезжаем? – обратился он к Новицкому, а тот постарался ответить как можно жизнерадостнее, но без прежнего оживления:

– Хороший у тебя нюх, парень, как у того «хеопсика» в Гизе. Сразу понял, когда надо вставать. Поезд заходит в порт… то есть, я хотел сказать, подходит к вокзалу.

Город еще тянулся много километров по восточному, гористому берегу Нила. Мелькали улицы, дома, пальмовый лесок, ухоженные сады. Когда путники, наконец, вышли из поезда, их тут же окружила шумная толпа. Кого тут только не было! Берберы, бродяги, нищие, дети разных оттенков кожи. Бросались в глаза красивые девушки в нубийских одеждах, почти обнаженные, опоясанные по бедрам оригинальной, до колен, юбочкой, опушенной густой бахромой. Каждый предлагал свой товар: дубинку из черного, «железного» дерева, копье для охоты на крокодилов, шкуры леопардов, корзинки, страусиные яйца, длинные берберские ножи, которые носят на левом боку, на шнурке, который дополнительно обвязывают вокруг шеи. Кто-то предлагал обезьянку на веревке, другие – бусы, головные уборы из перьев.

Едва они продрались через эту толпу, как подверглись новому нападению, на этот раз погонщиков животных и извозчиков, каждый из которых вопил что было сил:

– Возьми меня! Найми меня!

Больше всех отличался молодой нубиец, который приказал своему коню танцевать и тот действительно начал перебирать ногами в заученных движениях. Все тянули руки за бакшишем. Лошади, верблюды и ослы фыркали, ревели, ржали…

Не без труда вся компания добралась до небольших извозчичьих пролеток, в которые были запряжены ослы. По широкому бульвару, тянущемуся вдоль Нила, доехали до гостиницы «Катаракте» и заняли номера на втором этаже с окнами, выходящими на заросший пальмами остров, что делил Нил на два почти равных рукава.

– Это Джезират эль-Дзахар, или Слоновый остров, – обратился Абер к Патрику.

– По-французски – Элефантина. В географии принято это название, – добавил Вильмовский.

– Так он… «слоновый» потому, что такой большой? – спросил Патрик.

– Нет, – улыбнулся Абер. – Когда-то до этих мест добирались африканские слоны.

– Как там много садов…

– Да, но прежде всего Элефантина знаменита ниломером, его в 1870 г. восстановил хедив Измаил, и множеством храмов.

– Ради Бога, не говорите мне больше о храмах, – вздохнул Новицкий.

– Они на меня давят. Храм должен быть полон людей, тогда он живет… А эти здесь напоминают о смерти.

Все умолкли, стоя на балконе, наблюдая, как садится солнце. На скалистых вершинах шла удивительная игра цветов. Розовый цвет переходил в фиолетовый, чтобы затем уступить темно-синему. Горизонт, поначалу желтый, стал пепельным, потом серым, наконец, появилась луна, слабо осветившая подступившую тьму.

Новицкий никак не мог заснуть, все ворочался на неудобной кровати, стоящей в комнате, которую они делили с Вильмовским. Где-то около полуночи он услышал приглушенный голос друга:

– Тадек, спишь?

– Да нет…

– Салли переживает эту трагедию гораздо сильнее нас.

– Верно. Вся ушла в себя. Вечно в печали. Не волнуют ее даже обожаемые пилоны, барельефы и гипостили… И молчит!

– Попробуй ее немного развлечь.

– Конечно, только как? – уже не впервые задался этим вопросом Новицкий.

– Займись этим, Тадек, подумай. Поговори со Смугой и Абером. Возьми ее куда-нибудь с Патриком. Покажи что-нибудь… У тебя лучше всех получится.

– У меня? Да я ведь то же чувствую, что и она, – сдавленным голосом произнес Новицкий. – Может, лучше Смуга.

– Смуга с Абером пусть организуют экспедицию, они хорошо во всем разбираются.

– Пусть меня кит проглотит, если я справлюсь с таким заданием, Андрей.

– Справишься, раз надо. Салли угасает на глазах. Нельзя этого допустить. Достаточно того, что я потерял… что мы потеряли одного ребенка. – У Вильмовского задрожал голос.

Когда рассвет окрасил серые скалы Элефантины, а высокий откос напротив залили солнечные лучи, Новицкого из трудного положения выручил Патрик.

– Тетя! – обратился он к Салли с надеждой заглядывая ей в глаза. – Пойдем погуляем.

– Куда, сынок? – спросила она мягко, но без тени интереса.

– Просто походим немного.

– Иди с кем-нибудь другим.

– А я… хочу с тобой. Пойдем! – решительно настаивал Патрик.

Ему помог Вильмовский.

– Идите-идите и возьмите с собой Новицкого. Ему тоже будет полезно. А нам надо к мамуру[127].

– Только вы там скорее все уладьте, – уже без протеста согласилась Салли.

Сначала они зашли на сук. Прикрытый в центре высокой крышей, он не очень отличался от каирского или какого-нибудь другого базара на Востоке. Патрика больше всего заинтересовали товары из Нубии, их тут было в избытке. Очаровали его щиты из рафии и соломы, он охотно попробовал поиграть на глиняных барабанчиках и не утерпел – купил один. Новицкий купил Салли ожерелье из лотоса и еще одно, благоухающее, из сандалового дерева. Крики, жесты, ритмичные песни – все для покупателя. У Патрика потекли слюнки при виде халвы, и Новицкий купил большой кусок, вспомнив, как сам обожал в детстве это лакомство. Салли приобрела немного арахиса, фиников, апельсинов. Потом ее надолго притянула лавка с глиняной посудой, привезенной из Асьюта, славящегося своими гончарами.

Новицкий, имевший перед выходом из гостиницы длительную беседу с Абером, с большой уверенностью, заинтересованно выполнял роль гида.

– Сначала поедем к каменоломням, посмотрим на тот знаменитый обелиск, что считается незаконченным.

Извозчик вез их дорогой, шедшей среди красных гранитных скал. Приехав, они встали, закинув головы кверху, чтобы разглядеть верхушку огромного столба из гранита.

– А почему он незаконченный? – этим вопросом Патрик всполошил Новицкого, который понятия не имел, почему? Вопрос повис в воздухе.

– Он просто начал трескаться, – кратко ответила, выдержав паузу Салли. – И его бросили, перестали над ним работать.

Моряк облегченно вздохнул. «Наконец-то заговорила», – подумал он и, как ни в чем не бывало, спросил:

– Какой он может быть высоты?

– Больше четырехсот метров, – Салли все еще отвечала кратко и довольно неохотно.

– Ну и зачем эту штуку строили? – не отступался Новицкий.

– Это имело связь с культом солнца. Обелиск также использовали как стрелки солнечных часов. Вырезали эти огромные столбы из гранита в Асуане и доставляли в храмы по всей стране.

– Что ты такое говоришь, синичка? Ведь эта игрушка весит тонн четыреста!

– Может, и больше, – равнодушно ответила Салли.

– Тетя, а я видел такой большой столб в Лондоне!

– Ясно, что видел. Уже в древности было модно вывозить эти огромные обелиски. Этим занимались ассирийцы, римляне, а совсем недавно – французы, англичане и американцы. Именно в Лондоне в 1880 году установили, как ее назвали, иглу Клеопатры[128].

– Дядя! – с энтузиазмом воскликнул Патрик. – Когда я вырасту, я привезу тебе в Варшаву такой подарок.

– Не стоит, малыш, ответил Новицкий. – У Варшавы есть колонна Зигмунда.

При упоминании о Варшаве Салли погрустнела еще сильнее и больше не вымолвила ни слова.

Во время обеда Смуга рассказал о посещении мамура.

– Очень приветливо он к нам отнесся. Выдал соответствующий документ, он называется здесь фирман, обязывающий власти оказывать нам всяческую помощь. Затем отослал нас к аге, местному воинскому начальнику. Тот хотел откомандировать с нами отряд солдат, но мы поблагодарили и отказались.

После обеда вся компания отправилась погулять по бульвару, тянущемуся вдоль Нила. В голубых, чистых, спокойных водах реки отражались солнечные блики. По берегам росла трава светло-зеленого цвета, прерываемая холмиками песка. Салли, погруженная в собственные мысли, шла рядом с Вильмовским. Патрик проказничал сзади, идя с Новицким. Абер и Смуга обсуждали предстоящую экспедицию, она обещала быть крайне опасной. Они не могли решить, брать ли с собой Салли и Патрика. Салли могла решить за себя сама, но имела ли она право подвергать мальчика опасности без согласия его родителей?

– И что нам с ним делать? – огорчился Смуга.

– Клянусь Аллахом! Кажется, я знаю, – ответил Абер. – У нас же здесь есть друзья.

– Ты имеешь в виду…

– Да, я имею в виду сыновей Юсуфа Медхада эль-Хаджа, – перебил Абер.

– Я не уверен…

– Ты был их героем. Ты же учил их стрелять! Ты глубоко в их сердцах. Думаю, они ничего не забыли.

– Ну что же! Возможно, это неплохая мысль.

– Клянусь бородой пророка! Своим появлением ты обрадуешь их сердца. А когда они еще узнают, что на старые раны пролит бальзам прощения, они окажут тебе горячий прием.

Смуга дал себя уговорить. Но решение навестить сыновей Юсуфа, живущих в Асуане, было принято не только из-за Патрика. Они ведь были купцами, ведущими торговлю с Суданом, водили караваны вглубь материка. Возможно, удалось бы выйти с ними вместе? Так или иначе, от них можно было получить немало ценных сведений.

Но прежде Смуга и Абер поехали на извозчике в Шеллал, где кончалась линия железной дороги и размещался речной порт. Им нужно было узнать, есть ли места на судне, идущем в Вади Халфа и купить билеты или нанять какой-нибудь баркас. С охотой поехал бы с ними и Новицкий, но отказался от этой мысли, заметив предупреждающий жест Вильмовского. Вчетвером, вместе с Салли, вновь позволившей Патрику себя уговорить, они направились на лодочную пристань в Асуане, откуда вместе с гидом поплыли на фелюге к плотине у первой катаракты на Ниле[129].

– Нельзя туда, – гид показал на восточный берег. – Вода сильная, большая, быстрая. Нельзя.

Проплывая между островками и скалами, они с удовольствием отдались очарованию поездки. День был очень жаркий, но их освежал ветер и холодок от воды. Даже Салли немного повеселела, подставляя лицо ветру, вытирая с него водяные брызги. Вскоре они добрались до легендарной красно-бурого цвета асуанской плотины[130]. Прошлись по ее верху, по одну сторону вода протискивалась через несколько открытых шлюзов и с шумом падала в многометровую пропасть, с другой – расстилалось пространство озера, ударяющего вспененными волнами в подножие плотины.

– Я преклоняюсь перед гением англичан, – сказал Вильмовский.

– Ну, наверное, они неплохо заработали на этом строительстве, – заметил Новицкий.

– Не сомневаюсь, но выиграл на этом прежде всего Египет.

Еще до полудня они попали на лодочную пристань на восточной стороне, поблизости от деревни Шеллал, откуда вместе со Смугой и Абером должны были плыть на остров Филе. Друзья уже их ждали.

– У меня хорошая новость, – сразу же сообщил Смуга. – Послезавтра мы плывем в Вади Халфа. Это будет всего быстрее.

Они сели в лодку с тремя гребцами.

– Я сам охотно посмотрю, что сталось с великолепным ансамблем храмов, посвященных Изиде и выстроенных на острове Филе в эпоху Птолемеев. Все имеет свою цену, – с грустью сказал Абер. – Строительство плотины привело к затоплению этого красивого островка. Летом островок полностью выходит из воды, а в это время года видны лишь колонны.

– Филе! – вздохнула Салли. – Место паломничества для древних египтян, греков, римлян… Можно сказать, последний оплот римлян, последнее убежище для спасающихся от преследователей коптов… Филе! Залитое водой Филе, – добавила она с сожалением.

– А вы знаете, что через монастырь, где расположен храм Изиды, проходит тропик Рака? – Вильмовский по-своему старался отвлечь всех от тяжелых мыслей, но в основном почти безуспешно.

На обратном пути они задержались, чтобы вблизи от порогов понаблюдать за соревнованием пловцов, устроенном жителями соседних деревень. Молоденький бербер схватился за толстый ствол пальмы, сел на него и бросился в воду. Стремительное течение подхватило его, подбросило, затем швырнуло вниз, но он спокойно и умело держался на поверхности. Потом исчез в глубине, но тут же вынырнул на противоположной стороне. Вскоре пловец вернулся и попросил бакшиш. За ним появился другой пловец, на этот раз со связкой тростника в руке. Это был бедуин из соседнего лагеря бишаров – племени, кочующего неподалеку от Асуана и живущего на подаяние и мелкой торговлей.

Наблюдавшему за соревнованиями Новицкому пришла в голову идея – превосходная, как ему показалось. Вот подходящий случай, чтобы хоть немного развеять печаль Салли. Да, он знал, что делать.

– Минутку! – он подозвал к себе бербера и попросил Абера быть переводчиком.

– Попробуем устроить международные соревнования. Кто еще?

Его тут же окружила толпа мальчишек, примерно в возрасте Патрика. Новицкий критически их осмотрел и выбрал еще двоих. Черного, как смоль, нубийца и невысокого парнишку с индусскими чертами лица. Затем он подошел к остальным, пригляделся к их странным плавсредствам и выбрал нечто вроде плоской, крохотной, одноместной лодчонки. Еще у кого-то взял весла с лопастями по обеим сторонам.

– Что ты хочешь делать? – забеспокоился Вильмовский.

– Ты сам хотел, чтобы я как-то развеселил Салли, – шепнул ему моряк по-польски, а по-английски громко заявил:

– Когда-то плавали мы по Висле прямо на досках либо в корытах. И неплохо у меня получалось… Не бойтесь за меня!

Он разделся до пояса.

– Скажи этим соплякам, что первый, кто сюда вернется, получит двойной бакшиш, – попросил Новицкий Абера. – Начнем по твоему сигналу.

– Сдурел, ей-Богу, сдурел, – шепнул Вильмовский Смуге.

Патрик и Абер в одинаковом изумлении изрядно заволновались. Салли как будто несколько оживилась. Вильмовский в сомнении качал головой, а Смуга смотрел на все это с чем-то вроде улыбки в уголках губ.

Тройка местных пловцов выглядела гномами рядом с Голиафом из Варшавы.

– Готовы? – спросил Абер.

Все серьезно кивнули.

– Начали! – скомандовал он.

Уже на старте моряк всех опередил. Другие сразу оседлали своих водных «скакунов», стараясь, балансируя, удержаться на них. Поскольку течение поначалу не было быстрым, они немало потеряли. Новицкий же выбрал другой вариант. Сперва он плыл, придерживая лодку и весла перед собой. Только когда течение стало сильным, он сел в свою «игрушку» и, удерживая равновесие с помощью весел, первым достиг противоположной стороны. Он опередил на пару секунд юного нубийца, за которым финишировали остальные.

– Гром тебя разрази, медведь ты эдакий, – приветствовал Новицкого Вильмовский. – Я был уверен, что ты проиграешь.

– Я же говорил, что у меня есть опыт, – возразил Новицкий. – сколько лет я учился разным морским штучкам.

– Но ведь не на реке же? – заметил Абер.

– Да ну… Чем тут хвалиться… Когда-то на такой крутой реке пришлось играть со смертью… Здесь-то что, забава… – произнес он совершенно серьезно.

И приятное настроение развеялось как дым.

XVIII

Макбарах

От минарета к минарету несся плачущий голос муэдзина. «Ла Иллаха илла Аллах! Ва Мухаммад Расул Аллах»[131], призывающий к вечерней молитве. Уже на пороге гостиницы Смуга с Абером в изумлении увидели знакомую фигуру. Минуту спустя их уже приветствовал Юсуф Медхат эль-Хадж, но как же он изменился! Сгорбившийся, с постаревшим лицом.

– Аллах керим! – обратился он к прибывшим. – Наконец-то я вас нашел. Догоняю вас уже от Луксора.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоился Смуга, его испугал вид друга.

Но Юсуф сперва сильно пожал руку Вильмовского, по-отцовски прижал к себе Салли.

– Мне все известно, – сказал он.

Они расположились в гостиничном ресторане, чтобы спокойно поговорить. Юсуф, как обычно, начал с изречения:

– Временами тот, кто хочет помочь, сам требует помощи.

– Да что случилось? – с нетерпением повторил Смуга.

– Случилось?.. Старая пословица говорит, что лучше всех тот, кто замечает свои ошибки. Я вот мог иметь сыновей при себе, да не удержал. Позволил им уехать на юг, скитаться по Африке. И теперь я плачу. Мои сыновья… Дорогие мои Наджиб и Маджид… Они не вернулись из поездки.

– Застряли где-то в Черной Африке… – догадался Смуга.

– Должны были вернуться два-три месяца тому назад. Старые люди говорят, что мудрый ищет совершенства, а глупый – богатства. Они отправились туда, где опаснее всего. В Черную Африку, дальше Судана. Хорошо, хоть прислали весточку из Судана. По крайней мере я знаю, что они хотели попасть на озеро Альберта, какое-то там у них выгодное дело.

Присутствующие переглянулись. Опять это название: озеро Альберта.

– В этой части Африки все может случиться. Официально в районе восточных африканских озер сферы влияния поделены, но на самом деле там соперничают французы, англичане, бельгийцы, немцы, – объяснил Абер. – Да к тому же еще противоборство племен. И людоедство там случается, и торговля рабами.

– Да ведь с этим давно покончено, – возмутился Вильмовский.

– Официально – да! Но кто знает, что творится в укромных углах джунглей, – покачал головой Юсуф.

– Я слышал, вы отправляетесь на юг. Для меня это последняя надежда. Я все свое состояние отдам, только спасите моих детей! – умоляюще проговорил он.

– Дружище, – с теплотой в голосе отвечал ему Смуга. – Да, мы идем туда, в неизвестность, чтобы разыскать преступника. Сами не знаем, вернемся ли мы. Но клянусь тебе, если только что-нибудь узнаю, после того, как покончу с нашим делом, пойду по следу, как гончая. Если найдем след… Обещаю тебе…

Притихший Вильмовский испытал вдруг чувство облегчения и сам был этим удивлен. Он очень сочувствовал Юсуфу и так хорошо понимал, что тот переживает. Но только теперь он осознал, как тяжело давалась ему завладевшая ими ненависть. Не меньше, чем воздух, ему требовался иной повод для экспедиции. Неожиданно для самого себя он произнес:

– Если мы нападем на след… Если в этой Черной Африке мы нападем на след, мы готовы даже отложить наши планы, чтобы отыскать твоих сыновей.

У Юсуфа на глазах заблестели слезы:

– Пусть тебя вознаградит Аллах, брат, – сказал он, и Вильмовский принял к сердцу это исключительное, предназначенное лишь для близких, обращение.

А Юсуф продолжал:

– Я пошел бы с вами, но уже слишком стар…

– Ты расскажи нам подробнее, чем занимались твои сыновья, – прервал его Смуга.

– Мне мало что известно, они никому, даже самым близким, ничего не рассказывали. Просто привозили товар…

Смуга сменил тему.

– Откуда ты знал, что Ахмаду аль-Саиду нельзя доверять? – спросил он.

– Я его хорошо знал. И догадался, потому что он не раз уже оказывался замешанным в разные подозрительные дела. «Нельзя доверять коту ключи от голубятни». А он из таких котов, что подкрадутся, притаятся и ухватят, что получше.

– Он предал нас. Все наши неприятности из-за него пошли, – произнес Вильмовский, а Смуга добавил:

– Мы с ним еще рассчитаемся.

Новицкий и Салли сидели молча. Экспедиция, задуманная как погоня за преступником, на глазах меняла характер. Не только месть и чувство справедливости будут вести вперед ее участников. Они будут искать пропавших в Черной Африке сыновей Юсуфа.

Новицкий старался понять Вильмовского. Томека уже не вернуть, а Юсуф получает надежду. Но прощение было не в природе моряка. Нет, он не откажется от погони за «фараонами», даже если из-за этого придется поссориться с друзьями. Ему не удавалось сосредоточиться, хватит с него всяких соображений. Он чувствовал удушье, жаждал оказаться в одиночестве. В конце концов, Новицкий попросил извинения и вышел на улицу.

Он нервно прохаживался перед гостиницей и неожиданно столкнулся с каким-то выходящим из ближайшей кофейни человеком.

– Поосторожнее! – воскликнул Новицкий.

Тот поднял голову, снял шляпу и Новицкий узнал Гарри. Он тут же схватил его за пиджак, но Гарри вырвался и побежал по песчаному угору. Моряк без колебаний бросился за ним. Так они пробежали три, может, четыре километра и вдруг оказались среди развалин древнего Суана. Новицкий, не привыкший к быстрому бегу, начал уставать и, хотя не потерял Гарри из виду, но и не приблизился к нему. Теперь они бежали вдоль старой стены, и моряку удалось сократить дистанцию. Гарри понял, что ему не скрыться, и остановился. Он принял молниеносное нападение Новицкого, умело уклонился от удара и сам попал моряку в плечо.

– Что, соскучился по мне, мерзавец? – прошипел Новицкий сквозь стиснутые зубы.

Гарри, все еще тяжело дышавшего после быстрого бега, хватило на издевательскую усмешку. Он взял себя за ухо и спросил:

– Помнишь?

Сказав это, он молниеносно замахнулся ножом. Новицкий сумел уклониться от удара, резко откинувшись назад, но в эту же минуту получил сокрушительный удар в челюсть и упал на спину. Он еще услышал смех и слово: «Ады» – «Прощай». И заметил, что Гарри исчез в какой-то расселине. Новицкий осторожно заглянул туда, но в расселине царила такая темнота, что он заколебался, а потом решил вернуться сюда днем.

Утром с ним пошли Абер, Салли и Смуга. Перед ними раскинулись развалины древнего Суана, а за ними – гранитная пустыня, величественная, страшная, дикая. Розовый, серый, зеленоватый гранит в блеске солнечных лучей казался одинаково черным. Компания увидела какую-то стену, а Абер сказал:

– Это макбарах!

– Макбарах? – удивился Новицкий.

– Древнее мусульманское кладбище, устроенное по образцу захоронений фараонов.

– Давайте заглянем внутрь.

– Не советую, – предостерег Абер. – Не стоит нарушать покоя мусульманских кладбищ, если не хочешь остаться в Египте навсегда… с ножом в спине.

– Благодарю за предупреждение, – ответил моряк, которого эти слова не убедили. – Если тому можно было, так могу и я.

Они подошли поближе, туда, где стена была ниже.

– А вон те домики – это что? – спросил Новицкий, поднявшись на цыпочки.

– Это как раз гробницы, – ответил Абер.

– Какие интересные, – продолжал Новицкий. – Совсем как жилые дома. А как хоронят в них покойников? Раскладывают по этажам?

Абер ответил не сразу:

– Умершие покоятся в нижней части, а наверху – помещения для приходящих семей.

– И часто приходят?

– Раза два в год и на целые сутки.

– Покойники лежат в гробах? – не унимался Новицкий.

– Это уникальное кладбище, такие арабские кладбища существуют только в Египте, – араб как будто не слышал обращенных к нему вопросов.

Догадавшись, что Абер, как магометанин, не хочет дальше об этом говорить, Новицкий поспешно проговорил:

– Мы отмечаем день умерших в ноябре и тоже посещаем тогда кладбища, чтобы почтить память ушедших близких. По-моему, ваши обычаи показывают, как вы чтите своих умерших родных.

– Да, мусульмане относятся к ним с величайшим почтением, – Абер снова дал втянуть себя в разговор.

Как следовало из его рассказа, мусульмане складывали покойников в подземной части гробницы в двух помещениях, одно предназначалось для мужчин, другое – для женщин. Обмотанный простыней труп укладывают на посыпанную пеплом землю. В надземной части гробницы находятся помещения для живых членов семьи, которые два раза в год, по случаю малого и большого рамадана, приходят навестить мертвых и побыть с ними весь день и ночь. Люди побогаче даже обставляют эти комнаты мебелью, чтобы было на чем спать и есть.

– Сейчас арабы уже не возводят таких дорогих гробниц, – говорил Абер. – Этот обычай ушел в прошлое из-за общего обеднения.

Слушая рассказ, Новицкий одновременно пытался заглянуть на кладбище через стену. Оглядевшись, он подозвал своих спутников.

– Смотрите-ка, что там за этой стеной, – он явно был возбужден. – Подождите меня здесь. Если кто-то появится, дайте мне знать. Я войду и осмотрюсь там немножко. Нет ли там следов Гарри?

– Арабы в это время дня сидят дома, – заметила Салли. – Только туристы могут таскаться в такую жару.

– Лучше уж войдем все вместе, – решил Смуга.

Абер не возражал, только подозрительно огляделся.

Одноэтажные гробницы были закрыты. Как у большинства жилых домов в Асуане, у них не было крыш. Компания обошла кладбище в поисках какого-нибудь тайника. Однако все гробницы были заперты. Вдруг Абер сказал:

– Внимание, вон у той гробницы кто-то сидит.

– Интересная гробница, – заметил Новицкий. – Хоть какое-то разнообразие в этой мрачной пустыне.

Одинокий пожилой человек в тюрбане, в просторной полосатой галабии никак не мог представлять угрозы. Он сидел на пороге гробницы. Лицо окаймляла буйная растительность. Гробница, перед которой он сидел, напоминала часовенку с овальным входом. И вход был открыт. В середине стоял покрытый красной тканью катафалк.

Абер подошел к старику-арабу, почтительно с ним поздоровался, заверил, что христиане с великим уважением относятся к почестям, какие мусульмане отдают своим умершим, и попросил разрешения как следует осмотреть оригинальную гробницу. Протянул ему бакшиш. Старец гневным жестом отказался, порывисто поднялся, отошел в сторону.

– Можете осмотреть гробницу, но поспешите, – сказал Абер. – И не входите внутрь!

Тем временем по другую сторону гробницы стали появляться люди. Поначалу их было только двое, но совсем скоро уже более десяти человек, выросших как из-под земли, недружелюбными взглядами провожали каждое движение чужеземцев.

– Что-то тут начинает затеваться, – по-польски произнес Новицкий. – Давайте отсюда уходить!

– Еще минуточку, – запротестовала Салли. – Гробница открыта. На всех остальных основательные замки, а здесь приоткрыта калитка. Надо бы войти внутрь. Возможно, это тайник…

– Вряд ли, но проверить не мешало.

Абер подошел к наблюдавшим и стал раздавать бакшиш. Все брали, не благодаря ни единым словом. Вперед вышел низенький, худой, сгорбленный старик в грязной галабии. Абер вступил с ним в разговор, тот с пониманием кивал головой. Когда Абер спросил, лежит ли в этой гробнице покойник, старец протянул руку и откинул занавеску, прикрывавшую продолговатый предмет, который они приняли за катафалк. Увидя это, араб, разрешивший осмотреть гробницу, подхватил с земли большой камень и двинулся к ним.

Абер тут же отошел, стал прощаться с рассерженным арабом, еще раз раздал всем бакшиш. Руки за ним протягивались медленно, как-то неуверенно, угрюмый блеск в глазах не сулил ничего хорошего.

Новицкий и Салли со Смугой медленно начали отступать в глубину кладбища, к пролому в ограждении. Абер отстал от них на несколько шагов, сгорбленный старик топтался возле него. Толпа арабов поначалу тоже потянулась за ними, потом стала рассеиваться и в конце концов исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Абер подал не отходившему от него старику пачку папирос, немного сладостей. Тот, пряча подношения в галабии, прохрипел:

– Я здесь сторож, у меня есть ключи от больших гробниц…

Говоря это, он чуть распахнул галабию, показав два больших ключа, заткнутых за шнур, которым он был обвязан. Новицкий не удержался. Не говоря ни слова, он вытащил бумажник, и два египетских фунта перешли из рук в руки. Старец тревожно огляделся, кивнул и пробормотал:

– Ладно, пущу вас и послежу, чтобы те не пришли. Плохо бы вам было. Давайте, только быстрее.

Наконец-то они смогли попасть внутрь гробницы. Строение состояло из нескольких палат, полом в них служил вездесущий песок, а вместо крыши – лазурное, сверкающее небо. В первых помещениях остались довольно свежие следы трапезы живых. В последней палате, самой большой, хоронили покойников. У левой стены – мужчин, у правой – женщин, между ними – детей.

Старик страшно их подгонял, но все же впустил еще в три гробницы. Ни в одной никаких следов не было обнаружено. Когда компания покинула последнюю гробницу, расположенную у самого пролома в стене, Смуга поблагодарил старика, а Салли вручила какую-то мелочь. Прощаясь, Абер спросил, не навещал ли кто покойников в последнее время, но сторож ничего не ответил, лишь пожал плечами. Тайна осталась ненарушенной.

Рядом с гробницей, вызвавшей у них наибольший интерес, росла финиковая пальма. Старый араб сорвал зеленые продолговатые плоды, протянул их Смуге.

– Они съедобны? – спросил путешественник.

– Да, да! – подтвердил араб и жестами поощрил попробовать.

Смуга разгрыз плод. Финик оказался без косточки и довольно твердым. Он немного его пожевал, но через минуту рот его заполнился пеной странного неприятного вкуса. . Смуга быстро отошел за гробницу и выплюнул эту гадость.

– Идемте отсюда, идемте, – поторапливал он своих спутников, хотя они уже миновали стену. По дороге он рассказал об этом несчастном финике. Десна и язык немного одеревенели, рот все еще заполняла желтоватая пена.

– Какого черта ты берешь в рот всякую гадость, растущую на кладбище? – рассердился Новицкий.

– Идемте быстрей в гостиницу, – торопила всех Салли.

Смуга, постоянно отплевываясь, догнал Абера, шедшего чуть впереди.

– Ты можешь сказать, что это за гадость? – спросил он.

– Разновидность финика, – ответил Абер. – Неужели тебя, человека, хорошо знающего Египет, нужно предупреждать?

– Самые умные люди совершают самые глупые ошибки, – вздохнул Смуга.

– Ты хоть скажи, разновидность эта съедобна?

– Вовсе нет! Выбрось ты их поскорее! – воскликнул Абер. – Это же яд!

Всю ночь и следующий день Смуге было нехорошо. Он все-таки проглотил немного этой пены, образовавшейся во рту, но ничего серьезного с ним не случилось. Одеревенение прошло. По какой причине старый араб заставил его попробовать ядовитый плод, Смуга так никогда и не узнал.

На следующий день, сообщив полиции о последних событиях, группа выехала в Вади Халф. В Асуане в семье Юсуфа остался Патрик, ему поручили опекать Динго. Все с сожалением простились с Абером. Он был неопытен в таких делах и мог не выдержать тягот экспедиции.

XIX

По следам исследователей истоков Нила

За Асуаном Нил разливался в тристакилометровое озеро. Экспедиция вступала на территорию Нубии, тянувшуюся от первой до четвертой катаракты страны с самым жарким во всей Африке климатом. Правда, считалось, что песок ее пустынь помогает лечить раны, но пути караванов и армий были густо помечены костями людей и животных.

Пароход плыл вдоль низких песчаных берегов, минуя затопленные до самых султанов пальмы, нубийские деревни, приветствуя встречные нагруженные самым разным товаром фелюги, настоящие лавки на воде. Вся компания с восторгом смотрела на возвышавшиеся на западном берегу величественные храмы Абу Симбел[132].

Скала оказалась затоплена водами искусственного озера Насера, возникшего в результате возведения большой плотины. В результате Вади Халфа – цель их путешествия – находилась уже в Судане. Пока к перрону не подошел желто-красный поезд с кондиционированием, они вспоминали первое время своего пребывания в Африке. В просторном купе все вздохнули с облегчением. Если бы не тщательно закрытые окна с голубоватыми стеклами, наши герои чувствовали бы себя, как в Европе. Два случайных попутчика, британские офицеры, оказались очень симпатичными и предупредительными людьми, особенно по отношению к Салли.

После двух часов езды поезд остановился. Новицкий выглянул в окно. В совершенно пустынном месте стояло несколько белых конической формы кирпичных бараков с черными верхушками. Иных строений нигде не было видно. Люди, собравшиеся около поезда, действовали очень умело, споро справившись с разгрузкой. Новицкого очень заинтересовали емкости с какой-то жидкостью, которые выгружали из багажного вагона. Вернувшись, он поделился своими соображениями со спутниками.

– Может, это ямайский ром? – подозрительно громким шепотом спросил он.

Оба англичанина расхохотались, один из них объяснил:

– Нет, это всего лишь вода. В Нубийской пустыне через каждые 75 километров построены такие станции. И лишь на каждой шестой есть природный водный источник. А сюда воду привозят только на поезде.

– Неплохо это англичане придумали, – одобрительно закивал Новицкий.

– Дальше дорога станет гораздо приятней. Пройдя по пустыне, в Абу Ахмед поезд выйдет к Нилу, минует пятую, затем, перед Хартумом, шестую катаракту и через Бербер достигнет конечной станции, – дополнил рассказ второй офицер.

– Все вместе составит около девятисот километров, – сказал Смуга.

Этот обмен сведениями окончательно сломал барьер отчуждения. Британцы представились. Капитан Томас Блейк и поручик Александр Гордон возвращались из отпуска в свой родной гарнизон в Хартуме.

Когда путники представились друг другу, один из офицеров заметил:

– Прошу прощения, но ваши фамилии как-то странно звучат, даже трудно их произнести.

– Естественно, – улыбнулся Смуга. – Мы – поляки.

– Поляки? Ну-ну… И каким же ветром вас сюда занесло? – удивился Гордон.

– Это долгий рассказ.

– Вы знаете, что встреча для меня особенно приятна, потому что в моих жилах течет польская кровь. Моя мать родилась во Франции, но ее отец был поляком. Так что по дедушке я ваш соотечественник.

– Нам это тоже приятно, – Новицкий, тем не менее, принял это известие довольно сдержанно.

– Раз уж мы затеяли этот разговор, я могу еще сказать, что меня интересует история миссионерства. Известно ли вам, что первым папским посланником в Центральной Африке был поляк, Максимилиан Рылло?[133]

– Что вы говорите? – Новицкий никак этого не ожидал. – Опять наши!

– Мужественный человек был этот Рылло, – продолжал Гордон. – До этого он действовал на Ближнем Востоке и так досадил туркам, что они приговорили его к смерти, а правитель Египта, Ибрагим Паша, считал Рылло своим личным врагом и назначил цену за его голову.

– И Рылло, зная об этом, приехал в Египет?

– Да, это ведь так по-польски, – улыбнулся Гордон. – Попросил аудиенции у Ибрагима и начал со слов: «Я знаю величие твоей души и потому пришел к тебе добровольно». Его слова произвели такое громадное впечатление, что правитель дал экспедиции разрешение на выезд в Хартум.

– Тогда путешествовать было гораздо труднее, чем сейчас, – вставил Вильмовский.

– Нечего и сравнивать. Путешествия на лодке и верблюдах длились пять месяцев. Рылло достиг Хартума, но умер там от истощения в феврале 1848 года.

– Как вы прекрасно знакомы с его биографией, – Вильмовский не скрывал удивления.

– Да потому что я живу в Хартуме уже много лет и несколько раз был на его могиле. Рылло похоронили в садах миссии.

– Этот миссионер внес немалый вклад в историю этой земли, – резюмировал Вильмовский.

– Жаль, что нам он мало известен, – добавил Смуга.

Поляки с трудом скрывали свое волнение. Наверное, они были обречены каждый раз, когда до них дойдет весть о разбросанных по разным материкам поляках, внутренним взором видеть Томека, то, как он с энтузиазмом впитывает в себя информацию.

Чтобы не поддаваться унынию, все с благодарностью приняли приглашение Блейка пройти в вагон-ресторан.

– В поезде даже есть вагон-ресторан? – не мог поверить Новицкий.

– Ха! И еще какой! – ответил Гордон и, склонившись к уху моряка, шепнул:

– Там точно есть ром!

– Вот это мне подходит! – обрадовался Новицкий.

Обильный, из семи блюд ужин был подан на столиках, покрытых белыми скатертями. Обслуживал, демонстрируя просто невероятную почтительность, черный официант в необычной униформе. В центре Африки все почувствовали себя так, будто оказались в современнейшем парижском ресторане.

Однообразно текло время: сон, еда и основное развлечение – разговоры. Если бы они были одни, все крутилось бы вокруг одной темы – «фараона». Присутствие британцев позволяло немного отвлечься, забыться.

Тем для бесед хватало. Как-то Смуга завел разговор о тех кровавых событиях, которые происходили в Судане. Смуга с самого начала был заинтригован фамилией одного из офицеров и теперь решил, что настал момент, когда можно задать личный вопрос:

– Прошу прощения, но вы не родственник «того» Гордона?

– Нет. Не имею ничего общего, – усмехнулся офицер. – Ну, за исключением того, что иногда извлекаю выгоду из того впечатления, которое производит моя фамилия, – добавил он шутливым тоном. – Особенно когда я представляюсь, она неизменно вызывает почтение.

– О ком вы говорите? – спросил вырванный из дремоты Новицкий.

– Давайте начнем с начала, – вступил в разговор Блейк. – С того, как в 1819 году Мухаммад Али покорил Судан и в нем стали править продажные, жестокие египетские власти.

– Вечная история. Одни завоевывают, другие сражаются за свободу, – вздохнул Вильмовский.

– Так произошло и здесь. В 1881 году блестящий фанатик Мухаммад Ахмед призвал к священной войне против египтян и англичан. Он провозгласил себя потомком самого Магомета, присланным им мессией, Махди. Как Махди, он и вошел в историю. Махди сколотил войско из дервишей[134] и двинулся на Хартум, грабя и убивая по дороге. Египтяне позвали на помощь англичан. После долгих колебаний послали, наконец, генерала Чарльза Джорджа Гордона, чтобы он помог египтянам покинуть Хартум. Вскоре город, а в нем и Гордон, был окружен повстанческой армией. О том, что он намеревался атаковать город, сам Махди известил Гордона в весьма характерном для себя письме: «Я сжалился над своими людьми и позволю им умереть, чтобы они могли вступить в рай». После долгой осады город пал. Гордон погиб на ступенях губернаторского дворца, пронзенный копьями, а его отрезанную голову с триумфом носили по городу.

– Лучше войти в историю, как наш Рылло, чем как Махди, – не удержался от комментария Новицкий.

– Чем, как не иронией судьбы, оказался факт, – продолжал Блек, – что Гордон погиб, когда посланные на подмогу войска были в трех днях марша от города. Сам Махди погиб через несколько месяцев в том же 1885 году, ему было 37 лет.

– Ну, это англичане дали себя обвести вокруг пальца, – опять встрял Новицкий.

Блейк, к счастью, не лишенный чувства юмора, рассмеялся:

– Не спешите, дорогой мой. Смерть Гордона вызвала в Европе широкий резонанс, а в Англии отозвалась просто шоком. Наследником Махди стал Абдулла, называемый халифом, то есть наместником. Война тянулась еще 13 лет и только в 1898 году генерал Китченер окончательно разгромил бунтовщиков в битве под Омдурманом – этот городок расположен напротив Хартума. Погибло тогда несколько тысяч дервишей[135], в то время как союзные египетско-английские войска потеряли лишь 48 солдат.

– Сколько? – не поверил Новицкий.

– Сорок восемь! – повторил Блейк. – Случилось это в 1898 году, в Великую пятницу. Армия Китченера использовала сначала артиллерию, а потом под звуки волынок, флейт, барабанов и труб двинулись пехота и конница.

– Ну и резня должно быть была, – скривился Новицкий, – да еще под музыку…

Он говорил по-польски, и офицеры его, естественно, не поняли. Смуга, чтобы избежать лишних вопросов, быстро произнес:

– И теперь Судан стал британско-египетским кондоминимумом.

– В основном правят все-таки англичане, – закончил свой рассказ Блейк. – Первым губернатором Судана был лорд Китченер, а сейчас Реджинальд Уингейт[136].

Поезд тащился по унылой Нубийской пустыне, начисто лишенной растительности, почти безлюдной, иногда останавливаясь на станциях. Не доезжая до Абу Хаммад, они пережили необычное приключение. Вдруг неожиданно, когда поезд замедлил ход, из-за пустынных скал на стройном, серой масти коне вывернулся вооруженный тяжелым копьем всадник. Одет он был в легкую старую кольчугу и белые штаны. Голову обвивал белый тюрбан, подчеркивающий черноту лица. Всадник свободно сидел в небольшом, изящном, прикрытом попоной седле, босые ноги свисали по бокам коня. Он несся, опережая поезд, возвращался, снова мчался, как будто хотел показать, что в соревновании с техникой природа всегда победит. Он что-то выкрикивал, грозно размахивая оружием. Вдруг он пришпорил коня и скрылся между скал.

– Что это за демонстрация? – обратился Вильмовский к англичанам.

– Надо признать, всадник он просто превосходный, – прибавил Новицкий.

Ответа они услышать не успели. Внезапно из-за холмов появился конный отряд черных всадников. Они мчались к поезду, что-то выкрикивая и стреляя в воздух. Взгляд Новицкого задержался на карабине, лежащем на полке, а рука почти бессознательно потянулась к карману. Вильмовский тоже забеспокоился. Смуга же загадочно улыбался, а офицеры обменивались замечаниями.

– Чего им надо? – воскликнул Новицкий.

– Без паники, Тадек, сейчас господа офицеры тебе все объяснят, – ответил Смуга.

– Это всего лишь представители наездников пустыни, ша’икийцев, – сказал Блейк. – Вскоре они окажутся на станции в Абу Хаммад и получат заслуженный бакшиш.

– Ничего себе, – вздохнул Новицкий, доставая из кармана бумажник вместо револьвера.

– Лучше не давайте им денег, да и зачем? – посоветовал Гордон. – Они будут удовлетворены папиросами, провизией… А охотнее всего возьмут порох и дробь.

И в самом деле, всадники уже ждали на станции, стояли аккуратной шеренгой, удерживая фыркающих коней, от которых валил пар. Это не был конец представления. Впереди шеренги выехал тот, первый всадник, в конце перрона установили щит величиной с крупного мужчину. Ша’икиец медленно передвигался вдоль поезда. Конь шел то прямо, то боком, медленнее, быстрее… Останавливался, поворачивался, танцевал… Хозяин управлял им с помощью голоса и легких движений ног, хотя в стременах держался только один большой палец. Пассажиры смотрели как завороженные. Наездник доехал до конца перрона и вдруг рванул галопом назад. В руках у него неизвестно откуда появились четыре-пять пик. Он метнул их почти одновременно, и тем не менее все по очереди попали в щит. Раздались громкие аплодисменты. Всадник еще раз проехался вдоль вагонов, как бы благодаря за признание. Двое других спешились и собирали подношения.

– Ша’икийцев считают грабителями, разбойниками. Это воинственный народ, презирающий земледелие, торговлю, – рассказывал Блейк, когда они вернулись в вагон. – Во время войны с Махди они встали на сторону британцев, поэтому я знаком с некоторыми из них, особенно с теми, что постарше. Они гордые и очень гостеприимные. Со мной как-то случилось такое, что я оказался один в пустыне, на меня напали и до нитки обобрали. Когда я добрался до ближайшей деревни, где у меня были знакомые, мне почти сразу вернули все, что у меня отняли. Гость и друг для них – святое, неприкосновенное.

– Вы заметили на лице самого смелого наездника шрамы правильной формы? – спросил Гордон.

– Естественно! Они что-то означают?

– Некоторые племена из пустынь верхнего Египта и южного Судана таким образом метят принадлежность к знатному роду, – разъяснил Блейк.

Поезд двигался теперь вдоль Нила, и пейзаж сильно изменился. В окрестностях Бербера, там, где в Нил впадает Атбара[137], все чаще среди финиковых пальм мелькали сикоморы и акации. Они въезжали в сахель[138], переходную между пустыней и саванной местность. Земля поросла травой, зеленой у берега, желтой и низкой подальше, и колючим кустарником, переплетающимся со стелющимися по земле многолетниками, покрытыми большими розово-красными цветами. Это зрелище сопровождало их до самого Хартума.

Среди путешественников все чаще заходили разговоры о трудностях жизни в этих краях.

– Я все понимаю, – говорил Новицкий, – но как они живут с таким малым количеством воды… Ни напиться как следует, ни умыться, ни постирать…

– Неплохо живут, – возразил Блейк. – Вот посмотрите в окно и увидите между акациями, что дают арабскую резину[139], колючий куст с кожистыми листьями и съедобными, похожими на финики, плодами. Семена этого растения служат мылом во время стирки.

– Неподалеку отсюда, в Кордофане, выращивают так называемые водяные дыни, их сок прекрасно утоляет жажду и используется как приправа. Сочная кожура плодов идет на корм козам и верблюдам, – добавил Гордон.

– Смотри-ка, – прервал их Смуга, – газели![140] Все выглянули в окно. Газели, испугавшись поезда, мчались сначала вровень с ними, а потом рванули в сторону.

– Это доркас, – сказал Гордон. – Очень выносливы к жаре. В холодную пору года они могут прожить без воды двенадцать дней, а в жаркую – четыре. Еще более выносливы ориксы. Там, где есть хоть немного зелени, они с успехом могут не пить месяц.

– Так они, оказывается, выносливей верблюда! – изумился Вильмовский.

А Новицкий снова обратился к Гордону:

– А вы прекрасно разбираетесь в фауне сахеля.

– Да, я когда-то много охотился. Здесь, кроме антилоп доркас и орикс, можно встретить еще аддакс и к тому же массу всяких грызунов, зайцев, сусликов, мышей, хомяков.

Познание природы, животного мира разных стран для наших путешественников было не только их работой, но и громадным удовольствием. И они поняли, что нашли в Гордоне по-настоящему родственную душу. Как бы Томек был рад такому знакомству! Все внезапно замолкли, снова открылась рана, слишком свежая, чтобы затянуться. Оба офицера, казалось, не обратили на это внимания, однако при первом же случае, выйдя из купе, Гордон спросил Новицкого:

– Прошу прощения, если вмешиваюсь, но… вы все как-то вдруг погрустнели. А молодая госпожа Вильмовская производит впечатление переживающей что-то очень драматическое.

– Наверное, ничего не скроешь. Мы недавно потеряли друга, господин Вильмовский – сына, а Салли – мужа, – бесхитростно ответил Новицкий.

– Боже мой, – прошептал Гордон. – Еще раз простите меня.

– Никакой тайны в этом нет, но говорить об этом трудно.

– Это был несчастный случай?

– Скрывать тут нечего, – решительно повторил Новицкий и, когда к ним присоединился Блейк, поведал им все.

– Потрясающая история, – Блейк был явно взволнован.

– Так вы преследуете преступника, который может скрываться где-то поблизости озера Альберта! – Гордон хотел знать все детали.

– След ведет туда, – кратко ответил Новицкий.

– Мы постараемся в Хартуме что-то узнать, помочь.

На этом твердом обещании Гордона трудный разговор закончился.

Там, где Голубой Нил сливается с Белым Нилом, в 1823 году египтяне основали город Хартум. После того, как его разрушили дервиши Махди, в 1899 его заново отстроил и расширил Китченер. Длинные, пересеченные поперечными улицами, наклонные улицы носят в основном английские названия, однако встречаются таблички с арабскими и греческими названиями, а часто на них значатся три названия одновременно. На западном берегу Нила, чем-то вроде противодействия европейскому по своему характеру Хартуму, расположился арабский Омдурман.

Группа поляков ненадолго задержалась в Хартуме, в основном для того, чтобы добыть снаряжение для экспедиции вдоль страны. Небольшие финансовые средства, и без того сильно сократившиеся пребыванием в Египте, вынудили с благодарностью принять предложение расположиться в английских казармах. Через два дня после приезда в скромное помещение, где жили друзья, как вихрь ворвался Гордон.

– Господа! Господа! – с энтузиазмом воскликнул он. – Я еду с вами! Я еду с вами на озеро Альберта!

– Вот это сюрприз, – обрадовался Новицкий.

– Несколько месяцев назад мы получили сообщение, что в этом районе происходит что-то странное. Затем поступила более подробная информация, но и беспорядочная тоже. Речь шла о контрабанде, об очень крупных грабежах. Недавно в джунглях было совершено нападение на миссионера. Кое-кто утверждает, что там сколачивается группа торговцев рабами. Это все, естественно, лишь предположения, однако, когда мой начальник узнал о вашей экспедиции, он велел мне сопровождать вас и использовать поездку в качестве рекогносцировки.

– Когда же мы отправляемся? – деловитым тоном спросил Смуга.

– Если вы готовы, то хоть завтра.

– С удовольствием! Все необходимое снаряжение у нас уже есть.

Гордон сейчас же перешел к обсуждению деталей.

– Носильщиков мы наймем в Рейеве или Джубе. Железная дорога из Хартума в оазис Эль’Обейд в Кордофане еще, правда, не действует[141], но мы можем доехать на товарном поезде так далеко, как только можно, а в Костии сесть на судно, если только мы сумеем его догнать. О транспорте можете не беспокоиться, это я беру на себя. Помогут нам наши люди.

Помощь пришла тогда, когда ее совсем не ждали, и благодаря ей все могло оказаться легче, чем они полагали. Может быть, полоса неудач кончится? Ко всем вернулась бодрость, энергия. Но ненадолго. Все уже было уложено, когда на них свалилось очередное несчастье. Салли поразил внезапный приступ малярии. Гордон привел врача, и тот объявил, что ни о какой поездке ей нечего и думать.

Пришлось отправляться в путь с еще одной тревогой на сердце. Конечно, Салли оставили в гарнизонном госпитале под профессиональным надзором, под дружеской опекой жены начальника гарнизона. И все же она оставалась одна.

Товарный поезд нестерпимо медленно полз по нескончаемым просторам Кордофана. Его единственным достоинством было то, что он охранял от дождя. С марта по октябрь здесь продолжался сезон дождей. Дождь шел часто и помногу, нередко сопровождался бурями. Одна такая буря чуть не привела к катастрофе.

Около полудня, когда солнце подходило к зениту, с восточной стороны неба понемногу поднялась черная стена тучи. Ее края налились красным цветом, хотя солнце все еще пыталось рассеять неожиданно наступивший мрак. Пронесся ураган, он с силой ударил в поезд. Вагоны закачались, предметы стали перекатываться с места на место, почти как на корабле во время шторма. Мощный ветер ломал деревья, как спички, путешественникам было это видно при свете молний, охватывающих все небо. Страшным раскатам грома сопутствовал вой ветра, несущего с собой тучи красного песка, который просачивался внутрь вагонов. Если бы поезд не остановился сразу в первой же подходящей котловине, могучие удары урагана перевернули бы его, как бумажную коробочку. Вскоре стеной хлынул дождь, а когда он прекратился, воцарилась прелестная тропическая погода.

– Что это было? – спросил Новицкий, отряхиваясь от красной пыли.

– Торнадо[142], – кратко ответил Гордон.

С переменой погоды появились и птицы. Территория между Хартумом и Кости оказалась подлинным птичьим царством.

– Эту местность облюбовали, особенно в зимнюю пору, гости с севера, – давал объяснения Гордон. – Встречаются здесь ласточки, пеликаны, коростели, северные журавли и аисты, они перемешиваются со здешними обитателями, и это такая мозаика щебета, цветов…

В Кости они догнали пароход, идущий вверх по реке. Нил разлился здесь так, что временами не было видно другого берега. Равнинную местность немного разнообразили редко растущие деревья и безлесые холмы. Пышной зеленью манила лишь прибрежная полоса. Временами там виднелись гиппопотамы, все чаще попадались крокодилы. Безраздельно царили одни птицы – настоящий рай для охотников. Путники немного постреляли, чтобы разнообразить стол.

Гордон относился к своим новым спутникам со все возрастающим уважением, особенно к Смуге, такому сдержанному и великолепному стрелку. Иногда причинял хлопоты Новицкий, он привык действовать быстро, даже слишком. Как-то он подстрелил несколько уток и намеревался их взять, как вдруг, словно из-под земли, перед ними выросло несколько черных длинноногих дикарей с примитивными копьями в руках. Грозя этими копьями моряку, они забрали подстреленных им уток и намеревались отправиться восвояси. Новицкий выстрелил из карабина. Дикари присели, но уток отдавать не собирались.

– Сто дохлых… крокодилов, – выругался моряк. – Эй вы, заморыши, отдайте по-хорошему, а то…

И снова, щелкнув затвором, стал надвигаться на негров.

– Не стрелять! Не стрелять! – донесся до него крик Гордона.

– Слава тебе, Господи! Избежали беды! – проговорил англичанин, вручая черным дикарям привезенные им коралловые бусы. Те охотно отдали уток, и противники разошлись каждый в свою сторону.

– Что им было надо? – недоуменно спросил Новицкий.

– Прибрежные территории со всем, что на них находится, принадлежат отдельным лицам, – пояснил Гордон.

– Да, но я подстрелил уток в воздухе, – не давал себя переубедить моряк.

– Без сомнения, – ответил Гордон. – И тогда они были ничьи. Но подняли вы их с земли, принадлежащей этим черным джентльменам.

– Ну и обычаи, гром меня разрази, – вздохнул моряк. – Если так, то в случае, когда я украду у соседа корову и буду пасти ее на своем поле, чья она будет – его или моя?

– В Африке мы на каждом шагу встречаемся с такими проблемами, – сказал Гордон. – Это были люди из племени динка. Они обитают на восточной стороне реки и на окрестных равнинах пасут скот, которым создают своего рода культ. У мужчин есть свои любимые коровы, юноши смотрят в лужи, чтобы найти способ походить на этих животных. Стоимость жены исчисляется количеством скота.

Новицкий не мог удержаться от смеха.

– Думаю, найдутся люди, с удовольствием обменяющие жену на, прошу прощения, почтенную коровушку, – пошутил он. – Говорит мало, а молока дает много!

Гордон тоже рассмеялся и продолжал:

– Невеста, бывает, стоит десять и больше коров. Женщины здесь в цене, но они считаются нечистыми и потом не могут ходить за скотом, работать в поле. А насчет вашей шутки, так в здешних местах лучше украсть у кого-то жену, чем корову. Женщину можно купить, заплатив скотом, а кража коровы может привести к войне.

– Упаси Боже от таких последствий. Уж лучше не красть в этой стране ни женщин, ни коров, – ответил моряк. – В Индии тоже существует культ коровы. Меня чуть не побили, когда я хотел пинком отогнать буренку, разместившуюся посреди дороги, но здесь…

– Мы скоро приблизимся к селениям шиллюков на западной стороне Нила. Они чтят корову, веря, что от нее пошли все люди и животные. Шиллюки никогда не забивают коров, только если больных или по случаю праздника. Скот является для них основой существования, так что ничего удивительного, что, когда начинается его падеж, они в полном отчаянии.

В таких беседах шло время. Пароход шел мимо деревень динков с конусообразными, напоминающими улья хижинами. Всех изумляли высокие, худые, как щепки, пастухи, они в основном стояли неподвижно, как аисты, на одной ноге, оперевшись на неразлучное с ними копье. Долгими часами сторожили они так стадо, вечерами разжигая костры из коровьих лепешек, чтобы отпугивать хищников, а прежде всего страшно докучающих москитов.

Постепенно приближалась Фашода. Почти совсем исчезли финиковые пальмы, все чаще встречались баобабы[143], раскрывшие над саванной огромные раскидистые зонтики. У самой Фашоды пароход сел на мель. Ночь выдалась туманная, хотя луна и выглядывала в просвете между туч. Неожиданно из ближнего камыша вынырнули большие лодки, набитые раскрашенными яркими красками людьми.

– Это динка в боевой раскраске, – выкрикнул Гордон.

Все схватились за оружие. Предупредительный залп не охладил пыла атакующих. Многие пассажиры, уже удалившиеся на покой и только теперь разбуженные криками и выстрелами, выбежали на палубу. Лодки подплыли совсем близко, уже чувствовались удары копий в борта суденышка. Начались поспешные приготовления к обороне, но в это время неожиданно с другой стороны послышались новые воинственные крики. Все с ужасом увидели еще одну лодочную флотилию.

– Следующий залп в этих! – прорычал Новицкий, беря на мушку рослого негра в первой лодке.

– Стойте! Не стреляйте! – воскликнул Гордон. – Это шиллюки, враги этих, первых. Мы вляпались в племенную войну.

– Небось из-за коров, – рассмеялся уже успокоенный Новицкий.

И действительно, динка, завидев неприятеля, обогнули пароход, и началась битва. В скором времени шиллюки, оказавшиеся в меньшинстве, бросились спасаться бегством, а противник погнался за ними. Путешественники с облегчением вздохнули, но до утра уже не сомкнули глаз.

На восходе солнца, когда судно собрались сталкивать с мели, появились динка и шиллюки, пребывавшие теперь в самых лучших отношениях.

– Смотрите-ка, помирились! Теперь, объединившись, они нападут на нас, – сказал капитан.

Лодочная флотилия направилась было к суденышку, однако на этот раз предупредительный залп возымел свое действие. С наступлением дня боевой двух несколько ослаб, можно было вступать в переговоры. Капитан пригласил обоих вождей подняться на борт. Они согласились – гордые, достойные, вооруженные щитами и копьями.

– Что это у него на голове? – шепотом спросил Новицкий у Гордона, указывая на вождя шиллюков. – Он что, ограбил императора Наполеона?

– Или украл казачью шапку, – добавил стоявший рядом Смуга.

– Да это такая прическа, – усмехнулся Гордон. – Ее отращивают не один год…

Курчавые волосы негра венчали его голову как стог, удивительно напоминая чудовищную шляпу или шлем.

К согласию пришли довольно быстро. Вожди получили по мешочку со стеклянными бусами, и за это их люди помогли стащить судно с мели.

В тот же самый день миновали Фашоду, а следующую ночь провели в Малакале, селении сопровождающих их шеллюков. Река поворачивала в этом месте на запад, отсюда начинался самый трудный для судоходства участок. Воздух становился все влажнее, берега все больше зеленели. Нил снова поворачивал здесь на юг сразу после впадения в него реки Ас-Саубат, что берет свое начало в горах Абиссинии и озере Нау[144]. Затем он следовал по Ас-Сауду[145], почти четырехсоткилометровой, болотистой местности – рае для животных, но не для людей. Обитаемы были только небольшие островки.

– В глухих, никому не ведомых углах еще живут людоеды ням-ням, они презирают тех, кто питается просом и молоком. Динка же называют их «обжорами», – рассказывал Гордон.

– И ничего нельзя с этими людоедами поделать? – спросил Новицкий.

– Попробуйте, – рассмеялся Гордон. – Там местность почти непроходима. Болота, воздух, пропитанный запахом гнили… Кто это сумеет пережить?

Дальнейший путь был мучительным. Пароход буквально продирался по излучинам, боковым каналам, по проливам заросшим травами, растениями и мхами горного Нила. Воды реки местами разливались на ширину до двадцати пяти километров, но основное течение не превышало шести метров от берега до берега. Виднелись останки утонувших в болотах животных, всплывшая рыба, бегемоты, крокодилы. Гордон обратил внимание своих спутников на папирус, достигавший высоты в шесть метров, образовавший маленькие темно-зеленые островки, похожие на миниатюрные леса.

Плавание в таких условиях требовало настоящего мастерства. Пароход лавировал меж лагун, мелей, островов и болот, ведомый уверенной рукой лоцмана из племени донголла, он взошел на судно на небольшой пристани за Фашодой.

Миновав Ладо, Гондокоро и Джубу, члены экспедиции в первых числах июня высадились в Рейяфе на восточном берегу Нила. Здесь в порту, живописно раскинувшемся у подножия огромной скалы, заканчивалось судоходство по Нилу. Отсюда начинался пеший поход, его организацией занялись Смуга и неизменно дружественный Гордон. Приготовления оказались нелегкими, ведь экспедиция отправлялась вглубь Черной Африки, где ее ждали многие неожиданные опасности.

XX

В негритянском селении

Вождь Кисуму вышел за порог хижины, кинул взгляд на пасмурное небо, подумал о дожде, мысленно вознес богам хвалу за их дар. Ему вспомнились годы засухи, когда дох скот, когда даже специально доставляемые заклинатели не могли умолить небеса. Удовлетворенный, он дал знак одной из своих жен. Теперь уже все мужчины вышли на улицу. Женщины, как следует, прикрыли головы. Самая младшая и самая любимая из жен вождя, Агоа, подала ему кувшин с парным молоком и тут же отвернулась. Никто не мог смотреть, как вождь по уграм пьет молоко, это навлекло бы на деревню беду. Кисуму достал из кисета, сделанного из шкуры небольшого грызуна, табаку, набил длинную трубку. Он любил этот кисет, его сделал Автоний – один из его сыновей.

Вот таким, расслабленным, в хорошем настроении, и услышал Кисуму звуки тамтамов[146]. Он поднялся на гору, взволнованно ловя необыкновенные новости. Ему вспомнилось детство: резня, пожары, крики, рыдания… Вспомнился страх, когда, вернувшись из буша, он не увидел матери, а отец сидел на пепелище хижины и молчал, молчал весь день и всю ночь, пока сын не заплакал от голода.

«Люди, остерегайтесь, – били барабаны. – В лесу плохой человек. Он поджигает. Убивает, Похищает».

Кисуму понимал, что защитить деревню он не в силах. Она вся была видна с того места, где он сидел. Несколько круглых хижин из дерева и тростника, разбросанных на поляне при спуске к озеру. Немного здесь мужчин, а воинов и того меньше. В каждом племени скотоводов» женщин гораздо больше, а детей – вообще тьма. Вождя грызла тревога за деревню и за свое привольное в ней житье. Все за него делали другие, а ему перепадало лучшее мясо с охоты, дармовое пиво, шкура леопарда, слоновые бивни.

Взгляд Кисуму простирался дальше, к озеру Мута Нзига[147], оно растянулось в северном направлении. Весь южный берег был занят королевством Буньоро[148], родиной Кисуму. Женщины как раз выбирались, чтобы добывать соль на площадях, принадлежащих деревне. Мужчины направились кто на рыбную ловлю, кто на пастьбу скота.

Вождь глубоко задумался. В последнее время случилось немало бед. Злые соседи бахима украли часть скота, а из предпринятой в ответ военной акции не вернулся кое-кто из мужчин. В окрестностях появился одинокий лев. Сначала он питался скотом, потом попробовал и человечины. Многочисленные западни ничего не дали. «Паршивый зверь, – злился в душе Кисуму. – Сколько он уже съел, столько, сколько пальцев на обеих руках и на одной ноге».

Кисуму видны были животные, идущие на водопой. Как всегда, они выходили из джунглей очень внимательно, небыстро, в одиночку или кучкой. Заглядевшись на них и уйдя в свои мысли, Кисуму сам забыл об осторожности, которой восхищался у животных. Когда до него, наконец, донесся шелест и он повернул голову, было уже поздно. Он громко вскрикнул, поднялся, закрылся копьем. Лев сильно ударил хвостом о землю и поднялся в прыжке. Хрустнуло сломанное копье. Зверь ударил его на высоте бедер, размозжив правую ногу. Оба, человек и зверь, скатились с пригорка. Онемевший Кисуму не чувствовал боли, хотя оставался в сознании и видел все очень ясно. Возможно, он и не сумел бы пересказать все подробности, но очень хорошо запомнил тот миг, когда оказался с хищником глаза в глаза и прочитал в этих глазах издевку и приговор. Зверь встряхнул Кисуму, как кот, играющий с мышью, зарычал, поднял голову. Над околицей пронесся победный рев. Но он, видно, был сыт, поскольку при виде бегущей со стороны деревни кричавшей толпы, он, не спеша, удалился в буш. И только тогда Кисуму потерял сознание.

Еще только начинался сезон дождей. Кисуму понемножку выздоравливал. Разодранная нога не восстановилась полностью, но он все же мог ходить, опираясь на палку. Как-то днем он сидел у хижины, отдыхал. Агоа неподалеку о чем-то рассказывала детям. Вождь непроизвольно начал вслушиваться.

– Неподалеку отсюда, в буше, жила когда-то старая-старая зебра. Такая некрасивая, что все другие зебры над ней смеялись, и такая слабая, что не было у нее сил с ними бегать. Зато она была очень умная.

– Верно, – прервал ее пятилетний малыш. – Зебры умные, нежные, спокойные, – считал он на пальцах. – И никому ничего плохого не делают.

– Не мешай! – прикрикнула на него мать, но тут же спросила:

– А кого зебры боятся?

– Больше всего они боятся львов и леопардов, – горделиво ответил он.

– Молодец! – похвалила мать и рассказывала дальше:

– Как-то раз зебра осталась на водопое одна, потому что могла пить только тогда, когда все остальные уже напились. Зебра в голос расплакалась над своей печальной судьбой и даже не заметила, как подбежал лев и тихонько погладил ее по спине. Только тогда она задрожала от ужаса.

«Ты плачешь, как и все другие зебры. Я хочу тебя утешить и не собираюсь сделать тебе ничего плохого, а ты трясешься от страха», – презрительно сказал лев. Зебра поведала ему о своей печальной судьбе.

«Если уж ты такая несчастная и никому не нужна, так лучше я тебя съем», – заботливо заметил ей лев.

«Конечно, царь зверей! – ответила зебра. – Это будет большая честь для всего моего племени. Только позволь мне, о царь, прежде чем ты это сделаешь, загадать тебе одну загадку. Ведь ты самый сильный и самый мудрый из всех зверей!»

«Согласен. Я и так уж слишком милостив к тебе, раз вообще с тобой разговариваю. Негодяй леопард давно бы уже просто подкрался к тебе и съел бы без всяких лишних предостережений».

Тут как раз подошел леопард и обратился ко льву:

«Почему это ты, о царь, пугаешь это слабое, невинное существо? Если ты такой храбрый, так выбери себе противником того, кто равен тебе».

Хищники начали пофыркивать и кидать грозные взоры друг на друга. Мудрая зебра хотела было выбраться из ловушки, но леопард это заметил:

«Ну-ка, ну-ка, постой! Может, ты все-таки скажешь свою загадку и тогда съест тебя тот, кто ее разгадает. Согласен, о царь?»

«Пусть так и будет», – милостиво разрешил лев.

Зебра с минуту молчала, потом произнесла:

«Кто это такой? У него большие когти и великолепный хвост. Он никого и ничего не боится. В любой схватке побеждает. Способен перегрызть зубами самую твердую кость. Ходит медленно, но бегает очень быстро. Может делать маленькие шажки и совершать высокие прыжки».

«Это лев», – сказал лев.

«Это леопард», – сказал леопард.

И они, естественно, подрались. Боролись они долго. В конце концов лев, поджав хвост, бежал с поля боя, а запыхавшийся леопард решил съесть зебру. Но ее давно уже не было. С той поры разозлившийся леопард ищет льва, а тот от него убегает. И так они все бегают и бегают… – засмеялась Агоа.

Дети с минуту молчали, затем самый младший задумчиво произнес:

– Мамочка! А загадка? Зебра говорила про льва или про леопарда?

– А ты как думаешь? – спросила Агоа.

– Я думаю, что про леопарда.

– А я – что про льва, – сказал другой малыш.

И, естественно, они начали ссориться.

– Успокойтесь! – призвала их к порядку Агоа. – Успокойтесь, мои леопарды и львы, а то я уйду, как та зебра!

– Нет! – завопили малыши.

Кисуму с неохотой оторвался от этой семейной идиллии, но, увы, перед ним стояли более серьезные проблемы. С той поры, как он потерял здоровье, обострилась давнишняя вражда между ним и завидовавшим его авторитету колдуном. Кисуму проявлял интерес к учению христианских миссионеров[149], появившихся в последнее время в этих местах.

В то утро барабан не умолкал ни на минуту, и Кисуму понимал, что вскоре ему придется отбивать нападение колдуна. Ждать пришлось недолго. Колдун предстал перед ним.

– Я беседовал с духами, – провозгласил он после церемониального приветствия.

– Я слышал, – коротко ответил Кисуму.

– К людям пришла беда. Властвуют злые силы…

– Кто-то навел чары, – прервал его Кисуму.

Колдун, ожидавший, что ему будут противоречить, оказался не готов к такому повороту событий. Вождь прямо подсказывал ему решение, к которому он намеревался вести окольным путем.

– Да, – проговорил он, изображая глубокое размышление. – Лев разбойничает в околице. Скот мрет от сонной болезни…

Кисуму еще раз поддакнул. Речь зашла о несчастье, которое здесь, у озера Альберта, в горном климате, никак не могло случиться. Вождь не помнил, чтобы болезнь эта когда-то приходила в деревню. И что самое странное, сонная болезнь не обошла стороной его скот. Не могло быть никакого сомнения, что тут действуют злые силы. Но каких они требуют жертв? Похоже было, что колдун знает, против кого надлежит действовать.

– Много несчастий, – повторил он. – Много их, много… Скот дохнет. Лев разбойничает. Люди могут заболеть… Много, много бед, – чмокал губами, качал головой. – Это духи, злые духи…

Наступило молчание. Они курили трубки, потягивали банановое пиво, взаимно друг друга изучали. Наконец, колдун огласил свой вердикт:

– Это ригилах-сукуо[150]…

Кисуму почувствовал, как сердце его похолодело от страха. Колдун указал на злого духа, который обычно селился в ногах человека. Один из старших сыновей Кисуму, двенадцатилетний Автоний, родился с искривленной стопой правой ноги. Колдун отвел тогда чары и заявил, что усыпил злого духа, но тот может проснуться, когда мальчик вступит в период созревания.

– Ты считаешь, что дух проснулся? – Кисуму поднялся с места и возвышался сейчас над колдуном.

– Да, проснулся! Проснулся! – колдун чувствовал за собой силу, ибо деревенские были на его стороне.

Кисуму снова сел. На них упало столько бед… Кисуму был знаком с христианским учением, позволил окрестить сына, но убежденность, что колдун общается с духами, сидела в нем также непоколебимо, как и все наследство предков.

– Он его отметил! Отметил с детства, – шипел колдун. – Он его выбрал для себя, поселился у него в ноге. И сидит там!

Кисуму не мог оторвать от него глаз.

– Он хотел меня извести. Наслал льва, чтобы тот меня убил… Наслал льва… – шептал он почти в беспамятстве и уже сам не знал, о ком говорит – о сыне или о злом духе.

– Значит, ты понял, вождь. Пусть тебя бережет твой амулет, – уже спокойно проговорил колдун и тяжело поднялся.

Кисуму проводил его, потом снова уселся и стал внимательно вглядываться в Автония, а чем пристальней становился его взгляд, тем больше замечал он в глазах сына хищные отблески, какие запомнились ему в глазах льва.

Агоа тем временем снова рассказывала сказку:

«Однажды удав боа обвился вокруг лианы, чтобы побаловаться, как это делают маленькие мальчики. Как раз мимо проходил слон. Когда он увидел, что змей совсем беззащитен и сам себя связал, слон довольно рассмеялся. Он теперь был хозяином жизни и смерти ловкого ползуна.

«Смилуйся надо мной, слон! Смилуйся!», – умолял его змей.

«А что мне от этого будет?», – слон поднял хобот и стал раскачивать лиану.

«Обещаю, что когда бы ты меня не позвал, я всегда приду к тебе на помощь».

Слон задумался. В его большой голове появилась мысль, что неплохо было бы иметь такого мощного союзника.

«Смилуйся, слон!», – снова просил его боа. – У меня столько маленьких деток… Нехорошо лишать жизни их отца».

«И то правда», – подумал слон, но вслух сказал:

«А ты имел жалость к моим детям, которых душил в изгибах своего громадного тела? Да у них и возможности не было просить тебя о милости. Душил и все… Б-р-р…», – слон тряхнул и раскачал лиану. Боа взлетел к самым верхушкам деревьев.

«Не заслуживает милосердия тот, кто сам не знает жалости. Но я дам тебе шанс… Если ты успеешь развернуться и упасть на землю быстрей, чем я подыму и опущу хобот, чтобы тебя раздавить, ты будешь свободен».

А змею только того и надо было. Он и со слоном вел разговоры не потому, что рассчитывал на жалость, а просто искал способ выбраться из западни. Только слон начал опускать хобот, как боа молниеносно спустился на землю и обвился вокруг слона.

«Ха! Ха! Ха! – засмеялся он. Теперь ты, господин слон, в моей власти. А у меня в сердце нет жалости. Так что, умри!».

И змей стал кусать слона в его толстый живот. Однако слон перенес укусы совсем спокойно, ведь у него на животе очень твердая кожа. Также спокойно он поднял ногу и прижал шею змея. Тот застонал от боли, отпустил слона и снова стал умолять его. Но в ответ слон размозжил ему голову.

«Нет милосердия к тому, кто сам не знает жалости», – повторил он и хоботом забросил тело змея высоко на деревья, где над ним стали издеваться злые обезьяны.»

Агоа закончила рассказ, а дети наперебой стали просить новую сказку.

– Расскажи, как змея соревновалась с леопардом.

– Нет! Об обезьянах и охотнике.

– О том, как газель обманула леопарда.

Кисуму с сожалением положил конец этой сцене. Он кивнул жене, чтобы она шла за ним и сурово посмотрел при этом на Автония. Когда Агоа подбежала к нему, он наклонился и произнес:

– Ригилах-сукуо.

Агоа с трудом подавила крик ужаса, прижав руку к губам, перевела взгляд на играющего с детьми Автония. Мальчик казался веселым, а его увечье почти не было заметно.

Барабан колдуна не смолкал всю ночь. Колдун исполнял ритуальный танец, предшествующий жертвоприношению. Для него это был и танец победы. Он одолел вождя. Весы, определяющие, кто управляет в деревне, явно качнулись в его сторону.

В деревне никто не спал, все в ужасе прислушивались к звукам барабана. Им вторили джунгли своими ночными, таинственными голосами. Утром барабан затих, умолкли и джунгли. Раздавалось лишь тысячеголосое птичье пение. Наступал прекрасный жаркий день. Люди подымались, чтобы заняться своими трудами, ночные животные ложились спать, дневные выходили на охоту.

В деревне Кисуму этот порядок был нарушен. Из нее как раз выходило жуткое шествие, направляющееся к землям пастушьих племен бахима. Так хотел колдун, он объявил, что злые чары пришли оттуда. Вели плачущего Автония, корову, козла, собаку, несли кур.

Мальчик сквозь слезы смотрел на родную хижину, на озеро.

Процессия шла мимо пригорка над водопоем, где лев напал на его отца, мимо полянки, где часто прятался Автоний. На ней стояли холмики термитов[151]. Он любил наблюдение за ними с тех пор, как отец привел его на эту полянку и стал тихонько постукивать по твердым, как броня, зимним холмикам. Молодые термиты кучками выскочили наружу, посчитав, что идет дождь.

Кисуму велел то же делать и сыну. Собранные таким способом насекомые служили острой приправой к однообразной, невкусной, каждодневной пище. Автоний часто приходил сюда, понимая, что термиты необыкновенно подвижны и обладают страшной силой. Куда бы они ни отправились, после них оставалась пустыня. Они способны были очистить местность или сожрать целое дерево с корнями, стволом и ветками. Термиты пробуравливали в нем туннели, нападали изнутри и снаружи. Из остатков дерева они строили шары, высотой в несколько метров, разбить эти шары было невозможно.

Автоний и восхищался термитами и завидовал им. Он не сумел бы этого толком выразить, но он старался им подражать. Невзрачный, тихий, изувеченный, он в то же время был уверен, тверд и подвижен, подобно своим любимым термитам. Из двух противоположных, казалось бы, предназначений этих африканских муравьев – уничтожать и строить – Автоний подсознательно выбрал для себя второе.

Сперва из земли, а потом из дерева он стал создавать похожие на сооружения термитов замки и изваяния.

И вот теперь с покорностью и сожалением он прощался с любимой полянкой, со своими братьями-термитами. Прощался он и с лучшим другом.

Два года назад Автоний наткнулся как-то на остатки гнезда, следы крови и не умеющего летать и еще не оперившегося как следует птенца. Он поднял птенца, ощутил в ладонях его тепло, а затем стук крохотного сердца. Птенец быстро рос и вскоре сравнялся с мальчиком в росте. Когда он начал летать, Автоний был уверен, что птенец быстро о нем забудет. Вовсе нет. Птенец возвращался, постукивал коротким широким, закривленным на конце клювом, выпрашивал лакомство.

Автоний все еще думал о нем, когда процессия достигла земель бахима. Люди Кисуму украдкой пересекли пограничный ручей, миновали полосу буша и снова углубились в джунгли. Здесь они остановились на самом краю, путь их закончился. Автоний в голос рыдал. Стражники переломали ноги животным, чтобы те не могли убежать, порезали кур. Мальчика привязали к дереву. Так должна была быть принесена жертва. Вместе с нею из деревни должны уйти злые духи. Колдун торжествовал, не подозревая, что совсем близко затаилась настоящая опасность.

* * *

События в Каире и Долине царей сильно поколебали то чувство всемогущества, которым давно уже упивался «железный фараон». Эти события больно ударили по его делам, ограничили территорию его деятельности. Его унизили, заставили скрываться. Он глубоко переживал свое унижение, но здесь, в Африке, вблизи озера Альберта, у него оставалось еще достаточно сил, чтобы властвовать без помех. Здесь он мог умножить свои богатства, начать восстанавливать утраченное положение.

С давних времен его люди, укрывшись близ тропинок В джунглях, хватали женщин, детей, одиноких мужчин, либо Просто покупали их у вождей, чтобы потом продать в рабство. Теперь «фараон» решил поставить это дело как следует и с большим размахом. Местности по берегам озера Альберта стали его временным государством, в котором Живущие здесь негры были рабами, не больше. «Фараон» решил «очистить» территорию, по очереди захватывая деревни. На его пути оказалась и деревня Кисуму.

Ночь, выбранная для нападения, была сухая, тихая. Люди в деревне Кисуму спокойно спали. Перед рассветом на краю джунглей показались отблески факелов. Через минуту хижины уже ярко пылали. Люди выбегали из Них, устремлялись в сторону буша, чтобы укрыться в высокой траве. Но пылала и степь. Им оставалось погибнуть В огне либо вернуться, чтобы попасть в руки нападавших. Многие пытались пробраться в джунгли и кое-кому это удалось.

Людьми «фараона» предводительствовал метис[152] по прозвищу «Клинок».

Прозвище это шло от того, что он мастерски владел саблей, излюбленным своим оружием. Шестидесятилетний старик служил иллюстрацией к известному изречению: «Бог Создал белого, бог создал черного, а метисов создал дьявол». Был он упитанным, но не ожиревшим, невысоким, с безжалостными глазами навыкат. Курчавые черные волосы, мясистые негритянские губы придавали его лицу выражение холодного равнодушия. Сидя по-турецки в чем-то вроде Паланкина с навесом, который несли четверо невольников, одетый в легкие восточные одежды с кораллами на шее и золотыми браслетами на руках, он умело руководил отрядом, состоявшим из тридцати отчаянных головорезов. Происходили они из разных частей Африки, но в основном из Занзибара[153], и из суданских племен под названием руга-руга, с незапамятных времен занимавшихся ловлей рабов. Опыт в этом деле у них был накоплен немалый. У некоторых наймитов было огнестрельное оружие, большинство же располагало саблями и дубинками. Люди руга-руга обладали узкими длинными копьями и щитами.

Деревня, которую они окружили ночью, со стороны джунглей была защищена частоколом, но со стороны буша была легко доступна. Нападавшие намеревались загнать негров на берег озера, где их уже ждали лодки. Неожиданность и сила должны были сделать свое дело.

Когда Кисуму, разбуженный криком «улугус» (охота), с оружием в руках выбежал на порог своего дома, деревня уже пылала, а людей гнали к озеру. Сопротивлявшихся безжалостно уничтожали. Вождь собрал вокруг себя с десяток воинов, решив пробираться в джунгли. Рядом бежал его старший сын, наследник, двадцатилетний Мунга. Юноша не потерял голову, не поддался панике. В схватку с нападавшими он не вступал, если только они не вставали на пути, в основном оберегал отца, тот неуклюже ковылял. Джунгли были все ближе. К несчастью, «Клинок» заметил этот маленький отряд и, прихватив несколько отборных головорезов, напал на них у самого края спасительных зарослей.

Разгорелась короткая, ожесточенная схватка. Мунга ловко заслонялся щитом от удара сабли и пытался сам ударить коротким боевым копьем. Однако он напал на искусного фехтовальщика, тот ловко уклонился и попытался достать Мунгу своим излюбленным клинком. Тот в свою очередь избежал удара. Так они и кружили друг возле друга, как лев и леопард. Сын вождя остался тем временем один, остальные воины полегли, либо вместе с его отцом исчезли в джунглях. Окруженный со всех сторон, он решил держаться до конца. Однако враги не собирались его убивать, он представлял для них слишком большую ценность живой. Молодой, атлетически сложенный, искусно владеющий оружием. За такого можно получить хорошую цену. В конце концов, Мунгу ударили дубинкой по голове. Юноша упал и потерял сознание.

На озере Альберта стояли в ожидании две восьмивесельные пузатые лодки, называемые баркасами. В них загоняли и сажали на дно связанных невольников. Туда же сели и кое-кто из нападающих. Сам «Клинок» занял место в собственном баркасе, в нем умещалось совсем немного людей.

«Клинок» сел на корме, под зонтиком, поскольку уже взошло солнце. Он был недоволен, слишком много негров сумело убежать в джунгли, слишком много хижин уцелело. «Надо бы сюда еще вернуться», – думал он, одновременно складывая в уме отчет шефу, в котором он предстал бы В лучшем виде.

Лодки отдалялись от берега, направлялись на север, где у торговцев было убежище. Пленники, связанные, обезумевшие от страха, сидели на дне баркасов, еще не полностью сознавая, что произошло. Они только понимали, что случилось нечто ужасное.

Мунга постепенно приходил в себя. Никаких пут на себе он не чувствовал, видимо, его, когда он потерял сознание, просто швырнули на дно лодки. В основном в ней находились женщины, дети и несколько легко раненных мужчин. Управлял лодкой стоявший на корме негр руга-руга. Стражники подкреплялись, щедро сдабривая пищу алкоголем. Шестнадцать черных гребцов трудились в поте лица. О том, чтобы бороться, нечего было и думать.

Мунга боялся даже поднять голову, чтобы никто не заметил, что он очнулся. В голове стучала одна мысль: «Надо бежать пока плывешь по озеру». Мысль перешла в решение, а решение в действие. Мунга сорвался, как пружина, перемахнул на корму, оттолкнул рулевого и тот с плеском полетел за борт. Мунга выпрыгнул из лодки. Раздались крики, прозвучал выстрел. Все смотрели туда, куда он прыгнул. Мунга же тем временем повернул под водой и поплыл не к берегу, а к середине озера. Прежде чем в лодке что-либо поняли, он сумел набрать воздуха и снова исчез под водой. На губах Мунга чувствовал солоноватый вкус родного озера. Когда он в очередной раз вынырнул, лодка уже сильно отдалилась. Мунга огляделся и начал плыть к восточному берегу. Только сейчас он понял, как мало у него осталось сил. Ссадины и раны горели, щипали. Усталость охватила все тело, а до берега было еще ой как далеко. Пловец терпеливо преодолевал метр за метром, отдыхая время от времени, лежа на спине. Но берег такой, казалось бы, близкий, приближался все медленнее. Мунга почувствовал страх.

XXI

Состязание с колдуном

Немногочисленная группа белых путешественников, которых сопровождали аскари[154] и носильщики, разбила лагерь рядом с озером Альберта.

Несмотря на то, что они имели за плечами тяжелый поход через джунгли и усталость, место для лагеря выбиралось весьма тщательно. Оно должно было отвечать нескольким условиям. Требовалась не очень бросающаяся в глаза, легко обороняемая база, откуда можно было обследовать обширные местности по ту сторону озера, что при таких небольших силах было нелегкой задачей. В конце концов выбор пал на поляну у небольшого ручья, там разместили палатки, обнесли лагерь зерибой[155].

Окружающие их джунгли были полны какой-то непонятной тревогой, звуки тоже были какими-то необычными. Смуга внимательно вслушивался в разговор тамтамов. Они неизменно передавали одно и то же предупреждение остерегаться охотников за рабами на водах Мута Нзига, или озера Альберта. Необходимо было узнать побольше, и Гордон решил разослать по окрестным деревням патрули, состоящие из двух подчиненных ему черных солдат и одного белого.

Племена королевства Буньоро, на территории которого они расположились, с неохотой подчинились правлению англичан, испытывали к белым глубоко укоренившуюся враждебность. Не помогли ни бусы венецианского стекла, ни бусы из кораллов. Все, что удалось узнать, состояло в том, что во главе группы, похищающей нефов на тропинках в джунглях, стоит человек, которого негры называли «инглеза»[156], за то, что он великолепно говорит по-английски.

Как-то утром Смуга вместе с двумя черными солдатами возвращался из деревни бахима. Негры приняли белого и его подарки очень вежливо, но, как и всюду, молчали Приближался поддень. Измученный Смуга задумал устроиться на отдых, но вдруг и ему, и солдатам неожиданно послышался какой-то крик. Насторожившись, они стали пробираться в направлении, откуда он шел. Зрелище, представшее их глазам, морозило кровь в жилах: привязанный к дереву мальчик, а вокруг следы пиршества диких зверей. Смуга жестами задержал черных солдат, чтобы как следует оглядеться. Да, чутье его не обмануло.

С ветвей фигового дерева свисала головой вниз мертвая коза. Видимо, это леопард по своему обыкновению затащил добычу на дерево. Вскоре Смуга увидел и хищника во всем его великолепии. Тот полз по толстой ветке, прижавшись к дереву, почти сливаясь с ним в одно целое. Между листьев проглядывали черные пятна на желто-белом мехе. Глаза его блестели, слышалось глухое ворчание. Смуга понял, что леопард готов к атаке. Он хорошо знал повадки этих животных, знал, что сначала большая кошка спрыгнет на землю. Смуга не торопился: подготовил оружие. Оба черных солдата несколько отступили, готовые стрелять. Смуга старательно прицелился и нажал на курок. Кот замяукал и потерял равновесие. Когти еще какое-то время царапали кору фигового дерева, а затем хищник свалился на землю.

Только теперь один из аскари смог освободить мальчика. Тот был совершенно изможден страхом и голодом. По очереди со Смугой они понесли его в лагерь. Второй солдат остался, чтобы сторожить леопарда, вернее леопардовую шкуру, пока из лагеря не придут негры, которые смогут ее снять и обработать.

Через два дня, ранним утром Новицкий, Вильмовский и один из солдат вышли на очень низкий в этом месте берег озера Альберта. Там между горами и скалами на южном берегу озера они увидели зарево.

– Буш горит! – с тревогой произнес Новицкий.

Вскоре до них донесся какой-то необычный шум, в котором они распознали звуки боя. Внимательно наблюдали они за этой местностью, ожидая, как обернется дело. На озере тем временем появились две большие, напоминающие барки, лодки. Впереди шел небольшой баркас с зеленым флагом на корме. Новицкий следил за этой процессией в бинокль, затем передал его Вильмовскому.

– Трудно поверить своим глазам. Даже не пробуют скрываться.

– Невероятно, но это, видимо, рабы… – начал Вильмовский, но тут черный солдат обратил их внимание на лодку, где что-то происходило. Слышались крики, звучали выстрелы.

Новицкий первым заметил, как рослый негр прыгает в воду.

– Андрей! – крикнул он. – Этот негр, наверное, сбежал!

Сопровождавший их черный солдат влез на дерево.

– Они отплыть! – сообщил он. – Он плыть!

Лодки быстро удалялись на север. Новицкий с Вильмовским подошли к самому озеру. Моряк хладнокровно наблюдал за мелькающей в волнах головой пловца, и начал раздеваться.

– Что ты делаешь, Тадек? – удивился Вильмовский.

– Он ранен или ослабел. Ему не доплыть! – кратко ответил Новицкий, и уже через минуту мощными руками раздвигал воду.

Помощь подоспела вовремя. Мунга с каждой минутой терял силы. Он уже начал сомневаться, что желанный берег вообще существует, как почувствовал, что его поддерживает чья-то сильная рука. От человека он не мог ждать помощи, а потому от всего сердца благодарил божество озера. Правда, выбравшись на берег, он заметил двух человек – еще одного белого и стоящего рядом негра-солдата. Тем не менее он опустился на колени перед своим избавителем, отбивая глубокие поклоны.

– Что ты такое делаешь, братишка? – возмутился моряк.

– Он тебя благодарит! – перевел слова Мунги черный солдат.

Новицкий со значением подмигнул Вильмовскому:

– Ну, вот, теперь меня в Африке божеством признали… Снова повышение.

Мунга не знал, что и подумать об этих странных вазунгу[157], которые его спасли. Были ли это люди или добрые духи? Этот вопрос мучил его на протяжении всего пути, пока он шел за ними к лагерю, и сомнения возросли еще более, когда он увидел Автония, живого, здорового и явно чувствовавшего себя в лагере странных людей, как дома. Мунга любил брата, но не мог переломить веры в приговор, вынесенный Автонию. Так что братья смотрели друг на друга с недоверием и едва обменялись парой слов.

Их поведение озадачило Смугу, он внимательно наблюдал за братьями. Смуге было известно, что, благодаря миссионерам, Автоний свободно владеет английским. Мальчик рассказал ему о себе, о перипетиях своей судьбы. Но он не прибег к английскому, чтобы объяснить, что Мунга – его брат. «Тумбо модьё»[158], – сказал он, показывая на него и на себя.

Нельзя было также не заметить, что Мунга, относившийся крайне сдержанно к найденному при таких необыкновенных обстоятельствах брату, с каким-то суеверным восхищением не сводит глаз с Новицкого. Поразмыслив, Смуга подозвал моряка, и они отошли в сторону.

– Тадек, ты пока ничего не объясняй. Может, пусть лучше думают, что мы – добрые духи.

– Слушай, Ян, ты же никогда этого не одобрял, – возмутился Вильмовский, подошедший к ним как раз в тот момент и услышавший слова Смуги.

– Придет время, мы все объясним. А пока пусть думают, что хотят. Это может оказаться важным, – подчеркнул Смуга.

Новицкий только засмеялся.

– Ты ведь сам говорил, Андрей, что надо уважать чужие обычаи. И, черт меня побери, это бывает довольно приятно!

Деревня Кисуму не была разрушена целиком во время дерзкого нападения и понемногу возвращалась к жизни. Те, что укрылись в джунглях, возвращались, чтобы похоронить умерших. Они обязаны были совершить погребальную церемонию, без нее души умерших не обретут покоя.

После плача, катания в пыли пришло время пиршества и танцев. Приготовили праздничную еду, все облачились в белые траурные одеяния из рафии, мягкой белой глиной разрисовали лица. Не успели все рассесться, чтобы начать тризну, как окружающая деревню стража дала знак, что приближаются чужие люди.

К берегу причалила небольшая рыбацкая лодка, высадившиеся из нее люди двинулись по тропе, ведущей между густых зарослей прямо в деревню. Впереди шел Гордон, рядом с ним Мунга, а за ними Новицкий, Смуга и Автоний.

– Минутку, постойте! – позвал внезапно Новицкий. Здесь что-то лежит.

Он зашел в заросли и вытащил оттуда большой барабан.

– Кит меня проглоти! Вот это находка!

Мунга, размахивая руками, что-то толковал Гордону.

– Он говорит, что барабан принадлежит колдуну и нельзя его трогать.

– Так откуда же он взялся? – недоумевал Новицкий. Пренебрегая предупреждением, он рассматривал найденный предмет.

– Хозяин мог потерять его во время бегства, – ответил Гордон. – Вы обратите внимание на кожу, обтягивающую барабан, какая она твердая, упругая. Негры часто делают барабаны из слоновых ушей.

– Ну и обычаи в этой Африке, – саркастически покачал головой Новицкий. – Одни стреляют в бедного сфинкса, другие губят слона, у него, видишь ли, уши, подходящие для барабана. Что за страна!

Тут к нему подошел Мунга и снова что-то стал объяснять, в глазах у него одновременно отражались и страх, и решимость.

– Он просит, чтобы вы оставили барабан, – перевел Гордон.

Новицкий с вызовом посмотрел в глаза равному ему ростом негру.

– А вы ему скажите, что белых чужие чары не берут, они сами колдуны.

Гордон перевел. Мунга отодвинулся от них испуганно и покорно, а Новицкий спокойно сунул барабан в свой рюкзак.

Перед деревней по обеим сторонам тропинки стояли женщины, преграждая дорогу толстой лианой. Новицкий пригнулся, чтобы пройти под ней. Стоящие рядом воины вытянули копья, а Мунга придержал задиристого моряка.

– Минутку, – объяснил Гордон. – Деревня – это табу[159].

– Табу? А что это значит?

– Чтобы пройти дальше, нам нужно дать выкуп на поминки, – продолжал терпеливо объяснять Гордон.

– Откуда вы это знаете? – полюбопытствовал Новицкий.

– Негры покрыли лица белым, – начал Гордон.

– Это знак траура, – закончил за него Смуга.

Когда они представили подарки для вечернего, траурного пира, Мунга провел гостей к дому вождя – своего отца. Их сопровождали все без исключения жители деревни. Они что-то говорили, жестикулировали, показывая то на Мунгу, то на Автония.

Кисуму ждал на пороге своего дома. Гордон объяснил и так понятную цель их прибытия, – вернуть Мунгу и Автония, просил разрешения переночевать. При случае вручил Кисуму подарки, которые были приняты.

Все это шло по ритуалу, пока не появился колдун. Автоний спрятался сразу за широкой спиной Новицкого, Кисуму явно утратил уверенность в себе. Смуга и Гордон заметили замешательство вождя, но с того места, где они стояли, не могли догадаться о ее причине. Стоявший же несколько позади Новицкий сразу понял, что к чему. Он прижал мальчика к себе и внимательно разглядывал старца. «Как бы его перехитрить, – размышлял Новицкий. – Вот был бы с нами Томек», – вздохнул он и слезы навернулись ему на глаза.

Вождь отвел гостям стоявшую на краю деревни хижину – круглую, покрытую похожей на купол соломенной крышей, с дверными и оконными отверстиями, заслоненными веревочными занавесками из лиан. Внутри было относительно чисто.

– Тот старик, колдун, явно что-то замышляет, – начал Новицкий, но тут женщины внесли еду.

– Это вам Мунга прислал, – сказала одна из них.

– Что-то действительно не так… По обычаю вождь должен вручить нам какой-то подарок, чтобы мы чувствовали себя в безопасности. Он проявил к нам неуважение. Принял подарки, а в ответ даже не поставил угощение,

– Гордон подтвердил подозрения Новицкого. – Жаль, что с нами нет солдат, – он был явно обеспокоен.

– Конечно, вступить в деревню целой армией – это так по-английски, только доверия таким путем не до будешь, – с вызовом заметил Новицкий.

– Солдаты придут сюда вместе с Вильмовским завтра утром, – пресек спор Смута. – Но лучше держать оружие наготове.

Новицкий больше не высказывался. Он сидел рядом с Автонием, который не хотел отдаляться от своих белых опекунов ни на шаг. Он уже не принадлежал деревне, он принадлежал духам, которым его принесли в жертву. Из бросаемых взглядов и агрессивной реакции жителей деревни Новицкий понял это яснее любых слов. Он отдавал себе отчет, что появление здесь мальчика могло быть ошибкой, за которую придется заплатить. Понял он, и отчего Смуга, обычно противящийся использованию первобытных суеверий обитателей джунглей, на этот раз отступил от своих убеждений.

В какой-то миг к нему пришло решение, и он, к недоумению друзей, начал готовиться ко сну. Улегся поудобнее на циновке, закрыл глаза.

– Тадек, ты что? – спросил Смуга. – Мы ведь скоро идем на пир.

– Неплохо бы перед этим вздремнуть, – ответил варшавянин и, в самом деле, вскоре раздалось его трубное храпение.

Вечером прибыл Мунга с приглашением на пир и танцы. Разбуженный друзьями Новицкий объявил, что присоединится к ним позднее, а сам с помощью Автония, как переводчика, пошептался о чем-то с Мунгой, тот же, проводив Смугу и Гордона к боме[160], куда-то исчез.

Обоих гостей усадили рядом с вождем, что было знаком расположения. Внесли большие, наполненные до верха рисом жестяные тазы, молоко, маниоку, завернутые в листья орехи и печеную в костре картошку. Перед вождем и гостями поставили миску с мясом кур и яйцами, в глиняные кубки налили какую-то подозрительного вида жидкость. Кисуму взял кубок, пригласил белых сделать то же самое, объяснил:

– Это марафу!

– Пальмовое вино, – громко перевел Гордон и потихоньку остерег Смугу, чтобы не пил много, вино может быть «подкреплено» какими-нибудь специями.

– Кали сана, – Кисуму как будто услышал и понял Гордона.

– Говорит, что оно очень острое, – сказал англичанин.

Вино действительно обжигало горло. Настроение пирующих все оживлялось. Смуга напрасно искал глазами Новицкого. Он заметил, что не видно и Мунги. Его охватило беспокойство, он не мог понять, что замыслил моряк.

А тем временем негры поглощали невероятное количество пищи. Смуга обратил внимание Кисуму на то, что так можно и заболеть. Вождь только засмеялся и объяснил, что у него есть прекрасное лекарство, полученное от белого целителя. Смуга, заинтересованный в том, чтобы как можно дольше удержать вождя в трезвом состоянии, попросил более подробных объяснений. Кисуму кивнул одному из своих людей:

– Хупа!

– Это значит – бутылка! – шепнул Гордон.

Перед изумленными европейцами поставили большую корзину. Вождь сам развязал основательно заделанную крышку, откинул ее, сунул в корзину руку и вытащил небольшую, может, с четверть литра, бутылку, на дне которой оставалось еще немного жидкости. С благоговением, сосредоточенно подал он ее Смуге, проговорив при этом:

– Дава кали сана![161]

– Да это же популярное слабительное средство! – рассмеялся путешественник, но тут же наклонился, изучая надпись на бутылке. – Невероятно! – прошептал он про себя.

– Что такое? – заинтересовался Гордон.

– А вы посмотрите, где это средство было произведено! – предложил Смуга.

– «Краков, 1905», – прочитал Гордон. – Так это же польское лекарство.

– С ума сойти, – сказал Смуга и намеревался уже подступиться к вождю с вопросами о «белом целителе», как вдруг все замолчали. Смуга в недоумении поднял голову.

Перед костром стоял колдун в ритуальном одеянии, властным жестом он поднял руку. Совсем невысокий, со сморщенным мрачным лицом, с блестящими глазами и неестественно расширенными зрачками. Он был почти наг под наброшенной на плечи леопардовой шкурой, лишь медные браслеты, переплетенные черными страусиными перьями, да яркий плюмаж, тоже густо усеянный этими же перьями, украшали его. В полной тишине он начал свой обрядовый танец, закрутился вокруг костра, посыпая в огонь какое-то зелье, издающее острый, неприятный запах. Высокий столб дыма поднялся в воздух. Колдун прибавил к ритмичным движениям завывающее пение.

Сначала в пении, а потом и в танце ему стали вторить и жители деревни. Мужчины тесным кругом охватили костер, вождь и его гости оказались внутри этого круга. Они ритмично ударяли по своим кожаным щитам. Сзади подвывали женщины. Кисуму вытирал пот с лица, хоть ночь и была холодной. Он, правда, пока сидел, но уже начал подрагивать в ритме пения и танца. Смуга со значением глянул на Гордона, оба незаметно подготовили оружие.

– Попробуем выбраться, – прошептал англичанин.

– Да, это лучший выход, – ответил Смуга.

Они потихоньку стали отходить назад, туда, куда не падали отблески костра. Их движения не остались незамеченными колдуном, внешне как будто полностью отдавшимся исполнению обряда. Он внезапно вырос прямо перед ними, начал что-то ритмично выкрикивать. Ему отвечал хор мужских голосов. Смуга внимательно вслушивался в этот своеобразный диалог. Спокойно достал трубку, горящим угольком раскурил ее и затянулся.

– Подождем еще немного, – шепнул он.

Гордон посмотрел на него с восхищением.

– Зачем? Надо отсюда уходить!

– Да, только еще не сейчас.

Дымок от трубки смешивался с дымом от костра.

– Когда же? – нервничал Гордон.

– Когда они совсем потеряют головы в этом безумии и перестанут что-либо видеть.

– Но когда же? – не уступал Гордон.

– Скоро! Потом! – ответил Смуга. – Мы оба тогда выстрелим в колдуна и бежать! Только цельтесь как следует, прямо между глаз!

Напряжение росло. Колдун завывал все быстрее, хор отвечал ему все громче:

– Кто хочет отобрать у нас наши обычаи?

– Вазунгу! – проревел хор.

– Кто пришел вместе с охотниками за рабами?

– Вазунгу!

– Кто хочет отобрать наших жен?

– Вазунгу!

– Кто ненавидит черных?

– Вазунгу!

– У кого кожа цвета траура?

– У вазунгу!

– Кто пришел с севера, чтобы захватить наш край?[162]

– Вазунгу!

– Кто виноват в бузингизи?[163]

– Вазунгу!

– Кто наслал на нас льва-людоеда?

– Вазунгу!

– Кто не дал принести жертву?

– Вазунгу!

– Кто пришел в деревню, чтобы нас уничтожить?

– Вазунгу!

– Кого надо убить?

– Ваазуунгууу!

Смуга погасил трубку, тихо спросил Гордона:

– Готов?

– Да! – ответил тот, доставая пистолет из кобуры.

В этот момент раздался дикий грохот барабана. В свете огня появилась небольшая процессия. Впереди шел Автоний, изо всех сил колотивший в барабан колдуна, за ним Мунга, не имевший на себе никаких знаков траура, зато вооруженный до зубов, а в самом конце шел Новицкий в весьма необычном виде. Разрисованный черной краской, в наброшенной на обнаженный торс шкуре леопарда, застреленного Смугой, с полосками из леопардовой шкуры на руках и ногах, с латунным обручем на шее, с пучком сказочно ярких перьев в волосах, с кольцами в ушах, вид у него был достойный, грозный и… комичный. Он воздел руки и громко крикнул:

– Басси![164] Наступила тишина. Колдун, захваченный врасплох, оцепенел. Негры же, наоборот, будто протрезвели. Гордон убрал пистолет, Смуга еле сдерживал смех. Новицкий сначала обошел костер, медленно двигаясь, подобно громадному медведю, неожиданно остановился перед колдуном. Указав пальцем на свою голову, он с нажимом произнес:

– Рас-сукуо!

Это должно было означать, что в его голове обитает добрый дух.

Колдун едва доходил ему до груди, но оказался достаточно храбрым, не двигался с места. С минуту они в зловещей тишине мерили друг друга глазами, затем вдруг Новицкий одновременно наклонился над негром и сделал шаг вперед. Тот поначалу вроде бы сопротивлялся, но моряк шагнул еще, и колдун стал отступать. Согнувшийся Новицкий буквально отдавливал ему ноги. Снова раздался рокот барабана, и моряк начал свою великую речь.

– Мы пришли, чтобы спасти вас. Рас-сукуо! Рас-сукуо!

Автоний перевел с английского, а Мунга выкрикивал каждую переведенную фразу в нужном ритме. В ответ раздавались шепот и шелест, выражавшие изумление.

– Но мы задержались, ибо требовалось убить леопарда, чтобы вернуть вам Автония. Я хорошо говорю? Рас-сукуо! Рас-сукуо!

Сквозь поднявшийся шум стали пробиваться несмелые возгласы одобрения. Новицкий двинулся вокруг костра в несколько странном ритме: длинный шаг, два коротких, длинный, короткие. И снова…

– Спасли Мунгу? Верно? Рас-сукуо! Рас-сукуо!

– Верно! Верно! Истинная правда! – многие уже осмелели.

Новицкий жестами приглашал к участию в ритмичной процессии.

– А теперь мы убьем льва, что пожирает ваш скот и ваших людей. Согласны? Рас-сукуо! Рас-сукуо!

– Хавала, буана[165], – выкрикнул Кисуму.

Он или поверил, или понял игру белого человека.

– Хавала, буана, – повторил за ними хор.

– Мы хотим вас спасти. Соглашаетесь? Рас-сукуо! Рас-сукуо!

– Хавала, буана!

– И мы вместе уничтожим ваших врагов! Рас-сукуо! Рас-сукуо! Рас-сукуо!

– Хавала, буана!

Новицкий постепенно повышал голос, а последние слова прямо-таки прокричал.

Затем он стал тихо напевать какую-то мелодию, вскоре она зазвучала слышней. Ей в такт вокруг костра закружилась толпа вооруженных негров. Возглавлял их Мунга. На пару со смешно наряженным моряком они втянули в хоровод всех мужчин. Колдун куда-то исчез.

Услышав первые звуки мелодии, Смуга закрыл лицо руками, чуть не плача от смеха. Гордон ничего не мог понять, а Новицкий уже полностью овладел обстановкой: в сердце Черной Африки он танцевал свой танец – один длинный шаг, два коротких, один длинный, два коротких… И опять…

– Вы знаете, что они танцуют? – задыхающийся от смеха Смуга, наконец, смилостивился над Гордоном.

Англичанин отрицательно покачал головой.

– Это полонез!

– Полонез?

– Да, польский народный танец! Один из самых известных: «Прощание с отчизной» Огиньского, – пояснил Смуга и стал подсвистывать Новицкому.

– А я думал, – проговорил Гордон, – что польский народный танец – это мазурка.

– Нет, это наш народный гимн написан в ритме мазурки, – ответил Смуга, увлекая Гордона в хоровод.

Поздно ночью Новицкий собирал заслуженные поздравления.

– Как это тебе пришло в голову? – допытывался Смуга.

– Сначала мне вспомнился трюк Томека из той, прошлой поездки в Африку… Понимаешь, негры как дети. Если их чем-то удивить, они будут считать это сверхъестественным явлением.

– Но почему полонез?

– Ну, это как-то само собой вышло. Я думал о польке, обереке, но тут нужно было что-то помедленнее, посерьезнее… Ну и сплясал полонез. А неплохо получилось, верно? – похвалился моряк.

– Очень даже неплохо, – улыбнулся Смуга. – Стоит попугать негров еще чем-то польским. Тем более здесь уже есть польский след.

– Где? – живо отозвался Новицкий.

– Да вот вождь, когда был в хорошем настроении, показал нам бутылку с лекарством, изготовленным в Кракове. И откуда оно здесь взялось?

– Ха! – развеселился Новицкий. – Для нас, поляков, ничего невозможного нет!

– Ладно, хватит об этом. Давайте решать, что делать дальше?

– Теперь мы можем действовать, пользуясь поддержкой негров, – сказал Гордон. – Но сначала надо разобраться со львом.

– Дождемся Вильмовского, тогда пойдем на охоту, – предложил Новицкий.

– В таком случае пошли спать. Столько впечатлений за день! – завершил разговор Смуга. – Мы можем спокойно спать, пока нас охраняет Мунга.

– И Автоний! – рассмеялся Новицкий, показывая на свернувшегося в клубок, сладко спящего мальчика.

Измученные битвой и пиром, негры спали. Колдун удалился в джунгли, обдумывая планы мести. Бодрствовал один вооруженный Мунга. Он был счастлив, что существа, которых он почитал добрыми духами, оказали ему честь своей дружбой.

XXII

Охота на льва-людоеда

Вильмовский, свернув лагерь, прибыл в деревню Кисуму в сопровождении солдат и носильщиков, которые, кроме обычного экспедиционного снаряжения, несли отстреленного по дороге самца импала[166]. Вышло это случайно, они натолкнулись на небольшое стадо обитающих в восточной и южной Африке антилоп. У импала как раз начинался брачный период, и путники стали свидетелями яростной схватки самцов за первенство. Проигравший самец оказался легкой добычей, а звук выстрела так напугал остальных, что они молниеносно исчезли, преодолевая пространство многометровыми прыжками.

В хижине, которую им выделил вождь, состоялось совещание, на нем решили разделиться.

Гордону поручили провести по восточному побережью озера Альберта группу разведки, в нее должны были войти аскари и Мунга. Была надежда, что с помощью Мунги удастся получить в соседних деревнях информацию, которая помогла бы установить, имеет ли «железный фараон» что-то общее с нападениями на деревню и с торговлей рабами.

Смуге, Вильмовскому и Новицкому предстояло как можно быстрее расправиться со львом-людоедом и таким путем укрепить трудно обретенное доверие и расположение людей Кисуму.

Едва встретившись, они должны были скоро расстаться.

Простившись с друзьями, патруль Гордона отправился в путь ранним утром. Смуга, Вильмовский и Новицкий сразу же приступили к обсуждению, как лучше провести опасную охоту.

– Большей частью львы живут стадами, состоящими из десяти-двадцати особей, – рассказывал Смуга. – И хотя самцы борются за первенство, вовсе не из них выходит вожак стада. Стадо всегда возглавляет львица. Это она дает знак о начале охоты, она первой нападает и либо убивает сама, либо атакует рычанием, приказывая доделывать все. остальное самцам.

– А откуда берутся львы-одиночки? – спросил Новицкий.

– Это преимущественно более слабые самцы – раненые или больные, выгнанные из сообщества. Они нападают на домашний скот и на людей, ибо это самая легкая добыча.

– Старые, больные, это я понимаю, – продолжал Новицкий. – Но раненые откуда? В результате борьбы с сильным противником, соперником?

– Не только, – возразил Смуга. – Животные, на которых охотятся львы, не такие уж беззащитные, как кажется. Умеют обороняться и часто довольно успешно. Вам когда-нибудь доводилось видеть, как охотятся львы?

Оба его собеседника признались, что не доводилось, и тогда Смуга продолжал:

– А я видел. Мы как-то притаились рядом с водопоем, используя сооруженный охотниками мачан[167]. Вообще я не люблю такой охоты. Охотник посиживает себе в безопасности и комфорте и стреляет, как по мишеням.

– Да уж герои, – согласился Новицкий. – Сперва залезают со страха на дерево, а потом отважно стреляют.

– Но я не об этом хотел рассказать. К водопою подошли зебры. Сверху нам было видно, как к ним подкрадываются львы. Великолепное, доложу вам, зрелище! Ловкие, гибкие и бесшумные, как кошки, они ползли против ветра, который дул со стороны предполагаемой добычи. Львов было пятеро. Они окружили водопой и напали. Атака удалась только частично. Две зебры упали сразу же: одна с перерезанным горлом, вторая с перебитым хребтом. Остальные стали в круг, головами друг к другу и лягались. Один молодой лев, не такой, видимо, еще осторожный, попробовал было ухватить зебру за брюхо, попал под копыта и еле спасся. Вот и ответ на твой вопрос, Тадек. В таких стычках не обходится без ран. Отсюда и происходят слабые, живущие в одиночку особи. Не исключено, что нечто подобное приключилось и с нашим львом.

Смуга помолчал, затем вернулся к интересовавшей их теме.

– Хорошо бы, он побыстрее появился рядом с деревней.

– Мы можем его к этому склонить, – ответил Вильмовский. – Взрослому льву требуется ежедневно по крайней мере пять килограммов мяса, и он способен за один раз съесть хоть сорок килограммов…

– Ничего себе заморыш! – восхитился Новицкий.

– Да уж! Наш лев, наверное, голодный, значит бросится на поиски пищи, а ведь львы, как известно, питаются и падалью. Бросим им часть твоей добычи, Андрей. Оставим на пастбище тушу антилопы.

– Что ж, стервятники без труда привадят нашего льва, а вечером приглашение повторят гиены. Обязательно придет, поверьте моему нюху! – добродушно завершил Новицкий. – И великому белому колдуну очень пригодится львиная шкура, – шутя добавил он, выпрямившись во весь свой могучий рост.

– Лучше уж мы подарим ее вождю, – с улыбкой заметил Смуга.

– Вообще-то больше других ее заслужил Мунга, – Вильмовский, как всегда, старался быть справедливым.

– Милостивые господа! Давайте не будем делить шкуру неубитого медведя… то есть, я хотел сказать льва, – рассмеялся Новицкий. – А теперь к делу!

Остатки антилопы они оставили на прилегающем к джунглям пастбище, а сами сели к небольшому костру, наблюдая за кружащими над падалью стервятниками. Ожидалось, что лев появится со стороны леса. Вильмовский предлагал соорудить небольшую зерибу, она обеспечивала бы безопасность, но Новицкий не хотел об этом и думать. На этот раз его поддержал и Смуга.

– Негры сочтут нас трусами, – возражал моряк.

– Это ограничило бы нам поле зрения при стрельбе, – добавил опытный охотник, это был более веский довод.

Ожидание затягивалось, с тем большим интересом выслушивались рассказы Смуги об охотничьих приключениях, хотя он сразу предостерег, что фантазия людей, охотящихся на животных, сравнима лишь с фантазией североамериканских индейцев.

– Был у меня когда-то знакомый, которого местные жители называли «Джо – единственная пуля», так великолепно он стрелял. О нем говорили, что он попадает в лимон с расстояния в четыреста ярдов[168].

– Фью, – присвистнул Новицкий. А Смуга усмехнулся и продолжал рассказ:

– Как-то вечером отправился он на охоту. Зверь попался ему сразу же на краю леса. Был это сидящий на ветке дерева леопард, что само по себе было прямо-таки вызовом судьбы, поскольку хищник при виде человека тут же исчезает. Джо моментально вскинул карабин, взвел курок, прицелился и выстрелил… Леопард исчез. Промах!..

– Со всеми бывает, – прокомментировал Вильмовский.

– Говорят ведь: «Солдат стреляет, а Господь Бог пули носит», – добавил Новицкий.

– Это еще не конец. На следующий вечер Джо снова направился в те же места и на том же дереве увидел того же леопарда. И вновь Джо промахнулся. Леопард одним прыжком скрылся в зарослях.

– Что, этот Джо охотился в одиночку?

– Именно, что нет. Его сопровождал следопыт-масай, наш общий знакомый Мешерье[169]. Представляете, как страдало самолюбие охотника? Леопард сделался его наваждением. Когда следующим вечером они вышли в степь, хищник расположился на том же дереве, потянулся и зевнул – во всяком случае, так уверял Джо.

– Жаль, что он еще не повернулся к нему задом, – тихонько засмеялся Новицкий. Вильмовский же спросил:

– На этот раз попал?

– Ничего подобного. Это продолжалось пять дней подряд. На шестой пришел успех, но только половинчатый. Раненый в затылок леопард больше не появлялся.

– А он, часом, не засмеялся на прощание? – спросил развеселившийся Новицкий.

– Ну, скажем, презрительно кашлянул, как павиан[170], – закончил свой рассказ Смута.

– Я слышал, леопарды опаснее львов, – высказался Вильмовский.

– Совершенно верно, они более гибкие и ловкие. А весят в два раза меньше[171]. Нападают абсолютно бесшумно, не предупреждают ворчанием, как иногда львы. Или прыгают на шесть футов[172]. Кое-кто утверждает, что леопарды единственные из всех животных убивают для удовольствия. Довольно часто они живут в пригородах африканских городов вместе с койотами, лисами, енотами. Мы как-то окружили леопарда в пригороде Найроби, у него не было никакой возможности убеждать. Так он скрылся в лесном завале и его не учуяли там даже собаки. А следующей ночью он убежал.

– Так, может быть, леопарда надо считать царем зверей? – задумался Вильмовский. – Масаи говорят, что царь саванны – это слон, наследник трона – буйвол либо носорог. Лев – он такой ленивый! Когда он сыт, рядом могут спокойно пастись импала, гну, у них великолепное обоняние, зебры с их прекрасным слухом и страусы, эти благодаря длинным шеям издалека видят опасность. Страус, когда он беспокоен, прячет голову в песок, импала фыркает, томи[173] предупреждающе бьет копытом, а потом подскакивает и несется, что есть сил…

Надвигались сумерки, солнце уже коснулось линии горизонта. В кустах прошелестел ветерок, нагретый воздуха задрожал и наступила темнота. Львы отлично видят ночью, и охотятся они до того времени, пока не взойдет луна. Ее сияние действует на них возбуждающе, они нервничают. Тот же лев, которого ждали охотники, нападал обычно после полуночи, не раньше: временами он даже предпочитал раннее утро, так, по крайней мере, об этом говорили негры. До полуночи оставалось еще пару часов. Ночь была ясной.

– Придет ли? – в который уже раз беспокоился Вильмовский.

– Надо ждать, – неизменно отвечал Смуга.

Они снова замолчали, вслушиваясь в тишину ночи.

– А часто среди хищников встречаются людоеды? – спросил Новицкий Смугу.

– Чаще всего на человека охотится тигр[174]. Бывает, что и леопард, и даже лев. В Кении широко известна история полковника Паттерсона, инженера, он строил мост через реку Тсаво[175]…

В эту минуту до них донесся скулеж, переходящий в смех. Автоний, давно уде сладко спавший рядом с Вильмовским, вскочил, широко раскрыв глаза. Охотники тоже вздрогнули…

– Гиены. Приманивают льва, – сказал Смуга.

– Бр-р-р, – вздрогнул Новицкий. – Какой жуткий хохот. Я их прогоню.

Он взял из костра горящую головешку и бросил ее в сторону, где лежала падаль. Мелькнули какие-то тени с ощерившимися зубами. Моряк швырнул в них пылающей палкой и выстрелил в гиену, она согнулась в прыжке. Остальные разбежались.

– Больше будет падали, – сказал он, вновь садясь к костру, а Смуга вернулся к своему рассказу.

– Из-за нападений двух львов-людоедов пришлось на пару недель прервать строительство железной дороги. Паттерсон не имел ни малейшего опыта в такого рода охоте, тем не менее рискнул. Он пристрелил одного хищника, а второго заманили в металлическую клетку. Однако нервничавший Паттерсон, стреляя с платформы, попал в проволоку, придерживающую двери клетки, и освободил зверя, а тот тут же на него напал. Паттерсон спрятался на дереве и стрелял оттуда беспрерывно. Но только девятым выстрелом он добил льва-людоеда.

– К счастью, людоеды попадаются нечасто, – ответил на предыдущий вопрос моряка Вильмовский.

– Иногда бывают виноваты и люди. Там, где полностью уничтожают диких животных, неразумно на них охотятся, и там, где животных косит инфекция, сейчас же появляются хищники, желающие человеческого мяса.

Вышла луна и осветила степь, стену леса, холмы, озеро. Временами слышался визг гиен и шакалов, похожие на собачий лай звуки, которыми перекликались зебры. Пролетела с писком летучая мышь, заухала сова. Звенели москиты. Время давно уже перевалило за полночь, когда охотники услышали такой крик со стороны деревни, что все тут же вскочили.

– Сто тысяч китов, – ужаснулся Новицкий. – Да он полез в деревню.

Они помчались тесной группой, на ходу готовя оружие. Им показалось, что между деревьями мелькнула тень, но ветки и темнота не давали разглядеть как следует.

– Стойте! – выкрикнул Смуга. – Осторожнее.

Они замедлили шаг и увидели цепочку факелов, она приближалась со стороны деревни.

– Это негры! Они пытаются загнать льва к нам, – вполголоса предостерег Вильмовский.

– Получше цельтесь, чтобы никого не поранить, – прибавил Смуга.

В ту же самую минуту Новицкий увидел тень, мелькнувшую на фоне светлого неба, и сделал два выстрела в том направлении. Послышалось ужасное рычание, тень исчезла в траве.

– Кажется, попал! – воскликнул моряк.

– Тадек, осторожнее! – напомнил Смуга.

Рычание раздалось снова, на этот раз совсем близко.

– Ракету! Выстрели ракетой, Тадек! – крикнул Смуга, он никак не мог разглядеть льва.

Новицкий выпалил из ракетницы, темнота ненадолго исчезла, и Смуга увидел зверя прямо перед собой. Черная фигура, освещенная светом ракеты, вырисовывалась предельно четко. Охотник молниеносно опустился на колено, приложил штуцер к плечу и нажал на курок. Лев протяжно застонал, и все затихло. Новицкий выстрелил еще раз из ракетницы, но зверь исчез. Он подошли к тому месту, где только что его видели.

– Попали! – сказал Смуга. – Смотрите!

Трава была мокрой, но не от росы, а от крови.

– Подождем до рассвета, – решил Смуга. – Искать его ночью слишком опасно.

В тревоге они повернули к деревне. Если лев кого-нибудь убил, что станет с ними, не порвется ли тонкая нить симпатии?

Увидев их приближение, нефы разорвали круг. На земле с разодранным зубами горлом и развороченным когтями животом лежал колдун. Рядом были раскиданы останки антилопы бонго.

Кисуму, державший в руках кусочек соли, начал рассказывать на ломаном английском. Колдун приманил солью бонго[176] к кормушке, убил антилопу и положил ее на краю деревни рядом с хижиной гостей, явно для того, чтобы заманить туда льва. Однако лев зашел в саму деревню, видимо, натолкнулся на колдуна и загрыз его.

– Не рой другому яму, сам в нее попадешь, – прокомментировал этот рассказ Новицкий.

Когда солнце раскрасило горизонт в самые разные цвета, они отправились по следам раненого льва. По высокой траве они шли с превеликой осторожностью, держа оружие наготове. Только Новицкий тащил в правой руке негритянское копье, а в левой держал щит. Через плечо он перекинул шкуру леопарда.

Лев, очевидно, получил серьезную рану: через каждые десять-двадцать метров он отдыхал, о чем свидетельствовала сильно примятая трава, обильно смоченная кровью. Местность была открытой, почти равнинной, лишь кое-где кусты.

Они пошли еще осторожней, Новицкий шагал впереди, раздвигал траву копьем. Вдруг из-под какого-то куста с глухим ворчанием вырвалась светлая тень. Моряк успел закрыться щитом и одновременно ударить копьем. От мощного удара он сам упал, а лев перескочил через него и бросился к Смуге. Раздался выстрел, с боку дал залп Вильмовский. Лев упал буквально в двух-трех метрах от Смуги.

Новицкий поднялся, еще не придя в себя. Удивительно, но на нем не было ни единой царапины. На щите остались следы зубов, следы когтей на шкуре леопарда, что привело в крайнее восхищение сопровождающих охотников негров. Моряк начал вокруг льва победный танец, и они охотно к нему присоединились. Согласно обычаю, они собирались было во время танца пробить тело льва своими копьями, но Новицкий, беспокоясь за целость шкуры, не мог допустить такого. Он лишь милостиво позволил разрезать зверю брюхо. Проделал это сам Кисуму, он вытащил дымящееся еще сердце, положил его на придорожный камень и разрезал на маленькие кусочки. Негры верили, что, съев сердце льва, они наполнятся его отвагой.

Смуга и Вильмовский решили не мешать Новицкому укреплять и без того высокий авторитет, а сами пошли в деревню.

– Смотри, Андрей, сейчас они снимут шкуру, съедят мясо и сохранят жир, он очень ценен, и это тебя касается, как лекарство от ревматизма, – заметил Смуга, когда они двинулись в обратный путь.

– Я слышал от Гордона, что великолепную мазь от этой болезни делают из жира эланда[177].

– А я вот этого не знал, – признался Смуга и добавил: – Негров ужасно удивляет, что белые охотятся не из-за мяса, а из-за рогов или из-за кости, как вот на слонов. Для них же самое важное – это мясо, пища.

– Да. Добытая дичь используется ими целиком, – согласился Вильмовский.

– Ян! Вставай! – Новицкий тряс Смугу за плечо. – Гордон вернулся!

– Я слышал, вы здесь время даром не теряли, – англичанин уже прошел в хижину. – Мы тоже! Новости у нас просто невероятные.

Гордона сопровождал худой молодой араб небольшого роста с характерными чертами лица. Гордон его представил и в голосе англичанина звучала радость и даже, кажется, гордость.

– Господа, это Маджид эль-Хадж, – подчеркнуто произнес он.

Смуга вгляделся повнимательней.

– Боже, да ведь это же сын Юсуфа. Каким образом? – даже Смуга иногда терял самообладание.

– А таким вот…

Молодой араб, казалось, тоже копался в своей памяти.

– Клянусь Аллахом! Откуда?.. Ведь…

– Да, Маджид, это я. Когда-то вы с братом меня звали «белым дядюшкой». Вас-то мы и ищем в этой полной загадок и неожиданной Африке.

Маджид вдруг запечалился, отвел глаза.

– Что, с твоим братом что-то плохое приключилось?

– Увы! – ответил араб. – Он в плену у охотников за рабами.

– Но он хоть жив? – нетерпеливо расспрашивал Смуга.

– Давайте по очереди! – перебил англичанин этот напряженный разговор. – Сначала присядем и обсудим все, что нам стало известно.

Так они и поступили, а Гордон начал рассказывать:

– На четвертый день, как мы вышли из деревни, была сделана остановка на границе джунглей и саванны, как всегда, соблюдалась осторожность. Неожиданно из джунглей появилась странная процессия, ведомая метисом, которого несли в паланкине, и шестеркой вооруженных черных. Как оказалось, они конвоировали пятьдесят рабов, в том числе тридцать пять мужчин. Это было страшное зрелище. Все негры повязаны цепями, у некоторых головы в колодках и связаны руки. Детей несли на руках матери, или они были привязаны веревками к шее отцов. Все женщины несли на головах тяжелые корзины. Мунга распознал в этой жуткой процессии жителей своей родной деревни. Мы старались сохранить спокойствие, несмотря на всю жестокость, которой стали свидетелями. Неожиданно один охранник поднял пику, чтобы ударить или убить потерявшую силы женщину. В мгновение ока Мунга метнул в него копье. Нам не оставалось ничего другого, как атаковать. Никто не уцелел. Того, кто вел караван, забили рабы-носильщики его паланкина, я и вмешаться не успел.

– Значит, вам не удалось добыть сведения… – начал было Смуга.

– Трудно винить Мунгу за безрассудство. Эта женщина оказалась его невестой, – прервал его Гордон.

– Нас вели, – вмешался в разговор Маджид, – на запад. Поговаривали, что на юго-западном конце озера Альберта в мощных песчаных слоях найдено золото. Это держали в тайне, но скорее всего нам пришлось бы там работать.

– Но вы хоть нашли логово этих мерзавцев? – Новицкий выразительно сжал свои мощные кулаки.

– Нашли, – спокойно, хоть и не без гордости, ответил Гордон. На минуту он понизил голос и, поколебавшись, произнес: – Говорят, что торговцы держат там в неволе какого-то европейца.

Сказав это, он увидел взволнованные лица…

XXIII

Суд

К югу от того места, где Нил впадает в озеро Альберта, чтобы в скором времени вырваться из него по широкому, чуть ли не с километр, руслу и течь далеко на север, посредине между двух селений, Бутиабой и Бугисой, образовался довольно большой залив. Когда-то у берега этого залива затонул английский пароход[178]. Через какое-то время залив обмелел, питающая его река сменила русло, а вся местность превратилась в непроходимое болото. Пароход постепенно стал все больше всплывать на поверхность. Невозможно было бы столкнуть его в воду и снова использовать, как плавсредство, но он прекрасно подходил в качестве жилища для путешественников самого разного рода: искателей кладов и приключений, торговцев, беглецов от правосудия, несколько лет назад прибывший сюда «человек с Севера» захватил власть над обитателями корабля, стал руководить отсюда разбойничьими экспедициями за слоновой костью, мехами, шкурами, солью. Он организовывал нападения на караваны и в конце концов приступил к строго запрещенной деятельности: ловле рабов. На этот то вар еще был довольно большой спрос, особенно в немецких колониях Восточной Африки[179] и на славящемся торговлей живым товаром острове Занзибар.

«Человек с севера», известный также под именем «железный фараон», нашел покупателей, наладил доставку. Он провернул немало таких сделок. Начинал с того, что ловил негров в джунглях тихо, без особого шума. Нападение на деревню Кисуму ознаменовало, переход к деятельности большего размаха. После одного такого «мероприятия» на пароход доставили двух купцов-арабов из Асуана. Были ли они похищены или прибыли по каким-то своим делам? Никто не ломал над этим вопросом голову. Во всяком случае, вскоре после вполне гостеприимного приема к ним стали относиться как к пленникам. «Человек с севера» принял относительно их судьбы такое решение: одного он намеревался отослать на золотой рудник, второго продать на Занзибаре.

Обитатели парохода не боялись огласки, ведь их деятельность разворачивалась на территории королевства Буньоро, не поддерживающего добрых отношений с европейцами. В своем недоступном обиталище они жили беспечно и безнаказанно. Напасть на их крепость можно было только со стороны озера. С востока и юга ее охраняло болото, с севера – навес огромной скалы, с него стекали многочисленные ручьи. В оставшейся от залива топи плавали крокодилы.

Благодаря Маджиду немногочисленная экспедиция белых нашла необычное жилище довольно быстро. Участники экспедиции разбили неподалеку небольшой, хорошо укрытый лагерь и, как обычно, поделили силы.

Смуга, Новицкий и Маджид притаились на скале, прямо над пароходом. Почти не двигаясь, сливаясь со скалистым ландшафтом, они терпеливо ждали. Если бы они Не знали, что это за место, оно могло показаться совсем спокойным и даже милым. Сквозь постоянный шум падающей воды доносились голоса птиц – то всполошенной цапли, пролетавшей над ними, то ужасный крик выслеживающего добычу ястреба. К вечеру оживилось водяное птичье сообщество, потянулся куда-то караван диких гусей. К воде подлетали из травы зимородки и бакланы. Громадные марабу[180] и ибисы бродили в поисках лягушек. Но тройка разведчиков, не спускавшая глаз с суденышка, не замечала окружающей их красоты. Каждый, казалось, погрузился в собственные мысли.

– А ты уверен, что этот пленник-европеец существует на самом деле? – шепотом спросил Смуга Маджида.

– Да, клянусь Аллахом! Я его своими глазами не раз видел. Только его так стерегут! Вожак к нему по-особому относится, иногда кажется, что с большим уважением. А иногда, наоборот – что он его ненавидит, – твердо ответил Маджид.

Все замолчали. Вскоре на тихой до тех пор палубе началось движение. По обоим бортам стало по нескольку человек с готовым к бою оружием. Это были негры, либо смешанной крови, но руководил ими европеец. При виде его Новицкий взвился, как пришпоренный конь.

– Тысяча чертей! – энергично выругался он. – Да это же Гарри! Тот, с корбачом.

– Кто? – рассеянно спросил занятый наблюдением Смуга. Когда Новицкий коротко все объяснил, Смуга задумался: – Значит, он человек «Фараона»! Неужто мы убьем двух зайцев разом?

– И одного этого было бы неплохо, – бросил Новицкий. – У меня с ним свои счеты.

Тем временем на палубе откинулись люки, из глубины стали появляться какие-то фигуры. Это были невольники. Они прикрывали глаза от яркого солнца, нетвердо стояли на ногах. Все держали в руках по миске и кружке, им туда что-то наливали. Ели они либо по обычаю негров, присев на корточки, либо стоя. Число их перевалило за сотню. Мужчины, женщины, дети… Некоторых затолкали опять вниз.

– Уберут помещения и вынесут трупы, – вполголоса объяснил Маджид.

Трупы без всяких церемоний выбросили за борт на поживу крокодилам. Новицкий стискивал кулаки, а Смуга смотрел на все это холодным стальным взглядом. За час со всем управились, и невольников снова загнали в трюм.

– Теперь должны вывести брата, – шепнул Маджид.

– А потом? – спросил Новицкий.

– А потом европейца.

Окрестности окутались лиловыми сумерками, на болоте сильно заквакали лягушки. На фоне гаснущего неба повисли тучи москитов. Раздался писк проснувшихся летучих мышей, ласточки искали ночлега. На темном небе выплыл полумесяц, начал свое путешествие по небу и воде. Когда открылись двери коридора, ведущего к каютам, было уже слишком темно, чтобы как следует разглядеть выведенного тройкой мужчин пленника. Но что-то в манере двигаться, может быть, в фигуре пленника заставило сердце Новицкого бешено забиться, его пронзила какая-то невыразимая тоска, печаль по чему-то утраченному навсегда, сжала горло. В молчании наблюдали они за недолгой прогулкой пленника, потом смотрели, как обитатели корабля готовятся ко сну. Со стороны озера поставили стражу. Ночь все тянулась, слышался лишь монотонный плеск падающей воды. Больше ждать было нечего, решили вернуться в лагерь и отдохнуть до утра.

Вильмовский приготовил для них еду, все уселись у слабого костра.

– Есть ли возможность освободить пленников? – спросил Вильмовский.

– Да, но легче всего было бы это сделать в джунглях, – задумчиво ответил Смуга. – Здесь их слишком уж тщательно охраняют. Прорваться со стороны озера невозможно, на это нечего и рассчитывать.

– С военной точки зрения, – вступил в разговор Гордон, который уже послал солдат с рапортом и просьбой о подкреплении, – проще всего было бы занять скалы и потребовать сдаться. А не послушаются, так поджечь это осиное гнездо…

– Я не собираюсь принимать участие в резне, в которой погибнут невинные люди, – решительно воспротивился Новицкий, до той поры, как ни странно, молчавший.

– Прямая атака смысла не имеет, – повторил Смуга. – Тем более, что негры боятся крокодилов.

– Пока будем терпеливо наблюдать и надеяться на благоприятные обстоятельства, – решил Вильмовский. – А сейчас пошли спать, скоро рассвет.

Новицкий никак не мог заснуть, поднялся, когда солнце еще не окрасило горизонт, хотя обычно он не любил вставать рано. Полежать, поваляться немного в постели, разглядывая стены и потолки, потянуться, – все это он относил к приятной стороне жизни. Сегодня же его подгоняло какое-то неопределенное нетерпение. У тлеющего костра уже сидели Вильмовский с Маджидом. Наскоро поев, все трое отправились на вчерашний наблюдательный пункт. В тепле солнечных лучей к верху тянулся влажный воздух. Пароход был окутан туманом, а когда тот развеялся, они могли наблюдать за утренней «прогулкой» невольников. На этот раз вместе с ним вышел и Наджиб, брат Маджида. Европейца же не вывели, Новицкий обратил внимание Вильмовского на это обстоятельство.

Они шепотом поговорили о таинственном узнике, кто это может быть и при каких обстоятельствах он попал в неволю. В конце концов согласились с предположением Маджида, что это, видимо, какой-то христианский миссионер, в последние годы их в Уганде появилось очень много – и английских, и римско-католических. Они часто даже соперничали между собой. Поскольку миссионеры не всегда достаточно уважительно относились к местным, пусть и варварским обычаям, случалось, их убивали[181]. Тем не менее, они внесли огромный вклад в уничтожение рабства в этой части Африки. Промышляющие этим занятием мусульмане их ненавидели. Подобное предположение выглядело вполне резонно.

Тем временем на палубе началось оживленное движение. Выносили стулья, лавки, принесли кресло с высокой спинкой.

– Что-то затевается, – прошептал Вильмовский.

– Похоже на суд. Будут кого-то судить, – произнес Маджид.

– Как это судить? – изумился Вильмовский.

– А вот так! Их вожак считает себя законным владыкой.

– Так ведь он сумасшедший!

Маджид кивнул.

– Клянусь Аллахом, так оно и есть.

На палубе тем временем соорудили временный зал для судебных заседаний с креслом для судьи и столиком для обвиняемого. Сзади встали охранники и несколько негров невольников, их специально вывели для этого случая.

Когда все было готово, появились два черных охранника, одетых в одинаковые белые шаровары, такие же рубашки и жилеты, в руках они держали кривые сабли, за поясом заткнуты по два серебристых пистолета.

– Это личная охрана вожака. Безжалостны и крайне опасны! – прошептал Маджид.

За ними торжественно выступал человек, облаченный в нечто, полностью повторяющее одеяние фараона. Бросались в глаза скрещивающиеся на груди символы власти: бич и скипетр, напоминающий пастуший посох.

«Салли! – промелькнула мысль. – Точно как во сне Салли…» – начал было Новицкий, но тут же застыл, увидев идущего вслед за «фараоном» человека с корбачом. После всех вывели пленника и теперь в свете дня его можно было как следует разглядеть.

У Новицкого перехватило горло, бинокль выпал из рук. Вильмовский хватал воздух ртом, будто его душило, и так замер. Они забыли о Маджиде и его объяснениях, забыли обо всем на свете. Перед ними был Томек. Истощенный, исхудалый, но живой. Живой Томек!

Нелегко было в это поверить, после дней и недель поисков, после всех колебаний между надеждой и отчаянием. Но стоял ясный день и со скалы все было видно, как на ладони. Никаких сомнений, это был Томек. Положение, в котором он оказался, было пока неясно, и, конечно, опасно, но хоть он был жив и невредим.

– Иисус, Мария! – шептал Новицкий. – Вы меня услышали! Вы меня услышали!

По щекам Вильмовского медленно текли слезы.

* * *

То, что ему снова встретился Томек, «фараону» показалось необычным поворотом судьбы. Он ведь отдал его пустыне в добычу. А пустыня вдруг вернула своего заложника. Провидение снова поставило Томека на его, «фараона», дороге. Как еще можно было это событие расценить, как не сверхъестественное знамение, неведомый обет, наложенный самим Богом.

«Воля Аллаха! Инш Аллах», – думал «фараон». – «Раз сам Бог отменил вынесенный мною приговор, этим он хотел мне что-то сказать».

Сперва в его больной голове родилась идея – взять Томека в дело! И он был уверен, что это вполне возможно. Он знал многих европейцев, знал их невероятную жадность. Им всегда чего-то было надо: денег, славы, значительности, власти или хотя бы античных реликвий и самых обычных, мало чего стоящих сувениров… Томек отвергал все предложения. Сперва это изумляло «фараона», а потом так разочаровало и обозлило, что в присутствии пленника он всегда был готов сорваться, вспыхнуть гневом.

Со временем «фараон» стал считать сопротивление Томека единственной причиной всех своих неудач, символом нависшего над ним рока. Ведь ему пришлось срочно бежать из Фив, а дела на севере страны были полностью остановлены. И он пришел к решению прекратить внутреннюю раздвоенность, вызванную «зловещим» присутствием этого узника. Но как это сделать, имея дело с примечательным законом Божьим? «Фараон» выбрал… суд.

Томек занял место напротив «трона», предназначенное для обвиняемого. Молодые люди меряли друг друга взглядами. В горящих глазах судьи пылали страдание и ненависть. В глазах же обвиняемого можно было заметить лишь выдержку и покой. Томек не питал иллюзий, спасти его могло только чудо. Все, что он был в состоянии противопоставить ненависти, – это достоинство.

Начался суд. Судья на безукоризненном английском языке задавал вопросы. Каждый раз ему отвечало молчание. Томек держался так, будто не просто это все его не занимало, а вообще до него не доходило. Взгляд его был устремлен поверх палубы, на окружающий, такой прекрасный мир. Он повернул голову к ближним скалам, улыбнулся про себя.

Вновь наступила тишина. Томек, все еще с тенью улыбки на губах, с иронией и презрением взглянул «фараону» в глаза. Тот, хоть и обескураженный поведением Томека – повседневно он сталкивался лишь с трусостью своих подчиненных, – продолжал воспринимать устроенное им судебное заседание весьма серьезно. Ввели свидетелей, сначала двоих арабов. Их показания переводили обвиняемому. Из их слов следовало, что, руководя дабией, Томек издевался над арабским экипажем, избил и выбросил на берег других пассажиров-арабов, чтобы присвоить взятое в аренду судно.

– Всех? – спросил судья.

– Нет, – ответили свидетели. – Некоторых он заковал в наручники и хотел посадить в английскую тюрьму.

Томаш вновь усмехнулся. «Вот, – подумалось ему, – как можно переиначить правду». Те, которым по просьбе Новицкого облегчили бегство, теперь свидетельствовали против него. Но тогда их было пятеро, а здесь только двое. Где же остальные?

– Сколько вас было? – судья как будто читал мысли Томека.

– Пятеро. Но троих застрелили при бегстве, – ответили они.

– Кто в этом виноват? – последовал очередной вопрос.

– Обвиняемый.

«Вот, значит, как, – подумал Томек. – Трое уже погибли, а эти здесь, в центре Африки. Напрасно Новицкий тешил себя надеждой, что их может ждать лучшая судьба».

Был призван в свидетели и Гарри, обвинивший Томека в разграблении гробниц. Эту часть показаний перевели даже рабам-неграм, и они бросали на Томека взгляды, полные ужаса. Они весьма чтили места вечного покоя своих умерших и надругательство над такими местом было страшным грехом в их глазах.

Молчание Томека было сочтено признанием вины. Его еще спросили, хочет ли он что-либо сказать, и, когда он отказался, «суд» удалился на совещание.

«Фараон» встал, перешел на корму, обернулся к востоку и приступил к выполнению какого-то обряда. То он вздымал руки, отягощенные регалиями власти, то опускал их. То бил земные поклоны, обращенные к солнцу, то застывал в неподвижности с закрытыми глазами. Стоял, повернувшись ко всем спиной. Шло время…

В сиянии солнца, кажущемся маленьким на расстоянии, в своем диковинном одеянии, он очень напоминал ушебти – магическую фигурку, пришедшую из незапамятных времен: неподвижная, будто застывшая в задумчивости статуэтка фараона.

Томек подумал о Салли, мечтавшей перенестись в незапамятные времена фараонов. Вспомнил отца, теперь совсем одинокого. Новицкого, оставленного в пустыне. Смугу – образец для него, Томека. «Если бы они были здесь, если бы…» – печаль сжала его сердце.

Но «судья» уже возвращался к своему месту, чтобы огласить приговор.

– Обвиняемый – большой преступник, – прозвучало заявление. – Он заслуживает смерти. Если бы я был обычным судьей, приговор таким бы и был. Но я – милосердный властелин и не приговариваю к смерти. Поэтому мой приговор следующий – «купание»! И это все.

Приговор должен был приведен в исполнение на рассвете.

Трое, скрывшихся в тени скалы прямо над пароходом, жадно ловили каждое слово.

– Я когда-то уже видел такой суд, – лихорадочно прошептал Маджид, услышав приговор. – Утром метрах в двухстах отсюда привяжут маленький пустой челнок. Потом выведут приговоренного и бросят в озеро. Если доплывет до лодки, то он спасен.

– Да ведь здесь полно крокодилов!

– И благодаря этому приговор власти будет подтвержден сверхъестественными силами, – с горечью произнес Маджид.

– Ну, так за работу. У нас впереди целая ночь, – поторопил их Новицкий.

Вернувшись в лагерь, они обсудили возможности. Их было очень немного, так что вскоре уже был принят единственный реальный план. Смуга обговорил его с Гордоном.

– Вы ждете в челнах. Мы попробуем попасть на пароход сверху, с горы. Обезвредим охрану. Если это получится, вы сможете подплыть. Запомни: трехкратный хохот гиены – путь свободен. Если же нет, сами знаете, что делать. Мы Томека им не отдадим, лучше погибнем вместе с ним.

Огромный красный шар солнца клонился к западу, чтобы скрыться за горами. На фоне гаснущего света все приобретало более четкие очертания – взгорья, лес, отдельно стоящие деревья. Поблескивали волны на озере. Лес замолчал, чтобы потом ожить голосами ночных животных.

В небольшом лагере шли лихорадочные приготовления. Новицкий и Вильмовский снабдили Гордона прощальными письмами к Салли, ее родителям, Карским. «На всякий случай», – как сказал Вильмовский. Только Смуга никому не писал. «У меня есть только вы», – кратко объяснил он.

В конце концов все дела были переделаны. Новицкий, Смуга, Вильмовский и несколько негров, возглавляемые Мунгой, ждали среди скал наступления ночи. Однако ее приход не обрадовал, поскольку она выдалась на удивление светлой, что увеличивало опасность предприятия. Негры плели длинные веревки из лиан, Вильмовский и Маджид следили за двумя стражниками, охраняющими судно со стороны озера. Время от времени они вставали, потягивались, немного прогуливались по палубе. Тянулись секунды, минуты, часы… Смуга дремал, прислонившись к скале, Вильмовский смотрел в звездное небо, Новицкий старательно чистил оружие. Кто-то тронул его за плечо.

– Пора! – произнес Смуга.

Новицкий кивнул, выпрямился, глянул вниз.

– Бр-р-р! Сто тысяч китов! – вздохнул он. – Ну, раз надо, так надо…

Они решили спускаться в месте, защищенном скалистым обрывом под шум маленького водопада. На высоте пяти метров они высмотрели удобный скалистый выступ, на нем можно было задержаться. Спустили первый, с закрепленной на нем деревянной колодкой канат, он должен был обеспечивать дополнительную страховку. Первым стал спускаться Новицкий. Он обвязал себя лианами и задиристо заявил:

– Пожелайте мне счастья. Будет что рассказать внукам…

– Удачи! – жестом напутствовал его Смуга.

Новицкий двигался очень осторожно, стараясь сходить как можно тише. К счастью, шум воды заглушал предательские шелесты и звуки. Первые несколько метров, когда вверху еще виднелась голова Вильмовского, руководящего неграми, которые постепенно отпускали накрученный на дерево канат, были довольно легкими. Потом он посмотрел вниз. «Жаль, что я не птица. Скорее уж напоминаю медведя», – пробурчал Новицкий. Всем телом он прижался к скале, нащупывая опоры для рук и ног. Он передвигался крайне медленно, все время проверял дополнительный канат. Пальцы у него скоро одеревенели. Новицкий многократно отдыхал, вдавливаясь в скалу. К скалистому выступу он добрался полностью изможденным, весь мокрый как от усилий, так и от воды стекающего рядом ручья.

За ним стал спускаться Смуга. Оказавшись рядом, они с облегчением вздохнули. Первая часть дела была выполнена. Они посмотрели вниз. Хотя там было темнее, чем наверху, очертания судна вырисовывались вполне четко. Сверху им спустили небольшой негритянский одноместный челнок. Смуга высунулся из-за выступа, высматривая в темноте крокодилов.

– Надеюсь, что спят.

– А если нет? Может, еще не ужинали, – тихонько засмеялся Новицкий.

– Ну, раз ты такой молодец, так давай, – подбодрил его Смуга.

Как можно тише спустили они челнок на воду. Смуга указал Новицкому на плавающего неподалеку крупного крокодила, он напоминал могучее бревно. Казалось, что он спит либо вообще неживой. Но Смуга знал, как быстро он умеет нападать. Трусливый на суше, в воде крокодил бывает страшен. Смуга показал еще на мощную пасть рептилии, как бы вжавшуюся в тонкую отмель, в то время, как хвост покоился в воде.

– Пока нам везло, – прошептал Смуга как можно тише. – Смотри, у них отличный слух.

Новицкий сосредоточился, проверил оружие и мягкими, точными движениями сошел в челнок, лодочка немного прогнулась под его тяжестью. Так же бесшумно за Новицким в лодке оказался и Смуга. Напрягшись, чуть шевеля веслом, они поплыли к пароходу. Смуга не раз вытирал пот со лба. Не спуская глаз с неподвижного туловища, они обогнули мощный хвост и прижались к борту. Смуга первым оказался на палубе. Совсем скоро уже оба они, притаившись, внимательно оглядывались вокруг.

На фоне ясного неба четко обрисовывалась фигура одного из охранников. Он ритмично прохаживался взад и вперед.

«Где второй?» – Смуга задал вопрос, подняв два пальца, а Новицкий отрицательно покачал головой.

Оставалось искать второго. Бесшумно передвигаясь, они только возносили молитвы, чтобы вовремя его увидеть и чтобы никто при этом не проснулся. Тем временем первый стражник приблизился к борту, помочился и подошел к какой-то каморке. Из нее вышел второй стражник, он, видно, там дремал. Они тихонько поговорили, после чего один улегся спать, а другой начал обход.

Смуга напал на него подобно леопарду, схватил сзади за шею, не давая крикнуть, и рукояткой револьвера ударил по голове. Со спящим все обошлось еще проще. Вскоре стражники лежали связанные, с кляпами во рту. В безмолвии тропической ночи раздался хохот гиены: раз… другой… третий…

Новицким и Смугой владела теперь одна мысль: как быстрее разыскать Томека. Расположение кают им было известно наизусть, по сто раз повторяли они сведения, полученные от Маджида, взаимно проверяя друг друга. С оружием в руках они смело отправились вниз…

Томека держали в помещении, когда-то служившем кладовкой для инструментов, попросту в темной норе. Сидя в ней днем и ночью, он исхудал и побледнел, но общее его состояние было неплохим, благодаря упорно повторяемым физическим упражнениям и тому, что духом он был не сломлен. В ту ночь он вообще не спал, ему хотелось провести последние часы своей жизни в полном сознании. Время тянулось долго, кругом царила тишина. Возможно, первый шелестящий звук он отметил еще в подсознании. Потом стал прислушиваться. Да, он не ошибся. Осторожные, крадущиеся шаги. Все ближе…. Затихли… Неужели кто-то остановился у дверей его темницы? Тихий, чем-то знакомый звук покашливания. Томек кончиком пальцев стал мягко стучать по двери.

– Братишка! – донесся до него шепот. – Это ты?

Томеку подумалось, что ему снится.

– Тадек! Ты здесь? – прошептал он, прижавшись к двери.

Послышался едва слышный скрип двери… и он уже в объятиях друзей. Смуга торопился.

– Надо освободить рабов и захватить вожака.

– Я покажу его каюту, – предложил Томек.

Новицкий дал ему револьвер.

– Иди со Смугой, а я выйду на палубу и открою люки.

– Где остальные стражники? – вопрос задал Смуга, рассудительный, выдержанный, готовый действовать.

– Они спят в каютах по коридору. А некоторые на палубе, – прошептал Томек.

– Сначала освободим рабов. Они помогут нам обезвредить охрану, – горячился Новицкий.

– У меня другое предложение, – не согласился Томек. – Давайте закроем охрану в ее каюте.

– А как? – Смуге сразу понравилась эта идея.

– Надо запереть двери снаружи колышком. Я ведь тоже так был заперт.

– Ну так за дело! – потер руки Новицкий.

С этим они справились быстро и без шума. Задвижки оказались весьма основательными, даже крепким мужчинам они были не под силу.

– Сидят теперь, как сардины в банке, – радовался Новицкий. – Я открываю люки.

– Томек, теперь «фараон», – решил Смуга.

До сих пор удача сопутствовала им, как старый добрый друг. Смуга и Томек подошли к двери большой каюты. Смуга схватился за ручку, пробуя открыть дверь. Она была заперта на засов изнутри.

– Ян, я останусь здесь, – сказал Томек. – А ты иди, помоги Новицкому.

– Ладно. Стреляй точно в цель. И не забывай о его личной охране.

В эту минуту тишину уже понемногу рассеивающейся ночи разорвал крик. Смуга выскочил на палубу. Новицкий как раз открывал люки. Кричал Гарри, он даром времени не терял, целился в приближающиеся негритянские челноки.

– Нет! – громко выкрикнул Смуга. Гарри вздрогнул, и пуля, не попав в Гордона, которому она предназначалась, задела плечо негра.

Спавшие до этого на палубе открыли беспорядочную стрельбу. Челноки тем временем причалили к борту. Гордон еще не вскочил на палубу, а Смуга уже схватился с двумя противниками. Один был сразу застрелен, другого, которому пуля задела щеку, свалил с ног сильный удар в челюсть. Обстановка начала проясняться. Кое-кто уже сдался солдатам Гордона, с другими еще сражались негры. В битву вступили и невольники, через открытые люки выбравшиеся на палубу.

На этот раз Новицкий уже не упустил Гарри.

– Наконец-то! – воскликнул он и бросился в атаку.

Гарри чудом избежал столкновения, а моряка сила разбега вынесла на поручни. Он тут же обернулся и издевательски заулыбался. Потом он начал медленно отступать, ожидая очередной атаки. Новицкий же каким-то кошачьим, упругим шагом приближался к врагу. Неожиданно противник отскочил в сторону и резко согнулся, однако Новицкий моментально разгадал его намерения и на этот раз был быстрее. Ногой он оттолкнул рукоятку корбача, отшвырнул его к разбросанным на палубе вещам. Одновременно последовал удар. Гарри промедлил и моряцкий кулак попал ему… в ухо. Новицкий не выдержал, громко рассмеялся.

– Теперь в ухо, – повторил он хорошо запомнившиеся слова. – А на это что скажешь? – и выразительно показал на подбородок.

Гарри, в черепе которого гремел целый оркестр, прохрипел:

– Попробуй! – и атаковал сам. Его кулак едва задел лицо моряка, а повторный удар в челюсть отбросил к стене каюты.

Тут уж Новицкий ураганом накинулся на Гарри. Левой рукой схватил его за рубашку у горла, прижал к стене. Стиснул правый кулак, чтобы нанести решающий удар, но увидел помутневшие глаза противника, опустил занесенный кулак и отпустил Гордона. Тот медленно осел на палубу и не пытался подняться.

– Все, хватит с тебя! – признал Новицкий и почувствовал огромное облегчение. Он усмехнулся про себя, подошел и вытащил из-под груды вещей корбач. Победно стрельнул им над головой.

А Смуга тем временем спустился к Томеку. Молодой Вильмовский, побледневший от эмоций и усилий, нес вахту у дверей каюты «фараона».

– Не пытался выйти? – удивился Смуга.

– Нет, – ответил Томек.

– А стражники?

– Все еще не успокоились, пробуют освободиться. Слышишь?

– Я пришлю тебе людей. Стреляйте в каждого, кто выйдет.

Томек только кивнул, понимая, что иного выхода нет.

На палубу все еще выводили невольников. Некоторые были в наручниках, другие – такие ослабевшие и больные, что им приходилось помогать. Гарри и его уцелевших людей стерегли солдаты Гордона.

– Тадек! – позвал Смуга. – Возьми людей, надо помочь Томеку.

Когда они оказались внизу, Смуга повысил голос:

– Открывай! Тебе ничто не поможет, ты окружен.

Ответом была тишина.

– Высадим двери, – предложил Новицкий.

– Только не забывайте об охране, – предупредил Смуга.

Моряк изо всех сил пнул замок, через минуту дверь распахнулась настежь и из нее появился негр. Клинком сабли он атаковал Новицкого. Тот уклонился. Раздался глухой звук выстрела и негр упал лицом вниз, а сабля застряла в двери. Смуга спокойно убрал револьвер.

– Я же говорил осторожно! – холодно проговорил он.

Все заглянули внутрь каюты. На постели лежал какой-то человек. Казалось, что он спит, но одеяло, которым он был прикрыт, было покрыто пятнами крови. Зрелище было не из приятных.

Смуга, Новицкий и Томек задержались в дверях. Вот человек, приведший к трагедии стольких людей. Способный, деятельный, но с разумом, охваченным больной, злой идеей. Друзья так до конца не разгадали ее. Их победа была отравлена вкусом горечи.

Новицкий все-таки приблизился и открыл лицо лежащего. Оно было черным! Значит, это не «фараон»! Скорее всего, второй негр, служивший его личной охраной. Только теперь они заметили широко открытый иллюминатор. Новицкий выглянул из него и, побледнев, повернулся к друзьям.

– Там полно крокодилов, и они как взбесились, – неохотно сказал он.

Выглянувших вслед за ним Смугу и Томека тоже обуял ужас.

– Принял смерть, которую уготовил мне, – прошептал Томек.

– Пойдем. Нам теперь здесь нечего делать, – резко бросил Смуга.

– Подожди немного, – Томеку хотелось осмотреть каюту.

На стене висели регалии фараоновой власти. Под ними на столике рядом с подсвечником стоял предмет под наброшенным на него обрывком золотистой ткани. Под ней засверкала статуэтка фараона в охотничьем убранстве. Первым взял ее в руки Смуга.

– Салли говорила, что для золота она слишком легка. Совершенно верно.

– Ты прав, Ян, – подтвердил и Томек, загадочно улыбаясь.

– Что опять за этим кроется? – нетерпеливо спросил Новицкий.

– Когда-нибудь я вам об этом расскажу, – Томек взял фигурку из рук Смуги.

Коридор был полон людей. У каждой каюты стояли солдаты Гордона и негры Кисуму.

– Утихните! – призвал всех Смуга. – Мы даем вам две минуты, потом выкурим вас оттуда и оставим неграм.

– А вы нас отпустите? – спросил голос из-за двери.

– Никаких обещаний! – ответил Смуга. – Сдавайтесь.

– А в живых нас оставите?

– Мы передадим вас англичанам. Это их дело, как с вами поступить.

– Сдаемся, – ответил голос.

Вскоре почти тридцати торговцам рабами надели наручники – этого добра здесь хватало. Всех их затолкали в трюм, где до тех пор сидели схваченные ими негры.

Гордону пришлось остаться со своими солдатами на пароходе, чтобы охранять узников.

Поляки хотели как можно быстрее пуститься в обратный путь, их беспокоил Томек, очень ослабевший от долгого тюремного заключения. Вильмовский жаждал поскорее вывезти его из опасного, жаркого, влажного климата. Их мысли занимала и оставленная в Хартуме Салли – больная, одинокая, когда еще дойдут до нее добрые вести. Все мечтали о том дне, когда снова будут вместе, счастливы, как никогда прежде, и, как никогда прежде сознающие хрупкость своего счастья.

Но одно приглашение они отклонить не могли. Надо было принять участие в пиршестве, устраиваемом в деревне Кисуму. Отправились туда все четверо, вместе с Маджидом и Наджибом, освобожденным одновременно с Томеком. Смуга подстрелил двух антилоп, чтобы не придти с пустыми руками.

Но еще до этого к Новицкому подошел Автоний.

– Куя! Куя![182] – повторял он.

– Что ты говоришь? – не понял Новицкий.

– Пойдем со мной! – сказал Автоний.

Моряк, Томек и Маджид без лишних слов двинулись следом. Мальчик привел их на свою любимую поляну и усадил в зарослях на ее краю, сам же начал кружить по лугу, тихонько посвистывая. В кустах напротив послышался шелест. Обеспокоенный Новицкий схватился за оружие, но Томек успокаивающе положил ему руку на плечо.

Из высокой травы вышла птица. Она вытянула шею и как будто потянулась, распрямляя крылья, подняла и опустила шею, что-то клекоча, словно кланяясь Автонию. А тот обнял ее за шею и стал гладить. Птица принимала ласку терпеливо, стальные, с небольшим зеленым и коричневым отливом перья пушились от удовольствия. Автоний вполголоса что-то говорил ей, потом тихонько позвал:

– Буана! Буана! Куя![183] Крайне осторожно они подошли поближе. Птица начала вертеть головой, открывать свой огромный клюв, но успокоенная Автонием, позволила приблизиться.

– Абу маркуб, – прошептал Маджид. – Отец туфли, – перевел он арабское название птицы.

– Да, это она, – подтвердил Томек. – Нам повезло. Она живет только в этой части Африки.

Все были тронуты необычной дружбой мальчика с вольной птицей. Наглядевшись досыта, они оставили Автония с его любимцем, а сами вернулись в деревню.

Вечером началось пиршество. Смуга попросил Кисуму, чтобы тот показал им то чудесное лекарство от обжорства. Четверо поляков в изумлении рассматривали бутылочку с произведенным в Кракове лекарством, которое негры в этой деревне почитали, как амулет. По словам вождя, необыкновенный белый целитель гостил в их деревне четыре года назад.

– Это был великий колдун, – рассказывал Кисуму. – Такой же, как буана, – добавил он, обращаясь к Новицкому.

– Да, верно, великий колдун, – вторил Мунга.

Кисуму порылся в корзине и с превеликим почтением добыл из нее тетрадь и… огрызок карандаша. В тетради оказалось несколько зарисовок человеческих типов, характерных для этой части Африки. Негры вспоминали, что белый человек измерял их, заглядывал в рот и переносил все на бумагу.

– Великий, великий колдун! – повторяли они с восторгом, вращая белками глаз.

– Кто бы это мог быть? – недоумевал Новицкий.

– Думаю, какой-нибудь ученый[184], – ответил Вильмовский. – В последние годы было организовано немало научных экспедиций в Африку. Если это поляк, то он, наверное, происходит из Галиции, раз лекарство сделано в Кракове.

Обратная дорога была запланирована таким образом, чтобы помочь Гордону доставить пленников в Хоиму – столицу королевства Буньоро. Гордон опасался, что с одной горсткой чернокожих солдат он не справится с таким заданием.

Пленников рассадили по лодкам. Держались они спокойно, не пробовали бежать. Гарри, известный как человек с корбачом, не вымолвил ни слова, сколько бы к нему не обращались, только смотрел взглядом, исполненным презрения и ненависти.

Из Бутиабы – порта на озере среди вулканов, перемежающихся с джунглями, в которых выделялись почти тридцатикилометровые стволы черного и красного дерева, тянулась саванна, покрытая полями табака, проса и кукурузы. В Хоиме их принял британский вице-губернатор и чернокожий.король Буньоро – Андреа Луганга. Через несколько дней из Хоимы они направились к городу Рейяф, расположенному вблизи первой, если считать с юга, катаракты на Ниле.

Томек отдыхал, набирался сил. Он обещал друзьям дать полный отчет о том, что с ним произошло, как он прожил все это долгое время, когда они считали его погибшим. Но о чем бы его ни спрашивали, он неизменно отвечал:

– Позднее. Позднее, когда соберемся все вместе. И не беспокойтесь, – добавлял он с проблеском прежнего юмора в глазах, – этого хватит на долгие дни и часы.

Зато они часто доставали фигурку фараона, о существовании которой и о ее потере рассказывала Смуге и Вильмовскому в лагере у подножия колоссов Мемнона Салли. И все еще никак не могли решить, какую же она скрывает тайну? А Томек улыбался, беря ее в руки, будто знал…

XXIV

Рассказ Томека

Также, как трудно найти слова, чтобы описать встречу отца с окончательно, как уже казалось, утраченным сыном, также невозможно выразить и то, что чувствовала Салли. В английских казармах Хартума, еще не поправившаяся после приступа малярии, она приветствовала друзей целыми и невредимыми: Смугу, Новицкого, Вильмовского, которого она любила, как отца, а вместе с ними… Томека. Среди шума встречи и восклицаний это было как капля тишины, минута отдыха. А после этой тихой передышки они радовались, как дети. Всех охватило могучее желание как можно скорее оказаться на корабле, следующем в Европу. Как будто это означало бы, что они возвращаются домой.

В Хартуме друзья оставались недолго, чтобы проститься с Гордоном, которого искренне полюбили в Асуане. Их горячо встретили страшно соскучившиеся Патрик и Динго. Маджид с Наджибом тоже хотели как следует принять дорогих гостей. Гости не пытались узнать, каким образом оба купца попали в лапы к «фараону». Купцы же, красочно расписывая приключившееся с ними, ни словом не обмолвились о том, какие дела загнали их так далеко на юг. Сейчас всех интересовало только одно: что произошло с Томеком. Но и это отложили до того времени, пока не сядут на корабль. Они хотели выслушать все как следует.

А заняло это много дней и вечеров.

Похищение похищенного

Когда я оставил тебя, Тадек, и Патрика, я направился на запад. Воды со мной было немало, но все больше докучал голод. И солнце палило все сильней. Я упорно брел по зыбучему песку, по жаре. Как говорят люди пустыни: «Я одиноко странствовал по барханам в сопровождении лишь Бога». Никогда еще эта истина не представала передо мной столь убедительно. Тяжкий груз пронзительного одиночества. Умереть мне не давали вода, сила воли и память. Особенно память поддерживала во мне надежду. Я думал о тебе, Тадек, о Патрике… О Салли, о Смуге и моих родителях. Возможно, это выглядит странно, но чаще всего я думал о матери, и это казалось мне тогда зловещим предзнаменованием.

Я не знаю, отец, помнишь ли ты вокзал на варшавско-венской линии железной дороги. Мы тогда прощались с тобой, ты уезжал в эмиграцию. Эта сцена сильно запечатлелась в моей памяти, хотя и было мне тогда немного лет. Я не понимал, почему мама плачет, а ты украдкой вытираешь слезы, отчего ты так крепко прижимаешь меня к груди. Все это произвело на меня большое впечатление, ведь ты до тех пор никуда не ездил, я никогда не бывал на вокзале. Ты, наверное, не знаешь, что когда поезд ушел, мама сказала:

– Не надо плакать! Нам надо жить, сынок! Жить для отца!

Одинокий, в безбрежной пустыне я часто повторял себе эти слова. Я упорно говорил себе:

– Я должен дойти! Я должен их спасти! Должен!

В какой-то момент мне показалось, что я уже близко, что чувствую влажное дуновение. И тогда наступил самый тяжелый кризис. Я с трудом держался на ногах, несколько раз падал. Воды уже не хватало, горло горело от сухости, глаза щипало, они склеивались. Необходимо было отдохнуть. Необходимо! Я просто не мог двигаться дальше.

Наступила ночь, я сел в тени скалы и, обессиленный, заснул. Сколько времени прошло в полусне, в полуяви, я не знаю. Казалось мне, что передо мной появились какие-то тени. Кто-то меня кормил, поил… Где-то я ехал… Когда я очнулся, то лежал в тени пальмы, на какой-то попоне или шкуре… Слышалось фырканье верблюдов, мелькали какие-то люди. Они заметили, что я пошевелился. Кто-то подошел ко мне, наклонился. Я почувствовал вкус молока.

«Что это за люди?» – подумалось мне. Я пытался их спрашивать, но они отвечали на незнакомом языке. Их было трое. Они были одеты в черное. Лица у них были закрыты, но для пустыни это обычно. Они готовились ко сну. Я закрыл глаза, а когда открыл, один из них как раз открыл свое лицо и склонился надо мной. Я не на шутку испугался! У него было совершенно голубое лицо, как у мертвеца. Позже я немного пришел в себя и вспомнил рассказы арабов о «земле страхов» где-то в глубине Сахары, где живут «голубые люди пустыни». Но вы можете себе представить, какое жуткое впечатление это на меня произвело. Какое-то время мне казалось, что я уже где-то не на этой земле. Вот почему я так хорошо все запомнил и так подробно вам рассказал.

Я пробовал разговаривать с ними, объясняя, что мне нужно в Луксор, но они непонимающе разводили руками. Я-то хотел, чтобы эти люди поняли, что я не могу с ними ехать, что мне нужно совсем в другую сторону. Они долго переговаривались на своем языке, показывая на меня, и повторяли одно слово:

– Марабу…

Мне было известно, что эта похожая на аиста птица обитает в Африке, но на северном и южном окончании континента ее не встретишь. Почему, обращаясь ко мне, они повторяли название этой птицы? Пока что я не стал ничего выяснять, да у меня и не получалось общения с этими всадниками. Обращались они со мной весьма уважительно, делились едой. Но уж и скудна она была! Верблюжье молоко да финики. С ощущением их вкуса на губах я и вступил в самое необычайное в своей жизни приключение…

Караван

Минуло несколько дней, мы двигались на запад. Уже близился вечер, когда мои избавители вдруг остановились и принялись жестикулировать, на что-то показывать, взволнованно что-то говорить. Вдали, на фоне гаснущего дня и желтых песков появились темные подвижные полоски. Это был караван.

Караван. Какое это необыкновенное зрелище! Сотни верблюдов, десятки людей, товары, шатры… Караван остановился на ночлег. Мы подъехали к самому видному шатру, остановились перед ним. Мои спутники сошли с верблюдов, быстро переоделись в полосатые, голубые, открытые с боков длинные и широкие туники, которые они называли гандурами. Весьма тщательно закрыли лица. По их поведению я догадался, что в роскошном шатре обитает какая-то важная персона. Так оно и оказалось. Но… вы только послушайте! Ни за что не поверите! Из шатра вышла молодая, красивая женщина. И оказалось, что это она ведет караван. Как же я жалел, что со мной нет Новицкого, это ведь Тадек всегда нравился женщинам. Может быть, нас бы, благодаря тебе, и выпустили?

Тем временем начались приветственные церемонии. Я не преувеличу, если скажу, что они длились не меньше часа. Я заметил, что некоторые фразы повторялись не один раз. Позднее мне довелось узнать, что обмен любезностями и различными сведениями повторяется десятикратно. Поскольку я помнил, отец, что ты любишь собирать любопытные данные об обычаях разных народов, я постарался уяснить содержание приветствий. Выглядело это примерно так:

– Здравствуй, – начали мои спутники.

– Здравствуйте! – ответила женщина.

– Приветствуем тебя.

– И я вас приветствую!

– Как проходит путешествие?

– Хорошо! А у вас как?

– Все в порядке? Как твои люди?

– Милостью Аллаха все здоровы.

– Хвала ему! – отвечали они. – А много ли молока у верблюдов? – продолжали они задавать вежливые вопросы.

– Слишком мало!

– Пальмы хорошо плодоносят?

– Достаточно. Когда в последний раз шел дождь? – Это, по моему мнению, самый важный в пустыне вопрос.

– Не слышали. Везде сушь, – ответили ей.

И так по кругу много раз. В конце приветствий путники мои сказали женщине:

– Пусть Аллах продлит твою жизнь.

– А вас он пусть благословит в детях.

– Пусть Аллах осветит нам дорогу, – так закончилась эта необычная церемония.

Я ощущал себя дурак дураком. Наконец, женщина посмотрела на меня, смерила меня внимательным взглядом с ног до головы. Я тоже не спускал с нее глаз. Так мы долго смотрели друг на друга… Она начала говорить, и снова я услышал, как повторяется слово «марабу». Разумеется, я ничего не понимал. Она позвала какого-то юнца, тот знал язык, да только французский. Он взял меня в свой шатер, перед которым горел небольшой, но яркий костер. Он готовил на нем чай.

Должен признаться, что я начал терять терпение, поскольку вынужден был участвовать в новой церемонии. Как он священнодействовал, готовя чай! А я сидел, как на раскаленных углях, пока он тысячу раз переливал настой из кружки в кружку. Он лил его с довольно большой высоты, но не пролил ни капли. И при этом молчал… Совсем выйдя из себя, я попробовал его прервать, но он даже не обратил на меня внимания. Долго все тянулось, пока он не решил, что чай готов, разлил его в две кружки, открыл свое голубое лицо и подал мне кружку.

Да, это было крепко! Я не преувеличу, если скажу, что обычный чай ударил мне в голову. К счастью, я его все-таки выпил. Отказ, как я узнал позднее, был бы смертельной обидой. Мне так же объяснили, что от первой самой крепкой заварки можно отказаться. Женщины и дети пьют только вторую и третью. Но мне же все-таки не хотелось, чтобы меня зачислили в бабы, как бы ты сказал, Тадек. После этого испытания они признали во мне настоящего мужчину. Но обо всем этом мне довелось узнать от Угзана, моего опекуна, лишь после многих, многих дней путешествия. Выяснил я, в чьих нахожусь руках и кто такой «марабу».

Проводник

Как-то незадолго до рассвета перед отправкой в дорогу я оказался поблизости от головы каравана. Царила еще ночная прохлада, но было уже довольно светло. Я увидел тех, кто нас вел. Их было четверо. Трое помоложе с особым почтением относились к самому старшему.

Как вы поняли, я постепенно стал уважаем моими спутниками и пользовался довольно большой свободой. У меня даже был «собственный» верблюд. Это был молодой верховой дромадер, мехари. Говорили, что он способен пройти без воды почти тысячу километров, вдвое больше, чем обыкновенный верблюд. Но после такого перехода в течение десяти минут он может выпить сто литров воды сразу!

Как я уже рассказывал, я подъехал к голове каравана, чтобы посмотреть, как он отправляется в путь. Старший проводник сидел на своем одногорбом верблюде, остальные были рядом. Он отпустил поводья и поворачивал животное в разные стороны, управляя им с помощью колен. Очевидно, пытался определить, откуда налетает легкий ветерок. Он еще крутил при этом головой, то наклоняя ее, то подымая высоко, застывал в неподвижности, как будто прислушиваясь, и глубоко втягивал в себя воздух.

В конце концов, он указал направление, и мы двинулись.

Вскоре проводник помоложе затянул песню, остальные повторяли припев. Монотонное, мерное под шаг верблюдов пение заворожило меня. Снова мне припомнился, отец, дом моего детства, песни, что перед сном пела мне мама. Как беспечно я тогда засыпал! Тебя вечерами часто не было дома, ты занимался своей патриотической работой. Когда я спрашивал, где ты, мама всегда отвечала, что есть более важные дела, чем я и она, чем родной дом. И что когда-нибудь я все узнаю и буду гордиться тобой.

Позже, когда я научился кое-как объясняться со своим опекуном по-французски, я спросил, о чем эта песня. Не сразу, но он сумел объяснить. Это был разговор между ждущей своего любимого девушкой и ее возлюбленным, идущим к ней через пустыню. Девушка повторяет припев: «Где же ты, милый мой верблюд?» Женщины этого племени награждают своих избранников таким вот, в их глазах, нежнейшим именем.

Не помню, говорил ли я об этом, но хотя бы в одном отношении там еще царит матриархат. Там женщины выбирают себе мужей, а не наоборот. Мужчины же, подобно арабским женщинам, закрывают себе лица. Ой, Тадек, какой ужас в твоих глазах. Подкаблучниками мои спутники не были. Нет, это были настоящие, смелые люди! Я видел это собственными глазами…

Но вернемся к песне. Другой ее припев – это слова идущего по бескрайней пустыне возлюбленного. Вот что он пел: «Дай мне верблюда, седло и шатер, и я счастлив». Песня была долгой, ибо жених заблудился в пустыне. Все, что он имел – это немного воды и три финика, их зовут «хлебом пустыни». Одним фиником можно питаться три дня. В первый день кочевник съедает кожицу, во второй – мякоть, на третий разбивает косточку и запивает ее водой. До трагедии, ясное дело, не дошло, после многих событий пара влюбленных встретилась и рядом со своим домом посадила косточку последнего финика, чтобы выросла великолепная пальма, свидетель их счастья.

Песня продолжалась… Я ехал сразу за проводниками каравана, внимательно наблюдал за старшим. Время от времени он останавливался, ему подавали горсть песка, и он его нюхал! Когда мы поехали по хамаде, он пристально исследовал размеры и форму камешков и указывал дальнейший путь. Мне показалось, что в определении нужного направления он руководствовался не столько зрением, сколько осязанием, обонянием и вкусом. Я подъехал к нему, как можно ближе и старался вглядеться в его старческое лицо. Мне показалось, что он ведет караван с закрытыми глазами.

Когда мы остановились на полуденный отдых, я еще раз к нему пригляделся. Дорогие мои, вы мне не поверите, но это чистая правда. Проводник был незрячим! Слепым! Он действительно распознавал дорогу по запаху песка, дуновениям ветра, положению солнца в разное время дня, по форме камешков. Я никак не мог в это поверить! На стоянке он достал из-за пазухи мешочек и рассыпал десятки небольших камешков. Он брал их в руки, ощупывал, обнюхивал, некоторые даже пробовал на зуб и определял, из какого района Сахары они происходят. А я взял палочку и рисовал эти места на песке. Отец, ты еще помнишь нашу любимую игру? Находить на картах в атласе разные географические названия? Теперь мне это здорово пригодилось! Ведь перед выездом я изучил арабские названия разных местностей в Египте и Сахаре.

Мои проводники пришли от этого моего умения в истинный восторг. И снова я слышал слово «марабу». Признаюсь, мне это уже надоело.

Тем не менее, это было еще не самое необычное из приключений, какое я пережил во время моих долгих странствий.

О скорпионах и туарегах

Пришел к концу очередной день, мы расположились на ночлег. Я лежал на песке, мой опекун заканчивал обряд приготовления чая. Неспешно горел костер, а мы разговаривали. Мы все больше понимали друг друга, и я узнал, что нахожусь в руках туарегов[185], кочующих горцев с севера.

«Мой» туарег со звучным именем Угзан, священнодействовал над своим настоем, а менее благородные обязанности исполнял его слуга, которого он называл харратином. Сначала я думал, что это имя, позднее же выяснил, что туареги, как индусы, делятся на касты. Угзан принадлежал к высшей касте; он занимался верблюдами. Низшую касту составляли харратины, еще ниже стояли черные рабы.

Мы отдыхали под небольшой скалой. Угзан снял тагельмуст, черную повязку, прикрывавшую лицо и голову. Я вам уже говорил, кажется, что туареги, а вернее, только те, кто занимается верблюдами, и воины носили длинные, ниспадающие черно-голубые либо белые одежды. И закрывали лица, чего их женщины не делали никогда… Странные бывают обычаи и традиции, правда?

Под повязкой лицо у Угзана было голубым! Я понимаю, что это обстоятельство вас страшно интригует, оно также интриговало и меня. Ты недоверчиво улыбаешься, Тадек… Но у них на самом деле были голубые лица! По крайней мере, до той поры, пока они не умылись. Тогда оказалось, что кожа у них светлая. До сих пор мне неведомо, каким образом они достигают этого необычайного голубого оттенка. Предполагаю, однако, что они применяют тот же краситель, которым красят ткани повязок и одеяний[186].

Так вот, мы лежали тогда на песке и общались немного жестами, немного отдельными французскими словами. Если я что-то не понимал, он повторял много раз, помогая себе руками. Вдруг мне показалось, что из-под ближайшей скалы, там, куда не достигал свет от костра, что-то выползает. Сначала я подумал, что мне привиделось. Но нет!

По песку греб клешнями жутких размеров скорпион[187]. Они обычно выходят на охоту вечером. Этот дугообразно выгнул свой страшный хвост вперед, а значит нападал! Он кинулся в сторону Угзана. Вы не представляет, какое это быстрое существо! Времени для размышлений не оставалось. Я бросился к туарегу и каблуком втоптал скорпиона в песок. Тот успел еще ударить шипом на кончике хвоста в мой ботинок. Ногу, к счастью, защищала толстая кожа ботинка. Если бы я снял обувь, мы бы сейчас не разговаривали. Яд скорпиона бывает очень силен.

Угзан в ужасе вскочил. Он, видимо, решил что я на него нападаю, но когда пригляделся поближе, побледнел. Потом обратил ко мне восхищенный взгляд, покачал головой и снова произнес:

– Марабу! О, Марабу!

С этой минуты мы очень сблизились. Даже объясняться нам стало легче. А меня мучил только один вопрос: за кого же они меня принимают? Почему называют меня марабу?

Я показал на себя, говоря:

– Марабу? Марабу? – и развел руками.

Он промолчал.

Потом мы пили чай, ели финики… И, наконец, Угзана как прорвало. Он начал говорить.

Сначала о караване.

Он нарисовал на песке восходящее и заходящее солнце, чтобы таким образом определить направления на своей импровизированной карте. Потом поставил точку, которую назвал Ахаггар[188]. Я понял, что речь идет о его родных местах.

– Туарег – Ахаггар, – повторял он, показывая на себя и на точку на песчаной карте. Затем начертал марш-руг каравана. Я так и не узнал, почему они выбрали такой окольный путь. Во всяком случае, они спустились на восток, через Гхак и Мурсук добрались до оазиса Сива, затем сменили направление на южное, через Фарафру и Дахель дошли до оазиса Харге, где вступили на один из самых известных путей в пустыне[189].

Я вижу, Тадек, что ты совсем заскучал от этих названий, как, помнишь, ты скучал от рассказов Салли о египетских памятниках. Лучше было бы показать все на карте, но уж позвольте мне похвастаться. Все эти названия не были мне чужими благодаря тем экзаменам по географии, которые устраивал ты мне, отец. Я даже был способен дополнять сведения «моего» туарега, что его так поразило, что он снова повторял, задумчиво глядя на меня:

– Марабу! Ну и марабу!

Я чувствовал, как растет мой авторитет…

Марабу

Наша дружба с Угзаном все крепла. Я возобновил просьбы об освобождении, хотел чтобы меня оставили где-нибудь в оазисе, мы немало их миновали по дороге. Мне, правда, не позволили побывать ни в одном из них, меня оставляли в разбитом неподалеку лагере и так строго охраняли, что я и не пробовал бежать. Я потребовал встречи с женщиной, возглавлявшей караван. Меня все еще не покидало чувство удивления, что именно она выполняла эту роль. Угзан объяснил, что она была женой вождя их клана, называемого аменокаи, вождь умер недалеко от оазиса Сива. Но почему главой стала она, а не кто-то из мужчин, я не понял до сих пор.

Наш разговор ни к чему не привел. Женщина внимательно меня выслушала и отказала, опять повторив это таинственное:

– Марабу!

Господи, как мне это надоело! Меня вели в какие-то неведомые мне дали, со дня на день я двигался все дальше на юг, вглубь Африки, и к тому же неизвестно, с какой целью. Я, не прекращая, задавал Угзану один и тот же вопрос:

– Марабу – говорил я, – это птица. Я – марабу, – показывал я на себя и добавлял, – почему?

Я вижу, Ян, твою усмешку. Ты уже догадался, в чем дело. Спасибо тебе, что ты, зная ответ, не прерывал меня. Теперь-то и мне известно, что когда-то такое имя в исламе получал погибший в священной войне воин. До сего дня мусульмане дают это имя аскетам, странствующим монахам и отшельникам. Нет, Тадек, не смейся! Мне сейчас это тоже кажется забавным, но тогда? Что было у меня общего с птицей или исламским монахом? Вот я все и пытал Угзана:

– Почему? Почему именно я?

Ответ оказался очень прост. Уже несколько лет в родных местах туарегов живет странный европеец, и они зовут его «марабу». Понятия не имею, кто он такой, знаю только, что делает он много добра. Слепил себе он мазанку, принимает в ней много людей, иногда их даже лечит. Делится всем, что имеет, очень набожный. Угзан подчеркнул, что «марабу» очень помогает в общении в «дикими язычниками», как туареги называют французов и других европейцев! Я заметил, что туареги говорят о нем прямо с каким-то суеверным восхищением, страхом и любопытством.

– Ну, ладно, – сказал я Угзану. – Так меня-то почему вы величаете «марабу»?

Так я спросил, а он мне и объяснил. Тот француз – «марабу» живет среди туарегов[190], но только другого племени. И «мои» мечтали иметь своего «марабу». Наткнувшись на меня в пустыне, они сочли это даром небес. Кроме того, я оказался похож на того «марабу».

Ладно, ладно, хорошо вам смеяться! Если уж я стал почетным членом племени апачей, почему бы, черт возьми, меня не могли принять туареги?

Схватка с разбойником

Вот так, против своей воли, я понемногу становился человеком пустыни, осваивал обычаи туарегов, стал закрывать лицо повязкой, она хорошо защищала от жары и пыли. Мы добрались, как я догадался, до окрестностей оазиса Селима, где-то на уровне между второй и третьей катарактой Нила. Проводник все чаще втягивал в себя воздух, а Угзан твердил, что чует запах воды. Даже животные задвигались быстрее. Я заметил, что туареги стали как-то осторожнее себя вести. Высылали кого-нибудь вперед на разведку, носили наготове оружие, чаще расставляли ночной дозор.

Стояло типичное пустынное утро. Над нашими головами пролетела стая каких-то птиц. Они, как голуби, промелькнули коричнево-черно-желтым оперением хвоста, а меня охватила тоска. Вспомнились мне варшавские голуби, голубятни, мои товарищи по школе. Птицы пролетели в сторону Нила, а я удивлялся, что никто в них не выстрелил. Их вкусное мясо очень бы разнообразило наше однообразное финико-молочное питание.

То, что произошло вслед за этим, заняло меньше времени, чем длится мой рассказ. Не взошло еще солнце, а уже все было кончено. Караван туарегов практически перестал существовать…

На высоком бархане впереди нас показался человек на одетом в красное одеяние дромадере. Как потом оказалось, это была женщина. Я услышал ее ужасный, вибрирующий многократно повторенный крик:

– Лилли-лилли-лу!

Не успел я еще как следует оглядеться, как впереди возникли тучи пыли, поднятые несущимися верхом воинами. Их дикий напор и скорость были страшны. Они что-то кричали. Сначала я думал, что это боевой клич, но затем с изумлением понял, что они издевательски нас приветствуют, визгливо вереща:

– Салам алейкум, – что ведь означает «мир вам». Речь могла идти только о мире в смерти.

Долго размышлять мне об этом не пришлось, потому что я подвергся нападению. Из тучи пыли показался всадник на могучем жеребце. Он мчался прямо на меня. Каким чудом я уклонился от копья, которое он с огромной силой метнул в меня! Видимо, я чисто инстинктивно отреагировал на движение его руки. Копье врезалось в песок сразу за мной. Я ухватился за него, чтобы хоть как-то вооружиться, и уголком глаза заметил, что противник метнул в меня еще одно копье. И от него я сумел уклониться. Вырванным из земли копьем я заслонился от удара палашом, он был нанесен с такой силой, что у меня онемели руки. Что было дальше? Не помню, как следует, не знаю… Очевидно, меняя спасло только хорошее физическое состояние, тот суровый образ жизни, который веду уже давно…

Но давайте я вас немного рассмешу. Я совершил какой-то чудной прыжок и в голове у меня застряла только одна деталь. Этакий проблеск, оставшийся в памяти. На какую-то долю секунды я увидел стремя. Что тут такого странного? В стремени находилась не вся стопа, а лишь один большой палец ноги всадника. Я вижу, это вам кое-что напоминает. А мне смешно, что я запомнил такую мелочь.

Каким образом я захватил противника в прыжке, неведомо. Во всяком случае, мы оба оказались на песке. Он свалился на спину, я, к счастью, на него. Я схватил его за горло, мой противник явно ослабел, и победа была близка, когда я внезапно почувствовал боль в виске и потерял сознание.

Через некоторое время я поднял голову и решил, что я в раю. Пустыня исчезла. Слышался шум реки, а в тех местах это мог быть только Нил. Вдоль берега простирались тучные поля и рощи. Оросительные устройства несли на поля живительную влагу. Над зелеными островами кричали птицы. Они стаями подлетали к реке, пикировали и ныряли. Бодро бегали по воде гонимые ветром фелюги. На берегу паслись лошади и верблюды.

Где-то я читал или слышал, что если встречаешь вместе всадников на конях и верблюдах, значит ты находишься неподалеку от среднего течения Нила, пятой катаракты и Бербера. Так оно и было!

С восторгом смотрел я на этот рай, но восторг мой длился недолго. Я почувствовал резкую боль, а когда решил выяснить, где у меня вскочила шишка, оказалось, что мои руки связаны. Вокруг меня сидели какие-то черные люди… Кто они были? Оказалось, что это суданское племя Аш Ша’икийя – разбойники пустыни.

В общем я был военнопленным, добычей, схваченной при нападении на караван туарегов. Что с ними сталось, куда девался друг мой Угзан, я не знаю… Новым своим хозяевам я попытался объяснить, что я довольно важная особа. Они меня прекрасно понимали, кое-кто из них неплохо говорил по-английски. Но не очень-то верили они моим словам. Наутро меня повезли вглубь Нубийской пустыни.

Предложение

Меня не очень заметно, но постоянно стерегли. Что старались сделать со мной ша’икийцы? Они сказали, что проверят – говорю ли я правду? Особо они мне не доверяли. Если я говорил правду, то мог свидетельствовать об их варварском нападении на туарегов. Если же лгал, то был просто человеком, сражавшимся с ними.

В ожидании очередного поворота своей судьбы я наблюдал их повседневную жизнь, делал записи. Дети собирали по пустыне всякий хворост, резали его, перемешивали с навозом и сушили на солнце. Это было топливо. Подростки чесали шерсть, смешивали ее с пальмовыми волокнами, шили одежду. Женщины производили разные молочные продукты, между прочим весьма вкусный сыр.

Как-то вечером, то ли перед праздником, то ли перед соревнованиями, объединенными с базарным днем, отовсюду стали съезжаться гости. У меня была надежда, что мне удастся с ними перемешаться и сбежать. Но ничего из этого не вышло. Почему? Сейчас расскажу.

Я вышел на пригорок, с которого открывался вид на окрестности. Стояла предвечерняя тишина. Вдруг из-за куста выскочил заяц. Его вспугнул шакал и бросился за ним в погоню, но быстро отказался от своего намерения. Неожиданно вдали показалось облако пыли, из него выскочили два всадника.

«Какие-то опоздавшие гости», – подумал я. Они постепенно приближались ко мне. Я наблюдал за ними, когда около меня началась какая-то возня. Всполошенный шакалом заяц-русак, описав круг, осторожно возвращался к своей норе. Только того и ждал затаившийся враг. Несколько быстрых прыжков, и свершилась еще одна драма пустыни.

А между тем всадники уже значительно приблизились. Один из них заметил меня и показал другому, после чего они начали взбираться на пригорок. Я стоял с открытой головой, ожидая их приближения. Лица их были прикрыты повязками, но глаза обоих показались мне знакомыми. Когда они рассмотрели меня поближе, то переглянулись.

– Здравствуйте, – сказал я по-английски и тут же добавил: «Салам алейкум».

Они не ответили, наоборот, повернули верблюдов и стремглав помчались вниз. Удивленный, я двинулся за ними следом.

В селении царил переполох. Оказалось, прибыл «человек с севера», считавшийся здесь важной персоной. Ночью я не мог заснуть, все вспоминал, откуда мне знакомы глаза тех людей, и не мог вспомнить.

Утром ко мне приставили охрану. Не отходя ни на шаг, за мной следовали два молодых вооруженных человека.

Не знаю, слышали ли вы, как в здешних местах говорят об осле, что у него «полдень сидит в горле». Он ревет ровно в двенадцать! А поскольку двенадцать часов – время полуденной молитвы у мусульман, осла называют «господином муэдзином». В тот день сразу после молитвы начались развлечения. Площадь в центре селения окружили люди. Появились музыканты с дудками и барабанами. В середину выехали празднично одетые всадники. Общий говор на время умолк, когда на площади появились старейшины и самые почетные гости. Среди них я увидел двух прекрасно известных мне людей: первым был Гарри – виртуоз по части корбача, насчет второго я сперва сомневался, соединил его глаза с лицом, которое так врезалось мне в память там, в пустыне. Это был человек, именовавший себя «властителем Долины». Здесь его звали «человеком с севера». Он приблизился ко мне, посмотрел сверху вниз.

Я медленно поднял голову, улыбнулся и сказал:

– Мы, кажется, уже встречались. И на этот раз тоже в последний раз?

Он промолчал и лицо его осталось совершенно бесстрастным.

Заиграла музыка, начались выступления. Танцевали кони, умело управляемые всадниками. Двигались то медленно, то быстрее, то вперед, то назад, то в сторону… Вставали на задние ноги, кружились на одном месте… Что это было за зрелище! Но я-то находился в таком отчаянном положении, что мне трудно было думать о чем-либо другом. Надо было срочно что-то предпринимать. В карманах у меня оставалось немного сбереженных фиников, был бурдюк с водой. Нил находился недалеко, стоило только ехать на запад…

Выступление закончилось, и зрители выбрали коня-победителя. Его цена тут же выросла. Кое-кто уже начал торг, когда на арене появилась еще одна верховая лошадь. Это был пресимпатичный донголанский жеребец, совсем еще молодой и необъезженный. Он явно был напуган толпой. Не готовилось ли очередное выступление?

Так оно и оказалось. Какой-то молодой ша’икиец собирался убедить коня, что ему понравится носить тяжесть на спине. Не без труда на жеребца надели узду, оседлали. Распутали связанные ноги. Конь был готов к схватке. Немного в стороне готовился к тому же и юноша. Мне в голову пришла шальная мысль, и я подошел к старейшинам.

– Салам алейкум, – произнес я.

– Алейкум, – недоверчиво ответили они.

– В своей стране, – сказал я, – я считаюсь знатоком лошадей. Разрешите мне померяться с ним силами.

Они рассмеялись.

Тут вмешался их почетный гость, «человек с севера». Он не произнес ни слова, лишь слегка кивнул, повел рукой. И я мог садиться на коня. Труднее всего мне было со стременами. Пришлось снять ботинки, в стремени умещался лишь большой палец ноги. Конь затрепетал подо мной. Я сильно ухватил поводья… Не буду подробно описывать, вы и так прекрасно все знаете. Во всяком случае, в какой-то момент жеребец решил перейти на галоп. А мне-то это и нужно было. Удалось направить его на запад. И он рванул! Уголком глаза я однако заметил, что «фараон» не дал себя обмануть. Сейчас же следом за мной помчалось несколько отличных наездников.

Мне не хотелось заездить коня, и я вернулся вместе со свитой к селению. На площади я спрыгнул с коня, ноги не держали меня. Я сел на песок, надел свои изношенные ботинки. Немного погодя ко мне подошел староста селения.

– Господин хочет поговорить с тобой, – произнес он неуверенным тоном.

– Кто? – удивился я.

– Господин, – повторил он и пояснил: – Человек с севера.

– Так пусть подойдет, – ответил я.

Он тут же подозвал охранников, один из них несильно подтолкнул меня копьем. Зачем было сопротивляться?

Вам ни за что не отгадать, что произошло далее. Представьте, этот самый «фараон» сделал мне предложение. На великолепном английском он сказал не то мне, не то себе:

– Начальник всех наездников Его величества.

Я не понял.

– Ты будешь начальником кавалерии фараона, – нетерпеливо повторил он.

Так какой же идеей был одержим человек, которого все боялись? Послушайте внимательно. Он хотел создать независимое от белых государство, построенное на образцах Древнего Египта, хотел воскресить времена фараонов. Лишь немногие белые, избранные, имели бы право занимать важные посты. Мне был бы присвоен титул, взятый из древности, соответствующий современному военному министру. У меня не осталось никаких сомнений. Он был безумцем! Способным, незаурядным и крайне опасным безумцем.

Я наотрез отказался.

– У тебя еще будет немало времени, чтобы обдумать мое предложение, – равнодушным тоном произнес он и сразу же повернулся к Гарри, показывая ему рукой включаться в торги. Предметом торга был объезженный мною жеребец.

Хозяин предложил цену: двести пятьдесят тысяч.

– Даю сто, – ответил Гарри.

– За такого жеребца! Молодой, выносливый, смелый, – расхваливал хозяин. – Ну уж, для тебя спущу до двухсот двадцати.

– Сто двадцать.

– Сказано – сделано, – произнес хозяин. – Двести.

– Скажем, сто пятьдесят, – предложил Гарри.

– Скажем, сто восемьдесят.

– Слово мужчины, сто шестьдесят!

– Слово мужчины, сто семьдесят.

– Согласен. Сто шестьдесят пять.

– Пусть будет сто шестьдесят пять.

Я это вам так подробно передал, чтобы вы поняли, как надо торговаться на Востоке. Я все отлично понял, потому что торговались по-английски, а цифры исчислялись по очень старому суданскому средству платежа, каури[191]. Гарри заплатил несколькими связками ракушек, а остальное банкнотами.

Таинственная фигурка

Знаю я, знаю, чего вы ждете! Осмотрите еще раз фигурку. Да, вы правы. Она не из золота…

… Нет, Тадек, ты ошибаешься, она не пустая внутри. И не содержит в себе, дорогая моя Салли, магических заклинаний.

Я узнал загадку этой фигурки, когда уже был узником на пароходе-развалине.

Не буду подробно рассказывать об этом путешествии. Я познал немало унижений, хотя «фараон» не раз повторял свое предложение. Я не мог его принять, не позволяло мое чувство чести, мое достоинство.

Последний разговор состоялся в каюте «фараона». Он вызвал меня. Когда я вошел, движением руки он удалил охранников, и мы остались одни. Он восседал в кресле с такой важностью, будто это был трон, и перебрасывал в руках фигурку.

– Ты отвергаешь все мои предложения, – произнес он не спеша.

Я молчал.

– Видишь, эту фигурку? – он поставил ее на стол. – Она нужна английскому богачу для комплекта. Ты и твои друзья гонялись за ней.

Я молчал дальше.

А он и не ждал ответа.

– Ни одна страна не имеет такой истории, как моя! И я снова сделаю ее великой, – он повысил голос, а я в очередной раз убедился, что он безумен.

– А при мне и со мной и ты сможешь стать знаменитым! – он усмехнулся. – Таково желание богов… И потому я открою тебе кое-что, как свидетельство моего расположения. Я открою тебе тайну фигурки.

Он разбудил мое любопытство, ведь меня, как и вас, мучил вопрос, почему она оторвана от золотого подноса?

– Возьми ее в руку, – «фараон» милостивым жестом протянул ее мне.

Любопытство оказалось сильнее меня, и я взял фигурку.

– Тебе не кажется, что для золотой она легковата?

Сам того не желая, я утвердительно кивнул. «Фараон» усмехнулся.

– Надо думать, ты знаешь, кого она изображает? Думаешь, это Тутанхамон? – он понизил голос. – Это не так. На самом деле – это я!

Если бы я и хотел, я не сумел бы произнести хоть что-нибудь. Он сумасшедший!

– Ведь ты знаешь, кто я такой! Я фараон из железа, – он встал. – Фигурка лишь позолочена, а сделана она из железа.

…Вижу, Салли, ты начинаешь понимать! Ну-ну, не делай такого лица, Тадек. Сейчас все объясню.

А «фараон» продолжал:

– Если бы тебе была известна история Египта, ты бы знал, что считается, что во времена Тутанхамона не знали железа. Тем не менее… вот оно, великое открытие!

Не скрою, я был взволнован. Мы могли бы стать авторами археологической сенсации, стать знаменитыми.

– Если мы будем вместе, я позволю тебе вернуться в Европу с фигуркой… – он выжидательно замолчал.

Молчал и я. Искушение было так велико! Если «фараон» говорил правду… Вот так молча мы долго смотрели в глаза друг другу.

Нет, я не мог продаться ему! Не мог продаться злу, даже за свободу, деньги, славу! Даже ради великой цели. И я ответил:

– Нет.

«Фараон» сел.

– Значить, встречаемся на суде, – спокойно решил он.

С той поры я ждал смерти. И тут вы падаете, как с неба.

* * *

– Эх, братишка! – протянул Новицкий в глубокой тишине. – Хорошо рассказываешь! Я всегда говорил, что тебе стишки надо писать.

Последнюю ночь плавания на судне Томаш провел с отцом на палубе. Им было что сказать друг другу. Обоих охватила волна грусти, тоски по прошлому, семье, родине…

– О чем ты думаешь, отец? – спросил Томаш.

– О борьбе… О том, что вся моя жизнь есть борьба. И такую же судьбу я уготовил тебе.

– Я сам ее выбрал, отец. И верю, что не напрасно. Когда-нибудь мы вернемся вместе в Польшу.

– Иногда я в этом уже сомневаюсь, – в голосе Вильмовского звучала печаль.

– А я не сомневаюсь!

– Ты… может, и вернешься… ты еще молодой…

– Не говори так. Вернемся вместе, отец. И уже скоро.

Незадолго до рассвета на палубу вышли Салли и Новицкий. Моряк указал на светлеющее, розовеющее на востоке небо.

– Солнце везде восходит по-разному. Но лучше всего у нас, на Повислье…

Салли, загадочно улыбнувшись, сказала:

– Милые мои! Снова мне снился Озирис…

– Ну и… – Новицкий не дал ей закончить и даже затрясся от одного воспоминания о сне с Озирисом.

– Ну и ничего! – шутливо поддразнила его Салли. – Он мне просто улыбнулся.

В разговор неожиданно вмешался Смуга, до этого он только курил и слушал других.

– А вам не приходило в голову… – в раздумье начал он и умолк.

– Что, что такое? – заинтересовался Томек.

– Не приходило ли вам в голову, что «фараон» сбежал?

Вопрос повис над ними, как меч. И тихим шепотом, эхом давно произнесенных слов принесло:

«А ты знаешь историю Египта? Не хочешь со мной говорить…».

1993

Примечания

1

Муэдзин – мусульманский священнослужитель, извещающий с балкончика минарета о времени молитвы. Муэдзин специально тренирует голос, и при соответствующих атмосферных условиях его слышно на расстоянии до 3 км.

2

Имам – предводитель, мусульманский священнослужитель при мечети.

3

Саляд – в широком смысле молитва, обязательная для каждого взрослого мусульманина. Ее следует произносить пять раз в течение дня: перед рассветом, ранним утром, в полдень, после захода солнца, вечером. Саляд – не только молитва, но и некий ритуал, охватывающий целую гамму предписанных действий, к ним относятся исполнение соответствующих движений, наклонов тела, а также способ произнесения текстов.

4

Речь идет о знаменитых древних гробницах фараонов в Гизе под Каиром: Хеопса (Хуфу), Хефрена (Хафре) и Микериноса (Менкауре).

5

Бакшиш – денежный подарок, чаевые, традиционное подаяние, особенно распространенное в Северной Африке и Юго-Западной Азии.

6

Мастаба – самый старый вид гробниц в Древнем Египте. Она состояла из подземного погребального помещения, ведущей к нему вертикальной шахты и надземного строения в виде трапеции, возведенной из высушенного кирпича либо камня.

7

В 1881 г. взбунтовавшиеся офицеры под руководством Араби Паши, возглавлявшего народную партию, борющуюся с экономическим и политическим вмешательством Великобритании и Франции, вынудили хедива Томекауфика создать народное правительство. Араби Паши занял пост военного министра. Когда англичане и французы потребовали отставки народного правительства и высылки Араби Паши в Судан, в Каире вспыхнуло народное восстание и во главе его стал Араби Паши. Во время беспорядков в Каире и Александрии погибло 50 европейцев, был тяжело ранен британский консул Куксон. 25 британских кораблей обстреляли Александрию, а толпа разграбила и сожгла немалую часть города. Генерал сэр Гарнет Вусли разгромил египетских повстанцев и занял Каир. Араби Паши был схвачен и приговорен к смертной казни, впоследствии замененной ссылкой на Цейлон.

8

Мамелюк (араб. «мамлюк» – белый раб) – египетская придворная гвардия и ядро египетской армии, позднее они взбунтовались и основали собственную династию (1210—1517 гг.). Первоначально состояла из военнопленных, выходцев из Турции и с Кавказа, В Египте их обучали верховой езде и военному искусству. В них вырабатывалось убеждение, что они относятся к элитарной военной касте и что женитьба, семья не позволяют заниматься военной профессией. Поэтому они приобретали детей и воспитывали рабов. В Египте мамелюков ненавидели, как чужеземных тиранов. Окончательно их рассеяли и истребили в 1811 г. во время правления Мохаммеда Али.

9

Французские ученые, сопровождавшие Наполеона в египетской кампании (1798—1799 гг.), позднее опубликовали результаты своих трудов и исследований в виде 18 томов текста и таблиц.

10

Доминик Виван Денон (1747—1825 гг.) – драматург, актер, дипломат, археолог, позднее директор и организатор музея Лувра.

11

Жан Франсуа Шампольон (1790—1832 гг.) – французский египтолог, профессор истории в Гренобле, с 1826 г. – хранитель отдела египетского искусства в Лувре. Первым прочитал египетское иероглифическое письмо.

12

Демотическое письмо – упрощенная египетская письменность.

13

Мемфис – предположительно самая старая столица Древнего Египта, была заложена ок. 3000 г. до н.э. Еще при римлянах Мемфис был довольно велик. Город пришел в упадок после восстания Аль-Фуста-Кагира (Каира) в VII в. Сейчас это развалины в 30 км к югу от Каира. В мемфисский некрополь входят пирамиды и гробницы в Гизе, Абусире, Абу Гураб, Саккаре и Дагусаре.

14

Юзеф Сулковский (1773—1798 гг.) участник русско-польской войны 1792 г. и восстания Костюшко, офицер французской армии, участник итальянской и египетской кампаний, знаток истории и обычаев Востока. Он знал арабский язык и собирался создавать арабско-французский словарь. Был членом секции политической экономики Египетского института, участвовал в археологических экспедициях. Он написал труд «Заметки об экспедиции в Египет», где наряду с военными данными поместил географическое описание Нижнего Египта, характеристику страны и ее обитателей.

15

Юзеф Феликс Лозовский (1759—1812 гг.) – бригадный генерал, в Египте служил главным военным инженером и картографом. Отличился в тех невоенных действиях, которыми была занята экспедиция Наполеона.

16

Юзеф Зайончик (1752—1826 гг.) – генерал. Будучи арестованным после разгрома восстания Костюшко, в 1795 г. эмигрировал во Францию и участвовал в наполеоновских войнах. В 1815 г. – наместник Польского королевства.

17

Несколько лет назад сфинкс был отреставрирован, тем не менее он продолжает находиться в плохом состоянии. Министерство культуры Египта в 1988 году обратилось в ЮНЕСКО с просьбой о создании международной экспертной комиссии, которая оценила бы состояние сфинкса. Недавно от левого плеча отвалился каменный блок весом около 300 килограммов. По мнению специалистов, та же судьба ждет и другое плечо из-за разрушительного воздействия песчаных бурь.

18

Карл Гагенбек (1844—1913 гг.) – немецкий дрессировщик и управляющий передвижными цирками, основатель торговли экзотическими животными. В 1907 г. создал в Штеллинге под Гамбургом зоопарк, где использовал современные методы акклиматизации, содержания и дрессировки животных (вместо клеток он использовал глубокие ямы и ограждения).

19

Пандит – ученый человек. Это было звание индусских ученых. Этим названием часто определяли индусов, которых англичане специально обучали и готовили к проведению исследовательских географических экспедиций на территориях тех азиатских стран, куда не могли проникнуть чужеземцы.

20

Фелюга – небольшое узкое скоростное парусное весельное судно.

21

Абайя – вид мужского теплого шерстяного плаща без воротника, с широкими руками, чаще однотонный или в полоску.

22

Иисус почитается последователями Магомета как один из пророков.

23

Боланда (араб.) – Польша.

24

Феллах – египетский крестьянин.

25

К самым выдающимся археологам, занимающимся раскопками в Египте, относятся: итальянский авантюрист Джованни Бельцони (1778—1823 гг.); немец Рихард Карл Лепсиус (1810—1884 гг.); француз Огюст Ф.Е. Мариетт (1821—1881 гг.), которого считают создателем археологии Древнего Египта, он был организатором так называемой Службы древностей и первого музея египетского искусства в Булаке; его последователь Гастон Амспаро (1846—1916 гг.), создатель правовых положений, регулирующих деятельность археологических групп из-за границы; немец Людвиг Борхардт (1863—1938 гг.), открывший в 1908 г. резиденцию и город фараона Эхнатона в Тель аль-Амарне; англичанин У. Флиндерс Петри (1853—1942 гг.), разработавший метод экспресс-исследований, Фрэнсис Л. Гриффит (1862—1934 гг.); американцы Джордж Э. Рейзерн (1867—1950 гг.) и Герберт Э. Уинлок (1884—1950 гг.).

26

Управляла Египтом в 1555—1335 до н.э.

27

Картер Говард (1873—1939 гг.) – английский археолог, в Египте с 1890 г. Почти с самого начала работал в Долине царей. С 1907 г. сотрудничал с лордом Карнавоном. 7 ноября 1922 г. он обнаружил гробницу Тутанхамона, чудом не разграбленную. Это была большая археологическая сенсация. До сих пор открытие считается одним из самых важных в истории археологии. Оно известно еще и тем, что связано со многими легендами, в том числе о мести фараона.

28

Рамзес IX – один из одиннадцати фараонов, носящих то же имя. В 1168—1090 гг. до н.э. (XX династия) царствовали друг за другом Рамзесы от IV до XI.

29

Фивы – город в Верхнем Египте, основанный в III тысячелетии до н.э., считается одним из самых древних на земле. Греки называли его «стовратным» в отличие от «семивратных» Фив в Беотии. Египтяне же звали его Висет или Нют-Амон (город Амона). Потерял свое значение после вторжения ассирийских орд в VII в. до н.э.

30

Действительная история, она содержится в сборнике египетских документов, изданном в Чикаго в 1906—1907 гг., там ее мог прочитать Картер.

31

Компания Ллойда – английское акционерное общество коммерсантов и владельцев кораблей, основано в XVII в., располагает бюро путешествий и обслуживает морские линии.

32

Узел – количество миль в час. Морская миля – 1852 метра.

33

Глупыш (Sulabassana) – единственный в Европе вид глупышей. Длина тела – 92 см, вес – около 4 кг. Питаются рыбой, живут вблизи прибрежных вод морей с умеренным и прохладным климатом.

34

Ирландия – с 1864 г. здесь намечается возрождение интереса к кельтскому прошлому. Это вызвало оживление народных и освободительных движений, связанных с ними антибританских настроений.

35

Об этом говорится в книге «Томек в стране кенгуру».

36

Наиболее распространенный вид акул (Lamma cornubica), обитающих в поверхностных водах, иногда встречаются и на глубинах ниже 150 м. Крайне агрессивная, охотится обычно небольшими стаями. Иногда нападает и на людей в компании с другими акулами. Средняя длина – от 1,5 до 2 м, однако встречаются и особи до 6 м.

37

Семь чудес света – в разных описаниях встречаются разные подборы этих «чудес», сооружений и произведений искусства древнего мира. Самый старый сохранившийся перечень можно встретить у Каллимаха (знаменитый александрийский поэт конца IV – начала III в. до н.э.) и в эпиграмме Антипатра Сидонского из II в. до н.э. В мерном из этих перечней упоминается маяк на Фаросе. В обоих встречаются: статуя Зевса резца Фидия, «висячие сады» Семирамиды в Вавилоне, колосс с острова Родос, египетские пирамиды, храм Артемиды в Эфесе, мавзолей в Галикарнасе.

38

То есть около 30 км.

39

Игра слов. Во многих языках мира название острова стало синонимом морского маяка: phare (фр.), faro (итал.), pharos (англ.), faro (исп.).

40

«Пуласки дэй» – «День Пулаского», отмечается польской диаспорой в Америке в годовщину его смерти 11 октября.

41

Династию основал после смерти Александра Македонского Птоломей I Сотер (греч. Спаситель, 367—282 до н.э.) – царь Египта с 305 г. Сделал Александрию столицей государства и главным центром культуры эллинизма. Династия правила до 30 г. до н.э.

42

Мухаммед Али (1769—1849 гг.) – наместник Египта с 1805 г., по происхождению албанец. В 1798—1801 гг. возглавлял турецкие войска. Провозглашенный пашой, добился фактической независимости, что привело к войне с Турцией. Несмотря на поражение в 1841 г. сохранил наследуемую власть. Он был реформатором и сторонником европеизации страны.

43

Здесь: смотритель дома.

44

Речь идет об экспедиции, описанной в книге «Томек ищет снежного человека».

45

Стоит вспомнить о вкладе поляков в открытие памятников в Александрии. В 1960—1967 гг. польская археологическая миссия раскопала здесь самый древний в Египте, происходящий из VI века, красивейший беломраморный театр. Археологической экспедицией руководил проф. Казимеж Михаловский.

46

Мудир (араб.) – здесь: директор.

47

Наргиле – трубка, распространенная в основном на Ближнем Востоке (от персидского – наргила, или кокосовый орех, из которого первоначально делали трубку для наргиле), дым из нее проходил через сосуд с водой и очень длинный гибкий чубук.

48

Неферчепурус Аменхотеп V (1379—1362 гг. до н.э.), т.е. «тот, кто мил Амону».

49

Современное написание – Тутанхаману. Это имя значит «благословленный Амоном».

50

Автор предполагает, хотя и может ошибаться, что знакомым Смуги был лорд Джордж Эдвард Карнавон (1866—1923 гг.), египтолог, покровительствовавший Г. Картера при открытии гробницы Тутанхамона. В 1903 г., попав в автомобильную катастрофу, он поехал в Египет поправлять здоровье. Там его охватила страсть к археологии. С 1907 г. он тесно сотрудничает с Г. Картером. Карнавон скончался через несколько месяцев после раскопок гробницы Тутанхамона, и его смерть положила начало легенде о мести фараона.

51

В 1902 г. американский миллионер Теодор Дэвис получил концессию на проведение раскопок в Долине царей и пользовался ею в течение 12 лет. Концессии в то время выдавал генеральный директор Службы древностей в Египте, это место по традиции всегда занимал француз. Дэвис, полагая, что в Долине особенно нечего больше искать, охотно уступил свои права.

52

Теодор Дэвис находил в Долине царей множество мелких предметов, отмеченных именем Тутанхамона. Часть, не придавая ей большого значения, он передал в 1909 г. Герберту Э. Уинлоку, а тот переслал ее в Нью-Йорк. На кувшинах, кубках, иных предметах из глины виднелись печати Тутанхамона и царской столицы Фив. Это ясно указывало на то, что гробница Тутанхамона находится в Долине. Уинлок, однако, утверждает, что пригляделся к этим памятникам старины лишь 12 годами позднее и тогда же поделился своими соображениями с Картером. Последний же считал, что Уинлок уже в 1909 году отдавал себе отчет в том, какое значение имеют эти находки. Автор поэтому полагает, что уже в то время Уинлок мог познакомить Картера с доказательствами того, что гробница Тутанхамона находится в Долине царей.

53

Налево. (араб.)

54

Парламентские выборы в Англии состоялись 20 ноября 1910 г. Автор несколько перенёс их вперед.

55

Хедив (тур. – владелец, князь), титул вице-короля Египта в 1867—1914 гг., управляющего от имени турецкого султана. В 1892—1914 гг. хедивом был Аббас II Гильми Паша (1874—1944 гг.); за попытки протеста против английской оккупации он был отстранен от трона. Египтяне называли его «наш эфенди». В 1882—1914 гг. так называемый протекторат над Египтом находился в руках Великобритании. В то время, когда наши герои находились в Египте, генеральным консулом там был лорд Горацио Герберт Китченер (1850—1916 гг.).

56

Бисмалла – сокращение от «Би исми Аллахи Ар-Рамани Ар-Рахими» (Во имя милосердного, всемилостивого Бога), слов, открывающих Коран. Мусульмане начинают с этими словами работу, все важные дела. Эта фраза, выведенная каллиграфией, украшает стены жилищ и учреждений.

57

Фул – народное египетское блюдо – полугустая похлебка из бобов с оливковым маслом.

58

Шатта – острый красный перец, подаваемый в стручках в качестве приправы.

59

Аль-Азхар – построенная в X веке мечеть, через семь лет калиф Аль-Азиз основал здесь университет. Учеба в этом университете длится 15 лет.

60

Куфия (либо кафия) – головной убор у арабов; квадратный кусок полотна, сложенный по диагонали, удерживается на голове двумя шнурками, изготовляемыми обычно из козьей шерсти.

61

Трик-трак – игра, напоминающая шашки.

62

Вавилон – это название ведет свое происхождение от имени вавилонян, которые захватили крепость и принудили правителя Египта ввести нечто вроде самоуправления. Позднее здесь была крепость римлян, где размещался лагерь стоящего в Египте легиона.

63

История О’Доннелов рассказана в книге «Томек в стране кенгуру».

64

Копты – группа христиан в Египте. Они считаются потомками древних египтян. Как во времена описываемые в этой книге, так и сейчас эта группа насчитывает около 1,5 млн. человек. Захватившие Египет арабы часто преследовали коптов. В период правления патриарха Кирилла V (1874—1927 гг.) возобладало убеждение, что религия принадлежит Богу, а родина всем. Главный город коптов в Египте – Асьют.

65

Хаммар (араб.) – погонщик ослов; химер – осел.

66

Церковь Абу Сарге (св. Сергия) возведена коптами в IV в. над пещерой, в которой, по преданию, пребывало Святое Семейство. Св. Сергий – мученик, живший, возможно, в III в. Некоторые отождествляют его со св. Георгием, прославившимся сражением с легендарным змеем, и который потом принял мученическую смерть. Согласно легенде, и св. Сергей, и св. Георгий были офицерами армии римлян.

67

Ослы служили человеку в Египте уже в 2494—2345 гг. до н.э. Об этом свидетельствуют находки в гробнице Саккара близ Мемфиса, там в одной из мастаб найдена фреска, изображающая сцену жатвы, и между другими животными видна ослица, навьюченная огромным тюком с пшеницей.

68

Иконостас – в православной церкви украшенная иконами стена с тремя дверями (средняя носит название «царские врата»), отделяющая алтарную часть.

69

Осел одомашненный (Equvsasinus) из семейства лошадиных, он меньше и слабее, но выносливее и менее требователен, чем лошадь. Встречается чаще всего в Северной Африке. Хорошо переносит зной, неважно – холод. Особенно ценится, как вьючное животное, реже используется, как тягловое и верховое. В Африке распространено еще два подвида ослиных: нубийский (немногочисленные табуны в Судане) и сомалийский (в Эфиопии и Сомали).

70

Средневековая латинская поговорка: «Осел из ослов во веки веков».

71

Эта история рассказана в книге «Томек в Гран-Чако».

72

Очевидно, речь идет об ихневмоне, или египетском мангусте, – хищнике, охотящемся в основном по ночам, но иногда и днем, на мелких позвоночных, но нападающего и на змей, даже ядовитых. Питается также насекомыми и плодами. Длиной до 50 см, весом – до 8 кг. В древнем Египте ихневмона чтили, нередко бальзамировали.

73

Томаш Вольский (1700—1736 гг.) – известный авантюрист, беспокойная душа. Он много путешествовал, воевал с турками во главе флота папы римского.

74

Маврикий Август Беневский (1746—1786 гг.) – барский конфедерат, сибирский ссыльный, правитель Мадагаскара. Подробнее о нем говорится в книге «Таинственная экспедиция Томека».

75

В книге «Таинственное путешествие Томека» Новицкий изображал немца – дрессировщика животных под именем Броль. Юнкер – здесь: богатый дворянин, помещик.

76

Об этом рассказывается в книге «Томек ищет Снежного Человека».

77

Булак – речной порт в Каире. Тогда он располагался в четверти мили от города.

78

Иногда пишут «канджия».

79

Джинн – по староарабским поверьям, перенятым исламом, – неуловимое существо, приобретающее разные обличья, может быть расположенным или враждебным человеку, наделен необыкновенными силами. Часто встречается в сказках.

80

Корбач – бич с короткой рукояткой и длинным плетеным ремнем.

81

Кафессах – плетенный из тростника сундук.

82

Памятник Нилу представляет собой лежащего мужчину, окруженного шестнадцатью детьми (в настоящее время находится в Ватикане).

83

Феддан – 0,42 га.

84

Рогатая гадюка – вид семейства гадюк. Спина серая или желто-коричневая с большими темно-коричневыми пятнами. Обитает в каменисто-песчаных пустынях. Необыкновенно быстрая и гибкая. Чрезвычайно ядовита. Заклинатели змей используют этих гадюк наравне с кобрами для своих представлений.

85

Название египетских должностных лиц: мудир – губернатор, начальник провинции, также – директор; мамур – префект, начальник департамента; надир – начальник округа; шейх – староста, начальник общины.

86

Семейство пеликанов насчитывает 6—8 видов. Достигают длины 125—185 см. Неплохо летают, великолепно плавают и ныряют. Питаются рыбой и ракообразными.

87

Ибисы – семейство из рода голенастых, насчитывают 28 видов, в том числе и ибиса почитаемого, культ которого связан с тем, что он появлялся в период подъема воды в Ниле. Длина до 60 см, размах крыльев 130 см.

88

Бей – звание, присваиваемое в Турции высшим гражданским чиновникам и военным чинам.

89

Нил считается самой протяженной рекой на земном шаре. Протяженность ее равна 6670 км (от источника Виктория Ньянца в Бурундии, затем Белый Нил и Дельта).

90

Источники Нила открыты в 1858 году Джоном Спиком в названном им в честь английской королевы озере Виктория. Другим настоящим источником Нила считают источники реки Кагеры.

91

Дамьетта и Розетта – правое и левое устье Нилл при его впадении в Средиземное море.

92

Город живых – административный и культовый центр государства в отличие от расположенного на западном берегу Нила Города мертвых, который превратился в некрополь уже при IX и X династиях.

93

Хамсин (самум) – горячий юго-восточный порывистый ветер пустынь, дующий с перерывами в течение 50 дней.

94

Портик или пилон – монументальное сооружение перед входом в здание, например в храм. Вестибюль – прихожая. Гипостиль – зал с множеством колонн.

95

Эта история рассказана в книге «Томек в стране кенгуру».

96

Сук (араб.) – базар.

97

Петр Беньковский (1865—1925 гг.) – археолог, профессор Ягеллонского университета, создатель и руководитель первой в Польше кафедры классической археологии. В 1910—1913 гг. принимал участие в раскопках австрийской археологической экспедиции. В апреле 1911 г. Беньковский вполне мог находиться в окрестностях Долины царей, поскольку в работе экспедиции наступил перерыв.

98

Гастон Масперо (1846—1916 гг.) – французский египтолог и археолог. Директор французской археологической миссии и реставраторской службы в Египте.

99

Колоссы Мемнона – название пошло от греков: Мемнон погиб в Троянской войне от руки Ахилла. В действительности – это статуи Аменхотепа III (на греческом языке: Аменофиса III), фараона XVIII династии, правившей в 1417—1379 гг. до н.э., наследником которого был Эхнатон.

100

Дейр эль-Бехари – Северный монастырь, название идет от коптских монахов.

101

Дейр эль-Медина – Южный монастырь.

102

Это было окончательно установлено лишь в 1948 г.

103

Хатшепсут (1504—1482 гг. до н.э.). Рядом с этим храмом расположены два других: Ментухотепа I (XI династии) и Тутмоса III (XVIII). Раскопки последнего проводила в 1961—1965 гг. польская археологическая миссия под руководством проф. Казимежа Михаловского.

104

Джебель (араб.) – горная цепь.

105

Первым фараоном, похороненным в Долине царей таким способом, был Тутмос I (1545—1515 гг. до н.э.).

106

Саббах – пыль, состоящая из распавшегося в порошок мусора и нанесенного песка. По виду этой пыли некоторые археологи (напр., профессор Казимеж Михаловский) способны определить, к какой эпохе относятся раскопки.

107

Зал Двух правд (то есть добра и зла) в доме Озириса в Стране мертвых, по древнеегипетским верованиям здесь проходил суд над умершим фараоном.

108

Сахара имеет площадь свыше 8 миллионов квадратных километров. Длина ее – 5000 км, ширина – 2000 км. Является самой большой пустыней на земном шаре. Серрир (серир) – песчано-гравийная пустыня. Хаммада (хамада) – каменисто-песчаная пустыня. Сахель – местность, расположенная между пустыней и саванной, иначе – полупустыня.

109

Гурта – бурдюк для воды из кожи козленка. Ее сшивают по линии живота, петелька из верблюжьего волоса служит одновременно затычкой.

110

Вади (араб.) – сухие русла рек в пустынях, они наполняются водой в период дождей, во время больших ливней.

111

Сухолюб, ксерофит – пустынная растительность, приспособившаяся к недостатку воды. Имеет листья малых размеров, что затрудняет испарение воды, и мощную корневую систему. Корни порой достигают длины 25—30 м, проходят на глубину 20—25 м.

112

Гекконы – семейство пресмыкающихся из подвида ящериц. Встречаются в странах с жарким климатом. Ведут ночной образ жизни. Длиной бывают от 5 до 30 см (половина уходит на хвост). Туловище покрыто мягкой кожей и круглыми чешуйками. У большинства разновидностей пальцы заканчиваются не когтями, а присосками, что позволяет им лазить по вертикальным стенам и потолку. Живут 7—9 лет.

113

Тушканчик египетский, зовется также тушканчиком пустынным, обитает в пустынях Северной Африки и Юго-Западной Азии. Мелкое млекопитающее, грызун. Весит 50—70 г, длина – 10 см, с хвостом – 25 см. Верхняя часть туловища имеет цвет песка, хвост с белым кончиком. Передвигается ночью прыжками, день проводит в норах. Питается степными растениями и семенами.

114

Сухой туман вызывает такую иногда темноту, что газели забегают в караваны и бегают между людьми и животными.

115

Болезнь, от которой страдал Новицкий, была скорее всего трахома, называемая египтянами воспалением глаз. До сих пор одна из самых распространенных болезней в Египте.

116

Анх – знак вечной жизни в египетской мифологии, напоминающий христианский крест.

117

Описание повторяет строение царской гробницы в Долине царей.

118

Гробница Тутанхамона была открыта Г. Картером лишь в 1922 году, оказалось, что и она была ограблена, но воры не добрались до саркофага фараона, и поэтому открытие стало одной из самых больших археологических сенсаций XX века.

119

Самуэль Финли Морзе (1791—1872 гг.) – американский живописец и изобретатель. Конструктор электромагнитного телеграфа, для которого в 1840 г. он создал алфавит, состоящий из системы точек и тире.

120

Комплекс священных сооружений в окрестностях Мединет Хабу создавался на протяжении тысячи лет, от Тутмоса I (XVI века) до VII в до н.э. Сама же деревня была основана коптами в конце VI – начале VII веков. На развалинах древних сооружений была возведена базилика. В VII веке, после вторжения арабов, христианское население бежало на юг и больше уже не вернулось.

121

Аббуна (араб.) – отец, в отношении духовного лица.

122

Эдфу (Идфу) – в 1936—1939 гг. здесь проводила археологические раскопки польско-французская экспедиция во главе с Казимежем Михаловским.

123

Асуан, древнее название Су-э’не (Суан) – город на правом берегу Нила, расположен ниже первой катаракты. Известный курорт, в основном зимний.

124

Манн Мауриций (1814—1876 гг.), журналист. Был в Египте в 1853 г.

125

Юзеф Сенковский (1800—1858 гг.) – польский востоковед, профессор Петербургского университета. Путешествовал по Сирии (провел несколько месяцев в монастыре маронитов) и по Египту (1820 г.), а также по Эфиопии и Нубии (1821 г.).

126

Владислав Венжик (1816—1848 гг.) – приятель выдающегося польского поэта Циприана К. Норвида, поэт, деятель культуры. В 1839—1841 гг. путешествовал по Ближнему Востоку. Написал путевые заметки, использованные в одной из глав этого романа. Венжик умер, оказывая помощь людям во время эпидемии в Верхней Силезии.

127

Мамур – губернатор департамента от Эсне до Асуана.

128

В Париже на площади Согласия в 1836 г., в Нью-Йорке – в 1881 г.

129

Катаракты на Ниле – это пороги со скалистыми преградами. Река делится на множество потоков и водопадов, втиснутых между огромными скальными монолитами. Течение здесь настолько сильное, что плавание становится невозможно. На Ниле – 6 катаракт: собственно в Египте – около Асуана; в Судане – рядом с Вади Халфа, в Нубии – ниже Донгола; в Судане – ниже Мерое и Бербера, а также ниже Хартума.

130

В 7 км к югу от Асуана, в начале первой катаракты, находится построенная в 1898—1902 гг. плотина длиной в 2000 м и высотой в 40 м. Проектировал ее английский инженер Уильям Уилкокс. Она подымает воды Нила на 27 м, в создаваемом таким образом водоеме помещает 5 млрд.мЗ воды. Благодаря этому можно оросить 200 000 га бросовых земель. Плотина была освящена 10 февраля 1902 года. В 1908 г. и 1912 гг. ее надстраивали, что вызвало наводнение в Нубии. В 1960—1972 гг. в Асуане построили еще одну плотину, ее назвали большой, она собрала 160 млрд.м3 воды и создала искусственное море длиной в 500 км, а шириной от 10 до 17 км. В результате было затоплено множество древних памятников.

131

Нет Бога кроме Аллаха, и Магомет – пророк его.

132

Абу Симбел – высокая вертикальная гора, возвышающаяся у самого берега Нила в 200 км к югу от Асуана. Внутри ее высечены из камня фигуры Рамзеса II и его супруги Нефертари (XIII в. до н.э.). Вход охраняют четыре сидящие статуи фараона высотой в 20 м. Храм был построен таким образом, что лучи восходящего солнца достигали самого дальнего, самого священного помещения, где на троне восседал Фараон в окружении богов.

Скала оказалась затоплена водами искусственного озера Насера, возникшего в результате возведения большой плотины. В результате международной акции, предпринятой ЮНЕСКО, храм был перенесен выше на 64 метра и таким образом был спасен от затопления. Акцией этой руководил польский археолог и искусствовед Казимеж Михаловский (1901—1981 гг.).

133

Максимилиан Рылло (1802—1848 гг.) – миссионер. После изгнания иезуитов из России в 1820 г. – пастырь заключенных в Риме. Позднее трудился в Бейруте, где основал азиатскую христианскую коллегию.

134

Дервиш – побирающийся мусульманский монах. Англичане звали так солдат Махди.

135

Источники указывают от двух до десяти тысяч убитых.

136

Уингейт был губернатором Судана до 1916 г.

137

Атбара – первый приток Нила (правый), если смотреть от Средиземного моря и последний – от истоков.

138

Сахель (араб.) – край, берег.

139

Acacia verec и Acacia ferriginea – слизь, выделяемая этими растениями, застывает на солнце, легко растворяется в воде, служит для производства клеев, животных красок и лекарств. Ее собирают после окончания сезона дождей.

140

Газели – группа из семейства круторогих, принадлежащих к антилопам. Газели отличаются от антилоп небольшими размерами и строением тела. Приспособлены к быстрому бегу.

141

Линию открыл лорд Китченер 27 февраля 1912 г.

142

Торнадо возникают в результате столкновения ветра под названием хамматан, что дует с севера, и монсуна, дующего с юга. На границе обоих ветров образуются страшные бури, называемые торнадо.

143

Исчезновение характерных для сухого пустынного климата финиковых пальм и появление баобабов знаменует перемену климата на более влажный.

144

Озеро Нау (Но) является наиболее выдвинутой на запад частью Нила (подобно третьей катаракте).

145

Нил стал судоходен на этом участке с 1900 г. благодаря трудам английских солдат и миссионеров.

146

Тамтам – это настоящий телеграф джунглей. Выдолбленный ствол дерева, обтянутый с обеих сторон обезьяньей шкурой, издает звук такой частоты, что его не могут заглушить деревья и растения. В джунглях часто на расстоянии километра уже не слышно выстрела из карабина, и в то же время есть такие тамтамы, удары которых разносятся на расстояния до десяти и более километров.

147

Мута Нзига – так местные жители называют озеро Альберта. Означает это – «свет, убивающий саранчу».

148

Буньоро – одно из тогдашних королевств на территории современной Уганды. Были еще Буганда, первая попавшая под протекторат Британии, Торо и Анкола.

149

Миссионеры появились в этой части Африки в конце первой половины XIX века. В Уганду сначала пришли англичане, вызванные в 1877 г. Стэнли, двумя годами позднее появились Белые отцы (римские католики). Все они были изгнаны в 1822 г., когда король Мтеса, а за ним Мванга приняли ислам. В результате преследований в период с 26 мая 1886 г. по 27 января 1887 г. погибли двадцать два христианина. Самому младшему из них, Кизито, было 14 лет. Римско-католическая церковь чтит их, как святых.

150

Согласно фетишистским верованиям, злые духи имели имена и поселялись в разных частях человеческого тела, например, в ногах. Фетиш, амулет – в первобытных религиях предмет, наделенный волшебной силой либо считавшийся вселением божеств.

151

Термитов насчитывается более 1000 видов, из них описаны лишь немногие. Их сообщество великолепно организовано, оно объединено вокруг царицы, по размерам в 20—30 раз превышающей работников, выполняющих роли архитекторов и строителей, и солдат, охраняющих термитники, завоевывающих новые территории. Термиты возводят мощные сооружения, хорошо защищенные от всех атмосферных изменений, твердые, как скалы.

152

Метис – здесь: потомок араба и негритянки. Мулат – потомок от смешанного брака представителей европеоидной расы и негров.

153

В 1891 г. в Брюсселе европейские страны подписали соглашение, обязуясь бороться с рабством в Африке. Рабство было отменено в США после окончания гражданской войны (1861—1865 гг.), на Кубе в 1881 г., в Бразилии в 1888 г., в африканских владениях Бельгии в 1890 г., на Занзибаре в 1909 г. и в Сьерра-Леоне – в 1928 г.

154

Аскари – солдат.

155

Зериба (по-арабски зерибах – кусты, ограда) – искусственное ограждение из колючих кустов, используется для защиты от нападения диких зверей.

156

Инглеза – англичанин.

157

Вазунгу – европеец.

158

Тумбо модьё – означает, что у них одна мать (дословно: один живот).

159

Табу – запрет общения с некоторыми предметами, людьми с целью избежать наказания сверхъестественных сил.

160

Бома – центральная площадка, место общественных встреч.

161

Дава кали сана – очень сильное лекарство.

162

Широко известное предсказание гласило, что Уганда будет захвачена, когда белый человек ступит в нее с севера. Это использовал сторонник арабов Мванга, один из негритянских королей, когда в 1885 году приказал убить первого английского епископа Джеймса Ханнингтона.

163

Бузингизи – сонная болезнь.

164

Басси – хватит.

165

Хорошо, господин.

166

Импала – вид семейства круторогих, из группы газелей. Длина тела – до 2 м, рогов – до 0,75 м, рост – до 1 м, вес – до 90 кг. Окраска – светло-серая или рыжая. Подбрюшье и ноги светлее, часто белого цвета. Рога имеют только самцы. Обитают на открытых местностях в восточной и южной Африке.

167

Мачан – настил для охоты.

168

Ярд – английская мера длины. 1 ярд = 91,44 см.

169

Один из героев книги «Томек на Чёрном континенте».

170

Голос леопарда напоминает кашель павиана, о котором говорят, что он «лает», подобно собаке.

171

Леопард имеет размеры до 140 см, весит около 60 кг. Лев соответственно – 240 см и 180 кг.

172

Фут – английская мера длины (около 39 см).

173

Импала, гну, томи – виды антилоп.

174

В 1907 г. охотник Джим Корбет (1875—1955 гг.) застрелил в Индии тигрицу из Чампавата, ей приписывали 436 человеческих жертв. Через три года в Панар он убил леопарда, виновного в гибели 400 человек. Когда ему было 63 года, он расправился с тигрицей из Тах, которую он приманил, подражая зову самца. Корбет питал к животным глубокое чувство, называя тигра «мужественным джентльменом», и одним из первых обратил внимание на необходимость охраны животных.

175

Этот случай произошел в 1898 г.

176

Так охотятся на антилопу бонго некоторые племена. Вокруг кормушки с солью они создают ограду из бамбука.

177

Эланд – называется также «канна» или «ореас». Вид семейства круторогих, относится к антилопам. Живет небольшими стадами в тропической и южной Африке.

178

В 1886 г. по озеру Альберта плавали два парохода: «Хедив» и «Ньяса». Оба в свое время затонули.

179

На территории нынешней Таньганьики торговали рабами вплоть до тридцатых годов XX в.

180

Марабу африканский – вид из семейства аистов. Обитает в саванне и на берегах рек в Африке, за исключением южных и северных ее окончаний. Образом жизни напоминает стервятников, часто парит в воздухе. Гнездится на деревьях и в скалах, образуя колонии. Достигает длины в 130 см, протяженность расправленных крыльев – до 260 см.

181

В Уганду прибывало немало миссионеров. Они порицали многие обычаи, в том числе многоженство, с чем никак не могли смириться негритянские вожди и короли.

182

Куя – пойдемте.

183

Буана! Куя! – господа, пойдемте.

184

Очевидно, речь идет о польском антропологе и этнографе Яне Чекановском, который во время научной экспедиции лечил негров от переедания слабительными средствами.

185

Туареги – кочевые племена берберского происхождения, населяют центральную Сахару. Занимаются пастушеством, торговлей, ремеслами. В те времена, когда происходило действие книги, о них было мало что известно.

186

Так на самом деле и было. Краситель называется индиго, получают его из тропического растения.

187

Скорпион хватает жертву клещами, в случае сопротивления поражает ее ядом, находящимся в шипе на конце хвоста. Здесь описан типичный для Сахары скорпион.

188

Ахаггар – горный массив в центральной Сахаре (сейчас Алжир), высочайшая вершина Тахат – 3300 м.

189

Этот путь вел из Асьюта через оазисы Харге, Селима, Вир Натрум до Дервура в юго-западном Судане. Арабы называли его «Дерб эль-Арабаин» – дорога сорока дней. Он был известен фараону и библейскому царю Соломону, который переправлял по нему золото и древесину для строительства иерусалимского храма.

190

Речь идет о французе-миссионере Шарле де Фуко (1858—1916 гг.). В молодости он был офицером, в 1904 г. обосновался в Сахаре именно среди туарегов. Составил французско-туарегский и туарегско-французский словарь, собрал и перевел поэзию, рассказы и пословицы туарегов.

191

Ракушки каури были завезены в Африку с Востока, с XI века служили постоянным средством платежа в Судане. Позднее в обращении вошли банкноты, но еще в 1911 г. за товар частично платили этими ракушками. Лошадь стоила от 60 до 120 тысяч ракушек.

Content

Alfred Szklarski
Tomek w grobowcach faraonów
Альфред Шклярский
(1912—1992)
Томек в стране фараонов

I Ночь у подножия пирамид

II В Каире

III Необычные встречи

IV Путешествие в прошлое

V Важные беседы

VI Патрик в Вавилоне

VII Совет друзей

VIII Вверх по Нилу

IX Драма в ярком свете солнца

X Ночное нападение

XI Минуты ужаса

XII Приведения

XIII В когтях у пустыни

XIV Четвертая фигурка

XV Приезд Смуги

XVI Поиски

XVII У врат юга

XVIII Макбарах

XIX По следам исследователей истоков Нила

XX В негритянском селении

XXI Состязание с колдуном

XXII Охота на льва-людоеда

XXIII Суд

XXIV Рассказ Томека

Похищение похищенного

Караван

Проводник

О скорпионах и туарегах

Марабу

Схватка с разбойником

Предложение

Таинственная фигурка

Примечания