Шленский Александр

Пластилиновые гномики, или Поездка в Мексику

Александр Шленский.

Пластилиновые гномики,

или Поездка в Мексику

Вместо предисловия

Есть у меня знакомый физик, весьма ученая дама, имеющая свои оригинальные воззрения на происхождение и природу сил, которые движут наш бренный мир. Как-то, иллюстрируя свои взгляды, она показала мне очень простой опыт. Графитовый порошок сыплют на поверхность жидкости тонким слоем. Вопреки ожиданиям, порошок не ложится на поверхность плоско и равномерно, а образует сложные, причудливые фигуры, которые называются кольцами Бенара. А дальше начинается самое интересное. Если осторожно поковырять эту поверхность иголочкой, кольца начинают перестраиваться на большей или меньшей площади вокруг укола. В зависимости от того, какое место в кольце занимает графитовая крупинка, результат прикосновения к ней иголки может быть разный – от нулевого, до полной перестройки всей системы колец.

Человеческое сообщество, в общем, построено по тому же самому принципу. Что же касается иголки, которая вносит возмущение в систему, то согласно некоторым наблюдениям она находится у человека в известном месте, а частота и интенсивность ее уколов задается генетически. Случилось в моей жизни так, что на короткое время я занял в человеческих кольцах Бенара такую позицию, что в результате, сам того не подозревая, изменил судьбу нескольких десятков людей. Случилось это таким образом: несколько лет тому назад я создал программистскую фирму одному бизнесмену по имени… по имени… э-э-э-э… ну хотя бы даже, Эммануил Интрилигатор. Вообще-то, его фамилия не Интрилигатор, да и звать его вовсе не Эммануил, но это к делу не относится. Как водится, я изучил задачу (фирма создавалась под конкретного заказчика), выбрал программное средство для разработки, быстро собрал коллектив программистов через Fidonet (тогда он еще был очень популярен, это сейчас все уже сидят в Интернете), и работа закипела полным ходом.

Сперва подлый Моня ко мне подлизывался, но однажды мы здорово поссорились по поводу ведения проекта, и он одним махом вышиб меня из начальников и взял на мое место более сговорчивого парня, бывшего гэбиста, после чего я вскоре ушел от него совсем. Я ушел, а фирма росла, в нее набирали все новых и новых людей, я иногда заходил в гости к ребятам, и старожилы меня показывали новеньким, как показывают неофитам мощи мертвого патриарха. Потом Моня нашел в Америке компаньона, и у его фирмы появился филиал в Нью-Джерси. Вот так, нежданно-негаданно, большая часть собранной мною когда-то команды очутилась в Соединенных Штатах. Еще через какое-то время я и сам уехал в Америку и стал жить и работать в Техасе. Периодически мы с ребятами перезванивались, говоря при этом шепотком – американцы страшно не любят, когда русские на рабочем месте говорят по-русски. Моня держал народ впроголодь, медицинской страховки не делал, заставлял работать день и ночь. Ребята спали и видели, как бы сбежать от него в настоящую американскую фирму, но сделать это было им трудно – языка никто из них толком не знал, кроме Валеры Рачковского, который окончил английскую спецшколу.

Каково было мое удивление и радость, когда на трехдневной конференции по разработке Интернет-приложений в Далласе я увидел Валеру, одного из первых гвардейцев, взятых на работу в Монину фирму еще лично мной, а не окопавшейся после меня гэбистской братией. Оказалось, Валера недавно бросил Моню, после того как нарыл себе по Интернету совершенно шикарную работу администратора базы данных Оракл, на весьма неплохие деньги и прочие, как здесь говорят, «бенефиты». Кстати, нарыл он ее с моей подачи, я дал ему URL-адреса нескольких не слишком известных job-серверов, и один из них сработал. Поговорили, обменялись телефонами и адресами и разбежались, пообещав друг другу звонить при каждом удобном случае. После этого Валера объявлялся пару раз, и его голос в трубке, обычно бодрый и жизнерадостный, казался мне вялым и каким-то отрешенным. Затем он месяца на два вообще пропал – не звонил и не писал по Интернету.

А потом у меня на работе раздался тот самый роковой звонок, о котором я стараюсь не вспоминать, потому что это, пожалуй, самое скверное воспоминание из всех моих американских воспоминаний. Я поднял трубку, и сильный мужской голос, отрекомендовавшийся сержантом Майком Рэндаллом, начал мне что-то втолковывать по поводу Валеры. С трудом преодолевая жуткий техасский дролл, я кое-как понял со второго раза, что Валера вогнал свою недавно купленную Тойоту-Короллу прямиком в торец разделительной бетонной полосы на въезде перед каким-то мостом, на скорости 90 миль в час. При покупке машины дилеры всегда дают кучу анкет, и Валера вписал в одну из них, в графу «кому звонить в экстренном случае» мой телефон в числе прочих. И вот он произошел, этот экстренный случай, и обзвон начали с меня, потому что я работал в Далласе, сравнительно неподалеку.

Впрочем, для Валеры ничего экстренного уже не существовало, да и не экстренного тоже, как не существовало больше самого Валеры. У официальных лиц была одна забота – как оповестить о случившемся прямых родственников в стране, откуда приехал Валера, и отправить им то, что от него осталось. Меня попросили помочь – позвонили моему боссу, отпросили меня с работы на час, привезли в какой-то офис и вручили несколько блокнотов и других бумажек, а также несколько дискет, найденных при Валере, и попросили найти нужные адреса и телефоны, так как все бумажки были написаны по-русски. В записных книжках ни московского, ни воронежского адреса Валеры (он сам был из Воронежа) не оказалось, и дама с невероятно толстым слоем розовой крем-пудры на лице и с накладными фиолетовыми ногтями любезно осведомилась, не могу ли я просмотреть у себя дома Валерины дискеты. Понятное дело, у них на компьютере не было драйвера, с помощью которого можно читать русские буквы, да и по-русски у них читать никто, конечно, не умел. Я расписался в какой-то ведомости, и меня отвезли обратно на работу.

Я плохо помню как доработал день, мне было не по себе. Близкими друзьями мы не были, а просто поддерживали приятельские отношения, как говорится, «постольку поскольку» – но все равно жутко до чрезвычайности, когда молодой парень, которого хорошо знал, часто разговаривал, и вот так в одночасье… Короче, я пришел домой, вылакал две банки джина с тоником, стоя под душем, а потом вывалил дискеты на стол и скачал себе на винт все найденные на дискетах текстовые файлы. Валера был человеком аккуратным, и в файле под названием address.txt я нашел то, что было нужно – адрес Валериных родителей в городе Воронеже и московский адрес его жены Елены, с которой я не был знаком. Я выписал адреса на листок в латинской транскрипции и американском формате, а утром отфаксил их по оставленному мне номеру казенного факса.

Случай с Валерой докатился и до Мониной шарашки, и после этого до толстокожего Мони вдруг что-то дошло: он немного поднял ребятам зарплату, а главное, оформил медицинскую страховку и даже нашел какого-то жучка, который совсем задешево сделал им страхование жизни от несчастного случая. Прошло еще довольно много времени, и я, разбираясь у себя на диске, вдруг обнаружил Валерины файлы, которые я позабыл стереть – они так и остались у меня в директории VALERA.TMP. Я обнаружил несколько файлов, в которых хранились документы – timesheets и еще какая-то хреновина по-английски, с которой я не стал разбираться, письма родителям, которые я тоже не стал читать.

В одном из файлов я обнаружил что-то типа дневника или, скорее даже, рассказа, или может быть даже исповеди самому себе – я сильно затрудняюсь определить характер найденного документа. Я перечитывал его раз за разом, и постепенно во мне созрело желание непременно его опубликовать, хотя я, конечно, понимал, что это все писалось человеком исключительно для себя, а вовсе не в расчете на публикацию.

Я позвонил Валериным родителям и попросил их разрешения опубликовать найденный текст в Интернете, изменив, разумеется, имя и фамилию. Разрешение мне дали, но тон, которым говорила со мной Валерина мать, не оставлял сомнения, что в этой семье меня считают отчасти виновным в его гибели.

Казалось бы, такая нелепая случайность может произойти в любой стране и с каждым, и только потом я понял, что все было далеко не случайным, а вполне закономерным, и начало всему было положено именно тогда, когда я без особого труда переманил Валеру из загнивающей госструктуры под названием «Специнформсистем» во вновь созданную Монину фирму с английским названием «Integrated Software Solutions», а потом, уже в Америке, надоумил его удрать от Мони и искать работу по Интернету.

Понятно, что если бы я знал, как все обернется, то я не стал бы этого делать, как не стал бы делать и многое другое. Но в том то все дело, что когда касаешься иголкой колец Бенара, никогда не знаешь, какие последствия вызовет это прикосновение…

Я почти ничего не менял в самом документе, только чуть-чуть кое-где подправил предложения, ну и разумеется, изменил все имена и названия. Валера был парнем странным и необычным. Он бесспорно был сильным программистом, а кроме того, талантливым рок-музыкантом и страстным меломаном, стихийным философом и черт его знает кем еще. Иногда он говорил как завзятый циник или разочарованный во всем скептик, но буквально на следующий день он мог показаться романтиком или даже мистиком. Мне было интересно за ним наблюдать, потому что сам я по достижении сорока лет, поместил свою душу в то не слишком веселое место, где собрались души всех зануд и педантов. Немного скучно, но зато так хлопот меньше, соблазны и сомнения жить не мешают. Постепенно я к этому привык, и отвык от того, что можно жить иначе.

А Валерина душа, пользуясь каким-то непонятным пятым измерением, все время кочевала по заоблачным мирам и выныривала в самых неожиданных местах. И биография у Валеры была соответствующая. Как-то он рассказал, что проучился в МГУ на факультете психологии пару лет, а потом каким-то таинственным образом перешел на физтех, который и окончил с отличием. В другой раз он поведал нам между двумя рюмками чаю, что уже после окончания университета его охватила какая-то непонятная тоска, которая привела его стопы в областную филармонию. Он проработал там несколько месяцев и ездил по стране с довольно известной рок-группой. Потом половина состава группы уехала в Израиль, группа распалась, а Валера подался в программисты. К сожалению, Бог отпустил на создание этого парня гораздо больше материала, чем нужно было, чтобы сделать простого трудягу-программиста, и Валера продолжал мучиться, не находя выхода своим способностям. Это было видно невооруженным глазом. Может быть, из-за этого и произошло, то что в конце концов произошло – кто знает…

Философы утверждают, что случайностей в мире не бывает, а есть только последствия пересечения нескольких закономерностей, место и время которого невозможно точно предугадать. Вот только никто не может объяснить, почему у таких людей, как Моня, эти пересечения пополняют банковский счет и улучшают цвет лица, а у таких как Валера, обрывают жизнь на полдороге. У Валериного дневника не было названия, и я дал название сам, на свой страх и риск. Я назвал его «Пластилиновые Гномики, или Поездка в Мексику», и по ходу прочтения, вы поймете, почему.

Вот он, этот дневник.

А.Ш.

11.03.98

* * *

Уже больше месяца как я в Сан-Антонио. Горячка, связанная с переездом, давно прошла. Началась рутина, что ни день – все скучнее и скучнее. Вообще, не знаю, почему я хочу начать вести этот дневник. Какая-то совершенно стихийная, необъяснимая потребность. Уже несколько вечеров порывался начать, но как-то все не мог. Как та самая девица, которой и хочется и колется. Но при этом, не то чтобы маменька не велит, а как-то самому боязно. Если бы было просто некогда или лень – тогда понятно. А то – сам себя боялся, своих мыслей! Смешно, правда? А вот сейчас наконец, набрался смелости и начал. Ну, с почином! Сначала я думал просто записывать свои впечатления, чтобы потом отослать ребятам по Интернету – ну там приколы всякие и все такое, а вот сейчас уселся писать, и чувствую, что смех весь куда-то пропал, и в пору скорее отливать слезки. В детстве я когда-то вел дневник, в который я записывал, кто меня обидел, чтобы не растерять злобу и потом не забыть обязательно с ним подраться и восстановить справедливость. Но это было давно и неправда. А здесь меня никто не обижает, все со мной изысканно вежливы, и от этого я все время себя чувствую как на дипломатическом приеме, а я никогда не рвался в дипломаты. Странно даже, что мне не хватает для счастья нашего хамства и родного матерка. На родине меня часто доставало и то и другое.

Все-таки, жить и работать в Америке со своими ребятами – это одно, а с америкашками – совсем другое. Они – прямо как даже и не люди, до того непривычно они себя ведут, на наших совсем не похоже. Я от них почему-то страшно устаю, до головной боли, хотя вроде, никто меня и не достает. Наоборот, они, если разобраться, вполне нормальные ребята. В нашей группе, не считая босса Дэвида, кроме меня еще два человека – Фрэнк и Джим. Фрэнк огромный, не меньше двух метров ростом, он носит длинные ярко-фиолетовые кудри и маленькое блестящее колечко на нижней губе. Говорит он как из бочки, притом быстро и неразборчиво. Я его стал кое-как понимать только через неделю или даже того больше. Джим ростом чуть пониже меня, коротко стрижен и одевается без изысков, зато у него на столе стоят огроменные колонки, и он постоянно слушает музыку, чаще всего Пинк Флойд. Слушать музыку здесь не запрещают. Моня за это расстреливал на месте без суда и следствия. Я сижу отдельно от ребят, но часто захожу к ним в комнату, не только по делу, но и просто так – немножко послушать музыку и расслабиться. Покидать свое рабочее место ненадолго, чтобы немного побеседовать с народом здесь тоже не запрещено, даже наоборот поощряется. Считается, что это укрепляет дружбу и взаимопонимание в коллективе.

Вчера залез на www.pinkfloyd.com, пытался перевести тексты песен на русский, но это, видимо, невозможно. Тексты Пинк Флойда меня поражают не меньше, чем музыка. Особенно «Brain damage» из «Dark side of the Moon» и «If» с «Atom Heart Mother». И в словах, и в музыке, в этом тихом, отрешенном сумасшествии, чувствуется попытка уйти в себя и найти там, глубоко в себе, что-то важное, что может изменить всю жизнь, сделать какой-то неведомый прорыв, но дослушав до конца, понимаешь, что это – прорыв в никуда, что там ничего нет, но тем не менее, пока слушаешь с текстом в руках, забываешься, и потом как-то странно, даже в самый первый момент несколько болезненно возвращаться назад и ощущать себя в привычном состоянии, как будто отходишь от наркоза. Ну, наркоз, это наверное, сильно сказано. Американцы говорят точнее: «under the influence». Перевести не берусь.

Я уже довольно давно заметил, что жизнь – как музыка, в ней есть свои форте и свои пиано, свои крещендо и диминуендо. Программирование – совсем другая вещь, в нем нет динамических оттенков, оно лишено объема, оно скорее линеаризовано. Когда слушаешь музыку и при этом пишешь программу, объемность музыки и линеарность программирования особенно контрастируют между собой. Так вот, если музыка – это объем, пространство, то жизнь – это гиперпространство, сплошная иллюзия, которая кажется реальностью только потому что не прекращается. Я раньше никогда над этим не думал, пока не попал в Америку и не остался один в чужом городе.

Вообще, мое настроение довольно резко поменялось с тех пор как я бросил кровопийцу Моню и переехал из Нью-Йорка в Сан-Антонио. Сначала был сплошной энтузиазм – новая работа, хорошая зарплата, грин-карта в перспективе – чего еще желать! А вот прошло совсем небольшое время, и все уже видится по-другому. Чувствую себя как человек, который зарядил мышеловку, а поймал лягушку: недоумение и тоска, и мертвая лягушка часто снится по ночам, она смотрит на меня остекленевшими глазами, и ее морда выражает упрек и комическую печаль. А когда просыпаешься утром, выражение ее лица еще стоит перед глазами, и почему-то давит в горле. Ужасно не хватает мне ребят. Не с кем поговорить, посмеяться, музыку послушать, просто сходить погулять. Даже не с кем помолчать, когда грустно. Вместе и грустить веселее. Даже выпить от тоски – и то не с кем, а идти в бар и пить с американцами – все равно как пить в компании инопланетян. Чужие они мне пока. Не просто чужие, а совсем чужие. А я не люблю выпивать с чужими, и своих рядом нет. Вот если бы всех ребят забрать от Мони и перетащить сюда – как бы здорово было всем вместе!

Но это все конечно – мечта. Леня – холостяк, но страшный пофигист, его ни на что не подбить. Даже деньгами. У него любимая пословица – «кайф на деньги не меняю!». В Нью-Йорке ему все по кайфу, уйма знакомых ребят, девочки опять же… У Паши двое детей, и он привязан к школе и дому, который снимает напополам с двоюродным братом, и если он и слиняет от Мони, то никуда из Нью-Йорка все равно не уедет. А Тимоша по английски вообще не говорит, и видимо по жизни никогда не научится. Он даже в магазине пальцем показывает, что хочет купить, почему-то не указательным, а мизинцем левой руки. Но американцы и на левый мизинец не обижаются – лишь бы зеленые платил. Саша, мой бывший начальник, работает по-соседству в Далласе и программит на Прогрессе в какой-то монструозной компании. Он единственный, кто очутился в Америке без посредства Мони, а сам по себе. Но у меня с ним приятельских отношений как-то не сложилось. Он какой-то настолько самоуглубленный и болезненно педантичный, что по-моему, у него по жизни друзей нет и быть не может. Вообще-то, это именно он надоумил меня уйти от Мони и дал мне наводку на www.dice.com, так что это благодаря ему я нашел нынешнюю работу в Техасе. Благодаря или ругая – я уже даже и не знаю, в лучшую или в худшую сторону изменил мою жизнь этот переезд. В смысле денег и возможности получить гринкарту – конечно, в лучшую. Но очень плохо без ребят, совсем одиноко, и Ленка еще нескоро приедет – не раньше чем через пару месяцев. Не знаю, как я их проживу. Никогда не думал, что остаться наедине с самим собой и америкашками – это такая страшная пытка. Рехнуться можно! Придешь домой, разогреешь пиццу, посмотришь телек уродский – и все. Читать не тянет, да и нечего – книг на русском нет, а от английского на работе голова трещит. И что дальше делать – непонятно. Ладно, хватит дурью маяться, пора выключать комп и спать ложиться – уже третий час ночи, писатель, блин, гений, Мейерхольд.

14.03.98

Прошло три дня. Здесь все дни какие-то одинаковые, как близнецы-недоноски. Чего-то мне здесь нехватает. Пожалуй, не только ребят. Ленки мне точно нехватает. В Нью-Йорке с ребятами мне довольно весело жилось, шлялись по городу, катались на роликах, завели кучу местных знакомых из «бывших русских» и Ленкино отсутствие меня не сильно доставало. А здесь я совсем один, и она мне нужна гораздо сильнее, и я уже начинаю порядком злиться. Муж с тоски помирает, зарабатывая зелень, а она все никак не может оставить мать и приехать к заждавшемуся супругу. В конце концов, сколько можно ждать! Странно, сколько раз я уже с ней ругался не на жизнь а насмерть, сколько раз уже думал: ну в этот раз точно на хрен разведусь, надоело так жить, я – направо, ты – налево, я – слово, ты – два, но что-то такое в ней есть, что когда все обидные слова и последние упреки уже высказаны, и осталось только удариться жопкой об жопку и разбежаться врозь – и я в самый последний момент все равно не могу ее бросить. И она меня, видимо, тоже.

Ленка это знает и этим пользуется. Она мне так и сказала однажды: не та баба мужика удержит, которая держит за хуй, а та, которая за душу. Я ответил ей, что это она очень верно подметила. А она ухмыльнулась, и сказала, что это не она, а Толстой. Надо, говорит, не только битловские тексты наизусть знать. Я обиделся за битлов и прошелся насчет любимого ею Гребня, которого я не переношу, и мы тогда снова слегка поругались.

Вот и сейчас: когда мы вместе – мы ругаемся, а стоило мне оказаться одному, как я опять думаю о ней – прямо какое-то наваждение. Когда я был маленьким, мама меня как-то взяла на юг, в Феодосию. Я там плавал под соляриями и ловил крабов в щелях между галькой. Однажды посадил краба в банку с морской водой и принес домой. Сначала краб сидел спокойно, а потом начал отчаянно выпрыгивать, пытался вырваться из банки – чего-то ему нехватало, кислорода конечно. А я его запихивал назад. Маленькие – они такие гуманисты! В конце концов краб издох, и я его выкинул в мусорное ведро. И он оттуда вонял, мстя за свою безвременную смерть. А теперь я сам чувствую себя в этом Техасе, как краб в банке, только не могу понять, чего мне не хватает. Кислорода тут навалом. Денег тоже хватает. В Воронеже было время, у меня денег даже на пиво не хватало, было хреново, но друзья выручали. А здесь у меня все есть, зато нет рядом друзей и чего-то еще, чему нет названия, того, что даже в Воронеже было, и этой самой нехватки, которая душит и жить не дает, я тогда не чувствовал. Что это такое может быть? Неужто эта ностальгия и вправду такая сволочная штука?

А может, это Ленкино отсутствие уже настолько накопилось, что жить не дает? Тогда почему же я тоскую не конкретно по ней, а как-то в общем? Звонил Саше в Даллас. Спрашивал, с кем он там общается. Он ответил – со всем миром, по Интернету, дефицита общения нет, вот только времени недостает, чтобы вовремя ответить на все письма. Не пойму я его, как он так может жить анахоретом – совсем один! По Интернету – это же не общение, а так, жалкий суррогат! Я так совсем не могу, мне живые люди рядом нужны. Как-то лучше себя чувствуешь, когда слегка саданешь друг друга в бок пару раз кулаком по-дружески, еще и чего нибудь скажешь впридачу – смотришь, и уже легче жить. А дружить по емэйлу – это по-моему как киберсекс по тому же емэйлу или чату. Не пойму, кому охота виртуально трахаться через комп, не видя партнера вживую – извращение оно и в Африке извращение. Впрочем, не суди да не судим будешь.

19.03.98

Ура! Наконец-то я купил Ленке билет до Сан-Антонио, после того как ее мать дала согласие на ее отъезд ко мне. Приедет она еще ой как нескоро… Даже писать неохота когда, чтобы не расстраиваться. Странно, почему это Ленка всегда слушается мать, а не меня! В конце концов, с кем должна жить замужняя женщина – с матерью или все-таки с мужем? Надо будет над этим поразмыслить.

Купил я билет специально пораньше, за несколько месяцев, так мне в агентстве посоветовали, сказали что цены подскочат к лету. Так что до Ленкиного приезда осталось еще целая вечность. Только в июле моя благоверная осчастливит меня своим появлением. Что я все это время здесь делать буду – не знаю. Надо купить ролики – пока не жарко, можно будет роскошно покататься. Почему же раньше мне это в голову не приходило! Ленка приедет – будет уже жара как в духовке. Говорят, тут у нас жарче чем в Мексике. Тут вечером страшная духота и жара, только солнце не палит. А в Мексике вечером прохлада и свежесть. Вот бы съездить с Ленкой в Мексику отдохнуть! А при 100 градусах по Фаренгейту ни на каких роликах не покатаешься, даже при 90 уже напряжно. Плюс еще и влажность. Это только местные выдерживают. Хотя Ленку при любой температуре все равно на ролики не поставишь – ей наверное, лучше велосипед. Она мне всегда говорила, что у нее есть мечта идиота – научиться кататься на велосипеде.

Когда мы с ней только поженились, она и на велосипеде ездить не умела. Я ее уже потом учил, исполнял Ленкину мечту идиота. Вообще, смешные у нас были разговоры при знакомстве. Я спрашиваю «на чем тебе больше нравится кататься?». Она отвечает «на чем лучше умею». «А на чем умеешь?» «На метро, на автобусе, на троллейбусе». Потом добавила: «На такси тоже умею, только денег жалко». «А что из напитков предпочитаешь?» «Да в общем, что нальют». Вот такое экспресс-интервью, почему-то оно мне хорошо запомнилось. Мы потом не раз вспоминали и смеялись.

А еще, когда мы с ней гуляли по Измайлово или по Сокольникам, ее всегда тянуло в нехоженную чащу – там где корни старых деревьев выпирают из-земли, где растет густая крапива и летают злющие комары. Увидев поваленное дерево или бревно на детской площадке, Лена немедленно на него забиралась и шла, балансируя вытянутыми в стороны руками, стараясь не сорваться и обязательно дойти до конца, а потом еще обязательно повернуться и пройти весь путь назад. Я тогда пошутил, что у нее врожденная склонность к авантюризму выродилась в тягу к маленьким садово-парковым приключениям и дальше этого уже не поднимается. Я еще сказал, что эти ее маленькие приключения – это компромисс в ее душе между страхом и духом противоречия. Она, как ни странно, сразу согласилась.

Мы в тот вечер так и не поцеловались. И на следующий день – тоже. Она мне потом со смехом говорила, что решила, что во мне мало что есть от мужчины, и что если она и выйдет за меня замуж, то это будет брак, основанный исключительно на уважении, а не на влечении, и тем более, не на любви. Я почему-то поначалу произвел на нее впечатление абсолютно бесполого существа. А я, на самом деле, просто стеснялся к ней прикоснуться чувственным прикосновением, хотя и очень хотел. Ну вообще, мне конечно с мужиками общаться гораздо легче, чем с дамским полом, хотя я в нем никогда недостатка не испытывал. Вот и в этот раз я изо всех сил старался соблюсти приличия – все-таки когда знакомишься через своих знакомых, и говоришь этим знакомым, что вот-де, увидел хорошую скромную девушку у вас в гостях, дайте телефон, то как-то неудобно на второй или на третий вечер начать лапать эту девушку руками и все такое.

Это уже потом Лена мне призналась, что она в это время встречалась с женатым мужчиной, солидным и мужественным, инструктором по горному туризму, и поэтому на меня, как на мужика, посматривала с большим сомнением, как на компьютерного дурачка-переростка, из тех, что здесь в Америке называют computer geek, потому и вела себя очень сдержанно. Я эту сдержанность хорошо чувствовал и тоже сдерживал себя. Я приходил на свидание, здоровался и осторожно брал Лену за руку, но пальцы мои ничего не выражали, что приводило Лену в бешенство, как она мне тоже призналась позже. Мы шли куда нибудь и болтали о каких-то ничего не значащих пустяках. При этом, правда, довольно быстро выяснилось, что мы в детстве читали одни и те же книжки и даже выучили наизусть одни и те же стихи. Почему-то нам обоим больше всех запомнился сборник детских стихов «Час поэзии». Помню, как мы, перебивая друг дружку, декламировали стишок из этого сборника: «Говорил термит термиту: „Ел я все по алфавиту. Ел Амбары и Ангары, Балки, Бревна и Бульвары, Вафли, Вешалки, Вагоны, Гаражи и Граммофоны…“ и так далее, пока наконец не закончили хором: „Даже Юбками питался, даже Якорь съесть пытался, И не разу не был сыт. „Да“, – сказал второй термит. «От диеты толку мало – лучше лопай, что попало!“. После этого мы расхохотались, и я вдруг осмелел, обнял ее и поцеловал.

И тут оказалось, что Лена совсем не умеет целоваться, зато она прижалась ко мне нижней частью живота и стала слегка ей об меня тереться – это было очень неожиданно и очень возбуждающе. «Вот тебе и скромная девушка», – пронеслось у меня в голове, а в следующий момент я уже вел Лену в чащу, обняв ее за талию. Там, в нехоженной части Измайловского парка, среди колючих кустов, мы и трахнулись с Ленкой в первый раз, причем нас обоих чуть живьем не сожрали комары, которые не замедлили усесться на нашу обнаженную плоть и начали ее обгладывать с остервенением изголодавшихся вампиров. После этого мы проделывали это с Ленкой по нескольку раз в день, едва только появлялась такая возможность в виде пустой квартиры или моей комнаты на работе, когда все сотрудники уходили домой. И что самое интересное – я никогда до этого не привязывался к женщине, не испытывал потребности видеть ее снова и снова. В дружбе с ребятами я, наверное, гораздо больше смотрю на то, что за человек мой друг, а уже потом – как проводить время вместе, куда пойти и все такое. А с женщинами я наверное, не дружил, а просто их имел. Поэтому меня всегда больше интересовал сам процесс, чем партнерша.

Но с Леной все стало иначе. Меня раньше оставляли подружки, и я почти не жалел об их потере, а просто находил других, иногда я бросал их сам. Но Лена – другое дело, она сразу вошла в мою кровь и плоть, и я понял, что она для меня стала чем-то вроде совершенно необходимого мне наркотика, и зависимость образовалась классически, с первого употребления. Мы ходили по ночным паркам вокруг главного здания Университета, садились на чуть влажные от ночной росы скамейки, а потом ложились на них, и редкие прохожие нас обходили. Это все были скамейки нашей любви. Мы им даже давали какие-то глупые прозвища, типа «линкор „Теодор Брутто“, или „Челленджер“, или „Оргазмотрон“, в зависимости от их внешнего вида и от полученных лежа на них ощущений, которые мы зачем-то пытались классифицировать – наверное, глупое занятие для влюбленных, а может и нет. Почему я сейчас об этом вспоминаю? Вроде уж давно „отговорила роща золотая“, и восторгов давно уже поубавилось. Но все равно – будь Ленка сейчас рядом – я бы наверное так не тосковал. Ладно, завтра над этим еще подумаю.

22.03.98

Я только сейчас обратил внимание, что дату в своем дневнике я все равно ставлю по-русски, то есть сперва число, а потом месяц. Американцы меня пока так и не переучили. Наверное, вообще трудно переучить взрослого человека. А переучиваться тут приходится буквально всему. Вчера остановил меня полицейский, так я чуть было не схлопотал по полной программе. Оказывается это только у нас в совке надо выходить из машины и идти к инспектору. А здесь, в Америке, выходить из машины нельзя. Надо встать у обочины и ждать копа, положив руки на руль, так чтобы он их видел. Не дай Бог наклониться и полезть в сумку за правами – так можно и пулю схлопотать, потому что коп может подумать, что шофер достает пистолет, а такое тут тоже бывает, и копов убивают часто, поэтому они пуганые. А пуганая ворона стреляет первой – жить-то хочется.

Еще недавно на работе дали мне бесплатный пейджер и сказали с улыбкой, что начался важный проект, и что меня могут попросить быстро приехать на работу в любое время устранить сбои на новом сервере, если таковые появятся. Разумеется, за те же деньги. А пейджер – для удобства. Говорят, что для моего удобства, но разумеется – не моего, а ихнего. Так что, бесплатный сыр и в Америке бывает только в мышеловке. Вот так и обтесывают меня потихоньку каждый день. И пожаловаться некому. Вчера написал Ленке письмо по Интернету, а она, зараза такая, пишет, что любит, прямо жить без меня не может, но и бросить мать тоже не может. Что мать стареет, и поэтому непременно будет тосковать без любимой дочки, а я молодой, здоровый, и со мной без нее ничего не случится. Ну как тут не злиться? Если хотела быть при матери, нафига же тогда замуж выходила – ну и жила бы с мамкой и встречалась бы дальше со своим альпинистом-суперменом! Неужели и впрямь все бабы дуры и думают, что муж так до смерти непременно будет жить с тещей в одном доме и в одной стране? Здесь, в Америке, дети уезжают от родителей учиться в колледж в другой штат, потом женятся, и к родителям приезжают только на пару дней в году – в гости.

Да и с билетом как теперь быть? Кэнселлать его – значить деньги терять. «Кэнселлать» – какое слово-то уродское! А как перевести cancel по-толковому? Отменять? Так билет не отменяют, отменяют полет.

А вообще, это только в нашей дурацкой стране живут все три поколения в одной квартире и воюют за ванну, туалет и дистанционку от телевизора. На фиг это надо! Козе понятно, что жить надо отдельно, не с тещами, не со свекровями, ни с мамами, ни с папами, вообще ни с кем. Матери можно, в конце концов, деньги посылать, чтобы ни в чем нехватки не было и звонить раз в неделю, чтобы не волновалась и не скучала. А еще письма нежные писать. Но Ленка втемяшила себе в башку, что матери она нужнее, чем мне. Я всегда думал, что муж с женой должны жить неразлучно, если любят друг друга.

А вот Ленка так не считает. Тогда, пять лет назад, когда мы только-только начали спать вместе, вообще друг без друга дня прожить не могли, она вдруг уехала в Польшу на месяц. Не по работе, не в командировку, а просто так – поразвлечься туризмом. Она мне правда раньше говорила, что собиралась туда съездить с подругами по какой-то университетской программе, еще тогда, когда мы только познакомились, и разумеется, до тех исторических кустов в Измайловском парке, которые решительно изменили наши отношения. Но тогда я на это никак не отреагировал – ну в Польшу так в Польшу. Хоть на Камчатку! Зато потом, после исторических кустов и скамеек, мир для меня изменился на 180 градусов, и я не мог не то что дня, а часа без Ленки прожить. Я был пропитан ею насквозь, и мне надо было каждый день, каждый час поддерживать необходимую для жизни концентрацию Ленки в моей крови. Я не представлял себе, как я могу даже день прожить без нее, и поэтому думал, что и она чувствует себя и относится ко мне точно также.

А у нее, выходит, все было иначе. Она, оказывается, легко могла прожить без меня целый месяц, раз уже купила билет в свою гадскую Польшу. Я тогда, естественно, выложил ей свой основной козырь, то есть предложил Ленке выйти за меня замуж, но она восприняла это вовсе не с тем энтузиазмом, на который я расчитывал. Она сказала, что в принципе, не против, но сейчас всерьез думать об этом не хочет, а примет окончательное решение, когда вернется из поездки. Значит, она все-таки бросает меня и едет! У меня упало сердце, когда я понял, что Лену мне не удержать, и я должен буду прожить без нее множество долгих, невыносимо долгих дней. Я проводил Ленку на вокзал, а сам в тот же день уехал к родителям в Воронеж. Я решил, что там мне легче будет пережить ломку – я уже знал, что она мне предстоит и будет очень мучительной. Я приехал домой, швырнул чемодан, обнял родителей, набил рюкзак едой и какими-то шмотками и уехал на дачу. У мамки с папкой были круглые глаза. Приехал и умотал – даже и не поговорил толком. Впрочем, они ко мне уже привыкли.

На даче лопата с граблями не держались у меня в руках, а голова шла кругом. Не хотелось видеть ни друзей, н знакомых. Мой организм бушевал и неистово требовал эту женщину, а ее не было рядом. Я изо всех сил пытался утомить себя садово-дачной работой, поездками на велосипеде и плаванием в пруду. По ночам разводил костер и подолгу смотрел на огонь, это меня немного успокаивало. А потом меня вдруг одолела такая жгучая, какая-то совершенно звериная тоска, что я даже испугался, не выдержал и зачем-то вернулся в город днем, когда родителей не было… Потом опять зачем-то, сам не знаю зачем, позвонил Лариске, моей старинной подруге – наверное, тоже от тоски. Лариска пришла через пять минут, она жила через дом от меня. Как говорят тут в Америке, next door girl. Я открыл дверь, и она подставила губы для поцелуя, и я поцеловал ее. Поцеловал, как сестренку, которой у меня никогда не было.

Умная Лариска сразу все поняла и сказала: Валерка! Да ты никак влюбился! Смешно то как: ты – и влюбился, вот уж от кого никогда не ожидала! Хорошо хоть, что не в меня. Это почему? удивился тогда я. Характер у тебя, Валерик, такой, ты только не обижайся, хорошо? Мы еще посидели, поговорили, выпили пару бутылочек сухого, размякли, а потом зачем-то трахнулись – наверное, сработали старые привычки. Потом полежали просто так, отдыхая и слегка обнявшись, Лариска курила, а я знал, что когда она курит, зрачки у нее то расширяются, то сужаются, точь в точь как у кошки, и она стряхивает пепел ногтем указательного пальца, и от этого у нее кончик ногтя всегда слегка припален. Я лежал на Ларискиной руке, глядел на прозрачный дым, и чувствовал себя как три года назад, особенно когда Лариска меня как всегда напугала, будто она хочет затушить сигарету у меня под подбородком.

Это у нее была как традиция. Однажды я у нее спросил «Это ты всех так пугаешь?» Лариска, не моргнув глазом, ответила: «Нет, только тех, кто таких вопросов не задает. А кто задает, я им незатушенный бычок кидаю в трусы. Хочешь попробовать? Говорят, кайф!». Я тогда вначале онемел от неожиданности, а после долго ржал. Лариска докурила и встала, собираясь идти под душ, а я поднялся было следом, но она положила мне ладонь на грудь, удерживая меня на постели, и сказала: Валерочка, давай мы с тобой больше этого делать не будем, а то я чувствую себя так, как будто украла кулек конфет в универмаге. Я спросил, почему, а она ответила: Валерик, ты женщин по имени в койке конкретно не зови, а зови так, абстрактно – ласточка, рыбанька, кисонька, а то понимаешь, Лена – имя хорошее, но все-же не мое, вот так.

25.03.98

Блин! Как меня босс достал. Час целый он тупо мне внушал, какой я замечательный специалист, и как много я теряю от того что I am not friendly. Я спросил, почему это я не friendly и кого я и чем обидел. Я все время стараюсь быть отменно вежливым. Со всеми дамами, когда с ними знакомлюсь, здороваюсь за руку как с мужиками – говорят так тут принято, а то иначе они обижаются. Кастомерам, сиречь заказчикам, всегда говорю Sir. Оказалось, этого мало. Я еще должен обязательно вылезать из своего кубикла и рассказывать всем коллегам, над какими проектами я работаю, и как это важно для компании. Такая тут у них традиция. И что если я буду продолжать быть not friendly, не буду рекламировать свою персону и подхваливать других, то компании придется рано или поздно со мной расстаться, потому что человеческие отношения – превыше всего. Я клятвенно пообещал боссу быть отменно friendly. А сам вот теперь думаю – ну что я как дурак буду рассказывать с натянутой улыбочкой про сервера баз данных, которые я администрю, про EDI lines, которые я держу, и про конвертацию данных из формата в формат. Кому это на хрен надо? Они конечно, будут слушать и даже зададут для приличия пару идиотских вопросов, потому что им тоже надо быть friendly. Идиотизм натуральный! Прям как у нас в советское время политзанятия и все такое! Блин! Хуже еще!

Ну ладно, хватит дневника, надо рассказ писать, раз уж начал…

Так вот, расставшись с Лариской, на следующий день я принялся звонить друзьям. Кое кого застал дома. Решил, что может, пообщаюсь со старыми приятелями, и в компании мне станет легче. Друзья у меня – в основном, музыканты, и пообщались мы на славу. Три дня общения и воспоминаний о молодости завершились головной болью, металлическим вкусом во рту и стойким отвращением к спиртному. Трехдневная «вакнахалия» перемешалась в голове. Вспоминались лишь отдельные эпизоды – как мы пели на троллейбусной остановке песню про цветок эдейльвейса на четыре голоса, как слушали цыганский хор в доме культуры Станкозавода, и воодушевленно подпевали, вставая с мест, и как вытаскивали Джабраила из фонтана. В глазах моих бедных родителей как бы застыли страдание и немой укор, но вслух они мне так ничего и не сказали. Бедные родители! Кабы я мог им чем помочь! Только я и себе-то помочь тогда был не в силах.

Я вернулся обратно в Москву, занялся своими аспирантскими делами, даже нашел себе программистскую халтуру, но жил при этом в каком-то странном оцепенении. Ломка по Лене, вроде, прошла, но и прежнее состояние не вернулось. Даже знакомые замечали эту перемену, они говорили «ты, Валера, какой-то как замороженный, ты из Воронежа в Москву не на рефрижераторе добирался?». Я старался изобразить в ответ веселую улыбку, но она у меня почему-то перестала получаться, хотя раньше с этим у меня проблем не было. О Ленке я почему-то старался не думать, и в последние дни разлуки у меня это выходило неплохо. Странно, нелогично, вроде можно было уже наоборот, вспоминать и готовиться. Но вот почему-то нет, какая-то боязнь, что-ли. Как говорит Лариска, когда не хочет вдаваться в подробности мотивов своего поведения, «причуды организма».

Потом мне неожиданно позвонила Ленкина мама, и сказала, что Лена приезжает через два дня, и у нее будет тяжелый чемодан, и надо ее непременно встретить. Вот так, время и прошло…

Я тогда как-то невесело подумал: встречу, конечно… Но что-то меня точило, как-то не так у меня стало на душе, как было в первые дни нашего резко прерванного на месяц романа. Нет, на первом месте даже не ревность и даже не обида. Это какая-то боязнь глобальной перемены в жизни, быстрое отчуждение после слишком быстрого и бурного сближения. Когда Лена уехала, я чувствовал себя как наркоша, которого рывком сдернули с иглы. И вот, едва я успел пройти через ломку и освободиться от наркоты, а уже опять настало время садиться на иглу. Но организм успел измениться, и уже непонятно, как оно теперь пойдет, после перерыва.

Почему именно эта женщина так преображает мой внутренний мир, почему она на меня действует таким образом? Хотя, впрочем, сейчас уже, пожалуй, так сильно не действует, но привычка к тому, что Ленка где-то рядом, что она должна быть где-то рядом, все равно осталась, вот потому-то мне и сейчас без нее так плохо. Мне без нее плохо, но и с ней, когда мы ругаемся, тоже бывает ой-ей-ей как плохо… Сколько раз уже выясняли отношения за пять-то лет! Больше, чем надо – это точно. Может, Ленка была права, и не надо было нам так сразу жениться, не узнав друг друга толком?

27.03.98

Блин, интересно-то как! Вот перечитал, что наваял, и получается так, как будто я живу не сейчас, а тогда, пять лет назад, Пишу, вроде оно все только что случилось, а что-то из того, что уже давно прошло, еще только будет. Вроде как переживаю все заново, даже сердце колотится, вот как интересно! Интересно, а как оно у настоящих писателей, которые не про себя пишут? Говорят, когда у Горького в книжке кого-то зарезали ножом, то сам Горький, когда это написал, почувствовал боль в груди, и у него у самого на этом месте, в какое зарезали его героя, появилось красное пятно. Если так, то я уже прямо писатель! Прямо Толстой, Горький, Чехов, Мейерхольд! Целый рассказ «Муму» получается! Скоро буду описывать, как Герасим бросил Анну Каренину под поезд, если так дальше пойдет.

Вообще, все правильно. Это я там, в России жил, как жилось, любил как любилось, а здесь я пока не живу, а только выживаю, существую и приспосабливаюсь. Ну и ладно, излил душу на виртуальной бумаге, вроде полегчало. Может, и дальше так писать? Таки психотерапия, как сказал бы Саша! Он мне вчера звонил на работу, спрашивал, как дела. Очень мило с его стороны… Только что я ему скажу? «Все хорошо, спасибо, товарищ бывший начальник!»? Как же это замечательно, когда человек вот так умеет быть счастлив один. Хотя, может он и не счастлив, и не несчастлив, а просто живет себе на свете и живет, день за днем. Я и таких людей встречал. В чем-то им жить даже легче. А таким, как я, обязательно счастье подавай! Да только где же его на всех набраться-то?

01.04.98

Сегодня говорил с Ленкой по телефону, поздравил ее с первым апреля. Сказал «Лена, у тебя вся спина белая!». Это у нас такая традиция, я ее каждый год так поздравляю. Я еще помяукал в трубку, а потом пытался поурчать, но вдруг отчего-то перехватило в горле, я закашлялся и кашлял минуты две и толком не мог разговаривать, только зря полтора доллара потратил. Наверное, от волнения. Надо было прокашляться и перезвонить, а я не догадался. У Ленки есть кошка, собственно, она и у меня тоже была, пока я не уехал в Америку оставив в Москве Ленку, кошку и тещу.

Кошка умеет мяукать разными голосами, в зависимости от того, чего она просит или даже, потеряв совесть, нагло требует, подняв мохнатую морду и неодобрительно глядя в глаза. Я ей говорю: кошка, ты в натуре совсем наглость потеряла! и даю ей кусочек сырого мяса, подняв повыше. А она встает на задние лапы ловит его лапами и зубами, опираясь на пушистый хвост. Умора! Жалко, камеры не было – заснять это безобразие. А теперь камера есть, Hewlett Packard и к тому же digital… Вот она, камера лежит, а кошки то и нет. Есть у нашей кошатины один особенно мерзкий голосок, которым она мяукает, когда бежит к дивану, оглядываясь, и зовет за собой. А на диване она ходит взад и вперед, зазывно потягивается, а затем делает «плюх» на бок и подставляет теплое шелковистое брюхо, чтобы гладили. А когда гладишь ей брюхо, она развратно извивается и громко, сладострастно урчит. Я придумал для кошки в этом состоянии специальное слово: мерзокошкие. Ленке слово понравилось, и она тоже стала называть урчащую развратную домашнюю скотину мерзокошкием. И при этом исступленно, истерично гладить.

Я быстро просек в чем дело, как-никак у меня музыкальный слух, и я тоже научился вредно мяукать и урчать. Когда у меня болела после работы голова, или еще что-то было не в порядке, я придя домой, требовательно мявкал мерзким голосом до тех пор, пока Ленка не усаживалась на диван, а я тогда пихал голову ей на колени, она гладила мне голову и загривок вялой ладошкой, а я урчал и щурил глаза. Ленка мне говорила: это насилие над личностью, если бы ты попросил по-человечески тебя погладить, я бы не стала – дел полно и у самой голова болит. А против твоего гнусного мява у меня нет никаких аргументов, «мяу» и «нет» – «две вещи несовместные», а ты чуешь это и этим пользуешься – мяу, и все тут, котятина мерзкая. Хочешь, не хочешь – гладь! «Беру пример», – отвечал я.

Однажды Ленка сказала: мяукаешь ты замечательно, плюхаешься и извиваешься тоже, урчишь вообще классно, а все же такой замечательной шерсти на брюхе, как у кошки, у тебя нет, поэтому и гладить тебя не так приятно, как кошку. Как-то раз, она пожаловалась, что и на груди у меня шерсти нет, хотя ей это ужасно нравится.

Зато мне это не понравилось очень. Оказывается, меня все еще с кем-то сравнивают, да еще и не в мою пользу. Когти я тогда выпускать не стал, но и урчать мне в тот вечер больше совсем не хотелось. Интересно, как Ленка там сейчас, без меня? Уже который месяц… Вряд ли она там конечно с кем-то без меня, но лучше бы все же, чтобы была со мной. Спокойнее как-то… Уже пять месяцев как я в Америке, а она там, в Москве без меня. И мало ли чужих котов с шерстью на груди по улицам шляется… Что-то больше сегодня писать неохота… Да ну и ладно. Спать пойду.

02.04.98

Сегодня наконец заплатил рент. Вообще, рент надо платить в конце месяца, а после четвертого числа уже начисляют неслабую пеню. В Америке с этим строго. Здесь в съемной квартире чувствуешь себя почти как в общежитии. Все вокруг временное, чужое, стены и мебель хлипкие, пол не деревянный (деревянный пол в Америке – это немыслимая роскошь), а покрыт он гадким дешевым ковролином, который при вселении неслабо вонял какой-то химией, видимо после чистки. Он и сейчас еще пованивает, если долго не проветривать комнату. Раковина и ванна в туалете не из фаянса, а из скверной пластмассы, разрисованной под роскошный мрамор, от этого они смотрятся особенно нелепо и убого. Была бы хоть просто пластмасса – можно было бы терпеть. В этой стране у людей отношение к жилью совсем другое, чем у нас. Тут люди часто переезжают с места на место, и поэтому у них нет семейных реликвий, старой мебели, любовно передаваемой от поколения к поколению, нет векового хлама, нет добротного жилого запаха, нет пожизненных друзей, живущих пососедству. Дома продают и покупают со сверхзвуковой скоростью, мебель распродают на ярд-сэйлах, переезжают, покупают новую обстановку, и она пахнет не жилым духом, а фабрикой – разными там отдушками и дезодорантами, от которых меня страшно мутит. Меня от дерьмового запаха воронежских и московских общественных туалетов так не мутило. Странно все это… Американцы называют это культурным шоком. Наверное, у меня этот шок наступает от запаха дезодорантов и от требования быть постоянно friendly. А вообще, все один к одному. Американская friendliness, сиречь дружественность, жутко воняет дезодорантом этикета и искусственных наклеенных улыбочек. Я вот уже который раз думаю: наверное, не зря они ее так старательно дезодорантом брызгают, видать сама по себе она как-то не так у них пахнет.

А домашний уют американцы наводят тоже как-то совсем по-другому. Например, загромождают всю мебель огромным количеством подушечек, рюшечек-плюшечек-фигушечек, не знаю, как они называются, не разбираюсь в этом женском хламе. Несмотря на подушечки-плюшечки, американский дом до сих пор не кажется мне домашним, а мой дом – это вообще место для жилья и не более того. Точнее, место для ночевки. По крайней мере, для меня. Мебель – по минимуму. Роскоши – никакой. Хотя, с другой стороны, это первый мой дом, в котором я хозяин и делаю все, что хочу, в пределах того, что дозволено правилами, которые тут называются rules and regulations.

До этого я всю жизнь жил у кого-то. Сперва я жил у мамы с папой в Воронеже, пока не уехал в Москву, в аспирантуру. Потом, в Москве – у дяди Альберта. Дядя Альберт – ужасный чудак. Он – так и не женившийся доктор наук, работает в каком-то НИИ зав. лабораторией и всю жизнь занимается стеклом. Он все время из своей лаборатории приносил во множестве образцы стекла – какие-то пластины, кубики, параллелепипеды, образцы стеклянной посуды и других изделий из стекла, клал их дома повсюду, во все мыслимые и немыслимые места. Разноцветное стекло жило в его доме своей, независимой от людей жизнью. Оно чутко отражало любые изменения освещения, блистало и играло каждый раз по-разному. У зачарованного стеклянного королевства была своя жизнь. В нем постоянно происходили многочисленные события – там произносились тронные речи, и придворные музыканты виртуозно играли многоголосные фуги, сонаты и симфонии… Там короновались принцы, и прекрасные принцессы выходили замуж за отважных рыцарей… Но злые волшебники заколдовали стеклянное королевство и спрятали его от людских взглядов. Один только дядя Альберт смог преодолел их заклинания и умел видеть не сквозь стекло, а внутрь стекла, и конечно же он знал всех волшебных принцев по именам, был знаком с фрейлинами, с герцогами и маркизами, и вероятно знал множество королевских секретов. Но дядя Альберт никогда не рассказывал мне историй о своей призрачной стеклянной стране, а я стеснялся его спрашивать.

В книжном шкафу у дяди Альберта стояло множество книг, и почти все они, конечно же, тоже были про стекло. Большие, маленькие, в жестких картонных и даже в кожаных переплетах, и в мягких обложках, разноцветные, разномастные… Они были написаны на всех языках мира. Я дразнил дядю Альберта и называл его «лиценциат Видриейра» и «господин Графин». Дядюшке это нравилось, но вслух он мне говорил: Валера, ты думаешь у Сервантеса и для тебя прозвища не найдется? Когда я нечаянно разбивал какой-нибудь образец, я обнимал дядю за плечо и пел ему песню из диска «Рэм» Пола Маккартни:

I'm so sorry, uncle Albert.

I'm so sorry if I caused you any pain…

А он отворачивался от меня как от убийцы, и скорбно собирал осколки в пластиковую коробочку-гробик и говорил: не понимаю, зачем я держу это стихийное бедствие у себя в доме. При этом у него в глазах стояли слезы, и казалось, что все его стеклянное королевство оплакивает утрату и скорбит вместе с ним.

Бедный uncle Albert! Он все время только делал вид, что не чает, как от меня избавиться, а когда я женился и уехал к Ленке, он звонил по три раза за вечер и всегда спрашивал про какой-нибудь пустяк, и каждый раз просил, чтобы я пришел к нему в гости с гитарой и мы с ним попели. У дядюшки был свой репертуар – романсы. У него тоже была гитара, а к ней – оперный бас, который при иных обстоятельствах, возможно, мог бы кормить его не не хуже докторской степени. Он очень любил, чтобы мы поиграли с ним в две гитары и попели – вместе и по очереди. Спелись мы не сразу, но постепенно у нас появился общий репертуар. Особенно хорошо нам удавался «Вечерний звон» и «Горные вершины спят во тьме ночной». А я, свинья такая, заходил очень редко. И в больницу, когда он попал туда со стенокардией, зашел только два раза, потому что тогда я как раз начал влюбляться с Ленкой, и он валялся там целую неделю, совсем один. Сволочь я неблагодарная, вот кто я есть!

А потом я уехал в Америку и облагодетельствовал дядю Альберта на день рождения огромной книжкой про стекло, с цветными иллюстрациями, вкладышами и развертками, которую я купил в магазине Borders Books & Music на распродаже и отправил посылкой. Вот и вся моя благодарность за полтора года, что я сидел у него на голове. Надо будет ему денег послать, наверняка в его стеклянном НИИ зарплата уже такая, что впору стекло грызть. Да, и позвонить бы ему не мешало. И родителям тоже позвонить надо. И Ленке. Надо найти другого long distance провайдера. У AT&T цены ломовые, разориться можно, с Россией одна минута – больше доллара. Бабок у них ведь до фига, а все равно скидки им впадлу сделать, как делают другие компании. Уйду к Спринту, у них и то дешевле. Надо еще Стартек попробовать, у них вроде тоже нормальные цены.

Ну ладно, хватит дневника, надо опять к рассказу переходить, раз уж начал. Вообще, какого черта я пишу дневник посреди рассказа! Или рассказ посреди дневника? Хотя, все правильно. Ведь я все время сравниваю жизнь там и жизнь здесь. Так что, наверное оставлю все как есть и дальше буду так писать. Для кого? Для Ленки? Не, вряд ли я ей это покажу. Для себя самого, наверное. Ведь в жизни столько всего случается – всего и не упомнишь! А что еще интересно, когда что-нибудь только случится – сразу, бывает и не поймешь, что оно так важно или интересно. Вроде, оно уже с тобой случилось, уже твоя личная история, а как-то еще не прочувствовано, далеко еще оно от тебя, не задело. А потом глядишь, оно вдруг само собой вспоминается через какое-то время. И даже неважно, что именно вспоминается – важно, что вспоминаешь об этом и чувствуешь это в сто раз острее, пронзительнее, чем тогда когда оно вот только случилось, и вдруг что-то щелкнет такое в голове, и видишь во всем совсем другой смысл, которого сразу и не заметил.

Бывает, например, едешь в командировку или еще куда, и просто выйдешь из купе в коридор, высунешь голову в окно, а поезд едет себе, колесами постукивает, а солнце закатное вполнеба, и в озере отражается, а ветер бьет в лицо, и воздух дорожный волнует, дразнит запахами воды, травы, дыма, болотной прели, и видно как едет по дороге машина, пыль за ней хвостом, а через мгновение поезд замедлит ход совсем рядом с озером, и смотришь – стоит белоснежная цапля с пушистым хохолком, поджав лапу. А потом, я помню, как поезд тихо-тихо прошел мимо полустанка, и звонок дребезжал на шлагбауме. И на этом полустанке стояли лошади – он и она, очень красивые. И она грациозно так и доверчиво положила голову ему на шею. А он был – мощный, мужественный, мускулистый, и держал голову подруги заботливо и нежно. И они смотрели друг на друга и говорили о чем-то важном, хотя и без слов. О любви, конечно.

Я раньше никогда не думал, что у животных может быть такая нежная, романтическая любовь. Я и когда смотрел на них, тоже об этом не думал. Это я потом уже думал, когда вспоминал, а тогда в поезде только сердце так тихонько кольнуло и чуть чуть задрало в глазах – и все, и забылось до поры… А потом незаметно темнеет, и за окнами видать только тени, блики… И вдруг поезд встанет около какого-то фонаря – и в его луче толкутся мошки, мотыльки… Всюду жизнь, и такая везде разная! И тебя везут через эту другую жизнь, вырвав на какое-то время из своей привычной жизни, и ты смотришь на эту другую жизнь и вдруг понимаешь, как мала твоя жизнь, как мало тебе суждено увидеть, и поэтому бессознательно стараешься каждой клеточкой своего тела понять, впитать, запомнить эту другую, чужую жизнь, чтобы лучше понять свою. Может быть даже, чтобы понять, а своей ли жизнью ты живешь…

А потом приезжаешь домой, втягиваешься в свою колею и опять забываешь, что есть другая жизнь. Дела, заботы, денег вечно не хватает, то да се. Надо бы издать такой закон, чтобы каждый человек, который куда-нибудь едет, писал путевые заметки, для себя, чтобы потом было что вспоминать в старости. Интересно, какой я буду старый? Вот только сейчас я наверное, все-же не для старости пишу, а просто чтобы тут в Техасе от одиночества не сбрендить.

Я когда-то читал рассказ Джека Лондона, как одного кента послала компания на отдаленную факторию на Севере, и он там жил совсем один, и стал натурально сходить с ума. Притащил в дом ездовую собаку и сажал за стол, вроде как будто это Прентис, начальник его, прислал ему помощника. А потом пришли индейцы торговать, и этот кекс полюбил индианку по имени Джис-Ук, а она его. И он ее трахнул, и она ему родила сына. А он гад уехал еще до того, как она родила сына, и про нее забыл и женился на какой-то родовитой англичанке с голубыми глазами. Люди – они хуже. Тот конь на полустанке, небось, свою лошадку ни за что не бросит и в Англию не уедет.

У Лены дома жизнь моя стала совершенно другой, чем когда я жил у дяди Альберта. Я никогда не думал, что дом может до такой степени влиять на жизнь человека. У Лены была огромная, очень запущенная, то есть давно не ремонтированная и толком не убираемая трехкомнатная квартира с изолированными комнатами, где она жила со своей мамой и с кошкой по имени Офелия. Хорошее имя, не только для кошки, вот только уменьшительного имени у него нет, поэтому кошку называли просто кошкой и звали также, и она всегда откликалась на просто кошку и прибегала, очаровательно вставала на задние лапы и вытягивалась колбаской, а передние лапы клала на колени и заглядывала в глаза своими умильными, крыжовенного цвета глазенками, ждя, что ей что нибудь вкусное дадут. Или на руки возмут. Или погладят. А полного своего имени она побаивалась, потому что обычно ей говорилось «Офелия! Это кто написал под стол? Сейчас накажу!». Кошка Офелия очень боялась страшного слова «накажу» и собственного полного имени. Услышав страшное слово, кошка садилась на четвереньки, ползком забивалась в угол и закрывала голову лапой, чтобы не стукнули тапком. Ну и как ее после этого цирка наказывать?

Меня поселили в гостиной со «стенкой» во всю стену, с фикусом, горой посуды в серванте и кучей всякого женского тряпья и барахла во всех ящиках и шкафах. В центре комнаты стоял огромный обеденный стол со стульями. Мои вещи мне ставить было практически некуда. Сперва я просто чувствовал себя как в гостях. Но потом я начал соображать, что гости мои подзатянулись, и наконец до меня дошло, что я в этом доме не временно и не в гостях, что я теперь в этом доме, в этой гостиной комнате живу и могу в ней вот так прожить всю оставшуюся жизнь, и мне становилось жутковато. В Воронеже у меня была своя комнатка, своя нехитрая обстановка, которую я создал вокруг себя сам, все вещи в комнате были расставлены мной, я сам решал, что мне нужно, а что нет, среди чего я буду жить. И я жил там всю жизнь, пока не уехал в Москву, отдыхал в своей каморке, которая была, спору нет, тесна, но в ней все было сделано и расставлено по моему, и я довольно часто бывал в ней вполне счастлив.

Наверное, у каждого человека должна быть своя норка, которую он вырыл и оборудовал сам, на свой, одному ему присущий лад. Даже у озверелых бандюг и то есть своя малина, где они расслабляются и отдыхают душой, если у них таковая имеется. Моя норка в Воронеже была крохотная, но она у меня была, и у дяди Альберта в Москве я по ней очень сильно тосковал, не меньше чем по родителям. Выручала меня аспирантура – учиться мне было очень интересно, это все закрывало и окупало.

Когда я переехал к Лене, в ее огромную квартиру, лучше мне не стало, а наоборот, стало намного хуже. Видимо, Воланд был стопроцентно прав насчет того, что квартирный вопрос испортил москвичей. У тещи была своя комната, где все было расставлено по-тещиному. Там стояла вязальная машина на огромном старомодном письменном столе, стояли целых две горки, забитые фарфоровой и хрустальной посудой, лепными глиняными крашеными безделушками, тканями и трикотажной пряжей. Стоял широкий диван и черный прикроватный столик на львиных лапах, книжные полки в ряд, швейная машина на столике с колесами-роликами и много чего другого. На прикроватном столике всегда лежала густая махровая пыль. Теща имела право на эту пыль, а я права на свою пыль не имел – теща заходила ко мне в комнату, когда вздумается, и смахивала ее тряпкой, не спросясь меня.

У Ленки в комнате был, на мой взгляд, совершеннейший бардак, вся ее комната была забита книжными полками, кроме книг было несметное количество старых журналов, которые, опять же, на мой взгляд, кроме как на помойку, никуда не годились. Всюду, даже на полу, лежали в беспорядке Ленкины шмотки. На письменном столе была навалена груда книг, бумаг, каталожные карточки, сбоку стояла настольная лампа, изрядно покореженная от частых падений на пол, и наверху всего этого возмутительного безобразия восседала Офелия и скучающе ждала, когда Лена сядет за стол и начнет что-нибудь писать, чтобы можно было поохотиться за авторучкой.

Подлая кошка искусно делала вид, что ей нет никакого дела до авторучки, и вообще ей скучно и она хочет спать. Она очень натурально потягивалась, вытягивала передние лапы вперед, выгибая спину, и демонстративно разевала в широком зевке розовую пасть ромбиком, топорща белые усы. Усыпив бдительность Лены ложным безучастием, Офелия прыгала как маленький тигр, прижав уши, хватала ручку двумя лапами (лапы-то смешные какие, с кисточками шерсти между пальцами) и начинала ожесточенно грызть ручку зубами, хищно щуря глаза. В доме на всех ручках, которыми писали хотя бы несколько раз, были следы кошкиных зубов. Лежащие на столе ручки не вызывали у Офелии ни малейшего интереса.

Я решил, что если у Лены в комнате все по ее, а у тещи – все по ее, то и я, наверное, могу потихоньку оборудовать свою норку по-моему. Я начал с того, что убрал из стенки изрядную стопку Ленкиных журналов (все журналы у Ленки в комнате не помещались), отнес их к Ленке в комнату и положил временно к ней на диван – все равно мы спали неа выделенном мне диване – а на освободившееся место хотел поставить свои любимые пластинки, по преимуществу, джаз. Часть этих пластинок привез их из дому, а часть купил в Москве, и они, за ниемением иного места лежали в моем чемодане. Я резонно полагал, что в чемодане пластинкам не место, а как раз для этого и предназначена мебель в моей комнате.

Но Ленка, как выяснилось, думала по-другому. Она застала меня за этим занятием и конкретно обломила. Ленка поставила журналы на место и зловеще спросила у меня: Что это за самодеятельность? Кто тебе, собственно, разрешил? Я, конечно, ответил, что в своей комнате наводить свой порядок я ни в каком разрешении, вроде как, и не нуждаюсь. Живу я тут, непонятно разве! И тут Ленка каким-то чужим, ну да, абсолютно чужим голосом сказала мне: Не хами! Тебе и так достаточно много позволено в нашей квартире!

Я считал, что уже изучил все голоса, которыми в разном настроении говорили Лена и Наталья Петровна, и которыми мяукала Офелия. Но этого голоса я еще ни разу не слышал. Я поднял глаза и с удивлением уставился на Лену – и не увидел той Лены, которой я привык. Передо мной стояла чужая, разозленная женщина, с трудом сдерживающая свою злость в рамках приличий. Я настолько ошалел, что рассыпал пластинки и потом долго собирал их с пола и протирал.

Потом я прилег на диван и стал мучительно думать, а не слишком ли я поторопился жениться, полагаясь на инстинкты, а не на разум, и поменять свою воронежскую прописку на престижную московскую. Но тут зашла Лена, прервав мои горькие размышлизмы, и сказала, глядя куда-то в сторону: Ну ладно, можешь ставить свои пластинки, только в следующий раз чтобы сперва спрашивал, если что-то хочешь поставить или переставить.

Я ответил: Ладно, теперь буду спрашивать. Вопрос номер один: не возражаешь, если я сегодня буду спать один? Как хочешь! буркнула Лена, выскочила из комнаты и больше ко мне не заходила, а утром встала надутая и недовольная.

Я тоже ходил весь день мрачный, как поп, исповедующий убийцу, приговоренного к повешению, но в душе торжествовал. Хоть какое-то оружие в борьбе за свои права было найдено. Надо сказать, что потом у меня появилось гораздо более мощное оружие – деньги. Ленка так и не научилась их зарабатывать. В ответ на мои ущемленные в квартирном вопросе права, я объявил Ленке финансовую блокаду, деньги выдавал только на еду, ну и еще покупал хозтовары. Естественно, начались разборки, скандалы. Хотя, все это потом, много позже. Но именно в ту первую ночь, которую мы проспали в разных комнатах, наши безоблачные романтические отношения дали первую, едва заметную трещину, которая обозначилась во вполне определенном месте, и потом лишь становилась все глубже и глубже. Как любила цитировать Лариска, «корабль нашей любви разбился об быт».

Бедная Лариска! Надо же умудриться быть такой отчаянной блядью и при этом иметь острый ум и нежное сердце. Лариска как женщина удивительно всеядна или адаптивна или уже не знаю, как и сказать. С ней встречаешься, и она берет у тебя все лишнее, весь твой мучительный душевный груз принимает на себя, и дает то, что ты хочешь в этот раз взять. С ней можно моментально сблизиться, до невообразимого предела, и также быстро и безболезненно отдалиться. И то и другое – без всяких проблем, без ломания рук, без претензий, без обязательств. С ней можно душевно поговорить, трахнуться, напиться, пойти искать приключений, все что угодно, в любой последовательности и в любой комбинации. Дома у нее довольно часто пьют какие-то мужики, которых она и сама не знает, откуда они взялись, и она безошибочно выбирает того, который больше всего нуждается в помощи.

Я ей как-то сказал: ты, Лариска, прямо, аэропорт! Странно, Лариска сама часто говаривала: «тяжко нам, блядям, живется – только с виду хорошо!». Так что на слово «блядь» она отнюдь не обижалась. Но слово «аэропорт» почему-то привело ее в неописуемую ярость. Лариска в этот момент как раз протирала тарелки на кухне, и она выронила тарелку на пол, и что было силы хлестнула меня мокрой тряпкой по лицу. Было очень больно и непонятно за что, резало в глазах, а когда боль отпустила, я обнаружил, что Лариска сидит на корточках, обняв меня за ноги, и плачет навзрыд, уткнув лицо в мои колени. Я запустил пальцы ей в волосы и гладил ее, как кошку, пока она не затихла и не успокоилась. Штаны на коленях промокли. Потом мы вместе заметали осколки и избегали смотреть друг другу в глаза. Слава богу, это были только осколки разбитой тарелки, а не нашей дружбы.

Нет, Лариска конечно, права. Характер у меня какой-то такой, или наоборот, какой-то не такой – я точно не умею обращаться с женщинами, даже саму Лариску ухитрился обидеть и вывести из себя, хотя она по жизни – сама невозмутимость. Вот и с Ленкой тоже постепенно все разладилось. Я как-то смотрел пластилиновый мультик про смешных пластилиновых гномиков, которые сперва дружили, а потом однажды забыли, что они пластилиновые, и подрались. И тогда у них пластилиновые ручки-ножки поперепутались, и они друг к дружке прилипли напрочь. И с писком и воплями отдирались друг от друга. И чем больше отдирались, тем больше перепутывались и прилипали друг к дружке. Вот и у нас с Ленкой точно так и получилось. Рвались-рвались друг от друга, и каждый раз убеждались, что только прилипаем все сильней, и это притом, что ни мне, ни ей это не в кайф. А ведь, вроде мы не пластилиновые с Ленкой?

Вот так, в прилипнутом друг к другу состоянии, мы продолжали с Ленкой ругаться и мириться. И хотя и в койке у нас с ней до сих пор все было неплохо, и вроде, поговорить тоже всегда было о чем, но постоянная борьба авторитетов привела к тому, что отношения стали совсем уже не те. Что тому виной? Квартира? Или деньги? Или то и другое вместе? Или Ленкина бабушка, умершая задолго до нашей женитьбы? За все пять лет моей жизни в Ленкиной квартире мне так и не удалось сделать из тещиной гостиной, где я обитал все это время, свою комнату.

До того, как эта комната стала гостиной, в ней жила Ленкина бабушка, и это тоже наложило на комнату свои следы. В книжном шкафу, например, до сих пор так и стояли бабушкины книги и фотографии – застывшее повествование о ее активной комсомольской юности и партийной зрелости, от которых мне было не по себе. Я от природы очень не люблю социальной активности, проявляемой в рамках политической партии любого толка. А еще – меня тошнит от советских писателей, а в особенности от Горького и Маяковского, которыми нас пичкали в школе. Дело не в том, что я не люблю Горького или Маяковского самих по себе. По-честному, я и читал-то их так себе, не очень. Но школьные уроки литературы и разбор литературных произведений по схеме «идейное содержание и художественные особенности» сделали свое черное дело, привив стойкую тошноту к официальной литературе – на всю жизнь.

Я вначале думал, что поживу – и все рассосется, но ничего не рассосалось. Со всех полок, стен, щелей этой комнаты на меня смотрела, глядела, пялилась в упор и подстерегала меня чужая, не мною прожитая жизнь, со своей верой, своими идеалами, своими «колоколами и отметинами», которые ни в чем не совпадали с моими. Эта жизнь, прожитая по-партийному убежденно, страшно поверхностная с точки зрения идеалов, не опосредованных никакой работой мысли, но прожитая при этом по-житейски основательно – эта жизнь каким-то непостижимым образом подавляла и обесценивала мою собственную жизнь, не давала мне ни малейшего шанса почувствовать себя самим собой.

Каждый день, приходя домой, я заходил в эту комнату, которую я так и не мог назвать своей, и вступал в какое-то невидимое, непонятное сражение с Ленкиной бабушкой, и бабушка всегда побеждала. Я много раз уговаривал себя, что ничего страшного, что бабушка давно покоится на кладбище, но я не мог в этой комнате думать свои привычные мысли и чувствовать свои привычные чувства, так как думалось и чувствовалось мне когда-то у себя дома, в Воронеже. Я не мог в этой комнате писать песни и стихи, как делал это раньше. Диссертацию, правда, кое-как писал. Мне отчаянно хотелось послушать музыку из хорошей акустики, но даже когда появились деньги на ее покупку, я не мог ее купить. Некуда было поставить колонки – в стенке Ленкиной бабушкиной для них просто не было места.

А здесь, в Техасе я сразу купил себе колонки, довольно приличные, Sony, по разумной цене. Но что-то музыка здесь уже не слушается с таким упоением, как в Воронеже. Неужели это я так постарел? Или это Техас так на меня действует? Да нет – скорее, это от одиночества! Я ведь и музыку привык слушать только вместе с ребятами. Хотя нет, я и один тоже довольно часто ее слушал. А может, я разучился музыку слушать, пока жил у Ленки? Все-таки пять лет! Скорее всего. Хотя нет, еще не совсем разучился. Слушаю конечно. Просто как-то общая тоска развилась в организме, наверное еще и от этого музыка не всегда идет по кайфу. Ладно, пора спать ложиться. Опять третий час ночи, е-мое!

07.04.98

Сегодня босс вывозил нас в греческое кафе на общий ланч. Это делается в каждой группе, не реже чем раз в месяц. Босс только выбирает наиболее удобные дни и назначает время. Платит компания. Это тоже какая-то программа, которая называется то ли employee retaining то ли как-то в этом роде. Короче, по-нашему это бред и дебилизм. Компания организует эти мероприятия, чтобы создать дружественную атмосферу для работающих и приятные отношения между ними самими и между ними и компанией. Чтобы все хорошо работали, дружили и никто не удрал к конкурентам.

Во время такого ланча считается хорошим тоном оживленно балагурить, держаться непринужденно и весело, чуть-чуть немного даже развязно или вернее отвязанно, но без грубости и полного ошаления. Здесь классно это умеют. Можно только позавидовать. Я стараюсь во всем подражать, но только все равно чувствую, как-бы даже со стороны, свою скованность и зажатость. Это то, на чем наших людей всюду ловят почти безошибочно. Редко кому удается от этой советской зажатости избавиться напрочь. Ну я, конечно, зажимаюсь еще и из-за языка. Народ говорит о спорте, о светских сплетнях, всякой другой фигне, о которой я не имею никакого или почти никакого представления. При моем еще далеко не свободном английском, я почти перестаю их понимать.

Ел какие-то маленькие треугольные сухие блинчики. Так ничего, но ужасно в горле застревают, как будто промокашку жуешь. И тут меня пожалел один мужик, ему было на вид лет пятьдесят. Он подсел ко мне и сказал, что его зовут Виндалл Ком (или правильно написать Уиндалл). Он еще объяснил, что его фамилия – Comb – это чем причесываются. Ну понятно, по-русски это будет Расческин. И еще он сказал, что я совсем неправильно ем эти блинчики. Их обязательно надо поливать соусами. Соусов оказалось десятка полтора – сырные, молочные, грибные, шоколадные, фруктовые. Удивляюсь, как это я их сам не заметил. С соусами блинчики проскальзывали в горло на ура – как рыбка у дрессированного морского льва. Виндалл поведал мне, что он когда-то изучал русский язык в колледже и даже два раз ездил в командировку в Ленинград что-то устанавливать или налаживать, и услышал там много интересных русских слов, которые он в колледже не изучал, и которые никто не хотел ему перевести. Но он сказал, что все равно понял, когда их надо говорить.

Меня, конечно, сразу пробило на ха-ха и я ему сказал: «Хорошо проверим, что ты там услышал. Слышал ты там такое слово – „жопа“? На что он моментально ответил по-русски: „Сам ты жопа!“. Сказал он это с сильным акцентом, но все-же довольно бойко. Хорошо это его в Ленинграде научили! Я припух, завизжал от восторга и чуть не упал от смеха под стол. Всю мою зажатость как рукой сняло. Народ сразу заинтересовался, о чем это мы поговорили по-русски. К сожалению, оказалось, что кроме этой фразы, так эффектно и вовремя выданной, Виндалл мало что помнит. Так что разговор пришлось продолжить по-английски.

Виндалл сказал, что любит смотреть по ящику новости про Россию, и что он в шоке от того, как там ездят по улицам бандиты с автоматами и каждый день кто-то в кого-то стреляет и почти всегда попадает. Я ему ответил, перефразируя цитату из какого-то фильма, что у нас оружие имеют право носить на улице только полицейские и бандиты, а здесь в Техасе его может купить и носить каждый, закон такой есть. И здесь же в Техасе закон позволяет выстрелить в человека и попасть, и не быть посаженным в тюрьму, если докажут, что застреленный погрозился вслух убить застрелившего. Это мне ребята – Джим с Фрэнком – успели рассказать. Так что, сказал я Виндаллу, тут у вас скоро в Техасе все друг друга поубивают. И если мне кто-то надоест, я его разозлю, а когда он скажет «я тебя убью, Вал», тут-то я его и застрелю.

Виндалл на это ответил: зачем такие сложности – съезди с человеком отдохнуть в Мексику и стреляй без предисловий сразу, как останетесь одни. Потом приезжаешь назад и заявляешь, что друг пропал, пока ты ходил в туалет или покинул его, зайдя в бар освежиться стаканчиком чего-нибудь. Проверять никто не будет. Все здесь в Техасе так и делают, когда возникает необходимость кого-нибудь убить. Я хотел было спросить у Виндалла, скольких друзей он уже отвез в Мексику, но тут наш босс Дэвид посмотрел на часы и встал, и все тоже поднялись как по команде и пошли к выходу. А мне так хотелось еще порасспросить Виндалла про Мексику. Я так хочу свозить туда Ленку!

Какой организованный народ эти американы! У нас вот фиг-два так быстро кончат базарить и оторвутся от халявы! Впрочем, я уже начинаю привыкать, что они совсем другие, чем мы, и ничему не удивляться, а наоборот, учиться у них и стараться думать как они. Думать, может быть и смогу, а вот чувствовать, как они – навряд ли. Для этого надо тут родиться и вырасти. Ну ладно, сегодня дневник. Рассказа не получилось. Надо идти жрачку готовить, а то опять придется бутерброды жевать. Ненавижу! Сейчас бы тещиного борща навернуть бы! Он у нее классно получается. Ладно, придурок! Сперва от тещиных порядков в Америку сбежал, а теперь по борщу скучаешь? Жри теперь свою пиццу с грибами и молчи в две дырки или сколько их там в голове.

15.04.98

Сегодня поговорил с Ленкой по телефону. То ли рано было еще в Москве, то ли не знаю чего, но Ленка была какя-то вялая и раговаривала медленно, а минуты летели быстро. И говорили мы о какой-то ничего не значащей ерунде, о том, что Ленкина сестра поставила новый спектакль, а у Офелии отрос необыкновенно пушистый и длинный воротник-жабо, прямо как у Шекспира. Но никакого намека на любовь и тоску в Ленкином голосе не чувствовалось. Такой себе вялый голосок, чуть заторможенный. Может это я от него уже несколько подотвык. Ведь американы говорят, как из пулемета строчат, и я уже постепенно привыкаю к их скорости.

Точно-точно, я ведь и родителям когда последний раз звонил, мне все казалось, что они как-то медленно говорят. Но Ленкин голос очень сильно отличается от ее писем. Письма нежные и романтические, и по письмам, так она без меня жить не может. Ну так если не может – так какого черта не приезжает?! Нормальная самостоятельная женщина давно бы уже решила вопрос с матерью, нашла на кого ее оставить и примчалась к мужу. А кстати, кого бы она нашла? Сестра старшая в Питере режиссерствует, и ей ни до кого и ни до чего, она домой только ночевать прибегает, и то не всегда. Больше родственников нет, и как вывернуться, не шибко понятно. Но вообще, почему это я должен думать, как Ленке вывернуться, в конце то концов? Пусть сама думает, взрослая девочка, должна придумать что-нибудь.

А если не придумает, так я ее подожду-подожду, а потом и ждать не стану, не ждать же ее всю жизнь! Пошлю ее к черту и женюсь на американке, тогда, кстати, и вопрос с грин-картой отпадет в принципе. Правда, американки мне не нравятся, они все какие-то страшные, или очень толстые или худые и сухопарые, кожа у них грубая, штукатурки на лицах побольше, чем у воронежских девчат на танцах, а многие вдобавок носят огромные накладные ногти и прочую искусственную дрянь. Говорят они громко, резко и быстро и когда знакомятся, то здороваются за руку, как мужики.

Все же непонятно, чего я хочу? Ленка говорит слишко вяло, американки – наоборот, слишком резко. Сам наверное не знаю, чего хочу. Но ведь чего-то хочу, это точно! Одному мне с каждым днем тошнее и все тошнее. С другой стороны, в Москве бывало время, когда мне тоже чего-то сильно хотелось, несмотря на то, что я жил с Ленкой и всегда спал с ней в одной постели. Наоборот, меня даже это сильно раздражало. Вроде как, живу с женщиной, место занято, а я одинок и несчастен, как Робинзон на острове, до того как нашел Пятницу. Интересно, а занимался Робинзон с Пятницой любовью, или они там обезьянок трахали?

Как-то так вышло, что Ленка со своим дурацким лечением от бесплодия чего-то такого наглоталась, что у нее неожиданно поломались и испортились все женские органы, и она наотрез отказалась заниматься со мной любовью, говоря что ей это больно и неприятно. Когда я настаивал, Ленка вырывалась и начинала рыдать, что у нее трагедия, что она больше не чувствует себя женщиной, и поэтому ей не до меня. Удивительное дело! Я неплохо знаю женщин, и мне доподлинно известно, что многим женщинам удается доставить приятное мужчине, не используя женских органов вовсе, а используя «вторичные половые органы» – рот, попку, грудь, руки и все такое. И при этом они сами тоже что-то такое испытывают, и им бывает от этого почти так же хорошо, как от нормального процесса любви.

Но Ленка оказалась не такая. При всем при том, спать она со мной хотела все равно в одной постели, чтобы я ее грел. А я чувствовал себя все сквернее и и одиноче… Или одинокее? Тьфу, вот какой русский язык дурацкий, не знаешь, как образовать сравнительную степень. Короче, Ленка из пылкой и приятной любовницы внезапно и сокрушительно превратилась в древнюю старушку-вамира, которая подкрадывалась сзади и норовила засунуть холоднющие руки мне за шиворот, в то время как я сидел за компьютером. Я существо нервное и легко возбудивое, и у меня от этих ледяных прикосновений разбаливалась голова. Я тут же начинал орать, а Ленка – либо плакать, либо беситься от злобы.

Много раз я приказывал ей прекратить эти измывательства и греть руки под горячим краном, но Ленкина вампирская тяга к живому теплу была неистребима. А в постели Ленка тоже постоянно норовила прислонить свои холодные как лед стопы к моим теплым икрам, и от этого у меня сводило икры судорогой, напрочь пропадал сон, взрывалась от боли голова, а скулы сводило от ненависти, и мне хотелось Ленку тихонько придушить подушкой прямо в койке, а потом избавиться от ее трупа, выкинув его с балкона на асфальт. Я лежал в койке, увертывался от ледяных Ленкиных пяток, мысленно матерясь, и с наслаждением представлял себе полет Ленкиного трупа с балкона: «Фр-р-р-р-р-р……Хрясть! Ну, слава тебе яйца – отмучился!..». Если бы только мне свозить ее тогда в Мексику! Я уверен, я обязательно так бы и сделал. Сбросил бы Ленку куда-нибудь в такое место, чтобы никто не нашел. В пропасть, в водопад, в преисподнюю!.. Надо же, я никогда не думал, что мое отношение к Ленке, без которой я совсем еще недавно просто жить не мог, вдруг вот так внезапно изменится. А изменилось оно потрясающим образом: я совершенно перестал чувствовать в Ленке женщину. Перестал настолько, что мне казалось, что женщины и вовсе рядом со мной нет.

Постепенно это «отсутствие женщины» стало какой-то навязчивой идеей. Я игнорировал Ленку так, как будто ее и не было. И при этом я не мог ее оставить и уйти от нее насовсем. Ведь я мог уйти к дяде Альберту, и он бы не возражал. Но я не уходил, я прилип, как пластилиновый гномик, и продолжал мучиться и мучить Ленку. Я боялся ее, а она меня. Однажды мы попытались сблизиться, но когда я, как изголодавшийся кот, уже хотел наброситься на Ленку и вонзить в нее свое оружие, она вяло, но решительно запротестовала, что она еще не готова, что она вся чугунная, скованная и ригидная, что она ничего не чувствует и совершенно не готова принять меня внутрь. После этого Ленка вяло повернулась в постели как параличная старуха, и мрачно подставила мне сутуловатую дряблую спину, покрытую неизвестно откуда взявшимися розовыми прыщами с белыми гнойными головками. Безвольным, апатичным движением Лена повернула ко мне голову, наморщив шею в гармошку, и попросила, чтобы я ее погладил минут десять: тогда, может, у нас что-то и получится.

Неожиданно у меня возникло жуткое ощущение, как будто передо мной лежит частично уже разложившийся труп, с которым мне предстояло совокупиться телесно. И в тот же момент меня пронзил и перекорежил жуткий припадок смертельной тоски, отчаяния, злости и страха. Я рявкнул на Ленку, обозвав ее тухлой селедкой, и с размаху злобно всадил свою жесткую пятку в деревянную дверь комнаты ударом, техникой которого Эдвин доводил нас на тренировках до изнеможения.. Отбил пятку, а в двери от пятки осталась глубокая вмятина.

На крики и звук удара прибежала Наталья Петровна, ворвалась к нам в комнату и, разумеется, увидела на диване громко рыдающую голую Ленку и голого меня, прыгающего по комнате и держащегося за пятку, и вмятину в двери. Тещино лицо как-то жалко и болезненно искривилось, губы ее запрыгали, она беспомошно отвела руки за спину, сделала шаг назад и наступила любопытной Офелии, незаметно подкравшейся поближе к месту событий, прямо на лапу. Раздался громкий кошкин взвизг и почти одновременно испуганный тещин вскрик. Теща подпрыгнула и, поскользнувшись на ковровой дорожке, больно ударилась плечом об угол шкафа в коридоре. Несчастная Офелия опрометью промчалась в Ленкину комнату и испуганно забилась в щель между стеной и диваном, и потом долго отказывалась выходить.

Короче, пострадали все, а больше всех – кошка Офелия. Она потом хромала еще дня три, шарахалась от ног, отказывалась урчать, когда ее брали на руки, а во сне страдальчески всхлипывала. Наверное, ей снились страшные кошачьи сны, может быть даже ей снилось самое ужасное существо на свете – фокстерьер Чмок, любимец Ленкиной сестры, которого кошка боялась до истерики. У тещи на плече надулся огромный синяк со ссадиной, и я помазал его йодом. У Ленки не сходило с лица скорбное выражение: казалось, оно приросло к нему навек, как приросла широкая жизнерадостная улыбка к лицу баловня судьбы, весельчака Гуинплена, созданного воображением Виктора Гюго.

А мои мучения не только не прекращались, а напротив, превращались в настоящий кошмар. Мне мучительно хотелось переспать с женщиной. Не с Ленкиным трупом, а с настоящей, теплой, живой, веселой, солнечной женщиной, излучающей тепло, ласку и веселье, с мягкими, теплыми ладонями, пахнущими травой и молоком, с большими лучистыми глазами и бесстыдным влажным ртом с пухлыми губами, не устающими от поцелуев. Я пытался объяснить Ленке, что мне жутко плохо, что я пропадаю, что мне срочно требуется помощь по женской линии, но Лена была озабочена и подавлена своими собственными проблемами и глуха, как лунь.

А потом Ленка вдруг неожиданно объявила, что уезжает к сестре на неделю в Питер на майские праздники – смотреть новый спектакль. Она оставила мне какой-то пакет, попросив отдать его своей сотруднице по имени Тина, которую я раньше не видел. Что было в том пакете, я уж даже и не помню, да это и не важно. Помню, что Наталья Петровна разгневанно пыхтела как самовар, что я не дал Лене денег на поездку, и ей пришлось собирать копейки по дому и одалживаться на работе. Я буркнул, что Лена сама взрослая девочка, и если уж она планирует поездку, то должна планировать и то, из каких источников эту поездку финансировать. Щадя тещины уши, я не стал добавлять, что моя супружеская любовь и забота в данный момент находится в той стадии, что я с удовольствием выдал бы деньги дражайшей половине только на эвтаназию с последующей кремацией. После этого я хлопнул дверью прямо перед тещиным носом и уединился в своей комнате, которую я мог назвать «своей» только в кавычках. Именно в эти дни Моне удалось уговорить меня поехать в Америку, поработать в их Нью-Йоркском отделении. До этого мне никуда далеко от дома уезжать не хотелось. Но чем дальше становилась от меня Ленка, тем меньше я чувствовал себя дома в ее квартире.

Мне не хотелось проводить праздники в доме, который почти перестал быть домом, мне хотелось смыться на эти дни как можно дальше из тещиной гостиной. Поэтому я собрался на следующее утро быстренько отдать пакет этой самой Тине, а потом удрать из дому подальше на весь день – побродить по природе, а вечером поехать в Олимпийский дворец поглядеть на областные соревнования по таиландскому боксу и ашихара-карате.

Ну все, опять третий час. Дописался. Завтра снова придется гамбургеры жрать. Холодильник пустой, ничего так и не приготовил, писатель Толстоевский, так тебе и надо!

13.05.98

Давненько я не писал. Авралы, авралы… То базы данных валились одна за другой, не успевал востанавливать, то новые ящики обувал софтом – короче работы до фига. А вот сегодня на работе сплошные приколы. Праздновали арбузный день. Каждому сотруднику выдали по два огроменных арбуза, не круглых, а овальных, килограмм по десять каждый. Что я с ними делать буду – не знаю. Не сожрать мне их одному, это ежу понятно! А мероприятием номер два на день арбуза была стрельба из водяных пистолетов. На этот фан было выделено по расписанию сорок пять минут рабочего времени. Весь народ вышел на улицу, на сорокаградусную жару и стрелялся из этих пистолетов, специально взятых напрокат в какой-то фирме, ледяной водой. Визжали – индейцами и просто так, орали, вопили, бегали, прыгали и кривлялись. Пистолеты заправляли водой в большом пластмассовом чане. Потом, войдя в раж, стали там друг друга топить. Кое-кто позавидовал утопленникам и нырнул в чан добровольно. Места в чане всем, естественно, не хватило, и чтобы никто не был обижен, несколько добровольцев стали поливать народ сразу из трех садовых шлангов. Шланг специально старались направить прямо в морду – в глаза или в уши, чтобы ослепить, оглушить, короче, чтобы мало не показалось. Такой вот непонятный фан. Я принял в этой бестолковщине самое горячее участие, и только вылезши из чана и вылив воду из кроссовок, вспомнил, что переодеться мне не во что. Так что мне потом пришлось садиться в раскаленную дневной жарой машину и быстро ехать домой переодеваться.

Ровно через сорок минут все опустили оружие, переоделись и чинно прошли на рабочие места. Что же за люди такие эти американы, я просто торчу и зависаю! Правда, потом они все же не выдержали и продолжили обливание уже на рабочих местах, правда уже скромнее, тоненькими струйками, исподтишка, и уже без диких и страшных воплей, а только с легкими повизгиваниями и восклицаниями.

Надеюсь, что сегодня я был достаточно friendly. Во всяком случае, босса я облил с головы до ног, и он меня тоже.

18.05.98

Сегодня меня разбудили пейджером в пять утра и призвали к выполнению авральных работ. Опять грохнулась одна из многочисленных баз данных, филиал в Аризоне остался без информации, и оттуда сыпались отчаянные звонки. Часам к девяти утра я восстановил базу, и Аризона затихла. Потом ко мне подошел босс и сказал, что после ланча я могу отправляться домой, что я и сделал.

Спать, правда, уже совсем не хочется. В голове слегка шумит. Что скверно, так это то, что я до сих пор не научился быстро просыпаться и быстро засыпать. И поэтому ранним утром, толком не проснувшись, мне очень трудно вести машину. Все время норовлю во что-нибудь врезаться. Чаще всего – в соседние машины. В Америке жить без машины нельзя – разве что только в Нью-Йорке, где есть метро и автобусы. Сначала мне нравилось сидеть за баранкой, а потом меня это стало угнетать. Как хорошо в метро – сидишь себе, или чаще стоишь, дремлешь или мечтаешь о чем-нибудь, а тебя везут, везут… А тут надо всюду везти себя самого, и при этом ни в кого не врезаться. А чтобы ни в кого не врезаться, надо все время смотреть во все стороны, да еще и в зеркала. А это значит, что думать и мечтать во время поездки уже некогда.

А я люблю думать и мечтать. Вот и сейчас я сижу и о чем-то думаю. О чем? Ну конечно, опять о Ленке, о тех днях, что я провел вместе с ней. Кажется, я остановился на том, как Ленка уехала к сестре на майские праздники. Ну да, точно, я как раз об этом писал в прошлый раз.

Первого мая я позвонил Тине и сказал «Доброе утро». «Доброе утро» – откликнулся тихий, вкрадчивый лисий голосок. Я сообщил, что я Ленкин супруг, что мне надлежит выполнить супружеское обязательство, отдав Тине оставленный для нее пакет. Мы договорились встретиться на набережной Москва-реки напротив Университета. Хотя я Тину никогда не видел, я почему-то предложил ей на свой страх и риск погулять по набережной, сославшись на то, что в праздничный день одному гулять уж больно тоскливо. Тина, как ни странно, согласилась не только с готовностью, но даже как бы и с радостью. Я сразу несколько приуныл и подумал, что наверняка эта Тина какая-нибудь страшная уродина. Иначе она бы отмечала праздник в своей компании или хотя бы в компании бойфренда. Но отступать было уже поздно и не к лицу.

Я шел на рандеву с неведомой мне Тиной через территорию Московского Университета, и закипавшая весна приятно радовала взор кучей праздничного и не праздничного мусора на асфальте и на траве, обилием вокруг молодых людей с радостными лицами, держащих в руках стеклопосуду в различной стадии опорожнения, и невероятным количеством корректных милиционеров в чистых, нарядных мундирах. Атмосфера праздника передалась даже местным воронам, которые взмахивали крыльями как-то чересчур уж нервно, с каким-то неуместным для такой солидной птицы пафосом и воодушевлением. Шпиль на Главном Здании ослепительно сиял в ярком голубом небе и напоминал своим волнующим блеском про триединство святой троицы и про горний ангелов полет, а воздух был чист и свеж и вдыхался с удовольствием. Короче, праздник, как праздник.

Но по мере приближения к набережной на моем пути стали появляться милицейские заслоны и так называемый волчатник – ленты с красными метками, закрывавшие мне путь. В воздухе явно обозначилась копоть и гарь. И тут я понял, что все эти предзнаменования плюс постоянный и несмолкающий отдаленный рев вокруг обозачают только одно – автогонки.

Я очень люблю автогонки, но не тогда, когда они закрывают мне путь к намеченной цели. Я лавнровал как мог, просачивался между густых кустов, перелезал через высокие и низкие заборы и кое-как вышел к Воробьевскому шоссе, где гадкая лента-волчатник окончательно преградила мне путь. Перелезть через ленту я не мог, потому что рядом расхаживал молоденький сержант с погонами войск МВД, небрежно помахивая длинной резиновой палкой на поясе. Не той короткой пухлой дрянью, которой милиционеры отрезвляют пьяных граждан, а настоящей, длинной палкой, с боковой ручкой, деревянный аналог которой называется «тонфу».

Я попросил сержанта, чтобы он на секунду отвернулся, и я моментально буду на той стороне, на что тот только виновато улыбнулся и ответил, что нельзя. Я стал настаивать и даже занес ногу над ленточкой. Сержант подошел ближе, твердо взялся правой рукой за палку, а левую прижал к груди жестом крайнего смущения и улыбнулся еще более виноватой и смущенной улыбкой. Я понял, что если я поставлю ногу за лентой, сержант профессионально перетянет меня своей палкой, не убирая виноватой улыбки с лица и не отнимая левую руку от груди. Я убрал ногу, и сержант одновременно со мной убрал руку с палки, опустил левую руку и улыбнулся уже не принужденной, выдавленной виноватой улыбкой, а широкой, добродушной, праздничной улыбкой.

Вообще, хорошая улыбка от души – сама по себе праздник. Так редко ее видишь. Особенно здесь в Америке. Честертон в свое время писал: где лучше всего спрятать сухой лист? В груде сухих листьев. А где лучше всего спрятать настоящую улыбку? (это уже я добавляю) В груде фальшивых улыбок, похожих на настоящие, искренние, как две капли воды. Америка – это страна фальшивых улыбок. Я от них страдаю неимоверно. Искренний жест души, превращенный американцами в знак этикета, в формальный символ, в подобие социального признания типа «я тебя заметил и признал за человека», почему-то страшно меня угнетает. Несомненно, это часть общего культурного шока.

Эх, черт! Опять у меня дневник наехал на рассказ. Стоп, деятель! Ты же вообще-то, с дневника и начинал. Когда это ты рассказы писать начал? Ну ладно, нечего об этом думать. Буду писать по наитию. Вот сейчас опять будет рассказ.

Итак, я отошел от ленты, собираясь идти в обход, но в этот момент сержанта позвал другой человек в форме, стоявший шагах в ста от него. Сержант повернулся ко мне спиной и быстрой, четкой, немного разболтанной походкой направился к звавшему. Когда он отдалился от меня на достаточное расстояние, я единым махом перепрыгнул ленту, перелетел через улицу, перескочил через ленту на другой стороне и очутился на тротуаре у набережной.

На часах было без пятнадцати двенадцать, то есть у меня было еще пятнадцать минут, чтобы дойти до смотровой площадки и найти там Тину. Площадка была совсем рядом, и я решил постоять на тротуаре и полюбоваться набухшими почками на деревьях. Я задрал голову, чтобы посмотреть на дерево, и в тот же момент пошатнулся, почувствовав увеситый толчок в бок. Я машинально извинился и хотел отодвинуться в сторону, но давешний сержант – а это был он – крепко держал меня сбоку за брючный ремень.

– Земляк, ну чего ты теперь извиняешься? – на этот раз лицо сержанта не выглядело виноватым, напротив, оно имело пасмурное и даже как бы обиженное выражение, – Мне капитан за тебя замечание сделал. Ты думаешь, я бы тебя не догнал и праздник бы тебе не испортил? – сержант выразительно тряхнул палкой и слегка ударил ей себя по бедру, а затем коротко глянул мне в глаза и приложил палку к моему бедру, почти без размаха. Я, много не рассуждая, сел на корточки.

Сержант подал мне руку и помог подняться. Бедро ныло, и онемение в нем не проходило.

– Это, чтобы ты больше так не бегал. А то нарвешься на кого-нибудь еще из наших и потом вообще бегать не сможешь, – сержант повернулся и пошел прочь своей быстрой разболтанной походкой.

Я встал и все еще прихрамывая, догнал сержанта и похлопал его сзади по плечу. Тот оглянулся, а узнав меня, плавно, но очень быстро обернулся, на всякий случай сжав руку в довольно солидный кулак со шрамами на кенсах. Я протянул ему небольшую шоколадку, из тех что лежали у меня в кармане куртки – я их приготовил для Тины, ну и для себя конечно, чтобы жевать во время прогулки. Сержант разжал кулак и отрицательно помотал головой. Но я был настойчив, и сержант растаял: он широко и снисходительно осклабился, взял шоколадку, спрятал ее в карман гимнастерки и пошел на свой пост на край дороги.

Боль и онемение в бедре почти прошли, и я отправился к смотровой площадке искать Тину. Сержант стоял на своем посту рядом с лентой, сосредоточенно помахивая палкой. Он жевал мою шоколадку и довольно улыбался, жмурясь и отмахиваясь от лепившего в глаза майского солнца, но упрямо не отводя от него глаз. Это наверное такой специальный кошачий кайф.

Так, технический перерыв, телефон звонит.

ОК, поговорил я по телефону. На редкость настойчивая дама минут десять предланала мне переключиться на их long distance линию, обещая бесплатный пейджер и еще кучу опций и подарков. Спасся я только тем, что сказал, что я консультант и уезжаю через две недели, поэтому мне нет резона менять провайдера. Называется этот вид телефонного терроризма soliciting, а ребята, которые звонят, на диво настойчивые. Правда, я никогда не отказываюсь от разговора с ними. Таки практика в разговорном английском.

Ну ладно, что-то я сегодня устал, спать что-ли пойти лечь…

20.05.98

Вчера я узнал пренеприятнейшую вещь. Оказывается, я не могу съездить в отпуск домой в Воронеж проведать родителей. Срок действия моей въездной визы истек, и теперь мне для возвращения назад надо будет получать новую визу в консульстве. А в консульстве народ с прибамбахом. Могут визу и не дать, несмотря на наличие всех документов. Ленчику отказали в визе только потому, что консульский офицер посчитал его похожим на бандита. Ленчик носит длинные волосы, заплетенные в косичку, и реденькую бороденку. На тыльной стороне кисти у него мрачная татуировка с обезьяньим черепом и обглоданными куриными костями, а в ухе – небольшая серьга в виде почтовой марки. Говорили этому идиоту все, кому не лень: пожертвуй прикидом и руку за спиной держи во время интервью. Вот и пострадал из-за глупого упрямства. Приехал он из-за этого в Штаты позже всех из команды. А Лешу Симонова, тепершнего директора нашего московского офиса, вообще не выпустили. Служба в КГБ даром тоже не проходит. Приятно сознавать, что друзья народа хоть иногда попадают впросак из-за выбранной ими профессии. Так или иначе, но я даже в Мексику, до которой рукой подать, не могу съездить. То есть, в Мексику я попасть могу, а вот обратно в США меня уже не впустят.

А я еще хотел в Мексике Ленку утопить. Какой-то бред! Да на фига мне вообще тратить деньги и приглашать Ленку к себе в Техас, чтобы потом утопить в Мексике? Проще ее не приглашать вовсе.

А вот и не проще! Потому что прилип я к ней намертво, и отлипнуть смогу только когда ее на свете не будет. Или меня не будет. Как это странно… Я Ленку иногда по-настоящему ненавижу, она меня уже давно стала раздражать. И койка уже не помогает как раньше. Даже после того, как Ленку неожиданно прорвало, и она внезапно и совершенно неожиданно для меня обрела за год до того утерянную страстность, что-то неприятное стало довольно часто проскальзывать в наших с ней отношениях. С одной стороны, в плане постели все наладилось как нельзя лучше, и мы вновь стали почти ежедневно набрасываться друг на друга с дрожью и урчанием и заходиться в любовном экстазе. И мне уже больше не хотелось выбросить Ленку с балкона вниз головой. С другой стороны, при всей физической тяге, мы как-то отдалились друг от друга духовно, и мысль о том, что вся наша связь и совместная жизнь определяются только физической тягой, которая сегодня есть, а завтра может и не быть, доставляла мне серьезное беспокойство. Да и Ленке тоже. Мы пробовали об этом говорить, но все разговоры кончались только взаимными обвинениями, упреками и жуткой руганью, после которой Ленка рыдала, кошка Офелия забивалась под стол, а я вздрагивал во сне и скрипел зубами. Ленка мне об этом скрипе говорила, но я не верил, пока однажды пломбу не сломал.

И чего мы друг друга мучим? Почему мы так друг к другу прилипли? Нет! Все, надо завязывать к чертям с этой семейной жизнью, отлепляться, ехать в Америку и не мучиться, и людей рядом не мучить! И вообще – хватит у тещи в гостиной жить.

Вообще, я вдруг подумал и понял, что до Америки, где я впервые снял себе one bedroom apartment за свои деньги, я всю жизнь не «жил», а «жил У». Сперва – «У» мамы с папой. Потом, в аспирантуре, – «У» дяди Альберта. Потом – «У» жены с тещей. Все время «жить У» – с ума можно сойти! Американцы, я думаю, вообще не поймут, зачем взрослый человек всю сознательную жизнь «жил У». У них таких проблем как квартирный вопрос просто нет. Я только сейчас начинаю понимать, насколько это неудобно и унизительно – взрослому человеку «жить У». В Москве, где пропасть народу всю жизнь живет «У», мне приходилось об этом только догадываться. Может быть, мой разлад с Леной – это последствия долгой жизни «У» и какой то специальной закомплексованности по этому поводу? Может быть, мы с ней и вправду рождены друг для друга, и нам предначертано было слипнуться как пластилиновым гномикам, но из-за неправильной жизни, в том числе моей жизни «У», мы слиплись не так как надо, а отлипнуться уже не можем?

А отлипнуться мне хотелось все больше. Ведь не зря я в то время мечтал о «солнечной женщине». Да, точно, даже после того как постельные отношения с Леной вошли в привычное русло, я вдруг обнаружил, что мой идеал солнечной женщины по-прежнему не дает мне покоя. Ленкина суровая сумрачная страстность, ее неистовые порывы и громкие стоны перестали объединять меня с ней, а стали скорее отдалять. Лена не умела любить с открытыми глазами. Она не умела весело щебетать в процессе любви, заглядывать в глаза, трогать мое тело. Она закрывала глаза и погружалась в свой мир любовной страсти, оставляя меня наедине с самим собой. Страстные звуки, которые издавала Лена, интимно общаясь со мной, казались мне не порожденными лично мной в процессе любовного действа, а скорее подслушанными под дверью. Они доносились из внутреннего царства страстей, бушевавших в Ленке, но для меня дверь в это царство всегда была плотно закрыта. Я мог только слушать стоны из-за двери, засунув свой интимный ключ в Ленкину замочную скважину.

А вот Лариска все это умела. Она умела весело смотреть в глаза и беззаботно щебетать в процессе занятия любовью, могла даже рассказывать анекдот или листать книжку. За этими очаровательными занятями она не забывала закатывать глаза и блаженно ахать, когда я особенно сладко доставал ее изнутри. Лариска могла ахать, щебетать, играться моими волосатыми сосками, щекотать меня под мышками и кусать за шею и при этом еще сосать карамель, аппетитно причмокивая. Однажды в середине серьезного сосредоточенного процесса любви Лариска неожиданно потянулась с дивана, подняла с пола валявшуюся там шоколадку, ободрала с нее обертку и откусила сразу половину одним мощным укусом – ротик у Лариски немаленький (недаром есть такое выражение: «блядский рот»)… Пожевала-пожевала, а потом присосалась ко мне липким сладким коричневым поцелуем и неожиданно втолкнула мне в рот немалую порцию разжеванного шоколада со слюнями. Я сделал глоток, поперхнулся, сделал еще глоток, продолжая слизывать шоколад с Ларискиного языка, и тут пряный до непристойности аромат, ощущение скользкой слюнявой липкости ударило мне по мозгам, и электрическая струя противоудара пошла вниз, между моих бедер. Я восторженно завыл через нос – рот был занят Ларискиным языком и остатками шоколада – и кончил с такой силой, что думал, что моя сперма брызнет из Ларискиных ушей. Я кое-как отлепился от Ларискиного рта и глубоко вздохнул. Нижняя половина Ларискиного тела мелко вибрировала, от живота, до самых кончиков пальцев ног, а сама она с унылым и меланхоличным видом размазывала по моей морде и слизывала с нее остатки шоколада.

Все хорошо, одна только печаль в том, что Лариска – не моя жена, и вообще ничья жена. Лариска – всехная женщина. Она – жрица любви, и помогает своей любовью всем, кто пробудит в ней чувство жалости или симпатии. Жениться на Лариске – это все равно что приватизировать храм. Храм должны посещать все, и никто не имеет преимущественного права на общение со Всевышним. А жениться, чтобы быть в роли настоятеля и регулировать поток прихожан – такая перспектива меня не увлекает. Одним словом, на блядях не женятся, их просто любят всей душой, и по возможности, телом, если здоровье позволяет.

А вот Тина оказалась совсем не похожа ни на Ленку, ни на Лариску, вообще ни на кого из тех женщин, которых я знал.

Итак, я угостил добродушного сержанта шоколадкой и смотрел издали, как он ее жевал. Несмотря на наличие на сержанте военной формы и палки-демократизатора, лицо парня слегка размякло и из официального сразу стало простым, домашним и неофициальным. Я терпеть не могу официальных лиц, даже когда они улыбаются. Может быть, когда-нибудь сержанту тоже попадется такая Лариска. А пока пусть маленькая шоколадка скрасит сержанту службу и напомнит ему, что на свете существуют и более приятные удовольствия.

На смотровой площадке не было того знакомого мне оживления, что бывает обычно. Не было свадеб, лошадей с нарядными попонами и ленточками в гривах, не было торговцев русскими сувенирами, из коих главными являются матрешки из генсеков, помещающиеся в матрешку-Ельцина, а также армейские шапки-ушанки. Вследствие автогонок оживление было совсем другое, чем обычно. А именно, вся толпа, в основном, стояла вдоль охранительной полосы, при нелегальном переходе которой я только что слегка пострадал, и все ждали начала шоу. Народ пил коку и пепси, чистил и рвал на дольки сочные оранжевые апельсины, кусал и лизал мороженое, грыз семечки и орешки, кидая на асфальт шкурки, шелуху, кожуру и пустые бумажные стаканчики. Периодически издалека раздавался рев мощных моторов, который на несколько минут заглушал разговоры, но толстому парнишке в сильных очках и платочке вокруг шеи было на это наплевать. Он взобрался со своей гитарой на парапет и громко пел песни Андрея Макаревича, старательно подражая пластинке. Человек двадцать обступили певца полукругом, подпевали и хлопали в ладоши. В основном, это была молодежь, но приглядевшись, я заметил девушку постарше, лет тридцати. Симпатичная стриженая брюнетка, на ней джинсовая юбочка, туфли на широких каблуках, в руках условленный журнал «Огонек», коричневая кожаная сумочка на длином ремешке через плечо. Тина.

Я вошел в поле зрения брюнетки и сделал отмашку руками, многозначительно потрясая бумажным свертком.

– Здравствуйте! Я…

– Валера?

– Да. У меня для вас…

– Скажите, он вас больно ударил? Я видела, как вы улицу переходили, – лицо Тины выражало сострадание. Попутно я отметил, что у нее миндалевидные глаза, темный пушок на верхней губе и на висках рядом с ухом, и матово-смуглый цвет лица, свойственный южным женщинам.

– Нет, совсем не больно, просто ногу осушило, – быстро ответил я и взглянул в лицо Тины еще раз, более пристально.

Мохнатые темные брови, аккуратный носик с подчеркнутыми крыльями и резким, волнующим вырезом ноздрей. Из одной ноздри чуть заметно торчал крохотный жесткий волосок, который каким-то образом избежал положенной ему казни методом выстригания под корень или – брррр! – выдирания пинцетом. Ленка истребляет волосы у себя на теле именно этим варварским способом, приводящим меня в дрожь. Иногда эта дрожь принимала эротический оттенок, но мои попытки приставать к Ленке в такой ответственный момент ничем хорошим кроме Ленкиных гневных воплей ни разу не кончались. Мне неожиданно захотелось прижаться лицом к лицу Тины, ощутить своей кожей кожу ее лица, и запустить кончик языка прямо в ту самую ноздрю, так чтобы этот волосок слегка уколол чувствительные пупырышки на моем языке, так как колет их лимон или горчица.

Вероятно, мой взгляд выдал мои тайные и довольно нескромные намерения, потому что взгляд Тины неожиданно слегка увлажнился, стал одновременно растерянным, немного стыдливым и в то же время как бы слегка обрадованным и удивленным, и несмело зовущим. Целая сложная гамма переживаний в одном взгляде, рассказывать о котором во много раз дольше, чем он длится в реальном времени.

Боже мой, как же из меня прет программист! Даже описывая женский взгляд я употребляю свой любимый жаргон. «Реальное время», «многозадачность», что еще? Но кстати, ведь это отчасти верно. Например, Ленка – по жизни однозадачная. Она не может делать сразу несколько дел, даже два. Когда она что-то делает на кухне, приставать к ней с ласками бесполезно – ее это бесит. А когда она занимается любовью, она не в силах взять телефонную трубку и внятно ответить, не прерывая интимного процесса. Лариска – та тренированная дама, многозадачная и многофункциональная. К сожалению, еще и многопользовательская… Видимо, так и должно быть. Многопользовательские системы не могут быть однозадачными. Но я отвлекся.

На изменившийся взгляд Тины я мгновенно и бессознательно отреагировал еще более откровенным и интимным взглядом и даже слегка высунул кончик языка, как бы предвкушая воображаемый укол. Еще я увидел у Тины на щеке крошечную темную родинку, на которой был заметен тщательно состриженный волосок, а кожа на носу, прежде чем пропасть в темной глубине изящных ноздрей, меняла цвет и образовывала в самом их вырезе тонкую коричнево-розовую полоску. Я исследовал взглядом эту очаровательную полоску с крохотным, едва заметно торчащим волоском, и мне снова ужасно захотелось ее лизнуть. Я судорожно сглотнул. Тина метнула взгляд мне в глаза и что-то там, без сомнения, увидела, потому что она быстро и несколько испуганно по-лисьи отвела взгляд от моего лица, опустила глаза и стала делать вид, что рассматривает мои кроссовки. В километре от нас в очередной раз взревели мощные моторы.

– Тина, как насчет того, чтобы посмотреть автогонки?

– Хорошо, принято. Валера, вас не затруднит, если я попрошу вас пока подержать у себя мой пакет – он в мою сумочку не влезет.

– Нет-нет, нисколько, – ответил я.

Тина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут раздался еще более громкий рев, который быстро нарастал разрывая уши, и ярко раскрашенная гоночная машина промелькнула, обдав нас волной упругого воздуха и оставив за собой запах горячей въедливой гари. За ней прошла вторая, третья, всего около десяти.

Гонки начались.

Машины ездили по Воробьевскому шоссе, по замкнутому кругу. Где-то вдалеке они разворачивась, а затем в победном атакующем марше пролетали мимо нас по прямому участку пути, набирая предельную скорость. Передняя машина с гордой надписью «Порше» ревела так, что рев уже почти не был слышен ушами, но зато ощущался всем телом. Казалось будто внутри меня, прямо в груди кто-то могучими руками рвет новую льняную скатерть или простыню. Тина провожала зачарованным взглядом каждую машину.

Неожиданно одна из машин пронеслась совсем близко к ограждению. Ее мощный рык и воздушная волна пронзили уши и ударили людей, стоявших рядом, а мы стояли ближе всех. Тина испуганно вздрогнула и прижалась ко мне всем телом, повинуясь древнему инстинкту, который велит женщине искать защиты у мужчины в минуту опасности. Но я совсем не думал об опасности. Я крепко прижал Тину к себе и неожиданно для себя впился в ее губы необычайно страстным поцелуем, от которого у нее подкосились ноги, и она побледнела и начала медленно садиться на тротуар. Я поднял Тину с тротуара, и повел ее к парапету набережной, протискиваясь сквозь густую толпу. Привел, усадил на парапет, и не говоря ни слова, с наслаждением лизнул Тину языком в вырез ноздрей, почувствовав укол того самого волоска, который мне не давал покоя. А затем я слегка опрокинул Тину на теплую каменную плиту и поцеловал ее так глубоко и сильно как только мог. В воздухе стоял рев и пахло бензиновой гарью. Гонки продолжались. Мы с Тиной прильнули друг к дружке, задыхаясь от бешеных поцелуев, и никому не было до нас никакого дела.

Потом, уже у Тины дома, когда мы лежали раздетые под простыней, утомившись друг другом до полусмерти, Тина мне бессвязно рассказывала, что всегда мечтала встретить такого любовника как я, и что ее бывший бойфренд был придурок и козел, который не умел и не любил целоваться, а после мрачного соития непременно надувал использованный презерватив у нее на спине, чтобы убедиться, что он не порвался, и Тина от него не подзалетит. Я сочувствовал ей больше кивками и вздохами чем словами, а сам думал, что же я теперь буду делать. Ведь Тина была довольно близкой Ленкиной подругой. Тина тоже об этом подумала и сказала: Валера, ты насчет Лены не беспокойся, ничего не случится. Я хитрая, настоящая лиса. Я посмотрел на Тину – и вправду, выражение лица у нее было такое же лисье как и ее голосок. Ну вот, я хотел переспать с солнечной женщиной, а вместо этого переспал с лисой.

А потом Тина меня стала вежливо и вкрадчиво, по-лисьи, выпроваживать из дому, говоря что ей надо дописывать статью, убираться дома и готовить еду. Это только тут в Америке можно ничего не готовить, а просто позвонить, и тебе принесут пиццу или еще какую-нибудь гадость за пять долларов. Я тоже понял, что мне надо уходить, и даже не стал целовать Тину на прощание – ноги подкашивались, все настоящие поцелуи уже иссякли, а ритуальный поцелуй в таких случаях выглядит глупым и неуместным. Я зачем-то спросил, о чем статья, и Тина сказала, что это про какого-то средневекового монаха-схоласта, имя его я с тех пор забыл, кажется его звали Раймунд Луллий. Вот так мы расстались, и я поехал в Лужники смотреть соревнования по ашихара-карате.

Соревнования были великолепны. Кровь на татами лилась ручьем, и один раз сам великий и заслуженный президент ассоциации Ашихара, англичанин по фамилии Кук, вышел на помост и вытер ее специальной шваброй, вызвав бурю аплодисментов. Потом был перерыв с неибежным пивом. А после перерыва пошли боксерские бои. Таиландские тай-боксеры против наших кикбоксеров. Один наш не кик-, а просто боксер, непонятно зачем заявивший себя на эти соревнования, был могучий боец с великолепным ударом. В первом раунде он бил своего противника перчатками так, что тот мотался по всему рингу как тряпочный паяц (или заЯц). Но тренер нашептал ему в перерыве, и во втором раунде таиландец стал вовсю действовать ногами. Несколькими мощными лоу-киками он разбил бедра и колени нашему боксеру, и тот зашатался, когда победа, казалась, была у него в руках. С галерки послышались негодующие крики: Да он на ногах не стоит! Ага, посмотрел бы я на тебя, если бы тебе разок влупили такой лоу-кик по колену! От очередного удара ногой по ноге несчастный свалился и встать уже не мог. Его уволокли с ринга под руки. Что поделать! Побеждает не тот, кто вообще сильнее, а тот кто сильнее в данных условиях. Наш боксер техникой ударов ногами просто не владел. Все-таки, боксер и кикбоксер – это две большие разницы. Не понятно, зачем он выступил в таком жестком и беспощадном виде спорта как как таиландский бокс, не владея ногами? Бедный, как он плакал навзрыд по упущенной победе! Хорошо если ему не повредили коленные суставы – ходить он совсем не мог, и в раздевалку его унесли на носилках. А потом было награждение победителей. Прозвучали фанфары, и по арене внушительным строем прошли десять роскошных полуголых девиц, под торжественный марш, неся наградные кубки и коробочки с медалями. Блеск! Народ, распаленный боями и кровью, ревел, пялился на девиц и поздравлял победителей дикими воплями и свистом.

Я потом рассказывал это Ленке, а она только страдальчески морщилась, стонала и шипела: боже, ну почему тебя так занимает вся эта пошлятина. Мерзость какая… мордобой, кровь… какие-то голые бабы на сцене… Я так и не смог объяснить ей, почему это было так красиво. Наверное потому что красивая женщина – это награда воину-победителю, и марш полуголых красоток как бы символизировал эту награду, будил какие-то древние инстинкты? Не знаю, но почему-то я тогда пребывал в небычайном восторге. Наверное, Тина тоже сыграла в этом восторге немалую роль, хотя об этой части своих приключений я, разумеется, умолчал.

Хотя нет, не умолчал. Черт меня дернул за язык спросить у Ленки: Как ты думаешь, какой формы груди у твоей подружки Тины? Ленка смерила меня сумрачным взглядом и ответила: Если честно то больше всего они напоминают уши у спаниеля. А если тебе уж очень интересно, позвони ей предложи встретиться и полапай, скажи, я разрешила. Я думаю, она тебе в этом не откажет, она недавно со своим бойфрендом разругалась и спрашивала меня, нет ли у меня кого-нибудь на примете.

Таааак! Спать мне сегодня уже не придется, разве что вздремнуть оставшийся часик – и пора на работу. Вот ведь дописался! Теперь буду весь день носом клевать. Выгонят! К чертовой бабушке прогонят с работы, и что я тогда делать буду? Опять жить «У»?

Здесь мне приходится вновь вмешаться в повествование. Дело в том, что я обнаружил письмо от Валериной жены Лены, датированное 3.06.98. Это письмо многое объясняет в жизни Валеры в промежутке между двумя дневниковыми записями позади и впереди этого комментария. Почему-то Валера откомментировал это письмо в своем дневнике очень вяло, и из его кратких замечаний не понятно, что произошло. Поэтому мне приходится частично воспроизвести письмо Лены, чтобы внести ясность в происходящее.

03.06.98

Здравствуй, Валерик!

Как бы мне не хотелось тебе говорить того, что придется сказать, не писать этого проклятого письма! Валерочка, я так скучаю по тебе и боюсь тебя! И себя тоже боюсь. Милый, мне страшно, но я очень хочу к тебе приехать! Нет, все не то… Я уже собиралась к тебе ехать, лихорадочно упаковывала вещи, думала о том, как ты меня встретишь, будет ли тебе хорошо со мной. Я знаю, что мне теперь будет с тобой хорошо, потому что я поняла, как мне без тебя плохо. Дорогой мой, я ведь знаю, как трудно меня любить, но ты – мой герой, ты меня до сих пор не бросил. И надеюсь, что не бросишь, потому что как мне тогда жить без тебя?

А теперь я должна страшно тебя огорчить. Мы с матушкой пошли в ювелирку сдавать кое-какие ее украшения: золотишко, пару камушков недорогих. Мамка изо всех сил хотела наскрести тысчонку долларов, чтобы я могла слетать в Нью-Йорк к тете Соне и дяде Яше и купить им какие-то подарки. Ты ведь знаешь, какая она щепетильная, и она не хочет, чтобы я просила у тебя деньги на полеты в Нью-Йорк и на подарки нашим родственникам. И вот, нежданно-негаданно произошла катастрофа. Когда мы возвращались домой сквозь последние капли только что прошедшего дождя, крепко сжимая в руках сумку с вожделенными долларами, мамка замечталась о моем счастье, поскользнулась в грязной луже, упала и сломала сразу обе руки. Произошло это четыре дня назад, и у меня даже не было времени подойти к компу и написать тебе о случившемся несчастье. Все на нервах, все на боли, на скорой помощи и на обезболивающих. Левая рука сломана внутри сустава, она чудовищно распухла, кожа черная и висит мешком. Я вожу мамку в туалет, кормлю с ложечки как ребенка и сплю рядом с ней на кресле, потому что боюсь проспать что-нибудь страшное.

Я теперь не знаю, что мне делать. У матери на лице сплошная боль – не за себя, а за меня. Я ее успокаиваю, а сама реву всякий раз как только мать меня не видит. Наверное ты прав, и я должна наконец развязать тебе руки. Ты молодой интересный мужчина, и конечно быстро себе найдешь кого-нибудь, с кем тебе будет хорошо. А я – я теперь должна жить там, где жила до сих пор, и ухаживать за вонючей старухой, которая кричит от боли, потеет, портит воздух, плачет, рыдает и капризничает как ребенок. Я должна, потому что эта вонючая старуха – моя мать. У меня есть слабая надежда, что может быть, если дела пойдут на поправку, и мать сможет обходиться без моей помощи, я смогу через несколько месяцев просить сестру побыть с ней какое-то время и приехать навестить тебя ненадолго, но все это пока в неопределенном будущем, и зависит от того, как пойдет процесс выздоровления. Но я не призываю тебя ждать. Я просто хочу верить, что ты, может быть, дождешься меня, во имя нашей трудной любви, а там – поступай как знаешь. Упрекать я тебя не буду ни в чем.

Я сейчас думаю о том, что вот, однажды прочитала, как разбился тот швейцарский самолет, и неожиданно пожалела, почему я не летела тем самолетом… Тогда бы и проблемы все разрешились, и все получили бы желанное освобождение – и ты, и я. Ты, конечно, не последовал бы за мной, я знаю. Ты слишком любишь жизнь. Возможно, ты сперва бы погоревал какое-то время, а потом, конечно, нашел свое счастье с кем-нибудь другим. Не знаю, зачем я тебе об этом пишу. Просто – мне очень плохо без тебя, а быть с тобой я – увы – не могу. Вот такая жизнь мне теперь предстоит. Каждый день, каждую минуту жить на разрыв.

Дальнейшая часть письма содержит в основном бытовые детали и поручения о покупке и пересылке американских лекарств, необходимых для лечения матери Лены, поэтому я эту часть письма не привожу.

А.Ш.

14.06.98

Давно я не писал. Ни рассказа, ни дневника. То на работе завал, то занятия дурацким американским дейтингом. Я от тоски дал объявление на personals.yahoo.com, и на него откликнулась странная подруга по имени Венди Деннис. Или Уэнди. Короче, Wendy. Пригласил ее в гости. Выпили, закусили, поставили Dark side of the Moon, и под него неслабо трахнулись. Потом я приехал к ней в гости и мы устроили секс-марафон на всю ночь. Моего английского вполне хватало для общения, и болтали мы до одурения. Она – крашеная блондинка, с университетским образованием, у нее бывают приступы височной эпилепсии, потому что она в юности перепила кислоты и перекололась герычем. А еще у нее удалены два полипа матки и еще что-то там, типа как рак. А еще у нее родная сестра покончила самоубийством в психбольнице. А еще она – убежденная феминистка, и у нее много волонтерских обязанностей – она поет в церкви, ведет в ней бухгалтерские книги, организует детские спектакли со сбором денег в благотворительные фонды и многое другое. Поэтому часто со мной она встречаться не может, а тем более жить вместе. Венди меня свела в свою церковь, перезнакомила со всеми друзьями, которые восторженно ахали, и тут же про меня напрочь забывали.

Недели через две Венди мне заявила, что ей со мной трудно, что сказывается разница культур и менталитетов, что она решила вернуться к прежнему бойфренду, с которым до того поссорилась, и будет счастлива со мной остаться друзьями. Ну и слава богу! Уж лучше Ленка, какая она ни есть. С Венди я чувствовал себя как-то скованно и неуютно. Она конечно права. Разница менталитетов. Одиночество мое с появлением Венди не прошло. Вот если бы Ленка приехала, тогда…

А Ленка в очередной раз меня подкосила, да так что ни хрена ни в голове, ни в руках не держится. Черт бы ее драл с ее швейцарскими самолетами, несчастной невезучей мамкой и вечной ипохондрией! Я все же надеялся, что скоро ее увижу, расцелую в обе щеки и утоплю в Мексике в первом водопаде – бултых!.. Good bye, my love!.. Боже, какая чушь! Как можно одновременно любить человека и в то же время ненавидеть? Это так нелогично и глупо… Ведь я все-таки люблю Ленку, это же очевидно. Просто, что-то в ней мне явно лишнее, и оно меня раздражает, а чего-то мне в ней не хватает. Но все остальное в ней мне все-таки нужно. И я – я тоже нужен ей. Поэтому я остался жить «У» Ленки и не ушел от нее к Тине. Я сам порвал с Тиной отношения. А из-за чего? Ах, да! Из-за Офелии.

Когда Ленка с тещей уехали в Питер в гости к сестре на выходные, я, естественно, пригласил Тину «на чай». Встретились в метро, и Тина начала меня грузить, что я не должен тащить ее в нашу с Ленкой супружескую постель так быстро и откровенно, а должен сперва «поухаживать». Например, сейчас она желает провести пару часов в торговом центре, а я должен ее сопровождать и угождать по ходу дела. Я ответил, что угождать не умею от природы, и что дома у меня голодная кошка, которая член моей семьи, и она боится оставаться дома одна, как боятся маленькие дети. Она в панике раскидывает вещи в коридоре, бросается на дверной замок и пытается его открыть. А потом с громким плачем царапает когтями дверь, думает, что мы ее услышим. Бедная, она думает, что мы рядом, она не знает, как огромен мир и как бывают страшны расстояния до близких, от которых ждешь немедленной помощи… В Америке маленьких детей, до двенадцати лет, не положено по закону оставлять дома одних. А кошке Офелии всего пять лет, она совсем маленькая, в ней не больше трех килограммов. Ей никак нельзя оставаться дома совсем одной.

Но Тину этот ответ только обозлил: «Все обязанности у тебя поделены между женой, тещей и кошкой. А что ты оставил для меня? Ничего! Вот и иди, корми свою гадкую кошку, а про меня вообще забудь!». Я холодно повернулся и пошел домой кормить Офелию вонючей скользкой кашей, наваренной тещей впрок из овсяной крупы с непотрошенной мойвой и прочей мелкой рыбьей сволочью без собственного имени, на ценнике которой в рыбном магазине значилось: «Мелочь крупная». Кошка Офелия встретила меня в коридоре суровым, сумрачным взглядом. Испереживалась, сидя в одиночестве, обиделась… Поела свою кашу молча, не глядя мне в глаза, и потрусила под стол. На руки не хотела идти. Я ее все же поймал и взял на руки: тело напряженное, загривок нахохленный, прячет глаза и не урчит. Обиделась… Ленка всегда говорила: кошка – тоже человек.

Офелия, нежная крыжовенноглазая Офелия, помяукни меня в своих молитвах! Я так скучаю по тебе… Здесь в Америке, за многие тысячи километров от тебя, мне снится твоя шелковистая шерстка и умильный взгляд. Офелия, ты никогда не выходила даже за порог квартиры, лишь раз случайно выскочила на лестничную клетку. Как ты тогда испугалась… Офелия, бедная Офелия, ведь и ты тоже, как и я, всю жизнь прожила «У»… Тебя не выпускали из квартиры, хотели уберечь от улицы. Ты жила «У» и не знала свободы, не знала улицы, как я когда-то не знал Америки. Теперь я знаю Америку, а тебе, Офелия, так никогда и не попасть на улицу. Ты так и умрешь от старости в изученой до последней трещинки, до последней не убираемой годами паутинки на потолке, тещиной квартире – в квартире, где теперь нет меня… Да и буду ли я там когда-нибудь? Как это страшно – покидать на всю жизнь гнездо, пусть даже чужое и нелюбимое… Черт побери!.. Щеки мокрые. Ну и дела… До Америки я отродясь не плакал, даже в детстве. Наверное, я что-то сегодня неправильное съел. Будем считать, что это пицца виновата.

А может, и не пицца, может, и не Ленка вовсе, может – это сам во всем и виноват? Точно! Это я во всем виноват. Только я сам. И нет мне теперь пути ни в Мексику, ни назад в Ленкину квартиру, ни в Воронеж к родителям – никуда. Всюду я чужой. Я от всех отлип, от всех кроме Ленки, от которой я смогу отлипнуть только когда кого-нибудь из нас не будет. Или ее, или меня. И мне вовсе не надо садиться в швейцарский самолет, мне вовсе не нужно ехать в Мексику, чтобы отлипнуть раз и навсегда. Я могу найти свою Мексику гораздо ближе. Надо только решиться. Мне кажется, что я решился. Утром проверим. А сейчас – спать, писатель Толстоевский, гений, Мейерхольд!

Вот, собственно, и все. У этого дневника уже никогда не будет продолжения.

А.Ш.

13.06.98

Здравствуй, дорогой племянник!

Я решил воспользоваться любезным предложением твоей супруги Леночки и написать тебе по Интернету. Очень непривычен для меня этот вид общения. Старое доброе бумажное письмо при всей его несовременности несравненно душевнее. Спасибо тебе большое за присланную монографию. Ты второпях забыл ее надписать мне в подарок, а может быть сейчас даримые книги уже не надписывают, считая это несовременным, но это ерунда. Главное, что ты меня не забываешь, и это греет мне душу и не дает одичать одному среди моих дорогих стеклышек и стекляшек, над которыми ты посмеивался.

Ты знаешь, Валерик, о чем я подумал? Я уже стар, давно достиг пенсионного возраста, и мне пора подумывать об уходе со службы в почетную отставку. Я мог бы разменять свою квартиру так чтобы оставить тебе однокомнатную квартиру в Москве и съехаться с сестрой, то есть с твоей мамой и папой. Они меня давно зовут к себе. А вы с Леночкой будете жить сами по себе, а ко мне и к Наталье Петровне ездить в гости, когда захотите. Что ты об этом думаешь? Я очень тревожусь за тебя, что ты там один в Америке, а Леночка связана матерью по рукам и ногам и не может к тебе приехать. Бог знает, что Америка тебе даст, а семью так ты можешь потерять. Взвесь все за и против и напиши мне, что ты решил.

Я очень соскучился по тебе. Мне тебя не хватает. Так хочется тебя увидеть, поиграть и попеть вдвоем. Ведь у нас здорово получалось! Можно было быть пригласить твоих маму и папу и Наталью Петровну и дать всем большой концерт в честь твоего возвращения.

Ну целую тебя, дорогой племянник. Удачи тебе во всем, силы душевной и мудрости в делах житейских.

Искренне любящий тебя,

Твой лиценциат Видриейра – uncle Albert

Content

Шленский Александр Пластилиновые гномики, или Поездка в Мексику

Александр Шленский. Пластилиновые гномики, или Поездка в Мексику

Вместо предисловия

* * *

14.03.98

19.03.98

22.03.98

25.03.98

27.03.98

01.04.98

02.04.98

07.04.98

15.04.98

13.05.98

18.05.98

20.05.98

03.06.98

14.06.98

13.06.98