Лемони Сникет

Зловещая лесопилка

Дорогой читатель,

ради Вашего блага хочу надеяться, что Вы не выбирали эту книгу, рассчитывая доставить себе удовольствие. Если рассчитывали, то советую немедленно отложить ее, так как из всех книг, описывающих несчастья бодлеровских сирот, в «Зловещей лесопилке» показан, пожалуй, самый несчастный период их жизни. Вайолет, Клауса и Солнышко отсылают в Полтривиллъ работать на лесопилке, и там за каждым бревном их подстерегают беды и напасти.

На страницах этой книги, сообщаю с сожалением, Вы столкнетесь с такими неприятностями, как громадный станок, невкусная запеканка, человек с облаком табачного дыма вместо головы, гипнотизерша, ужасная авария, которая приводит к увечью, и талоны.

Я дал обещание записывать Все происходящее с тремя злополучными детьми, но Вы обещания все читать не давали. Поэтому если Вы предпочитаете более радостные истории, то лучше выбрать для чтения что-нибудь другое.

Со Всем подобающим почтением

Лемони Сникет.

Посвящается Беатрис — порхала бабочкой моя любовь, пока летучей мышью смерть не налетела.

Как сказала поэт Эмма Монтана Макэлрой: «вот и конец всему».

Глава первая

Когда-нибудь, в один прекрасный день — и очень скоро, смею вас уверить, — читая книгу, вы неожиданно для себя заметите, что первое предложение часто говорит вам, о чем в ней пойдет речь. Например, в книге, которая начинается с предложения: «Давным-давно в одном дуплистом дереве жила семья маленьких хитрых бурундуков», речь, вероятно, пойдет о говорящих животных, которые учиняют всевозможные проказы. В книге, которая начинается с предложения: «Эмили села и посмотрела на горку блинчиков с черникой, которые ее матушка испекла для нее, но не притронулась ни к одному, поскольку нервничала из-за колышков для палаток», речь, вероятно, пойдет о смешливых девчушках, которые веселятся от души. А в книге, которая начинается с предложения: «От Гарри пахло кожей его новехонькой бейсбольной перчатки, и он с нетерпением ждал, когда его лучший друг Ларри появится из-за угла», речь, вероятно, пойдет о взмыленных парнях, которые выигрывают какой-то приз. И если вам нравятся веселье от души или призы, вы поймете, какую книгу читать, а остальные просто выбросите.

Но эта книга начинается предложением: «Бодлеровские сироты смотрели сквозь покрытое сажей окно вагона на угрюмую черноту Конечного Леса, размышляя о том, станет ли их жизнь когда-нибудь хоть немного лучше», из чего можно заключить, что история, которая за ним последует, будет очень отличаться от историй Гарри, Эмили или семейства маленьких хитрых бурундуков. Отличаться по той причине, что жизнь Вайолет, Клауса и Солнышка очень отличается от жизни большинства людей, и главное отличие состоит в количестве бед, горестей и ударов судьбы. Этим детям просто некогда учинять проказы, потому что их повсюду преследуют всевозможные злоключения. Они не веселились от души с тех пор, как погибли их родители. А что касается призов, то, пожалуй, они могли бы выиграть только Приз За Невезучесть. Разумеется, это ужасно несправедливо, но такова уж наша история. Ну а теперь, когда я сказал вам, что первым предложением будет: «Бодлеровские сироты смотрели сквозь покрытое сажей окно вагона на угрюмую черноту Конечного Леса, размышляя о том, станет ли их жизнь когда-нибудь хоть немного лучше», вам стоит отложить эту книгу, если вы хотите избежать неприятного рассказа.

Бодлеровские сироты смотрели сквозь покрытые сажей окна вагона на угрюмую черноту Конечного Леса, размышляя о том, станет ли их жизнь когда-нибудь хоть немного лучше. По скрипучему громкоговорителю только что сообщили, что через несколько минут они прибудут в городок Полтривилль, где живет их новый опекун, и они невольно подумали про себя: у кого это могло возникнуть желание жить в такой темной и мрачной местности? Старшая из Бодлеров, четырнадцатилетняя Вайолет, смотрела на деревья. Очень высокие и почти лишенные ветвей, они больше походили на металлические трубы. Вайолет была изобретательницей и постоянно конструировала в уме разные машины и устройства; волосы у нее были перевязаны лентой, чтобы лучше думалось, и, глядя сейчас на деревья, она принялась разрабатывать механизм, который позволил бы забираться на вершину любого дерева, даже если оно совсем голое. Двенадцатилетний Клаус смотрел на подлесок и старался вспомнить, что он читал о полтривилльских мхах и есть ли среди них съедобные. А Солнышко, еще совсем младенец, смотрела на дымно-серое небо, которое висело над ними, как мокрый свитер. У Солнышка было четыре острых зуба, и поскольку больше всего на свете она любила кусать ими разные предметы, то теперь с любопытством высматривала, нет ли поблизости чего-нибудь пригодного для кусания. Но и при том, что Вайолет проектировала свое изобретение, Клаус строил планы по изучению мхов, а Солнышко в качестве предкусательной зарядки открывала и закрывала рот, Конечный Лес казался им таким унылым, что они просто не смогли удержаться от мысли: а будет ли их новый дом действительно приятным домом?

— Какой красивый лес! — заметил мистер По и закашлялся в белый носовой платок.

Мистер По был банковский служащий, который после пожара вел дела Бодлеров, и должен вам сказать, справлялся он с этим далеко не лучшим образом. У него было две основные обязанности: найти для сирот хорошего опекуна и сохранить для них состояние, которое оставили им родители. Однако до сих пор каждый найденный мистером По дом был катастрофой — здесь это слово означает «сущим бедствием, включающим в себя трагедию, обман и Графа Олафа». Граф Олаф — это ужасный человек, который хотел прикарманить состояние Бодлеров и, чтобы его украсть, прибегал к любым, даже самым отвратительным, махинациям, какие только могли прийти ему в голову. Раз за разом он был почти у цели, раз за разом бодлеровские сироты раскрывали его план, и раз за разом ему удавалось бежать — а мистер По только и делал, что кашлял. Теперь он сопровождал детей в Полтривилль, и мне больно говорить вам, что Граф Олаф вновь появится с очередным гнусным планом и что мистер По вновь не сумеет оказать сиротам хотя бы маломальскую помощь.

— Какой красивый лес, — повторил мистер По, перестав кашлять. — Я думаю, дети, здесь вам будет хорошо. Во всяком случае надеюсь на это, ведь я только что получил повышение в Управлении Денежных Штрафов. Теперь я Вице-президент Департамента Разменной Монеты и отныне буду занят, как никогда. Если у вас здесь что-то не заладится, мне придется поместить вас в школу-интернат до тех пор, пока я не сумею выкроить время, чтобы подыскать для вас другой дом, поэтому, пожалуйста, ведите себя наилучшим образом.

— Конечно, мистер По, — сказала Вайолет, не добавив, что они с братом и сестрой всегда вели себя наилучшим образом, но добра им это не принесло.

— Как зовут нашего нового опекуна? — спросил Клаус. — Вы нам не сказали.

Мистер По вынул из кармана лист бумаги и, прищурившись, заглянул в него:

— Его зовут мистер Вуз… мистер Кви… Не могу произнести. Имя очень длинное и сложное.

— Можно посмотреть? — спросил Клаус. — Может быть, я сумею разобраться, как оно произносится.

— Нет-нет, — возразил мистер По, убирая бумагу. — Если оно слишком сложно для взрослого, то для ребенка и подавно.

— Ганд! — выкрикнула Солнышко.

Как многие младенцы, Солнышко изъяснялась в основном звуками, перевод которых на общепринятый язык часто представлял известную трудность. На этот раз она, пожалуй, имела в виду нечто вроде: «Но Клаус читает много сложных книг!»

— Он вам скажет, как его называть, — продолжал мистер По, будто Солнышко и рта не раскрывала. — Вы найдете его в главной конторе лесопилки «Счастливые Запахи», которая, как мне говорили, находится в нескольких шагах от вокзала.

— Разве вы не пойдете с нами? — спросила Вайолет.

— Нет, — ответил мистер По и снова откашлялся в платок. — В Полтривилле поезд останавливается только один раз в день, поэтому, если я сойду, мне придется остаться на ночь и пропустить день в банке. Я просто высажу вас и сразу поеду обратно в город.

Бодлеровские сироты с тревогой посмотрели в окно. Их не очень радовала перспектива быть высаженными в незнакомом месте, словно они пицца с доставкой на дом, а не трое детей, одиноких на всем белом свете.

— А что если объявится Граф Олаф? — осторожно спросил Клаус. — Он поклялся снова найти нас.

— Я дал мистеру Беку… мистеру Дью… я дал вашему новому опекуну подробное описание Графа Олафа, — сказал мистер По. — Так что, если ему придет фантазия объявиться в Полтривилле, мистер Шо… мистер Гек… уведомит об этом власти.

— Но Граф Олаф всегда меняет обличье, — заметила Вайолет. — Его часто трудно узнать. Разве что по вытатуированному глазу на щиколотке.

— Татуировку я тоже включил в описание, — нетерпеливо сказал мистер По.

— А как насчет его помощников? — спросил Клаус. — Обычно он берет с собой по крайней мере одного из них, чтобы тот помогал ему в разных кознях.

— Я всех описал мистеру… Я всех их описал владельцу лесопилки, — сказал мистер По, пересчитывая жутких пособников Олафа по пальцам. — Крюкастый. Лысый мужчина с длинным носом. Две женщины с толстым слоем пудры на лице. И та громадина, не то мужчина, не то женщина. Обо всех ваш новый опекун поставлен в известность, ну а если возникнут проблемы, помните, вы всегда можете связаться с любым из моих партнеров в Управлении Денежных Штрафов. — Каска, — мрачно выговорила Солнышко. Пожалуй, она имела в виду нечто вроде: «Не очень-то утешительно», но ее голос заглушил свисток поезда, прибывшего на Полтривилльский вокзал.

— Вот мы и на месте, — сказал мистер По, и дети не успели опомниться, как уже стояли в здании станции, провожая взглядом поезд, скрывающийся среди темных деревьев Конечного Леса. Шум паровоза становился все тише, и вскоре трое детей остались совсем одни.

— Ну, — сказала Вайолет, поднимая чемоданчик с немногочисленными пожитками, — давайте найдем лесопилку «Счастливые Запахи». Тогда мы сможем познакомиться с нашим новым опекуном.

— Или по крайней мере с его именем, — хмуро заметил Клаус и взял Солнышко за руку.

Если вы собираетесь поехать в отпуск, вам будет небесполезно приобрести путеводитель, то есть книгу, в которой приводится перечень интересных и приятных мест, заслуживающих того, чтобы их посетили, и даются полезные советы относительно того, что делать, когда вы прибудете. Полтривилль не внесен ни в один путеводитель, и, бредя по его единственной улице, бодлеровские сироты сразу поняли почему. По обеим сторонам улицы располагались небольшие магазинчики, но ни у одного из них не было витрины. Была почта, но вместо флага, развевающегося на флагштоке, наверху раскачивался старый башмак, а через дорогу начиналась высокая деревянная стена, которая тянулась до самого конца улицы. Посреди стены была высокая и тоже деревянная калитка с надписью: «Лесопилка „Счастливые Запахи"», выведенной грубыми и вязкими на вид буквами. Вдоль тротуара, где могли бы расти деревья, вместо этого высились кипы старых газет. Короче говоря, все, что могло бы сделать город интересным и приятным, было сделано унылым и неприятным, и если бы Полтривилль числился в путеводителе, единственным полезным советом относительно того, что делать, когда вы в нем окажетесь, было бы: «Уехать». Но уехать трое сирот, разумеется, не могли, и Вайолет, вздохнув, повела брата и сестру к калитке. Она уже хотела постучать, когда Клаус дотронулся до ее плеча.

— Посмотри, — сказал он.

— Вижу, — ответила она. Вайолет подумала, что брат говорит о буквах, которыми выведено «Лесопилка „Счастливые Запахи"». Ведь, остановившись перед калиткой, дети поняли, почему эти буквы были такие грубые и вязкие на вид: они состояли из бесконечного множества комочков разжеванной жевательной резинки. Однажды мне довелось видеть вывеску «БЕРЕГИСЬ» буквы которой были составлены из мертвых обезьян. Так вот, после нее вывеска лесопилки «Счастливые Запахи» была самой омерзительной вывеской на свете, и Вайолет подумала, что брат имеет в виду именно это. Но, обернувшись к нему, она увидела, что смотрит он вовсе не на вывеску, а в дальний конец улицы.

— Посмотри, — снова сказал Клаус, но Вайолет уже поняла, на что он смотрит.

Они молча стояли, впившись глазами в здание в самом конце единственной улицы Полтривилля. Солнышко уже некоторое время изучала следы зубов на жевательной резинке, но, когда старшие замолчали, подняла глаза и тоже увидела здание, которое привлекло их внимание. Несколько секунд бодлеровские сироты просто смотрели.

— Должно быть, это совпадение, — после долгой паузы сказала Вайолет.

— Конечно совпадение, — сказал Клаус дрожащим от волнения голосом.

— Варни, — согласилась Солнышко, хотя и не верила этому.

Не верил ни один из них. Подойдя к лесопилке, дети увидели в дальнем конце улицы еще одно здание. Как и у других зданий в этом городе, у него не было окон, а только дверь в самом центре. Но внимание Бодлеров привлекло совсем другое, а именно форма и окраска здания. Оно было построено в виде овала, и из его крыши торчали искривленные палки. Большая часть поверхности овала была выкрашена в коричневатый цвет с большим белым кругом внутри овала и зеленым кругом поменьше внутри белого круга. Несколько маленьких черных ступенек вели к маленькой круглой двери, выкрашенной в черный цвет, отчего она казалась уж совсем небольшим кругом внутри зеленого круга. Словом, здание напоминало глаз.

Трое детей, качая головами, посмотрели друг на друга, затем на странное здание, потом снова друг на друга. Как ни старайся, им все равно было не поверить, что в городе, куда они приехали жить, лишь по случайному совпадению оказалось здание, как две капли воды похожее на татуировку Графа Олафа.

Глава вторая

Гораздо, гораздо хуже получить плохую весть в письменном виде, чем просто от кого-то ее услышать, и, я уверен, вы понимаете почему. Когда кто-то вам ее просто сообщает, вы сразу слышите, и кончено дело. Но когда плохая весть написана в письме, в газете или на вашей руке фломастером, всякий раз, читая ее, вы испытываете такое чувство, будто получаете эту весть снова и снова. К примеру, однажды я любил женщину, которая по разным причинам не могла выйти за меня замуж. Если бы она сказала мне об этом лично, я бы, конечно, очень опечалился, но со временем это могло бы пройти. Однако она предпочла написать книгу в двести страниц, пространно перечисляя вымышленные причины, отчего печаль моя не знала границ. Когда стая почтовых голубей доставила мне книгу, я не ложился всю ночь, читая ее; я до сих пор перечитываю ее снова и снова, и меня не покидает чувство, что моя дорогая Беатрис шлет мне плохую весть каждый день, каждую ночь моей жизни.

Бодлеровские сироты все стучали и стучали в деревянную калитку, стараясь не задевать буквы из разжеванной жвачки, но никто не отвечал. Наконец они попробовали сами открыть калитку и обнаружили, что она не заперта. За калиткой был большой не мощеный двор, и прямо на земле лежал конверт со словом «Бодлерам», напечатанным на лицевой стороне. Клаус поднял конверт, раскрыл его, вынул записку и прочел следующее:

Меморандум

Кому: Бодлеровские сироты

От кого: Лесопилка «Счастливые Запахи»

Предмет: Ваше прибытие

К сему прилагается карта лесопилки «Счастливые Запахи» с указанием местоположения общежития, где 6ы трое будете бесплатно проживать. Следующим утром, пожалуйста, явитесь на работу вместе с другими наемными рабочими. Владелец Лесопилки «Счастливые Запахи» надеется, что 6ы будете рьяны и ревностны.

— Что означают слова «рьяны» и «ревностны»? — спросила Вайолет, заглядывая через плечо Клауса.

— Они означают одно и то же — «работящие», — ответил Клаус, который благодаря прочитанным книгам знал множество выразительных слов.

— Но мистер По ничего не говорил про работу на лесопилке, — сказала Вайолет. — Я думала, мы будем здесь просто жить. Клаус нахмурясь посмотрел на карту, прикрепленную к записке еще одним катышком жвачки.

— Похоже, в этой карте довольно легко разобраться, — сказал он. — Общежитие прямо впереди, между складом и лесопилкой.

Вайолет посмотрела прямо вперед и увидела на противоположной стороне двора серое здание без окон.

— Я не хочу жить между складом и лесопилкой, — сказала она.

— Да, звучит не слишком заманчиво. Но как знать, возможно, на лесопилке есть сложные машины и тебе будет интересно их изучать.

— Верно, — сказала Вайолет. — Как знать. Возможно, там есть твердая древесина, и Солнышку будет интересно ее кусать.

— Сневи! — взвизгнула Солнышко.

— Возможно, там есть интересные пособия по деревообработке, которые я смогу читать.

— Правильно, — согласилась Вайолет. — Как знать. Возможно, это замечательное место и жить здесь одно удовольствие.

Дети переглянулись, и им стало немного легче. Вайолет, разумеется, права: как знать, что ждет впереди? Новый опыт может оказаться либо чрезвычайно приятным, либо чрезвычайно гадким, либо чем-то средним, и как знать, чем он обернется, пока не попробуешь. И, направляясь к серому зданию без окон, дети были готовы попробовать и посмотреть, каким окажется их новый дом на лесопилке «Счастливые Запахи», поскольку действительно, как знать? Но (у меня сердце разрывается, когда я говорю вам об этом) я-то ведь знаю. Знаю, потому что был на лесопилке «Счастливые Запахи» и узнал обо всех ужасах, которые выпали на долю несчастных сирот за то короткое время, что они там жили. Знаю, потому что разговаривал с людьми, которые были там в это время, и собственными ушами слышал горестную историю пребывания детей в Полтривилле. Знаю, насколько плачевным оказался их опыт, еще и потому, что записал все подробности, дабы донести их до вас, читатель. Знаю, и знание это давит мне на сердце, как тяжелое пресс-папье. Жаль, что я не мог быть на лесопилке, когда там жили Бодлеры, потому что они не знали. Жаль, что, когда они шли через двор, с каждым шагом поднимая маленькие облачка пыли, я не мог сказать им, что знаю. Они не знали, но я знаю и жалею, что они не знали, если вы знаете, что я имею в виду. Когда Бодлеры подошли к двери серого здания, Клаус еще раз заглянул в карту и, покачав головой, постучал. После долгой паузы дверь со скрипом отворилась, и в ней показался озадаченного вида человек в одежде, усыпанной опилками. Прежде чем заговорить, он довольно долго и внимательно рассматривал детей. — Вот уже четырнадцать лет, как в эту дверь никто не стучал, — наконец сказал он.

Иногда, когда кто-то произносит нечто настолько странное, что вы не знаете, как на это ответить, самое лучшее — просто вежливо сказать «здравствуйте».

— Здравствуйте, — вежливо сказала Вайолет. — Я Вайолет Бодлер, а это мои брат и сестра, Клаус и Солнышко.

Вид у человека сделался еще более озадаченным, и он упер руки в бока, стряхнув при этом часть опилок.

— Вы уверены, что пришли туда, куда надо? — спросил он.

— Полагаю, что да, — сказал Клаус. — Это общежитие лесопилки «Счастливые Запахи», не так ли?

— Да, но нам не разрешается принимать посетителей.

— Мы не посетители, — сказала Вайолет. — Мы будем здесь жить.

Человек почесал в затылке, и Бодлеры увидели, что с его лохматых седых волос тоже сыплются опилки. — Вы собираетесь жить здесь, на лесопилке «Счастливые Запахи»?

— Сигам! — воскликнула Солнышко, что означало: «Загляните в записку».

Клаус протянул мужчине записку, тот взял ее и прочел, стараясь не касаться жевательной резинки. Затем он посмотрел на детей усталыми, воспаленными от опилок глазами:

— Вы собираетесь здесь работать? Дети, работа на лесопилке — очень тяжелый труд. С деревьев надо стесать кору и распилить на длинные, узкие планки, которые потом станут досками. Доски надо связать в штабеля и погрузить на грузовики. Но раз хозяин говорит, что вы здесь работаете, значит, вы здесь работаете.

Мужчина открыл дверь пошире, и Бодлеры вошли в общежитие.

— Между прочим, меня зовут Фил, — сказал Фил. — Через несколько минут вы сможете пообедать вместе с нами, а пока я покажу вам общежитие.

Фил привел детей в большую, тускло освещенную комнату с множеством коек в несколько ярусов, которые стояли на цементном полу. На койках сидели и лежали мужчины и женщины, у всех у них был усталый вид, и все они были в опилках. Сидя группами по пять-шесть человек, одни играли в карты, другие тихо разговаривали или просто смотрели в пустоту; когда Бодлеры вошли в комнату, некоторые подняли голову и посмотрели на них с вялым интересом. В помещении стоял запах сырости, запах, который появляется в комнатах, если долго не открывать окна. В данном случае окна, разумеется, никогда не открывались, потому что их просто не было, хотя дети и заметили, что кто-то взял шариковую ручку и нарисовал несколько окон на серых цементных стенах. Нарисованные окна делали комнату еще более жалкой — здесь это слово означает «унылой и не имеющей окон», — и бодлеровские сироты почувствовали, что при одном взгляде вокруг У них подступает комок к горлу.

— Вот здесь, в этой комнате, мы и спим, — сказал Фил. — Вон в том углу есть койка, которую вы втроем можете занять. Чемодан можете держать под ней. За этой дверью ванная, а в конце коридора кухня. Вот и весь комфорт. Внимание, люди, это Вайолет, Клаус и Солнышко. Они будут здесь работать.

— Но они же совсем дети, — сказала одна женщина.

— Знаю, — сказал Фил. — Но раз хозяин говорит, что они будут здесь работать, значит, они будут здесь работать.

— Кстати, — сказал Клаус, — как зовут вашего хозяина? Нам не сказали.

— Не знаю, — сказал Фил, почесывая запорошенный опилками подбородок. — Он уже лет шесть не заходил в общежитие. Кто-нибудь помнит имя хозяина?

— Кажется, Мистер как-то, — отозвался один из рабочих.

— Вы хотите сказать, что никогда с ним не разговариваете? — спросила Вайолет.

— Мы его даже никогда не видим, — сказал Фил. — Хозяин живет в доме за складом и приходит на завод только в особых случаях. Мастера мы видим постоянно, а хозяина никогда. — Терука? — спросила Солнышко, что, пожалуй, означало: «Что такое мастер?»

— Мастер, — объяснил Клаус, — это тот, кто заведует рабочими. Фил, он хороший человек?

— Ужасный, — сказал один из рабочих, и его поддержали несколько голосов.

— Жуткий!

— Отвратительный!

— Омерзительный!

— Худшего мастера свет не видывал.

— Он очень плохой человек, — сказал Фил Бодлерам. — Вот Мастер Ферштейн, который раньше служил здесь, был малый что надо. Но на прошлой неделе он куда-то пропал. Это было очень странно. Человек, который его сменил, Мастер Флакутоно, очень гадкий. Старайтесь держаться его хорошей стороны, если только знаете, что для вас хорошо.

— У него нет хороших сторон, — сказала одна женщина.

— Ну-ну, — сказал Фил. — Все и вся имеет свою хорошую сторону. Ладно, пойдемте поедим.

Бодлеровские сироты улыбнулись Филу и следом за остальными рабочими лесопилки «Счастливые Запахи» направились в кухню, но в горле у всех троих так и остался комок, такой же большой, как комки в говяжьей запеканке, которую им дали. По заявлению Фила о том, что все и вся имеет свою хорошую сторону, дети могли заключить, что он оптимист. Здесь слово «оптимист» относится к человеку вроде Фила, мысли которого почти при любых обстоятельствах принимают обнадеживающий и приятный оборот. Например, если бы аллигатор отъел оптимисту левую руку, тот мог бы сказать приятным и полным надежд голосом: «Ну что ж, это не так плохо. У меня больше нет левой руки, но зато теперь никто не будет донимать меня вопросом, левша я или правша». Хотя большинство из нас скорее сказали бы: «Ааааааааа! Моя рука! Моя рука!»

Бодлеровские сироты ели плохо пропеченную запеканку, стараясь быть такими же оптимистами, как Фил, но при всем старании ни одна из их мыслей не могла принять обнадеживающий или приятный оборот. Они думали о трехъярусной койке в душной комнате с нарисованными на стене окнами. Думали о тяжелой работе, которая их ждет, об опилках, которые покроют их с головы до пят, и о Мастере Флакутоно, который будет ими командовать. Думали о доме в форме глаза, который стоит за деревянной калиткой завода. И прежде всего думали о своих родителях, о своих бедных родителях, по которым они так тосковали и которых больше никогда не увидят. Они думали весь ужин, думали, натягивая на себя пижамы, думали, пока Вайолет ворочалась с боку на бок на верхней койке, а Клаус и Солнышко ворочались с боку на бок на средней и нижней. Думали, как тогда на дворе, что ничего нельзя знать наперед и их новый дом еще может оказаться замечательным домом. Но ведь они были догадливы. И тем временем как вокруг них храпели рабочие, дети все раздумывали над своим незавидным положением и наконец начали догадываться. Они ворочались с боку на бок и всё догадывались и догадывались, и когда наконец заснули, оптимистов на койках Бодлеров не осталось.

Глава третья

Утро — важное время суток, поскольку то, как вы проводите утро, зачастую может сказать вам, каким будет ваш день. Например, если вы проснетесь в огромной кровати с балдахином под щебет птиц и увидите рядом с собой дворецкого, который держит серебряный поднос с завтраком из свежих булочек и вручную отжатого апельсинового сока, вы поймете, что ваш день будет прекрасен. Если вы проснетесь в обычной довольно большой кровати под звон церковных колоколов и увидите рядом с собой дворецкого, который держит на блюде завтрак из тостов и горячего чая, вы поймете, что ваш день будет о'кей. Но если вы проснетесь на узкой койке под грохот двух металлических кастрюль, которыми кто-то стучит, как в литавры, а в дверях стоит злобный мастер и не держит в руках вообще никакого завтрака, вы поймете, что день ваш будет хуже некуда.

Нас с вами, конечно, не слишком удивляет, что первый день Бодлеров на лесопилке «Счастливые Запахи» был хуже некуда. Да и Бодлеры после столь обескураживающего прибытия в Полтривилль, разумеется, не ожидали ни щебечущих птиц, ни дворецкого. Но даже в самых страшных снах не ожидали они той какофонии — здесь это слово означает «звук двух металлических кастрюль, коими грохотал злобный мастер, стоя в дверях и не держа в руках вообще никакого завтрака», — которая их разбудила.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, ленивые вонючки! — кричал мастер каким-то странным голосом. Казалось, он прикрывает рот руками. — Пора на работу! Новая партия бревен ждет, чтобы из них сделали доски!

Дети сели и протерли глаза. Вокруг них рабочие «Счастливых Запахов», потянувшись, затыкали уши, чтобы не слышать грохота кастрюль. Фил был уже на ногах и аккуратно застилал свою койку. Он устало улыбнулся Бодлерам.

— Доброе утро, Бодлеры, — сказал Фил. — Доброе утро, Мастер Флакутоно. Разрешите представить вас трем новичкам, Мастер Флакутоно. Это Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер.

— Я слышал, что к нам должны поступить несколько новых рабочих, — сказал мастер, с грохотом роняя кастрюли на пол, — но мне никто не говорил, что это лилипуты.

— Мы не лилипуты, — объяснила Вайолет. — Мы дети.

— Дети, лилипуты, какая разница, — подходя к койкам сирот, сказал Мастер Флакутоно. — Немедленно вылезайте из кровати и отправляйтесь на работу, остальное меня не касается.

Бодлеры выскочили из коек: им вовсе не хотелось сердить человека, который, вместо того чтобы сказать «Доброе утро», гремит кастрюлями. Но когда они хорошенько рассмотрели Мастера Флакутоно, им захотелось запрыгнуть обратно и с головой накрыться одеялом.

Я уверен, вам приходилось слышать, как при вас говорят, что не так уж важно, какая у человека внешность, главное то, каков он внутри. Разумеется, это полнейший вздор, потому что если бы это было так, то люди, хорошие внутри, могли бы и не причесываться, и не принимать ванну, и во всем мире стоял бы запах еще хуже, чем сейчас. Внешность очень важна, потому что очень многое в человеке определяется тем, как он выглядит. А Мастер Флакутоно выглядел так, что как только бодлеровские сироты хорошенько его рассмотрели, им тут же захотелось прыгнуть обратно в койки. Его комбинезон был весь покрыт пятнами, что никогда не производит хорошего впечатления, и башмаки были на липучках, а не со шнурками. Но неприятнее всего была голова мастера. Мастер Флакутоно был лысым, лысым как колено, но вместо того, чтобы это признать, как поступают люди благоразумные, он купил кудрявый седой парик, отчего казалось, будто вся его голова облеплена гроздьями дохлых белых червей. Некоторые черви-волосы стояли торчком, некоторые закручивались вбок или падали на лоб и уши, а несколько тянулись прямо вперед, словно хотели сбежать с черепа Мастера Флакутоно. Из-под парика выглядывала пара темных глаз-бусинок, которые самым неприятным образом мигали Бодлерам.

Что касается остального лица, то определить, как оно выглядит, было невозможно, поскольку его скрывала матерчатая маска вроде тех, какие в больницах носят врачи. Под маской нос Мастера Флакутоно загибался вверх, словно аллигатор, который прячется в иле, а когда мастер говорил, дети видели, как под тканью открывается и закрывается его рот. Разумеется, абсолютно уместно носить такие маски в больницах, чтобы не допустить распространения микробов, но совершенно бессмысленно, если ты мастер лесопилки «Счастливые Запахи». Единственной причиной, по которой Мастер Флакутоно носил хирургическую маску, могло быть желание пугать людей, и когда он впился взглядом в бодлеровских сирот, они действительно испугались.

— Первое, что вы можете сделать, Бодврали, — сказал Мастер Флакутоно, — так это поднять мои кастрюли. И больше никогда не вынуждайте меня ронять их. — Но мы не вынуждали вас ронять их, — сказал Клаус.

— Брам! — добавила Солнышко, что, пожалуй, означало нечто вроде: «И наша фамилия Бодлеры».

— Если вы сию же минуту не поднимете кастрюли, — сказал Мастер Флакутоно, — то не получите жевательной резинки на ланч.

Жевательную резинку бодлеровские сироты не слишком любили, особенно мятную, на которую у них была аллергия, но все-таки они нагнулись за кастрюлями. Вайолет подняла одну, Солнышко другую, а Клаус тем временем заправлял койки.

— Дайте мне, — гаркнул Мастер Флакутоно и выхватил кастрюли из рук девочек. — Так вот, рабочие, мы уже и так потеряли много времени. Вперед! Вас ждут бревна!

— Ненавижу бревновые дни, — проворчал один рабочий, но все вышли из общежития следом за Мастером Флакутоно и через земляной двор направились к лесопилке — унылому серому зданию, из крыши которого, как иглы дикобраза, торчало множество труб. Трое детей беспокойно переглянулись. Если не считать одного летнего дня еще при жизни родителей, когда Бодлеры открыли перед своим домом лимонадный киоск, сироты никогда нигде не работали и поэтому волновались.

Вслед за Мастером Флакутоно Бодлеры вошли в здание лесопилки и увидели, что это одно огромное помещение с множеством огромных станков. Вайолет смотрела на блестящий стальной станок с двумя стальными клещами, похожими на клешни краба, и пыталась сообразить, как он работает. Клаус осматривал станок, похожий на большую клетку с огромным клубком веревки внутри, и старался вспомнить, что он читал про лесопильные заводы. Солнышко во все глаза разглядывала ржавый, скрипучий на вид станок, из которого торчали зубья циркулярной пилы, такие неровные и страшные, что она невольно подумала, а не острее ли они ее собственных зубов. И все трое с любопытством разглядывали станок, покрытый крошечными выхлопными трубками, над которым висел громадный плоский камень, и недоумевали, что бы он тут мог делать.

Однако на любопытство у Бодлеров было всего несколько секунд, после чего Мастер Флакутоно снова громыхнул кастрюлями.

— Бревна! — проорал он. — Включите погрузчик и принимайтесь за бревна!

Фил подбежал к погрузчику и нажал кнопку. Клещи раскрылись и протянулись к дальней стене лесопилки. Сироты были так увлечены станками, что не заметили огромную кучу деревьев, вместе с листьями и корнями сваленных у дальней стены, словно какой-то великан вырвал из земли небольшой лес и впопыхах бросил его здесь. Клещи ухватили самое верхнее дерево и стали медленно опускать его на пол, а Мастер Флакутоно громыхнул кастрюлями и закричал:

— Скребки! Скребки!

Другой рабочий пошел в задний угол помещения, где высилась гора маленьких зеленых пачек и лежала куча плоских прямоугольных железок, таких же длинных и тонких, как взрослый угорь. Он молча поднял охапку этих железок и стал раздавать их рабочим.

— Возьмите скребки, — шепнул он детям. — По одному на каждого.

Голодные дети взяли по скребку и в нерешительности застыли на месте. Тем временем дерево уже коснулось земли. Мастер Флакутоно снова громыхнул кастрюлями, и рабочие, подойдя к дереву, принялись скоблить его, спиливая кору, как мы с вами могли бы подпиливать ногти.

— Вы тоже, лилипуты! — закричал мастер. Дети нашли место между взрослыми и стали снимать с дерева кору.

Фил уже описал тяготы работы на лесопильном заводе, и по его описанию, она действительно была не из легких. Но, как вы помните, Фил был оптимистом, так что в действительности работа эта оказалась гораздо, гораздо труднее. Во-первых, размер скребков был рассчитан на взрослых, и детям было трудно ими пользоваться. Солнышко вообще едва могла поднять скребок и поэтому вместо него пользовалась своими зубами, но у Вайолет и Клауса зубы были умеренной остроты, и им волей-неволей приходилось учиться работать скребками. Трое детей скребли и скребли, но с дерева падали лишь крохотные кусочки коры. Во-вторых, дети не завтракали, и, по мере того как утро подходило к концу, им все больше и больше хотелось есть, поднять скребки и то было выше их сил, а уж скрести ими по дереву и подавно. И еще, когда одно дерево наконец освобождалось от коры, клещи роняли на землю другое, и приходилось начинать все сначала, что было очень неинтересно. Но хуже всего было то, что на лесопилке «Счастливые Запахи» стоял оглушительный шум. Скребки, обдирая кору, производили неприятные скрежещущие звуки. Клещи, подхватывая бревна, производили резкие гудящие звуки. А Мастер Флакутоно, ударяя кастрюлями друг о друга, производил ужасающие лязгающие звуки. Сироты окончательно выбились из сил и пали духом. В животе у них бурчало, в ушах звенело. К тому же это занятие им невыносимо наскучило. Наконец, когда рабочие закончили четырнадцатое бревно, Мастер Флакутоно звякнул кастрюлями и закричал:

— Перерыв на ланч!

Рабочие перестали скрести, клещи перестали гудеть, и все в полном изнеможении сели на пол. Мастер Флакутоно кинул кастрюли на землю, подошел к маленьким зеленым пачкам и схватил одну из них. Рывком открыл ее и стал швырять рабочим крохотные розовые квадратики, каждому по одному.

— На ланч у вас пять минут! — крикнул он, бросая детям три розовых квадратика. Бодлеры увидели, что от слюны, вылетавшей изо рта мастера, на его хирургической маске появилось влажное пятно. — Ровно пять минут!

Вайолет перевела взгляд с влажного пятна на розовый квадратик и не поверила своим глазам.

— Это резинка! — сказала она. — Это резинка!

Клаус перевел взгляд с квадратика сестры на свой собственный. — Резинка — это не ланч! — воскликнул он. — Резинка — это даже не закуска!

— Танко! — выкрикнула Солнышко, что означало нечто вроде: «Маленьким детям вообще нельзя давать резинку, они могут ею подавиться!»

— Будет лучше, если вы ее съедите, — сказал Фил, подойдя к детям и сев рядом с ними. — Ею, конечно, не наешься, но до обеда ничего другого вам не дадут.

— Может быть, завтра мы встанем пораньше, — сказала Вайолет, — и сделаем несколько бутербродов.

— У нас нет продуктов, из которых их делают, — возразил Фил. — Нас кормят только один раз в день, вечером, и обычно дают говяжью запеканку.

— Может быть, надо сходить в город и купить какие-нибудь ингредиенты, — сказал Клаус.

— Неплохо бы, — сказал Фил, — но у нас нет денег.

— А как же ваша зарплата? — спросила Вайолет. — Вы ведь можете истратить часть денег, которые зарабатываете, на ингредиенты для бутербродов.

Фил грустно улыбнулся детям и сунул руку в карман.

— На лесопилке «Счастливые Запахи», — сказал он, вынимая из кармана пачку бумажек, — нам платят не деньгами, а купонами. Вот, смотрите, что мы заработали за вчерашний день: минус двадцать процентов за шампунь во Дворце Стрижек у Сэма. Позавчера мы заработали вот этот купон на порцию бесплатного льда для коктейлей, а на прошлой неделе вот этот: «Купите Два Банджо — и Одно Получите Бесплатно». Беда в том, что мы не можем купить два банджо, ведь, кроме этих купонов, у нас ничего нет.

— Нелну! — объявила Солнышко, но прежде, чем кто-либо успел сообразить, что она имеет в виду, Мастер Флакутоно загромыхал кастрюлями.

— Ланч окончен! — заорал он. — Всем за работу! Всем, кроме Бодлеров! Босс желает немедленно видеть вас троих у себя в конторе!

Трое детей отложили скребки в сторону и переглянулись. Они так заработались, что совершенно забыли повидаться со своим новым опекуном, как бы там его ни звали. Что это за человек, если он заставляет маленьких детей работать на лесопилке? Что это за человек, если он берет на работу такое чудовище, как Мастер Флакутоно? Что это за человек, если он платит своим рабочим купонами и кормит только жевательной резинкой?

Мастер Флакутоно снова громыхнул кастрюлями, указал на дверь, и трое детей вышли из шумного помещения в тишину двора. Клаус вынул из кармана карту и указал путь к конторе. С каждым шагом сироты поднимали небольшие тучки пыли, которые вполне соответствовали тучам страха, нависшим над ними. От утренней работы у них болели руки и ноги, а в пустых животах сосало от беспокойства. По тому, как началось утро, дети догадались, что день их ждет скверный. Но, все ближе и ближе подходя к конторе, они невольно подумали, не будет ли он еще хуже, чем они ожидали.

Глава четвертая

Вам, разумеется, известно, что если поблизости имеется зеркало, то почти невозможно не взглянуть на себя. Разумеется, все мы знаем, как выглядим, но нам хочется посмотреть на свое отражение хотя бы лишь для того, чтобы увидеть, все ли с нами в порядке. Дожидаясь встречи с новым опекуном у двери его кабинета, бодлеровские сироты посмотрели в зеркало, которое висело в коридоре, и сразу увидели, что с ними далеко не все в порядке. Дети выглядели очень усталыми и голодными. Волосы Вайолет были усыпаны мелкими кусочками коры. Очки Клауса сидели сикось-накось — здесь это выражение означает: «Съехали на одну сторону оттого, что он все утро работал склонившись над бревнами». А к четырем зубам Солнышка пристали мелкие кусочки коры оттого, что она использовала их в качестве скребков. За спинами у них в зеркале виднелось отражение картины, изображавшей морской берег, которая висела на противоположной стене, отчего они почувствовали себя еще хуже, так как морской берег всегда напоминал троим детям о том страшном-страшном дне, когда они отправились на пляж и вскоре услышали от мистера По весть о том, что их родители погибли. Дети смотрели на свое отражение, на морской пейзаж у себя за спиной и с тяжелым сердцем думали обо всем, что им пришлось пережить с того дня.

— Если бы в тот день на пляже мне кто-нибудь сказал, что я буду жить на лесопилке «Счастливые Запахи», — заметила Вайолет, — я бы ответила, что он сошел с ума.

— А если бы в тот день на пляже мне кто-нибудь сказал, что меня будет преследовать алчный, злобный человек по имени Граф Олаф, — заметил Клаус, — я бы ответил, что он обезумел.

— Вора, — произнесла Солнышко, что означало нечто вроде: «Ну а если бы в тот день на пляже кто-нибудь сказал мне, что я собственными зубами буду сдирать кору с деревьев, я бы ответила, что у него психоневротические нарушения». Встревоженные сироты смотрели на свои отражения, а их встревоженные отражения смотрели на них. Несколько минут Бодлеры стояли и размышляли над загадочными поворотами в своей судьбе и так глубоко задумались, что даже вздрогнули, услышав чей-то голос.

— Вы, наверное, Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлеры, — проговорил кто-то, и, обернувшись, дети увидели очень высокого мужчину с короткими волосами. На нем был ярко-голубой жилет, и в руке он держал персик. Мужчина улыбнулся и направился к ним, но, подойдя ближе, нахмурился:

— Надеюсь, вы не бродили по лесопилке. Для маленьких детей это может быть очень опасным.

Вайолет посмотрела на персик и подумала, хватит ли у нее смелости попросить кусочек.

— Мы все утро там работали, — сказала она.

Мужчина поднял брови:

— Работали?

Клаус посмотрел на персик и с трудом удержался, чтобы не выхватить его из руки мужчины.

— Да, — подтвердил он. — Мы получили ваши инструкции и сразу отправились на работу. Сегодня был бревно вый день.

Мужчина почесал голову.

— Какие такие инструкции? — спросил он. — О чем, собственно, вы говорите?

Солнышко посмотрела на персик и с трудом удержалась, чтобы не подпрыгнуть и не впиться в него зубами.

— Молуб! — пояснила она, что, наверное, означало нечто вроде: «Мы говорим про отпечатанную на машинке записку, в которой говорится, чтобы мы шли работать на лесопилку!» — Право, не понимаю, как можно было послать вас работать на лесопилку, пожалуйста, примите мои нижайшие извинения и позвольте сказать вам, что впредь это не повторится. Боже мой, ведь вы же еще совсем дети! С вами будут обращаться как с членами семьи!

Сироты переглянулись. Неужели все, что они пережили в Полтривилле, случилось по ошибке?

— Вы хотите сказать, что нам больше не придется очищать кору с бревен? — спросила Вайолет.

— Разумеется, — ответил мужчина. — Я просто поверить не могу, что вас туда пустили. Ведь там столько опасных машин. Я сейчас же поговорю с вашим новым опекуном.

— Так это не вы наш новый опекун? — спросил Клаус.

— О нет, — ответил мужчина. — Простите, что не представился. Меня зовут Чарльз, и мне очень приятно видеть вас троих на лесопилке «Счастливые Запахи». — Нам очень приятно здесь быть, — из вежливости солгала Вайолет.

— Мне трудно в это поверить, — сказал Чарльз, — особенно если учесть, что вас заставили работать, но забудем об этом и начнем все сначала. Не хотите ли персика?

— У них уже был ланч! — пророкотало у них за спиной, и сироты, резко повернувшись, во все глаза уставились на человека, которого увидели. Он был очень низкого роста, ниже Клауса, и одет в костюм из очень блестящего темно-зеленого материала, который делал его больше похожим на рептилию, чем на человека. Но больше всего детей поразило его лицо, или, скорее, облако дыма, заволакивающее его лицо. Человек курил сигару, и сигарный дым окутывал всю его голову. Облако дыма не на шутку растравило любопытство Бодлеров: каково же лицо в действительности? Возможно, вам тоже любопытно это узнать, но вам придется унести любопытство вместе с собой в могилу, поскольку, прежде чем продолжить, я вам признаюсь, что ни Бодлеры, ни я лица этого человека никогда не видели, не увидите и вы.

— Ах, привет, сэр, — сказал Чарльз. — Я как раз разговаривал с бодлеровскими детьми. Вы знали, что они прибыли?

— Разумеется, я знал, что они прибыли, — ответил дымнолицый. — Я не идиот.

— Нет, разумеется нет, — сказал Чарльз. — Но было ли вам известно, что их послали работать на лесопилку? Ни более ни менее как в день новых бревен! Я как раз объяснял им, какая это ужасная ошибка.

— Никакой ошибки. Я не делаю ошибок, Чарльз. Я не идиот. — Новый опекун повернулся, и облако дыма оказалось прямо перед детьми.

— Привет, Бодлеры. Я подумал, что нам следует посмотреть друг на друга.

— Батекс! — выпалила Солнышко, что, пожалуй, означало: «Но мы вовсе не смотрим друг на друга!»

— У меня нет времени на разговоры, — сказал новый опекун. — Вижу, с Чарльзом вы уже познакомились. Он мой компаньон. Мы все делим пополам, это хорошая сделка. А вы как думаете?

— Думаю, что да, — ответил Клаус. — Я не очень разбираюсь в лесопильном бизнесе.

— О да, — сказал Чарльз. — Конечно, я думаю, что это хорошая сделка.

— Так вот, — сказал новый опекун, — вам троим я тоже хочу предложить хорошую сделку. Я слышал о том, что случилось с вашими родителями, это действительно очень скверно. Также я слышал и про этого субъекта Графа Олафа, который, похоже, изрядная дрянь, и про нелепого вида типов, что работают на него. Поэтому, когда мистер По мне позвонил, я придумал сделку. Состоит она в следующем: я постараюсь гарантировать, что Граф Олаф со своими сообщниками и близко к вам не подойдет, а вы будете работать на моей лесопилке, пока не станете совершеннолетними и не получите все свои деньги. Это честная сделка?

Бодлеровские сироты не ответили, поскольку сочли, что ответ и так ясен. Как известно, при честной сделке обе стороны предлагают что-нибудь более или менее равноценное. Если бы вам надоело играть со своим химическим набором и вы бы отдали его брату в обмен на кукольный дом, это была бы честная сделка. Если бы кто-нибудь предложил тайно вывезти меня из страны на парусной лодке в обмен на контрамарки на выступление балета на льду, это была бы честная сделка. Но работать годы и годы на лесопилке в обмен на старания ее хозяина держать Графа Олафа подальше — сделка чертовски нечестная, и дети это знали. — Ах, сэр, — сказал Чарльз, нервно улыбаясь Бодлерам, — вы, конечно, шутите. Лесопилка не то место, где могут работать маленькие дети.

— Очень даже то, — сказал новый опекун, запуская руку в свое облако, чтобы почесать лицо. — Это научит их ответственности. Это научит их ценить работу. И это научит их делать из деревьев плоские деревянные доски.

— Что ж, наверно, вам виднее, — сказал Чарльз, пожимая плечами.

— Но мы могли бы прочитать обо всем этом, — сказал Клаус, — и таким образом научиться.

— Правильно, сэр, — сказал Чарльз. — Они могут заниматься в библиотеке. Дети они, похоже, послушные и не причинят никаких хлопот.

— Опять вы про свою библиотеку! — фыркнул новый опекун. — Что за вздор! Не слушайте его, дети. Он настоял на том, чтобы мы создали библиотеку для наших рабочих, и я разрешил. Но она не заменяет упорного труда. — Сэр, пожалуйста, — взмолилась Вайолет, — по крайней мере, позвольте Солнышку оставаться в общежитии. Она ведь совсем маленькая.

— Я предложил вам очень хорошую сделку, — сказал человек. — До тех пор, пока вы остаетесь на территории лесопилки «Счастливые Запахи», этот Граф Олаф к вам и близко не подойдет. Вдобавок я даю вам место для сна, хороший горячий обед и жевательную резинку на ланч. И все, что вы должны мне взамен, — это какие-то несколько лет работы. На мой взгляд, это прекрасная сделка. Ладно, было приятно с вами познакомиться. Если у вас нет вопросов, я ухожу. Моя пицца остывает, а если я что и ненавижу, так это холодный ланч.

— У меня есть вопрос, — сказала Вайолет.

По правде говоря, вопросов у нее было много и большинство начиналось с фразы «Как вы можете». «Как вы можете заставлять маленьких детей работать на лесопилке?» — был один из них. «Как вы можете так жестоко с нами обращаться после всего, что мы пережили?» — был другой. Был и такой: «Как вы можете платить своим рабочим купонами вместо денег?» И такой: «Как вы можете кормить нас во время ланча только жевательной резинкой?» И еще: «Как вы можете терпеть, чтобы ваше лицо заволакивало облако дыма?» Но задавать эти вопросы было не слишком уместно, во всяком случае вслух. Поэтому Вайолет посмотрела прямо в облако своего нового опекуна и спросила:

— Как вас зовут?

— Не важно как, — сказал новый опекун. — Мое имя никто не может правильно произнести. Называйте меня просто Сэр.

— Я провожу детей до двери, Сэр, — поспешно проговорил Чарльз.

Хозяин лесопилки «Счастливые Запахи» махнул рукой и ушел. Чарльз дождался, чтобы Сэр отошел подальше, затем наклонился к детям и протянул им персик.

— Хоть он и сказал, что у вас уже был ланч, — проговорил Чарльз, — вот вам персик. — Ах, спасибо! — воскликнул Клаус и, торопливо разделив персик на три части, большую отдал Солнышку, потому что она не ела даже резинки. Бодлеры с жадностью проглотили персик. При нормальных обстоятельствах съесть что-нибудь так быстро и с таким шумом, особенно в присутствии человека, с которым они едва знакомы, было бы невежливо. Но обстоятельства были отнюдь не нормальными, и поэтому даже эксперт по хорошим манерам извинил бы Бодлеров за спешку.

— Знаете, — сказал Чарльз, — поскольку вы кажетесь такими славными детьми и поскольку сегодня вы очень много работали, я собираюсь кое-что для вас сделать. Догадайтесь, что именно.

— Поговорить с Сэром, — сказала Вайолет, вытирая подбородок от сока персика, — и убедить его не заставлять нас работать на лесопилке?

— О нет, — признался Чарльз. — Это ни к чему не приведет. Он не станет меня слушать. — Но вы его компаньон, — заметил Клаус.

— Это не имеет никакого значения, — возразил Чарльз. — Если он что-то решил, значит, решил. Я знаю, иногда он бывает немного гадок, но вы должны его извинить. У него было ужасное детство. Понимаете?

Вайолет посмотрела на пейзаж с морским берегом и снова вспомнила о том страшном дне на пляже.

— Да, — вздохнула она. — Понимаю. Но думаю, что и у меня самой ужасное детство.

— Так вот, я знаю, что поможет вам почувствовать себя лучше, — сказал Чарльз, — по крайней мере немного лучше. Прежде чем вы вернетесь к работе, давайте я вам покажу библиотеку. Потом вы сможете посещать ее, когда захотите. Пойдемте, она как раз в конце коридора.

Чарльз повел Бодлеров в конец коридора, и, несмотря на то что вскоре им предстояло вернуться к работе, несмотря на то что им предложили одну из самых нечестных сделок, какие когда-либо предлагали детям, они почувствовали себя немного лучше. Будь то библиотека Дяди Монти с книгами по рептилиям, или библиотека Тети Жозефины с книгами по грамматике, или библиотека Судьи Штраус с книгами по юриспруденции, или, еще лучше, библиотека их родителей с книгами обо всем на свете — они, увы, сгорели, — библиотеки неизменно помогали им чувствовать себя немного лучше. Уже одного сознания, что они смогут читать, было достаточно, чтобы у Бодлеров возникло чувство, будто их несчастная жизнь станет хоть немного светлее. В конце коридора находилась небольшая дверь, Чарльз остановился у этой двери и, улыбаясь детям, отворил ее.

Библиотека была большой комнатой, уставленной элегантными деревянными книжными стеллажами и удобными диванами, чтобы на них сидеть и читать. По одной стене тянулся ряд окон, так что света для чтения имелось более чем достаточно, а по другой — ряд пейзажей, так что глазам было на чем отдохнуть. Бодлеры вошли в комнату и огляделись. Но лучше они себя не почувствовали, вовсе нет.

— А где книги? — спросил Клаус. — Все эти элегантные книжные стеллажи пусты.

— Это единственный недостаток нашей библиотеки, — признался Чарльз. — Все остальное в полном порядке. Сэр ни в какую не дает денег на покупку книг. — Вы хотите сказать, что здесь вообще нет книг? — спросила Вайолет.

— Только три, — ответил Чарльз и направился к самому дальнему стеллажу. Там на самой нижней полке одиноко стояли три книги. — Без денег, конечно, трудно покупать книги, но у нас есть три, которые мы получили в качестве пожертвований. Сэр пожертвовал книгу «История лесопилки „Счастливые Запахи"». Мэр Полтривилля пожертвовал книгу «Конституция Полтривилля». А вот эту, под названием «Передовая Окулярная Наука», пожертвовала Доктор Оруэлл, врач, которая живет в городе.

Чарльз поднял все три книги, чтобы показать, как они выглядят, и дети в замешательстве и страхе впились в них глазами. На обложке «Истории лесопилки „Счастливые Запахи"» был портрет Сэра с облаком дыма вместо лица. На обложке «Конституции Полтривилля» красовалась фотография старого башмака, свисающего с флагштока. Но больше всего бодлеровских детей поразила и напугала обложка «Передовой Окулярной Науки».

Я уверен, вам много раз приходилось слышать, что о книге нельзя судить по обложке. Но как трудно поверить в то, что человек, который, не будучи врачом, носит хирургическую маску и седой парик, окажется очаровательной личностью, так же трудно было детям поверить, что «Передовая Окулярная Наука» в самом ближайшем будущем принесет им что-нибудь кроме беды. Вы можете и не знать, что слово «окулярная» означает «относящаяся к глазу», но, даже не зная этого, легко пришли бы к такому заключению, взглянув на обложку. А на обложке было напечатано изображение, которое дети сразу узнали. Узнали по своим страшным снам и на основании собственного опыта. Это было изображение глаза, и бодлеровские сироты узнали в нем знак Графа Олафа.

Глава пятая

В последующие дни бодлеровские сироты ощущали тяжесть в желудке. В случае с Солнышком все было понятно: когда Клаус разделил персик, ей досталась часть с косточкой. Как правило, косточку, разумеется, не едят, но Солнышко была очень голодна и любила есть твердое, отчего косточка и попала в ее желудок вместе с теми частями фрукта, которые вы или я сочли бы для этого более пригодными. Но тяжесть в желудке мучила двух других Бодлеров вовсе не от угощения Чарльза, а от всеобъемлющего чувства обреченности. Они не сомневались, что Граф Олаф скрывается где-то поблизости, как хищник, готовый наброситься на них, стоит им зазеваться.

Поэтому каждое утро, когда Мастер Флакутоно, будя рабочих, громыхал кастрюлями, Бодлеры внимательно к нему присматривались, чтобы проверить, не пришел ли вместо него Граф Олаф. Надеть седой парик, закрыть лицо хирургической маской и выкрасть Бодлеров прямо из коек было бы вполне в духе Графа Олафа. Однако у Мастера Флакутоно всегда были те же темные глаза-бусинки, говорил он всегда грубым, глухим голосом, очень не похожим на ровный, злой голос Графа Олафа. Идя через грязный двор на лесопилку, Бодлеры приглядывались к рабочим. Было бы вполне в духе Графа Олафа самому поступить на лесопилку простым рабочим и выкрасть Бодлеров, пока Мастер Флакутоно не смотрит. Но хотя все рабочие выглядели усталыми, грустными и голодными, ни один не выглядел злым или жадным, ни у одного не было отвратительных манер.

Выполняя изнурительную работу на лесопилке — слово «изнурительная» здесь означает «настолько трудная, что у сирот было такое чувство, будто у них разламывается спина, хотя на самом деле это было не так», — они задавались вопросом: не может ли Граф Олаф воспользоваться одним из огромных станков, чтобы тем или иным способом прибрать к рукам состояние Бодлеров? Но это представлялось маловероятным. Через несколько дней скребки снова сложили в угол, а станки-клещи выключили. Теперь рабочие должны были поднимать очищенные от коры бревна и по одному прижимать к жужжащей циркулярной пиле до тех пор, пока она не разрежет каждое дерево на плоские доски. От поднятия бревен руки детей вскоре начали болеть и покрылись занозами, но Граф Олаф не воспользовался преимуществом, которое ему давали их ослабевшие руки, и не сделал попытки их выкрасть. После нескольких дней пилки Мастер Флакутоно приказал Филу запустить станок с огромным клубком веревки внутри. Станок обматывал веревку вокруг десятка досок, а рабочим надлежало завязывать ее сложными узлами, чтобы доски не рассыпались. Вскоре у детей так распухли пальцы, что они с трудом удерживали купоны, которые им каждый день выдавали, но Граф Олаф не предпринял попытки вынудить их отказаться от состояния. Безотрадные дни сменяли друг друга, и хотя дети были убеждены, что Граф Олаф наверняка где-то поблизости, он все не показывался. Это очень озадачивало.

— Это очень озадачивает, — однажды сказала Вайолет во время перерыва на жевательную резинку.

— Согласен, — сказал Клаус, потирая больной палец правой руки, который распух больше других. — То здание похоже на его татуировку, да и книжная обложка тоже. Но Граф Олаф так и не появляется.

— Елунд! — задумчиво произнесла Солнышко. Пожалуй, он имела в виду нечто вроде: «Это действительно озадачивает».

Вайолет щелкнула пальцами и тут же поморщилась от боли. — Я вот о чем подумала, — продолжала она. — Ты только что сказал, что он не появляется. Может быть, он выдает себя за Сэра. Облако дыма не дает нам увидеть, как выглядит Сэр на самом деле. Чтобы нас обмануть, Граф Олаф мог переодеться в зеленый костюм и начать курить.

— Я уже об этом думал, — сказал Клаус. — Но он гораздо ниже Графа Олафа, не знаю, как можно выдавать себя за человека гораздо ниже ростом.

— Чорн! — подтвердила Солнышко, что означало нечто вроде: «И его голос совсем не похож на голос Графа Олафа».

— Верно, — согласилась Вайолет и дала Солнышку щепку, которая валялась на полу. Поскольку жевательную резинку давать маленьким детям не следует, старшие Бодлеры во время перерыва давали Солнышку маленькие щепки. Дерева Солнышко, конечно, не ела, а только жевала, воображая, будто это морковка, яблоко или бутерброд с говядиной и сыром, которые она очень любила. — Вполне возможно, что Граф Олаф нас просто пока не нашел, — сказал Клаус. — В конце концов, Полтривилль расположен посреди нигде. Могут потребоваться годы и годы, чтобы напасть на наш след.

— Пелли! — воскликнула Солнышко, что означало нечто вроде: «Но это не объясняет здания в форме глаза и книжной обложки!»

— И то и другое может быть простым совпадением, — заметила Вайолет. — Мы так боимся Графа Олафа, что скорее всего нам просто кажется, будто мы повсюду его видим. А вдруг он вовсе и не появится. А вдруг мы здесь действительно в безопасности.

— Вот и молодцы, — сказал Фил, который сидел рядом с ним. — Взгляните на хорошую сторону. Наверное, лесопилка «Счастливые Запахи» и не ваше любимое место, но, по крайней мере, здесь нет этого Олафа, о котором вы все время говорите. Проведенное здесь время, чего доброго, еще окажется самой завидной частью вашей жизни. — Ваш оптимизм меня восхищает, — улыбнувшись Филу, сказал Клаус.

— Меня тоже, — сказала Вайолет.

— Тенпа, — согласилась Солнышко.

— Вот и молодцы, — повторил Фил, поднимаясь, чтобы размять ноги.

Бодлеровские сироты кивнули, но украдкой посмотрели друг на друга. Граф Олаф действительно не показывался или, по крайней мере, пока не показывался. Но их положение было далеко не завидным. Они должны были просыпаться под грохот кастрюль и выслушивать приказы Мастера Флакутоно. На ланч они получали только жевательную резинку, а Солнышко — воображаемые бутерброды. А работа на лесопилке, и это самое худшее, была такой изнурительной, что у них не хватало сил ни на что другое. Даже находясь каждый день рядом со сложными станками, Вайолет в течение очень долгого времени и не подумала что-нибудь изобрести. Даже имея возможность свободно, при первом желании посещать библиотеку Чарльза, Клаус и не заглянул ни в одну из трех книг. И, даже имея вокруг массу твердых предметов, чтобы их кусать, Солнышко взяла в рот всего несколько. Дети очень тосковали по изучению рептилий с Дядей Монти. Очень тосковали по жизни над озером Лакримозе с Тетей Жозефиной. И конечно, больше всего они тосковали по жизни с родителями, которая, в конце концов, и была их настоящей жизнью.

— Ну что же, — сказала Вайолет после недолгого молчания, — нам надо проработать здесь всего несколько лет. Тогда я стану совершеннолетней, и мы сможем пользоваться состоянием Бодлеров. Мне бы хотелось построить себе изобретательскую студию, возможно, над озером Лакримозе, на том месте, где стоял дом Тети Жозефины, и там мы будем всегда ее вспоминать.

— А мне бы хотелось построить библиотеку, — сказал Клаус, — которая была бы открыта для публики. А еще я всегда надеялся, что мы сможем выкупить коллекцию рептилий Дяди Монти и заботиться о них. — Долк! — заявила Солнышко, что означало: «А я могла бы стать зубным врачом!»

— Что все-таки означает «Долк»?

Сироты подняли глаза и увидели, что на завод пришел Чарльз. Он улыбался и вынимал что-то из кармана.

— Привет, Чарльз! — сказала Вайолет. — Очень приятно вас видеть. Чем вы занимались?

— Гладил рубашки Сэра, — ответил Чарльз. — У него уйма рубашек, но он слишком занят, чтобы самому их гладить. Я собирался зайти пораньше, но на глаженье ушло много времени. Я принес вам немного вяленого мяса. Больше взять побоялся, ведь недостачу Сэр обязательно заметит, но сколько есть, столько есть.

— Большое спасибо, — вежливо поблагодарил Клаус. — Мы поделимся им с другими рабочими.

— Что ж, делитесь, — сказал Чарльз, — но на прошлой неделе они получили купон с тридцати процентной скидкой на вяленое мясо, так что, наверное, вволю его накупили. — Наверное, — сказала Вайолет, хорошо зная, что ни один рабочий не мог позволить себе купить вяленое мясо. — Чарльз, мы собирались спросить вас про одну книгу в вашей библиотеке. Про ту, с глазом на обложке. Где вы…

Грохот кастрюль Мастера Флакутоно оборвал вопрос Вайолет.

— За работу! — орал он. — За работу! Сегодня мы должны связать все оставшиеся доски, так что на болтовню времени нет!

— Я бы хотел еще немного поговорить с этими детьми, Мастер Флакутоно, всего несколько минут, — сказал Чарльз. — Ведь мы можем ненадолго продлить перерыв.

— Ни в коем случае, — возразил Мастер Флакутоно, шагнув к сиротам. — У меня приказ Сэра, и я намерен его выполнить. Но, разумеется, если вы обратитесь за разрешением к Сэру…

— О нет, — поспешно проговорил Чарльз, пятясь от Мастера Флакутоно. — Думаю, в этом нет необходимости. — Хорошо, — коротко сказал мастер. — А теперь, лилипуты, поднимайтесь! Ленч окончен!

Дети вздохнули и поднялись на ноги. Они уже давно оставили надежду убедить Мастера Флакутоно в том, что они не лилипуты. Они помахали Чарльзу на прощание и медленно направились к ждущим их доскам. Мастер Флакутоно шел за детьми, и в этот самый момент сыграл с одним из Бодлеров шутку, какую, надеюсь, с вами никто и никогда сыграть не пытался. Эта шутка состоит в том, что вы вытягиваете ногу перед тем, кто идет впереди, отчего он спотыкается и падает на землю. Такое однажды проделал со мной полицейский, когда я нес в руках хрустальный шар, принадлежавший одной гадалке-цыганке, которая так мне и не простила того, что я свалился и вдребезги разбил ее шар. Это злая шутка, сыграть ее крайне просто, и мне неприятно говорить, что Мастер Флакутоно прямо сейчас сыграл ее с Клаусом. Клаус упал на пол, очки соскользнули с его носа и завалились за доски.

— Эй! — закричал Клаус. — Это вы подставили мне подножку?

Один из самых досадных аспектов шутки такого рода — это то, что человек, который ее проделывает, притворяется, будто не понимает, о чем идет речь.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Мастер Флакутоно.

Клаус был слишком раздосадован, чтобы спорить. Он встал, а Вайолет пошла за его очками. Но, наклонившись, чтобы поднять их, она сразу увидела, что дело очень, очень плохо.

— Скруч! — взвизгнула Солнышко, и была права. Мало того что, скользя по полу, очки Клауса покрылись царапинами, вдобавок они сильно ударились о доски. То, что подняла Вайолет, было похоже на произведение современной скульптуры, которое когда-то создала одна моя приятельница. Эта скульптура называлась «Искривленное, Треснувшее и Безнадежно Сломанное».

— Очки моего брата! — закричала Вайолет. — Они искривились и треснули! Они безнадежно сломаны, а без них он почти ничего не видит!

— Тем хуже для тебя, — пожимая плечами, сказал Клаусу Мастер Флакутоно.

— Не говорите глупостей, — сказал Чарльз. — Мастер Флакутоно, ему нужны новые очки. Это и ребенку видно.

— Только не мне, — сказал Клаус. — Я почти ничего не вижу.

— Возьми меня за руку, — сказал Чарльз. — Ты никак не можешь работать на лесопилке, если не видишь, что делаешь. Я немедленно отведу тебя к глазному врачу.

— Благодарю вас, — сказала Вайолет с облегчением.

— Разве здесь поблизости есть глазной врач? — спросил Клаус.

— О да, — ответил Чарльз. — Ближайший врач — это доктор Оруэлл, та, что написала книгу, про которую вы говорили. Офис доктора Оруэлл почти сразу за воротами завода. Я уверен, что по пути сюда вы его заметили. Он построен так, чтобы походить на гигантский глаз. Идем, Клаус. — Ах нет, Чарльз! — сказала Вайолет. — Не водите его туда.

Чарльз поднес к уху сложенную рупором ладонь.

— Что ты сказала? — прокричал он.

Рабочие уже вернулись на свои места, Фил запустил веревочный станок, и клубок веревки с оглушительным жужжанием начал вращаться в своей клетке.

— На этом здании стоит знак Графа Олафа! — тоже прокричал Клаус, но Мастер Флакутоно загромыхал кастрюлями, и Чарльз только покачал головой, давая понять, что не слышит слов среднего Бодлера,

— Твауши! — попыталась предостеречь Чарльза Солнышко, но он только пожал плечами и повел Клауса к выходу.

Бодлеры-сестры переглянулись. Жужжание не утихало, Мастер Флакутоно без передышки грохотал кастрюлями, но то были не самые громкие звуки, которые слышали две девочки. Чарльз все дальше и дальше уводил их брата, и оттого громче станков, громче кастрюль был неистовый стук их сердец.

Глава шестая

— Послушайте, вам не о чем беспокоиться, — говорил Фил, глядя, как Вайолет и Солнышко тычут вилками в свою запеканку.

Было время обеда, но Клаус все еще не вернулся от доктора Оруэлл, и сестры умирали от беспокойства. Идя вместе с другими служащими после работы через двор, Вайолет и Солнышко тревожно вглядывались в деревянную калитку, которая вела в Полтривилль, но, к великому огорчению, никаких признаков Клауса не обнаружили. Придя в общежитие, Вайолет и Солнышко стали высматривать его в окно и так волновались, что лишь через несколько минут сообразили, что окно не настоящее, а нарисовано на стене шариковой ручкой. Тогда они вышли и сели на пороге, глядя на пустой двор, пока Фил не позвал их ужинать. И вот время близится ко сну, но мало того, что брат не вернулся, так еще и фил настаивает, что им не о чем беспокоиться.

— А я думаю, нам есть о чем беспокоиться, — сказала Вайолет. — Очень даже есть. Клауса нет целый день, и мы с Солнышком опасаемся, что с ним могло что-нибудь случиться. Что-нибудь ужасное.

— Босу! — подтвердила Солнышко.

— Я знаю, что маленькие дети часто боятся врачей, — заметил Фил, — но врачи — ваши друзья, они не могут сделать вам больно.

Вайолет посмотрела на Фила и поняла, что их разговор ни к чему не приведет.

— Вы правы, — устало проговорила она, хотя он был далеко не прав.

Всякому, кто когда-либо бывал у врача, известно, что врачи вовсе не обязательно ваши друзья, не больше, чем почтальоны ваши друзья, не больше, чем мясники наши друзья, чеммастера по ремонту холодильников ваши друзья. Врач — это всего лишь человек, который по долгу службы должен делать так, чтобы вы почувствовали себя лучше, и если у вас когда-нибудь было пулевое ранение, то вы прекрасно знаете, что фраза «Врачи не могут сделать вам больно» звучит просто нелепо. Вайолет и Солнышко тревожились, разумеется, не о том, что их брат получил пулевое ранение, а о том, что доктор Оруэлл так или иначе связана с Графом Олафом, но любая попытка объяснить такие вещи оптимисту обречена на провал. Поэтому они просто тыкали вилкой в запеканку и ждали брата, пока не пришло время спать.

— Наверное, доктор Оруэлл не укладывается в график, — сказал Фил, когда Вайолет и Солнышко примостились обе на нижней койке. — Наверное, в ее приемной яблоку негде упасть. — Суски, — грустно сказала Солнышко, что означало нечто вроде: «Надеюсь, что так, Фил».

Фил улыбнулся сестрам и выключил в общежитии свет. Несколько минут рабочие о чем-то перешептывались потом замолкли, и вскоре дружный храп окружил Вайолет и Солнышко. Девочки, конечно, не спали, со все возрастающим смятением всматривались они в темноту. Солнышко издала грустный звук, похожий на скрип отворяющейся двери, и Вайолет взяла в ладони распухшие от завязывания узлов пальцы сестры и ласково подула на них. Но хоть бодлеровским пальцам стало немного легче, бодлеровским сестрам легче не стало» Прижавшись друг к дружке, они лежали на койке, стараясь представить себе, где сейчас Клаус и что с ним происходит. Но в том-то и беда: одна из самых скверных особенностей Графа Олафа заключается в том, что его преступные приемы столь бессовестны, что совершенно невозможно представить себе, какую пакость он держит про запас. Дабы прибрать к рукам состояние Бодлеров, Граф Олаф совершил так много ужасных деяний, что Вайолет и Солнышку было нестерпимо тяжело думать, в каком положении может сейчас находиться их брат. Становилось все позднее и позднее, и сестрам рисовались все большие и большие ужасы, которые происходят с братом, тем временем как они лежат в общежитии и не могут ему помочь. '

— Стинтамкуну, — прошептала наконец Солнышко.

Вайолет кивнула. Они должны идти его искать.

Выражение «тихо, как мыши» вводит нас в заблуждение, ведь мыши часто бывают очень шумными, поэтому и люди, которые ведут себя тихо, как мыши, могут пищать и шуршать. Более приемлемо выражение «тихо, как мимы», ведь мимы — это люди, которые разыгрывают свои театральные номера, не произнося ни звука. Мимы раздражают и вызывают чувство неловкости, но они гораздо тише мышей, так что выражение «тихо, как мимы» более уместно при описании того, каким образом Вайолет и Солнышко выбрались из койки, на цыпочках пересекли спальню и вышли в ночь.

Светила полная луна, и дети как завороженные устремили взгляд в дальний конец погруженного в тишину двора. В лунном свете пыльная, вытоптанная земля казалась им такой же странной и вселяющей суеверный ужас, как поверхность луны. Вайолет взяла Солнышко на руки и пошла через двор к тяжелой деревянной калитке, ведущей на улицу. Слышался только шорох шагов Вайолет. Сироты не могли припомнить, когда они в последний раз были в таком тихом, спокойном месте, и поэтому внезапный скрип заставил их вздрогнуть от неожиданности. Скрип был шумным, как шуршание мыши, и донесся оттуда, куда они шли. Вайолет и Солнышко пригляделись во мраке, снова послышался скрип, деревянная калитка распахнулась, и в ней показалась невысокая фигурка, которая медленно шла по направлению к ним.

— Клаус, — сказала Солнышко, так как одним из немногих нормальных слов, которыми она пользовалась, было имя ее брата.

И Вайолет с облегчением увидела, что к ним приближается не кто иной, как Клаус. На нем были новые очки, которые отличались от прежних лишь тем, что были совсем новыми и от этого блестели в лунном свете. Он сдержанно и как-то странно улыбнулся сестрам, словно он их не слишком хорошо знает.

— Клаус, мы так о тебе беспокоились, — сказала Вайолет, обнимая брата, когда тот подошел к ним. — Тебя так долго не было. Что с тобой случилось?

— Я не знаю, — ответил Клаус очень тихо, и сестрам пришлось податься вперед, чтобы его расслышать. — Я не могу вспомнить.

— Ты видел Графа Олафа? — спросила Вайолет. — Доктор Оруэлл с ним заодно? Они что-нибудь тебе сделали?

— Не знаю. — Клаус покачал головой. — Я помню, что разбил очки, помню, как Чарльз привел меня в здание в форме глаза. Но больше ничего не помню. Я даже не помню, где я сейчас.

— Клаус, — твердым голосом сказала Вайолет, — ты в Полтривилле, на лесопилке «Счастливые Запахи». Этого ты просто не можешь не помнить.

Клаус не ответил. Он просто смотрел на сестер широко-широко раскрытыми глазами, словно они были аквариумом с золотыми рыбками или выставочными экспонатами.

— Клаус? — спросила Вайолет. — Я же сказала, ты 6 Полтривилле, на лесопилке «Счастливые Запахи».

Клаус по-прежнему не отвечал.

— Наверное, он очень устал, — обращаясь к Солнышку, сказала Вайолет. — Либу, — с сомнением в голосе проговорила Солнышко.

— Тебе надо лечь в постель, — сказала Вайолет. — Иди за мной. И наконец Клаус заговорил.

— Да, сэр, — тихо сказал он.

— Сэр? — повторила Вайолет. — Я не сэр, я твоя сестра!

Но Клаус снова замолк, и Вайолет сдалась. По-прежнему держа Солнышко на руках, она пошла к общежитию, Клаус, шаркая ногами, побрел за ней. Отблески луны сверкали на его очках, с каждым шагом он поднимал небольшие тучки пыли, но не говорил ни слова. Тихо, как мимы, Бодлеры вернулись в общежитие и на цыпочках направились к своим койкам. Однако, подойдя к ним, Клаус остановился и во все глаза уставился на сестер, словно забыл, как забираются на среднюю койку.

— Клаус, ложись, — ласково сказала

Вайолет.

— Да, сэр, — ответил Клаус и лег на нижнюю койку, по-прежнему глядя на сестер широко раскрытыми глазами. Вайолет села на край койки и сняла с Клауса ботинки, которые тот снять забыл, но он, казалось, даже не заметил этого.

— Мы все обсудим утром, — прошептала Вайолет. — А теперь, Клаус, постарайся немного поспать.

— Да, сэр, — отозвался Клаус и сразу закрыл глаза.

Через секунду он уже крепко спал. Вайолет и Солнышко смотрели, как подергиваются его губы. С самого раннего детства во сне у Клауса подергивались губы. Возвращение Клауса, конечно же, должно было принести облегчение, но никакого облегчения Бодлеры-сестры не чувствовали, совсем никакого. Они еще никогда не видели, чтобы их брат так странно себя вел. Весь остаток ночи Вайолет и Солнышко просидели на верхней койке, не сводя глаз со спящего Клауса. Но сколько они на него ни смотрели, им так и не удалось избавиться от чувства, что их брат не вернулся.

Глава седьмая

Если вам довелось пережить хоть одну неприятность, то вам, вероятно, говорили, что утром вам станет лучше. Это, разумеется, полнейший вздор, потому что неприятность остается неприятностью даже прекраснейшим утром. Например, если бы единственным подарком, который вы получили на день рождения, был крем для выведения бородавок, кто-нибудь наверняка посоветовал бы вам хорошенько выспаться и дождаться утра, но утром тюбик с кремом для выведения бородавок по-прежнему лежал бы рядом с нетронутым праздничным тортом и на душе у вас было бы так же скверно, как прошлым вечером. Однажды мой шофер сказал, что утром мне станет лучше, но когда я проснулся, оба мы по-прежнему находились на крошечном острове, окруженном крокодилами-людоедами, и, как вы, уверен, понимаете, мое самочувствие в связи с этим соседством отнюдь не улучшилось.

С бодлеровскими сиротами все было именно так. Как только Мастер Флакутоно загремел своими кастрюлями, Клаус открыл глаза и спросил, где он все-таки находится, отчего Вайолет и Солнышку лучше вовсе не стало.

— Клаус, что с тобой? — спросила Вайолет.

Клаус так внимательно посмотрел на Вайолет, словно когда-то, много лет назад, ее видел, но забыл ее имя.

— Не знаю, — ответил он. — Мне вообще трудно что-нибудь вспомнить. Что было вчера? — Как раз об этом мы и хотим спросить тебя, Клаус, — сказала Вайолет, но их грубый работодатель ее прервал.

— Поднимайтесь, ленивые лилипуты! — заорал Мастер Флакутоно, подойдя к койке Бодлеров и снова громыхнув кастрюлями. — На лесопилке «Счастливые Запахи» нет времени на долгие сборы! Немедленно выбирайтесь из кровати и марш на работу!

Глаза Клауса еще больше расширились, и он сел на койке. Через секунду, ни слова не сказав сестрам, он уже шел к двери общежития.

— Молодец! — сказал Мастер Флакутоно и еще раз громыхнул кастрюлями. — А теперь все остальные! На лесопилку!

Вайолет и Солнышко переглянулись и поспешили вслед за братом и другими рабочими, однако едва Вайолет сделала пару шагов, как что-то заставило ее остановиться. Рядом с койкой Бодлеров на полу остались ботинки Клауса, которые она сняла с него ночью. Клаус даже не надел их, прежде чем уйти. — Его ботинки! — сказала Вайолет, нагибаясь, чтобы их поднять. — Клаус, ты забыл надеть ботинки!

Она побежала за братом, но тот даже не оглянулся. Когда Вайолет оказалась у двери, Клаус уже шел босиком через двор.

— Граммл? — окликнула его Солнышко, но он не ответил.

— Живей, дети, — сказал Фил. — Надо спешить на лесопилку.

— Фил, Клаус заболел, — сказала Вайолет, глядя, как Клаус открывает дверь лесопилки и во главе остальных рабочих входит внутрь. — Он едва с нами разговаривает и, похоже, ничего не помнит. Вот взгляните! Сегодня утром он не надел ботинки! — Ну-ну, смотрите на хорошую сторону, — сказал Фил. — Сегодня нам надо закончить связывать доски, а потом перейдем к штамповке. Штамповка — самая простая часть лесопильного процесса.

— Наплевать мне на лесопильный процесс! — закричала Вайолет. — С Клаусом что-то не в порядке!

— Не надо устраивать лишних неприятностей, Вайолет, — сказал Фил и зашагал к лесопилке.

Вайолет и Солнышко беспомощно переглянулись. Им не оставалось ничего другого, как последовать за Филом через двор на лесопилку. Внутри уже жужжал веревочный станок, и рабочие начали связывать последние кипы досок. Вайолет и Солнышко поспешили занять места рядом с Клаусом и ближайшие несколько часов завязывали узлы, и старались завязать разговор с братом. Но под жужжание станка и грохот кастрюль Мастера Флакутоно говорить было трудно, и Клаус ни разу не ответил сестрам. Наконец последние доски были связаны, Фил выключил станок, и все получили по жевательной резинке. Вайолет и Солнышко, схватив Клауса за руки, потащили своего босого брата в угол лесопилки, чтобы там с ним поговорить.

— Клаус, Клаус, пожалуйста, поговори с нами, — взмолилась Вайолет. — Ты нас пугаешь. Ты должен нам сказать, что сделала доктор Оруэлл, только тогда мы сможем тебе помочь.

Но Клаус только смотрел на сестер широко раскрытыми глазами.

— Эшам! — вскричала Солнышко.

Клаус не промолвил ни слова. Он даже не положил в рот резинку. Вайолет и Солнышко, смущенные, испуганные, сели рядом с братом и обняли его, словно боялись, что он ускользнет от них. Так они и сидели, горстка Бодлеров, пока Мастер Флакутоно не громыхнул кастрюлями, давая знать, что перерыв закончился.

— Время штамповки! — сказал Мастер Флакутоно, откидывая с глаз космы седого парика. — Всем выстроиться в шеренгу для штамповки. А ты, — добавил он, указывая рукой на Клауса, — ты, счастливчик лилипут, будешь управлять станком. Подойди сюда, я дам тебе инструкции.

— Да, сэр, — спокойным голосом ответил Клаус.

Сестры открыли рот от изумления. Клаус заговорил впервые с тех пор, как они вышли из общежития. Он молча высвободился из объятий Вайолет и Солнышка, встал и медленно пошел к Мастеру Флакутоно; пораженные сестры молча смотрели ему вслед.

Наконец Вайолет повернулась к Солнышку и вынула из ее волос веревочное волоконце — сделала то, что сделала бы их мать. Старшая Бодлер уже в который раз вспомнила про обещание, данное ею родителям сразу после рождения Солнышка. «Ты старший ребенок в семье Бодлеров, — сказали тогда ее родители. — И, как старшая, ты всегда будешь в ответе за младших. Обещай нам, что всегда будешь о них заботиться и следить, чтобы с ними не случилось никакой беды». Вайолет, конечно, знала, что, говоря так, родители не могли и представить себе, что беды, которые выпадут на долю ее брата и сестры, будут столь вызывающими — здесь это слово означает «столь явно, явно ужасающими», — и все же у нее было такое чувство, как если бы она не сдержала данного родителям обещания. Беда с Клаусом случилась, и Вайолет не могла избавиться от чувства, что именно она должна его из этой беды вызволить.

Мастер Флакутоно что-то прошептал Клаусу, тот медленно подошел к станку, из которого торчали трубки, и взялся за рычаги. Мастер Флакутоно кивнул и снова громыхнул кастрюлями.

— Начать штамповку! — сказал он своим устрашающим глухим голосом.

Сестры не имели ни малейшего представления о том, что Мастер Флакутоно имел в виду под штамповкой, и подумали, что, может быть, всем почему-то придется подпрыгивать на досках, как будто топчешь муравьев. Но оказалось, что это больше похоже на то, как штампуют книги в библиотеке. Рабочие поднимали связку досок и устанавливали ее на специальную платформу, а станок с оглушительным грохотом — штамп! — опускал на нее громадный плоский камень, оставляя на верхней доске выведенную красными чернилами метку «Лесопилка „Счастливые Запахи"». Потом все должны были дуть на штамп, чтобы он поскорее высох. Вайолет и Солнышку очень хотелось узнать, понравится ли людям, которые будут строить из этих досок себе дома, что на стенах их жилищ красуется название лесопилки. Но им еще больше хотелось узнать, где Клаус научился управлять штамповальным станком и почему Мастер Флакутоно поставил к нему их брата, а не Фила или какого-нибудь другого рабочего.

— Вот видите? — сказал Фил из-за связки досок. — С Клаусом все в порядке. Он отлично управляет станком. Все это время вы зря беспокоились.

Штамп!

— Может быть, — с сомнением проговорила Вайолет, дуя на букву «Л» в слове «Лесопилка».

— Я же вам говорил, что штамповка — самая легкая часть в лесопильном процессе… — сказал Фил.

Штамп!

— …От дутья немного потрескаются губы, вот и все.

— Виро, — сказала Солнышко, что означало нечто вроде: «Это верно, но я по-прежнему беспокоюсь за Клауса».

— Умница, — сказал Фил, ошибочно истолковав ее замечание. — Я ведь вам говорил, смотрите на хорошую сторону.

Штамп… крах… аах!

Не договорив, Фил вскрикнул и упал, его лицо побледнело и покрылось потом. Из всех ужасных звуков, какие приходилось слышать на лесопилке «Счастливые Запахи», этот был самым ужасным. Оглушительное буханье штамповального станка оборвали не менее оглушительный скрежет и пронзительный крик. Со штамповальным станком случилось что-то невероятное, громадный плоский камень опустился не на связку досок, куда ему следовало опуститься. Почти всей своей массой камень рухнул на веревочный станок, превратив его в груду обломков. А краем камня придавило ногу Фила.

Мастер Флакутоно выронил из рук кастрюли и, подбежав к штамповальному станку, оттолкнул от него потрясенного Клауса. Щелкнув выключателем, Мастер Флакутоно снова поднял камень, и все столпились посмотреть на причиненные повреждения. Клеточная часть веревочного станка разбилась, как яйцо, а сама веревка размоталась и перекрутилась. Я просто не в состоянии описать гротескное и ужасающее зрелище — слова «гротескное» и «ужасающее» здесь означают «искривленное, перекрученное, перепачканное и окровавленное», — какое являла собой нога бедного Фила. При взгляде на нее Вайолет и Солнышко чуть не стошнило, но Фил поднял на них глаза и слабо улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он, — это еще не так плохо. Левая нога у меня сломана, но хоть правая осталась при мне. Можно сказать, повезло.

— Вот это да! — пробормотал один из рабочих. — А я-то думал, он скажет: «Аааааа! Моя нога! Моя нога!»

— Если бы мне кто-нибудь помог встать, — сказал Фил, — уверен, что я мог бы вернуться к работе.

— Не говорите ерунды, — сказала Вайолет. — Вам надо в больницу.

— Она права, Фил, — сказал другой рабочий. — У нас с прошлого месяца остались купоны с пятидесятипроцентной скидкой на гипс в Мемориальном Госпитале Ахава. Мы с кем-нибудь вдвоем сложимся, и ногу тебе выправят. Сейчас я вызову санитарную машину.

Фил улыбнулся.

— Вы очень добры, — сказал он.

— Это катастрофа! — заорал Мастер Флакутоно. — Самая страшная авария в истории лесопилки!

— Нет-нет, — сказал Фил. — Все отлично. К тому же я никогда особенно не любил свою левую ногу. — При чем тут твоя нога, ты лилипут-переросток, — нетерпеливо перебил его Мастер Флакутоно. — Я говорю о станке! Он стоит непомерных денег!

— Что значит «непомерных»? — спросил кто-то.

— Это слово может означать много чего, — моргая глазами, вдруг сказал Клаус. — Оно может означать «неправильный». Может означать «неумеренный». Может означать «преувеличенный». Но в отношении к деньгам оно скорее всего означает «чрезмерный». Мастер Флакутоно хочет сказать, что станок стоит очень много денег.

Бодлеры-сестры переглянулись и чуть не рассмеялись от облегчения.

— Клаус! — воскликнула Вайолет. — Ты снова объясняешь, что значат слова!

Клаус взглянул на сестер и сонно улыбнулся.

— Кажется, да, — сказал он.

— Нджиму! — воскликнула Солнышко, что означало нечто вроде: «Ты вернулся в нормальное состояние», и была права. Клаус снова моргнул и посмотрел на страшный беспорядок, причиной которого невольно стал.

— Что случилось? — спросил он, нахмурившись. — Фил, что с твоей ногой?

— Ничего страшного, — ответил Фил, морщась от боли. — Просто немного побаливает.

— Ты говоришь так, будто не помнишь, что случилось, — сказала Вайолет.

— Что случилось когда? — нахмурившись, спросил Клаус. — Надо же! Я без ботинок!

— Зато я так отлично помню, что случилось! — завопил Мастер Флакутоно, указывая на Клауса. — Ты разбил наш станок! Я немедленно расскажу об этом Сэру! Ты полностью прервал штамповальный процесс. Сегодня никто не заработает ни одного купона!

— Это несправедливо! — сказала Вайолет. — Это был несчастный случай! И Клауса нельзя было ставить управлять станком! Он этого не умеет! — Тогда пусть поучится, — сказал Мастер Флакутоно. — Ну-ка, Клаус, подними мои кастрюли!

Клаус пошел, чтобы поднять кастрюли, но не успел он к ним подойти, как Мастер Флакутоно вытянул ногу и сыграл с ним ту же шутку, что накануне, и мне очень неприятно говорить вам, что она снова удалась. Клаус снова шлепнулся на пол, очки упали с его носа и завалились за доски, но, что хуже всего, они вновь стали искривленными, треснувшими и безнадежно сломанными, совсем как скульптуры моей приятельницы Татьяны.

— Мои очки! — закричал Клаус. — Мои очки опять разбились!

В желудке Вайолет появилось странное дрожаще-ползущее ощущение, словно во время перерыва на ланч она наелась змей, а не резинки.

— Ты уверен? — спросила она Клауса. — Ты уверен, что не можешь их носить?

— Уверен, — ответил Клаус и с горестным видом протянул Вайолет свои очки. — Ай-ай-ай, — проговорил Мастер Флакутоно. — Как ты неосторожен. По-моему, тебе самое время снова отправиться на прием к доктору Оруэлл.

— Мы не хотим ее беспокоить, — поспешно сказала Вайолет. — Я уверена, что, если вы дадите мне основные детали, я сама сумею сделать брату какие-нибудь очки.

— Нет-нет, — сказал мастер, и его хирургическая маска нахмурилась. — Оптиметрию лучше оставь специалистам. Попрощайтесь с братом.

— О нет! — в отчаянии воскликнула Вайолет. Она снова подумала про обещание, данном родителям. — Мы сами его отведем! Мы с Солнышком отведем его к доктору Оруэлл.

— Дерикс! — подала голос Солнышко, что, вне всяких сомнений, означало нечто вроде: «Если мы не можем помешать ему идти к доктору Оруэлл, то, по крайней мере, можем пойти вместе с ним!»

— Ну что ж, не возражаю, — сказал Мастер Флакутоно, и его глаза-бусинки еще больше потемнели. — Если подумать, это и впрямь хорошая идея. И то верно, почему бы вам всем троим не отправиться к доктору Оруэлл?

Глава восьмая

Стоя за воротами лесопилки «Счастливые Запахи», бодлеровские сироты смотрели на санитарную машину, которая с шумом промчалась мимо них, увозя Фила в госпиталь. Смотрели на буквы из разжеванной резинки, из которых состояла вывеска лесопилки «Счастливые Запахи». Смотрели они и на растрескавшийся тротуар единственной улицы Полтривилля. Короче говоря, они смотрели на все и вся, кроме здания в форме глаза. — Нам не следует идти, — сказала Вайолет. — Мы могли бы убежать. Могли бы спрятаться до следующего поезда и, как только он придет, незаметно сесть на него. Теперь мы умеем работать на лесопилке и могли бы получить место в каком-нибудь другом городе.

— А если он нас найдет? — сказал Клаус. — Если мы останемся совсем одни, кто защитит нас от Графа Олафа?

— Мы и сами можем себя защитить, — ответила Вайолет.

— Как мы можем сами себя защитить, если Солнышко совсем младенец, а я почти ничего не вижу?

— Но ведь раньше нам удавалось себя защитить, — сказала Вайолет.

— Но лишь с трудом и в последнюю минуту, — возразил Клаус. — Мы каждый раз с трудом и в последнюю минуту спасались от Графа Олафа. Без очков мы не можем убежать и попробовать жить без посторонней помощи. Остается только посетить доктора Оруэлл и надеяться на лучшее. Солнышко тихонько взвизгнула от страха. Вайолет, разумеется, была слишком большой, чтобы визжать, если того не предполагала экстренность ситуации, но не настолько, чтобы не испытывать страха.

— Мы не знаем, что с нами может случиться там внутри, — сказала она, глядя на дверь в зрачке глаза. — Вспомни, Клаус. Постарайся вспомнить. Что с тобой произошло, когда ты туда вошел?

— Не знаю, — сказал Клаус с сокрушенным видом. — Я помню, как пытался уговорить Чарльза не отводить меня к глазному врачу, но он все повторял, что врачи — мои друзья и мне нечего бояться.

— Ха! — произнесла Солнышко, что означало: «Ха!»

— А что было потом? — спросила Вайолет.

Клаус закрыл глаза и задумался:

— Мне и самому очень бы хотелось это знать. Но у меня как будто начисто стерли часть мозга. Войдя в дом, я словно заснул и проснулся только потом, на лесопилке. — Но ты не спал, — сказала Вайолет. — Ты бродил, как зомби. А потом из-за тебя произошел несчастный случай, и бедному Филу сломало ногу.

— Но я ничего этого не помню, — сказал Клаус. — Это как если бы я… — Его голос замер, а взгляд на мгновение устремился вдаль.

— Клаус? — с тревогой в голосе окликнула его Вайолет.

— Как если бы я был под гипнозом, — закончил Клаус. Он посмотрел на Вайолет, потом на Солнышко, и по его виду сестры поняли, что он что-то прикидывает в уме. — Конечно. Гипноз мог бы все объяснить.

— Я думала, гипноз существует только в фильмах ужасов, — призналась Вайолет.

— О нет, — возразил Клаус. — Как раз в прошлом году я читал «Энциклопедию гипноза». В ней описаны все известные в истории случаи гипноза. Был один древнеегипетский фараон, которого гипнотизировали. Стоило только гипнотизеру крикнуть «Рамзес!», и фараон принимался кричать петухом даже в присутствии всего двора.

— Это очень интересно, — сказала Вайолет, — но… — Один китайский купец, который жил во времена династии Линг, тоже подвергался гипнозу. Стоило только гипнотизеру крикнуть «Мао!», и купец принимался играть на скрипке, хотя прежде ни разу в глаза не видел этого инструмента.

— Истории, конечно, поразительные, — сказала Вайолет, — но…

— В Англии загипнотизировали одного человека, который жил в двадцатые годы двадцатого века. Стоило гипнотизеру крикнуть «Блумсбери», и тот неожиданно стал блестящим писателем, хотя вообще читать не умел. — Мази! — вмешалась Солнышко, что, пожалуй, означало: «Клаус, у нас нет времени выслушивать твои истории!»

Клаус улыбнулся.

— Извините, — сказал он, — но это была очень интересная книга, и я рад, что она оказалась как нельзя более кстати.

— А что в этой книге говорилось про то, как не дать себя загипнотизировать? — спросила Вайолет.

Улыбка исчезла с губ Клауса.

— Ничего, — ответил он.

— Ничего? — повторила Вайолет. — Во всей энциклопедии по гипнозу про это ничего не говорилось?

— Если и говорилось, то я не читал. Я думал, что самое интересное — это знаменитые случаи гипноза, поэтому про них и читал, пропуская все скучные места.

Впервые с тех пор, как они вышли из ворот лесопилки, бодлеровские сироты посмотрели на здание в форме глаза, а здание посмотрело на них. Клаус, конечно, увидел вместо офиса доктора Оруэлл большое размытое пятно, но его сестры увидели беду. Круглая дверь, выкрашенная в черный цвет, чтобы походить на зрачок глаза, казалась глубокой, бесконечной дырой, и у детей было такое чувство, будто они вот-вот в нее упадут.

— Я больше никогда не буду пропускать в книгах скучные места, — сказал Клаус и осторожно пошел в сторону здания.

— Ты ведь не собираешься туда входить? — скептически сказала Вайолет (слово «скептически» здесь означает «таким тоном, который давал Клаусу понять, что он ведет себя как дурак»).

— А что нам еще остается? — спокойно сказал Клаус.

Он стал ощупывать стену здания, чтобы найти дверь, и здесь мне хотелось бы ненадолго прервать историю бодлеровских сирот и ответить на вопрос, который вы себе задаете. Это очень важный вопрос, вопрос, который многие, многие люди задавали много, много раз во многих, многих местах по всему миру. Разумеется, его задавали бодлеровские сироты. Его задавал мистер По. Его задавал я. Его задала, перед своей безвременной кончиной, моя обожаемая Беатрис, хотя задала слишком поздно. Вопрос таков: Где Граф Олаф?

Если вы следите за историей трех сирот с самого начала, то вам известно, что Граф Олаф всегда шныряет поблизости от этих несчастных детей, строя злокозненные планы с целью прибрать к рукам состояние Бодлеров. В считанные дни после прибытия сирот на новое место Граф Олаф и его гнусные приспешники — здесь слово «гнусные» означает «ненавидящие Бодлеров» — обычно появляются на сцене, рыща неподалеку и творя подлые дела. И тем не менее он до сих пор не дал о себе знать. Поэтому я уверен, что, пока трое сирот нехотя направляются к офису доктора Оруэлл, вы непременно задаете себе вопрос, где же, в конце концов, находится этот презренный негодяй. Ответ таков: Очень близко.

Вайолет и Солнышко подошли к зданию в форме глаза и помогли Клаусу подняться по ступенькам, но, прежде чем они успели открыть дверь, зрачок распахнулся, и за ним показалась особа в белом халате с именным значком, на котором было написано:

Доктор Оруэлл была высокой женщиной со светлыми волосами, собранными на затылке тугим-тугим пучком. На ногах у нее были большие черные сапоги, а в руках она держала длинную черную трость с набалдашником, украшенным сверкающим драгоценным камнем красного цвета.

— Привет, Клаус, — сказала доктор Оруэлл, сдержанно кивнув Бодлерам. — Не ожидала увидеть тебя так скоро. Только не говори, что ты опять разбил очки.

— К сожалению, разбил, — сказал Клаус.

— Это очень плохо, — сказала доктор Оруэлл. — Но, на твое счастье, сегодня у нас гораздо меньше пациентов, так что входи, и я проведу все необходимые тесты.

Бодлеровские сироты нервно переглянулись. Они ожидали совсем другого. Они ожидали, что доктор Оруэлл окажется куда более зловещей фигурой, например переодетым Графом Олафом или одним из его жутких помощников. Ожидали, что их втащат внутрь здания в форме глаза и, возможно, уже никогда не выпустят. Но вместо этого доктор Оруэлл оказался женщиной профессионалыно-врачебного вида, которая вежливо предложила им войти. — Пойдемте, — сказала она, указывая дорогу своей черной тростью. — Мой регистратор Ширли напекла печенья, так что вы, девочки, можете его поесть в приемной, пока я буду заниматься очками Клауса. Это займет гораздо меньше времени, чем вчера.

— Клауса загипнотизируют? — твердым голосом спросила Вайолет.

— Загипнотизируют? — повторила доктор Оруэлл, улыбаясь. — Боже мой, конечно нет. Гипноз существует только в фильмах ужасов.

Дети, конечно, знали, что это неправда, но заключили, что раз доктор Оруэлл думает, что это правда, значит, она скорее всего не гипнотизер. Они осторожно шагнули внутрь здания в форме глаза и следом за доктором Оруэлл прошли по коридору, украшенному медицинскими дипломами.

— Этот коридор ведет в мой кабинет, — сообщила она. — Клаус мне рассказывал, что он настоящий книгочей. Вы, девочки, тоже много читаете? — О да, — сказала Вайолет. Она начала успокаиваться. — Мы читаем везде, где удается.

— В книжках, — спросила доктор Оруэлл, — вам никогда не встречалась поговорка «Мы ловим мух на мед, а не на уксус»?

— Тузмо, — ответила Солнышко, что означала нечто вроде: «Не припоминаю ».

— Про мух я прочла не так много книг, — призналась Вайолет.

— Видите ли, на самом деле это выражение относится вовсе не к мухам, — объяснила доктор Оруэлл. — Это иносказание, и означает оно вот что: речами сладкими, как мед, гораздо быстрее достигнешь желаемого, чем словами горькими, как уксус.

— Это интересно, — сказал Клаус, недоумевая, почему доктор Оруэлл заговорила на эту тему.

— Полагаю, вы недоумеваете, почему я заговорила на эту тему, — сказала доктор Оруэлл, задержавшись у двери с табличкой «Приемная». — Но думаю, очень скоро вам все станет ясно. А сейчас, Клаус, ступай за мной в кабинет, а вы, девочки, можете подождать в приемной за этой дверью.

Дети заколебались.

— Всего на несколько минут, — сказала доктор Оруэлл и погладила Солнышко по голове.

— Хорошо, — сказала Вайолет и помахала рукой брату, который уже шел по коридору за глазным врачом.

Вайолет и Солнышко толкнули дверь, вошли в приемную и сразу поняли, что доктор Оруэлл была права. В мгновение ока им все стало ясно. Приемная была маленькой комнатой и выглядела как большинство приемных. В ней был диван, несколько стульев, столик со стопкой журналов и регистратор за конторкой, совсем как в приемных, где и вы, и я бывали не раз. Но когда Вайолет и Солнышко посмотрели на регистратора, они увидели нечто такое, чего, я надеюсь, вы никогда не видели ни в одной приемной. Табличка на конторке гласила: «Ширли», но регистратором, несмотря на светло-коричневое платье и практичные бежевые туфли, была вовсе не Ширли. Несмотря на бледную губную помаду и светлый парик, дети сразу узнали пару блестящих-блестящих глаз. Благодаря вежливому поведению доктор Оруэлл сумела выдать себя за мед, хотя на самом деле была уксусом. А дети, к несчастью, оказались мухами. И Граф Олаф, сидевший за конторкой регистратора со злобной улыбкой на губах, их наконец поймал.

Глава девятая

Когда дети попадают в беду, часто приходится слышать, что виной всему низкая самооценка. «Низкая самооценка» — это выражение, которое здесь относится к детям, придерживающимся не очень высокого мнения о себе. Они, скажем, считают себя уродливыми, или скучными, или неспособными хоть что-нибудь сделать как следует или то, и другое, и третье вместе, и, правы они или нет, понятно, почему подобные чувства могли навлечь на них беду. Однако на самом деле, когда кто-то попадает в беду, в подавляющем большинстве случаев это никоим образом не связано с низкой самооценкой. Обычно это связано с тем, что является причиной беды — чудовище, водитель автобуса, кожура банана, пчелы-убийцы, директор школы, — а не с тем, что вы о себе думаете. Именно так и было с Вайолет и Солнышком в данном случае. Они во все глаза смотрели на графа Олафа, или, как гласила надпись на табличке, на Ширли. Вайолет и Солнышко были наделены изрядной долей самооценки. Вайолет знала, что способна все делать как следует, потому что уже изобрела много устройств, которые отлично работали. Солнышко знала, что вовсе не скучная, потому что ее брату и сестре всегда было интересно, что она имеет им сказать. И обе сестры знали, что не уродливы, потому что могли разглядеть отражение приятных черт своего лица в блестящих-блестящих глазах Графа Олафа. Но они попали в западню, и, значит, что бы они ни думали о себе, не имело никакого значения.

— Ну привет, маленькие девочки, — сказал Граф Олаф таким смехотворно высоким голосом, будто и впрямь был регистратором Ширли, а не гнусным человеком, который гоняется за бодлеровским состоянием. — Как вас зовут?

— Вы знаете, как нас зовут, — резко сказала Вайолет («резко» здесь означает «устав выслушивать вздор Графа Олафа»). — Этот парик и эта губная помада обманывают нас не больше, чем ваше светло-коричневое платье и практичные бежевые туфли. Вы Граф Олаф.

— Боюсь, что вы ошибаетесь, — возразил Граф Олаф. — Я Ширли. Видите эту табличку?

— Фити! — отрезала Солнышко, что означало: «Табличка ничего не доказывает».

— Солнышко права, — подтвердила Вайолет. — Вы не становитесь Ширли только оттого, что на деревянной табличке написано ваше имя.

— Я скажу вам, почему я Ширли, — сказал Граф Олаф. — Ширли я потому, что желаю, чтобы меня называли Ширли, и невежливо этого не делать.

— По-моему, мы вполне можем быть невежливыми с таким отвратительным человеком, как вы, — сказала Вайолет.

Граф Олаф покачал головой.

— Но если вы что-нибудь невежливое мне сделаете, — сказал он, — я могу сделать что-нибудь невежливое вам, например голыми руками выдрать вам волосы.

Вайолет и Солнышко посмотрели на руки Графа Олафа и только сейчас заметили, что он отрастил очень длинные ногти, которые для маскировки выкрасил в ярко-красный цвет. Бодлеры-сестры переглянулись. Ногти Графа Олафа выглядели действительно очень острыми.

— Хорошо, Ширли, — сказала Вайолет. — Вы околачиваетесь в Полтривилле с тех самых пор, как мы приехали, не так ли?

Ширли подняла руку и поправила съехавший парик.

— Возможно, — произнесла она тем же смехотворно высоким голосом.

— И все это время прячетесь в здании в форме глаза, верно?

Ширли захлопала глазами, и Бодлеры заметили, что ниже единственной длинной брови — еще одним опознавательным знаком Графа Олафа — приклеены длинные накладные ресницы.

— Возможно, — сказала она.

— И вы в сговоре с доктором Оруэлл! — сказала Вайолет, пользуясь фразой, которая здесь означает: «Работаете вместе с ней над тем, чтобы захватить состояние Бодлеров». — Ведь так?

— Вероятно, — сказала Ширли, кладя ногу на ногу и показывая белые чулки, усеянные изображениями глаза.

— Попинш! — выкрикнула Солнышко.

— Солнышко имеет в виду, — сказала Вайолет, — что доктор Оруэлл загипнотизировала Клауса и это повлекло за собой ужасный несчастный случай, разве не так?

— Допустим, — сказала Ширли.

— И его снова гипнотизируют, прямо сейчас, разве нет? — спросила Вайолет.

— Не исключено, — сказала Ширли.

Вайолет и Солнышко переглянулись. Вайолет взяла Солнышко за руку и попятилась к двери.

— И теперь, — сказала Вайолет, — вы намерены нас похитить, не так ли?

— Конечно нет, — ответила Ширли. — Я намерена предложить вам печенье, как положено доброй маленькой регистраторше.

— Вы не регистраторша! — воскликнула Вайолет.

— Разумеется, я регистраторша, — сказала Ширли. — Бедная регистраторша, которая живет совсем одна и которой очень хочется воспитывать собственных детей. Фактически троих: маленькую языкастую девочку, загипнотизированного мальчика и острозубого младенца.

— Вы не можете нас воспитывать, — сказала Вайолет. — Нас уже воспитывает Сэр.

— Ах, он весьма скоро передаст вас мне, — сказала Ширли, и ее глаза ярко заблестели.

— Не говорите в… — сказала Вайолет, но замолкла, прежде чем договорить «…здора».

Она хотела сказать «…здора». Она хотела сказать «ничего подобного Сэр не сделает», но в глубине души вовсе не была в этом уверена. Он уже заставил трех Бодлеров спать в койках, расположенных в три яруса. Уже заставил их работать на лесопилке. И уже давал им на ланч лишь жевательную резинку. Поэтому, как ни хотелось Вайолет верить, что заявление, будто Сэр с легкостью передаст бодлеровских сирот Ширли, чистейший вздор, ее одолели сомнения. Она была лишь наполовину уверена в этом и поэтому произнесла только первую букву слова.

— В? — раздалось у нее за спиной. — Что значит это «в»?

Вайолет и Солнышко обернулись и увидели, что доктор Оруэлл вводит в приемную Клауса. На нем были новые очки, и выглядел он каким-то смущенным.

— Клаус! — воскликнула Вайолет. — Мы так в… — но, заметив выражение его лица, замолкла, прежде чем проговорить «…олновались».

На лице Клауса было то же выражение, что и прошлой ночью, когда он вернулся после первого визита к доктору Оруэлл. Под новехонькими очками светились круглые-круглые глаза Клауса. Он сдержанно и как-то странно улыбнулся сестрам, словно не слишком хорошо их знал.

— Опять ты со своим «в», — сказала доктор Оруэлл. — Что, в конце концов, оно означает?

— «В», разумеется, не слово, — сказала Ширли. — Только последний дурак способен произнести слово вроде «в».

— Они действительно не слишком умны, — согласилась доктор Оруэлл, словно они разговаривали о погоде, а не оскорбляли маленьких детей. — Должно быть, у них очень низкая самооценка.

— Я с вами более чем согласна, — сказала Ширли.

— Зовите меня Джорджина, — ответила ужасный оптиметрист, подмигнув. — Итак, девочки, вот ваш брат. После приема он немного устал, но к утру будет в полном порядке. Более чем в порядке. Гораздо более. — Она повернулась и указала на дверь тростью с драгоценным камнем: — Надеюсь, выход вы и сами найдете.

— Я не найду, — слабым голосом проговорил Клаус. — Я не помню, как сюда пришел.

— После визита к оптиметристу такое часто случается, — спокойно ответила доктор Оруэлл. — Ступайте, сироты, ступайте.

Вайолет взяла брата за руку и повела его к двери.

— Мы действительно можем идти? — спросила она, не сразу поверив, что их отпускают.

— Конечно, — ответила доктор Оруэлл. — Но и я, и мой регистратор уверены, что мы с вами вскоре увидимся. Ведь в последнее время Клаус стал очень неуклюжим. По его вине все время происходят аварии.

— Рупиш! — возмутилась Солнышко. Пожалуй, она имела в виду: «Это не аварии! Это результат гипнотизма!» — но взрослые не обратили на нее внимания. Доктор Оруэлл просто ушла, а Ширли помахала им костлявыми пальцами вслед.

— У-тю-тю, — сказала Ширли.

Когда Вайолет и Солнышко выводили Клауса из приемной, он обернулся, посмотрел на Ширли и помахал ей в ответ…

— Как ты мог ей махать? — сквозь зубы сказала брату Вайолет, когда они уже шли по коридору.

— По-моему, она довольно милая дама, — сказал Клаус, сдвинув брови. — Я уверен, что где-то уже встречал ее.

— Балливот! — воскликнула Солнышко, что, без сомнения, означало: «Это переодетый Граф Олаф!»

— Не буду спорить, — рассеянно проговорил Клаус.

— Ах, Клаус, — сокрушенно сказала Вайолет, — мы с Солнышком впустую тратили время на препирательства с Ширли, вместо того чтобы прийти тебе на выручку. Я знаю, тебя опять загипнотизировали. Постарайся сосредоточиться, Клаус. Постарайся вспомнить, что произошло.

— Я разбил очки, — медленно сказал Клаус, — потом мы вышли за ворота лесопилки… Я очень устал, Вероника. Можно я лягу спать?

— Вайолет, — поправила его Вайолет. — Меня зовут Вайолет, а не Вероника. — Извини, — сказал Клаус. — Просто я очень устал.

Вайолет открыла дверь здания, и трое сирот вышли на угрюмую улицу Полтривилля. Вайолет и Солнышко остановились, им вспомнился тот день, когда, сойдя с поезда, они впервые подошли к лесопилке и увидели здание в форме глаза. Интуиция сразу предупредила их, что это здание грозит бедой, но они слушались не интуицию. Они слушались мистера По.

— Лучше всего отвести его в общежитие, — сказала Вайолет Солнышку. — Клаус в таком состоянии, что ничего другого не остается. Потом надо обо всем рассказать Сэру. Надеюсь, он нам поможет.

— Джури, — мрачно согласилась Солнышко.

Сестры ввели Клауса в деревянные ворота лесопилки, провели через немощеный двор и привели в общежитие. Близилось время ужина, и, войдя внутрь, дети увидели, что рабочие сидят на койках и тихо разговаривают между собой.

— Я вижу, вы вернулись, — сказал один рабочий. — Меня удивляет, как после того, что вы сделали с Филом, у вас хватило смелости сюда сунуться.

— Ах, перестань, — сказал Фил, и, обернувшись, дети увидели, что он с загипсованной ногой лежит на своей койке. — Клаус это сделал не нарочно, так ведь, Клаус?

— Что я сделал не нарочно? — недоуменно спросил Клаус. Слово «недоуменно» здесь означает «так как он не знал, что был причиной несчастного случая, и поранил Филу ногу».

— Наш брат очень устал, — поспешила сказать Вайолет. — Фил, как вы себя чувствуете?

— О, прекрасно, просто прекрасно, — ответил Фил. — Нога болит, а все остальное нет. Я и впрямь очень везучий. Но хватит обо мне. Вас ждет сообщение. Мастер Флакутоно сказал, что очень важное.

Фил протянул Вайолет конверт с надписью: «Бодлеры», напечатанной на машинке, точно такой же, как машинописное приветствие, которое дети нашли в день прибытия на лесопилку.

Меморандум

Кому: Бодлеровские сироты

От кого: Сэр

Предмет: Сегодняшняя авария

Меня информировали, что сегодня утром по вашей вине на лесопилке произошла авария, повлекшая за собой ранение одного рабочего и нарушение ритма работ.

Аварии случаются по вине плохих рабочих, а на лесопилке «Счастливые Запахи» плохих рабочих не держат. Если ваше нерадение и впредь будет приводить к авариям, я буду вынужден вас уволить и отправить на жительство в другое место. Мне удалось найти одну любезную молодую даму, которая с радостью усыновит троих маленьких детей. Ее зовут Ширли, и она работает регистратором. Если вы трое будете упорствовать и останетесь плохими рабочими, я вверю вас ее попечениям.

Глава десятая

Вайолет вслух прочла меморандум брату и сестре и не могла решить, чья реакция огорчила ее больше. Услышав плохую новость, Солнышко от беспокойства прикусила губу. Зубы у нее были очень острые, и на подбородок закапали крошечные капельки крови, что, разумеется, было очень огорчительно. Но Клаус, казалось, и вовсе не слышал меморандума. Он просто смотрел в пустоту, что также не могло не огорчать. Вайолет положила листок в конверт, села на нижнюю койку и задумалась, что же ей делать.

— Плохие новости? — спросил Фил с сочувствием. — Запомните, иногда что-то может показаться плохой новостью, но на поверку оказывается, что это замаскированная благодать.

Вайолет попробовала улыбнуться Филу, но ее улыбочные мускулы словно застыли. Она знала — или ей казалось, будто она знает, что, впрочем, не важно, поскольку она все равно ошибалась, — что замаскированным может быть только Граф Олаф.

— Нам надо встретиться с Сэром, — наконец сказала она. — Мы должны объяснить ему, что случилось.

— Но с Сэром нельзя встретиться, если он сам не назначит встречу, — сказал Фил.

— Это экстренный случай, — сказала Вайолет. — Пойдем, Солнышко, пойдем…

Она посмотрела на брата, и тот в ответ посмотрел на нее широко-широко открытыми глазами. Вайолет вспомнила аварию, которая произошла по его вине, вспомнила всех прежних опекунов Бодлеров, которые были убиты. Она не могла представить себе, что Клаус способен на нечто подобное тем гнусным убийствам, которые совершил Граф Олаф, но уверенности у нее опять-таки не было. Ведь он загипнотизирован.

— Дайнел, — сказала Солнышко.

— Клаус просто не может пойти, — решила Вайолет. — Фил, вы не присмотрите за нашим братом, пока мы сходим повидаться с Сэром?

— Конечно, — сказал Фил.

— Как следует присмотрите, — уточнила она и подвела Клауса к нижней койке Бодлеров. — Он… он последнее время не в себе, вы ведь и сами заметили. Пожалуйста, постарайтесь, чтобы с ним не случилось никакой беды.

— Обязательно постараюсь, — пообещал Фил.

— А сейчас, Клаус, — сказала Вайолет, — пожалуйста, поспи, и, надеюсь, утром тебе станет лучше. — Вуб, — сказала Солнышко, что означало нечто вроде: «Я тоже надеюсь».

Клаус лег на койку, и сестры посмотрели на его босые ноги, которые стали очень грязными после целого дня хождения без ботинок.

— Спокойной ночи, Вайолет, — сказал Клаус. — Спокойной ночи, Сьюзен.

— Ее зовут Солнышко, — сказала Вайолет.

— Извини, — сказал Клаус. — Я просто совсем выбился из сил. Ты действительно думаешь, что утром мне станет лучше?

— Если посчастливится, — ответила Вайолет. — А теперь спи.

Клаус взглянул на старшую сестру.

— Да, сэр, — тихо проговорил он.

Он закрыл глаза и мгновенно заснул. Старшая Бодлер поправила на брате одеяло и задержала на нем долгий встревоженный взгляд. Затем взяла Солнышко за руку и, улыбнувшись Филу, снова вышла из общежития, пересекла двор и подошла к конторе. В коридоре Бодлеры прошли мимо зеркала, даже не взглянув на свое отражение, и постучали в дверь.

— Войдите!

Сестры узнали раскатистый голос Сэра и боязливо отворили дверь кабинета. Сэр сидел за огромным письменным столом темного-темного дерева и все так же курил сигару, поэтому его лицо скрывалось за облаком дыма. Стол был завален бумагами и папками, и на нем стояла табличка с надписью: «Босс», выведенной буквами из жевательной резинки, совсем как на вывеске лесопилки. Разглядеть остальную часть кабинета не представлялось возможным, поскольку он освещался только миниатюрной лампой на столе Сэра. Рядом с Сэром стоял Чарльз, и он робко улыбнулся детям, когда они подошли к своему опекуну.

— Вам назначено? — спросил Сэр.

— Нет, — ответила Вайолет, — но мне очень важно поговорить с вами.

— Я буду решать, что очень важно, а что нет! — гаркнул Сэр. — Видишь эту табличку? На ней написано «Босс», а босс — это я! Очень важно, когда я говорю, что это очень важно, понятно?

— Да, Сэр, — сказала Вайолет, — но, думаю, вы со мной согласитесь, когда я объясню, что происходит.

— Я знаю, что происходит, — сказал Сэр. — Я босс! Конечно я знаю. Разве вы не получили мой меморандум относительно аварии?

Вайолет глубоко вздохнула и посмотрела Сэру в глаза или, по крайней мере, в ту часть облака, где, по ее мнению, глаза могли бы находиться.

— Авария, — наконец сказала она, — произошла потому, что Клауса загипнотизировали.

— Хобби твоего брата меня не интересуют, — сказал Сэр, — и аварий не оправдывают.

— Сэр, вы не понимаете, — возразила Вайолет. — Клауса загипнотизировала доктор Оруэлл, которая в сговоре с Графом Олафом.

— Да неужели? — воскликнул Чарльз. — Бедные дети! Сэр, вы должны положить этому конец!

— Мы и кладем этому конец, — сказал Сэр. — Вы, дети, больше не учините никаких аварий и будете добросовестно работать на лесопилке. В противном случае убирайтесь вон!

— Сэр! — воскликнул Чарльз. — Вы же не выбросите детей на улицу!

— Конечно нет, — сказал Сэр. — Как я объяснил в моем меморандуме, я встретил очень любезную молодую даму, которая работает регистратором. Когда я упомянул, что на моем попечении находятся трое детей, она сказала, что если вы станете доставлять слишком много хлопот, то она заберет вас, поскольку всегда хотела иметь собственных детей.

— Палш! — воскликнула Солнышко.

— Это Граф Олаф! — воскликнула Вайолет.

— По-вашему, я что, похож на идиота? — спросил Сэр, указывая на свое облако. — От мистера По я получил подробное описание Графа Олафа, и эта регистраторша на него совсем не похожа. Очень любезная дама.

— Вы не поискали татуировку? — спросил Чарльз. — У Графа Олафа на щиколотке есть татуировка.

— Татуировку я, конечно, не искал, — раздраженно ответил Сэр. — Невежливо смотреть женщинам на ноги.

— Но она не женщина! — взорвалась Вайолет. — То есть он не женщина. Он Граф Олаф!

— Я видел табличку с ее именем, — сказал Сэр. — На ней не написано «Граф Олаф». На ней написано «Ширли».

— Фити! — заявила Солнышко, что, как вам уже известно, означает: «Табличка абсолютно ничего не доказывает». Но у Вайолет не было времени на перевод, так как Сэр заколотил кулаками по столу.

— Гипноз! Граф Олаф! Фити! Хватит с меня ваших оправданий! — вопил он. — Ваше дело — добросовестно работать на лесопилке, а не устраивать аварии! У меня и без неуклюжих детей дел по горло!

Вайолет быстро собралась с мыслями.

— Нельзя ли позвонить мистеру По? — спросила она. — Про Графа Олафа он знает все и, возможно, сумеет помочь. — Вайолет не добавила, что обычно на помощь мистера По не следовало слишком рассчитывать…

— К грузу забот о вас ты хочешь добавить стоимость переговоров по междугородному телефону? — спросил Сэр. — Ну уж нет. Позволь мне все изложить тебе как можно проще: если вы еще раз что-нибудь натворите, я отдам вас Ширли.

— Но, Сэр, — сказал Чарльз, — это же дети. Вам не следует разговаривать с ними подобным образом. Как вы помните, я не был сторонником идеи, чтобы Бодлеры работали на лесопилке. К ним надо относиться как к членам семьи.

— К ним и относятся как к членам семьи, — сказал Сэр. — Многие мои кузены живут в общежитии. Я не намерен спорить с тобой, Чарльз. Ты мой компаньон! Твоя работа — это гладить мои рубашки и готовить мне омлеты, а не командовать здесь!

— Вы, конечно, правы, — мягко сказал Чарльз. — Извините.

— А теперь убирайтесь, все убирайтесь! — рявкнул Сэр. — У меня уйма работы.

Солнышко раскрыла рот, чтобы что-то сказать, но она знала, что это бесполезно. Вайолет собралась с мыслями, чтобы на что-то указать, но она знала, что это бессмысленно. Чарльз поднял было руку, чтобы что-то заметить, но он знал, что это тщетно, — здесь это слово означает «бесполезно и бессмысленно». Итак, Чарльз и две бодлеровские сироты молча покинули темный кабинет и на мгновение остановились в коридоре.

— Не тревожьтесь, — прошептал Чарльз. — Я вам помогу.

— Как? — прошептала Вайолет. — Позвоните мистеру По и скажете ему, что Граф Олаф здесь?

— Уло? — спросила Солнышко, что означало: «Прикажете арестовать доктора Оруэлл?»

— Спрячете нас от Ширли? — спросила Вайолет.

— Хенипул? — спросила Солнышко, что означало: «Разгипнотизируете Клауса?»

— Нет, — признался Чарльз. — Ничего подобного я сделать не могу. Сэр очень на меня разозлится, а этого допускать нельзя. Но завтра я постараюсь незаметно принести вам на ланч немного изюма. Хорошо?

Хорошего в этом, разумеется, ничего не было. Изюм хорош для здоровья, стоит недорого, и некоторые даже находят его очень вкусным. Но мало кому придет в голову ждать от него практической пользы. На самом деле изюм — одна из самых бесполезных вещей, какие Чарльз мог предложить, если он действительно хотел принести пользу. Но Вайолет ему не ответила. Она смотрела в дальний конец коридора и думала. Солнышко ему тоже не ответила, она уже ползла к двери в библиотеку. У Бодлеров-сестер не было времени на разговоры с Чарльзом. Им надо было составить план, и составить быстро. Бодлеровские сироты находились в очень трудном положении и дорожили каждой секундой, чтобы запастись чем-то более полезным, чем изюм.

Глава одиннадцатая

Мы уже обсуждали вопрос о том, что первое предложение книги часто говорит вам, о чем в ней пойдет речь. Вы, конечно, помните, что эта книга началась предложением: «Бодлеровские сироты смотрели сквозь покрытое сажей окно вагона на угрюмую черноту Конечного Леса, размышляя о том, станет ли их жизнь когда-нибудь хоть немного лучше», и речь в ней пошла о событиях ужасных, о жизни безотрадной, как и обещало первое предложение. Я напоминаю вам об этом лишь затем, чтобы вы поняли чувство страха, которое испытывали Вайолет и Солнышко Бодлер, раскрывая книгу в библиотеке лесопилки «Счастливые Запахи». Чувство страха проснулось в них, разумеется, еще до прихода в библиотеку. Одна часть этого страха объяснялась жестоким и несправедливым обращением Сэра. Другая — неспособностью Чарльза, при всей его доброте, им помочь. Еще одна — тем, что Клауса снова загипнотизировали. И конечно же, львиная доля этого страха — выражение «львиная доля» здесь означает «большая часть» и не имеет никакого отношения ни ко львам, ни к дележу добычи — объяснялась тем, что Граф Олаф — или Ширли, как он требовал себя называть, — вернулся в жизнь Бодлеров, неся им новые беды.

Но, открыв «Передовую окулярную науку» доктора Джорджины Оруэлл, Вайолет и Солнышко испытали дополнительную порцию страха. Первое предложение книги гласило: «В этом фолианте будет предпринята попытка критически исследовать в квазиинклюзивной трактовке эпистомологию офтальмологически добытых оценок окулярных систем и последующих настоятельных усилий, насущно необходимых для устранения патологических состояний». Как только Вайолет прочла его сестре вслух, обе они испытали тот ужас, который приходит, когда вы начинаете читать очень скучную и трудную книгу.

— Боже мой, — сказала Вайолет, ломая голову над тем, что такое «фолиант».

— Гардж! — сказала Солнышко, ломая голову над тем, что такое «трактовка».

— Если бы у нас был словарь, — мрачно сказала Вайолет, — мы бы смогли разобраться в смысле этого предложения.

— Яш! — заметила Солнышко, что означало нечто вроде: «А если бы Клауса не загипнотизировали, он бы мог растолковать нам смысл этого предложения».

Вайолет с Солнышком вздохнули и задумались о своем загипнотизированном брате. Клаус был так не похож на того брата, которого они знали, что казалось, будто Граф Олаф уже преуспел в своих злодейских планах и уничтожил одного из бодлеровских сирот. Обычно Клаус с таким интересом смотрел на окружающий мир, теперь же на его лице вообще ничего не написано. Обычно глаза Клауса щурились от чтения, теперь же они такие круглые, словно он вместо этого постоянно смотрит телевизор. Обычно он был очень оживленным, все время рассказывал что-нибудь интересное, теперь же он ничего не помнит и почти постоянно молчит.

— Кто знает, смог бы Клаус дать точное определение этих слов? — спросила Вайолет. — Ведь он сказал, что у него словно начисто стерли часть мозга. Может быть, он вовсе и не знает всех этих слов, когда загипнотизирован. По-моему, после несчастного случая с Филом, когда Клаус объяснял слово «непомерные», я не слышала, чтобы он объяснял еще какие-нибудь слова. Ты отдохни немного, Солнышко. Я тебя разбужу, если найду что-нибудь полезное.

Солнышко заползла на стол и легла рядом с «Передовой окулярной наукой», которая была почти одинакового с ней размера. Некоторое время Вайолет смотрела на сестру, затем переключила все свое внимание на книгу. Вайолет, конечно, любила читать, но по сути своей была изобретателем, а не исследователем. Она просто не обладала поразительными читательскими способностями Клауса. Старшая Бодлер во все глаза смотрела на первое предложение доктора Оруэлл и видела только мешанину трудных слов. Она знала, что если бы Клаус был в библиотеке, он бы нашел способ помочь им выйти из создавшегося положения. Вайолет решила представить себе, как ее брат приступил бы к чтению «Передовой окулярной науки», и постараться следовать его методам.

Прежде всего она отыскала в книге оглавление, которое, и я нисколько не сомневаюсь, что вам это известно, есть список названий глав и номеров страниц, где эти главы начинаются. Открыв книгу, она сначала не обратила на него никакого внимания, но теперь поняла, что Клаус скорее всего первым делом изучил бы оглавление, чтобы определить, какая часть книги может оказаться самой полезной. Она быстро пробежала оглавление глазами:

1. Введение …………… 1

2. Основы офтальмологии ……. 105

3. Близорукость и дальнозоркость ….. 279

4. Слепота …………… 311

5. Зуд в ресницах ………… 398

6. Повреждения зрачков …….. 501

7. Моргание (проблемы) …….. 612

8. Подмигивание (проблемы) …… 650

9. Хирургическое вмешательство …. 783

10. Очки, монокли и контактные линзы . 857

11. Солнцезащитные очки …….. 926

12. Гипноз и управление мыслями …………. 927

13. Какой цвет глаз лучше? ……. 1000

Вайолет, конечно, сразу поняла, что самой полезной будет двенадцатая глава, и порадовалась, что догадалась заглянуть в оглавление, а не читать все девятьсот двадцать семь страниц, прежде чем обнаружится что-то полезное. Благодаря судьбу за то, что можно пропустить ужасающий первый параграф — здесь слово «ужасающий» означает «полный невероятно трудных слов», — Вайолет стала быстро переворачивать страницы «Передовой окулярной науки», пока не дошла до «Гипноза и управления мыслями».

Фраза «стилистическое единство» относится к книгам, в которых конец полностью соответствует началу. Например, книга, которую вы сейчас читаете, обладает стилистическим единством, так как началась она самым горестным образом и самым горестным образом продолжится до последней страницы. Мне очень неприятно это говорить, но, едва начав двенадцатую главу, Вайолет поняла, что книга доктора Оруэлл тоже обладает стилистическим единством. Глава «Гипноз и управление мыслями» начиналась предложением «Гипноз является эффективной и вместе с тем рискованной методологией и не должен практиковаться неофитами», которое было таким же трудным и скучным, как первое предложение всей книги. Вайолет прочитала его еще раз, затем еще, и сердце у нее упало. Как же справлялся Клаус? Когда трое детей жили в доме Бодлеров, в родительской библиотеке был огромный словарь, и Клаус при чтении трудных книг часто к нему обращался. Но как он читал трудные книги, если словаря под рукой не было? Это было загадкой, и Вайолет понимала, что разгадать эту загадку надо как можно скорее.

Она вновь обратилась к книге и перечитала предложение, но на сей раз пропуская слова, которых не знала. Как часто бывает, когда читаешь подобным образом, при встрече с каждым незнакомым словом — или незнакомой частью слова — мозг Вайолет издавал тихий звук, похожий на жужжание. Поэтому первое предложение двенадцатой главы в голове Вайолет звучало так: «Гипноз является жжжж и вместе с тем жжжж методжжжж и не должен жжжжтъся жжжж», и, хотя она не могла точно сказать, что оно означает, кое о чем она догадалась. «Оно могло бы означать, — рассуждала она сама с собой, — что гипноз — это трудный метод и не должен использоваться любителями». И — что интересно — она была недалека от истины. Вайолет продолжила читать главу и с удивлением обнаружила, что этот способ помогает ей разгадывать страницу за страницей книги доктора Оруэлл. Конечно, это не самый лучший способ чтения, ведь ваши догадки могут быть очень далеки от истины, но в экстренных случаях сойдет и он. Несколько часов тишину в библиотеке лесопилки «Счастливые Запахи» нарушал лишь шелест переворачиваемых страниц: Вайолет читала книгу, ища в ней то, что могло бы пригодиться. Время от времени она бросала взгляд на сестру, впервые в жизни жалея, что Солнышко еще слишком мала. Когда вы стараетесь разрешить сложную задачу — например, как разгипнотизировать брата, чтобы не попасть в руки жадного злодея, переодевшегося регистратором, — то, дабы прийти к быстрому и разумному решению, часто бывает не лишним обсудить это с другими. Вайолет вспомнила, что, когда Бодлеры жили у Тети Жозефины, оказалось чрезвычайно полезным поговорить с Клаусом про записку, в которой, как выяснилось, таился секрет. Но Солнышко — это не Клаус. Младшая Бодлер была очаровательна, хорошо озублена и для младенца очень сообразительна. Но она была младенцем, и Вайолет, с жужжанием продираясь через двенадцатую главу, с тревогой думала, что, имея в собеседниках младенца, ей не решить стоящую перед ними задачу. Тем не менее, найдя предложение, которое показалось ей дельным, она растормошила Солнышко и прочла его вслух. — Солнышко, послушай вот это, — сказала Вайолет, когда сестра открыла глаза. — «Когда объект загипнотизирован, простое жжжж слово заставит его или ее производить любые жжжж действия, какие пожелает жжжж».

— Жжжж? — спросила Солнышко.

— Это слова, которые я не знаю, — объяснила Вайолет. — Так читать очень трудно, но я могу догадаться, что имеет в виду доктор Оруэлл. Я думаю, она имеет в виду, что если вы кого-то загипнотизировали, то, чтобы он слушался, вам достаточно произнести всего одно слово. Помнишь, что Клаус рассказывал нам про «Энциклопедию гипноза»? Египетский фараон, который кричал петухом, купец, который играл на скрипке, и тот писатель, а гипнотизеру всего только и надо было произнести одно слово. Но это были разные слова. Интересно, какое слово применимо к Клаусу.

— Хиис, — сказала Солнышко, что, пожалуй, означало нечто вроде: «Отстань от меня. Я всего-навсего младенец».

Вайолет ласково улыбнулась сестре и попробовала вообразить, что сказал бы Клаус, будь он сейчас, разгипнотизированный, вместе с ними в библиотеке. «Соберу побольше информации», — решила она.

— Бревол, — сказала Солнышко, что означало: «А я еще посплю». Обе сестры сдержали слово, и в библиотеке снова стало тихо. Вайолет пробиралась через книгу, и ее усталость и тревога росли с каждой минутой. До начала рабочего дня оставалось всего несколько часов, и она боялась, что ее усилия окажутся такими же неэффективными — здесь слово «неэффективные» означает «неспособными разгипнотизировать Клауса», — как если бы у нее была низкая самооценка. И вот когда Вайолет уже почти засыпала рядом с Солнышком, ее глаза остановились на месте, которое показалось ей таким полезным, что она тут же прочла его вслух, чем разбудила Солнышко.

— «Для того, чтобы жжжж действие гипноза на жжжж, — читала Вайолет, — применяется тот же жжжж метод: громко произнесенное жжжж слово мгновенно жжжж жжжжото или жжжжую». Я думаю, доктор Оруэлл говорит о том, как людей разгипнотизируют, и для этого надо громко произнести другое слово. Если мы догадаемся, что это за слово, то разгипнотизируем Клауса и не попадем в лапы Ширли.

— Скел, — сказала Солнышко, протирая глаза. Пожалуй, она имела в виду нечто вроде: «Хотела бы я знать, что это за слово».

— Я не знаю, — сказала Вайолет, — но нам лучше его вычислить, пока не поздно.

— Жжжж, — сказала Солнышко, издавая жужжащий звук скорее потому, что думала, а не потому, что читала слово, которое не знает.

— Жжжж, — сказала Вайолет, что означало: «Я тоже думаю».

Но тут раздалось жжжж, которое заставило Бодлеров-сестер в испуге переглянуться. Это не было жжжж мозга, который не знает значения какого-то слова, не было жжжж человека, который думает. Это жжжж было гораздо протяжнее и громче, это было жжжж, которое заставило сестер перестать думать и, схватив дрожащими руками книгу доктора Оруэлл, поспешить из библиотеки. Это было жжжж циркулярной пилы на лесопилке «Счастливые Запахи». В этот ранний, ранний утренний час кто-то включил самый смертоносный станок лесопилки. Вайолет и Солнышко торопливо пересекли двор, едва освещенный первыми солнечными лучами. Торопливо открыли двери лесопилки и заглянули внутрь. Недалеко от входа спиной к девочкам стоял Мастер Флакутоно. Он на что-то указывал пальцем, отдавая приказ. Ржавая циркулярная пила была запущена и вращалась с ужасающим жужжанием, а на полу лежало бревно, которое оставалось только поднять и подвести к пиле. Казалось, что бревно покрывают слои и слои веревки — веревки, которая находилась в веревочном станке до того, как Клаус его сломал.

Сестры сделали несколько шагов вперед, пригляделись внимательней и увидели, что веревка вокруг чего-то обмотана, что к бревну привязан большой тюк. Они пригляделись еще внимательнее и увидели, что этот тюк — Чарльз. Он был привязан к бревну таким количеством веревки, что походил на большой кокон, если не считать того, что кокон никогда не выглядит таким испуганным. Слои веревки закрывали его рот, отчего он не мог произнести ни звука, но не закрывали глаз, и он в ужасе не сводил их с пилы, которая с каждой секундой приближалась.

— Да, да, негодник ты этакий, — приговаривал Мастер Флакутоно. — До сих пор тебе удавалось ускользать из когтей моего босса, теперь кончено. Еще один несчастный случай, и ты наш, а это будет самый страшный несчастный случай, какой видывали на лесопилке. Только представь себе неудовольствие Сэра, когда он узнает, что ты искромсал его компаньона на человеческие доски. Что ж, счастливчик, приступай к работе, толкай бревно к пиле.

Вайолет и Солнышко сделали еще несколько шагов вперед и, подойдя к Мастеру Флакутоно так близко, что могли дотянуться до него рукой — чего у них, конечно, и в мыслях не было, — увидели брата. Клаус босиком стоял у пульта управления станка и пристально смотрел на мастера широко раскрытыми, пустыми глазами.

— Слушаюсь, сэр, — сказал он, и глаза Чарльза расширились от ужаса.

Глава двенадцатая

— Клаус! — воскликнула Вайолет. — Клаус, не делай этого!

Мастер Флакутоно развернулся, как ошпаренный, его глаза-бусинки злобно сверкнули поверх хирургической маски.

— Вот те на, остальные лилипуты, — сказал он. — Как раз вовремя, чтобы посмотреть на несчастный случай.

— Это не несчастный случай, — сказала Вайолет. — Вы специально это делаете!

— Не будем мелочиться, — сказал мастер, употребляя выражение, которое здесь означает «спорить по пустякам».

— Вы сами все это подстраиваете! — закричала Вайолет. — Вы заодно с доктором Оруэлл и Ширли!

— Ну и что из того? — спросил Мастер Флакутоно.

— Дельюни! — закричала Солнышко, что означало нечто вроде: «Вы не просто плохой мастер, вы еще и отвратительный тип!»

— Не знаю, что ты имеешь в виду, малолетняя лилипутка, — сказал Мастер Флакутоно, — да и знать не хочу. Клаус, счастливчик, продолжай, пожалуйста.

— Нет, Клаус! — воскликнула Вайолет. — Нет!

— Кьюту! — выкрикнула Солнышко.

— От ваших слов мало проку, — сказал Мастер Флакутоно. — Видите?

И Солнышко действительно увидела, как ее босой брат направился к бревну, словно сестры к нему не взывали. Но Вайолет на брата не смотрела. Она смотрела на Мастера Флакутоно и думала обо всем, что он сказал. Жуткий мастер был, конечно, прав. От слов двух незагипнотизированных Бодлеров проку было мало. Но знала она и то, что некоторые слова могут помочь. Книга, которую она держала в руках, между жжжжаниями рассказала ей, что есть такое слово, которым Клаусу подают команды, и такое слово, которое его разгипнотизирует. Старшая Бодлер поняла, что Мастер Флакутоно наверняка подал команду, и старалась вспомнить все, что он говорил. Он обозвал Клауса «негодником», но едва ли «негодник» то самое слово. Он сказал «бревно» и сказал «толкай», но и это скорее всего не то. И она с отчаянием поняла, что командой может быть любое слово, какое угодно.

— Хорошо, — сказал Мастер Флакутоно, когда Клаус подошел к бревну. — А теперь, именем лесопилки «Счастливые Запахи», толкай бревно на полотно пилы.

Вайолет закрыла глаза и постаралась собраться с мыслями — здесь это выражение означает «вспомнить, каким именно словом могла быть подана команда». Мастер Флакутоно непременно произнес его, когда Клаус устроил первую аварию, в результате которой Филу сломали ногу. Вайолет вспомнила, что тогда Мастер Флакутоно сказал: «Ты, ты, счастливчик лилипут, будешь управлять станком», а Клаус сказал: «Да, сэр» — слабым, загипнотизированным голосом, таким же, каким он говорил перед тем, как уснуть накануне ночью. — Егу, — испуганно взвизгнула Солнышко, когда жжжж пилы стало еще громче и резче. Клаус толкнул бревно вверх к пиле, и глаза Чарльза еще больше расширились: лезвие стало врезаться в дерево, приближаясь к тому месту, где он был привязан.

Вспомнив фразу Клауса «Да, сэр», которую он пробормотал, прежде чем уснуть, Вайолет поняла, что, должно быть, случайно сама произнесла заветное слово. Она снова собралась с мыслями, чтобы целиком вспомнить их тогдашний разговор. Клаус назвал свою младшую сестру не Солнышком, а Сьюзен и потом спросил, станет ли утром ему лучше. Но что ответила ему она, Вайолет?

— Толкай, толкай, счастливчик лилипут, — сказал Мастер Флакутоно, и Вайолет в мгновение ока все поняла.

Счастливчик.

— Счастливчик! — закричала старшая Бодлер, не давая себе труда спрятать слово в предложение, как делал Мастер Флакутоно. — Оттолкни бревно от пилы, Клаус!

— Да, сэр, — спокойно сказал Клаус, и Бодлеры-сестры с облегчением увидели, что он оттолкнул бревно от вращающегося лезвия в тот самый миг, когда оно уже вот-вот должно было распилить ноги Чарльза. Мастер Флакутоно резко развернулся и впился в Вайолет глазами-бусинками. Она знала, что он знает, что она знает.

— Счастливчик! — рявкнул он. — Толкай бревно обратно к пиле, Клаус!

— Да, сэр, — пробормотал Клаус.

— Счастливчик! — крикнула Вайолет. — Оттолкни бревно!

— Да, сэр, — пробормотал Клаус.

— Счастливчик! — гаркнул Мастер Флакутоно. — К пиле!

— Счастливчик, от пилы!

— Счастливчик, к пиле!

— Счастливчик, от пилы!

— Счастливчик, к пиле!

— «СЧАСТЛИВЧИК!» — пророкотал новый голос от двери, и все — включая Вайолет, Клауса, Солнышко и Мастера Флакутоно — обернулись. Даже Чарльз изловчился и, скосившись, увидел доктора Оруэлл, которая появилась в дверях вместе с Ширли, скрывавшейся за спиной гипнотизерши.

— Мы заглянули, дабы убедиться, что все идет благополучно, — сказала доктор Оруэлл, указывая на пилу черной тростью. — И я очень рада, что мы это сделали. Счастливчик! — крикнула она Клаусу. — Не слушай своих сестер!

— Какая хорошая формулировка, — сказал доктору Мастер Флакутоно. — Я бы до этого никогда не додумался.

— Именно поэтому вы всего-навсего мастер, — высокомерно ответила доктор Оруэлл. — Счастливчик Клаус! Толкай бревно к полотну пилы!

— Да, сэр, — сказал Клаус и снова начал толкать бревно.

— Клаус, пожалуйста! — воскликнула Вайолет. — Не делай этого!

— Джайс! — потребовала Солнышко, что означало: «Не порань Чарльза!»

— Доктор Оруэлл, пожалуйста, — взмолилась Вайолет. — Не заставляйте брата делать этот ужас!

— Да, я знаю, это действительно настоящий ужас, — сказала доктор Оруэлл. — Но будет еще ужаснее, если бодлеровское состояние достанется таким соплякам, как ваша троица, а не нам с Ширли. Мы намерены разделить его поровну.

— За вычетом издержек, Джорджина, — напомнила ей Ширли.

— Разумеется, за вычетом издержек, — согласилась доктор Оруэлл.

Пила снова стала врезаться в бревно, и ее жжжж стало еще громче и пронзительнее. На глазах Чарльза выступили слезы и потекли на веревки, которыми он был привязан к бревну. Вайолет посмотрела на брата, затем на доктора Оруэлл и от расстройства уронила тяжелую книгу на пол. Ей было до смерти нужно слово, которое разгипнотизирует Клауса, но, какое именно, она не имела ни малейшего представления. Команда произносилась много раз, и Вайолет, конечно же, могла вычислить, какое слово повторялось неоднократно. Но разгипнотизирован-то Клаус был всего один раз, после аварии, в которой Филу сломали ногу. В тот миг, когда Клаус стал объяснять рабочим значение слова, Вайолет и Солнышко поняли, что брат снова стал нормальным, но кто знает, какое слово заставило его перестать исполнять команды Мастера Флакутоно? Вайолет перевела взгляд со слез Чарльза на слезы, появившиеся на глазах Солнышка, а роковое событие все приближалось. Казалось, еще миг, и они увидят, как Чарльз умирает страшной смертью, после чего их, без сомнения, вверят заботам Ширли. Им столько раз удавалось буквально в последнюю минуту спасаться от козней Графа Олафа, и вот теперь, казалось, наступил час его — или в данном случае ее — кошмарного торжества. Из всех положений, думала про себя Вайолет, в которых они оказывались, это самое удручающе неправильное. Самое удручающе неорганизованное. Самое удручающе чрезмерное. Самое удручающе невероятное. И стоило ей вспомнить все эти слова, как она вспомнила и слово, которое разгипнотизировало Клауса, слово, которое могло спасти им жизнь.

— Непомерный! — закричала Вайолет как можно громче, чтобы заглушить страшный шум пилы. — Непомерный! Непомерный!

Клаус заморгал, затем огляделся по сторонам, словно не понимая, как он вдруг очутился тут, на лесопилке.

— Где я? — спросил он.

— Ах, Клаус, — сказала Вайолет с облегчением, — ты здесь, с нами!

— Пропади ты пропадом! — сказала доктор Оруэлл. — Он разгипнотизировался! Откуда ребенку известно такое трудное слово, как «непомерный»?

— Эти сопляки знают массу слов, — сказала Ширли своим ненатурально высоким голосом. — Они книгочеи. Но мы еще можем устроить аварию и выиграть состояние.

— О нет, не можете! — закричал Клаус и шагнул вперед, чтобы отвести бревно с Чарльзом от пилы.

— О да, можем! — сказал Мастер Флакутоно, снова ставя ему подножку.

Вы, возможно, подумаете, что такой трюк срабатывает максимум два раза подряд, но в этом случае ошибетесь, поскольку Клаус снова упал на пол, ударившись головой о груду скребков и маленьких зеленых пачек.

— О нет, не можете! — закричала Вайолет и шагнула вперед, чтобы самой отвести бревно с Чарльзом от пилы.

— О да, можем! — сказала Ширли своим до нелепости высоким голосом и схватила Вайолет за руку.

Мастер Флакутоно тут же схватил ее за вторую руку, и старшая Бодлер оказалась в ловушке.

— О, туной! — крикнула Солнышко и поползла к Чарльзу. На то, чтобы оттолкнуть бревно от пилы, сил у нее, конечно, не хватало, но она подумала, что сможет перекусить веревки и тем самым вернуть Чарльзу свободу.

— О, да можем! — сказала доктор Оруэлл, вытягивая руки, чтобы схватить младшую Бодлер.

Но Солнышко была начеку. Она быстро раскрыла рот и изо всей силы укусила гипнотизершу за руку.

— Гак! — взвыла доктор Оруэлл, употребив выражение, которого нет ни в одном отдельно взятом языке.

Но затем она улыбнулась и употребила выражение, которое звучало по-французски: «Епgarde!» («Защищайся!»). Как вам, быть может, известно, «Еn garde» — это выражение, которым люди пользуются в тех случаях, когда хотят объявить о начале поединка на шпагах. Злобно улыбаясь, доктор Оруэлл нажала на красный драгоценный камень на набалдашнике своей трости, и с ее противоположной стороны появился сверкающий клинок. Мгновенно трость превратилась в шпагу, острие которой гипнотизер нацелила на младшую бодлеровскую сироту. Солнышко была всего лишь младенец и шпаги не имела, но она имела четыре острых зуба и, глядя прямо в глаза доктору Оруэлл, открыла рот и нацелила на эту презренную особу всю четверку.

Шпага всегда издает громкий звяк, ударяясь о другую шпагу — или, как в данном случае, о зуб, — и каждый раз, когда я его слышу, он напоминает мне про поединок на шпагах, который не так давно мне пришлось иметь с одним телевизионным монтером. Однако Солнышку этот звяк напоминал лишь о том, как не хочется ей быть искрошенной на куски. Доктор Оруэлл вертела тростью-шпагой перед Солнышком, Солнышко вертела зубами перед доктором Оруэлл, и вскоре звяк! стал почти таким же громким, как шум пилы, которая продолжала вгрызаться в бревно, приближаясь к Чарльзу. Звяк! Дюйм за дюймом, все ближе и ближе подходило лезвие пилы к Чарльзу, пока не оказалось на волосок от его ноги (здесь выражение «на волосок» означает «совсем крошечное расстояние»).

— Клаус! — крикнула Вайолет, стараясь вырваться из лап Ширли и Мастера Флакутоно. — Сделай что-нибудь!

— Твой брат ничего не может сделать! — сказала Ширли, мерзко хихикая. — Он только что вышел из гипноза и еще слишком сонный, чтобы что-нибудь сделать. Мастер Флакутоно, давайте потянем разом! Пусть у нее затрещат подмышки!

Насчет подмышек Вайолет Ширли была права, но насчет Клауса она ошибалась. Он только что вышел из гипноза и был совсем сонным, но не слишком сонным и кое-что все-таки мог сделать. Беда в том, что он просто не мог придумать, что делать. Клауса отбросило в угол со скребками и жевательной резинкой, и если бы он двинулся к Чарльзу или Вайолет, то наткнулся бы прямо на поединок доктора Оруэлл и Солнышка, к тому же, услышав очередной звяк! шпаги о зуб Солнышка, он понял, что будет серьезно ранен, если попробует проскользнуть между дуэлянтами. Но кроме звяк Клаус слышал и другой шум, более громкий и резкий, — шум циркулярной пилы — и с ужасом видел, что ее лезвие добралось до подошвы башмака Чарльза. Компаньон Сэра пытался отодвинуть ноги, но они были слишком туго связаны, и мелкие кусочки подошвы уже сыпались на пол лесопилки. Еще мгновение, и лезвие покончит с подошвой Чарльзова башмака и примется за подошвы Чарльзовых ног. Клаусу необходимо было что-то изобрести, чтобы остановить станок, и изобрести немедленно.

Клаус пристально посмотрел на лезвие циркулярной пилы, и у него замерло сердце. Но все-таки как же Вайолет это делает? Механика не слишком интересовала Клауса, по сути своей он был читателем, а не изобретателем. Он просто не обладал поразительными изобретательскими способностями Вайолет. Он смотрел на станок и видел просто смертоносный механизм, но знал, что если бы Вайолет находилась в этом углу лесопилки, а не растягивала подмышки в лапах Мастера Флакутоно и Ширли, то нашла бы способ выйти из создавшегося положения. Клаус решил представить себе, как его сестра приступила бы к делу, и постараться следовать ее методам.

Звяк! Клаус огляделся в поисках материалов для изобретения, но увидел только скребки и зеленые пачки жевательной резинки. Он разорвал одну, сунул в рот несколько резинок и стал яростно их жевать. Выражение «тянуть резину» не имеет ничего общего с резиной и относится к чему-то такому, что может застопорить действие чего-то другого. Клаус жевал и жевал в надежде, что липкость жевательной резинки сможет затянуть работу циркулярной пилы и застопорить смертоносное действие ее лезвия.

Звяк! Третий зуб Солнышка ударился о клинок шпаги доктора Оруэлл, и Клаус быстро выплюнул резинку на руку и изо всех сил метнул ее в станок. Но, не долетев до станка, резинка с мокрым хлоп упала на пол. Клаус сообразил, что в резинке слишком мало веса и поэтому она не долетела до цели. Комок жевательной резинки, так же как перо или лист бумаги, далеко не забросишь.

Хуккита… хуккита… хуккита! Машина стала издавать такие громкие и резкие звуки, каких Клаус еще никогда не слышал. Чарльз закрыл глаза, и Клаус понял, что лезвие, должно быть, коснулось подошвы его ноги. Он схватил целую пригоршню резинки, сунул ее в рот, но не знал, сумеет ли разжевать достаточное количество резинки, чтобы сделать достаточно тяжелое изобретение. Не в силах и дальше смотреть на пилу, Клаус посмотрел вниз и, когда его взгляд упал на скребки, понял, что кое-что изобрести он все-таки сможет.

Посмотрев на лесопильное оборудование, Клаус вспомнил время, в течение которого он испытывал скуку куда большую, чем за все время работы на «Счастливых Запахах». Это на редкость скучное время выдалось очень давно, когда еще были живы Бодлеры-родители. Клаус прочел книгу о разных породах рыб и попросил родителей отвезти его на рыбалку. Мать предупредила его, что рыбная ловля — это одно из самых скучных занятий на свете, однако отыскала в подвале две удочки и согласилась отвезти его на ближайшее озеро. Клаус надеялся, что ему удастся увидеть разные породы рыб, о которых он прочел в книге, но вместо этого они с матерью сидели в лодке посреди озера и весь день ничего не делали. Сидели они очень тихо, чтобы не спугнуть рыбу, но не было ни рыбы, ни разговоров, да и вообще ничего интересного. Вы, возможно, подумали, что Клаусу вовсе не хотелось вспоминать такое скучное время, тем более в разгар кризиса, но одна деталь этого на редкость скучного дня оказалась теперь крайне полезной.

В то время как Солнышко сражалась с доктором Оруэлл, Вайолет сражалась с Мастером Флакутоно и Ширли, а Чарльз сражался с пилой, Клаус вспоминал ту часть рыболовного процесса, которая называется «забрасывание». Забрасывание — это процесс использования удочки с целью закинуть леску на середину озера с дополнительной целью поймать рыбу. В случае с Клаусом и его матерью забрасывание не дало результатов, но сейчас Клаус не рыбу хотел ловить. Он хотел спасти жизнь Чарльзу.

Средний Бодлер быстро схватил скребок и выплюнул резинку на его конец. Он планировал использовать клейкую жевательную резинку как своего рода леску, а скребок — как своего рода удочку с целью закинуть резинку на пилу. Изобретение Клауса было больше похоже на комок резинки на конце металлической пластины, чем на удочку, но Клауса не заботило, на что оно похоже. Его заботило одно: сможет ли оно застопорить пилу. Он набрал в легкие воздуха и забросил скребок именно так, как мать учила его забрасывать удочку.Хлоп! К восторгу Клауса, резинка протянулась над доктором Оруэлл и Солнышком, которые все еще продолжали сражаться, как леска протягивается над поверхностью озера. Но, к ужасу Клауса, резинка не попала на пилу. Она попала на веревку, которой был привязан к бревну извивающийся Чарльз. Видя, как Чарльз извивается под своими путами, Клаус снова вспомнил про рыб и решил, что его изобретение все-таки удалось. Он собрался с силами — а за дни работы на лесопилке сил у него прибавилось, — обеими руками вцепился в свое изобретение и потянул его на себя. Клаус потянул скребок, скребок потянул резинку, резинка потянула бревно, и, к великому облегчению все троих бодлеровских сирот, бревно сдвинулось в сторону. Сдвинулось не очень намного, сдвинулось не очень быстро и, уж конечно, не очень грациозно, но все же сдвинулось. Ужасный шум смолк, и лезвие пилы теперь рассекало только воздух, поскольку бревно было уже довольно далеко от станка. Чарльз смотрел на Клауса, и из его глаз текли слезы, а когда посмотреть обернулась Солнышко, то она увидела, что Клаус тоже плачет.

Но когда Солнышко обернулась, чтобы посмотреть, доктор Оруэлл воспользовалась случаем. Взмахом своего огромного уродливого сапога она повалила Солнышко на пол и прижала ее ногой. Затем, стоя над младенцем, подняла шпагу высоко в воздух и рассмеялась громким, ужасным, рычащим смехом.

— Уверена, — сказала она, гогоча, — что на лесопилке «Счастливые Запахи» несчастный случай все-таки произойдет.

И доктор Оруэлл была права. Несчастный случай на лесопилке все-таки произошел, несчастный случай с летальным исходом — здесь это выражение означает «несчастный случай, который кого-нибудь убивает». Как только доктор Оруэлл собралась пронзить своей шпагой горло Солнышка, дверь лесопилки отворилась и на пороге появился Сэр.

— Что здесь, в конце концов, происходит? — рявкнул он. И доктор Оруэлл в полнейшем удивлении обернулась к нему. Когда люди приходят в полнейшее удивление, то иногда делают шаг назад, а шаг назад иногда может привести к несчастному случаю. Что и произошло, ведь, отступив назад, доктор Оруэлл наткнулась на полотно работающей пилы, и кошмарный несчастный случай действительно произошел.

Глава тринадцатая

— Ужасно, ужасно, ужасно, — говорил Сэр, тряся облаком дыма, которое окутывало его голову. — Ужасно, ужасно, ужасно.

— Совершенно с вами согласен, — сказал мистер По, кашляя в носовой платок. — Когда сегодня утром вы мне позвонили и описали ситуацию, она показалась мне настолько ужасной, что я отменил несколько важных встреч и сел на первый же имевшийся в наличии поезд до Полтривилля, чтобы лично разобраться в этом деле.

— Мы это очень ценим, — сказал Чарльз. — Ужасно, ужасно, ужасно, — снова сказал Сэр.

Бодлеровские сироты сидели на полу в кабинете Сэра и, снизу вверх глядя на взрослых, которые обсуждали ситуацию, недоумевали, как они могут говорить о ней так спокойно. Слово «ужасно», даже если его произнести три раза подряд, не казалось им достаточно ужасным для описания случившегося. Вайолет все еще дрожала, вспоминая, как выглядел Клаус, пока был под гипнозом. Клаус все еще трясся оттого, что Чарльза едва не распилили на доски. Солнышко все еще трепетала оттого, что едва не была убита в поединке с доктором Оруэлл. И конечно, все три сироты содрогались оттого, как доктор Оруэлл встретила свой конец, — здесь это выражение означает «натолкнулась на полотно циркулярной пилы». Дети были в таком состоянии, что едва могли слово вымолвить, не говоря уже о том, чтобы принимать участие в разговоре.

— Невероятно, — сказал Сэр, — что доктор Оруэлл в действительности была гипнотизером и загипнотизировала Клауса для того, чтобы завладеть состоянием Бодлеров. К счастью, Вайолет догадалась, как вывести брата из гипноза, и он не устроил новых аварий.

— Невероятно, — сказал Чарльз, — что Мастер Флакутоно схватил меня среди ночи и привязал к бревну для того, чтобы завладеть состоянием Бодлеров. К счастью, Клаус изобрел нечто такое, что отвело бревно от пилы, и я отделался легким порезом на ноге.

— Невероятно, — сказал мистер По, — что Ширли собиралась усыновить детей для того, чтобы завладеть состоянием Бодлеров. К счастью, мы раскрыли ее план, и ей придется вернуться к обязанностям регистратора.

После этого заявления Вайолет больше не могла хранить молчание.

— Ширли не регистратор! — воскликнула она. — Она даже не Ширли! Она Граф Олаф!

— Ну а уж эта часть истории, — сказал Сэр, — настолько невероятна, что я ей не верю! Я встречался с этой молодой женщиной, и она вовсе не похожа на Графа Олафа! Да, у нее одна бровь вместо двух, но множество замечательных людей обладают той же отличительной чертой!

— Вы должны простить детей, — сказал мистер По. — Они имеют склонность повсюду видеть Графа Олафа.

— Потому что он и есть повсюду! — с горечью в голосе сказал Клаус.

— Ну-ну, — сказал Сэр. — Здесь, в Полтривилле, его не было. Мы ведь его искали, помнишь?

— Велиф! — крикнула Солнышко. Она имела в виду нечто вроде: «Но он, как обычно, переоделся!»

— Может быть, нам стоит взглянуть на эту особу, я хочу сказать — на Ширли, — робко предложил Чарльз. — Дети уверены, что не ошибаются. Если бы мистер По смог взглянуть на эту регистраторшу, нам бы удалось прояснить дело.

— Я поместил Ширли и Мастера Флакутоно в библиотеку и велел Филу за ними приглядывать, — сказал Сэр. — Наконец-то библиотека Чарльза принесет хоть какую-нибудь пользу: послужит тюрьмой, пока мы разберемся в этом деле.

— Библиотека уже принесла пользу, Сэр, — сказала Вайолет. — Если бы я не нашла материалы о гипнозе, ваш компаньон Чарльз был бы мертв.

— Ты действительно очень умный ребенок, — сказал Чарльз.

— Да, — согласился Сэр. — В интернате ты прекрасно себя проявишь.

— В интернате? — спросил мистер По.

— Конечно, — ответил Сэр, кивая облаком дыма. — Уж не думаете ли вы, что после всех неприятностей, которые они учинили на лесопилке, я оставлю их у себя?

— Но они случились не по нашей вине! — крикнул Клаус.

— Это не имеет значения, — возразил Сэр. — Мы заключили сделку. Она состояла в том, что я должен стараться держать Графа Олафа подальше отсюда, а вы — не устраивать больше аварий. Вы свою часть не выполнили.

— Хеч! — возмутилась Солнышко, что означало: «А вы не выполнили свою!» Сэр будто не слышал.

— Ну что ж, пойдемте посмотрим на эту женщину, — сказал мистер По. — Тогда мы раз и навсегда сможем решить, был здесь Граф Олаф или нет.

Трое взрослых кивнули, и трое детей проследовали за ними по коридору к двери библиотеки, перед которой на стуле сидел Фил с книгой в руках.

— Привет, Фил, — сказала Вайолет. — Как ваша нога?

— О, нога поправляется, — сказал Фил, указывая на гипс. — Дверь я сторожу, Сэр, и ни Ширли, ни Мастер Флакутоно не сбежали. Ах, кстати, я читаю вот эту книгу, «Конституция Полтривилля». Не все слова мне понятны, но, похоже, платить людям зарплату только купонами незаконно.

— Об этом мы поговорим позже, — буркнул Сэр. — У нас кое-какие дела к Ширли.

Он протянул руку, открыл дверь, и все увидели Ширли и Мастера Флакутоно, которые спокойно сидели за двумя столами у окна. В одной руке Ширли держала книгу доктора Оруэлл, а второй махала детям.

— Привет, детки! — крикнула она поддельно высоким голосом. — Я так о вас беспокоилась!

— И я тоже, — сказал Мастер Флакутоно. — Слава Богу, я вышел из гипноза и поэтому больше не буду так плохо с вами обращаться!

— Вы тоже были под гипнозом? — спросил Сэр. — Конечно, и он, и я! — воскликнула Ширли. Она наклонилась и погладила детей по голове. — Иначе мы никогда не были бы так жестоки, да еще с такими замечательными маленькими детьми!

Из-под накладных ресниц блестящие глаза Ширли смотрели на детей с таким выражением, словно она собиралась съесть их при первой возможности.

— Вот видите? — сказал Сэр мистеру По. — Что ж тут странного, что Мастер Флакутоно и Ширли совершали все эти ужасные поступки. Конечно, она не Граф Олаф!

— Граф кто? — спросил Мастер Флакутоно. — Никогда не слышал о таком человеке.

— Я тоже не слышала, — сказала Ширли, — но я только регистраторша.

— Возможно, вы не только регистраторша, — сказал Сэр. — Возможно, вы еще и мать. Что скажете, мистер По? Ширли действительно хочет взять этих детей на воспитание, а для меня они слишком, слишком большая обуза.

— Нет! — закричал Клаус. — Она Граф Олаф, а не Ширли!

Мистер По долго кашлял в белый носовой платок, и трое Бодлеров напряженно ждали, когда он кончит и что-нибудь скажет. Наконец он убрал платок от лица и сказал Ширли:

— Мне очень неприятно вам это говорить, мэм, но дети убеждены, что вы мужчина по имени Граф Олаф, переодетый регистраторшей.

— Если желаете, — сказала Ширли, — я могу отвести вас в приемную доктора Оруэлл… покойной доктора Оруэлл… и показать табличку с моим именем. На ней ясно сказано: «Ширли».

— Боюсь, этого недостаточно, — сказал мистер По. — Не будете ли вы любезны показать нам вашу щиколотку?

— Но ведь смотреть дамам на ноги невежливо, — ответила Ширли. — Вам это, разумеется, известно.

— Если на вашей левой щиколотке нет татуированного глаза, — сказал мистер По, — то вы определенно не Граф Олаф. Глаза Ширли ярко-ярко заблестели, и она всеми зубами улыбнулась тем, кто находился в комнате.

— А если есть? — спросила она, слегка приподнимая юбку. — Что если на ней есть татуированный глаз?

Глаза всех присутствующих обратились к щиколотке Ширли, и им ответил взгляд одного глаза. Этот глаз был похож на здание доктора Оруэлл, которое, как казалось бодлеровским сиротам, следило за ними с самого их прибытия в Полтривилль. Он был похож на глаз с обложки книги доктора Оруэлл, который, как казалось бодлеровским сиротам, наблюдал за ними с тех пор, как они начали работать на лесопилке «Счастливые Запахи». И уж конечно, он ничем не отличался от татуировки Графа Олафа, каковой и был, и, как ощущали бодлеровские сироты, постоянно следил за ними после смерти родителей.

— В таком случае, — сказал мистер По после некоторой паузы, — вы не Ширли. Вы Граф Олаф, и вы арестованы. Я приказываю вам снять этот нелепый маскарадный костюм!

— Мне тоже снять мой смехотворный маскарадный костюм? — спросил Мастер Флакутоно и одним взмахом руки сорвал с головы седой парик.

Детей не удивило, что он лыс — с первого взгляда на него они поняли, что его нелепый седой парик именно парик, — но в форме его лысого черепа что-то показалось им очень знакомым. Сверкая на сирот глазами-бусинками, мастер вцепился пальцами в хирургическую маску и стянул ее с лица. Нос, который до этого момента маска плотно прижимала к лицу, скакнул вниз, и дети мгновенно увидели перед собой одного из помощников Графа Олафа.

— Это лысый! — закричала Вайолет.

— С длинным носом! — закричал Клаус.

— Племо! — закричала Солнышко, что означало: «Который работает на Графа Олафа!»

— Полагаю, сегодня нам посчастливилось схватить двух преступников, — суровым голосом сказал мистер По. — Даже трех, если считать доктора Оруэлл, — уточнил (и какое облегчение называть его так, а не Ширли) Граф Олаф.

— Прекратите нести вздор, — сказал мистер По. — Граф Олаф, вы арестованы за многочисленные убийства и покушения на убийства, многочисленные мошенничества и покушения на мошенничества, многочисленные презренные деяния и покушения на презренные деяния, а вы, мой лысый длинноносый друг, арестованы за помощь ему.

Граф Олаф пожал плечами, швырнул парик на пол и улыбнулся Бодлерам улыбкой, которая, к несчастью, была им хорошо знакома. Такая улыбка появлялась на губах Графа Олафа, когда казалось, что он попался, когда казалось, что он шутит, и улыбку эту сопровождал яркий блеск глаз и яростная работа его злобного мозга.

— Эта книга сослужила вам неплохую службу, сироты, — сказал Граф Олаф, поднимая «Передовую окулярную науку» доктора Оруэлл высоко над головой. — А теперь она послужит мне.

Граф Олаф повернулся и изо всей своей гнусной силы швырнул тяжелую книгу в одно из окон библиотеки. Послышался звон стекла, окно разбилось, и в нем образовалась порядочного размера дыра. Размер дыры был как раз таков, что человек мог через нее спокойно выпрыгнуть, чем лысый и воспользовался, сморщив перед сиротами свой длинный нос, словно от них дурно пахло. Граф Олаф расхохотался леденящим душу резким смехом, после чего последовал за своим товарищем из окна — и из Полтривилля.

— Я вернусь за вами, сироты! — крикнул он. — Вернусь за вашими жизнями! Готовьтесь к скорой встрече!

— Черт возьми! — сказал мистер По, употребляя выражение, которое здесь означает «Ой-ой, он сбежал!».

Сэр быстро шагнул к окну и, высунувшись наружу, проводил взглядом Графа Олафа и лысого, которые бежали со всех своих тощих ног. — Не возвращайтесь! — завопил Сэр им вслед. — Сирот здесь не будет, так что не возвращайтесь сюда!

— Что значит «сирот здесь не будет»? — сурово спросил мистер По. — Вы заключили сделку и не выполнили свою часть! Граф Олаф здесь все-таки был!

— Это не важно, — ответил Сэр, небрежно махнув рукой. — Где бы эти Бодлеры ни появились, случаются всякие неприятности, и я этого больше не потерплю.

— Но, Сэр, — сказал Чарльз, — они такие хорошие дети.

— Я не желаю обсуждать этот вопрос, — сказал Сэр. — На моей табличке написано «Босс», и босс — это я. Боссу принадлежит последнее слово, и последнее слово таково: дальнейшее присутствие этих детей на лесопилке «Счастливые Запахи» нежелательно.

Вайолет, Клаус и Солнышко переглянулись. «Дальнейшее присутствие этих детей на лесопилке „Счастливые Запахи" нежелательно», конечно, не последнее слово, а много слов, и дети, конечно, знали, что, говоря «последнее слово», Сэр имел в виду не одно слово, а окончательное мнение относительно создавшейся ситуации. Но все пережитое ими на лесопилке «Счастливые Запахи» было столь ужасно, что Полтривилль они покинули бы без всякого сожаления. Даже интернат казался им лучше, чем дни, проведенные с Мастером Флакутоно, доктором Оруэлл и злобной Ширли. Мне неприятно говорить, что сироты ошибались, полагая, будто в интернате им будет лучше, но в эту минуту они ничего не знали о грядущих бедах, зато слишком хорошо знали о бедах минувших и о бедах, которые только что выпрыгнули в окно.

— Что если обсудить этот вопрос позже, а сейчас позвонить в полицию? — спросила Вайолет. — Может быть, Графа Олафа еще удастся поймать.

— Отличная идея, — сказал мистер По, хотя ему, конечно, самому следовало до нее додуматься, причем гораздо раньше. — Сэр, пожалуйста, проводите меня к вашему телефону, чтобы мы могли связаться с властями. — О да, разумеется, — проворчал Сэр. — Но запомните, это мое последнее слово. Чарльз, приготовь мне молочный коктейль. Меня мучит жажда.

— Да, Сэр, — сказал Чарльз и, прихрамывая, пошел следом за Сэром и мистером По, которые уже вышли из библиотеки. Однако на полпути от двери он остановился и виновато улыбнулся Бодлерам.

— Мне жаль, — сказал он, — что мы больше не встретимся. Но Сэру, пожалуй, виднее.

— Нам тоже жаль, Чарльз, — сказал Клаус. — И извините за неприятности, которые я вам доставил.

— Ты не виноват, — ласково сказал Чарльз, когда у него из-за спины, прихрамывая, вышел Фил.

— Что случилось? — спросил Фил. — Я слышал звон стекла.

— Граф Олаф сбежал, — сказала Вайолет, и при мысли, что это правда, у нее защемило сердце. — Ширли на самом деле была переодетым Графом Олафом, и он, как всегда, сбежал.

— Если смотреть с хорошей стороны, то вы и впрямь счастливчики, — сказал Фил, и сироты с любопытством посмотрели сперва на Фила, потом друг на друга. Когда-то они были счастливыми детьми, настолько довольными своей жизнью, что даже не понимали, как они счастливы. Потом случился страшный пожар, и с тех пор в их жизни, казалось, не было ни одного хорошего момента, а уж целой хорошей стороны и подавно. Они переезжали из дома в дом и везде встречали беды и несчастья, и вот сейчас человек, который был причиной всех этих бед и несчастий, снова сбежал. Счастливчиками они себя определенно не чувствовали.

— Что вы имеете в виду? — тихо спросил Клаус.

— Хм, дайте подумать, — ответил Фил и на мгновение задумался.

Издалека до детей доносился приглушенный голос мистера По, который давал кому-то по телефону описание Графа Олафа.

— Вы живы, — сказал наконец Фил. — Потому и счастливчики. Уверен, что можно найти что-то еще. Бодлеры посмотрели друг на друга, потом на Чарльза и Фила, единственных людей в Полтривилле, которые были к ним добры. Скучать по общежитию, ужасной запеканке и изнурительному труду на лесопилке сироты, конечно, не будут, но этих добрых людей им будет недоставать. И, подумав о том, кого еще им будет недоставать, они пришли к выводу, что, если бы с ними произошло что-нибудь еще более страшное, им бы очень недоставало друг друга. Что если бы Солнышко проиграла поединок? Что если бы Клаус навсегда остался загипнотизированным? Что если бы Вайолет натолкнулась на пилу вместо доктора Оруэлл? Бодлеры посмотрели на солнечный свет, струящийся в разбитое окно, через которое бежал Граф Олаф, и с содроганием подумали о том, что могло бы случиться. То, что они просто живы, никогда не казалось им счастьем, но, мысленно оглядываясь на ужасные дни, проведенные под опекой Сэра, дети поразились тому, как много раз за это время счастье им улыбалось.

— Мы счастливчики, — тихо призналась Вайолет, — потому что Клаус так быстро что-то изобрел, хотя он вовсе не изобретатель.

— Мы счастливчики, — тихо признался Клаус, — потому что Вайолет догадалась, как вывести меня из гипноза, хотя она вовсе не исследователь.

— Кройф! — тихо призналась Солнышко, — что означало нечто вроде: «Мы счастливчики, потому что я смогла защитить нас от шпаги доктора Оруэлл, раз я сама говорю об этом».

Дети вздохнули и с надеждой улыбнулись друг другу. Граф Олаф на свободе и обязательно попытается отобрать у них состояние, но в этот раз он потерпел неудачу. Они были живы и, стоя у разбитого окна, думали о том, что последним словом в этой истории могло бы быть слово «счастливчики», слово, которое, впервые появившись на этих страницах, принесло им столько бед. Бодлеровские сироты были живы, и казалось, что, может быть, им и впрямь отпущено непомерное счастье.

Моему любезному издателю.

Прошу извинить меня за оборванные края этой записки. Я пишу Вам из лачуги, где были вынуждены жить бодлеровские сироты 6о бремя их пребывания в Пруфрокской подготовительной школе, и боюсь, крабы пытались утащить мои писчебумажные принадлежности.

В воскресенье вечером купите, пожалуйста, билет (место 10-Д) на представление оперы «FautedeMieux» («За неимением лучшего») вСумасбродном Оперном театре. Во бремя пятого акта воспользуйтесь острым ножом, чтобы вскрыть сиденье Вашего кресла. Там Вы найдете мою рукопись «Изуверский интернат» — описание горестной половины семестра, проведенной детьми в школе-интернате, а также поднос из школьного кафетерия, несколько сделанных Бодлерами вручную металлических скобок для скрепления бумаг и (поддельный) драгоценный камень из тюрбана учителя Чингиза. А также негатив снимка двух тройняшек Квегмайр, который мистер Хенквист (Беломлинский) может использовать для своих иллюстраций.

Помните, Вы моя последняя надежда на то, что история бодлеровских сирот будет наконец рассказана широкой публике.

Со всем должным уважением

Лемони Сникет.

Content

Лемони Сникет
Зловещая лесопилка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Моему любезному издателю.