Сорокин Владимир

Пир

Настя

Серо-голубое затишье перед рассветом, медленная лодка на тяжелом зеркале Денеж-озера, изумрудные каверны в кустах можжевельника, угрожающе ползущих к белой отмоине плеса.

Настя повернула медную ручку балконной двери, толкнула. Толстое стекло поплыло вправо, дробя пейзаж торцевыми косыми гранями, беспощадно разрезая лодку на двенадцать частей. Влажная лавина утреннего воздуха навалилась, объяла, бесстыдно затекла под сорочку.

Настя жадно потянула ноздрями и шагнула на балкон.

Теплые ступни узнали прохладное дерево, доски благодарно скрипнули. Настины руки легли на облупившиеся перила, глаза до слез всосали замерший мир: левый и правый флигеля усадьбы, молочную зелень сада, строгость липовой аллеи, рафинад церкви на пригорке, прилегшую на траву иву, скирду скошенного газона.

Настя повела широкими худыми плечами, тряхнула распущенными волосами и со стоном потянулась, вслушиваясь просыпающимся телом в хруст позвонков:

– Э-а-а-а-а-а…

За озером медленно сверкнула искра, влажный мир качнулся и стал разворачиваться к неизбежному солнцу.

– Я люблю тебя, – прошептала Настя первым лучам, повернулась и вошла в свою спальню.

Красный комод хмуро глядел замочными скважинами, подушка широко, по-бабьи улыбалась, свечной огарок немо вопил оплавленным ртом, с переплета книги усато ухмылялся Картуш.

Настя села за свой маленький столик, открыла дневник, взяла стеклянную ручку с фиолетовым коготком пера, обмакнула в чернильницу и стала смотреть, как рука выводит на желтой бумаге:

6 августа.

Мне шестнадцать лет. Мне, Настасье Саблиной! Воистину странно, что я не удивляюсь этому. Отчего же? Хорошо ли это или дурно? Наверное, я еще сплю, хотя солнце уже встало и озарило все вокруг. Сегодня – самый важный день в моей жизни. Как я проведу его? Запомню ли я его? Надобно запомнить все до мелочей, каждую каплю, каждый листочек, каждую свою мысль. Надобно думать хорошо. Papa говорит, что добрые мысли озаряют нашу душу, как солнце. Пусть же сегодня в моей душе светит мое солнце! Солнце Самого Важного Дня. А я буду радостной и внимательной. Вчера вечером приехал Лев Ильич, и после ужина я с ним и с papa сидела в большой беседке. Papa с ним опять спорил про Nietzsche, что надобно преодолеть в своей душе самого себя. Сегодня я должна это сделать. Хотя я и не читала Nietzsche. Я еще очень мало знаю о мире, но я очень люблю его. И люблю людей, хотя многие из них выказывают скуку. Но скучных же тоже надобно любить? Я счастлива, что papa и maman не скучные люди. И я счастлива, что наступил День, который мы так долго ждали!

Солнечный луч тронул кончик стеклянной ручки, она вспыхнула напряженной радугой.

Настя закрыла дневник и снова потянулась – сладостно, мучительно, закинув руки за голову. Скрипнула дверь, и мягкие руки матери сомкнулись вокруг ее запястий.

– Ах ты, ранняя пташка…

– Maman… – Настя запрокинула голову назад, увидела перевернутое лицо матери, обняла.

Неузнаваемое зубастое лицо нависло, тесня лепных амуров потолка:

– Ma petite filette. Tu as bien dormi?

– Certainement, maman.

Они замерли, обнявшись.

– Я видела тебя во сне, – произнесла мать, отстраняясь и садясь на кровать.

– И что же я делала?

– Ты много смеялась. – Мать с удовольствием смотрела на струящиеся в узком луче волосы дочери.

– Это глупо? – Настя встала, подошла – тонкая, стройная, в полупрозрачной ночной сорочке.

– Отчего же смеяться – глупо? Смех – это радость. Присядь, ангел мой. У меня что-то есть для тебя.

Настя села рядом с матерью. Они были одинаковые ростом, похожи сложением, в однотонных голубых сорочках. Только плечи и лица были разные.

В тонких пальцах матери раскрылся футляр малинового бархата, сверкнуло бриллиантовое сердечко, тонкая золотая цепочка легла на Настины ключицы:

– C'est pour toi.

– Maman!

Настя склонилась, взяла сердечко, волосы хлынули вокруг лица, бриллиант грозно сверкнул голубым и белым.

Дочь поцеловала мать в нестарую щеку.

– Maman.

Солнечный свет впился в зеленые глаза матери, она осторожно раздвинула каштановый занавес Настиных волос: дочь держала бриллиант возле губ.

– Я хочу, чтобы ты поняла, к а к о й день сегодня.

– Я уже поняла, maman.

Мать гладила ее голову.

– Мне к лицу? – Настя выпрямилась, выставив вперед юную крепкую грудь.

– Parfait!

Дочь подошла к трехстворчатому зеркалу, островерхо растущему из цветастой мишуры подзеркального столика. Четыре Насти посмотрели друг на друга:

– Ах, как славно…

– Твое навечно. От нас с papa.

– Чудесно… А что papa? Еще спит?

– Сегодня все проснулись рано.

– Я тоже! Ах, как это славно…

Мать взяла стоящий возле подсвечника колокольчик, позвонила. Небыстро послышалось за дверью нарастающее шарканье, и вошла полная большая няня.

– Няня! – Настя подбежала, бросилась на дебелую грудь.

Прохладное тесто няниных рук сомкнулось вокруг Насти.

– Золотце мое, сирибро! – Колыхаясь, дрожа, словно собираясь заплакать, няня быстро-быстро целовала голову девушки большими холодными губами.

– Няня! Мне шестнадцать! Уже шестнадцать!

– Хоссподи, золотце мое, Хоссподи, сирибро мое!

Мать с наслаждением смотрела на них.

– Совсем не так давно ты ее пеленала.

Туша няни сотрясалась, громко дыша.

– Токмо вчерась, Хоссподи! Токмо вчерась, Царица Нябесная!

Настя ожесточенно вывернулась, оттолкнулась от квашни няниного живота.

– Взгляни! Правда – прелесть что такое?

Еще не разглядев бриллианта слезящимися заплывшими глазами, няня тяжко всплеснула увесистыми ладонями:

– Хоссподи!

Изнывая от сдержанной радости, мать качнулась к двери:

– Настенька, мы завтракаем на веранде.

Обмыв Настино тело смоченной лавандовой водою губкой, няня растерла ее влажным и сухим полотенцами, одела и стала заплетать косу.

– Няня, а ты помнишь свое шестнадцатилетие? – Непокорно склонив голову, Настя следила за ползущим по полу рыжим муравьем.

– Хосподи, да я уж тады на сносях была!

– Так рано? А, ну да! Тебя же в пятнадцать сосватали.

– То-то ж и оно, золотце мое. А к заговенью-то на Рожство и родила Гришу. Да токмо он, сярдешнай, от ушницы помёр. Потом Васятка был, опосля Химушка. К двадцати-то годам у мене один бегал, другой в люльке кричал, третий в животе сидел. Во как!

Опухшие белые пальцы няни мелькали в каштаново-золотистом водопаде волос: тяжелая коса неумолимо росла.

– А я никого не родила. – Настя наступила кончиком парусиновой туфельки на муравья.

– Хосподи, о чем тужить-то, золотце мое! – колыхнулась няня. – Тебе ли красоту на семя пущать? Ты на другое сподоблена.

Коса мертвым питоном вытягивалась между лопаток.

На белой веранде задушенно похрипывал ослепительный самовар, наглый плющ лез в распахнутые окна, молодой лакей Павлушка гремел посудой. Отец, мать и Лев Ильич сидели за столом.

Настя вбежала:

– Good morning!

– А-а-а! Именинница! – Нескладный, угловатый, как поломанный шезлонг, Лев Ильич принялся вставать.

– Попрыгунья, – подмигнул жующий отец.

Настя поцеловала его в просвет между черной бородой и крепким носом:

– Спасибо, papa!

– Покажись, русская красавица.

Она вмиг отпрянула, встала в первую позицию, развела руками: летнее оливковое платье с вышивкой, голые плечи, бисерная лента вокруг головы, вспыхивающий бриллиант на средостении длинных ключиц.

– Voila!

– Леди Макбет Мценского уезда! – белозубо засмеялся отец.

– Сережа, Бог с тобой! – махнула салфеткой мать.

– Хоть сейчас под венец! – стоял, держа перед собой длиннющие руки, Лев Ильич.

– Типун, брат, тебе на язык! – Отец подцепил вилкой алый пласт семги, шлепнул к себе на тарелку.

– Давеча, Настенька, когда мы про Усача говорили, я едва удержался, чтоб не вручить вам, – полез во внутренний карман узкого пиджака Лев Ильич. – И слава богу, что не поспешил!

– Поспешишь – людей насмешишь. – Отец лихо кромсал семгу.

Лев Ильич протянул Насте костлявый кулак, раскрыл. На смуглой, сухой и плоской, как деревяшка, ладони лежала золотая брошь, составленная из латинских букв.

– «Transcende!», – прочитала Настя. – А что это?

– «Преступи пределы!», – перевел Лев Ильич.

– Ну, брат! – Отец замер с вилкой у рта, покачал крутолобой головой. – А меня упрекаешь в буквальном понимании!

– Позвольте, Настенька, я вам уж и пришпилю… – Лев Ильич, как богомол, угрожающе занес руки.

Настя приблизилась, отвернув голову и глядя в окно на двух белобрысых близнецов, детей кухарки, идущих по воду с одним коромыслом и пятью ведрами. «Зачем им коромысло?» – подумала она. Прокуренные пальцы с огромными толстыми ногтями шевелились у нее на груди.

– День рождения, конечно, не именины… но, коли уж Сергей Аркадьевич поборник прогресса…

– Вот испорти только мне аппетит! – сочно жевал отец.

«Как же пять ведер повесить на одно коромысло? Странно…»

– Ну вот… – Лев Ильич опустил руки и, щурясь, резко подался назад, словно собираясь со всего маха ударить Настю своей маленькой головою. – А вам к лицу.

– Merci, – быстро присела Настя.

– Вполне сочетаются, – мать смотрела на бриллиант и на брошь.

– Вот отец Андрей ка-а-к возьмет, да ка-а-к подарит Настасье Сергеевне еще какой-нибудь bijou, вот тогда ка-а-к станет наша Настасья Сергеевна елкою рождественской! – разрезая теплую булку, подмигнул отец дочери.

– А ты, papa, меня в угол поставишь?

Все засмеялись.

– Давайте кофий пить, – вытер полные губы отец.

– Барин, сливки простыли… Подогреть? – спросил конопатый Павлушка.

– Я третий раз тебе говорю – не называй меня барином, – раздраженно качнул крепкими плечами отец. – Мой дед землю пахал.

– Простите, Сергей… А-рыка-диевич… сливки, стало быть…

– Ничего греть не надо.

Вкус кофе напомнил Насте про затон.

– Я же не успею! Уже восемь пробило! – вскочила со стула она.

– Что такое? – подняла красивые брови мать.

– Раковина!

– Ах, сегодня же солнце…

Настя выбежала с веранды.

– Что стряслось? – спросил, намазывая булку маслом, Лев Ильич.

– Amore more ore re! – ответил, прихлебывая кофе, отец.

Спрыгнув с крыльца, Настя побежала к затону. Навстречу ей из-под горки медленно шли белобрысые близнецы, неся на перевернутом коромысле пять нанизанных полных ведер.

– Вот оно что! – улыбнулась им Настя.

Босоногие близнецы глазели на нее, забыв про тяжесть ноши. У одного в ноздре дрожала молочного цвета сопля. Вода капала с пяти ведер.

Гранитное полукольцо затона, пораженное белесой сыпью мха, тяжеловесный силуэт дуба, бархатные листья орешника, световая рябь на суровых рядах осоки.

Настя сошла к темно-зеленой воде по мшистым ступеням, замерла: солнечные часы на треснутой колонне показывали четверть девятого. Сырая прохлада нависала над водой еле различимым туманом. В центре затона по колено в воде стоял мраморный Атлант, держащий на желто-белых мускулах спины хрустальный шар. Птичий помет покрывал плечи и голову изваяния, но шар светился прозрачной чистотой, – птицы не могли усидеть на полированном стекле.

Настя прищурила левый глаз: в шаре расплывались громадные листья, стволы невиданных растений, играли радуги.

– Подари мне, о Солнце! – зажмурились глаза.

Четверть часа пролетела как миг. Настя открыла глаза. Широкий поток солнечного света бил сквозь дубовую крону в хрустальный шар, преломляясь, вытягивался из шара золотой спицей, вонзающейся в толщу воды.

Затаив дыхание, Настя смотрела.

Луч медленно полз по воде, она исходила нежным паром.

– Благодарю тебя… о, благодарю… – шептали Настины губы.

Мгновение Тайны Света прошло.

Луч погас так же неожиданно, как вспыхнул.

Сорвав молодую ветку орешины и трогая губы нежными листьями, Настя возвращалась домой через Старый сад. Открывала прелую калитку, проходила сквозь ряды вишен, стояла возле синих пчелиных домиков, отмахиваясь веткой от пчел. Минуя Новый сад со стеклянным конусом оранжереи, побежала по пыльным доскам мимо овина, сенных сараев, скотного двора.

С конюшни долетели звуки спорящих голосов. Три девушки с пустыми лукошками со смехом выбежали из ворот конюшни в сторону Нового сада, но, завидя Настю, остановились, поклонились.

– Что там? – подошла Настя.

– Павлушку сечь привяли, Настасья Сяргевна.

– За что?

– Слыхать, за «барина».

Настя шагнула к воротам. Девушки побежали в сад.

– Дядя Митяй! Дядя Митяй! – слышался визгливый голос Павлушки.

– Не полошись, не полошись… – басил конюх.

Настя шагнула в ворота, но остановилась. Повернулась, прошла вдоль бревенчатых стен, заглянула в мутное оконце. Разглядела, как в полутьме конюшни конюхи Митяй и Дубец укладывают Павлушку на скамью. Лакейские темно-синие обтяжные панталоны его были спущены, исподнее сбилось к щиколоткам. Конюхи быстро привязали его, Дубец сел в изголовье, держа за руки. Рыжебородый коренастый Митяй вытянул из ведра с соленой водой пучок длинных розог, встряхнул над головой, перекрестился и стал сильно, с оттяжкой сечь Павлушку по небольшому бледному заду.

Павлушка завизжал.

– Понимай! Понимай! Понимай! – приговаривал Митяй.

Дубец равнодушно глядел из-под малахая, держа лакея.

Настя смотрела на содрогающиеся в полутьме ягодицы, на сучащие тонкие ноги. Юное тело Павлушки вздрагивало, пытаясь выгнуться от удара, но лавка не пускала его. Он повизгивал в такт ударам.

Сердце тяжело стучало в груди у Насти.

– Пани-май! Пани-май! Пани-май!

– Айя! Айя! Айя!

Сзади кто-то тихо рассмеялся.

Настя обернулась. Рядом стоял деревенский дурачок Порфишка. Рваная белая рубаха его выпросталась из полосатых портов, надетые на босые ноги измочаленные лапти топорщились лыками, избитое оспинами лицо светилось тихим безумием.

– А я у бане лягуху запер! Пущай от мине лягухонка родит! – голубоглазо сообщил он и засмеялся, не открывая рта.

Настя дала ему ореховую ветку и пошла к дому.

К полдню прикатил на новых дрожках отец Андрей. Стройный, высокий, с красивым русским лицом, он сжал Настину голову сильными руками, крепко поцеловал в лоб.

– Ну, Серафима бескрылая, ну, красавица писаная! Ждал, когда на именины позовут, а тут на тебе: шест-над-ца-ти-летие! И не выговоришь сразу!

Он прошуршал лиловой, с синим отливом рясой, и перед лицом Насти возникла коробочка красного сафьяна. Сильные руки батюшки открыли ее: на розовом шелке в углублении лежала черная жемчужина.

«Papa как в воду глядел!» – подумала Настя и улыбнулась.

– Се драгоценный жемчуг со дна океана. – Отец Андрей в упор буравил ее сильными глазами. – Но не обыкновенный, а черный. Обыкновенный в раковинах растет, раковина под водой открывается, свет попадает, вот он и блестит от свету. А это – другой жемчуг. Черный. Потому как носят его во рту мудрые рыбы в глубине, которые Бога жабрами слушают. Носят тысячу лет, а потом драконами становятся и реки охраняют. Enigma!

– Благодарствуйте, батюшка. – Настя взяла из его рук коробочку. – А как… это носить?

– Это не носить, а хранить надо.

– Как рыба?

– Можно и как рыба! – захохотал отец Андрей и, стремительным движением огладив бороду, огляделся в прохладно-светлом воздухе гостиной. – Ну и когда же прикажут подать?

– Погоди, святой отец. – Саблин вошел в гостиную. – Успеешь еще наклюкаться!

Они обнялись – крепкотелые, рослые, похожие бородами и лицами – и трижды громко расцеловались.

– Ох и завидовал я тебе, брат, третьего дня! – Сергей Аркадьевич держал отца Андрея за лиловые плечи. – Черной завистью! Черной завистью!

– Это почему же? – выгнул толстые брови батюшка.

– Сашенька! – закричал на весь дом отец. – Ты только послушай! Еду мимо его подворья, глядь, а у него арестантская рота девок сено прибирает! Да какие девки-то – кровь с молоком! Не то что наши малахольные!

– Да это матушка моя мокровских наняла, – засмеялся отец Андрей. – Они в Мостках стоговали, вот и…

– Не видал, ох не видал я там твоей матушки! Только девки! Одни девки! – захохотал отец.

– Да ну тебя, право! – махнул рукой батюшка.

– Саблин опять пошло шутит? – Мать вошла, поцеловалась с отцом Андреем. – Настенька, пора.

– Уже? – Настя показала ей жемчужину.

– Какая прелесть!

– Черный жемчуг, maman.

– У-у-у! – Отец обнял мать сзади, заглянул через плечо. – Из-за моря-окияна, прямо с острова Буяна! Красиво.

Часы пробили полдень.

– Пора, Настюша, – серьезно тряхнул головой отец.

– Что ж, пора – так пора, – трепетно вздохнула Настя. – Тогда я… сейчас.

Войдя в свою спальню, она открыла дневник и крупно написала: ПОРА!

Сняла с шеи цепочку с бриллиантом, посмотрела. Положила под зеркала рядом с брошью. Открыла коробочку с жемчужиной, посмотрела прямо на нее, потом через зеркало:

– С собой?

Подумала секунду, открыла рот и легко проглотила жемчужину.

Темно-синий шелк кабинета отца, копия звездного неба на потолке, бюст Ницше, слои книг, огромная древняя секира во всю стену, руки, крепко берущие Настю за плечи.

– Ты сильная?

– Я сильная, papa.

– Ты хочешь?

– Я хочу.

– Ты сможешь?

– Я смогу.

– Ты преодолеешь?

– Я преодолею.

Отец медленно приблизился и поцеловал ее в виски.

Красно-каменный забор внутреннего двора, свежая побелка недавно сложенной большой русской печи, голый по пояс повар Савелий с длинной кочергой перед оранжевым печным жерлом, отец, мать, отец Андрей, Лев Ильич.

Няня раздевала Настю, аккуратно укладывая одежду на край грубого дубового стола: платье, нательная рубашка, панталоны. Настя осталась стоять голой посреди двора.

– А волосы? – спросил отец.

– Пусть… так, Сережа, – прищурилась мать.

Настя тронула левой рукой косу. Правой прикрыла негустой лобок.

– Жар справный, – выпрямился, отирая пот, Савелий.

– Во имя Вечного, – кивнул ему отец.

Савелий положил на стол огромную железную лопату с болтающимися цепями.

– Ложитесь, Настасья Сергевна.

Настя неуверенно подошла к лопате. Отец и Савелий подхватили ее, положили спиной на лопату.

– Ноженьки-то вот так… – Белесыми морщинистыми руками повар согнул ей ноги в коленях.

– Прижми руками, – склонился отец.

Глядя в тронутое перьями облаков небо, Настя взяла себя за колени, прижала ноги к груди. Повар стал пристегивать ее цепями к лопате.

– Полегшей-то… – озабоченно подняла руки няня.

– Не бойсь, – натягивал цепь Савелий.

– Настенька, выпростай косу, – посоветовала мать.

– Мне и так удобно, maman.

– Пускай лучше под спиною останется, а то гореть будет, – хмуро смотрел отец Андрей, расставив ноги и теребя руками крест на груди.

– Настенька, вы руками за цепи возьмитесь, – сутуло приглядывался Лев Ильич.

– Не надо, – нетерпеливо отмахнулся отец. – Их лучше – вот что…

Он засунул Настины кисти под цепь, охватившую бедра.

– То правда, – закивал повар. – А то все одно повыбьются, как трепыхать зачнет.

– Тебе удобно, ma petite? – Мать взяла дочь за гладкие, быстро краснеющие щеки.

– Да, да…

– Не бойся, ангел мой, главное, ничего не бойся.

– Да, maman.

– Цепи не давят? – трогал отец.

– Нет.

– Ну, Вечное в помощь тебе. – Отец поцеловал покрытый холодной испариной лоб дочери.

– Держи себя, Настенька, как говорили, – припала мать к ее плечам.

– С Богом, – перекрестил отец Андрей.

– Мы будем рядом, – напряженно улыбался Лев Ильич.

– Золотце мое… – целовала ее стройные ноги няня.

Савелий перекрестился, плюнул на ладони, ухватился за железную рукоять лопаты, крякнул, поднял, пошатнулся и, быстро семеня, с маху задвинул Настю в печь. Тело ее осветилось оранжевым. «Вот оно!» – успела подумать Настя, глядя в слабо закопченный потолок печи. Жар обрушился, навалился страшным красным медведем, выжал из Насти дикий, нечеловеческий крик. Она забилась на лопате.

– Держи! – прикрикнул отец на Савелия.

– Знамо дело… – уперся тот короткими ногами, сжимая рукоять.

Крик перешел в глубокий нутряной рев.

Все сгрудились у печи, только няня отошла в сторону, отерла подолом слезы и высморкалась.

Кожа на ногах и плечах Насти быстро натягивалась и вскоре, словно капли, по ней побежали волдыри. Настя извивалась, цепи до крови впились в нее, но удерживали, голова мелко тряслась, лицо превратилось в сплошной красный рот. Крик извергался из него невидимым багровым потоком.

– Сергей Аркадьич, надо б угольки шуровать, чтоб корка схватилась, – облизал пот с верхней губы Савелий.

Отец схватил кочергу, сунул в печь, неумело поворошил угли.

– Да не так, Хоссподи! – Няня вырвала у него из рук кочергу и стала подгребать угли к Насте.

Новая волна жара хлынула на тело. Настя потеряла голос и, открывая рот, как большая рыба, хрипела, закатив красные белки глаз.

– Справа, справа, – заглянула в печь мать, направила кочергу няни.

– Я и то вижу, – сильней заворочала угли та.

Волдыри стали лопаться, брызгать соком, угли зашипели, вспыхнули голубыми языками. Из Насти потекла моча, вскипела. Рывки девушки стали слабнуть, она уже не хрипела, а только раскрывала рот.

– Как стремительно лицо меняется, – смотрел Лев Ильич. – Уже совсем не ее лицо.

– Угли загорелись! – широкоплече суетился отец. – Как бы не спалить кожу.

– А мы чичас прикроем, и пущай печется. Теперь уж не вырвется, – выпрямился Савелий.

– Смотри, не сожги мне дочь.

– Знамо дело…

Повар отпустил лопату, взял широкую новую заслонку и закрыл печной зев. Суета вмиг прекратилась. Всем вдруг стало скучно.

– Тогда ты… того… – почесал бороду отец, глядя на торчащую из печи рукоять лопаты.

– За три часа спекётся, – вытер пот со лба Савелий.

Отец оглянулся, ища кого-то, но махнул рукой:

– Ладно…

– Я вас оставлю, господа, – пробормотала мать и ушла.

Няня тяжело двинулась за ней.

Лев Ильич оцепенело разглядывал трещину на печной трубе.

– А что, Сергей Аркадьевич, – отец Андрей положил руку на плечо Саблина, – не ударить ли нам по бубендрасам с пикенцией?

– Пока суть да дело? – растерянно прищурился на солнце Саблин. – Давай, брат. Ударим.

Железная рукоять вдруг дернулась, жестяная заслонка задребезжала. Из печи послышалось совиное уханье. Отец метнулся, схватил нагревшуюся рукоять, но все сразу стихло.

– Это душа с тела вон уходит, – устало улыбнулся повар.

Вытянутые полукруглые окна столовой, вечерние лучи на взбитом шелке портьер, слои сигарного дыма, обрывки случайных фраз, неряшливый звон восьми узких бокалов: в ожидании жаркого гости допивали вторую бутылку шампанского.

Настю подали на стол к семи часам. Ее встретили с восторгом легкого опьянения.

Золотисто-коричневая, она лежала на овальном блюде, держа себя за ноги с почерневшими ногтями. Бутоны белых роз окружали ее, дольки лимона покрывали грудь, колени и плечи, на лбу, сосках и лобке невинно белели речные лилии.

– А это моя дочь! – встал с бокалом Саблин. – Рекомендую, господа!

Все зааплодировали.

Кроме четы Саблиных, отца Андрея и Льва Ильича, за красиво убранным столом сидели супруги Румянцевы и Димитрий Андреевич Мамут с дочерью Ариной – подругой Насти. Повар Савелий в белом халате и колпаке стоял наготове с широким ножом и двузубой вилкой.

– Excellent! – Румянцева жадно разглядывала жаркое в короткий лорнет. – Как она чудно была сложена! Даже эта двусмысленная поза не портит Настеньку.

– Нет, не могу привыкнуть. – Саблина прижала ладони к своим вискам, закрыла глаза. – Это выше моих сил.

– Сашенька, дорогая, не разрушай нашего праздника. – Саблин сделал знак Павлушке, тот засуетился с бутылками. – Мы не каждый день едим своих дочерей, следовательно, нам всем трудно сегодня. Но и радостно. Так что давайте радоваться!

– Давайте! – подхватила Румянцева. – Я семь часов тряслась в вагоне не для того, чтобы грустить!

– Александра Владимировна просто устала, – потушил сигару отец Андрей.

– Я прекрасно понимаю материнское чувство, – заворочался толстый, лысый, похожий на майского жука Мамут.

– Голубушка, Александра Владимировна, не думайте о плохом, умоляю вас! – прижал руки к груди пучеглазый крупнолицый Румянцев. – В такой день грешно печалиться!

– Сашенька, думайте о хорошем! – улыбнулась Румянцева.

– Мы все вас умоляем! – подмигнул Лев Ильич.

– Мы все вам приказываем! – проговорила огненноволосая, усыпанная веснушками Ариша.

Все засмеялись. Павлушка с понурым, опухшим от слез лицом наполнял бокалы.

Саблина облегченно засмеялась, вздохнула, качнула головой.

– Je ne sais ce qui me prit…

– Это пройдет, радость моя. – Саблин поцеловал ее руку, поднял бокал. – Господа, я ненавижу говорить тосты. А посему – я пью за преодоление пределов! Я рад, если вы присоединитесь!

– Avec plaisir! – воскликнула Румянцева.

– Присоединяемся! – поднял бокал Румянцев.

– Совершенно! – тряхнул брылами Мамут.

Бокалы сошлись, зазвенели.

– Нет, нет, нет… – затрясла головой Саблина. – Сережа… мне плохо… нет, нет, нет…

– Ну, Сашенька, ну, голубушка наша… – надула губы Румянцева, но Саблин властно поднял руку:

– Silence!

Все стихли. Он поставил недопитый бокал на стол, внимательно посмотрел на жену.

– Что – плохо?

– Нет, нет, нет, нет… – быстро трясла она головой.

– Что – нет?

– Мне плохо, Сережа…

– Что – плохо?

– Плохо… плохо, плохо, плохо…

Саблин резко и сильно ударил ее по щеке:

– Что тебе плохо?

Она закрыла лицо руками.

– Что тебе плохо, гадина?

Тишина повисла в столовой. Павлушка горбато замер с бутылкой в руке. Савелий стоял с обреченно-непонимающим лицом.

– Посмотри на нас!

Саблина окаменела. Саблин наклонился к ней и произнес, словно вырезая каждое слово толстым ножом:

– Посмотри. На нас. Свинья.

Она отняла руки от лица и обвела собравшихся как бы усохшими глазами.

– Что ты видишь?

– Лю… дей.

– Еще что видишь?

– На… стю.

– И почему тебе плохо?

Саблина молчала, вперясь в Настино колено.

– Не стоит так откровенно не любить нас, Александра Владимировна, – тяжело проговорил Мамут.

– Хотя бы учитесь скрывать свою ненависть, Сашенька, – нервно усмехнулась Румянцева.

– Поздновато, – глядела исподлобья Арина. – В сорок-то лет.

– Ненависть разрушительна для души, – хрустнул пальцами отец Андрей. – Ненавидящий страдает сильнее ненавидимых.

– Как это все глупо… – грустно покачал головой Румянцев.

– Зло не глупо. Зло – пошло, – вздохнул Лев Ильич.

Саблина вздрогнула:

– Да нет… господа… я не…

– Что – нет? – сурово смотрел Саблин.

– Я…

– Савелий! Отдай ей нож и двузубец!

Повар осторожно приблизился к Саблиной, протянул приборы ручками вперед.

– Пожалуйте.

Саблина взяла и посмотрела на них, словно видела впервые.

– Ты будешь обслуживать нас, – опустился на свое место Саблин. – Будешь вырезать куски на заказ. Ступай, Савелий.

Повар вышел.

– Давайте есть, господа, пока Настя не остыла! – Саблин заложил себе угол салфетки за ворот. – На правах отца новоиспеченной я заказываю первый кусок: левую грудь! Павлушка! Неси бордо!

Саблина встала, подошла к блюду, воткнула вилку в левую грудь Насти и стала отрезать. Все прислушались. Под коричневой хрустящей корочкой сверкнуло серовато-белое мясо с желтоватой полоской жира, потек сок. Саблина положила грудь на тарелку, подала мужу.

– Прошу, господа! Не теряйте времени!

Первой опомнилась Румянцева.

– Сашенька, срежьте мне эдак вот вскользь с ребер, самую капельку!

– А мне окорок! – хлебнул вина Мамут.

– Плечо и предплечье, Александра Владимировна. – Румянцев потер пальцами, словно считая невидимые деньги. – Только, знаете, без руки, вот… самое предплечье, самое вот это…

– Руку можно мне, – скромно кашлянул Лев Ильич.

– А я попрошу голову! – бодро оперся кулаками о стол отец Андрей. – Дабы противостоять testimonium paupertatis.

Арина подождала, пока Саблина исполнит все просьбы.

– Александра Владимировна, а можно мне…

И смолкла, глянув на отца.

– Что? – наклонился Мамут к дочери.

Арина прошептала ему на ухо.

– Только скажи как взрослая, а не так, – посоветовал он.

– А как?

Отец шепнул ей на ухо.

– Что тебе, Аринушка? – тихо спросила Саблина.

– Мне… восхолмие Венеры.

– Браво, Арина! – воскликнул Саблин, и гости зааплодировали.

Саблина примерилась, заглядывая сверху и снизу: промежность была скрыта между ног.

– Не так оно и просто добраться до тайного уголка! – подмигнул Румянцев, и взрыв смеха заполнил столовую.

– Погоди, Саша… – Саблин встал, решительно взялся за Настины колени, потянул, раздвигая. Тазовые суставы захрустели, но ноги не поддались.

– Однако! – Саблин взялся сильнее. Шея его вмиг побагровела, ежик на голове задрожал.

– Повремени, брат Сергей Аркадьич, – встал батюшка. – Тебе сегодня грех надрываться.

– Я что… не казак? Есть еще… и-и-и!.. порох в пороховницах… и-и-и! – кряхтел Саблин.

Отец Андрей взялся за одно колено, Саблин за другое. Потянули, кряхтя, скаля красивые зубы. Сочно треснули суставы, жареные ноги разошлись и развалились, брызгая соком рвущегося мяса. Скрытый ляжками от жара печи, лобок светился нежнейшей белизной и казался фарфоровым. Два темных паховых провала с вывернутыми костями и дымящимся мясом оттеняли его. Поток коричневого сока хлынул на блюдо.

– Сашенька, s'il vous plait, – вытирал руки салфеткой Саблин.

Холодный нож вошел в лобок, как в белое масло: дрожь склеившихся волосков, покорность полупрозрачной кожи, невинная улыбка слегка раздвинутых половых губ, исходящих нечастыми каплями:

– Прошу, ангел мой.

Лобок лежал на тарелке перед Ариной. Все смотрели на него.

– Жалко такую красоту есть, – нарушил тишину Мамут.

– Как… ангел восковой, – прошептала Арина.

– Господа, дорога каждая минута! – поднял бокал с бордо Саблин. – Не дадим остыть! Ваше здоровье!

Зазвенел хрусталь. Быстро выпили. Ножи и вилки вонзились в мясо.

– М-м-м… м-м-м… м-м-м… – Жующий Румянцев затряс головой, как от зубной боли. – Это что-то… м-м-м… это что-то…

– Magnifique! – рвала зубами мясо Румянцева.

– Хорошо, – жевал Настину щеку отец Андрей.

– Повар у тебя, брат… того… – хрустел корочкой Лев Ильич.

– Прекрасно пропеклось. – Мамут внимательно осмотрел насаженный на вилку кусок и отправил в рот.

– Четверть часа… м-м-м… на углях и три часа в печи… – бодро жевал Саблин.

– Очень правильно, – кивал Мамут.

– Нет… это что-то… это что-то… – жмурился Румянцев.

– Как я обожаю грудинку… – хрустела Румянцева.

Арина осторожно отрезала кусочек лобка, отправила в рот и, медленно жуя, посмотрела в потолок.

– Как? – спросил ее Мамут, прихлебывая вина.

Она пожала пухлыми плечами. Мамут деликатно отрезал от лобка, попробовал:

– М-м-м… сметана небесная… ешь, пока теплое, не кривляйся…

– Сашенька, а что же ты? – Увлажнившиеся глаза Саблина остановились на жене.

– Александра Владимировна, не разрушайте гармонии, – погрозил пальцем Румянцев.

– Да, да… я… непременно… – Саблина рассеянно вглядывалась в безглавое, подплывшее соком тело.

– Позвольте-ка, матушка, вашу тарелку, – протянул руку отец Андрей. – Вам самое деликатное полагается.

Саблина подала ему тарелку. Он воткнул нож под нижнюю челюсть Настиной головы, сделал полукруглый надрез, помог вилкой и шмякнул на пустую тарелку дымящийся язык:

– Наинежнейшее!

Язык лежал мясистым знаком вопроса.

– Благодарю вас, батюшка, – с усталой улыбкой Саблина приняла тарелку.

– Ах, какая все-таки прелесть ваша Настенька, – бормотала сквозь мясо Румянцева. – Представьте… м-м-м… всегда, когда ее видела, я думала… как вот… как мы будем… м-м-м… как… нет, это просто потрясающе! Какие тонкие изящные ребра!

– Настасья Сергеевна была удивительным ребенком, – хрустел оплавленной кожей мизинца Лев Ильич. – Однажды я приехал прямо с ассамблеи, устал, как рикша, день жаркий, и натурально, по-простому… м-м-м… решил, знаете ли, так вот прямо в…

– Вина! Вина еще! Павлушка! – вскрикнул Саблин. – Где фалернское?

– Так вы же изволили бордо-с. – Тот завертел белой тонкокожей шеей.

– Дурак! Бордо – это только прелюдия! Тащи!

Лакей выбежал.

– Вкусно, черт возьми, – тучно вздохнул Мамут. – И очень, очень правильно, что без всяких там приправ.

– Хорошее мясо не требует приправы, Дмитрий Андреевич, – откинулся на спинку стула жующий Саблин. – Как любая Ding an sich.

– Истинная правда, – поискал глазами отец Андрей. – А где же, позвольте, это…

– Что, брат?

– Ложечка чайная.

– Изволь! – протянул Саблин.

Батюшка воткнул ложечку в глаз жареной головы, решительно повернул: Настин глаз оказался на ложечке. Зрачок был белым, но ореол остался все тем же зеленовато-серым. Аппетитно посолив и поперчив глаз, батюшка выжал на него лимонного сока и отправил в рот.

– А я у рыбы глаза не могу есть, – полусонно произнесла медленно жующая Арина. – Они горькие.

– У Настеньки не горькие, – глотнул вина батюшка. – А очень даже сладкие.

– Она любила подмигивать. Особенно на латыни. Ее за это три раза в кондуит записывали.

– Настя умела удивительно смотреть, – заговорила Саблина, задумчиво двигая ножом на тарелке недоеденный язык. – Когда я ее родила, мы жили в Петербурге. Каждый день приходила кормилица кормить Настеньку. А я сидела рядом. И однажды Настя очень странно, очень необычно на меня посмотрела. Она сосала грудь и смотрела на меня. Это был какой-то совсем не детский взгляд. Мне, право, даже стало не по себе. Я отвернулась, подошла к окну и стала в него глядеть. Была зима, вечер. И окно все затянуло изморозью. Только в середине оставалась проталина. И в этой черной проталине я увидела лицо моей Настеньки. Это было лицо… не знаю как объяснить… лицо очень взрослого человека. Который был значительно старше меня. Я испугалась. И почему-то сказала: «Батый».

– Батый? – нахмурил брови отец Андрей. – Тот самый? Хан Батый?

– Не знаю, – вздохнула Саблина. – Возможно, и не тот. Но тогда я сказала – Батый.

– Выпей вина, – пододвинул ей бокал Саблин.

Она послушно выпила.

– Вообще, иногда в родном человеке может черт-те что померещиться. – Румянцев протянул пустую тарелку. – Пожалуйста, с бедрышка вон с того.

– С какого? – встала Саблина.

– Что позажаристей.

Она стала вырезать кусок.

– Сергей Аркадьич, – вытер жирные губы Мамут. – Полноте мучить супругу. Пригласите повара.

– Да что вы, господа, – улыбалась Саблина. – Мне чрезвычайно приятно поухаживать за вами.

– Я берегу здоровье моего повара, – глотнул вина Саблин. – Сашенька, и мне потом шеечки с позвонками… Да! Берегу. И ценю.

– Повар хороший, – хрустел Настиным носом отец Андрей, – хоть и деревенский.

– Деревенский, брат! А гаршнепа в бруснике делает получше, чем у Тестова. Все соусы знает. Помнишь на Пасху поросят?

– А как же.

– Я ему восемь поваренных книг привез. Да-да-да! Повар! Что ж это я… – Дожевывая, Саблин встал, ухватился за Настину ступню, повернул.

Затрещали кости.

– Полосни-ка вот здесь, Сашенька…

Саблина полоснула. Он оторвал ступню, взял ополовиненную бутылку фалернского и пошел из столовой на кухню. В душном ванильном воздухе кухни повар трудился над лимонно-розовой пирамидой торта, покрывая его кремовыми розами из бумажной трубки. Кухарка рядом взбивала сливки к голубике.

– Савелий! – Саблин поискал глазами стакан, увидел медную кружку. – Ну-ка, бери.

Вытерев испачканные кремом руки о фартук, повар смиренно взял кружку.

– Ты сегодня постарался, – наполнил кружку до краев Саблин. – Выпей в память о Насте.

– Благодарствуйте. – Повар осторожно, чтобы не расплескать вино, перекрестился, поднес кружку к губам и медленно выцедил до дна.

– Ешь, – протянул ему ступню Саблин.

Савелий взял ступню, примерился и с силой откусил. Саблин в упор смотрел на него. Повар жевал тяжело и углубленно, словно работал. Куцая борода его ходила вверх-вниз.

– Хороша моя дочь? – спросил Сергей Аркадьевич.

– Хороша, – проглотил повар. – Поупрело славно. Печь на убоинку ухватиста.

Саблин хлопнул его по плечу, повернулся и пошел в столовую.

Там спорили.

– Мой папаша сперва сеял чечевицу, а как всходила – сразу запахивал и сеял пашаничку, – увесисто рассуждал отец Андрей. – Пашаничка ко Преображению была такой, что мы с сестренкой в ней стоя в прятки играли. Ее и в ригу волочь не надобно было – пихнул сноп, он и посыпался. До весны, бывалоча, соломой топили. А вы мне – паровая молотилка!

– Тогда, батюшка, давайте в каменный век вернемся! – желчно смеялся Румянцев. – Будем как в песенке: лаптем пашут, ногтем жнут!

– Можно и в каменный век, – раскуривал сигару Мамут. – Было б что пахать.

– Неужели опять про хлеб? – запихнул новую салфетку за ворот Саблин. – Черт его побери совсем! Надоело. Господа, неужели других сюжетов нет?

– Это все мужчины, Сергей Аркадьич, – крутила бокал с вином Румянцева. – Их – хлебом не корми, дай про что-нибудь механическое поспо…

– Что?! – притворно-грозно оперся кулаками в стол Саблин. – Каким еще хле-бом?! Каким, милостивая государыня, хле-бом?! Я вас не на хлеб пригласил! Хле-бом! Это каким же, позвольте вас спросить, хлебом я кормлю мужчин?! А? Вот этим, что ли? – Он схватил тарелку Арины с недоеденным лобком. – Это что по-вашему – булка французская?

Румянцева уставилась на него, полуоткрыв рот.

Повисла тишина.

Мамут выпустил изо рта нераскуренную сигару, подался массивной головой вперед, словно собираясь завалиться на стол, колыхнул пухлым животом и утробно захохотал. Румянцев втянул узкую голову в стоячий воротник, замахал руками, словно отгоняя невидимых пчел, взвизгнул и пронзительно захихикал. Лев Ильич икнул, схватился руками за лицо, будто собираясь оторвать его, и нервно засмеялся, дергая костлявыми плечами. Отец Андрей хлопнул ладонями по столу и захохотал здоровым русским смехом. Арина прыснула в ладонь и беззвучно затряслась, словно от приступа рвоты. Румянцева завизжала, как девочка на лужайке. Саблина покачала головой и устало засмеялась. Саблин откинулся на стул и заревел от восторга.

Минуты две хохот сотрясал столовую.

– Не могу… ха-ха-ха… смерть, смерть моя… ох… – вытер слезы отец Андрей. – Тебя, Сережа, надобно на каторгу сослать…

– За что… ха-ха… за каламбуризм? – тяжело успокаивался Мамут.

– За пытку смехом… ой… хи-хи-хи… – извивался Румянцев.

– Сергей Аркадьевич настоящий… ох… инквизитор… – вздохнула раскрасневшаяся Румянцева.

– Палач! – покачал головой Лев Ильич.

– Аринушка, прошу вас. – Саблин поставил перед ней тарелку.

– Как же я теперь есть буду? – искренне спросила она.

Новый приступ хохота обвалился на гостей. Хохотали до слез, до колик. Мамут уперся багровым лбом в стол и рычал себе в манишку. Румянцев сполз на пол. Его супруга визжала, сунув в рот кулак. Лев Ильич плакал навзрыд. Батюшка хохотал просто и здорово, как крестьянин. Саблин хрюкал, молотя ногами по полу. Арина мелко хихикала, словно вышивала бисером.

– Ну все! Все! Все! – вытер мокрое лицо Саблин. – Finita!

Стали приходить в себя.

– Похохотать хорошо, конечно, голову прочищает… – тяжело выдохнул Мамут.

– Говорят, можно эдаким манером и заворот кишок схлопотать, – глотнул вина Румянцев.

– От доброго смеха никто не умирал, – огладил короткую бороду батюшка.

– Господа, продолжим, продолжим, – потер руки Саблин. – Пока Настя теплая. Сашенька-свет, положи-ка ты мне… – он мечтательно прищурился, – потрошков!

– А мне – шейки.

– Мне – плечико, Сашенька, голубушка…

– Бедро! Только бедро!

– Можно… там вот, где корочка отстает?

– Александра Владимировна, от руки будьте любезны.

И вскоре все уже молча жевали, запивая мясо вином.

– Все-таки… необычный вкус у человеческого мяса… а? – пробормотал Румянцев. – Дмитрий Андреевич, вы не находите?

– Мясо вообще странная пища, – тяжело пережевывал Мамут.

– Это почему же? – спросил Саблин.

– Живое потому что. А стоит ли убивать живое исключительно ради поедания?

– Жалко?

– Конечно, жалко. Мы на прошлой неделе в Путятино ездили к Адамовичам. Только от станции отъехали – ступица подломилась. Дотащились до тамошнего шорника. А пока он новую ладил, я на ракиту присел эдак в теньке. Ну и подошла ко мне свинья. Обыкновенная хавронья. Встала и смотрит на меня. Выразительно смотрит. Живое существо. Целый космос. А для шорника – просто семь пудов мяса. И я подумал: какая все-таки это дичь – пожирать живых существ! Прерывать жизнь, разрушать гармонию только для процесса переваривания пищи. Который кончается известно чем.

– Вы просто как Толстой рассуждаете, – усмехнулась Румянцева.

– По проблеме вегетарианства у меня с графом нет расхождений. Вот непротивление злу – это увольте.

– Что значит – прерывать жизнь? – перчил печень Саблин. – А у яблока вы не прерываете жизнь? У ржаного колоса?

– Колосу не больно. А свинья визжит. Значит, страдает. А страдание – нарушение мировой гармонии.

– А может, яблоку тоже больно, когда им хрустят, – тихо проговорил Лев Ильич. – Может, оно вопиет от боли, корчится, стенает. Только мы не слышим.

– Ага! – заговорила вдруг Арина, вынув изо рта лобковый волос Насти. – У нас прошлым летом рощу рубили, а маменька покойная всегда окна закрывала. Я говорю – что ты, маменька? А она – деревья плачут.

Некоторое время ели молча.

– Бедра удивительно удались, – покачал головой Румянцев. – Сочные… как не знаю что… сок так и брызжет…

– Русская печь – удивительнейшая вещь, – разрезал почку Саблин. – Разве в духовом шкафу так истомится? А на открытых углях?

– На открытых углях только свинину жарить можно, – тяжело кивал Мамут. – Постное мясо сохнет.

– То-то и оно.

– Но жарят же черкесы шашлык? – подняла пустой бокал Румянцева.

– Шашлык, голубушка – вороний корм. А тут – три пуда мяса! – кивнул Саблин на блюдо с Настей.

– А я люблю шашлыки, – вздохнул Лев Ильич.

– Нальет мне кто-нибудь вина? – трогала свой нос бокалом Румянцева.

– Не зевай, пентюх! – прикрикнул Саблин на Павлушку.

Лакей кинулся наливать.

– А Александра Владимировна вообще не едят-с, – доложила Арина.

– Неужели невкусно? – развел масленые руки Румянцев.

– Нет, нет. Очень вкусно, – вздохнула Саблина. – Просто я… устала, право.

– Вы мало пьете, – заключил Мамут. – Поэтому и кусок в горло не лезет.

– Выпей как положено, Сашенька, – Саблин поднес полный бокал к ее устало-красивым губам.

– Выпейте, выпейте с нами, – возбужденно моргал Румянцев.

– Не манкируйте, Сашенька! – улыбалась порозовевшая Румянцева.

Саблин взял жену левой рукой за шею и медленно, но решительно влил вино ей в рот.

– Ой… Сережа… – выдохнула она.

Все зааплодировали.

– И теперь – капитальнейшей закуски! – командовал Мамут.

– Чего-нибудь оковалочного, с жирком, Александра Владимировна, – подмигивал Лев Ильич.

– Я знаю, что надо! – Саблин вскочил, схватил нож и с размаху вонзил в живот Насте. – Потрошенций! Это самая-пресамая закуска!

Откромсав ножом ком кишок, он подцепил его вилкой и кинул на тарелку жены:

– В потрохе – самая суперфлю, самая витальность! Съешь, радость моя! У тебя сразу все пройдет!

– Правильно! Очень правильно! – тряс вилкой Мамут. – Я куропаток только с потрохами ем.

– Я не знаю… может, лучше белого мяса? – Саблина смотрела на серовато-белые кишки, сочащиеся зеленовато-коричневым соком.

– Съешь немедленно, умоляю! – взял ее за затылок Саблин. – Будешь потом благодарить всех нас!

– Скушайте, Сашенька!

– Александра Владимировна, ешьте непременно! Это приказ свыше!

– Нельзя отлынивать от еды!

Саблин насадил на вилку кусок кишок, поднес ко рту жены.

– Только не надо меня кормить, Сереженька, – усмехнулась она, беря у него вилку и пробуя.

– Ну, как тебе? – смотрел в упор Саблин.

– Вкусно, – жевала она.

– Милая моя жена. – Он взял ее левую руку, поцеловал. – Это не просто вкусно. Это божественно.

– Согласен, – откликнулся отец Андрей. – Есть свою дочь – божественно. Жаль, что у меня нет дочери.

– Не жалей, брат, – отрезал себе кусок бедра Саблин. – У тебя духовных чад предостаточно.

– Я не вправе их жарить, Сережа.

– Зато я вправе! – Мамут ущипнул жующую дочь за щеку. – Ждать не так уж много осталось, егоза.

– Когда у вас? – спросил отец Андрей.

– В октябре. Шестнадцатого.

– Ну, еще долго.

– Два месяца быстро пролетят.

– Ариша, ты готовишься? – спросила Румянцева, разглядывая отрезанный Настин палец.

– Надоело ждать, – отодвинула пустую тарелку Арина. – Всех подруг уж зажарили, а я все жду. Таню Бокшееву, Адель Нащекину, теперь вот Настеньку.

– Потерпи, персик мой. И тебя съедим.

– Вы, Арина Дмитревна, будете очень вкусны, уверен! – подмигнул Лев Ильич.

– С жирком, нагульным, а как же! – засмеялся, теребя ей ухо, Мамут.

– Зажарим, как поросеночка, – улыбался Саблин. – В октябре-то под водочку под рябиновую как захрустит наша Аринушка – у-у-у!

– Волнуетесь поди? – грыз сустав Румянцев.

– Ну… – мечтательно закатила она глаза и повела пухлым плечом, – немного. Очень уж необычно!

– Еще бы!

– С другой стороны – многих жарят. Но я… не могу представить, как я в печи буду лежать.

– Трудно вообразить?

– Ага! – усмехнулась Арина. – Это же так больно!

– Очень больно, – серьезно кивнул отец Андрей.

– Ужасно больно, – гладил ее пунцовую щеку Мамут. – Так больно, что сойдешь с ума, перед тем как умереть.

– Не знаю, – пожала плечами она. – Я иногда свечку зажгу, поднесу палец, чтоб себя испытать, глаза зажмурю и решаю про себя – вытерплю до десяти, а как начну считать – раз, два, три, – и не могу больше! Больно очень! А в печи? Как же я там?

– В печи! – усмехнулся Мамут, перча новый кусок. – Там не пальчик, а вся ты голенькая лежать будешь. И не над свечкой за семишник, а на углях раскаленных. Жар там лютый, адский.

Арина на минуту задумалась, чертя ногтем по скатерти.

– Александра Владимировна, а Настя сильно кричала?

– Очень, – медленно и красиво ела Саблина.

– Билась до последнего, – закурил папиросу Саблин.

Арина зябко обняла себя за плечи:

– Танечка Бокшеева, когда ее к лопате притянули, в обморок упала. А в печи очнулась и закричала: «Мамочка, разбуди меня!»

– Думала, что это сон? – улыбчиво таращил глаза Румянцев.

– Ага!

– Но это был не сон, – деловито засуетился вокруг блюда Саблин. – Господа, добавки! Торопитесь! Жаркое не едят холодным.

– С удовольствием, – протянул тарелку отец Андрей. – Есть надо хорошо и много.

– В хорошее время и в хорошем месте. – Мамут тоже протянул свою.

– И с хорошими людьми! – Румянцева последовала их примеру.

Саблин кромсал еще теплую Настю.

– Durch Leiden Freude.

– Вы это серьезно? – раскуривал потухшую сигару Мамут.

– Абсолютно.

– Любопытно! Поясните, пожалуйста.

– Боль закаляет и просветляет. Обостряет чувства. Прочищает мозги.

– Чужая или своя?

– В моем случае – чужая.

– Ах, вот оно что! – усмехнулся Мамут. – Значит, вы по-прежнему – неисправимый ницшеанец?

– И не стыжусь этого.

Мамут разочарованно выпустил дым.

– Вот те на! А я-то надеялся, что приехал на ужин к такому же, как я, гедонисту. Значит, вы зажарили Настю не из любви к жизни, а по идеологическим соображениям?

– Я зажарил свою дочь, Дмитрий Андреевич, из любви к ней. Можете считать меня в этом смысле гедонистом.

– Какой же это гедонизм? – желчно усмехнулся Мамут. – Это толстовщина чистой воды!

– Лев Николаевич пока еще не жарил своих дочерей, – деликатно возразил Лев Ильич.

– Да и вряд ли зажарит, – вырезал кусок из Настиной ноги Саблин. – Толстой – либеральный русский барин. Следовательно – эгоист. А Ницше – новый Иоанн Креститель.

– Демагогия, – хлебнул вина Мамут. – Ницше вам всем залепил глаза. Всей радикально мыслящей интеллигенции. Она не способна просто и здраво видеть сущее. Нет, это бред какой-то, всеобщее помешательство, второе затмение умов! Сперва Гегель, на которого мой дедушка молился в буквальном смысле слова, теперь этот усатый!

– Что вас так раздражает в Ницше? – раскладывал вырезанные куски по тарелкам Саблин.

– Не в нем, а в русских ницшеанцах. Слепота раздражает. Ницше не добавил ничего принципиально нового к мировой философской мысли.

– Ой ли? – Саблин передал ему тарелку с правой грудью.

– Сомнительное заявление, – заметил Лев Ильич.

– Ничего, ни-че-го принципиально нового! Вся греческая литература ницшеанская! От Гомера до Аристофана! Аморализм, инцест, культ силы, презрение к быдлу, гимны элитарности! Вспомните Горация! «Я презираю темную толпу!» А философы? Платон, Протагор, Антисфен, Кинесий? Кто из них не призывал преодолеть человеческое, слишком человеческое? Кто любил демос? Кто говорил о милосердии? Разве что один Сократ.

– О сверхчеловеке заговорил первым только Ницше, – возразил Саблин.

– Чушь! Шиллер употреблял это слово! О сверхчеловеке говорили многие – Гете, Байрон, Шатобриан, Шлегель! Да что Шлегель, черт возьми, – в статейке Раскольникова весь ваш Ницше! С потрохами! А Ставрогин, Версилов? Это не сверхчеловеки? «…свету провалиться, а мне всегда чай пить!»

– Все великие философы подводят черту, так сказать, общий знаменатель под интуитивно накопленном до них, – заговорил отец Андрей. – Ницше не исключение. Он же не в чистом поле философствовал.

– Ницше не подводил никакого общего знаменателя, никакой там черты! – резко тряхнул головой Саблин. – Он сделал великий прорыв! Он первый в истории человеческой мысли по-настоящему освободил человека, указал путь!

– И что же это за путь? – спросил Мамут.

– «Человек есть то, что должно преодолеть!» Вот этот путь.

– Все мировые религии говорят то же самое.

– Подставляя другую щеку, мы ничего не изменяем в мире.

– А толкая падающего – изменяем? – забарабанил пальцами по столу Мамут.

– Еще как изменяем! – Саблин поискал глазами соусник, взял; загустевший красный соус потек на мясо. – Освобождая мир от слабых, от нежизнеспособных, мы помогаем здоровой молодой поросли!

– Мир не может состоять исключительно из сильных, полнокровных. – Осторожно положив дымящуюся сигару на край гранитной пепельницы, Мамут отрезал кусочек мяса, сунул в рот, захрустел поджаристой корочкой. – Попытки создания так называемого «здорового» государства были, вспомните Спарту. И чем это кончилось? Все те, кто толкал падающих, сами попадали.

Саблин ел с таким аппетитом, словно только что сел за стол:

– Спарта – не аргумент… м-м-м… У Гераклита и Аристокла не было опыта борьбы с христианством за новую мораль. Поэтому их идеи государства остались утопическими… Нынче другая ситуация в мире… м-м-м… Мир ждет нового мессию. И он грядет.

– И кто же он, позвольте вас спросить?

– Человек. Который преодолел самого себя.

– Демагогия… – махнул вилкой Мамут.

– Мужчины опять съехали на серьезное, – обсасывала ключицу Румянцева.

Отец Андрей положил себе хрена:

– Я прочитал две книги Ницше. Талантливо. Но в целом мне чужда его философия.

– Зачем тебе, брат, философия. У тебя есть вера, – пробормотал с полным ртом Саблин.

– Не фиглярствуй, – кольнул его серьезным взглядом отец Андрей. – Философия жизни есть у каждого человека. Своя, собственная. Даже у идиота есть философия, по которой он живет.

– Это что… идиотизм? – осторожно спросила Арина.

Саблин и Мамут засмеялись, но отец Андрей перевел серьезный взгляд на Арину.

– Да. Идиотизм. А моя доктрина жизни: живи и давай жить другому.

– Это очень правильная доктрина, – тихо произнесла Саблина.

Все вдруг замолчали и долго ели в тишине.

– Вот и тихий ангел пролетел, – вздохнул Румянцев.

– Не один. А целая стая, – протянула пустой бокал Арина.

– Не наливай ей больше, – сказал Мамут склоняющемуся с бутылкой Павлушке.

– Ну, папочка!

– В твои годы человек должен быть счастлив и без вина.

– Живи и давай жить другому, – задумчиво проговорил Саблин. – Что ж, Андрей Иваныч, это философия здравого смысла. Но.

– Как всегда – но! – усмехнулся батюшка.

– Уж не обессудь. Твоя философия сильно побита молью. Как и вся наша старая мораль. В начале девятнадцатого века я бы безусловно жил по этой доктрине. Но сегодня мы стоим на пороге нового столетия, господа. До начала двадцатого века осталось полгода. Полгода! До начала новой эры в истории человечества! Поэтому я пью за новую мораль грядущего века – мораль преодоления!

Он встал и осушил бокал.

– Что же это за новая мораль? – смотрел на него отец Андрей. – Без Бога, что ли?

– Ни в коем случае! – скрипнул ножом, разрезая мясо, Саблин. – Бог всегда был и останется с нами.

– Но ведь Ницше толкует о смерти Бога?

– Не понимай это буквально. Каждому времени соответствует свой Христос. Умер старый гегелевский Христос. Для грядущего века потребуется молодой, решительный и сильный Господь, способный преодолеть! Способный пройти со смехом по канату над бездной! Именно – со смехом, а не с плаксивой миной!

– То есть для нового века нужен Христос – канатный плясун?

– Да! Да! Канатный плясун! Ему мы будем молиться всей душой, с ним преодолеем себя, за ним пойдем к новой жизни!

– По канату?

– Да, любезнейший Дмитрий Андреевич, по канату! По канату над бездной!

– Это сумасшествие, – покачал головой отец Андрей.

– Это – здравый смысл! – Саблин хлопнул ладонью по столу. Посуда зазвенела.

Саблина зябко повела плечами.

– Господи, как я устала от этих споров. Сережа, хотя бы сегодня можно обойтись без философии?

– Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед! – произнесла Румянцева.

Все засмеялись.

– Александра Владимировна, спойте нам! – громко попросил Румянцев.

– Да, да, да! – вспомнил Мамут. – Спойте! Спойте обязательно!

– Сашенька, спойте!

Саблина сцепила замком тонкие пальцы, потерла ими:

– Я, право… сегодня такой… день.

– Спой, радость моя, – вытер губы Саблин. – Павлушка! Неси гитару!

Лакей выбежал.

– А я тоже выучилась на гитаре играть! – сказала Арина. – Покойная maman говорила, что есть романсы, которые хороши только под гитару. Потому как рояль – строгий инструмент.

– Святая правда! – улыбался Румянцев.

– Две гитары, зазвенев, жалобно заныли… – угрюмо осматривал стол Мамут. – Позвольте, а где горчица?

– Je vous prie! – подала Румянцева.

Павлушка принес семиструнную гитару. Саблин поставил стул на ковер. Александра Владимировна села, положив ногу на ногу, взяла гитару и, не пробуя струн, сразу заиграла и запела несильным, проникновенным голосом:

Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый,

Который мне любовь твою открыл?

Он в будущем мне был залог счастливый,

Он душу мне огнем воспламенил.

В тот светлый миг одной улыбкой смела

Надежду поселить в твоей груди…

Какую власть я над тобой имела!

Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?

Ты помнишь ли минуты ликованья,

Когда для нас так быстро дни неслись?

Когда ты ждал в любви моей признанья

И верным быть уста твои клялись?

Ты мне внимал, довольный, восхищенный,

В очах твоих горел огонь любви.

Каких мне жертв не нес ты, упоенный?

Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?

Ты помнишь ли, когда в уединенье

Я столько раз с заботою немой

Тебя ждала, завидя в отдаленье;

Как билась грудь от радости живой?

Ты помнишь ли, как в робости невольной

Тебе кольцо я отдала с руки?

Как счастьем я твоим была довольна?

Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?

Ты помнишь ли, вечерними часами

Как в песнях мне страсть выразить умел?

Ты помнишь ли ночь, яркую звездами?

Ты помнишь ли, как ты в восторге млел?

Я слезы лью, о прошлом грудь тоскует,

Но хладен ты и сердцем уж вдали!

Тебя тех дней блаженство не чарует,

Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?

– Браво! – вскрикнул Румянцев, и все зааплодировали.

– Одна радость у меня, один свет невечерний… – Саблин поцеловал жене руку.

– Господа, давайте же выпьем за здоровье Александры Владимировны! – встал Румянцев.

– Непременно! – заворочался, вставая, Мамут.

– За вас, дорогая Сашенька! – вытянула руку с бокалом Румянцева.

– Благодарю вас, господа, – подошла к столу Саблина.

Муж дал ей бокал.

Вдруг зазвенел цилиндрический прибор на камине.

Все затихли.

– Пора! – объявил Саблин, встал и подошел к стоящему в углу сундуку.

Все замерли.

Саблин открыл сундук. Он был полон золотых гвоздей с крестообразными, идеально отполированными шляпками. Саблин достал из сундука восемь молотков. Господа подошли к нему. Саблин раздал им молотки и необходимое количество гвоздей. Забрав гвозди с молотками, господа загудели в нос и, делая телами волновые движения, чрезвычайно медленно двинулись в свои стороны, к меткам. Первым достиг своей метки на полу Румянцев. Встав на колени, он стал вбивать гвозди в пол, гортанно гудя в нос:

– NOMO вобью, NOMO вобью, NOMO вобью.

Румянцев вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + +

+ + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Мамут достиг своей метки на левой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

– LOMO вобью, LOMO вобью, LOMO вобью.

Мамут вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Саблина достигла своей метки на комоде, стала вбивать в нее гвозди, гудя:

– SOMO вобью, SOMO вобью, SOMO вобью.

Она вбила гвозди:

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + +

Лев Ильич встал на стол, достиг своей метки на потолке, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

– MOMO вобью, MOMO вобью, MOMO вобью.

Он вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

Саблин достиг своей метки на правой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

– ROMO вобью, ROMO вобью, ROMO вобью.

Саблин вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Румянцева достигла своей метки на диване, стала вбивать в него гвозди, гудя:

– HOMO вобью, HOMO вобью, HOMO вобью.

Она вбила гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Отец Андрей достиг своей метки на центральной стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

– KOMO вобью, KOMO вобью, KOMO вобью.

Он вбил гвозди:

+ + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + +

Арина достигла своей метки на двери и стала вбивать в нее гвозди, гудя:

– ZOMO вобью, ZOMO вобью, ZOMO вобью.

Арина вбила гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ +

+ +

+ + +

+ +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Закончив процесс вбивания, все положили молотки в пустой сундук. Саблин запер его, спрятал ключ в карман. Затем подошел к камину и снял с цилиндрического прибора медный корпус, обнажив комбинацию из разнообразных, тесно скрепленных линз. Саблин повернул рычаг настройки, и линзы сдвинулись, нацелились на метки. Саблин повернулся к гостям и сделал жест рукой в сторону стола.

– Прошу садиться, господа.

Все снова заняли свои места.

Павлушка наполнил бокалы.

Лев Ильич встал с бокалом в руке.

– Господа, позвольте мне сказать, – заговорил он. – Александра Владимировна – удивительный человек. Даже такой закоренелый женоненавистник, эгоист и безнадежный скептик, как я, и то не устоял перед очарованием хозяйки Саблино. Шесть… нет… почти уж семь лет тому назад оказался я здесь впервые и… – он опустил глаза, – влюбился сразу. И все эти семь лет я люблю Александру Владимировну. Люблю, как никого боле. И… я не стесняюсь говорить об этом сегодня. Я люблю вас, Александра Владимировна.

Втянув голову в костистые плечи, он стоял, вращая узкий бокал в своих больших худых ладонях.

Саблина подошла к нему, поднялась на мысках и поцеловала в щеку.

– Сашенька, поцелуй его как следует, – произнес Саблин.

– Ты разрешаешь? – Она в упор разглядывала смущенное лицо Льва Ильича.

– Конечно.

– Тогда подержи. – Она отдала мужу бокал, обняла Льва Ильича за шею и сильно поцеловала в губы, прижавшись к нему тонким пластичным телом.

Пальцы Льва Ильича разжались, его бокал выскользнул, упал на ковер, но не разбился. Лев Ильич сжал талию Саблиной своими непомерно длинными руками, ответно впился ей в губы. Они целовались долго, покачиваясь и шурша одеждой.

– Не сдерживай себя, радость моя, – смотрел Саблин наливающимися кровью глазами.

Саблина застонала. Ноги ее дрогнули. Жилистые пальцы Льва Ильича сжали ее ягодицы.

– Только здесь, прошу вас, – забормотал Саблин. – Здесь, здесь…

– Нет… – с трудом отняла губы побледневшая Саблина. – Ни в коем случае…

– Здесь, здесь, умоляю, радость моя! – опустился на колени стремительно багровеющий Саблин.

– Нет, ни за что…

– Лев Ильич, умоляю! Прошу тебя, Христа ради!

Лев Ильич обнял Саблину.

– Здесь ребенок, вы с ума сошли!

– Мы все дети, Александра Владимировна, – улыбнулся Мамут.

– Умоляю, умоляю! – всхлипывал Саблин.

– Ни за что…

– Сашенька, как вы очаровательны! Как я вам завидую! – восторженно приподнялась Румянцева.

– Умоляю, умоляю тебя… – Саблин пополз к ней на коленях.

– Ах, оставьте! – попыталась вырваться Саблина, но Лев Ильич держал ее.

– В нежности нет греха, – теребил бороду отец Андрей.

Саблин схватил жену за ноги, стал задирать ей платье. Лев Ильич сжимал ее стан, припав губами к шее. Обнажились стройные ноги без чулок, сверкнули кружева нательной рубашки, Саблин вцепился в белые панталоны, потянул.

– Не-е-е-т!!! – закричала Саблина не своим голосом, запрокинув голову.

Саблин окаменел. Оттолкнув лицо Льва Ильича, она выбежала из столовой.

Саблин остался сидеть на ковре.

– Ступай за ней, – хрипло сказал он Льву Ильичу.

Тот нелепо стоял – краснолицый, с разведенными клешнями рук.

– Ступай за ней!! – выкрикнул Саблин так, что дрогнули подвески хрустальной люстры.

Лев Ильич, как сомнамбула, удалился.

Саблин прижал ладони к лицу и тяжко, с дрожью выдохнул.

– Сергей Аркадьевич, пожалейте себя, – нарушил тишину Мамут.

Саблин достал платок и медленно вытер вспотевшее лицо.

– Как она хороша, – стояла, качая головой, Румянцева. – Как она маниакально хороша!

– Шампанского, – вполголоса произнес Саблин, разглядывая узор на ковре.

Лев Ильич поднялся наверх по лестнице, тронул дверь спальни Саблиных. Дверь оказалась запертой.

– Саша, – глухо произнес он.

– Оставь меня, – послышалось за дверью.

– Саша.

– Уйди, ради Христа.

– Саша.

– Что тебе нужно от меня?

– Саша.

Она открыла дверь. Лев Ильич схватил ее за бедра, поднял и понес к кровати.

– Тебе нравится кривляться? Нравится потворствовать ему, нравится? – забормотала она. – Идти на поводу у этого… этого… Боже! Неужели тебе нравится все это? Вся эта… эта… низкая двусмысленность? Весь этот глупый, пошлый театр?

Бросив ее на абрикосовый шелк покрывала, Лев Ильич сдирал с нее узкое, кофейного тона платье.

– Он потакает своей мужицкой природе… он… он ведь мужик в третьем… нет… во втором поколении… он сморкается в землю до сих пор… но ты, ты! Ты умный, честный, сложно устроенный человек… ты… ты же прекрасно понимаешь всю двусмысленность моего… ах, не рви так!… всю, всю нелепость… Боже… за что мне все это?

Покончив с платьем, Лев Ильич задрал ее кружевную рубашку и, стоя на коленях, прыгающими руками стал расстегивать брюки.

– Если мы… если мы все, все уже знаем… если готовы на все… знаем, что любим друг друга… и… что нет другого пути… что… наши звезды сияют друг другу, – бормотала она, глядя на лепной венец потолка, – если мы встретились… пусть ужасно и нелепо, пусть даже глупо… как и все, что случается вдруг… то давай хотя бы дорожить этой тонкой нитью… этим слабым лучом… давай беречь все это хрупкое и дорогое… давай постараемся… ааа!

Мускулистый, длинный и неровный член Льва Ильича вошел в нее.

Павлушка неловко открыл шампанское. Пена хлынула из бутылки на поднос.

– Дай сюда, пентюх! – забрал бутылку Саблин. – А сам пшел вон!

Лакей согнулся, словно получив невидимый удар в живот, и вышел.

– Почему русские так не любят прислуживать? – спросил Мамут.

– Гордыня, – ответил отец Андрей.

– Хамство простое наше великорусское, – вздохнул Румянцев.

– Мы сами виноваты. – Румянцева нежно гладила скатерть. – Воспитывать прислугу надо уметь.

– То есть сечь? Это не выход. – Саблин хмуро разливал вино по бокалам. – Иногда приходится, конечно. Но я это не люблю.

– Я тоже против порки, – заговорил отец Андрей. – Розга не воспитывает, а озлобляет.

– Просто сечь надобно с толком, – заметила Румянцева.

– Конечно, конечно! – встрепенулась Арина. – У покойной Танечки Бокшеевой я раз такое видала! Мы к ней после гимназии зашли, она мне обещала новую Чарскую дать почитать, а там – кавардак! Гувернантка вазу разбила. И ее Танечкин папа наказывал публично. Он говорит: «Вот и хорошо, барышни, что вы пришли. Будете исполнять роль публики». Я не поняла сначала ничего: гувернантка ревет, кухарка на стол клеенку стелит, мама Танина с нашатырем. А потом он гувернантке говорит: «Ну-ка, негодница, заголись!» Та юбку подняла, на клеенку грудью легла, а кухарка ей на спину навалилась. Он с нее панталоны-то стянул, я гляжу, а у нее вся задница в шрамах! И как пошел по ней ремнем, как пошел! Она – вопить! А кухарка ей в рот корпию запихала! А он – раз! раз! раз! А Танечка меня локтем в бок пихает, говорит, ты посмотри, как у нее…

– Довольно, – прервал ее Мамут.

– Просто сечь – варварство. – Румянцева поднесла шипящий бокал к носу, прикрыла глаза. – У нас Лизхен уже четвертый год служит. Теперь уж просто член семьи. Так вот, в самый первый день мы ее с Виктором в спальню завели, дверь заперли. А сами разделись, возлегли на кровать и совершили акт любви. А она смотрела. А потом я ей голову зажала между ног, платье подняла, а Виктор ее посек стеком. Да так, что она обмочилась, бедняжка. Смазала я ей popo гусиным жиром, взяла за руку и говорю: – Вот, Лизхен, ты все видела? – Да, мадам. – Ты все поняла? – Да, мадам. – Ничего ты, говорю, не поняла. – Одели мы ее в мое бальное платье, отвели в столовую, посадили за стол и накормили обедом. Виктор резал, а я ей кусочки золотой ложечкой – в ротик, в ротик, в ротик. Споили ей бутылочку мадеры. Сидит она, как кукла пьяная, хихикает: – Я все поняла, мадам. – Ой ли? – говорю. Запихнули мы ее в платяной шкаф. Просидела там три дня и три ночи. Первые две ночи выла, на третью смолкла. Выпустила я ее тогда, заглянула в глаза. – Вот теперь, голубушка, ты все поняла. – С тех пор у меня все вазы целы.

– Разумно, – задумчиво потер широкую переносицу Мамут.

– Господа, у меня есть тост, – встал, решительно зашуршав рясой, отец Андрей. – Я предлагаю выпить за моего друга Сергея Аркадьевича Саблина.

– Давно пора, – усмехнулась Румянцева.

Саблин хмуро глянул на батюшку.

– Россия наша – большинское болото, – заговорил отец Андрей. – Живем мы все как на сваях, гадаем, куда ногу поставить, на что опереться. Не то чтоб народ наш дрянной до такой степени, а метафизика места сего такова уж есть. Место необжитое, диковатое. Сквозняки гуляют. Да и люди тоже – не подарок. Трухлявых да гнилых пруд пруди. Иной руку тянет, о чести говорит, святой дружбой клянется, а руку его сожмешь – гнилушки сыпятся. Поэтому и ценю я прежде всего в людях крепость духа. С Сергеем Аркадьичем мы не просто друзья детства, однокашники, собутыльники университетские. Мы с ним братья по духу. По крепости духовной. У нас есть принципы незыблемые, твердыня наша, – у него своя, у меня своя. Если бы я в свое время принципами поступился, теперь бы панагию носил да в Казанском соборе служил. Если бы он пошел против своей твердыни – давно бы ректорской мантией шуршал. Но мы не отступили. А следовательно, мы не гнилушки. Мы твердые дубовые сваи русской государственности, на коих вырастет новая здоровая Россия. За тебя, мой единственный друг!

Саблин подошел к нему. Они расцеловались.

– Прекрасно сказано! – потянулся чокнуться Румянцев.

– Я не знал, что вы вместе учились, – чокнулся с ними Мамут.

– Как интересно! – глотнула шампанского Арина. – А вы оба философы?

– Мы оба материалисты духа! – ответил отец Андрей, и мужчины засмеялись.

– И давно? – спросила Румянцева.

– С гимназейской поры, – ответил Саблин, сдвигая манжеты и решительно беря в руки берцовую кость.

– Так вы и в гимназии вместе учились? – спросила Арина. – Вот те на!

– А как же. – Отец Андрей сделал грозно-плаксивое лицо и заговорил фальцетом: – Саблин и Клёпин, опять на Камчатку завалились? Пересядьте немедленно на Сахалин!

– Ааа! Три Могильных Аршина! – захохотал Саблин. – Три Могильных Аршина!

– Кто это? – оживленно блестела глазами Арина.

– Математик наш, Козьма Трофимыч Ряжский, – ответил отец Андрей, разрезая мясо.

– Три Могильных Аршина! Три Могильных Аршина! – хохотал с костью в руке Саблин.

– А почему его так прозвали? – спросила Румянцева.

– У него была любимая максима в пользу изучения математики: каждый болван должен уметь… а-ха-ха-ха! Нет… а-ха-ха-ха! – вдруг захохотал отец Андрей.

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – зашелся Саблин. – Три… ха-ха!.. Три… ха-ха!.. Могильных… а-га-га-гаааа!

– Он… а-ха-ха!… он… транспортиром однажды, помнишь, измерял угол… а-ха!.. угол идиотизма у Бондаренко… а тот… а-ха-ха! Ааааа!

Саблин захохотал и затрясся так, словно его посадили в гальваническую ванну. Кость выпала из его рук, он со всего маха откинулся на спинку стула, стул пошатнулся, опрокинулся, и Саблин повалился на спину. Отец Андрей хохотал, вцепившись пальцами в свое побагровевшее лицо.

В столовую вошла Саблина в новом длинном платье темно-синего шелка. Следом вошел Лев Ильич.

Саблин корчился на ковре от смеха.

– Что случилось? – спросила Александра Владимировна, останавливаясь возле него.

– Гимназия. Воспоминания, – жевал Мамут.

– Стишок? – Она прошла и села на свое место.

– Что за стишок? – спросил Румянцев.

– Стишок! Ха-ха-ха! Стишок, господа! – Саблин сел на ковре. – Ой, умираю… стишок я сочинил про моего друга-камчадала Андрея Клёпина… ха-ха-ха… ой… сейчас успокоюсь… прочту…

– Отчего этот хохот? – спросила Саблина.

– Не напоминай, Христа ради, а то… хи-хи-хи… мы поумираем… все! все! все! Стихотворение!

– При мне, пожалуйста, не читай эту гадость. – Саблина взяла бокал, Лев Ильич наполнил его шампанским.

– Ну, радость моя, здесь же все свои.

– Не читай при мне.

– Начало, только начало:

У меня есть друг Андрей

По прозванью Клёпа.

Нет души его добрей, –

Пьет шартрез, как жопа.

– Прекрати! – Саблина стукнула по столу. – Здесь ребенок!

– Кого вы имеете в виду? – лукаво улыбнулась Арина.

Раз приходит он ко мне,

Говорит: – Послушай!

Искупался я в говне

И запачкал душу!

– Нет! Душа твоя чиста! –

Я вскричал, ликуя. –

Как у девочки…

– …пизда и как кончик хуя, – произнесла Арина, исподлобья глядя на Саблина.

– А ты откуда знаешь? – уставился на нее Саблин.

– Мне отец Андрей рассказывал.

– Когда это? – Саблин перевел взгляд на батюшку.

– Все вам, Сергей Аркадьевич, надо знать, – сердито пробормотал Мамут, намазывая мясо хреном.

Все засмеялись. Арина продолжала:

– Мне в вашем стихотворении больше всего конец нравится:

Мораль сей басни такова:

Одна у Клёпы голова.

Другую оторвали

Две девочки в подвале.

– Какая гадость… – выпила Саблина. – Мерзкая гадость и тошная пошлость.

– Да! – С добродушной улыбкой на пьяноватом лице Саблин поднял стул, уселся на него. – Как давно все было… Помнишь, как Шопенгауэра читали?

– У Рыжего? – с наслаждением пил шампанское отец Андрей.

– Три месяца вслух одну книгу! Зато тогда я понял, что такое философия!

– И что же это такое? – спросила Румянцева.

– Любовь к премудрости, – пояснил Мамут.

Неожиданно отец Андрей встал, подошел к Мамуту и замер, теребя пальцами крест.

– Дмитрий Андреевич, я… прошу у вас руки вашей дочери.

Все притихли. Мамут замер с непрожеванным куском во рту. Арина побледнела и уперлась глазами в стол.

Мамут судорожно проглотил, кашлянул.

– А… как же…

– Я очень прошу. Очень.

Мамут перевел взгляд оплывших глаз на дочь.

– Ну…

– Нет, – мотнула она головой.

– А… что…

– Я умоляю вас, Дмитрий Андреевич. – Отец Андрей легко встал на колени.

– Нет, нет, нет, – мотала головой Арина.

– Но… если вы… а почему же? – щурился Мамут.

– Умоляю! Умоляю вас!

– Ну… откровенно… я… не против…

– Не-е-е-ет!!! – завопила Арина, вскакивая и опрокидывая стул.

Но Румянцевы, как две борзые, молниеносно вцепились в нее.

– Не-е-е-ет! – дернулась она к двери, разрывая платье.

Лев Ильич и отец Андрей обхватили ее, завалили на ковер.

– Веди… веди себя… ну… – засуетился полный Мамут.

– Аринушка… – встала Саблина.

– Павлушка! Павлушка! – закричал Саблин.

– Не-е-е-ет! – вопила Арина.

– Полотенцем, полотенцем! – шипел Румянцев.

Вбежал Павлушка.

– Лети пулей в точилку, там на правой полке самая крайняя… – забормотал ему Саблин, держа ступни Арины. – Нет, погоди, дурак, я сам…

Саблин выбежал, лакей – следом.

– Арина, ты только… успокойся… и возьми себя в руки… – тяжело опустился на ковер Мамут. – В твоем возрасте…

– Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! – быстро-быстро забормотала прижатая к ковру Арина.

– От этого никто еще не умирал, – держала ее голову Румянцева.

– Арина, прошу тебя, – гладил ее щеку отец Андрей.

– Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй!

Вбежал Саблин с ручной пилой в руке. За ним едва успевал лакей Павлушка с обрезком толстой доски. Заметив краем глаза пилу, Арина забилась и завопила так, что пришлось всем держать ее.

– Закройте ей рот чем-нибудь! – приказал Саблин, становясь на колени и закатывая себе правый рукав фрака.

Мамут запихнул в рот дочери носовой платок и придерживал его двумя пухлыми пальцами. Правую руку Арины обнажили до плеча, перетянули на предплечье двумя ремнями и мокрым полотенцем, Лев Ильич прижал ее за кисть к доске, Саблин примерился по своему желтоватому от табака ногтю:

– Господи, благослови…

Быстрые рывки масленой пилы, глуховатый звук обреченной кости, рубиновые брызги крови на ковре, вздрагивание Аришиных ног, сдавленных четырьмя руками.

Саблин отпилил быстро. Жена подставила под обрубки глубокие тарелки.

– Павлушка, – протянул ему пилу Саблин. – Ступай, скажи Митяю, пусть дрожки заложит и везет. Пулей!

Лакей выбежал.

– Поезжайте к фельдшеру нашему, он сделает перевязку.

– Далеко? – Мамут вытащил платок изо рта потерявшей сознание дочери.

– Полчаса езды. Сашенька! Икону!

Саблина вышла и вернулась с иконой Спасителя.

Отец Андрей перекрестился и опустился на колени. Мамут с астматическим поклоном протянул ему руку дочери. Тот принял, прижал к груди, приложился к иконе.

– Ступайте с Богом, – еще раз склонился Мамут.

Отец Андрей встал и вышел с рукой в руках.

– Поезжайте, поезжайте, – торопил Саблин.

Лев Ильич подхватил Арину, вынес. Мамут двинулся следом.

– На посошок, – придержал Саблин Мамута за фалду. – У нас быстро не закладывают.

Хлестко открыв бутылку шампанского, он наполнил бокалы.

– Мне даже на лоб брызнуло! – Румянцева с улыбкой показала крохотный кружевной платочек с пятном крови.

– У вас сильная дочь, Дмитрий Андреевич, – поднял бокал Румянцев. – Такие здоровые, такие… крепкие ноги…

– Жена-покойница тоже… это… была… – пробормотал Мамут, уставившись на забрызганный кровью ковер.

Саблин протянул ему бокал.

– За славный род Мамутов.

Чокнулись, выпили.

– Все-таки… вы сильно переоцениваете Ницше, – неожиданно произнес Мамут.

Саблин нервно зевнул, повел плечами.

– А вы недооцениваете.

– Ницше – идол колеблющихся.

– Чушь. Ницше – великий живитель человечества.

– Торговец сомнительными истинами…

– Дмитрий Андреевич! – нетерпеливо дернул головой Саблин. – Я уважаю и ценю вас как русского интеллигента, но вашим философским мнением я не дорожу, увольте!

– Ну и Бог с вами… – Мамут тяжело двинулся к выходу.

– На Арину пригласите! – напомнила Румянцева.

– Да уж… – буркнул он и скрылся за дверью.

Часы пробили полночь.

– Ай-яй-яй… – потянулся Румянцев. – Мамочка, эва!

– Где мы спим? – Румянцева сзади обняла Саблина.

– Как обычно. – Он поцеловал ее руку.

– Еще десерт. – Саблина потерла виски. – От этих воплей голова раскалывается…

Румянцева прижалась сзади к Саблину.

– А нам десерт не нужен.

– Там… торт прелестный… – пробормотал Саблин, закуривая.

Упругий, обтянутый орехового тона шелком зад заколебался, по гибкому телу Румянцевой пошли волны.

– Ах… Сашенька… вы не представляете, как сладко с вашим мужем… как обворожительно хорошо…

Саблина подошла и вылила недопитое шампанское Румянцевой за ворот.

– Ай! – взвизгнула та, не отрываясь от спины Саблина и не прекращая волновых движений.

– Все-таки Мамут – медведь, – убежденно проговорил Саблин.

– А дочь мила, – зевнул Румянцев.

– Да… – напряженно смотрел в одну точку Саблин. – Очень…

Саблина поставила пустой бокал на край стола и медленно вышла. Миновав полутемный коридор, она услышала голоса с парадного крыльца: Лев Ильич и Мамут укладывали Арину в бричку. Саблина остановилась, послушала, повернулась и пошла через кухню. Савелий спал за столом, положив голову на руки. Готовый торт с незажженными свечами стоял рядом. Она прошла мимо, открыла дверь и по черной лестнице сошла на двор.

Нетемная теплая ночь, тонкая прорезь месяца, звездная пыль, рыхлые массивы лип.

Саблина двинулась по аллее, но остановилась, вдохнула теплый влажный воздух.

Донесся звук отъезжающей брички.

Саблина сошла с аллеи, двинулась вдоль забора, приоткрыла калитку и проскользнула в Старый сад. Яблони и сливы окружили ее стройную, словно выточенную из благородной кости фигуру. Она двигалась, шурша платьем о траву, трогая рукой влажные ветки.

Остановилась. Выдохнула со стоном. Покачала головой, устало рассмеялась.

Наклонилась, подняла платье, спустила панталоны и присела на корточках.

Раздался прерывистый звук выпускаемых газов.

– Господи, какая я обжора… – простонала она.

Неслышное падение теплого кала, нарастающий слабый запах, сочный звук.

Саблина выпрямилась, подтягивая панталоны. Поправила платье. Отошла. Постояла, взявшись руками за ветку сливы. Вздохнула, поднялась на цыпочках. Повернулась и пошла к дому.

Ночь истекла.

Серо-розовое небо, пыльца росы на застывших листьях, беззвучная вспышка за лесом: желтая спица луча вонзилась в глаз сороки, дремлющей на позолоченном кресте храма.

Сорока шире открыла глаза: солнце засверкало в них. Встрепенувшись, сорока взмахнула крыльями, раскрыла клюв и застыла. Перья на ее шее встали дыбом. Щелкнув клювом, она покосилась на купол, переступила черными когтистыми лапами, оттолкнулась от граненой перекладины и спланировала вниз:

кладбище,

луг,

сад.

В сияющем глазу сороки текла холодная зелень. Вдруг мелькнуло теплое пятно: сорока спикировала, села на спинку садовой скамейки.

Кал лежал на траве. Сорока глянула на него, вспорхнула, села рядом с калом, подошла. В маслянистой, шоколадно-шагреневой куче блестела черная жемчужина. Сорока присела: кал смотрел на нее единственным глазом. Открыв клюв, она покосилась, наклоняя голову, прыгнула, выклюнула жемчужину и, зажав в кончике клюва, полетела прочь.

Взмыв над садом, сорока спланировала вдоль холма, перепорхнула ракиту и, торопливо мелькая черно-белыми крыльями, полетела вдоль берега озера.

В жемчужине плыл отраженный мир: черное небо, черные облака, черное озеро, черные лодки, черный бор, черный можжевельник, черная отмель, черные мостки, черные ракиты, черный холм, черная церковь, черная тропинка, черный луг, черная аллея, черная усадьба, черный мужчина и черная женщина, открывающие черное окно в черной столовой.

Закончив со створами окна, Саблин и Саблина подняли и поставили на подоконник большую линзу в медной оправе. Саблин повернул ее, сфокусировал солнечный луч на цилиндрический прибор, линзы его послали восемь тонких лучей ко всем восьми меткам. NOMO, LOMO, SOMO, MOMO, ROMO, HOMO, KOMO и ZOMO вспыхнули полированными золотыми шляпками, восемь рассеянных, переливающихся радугами световых потоков поплыли от них, пересеклись над блюдом с обглоданным скелетом Насти, и через секунду ее улыбающееся юное лицо возникло в воздухе столовой и просияло над костями.

Concretные

ВРЕМЯ: 3 октября.19.04.

МЕСТО: Москва. Манежная площадь.

CONCRETНЫЕ:

КОЛЯ – 24 г. 180 см. 69 кг. Члн 29,5 см, мягкое золото, термо-хрящи. Глз “Красный мак”. Влс красно-белые с W-плетением, стрижка “UA”. Одж семислойный панцирь ТК-кожи цвета лунной пыли, грудная врезка из никелированного твида, стальные бинты, перчатки из J-пластика с керамическими ботфортами, обливные сапоги со стальным напылением.

МАША – 19 л. 167 см. 54 кг. Влглщ 23 см, м-бисер, сенсорпласт. Грд 92 см, термо-керамика. Глз “Царевна-лягушка”. Влс черные, роговой лак, proto-желе. Одж обтяжное платье из стекло-кашемира, меланжевый хомут с вулканизированной замшей, палантин из ne-кролика, перчатки из белой лайки, туфли черной кожи с J-хрусталем, трость.

MASHENKA – 15 л. 172 см. 66 кг. Влглщ 19 см, сенсор-пакет. Грд 71 см, natural. Глз 0-0. Влс “Victim of violence”. Одж тигровые лохмотья на proto-шелке, бронзовый жилет, медвежьи унты.

КОЛЯ (подходит к стоящим Маше и Mashenke): Ни ха, когэру![*]

МАША: Привет.

MASHENKA: Нi, maleчик.

КОЛЯ: Ни цзяо шэньмэ?

МАША: Маша.

MASHENKA: Mashenka.

КОЛЯ: Коля. Concretные, хотите по-правильно поиметь?

МАША: Смотря что.

КОЛЯ: Двинем в ецзунхуй. Потом поимеем sweet-балэйу. Я плюс-плюс-имею.

МАША: Не в takt. Минус-позит.

MASHENKA: Maleчик пропозирует govnero?

КОЛЯ: “BLACK LARD” не govnero, yebi vashu!

МАША: Благородный ван имеет плюс-плохо?

КОЛЯ: Я имею по-правильную пропозицию, когэру. Зачем делать минус-хорошо?

MASHENKA: Я делаю только похорошо. По-правильно плюс-хорошо. Я имею плюс-директ в архиве, obo-yёbо, мне не надо двиго-dance–60, я имею ориент-плюс-food-провайдинг, я имею делать похороший ваньшан в плюс-позит.

КОЛЯ: Я тоже имею делать похороший ваньшан.

MASHENKA: Но зачем ты пропозируешь ецзунхуй, шагуа, когда имеем 19 uhr, когда еще не ваньшан, когда 3 часа до двиго-dance–60, когда не имееют food-провайдинг в плюс-активе?

МАША: Ван делает минус-хорошо.

КОЛЯ: Можно поиметь цантин.

MASHENKA: Это другая пропозиция.

МАША: Это другая пропозиция.

КОЛЯ: Двинем поиметь, когэру?

MASHENKA: Директно цантин?

КОЛЯ: Плюс-плюс-директно цантин!

МАША: По-просто цантин?

MASHENKA: По-просто цантин – плюс-boring.

МАША: Плюс-boring. Плюс-govnero.

КОЛЯ: Yebi vashu!

MASHENKA: Maleчик делает минус-хорошо?

КОЛЯ: Двинем, concretные! Не надо делать минус-позит, не надо иметь плюс-плохо! Не надо делать чукоу! Надо делать жукоу! Надо иметь плюс-директ на ваньшан! Чтобы было похорошо-на-ваньшан, а не похорошо-на-байтянь! Не надо иметь вамбадан в плюс-позите! Надо иметь по-правильное бу цо!

МАША: Я имею правильное бу цо.

MASHENKA: Я имею правильное бу цо.

МАША: Но по-просто цантин – плюс-govnero.

MASHENKA: По-просто цантин – плюс-плюс-govnero.

КОЛЯ: Вамбадан-по-трейсу! Вы имеете делать чукоу? Я не правильный шаонянь?

МАША: Мы не имеем делать чукоу. Мы имеем делать жукоу. Ты правильный шаонянь.

MASHENKA: Но по-просто цантин – govnero!

МАША: По-просто цантин – govnero.

КОЛЯ: Вы имеете пропозицию?

МАША: Мы имеем пропозицию: trip-корчма.

MASHENKA: Trip-корчма. Это плюс-плюс-похорошо.

КОЛЯ: По-русскому?

МАША: По-русскому.

MASHENKA: По-русскому.

КОЛЯ: Я не имел по-русскому.

МАША: Это плюс-хорошо. Сделаем жукоу.

MASHENKA: Сделаем жукоу, maleчик Коля.

КОЛЯ: Я имею 250 плюс 40 вайхуй.

МАША: Я имею 170 плюс 80 вайхуй.

MASHENKA: Я имею 50 плюс 25 вайхуй.

КОЛЯ: Еnough на двиго, concretные. Имеем бу цо.

МАША: Плюс-директ.

MASHENKA: Плюс-директ, maleчик.

КОЛЯ: Куда поиметь?

МАША: По-плюс-архиву: на Сретенке.

MASHENKA: Я имею плюс-архив: угол Вернадского и Мао.

МАША: Но там гуй.

MASHENKA: Там гуй. Но плюс-плюс-по трейсу.

КОЛЯ: Мы имеем?

MASHENKA: Мы имеем.

КОЛЯ: Двинули, когэру?

MASHENKA: Двинули, maleчик Коля.

Concretные берут такси и оказываются на пересечении улиц Вернадского и Мао Цзедуна. На фасаде углового дома сияет лимонно-оранжевая вывеска “TRIP-КОРЧМА”. КОЛЯ расплачивается с машиной иньхан-картой, берет девушек под руки. Они входят в “TRIP-КОРЧМУ”.

КОЛЯ: Куда поиметь?

МАША: По-первое-плюс: хочу поиметь цзюба.

MASHENKA: Я тоже хочу по-правильно поиметь цзюба.

КОЛЯ: Хэнь гаосин, по-правильные когэру!

Входят в бар, садятся за стойку.

КОЛЯ: Ни хэдянь шэньмэ?

МАША: Кэкоу кэлэ плюс XL.

MASHENKA (задумывается): Пицзю.

КОЛЯ: Я поимею vodka.

На стойке возникают три стакана с напитками.

КОЛЯ: Музыkal?

МАША: Я пропозирую “ARIАSSI-67”.

MASHENKA: Я не хочу поиметь privat музыkal.

КОЛЯ: Ты хочешь поиметь norma?

MASHENKA: Я хочу поиметь norma.

КОЛЯ: Я двину поиметь privat: “HOLOD-HOLOD”.

Пьют, слушают каждый своё.

МАША (трогает грудь Коли): Где ты поимел А-prorub? В “Гаити”?

КОЛЯ: Мимо dula, когэру.

MASHENKA: В “SEIYU”?

КОЛЯ (смеется): Мимо dula!

МАША: В “ГУММО-2”?

КОЛЯ (хохочет): Мимо dula! Мимо dula!

MASHENKA: В “Синий поросёнок”?

КОЛЯ: В “AQUARIUS”!

МАША: Yebi tvoю!

MASHENKA: Obo ёbo!

КОЛЯ: 17, когэру! Тип-тирип-по-трейсу!

МАША: 17 – чоуди вамбадан! Я проdula, Mashenka!

MASHENKA: Ты поимела минус-позит, krupnaя! По-просто! 17! А ты поимел в delo, Коля-ван?

КОЛЯ: Я поимел в delo, concretные.

МАША: Он поимел в delo! Yebi tvoю! По-просто! Плюс-по-просто, вамбадан!

КОЛЯ: Плюс-по-просто!

MASHENKA: Плюс-по-просто!

Concretные долго хохочут, трогая друг друга за грудь.

МАША: Здесь похорошо.

КОЛЯ: Бу цо!

МАША: Плюс-позит.

MASHENKA: Я вчера имела плюс-proval в топ-директе.

КОЛЯ: Реал?

MASHENKA: Плюс-реал. Я поимела двинуть на “Tsunami”, я поимела плюс-похорошо в hoчу, я поимела 25%-free-пяо, я двинула с “Медведково” на “Olimpus”, я поимела до-до-pauza-yebi-их, я поимела видеть много-много чоуди-policе-шагуа, я поимела видеть много-много mobi-robi, я поимела минус-похорошо в hoчу, я поимела много-много до-до-svalka-uyebi-их, я поимела razрыв-по-юйи-obo-ёbo, я поимела много-много stopin-klopin, я поимела krik-по-трейсу, я поимела минус-минус-минус-похорошо в hoчу, я поимела porvaть пяо!

КОЛЯ: Yebi-вамбадан!

МАША: Mobi-robi надо поиметь на nosorog-плюс.

MASHENKA: Я поимела 69-минус-похорошо.

КОЛЯ: Чоуди-policе-хуайдань!

MASHENKA: Чоуди-policе-хуайдань.

МАША: Чоуди-police-хуайдань.

КОЛЯ: 7.12. я поимел минус-минус-позит по police абтайлунг.

МАША: Реал?

КОЛЯ: Мы с шаонянь пробировали в “COSMA-SHIVA”.

MASHENKA: Что?

КОЛЯ: LёD.

MASHENKA: LёD?! Obo ёbo! Это 700 за ти!

КОЛЯ: 760 за ти, когэру.

МАША: 760 за один ти? Вамбадан!

КОЛЯ: Мы поимели плюс-позит в провайде, пробировали 2+1, поимели бу цо-на-sladкий exit, поимели по-правильная когэру-на-sweet-балэйу, поимели 29-на-otloss-пропозицию.

MASHENKA: И?

КОЛЯ: Police-vliparo.

MASHENKA: Obo ёbo!

МАША: Куйсунь?

КОЛЯ: 2000 плюс 500 вайхуй.

МАША: Чоуди-police-хуайдань!

MASHENKA: Чоуди-police-хуайдань!

Некоторое время сидят и пьют молча. КОЛЯ повторяет водки, МАША – кока-колы с XL.

КОЛЯ: Двинем поиметь по-правильно trip-уфань?

МАША: Хэнь гаосин.

MASHENKA: Хэнь гаосин, maleчик.

Переходят в trip-зал, садятся в trip-кресла, пристегиваются.

МАША: Кто поимеет выbor?

КОЛЯ: Я не в топ-позите. Мне pohuю.

MASHENKA: Поимей ты, podruga.

МАША (открывает панель): Litera или cinema?

КОЛЯ: Pohuю.

MASHENKA: Cinema – плюс-boring.

МАША: А litera?

MASHENKA: Еще не пробировала.

МАША: Пробируем litera?

КОЛЯ: Мне pohuю.

MASHENKA: Пробируем litera.

МАША нажимает шар “LITERA”. Возникает список из 699 названий романов разных писателей.

МАША: Куда поиметь?

КОЛЯ: Пробируй сама, мне pohuю.

МАША: Я пробировала только cinema, я не пробировала litera. Я не в плюс-позите.

MASHENKA (читает): “Процесс”, “Преступление и наказание”, “По ком звонит колокол”, “Пот и кровь”, “Партийный билет”, “Падаль”… куда поиметь?

КОЛЯ: Пробируй nowгад!

МАША (читает): “Саламбо”, “Сон в красном тереме”, “Сто двадцать дней Содома”, “Саперы-2016”… obo-ёbo… куда поиметь? Я пропозирую “Саламбо”.

MASHENKA: Имею пропозицию.

МАША: Как?

MASHENKA: Делаем выbor через dice!

МАША: Реал?

КОЛЯ: Pohuю. Двинем через dice.

MASHENKA: Но сначала поимеем шэбэй.

МАША: Топ-директ! Поимеем по-правильный шэбэй!

КОЛЯ: Двинем шэбэй!

МАША вызывает панель “Экипировка”.

МАША: Главное – поиметь по-правильный чеlust.

MASHENKA: Топ-директ – правильный чеlust!

КОЛЯ: Поимеем чеlust, когэру!

КОЛЯ выбирает себе челюсти саблезубого тигра, МАША – акулы, MASHENKA – жука-короеда.

MASHENKA: Теперь – рука.

КОЛЯ: Бу цо! По-правильная рука!

КОЛЯ выбирает клешни дальневосточного краба, МАША – передние лапы пантеры, MASHENKA – крота.

КОЛЯ: И нога!

КОЛЯ выбирает ноги кенгуру, МАША – саранчи, MASHENKA – страуса.

МАША: И крыло!

КОЛЯ: Yebi vashu! По-правильное крыло!

Он выбирает крылья грифа, МАША – летучей мыши, MASHENKA – стрекозы.

КОЛЯ: Бу цо! Двинем поиметь?

MASHENKA: Только через dice!

МАША: Через dice!

Вызывают игральные кости. МАША бросает кости на список романов: кубик останавливается на романе “Моби Дик”. Возникает голографическая модель романа в виде бесформенного бело-розового куска с красными зонами кульминаций.

МАША: Куда поиметь, concretные? Белое? Красное?

MASHENKA: Топ-красное!

КОЛЯ: Pohuю! Двинем в топ-красное!

МАША выбирает на куске небольшую, но самую красную зону, нажимает. Concretные оказываются в финале романа.

– Кит, корабль! – в ужасе завопили гребцы.

– Вперед, мои люди! – завопил капитан Ахав.

В этот миг замер на грот-мачте молоток Тэшиго; и багряный флаг вдруг вырвался и заструился по воздуху прямо перед ним, точно его сердце, а Старбек и Стабб, стоявшие внизу на бушприте, заметили мчащегося на корабль зверя.

– Кит! Кит! Руль на борт!

Все матросы оторвались MASHENKA от своих занятий и стояли, столпившись на носу, сжимая в руках бесполезные молотки, обрезки досок, остроги и гарпуны. Все взоры были устремлены на кита, который мчался им навстречу, зловеще потрясая своей погибельной головой и посылая перед собой широкий полукруг разлетающейся пены. Тупая белая стена его лба обрушилась на нос корабля, так, что задрожали и люди и мачты. Все услышали, как хлынула в пробоину вода, точно горный поток по глубокому ущелью.

– Корабль – катафалк! Второй катафалк! – воскликнул Ахав, стоя в своем вельботе. – Катафалк, сбитый из американской древесины!

А кит нырнул под осевший корпус судна, проплыл вдоль содрогнувшегося киля; затем, развернувшись под водой, снова вылетел на поверхность, но уже с другой стороны, и, очутившись в нескольких КОЛЯ ярдах от лодки Ахава, на какое-то время замер на волнах.

– Пусть все гробы и катафалки потонут в одном омуте! – проревел Ахав, поднимая гарпун. – Вот так я метаю свое оружие, о проклятый кит!

Просвистел гарпун, подбитый кит рванулся. Линь побежал в желобе с воспламеняющейся скоростью – и зацепился. Ахав нагнулся, чтобы освободить его; он его освободил; но скользящая петля успела обвиться вокруг его шеи; и беззвучно, как удавливают тетивой свою жертву турки в серале, его унесло МАША из вельбота, прежде чем команда успела хватиться своего капитана.

Все трое, стремительно работая челюстями, пожирают каждый свое, проделывая в телах извилистые кровавые ходы; поглощаемая плоть стремительно переваривается в их телах и фонтанирует калом из анусов.

MASHENKA (пожирая матросов на тонущем корабле): Йап-йап-йап!

КОЛЯ (выжирая дыры в туше кита): Хмочь-хмочь-хмочь!

МАША (разрывая на куски уносимого в океан Ахава): Арр-арр-арр!

Финальная сцена быстро заполняется кусками разорванных тел, кровью и калом. Пожираемый КОЛЕЙ кит отчаянно выпрыгивает из глубин и бьется о поверхность воды.

МАША: По-плюс-топ-директ, вамбадан по-трейсу!

КОЛЯ: Yebi vashu! Плюс-позит, когэру!

MASHENKA: Шнуп-ди-вуп! Бу цо!

МАША: Я хочу поиметь!

КОЛЯ: Во элэ, yebi vashu!

MASHENKA: Я хочу! Я хочу в плюс-позите!

КОЛЯ: Снова через dice!

МАША: Через dice!

MASHENKA: Через dice, podruga, через dice, maleчик!

Бросают кости; кубик останавливается на романе “Западня”.

КОЛЯ: Двинем топ-красное!

МАША: Двинем, вамбадан!

Оказываются в финале романа “Западня”.

– Выйти за тебя замуж? – закричала Реа. – За тебя? Я обещала тебе пятьдесят тысяч долларов! Но неужели ты поверил, что я выйду замуж за такого неотесанного мужлана, как ты? Немедленно отправляйся за деньгами и пленками!

Внезапно в руке О’Рейли появился револьвер калибра 0.25. Он направил его на Реа.

– У меня есть идея получше, крошка. А не хочешь ли ты пустить себе пулю в лоб? Полиция поверит в самоубийство. Они найдут пленки и решат, что после сделанного объявления у тебя сдали нервы и ты предпочла самый легкий выход. И я останусь чист! Как это тебе нравится?

– Убери револьвер, – сказала Реа, отступив назад. – Барбер знает, что ее убил ты! Он заявит в полицию и без меня!

О’Рейли злобно усмехнулся.

– Ему не на что надеяться. У него нет доказательств. Моя идея лучше.

Реник оттолкнул меня в сторону, его рука скользнула под пиджак и вынырнула оттуда с револьвером калибра 0.38. Он шагнул в комнату.

– Брось оружие! – крикнул он.

О’Рейли обернулся. 0.25 изрыгнул огонь. Но его негромкий лай потонул в грохоте 0.38.

О’Рейли МАША выронил револьвер. Он смотрел на Реника MASHENKA, ноги его подкосились, и он осел на пол под вопль Реа КОЛЯ.

МАША (забираясь в пулевое отверстие в теле О’Рейли и выжирая его внутренности): Храч-храч-храч!

КОЛЯ (выгрызая вагину Реа): Урч-урч-урч!

MASHENKA (обгладывая лицо Реника): Иапр-иапр-иапр!

Потоки крови и кала затопляют гостиную.

КОЛЯ: Топ-директ! По-плюс-сладкая пизdello у этой гунян! По-плюс-bloody-bloody, жор-жор по-трейсу в плюс-позите!

МАША: Уай-ti, concretные! Я в плюс-похорошо в hoчу, я поимела плюс-позит в активе, я поимела sladkoe цзинцзи, я поимела по-правильный вэйкоу!

MASHENKA: Плюс-позит! У этого шаонянь плюс-директный face, вамбадан! Хаочи!

МАША: Хаочи! Поиметь snowa!

КОЛЯ: Поиметь snowa!

MASHENKA: Snowa! Плюс-похорошо в тип-тирип!

КОЛЯ: Хаочи! Concretные! Во элэ!

МАША бросает кости; они останавливаются на романе “Мифогенная любовь каст”. Возникает розовато-сине-фиолетово-белое тело романа.

КОЛЯ: Теперь не по-красному, yebi vaшу!

МАША: По-синему, по-синему!

MASHENKA: По-плюс-синему, obo-yёbo, вамбадан на рыlo!

Проникают в одно из синих мест тела романа.

Он взмахнул рукой и побежал куда глаза глядят, не разбирая дороги, – прибитый, обессиленный, раненый и поглупевший от боли и усталости, потерявший почти все свои магические навыки, которые он успел приобрести за время ученичества у Холеного. Сейчас он ни на что уже не был способен – ему больше нечего было делать в этом захваченном городе. Он искал один из трех возможных возвратов через Промежуточность, потому что лететь небом не было сил. В глубине его сознания пробивался механический и тихий голос, произносящий с трудом по слогам: “Во-ло-дя, по-ра до-мой. Во-ло-дя, по-ра до-мой”. Может быть это был голос Поручика, но ведь он никогда не называл Дунаева по имени. Во всяком случае, это была не Машенька. В последние несколько минут, уже готовясь покинуть Смоленск, уже ощущая тягу разворачивающейся и стремительной Промежуточности, Дунаев наблюдал странную галлюцинацию: над городом, в темных небесах, показался колоссальный, слабо освещенный бок толстой женщины. Казалось, основная часть ее тела и лицо были срезаны резкой черной тенью, как бывает у молодой луны, и виден был (словно узкий полумесяц) только бок гигантской фигуры: толстое бедро КОЛЯ в юбке и кухонном фартуке, огромная слоноподобная нога МАША в вязаном чулке, жирное плечо MASHENKA и край белого воротничка, обшитого кружавчиками.

– Кто это? – безмолвно спросил Дунаев у Машеньки, чувствуя, как его начинает плавно разворачивать и уносить в какое-то вторичное, необозначенное пространство.

– Это БОКОВАЯ. Малыша ищет, – так же бесшумно ответила спящая Девочка. И Дунаев затылком вниз провалился в Промежуточность.

Concretные вгрызаются в тело БОКОВОЙ. МАША забирается в икру и движется вверх по ноге, КОЛЯ вгрызается в бедро, проедает тазобедренный сустав и забирается в перистальт. MASHENKA копошится в плече. БОКОВАЯ просыпается и начинает почесывать места проникновения concretных; потом дергается, вздрагивая в небе всем своим громадным телом. Concretные яростно жрут её плоть. БОКОВАЯ испускает долгий крик, ударная волна от которого окончательно разрушает Смоленск. Concretные встречаются в сердце БОКОВОЙ. Агонизируя, она летит по инерции, раздвигая облака, и падает на Подольск.

КОЛЯ: Йа-сэ! Топ-директ, когэру! По-правильный хао!

МАША: Я в плюс-позите, concretные! Плюс-плюс-плюс-бу цо!

MASHENKA: Двинем еще, вамбадан!

Бросают кости, оказываются в романе “Война и мир”.

– Ах, какая прелесть! Ну, теперь спать, и конец.

– Ты спи, а я не могу, – отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она, видимо, совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Все затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.

– Соня! Соня! – послышался опять первый голос. – Ну, как можно спать? Да ты посмотри, что за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, – сказала она почти со слезами в голосе. – Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало.

Соня неохотно что-то отвечала.

– Нет, ты посмотри, что за луна!.. Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки – туже, как можно туже, натужиться надо, – и полетела бы. КОЛЯ, МАША, MASHENKA Вот так!

Concretные подхватывают Наташу Ростову, поднимают ее в воздух и несут над спящей Россией. Наташа визжит. Concretные поднимаются все выше и выше, пока Наташа не начинает задыхаться от нехватки кислорода. MASHENKA забирается ей в рот, КОЛЯ в вагину, МАША в анус. Наташа летит к земле. Concretные стремительно выжирают ее внутренности с костями и успевают вылететь из полностью выеденного тела перед самым падением. Кожа Наташи Ростовой долго планирует над родовым поместьем и повисает на ветвях цветущей яблони.

МАША: По-последнему, yebi vashu!

MASHENKA: По-последнему, вамбадан по трейсу!

КОЛЯ: По-последнему, concretные!

Бросают кости, оказываются в романе “Путем Чеага”.

Огненная сфера сомкнулась над Молономой и остатками изувеченных взрывом горавиев МАША, КОЛЯ, MASHENKA. Крамо нащупал сегмент Запретного Входа под слоем голубоватого пепла и нажал. Послышался слабый стон, словно вся Эретия смертельно выдохнула перед надвигающимся концом. Изрытая фиолетовыми порами почва вздрогнула и мелко затряслась. Нарастающий гул прокатился по долине Бессмертных.

– Ты исполнил Предначертание Астонов! – прохрипел обгоревший Надсмотрщик. – Теперь Розовые Сателлиты разорвут Эретию на куски и она станет вторым Поясом Апракса! О Великое Солнце Горавиев, почему Ты не спалило меня дотла!

– Ваше солнце рушится в Бездну, вместе с вашей злобой, – гордо выпрямился Крамо, не замечая землетрясения. – Ненависть к живым существам порождает Белый Гнев. Он разъял на атомы ваши подлые сущности, дабы выстроить Новую Эретию. Тебе и твоим аффарам уготовано стать песчинками для кирпичей Нового Дома Бадалийцев. Смотри же, как гибнет Молонома!

Надсмотрщик закрыл роговые веки.

Concretные прыгают по изувеченным трупам горавиев, выжирая светящиеся желто-зеленые глаза и твердые сиренево-розовые мозги наследников Хиндала.

КОЛЯ: По плюс-жидкое, чоуди вамбадан!

МАША: Zapaхундрия на 69! Плюс-провайдинг, шаонянь!

MASHENKA: По-просто! По-просто!

КОЛЯ: Хаочи! Во баолэ!

МАША: Во баолэ!

MASHENKA: Во баолэ!

Сбрасывают экипировку, отстегиваются от кресел.

КОЛЯ: Теперь – sweet-балэйу, по-правильные когэру!

МАША: Плюс-директ!

MASHENKA: Плюс-директ!

КОЛЯ достает из панциря синий член с переливающимися под кожей вставками из жидкого золота, МАША открывает мэньсо, КОЛЯ запихивает член ей во влагалище, совершает 69 фрикций, МАША кончает; MASHENKA открывает свой мэньсо, КОЛЯ запихивает член ей во влагалище, совершает 69 фрикций, MASHENKA кончает. МАША и MASHENKA берут член КОЛИ в ST-пласт, КОЛЯ кончает.

КОЛЯ: Бу цо, когэру!

МАША: У тебя по-правильный тивэньцзи, maleчик.

MASHENKA: Sladкий!

МАША: Где ты поимел liquid-gold-vstavka?

КОЛЯ: В “ASIA”.

МАША: Гуй?

КОЛЯ: 3000 плюс 1000 вайхуй.

МАША: Гуй!

MASHENKA: Гуй! Я поимела сенсор-пакет за 1500 вайхуй. В “DINAMO-DINAMO”.

КОЛЯ: Liquid-gold не сенсор-пакет, yebi tvoю!

МАША: Devoчка понесла хушо бадао!

КОЛЯ: Хушо бадао, yebi tvoю!

MASHENKA: Fuck up, вамбадан! Имею 9 на плюс-пропоз!

КОЛЯ: Ты поимела плюс-похорошо в минус-hochu!

MASHENKA: Я по-плюс-имею плюс-похорошо, шагуа!

МАША (трогает член Коли): Коля-ван, у тебя sladкий.

MASHENKA (тоже трогает): Sladкий тивэньцзи.

КОЛЯ: У вас плюс директ в мэньсо.

МАША: Ты поимел шен-шен?

КОЛЯ: Я поимел шен-шен.

MASHENKA: Шен-шен в плюс-hochu?

КОЛЯ: Шен-шен в hochu.

МАША: Trip-корчма – не govnero.

КОЛЯ: Litera-trip – не govnero, concretные когэру.

МАША: Не govnero, по-правильный maleчик.

КОЛЯ: Имею пропозицию: двинем в ецзунхуй?

МАША: Двинем в ецзунхуй!

MASHENKA: Двинем в ецзунхуй!

КОЛЯ: Топ-директ, concretные!

Краткий китайско-русский словарь

Байтянь – день.

Балэйу – балет.

Бу цо – неплохо.

Вайхуй – валюта.

Ван – князь.

Вамбадан – черепашьи яйца (ругательство).

Ваньшан – вечер.

Во баолэ – я сыт.

Во элэ – я голоден.

Вэйкоу – аппетит.

Гуй – дорого.

Гунян – девушка.

Ецзунхуй – ночной клуб.

Жукоу – вход.

Иньхан – банк.

Куйсунь – убыток.

Кэкоу кэлэ – кока кола.

Мэньсо – замок.

Ни ха – здравствуй.

Ни хэдянь шэньмэ? – что будете пить?

Ни цзяо шэньмэ? – как вас зовут?

Пицзю – пиво.

Пяо – билет.

Ти – доза.

Тивэньцзи – градусник.

Уфань – обед.

Хаочи – вкусно.

Хуайдань – мерзавец.

Хушо бадао – чушь.

Хэнь гаосин – с удовольствием.

Цаньтин – ресторан.

Цзинцзи – игра.

Цзюба – бар.

Чоуди – вонючий.

Чукоу – выход.

Шагуа – дурак.

Шаонянь – парень.

Шен-шен – жизненная сила.

Шэбэй – оборудование.

Юйи – плащ.

Аварон

Андрею Монастырскому

9 сентября 1937 года немке Эсфирь Семеновне опять сорвали урок: только она принялась диктовать диктант «Mein lieblingsbuch», как весь 5-й "Б" загудел. Она выбежала в слезах.

– Робя, фашизм не пройдет! – закричал Петух и поднял сжатый кулак.

В классе все знали, что у Петуха отец воюет в Испании.

– Пошли в «Ударник» на «Арсена»! – предложил Вовка Фрумкин.

– Уже дважды смотрели, – зевнул Серега Голова. – Айда по домам.

– Робя, она за директором поползла, – сел на парту Сальников. – Лучше остаться.

– Вот и сиди здесь, Сало. – Петух вытянул из парты портфель. – Петьк, пошли с девятым домом в расшибец порежемся. Они там за котельной с утра до ночи духарятся.

– Я – домой. – Петя положил учебник и тетради в свой портфель желтой кожи, застегнул.

– Петь, оставайся. – Сальников качался на пар-те. – Будем с фашистской гадиной воевать.

– Guten Tag. – Петя вышел в пустой школьный коридор.

В нем было прохладно и сильно пахло краской. Возле двух белых бюстов Ленина и Сталина стояли корзины с цветами.

– Петьк, погоди! – Андрюша Скуфин догнал Петю. – Чего так рано домой? Пошли выжигать!

– Неохота. – Петя спускался по лестнице, стукая себя портфелем по коленям.

– Чего ты вареный такой? – Скуфин остался стоять наверху. – От отца есть чего?

– Не твое дело. – Петя потянул дверь, вышел на улицу.

В Лаврушинском переулке было чисто и жарко. Солнце серебрило неряшливые тополя, уже тронутые желтизной, сверкало в створе открытого окна писательского дома. Полная женщина мыла другую половину окна.

Петя вышел на набережную.

Здесь было тоже жарко, чисто и пусто.

«Сказал на свою голову, – вспомнил Петя Скуфина. – Теперь каждый раз пристает, дурак.Хорошо, что про мать не знает».

Он добрел до Малого Каменного моста, посмотрел на работу молодого регулировщика в белом кителе и белом шлеме, перешел через мост.

На «Ударнике» по-прежнему висели две афиши – маленькая «Арсен» и большая «Ленин в Октябре». Петя уже трижды посмотрел «Арсена» и дважды «Ленина в Октябре».

Недавно покрашенная крыша «Ударника» сверкала серебром.

Петя направился к большому серому дому, возвышающемуся над куполом «Ударника», но вдруг остановился.

«Сейчас начнется! – хмуро подумал он. – Опять из школы сбежал?! Прогуливаешь? В физиономию захотел?!»

Бабушка шла на него, сворачивая жгут из розового полотенца.

– Ты думаешь, без родителей я тебе шалберничать позволю?!

Петя сплюнул, посмотрел на свои окна. В столовой занавешено, как всегда. В детской открыто. Наверно, Тинга вырезает своих кукол.

Он сделал еще несколько шагов и остановился.

Рядом стоял подвижной лоток с газировкой. С трех мокрых стаканов на алюминиевом подносе стекала вода. Солнце тяжело светилось в перевернутом стеклянном конусе с вишневым сиропом. Худая продавщица с желтыми кудряшками из-под белой пилотки и с папиросой в стальных зубах сонно глянула на Петю.

Он сунул руку в карман и тут же вспомнил, что денег нет.

«Каждую копейку теперь надо беречь!» – бабушка очень часто стала пересчитывать оставшиеся деньги и прятала их в новом месте – не в китайской шкатулке отца, а в своей коробке с орденом.

– Ну что, истребитель? – хрипло спросила продавщица. – Полный потянешь аль половинку?

Петя повернулся и побрел через проезжую часть – на ту сторону.

Фонтан по-прежнему уже вторую неделю не работал, на скамейках сидели редкие люди. По клумбе ходили голуби.

Петя добрел до ближайшей скамейки и плюхнулся на нагретое солнцем крашеное дерево. Положил желтый портфель на колени. Замок портфеля глупо улыбался.

– Дурак… – Петя плюнул в латунную морду замка.

На лавоче возле клумбы засмеялась девушка. Парень в футболке что-то быстро, но негромко рассказывал ей. Она смеялась, облизывая эскимо, зажатое двумя круглыми вафлями.

– Дура… – Петя зло посмотрел на девушку.

Нагретая полуденным солнцем, Москва была полна дураков.

Петя дернул себя за кончик пионерского галстука, посмотрел на портфель. Замок по-прежнему улыбался сквозь слюну.

– Скройся, гад! – Петя плюнул так сильно, что слюна попала на галстук.

– Бесполезно. Слюны не хватит, – раздался спокойный голос рядом.

Петя повернул голову.

На другом конце скамейки сидел мужчина в светло-сером костюме с такого же цвета шляпой на голове.

– Его только плавильная печь исправит. – Мужчина подмигнул Петиному портфелю, снял шляпу и стал быстро обмахиваться ею. – Сентябрь, а духота как в июле. Хоть бы картошкин дождичек ливанул…

Он был неопределенного возраста, лысыватый, с узким сухощавым лицом.

«Кондуктор какой-то», – подумал Петя.

– Ну что, Петь, допекла тебя бабишка – потная пипишка? – спросил незнакомец. – Ладно бы за дело грызла, старая. А то ведь со страху бесится – как бы завтра за ней не пришли. А была-то раньше неробкого десятка – зам. начальника политотдела армии. Не баран чихал. В девятнадцатом под Херсоном, когда белые прорвались и Буракявичюса ранило, она шестерых из маузера застрелила. Потом, когда Городовиков с бригадой подошел, она Парфенова перед строем лично расстреляла. А теперь без валерьянки не засыпает. Кому она нужна?

Петя недоверчиво смотрел на незнакомца. Больше всего его удивляло, что тот знает тайное прозвище бабушки «бабишка – потная пипишка», которое Петя придумал не так давно, бормотал только про себя и не говорил даже сестренке Тинге.

– Вы из НКВД? – спросил Петя.

– Не совсем. – Незнакомец достал пачку «Казбека», быстро закурил.

Его руки, глаза, губы – все было быстрое, по-движное; но в быстроте этой не было никакого беспокойства, наоборот, был какой-то тяжкий покой, нарастающий с каждым движением.

– А откуда вы знаете про… – начал было Петя, но незнакомец перебил его, со свистом выпустив дым из узких губ.

– Я все знаю, Петя. Знаю, что ты живешь вон в том Доме Правительства, в квартире сто пятьдесят. Что ты хочешь стать эпроновцем, моряком-подводником. Что ты смертельно поругался с Ундиком, а Володяю сломал затылком палец. Знаю, что ты любишь теребить соски, чтобы уснуть быстрее. Знаю, что тебе уже двенадцатый раз снится папа с деревянными руками. Знаю, что ты зашил в подушку Тайную Пионерскую Клятву, сокращенно ТПК. И в этой ТПК семь пунктов. Первый – никогда не плакать. Второй – встретиться лично с товарищем Сталиным. Третий – собирать материалы на врагов папы. Четвертый…

– Вы… гипнотизер? – прошептал покрасневший Петя.

– Не совсем. – Незнакомец смотрел на клумбу серо-голубыми, ни на секунду не останавливающимися глазами.

– Вы знаете, где мои родители?

– Знаю.

– Они в Бутырках?

– Нет.

– В Лефортове?

– Твоя мама в Лефортово.

– А папа? Его же раньше арестовали, тридцатого июня.

– Папа не в Лефортово.

– А где?

– В Бутово.

– Это что, тюрьма?

– Это место под Москвой.

Петя облизал пересохшие губы. Девушка доела мороженое и кинула остатки вафли голубям. Парень стал гадать ей по руке.

– А почему тогда у бабушки в Лефортове деньги не приняли? – спросил Петя.

– Неразбериха. Тюрьма переполнена. Твоя мама в камере номер семьдесят четыре. На втором этаже.

– Правда?

– Я всегда говорю правду.

Петя растирал пальцами слюну на замке портфеля.

– Скажите… а я… а за что их арестовали? Они враги?

– Нет. Они не враги.

– А за что тогда?

Незнакомец кинул папиросу в громоздкую черную урну.

– Вот что, Петя. Петр Лурье. Я могу тебе помочь. Могу сделать так, что твою маму выпустят.

– А папу? – выдохнул Петя.

– С папой сложно. Но маму – могу. Но с одним условием. Если ты мне сегодня поможешь в одном важном деле.

– Вы шпион?

– Нет. Я не шпион, – хрустнул тонкими сильными пальцами незнакомец. – Скажи мне, только быстро – да или нет? И не тяни время. Его и так в обрез.

– А вы… вас как зовут?

– Аварон.

– Вы… армянин?

– Не совсем. Ну, так – да или нет? Быстро, Петя.

Незнакомец встал. Он был среднего роста, худощавый и неуловимо-сутулый.

– Да, – сказал Петя и тоже встал.

– Тогда поехали. – Незнакомец поднял стоящий у скамейки пухлый портфель и пошел к трамвайной остановке.

Петя со своим портфелем поспешил за ним.

Они молча доехали до Казанского вокзала.

Отстояв небольшую очередь, Аварон сунул мятую пятерку в окошко кассы:

– Удельная, два билета.

– А это далеко? – спросил Петя.

– Не задавай вопросов. – Получив билеты, Аварон зашагал к седьмому пути.

Они вошли в последний вагон электрички, сели на свободную скамью.

Ехали молча в переполненном вагоне. Люди стояли в проходах.

– Пионер, уступи место, – посмотрела на Петю полная дама в панаме.

– У него арестовали отца и мать, – громко сказал Аварон, не глядя на даму.

Дама замолчала.

В Удельной вышли. Аварон глянул на часы.

– Еще полчаса. Пошли.

Миновали поселок с рынком и одноэтажными домами, прошли сквозь сосновый перелесок и оказались возле небольшой церквушки. Рядом с ней возвышался небольшой пригорок, поодаль терялось в зелени заросшее кладбище. Возле церкви толпился народ, в основном пожилые женщины.

Аварон взошел на пригорок и сел на траву:

– Садись.

Петя опустился рядом.

– Сейчас начнут, – прищурился Аварон на церковь. – Значит, слушай меня внимательно, Петр Лурье. Когда начнется акафист, ты войдешь в церковь. И встанешь напротив иконы Параскевы Пятницы. И будешь стоять и смотреть. Запомни, мне нужно только то, что упадет на пол. Понял?

Петя ничего не понял, но кивнул.

Вскоре пару раз робко протренькал церковный колокол, двери храма отворились, и толпа полезла внутрь.

Аварон раскрыл свой портфель и вынул толстый моток бечевки на стальном пруте. Он сделал из бечевки петлю, надел Пете на шею. Бечевка была смазана чем-то жирным.

– Это солидол? – спросил Петя, чувствуя возбуждение, нарастающее с каждой минутой.

– Нет. Это натуральный жир, – пробормотал Аварон. – Иди. И ничего не бойся.

Петя встал. Бечевка натянулась.

Петя осторожно пошел к церкви.

Аварон, сидя на холме, держал прут с мотком бечевки в руках, неотрывно следя за Петей. Бечевка медленно разматывалась.

Спустившись с холма, Петя подошел к двери церкви. У входа толпились не попавшие внутрь. Он приблизился к их спинам.

«Как же я пройду?» – успел подумать он и прикоснулся своим телом к толпе.

Едва это произошло, по телам толпящихся старух, женщин и стариков пробежало что-то вроде вялой судороги, и Пете показалось, что все они всхлипнули спинами.

Толпа зашевелилась, расступилась, впуская в себя неуютно-невидимый клин.

Петя понял, что клин – это он сам. Ноги его вспотели и прогнулись, как резиновые, он словно заскользил на коньках по горячему и очень приятному льду; сердце его билось тяжело, но очень-очень редко, и между каждым ударом роем накатывали мелкие, щекочущие слова и мысли, разлетающиеся приятными радугами и ниспадающие очередным ударом сердца.

Сделав несколько резиновых скольжений, Петя оказался в центре храма; петля на шее сильно натянулась, бечевка запела басовой струной. Петя понял, что моток размотан, и там, на пригорке Аварон держит обеими руками голый стальной прут с привязанной бечевкой.

Дышать стало тяжело, но страха не было, наоборот, – непередаваемый восторг силы охватил Петю, он улыбнулся и осмотрелся по сторонам. Вокруг, стоя на коленях, молились верующие. Батюшка быстро читал что-то по книге, стоя неподалеку от небольшой темной иконы. Именно этой иконе молились все собравшиеся.

Петля совсем сильно сдавила Петино горло, он открыл рот и вдруг издал громкий ключевой звук.

Вокруг потемнело; стены церкви выгнулись сферой, молящиеся стали бесформенными темными кучами; в этих кучах что-то двигалось, собиралось, напрягалось, перестраивалось, набухало – и из куч сладко выдавливались светящиеся молитвы. Извиваясь, они медленно текли к иконе.

Икона тоже изменилась. Ее квадрат стал совсем белым, изображение пропало, растворясь в ровном белом свете иконы. Свет этот не был похож на обыкновенный, – он тек наоборот, к источнику, поглощая исходящие из куч молитвы.

Молитвы были разные: одни напоминали извивающихся змей, другие выдавливались из куч светящимися шарами, третьи вились бесконечной спиралью, некоторые имели форму сцепленных колбас, некоторые были прямы и тонки, как копья. Все они светились зеленовато-голубым и всех их поглощал квадрат иконы, как пылесос.

Поглощение это затавляло Петю прощально вздрагивать , но не телом, а чем-то тяжелым и родным.

Вдруг по кучам прошло движение, они перестали выдавливать молитвы, расступились, и в сферу храма, опираясь на четыре кучи, проник большой темно-вишневый шар.

– Безногого Фроловича принесли! – почувствовал Петя слоистые покалывания слов.

– Заступник наш…

– Страстотерпец… отощал-то как, Господи…

– Слышь, его опять Моисеевы приволокли…

– А Наташка больше горбатиться не хочет, во как…

– Помолись за нас, окаянных, Фролович…

– Отступите, православные, дайте ему место…

Шар остановился в центре храма. Кучи замерли в ожидании. По шару пошли складки, он сжался, вгибаясь. Из его центра выползла толстенная, прямая, как бревно, молитва и поплыла к иконе.

В диаметре молитва Фроловича была больше иконы и гораздо толще всех предыдущих молитв. Белый квадрат всосал ее в себя, но не поместившиеся в поле иконы сегменты срезались о края квадрата и бесшумно попадали на пол.

Это напомнило Пете процесс изготовления бруса на Кунцевском деревообрабатывающем комбинате: круглое бревно, проходя сквозь прямоугольно выстроенные циркулярные пилы, превращается в брус, а четыре края отваливаются. Эти края в плотницком деле назывались горбылем и шли обычно на заборы.

Отвалившиеся от молитвы Фроловича куски лежали на полукруглом полу и медленно сгибались, словно огромные стружки. Цвет их из сине-зеленого стал грязно-голубым, потом оливковым с розовыми вкраплениями.

Петя двинулся к остаткам молитвы.

Он совсем не чувствовал бечевку на шее, только за плечи и ключицы его держала восторженная сила.

Он поднял все четыре куска и прижал к груди. Они были никакие и не вызвали у Пети никаких чувств.

И сразу восторженная сила потянула его назад. Петя с удовольствием повиновался, поехал на своих резиновых коньках, но, к удивлению, выйти из церкви ему оказалось гораздо труднее, чем войти в нее. Вокруг все изгибалось и дробилось радугами теребящих слов , слипающихся в вязкое слоистое месиво. Петя словно всплывал спиной к выходу сквозь многослойный мед. Вдруг что-то неродное чувствительно лопнуло, и Петя оказался на улице возле пахнущей купоросом двери храма.

– Сюда иди! – раздался голос с холма.

Петя с трудом разжал стиснутые зубы, открыл рот и жадно втянул в себя вечерний воздух. Руки его были согнуты и прижимали к груди пустоту. Петя посмотрел на них как на чужие.

– Держи! Если бросишь – все пропало!– крикнул Аварон.

Петя ничего не чувствовал в руках.

Он повернулся к пригорку и ощутил боль в груди, шее и плечах.

Солнце зашло.

Аварон стоял на пригорке.

– Сюда иди! – снова позвал он Петю.

Петя двинулся к нему. Несмотря на боль, он чувствовал в себе силу, бодрость и нарастающий с каждым шагом разрешающий покой .

– Не торопись, – посоветовал Аварон, когда Петя взошел на пригорок.

Быстрые руки сняли с Петиной шеи обрывок бечевки.

– Хорошо. Теперь в Москву поедем. Ты прижимай, но не сильно.

– А я… там… это… там в этом… – с трудом заворочал одеревеневшим языком Петя, но Аварон перебил его:

– Держи, держи! Пошли.

Они спустились с пригорка. Оба портфеля остались лежать там.

Аварон шел слева позади, правой рукой поддерживая мокрую от пота спину Пети. Петя напряженно смотрел под ноги, словно искал место, куда бы уложить свою ношу. Он тяжело дышал.

– Говорю – не спеши, – придерживал его Аварон.

Они осторожно двинулись через вечерний поселок. В приземистых домах желтели окна, детвора носилась в полумраке, слышались женские голоса и угрюмое мужское пение под гармонь.

– А что там… это… когда было… – тяжело выдавливая слова, заговорил Петя.

– Все хорошо. – Аварон направлял его рукой, как пьяного.

– А веревка? Лопнула?

– Лопнула, – кивнул Аварон.

Трое ребятишек сидели на заборе и грызли семечки.

– Дядь, а вы кинщик новый? – спросил один.

– Нет, я не кинщик, – ответил Аварон.

На станции валила толпа с подошедшей электрички. Старухи торговали цветами и семечками. Низкорослая продавщица запирала магазин на большой амбарный замок. Рядом кривоногий худой шофер задвигал в хлебный фургон деревянные противни.

Аварон подвел Петю к магазину.

– Закрыла уже, – покосилась на них продавщица и сунула ключ в карман жакета.

– Отвезите нас в Москву, – обратился Аварон к шоферу.

– А чего такое? – Шофер задвинул последний противень. – Еще лектрички ходят.

– Нам очень нужно.

– Да мне на базу. – Шофер закрыл жестяные двери фургона.

– Болен, что ли, малой? – полусонно спросила продавщица.

Аварон молчал.

– Так вам, может, «скорая» нужна? – Шофер заломил кожаную фуражку. – До Малаховки могу подвезти.

– Нам очень нужно в Москву.

– Не, до Малаховки.

– Ладно, пошла я. – Продавщица косолапо побрела прочь.

– Садитесь, – шофер кивнул на фургон. – Гражданин, у вас покурить не будет?

– Я не курю, – ответил Аварон и стал помогать Пете забраться в кабину.

Когда уселись, шофер завел мотор, вырулил к переезду, встал у опущенного шлагбаума.

Петя сидел между шофером и Авароном, держа руки у груди и напряженно глядя вперед. Аварон вжался правым боком в дверь, стараясь не коснуться того, что Петя прижимал к груди. Высокий лоб его покрылся испариной, по вискам из-под шляпы тек пот.

Шофер недовольно покосился в открытое окно, сплюнул:

– Слышь, как я с куревом-то обмишурился? Алеха-воха…

Загудел приближающийся паровоз, поползли бесконечные вагоны с углем.

– Это что, вроде падучей? – кивнул шофер на Петю.

– Нам надо скорей в Москву, – ответил Аварон.– Я заплачу.

– Да это понятно… – Шофер устало вытер лицо загорелой рукой.

Состав прошел, горбатый старик поднял шлагбаум.

Фургон поехал дальше.

Шофер включил фары и замычал какую-то мелодию.

Петя смотрел вперед. Но не неровную, освещенную фарами дорогу видел он. После прохождения через поселок Удельная в Петином теле еще больше прибавилось деловитого покоя . Руки его налились беззвучным гудением , из центра груди по телу расходились послушные волны силы , и тело ответно пело в такт их движению. В голове у Пети было ясно. Он все понял. Пот струился по его спине, а в остекленевших глазах повторялась одна и та же сцена: мать на кухне в ночной рубашке зачерпывает снег из таза, лепит снежки и раскладывает на политом маслом противне.

– К ужину нагрянут, а у меня еще конь не валялся, – улыбается она.

В Малаховке шофер притормозил, почесал лоб.

– На три чекушки дадите?

– Дам, – ответил Аварон.

– Была не была! – затрещал передачей шофер. – Скажу – ремень лопнул… Куда вам в Москве-то?

– Никольская, – Аварон отер пот с висков носовым платком.

– Никольская? – важно нахмурился шофер. – Где это?

– Красную площадь знаете?

– А то как же?

– Прямо на нее выходит. Я покажу.

– Ужо так.

Когда выехали на шоссе, он бодро поскреб подбородок нечистым прокуренным ногтем.

– Читали третьего дня в «Правде»? Про вредителей?

Аварон не ответил.

Шофер по-бабьи покачал головой:

– Что делали, суки рваные!

До Москвы ехали молча.

– Так вам на Никольской-то чего надо? – спросил шофер, выезжая на Котельническую набережную.

– Дом.

– А чего там? Больница?

– Нет.

– А как же… а парень?

Аварон достал бумажник, вынул тридцать рублей, дал шоферу.

– Ага… – Тот сунул деньги под фуражку.

Доехали до Лубянки, свернули на темную Никольскую и, не доезжая слабо освещенной Красной площади, остановились.

– Ежли что перевезти там или чего, то я завсегда, – забормотал шофер. – Через Машу меня найдете. Вы ж с Удельной?

Не отвечая, Аварон вылез, помог Пете. Петя вылезал из кабины медленно.

– Бывай здоров, пионер, – махнул шофер, развернулся, и хлебный фургон затарахтел, рассекая темень фарами.

Аварон повел Петю.

Они обогнули серый массивный дом, пошли по Ветошному переулку. Вскоре Аварон сжал Петино плечо:

– Стой.

Петя остановился.

Аварон подошел к неприметной зеленой двери, отпер ее ключом, отворил.

– Вперед иди.

Петя вошел, шевеля губами. Аварон зажег свет.

Они стояли в небольшой подсобке, заваленной ведрами, швабрами, метлами и лопатами для уборки снега. На всех ведрах было выведено красной краской «РЖЦ».

В подсобке не было окон. Огромная батарея парового отопления растянулась толстой гармошкой во всю стену.

Аварон вынул из кармана вентиль, насадил на штырь крана батареи, с силой повернул. В трубе зашипел сжатый воздух, стена с батареей дрогнула и поехала, открывая темный проем. Аварон мягко подтолкнул Петю. Петя пошел в темноту. Рука Аварона лежала на его плече. Вскоре они уперлись в дверь. Аварон зазвенел ключами, отпер замок, открыл дверь, и Петя зажмурился от яркого света – впереди был полукруглый зал с белыми стенами и розовым мраморным полом. Яркая люстра освещала зал.

В центре зала стоял человек, абсолютно похожий на Аварона и одетый точно так же. Он глянул на Петю все теми же быстрыми глазами, подошел к стене, взялся за стальное колесо сейфовой двери, налег.

Толстая дверь бесшумно отворилась.

Аварон-2 забежал за Петину спину и положил ему руку на левое плечо.

Рука Аварона-1 покоилась на правом.

Вдвоем они направили Петю.

За стальной дверью оказалась винтовая лестница. Втроем они осторожно спустились по ней и оказались в начале длинного бетонного тоннеля, уходящего в полутьму. Здесь стоял на стальных опорах могучий барабан с двумя ручками и намотанной цепью. Цепь блестела от жира.

Аварон-2 взял конец цепи с толстым стальным ошейником, надел Пете на шею и запер на ключ.

Оба Аварона взялись за ручки барабана и произнесли:

– Прямо иди.

Петя шагнул раз, другой и пошел по тоннелю.

Авароны вращали барабан, цепь разматывалась, позвякивая, тянулась за Петей.

Тоннель был длинным. Редкие лампочки тускло освещали его.

Петя шел. Цепь волочилась за ним по бетонному полу. Петино тело внутренне тайно онемело , покой и сила больше не потрясали его, сердце билось тяжело и равномерно, ноги шли сами.

Изменилось и видение матери. Теперь он видел ее стоящей посередине огромного обмелевшего океана, доходящего ей до колен. Мать была одета в свою беличью шубу, в левой руке держала кулек с человеческими зубами, а правой брала зубы, как леденцы, отправляла в рот и громко, с удовольствием грызла.

Впереди показался свет, обозначился проход. Петя вошел в него, поднялся по восьми гранитным ступеням и с трудом понял, что он находится в Мавзолее Ленина.

Сдержанный свет растекался по каменному залу. В стеклянном гробу необычной формы лежал Ленин. В Мавзолее стояла глухая тишина.

За свои 13 лет Петя четырежды побывал здесь. Первый раз – с родителями в три года, когда отца наградили вторым орденом, потом с бабушкой и Тингой, затем со своим класом, сразу после вступления в пионеры, и последний раз – с отцом, перед его выступлением на съезде партии.

Каждый раз Петя чувствовал в Мавзолее что-то грозно-неповторимое, что заставляло думать о непонятном. Входя в Мавзолей, он всегда сильно волновался и искал опоры в сопровождающих. Выходя, он сразу все забывал и, лишь прийдя домой, вспоминал что-то из увиденного. Лучше всего он помнил цвет лабрадора, которым были отделаны стены. Самого Ленина он почти не помнил.

Сейчас Петя не испытывал прежних чувств. Ему было внимательно тоскливо, и он не понимал, зачем он с цепью на шее пришел сюда.

Желтолицый Ленин в черном костюме вызывал правильную скуку , она нарастала, как стена. Пете впервые за весь невероятный вечер стало очень скучно и одиноко. Он понял, что Аварон ему по-отцовски ошибается , прижал пустоту к груди и сделал три шага вперед. Цепь натянулась, ошейник сдавил горло.

– Пройдет…– прохрипел Петя, и слезы потекли по его щекам.

Уперевшись ногами в скользкий пол, он зло-печально потянулся вперед, но цепь не пускала. Рыдая, Петя рванулся из последних сил. Цепь натянулась и напряглась, как штанга, в голове у Пети прощающе лопнуло красное яйцо, каменный зал изогнулся сферой, стеклянный гроб сжался в равностороннюю пирамиду, засветился мягким фиолетовым светом.

Петя ощутил знакомое по церкви ничто в руках, – обрезки молитвы Фроловича появились, он держал их. Но если тогда, свежесрезанные, они были оливковыми, с розоватыми пятнами, то теперь все четыре куска стали бледно-розовыми, с сеткой бордовых прожилок.

Сфера, сомкнувшаяся вокруг Пети, тончайше завибрировала и издала ровный, приятный, завораживающий и плавно нарастающий звон. Ему ни в чем не было препятствий, он легко прошел сквозь плоть Пети и зазвенел в костях. И кости по-домашнему зазвенели в ответ, и уютный звон этот сочно потряс Петю.

Звук стягивался к пирамиде. Внутри нее сдвинулось что-то, шевельнулось спящее и могучее, и из боковой грани стал плавно вытягиваться фиолетовый Червь.

Он был прекрасен, силен и мудр. Он был старше воздуха, раздвигаемого его божественным телом. Фиолетовые кольца его текли, как тысячелетия, изменчивые узоры покрывали их. Звон сферы объял Червя, словно коконом, и перетек в неземной хорал. Сонм невидимых существ запел в такт движению Червя. И песнь эта рассекала все сущее на Земле.

А Червь все выходил и выходил из пирамиды, и выходу этому не было конца.

Когда же фиолетовые кольца его заполнили все пространство сферы, Червь повел своим прекрасным лицом, ища, и обратил взор на Петю.

И Петя содрогнулся в восторге и замер. Ноги его подкосились, он опустился на колени. Червь приблизился к нему, и Петино сердце раскрылось ему навстречу. И Петя, трепеща, протянул Червю четыре куска.

Прелестный рот Червя открылся, и Червь всосал в себя первый кусок.

И кусок заскользил по телу Червя. И вспыхнул багровым. И дал Червю Новую Энергию Преодоления. И оживил кольца Червя Новым Движением.

И всосал Червь второй кусок.

И рассыпался кусок на мириады пламенных искр во чреве Червя. И пробежали искры по становому хребту Червя. И загорелся хребет Червя Новым Огнем Соответствия.

И третий кусок вошел в рот Червя. И источился во чреве Червя Влагой Вечных Пределов. И утолил Старую Жажду Червя.

А четвертый кусок, едва коснулся губ Червя, исчез сразу. И проглотил Червь Пустоту Пустот. И во– шла она в тело Червя. И наполнила тело Великим Покоем Отсутствия.

И удовлетворился Червь. И просиял лик Червя. И потекли бесконечные кольца его в обратном движении.

Червь стал входить в грань пирамиды.

И всем своим существом осознал Петя, что никогда больше не дано ему будет зреть Червя. И, возрыдав, рванулся он к Червю. Но цепь держала его.

А Червь плавно исчезал в сияющей пирамиде, и прекрасный лик его светился сытым светом.

И закричал Петя, и протянул руки к Червю. Но тот исчез в пирамиде, и стала она гаснуть.

Синий треск раздался в Петиной голове. Петя упал и лишился чувств.

Прийдя в себя, он поднял голову.

Он лежал в Мавзолее на холодном гранитном полу. Стеклянный гроб с Лениным стоял на своем месте.

Петя пошевелился. Стальной ошейник больно резал шею, из-под него скупо сочилась кровь.

Петя сел. Потом встал. Страшная слабость овла-дела его телом. Шатаясь, он разлепил губы, силясь сказать что-то, но изо рта вышел лишь хриплый шепот.

Цепь потянули. Петя попятился назад, к ступеням, ведущим в тоннель. И вдруг почувствовал страшную тоску, и понял, что этот мертвый старик с желтым лицом не стоит мельчайшего узора на божественной коже Червя, а этот Мавзолей, куда идут на поклонение миллионы, всего лишь мертвый дом из мертвых камней.

Ужасная скорбь парализовала Петю.

Цепь тянула его назад, в мертвый мир. Но Петя не хотел туда.

Изо всех сил он уперся, но цепь тянули сильней, сильней, сильней.

Голова Пети запрокинулась назад, он взмахнул руками и с хрипом покатился вниз по ступеням.

Цепь волокла его по тоннелю. Петя скулил и хрипел. Его школьные полуботинки скребли по бетонному полу.

Авароны подтянули его к барабану, сняли ошейник, поставили на ноги. Петю шатало. Колени его подгибались, все плыло перед мокрыми от слез глазами.

Если после церкви он чувствовал в себе восторженную силу , то после Мавзолея на него, как мокрое пальто, навалилась горькая слабость .

Авароны подхватили его под руки и поволокли вверх по винтовой лестнице. Поднявшись, прошли в подсобку. Один Аварон отпер дверь, другой подвел Петю и толкнул. Петя упал на мостовую и заснул.

Проснулся он от хриплого голоса:

– Чевоито ты, паря, тут разлегси? А ну, подымайси.

Петю потрясли за плечо.

Он открыл глаза. Бородатый бритоголовый дворник в брезентовом переднике склонился над ним.

– Напоил, что ль, кто? Али падучая? И-и-и… да ты весь в крови! – Дворник потрогал Петину шею с запекшимися кровью ссадинами.

Петя зашевелился и сел. Двигаться было больно. Он посмотрел на свои испачанные кровью руки.

– А ну-ка… – Дворник стал поднимать его.

Петя вскрикнул.

– Чего? – Дворник поддержал его заскорузлыми руками.

Петя застонал.

– Ступай в больницу, – мягко подтолкнул его дворник.

Петя сделал шаг, другой и побрел, еле переставляя ноги. Обогнув серый дом и выйдя на Красную площадь, он остановился, пошатываясь. Стрелки на Спасской башни показывали четверть шестого. Уже рассвело, но солнце еще не взошло.

В Петиной голове было пусто и тупо. Он равнодушно обвел площадь взглядом, посмотрел на марширующую к Мавзолею смену караула, заметил красный флаг и вспомнил, что живет в Доме Правительства.

– Поправить…– неожиданно произнес он и провел рукой по опухшему лицу.

Прохаживающийся неподалеку милиционер внимательно смотрел на него.

Петя икнул и заковылял через площадь к набережной. На Васильевском спуске он дважды падал, спотыкаясь о брусчатку. Идти по набережной было легче – здесь стелился асфальт.

Петя брел и брел.

Путь до Большого Каменного моста показался ему бесконечным.

– Ты где ж так приложился? – спросил его прохожий.

Петя зашел под мост, держась за стену, миновал его и , преодолев площадь с редкими машинами, оказался возле своего дома.

Солнце встало и золотило окна десятого этажа. Петя посмотрел на окна своей квартиры. Свет в бывшем кабинете отца горел.

Петя вошел во двор и потихоньку добрел до своего подъезда. Взялся за ручку двери, потянул и понял, что силы оставляют его. Дверь была огромной и тяжелой, как гранитная плита на дедушкиной могиле.

Он потянул изо всех сил. Дверь приоткрылась. Он протиснулся в щель, вошел в полутемный вестибюль. Молодая консьержка спала за столом.

Задыхаясь и балансируя руками, Петя двинулся к лифту. Левую ногу он выставлял вперед, подталкивал правой, затем руками подтягивал правую ногу. Так минут за двадцать он преодолел вестибюль и схватился за ледяную ручку лифта, навалился всем телом. Ручка пошла вниз, лязгнула. Дверь лифта открылась.

Консьержка подняла голову, сглотнула слюну.

– Тебе в которую? – глянула она на Петю и осеклась – она знала, что его родители арестованы.

А Петя знал, что она знает.

Он долго забирался в лифт, закрывая за собой сначала металлическую, потом деревянную двери. Поднес трясущуюся руку к кнопке 5. Нажал. Но тугая, черная, как хоккейная шайба, кнопка не поддавалась. Он взял свою правую руку левой и надавил локтем. Лифт дернулся и громко поехал на пятый этаж.

Петя закрыл глаза.

В голове по-прежнему было пусто и тупо. Колени заспанно дрожали. В груди колыхалась чужая вода. Она была очень тяжелой.

Лифт встал.

Петя вывалился из него на лестничную площадку, сполз по гладким ступеням к своей квартире 150 и долго, минут сорок вставал, цепляясь за косяки.

Кнопка звонка, к счастью, оказалась не тугой. Прижавшись щекой к родной двери, Петя слышал, как зашаркали бабушкины шлепанцы.

Дверь распахнулась, но Петя не упал, удержавшись руками за косяки.

Опухшее от слез бабушкино лицо пылало яростью.

– Ты смерти моей хочешь?

Петя тупо смотрел в ее трясущийся, поросший белыми волосами подбородок.

– Я уже дважды в милиции была! – визгливо вы-крикнула она.

В глубине квартиры послышалось шлепанье босых детских ног, и в прихожую вбежала шестилетняя Тинга.

– Петюня! А ты с Ундиком на прудах был!

Бабушка разглядела окровавленную шею Пети:

– Погоди… тебя, что… побили?

– Нет, – прошептал Петя.

– Где ж ты был, негодяй?!

– Я… помогал маме и папе…

– Как помогал? Где?

– В церкви. И в Мавзолее Ленина…

Петя оттолкнулся руками от косяков и рухнул на пол.

«Скорая помощь» приехала через пятнадцать минут после бабушкиного звонка. Петю отвезли в Первую градскую больницу. От «Кремлевки» семью Лурье открепили вскоре после ареста отца. Дежурный врач, обследовав Петю, обнаружил двустороннее воспаление легких. Пете вкололи кофеина, дали красного стрептоцида, поставили банки. На следующее утро он умер.

«Ураганная пневмония с двусторонним отеком легких», – записал врач в свидетельстве о смерти.

Умирал Петя в бреду. Последние слова его были: «Пусть сияет».

Петю Лурье похоронили 13 сентября на Смоленском кладбище.

Его отец, Виктор Викторович Лурье, заведующий отделом ЦК партии, арестованный 30 июня 1937 года, был расстрелян 1 сентября и погребен ночью в общей могиле близ Бутово.

Петина мать, Марьяна Севериновна Лурье-Милитинская, была арестована спустя полтора месяца после ареста мужа и содержалась в Лефортовской тюрьме.

В конце августа ее стали интенсивно допрашивать. Марьяну сперва не били, как мужа, которому следователь на третьем допросе раздробил каблуком кисть руки и повредил сетчатку глаза. Двое сменяющихся следователей пытали жену Виктора Лурье бессонницей, требуя показаний на мужа и его друзей. Она, комсомольская богиня двадцатых, знаменитая Марьяша Милитинская, терпела, валясь со стула на пол и засыпая хоть на минуту. Следователь будил ее, зажимая рот и нос, и снова сажал на стул под слепящую лампу.

Марьяна продержалась неделю, потом провалилась в глубокий обморок.

Следователи дали сутки ей отоспаться, но потом набросились снова – грубо и жестоко. Они молча раздели ее, привязали к банкетке и стали сечь скрученными электропроводами. Секли по очереди, не торопясь.

Марьяна нутряно рычала, грызла банкетку.

Через два часа бедра и ягодицы ее превратились в сплошную рану. Марьяна потеряла сознание.

Ее облили водой из графина.

– Если завтра не расскажешь про врагов – засечем, – сказал ей следователь.

В камере, лежа на животе на нарах, Марьяна поняла, что завтра ей предстоит умереть. Она проваливалась в тяжелый сон, просыпалась, боясь пошевелиться, вспоминала свою жизнь, мужа, детей, друзей, бурную комсомольскую юность, Ленина и Сталина, революцию и гражданскую войну, первую и последнюю любовь и снова проваливалась.

Наступило завтра.

Но за ней не пришли.

Не пришли и на следующий день.

А еще через два дня ее посетил тюремный врач, осмотрел нагноившиеся раны и насупленно протер пенсне:

– В больничку.

Неделю она провела в тюремной больнице. Когда смогла ходить, ее отвели к новому следователю – спокойному и конопатому. Крутя конопатыми пальцами толстый красный карандаш, он сообщил ей, что дело ее прекращено за отсутствием состава преступления. И что она свободна.

Восемнадцатого сентября, пасмурным прохладным днем, Марина Севериновна Лурье-Милитинская, прихрамывая, вышла из ворот Лефортовской тюрьмы. Чтобы прожить на планете Земля еще 43 года.

Банкет

Такамизаву Томоки принесли в полдень на холм Камогаока возле озера Нанацуикэ четыре девушки из клана Хуруичи. Они были в одинаковых кимоно цвета крови с молоком и в широких соломенных шляпах амигаса с прорезями для глаз. На правых плечах девушки несли два бамбуковых шеста, продетые в круглую золотую клетку, в которой сидел в позе неродившегося младенца голый Такамизава. Правыми руками девушки придерживали шесты, в левых несли плетенные из тростника корзины.

Поднявшись на вершину холма к двенадцати одиноко растущим соснам, девушки остановились. Посреди сосновой рощи на четырех камнях стоял большой чугунный котел с водой. Под ним лежали вязанки хвороста и сосновые поленья. Девушки осторожно опустили клетку в воду.

– Еще не пропоет вечернюю песню соловей, как ваши подлые отцы спляшут танец соломенного плаща! – прорычал Такамизава и скрылся под водой.

Вытянув шесты из клетки, девушки бросили их на траву. Затем раскрыли корзины. Майо вынула из своей кресало, паклю, корни имбиря, фарфоровую ирэ с соевым соусом и плошку с тертым хреном васаби; Наоми – бутыль с сакэ, маленькие тарелочки, стаканчики ачоко и палочки для еды; Мисато – циновку; Сайоми – граммофон.

Девушки подожгли хворост под котлом. Пламя охватило дрова. Когда вода закипела, Майо бросила в нее корни имбиря.

Расстелив циновку, девушки легли на нее и заснули, прикрыв лица шляпами.

Проснулись они, когда угли под котлом потухли, солнце наполовину скрылось за холмами и в озерных камышах перекликались утки.

Девушки продели бамбуковые шесты в клетку, вынули ее из котла и опустили на циновку.

Майо раздала всем палочки для еды, Наоми разложила хрен в тарелочки и налила соевый соус.

Девушки просунули палочки сквозь золотую решетку, отщипнули кусочки мяса от сваренного тела Такамизавы, обмакнули в смешанный с хреном соус и отправили в рот. Прожевав, они коснулись кончиками пальцев губ, переглянулись и издали звуки одобрения.

Наоми налила сакэ в стаканчики, Сайоми завела граммофон, поставила большую золотую пластинку, опустила на нее головку с иглой. Рыдающий русский голос стал читать – медленно, захлебываясь слезами, содрогаясь в рыдании до визга и замирая до шепота:

Банкет «ДОРОГОЕ»

ХОЛОДНЫЕ ЗАКУСКИ

1. САЛАТ ИЗ НОВОГОДНИХ ФОТОГРАФИЙ.

2000 г новогодних фотографий, 200 г мелко нарубленной зелени петрушки, 70 г оливкового масла, 50 г виннного уксуса, 10 г молотой корицы, 5 г молотого черного перца, соль.

Новогодние фотографии промыть в теплой, слегка подслащенной воде, нарезать соломкой, добавить петрушки, оливкового масла, винного уксуса, корицы, перца и соли. Выложить в стеклянную вазу в виде двух женских ладоней. Придать естественную форму.

2. САЛАТ ИЗ ЛЮБОВНЫХ ПИСЕМ.

1500 г любовных писем, 10 почтовых марок, 3 яблока, 2 средние моркови, 100 г клюквы, 30 г сахара, 20 г орехового масла, соль.

Любовные письма нашинковать, положить в глубокую эмалированную посудину, сбрызнуть теплой водой, посыпать солью, как следует размять, чтобы письма дали сок, и поставить на двое суток в теплое место, положив сверху гнет. По прошествии нашинковать очищенные яблоки и морковь, перемешать с письмами, добавить клюкву, сахар, масло. Переложить в керамическую чашу, придать форму полусферы, украсив слегка подсолеными почтовыми марками.

3. ИКРА ИЗ КНИГИ М.БУЛГАКОВА «МАСТЕР И МАРГАРИТА».

4 книги «Мастер и Маргарита» в твердом переплете, 200 г растительного масла, 50 г чеснока, 30 г лимонного сока, 10 г молотого красного перца, 5 г толченого имбиря, полстакана огуречного рассола.

Книги тщательно промыть в прохладной воде, отделить переплеты от блоков, отрезать титульные листы. Переплеты замариновать с лимонным соком, толченым чесноком и перцем в эмалированной посудине и поставить в холодное место на 2 часа. Блоки слегка обжарить. Переплеты и блоки пропустить через мясорубку, положить в глубокую сковороду, добавить масла, соли, имбиря и тушить на слабом огне 40 минут. Выложить в фарфоровую чашу, придать форму конуса, украсить шариком из титулов, пропитанных огуречным рассолом.

4. ЗАВИТКИ ИЗ НОСОВЫХ ПЛАТКОВ С ИГОЛЬНЫМИ ПОДУШЕЧКАМИ.

40 льняных носовых платков, 40 сафьяновых игольных подушечек, 200 г маринованных огурцов, 100 г вареной моркови, 50 г желатина, лавровый лист, 12 горошков черного перца, 5 шт. гвоздики, соль.

Подушечки залить холодной водой, добавить лавровый лист, соль, перец, гвоздику и варить 30 минут на слабом огне. Огурцы и морковь нарезать тонкими полосами. Вынуть подушечки, обложить огурцами и морковью, обмотать носовыми платками, уложить в неглубокое фарфоровое блюдо. В бульоне из-под подушечек развести желатин, залить завитки, поставить в холодное место. Подавать с хреном.

5. ПАШТЕТ ИЗ МУЖСКИХ НОСКОВ.

2500 г мужских носков, 500 г сливочного масла, 4 куриных желтка, 100 г молотого миндаля, 70 г корня сельдерея, 2 толченых мускатных ореха, чайная ложка сушеного майорана, 150 г коньяка, растительное масло.

Ношеные носки расправить и обжарить на растительном масле с миндалем, майораном и мелко нарезанным сельдереем. Ни в коем случае не солить! Дважды пропустить через мясорубку. Смешав со сливочным маслом, протереть массу через мелкое сито, добавить желтки, мускатный орех, коньяк и тщательно взбить до густоты. Придав паштету форму сердца, выложить на серебряном блюде.

6. ГАЛСТУКИ, ФАРШИРОВАННЫЕ ТАМПАКСАМИ.

16 шелковых галстуков, 16 использованных тампаксов, 3 луковицы, головка чеснока, 200 г тертого сыра, 100 г сметаны, 70 г растительного масла, красный молотый перец, соль, 500 г использованных жвачек.

Тампаксы мелко порубить, смешать с нарезанными луком и чесноком и обжарить в масле, добавив соли и перца. У галстуков отрезать узкие шейные части. Широкие части наполнить тампаксным фаршем. Положить галстуки в глубокую сковороду, посыпать тертым сыром, полить сметаной и запекать в духовке в течение 20 минут при температуре 150°C. Дать галстукам остыть. Выложить их на круглом блюде в виде солнечных лучей, расходящихся от полусферы, слепленной из жвачек.

7. ГРЕНКИ С ТЕЛЕФОННЫМИ СЧЕТАМИ.

1000 г телефонных счетов, 20 ломтиков черного хлеба, 150 г сливочного масла, 100 г белого вина, 1 чайная ложка горчицы, два желтка, красный молотый перец, соль.

Телефонные счета мелко нарезать, быстро обжарить, добавить желтки, вино, перец, соль и слегка потушить. Хлеб обжарить с двух сторон, выложить на прямоугольное серебряное блюдо, сверху на каждый ломтик положить получившуюся массу.

8. ЗАЛИВНОЕ ИЗ ЖЕНСКИХ ПЕРЧАТОК.

12 женских перчаток, 3 моркови, 2 лимона, корень сельдерея, 24 оливки без косточек, лавровый лист, соль.

Перчатки хорошо промыть, положить в кастрюлю с холодной водой, добавить морковь, сельдерей, лавровый лист, соль и варить на слабом огне 6 часов. Морковь вынуть через полчаса после начала варки. Дать кастрюле остыть, вынуть перчатки, разрезать каждую вдоль, выложить на два фарфоровых блюда, украсив каждую перчатку звездочкой моркови, полумесяцем лимона и половинкой оливки. Бульон процедить, залить им перчатки, поставить блюда в холодное место. Подавать с хреном.

9. БУЖЕНИНА ИЗ ФЕТРОВЫХ ШЛЯП.

2000 г фетровых шляп, 100 г шпика, головка чеснока, 100 г муки, 10 г молотой гвоздики, черный молотый перец, соль.

Шляпы хорошо промыть, вложить одну в другую, свернуть в тугой рулон, перевязав шелковой нитью. Шпик нарезать клинышками, посыпать перцем и молотой гвоздикой. Нашпиговать рулон шпиком и чесноком, натереть солью. Замесить тесто, обмазать им рулон, поместить в нагретую печь и запекать 1,5 часа при температуре 220°C. Дать буженине остыть вместе с печью. Вынуть, снять корку теста. Нарезать буженину тонкими слоями, разложить на круглом серебряном блюде в форме раскрывающегося пиона. Центр украсить натуральным пионом.

10. ТАРТАЛЕТКИ С КОМНАТНОЙ ПЫЛЬЮ.

1600 г комнатной пыли, 50 корзиночек из пресного теста, 250 г сливочного масла, 50 г белого рома, 10 г молотого имбиря, соль.

Пыль смешать с маслом, влить рома, добавить имбиря, слегка посолить и взбить металлическим веничком. Наполнить корзиночки получившейся массой, разложить их на овальном блюде, украсив свежей зеленью.

11. РУЛЕТ ИЗ ШЕРСТЯНОГО ОДЕЯЛА.

Отрез шерстяного одеяла размером 50x30 см, 250 г белого сухого вина, 100 г гусиного жира, 70 г сметаны, столовая ложка молотого кориандра, чайная ложка красного перца, соль.

Намазать одеяло с одной стороны гусиным жиром, посыпать кориандром, посолить, поперчить. Скатать одеяло тугим валиком жиром внутрь, перевязать шелковой нитью и как следует вымочить в белом вине. Положить на противень и запечь в духовке в течение 40 минут при температуре 180°C. Дать остыть вместе с духовкой, переложить на узкое блюдо, нарезать кусками толщиной 2 см. Украсить рулет платяной пылью.

12. СЕДЛО ВЕЛОСИПЕДА ПОД ШУБОЙ.

6 велосипедных седел, 1500 г шубы из натурального меха, 5 луковиц, 100 г майонеза, 20 г растительного масла, соль.

Велосипедные седла очистить от металлических и пластиковых компонентов, промыть, положить на 11 суток в круто посоленную холодную воду. По прошествии времени вынуть, нарезать ломтиками, выложить на овальное блюдо, полить растительным маслом. Шубу хорошо промыть, мелко нарубить. Лук нарезать кольцами, положить на ломтики седел. Сверху положить шубу, придав овальную форму, полить майонезом.

ГОРЯЧИЕ ЗАКУСКИ

1. ДИПЛОМЫ О ВЫСШЕМ ОБРАЗОВАНИИ В КИСЛО-СЛАДКОМ СОУСЕ.

14 дипломов о высшем образовании, 3 яйца, 100 г рисовой муки, 50 г растительного масла.

Соус: 60 г растительного масла, 3 столовых ложки мелко нарубленных пикулей, 2 столовых ложки мелко нарубленного имбиря, чайная ложка уксуса, столовая ложка сахара, столовая ложка томат-пасты, 3 столовых ложки рисового крахмала, столовая ложка коньяка.

Дипломы нарезать небольшими квадратными кусочками. Яйца взбить, обмакнуть в них кусочки, затем обвалять в муке. Обжарить кусочки в растительном масле в течение 5 минут, добавить кисло-сладкий соус и потушить еще 2 минуты.

Приготовление соуса:

Растительное масло разогреть, пикули и имбирь обжарить в течение 5 минут. Крахмал смешать с сахаром, уксусом, томат-пастой, добавить коньяка и хорошо перемешать. Добавить 200 г воды, вылить массу на пикули и варить до загустения соуса.

Блюдо подавать в глубокой фарфоровой посудине.

2. ЖУЛЬЕН ИЗ ТРАНЗИСТОРНЫХ ПРИЕМНИКОВ.

1200 г транзисторных приемников, 500 г белых грибов, 100 г сливочного масла, 200 г сливок, 200 г тертого сыра, 20 г пшеничной муки,10 г молотого кориандра, соль.

Транзисторные приемники хорошо промыть и мелко истолочь в медной ступе. Масло разогреть на сковороде, высыпать на нее полученный порошок, добавить грибы, муку, соль, кориандр и быстро обжарить. Влить сливки, слегка потушить, осторожно помешивая. Разложить массу в 20 серебряных кокилей, посыпать сверху сыром и запечь в духовке в течение 15 минут.

3. УШНЫЕ ПАЛОЧКИ В МАДЕРЕ.

1300 г использованных палочек для прочищения ушей, 250 г мадеры, 50 г сливочного масла, 50 г плодов барбариса, соль.

Палочки связать шелковой нитью в пучки по десять в каждом, посолить, быстро обжарить на сливочном масле, залить мадерой, всыпать барбариса и тушить на слабом огне 20 минут. Затем достать пучки, вырезать середины, а кончики сложить в фарфоровую посудину в виде морской раковины. Залить кончики палочек образовавшимся в результате тушения соусом.

4. ШАРИКИ ИЗ НОГТЕЙ.

1000 г стриженых ногтей, 200 г растительного масла, 70 г белого столового вина, 2 яйца, 100 г панировочных сухарей, чайная ложка сушеного базилика, половина чайной ложки белого молотого перца, соль.

Ногти ссыпать в эмалированную посудину, влить вина, добавить яйца, базилик, перец, соль и тщательно перемешать. Сделать из полученной массы пятьдесят шариков, обвалить их в сухарях и обжарить в кипящем масле. Выложить готовые шарики на плоское стеклянное блюдо. В каждый шарик воткнуть использованную зубочистку.

5. ШНУРКИ A LA CARBONARA.

3600 г обувных шнурков, 200 г шпика, 350 г ветчины, 300 г сливочного масла, 300 г тертого сыра, 5 томатов, 6 яиц, 100 г сливок, 250 г шампиньонов, 2 чайные ложки молотого черного перца, соль.

Шнурки отварить в слабо подсоленной воде, откинуть на дуршлаг. Мелко нарубленный шпик и ветчину обжарить в масле, добавить порезанные тонкими ломтиками помидоры и шампиньоны и потушить 15 минут. Яйца смешать со сливками, поперчить, посолить и влить в готовый соус. Разложить шнурки на тарелки, полить соусом, посыпать тертым сыром.

6. «KRAFTWERK» ПО-АЛБАНСКИ.

1700 г виниловых пластинок группы «Kraftwerk», 12 луковиц, головка чеснока, 4 желтка, 3 столовые ложки пшеничной муки, 300 г йогурта, столовая ложка сливочного масла, 2 чайные ложки красного перца, сок двух лимонов, 12 горошин черного перца, лавровый лист, укроп, соль.

Пластинки промыть и пропустить через мясорубку. Затем положить образовавшийся фарш в воду, добавить перец горошком и лавровый лист. Варить на медленном огне. Вскоре добавить лук. Через 1 час бульон процедить. В небольшом количестве остуженного бульона развести муку, добавить йогурт и все хорошо взбить. Дать закипеть, положить вареный фарш и лук. Снять с огня, немного охладить. Положить в глубокую хрустальную ладью, приправить лимонным соком, взбитым с желтками. Добавить масло, смешанное с перцем и солью. Посыпать сверху рубленым укропом.

СУПЫ

1. СУП-ПЮРЕ ИЗ МАГНИТОФОНА.

1 магнитофон «SONY», 3 луковицы, 400 г шпината, 200 г зелени сельдерея, 4 желтка, соль.

Магнитофон тщательно промыть, разобрать на части. Металлические детали пропустить через мясорубку, пластиковые растолочь в медной ступе. Положить все в кастрюлю, залить тремя литрами подсоленной воды и варить вместе с луком и шпинатом 18 часов, доливая воду. Затем протереть все сквозь мелкое стальное сито, добавить желтки и мелко нарезанный сельдерей. Подавать в фарфоровой супнице.

2. СУП ИЗ ШАХМАТ.

2400 г деревянных шахматных фигур, 500 г деревянной шахматной доски, 200 г свежего зеленого горошка, 3 яйца, 3 столовые ложки томат-пасты, 2 чайные ложки шафрана, чайная ложка тертой мяты, зелень петрушки и укропа, соль.

Фигуры промыть, залить холодной водой и варить 7 часов, доливая воду. Доску пропустить через мясорубку, добавить яйца, соль и шафран, сделать клецки и положить их в бульон. Добавить томат-пасты, мяты, зелени. Подавать в хрустальной супнице.

ГОРЯЧИЕ БЛЮДА

1. ПОДУШКА ФАРШИРОВАННАЯ ПОД ДАЧНОЙ ПЫЛЬЮ.

1 подушка пуховая, 1500 г деревянных бельевых прищепок, 1500 г резиновых калош, 1500 г шерстяных варежек, 700 г дачной пыли, 700 г сметаны, 250 г оливкового масла, 650 г сливочного масла, 26 яиц, 300 г репчатого лука, 300 г моркови, 300 г шампиньонов, 200 г маслин, 100 г каперсов, 100 г маринованного стручкового желтого перца, 70 г яблочного уксуса, две столовые ложки красного молотого перца, 60 гвоздик, 50 г тмина, соль.

Подушку вспороть, пух выложить в эмалированный таз, залить крутым кипятком и дать остыть. Откинуть мокрый пух на дуршлаг, дать воде стечь, затем перелоложить на разогретую сковороду с оливковым маслом и быстро обжарить. Прищепки освободить от пружин, тщательно промыть, мелко порубить и вымочить в подсоленной воде в течение 4 часов. Калоши промыть, нарезать соломкой. Варежки намочить в уксусе, пропустить через мясорубку. Яйца отварить, мелко порубить, смешать с соломкой и фаршем. Разогреть в глубокой сковороде масло, обжарить мелко нарезанные лук, морковь, грибы, добавить маслины, каперсы, стручковый перец, гвоздику, все смешать с пухом и потушить на медленном огне 3-3,5 часа. Смешать все компоненты, посолить, поперчить, наполнить фаршем подушку и зашить. Обмазать подушку сверху сметаной. Разогреть духовку до 150°C , положить в нее подушку и запекать 40 минут. Горячую подушку вынуть из духовки, положить на серебряное блюдо, нарезать продолговатыми кусками. Охлажденную пыль подать в позолоченной соуснице.

2. ВАЛЕНКИ В МЕДУ.

4600 г войлочных валенок, 1000 г растительного масла, 500 г рисовой муки, 700 г меда, 5 яиц, 2 чайные ложки красного молотого перца, 1 чайная ложка сушеного майорана, соль.

Валенки порезать крупными кусками, обвалять во взбитых яйцах, потом в подсоленной и поперченной муке. Масло вылить в кастрюлю, довести до кипения и обжарить в нем куски валенок до образования золотистой корочки. Сложить куски в гусятницу, залить медом, посыпать майораном, накрыть крышкой и тушить 2,5 часа. Подавать в глубоком блюде.

3. ПЕЛЬМЕНИ С ВЕНСКИМ СТУЛОМ.

3800 г венского стула, 400 г лука репчатого, 200 г белых сушеных грибов, 1000 г пшеничной муки, 3 яйца, столовая ложка черного молотого перца, соль.

Замесить из муки, яиц, воды и соли крутое тесто. Раскатать, нарезать стаканом кружки диаметром 4-5 см.

Грибы прокипятить. Венский стул пропустить через мясорубку вместе с грибами и луком. В фарш добавить немного воды, посолить и поперчить. Разложить фарш по кружкам, слепить пельмени, опустить в кипящую подсоленную воду и варить 5-6 минут. Положить в глубокое стеклянное блюдо, украсить свежей зеленью и опилками красного дерева. К пельменям подать соус из горчицы с уксусом, сметану и растопленное масло.

ДЕСЕРТ

1. МОРОЖЕНОЕ ИЗ ПРЕЗЕРВАТИВОВ.

1200 г использованных презервативов со спермой, 300 г сливок, 200 г виноградного сахара, 150 г кокосового масла, 100 г толченых грецких орехов, 70 г ликера «Кюрасао», 150 г горячего шоколада, 50 г спирта.

Презервативы смешать со сливками, сахаром, кокосовым маслом, ликером и взбить в миксере. Выложить образовавшуюся массу в хрустальную вазу, придать форму шара и заморозить при температуре –7°C. Посыпать мороженое сверху толчеными орехами, облить горячим шоколадом, спиртом и поджечь.

2. СУФЛЕ ИЗ ЗУБНЫХ ЩЕТОК.

1000 г зубных щеток, 250 г сахара, цедра 2 лимонов, столовая ложка пшеничной муки, 250 г белого сухого вина, 4 яйца.

Зубные щетки проварить до мягкости, добавив немного воды, цедру лимона и сахар. Протереть сквозь стальное сито. Желтки смешать с сахаром и небольшим количеством остуженного пюре, затем соединить со всем количеством пюре, добавить муки и проварить 3-5 минут, постоянно помешивая. Влить вино, снять с огня и добавить взбитые в пену белки. Полученную массу переложить в смазанную маслом форму и запекать 30 минут при температуре 120°C. К суфле подать ванильный соус.

3. КОЛГОТКИ ПОД ВЗБИТЫМИ СЛИВКАМИ.

1500 г ношеных колготок, 400 г сливок, 100 г тертого шоколада.

Колготки мелко порубить, спрыснуть водой, выложить кольцом на круглом стеклянном блюде, покрыть взбитыми сливками, посыпать шоколадом. В центр кольца поставить свечу в форме фаллоса.

4. ТОРТ ИЗ ПЕРСИДСКОГО КОВРА.

6 круглых кусков персидского ковра диаметром 40 см, 22 яйца, 700 г сахара, 600 г сливочного масла, 400 г какао-порошка, 500 г мелко нарезанных грецких орехов, 100 г сладкого и 50 г горького молотого миндаля, 300 г коньяка, 300 г крупной земляники, 150 г коверной пыли, 70 г сухих клопов.

Яйца разбить, отделить белки от желтков. В белки всыпать 300 г сахара, добавить сладкий миндаль и взбить миксером. Оставшийся сахар всыпать в масло, добавить какао-порошок, орехи и горький миндаль, взбить миксером. Куски ковра как следует пропитать коньяком, прослоить поочередно бисквитным и шоколадным кремом, поставить в холодильник и охладить при температуре не ниже 3°C. Достать торт, посыпать сверху коверной пылью и сухими клопами, украсить свежей земляникой. Подавать с горячим пуншем.

5. «PRODIGY» С ЗАВАРНЫМ КРЕМОМ.

700 г компакт-дисков группы «Prodigy», 2400 г свежеприготовленного заварного крема, 200 г миндального молока, сахарная пудра.

Компакт-диски нагреть в духовке до температуры 220 г и быстро скатать в трубочки. Каждую трубочку наполнить заварным кремом. Выложить все трубочки на плоское хрустальное блюдо, облить миндальным молоком и посыпать сахарной пудрой.

6. ЖЕНСКИЕ ТУФЛИ В ШОКОЛАДЕ.

1800 г женских туфель, 500 г вишневого ликера, 500 г какао-порошка, 350 г сливочного масла, 250 г сахара, 150 г сливок, 100 г белков, 50 г яичного порошка, чайная ложка ванили.

Туфли порубить на крупные куски, сложить в стеклянную посудину, залить вишневым ликером и варить на медленном огне, пока жидкость не выкипит. Дать кускам остыть. Все ингредиенты для приготовления шоколада смешать и взбить до загустения. Обмазать куски туфель шоколадом, выложить на золотое блюдо и обсушить теплым воздухом.

7. ЖЕЛЕ ИЗ ШКАТУЛКИ.

1000 г палехской шкатулки, 200 г виноградного сахара, 6 белков, 2 лимона, 60 г желатина, 50 г кальвадоса.

Шкатулку варить 12 часов с сахаром и лимонной цедрой в небольшом количестве воды. Затем протереть сквозь стальное сито. Желатин развести в небольшом количестве воды. Приготовить мусс, влить сок двух лимонов и кальвадос, поставить на холод. Незадолго перед застыванием, добавить в мусс взбитые белки. Подавать на четырехярусной хрустальной пирамиде, украшенной сверху деревянной лакированной свечой.

8. ПРОКЛАДКИ «УЛЬТРА» В КОКОСЕ.

720 г использованных гигиенических прокладок «Ультра», 12 кокосовых орехов, 600 г мякоти папайи, 12 яичных белков, 600 г полусладкого шампанского, 240 г лепестков фиалок.

Шампанское смешать с фиалками и заморозить в форме кубиков. Прокладки мелко порубить. У кокосов срезать верх, положить в каждый по 60 г прокладок, добавить соответственно все другие компоненты. Края кокосов украсить резаными фруктами и засахаренной менструальной ватой. Подавать в серебряных подставках.

9. ВАРЕНЬЕ ИЗ ПЕЙДЖЕРОВ.

600 г пейджеров, 800 г сахара, 300 г очищенных грецких орехов, 120 г коньяка.

Пейджеры хорошо промыть и растолочь в медной ступе. Положить в медный таз, добавить 300 г воды, сахара и варить на маленьком огне, осторожно помешивая до тех пор, пока варенье не загустеет. Выключить огонь, добавить орехи и коньяк и продолжать помешивать до полного охлаждения. Подать к чаю в хрустальных розетках.

10. ПИРОГ С КОМОДОМ.

2800 г дубового комода с облицовкой из красного дерева, 600 г пшеничной муки, 500 г сахара, 300 г сливочного масла, 250 г изюма, 200 г молока, 4 яйца, 200 г хереса, 30 г корицы.

Отделить дуб от красного дерева. Дубовую часть смолоть в муку крупного помола, влить херес, добавить корицу, сахар и поставить на 28 часов в теплое место, чтобы дубовая масса слегка забродила. Облицовку мелко порубить и обжарить с изюмом на сливочном масле. Смешать с дубовой массой. Из муки, сливочного масла, молока и яиц приготовить слоеное тесто, тонко раскатать, выложить на смазанный маслом прямоугольный противень, положить начинку, закрыть сверху тонким слоем теста. Выпекать в духовке при температуре 140°C. Горячий пирог выложить на мраморную доску, нарезать квадратными кусками.

11. «ШЕРСТЯНОЙ ЛЕБЕДЬ».

1000 г лобковых волос, 3000 г розового шампанского, 600 г яичного белка, 300 г сахарной пудры.

Лобковые волосы намочить и слегка посыпать сахарной пудрой, чтобы они стали липкими. В металлическую форму для отливки ледяного лебедя положить намоченные лобковые волосы, разместив их равномерно по обеим половинам формы. Взбить белки с сахарной пудрой. Закрыть форму и под давлением наполнить ее белками и шампанским. Поставить в беспорядочно вращающуюся морозильную камеру и заморозить при температуре –15°C. Вынуть форму из камеры, поставить в теплое место на 20 минут, чтобы лед отошел от металла. Открыть форму. Окрас лебедя должен быть слоистым – бело-розовым. Лобковые волосы должны равномерно покрывать всю его поверхность. Лебедя поставить в центр толстого хрустального блюда, окружив его фруктами и кусками цветного льда. Раздать участникам банкета серебряные молоточки для разбивания лебедя.

12. «ЖИВОЕ ЗОЛОТО».

4000 г живых вшей, 500 г золотой пыли.

Вшей положить в золотую чашу в виде листа лотоса. В течение часа осторожно посыпать их золотой пылью. Ни в коем случае не перемешивать, иначе вши могут погибнуть. Внести чашу в зал в конце банкета под увертюру к опере Рихарда Вагнера «Золото Рейна». Раздать участникам банкета золотые ложки. Зажечь смоляные факелы, потушив электрический свет. Есть молча.

Голос смолк.

Во время звучания пластинки девушки вкушали мясо Такамизавы, отщипывая кусочки, обмакивая в плошки с соусом и запивая сакэ.

Майо съела кусок плеча и мизинцы рук и ног; Наоми – губы, язык и кадык; Сайоми – глаза и гениталии; Мисато – сердце и ухо.

Давно взошла луна, и соловей пел в зарослях шиповника возле храма Ганжожи.

Девушки встали с циновки, поклонились и с криком «Корогатэкэ!»[*] толкнули ногами клетку с телом Такамизавы. Клетка покатилось вниз с холма в озеро. Ударившись о береговые камни, она пролетела по воздуху, сверкая в лунном свете и с громким всплеском скрылась под водой.

Разбуженные в камышах утки осторожно перекликнулись.

День русского едока

Зал кремлевского Дворца съездов полон зрителей. Сцена скрыта золотисто-алым занавесом с изображением огромного каравая в обрамлении пшеничных снопов. Свет в зале постепенно гаснет. Шум публики стихает. На ярко освещенный просцениум с двух сторон выходят два конферансье. Раздаются аплодисменты. Конферансье останавливаются возле своих микрофонов, стилизованных под хохломские расписные ложки, улыбаются зрителям. Слева – Иван Шноговняк. Это высокий стройный брюнет в элегантном синем фраке. Его красивое породистое лицо с правильными, тонкими чертами, пожалуй, слишком изысканно для конферансье. Умные карие глаза приветливо смотрят в зал. Улыбка играет на красивых губах. Видно, что он слегка смущен и взволнован, но умеет держать себя в руках. Однако речь его совершенно не соответствует аристократической внешности. Она медлительна и неуклюжа, с южным акцентом, с фрикативным "Г"; голос хриплый, дикция неряшливая. У правого микрофона – Эдуард Оболенский. Это полноватый мужчина маленького роста с кривыми ногами и короткими руками, затянутый в темно-вишневый фрак. Его непропорционально большая, лишенная шеи голова буквально вросла в покатые плечи; жидкие волосы неопределенного цвета покрывают ее; на плечах заметна перхоть. Лицо безобразно большое, цвета парной телятины, прыщеватое, нечистое, с огромным лиловым носом, напоминающим картофельный клубень; мокрые, никогда не смыкающиеся губы в пол-лица с торчащими из них большими желтыми зубами, маленький подбородок, кустистые черные брови, подслеповатые, невыразительные глаза. При этом он обладает красивым бархатным голосом; речь его подвижна, чиста, изысканна и обаятельна.

ШНОГОВНЯК: Дорогие друзья!

ОБОЛЕНСКИЙ: Дамы и господа!

ШНОГОВНЯК: Как говорят у нас в России – добро пожаловать к столу!

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Мы рады приветствовать вас в этот прекрасный осенний вечер в этом замечательном концертном зале, отреставрированном в столь сжатые сроки благодаря спонсорам нашего концерта – банку «Русская нива», акционерному обществу «Аркадия» и московскому заводу Тяжелого Литья!

ШНОГОВНЯК: Это ш благодаря им мы с вами здесь встретились, как родные!

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Сегодня Россия в третий раз празднует «День русского едока»!

ШНОГОВНЯК: В третий раз народ нашей великой страны садится, как говорят, за стол Изобилия!

ОБОЛЕНСКИЙ: Чтобы воздать должное Великой Русской Кухне, этому поистине уникальному языку, на котором говорят все 140 национальностей, живущих в Российской Федерации!

ШНОГОВНЯК: Шоб порадоваться замечательному урожаю, собранному в этом году с российских полей!

ОБОЛЕНСКИЙ: Чтобы убедиться в третий раз в нашем благополучии, которое…

ШНОГОВНЯК: Которое растет, несмотря на злобное пердение из-за океана!

(Бурные, продолжительные аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Несмотря на все те трудности, которые мы в конце концов преодолеваем!

ШНОГОВНЯК: И преодолеем, да так, шо, как говорит наш президент: «Им мало не покажется!»

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: В третий раз мы встречаемся с вами в Кремле, в третий раз великая мощь национальной кухни Руси объединяет всех нас, чтобы…

ШНОГОВНЯК: Шоб принести нам всем капельку счастья, шоб все у нас было хорошо, шоб мы улыбались и радовались жизни, ну, со всем как у той песне: бувайте здоровы, живите богато!

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Мы надеемся, что так и будет!

ШНОГОВНЯК: А как же иначе?!

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ (потирает свои пухлые короткие руки): Итак, мы готовы начать! Готовы погрузиться в чудесную стихию еды. Занавес!

(Занавес не поднимается.)

ОБОЛЕНСИКЙ (ждет, потом недоумевающе вглядывается): Занавес!

(Занавес не поднимается.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Что-то не так, Иван. Попробуй ты.

ШНОГОВНЯК: Занавес!

(Занавес не поднимается.)

ШНОГОВНЯК: Занавес!

(Занавес не поднимается. Смех в зале.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, мне кажется, что мы допустили какую-то ошибку. Мы что-то забыли.

ШНОГОВНЯК: Забыли?

ОБОЛЕНСКИЙ: Да, да! Несомненно.

ШНОГОВНЯК: Что же? Домкрат?

(Смех в зале.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Нет, нет, Иван. Не домкрат. Мы забыли, что наш занавес волшебный. Он подымается только по мановению волшебной палочки.

ШНОГОВНЯК: А где же эта палочка?

ОБОЛЕНСКИЙ: Волшебная палочка, как тебе известно, сама по себе не существует. Во всяком случае, в наших руках она будет бесполезна.

ШНОГОВНЯК: А в чьих… полезна?

ОБОЛЕНСКИЙ: Только в прелестных руках феи. И поверь моему двадцатилетнему опыту конферансье, далеко не всякая фея сможет поднять этот занавес. Ведь на нем изображен Великий Русский Каравай!

ШНОГОВНЯК: А какая же фея нужна нам?

ОБОЛЕНСКИЙ: Фея Хлеба!

ШНОГОВНЯК: Фея Хлеба? Тут обыкновенную фею не сразу найдешь, а ты – Хлеба! Кстати, Эдик, а у тебя хоть какая-нибудь фея знакомая есть?

ОБОЛЕНСКИЙ: Не буду лукавить – нет. Но я знаю одну замечательную женщину. Всю свою жизнь она пекла хлеб для россиян. Ее булочную «Мякиш» на Тверской знают не только москвичи. А какой душистый, хрустящий хлеб в этой булочной! И главное – он всегда теплый – и летом и зимой!

ШНОГОВНЯК: А-а-а! Да, да! «Мякиш»! Отличный хлеб! И по-моему я уже догадался, о ком ты говоришь!

ОБОЛЕНСКИЙ: Наша неповторимая Фея Русского Хлеба! Анна Петровна Соколовская!

(Аплодисменты.)

Сверху на увитой колосьями и васильками трапеции спускается полная, улыбчивая и круглолицая Соколовская в белом поварском халате и белой пилотке. Звучит русская народная музыка. Мужчины подхватывает ее под руки, она тяжело спрыгивает с трапеции, подходит к микрофону.

СОКОЛОВСКАЯ: Добрый вечер, дорогие друзья!

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Несравненная, божественная фея с нами! Теперь нам ничего не страшно!

ШНОГОВНЯК: Теперь, как говорят, все будет в норме!

СОКОЛОВСКАЯ: У нас уже все в норме!

ШНОГОВНЯК (растерянно): Вы так думаете?

СОКОЛОВСКАЯ: А тут и думать нечего! Россия нынче с хлебом, значит, у нас все в норме!

(Бурные, продолжительные аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Дорогая Анна Петровна, наш праздничный занавес не хочет подыматься. Уповаем на ваше мастерство волшебницы!

СОКОЛОВСКАЯ (смеется): Я не волшебница!

ШНОГОВНЯК: А как же… как же ш нам быть? Эдик?

ОБОЛЕНСКИЙ: Анна Петровна, но я полагал, что только вы можете поднять этот занавес…

СОКОЛОВСКАЯ: Нет, Эдуард. Не я. А русская песня о хлебе!

Звучит песня «Хлеб – всему голова». Занавес медленно поднимается. Сцена представляет собой огромный стол, застеленный красно-белой скатертью с русскими узорами; на скатерти ближе к заднику стоят огромные, хохломской росписи, чаши с русской закуской; посередине сверкает штоф с водкой; на заднике, сделанном из огромных бревен, раскрытое деревенское окно; за окном русский пейзаж времени золотой осени.

(Аплодисменты.)

Песня о хлебе стихает.

ОБОЛЕНСКИЙ: Ансамбль имени Моисеева!

Звучит русская народная музыка. В чашах открываются потайные дверцы, и на сцену ручейками из сцепившихся танцоров вытекает русская закуска; на каждом танцоре костюм, изображающий конкретную закуску: холодец, соленые грибы, квашеную капусту, селедку, осетрину, моченые яблоки и т.д. Вскоре вся закуска оказывается на сцене и, сплетаясь и расплетаясь, лихо отплясывает; штоф с водкой открывается, из него вытекает «ручей» водки – сцепившиеся танцоры в прозрачных, переливающихся костюмах; появляются кружащиеся гжельские стопки, водка вливается в них; расписные ложки выбивают чечетку, свистит береста, визжит гармошка; полные стопки образуют круг, закуска, кружась и приплясывая, оплетает их своим разноцветием; звучит песня «По рюмочке, по маленькой…», в зале появляются девушки в сарафанах с подносами, уставленными водкой и закуской, стопки с водкой идут по рукам зрителей; на просцениуме Оболенский, Шноговняк и Соколовская поднимают рюмки с водкой.

ОБОЛЕНСКИЙ: Друзья! Выпьем за наше здоровье!

ШНОГОВНЯК: Шоб нам было не только что есть, но и чем есть!

СОКОЛОВСКАЯ: Чтобы дом наш был полной чашей!

(Аплодисменты.)

Звучит гимн Российской Федерации, зрители встают; все пьют, закусывают; это продолжается 24 минуты.

ОБОЛЕНСКИЙ: Прекрасно! (вытирает губы платком.)

ШНОГОВНЯК: Как говорится: пошли нам, Боже, и завтра то же!

(Смех в зале.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Выпить и закусить по-русски… что может быть лучше?

ШНОГОВНЯК: Выпить и пообедать по-русски! Это еще лучше!

(Смех.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, не торопись. До обеда дойдет время. Сейчас мне хочется…

ШНОГОВНЯК: Сплясать?

(Смех.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Пока нет. Мне хочется вспомнить, как ели наши родители. Давайте вспомним, друзья! И сравним объективно, по-русски. И пусть у некоторых горе-критиков, как говорит наш президент, отсохнут их поганые языки!

ШНОГОВНЯК: Сегодня для вас играет эстрадно-симфонический оркестр московского телевидения «Белая береза» под управлением Геннадия Абалакова.

ОБОЛЕНСКИЙ: Композиция Виктора Глузмана.

ШНОГОВНЯК: «Жидкий маргарин».

ОБОЛЕНСКИЙ: Аранжировка Геннадия Абалакова.

(Аплодисменты.)

На сцене появляется советский джазовый оркестр в белых костюмах; дирижер взмахивает палочкой, оркестр начинает играть лихую джазовую пьесу времен довоенного советского джаза; на сцену выбегают три девушки в белых обтяжных кожаных костюмах; в руках у них большой (раза в три больше обычного) примус, медный таз и громадная пачка маргарина; двигаясь в такт музыки, девушки накачивают примус, зажигают огонь, ставят на примус таз, распечатывают и кладут в таз брус маргарина, который с трудом помещается в тазу; сильное пламя охватывает таз снизу, девушки кладут ладони на маргарин, нажимают, помогая ему плавиться; при этом они извиваются в такт музыки; вдруг по команде дирижера музыканты прерывают пьесу, вскакивают с мест и выкрикивают хором: «А ну-ка, замри!» Девушки замирают; на сцену выбегают два санитара с носилками; на носилках сидит прокаженный в больничном халате; вместо пальцев на его руках култышки, половина левой ноги отсутствует, а на месте носа зияет дыра, напоминающая воронку; санитары стряхивают прокаженного с носилок на пол.

ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, нюхни!

Прокаженный быстро, как краб, перебирая ногами и руками подползает к замершим, наклонившимся над маргарином девушкам, приспускает одной из них штаны, раздвигает руками ягодицы и, сильно прижавшись носом-воронкой к анальному отверстию, громко и жадно нюхает, издавая необычный трубный звук. Оркестр начинает играть ту же мелодию, но в более быстром темпе. Прокаженный вспрыгивает на носилки, санитары уносят его. Девушки оживают. Две продолжают плавить маргарин, а девушка со спущенными штанами мечется по сцене, порываясь убежать. Но из-за кулисы навстречу ей выбегает высокий мускулистый рабочий в спецовке с огромной кувалдой в руках.

ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!

Девушка бросается в сторону, но, запутавшись в штанах, падает. Рабочий с ревом размахивается и изо всех сил бьет ее кувалдой по голове. От страшного удара голова раскалывается, мозговое вещество и кровь летят в стороны. Рабочий хватает девушку за ногу и уволакивает за кулисы. Две оставшиеся девушки продолжают свое занятие.

ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, замри!

Девушки замирают. На сцену в сопровождении двух железнодорожных контролеров, опираясь утюгами об пол, выкатывается безногий инвалид в ватнике и на тележке. Подъехав к девушкам, он бросает утюги.

ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, воткни!

Инвалид молниеносно спускает штаны девушки до колен, подпрыгивает, вцепившись в плечи повисает на ней и совершает с ней быстрый половой акт, скуля и крякая. Оркестр играет ту же мелодию, но в еще более быстром темпе. Инвалид вспрыгивает на тележку, хватает утюги и укатывает со сцены. Контролеры бегут за ним. Девушка у таза плавит маргарин, девушка со спущенными штанами с плачем мечется по сцене. Из-за кулисы навстречу ей выбегает толстая крестьянка в сарафане и с вилами наперевес.

ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!

Крестьянка с воем втыкает вилы в спину девушки. Девушка кричит и умирает в конвульсиях. Крестьянка хватает ее за ногу и уволакивает со сцены. Оставшаяся девушка занимается маргарином, который уже почти расплавился.

ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, замри!

Девушка замирает. На сцену двое конвоиров выволакивают зэка-доходягу в арестантской робе.

ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, кусни!

Зэк подползает к девушке, трясущимися руками стягивает с нее штаны, впивается зубами в ягодицу и с трудом вырывает кусок плоти. Оркестр играет совсем быстро. Зэка уволакивают конвоиры. Девушка с криком мечется по сцене.

ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!

Навстречу ей выбегает интеллигент в тройке, в очках и шляпе, с огромным деревянным циркулем в руках. Зажав шею девушки ножками циркуля, он душит ее, потом хватает за ногу и уволакивает со сцены.

На сцену выбегает группа пионеров в красных галстуках. Они выкатывают из-за кулисы стеклянную конструкцию, состоящую из тридцати двух пол-литровых бокалов, подведенных к ним трубок и большой емкости. Сняв таз с жидким маргарином с огня, пионеры выливают содержимое в емкость. Оркестр перестает играть, только барабанщик выдает дробь. Пионеры выстраивают вокруг стеклянном конструкции пирамиду. Маргарин из емкости растекается в бокалы. Пионеры берут бокалы, поднимают.

ПИОНЕРЫ. За нашу советскую Родину!

Музыка резко обрывается; свет на сцене становится призрачно-голубым; пионеры и оркестранты застывают, как гипсовые изваяния.

ОБОЛЕНСКИЙ: Это наше так называемое героическое прошлое.

ШНОГОВНЯК: По которому так горько плачут некоторые умники.

ОБОЛЕНСКИЙ: Им не терпится снова напиться жидкого совкового маргарина.

ШНОГОВНЯК: И с песней, как говорят, задрав штаны, строить коммунизм.

ОБОЛЕНСКИЙ: Но мы с вами не хотим есть и пить по-старому.

(Аплодисменты, крики одобрения.)

ШНОГОВНЯК: А поэтому мы говорим – да здравствует Новая Пища!

ОБОЛЕНСКИЙ: Да здравствует Пища Здравого Смысла!

(Аплодисменты.)

Вместо окаменевших синеватых призраков прошлого возникает яркое, во всю сцену изображение витрины мясного отдела Филипповского гастронома; здесь колбасы и ветчина, копчености и всевозможные деликатесы; на всех продуктах оттиснута желто-белая эмблема фирмы МОРАН.

ОБОЛЕНСКИЙ: Фирма Ивана Морана – спонсор нашего концерта!

(Аплодисменты.)

ШНОГОВНЯК: Иван Моран – это русский предприниматель, который, как говорят, не бросает слов на ветер! Год назад он сказал: «Наступит время, и Европа будет покупать русскую колбасу»!

ОБОЛЕНСКИЙ: И это время наступило: неделю назад заключен первый контракт с тремя европейскими странами на общую сумму в 4 миллиона долларов! Теперь знаменитую Моранскую колбасу…

ШНОГОВНЯК: Будут жевать и европейские фарфоровые зубы!

(Смех в зале.)

ОБОЛЕНСКИЙ: И это только начало, друзья! Дайте срок, старушка-Европа еще…

ШНОГОВНЯК: Приползет к нам за колбасой!

(Бурные, продолжительные аплодисменты. Овация. Зрители встают, скандируют: «Моран! Моран!»)

ОБОЛЕНСКИЙ (подождав, пока зал успокоится): Наш замечательный свердловский композитор Аркадий Савченко и молодой московский поэт Игорь Порцевский написали новую песню специально для «Дня русского едока». Песню под названием «Моран». Поет Арина Самуилова!

Среди колбас появляется Арина Самуилова; это очаровательная, грациозная женщина с замечательным голосом; она сильно оголена, сверкающие бижутерии прикрывают грудь и лобок, на голове сияет диадема; звучит медленная электронная музыка, стилизованная под восточную; на фоне мясных деликатесов возникает голографическое изображение лица Ивана Морана – красивое, мужественное, с целеустремленными глазами и волевым подбородком.

САМУИЛОВА (поет приятным, завораживающим голосом, покачиваясь в такт музыке):

Моран – таинственное слово,

Моран – я повторять готова,

Моран – волшебный звук со мной

И я полна тобой, опять полна тобой!

Моран – души моей свеченье,

Моран – прекрасное мгновенье,

Моран – залог моей мечты,

И в будущем лишь ты, лишь светоносный ты!

Моран – проснулась я со стоном,

Моран – в саду вечнозеленом,

Моран – мне разрывает грудь

И никогда уж мне назад не повернуть!

Моран – как бережно и свято,

Моран – блаженством я распята,

Моран – священный тайный миг

И в сердце навсегда клокочущий родник!

Моран – горю, но не сгораю,

Моран – забвенью уступаю,

Моран – очнулась ото сна,

И впереди сияет вечная весна!

Моран – забудем все, что было,

Моран – пронизывает сила,

Моран – божественный рассвет

И золото любви на сотни тысяч лет!

Моран – я от восторга плачу,

Моран – я ничего не значу,

Моран – я растворяюсь вновь

И ввысь меня несет небесная любовь!

Моран – прими меня навеки,

Моран – разлейтесь сны, как реки,

Моран – прощай моя Земля,

Отныне навсегда с тобой прощаюсь я!

Звучит последний аккорд, мясная витрина вспыхивает призрачным разноцветьем, колбасы сияют завораживающими, переливающимися цветами.

(Аплодисменты.)

ШНОГОВНЯК: Арина Самуилова!

Самуилова кланяется.

ШНОГОВНЯК (крестится, глядя на сияющие колбасы): Слава тебе, Господи! Похоже, наконец-то проблема колбасы решена в России-матушке!

(Смех и аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Ты сомневался?

ШНОГОВНЯК: Эдик, ну как не сомневаться, когда мой дед, отец, теща и жена всегда, сколько я помню, говорили о проблеме колбасы в России! А прабабушка, покойница, бывало утром на кухню выйдет, подойдет так тихонько и мне на ушко: «Ванечка, а я опять во сне копченую колбаску видала!»

(Смех.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Жаль, что твоя прабабушка не дожила до сегодняшнего дня и не может видеть это изобилие.

ШНОГОВНЯК (задумчиво глядя на сияющую витрину): М-да… Сейчас бы она вообще перестала видеть сны!

(Хохот, аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Это замечательно, когда сны становятся реальностью.

ШНОГОВНЯК: Но некоторые, так сказать, русскоязычные граждане России не хотят это признавать.

ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, в семье не без урода. Критика, с другой стороны, необходима в здоровом, демократическом обществе. Главное, чтобы она была объективной.

ШНОГОВНЯК: Это точно, Эдик! Ох уж эти критики! Они мне, по правде сказать, кое-кого напоминают. (Смотрит в зал.) Знаете кого? Угадайте! (Ждет, потом машет рукой.) Та вы ш ни в жизнь не угадаете! Мою тещу. (Смех в зале.) Да, да. Викторию Петровну Волокушину. Мать моей жены. Третьего дня купили мы с женой новую вешалку в прихожую. У нас была такая старая, из нержавейки. А жена присмотрела большую, деревянную. Все в ней так вот выточено из бука культурно. И главное – вместительность возросла до невозможного. До двенадцати польт можно навешать и чаи гонять. Ну, я на радостях решил ее сам и пришпандорить. Пробуровил дрелью пару дыр и стал в них, как говорят, деревянные пробки загонять. Стою на табурете, засупониваю молотком пробку. Напеваю себе что-то. Из Вагнера. (Смех в зале.) Вдруг слышу снизу голос тещи. «Иван, мне кажется, вы неправильно держите молоток». Я чуть по пальцу не засветил. «А как же ш его надо держать, многоуважаемая Виктория Петровна?» А она мне: «Мой покойный папа говорил, что молоток надо держать как ракетку для тенниса». (Смех в зале.) Ну я, как говорят мхатовцы, выдержал паузу и спрашиваю: «А напомните-ка мне, Виктория Петровна, кем был ваш дорогой папаша». «Профессором нейрохирургии». «Очень, говорю, хорошо, что вы напомнили. Так вот, Виктория Петровна, ваш папаша прокопался всю жизнь в чужих мозгах, а про свои, как говорят, забыл. Он все перепутал. Это теннисную ракетку надо держать как молоток, а молоток культурные люди держат знаете как? Вот так!» (Сжимает кулак, оголяет руку по локоть и делает неприличный жест. Смех в зале.) Вот вам и критика снизу! (Аплодисменты.) Ну, а вообще, мы с тещей живем дружно. С консенсусом. Хотя бывают и мисандерстендинги. (Смех в зале.) Вот, к примеру, вчера утром. Встал я, помылся, вычистил зубы. Покурил. Пошел на кухню. А там вместо жены – теща. Бывает и такое. (Смех.) «Доброе утро, Иван. Что вам приготовить на завтрак?» Я говорю: «Мама» (я с утра тещу всегда мамой зову, а уж к вечеру – Викторией Петровной). (Смех.) Да. Так вот, говорю: «Мама, приготовьте мне, пожалуйста, яичницу». «Хорошо», – говорит. Ну, я тем временем в сортир заглянул. Подумать. (Смех.) Потом руки помыл – и на кухню. Сажусь за стол. И она мне подает. (Пауза.) Я говорю: «Мама, что это?» «Как, – говорит, – что? Яичница». Я говорю: «Мама, скажите мне, на чем вы жарили эту яичницу?» «На сливочном масле». Я говорю: «Тогда это не яичница». «А что же это, Иван?» «А это, мама, издевательство над здравым смыслом». Она на меня смотрит, как на Чубайса. Я говорю: «Мама, культурные люди всегда жарят яичницу на сале. Яичница без сала – это все равно, что молодая семья без тещи. (Смех в зале.) Вы же культурный человек с высшим образованием, а не знаете таких элементарностей! Яичница с салом! Да это же именины сердца! Песня без слов! Апассионата! (Смех.) Вот, говорю, смотрите и запоминайте. Учу в последний раз. Сперва надо правильно выбрать посуду. Сковородка должна быть: А – вместительной, Б – чугунной. А не это алюминиевое недоразумение. Им даже по голове как следует не трахнешь. (Смех.) Выбрали, значит, сковороду. Поставили на огонь. И сразу режьте сало. Режьте, режьте, режьте. Такими брусочками, брусочками, брусочками. Сантиметра два толщины. Длина и ширина… ну, это дело вашей совести. (Смех.) Вот. Нарезали, положили на сковороду. Сало зашипело. Сперва тихо-тихо. Как вы на мою супругу, когда я под мухой прихожу. (Смex.) А потом погромче, погромче. Такое легкое ворчание. Как у нас с супругой, когда я без денег. (Смех.) И когда это легкое ворчание через пару минут переходит уже в серьезный разговор (помните, на той неделе по поводу покупки утюга?)… Вот тогда переверните сало. Перевернули, прошли еще минуты две, и можно бить яйца. Мой вам совет: на яйцах не экономьте. Яичницу яйцами не испортишь. (Смех в зале.) Штучек пять, шесть. Семь. Восемь, девять. В общем, до дюжины – вполне имеете право. Разбиваете вы яйца в кипящее сало. (Зажмуривается.) Это же симфония! Третья Патетическая. Яйца сворачиваются почти сразу. Чпок, чпок, чпок! И все это шкворчит, поет и беспокоится. Как коммунисты на несанкционированном митинге. (Смех.) Берете вы сковородник, подставочку и ставите сковороду передо мной на стол. Наливаю я себе сто грамм „Московской“. (Вы, правда, в это время куда-то выходите по делам.) Вот. Наливаю, опрокидываю. Отламываю (заметьте, не отрезаю!) кусок белого хлеба, макаю его сначала в сало, потом в желток. Запихиваю в рот. (Пауза. Шноговняк вздыхает.) В общем и целом, мама, я вам так скажу. Если вы хотите, шоб я молоток держал вот так (повторяет неприличный жест рукой), – делайте мне каждое утро настоящую яичницу. Ваша дочь, да и другие соотечественницы вам за это скажут большое женское спасибо!»

(Смех, долгие аплодисменты.)

ШНОГОВНЯК (кланяется, отступая назад, потом подходит к микрофону): А сейчас перед вами выступит знаменитый, неповторимый, аппетитный музыкально-хореографический ансамбль «Росинка». Постановка Бориса Носова, хореография Валентина Журавлева. «Щи горячие»!

На сцене возникает огромная тарелка дымящихся щей; к краю тарелки прислонилась расписная русская ложка; звучит песня «Щи горячие»; на сцену выпрыгивают танцоры в костюмах, изображающие чесночные дольки и стручковые перцы; лихо танцуют вокруг тарелки, затем по ложке взбираются на край тарелки, танцуют на краю; внезапно раздается залихватский свист и танцоры ныряют в щи; ритм песни сменяется на более медленный, танцоры, используя элементы синхронного плаванья, выписывают на поверхности щей русские народные пословицы и поговорки на тему еды: ЩИ ДА КАША – ПИЩА НАША. ЩИ ХОРОШИ, КОГДА В НИХ ЛОЖКА СТОИТ. ПЕЙ, ДА ДЕЛО РАЗУМЕЙ! НЕ КРАСНА ИЗБА УГЛАМИ, А КРАСНА ПИРОГАМИ. ЕШЬ – ПОТЕЙ, РАБОТАЙ – МЕРЗНИ! КАК ПОТОПАЕШЬ, ТАК И ПОЛОПАЕШЬ. КАШУ МАСЛОМ НЕ ИСПОРТИШЬ. ХОРОША КАША, ДА НЕ НАША. ЧАЙ ПИТЬ – НЕ ДРОВА РУБИТЬ.

Вдруг на сцену выкатывается танцор в круглом белом костюме сметаны; прокатившись вокруг тарелки, он вкатывается наверх по ложке и плюхается в щи; чесночины и стручки устраивают вокруг него настоящий водоворот, быстро плывя по кругу; сметана тонет и через некоторое время расплывается по поверхности щей белыми блестками; сверху в щи сыплется укроп; песня летит к бурному финалу; чесночины и стручки растворяются в щах.

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Ансамбль «Росинка»!

ШНОГОВНЯК: Во дают ребята! Эдик, у меня ш ноги сами плясать рвутся!

ОБОЛЕНСКИЙ: Так нам с тобой, Иван, никогда не сплясать!

ШНОГОВНЯК (хватается за свои дергающиеся колени): Ой, ой! Шо творится, мама дорогая!

(Смех.)

ОБОЛЕНСКИЙ (декламирует): Русская пляска, как русская еда – коль сердцу полюбилась, так навсегда!

(Аплодисменты.)

ШНОГОВНЯК: Точно! Лучше русских щей, да «камаринского» ничего нет! Какие там макдональдсы, какой там рэйв! Все, с завтрашнего дня начинаю новую жизнь: с утра варю щи, днем пляшу! И никакой российской экономической депрессии! Слышите, господин Касатонов?! Очень вам рекомендую!

(Хохот, бурные, продолжительные аплодисменты; зрители встают, хлопают и свистят.)

ОБОЛЕНСКИЙ (вытирает платком слезы): Теперь я понимаю, Иван, почему наш великий сатирик Аркадий Райкин взял тебя в свою труппу шестнадцатилетним!

ШНОГОВНЯК: Да, было дело! Я с Мелитополя тогда приехал в столицу нашей Родины с одной сменой белья, одним рублем и одной единственной репризой «Голая невеста». Аркадий Исаакович посмотрел, подумал так, висок потер и тихо сказал: «Берем. У этого парня атом в жопе».

(Долго не смолкающий хохот.)

ОБОЛЕНСКИЙ: И все-таки не везде едят и пляшут по-русски. Танец северо-американских квакеров «Сочная Дубина». Исполняют студенты Корнельского университета.

(Занавес поднимается.)

Сцена устлана дерном, на котором лежат десять «сэндвичей».

Каждый «сэндвич» составлен из двух громадных библий в кожаных переплетах и двух половин разрубленной вдоль лошадиной головы, втиснутыми между библий. Звучит банджо. Появляется женщина с деревянной тачкой в глухом длинном платье темно-серого сукна. Тачка полна домашнего мармелада. Женщина везет тачку по дерну, огибая «сэндвичи». Появляется мужчина в черных узких брюках, ковбойке, кожаной безрукавке и широкополой шляпе; ширинка на брюках расстегнута, из нее торчит напрягшийся член, стянутый уздой из шелковых нитей, концы которых привязаны к ногам и шее мужчины. От каждого движения нити впиваются в член, причиняя мужчине боль. Он движется за женщиной гусиным шагом, стоная и балансируя руками. Женщина, не обращая на него внимания, тупо толкает тяжелую тачку. Они медленно обходят «сэндвичи». Появляется невероятно толстый мужчина в розовой майке, белых шортах и белых кроссовках. В руках у него большая дубина, по форме напоминающая бейсбольную биту, но больше и увесистей. Толстяк подходит к тачке, сует дубину в мармелад, подносит ее к лицу мужчины, как бы отвлекая его от женщины. Мужчина идет за дубиной, тянется к ней губами и обсасывает. Толстяк выманивает мужчину на середину сцены и неожиданно изо всех сил бьет дубиной по голове. Мужчина падает замертво. Толстяк зачерпывает горсть мармелада, обмазывает багровый, с тянутый нитями член трупа и с жадностью начинает сосать. Он сосет с причмокиваниями и стонами, его тучное тело колышется и содрогается. Музыка убыстряется. По телу толстяка проходят судороги, он кричит и в изнеможении распластывается на траве. Женщина по-прежнему невозмутимо возит тачку. Сверху спускаются десять девушек, наряженных ангелами. Они держат на руках продолговатый металлический агрегат. Банджо смолкает. Звучит орган. Женщина, завидя ангелов, опускаетая перед тачкой на колени и погружает лицо в мармелад. Ангелы поют Hymns, одновременно раскрывают агрегат, напоминающий барокамеру. Толстяк оживает, встает, поднимает дубину и с поклоном подносит ее ангелам. Ангелы укладывают дубину в агрегат, заливают ее ананасовым соком, закрывают, завинчивают болты, включают мотор. Агрегат глухо гудит. Ангелы встают на «сэндвичи» и поют Hymns, сложив руки на груди. Толстяк опускается на колени перед тачкой и тоже погружает лицо в мармелад. Это продолжается 12 минут. Ангелы сходят с «сэндвичей», открывают агрегат. Дубина, под воздействием большого давления, пропиталась ананасовым соком и разбухла, увеличившись по толщине почти вдвое.

АНГЕЛЫ (вынимают дубину): Hallelujah!

Мужчина и женщина поднимают головы. Их лица вымазаны мармеладом. Появляется friend Marc. Он в строгом костюме. Семь ангелов поднимаются вместе с агрегатом, три ангела держат на руках дубину. Friend Marc опускается перед ними на колени.

АНГЕЛЫ: For the Lord's blessings are on this bat!

FRIEND MARC: Hallelujah! (принимает дубину.)

Ангелы воспаряют. Мужчина и женщина опускаются перед ними на колени.

FRIEND MARC: Suck the bat!

Мужчина и женщина сосут дубину. К friend Marc выстраивается очередь американских граждан.

FRIEND MARC: In the name of our Lord, suck the bat now and for ever more!

Американцы сосут дубину, затем каждый влезает на «сэндвич». Когда все десять сэндвичей оказываются занятыми, friend Marc взмахивает дубиной. Звучит веселая мелодия банджо.

АМЕРИКАНЦЫ: Hallelujah! (не слишком виртуозно, но старательно выбивают степ на «сэндвичах».)

Мужчина и женщина обливают тачку керосином и поджигают. Затем берут труп за ноги и уволакивают.

(Занавес опускается. Свист, негодующие возгласы.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Да, так едят и танцуют за океаном.

ШНОГОВНЯК: А мы им не мешаем! Правда, друзья? Как говорит моя бабушка: «У них свой тоталитарный империализм, а у нас свой демократический капитализм!»

(Аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ: Друзья! Мне выпала большая честь представить вам нашу замечательную поэтессу из Санкт-Петербурга Ларису Иванову!

(Аплодисменты.)

Лариса Иванова выходит на просцениум. Это высокая, крепко сложенная женщина с тяжелым мужеподобным лицом. На ней длинное иссине-черное платье, переливающееся блестками. У нее глухой грудной голос и ахматовско-цветаевская челка.

ЛАРИСА ИВАНОВА: Еда, как и любовь, дает нам полноту бытия. Еда связывает прошлое с будущим. Еда ежедневно открывает нам настоящее. Еда помогает нам понимать самих себя. Еда делает нас путешественниками. Еда заставляет нас понимать другие народы. Еда, как и эрос, чиста в своем естестве. Еда входит в нас в виде красивых блюд и свежих продуктов, а покидает наше тело липким терракотовым левиафаном, древним, как звезды и сильным, как притяжение атомов. Люди! Любите этого грозного зверя, не стесняйтесь его рыка, ибо в нем – музыка веков! (читает нараспев.)

Платье белое струится и летит

Над молочно-белыми ночами, –

Девушка танцует и пердит,

Поводя доверчиво плечами.

Бледных рук ее задумчивая вязь,

Серых глаз таинственная влага,

Платья незатейливая бязь, –

Все пьянит и плещет, как малага.

Замерла, оцепенела танцплощадка:

Девушка танцует и пердит!

В нарушенье всякого порядка

Платье белое порхает и летит.

Сквозь тела партнеров и товарок,

Через сумрак их костей и вен

Ты летишь, задумчивый подарок,

Северная русская Кармен.

Над ночным угрюмым Петербургом,

Над свинцовой рябью финских вод

Ты летишь с печалью и восторгом.

Сладостен и чуден твой полет.

Бздех змеится шарфом Айседоры

С перегаром каши и котлет.

Девушки потупливают взоры,

Парни молча тянутся вослед,

Парни жадно ноздри раздувают,

Втягивают бздеха облака

И толпу плечами раздвигают,

И бурлят, и стонут, как река.

Но догнать тебя они не в силе –

Ты летишь, танцуешь и пердишь!

Как Жизель на мраморной могиле

Ты на небе северном стоишь.

Протанцуй и проперди над жизнью

В платьице застенчивом своем,

Серый мир росою бздеха сбрызни,

Разорви постылый окоем.

Пролети над замершей планетой

К островам неведомых светил

Белой неприкаянной кометой,

Шлейфом разрезая звездный мир.

И когда постылая эпоха

В тину Леты сонно упадет,

Пусть созвездье Девичьего Бздеха

Над Землей проснувшейся взойдет!

Свет гаснет. На потолке зрительного зала проступает во всех подробностях звездное небо. По небу летит девушка в белом платье. Из заднепроходного отверстия девушки вырывается светящийся шлейф. Звучит музыка Сергея Рахманинова. Девушка медленно пересекает небо, уменьшается и превращается в комету.

(Бурные аплодисменты.)

ОБОЛЕНСКИЙ (появляется на просцениуме): Лариса Иванова!

(Аплодисменты.)

Лариса Иванова кланяется и удаляется.

ОБОЛЕНСКИЙ (выдержав паузу): Как справедливо сказал классик: надо жить, дыша полной грудью, и не зажимать нос, как некоторые импотенты духа…

ШНОГОВНЯК: Которых у нас еще, как говорят, столько, что от родного города Ларисы Ивановой до столицы раком не переставишь!

(Взрыв хохота в зале.)

ОБОЛЕНСКИЙ: А теперь – русская каша – еда наша!

Занавес взмывает кверху, открывая сцену. На ней огромная русская печь с тремя горшками. Из печи в зал плывет теплый воздух. Звучит неторопливая, величественная музыка Бородина. С горшков медленно сползают крышки. Горшки полны очаровательных, 4-6 летних детей, играющих роль каши и неподвижно замерших в горшках. Белобрысые детишки изображают пшенную кашу, темноволосые – гречневую и каштанововолосые – перловую. Горшки медленно выдвигаются из печи, дети поднимают свои головы и улыбаются залу.

(Аплодисменты.)

Внезапно величественная музыка Бородина обрывается хрипло-кошачьими звуками джаза, свет начинает мигать, в печи открывается шесть дыр в виде магендовидов, из них выдвигаются намасленные доски, по которым на сцену с хохотом и визгом съезжают евреи: Миша Розенталь, Соня Цифринович, Ося Брон, Роза Гольдштейн, Саша Беленький и Сара Варейкис.

ЕВРЕИ. Шолом!

Целуются и обнимаются с отвратительными ужимками. Миша Розенталь худой, смуглый, подвижный, как крыса, с маленьким крючковатым носом и тонкими губами; Соня Цифринович вмеру упитанная, с шапкой курчавых волос на голове, с большим подбородком и громадными лошадиными зубами; Ося Брон толстый и неповоротливый, как пингвин, рыжий, все лицо усеяно веснушками, нижняя губа сильно оттопырена и всегда мокрая; Роза Гольдштейн маленькая, коренастая, с огромным задом и лицом напоминающим жабу; Саша Беленький среднего роста, хорошо сложеный, но с тонкой длинной шеей, на которой вертится во все стороны маленькая, обезьяноподобная голова с толстыми очками, небрит, нервно шмыгает носом; Сара Варейкис худа, как палка, с редкими, неопределенного цвета волосами и огромным носом, напоминающим клюв вороны.

Миша Розенталь одет в темно-синий элегантный костюм банкира; на Соне Цифринович зеленоватое платье телеведущей; Ося Брон в кремовых брюках, малиновом пиджаке и толстенной золотой цепочке на жирной шее; Роза Гольдштейн затянута в кожаный комбинезон воротилы шоу-бизнеса; на Саше Беленьком дорогой, но безвкусный костюм торгаша средней руки; Сара Варейкис одета в узкие серые штаны и в засаленный темно-зеленый свитер «отверженной» поэтессы. От Миши Розенталя пахнет жидкостью для укрепления корней волос; от Сони Цифринович духами Poison и грязным женским половым органом; от Оси Брона потом и чесноком; от Розы Гольдштейн духами «Еscape», луком, потом, водкой; от Саши Беленького чем-то кисло-сладким; от Сары Варейкис калом. Запахи активно распостраняются по залу.

Ося Брон и Роза Гольдштейн говорят с сильным одесским акцентом; Миша Розенталь шепелявит; Соня Цифринович говорит чисто по-московски, но подсвистывает своими лошадиными зубами; Саша Беленький вместо "л" произносит "в"; Сара Варейкис чудовищно картавит.

РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Шоб я так жила! Иден! Мы ж сто лет не виделись! Оська! Сарочка! Сашок, как здоровье Розы Яковлевны?

САША БЕЛЕНЬКИЙ. Клянусь геморроем Ротшильда, моя мама переживет нас всех! А что Абрам Семеныч? Его по-прежнему невозможно оторвать от преферанса?

РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. И не говори, Сашок! Третьего дня я имела ему сказать типа того: папаша, с тех пор как вас благополучно ушли на пенсию, вы дома имеете тот же гешефт, шо и на службе – берете взятку за взяткой!

(Евреи смеются.)

МИША РОЗЕНТАЛЬ. Розка, у тебя веселые предки, не то что мои! Моего папу унесут на пенсию в гробу! Оторвать его от кормушки в министерстве торговли не смог бы даже Гиммлер!

ОСЯ БРОН. Давид Львович! Ну, пацаны, это ш правильный человек! Он хоть и не держал масть, но у него всегда был правильный базар и конкретный взгляд на вещи! Миша, ты ш должен быть ему благодарен, аж не ебаться! Он вывел тебя в конкретные люди, научил сечь фишку!

САША БЕЛЕНЬКИЙ. Если б Бог послал мне такого папу, как Давид Львович, клянусь потрохами Ицхака Рабина, я бы давно уже был мэром этой паршивой Москвы!

ОСЯ БРОН. Не, Сашок, ты не потянул бы. В натуре, ты еще по понятиям жить не научился. Вот Мишаня напялил бы лужковку, как два пальца обоссать! Кого надо мы бы завалили и был бы у нас свой карманный мэр! И никаким лужковским хлеборезам и чеченам черножопым отстегивать не надо было!

СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Мишка и так богаче нас всех! У него так много денег!

МИША РОЗЕНТАЛЬ. Сонька, как говорил Морган – я не знаю что такое много денег, пока они есть у других людей!

САРА ВАРЕЙКИС. Хорошо сказано! Сразу видно – настоящий поэт!

СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Мишка, не бойся, у гоев деньги никогда не переведутся! Пока русское быдло стоит у доменных печей и горбатится в шахтах, нам будет что переводить в швейцарские банки!

МИША РОЗЕНТАЛЬ. Еще лет пять, как минимум! А потом, когда от этой страны останется шелуха, мы и сами окажемся в Швейцарии!

РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Я – в Нью-Йорке!

САРА ВАРЕЙКИС. А я в Хайфе!

СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Я в Монреале!

ОСЯ БРОН. Я в Мюнхене!

САША БЕЛЕНЬКИЙ. Ах, иден! Не так все просто, как вам кажется! Из-за глупой политики некоторых наших в этой вонючей России вскоре могут встать все домны и шахты! Как говорил мой дедушка Гершель, мир праху его, когда забираешь золотой у гоя, оставляй ему грош, чтобы завтра он не подох с голода и смог снова заработать для тебя золотой. А наши высасывают у русских гоев все до рубля! Это недальновидная политика! Надо помнить Талмуд: «Обманывать гоев разрешено, но делать это надо так, чтобы на сынов Израиля подозрение не пало». Гои уже вслух говорят об эксплуатации!

САРА ВАРЕЙКИС. Не важно, что говорят гои, а важно, что делают иудеи!

ОСЯ БРОН. Правильно! Россия – это ш, блядь, громадная, невъебенная, как я не знаю што, кладовая-шмодовая! Если даже все гои здесь передохнут, нефть, газ, алмазы, золото не переведутся в России еще лет сто! Саша, нам будет што выкачивать из этой вонючей страны, шоб я так жил! Главное – устаканить все по понятиям, расставить правильных пацанов, держать лохов у параши и рубить ботву!

РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Клянусь мозолями Голды Меир, ты все правильно…

Из-за боковой кулисы раздался слабый сигнал, и Шноговняк с Оболенским сошли со сцены. За кулисой в полумраке стоял с наушниками на голове оператор.

– Все в режиме, все хорошо, спасибо, – он пожал руки им обоим.

– Свет верхний чего-то это… – сделал на ходу неопределеннный жест Шноговняк.

– Что? – спросил оператор.

– Да не знаю… как-то… – Шноговняк махнул рукой. – Ладно…

Они прошли сквозь ряд кулис, свернули к актерским уборным. По коридору на них быстро надвигалась процессия во главе с новым конферансье Евсеем Берманом. Двухметровый, непомерно толстый, кучерявый, с огромным, величиной с голову жеребенка носом, Берман размашисто шагал, скрипя и топая черными лоснящимися сапогами. На нем была красная рубаха, черная кожаная жилетка с тремя золотыми цепочками и полосатые, заправленные в сапоги брюки. В руках Берман держал громадную, размером с бочку, эмалированную кружку. На ней сбоку были нарисованы три горбатых носа в виде трех шестерок – 666. За Берманом следовали шесть горбатых длинноносых раввинов с большими ножами и шесть хасидов с пейсами до земли и увесистыми плетками в руках. На концах плеток блестели стальные крючья.

– Привет двум братам-акробатам! – пророкотал он, протягивая огромную ручищу с четыремя золотыми перстнями.

– Здравствуй, Ёся, – шлепнул Оболенский по его ладони.

– Как сегодня? – остановился Берман, дыша, как кузнечный мех.

– Вполне, – устало потянулся Шноговняк.

Раввины и хасиды молча встали за круглой спиной Бермана.

– Слушай, тебе Понизовский не звонил сегодня? – Берман снизу вверх смотрел на Оболенского черными, выпученными, как у рака, глазами.

– Нет, а что? – Оболенский достал пачку сигарет, стал распечатывать.

– Он чего-там с «Зеленой наковальней» предлагает сделать, там проект какой-то… ну…

– Какой проект? – Шноговняк поправил одну из цепочек на брюхе Евсея.

– Ну, там это… – плаксиво-раздраженно скривил губы Берман, – …Шанцева и Вова Рябинин, чего-то они в декабре запускают по ОРТ, ну… хуйню какую-то, типа ток-шоу… ну, он сегодня сюда припрется на банкет, попиздим тогда.

– Ёсь, мы щас валим, – отрицательно качнул головой Оболенский.

– Чего? – оттопырил нижнюю губу Берман. – Бухать?

– Типа того, – ткнул его в живот Шноговняк.

– Куда? В «Балаганчик», что ль?

– Типа того! – усмехнулся Оболенский.

– Интеллектуалы хуевы! – махнул рукой Берман, зевнул и затопал по коридору.

Раввины и хасиды поспешили за ним.

– Ни пуха, Ёсик! – крикнул вдогонку Шноговняк.

– На хуй, на хуй, на хуй! – раздалось в конце коридора.

Шноговняк и Оболенский вошли в гримерную.

Оболенский сел за гримерный столик, посмотрел на свое отражение. Незажженная сигарета в его мокрых огромных губищах выглядела зубочисткой.

– Чего-то сегодня… – он устало выдохнул и зажег сигарету.

– Чего? – Шноговняк стирал пудру с красивого лица.

– Муторно как-то.

– Сейчас расслабимся. Мне тоже с утра в голову какая-то хуйня лезет…

– Эта дура еще… пизда…

– Кто?

– Да… Иванова… налетела на меня в темноте, даже не извинилась, кобыла…

– Сильно?

– Коленкой хуякнула меня… и пошла…

– Она здоровая, правда? – Шноговняк промокнул салфеткой губы.

– Мосластая.

Они замолчали, приводя себя в порядок. Из приглушенного динамика доносилось происходящее на сцене. Раздался грозный голос Бермана, визг детей и наглый хохот евреев.

– А что же Понизовский? – Шноговняк встал, расстегнул свой синий фрак.

– Понятия не имею.

– Они еще с «Карманным бильярдом» не запустились, а тут – «Наковальня».

– Да ну их… – потянул узел пестрого галстука Оболенский. – Я с ОРТ нахлебался весной.

– Денег нет у Сашки, а амбиций до хера, – Шноговняк быстро раздевался.

– У-у-у! Амбиций… – Оболенский потер короткую, прыщеватую, как и лицо, шею. – Амбиций, блядь, у нас хоть отбавляй. Они с этим ебаным «Новым веком» столько крови мне попортили. Ритка Мосина вообще договор порвала и ему в морду кинула.

– А ты?

– А я мягкий человек, Ваня.

В столе Шноговняка зазвонил мобильный. Он выдвинул ящик, взял трубку:

– Да. Да, кролик. Да, отмудохались. Да. Чистим перышки с Эдиком. И он тебе тоже шлет.

– Шлю, шлю… – зевнул во весь огромный рот Оболенский. – Когда на новоселье пригласите?

– Кролик, Эдик спрашивает, когда на новоселье пригласим. Нет, это побоку. А? Да. Окей. Да нет, мы просто слегка расслабиться хотели. Нет, ну что ты. Да нет. Ну… Кролик, мы не дворовые ребята. По углам не гадим. Да. Конечно. Не ложись. Все. Чао, чао.

Он положил мобильный на подзеркальный стол.

– Чего там? – Оболенский причесывал редкие, кишащие перхотью волосы.

– Контроль-контроль.

– А с новосельем? Зажмете, гниды, как с дачей.

– Через недельку, Эдик.

– Да, да. А через недельку – еще через недельку.

– Аж не ебаться, Эдь. Клянус, чэстный слово, блад.

– Оленька у тебя была поширше, в смысле «гуляем по буфету».

– Кто старое помянет…

– А кто забудет – два. Помнишь на Ломоносовском тогда? Каждый вечер, каждый вечер. А теперь – через недельку, через недельку.

– Ну, не наезжай.

– Воспитывать жену надо.

– У нас демократия, – Шноговняк встал, натянул кожаную куртку. – Ну, двинули?

Оболенский надел синий клубный пиджак, поправил полосатый галстук:

– Да… Чего ж это я так уставать стал?

– Ебешься мало.

– Это точно… – Оболенский зевнул и потянулся, подняв над головой непропорционально короткие руки. – Слушай, а может все-таки на банкет останемся?

– Оставайся, если хочешь. Но я этого козла видеть не могу.

– Надо попросить Соколова, чтоб он вас официально помирил.

– Ага. Коллективную телегу накатайте: «Господин министр культуры, убедительно просим, блядь, культурно помирить двух непримиримых врагов».

– Чтобы наша отечественная культура не несла досадные убытки… – Оболенский встал, прощально осмотрел свое лицо в зеркале. – М-да. Здоровый цвет утраченных иллюзий.

– Ну, что, русские свиньи, кто хочет свежей детской кровушки? – раздался из динамика грозный голос Бермана и негодующий рев зала. Берман злобно захохотал.

– Вот у кого атом в жопе, – закурил Шноговняк.

– Там не атом. Там, блядь, синхрофазотрон, – Оболенский засеменил к выходу.

Через полчаса они уже были в ресторане «Молочные реки» и сидели голые, друг против друга в большой синей ванне, полной бурлящего молока. В полупустом бело-сине-зеркальном зале находились еще три пары. Органист на перламутровой сцене в форме ракушки наигрывал русские мелодии. На разделяющей Шноговняка и Оболенского мраморной доске стоял запотевший графин с водкой и тарелка с солеными груздями.

– Все у них ничего, но почему упор на русскую кухню? – Оболенский наполнил стопки водкой.

– Молочные реки, кисельные берега, – потушил окурок Шноговняк. – Сивка-бурка, вещий каурка…

– Здесь китайские черные яйца неплохо бы смотрелись.

– На молочном фоне?

– Ага.

– Эстет ты ебаный.

– Тем и живы, – Оболенский поднял стопку. – За что, педрило мелитопольское?

– За мирное небо, ептеть.

– Давай за «Карманный бильярд».

– Ну, давай. Витька хоть одну приличную программу слепил.

Чокнулись, выпили. Стали закусывать груздями.

– Правильные грибы у них, – громко хрустел, не закрывая губ, Оболенский.

– Они какого-то лесника нашли, он грузди солит по старому рецепту: в бочку закатает, бочку на дно озера. И хранит там.

– Кайф.

– Здесь вообще очень приличная кухня.

– Да, я помню.

Подошла длинноногая официантка в белом бикини:

– Вы готовы сделать заказ?

– А что у вас хорошего? – посмотрел снизу вверх Шноговняк.

– У нас все вкусно, – улыбнулась она. – Ливорнский форшмак, судачки в чешуе из картофеля, осетринка под вишневым соусом, куриные котлеты «Помпадур» с клубникой и ананасами, поросята молочные.

– Блины с черной икрой есть? – спросил Оболенский.

– Конечно.

– Принесите.

– Рекомендую раковый суп «Багратион».

– Суп я не буду, – наполнил стопки Оболенский. – Блины. И салат овощной.

– А мне осетрину, – Шноговняк потрогал колено официантки. – И форшмак с гренками. Да! И еще по жульенчику какому-нибудь свинтите нам.

– И маслин, – подсказал Оболенский.

– И пирожков вместо хлеба.

– И попить… чего-нибудь такое…

– Морс, квас, минеральная вода?

– Морсика.

Официантка удалилась, покачивая узкими бедрами. Оболенский чокнулся со стопкой Шноговняка:

– Ванечка, давай.

– Ну, ты погнал лошадей.

– После первой и второй…

– За тебя тогда.

– А хоть бы! – Оболенский качнул своей массивной головой назад, и содержимое стопки исчезло в его губищах. – Ой… хорошо.

– Я вчера с Димкой столкнулся у Потапыча.

– С каким?

– С Каманиным.

– Ааа. И что?

– Они так с «Нирваной» лажанулись!

– Чего, накрылась?

– Не то слово. Димка десятку свою вбухал в декорации. М-м-м. Ничего водяра… Хочешь анекдот? Психа привозят в сумасшедший дом, спрашивают: ты кто? Я Наполеон. Ну, у нас уже семь Наполеонов. А я пирожное «Наполеон».

Оболенский пристально посмотрел на Шноговняка:

– Вань.

– Чего?

– Давай напьемся.

Шноговняк посерьезнел:

– Здесь?

– А что?

– Да я здесь хотел просто оттолкнуться. По-мягкому.

– Ну, давай тут поедим, а напьемся в «Молотов-Риббентроп».

Шноговняк вертел пустую стопку на мраморной доске:

– Тебе правда херово?

– Правда.

– Ну… давай. Завтра у меня – ничего. Послезавтра съемка.

Оболенский растянул губищи в улыбке, показывая желтые и кривые зубы и подмигнул маленьким, вечно влажным глазом.

Опустошив поллитровый графин водки и поужинав, они переместились из тихих «Молочных рек» в шумный бар «Молотов-Риббентроп».

Недавно открывшийся, бар мгновенно стал самым модным местом у столичной богемы, вечером в нем всегда толпился пестрый народ. Оболенского и Шноговняка встретили ревом и рукоплесканиями, им мгновенно освободили центральные места за стойкой. Два неизменных бармена – Андрюша в форме капитана НКВД и Георг в черном кителе штурмбаннфюрера СС подали фирменный коктейль «Москва-Берлин» – русскую водку и немецкий шнапс в широком прямоугольном стакане, разделенные вертикальной прослойкой алого льда.

Просторный зал бара был также разделен пополам: одна половина, светло-коричневая, как рубашки штурмовиков, была увешана нацистскими плакатами и фотографиями; другая, кумачово-красная, пестрела плакатами сталинского времени. Два белых бюста – крутолобого Молотова и худощавого Риббентропа возвышались по краям массивной стальной стойки. Попеременно звучали советские и немецкие шлягеры тридцатых годов.

Когда Шноговняк и Оболенский пили по третьему коктейлю, громко переговариваясь с Антоном Рыбалко и Алексеем Коцом, в кармане Эдуарда зазвонил мобильный.

– Да, – он приложил трубку к огромному, пронизанному синими прожилками уху.

– Эдик, плохая новость, – откликнулся голос жены.

– Чего?

– Телеграмма от Коли.

– Опять?

– Опять.

– А чего там?

– «Отец умер. Приезжай. Коля».

Оболенский сумрачно выдохнул и посмотрел на блестящий бюст Риббентропа.

– Эдик!

Оболенский молчал. Лицо его быстро наливалось кровью.

– Эдик!

– Да… – пошевелил он тяжелыми губами.

– Я тебя не пущу.

– Конечно… – Он отключил мобильный и с силой стукнул им по стойке.

– Что стряслось? – сощурился от сигаретного дыма Шноговняк.

Оболенский угрюмо глянул на его красивый острый подбородок:

– Теперь понятно, почему мне сегодня так херово.

– Что?

– Ничего…

Оболенский сполз со стойки и побрел к выходу.

Дома жена встретила его на коленях:

– Эдик, я не пущу тебя.

– Да, да… – Не раздеваясь, он обошел ее и направился в спальню.

– Я не пущу тебя, идиот!! – закричала жена.

Оболенский открыл платяной шкаф, достал из-под стопок глаженого белья небольшую шкатулку, сел на край разобранной кровати.

– Ты хочешь мучить меня?! – подбежала к нему всклокоченная жена. – Ты хочешь, чтобы эта мразь растоптала все и вся?! Подмахнуть ему, как блядь, да? Этому… этой… твари какие! Господи! – она повалилась на кровать. – Жили спокойно, думали – все прошло, все забыто, похоронено навеки! Господи, ну за что же нам?!

Не обращая на нее внимания, Оболенский рылся в шкатулке.

– Я не пущу тебя, идиот! Даже не думай об этом!! – завизжала жена вцепляясь ему в спину.

Он оттолкнул ее, вынул из шкатулки ожерелье из сахарных человеческих фигурок, сунул в карман, встал:

– Утром позвонишь Арнольду, скажешь, что я улетел в Германию.

– Я не пущу тебя, гад!

– Володе и ребятам ничего не говори.

– Я не пущу тебя!

– Да… Нинка еще… – вспомнил он. – Нинку надо это…

– Не пущу! Не пущу!!! – вопила жена.

– Нинку пошлешь на хуй. – Он двинулся к двери.

Жена ползла за ним, вопя и хватая за ботинки. Оболенский взялся за ручку двери.

– Эдя, пощади! – хрипло скулила жена.

Он оттолкнул ее ногой и вышел.

Оболенский гнал свою темно-синюю «хонду» по Ярославскому шоссе. Ночь прошла, но солнце еще не встало. Над серой полосой дороги брезжил белесый рассвет. Холмистый пейзаж с пожелтевшим осенним лесом плавно обтекал машину. Побледневшее и осунувшееся лицо Оболенского словно окаменело, слезящиеся глазки вперились в дорогу, короткие руки вцепились в руль.

Миновав Переяславль-Залесский, он проехал еще километров десять и свернул направо. Дорога пошла редколесьем, потом вильнула влево, минуя заброшенную ферму, покосившиеся деревенские дома, магазин, штабели шпал, котлован, недостроенный краснокирпичный коттедж, и снова нырнула в редколесье. Лес быстро погустел, дорога сузилась, пошла вверх прямой линией. Машина въехала на холм и остановилась. Оболенский достал сигарету, закурил.

Дивный русский пейзаж простирался вокруг. Невысокие лесистые холмы тянулись до самого горизонта, подсвеченного невзошедшим солнцем. Желто-зелено-красные деревья стояли неподвижно.

– Ёбаные твари… – медленно произнес Оболенский, глядя сквозь пейзаж.

Сигаретный дым заскользил вокруг его тяжелого лица. Он приоткрыл окно. Дым заструился, смешиваясь со свежим утренним воздухом.

Горизонт вспыхнул. Косые лучи рассекли сухой осенний воздух, легли на холмы.

Оболенский бросил сигарету в окно, вцепился в руль и надавил педаль акселератора. Машина сорвалась с вершины холма и понеслась вниз. Прямая дорога шла к реке, потом сворачивала вправо на мост. Оболенский увидел бетонное ограждение на берегу и прибавил газу. Ветер засвистел в открытом окне машины.

– Ёбаные! – прошипел Оболенский.

Машина врезалась в ограждение. Оболенский, пробив лобовое стекло, вылетел из кабины и упал в реку. Небыстрое течение подхватило его. Оболенский погрузился в воду и опустился на дно. Течением его медленно потащило по илу, и через пару суток он оказался в небольшой заводи. Когда наступила ночь, 128 раков выползли из своих подводных нор и принялись поедать труп Оболенского.

Ю

Бомж Валера Соплеух вошел в подъезд и поднялся по лестнице на чердак. Помочившись в угол, он достал из сумки большой бумажный сверток, положил на ящик из-под минеральной воды, развернул. На окровавленной бумаге лежала свиная голова. Соплеух вынул из карманов два кипятильника, подсоединил к оголенной электропроводке. Вырезав ножом оба глаза из свиной головы, он воткнул кипятильники в глазницы. Мясо зашипело. Соплеух вытянул из-за распределительного щита ополовиненную бутылку водки, сделал два больших глотка и посмотрел на окровавленную бумагу. Это был цельный типографский лист с шестнадцатью отпечатанными страницами. Соплеух вынул его из-под головы и стал читать.

Ю БЫЛ ЗАЧАТ В ПОЛДЕНЬ.

Идея зачатия: Евсей ААбер + F-совет Масаи Оиши.

Необходимость: 76,6

Своевременность: PRODOMO.

Предсказуемость: NNY

Чистота RUO-полей: normal + +.

Зависимость: 00000781

Предел: TON TIEN HONG

Целокупность: 512

Эстехази: violet-civil.

БУХАРЕСТ. 9.43. ЯПОНСКИЕ БАНИ КОЗИМЫ ЛЕОПАРД. ЗАЛ УЕДИНЕННОЙ ТРАПЕЗЫ.

Двое белоголовых прислужников в черных юката бесшумно растворили палисандровые двери.

ВОШЛИ:

Евсей ААбер – ex-шеф-повар Наместника Западной Евразии. Возраст: 164. Облачение: кимоно цвета овечьих сливок, расшитое золотыми журавлями.

DANNO – ex-шеф-повар Наместника Восточной Евразии. Возраст: 118. Облачение: платье из живородящего бархата небесного цвета с каракулевой оторочкой.

Еань Вэй – ex-шеф-повар наместника Океании. Возраст: 151. Облачение: темно-серая тройка из армированного шелка.

В просторном зале из идеально обработанной сосны все было готово к трапезе: посередине на татами лежала невинная шестнадцатилетняя японка. Прекрасное тело её было покрыто японской холодной закуской – суши, сашими, зеленым и розовым имбирем, сырым мясом, соевым сыром тофу, рисовыми лепешками и тушеными плодами. Соски девушки скрывались под двумя моллюсками, на лоне покоился красный краб.

Трое вошедших опустились на черные плоские подушки.

Послышалась негромкая японская музыка XV столетия.

ААбер хлопнул в ладоши. Раздался приятный перезвон невидимых колокольчиков. В воздухе перед сидящими появились три скатанных валиком влажных махровых полотенца.

ААбер, DANNO и Еань не торопясь вытерли лица и руки, бросили полотенца в воздух. Полотенца исчезли с тем же приятным перезвоном.

– Охлажденное сакэ! – приказал ААбер.

Возникли три фарфоровых сосуда. ААбер, как инициатор встречи, наполнил фарфоровые стаканчики гостей.

– Благородные господа, простите меня за неуместность, – неожиданно заговорил DANNO. – Вот уже четвертые сутки запах гниющих буйволиных потрохов преследует меня.

– Обонятельные галлюцинации обычны для нашей профессии, благородный DANNO, – заметил ААбер. – Что побуждает тебя говорить о столь заурядном?

– Во-первых, этот запах никогда не тревожил меня раньше. Во-вторых, он приходит не один. Его сопровождает странное видение.

– Что же это за видение? – спросил Еань, всматриваясь в лицо девушки.

– Я вижу себя трехлетним на краю заросшей травой воронки от некогда взорвавшейся бомбы. На дне воронки по пояс в траве стоит нагая старуха с обожженным лицом и показывает мне белого голубя. Затем она вспарывает ему брюхо ножом. Потроха голубя вываливаются, он летит ко мне, разлагаясь на лету. Волна нежности проистекает от него. Но ее перекрывает более сильная волна – запаха гниющих потрохов. Но не голубиных, а буйволиных. Голубь разлагается столь стремительно, что до меня долетает только его скелет, машущий костлявыми крыльями, из перьев которых жирным градом сыплются черви.

– Какое красивое видение, – качнул бугристой головой Еань. – Вы записали его?

– Я пока не стал это делать.

– Боитесь эффекта Желтого Мамонта?

– Благородный DANNO опасается другого, – вмешался ААбер. – Разница между запахом гниющих потрохов птиц и млекопитающих столь очевидна, что не позволяет ему сбросить это видение. Вы дорожите им, DANNO, не правда ли?

– Да. Я дорожу, – тихо ответил DANNO. – Но не как первичной сферой.

– А как Тремя?

DANNO смущенно кивнул.

– Это не помешает нам совершить намеченное, – ААбер поднял свой стаканчик. – Сегодняшний день войдет в Историю. Благородные господа! Пить за будущее – преступно, пить за прошлое – бессмысленно, пить за настоящее – кощунственно. Я предлагаю выпить за Вечное-Творящее-В-Себе-Самом. Только Оно является подлинной реальностью. Только на Его благорасположение остаётся уповать нам, жалким червям, сосущим гнилые крылья разлагающейся Вселенной.

– И выпадающим из этих крыльев, – тихо добавил DANNO.

Они выпили, поставили стаканчики, взяли палочки и приступили к трапезе.

Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок раскосыми глазами.

– Последний раз мы предавались ниотаимори в День Благодарения Стариков, не правда ли? – спросил Еань, макая кусочек сырого тунца в соевый соус, смешанный с хреном васаби.

– Но тогда наш ужин был омрачен бестактной просьбой Сержа Боровски, – заметил DANNO.

– Попробовать к-раков?[1]

DANNO кивнул.

– Боровски, к сожалению, следует порочному пути большинства поваров, – прожевал ААбер креветку с имбирем. – Вся Поднебесная продолжает со спокойной TR-совестью жрать к-тварей. А безнравственные повара продолжают их готовить.

– Это убийственная тенденция, о которой я не в силах говорить спокойно, – вздохнул Еань.

– Слава Вечности, после моего увольнения из департамента там осталась дюжина поваров, имеющих на плечах головы, а не фаршированные кочаны по-сычуаньски. – DANNO налил всем сакэ. – Будучи в статусе, я до последнего выжигал к-крамолу каленым железом.

– С этим трудно бороться, досточтимый DANNO, – Еань подцепил палочками моллюск на левом соске девушки, обмакнул в соус, отправил в рот и сразу же запил добрым глотком сакэ. – На банкетах наместники требуют только к-тварей. В сторону естественных существ никто не смотрит. Не надо быть КТТ, чтобы понять, откуда дуют гнилые ветры.

– Рыба тухнет с головы, – отломил клешню у краба DANNO.

– А гусь с клоаки, – проглотил трех крошечных кальмаров ААбер.

– Если рыбья голова – Управитель, а гусиная клоака – народ и их гниения нарастают, то где наше место, досточтимый ААбер? – спросил Еань.

– Повара – это сердце мира. Честные повара. А сердце не гниет. Оно просто останавливается. – ААбер отложил палочки и хлопнул в ладоши.

Девушка с остатками закуски на теле исчезла. На ее месте тут же возникла другая, внешне – точная копия прежней. На животе девушки стояли три деревянные чаши с супом из омара, на бедрах лежали три дощечки с тончайшей гречневой лапшой собэ вперемешку со льдом; пупок прикрывала терка с корнем хрена, вокруг нежнейших сосков свились в кольца креветки, а на лобке темнела плошка с соевым соусом.

– Что может быть вкуснее, здоровее и R-полезней традиционной кухни? – ААбер взял терку и стал неторопливо тереть хрен. – Какие к-твари могут сравниться с настоящим рябчиком или омаром?

DANNO усмехнулся:

– Время играет с нами в шарики фу! Досточтимый ААбер, шестьдесят два года назад на банкете в честь помолвки Анитры Волкофф вы говорили совсем другое.

– Волкофф? Не помню, – качнул своей вытянутой головой ААбер.

– В таком случае позвольте мне напомнить.

– Сделайте одолжение, любезный сердцу DANNO.

DANNO совершил несколько стремительных движений пальцами, и в зале возникла часть банкета в парижском «LOMMON»: за кусом прозрачного стола восседал ААбер, рядом с ним в переливающихся зелеными и голубыми искрами нарядах сидели обворожительные Тьян Хуа и Тристан Мессер, звучала сенсор-увертюра из блокбастера «Стрибог возвращается», журчали slow-струи, мелькали невероятные тела трехметровых holo-girls, двенадцать крошечных эльфов с серебряным блюдом спикировали с потолка, водрузили на стол перед ААбером, сняли крышку-полусферу, – на блюде в россыпи позолоченных личи, мандаринов и ананасов лежала громадная клешня к-краба, нашпигованная сладкими бриллиантами от «SAHA – PRO». Тьян Хуа громко свистнула палладиевым носом, Тристан рявкнул и закатил бело-желтые глаза, ААбер властно открыл рот, розовый эльф подлетел и тут же влил в него глоток ледяного «Chateau Cluzan»; длинными сильными пальцами профессионала ААбер вырвал из белоснежной клешни кусок слоистого мяса с бриллиантом, сдавил, – из бриллианта на мясо брызнул голубой сок; ААбер сунул кусок в рот, зачерпнул горсть позолоченных фруктов и отправил вслед за мясом. Порхающие над столом эльфы зааплодировали и заверещали тонюсенькими голосками. Жующий ААбер сделал пальцами сложное движение: над столом развернулись оранжевые китайские иероглифы:

ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ

ПРЕКРАСНЕЙ НОВОЙ ПИЩИ?

ТОЛЬКО ЛЕГКАЯ СМЕРТЬ!

Вой, рев и аплодисменты затопили зал, эльфы попадали на стол, holo-girls сделали шесть кульбитов и вывернули перламутровые гениталии. Из гениталий посыпались скарабеи и молнии.

DANNO и Еань засмеялись.

ААбер хмуро посмотрел на стодвухлетнего себя, понюхал торец корня хрена, повел громадным носом, собираясь чихнуть, но вдруг оглушительно захохотал, раскачиваясь на подушке.

Банкет исчез.

– Вы всегда умели веселить, благородный DANNO! – вытер лицо вынутой из воздуха салфеткой ААбер.

– Из нас троих DANNO самый свободомыслящий! – сдавил себе горло, борясь с хохотом, Еань. – Эйха! Поднесите мне к глазам к-луковицу от Пьерро Минелли!

– Шестьдесят два года назад я, как и девяносто девять процентов поваров, видел в к-пище панацею от RION-усталости. Тогда мы молились на к-питомники, учились ездить на к-лошадях. Восемнадцать лет подряд я голосовал за Джэйми Гэмбрелл и ее паладинов. Восемнадцать лет!

– Как любая TR-идея, к-пища имеет не только WoW, но и gloss. – Еань подцепил длинной лапши, опустил в чашу с соевым соусом. – Главное, что наша совесть чиста, как вагина этой девушки.

ААбер снял крышку с чашки, отхлебнул супа, помешал в нем палочками, схватил кусок белого мяса и вдруг выплюнул суп.

Еань и DANNO замерли.

ААбер гневно разглядывал мясо омара. Укрупненные волокна не оставляли сомнений – омар был клонированный.

– Ню би![2] Нас накормили к-дерьмом! – прорычал ААбер и выплеснул суп на лоно девушки.

Девушка дернулась, вскрикнув от боли, схватилась руками за обожженное место. Еда попадала с ее груди на пол.

– Ах ты, лживая столешня! – воскликнул он и воткнул палочку в глаз девушки.

Полированная эбеновая палочка прошла сквозь череп, пригвоздив девушку к полу. Дикий крик вырвался из ее уст, перешел в хрип, и вскоре прелестное нагое тело предсмертно трепетало в луже разлитого супа.

– Ватанабэ тоже стал к-свиньей! – вскочил на ноги ААбер. – Он испортил нам зачатие!

Еань и DANNO приподнялись с подушек.

– Божественный мир еды погружается в к-дерьмо. – Еань отер с лица две капли супа.

– Вот мы потеряли и Ватанабэ, – вздохнул DANNO, с грустью глядя на подрагивающие ноги девушки. – Значит, и Козима Леопард снюхалась с Шон Мо. Друзья опадают, как лепестки сакуры после ночного мороза.

– Свинья! Гнусная двуличная свинья! И я еще вытащил его с Хоккайдо! Ввел в Европейскую Гильдию Поваров! – рычал ААбер. – Ватанабэ!!!

Возник Хисаши Ватанабэ – коренастый, невысокий, в бело-розовом костюме из живородящего льна от «INOKOSHI».

– Ты грязный вонючий негодяй! – угрожающе двинулся к нему ААбер. – Ты кормишь к-дерьмом твоего бывшего патрона! Я вырву тебе печень, рыба фугу!

Вокруг Ватанабэ возникли четверо телохранителей в бордовом.

– Моё заведение приносит Вам искренние извинения, досточтимый господин ААбер, – заговорил Ватанабэ, – но меню утверждено Малым Советом Поваров…

– В котором засели к-говноеды! – проревел ААбер. – Мерзавцы! Вы губите великую традицию Естества! Рубите заветный клен!

– Я всего лишь следую Уставу, господин ААбер. Тенденция на использование CKL…

– Мне плевать на тенденцию! Ты хорошо знаешь, слизняк, что мы не переносим к-гадов!

– Если вас не устраивает наша кухня – обратитесь к Председателю Малого Совета господину Ракоши…

– Да я плюну в переносицу этой вше на собачьем к-дерьме!

– Не стоит плевать мне в переносицу, господин шеф-повар в отставке, – возник черноголовый Тибор Ракоши. – Не мы рубим заветный клен, а вы с вашими немногочисленными друзьями сеете смуту и раздор в среде поваров.

– Во цао ни да йе![3] – прорычал ААбер свое любимое ругательство.

Возникли двенадцать членов Малого Евроазиатского Совета Поваров.

– В свое время вы и оба ваших друга были уволены Высшим Советом Поваров за косность и интриги, – продолжал Ракоши. – Властелин Мира одобрил решение Совета. Ваша подпольная деятельность, господа, не только LM-разрушительна для Мировой Кухни. Она и dis-активна. Остерегайтесь.

– Когда мир подавится к-жратвой и LM достигнет восьми, ваши заплывшие CKL-жиром дети испражнятся на ваши надгробия! – ААбер шумно развернулся к выходу, прощально щелкнул педипальпами. – Моей ноги больше не будет в этом месте! Пойдемте, друзья!

DANNO и Еань последовали за ним.

– Господин ААбер, это тело стоит две тысячи юаней. – Ватанабэ метнул цянь-искру в труп убитой девушки.

Труп просиял голубым и сжался в небольшой брикет с облаком разноцветных данных.

– Потрать лучше на к-крыс для сашими, мешок с бумажными яйцами! – метнул ему иньхан-искру уходящий ААбер.

ТРОЕ ДРУЗЕЙ ВОЗНИКЛИ В ЛОНДОНСКОМ ДОМЕ ААБЕРА.

В интерьере преобладали западноевропейские мотивы стиля CREEP.

Две натуральные девушки подали напитки и замерли в ожидании гастроном-заказа.

– Аппетит испорчен, – отхлебнул розовой водки ААбер.

– Я сыт, дорогой ААбер. – Еань положил свою маленькую узкую руку на огромную кисть ААбера. – Не расстраивайтесь перед большим делом.

– Эти твари не стоят ваших POIYU, – помешал сиреневый лед в стакане DANNO. – Мы ошиблись с Козимой Леопард, но верны заветам Петрония. Слава Вечности, что нам дано с такой легкостью отделять врагов от друзей!

– Это я во всем виноват, – проворчал ААбер. – Выбор места зачатия – не самая сильная моя сторона.

– Вы не должны корить себя. – Еань пригубил дубового аквавита, запил карпатской дождевой водой. – У нас нет повода для раздирания собственной кожи.

– Значит, по-вашему – есть повод для плетения весенних гирлянд из цветов хуан-хуа?! – воскликнул ААбер. – Мы три раза пытались и получили – вот что!

В ГОСТИНОЙ ВОЗНИКЛИ ТРИ ОТРУБЛЕННЫЕ ГОЛОВЫ:

DEEV – суженный череп с параллельным костным воротом, зооморфное лицо (овца), большие желто-зеленые глаза, естественная кожа, живородящие волосы, золотая борода.

ROSTOVICH – антропоморфное лицо, темно-синие глаза, мармолоновые височные кости с жидкостно-реактивным наполнением, платиновые волосы.

EVA – зооморфный череп (сова), черно-зеленые гиперглаза с ореолом, естественные перья, мармолоновый клюв.

– Вот что получили мы! Вот чем вознаградил Властелин Мира наши усилия по спасению Древа Мировой Кухни! – ААбер вскочил из-за стола, прошелся вдоль парящих голов. – Трех сыновей послали мы ему, дабы помочь обрести утраченный вкус к Естеству, и вот что получили – три прерванные жизни!

– У нас нет выбора, дорогой ААбер, – приблизился к нему Еань. – Нам остается одно – честно биться головой о стену непонимания Властелина Мира!

– Доколе? Доколе же нам биться?!

– Пока эта стена не рухнет! – подошел к нему сзади DANNO. – Или хотя бы не даст t-трещину.

– Уберите их. – Еань обнял ААбера за талию. – Нам пора подумать о четвертом сыне.

ААбер обмяк, его педипальпы разжались. Он сделал знак пальцами – головы исчезли.

DANNO стал сзади разматывать пояс оби на бело-золотом кимоно ААбера. Еань раздвинул кимоно спереди, жадно припал губами к единственному соску на упругой груди ААбера.

– Кто не боится Железной Цапли Забвения? – простонал ААбер. – Только безумные к-лягушки…

Еань и DANNO раздели его. Девушки помогли раздеться им самим.

– Мягкое RW… – всхлипнул ААбер, всплеснув руками.

ТРОЕ ПОВАРОВ И ДВЕ ДЕВУШКИ-СЛУЖАНКИ ВОЗНИКЛИ В НЕБОЛЬШОЙ БЕЛОЙ КОМНАТЕ.

Стены покрывали живородящие обои, посередине стояло водяное кресло сложной формы.

Служанки помогли ААберу усесться в кресло, развели его длинные ноги. Водяные струи омыли два влагалища на внутренних сторонах бедер ААбера. Влагалище на левом бедре было покрыто золотистыми волосами и носило имя Жи[4], влагалище на правом бедре именовалось Beau и блестело гладкой лиловой кожей.

– Во имя Самопорождающейся Вечности… – всхлипнул ААбер, закрывая лицо вспотевшими педипальпами.

– Во имя Самопорождающейся Вечности, – произнесли Еань и DANNO.

Толстый, усеянный мармолоновыми шарами член Еаня вошел в Жи, спиралевидный член DANNO вонзился в Beau.

Совокупляющиеся запели.

Служанки молча помогали им.

Вода журчала в такт движению.

ВОЗНИКЛИ 88 КРАСНЫХ ШАРИКОВ С LM-ЭМУЛЬСИЕЙ.

Совокупляющиеся вскрикнули.

Шарики лопнули и обдали поваров нежно-алой эмульсией.

Повара повалились на пол и впали в WERROW.

РОЖДЕНИЕ Ю

ПРОШЛО БЛАГОПОЛУЧНО.

После зачатия он был инкубирован в ТТ-центре при VIAS.

Через 6 месяцев и 13 дней Ю покинул ТТ-центр и был помещен в знаменитый Вэйкоу-интернат на Сахалине, готовящий придворных поваров 0-категории.

К 6 ГОДАМ Ю ПРИ РОСТЕ

117 СМ ВЕСИЛ 22 КГ.

Он был строен, гибок и RW-подвижен. Лицо его, по воле зачинателей, было антропоморфным, зрачки глаз – золотыми, волосы палладиевыми. На месте половых органов у Ю сияло мармолоновое полушарие. Мочеточник был совмещен с анусом. Крылья были обыкновенные, с естественным перьевым покровом серо-голубых оттенков.

В 8 ЛЕТ Ю ЗНАЛ РЕЦЕПТЫ

33 КЛАССИЧЕСКИХ СОУСОВ.

Из ART-соусов он любил готовить «TARTAR BLUT»:

Стакан живых красных к-муравьев среднего размера (3-3,5 см) быстро обжарить в растительном масле, добавить маисового крахмала, рубленого имбиря, красного перца. Снять с огня. Осторожно помешивая, влить пару стаканов парной бычьей крови.

В 10 ЛЕТ Ю ЗАСЛУЖИЛ ПЕРВОЕ A-TATOO.

На интернатовской неделе румынской кухни он занял четвертое место, приготовив сармале. Воспаряя над кольцом кухни на еще не окрепших крыльях, он изрубил в фарш 300 г к-свинины и 200 г к-телятины, добавил размоченный в молоке хлеб, жареный лук, перец, соль, сельдерей и два яйца. Своими LM-подвижными пальцами вылепил из фарша 12 шариков, обернул ошпаренными капустными листьями, обжарил в к-свином жире, потушил в заклеенном тестом глиняном горшке, охладил, добавил белого вина и томатной мякоти, снова потушил, охладил, переложил в медную кастрюлю, сверху покрыл слоем помидоров, рубленой капусты и к-сала, задвинул в каменную печь и через 30 минут подавал жюри на глиняных тарелках с кувшином холодной сливовицы.

– Что такое мититеи? – спросил его учитель Salman, пережевывая сармале.

– Блюдо из к-мясного фарша, жаренное на углях, – ответил Ю.

– А папанаши? – разломил педипальпами горячий шарик учитель Егорофф.

– Творожники со сметаной и цедрой лимона.

– Фриптура? – прищурил белые глаза учитель Мо.

– Быстро обжаренная к-свинина, поданная с мамалыгой, брынзой, сметаной и давленым чесноком.

– Хаочи…[5] – удовлетворенно жевали учителя.

A-tatoo ему сделали на левой ягодице – осьминог обвивает стеклянный шар.

Как а-татуй он был переведен в III семью.

ПЕРВОЕ D-НАКАЗАНИЕ

Ю ЗАРАБОТАЛ В 12 ЛЕТ.

Живя в III семье, Ю ML-стерся с Bohomoletz, который был на шесть месяцев старше Ю. Креатура австралийских поваров, Bohomoletz имел приземистую фигуру с естественным горбом, зооморфным (зебра) лицом и сильными перепончатыми крыльями.

Испытав взаимное L, Bohomoletz и Ю стали спать в одной кровати.

Bohomoletz имел женский половой орган, инкрустированный мармолоновыми пластинами.

Для удовлетворения друзья использовали живой S-поршень. Ложась спинами друг к другу они вставляли его в свои анусы и предавались L.

Вскоре у друзей возникло совместное tio-развлечение: перед позывом к испражнению, они взлетали над океаном метров на 300, испражнялись и пикировали вниз, чтобы успеть пролететь под своим калом, пока тот не упал в океан.

Это называлось «between brown and blue», или bbb.

Однажды, во время недели монгольской кухни, IV и V семьи приготовили много горохового супа по-монгольски, и друзья съели по три чаши. Испытав на рассвете позыв к испражнению, они поднялись в воздух.

Но Bohomoletz после айрана и водки из зерен дыни впал в OP и предложил Ю сделать bbb над Белой площадью интерната, но с новым условием: спикировав, поймать кал в котел из-под горохового супа, тем самым подтверждая поговорку «все возвращается на круги своя».

– Мы можем допустить промах, – усомнился Ю. – Тогда нас накажут.

– Если ты хочешь готовить Властелину Мира сянгу жоу, не стоит бояться промахов и наказаний, – возразил Bohomoletz. – Надо быть смелым и мудрым. Тем более – интернат спит.

Они взмыли над полупрозрачной крышей главного корпуса с медными котлами в руках, поднялись метров на 600, зависли по центру Белой площади. Bohomoletz испражнился первым. Ю ждал, паря с чаном в предрассветном воздухе..

Bohomoletz, имея более сильные крылья, спикировал вниз и поймал кал чаном. Чан издал звук бронзового монгольского гонга. Bohomoletz свистнул в ML-восторге.

Настала очередь Ю. Он бурно испражнился, метнулся вниз, но не успел, и кал его забрызгал белый мрамор площади.

Совет учителей приговорил Ю к Большому Засолу.

После несложной Т-процедуры он оказался внутри соляной глыбы, которую переместили в питомник с к-коровами и бросили в кормушку. Трехтонные к-коровы лизали глыбу 12 дней, пока не добрались до Ю. Все это время он не мог пошевелиться и дышал через оставленную узкую трещину. Он многое понял за эти соленые дни.

– Теперь ты осознал свою вину? – спросил Ю директор интерната, вынимая куски соли из его палладиевых волос.

– Да, учитель, – опустил голубые ресницы Ю. – Тогда, над площадью, я летел слишком медленно.

С Bohomoletz он больше не спал.

НА ВЕСЕННЕЙ ИНИЦИАЦИИ

Ю ПОЛУЧИЛ ВЫСШУЮ ОЦЕНКУ.

По Уставу воспитанники III семьи должны были приготовить свое первое Свободное Блюдо.

Ю нашпиговал язык к-коровы бараньими яйцами, сварил в белом вине и подал под брусникой с хреном.

В 16 ЛЕТ Ю НЕ БЫЛО РАВНЫХ

В ИНТЕРНАТЕ ПО ГОРЯЧИМ МЯСНЫМ БЛЮДАМ.

По холодным первенствовал золотоухий Шуйцайхуа, супы лучше всех готовил худой белый гигант SREDA, застенчивый плосколицый MUO MUO стал специалистом по овощам, с морской фауной виртуозно обращался Petroff – подвижный весельчак, обладатель двух фаллосов, один из которых частенько заглядывал в нежый анус Ю. Что же касается десерта, – здесь никто не мог сравниться с угрюмым молчуном AVILLEO, грузная, богато татуированная фигура которого ML-приятно и dis-активно контрастировала с его сладкими изобретениями.

НАСТАЛ ДЕНЬ ВЫПУСКНОГО БАНКЕТА.

Ю, MUO MUO и Petroff накануне не спали.

Уединившись в северной комнате MUO MUO, они медитировали на шары ци, потом поглощали Т-информацию, пили талую воду и молча трогали друг друга.

Под утро MUO MUO нарушил тишину, громко выпустив газы.

– Суп панадель, к-барашек со шпинатом по-пенджабски, яблоки печеные с диким медом… – Petroff втянул воздух широкими роговыми ноздрями.

– Меня одолевают сомнения, – провел короткопалой рукой по слоистому виску MUO MUO.

– Не сомневается только вареная фасоль, – со стоном выдохнул Ю, х-избавляясь от шарика ци. – Мне это чувство только помогает.

– Вероятно, я путаю сомнение с беспокойством, – задвинул вылезшее подкрылье MUO MUO. – Я чувствую в себе F-силу, как никогда. Мир овощей представляется мне колышущимся океаном. И у меня есть жабры и плавники, чтобы свободно плавать в нем. И не только плавать, но и быть F-хозяином в этом океане.

– Для этого нужны еще и зубы! – хрюкнул Petroff, быстро трогая грудь Ю.

– Зубы – это Т-покой, – заметил Ю, закрывая глаза. – Милый сердцу MUO MUO беспокоится, потому что + + хочет. А нужно – – хотеть. Тогда все будет gold.

– Я всегда + + хочу, – хрустнул педипальпами Petroff. – И у меня почти всегда – gold.

– У тебя другая POROLAMA, мой нежный друг. – Ю взял в руку малый фаллос Petroff. – MUO MUO + + хочет надеть желтый колпак придворного шеф-повара, а ты + + желаешь примерить фиолетовую шапку в кухне у наместника.

Возникла mis-активная пауза.

– А какова твоя POROLAMA, золотоглазый Ю? – спросил, желтея, Petroff.

– Моя? – – хотеть того, чего не хочется. Например – колпака придворного повара.

– Ты не – – хочешь им стать?

– Наоборот. Я + + не хочу им стать, а значит – Я ИМ СТАНУ!

ВЫПУСКНОЙ БАНКЕТ

ПРИНИМАЛ ВЕЛИКИЙ ЁЁ.

Ю отвечал за Главное Блюдо, MUO MUO за гарнир к нему.

Собственноручно забив северного оленя, Ю вспорол ему брюхо и быстро выпотрошил, не сдирая шкуры и не спуская крови. Затем подвесил за ноги разрезом кверху. По приказу Ю раскалили 29 привезенных из тундры булыжников. Когда кровь собралась в центре подвешенной туши, Ю положил в нее раскаленные камни. После того как кровь выкипела, под тушу было подведено огромное деревянное блюдо, выдолбленное из двуобхватной лиственницы. С двумя ножами в руках Ю воспарил над тушей, сделал четыре стремительных надреза – остывшие булыжники громко попадали на пол кухни, а седло туши мягко шлепнулось на блюдо.

MUO MUO положил рядом с седлом изумительную имитацию куска тундрового дерна, приготовленную из северных хвощей, ягод, корней и трав.

Petroff осторожно поставил на блюдо ледяную чашу, наполненную соком болотной морошки.

Шесть воспитанников, облаченные в белые одежды, подняли блюдо в воздух и влетели в банкетный зал.

Там, за уставленным закусками столом восседал длиннобородый ЁЁ в окружении учителей интерната, трех придворных поваров и двух tao-любовников. Собравшиеся заканчивали обсуждение съеденного супа из головы к-барана с угрями, склонившийся трехметровый SREDA выслушивал замечания, ЁЁ произнес долгожданное «хаочи» и показал шесть пальцев – «удовлетворен». Брызнув слезами, SREDA благодарно согнулся, оттолкнулся руками от стеклянного пола и выпрыгнул в дверь, едва не задев костистыми бледно-белыми ногами поднос с жарким.

– Ахий! Главное! – ЁЁ поднял выпученные лягушачьи глаза к потолку.

Воспитанники, деликатно трепеща крыльями, водрузили блюдо в центр стола.

Ю с двузубой лионской вилкой и дамасским ножом спланировал, завис над столом и стал резать. Оленина была сочной и мягкой, запах крови и жженых булыжников окружал ее.

– Ты поимел рискнуть приготовить natural жоу?[6] – старомодно произнес ЁЁ, сканируя жаркое. – Pourquoi?

– Потому что, Ваше Совершенство, я верю в силу естества, – ответил парящий Ю.

– А ты понимаешь естество? – ЁЁ протянул свою костлявую руку и сжал перепончатыми пальцами мармолоновый шарик на лобке Ю.

– Я Т-информирован об этом, – ответил Ю.

ЁЁ квакнул и рассмеялся. Участники банкета позволили себе тоже рассмеяться.

– Покажи свой ART, рискованный boy. – ЁЁ выпрямился в кресле, слуги заправили ему белую льняную салфетку за роговой ворот, вложили в руки нож и вилку.

– For your pleasure, Ваше Совершенство! – Ю положил на подогретую фарфоровую тарелку кусок оленьего седла, полил соусом, добавил клин дерна-гарнира.

ЁЁ пробовал, как всегда, с закрытыми глазами.

Закончив, он отложил приборы, медленно снял салфетку, глянул на Ю, перевел М-тяжелый взгляд на директора интерната. Тот поголубел.

– I have только десять чжи[7] на руки и восемь на ноги. Это мало для оценки. Я беру его к себе. Упаковать.

Через пару часов, лежа в живородящей коробке алого лаолина, Ю летел на Крит.

ТАК Ю ОКАЗАЛСЯ

ВО ДВОРЦЕ ВЛАСТЕЛИНА МИРА.

Заложенный еще евро-китайцами сразу после завершения Великого Бескровного Передела Мира, Дворец строился на протяжении двух столетий и занимал весь остров. В нем насчитывалось 2312 строений, расположенных в форме иероглифа шунь (благополучие). Зданий для приготовления пищи было всего 680. Кухню Властелина Мира обслуживали 3 Придворных Повара, 69 шеф-поваров, 7290 поваров, 56255 помощников поваров, 125008 поваренков и 1 миллион слуг.

Ю попал в Северный флигель Кухни, в Мясной Отдел. Его возглавляли: Придворный Повар Лю Rex и 12 шеф-поваров, одним из которых был легендарный ЁЁ, приготовивший на двухсотпятидесятилетие Властелина Мира к-кенгуру с детенышем морской коровы в сумке.

Мясной Отдел подразделялся на 12 Секторов. ЁЁ руководил Сектором Сумчатых Комбинаций. Ю был назначен Седьмым помощником ЁЁ. Ему доверили процесс шпигования детеныша. За два года и восемь месяцев он участвовал в приготовлении 210 блюд с сумчатыми, нашпиговав 68 внутрисумчатых животных к-латуком и ежиным салом, личинками гвианского хруща и каспийскими устрицами, бенгальскими червями и к-муравьиными яйцами, засахаренными орхидеями и имбирными сухарями, орлиной печенью и безволосыми тушканчиками, лунным льдом и полярной к-морковью, вялеными соловьями и японскими каштанами, почками лотоса и кокаиновым сахаром, американскими пальцами и оленьими глазами, марсианским воздухом и золотыми рыбками.

В 28 ЛЕТ Ю СТАЛ ПОВАРОМ.

В День Благодарения Стариков ЁЁ разрешил ему приготовить первое свободное блюдо.

Ю вырастил двух детенышей сумчатых к-медведей, запустил в их тела 156 беременных креветками землероек, насадил на золотой шест и зажарил на открытом огне. Отлив из золотого льда подставку в виде ворот, он повесил на нее шест и окружил икебаной из австралийских фруктов. Золотой лед таял, заставляя шест с медведями медленно покачиваться. Ю назвал свое блюдо «Медвежье равновесие».

На праздничном банкете Властелин Мира был увлечен птицами, поэтому не удостоил Ю чести попробовать его произведение. Зато один из семнадцати мужей Властелина – мохнатый золотолицый BIBI, отведав кусок качающейся медвежатины, заинтересовался автором.

– Вкусно, но громоздко. Однако я чувствую сочную t-силу в тебе, – заключил он, когда Ю распластался перед ним на сандаловом полу.

– Я ограничен темой, Ваше Соответствие.

– Тебя сковывают сумчатые?

– Да, Ваше Соответствие.

– К чему ты тяготеешь?

– К мясным картинам, Ваше Соответствие.

BIBI ненадолго задумался, поглаживая мармолоновые ключицы.

– Ко Дню Осеннего Загустения Спермы ты приготовишь одно из тридцати трех горячих блюд.

– Я не смею, Ваше Соответствие, – затрясся Ю. – Телесные Дни – прерогатива шеф-поваров.

– А риск – прерогатива подлинных художников мяса, – скрипнул суставами BIBI. – У тебя есть двадцать шесть суток. Я надеюсь, что ты сможешь приказать слюне журчать и не станешь красть колокол, заткнув уши.

НАСТАЛ ДЕНЬ

ОСЕННЕГО ЗАГУСТЕНИЯ СПЕРМЫ.

Ю приготовил свою первую в жизни мясную картину под названием «Обманутая девушка». На стальной круг диаметром в полтора человеческих роста он уложил газон из ростков молодого бамбука под сладким соусом, поставил скамейку, собранную из обжаренных ребер к-антилопы, а на скамейку посадил девушку, читающую прощальное письмо покинувшего ее любовника. Тело девушки Ю сложил из комбинаций разнообразно приготовленного к-мяса: от печенной на эвкалиптовых углях к-буйволиной грудинки до тушенной в айране к-черепашьей печени. Вырезав голову девушки из сваренного в белом вине мозга к-гориллы, Ю раскрасил ей лицо кокосовым молоком, жженым медом и толчеными пряностями, заплел тройную косу из нарезанной в лапшу к-бараньей вырезки, покрыл прическу слоем нежного к-перепелиного желе. Он одел девушку в платье из четырнадцати сортов пармской к-ветчины и вложил в ее к-соловьиные руки тончайший листок письма, вырезанный из белоснежной груди голландской двухсоткилограммовой к-индейки. На листке Ю вырезал тончайшим ножом по евро-китайски:

Стало вдруг скучно с тобой,

И лицо твое стало обычным.

Испарилась внезапно любовь,

Как тушеных угрей аромат.

Отведав плеча, колена и головы девушки, Властелин Мира сказал, что хочет завтра утром задать автору один вопрос.

5 СЕНТЯБРЯ ГОДА СПЯЩЕГО ДРАКОНА

В 9 ЧАСОВ 16 МИНУТ

ПО ЕВРО-АЗИАТСКОМУ ВРЕМЕНИ

Ю УВИДЕЛ ВЛАСТЕЛИНА МИРА.

За час до назначенного времени Ю пролетел сквозь водяные ворота Западного крыла дворца и оказался в «Саду Спокойного Пути». Здесь росли плоские груши, стелющиеся по земле толстыми двухсотлетними стволами. Мраморная дорожка уходила вдаль по центру сада. Ю двинулся по ней, стараясь идти спокойно и дышать соответственно. В саду было необыкновенно тихо, так как птицы здесь не жили. Толстые листья груш блестели на солнце, плоские треугольные плоды желтели в листве.

Через час дорожка уперлась в мраморную беседку. Возле нее стояли двое стражников с орлиными головами и RQ-секирами в руках.

Выдохнув, Ю вошел в беседку, ступил на зеркальный квадрат и оказался в Западных покоях Властелина Мира.

Властелин восседал на Прозрачном троне в центре необъятного зала, огромный голубой купол смыкался над его головой, изливая на трон сдержанный дневной свет. Одет Властелин Мира был подчеркнуто просто: белое платье из живородящего льна, парчовая безрукавка, подбитая мехом из подпашин к-лисицы, сапоги алого шелка с RW-подошвами. Над круглой блестящей головой Властелина парил зеленоватый Круг Присутствия. Струящийся Замок Долголетия стягивал его тонкую длинную шею. Твердые глаза смотрели спокойно. Узкое худощавое лицо с яшмовыми надбровиями и палладиевыми височными костями источало простое знание. Возле правой руки парила серебристая Перчатка Контроля, возле левой – золотистый Жезл Силы.

– Повар Ю. Ты знаешь, какое R-внимание мы уделяем еде? – заговорил Властелин спокойным голосом.

– Знаю, Властелин Мира: ML-TORAX. – Ю коснулся голубого пола лбом, ладонями и крыльями.

– Почему в плодоносный День Осеннего Загустения Спермы ты приготовил столь mis-активное блюдо?

– Потому что загустение спермы связано с ML-радостью, а излияние с t-печалью.

– Как можешь ты судить о сперме, если у тебя нет семяизвергающего органа?

– По t-стонам моих любовников, оставляющих свою сперму в моем анусе. Они никогда не ML-смеялись во время семяизвержения.

Властелин Мира вложил руку в Перчатку Контроля, сделал несколько неуловимых движений, и в призрачном воздухе зала возникли все шесть любовников Ю в момент совокупления с ним. Тела их затрепетали, и разного тона и тембра стоны слились в единый аккорд.

– Ты сказал правду, повар Ю, – сбросил Перчатку Властелин. – Хотя далеко не все t-стонут во время семяизвержения. Трое моих мужей ML-хохочут. Но это моя POROLAMA, и я не в t-праве навязывать ее твоему ODO.

Властелин Мира замолчал, tao-сканируя Ю.

Ю стоял перед Прозрачным троном, скрестив руки и крылья.

– У тебя POROLAMA шици – aqua – ная. Что невероятно для поваров. Но ты + + имеешь. Я доверяю тебе приготовление одного из шести Первых горячих блюд на мое 300-летие. Ступай. У тебя есть 38 лет для подготовки.

38 ЛЕТ ПРОЛЕТЕЛИ ДЛЯ Ю

КАК 38 ДНЕЙ.

За это время он приготовил 167 к-мясных картин, лучшими из которых были: «Охота императора Цзе-вана на вепря», «Красавица Си Ши под цветущей сливой», «Раненый тигр», «Пьяный Ли Бо», «Нежность служанки», «Цунами на Хоккайдо», «Северный ветер», «Харакири слепого самурая», «Гуси над Хуан Хэ», «Цао Цао пытает разбойника», «Любовь Тао Юань-мина», «Сорвавшийся в пропасть барс», «Лисица-оборотень», «Спор даосов», «Камикадзе», «Атомный гриб над Лондоном», «Похороны цветочных лепестков», «Шон Вэй, медитирующий на Марсе», «Печаль американца», «Игра в коромысло», «Спящие спортсмены», «Второе Похищение Европы», «Русская песня», «Андреас Шмаррндорф убивает Тью Вонга», «Простые отношения».

НАСТУПИЛ ДОЛГОЖДАННЫЙ

ГОД БЛЕЮЩЕЙ ОВЦЫ.

Мир готовился к празднованию 300-летия своего Властелина.

Ю тоже не сидел сложа руки, – для своего блюда он заказал самые деликатные части 132 n-животных. Весть о том, что повар Ю собирается готовить натуральное мясо для праздничного банкета, взбудоражила армию придворных поваров.

– Этот золотоглазый выскочка лишился ML! – говорили одни повара.

– Он хочет опрокинуть горшок с прогорклым маслом! – возмущались другие.

– Почему Властелин не t-вмешается? – удивлялись третьи.

– Властелин V-мудро ждет 300-банкета, чтобы расправиться с n-смутьянами! – поднимали два пальца четвертые.

Больше всего от шеф-поваров доставалось ЁЁ.

– Это твоя креатура, Неторопливое Тесто! – теребили они педипальпы ЁЁ. – Властелин заставит тебя перебирать невидимую чечевицу!

– Не стоит метать сюрикэн в тень спящего медведя, – возражал ЁЁ. – Все творящееся во Дворце имеет + + +, а следовательно – ML-активно.

Шеф-повара возмущенно качали крыльями и расходились.

300-БАНКЕТ НАЧАЛСЯ 7 АВГУСТА

В 14. 44 – В МИНУТУ ПОЯВЛЕНИЯ

ВЛАСТЕЛИНА МИРА НА СВЕТ.

16510 приглашенных разместились в Зале Праздников под струящимся прозрачным куполом.

Банкет продлился 69 часов. За это время было подано 1444 блюда, из них 370 горячих. Шесть Первых горячих блюд подавались на Стол Избранных, за которым восседали только 38 наместников. 5 блюд, приготовленных шеф-поварами, были из к-мяса. Блюдо, сотворенное Ю, было из n-мяса. Оно называлось «Обелиск Возвращения к Естеству» и представляло собой комбинацию из совокупляющихся половых органов 132 животных, уложенных друг на друга в форме обелиска. Основанием обелиска служили половые органы слонов, пиком – карликовых мышей. Все они были сварены в собственной крови без каких-либо специй.

Отведав этого блюда, Властелин Мира впал в RL и пребывал в нем до конца банкета.

ПОВАРА ЖДАЛИ Ю-РЕШЕНИЯ.

И оно свершилось: вместо ледяных колодок, порки живородящей плетью и показательной казни на Площади Виноватых Ю был приглашен на ночь в Сиреневую Спальню Властелина Мира.

Известие это поразило поваров как удар грома. ЁЁ был забит шеф-поварами в собственной гостиной как впустивший оборотня в монастырь. Впавшие в t-ярость повара разрезали на куски 19 помощников Ю. 2 Придворных Повара – Мастер Фаршированных Костей HOBBOT и Мастер Птичих Слоев Цань Дай-жу, связав крылья, бросились вниз с Восточной Башни, оставив над ней светящиеся багровые иероглифы:

КОГДА ДЕРЕВО ПАДАЕТ – ОБЕЗЬЯНЫ РАЗБЕГАЮТСЯ.

Оставшийся Придворный Повар Dorotheus, Мастер Вывернутых Наизнанку Сердец, размозжил себе голову о ворота к-мясного Хранилища. Еще 40 шеф-поваров покончили с собой различными способами.

ВЛАСТЕЛИН МИРА

СОВОКУПИЛСЯ С Ю

В ЧАС РОЗОВЕЮЩИХ ОБЛАКОВ.

Ю стоял, трепеща крыльями и прижимая руки к груди, слушая, как сперма Властелина покидает его анус и падает на деревянный пол спальни.

Сам Властелин уже дремал под шелковым пологом на узкой кровати, потягивая отвар из свежесжатого риса.

Сиреневая Спальня была небольшой, обставленной простой лиственничной мебелью. Единственное окно было открыто в Сад Цепенеющих Абрикосов, залитый лучами заходящего солнца. Несмотря на вечер, в спальне было душно, так как Властелин Мира никогда не пользовался искусственными охладителями воздуха. Единственным приспособлением, способствующим проникновению прохлады на ложе, всегда была так называемая «бамбуковая жена» – широкая труба из расщепленного бамбука, один конец которой торчал в окне, другой уходил под полог.

– На мое трехсотлетие ты сделал мне самый сладкий подарок, – заговорил наконец Властелин, не проронивший за вечер ни слова.

Ю стоял, боясь пошевельнуться.

– Твое блюдо заставило меня t-просто и ML-корректно вспомнить вкус n-мяса. И этот вкус оказался настолько F-сладок, что вызвал у меня вечносияющее N. Шестьдесят три года года я ел только к-мясо. Теперь мне придется t-радикально изменить весь WQ. Ты достоин слишком многого.

Властелин Мира уснул.

Ю лег на теплый сосновый пол, подстелив под себя свои крылья.

Луч угасающего солнца коснулся лужицы спермы Властелина Мира. Она сверкнула медовым перламутром.

НАСТУПИЛО СУДЬБОНОСНОЕ ДЛЯ Ю УТРО.

Как только водяные часы Дворца отмерили 9.00, а Четыре Пушки выпустили нефритовые ядра в четыре конца света, Властелин Мира возник в Зале Радикальных Решений. Восседая на троне из красной яшмы, он сжал Жезл Силы и коснулся им Пространства Власти. Повара с трепетом опустились на колени, ожидая указа о переходе Придворной Кухни на n-мясо. Но его не последовало. Зато, как зубы дракона, посыпались персональные NB: 12 из оставшихся шеф-поваров были закованы в соляные колодки и сосланы в Южную Африку, 9 в ледяных колодках отправились в Северную Евразию, 7 были милостиво уволены на пенсию, семитысячная армия поваров основательно поредела.

Завершив с поварами, Властелин Мира обратил свой твердый взор на Ю.

– Принесенная тобой F-сладость, вызвавшая у меня t-раскаяние с ML-слезами, напомнила мне эпизод из моего детства, когда я объелся медом диких пчел. Когда я попробовал его, мне показалось, что буду есть это всю жизнь. Но на следующий день я уже не мог смотреть в сторону дупла с медом. Я плакал. Потому что мед этот был слишком сладок. Как и твое блюдо. Пославшие тебя хотят, чтобы я t-вернулся к n-мясу, отвергнув к-мясо. Но разве может обычная убогая куропатка сравниться с сочной мощью к-куропатки? Никогда. Однако твое блюдо было очень вкусно. Причина? Не в твоем С-art. И не в моей ML. А в t-обленившихся и R-зажиревших придворных поварах, забывших, что настоящий повар должен каждый день находить горшок с барсучьим салом. Твое блюдо лишний раз напомнило об этом. Ты достоин награды, повар Ю. А я умею награждать. Отныне ты войдешь в Историю как Проводник-Естества-Напомнивший-О-Силе-Противоестественного под именем Хьянь[8] Ю. Ибо слезы мыслящих животных пока еще содержат соль. Для полного t-соответствия Новому Имени ты будешь скорректирован. Это не больно.

Властелин Мира направил Жезл Силы на Хьянь Ю. Сфера Исполнения сомкнулась вокруг стройной фигуры повара. Молекулы его тела мгновенно распались на атомы, которые, перестроившись, слились в единый кристалл атомарной соли – твердый, как сталь, и прозрачный, как живородящее стекло.

– Теперь ты соответствуешь. – Властелин удовлетворенно отпустил Жезл Силы.

Хьянь Ю поставили в центре Главной Праздничной Кухни в назидание поварам.

Восходящее и заходящее солнце сверкало на его солёном лбу холодным светом, словно нож для нарезания Окорока Небесного Борова.

КОГДА ААБЕР, DANNO И ЕАНЬ УЗНАЛИ

О СУДЬБЕ ИХ ЧЕТВЕРТОГО S-РЕБЕНКА,

ОНИ СРАЗУ ЖЕ ВПАЛИ В ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ

Валера Соплеух перечитал дважды обрывок последней фразы, перевернул бумагу. На обороте текста не было.

– Козлы сипатые, бля… – пробормотал Соплеух, скомкал лист, кинул в угол и негромко выпустил газы.

Свиная голова шипела, две струйки дыма тянулись из глазниц. По чердаку полз запах жженого мяса.

Соплеух допил водку, срезал ножом кусок полуспекшейся свиной щеки, обмакнул в банку с томатным соусом и отправил в рот.

Лошадиный Суп

Анне и Марии

Как началось? Просто, как и все неизбежное:

Тысяча девятьсот восьмидесятый год, июль, поезд Симферополь – Москва, 14.35, переполненный вагон-ресторан, пятна томатного соуса на перекрахмаленной скатерти, забытые кем-то спички «Львiв», сигаретный пепел, позвякивание бутылки «Нарзана» в металлическом кольце у окна, колеблющаяся занавеска, гиперболоиды густых солнечных лучей, Олино предплечье со следами облезающего загара, полинявший Володин батник, Виткино джинсовое платье с двумя вышитыми маковыми головками.

– Только, пожалуйста, ребятки, не рассиживайтесь, – зашелестел замусоленной книжкой официант, – у меня очередища до самой Москвы.

– А что у вас… – начал Володя, но лягушачьи губы официанта опередили:

– Салатов уже нет, солянки нет, есть харчо, судачок с пюре и бифштекс с яичком.

– А пива нет?

– Есть! – тряхнул взмокшей челкой официант. – Два, три?

– Четыре, – расслабился Володя. – И всем по бифштексу.

– Мороженое есть? – надела черные очки Витка.

– Нет… – Официант чиркнул карандашом в книжке и вывернулся жирным тюленьим телом к сдерживающей очередь буфетчице. – Любань, еще одного!

– Может, не на-а-до? Ведь нам так ую-ю-тно! – пропела Оля, закуривая последнюю сигарету, но по проходу уже шел шоколадный от загара мужчина в белых брюках и голубой рубашке.

– Здравствуйте, – улыбнулся он всем троим сразу, садясь и быстро заглядывая в глаза.

Он был никакой, без возраста, с плешивой головой.

«Ветеринар», – обозначил его Володя, забирая сигарету у Оли.

«Дынин», – вспомнила Оля персонажа фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен».

«Холостяцкий притырок на пути с курорта», – скривила красивые губы Витка.

Официант, бормоча что-то, вспомнил про него, повернулся, но плешивый протянул ему трёшку:

– Мне ничего, пожалуйста.

Официант взял деньги, непонимающе нахмурился:

– Ну, а…

– Ничего, ничего… – тряхнул незнакомец пальцами с обгрызенными ногтями. – Я просто посижу… немного.

– Ну, а… Попить? Пивка? «Псоу»? Коньячок «Арарат»…

– Ничего, ничего.

Официант молча уплыл на кухню.

«Ветеринар, но с припиздью, – покосился на незнакомца Володя. – Наверно, сибирский валенок. Зиму тихо горбатился, летом поехал на юга мошной трясти».

«От жены из купе сбежал. – Оля забрала сигарету у Володи, затянулась. – Дал бы лучше нам три рубля. Володька последнюю пятерку щас просадит, приедем, в доме шаром покати, предки в санатории, неделю жить еще, ужас…»

«Окрезел чувачок на юге, вот и мучается дурью. – Витка посмотрела в окно. – И почему у таких козлов всегда много денег?»

Поезд полз по знойной Украине.

– Что-то как-то в этом году совсем уж лето жаркое, – заговорил плешивый, норовя заглянуть троим в глаза. – Неужели и в столице нашей родины такая температурная катастрофа?

– Понятия не имеем, – ответила за всех Витка, брезгливо глянув на его ноги.

– Вы где отдыхали? – улыбался мелкими нечистыми зубами плешивый.

«В пизде!» – ответил про себя Володя, а вслух произнес:

– Знаете, мы перегрелись и спать хотим. А когда мы хотим спать, то мы всегда хотим есть и совсем не хотим разговаривать.

– Сиеста, значит? – заискивающе прищурился плешивый.

– Сиеста. – Володя погасил окурок, вспомнив так и не дочитанный им роман с аналогичным названием.

– А у меня наоборот, – пригнулся к столу незнакомец, словно обреченный к плахе. – Как только перегреюсь – сразу такая бодрость появляется, такая сила в теле, что вот, представьте себе, если бы сейчас вот здесь в полу вот этого самого вагона было вделано такое вот большое стальное кольцо, которое…

Вдруг он осекся на полуслове и оцепенел, словно укушенный змеей. Официант поставил на стол три тарелки с пережаренными кусками мяса, обрамленными заскорузлыми палочками картофеля «фри», перьями укропа, вялым зеленым горошком и тремя жареными яйцами. Яйца, правда, не были пережарены, не растеклись и выглядели довольно аппетитно. Из двух карманов нечистого белого халата официант выудил четыре бутылки холодного симферопольского пива, громко поставил, открыл и уплыл дальше.

«Слава труду! – Володя облегченно взялся за не успевшую вспотеть бутылку. – Сейчас бы он нам проел плешь с этим кольцом в полу…»

Пиво потекло, зашипело в стаканах. Трое взяли стаканы и отпили: Володя – жадно, залпом, до ломоты в зубах, Витка – не торопясь, с удовольствием, Оля – как всегда, хладнокровно, так как заставить внутренне затрепетать ее могло только полусладкое шампанское.

Забыв про замолчавшего соседа, трое набросились на еду. Не ели ничего они с самого утра, а вчера после отправления поезда и до глубокой ночи выпили в купе пять бутылок «Мукузани» и залакировали одинокой четвертинкой «Русской» местного разлива, что сегодня сказывалось на настроении.

Ели, как и пили, по-разному.

Володя, густо посолив и поперчив яйцо, подцепил его на вилку, отправил в рот целиком, и, проглатывая, запил пивом; затем, нанизав на вилку три палочки картошки, воткнул ее в жесткое мясо, отрезал приличный кусок, положил на него ножом пять горошин, отправил всю конструкцию в рот, запихнул вслед кусочек белого хлеба и стал жевать, глядя на ползущие за окном провода и думая о том, что бы было, если б Брайен Ферри и Брайен Ино вдруг взяли да и объединились в группу.

«Назвали бы ее как-нибудь странно, – с удовольствием пережевывал он до слез в глазах. – Например: „BB“. Или – „Rose of Blue“. Или просто: „Miracle №7“».

Витка положила яйцо на мясо, нервно раздавила его вилкой, проткнула картошку, обмакнула в яйцо, отправила в рот, отрезала кусочек мяса, обмакнула в яйцо, отправила в рот, запила, отломила черного хлеба, обмакнула в яйцо, отправила в рот и, жуя, стала быстро протыкать непослушные горошины и совать в пожелтевшие от яйца губы. Она смотрела на серебряный перстень на безымянном пальце левой руки у плешивого.

«С намеком чувачок: вроде холост-разведен, а бывшее обручальное мне на фиг не нужно. Интересно, подклеил он кого-нибудь в Крыму? Какую-нибудь тетю Клаву из санаторной столовки. Или, нет, может, мать-одиночку, еврейскую толстожопую мамашу. Он ей за черешней стоял, а она ему на диком пляже втихаря давала».

Оля ела спокойно, отрезая мясо, запивая каждый кусочек пивом, отщипывая белого хлеба и совсем игнорируя гарнир. Взгляд ее рассеянно плавал в тарелке.

«Интересно, пройдет после пива голова? Зарекалась пить водку эту противную, а Вовик готов пить все подряд. Надо Наташке сразу позвонить, интересно, отксерила она ноты? Если – нет, я ей Бартока принципиально не верну. Ее просить – безнадежное дело. А если ей что понадобится – вынь да положь, как тогда с ансамблем… Господи, почему он так смотрит?»

Оля перестала жевать.

Плешивый смотрел на нее безумными водянистыми зеленовато-голубыми глазами. Лицо его было не то что смертельно бледным, а совсем чудовищным, словно перед ним происходило что-то страшное, противное естеству этого человека.

«Опрокинутое лицо», – вспомнила Оля, кладя нож и вилку на край тарелки.

– Почему вы… так смотрите?

Витка и Володя тоже перестали есть и уставились на плешивого. По его лицу прошла судорога, он вздрогнул всем телом и заморгал, взявшись за виски.

– Извините… я… это…

Поезд въехал на мост, с грохотом замелькали стальные опоры, пахнуло гарью.

Незнакомец энергично потер свои бледные щеки, потом полез в нагрудный карман рубашки, достал бумажку и молча протянул Володе. Это была справка об освобождении из исправительно-трудовой колонии, выданная Бурмистрову Борису Ильичу. Оля и Витка заглянули в бумажку.

– Семь лет, ребята. Семь лет. И всего-то за какой-то мешок лимонной кислоты, – произнес плешивый и забрал справку. – Вы извините, я ничего не хочу нарушать… вмешиваться… и так далее. Просто у меня есть одна огромная просьба. Очень большая.

– Деньги нужны? – спросил Володя, сообразив, что трешка официанту – всего лишь трюк, рассчитанный на внешний эффект.

– Ну что вы! – усмехнулся Бурмистров, доставая из брюк толстенный кожаный бумажник и бросая его на стол. – Денег у меня куры не клюют.

Молодые люди молча посмотрели на портмоне с торчащими торцами многочисленных купюр.

– Деньги вообще это… так… – незнакомец нервно махнул рукой, – роли не играет. А просьба. Ну… не знаю. Давайте, я вам по порядку расскажу.

«Не даст поесть», – тоскливо посмотрел на половину бифштекса Володя.

«Странный чувак», – пригубила пиво Витка.

«Уголовник. Надо же!» – недоверчиво смотрела Оля.

Бурмистров убрал бумажник, потер маленький подбородок.

– Ну, обстоятельства дела, это опустим, не очень интересно. Одно скажу: я по профессии конструктор, а по призванию – коммерсант. Но времена мутные, какой уж тут бизнес. Да. И вот семь лет припаяли. Два месяца, как освободился. Зона наша Богом забытая, в Казахстане. Не наша, простите! – мелко засмеялся он. – Ихняя, ихняя. Вот. Ну и я, человек с двумя высшими образованиями, работал на кирпичном заводе. Не только, правда, но в основном – лепил кирпичи. Вот. И уже потом, ближе к освобождению попал на блатное место, на кухню. А в этой зоне, будь она неладна, одно плохо – слишком маленькая. Всего двести два человека. Ну и она нужна-то особо никому. Сидят там за экономические преступления средней тяжести, так сказать. Срока большие. Люди серьезные, спокойные. Не беспредельничают, не чифирят, в побеги не уходят. И снабжение – отвратительное. Ну и, в общем, за эти семь лет каждый день я ел одно и то же – похлебку из конины. Лошадиный суп, как мы называли. Там рядом большой конный завод, ну и выбракованных лошадей – к нам в котел.

Он усмехнулся и посмотрел в окно.

– А что… в этом супе еще было? – спросила Витка.

– Пшено, рис или мука, – улыбаясь, заговорил Бурмистров. – Когда что. Но – конина, главный, так сказать, субпродукт, была всегда. Ежедневно. Каждый день наш лагерек съедал целую лошадь.

– Где же они столько лошадей взяли? – спросил Володя.

– Чего-чего, а лошадей в Казахстане полным-полно. Больше, чем в Москве! – засмеялся Бурмистров, и Витка с Олей улыбнулись.

– А это не вредно – каждый день конину? – спросил Володя.

– Нет. Конское мясо – самое здоровое. Полезнее свинины и говядины.

– И вы все эти семь лет ели одно и то же? – Оля разглядывала его беспокойный лоб с тонущими в загаре веснушками.

– Трудно поверить? – заглянул он ей в глаза.

– Трудно, – серьезно произнесла она.

– Мне тоже – трудно. Но вот… – он развел руками, – семь лет как не бывало, два конных полка съедены, а я живой!

– Но это ж жутко муторно – каждый день одно и то же! – покачала головой Витка. – Если бы мне вот этот бифштекс каждый день пихали – я бы с ума съехала.

– Ну, у меня за эти годы разные состояния были, разные… – покачал головой Бурмистров. – Поначалу ел все, потом не мог мясо есть, выбрасывал, хлебал одну юшку, потом наоборот – стал мясо всухую есть, с хлебом. Потом вообще как-то плюнул и молотил все подряд, а под конец… это трудно объяснить.

Он задумался.

«Если он не врет – это в умат», – налил себе пива Володя.

«Он теперь должен жутко жрать хотеть все подряд. – Витка разглядывала Бурмистрова как диковинную рептилию. – Хотя он ведь ничего не заказал! Наверно, в Крыму обожрался, бедный».

«Какой-то он… непонятный… – думала Оля, – словно не про себя говорит…»

– Знаете, когда меня на кухню перевели, – начал Бурмистров, глядя в окно, – я видел весь процесс приготовления пищи. Каждый день. Это начиналось рано утром. На тележке из морозильни привозили лошадиную тушу, клали на три сбитые колоды. И повар сразу звал Васю Два Топора Пара. Это был один зэк, он раньше работал мясником в Алма-Ате, но потом сел по-крупному. Здоровенный мужик с двумя топорами. Он приходил и начинал рубить мерзлую тушу, как капусту. И это было самым большим его удовольствием. Рубил художественно, от души. Потом он уходил, мы загружали мясо в котлы, варили, сыпали крупу. Варили долго, пока мясо от костей не отстанет. А потом… потом… простите, как вас зовут?

Он смотрел на Олю.

– Ольга, – спокойно ответила она.

– Ольга, я могу вас попросить об одном одолжении? Только вас.

– Смотря о каком.

Бурмистров вцепился руками в стол, словно готовясь опрокинуть его.

– Вы можете поесть для меня? Здесь. Сейчас.

– Как это – для вас?

– Ну, чтобы я посмотрел. Просто посмотрел.

Ольга переглянулась с Володей.

«Начался дурдом», – подумал Володя и решительно вздохнул.

– Знаете, мы вообще-то пришли сюда с конкретной…

– Я понимаю, понимаю, понимаю! – сморщился Бурмистров. – Я совсем не хочу вам мешать, но мне больше ничего не нужно, кроме как посмотреть, мне вообще больше ничего не нужно! У меня нет ни семьи, ни близких, а сейчас и друзей даже не осталось, нет ни кола, ни двора, но вот это, – он как-то по-собачьи показал губами на тарелку, – только это и осталось.

– Что – еда? – спросила Витка.

– Да нет, нет, нет! – затряс он головой. – Не еда! А чтобы видеть, как ест хороший человек. Видеть, как ест Ольга. Да. И вот, сразу, чтобы не было никаких вопросов… – Он достал портмоне, вытащил двадцатипятирублевку и положил на стол.

«Приехали! – Витка прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться. – Мама дорогая, ведь будем в Москве рассказывать – никто не поверит…»

«Он точно болен», – смотрела на синюю купюру Оля.

«Чушь какая», – усмехнулся Володя.

– Я пойду в купе, – встала Оля.

Бурмистров передернулся, как от электрического разряда.

– Ольга, умоляю, прошу вас, только не уходите!

– Спасибо, я уже сыта. – Ольга стала протискиваться между столом и Володей.

– Умоляю! Умоляю! – громко выкрикнул Бурмистров.

С соседних столов обернулись.

– Погоди. – Володя взял ее за руку. – Это интересно.

– Очень! – фыркнула она.

– Поверьте, Ольга, мне этой минуты хватит на целый год! – забормотал Бурмистров, совсем приникая к столу и снизу заглядывая ей в глаза. – Вы… вы удивительно едите… просто божественно… это так, это так… вот здесь у меня… – он прижал руки к впалой груди, – здесь это… просто как волна, такая сильная, что… что и не вижу ничего…

Голос его задрожал.

«Жалкий. Но сумасшедший», – покосилась Оля.

Помолчали под перестук колес.

– Ну, а что? – заговорил Володя. – Что такого, что человек хочет посмотреть, как ты ешь?

– Я не люблю, когда в рот заглядывают. И вообще… – она посмотрела в окно, – не люблю помешанных.

– Ольга, я не псих, поверьте! – затряс руками Бурмистров. – Я совершенно нормальный советский человек.

– Оно и видно! – усмехнулась она.

– А может, я для вас поем? – Витка глянула на колеблющуюся от сквозняка двадцатирублевку.

– Вы… извините, как ваше имя?

– Вита.

– Вита… Виточка, понимаете, я испытываю это только с определенными людьми, вы только не обижайтесь!

– Я редко обижаюсь. На меня – чаще. – Вита поправила черные очки. – Оль, да съешь ты это мясо, доставь дяденьке удовольствие.

– Умоляю, Ольга, всего несколько минут! И такое счастье для меня! Это же… это… не знаю… – Голос Бурмистрова снова задрожал.

«Сейчас разревется еще, – брезгливо покосилась она на оглядывающихся пассажиров. – Надо же, подсадили его именно к нам, по закону подлости, нет чтоб вон к тем двум толстухам…»

– Хорошо, я доем. – Она села на свое место, не гладя на Бурмистрова. – Только деньги уберите.

– О, умоляю вас, Ольга! – прижал тот руки к груди. – Не обижайте меня. Я не ценю и не считаю денег, но я очень хочу, чтобы вы их взяли, именно вы, именно вы!

– Считайте, что она их взяла, – потянулся Володя к купюре, но Бурмистров предостерегающе накрыл бумажку ладонями, словно свечу от ветра.

– Нет, нет, нет! Я умоляю взять только Ольгу, одну только Ольгу! Взять от чистого сердца, взять просто… как обыкновенную… как это… как ничего!

– Возьми, Оль, – кивнула Витка. – Не расстраивай человека.

– Ольга, возьмите, умоляю!

– Возьми, возьми… – поморщился Володя.

Ольга, поколебавшись еще минуту, взяла деньги и убрала в карман своих брюк цвета морской волны.

– Спасибо, огромное вам спасибо! – затряс плешивой головой Бурмистров.

Ольга хмуро взяла вилку и нож и занесла их над мясом так, словно в тарелке лежал кусок железа.

Вагон сильно качнуло.

Ольга сглотнула, воткнула вилку в мясо и решительно отрезала.

– Только не спешите, умоляю вас, не спешите… – прошептал Бурмистров.

Володя налил ей пива. Оля поднесла вилку с кусочком мяса к губам, сняла мясо зубами и стала медленно жевать, глядя в тарелку.

Жилистое смуглое тело Бурмистрова словно окаменело; вцепившись руками в край стола, он смотрел на Ольгин рот; мутные глаза его выкатились и остекленели, словно ему вкололи большую дозу неизвестного наркотика.

– И это нэ… – пролепетали его посеревшие губы. – И это нэ…

Витка и Володя во все глаза смотрели на него.

«Чувачок балдеет, а?! Убиться веником…»

«Пиздец всему. Просто пиздец…»

Оля ела, дав себе жесткий приказ ни разу не взглянуть на Бурмистрова. Сначала это получалось, и она даже не особенно спешила, накалывая вилкой палочки картошки и подгребая зеленый горошек. Но бормотание Бурмистрова становилось все настойчивей; из его груди что-то рвалось через рот со сжатыми зубами, плечи вздрагивали, голова мелко дрожала.

– Это нэ! И это нэ-э-э! И это нэ-э-э!

«Не смотри!» – снова приказала себе Оля, накалывая очередной кусок мяса, отрезая и макая в загустевший желток остывшего яйца.

Бурмистров причитал и трясся все сильнее, в острых углах губ его проступила пена.

– И это нэ-э-э! Это нэ-э-э! И это нэ-э-э-э!

Не выдержав, Оля глянула. Ее передернуло от остекленевших глаз, она поперхнулась, тут же вспомнив картину Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Володя протянул стакан с пивом.

«Не смотри же, дура!» – зло сказала она про себя, отпивая из стакана.

Сквозь желтое пиво голубая рубашка Бурмистрова была цвета водорослей.

– И это нэ-э-э! Это нэ-э-э!

Оля почувствовала, что ее сейчас вырвет.

«Думай про море!» – приказала она себе и вспомнила, как они с Володей заплыли ночью на платформу и долго занимались там любовью на теплом, не успевшем остыть железном полу. Витка осталась тогда на берегу и с двумя местными парнями пекла на костре мидии. Володя поставил Олю на колени, вошел в нее сзади; Оля прижалась щекой к гладкому железному полу, слушая, как бьет по платформе несильная волна…

Насадив последний кусочек мяса, она подтерла им яичный желток и отправила в рот.

– И это нэ-э-э-э-э! – затрясся и заревел Бурмистров так, что в вагоне-ресторане стало тихо, а официант поспешил к их столику.

– Что такое? – насупленно подошел он.

– Все… нормально, – стряхнул первым оцепенение Володя.

Обмякший Бурмистров с отвисшей губой и вспотевшим лицом по-прежнему смотрел на Олин рот.

– Вам что, плохо? – прищурился официант.

– Да нет, все нормально, – ответил за него Володя. – Вы… посчитайте нам.

– Четыре двадцать, – сразу сказал официант.

Володя протянул пятерку и стал вставать. Сразу встали Оля и Витка. Бурмистров сгорбленно сидел, шевеля мокрыми губами.

– Дайте пройти, – сказал Володя.

Бурмистров встал, шагнул в проход. Официант протянул Володе сдачу, но тот отрицательно мотнул головой и, взяв Олю за руку, повел к выходу. Витка заспешила следом, усмехаясь и виляя худыми бедрами.

Бурмистров стоял, ссутулясь и глядя в пол.

– Вам прилечь надо, – коснулся его взмокшей спины официант, окончательно для себя решивший, что у Бурмистрова просто очередная фаза длительного отпускного запоя.

– А? – поднял на него глаза Бурмистров.

– Отдохните, говорю. А вечерком опохмелитесь, – шепнул ему официант.

Бурмистров повернулся и пошел.

В купе Оля забралась наверх, а Витка и Володя внизу обсуждали сумасшедшего Бурмистрова. Четвертый сосед по купе – полный словоохотливый бухгалтер из Подольска – громко спал на нижней полке, приняв пару стаканов «Перцовой» и закусив мелитопольской колбасой.

– Я даже пиво не допил! – Володя достал колоду с картами. – Какая там «Таганка»! Тут просто фильмы ужасов, Хичкок! В умат полный!

– Оль, я боялась, что ты подавишься! – Витка возбужденно терла перед собой узкими ладонями. – Ну, чуваки, ну это я не знаю что! У меня Марик три месяца в дурдоме пролежал, много чего порассказывал, но – такое!

– Оль, а деньги точно у тебя? – засмеялся Володя. – Может, нам это все померещилось? Пиздец какой!

– Мне кто-то обещал не материться больше. – Оля смотрела на хромированную ручку в сером потолке купе.

– Чуваки, а давайте вечерком перед Москвой по второму заходу в ресторацию? – предложила Витка.

– И опять он к нам подсядет! – затрещал колодой Володя.

– С вечерним тарифом! Полтинник, за поглядку, а?! Ольк, я тебе свою помаду одолжу!

Витка и Володя захохотали так, что бухгалтер перестал храпеть и забормотал во сне.

Оля смотрела в потолок, водя рукой по желтой рифленой поверхности стены.

«Много больных… – подумала она и зевнула, вспомнив, как с Таней Баташовой случился эпилептический припадок на экзамене по гармонии. – Хорошо, что меня не вырвало. Уши у него какие-то… как у мальчишки. Идиот».

Она закрыла глаза и задремала.

Ей приснилось, что она в Кратово, едет на велосипеде брата со скрипкой в футляре за спиной на улицу Чехова к старикам Фатьяновым, разводящим тюльпаны, где дирекция Гнесинского училища организовала Тайное Выпускное Прослушивание, на котором будет Павел Коган; она сворачивает на улицу Маршала Жукова и видит, что во всю длину и ширину улицы пролегает глубочайшая траншея, а на весу по улице проложен монорельс; он сверкает на солнце; «Как же проеду? Я опоздаю!» – с ужасом думает она; внизу в траншее копошится очередь за квасом; «Девушка, тебе надо шины снять!» – советуют снизу. «Как я сниму? У меня нет инструментов!» – холодеет она. «А ты монтера попроси!». Оля подымает голову и смотрит вверх; там, на соснах живут монтеры со стальными когтями на ногах; монтер спускается к ней с сосны. «У нас у всех по два топора!» – говорит он и достает два огромных топора; топоры сверкают на солнце; монтер, крякая, ловко срубает шины с колес велосипеда. «Спасибо!» – радуется она. «Плати!» – загораживает монорельс монтер. «Чем же я заплачу?» – «Жареным мясом! У тебя же мясные галифе! Все лето небось растила!» Оля смотрит на свои ноги в шортах: на бедрах у нее ужасные наросты из жареного мяса. «Стой нормально!» – приказывает монтер и двумя ударами стесывает мясные галифе. «Я из них солонину сделаю! Поезжай, не задерживай, я стрелку перевел!» – кричит монтер ей в лицо; Оля ставит обод переднего колеса на монорельс, отталкивается ногой от земли, едет над бездонной траншеей.

Рывок.

Лязг.

Рывок.

Оля проснулась, вытерла ладонью мокрый рот.

Поезд опять дернуло, и он тихо пополз. Солнце заходило. В купе было душно и пахло колбасой. Володя спал на соседней полке.

Оля встряхнула головой, поправила волосы, посмотрела вниз. Витка спала. Бухгалтера не было.

Оля посмотрела на часы: 19.37.

– Всего-то… – зевнула она, спускаясь вниз.

Нашарив босоножки, посмотрела в зеркало двери, потерла лицо, расчесала волосы, дернула ручку. Зеркало поехало в сторону.

В коридоре было прохладней. Два карапуза с хохотом играли в салочки; в соседнем купе шумно играли в домино, слышался бабий голос соседа-бухгалтера.

Оля пошла в туалет. Захлопнув за собой дверь, заперла ее поворотом мокрого винта, ополоснула лицо, приспустила брюки, с трудом вскарабкалась с ногами на унитаз. Бесцветная струйка потекла в испачканную калом воронку.

«Что-то мне снилось… про Кратово… – начала вспоминать она. – Господи, еще три часа пилить… Что-то там про Когана… А! Мясные галифе!»

Она рассмеялась и погладила свое загорелое бедро. Помочившись, провела рукой по гениталиям, собирая влагу, встала, ополоснула руку, застегнулась и еще раз посмотрела на себя в забрызганное зеркало: розовая венгерская майка на бретельках, белокурые волосы до плеч, широкоскулое лицо с карими глазами, синячок над ключицей от Володиного поцелуя.

– Вот я и в Крым съездила, – произнесла она и открыла дверь.

Прямо за дверью стоял Бурмистров. Оля посмотрела на него без удивления. «Сейчас деньги назад потребует, – нахмурилась она. – Идиот сумасшедший».

– Извините, пожалуйста, Ольга, я хотел с вами поговорить… это очень нужно…

– В туалете?

– Нет, нет, если хотите, пройдемте ко мне в седьмой вагон… если… или здесь… – Он шагнул в сторону, пропуская ее.

– А если не хочу? – Она вышла из туалета, захлопнула дверь и в упор посмотрела на Бурмистрова. «Это не могло так просто кончиться. Он теперь не отвяжется… слизняк чертов…»

Она вытащила из кармана двадцатипятирублевку, быстро сунула ему в карман рубашки, откуда торчали черные очки и какие-то бумажки:

– Возьмите и отвяжитесь.

– Да нет же… нет… – Опомнившись, он полез в карман. – Зачем вы…

Оля повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее за руку.

– Умоляю, не уходите!

– Я сейчас мужа позову, – сказала она и тут же разозлилась на себя за эту малодушную ложь. «Я уже и замужем!» – Чего, чего вам нужно от меня?!

– Умоляю, умоляю… – Он заметил ищущего к ним по коридору мужчину. – На два слова, пройдемте… ну… вон туда, в тамбур.

Бурмистров не вызывал в ней чувство страха; внутри себя Ольга чувствовала, что этот человек не способен сделать что-то страшное, тяжелое. Но он был просто невыносим.

– В какой еще тамбур? – зло усмехнулась она и покосилась на приближающегося мужчину; тот был пошло-усатым, в полосатой пижаме и, мурлыча что-то, нес в руках прозрачный целлофановый пакет объедков. Этот пакет с куриными костями, яичной шелухой и яблочными огрызками словно подтолкнул Олю, и она шагнула к тамбуру. Бурмистров кинулся за ней.

Там было грязно, сумрачно и сильно грохотало.

Прислонившись к прохладной мутно-зеленой стенке, Оля сложила руки на красивой груди и посмотрела на Бурмистрова. Он лихорадочно рылся в нагрудном кармане:

– Зачем же вы… я же по-честному… а вы…

Вытащив купюру, он зацепил другие бумажки, они попадали на пол. Он кинулся подбирать их. Одна фотография упала Оле на ногу. Как начинающий жонглер, она подбросила ее вверх ногой, поймала руками, глянула: Бурмистров на фоне Ласточкиного гнезда стоял в обнимку с худощавым смуглолицым парнем с близко посаженными глазами; парень был в майке-тельняшке, на плечах и руках у него среди нескольких татуировок выделялась одна, змеей ползущая вдоль по запястью: имя «Ира», пронзенное ножом.

– Дружок ваш? – Оля отдала фотографию.

– Да, да, друг. Мы в Ялте повидались.

– Тоже сидел?

– Да. Но не со мной. У него… он… по-другому…

– Он что, Иру зарезал? Или сильно любил?

– А, вы про это! – устало улыбнулся Бурмистров. – Нет, нет, это не Ира. Это «Иду Резать Актив».

– А что такое «актив»?

– Бугры, плохие люди.

– Бугры?

– Ольга, – посерьезнел он, протягивая деньги. – возьмите. И не обижайте меня.

– Скажите, что вам от меня нужно. – Она спрятала руки под мышки.

– Мне нужно… – начал он решительно и вдруг опустился на колени. – Ольга, я видел вас в Ялте. И в Кацивели. И потом в Коктебеле.

– Как?

– Я… тогда в Ялте… в этом кафе на набережной… «Якорь». Первый раз. Вы там были с вашим мужем. Вы ели салат из помидоров и… эти… котлеты… а в Кацивели вы ходили в столовую… и потом… потом… в Коктебеле… дважды в ресторане…

– Постойте, – вспомнила Оля. – На пляже в Кацивели, напротив платформы… черешня… кулек с черешней! Это вы были? Угощали? В шапке из газеты?

– Я, я, я! – замотал он плешивой головой.

Оля вспомнила странного, заискивающе улыбающегося курортника, сующего ей кулек с желтой черешней и смешно бормочущего чего-то. И сразу же вдруг вспомнила и весь свой сон про Кратово, монорельс и монтера с двумя топорами.

– Господи, какой бред! – проговорила она и расхохоталась.

Пока приступы хохота сотрясали ее стройное молодое тело, Бурмистров, стоя на коленях, смотрел на нее с жалкой улыбкой.

– Это были вы? – повторила она, кончив смеяться.

– Да! Да! Да! – почти выкрикнул он и рукой с зажатой в ней двадцатипятирублевкой вытер свое лицо. – Я… извините… Ольга… я не сплю уже четвертую ночь. С Коктебеля.

– Вы… из-за меня?

– Да.

– И вы что, за мной ездили?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы видеть, как вы едите.

Оля молча смотрела на него. Дверь открылась, и пожилой мужчина с прижатыми к голой груди пятью бутылками пива шагнул в тамбур. Стоящий на коленях Бурмистров не пошелохнулся. Покосясь на него и на Олю, мужчина прошел мимо.

– Встаньте, – вздохнула Оля.

Бурмистров тяжело приподнялся.

– Что вы хотите от меня?

– Я… Ольга… поймите только правильно…

– Что вы хотите от меня?

Он втянул в себя пахнущий креозотом воздух тамбура.

– Я хочу, чтобы мы виделись раз в месяц и чтобы вы ели для меня.

– И что мне будет за это?

– Сто рублей. Каждый раз.

Она задумалась.

– Это будет не в общественном месте, – забормотал Бурмистров. – В нормальном, уединенном, и еда будет совсем не такая, как…

– Я согласна, – перебила его Оля. – Раз в месяц. Только раз в месяц.

– Только раз в месяц, – восторженным шепотом повторил он и, прикрыв глаза, облегченно привалился к вибрирующей стенке. – О, как я счастлив!

– Только телефона и адреса я вам не дам.

– И не надо, не надо… Мы будем встречаться в каком-то месте… в условленный день и час… так лучше, так лучше. Когда вы сможете?

– Ну… – подумала она. – В понедельник я рано кончаю. В час десять. Давайте в час тридцать на… у памятника Пушкину.

– У памятника Пушкину… – как эхо, повторил он.

– Да, а вы – москвич?

– Я живу в Подмосковье.

– Тогда – всё. И, пожалуйста, больше не ходите за мной в туалет. – Она повернулась, взялась за ручку двери тамбура.

– А… в какой понедельник? – спросил он, не открывая глаз.

– В какой? Ну… как месяц начнется. В первый понедельник месяца.

– В первый понедельник каждого месяца.

Оля вышла.

В купе ее ждал проснувшийся Володя с помятым лицом и всклокоченными волосами. Витка по-прежнему спала.

Забравшись на верхнюю полку, они долго целовались, потом молча лежали.

«Я деньги взять забыла, – вспомнила Оля, теребя Володины волосы. – Раз в месяц. А что? Пусть посмотрит».

В Москве на Олю пыльной подушкой свалилось сонное московское лето. Август она провела на даче в Кратово.

Гамак, сосны, концерт Сибелиуса для скрипки с оркестром, который она готовила к зимней сессии, пруд, Пруст, вечерний чай на террасе, визиты Володи, заканчивающиеся неизменным совокуплением в ельнике, бадминтон с соседом, велосипедные прогулки с Тамарой и Лариской, послеобеденный сон в мансарде.

За весь август она ни разу не вспомнила про приключение в поезде и, вероятно, забыла бы совсем, если бы не случай. В первый понедельник сентября она играла первую часть концерта своему педагогу Михаилу Яковлевичу. На середине он прервал ее своим традиционным двойным щелчком пальцев.

– Нэ, нэ, нэ. Нэ то. Типичное – нэ то! – забормотал он с нарочитым восточным акцентом, что часто делал, когда что-то не получалось. – Что-то у нас, Оленька, со звуком здесь – нэ, нэ, нэ. Мало тратишься. Не береги ты себя, лапочка. Лучше перехлест, чем недобор. И здесь… – он полистал ноты, – аккорды пошли, погудела, и – пошла на гриф! И – широко! И набирай! Набирай! Набирай до кульминации! А то – звук тормозишь, а темп форсируешь, и получается – ны темпа, панымаэшь, ны звука! И то – нэ, и это – нэ!

«Это нэ… Кто же так говорит? – задумалась Оля, глядя поверх скрипичных колков на гладкий еврейский лоб Михаила Яковлевича. – И это нэ… Бифштекс!»

Она сразу вспомнила бифштекс с яйцом, Бурмистрова и широко улыбнулась.

– Чего ты веселишься? – полез за сигаретами Михаил Яковлевич. – Лето прошло, а концерт ни с места.

В половине второго она со скрипичным футляром на плече подошла к памятнику Пушкину. Среди сидящих на лавочках сразу поднялся Бурмистров – худой, плешивый, в бежевом плаще – и неряшливо-торопливой походкой двинулся к ней.

«А быстро с него загар сошел». Оля с интересом смотрела на Бурмистрова как на диковинное растение, которое за полтора месяца умудрилось не завять.

– Здравствуйте, Ольга, – заговорил он, склоняя голову, но не подавая руки.

– Здравствуйте.

Лицо его было более спокойным и уравновешенным, чем тогда, большие зелено-голубые глаза смотрели с доброжелательным вниманием.

– Я думал, что вы в августе просто куда-то уехали, поэтому и не пришли.

– Это правда.

– Но я был спокоен.

– Почему?

– Я был уверен, что в сентябре вы обязательно придете, – улыбнулся он своей застенчивой улыбкой.

– Вот как? – усмехнулась Оля, встряхивая волосами. – Какая самоуверенность.

– Вы… музыкант? – Он заметил футляр.

– Почти.

– В Консерватории?

– Почти.

– А что значит – почти?

– Слишком много вопросов.

– Извините, – сразу привычно засуетился он. – Давайте… вон туда… и там поймаем авто…

Он пошел впереди Оли к бульвару.

«Интересно, есть у него женщина? – Оля смотрела на его размашистые ноги в серых брюках и новых замшевых ботинках. – У таких, как он, либо много, либо никого».

На бульваре Бурмистров поймал бананового цвета «Запорожец», помог Оле сесть назад и через двадцать минут подавал ей руку, когда машина остановилась напротив метро «Автозаводская».

– Далеко? – спросила Оля, выбираясь из «Запорожца».

– В двух шагах, вон тот дом, – махнул он рукой.

Они вошли в девятиэтажный жилой дом, поднялись на лифте на шестой этаж. Бурмистров отпер дешево обитую дверь квартиры №24, пропустил Олю вперед. Она вошла в однокомнатную, бедно обставленную, но чисто убранную квартиру. Посередине комнаты стоял накрытый белой скатертью стол, сервированный на одну персону. Еды на столе не было никакой.

– Вот… здесь, – показал рукой Бурмистров и засуетился. – Проходите… пожалуйста, раздевайтесь.

Он помог ей снять плащ, Оля положила футляр со скрипкой на холодильник в коридоре, вошла в комнату. Бурмистров лихорадочно скинул плащ, провел ладонями по редким, обрамляющим плешь волосам.

– Ольга, присаживайтесь, пожалуйста.

– Можно, я руки помою?

– Конечно, прошу…

Он включил свет в ванной, открыл дверь.

Моя руки над раковиной с ржавым потеком, Оля смотрела на себя в зеркало.

«Пора-пора-порадуемся на своем веку мы с Олькой сумасшедшей счастливому клинку… Сейчас возьмет и зарежет… В час когда мерца-а-анье звезды разольют, и на мир в молча-а-анье ночь и мрак сойдут… Нет. Не зарежет».

Она вытерла руки стареньким махровым полотенцем, вошла в комнату и села за стол. Бурмистров исчез на кухне и вернулся с блюдом в руках. На блюде лежали куски жареной курицы с вареным картофелем и огурцами. Он зашел справа от Оли и стал осторожно наполнять ее тарелку.

– Это вы сами приготовили? – спросила Оля.

– Нет, что вы… я готовить совсем не… это… – Закончив, он скрылся с блюдом на кухне, быстро вернулся, снял с кровати подушку и, держа ее перед собой, встал перед Олей.

– А это зачем? – посмотрела она на подушку.

– Это… так… чтобы не очень громко… – забормотал он начинающим дрожать голосом. – Пожалуйста… можно… пожалуйста… прошу вас…

– А попить нет ничего?

– Это не надо… нельзя, – твердо произнес Бурмистров. – Ешьте, пожалуйста.

«Вот те новость!» Оля выбрала кусок поаппетитней, отрезала сочного куриного мяса и отправила в рот.

Лицо Бурмистрова мгновенно побледнело, глаза выкатились.

– И это… и это… – жалобно забормотал он.

Ольга стала есть. Курица была хорошо приготовлена.

– И это нэ-э-э… и это нэ-э-э! – замычал Бурмистров, обняв подушку.

«Наверно, курица с рынка, парная… – думала Оля, неторопливо разжевывая и глотая мясо. – Он что, снимает эту квартиру? Или знакомых просто… Ремонта лет двадцать не было… и мебель – „гей, славяне!..“»

Тело Бурмистрова охватила дрожь, он набирал со всхлипом воздуха и ревел в подушку свое «это нэ!», неотрывно глядя на куски мяса, исчезающие в Олиных губах. Дрожащие ноги его подкосились, он упал на колени.

«Смотри вокруг, вокруг…» – приказывала Оля себе.

На стареньком телевизоре стоял пластмассовый ослик.

«Иа-иа! – глянула на него Оля и чуть не поперхнулась. – И запить нечем… не спеши, дура…»

Крики Бурмистрова усилились и перешли в нечленораздельный рев, его лысина тряслась.

Оля проглотила последний кусок и отодвинула тарелку.

Бурмистров сразу смолк, обмяк и выпустил подушку из рук. Отдышавшись, он вытащил из кармана платок, вытер мокрое лицо.

– Все? – спросила Оля.

– Да, да… – Он громко высморкался.

Она встала из-за стола, прошла в коридор и стала одеваться.

– Сейчас… – заворочался на полу Бурмистров, вставая.

Прошел в коридор, помог Оле надеть плащ и протянул деньги – 125 рублей.

– Вы тогда забыли взять.

«Помнит… – Оля взяла деньги и туг же почувствовала и поняла, насколько она важна для этого плюгавого полусумасшедшего человека. – Сон какой-то…»

– Извините, Ольга… я… не могу… не смогу вас проводить… – пробормотал Бурмистров.

Выглядел он жалко.

– Тут рядом, – Оля повесила футляр на плечо.

– Через месяц… прошу вас… – Он смотрел себе под ноги на зашарканный паркет.

Оля молча кивнула и вышла.

Спустилась в лифте, тупо читая похабные надписи на деревянных дверках, вышла из сумрачного подъезда и направилась к метро.

Стоял пасмурный сентябрьский день. Но дождя не было.

«Пить хочу», – заметила Оля автомат с газировкой.

Подошла. Автомат работал, но стаканов не было. Оля вошла в продуктовый магазин. В мясном отделе толпилась очередь. Послышалась женская брань, кто-то кого-то отталкивал от прилавка. Из очереди выбралась раскрасневшаяся женщина с авоськой. Из авоськи торчали четыре пары желтых куриных ног. Женщина на ходу полуобернулась к очереди и громко произнесла:

– Курятины ей захотелось! Рвань!

И вышла из магазина.

Приступ смеха обрушился на Олю. Она громко рассмеялась, скорчилась, закрыв рот обеими ладонями, шатаясь, побрела в бакалейный; там смех согнул ее пополам, футляр слетел с плеча, она едва успела поймать его и захохотала так, что в полупустом бакалейном все притихли. Слезы брызнули у нее из глаз. Привалившись к обложенной белым кафелем колонне, Оля смеялась, стоная и качая головой.

– Смешинка в рот попала? – окликнул ее продавец консервов.

Оля вытерла слезы.

– У вас есть минеральная?

– «Дрогобыч».

– А… в стаканы вы наливаете?

– Нет. – Он с улыбкой разглядывал ее.

Оля вышла из магазина. Доехав до метро «Октябрьская», села на 33-й, вышла возле магазина «Минеральные воды» и жадно выпила два стакана боржоми.

«125 рублей! Он не дал мне хлеба, – вспоминала она, идя пешком домой на улицу Губкина. – И пить запретил. Почему? И не просил еще поесть, хотя там осталось еще… Да. Если человек идиот, то это надолго. 125 рублей… Ужас! А началось-то все на пляже в Кацивели. Сидел, сидел рядом в бумажной шапке с кульком черешен, а потом подошел: „Угощайтесь“. И я взяла».

Дома ее ждали тихая мать (шумный отец-профессор был в университете), красный сеттер Рэдди, судак по-польски с рисом и бесконечный Пруст.

Отказавшись от обеда, она прошла в свою комнату, набрала номер Володи, чтобы рассказать ему все, но, едва он подошел, положила трубку.

– А зачем? – спросила она свое отражение в зеркале шкафа. – Пусть никто не знает.

Назавтра она купила у скрипичного спекулянта две струны (ля и ми) фирмы «Пирастро» по сорок рублей за каждую, а в комиссионке на Сретенке французский сине-белый шарфик за 32 рубля 50 копеек.

Через месяц в 14.30 она стояла у памятника Пушкину.

Бурмистров слегка опоздал, отвез ее в ту же квартиру и, накормив жареной свининой с овощным салатом, наревевшись вволю, заплатил 100 рублей.

Оля решила копить деньги на хорошую скрипку. Она положила сотню в прочитанный томик Пруста и задвинула его во второй ряд книжного шкафа.

«Жаль, что всего лишь раз в месяц, – думала она, засыпая. – Если б раз в неделю, а? Я бы на третьем курсе на Шнейдере играла».

Прошел год. Оля перешла на третий курс Гнесинского института, рассталась с Володей, оттесненным красивым флегматиком-пианистом Ильей, разучила концерт Моцарта, хорошо сыграла квартетом на институтском конкурсе, прочитала набоковскую «Лолиту», попробовала анашу и анальный секс.

Встречи с Бурмистровым проходили регулярно по первым понедельникам каждого месяца.

В декабре она приехала к памятнику с температурой 38 и, истекая соплями, с трудом съела мясное рагу под стоны Бурмистрова; в апреле после жирной осетрины ее сильно мутило; в мае, наевшись перепелок с брусникой, она проснулась ночью с криком: ей приснился Бурмистров, выпускающий изо рта толстенного питона; в июле после печени в сметане она мучилась страшными резями в животе. А в августе она загорала на пляже в Коктебеле, положив голову на пухлую, поросшую рыжими волосами грудь Ильи.

Бурмистрова Оля вспоминала иногда, дав ему кличку Лошадиный Суп. Она чувствовала, что он занял в ее жизни определенное место, но – какое, она не понимала. Зато словосочетание «это нэ» прилипло к ней, она им пользовалась часто, бормоча, когда что-то удивляло или разочаровывало.

– Ну, это нэ! – топала она на себя ногой во время игры на скрипке, когда пальцы не повиновались.

– Это нэ! – качала она головой, глядя на очереди в магазинах.

– Это нэ-э-э… – шептала она в ухо Илье, когда он ее быстро заставлял кончить.

Однажды, торопясь на встречу с Бурмистровым, она отказалась пойти с Ильей на закрытый просмотр «Из России с любовью».

– У тебя кто-то появился? – спросил догадливый Илья.

– Лошадиный Суп, – весело ответила она.

– Что это?

– Ты не поймешь.

Как и Володе, она ничего не сказала Илье.

Наступил 1982 год. Умер Брежнев. Умер Редди, отравившись крысиным ядом. Оля перешла на третий курс и за 1600 рублей купила себе скрипку немецкого мастера Шнейдера, соврав родителям, что инструмент ей отдала отчисленная и вышедшая замуж за грузина подруга. С Бурмистровым она продолжала встречаться на той же самой квартире. Она настолько привыкла к реву Лошадиного Супа, что не обращала на него внимания, а думала о поглощаемой еде:

«Мало гарнира… и цветная капуста просто отварная, а не обжаренная в сухарях… но мясо хорошее… и салат свежий…»

Получив деньги, она шла в ближайшую столовую, брала стакан теплого компота и быстро выпивала стоя. Деньги больше не копила, а просто тратила на себя.

Так прошло еще полгода.

Потом что-то стало происходить с едой, которую предлагал ей Бурмистров. Еды не стало меньше, и она по-прежнему оставалась хорошего качества, но она стала измельчаться. Мясо, рыба и овощи разрезались на маленькие кусочки, и все подавалось как салат. Оля ела, не задавая липших вопросов, Лошадиный Суп выл своё «это нэ-э-э!». Наконец еда измельчилась настолько, что трудно было понять, что ест Оля – перед ней ставилась тарелка с тщательно перемешанной окрошкой из мяса (или рыбы) и овощей.

«Еще накормит чем-нибудь…» – недоверчиво смотрела она на полную тарелку, но, пробуя, понимала, что это всё та же нормальная еда, и успокаивалась.

Однажды Бурмистров поставил перед ней тарелку с ежемесячной порцией окрошки, но окрошка занимала только одну половину тарелки; другая половина была пуста.

«Что это за фокусы? – нахмурилась Оля. – Другую половину он сам съел?»

Но молча взяла вилку и стала есть мешанину из мяса индейки, салата и вареного картофеля. Бурмистров в этот раз выл особенно протяжно. Его плешь ходила ходуном, руки конвульсивно тискали подушку.

– И это нэ-э-э-э-э-э! Нэ-э-э-э-э!! – блеял он.

Доев, Оля положила вилку и встала.

– Вы не доели все… – хрипло пробормотал Лошадиный Суп. – Доешьте, пожалуйста…

Оля посмотрела на пустую тарелку:

– Я все съела.

– Вы не доели другую половину.

– Я все съела. Посмотрите. Вы просто не видите.

– Я вижу лучше вас! – визгливо выкрикнул он. – Вы не доели другую половину! Там тоже еда!

Оля непонимающе смотрела:

«Он что – спятил?»

Бурмистров заворочался на полу.

– Ольга, не мучьте меня, ешьте!

– Но тут нечего… – нервно усмехнулась она.

– Не мучьте меня! – закричал он.

Она опустилась на стул.

– Ешьте, ешьте, ешьте!

«Сбрендил!» – вздохнула Оля, взяла вилку и, зачерпнув невидимой еды, отправила ее в рот.

– И это нэ-э-э! И это нэ-э-э-э!! – завыл Бурмистров.

«Театр мимики и жеста!» – усмехнулась про себя Оля, медленно поднося вилку ко рту, беря с нее губами невидимую пищу, жуя и глотая.

Ей даже понравилась такая игра. Поев так, она положила вилку.

– Там еще немного осталось… ну не надо… это… что вы торопитесь… – стоная, забормотал Бурмистров.

«Ну, зануда!» – Оля доела невидимое.

Он заплатил ей, как обычно, 100 рублей и, помогая одеться, сообщил:

– Ольга, мы теперь будем встречаться на другой квартире, так что приходите через месяц не к Пушкину, а на Цветной бульвар.

– И где там?

– У рынка. В то же время.

Оля кивнула и вышла.

Квартира на Цветном бульваре была намного лучше предыдущей: трехкомнатная, уютная, богато обставленная, с высокими потолками. Бурмистров принимал Олю в гостиной. Обеденный стол был со вкусом сервирован: серебряные приборы на хрустальных подставочках, фарфоровые тарелки, салфетка в серебряном кольце. Но хлеба и напитков по-прежнему не было. И по-прежнему тарелка была наполнена только наполовину. Бурмистров стоял перед столом, держа наготове серебристо-розовую шелковую подушку.

«Прямо как на экзамене, – покосилась на него Оля, приступая. – Ага… мясо с грибами… А у него новый костюм… Он что, разбогател?»

Лошадиный Суп завыл в подушку.

Оля съела видимую половину. Потом невидимую. Ела спокойно, не торопясь.

Ничего не сказав, Бурмистров отсморкался, как всегда, и дал ей деньги.

«И все-таки, почему я? – думала она, идя к метро. – Уже два года… С ума сойти! И только я… Столько женщин в Москве… Он сильно болен… Шизофреник? Или это по-другому как-то называется… Надо в „Пассаж“ зайти, у меня с колготками катастрофа… Хороший день сегодня…»

Встречи продолжались с деловой регулярностью. Но видимой еды на тарелке становилось все меньше и меньше. Зато росла невидимая часть, и Оля старательно ела невидимую еду, наклоняясь к тарелке, боясь просыпать, вытирала губы, жевала и в конце тщательно сгребала остатки вилкой и отправляла в рот заключительную порцию.

В мокро-снежный понедельник 7 февраля 1983 года она в очередной раз села за стол. Из кухни с блюдом в руках вышел Бурмистров. На блюде лежала только одна серебряная лопаточка, которой он обычно перекладывал пищу с блюда на Олину тарелку. Поставив блюдо на край стола, Бурмистров осторожно стал перекладывать невидимую еду на тарелку Оле.

«К этому все шло, – подумала она и улыбнулась. – Но мне положена надбавка за артистизм».

Бурмистров ушел с блюдом и вернулся с подушкой.

Оля посмотрела в пустую тарелку.

– И это… и это… – забормотал Бурмистров.

«В вашем до-о-ме, как сны золоты-ы-е, мои юные годы текли-и-и…» – запела Оля про себя и зачерпнула вилкой с тарелки.

Сумрачно проползли два года. Умерли Андропов и Черненко. В Олиной семье появился спаниель Арто. Отец оставил кафедру в МГУ. Витка вышла замуж. В СССР началась Перестройка. Оля окончила Гнесинский институт и по большому блату была принята в оркестр областной филармонии. Илья с родителями уехал в Израиль. У Оли были два любовника – длинноволосый, худой и высокий гитарист Олег и обстоятельный, спокойный врач-косметолог Женя. У Жени была жена и машина. С Олегом Оля занималась любовью в мастерской его друга-художника, с Женей – где придется, а чаще – в его машине.

С Бурмистровым протекало все по-прежнему: она съедала очередную тарелку невидимой еды, он ревел и платил.

После ухода отца из МГУ денег в семье стало меньше, и сотня в месяц от Лошадиного Супа была для Оли очень кстати. В оркестре она получала 96 рублей.

Промелькнули шумные перестроечные годы, надвинулись беспощадные девяностые. Олиной маме удалили правую грудь, умерла скандальная Олина бабушка, освободив наконец двухкомнатную квартиру на ВДНХ, Оля сделала второй аборт, ушла из оркестра преподавателем пения в гимназию.

С Бурмистровым что-то стало происходить: он несколько раз менял место встреч с Олей, кормя ее то в отдельном кабинете «Метрополя», то в пахнущих евроремонтом полупустых квартирах. Ревел Бурмистров уже без подушки, никого не стесняясь. Он возил Олю на «девятке», на «хонде», потом пересел на заднее сиденье джипа, уступив место шоферу с толстой шеей. Одевался Лошадиный Суп как не очень молодой новый русский и брил голову. Отдаваемая Оле сумма быстро обрастала русскими нулями вплоть до реформы 1991 года, а потом, как бабочка под стеклом, надолго застыла стодолларовой купюрой.

Оля ела с аппетитом невидимое, а он выл «это нэ!», корчась и брызгая пеной на свой дорогой костюм.

Девятнадцатого октября 1993 года Оля вышла замуж за косметолога Алешу – коллегу своего бывшего любовника Жени. Они сделали наконец ремонт в запущенной и загаженной шестью котами бабушкиной квартире и въехали туда с новой мебелью, огромным телевизором и красным сеттером Каро. Кудрявый широкоплечий Алеша любил Олю, французское кино, спорт, машины и прилично зарабатывал. Оля ушла из гимназии и захотела родить ребенка. Летом они собрались в двадцатичетырехдневньй тур по Европе, организованный отцом Алеши – мидовским функционером. Оля еще ни разу не была за границей. Зато Алеша провел детство во Франции и жаждал открыть жене Европу.

Пакуя чемоданы, Оля вспомнила про завтрашнюю встречу с Бурмистровым:

«Не поеду… Хватит воздух жевать… Баста, Лошадиный Суп».

Проникнув в мягкое тело Европы через тихую Финляндию, они проехали по Швеции, Норвегии, Дании, Исландии, отметились в невкусном, но красивом Лондоне, переплыли Ла-Манш, пересекли вкусную Францию и оказались в чистой Швейцарии.

Оля была совершенно счастлива до самой Женевы. Там ей вдруг стало очень плохо. Вечером они с Алешей сидели в ресторане с видом на озеро и неторопливо поедали громадного, запеченного на гриле лобстера, запивая сочное белоснежное мясо южношвейцарским «Pendant les Murettes». Слегка загоревший за две недели переездов Алеша рассказывал Оле про воровство на отцовской даче в Барвихе:

– Народ просто озверел, не то слово! На минуту калитку не запер – залетают и метут все подряд. Оставил гамак – срезают гамак, оставил белье – тащат белье, оставил лопату – тащат лопату, оставил бочку… что с тобой?

Смертельно побледневшая Оля остекленело уставилась на проткнутый вилкой кусок лобстера. В голове ее словно лопнул тугой белый шар и зазвенела бесконечная пустота. Оля впервые в жизни увидела пищу, которую едят люди. Вид этой пищи был страшен. И что самое страшное – она была тяжела какой-то окончательной смертельной тяжестью. Наливающийся белым свинцом кусок лобстера дышал смертью. В холодном поту Оля приподнялась на одеревеневших руках, и ее вырвало на стол. Ей показалось, что ее рвет могильными камнями. Заплатив за damage 20 франков, Алеша повел ее в отель. По дороге Олю трижды рвало. В отеле ночью ее вывернуло наизнанку, но Алеша побоялся вызывать врача из-за опасности надолго застрять в обстоятельной Женеве.

– Тебе просто что-то попало, зайка, – клал он ей лед к вискам. – Мы ели все пополам. Если это что-то инфекционное – меня бы тоже рвало. Дыши глубже и думай про снег, снег, снег, свежий русский снег.

К утру Оля заснула, в два часа проснулась, тряхнула тяжелой головой, разлепила сухие губы. Тошнота полностью прошла. Захотелось апельсинового сока и тоста с клубничным джемом. Алеша подремывал рядом.

– Пошли есть, слон, – встала она.

– Все о'кэй, зайка? – потянулся он. – Я же говорил – грязь попала. Хотя, откуда в Швейцарии грязь? Тут с тротуара есть можно!

Оля приняла душ, сделала макияж.

«Проблеваться иногда полезно. Морщины разглаживаются».

Внизу в прохладном зале их ждал вечный шведский стол с изобилием фруктов и даров моря. Оля взяла сок, тост, яйцо и киви. Алеша, как всегда, перегрузил свою тарелку салатами, обильно полив дрессингом.

Сели за любимый столик на террасе с папоротником и каллами.

– Сегодня жара спадет, поедем в Шильонский замок, – решил Алеша. – Сколько можно откладывать, зайка?

– Согласна. – Оля жадно выпила стакан сока, шлепнула ложечкой по яйцу, очистила, проткнула, с удовольствием глядя на выступивший желток, посолила, поднесла ложечку с трепещущим желто-белым ко рту и оцепенела: яйцо дышало смертью. Звенящая пустота снова запела в Олиной голове. Она отвела безумные глаза от яйца. Лежащее рядом киви наплывало тяжким замшелым булыжником, поджаренный тост наползал могильной плитой. Оля выпустила ложечку, вцепилась руками в свое лицо.

– Нет…

– Что, опять, зайка? – перестал бодро жевать Алеша.

– Нет, нет, нет…

Оля встала, пошла к лифту. Алеша бросился за ней.

– Может, я беременна? – Лежа на кровати в номере, она гладила свой живот. – Но у меня так никогда не было.

– Ты резко встала, зайка. Лежи. А обед я закажу в номер.

– Не говори мне про обед! – прерывисто задышала она.

– Попей просто соку.

Мини-бара в номере не было, Алеша спустился вниз, вернулся с толстой желтой бутылкой.

Сок потек в стакан. Оля поднесла его ко рту, с трудом сделала глоток. Ей показалась, что она пьет топленое масло. Она поставила тяжеленный стакан на тумбочку.

– Потом.

Но потом она не смогла уже выпить даже сока. Любая мысль о еде вызывала оцепенение и наливала ее тело угрожающей тяжестью, стремительно переходящей в тошноту.

– Это у тебя чисто нервное, – подумал Алеша. – Анорексия на почве быстрой смены впечатлений. У меня есть реланиум. Я его всегда с похмелья пью. Выпей пару. Сразу расслабишься.

Оля приняла две таблетки, полистала «VOGUE» и задремала. Проснувшись в четыре часа, она снова приняла душ, оделась.

– Знаешь что, слон. Я сегодня есть вообще не буду. Поехали в твой замок.

Вечер они провели в Монтрё. Алеша съел сосисок с картофельным салатом и выпил кружку пива. Оля в это время гуляла по набережной. В Женеву вернулись к полночи и завалились спать.

Утром Оля проснулась в семь, тихо привела себя в порядок и, не будя мужа, спустилась вниз: ей сильно хотелось есть. Выйдя из лифта и сказав «morning» официанткам в белых передниках, она взяла большую теплую тарелку, завернутые в салфетку нож с вилкой и двинулась к еде. Но едва она увидела смертельные холмы салатов, рыбы, сыров, ветчины и фруктов, ноги ее подкосились, тарелка выскользнула из рук. Олю вырвало желчью на ковер.

Несмотря на полный порядок со страховкой, Алеша побоялся вызывать местного врача:

«Еще припаяют инфекционку – и в стационар».

Зато он нашел три адреса женевских психиатров.

– Не пойду в дурдом, – оттолкнула Оля руку Алеши с карточкой. – Дай воды.

Алеша подал стакан. Воду она могла пить.

– Когда мы едем в Италию? – спросила она, садясь на кровати и приваливаясь к стене.

– Послезавтра.

– Чего у нас сегодня?

– Валлис. Винный погреб в Ветро.

– Поехали, – решительно встала она.

В винном погребе Сержа Ро было прохладно. Заплесневелые штабеля бутылок под кирпичными сводами, как и в Бургундии, вызвали у Оли чувство надежного покоя. Но пить вино она не смогла. Бокал с рубиновым «Comalin» весил тонну смерти, поворачивался, наплывал, заслоняя все привычно-безопасное; его густой зловещий блеск заставлял Олино сердце замирать.

Зато Алеша в погребе напился так, что Оле пришлось до поезда тащить его на себе.

Ночью в отеле, отдаваясь все еще не протрезвевшему Алеше, Оля смотрела в пегий от огней потолок и пыталась понять, что с ней происходит:

«Может, я просто переутомилась? Или это шок от Запада? Писала же Марина Влади, что Высоцкого в Берлине на Курфюрстендамм вырвало, когда он западное изобилие увидел. И кричал: „Кто же выиграл войну, твою мать?!“ Или мы слишком быстро едем… Или это беременность такая странная… Значит, рожу…»

Но через два дня в Риме пришла менструация. И Оле стало совсем плохо. Не евши ничего уже трое суток, она лежала в отеле, дремала и пила воду. Алеша позвонил отцу в Москву, тот связался с российским посольством, и вскоре хмурый русский доктор щупал слабый пульс Оли. Осмотрев ее, он вышел в коридор на переговоры с мужем.

– Может – простое переутомление, а может, и МДП, – неопределенно потер доктор свою толстую переносицу, разговаривая с Алешей в коридоре отеля.

– А как же нам… с экскурсиями? – задумался Алеша, глядя на репродукцию рисунка Леонардо в аляповатой рамке.

– Вот что, коллега. Я вашей супруге вколю седуксена с барбитальчиком. Пусть проспится глубоко. А с утра дадите ей реланиума. Но в Москве обязательно сходите к психиатру.

Оля проспала 14 часов и встала спокойной и отдохнувшей. Алеша дал ей таблетку, она приняла и, не завтракая, отправилась с ним на экскурсию по городу.

– Будем считать, что у меня диета, – пошутила она.

Но к вечеру она сильно устала, и ей страшно захотелось есть.

– Закажи мне в номер тост какой-нибудь и чай, – попросила она.

Алеша заказал. Оля посмотрела издалека на разрезанную вдоль булку с торчащим краем ветчины и чашку с чаем.

– Слон, выйди, пожалуйста.

Алеша поцеловал ее и вышел.

«Чего я, в самом деле? – Оля исподлобья смотрела на еду. – Иди, возьми и ешь».

Она твердо пошла к столу. Но после двух шагов ноги ее стали пластилиновыми, и этот пластилин вязкого страха стал плавиться. Смертельный тост, осклабившись, показывал ей мертвый свинцовый язык. Оля рухнула на кровать и разрыдалась.

– Зайка, как? – Алеша через некоторое время заглянул в дверь.

– Убери… унеси… – всхлипывала она.

Алеша вынес еду в ванную, присев на унитаз, съел тост, запил чаем, дожевывая, вернулся в комнату.

– Я одна полежу… – смотрела Оля мокрыми глазами в белую стену с дешевым покрытием.

Алеша присел к ней на кровать, вытер ей щеку.

– Слушай, а если глаза завязать?

– Я одна полежу, – повторила она.

– Я схожу на площадь, ладно?

– Ага.

Алеша вышел.

«И главное – здесь… по закону мирового свинства… За что мне?» – трогала она стену.

Слабость после рыданий опять потянула в сон.

Оле приснилось, что она в больнице, где матери оперировали грудь, и что она идет по больничному коридору к ней; входит в палату №16 и видит мать, сидящую на кровати и смотрящую на себя в ручное круглое бабушкино зеркало; мать совсем голая и веселая. «Оленька, посмотри, как мне резанули!» – дает она ей зеркало; но Оля и без зеркала видит, что обе груди на месте. «Они же обманули тебя, мама, и ничего не сделали!» – Оля с возмущением трогает правую грудь матери с твердым уплотнением внутри. «Ты неправильно смотришь, – мать дает ей зеркало. – Смотри туда!» Оля смотрит на тело матери через зеркало и видит, что у матери в теле вырезан чудовищный угол – правое плечо с правой грудью исчезли. «Теперь надо смотреть под этим углом, – улыбается мать. – В него видно все самое важное. То, что надо делать». Оля всматривается в угол на теле матери, и сквозь него действительно все видится по-другому, как бы по-настоящему; она наводит тело матери, как лупу на виднеющуюся в окне Москву и видит яркую надпись: «КОМБИКОРМ». «Иди скорей, они в пять закрываются, – советует мать. – Беги напрямую через помойку!» Оля бежит через громадную помойку, проваливаясь по пояс в зловонные нечистоты, выбегает на улицу и оказывается возле громадного здания с сияющей надписью «КОМБИКОРМ»; Оля дергает ручку огромной двери, но дверь заперта. «Я умру с голоду!» – с ужасом понимает Оля и стучит в дверь. «Девушка, чего вы ломитесь! У них всегда до пяти!» – раздается голос рядом; Оля видит старуху. «Я умираю с голоду!» – рыдает Оля; «Идите к кладовщику с черного хода», – советует старуха; Оля пролезает в бетонную щель и оказывается в огромном складском помещении, заваленном всякой всячиной; она идет и вдруг видит маленький столик в углу; за столиком сидит Лошадиный Суп с консервной банкой в руке; он молод и как-то печально-красив; не обращая на Олю внимания, он консервным ножом открывает банку; в банке пустота, но эта пустота и есть НАСТОЯЩАЯ ПИЩА; от нее идет пьянящий вкусный запах невероятной силы; Лошадиный Суп достает ложку и начинает есть из банки. «Дай мне! Дай мне!» – кричит Оля, ползая на коленях, но он не слышит и не видит ее; стоя на коленях, Оля ловит ложку ртом, но ложка мелькает быстро, как пропеллер, насыщая Бурмистрова: банка – рот, банка – рот, банка – рот; Оля подставляет свой рот совсем быстро, и ее больно бьет ложкой, выбивая зубы.

– Зайка! Зайка! Зайка! – Алеша тряс ее за подбородок.

– А? – очнулась она.

– Ты кричала. Давай еще таблетку дам?

Оля села, вытерла мокрое от слез лицо. Она все поняла. Это понимание не напугало ее, а, наоборот, успокоило.

– Слон, полетели в Москву.

– Сразу? А Греция?

– Мне очень плохо. Мне надо в Москву.

– Но… у нас те билеты пропадут. И надо новые покупать. Еще тыщу баксов.

– Тогда я одна полечу.

– Ну что ты городишь, зайка!

– Собирай вещи, и поехали.

– Ну, зайчонок, давай все обмозгуем трезво, давай не будем пороть го…

– Мне надо в Москву!! – закричала Оля. Они вылетели вечерним рейсом.

Москва встретила широкой темнотой пыльных улиц и родными дикими запахами.

Ночь Оля проспала с реладормом, а утром, едва она проснулась, Алеша объявил ей:

– Зайка, я еду за доктором.

– Мне не нужен никакой доктор, – потянулась она.

– Это толковый невропатолог, посмотрит тебя. Лежи и жди нас.

Алеша ушел.

Оля быстро встала, оделась, причесалась, глотнула воды, нашла деньги и вышла из квартиры. Голова кружилась, но работала удивительно четко и быстро. Оля чувствовала, что она очень слаба, но одновременно она с нежным удовлетворением ощущала себя сильно помолодевшей.

На проспекте Королева она поймала машину:

– Мясницкая.

Она помнила, как однажды Лошадиный Суп остановил там машину и ненадолго зашел в свой офис.

Выйдя из машины на Мясницкой, она быстро нашла этот серо-розовый, недавно отреставрированный дом с позолоченной доской. На доске было выгравировано:

Акционерное общество

ПРАГМАС

Оля вошла в дверь.

В большой бело-голубой прихожей маячил охранник в черной униформе и сидела девушка-вахтер.

– Здравствуйте, вы к кому? – улыбаясь, спросила она.

– Я к вашему… начальнику, – заговорила Оля и поняла, что забыла фамилию Лошадиного Супа, вспомнив только его имя – Борис.

– А у нас их целых два, – улыбалась девушка. – Вы к директору или к председателю?

– Я к Борису… – начала Оля.

– …Ильичу? – подхватила девушка. – Вам назначено?

– Нет. Я… по личному делу.

– Вам повезло, он у себя. Как о вас доложить?

– Скажите просто – Оля.

– Хорошо. – Девушка сняла трубку. – Марина Васильевна, тут к Борису Ильичу посетительница по личному делу. Ее зовут Оля. Да. Просто.

Девушка подождала минуту, доброжелательно кивнув Оле, потом положила трубку.

– Проходите, пожалуйста. Второй этаж, по коридору направо до конца.

Оля с легкостью поднялась по мраморной лестнице, но в коридоре у нее закружилась голова, и она прислонилась к стене.

«Только бы не выгнал…»

Придя в себя, дошла до приемной Бурмистрова.

– Проходите, Борис Ильич ждет вас, – открыла дверь секретарша.

Задержав дыхание, Оля вошла в кабинет. Бурмистров сидел за столом и разговаривал по телефону. Мельком глянув на Олю, он поднял кверху указательный палец и стал привставать с кресла, договаривая:

– Я в третий раз тебе говорю – им на хер не нужен весь противогаз, им нужна только металлическая часть, фильтры, понимаешь? Что? А маски пусть на хер он себе наденет! Чего? И чего? Вить! Ну, ты что, первый год замужем? Ну, найми двадцать лохов, посади на баржу, они тебе за сутки отвинтят. А маски за борт. И весь разговор. Давай.

Он бросил трубку на рычажки.

Оля стояла посередине кабинета.

Бурмистров хмуро обошел стол, приблизился к ней, долго и молча смотрел.

У Оли дрожали губы и колени.

– Что, на тот свет собралась? – беззлобно спросил он и ударил ее по щеке.

Оля в изнеможении опустилась на пол.

– Сколько суток не ела?

– Четыре… пять… – пробормотала она.

– Дура… – Он снял трубку, набрал. – Полина Андреевна? Здравствуйте. Значит, сегодня мне нужно. Да. Значит, пожалуйста, поезжайте туда как можно скорее, приготовьте прямо сейчас. А мы минут через… сколько надо вам? Давайте через час. Да. Спасибо.

Оля сидела на полу.

– Иди туда. – Бурмистров кивнул ей на два кресла возле журнального столика.

Она встала, пошла, села.

Бурмистров присел на угол стола, скрестил руки на груди.

– Где была?

– Мы путешествовали с мужем.

– Замуж вышла?

– Да.

– Что последний раз ела?

– Я… не помню… лобстера.

– Неплохо… Дура. Ты смерти моей хочешь?

– Нет… – прошептала Оля, в изнеможении откидываясь на кресло, и сладкие слезы потекли по ее щекам.

– Свинья, ну, свинья… – качал голой головой Бурмистров.

Без стука вошел довольный человек в белом пиджаке:

– Бориска, все тики-так!

– Чего? – хмуро буркнул Бурмистров.

– Они берут тридцать налом и восемьдесят под гарантию банка. А Хохол еще нароет у своих лохов двадцать – двадцать пять.

– А Лапин?

– А чего нам теперь Лапин? Он сам хапнул рублевый, сейчас полоса такая.

– Но он же у них теперь гарант.

– А что ему, хуем землю рыть? – широко заулыбался человек и покосился на Олю. – Резона нет. Пусть Малахов слепит новый договор, и все.

Бурмистров пожевал губами, глядя в паркет.

– Знаешь… вот что. Я с батей сам перетру. А ты пока запусти Женьку, да?

– Понял. – Человек вышел.

Бурмистров набрал номер.

– Олесь, трэба помиркиваты. Нет, сейчас. Давай, у трубы. Ага. Все, я выехал.

Он вышел из кабинета.

Едва за ним закрылась дверь, новый приступ сладких слез снизошел на Олю. Она беззвучно плакала, откинув голову на прохладную и мягкую кожу кресла. Благополучное возвращение к Лошадиному Супу наполнило ее измученное голодом и страхами тело сладким маслом нежности, которое она уже не боялась расплескать.

– Это нэ… это нэ… – повторяла она, как ребенок, смеялась и плакала.

Бурмистров вернулся через час – довольный и веселый.

– Поехали!

Опухшая от слез Оля встала.

– Плакала? – заглянул он ей в глаза.

Она кивнула.

– Это хорошо! – усмехнулся он и открыл дверь. Внизу их ждал большой черный джип с шофером и охранником. Оля с Бурмистровым сели сзади. Джип выехал на Садовое и понесся.

«Опять к Курскому», – поняла Оля.

Там, в сталинском доме с самой высокой в Москве аркой она ела невидимое последние полгода. Еще она знала, что в этом доме когда-то жил академик Сахаров.

Бурмистров смотрел в затемненное окно. Его гладко выбритая голова, невзрачное лицо, мутные глаза, суетливые руки, – все было родным.

Оля вдруг поняла, что она по-настоящему счастлива.

«Слава Богу, что он меня простил, – вздохнула она полной грудью. – А если б нет? Что тогда делать? Пусть бегут неуклюже пешеходы по ужас!»

– Да… – вдруг вспомнил Бурмистров, достал мобильный и стал набирать номер.

Водитель резко вильнул, обгоняя машину, мобильный выпал из рук Бурмистрова на пол.

– Извините, Борис Ильич, – пробормотал шофер.

– Уволю, Вася, я тебя на хер! – Бурмистров с улыбкой посмотрел под ноги.

– Я найду, – с удовольствием наклонилась Оля.

Она впервые в жизни увидела близко мобильный телефон. Это добавило еще одну маленькую порцию счастья. Заглянув под сиденье, она заметила его. С подсвеченным циферблатом, словно невиданное ночное насекомое из далекой тропической страны, мобильный лежал возле красивых ботинок Бурмистрова. Оля полезла туда и с тихим восторгом коснулась тонкой, костистой щиколотки Лошадиного Супа.

«Умный и нежный», – подумала она.

Вдруг раздался звук, словно машина въехала в сухое дерево, и высохшие ветки застучали по кабине.

– А! – громко сказал водитель.

Джип резко вильнул, Оля повалилась ничком, прямо на ботинки Бурмистрова.

И снова сухие ветки застучали по машине. И мелко посыпалось стекло.

Машина опять вильнула, визгливо затормозила и очень медленно поехала. Красивые ботинки Бурмистрова стали сильно пихать Олю.

«Зачем он?» – подумала она и стала подниматься.

Машина очень медленно ехала.

Оля подняла голову, оглянулась.

Десятки узких солнечных лучей пронизывали полумрак кабины. В лучах клубилась пыль. Оля глянула и не сразу поняла, что солнце пролилось в аккуратные круглые дырки.

Чудовищно размозженное лицо Бурмистрова пучилось кровавыми пузырями, руки мелко дрожали, ноги дергались, как у куклы. Шофер с пятью маленькими отверстиями в шее и плечах, содрогаясь, навалился на руль. Охранник с вырванной скулой и торчащей сквозь безрукавку ключицей откинулся к окну.

Оля смотрела.

Машина проползла немного, стукнулась о парапет и замерла.

Ноги Бурмистрова успокоились.

Абсолютная тишина повисла в кабине.

Но что-то двигалось.

Оля перевела взгляд.

Брызги мозга Бурмистрова ползли по темному стеклу.

Оля нащупала ручку двери, нажала, дернула и вывалилась из джипа.

«Ровное…» – прижалась она щекой к спокойному пыльному асфальту.

И сразу же стали тормозить машины, захлопали дверцы и пошли ноги.

«Это не родное…» – посмотрела Оля, встала на четвереньки и неожиданно для себя быстро побежала, пригибаясь и зажав рукой рот.

Она неслась по какому-то переулку на полусогнутых ногах и вспомнила, как в третьем классе они с Ленкой Коптеевой так бегали наперегонки от барбариса до ворот и обратно, а Ленка рычала, когда отставала.

«Татьяна Доронина…» – посмотрела Оля на полноватую женщину, несущую перевязанные рулоны обоев.

Женщина проводила Олю хмурым взглядом.

– А милиция? – спросила Оля и остановилась.

В левой руке она сжимала мобильный, правой придерживала висящую на плече сумочку.

– Ноль два? – спросила она и стала набирать на мобильном.

Но он все время или гудел, или молчал.

«И что теперь?» – Оля посмотрела на садящую в окне серо-белую кошку.

Кошка лизала лапу.

– Пошли, пошли, пошли… – Сунув мобильный в сумку, она быстро зашагала дальше по переулку и через некоторое время оказалась на Чистопрудном бульваре.

«Попить надо», – взглянула она на ларек, подошла, купила пластиковую бутылочку кока-колы, на ходу стала отвинчивать красную крышку. Из-под крышки забила розовая пена. Остановившись, Оля посмотрела на пену, и дремавшая последние сутки смертельная тяжесть ртутью поднялась из желудка по пищеводу. Олю вырвало желчью. Бросив бутылку, она добрела до лавочки, села.

– Умер, – сказала она, и весь мир сжался.

Ей вдруг стало все видно в мире. И все было тяжелое и мертвое.

– Там есть, – осипшим голосом прошептала Оля, вспомнив про квартиру с невидимой едой.

Она встала, дошла до метро, поймала машину и в оцепенении доехала до дома с самой высокой аркой. Поднялась на лифте, нашла ту самую квартиру, позвонила в дверь. Открыла невысокая пожилая женщина со спокойным добрым лицом:

– Здравствуйте! А у меня уж давно все готово.

Женщину звали Полина Андреевна, она помогала Бурмистрову в подготовке кормления, но всегда уходила до начала процесса. Оля вошла в большую прихожую.

– А где Борис Ильич? – Полина Андреевна пошла на кухню.

– Он… сейчас… – Оля заглянула в столовую.

Там стоял все тот же стол, сервированный на одного. Блюда с едой не было.

– А я жду, жду! – громко заговорила на кухне Полина Андреевна. – Думала, он отменил! Но тогда бы позвонил, да?!

Оля пошла на кухню. В голове у нее пела сухая пустота. Сердце жадно и тяжело билось. Полина Андреевна что-то убрала в холодильник, закрыла его и заметила стоящую в дверях Олю:

– А?

Оля молча вошла, жадно шаря глазами.

– Вы что-то ищете? – спросила Полина Андреевна.

– Где еда?

– Какая еда?

– Моя.

Полина Андреевна смотрела с улыбкой непонимания:

– А… тут только яблоки в холодильнике да кефир. Помыть вам яблоко?

Оля в упор посмотрела на нее. Полина Андреевна замолчала и перестала улыбаться.

Оля заметила на кухонном столе что-то накрытое полотенцем. Подняла полотенце. Под ним было то самое фарфоровое блюдо, из которого Лошадиный Суп накладывал невидимой пищи. Но в блюде была просто пустота.

Оля заглянула в холодильник. Там лежали яблоки, лимон, две пачки маргарина и начатый пакет с кефиром. В морозилке был только лед.

Оля стала открывать шкафы, выдвигать ящики.

Но ее пищи нигде не было.

Ужас охватил Олю. С позеленевшим лицом она застыла посреди кухни.

Полина Андреевна осторожно отошла в угол кухни.

Оля посмотрела на электроплиту. Там на одной конфорке стояли одна в одной три пустые кастрюли, на другой пустая сковорода. В сковороде лежала целая консервная банка без этикетки.

Оля взяла банку в руки. Банка была тяжелой, чуть больше среднего размера.

Олино сердце тяжело забилось, и из губ вырвался хриплый нечленораздельный стон. Дрожа всем телом, Оля стала искать консервный нож. Но его нигде не было. Тогда, положив банку на стол, она вытянула из наклоненного букового бруска с ножами самый большой нож. Он был тяжелый, как молоток, и острый, как бритва. Оля обхватила его удобную черную ручку двумя руками, с трудом сдерживая дрожь, размахнулась и вонзила нож в банку.

Его толстое крепкое лезвие пробило жесть как бумагу.

– Не знали! – зло усмехнулась Оля, оглядываясь на онемевшую Полину Андреевну, нажала на нож.

Она никогда в жизни не открывала консервные банки таким способом. Сделав пару рывков и неровно разрезав жесть, Оля, дрожа и топая ногой от нетерпения, потянула ручку ножа в другую сторону, силясь раздвинуть разрез. Левая рука, сжимающая край банки, сорвалась и порезалась о нож. Кровь закапала на стол и на банку. Но Оля смотрела не на кровь, а на уродливую, медленно раздвигающуюся, как рот железного дровосека, прорезь:

– Чтобы не прятать… гадина…

Жестяные губы раскрылись.

Рот железного дровосека был набит жидким говном.

Волосы зашевелились на голове у Оли. В банке была баклажанная икра.

– Нет! – засмеялась она и повернулась к Полине Андреевне. – Нет, это… нет…

Полина Андреевна с тихим ужасом смотрела на нее.

Оля выдохнула, заметила свою окровавленную руку, сняла с крючка маленькое кухонное полотенце с ежом, несущим гриб, обмотала им руку и пошла из квартиры.

Спускалась пешком по прохладной лестнице.

В сумке нежно зазвонил мобильный. Оля вынула его, посмотрела, нажала красную кнопку с изображением телефонной трубки, приложила к уху.

– Борь? – раздалось из мобильного.

Разлепив сухие губы, Оля издала неопределенный гортанный звук.

– Я, это, тут нанял шестнадцать рыл, они прикинули, ну и сказали, что за сутки отвинтят. Но я о чем: мы маску в воду кинули, а она не тонет ни хуя! Понимаешь, шесть тысяч масок… это проблема может быть крутая, Москва-река, все-таки, водяные наедут и пиздец… А машина к причалу подъехать не сможет, тут мусора разного горы… Борь, надо, это, ты свяжись с Самсоновым, пусть он пригонит пару говнососок, мы маски на мель скинем, а говнососки шлангами их засосут, прям с водой, а тогда…

Оля бросила мобильный в мусоропровод.

На улице солнце скрылось и заморосил редкий дождь.

Оля бесцельно брела, зажав правой рукой левую. Мертвый мир обтекал Олю и расступался равнодушной тяжкой водой. Она добрела до метро «Павелецкая», увидела под ногами забрызганные дождем трамвайные рельсы и остановилась.

На полосы рельс было приятно смотреть. От них шла волна уверенного покоя.

Оля двинулась вдоль трамвайного пути в сторону центра.

Дождь перестал и выглянуло робкое солнце.

Оля постепенно дошла до Нового Арбата, купила мороженое, посмотрела на него, выбросила в урну, свернула, миновала Щукинское училище и пошла по переулку.

Вдруг что-то бело-знакомое притянуло ее глаза. В переулке топорщилось кафе, недавно построенное из красного кирпича. В окне его сидел человек в белом пиджаке, которого Оля видела в офисе Бурмистрова.

Она остановилась.

С Белым Пиджаком за столом сидели еще двое – широкоплечий высокий блондин и худощавый человек с близко посаженными глазами. И этого человека Оля узнала сразу: тамбур, Бурмистров на коленях, упавшая на Олину ногу фотография. Татуировка на запястье.

– ИРА… – произнесла Оля.

Трое закусывали, разговаривая.

Оля вошла в кафе. Бармен равнодушно посмотрел на ее левую руку, перетянутую окровавленным полотенцем.

В кафе было накурено и сидели некрасивые люди. Но свободные места были. Стол с Белым Пиджаком и с ИРА был в самом углу. Оля села за неубранный стол рядом, спиной к ним.

ИРА встал и вышел.

Белый Пиджак допил пиво, закурил. Блондин жевал.

– Но с первым все остается тики-так, так что вы не пересылайте зря, ясно? А второй перешлите.

– Да это понятно.

– Время терять не надо, щас оно пригодится.

– Как получат – сразу.

– Конечно, ёптеть.

Они замолчали. Вскоре вернулся ИРА, вытер салфеткой мокрые руки.

– После дела всегда хезать тянет.

– Закон жизни, бля… – жевал блондин. – Я с утра посрал.

– Слушай, а у него же дача еще была? – ИРА налил себе пива.

– Да. В Малаховке, – ответил Белый Пиджак. – Но адреса я не помню. Да и она, это… не то чтобы. Так себе халупа. Но участок приличный.

– Найди адрес.

– Никуда не денется.

– Давай по маленькой накатим…

Звякнул графин, полилась водка.

– Чтоб Бориске Бегемоту на том свете было на что выпить и поебаться.

– Ага…

– Давай.

Выпили, стали закусывать.

Оля посмотрела на лежащий рядом с ее рукой столовый нож, испачканный в красном соусе. Потрогала его круглый конец. Потом открыла свою сумочку, порылась в ней, вынула маникюрные ножницы, встала, подошла к жующему Белому Пиджаку и с оставшейся силой вонзила ножницы ему в шею.

– Ай? – вскрикнул тот, как от укуса пчелы, и схватил руками воткнутые в шею ножницы.

Блондин молниеносно вскочил, отшвырнув стул, прыгнул к Оле и, поджав руки к груди, как кенгуру, легко, но со страшной силой ударил ее ногой в левый бок. Никогда в жизни Оля не получала таких ударов. Она отлетела, стукнулась о стену, сползла на пол. ИРА встал, в руке у него появился пистолет.

– Ай! Ай! А-а-й! – вскрикивал Белый Пиджак, приподнимаясь.

В кафе все смолкли и тупо смотрели на происходящее.

Оля не потеряла сознание от страшного удара, но совсем не могла больше дышать. Сердце ее смертельно затрепетало. Опершись спиной о стену, она потрогала свой левый бок. Рука нащупала ужасно-непривычную впадину со сломанными ребрами. Трясясь и икая, Оля пыталась втянуть в себя хоть глОток хоть глООток хоть глООООООООООток воздуха, но воздух не входил-дил-дил в губы и как аборт как аборт как аборт

как нар КОЗ

как наркоз и глОт глОт глОт

они розовые они

красные они жгучие и прекрАААсные МАМА и наркОООз уже уже уже уже уже уже

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– бабуль, а у меня сиськи вырастут?

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– сладкиеботинкисладкиеботинки.

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– ёжик несет гриб.

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– не вынимай, на хуй, лепило вынет!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– Оля, что у тебя с сонатиной?

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– эта сука с ним была!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– а Рудик Аньке глупости показывал!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– Надя, мы Оленьку на террасе купаем?

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– всех порву, бляди!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– положите его на стол, чего вы!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– у Парваза кошка родила трех.

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– тихотихотихотихотихотихо.

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– я тебе, бля, вызову!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– Ольк, отдай жука!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

– к стене все, на хуй!

– ДАЛИ СЛАВИНОЙ НАРКОЗ?

Белого Пиджака с торчащими из шеи ножницами выводили под руки. Бармен приложил салфетку к разбитой губе. Двое в спортивных куртках жевали, стоя у стены с поднятыми руками. Бутылка пива катилась по полу. ИРА вытянул из кожаных ножен трехгранное шило. Подошел к Оле. Быстро присел. Шило вошло Оле в сердце.

Но она этого не почувствовала.

Зеркаlо

20.4.2000.

1. Салат греческий.

2. Паштет из индейки.

3. Щука фаршированная.

4. Окорок молодого вепря в желе.

5. Суп-пюре из артишоков.

6. Лососина под горчичным соусом.

7. Седло серны с трюфелями.

8. Желе из мадеры.

9. Чайный пломбир.

Напитки:

водка, белое сухое вино, кальвадос.

Первый позыв: 19.42. Мягко, лапидарно. Звук: хаотический речитатив тромбона. Большой крендель в форме «омеги». Имя: «Бретцель». Цвет: почти шагрень, с кирпичным оттенком на конце. Сдержанный блеск. Пастообразность. Зеленоватые вкрапления: косточки маслины (греческий салат). ВСЕГДА глотаю. После прохождения через ЖКТ косточки маслин размягчаются. Запах такой косточки: рокфор. Вкус: сильно ссохшийся пармезан.

Второй позыв: 02.15. Мягко. Звук: деликатные жалобы басов. Девять коротких сегментов. Имя: «Бурлаки». Цвет: терракотовый с шагренью.

N.B. Помнить о простых истинах грустить о прекрасном и быть уверенным что все намеченное с чистым сердцем сбудется когда-либо вопреки всем отступлениям от первично намеченной цели ведь все пути прекрасного рано или поздно пересекаются и невидимые руки сливаются в рукопожатии.

21.4.2000.

1. Салат «Оливье».

2. Заливное из зайца.

3. Пирог с телячьим ливером.

4. Щи из рассады с крутонами из гречневой крупы.

5. Блины со стерляжьей икрой.

6. Свиная грудинка с капустой и яблоками.

7. Крем сливочный ананасный.

8. Желе из граната.

Напитки:

аквавит, красное сухое вино, сливовица.

Позыв: 23.00. Сначала тяжело, со стонами. Внутренние причитания. Последствие венгерской сливовицы. Потом мягко, лапидарно. Звук: отчуждающая прерывистость. Зигзаг в форме S и два сегмента. Имя: «Инь-Ян». Цвет: палевый с кирпичными вкраплениями. Пастообразность. Здоровая густота.

N.B. Собственно радость сама по себе не существует но способна возрождаться как Феникс из пепла в местах связанных с ключевыми и прекрасными поворотами судьбы например наша вторая встреча с Наташей в котловине прямо перед развалом фантастических камней сияющих и переливающихся в лучах угасающего светила.

22.4.2000.

1. Ржаной хлеб с водой.

2. Арбуз.

Позыв: 21.20. Феерически-энергичный выход. Требовательно-грозный звукоряд. Форма: безжизненный ландшафт. Цвет пережженного кирпича. Имя: «Ледниковый период».

N.B. Зачем сомневаться в правильности выбора юношеских путей ведущих к тем же самым целям что намечают дрожащие старческие руки если он помнит то выражение морщинистого лица склонившегося к хронике и как это было прекрасно когда старик повел пальцем всхлипнул и еле слышно попросил выключить свет и свет был сразу погашен.

23.4.2000

1. Суфле из рябчиков.

2. Пармская ветчина с дыней.

3. Борщ украинский с блинным пирогом.

4. Оленина с вишнями.

5. Перепела со смоквами.

6. Снежки.

7. Торт шоколадный.

Напитки:

красное сухое вино, ликер.

Ложный позыв: 21.10. Подлинный позыв: 0.44. Тяжелый выход: усилия, стоны, молитва. Звук от виолончельного тона до морских взрывов. Форма: зооморфный зародыш. Имя: «Тапир». Цвет: кирпично-песочный с розовыми (вишни) вкраплениями. Небольшая бугристость в «головной» части. Сдержанный блеск. Общая пастообразность с затвердениями (оленина).

N.B. Прощать ближнему своему необходимо не только до семидесяти семи раз но и до семидесяти семи миллиардов семиста семидесяти семи миллионов семиста семидесяти тысяч семиста семидесяти семи раз.

24.4.2000.

1. Винегрет.

2. Моцарелла с помидорами.

3. Рассольник с телячьими почками.

4. Осетрина в огуречном рассоле.

5. Поросенок с гречневой кашей.

6. Трубочки с ежевичным вареньем.

7. Пломбир миндальный.

Напитки:

белое сухое вино, красное сухое вино, граппа.

Позыв: 1.02. Опьяняющая лапидарность. Слезы, благодарение. Звук: короткие прорывы фагота. Форма: полукольцо и шесть коротких сегментов. Имя: «Мексиканцы за стойкой бара». Цвет: какао с легким золотисто-розовым налетом. Благородная матовость. Паштетообразная однородность.

N.B. Я слегка сомневаюсь в безгрешности сорванных цветов но я абсолютно уверен в полнейшей невинности опавших цветочных лепестков и недаром когда мы с Наташей хоронили опавшие лепестки роз в их саду и мне пришлось выкопать удивительную яму еще до рассвета и белая простыня приняла прелестно беззащитные лепестки и Наташины руки свернули ее и бросили в яму и первые комья земли с легким всхлипом посыпались на полотно и только слезы только слезы только слезы.

25.4.2000.

1. Молоко.

2. Манная каша.

3. Дыня.

4. Кефир.

5. Мармелад.

Первый позыв: 18.00. Агрессивная беспощадность выхода. Звук кипящей смолы. Форма: разлив лавы. Фейерверк растительных цветов. Имя: «Суматра».

Второй позыв: 18.07. Подавляющая агрессия. Звук: слюна в мундштуке трубы. Форма: исчерпывающий лаконизм жидкости. Имя: «Заросший пруд».

Третий позыв: 20.05. Выход: угрюмая настойчивость. Звук: первобытная алчность поглощения. Цвет: песочно-изумрудный. Предельная жидкообразность. Имя: «Кикимора».

Четвертый позыв: 4.21. Изнеможение принудительного выхода. Звук: отрезвляющие залпы. Форма: влажная хлопьевидность. Цвет: кошачий глаз. Имя: «Кислотный буран». Потрясающий карнавал деструктивности.

N.B. Не исчезнет не испарится и не покроется мутным налетом времени грустное расставание со случайно встреченным другом если Иван не знал когда очаровательные лошади подошли и стали пить и косили влажными глазами а ива колыхалась от воды и Иван усомнился в реальности происходящего если понимал и если завидовал прежнему прелестному ощущению доверчивой безропотности и если совсем ушло совсем растворилось совсем надломилось то никто и никогда не очнется от забытья от солнечного луча на замшелом камне.

26.4.2000.

1. Белорыбица с хреном.

2. Говяжьи мозги на ржаных гренках.

3. Щи из щавеля с пирогом с вязигой.

4. Печень косули по-гусарски.

5. Картофельные котлеты под грибным соусом.

6. Мороженое тутти-фрутти.

7. Компот из апельсинов.

Напитки:

водка, красное сухое вино, ликер.

Позыв: 23.00. Кратковременное усилие с разрешающей легкостью. Звук: шорох жареных каштанов. Форма: волнообразный полумесяц в полужидкой среде. Имя: «Плезиозавр». Цвет: палево-коралловый, с темно-коричневыми (печень) и изумрудно-янтарными (апельсины) включениями. Тонкий конец полумесяца в меру рассыпчат. Завораживающая гипермаслянистость.

N.B. Перед прикосновением руки перед поворотом плеча перед вздрагиванием ресниц перед выгибом шеи перед наклоном стана перед воздыманием груди перед онемением губ перед трепетанием ноздрей перед колыханием волос перед дрожанием колен перед бледностью щек перед мерцанием глаз перед рассыпанием слов мы не всегда знаем о великолепной сладости и слабости исхода но всегда догадываемся о чудесной нерукотворности вершимого без нашей воли.

27.4.2000.

1. Салат «Цезарь».

2. Галантин из индейки.

3. Жульен из белых грибов и креветок.

4. Ботвинья с тёртым балыком.

5. Телячьи ножки под белым соусом.

6. Цыплята табака.

7. Торт вафельный.

8. Тирамису.

Напитки:

водка, красное сухое вино, арманьяк.

Первый ложный позыв: 21.35. Второй ложный позыв: 2.01. Звук: напряженный контрабас.

N.B. Ее поразительное нежелание играть какую-либо роль в театре жизни насторожило меня с того самого удара молнии в вершину могучего дуба на лугу совсем уж не правильно не просто не невинно но превосходно сохранила Наташа чувство потрясающего равнодушия к этому удивительнейшему событию и положила узкие ладони на свежерасщепленное дерево которое только что стояло и шумело внушительной кроной и дарило тень прохожему и жило своей жизнью и шумело листвой и колыхало и пело и трепетало и спало и вздрагивало и этот изумительный в своей невинности обман.

28.4.2000.

1. Бутерброд с сыром.

2. Вареная капуста.

3. Редис.

4. Конфета «Стратосфера».

Позыв: 19.19. Незаметная легкостъ выхода. Чарующее отсутствие усилий. Слова тихой благодарности. Внутреннее умиление. Звук лопнувшей струны. Два одинаковых сегмента, величиной с грецкий орех. Шоколадно-молочный тон с белыми прожилками (капуста). Мягкая маслянистость. Имя: «Мамины клипсы». Трогательный минимализм.

N.B. Проходит и смывается волной покоя и воли почти все но те очаровательные избиения в армии никогда не сотрутся из памяти о прекрасном о это было потрясающе прекрасно когда Анатолий впервые переступил порог невероятной казармы и весь влажный воздух в ней был напитан очаровательным страхом и в этом воздухе как испуганные кенгуру проносились худые тела молодых солдат а иногда прелестно медленно и тягуче с пластикой тиранозавров проходили служивые солдаты сонно высматривая очередную хрупкую жертву.

29.4.2000.

1. Салат из помидоров.

2. Гусиный паштет с гренками.

3. Тройная уха с расстегаем.

4. Бекасы в мадере.

5. Телячья грудинка с раками и цветной капустой.

6. Зефир с абрикосами.

7. Лесные ягоды.

Напитки:

белое сухое вино, херес.

Позыв: 18.50. Энергичный выход. Две порции. Звук: настойчивый саксофонный лаконизм. Первая: форма вытянутого яйца цвета пемзы с гиперуплотнениями на толстом конце. Вторая: 8 сегментов в виде запятых цвета кофе с молоком с красноватыми вкраплениями ягод. Имя: «Орлиное гнездо». Сухость первой порции дополняет сдержанная маслянистость второй. Пугающая неоднородность.

N.B. Я люблю людей не просто за подобие себе а за их способность зеркально воспроизводить тончайшую радугу моего самоочарования.

30.4.2000.

1. Вареные говяжьи мозговые кости.

2. Ржаные сухари.

3. Чеснок, толченный с крупной солью.

Напитки:

водка.

Позыв: 2.33. Тревожащая неординарность нарастания. Звуки напряженного противостояния. Цвет плотского отчуждения. Форма: ипохондрическая мегаломания. Имя: «Подземная армия».

N.B. Понимать и обнимать необходимо и достаточно хотя самообъятия в широком русском поле требуют даже не самопонимания а самопрощения в высшем очаровывающем смысле.

1.5.2000.

1. Рыжики соленые.

2. Паштет из налима.

3. Майонез из дичи.

4. Суп-пюре с трюфелями.

5. Омар в коньяке.

6. Седло барашка с грушами.

7. Желе из черешни.

8. Ананасы в шампанском.

Напитки:

водка, красное сухое вино, шампанское.

Позыв: 23.18. Медленный, последовательный выход. Приятые усилия. Слова радости. Звук: аэродинамическая труба. Форма: спиралевидное наслоение сегментов различной длины. Имя: «Всадник». Легкое колебание палево-кофейных оттенков. Гомогенная пастообразность. Сочная густота. Благородная матовость.

N.B. Любовь к камням потрясает душу а сердце оставляет в состоянии благостного безразличия.

2.5.2000.

1. Белужья икра.

2. Сёмга копченая.

3. Суп из бычьего хвоста.

4. Утка с яблоками.

5. Курник.

6. Бланманже миндальное.

7. Печеные яблоки.

Напитки:

водка, шампанское, красное сухое вино, текила.

Позыв: 19.59. Резкий, бурный выход. Потрясающее обилие. Внутренние взвизги. Звук: колеблющиеся барабанные всплески. Удивительная аморфность. Цветовая гамма: от кофейно-шоколадного до песочно-глиняного с оранжеватыми (суп из бычьего хвоста) всполохами. Рыхлость в сочетании с пастообразностью. Имя: «Курская дуга». Тревожная замысловатость.

N.B. Как она вошла о как она вошла неся спящую кошку на руках и стараясь не задеть манекены стоящие вокруг густым лесом и улыбаясь мне той бесподобной улыбкой что способны породить только ее доверчивые губы о эта отрешенность о этот нечеловеческий шорох ее туники о эта потрясающая твердыня внутреннего стержня молчания сего удивительного существа.

3.5.2000.

1. Тюря.

Позыв: 20.16. Унылая замедленность выхода. Скупость во всем. Звук: старческое брюзжание контрабаса. Форма: прерывистая ленточностъ. Безразличие коричнево-зеленых тонов. Имя: «Командировка в провинцию».

N.B. Загадка опустошенности вовсе не в явном нарушении равновесия прекрасного а в тайном следовании закону борьбы прекрасных противоположностей о котором я догадался только после прикосновения к спящей груди Анатолия и руки руки они рассказали слишком многое даже голос заживающего пореза от ракушки способен заглушить вечную музыку сфер и не стоит утешать меня.

4.5.2000.

1. Салат «Провансаль».

2. Сельдь в маринаде.

3. Тарталетки с паштетом и сыром.

4. Раковый суп.

5. Ростбиф.

7. Кролик в белом вине.

8. Желе из слив.

9. Кисель клюквенный.

Напитки:

красное сухое вино.

Ложный позыв: 22.34. Подлинный позыв: 0.18. Выход с медленно-кипучим началом и бурным финалом. Звук: нарастающий шорох листьев с гневным злобно-завистливым ворчанием. Пугающе сложная форма: три широких сегмента, пронзенные необычайно узкой, загибающейся на конце «стрелой» и накрытой сверху массивной пирамидой. Имя: «Исход из Египта». Изумительный молочно-шоколадньй цвет трех сегментов. Грозный густо-терракотовый тон пирамиды. Робкое колебание палевых оттенков «стрелы». Сочетание настойчивой вязкости с доверчивой разрыхленностью.

N.B. Например приходит вестник с маленьким гробом для ребенка который еще не умер и недоверчиво смотрит из угла на свою будущую колыбель а мать молчаливо гладит ему прощальную одежду а я продолжаю как ни в чем не бывало играть сонату Шумана и вижу в зеркале отвернувшегося к окну отца и его скупые жестокие слезы заставляют меня сбиться с темпа прижать руки к губам и издать такой внутренний вопль восхищения очаровательным что шерсть встанет дыбом на дремлющей в клетке обезьянке.

5.5.2000.

1. Колбаса краковская.

2. Концентрат «Суп куриный».

3. Консервы «Сом в томатном соусе».

4. Сникерс".

Напитки:

пиво «Золотая бочка», какао.

Позыв: 23.55. Усталое безразличие выхода. Звук: ночное уханье филина. Форма: чайник, облитый кабачковой икрой. Имя: «Терминатор». Поразительное бездушие.

N.B. Невозможно не любить сладко ненавидящих тебя за их слишком грубо замаскированную а значит внутренне оглушающую нежность.

6.5.2000.

1. Семечки подсолнуха.

2. Квас.

3. Сардельки свиные с макаронами.

4. Пряник «Победа».

Напитки:

портвейн «777», чай.

Позыв: 18.40. Бодрость внезапного выхода. Витальная полнозвучность. Земляная полноцветность. Антропоморфность с женскими аллюзиями. Имя: «Беременная Афродита».

N.B. Но и просто если захотеть и поверить как в превосходное так и в обыкновенно прекрасную вещь совсем уж необходимую тебе и с другой стороны а необходимо ли необходимое необходимо ли прекрасное в смысле преодоления сна бытия и вообще нужно ли совсем необходимое и предельно простое по-нечеловечески именно по-нечеловечески но не в смысле выхода за грань а в смысле осознания жизни через превосходное например через цветок и жизнь понятна как цветы и сирень и сирень цветы когда сад они совсем уж запустили и забросили но сирень там сирень сирень сирень там просто на удивление всем прелестникам и прелестницам сирень по весне по маю по теплому воздуху прямо со станции с последней электрички и сирень сирень сирень а свет горел только на веранде и они с матерью мыли посуду после гостей в двух тазах а Гайдар был не на привязи и бегал по участку и потявкивал в темноте на соседскую овчарку Дору а сирень как громадные громадные массы в темноте так навалилась и наваливалась и густое совсем густое и даже до приторного как запахи но не после дождя а перед ночным дождем и запах валил как снег и наезжал как бульдозер а Наташа выглянула и смотрела а я стоял у калитки и молчал хотя подумал lilac.

7.5.2000.

1. Угорь копченый.

2. Грибной салат.

3. Холодник.

4. Форель разварная.

5. Тетерев с брусничным вареньем.

6. Крем-брюле.

7. Фрукты.

Напитки:

Шампанское, белое сухое вино, ликер.

Позыв: 18.40. Изматывающе-тягостный выход. Огорчительная дискретность. Звук: вакуумный обертон. Жестокий зооморфизм: целокупная кучеобразность в виде горбатого медведя. Имя: «Гималаи». Требовательный кирпичный цвет. Чрезмерная маслянистость. Деликатные вкрапления светлого: какао с молоком. Статика свежей лавы. Пастообразная агрессивность. Сомнительная неоднородность.

N.B. Полнота чувства отчужденного очарования напоминает мне девичью кровать шестнадцатилетней Анечки после упоительного отказа матери помочь ей преодолеть робость перед котенком разорвавшим ее вышитую подушку ее слезы на простыне ее спеленатая кукла ее гневно запрятанный под подушку платочек ее скомканный пододеяльник и совершенно права Наташа мир без любви действительно не стоит ломаного гроша.

8.5.2000.

1. Салат из креветок.

2. Балык.

3. Буженина.

4. Солянка рыбная.

5. Лисички в сметане.

6. Оленина с клюквой.

7. Маковый рулет.

8. Пломбир кофейный.

Напитки:

красное сухое вино.

Позыв: 6.06. Плавная поступательность. Тягуче-пьянящий выход. Молитва благодарения. Освобождающее нарастание покоя. Изумительная беззвучность. Форма: толстый сегмент в окружении полужидкой массы. Завораживающий глобализм. Имя: «Морской лев». Динамичный цветовой контраст от янтарно-желтого к тону вспаханной земли.

N.B. Счастье это когда тебя не понимают но обнимают.

9.5.2000.

1. Жареная картошка.

2. Топленое молоко.

Позыв: 18.17. Детский выход. Ностальгия, сладкое ущемление сердца, слезы, причитания. Шокирующий звуковой разбой. Формальное триединство. Цветовая палитра: разнообразие оттенков желтого. Имя: 'Трехколесный велосипед".

N.B. Когда эта прелестница говорит мне про потрясающее душу ночное прощание что я должен просто отдаться прекрасному и что тогда сразу все встанет на место как в скважину ключ и сразу все будет великолепно и ведь они знают что сами делали прекрасное и тихо продолжают делать с надеждой на меня как и главное как и самое восхитительное и я готов отдать всю мою радость потери высоких чувств в угоду убогой нежности сразу и без остатка.

10.5.2000.

1. Салат «Оливье».

2 Пирог с мозгами и грибами.

3. Холодец куриный.

4. Суп из репы.

5. Пельмени сибирские.

6. Глухарь с айвой и земляникой.

7. Торт «Прага».

8. Голубика.

Напитки:

водка, ликер.

Позыв: 23.41. Энергичный выход. Звук: сардонические синкопы хлопков. Впечатляющее торжество аморфности: рассыпчатая холмистость. Имя: «Дар Валдая». Убедительность кофейно-шоколадной палитры. Отстраненно-матовый блеск. Подавляющая гомогенность.

N.B. Давно забытый мартиролог всплыл в памяти подобно мертвому киту и тут же взрыв жасмина и полуденные пчелы и стрельба по очаровательным фонарям и совершенно невыразимая прелесть Виктора с его плечами гребца и удивительнейший крокет наших глаз и убийственная прелесть совместно принятого решения.

11.5.2000.

1. Заливная осетрина.

2. Паштет из гусиной печени.

3. Устрицы.

4. Суп из белых грибов.

5. Индейка с каштанами.

6. Люля-кебаб.

7. Земляника со сливками.

8. Пирожное и Эклер".

Напитки:

белое сухое вино.

Позыв: 19.00. Брутальный вулканизм. Стоны, хохот. Звук: сентиментальный оптимизм кларнета. Причудливое многообразие форм: сочетания коротких и длинных сегментов с двумя спиралевидными образованиями в «озере» цвета бронзы. Гиперматовость, порождающая «эффект замши». Подкупающая монументальность. Имя: «Позднее Средневековье».

N.B. Любить любить о как это трудно в век мировой войны с прекрасным.

12.5.2000.

1. Булка со сметаной.

2. Суп перловый.

3. Каша пшенная.

4. Чай с печеньем «Салют».

Позыв: 22.09. Опьяняющее до слез естество выхода: спокойная самодостаточность. Звук: ласковые причитания контрафагота. Цвет: золотисто-каштановый со светлыми вкраплениями. Форма: оплавленная усталость антропоморфизма. Имя: «Хиросима». Сумрачная ширь покоя.

N.B. Гнилые погосты очаровывают даже грубые души пробуждая их хоть на миг от сна угрюмой действительности а я снова посетил с Александрой и прелесть нашего поцелуя на холмике безымянной могилы как она божественно умеет отдавать себя всю если это дар а не приобретенное то я бесконечно сладко с мучительным стоном завидую ей.

13.5.2000.

1. Суп из чечевицы.

2 Колдуны в сметане.

3. Паэлья.

4. Лобстер на гриле.

5. Фруктовый суп.

Напитки:

пиво «Lowenbrau».

Позыв: 23.00. Сладкая преступность выхода. Звук тонущего пьяницы. Форма: девичья коса. Цвет: каштановые волосы с янтарными включениями. Имя: «Анастасия».

N.B. Я не пойду хоронить эту прелестницу даже если она сама восстанет из мертвых и прилетит ко мне сюда в деревню и будет на коленях умолять я им не очарователь и не прощу никогда отступничества от планетарной нежности я стою на незыблемом принципе прекрасного и даже крах вселенной не сможет поколебать его.

14.5.2000.

1. Грудинка спаниеля в сухарях.

2. Ватрушка творожная.

3. Квас монастырский.

Позыв: 19.30. Прелесть! Прелесть! Солнечный выход. Звуки пробуждающегося мира. Потрясающая гармония ощущений, провоцирующая слезы, молитвы и целование собственных колен. Форма: множество коротких спиралей. Цвет свежевыпеченного ржаного хлеба. Имя: «Всюду Жизнь!»

N.B. Отдавать свою нежность по частям приятней но безопасней а нежность отданная сразу заставляет меня на время потерять себя что потрясает как и все грозно очаровательное.

15.5.2000.

1. Сырая говядина.

2. Козье молоко.

Позыв: 3.07. Нарастающее безумие выхода. Звуковой апокалипсис. Грозные оттенки кровавого. Внутреннее напряжение, молитва покаяния. Мускулы гладких форм. Имя: «Bodybuilder».

N.B. Если человек осознает себя автономной культурной единицей он должен поступать в соответствии со своими моральными принципами и неизменно идти на поводу очаровательных первобытных инстинктов но только с запредельной степенью самоочарования и самозабвения.

16.5.2000.

1. Кот в сметане.

2. Вода питьевая.

Позыв: серебристая стена ночи. Очень русский выход. Осознание бытия как необходимой и достаточной степени одиночества. Цвет многовекового мёда фараонов. Имя: «Полигон». Второе имя: «За великими реками встанет солнце и в утренней мгле с опаленными веками припаду я устало к земле».

N.B. Человек устает не от себя самого а от отношения к себе самому и очаровывающе-потрясающую роль в этом играют люди-зеркала.

17.5.2000.

1. Моя левая икра в томатном соусе.

2. Хлеб пшеничный.

Напитки:

водка, арманьяк, шампанское.

Необходимо правильно понимать идею прелестной самодостаточности. Позыв: «Полуночный разбойник». Выход: «Адекватная неоромантика». Цвет: «Сумрачная неоготика». Форма: «Асимметричный неоклассицизм». Звук: «Фольклорный неопозитивизм». Необходимо правильно дотянуться до счастья. Мешают пенис, тестикулы, три нижних ребра.

18.5.2000.

1. Салат из моего пениса.

2. Мои тестикулы в собственном соку.

3. Мои ребра на гриле.

Напитки:

моя моча.

Позыв: 24.00. Предбожественность выхода. Предбожественность звука. Предбожественность цвета. Предбожественность формы. Предбожественность имени: «ПРЕДБОЖЕСТВЕННЫЙ».

N.B. Завтра я стану Богом.

19.5.2000.

ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+ANUS+ROT+A

Пепел

Антон Колбин сидел в своем просторном бело-серо-зеленом кабинете, жевал теплый тост, запивая минеральной водой, и перелистывал накопившиеся за неделю факсы.

На вид ему было лет сорок пять. Круглое, слегка припухлое лицо с узкими золотыми очками на широкой переносице было брезгливо-сосредоточенным.

На огромном буковом столе овальной формы стояли телефонный аппарат 1915 года, мраморная пепельница, две модели спортивных самолетов, яшмовый письменный прибор с календарем и ежедневником, стальные часы в форме качающегося круглого маятника и хаконива – миниатюрный японский садик в деревянном ящике. Здесь же лежали мобильный телефон, свежий номер «Коммерсанта», серебряный портсигар с золотой зажигалкой, толстая синяя ручка с золотым пером и иранские костяные четки.

На стенах висели две картины – «Воздушный парад в Тушино» Дейнеки и «Первая экспедиция на Сатурн» Соколова.

Белые шелковые шторы были подняты.

Вошла секретарша с чашкой кофе на подносе. И сразу же за ней ввалился толстый бритоголовый Гвишиани в черных широченных брюках, черной рубашке и желто-синем галстуке.

– Антон, я прочел. – Он положил на стол кожаную папку.

– Ну? – не отрываясь от чтения, дожевывал Колбин.

– Не знаю! – Гвишиани вскинул мясистые руки с золотым перстнем и хризолитовыми запонками, шлепнул себя по бедрам и прошаркал к окну.

– Чего ты не знаешь? – Колбин кинул бумаги на стол, взял чашку, отхлебнул.

Секретарша унесла тарелку и пустой стакан.

– Австрийцы приедут уже через неделю. Это раз, – заговорил Гвишиани, загибая пальцы и раздраженно глядя в окно. – Сборка нэ готова – это два. Баренбойм все навалил, бладь, на нас с Арнольдом, а сам засел в Вене – три!

– А четыре? – Колбин открыл портсигар, вынул тонкую сигарку, закурил.

– Антон, что я покажу австрийцам? – повернулся Гвишиани. – Мою валасатую, бладь, жопу?

– Отвезешь их во Внуково. Покажешь два пустых ангара. Жопу тоже можешь показать.

– Спасибо, дорогой…

– У нас пролонгация до шестого ноября, чего ты дергаешься? Свозим их в «Царскую охоту». Потом к Илонке.

– Пралангация! – Гвишиани покрутил в воздухе кистью правой руки. – Пралангация… Баренбойм нас откровенно кидает, а ты – пралангация!

– Прорвемся, Отар. – Колбин откинулся на спинку кресла, потянулся. – Скажи, что там за лажа с альбомом? Я уехал – конь не валялся, приехал – то же самое.

– Да напечатают они, нэ волнуйся… – сразу устало обмяк Гвишиани и тяжело двинулся к столу. – Она девятого в типографию сдает, а они быстро сделают.

– У тебя с ней милые отношения сложились, – ухмыльнулся Колбин, качаясь в кресле. – Как у папы с дочкой.

Гвишиани шлепнул себя по ляжкам, облокотился на стол.

– Вот, бладь, загадка! До сих пор нэ пойму, как Баренбойм мог прогнуть меня с этой бабой! Я Свэтку уволил! Свэтку! Помнишь, как она крутилась? А эта? Возьми, возьми! Классная баба! Пидэр, бладь! Как он меня прогнул, а?

– Ну, тебя прогнуть не сложно, – раскачивался Колбин, дымя. – Только, если к юбилею не будет альбома, я тебя женю на ней.

– Да будет, Антон, будет. Все будет. Я из этой блади душу вытрясу.

Белая дверь приотворилась, показалось лицо секретарши.

– Отар Георгич, тут с вертолетного приехали. Мамченко.

– Ааа… – тяжело оттолкнулся от стола Гвишиани.

– Скажи ему, чтоб к октябрю, – перестал качаться Колбин. – Иначе – хуй на рыло. И чтоб всю партию сразу.

– Всю, бладь, а как же… – Гвишиани вышел.

Колбин снял трубку телефона:

– Рита, Перлина ко мне.

Через пару минут в кабинет вошел стройный узкоплечий Перлин.

– Борис, – спросил Колбин, не глядя на вошедшего, – я не понимаю. Мы с Раменским подписали договор или нет?

– Конечно, подписали, Антон Вадимыч, – поднял красивые брови Перлин.

– А почему каркасы зависли?

Перлин быстро поправил очки.

– Антон Вадимыч, нам Воловец откровенно гадит. Нам, и главное – Сергею Ильичу.

– Сергей Ильич меня не колышет. – Колбин взял четки, стал перебирать. – Почему каркасы зависли?

Перлин бодро вдохнул, готовясь высказаться, но позвонил мобильный.

Антон взял, приложил к уху:

– Колбин.

– Восемь, двенадцать, – откликнулся мужской голос.

Колбин стремительно побледнел. И положил мобильный на стол.

– Они же, Антон Вадимыч, сварили сразу после предоплаты, а с обтяжкой запросили еще двадцать, – заговорил Перлин. – Я к Воловцу трижды ездил, Миша свидетель, а он затерся с «Жуковским», там партия на два лимона, понятное дело, чего им «Леонардо». Короче, взяли мы с Мишей платежку и распечатку, поехали второго прямо с утра, вхожу я к нему, а у него уже рыло это сидит. Но я совершенно спокойно говорю: Афанасий Ильич, мы с вами один институт кончали, так что давайте не будем играть в эти…

Колбин поднял руку.

Перлин замолчал.

Бледный Колбин смотрел на хакониву, перебирая четки. Перлин непонимающе уставился на него. Колбин приподнялся с кресла, прошелся по кабинету, сжал кулаки и шумно ритмично выдохнул. Открыл узкий шкаф, надел пиджак, взял мобильный и вышел из кабинета.

Сидящая за компьютером секретарша покосилась на него.

Колбин прошел через холл, спустился по лестнице. В большой прихожей трое охранников и шофер смотрели телевизор с выключенным звуком. Завидя приближающегося Колбина, они встали.

– Ключи. – Колбин согнул и сунул в рот пластину жвачки.

Шофер достал ключи от машины, протянул Колбину.

– А завтра как, Антон Вадимович?

– К десяти в офис. – Колбин вышел в открытую охранником дверь и оказался во дворе.

Здесь стояло пыльное московское лето.

Колбин открыл свой серебристо-серый трехсотый «мерседес», сел, завел, объехал помятый джип Гвишиани, вырулил на Пречистенку и понесся к Садовому кольцу. Пробок не было, и минут через десять «мерседес» припарковался на Смоленской площади возле универмага. Колбин вылез, прошел к подземному переходу и спустился по нечистым ступеням.

Поспелов сидел в переходе у кафельной стены, подложив под себя кусок картона. На нем была его неизменная чудовищно замызганная поролоновая куртка, рваные шерстяные штаны и стоптанные зимние сапоги. Рядом на бетонном полу лежала солдатская шапка-ушанка с горстью монет. Грязными руками Поспелов сжимал небольшую гармошку, пиликающую нестройную мелодию.

– «Голубой вагон бежит, качается, скорый поезд набирает ход, ох, как жаль, что этот день кончается, лучше б он тянулся целый год…» – сипло пел Поспелов. Мутные глаза его были полуприкрыты, щетинистое лицо ничего не выражало.

Колбин подошел к нему.

Поспелов допел песню до конца и взглянул на Колбина.

Колбин повернулся и пошел. Поспелов встал, высыпал мелочь из шапки в карман, подхватил гармошку и захромал вслед за Колбиным.

Подойдя к машине, Колбин открыл заднюю дверцу, а сам сел за руль. Поспелов уселся на заднем сиденье, положил гармошку на колени. Запах застарелой мочи наполнил салон «мерседеса».

Колбин вырулил на Садовое. Ехали молча. Колбин, жуя, напряженно смотрел вперед, Поспелов вертел лохматой грязной головой, глазея по сторонам.

Лисович ждал их на углу Цветного бульвара и Садового кольца. Высокий и сутулый, он стоял в сером костюме, держа в руках потертый портфель. Сухощавое конопатое лицо его со старомодными очками выглядело устало-недовольным.

Колбин притормозил, открыл дверь. Лисович, кряхтя, влез, сел на переднее сиденье, прижал портфель к груди.

Молча тронулись дальше. «Мерседес» проехал по бульварному кольцу, свернул на Тверскую, развернулся возле Белорусского вокзала и вскоре подруливал к зданию Государственной Думы. Здесь беспорядочно стояли депутатские машины. Колбин вылез и поднял вверх руку.

Из черного с затемненными стеклами джипа вышел охранник, открыл заднюю дверь. Маленький коротконогий Самченко вылез, уверенно засеменил к Колбину. Абрикосового цвета тройка обтягивала его круглую фигуру, грушевидная голова с ежиком рыжих волос бодро подрагивала в такт ходьбе.

Опустившись на заднее сиденье рядом с Поспеловым, он глянул на часы, расстегнул ворот сорочки и оттянул узел синего в белый горошек галстука.

«Мерседес» выехал на Ленинский проспект, потом свернул на улицу Вавилова и направился к Черемушкинскому рынку.

Припарковавшись на обочине, Колбин вылез, миновал толпу старух, торгующих пакетами, вошел в здание рынка и огляделся.

Назирова сидела с тремя подругами на ящиках с зеленью и ела чебурек. Завидя Колбина, она выплюнула непрожеванный кусок, вытерла рот подолом юбки и, сказав что-то по-азербайджански подругам, заспешила к выходу. Она была коренастой, широкозадой, со смуглым черноглазым лицом. Поверх красно-желтого платья на нее была надета сиреневая кофта с блестящей вышивкой.

Назирова разместилась на заднем сиденье машины рядом с вонючим Поспеловым и вспотевшим Самченко.

На Профсоюзной заправились 95-м бензином. Колбин выплюнул в окно жвачку, поднял стекло и включил кондиционер.

В Сокольники приехали в пятом часу. Запарковались возле обшарпанного пятиэтажного дома, поднялись на третий этаж.

Худой, болезненного вида молодой человек в потрепанной одежде открыл им дверь, повернулся и захромал в глубь квартиры, опираясь на палку.

Пятеро проследовали за ним. Двухкомнатная, сильно запущенная квартира была сплошь заставлена каменными фаллосами самых разнообразных форм и размеров; самый большой из них, вырубленный из гранита, упирался темно-серой полированной головкой в облупившийся потолок, толстые и тонкие толпились на полу, совсем мелкие нефритовые и яшмовые фаллосы сверкали бело-зеленой россыпью на подоконниках. Мебель в квартире отсутствовала.

Пятеро осторожно проследовали по проходу в фаллосах, гуськом вошли в дальнюю комнату. Здесь фаллосы стояли совсем густо, за исключением одного угла, где на полу лежал грязный матрац, полунакрытый аккуратно сложенным верблюжьим одеялом. На одеяле были так же аккуратно разложены: мобильный телефон, медный пест, черная лакированная шкатулка и кривое толстое шило с костяной рукояткой. Совсем в углу виднелась объемистая клеенчатая сумка с чем-то.

Молодой человек встал на край матраца, опершись обеими костлявыми рукам о палку. Он явно выглядел старше своего возраста, – узкое бледное лицо с бескровными губами и острым подбородком было тронуто морщинами, кожа местами шелушилась, один глаз сильно косил. Две обширные залысины наползали с большого выпуклого лба на голову, терялись в грязных спутанных волосах.

Вошедшие встали перед ним тесным полукругом так близко, что едва не касались его.

– Здравствуйте, легкие, – тихо произнес юноша, глядя в пол.

– Здравствуй, отец, – хором ответили вошедшие и стали осторожно раздеваться до пояса.

Раздевшись, каждый зажал свою одежду между ног.

Молодой человек поднял лицо и быстро, но пристально глянул на обнаженные торсы стоящих. У каждого из них на плечах и в центре груди были старые и новые точечные шрамы. Некоторые были совсем белые, другие розоватые, лиловые; недавние шрамы покрывали коричневатые корки. Все пятеро стояли, опустив головы.

Молодой человек положил палку на одеяло, взял в левую руку пест, в правую шило и с трудом выпрямился на подрагивающих ногах.

– Печать тяжелой силы, – произнес он и стал быстро колоть стоящих шилом в плечи и грудь, тут же прижимая к ранкам медный пест, словно промакивая им кровь.

Впрочем, крови выступало совсем немного.

– Печать, печать тяжелой силы… печать тяжелой силы… – бормотал он, работая равномерно, как машина.

Пятеро принимали уколы молча.

В это время из кухни выбежали два молодых хорька и стали небыстро гоняться друг за другом между стоящими фаллосами. Юркие тела их бесшумно замелькали в каменном лесу.

– Печать тяжелой силы, печать тяжелой силы, – колол и бил юноша.

Хорек проскользнул у него между ног и стал обнюхивать замызганные сапоги Поспелова. Другой хорек прыгнул на своего сородича, и они, пища, покатились меховым клубком.

Юноша положил шило с пестом на одеяло, взял шкатулку, открыл. Шкатулка была полна сероватого порошка.

– Семя тяжелых… семя тяжелых… – забормотал молодой человек, прикладывая порошок к ранкам стоящих. – Сухая сперма тяжких, увесистых, неподвижных. Семя тяжелых… несдвигаемых, несотрясаемых, нешатких.

Закончив, он положил шкатулку на место.

– Ступайте.

Пятеро стали одеваться.

Хорек взбежал по юноше, оттолкнулся от его хилого плеча и прыгнул на вершину мраморного фаллоса. Другой хорек смотрел на него смоляными глазками, встав на задние лапки и шевеля усами.

Колбин взял клеенчатую сумку и осторожно двинулся к выходу. Назирова, Поспелов и Лисович двинулись следом. Отставший Самченко всхлипнул и быстро поклонился юноше, потом еще и еще раз.

– Мне не поклоны нужны, а вес, – устало отвернулся юноша.

Плача, Самченко поспешил за остальными.

Хорьки проводили их до стальной двери.

На улице Колбин уложил тяжелую сумку в багажник. Сели в машину в том же порядке и в половине восьмого медленно подъезжали к стадиону в Лужниках.

Здесь все было запружено людьми и машинами, конная милиция теснила людской поток, истекающий из метро «Спортивная», милиционеры хрипели в громкоговорители.

Колбин с трудом припарковал «мерседес». Вылезли, взяли сумку и смешались с идущей к стадиону толпой.

Людской поток шумно тек. По краям его стояла конная милиция и ищущие лишний билет с самодельными плакатами. Широкоплечий, злобно жующий толстяк вместо плаката держал в пухлом кулаке двести долларов. Две веселые девушки обмотали себя куском простыни с корявой надписью черным спреем: «ЛЮБЫЕ БАБКИ! + 100 ПОЦЕЛУЕВ!!!»

Здание стадиона было освещено прожекторами. Над ним парил серебристый дирижабль с большими красными буквами «ГБ» и надписью внизу «ФИНАЛ». Плакаты с «ГБ» виднелись на столбах по ходу толпы. Там же висели изображения двух широких толстых лиц.

Возле турникетов с контролерами творилось столпотворение. Милиция отпихивала прорывающихся безбилетников, раздавались крики и удары дубинок. Какого-то парня волокли за ноги два милиционера. Женщина с всклокоченными волосами надрывно кричала, обращаясь ко всем сразу:

– У вас же есть дети!

Колбин, еще заранее доставший пять билетов, раздал их своим спутникам. Стали проходить через турникеты. Контролер оторвал края билетов.

– Чего там у вас? – Милиционер ткнул дубинкой в сумку.

Колбин открыл. Сумка была набита бутылками с пивом «Старый мельник».

– Нужно земляка поддержать, командир! – деланно усмехнулся Колбин.

Милиционер равнодушно отвернулся.

Вошли в парк, окружающий стадион. Толпа валила ко входам.

– За мной, родные, – скомандовал Колбин, и впятером они выбрались из толпы, двинулись вокруг стадиона.

Миновали третий сектор, потом четвертый. Возле пятого Колбин подошел к двери под номером 12, стукнул восемь раз.

Дверь сразу открылась. Пятеро вошли. Невзрачного вида парень в пятнистой униформе запер за ними дверь, повернулся и быстро пошел по коридору.

Двинулись за ним. Коридор петлял, потом уперся в железные ворота. Возле ворот в стене виднелась дверь. Парень отпер ее, мотнул головой. Лисович, Поспелов, Самченко и Назирова вошли в темное пространство. Парень протянул Колбину ключ. Колбин кивнул и шагнул за дверь. Парень притворил ее, запер и быстро побежал прочь.

Пятеро оказались в полной темноте.

– Садимся, родные – скомандовал Колбин.

Все опустились на кафельный пол. В помещении пахло хлоркой и Поспеловым. Колбин достал из кармана мобильный, мизинцем набрал номер на подсвеченном табло, подождал и проговорил в трубку:

– Восемь, двенадцать.

– Накануне, – ответил голос.

Колбин положил мобильный на пол между ногами:

– Ждем, родные…

К половине девятого стадион был полон. В центре возвышался круглый красный подиум, убранный гирляндами живых цветов, с огороженным стальным кольцом рингом. На полу ринга алела все та же надпись «ГБ ФИНАЛ».

Шум семидесятитысячной толпы нарастал. Мелькали плакаты с двумя толстолицыми и с надписями «Данила Корень» и «Погребец».

В 21.00 вспыхнули прожектора, пропели фанфары. Стадион заревел. На специально оборудованной трибуне появился президент России. Шум постепенно смолк.

– Дорогие соотечественники! – заговорил президент бодрым сильным голосом. – Сегодня у нас большой праздник. Не только здесь в Лужниках, но и по всей России. Миллионы россиян следят за происходящим. Они с нами! И мы с ними!

Раздалась овация.

– Сегодня – финал чемпионата России по гнойной борьбе! – продолжал президент. – Первый финал первого чемпионата!

Стадион задрожал от оваций.

Президент поднял над головой два кулака. Зрители встали и хлопали стоя.

Едва овация смолкла, он снова заговорил:

– Три года залечивала наша страна раны. Три года россияне, превозмогая трудности, восстанавливали великое государство Российское. Три года поднималась из пепла Россия. И поднялась! И встала во весь свой могучий рост!

Стадион заревел.

– Три долгах года мы боролись за нашу страну. За наше будущее. И в этой борьбе нам помогали Русская Православная Церковь и лучшие духовные силы страны. Одной из которых стал новый вид богатырского единоборства – гнойная борьба! Именно гнойная борьба оказалась в этот драматический и ответственный для России период поистине народным видом спорта, пробудившим нацию ото сна и объединившим здоровые силы страны. Но я хотел бы подчеркнуть – гнойная борьба – это не просто новый вид спорта. Это могучий сплав двух великих традиций – русского богатырского единоборства и православного великомученичества. «Через муки к победе!» – вот главный лозунг гнойной борьбы. Эти слова вошли в наши сердца! Это боевой дух нации! Это то, что объединило нас! Что помогло нам выстоять!

Снова вспыхнула овация.

– Гнойная борьба раскрыла дремлющие в народе силы, воодушевила и взбодрила россиян. В гнойном единоборстве захотели участвовать тысячи российских парней от Сахалина и до Москвы, от Грозного до Минска! Славные имена героев у всех на устах! Борис Дорожкин и Коля Пресс! Саша Колобок и Александр Данилов! Шамиль Сабоев и Пересвет! Страна гордится ими! Гнойная борьба стала массовым движением! А русские парни стали богатырями!

Раздался рев и одобрительный свист. Президент помолчал, потом резко опустил на трибуну два сжатых кулака и пристально обвел злым взглядом людскую массу:

– Они думают, что мы не сделаем? Так?

Стадион притих.

– Что будем по-тихому? Так? Будем не радоваться? Так?

Голос его звенел в голубоватом от света прожекторов пространстве стадиона.

– Сделаем! Так сделаем, что поймут! И будем делать не по-тихому! Так? Будем делать по-громкому! Так? Так по-громкому, что будут радоваться! И мы будем радоваться! Как честные! Как люди!

Он ударил кулаками по трибуне и сошел с нее.

Неистовый рев восторга сотряс стадион. Люди вскочили с мест, замахали руками, заулюлюкали и засвистели. Прожектора потянулись к центру стадиона и осветили ринг. Раздались фанфары. Ожил голос диктора:

– Внимание! Начинается финальный бой за звание чемпиона России по гнойной борьбе! Синяя метка – Данила Корень, красная метка – Погребец!

И сразу в северном и южном выходах показались две движущиеся к рингу платформы – синяя и красная. На синей копошились люди в синей форме, на красной – в красной. Как муравьи вокруг матки, они суетились вокруг двух огромных тел, сплошь обмотанных соответственно синими и красными пеленами. Это были туши сибиряка Данилы Корня и ставропольца Погребца – финалистов чемпионата России, легендарных единоборцев, одержавших не один десяток побед. Оба финалиста полулежали в специальных креслах.

Как только платформы подъехали к рингу и остановились, стадион вмиг смолк.

Началось распеленание. Проворные руки стали осторожно снимать пелены с тел финалистов. Чувствительные микрофоны транслировали каждый шорох, и зрители оцепенели на трибунах. Когда распеленание дошло до последнего слоя пелен, финалисты застонали – пелены присохли к гнойным ранам, к фурункулам и язвам.

Началось отдирание. Финалисты дико, утробно закричали. Стоны и крики их разнеслись по пространству стадиона, и благоговейный шепот пополз с трибун.

– Иебана! Иебана-а-а-а! Иеба-а-а-а-ана-а-а-а!!! – ревел Данила Корень, когда с его фурункулезной спины сдирали присохшую, пропитавшуюся гноем пелену.

Фурункулы покрывали почти все его массивное тело; на ляжках зияли незаживающие трофические язвы, грудь была испещрена старыми и новыми гноящимися ранами.

Погребец издавал глухие утробные звуки, переходящие в протяжные крики, заканчивающиеся стонами и жалобно-злобным бормотанием:

– Бён мать, бён мать, бён мать…

Его плечи, грудь и живот желтели гнойными волдырями; две застарелые рваные раны темнели на боку и ягодице, а спину покрывала сине-зеленая россыпь огромных, в кулак величиной карбункулов с белыми, набухшими гноем головками.

Наконец пелены сняли, финалистам помогли встать на ноги и подняться на ринг.

Овация охватила стадион: нагие единоборцы стояли друг против друга.

Данила Корень при росте 2.12 весил 246 килограммов, имел невероятно широкую грудь, жирную, сгорбленную спину и мощные столбообразные ноги. Отвислый живот его наползал усыпанными гнойничками складками на массивные гениталии с коротким толстым членом и увесисто болтающимися яйцами. Широкая, как котел, голова с пухлым, испещренным шрамами лицом совсем без шеи сидела на необъятных плечах. На темени алела красная метка.

Погребец весил 260 кг и был на 12 сантиметров ниже своего противника. Фигура его напоминала грушу – невероятно широкий таз с нависающими ягодицами был центром этого складчатого, блестящего от пота и гноя тела. Угрюмое одутловатое лицо источало ненависть, синяя метка покрывала неровную голову.

Прозвенел гонг. Единоборцы перекрестились, оттолкнулись от стальной решетки и медленно двинулись навстречу друг другу. Жирные тела их заблестели в свете прожекторов.

Данила Корень уверенно переваливался с ноги на ногу, колыхаясь жировыми складками. Погребец тяжко волочил свое приземистое тело, вцепившись пальцами в шелушащиеся бедра.

– Уебешу! Уебешу! Уебешу! – злобно и хрипло забормотал Погребец, сверкнув полузаплывшими глазами.

– Сходи поссы! Сходи поссы! Сходи поссы! – захрипел Данила Корень и, осклабившись, обнажил гнилые желтые зубы.

Стадион заревел.

Погребец сцепил пальцы рук замком, размахнулся и нанес противнику удар в грудь. Данила Корень крякнул, отшатнулся, отвел правую руку назад и обрушил на бритую голову Погребца.

Зрители повскакали с мест и криком, хлопаньем и топаньем поддерживали своих кумиров.

Первые минуты противники осыпали друг друга увесистыми ударами.

Затем дыхание их сбилось, удары замедлились. Единоборцы стали наносить удары избирательно, целясь в самые болезненные места. Данила Корень бил Погребца в грудь, по волдырям, заставляя их лопаться и брызгать гноем. Погребец сильными ударами растревожил полузажившие плечевые раны противника, гной и сукровица потекли из них. Стоны и крики боли сотрясали жирные тела дерущихся, и многотысячная толпа умножала их собственными воплями.

– Хы, бён мать! Хы, бён мать! Хы, бён мать! – размахивался и сочно бил Погребец.

– И вот, гада! И вот, гада! И вот, гада! – крякал Данила Корень, нанося удары коротко, по-боксерски.

Гной брызгал во все стороны, разлетающиеся капли холодно сверкали в свете прожекторов.

Постепенно удары стали ослабевать, движения противоборствующих замедлились, они вцепились друг в друга и замерли, перейдя в фазу качания маятника.

Публика завопила.

Противники, тяжело дыша, раскачивались и, улучив момент, били друг друга головой. Погребец крутым лбом бил Данилу Корня по гноящимся плечам, Данила размахивался толстой шеей и, как кувалдой, тюкал Погребца по спине, давя круглым лицом карбункулы.

Вскоре в ход пошли колени, раздались звериные крики боли и угрожающие восклицания. Погребец попал пухлым шелудивым коленом в лиловую мошонку противника. Данила Корень заревел и впился ногтями в рану на отвислой ягодице Погребца.

Глухие вопли их слились, стадион неистовствовал. Данила Корень вцепился сопернику в ухо, стал медленно отрывать. Погребец впился зубами ему в плечо, дотянулся рукой до члена, схватил, дернул вниз. Данила нащупал пальцем глаз Погребца.

Два сцепившихся тела зашатались и рухнули на кожаный пол ринга.

Началась уебония.

Копошась на полу, борцы давили друг друга, били головами, грызли зубами и рвали ногтями. По стадиону пошли волны, зрители кинулись к разделительным барьерам, милиция принялась успокаивать их дубинками.

– Данила, бей! Данила, бей! – скандировали одни.

– Погре-бец! Погре-бец! – ревели другие.

Президент встал в своей ложе, поднял над головой сжатые кулаки. Рядом встали и подняли кулаки премьер-министр, мэр Москвы и министр народного спорта.

Пролетели быстрые минуты всеобщего оживления, и – стадион смолк: Погребец сидел на своем сопернике и, тяжело размахиваясь, добивал его локтем.

– Хы, бён мать… хы, бён мать… хы, бён мать…

Данила вяло сопротивлялся, потом замахал руками, словно отгоняя мух, дернулся и затих.

А Погребец все бил и бил по окровавленному лицу поверженного, хрипло выдыхая с каждым ударом:

– Хы, бён мать… хы, бён мать…

Болельщики Погребца начали скандировать его имя.

Погребец бил до последнего, пока поднималась блестящая от крови и гноя рука. Потом он тяжело приподнялся с трупа Данилы Корня, шатаясь, отошел к решетке, оттолкнулся от нее и со всего маха обрушился задом на лицо поверженного.

Хруст костей и вой стадиона слились воедино…

Потом было долгое чествование победителя.

Окровавленного Погребца обтерли, обернули белоснежной тканью с вышитым Георгием Победоносцем, усадили в золотое кресло, преподнесли 16 подарков.

Все завершилось всеобщей молитвой, пением Российского гимна и салютом.

Колбин дремал в темноте, положив голову на руки, когда зазвонил лежащий на полу мобильный.

– Ведут, – сказал голос.

Колбин зажег фонарик, растолкал дремлющих:

– Пора, родные.

Четверо заворочались, сели.

Колбин открыл сумку, раздал им бутылки:

– Ради веса, родные…

Затем подошел к двери, заглянул в замочную скважину. Там по широкому, устланному ковровой дорожкой коридору четверо в синем вели победителя. Погребец с трудом переваливался, белый хитон его уже успел пропитаться кровью и гноем. Впереди шли двое охранников с автоматами, сзади наставник Погребца Сергей Афанасьев и еще два охранника.

Колбин подождал, пока они пройдут мимо двери, затем осторожно отпер ее, распахнул:

– Только поближе, родные.

С бутылками в обеих руках четверо проскользнули в коридор и побежали за процессией. Замыкающие охранники обернулись, подняли автоматы, но бегущие метнули бутылки – раз и еще раз, – восемь взрывов слились в один, разрывая тела. Лисович и Поспелов погибли сразу, Самченко и Назирову взрывной волной отбросило метров на шесть по коридору. Колбин выскочил в задымленный коридор с пустой сумкой и электроножом, подбежал к груде изуродованных тел.

Погребец был еще жив. Ему оторвало обе ноги, разворотило живот. Скуля и тряся синей головой, он оперся ручищами об пол и пополз. Колбин включил электронож, двумя плавными движениями вырезал у Погребца загривок, кинул в сумку и побежал к двери. Погребец полз, волоча свои кишки.

Колбин быстро запер за собой дверь, открыл другую и вышел в узкий коридор, по которому они пришли в темную комнату. Пробежав по его лабиринту, он вышел из здания стадиона.

Уже совсем стемнело. Многотысячная победоносно ревущая толпа выползала из стадиона. Колбин смешался с ней, дошел до моста, с трудом выбрался из месива поющих и кричащих людей, нашел свою машину, открыл, засунул сумку с загривком под сиденье.

Сел, достал платок и вытер горячее потное лицо. Уши заложило от взрыва. Руки Колбина тряслись, как у старика. Он с трудом попал ключом в замок, завел машину и поехал медленно, словно впервые сел за руль. Выехав на набережную, достал мобильный, набрал номер и произнес:

– У меня.

– Рублевка, поворот на Николину, – ответил голос.

Подъехав через полчаса к условленному месту, Колбин увидел стоящую серую «Волгу». Вылез, огляделся. Вокруг никого не было – шелестел темный лес, мигал желтым светофор, да изредка проезжали машины.

Колбин достал сумку, пошел к «Волге». В ней сидели тот самый юноша с палкой и его водитель Саша. Но теперь на юноше вместо обносков был оранжевый китель и такого же цвета замшевые брюки. Убогую палку сменила черная полированная трость с костяной рукояткой в форме орлиной головы.

Сидящий сзади юноша кивнул Колбину на место рядом с ним. Колбин сел. Юноша коснулся тростью крутого плеча Саши, «Волга» тронулась.

Колбин передал юноше сумку. Тот открыл, посмотрел внимательно, положил под ноги.

– Те там остались?

Колбин кивнул, устало махнул рукой, хотел сказать что-то, но вдруг разрыдался.

– Что ты, легкий? – прищурился на него юноша.

– Я это…отец…

– Устал? – Юноша брезгливо посмотрел на его трясущиеся руки.

– Отец… отец… я не знаю… – всхлипывал Колбин.

– Чего ты не знаешь?

– Мне… о-ч-чень плохо, отец… очень, очень…

– Ты скажи, остальные все обиделись?

– Все, отец… все…

– Ну и хорошо. – Юноша достал платок. – Вытри влагу легкую. Учись плакать каменными слезами.

Колбин взял платок, приложил к носу, вдохнул. Едва он стал сморкаться, юноша стремительно вытянул из трости узкое лезвие и умело воткнул Колбину в шею под левую скулу. Конец клинка вышел через правое ухо с приросшей мочкой. Колбин дернулся всем телом, зашевелил ногами и, вцепившись руками в переднее сиденье, захотел приподняться.

– Не волнуйся… – Юноша взял его за плечо, удерживая.

Смертельная дрожь овладела телом Колбина, пальцы побелели, сжимая обивку кресла. Мутная сопля дрожала у него под носом, выпученные глаза смотрели вперед, словно что-то неописуемо-ужасное появилось на ночной дороге.

Колбин умирал долго, хрипя и ворочаясь.

Шофер вскоре свернул с шоссе и поехал по неосвещенной дороге через лес.

– Сколько воли к жизни. И все впустую. – Поглядывая на агонизирующего Колбина, юноша достал сигареты, закурил.

– Сразу в лес его? – спросил, не оборачиваясь, шофер.

– Ни в коем случае. Витя все сделает. – Юноша с трудом вытянул из головы Колбина лезвие, вытер носовым платком убитого, вставил в трость.

«Волга» несколько раз сворачивала и, проехав через небольшой дачный поселок, остановилась возле глухого каменного забора. За забором возвышался угрюмый особняк, напоминающий крепость. В узких окнах горел свет.

Юноша достал мобильный, набрал номер:

– Витя, открой.

Стальные ворота плавно открылись. «Волга» въехала в небольшой внутренний двор. Здесь все было залито бетоном за исключением круглой клумбы с фигурой оленя посередине. Вделанные в бетон светильники мягко подсвечивали двор и дом. Еще две машины стояли неподалеку – темно-синяя «ауди» и черный джип «suburban».

Из дома вышли трое.

– Петруччо! А мы, бля, последние известия слушаем! – оживленно заговорил полноватый в цветастой рубашке, подходя к машине.

– Что, уже объявили? – Юноша выбрался из машины, оперся на трость, наклонился и вытянул сумку с загривком.

– Десять трупов, ёптеть! – засмеялся полный.

– Одиннадцать. – Юноша указал тростью на Колбина, привалившегося к стеклу кабины.

Трое внимательно посмотрели.

– Распорядись. – Юноша захромал к крыльцу.

Шофер двинулся за ним.

Полный быстро сказал что-то двоим, они полезли в «Волгу».

Юноша вошел в дом. После небольшой прихожей сразу начинался просторный зал с баром и мягкой мебелью. Здесь же стояла дорогая стереосистема с колонками в виде больших белых раковин и большой телевизор, по которому передавали экстренные новости о нападении на Погребца. На стойке бара сидел щуплый лысоватый кавказец в черных кожаных брюках и кожаной жилетке. В кресле развалился некто длинноногий в джинсах, кроссовках и черной майке, с помповым ружьем на коленях.

Юноша остановился посреди зала с сумкой в руке, посмотрел на кавказца. Кавказец улыбнулся ему.

Вошел полный Виктор.

– Вить, я при чужих не буду говорить, – нахмурился юноша.

– Алик, это Гасан, дружбан мой.

– Мы так не договаривались.

– Алик, все в норме, не заводись.

– Я при чужих говорить не буду! – зло повторил юноша.

– Да нэ надо ничего гаварить, Алик. – Кавказец спрыгнул со стойки, взял лежащий рядом кейс, открыл.

В кейсе лежали пачки евро.

– Fuck! – Юноша негодующе посмотрел на кейс и на Виктора.

– Алик! – пошел к нему, разведя тяжелые руки, Виктор. – Алик! В чем проблема?

– В том, что ты не держишь слово! – бледнея от злобы, проговорил юноша и устало опустился в кресло.

Водитель «Волги» встал за его спиной.

Виктор переглянулся с кавказцем, шагнул к юноше, но вдруг круто развернулся к сидящему с ружьем:

– Слушай, Гасан, я же, блядь, сказал, что не люблю, когда у меня на диване с волынами сидят!

– Ну, у тебя тоже ха-лодное аружие на столе! – Гасан кивнул на воткнутый в дыню нож с рукоятью из копыта косули. – Миша, пайды падыши воздухом.

Длинноногий, усмехнувшись, вышел.

– И еще улыбу давит, – проводил его мрачным взглядом Виктор.

– Шьто ты прямо как нэрусский! – шлепнул себя по костлявым коленям Гасан.

– Алик, проблемы никакой нет. – Виктор присел на подлокотник кресла. – Все остается, как перетёрли.

– Идиоты… – Юноша резко встал, пересек зал и захромал наверх по лестнице.

Виктор усмехнулся, покачал головой:

– Ой, бля… с интеллигенцией всегда – туши свет…

Гасан закурил и снова вспрыгнул на стойку.

– Что же, бля, мы все такие, а?… – Виктор затопал по лестнице вслед за Аликом.

Юноша стоял в каминной на втором этаже и смотрел в темное окно. Когда Виктор приблизился, он резко повернулся:

– Объясни мне, объясни мне, кто это такой? Какого фака он здесь? По-че-му он здесь?! Когда здесь должны быть два, два человека – ты и я!

– Алик, это Гасан Слепой.

– Какой Слепой? Какой Слепой?! Как мы договаривались, Витя?

– Алик, послушай. – Виктор взял худые кисти рук юноши в свои толстые, как сардельки, пальцы с обгрызенными ногтями. – Ты просил полтинник? Там в кейсе лежит полтинник. Все. Это он заказывал. Не я. Бери бабки, дуй на пальцы.

Юноша угрюмо смотрел на него.

– Пошли, покажу что! – Виктор подмигнул ему, взял за руку, потянул.

Юноша нехотя похромал за ним. Они вошли в большую, обтянутую розовым бархатом спальню. Рядом с широкой кроватью на полу лежала бронзовая фигура обнаженной женщины в человеческий рост. Женщина спала на спине.

– Узнаешь? – хмыкнул Виктор.

Алик угрюмо смотрел на фигуру.

– Не узнаешь? Это ж Ритка! А? Я еще тогда попросил слепок сделать. А теперь где она, а? – Он весело почесался. – Во, бля, законы химии!

– Это не химии законы. Это – ваши…

– Тяжелая, сука! – Виктор, кряхтя, поднял фигуру и кинул на кровать. – А? Алик? Спать, на хуй, теперь только с ней буду!

Юноша вздохнул.

– Слава Камню, что я не из вашего теста.

– Да, ладно… не выёбывайся… – Виктор облапил его, взялся рукой за пах. – Ты теперь в Книге рекордов Гиннесса, ебёна мать!

Алик отстранился и захромал вниз.

– Ну, чего, я нэ понял, дэлаем дэло или не дэлаем? – слез со стойки Гасан.

Алик протянул ему сумку.

– Нэ… ну ты выложи, пакажи нормально, – прищурился Гасан.

Виктор поставил на стойку никелированный поднос, юноша вывалил на него загривок. Он был похож на ломоть арбуза с желтовато-розовой коркой. Свежая кровь блестела на срезе. Толстый слой подкожного жира белел по краю. На коже лиловел карбункул.

Гасан брезгливо посмотрел, кивнул на кейс с деньгами:

– Считайте.

Виктор взял одну пачку, разорвал банковскую ленту, стал считать:

– Чего, крупнее купюр не нашлось?

– Какая разница…

– Пальцы, бля, вывихнешь, – такая разница…

Виктор вывалил пачки в хрустальную вазу. Гасан свалил загривок с подноса в целлофановый пакет, убрал в кейс, протянул Виктору маленькую смуглую руку:

– Хоп?

– Мы в хороших, Гасан. – Виктор шлепнул пятерней по его руке.

Гасан вышел.

Алик посмотрел на вазу с деньгами, потер висок:

– Саш… я сегодня здесь останусь.

– А завтра как мне? – подошел водитель «Волги».

– К десяти сюда подъедешь.

– О'кей.

Водитель вразвалку вышел.

– Давай ебанем, Алька. – Виктор открыл холодильник, загремел бутылками.

– Голова болит… – выдохнул юноша. – Да, чуть не забыл, там его «мерин» на повороте остался.

– Пригоним.

– Голова… раскалывается.

– Еще бы, бля…

– Я сейчас… – Алик захромал к выходу, спустился по крыльцу. – Саша!

Водитель сидел в кабине «Волги». Джип Гасана с трудом разворачивался в тесном дворе. Саша вылез. Юноша подошел к нему и дважды поцеловал в губы. Саша обнял его хилое тело мускулистыми руками, прижал к себе.

Джип выехал в ворота, поехал через поселок.

– Да, – цвиркнул зубами Гасан и покачал головой. – Сколько в Масквэ пэдэрастов!

– Много, – пробормотал долговязый водитель.

– Много, – серьезно смотрел на освещенную дорогу Гасан. – И главное – их все болше и болше.

Водитель кивнул.

Гасан достал мобильный, набрал номер:

– Сэрежа, дэло здэлано.

– Подъезжай, – ответил голос.

Через некоторое время джип свернул с кольцевой автодороги, остановился возле перелеска и помигал фарами. Из-за деревьев выполз маленький каплевидный «лексус», подъехал к джипу.

Гасан с кейсом вылез из машины, водитель встал неподалеку с помповым ружьем у бедра.

– Садись к нам, Гасан, – предложили сидящие в «лексус».

– Давай на воздухе. – Гасан положил кейс на капот джипа.

Из «лексуса» вылезли трое. Двое остались стоять, третий, – совсем маленького роста, плотно сбитый, в кожаной куртке, подошел, протянул руку.

– Ну чего, дома?

Гасан молча открыл кейс.

Коротышка заглянул:

– Ни хера не видно… Седой, посвети!

У «лексуса» включили фары.

– Чего там сматрэть… – кинул сигарету Гасан. – Ты радыо слушал?

– Было дело. – Коротышка зашуршал целлофаном, развернул. – Там все уже на рогах стоят. Залупович поклялся за неделю найти.

– Опасно, – цвиркнул зубами Гасан.

– Безопасно только в гробу.

– Точно, братан. В гробу карманов нэт.

Коротышка вынул пакет из кейса.

– Сева, давай бабки.

Подошел толстошеий Сева со спортивной сумкой на плече, стал вынимать пачки евро и класть в кейс Гасана.

Гасан взял одну, распечатал, достал из кармана индикатор, посветил синим.

– Сто штук, как у дяди Вани, – заверил коротышка.

Гасан долго возился с деньгами. Коротышка сунул в рот жвачку и быстро-быстро стал жевать.

Наконец Гасан закрыл кейс, протянул руку.

– Мы в хароших, Сэрежа.

– В хороших, Гасан, – пожал руку коротышка.

Сели по машинам, вырулили на кольцевую.

К полночи «лексус» въехал на платную стоянку у гостиницы «Метрополь».

Трое вошли в холл, поднялись на второй этаж. Коротышка постучал в 216-й номер.

– Открыто! – крикнул женский голос за дверью.

Коротышка вошел, двое остались в холле.

В двухместном номере на кровати спал молодой человек в лилово-желтом китайском халате. За заставленным закуской и выпивкой круглым столом сидели в мягких креслах две пьяные полуголые проститутки. По телевизору шло MTV.

– Ой, лапуля какой! – засмеялась коротышке пухлощекая блондинка.

– Выпей с нами, – предложила плоскогрудая красивая брюнетка.

Коротышка подошел к кровати, дернул молодого человека за голую ногу. Тот открыл глаз.

– Давай быстро, времени нет. – Коротышка выплюнул жвачку на пол.

Молодой человек сел на кровати, сощурился на вошедшего, потом на проституток.

– Идите… в ванну… – сипло пробормотал он. – Или… нет. Совсем. Быстро!

Проститутки молча взяли одежду и вышли из номера. В коридоре послышался их пьяный смех и разговор с охраной коротышки.

– Что, уже? – потер лицо молодой человек.

Коротышка вынул из сумки пакет с загривком, положил на кровать. Молодой человек заглянул в пакет и долго осоловело смотрел. Потом встал и резко приподнял матрас кровати. Пакет свалился на пол. Под матрасом лежала пачка рублей, пачка евро, паспорт и почтовый конверт.

– В конверте, – сказал молодой человек.

Коротышка взял конверт, вынул из него пластиковую карту VISA, угрюмо глянул на молодого человека и вышел.

Молодой человек опустил матрац, прошлепал босиком к двери, запер ее, выключил телевизор и бросился на кровать.

В шесть утра его разбудили.

Выпив воды с лимонным соком, он принял душ, побрился, облачился в белую тройку с белой бабочкой, собрал саквояж белой кожи и через десять минут уже сидел в такси, едущим в Шереметьево.

На аэродроме его ждал небольшой реактивный самолет с большой золотой надписью «Leonidov».

Молодой человек взошел по трапу, кивнул стюардессе и, оказавшись в уютном салоне, кинул саквояж на кресло.

– Соня, чаю с лимоном!

Стюардесса Соня закрыла дверь, принесла чай.

– Да, – вспомнил он и открыл саквояж. – Это в холодильник. Только не в морозилку.

– Хорошо. – Не переставая улыбаться, она взяла пакет с загривком.

Завыли двигатели, самолет вырулил на взлетную полосу.

За первую половину полета молодой человек прочел брошюру «Квантовый процессор», съел салат «Цезарь», картофельную запеканку, фруктовый десерт, мороженое с миндалем, выпил 2 чашки чая с лимоном, три рюмки водки, стакан яблочного сока.

Через четыре часа самолет сел в Екатеринбурге, заправился и снова взлетел.

В полночь он приземлился на Окинаве.

К трапу подъехала белая машина с чернокожим водителем. Молодой человек шагнул на трап, вдохнул влажный и тяжелый ночной воздух и громко произнес:

– Комбанва![*]

Спустился, сел на заднее сиденье машины, бросил саквояж рядом.

Через полчаса езды вдоль побережья они подъехали к большим белым воротам. Ворота открылись.

Поехали по отличной дороге через ночной тропический лес. Не слишком скоро он раздвинулся, оборвался; в темноте плавно расстелилось огромное поле для гольфа, сверкнул подсвеченный бассейн, и в окружении кустов, подстриженных в форме шаров и конусов, выплыла белая вилла, изумительно красиво подсвеченная голубым. Машина подъехала к заднему входу, и сразу же из двери выбежал полный повар Ваня в белоснежном халате, переднике и колпаке.

– Володь, ну чего ж так долго?

Молодой человек вылез из машины.

– Все по расписанию.

– Уже начинается! Давай, давай… – протянул большие руки повар.

Володя раскрыл саквояж.

Повар выхватил из него пакет с загривком и побежал на кухню. Она была большой. Здесь работали еще три повара в колпаках: Сеня помешивал суп на плите, Толя, присев у открытой печи, поливал соком жаркое, кореец Юра крутил мороженое.

– Володьку только за смертью посылать… – пробормотал Ваня, вынимая загривок из пакета и шмякая его на деревянную доску.

– Опять, наверно, через Китай летели. – Юра лизнул ложку.

– Сень, а где тонкий? – поискал глазами Ваня.

– На моем, – ответил Толя, не оборачиваясь. Ваня взял с его стола длинный тонкий нож для нарезания ростбифа.

– Засвети кусман. – Сеня снял кастрюлю с плиты, стал переливать в фарфоровую супницу.

– Voila! – показал ему загривок Ваня и стал ловко нарезать его тончайшими пластами и раскладывать на большом блюде.

– Ты отжимать не будешь? – Толя вынул из печи шипящий кусок мяса.

– С кровью, чудак… – резал Ваня.

– Карпаччо обычно без крови.

– Так то – обычно, Толик…

– Ну, чего, несем?

– Не гони лошадей…

– Босс слюной исходит.

– И последний штрих, как говорил Пикассо. – Ваня настрогал пармезан над блюдом с нарезанным мясом, крутанул мельницу с черным перцем, кинул веточку мяты. – Вперед, кони Исламбека!

Повара понесли свои произведения.

Впереди шел Ваня с карпаччо, затем Сеня с супом, потом Толя с жарким и Юра с мороженым. Через холл они вышли к белым дверям гостиной. Возле двери стоял чернокожий церемониймейстер в изумрудно-зеленом обтяжном камзоле, белых перчатках, с серебряным жезлом в руке.

Повара встали в ряд и остановились.

Церемониймейстер распахнул двери, шагнул в большой белый зал, освещенный десятками свечей, и на чистейшем русском объявил:

– Трапеза для господина нашего!

Повара шагнули следом.

В зале не было никакой мебели. Большое окно смотрело на ночной океан. Посередине главной стены в овальном углублении возвышалась золотая фигура полноватого человека в очках и в европейском костюме. Подножие фигуры украшали живые цветы. Прямо возле золотых ботинок два черных дракона оплетали белый нефритовый шар.

На полу в центре зала ловило отражения свечей широкое и толстое бронзовое блюдо. В зале пахло благовониями.

Повара медленно поклонились изваянию, подошли к блюду, встали вкруг него, опустились на колени и осторожно поставили свои произведения на блюдо. Помолчав, они встали с колен.

– Карпаччо из загривка Погребца, – произнес Ваня.

– Суп панадель из половых органов Алексея Морозова, – произнес Сеня.

– Окорок Виталия Баращенко под грибным соусом, – произнес Толя.

– Мороженое из спермы Ильи Радушкевича, – произнес Юра.

Постояв немного, они наклонились, ловко вывалили еду на бронзовое блюдо и с пустой посудой в руках вышли из зала.

Двери за ними бесшумно затворились.

Зазвучала органная музыка.

Из потолка выдвинулся белый раструб, опустился и завис над блюдом. Из сотен микроскопических отверстий в блюде вырвались голубоватые языки газового пламени. Еда стала гореть. Дым бесшумно засасывался в раструб.

Через час еда на блюде превратилась в пепел.

Пламя погасло. Музыка стихла. Раструб втянулся в потолок.

В зал вошел церемониймейстер. Он был без жезла и в обычном белом африканском халате. В руке он держал медный совок. Опустившись на корточки перед блюдом, он сгреб пепел совком, подошел к золотой фигуре, поклонился, осторожно снял золотую голову. Внутри фигура была полой и наполовину полной пепла. Церемониймейстер всыпал пепел в шейное отверстие, водрузил голову на прежнее место, поклонился и вышел.

Машина

Запись допроса №4

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– Так… значит… мы остановились на ресторане «Объедки». Да?

– Да.

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы устроились в этот ресторан?

– Ну, я уже говорил, что толкование гастрономических снов и обеденные туры приносили мне совсем немного денег…

– Немного – это сколько?

– Это где-то 250 – 300 рублей в месяц.

– Вам это казалось мало?

– Да… это… ну, обычно гастробизнес приносит 400 и выше. А тут – 250. И тенденция пошла такая, что ясно стало – будет еще меньше.

– Почему?

– Ну, я не знаю, наверно, потому, что все кинулись на эту псовую охоту…

– На бомжей?

– Да.

– Вы хоть раз принимали участие в псовой охоте?

– Нет.

– А если подумать?

– Нет, я это не очень…

– Вам помочь?

– Не надо…

– Ну?

– Один раз.

– Где?

– В Капотне. Там… была охота.

– Организатор?

– Эпштейн.

– Вовка Перец?

– Да.

– Скольких затравили?

– Всего одного.

– И?

– Ну… на вертеле… пожарили…

– Но вам это как бизнес не понравилось?

– Нет.

– Почему?

– Я с детства не люблю собак. Меня… однажды покусала собака. Уколы потом делали. Вот. И у мамы всегда были кошки. Ну, и потом…

– Что – потом?

– Я честный гастро. Я уже говорил.

– Хорошо. А толкование снов про еду?

– Я же рассказал на прошлом допросе.

– Да… Ну, и как началось с «Объедками»?

– Ко мне подошел в «Метелице» один парень, я его видел раньше у Симоны, он приторговывал солеными ушами. Предложил мне пойти официантом.

– Почему?

– Ну, меня уже достаточно знали в гастрокругах.

– И вы согласились?

– Да.

– Почему?

– Он предложил 300 сразу. А это неплохо для начала.

– Расскажите поподробней о вашей работе.

– Я предлагал меню, располагал, так сказать, клиентов, подавал объедки.

– Кто из известных людей посещал ресторан?

– Известных… там как-то не очень было… не помню…

– Лукавите. Королев не посещал ресторан «Объедки»? Погосов?

– Погосова… да… я видел один раз, а Королева… не помню…

– Что ел Погосов?

– Ел… сейчас… он заказал, по-моему, муравьиные объедки, баранину из муравейника… и потом собачьи, говядину, кажется, и медвежьи.

– Лосятину?

– Да.

– И сколько он заплатил за такой обед?

– Где-то… рублей 100 – 120.

– Сколько стоило самое дорогое блюдо?

– Объедки угрей. Телячья голова. 82 рубля.

– Как это готовили?

– Ну, телячья голова варилась, потом ее помещали на сутки в садок с угрями… и то, что осталось… под белым соусом.

– Значит, вы утверждаете, что Королев не посещал ресторан «Объедки»?

– Я не знаю, может, он и посещал, но я его там не видел.

– Так. Теперь расскажите, почему вы ушли из этого столь выгодного вам места.

– Риск.

– Боялись ареста? На вас это не похоже.

– Открылись два сильных места – ресторан «Потроха» и бар «Теплая кровь». Их держал Сережа Говноед, а у него с нашим Тосканцем всегда были проблемы, еще когда они держали вместе «Соленые уши».

– И вы испугались?

– Было два налета, в первый раз нам испортили печи, а во второй бросили в питомник фосфорную петарду. И шесть животных погибло.

– Когда вы ушли из ресторана?

– В начале ноября.

– И чем потом занялись?

– Ну… розничная торговля… так, по мелочам…

– Что вы считаете мелочью? Сушеную кровь? Маринованные глаза?

– Да нет… с глазами и кровью я не связывался… я торговал рептилиями.

– А парным мозгом?

– Никогда.

– Никогда?

– Нет.

– M-да… Я вижу, вы выводов из нашей прошлой беседы не сделали.

– Да, я сделал, но с мозгом я точно дело не имел… зачем мне… на рептилиях можно вполне прилично…

– Вы будете дурака валять?

– Я не валяю дурака, просто я с мозговыми ребятами никогда не имел бизнеса, они просто так никого не…

– Вы этого хотите?

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а!! А-а-а-а-а-а-а!!

– Еще хотите?

– Ай! Нет, не надо… а-а-а… не надо больше…

– Кто с вами работал по мозгу и по сушеной крови?

– Ой… я… это… а-а-а…

– Не тяните время. Вытрите. И отвечайте быстро.

– Ну…

– Без «ну»!

– С мозговыми… я законтачил, еще когда делал буженину… там… был Витя Мукомол и Топленый. Они мне предложили торговать сначала обезьяньим мозгом, а потом, когда вышел Указ, то они уже поставляли олений и собачий мозг. Потом Топленый сказал, что у него на базе есть довоенная сухая кровь. И мы поехали туда, и там у него были восемь ящиков с кровяными брикетами. И он предложил мне взять пару ящиков.

– Какие это были брикеты?

– Довоенные, в виде бруса. В кварцевом песке.

– Какое клеймо на них было?

– Два клейма: «Сергиев Посад» и «Институт Крови и Плазмы».

– Сколько вы продали мозга и крови?

– Трудно сразу сказать… можно, я подумаю… и точно скажу?

– Хорошо. Теперь вот что меня интересует. Ваш privat-гастро.

– Вы… не имеете права спрашивать меня об этом. По Конституции я не обязан…

– Вы этого хотите?

– А-а-а-а-а-а!!!

– Ваш privat-гастро!

– О-о-о-о-о… твари… а-а-а-а…

– Не тяните время.

– Ой…

– Ну, что, еще хотите?

– Не надо…

– Говорите быстро, время дорого.

– Я… о-о-о… я это… не знаю, что… не знаю, с чего начать…

– Холодная закуска. И быстро, быстро, быстро!

– Ну… яйца пи-тан, холодец свиной… гады сраные… устрицы, пармская ветчина с дыней… соленые грузди… щука фаршированная… суши…

– Горячая закуска?

– Жульен из белых грибов, шампиньоны, фаршированные мозгами, раковые шейки в кисло-сладком соусе…

– Так. Суп?

– Ван-тан… окрошка мясная… буйабес… шурпа… монгольский гороховый суп… щи с осетровой головизной…

– Горячее?

– Я не обязан отвечать! Это нарушение Конституции! Я напишу жалобу Генеральному прокурору!

– Жаловаться – ваше неотъемлемое право. А мое право знать все о вашей преступной деятельности.

– По Конституции я не обязан…

– Вы хотите, чтобы было плохо?

– Я требую адвоката!

– Вы хотите, чтобы было плохо? Этого хотите? Этого? Этого?

– А-а-а-а-а!!

– Я вас предупреждал.

– А-а-а-а-а… о-о-о… а-а-а-а…

– Ну, чего вы добиваетесь?

– А-а-а-а-а…

– Еще хотите?

– Не… не надо…

– Итак. Горячее?

– Я… это… они…

– Горячее?

– Говяжья грудинка под соусом бордёлез… сволочи вонючие… форель «Блау»… пельмени сибирские… чжусунь чаожоу…

– И всё?

– Кролик по-лионски… стерлядь паровая… всё.

– Вам не надоело? Мне что – клещами из вас тянуть? Хватит паясничать!

– Темпура, свиная отбивная с луковым пюре, солянка московская, альбондигас ен сальса де альмендра, звински рэбра з кисело зелею, чоп сви, зильбулар мед коритзёс, тань су ю, курник, бефстроганов, летучая мышь по-мадрасски.

– Ну вот, другое дело. И вам же самому легче. Так. С этим ясно. Теперь перейдем к главному, так сказать. К Машине. Значит, вспомните как можно точно: когда, где, от кого и при каких обстоятельствах вы впервые услышали о Машине?

– В ресторане «Бычий цепень», позапрошлым летом, от Рафика.

– Рафика Шпигуна?

– Да.

– И что он вам рассказал?

– Он сказал, что… ну, наклевывается дело такое. Очень выгодное. Есть команда, они придумали такую Машину, которая слова трансформирует в еду.

– Поподробней.

– Не, ну тогда он не говорил подробней, он сам ничего не знал. Сказал, что дело очень серьезное, Машину разрабатывали три каких-то головастых профессора, и сейчас момент капвложений, и, если я не дурак, я могу поучаствовать.

– А вы?

– А я… стал спрашивать конкретно: что это за Машина? И как она превращает слова в еду. Ну, Рафик, он не очень продвинут в хайтеке, поэтому он пообещал свести меня с одним парнем из команды, но с условием, что я обязательно поучаствую. И через пару дней в этом же месте мы встретились и к нам подсел один парень. И рассказал в двух словах.

– Что, устройство Машины?

– Приблизительно.

– Как приблизительно?

– Ну, он рассказал, что Машина будет действовать по следующему принципу: входит клиент в зал, там стоит Машина, стол, сервированный на одного, или на нескольких, это уже зависит, вот, и клиент произносит какое-то слово или фразу. Если относительно дешевый заказ – слово. Если дорогой – фразу. Любые, самые неожиданные слова, ну например: Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. Или: СНЕГ.

– Так.

– И Машина эти слова как бы переводит на язык еды, изготовляет эту еду и подает на стол. И клиент ест.

– А что значит – переводит? Что, клиент говорит «СНЕГ», а появляется утка с яблоками? Говорит «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ», а вылезает фаршированный баран?

– Нет. В том-то и дело, что Машина изготовляет свои блюда.

– И что это за блюда?

– Я тоже тогда это не мог понять. Но он просто сказал – это сложные комбинации протеинов, жиров, углеводородов с различными вкусовыми добавками. Но качество – высочайшее.

– И что было потом?

– Он сказал, что дело очень крутое, что прибыль будет 200 – 300% и что дает мне на размышление полчаса. Ну, и я подумал и вложился.

– Сколько?

– Четыре тысячи.

– И сколько у вас осталось?

– Полторы.

– Почему же вы так быстро решили вложиться в какую-то малопонятную Машину?

– Не знаю… я всегда доверял своей интуиции. Просто почувствовал, что дело действительно интересное и перспективное. Внутренний голос подсказал.

– Когда вы первый раз увидели Машину?

– Где-то через полгода.

– При каких обстоятельствах?

– Мне позвонил Рафик и сказал, что «карусель завертелась». Мы встретились у «Муравьиных яиц», он посадил меня в свой мобиль и отвез к такому серо-зеленому зданию на проспекте Вернадского. Мы вошли туда, там был офис фирмы по изготовлению мягких стекол. Через этот офис спустились в подвал. Там стояла Машина. Это был такой не большой, но и не маленький зал, совершенно белый, с белым столом и белой Машиной. Довольно красивый дизайн. Машина, как такая огромная улитка, наползала на стол. И рядом с ней были трое в белом, операторы Машины.

– Кто конкретно?

– Сева Мороз, Буритери и Саша Куриный.

– И что произошло после вашего приезда?

– Да, конкретно – ничего. Просто Буритери долго говорил со мной и отчитался по деньгам, ну, когда возврат и какие проценты.

– И какие же проценты?

– Как и договаривались – 25 процентов.

– Так. И все?

– Нет, ну, Буритери мне тогда сделал предложение войти в команду.

– Это помимо вашего денежного участия?

– Да. Он предложил мне поработать помощником официанта.

– На каких условиях?

– Сначала сотня после каждого ужина. А потом – больше.

– Вы сразу согласились?

– Да.

– Ясно. Теперь… мы подходим к главному, так сказать. До ареста и конфискации вашей группой были осуществлены десять ужинов. Так?

– Так.

– Машина работала десять раз.

– На моих глазах – да.

– Ужин №1. Подробно, с именами, ценами, датами и нюансами.

– Ну, первый ужин был в… начале октября, кажется, третьего или четвертого. Вечером. В десять часов. Я приехал где-то к половине девятого, принял душ, вымылся лавандовым мылом, надел белый фрак. Мне напудрили и напомадили лицо, и я встал с другим помощником официанта у правой стены. А двое официантов стояли у левой. В десять вошли два клиента. Значит, я сразу скажу, что фамилий этих первых клиентов я не знаю, потому что это были совершенно неизвестные в гастрокругах люди. Единственно я знаю, что его звали Аристарх, а ее Светлана. Вот. Ну, вошли, сели. Церемониймейстер объявил им условия и цену и последовательность ужина.

– Какая была цена?

– Сто рублей за букву.

– Так.

– И началась процедура. Они пошептались, операторы настроили Машину, и мужчина произнес: «СВЕТИК».

– Одно слово?

– Да. Машина заработала. И где-то через двадцать минут на блюдо, которое стояло на столе, из Mашины стал вылезать такой пищевой конструкт сложной формы…

– На что он был похож?

– Трудно сказать… ни на что. В этом, наверно, и весь кайф. Если б он был на что-то похож – зачем тогда Машина? Иди на кухню и готовь.

– Но все-таки, какие-то ассоциации у вас вызывал этот пищевой конструкт?

– Я… не знаю. Конкретно… ну, что-то такое из медицины и… архитектуры. И ботаники еще, наверно. Ну, и по цвету это было очень необычно.

– Какой был цвет?

– Там был такой… переход от темно-фиолетового к оранжевому, но очень такой плавный и через такие… изгибы как бы… каждый изгиб был уже другого цвета… и все это перетекало постепенно. Необычно и красиво. И запах.

– Какой?

– Не могу точно сказать… но очень насыщенный и такой… аппетитный.

– Ну, мясной, рыбный, овощной? Какой?

– Это сложная комбинация разных запахов.

– Приятных?

– Конечно. Не говном же должно пахнуть…

– Так. И что потом?

– Потом мы с официантами подошли к столу, и официанты стали расчленять конструкт.

– Как?

– На порции. Это довольно сложная работа. Высший пилотаж, так сказать. Это не просто – индейку разрезать или торт. Они вырезали из конструкта куски разной формы и цвета и выкладывали на тарелки клиентам. Подали напитки. И отошли к стенам. А клиенты стали есть.

– Что они говорили?

– Хвалили. Говорили, что никогда ничего такого не ели.

– Сколько продолжался ужин?

– Часа два с половиной.

– Они все съели?

– А как же. Конечно.

– Расплатились и ушли?

– Расплатились и ушли.

– Сколько заплатили?

– Семьсот с чем-то.

– Так. Ужин №2.

– Где-то дня через два мне позвонил Буритери. Я приехал. Там был один клиент. Витя Мягкий.

– Отлично. И?

– Он заказал: «ВЫТКАЛСЯ НА ОЗЕРЕ АЛЫЙ ЦВЕТ ЗАРИ».

– Так много?

– Ну, а чего ему деньги жалеть?

– И что получилось?

– Такая… пирамида… сине-лиловая… вытянутая такая… и как будто сквозь нее что-то прорастает. Лимонно-желтое. И шары, шары такие пористые. Но он всё, конечно, не осилил.

– Много осталось?

– Почти половина. Он пару бутылок шампанского выпил, потом еще коньяку добавил. А потом заказал бутылку своей водки, «Мягкая», и сказал: «С почином вас, ребята. Навалитесь!» И мы выпили и стали есть. А он курил и нас теребил.

– И во сколько ему это обошлось?

– Три тысячи двести рублей.

– Так. И что вы можете сказать по поводу вкуса этого конструкта?

– Ну… трудно… что-то… нет, ну, во-первых, он из многих частей состоит. И части разные на вкус, и важно, в какой последовательности ты ешь. Но… я даже не знаю, с чем это можно сравнить. Там, все эти части, они не только разные на вкус, но еще и по консистенции разные.

– Как это?

– Одну ешь – вроде паштет с орехами, и вдруг она переходит в такой сочный кусок какого-то мяса в каком-то белом таком желе… а рядом сразу что-то хрустит, что-то из слоеного теста, потом что-то раз – и потекло, а потом опять мягкое… ну и так далее.

– Ужин №3?

– Номер три… так… это была женщина. Но я ее никогда нигде не видел. Она не из богемы и не из буржуев.

– Имя, фамилия?

– Не знаю, честно говорю.

– Ой ли?

– Ну, чего мне скрывать-то… я же все вам говорю. Женщина. Так, одета… вполне со вкусом, но без широты. Посидела, подумала, потом сказала: «БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ». Машина заработала. И через минут сорок выползла такая… ну, как тропическая гусеница. Разноцветная, с такими овалами и сеткой… а в центре воронка с красивой глазурованной поверхностью. Мы расчленили очень красиво, подали. Она заказала французское, кажется, вино. И выпила полбутылки. Съела где-то всего одну треть. Цена вполне скромная: 1400.

– И вы опять доедали?

– Конечно.

– Ужин №4?

– Так… а! Это была веселая компания. Вы их знаете, конечно. Пятеро: Паша Разноглазый, Сережа Бильярдный Шар, Вика Плющевич, Маша Лиса-оборотень и Шептуля Эсэсовец.

– Еще бы.

– Они пришли уже в духе, долго разглядывали Машину, прикалывались. Потом Паша Разноглазый взял лист бумаги и предложил всем составить одно предложение из пяти слов, не произнося их вслух. Он распределил, кто придумывает существительное, кто прилагательное, кто глагол, и так далее. Каждый писал на бумаге свое слово и заворачивал его, чтобы никто не видел. И у них получилось: «ГНИЛОЙ БУРАТИНО ТРЕБУЕТ МОДНОГО КЛЕЯ». Они долго смеялись, и Сережа Бильярдный Шар заметил, что это совсем реалистическая фраза, значит, им пора тушить свет и расползаться по разным мирам. Маша Лиса-оборотень сказала, что всегда готова, а Шептуля Эсэсовец сказал, что ему уже некуда ползти. Потом Паша Разноглазый громко проблеял эту фразу. И Машина заработала. Часа через полтора из нее выползло такое овальное, как бы приплюснутое яйцо. Полупрозрачное. И внутри этого яйца… как сказать…

– По-русски.

– Ну… это был… такой очень сложный город или завод. Трубы какие-то, переплетения… и все это стягивалось к центру яйца. А в центре… что-то было такое… серебристо-голубое… похожее на череп лошади с грибом. Но это был не череп. Да и не гриб. И они заказали шампанского, а Шептуля Эсэсовец – апельсиновый сок. Очень долго ели. Часов пять. И много говорили. Так много, что у меня голова закружилась. Но съели все. До крошки. Стоило это им три семьсот.

– Ужин №5?

– Сейчас… дай Бог памяти…

– Мы поможем, если что.

– Не надо. Значит… двое. Лешечка и Ленечка. Это люди питерской сцены, так что я их не знал. Они пришли слегка пьяные, и сначала Ленечка сел Лёшечке на колени, и они так сидели, раскачиваясь. И шептались. А потом Ленечка предложил сначала нюхнуть, а потом уже «покушать по-легкому», как он выразился. Нюхнули. И долго препирались, кому делать заказ. Каждый предлагал, чтобы сделал другой, а тот, в свою очередь, отказывался в пользу друга. И это длилось очень долго. Потом все-таки Ленечка сделал заказ: «НЕ МУЧАЙ МЕНЯ!». И Лешечка сразу стал целовать ему руки. Из Машины вылезло что-то обтекаемое, гладкое, но многослойное, как такая расплющенная подводная лодка. И она словно была из многих-многих слоев такой очень красивой березовой коры… трудно, конечно, описывать пищевые конструкты…

– Это важно для дела. Фотографии, конечно, больше помогли бы, но за неимением оных, так сказать… продолжайте.

– Да. Фотографировать конструкты категорически запрещалось. Это было нерушимым правилом.

– Это нам известно. Продолжайте.

– Вот. Лешечка и Ленечка, значит. Они пили совсем мало… полбутылки белого вина. И съели только несколько кусков. Заплатили они что-то около тысячи трехсот.

– Всё, по ним?

– Да, всё.

– №6?

– Потом пришла сразу большая компания. Человек десять – одиннадцать. Некоторых я не знал. Но там была Света Носорог, Валера Манекен, Дима Козлевич, Саша Пятилетний, Боря Жид и еще… я помню Ирену Уж.

– А Крокодила там не было?

– Нет.

– Точно?

– Я достаточно хорошо знаю в лицо Крокодила.

– Продолжайте.

– У них уже была домашняя заготовка, записанная на бумаге. Света Носорог прочитала ее Машине: «ПОКА ДЕВОК МЫ ЕБЛИ – ВЫПЛЫВАЛИ КОРАБЛИ, А КАК КОНЧИЛИ ЕБАТЬ – СТАЛИ БАРЖИ ВЫПЛЫВАТЬ». Машина работала часа два. За это время они успели сильно напиться. То, что выдала Машина, не помещалось на одном столе, и пришлось подставить еще один стол. Этот конструкт был неожиданно простым. Я думал, что вылезет что-то сложное, витиеватое. Но у Машины своя логика. Это… логика… я не знаю… как ее обозначить…

– Не отвлекайтесь. Рассказывайте конкретней.

– Ну… это… вылез такой совсем простой по форме цилиндр. Цвета сливок. И когда мы с коллегами стали его расчленять, внутри оказались такие полые темно-красные лакуны, наполненные такими… нет… это нельзя описать… такое… твердо-рассыпчатое, напряженное, очень компактное, но и лихо встроенное… – очень притягивали внутренности этого конструкта. Вот. Мы выложили первые порции на тарелки, а Света Носорог предложила своим друзьям обойтись без вилок и ножей и кормить друг друга руками. Они все так и сделали. Ели и пили. И совершали разные… действия. Теребили нас. Всех перемазали. А в конце Света Носорог приспустила штаны и предложила всем «приложиться к потному иконостасу». И все встали на колени и поползли к ней. И приложились.

– Сколько они заплатили?

– Около восьми тысяч.

– Они платили налом?

– А у нас вообще платили всегда налом.

– Вот как? Вы об этом ничего не сказали.

– Извините, забыл.

– Так. Поехали дальше. Ужин №7.

– Обыкновенная семья из трех человек. Отец, мать и дочь лет десяти. Я их никогда не видел. Просто состоятельные люди. Пришли, посмотрели и заказали: «МЫ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА». Вылезла такая… как бы перевернутая черепаха розовато-коричневых оттенков. Они пили только сок и минеральную воду. Съели все. А вот сколько заплатили, точно не помню… где-то, должно быть, не более 1700.

– Ужин №8?

– А! Это был самый необычный ужин. Пришел Андрюша Углозуб. И привел семь своих жен. У него был день рождения. Его-то вы хорошо знаете.

– Его все хорошо знают. Дальше.

– И он придумал такую необычную форму заказа: семь его жен разделись и сели за стол с завязанными глазами, а он что-то с каждой быстро делал – целовал, колол иголкой, лил воду на голову, кричал в ухо, мастурбировал, душил и нежно гладил. И все они что-то произносили. А в центре стола стоял аудиокомпьютер. Он записал все реплики, грамматически обработал и составил из них одно предложение: «АЙ, НУ ТЫ ЧЕГО С УМА СОШЕЛ, ТОЛЬКО НЕ ДО СМЕРТИ, АНДРЮШКА, СЛАДКИЙ HILFE ШВЕЙК УБЬЮ!» Машина трудилась два с половиной часа. Мы подставили три стола. И выползла такая фиолетовая гантеля в окружении каких-то мелких… таких… не то комет, не то сперматозоидов… они облепили эту гантелю густым роем. Мы уже собрались расчленять, но Углозуб нас остановил и сказал, что они сами все «препарируют». Он достал много ниток и продел концы через свои зубы и зубы жен. И натянул нитки. И этими нитками они разрезали пищевой конструкт на множество частей. Он заказал оцинкованное ведро водки и попросил принести эмалированную кружку. Встал у ведра и запел: «Там, где рыбка шевелилась…» И черпал по полной кружке из ведра и давал выпить каждой жене. Все выпили по полной кружке, даже немка. Потом он стал всех кормить, бормоча каждой что-то свое…

– Что же он конкретно бормотал?

– Я не помню всего… что-то: «на причастие!» или «я уже все отослал».

– А жены?

– В основном они смеялись. Только одна все время читала Швейка и мало обращала внимание на происходящее, а другая плакала и бормотала что-то по-английски. Потом Андрюша Углозуб зачерпнул и дал выпить им по второй кружке водки. Сам он совсем не пил.

– Почему?

– Понятия не имею. Но как только жены стали пьянеть, он тоже как бы опьянел, разделся до пояса, влез на стол и прямо на остатках конструкта стал плясать и петь. И топал сильно, разбрызгивая остатки. И кричал: «Потрясите мозгом, потрясите!» Потом они выпили по третьей кружке. И началось совсем что-то мало понятное…

– Что именно?

– Ну, жены сильно захмелели, некоторые попадали на пол, некоторые плясали вокруг стола. А Углозуб то плясал на столе, то спрыгивал и обцеловывал жен, то просто бил их. И кричал разное: «ты мне сделала!», или «на виадук, подлая!», или «дай понюхать руку, ангел!» Немку сильно рвало. Потом Углозуб сам упал и заплакал. Самая трезвая жена, ее, кажется, звали Вера, расплатилась: семь тысяч рублей. Потом Андрюшу Углозуба две жены взяли под руки и повели. А он рыдал навзрыд и бормотал: «Господа, помилуй!» Ну, и жены тоже уползли. И все.

– Ужин №9?

– Мамлей.

– Что, Мамлей?

– Ну, Мамлей пришел тогда ужинать.

– Так. Как это происходило?

– Очень просто. Хотя это единственный случай, когда клиент за ужином сделал два заказа. Мамлей пришел, тихо поздоровался, сел. Так вот ручки потер и осторожно заказал: «ОН ЛЮБИЛ ПРЕВРАЩАТЬ ПРОКЛЯТИЕ В АКТ БЛАГОДАТИ». Машина поработала часа полтора и выдала что-то такое вроде цветущего гроба. Такое… черно-красное. Мы расчленили, положили ему красиво на тарелку. Он заказал минеральной воды и стал быстро есть и мелко-мелко бормотать… что-то такое одобрительное, типа: «вкусненький ты, субстанциональненький». И так постепенно съел все. Мы три раза наполняли его тарелку. А потом губы вытер салфеткой и сказал, что хочет сделать еще один заказ. Ну, пожалуйста. Он подумал так немного и произнес уже погромче: «ОН ДОСТОИН ЗАВИСТИ К САМОМУ СЕБЕ». Через час выползла такая бугристая загогулина сине-бурого цвета. И Мамлей как только увидел пищевой конструкт, так дико захохотал. Мы расчленили, он стал есть, запивая водой. И все время хохотал. Так, что изо рта летело во все стороны. Но съел все. И заплатил довольно кругленькую сумму: шесть семьсот.

– Дальше. Последний, десятый по счету ужин, во время которого вы были арестованы. Расскажите как можно подробней вообще про этот день, 29 декабря, как он начался для вас, что вы делали весь этот день до самого вечера, то есть до начала ужина.

– Этот день… начался вполне обычно.

– Подробно, подробно! Как проснулись, что делали утром, и так далее.

– Проснулся около двенадцати. Зимой я раньше никогда не встаю. Потрогал своих женщин немного. Потом пошел в подвал. Принял гидромассаж, промыл кишечник. Поднялся в мансарду. Покормил варана. Позавтракал. Повисел немного. Потом оделся, полетел в город. Купил новую маску и шарниры. Зашел к Ване. Он мне показал воскресные банки GASTRONETa. Мы походили немного, потом полетели в «Теплую кровь», съели по кэнсеру, выпили по паре бладов. Ваня предложил слетать в «Дубинушку» и там слегка поразмять члены. Но я сказал, что у меня вечером работа и мне надо быть в форме. Тогда он набрал Топленого, а тот сидел уже в «Рвотном порошке» со своими карлицами. Ну, Ваня пожелал ему сладкого блёва и сказал, что он один полетит в «Дубинушку». А я вернулся домой, походил с женщинами, посмотрел VIVI. Ну, а около семи потихоньку стал собираться, надел корсет, вставил новые шарниры, покрасился. И к девяти я уже был в машинном зале. И вскоре приехали клиенты.

– Так. Перечислите их подробно.

– Министр связи, министр обороны, министр энергетики, министр безопасности. С ними были еще восемнадцать человек.

– Кто?

– Ну, разные куклы: софты, слюнявчики, зооморфы, павлушки. Клиенты распорядились поставить стол буквой Т, сами сели по центру, а куклы – вокруг. Потом министр обороны велел всем, включая нас, подать шампанского. Встал с бокалом и сказал, что сегодня они наконец приняли бюджет России. Все зааплодировали. Он сказал, что они мудохались с бюджетом три месяца и теперь могут с чистой совестью отдохнуть. И что отдыхать они будут убойно. И просил всех присутствующих правильно распределить энергию на предстоящую ночь. А министр энергетики добавил, что он сочно проконтролирует каждого. И все захохотали.

– Скажите, каким образом люди такого ранга попали в машинный зал?

– Это все дела Буритери. Как он на них вышел, я не знаю. Может, они через своих гастронавигаторов вышли на него. Но я не в курсе. Просто он мне накануне сказал, что придут бритые медведи.

– И все?

– Поймите, я же всего-навсего помощник официанта!

– Не скромничайте. Вы известная в гастрокругах личность. Вам помочь вспомнить?

– Я ничего не знаю, клянусь! Что значит – помочь?! Сразу, что не так – и помочь?! Я честный гастро! Я на вас ROGатым донесу!!

– Не кричите, успокойтесь. Мы вернемся к этому вопросу попозже. Продолжайте.

– Ну… вот, вы меня сбили… я не помню, на чем я…

– Министр энергетики попросил всех экономить энергию.

– Да. И потом министр обороны объявил конкурс на лучший заказ для Машины. И все стали называть, каждый свое.

– Что же они называли?

– Кто во что горазд… «ЛЮБВИ ВСЕ ВОЗРАСТЫ ПОКОРНЫ», «РАБОТА НЕ ВОЛК, В ЛЕС НЕ УБЕЖИТ», «КОНЧИЛ ДЕЛО – ГУЛЯЙ СМЕЛО!», «МЫ СДЕЛАЛИ ИХ!», «ПУСТЬ ДЕНИСЕНКО И АРЕФЬЕВ ПОСОСУТ!», «ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЮДЖЕТЕ», кто-то хотел что-то из латыни, но мы сразу сказали, что Машина рассчитана только на русский язык. Потом, кажется, министр связи предложил просто: «БЮДЖЕТ РОССИИ». Но министр обороны забраковал, сказав, что они не каннибалы и жрать своё дитя не будут. Вообще он все забраковывал. Министр безопасности предложил просто: «МОЯ БЕЛАЯ ГОЛАЯ ЖОПА». Все смеялись, но это тоже не прошло. Вообще было много пословиц и поговорок, но ни одна не прошла, и все стали укорять министра обороны. Потом, когда выпили еще шампанского и уже все хотели есть, его просто захлопывали, когда он говорил, что «нужен слоган со смыслом». Тогда он сказал – делайте как знаете. И министр безопасности предложил высказаться куклам. Ну, там пошло какое-то бормотание, что-то они предлагали, типа: «ХОРОШО-ХОРОШО-ХОРОШО!», «ПУК+ПУК=ПОКАКАТЬ», «ОЙ, ПОДУШЕЧКА НАША!» или «Я ХОЧУ СЧАСТЛИВО ЖИТЬ!» Разную чушь. А один зооморф, маленький такой, с головой тапира, все время молчал и жевал язык. А потом, когда все высказались, он вдруг тихо произнес: «УМОМ РОССИЮ НЕ ПОНЯТЬ, АРШИНОМ ОБЩИМ НЕ ИЗМЕРИТЬ; У НЕЙ ОСОБЕННАЯ СТАТЬ – В РОССИЮ МОЖНО ТОЛЬКО ВЕРИТЬ!» И все сразу стихли. А министр обороны спросил: «Это ты сам придумал?» Зооморф ответил: «Не знаю, батько». Министр обороны спросил: «Голосуем?» Все проголосовали «за». Ну и началось. Но Буритери сначала волновался: хватит ли протеина? К счастью, хватило. То есть… извините… к несчастью…

– Для нас – к счастью. Продолжайте.

– Ну… Машина заработала, они еще выпили шампанского, стали теребить кукол, свистеть. Но когда из Машины полезло, все стихли.

– И что же полезло?

– Я такого никогда не видел. Это… нет, я не могу это описать.

– Ну, хоть на что похоже?

– Это… такое… нет. Я не могу… Знаете… чего-то у меня голова болит…

– Хорошо. А что происходило в зале?

– Там начался настоящий пир. Они заказали очень много разной выпивки, ели, кричали, хохотали. Потом пели песни. А потом началось теребилово. А когда все уже сильно напились и повалились, министр обороны сказал: «Ну-ка, хуй-грустеня, вжарь камаринского!» И заказал музыку. И тот самый зооморф с головой тапира влез на стол и стал плясать камаринского, а павлушки ходили вокруг и кланялись. И это было так… так… он головой так делал, а потом ногами… так… и… приседал… приседал… а… они… они… это… и… я… я… я… гад… ы… я… не знаю… я… это… и почему… почему… по-че-му только я? Почему? По-че-му-у-у-у? А? А?

– Успокойтесь.

– Почему я должен? А? Почему я должен? Почему я должен?

– Успокойтесь. Вы никому ничего не должны.

– Почему я должен? Гады! Почему я должен? Гады! Я ROGатым донесу!

– Выпейте воды.

– Я ROGатым донесу! Я все ROGатым донесу!

– Так. На сегодня хватит. Прочтите и распишитесь внизу.

Моя трапеза

Я, Сорокин Владимир Георгиевич, вернулся домой с лыжной прогулки 6 января 2000 года в 12.10. Моя семья (жена Ирина, дочери Анна и Мария) была на даче. Дома находилась наша собака Савва (левретка, кобель). Раздевшись, я вошел в ванную комнату, пустил горячую и холодную воду, добавил шампуня, и когда ванна наполнилась, лег в нее. Через 14 минут я спустил воду, встал и принял душ. Затем вытерся полотенцем, надел белый махровый халат и вышел из ванной комнаты. Пройдя на кухню, я открыл холодильник и достал из него 1 кг квашеной капусты в целлофановом пакете, пачку сливочного масла, луковицу и две моркови. Отжав капусту над стеклянной чашей, я уложил ее в глубокую чугунную сковороду, добавил 70 мл оливкового масла, 100 мл воды, три лавровых листа, шесть гвоздичин и десять горошин черного перца. Закрыв сковороду крышкой, я поставил ее на слабый огонь. Достав из шкафа банку с гречневой крупой, я отсыпал два стакана крупы на плоскую чугунную сковороду, добавил 100 г сливочного масла и слегка обжарил крупу на слабом огне. Разогрев духовку плиты до температуры в 200°C, я всыпал обжаренную крупу в чугунный котелок, добавил три стакана воды и чайную ложку соли. Достав из шкафа пшеничную муку, я отсыпал пять ложек в эмалированную миску, добавил воды и замесил крутое тесто. Насыпав муки на деревянную доску, я скатал из теста валик толщиной в палец. Распределив валик по краю котелка, я прижал его чугунной крышкой, обеспечив полную герметичность. Поставив котелок в духовку, я засек время и вышел из кухни. В течение 40 минут я читал книгу Милорада Павича «Хазарский словарь», играл с собакой и говорил по телефону. Три раза я заходил на кухню и помешивал тушащуюся капусту. По истечении 40 минут я вошел на кухню, выключил духовку, снял с огня сковороду с капустой. Нашинковав лук и морковь, я обжарил их на оливковом масле, добавив ложку муки. Влив в четырехлитровую кастрюлю два литра воды, я поставил ее на огонь, довел до кипения, положил обжаренные лук и морковь и тушеную капусту. Убавив огонь, я дал щам покипеть 15 минут, посолил, раздавил две дольки чеснока, положил в щи, размешал, выключил огонь, влил в щи отжатый капустный сок, накрыл кастрюлю крышкой и укутал полотенцем. Сервировав стол на одного, я достал из холодильника бутылку водки «Русский стандарт», хрустальную розетку с осетровой икрой, чашу с солеными огурцами и мочеными яблоками, севрюгу горячего копчения, слабосоленую семгу, хрен, сметану, лимон и телячий паштет. Нарезав севрюгу и семгу, я отдал хрящи собаке, налил в хрустальную стопку 50 мл водки, выпил и закусил четвертинкой соленого огурца. Затем выжал на кусок семги лимон, намотал кусок на вилку и отправил в рот. Прожевав, я налил еще 50 мл водки, выпил и закусил половиной моченого яблока. Потом взял кусок белого хлеба, слегка намазал маслом, зачерпнул ножом из розетки икры и распределил ровным, не очень толстым слоем по поверхности куска. Неторопливо откусывая и жуя, я съел весь бутерброд. Вытер губы салфеткой. Открыл бутылку минеральной воды «Боржоми», налил в стакан, выпил полстакана. Подцепил вилкой кусок севрюги, положил себе на тарелку, серебряной ложечкой положил на севрюгу хрен и съел, отрезая небольшими кусочками. Взял небольшой кусочек бородинского хлеба, отрезал ножом паштета, намазал на хлеб и целиком отправил в рот. Прожевав, повторил. Затем съел еще один кусок семги. Отдал часть паштета собаке. Встал. В глубокую фарфоровую тарелку налил щей из кастрюли, положил сметаны и покрутил над тарелкой мельницей с черным перцем. Сел, налил 50 мл водки, взял небольшой кусочек бородинского хлеба, положил на него ложку хрена. Выпил водку, закусил черным хлебом с хреном и стал медленно есть щи, помешивая и дуя на ложку. Доев щи, я вытер губы салфеткой. Встал. Достал из холодильника кусок парной белуги и бутылку белого вина «Pinot Grigio». Положил белугу в небольшую кастрюлю, влил стакан вина, бросил три гвоздичины, шесть оливок, выжал пол-лимона и бросил туда же, добавил щепотку соли. Поставил кастрюльку на огонь, довел до кипения и сразу снял. Выложил кусок белуги на фарфоровую тарелку, налил бокал белого вина, сел. Съел белугу, запивая вином. Вытер губы салфеткой. Встал. Зашел в туалет, помочился. Вымыл руки. Вернулся на кухню. Достал из духовки котелок с кашей, расковырял ножом присохшее тесто, снял крышку. Взял деревянную ложку и деревянную расписную чашу. Наполнил чашу гречневой кашей, положил сливочного масла. Сел. Не торопясь съел кашу. Вытер губы салфеткой. Встал. Достал из холодильника парную бычью вырезку, положил на деревянную доску. Отрезал два куска вырезки толщиной 2 см. Поставил на огонь плоскую чугунную сковороду. Сильно разогрев, влил четверть стакана оливкового масла. Подождав немного, бросил на сковороду два куска вырезки. Обжарил на сильном огне по 3 минуты на каждый бок. Выключил огонь, положил мясо на фарфоровую тарелку, спрыснул лимоном, полил соевым соусом. Открыл бутылку красного вина «Киндзмараули», наполнил бокал. Сел. Съел мясо, запивая вином. Вытер губы салфеткой. Взял гроздь винограда, налил в круглый бокал коньяка «Наири». Пошел в спальню, лег на кровать. Собака легла рядом. Съел виноград, прикармливая им собаку и отпивая коньяк маленькими глоточками. Поставил пустой бокал на тумбочку. Бросил веточку от винограда на пол. Повернулся на левый бок, обняв собаку. Выпустил газы. Заснул.

За время приготовления и поглощения еды я произнес следующее:

– Привет, Савка. В лесу просто сказка. Так. Ты где написал? Ага. Всё, всё, ну, всё! А носки опять мокрые. Ой, после снега не вижу ни хера. Кайф ломовой. Скорей, клоповулы! А это с бальзамом? На хер. О-у-а! Ебёна мать! Ой, водичка! Ой, счастье. Есть в жизни счастье, Вова? Just could be the last time! No! No! No! А колени ледяные. А-а-а! Всё. Genug. Полезли. Так. И кто здесь бегает такой? Заяц ты мой цвета вареной сгущенки! Да? Да? Да?! Да, что ты говоришь?! Рипс лаовай, сейчас прыготовым обэдо. Слюшай, жэншчыны далэко, но ми нэ лыком шыты! Да, Савка? О'кэй, мать твою. Так, капуста, морква, лук und butter, ню би вамбадан! А шьто ещё надо, товарыщ Бэрия? Лымон! Закуску потом. Поехали. Так. И пусть она тушится не херово. Таперича, Мао джуси ваншуй. Он умудохал миллионы! Чтобы выпрямить, надо перегнуть! И это правда. Савва! А где енто? Ой, блядь, зачем ей эти банки? Na ja, Herr Oberst, Ich hab verstanten! И вот сюда. И сразу – ёб-ти хуй! И пусть по-мягкому. Oh, yeh! И тесто. Но потом. Потом! Потом! Всё, пошли побегаем! Где твой горох? Ищи! Ищи горох! Где горох? Вот горох! Оп! Давай-давай! Оп! Рипс, Савка-бусавка! Оп! Давай-давай! И кто такой? И кто такой? Оп! И кто такой? Вон полетел! Хоп, хоп, хоп! И тё такой? И тё такой? И тё такой? Хоп! У-э-э-э! И тё такой? И тё такой? Оп! Оп! Всё. Погоди. Ага! Гдэ аппарато? Тыхо-тыхо. Да. Добрый день. Понятно. Дело в том, что через два дня я улетаю и вернусь только в конце февраля. Да. Нет, я не против. Но сейчас это невозможно. Ну, где-то числа двадцать седьмого. Да. Позвоните через пару дней. Да. всего доброго. Так. Савва, пойду-ка я почитаю. Пошли полежим. Все, успокоились. Да. Снеговик в сортире, это мило. Но зачем его убивать? Пошли капусту помешаем. Отлично. Еще минут пятнадцать. Але? Да, Миш, привет. С Новым годом. Да, ничего. Как вы после Нового года, отошли? А, вы же уехали? А, да, ты говорил. Ага. Ну, замечательно. И там встретили. Понятно. Нет, мы в мастерской с друзьями. На Вавилова. Да, танцевали до утра. Да вот уже послезавтра. Ага. Ну, а чего? Надо. Да, коннитива, остров в океане. Да! Кричать банзай! Студентов? Они безобидные существа. Ты поедешь куда-нибудь? Только? Ясно. Ты не закончил еще? А! Это для немцев? Для «Lettres»? Да. Ты говорил. Ну, что, тогда Ане привет, и весной увидимся. Давай, Миш. Пока. Савка! Нельзя это трогать! Пошли посмотрим, как там. Вот. Ну, что? Начали? Ты лучше на стул сядь и смотри. Ну и все! Чего тут рассусоливать, Вова! Всё, Савка, садимся! А что там у нас? «Флагман»? Это чего-то не очень пошло тогда. Резкое. Давай «Русский стандарт». Патрыатыческая, на хуй! Зато пьется легко. Ну, за наших дам! Нет. Вот тебе. А чего, собственно? Вполне. Вова, четыре с плюсом. И поехали, рипс лаовай! Давай, чтоб исполнилось. Отлично! И хьто это? Алё? Да мам. Да. Еще раз с Новым годом. Да нет, слегка закусываю. Ничего, ничего. Да. Послезавтра. Быстро. Как всегда. В Москве весело. Да. Ну, спасибо. Ну что, я вам желаю не болеть. Ходи гуляй почаще. Да. Я позвоню. Папе привет. Пока. Так. Савка, давай теперь обидимся на белугу. Вот. Вот это то что надо. Винцо неплохое, кстати. И немного. И вот так. И нэ долго, благородные ваны! И лимончик, рипс! И прямо, прямо, action direct! Это ужас как вкусно! О, умираю! Савка, ты меня будешь хоронить своими когтистыми? На. И еще. А что? Жизнь ужасна, но не всегда. да, Савва? Когда заговоришь? Когда заговоришь? Помнишь, у Юрия Витальевича? Но он там всех съел. А я люблю животных. Отлично! Вообще пора перестать жрать животных. Тогда лет через двести можно наступать на спящего льва. На, еще. Это тебе не магазинный паштет. А сухой корм? И так и лежит. И пузо лупится! Всё! Отвали. О'кэй. Теперь, как говорится, промежуток. Как там наша каша? Ага! Ох, друзья, и жуток этот промежуток. Гениально! High techno каменного века, ёптэть! Здесь молодцы из Лянь Шан Бо! А вы боялись! М-м-м! Это что-то! Поесть не дадут. Алё? Ирочка! Вы еще не выехали? Ну, это свинство. Да, я уже обедаю вовсю. А. Понятно. Только ты не выезжай с Наречной, ты там сядешь, и тебя час будут выталкивать. Задом, и на Горького. Да. И всё! Ну, как там? Да? А я катался на лыжах. Красота! Ну, приезжайте скорее! Давай, целую. Ну вот, они выезжают. Ой, я же Саше не позвонил. Потом. М-м-м. Литература разложения. Вот и снежок повалил. А мы успели покататься. А что, собственно? наши толстые литературные журналы – это выгребные ямы, зарастающие травой забвения. Кто сказал? Я! Савка! Апорт! Теперь – жоу, рипс вамбадан! Где наше жоу? И вот на этой, да? И вот так. Чтобы не было мучительно больно. Всё! и вино, вино, вино. Тебе нет. Это, брат, мне только. М-м-м. Какие, блядь, суши, какой мисоширо! В Москве в суши-бар только под пистолетом. И то не пойду. Да? Вот, покакай, правильно. Молодец. Какай всегда на кухне. Так. Отойди. И вот так. Ой, как все сговорились. Алё! Да, Поль, привет. Девочки едут с дачи. Где-то через часок, полтора. Звони. И чего теперь? Так. Давайте заводить архивы, над рукописями трястись? Коньячевского и Виноградского, а, Савва? Имеем права? Немного бочкой, а? Ылы – паказалас? Арманскый, слюшай. Норма. Ну что, слава тебе, Господи. Вполне прилично пообедал Вова. Савка, врубим чего-нибудь? My name Isabell, marry to myself? Нэт. Козина? А, на хер тоже. Давай это. Heute wollen wir marschieren. Тоже нэ то. Suzanne takes you down to her place near the river. Нэ! Слезоточивоэ. Нам нэ надо плакать, Савка. Ищи горох! Где горох? Где горох? Вот горох! Оп! Ну-ка, побегаем! Ну-ка! Засиделись дома! Никто не гуляет! Оп! Obst! Und gemuse! Obst! Obst! Obst! У Мони новая любовница. Пошли, пошли, пошли! Виноградинку – оп! Лиса и виноград! Заяц Савва и виноград! Оп! Оп! Ой, давай заляжем в берлогу, Савка. Ой, блядь, я наломался сегодня, рипс ню би! Вова! У-а-а-а-а-а! Мы уебём их двумя топорами! Как Ли Куй! Нет, это на хер. Читать нечего. Савка, почему нет хороших писателей? Робко как-то. Литературная критика наша умом прискорбна. А западные слависты – циклопы одноглазые. Да, Савка? И этот единственный глаз – кар-на-ва-лы-за-цыя! Тё такой? Тё такой? Да? И куда мне теперь ложиться? Вот так? А вот так? Ну-ка, давай сюды, мать твою. Пук-пук и до свидания. Давай лизнем друг другу морды, и в дальний путь на долгие года. Obst.

Жрать!

Льву Рубинштейну

Жрать предгрозовую духоту.

Жрать полуденные тени тополей.

Жрать неуверенный профиль Анны в раскрытом окне.

Жрать многообещающую свежесть высохшего полотенца.

Жрать торопливое прощание на черной лестнице.

Жрать стук отбиваемой косы.

Жрать обстоятельное предложение Сергея Петровича.

Жрать боязнь Машеньки уснуть и не проснуться.

Жрать силуэты пьяных чумаков в ночной степи.

Жрать утренний хруст газеты.

Жрать трепет агонизирующей утки, подстреленной толстым Василием Ильичом на той злополучной охоте в Соленой роще.

Жрать тоскливый скрип тетушкиного дивана.

Жрать плавкое золото солнечного луча, просочившегося сквозь угрюмо сдвинутые бархатные шторы.

Жрать похмельные страхи.

Жрать нечеловеческую мощь до-минорной прелюдии Баха.

Жрать пересвист паромщиков.

Жрать подозрительный взгляд Алекса, сидящего в углу таверны за бутылкой розового вина.

Жрать слоистый дым вокруг узкого лица нервно курящей Машеньки.

Жрать неожиданно резкий поворот горной дороги перед самым въездом в ущелье.

Жрать беспричинную злобу старосты.

Жрать нарастающие удары сердца.

Жрать всеобщее мучительное ожидание звонка из главка за минуту до начала заседания.

Жрать опьяняющую ширь полей, раскинувшихся сразу после хилого подлеска с малахольным осинником, обтекающих изумрудно-голубой кулич холма и устремляющихся к синей полосе бора.

Жрать предсмертное хрипение поручика.

Жрать тепло смятой постели, покинутой ею теперь уж навсегда.

Жрать визги скрытых зеленью купальщиц.

Жрать зловещий отблеск светила, тяжко тонущего в жидком свинце озера.

Жрать нелепую сцену с Жоржем.

Жрать рев прибоя.

Жрать неприятную цепкость того самого сомнения, дремавшего в душе Александра всю дорогу, но теперь, на подъезде к имению Вышловецких, еще беспощадней и больнее впившегося в него.

Жрать полусонную немощь сидящего на завалинке старика Голубева.

Жрать покой и волю.

Жрать бодрящий запах пороха, подхваченный ветром с засадной батареи и принесенный сюда, к излучью.

Жрать смешную считалку конопатой Сонечки.

Жрать беспричинную тоску, соляным столбом пронзившую его сердце.

Жрать порванную сеть облаков.

Жрать пустой хохот педерастов.

Жрать беспощадный лязг засова.

Жрать пьяное покачивание сутенера, неловко откупоривающего третью бутылку шампанского.

Жрать вязкий сон душегуба.

Жрать торопливый стук её каблучков, вмиг разрушивший все его дурацкие опасения.

Жрать свист летящей навахи.

Жрать что-то мучительно-детское, от чего невозможно заслониться ледяным щитом прожитых лет.

Жрать совсем уж запоздавшую весну.

Жрать нестыковочку с квартальным отчётиком.

Жрать глупую самоуверенность Борисенко.

Жрать навсегда утраченное единство.

Жрать внезапный хохот филина.

Жрать классный отходняк.

Жрать щелчок предохранителя, оглушительно раздавшийся в притихшем зале.

Жрать прескверный сон про извивающихся людей, вырастающих из земли с целеустремленностью шампиньонов и отвратительно-тоскливо тянущихся плоскими белыми головами к низкому небу.

Жрать позднее средневековье.

Жрать крайнюю необходимость.

Жрать известную сдержанность в выражениях.

Жрать тифозный жар, раненым янычаром навалившийся на молодое тело Бориса.

Жрать негромкий звонок гувернантки к полднику.

Жрать прискорбное сообщение.

Жрать всю преступную двусмысленность «терпимого» отношения между большинством и оппозицией.

Жрать непостижимость грядущего.

Жрать миг яростного сопротивления Ольги, сделавшего ее смуглое черноглазое лицо еще более неотразимым.

Жрать неизбежную гибель вследствие неравного боя.

Жрать неуловимое сходство этих впалых щек, этих губ, совсем еще по-детски припухлых, этого крутого упрямого лба с еле заметной полоской шрама, и, наконец, этой петушиной осанки, за версту выдающей непримиримую породу Вишняковых.

Жрать просьбу Толяпы «отломить на полкосухи, а то – перо в бок и мясо в реку».

Жрать неистребимое желание всем угодить.

Жрать безвозмездное отчуждение помещичьих земель.

Жрать слабое колебание тюлевой занавески в прохладной струе воздуха, потекшего с балкона.

Жрать мудрую твердость государя в болезненном польском вопросе.

Жрать розоватое марево, опустившееся на засыпающий Тегеран.

Жрать утоление всех печалей.

Жрать способность пребывания в чистом созерцании.

Жрать угрюмые ночные сборы, когда с увеличением тюка с вещами неизбежно нарастает осознание невозвратности, каменной коркой покрывающее этот уютный и, по сути, в чем-то очень родной провинциальный городок.

Жрать тень сомнения, пробежавшую по лицу Козлова почти одновременно с началом обряда венчания.

Жрать вариант Найдорфа в сицилианской защите, принесший Фишеру не одну победу.

Жрать потрясающее равнодушие судьи.

Жрать фиглярствующие кривляния филистеров от правой печати.

Жрать грабежи и разбои, участившиеся в последнее время.

Жрать зажиточные классы.

Жрать плохие приметы.

Жрать крайнее раздражение, переходящее в слепую ярость.

Жрать школьную провинность Наташи.

Жрать эпидемию гриппа.

Жрать творожистый самолетный след в небе над притихшей Рузой.

Жрать прискорбную фракционность нового парламента.

Жрать это чудесное умение просто и доходчиво писать о любви.

Жрать прелестную мощь опьянения.

Жрать прискорбную необходимость вновь толочь воду в ступе.

Жрать воплощенное физическое убожество.

Жрать женскую долю.

Жрать звериный оскал капитализма.

Жрать «прелести» казарменного социализма.

Жрать преднамеренные искажения дат и мест событий.

Жрать вялую агонию шестидесятников.

Жрать убийственный, почти дьявольский хохот, охвативший Анастаса с быстротой лесного пожара.

Жрать прыжки и гримасы.

Жрать сомнительный вкус к языковой эклектике.

Жрать зловещее молчание большинства, зреющее грозовой тучей.

Жрать роковые совпадения.

Жрать постепенное сползание к неприкрытому хамству.

Жрать запоздалые в своей неуместности поздравления.

Жрать удручающее невежество.

Жрать лесной пожар, свирепствующий в Засекино уже вторую неделю.

Жрать бодрое очарование утренней верховой прогулки с Адой.

Жрать озорное предположение.

Жрать беспомощное ржание тонущей лошади.

Жрать крики ворон в тумане.

Жрать мысли, на первый взгляд не имеющие как будто ни малейшего практического значения, но при более глубоком рассмотрении обнаруживающие неотразимую внутреннюю логику, а следовательно, и убедительность.

Жрать самоограничение, граничащее с аскетизмом.

Жрать испепеляющую стихию страсти.

Жрать самоубийственный путь от квазидемократии к национал-популизму.

Жрать тотальную дискредитацию всего.

Жрать плутовскую ухмылку Славы.

Жрать одиозную победу.

Жрать музыку небесных сфер.

Жрать дешевое стебалово.

Жрать замаскированную веру в мессианство, заимствованную у библейских пророков и приписанную пролетариату.

Жрать коварный подвох.

Жрать грехи наши.

Жрать юношескую нерешительность, граничащую с угловатостью.

Жрать утренний кашель курильщика.

Жрать земные поклоны патриарха.

Жрать нечаянную радость покаяния и прощения грехов.

Жрать былое величие этого с позволения сказать «просвещенного мецената».

Жрать рассекаемый буером речной воздух, налетевший нескончаемым вихрем и обдавший всю ее на миг смутившуюся душу каким-то свежим обещанием чего-то нового и неожиданно-прекрасного.

Жрать человеческую бессердечность.

Жрать зерно истины.

Жрать незаслуженно забытое.

Жрать опасное словоблудие.

Жрать лютое мастерство пошехонских катов.

Жрать неповторимую индивидуальную интонацию.

Жрать угрозу неминуемого ареста.

Жрать мужицкую свирепость во взоре.

Жрать скоросостоявшееся браковенчание.

Жрать заплаканный вид убитого горем отца.

Жрать традиционные послеобеденные шуточки, подковырки и издевки Афиногенова, обветшавшие и засалившиеся от времени, как его габардиновый пиджак, и не вызывающие у гостей ровным счетом никаких эмоций.

Жрать неисправимую плоскогрудость Сашеньки.

Жрать сигналы маяка на утесе.

Жрать ухватистость и расторопность Авдеевой молодки.

Жрать высказанное в ту зиму Осипом Эмильевичем убеждение в том, что стихи теперь должны быть гражданскими.

Жрать обещание законника Томилы «закозлить бугров в край, если Федот опять прокнокает».

Жрать простую и незатейливую наблюдательность Петра.

Жрать болезненную фиксацию на травме.

Жрать долгое шуршание лентопротяжного механизма допотопного магнитофона и взорвавшийся следом, знакомый, как солнце, сладко-гнусоватый голос Пола Маккартни, заставивший Андрея мгновенно вспомнить все: и ночную глыбу главного корпуса, и жесть водосточной трубы, ломающую ногти, и свист отодвигаемого рывком тюля, и сбивчивый шепот Вики, и раздавленную ботинком конфету, и запах болгарских духов, и ее горячие ключицы, и влажную простыню, и остервенелый лай собаки на вахте, и хруст суставов, и горячий шепот: – Милый, как же ты ебёшь!… как ты смертельно ебёшь!..

Жрать скорбное бесчувствие.

Жрать высшее безумие.

Жрать стабильную комнатную температуру.

Жрать вовсе не имеющее прямого отношения к делу, но, тем не менее, «притянутое за уши» расторопным Константиновым.

Жрать возбуждающее нездоровый интерес.

Жрать постыдную ложь.

Жрать самобытный талант, разменянный, увы, по мелочам.

Жрать явное моральное разложение Савелия Фридмана.

Жрать закон постоянства вещества.

Жрать красивую, даже какую-то индусскую постановку ее головы.

Жрать мышиную возню перестраховщиков.

Жрать революционный романтизм Максима Горького.

Жрать пристрастие к роскоши.

Жрать спекулятивную философию.

Жрать нелепый спор, возникший между Анатолием и Борисом Владимировичем из-за несостоявшейся поездки в Бологое и постепенно переросший в настоящий скандал с нелепым битьем посуды, дурацким хлопаньем дверью и омерзительным утренним молчанием за завтраком.

Жрать советскую власть.

Жрать пресловутое буржуазное процветание.

Жрать весенние скачки с препятствиями.

Жрать высокую производительность труда.

Жрать слух о том, что Коля Шкаф после возвращения из Коктебеля отрастил какую-то нелепую цилиндрическую бороду.

Жрать острое желание пройтись по клавишам.

Жрать проклятый вопрос пола.

Жрать производительные силы и производственные отношения.

Жрать отрыв на танцполе.

Жрать вовремя представленные объяснения.

Жрать общие вопросы науки.

Жрать отмороз Пантика, совсем оборзевшего от ломки и визгливо предложившего не переться к Милке на хазу и не кипятить баян, а вмазаться всем прямо здесь.

Жрать невольное предательство.

Жрать злоебучее долбоёбство.

Жрать полную неподвижность.

Жрать российскую показуху, противною цельной, сильной и правдивой натуре Валерии.

Жрать крестьянскую простодушность.

Жрать безвоздушное пространсттво.

Жрать единство и борьбу противоположностей.

Жрать наебалово.

Жрать демонстрацию протеста.

Жрать противопоказание.

Жрать острое желание Воротилина разобраться в этом запутанном деле и разложить все по полкам.

Жрать разукомплектование.

Жрать принятые меры по розыску преступника.

Жрать полную и безоговорочную капитуляцию.

Жрать охуительное распиздяйство козлоебаного водилы, кинувшего нас, на хуй, в этой ёбаной жопе со всей сраной поеботиной и съебавшего к своей распронаебанной зассыхе-мокрощелке.

Жрать сдавленное рыдание.

Жрать слабую надежду увидеть его если не на крестинах у Потаповых, так уж хотя бы в клубе на вечернем сеансе.

Жрать плавное скольжение по зеркальной поверхности.

Жрать способность легко идти на поводу у низменных инстинктов.

Жрать речь Гитлера, сотрясающую слушателей.

Жрать поточное производство изделий легкой промышленности.

Жрать большие потери.

Жрать социальные потрясения.

Жрать предзнаменование беды.

Жрать сдержанность.

Жрать двурушничество.

Жрать умение вовремя сгустить краски.

Жрать священную обязанность гражданина.

Жрать линию горизонта.

Жрать тоталитарное государство.

Жрать кайф после правильной тусовки.

Жрать злой умысел.

Жрать торосистость ледяных полей.

Жрать тихие умозаключения олигофрена.

Жрать драматическое искусство.

Жрать легкий опрокидонец, о котором Васька мечтал еще в раздевалке, слушая анекдоты Петровича.

Жрать неустрашимость самураев.

Жрать резкий извив дороги, которая, раздвинув испуганно отпрянувшие кусты, узкой палевой змеей понеслась сквозь странный смешанный лес: рядом с молодыми соснами мелькали старые разросшиеся яблони и вишни, безмолвными взрывами воздымались вековые дубы, частили тоненькие березки, молотил ельник, выстреливали пики кипарисов, а иногда выползало приземисто-разлапистое дерево с огромными треугольными листьями и пялилось на дорогу всеми своими дуплами.

Жрать короткий инструктаж перед полетом.

Жрать агрессивное вмешательство.

Жрать неуемное желание зашпилиться.

Жрать извержение вулкана.

Жрать кризис перепроизводства.

Жрать ночную резню в Сумгаите.

Жрать умыкание невесты из родительского дома.

Жрать радение уклюпинских хлыстов в Санькином овине.

Жрать утверждение, что яйца курицу не учат.

Жрать наебалово.

Жрать тщетность наведения мостов между прошлым и будущим.

Жрать верчение шеей.

Жрать понятие золотой середины.

Жрать школьные оценки.

Жрать болезненное напоминание о денежном долге.

Жрать домоводство.

Жрать тщетные поиски.

Жрать пустые хлопоты.

Жрать озорное подначивание.

Жрать жадное подсматривание Фрэнка в замочную скважину.

Жрать головокружение от успехов.

Жрать легкое головокружение.

Жрать неожиданную просьбу старика таксиста поцеловать пальцы ее ног.

Жрать спешное бронирование номера.

Жрать лязг вагонных сцепок, заставивший Валентину вздрогнуть, а Холмогорова смертельно побледнеть.

Жрать мучительность выбора.

Жрать отвратительное пердение носильщика.

Жрать город, в одночасье стертый с лица земли.

Жрать постылое говноёбство.

Жрать умиротворение.

Жрать запоздалую и совсем не нужную, хотя вполне искреннюю, нежность Аси.

Жрать бессмысленную пальбу доктора по воронам.

Жрать пустынно и сонно и палево,

Жрать спокойно, без соли и слов,

Жрать земное жестокое варево,

Жрать неведомый миру покров,

Жрать покой и слепое пророчество,

Жрать души несказанный разбег,

Жрать печаль и свое одиночество,

Жрать нетленный, невидимый снег.

Жрать тот рояль, что всё прощенья просит,

Когда садишься ты, укором фонарю,

Который режет и чернит твой профиль

И гонит яростно ослабшую зарю.

Поднимешь руки и опустишь руки.

И время скорчится, и рухнет, и замрет.

Восстанут из могил живые звуки,

Затопит бельведер жестокий мёд.

Хрустите, пальцы, в черно-белом тесте,

Меси рояль, угрюмое дитя!

Горит фата на замершей невесте,

Ты разрываешь ей плеву шутя!

Ведь чем невинней платье у мазурки –

Тем инфернальней спрятанный костяк.

Пусть для двуногих все мазурки – жмурки,

Но для тебя – боль и огонь в локтях.

Но для тебя – священная истома

И жажда выгнуть этот мир дугой.

Ты балансируешь на линии разлома,

Ты содрогаешься, ты жертвуешь собой.

В твоей руке сверкнул зловещий молот –

Стон рваных струн сливается в хорал.

Мир пополам мазуркою расколот

И поражен тобою, как Ваал!

Жрать еле слышное похрапывание Марии Петровны в провисшем гамаке промеж двух берез.

Жрать долгожданное открытие сезона беспощадной охоты на негодяев, затаившихся по загаженным углам истории.

Жрать изрыгающиеся проклятия.

Жрать тревожный симптом.

Жрать давнишнее знакомство с семейством Прозоровых, покрывшееся патиной времени, словно забытое на чердаке зеркало.

Жрать охуительный пиздёжь.

Жрать убойную мощь артиллерийского огня.

Жрать движение цветка к солнцу.

Жрать тяжелое машиностроение.

Жрать сидение у моря.

Жрать ожидание погоды.

Жрать скудоумие.

Жрать ошибочное утверждение.

Жрать ханжеское поведение.

Жрать дурацкое хвастовство поручика, поспорившего с Осипом, что он с одного раза зубами вытащит морковку из влагалища Надежды Яковлевны.

Жрать цветущее здоровье.

Жрать цветущую страну.

Жрать увядшую молодость.

Жрать сонное царство на террассе у Титовых.

Жрать готовили меня

Представители райкома:

Потроха на толь менять,

Мозг – на силос и солому.

И не вякай поперек –

Одного тебя не хватит.

Волобуев заберет

На муку сестер и братьев.

Жрать бесконечное мировое пространство.

Жрать науку о небесных телах.

Жрать продолжительную артподготовку.

Жрать ассоциативное мышление.

Жрать жалкую клоунаду профессора, уверившего в свою абсолютную безнаказанность и решившего перещеголять Гостюхина.

Жрать шмоцание водяры.

Жрать еврейский вопрос.

Жрать вампиризм.

Жрать позорное происшествие со снохой, известное каждому жителю Телятино.

Жрать дугообразное искривление.

Жрать последовательное и целеустремленное раздувание мирового пожара.

Жрать желание Женьки нажраться.

Жрать Международный день защиты детей.

Жрать врожденную способность совершать целесообразные действия по непосредственному, безотчетному побуждению.

Жрать коллективное дрочилово.

Жрать скрип сосен.

Жрать русский характер.

Жрать ускользающее вдохновение.

Жрать ржачку в школьном туалете.

Жрать надежду на пробуждение в другом мире.

Жрать скрип пера председателя.

Жрать неограниченные средства.

Жрать призрак убиенной.

Жрать следы Алики на песчаной отмели.

Жрать духовку и нетленку.

Жрать огни салюта, расцветшие в вечернем небе Москвы.

Жрать отдохновение.

Жрать досадно-преждевременную отправку телеграммы, поставившую Якова Ильича в совсем уж безнадежное положение.

Жрать крайнее и бесповоротное осуждение с полным отказом от общения.

Жрать промежуток между пиздой и жопой, называемый коновалами «ништяк».

Жрать роковое стечение обстоятельств.

Жрать надписи мечом на проточной воде, сделанные даймё Сасаки за день до падения замка Асакуса.

Жрать злобную свару клопоёбышей и мухоёбок.

Жрать людскую проникновенность.

Жрать надоедливое тявканье Трезора.

Жрать доброкачественность.

Жрать недоброкачественность.

Жрать бессмысленное лечение от рака легких, пожиравшего её с быстротой лесного пожара.

Жрать предупреждение беременности.

Жрать прыткость Савки.

Жрать несуразицу.

Жрать дешевую работенку.

Жрать равнодушие к сладостям.

Жрать рассказ Егора Егоровича про покупку Хохлачевым лошади на замосьевском рынке: – А цыган ходит вокруг и бормочет: «Гляди-гляди, гляди сам, барин, она глядеть не будет». Ну и – лошадь стоит. Сторговались, Хохлачев повел ее на двор. А она оказалась слепой! Вот вам и «гляди-гляди»!

Жрать низкие пролеты майских жуков вечером над полем с озимью.

Жрать удивление Василька, что, несмотря на жлобство Сереги, вышло-таки по полбанки на рыло.

Жрать адский внутренний хохот Юрия Витальевича, присевшего на край дивана и с тихим смешком расправляющегося со своим бифштексом.

Жрать оппортунистическое течение, возникшее в Российской социал-демократической рабочей партии после революции 1905-1907 гг., требовавшее отзыва социал-демократических депутатов из Государственной думы, отказа от использования легальных форм борьбы и фактически проводившее политику изоляции партии от рабочего класса.

Жрать толковище насчет скока с лимановскими в Евпатории.

Жрать выражение несогласия.

Жрать мучительное сомнение в верности и любви Элен, уже полгода не дающее ему покоя.

Жрать незарегистрированность.

Жрать совсем уж мелкую чертовщинку, которая, батенька вы мой, забралась вам за пазуху еще в университете и потихоньку свила тёпленькое гаденькое гнездецо.

Жрать успокаивающее душу безмолвие.

Жрать установку на негласный союз с Союзом правых сил.

Жрать шамканье старушки, умиляющее Антонину Львовну.

Жрать чушь несусветную.

Жрать шарашку.

Жрать эпохальные события.

Жрать фильтрование базара.

Жрать ночной налет чеченцев на блокпост.

Жрать непередаваемое наслаждение даже от простого прикосновения к ней.

Жрать разведение огня в походных условиях.

Жрать привет из чистой и сонной Швейцарии, долетевший к Томасу сюда, в это забытое Богом и проклятое людьми место.

Жрать неудобоваримое.

Жрать заслуженный отдых.

Жрать незаслуженный отдых.

Жрать тотальный недосып политрука.

Жрать оторопелое молчание толпы.

Жрать титулование членов царствующего дома и жен их.

Жрать своевольничанье полового.

Жрать гоп со смыком.

Жрать обмеление Каспийского моря.

Жрать выскочившее в последний миг из головы.

Жрать обещание выстоять, несмотря ни на что.

Жрать крутые виражи нового Сашкиного велика.

Жрать безропотность Евлампии.

Жрать безнаказанность.

Жрать получение долгожданного ангажемента в драматическом театре Кологрива.

Жрать пугающе-непонятное.

Жрать сомнительно-неопрятное.

Жрать отталкивающе-привлекательное.

Жрать загадочно-притягательное.

Жрать этот осточертевший пригород, тянущийся от самого Гогиного дома и раздражающий своим пыльным однообразием неимоверно, до зубного скрежета.

Жрать сосущую сердце олуненность.

Жрать сопливость дачного вечера.

Жрать оглушающий смрад скотопригоньевского трактира, ударивший в нос Володарскому, едва тот переступил исшарканный порог.

Жрать плачевную статистику кровавых потасовок.

Жрать извечное противоборство материи и духа.

Жрать полудетские забавы ученого-неудачника.

Жрать холодную бездушность всеугнетающего деспотизма.

Жрать дальнейшее углубление размышлений общего характера.

Жрать суеверный мистицизм, с легкой руки Вл.Соловьева заразивший нашу философскую мысль на рубеже столетий.

Жрать внутреннюю свободу.

Жрать свободу внешнюю.

Жрать безбожный анархизм.

Жрать подростковый онанизм.

Жрать страх смерти.

Жрать последнюю ночь на Валааме.

Жрать назревший вопрос о посмертной реабилитации.

Жрать фуфло.

Жрать соленые шуточки старпома.

Жрать чудовищную несыгранность квартета, приведшую Столетова в настоящий ужас.

Жрать контролируемое воспроизведение населения.

Жрать художественное разоблачение социалистического идеала.

Жрать убогое великолепие.

Жрать жизнь Катерины, неспешно проходящую в бесхитростных и неторопливых трудах, связанных целиком с уходом за парализованным мужем: разбудить, отвязать подбородок, подложить утку, растереть, сделать гимнастику, обмыть, перевернуть на другой бок, показать открытки, потеребить петух, накормить завтраком, напоить чаем, почитать газеты, поставить кассету с «Тихим Доном», сходить в магазин, постирать, накормить обедом, подвязать подбородок, рассказать гадости, в шесть разбудить, растереть, сделать гимнастику, поставить кассету с «Тихим Доном», приготовить ужин, включить телевизор, накормить ужином, показать открытки, потеребить петух, укутать на ночь, подвязать подбородок, рассказать гадости – и так до самой смерти.

Жрать доказательство тождественности.

Жрать прогнанную Вовиком тюлю о бабках, якобы потерянных им в поезде на обратном пути.

Жрать разговор начистоту.

Жрать девственное величие березовой рощи.

Жрать наше вам с кисточкой.

Жрать позднее нимфоманство Марии Васильевны, шокирующее не только Игоря с Ренатой, но даже прожженного Мамонта Ильича.

Жрать разговоры про любовь с петлей на шее.

Жрать отлетевшие к ебеням золотые сочинские денечки.

Жрать алмазную россыпь капели.

Жрать гантелевидную схему.

Жрать онтологическое измерение времени.

Жрать мысли о вечности.

Жрать звук полного отсутствия.

Жрать блеск далеких звезд.

Жрать пустое место.

Сахарное воскресенье

Здравствуй, брат.

Уверен, что мое письмо тебя окончательно разочарует во мне и еще сильнее отчуждит тебя от меня. Поэтому я пишу без иллюзий и без упреков. Ты спросишь: зачем тогда вообще писать письма? Это хороший вопрос. Понимаешь, мы все живем на одной планете. Мы люди. У нас у всех есть руки и ноги, у нас у всех есть голова, у нас у всех есть внутренние органы, у нас у всех есть позвоночник, у нас у всех есть то, что Беркутов называет «Способностью Напрягать Миры». А я называю это «Человеческое Домашнее Задание». И я знаю, хоть ты молчишь уже 12 месяцев, что ты во внутренней экранизации своей называешь это «Мое Самозабвение». Ты называешь это молча, про себя, не открывая рта и Очень Сильно сжав зубы. Но твои Внутренне Экранированные Слова распространяются в окружающем пространстве со сверхсветовой скоростью и Влияют на Людей. Когда я ехал в метро 7 февраля в 15.40, я гасил свое Сердечное Загнивание, но люди все равно ощущали Запах Гниющего Сердца. Очень Важна скорость Распространения. Но не важно, Кто и Что и Как называет. Василий называет всех нас «Простые Люди». А наш Белый Инженер говорит, что Простых Людей вообще не бывает. А Владимир Семенович говорил, что Простые Люди к власти не приходят. Потому что Власть приходит к Ним. И делает с ними Плохое. Или Хорошее. Хотя Плохого в нашем сложном мире гораздо больше. Плохое всегда зависит от Плохих Людей. Они с Невероятной Внутренней Скоростью распространяют Плохое. И то Внутреннее Экранирование работает Очень Хорошо. Так же как Запах Гниющего Сердца распространяется сквозь тела и города Очень Хорошо. И Экранирование работает всегда Надежно и Очень Хорошо. И Простые Люди. Если Белый Инженер пишет письма, то Василий просто говорит и сообщает. Это одно и то же. А мы с тобой Просто Думаем. И мысли свистят как ракеты сквозь атомы и микрочастицы. Мысли Обгоняют все. Не забывай об Этом.

ТЕПЕРЬ О ГЛАВНОМ: Я сегодня ночью видел Новый Сон. И теперь будет период Нового Сна, потому что Старый Сон уже исчерпал все свои Внутренние Ресурсы, и я Резко перестал видеть Старый Сон. Если Старый Сон назывался «Простой Намек Через Смеющихся Женщин На Медленное Загнивание Сердца», то Новый Сон пока не назван и название будет Обсуждаться у нас. Но это вовсе не значит, что я Назову его так, как хотят все. Я просто пошлю Волну Коллективного Вопроса и получу Отраженный Совет. А использовать этот Совет или нет – мое Незыблемое Конституционное Право. Мы все обладаем Равными Правами. Не надо забывать об Этом и делать вид, что Ты Меня не Знаешь.

МОЙ СОН 11 ФЕВРАЛЯ 2000 ГОДА: Я иду у нас в Загорянке по березовой роще. Зима. Снега достаточно. Я прохожу всю рощу и выхожу к Клязьме. Но там, где обрыв, не Клязьма, а большое озеро. Такое большое, что не видно даже Васильевской церкви, она на том берегу и очень далеко. И я смотрю вниз с обрыва. А там внизу Вова Пончик и еще два каких-то соседа (новых? приезжих?) по Наречной пилят лед. Они аккуратно пропиливают во льду на озере круглую дыру, очень Аккуратную. Тремя пилами. Но не ножовками по Дереву. А ножовками по Металлу, чтобы дыра оказалась Очень правильной и ровной. Диаметр этой дыры приблизительно 40 – 45 сантиметров. Я стою наверху и смотрю. Они заканчивают работу и осторожно вынимают выпиленный Круг Льда. Лед толстый. Приблизительно 30 сантиметров. Они вынимают эту Ледяную Крышку и сразу выходит Яркое Зимнее Солнце. И все Очень Ярко освещает. И я вижу Ярко снег, березы, ворон, небо, заборы, лед до самой Васильевки. И смотрю в эту Дыру во льду. А там Говно. Это даже не Канализация, а именно только одно Говно. Все озеро подо льдом наполнено чистым Говном. Оно загустевшее, но не замерзшее. Из дыры идет слабый пар, как от чая. И эти трое мне снизу кричат: Ныряй! Я сразу начинаю раздеваться. Обстоятельно раздеваюсь, не тороплюсь. Снимаю варежки, шапку, пальто, валенки, свитер, рубашку, майку, соловьевские штаны, кальсоны, трусы и носки. И Очень Сильно вдыхаю в себя воздух. Потом размахиваюсь руками, отталкиваюсь ногами от обрыва и лечу вниз. Вниз головой. И в воздухе Сильно напрягаю Все мышцы тела. Чтобы оно было Максимально Вертикальным. И ныряю точно в эту Дыру. Так точно, что вхожу как Теплая Пробка. И Только Слегка касаюсь краев Проруби со звуком Пробки. И сразу вхожу в Говно. С ногами. И сразу же в нем застреваю, потому что оно Гораздо плотнее воды. А человек привык всегда нырять Только в воду. Но мне надо Обязательно достать дна озера. Это Очень важно. Когда я ныряю даже в воду, я всегда открываю глаза, чтобы Видеть окружающий мир. Здесь я тоже Открываю их. И вижу Плотный Коричневый Мир. И я, задержав дыхание, начинаю Сильно разгребать говно. Оно холодное, густое. Но чем глубже, тем Жиже и Теплее. Я это Сразу понимаю. Но не так просто плыть в говне. И я Учусь плавать Специально. Я сразу Понимаю, Как надо плыть в говне. В воде люди плавают как Рыбы. Но эта техника Совсем не подходит для говна, потому что рыба не сможет Плыть в говне. А Червь сможет! И я сразу делаю всем телом движения Червя. И сразу становится легче. Я Очень Активно плыву стилем Червя. Глубже и глубже. Внизу говно совсем жидкое, и в нем есть Просветы Желтого и Оранжевого. Но все равно это не дает возможность Видеть сквозь говно, как сквозь Воду. Но я плыву по Интуиции, которая у меня Самое Сильное Чувство. И достигаю Дна. Дно земляное, я это чувствую рукой. И я ищу на дне Важную Вещь. Я трогаю пальцами дно. Но воздуха уже совсем мало осталось в моих легких. Но я нахожу продолговатый предмет. И сразу Изо Всех Сил отталкиваюсь от дна ногами, всеми пальцами ног! И спешу наверх. Но это Очень Непросто! Я всплываю, всплываю, всплываю. И ищу рукой прорубь или, точнее, – прорезь во льду. Это тоже Очень непросто! Но нахожу и выныриваю. И меня сразу цепляют специальными Подмышечными крюками – двумя стальными крюками, которые идут под мышки. И с силой вытягивают из узкой Прорези. И снова звук пробки. И сразу – солнце в глаза. Сильное Зимнее Солнце. И Пончик мне говорит: Разворачивай! И я разворачиваю то, что достал со дна озера. Это шоколадная колбаса, завернутая в пергамент. Помнишь, когда мы в 75 году гостили в Киеве у тети Вали? Она тогда специально для Нас сделала шоколадную колбасу. Я ее тогда ел первый раз в жизни, а ты второй. Мне Очень понравилось! Тетя Валя сделала тогда шоколадную колбасу, как две капли воды похожую на брауншвейскую. И роль Сала в шоколадной колбасе Очень удачно сыграли Грецкие Орехи. Тетя Валя сделала шоколадную колбасу вечером, завернула в пергамент, положила на ночь в холодильник. А утром мы завтракали на балконе, и она достала колбасу и развернула и стала резать, и ты сказал, что Хруст тебя Очень радует. А это хрустел не шоколад, а именно Сало-Орехи! Ведь Просто Сало не хрустит! Сам шоколад в шоколадной колбасе Очень мягкий и Лучше обычного шоколада. Потому что обычный шоколад Твердый. Это Важное Различие. И тогда за четыре дня мы съели весь батон шоколадной колбасы. Но Разворачивание Пергамента – очень важный процесс! И когда Вова Пончик сказал: Разворачивай! – я очень Внимательно стал разворачивать. И развернул весь шоколадный батон. И соседи вместе с Пончиком сразу же схватили батон, а пергамент остался у меня. Я развернул его, а он оказался Очень Тонким. Это была не Восковая бумага, а бумага из Очень Тонкого Сахара. Сквозь нее можно было все видеть в Очень приятном свете. Это Очень мягкий свет. А на поверхности ее было написано мелкими сахарными буквами:

9 ЯНВАРЯ

Наликерьте сердца,

Орокфорьте мечты.

Игорь Северянин

Абрикосовая спальня императрицы.

Кумыс северного неба над киселем Финского залива.

Распутин сырокопчено отталкивается от молочного подоконника. Кровяная рубаха его с бордовыми следами мадеры оглушает запахом кислого ржаного теста. Сальные пальцы со жженым сахаром ногтей рвут масляную мотню:

– Гляди, мамо, как я любить сладкое сподобился!

Александра Федоровна арахисово отступает в приторный угол спальни.

На взбитых сливках перины возвышается холмик сахарного песка. Сырокопченый член Распутина раздвигает ванильный воздух спальни, вонзается в сахар.

– И на какую бабу слабодушно променяю, Господи Иисусе Христе Сыне Божий!

Сырные головки его ягодиц покачиваются над кроватью, перцовое кряхтение тонет в кремовом вздохе перины.

Александра Федоровна патоково отводит кофейные глаза:

– Отпусти, Григорий Ефимович.

– Гляди, гляди, мамо.

– Отпусти, благодетельный.

– Гляди, басурманка!

Кровать леденцово поскрипывает. Распутин буженинно ревет. Простокваша его спермы изливается в сахарный песок.

Борис и Оленька идут по карамельной мостовой Невского проспекта. Мятные руки Оленьки спрятаны в парномолочном нутре муфты. Борис паштетно обнимает ее за миндальную талию, быстро целует в застывший каймак щеки.

– Ах, оставьте, Борис. – Она опускает паюсно-икорные глаза. – Вы же дали слово.

– Я люблю вас, Оленька, – ежевично шепчет Борис.

Манная крупа снега на Оленькиной муфте. Яичный белок льда на усах Бориса. Красный перец песка на заснеженной брусчатке.

– Пойдемте сегодня ко дворцу? – землянично спрашивает Оленька.

– С вами, Оленька, хоть на край света. – Борис чесночно сжимает ореховый крендель ее руки.

– Все туда пойдут: Танечка Козлова, Маша Шацкая, Лиля Троттенберг. Даже сестры Арзамасовы и те идут! – гоголь-моголево бормочет Оленька. – Послушайте! Купите мне каштанов!

Они останавливаются возле свинно-голубцового продавца жареных каштанов. Борис имбирно покупает полфунта, протягивает кулек Оленьке.

– Прошу вас.

Оленька жженосахарно ест каштаны, глядя в прянично-глазурованную витрину бакалейной лавки Тестова.

– Но только сперва – Брюсов! – Она протягивает кремовую ладонь с каштаном Борису.

– Непременно, Брюсов. – Борис винно-ягодно берет каштан и гвоздично целует ее ладонь.

Прогорклый воздух фабричной заставы, прокисшие щи подворотен, перловая отрыжка улицы.

Бастурма фигуры отца Гапона над гречневой кашей рабочей толпы. Теребя пережаренную куриную кожицу рясы, он обводит толпу тефтельными глазами.

– Надобно идти, братья! Надобно приступить к государю! Надобно встать на колени! Надобно протянуть ладони! Надобно разорвать рубахи! Надобно обнажить груди! Надобно показать спины! Надобно выставить локти! Надобно вывалить пупки! Надобно обнаружить раны! Надобно отдавить чирьи! Надобно растревожить язвы! Надобно сказать громко: не можем больше, царь наш! Надобно потребовать ответа! Надобно стоять, пока не ответствует!

Рабочие морковноварено шевелятся.

– Про замученных, батя!

– А и об малолетних!

– Душу вынули, кровососы!

– Тесно пхают, батя!

– Коли идти – всем скопом?

– Ясное дело!

– А бабам?

Гапон проводит копчеными сосисками пальцев по курдючно-сальным волосам.

– Идти всем миром, братья! Дабы смог он узреть величие бездны скорби!

Шкварки шапок взлетают над кашей толпы:

– Верно, отец!

– Чтоб на все сам враз глянул!

– А поймет ли, братцы?

– Если все придем – поймет!

Поджаристый голос Гапона вилочно впивается в рассольный пар воздуха:

– Назад дороги нет, братья! Только вперед! Решено!

Он преснохлебно крестится и грязнокастрюльно кланяется толпе. Рабочие брюквенно переминаются.

– Заголимся, братья, дабы понял царь наш, на чьих спинах Русь-матушка держится! – блюдечно взвизгивает Гапон, горохо-стручково извивается, обнажает ржаную опару спины с маковой россыпью прыщей.

Дрожжевое шевеление проходит по толпе. Рабочие капустно расстегиваются, заголяются, наклоняются.

Гречневая каша толпы тонет в топленом молоке спин.

Стерляжье заливное Зимнего дворца.

Лососевый галантин приемной залы государя. Белорыбица стен, белуга потолка. Чайно-кексовый перезвон часов. Желатин-фарфоровый голос императорского адъютанта:

– Ваше Величество, премьер-министр Столыпин просит о срочной аудиенции.

Николай II лимонно пьет чай:

– Когда ему назначено?

– Завтра в четверть двенадцатого, Ваше Величество.

Царь горчично щурится в рюмочное окно на сахарную глазурь замерзшей Невы:

– Проси.

Перцово треща паркетом, входит Столыпин, бифштексно валится на колени.

– Ваше Императорское Величество, спасите Россию!

Николай судаково глядит на него.

– Что за pas de gras, Петр Аркадьевич?

– Государь, умоляю, примите Коковцева, отзовите рескрипт, арестуйте Гапона! – филейно ревет Столыпин, ползя к пармезановому столу государя.

– Встаньте, Петр Аркадьевич, – фаршированно выдавливает Николай после омлетной паузы.

Ветчинно кряхтя, Столыпин приподымается.

– Как вы, второй человек в государстве Российском, смеете просить меня о таком? – Царь чесночно встает и подливочно движется по зале.

– Государь, умоляю, выслушайте меня! – Столыпин прижимает сардельки пальцев к манному пудингу манишки.

– Слушаю. – Николай шницелево отворачивается к окну.

– Ваше Императорское Величество, – винегретно кальвадосит Столыпин, – мы катастрофически теряем контроль над положением в Петербурге! Бастует не только Путиловский завод, но и все типографии! Третий день не выходят газеты! На японские дьявольские деньги социал-демократы и бомбисты готовят неслыханный бунт! Рабочие окраины кипят злобой и ненавистью к властям! Их подзуживают жидки и террористы! Гапон митингует с утра до вечера, собирая все новые и новые толпы! Этот полуграмотный, злобный поп из Пересыльной тюрьмы чувствует себя новым Савонаролой! Он словно ждал падения Порт-Артура, чтобы возмутить рабочих против самодержавия! Они составили петицию – наглый, дерзкий документ, бросающий Вам вызов, Ваше Величество! Сегодня толпы рабочих хлынут в город! Если не предпринять должных мер, они сметут все на своем пути! Все, Ваше Величество! И Вас в первую очередь!

Столыпин шашлычно-карски смолкает.

Царь слоено смотрит в окно, копчено привстает на носках, вялено покачивается:

– Я не боюсь моего народа.

Кофейность классной комнаты цесаревича.

Окрошка перевернутой, изрубленной шашкой мебели. Салатность учебников, книг и тетрадей в опрокинутом столе. Пломбирность вымазанного мелом глобуса. Пиццерийность залитого чернилами ковра.

Цесаревич Алексей в форме Егерского полка куринно-рулетно едет на сдобной спине своего учителя генерала Воейкова. Учителя Жильяр и Петров картофельно стреляют в них из игрушечных ружей, каплунно спрятавшись за дядькой-матросом Деревенько. Учитель Гиббс яично изображает разрыв шрапнели.

– Повзводно, коренастым калибром, непрерывно, аллюрно и непристойно – пли! – смачно командует цесаревич.

Жильяр и Петров картофельно стреляют. Дядька-матрос творожно ухает. Генерал Воейков потрошинно ржет и рафинадно бьет копытом. Гиббс гуляшево изображает взрьв бризантной бомбы.

– За провозвестие, за кулачные бои, за Шота и Варравку, за мамин куколь – пли! – Цесаревич шпикачно вонзает шпоры в бурдючные бока генерала Воейкова.

Генерал творожно кряхтит. Жильяр и Петров картофельно стреляют. Деревенько брюквенно крестится и водочно поет:

– На карау-у-у-л!

Гиббс пудингово изображает попадание пули в тело.

– Ну-ка, не атандировать! – солено дергает удила цесаревич.

Воейков пулярдово встает на дыбы. Жильяр и Петров конфетно идут в атаку.

– Цветной картечью, популеметно, непременно и безоткатно – пли! – горчично кричит цесаревич.

Гиббс горохово строчит из деревянного пулемета. Деревенько квашенокапустно трубит контратаку. Жильяр и Петров леденцово грызут зубами бечевку проволочных заграждений. Цесаревич абрау-дюрсовисто стреляет в Жильяра из пугача. Молочный дым ползет по классной комнате. Жильяр колбасо-кишечно повисает на бечевке.

– Прикладом бей – ать, два! – бисквитно мармеладит цесаревич, выхватывая из ножен сардину игрушечной сабли.

Петров сально подставляет морковную шею. Цесаревич кровяно колбасит ее.

– Кукареку! – шпинатно шкворчит Деревенько.

Гиббс люля-кебабово подрывается на творожнике мины.

Цикорий и корица Большой Морской.

Черный перец голосов двух сально бранящихся извозчиков. Заварные и шоколадные кремы парадных подъездов. Миндальные пирожные окон. Эклеры крыш.

Горький и Шаляпин, компотно вываливающиеся из ресторана «Вена».

– Алеша, угости, брат, папироской! – Шаляпин медово липнет к баранке горьковской руки.

– Ступай к черту! – борщово закашливается Горький.

– Ты все еще сердишься? – ананасово рулетит Шаляпин. – Брось, брат! Ну, нет нынче у подлеца Ачуева «Vin de Vial», так что ж – в морду ему харкать? Хотя, признайся, брат Алеша, лучших свиных шницелей, чем в «Вене», в Питере нигде нет! Даже в «Медведе»! Ну, шницеля! Как хрумтят на зубах, подлецы! Как сладкотворно хрумтят!

– У меня не так много слабостей, – маринованно кнедлит Горький. – Не пойду с тобой больше в трактир!

– Ну, Алексей свет Максимович! Ну, помилуй ёбаря Мельпомены! – свекольно падает на колени Шаляпин. – После бенефиса с меня ящик «Chateau de Vaudieu» – и дело с концом в жопе, ебать бурлака на Волге!

Горький томатно останавливается, уксусно вперивает в Шаляпина чесночные глаза; горчичные усы его каперсно топорщатся; он слегка приседает на сельдерейных ногах, укропно разводит сыровяленые руки и вдруг баклажанно-петрушечно хохочет на весь Литейный.

Шампиньоновые прохожие оборачиваются. Шаляпин коньячно вскакивает с колен, маннокашево слюнявит пармезановую скулу Горького.

– Мамочка ты моя!

– Ладно, пошли, – макаронно сморкается Горький. – Надо в первые ряды поспеть, а то главный позор России проморгаем.

– Поспеем, Алеша! – блинно-водочно-икорно рыгает Шаляпин. – Без Буревестника не начнут!

На Невском они тефтельно смешиваются с овощным рагу толпы.

Творожная запеканка гостиной императрицы.

Пшеничные клецки кресел, слоеная выпечка ковра, имбирный бисквит стен.

Шашлычная фигура Распутина. Мамалыга коленопреклоненного министра внутренних дел:

– Григорий Ефимович, не погубите!

Распутин шпикачно трогает министра красными перцами глаз.

– Ты чего мне обещал, милай?

– Гапон постоянно окружен толпой рабочих, Григорий Ефимович! Он недосягаем для моих агентов!

– Ты чем клялся? – чахохбилит Распутин.

– Должностью, – панирует министр.

– Стало быть – местом своим?

– Местом, Григорий Ефимович.

– Значитца, по-русски говоря – жопою своею?

Рот министра бульонно разевается. Распутин чечевично звонит в колокольчик. Появляются двое слуг в медово-оладьевых ливреях.

– Ну-ка, милыя, обнажитя ему охлупье! – приказывает Распутин.

– Не-е-е-е-т!!! – жарено вопит министр.

Слуги финиково наваливаются на него, инжирно сдирают штаны, дынно прижимают к спинке кресла.

– Сказано во Писании: – На мя шептаху вси врази мои, на мя помышляху злая мне. Слово законопреступное возложиша на мя: еда спяй не приложит воскреснути? Ибо человек мира моего, на негоже уловах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание! – Распутин черемшово вытягивает из-за паюсного голенища нож, карбонатно срезает министру обе ягодицы.

Министр харчевно ревет. Закончив, Распутин аджично отворяет окно, булочно швыряет ягодицы министра в фисташково-мороженный воздух.

– Вот ты и потерял свое место, милай!

Форшмак книжной лавки Сытина на Невском.

Коврижки книжных корешков, слоеное тесто томов, буханки фолиантов.

Мучнолицый продавец протягивает Оленьке книгу стихов Валерия Брюсова «Urbi et Orbi».

– Вот она! – малиново показывает Оленька книгу трюфельному Борису. – Я так счастлива!

– Я тоже, Оленька, – провансально шепчет Борис.

– А теперь – к народу! К людям! К царю! – желе-бруснично блестит глазами Оленька.

– Непременно! – рябчик-на-вертелно улыбается Борис.

Плов многотысячной толпы, бефстроганово ползущей по Невскому в сторону цукатного Адмиралтейства. В говяжий фарш рабочих паштетно вмешивается винегрет студентов и кутья мастеровых из боковых улиц. То здесь, то там мелькают фаршированные перцы ломовиков, овсяное печенье гимназистов, медовые сухари курсисток, пельмени сбитенщиков, тефтели калачниц, вареники дам.

Из телячьеразварной головы толпы высовывается плесневелая бастурма фигуры Гапона, луко-жарено окруженная гречневыми клецками рабочих представителей.

– Неумолимо приступим, братья и сестры! Бесповоротно! По-православному! – раздается чесночно-гвоздично-маринованный голос Гапона и сразу же тонет в картофельно-печеном реве толпы:

– Веди правильно, отец!

– Не можем более!

– Только без крови, товарищи!

– Все попрем, всем миром!

– Городовых-то не видать что-то!

– К Сампсониевскому надо было!

– Братцы, пропустите баб!

– За руки сцепимся, товарищи!

Толпа шкварочно-рисово-котлетно подтягивается к Троицкой площади.

Заварная изюмно-имбирно-кексовость Георгиевского зала Зимнего дворца.

Великие княжны Мария, Ольга, Татьяна и Анастасия молочно-миндально играют в жмурки. Фрейлина императрицы Анна Вырубова прянично водит.

– Дети! Attention! Le loup est venu! – бананово скользит она по пастиле мраморного пола с уксусно завязанными глазами.

– Волк, съешь меня! – гоголь-моголево выкрикивает Анастасия.

– Молчи, Настя! – яростно шепчет Ольга.

Вырубова тресково-панировочно рычит, подняв руки в перчатках из волчьих лап. Чесночные дольки когтей блестят в пикантном воздухе зала.

– J'ai faim! J'ai faim! – почки-в-мадерно рычит Вырубова.

Княжны расходятся от нее сахарно-пудровым веером. Вырубова томатно-крабово движется по залу. Севрюжно-икорный голос ее сотейно звенит в яблочном пудинге воздуха.

– Сюда! – арбузно пыхтит Мария.

– Сюда! – клюквенно пищит Ольга.

– Сюда! – пломбирно хнычет Татьяна.

– Сюда! – кисельно канючит Анастасия.

Вырубова жирно-творожно прыгает, форшмаково хватает пряный воздух волчьими лапами.

– Ры-ыыы! Ры-ыыы! Ры-ры-ры!

Великие княжны персико-консервированно окружают фрейлину, подслащенно достают из-под юбок вяленые бананы плеток.

– Нам не страшен серый волк!

Плётки рассыпчато гуляшат фрейлину. Она пампушково-сметанно-борщово кричит, лаврово-розмаринно отмахиваясь.

В зал, равиольно подпрыгивая, вбегает цесаревич Алексей.

– Сестрицы! К нам народ пришел!

Маслинная мускатность обеденного зала дворца.

Ромовые бабы слуг с подносами закусок. Николай II с императрицей Александрой Федоровной в конфетном окружении: адмирал Дубасов, генерал Куропаткин, князь Трубецкой, граф Бобринский, премьер-министр Столыпин.

Миндально-ананасовые шарики вбежавших великих княжон. Шоколадное паве подпрыгивающего цесаревича.

Все шпинатно смотрят в окна на гречневую кашу приближающейся толпы.

– Городовых убрали? – бульонно спрашивает царь.

– Так точно, Ваше Величество, – свинно-котлетно кивает Куропаткин.

– Ваше Величество, – сало-топлено колбасит Столыпин, – крамольные «Известия Совета» пишут черным по белому: «Русский пролетариат не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции».

– Это не новость. – Николай чесночно-лимонно-уксусно выпивает стопку смирновской водки, тминно-гвоздично-луковично закусывает маринованной миногой, жиро-бараньево берет с подноса бинокль и маргаринно разглядывает толпу.

– «Echo de Paris», Ваше Величество, выражает надежду, что с установлением конституционного строя в России прекратятся убийства и другие насильственные деяния, – с рыбно-пудинговым полупоклоном мандаринит князь Трубецкой.

– Ваше Величество, «Капитал» становится настольной книгой студенчества, – анчоусно-шпинатно-яично шницелит граф Бобринский.

– Nicolas, вчера во сне я видела медведя с содранной кожей, – ягодно пригубливает «Calon-Segur» императрица.

– А мне матрос Деревенько донес, что в Колпино живет младенец-пророк, – рокфорно ковыряет в носу цесаревич. – И будто он попою своей разговаривает.

– России не нужны ни нагайки, ни конституции, ни «Капитал», ни медведи с содранной кожей, ни младенцы-пророки. – Николай мучнисто-пресно расстается с ванильным перламутром бинокля, делает мясорубочный жест пломбирному адъютанту.

Адъютант смальцево-солено-перечно выходит.

Каша толпы заполняет Троицкую площадь.

– Папочка, а что они хочут? – пастилно спрашивает Анастасия.

– Надо говорить – хотят, – креветочно поправляет ее Ольга.

– Они хотят сладкого, Настенька, – желточно гладит ее по куличу головы Николай.

Пшенно-перлово-рисово-мозгово-ливерно-яично-луковая няня под окнами Зимнего дворца.

Топленое масло январского солнца.

Пережаренный голос Гапона:

– На колени!

Толпа жиро-прогоркло опускается на подовые лепешки брусчатки.

– Обнажим хребты, братья и сестры! – шпигует Гапон.

Толпа тушено ворочается, расстегивая свою мясо-фаршированную капустность. Фабричные мусолят сало рубах, студенты рвут ветчину кителей, курсистки теребят вязигу коротеньких шубок, дамы орехово трещат скорлупой корсетов.

– Да помогите же мне! – масляно шипит, извиваясь жареным угрем, Оленька.

Рогаликовые пальцы Бориса расстегивают сзади цикорий ее платья. Оленька сливочно-карамельно вскипает и обнажает заварной клин ванильной спины:

– Экий вы… увалень!

Морковно-терто краснея, Борис шинкует ногтями редьку ворота своей манишки:

– Не сердитесь, милая Оленька. Просто… я очень…

– Ты чего распихался-то? – каравайно толкает его мясо-молочная баба с заветренной говядиной лица.

Борис горячекопчено валится на торт Оленькиной спины.

– Обнажимся! Обнажимся, братья и сестры! – соляночно булькает Гапон. – Нам перед царем скрывать неча!

Горький перечно-пикульно рвет крючки на горячем расстегае шаляпинской шубы:

– Раздевайся, барин-боярин, мать твою об колено!

Шаляпин жарено-поросенково противится:

– Ну, Алеш… право… не все же делать как народ? Мы же гении…

– Скидавай меха, захребетник! – ливерно рычит Горький.

Шаляпин лангустово вылезает из мякоти шубы. Горький, лимонно-цедрово разорвав рубаху на своей свежемороженой груди, тычет вобло-вяленым пальцем в переваренную лапшу спинообнаженной толпы:

– Гляди, на чьей спине мы пишем и поем!

Шаляпин петрушечно-укропно вглядывается. Непропеченный калач его лица молочно морщится. Водочно-зверобойно-померанцевые слезы текут из пьяновишенных глаз певца.

Белые шоколадины дверей растворяются, в обеденный зал жаренокефально вбегает адъютант. За ним двое студенистых поручиков лейб-гвардии Гренадерского полка кофейно вкатывают пулемет. Восемнадцать крутояйцевых солдат вносят деревянные ящики с одинаковыми печатными пряниками надписей:

ЛЕНТА ПУЛЕМЕТНАЯ

ПУЛИ САХАРНЫЯ

Сахарный заводъ К. и П. Вишняковыхъ

Адъютант вафельно распахивает окно, поручики жженопуншево устанавливают пулемет на подоконнике, хересово открывают первый ящик. В нем блинносвернуто лежит пулеметная лента с сахарными пулями. Солнце сливочно плавится на их сладких боках.

– Крепок ли рафинад? – пирожно спрашивает царь, подходя.

– Наикрепчайший, Ваше Величество! – бокально звенит шпорами адъютант.

– Заправляйте, – шампиньонно командует Николай.

Поручики заправляют сладкую ленту в пулемет.

Царь омарово натягивает перчатки, сковородно берется за ручки пулемета, бруснично поправляет прицел.

– Господи, благослови государя! – рулетно произносит Столыпин, и все марципанно крестятся.

Николай сладкоперечно прищуривается на толпу и инжирно нажимает гашетку.

Длинная пулеметная очередь рафинадным веером карамелит толпу. Сахарные пули впиваются в сало голых спин.

Толпа овсяно-кисельно вздрагивает.

Царь щербетно дает вторую очередь.

Куриная лапша полуобнаженных вскипает.

– Петр Аркадьевич, – лимонно-тортово предлагает Николай.

Столыпин кровавоколбасно вцепляется в ручки пулемета и маслинит толпу до тех пор, пока не кончается лента.

Поручики ликерно заправляют следующую.

После Столыпина шинкует генерал Куропаткин, фасолит князь Трубецкой, спагеттит граф Бобринский, макаронит адмирал Дубасов.

Толпа дрожжетестово ползет назад, оставляя на площади крошки раненых и убитых.

– Анафема! Анафема! – фрикаделит хряще-томатно дергающийся Гапон.

– Проклятые… за что? – харчевно хрипит сутулый мастеровой, бублично держась за голову.

В ржаной горбушке его головы торчит сахарная пуля.

– Мамочка! – вопит форшмаковая гимназистка, нашпигованная тремя пулями.

– Нет прощения! Нет прощения! – каплунно ревет свинотушеный молотобоец.

– Царь – убийца! – визжит картофельно-мундирный учитель геометрии, изюмно выковыривая куски рафинада из яичницы глаза.

Полуголый Шаляпин гарнирно тащит хрипящую воблу Горького.

– Алеша… милый… куда тебя?

– В бок… – какао-сахарно-пудрово кашляет Горький.

– Почему не меня? Ну почему не меня, мать вашу?! – сацивит семголицый Шаляпин.

Борис бутербродно несет потерявшую сознание Оленьку. Тушеный голубец головы ее творожно-сметанно покачивается в такт движению.

Лапша толпы плюхается в сотейники переулков.

Сахарные пули летят над Санкт-Петербургом. Одна из них, сиропно просвистев над Биржевым мостом, десертно впивается в прокламацию, прилепленную к угрюмой буханке ночлежного дома Потаповой:

ТОВАРИЩИ! Мы не люди, а калеки! Сонмище больных, изолированных в родной стране, – вот что такое русская интеллигенция. Мы для народа не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души и потому ненавидит нас страстно. Нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом – бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной. Убивайте!

Мятно-изюмно-ванильная тишина операционной доктора Шувалова.

Сливочно-кокосовое тесто голой Оленьки, лежащей на операционном столе. Каше-тыквенный Шувалов пинцетом вытягивает пули из марципана Оленькиной спины:

– Ein, zwei, drei…

Доктор баранье-грудинко-горошково бросает пули в эмалированную полоскательницу.

Кровь красносоусно блестит на них.

Доктор спаржево щупает Оленькин пульс и сдобно вздыхает.

Борис дрожжево ждет в приемной. Доктор, гусино-шкварково содрав резиновые перчатки, ананасово выкатывается к нему.

– Что? – непонимающе сацивит Борис.

Шувалов молча качает луко-яйце-мозго-фаршированной брюквой головы.

Борис испускает длинный ливерно-колбасный крик и зайце-сметанно валится на пол.

В Зимнем дворце начинается обед. Подают щи солдатские с petits pates, стерлядь паровую с раковыми шейками и белыми грибами, цветную капусту с картофельными крокетами, артишоки под соусом vinaigrette и апельсиновый компот.

Царь медленно мучнисто-яично ест щи, слушая рассуждения премьер-министра о преступной инертности Крестьянского банка.

– Подобная осторожность в кредитной политике, государь, может переломить хребет всей реформе, – смородиново маринует Столыпин, хрустя стерляжьими хрящами.

– Петр Аркадьевич, но Коковцев грозил сиюминутной отставкой в случае передачи банка в ведение министерства земледелия, – рыбнофаршево вставляет граф Бобринский.

– Ну и Бог с ним! – рябчико-сметанно дергается генерал Куропаткин. – Реформу надо спасать!

– А я очень люблю щи солдатские, – кисельно-клюквенно заливает цесаревич. – И еще кашу с черным хлебом. Папочка, а когда будет Казачья Дача?

– По весне, Алешенька, – блиннослоено отвечает императрица.

– Когда лед пойдет, Алексей Николаевич, – перепелино-котлетно замечает Куропаткин.

– Ой, я так хочу икры в бочках! – зефирно восклицает Ольга.

– И чтобы сигов копченых привезли, – яблочно-муссит Татьяна.

– Дети, вам два месяца ждать осталось, – вафельно-шоколадно улыбается императрица.

– Ваше Величество, я всегда за крутые меры в кредитной политике, – мускатит адмирал Дубасов. – России Бог послал два таких великих урожая! Мы завалили Европу хлебом!

– То ли еще будет, господа! – смальцево макаронит Столыпин. – Государь, я всегда говорил: дайте нашему государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете России!

– Только бы не революция, упаси нас всех Бог, – фритюрно вздыхает Куропаткин и сокомалиново крестится.

Все, за исключением царя, тоже сокомалиново крестятся.

Николай бланманжейно вытирает салфеткой усы, шоколадно-бананово встает:

– В России никогда не будет революции.

Фруктовый компот квартиры Шаляпина. Непрожаренный бык дивана.

Макаронина Горького, полузавернугого в сливочный блинчик простыни. Кровь, красносмородиновым соком проступающая сквозь материю. Тефтельно-томатный коленопреклоненный Шаляпин с бокалом «Vin de Vial»:

– Алеша, родной, выпей.

Куриный холодец глаз Горького, гороховое пюре усов:

– Федя, ты представить не можешь, как мне хорошо…

– Алеша, умоляю, давай пошлем за доктором!

– Как хорошо… как чертовски хорошо…

– Алеша, я с ума сойду… я никогда не прощу себе!

– Это… ни разу в жизни не было так… так мучительно хорошо…

– Алеша! Я пойду за доктором!

– Не смей…

– Мне Россия не простит!

– Какой он молодец… один, один мудрый человек на всю страну…

– Алеша! Алеша!

– Одно жалко – мало, мало… надо б сто пулеметов выкатить…

– Алеша!

– Тысячу, тысячу пулеметов…

– Алешенька!!

По макаронному телу Горького пробегает постно-масляная судорога, глаза наполняются зубровкой слез:

– Теперь я спокоен за Россию.

Бокал с вином гусиножирно выскальзывает из телячье-сардельных пальцев Шаляпина. Вино плещет на ореховый корж ковра.

Холодный крюшон петербургской ночи.

Маковый рулет спальни столыпинского дома. Столыпин с женой в блинном пироге постели.

– Ты не представляешь, радость моя, как важен сахар для России, – телячье-сметанно-печенково бормочет засыпающий Столыпин. – К началу века мы засевали всего триста тысяч десятин сахарной свеклы. А теперь это число увеличено вдвое! Ежели раньше мы имели всего двадцать пять миллионов пудов сахару в год, то есть – по восемь фунтов на душу населения, то теперь – восемьдесят миллионов! Это уже по восемнадцать фунтов на каждого россиянина! И это еще не предел, радость моя. Дайте время, мерзавцы…

Супруга рыбнокотлетно вздыхает в маково-сдобной темноте:

– Сегодня в «Ведомостях» я читала про очень странные вещи. В Ямбурге совершено тройное самоубийство. Студент, курсистка и офицер. И этот офицер в гимназии обучал гимназистов военному строю. А потом водил некоторых мальчиков в публичный дом.

– Мерзавец.

– И в публичном доме показывал мальчикам, как и что делать.

– Всех, всех на одну веревку… – рисокотлетно зевает Столыпин.

Гусе-потрошинность комнаты Распутина в Зимнем дворце.

Красные и желтые перцы спящих вповалку цыган. Монпансье пустых бутылок.

Распутин кисло-сладко сидит на мозго-грибном расстегае стула, опустив голые ноги в таз с мадерой. Рядом кофемолочно скрипит патефон. Эклерный голос Анастасии Вяльцевой журчит в папиросном полумраке комнаты:

Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи,

Мясо наелось рыбы и налилось вином.

И, расплатившись с мясом, в полумясном экипаже

Вдруг покатилось к мясу в шляпе с большим пером.

Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу,

И сотворяло мясо по прописям земным.

Мясо болело, гнило и превращалось в массу

Смрадного разложенья, свойственного мясным.

Распутин медовображно подтягивает, яичнокрашено раскачиваясь на стуле.

Потом родниково черпает ковшом мадеру из таза и чайно-вареньево пьет.

Протертый с сахаром творог январского утра.

Гимназист первого класса Дима Лихачев ситно-греночно выходит из суповой кастрюли подъезда. Капустно-пирожково бредет по Сергиевской улице. Огромный ранец калачно тюкает его по пересохшему прянику зада.

В заборе дома Копытиных торчит сахарная пуля.

Дима подходит, сушеновишнево смотрит. Омлетно берется за пулю, крыжовно-вареньево вытягивает из доски. Цыпленок-на-вертелно разглядывает. Пломбирно лижет. Маннокашево сует в рот. Леденцово посасывая, идет в гимназию.

Я прочитал это и Запомнил на всю Жизнь. И потом приложил Пергамент к груди и пошел домой с Пергаментом на груди через березовую рощу. Я приложил его к груди, потому что он был Очень Тонкий и мог разлететься на Мельчайшие куски, на молекулы от малейшего Ветра. Но ветра не было. И пергамент сразу прилип к моей Груди и Вошел в Тело на МОЛЕКУЛЯРНОМ УРОВНЕ! И я сразу Остановился и Понял, что это и есть ВТОРОЙ НАМЕК! И сразу проснулся. Но Понять, ЧТО это за Намёк, я не мог. Если ПЕРВЫЙ Намёк по поводу Влияния Татьяны и Ирины на Необратимый Процесс Гниения Моего Сердца я понял через 18 минут после пробуждения, то Этот НАМЕК я пойму, наверно, через МНОГИЕ ЧАСЫ, потому что прошло уже 4 часа 22 минуты, а я еще не понимаю.

Я ПРОШУ ТЕБЯ:

1. Никому не рассказывать про мой Сон.

2. Не думать ночью про мой Сон, чтобы не создавать Аберрации.

3. Мое письмо от 16 января 1999 года вынуть из Банки и переслать Василию.

4. При получении Экранного Провокационно-Запросного Импульса сделать следующее:

a). Запереть Обе двери.

b). Подключиться ко ВСЕМ системам По-Малому.

c). Информировать меня Равнозначным Стуком.

d). Ждать Перспективных Сообщений.

Брат.

*

Прозвище молодой модницы. (японск.)

*

Катись! (японск.)

1

клонированые раки

2

коровья пизда (кит.)

3

я ебал твоего деда (кит.)

4

самоцвет (кит.)

5

вкусно (кит.)

6

мясо (кит.)

7

палец (кит.)

8

солёный (кит.)

*

Добрый вечер! (японск.)

Content

Сорокин Владимир Пир

Настя

Concretные

Аварон

Банкет

День русского едока

Ю

Лошадиный Суп

Зеркаlо

Пепел

Машина

Моя трапеза

Жрать!

Сахарное воскресенье

*