Лавирль Спенсер

Прошлые обиды

Эта книга посвящается моим старинным друзьям, а также некоторым из новых – Барб и Дону Фрид и Барб и Дону Брандт

Глава 1

Этот дом не отличался от тысячи ему подобных на окраинах Миннеаполиса и Сент-Пола – кирпичный длинный трехэтажный прямоугольник; перед каждым подъездом – ступеньки; скучные ряды обшарпанных дверей; коридоры без окон. В домах такого рода обычно начинают совместную жизнь молодожены – с мебелью, которую кто-то выбросил, а они подобрали, с занавесками, купленными на дешевых распродажах. По коридорам разъезжают на трехколесных велосипедах малыши. Когда они ревут, то слышно на всех этажах. Сейчас, в шесть часов холодного январского вечера, из-за дверей струится запах приготовляемых на ужин мяса и овощей, доносится бормотание телевизоров, сообщающих вечерние новости.

В дом вошла высокая женщина. В своем белоснежном двубортном пальто, явно сшитом на заказ, в кожаных перчатках, в небрежно накинутом на голову шарфе густого клубничного цвета, она выглядела здесь чужой и неуместной. Все на ней было дорогое – от шелкового шарфа долларов за пятьдесят до туфель из трех цветов кожи на пятисантиметровых каблуках. Она шла торопливо, но с достоинством.

Бесс Куррен постучала в дверь с номером 206.

Лиза широко распахнула ее:

– А, мамочка, привет. Входи. Я знала, что на тебя можно положиться: ты-то уж не опоздаешь. Послушай, все готово, но я забыла купить сметану для бефстроганова. Я сейчас быстренько сбегаю в магазин. Последи, пожалуйста, за мясом. Хорошо?

Она нырнула в шкаф, достала короткую джинсовую курточку и накинула ее на платье.

– Бефстроганов? Для нас двоих? И платье какое! Что мы отмечаем?

Направляясь к двери, Лиза выуживала из сумочки ключи.

– Мясо просто помешай. Не забудь!

Она повернула ключ в двери и остановилась, что-то вспомнив.

– Да, и зажги свечи, включи музыку. Ты всегда любила этот старый оркестр.

Она захлопнула дверь, оставив Бесс в недоумении. Бефстроганов? Свечи? Музыка? И Лиза так возбуждена. Расстегивая пальто, Бесс направилась в кухню. Проходя через гостиную, она увидела стол, накрытый на четверых, и с любопытством его оглядела: голубые подставки под тарелки, салфетки продеты в белые кольца, посуда, оставшаяся от их первого с Майклом сервиза, которую она отдала Лизе, когда та переезжала на свою первую квартиру. Четыре бокала на высоких ножках, две голубые свечи в новых подсвечниках, вероятно купленных на деньги, выкроенные из скромного бюджета специально для этого вечера. Раньше она их, во всяком случае, не видела. Что наконец здесь происходит?

Бесс подошла к плите, чтобы помешать мясо. Запах был божественный, и она не удержалась и попробовала. Восхитительно. Она сама дала Лизе этот рецепт: с консоме и луком. Закрыв сковородку крышкой, Бесс почувствовала, как голодна. Сегодня у нее были три консультации на дому, а позже два часа работы в магазине до его открытия, и за все это время удалось лишь перекусить на бегу гамбургером. Сколько раз она именно в январе зарекалась не давать на дому больше двух консультаций в день!

Вернувшись в прихожую, она повесила в шкаф пальто, сдвинув там стопку обуви, иначе дверца не закрывалась. Потом нашла спички и зажгла свечи на обеденном столе и еще две на кофейном столике в гостиной. На тарелке из ее старого обеденного сервиза лежала головка мягкого сыра, который подают с крекерами.

Догорающая спичка обожгла ей пальцы. Она вздрогнула, выбросила спичку и снова уставилась на сыр. Да что такое, в самом деле? Она осмотрела все вокруг и удивилась: квартира была непривычно прибранной. Ее старый стол из стекла и латуни протерт, на широкой тахте уютно высились подушки. Кассеты сложены аккуратной стопкой, на полках – никакого хлама. На блестящем черном «Кавае» – это пианино отец подарил Лизе после окончания школы – ни пылинки. Наверху фотография Марка, парня, с которым Лиза сейчас встречалась; разросшийся филодендрон и пять книг Стивена Кинга между двумя латунными стойками – подарок Лизе к Рождеству от бабушки Стеллы.

Пианино было единственной ценностью в квартире. Бесс возмутил этот подарок Майкла. Глупо дарить девушке, у которой нет ни высшего образования, ни машины, ни мебели, пианино за пять тысяч долларов. Зачем? С одной перевозкой намучаешься, и за настройку после каждого переезда платить по сто долларов. А сколько раз она уже переезжала? Не лучше ли от него избавиться?

Но Лиза сказала:

– Нет, мам. Эту вещь я сохраню навсегда. Подарок к окончанию школы и должен быть таким.

Бесс пробовала возразить.

– А кто будет платить за очередную перевозку?

– Я.

– Это из зарплаты секретаря-машинистки?

– Я еще и официанткой работаю.

– Тебе надо продолжать учиться, Лиза.

– А папа говорит, что не надо торопиться, времени еще полно.

– Папа может и ошибаться. Если ты сейчас не поступишь в колледж, то вряд ли поступишь туда вообще.

– Ты же поступила, – напомнила ей Лиза.

– Да, и это было чертовски тяжело. Ты знаешь, чего мне это стоило. Твоему папе следовало бы подумать, прежде чем давать такие советы.

– Мама, мне бы так хотелось, чтобы вы перестали препираться или хотя бы сделали вид – для нас, для детей, – что у вас все нормально. Нам так надоела ваша холодная война.

– Все равно это глупый подарок, – ворчала Бесс. – Пять тысяч долларов за пианино! Да на эти деньги можно целый год в колледже учиться!

Пианино так и осталось бельмом на глазу. Когда Бесс приходила к Лизе без предупреждения, она неизменно видела на его блестящей черной поверхности слой пыли. Оно было завалено книгами, шарфами, щетками для волос – словом, всякой всячиной, которой было предостаточно в неорганизованном быту Лизы, впрягшейся в две работы. Все, что Бесс могла сделать, – это воздержаться от замечания: «Вот видишь, я же говорила».

Сегодня, к удивлению Бесс, пианино было протерто, на пюпитре стояли ноты любимой песни Майкла «Возвращение домой». В былые годы всякий раз, когда Лиза садилась за пианино, Майкл говорил: «Сыграй мою любимую». И Лиза играла ему эту красивую мелодию из старого телефильма.

Бесс отогнала воспоминания о том счастливом времени, поставила кассету с самой известной песней «Иглз» и направилась в ванную. Там тоже было на удивление чисто: краны блестели, полотенца выстираны и накрахмалены, на полке для туалетных принадлежностей – баночка крема, которую она подарила Лизе на Рождество.

Бесс вымыла руки и взглянула в зеркало. Ее прическа оставляла желать лучшего. Отросшие корни волос были темными, светлые пряди растрепались. Она попыталась взбить их, но получилось еще хуже. В последние дни у нее совершенно не оставалось времени навести красоту. На отвороте розовой блузки она заметила маленькое жирное пятно, нахмурилась и, намочив угол полотенца, принялась его тереть, оно расплылось. Тихо выругавшись, нашла в ящике у Лизы расческу и хотела заняться волосами, но тут в дверь квартиры постучали.

Бесс выглянула в холл:

– Лиза, ты?

Постучали снова, уже громче, и она поспешила открыть дверь.

– Лиза, ты что, забыла свои…

Она распахнула дверь, и слова замерли у нее на губах. В холле стоял высокий мужчина, стройный, темноволосый, кареглазый, в сером шерстяном костюме. В руках у него был пакет с двумя бутылками вина.

– О, это ты, Майкл…

Губы ее плотно сжались, она вся напряглась.

Он уставился на нее, недовольно сдвинув брови:

– Бесс? Что ты тут делаешь?

– Меня пригласили на обед. А ты?

– Меня тоже пригласили на обед.

Они стояли друг против друга, и она боролась с желанием захлопнуть перед его носом дверь.

– Лиза позвонила мне вчера вечером и сказала: «Обед в шесть пятнадцать, папа».

– Лиза позвонила мне вчера вечером и сказала: «Обед в шесть часов, мама». – Бесс наконец-то отошла от двери и вернулась в квартиру, ворча:

– Ну и Лиза, надо же такое придумать.

Майкл закрыл дверь и последовал за ней. Он поставил бутылки на кухонный стол и снимал пальто, а она поспешила укрыться в ванной, чтобы быть от него как можно дальше. Бесс несколько раз провела по волосам щеткой с такой силой, словно хотела себя скальпировать. Потом провела по губам Лизиной помадой жуткого алого цвета – другой здесь не было, а ее собственная косметичка осталась в комнате – и еще раз взглянула на себя в зеркало. Снова бросилось в глаза пятно на отвороте блузки, «Черт! Черт его подери, что застал меня в таком виде!» Зеркало отразило ее перекосившееся от гнева лицо. «И черт подери меня за то, что я думаю, как он на все это посмотрит. После того, что он сделал со мной, мне должно быть все равно, что он обо мне подумает».

Она захлопнула шкафчик с косметикой и постаралась как-то поправить волосы.

– Ты чего там спряталась? – спросил недовольно Майкл.

После развода прошло уже шесть лет, но каждый раз при встрече с ним она неизменно испытывала желание схватить его горячими щипцами за одно место.

– Давай-ка уточним кое-что. – Она прошла через холл и махнула рукой в сторону гостиной. – Я обо всем этом не имела понятия.

– Давай-ка уточним еще кое-что. Я ровным счетом ничего не знал об этом. Но где же Лиза?

Бесс резко рванула выключатель и, гордо подняв голову с прической, сильно напоминавшей причудливую композицию из макарон и лапши, торжественно прошествовала в сторону гостиной.

– Она отправилась в магазин за сметаной, в которую, когда она вернется, я макну ее носом.

Майкл стоял у кухонного стола и оглядывал его, держа руки в карманах. На нем был серый деловой костюм, белая рубашка и бледно-голубой галстук.

– Ну и что все это значит? – бросил через плечо Майкл, когда она проходила мимо него.

– Понятия не имею, так же как и ты.

– Рэнди придет?

Он спрашивал об их девятнадцатилетнем сыне.

– Насколько мне известно, нет.

– А кто четвертый? Не знаешь?

– Нет.

– И что за событие?

– По-видимому, спланированное свидание ее мамы с ее папой.

– Ты не находишь, что у нашей дочери весьма своеобразное чувство юмора?

Бесс открыла холодильник – посмотреть, нет ли вина. Там она обнаружила четыре порции салата – каждая затейливо уложена на отдельной тарелке, бутылку минеральной воды, а на верхней полке – красно-белую банку сметаны.

– Так-так, а это разве не сметана? – Она вынула банку и держала на весу так, как Мэрилин Монро держала бы норковое манто.

– И четыре очень аппетитных салата. – Он подошел и заглянул в холодильник. – Что ты ищешь? Выпить хочешь?

От запаха его лосьона, так любимого ею когда-то, у нее закружилась голова.

– Мне вроде бы тут ничего не нужно. – Она захлопнула дверцу.

– Я принес вино, – сказал он.

– Ну что ж, открывай. Впереди у нас, по-видимому, много времени. А где же сегодня Дарла? – Она держала бокалы, пока он наливал в них бледно-розовое вино.

Глядя поверх них, он ответил:

– Мы расстались с Дарлой. Она подала на развод.

Бесс словно током ударило. Майкл спокойно наполнял второй бокал. Но она не могла остаться спокойной зная, что человек, с которым она прожила шестнадцать лет, снова свободен. Или он потерпел поражение?

Майкл поставил бутылку, взял свой бокал и посмотрел Бесс прямо в Глаза. Все постороннее, наносное на миг ушло. Перед ним промелькнула их жизнь, и прекрасная, и грустная, с ее радостями и бедами, теми, что довели их до сегодняшнего дня, и вот они стоят на кухне в квартире их собственной дочери и держат в руках бокалы с вином, которое даже не пригубили.

– Ну, скажи, скажи, как ты на это смотришь, – подзадоривал ее Майкл.

– Что ж, так вам обоим и надо.

Он горько усмехнулся:

– Я знал, что ты это скажешь. Ты злая, Бесс. Ты знаешь, что ты очень злая?

– А с тобой нельзя быть доброй. И что же у вас произошло? Ты ее бросил, как и меня?

Выходя из кухни, он ответил:

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать, Бесс, потому что знаю – ничего хорошего от тебя не услышишь.

– Пусть так. – Она последовала за ним. – Что старое ворошить? Пока наша дочь не пришла, давай сделаем вид, что мы двое незнакомых людей, которые случайно встретились здесь и которые все-таки умеют себя вести.

Они перешли со своими бокалами в гостиную и там уселись поодаль друг от друга на тахте – единственном месте в этой комнате, где можно было посидеть. Ансамбль тем временем пел «Не обращай внимания» – мелодию, которую они тысячу раз слушали вместе. Свечи стояли на стекле кофейного столика, который они когда-то вместе выбрали для своей гостиной. Они сидели на той самой тахте, где занимались любовью и шептали друг другу ласковые слова, когда были молоды и глупо верили, что их брак вечен. Сейчас они сидели на тахте, как двое стариков в церкви: каждый в своем углу и обижен на другого за то, что тот посягает на его воспоминания.

– Похоже, ты отдала Лизе всю мебель из гостиной, после того как я уехал, – заметил Майкл.

– Да, всю и лампы в придачу. Мне все это напоминало о грустном.

– Да, заменить все было нетрудно с твоим новым бизнесом.

– Да, совсем не трудно, – довольно подтвердила она. – И конечно, мне была предоставлена скидка.

– И как там дела сейчас?

– Ты знаешь, как бывает после Рождества. Стащили со стен праздничную мишуру и заскучали. Думают, если наклеить новые обои и сменить мебель, то хандра исчезнет. Если бы я могла разорваться, у меня было бы консультаций по шесть в день.

Он молча критически ее разглядывал. Видимо, она была довольна жизнью. Стала дипломированным дизайнером по интерьеру, свой магазин, заново отремонтированный дом.

Ансамбль запел «Чародейку».

– А как твои дела? – спросила она, искоса взглянув на него.

– Бизнес процветает.

– Не рассчитывай на поздравления. Я всегда говорила, что так и будет.

– От тебя, Бесс, я ничего другого и не ожидал.

– О, вот забавно. – Она прижала руку к груди. – Ты от меня ничего другого не ожидаешь. – Тон ее стал обвиняющим. – Когда ты последний раз видел Рэнди?

– Не больно-то он хочет со мной видеться.

– Я спросила не об этом. Когда ты последний раз попытался увидеться с ним? Он ведь твой сын, Майкл.

– Если бы он хотел меня видеть, позвонил бы.

– Рэнди бы тебе не позвонил, даже если бы у тебя были лишние билеты на концерт «Роллинг стоунз», и ты это прекрасно знаешь. Но это тебя совершенно не оправдывает. Ты ему нужен независимо от того, понимает он это или нет. Ты не должен оставлять попыток с ним встретиться.

– Он все еще работает на том складе?

– Когда ему не лень.

– И все еще покуривает травку?

– Думаю, что да, хотя очень старается не делать этого дома. Я сказала ему, что, если почувствую запах, выгоню его из дома.

– Может, так и надо поступить. Может, как раз эта заставит его образумиться.

– А если нет? Он мой сын, я люблю его, я стараюсь дать ему возможность увидеть какой-то просвет, а если и я его брошу, что у него останется? От отца-то он помощи никогда не видел.

– Что ты хочешь, Бесс, что я могу сделать? – Майкл широко развел руками, держа в одной из них бокал. – Я предлагал ему деньги, чтобы он поступил в колледж или торговую школу, но он учиться не желает. Чего, черт возьми, ты ждешь от меня? Поселить его у себя? Наркомана, который ходит на работу когда ему вздумается?

– Я хочу, чтобы ты звонил ему, приглашал иногда обедать, брал с собой на охоту, как-то наладил с ним отношения, чтобы он почувствовал, что у него есть отец, который любит его и беспокоится о нем. Но ты предпочитаешь спихнуть его на меня. Так ведь тебе легче. Так было и когда дети были маленькими. Ты убегал со своими ружьями, удочками и своей… любовницей! Я уже не могу вразумительно отвечать на вопросы, которые он задает. С нашим сыном что-то неладно, Майкл, и мне страшно. Что с ним будет? Одна я с этим не справляюсь.

Их глаза встретились, и каждый из них понимал, что их развод был ударом, от которого Рэнди так и не оправился. До тринадцати лет он был счастливым и беззаботным мальчишкой, охотно помогал по дому, приводил в дом друзей – перекусить, посмотреть футбольный матч, поваляться на ковре в гостиной. Он изменился с того самого дня, когда они сказали ему, что разводятся. Стал замкнутым, необщительным, все больше уклонялся от своих обязанностей, как в школе, так и дома. Перестал приводить друзей, постепенно завел других на стороне. У этих новых были немыслимые прически, френчи, серьга в ухе, расхлябанная шаркающая походка. Дома Рэнди все время валялся на диване в наушниках, слушал свой рэп, от него стало нести всякой дрянью. Домой приходил поздно, и зрачки его были расширены. Однажды, когда Бесс пыталась его запереть, он убежал из дома, школу закончил еле-еле, в числе самых слабых.

Да, их брак – не единственный просчет в их жизни.

– К твоему сведению, – сказал Майкл, – я звонил ему. Но он назвал меня сукиным сыном и повесил трубку. – Майкл наклонился вперед, рисуя дужкой очков в воздухе фигуры. – Я знаю, что он совершенно отбился от рук, Бесс, и это все мы, мы виноваты. Ты согласна?

На стерео зазвучала новая мелодия – «Лгущие глаза».

– Не мы. Ты. Он так и не оправился от того, что ты оставил семью ради другой женщины.

– Правильно. Вали все на меня. Ты всегда так делала. А как насчет того, что ты бросила семью из-за своей учебы?

– Ты все никак не успокоишься, Майкл? Никак не можешь смириться с тем, что я стала дизайнером и добилась успеха?

Майкл с силой поставил бокал на кофейный столик, вскочил на ноги и, тыча в сторону Бесс пальцем, закричал:

– Тебе отдали детей, потому что ты этого хотела, но ты так увлеклась своим проклятым магазином, что времени на их воспитание у тебя уже не оставалось!

– Откуда ты знаешь? Тебя ведь не было рядом!

– Не было потому, что ты не пускала меня в этот чертов дом. Мой дом! Я за него заплатил, я его обставил, покрасил и любил не меньше, чем ты! – Он потряс пальцем для убедительности. – Не говори мне, что меня не было рядом. Ведь это ты отказалась говорить со мной и тем подала пример сыну. Я старался быть благоразумным во имя детей. Но нет, ты хотела мне доказать, ведь так? Ты отобрала детей, промыла им мозги, заставила их поверить в то, что я один был не прав, что это я, только я один виноват. И не лги мне и не утверждай обратного, потому что я говорил с Лизой, и она мне рассказала, какой бред ты несла.

– Например?

– Например, что наш брак развалился из-за моей интрижки с Дарлой.

– А что, разве не так?

Он поднял руки к потолку и закатил глаза.

– Господи, Бесс, опомнись. Наши отношения испортились еще до того, как я познакомился с Дарлой, и ты это знаешь.

– Если наши отношения испортились, то это потому…

Дверь в квартиру отворилась. Бесс замолчала, поглядев выразительно на Майкла и давая этим понять, что спор не закончен. Ее щеки горели от гнева. Его губы были жестко сжаты. Она поднялась. Он застегнул пуговицу на пиджаке и снова взял бокал. В этот момент в гостиную вошла Лиза, а следом за ней молодой человек, фотография которого стояла на пианино.

Если бы эту сцену запечатлел Пикассо, он, возможно, назвал бы ее «Натюрморт с четырьмя взрослыми и гневом». Недосказанные претензии и обиды еще, казалось, вибрировали в воздухе.

Наконец Лиза произнесла:

– Привет, мама. Привет, папа.

Она сначала обняла отца, который тоже обнял ее и поцеловал в щеку. Она была почти одного с ним роста, темноволосая, с красивыми карими глазами; хорошенькая. В ее лице счастливо соединились лучшие черты родителей. Затем она обняла Бесс.

– Я не успела тебя обнять, мама Рада, что ты смогла прийти. – Отпустив Бесс, она спросила:

– Вы оба помните Марка Пэдгетта, да?

– Добрый вечер, мистер и миссис Куррен, – произнес Марк, пожимая им руки.

У него было круглое, типично американское лицо, вьющиеся каштановые волосы, спадающие прядями на шею, с хохолком на макушке. Он, видимо, занимался бодибилдингом и преуспел в нем. Они заподозрили это, когда он пожимал им руки.

– Марк будет с нами обедать. Я надеюсь, ты помешивала мясо, мама.

Лиза направилась на кухню, открыла кран и начала наполнять кастрюлю водой. Бесс вошла за ней следом и повернула ее за локоть к себе лицом.

– Что это ты такое придумала? – произнесла она шепотом, приглушаемым звуком льющейся воды и мелодией «Отчаяние», звучащей за стеной.

– Хочу поставить воду для лапши к бефстроганову. – Лиза водрузила кастрюлю на плиту и зажгла под ней огонь.

Бесс не отпускала ее плечо.

– Не разговаривай со мной как с идиоткой, Лиза. Я жутко зла. Я сейчас вышвырну отсюда этот бефстроганов вместе с тобой. – Она ткнула пальцем в холодильник. – Там есть сметана, ты же знаешь! Это называется сводничеством!

Лиза отвела руку матери и направилась к холодильнику.

– Конечно, знаю, и, по-моему, еще вполне пригодная, – беспечно отозвалась дочь, вынимая сметану и открывая банку.

– Лиза Куррен! Я вот сейчас вылью ее тебе на голову!

– Давай! Что-то должно привести тебя в чувство.

– Мне и твоему отцу не по двадцать лет, чтобы терпеть такие фокусы!

– Конечно, не по двадцать! – Лиза повернулась и приблизила лицо к матери, заговорив сердитым шепотом:

– Тебе уже сорок, но ведешь ты себя как девчонка. Шесть лет ты не желала даже находиться с папой в одной комнате, отказывалась разговаривать с ним по-человечески, хотя бы ради детей. Я положу этому конец. Даже если придется для этого тебя унизить. Сегодняшний вечер важен для меня, и я прошу тебя лишь об одном – стань чуть повзрослей, мама!

Бесс, окаменев, уставилась на свою дочь. Щеки у нее горели. Лиза сняла с верхней полки коробку яичной лапши и сунула ее матери.

– Пожалуйста, всыпь это в кипяток, пока я вожусь с бефстрогановом, а потом вернемся в гостиную и будем вести себя как воспитанные люди.

Когда они вошли в гостиную, им стало ясно, что двое мужчин, сидящих на тахте, изо всех сил стараются разрядить напряженность, которая была очевидной и густой, как мягкий сыр, предназначенный для крекеров. Лиза взяла тарелку с кофейного столика:

– Папа? Марк? Сыра?

Бесс уселась, преисполненная негодования и одновременно стыда: надо же, получила выговор от собственной дочери! Марк и Майкл намазывали на крекеры сыр. Лиза подала тарелку матери и остановилась рядом:

– Мама?

– Нет, благодарю, – буркнула Бесс.

– О, я вижу, вы тут уже нашли выпивку, – весело заметила Лиза. – Марк, ты чего-нибудь хочешь?

– Нет, пока воздержусь.

– Мама, тебе еще налить?

Бесс отмахнулась.

Лиза села на единственное свободное место между двумя мужчинами.

– Ну, – произнесла она весело, обхватив руками скрещенные колени и покачивая ногой. Она посмотрела поочередно на Майкла и Бесс. – Я не видела вас после Рождества. Что нового?

Кое-как они продержались еще пятнадцать минут. Бесс, пытающаяся сбросить десять фунтов лишнего веса, отказалась от крекеров с сыром, но послушно отвечала на вопросы дочери, стараясь при этом избегать взгляда Майкла. Тот, откусывая крекер ровными белыми зубами, все-таки встретился с ней глазами и, казалось, пытался сказать ей: «Постарайся хоть ради Лизы». Она отвела глаза, пожелав про себя, чтобы ему попался в тесте камешек и он сломал свои чертовы роскошные зубы.

В четверть восьмого все уселись за обеденный стол, на места, указанные Лизой. Мать и отец – напротив друг друга, поэтому они не могли не обмениваться взглядами через освещенный свечами стол и знакомый старый бело-голубой сервиз.

Убирая тарелки с остатками салата, Лиза попросила:

– Марк, открой перье, пока я подам горячее. Мама, папа, перье или вино?

– Вино, – ответили они дружно, Старшие покорно сидели за столом, пока Лиза и Марк ставили на него бутылки минеральной воды, вино, нарезанный лимон, корзинку с хлебом, бефстроганов, кукурузную запеканку. Наконец Лиза села, а Марк обошел всех, наливая вино. Когда бокалы были наполнены и Марк тоже сел, Лиза торжественно произнесла:

– Всех с Новым годом! За то, чтобы следующие десять лет были счастливее предыдущих!

Все потянулись чокаться друг с другом, кроме Майкла и Бесс. Наконец чокнулись и они, звякнув хрусталем старых бокалов, подаренных им каким-то приятелем много лет назад. Он молча кивнул, а она опустила глаза, кляня себя за то, что не причесалась как следует, что днем посадила пятно на блузку, что не заехала домой и ие привела себя в порядок. Бесс, разумеется, ненавидела его, но в данный момент в ней говорила ущемленная гордость. Он оставил ее ради женщины на десять лет моложе, худой и стройной, которая наверняка никогда не появлялась на вечеринках с растрепанными волосами, блестящим от пота лбом и пятном на блузке.

Комната наполнилась стуком ножей и вилок о тарелки.

– Мм… бефстроганов, – промычал Майкл, подкладывая себе на тарелку мясо.

– Да, – ответила Лиза. – Но маминому рецепту. И твоя любимая запеканка. – Она передала ему блюдо. – Я старалась делать все, как мама. Осторожно, горячо!

Он поставил блюдо рядом со своей тарелкой и положил себе огромную порцию.

– Я думала, ведь ты живешь один и наверняка соскучился по домашней еде. Мама, передай мне, пожалуйста, перец.

Бесс встретилась глазами с Майклом. Каждый из них чувствовал себя очень неловко от Лизиных прозрачных намеков. И эта неловкость, как ни странно, объединяла их с самого начала злосчастного вечера.

Майкл попробовал запеканку:

– Ты стала хорошей кулинаркой, дорогая.

– Да, да! – подхватил Марк. – Вы бы удивились, если бы узнали, что сейчас большинство девушек не то что обед приготовить, не могут даже воду вскипятить. Когда я увидел, что Лиза умеет готовить, я сказал маме: «Мне кажется, я нашел девушку своей мечты».

Все засмеялись. Бесс скрывала свое замешательство, потягивая вино. Ведь, помимо прочего, Майкл, когда она вернулась в колледж, обвинял ее именно в том, что она забросила дом, в том числе готовку. Она спорила, возмущалась: «А ты, почему ты не можешь взять на себя часть домашних обязанностей?» Но он упрямо не хотел даже слышать об этом. Одна из многих мелочей, которые, накапливаясь, привели в конце концов к их разрыву.

– А вы, Марк? – спросила Бесс. – Вы умеете готовить?

Лиза ответила:

– Еще как! Его фирменное блюдо – суп из вырезки. Он берет большой кусок филе, режет его на кусочки, поджаривает, добавляет картофель и морковь. Что еще ты кладешь туда, дорогой?

Бесс бросила взгляд на дочь. Дорогой?

– Чеснок и перловую крупу, чтобы было погуще.

– Суп из вырезки? – переспросила Бесс.

– Ну да… – ответил Марк. – Это наше семейное фирменное блюдо.

Бесс уставилась на молодого человека, сложенного как гора Рашмор. Мощная шея, которой тесны все воротнички, густые волосы, спадающие на плечи, торчат на макушке хохолком. И это Он добавляет перловку в суп, чтобы было погуще?

Лиза с гордостью посмотрела на Марка:

– Он еще и гладить умеет.

– Гладить? – оторопело переспросил Майкл.

– Мама научила меня, когда я закончил школу. Она работает, ну и сказала мне, что не намерена всю жизнь стирать мое белье. Я люблю, чтобы на рукавах рубашки и брюках была заутюженная складка, поэтому… – Марк поднял руки – в одной вилка, в другой хлеб. – В общем, я собираюсь кое-кого сделать хорошей домашней хозяйкой.

Они с Лизой обменялись многозначительными улыбками, и Бесс заметила, что Майкл улыбнулся вместе с ними, а потом, спохватившись, недоуменно посмотрел на нее.

Лиза обратилась к Марку:

– Вообще-то мы можем сказать им…

Они вновь обменялись улыбками, Лиза вытерла салфеткой рот, положила ее на колени и подняла свой бокал с минеральной водой.

– Мама, папа… – Устремив сияющий взгляд на молодого человека, сидящего напротив нее, она произнесла:

– Мы пригласили вас сегодня, чтобы объявить: мы с Марком решили пожениться.

Майкл и Бесс, словно по команде, опустили вилки и, раскрыв рты, уставились на дочь. Затем друг на друга. Это было комично. Музыка внезапно прекратилась. Стало слышно бормотание телевизора в соседней квартире.

– Ну же! – взмолилась Лиза. – Скажите что-нибудь.

Майкл и Бесс не могли вымолвить ни слова. Наконец Майкл откашлялся и, потеребив салфетку, произнес;

– Ну… Господи Боже мой!

– Папа… – Лиза залилась смехом. – Это все, что ты нам можешь сказать?

Майкл выдавил из себя улыбку:

– Ты меня слегка огорошила, Лиза.

– Вы даже не хотите нас поздравить?

– Ну да… в общем-то… конечно, поздравляю вас обоих.

– Мама? – Лиза повернулась к Бесс.

Бесс немного пришла в себя.

– Пожениться? – недоверчиво повторила она. – Но, Лиза… Мы едва знаем этого молодого человека. Да и ты знаешь его, кажется, не больше года. Нам и в голову не приходило, что это так серьезно.

– Улыбнись, мама. И повтори за мной: «Поздравляю вас, Лиза и Марк…»

– О дорогая… – Бесс в волнении не знала, на кого глядеть – на бывшего мужа или на дочь.

– Бесс, – спокойно произнес Майкл.

– О, извините меня. Конечно, я поздравляю вас… Лиза, Марк… Но… но когда это случилось?

– В эти выходные. Мы буквально без ума друг от друга, и мы устали жить порознь, поэтому решили пожениться не откладывая.

– И когда же произойдет великое событие? – спросил Майкл.

– Скоро, – ответила Лиза. – Очень скоро. В общем, через шесть недель.

– Шесть недель! – воскликнула Бесс.

– Я знаю, что у нас немного времени, но мы все рассчитали.

– О какой свадьбе через шесть недель может идти речь? За это время и церковь-то свободную не найдешь.

– Найдем. Можно пожениться в пятницу вечером.

– В пятницу вечером… О Лиза!

– Послушайте же меня. Мы с Марком любим друг друга и решили пожениться, но нам хочется, чтобы все было как положено, и мы хотим обязательно венчаться в церкви. Можно обвенчаться в церкви Святой Марии второго марта и устроить свадьбу в Ривервуд-клубе. Я узнавала – пока клуб на этот день свободен. Тетя Марка – оптовый поставщик продуктов, и стол она берет на себя. Один из моих сослуживцев играет в оркестре, с его помощью можно нанять оркестр значительно дешевле. У каждого из нас будет только по одному шаферу, и Рэнди, между прочим, согласился быть одним из них, он даже обещал ради этого постричься. Если шаферов всего два, то и с платьями для подруг невесты проблем не будет – сестра Марка, во всяком случае, может купить его себе сама. Смокинги возьмем напрокат. Свадебный торт закажем у «Вуолетт» на Гранд-авеню, и я совершенно уверена, что фотограф тоже найдется – на вечер в пятницу это вполне реально. Ну как?

Бесс понимала, что сидит с открытым ртом, но была не в состоянии его закрыть.

– А твое свадебное платье?

Марк и Лиза посмотрели друг на друга, на сей раз без улыбки.

– Вот здесь мне нужна твоя помощь. Я хочу надеть твое, мамочка.

Вот уж чего Бесс совершенно не ожидала.

– Мое?.. Но…

– Я убеждена, что оно подойдет.

– Но, Лиза! – Бесс уже не пыталась скрывать свою растерянность.

– Что «но, Лиза»?

Ответил Майкл:

– Твоя мать пытается сказать, что, принимая во внимание некоторые обстоятельства, это вряд ли стоит делать. Ты это хотела сказать, Бесс?

– Потому что вы развелись? – Лиза переводила, взгляд с отца на мать.

Майкл развел руками.

– Ну и что? Я ничего такого в этом не вижу. Вы были женаты. Вы любили друг друга. У вас есть я. И вы по-прежнему мои родители. Почему мне нельзя надеть это платье?

– Этот вопрос пусть решает твоя мать, – произнес Майкл.

Он взглянул на Бесс. Прижав руку без обручального кольца к губам, она пыталась овладеть собой. Глаза ее были полны тревоги.

– Мама, пожалуйста. Мы можем обойтись и без вашей помощи, но не хотели бы этого делать. Она нужна нам от вас обоих. – Лиза умоляюще посмотрела на отца. – Если уж я начала рассказывать вам о наших планах, то расскажу все. Я хочу, чтобы к алтарю меня вели вы оба, забыв о своей вражде, с которой носитесь все эти шесть лет. Я хочу, мама, чтобы ты была со мной, когда я буду одеваться к венцу. А потом, на свадьбе, чтобы ты, папа, танцевал со мной. Чтобы все шло хорошо, спокойно и естественно… Ну, вы знаете, о чем я говорю. Это единственный свадебный подарок, который я мечтаю от вас получить.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Бесс и Майкл не смотрели друг на друга.

Наконец Бесс спросила:

– Где вы собираетесь жить?

– Квартира Марка лучше моей, поэтому мы будем жить там.

И опять придется перевозить пианино. Бесс с трудом удержалась, чтобы не высказать это вслух.

– Я ведь не знаю даже, где он живет.

– В Мэплвуде, рядом с больницей, – ответил Марк.

Она рассматривала Марка. У него было довольно приятное лицо, но выглядел он таким юным.

– Я должна извиниться, Марк. Это все оказалось слишком неожиданным. По правде говоря, я ведь едва вас знаю. Насколько я понимаю, вы работаете на фабрике?

– Да, я механик. Работаю там вот уже три года и неплохо зарабатываю. С этим у нас с Лизой проблем не будет.

– И вы встретились с Лизой…

– Вообще-то у входа в бассейн. Нас познакомили общие друзья.

У входа в бассейн. Механик. Спортсмен, с шеей, как опора моста.

– Но это так неожиданно. Правда. Ведь вы и Лиза знаете друг друга… Сколько? Ну да, меньше года. Нельзя ли подождать хотя бы еще полгода и узнать друг друга получше? Да и к свадьбе следовало бы подготовиться более обстоятельно, а у нас будет возможность познакомиться с вашей семьей. Как вы считаете?

Марк искал глазами Лизу. Щеки его покраснели. Руки лежали на столе и выглядели такими мускулистыми, что, казалось, они просто не могут свободно свисать вдоль туловища, как у всех.

– Боюсь, что мы не можем ждать, миссис Куррен, – спокойно, без всякого вызова сказал он. – Дело в том, что у нас с Лизой будет ребенок.

Казалось, над столом поднялось невидимое грибообразное облако.

Майкл прикрыл рот рукой и нахмурился. Бесс, приоткрыв рот, сделала глубокий вдох, потом медленно его закрыла и посмотрела на Марка, на Лизу. Дочь была совершенно спокойна.

– Мы счастливы, что это случится, – добавил Марк, – и мы надеялись, что, узнав об этом, вы обрадуетесь.

Бесс приложила руку ко лбу, вторую прижала к желудку. Ее единственная дочь беременна и спешит со свадьбой. И она должна радоваться?

– А вы уверены в этом?

– Я была у доктора. Уже шесть недель. Вообще-то я думала, что вы догадаетесь, ведь я пила минералку вместо вина.

Бесс подняла голову и посмотрела на Майкла, который забыл о еде. Он прямо встретил ее обеспокоенный взгляд, расправил плечи и произнес:

– Ну… – и прокашлялся.

Очевидно, он испытывал то же чувство потерянности, что и она.

Марк встал и, зайдя за спинку Лизиного стула, положил руки ей на плечи.

– Думаю, мне следует кое-что добавить, мистер и миссис Куррен. Я очень люблю вашу дочь, а она любит меня. Мы хотим пожениться. У нас обоих есть работа и есть где жить. Этот ребенок мог начать свою жизнь с худшего.

Бесс стала приходить в себя.

– В наше время, в наш век…

Майкл перебил ее:

– Бесс, перестань, не сейчас…

– Что ты хочешь этим сказать – не сейчас! Мы живем в просвещенный век.

– Я сказал – не сейчас. Ребята поступают благородно, делясь своими планами, рассчитывая на нашу поддержку. Думаю, что мы должны им помочь.

Она воздержалась от замечания о контрацептивах. И пока Майкл продолжал, у нее все кипело внутри, хотя внешне она ничем не выдала этого.

– Ты уверена, Лиза, это именно то, что тебе нужно? – спросил он.

– Совершенно уверена. Мы с Марком говорили, что поженимся, еще до того, как я забеременела. И мы оба решили создать семью, пока молоды, а не ждать бесконечно, как многие, пока обретем достаток, станем независимы и тогда другие вещи окажутся для нас важнее, чем дети… чем желание иметь детей. Мы счастливы, папа. Честное слово, мы счастливы, я очень люблю Марка. Это правда.

Лиза говорила искренне и убежденно.

Майкл взглянул на Марка, который по-прежнему стоял, положив руки Лизе на плечи:

– Вы-то уже сказали своим родителям?

– Да, вчера вечером.

Майкл почувствовал разочарование – он узнал последним. Но, видимо, так все и должно было случиться, ведь у Марка, судя по всему, дружная семья.

– И что же они сказали?

– Ну, вначале они, естественно, удивились, но они знают Лизу лучше, чем вы меня. Поэтому все это восприняли как надо, и мы даже немного это отметили.

Лиза наклонилась вперед и накрыла руку матери своей.

– У Марка чудные родители, мама. Они хотят познакомиться с тобой и папой, и я обещала им, что мы скоро вас представим. Вот как раз перед вашим приходом мама Марка предложила пригласить вас к ним на обед. Она сказала, если вы оба согласны, то я могу назначить день.

«Не так все должно быть, не так, – думала Бесс, борясь со слезами… – Майкл и я, мы чужие для наших будущих родственников, для семьи Марка. Что, разве девушки больше не выходят замуж за мальчиков из соседнего дома? Или за тех негодников, которые дергали их за косички в третьем классе? Или за тех, кто выделывал всякие трюки на велосипедах на дорожке перед домом, чтобы произвести впечатление? Эти старые добрые времена ушли, уступив место эпохе непостоянства с ее повальными разводами и ужасающим числом матерей-одиночек».

Все ждали, что скажет Бесс, но она была не в состоянии принять решение. Она чувствовала себя подавленной и разбитой. Прежде чем она смогла что-то произнести, ей пришлось справиться с комом в горле.

– Нам с папой нужно сначала кое-что обсудить. Ты дашь нам на это несколько дней?

– Конечно. – Лиза убрала руку.

– Ты не возражаешь, Майкл? – спросила Бесс.

– Конечно, нет.

Бесс положила свою салфетку и отодвинулась от стола.

– Тогда я или папа позвоним тебе.

– Хорошо. Но ведь вы не уходите? Еще будет десерт.

– Боюсь, мне пора. Завтра надо быть в магазине пораньше. Мне правда нужно идти.

– Да, но сейчас еще нет даже восьми.

– Я знаю, но…

Бесс поднялась, стряхнула крошки с юбки. Ей необходимо было поскорее остаться одной и разобраться в своих чувствах. Может, даже пореветь или разозлиться, как выйдет.

– Папа, ну ты-то останешься? У нас потрясающий французский торт от «Бэйкер-сквер».

– Нет, пожалуй, я тоже пойду, дорогая. Может, забегу завтра вечером, и мы съедим с тобой по кусочку.

Майкл поднялся, за ним Лиза. Все неловко переминались с минуту, вежливо притворяясь друг перед другом, что все это вовсе не похоже на сцену из спектакля, по ходу которого огорошенные родители, узнав, что случилось с их дочкой, спасаются бегством, нет, они просто как ни в чем не бывало спокойно уходят.

– Хорошо, тогда я принесу ваши пальто, – сказала Лиза с улыбкой.

– Я принесу, дорогая, – предложил Марк.

Он вежливо помог Бесс одеться и передал Майклу его пальто. Последовала еще одна неловкая пауза, когда мужчины смотрели друг на друга, не зная, что им сказать или сделать. Майкл протянул руку, и Марк пожал ее.

– Мы скоро встретимся, – произнес Майкл.

– Благодарю вас, сэр. – С еще большим смущением молодой человек повернулся к Бесс:

– Спокойной ночи, миссис Куррен.

– Спокойной ночи, Марк.

Он неловко наклонился, и Бесс в конце концов подставила ему щеку. Майкл обнял Лизу в тесной прихожей, и оставалось лишь проститься "матери с дочерью. Бесс не могла заставить себя держаться непринужденно, и Лиза сама обняла ее. Как только Бесс почувствовала на себе руки дочери, ее прорвало, и хлынули сдерживаемые до сих пор слезы. Ее драгоценный первенец, ее Лиза, которая так смешно училась пить через соломинку, которая до пяти лет всюду таскала с собой куклу-негритянку по имени Гертруда, Лиза, которая, едва научившись самостоятельно выбираться из своей кроватки в ночнушке до пят, любила шмыгнуть субботним утром в постель между папой и мамой.

Лиза, которую они с Майклом так ждали.

Лиза – дитя ушедшего, полного оптимизма времени.

Лиза, которая сейчас носит под сердцем их внука.

Бесс прижала к себе Лизу и сдавленно прошептала:

– Я люблю тебя, Ли-ли. – Это имя дал ей Майкл давным-давно, в то золотое время, когда они верили, что их счастье будет вечным.

– Я тоже люблю тебя, мамочка.

– Мне просто нужно немного времени, дорогая. Пожалуйста.

– Я знаю.

Майкл, открыв дверь, ждал, растроганный тем, что Бесс назвала дочь забытым детским именем.

Бесс отстранилась, все еще цепляясь за Лизину руку.

– Отдыхай почаще. Я позвоню тебе.

Она прошла мимо Майкла через прихожую, держа под мышкой сумку и натягивая на ходу перчатки. Ее туфли на высоких каблуках громко стучали по плиткам пола. Майкл, застегивая пальто, последовал за ней, отметив, как энергично она шагает, будто торопится на деловую встречу.

Бесс спустилась на два марша лестницы, и тут ее мужество иссякло. Она заплакала, отвернувшись от него и вцепившись одной рукой в перила, а другую поднеся ко рту.

Майкл стоял на ступеньку выше, засунув руки в карманы и глядя, как трясутся ее плечи. Ему самому было грустно, а от ее слез стало еще печальнее. Она старалась и не могла подавить рыдания. Осторожно он коснулся ее плеча:

– Бесс…

Ее слова заглушала рука в перчатке, прижатая ко рту.

– Извини, Майкл, я знаю, что не должна была так реагировать… но это такое потрясение.

– Да, конечно. Для меня тоже.

Он опять сунул руки в карманы. Она шмыгнула носом, открыла сумочку, достала платок. Все еще стоя к нему спиной, она сказала:

– Ненавижу себя, что так разревелась перед тобой.

– Черт возьми, Бесс, я не раз видел, как ты плачешь.

Она высморкалась.

– Да, когда мы были женаты. Сейчас все по-другому.

Выбросив бумажный платок и опять сунув сумку под мышку, она повернулась к нему лицом, держа у глаз руку в дорогой кожаной перчатке.

– Господи, – вздохнула она и прижалась к черным металлическим перилам, потерянно уставившись в одну точку.

Какое-то время оба они молчали, чувствуя свою беспомощность и неспособность предотвратить то, что ожидало их дочь. Наконец Бесс сказала:

– Я не могу. Не могу притворяться. Это просто ужасно. Наша единственная дочь – и эта поспешная свадьба…

– Я понимаю.

– Ты не чувствуешь себя так, будто снова потерпел поражение? – Она подняла на него покрасневшие глаза, в уголках которых все еще дрожали слезы.

Он тяжело, устало вздохнул и огляделся вокруг.

– Я бы не хотел обсуждать это на лестнице. Может, пойдем куда-нибудь? Выпьем по чашке кофе?

– Сейчас?

– Если ты только действительно не спешишь домой.

– Да нет, это был только предлог, чтобы уйти. У меня утренняя встреча не раньше десяти часов.

– Хорошо. Тогда как насчет «Граунд-раунд» на Уайт-Бер-авеню?

– Отлично.

В совершенно расстроенных чувствах они медленно спустились по лестнице. Он открыл перед ней стеклянную дверь, испытывая при этом странное ощущение deja vu[1]. Сколько раз, ухаживая за ней или уже будучи ее мужем, он открывал перед ней дверь? Во время их ссор бывало и так, что он проходил вперед и захлопывал дверь у нее перед носом. И вот сейчас, переживая стресс, Майкл почувствовал себя чуть лучше, вновь оказав Бесс эту маленькую любезность.

На улице воздух был таким холодным, что изо рта шел пар, а снег под ногами хрустел, как разгрызаемый леденец. На тротуаре, рядом со стоянкой машин, она остановилась и, обернувшись к нему, сказала:

– Встретимся на месте.

– Хорошо, я еду следом.

Разойдясь в противоположные стороны, каждый к своей машине, они ступили на долгий тернистый путь к примирению.

Глава 2

Они встретились в холле ресторана, где к ним тут же подошел лощеный женоподобный молодой человек и пригласил: «Сюда, пожалуйста». Следуя за Бесс, как делал это бесконечное количество раз, Майкл почувствовал ту же давнюю тоску. Он наблюдал, как колышутся полы ее пальто, как двигаются ее руки, когда она снимала перчатки, вдыхал слабый аромат все тех же духов с запахом розы.

Духи были единственным, что осталось в ней прежним. Все остальное было новым – искусно обесцвеченные пряди волос, дорогая одежда, уверенные движения, подтянутость. Все это позднейшие приобретения.

Они сидели за столом у окна, на их лица падал свет от висящей под потолком оранжевой люстры в форме глобуса, усиленный розоватым отблеском фосфоресцирующих ламп, отражающих свечение снега на улице. Вечерние посетители уже разошлись, где-то за углом, видимо над баром, по телевизору показывали хоккейный матч. Его звуки сливались с музыкальной композицией, доносящейся из встроенных динамиков. Майкл снял пальто, сложил его и бросил на свободный стул, Бесс предпочла свое не снимать.

Совсем юная официантка с кудрявыми волосами подошла к ним и спросила, принести ли меню.

– Нет, спасибо. Только кофе, – ответил Майкл.

– Два?

Майкл взглядом задал тот же вопрос Бесс.

– Да, два, – ответила она, быстро взглянув на девушку.

Когда они снова остались одни, взгляд Бесс остановился на руках Майкла, лежащих ладонь к ладони на скатерти. У него были крупные, хорошей формы руки с аккуратно подстриженными ногтями и длинными пальцами. Бесс всегда любила его руки. Такие руки, часто повторяла она, должны быть у зубного врача. Даже в разгар зимы его кожа никогда не была совсем бледной. Темные волоски на запястьях подчеркивали белизну манжет. Есть безусловная привлекательность в ухоженных мужских руках, оттененных белизной манжет и темными рукавами пиджака. Часто после развода в совершенно неожиданные моменты – в ресторане, универмаге – Бесс ловила себя на том, что смотрит на руки какого-нибудь мужчины и вспоминает руки Майкла. А когда возвращалось чувство реальности, она проклинала себя за эту горькую память, которая делала ее еще более одинокой.

И сейчас здесь, в ресторане, через шесть лет после развода, оторвав взгляд от рук Майкла и подняв глаза к его лицу, она вынуждена была признаться себе, что по-прежнему находит его привлекательным. У него были идеально очерченные брови над красивыми карими глазами, полные губы и шапка роскошных темных волос. Впервые она заметила легкий налет седины, увидеть который можно было лишь при прямом свете.

– Да, – вздохнула она. – Это был вечер сюрпризов.

Он согласно кивнул.

– Когда я сказала Лизе, что приду обедать, то меньше всего подозревала, что в конечном счете окажусь здесь.

– Я тоже.

– И все-таки мне кажется, тебя это не так потрясло.

– Можешь не верить, но, когда ты открыла мне дверь, я был совершенно ошеломлен.

– Если бы я знала, что Лиза замыслила, меня бы там не было.

– Меня тоже.

На мгновение установилась тишина.

– Послушай, Майкл. Мне очень жаль, что все так получилось. Лиза явно пытается что-то восстановить между нами: эта наша старая посуда, твой любимый бефстроганов, кукурузная запеканка, свечи. Ей не надо было бы все это устраивать.

– Было чертовски неловко. Правда?

– Да. И сейчас тоже.

– Я понимаю.

Принесли кофе – нечто нейтральное, на чем хотя бы можно было сосредоточиться, чтобы не встречаться глазами. Официантка отошла. Бесс, помолчав, спросила:

– Ты знаешь, что Лиза сказала мне, когда мы были одни на кухне?

– Что же?

– Суть такова: повзрослей, мама, ты шесть лет вела себя по-ребячески. Я и понятия не имела, что она так относилась к нашему разрыву. А ты?

– Понял только задним числом, когда она говорила о семье Марка, о том, как они дружны и как любят друг друга.

– Она с тобой об этом говорила?

Он ответил взглядом, глотнув кофе из чашки.

– Когда? – допытывалась Бесс.

– Я не помню, раза два в разное время.

– Она никогда не говорила мне, что вы так часто общаетесь.

– Ты воздвигала барьеры, Бесс, вот почему. И ты устанавливаешь новые прямо сейчас. Ты бы видела выражение своего лица.

– Больно слышать, что она говорила с тобой об этом к что семья Марка знает ее лучше, чем мы его.

– Действительно больно. Они оба тянутся к полной, дружной семье. Разве это не естественно?

– Что ты думаешь о Марке?

– Я плохо его знаю. Я встречался с ним до сегодняшнего дня раза два, не больше.

– Я именно об этом. Как все это могло случиться? Ведь они встречаются совсем недавно, мы едва знаем этого мальчика.

– Ну, во-первых, он не мальчик. Ты должна признать, что он вел себя как мужчина. Он произвел на меня хорошее впечатление сегодня.

– Да?

– Да, черт возьми. Он был рядом с ней, вместо того чтобы предоставить ей самой сообщить нам эту новость. Это не производит на тебя впечатления?

– Пожалуй.

– И похоже, он из хорошей семьи.

Бесс уже пришла кое к каким выводам по дороге в ресторан.

– Я не хочу с ними встречаться.

– Оставь, Бесс. Это глупо. Почему?

– Я не сказала, что я не буду с ними встречаться. Буду, коли нужно, но я не хочу.

– Почему?

– Потому что мне тяжело встречаться со счастливой семьей. Труднее переносить собственную неудачу. Они имеют то, что хотели, и думают, что у нас так же. Так, да не так. Прошло шесть лет, а я все еще не избавилась от чувства горечи.

Он какое-то время молчал, затем признался:

– Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Ведь со мной такое случилось дважды.

Она потягивала свой кофе и, встречаясь с ним глазами, размышляла, спросить или нет.

– Не могу поверить, что спрашиваю это, и все-таки – что же случилось?

– Между Дарлой и мной?

Она кивнула.

Он вертел чашку в руках.

– Случилось то, что и должно было случиться. Все было не правильно с самого начала. Мы оба решили, что несчастливы в браке, и думали… черт… ну… ты понимаешь. Это был брак как бы рикошетом. Мы оба были одиноки и, как ты сказала, оба считали, что потерпели неудачу, и каждому казалось: надо построить новые отношения и преуспеть в этом, снять прошлую горечь, что ли. А на самом деле все пять лет мы лишь шли к пониманию, что никогда друг друга не любили.

Через какое-то время Бесс произнесла:

– Боюсь, именно это может произойти с Лизой.

Оба задумались над возможной неудачей дочери, страстно желая, чтобы ей повезло больше, чем им. Из бара за углом опять донеслись звуки музыки и шум хоккейного матча.

Когда они смолкли, Майкл сказал:

– Но мы не можем решать за нее.

– Решать, наверное, не можем, но разве мы не должны предостеречь ее?

– От чего, например?

– Ну, они так молоды…

– Они старше, чем были мы, когда поженились, и они оба, по-видимому, знают, чего хотят.

– Это нам они так сказали. А что еще можно было ожидать от них, принимая во внимание обстоятельства?

Он несколько мгновений размышлял и потом заметил задумчиво:

– Я не знаю, Бесс. По-моему, они достаточно уверены в себе. Марк рассуждает здраво. Если они уже говорили о том, когда хотят иметь детей, то они на голову выше девяноста процентов людей, вступающих в брак. И, честно говоря, я не нахожу в их мыслях ничего не правильного. Как сказал Марк, у них хорошая работа, дом, у ребенка двое радостно ожидающих его родителей – этот малыш начнет неплохо. Молодым родителям проще – у них больше терпения, здоровья, энергии. А когда дети вырастают и покидают дом, родители еще достаточно молоды, чтобы насладиться свободой.

– Значит, ты не собираешься их отговаривать?

– Нет, не собираюсь. А какова альтернатива? Аборт, усыновление или Лиза поднимает ребенка одна? Но ведь они любят друг друга и хотят пожениться? Так какой смысл отговаривать?

Бесс вздохнула и положила руки на стол.

– Боюсь, что я реагирую как мать, которая хочет получить гарантию, что ее дочь будет счастлива.

Его глаза сказали ей, что он надеется на гарантию.

Через минуту Бесс попросила:

– Ответь мне на один вопрос: когда мы поженились, ты думал, что это на всю жизнь?

– Конечно, но нельзя отговаривать дочь от брака лишь из опасения, что она повторит твои ошибки. Это значит уходить от реальности. Ты должна быть искренна с ней, но в первую очередь ты должна быть искренна сама с собой. Если ты… наверное, мне следует говорить «если мы», так вот, если мы скажем сами себе, в чем были не правы и чего им следует избегать, то, возможно, нам удастся искупить свою вину перед детьми.

Пока Бесс размышляла над сказанным, подошла официантка и, вновь наполнив их чашки, удалилась. Бесс глотнула дымящийся кофе.

– Хорошо, а что ты думаешь по поводу всего остального? Ну, что мы поведем ее к алтарю, что она наденет мое свадебное платье и так далее.

Некоторое время они молчали, их взгляды встречались, и оба опускали глаза, когда думали о том спектакле, который им предстоял. Изобразить союз и гармонию перед сотней гостей, среди которых, несомненно, будут и те, что присутствовали на их собственной свадьбе. Оба не могли думать об этом без отвращения.

– Так что же, Бесс?

Она глубоко вздохнула:

– Это неприятно, когда тебя поучает собственная дочь. Кое-что из того, что она сказала, разозлило меня по-настоящему. Такая самоуверенность!

– А теперь? – спросил Майкл.

– Ну, мы ведь разговариваем, не так ли?

Они помолчали, вспоминая свою шестилетнюю конфронтацию, и задумались, как она отразилась на детях.

– Ты-то сама сумеешь пройти через все это?

– Не знаю. – Бесс посмотрела из окна на стоянку машин, представляя, как она снова идет к алтарю с Майклом. И ее свадебное платье… снова. Сидеть рядом с ним за свадебным столом… снова. И она повторила уже спокойнее:

– Не знаю.

– Боюсь, что у нас нет выбора.

– Ты хочешь сказать, что я должна приветствовать этот свадебный ужин в доме Пэдгеттов?

– Думаю, мы сумеем ради нее вести себя как надо.

– Хорошо, но вначале я поговорю с ней, Майкл. Я должна поговорить. Хочу понять. Не выходит ли она за него замуж лишь потому, что беременна? Надо сказать ей, что, если она решит по-другому, мы ее поддержим. Могу я сделать это?

– Конечно. Думаю, просто обязана сказать.

– А платье? Что я должна ответить по поводу платья?

– А что плохого, если она его наденет?

– О Майкл… – Она отвела глаза.

– Ты думаешь, раз ты была в нем и брак распался, оно принесет дочери несчастье? Или кто-то из гостей узнает его и сочтет плохим знаком? Будь же благоразумна, Бесс. Кто, кроме тебя, меня и, возможно, твоей матери, может узнать его? Пусть она его наденет. Это сэкономит мне пятьсот долларов.

– Она всегда могла заставить тебя делать то, что ей вздумается.

– Да уж. И мне это даже нравилось.

– Должна тебе напомнить, что пианино опять придется перевозить.

– Я помню об этом.

– Это пробьет брешь в их скромном бюджете.

– Я заплачу. Я сказал, когда подарил ей его, что буду оплачивать его перевозку, пока оно живо или пока я жив. В общем, кто дольше проживет.

– Ты сказал ей это? – удивилась Бесс.

– Я просил ее не говорить тебе. Ты на этом пианино вообще помешалась.

Они смотрели друг на друга, стараясь не расхохотаться.

– Хорошо. Давай вернемся к твоему замечанию относительно экономии пятисот долларов. Уж не собираешься ли ты взять на себя свадебные расходы?

– С их стороны, конечно, чертовски благородно не попросить помощи, но каким же нужно быть скаредным, чтобы не помочь собственному ребенку при таких затратах, если сам зарабатываешь сто тысяч в год.

Бесс подняла брови:

– О-о-о, это сообщение специально для меня? Видишь ли, у меня и самой дела сейчас идут неплохо. Не сотня тысяч в год, но достаточно, чтобы взять на себя половину расходов.

– Хорошо, договорились. – Майкл протянул через стол руку.

Она пожала ее, и ощущение оказалось слишком памятным для обоих. Мгновенное замешательство, и они разомкнули руки с каким-то ощущением вины.

– Хорошо, – сказал Майкл, расправляя плечи и поглаживая живот. – Я выпил столько кофе, что не усну до трех часов.

– Я тоже.

– Тогда пойдем?

Она кивнула, и они поднялись из-за стола. Надевая пальто, он спросил:

– Как твоя мать?

– Неутомима, как всегда. У меня кружится голова, когда я ее просто слушаю.

Он улыбнулся:

– Передай от меня привет старой кукле. Ладно? Я скучал о ней.

– Хорошо. Но, если эта свадьба все-таки состоится, ты сможешь поприветствовать ее лично.

– А твоя сестра Джоан? Она там же, в Колорадо?

– Да. Она все еще замужем за этим ничтожеством и отказывается даже думать о разводе, потому что католичка.

– Вы видитесь?

– Не слишком часто. У нас больше нет ничего общего. Да, Майкл…

Она остановилась. Первый раз за все время их встречи в ее глазах появилась теплота.

– Я очень огорчилась, когда умерла твоя мать.

– Я был очень огорчен, когда узнал о смерти твоего отца.

Каждый из них потерял близкого человека после развода. Но ее мать была жива, а его родители умерли.

– Спасибо, что пришла на похороны. Мама тебя всегда любила.

Она была на похоронах и, конечно, брала с собой детей, но не подошла к Майклу поговорить. Он также приходил на похороны ее отца, но и в этот раз оба они упрямо держались на расстоянии, обменявшись лишь краткими соболезнованиями. Оба они любили родителей друг друга и тяжело переживали разрыв с ними после развода.

– Было чертовски тяжело, когда умерла мама, – признался Майкл. – Я всегда мечтал, чтобы у меня были братья и сестры… но, увы, что толку в мечтах. Мне сорок три года, и давно пора привыкнуть к этому.

Всю жизнь он огорчался, что он единственный ребенок, и часто говорил ей об этом. Ей тоже не хватало сестры, с которой она была бы близка. Джоан старше на семь лет, и у них не было общих воспоминаний детства – об играх, друзьях, о школе. Джоан была скорее третьим родителем, чем сестрой. Когда она вышла замуж и уехала в Денвер, в жизни Бесс почти ничего не изменилось, и хотя время от времени они обменивались письмами, в них не было сердечности.

Странно было стоять с Майклом в дверях ресторана и обмениваться с ним мыслями об одиночестве и потере близких. Они хорошо скрывали горечь, знали, как скрывать ее, но во всем этом была какая-то фальшь, оба это чувствовали, и обоим захотелось поскорее разойтись.

– Что ж, – сказала Бесс. – Поздно. Я пойду.

Она вышла из ресторана первой и уже в дверях почувствовала, как Майкл слегка дотронулся до ее плеча.

Память.

На автостоянке он напоследок произнес:

– По всей вероятности, нам еще придется встречаться до свадьбы. Я переехал…

Он протянул ей визитную карточку:

– Тут мой новый адрес и телефон. Если меня нет дома, оставь сообщение на автоответчике или позвони в офис.

– Хорошо. – Она положила карточку в карман.

Они замешкались, не зная, что сказать на прощание. Сухое «привет!» так отличалось от сотен прощаний, когда они были влюблены. Встреча Нового года, танцы и вечеринки всегда заканчивались бурным расставанием на ступеньках ее дома. Оба вспомнили об этом, прежде чем Майкл спросил:

– Так ты позвонишь Лизе?

– Да.

– Может быть, я тоже позвоню ей. Сказать, что мы договорились.

– Хорошо… Ну, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Бесс.

Опять возникло маленькое замешательство, какое-то время они не трогались с места, затем резко повернулись и разошлись к своим машинам.

Бесс запустила мотор и ждала, пока он нагреется. Он научил ее этому давно: в Миннесоте машина служит дольше, если вы зимой хорошо прогреваете мотор. Это было еще в их трудные годы, когда они не меняли машину по пять-шесть лет. Теперь она могла себе позволить покупать новую каждые два года. Наконец она доехала до Бьик-парк-авеню. Ей хотелось узнать, какая у него машина, – она не могла справиться с искушением посмотреть.

Бесс услышала глухое урчание мотора, когда он проехал мимо, но ей удалось увидеть в боковом зеркале лишь серебристую крышу машины. Но, когда он, развернувшись, оказался в свете фонарей, поняла, что это «кадиллак-севиль». Значит, дела его действительно шли хорошо. Она попыталась разобраться, какие чувства это у нее вызывает. Шесть лет назад она яростно вонзила бы булавки в куклу, сделанную по подобию Майкла Куррена на сеансе у какого-нибудь колдуна. Сегодня, однако, она, к собственному удивлению, ощутила непонятную гордость от того, что двадцать два года назад выбрала победителя и что теперь, в этой скоропалительной свадьбе, нет необходимости ограничивать в деньгах дочь.

Вспомнив о визитке Майкла, она зажгла в машине свет и достала ее из кармана.

5011, Лэйк-авеню, Уайт-Бер-Лэйк.

Он переехал в Уайт-Бер-Лэйк? В десяти милях от нее? Почему? Ведь последние пять лет он жил в западном районе Миннеаполиса? «Слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно», – решила она, засовывая визитку в карман и нажимая на педаль.

Двадцать минут спустя она подъехала к дому на Третьей авеню, который некогда делила с Майклом. Это было двухэтажное здание в георгианском стиле над рекой Сент-Крой. Красивый, пропорциональной постройки дом с парадным входом в центре и закругленными окнами с обеих сторон. Четыре колонны у входа поддерживали полукруглую крышу, огражденную перилами. Дом создавал ощущение надежности, безопасности. Когда они его покупали, Бесс сказала Майклу, что он похож на дома из детских книжек, такие, в которых может жить только счастливая семья.

Они влюбились в него сразу, как только увидели, еще не заходя внутрь. А когда вошли, их очаровал вид на нескончаемые просторы за Сент-Крой, ее крутой берег с гигантским кленом и сверкающая вода внизу. Все в этом доме приводило их в восторг.

Ничто из того, что случилось потом, не изменило отношения Бесс к дому. Она по-прежнему любила его, любила так, что выплачивала его стоимость сама после того, как Рэнди исполнилось восемнадцать и Майкл мог не участвовать в выплате.

Она въехала в двухместный гараж, опустила автоматическую дверь и вошла через вход для прислуги на кухню. После того как ее бизнес стал приносить доход, она обзавелась белым шкафом от «Формика», положила новый линолеум цвета морской пены. В столовой теперь пол был закрыт плюшевым ковром в кремовых тонах. Мебель была дымчато-голубой и нежно-оранжевой, как краски реки на восходе солнца, лучи которого проникали в высокие окна с восточной стороны дома.

Бесс бросила пальто на диван, стоящий в кухне перед стеклянной стеной, включила высокий торшер на керамической ножке, с круглым абажуром и подняла оконные жалюзи. Занавески, пышные наверху, внизу были все в оборках с цветочным рисунком голубого и оранжевого цветов. Рисунок занавесок повторялся в обивке двух удобных глубоких стульев и проявлялся лишь намеком на длинном диване с дюжиной уютных подушечек.

Подняв жалюзи, Бесс постояла у окна, любуясь зимним пейзажем. Двор, укутанный снегом, заиндевелые кусты, клен у забора, бледная лента широкой реки, а в полумиле, в Висконсине, мерцающий свет окон на темном высоком поросшем лесом берегу.

Она думала о Майкле… о Лизе… вновь о Майкле, об их еще не родившемся внуке. Слово это не произнес ни один из них там, в ресторане, но оно было с ними так же реально, как чашки дымящегося кофе на столе. «Боже мой, у нас будет внук». Эта мысль вдруг пронзила ее, как молнией, она была готова разрыдаться. Трудно ненавидеть мужчину, с которым тебя объединяет подобное.

Свет в окнах на том берегу стал расплываться – она не смогла сдержать слез. Стать бабушкой – это нечто такое, что обычно случалось с другими, но не с тобой. В телерекламах седовласые и румяные бабушки и дедушки пекли печенье с внучатами или звонили им по телефону, встречали их у дверей на Рождество и раскрывали объятия стоящим на пороге двум поколениям.

У их внука такого не будет. У него будет молодой интересный дедушка, который недавно развелся с очередной женой и живет в Уайт-Бер-Лэйке, а его бабушка слишком деловая женщина, у которой нет времени печь печенье.

После развода Бесс не раз сожалела о том, что утрачены традиции, прерваны родовые связи, но никогда она не ощущала эту утрату так остро, как сегодня. Сама она помнила родителей своей матери – дедушку Эда и бабушку Молли Аечэр. Они умерли давно, еще когда она училась в школе. Воспоминание о них навеяло грусть. Они жили совсем рядом, в Стилуотере, в доме на Норт-хилл. Бесс ездила к ним на велосипеде, когда хотела совершить налет на бабушкины корзинки с бисквитами или ее клубничный пирог или посмотреть, как дедушка Эд красит птичьи домики в своей маленькой мастерской на заднем дворе. Он знал секрет, как привлекать скворцов: домик для них должен быть с наклонной крышей, без насеста, с вынимаемым дном. Летом на заднем дворе, на бабушкином огороде и на лужке, разгуливали скворцы.

Времена изменились. Ребенок Лизы будет самостоятельно навещать свою бабушку и своего дедушку, лишь когда научится водить машину.

Скворцов в Стилуотере больше нет, они исчезли.

Бесс вздохнула и отошла от окна. Сняла костюм и бросила его на диван, оставшись в блузке и колготках, зажгла камин в столовой и уселась перед ним на полу, глядя на огонь. Что думает Майкл по поводу того, что станет дедушкой? Где сейчас Рэнди? Каким мужем будет Марк Пэдгетт? Любит ли его Лиза по-настоящему? И как она сама, Бесс, справится с ситуацией, в которую загнала ее дочь? Всего лишь один вечер провела она с Майклом – и уже снова чувствовала себя такой разнесчастной.

Зазвонил телефон. Бесс подняла трубку и посмотрела на часы. Было около одиннадцати.

– Да?

– Привет. Проверка.

– О, привет, Кейт.

Она убрала волосы с висков и подняла лицо к потолку.

– Ты пришла поздно?

– Несколько минут назад.

– Ну как прошел обед с Лизой?

Бесс уселась на бочкообразный стул, положив голову на мягкую спинку.

– Боюсь, что не очень хорошо.

– Почему?

– Лиза пригласила меня не просто пообедать.

– Зачем еще?

– О Кейт… Я тут сижу и немножко плачу.

– А что такое?

– Лиза беременна.

На другом конце провода Кейт присвистнул.

– Она хочет выйти замуж через шесть недель.

– За отца ребенка?

– Да, за Марка Пэдгетта.

– Ты упоминала это имя.

– Но только упоминала. Господи, она и года его не знает.

– А что он? Хочет на ней жениться?

– Говорит, что хочет. Они желают свадьбу на полную катушку.

– Тогда в чем проблема? Не понимаю.

Вот в этом-то и была проблема: Кейт часто не мог ее понять. Они встречались три года, и за все это время он ни разу не посочувствовал ей, когда она в этом нуждалась. Особенно он был нетерпим к детям, может быть, оттого, что своих у него не было. Порой из-за этих разногласий между ними возникала такая пропасть, что Бесс не была уверена, сумеют ли они ее когда-нибудь преодолеть.

– Проблема в том, что я ее мать и хочу, чтобы она вышла замуж по любви, а не в силу обстоятельств.

– Она его не любит?

– Говорит, что любит, но…

– Он ее любит?

– Да, но…

– Тогда о чем ты беспокоишься?

– Это все не так просто, Кейт!

– Что именно? Ты огорчена, что будешь бабушкой? Это все чепуха. Я никогда не понимал людей, которые волнуются из-за того, что им исполнилось тридцать, сорок или у них появился внук. Это так нелепо. Важно быть при деле и чувствовать себя молодым.

– Меня не это беспокоит.

– Тогда что?

Уткнув подбородок в грудь, Бесс рассматривала пятно на отвороте блузки.

– Там был Майкл.

Молчание… и затем:

– Майкл?

– Лиза все это устроила. Она пригласила нас обоих, затем нашла предлог, чтобы уйти, и мы были вынуждены общаться.

– Ну и как?

– Это было просто ужасно.

Последовала пауза, затем Кейт решительно сказал:

– Бесс, я хочу приехать.

– Думаю, что не стоит. Уже почти одиннадцать.

– Бесс, мне это не нравится.

– Что я общалась с Майклом? Ради Бога, я ему слова доброго за последние шесть лет не сказала.

– Может, и не сказала, но вот один лишь вечер, и ты уже сама не своя. Я хочу приехать.

– Кейт, пожалуйста… тебе ехать полчаса, а мне завтра надо пораньше в магазин. Поверь, со мной все в порядке.

– Ты сказала, что плакала.

– Майкл тут ни при чем. Я о Лизе.

По его молчанию она поняла его реакцию.

– Ты снова отталкиваешь меня, Бесс. Почему?

– Пожалуйста, Кейт, не сегодня. Я устала, и Рэнди скоро придет.

– Я не для того, чтобы остаться на ночь.

Они были близки, но Бесс с самого начала заявила, что, пока Рэнди живет здесь, ночевка у нее исключается. С Рэнди достаточно похождений отца. И, хотя сын мог давно догадаться об их с Кейтом отношениях, она не собиралась отступать от заведенного порядка.

– Кейт, давай пожелаем друг другу спокойной ночи. У меня действительно был тяжелый день.

В молчании Кейта ощущалось раздражение. Наконец он издал звук, напоминающий шипение выпускаемого пара.

– Ну хорошо, – сказал он. – Оставляю тебя сегодня в покое. Я позвонил, чтобы узнать, не хочешь ли ты пойти со мной поужинать в субботу.

Это было произнесено ледяным тоном.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Бесс, клянусь, порой я просто не знаю, зачем я за тобой таскаюсь.

Бесс стало жаль его.

– Извини, Кейт. Конечно, с удовольствием поужинаю с тобой. Во сколько?

– В семь.

– За тобой заехать?

Кейт жил в Сент-Поле, в тридцати милях от нее. Все его любимые рестораны были в другом направлении.

– Приезжай ко мне. А потом я поведу машину.

– Хорошо. Увидимся. И знаешь что, Кейт?

– Что?

– Я в самом деле прошу у тебя прощения.

Она почувствовала, как на другом конце провода он облегченно вздохнул и расправил плечи.

– Я знаю.

Повесив трубку, она некоторое время сидела в кресле свернувшись калачиком, смотрела на огонь и раздумывала о своих отношениях с Кейтом. Зачем он ей? Чтобы не было так одиноко? Три года назад он зашел в ее магазин. К тому времени в ее жизни уже три года не было мужчины. Правда, время от времени она встречалась то с тем, то с другим, но это не приносило никакой радости. Три года она убеждала себя в том, что всех мужчин следует просто утопить в океане. И вот появился Кейт. Он выглядел немного простоватым в отделении косметики, немного тощим в секции товаров для волос, но, бесспорно, он оказался одним из лучших торговых агентов, которых она когда-либо знала. Он вкатил в зал ковер 20 на 30 и заявил, что он – от фирмы «Роберт Эллен фабрик», что Бесс оформляла дом его лучших друзей Сильвии и Рида Гормен и ему нравится ее работа, ему нравится, как выглядит ее магазин, что ему нужен подарок ко Дню матери для мамы и, пока он его выбирает, она пусть взглянет на другие его образцы, и каждый из них может найти что-то для себя интересное. Если этого не случится, он никогда больше не омрачит ее магазин своим появлением.

Бесс рассмеялась. Рассмеялся и Кейт. Он купил вазу за сорок долларов, украшенную стеклянными цветами, и она, упаковывая ее, сказала:

– Ваша мать будет довольна.

Он ответил:

– Моя мать никогда не бывает довольна. Не исключено, что она появится здесь и обменяет вазу на этих трех лягушек, которые держат стеклянный мяч.

– Вам не нравятся мои лягушки?

Он, взглянув на трех безобразных медных лягушек с поднятыми над головками лапами, поддерживающими нечто вроде большого стеклянного шара, поднял одну бровь, ухмыльнулся и сказал:

– Это трудный вопрос. Ведь вы еще не сказали, нравятся ли вам мои образцы.

Она просмотрела их, осталась довольна и получила от Кейта заверения, что его фирма очень следит за качеством своей продукции.

Все это произвело на нее впечатление, и Кейт ушел, поняв это. Он позвонил через неделю и спросил, не хотела ли бы она пойти с ним и теми самыми его друзьями, Сильвией и Ридом Гормен, в «Дудли Риггс брэйв нью уоркшоп». Ей импонировала манера его поведения – шутки и юмор в первый день встречи и второй вечер не наедине, а с друзьями, чтобы она была уверена, что в конце ей не придется отбиваться от его приставаний.

Он был безупречно вежлив – никаких двусмысленных взглядов или намеков, ни даже – до второй встречи – поцелуя в щеку с пожеланием спокойной ночи при прощании. Они встречались шесть месяцев, прежде чем их отношения стали интимными. Сразу после первой ночи он сделал ей предложение. С тех пор, вот уже два с половиной года, она неизменно отвечала отказом. И отказ все больше огорчал его.

Бесс старалась объяснить, что не хочет снова рисковать, что занятие дизайном и собственный бизнес заполнили ее жизнь, что у нее много проблем с Рэнди, которые она не хочет взваливать на мужа. Все это было так, но истина заключалась в том, что она просто не любила Кейта по-настоящему.

Он был славный. Избитое слово, но оно подходило Кейту. И, когда он входил в магазин, она всего лишь улыбалась, но отнюдь не расцветала. Когда он целовал ее, она чувствовала тепло, но не жар. Когда они занимались любовью, она хотела, чтобы свет был выключен. А когда это кончалось, ей всегда хотелось скорее домой, в свою постель, чтобы заснуть одной.

Ну и, конечно, все эти проблемы с детьми. Он был женат когда-то, но недолго, и было ему тогда двадцать с небольшим. Своих детей он не имел и ревновал ее к Лизе и Рэнди. Если Бесс отказывалась от встречи с ним, потому что уже договорилась с Лизой, это его задевало. Он считал нелепым, что не может ночевать в ее доме, – ведь Рэнди было уже девятнадцать, слава Богу, не ребенок.

Но чего она не могла вынести – Кейт посягал на ее дом.

Появившись здесь впервые, он остановился у раздвижной стеклянной двери, посмотрел на долину реки и выдохнул:

– Бог мой! Я бы поставил здесь свой шезлонг, откинулся в нем и никогда бы отсюда не ушел.

Она терпеть не могла шезлонгов. И при одном лишь предположении, что Кейт может поселиться в ее доме, ощутила легкое раздражение. В какой-то момент ей даже захотелось защитить Майкла. В конце концов, это Майкл платил за дом и помог ей обставить его. Как мог этот, едва появившись в доме, стоять здесь и помышлять о том, чтобы занять место, которое так любил Майкл?

Многое в Кейте не нравилось ей.

Почему же тогда она не порывала с ним? Ответ был прост: он превратился в привычку, и без него ее жизнь наверняка стала бы еще более одинокой.

Бесс вздохнула, подошла к камину, открыла решетку и перевернула полено, наблюдая за сверкающими искрами. Она снова уселась у огня, обхватив руками колени. Грустно сидеть вот так одной и мечтать о том, чтобы все было по-другому.

Лицу стало жарко, казалось, что нейлоновые колготки вот-вот вспыхнут и обожгут кожу, но она, положив лоб на руки, не сдвинулась с места. В доме так тихо и мрачно. Все здесь стало по-иному, после того как Майкл уехал. Конечно, это был ее дом, и она никогда от него не откажется, но в нем она чувствовала себя одиноко.

Почти все огни за рекой погасли. Наконец она поднялась и прошла в другую комнату – продолжение этой, – касаясь рукой стульев, которыми никто не пользовался, и дальше – через арку в гостиную, которая занимала всю восточную часть дома, от черного хода до центрального подъезда. В углу, там, где соединялись два огромных окна, в тени стоял большой рояль – черный, блестящий и молчаливый с тех пор, как Лиза выросла и уехала из дома. На нем – семейные фотографии в рамках. По четвергам женщина, которая убирала дом, снимала их и вытирала с рояля пыль. В рождественские дни фотографии были увиты зеленью и украшены красными шарами. После праздников их возвращали на место до следующего Рождества. Рояль теперь использовался только для этого.

Бесс села на черную блестящую табуретку, включила лампу – лучи осветили пустую подставку для нот и крышку, коснулась ногой в нейлоне бронзовых педалей и ощутила их холод. После того как Майкл ушел из дома, она избегала рояля, так же как избегала его. Только потому, что он так любил фортепьянную музыку? Но как это глупо. Конечно, она очень занята работой, но ведь бывают моменты, вот как сейчас, когда музицирование было бы очень кстати.

Она поднялась, подошла к закрытой полке, где лежали ноты, и долго перебирала их, пока не нашла то, что искала.

Дверца полки громко хлопнула, когда она закрыла ее. Крышка же рояля, напротив, открылась почти бесшумно. Нотные страницы мягко зашелестели, как и рукава ее шелковой клубничного цвета блузки. Свет лампы слабо освещал клавиши.

Первые звуки прозвучали резко в полутемной комнате. Она перебирала клавиши, вспоминая мелодию.

«Возвращение домой» – Лизина любимая. И любимая Майкла. Бесс не задумывалась о том, почему выбрала именно ее. Забытое медленно возвращалось. Руки на клавишах стали свободнее, ушло напряжение с плеч. Она почувствовала себя как легко бегущий человек, невероятно легко и свободно, в ней открылось что-то глубинное, доселе невысказанное.

Она не заметила, что Рэнди вошел и прислонился к стене. Когда прозвучали последние аккорды, он сказал из темноты:

– Привет, мама!

– О! – выдохнула она и приподнялась с табурета. – Ты смертельно напугал меня, Рэнди! Ты тут давно стоишь?

Он улыбнулся:

– Недавно.

Рэнди прошел в комнату и примостился рядом с ней на табурете. В потрепанных джинсах, потертой кожаной куртке, он выглядел как после небольшого сражения. Его черные, как у отца, волосы были чем-то намазаны, торчали на макушке, закрывали уши и спускались естественными локонами на ворот. Рэнди привлекал всеобщее внимание, продавщица в ее магазине говорила, что он похож на молодого Роберта Уриха – с быстрой улыбкой и ямочками на щеках. У него была манера наклонять голову вперед, когда он приближался к женщине, в левом ухе маленькая золотая серьга, великолепные зубы, карие глаза, а ресницы длиннее, чем у некоторых мужчин усы. Он подражал грубоватому стилю небритого молодого поп-певца Джорджа Майкла с его неспешными манерами.

Усевшись рядом с матерью, Рэнди нажал «фа» в нижнем регистре и держал клавишу до тех пор, пока не погас звук. Убрав руку с клавиатуры, он положил ее на колени, чуть повернул голову – все его движения были замедленны, лениво улыбнулся краем губ.

– Ты давно не играла.

– Ммм…

– Почему ты вообще перестала играть?

– Почему ты перестал разговаривать с отцом?

– А ты?

– Я злилась.

– Я тоже.

Бесс помолчала.

– Я видела его сегодня вечером.

Рэнди взглянул в сторону, все еще улыбаясь.

– Ну и как этот хрен?

– Рэнди, ты говоришь о своем отце! И я вообще не разрешаю говорить на таком языке.

– Ты называла его и похуже.

– Когда?

Рэнди раздраженно повел плечами:

– Мам, брось. Ты ненавидишь его всеми потрохами, как и я, и ты никогда не делала из этого секрета. Ну и в чем дело? С чего это вдруг ты стала с ним такой милой?

– Ничего я не стала. Я виделась с ним, и все. У Лизы.

– Да, знаю.

Рэнди опустил подбородок и почесал голову.

– Она тебе сказала?

– Да, сказала.

Он взглянул на мать:

– И ты, конечно, взорвалась.

– Да, в общем, да.

– Я тоже вначале, но у меня был день подумать, и я считаю, что она будет в порядке. Черт возьми! Она хочет ребенка, и Марк нормальный парень, да? Я хочу сказать, что он ее любит.

– Откуда ты все это знаешь?

– Я там много раз бывал.

Рэнди нажал пальцем черную клавишу.

– Она меня кормит обедом, и мы вместе смотрим видик. Марк обычно бывает у нее.

Еще один сюрприз.

– Я не знала, что ты… что ты у нее бываешь.

Рэнди оставил в покое клавиатуру и вернул руку на колени.

– Она сказала, что ты согласился быть шафером.

Рэнди пожал плечами и повернулся к матери.

– И подстричься.

Он пощелкал языком.

– Ну вот. Тебе начинает это нравиться.

– Меня не так волосы возмущают, как борода.

Он поскреб подбородок. Колючий и черный, он наверняка привлекал внимание молоденьких девушек.

– Что же, может, придется расстаться и с этим.

– У тебя есть девушка, которой это нравится? – поддразнила она, делая вид, что хочет ударить его в щеку, как боксер.

Он отклонился назад, выставил обе руки, как защищаются в боксе.

– Не прикасайся к щетине, женщина.

Они некоторое время притворялись, что хотят подраться, потом засмеялись и обнялись. Ее гладкая щека прижалась к его колючей, запах его кожаной куртки щекотал ей ноздри. Не важно, сколько неприятностей доставлял ей сын, минуты, подобные этой, все перекрывали. Как это все-таки здорово – иметь взрослого сына. Присутствие Рэнди в доме наполняло его звуками, можно было что-то сказать ему и услышать его ответ. И был повод набивать холодильник. Может быть, уже пора выпустить его из гнезда, но мысль расстаться с ним была невыносимой. Не важно, что минуты, подобные этой, случались редко. Когда он уедет, она останется одна в этом большом доме, и тогда надо будет принимать решение.

Он отпустил ее, и она ласково ему улыбнулась.

– Ты неисправимая кокетка. – Он приложил обе руки к сердцу. – Мама, ты ранила меня.

Она немного подождала, пока он утихнет.

– О свадьбе…

Он молчал.

– Лиза просила твоего отца и меня вести ее к алтарю.

– Да, я знаю.

– И потом в доме родителей Марка будет ужин. Чтобы познакомиться семьями.

Рэнди молчал, и она спросила:

– Ты это переживешь?

– Лиза и я уже договорились об этом.

Губы Бесс застыли в молчаливом «О!». Отношения между ее детьми были для нее сюрпризом.

Рэнди продолжал:

– Не беспокойся. Я не поставлю их в сложное положение. – Быстро взглянув в глаза матери, он спросил:

– А ты?

– И я. Мы поговорили с твоим отцом, после того как ушли от Лизы, и договорились с уважением отнестись к ее просьбе. Протянули друг другу оливковую ветвь.

– Ну что ж, тогда… – Рэнди похлопал себя по коленям. – Полагаю, что все счастливы.

Он поднялся, но Бесс поймала его за руку:

– Есть еще кое-что.

Он ждал, вновь усевшись в кресло, как всегда, с безразличным видом.

– Я думаю, что ты должен знать. Твой отец и Дарла разводятся.

– Да-а, Лиза сказала мне. Большая сделка… – Он неприятно засмеялся и добавил:

– Вообще-то мне, мам, плевать.

– Просто я должна была сказать тебе. – Бесс запустила руки в волосы. – С родительским долгом покончено.

– Ты поосторожнее, мам. Он опять скоро начнет стучаться в твою дверь. Типы вроде него так и делают. Им всегда нужна женщина, и, похоже, он снова вышел на охоту. Он сделал из тебя дуру один раз, и я, черт возьми, надеюсь, что ты не позволишь ему повторить это.

– Рэнди Куррен, за кого ты меня принимаешь?

Рэнди повернулся и пошел к арке столовой, но остановился на полдороге и повернулся к ней:

– Ты же играла здесь песню, которую он всегда любил.

– Какое совпадение! Я тоже ее всегда любила!

Внимательно поглядев на нее, он взялся за карниз дверной рамы.

– Да, конечно, мам.

Подтянулся на руках, и вышел.

Глава 3

Долина реки Сент-Крой на следующее утро, когда Бесс уехала из дома в магазин, лежала под покровом снега. На юге от высокой каменной трубы теплоцентрали Нортен-Стейтс вяло поднималась струя пара и скапливалась в густое неподвижное облако. Дальше к северу иней рисовал ювелирные узоры на металлических кружевах разводного моста, соединяющего Стилуотер с Хаултоном, штат Висконсин.

Стилуотер называли речным городом. Он уютно устроился среди лесных холмов, рек, оврагов, залежей известняка и примыкал к реке, чьим именем и был назван. В 1880 годах это было прибежище лесорубов, которые прожигали свои заработки в пятидесяти городских кабаках и шести борделях. Теперь их давно уже здесь нет. Исчезли и прекрасные белые сосны, окружавшие город, но Стилуотер ценил свое наследство лесопилок, складов и домов в викторианском стиле, построенных состоятельными лесопромышленниками, чьи имена до сих пор сохранились в местном телефонном справочнике.

На подъезде к городу казалось, что он состоит из одних крыш. Шпили, мансарды, колокольни, башенки причудливых форм, построенные в прошлом, окружали маленький центр, обрамляемый западным берегом реки.

Бесс наслаждалась видом, пока ехала вдоль Третьей авеню мимо старого зала суда. Поворот на Олив – и она уже на Мэйн: полмили занимали торговые ряды, протянувшиеся от пивоварни Джозефа Вулфа на юге до стен мельницы Стэйплза на севере. Уличные строения на Мэйн-стрит относились к другому веку, другой архитектуре – дома из красного кирпича, с аркообразными окнами второго этажа, старомодными фонарями перед фасадом и узкими переулочками со стороны черного хода. Булыжные мостовые вели в боковые улицы, спускавшиеся через квартал к реке. Летом по ее берегу бродили туристы, наслаждались садами роз, сидели в тени застекленных балконов в Лоувел-парке, нежились на солнце на зеленых лужайках со стаканчиками мороженого в руках, наблюдая за прогулочными катерами, бороздящими голубую воду реки Сент-Крой.

Они толпились на корме «Андьямо» и сидели в ресторанах на палубах, потягивая напитки из высоких пластиковых бокалов, поглощая бутерброды, щурясь на зыбкую воду в тени великолепных матерчатых козырьков, раздумывая, как хорошо было бы жить здесь.

Так было летом.

Сейчас зима.

Теперь, в январе, розы не цвели. Прогулочные катера сушились в пяти доках. Фургон для жареной кукурузы на Мэйн-стрит был перевернут и покрыт шапкой снега. Ледяные скульптуры, которые были ангелами во время Рождества, расплылись и превратились в неясные намеки на парусные лодки.

Бесс, как всегда, заказала горячую булочку и чашку кофе в ресторане и уселась за стол рядом с веселым газовым камином. Покончив с завтраком, захватила с собой еще кофе в закрытом стаканчике и направилась в магазин.

Он находился на Честнат-стрит, в старинном здании с двумя коробками голубых окон, голубой дверью и вывеской «Синий ирис. Все для дома» с изображением подобия этого цветка.

Внутри было темно, но пахло сухими цветочными духами и ароматическими свечами, которые здесь продавались. Зданию было девяносто три года, оно было едва ли шире больничного коридора, но длинное, фасад смотрел на север, поэтому летом здесь было прохладно и затененно. Этим зимним утром здесь гуляли сквозняки.

Стены магазина были оклеены кремовыми обоями, гармонирующими с окрашенным деревом, лепнина под карнизом, бордюр из синих ирисов такого же цвета, как ковер. Синие ирисы украшали также марку фирмы, висевшую на стене у лестницы, и повторялись на пакетах, в которые укладывали покупки.

Бабушка Молли выращивала синие ирисы во дворе на Норт-хилл. Еще ребенком Бесс мечтала иметь собственное дело и уже тогда знала, какое она даст название своей фирме.

Бесс прошла через груды ламп, эстампов, рамок для картин, низких столиков, засушенных цветов в маленькой конторке в центре стены у старинной лестницы, которая вела на крошечный чердак. Он едва ли не смыкался с потолком – волосы Бесс почти касались его. В период расцвета города здесь проводил свои рабочие часы какой-то бухгалтер, заполняя расчетные книги и проверяя счета. Бесс часто приходило в голову, что он был, наверное, карлик, а может, горбун.

Она поискала за кассой и нашла несколько записок, оставленных Хидер накануне. Взяла их и стаканчик с кофе с собой наверх. Там так все было завалено, что ей пришлось балансировать на одной ноге, наклонившись над грудой образцов тканей и обоев, чтобы включить сначала торшер, а потом лампу дневного света на своем письменном столе. Так же, как и офис, чердак был слишком мал, но каждый раз, когда она решала переехать в большой магазин, именно чердак держал ее здесь. Возможно, из-за утренних часов, как сегодня, когда маленькое пространство вбирало в себя поднимающееся тепло, отражая свет от кремового потолка, и над головой витал аромат кофе. Или, может быть, это был вид из окна на. фасад здания, а быть может, и просто потому, что у чердака был свой характер, была история. И то и другое импонировало Бесс. И мысль о современном офисе в стерильном деловом центре не привлекала ее.

Бесс привыкла приходить рано. Время между семью и десятью часами, когда телефоны молчали и не было посетителей, было самым продуктивным за весь день. После десяти, когда магазин открывался, работать с бумагами было уже нельзя.

Она сняла крышечку с пластикового стакана с кофе, прочла записки Хидер, просмотрела бумаги, папки, сделала несколько телефонных звонков и кое-какие наброски до того, как в половине десятого пришла Хидер и крикнула снизу:

– Доброе утро, Бесс!

– Доброе утро, Хидер! Как ты?

– Холодно.

Бесс услышала, как открылась и закрылась дверь подвала, когда Хидер вешала свое пальто.

– Как прошел обед с Лизой?

Бесс задержалась с ответом, переворачивая страницу. Хидер уже достаточно знала об их взаимоотношениях с Майклом, чтобы снова открывать перед ней банку с червяками.

– Прекрасно, – ответила она. – Она становится очень приличной кулинаркой.

Голова Хидер показалась над перилами лестницы, и ступеньки заскрипели под ее ногами. Она остановилась на верхней – сорокапятилетняя женщина с соломенного цвета волосами, приведенными в выверенный беспорядок, в модных черепаховых очках. Холеные руки с ногтями темно-красного цвета, широкие скулы, маленький симпатичный рот. Одевалась она с кажущейся небрежностью, в которой обнаруживался безупречный вкус, что и создавало первое положительное впечатление у покупателей.

У Бесс было трое служащих, нанятых на неполный день, но Хидер была ее любимицей, и ею она дорожила больше всех.

– У вас встреча в десять часов. Вы помните?

– Да, помню.

Бесс посмотрела на часы и стала собирать все необходимое для визита на дому.

– А потом еще в двенадцать тридцать и в три.

– Да-да. Я помню.

– Сегодня нужно сделать заказы?

Бесс отдала Хидер документы и записи, сказала, что нужно сделать, чтобы заказать обои и проверить пришедший груз, и ушла из магазина, уверенная, что без нее все будет как надо.

Это был сумасшедший день, впрочем, как и все остальные. Звонки следовали один за другим, и времени на обед не оставалось. Она купила бутерброд с рыбным салатом в ларьке и съела его в машине. Из Стилуотера она поехала в Гудзон, штат Висконсин, затем в Норт-Сент-Пол и вернулась в «Синий ирис» как раз тогда, когда Хидер закрывала магазин.

– Было девять звонков, – сообщила Хидер.

– Девять!

– Четыре важных.

Бесс, совершенно измученная, рухнула на диванчик.

– Какие?

– Хиршфилдс, Сибил Арчер, Уорнер Уолпейпер и Лиза.

– Что хотела Сибил Арчер?

– Свои обои.

Бесс застонала. Сибил Арчер, жена важного чиновника, считала, что у Бесс в задней комнате склад любых обоев, которые она может достать, лишь протянув руку.

– А что хотела Лиза?

– Она не сказала. Просто просила перезвонить.

– Спасибо, Хидер.

– Не стоит. Ну, я в банк, пока он не закрылся.

– Как прошел день?

– Ужасно. Всего восемь покупателей.

Бесс скорчила гримасу. Главным в ее бизнесе была работа дизайнера. Магазин играл второстепенную роль.

– Ну и что-нибудь купили?

– Календарь, несколько поздравительных открыток и пару чайных полотенец.

– Хм. Видимо, нужно благодарить Бога за то, что в городе летом полно туристов.

– Ладно. Я пошла. До завтра.

– Спасибо, Хидер. Всего доброго.

Хидер ушла, а Бесс, бросив пальто на диван, заставила себя подняться на чердак. Как всегда, на дизайн не хватало времени. В среднем каждый заказ требовал десяти часов работы, а она не занималась ничем вот уже три дня.

Наверху она сбросила туфли на высоких каблуках и, откинув волосы, уселась за рабочий столик. Извлекла из сумки салат, купленный в супермаркете, бутерброд и открыла бутылку с диетической пепси.

Только сейчас, чуть расслабившись впервые за весь день, она почувствовала, как устала. Откусила кусок бутерброда и стала просматривать каталог мебели, в котором нужно было заменить некоторые страницы, что она собиралась сделать вот уже больше двух недель.

Зазвонил телефон.

– Добрый вечер. «Синий ирис».

– Миссис Куррен?

– Да?

– Это Хилди Пэдгетт. Мама Марка.

– О, добрый вечер, миссис Пэдгетт. Рада вас слышать.

– Насколько я знаю, вчера Марк и Лиза за обедом сообщили вам свою новость.

– Да, действительно.

– Похоже, эти двое хотят, чтобы мы породнились.

Бесс перестала жевать.

– Да, очень похоже.

– Я хочу вам сказать сразу же: Джейк и я просто в восторге от вашей дочери. В первый же раз, когда Марк привел ее к нам, мы сказали друг другу: «Вот девушка, которую мы хотели бы видеть своей невесткой». И, когда они сообщили нам, что хотят пожениться, мы очень обрадовались.

– Спасибо. Я знаю, что Лиза отвечает вам взаимностью.

– Мы, правда, немного удивились, узнав о будущем ребенке, и мы хотели понять, действительно ли Марк, собираясь жениться, делает это по доброй воле. Мы говорили с ним и теперь совершенно уверены, что и он, и Лиза очень рады, что у них будет ребенок.

– Да, нам они сказали то же самое.

– Ну что же, прекрасно. Они оба весьма разумны.

Бесс почувствовала что-то вроде зависти к этой женщине, которая знала об отношениях Лизы и Марка куда больше, чем она.

– Буду откровенна с вами, миссис Пэдгетт. Я видела Марка всего несколько раз, но вчера на обеде у Лизы он произвел на меня впечатление порядочного молодого человека. Он искренне говорил, что очень хочет жениться на Лизе и что они оба очень хотят этого брака.

– Хорошо. Мы с Джейком их благословляем. Они хотят, что мы все встретились у нас дома, и я надеюсь, что это можно сделать вечером в субботу.

– В субботу вечером…

Бесс подумала о свидании с Кейтом, но тут же одернула себя: как можно сравнивать такие вещи?

– Прекрасно.

– Скажем, в семь?

– Отлично. Что-нибудь захватить с собой?

– Только Лизиного брата. Все наши дети будут дома. У нас их пятеро. Познакомитесь со всеми нами сразу.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Любезно? Я так волнуюсь. Я не сплю ночами, составляю списки гостей.

Бесс улыбнулась. Женщина была такой живой и милой.

– Кроме того, – продолжала миссис Пэдгетт, – Лиза вызвалась прийти и помочь мне. Она приготовит десерт. Поэтому все, чего от вас ждут, это прийти к нам в семь. Пусть эта встреча будет для детей стартом на их пути.

Повесив трубку, Бесс какое-то время сидела неподвижно, забыв о том, что хотела сделать. За окном сгустились сумерки. Свет из окон нижних этажей отбрасывал блики на ирисы, украшавшие вывеску ее офиса. Лампа на письменном столе освещала желтым светом рисунки и недоеденный бутерброд на квадратике белой вощеной бумаги. Лизе двадцать один, она беременна и выходит замуж. Бесс поймала себя на том, что это ее огорчает. Но почему? Почему она с такой грустью вспоминает время, когда дети были маленькими?

Материнская любовь, эта таинственная сила, которая заставляет сердце тосковать о прошлом. Ей страстно захотелось вдруг увидеть Лизу, коснуться ее, обнять.

Отодвинув работу, которая ее ждала, она набрала номер дочери.

– Алло?

– Привет, дорогая. Это мама.

– А, привет, мам. Что-то случилось? У тебя такой голос…

– Нет, ничего, всего лишь легкая ностальгия. Если ты не занята, то я хочу приехать ненадолго, мы могли бы поговорить.

Через полчаса Бесс входила в дом, где они вчера ссорились с Майклом. Когда Лиза открыла дверь, она обняла ее крепче обычного.

– Мама, что с тобой?

– Просто я веду себя как все матери. Я сидела на работе, глаза на мокром месте, и вспоминала, как ты была маленькой.

Лиза хитро улыбнулась:

– Я была фантазеркой, да?

Дочь умела разрядить атмосферу, вызвать улыбку, но Бесс, засмеявшись, все же смахнула набежавшую слезу.

Лиза обняла мать за плечи:

– Мама, я выхожу замуж, а не ухожу в монастырь.

– Конечно, дорогая, но я просто к этому не готова.

– Папа тоже не готов.

Лиза забралась на кушетку с ногами. Бесс уселась рядом.

– Ну а как было, когда вы вчера ушли отсюда вдвоем? Вы, наверное, куда-нибудь пошли, чтобы обсудить все?

– Да, мы пошли в ресторан, выпили по чашке кофе, и Нам удалось вести себя прилично по отношению друг к другу почти час.

– И что вы решили про нас с Марком?

Бесс задумалась.

– Мы решили, что ты – наша единственная дочь и что ты один раз выходишь замуж, во всяком случае, я надеюсь, что это будет один-единственный раз.

– Поэтому ты и пришла – хочешь убедиться, что я делаю то, что нужно.

– Твой папа и я хотели, чтобы ты знала: если почему-либо ты раздумаешь выходить за Марка, мы не оставим тебя без поддержки.

Теперь задумалась Лиза.

– Ой, мама! Я так люблю его. Когда мы с ним вместе, я превращаюсь в нечто большее, чем я. С ним мне хочется стать лучше, и я становлюсь лучше. Это как будто…

Лиза подняла глаза, пытаясь найти точные слова, затем поглядела на мать и словно запела любовную балладу:

– Когда мы вместе, все плохое вокруг как бы исчезает. И люди кажутся мне лучше. Мне все нравится и ни на что не хочется жаловаться. Забавно, но то же самое происходит с Марком.

Лиза, передохнув, продолжала:

– Мы с ним много говорили об этом… О том, как мы встретились. Когда он вошел в этот зал в бассейне и мы посмотрели друг на друга, нам захотелось быть не в этом зале, а где-то в лесу, например, среди чистоты, свежести, или слушать, как вдали играет оркестр. Оркестр! Что-то произошло… Я не могу объяснить это. Мы просто… Мы просто начали все вокруг чувствовать по-другому. Каждый из нас до этого жил какой-то дурацкой жизнью. Мы хвастались, что-то себе воображали, временами были шумными и несносными. И вот два наших мира столкнулись. Он улыбнулся мне и сказал: «Привет, я – Марк», и с этого самого вечера мы поняли, что никогда между нами не будет фальши и лжи. Мы можем сознаваться друг другу в своих слабостях и знаем, что это сделает нас сильнее. Разве это не судьба?

Бесс сидела очень тихо. Это было одно из самых волнующих описаний любви, которое ей доводилось слышать.

– Ты знаешь, что он мне однажды сказал? Он сказал: «Ты лучшая из всех религий». Это строки из поэмы, которую он когда-то читал. И теперь я размышляю об этих его словах постоянно. Думаю, что и он для меня – лучшая религия. Каждый из нас – вера, религия для другого. Мы не можем не пожениться. Это было бы просто грешно.

– О Лиза, – прошептала Бесс и обняла молодую женщину, встретившую любовь, о которой мечтают все.

Она испытывала и потрясение, и благодарность. Лиза так быстро выросла, и последнее время она, Бесс, была не слишком внимательна к ней. И как трудно со смирением принять, что Лиза в двадцать один год поняла то, что ей, Бесс, не дано понять и в сорок. Лиза и Марк открыли для себя, как быть вместе. Они нашли должную меру между возвеличиванием достоинств друг друга и умением прощать недостатки. Тогда к любви прибавляется уважение. То, что им с Майклом не удалось.

– Лиза, дорогая, если это так, то я счастлива за тебя. Да, будь счастлива. Потому что счастлива я.

Они все еще обнимались, когда Лиза сообщила:

– Есть еще кое-что, что я хотела бы сказать. – Она отодвинулась от Бесс и начала без обиняков:

– Ты, наверное, удивляешься, как образованная девушка в наше время может забеременеть, не собираясь это делать? Помнишь, мы с Марком уехали кататься на лыжах в Латсен перед Рождеством? Ну вот, я забыла свои противозачаточные пилюли, и мы поняли, что если мы займемся любовью, то у нас потом могут возникнуть проблемы. Поэтому мы обсудили это до того. А что, если я забеременею? Марк сказал, что хочет жениться на мне и что если в этот раз так случится, что я забеременею, то он не возражает, и я согласилась. Поэтому ты видишь, мама, что мы не обманываем тебя, когда говорим, что хотим ребенка. Ты не должна волноваться. У нас все будет очень здорово. Вот увидишь.

Бесс ласково погладила дочь по лицу:

– Когда ты успела вырасти? Где я была в это время?

– Ты была там.

– Вот именно – там. В своем бизнесе. Я вдруг поняла, что в последние годы занималась слишком многим. Если бы я видела вас с Марком почаще, меня бы так не поразило вчерашнее.

– Все в порядке. Ты прекрасно держалась, мама.

– Нет, это ты прекрасно держалась. И Марк тоже. Он произвел прекрасное впечатление на отца.

– Я знаю. Я говорила с ним сегодня. И мама Марка ему звонила. Она сказала, что будет и тебе звонить. Звонила?

– Да, она очень мила.

– Я знала, что ты так скажешь. Значит, в субботу? Нет возражений?

– Нет, теперь нет, дорогая.

– Ура! Здорово! Папа сказал, что вы обсудили все остальное – платье и то, что мы вместе пойдем к алтарю? Так?

– Да, так и будет.

– И я могу надеть твое платье?

– Если оно тебе подойдет, то конечно.

– Послушай, мама. Я знаю, что ты думаешь про платье. Что это будет плохой знак и все такое прочее. Это чепуха! Не платья делают брак счастливым, а люди. Не так ли?

– Так.

– Мне оно нравится. Вот и все. Я в него часто наряжалась, когда тебя не было дома. Ты знала?

– Нет, никогда.

– Когда-нибудь я тебе скажу, что еще мы с Рэнди делали, когда вас с папой не было дома.

Бесс посмотрела на дочь с подозрением.

– Ты помнишь пособие по сексу, которое ты спрятала в шкафу для белья в своей ванной комнате? То, в котором изображены все позиции? Ты не догадывалась, что мы в него заглядывали?

– Вы?! Чертенята!

– Да, мы такие. А помнишь ту вазу, белую, с красными сердечками вокруг горлышка? Она исчезла и ты никак не могла найти ее? Это мы разбили ее как-то, когда играли в темноте в чудовцщ. Мы выключали свет, один из нас прятался, а другой врывался с вытянутыми руками, как чудовище Франкенштейна, и однажды вечером – бац! – и все. Мы знали, что ты выйдешь из себя, если узнаешь. Мы спрятали осколки в банке из-под томатного сока и ни в чем не сознались. Но я была уверена, что со временем у тебя будет больше ваз, чем на блошином рынке в Монти-селло. Так и вышло, ведь сейчас у тебя на складе их штук двадцать.

Ну можно ли не рассмеяться?

– А я-то все посылала вас на уроки катехизиса, где вас учили быть хорошими, честными детьми.

– А мы и стали такими. Во всем главном. Посмотри на меня! Я выхожу замуж за парня, который меня любит, которого я выбрала, и он даст моему ребенку имя.

Бесс совсем развеселилась. Теперь она могла со спокойной душой отправиться домой, отдохнуть после трудного дня.

Встав с дивана, Лиза сказала:

– Ты слишком много работаешь, мама. Ты должна больше времени уделять себе.

– Я вполне довольна своей жизнью.

– Да, конечно. Но я чувствую, что, когда у нас появится ребенок, мы с Марком будем чаще вытаскивать тебя с твоего чердака. С ума сойти, моя мама – бабушка. Что ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю, что мне пора покрасить волосы. Корни совсем темные.

– Ты привыкнешь к этой мысли. А что папа? Готов быть дедушкой?

– Мы это не обсуждали.

– О! В твоем голосе появился металл.

– Пожалуй, что так. Теперь, когда мы разобрались с эмоциями, могу тебе сказать: то, что ты вчера с нами устроила, нечестно.

– Но ведь сработало?

– Мы заключили перемирие лишь на период свадьбы. Не более того.

– Неужели? А Рэнди сказал, что ты играла «Возвращение домой».

– Господи! Неужели я не могу делать то, что мне хочется?

Они пошли к двери.

– Подумай об этом, мама. Вы с папой вместе будете приходить к нам и к своему внуку. Это будет потрясно! Вам не надо будет ссориться по поводу быта и детей, потому что мы выросли, а в доме есть прислуга. И колледж у тебя позади – он не будет вопить по этому поводу. Да и у него теперь есть свой охотничий домик, тебе не потребуется ездить с ним на охоту. А так как с Дарлой у них все кончено…

– Лиза, ты бредишь!

Бесс с решительным видом надела пальто.

– Ты все-таки подумай об этом.

– Ни за что! Я обращаюсь с ним прилично, но дальше этого дело не пойдет. Кроме того, не забывай о Кейте.

– Ой! Этот лысый Кейт – тряпка. Не смеши меня, мама. Ты встречаешься с ним три года, и Рэнди говорит, что ты даже не спишь с ним. Поверь мне, мужчина-тряпка не для тебя.

– Я не знаю, что на тебя сегодня нашло, Лиза. Но ты ведешь себя просто возмутительно. – Бесс открыла дверь.

Лиза звучно поцеловала мать.

– Я влюблена. И хочу, чтобы так было со всеми во всем мире. Пока. Увидимся в субботу. Ты найдешь их дом?

– Да. Хилди объяснила мне.

– Прекрасно. И не забудь взять с собой моего маленького братца.

Направляясь к машине, Бесс сбросила с себя остатки меланхолии. У Лизы действительно был дар заставлять людей смеяться над их слабостями. Но о том, чтобы восстанавливать жизнь с Майклом, не может быть и речи. И о Кейте нужно в самом деле подумать. При мысли о Кейте она нахмурилась: он не обрадуется, что их ужин в субботу не состоится. Она позвонила ему из спальни, как только сбросила платье и чулки.

Он ответил после пятого звонка:

– Алло?

– Кейт, я тебя от чего-то оторвала?

– Только что вышел из душа.

В их взаимоотношениях не было места никаким сексуальным разговорам или намекам. И, хотя ей, кроме всего прочего, не хватало этого, Бесс не хотела здесь проявлять инициативу. Словом, не было легкости, юмора, милых шуток и острот.

– Я могу перезвонить позже.

– Нет, все нормально. Что случилось?

– Кейт, мне, право, очень жаль, но я должна отменить наш ужин в субботу.

Последовала пауза. Бесс словно увидела, как он замер с полотенцем в руках.

– Почему?

– Пэдгетты приглашают на обед, чтобы семьи могли познакомиться.

– А кто-нибудь поинтересовался, свободна ли ты в этот вечер?

– Но все остальные свободны. Я не думаю, что я должна была просить перенести обед из-за меня одной, принимая во внимание, что до свадьбы осталось так мало времени.

– Твой бывший супруг тоже, по-видимому, будет?

Бесс помассировала лоб.

– Кейт, ну что ты?

– Так будет или нет?

– Да, будет.

– Превосходно. Просто превосходно!

– Кейт, ради Бога, это свадьба нашей с ним дочери. Я вынуждена общаться с Майклом.

– Ну конечно! – Кейт был раздражен. – Ну что ж, Бесс, когда у тебя найдется время для меня, позвони.

– Кейт, подожди…

– Нет… – сказал он, стараясь быть язвительным, – не беспокойся обо мне. Давай действуй, делай с Майклом все, что положено.

Его голос дрожал. Так было всегда, когда он ревновал ее к делам или к детям.

– Кейт, подожди, не вешай трубку.

– Мне нужно идти. Ковер совсем промок.

– Хорошо, позвони мне потом.

– Конечно, – резко ответил он.

Повесив трубку, Бесс потерла глаза. Временами Кейт вел себя так странно. Эти бесконечные ссоры по поводу ее детей… Она опять спросила себя: зачем он мне? Пожалуй, надо с ним расстаться, так будет лучше для нас обоих.

Она устало подумала о работе, которая ждала ее внизу, в столовой. Заниматься дизайном в таком настроении значило все мрачное перенести на бумагу. Но что делать? Заказчики будут названивать, и ее ждут еще новые работы.

Вздохнув, она пошла вниз поработать хотя бы часа два.

Глава 4

В субботу вечером Бесс занялась наконец своими волосами. Мало того что они отросли почти до плеч, голова у нее была цвета осеннего леса, окрашенные и светлые волосы переплетались – настоящая октябрьская палитра. Но она привела прическу в порядок.

Макияжем занялась особенно тщательно – и в результате добилась того, что ее глаза стали больше, а губы полнее. Она посмотрела на себя в зеркало вначале критически, потом с улыбкой, потом снова критически.

Что скрывать, она хотела произвести впечатление на Майкла: это было делом чести. Уже в самом конце их совместной жизни, когда она разрывалась между колледжем и семьей, во время одной из ссор он сказал:

– Посмотри на себя. Ты и за собой-то следить перестала. Не вылезаешь из джинсов и свитера, волосы лохматые. Когда я на тебе женился, ты выглядела иначе.

Как это ее уязвило! Она из кожи вон лезла, а он отказывался понять, что из-за недостатка времени ей приходилось чем-то жертвовать. Поэтому волосы ее оставались неуложенными, руки без маникюра, а от макияжа вообще пришлось отказаться. Джинсы и свитер стирать было легче всего, их можно было мигом натянуть, поэтому они и стали для нее практически формой. После шести часов занятий в колледже нужно было еще делать домашние задания. Работа по дому тоже была на ней одной – он и не думал ей помогать. Майкл воспитывался в семье, где мужчины никогда не чистили картошку, не стирали, не пылесосили. Для этого были женщины. Когда она просила его помочь, он отвечал, что нужно меньше времени тратить на учебу, а заниматься тем, что она обязалась делать, выходя за него замуж.

Это приводило ее в ярость, и она перестала заниматься собой и домом. В результате он покинул дом, нашел себе женщину, которая всегда была прекрасно причесана, ходила в туфлях на высоких каблуках и в костюмах от Кардена, держала ногти в полном порядке, готовила ему кофе и звонила его клиентам.

Бесс время от времени видела Дарлу, чаще всего у общих знакомых на рождественских вечеринках: на ней всегда были блестящие платья, в цвет им атласные туфли, а накрашенные губы сверкали столь же ярко, как ее висячие серьги. Если бы Майкл просто оставил ее, Бесс, может быть, со временем наладила бы с ним какие-то приличные отношения, но он оставил ее ради другой женщины, да к тому же еще красавицы. Это было непереносимо.

Первое, что сделала Бесс по окончании колледжа, – оставила три сотни долларов в салоне красоты. Профессионалы объяснили, какие цвета больше всего идут ей, какой силуэт самый выигрышный для ее фигуры, как выбирать грим и как наносить его на лицо. Оказалось, что даже ее сумочки и обувь должны быть определенной формы, и серьги надо тщательно подбирать к чертам лица. Она изменила цвет волос, стала рыжевато-золотистой, сделала легкий перманент, который придавал волосам пышность. Ногти ее всегда были безупречно отполированы и покрыты лаком того же цвета, что и ее губная помада. За несколько лет она полностью поменяла гардероб, в котором теперь были только вещи ее собственного стиля.

Для сегодняшнего вечера она выбрала красный костюм с прямой юбкой и жакетом с большим – до талии – асимметричным отворотом, с единственной черной пуговицей. Дополнили туалет огромные золотые серьги – они подчеркивали пышность ее прически и привлекали внимание к овалу лица. Прижав руки к животу, Бесс посмотрела на себя в профиль в зеркало. Хорошо бы похудеть килограмма на четыре, но после тридцати они набирались куда легче, чем сбрасывались. Казалось, ей достаточно лишь посмотреть на десерт, как все сброшенные килограммы возвращаются.

Тем не менее она осталась довольна результатами своих часовых усилий.

Бесс выключила свет в ванной и прошла вниз, в комнату Рэнди. Он перебрался в эту комнату без мебели на первом этаже, когда ему исполнилось шестнадцать. Она была в два раза больше его спальни наверху. Две стены выходили во двор, поэтому соседи не жаловались, когда Рэнди упражнялся на своих барабанах.

Барабаны заполняли целый угол, его бесценный комплект «Перл», двенадцать предметов, сверкающих нержавеющей сталью, в их числе – его гордость и радость – три рототорма, чей уровень звука и тон могли быть изменены буквально поворотом руки.

Две стены были выкрашены в черный цвет. На них висели плакаты его идолов – «Бон Джови», «Мотлей Крю» и Синдереллы. С потолка свисали полдюжины ламп в форме банок, которые освещали барабаны.

Одна из двух других стен была белой, вторая обита пробкой, из-за этого в комнате всегда пахло древесным углем. На этой стене висели фотографии его прошлых подружек, реклама пива, расписание репетиций оркестра и подвязки. В комнате не было шкафа, потому вся одежда Рэнди была развешана на обрезке стальной трубы, спускающейся с потолка на цепях. Пол был завален старыми номерами журнала «Машина и водитель», компакт-дисками, пустыми пакетами из-под еды, ботинками, кассетами, взятыми напрокат и не возвращенными вовремя.

Тут были плейер для компакт-дисков, телевизор, микрофон и весьма сложный музыкальный комбайн. Среди этого кровать, с ее растерзанными простынями леопардовой расцветки, выглядела просто лишней.

Подойдя к дверям, Бесс услышала звуки песенки Полы Абдул. «Противоположности притягиваются». Рэнди стоял перед зеркалом, пытаясь завязать тощий серый кожаный галстук. На нем были мешковатые брюки, серебристо-серый блейзер и рубашка в пурпурную, серую и белую клетку. Волосы он чем-то намазал, чтобы они блестели, и, хотя он подстригся, как и обещал, они по-прежнему спускались кольцами на ворот. Сердце у Бесс просто остановилось. Он был так хорош, когда хотел, просто очарователен, хотя его упрямство зачастую воздвигало между ними стену. Но сегодня, войдя в его комнату, Бесс почувствовала полный восторг. Ее сын. С каждым годом он все больше походил на отца, а Майкл – она не могла этого не признать – интересный мужчина. Аромат мужской парфюмерии ударил ей в ноздри.

Ей недоставало этих запахов с тех пор, как Майкл ушел из дома. На какой-то короткий момент ей показалось, что у нее есть муж и они счастливы в браке.

Не оборачиваясь к матери, Рэнди сказал зеркалу:

– Я обещал Лизе подстричься и сделал это, но короче уже не могу.

Бесс подошла к плейеру, взглянула на сверкающую панель и прокричала:

– Как ее выключить?

Он подошел и выключил, выдвигая вперед плечо с неосознанной мужской грацией. Музыка прекратилась. Рэнди выпрямился и, рассматривая мать, одобрительно хмыкнул:

– Потрясно выглядишь, мам.

– Спасибо, ты тоже. Новый! – дотронулась она до галстука.

– Идем ведь на дело!

– Где ты взял деньги?

– У меня есть работа, мама.

– Да, конечно. Послушай, поедем вместе.

– Как хочешь.

Она позволила ему вести машину, испытывая тайное материнское удовольствие от того, что ее сопровождает взрослый сын. Бесс это не раз себе представляла, когда он был маленьким. Но вот Рэнди вырос, а такое случалось слишком редко. Они поехали по 96-му шоссе к Уайт-Бер-Лэйку, который находился милях в десяти на запад. На больших отрезках пути нигде не было видно электрического света. Появилось озеро, как сине-голубое одеяло в лунном свете, обрамленное янтарным ожерельем расположенных на его берегах огней. Озеро Белого Медведя, бросающее бледный ореол на темное небо, дало имя городку, расположенному на его северо-западном изгибе.

Когда огни города стали приближаться, Рэнди сказал:

– Вот тут живет старик.

– Где?

– Вон там.

Бесс оглянулась через плечо: в свете огней мелькнули голые деревья и внушительное здание, которым она часто восхищалась, проезжая мимо.

– Откуда ты знаешь?

– Лиза сказала.

– Ты знаешь, что он сегодня тоже будет?

Рэнди посмотрел в ее сторону, но ничего не ответил.

– Постарайся вести себя прилично по отношению к нему. Хорошо?

– Да, мать.

– Для Лизы.

– Да, мать.

– Рэнди, если ты еще раз скажешь: «Да, мать», я тебя стукну.

– Да, мать.

– Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Я постараюсь не вышибить из него дух.

Пэдгетты жили в западной части города, плоской, как ступня слона. Здесь обитали люди среднего достатка. Рэнди сразу отыскал дом и прошел за Бесс по дороге, уставленной машинами, к боковой тропинке, ведущей между снежными сугробами к переднему входу.

Они позвонили.

Появились Марк и Лиза в сопровождении квадратной, как буфет, женщины в голубом платье с белым воротничком и юбкой в складку. Ее закрученные каштановые волосы напоминали миску на голове, от улыбки на щеках появлялись шесть ямочек, глаза же совсем исчезали.

Марк, обняв ее за плечи, просто сказал:

– Это моя мама, Хилди.

И Лиза сказала:

– А это моя мама и мой брат Рэнди.

У Хилди Пэдгетт было рукопожатие, как у портового грузчика, и звонкий голос.

– Рада познакомиться. Джейк, поди сюда! – позвала она, и отец Марка, прямой, высокий, улыбающийся, с редкими волосами и слуховым аппаратом в левом ухе, тут же предстал перед ними. Он был без пиджака, в незастегнутой клетчатой рубашке с закатанными рукавами.

«Вот так, – подумала Бесс, – никакого парада, даже по поводу свадьбы». Пэдгетты ей сразу понравились.

Гостиная выглядела по-деревенски: обои в голубую и белую клеточку, белый плинтус под потолком. Мебель прочная и удобная. В комнате было полно народу. У арки, ведущей в столовую, стоял Майкл.

Майкл сразу увидел Бесс, очень эффектную, а потом уже сопровождавшего ее Рэнди. Сын показался ему удивительно высоким в своем объемном пальто с широкими плечами и поднятым воротником. Господи, как Рэнди вырос! Последний раз Майкл видел его три года назад, на Пасху, встретив случайно в многолюдном магазине. Середина торгового зала была превращена в крошечную ферму, и дети играли там с козлятами, цыплятами и утятами. Майкл только что купил весенний пиджак и наткнулся на Рэнди, который шел со своим сверстником. Как только сын заметил его, он остановился на мгновение, но тут же схватил приятеля за рукав и, скорчив гримасу, поспешил в отдел женского платья.

И вот теперь он был здесь, тремя годами старше, выше матери, потрясающе красивый, куда красивее отца, хотя и очень похожий на Майкла лицом. Майкл почувствовал отцовскую гордость при виде этих темных волос, так напоминающих его собственные, при виде глаз, рта и щек, которые уже оформились и обещали еще долго оставаться такими же.

Он наблюдал, как Рэнди, сняв пальто, пожимал руки хозяевам. Наконец его глаза остановились на Майкле. С лица тут же сошла улыбка.

У Майкла стеснило грудь. Сердце его отчаянно колотилось. Они стояли в разных концах комнаты, вдали друг от друга, но прошлое, вырвавшись вперед, словно парализовало обоих. "Как просто, – думал Майкл, – пересечь комнату, окликнуть его по имени, обнять этого юношу, который, когда был мальчиком, боготворил отца и следовал за ним по пятам как тень, когда тот поливал лужайку, расчищал подъезд к дому, менял масло в машине. Мальчик всегда спрашивал: «Папа, помочь?»

Но Майкл не мог сдвинуться с места. Прошлое поймало его в ловушку.

Кто-то встал между ними, протягивал, здороваясь, руку, и внимание Рэнди переключилось на него.

Бесс снова попала в поле зрения Майкла. Они натянуто улыбнулись друг другу, но он остался на прежнем месте у входа в столовую. Майкл мог бы подойти к Рэнди, пока Бесс была рядом с ним и могла бы помочь им обоим, но он не сделал этого.

Слова Бесс тогда, в квартире Лизы, звучали в голове Майкла: «Рэнди нужен отец, будь им для него».

Но как?

В гостиной Пэдгетты представляли гостям своих четверых детей, бабушку и дедушку. Майкл видел их всех как в тумане. А Рэнди упорно держался в отдалении, явно не желая вступать с ним в разговор. Бесс пожимала руки одному за другим и наконец оказалась рядом со своим бывшим мужем.

– Привет, Майкл, – произнесла она так холодно, как будто и не было их маленького перемирия после обеда у Лизы.

– Привет, Бесс.

Оба старательно разглядывали все – людей, лампы, мебель, – лишь бы не смотреть в глаза друг другу. Оба хотели бы сказать что-то приличествующее случаю, но не могли найти что.

Он незаметно рассматривал ее костюм, прическу, драгоценности, маникюр. Бог мой, как она изменилась. Так же сильно, как Рэнди, а может, и больше.

Бесс сунула черную кожаную сумку под мышку, поправила огромную золотую серьгу и, глядя поверх толпы, сказала:

– Рэнди вырос. Правда?

– Еще как. Даже не верится, что это он.

– Ты собираешься с ним поговорить или так и будешь стоять в стороне как чужой?

– Ты думаешь, он будет со мной разговаривать?

– Ты можешь попытаться.

Память преподнесла картину из прошлого: Рэнди два года, он в длинной до пят пижамке забирается в субботу утром в их постель и карабкается ему на грудь: «Тики, папа», – говорит он, и Майкл открывает глаза, целует его, а затем они долго шепчутся, договариваясь смотреть мультики и дать маме поспать.

Ему хотелось поцеловать его сейчас, положить руки на плечи, по-отцовски обнять его и сказать: «Я виноват, я предал. Прости меня».

Хилди Пэдгетт вышла из кухни с подносом крошечных бутербродов. Джейк обносил гостей чашками с глинтвейном. Лиза показывала дедушке Марка свое маленькое колечко с бриллиантом. Марк был рядом с ней. Рэнди стоял в стороне от всех, засунув руки в карманы, время от времени посматривая на отца, но по-прежнему соблюдая дистанцию.

Один из них должен был сделать первый шаг.

Это потребовало героических усилий от Майкла, но он решился.

Он пересек комнату и сказал:

– Привет, Рэнди.

Рэнди ответил:

– А-а.

Глаза его смотрели через плечо Майкла.

– Я не поверил, что это ты. Ты вырос.

– Да-а, бывает.

– Как ты поживаешь?

Рэнди передернул плечами, по-прежнему избегая отцовского взгляда.

– Мама сказала мне, что ты по-прежнему работаешь на этом складе.

– Ну и что?

– Тебе это нравится?

– Что там может нравиться? Встаешь рано, тащишься туда. Это пока, до оркестра.

– До оркестра?

– Да. Барабаны – с оркестром. Знаешь, тар-тарарарам.

– У тебя получается?

Первый раз Рэнди взглянул отцу в глаза, и его лицо перекосила гримаса.

– Отстань от меня, – фыркнул он и отошел.

Желудок Майкла перевернулся так, как будто он упал со второго этажа. Он смотрел на блестящие черные кудри Рэнди, когда сын отходил от него, и чувствовал свое поражение. Лицо покраснело, и казалось, что горло сжал чей-то кулак.

«Она права. Как отец я никуда не гожусь».

Лиза поспешила к Майклу, схватила его за локоть и увела в другой конец комнаты.

– Папа, дедушка Эрл интересуется твоим охотничьим домиком. Он в свое время увлекался охотой, и я рассказала ему о твоих осенних успехах. Он хочет больше узнать про это.

Эрл Пэдгетт, крупный мужчина с тремя подбородками и ярким цветом лица, говорил громовым голосом. У него в запасе имелось бесконечное количество историй, которые он этим голосом спешил рассказать. Движения его были широки и размашисты, и, когда он делал вид, что прицеливается, его легко было представить в охотничьей робе, с патронташем. В этих охотничьих рассказах героями были и Джейк, и мальчики, которые охотились с тех пор, как достигли возраста, когда могли пройти курсы, где учили обращаться с огнестрельным оружием.

Майкл слушал и рассказывал, в свою очередь, охотничьи анекдоты, все время ощущая, что Рэнди стоит к нему спиной и разговаривает с Бесс.

Он купил Рэнди ружье 22-го калибра, когда тому было двенадцать, и мечтал, как он будет рассказывать мальчику о лесах и дикой природе, как будет ездить с ним на охоту. Но развод не дал этим мечтам осуществиться. И вот он стоял в толпе отцов и сыновей, чей охотничий энтузиазм передавался из поколения в поколение, и сердце его разрывалось от того, что такое прошло мимо него и Рэнди.

Вошла Хилди Пэдгетт и пригласила всех к столу.

В столовой Майкла и Бесс посадили рядом на одном конце стола, Хилди и Джейк сидели на противоположном, Марк и Лиза посредине, остальных рассадили вокруг. Майкл автоматически пододвинул Бесс стул. Она зло посмотрела на него, но тут же овладела собой.

Когда Майкл усаживался сам, он поймал недобрый взгляд, брошенный в их сторону Рэнди через стол по диагонали.

Приглушенным голосом он сказал Бесс:

– Наверное, Рэнди недоволен, что я с тобой рядом.

– Возможно, – ответила она, расстилая салфетку на коленях. – Он сказал что-нибудь по этому поводу?

– Нет, но так посмотрел на меня, когда я пододвинул тебе стул…

– Зато Лиза в восторге. Я объяснила им обоим, что это просто видимость. Итак…

Она повернулась к нему и подняла стакан с водой в знак приветствия.

– Посмотрим, сумеем ли мы разыграть этот спектакль для наших детей.

Майкл ответил тем же жестом, и они молча потягивали водичку. Было подано блюдо ветчины, за ним последовали овощи, горячие булочки, салат с беконом, рис под соусом. Все передавали блюда друг другу. Протягивая одно из них Бесс, Майкл заметил:

– Если бы кто-то сказал мне несколько дней назад, что я два раза за эту неделю буду сидеть с тобой за столом, я бы ответил, что это фантазия.

– Но мы уже проделывали такое пару раз для наших родителей, не помнишь?

Она наблюдала, как он положил себе полную тарелку картофеля в соусе, и улыбнулась:

– Похоже, Хилди угадала твои вкусы.

Он добавил огромную порцию салата и ответил:

– Ммм. Восхитительно!

Наблюдая, как Майкл поглощает свои любимые кушанья, она вновь почувствовала приступ ностальгии. Ее мать говорила: «Для Майкла приятно готовить. Он всегда ест с таким удовольствием».

Бесс отвернулась от его тарелки. Проклятие, она опять тянется к прошлому. Но не так-то просто сидеть рядом с человеком, с которым ты тысячу раз делил трапезу, чьи привычки за столом тебе известны лучше твоих собственных, и ничего не вспоминать. Она знала, как он держал вилку, клал нож, что брал с тарелки в первую очередь, как трогал уголок рта большим пальцем после глотка вина, как держал руки на столе. Вспомнились все звуки во время еды, когда за столом сидел он.

– Ты поговорила с Лизой?

Она повернулась к нему и увидела, что он за ней наблюдает. Он жевал с закрытым ртом. У него по-прежнему были красивые губы. Она отвернулась, чтобы не выдать свое состояние.

– Да, я вчера у нее была.

– Теперь ты чувствуешь себя лучше?

– Да, намного.

– Посмотри на нее. – Майкл кивнул в сторону, где сидели Лиза и Марк.

Бесс внимательно оглядела свою дочь. Та просто сияла, и оба они выглядели абсолютно счастливыми.

– Посмотри на них, – попросила Бесс. – Она меня убедила, что он и есть тот, кто ей нужен. Прямо до слез растрогала.

– Ну а насчет твоего свадебного платья?

– Она его наденет.

Бесс почувствовала взгляд Майкла и, не выдержав, посмотрела ему в глаза. Они были задумчивы.

– Трудно поверить, что она уже такая взрослая. Правда? – заметил он спокойно.

– Да. А мне кажется, что еще только вчера она была совсем крошечной.

– Рэнди тоже быстро стал взрослым.

– Понимаю.

– Думаю, что он наблюдает за нами сейчас и никак не поймет, что же происходит.

– А что-то происходит?

Его ответ удивил ее.

– Ты фантастически выглядишь сегодня, Бесс.

Она вспыхнула и занялась ветчиной.

– О ради Бога, Майкл. Что за чепуха.

– Да, фантастически. И нет ничего плохого в том, что я это тебе сказал. Ты очень изменилась за шесть лет после развода.

– О, ты умеешь льстить. Ты ведь сейчас один. И давно? Месяц? Два? При этом ты говоришь мне, что я здорово выгляжу. Не оскорбляй меня, Майкл.

– И не думал.

В этот момент Джейк Пэдгетт встал со стаканом охлажденного чая в руке:

– Я думаю, что нужно сказать тост. Я не очень-то умею это делать, поэтому потерпите.

Он потер свой левый локоть.

– Марк женится первым из наших детей, и мы, конечно, надеялись, что он выберет девушку, которая нам понравится. Наше желание исполнилось, когда он познакомил нас с Лизой. Мы очень счастливы. Лиза, дорогая, я уверен, что ты сделаешь Марка счастливейшим человеком в Миннесоте, когда выйдешь за него замуж. Мы приветствуем вас и хотим сказать, как здорово, что ты и твоя семья сегодня в нашем доме. – Он отсалютовал Майклу и Бесс и кивнул Рэнди:

– Итак…

Джейк поднял свой стакан и посмотрел на молодую пару.

– За то, чтобы дорога была гладкой для Лизы и Марка. А мы вас всегда поддержим.

Все стали чокаться. Джейк сел на место, и Бесс и Майкл подумали об одном и том же: муж и жена, долго прожившие в браке, могут объясняться без слов.

«С нашей стороны должен быть ответный тост».

«Ты скажешь?»

«Нет, ты».

Майкл поднялся, одной рукой поглаживая галстук, другой держа бокал.

– Джейк, Хилди, все присутствующие. Благодарю вас за то, что пригласили нас. Так и нужно собирать молодую пару в дорогу – объединившись семьями и обещая им поддержку. Мать Лизы и я гордимся ею и счастливы за нее. Мы приветствуем Марка как ее будущего мужа. Лиза… Марк… Наша любовь с вами. Удачи вам.

Майкл сел. Мысли Бесс заметались. В его тосте не было ни одного фальшивого слова. Именно так нужно провожать молодую пару, но как горько, что их собственная семья впервые собралась вместе за столь долгое время. Чуть раньше, когда Майкл подошел к Рэнди, ее сердце дрогнуло в надежде. Но, когда Рэнди отвернулся от отца, она поняла, что надежда напрасна. Сидя рядом с Майклом, она вначале почувствовала тоску по прошлому, затем горечь, а сейчас у нее в голове все перепуталось.

Она разведена, она независима. Доказала, что может быть самостоятельной, вести дом, иметь машину и лужайку в собственном дворе… Но истина была совсем не в этом. А в том, что ее место рядом с Майклом. Когда он встал и произнес тост от их имени, она почувствовала защищенность – пусть они разыгрывали спектакль – и сильную тоску по тому, что ушло: мать, отец, их дети – все вместе. Как это было вначале. Зачиная этих детей, которые сейчас сидели через стол от них, они думали, что всегда будут вместе.

Майкл почувствовал, что за ним наблюдают, и повернулся к Бесс.

Она отвела глаза.

Подали кофе и десерт – смесь прослоенных сладостей, клубники, бананов и чего-то белого и пышного. Она наблюдала, как Майкл следит глазами за Рэнди. Но сын игнорировал отца и разговаривал с семнадцатилетней дочерью Пэдгеттов, сидящей слева от него.

– Прекрасный тост, – шепнула Бесс.

Майкл взял ложку десерта.

– Все это оказалось труднее, чем я думал.

Она удержала себя от того, чтобы тронуть его за рукав.

– Не оставляй своих попыток сблизиться с ним, Майкл, пожалуйста.

Играя свою роль перед людьми, с которыми только что познакомились, они изображали на лицах безмятежность и притворялись, что мило беседуют.

– Это причиняет боль, – вздохнул он.

– Я понимаю. Ему тоже. Поэтому ты не должен отступать.

Майкл положил вилку, взял обеими руками чашку кофе и смотрел поверх нее на сына.

– Он меня ненавидит.

– Я думаю, что он пытается ненавидеть, но это ему дорого обходится.

Он потягивал кофе. Затем повернулся к Бесс:

– Я не совсем тебя понимаю. Чего вдруг ты захотела, чтобы мы с Рэнди помирились?

– Ты его отец, все очень просто. Я начинаю понимать, сколько мы наделали вреда, втянув детей в нашу холодную войну.

Он поставил чашку на стол, вздохнул, откинулся на спинку стула.

– Хорошо, Бесс. Я попробую.

По дороге домой Рэнди дулся.

Бесс поинтересовалась:

– Тебя что-то беспокоит?

Он взглянул на нее, отвел глаза и сосредоточился на дороге.

– Рэнди? – повторила она.

– Что это происходит между тобой и стариком?

– Ничего. И не называй его стариком. Он твой отец.

Рэнди выглянул из бокового окна и пробормотал, словно про себя:

– Дерьмо.

– Разве ты не видишь, что он хочет наладить отношения?

– Потрясно! – взорвался Рэнди. – Он вдруг вспомнил, что он мне отец, и я должен за это целовать его задницу, хотя шесть лет ты не делала секрета из того, что его ненавидишь.

– Возможно, я была не права. Не важно, что чувствовала я, нельзя было навязывать эти чувства тебе.

– У меня своя голова на плечах, мама. Я и сам понимаю, какого дерьма он наложил. Эта баба… Он разрушил наш дом!

– Ну да! – закричала Бесс и продолжала более спокойно:

– Он виноват, но на свете существует прощение.

– Не верю своим ушам. Он опять к тебе подбирается. Стул тебе подает, тосты произносит и вообще начал обхаживать тебя после того, как жена его вышвырнула. Меня от него тошнит.

Бесс овладело чувство вины: какую ненависть она посеяла в душе сына, не подумав о том, как это на нем скажется. Горечь, которую он испытывал, может перерасти в какую угодно эмоцию.

– Рэнди. Мне очень жаль.

– Быстро ты перестроилась, мама. Меньше недели назад ты чувствовала то же, что и я теперь. Противно смотреть, как он второй раз из тебя дуру делает.

В душе у Бесс поднималось раздражение: он вслух высказал ее собственные мысли. Она почувствовала себя виноватой. Ведь она и вправду сегодня ощутила что-то похожее на влюбленность.

«Пусть это будет уроком, – подумала она. – Соблюдай дистанцию».

На следующий день было воскресенье. Утром они с Рэнди отправились в церковь на мессу. Этому предшествовала борьба за то, чтобы Рэнди поднялся, оделся и вышел из дома. После мессы – невеселый завтрак на двоих: пара тощих диетических цыплячьих грудок без сметаны при почти полном молчании Рэнди. Проглотив еду, он тут же встал и объявил, что идет к своему другу Берни смотреть по телевизору матч.

Дом погрузился в тишину. Бесс убрала на кухне, переоделась в пластиковый костюм для похудания и вернулась вниз. Тихая комната выглядела как-то особенно грустно на фоне яркого, льющегося в окна дня. Она немного поработала над дизайном, но было трудно сосредоточиться. В конце концов она поднялась и стала бродить от окна к окну, разглядывая зимний двор, замерзшую реку, беличье гнездо на дубе у соседей, голубые тени от клена на нетронутом чистом снегу.

Потом она снова уселась за работу и снова бросила ее: отвлекали мысли о Майкле, об их разобщенной семье. Она перешла в гостиную, нажала ноту «си» на клавиатуре и держала ее, пока звук не растворился в воздухе.

Она вернулась к окну и снова уставилась в него, сложив руки на груди.

Во дворе, чуть подальше, дети катались на санках.

Когда Рэнди и Лиза были маленькими, они всей семьей поехали в одно из воскресений в Теодор-Вирс-парк в Миннеаполисе. День был вроде сегодняшнего – чистый, яркий, слепящий. Они взяли красные пластиковые санки в форме лодки – быстрые и скользкие – и выбрали горку с чистым нетронутым снегом. Во время первого спуска санки Майкла повернулись на сто восемьдесят градусов, и остаток пути он ехал задом наперед. В конце он врезался в снежный холм, санки опрокинулись, и он попал в сугроб, а когда из него вылез, был как снежная баба: волосы, борода и усы, которые он отрастил в том году, в снегу, шапка потерялась, очки чудом держались на носу, но глаза за ними были полностью залеплены снегом.

Когда он наконец сел, они свалились на спину, задыхаясь от смеха.

Годы спустя, когда их брак уже трещал по всем швам, Майкл однажды грустно заметил:

– Мы больше не веселимся, Бесс. Мы больше не смеемся.

Дети в соседнем дворе убежали, оставив плакать одного закутанного малыша.

«Ты и я, – думала Бесс, – нас оставили плакать».

Она отвернулась от окна и прошла в гостиную. Камин был холодным, на диване валялось воскресное приложение к «Понни пресс диспетч». Вздохнув, она стала разбирать страницы, а потом просто сидела с забытой газетой в руках.

Думала.

Грустила.

Теряла время.

Она не была слезливой, но сейчас было так тяжело и одиноко, что у нее защипало глаза. Бесс сняла телефонную трубку и позвонила матери.

Стелла Дорнер ответила, как всегда, весело, но слогам:

– Ал-ло.

– Привет, мама. Это Бесс.

– Ну как это мило. Я как раз о тебе думала.

– Что же ты думала?

– Что не разговаривала с тобой с прошлого воскресенья и что пора позвонить тебе.

– Ты занята?

– Да нет, смотрю телик.

– Можно приехать? Я хотела бы с тобой поговорить.

– Конечно. Я буду рада. Останешься ужинать? Я сделаю свиные отбивные на решетке, с луком и лимоном сверху, как ты любишь.

– Звучит заманчиво.

– Ты приедешь прямо сейчас?

– Как только попаду в туфли.

– Отлично. До встречи, дорогая.

Стелла Дорнер жила в доме на западной окраине Стилуотера. Она купила его через год после смерти мужа, обставила новой мебелью и объявила, что, коль скоро ее не похоронили вместе с мужем, она не собирается вести себя так, как будто это случилось. Стелла продолжала работать операционной сестрой по вызову в госпитале Лэйквью, хотя в то время ей было уже под шестьдесят. Она брала уроки гольфа, стала членом Женской лиги в Оук-Глен, пела в церковном хоре в Сент-Мэри, состояла в «Африкан вайолет сосайети оф Америка», члены которого встречались в породненных городах.

Порой она навещала свою дочь Джоан в Денвере. Она побывала в Европе со своими сестрами из Феникса и Корал-Кейблс; часто ездила на автобусные экскурсии; по крайней мере раз в неделю навещала стариков в доме престарелых в Марпл-Мэнор и пекла им печенье. По понедельникам играла в бридж, смотрела «Тридцать нечто» – сериал по вторникам, почти каждую среду ходила в кино и каждую пятницу посещала салон красоты. Стелла записалась в клуб знакомств, но уверяла, что из всех, с кем ее знакомили, никто ей не пара и что она не хочет вешать себе на ногу ядро и цепь.

Дом Стеллы отражал характер хозяйки. В нем было три уровня, длинные застекленные пролеты. Окрашен он был в персиковый, кремовый и блестящий черный цвета. Входя в этот дом, Бесс всегда ощущала прилив бодрости. Сегодня было то же самое. За десять минут после звонка Бесс Стелла успела наполнить дом ароматом обещанных отбивных.

Она встретила дочь в робе цвета мешковины, с розовыми, желтыми и зелеными пятнами на спине. Жесткие волосы цвета соли с перцем, разделенные пробором, асимметричными волнами доходили до подбородка. У нее была привычка отбрасывать их назад к вискам, как она сделала это и сейчас. Она была ниже Бесс и поднялась на цыпочки, чтобы обнять дочь.

– Я могу испачкать тебя краской.

– Краской?

– Я беру уроки рисунка маслом и сейчас работала над своей первой картиной.

– Господи, как ты на все находишь время?

– Всегда надо находить время на то, что нравится.

Стелла направилась внутрь дома, к большому выходящему на запад окну, в которое пока еще не светило вечернее солнце. Напротив окна стояла длинная софа, обитая тканью кремового цвета с коралловыми лилиями. На одной из стен висел телевизор, по которому в этот момент показывали футбольный матч. На столах были стеклянные крышки в рамах из черного дерева. Рядом стоял мольберт с незаконченным изображением африканской фиалки.

– Что ты думаешь? – спросила Стелла.

– Мм…

Снимая жакет, Бесс рассматривала картину.

– По-моему, хорошо.

– Может, и не очень, но в общем-то наплевать. Главное – в классе интересно.

Стелла подошла к телевизору и убавила звук.

– Хочешь кока-колы?

– Я сама возьму. Ты продолжай.

– Хорошо.

Она откинула назад волосы и взяла кисть, а Бесс пошла на кухню и открыла холодильник.

– Тебе принести?

– Нет, спасибо. У меня чай.

Позади Стеллы на низком столике стояла кружка и лежали тюбики краски. Она отпила из кружки, рассматривая свою работу, и крикнула:

– Как дети?

– Вот об этом я пришла с тобой поговорить.

Бесс пошла в комнату, потягивая свою коку, сбросила туфли, забралась на софу, положила ноги на валик и поставила стакан на колени.

– Точнее, в том числе и об этом.

– О! Звучит серьезно.

– Лиза выходит замуж… она ждет ребенка.

Стелла несколько секунд молча смотрела на дочь.

– Пожалуй, я все-таки прервусь.

Она взяла тряпку и стала вытирать кисть.

– Нет, пожалуйста, продолжай.

– Не говори глупостей. Я могу это делать в любое время.

Она сунула кисть в жестянку со скипидаром, сбросила свой халатик и уселась рядом с Бесс, захватив с собой свой чай.

– Ну что ж… Лиза беременна. Трудно себе представить. Это делает меня прабабушкой, не так ли?

– А меня бабушкой.

– Впрочем, это как раз не столь важно. Могу себе представить – ты в шоке?

– Была. Но прихожу в себя.

– Она хочет этого ребенка?

– Да, очень.

– Уже легче.

– Угадай, что еще.

– Еще что-то?

– Я видела Майкла.

– Бог мой, ничего себе выдалась неделька.

– Лиза все это устроила. Она пригласила нас обоих, чтобы сообщить новость.

Стелла засмеялась, подняв кверху подбородок:

– Молодец Лиза.

– Мне хотелось ее прибить.

– Как она?

– Счастлива, возбуждена и уверяет, что очень влюблена.

– А Майкл?

– Опять один. Разводится.

– Господи.

– Он просил передать тебе привет. Буквально он сказал: «Передай привет старой кукле. Я скучал о ней».

Стелла отсалютовала своей кружкой.

– Привет, Майкл! – И отпила из нее, наблюдая за Бесс. – Понятно, почему тебе захотелось со мной пообщаться. А что Рэнди? Как он все это принимает?

– Так, как всегда. Очень обижен, отца избегает.

– А ты?

Бесс вздохнула:

– Не знаю, мама.

Она опустила глаза, задумалась, вздохнула, подняла голову и сказала в потолок:

– Я носилась с обидой шесть лет. Трудно от этого избавиться.

Стелла потягивала чай и ждала. Прошла почти минута, прежде чем Бесс взглянула на Стеллу.

– Мама, я… – Она остановилась.

– Ты… Что?

– Когда мы разводились, ты мне почти ничего не сказала.

– Не хотела вмешиваться.

– Когда я узнала, что у Майкла есть женщина, я очень хотела, чтобы ты возмущалась вместе со мной. Я хотела, чтобы ты подняла кулак, назвала его негодяем, сочувствовала мне, но ты этого не сделала.

– Мне нравился Майкл.

– Да, но ты могла взять мою сторону, а ты не сделала этого. Видимо, на то были причины.

– А ты уверена, что готова выслушать их сейчас? В каждом разрыве всегда замешаны двое, дорогая. Но, если у мужчины есть кто-то на стороне, обычно во всем винят его.

– Да, но что я-то сделала? – стала защищаться Бесс. – Я вернулась в колледж получить диплом! Что в этом было плохого?

– Ничего. Но, когда ты сделала это, ты вообще забыла о своем муже.

– Нет, не забыла. Он не дал забыть. Мне все равно приходилось готовить, стирать, убирать.

– Я не о том. Я говорю о ваших личных взаимоотношениях.

– Мама, мне не хватало времени.

– Ну вот видишь. Это уже по существу, – довольно улыбнулась Стелла и, оставив Бесс переваривать сказанное, пошла на кухню налить еще чаю.

Когда она вернулась в комнату, Бесс сидела, закусив большой палец и уставившись в окно.

– Помнишь – это было давно, – ты попросила нас с отцом взять детей к себе, чтобы вы с Майклом могли поехать за город одни? А на Рождество ты подарила ему пистолет, который ему так хотелось иметь, и спрятала его у нас, чтобы он не нашел его раньше времени? Помнишь всю эту возню, когда накануне Рождества мы принесли его тебе и ты прятала его уже у себя? А первого апреля, в День дураков, что ты придумала?

Бесс уставилась на заснеженное поле для гольфа за окном, забыв о своей коке.

– Вот все такое нельзя было прекращать, – сказала ее мать.

– А я что, сама все это прекратила?

– Не знаю. Сама?

– Я тогда об этом не думала.

– Ты была поглощена учебой, а по окончании колледжа – открытием магазина. Ты к нам заглядывала всегда одна, без Майкла, постоянно на бегу. А потом ты вообще перестала навещать нас, и дети иногда приходили сами, такие неухоженные и заброшенные.

Бесс посмотрела на мать:

– Это когда Майкл обвинил меня в том, что я стала чересчур свободной.

– Так и было.

– Но ведь я просила его помочь по дому, а он наотрез отказывался. Разве нет его вины?

– Может быть. Но эти вопросы как-то решаются. Может, он и стал бы тебе помогать, если бы не оказался последним в списке твоих приоритетов. А ваша интимная жизнь? Как это было?

Бесс посмотрела в окно.

– Паршиво.

– У тебя на нее тоже не было сил и времени?

– Я думала, что, когда закончу учебу и открою свое дело, все станет на свои места. Что возьму домработницу и буду больше времени уделять ему.

– А он не стал ждать.

Бесс поднялась, обошла мольберт и остановилась у окна, положив руку на бедро. Она выпила свою кока-колу и повернулась к Стелле:

– Во время нашей последней встречи он сказал, что я здорово выгляжу, и это меня взбесило.

– Почему?

– Потому! Потому… я не знаю. Потому что он бросил ту женщину и, наверное, одинок. А я не хочу, чтобы он приполз ко мне при таких обстоятельствах. Я вообще не хочу, чтобы он ко мне приполз… И Рэнди следил за нами, когда мы сидели рядом за столом! Я злилась на себя, потому что больше часа готовилась к этому проклятому ужину. Я хотела его потрясти… и, когда я действительно произвела на него впечатление… – Бесс закрыла глаза рукой. – Черт возьми, мама. Я не знаю. Мне вдруг стало так зверски одиноко, и эта свадьба… и я… спрашиваю сама себя… – Она уставилась невидящими глазами в окно и закончила уже спокойнее:

– В общем – не знаю.

Стелла поставила кружку на стол и подошла к дочери. Она провела рукой по ее волосам и слегка помассировала плечи.

– Ты проходишь через катарсис, который зрел шесть лет. Вот что это такое. Все это время ты ненавидела его, винила, а тут внезапно начала искать свою собственную вину. Это нелегко.

– Я больше не люблю его, мама. Правда, не люблю.

– Хорошо, хорошо. Не любишь.

– Тогда почему мне так больно его видеть?

– Потому что это вынуждает тебя посмотреть на себя другими глазами. Вот, возьми.

Стелла достала скомканный бумажный носовой платок и протянула дочери.

Бесс высморкалась. От платка пахло скипидаром.

– Извини, мама, – сказала она, вытирая глаза.

– Не извиняйся. Я уже большая девочка. Я понимаю.

– Пришла и испортила тебе день.

– Ты не испортила мне день. Скорее, наоборот.

Полуобняв Бесс одной рукой, Стелла подвела ее к софе.

– Чувствуешь себя лучше?

– Да, пожалуй.

– Тогда послушай меня. Это нормально, что после развода ты злилась. Это помогло тебе. Ты стала энергичной, деловой, собрала все силы, чтобы доказать ему, что можешь все сама. И ты доказала. А сейчас у тебя другой период. Ты задаешь себе вопросы, сомневаешься, думаю, что так будет еще какое-то время. Приходи, выговоришься, как сегодня. А теперь сядь, расскажи о свадьбе, о Лизином молодом человеке. Что мне надеть? Как ты считаешь, я там могу встретить интересных мужчин?

Бесс засмеялась:

– Мама, ты неисправима. Тебе ведь, кажется, не нужны ядро и цепь на ноге?

– Не нужны. Но нельзя же без конца слушать только писклявые женские голоса. Хочется и мужской услышать, я так много в этом году играла в бридж.

Бесс порывисто обняла мать:

– Мама, может, я тебе раньше этого не говорила, но ты – мой идеал. Я бы хотела как можно больше походить на тебя.

– Ты и так очень на меня похожа. Я это с каждым днем все больше вижу.

– Ты молодец, не сдаешься.

– Еще как сдаюсь. Но, когда это случается, я иду развлекаться, записываюсь в новый клуб.

– Или ищешь нового мужчину.

– Ну да, а что в этом плохого? А у тебя, кстати, как с Кейтом?

Бесс скорчила гримасу и передернула плечами:

– Он расстроился, потому что я отказалась поужинать с ним, ведь мне надо было вчера идти к Пэдгеттам. Ты знаешь, какой он, когда дело касается моих детей.

– Знаешь что, – решительно произнесла Стелла, – раз мы сегодня откровенны друг с другом, скажу. Он тебе не подходит.

– Вы что, с Лизой сговорились?

– Не исключено.

Бесс засмеялась:

– Вот черти. Если вы надеетесь, что эта свадьба вернет меня к Майклу, то вы ошибаетесь.

– Я этого не говорила.

– Не говорила. Но ты так думаешь. Забудь об этом, мама.

– Как он выглядит?

– Ма-ма!

– Просто любопытно.

– Этого никогда не будет, мама. – Бесс подняла руку, словно произносила клятву.

Лицо Стеллы стало непроницаемым, и она спокойно возразила:

– Откуда ты знаешь? Случались и более странные вещи.

Глава 5

В это же воскресное утро Майкл Куррен, проснувшись, потянулся и, заложив руки за голову, остался лежать. Не хотелось вставать и вообще шевелиться, хотя желудок требовал своего.

Огромная спальня была квадратной, с мраморным камином, со стеклянной во всю стену раздвижной дверью, из которой было видно озеро. Вся обстановка в ней была – телевизор да матрасы, на которых и лежал Майкл, предусмотрительно придвинув их к стене, чтобы подушки не падали.

Утреннее солнце, отражаясь от покрытого льдом озера, заливало светом потолок, на который падали пятна теней от елей за окном.

В доме было абсолютно тихо. Он так и замышлялся: жильцам с детьми квартиры здесь не продавались. Большинство богатых владельцев квартир проводили зиму на юге, и Майкл редко встречался с кем-то в лифте.

Было одиноко.

Он вспомнил прошлый вечер, разговор с Рэнди. Закрыл глаза и увидел своего девятнадцатилетнего сына, такого родного и такого враждебного к нему. Все пробудившиеся в нем вчера воспоминания нахлынули вновь – их любовь с Бесс, надежды, разочарования. И это чувство поражения, которое он пережил там. Стало тяжело дышать.

Майкл открыл глаза и уставился в потолок.

Как это больно – когда тебя отвергает собственный сын. Может быть, Бесс и права: он виноват – сам исключил себя из жизни Рэнди. Но разве в том нет вины и Рэнди? Ведь это сын отказывался видеться с ним. И, если бы Бесс могла почувствовать то же, что и он, когда увидел Рэнди вчера вечером, она бы задумалась над своими словами.

Этот мальчик, этот молодой мужчина, был его сыном. Но несколько последних, столь важных для Рэнди лет были потеряны и для отца, и для сына. И главная причина – не в Майкле.

Если бы Бесс поощряла их встречи, если бы Рэнди не забили мозги, то он, Майкл, встречался бы с ним постоянно. Они многое могли бы делать вместе, например охотиться или просто наслаждаться природой. Но Майкла не допустили даже на школьный выпускной вечер сына. Он ведь позвонил, спросил, будет ли вечер, и Бесс ответила:

– Он не хочет, чтобы ты на нем присутствовал.

Он послал деньги, пятьсот долларов. На их получение никак не отреагировали, ни устно, ни письменно. И только Лиза, когда Майкл спросил об этом по телефону несколько недель спустя, сообщила:

– Он потратил их на комплект барабанов, который стоил тысячу триста долларов.

Комплект барабанов.

Почему Бесс не настояла, чтобы парень поступил в колледж? Или в торговую школу? Ну, пусть куда-нибудь, только бы не торчать в этом тупике, на этом складе. Ведь сама-то она так боролась за то, чтобы окончить колледж. Почему же не стала добиваться того же для детей? Хотя, может, она и пыталась, да у нее ничего не получилось.

Бесс.

О-ля-ля, как она изменилась. Когда она вчера вошла в комнату, случилось нечто невероятное. Да, иначе и не скажешь, именно невероятное. В нем вспыхнуло сильное желание. А она так далека, так холодна и недоступна, к ней не пробиться. Но эта изысканная дама – мать его детей, и, хотя она подчеркнуто сохраняет дистанцию между ними, их связывает общее прошлое. Он готов поспорить на что угодно – временами она ощущает то же самое.

Ни один из них не мог уйти от воспоминаний, когда они сидели рядом за этим обеденным столом, глядя на Лизу и Рэнди.

Майкл лежал в своей пустой спальне, которую заливало светом воскресное солнце, и вспоминал, как они начинали. Бесс – еще ученица старших классов, а он – студент-второкурсник, приехавший на каникулы. Как она выросла! Он даже не помнил ее – она была на несколько лет моложе. Он поцеловал ее первый раз осенью 66-го, когда они шли к его машине после футбольного матча в университете Миннесоты. Они первый раз занялись любовью в конце ее последнего года в школе, вечером в воскресенье, когда их компания отправилась на пикник. Они захватили с собой еду и кучу одеял. Через год после этого они поженились, он, новоиспеченный выпускник колледжа, ей оставалось учиться еще три года. Они провели первую свадебную ночь в номере люкс для молодоженов в отеле «Рэдисон» в центре Миннеаполиса.

Это был подарок от ее родителей, а ее подружки подарили ей кружевную белую почти прозрачную ночную рубашку. Она вышла в ней из ванной, а он ждал ее в своих голубых пижамных штанах. Они оба были смущены и растерянны так, как будто это все предстояло им впервые. Ему казалось, что он никогда не забудет ни одной детали той ночи, но время все равно размыло воспоминания. Хотя одно он запомнил очень четко: как они проснулись на другой день.

Был июнь, солнечно, на туалетном столике стояла корзина с фруктами – подарок администрации отеля, два недопитых с прошлого вечера бокала с уже не пузырящимся шампанским. Он открыл глаза и обнаружил Бесс рядом с собой, в той же ночной рубашке. Он лежал и не мог сообразить, когда это она успела встать и надеть ее. Значит ли это, что он тоже должен быть в пижаме? И будет ли она, несмотря на то что они занимались сексом до свадьбы, притворяться и жеманиться? Она проснулась, потянулась, улыбнувшись, и повернулась на бок к нему лицом. Руки ее были на коленях, и он, не прикасаясь к ней, а лишь глядя на нее, почувствовал желание.

Она просто сказала:

– Привет.

– Привет, – ответил он.

Они долго лежали, глядя друг на друга, наслаждаясь чувством новизны и радостью уже теперь узаконенного блаженства. Он вспомнил, как она покраснела. Наверное, он тоже.

Наконец она сказала:

– Подумать только, теперь уже никто не сможет отправить тебя домой в час ночи. Мы будем просыпаться вместе до конца нашей жизни.

– Потрясно, правда?

– Ага, – прошептала она, – просто потрясающе.

– Ты опять надела свою ночную рубашку.

– Я не могу спать без всего. Я просыпаюсь. А ты?

Простыня покрывала его до груди.

– У меня нет этой проблемы, – ответил он. – Но у меня есть другая.

Она положила руку ему на бедро – он помнил это очень отчетливо, потому что за всю его жизнь с ним не происходило ничего подобного тому, как это было в то утро. Секс и до свадьбы был им знаком, но с этого солнечного июньского утра отпали все ограничения. Они чувствовали, что женаты, они принадлежали друг другу, и разница была огромной. Клятвы, которые они произнесли, принесли им свободу, и они ее ощущали.

Он много раз видел ее полураздетой, почти раздетой, сам снимал с нее почти все. Они занимались любовью при свете солнца, закутавшись в одеяла, при свете луны, укрывшись в тени, в машине, в свете уличных фонарей. Но в это утро, первое утро после их свадьбы, солнце с востока лилось в большие высокие окна, и она сняла с него пижамную рубашку, он снял с нее прозрачное кружево, и они впервые так увидели друг друга. В этом смысле они были девственниками, и ничто ни раньше, ни позже не могло с этим сравниться.

Им привезли их завтрак на тележке, накрытой белой скатертью с красной розой. Они смотрели друг на друга и осознавали вновь, что все, что они сделали, было правильным, и это чувство, наверное, было самым сильным из всего, что они испытывали.

Больше всего он запомнил это чувство – освящения происходящего с ними. Они встретили друг друга в то время, Когда в моде были уверения: брак умер, и, для того чтобы быть вместе, совсем не обязательно бракосочетание и все с ним связанное. Они обсуждали такой вариант, но отказались от него, решив, что любят друг друга и хотят быть вместе всю жизнь.

После завтрака тогда, в отеле, они вновь занялись любовью. Потом приняли душ, оделись и отправились на мессу в церковь Святого Олафа.

8 июня 1968 года, день их свадьбы.

И вот сейчас январь 1990-го. Он скатился со своих матрасов в пустом доме, в серых пластиковых штанах для похудания. Вновь испытав желание от своих воспоминаний.

«Забудь об этом, Куррен. Опомнись. Она тебя не хочет, ты на самом деле не хочешь ее, твои дети обращаются с тобой как с прокаженным. Посмотри на все трезво».

Майкл прошел в ванную, включил свет, рассмотрел в зеркале свое лицо, промыл песок в глазах. Он набрал полный рот пахнущего корицей зубного эликсира, пополоскал, как положено, тридцать секунд, почистил зубы, положив на щетку добрый дюйм красной зубной пасты «Клоуз-ап». «Зачем так много пасты? – говорила она ему. – Достаточно и половины». Теперь, черт побери, он использовал столько, сколько хотел, и никто его за это не пилил. Он чистил зубы не меньше минуты, затем оскалил их перед зеркалом. «Посмотри-ка, Бесс, неплохо для сорока трех лет?»

Как ни смешно, но вид его безупречных зубов чуть успокоил его в это утро в большом, пустом, молчаливом доме.

Он вытер рот, бросил полотенце и пошел на кухню – белый кафель, белая, окаймленная светлым дубом мебель от «Формика». Между кухней и гостиной, выходящей в маленький парк, были раздвигающиеся стеклянные двери. Стол в центре кухни уставлен припасами: растворимый кофе, коробка с изюмом, батон хлеба, банка арахисового масла, еще одна – с виноградным желе, остатки маргарина, размазанного по золотой фольге, куча бумажных пакетиков с сахаром, пластмассовые ложка и нож, прихваченные в каком-то кафе.

Некоторое время он изучал эту свою коллекцию.

«Дважды я позволил женщине обобрать себя. Когда я чему-то научусь?»

Нахлынули воспоминания: она, он, Рэнди, Лиза в те милые годы, когда дети уже выросли настолько, чтобы сидеть за столом, но ножки их еще не доставали до пола. Лиза, только что из церкви, с волосами, собранными в хвостики, положив локти на стол, откусывает маленькими кусочками тост, болтая изо всех сил ногами.

– А я видела, как Рэнди в церкви ковырял в носу, а потом вытер палец о скамью. Уу-у-у-у-у-у-у-х!

– Не правда! Она врет!

– Нет, я видела. Рэнди, ты такой грубиян и грязнуля!

– Мам, она все время врет! – Хныканье подтверждало, что он виноват.

– Я никогда больше не сяду на эту скамейку.

Бесс и Майкл, обменявшись взглядами, сидят со сжатыми губами, чтобы не засмеяться, и она говорит:

– Рэнди ковыряет в носу в церкви, а его папа – когда ждет зеленого светофора.

– Не правда! – вопит Майкл.

И вся семья покатывается со смеху, а потом Бесс приступает к лекции о гигиене и носовых платках.

Да, воскресные завтраки тогда были не те, что ныне.

Майкл налил какао в белый пластиковый стакан, добавил молока из пакета – в холодильнике, кроме молока, ничего не было. Надорвал пакетик с сахаром, взял пластиковую ложку, вернулся на свои матрасы, прислонил подушки к стене, включил телевизор и принялся завтракать.

Но он не мог сконцентрироваться ни на телепроповеди, ни на мультиках. Мысли возвращались к запутанному клубку семейных отношений, который он пытался размотать. Наверное, уже в тысячный раз в своей жизни он пожалел, что у него нет ни брата, ни сестры. Неплохо было бы поднять трубку: «Привет! У тебя кофе еще есть?»

Посидеть с кем-то, у кого с тобой общее прошлое, родители, какие-то теплые воспоминания, может быть, ссоры, ветрянка, одна и та же учительница в первом классе, подростковая одежда и общие свидания и воспоминания о том, что готовила на завтрак мама. С кем-то, кто знал твои жизненные перипетии, кто желал тебе счастья и кого волновало бы, как ты живешь сегодня.

Сегодня он чувствовал себя одиноким, чертовски одиноким человеком, которого одолела мысль: а что же делать дальше? Как быть отцом Рэнди? Как пережить эту свадьбу? Как вести себя с Бесс? Что делать с этой тоской по ней? Рассказать бы кому-то близкому, что он будет дедом. С каким бы удовольствием он это сделал.

Но не было ни брата, ни сестры, и он чувствовал себя таким же обманутым и одиноким, как всегда.

Майкл встал, принял душ, побрился, оделся. Он попытался поработать за письменным столом в одной из спален, но тишина и пустота в доме так угнетали, что он решил, что нужно куда-то отправиться.

Он решил купить что-нибудь из мебели. Это было чертовски необходимо, да и в любом случае – в магазине вокруг будут люди.

Майкл направился в «Дейтон» – «Товары для дома» на 36-м шоссе. Он хотел просто выбрать гарнитур-гостиную и оплатить его доставку. Но, к его огорчению, «просто» выбрать было нельзя. Нужно было делать заказ, срок доставки – от шести недель до шести месяцев. Более того, у него не было ни образцов ковров, ни обоев, да и вообще он не представлял четко, чего хочет.

Потом он поехал в магазин «Левиц», где побродил между укомплектованными, обставленными – как образцы – комнатами. Он попытался представить их себе в своем доме, но понял, что не может решить, что ему подходит. Какой цвет, например, ему нужен? Какие габариты? Он вдруг осознал, что квартиры, в которых когда-либо жил, были меблированы женщинами, а он вообще в этом ничего не понимает.

Он завернул в продуктовый магазин «Вайерли», где вначале уставился на свежих цыплят, раздумывая, как Дарла делала из них блюдо, именуемое фрикасе. Прошел мимо свиных отбивных – Стелла их великолепно готовила: они у нее были покрыты луком и кусочками лимона. Но как это делается, он не имел ни малейшего понятия. Ветчина? Вроде бы проще, но для нее нужны пюре и гарнир, как обычно готовила Бесс.

Да ну, к черту… Он повернулся и пошел в закусочную, взял с открытой стойки салат и купил упаковку рисового супа на ужин.

Уже смеркалось, когда Майкл поехал домой. Грустное время суток. В боковом стекле машины отражалось заходящее солнце. Его снова ждал пустой дом.

Мысль пришла ему в голову, когда он сидел, задрав ноги, и ел пластиковой ложкой суп из картонной упаковки. «Тебе нужен дизайнер, Куррен».

Да, и он знал одного отличного дизайнера.

Конечно, может быть, ему просто в голову пришел предлог, чтобы позвонить ей. Он осмотрелся: поесть можно лишь за кухонным столом. Черта с два поверит она в то, что ему нужно обставить квартиру. Она действительно подумает, что на самом деле это просто предлог.

Он ведь мог позвонить еще кому-нибудь. Мало ли дизайнеров. Да, конечно, мог. Безусловно, мог. Но сегодня воскресенье, по воскресным дням дизайнеров не приглашают.

Майкл смотрел через стеклянную дверь на пену на воде, представляя себе реакцию Бесс. Если он позвонит, то будет выглядеть дурак дураком. Он уселся на холодный подоконник рядом с белым телефоном, задумчиво постукивая пластиковой ложкой по колену.

Он колебался до восьми часов, прежде чем решился набрать свой старый номер. Телефон за шесть лет не поменялся, и Майкл помнил его.

Бесс ответила на третий звонок.

– Привет, Бесс, это Майкл.

Наступила длинная пауза. Затем она ответила:

– Да-а… Майкл.

– Удивлена?

– Да.

– Я тоже.

Он сидел на краю матраса, на котором валялись скомканные простыни, и думал, что же сказать.

– Вчера был отличный ужин.

– Да.

– Мне кажется, эти Пэдгетты симпатичные люди.

– Мне тоже так кажется.

– У Лизы все могло быть хуже.

– Она очень счастлива. А после знакомства с семьей Марка возражений против этого брака у меня вообще нет.

Каждое следующее предложение давалось все труднее.

– Как сегодня Рэнди? – спросил Майкл.

– Я его почти не видела. Мы были в церкви, а потом он тут же пошел к приятелю смотреть матч.

– Он сказал тебе что-нибудь вчера?

– Про что?

– Про нас.

– Вообще-то да. Он сказал, что ты из меня хочешь еще раз сделать дуру и надеется, что этого не случится. Послушай, Майкл, тебе что-то конкретно нужно? Я взяла домой на вечер работу и должна ее сделать.

– Я думал, что ты хочешь, чтобы мы ради ребят были вежливы друг с другом.

– Да, но…

– Тогда дай мне еще минуту, Бесс! Для меня это не так-то просто – позвонить тебе, а ты начинаешь с оскорблений!

– Ты спросил меня, что сказал Рэнди, и я ответила, что он сказал!

– Ну хорошо… – Он попытался успокоиться. – Забудем. Извини, что я спросил. И вообще я позвонил по другому поводу.

– По какому?

– Я хочу предложить тебе работу.

– Какую?

– Оформить интерьер моего дома.

С минуту она молчала, потом засмеялась:

– Майкл, это смешно!

– Что тут смешного?

– Ты хочешь, чтобы я была дизайнером твоей квартиры?

Его губы сжались.

– Ты не забыл, как ты сопротивлялся, когда я хотела этому учиться?

– Тогда было тогда, теперь – это теперь. Мне нужен декоратор. Тебя интересует эта работа или нет?

– Во-первых, давай уточним все с самого начала. Ты, видимо, не все понял. Я не декоратор. Я – дизайнер по интерьеру.

– А есть разница?

– Любой, у кого есть магазин красок, может назвать себя декоратором. А я – дипломированный специалист, окончивший четырехлетний курс колледжа. Да, есть разница.

– Ну хорошо. Приношу свои извинения. Больше я не ошибусь. Мадам Дизайнер по интерьеру, вы возьмете на себя труд создать интерьер моего дома?

– Я не дура, Майкл. Я бизнесмен. Я должна предварительно осмотреть квартиру. Разовый визит стоит сорок долларов, я начисляю эту сумму на счет за мебель, которую ты заказываешь.

– Я это одолею.

– Очень хорошо. Мой ежедневник в магазине, но, насколько я помню, у меня свободно утро в пятницу. Подойдет?

– Отлично.

– Для сведения: первая встреча на дому обычно сводится к вопросам и ответам. Мне нужно выяснить твои вкусы, бюджет, стиль жизни и так далее. Я не беру с собой образцов или каталогов, все это потом. Во время первой встречи мы просто беседуем, и я делаю пометки в своем блокноте. В доме с тобой будет жить еще кто-нибудь?

– Ради Бога, Бесс…

– Я, как профессионал, должна тебя спросить об этом, потому что если будет жить кто-то еще, то лучше на первую консультацию собрать всех и выслушать все пожелания. Иначе потом этот кто-то может сказать: «Позволь! Ты ведь знаешь, что я ненавижу голубой цвет!» Или желтый, или, скажем, столы со стеклянной столешницей. Чего мы только не слышим! Ты даже не представляешь, какие бывают вкусы.

– Нет, тут, кроме меня, никто не будет жить.

– Хорошо, это все упрощает. Тогда давай встретимся в пятницу утром, в девять. Хорошо?

– Хорошо, в девять. Я расскажу тебе, как сюда добраться.

– Я уже знаю.

– Знаешь?

– Рэнди показал мне твой дом.

– О! – А он-то подумал, что она захотела посмотреть, где он живет, после того как дал ей визитку.

– Тут сигнализация, поэтому позвони снизу.

– Хорошо.

– Ну что ж. Тогда до пятницы.

– Да.

Она закончила разговор без паузы и промедления:

– До свидания, Майкл.

– До свидания.

Повесив трубку, Майкл уселся на краю матраса.

– У-у, мадам Бизнесмен! – крикнул он, обращаясь к телефону.

После этого взрыва в доме показалось особенно тихо. Заработал вентилятор и погнал воздух через отдушину. Черная ночь заглядывала в окна без занавесок. От лампочки на потолке струился резкий свет. Он снова лег на спину, заложив руки за голову. Одеяла под ним сбились неудобным комком. Он отодвинул их, злясь на себя.

«Наверное, надо было все это делать как-то иначе».

Когда Бесс повесила трубку, она вспомнила фильм «Разговор на подушках», где Дорис Дэй меблировала квартиру Рока Хадсона. Кисточки из красного велюра, драпировки цвета ликера «Шартрез», эта голова лося, оранжевое пианино, бисерные занавески, фигурки божеств плодородия и стул из рогов оленя…

Задача искушала.

Определенно искушала.

На следующий вечер Лиза пришла примерить свадебное платье своей матери. Оно было спрятано в подвале – помещении без окон позади комнаты-прачечной, в пластиковом мешке, подвешенном к потолку. Они спустились вниз вместе. Бесс дернула за шнурок выключателя, и голая лампочка осветила скудным желтым светом забитую вещами комнату. Помещение было маленькое, два на четыре. Пахло свежими грибами.

Бесс оглянулась, поежилась и взглянула на прикрытые покрывалом платья.

– Я думаю, ни одна из нас не сумеет его достать. В комнате рядом есть стремянка. Лиза, принеси ее.

Лиза вышла, а Бесс начала отодвигать коробки, детскую мебель, сетку для бадминтона, коробку с гитарой, которую они купили за двадцать пять долларов Рэнди, когда ему исполнилось двенадцать. Тогда он еще не понял, что его настоящая любовь – барабаны. Наклейки на картонных коробках – «Детская одежда», «Куклы Лизы», «Игры», «Школьные тетради» – вобрали в себя память многих лет.

Вернулась дочь, и, пока Бесс пыталась установить ножки стремянки между коробками, Лиза открыла одну из них.

– О мама, посмотри…

В коробке из-под сигар Лиза нашла свою школьную фотографию: девочка без двух передних зубов, волосы зачесаны на одну сторону и прикрыты беретом.

– Второй класс. Мисс Трещотка. Донни Карри уверял, что любит меня, и каждый день ставил на мою парту свечи в форме сердечек с разными записочками: «Будь моей», «Холодный ребенок». Я была настоящей сердцеедкой. Правда?

Бесс взяла в руки фотографию.

– А, я помню это платье. Бабушка Дорнер подарила тебе его на Рождество, и ты всегда носила его с красными колготками и открытыми туфельками.

– Папа называл меня своим маленьким эльфом, когда я его надевала.

Бесс поежилась:

– Здесь холодно. Давай вернемся наверх.

Они поднялись по лестнице, Бесс с платьем, Лиза с коробкой из-под сигар. В своей прежней комнате Лиза сидела на диване со скрещенными ногами и рассматривала содержимое коробки. Бесс опустилась рядом с ней на диван, держа сложенное платье на коленях.

– Посмотри. – Лиза протянула ей листок. – Это записка от Пэтти Персон. «Дорогая Лиза, давай встретимся после обеда во дворе. Возьми с собой всех твоих Барби, и мы устроим концерт». Помнишь, как мы с Пэтти это делали? Усаживали кукол в ряд и пели им во все горло, изображая микрофоны из карандашных фонариков.

Лиза вытянула вперед руки, сжав пальцы, и пропела несколько строк из «Не разбивай мое сердце». Она засмеялась и тут же погрустнела.

– Однажды мы нарядились в балетные костюмы сестры Пэтти и устроили концерт для тебя и папы. Помнишь, как мы сделали маленькие билеты и брали с вас входную плату?

Бесс помнила. Сидя сейчас рядом с Лизой и расстегивая пуговицы на своем свадебном платье, она вспоминала те далекие счастливые дни, когда у них с Майклом еще не начались проблемы. Но, испытывая ностальгию по прошлому, как вот сейчас, она трезво оценивала все и понимала, что вспышки этого чувства кратковременны. Она и Майкл никогда не будут снова мужем и женой, как бы того ни хотела Лиза.

– Почему ты не примеришь платье, дорогая? – спросила она мягко.

Лиза отложила коробку и спустила ноги с кровати. Бесс стояла у нее за спиной и вдевала двадцать жемчужных пуговок в двадцать атласных петель на спине платья, а Лиза рассматривала себя в зеркале туалетного столика.

– Подойдет, – подытожила Лиза.

– У меня тогда был десятый размер. У тебя восьмой. Даже если у тебя в течение следующих недель появится небольшой животик, проблем не будет.

Они обе изучали Лизино отражение в зеркале. Платье было измято, но не потеряло своего роскошного вида: высокий, расшитый бисером воротник, треугольная кружевная манишка, рукава-буфы до локтей, юбка из атласа, шлейф, тоже расшитый бисером.

– Какое красивое! Правда, мама?

– Да. Я помню, как я обрадовалась, когда мама сказала, что мы его купим. Конечно, оно было самым дорогим в магазине, и я боялась, что она скажет «нет». Но ты ведь знаешь бабушку. Ей так нравился твой отец, что она сказала бы «да» на все, услышав, что я выхожу за него замуж.

Неожиданно Лиза отвернулась от зеркала и направилась к двери.

– Подожди минуту! – крикнула она, исчезая.

– Ты куда?

– Сейчас вернусь. Стой там!

Лиза сбежала по лестнице в одних чулках и уже через минуту вихрем ворвалась в комнату с фотоальбомом и бросилась на кровать прямо в платье.

– Он был там, где всегда, на полке в гостиной, – сказала она, переводя дыхание.

– Лиза, ну зачем это старье?

Это был свадебный альбом Бесс и Майкла.

– Как зачем? Я хочу посмотреть его!

– Лиза!

– Я хочу посмотреть твою фотографию в этом платье.

– Ты хочешь посмотреть, как это было, но все это далекое прошлое, с ним покончено.

– Ой, посмотри! – Лиза открыла альбом. С фотографии глядели Майкл и Бесс – щека к щеке, так, что свадебный букет и ее вуаль окружали их головы, словно ореолом.

– Какая ты красивая, мама, а папа-то – ну-у! – посмотри!

У Бесс защемило сердце. Она сидела рядом с дочерью и искала, что бы такое правильное сказать. Она была слишком долго ожесточена, а теперь поняла, как больно это отразилось на детях. И в поворотный момент жизни Лизе необходимо было окунуться в прошлое – естественное чувство преемственности. Она имела на это право. Но нельзя было позволить ей надеяться, что отношения между родителями могут восстановиться. Это было бы чистым безрассудством.

– Лиза, дорогая. – Бесс взяла ее за руку, и Лиза взглянула матери в глаза. – У нас с Майклом были очень счастливые годы.

– Я знаю. Я помню, их было много.

– Тебе жаль, что не было счастливого продолжения, что ж, не получилось. Но знай, я рада, что ты заставила нас встретиться, я теперь иначе посмотрела на все, это было мне необходимо. И хотя мы с твоим отцом не будем снова вместе, мне легче быть его бывшей женой без той вражды, которая все эти годы существовала между нами.

– Но папа сказал, что ты выглядела потрясно на том ужине.

– Лиза, дорогая… не надо. Ты строишь свои надежды на песке.

– А что ты собираешься делать? Выйти замуж за Кейта? Мам, он такой зануда.

– Откуда ты взяла, что кто-то собирается замуж? Я счастлива тем, что имею. Я здорова. Бизнес идет хорошо. Я при деле. У меня есть ты и Рэнди…

– А что будет, когда Рэнди решит, что он уже вырос, и уедет от тебя? – Лиза обвела рукой вокруг. – Ты что, останешься одна в этом большом, старом, пустом доме?

– Вот когда это время настанет, тогда и решу, как быть.

– Мама, обещай мне одно. Если папа что-то предпримет, если он тебя куда-нибудь пригласит, ты не будешь на него вопить и вообще… Потому что, как мне кажется, он как-то проявится. Я видела, как он на тебя смотрел, когда вы сидели за ужином рядом…

– Лиза…

– А на тебя все еще стоит посмотреть, ма.

– Лиза!

– …А папа, он вообще один из лучших людей. Даже когда он был женат на этой глухонемой, я так думала. Знаешь, мама, все могло быть хуже.

– Я не хочу говорить об этом и прошу тебя, перестань…

Лиза вскоре ушла, захватив с собой платье, чтобы отдать его в чистку. Бесс вернулась в комнату, чтобы погасить свет. На кровати так и остался раскрытым их свадебный альбом из белой кожи с выгравированной на обложке надписью золотом: «Бесс и Майкл Куррен. Июнь 8, 1968».

В комнате, казалось, сохранился запах свадебного платья и коробки от сигар, которую оставила Лиза. «Подходящий запах, – подумала Бесс, – для брака, от которого ничего не осталось».

Она опустилась на кровать и стала медленно переворачивать страницы альбома.

Задумчиво.

Ностальгически.

Фотографии доставляли ей и удовольствие, и боль. То же самое сейчас происходило и с настроением ее детей, которые тянули ее, как канат, в разные стороны. Горькое – у Рэнди, романтическое – у Лизы. Бесс захлопнула альбом. Где-то за окном скулила собака, наверное, просилась в дом. Внизу, на кухне, включился автоматический фризер, и вода с шипением побежала по трубке в стене. За стеной дома, в окружавшем его мире, мужчины и женщины шли по жизни парами, а она лежала на кровати своей дочери одна.

«Это глупо. У меня на глазах слезы, а в сердце боль. Это после того, как я вошла в эту комнату. Я позволила Лизе внушить мне надежды, в которых нет ничего, кроме ее сентиментальности. Все, что, как ей кажется, она заметила в тот вечер между мной и Майклом, – одно ее воображение».

Она покачала головой и вновь потянулась к альбому.

«А так ли это?»

Глава 6

Она отправилась в салон красоты в четверг, ей высветлили корни волос, подстригли их и уложили. Вечером она покрыла ногти лаком и с четверть часа решала, что же ей завтра утром надеть. В конце концов она остановилась на шерстяном креповом платье золотисто-апельсинового цвета, присборенном в талии, с юбкой в форме тюльпана, широким поясом и крупной пряжкой. Добавив к нему пестрый шарф, золотые серьги и несколько капель духов, она критически оглядела себя в зеркале.

«На тебя стоит посмотреть, мама».

В данный момент Бесс Куррен, пожалуй, могла бы с этим согласиться, и это произошло впервые с тех пор, как Майкл оставил ее. Чувство нанесенного оскорбления оживало в ней всякий раз, когда она смотрелась в зеркало. И не важно, какие усилия она предпринимала в уходе за собой, в конце концов она обычно находила в своем облике что-то, чем была недовольна. Чаще всего это был лишний вес.

«Четыре килограмма, – думала она сегодня. – Спустить только четыре – все, что мне нужно».

Злясь на Майкла за то, что вызвал в ней этот комплекс, и на себя – за то, что она его испытывала, Бесс погасила свет и вышла из комнаты.

Она приехала в Уайт-Бер-Лэйк за пять минут до назначенного часа. Дом, в котором жил Майкл, при дневном свете производил еще большее впечатление. Надпись на французском гласила: «Chateauguet». Дорога к дому извивалась между гигантскими елями и старыми дубами. Старые ели стояли и перед входом в дом – словно охраняли его, поднимались выше крыши четвертого этажа. Здание было построено в форме буквы "V", крылья серые, с навесами чистого, глубокого темно-синего цвета. Подземные гаражи, белые балконы, медные фонари, изобилие стекла. Конек крыши и окна на последнем этаже сверкали на солнце.

Но главным, конечно, было озеро.

Оно ощущалось уже при въезде, но от вида, который открывался на месте, у Бесс захватило дух.

В холле пахло ароматизированной жидкостью для чистки ковров, обои на стенах были подобраны со вкусом. Она сняла трубку и набрала номер Майкла.

Он ответил тут же:

– Доброе утро, Бесс, это ты?

– Доброе утро. Я.

– Сейчас спущусь.

Она услышала шум лифта до того, как раскрылись его двери и из него вышел Майкл. На нем были брюки в черно-белую полоску, спортивная рубашка с поднятым воротником и хорошо связанный белый двубортный свитер. Брюки из дорогой материи, полоски рубашки повторяли полосы на брюках. Бесс, сделавшись дизайнером, теперь замечала такие вещи. Она отличала дешевую ткань на расстоянии двадцати шагов и несочетающиеся цвета – на расстоянии пятидесяти. Одежда Майкла, в том числе мокасины из мягкой черной кожи, была хорошо выбрана. Интересно, кто ему покупал все это? У него ведь совершенно отсутствует чувство цвета, и подобрать гардероб всегда было для него проблемой.

– Спасибо, что пришла, Бесс, – сказал он, придерживая дверцы лифта. – Нам наверх.

Она шагнула в лифт и оказалась рядом с ним в пространстве не более четырех на шесть футов, в котором стоял такой знакомый запах его одеколона «Бритиш Стерлинг». Чтобы отогнать нахлынувшие воспоминания, она поинтересовалась:

– Как правильно произносится название этого места?

– «Шатоге», – ответил он. – В 1900-х здесь был большой отель с таким названием, так же звали скаковую лошадь, которая когда-то выиграла Кентукки-дерби.

– Шатоге, – повторила она. – Красиво звучит.

Они доехали до верхнего холла, повторяющего форму нижнего, и он пропустил ее вперед, в квартиру, двери которой были открыты.

Она и трех шагов не сделала, как ею овладело радостное настроение. Какое пространство! Есть где разгуляться мысли дизайнера! Прихожая была не меньше, чем у других спальни. Пол застелен розовато-лиловым, чуть отдающим в серое ковром. Никакой мебели, только люстра из матового стекла и меди. Дальше комната расширялась, и висящая там вторая точно такая же люстра зрительно увеличивала общее пространство.

Майкл повесил ее пальто на дверь и повернулся к ней:

– Ну, вот здесь я живу.

Свет проходил через две двери справа от них.

– Это спальни для гостей… – сообщил он. – У каждой своя ванна.

Комнаты были одного размера, с огромными окнами. Одна из них была пуста, в другой стояли чертежный стол и стул. Она осматривала все, следуя за Майклом с блокнотом, рулеткой и ручкой. Сумку она оставила на полу в прихожей.

– Эти окна выходят на север?

– Скорее, на северо-запад.

Она решила отложить и блокнот, и рулетку, и ручку и сначала осмотреть всю квартиру, получить представление о каждой комнате и ее взаимодействии с остальными. Они перешли от двери к восьмиугольному пространству: четыре плоские стены и четыре двери, посредине потолка висела та самая вторая люстра. По-видимому, это был центр квартиры.

– Архитектор называет это галереей, – сказал Майкл, останавливаясь в центре комнаты.

Бесс повернулась кругом и посмотрела на люстру:

– Это очень выразительно… или может стать выразительным.

Они вошли в галерею через дверь холла. Майкл указал на остальные двери:

– Кухня, столовая-гостиная, удобства через этот маленький холл. Что ты посмотришь сначала?

– Давай посмотрим гостиную.

Бесс шагнула в комнату и оказалась в царстве света. Это привело ее в восторг. Комната смотрела на юг – юго-восток. На северной стене камин, еще одна люстра – с южной. Две раздвижные стеклянные двери – тройная и двойная – вели на террасу, с которой открывался вид на замерзшее озеро. Между двумя дверями стены сходились под тупым углом.

– Я только сейчас поняла, Майкл. Это здание – не прямоугольник.

– Нет. Оно построено в форме стрелы, и вот то место, где мы сейчас находимся, как бы ее наконечник. Вот такое косое, что ли, здание с тупыми углами.

– Это великолепно. Если бы ты только знал, сколько скучных прямоугольников мне пришлось оформлять.

Комнаты для гостей были квадратными, эта же клином врезалась в террасу.

– Покажи мне остальное.

Кухня, отделанная белой плиткой и светлым дубом, соединялась со столовой – из нее раздвижная дверь тоже выходила на террасу, опоясывающую все здание со стороны озера. Бытовая комната находилась в том косяке, за туалетной. Спальня хозяина примыкала к гостиной, у них был общий дымоход для камина. Стеклянные двери вели на террасу. Шкаф для одежды – целая гардеробная. В этой спальне вполне можно было играть в баскетбол.

В ванной запах косметики Майкла волновал, как запах свежесрезанной травы, напоминающей о детстве. Над туалетной полочкой горела крошечная красная лампочка, слабо освещающая бритву со сменными лезвиями и тюбик пасты «Клоуз-ап». Дверь в душевую была мокрой, на полке лежало пляжное полотенце с яркими цветами на черном фоне. Губки не было. Он всегда мылся руками.

«Стыдись, Бесс, тебя тянет к прошлому».

В спальне она скользнула взглядом по его сваленным на полу матрасам, потом еще раз и отвела глаза, отгоняя навеянные их видом воспоминания. Видимо, он ушел от Дарлы, не взяв буквально ничего. Даже простыни у него были новые, еще со складками. «Какая ирония, – подумала Бесс, – возможно, я опять буду выбирать ему постельное белье». Она уже представила себе, как будет выглядеть кровать и какие к ней подобрать шторы на окна.

– Ну, вот так. – Майкл обвел рукой стены.

– Что ж. Должна сказать, что на меня твое жилье произвело большое впечатление.

– Спасибо.

Они вернулись в гостиную с ее великолепным видом из окна.

– Здание гармонично вписывается в пейзаж, тут архитектор использовал старые деревья, контур берега озера и даже маленький парк рядом, он сделал все это частью интерьера. Из-за стеклянных дверей такое ощущение, что и парк, и озеро проникают в комнаты, но в то же время деревья создают чувство уединения.

Бесс шагами мерила гостиную, не переставая восхищаться видом из окна. Майкл стоял возле камина, засунув руки в карманы.

– Интересно, – рассуждала Бесс вслух. – Клиента удивляет, что архитектор и дизайнер по интерьеру не всегда согласны друг с другом. Дело в том, что лишь немногие из них создают дизайн снаружи, так, как сделал этот, и нас часто приглашают исправлять его ошибки. Но здесь не тот случай. Парень хорошо представлял себе, что он делает.

Майкл улыбнулся:

– Скажу ему это. Он у меня работает.

Она смотрела на него с удивлением.

– Ты построил этот дом?

– Не совсем. Я нашел место и организовал строительство. Меня попросил об этом городок Уайт-Бер-Лэйк.

– О! – Бесс одобрительно подняла брови. – Я не знала, что у тебя теперь такие крупные проекты. Поздравляю.

Майкл слегка поклонился. Приятно было видеть, как скромность сочеталась с гордостью.

Она не была специалистом по продаже недвижимости, но и ей было очевидно, что дом обошелся в несколько миллионов долларов, и, если город обратился к нему с предложением выполнить эту работу, значит, репутация его была безупречной. Итак, они оба – Майкл и она – далеко ушли после развода, каждый своим путем.

– Давай поговорим, потом осмотрим все еще раз. Ты не против?

– Нет, конечно.

– Это поможет мне лучше запомнить психологическую атмосферу каждой комнаты: как свет падает, какое пространство надо заполнять, какое оставить свободным. Это все равно что попинать ногой покрышки, прежде чем купить их.

Они оба усмехнулись и перешли в галерею, где остановились под люстрой. Бесс взяла в руки блокнот:

– Продолжим вопросы. Пока что говорила лишь я, а по правилам все должно быть наоборот. Я тебя слушаю.

– Спрашивай.

– Я вижу, ты уже выбрал ковры?

Она заметила, что пол везде был один и тот же, кроме ванных комнат и кухни, и удивилась, что ему понравился именно этот цвет. Отсюда, с галереи, ей были видны и солнечные, и затененные части квартиры.

– Нет, тут так и было, когда я сюда въехал. Квартира была продана какой-то семейной паре, их фамилия Сойер, они собирались тут жить после выхода на пенсию. Миссис Сойер выбрала ковры, но ее муж умер, и она от квартиры отказалась, а ковры оставила, таким образом я их унаследовал.

– Не хочешь другие?

Он подумал немного.

– Наверное, сойдут и эти.

– Ты должен решить точно. Знай, что цвет влияет на твою энергию, работоспособность, расслабление, на многое. Как и ткани, освещенность, вообще все пространство. Цвет должен давать ощущение комфорта.

– Сойдет, – повторил он.

– Я могу приглушить цвет, сделать его более подходящим для дома мужчины, выявить в нем больше серое, чем розовое, может быть, использовать глубокий серый свет и акцентировать пастельную лаванду. Добавить черные пятна. Что ты думаешь?

– Хорошо.

– У тебя есть образцы ковра, которые я могла бы захватить с собой?

– Да, в шкафу на полке.

– Как ты относишься к зеркальным стенам?

– Вот здесь?

Они все еще стояли в восьмигранной галерее.

– Это увеличит пространство. Очень эффектно, если люстра будет отражаться в четырех зеркальных панелях.

– Это звучит заманчиво. Дай мне подумать.

Они перешли в комнату, где стоял чертежный стол.

– Ты здесь работаешь?

– Да.

– Много?

– В основном вечерами. Днем я в офисе.

Бесс подошла ближе к столу.

– Ты работаешь… – начала она, но слова замерли у нее на губах. К подвижной лампе была прикреплена фотография их детей. Им тогда было семь и девять лет. Они стояли во дворе дома, после того как напрыгались перед поливочным шлангом, веснушчатые и щурящиеся от яркого солнца. Рэнди без переднего зуба, Лизины мокрые волосы смешно топорщились.

– Я работаю… – повторил Майкл.

Она хорошо понимала, что он не мог не заметить ее реакцию на фотографию, но сейчас она была прежде всего бизнесменом, и все личное не имело к этому визиту никакого отношения. Бесс взяла себя в руки и продолжила:

– Ты работаешь каждый вечер?

– Последнее время – да.

Он не добавил: «С тех пор как расстался с Дарлой», но ему это было не нужно. И так ясно, что за этим столом он многое передумал и многое в жизни пересмотрел.

– А письменный стол тебе здесь нужен?

– Может пригодиться.

– Шкаф для папок?

– Вряд ли.

– Полки?

Он покачал руками, как снижающийся самолет крыльями.

– Для тебя как для дизайнера эта комната важна? Или не очень?

– Не очень.

– Хорошо… Тогда пошли дальше.

Они прошли во вторую спальню для гостей, в туалетную, галерею, кухню и наконец, в гостиную.

– Скажи мне, Майкл, что ты вообще думаешь о дизайне.

– Ну, временами это бывает чересчур, хотя некоторые работы мне нравились.

– А как ты относишься к стеклу? Ну, например, если у столов не деревянные, а стеклянные крышки?

– Годится и то и другое.

– Будешь принимать гостей в этой комнате?

– Может быть.

– Сколько примерно за один раз?

– Не знаю.

– Человек двенадцать?

– Пожалуй, нет.

– Шесть?

– Думаю, что да.

– Это будет официальный прием или неофициальный?

– Скорее всего неофициальный.

– Стол, еда…

Она прошла в конец комнаты, где висела люстра, изучая, как изменяются пятна света на ковре, представляя себе этот свет на мебели, переходя от окна к окну.

– У тебя обычно были фуршеты или вы собирались за столом?

– Когда-то собирались…

– Камином будешь пользоваться?

– Да.

– Телевизор смотришь в этой комнате?

– Нет.

– А где слушаешь магнитофон или проигрыватель?

– Пожалуй, я бы хотел, чтобы это было в семейной гостиной, рядом с кухней.

– Какие линии ты предпочитаешь? Вертикальные или горизонтальные?

– Что?

Она взглянула на него и улыбнулась:

– Этот вопрос часто удивляет. Вертикальные или горизонтальные? Одни успокаивают, другие дают энергию.

– Вертикальные.

– А-а… энергетические. Ты рано встаешь или поздно?

– Рано.

Она это знала, но обязана была спросить.

– А как насчет полуночи? Ты смотришь шоу Дэвида Леттермана?

– Смотрю – что?

– Ты ночной человек, Майкл?

Он почесал затылок и уставился в пол.

– Я был таким, но интересно, как все природа устроила, она сама о тебе заботится, когда ты достигаешь среднего возраста.

Она улыбнулась и посмотрела на потолок:

– Скажи, что ты думаешь об этой люстре?

Он подошел поближе и тоже поднял голову:

– Она похожа на гроздь винограда.

Бесс засмеялась:

– Гроздь винограда?

– Да. Эти закругленные хрусталики из дымчатого стекла… Разве нет?

– Может быть. Тебе она нравится?

– Мм… – Он старательно рассматривал люстру. – Да, очень.

– Хорошо. Мне тоже.

Она сделала пометку, чтобы повторить дымчатое стекло в столах, и еще одну – по поводу дверей, когда перешла через широкий дверной проход в кухню-столовую. Из этой комнаты озера не было видно, но зато открывался вид на ряд деревьев, голых сейчас, зимой, и на маленький парк с белым павильоном. Там, к счастью, не было никаких качелей или игровых площадок, что, может быть; было бы привлекательным для молодых людей, но не для дома, предназначенного для солидной зажиточной публики.

– Что происходит в парке? – спросила она.

– Летом здесь устраивают пикники. Вот, пожалуй, и все.

– Никаких оркестров, лодочных гонок?

– Нет, лодки все на окружном пляже или в яхт-клубе.

– У тебя будет шлюпка?

– Вероятно.

– На озере много парусных лодок, да?

– Да.

– Я думаю, что ты с удовольствием будешь наблюдать за ними и из комнаты, и с веранды.

– Конечно.

Она сделала пометку о том, что жалюзи должны быть вертикальные, и отправилась на кухню. Банка арахисового масла, батон хлеба и пустые пластиковые банки – унылые признаки холостяцкой жизни. Она взглянула на убогие съестные припасы и отвела глаза, потому что вид этой заброшенности вызывал жгучее желание устроить здесь все иначе, как это сделала бы заботливая хозяйка, но ни одному из них это не было нужно.

– В этой кухне будут готовить еду? – спросила она, повернувшись спиной к Майклу.

Он ответил, поразмышляв некоторое время:

– Нет.

Она взяла себя в руки и повернулась, чтобы положить блокнот на стол.

– У тебя есть какие-то увлечения, о которых мне необходимо знать?

– Они не изменились за последние шесть лет. Охота и прогулки на природе, но я теперь езжу в свой охотничий домик.

– У тебя не появилась аллергия?

Он поднял брови:

– Аллергия?

– Это имеет отношение к обивке и обоям, – пояснила она.

– Нет, аллергия не появилась.

– Тогда, пожалуй, остается спросить лишь о смете. Она чем-то ограничивается? Какие у тебя возможности?

– Делай так, как делала бы для себя. Ты всегда с этим хорошо справлялась, и я тебе доверяю.

– Это относится ко всей квартире?

– Ну-у… – Он нерешительно огляделся вокруг.

– А как быть с комнатами для гостей?

– Я ненавижу пустые комнаты.

– Да, – согласилась она. – Я тоже.

Ей внезапно захотелось – и в этом не было никакой логики – подойти к нему, обнять на минуту, потрепать по плечу и сказать: «Все будет в порядке, Майкл. Я заполню твою квартиру красивыми удобными вещами и мебелью, и тебе не будет так одиноко».

При этом она прекрасно знала, что дом, пусть и полный вещей, не может заменить дома, в котором полно людей.

Бесс посмотрела в свой блокнот:

– Мне нужно кое-что замерить. Поможешь мне?

– Конечно.

– Я попыталась сделать набросок квартиры, но планировка так необычна…

– У меня в офисе есть план, его сделали, когда квартира продавалась, я тебе его пришлю.

– О! Это очень поможет. А пока – померяем?

Следующие двадцать минут они делали замеры комнат и окон. Бесс все аккуратно пометила на своем примитивном наброске плана, захлопнула блокнот и убрала рулетку.

– Что будет дальше? – спросил Майкл, когда они вернулись в прихожую и он подал ей пальто.

– Я переведу все эти размеры – комнату за комнатой – на кальку. Затем «попутешествую» по своим каталогам и предложу варианты меблировки, оформления окон, принесу образцы обивки и обоев. И еще принесу маленькие картинки мебели. Они вырезаны из пластика с магнитиками, поэтому их можно примерить на плане. После этого я приглашу тебя на просмотр. Я обычно провожу их в своем магазине, там все мои образцы, и вечером никто не мешает. Если тебе что-то не понравится, мы подберем другие образцы, ты посмотришь альбомы.

– Когда ты объявишься?

Пальто было застегнуто, она натягивала перчатки.

– Я постараюсь заняться этим как можно быстрее и дам тебе знать примерно через неделю, ведь ты живешь в прямо-таки спартанских условиях. Не вижу ничего плохого в том, что отдаю кому-то предпочтение. Я выполню твой заказ раньше других.

Она улыбнулась ему стандартной профессиональной улыбкой и протянула руку в перчатке:

– Спасибо, Майкл.

Он крепко ее пожал:

– Ты ничего не забыла?

– Что именно?

– Сорок долларов. Твой гонорар?

– А, это. Я ставлю это условие, чтобы оградить себя от пустых вызовов. Часто одинокие люди приглашают дизайнера просто так, пообщаться. Но в твоем случае не вызывает сомнений, что тебе нужна мебель.

– Бизнес есть бизнес, Бесс, и я выплачу тебе этот гонорар.

– Хорошо. Но, может быть, лучше прислать тебе счет?

– Ни в коем случае! Подожди здесь.

Майкл вышел в комнату, где стоял чертежный стол, оставив ее дожидаться. Она смотрела ему вслед, натягивая перчатки поплотней. Потом достала из сумки блокнот, еще какое-то время понаблюдала за ним, потом пошла в комнату с письменным столом, где он выписывал чек.

Фотография по-прежнему стояла на столе. Она смотрела на нее через его плечо и спокойно сказала:

– Чудо какое они были в этом возрасте. Правда?

Майкл перестал писать, взглянул на фото, вырвал чек из книжки и только потом повернулся к Бесс. Он окинул ее взглядом и снова повернулся к фотографии.

– Да, правда.

В комнате повисла тишина, пока они рассматривали фотографию их сына и дочери, сделанную в то беззаботное время. Его взгляд вернулся к Бесс, и ее щеке стало горячо, как от ожога.

– Майкл, я… – С трудом подбирая слова, испытывая горечь оттого, что собралась сказать, она посмотрела на него. – Я была у мамы в воскресенье. Мы поговорили с ней.

Бесс замолчала, ожидая, что он скажет, но он тоже молчал.

– Я рассказала ей, как мне трудно опять тебя видеть, и она объяснила, что это потому, что встреча с тобой заставляет меня посмотреть на себя и на свою вину другими глазами. – Он по-прежнему молчал, а она, сжав в руке блокнот, заставила себя продолжать:

– Я думаю, что должна просить у тебя прощения за то, что настраивала детей против тебя.

Что-то промелькнуло в его глазах, может быть, быстро подавленный гнев. И, хотя он вроде бы не шевельнул ни одним мускулом, казалось, он весь напрягся, не отрывая глаз от Бесс.

Она рассматривала свои перчатки.

– Клянусь, что я не буду этого делать в дальнейшем – смешивать бизнес и личное, но это тревожило меня сегодня. Когда я увидела их фотографию здесь, то поняла… ну, что ты тоже любишь их и что тебе было тяжело без них.

Она снова встретилась с ним взглядом.

– Прости меня, Майкл.

Он немного помолчал и прохрипел:

– Я ненавидел тебя за это. Ты знаешь.

Бесс перевела взгляд на чертежный стол и ответила спокойно:

– Да, знаю.

– Почему ты это делала?

– Потому что мне было больно и я считала, что ты меня предал.

– Но дети не виноваты, это совсем другое.

– Сейчас я это понимаю.

Они молча смотрели друг на друга, пока тишина не стала невыносимой.

– Мама еще кое-что сказала.

И опять Майкл ждал, пока она боролась с собой, набираясь мужества продолжать.

– Она сказала, что, когда я вернулась в колледж, ты передвинулся на последнее место в моих приоритетах, потому и нашел другую женщину, На его лице ничего не отразилось, она спросила:

– Это так, Майкл?

– А как ты думаешь?

– Я тебя спрашиваю.

– Я не собираюсь отвечать. Не вижу смысла. Поздно.

– Значит, это правда.

Он протянул ей чек.

– Спасибо, что пришла, Бесс. Мне пора в офис.

Ее щеки горели. Она взяла чек.

– Мне очень жаль, Майкл. Я не должна была говорить об этом сегодня.

Она прошла впереди него в прихожую. Он открыл перед ней дверь, но передумал и снова закрыл.

– Зачем вообще ты все это сказала, Бесс?

– Не знаю. Последнее время я не понимаю сама себя. Между нами осталось так много невысказанного, во мне живут все эти ужасные эмоции. Наверное, мне как-то нужно было от них избавиться – раз и навсегда. Видно, для этого и существует прощение.

Его глаза не отрывались от ее глаз. Он кивнул:

– Хорошо. В общем-то это честно. Извинения принимаются.

Она не улыбнулась. Не смогла. И он не смог.

Он дал ей образец ковра и проводил до лифта, держась от нее на почтительном расстоянии, нажал кнопку. Двери открылись тут же, пока он еще произносил:

– Спасибо, что пришла.

Бесс вошла в лифт, повернулась, чтобы вежливо улыбнуться, но он уже шел по коридору к квартире. Двери лифта закрылись, она поехала вниз, размышляя, улучшились или ухудшились их отношения после ее признания вины.

Глава 7

Рэнди Куррен плюхнулся в кривобокое кресло-качалку и стал искать в кармане пиджака мешочек с травкой. Было одиннадцать вечера, и матери Берни, как всегда, не было дома. Она работала выездной официанткой по обслуживанию коктейлей, и поэтому почти все вечера квартира была полностью в их распоряжении. Радио было настроено на «Ситиз-97». Берни сидел на полу с электрической гитарой на коленях. Рэнди знал Берни Бертелли с восьмого класса, когда тот переехал в их город после того, как его родители тоже развелись. Они вместе выкурили уйму травки.

Квартира Берни была самой настоящей трущобой. Пол горбился, на стенах висели дешевые пластмассовые безделушки. Драный ковер цвета детского поноса выглядел хуже собачьей подстилки для двух старых псов Скиппера и Бина, которым разрешалось в этом доме все что угодно. Сейчас обе собаки валялись на софе, которая когда-то, в свои лучшие годы, были обита дешевым нейлоном, а сейчас кое-как прикрыта цветным куском материи с жирными пятнами и отпечатками грязных контуров собачьих тел. Журнальные столики едва держались на сломанных ножках, старые занавески провисали на крючках. Около одной из стен громоздились до потолка пивные банки. Венчающая пирамиду банка, прислоненная к грязному кафелю, была поставлена туда самой миссис Берни.

Рэнди никогда не садился на софу, даже пьяный или под кайфом. Он никогда не был настолько пьян или до такой степени накурившимся! А всегда садился на зеленое кресло-качалку, которое было настолько кривым, что, казалось, перенесло инсульт. Сломанные пружины на сиденье были прикрыты вытертым ковриком, чтобы они не впивались в задницу, на ручках – следы от затушенных сигарет.

Рэнди нашарил в кармане мешочек с травкой и маленькую трубку на одну затяжку. Время цигарок кончилось. Кто теперь может себе их позволить?

– Это дерьмо становится дорогим, – сказал он.

– Да-а. Сколько ты отдал?

– Шестьдесят баксов.

– За четверть?

Рэнди пожал плечами.

Берни присвистнул:

– Ну, старик, это хотя бы хорошее дерьмо?

– Самое лучшее. Посмотри… Почки.

Рэнди открыл мешочек.

Берни наклонился посмотреть поближе и сказал:

– Почки… у-у, как ты сумел?

Все знали, что лучше почек ничего не бывает: ни листья, ни стебли, ни семена. Их можно плотно набивать и иметь такой кайф всего от нескольких затяжек!

Рэнди набил свою трубку, с сожалением вспоминая время, когда можно было оторвать кусочек папиросной бумаги, свернуть цигарку, которой хватило было на несколько человек, и передавать ее по кругу. Он один раз видел парня, который мог скрутить такую одной рукой. Он и сам пробовал так делать дома, но больше рассыпал, чем закрутил. Поэтому он научился это искусно делать двумя руками, что само по себе уже считалось шиком среди тех, кто курил травку.

Рэнди зажег спичку. В трубке было меньше, чем в наперстке. Он закурил ее, глубоко затянулся и держал дым в легких, пока им не стало жарко. Выдохнул, закашлялся и снова наполнил трубку.

– Хочешь, Берни?

Берни затянулся, тоже закашлялся. Комнату заполнил запах жженого…

После двух затяжек Рэнди получил то, что хотел: по Телу пробежал сладкий холодок, он погрузился в медленно накатывающее желанное полузабытье. Все прекрасно по другую сторону аквариума. Свет вспыхивал, как каскад метеоритов, которые падают десять лет. Где-то вдалеке кто-то время от времени кашлял, и звук этого кашля расплывался по длинному коридору, как по бетонному подземному переходу. Но главным ощущением стала музыка, она стала объемной, зримой, расширяла поры тела, проникала в корни волос, пальцы.

В сознании складывались слова. Они приобретали вес и форму – грациозные, манящие.

– Я встретил девушку, – сказал Рэнди. – Я тебе уже об этом говорил?

Казалось, что он произнес это уже час назад. Но вот только сейчас эти витающие в воздухе слова осели на собаке Бине, медленно всколыхнув ее красную шерсть, и пес, ощутив беспокойство, перевернулся на спину, подняв кверху лапы и закрыв глаза.

– Какую девушку?

– Марианну. Слышишь, имя какое?.. Марианна. Кто сейчас называет детей Марианнами?

– Кто эта Марианна?

– Марианна Пэдгетт. Я обедал в их доме. Лиза выходит замуж за ее брата.

На диване сопел Бин, его губы дрожали. Рэнди не мог оторвать глаз от этой красоты: собачьи губы, черные снаружи, розовые внутри, двигающиеся в ритме легкого храпа.

– Она меня испугалась.

– Почему?

– Потому что она хорошая девушка.

Он почувствовал жажду, непереносимую, очень сильную, как и все другие ощущения.

– Эй, Берни. У меня во рту пересохло. Есть пиво?

У пива был вкус волшебного эликсира, каждый глоток в тысячу раз слаще оргазма.

– Мы не связываемся с хорошими девушками, да, Берни?

– Дьявол, нет. Зачем?

– Мы плевать на них хотели. Да, Бер?

– Правильно…

Две минуты спустя Берни повторил:

– Правильно…

Минут через десять Берни сообщил:

– Дьявол, я нагрузился как следует.

– Я тоже, – подтвердил Рэнди. – Мне даже твой нос стал нравиться. У тебя нос, как у муравьеда, а сейчас он кажется мне даже забавным.

Берни рассмеялся, и смех его рассыпался по коридору, украшенному драгоценными камнями.

Прошло немало минут, пока Рэнди сказал:

– К девушкам нельзя серьезно относиться, ты понимаешь, что я хочу сказать, старик? Я хочу сказать… черт… не успеешь оглянуться – и ты уже женат, у тебя дети, а ты трахаешься с чьей-то чужой старухой, разводишься, а твои дети кричат от боли… Да?

Берни долго переваривал услышанное, прежде чем сказал:

– А ты кричал, когда твой старик соскочил?

– Иногда. Когда меня никто не слышал.

– Да-а, я тоже.

Какое-то время спустя Рэнди вышел из своей летаргической эйфории. Он наклонился и насчитал рядом с собой семь пивных банок. Он рыгнул, пес проснулся, потянулся дрожа, вскочил с дивана и вытряхнул на ковер новую партию собачьей шерсти. Вскоре то же сделал и Скиппер. Оба они обнюхали Берни, глаза которого были такими красными, словно он побывал на пожаре.

Рэнди дал себе какое-то время, чтобы очухаться. Было за полночь, по радио передавали программу «Ситиз-97», а ему надо вставать в шесть. Вообще-то ему изрядно надоела и эта программа, и эта вонючая работа на складе. И этот свинарник у Берни, и растущие цены на марихуану. И сам Берни, у которого на нее никогда не было денег. Что, черт возьми, он делает в этом кособоком кресле-качалке с трубкой, обжигающей руки, рассматривая большой нос Берни и считая банки из-под пива?

Кому он пытается таким образом что-то доказать?

Отцу, кому же еще.

Проблема-то в том, что старику на все это глубоко наплевать.

Бесс получила от Майкла в понедельник план квартиры. Он прислал его вместе с запиской. Знакомый почерк на бланке фирмы.

«Бесс, это план квартиры, как я обещал. Я обдумал идею зеркал в галерее. Действуй. Я думаю, мне понравится. Я думал о том, что ты мне сказала перед уходом, и, кажется, понял, что во многом должен был измениться и не сделал этого. Может быть, мы поговорим об этом еще. Был рад тебя снова увидеть. Майкл».

Она почувствовала, как у нее затрепетало сердце при виде его почерка. Странно, но она чувствовала то же самое и при виде его мокрой зубной щетки, мокрого полотенца – вещей, которых он касался, держал, с которыми работал. Она перечитала записку четыре раза, представляя, как его красивые руки держат ручку, когда он пишет. «Может быть, мы поговорим об этом еще». Предложение было не слишком настойчивым. Правда ли, что он был рад увидеть ее снова? Был ли он так же напряжен, как и она, когда они сидели вместе в одной комнате? Хотелось ли ему, как и ей, поскорее остаться одному?

Майклу позвонила Лиза. – Привет, папа. Как дела?

– Все в порядке. А у тебя?

– Очень занята. Горю синим пламенем. Мне и в голову не приходило, что перед свадьбой нужно так много сделать. Ты в субботу свободен?

– Если тебе это нужно.

– Вы, мужчины, должны встретиться в «Джингисс формэл уэр» и выбрать смокинги.

– Смокинги?

– Ты в нем будешь сногсшибателен, папа.

Майкл улыбнулся:

– Ты так думаешь, хм… Где и во сколько?

– В два часа, в Нейплвуд.

– Я там буду.

Рэнди не думал увидеть отца в «Джингисс формэл уэр», когда входил туда в два часа в субботу. Майкл беседовал с Марком и Джейком Пэдгеттами. Рэнди остановился. Марк, увидев, поспешил к нему, протянул руку:

– Ну, вот последний. Привет, Рэнди, спасибо, что пришел.

– Ну, вот еще. Джейк пожал ему руку:

– Привет, Рэнди.

– Мистер Пэдгетт…

Остался лишь Майкл. Он тоже протянул руку:

– Рэнди.

Рэнди заглянул в темные глаза отца и почувствовал, что ему делается плохо: так хочется, чтобы они обнялись и он мог сказать: «Привет, папа». Но он не называл Майкла отцом слишком долго. Слово просто рвалось у него из горла. Глаза Майкла были так похожи на его собственные, что казалось, он смотрится в зеркало, пока отец ждет с протянутой рукой.

Наконец он пожал руку Майклу и сказал:

– Привет.

Майкл покраснел и крепко стиснул руку сына. Рэнди еще долго чувствовал это прикосновение отцовской руки.

Подскочил молодой светловолосый продавец:

– Все здесь, джентльмены? Пожалуйста, сюда.

Они прошли за ним в примерочную с зеркалом и ковром на полу. Сначала Марк и его отец, оставив Майкла и Рэнди за собой. Они неловко замешкались, прежде чем Майкл вежливо пропустил Рэнди вперед. Комната была полна смокингов самых различных цветов – от черного до розового. В ней пахло горячим портновским утюгом.

– Невесты тоже часто приходят. Но раз вы один, то, наверное, уже договорились о цвете.

– Платье подружки невесты абрикосового цвета. Она сказала, что я сам могу решать, какого цвета должен быть смокинг.

– А-а, хорошо. Тогда я предлагаю слоновую кость с абрикосовой розеткой в петлице, слоновая кость – это всегда элегантно, а сейчас это модный цвет. У нас несколько фасонов, самый популярный – Кристиан Диор.

Продавец продолжал болтать. Майкл и Рэнди напряженно ощущали присутствие друг друга, с трудом приходя в себя от неожиданной встречи.

Им выбрали смокинги с атласными отворотами, гофрированные рубашки, галстуки-бабочки и открытые кожаные туфли.

Они сняли свои пиджаки, встали перед зеркальной стеной, и с них сняли мерки – шея, руки, грудь, плечи, талия, внешние швы. Они примеряли брюки с атласными полосками по бокам, стояли в одних носках перед зеркалом, застегивали молнии и бросали тайком взгляды друг на друга, быстро отводя глаза.

Они примеряли самые разные рубашки, пробовали к ним различные галстуки, и оба вспоминали то время, когда Рэнди был мальчиком, а Майкл – молодым отцом. Как Рэнди мазал лицо кремом для бритья и брился бритвой без лезвий, а он, отец, стоял за его спиной и брился настоящей. Вспоминали время, когда стояли рядом и Рэнди задумчиво говорил: «Ты думаешь, папа, что я когда-нибудь стану выше тебя?» И вот он стал выше, на целый дюйм, совсем взрослый. И испытывал к отцу, мягко говоря, недоброжелательность.

– Длина сорок два, сэр, – сказал продавец.

Майкл натянул на себя смокинг, пахнущий жидкостью для сухой чистки, оправил манжеты и воротник. Продавец кругами ходил вокруг него. Марк отпустил какую-то шутку, и Рэнди засмеялся. Джейк сказал:

– Никогда раньше не носил этой обезьяньей одежды, а вы, Майкл?

– Только один раз.

«На своей собственной свадьбе».

Когда примерка была закончена, они надели свою одежДу, застегнули поплотнее пальто и вышли из примерочной. Сновали субботние покупатели. Из кондитерского отдела напротив шел запах свежеиспеченных булочек. Марк и Джейк пробирались к выходу, оставив отца и сына позади. Каждый новый шаг отдавался болью в груди Майкла, по мере того как уменьшались его шансы. С его губ был готов слететь вопрос, но он боялся нарваться на грубость.

Возле стеклянных дверей он все-таки решился:

– Послушай, я не обедал. А ты?

Он попытался сказать это небрежно, но слова застревали в горле.

– Я перехватил гамбургер, – соврал Рэнди.

– Точно? Смотри, я угощаю.

На какой-то момент их взгляды сомкнулись. Возникла надежда. Майкл почувствовал, что Рэнди колеблется.

– Спасибо. Я встречаюсь с друзьями.

Майкл ничем не выдал своего разочарования:

– Ну что ж, может быть, в другой раз.

– Да, конечно.

Обоим было тяжело так, что останавливалось сердце. Но шесть лет – долгий срок, а иные грехи вообще не прощаются. Они вышли из универмага через разные двери, пошли в разные стороны, унося, каждый по-разному, свою боль.

Как кающийся грешник совершает паломничество в святые места, так и Рэнди ехал в центр Стилуотера в магазин матери. Он не хотел встречаться с друзьями. Да их у него, собственно, и не было. Ему хотелось увидеть мать после того, как он отверг попытку сближения, предпринятую отцом.

В магазине были покупатели, за прилавком стояла Хидер.

– Привет, Хидер, мама здесь?

– Здесь я, здесь, наверху, – откликнулась Бесс. – Поднимайся.

Он прошел вверх по лестнице, наклонив голову, чтобы не удариться о потолок.

– Какой сюрприз!

Бесс повернулась к нему лицом. Она сидела во вращающемся кресле, забравшись в него с ногами в черных туфельках на высоких каблуках.

Он почесал голову:

– Да, пожалуй.

Бесс посмотрела на него внимательнее:

– Что-то случилось?

Рэнди пожал плечами.

Она наклонилась, убрала с соседнего стула книги, сбросила на пол образцы тканей.

– Ну вот… Садись.

Он сел.

– Что такое?

Рэнди откинулся на спинку стула, положил локоть на колено и уставился на голубой резиновый рант своих кроссовок «Рибок».

– Я только что видел отца.

– О-о!

Восклицание вырвалось у нее от неожиданности. Она откинулась на спинку стула. Руки ее лежали на старых деревянных подлокотниках кресла, в одной она держала желтый карандаш, в другой зажала красный ластик.

– Где?

– Мы вместе примеряли смокинги.

– Разговаривали?

Рэнди плюнул на палец и стал оттирать грязь на подошве.

– Вообще-то нет.

Он потер еще.

– Он звал меня пообедать, но я отказался.

– Почему?

Рэнди оставил в покое кроссовки и поднял голову:

– Почему! Черт побери, ты знаешь почему.

– Нет, не знаю. Скажи мне. Если ты отказался и тебя это так волнует, почему же ты не пошел с ним?

– Потому что я его ненавижу.

– Это правда?

Их глаза встретились.

– Почему я должен был с ним идти?

– Потому что так поступил бы взрослый человек. Потому что так строятся взаимоотношения, так исправляются ошибки. И потому что, я думаю, тебе хотелось пойти. Но после шести лет нужно было наступить на свою гордость, а это трудно.

Рэнди взвился:

– А почему я должен наступать на эту самую гордость, если я ничего ему не сделал. Это он во всем виноват!

– Не так громко, Рэнди, – попросила она. – Внизу покупатели.

Рэнди сказал шепотом:

– Это он меня бросил. Не я его.

– Ты не прав, Рэнди, он бросил не тебя, а меня.

– А это не одно и то же?

– Нет, ему было очень больно расстаться с тобой и с Лизой. Он много раз пытался увидеться с вами, но я этого не допускала.

– Но…

– И за все годы ты ни разу меня не спросил, почему он меня бросил.

– Что ты имеешь в виду? Из-за Дарлы, конечно.

– Дарла была симптомом, не болезнью.

Скривившись, Рэнди сказал:

– Да брось, мам. Кто это тебе внушил? Он?

– Я тут устроила экзамен своей совести и поняла, что в разводе был виноват не только твой отец. Мы очень любили друг друга в свое время, ты знаешь. Когда мы только поженились, когда у нас родились вы, ну, в общем, не было семьи счастливее. Ты помнишь это время?

Рэнди сидел, как сидят на последних секундах запасные игроки баскетбольной команды, когда та проигрывает. Он уставился в пол между своими кроссовками и не отвечал.

– Ты помнишь, когда все это стало меняться?

Рэнди молчал.

– Помнишь? – мягко повторила она.

Он поднял голову:

– Нет.

– Это началось, когда я вернулась в колледж. И знаешь почему?

Рэнди молча глядел в пол и ждал.

– Потому что у меня на твоего отца вообще не оставалось времени. Я приходила домой вечером, и надо было заботиться о семье, делать все по дому, это кроме занятий. И я так погрузилась во все это, что упустила главное – взаимоотношения с твоим отцом. Я злилась на него за то, что он не помогал мне по дому, и тут он действительно виноват. Но я ни разу не попросила его по-хорошему, мы "и разу не обсудили с ним это. Вместо этого я или злобствовала, или ходила, сжав губы, и считала себя мученицей. Это стало постоянным предметом ссор. Он отказывался помогать мне, а я отказывалась попросить его об этом. Потом включились вы, но вы были еще такими маленькими и не справлялись. Все у нас шло наперекосяк. Ну, и если так было во всем доме, представляешь, что было в спальне?

Рэнди молча смотрел на мать.

– Ничего. А если в спальне ничего не происходит между мужчиной и женщиной, то это смертный приговор их отношениям как мужа и жены. И в этом была виновата я, а не твой отец… Поэтому и появилась Дарла.

Щеки Рэнди порозовели. Бесс повернула свой стул и положила локти на колени.

– Ты достаточно взрослый, чтобы услышать это, Рэнди. Ты достаточно взрослый, чтобы воспринять это как урок. Когда-нибудь ты женишься. Поначалу это будет ложе из роз, а затем начнутся банальности, и ты перестанешь делать именно те мелочи, которые были частью вашей любви вначале. Ты перестанешь говорить «доброе утро», ставить в шкаф ботинки, когда он это забудет, приносить домой его любимые напитки. Тебе в конце концов не по дороге, ты спешишь. А когда он скажет: «Давай прокатимся на велосипеде после ужина», ты ответишь «нет», потому что у тебя был тяжелый день. Он поедет один, а ты не подумаешь, что если бы поехала с ним, то и усталость была бы немножко меньше. А если он вечером задержался в душе, то ты плотнее закутываешься в одеяло и притворяешься, что давно спишь. Потому что – хочешь верь, хочешь нет – ты начинаешь считать секс обязанностью. И очень скоро ты перестаешь хвалить, а только все критикуешь. Приказываешь, а не просишь. И очень скоро твой брак распадается. – Какое-то время они молчали, затем Бесс спокойно продолжила:

– Я помню, как незадолго до того, как мы расстались, твой отец сказал мне: «Мы больше не смеемся, Бесс». И это действительно было так. Смеяться нужно, как бы ни было тяжело. Смех держит на плаву. И в общем-то когда один человек старается заставить другого смеяться, это показывает его любовь. Правда? Этим он говорит: «Я о тебе беспокоюсь, я хочу, чтобы ты был счастлив». Твой папа был тогда прав. Мы перестали смеяться.

Пружины под сиденьем издавали звук при каждом движении Бесс, и Рэнди смотрел на ее скрещенные ноги. Снизу доносилось – тт-тт-тт. Это Хидер закрывала кассу, затем она выключила лампы на фасаде и крикнула:

– Я ухожу. Я запру переднюю дверь снаружи.

– Спасибо, Хидер. Счастливого отдыха!

– Вам тоже. Пока, Рэнди!

– Пока, Хидер, – откликнулся он.

Когда она ушла, внизу стало совсем тихо. Стало еще интимнее. Лишь лампа на столе Бесс отбрасывала свет цвета бренди на ее отодвинутую работу.

Она продолжала так же негромко и спокойно:

– Я недавно говорила с бабушкой Дорнер. После того как встретилась с твоим папой у Лизы. Я попросила ее сказать мне – прошло так много времени, – почему она ни разу, пока шел развод, не взяла мою сторону. Бабушка сказала примерно то, что я сказала тебе сейчас, и даже больше.

Рэнди снова посмотрел матери в глаза. Она заговорила взволнованно и доверительно наклонилась к нему:

– Послушай меня, Рэнди. В течение шести лет я объясняла тебе, почему ты должен винить своего отца. А сейчас, в течение нескольких минут, пытаюсь объяснить тебе, почему ты должен винить меня. Но суть-то в том, что ты не должен винить никого. Твой отец и я, мы оба виноваты в том, что наш брак распался. Каждый из нас делал ошибки. Каждый из нас страдал. Каждый из нас обвинял. Тебе тоже было больно, и ты тоже обвинял…

Бесс взяла руку сына в свою.

– Я понимаю… но настало время посмотреть на все по-другому, дорогой.

Он глядел на их соединенные руки. Она ему показалась совершенно несчастной.

– Я не знаю, мама.

– Если смогла я, то сможешь и ты.

Бесс сжала его руку, словно напутствуя.

Он не двигался и не отвечал.

Прошло несколько минут. Бесс повернулась к столу и начала бездумно перебирать бумаги. Она скрепила несколько листов и снова повернулась к Рэнди:

– Ты с каждым днем все больше на него похож. У меня временами обрывается сердце, когда я вижу, что ты стоишь так, как стоял он, усмехаешься, как он.

Бесс потянулась к нему и взяла обе его руки в свои, ладонь к ладони.

– У тебя его руки. Его глаза.

Она заглянула в них и после небольшой паузы мягко улыбнулась.

– Попробуй отрицать, что ты – точно как он. И от этого всего больнее. Да, любимый?

Рэнди не отвечал, но было видно, что сегодняшний день оставил глубокое впечатление.

– Хорошо. – Она отодвинулась и посмотрела на часы:

– Уже поздно, и мне еще нужно поработать, пока здесь тихо.

– Когда будешь дома?

– Примерно через час.

– Что тут такого важного? Сегодня суббота.

– Вообще-то я делаю работу для твоего отца. Я буду оформлять его новую квартиру.

– И когда ты начала этим заниматься?

– Я смотрела ее на прошлой неделе.

– Потому что вы снова собираетесь быть вместе или еще почему-то?

– Нет, мы не собираемся быть вместе. Я просто выполняю его заказ.

– А ты хочешь быть снова вместе?

– Нет, но я лучше себя чувствую, когда мы общаемся не как враги. Знаешь, ненависть разрушает. Послушай, мой дорогой, мне действительно нужно еще поработать.

– Да… конечно…

Рэнди поднялся, сделал несколько шагов и выпрямился, когда это позволила высота потолка. Он повернулся к матери:

– Ну, увидимся дома. Приготовишь ужин, когда придешь?

Бесс пронзило чувство вины:

– Боюсь, что нет. У меня свидание с Кейтом.

– А-а… хорошо…

– Если бы я знала, то я бы…

– Нет… нет… черт возьми, я не ребенок. Обойдусь сам.

– Что ты будешь делать?

– Да, наверное, пойду в клуб, там сегодня новый оркестр.

– Увидимся дома через час.

Когда Рэнди ушел, Бесс пыталась вернуться к своим калькам, но лишь сидела, уставившись на них, с карандашом в руке. Сегодня был один из тех редких вечеров, когда Рэнди действительно хотел побыть с ней. Она оттолкнула его и чувствовала себя совершенно опустошенной. Но как она, мать, могла предугадать? Ему девятнадцать, ей сорок. Они живут в одном доме, но каждый сам в себе. Вечерами в субботу он почти никогда не оставался дома, приготовь она хоть обед из пяти блюд.

Но, как она себя ни убеждала, чувство вины оставалось. Она подумала: «Если бы Майкл и я не развелись, мы были бы дома вместе, когда Рэнди нуждался в нас. И вообще, если бы мы не развелись, ему просто не было бы так одиноко». И ей стало от этого лишь тяжелее.

На улице, неподалеку от «Синего ириса», Рэнди захлопнул дверцу своей машины, запустил мотор и остался сидеть, наблюдая, как запотевают от его дыхания ветровые стекла и покрываются изморозью. Улицы Стилуотера были безлюдны. Сдвинутый в груды на обочины тротуара грязный снег отражал огни светофора. Стемнело. К половине седьмого на улицах появится много машин, люди будут спешить в рестораны. Но в это время субботнего дня город был как после ядерной катастрофы – на улицах ни души. На Мэйн-стрит появилась снегоуборочная машина. Было слышно, как она пыхтит. Он подождал, пока она доедет до угла, развернется к мосту и направится на восток, в Висконсин.

Он не хотел ехать домой.

Он не хотел ехать к Берни.

Он не хотел встретиться с девушкой.

Он не хотел никакой еды из закусочной.

Он решил поехать к бабушке Дорнер. Она неизменно была в хорошем настроении, у нее всегда было что-то поесть, да и ее новый дом ему просто нравился.

Стелла Дорнер открыла дверь и обняла его:

– Привет, Рэнди Куррен. Привет, красавец. Что ты делаешь здесь в субботу вечером?

Она пахла, как парфюмерный магазин. Волосы взбиты, нарядное синее платье.

– Приехал к своей лучшей подружке.

Когда он выпустил ее из своих объятий, она засмеялась и, подняв руки, стала вдевать в левое ухо сережку.

– Ты чертов враль, но мне это нравится.

Она повернулась кругом в своей юбке-клеш.

– Как я тебе?

– Убийственно.

– Надеюсь, что он тоже так думает. У меня свидание.

– Свидание!

– Да, он тоже чертовски красив. У него сохранились все волосы, все зубы и желчный пузырь. И все остальное, грешное, я думаю, тоже в порядке.

Рэнди засмеялся.

– Я познакомилась с ним на аэробике. Он пригласил меня потанцевать.

Рэнди развернул ее, как в вальсе.

– Брось его, пойдем лучше со мной.

Стелла засмеялась и оттолкнула его.

– Найди себе другую девушку. Кстати, она у тебя есть?

– Мм… положил тут глаз на одну.

– А что с ней такое?

Она любовно потрепала его по руке и пошла в спальню, стуча каблуками.

– Как вообще дела?

– Отлично.

Он прошел в гостиную. Как и вся квартира, она была ярко освещена, звучала музыка, у стеклянных дверей стоял мольберт.

– Я слышала, что ты будешь на свадьбе шафером, – крикнула Стелла из противоположного конца квартиры. – А еще я слышала, что ты скоро будешь дядей.

– Ты можешь в это поверить?

– А я похожа на прабабушку?

– Шутишь? Послушай, баб, это ты нарисовала эти фиалки?

– Да. Тебе нравится?

– Бог мой, отлично. Я не знал, что ты рисуешь.

– Я тоже не знала. Это забавно.

В спальне, ванной и холле погас свет, и Стелла появилась в гостиной. На ней было такое же ожерелье, как серьги.

– Нашел оркестр, с которым будешь играть?

– Не-а.

– Ищешь?

– Да так… давно не искал.

– Как же ты его найдешь, если не ищешь?

В дверь позвонили, и Стелла сказала:

– О! Вот и он!

Она выскочила в прихожую, Рэнди пошел за ней, чувствуя себя стариком.

У вошедшего мужчины были вьющиеся седые волосы, лохматые брови, твердый подбородок. Хорошо сшитый костюм отлично сидел на нем.

– Джил, – сказала Стелла, – это мой внук Рэнди. Он заскочил на минутку. Рэнди, это Джилберт Харвуд.

Они пожали друг другу руки. Рукопожатие Джила было сердечным. Чуть поболтали, но Рэнди видел, что они спешат.

Через несколько минут он сидел в своей машине и наблюдал, как бабушка уезжает со своим кавалером. Еще более голодный, еще более одинокий.

Он поехал назад к Маккасик-лэйн, к стоянке на Овенс-стрит, и сидел там, наблюдая, как собираются машины. Затем припарковался, вошел в людный пивной бар, сел на высокий стул и заказал кружку бочкового пива. В помещении было накурено. Судя по запаху, крутился гриль. У посетителей были большие животы, грубые голоса, на лицах красные прожилки.

Рядом с Рэнди сидел парень в фуражке посыльного, голубых джинсах и майке под грязной засаленной жилеткой. Он взглянул на Рэнди из-под опухших век:

– Как дела?

– Хорошо… – ответил Рэнди, хлебнув из кружки.

Они сидели почти плечом к плечу, потягивая пиво и слушая старую песню Рэнди Трэвис, шипение мяса, жарящегося на гриле в кухне, раздававшиеся время от времени взрывы смеха. Кто-то вошел. Струя холодного воздуха прошлась по ногам. Рэнди наблюдал, как восемь лиц над восемью стульями у стойки бара повернулись посмотреть, кто пришел, а затем вновь безразлично уставились в кружки. Он допил свою, встал, вытащил монету из кармана и набрал по автомату номер Лизы.

По ее ответу чувствовалось, что она спешит.

– Привет, Лиза. Это Рэнди. Ты занята?

– Вообще-то да. Марк здесь, и мы готовим кое-что к ужину у друзей. Руки по локоть в масле.

– А, ладно. Я просто хотел узнать, не хотите ли вы посмотреть видик. Я бы захватил кассету.

– Черт возьми, извини, Рэн. Не сегодня. Завтра я буду дома.

– Я тогда, может быть, заскочу. Привет Марку.

В машине Рэнди включил мотор, нажал кнопку радио, положил руки на руль. Икнул, рыгнул и принялся рассматривать огни в домах на Овенс-стрит. Что они там все делают? Ребятишки ужинают с родителями. Молодые пары друг с другом. Что бы сказала Марианна Пэдгетт, если бы он позвонил и пригласил ее куда-нибудь? Дьявол, у него нет денег, чтобы сводить ее в приличное место. Он потратил шестьдесят долларов на марихуану. Бак машины почти пустой. Нужно делать очередной взнос за барабаны. Зарплата только в пятницу.

Хреново.

Он положил лоб на ледяной руль. От холода заломило шею и затылок.

Рэнди представил себе лицо отца в зеркале рядом со своим, когда они примеряли смокинги. Интересно, куда бы они пошли обедать, если бы он согласился, о чем бы разговаривали?

Он посмотрел на часы. Еще нет семи. Его мать сейчас дома, собирается в ресторан с Кейтом, если он сейчас приедет домой, то нарвется на них и помешает. У матери на лице опять появится выражение вины, что она оставляет его одного, как тогда, в магазине, когда он открыл свой большой рот и спросил ее, приготовит ли она ужин.

У всех кто-то был. У него не было никого.

Он полез в карман, достал трубочку, мешочек с марихуаной.

– Да пошли вы все подальше!

Глава 8

Бесс и Кейт ужинали в «Лидо». Над их столиком возвышалось украшенное миниатюрными лампочками дерево в кадке. Министроне был густым и острым, паштет – нежным и пряным, суфле из цыплят – изысканным. Теперь они наслаждались десертом и пили вино.

– Итак… – сказал Кейт, глядя на Бесс сквозь сильные очки, увеличивающие его глаза на круглом лице. Песочного цвета волосы начали редеть, и свет от лампочек свободно проникал между прядями. – Я весь вечер жду, когда ты назовешь имя Майкла.

– Почему?

– Разве не ясно?

– Нет, не ясно. Почему я должна упомянуть Майкла?

– Ты ведь видела его недавно. Не так ли?

– Видела, даже три раза, но не пойму, на что ты намекаешь.

– Три раза?

– Вряд ли можно готовиться к Лизиной свадьбе и не видеть его.

– Один раз – когда тебя Лиза подставила. Еще раз – у твоих будущих родственников… – Кейт загнул два пальца. – А когда же третий?

– Кейт, мне не нравится, что ты меня допрашиваешь.

– В чем же я виноват? После того как он появился на горизонте, я вижу тебя первый раз.

Бесс прижала руку к груди:

– Я развелась с ним. Ты забыл?

Кейт глотнул вина и поставил рюмку на стол.

– Это ты, кажется, забыла. Я все еще жду. Так когда вы с ним виделись в третий раз?

– А если я скажу, ты перестанешь меня обличать?

Какое-то время он молча смотрел на нее, затем кивнул и взял ложку.

– Я смотрела его квартиру. Я буду оформлять ее как дизайнер. Пойдем-ка отсюда.

Держа ложку над вазочкой с мороженым, Кейт спросил:

– Поедем ко мне сегодня?

Бесс чувствовала, что он неотрывно за ней наблюдает. Она съела ложечку мороженого, встретилась с ним взглядом и ответила:

– Думаю, что нет.

– Почему?

– У меня завтра много дел. Я хочу встать рано и пойти в церковь. Рэнди меня беспокоит, чувствую, что мне надо быть сегодня дома.

– Ты думаешь обо всем и обо всех, кроме меня.

– Извини, Кейт, ноя…

– Твои дети, твой бывший муж. Все это важнее, чем я.

Бесс мягко возразила:

– Ты требуешь очень многого.

Он наклонился к ней и прошептал со злостью:

– Я ведь сплю с тобой. Разве у меня нет прав?

Он наклонился так близко, что она видела крапинки в зрачках его зелено-карих глаз. Его возмущение не тронуло ее, она устала препираться с ним.

– Нет. Мне жаль, но нет.

Он отодвинулся, сжал губы:

– Я много раз просил тебя выйти за меня замуж.

– Я была замужем, Кейт, и больше не хочу.

– Почему ты тогда со мной встречаешься?

Бесс ответила не сразу:

– Я думала, что мы друзья.

– А если мне этого недостаточно?

– Дело твое.

Его мороженое превратилось в зеленую жижу. Он отодвинул его и глубоко вздохнул:

– Я думаю, нам действительно лучше уйти.

В гардеробе он подал ей пальто. При выходе придержал дверь. Открыв дверцу своей машины, подождал, пока она сядет. Они пристегнули ремни и поехали в полном молчании. Бесс оставила свою машину перед его домом. Он проехал мимо, остановился перед дверью гаража и вышел, чтобы ее открыть. Въехав внутрь, выключил свет и мотор, Бесс отстегнула свой ремень. Ни один не произнес ни слова.

Свет уличного фонаря не проникал в машину, и они сидели в темноте. Остывая, затихал мотор. Ноги Бесс начали мерзнуть. Из-за того, что не было тепла в сердце, стало еще холоднее. Она повернулась к Кейту и положила руку на сиденье между ними.

– Кейт, наверное, нам следует расстаться.

– Нет! – закричал он. – Я чувствовал, что это надвигается, но я не хочу.

Он обнял Бесс. Объятие было неуклюжим, из-за того что оба были в пальто.

– Ты никогда не давала мне реального шанса. Ты всегда была от меня далека. Может быть, это из-за меня. Если я что-то делал не так, я постараюсь измениться. Мы справимся со всем этим. У нас может быть прекрасная жизнь. Я знаю. Пожалуйста, Бесс…

Он грубо поцеловал ее, намочив ей рот и наполнив его запахом вина. Ей было противно и хотелось вырваться. Он отстранился от ее губ, но взял ее голову в руки, прислонившись лбом к ее лбу.

– Пожалуйста, Бесс, – прошептал он. – Мы вместе уже три года. Мне сорок три, и я не хочу искать кого-то еще.

– Кейт, оставь.

– Нет… пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, пойдем ко мне. Останься со мной сегодня, Бесс, пожалуйста.

– Кейт, разве ты не видишь? Мы всего лишь удобны друг для друга.

– Нет, я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе.

– Я не могу выйти за тебя, Кейт.

– Почему? Почему не можешь?

Она не хотела делать ему больно.

– Кейт, не вынуждай меня сказать это.

Он впал в полное отчаяние, умолял:

– Я знаю почему. Я все время это знал. Но если ты дашь мне шанс, я сумею сделать так, чтоб ты меня полюбила. Я буду всем, чем ты захочешь, только дай мне возможность это доказать. Не оставляй меня.

– Кейт, прекрати. Ты себя разрушаешь.

– Мне все равно.

– Но я этого не хочу. Ты можешь дать женщине очень многое. Просто я – не та женщина.

– Бесс, пожалуйста…

Он пытался снова поцеловать ее. Его рука искала ее грудь.

– Кейт, перестань… – Она с силой оттолкнула его. – Прекрати!

Он ударился головой об окно. Оба тяжело дышали.

– Бесс, извини.

Она схватила сумочку и открыла дверь машины.

– Бесс, – умолял он. – Ну извини же!

Она выскочила из машины. Сердце ее колотилось, руки и ноги дрожали. Свежий воздух и вид стоящей неподалеку собственной машины успокаивали. Она поспешила к ней и, пробежав несколько последних метров, услышала, как хлопнула дверь его машины.

– Бесс, подожди. Я не трону тебя, – кричал он.

Она не слышала его последних слов. Захлопнув дверцу машины, она стала лихорадочно искать в сумке ключи. Звук четырех автоматически защелкивающихся замков должен был бы успокоить ее, но она продолжала дрожать. Наконец нашарила в сумке ключи и вырулила с дорожки перед его домом.

Лишь проехав четверть мили, Бесс осознала, что сидит напряженно выпрямившись, руки с силой вцепились в руль, а по щекам катятся слезы.

Она съехала на обочину и остановилась, прижавшись лбом к холодному рулю, пережидая, пока остановятся слезы и уймется дрожь. Ее отвращение и страх были неподдельны, хотя она знала, что Кейт не мог физически обидеть ее. Да, действительно, он ее любовник, но значит ли это, что он может ждать от нее большего? Она всегда держала его на расстоянии. Вот тут он прав. Она нередко отменяла встречи с ним ради дел, которые могли бы и подождать. И ее дети были для нее важнее, чем он.

Ей пришло в голову, что, может быть, и вправду дело в Майкле, что, может, есть и его роль в этом неожиданном для нее самой разрыве с Кейтом…

Она слишком много думала о Майкле всю" следующую неделю. Листая каталоги мебели и альбомы с образцами обоев, Бесс представляла себе его пустые комнаты и то, как в его пустой кухне от белой керамической плитки отражаются их голоса. Она видела его мокрое полотенце, зубную щетку, матрас на полу. Чаще всего – матрас на полу.

Она была разведена с ним, но развестись с тем, что она знала и помнила о нем, было невозможно. Бесс представляла себе, как он ходит по комнатам, одетый по-домашнему небрежно, интимно. Такое знают только жены или любовницы. Потом, напротив, представляла его свежевыбритым, с блестящими после душа волосами, готовым к выходу из дома. Она представляла его себе в костюме с галстуком, но еще без ботинок, в одних носках. Видела, как он кладет в карман свой плоский бумажник, в котором помещались лишь водительские права и две кредитные карточки. И, наконец, как он стоит, перед тем как надеть ботинки. Как открывает перочинный ножичек, который всегда носил с собой, и чистит ногти. Майкл делал это каждое утро. За время их брака Бесс ни разу не видела его с грязными ногтями. Она так любила его неизменно ухоженные руки.

Бесс принялась за его заказ сразу, хотя у нее было семь других, полученных раньше. Она знала, что он любит: длинные диваны, на которых можно вытянуться, и такие же кушетки, кресла с широкими подлокотниками. «Юэсэй тудей» за завтраком; вечером – огонь в камине; предметы с закругленными углами; настоящая кожа, рассеянный свет…

Она знала, чего он не любит: коврики, салфеточки, вьющиеся растения, беспорядок, желтый и оранжевый цвета, длинные телефонные шнуры, которые путаются; постоянно включенный телевизор.

Бесс не могла припомнить, чтобы какая-то другая работа доставляла ей такое удовольствие. И чтобы над чем-то она работала с большей уверенностью. Какая грустная ирония – сейчас она знает о его вкусах больше, чем тогда, когда обустраивала их совместный дом. Хорошо, что ей не надо сейчас ни на чем экономить.

Она позвонила ему в четверг:

– Привет, Майкл, это Бесс. У меня все готово. Когда ты можешь приехать в магазин побеседовать?

– А когда ты хочешь?

– Я говорила тебе, что стараюсь назначать такие встречи в конце дня, чтобы никто не мешал. Завтра в пять часов сможешь?

– Прекрасно. Я приеду.

На следующий день она заехала домой в половине четвертого, умылась, подкрасилась, поправила волосы, переоделась в свежеотглаженный костюм и вернулась в магазин за десять минут до встречи, чтобы успеть разложить материалы для показа и отпустить Хидер.

Все было готово вовремя. На окнах горели лампы, пахло свежим кофе, на столах ждали образцы драпировок и обоев, обивочные ткани, фотографии мебели.

Она услышала, как открылась дверь. Он вошел, и вместе с ним к ней ворвались запахи зимы и шум вечернего города. Когда дверь закрылась и шум стих, Бесс подошла к нему, улыбаясь:

– Привет, Майкл! Как дела? Я сейчас повешу на дверь табличку «Закрыто».

Она была вынуждена пройти мимо него в узком проходе между грудами материала на полу, столами, корзинами.

Бесс заперла дверь, перевернула табличку «Открыто» и повернулась к нему. Майкл рассматривал стену, завешанную до самого бордюра из синих ирисов фотографиями ее работ. Он повернулся к ней, расстегивая пальто, и заполнил собой проход. В магазине сразу стало тесно.

– Ты здорово поработала над этим помещением, – заметил он.

– Здесь тесно, на чердаке летом вообще невозможно, но, когда я думаю о том, чтобы переехать, мне всегда его жалко, и я отказываюсь от планов. Что-то меня здесь держит.

Она не могла не заметить, что он тоже готовился к этой встрече. Свежевыбрит и источает аромат одеколона «Бритиш Стерлинг».

– Можно я возьму твое пальто?

Он отдал ей серое шерстяное пальто и мягкий шарф. Ей пришлось извиниться и пройти мимо него еще раз. Вешая пальто на дверь, она уловила его слабый запах – смесь парфюмерии, свежего воздуха, его машины, его самого, всех тех запахов, которые мужчина оставляет в памяти женщины.

Бесс глубоко вздохнула и перешла к делу.

– Я все приготовила. – Она добралась до стула. – Хочешь кофе?

– С удовольствием. На улице холодно.

Он ждал, пока она поставила чашку и блюдце на кофейный столик и села в кресло справа от него.

– Спасибо. – Он сел и расстегнул пиджак. Мебель была низкой, и его колени торчали так, словно он сидел на детской скамеечке.

Майкл отхлебнул кофе, а она достала папку и вынула план его квартиры.

– Начнем со столовой-гостиной. Я покажу тебе сначала обои, чтобы ты представлял себе, на каком фоне будет мебель.

Она рассказала ему, как видит гостиную: изысканные кремовые обои, розовато-лиловые и серые тона, вертикальные жалюзи, кресла и диван перед камином, столы с крышками из дымчатого стекла, растения в горшках.

– Я помню, как ты любил вот этот цветок и поливал его, когда я забывала. Поэтому я решила расставить такие же среди мебели.

Майкл рассматривал образцы.

– Мне нравится, – подытожил он. – Пока что мне нравится все, что ты предлагаешь.

Бесс улыбнулась и продолжила:

– В столовой для приемов будет стол фирмы «Свейн» из такого же стекла на медной опоре, вокруг него – обитые тканью стулья.

В прихожей – вертикальная скульптура над трюмо от «Джей Спектр», элегантные стулья фирмы «Лабарж», обитые гобеленом.

В галерее – зеркальные стены и скульптура под лампой, по его выбору.

Письменный стол, стул, лампа, книжные полки для кабинета.

В спальнях для гостей – гарнитур из кровати и лакированного трюмо, в тканях – более яркий оттенок лаванды.

Для хозяйской спальни – черный лаковый гарнитур от «Формэйшн». Покрывало, обои и вертикальные жалюзи в одних тонах.

Гвоздь программы она приберегла напоследок: роскошный диван фирмы «Натуцци» из итальянской кожи со снимающимися подушками, бесконечно длинный, дважды загибающийся углом. Для семейной гостиной.

– Итальянская кожа – это лучшее, что можно купить за деньги, а фирма «Натуцци» не имеет тут конкурентов, – объяснила она ему. – Это дорого, но того стоит, и, уж коль скоро ты мне дал карт-бланш, я решила, что ты можешь себе позволить насладиться настоящей роскошью.

– Мм, неплохо бы. – Майкл рассматривал каталог, и она увидела на его лице знакомые ей признаки сомнения. – А поточнее? Дорого, это сколько?

– Я скажу тебе позже, а пока позволь себе пофантазировать. Шок у тебя впереди, поэтому, если ты не возражаешь, подожди…

– Хорошо, как скажешь.

– Диван можно заказать кремовый или черный: оба цвета годятся. Но лучше кремовый, на черном очень видна пыль. Подожди-ка, я тебе покажу фотографию. Он великолепен.

Нужно было еще договориться об обоях, образцах тканей и дерева, посмотреть снимки и макет меблировки. Когда они просмотрели главное, было уже полвосьмого, и она видела, что он перенасыщен всей этой информацией.

– Я знаю, что тебе нужно многое решить, но, поверь мне, это еще не все. Мы не обсудили мелочи – напольные вазы, убранство стен, лампы, но думаю, что на сегодня достаточно. Большинство клиентов обсуждают за один раз одну комнату. Обсудить всю квартиру сразу – олимпийский рекорд.

Майкл откинулся на спинку кресла, расправил плечи и вздохнул.

Она положила перед ним сколотые скрепкой листы бумаги.

– Вот те плохие новости, которые ты ожидаешь. Тут все – комната за комнатой, пункт за пунктом, плюс дополнительные расходы – с твоего согласия, конечно. Всего семьдесят шесть тысяч триста долларов.

Майкл поглядел на нее ошарашенно:

– Черт побери! Святые сумасшедшие!

Бесс откинула назад голову и засмеялась.

– Что здесь смешного? – нахмурился он.

– Я несколько лет не слышала этого. Я не знаю никого еще, кто бы так ругался.

Майкл запустил руку в волосы и надул щеки.

– Семьдесят шесть тысяч… Это просто злодейство, Бесс. Я думал, тебе можно довериться.

– Да один диван от «Натуцци» стоит восемь тысяч. А ковер пять на семь на заказ для гостиной перед камином – две тысячи. И от того, и от другого можно отказаться и сэкономить десять тысяч. Я связалась с лучшими дизайнерами. Джей Спектр, Лабарж, Хенредон – это лидеры в мебельной промышленности.

– А сколько я должен заплатить тебе?

– Все тут, – она указала на листок бумаги, – чистых десять процентов. Большинство дизайнеров берут оптовую цену плюс свои десять процентов и семьдесят пять долларов за каждый час и консультации работы над дизайном. Да уж, сумма набежит солидная. Еще учти, что понятие «оптовая цена» очень широкое и все обычно трактуют ее в своих интересах. Моя цена включает заказ и доставку, а гонорар за консультацию, как ты помнишь, всего лишь сорок долларов. Пожалуйста, сравни эти цифры, если хочешь.

Майкл внимательно просматривал расчеты. Шелест переворачиваемых страниц отсчитывал минуты. Она поднялась, налила ему новую чашку кофе, села, скрестив ноги и ожидая, пока он просмотрит все до конца.

– Цены на мебель здорово поднялись. Ты не находишь? – спросил он.

– Да, безусловно. Но и твой социальный статус тоже. У тебя теперь своя фирма, ты добился большого успеха. И твой дом должен этому успеху соответствовать. Я думаю, что со временем ты будешь приглашать домой все больше клиентов. Если оформить его, как я предлагаю, это будет свидетельствовать о твоих деловых возможностях.

Майкл смотрел на нее не мигая. Ей хотелось отвести глаза, но она выдержала его взгляд. Свет от напольной лампы слева от него высветил седеющую прядь над левым ухом, окрасил щеку в золотой цвет и бросил тень на морщинку между носом и ртом, которая появлялась, когда он улыбался. Майкл был красив той спокойной красотой, которая сулила неизбежные измены. Наверное, поэтому она бессознательно и выбрала себе некрасивого Кейта. Бесс поняла это только сейчас.

– Сколько, ты сказала, стоит этот кожаный диван?

– Восемь тысяч.

Он помолчал.

– А сколько времени уйдет на доставку?

– Обычно это двенадцать недель, но «Натуцци» доставит через шестнадцать, потому что груз идет из Италии морем. Я буду откровенна с тобой: у них были последнее время проблемы с забастовками докеров, это может все еще больше задержать. Но бывает и наоборот: мы звоним изготовителю, и нам говорят, что у них уже есть эта вещь с нужной нам обивкой, тогда – шесть недель. Но в среднем все-таки двенадцать.

– А каковы гарантии?

– Ты о дефектах? У этих фирм солидная репутация. Они все контролируют, если же это не делает фирма, то делаю я.

– А обои, занавески? Сколько их ждать?

– Я сделаю заказ тут же, и окна будут оформлены через шесть недель. Обои значительно быстрее. Вполне возможно, что они будут наклеены за две недели.

– И ты за всем этим следишь?

– Абсолютно. У меня есть свои мастера, я с ними сама свяжусь, тебе не придется об этом беспокоиться. Все, что от тебя требуется, это позаботиться, чтобы они попали в квартиру, когда придут.

Ее расчетные листы все еще лежали у него на коленях. Он посмотрел на верхний и выдвинул нижнюю губу.

Бесс сказала:

– Я должна предупредить тебя. Я буду часто болтаться в твоей квартире. Я всегда проверяю, как наклеены обои, как повешены занавески. Предпочитаю заметить недоделки сразу и сама, а не выслушивать потом жалобы. Проверяю мебель, обивку. Тебя это не смущает?

– Нет.

Бесс собрала чертежи и складывала их в папку.

– Конечно, это очень дорого, Майкл. Тут нечего и говорить. Но любой дизайнер, которого ты наймешь, возьмет кучу денег. У меня же перед ними всеми преимущество: я знаю тебя и твои вкусы.

Их взгляды встретились. Она наклонилась вперед, удерживая на коленях кипу бумаг.

– Наверное, ты права, – согласился он.

– Конечно, права. Ты ведь всегда любил кожу. И ты будешь в восторге от итальянского дивана, богатого ковра перед камином, зеркальных стен в галерее. Ты все это полюбишь.

«Ты бы тоже полюбила», – подумал он, потому что тоже хорошо ее знал. Знал, что это и ее любимые тона, тот стиль и дизайн, которые нравились ей. На какой-то момент он позволил себе представить, что она спланировала это все и для себя, как раньше.

– Можно мне это обдумать?

– Конечно.

Бесс встала. Он тоже поднялся. Она наклонилась убрать чашку с блюдцем.

Майкл посмотрел на часы:

– Почти восемь, и я проголодался. А ты?

– А ты не слышал, как у меня бурчит в животе?

– Может быть, мы… – Он взвешивал слова, прежде чем произнести:

– Может быть, мы перекусим вместе?

Она могла отказаться. Сказать, что лучше пойдет домой к Рэнди. Но сегодня пятница, и уже восемь, и Рэнди будет где угодно, только не дома. Бесс просто могла положиться на здравый смысл и не искать объяснений. Но дело было в том, что ей было хорошо в его обществе и хотелось продлить это состояние еще на час-другой.

– Мы можем пойти в «Фрахт-хауз», – предложила она.

Он улыбнулся:

– Они все еще готовят эти обжигающие моллюски?

Она улыбнулась:

– Точно.

– Тогда пошли.

Бесс заперла магазин, и они ушли, оставив освещенной лишь витрину «Синего ириса». На улице гулял ветер, раскачивая фонари и путая электропровода.

– Поедем на машине? – спросил он, – Там в это время припарковаться – целая проблема. Лучше пешком, если ты не возражаешь.

Нужно было пройти всего два квартала, но ветер просто сбивал с ног, взвивал ввысь полы пальто, и Бесс была вынуждена взять их в руки, стараясь в то же время как-то удержаться на своих высоких каблуках.

Майкл взял ее под руку, прижав локоть к себе, и они двинулись, наклонив голову вперед. За углом Мэйн-стрит ветер, казалось, совсем осатанел.

Прикосновение его руки было знакомым и приятным.

«Фрахт-хауз» оправдывал свое название. Реликвия из красного кирпича, он смотрел на реку и железную дорогу. С задней его стороны через шесть очень высоких дверей с арками когда-то вносили и выносили фрахтовый груз, доставляемый по железной дороге и по реке. Внутри высокие окна-двери выходили на огромную деревянную веранду со стороны реки. Летом над ее столиками пестрели разноцветные зонтики. Сейчас, в холодном феврале, окна были покрыты инеем, а зонтики свернуты. Внутри было тепло, и пахло божественно.

Расстегивая пальто, Майкл говорил с хозяйкой, которая просматривала свои записи.

– Места освободятся минут через пятнадцать. Вы пока можете посидеть в баре, я позову вас.

Они остались в пальто и вскарабкались на высокие стулья за маленьким квадратным столиком.

– Не помню, когда я был тут в последний раз, – заметил Майкл.

– Я тут тоже не часто бываю. Иногда забегаю на ленч.

– Если я не ошибаюсь, мы отмечали тут десятую годовщину.

– Нет, десятую мы отмечали в Атланте.

– Да-да, ты права.

– Мама взяла детей, и мы уехали на уик-энд.

– Но какую-то мы отмечали здесь?

– Может быть, одиннадцатую? Не помню, они все немного перепутались.

– Но в каждую мы всегда что-то придумывали.

Она в ответ улыбнулась.

Подошла официантка и положила на стол две салфетки-подставки.

– Что ты будешь? – спросила Бесс.

– Бутылку «Мичелоб».

– Я тоже.

Когда девушка отошла, Майкл спросил:

– По-прежнему любишь пиво?

– Почему я должна изменить своему вкусу?

– Не знаю. Новый бизнес. Новый имидж. Ты больше похожа на женщину, которая пьет вино из высокого бокала на тонкой ножке.

– Извини, что тебя разочаровала.

– Вовсе нет. Мы попили вместе немало пивка.

– Мм… да, много. Особенно летом, когда душными вечерами сидели на веранде и смотрели на реку, на лодки…

Принесли пиво, и после небольшого препирательства – кто должен платить – каждый заплатил за свое. И он, и она предпочитали пить прямо из горлышка.

Сделав пару глотков, Майкл спросил:

– А что ты теперь делаешь душными летними вечерами, Бесс?

– Чаще всего беру работу домой. А ты?

Он подумал.

– Да, с Дарлой ничего не было такого, что запомнилось. Мы оба поздно приходили с работы, а после этого просто пребывали под одной крышей. Она одна уходила за покупками. Или в парикмахерскую. Когда еще была жива мама, я ездил к ней раз в неделю стричь лужайку. После инсульта она не могла это делать сама.

– Дарла с тобой туда не ездила?

Майкл отковырнул большим пальцем наклейку на бутылке.

– Со вторыми женами все по-другому. Семейные связи не столь тесны.

Он отхлебнул еще пива и встретился с ней взглядом поверх бутылки. Бесс опустила глаза, а он тем временем рассматривал крошечное пятнышко губной помады на ее бутылочке. Она сидела, поставив высокий каблук на медное кольцо стула, колени ее были сдвинуты. Бог мой, она прекрасно выглядела.

– Знаешь, – продолжал Майкл, – истинные католички против развода, и моя мать никогда не признавала моего второго брака. Она была вежлива с Дарлой, но даже для этого ей требовались усилия.

Бесс подняла глаза. Майкл по-прежнему разглядывал ее.

– Я думаю, Дарле это было тяжело.

– Да, – согласился он и сменил позу.

Подошла хозяйка и пригласила:

– Для вас готова кабинка, мистер Куррен.

Они оказались в коробке с тремя стенами до потолка и маленькой висячей лампой. Майкл, едва открыв меню, тут же захлопнул его. Бесс старательно изучала, чувствуя, что он смотрит на нее и ждет.

Бесс закрыла карту и подняла на него глаза:

– Что?

– Ты хорошо выглядишь.

– О Майкл, перестань!

Она почувствовала, что краснеет.

– Ладно, ты выглядишь плохо.

Она засмеялась:

– Ну что ты на меня уставился?

– Извини, – сказал он, но не отвел взгляда. – На этот раз ты хоть не рассердилась.

– Рассержусь, если не перестанешь.

Официантка подошла взять заказ.

Майкл сказал:

– Мне сандвич с цыпленком-гриль и миску моллюсков.

Бесс усмехнулась: она решила заказать то же самое. Такое с ними часто случалось, когда они были женаты, и они обычно смеялись, что их вкусы стали схожи. И что они, наверное, со временем станут похожи и внешне. Ведь говорят, что так бывает, когда люди долго женаты.

Какую-то секунду Бесс колебалась, не заказать ли что-то другое, но упрямо решила не обращать внимания на это совпадение.

– То же самое.

Майкл посмотрел на нее с подозрением.

– Ты не поверишь, но я решила заказать это еще до того, как ты озвучил заказ.

– О… – только произнес он.

Принесли моллюски, и они дружно занялись ими.

Затем Майкл сообщил:

– Я видел Рэнди в прошлую субботу. Спросил его, не хочет ли он пообедать со мной, но он отказался.

– Он рассказывал.

Она расправилась с моллюсками и отодвинула миску. Он тоже закончил, и официантка забрала посуду. Когда она ушла, Майкл сказал:

– Я много думал о нашем последнем разговоре.

Бесс затаила дыхание.

– Думал о нашей вине. Ты была права, когда упрекала меня в том, что я тебе не помогал. Мне следовало помогать, когда ты вернулась в колледж. Теперь я понимаю, что это было нечестно – нагружать всем одну тебя.

Она ждала, что он добавит «но»… и извинится. Но он этого не сделал, и она приятно удивилась.

– Могу я тебя кое о чем спросить, Майкл?

– Конечно.

– Если не хочешь, не отвечай. А Дарле ты помогал?

. – Нет.

Бесс внимательно на него посмотрела:

– Статистика утверждает, что большинство вторых браков распадаются быстрее, чем первые, потому что люди делают те же ошибки.

Щеки Майкла покраснели. Он ничего не ответил, но оба думали об этом до конца ужина.

Счет они оплатили пополам.

Когда ойи выходили из ресторана, Майкл открыл дверь и держал ее, пока Бесс не вышла на холодную улицу. Он сказал ей в спину:

– Я решил поручить тебе эту работу.

Она резко остановилась и повернулась к нему лицом. Дверь за ним захлопнулась.

– Почему?

– Потому что ты сделаешь это лучше, чем любой другой. Что нужно? Подписать контракт или что-то вроде?

– Да, «Что-то вроде».

– Давай подпишем.

– Сегодня?

– Судя по твоим деловым качествам, он у тебя уже готов и лежит в магазине. Правильно?

– Правильно. Готов.

– Тогда пошли.

Он решительно взял ее под руку, и они пошли вверх по улице. За углом ветер чуть не сбил их с ног.

– Почему ты это делаешь? – крикнула она.

– Может быть, мне нравится, что ты будешь «болтаться у меня в квартире», – прокричал он в ответ.

Она остановилась:

– Майкл, если это единственная причина…

Он с силой потянул ее дальше.

– Это шутка, Бесс.

Открывая дверь «Синего ириса», она надеялась, что это не шутка.

Глава 9

Шел февраль. Свадьба Лизы приближалась. Она звонила Бесс каждый день.

– Мама, у тебя есть хоть один такой карандаш, знаешь, с перышками? Ну, ты знаешь… для книги гостей?

– Мама, где купить подвязки?

– Мама, как ты думаешь, что лучше: просто белый торт или с марципанами?

– Мам, они требуют плату за цветы до того, как будут из них что-то делать.

– Мама, я поправилась еще на килограмм. Вдруг не влезу в платье?

– Мам, я такие красивые свечи купила!

– Мама, Марк говорит, что нужно купить бокалы для шампанского и выгравировать на них наши инициалы и дату. А я думаю, что это глупо, ведь я беременна, даже шампанского выпить не могу.

– Мам, ты купила себе платье?

Этого Бесс еще не сделала и в тот день, освободившись от работы пораньше, позвонила Стелле:

– До свадьбы осталось две недели. Лиза чуть в обморок не упала, когда узнала, что я еще не купила себе платье. А ты? Ты купила?

– Нет еще.

– Поедем посмотрим что-нибудь.

– С удовольствием.

Они поехали в центр Миннеаполиса, побывали всюду – от магазина «Дэйтон» до «Гэвидак Ком-монс». Им повезло в «Литтл Рубин». Стелла, с негодованием отвергнув имидж прабабушки, выбрала себе блестящее серебристое платье с пышной, с тремя оборками, юбкой и пышными рукавами. Бесс остановилась на более спокойном шелковом костюме нежно-персикового цвета с юбкой-тюльпаном. Когда они вышли из примерочной, Бесс, оглядев Стеллу, спросила:

– Минуточку, кто из нас бабушка?

– Ты, – ответила Стелла. – Я прабабушка.

Рассматривая свое отражение в зеркале, она продолжала:

– Я никогда не понимала, почему матери невест тратят так много усилий, чтобы выглядеть на пятнадцать дет старше, покупая себе эти ужасные платья, которые похожи на занавески миссис Эйзенхауэр. Я себя так не чувствую.

– Очень изящно.

– Чертовски. Я беру с собой Джила Харвуда. – Джила Харвуда?

– Разве я плохая партнерша для танцев?

– Кто этот Джил Харвуд?

– Мужчина, при виде которого мои соски встают торчком.

– Мама!

– Я намерена переспать с ним.

– Мама!

– Я не делала этого ни разу после смерти твоего отца, но думаю, что должна, иначе моя гавань пересохнет. Я провела маленький опыт в прошлый раз, когда у нас было свидание, и убедилась, что становятся твердыми отнюдь не его артерии.

Бесс расхохоталась:

– Мама, ты чудовищна.

– Лучше быть чудовищной, чем дряхлой. Как ты думаешь, я должна опасаться СПИДа?

– Ты все-таки чудовище. Спроси его.

– Хорошая идея. Как дела у вас с Майклом?

Бесс избавил от ответа продавец, который спросил:

– Что вы решили, мадам?

Но она вздрогнула при звуке его имени и по хитрой улыбке Стеллы поняла, что та это заметила.

Они оплатили покупки и пошли посмотреть подходящие туфли. Уже в машине, когда они ехали домой. Стелла спросила:

– Ты мне так и не ответила. Как у тебя складывается с Майклом?

– Все очень по-деловому.

– О, ты меня разочаровала!

– Я тебе уже сказала, мама, что я не собираюсь снова за него замуж. Но мы, по-моему, разобрались кое в чем, что было перед разводом.

– Например…

– Мы оба согласились, что допустили в прошлом ошибки.

– Он хороший человек, Бесс.

– Да, я знаю.

Вероятности наткнуться на этого хорошего человека до Лизиной свадьбы у Бесс было мало. В его квартире наклеили обои. Когда Бесс приехала проверить, как это сделано, Майкла не было дома. Она позвонила ему на следующий день спросить, доволен ли он.

– Более чем. Они великолепны.

– А-а-а, ну хорошо.

– Хотя от них несет женской мочой.

Даже слушая его по телефону, она чувствовала, как притягателен он для нее. Она уже забыла, как может быть забавен Майкл и как легко он мог заставить ее смеяться.

– Но ведь тебе это нравится?

– Да, весьма.

– Хорошо. Послушай. Приходят накладные на твою мебель. Похоже, все доставят к середине мая. Пока нет ответа от «Натуцци» из Италии, но это всегда дольше. Как только я что-то узнаю, я сообщу тебе.

– Хорошо.

Бесс помедлила, прежде чем поменять тему разговора.

– Майкл, мне нужно поговорить с тобой по поводу расходов на Лизину свадьбу. Некоторые счета уже оплачены, другие только поступают. Я уже заплатила восемьсот долларов. Может быть, положим в банк для Лизы по две тысячи, она будет расходовать, сколько ей нужно. А если что-то останется, мы поделим это. Подходит?

– Прекрасно.

– У меня на все есть счета, и я с удовольствием пошлю их тебе.

– Господи Боже, Бесс, я доверяю тебе.

– О!.. Хорошо… спасибо, Майкл. Тогда так и сделаем.

– Ты действительно считаешь, что-то может остаться?

Бесс подумала.

– Скорее всего нет.

– Ну вот, теперь ты говоришь здравые вещи. Но я не против того, чтобы потратить на нее деньги. А ты?

– Как я могу быть против? Она наша единственная дочь.

Бесс чувствовала непреодолимое желание спросить его, что он делал, где он был, во что одет. Задать все те вопросы, которые выдают глубокий интерес. Вместо этого она сказала:

– Тогда увидимся на репетиции.

Майкл откашлялся и ответил тусклым голосом:

– Да-а… конечно.

Повесив трубку, Бесс резко откинулась на спинку стула, запустила руки в волосы и набрала в легкие побольше воздуха.

Пол машины Рэнди выглядел как нечищенная клетка для птиц. То, что на него падало, так и оставалось там лежать. В день встречи у жениха и репетиции в церкви он постарался привести машину в относительный порядок. Пластиковые стаканчики от еды, грязные носки, пустые пакетики от презервативов, мятая «Твин ситиз ридерз», невскрытая почта, неотправленные письма, штрафы за парковку, огрызки пончиков, старые «адидасы», квитанции за стоянки – все это полетело в мусорный бак.

Он пропылесосил пол, вытряхнул пепельницы, подставил коврики под струю воды, вымыл окна снаружи и внутри и купил веточку голубой елочки на ветровое стекло. В машине стало пахнуть свежестью и чистотой.

В пассаже «Мэплвуд» он купил себе брюки и свитер и поехал домой – послушать группу «Форенэз», «Хочу знать, что такое любовь», поиграть на барабанах и помечтать о Марианне Пэдгетт.

Репетиция в церкви была назначена на шесть часов. Без четверти шесть, когда Бесс спросила его, хочет ли он поехать в ее машине, он ответил:

– Извини, мама, но у меня другие планы после репетиции.

В планы входило предложить Марианне Пэдгетт отвезти ее домой.

Когда, войдя в церковь Святой Марии, он увидел ее, ему показалось, что здесь не хватает кислорода. Так было с ним в девять лет, когда он, повисев вниз головой на брусьях минут пять, старался потом идти прямо. На ней было милое голубое пальто, типа матроски, милые маленькие голубые туфельки на невысоких каблуках, и она мило беседовала с Лизой. Наверняка она летом ездила в лагерь религиозной общины и была редактором школьной стенной газеты зимой.

У него ни разу в жизни не было такого сильного желания произвести впечатление.

Лиза увидела его:

– Привет, Рэнди.

– Привет, Лиза.

Он кивнул Марианне, надеясь, что его глаза не вылезают из орбит, и уставился в пол.

– Где мама? – спросила Лиза.

– Сейчас будет. Мы поехали на разных машинах.

– Вы с Марианной проходите к алтарю первыми.

Марианна сказала:

– Я как раз объясняю Лизе, что никогда еще не была на свадьбе.

– Я тоже.

– Интересно. Правда?

Он вспотел от волнения в своем новом свитере из акрила, и его буквально трясло. На ее маленьком хорошеньком личике сияли глаза, каждый размером с озеро. Глядя на пухлые губки и крошечную родинку над верхней губой, он подумал, что если ее поцеловать как надо, то можно и эту родинку поцеловать. И никакой косметики, которую можно было бы размазать.

– Было похоже, когда я причащалась. – сказала Марианна.

В притворе собралось много народу, и Лиза увидела еще кого-то, с кем надо было поговорить.

Рэнди, оставшись один на один с девушкой, отчаянно искал, что бы такое сказать.

– Ты всегда жила в Уайт-Бер-Лэйк?

– Да, я здесь родилась и выросла.

– Я туда на танцы ходил летом. Там хорошие оркестры.

– Ты любишь музыку?

– Это то, что меня с ума сводит. Я хочу играть в оркестре.

– На чем?

– На барабанах.

– О! – Она немного помолчала и спросила:

– Это трудная жизнь, да?

– Я не знаю. Я об этом не думал. У меня не было возможности это выяснить.

Появился отец Мор и начал что-то организовывать. Они все вошли в зал и положили пальто на скамьи.

Конечно же, на Марианне оказалось милое платье, какие-то штучки и кружевной воротничок. Рэнди был просто сражен.

Он стоял в глубокой задумчивости, когда кто-то положил руку на его плечо.

– Привет, Рэнди. Как дела?

Рэнди оглянулся. Увидев отца, он постарался, чтобы лицо его было бесстрастным, и ответил:

– О'кей.

Майкл убрал руку и кивнул девушке:

– Привет, Марианна.

Она улыбнулась:

– Я только что сказала Рэнди, что я первый раз на свадьбе. Он говорит, что он тоже.

– Для меня это тоже впервой, я был лишь на собственной.

Майкл подождал, не скажет ли что Рэнди, и, не дождавшись, отошел.

– Еще увидимся.

Бесстрастный взгляд Рэнди проследил за ним, и он бросил саркастически:

– На собственной… на двух собственных.

Марианна прошептала:

– Рэнди, это же твой отец.

– Не напоминай мне.

– Как ты можешь с ним так?

– Мы со стариком не разговариваем.

– Не разговариваете? Но ведь это ужасно! Как ты можешь не разговаривать со своим отцом?

– Я не разговариваю с ним с тринадцати лет.

Она смотрела на него так, как будто он поставил подножку старой даме.

Отец Мор попросил тишины, и началась церемония.

Рэнди злился на отца за то, что тот помешал разговору. Он целый день думал о Марианне Пэдгетт, мыл машину для нее, оделся в новую одежду для того, чтобы произвести на нее впечатление, и вот тот все поломал.

«Почему он от меня не отвяжется? Зачем ему нужно прикасаться ко мне, говорить со мной, выставлять меня перед девушкой ничтожеством, когда ничтожество – он сам? Я хотел показать Марианне, что могу быть джентльменом, поговорить с ней, хотел – получше узнать ее и в конце концов пригласить куда-нибудь. Подходит старик, и все летит к чертям собачьим».

Во время репетиции Рэнди вынужден был наблюдать, как отец с матерью идут к алтарю по обе стороны от Лизы, а затем садятся вместе на переднюю скамью. Время от времени ему самому приходилось вставать и поворачиваться лицом к собравшимся, и он не мог не видеть их рядом друг с другом. Они вели себя так, как будто все отлично. Какого хрена! Как может она стоять рядом с ним, как будто они и не расставались, как будто он и не виноват, что семья распалась? Она может говорить сколько ей угодно, что и она виновата тоже, но все это ерунда по сравнению с его виной, и никто не убедит Рэнди, что это не так.

Когда репетиция в церкви закончилась, все пошли в ресторан «Финнеган», где Пэдгетты заказали ужин. Рэнди ехал один, приехал раньше Марианны и ждал ее в вестибюле. Открылась дверь, и она вошла с улыбкой, продолжая разговор с родителями.

Марианна увидела его и, перестав улыбаться, прервала разговор.

– Привет еще раз, – сказал он, чувствуя неловкость от своей навязчивости. – Ты не против, если я сяду рядом с тобой?

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Ты бы лучше сел рядом со своим отцом. Но я не против.

Он почувствовал, что краснеет. Краснеет, Бог мой! И услышал свои слова:

– Позволь, я тебе помогу.

Он взял у нее пальто, повесил рядом со своим, и они пошли за ее родителями в зал, где для всех был накрыт длинный стол. Следуя за ней, рассматривал ее белый круглый воротничок, волосы до плеч: темные как чернила, они загибались на концах, как сухие дубовые листья. Он подумал, что мог бы написать песню о ее волосах. Барабаны вначале спокойны, потом звук нарастает до кульминации, до грохота, а потом снова тишина.

Рэнди пододвинул ей стул и сел рядом. На противоположном конце стола сидели его родители.

Во время ужина Марианна иногда разговаривала со своим отцом, который сидел справа от нее, и смеялась. Иногда с Марком и Лизой через стол или наклонялась сказать что-то матери, одной из сестер. Рэнди она не сказала ни слова.

Наконец он попросил:

– Пожалуйста, передай соль.

Она передала и вежливо улыбнулась, что было еще хуже..

– Вкусно, правда? – спросил он.

– Мм-мм.

У нее был полный рот, губы блестели. Она вытерла губы салфеткой и сказала:

– Мои родители хотели бы что-то поинтереснее, но это то, что они могли себе позволить, а Марк сказал, что это вполне годится. Лишь бы маме не пришлось готовить все самой.

– Вы все очень дружны… твоя семья. Да?

– Да, очень.

Рэнди пытался придумать, что бы сказать еще, но в голову ничего больше не приходило.

Он ухмыльнулся и посмотрел на ее тарелку:

– Ты любишь цыплят?

Она засмеялась, их глаза снова встретились.

– Послушай, – решился он, но живот у него просто свело от страха:

– Тебя можно подвезти домой?

– Я должна спросить у папы.

Он не слышал такого ответа с тех пор, как учился в десятом классе и получил свои водительские права.

– Ты хочешь сказать, что сама не возражаешь?

– Я так и думала, что ты мне это скажешь.

Она повернулась к отцу, отклонившись на стуле так, чтобы Рэнди слышал их разговор:

– Папа, пап! Рэнди хочет отвезти меня домой. Можно?

Джейк дотронулся до своего слухового аппарата и переспросил:

– Что?

– Рэнди хочет отвезти меня домой.

Джейк вежливо наклонился вперед, внимательно посмотрел на Рэнди и сказал:

– Хорошо, но не забудь, что тебе надо многое сделать завтра рано утром.

– Хорошо, папа. Я рано вернусь. – Она повернулась к Рэнди:

– О'кей?

Он поднял руку, как бойскаут в клятве:

– Сразу домой.

Ужин кончился, все стали прощаться. Рэнди подал Марианне пальто, и они вышли вместе через тяжелую дверь на заснеженную улицу.

– Вот моя машина. – Он открыл ей дверь, подождал, пока она сядет, и захлопнул дверцу. Рэнди чувствовал себя галантным и готовым оказать Марианне любую любезность, которую мужчина может оказать женщине.

Когда он сел за руль и включил зажигание, Марианна заметила:

– Молодые люди, по-моему, уже забыли, как это делается… Я имею в виду – открывать дверцу машины.

Он был согласен с ней. Он сам это тоже забыл.

– Некоторым девушкам это не нравится. Это связано с феминистским движением.

Он завел мотор.

– Глупость какая. А мне вот нравится.

Рэнди почувствовал восторг и решил, что если она говорит честно, то честным будет и он.

– Ты знаешь, мне тоже было приятно это сделать. Вообще-то я это редко делаю, но теперь буду.

Она застегнула ремень, он этого почти никогда не делал, но сейчас нащупал свой где-то на полу и застегнул. Отрегулировал печку, все время думая о том, постоят ли они хоть десять минут перед тем как ехать. Включился вентилятор, и голубая веточка зашевелилась.

– Как хорошо пахнет, – сказала она. – Что это?

– Вот. – Он показал на ветку.

Рэнди поехал к Уайт-Бер-авеню. По шоссе «1-95» было короче, можно было объехать озеро с западной стороны, но он поехал по восточному берегу со скоростью двадцать миль в час, хотя можно было в этом курортном районе дать и тридцать.

Когда они проехали полпути, он сказал:

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– О чем?

– Тебе сколько лет?

– Я школу заканчиваю. Семнадцать.

– Ты с кем-нибудь встречаешься?

– У меня времени нет. Я играю в школьной баскетбольной команде, мы выпускаем стенгазету, и я много занимаюсь. Я хочу стать врачом или юристом и подала заявление в университет Хамлайн. Мои родители не могут платить за учебу, мне нужно получить стипендию, поэтому я должна иметь хорошие отметки.

Если бы Рэнди сказал ей, как он окончил школу, она бы попросила остановить машину и вышла из нее тут же.

– А ты? – спросила она.

– Нет, я ни с кем не встречаюсь.

– Колледж?

– Нет, просто школа.

– Но ты хочешь стать барабанщиком?

– Да.

– В рок-группе?

– Да.

– А пока?

– Пока я работаю в сумасшедшем доме.

– Где?! – Она была поражена.

– Вообще-то это склад. Я пакую свежеподжаренные орехи – арахис, кедровые, фисташки. Это большой торговый дом. Заказы идут со всей Америки. Рождество – самый сезон. Мы просто с ума все сходим на Рождество.

Марианна засмеялась, как все, когда он это говорил. Но их планы так разительно отличались друг от друга, что он сознавал, как жалко и нелепо выглядит.

Они ехали молча, пока Рэнди не сказал:

– Иисус, я произвожу впечатление неудачника, да?

– Рэнди, я должна тебе кое-что сказать прямо.

– Скажи.

– Прошу тебя, не говори так «Иисус». Это меня очень обижает.

Рэнди меньше всего ожидал этого. Он и не заметил, что так говорит.

– О'кей, – ответил он. – Понял.

– А что касается того, неудачник ли ты… Ведь это все состояние души. Я всегда думала, что, если кто-то чувствует себя неудачником, он должен что-то предпринять: пойти в школу, найти другую работу, сделать что-то для самоутверждения. Это первый шаг.

Они приехали к ее дому, он остановился на улице, не выключая мотора. Подъезд к дому был забит машинами – ее родителей, Лизы, Марка. Дом был весь освещен. Занавески в гостиной были раздвинуты, и было видно, что там полно народу.

Рэнди расправил плечи, обнял руками колени и посмотрел прямо перед собой через ветровое стекло.

– Послушай. Я знаю, что ты обо мне думаешь из-за того, что я в контрах с отцом, но, может быть, ты выслушаешь почему.

– Конечно. Я умею слушать.

– Когда мне было тринадцать лет, он завел роман, разошелся с моей матерью и женился йа другой. Все как бы распалось после этого. Дом, школа. Особенно школа. Я вообще-то кончил ее с грехом пополам.

– И ты себя по-прежнему жалеешь?

Рэнди внимательно посмотрел на нее:

– Он наплевал на всю семью.

– Ты так думаешь?

Он молчал, осторожно ее разглядывая.

– Тебе не понравится то, что я скажу. Но это правда. Каждый из нас отвечает за себя сам. Если ты сам забросил школу, ты не должен винить в этом его. Тебе просто легче все свалить на него.

– Иисус, какие мы самодовольные, – произнес он.

– Ты опять сказал «Иисус». Скажешь еще раз – я уйду.

– Ну хорошо. Извини.

– Я предупредила, что тебе не понравится то, что я скажу. Твоя сестра справилась с этим. И твоя мать справилась. Почему ты не сумел?

Он откинулся на спинку сиденья, почесал переносицу:

– Иисус, не знаю.

Она выскочила из машины, захлопнула дверь, перепрыгнула через сугроб и побежала к дому, прежде чем он понял, что случилось. Рэнди открыл дверь и крикнул:

– Марианна, извини! Нечаянно выскочило! – Когда дверь захлопнулась, он ударил по крыше машины обоими кулаками и крикнул:

– Иисус Христос, Куррен, чего это ты мечешь бисер перед этой честной проституткой!

Он схватился за руль, включил мотор на полную мощность, проехал четверть квартала, опустил стекло, сдернул еловую ветку, уколов палец, и выбросил ее на улицу. Заехал за угол, чуть не врезавшись в столб, проскочил на два красных света и заорал во всю мочь:

– Пошла ты на… Марианна Пэдгетг. Получила? Пошла ты…

Он остановился у какого-то дома, вытащил свою марихуану, пару раз затянулся и ждал, пока по нему разольются покой и блаженство.

Он улыбался, когда то ли. крикнул, то ли нет последний раз:

– Да-а, пошла ты на… Марианна Пэдгетт…

Пока Рэнди провожал Марианну, Лиза прощалась с матерью и отцом.

Сначала она обняла Майкла:

– До завтра, папа.

– Точно.

Он чувствовал необычайную нежность. Одно из последних объятий, перед тем как она будет носить имя другого мужчины.

– Как я понял, ты сегодня ночуешь у мамы?

– Угу. Сегодня мы перевезли все мои вещи к Марку.

– Я рад. Мне приятно, что ты сегодня будешь с ней.

– Эй, пап, знаешь что? – Она прошептала ему в ухо:

– Действуй дальше. Я думаю, у тебя с мамой получается. Всем спокойной ночи!

Майкл постарался скрыть свое удивление, пока Лиза и Марк выходили на улицу. Подавая пальто Бесс, он сказал:

– Лиза кажется абсолютно счастливой.

– Я думаю, что так и есть.

Пэдгетты пожелали всем спокойной ночи и удалились. У стеклянной двери остались лишь Майкл и Бесс. Они оба медлили, старательно натягивая перчатки, застегивая пальто.

– Мне кажется, что между Рэнди и Марианной что-то происходит, – заметил Майкл.

– Они были вместе весь вечер.

– Я об этом и говорю.

– Она хорошенькая, правда?

– Согласен.

– Почему всегда матери первыми говорят это? – спросила Бесс.

– Потому что они хотят, чтобы у их красивых сыновей были хорошенькие девушки. Да и отцы тоже. Лучше красавицы, чем дурнушки.

Они помолчали. Нужно сказать «спокойной ночи» и идти вслед за другими.

– Но она совсем юная. Еще школьница, – улыбнулась Бесс. – Я слышала, как она спросила у отца, можно, чтобы Рэнди ее проводил.

– Приятно было это слышать.

– Да.

Взгляд Бесс стал мягким.

– Прекрасная семья.

– Я думал, что тебе неприятно бывать в прекрасных семьях.

– Не в такой степени, как раньше.

– Почему?

Она не ответила. Ресторан закрывался. Уже шумел пылесос. Вышла в зимнем пальто, торопясь домой, официантка. Им тоже, конечно, надо было идти, а не играть со своими чувствами в кошки-мышки. Но они не уходили.

– Знаешь что? – сказал Майкл.

– Что? – ответила Бесс так тихо, что ее почти не было слышно за звуком пылесоса.

Он собрался было сказать: «Мне бы хотелось пойти с тобой домой». Но передумал.

– Я приготовил сюрприз для Лизы и Марка. Я заказал лимузин, чтобы он завтра отвез их утром.

Бесс удивленно раскрыла глаза:

– Не может быть!

– Почему? Что здесь такого?

– Я сделала то же самое.

– Серьезно?

– Больше того. Мне пришлось оплатить вперед за пять часов, и деньги не возвращают.

– Я тоже заплатил.

Они расхохотались, и. когда утихли, их глаза улыбались друг другу. Подошел метрдотель и сказал:

– Извините, мы закрываемся.

Майкл виновато отступил назад:

– О, пожалуйста, извините.

Они наконец-то вышли на холодную ночную улицу и слышали, как за ними заперли дверь на ключ.

– Интересно, – сказал Майкл, и из его рта вылетело в морозный воздух белое облачко, – что мы будем делать со вторым лимузином?

Бесс пожала плечами:

– Не знаю. Поделим расходы пополам, я думаю.

– А что ты скажешь насчет того, чтобы прокатиться на свадьбу в белом лимузине?

– О, Майкл… Что скажут люди?

– Какие люди? Хочешь, я отгадаю, что скажет Лиза? Или что скажет твоя мать? Мы можем доставить старой кукле удовольствие и заехать за ней.

– У нее есть кавалер. Он ее отвезет.

– Молодец! Я его знаю?

– Нет. Некто Джил Харвуд. Она уверяет, что у нее с ним роман на всю катушку.

Майкл откинул голову и засмеялся.

– Стелла – это просто нечто. – Он подмигнул Бесс. – Хорошо, а как ты?

Она усмехнулась:

– Хочу ли, чтобы у меня был такой же роман? Нет, Майкл, вряд ли.

– Я хочу сказать, хочешь ли ты поехать в лимузине?

– О-о-о!.. Вот что тебя интересует. Только дурак откажется от такого приглашения, особенно когда сам заплатил за него.

– Хорошо, – усмехнулся он, довольный.

– Пусть на твоем поедет Лиза, а мой захватит тебя. Четыре сорок пять. Мы приедем вовремя для съемки.

– Отлично. Я буду готов.

Они пошли к стоянке.

– Моя машина там, – сказал он.

– Моя – там.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Они повернулись и пошли под углом сорок пять градусов друг от друга. Ночь была такая холодная, что стучали зубы. Ни один из них не обратил на это внимания. Каждый открыл свою машину. Потом они постояли, глядя друг на друга в свете фонаря, который окрашивал все вокруг в розоватый цвет.

– Эй, Бесс!

– Что?

Это был один из тех моментов, которые любящие друг друга потом вспоминают годами без всякой причины, просто потому что Купидон, по-видимому, выпустил свою стрелу и наблюдал, как это у него получилось.

– Как ты считаешь, у нас завтра свидание? – крикнул Майкл.

Стрела-таки попала Бесс в сердце. Она улыбнулась и ответила:

– Я не считаю. Но вот Лиза решит, что «да». Спокойной ночи, Майкл.

Глава 10

Провести ночь перед свадьбой в доме своего детства казалось Лизе совершенно естественным. После десяти часов, когда она застелила свою кровать, все стало таким же, как в те времена, когда она была подростком. Рэнди в своей комнате слушал радио. Мама в ванной смывала косметику. Казалось, что вот сейчас войдет папа, выключит свет и скажет: «Спокойной ночи, дорогая».

Она села на кровати и осмотрела комнату.

Те же бледно-голубые с цветочками обои, то же покрывало и занавески… То же…

Лиза подошла к туалетному столику. В рамку зеркала Бесс воткнула школьные фотографии. Не только ту, второго класса, которую они рассматривали вместе, когда она примеряла платье, а все тринадцать – от детского сада до окончания школы. Опершись руками на столик, Лиза с улыбкой глядела на них. Ее ждал еще сюрприз – на кресле-качалке она увидела свою куклу Мелоди. К ее виниловой руке была прикреплена записка от Пэтти Ларсон.

Лиза уселась в кресло и посадила куклу на колени. Сквозь складные двери шкафа виднелось ее свадебное платье…

Она была совершенно готова к замужеству. Вспоминать прошлое было приятно, но и только. Все ее мысли были о настоящем. Она счастлива. Счастлива, что беременна. Счастлива, что влюблена. Счастлива, что у них с Марком есть квартира.

В дверях появилась Бесс в милом пеньюаре и ночной рубашке персикового цвета.

– Ты выглядишь совсем взрослой, – сказала она, накладывая крем на лицо и руки.

– Я и чувствую себя взрослой. Я как раз думала о том, что готова к браку. Это прекрасное ощущение. А помнишь, как я спрашивала тебя, что ты думаешь о девушках, которые, не выходя замуж, живут с парнями. Ты ответила тогда: «Попробуй, дерьмо полетит, как от вентилятора». Спасибо тебе за это.

Бесс наклонилась и поцеловала дочь в макушку, обдав ее волной аромата розы.

– Не помню, чтобы я сказала именно так, но если это подействовало, то я рада.

Лиза обняла мать, прижалась головой к ее груди:

– Хорошо, что я сегодня здесь. Так и должно быть.

Бесс села рядом на кровать. Лиза спросила:

– А знаешь, что меня радует больше всего?

– Что?

– Ты и папа. Как здорово видеть вас снова сидящими рядом.

– Да, мы общаемся на удивление хорошо.

– А как насчет… – Лиза сделала выразительный жест.

Бесс засмеялась:

– Нет, никаких «насчет». Но мы снова становимся друзьями.

– Ну что ж, это ведь только начало?

– Что я могу сделать для тебя завтра? Я взяла свободный день, и у меня есть время.

– Сделай прическу утром и будь в церкви вовремя. Фотограф придет к пяти.

– Твой отец предлагает отвезти тебя в церковь. Он заедет без четверти пять.

– С тобой и с Рэнди? И мы поедем все вместе?

– А почему бы нет?

– Ура! Это нечто… После этих шести лет. Не дождусь!

– Странно, – сказала Бесс, поднимаясь. – Еще так рано. Разве это не чудо? Я могу как следует выспаться, проснуться свежей и бодрой и все утро принадлежать самой себе.

Она поцеловала Лизу в щеку.

– Спокойной ночи, дорогая. Сладких снов, маленькая невеста. Я люблю тебя.

В кухне над плитой все еще горел свет. Бесс пошла выключить его. Рэнди редко бывал дома в это время. Она спустилась вниз и тихонько постучала в дверь. Звучала музыка, но ответа не последовало. Бесс открыла дверь и заглянула в комнату. Рэнди лежал, отвернувшись к стене в своей новой одежде. В углу горела тусклая лампа, свет от висящей под потолком самодельной люстры разбрасывал графические пятна по стенам.

Он всегда спал с включенным радио. Бесс не понимала почему и зачем, но, сколько бы его ни ругала, ничего не менялось.

Она подошла к кровати, обвила его рукой и наклонилась, чтобы поцеловать в щеку. Рэнди был так похож на отца, такой молодой и красивый во сне. Она коснулась его волос, они тоже были как у Майкла, такого же темного оттенка, только круче завивались.

Ее сын, такой гордый, такой ущемленный, не желающий сдаваться. Она видела сегодня, как он осадил Майкла, и считала, что он не прав. Ее сердце разрывалось между ними двумя. Материнство – это такая сложная вещь. Бесс не знала, как вести себя с этим молодым человеком, который находился на краю обрыва, и любая попытка повлиять на него могла решить его судьбу надолго, если не навсегда. Она четко понимала, что он может стать неудачником во многом. Во взаимоотношениях с людьми, в бизнесе и в том, что наиболее важно в жизни, – в личном счастье.

«Если его постигнет неудача, то в этом будет и моя вина», – подумала она. Еще немного постояв возле него, выключила лампу, а радио оставила тихо играть.

Когда дверь закрылась, Рэнди открыл глаза и посмотрел через плечо.

Ой-е-ей. Он чуть не попался.

Он опустил голову на подушку и перекатился на спину. Он думал, что мать пришла задавать вопросы, и, когда она гладила его волосы, ждал, что она будет его трясти и заставит повернуться. Если бы она посмотрела ему в глаза, сразу бы все поняла и выставила бы его из дома. Рэнди не сомневался, что в последний раз, когда она сказала, что выгонит его, если он будет курить травку, она говорила это серьезно.

Он еще не пришел в себя. Свет под потолком казался угрожающим, будто он шел из углов его глаз, во рту пересохло, челюсти сводило.

Челюсти. Господи, они всегда у него болели. И еда после курева казалась совершенно безвкусной. Сейчас ему надо что-то выпить.

Рэнди скатился с кровати и направился к двери. Ему показалось, что он прошел полторы мили. Наверху было темно. Он ощупью добрался до кухни, включил свет над плитой и нашел пакетик крекеров «Фритос». Поискал в холодильнике пиво, но там был только сок и кувшин чая со льдом.

Глотнул из кувшина. Вкус был божественный.

Кто-то прошептал:

– Рэнди, это ты?

Он выскочил в носках из кухни в холл. Лиза нагнулась над перилами.

– Я-я-я, сестра.

– Что у тебя?

– «Фритос». И чай со льдом.

– Я не могу уснуть. Принеси мне это сюда. Карабкаясь по ступенькам, Рэнди бормотал:

– Иисус, я ненавижу чай со льдом.

Лиза в сером спортивном костюме сидела на кровати, скрестив ноги.

– Входи и закрой дверь.

Он послушался и опустился у кровати на пол, который качался под ним, как палуба.

– Дай мне тоже, – сказала Лиза, протягивая руку за крекером.

Она уронила пакетик и повернула брата лицом к себе.

– Рэнди, глупая ты задница, ты снова курил эту гадость? Сознавайся!

– Нет, – пробормотал он – сес…

– У тебя такие глаза! Господи! Господи, как ты нагрузился! А если бы тебя мама поймала? Она бы тебя просто выгнала.

– Ты ей скажешь?

– Я должна, ты знаешь.

Видно было, что она колеблется.

– Но я не хочу портить завтрашний день. Ты обещал мне, что больше не будешь курить это дерьмо.

– Помню. Но я сделал всего несколько затяжек.

– Почему?

– Не знаю. – Рэнди свалился поперек кровати в ногах у Лизы. – Не знаю.

Она взяла у него из рук чай, глотнула, села на кровать, снова подобрав под себя ноги. Как ему помочь?

– Ты понимаешь, что ты делаешь со своей жизнью?

– Это всего лишь курево. Я не колюсь.

– Лишь курево!

Лиза покачала головой, а он уставился в потолок.

– Сколько ты тратишь на это в неделю?

Рэнди пожал плечами и отвернулся.

– Сколько?

– Тебя это не касается.

Она толкнула его ногой:

– Посмотри на себя. Тебе девятнадцать лет, у тебя есть комплект барабанов «Перле». Что еще? Приличная работа? Мебель? Машина, за которую заплатила мама? Друг, который чего-то стоит? Берни, дырка в заднице. Господи, да я за свою жизнь не поручусь, когда он рядом с тобой болтается.

– Брось, с Берни все в порядке.

– Берни – дрянь. Когда ты это поймешь?

Рэнди покрутил головой и посмотрел на нее. Она съела уже три крекера. Лиза вложила крекер и ему в руку. Съела еще один и сказала:

– Ты знаешь, я думаю, что дело в том, что ты себя недостаточно любишь.

– Ой-ой! Послушайте ее. Лиза Фрейд.

Она дала ему еще крекер.

– Не любишь. И ты это знаешь. Поэтому ты и болтаешься со всякими неудачниками. Давай посмотрим правде в глаза. А твои девицы? Кого ты приводил ко мне? Мне хотелось надеть на руку презерватив, прежде чем поздороваться с ними.

– Спасибо.

Лиза дала ему последние два крекера, бросила пустой кулек и отряхнула руки.

– Ты с папой сегодня разговаривал, как с дерьмом.

– Дерьмо и есть дерьмо.

– О, брось это, Рэнди. Он из кожи вон лезет, чтобы наладить с тобой отношения. Когда ты это перерастешь? Ведь это тебя разрушает.

– Не он сегодня меня беспокоит.

– Да, а кто же?

– Марианна.

– С ней тоже дров наломал?

– Послушай, я старался. Правда, старался.

– Что старался-то? Забраться к ней под юбку? Оставь ее, Рэнди. Она хорошая девушка.

– Ну и ну. Хорошенького ты обо мне мнения.

– Я тебя люблю, братишка. Но чтобы я могла тебя любить, мне очень на многое приходится закрывать глаза. Я бы любила тебя еще больше, если бы ты постарался: бросил эту дурную траву курить, нашел работу.

– У меня есть работа.

– Ну да. Этот сумасшедший дом. Чего ты боишься? Что ты не годишься для этих твоих драгоценных барабанов?

Она вытянула ногу и положила на его грудь.

– Ты будешь помнить утром то, что я тебе сейчас скажу?

– Буду. Я в порядке. Пришел в себя.

– Хорошо. Тогда слушай, и слушай как следует. Ты – лучший барабанщик из всех, кого мне доводилось слышать. Если хочешь барабанить, давай! Но запомни, это рисковая работа, особенно если ты куришь эту дрянь. Потом ты станешь колоться, потом все хуже и хуже, и ты погиб. Поэтому, если хочешь быть музыкантом, найди себе стоящий оркестр.

Он долго молча глазел на нее, потом сел.

– Ты правда думаешь, что я хороший барабанщик?

– Самый лучший.

Рэнди недоверчиво ухмыльнулся:

– Правда?

Она кивнула.

– Хорошо. Что случилось с Марианной? Она не выглядела счастливой, когда ворвалась в дом.

– Ничего не случилось. – Он глядел в сторону, запустив руку в волосы. – Я выругался, вот и все.

– Я сказала тебе, что она хорошая девушка.

– Я извинился, но она уже умчалась.

– В следующий раз придержи язык. Это не так уж трудно.

– И не успел я войти в ресторан, как она стала вопить, что я плохо обращаюсь с отцом.

– Значит, это заметно.

– Я даже не знаю, почему это она мне нравится.

– Почему же?

– Я сказал: не знаю.

– Держу пари, что я знаю.

– Да? Ну скажи.

– Она не потаскушка, вот почему.

Рэнди проглотил комок в горле. Некоторое время он сидел молча.

– Я увидел ее первый раз – и бац! Все, конец! – Он стукнул себя по груди. – Я почувствовал, что дышать не могу.

Лиза улыбнулась:

– Иногда это случается и так.

– Я старался себя вести сегодня как можно лучше. Честно, старался. – Он показал на свой новый свитер. – Я даже себе одежду новую купил, машину вычистил, стул ей пододвигал, дверь в машине открывал. Но она упрямая. Ты знаешь?

– Иногда упрямая женщина – это лучше всего. То же относится и к друзьям. Если бы у тебя были такие друзья, может быть, ты и подошел бы Марианне.

– Ты думаешь, я не подхожу?

Лиза некоторое время смотрела на него, потом потянулась к столику у кровати и подала ему холодный чай.

– Можешь подойти, но это не так просто, надо поработать. Пойди проспись, чтобы у тебя завтра глаза были нормальные. Хорошо?

Он покорно улыбнулся.

– Хорошо. – Поднялся с кровати и пошел к двери.

– Эй, – сказала она спокойно. – Поди сюда.

Лиза подняла руки, Рэнди бросился в ее объятия. Они некоторое время раскачивались обнявшись.

– Я люблю тебя, мой маленький братец.

Рэнди зажмурился, чтобы не заплакать. Он поверил ей, что может стать достойным.

– Я тоже тебя люблю.

– Кончай это с папой.

– Да, я понимаю.

– Завтра для этого подходящее время.

Рэнди поторопился уйти, чтобы не заплакать.

– Да, – пробормотал он и вышел из комнаты.

День, о котором Бесс накануне говорила, что можно расслабиться, принес с собой все. что угодно, только не это. Утром – парикмахер, следом – маникюр. Из магазина дважды звонила Хидер с какими-то вопросами. В церкви надо было развесить белые атласные банты; приготовить коробку, в которой гости должны оставлять поздравительные карточки; увязать все воедино в зале приемов; проверить, доставили ли свадебный торт; убедиться, что стол убрали в нужных тонах, что таблички с указанием имен гостей расставлены; и – Бог мой, как она забыла про свою собственную поздравительную открытку! Не говоря уже о колготках – почему она не проверила раньше, есть ли они?!

К назначенному времени – без четверти четыре – Бесс совершенно вымоталась. Лизы еще не было дома, и она беспокоилась о лимузине. И Рэнди все время приставал то с тем, то с другим: то ему бумагу наждачную, то зубной эликсир, то чистый носовой платок, то рожок для обуви.

– Рожок для обуви! – кричала она, перегнувшись через перила. – Возьми нож, и все!

Вернулась Лиза, самая спокойная из всех троих. Мурлыча и напевая, она красилась и одевалась. Бросила свои туфли и косметику в пакет, забрала вуаль и была полностью готова, когда заехал отец.

Майкл позвонил в дверь ровно без четверти пять.

Бесс наверху ходила по комнате и вдевала в ухо сережку, когда услышала звонок. В животе у нее все перевернулось, она поспешила к окну и подняла занавеску. Там на улице стояли два белых лимузина, а в дом, впервые после того, как он собрал свои вещи и уехал, входил Майкл.

Бесс опустила занавеску, прижала руку к груди, заставила себя глубоко вздохнуть, взяла сумочку и вышла из комнаты. Наверху лестницы она остановилась. Майкл, улыбающийся, красивый, в смокинге цвета слоновой кости с бабочкой абрикосового оттенка, обнимал Лизу. Кружево ее подола закрывало его брюки. Дверь была открыта, позднее солнце освещало их своими лучами, и на какое-то мгновение Бесс показалось, что она смотрит на самое себя. Знакомое платье, интересный мужчина, оба они смеются, он, обнимая, поднимает ее, и ноги девушки отрываются от пола.

– О папа, правда? – визжала она. – Ты серьезно?

Майкл смеялся.

– Конечно. Ты же не думала, что мы отправим тебя в церковь в тыкве.

– Да, но два!

Лиза высвободилась из объятий и затанцевала вокруг него.

– Та же мысль пришла в голову твоей матери, так что в общем-то это от нас двоих.

Через открытую дверь заходящее солнце наполняло дом золотым сиянием, лучи его падали на Майкла, который любовался своей дочерью, а потом стал оглядывать то, что некогда было и его домом.

Сверху Бесс видела, как его взгляд вбирал знакомое: пальму в кадке за дверью, зеркало, уголок гостиной налево от входа, частично закрытый от него свадебной вуалью, которая висела на дверной раме, семейную гостиную. Майкл сделал три шага и остановился как раз под тем меетом, где наверху на лестнице стояла Бесс. Она не двигалась, глядя на его широкие плечи в искусно сшитом смокинге, густые волосы, темные брови, нос, шелковую полосу на правой брючине, кремовые открытые туфли. Он тоже стоял неподвижно, впитывая в себя увиденное, как человек, который стосковался по всему этому. Какие воспоминания оживали в нем, когда он стоял вот так неподвижно? Какие картины прошлой жизни вставали перед его глазами? В эти несколько минут она почувствовала, что он хочет остаться здесь, так же отчетливо, как тысячу раз ощущала его поцелуй.

Одновременно вошли Лиза с улицы и Рэнди из своей комнаты. Он остановился как вкопанный, увидев отца.

Майкл заговорил первым:

– Привет, Рэнди.

– Привет.

Ни один из них не сделал встречного шага. Лиза стояла в дверях, наблюдая за ними.

После паузы Майкл сказал:

– Ты здорово выглядишь.

– Спасибо. Ты тоже.

Они напряженно молчали, и Лиза поторопилась прийти на помощь:

– Эй, Рэнди, посмотри, что заказали папа с мамой – два лимузина. – Бесс спустилась по лестнице, и Лиза улыбнулась ей:

– Мам, это так здорово! Марк знает?

– Нет еще, – ответила Бесс. – И не узнает, пока не приедет в церковь. Жениху не положено видеть невесту до венчания.

Майкл смотрел, как Бесс спускается по лестнице. Бледно-персиковый костюм, туфли в тон, жемчуг в ушах и на шее, волна волос до плеч, легкая улыбка на губах. Она остановилась на секунду на последней ступеньке, положив руку на стойку перил. Только слепой не заметил бы, как их тянет друг к другу. Их взгляды встретились, и Майкл поправил свою абрикосовую бабочку смущенным жестом, так, как в подобных случаях делают мужчины.

– Привет, Майкл, – поприветствовала его как ни в чем не бывало Бесс.

– Бесс… ты выглядишь просто потрясно.

– Я то же самое подумала о тебе.

Улыбаясь, несколько секунд он молча смотрел на нее, пока не спохватился, что за ним наблюдают дети.

– По-моему, все великолепны. Рэнди… и Лиза, наша прекрасная невеста.

– Великолепна, – согласилась Бесс, направляясь к дочери.

Волосы Лизы были закреплены двумя маленькими гребенками и падали на спину крутыми локонами. Бесс повернула ее к себе:

– Прекрасная прическа. Тебе нравится?

– Очень. Чудо из чудес.

– Отлично. Нам нужно идти. Съемка в пять.

Майкл сказал:

– Можно взять твое пальто, Бесс?

– Да, оно в шкафу, за тобой, и Лизино тоже.

Лиза сказала:

– Нет, я свое не надену, изомнется платье. Кроме того, на улице почти весна.

Майкл открыл шкаф, как он делал это сотни раз, достал пальто Бесс. Лиза сняла вуаль с дверной рамы, Рэнди взял ее сумку.

– Как мы сядем? – спросил Рэнди, когда они направились к ожидающим их машинам, возле которых стояли водители в ливреях.

Майкл вышел из дома последним и закрыл входную дверь.

– Твоя мама и я решили, что поедем в одной, а ты, Рэнди, будешь эскортом Лизы, если не возражаешь.

Водители улыбались, один из них снял фуражку и протянул Лизе руку:

– Сюда, пожалуйста, мисс, примите мои поздравления. Сегодня прекрасный день.

Лиза поставила ногу в машину, но передумала и сделала шаг назад, когда Бесс уже была готова сесть во вторую машину.

– Мама, папа! – позвала она.

Бесс и Майкл обернулись.

– Скажите Рэнди, чтобы он в церкви не ковырял в носу, ведь гости будут смотреть.

Все засмеялись, а Рэнди пообещал, что даст ей как следует, как в детстве.

Двери машины закрылись, Лиза потрепала Рэнди по щеке:

– Молодец, братец, и глаза твои сегодня лучше.

Он сказал:

– Между этими двумя что-то происходит.

Лиза ответила:

– Надеюсь.

Во второй машине Майкл и Бесс сидели на белых кожаных сиденьях на безопасном расстоянии и избегали смотреть друг другу в глаза. Но чувствовали себя великолепно! Не только каждый в отдельности, но вместе. Совпадало все, вплоть до сочетающихся по цвету туалетов.

Когда искушение стало слишком сильным, Майкл повернулся к ней и сказал:

– Мы вот так же ездили в церковь утром по воскресеньям.

Она тоже позволила себе взглянуть на него.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Лимузин повернул за угол, и водитель спросил:

– Невеста – ваша дочь?

– Да, – ответил Майкл.

– Значит, счастливый день.

– Очень счастливый.

Майкл снова посмотрел на Бесс. Этот день сулил им кое-что. Водитель опустил стекло, отделяющее его от пассажиров, и они остались одни. Атмосфера была искушающей, изоляция романтичной. Оба сознавали, что на них работает и прошлое, и настоящее, притягивая их друг к другу и расслабляя.

Через какое-то время Майкл сказал:

– Ты сменила ковер в вестибюле.

– Да.

– И обои.

– Да.

– Мне нравится.

Она отвернулась, тщетно пытаясь образумить себя.

– Бесс?

Майкл накрыл ее руку своей. С усилием она отняла ее.

– Майкл. Прошлое будет преследовать нас сегодня, но оно не изменит того, что есть.

– А что есть? – спросил он.

– Майкл, не надо. Это неразумно.

Некоторое время он молча смотрел на нее.

– Хорошо. Пусть будет, как ты хочешь.

Остаток пути они проехали молча, но Бесс чувствовала на себе его взгляд. Сердце ее билось где-то в горле, и ей казалось, что он это видит. Она чувствовала и восторг, и смущение и понимала, какая во всем этом таится угроза.

Семейство Пэдгетг уже прибыло в церковь. Появление лимузинов вызвало общий восторг. Марк в таком же, как Майкл и Рэнди, смокинге, увидев подъезжающую невесту, недоверчиво улыбнулся, открыл дверцу и заглянул в машину.

– Откуда это?

– Мама и папа арендовали это для нас. Здорово, правда?

Начались объятия, приветствия, восклицания. Затем все вошли в церковь, где фотограф уже устанавливал свое оборудование. В комнате для переодевания невесты стояли плоские белые коробки с цветами. Бесс помогала Лизе прикрепить получше вуаль. Женский состав семейства Пэдгетт крутился перед большим и высоким зеркалом, что-то поправляя и улучшая в своих туалетах в последние минуты. Бесс поглубже запрятала гребенку в Лизиных волосах и вколола для верности еще две шпильки.

– Ну как, хорошо? – спросила она.

– Хорошо, – одобрила Лиза. – Подай, пожалуйста, мой букет, мама.

Бесс открыла одну из коробок. Тонкая зеленая бумага зашелестела, и у нее застыли руки. В восковом зеленом гнездышке лежал букет абрикосовых роз и кремовых и белых азалий, точно таких, как те, с которыми она шла к алтарю в 1968 году.

Она повернулась к Лизе, которая стояла спиной к зеркалу:

– Нечестно, дорогая.

– На войне и в любви все частно, а у вас сейчас и то и другое.

Бесс смотрела на цветы и чувствовала, как теряет контроль над собой и как улетучивается ее намерение быть благоразумной.

– Ты стала коварной маленькой женщиной.

– Спасибо.

У Бесс на глаза навернулись слезы.

– Если я из-за тебя заплачу и испорчу грим, тебе это никогда не простится.

Она высвободила букет из вощеной тонкой бумаги.

– Ты, конечно, отнесла мои свадебные фотографии флористу.

– Конечно.

Лиза подошла к матери, взяла ее за подбородок и заглянула в блестящие глаза:

– Похоже, действует.

У Бесс дрожали губы.

– Ты непослушная бессовестная девчонка.

Лиза засмеялась:

– Тут и для папы есть. Приколи к его смокингу.

Остальным женщинам в комнате она сказала:

– Пожалуйста, достаньте мужские бутоньерки и прикрепите к их смокингам. Марианна, ты поможешь Рэнди?

Рэнди видел, как Марианна, в чем-то воздушном, неземном, направляется к нему. Темные волосы окружают ее головку пышным облаком. К ним очень шло платье цвета недозрелого персика, с короткими, круглыми, как баскетбольные мячи, рукавами, которые непонятно каким образом держались на ее плечах. Видны были ключицы, горло и покатость плеч над скромным вырезом платья.

Марианна шла к Рэнди и думала, что в жизни не видела такого красивого парня. Казалось, что кремовый смокинг и абрикосовая бабочка созданы специально для его смуглой кожи, темных волос и глаз. Ей никогда не нравились молодые люди с волосами до плеч, но тут это было красиво. Брюнеты ей вообще не нравились, но он был исключением. Марианна никогда не общалась с теми, кто ничего не хотел добиваться, но Лиза говорила, что он талантлив. Она всегда отказывалась встречаться вот с такими дикарями, но тут был элемент риска, к которому хоть раз в жизни обязательно тянутся все хорошие девушки.

– Привет, – сказала она спокойно, останавливаясь перед ним.

– Привет.

У него были полные, красиво очерченные губы, яркие от природы. Ни у кого из тех немногочисленных мальчиков, с которыми она целовалась, не было такого привлекательного рта. Ей нравилось, как были раскрыты его губы, когда он смотрел на нее; слегка порозовевшие щеки под темной кожей; длинные черные ресницы обрамляли глубокие темные глаза, которые не отрывались от нее.

– Меня прислали приколоть тебе бутоньерку.

– О'кей, – бросил он.

Она вытащила из абрикосовой розы булавку с жемчужной головкой и положила руку под левый лацкан смокинга. Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала запах его лосьона после бритья, запах чего-то, чем он мазал волосы, чтобы они не торчали и блестели.

– Марианна?

Она подняла голову, ее пальчики по-прежнему были близко к его сердцу.

– Извини меня за прошлый вечер.

Интересно, билось ли его сердце так же сильно, как ее?

– Ты тоже меня извини.

Она вновь занялась бутоньеркой.

– Понимаешь, еще ни разу ни одна девушка не обращала на это внимания.

– Я тоже могла бы быть потактичнее.

– Нет, ты была права, я не прав. Сегодня это не повторится.

Марианна приколола цветок и отступила назад. Посмотрев ему в лицо, она представила себе его с барабанными палочками в руках, платком на лбу, чтобы в глаза не капал пот. Пот, ритм, сумасшедшие громкие и хриплые песни.

Он вписывался в этот образ так же, как вписывались в ее жизнь Мендельсон и Брамс.

И все равно он был так интересен, так хорош собой. И его явное увлечение ею задевало и растревожило в ней что-то, о чем она раньше не знала.

«Сегодня, только сегодня, – думала она, – я отступлю от своих правил».

Бесс тоже вынула бутоньерку из коробки и вышла в вестибюль, чтобы найти Майкла. Приближаясь к нему, она думала, что есть вечные законы. Мужчины и женщины были созданы идти по жизни рука об руку, и, несмотря на феминистское движение, все равно оставались какие-то вещи, которые человек одного пола должен делать для другого. В День благодарения мужчины резали индеек. В день свадьбы женщины прикалывали бутоньерки.

– Майкл? – позвала она.

Он прервал разговор с Джейком Пэдгеттом, и Бесс снова оказалась во власти его необычайной привлекательности. Это часто случалось в былые годы, когда они еще только встречались. Как только его темные глаза останавливались на ней, в ней начинали разгораться угли.

– У меня твоя бутоньерка.

– Приколешь ее мне?

– Хорошо.

Оказывая ему эту маленькую любезность, Бесс не могла не вспомнить, как часто она проводила одежной щеткой по его плечам, застегивала пуговицу на воротничке. Мелочи, которые обычны в жизни жены и мужа. Она вдохнула запах его одеколона «Бритиш Стерлинг». Под лацканом смокинга ее рука ощутила тепло его тела.

– Ну как, Бесс? – мягко спросил он.

Она подняла на него глаза и снова принялась за упрямую булавку, которая никак не хотела выскочить из оберточной бумаги.

– Твоя дочь выходит замуж. Чувствуешь себя старой?

Наконец она справилась с булавкой и приколола бутоньерку. Поправила ее, разгладила лацкан и посмотрела Майклу в глаза:

– Нет.

– Можешь ты в это поверить? Нам сорок.

– Не правда. Это мне сорок. Тебе сорок три.

– Злюка, – сказал он с усмешкой.

– Ты, наверное, заметил: Лиза выбрала те же цветы, какие были на нашей свадьбе.

– Я гадал, совпадение ли это?

– Будет еще одно: она отнесла наши свадебные фотографии, к флористу, и он сделал ей точно такой же букет, какой был на свадьбе у меня.

– Правда?

Бесс кивнула.

– Девушка серьезно взялась за дело.

– Я должна сознаться, что не осталась равнодушной, когда увидела этот букет.

– Да? – Майкл нагнулся, все еще усмехаясь, чтобы их глаза были на одном уровне.

– Да! И не будь, пожалуйста, таким самодовольным. Посмотри на нее. Она вся сияет. Если у тебя не слепит глаза, то с меня десять долларов.

– Идет! Но если мы держим пари, давай по крайней мере выберем что-то…

Кто-то прервал их:

– Не этот ли мужчина шесть лет посылал мне в День матери поздравительные карточки?

К Майклу с протянутыми руками шла Стелла, шелестя серебряными воланами своего платья.

– Стелла! – воскликнул он. – Прекрасная дама!

Они обнялись с искренней теплотой.

– Майкл, – сказала она, прижавшись щекой к его щеке, – как я рада.

Она откинулась назад, чтобы лучше рассмотреть его.

– Ты с каждым годом становишься все более интересным.

Он засмеялся, держа ее руки в своих, больших и смуглых, и пощелкал языком.

– Ты тоже. – И посмотрел на ее атласные бальные туфли. – Разве бабушки так одеваются?

Стелла подняла ногу.

– Ортопедическая обувь на высоких каблуках, – сказала она. – Если тебе это нравится. Пошли. Бесс, ты с нами. Я хочу вас познакомить со своим другом.

Они едва успели пожать руку Джилу Харвуду, как появилась невеста. Она вошла в вестибюль, и с этого мгновения Майкл и Бесс уже не видели никого, кроме нее. Они вместе повернулись к ней, рука Майкла нашла руку Бесс и крепко сжала ее.

– О Боже мой, – прошептал он.

Она была хорошенькой и юной. Она соединила в себе мать и отца. Пока она шла к ним, у них в голове проносилось многое: что она взяла у каждого лучшие черты, что она счастлива, что готова к этой свадьбе и к будущей жизни со своим избранником, что она носит под сердцем их первого внука. Но больше всего их потрясло, как старательно, во всех деталях, она воссоздала их собственную свадьбу.

Платье так же шелестело, как некогда на Бесс.

Вуаль была точной копией той, ее.

Букет как будто бы сохранился с тех времен.

– Мама, папа… – сказала она, тронув каждого за плечо и прижимаясь поочередно к их лицам щекой. – Я так счастлива.

– И мы счастливы за тебя, – шепнула Бесс.

Майкл добавил:

– Любимая, ты поразительно красива.

– Да, согласен, – подтвердил подошедший Марк.

Вмешался фотограф:

– Все сюда, пожалуйста. Мне нужен снимок всех вместе перед входом в церковь. Мы опаздываем!

Все двинулись к входным дверям. Глаза Майкла нашли глаза Бесс.

– Хотя ты Меня и предупредила, все равно это был шок. На секунду я подумал, что это ты.

– Да, я понимаю. Это может вызвать замешательство.

Битый час фотограф заставлял всех становиться так или иначе. Майкл и Бесс все время оказывались вместе: в группе ли, которую снимали, в стороне ли, наблюдая, как снимают других. Оба остро ощущали присутствие друг друга, вспоминая эпизоды собственной свадьбы.

В конце фотограф заявил:

– Теперь семья невесты, пожалуйста. Только члены семьи.

Майкл на секунду заколебался, но Лиза тут же позвала его:

– Папа, иди же!

Через минуту они – Лиза, Бесс, Майкл и Рэнди – стояли на ступеньках церкви Святой Марии, той церкви, где когда-то венчались Бесс и Майкл, где крестили Лизу и Рэнди, где дети принимали первое причастие, куда они всей семьей ходили в те счастливые дни.

– Пусть родители встанут на верхнюю ступеньку, а вы, двое, перед ними, – командовал фотограф.

– Чуть правее, – обратился он к Рэнди. – Отец, положите руку ему на плечо…

Майкл положил руку на плечо сыну и почувствовал, как опять зашлось от этого прикосновения сердце.

– Хорошо. Теперь все поближе друг к другу.

Фотограф наводил фотоаппарат, они стояли рядом, чувствуя тепло друг друга.

Лиза думала: «Пусть, пусть это подействует».

Бесс: «Скорее, а то я заплачу».

Рэнди: «Приятно чувствовать руку отца».

И Майкл: «Оставьте меня с ними навсегда…»

Глава 11

Перед самым началом церемонии, когда гости собрались в вестибюле, а мать и невеста фотографировались в комнате для переодевания, Майкл увидел, что к нему направляются двое знакомых.

– Барб и Дон! – воскликнул он, расплываясь в улыбке. Он все еще не мог прийти в себя от удивления, когда обнимал их. Они в свое время были на их свадьбе, он – шафером, она – подружкой невесты. Барб и Дон, их лучшие друзья. После развода из-за каких-то глупых предубеждений они не встречались. Майкл не видел их лет пять. Обняв Барб, он ощутил ответный порыв, а пожатие руки Дона вызвало такой прилив дружеских чувств, что он тут же обнял старого друга.

– Нам вас не хватало, – шепнул Дон Майклу и так сжал его в ответном объятии, что у того перехватило дыхание.

– Что случилось? Мы совсем вас потеряли!

– Ты знаешь, как это… Черт, я не знаю.

– Ну, все. Этой сегрегации – конец.

Сказать что-то большее не было возможности. К Майклу постоянно кто-нибудь обращался – бывшие соседи, дядюшки и тетушки с обеих сторон, Лизины школьные подружки, сестра Бесс Джоан и ее муж Кларк, которые прилетели из Денвера.

Наконец распорядители, показывающие гостям их место, всех рассадили, йевеста приготовилась войти. Пока Марианна поправляла шлейф Лизиного платья, Майкл улучил момент и прошептал Бесс:

– Здесь Дон и Барб.

Ее лицо осветилось. Она пыталась найти их глазами среди гостей, но не успела – началась церемония. Расстелили белый ковер. Впереди стоял священник. Бесс и Майкл заняли свои места по обе стороны от Лизы. Рэнди шел под руку с Марианной.

Наконец они вступили на ковер, и их охватило сильное волнение. У Бесс ослабели колени, Майкла била внутренняя дрожь. Они прошли мимо множества лиц, устремленных к ним, не видя ни одного. Бесс и Майкл передали свою дочь ожидающему ее жениху и стояли рядом, пока не прозвучал традиционный вопрос:

– Кто отдает эту женщину?

Майкл ответил:

– Ее мать и я.

Он проводил Бесс к передней скамье, они сели рядом.

Этот час был самым трудным за весь до отказа наполненный переживаниями день. Отец Мор мягко улыбнулся Лизе и обратился к собравшимся:

– Я знаю Лизу с той ночи, когда она пришла в этот мир. Я крестил ее, когда ей было две недели, принял ее первую исповедь перед первым причастием, когда ей исполнилось семь лет, и конфирмовал ее в двенадцать. Поэтому так естественно, что я венчаю ее сегодня.

Отец Мор обвел взглядом аудиторию и продолжал:

– Я знаю многих присутствующих сегодня на церемонии бракосочетания.

Он бросил быстрый взгляд на Бесс и Майкла и продолжал, обращаясь к остальным:

– Я приветствую вас от лица Лизы и Марка и благодарю за то, что вы пришли. Своим приходом вы не только оказываете честь этой молодой паре, но и подтверждаете свою собственную веру в институт брака и семьи, в освященную временем традицию союза мужчины и женщины, дающих друг другу клятву хранить любовь и верность до того дня, когда смерть разлучит их.

«До смерти, которая одна может разлучить их… И это долгий, долгий путь». Проповедь продолжалась. Майкл и Бесс, сидящие рядом друг с другом, не пропустили ни единого слова. Священник рассказал идиллическую историю о том, как один очень богатый человек хотел доказать свою любовь к невесте. Он привез сто тысяч шелковых червей и накануне свадьбы выпустил их в тутовую рощу. Они трудились всю ночь, и в предрассветные часы вся листва в роще превратилась в кружево. Прежде чем на шелковых нитках высохла роса, жених приказал, чтобы по всей роще разбросали золотую пыль. И в этой вот позолоченной беседке невеста и жених в лучах восходящего солнца, от которых все засияло вокруг, произносили клятву любви и верности.

Молодой паре священник сказал:

– Конечно, этот подарок был прекрасным. Но то самое ценное, что муж может дать жене и жена мужу, нельзя соткать из шелковых нитей, нельзя купить в ювелирном магазине или положить на руку. Это любовь и верность, которые они дарят друг другу до конца жизни.

Уголком глаз Бесс видела, что Майкл повернул голову и смотрит на нее. Выражение его лица было торжественным, взгляд твердым. Она чувствовала это, как чувствуют смену времени года, когда, распахнув дверь, видишь, что кончилась зима. Бесс опустила глаза, а он продолжал смотреть на нее. И из-за этого она даже пропустила какие-то слова священника.

Бесс не хотела этого, но взгляд ее постоянно возвращался к Майклу, к краю его одежды – она позволила себе смотреть не далее… к коленям, к боковому шву на его смокинге, которой касался ее юбки… к его запонкам, его элегантным пальцам и рукам, которые так часто прикасались к ней, которыми он держал их новорожденных детей, рукам, которыми позвонил сегодня в дверь, обнял Лизу и несколько раз деликатно коснулся Рэнди. О, как она любила руки Майкла!

Бесс пробудилась от своего полузабытья, увидев, что все встали. Майкл, в свою очередь, поднялся и покачал коленом, поправляя брючину. Как все эти мелочи сейчас действовали на нее! Он всегда так делал, но прежде это ничего не значило. Теперь же все было иначе. Они снова сели. Бесс почувствовала прикосновение его плеча, но ни один из них не отодвинулся.

Отец Мор снова обратился к присутствующим:

– Невеста и жених сейчас будут произносить свою клятву, приглашаю всех, кто женат, взяться за руки и повторить слова этой клятвы вместе с ними.

Лиза и Марк взялись за руки.

Марк говорил четко, громко, так, что слышали все:

– Я, Марк, беру тебя, Лиза…

Слезы ручьями бежали по щекам Бесс и оставили две темные полоски на ее жакете, Майкл вынул платок, вложил его ей в руку, другую взял в свою и сильно пожал ее. Она ответила ему тем же.

– Я, Лиза, беру тебя, Марк…

Лиза, их первенец, когда-то стала центром их счастливой семьи… Лиза, сделавшая так, чтобы их руки сегодня снова соединились.

– Властью, данной мне волей Бога, Отца и Сына и Святого Духа, я объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Лиза подняла счастливое лицо, чтобы Марк поцеловал ее, и Майкл сжал руку Бесс так сильно, что ей стало больно.

Утешение?

Сожаление?

Страсть?

Это было не важно, потому что она тоже сжимала его руку, этот контакт был ей необходим – твердое пожатие его пальцев и прикосновение ладони.

Бесс смотрела на затылок Рэнди и молилась про себя, чтобы неприязнь сына к Майклу прошла. Она следила, как поднялся на три ступеньки шлейф Лизи-ного платья: они с Марком приближались к алтарю, чтобы зажечь общую свечу. Чистый голос-сопрано пел: «Он выбрал тебя для себя…» Рука Майкла все еще держала ее руку, большим пальцем он рисовал на ее ладони крылья ангела.

Пение кончилось, зазвучал орган, Лиза и Марк пошли к матерям, у каждого в руке была красная роза на длинном стебле. Марк приблизился к Бесс, и Майкл отпустил ее руку.

Марк поцеловал Бесс в щеку и сказал:

– Спасибо, что вы здесь вместе. Вы сделали Лизу счастливой. – Он пожал руку Майклу. – Она будет счастлива, я обещаю.

Подошла Лиза и поцеловала каждого из них в щеку.

– Я люблю тебя, мама. Я люблю тебя, папа. Берите пример с нас с Марком.

Когда она отошла. Бесс пришлось снова воспользоваться платком Майкла. Минуту спустя, когда они преклонили колена, он сжал ее локоть и протянул руку ладонью вверх. Она вложила в нее платок, и Майкл, вытерев глаза и нос, положил платок в карман.

Они прослушали окончание мессы и вместе приняли причастие, как бывало в прошлом. Оба раздумывали, что может означать то, что во время клятвы они держались за руки.

Всю оставшуюся часть церемонии Бесс и Майкл старательно держались друг от друга на расстоянии. Когда зазвучали последние аккорды органа, они, улыбаясь, вышли из церкви вместе с детьми. Майкл поддерживал Бесс за локоть.

Гости последовали за женихом и невестой.

На лестнице начались объятия, поздравления, на молодых посыпался дождь из пшеницы, и они направились к ожидающим их лимузинам.

Жених с невестой сели в первый, фотограф сделал несколько кадров, и Майкл позвал:

– Рэнди, Марианна, идите к нам.

Марианна ответила с сожалением в голосе:

– Я бы с удовольствием, но я на своей машине.

Рэнди сказал:

– Я поеду с Марианной, встретимся на месте.

Бесс дотронулась до руки Майкла:

– Я должна взять вещи Лизы из комнаты для переодевания. Я обещала ей привезти их в ресторан.

– Я пойду с тобой.

Они вновь вошли в церковь и прошли в ярко освещенную комнату. В ней никого не было. Бесс собирала вещи – туфли, косметику, сумку. Она укладывала все в пакет, и тут на нее накатила волна меланхолии. Опустив пакеты на пол, она закрыла глаза рукой и, стоя спиной к Майклу, пыталась найти в сумке бумажный носовой платок, чувствуя, что еще минута, и она разрыдается.

– Ну и ну… Это что такое? – Майкл осторожно обнял ее.

– Не знаю. – Она прижала платок к лицу. – Просто захотелось поплакать.

– Ну что ж, это не запрещено. Ведь ты мать.

– Ну что я за нюня!

– Не важно. Ты ее мать.

– О Майкл! Все. Она замужем.

– Я понимаю. Она наш ребенок, но теперь она уже не принадлежит нам.

Бесс больше не сдерживалась. Она обняла его плечи и зарыдала. Майкл поглаживал ее по спине. Она перестала плакать, но они так и стояли обнявшись.

– Помнишь, когда она была маленькая, как она устраивала для нас концерты?

– И мы были уверены, что это будет новая Ба-рбра Стрейзанд.

– И как она всегда сидела на буфете, когда я пекла печенье, и помогала мне размешивать тесто. Ее головка все время лезла мне под руку.

– А как она закутала лампочку в кукольной комнате игрушечным одеялом и чуть не сожгла весь дом?

– А ты помнишь, как она повредила руку на катке, и врачу пришлось ее сломать до конца, чтобы можно было наложить гипс? О Майкл, я бы предпочла тогда, чтобы он сломал мою.

– И я тоже.

Они помолчали, вспоминая. И только через какое-то время опомнились: стоят обнявшись и прекрасно при этом себя чувствуют.

Бесс сказала:

– Наверное, я испортила твой смокинг.

– С Лизой все в порядке, Бесс. – Голос Майкла был спокойным, и он говорил искренне. – Она победительница.

Бесс заглянула ему в глаза:

– Да, я согласна. И я верю, что она будет счастлива с Марком. Поэтому обещаю больше не плакать.

Они продолжали стоять, как стояли, наслаждаясь близостью друг друга. Она не торопилась высвободиться из его объятий.

– Я обещала Лизе, что мы проверим, чтобы в комнате все осталось чисто. Закрой, пожалуйста, если не возражаешь, коробки с цветами, пока я накрашусь.

Он опустил руки и сказал:

– Конечно. Закрою.

Увидев себя в зеркале, Бесс ужаснулась:

– Господи, на кого я похожа!

Майкл оглянулся через плечо, завязывая коробки. Бесс поправляла макияж. Он положил коробки на стул у двери, застегнул Лизину сумку и встал позади Бесс, с интересом наблюдая, что она проделывает со своими глазами.

– Не смотри, – сказала она, поднимая голову, чтобы свет падал получше.

– Почему?

– Я начинаю нервничать.

– Почему?

– Потому что это интимное дело.

– Мне приходилось видеть тебя и в более интимном.

Ее рука застыла, когда она увидела его отражение в зеркале. Он был на полголовы выше ее, галстук-бабочка и белый воротничок были выше ее плеча и выгодно подчеркивали смуглость его кожи и черноту волос. Она продолжала заниматься своим лицом, накладывая на веки зеленые тени. Он стоял за ней, засунув руки в карманы, следя за каждым ее движением и получая от этого явное удовольствие. Бесс откинула голову назад, положила тушь сначала на верхние ресницы, потом на нижние.

– Я не помню, чтобы ты раньше возилась со всем этим.

– Я посещала курсы.

– Какие?

– Ну, не курсы, а уроки, что ли, по макияжу.

– Когда?

– Сразу после нашего развода. Как только стала зарабатывать деньги.

Он слегка улыбнулся:

– Результат налицо.

Их глаза встретились, и ей пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы не показать, что его слова ее взволновали. Это ей не удалось. Она положила тушь в сумочку и защелкнула ее.

– Майкл, ты флиртуешь со мной?

Она подняла подбородок и поправила волосы за левым ухом.

Продолжая усмехаться, он взял ее под руку:

– Пошли, Бесс. Пошли праздновать свадьбу нашей дочери.

Прием устроили в «Ривервуд клаб», с видом на Сент-Крой, на той стороне реки, где находится Висконсин. Они доехали туда, отгороженные от мира замкнутым кожаным салоном лимузина: каждый на своем сиденье, не касаясь друг друга даже краем одежды. Уже стемнело, но когда они спустились с холма в город, огни Стилуотера отражались в стеклах машин, падали на их плечи и лица. Время от времени они взглядывали друг на друга в надежде, что отблеск упадет на лицо другого, а когда это происходило, отворачивались.

Они пересекли мост. Миннесота осталась позади, и машина поднялась вверх к Хултону.

Наконец Майкл повернулся, позволив себе чуть приблизиться к ней.

– Бесс, – сказал он.

Она попыталась разглядеть его лицо. Освещенные улицы остались позади, и они ехали по сельской местности.

– Что, Майкл? – наконец сказала она.

Затаив дыхание, он колебался: все еще обдумывал, надо ли говорить то, что собирался сказать.

– Ничего, – ответил он наконец, и она постаралась скрыть разочарование.

«Ривервуд клаб», старое здание семнадцатого века, стоял на высоком берегу реки среди сучковатых дубов. К нему вел подковообразный въезд. Перед зданием расположился сквер в форме сердца, края которого образовывал подстриженный под углом вечнозеленый кустарник. Над шестью белыми колоннами высились два этажа. Все здание опоясывала веранда.

Майкл помог Бесс выйти из лимузина, взял ее под руку, открыл тяжелую входную дверь, отдал ее пальто вместе со своим в гардероб и положил номерок в карман.

В вестибюле висела гигантская люстра, в бальный зал вела роскошная лестница.

– Вот за что мы платим, – сказал Майкл, поднимаясь с Бесс по лестнице. – Не знаю, как ты, но я намерен получить за свои деньги все возможные удовольствия.

Он начал с шампанского. Перед входом в бальный зал был устроен фонтан из шампанского, а рядом стояла пирамида бокалов на высоких ножках, выстроенная столь искусно, что не всякий решился бы ее разрушить. Майкл взял один с самого верха и сказал Бесс:

– Ну как? Шампанского?

– Раз мы за него платим, почему бы и нет?

С бокалами в руках они смешались с толпой. Бесс поймала себя на том, что по пятам следует за Майклом: останавливается, когда останавливается он, беседует с теми же людьми, что и он, в общем, так, как это было до развода. Осознав это, она двинулась в другом направлении, но через минуту уже искала его глазами. Площадку для танцев окаймлял круглый стол, накрытый абрикосовой скатертью. Люстра, не менее великолепная, чем в вестибюле, освещала площадку теплым светом.

На каждом столике горели свечи, и сотни их отблесков отражались на стеклянной стене, выходящей на реку, за которой играли огни Стилуотера. Зал был большой, но она за считанные секунды могла найти в нем Майкла, его кремовый смокинг и темные волосы, где бы он ни стоял.

Она следила за ним глазами, когда к ней подошла Стелла и сказала:

– Он, несомненно, самый интересный мужчина здесь. Джил тоже так думает.

– Мама, ты неисправима.

– Вы во время клятвы держались за руки?

– Ну что за чепуха!

Подошла Хидер с мужем:

– Прекрасная служба и прекрасный зал! Я так рада, что вы нас пригласили.

Они отошли, и их место заняла Хилда Пэдгетт.

– Слава Богу, что я прохожу через такое не каждый день.

Подошедший сзади Джейк сообщил:

– Она проплакала всю службу.

– Я тоже, – созналась Бесс.

Появились Рэнди и Марианна. Вслед за ними, держась за руки, Лиза и Марк, которых все обнимали и целовали. Бесс не заметила, как рядом возник Майкл, и поняла это, только когда Лиза обняла его и сказала:

– Папа, ты так хорош, что тебя можно подавать на десерт. Это напоминает мне о том, что обед готов. Папа, мама, вы с нами во главе стола.

И вновь Майкл и Бесс оказались рядом. Отец Мор поднялся и начал читать благодарственные молитвы. Обед состоял из тушеной говядины в винном соусе, дикого риса и брокколи. Им становилось все легче друг с другом. Официанты подошли, чтобы наполнить их бокалы шампанским. Сейчас должен был последовать официальный тост.

Рэнди как шафер встал.

– Внимание! Внимание! – сказал он, застегивая свой смокинг и ожидая, когда смолкнут разговоры. Кто-то постучал по стеклу ложкой, и в комнате стало тихо.

– Ну что же. Сегодня моя большая сестричка вышла замуж.

Рэнди остановился и почесал голову.

– Видит Бог, я рад. Она всегда расходовала горячую воду в ванной и оставляла меня…

Смех заглушил его слова.

– Нет, правда, Лиза. Я очень за тебя счастлив. И за тебя, Марк. Теперь ты будешь от нее зависеть – когда занять ванную и вертеться у зеркала.

Снова смех. Рэнди стал сентиментальным.

– Серьезно, Лиза… Марк… вы оба молоды.

Он отсалютовал им своим стаканом.

– За любовь и счастье на всю жизнь. Я думаю, у вас обоих его будет много.

Все зааплодировали, Рэнди сел на свое место рядом с Марианной.

Она улыбнулась ему:

– Ты держался так естественно.

Он пожал плечами:

– Надеюсь.

– Ты бы хорошо себя чувствовал на сцене.

Он отпил шампанского и усмехнулся:

– Значит, ты не думаешь, что я туда попаду.

– Откуда я знаю? Я никогда не слышала, как ты играешь.

– Расскажи, как ты занимаешься спортом. Я думаю, ты играешь в школьных командах.

– Все три года.

– И отметки у тебя самые лучшие.

– Конечно.

– И ты редактор школьного ежегодника.

– Школьной газеты.

– Да, газеты… извини.

Он какое-то время ее разглядывал.

– А что ты делаешь для удовольствия?

– Что ты хочешь сказать? Для меня все это и есть удовольствие. Я люблю школу.

– А кроме школы?

– Я многое делаю в своей общине. Хочу этим летом отправиться в Мексику, чтобы помогать там жертвам урагана. Церковь это организует. Могут поехать пятьдесят человек. Но мы сами должны найти деньги на дорогу.

– И что вы будете делать?

– Разное.

Он был обескуражен. Церковная община? Жертвы урагана?

– А что же вы там делаете, в Мексике?

– Работы много. Тяжелой. Мешаем бетон, восстанавливаем крыши, спим в гамаках, обходимся без ванны целую неделю.

– Извини меня. Но если вы будете обходиться неделю без ванны, эти мексиканцы выгонят вас, прежде чем кончится эта неделя.

Она засмеялась, прикрыв рот салфеткой.

– Но сегодня от тебя хорошо пахнет, – сказал он самым игривым тоном, на который был способен.

Она перестала смеяться, положила салфетку и переключила внимание на еду.

– Ты так со всеми девушками разговариваешь?

– Какими «всеми»?

– Я думаю, их достаточно много.

Он сказал ей правду:

– Что-то серьезное у меня было последний раз в десятом классе.

– О, брось. Не рассчитывай, что поверю.

– Правда.

– В десятом классе?

– Ну, я встречался кое с кем после этого, но все это было несерьезно.

– Как? Встречи на одну ночь?

– Ты слишком зла для красивой девушки.

Она опять покраснела, и ему это нравилось.

Она была самым хорошеньким, самым чистым существом, с каким ему когда-либо доводилось проводить вечер. И он с удивлением подумал, что впервые за много лет поцелует девушку, а не потащит в кровать.

Кто-то постучал по бокалу ложечкой. Все подхватили этот призыв и начали стучать в тон.

Марк и Лиза поднялись на ноги и исполнили требуемое традицией с удовольствием: выдали гостям настоящий поцелуй, страстный, секунд на пять.

Марианна наблюдала, а Рэнди наблюдал за ней. Она как бы повторяла этот поцелуй сама, губы ее были раскрыты.

Жених и невеста сели, все захлопали. Все, кроме Марианны. Девушка опустила глаза, затем, почувствовав неотрывный взгляд Рэнди, быстро посмотрела на него, но тут же отвела глаза. Но за эти секунды Марианна успела взглянуть на его губы.

Ужин закончился, все встали и начали кружить по залу. Появился оркестр. Майкл отодвинул стул и сказал Бесс:

– Пошли общаться.

Общались они вместе – с родственниками, с которыми не встречались после развода, со старыми друзьями, новыми друзьями, соседями, чьи дети играли с Лизой и Рэнди в начальной школе, с целым залом, и все вежливо воздерживались от вопросов на их счет.

Наконец они подошли к Барб и Дону Махолик. Мужчины пожали друг другу руки, женщины обнялись.

– О Барб, как я рада тебя видеть. – с чувством сказала Бесс.

– Прошло так много времени.

– Лет пять.

– Не меньше. Мы были счастливы получить приглашение. Лиза чудо как хороша. Мои поздравления.

– Да, правда? Трудно сдерживать слезы, когда твой ребенок вступает в брак. Расскажи мне про твоих.

– Присядем, поговорим.

Мужчины принесли бокалы, и все четверо потягивали вино и разговаривали. О детях. О бизнесе. О поездках, общих знакомых и их родителях. Начал играть оркестр, и они, наклонившись друг к другу, заговорили громче.

Дирижер пригласил на танцевальный круг Лизу и Марка, и оркестр заиграл «Можно мне пригласить вас на танец?». Молодожены танцевали, и гости не спускали с них глаз.

Дирижер призвал всех присоединиться.

Рэнди повернулся к Марианне:

– Нас приглашают.

Джейк Пэдгетт встал и обратился к супруге:

– Мать? Пойдем?

Лиза сказала Майклу:

– Пригласи маму.

Он взглянул на Бесс. Она сидела, облокотившись на стол, и наблюдала за Лизой с задумчивой улыбкой.

– Потанцуем, Бесс? – спросил он.

– Да, наверное, мы должны, – ответила она.

Он отодвинул ее стул, последовал за ней на площадку. Лиза радостно улыбалась, он подмигнул ей и протянул к Бесс руки. Она с улыбкой позволила себя обнять, радуясь возможности снова быть с ним. Они танцевали друг с другом шестнадцать лет, всегда вызывая восторг присутствующих.

Так было и на сей раз. Они сразу закружились в вальсе с безупречной грацией. В их танце не могло быть ошибки, они отлично чувствовали друг друга. Какое-то время они танцевали молча, потом Бесс сказала:

– У нас это всегда хорошо получалось, правда?

– Да, и мы не разучились.

– Приятно, когда партнер так прекрасно ведет.

– Боже мой, ты права, сейчас, наверное, уже никто не умеет танцевать вальс.

– Кейт-то уж точно не умеет.

Они танцевали безукоризненно, подчеркивая первый такт. Если бы пол был покрыт чем-то, оставляющим следы, то на нем делались бы маленькие аккуратные треугольники.

– Приятно, правда?

– Мм… удобно.

Через некоторое время Майкл спросил:

– Кто такой Кейт?

– Мужчина, с которым я встречаюсь.

– Это у вас серьезно?

– Нет, и вообще с этим покончено.

Они вальсировали, счастливо улыбаясь друг другу. Если один что-то спрашивал, другой отвечал искренне и честно.

Бесс поинтересовалась:

– Как дела у вас с Дарлой?

– Развод по взаимному согласию суды рассматривают быстро.

– Вы не ссоритесь?

– Нет, мы и разговариваем спокойно, нам с ней все это слишком безразлично, чтобы начать войну.

– Не то, что нам.

– Ммм…

– Ты хочешь сказать, что мы вели себя так потому, что нас все это волновало?

– Я думал об этом. Возможно, так и было.

– Забавно. Моя мать сказала то же самое.

– Стелла прекрасно выглядит. Она как заряженный пистолет.

Мелодия закончилась, но они дождались другой, затем еще и еще. Наконец, проводив ее после четвертого танца, Майкл шепнул ей на ухо:

– Не уходи далеко. Мне хочется еще потанцевать.

Музыка становилась все громче и быстрее. Среди гостей было много молодежи, и оркестр подлаживался под ее вкусы. Медленные танго «Ветер за моими крыльями», «Леди в красном» сменились такими, как «Ла Бамба», «Джони Би Гуд». Не выдержали и пошли танцевать даже те, кого можно было отнести к среднему возрасту лишь из вежливости. Когда танцующие совсем уже разошлись, оркестр заиграл твист, затем «Я знал невесту». Все взмокли, включая Бесс и Майкла, не пропускавших ни один танец.

Веселье кипело. Майкл спросил:

– Не возражаешь, если приглашу Стеллу?

– Ради Бога, конечно же, пригласи, – ответила Бесс. – Я буду рада.

Стелле он сказал:

– Поди-ка сюда, раскрашенная потаскушка. Я хочу с тобой потанцевать.

Джил Харвуд пошел с Бесс, в конце танца они поменялись партнерами.

– Тебе весело? – спросил Майкл.

– Еще как! – воскликнула она.

Они выдали еще нечто очень быстрое. Майкл, прижав Бесс к боку, попросил, переводя дыхание:

– Постой. Я должен снять этот пиджак.

Не отпуская ее руку, он прошел к столу, где они оставили свои бокалы, и бросил смокинг на спинку стула. Они жадно глотали коктейли, а оркестр тем временем заиграл «Старомодный рок-н-ролл».

Майкл быстро поставил свой бокал на стол.

– Пошли! – И потащил ее снова на танцевальный круг.

Она оттянула подтяжки на его взмокшей спине и крикнула:

– Эй, Куррен!

Он повернулся, приставив ладонь к уху:

– Что?

– Ты выглядишь весьма сексуально без этого своего смокинга.

Он засмеялся:

– Ну ничего, постарайся держать себя в руках, дорогая.

Пробившись сквозь толпу, они снова отдались ритму танца, сливаясь с общим весельем, подняв руки над головой и хлопая. Старые друзья с упоением делали то же самое, распевая знакомые слова: «Мне нравится этот старомодный рок-н-ролл».

Когда песня кончилась, Майкл сунул два пальца в рот и свистнул. Бесс, потрясая кулаком в воздухе, кричала:

– Еще! Еще!

Но оркестр устроил перерыв, и они вернулись к столу Барб и Дона. Все четверо одновременно рухнули на стулья, вытирая пот со лба, и сразу потянулись к своим бокалам. До чего же здорово расслабиться в компании старых верных друзей.

– Потрясающий оркестр!

– Великолепный!

– Я сто лет так не танцевала.

Глаза Барб блестели.

– Черт побери, здорово видеть вас опять вместе… Э-э-э… Я хочу сказать, вы встречаетесь?

Майкл взглянул на Бесс.

Бесс посмотрела на Майкла.

– Нет, в общем, нет.

– Как жалко. Вы выглядели в танце так, словно никогда не расставались.

– Мы тем не менее хорошо проводим время.

– Мы тоже. Как вы думаете, сколько танцев мы все станцевали?

– Кто знает?

– И все-таки что произошло? Почему мы больше не встречаемся? – спросила Бесс.

Они все задумались, вспоминая прошлую дружбу и эти ужасные месяцы, когда начался развод Майкла и Бесс.

Она сказала:

– Я перестала вам звонить, потому что не хотела, чтобы вы были вынуждены выбирать кого-то из нас.

– О, как глупо!

– Не думаю. Вы были нашими общими друзьями. И что бы я ни сказала, вы могли расценить это как просьбу об участии. А вообще-то так, наверно, и было.

– Может, ты и права. Но нам вас обоих не хватало, и мы хотели помочь.

Майкл признался:

– Я чувствовал то же самое, что и Бесс, боялся, чтобы вы не подумали, что я хочу привлечь вас на свою сторону, потому и устранился.

Дон молча слушал. Он двигал бокал по скатерти.

– Можно я скажу, что думаю?

Все повернулись к нему.

– Конечно, – ответил Майкл.

– Когда вы расстались, знаете, что я чувствовал?

Он помолчал, ожидая ответа, и, не получив его, продолжил:

– Я почувствовал, что меня предали. Мы знали, что между вами есть какие-то разногласия, но не думали, что они столь серьезны. И вот в один прекрасный день вы позвонили: «Мы разводимся». И хотя это сейчас звучит эгоистично, тогда я разозлился. Четыре года мы создавали эту дружбу, и вдруг… пуф – вы все разрушили! Если говорить правду, я не считал ни одного из вас единственным виновником. И я, и Барбара видели ваши взаимоотношения со стороны, и мы были ближе к вам, чем кто бы то ни было. И когда вы развелись, у нас было такое чувство, что вы развелись и с нами.

Бесс накрыла его руку своей:

– О Дон…

Высказавшись, он виновато посмотрел на них:

– Я знаю, я просто эгоистичная свинья.

– Нет, нет.

– Я, наверное, никогда не сказал бы этого, если бы не принял пару рюмок.

– Это хорошо, что мы так поговорили. Мы всегда были откровенны друг с другом, в этом был залог нашей дружбы, – заметил Майкл.

Бесс добавила:

– Я ни разу не посмотрела на наш развод вашими глазами. Наверное, если бы вы разводились, я чувствовала бы то же самое.

Барб сказала с надеждой в голосе:

– Вы сказали, что не встречаетесь, но есть хоть какой-то шанс, что вы снова будете вместе? Если я не должна задавать такие вопросы, скажите мне, чтобы я заткнулась.

Все молчали, а потом Бесс сказала как можно мягче:

– Заткнись, Барб.

Рэнди и Марианна протанцевали всю ночь напролет. Они ни о чем не говорили, лишь глядели друг на друга. Она обмахивалась рукой, он ослабил свой галстук-бабочку, расстегнул воротник и наконец произнес:

– Здесь такая жара. Выйдем, охладимся немного?

– С удовольствием.

Они вышли из зала, спустившись по лестнице, взяли ее пальто.

Ночь была звездная. Пахло тающим снегом. Пол на открытой веранде был влажным и скользким.

Рэнди взял Марианну под руку и повел ее в дальний конец веранды. Там они молча вдыхали аромат можжевеловых кустов, и Рэнди подумал, что это похоже на запах джина.

«Только бы не брякнуть „Иисус!“» – вспомнил он.

– Ты хорошо танцуешь, – объявила Марианна, когда он выпустил ее руку и прислонился к балюстраде.

– И ты.

– Нет, я очень средне. Но у среднего получается лучше, если он танцует с хорошим партнером.

– А может, это у меня только с тобой так получается.

– Не думаю. Это, наверно, у тебя от отца с матерью. Они прекрасно танцуют.

– Может, и так.

– Потом, ты же барабанщик. У тебя чувство ритма.

– Вообще-то я редко танцую.

– Я тоже.

– Занята слишком? Зарабатываешь отличные отметки?

– Тебе это не нравится?

Он пожал плечами.

– Почему?

– Это меня пугает.

– Пугает! Тебя?

– Не удивляйся так. Парни иногда тоже пугаются.

– Но почему мои отличные отметки должны тебя пугать?

– Ну, не сами отметки, конечно, а то, какая ты.

– А какая я?

– Очень правильная. Работаешь в церкви. Держу пари, что ты еще и член Общества национальной гордости.

Она не отвечала.

– Я прав?

– Да.

– Я с такими, как ты, не встречался.

– А с какими ты встречался?

Он отвернулся:

– Лучше тебе этого не знать.

– Да, лучше.

Они помолчали, глядя на дорогу. Их окружала весенняя ночь. Месяц в небе был тоненький, как лепесток маргаритки. Деревья отбрасывали на лужайку кружевные тени.

Рэнди стоял прислонившись к деревянной колонне.

– Ну, такой парень, как я, не может… ну, ты понимаешь… встречаться с такой девушкой, как ты.

– Даже если она согласна?

Мисс Марианна Пэдгетт, в своем аккуратном пальто-матроске, стояла, аккуратно поставив ноги вместе, положив руки на перила, и ждала. Рэнди отодвинулся от колонны и повернулся к ней, но дотронуться не решился. Она тоже повернулась к нему.

– Я думаю о тебе с тех пор, как с тобой познакомился.

– Правда?

– Правда.

– Ну, тогда…

Ее приглашение было сдержанным, но это было приглашение.

Он наклонил голову и поцеловал ее так, как целовал девочек только в седьмом классе. Слегка прикоснувшись одними лишь губами к губам. Она положила руки ему на плечи, но не прижалась к нему. Рэнди осторожно обнял ее, оставляя за ней право решать, надо ли им еще приближаться друг к другу, но еще раз поцеловал ее, теперь горячее, и она ответила. Рэнди наслаждался ее ароматом – свежим, цветочным, без малейшей примеси запаха алкоголя или сигарет. Он испытывал невероятную нежность, нежность первых невинных поцелуев, понимая, что он хочет от этой девушки того, чего не заслужил и о чем не может и мечтать.

Он поднял голову и чуть отстранился от нее, но не отпустил ее рук. Так они стояли, глядя друг на друга.

– Прямо как Лиза и Марк, – улыбнулся он. – Жаль, я не могу отвезти тебя сегодня домой. Я без машины.

– Я могу подвезти тебя.

– Это приглашение?

– Да.

– Принимается. – Марианна повернулась, чтобы идти, но он остановил ее:

– Еще кое-что.

– Что?

– Что, если я приглашу тебя куда-нибудь в субботу? Мы можем пойти в кино или еще куда-нибудь.

– Дай мне подумать.

– Хорошо.

Он отвернулся, но она держала его за руку.

– Я подумала. – Она улыбнулась. – Согласна.

– Согласна?

– Если родители не будут возражать.

– Да, конечно, – согласился Рэнди и усмехнулся: как будто кто-то из родителей после тринадцати лет когда-нибудь одобрял его.

– Пошли еще потанцуем.

Они вернулись в зал, продолжая улыбаться.

Отец с мамой стояли на том же месте со старыми друзьями, с бабушкой и ее кавалером, который оказался отличным парнем. Оркестр заиграл песенку «Хорошо любить», все пошли танцевать, и Стелла и ее старичок тоже. Выглядели они нелепо, но им явно нравилось танцевать друг с другом. Рэнди и Марианна присоединились к танцующим.

Когда музыка стихла, Рэнди с удивлением увидел, что Лиза стоит на сцене с микрофоном в руке.

– Послушайте меня все! – Шум сразу утих, а она продолжала:

– Это мой день, и я могу делать все, что хочу. Так вот, я хочу, чтобы сюда, на сцену, поднялся мой братец. Рэнди, где ты?

Она глазами поискала его в зале.

– Рэнди, поднимись, пожалуйста, сюда.

Кто-то дружески подтолкнул его, но им овладела паника.

«Нет-нет, у меня ничего не получится!» Но все смотрели на него, и он уже не мог улизнуть.

– Не все здесь знают, что мой брат – отличный барабанщик. Не просто хороший, а на самом деле отличный! – Она повернулась к гитаристу:

– Джей, ты не возражаешь? – И продолжила свое обращение к публике:

– Я слышала, как он барабанит в детской, с тех пор как ему исполнилось три месяца, наверное, он стучал пятками по стене. Он в общем-то пока не выступает, потому немного стесняется, поддержите его, пожалуйста.

Раздались крики:

– Давай, Рэнди, давай!

– Задай жару!

Марианна взяла его за руку:

– Пожалуйста, Рэнди.

Его ладони вспотели. Он снял пиджак и протянул его ей.

– Хорошо, только не убегай.

Барабанщик встал. А Рэнди вскочил на сцену и подошел к бас-барабану и цимбалам. Они поговорили о палочках, и Рэнди выбрал пару из нескольких висящих на барабане. Он сел на вращающийся стул, несколько раз ударил по бас-барабану, выдал дробь от высокой к низкой на пяти других. Проверил тон цимбал и сказал гитаристу:

– Попробуем Джорджа Майкла? Знаешь «Веру»?

– Ого! Конечно! – обрадовался гитарист и, обращаясь к оркестру, попросил:

– Дайте ему ритм.

Рэнди выждал такт и вступил, синкопируя мелодию. Майкл забыл, что танцует с Бесс. Его сын творил чудо, переходя от барабана к барабану, от цимбал к цимбалам, виртуозно подбрасывая палочки в воздух, ловя их и барабаня в таком темпе, что они стали невидимы.

По молчаливому согласию оркестранты перестали играть, предоставив Рэнди солировать. А он ничего не видел вокруг. Существовали лишь он и барабанная дробь, которая пронизывала его насквозь.

Почти все перестали танцевать и замерли в восхищении.

Бесс дотронулась до Майкла:

– Правда, хорош?

– Бог мой, откуда все это взялось?

– С тринадцати лет. Его только это и волнует.

– Какого черта тогда он работает на этом складе?

– Он боится.

– Чего? Успеха?

– Может быть. Но скорее провала.

– Он где-нибудь прослушивался?

– Насколько я знаю, нет.

– Это необходимо. Скажи ему, Бесс.

– Скажи ты сам…

Соло на барабане закончилось. Когда Рэнди ударил по тарелкам последний раз, раздался гром аплодисментов. Он положил руки на бедра, застенчиво улыбнулся и повесил палочки на место.

– Отличная работа, Рэнди, – похвалил барабанщик, возвращаясь на сцену и пожимая Рэнди руку. – Я не запомнил, с кем ты играешь?

– Ни с кем.

Барабанщик уставился на Рэнди:

– Ты должен найти себе агента.

– Спасибо. Может быть, я так и сделаю.

Возвращаясь к Марианне, он чувствовал себя Чарльзом Уотсом. Улыбаясь, она держала его пиджак, пока он надел его, затем взяла его руку.

– Ты классно выглядел, – сказала она, все еще гордо улыбаясь. – Но тебе, наверное, все девушки это говорили.

– Если бы я еще и петь так мог.

– А тебе и не нужно петь. Ты должен играть на барабане. Ты был великолепен, Рэнди.

– Спасибо. – Никакие аплодисменты не могли сравниться для него с ее словами.

«Интересно, все ли чувствуют это после двадцати пяти лет на сцене, как Уотс из „Стоунз“, – лихорадку, восторг, экстаз?»

Мать поцеловала его в щеку. Отец, хлопнув его по плечу, пожал руку и с гордостью улыбнулся:

– Ты должен бросить эту работу на складе, Рэнди. Нельзя зарывать в землю такой талант.

Рэнди знал: сделай он полшага – и окажется в объятиях отца, и его звездный час будет полным. Но как он мог сделать это, когда за ним наблюдала Марианна? И его мать? И ползала гостей? И Лиза, которая шла к нему, улыбаясь во весь рот, а за ней по пятам следовал Марк? Она подошла, и момент был упущен.

После того как все, кто его знал и не знал, воздали ему должное и поток поздравлений кончился, он все еще был на седьмом небе и подумал, что если еще и покурить, то будет такой кайф, какой ему вряд ли удастся испытать еще хоть раз. Бог мой, это было бы потрясно!

Он огляделся вокруг, Марианны не было видно.

– Где Марианна? – спросил он.

– Пошла в дамскую комнату. Сказала, что вернется через минуту.

– Послушай, Лиза, я совсем взмок. Я выйду и чуть охлажусь. Хорошо?

Лиза шутливо стукнула его:

– Давай, маленький братец. Спасибо за то, что сыграл.

Он отсалютовал ей, удаляясь:

– Привет!

Рэнди встал в тень в самом конце веранды. От земли по-прежнему тянуло сыростью, журчали ручейки, в ушах все еще стоял грохот барабанов. Он набил трубку, зажег, затянулся и пустил дым в легкие. Глаза его закрылись, он перестал видеть звезды, машины и голые деревья. Уходя с веранды, он чувствовал, что он и есть Чарльз Уотс.

Рэнди вошел в зал и стал искать Марианну. Она сидела за столом с родителями, с какими-то тетушками и дядюшками.

– Эй, Марианна! – сказал он. – Давай потанцуем.

Ее глаза были как льдинки, когда она повернулась и окинула его взглядом.

– Нет, спасибо.

Если бы он так не нагрузился, то сразу бы отступил. Вместо этого он схватил ее за руку:

– Эй, почему?

Она высвободила руку:

– Я думаю, ты знаешь почему.

– Что я сделал?

Все за столом смотрели на них. Марианна взглянула на него с ненавистью и вскочила на ноги. Рэнди смутно улыбнулся всем и, пробормотав «извините», последовал за ней в вестибюль. Они остановились на верху лестницы, по которой совсем недавно спускались.

– Я не имею дела с наркоманами, Рэнди, – объяснила она.

– Эй, подожди, я не…

– Не ври. Я вышла тебя поискать и видела. Я знаю, что у тебя в этой трубке! Ты можешь отправляться домой сам по себе. А что касается субботы, все отменяется. Кури свою гадость и оставайся неудачником. Мне все равно.

Она подобрала юбки, повернулась и поспешила прочь.

Глава 12

Бесс и Майкл сидели откинувшись на спинки сидений лимузина, ощущая затылками сквозь тонкую кожу обивки легкое подрагивание машины. Майкл засмеялся. Глаза его были закрыты.

Она повернула к нему голову:

– Майкл, ты пьян.

– Ага. Первый раз за много месяцев. Своеобразное ощущение. А ты?

– Немножко, пожалуй.

– Ну и как?

Она подняла лицо, закрыла глаза и засмеялась глубоким смехом. Они наслаждались тишиной, урчанием мотора, плавной ездой, эйфорией от танцев, вина, присутствия друг друга. Через некоторое время он сказал:

– Знаешь что?

– Что?

– Я как-то не чувствую себя дедушкой.

– Ты и танцуешь не как дедушка.

– А ты – чувствуешь себя бабушкой?

– Мм…

– Я не помню, чтобы мои дедушка с бабушкой так танцевали, когда я был мальчиком.

– Я тоже не помню. Мои разводили ирисы и строили скворечники.

– Бесс, поди сюда.

Он взял ее за кисть, повернул к себе и обнял одной рукой.

– Ты что делаешь, Майкл Куррен?

– Чувствую себя хорошо, – сказал он, имитируя акцент. – И чувствую себя пло-о-хо!

Она засмеялась, прижимаясь к его плечу:

– Чушь какая-то! Мы ведь с тобой в разводе. И что это мы прижимаемся друг к другу в машине?

– Мы были дураки. Это так здорово, что будем так делать и дальше.

Он наклонился к водителю и спросил:

– Сколько у нас еще времени?

– Сколько хотите, сэр.

– Тогда поезжайте вперед, пока я не скажу вам, чтобы мы возвращались в Стилуотер. Поезжайте в Гудзон! В О-Клэр! В Чикаго, если хотите!

– Как скажете, сэр. – Водитель засмеялся и переключил свое внимание на дорогу.

– А где мы сейчас?

Майкл устроился поудобнее, прижимая к себе Бесс.

– Ты пьян и ведешь себя глупо.

– Так оно и есть. – Он поднял руки и запел, помогая себе бедром обозначить ритм:

–…дай мне эту любовь…

Она постаралась освободиться, но он не отпустил ее.

– Ну уж нет. Мы сейчас это обсудим.

– Что обсудим?

– Все-все. Наша дочь, наш первенец, вышла замуж, и у нее брачная ночь. Ты и я через несколько месяцев станем бабушкой и дедушкой. Мы танцевали как безумные, а наш второй ребенок классно играл на барабане. Я думаю, что во всем этом есть какой-то смысл.

– Какой?

– Не могу пока сформулировать.

Она устроилась поудобнее у него под рукой и решила больше не шевелиться. Слишком приятно. Он продолжал бормотать «Хорошую любовь» – тихо, едва шевеля губами. Через минуту она тоже замурлыкала:

– Хорошая любовь…

– Мм – мм – мм – мм – мм – ммм…

– Ммм – ммм…

– Мм – мм – мм – ммм – ммм…

Майкл отбивал ритм на своем левом бедре и ее правой руке. Затем нашел ее свободную руку, переплел свои пальцы с ее и стал отбивать ритм локтями. Бесс чувствовала, как бьется его сердце, чувствовала слабый, смешанный с сигаретным дымом, запах его одеколона.

Очень тихо, так, что ее дыхание почти перекрывало звук, он напевал «Хорошую любовь»:

– Мм – мм – мм – мм – ммм – ммм…

И больше ничего. Только они вдвоем, на его половине сиденья, сплетенные пальцы, ощущение друг друга, знакомые запахи друг друга и руки, отсчитывающие такт: вверх, вниз, вверх, вниз.

Майкл ничего не сказал, просто наклонился и поцеловал. Ее губы раскрылись, прежде чем она придумала десяток аргументов, почему не надо этого делать. Бесс ответила на его поцелуй. Голова ее лежала на мягкой кожаной спинке, она чувствовала его теплое дыхание на своей щеке, вкус его губ был знаком, как знаком вкус шоколада, или клубники, или чего-то другого из того, что ей нравилось. И, Бог мой, как же это было здорово! Близость и наслаждение, испытанные в танце, возросли в тысячу раз. Каждый из них оказался именно в той нише, в которой столь нуждался.

Их поцелуй был даже не страстным, а скорее дружеским, но чувственное удовольствие все равно было велико.

Когда он отстранился, она не открыла глаз и мурлыкала мелодию: «Ммм…»

Майкл долго рассматривал ее лицо, затем отклонился, убрал руки, но она по-прежнему прижималась щекой к его рукаву. Они ехали в молчании, раздумывая над тем, что произошло. Никого из них это не удивило, просто они думали: «А что же дальше?» Майкл протянул руку и, нажав на кнопку, чуть приоткрыл окно. В машину проник холодный ночной воздух, полный аромата полей и влаги. Шевелил волосы, холодил губы, волновал запахом талой земли.

Бесс прервала идиллию, высказав то, что волновало обоих.

– Беда в том. – сказала она спокойно, – что ты во все это прекрасно вписываешься.

– Правда?

– Тебя любит мама. Вся семья считала меня ненормальной, когда мы разводились. Лиза заложит душу, лишь бы мы были снова вместе. Рэнди потихоньку тоже к этому склоняется. И Барб с Доном – встретить их – все равно что усесться в старое удобное кресло.

– Точно, так и есть.

– Странно, что мы с ними расстались. Я-то думала, что ты с ними по-прежнему встречаешься.

– А я думал, что ты.

– За исключением, пожалуй, Хидер в магазине, у меня больше нет друзей. Я от них отказалась после развода. Не спрашивай почему.

– Зря.

– Я знаю.

– Но почему ты это сделала?

– Потому что, когда разведена, везде чувствуешь себя лишней. Все парами, а ты цепляешься к ним, как маленькая незамужняя сестра.

– Но ведь у тебя есть этот, как его, друг.

– Кейт? Ммм… нет. Я почти нигде не бывала с Кейтом и мало с кем его знакомила. Когда я все-таки это делала, то все как-то странно на меня смотрели. Меня отводили в угол и шептали: «Бога ради, что у тебя общего с ним?»

– И давно ты с ним встречаешься?

– Три года.

Они помолчали, потом Майкл спросил:

– Ты с ним спишь?

Она шутливо ударила его по руке, отодвинулась и сказала:

– Майкл Куррен, какое это имеет к тебе отношение?

– Извини.

Ей стало холодно. Она вновь забралась к нему под руку.

– Закрой окно. Прохладно.

Завизжало стекло, и холодный воздух уже не мог проникать в машину.

– Конечно. – заговорила Бесс через некоторое время, – я спала с Кейтом. Но это никогда не происходило дома. Я не хотела, чтобы дети знали.

Они опять замолчали.

– Знаешь что? Звучит смешно, но я ревную. – наконец объявил Майкл.

– Да ну? Ты ревнуешь?

– Я знал, что ты это скажешь.

– Когда я узнала про Дарлу, я хотела выцарапать ей глаза. И тебе тоже.

– Надо было это сделать. Может быть, тогда все было бы по-другому.

На какое-то время каждый погрузился в свои мысли. Затем Бесс сказала:

– Моя мать спросила, держались ли мы сегодня во время клятвы за руки, и я соврала.

– Ты соврала? Ты никогда не врешь!

– Верно, но на этот раз соврала.

– Почему?

– Не знаю. Хотя нет, знаю, – сказала Бесс и тут же созналась:

– Нет, все-таки не знаю. Почему мы это сделали?

Она высвободила голову из-под его руки, чтобы взглянуть на него.

– В общем-то казалось, что мы должны. Момент сентиментальности.

– Но ведь это не возобновило нашу клятву?

– Нет.

Бесс почувствовала и облегчение, и разочарование.

Вскоре она зевнула и снова забралась под его руку.

– Устала?

– Да, сейчас только почувствовала.

Майкл приподнял голову и сказал водителю:

– Можно повернуть назад в Стилуотер.

– Очень хорошо, сэр.

На обратном пути Бесс заснула. Майкл смотрел в окно на бесснежную голую землю, освещаемую фарами. Колеса крутились медленнее, и Майкл покачивался на сиденье вместе с Бесс, ощущая ее вес на своей руке.

Когда они подъехали к дому на Третьей авеню, он дотронулся до ее щеки:

– Бесс, мы приехали.

Она с трудом подняла голову и еле открыла глаза.

– О… ммм… Майкл?..

– Ты дома.

Она выпрямилась, когда водитель открыл дверь машины со стороны Майкла. Тот вышел и протянул ей руку. Водитель стоял рядом.

– Помочь внести вещи, сэр?

– Да, пожалуйста.

Бесс прошла вперед, отперла дверь, включила свет в холле и настольную лампу в гостиной. Мужчины внесли подарки молодым, положили их на пол и на софу. Входная дверь осталась открытой. Майкл последовал за водителем и сказал:

– Спасибо за помощь. Я буду через минуту.

Он закрыл дверь, медленно прошел в гостиную, остановился около софы. От Бесс его отделял длинный стол. Она стояла на той стороне с грудой пакетов.

Майкл обежал глазами комнату:

– Здесь все отлично выглядит. Мне нравится, что ты сделала с этой комнатой.

– Спасибо.

– Прекрасный цвет. – Он повернулся к ней. – У меня с цветом всегда были проблемы.

Бесс сняла с софы красиво упакованные коробки и положила их на пол.

– Ты завтра придешь?

– А меня приглашают?

– Конечно. Ты отец Лизы, и она захочет, чтобы ты смотрел подарки вместе с ней.

– Тогда приду. В котором часу?

– В два. Еда осталась, поэтому не обедай.

– Тебе нужна помощь? Прийти раньше?

– Не надо. Мне надо только кофе приготовить. Спасибо за предложение. Просто приходи в два часа.

– Договорились.

В окно доносился слабый шум мотора. В комнате был полумрак, шторы подняты над раздвижной стеклянной дверью. Ночь поглощала отблески горящей лампы. Галстук Майкла лежал у него в кармане, ворот рубашки расстегнут. Он стоял засунув руки в карманы. Их по-прежнему разделял стол.

– Проводи меня до двери, – попросил он.

Она медленно, как бы нехотя, обогнула софу. Обнявшись, они пошли к двери. Майкл сказал:

– Мне было весело.

– Мне тоже.

Она повернулась к нему лицом. Он полуобнимал ее, слегка касаясь ее бедер своими.

– Ну что… поздравляю, мамочка. – Он по-мальчишески улыбнулся.

– Поздравляю, папочка… У нас теперь есть зять.

– И неплохой.

– Мм – хмм.

Вопрос висел в воздухе. Было очевидно, что обоим хочется, этого, но внутренний голос каждого предупреждал, что это неразумно, все уже и так было достаточно опасно там, в лимузине. Майкл проигнорировал этот внутренний голос, наклонился и поцеловал ее – на сей раз страстно. Ее язык следовал за его, проникая во все уголки, восстанавливая в памяти, как они делали это в прежние годы. Он помнил все – ничего не изменилось, помнил контуры ее губ, ее зубы, язык. Как во время бессчетных поцелуев в молодости.

Когда он оторвался от нее, она прошептала:

– Майкл, мы не должны.

– Да, я знаю, – ответил он и отступил вопреки желанию.

– До завтра.

Когда он ушел, она выключила свет на лестнице и поднялась на второй этаж в темноте. На полпути она остановилась, вспомнила, что он предложил помочь приготовить еду. Направляясь в спальню, Бесс улыбалась.

В час тридцать на следующий день Рэнди нашел Бесс на кухне. Он был в джинсах, растерзанной кожаной куртке. Она в зеленых шерстяных брюках и таком же свитере укладывала холодную индейку и сырые овощи в двухъярусную вазу. В кухне пахло кофе.

– Я сегодня не смогу, мама.

Она пристально на него посмотрела:

– Что ты имеешь в виду под этим «не смогу»?

– То, что не смогу. Я должен встретиться с ребятами.

– Ты участник свадебного вечера. Какие ребята могут быть важнее твоей сестры в день ее свадьбы?

– Мама, я бы остался, если бы мог, но…

– Вы останетесь, мистер. Позвони своим ребятам, скажи, что вы увидитесь в другой раз!

– Мам, черт возьми, почему ты решила сегодня стать Муссолини? – Рэнди стукнул кулаком по столу.

– Во-первых, перестань чертыхаться. Во-вторых, не стучи кулаком. И в-третьих, стань взрослым! Ты – шафер Лизы и Марка. И у тебя есть определенные обязанности, которые ты еще не выполнил до конца. Сегодня день распаковки подарков, и он не менее важен, чем вчерашний. Они рассчитывают, что ты будешь присутствовать.

– Лизе все равно, – настаивал он. – Черт, она даже не заметит, что меня нет.

– Не заметит, потому что ты будешь.

– Что на тебя вдруг нашло, мама? Это старик велел тебе быть со мной построже?

Бесс бросила цветную капусту в ледяную воду. Вода брызнула ей на рукав, и она повернулась к сыну:

– Все, хватит. Ты уже высказал все свои самые остроумные шутки по этому поводу, молодой человек. Он действительно старается из-за тебя. И если бы он посоветовал мне быть строже с тобой, может быть, он был бы прав! Итак, ты сейчас пойдешь снимешь эту свою куртку и переоденешься во что-нибудь приличное. И когда гости придут, будь любезен – открой дверь, если это тебя не слишком затруднит, – саркастически заключила она и занялась овощами.

Рэнди поплелся вниз, а Бесс осталась на кухне. Щеки ее горели, сердце учащенно билось.

Материнство! Она терпеть не могла вот такой неопределенности. Что она должна делать – ругаться, приказывать? Как себя вести? Он взрослый, и с ним следует обращаться как со взрослым. Но он живет в ее доме, живет, не имея никаких обязанностей, ни за что не отвечая в свои девятнадцать лет. Большинство молодых людей в его возрасте куда самостоятельнее! У нее есть право требовать от него что-то время от времени. Но стоило ли так бросаться на него именно сегодня? За полчаса до прихода гостей?

Она вытерла руки, промокнула воду на рукаве и спустилась вниз вслед за ним. В комнате тихо играл стереомагнитофон. Рэнди стоял спиной к двери, лицом к своей подвешенной на трубе одежде и стаскивал с себя рубашку. Она подошла сзади и дотронулась до него. Он не обернулся.

– Извини, что накричала. Пожалуйста, останься сегодня дома. Ты был вчера великолепен, играл потрясающе. Папа и я гордимся тобой.

Она обняла его, поцеловала между лопаток и ушла.

Когда зазвонил звонок, Рэнди, в свежей хлопковой рубашке и отутюженных брюках, открыл дверь. Пришли тетя Джоан, дядя Кларк и бабушка Дорнер. С бабушкой было легче всего. Для нее проблем просто не существовало.

Она дружески хлопнула его по плечу, проходя мимо:

– Здорово ты вчера управлялся с этими барабанными палочками. – Отдала ему свое пальто и пошла на кухню спросить, чем может помочь.

Следующими пришли Лиза и Марк, тут же Майкл и почти сразу же целой толпой семейство Пэдгетт. Сердце Рэнди дрогнуло, когда он взял у Марианны пальто. Он готов быть швейцаром и носить ее чемоданы. Пальто она сняла сама, чтобы он не мог прикоснуться к ней, отдала ему и тут же повернулась к матери. Продолжая разговор, они пошли в гостиную. Там уже горел камин и был накрыт стол.

Рэнди весь вечер оставался как бы на заднем плане, чувствуя себя чужаком в собственном доме. Безучастно глядел, как распаковывали подарки и все охали и ахали; рассматривал Марианну, которая за весь вечер даже не взглянула в его сторону; наблюдал за отцом с матерью, которые старательно держались на расстоянии друг от друга, но их взгляды говорили о многом.

«Чертова свадьба, – думал Рэнди. – Если это все вот так, я никогда не женюсь. Все просто с ума посходили и делают черт знает что. Дерьмо. Кому это все нужно».

Когда оберточная бумага поднялась горой, а стол выглядел так, как будто по нему прошлась стая саранчи, все вдруг почувствовали усталость от трехдневного напряжения. Майкл попросил Лизу сыграть «Возвращение домой», и она охотно села за фортепьяно. Кто-то, попрощавшись, удалился, другие прошли во вторую гостиную помогать снова укладывать подарки в коробки и аккуратно складывать их.

Музыка прекратилась, и толпа гостей еще больше поредела. Рэнди поймал Марианну, когда та уже собралась уходить.

– Можно тебя на минутку?

Она старательно разглядывала свою сумочку, которую собиралась повесить через плечо, и покачала головой:

– Нет.

– Марианна, пожалуйста. Пойдем на минуту в гостиную. – Он потянул ее за рукав.

Неохотно, отводя взгляд, она последовала за ним. В комнате, в западной части, было сумрачно, свет не зажигали. В ее восточном конце лампа на пианино отбрасывала небольшой круг света. Рэнди потянул Марианну за угол, подальше от глаз уходящих гостей, и остановился у кресла-качалки.

– Марианна, прости меня за вчерашнее.

Она провела пальцем по спинке кресла.

– Хорошо. Это все было ошибкой. Прежде всего я не должна была выходить с тобой на веранду.

– Но ты же вышла.

Она укоризненно поглядела на него.

– Ты талантливый человек. Совершенно очевидно, что ты вырос в доме, где было много любви, хотя твои родители и развелись. Посмотри!

Она обвела рукой комнату.

– Посмотри, как они старались для этой свадьбы. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, от Лизы. Против чего ты восстаешь? – Он не ответил, и она продолжила:

– Я не хочу больше тебя видеть, Рэнди, поэтому, пожалуйста, не звони и не пытайся со мной встретиться.

Она вышла вместе с родителями. Рэнди сел на кушетку и уставился на книжный шкаф в углу. Сумерки были такими плотными, что он не мог разглядеть корешки книг.

Кто-то переносил подарки в фургон Марка. Они с Лизой уезжали. Он слышал, как сестра спросила: «Где Рэнди? Я с ним не попрощалась».

Он сидел тихо, пока она, так и не обнаружив его, уехала. Он слышал, как бабушка Дорнер сказала: «Мы с Джоан поможем тебе здесь все убрать». А отец ответил: «Я помогу ей, мне нечего делать у себя в пустом доме». Стелла тут же согласилась: «Хорошо, Майкл. Ловлю тебя на слове. Я опаздываю на фильм „Сочинила убийство“. Это единственное, что я смотрю по телику».

Все попрощались, холодный воздух охватил лодыжки Рэнди, дверь закрылась последний раз. Он слушал.

Его мать сказала:

– Ты мог не оставаться.

– Мне хотелось.

– Это что-то новое для Майкла Куррена. Желание помочь по хозяйству.

– Она и моя дочь тоже. Что мне сделать?

– Хорошо, принеси тарелки из столовой и сожги в камине оберточную бумагу.

Зазвенела посуда. Между кухней и столовой зазвучали шаги.

Послышался шум текущей воды, звук открываемых дверок моечной машины. Что-то убирали в холодильник.

Майкл спросил:

– А что делать со скатертью?

– Вытряси ее и брось в бак с бельем.

Было слышно, как стеклянная раздвижная дверь открылась и немного спустя закрылась. Доносились и другие звуки – посвистывание Майкла, шаги, шум льющейся воды, скрип открываемой каминной решетки, шуршание бумаги, потрескивание охватившего ее пламени, звяканье бокалов на кухне.

– Послушай, Бесс. Ковер весь грязный, на нем полно клочков бумаги. Пропылесосить?

– Если хочешь.

– Пылесос все там же?

– Угу.

Рэнди слышал шаги отца, направившегося к кладовке, звук открываемой двери и через какое-то время гудение пылесоса. Пока они оба были заняты и шумел пылесос, он выскочил из своего убежища, проскользнул в свою комнату, надел наушники, бросился на кровать и стал думать, что делать дальше со своей жизнью.

Майкл закончил, убрал пылесос, вышел в гостиную, включил лампу на пианино и спросил:

– Бесс, что делать со столом? Вынуть вставную доску?

Она вышла из кухни. Одно полотенце вокруг талии, другим она вытирала руки.

– Да, конечно.

– Тот же стол.

– Да, мне жалко было от него отказаться.

– Хорошо, что оставила. Мне он всегда нравился. – Майкл подбросил вставную доску, чуть не задев люстру.

– О Господи, – сказала она низким голосом.

Он прислонил доску к стене.

– Я аккуратно, – усмехнулся он.

Они нажали на стол с двух сторон, и он сложился.

– Скажешь тоже! А кто бил лампочки в люстре по меньшей мере раз в год?

– Ты и сама парочку разбила.

Направляясь на кухню, она улыбалась.

– Положи доску под диван в гостиной, как всегда.

Майкл так и сделал, выключил свет в гостиной и пошел в кухню. Бесс стояла у мойки без туфель, в одних чулках. Ему всегда нравились женские ноги в чулках. Он снял у нее с плеча кухонное полотенце и стал вытирать огромную салатную ложку.

– Здорово здесь, – вздохнул он. – Как будто и не уходил отсюда.

– Только ничего не придумывай, – остановила его она.

– Да так, невинное замечание, Бесс. Может мужчина сделать невинное замечание?

– Это зависит от…

Она схватила тряпку и стала яростно протирать полку. А он смотрел на ее спину. Перекинутое через плечо кухонное полотенце болталось в такт ее движениям.

– Зависит от чего?

– От того, что произошло накануне.

– А, вот ты о чем.

Она повернулась к нему, он уставился на миску, которую вроде бы вытирал.

Она вытирала крышку плиты.

– Люди на свадьбе делают черт знает что.

– Да, верно. Эту миску нам подарили на свадьбу?

Он рассматривал салатницу, а она отошла к раковине спустить мыльную пену.

– Да. Джерри и Хелл Шипман.

– Джерри и Хелл… Я не вспоминал о них несколько лет. Ты с ними видишься?

– Они, кажется, живут сейчас в Сакраменто. Я слышала, что они открыли детский сад.

– Не развелись?

– Нет, насколько я знаю. Давай сюда.

Пока она относила салатницу в посудную, он открыл ножом западающую дверцу буфета и начал ставить туда рюмки.

Бесс вошла в кухню, сняла с себя полотенце и стала протирать им водопроводный кран. Майкл убрал все рюмки, она повесила полотенце, налила в руку лосьон, и они оба одновременно повернулись друг к другу.

– Ты по-прежнему любишь все, что пахнет розами.

Бесс не ответила, продолжая втирать лосьон. Когда он впитался, она опустила рукава. Они стояли на некотором расстоянии друг от друга. В моечной машине тихо позвякивала посуда.

– Спасибо, что помог мне.

– Не за что.

– Если бы ты делал это шесть лет назад, все могло бы быть по-другому.

– Люди меняются, Бесс.

– Не надо, Майкл. Страшно даже подумать об этом.

– Хорошо. – Он поднял руки вверх, подчиняясь приказу. – Больше ни слова. Я получил удовольствие. Это было здорово. Когда привезут мою мебель?

Майкл пошел к выходу, она последовала за ним.

– Я тебе позвоню, когда что-то доставят.

– Хорошо.

Он открыл шкаф в прихожей, достал свою кожаную куртку с рукавом реглан.

– Новая куртка? – спросила она.

Застегнув молнию, он ответил:

– Да.

– Ну все, теперь в моем шкафу все пропахнет.

Он засмеялся:

– О Господи. Ты не можешь обойтись без критики?

Это было сказано доброжелательно, и они оба улыбнулись.

Он взялся за дверную ручку, останввился и повернулся к ней:

– Я не думаю, что нам следует целоваться на прощание? А ты?

Бесс сложила руки на груди и прислонилась, улыбаясь, к дверной раме.

– Я тоже так не думаю.

– Ты, наверное, права.

Он минуту разглядывал ее, затем открыл дверь.

– Ну что ж, спокойной ночи, Бесс. Дай мне знать, если передумаешь. Холостяк время от времени испытывает трудности со своим…

Если бы у нее в руках была та салатница, которую им подарили на свадьбу, Бесс бросила бы ее ему в голову.

– Пошел к черту, Куррен! – закричала она, и дверь закрылась.

Глава 13

Выпал и растаял последний мартовский снег, бураны, засыпавшие Миннесоту, сменились слякотью раннего апреля. На деревьях набухли почки, ожидающие, чтобы солнце их распахнуло. Вода в озерах вернулась к своему обычному уровню, снизившемуся было за два последних засушливых года; возвратились утки; иногда залетали канадские гуси.

Майкл Куррен стоял у окна своего офиса на первом этаже и наблюдал, как они расправляют крылья, направляясь к Миссисипи. Порыв ветра сбил с курса вожака и нескольких следующих за ним птиц, но они быстро, хлопая крыльями, вернулись в строй, вся стая исчезла за одним из зданий.

Он, конечно, звонил Бесс дважды за прошедший месяц, предлагал пойти куда-нибудь, но она отказалась: «Этого не стоит делать». Вообще-то он был склонен согласиться с ней, и все же мысли о бывшей жене не оставляли его.

Его секретарша Нина заглянула в кабинет и сообщила:

– Я ухожу. Звонил мистер Стрингер, он не вернется до совещания и увидится с вами на месте.

Стрингер, архитектор фирмы.

Майкл повернулся:

– А, спасибо, Нина.

Ей было сорок семь, вес – больше семидесяти килограммов, нос приплюснут, очки настолько сильные, что он поддразнивал ее: если эти линзы оставить под солнцем на бумаге, то та загорится. Волосы Нина красила в черный-пречерный цвет, ногти – в ярко-красный, хотя артрит уже уподобил ее пальцы корням женьшеня. Она вошла, воткнула один из них в цветочную землю в горшке на его письменном столе, сочла ее достаточно влажной и сказала:

– Ну, тогда я пошла. Удачного совещания.

– Спасибо. Доброй ночи.

– Доброй.

Она ушла, и стало совсем тихо. Он сел за чертежный стол, просмотрел эскизы двухэтажного кирпичного дома, сделанные Джимом Стрингером, и задумался над тем, будет ли дом когда-либо построен. Четыре года назад он купил коммерческое здание на углу Виктории и Гранд. Неудобное, неуютное, окруженное неудобными, неуютными улицами с домами в викторианском стиле, вышедшими из моды десять лет назад. Виктория и Гранд, известные в городе как Перекресток Виктория, в семидесятых уже были просто свободными угловыми зданиями, пригодными для автобизнеса.

Прошло время – и Гранд открыли заново, перестроили, модернизировали. Дух старины сохранился лишь в викторианских фонарях, облицованных кирпичом фасадах, цветочных ящиках, да еще в трех милых прогулочных площадках и нескольких магазинах, растянувшихся вдоль улицы.

Перекресток Виктория имел репутацию одного из лучших торговых центров Сент-Пола. Женщины любили походить по здешним магазинам подарков и перекусить с приятельницами в уютных ресторанчиках. Студенты из близлежащей «Вильям Митчелл скул» обнаружили на Виктории прекрасные книжные лавки. Бизнесмены из центра города и политики столицы штата приезжали сюда на холмы подышать свежим воздухом. На это требовалось всего полчаса. Местные жители гуляли с детьми по холмистым улицам. Прошлым летом Майкл видел, как две молодые мамы тащили наверх старомодные коляски с младенцами. В рождественские дни в магазинах звучала духовная музыка, шумели веселые компании с Санта Клаусом во главе… И все это называлось «Виктория Уорт». В июне обычно проводился парад, на улицах играли оркестры, ларьки торговали традиционными американскими лакомствами, и все это называлось «Гранд оулд дэйз». В год сюда приезжало не меньше трехсот тысяч человек.

И всему этому требовались площадки для парковки. Одна из них принадлежала с недавних пор Майклу Куррену.

Он наклонился вперед и рассматривал кальки чертежей – в том числе и большой стоянки, из-за которой в прошлом месяце случился скандал на митинге «Обеспокоенных граждан».

– Наши улицы не принадлежат нам! – вопили владельцы домов, возле которых постоянно парковались машины.

– Люди не могут делать покупки, если им негде поставить машины, – жаловались бизнесмены.

Вопрос не был решен ни в чью пользу. Майкл нанял фирму «Паблик рилейшнз», чтобы составить дружеский протокол о намерениях, представил концепцию архитектора – каким он видит здание в его окружении; результаты экспертизы, утверждающие, что еще один бизнес здесь возможен; и еще одно обследование, доказывающее, что предполагаемая парковка вместит больше машин, чем та, которая была здесь прежде; а также гарантии, что Майкл останется владельцем дома и, таким образом, будет заинтересован в эстетической, деловой, демографической сохранности района не только сейчас, но и в будущем. Бизнесменам и владельцам домов по соседству с предполагаемым зданием были разосланы соответствующие письма.

Сегодня этот вопрос будет вновь обсуждаться, и он увидит, какие тут произошли сдвиги.

Встречу устроили в школьной столовой, сохранявшей запах венгерского гуляша. Джим Стрингер был уже на месте, с ним Питер Олсон, менеджер проекта из «Велти-Нортон контракшн компани», которой было поручено строительство.

Директор по планированию призвал присутствующих к порядку и предоставил Майклу первое слово. Майкл поднялся, выбрал среди присутствующих лицо, на котором сфокусировал внимание. – женщину средних лет во втором ряду, – и сказал:

– Письма с чертежами предполагаемого здания, которые вы получили в прошлом месяце, были направлены мной. Мой архитектор Джим Стрингер будет совладельцем здания. А это – Питер Олсон, менеджер проекта. Мы хотим, чтобы вы все задумались вот о чем. Мы уже провели пробное бурение почвы – земля отвечает требуемым стандартам, другими словами, она не загрязнена. Примите это во внимание и поймите: со временем здесь много чего построят – нравится вам это или нет. Если вам угодно, то вы можете сидеть и ждать, пока не появится какой-то темный делец, который что-то построит сегодня и исчезнет завтра. Но у вас есть альтернатива – вы можете иметь дело со мной и Джимом. Мы оба будем владельцами того, что построим. Выгодно ли нам с ним подкинуть вам что-то уродливое, несовместимое с эстетикой района? Вряд ли. Мы хотим сохранить ту атмосферу, которая так заботливо сохранялась, потому что в конце концов именно она помогает процветанию Перекрестка Виктории. Джим ответит на все вопросы, связанные с архитектурой здания. Питер Олсон пояснит чисто строительные аспекты. За время, прошедшее после нашей последней встречи, мы внесли в наши планы коррективы: уменьшили площадь под коммерческим зданием, увеличили территорию окружающего парка. Джим может показать вам новые чертежи. Такова наша доля компромисса. Мы ждем ответной от вас.

Посыпались вопросы и замечания.

– Я живу в соседнем доме. Не изменится ли мой вид из окна?

– Что за магазины там будут? Если мы позволим построить это здание, то мы позволим себе пригласить своих людей.

– Строительство помешает бизнесу.

– Конечно, будет больше места для парковки. Но расширение бизнеса – это новые люди, и машины опять будут стоять на наших улицах.

Дискуссия набирала силу. Большинство кипело негодованием. Так продолжалось минут сорок пять, пока со своего места не поднялась женщина, назвавшаяся Сильвией Рэдвей. Она сказала:

– Я владелица «Кукс оф крокус хилл», школы кулинарии и магазина кухонных принадлежностей прямо через дорогу. Я присутствовала на первой встрече, но тогда не выступала. Сейчас я получила письмо мистера Куррена и много над ним размышляла, а сегодня внимательно выслушала всех выступавших. Мне кажется, что некоторые из вас ведут себя неблагоразумно. Думаю, что мистер Куррен прав. Этот участок земли слишком уж лакомый кусочек, чтобы оставаться все время обычной стоянкой. Мне нравится вид здания, которое предполагается построить. И я думаю, что полдюжины разных специализированных магазинов пойдут всем на пользу. И еще. Вы предпочитаете скрывать сами от себя, что все вы знали: Гранд-авеню – улица деловая, не важно, живете вы здесь или у вас здесь бизнес. Если бы вам захотелось иметь здесь незастроенную территорию, то вы бы сюда приехали в 1977 году. Я призываю вас разрешить построить это здание, оно такое красивое, и вот увидите, земля с собственностью возрастет здесь в цене.

Сильвия Рэдвей села на свое место, а зал загудел, все обсуждали услышанное.

В конце встречи уже было ясно, что если кто-то еще и не проголосовал за строительство, то уж, во всяком случае, значительно меньше этому сопротивлялся.

Майкл поймал Сильвию Рэдвей в школьном вестибюле.

– Мисс Рэдвей, – он протянул руку, – хочу поблагодарить вас за то, что вы сказали.

Ей было лет пятьдесят пять. Мягко очерченное, круглое приятное лицо, красивые вьющиеся волосы, собранные в серебряно-белый пучок. Приветливая улыбка.

Ее рукопожатие было крепким.

– Сказала то, что думала.

– Все дело в том, что они знают вас и не знают меня.

– Некоторые противятся любым переменам, в чем бы они ни состояли.

– Бог мой, мне ли не знать этого. Я без конца с ними встречаюсь по работе. И тем не менее спасибо еще раз. Если я могу быть вам чем-то полезен…

Она улыбнулась:

– Будете покупать что-либо для кухни, не забудьте про «Кукс оф крокус хилл».

Майкл думал о ней по дороге домой. Ее поддержка удивила его. Никогда не знаешь, чего ждать от человека. Он улыбнулся, вспомнив ее замечание о кухонной посуде. В следующий раз, когда он будет в этом районе, непременно зайдет в ее магазин и что-нибудь купит в знак признательности.

Это случилось неделей позже. Майкл назначил встречу во время ленча в кафе «Лэтте», как раз неподалеку от «Куке оф крокус хилл», и, освободившись, подъехал к магазину. Это было приятное двухэтажное здание, с большими окнами, полом из твердой древесины, простой элегантной мебелью от «Формики». Все выдержано в белых и голубых тонах. Пахло хорошим кофе, травяным чаем, пряностями. На полках стояло все, что нужно для кухни гурмана: лопаточки, дуршлаги, сковородки различной величины и формы, фартуки, терки для орехов, кулинарные книги и еще полно всякой всячины. Он миновал висящие на крючках сковородки для омлетов и подошел к прилавку. Сильвия Рэдвей считывала компьютерную ленту, глядя сквозь спущенные на нос очки.

– Привет, – сказал Майкл.

Она подняла глаза и улыбнулась ему, как бабушка Боти Крокс:

– Смотрите, кто пришел! Решили записаться на кулинарные курсы, мистер Куррен?

Он почесал в затылке.

– В общем-то нет.

Она взяла с прилавка баночку и, прищурившись, прочла наименование:

– Ну, тогда – маринованный папоротник?

Он засмеялся:

– Шутите?

Она протянула ему банку.

– «Маринованные стебли папоротника», – прочел он. – Вы хотите сказать, что это съедобно? Действительно съедобно?

– Абсолютно.

Майкл внимательнее пригляделся к ассортименту.

– «Чатней» – приправа. Горчичная глазурь, пралине с орехом пекан. А что это такое?

– Божественно с печеной ветчиной. Намажьте и запекайте.

– Правда? – Он еще раз осмотрел баночку.

– Добавьте несколько свежих стручков спаржи на пару и несколько молодых картофелин в кожуре и можете угощать королевских особ.

В ее устах все было так просто.

– Проблема в том, что мне не в чем сварить их на пару.

Она обвела руками магазин:

– Выбирайте. От металла до бамбука.

Майкл осмотрелся. Горшки, кастрюли, щетки, выжималки, какие-то предметы, больше подходящие кабинету врача.

– Я не умею готовить, – признался он и впервые за все время почувствовал себя как-то глупо.

– Может быть, потому, что никто вас на это не настроил. У нас на курсах много мужчин. Почти никто из них вначале не знал даже, каким концом держать лопаточку. Но сейчас они прекрасно готовят омлеты, цыплят и хвастаются перед домашними.

– Неужели? – недоверчиво спросил он. – Вы хотите сказать, что научиться этому могут все? Даже такое ископаемое, как я, которое в жизни яичницу себе на приготовило?

– Наша первая тема называется «Как вскипятить воду до 101 градуса». Я ответила на ваш вопрос?

Они засмеялись, и она продолжила:

– Приготовление еды стало искусством для всех – у нас на курсах мужчин и женщин поровну… Люди сейчас женятся позже, дети рано уходят от родителей, но и им надоедает питаться по всяким закусочным. Кто-то разводится. У кого-то жены работают и не хотят готовить. Вуаля! – Сильвия подняла руки и хлопнула в ладоши. – «Кукс оф крокус хилл» поможет вам решить и эту проблему.

Майкл и оглянуться не успел, как она его завербовала.

– Хотите посмотреть нашу кухню? Это здесь, на втором этаже.

Мимо прилавка, на котором в чистых пластиковых сосудах был выставлен кофе в зернах, они прошли к лестнице из светлого полированного дуба. На втором этаже на аккуратных белых прилавках была тоже всякая всячина. Затем они вошли в сверкающую кухню, облицованную белым кафелем. Перед плитой стоял длинный стол и обитые голубой тканью стулья. Над плитой висело под углом огромное зеркало, чтобы можно было наблюдать все, что на ней происходило. Майкл колебался, но она пригласила:

– Входите, входите!

Он прошел в кухню и сел на один из голубых стульев.

– Мы учим вас всему – от того, как должна быть оборудована кухня, до того, как отмерять нужное количество жидкости или сухих ингредиентов. Сначала наши инструкторы все показывают, а потом вы под их руководством готовите сами. Насколько я понимаю, вы холостяк, мистер Куррен.

– Э-э… да.

– У нас много одиноких мужчин. Выпускники колледжей, вдовцы, разведенные. Большинство из них на первых занятиях чувствуют себя как рыба, выброшенная на берег. На некоторых просто грустно смотреть, особенно на вдовцов, иные и ведут себя так, словно их нужно еще и воспитывать. Но среди оканчивающих курсы я не видела ни одного несчастного.

Майкл осмотрелся вокруг и попытался представить, как орудует всякими лопаточками, а на него в это время смотрят другие люди.

– Ваша кухня оборудована? – поинтересовалась Сильвия Рэдвей.

– Нет, совсем пустая. Я только что переехал, и у меня еще даже посуды нет.

– Тогда давайте договоримся так, – предложила она. – Ведь мы будем соседями, и я предлагаю вам посещать первые уроки бесплатно. Но за это вы купите все для своей кухни в моем магазине. Не буду вам навязывать ничего лишнего, подберем самое необходимое. А если там уроки понравятся – а я в этом не сомневаюсь, – вы оплатите те, которые захотите еще посещать. Договорились?

– Сколько времени длятся эти ваши курсы?

– Три урока по три часа каждый, раз в неделю вечером. Если вам понравится, то потом еще три урока.

Это было заманчиво. Вид пустой кухни угнетал его, а обеды в кафе уже потеряли для него свою первоначальную привлекательность. Вечера он проводил в одиночестве, заполняя их работой.

– И еще одно, мистер Куррен… если говорить совершенно абстрактно. Сейчас женщинам нравятся мужчины, которые умеют готовить. Прежний стереотип определенно ушел в прошлое. Теперь мужчины часто завоевывают женщин своими кулинарными способностями.

Майкл подумал про Бесс, представил себе, как она будет удивлена, когда он накроет стол и приготовит на кухне обед для гурманов. Она встанет из-за стола и будет искать спрятавшуюся в кладовке кухарку!

– А всего-то и нужно – купить пару котелков?

– Ну… честно говоря, больше. Нужны еще деревянные ложки и несколько крючков. Ну как?

Он улыбнулся. Она улыбнулась. Соглашение было заключено.

В день, когда должен был состояться первый урок, Майкл долго раздумывал, что нужно надеть, идя на кулинарные занятия. У него не было ни поварского колпака, ни клеенчатого фартука. Его мать на кухне была просто в домашнем платье, а через плечо у нее висело посудное полотенце. Он остановился на мятых голубых джинсах и бледно-голубом свитере.

В классе оказалось восемь человек – мужчин и женщин поровну. Он почувствовал некоторое облегчение, увидев, что он не единственный. Ему стало еще легче, когда один из них наклонился к нему и прошептал доверительно:

– Я даже суп из пакета приготовить не могу.

Учила их женщина лет сорока пяти с простым скандинавского типа лицом, ее звали Бетти Макдрас. Она вела уроки весело. Слегка, соблюдая меру, поддразнивала их за неуклюжесть, заставляла смеяться над собой и превозносила каждый их маленький успех. Им сразу дали список предметов, которые желательно иметь в кухне, и стали учить печь горячие булочки и готовить омлет.

Они узнали, как отмерять муку и молоко, как разбивать и взбивать яйца, смазывать маслом противень, наполнять булочки на три четверти мелко нарезанной ветчиной и луком, резать грибы, тереть сыр; как определить, достаточно ли нагрелась сковорода для омлета; как узнать, готовы ли булочки, и умудриться, чтобы они были готовы одновременно с пышным омлетом, завлекательно разложить их в корзиночке, устланной салфеткой, и поставить все вместе на стол.

Когда Майкл уселся за стол попробовать то, что сам приготовил, он гордился собой так же, как в день получения диплома.

Он накупил посуды от «Калфалон», развесил в кухне огромные ложки. У дверей положил резиновый ребристый коврик. Купил голубой с белым сервиз и комплект серебряных вилок и ложек. С восторгом обнаружил, что испытывает удовольствие, покупая в магазине Сильвии Рэдвей выжималку для лимона, чтобы готовить салат «Цезарь», большой французский нож для лука, нож для чистки овощей, металлический веничек для сбивания соусов.

Боже праведный, да ведь он научился готовить соусы!

Это произошло на втором занятии. Они жарили цыплят, делали картофельное пюре и салат. И ко всему этому – соус. Когда все уже было готово, мужчина, который сообщил Майклу, что он и суп из пакета не в состоянии сделать, его звали Бред Вилчевский, уселся за стол, довольно усмехаясь:

– Я не могу в это поверить, но я приготовил это чертовски здорово.

Здоровяк с вьющимися рыжими волосами и такой же бородой, Вилчевский носил очки в духе Джона Леннона. Пожалуй, он выглядел бы уместнее у костра, насаживающим куски индейки на шампур и вытирающим руки о бедра.

– Моя старуха уделалась бы, если бы видела, что я сотворил, – сообщил Вилчевский.

– Моя тоже, – подтвердил Майкл.

– Разведен?

– Да. А вы?

– Не-а. Она просто взяла ребенка и смылась. Я подумал: если такая дура набитая может готовить еду, то почему я не сумею?

– Моя жена всегда готовила сама, потом она стала учиться в колледже и хотела, чтобы я ей помогал, а я отказывался. Я всегда считал это женским делом. Но знаете? Теперь я думаю, что это даже по-своему интересно.

Он не заметил, что говорит о первой жене, как будто второй и не было никогда.

Майкл с удивлением обнаружил, как изменилась его жизнь. По вечерам он уходил с работы одновременно с остальными. Заскакивал в магазин купить свежего мяса и спешил домой приготовить его в своей новой кухонной посуде. Один раз он подлил вина в сковороду, на которой тушилось мясо с грибами, и пришел в восторг от результата. В другой раз он нарезал апельсин ломтиками и положил их на цыплячью грудку. Он открыл для себя чудо свежего чеснока; полюбил старинные блюда из мяса; научился следить за тем, чтобы ничего не подгорало. Его холостяцкое существование стало скорее покоем, чем одиночеством. А что может быть важнее? Он научился получать удовольствие от занятий, свойственных одинокому человеку: чтения, катания на лодке и даже от того, что стал стирать белье дома, а не отдавать в прачечную.

Вытащив его впервые из стиральной машины, подумал: черт, да ведь это совсем не трудно. Мысль эта позабавила его, ведь он многие месяцы не пользовался стиральной машиной и сушилкой только потому, что «не знал, как это делается».

Он ни разу не видел Бесс после Лизиной свадьбы. В середине мая она позвонила ему сообщить, что кое-что из мебели доставлено.

– Что именно?

– Диван для гостиной и стулья.

– Кожаный?

– Нет, тот для столовой, а этот, с обивкой, для официальной гостиной.

– А-а…

– Еще звонили с фирмы, которая оформляет окна. У них все готово – надо вешать шторы. Можем мы назначить для них день?

– Конечно. Когда?

– Я должна это уточнить с ними. Но лучше позвони мне, когда удобно для тебя, и я перезвоню.

– Я должен при этом присутствовать?

– Необязательно.

– Тогда в любой день. Я оставлю ключи у консьержки.

– Прекрасно…

После короткой паузы Бесс спросила:

– Как вообще дела, Майкл?

– Нормально. Очень занят.

– Я тоже.

Он хотел сказать: я учусь готовить еду, но к чему? Она дала понять достаточно ясно, что те поцелуи были ошибкой, она больше их не хочет, как не хочет даже просто общаться с ним.

Они немного поговорили о детях, когда кто последний раз был у Лизы, что делает Рэнди. Больше вроде бы говорить было не о чем.

Бесс попрощалась, прибавив:

– Я дам тебе знать, когда оставить ключи.

Майкл повесил трубку с чувством разочарования. Чего он хотел от нее? Снова увидеться? Получить ее одобрение тому, что он предпринимал в жизни? Нет. Ему просто хотелось быть в доме, когда она приедет вместе с рабочими, которые привезут мебель или будут вещать шторы. Он поймал себя на том, что бессознательно ждал этого все время. И, видимо, зря.

Однажды вечером, вернувшись с работы, Майкл увидел в гостиной диван и стулья, они напоминали валуны на широкой реке и выглядели как-то неуютно перед камином в пустой комнате. Но окна преобразились: вертикальные жалюзи в гостиной, столовой, спальне; спокойные маленькие занавесочки, которые ему сразу понравились, в ванной и комнате для стирки.

На кухне лежала записка, написанная Бесс:

«Майкл. Я надеюсь, что тебе понравится мебель в гостиной и то, как оформлены окна. Я повесила покрывала для кроватей в шкаф, пока не прибудут кровати. Думаю, что они будут выглядеть шикарно. Обивщики, которые работают над стульями для спальни, обещают закончить на следующей неделе. На одной занавеске для гостиной оказалось пятно, я вернула ее в магазин и привезу, как только заменят. У меня уже есть квитанция о погрузке мебели в спальню для гостей. Это означает, что она прибудет на следующей неделе, поэтому мне, наверное, скоро снова потребуется попасть в дом. Ужасно интересно увидеть все вместе. Скоро позвоню. Бесс».

Майкл держал записку, положив большой палец на ее подпись, и был совершенно обескуражен тем впечатлением, которое она на него произвела.

Он нашел в шкафу толстые стеганые покрывала, перекинутые через огромные вешалки. Им овладело странное чувство при мысли, что Бесс была здесь, что она приводит его дом в порядок. Как здорово было бы, если бы она осталась здесь, в его доме, рядом с ним, где годами было ее место. И как печально оставаться для нее лишь клиентом.

В подобные моменты ему так не хватало ее, как не хватает возлюбленного после ссоры и расставания.

Майкл позвонил ей, стараясь говорить небрежно:

– Привет, Бесс. Это Майкл.

– Майкл, привет! Ну как тебе окна?

– Ужасно нравятся.

– А мебель?

– Выглядит здорово.

– Правда?

– Мне нравится.

– Мне тоже. Ну, теперь все пойдет потоком. Пришли документы об отгрузке от фирмы «Свейм». Все столы для гостиной отправлены. Как ты хочешь – чтобы доставили все вместе или по мере того, как мебель будет поступать?

«Во втором случае у меня больше шансов встретить тебя».

– Как тебе удобнее.

– Нет, я хочу, чтобы было удобно тебе. Ты заказчик.

– Меня это не будет беспокоить. Я могу сказать консьержке, чтобы она пускала тебя, когда нужно.

– Прекрасно. Мне как раз так удобнее, потому что у меня мало места. А сейчас, после рождественского бума, все приходит сразу.

– Ну, тогда привози сюда. Я только рад, что квартира будет приобретать жилой вид. Как там мой кожаный диван? Подает признаки жизни?

– К сожалению, пока нет. Боюсь, что он будет не раньше чем через месяц.

– Ну что ж… сообщи мне тогда.

– Хорошо. Да, вот еще что, Майкл. Как со всякими дополнительными мелочами? Будешь ли ты сам их выбирать? Некоторые клиенты делают это сами, другие предоставляют выбор мне, чтобы не беспокоиться.

– Я… черт. Я не знаю, Бесс.

– Ну, может быть, мы поступим так: когда я найду что-то подходящее, на мой вкус, я завезу это тебе. И если тебе что-то не понравится, я подберу другое. Пойдет?

– Прекрасно.

Теперь, придя домой, Майкл всякий раз обнаруживал в доме какую-то новую вещь, а то и две – консоль для входной двери, столы для гостиной, гигантскую керамическую рыбу на камине, а над ней окантованные эстампы (ему очень нравилось, как они дополняли друг друга), настольную лампу. Три огромных цветка в горшках в форме морской раковины неожиданно придали всей гостиной завершенность.

Формальности по разводу с Дарлой в конце мая завершились, и Майкл получил соответствующие документы. Он не испытал никаких эмоций, словно просто окончена какая-то очередная сделка. Он спрятал их в ящик стола и подумал: «Бог мой, все это кончилось».

Майкл учился уже на третьем семестре кулинарных курсов. Он научился составлять меню, печь сдобные булочки с шоколадом и изобретать к ним все новые соусы. На занятиях он познакомился с Дженнифер Эйлес. Ей было сорок с небольшим, с мужем разведена, довольно привлекательная особа. Спасаясь от вечернего одиночества, она стала ходить на эти курсы. Как-то Майкл пригласил ее на концерт Барри Манилова, а она уговорила его записаться в гольф-клуб, который посещал ее сын.

Однажды после занятий он попытался поцеловать ее, она расплакалась и сказала, что по-прежнему любит своего мужа, который ушел к другой женщине. Вечер этот закончился тем, что они оба вспоминали своих бывших: она – мужа, он – жену. Он признался, что его чувство к Бесс не ушло, но она не отвечает на него или, может быть, точнее, не позволяет себе отвечать и просила его не беспокоить ее.

Майкл купил себе переносной столик и ужинал теперь на веранде, наслаждаясь видом на озеро.

В спальне у него появился торшер, к пьедесталу в галерее была прикреплена записка.

«Ты уверен, что хочешь, чтобы я выбрала сюда скульптуру? Мне кажется, что это ты должен сделать сам. Дай мне знать».

Он позвонил в «Синий ирис» и передал Хидер:

– Скажите Бесс, что скульптуру я выберу сам.

Еще как-то раз на автоответчике было оставлено сообщение: «Купи себе новые простыни, Майкл. Твою кровать доставили! Мы привезем ее завтра».

Он купил простыни авторской работы: брызги сине-лавандового дождя на полотне, и впервые после развода с Дарлой спал в нормальной спальне.

И наконец в конце июня было оставлено сообщение, которого он ждал так долго:

«Майкл, это Бесс. Понедельник, утро, восемь сорок пять. Прибыл твой обеденный стол, а твой кожаный диван едет на грузовике от порта доставки на Восточном побережье. Вот-вот прибудет. Скоро позвоню».

Он пришел домой на следующий день в четыре часа и застал ее в столовой. Она распаковывала стулья. Новый, дымчатого стекла стол стоял под люстрой, которая горела, несмотря на то что летнее послеполуденное солнце ярко светило.

Майкл остановился в дверях:

– Привет…

Он не видел ее со дня Лизиной свадьбы.

Бесс стояла на коленях и сдирала наклейки с перевернутого стула. Она подняла голову, убрала локтем волосы с глаз.

– Майкл, я не думала, что ты приходишь с работы так рано.

Он бросил ключи на стеклянный стол, рядом с композицией из шелковых кремовых цветов в мраморной вазе. Еще утром ее не было.

– Обычно я прихожу позже, но сегодня был по соседству и решил не возвращаться в офис.

– Как они? – Он сел на один из стульев.

– Пока неплохо.

Она распаковала только два стула.

Майкл снял пальто, бросил на диван, подошел к стеклянной раздвижной двери:

– Здесь жарко. Почему ты не открыла окна?

– Я не думала, что мне следует это делать.

Он раздвинул занавески и широкие двери в обоих концах комнаты. Ворвался свежий ветер, смешанный с легким бризом, от которого зашелестели листья цветов и складки занавесок.

Майкл подошел к Бесс:

– Давай я помогу.

– Нет, нет. Это моя обязанность. Да ты и одет неподходяще, не для работы.

– Ты тоже.

На ней было красивое желтое платье, жакет тога же цвета она бросила на спинку дивана.

– Дай мне.

Он взял из ее рук инструменты, опустился на колени и стал снимать оставшиеся наклейки.

Бесс отряхнула руки:

– Ну ладно, спасибо.

– Это что-то новое. – Он кивнул на шелковый букет.

Она поднялась на ноги, обутые в черные лакированные туфельки.

– Мне хотелось, чтобы он был простым. Цветы одного типа и небольшие. Мне казалось, что это больше подходит для комнаты, где живет мужчина.

– Красиво. А если мне надоест на них здесь глядеть, я разложу их на ковре и буду играть. Знаешь, есть такая детская игра…

Бесс засмеялась и стала осматривать один из распакованных стульев. Он был с толстой матерчатой спинкой в форме ковбойской могильной плиты, обивка в розовато-лиловых и серых тонах, которые напоминали морское побережье после схлынувшей волны.

– Красивые, правда? Все так гармонирует друг с другом. Ты доволен или тебе что-то не нравится? Потому что ты должен все одобрить в конечном счете.

– Мне нравится! Ты прекрасно со всем справляешься.

– Приходится, иначе прогорю.

Майкл закончил распаковывать стул, поставил его на место, ослабил узел галстука и расстегнул пуговицу на воротнике.

Вновь принявшись за работу, он сказал:

– А ты загорела.

– Да вроде бы… немножко.

– Где?

Майкл посмотрел на нее и быстро отвел глаза. За все время их брака ей никогда не хватало времени, чтобы просто полежать на солнце.

– Хидер все ворчала на меня за то, что я не умею отдыхать. И я стала понемногу лежать на солнце на заднем дворе. Должна признать, это божественно. За все годы, когда мы… я никогда не пользовалась этим двориком. Оттуда великолепный вид, особенно когда плавают лодки.

– Я тоже стал загорать на веранде. – Он кивнул в сторону стеклянной двери. – Вот стол поставил на веранду, наслаждаюсь видом и водой. А иногда сам плаваю.

– На лодке?

– Да, немножко. Иногда рыбу ловлю.

– Мы что-то не спешим закончить работу.

Майкл поднял на нее глаза. Она улыбалась.

Он оставил стул в покое. Они смотрели друг на друга. Секунды тихо скользили одна за другой. В окно доносилось гудение сенокосилки, и запах свежескошенной травы мешался с ароматом бриза, шевелящего листы бумаги на диване. В парке по соседству смеялись дети.

Перед глазами Бесс проплывало прошлое, сливаясь с настоящим. Это не чьи-то дети играли на улице, а Лиза и Рэнди. И они с Майклом отчаянно торопились: скорее, пока дети заняты игрой. Иногда это случалось так: прекрасный жаркий летний день, прекрасный горячий порыв, сумасшедшая возня с одеждой, скорее, скорее заправить низ рубашки в брюки, они хихикают, а дети уже ломятся в дверь кухни.

Воспоминания пронзали – он был так привлекателен в рубашке с расстегнутым воротом, отбрасывающим тень на горло. Карманы прилипли к груди, брюки упруго натянуты на бедрах, а взгляд говорит о том, что им владеет то же желание.

Бесс опустила глаза первой.

– Я вчера говорила с Аизой, – сказала она, с усилием вырываясь из пелены вожделения.

Они сосредоточили свое внимание на стульях, что было, безусловно, благоразумнее. Майкл снял упаковку с последнего. Бесс собрала упаковочную бумагу. Наконец все вещи заняли свои места. Они стояли у противоположных концов стола и не могли не восхищаться тем, что получилось. На стеклянной поверхности стола остались пятна от пальцев.

– У тебя есть стеклоочиститель? – спросила она.

– Нет.

– Спрашивать, есть ли уксус, бесполезно?

– Уксус есть.

Ему было приятно, что Бесс так удивилась. Он пошел за уксусом на кухню. Там были еще новые приобретения – посудные полотенца в белую и голубую клетку и ролик бумажных.

Он принес уксус, и Бесс сказала:

– Его надо смешать с водой.

Майкл опять пошел на кухню и вернулся с голубой миской, наполненной водой с уксусом. Она протянула руку, но он сказал:

– Я сам.

Он протирал свой новый стеклянный стол, а она молча наблюдала, как он это делает. В стекле отражалось его лицо. Рубашка натягивалась у него на лопатках, а у нее сводило низ живота. Свет от люстры падал на его волосы, ее руки жаждали обнять его.

Майкл отнес миску на кухню. Бесс подошла к столику возле дивана, сняла с него вазу с шелковыми цветами и поставила ее в центре большого стола. Они опять обменялись взглядами, выражающими одобрение.

– Нужна циновка из рафии.

– Хм…

– Тебе они нравятся?

– А что такое рафия?

– Ну, это волокна сушеной пальмы. Восточная такая штука.

– Да, конечно.

– Я подберу в магазине и в следующий раз принесу.

– Прекрасно.

Стол был отполирован, стулья на местах, букет там, где надо, предлогов задерживаться больше не было.

– Ну, что же… – Бесс потянулась за жакетом. – Все в порядке. Я, пожалуй, пойду.

Майкл взял жакет раньше, чем она до него дотянулась, и подал ей. Бесс скользнула в рукава, высвободила попавшие под воротник волосы, взяла черную сумку и повесила ее через плечо. Он стоял очень близко, засунув руки в карманы.

– Как насчет того, чтобы пообедать со мной в субботу? – спросил он.

– Мне? – Она широко раскрыла глаза и приложила руку к груди.

– Да, тебе.

– Почему?

– А почему нет?

– Не думаю, что это следует делать, Майкл. Я уже тебе говорила это два раза, когда ты звонил.

– а о чем ты думала минуту назад?

– Когда?

– Ты знаешь когда.

– Ты выражаешься очень туманно.

– Ты врушка чертова.

– Мне нужно идти.

– Убегаешь?

– Не говори глупостей.

– Ну так как насчет субботы?

– Я уже ответила.

Он усмехнулся:

– Ты многое теряешь. Единственный шанс в жизни. Я готовлю сам.

– Ты?!

Майкл засиял, наслаждаясь ее удивлением.

Он пожал плечами:

– Беру это на себя.

Она от удивления потеряла дар речи, дав ему таким образом фору.

– Обедаем здесь. Обмоем мой новый стол. Ну так как?

Бесс сообразила, что стоит с открытым ртом, и закрыла его.

– Отдаю тебе должное, Майкл. Ты до сих пор способен вогнать меня в шок.

– Шесть тридцать. Пойдет?

– Хорошо, – ответила она. – Я не могу это пропустить.

– Приедешь на машине?

– Конечно. Если ты можешь готовить, то я могу водить машину.

– Хорошо. До встречи.

Он проводил ее до дверей, открыл и, прислонившись плечом к дверной раме, смотрел, как она нажимает кнопку лифта. Когда тот приехал, она хотела шагнуть в него, но передумала и, придержав рукой, повернулась к Майклу:

– Ты смеешься надо мной. Ты правда научился готовить?

Он засмеялся:

– Потерпи до субботы. Увидишь.

Ушел в квартиру и закрыл дверь.

Глава 14

Диван кремовой кожи прибыл в пятницу, и Бесс перевернула землю и небо для того, чтобы доставить его к Майклу в субботу утром. Она хотела, чтобы диван был там, хотела вечером войти и увидеть его на месте, хотела сидеть на нем рядом с Майклом и вместе с ним наслаждаться этой роскошью. Он доставлял ей такую головокружительную радость, как будто был ее собственностью.

Она решила со всей определенностью, что не будет одеваться на этот обед как на правительственный прием. Надела белые брюки, свитер с короткими рукавами василькового цвета, простую золотую цепочку и маленькие клипсы. Подстриглась и уложила волосы, но ведь она записалась в парикмахерскую еще до звонка Майкла. Отполировала и накрасила ногти, но она и так это делала дважды в неделю. Подушилась, но это было такой же привычкой, как проверка времени. Побрила ноги, но это и так требовалось.

Единственное, от чего еще не смогла отказаться, – это от нового белья, которое купила накануне. Она просто случайно проходила по Виктория-стрит. Белье цвета голубой пудры, с глубоким вырезом на лифчике и бедрах. Обошлось ей в тридцать четыре доллара.

Она надела белье, посмотрела в зеркало, подумала: «Как глупо» – и сняла его. Сменила на обычное. Выругалась и снова надела то, сексуальное. Она состроила себе в зеркале гримасу: «Хочешь снова связаться с мужчиной, с которым уже однажды потерпела поражение?»

Снимала, надевала, снимала – и так три раза, пока решительно не осталась в новом.

Майкл отдался на милость Сильвии Рэдвей и сознался:

– Хочу произвести впечатление на женщину. Я готовлю для нее первый раз и хочу все сделать так, чтобы это ей понравилось. Что я должен сделать?

В результате получилось следующее: пара подсвечников с тонкими голубыми свечами; низкая ваза со свежими белыми розами и синими ирисами; подставки под тарелки и салфетки, бокалы на высоких ножках, охлажденное пули-фюссе; подробно разработанное меню и нервные спазмы в желудке Майкла.

Без четверти шесть в субботу он ходил кругами у накрытого стола, подытоживая сделанное.

«Все ясно, Куррен, ясно до отвращения».

Но, черт, признавался он себе, он хотел не только этого. Ну и что? Они оба одиноки, ни у кого из них сейчас не было партнера. Розы, Бог мой, розы. Он повязал салфетки вокруг ножек бокалов так, как учила Сильвия. Сильвия сказала, что женщина обращает внимание на такие детали. Однако теперь, когда сцена была оформлена, Майкл начал сомневаться. Не побежит ли Бесс к своей машине прежде, чем произнесет слово «Казанова».

Он посмотрел на часы и в панике бросился в ванную принять душ и переодеться.

Со столом он явно перестарался и потому попытался компенсировать это небрежностью в одежде. Белые джинсы, рубашка в крупных цветах с открытым воротом, белые мокасины на босу ногу. Золотая цепочка на запястье. Немного геля на волосах. Немного одеколона. Ничего особенного.

Так, во всяком случае, он говорил себе, причесывая брови, вытирая капли воды на туалетном столике в ванной, убирая все интимные мелочи в спальне, расправляя покрывало, еще раз проводя рукой по полированным поверхностям, закрывая шторы и выходя из спальни, где оставил торшер включенным.

Она позвонила из вестибюля ровно в шесть тридцать.

– Это ты, Бесс?

– Я.

– Сейчас спущусь.

Он оставил дверь в квартиру открытой и спустился вниз на лифте. Она ждала около двери лифта внизу, старательно, как и он, изображая небрежность.

– Тебе не нужно было спускаться. Я знаю дорогу.

Он улыбнулся:

– Отнеси это на счет хорошего воспитания.

Бесс вошла в лифт. Он мельком взглянул на нее:

– Хороший вечер. Правда?

Она ответила столь же небрежным взглядом.

– Прекрасный.

Сильный сквозняк встретил их ветром у открытых дверей. В ноздри ему ударил аромат розы, ее любимых духов. Майкл закрыл дверь, и ветер прекратился. Бесс прошла впереди него в галерею. И остановилась там.

– Еще ничего не подобрал на консоль?

– Не было времени поискать.

– В Миннеаполисе на Франс-авеню есть прекрасная галерея, «Эстельс». Там интересные вещи из стекла и меди. Может быть, тебе что-нибудь там понравится.

– Хорошо. Запомню. Прошу.

Он прошел к кухне и примыкающей к ней семейной комнате, умышленно остановившись в дверях так, чтобы ей не был виден стол.

– Готова к встрече с диваном? – поддразнил ее, оглядываясь через плечо.

– Дай мне посмотреть, – сказала она, нетерпеливо подталкивая его в спину.

Поставив руки на дверную раму, он загородил проход.

– Разве ты хочешь его увидеть?

– Майкл! – воскликнула она, шутливо колотя его по лопаткам кулаками. – Я ждала этого четыре месяца! Я даже чувствую запах кожи.

– Мне казалось, что ты ненавидишь этот запах.

Она снова подтолкнула его, и он притворился, что его вытолкали полностью. Бесс прошла сразу к дивану. Пять шикарных секций кремовой кожи огибали два угла по периметру комнаты, отделяя ее от кухни. Перед диваном стоял новый музыкальный комбайн. Она бросилась на диван и глубоко вздохнула. Мягкие подушки ласкали.

– О-о!.. Роскошно! Просто роскошно. Тебе нравится?

Майкл сел на секцию под прямым углом от нее.

– Шутишь? Разве мужчины любят «порше»? Билет в первый ряд на первенстве мира по футболу? Холодное пиво в тридцатиградусную жару?

– Мм…

Бесс свернулась калачиком и закрыла глаза.

– Признаюсь, «Натуцци» я еще никому не заказывала.

– Ах ты обманщица! Я-то думал, что ты знаешь, о чем говоришь.

– А я и знала. Я просто это еще никому не предлагала. – Бесс вдруг поднялась и стала осматривать диван. – У меня не было возможности сделать это раньше. Все в порядке? Нет пятен? Что-то не так?

– Я ничего не разглядывал. У меня, правда, не было для этого времени.

Она осматривала диван ползком, добралась до его коленей, миновала их, продолжая осмотр. Затем поднялась, отряхнула руки.

– От него правда пахнет.

Майкл расхохотался, заложив руки за голову, ощущая мягкость спинки.

– Как можно говорить это о диване, который стоит восемь тысяч долларов?

– Что есть, то есть. Это кожа пахнет. Ну и как тебе теперь все?

Бесс прошла в следующую комнату. Он остался, где был, предвкушая ее реакцию.

Стол остановил ее так, как земля останавливает свалившегося с дикой лошади всадника.

– Майкл! – воскликнула она.

Бесс изумленно осматривала результаты его труда. А он смотрел ей в спину.

– Бог мой!

Он поднялся с дивана и подошел к ней:

– Я ведь тебя на ужин приглашал. Ты не забыла?

– Да, но… какой элегантный стол, – сказала она, все еще не веря своим глазам. – Это ты все сделал?

– Ну, не без маленького совета.

– Чьего же?

Она сделала шаг вперед, не решаясь приблизиться.

– Дамы, которая держит кулинарную школу.

Бесс в изумлении открыла рот:

– Ты ходишь в кулинарную школу?

– Да, в общем-то ходил.

– Майкл, я потрясена.

Слегка повернувшись, она показала рукой на центр стола.

– Это все… Розы… Синие ирисы…

Он видел, что ее изумила его сентиментальность, но он точно помнил, что синие ирисы ассоциировались у нее с памятью о бабушке. На ее лице появилось задумчивое выражение. Она продолжала рассматривать цветы, столовое белье в тон, высокие бокалы.

– Вина. Бесс?

– Да…

Она повернулась к нему и, казалось, была не в силах собраться с мыслями.

– Пожалуйста…

– Я сейчас.

В кухне он проверил ветчину в духовке, включил огонь под печеными красными картофелинами, заглянул в кастрюлю со свежей спаржей, передвинул сырный соус в центр микроволновой печи, посмотрел список – когда что было поставлено – и, наконец, откупорил бутылку с вином.

Вернувшись в гостиную, он нашел Бесс у раздвинутых дверей, любующуюся видом. Ветер шевелил волосы у нее на висках. Она повернула голову, и он протянул ей бокал.

– Спасибо.

– Выйдем на воздух? – предложил он.

– Ммм…

Она потягивала вино. Он раздвинул двери и ждал, пока она выйдет на веранду.

Они сели по разные стороны маленького столика на шезлонги с подушками. Кругом была красота, вечер ясен, как прозрачный драгоценный камень. Обстановка вокруг была, словно в кино, но неожиданно они ощутили какую-то скованность: больше не нужно было задавать вопросы о мебели, требовалась новая тема, но она как-то ускользала. Было трудно что-то произнести после столь легкого разговора вначале. Они наблюдали за лодками, очертаниями деревьев на острове, за волнами, омывающими прибрежный кустарник, слушали их мягкие удары о берег, звон бокалов, металлический звук своих легких шезлонгов. Летнее тепло ласкало кожу, пахло барбекю, приготовленным где-то рядом, и их готовящимся ужином.

Но что-то изменилось, и они, понимая это, сидели неестественно тихо, раздумывая о том, что ждет их во втором раунде.

Наконец Бесс повернулась к нему:

– И когда же ты посещал эти кулинарные курсы?

– Начал в апреле, закончил девять семестров.

– Где?

– На Перекрестке Виктория. «Кукс оф крокус хилл». У меня в том районе запроектировано здание, и я познакомился с женщиной, которой принадлежит эта кулинарная школа.

– Забавно. Лиза мне об этом не говорила.

– А я ей не говорил.

С самого начала, может быть, даже бессознательно, он планировал этот день, желая поразить Бесс. Странно, но сейчас вся его уверенность улетучилась, он нервничал и опасался, что провалится.

– А эта женщина… – Бесс посмотрела на свой бокал. – Она… что-то серьезное?

– Нет, совсем нет.

Ответ принес Бесс чувство облегчения. Он заметил это по тому, как опустились ее плечи, по ее губам перед тем, как она сделала глоток вина, по взгляду, который она устремила на дальние лодки. Она слегка покачивалась в шезлонге, и металлический звук – бинг, бинг, бинг – снимал напряжение, которое он ощущал всем нутром.

Майкл положил ноги на перила и сказал:

– В последнее время я многое старался сделать для себя.

– Учился готовить?

– И это. Читал, плавал на лодке, пару раз сходил в кино. Я пришел к выводу, что нельзя полагаться на то, что кто-то спасет тебя от одиночества. Нужно с этим что-то делать самому.

– Помогает?

– Да, я сейчас счастливее, чем в предыдущие годы.

Он рассматривал вино в своем бокале, и медленная усмешка скользнула по его губам.

– Ты вряд ли поверишь в это, Бесс… но, – он поднял на нее глаза, – я даже стирать стал сам.

Она не стала, вопреки ожиданиям, дразнить его.

– Это здорово, Майкл. Ты очень изменился, действительно, это так.

– Да, может быть… времена меняются. И человек должен меняться тоже.

– Это нелегко для мужчин. Особенно для мужчин твоего типа, чьи матери брали все на себя. Ты из поколения, которое попало под перекрестный огонь. Для молодых людей типа Марка это легче. Они выросли в другой обстановке. Женщины работали, и обязанности отца и матери оказались не так четко разграничены.

– Никогда не думал, что мне придутся по вкусу эти домашние заботы, но они оказались не такими страшными, особенно готовка. Я получаю от нее удовольствие. Кстати…

Он посмотрел на часы и спустил ноги с перил.

– Мне кое-что еще нужно сделать. Подожди здесь, отдохни. Еще вина?

– Нет, спасибо. Я буду сегодня благоразумней, да и от одного здешнего вида голова кружится.

Майкл улыбнулся ей и вышел.

Она сидела, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни: звяканью крышек, сигналу микроволновой печи, урчанию воды, и думала, что же он делает сейчас.

Солнце опустилось ниже, озеро стало более голубым. Небо на востоке заалело. На пляже купальщики стали сворачивать полотенца и заторопились домой. Одна за другой с озера исчезали лодки. Краски наступающего вечера вкупе с выпитым вином и ощущением, что разногласия ее с Майклом постепенно уходят, принесли Бесс желанное чувство расслабления. Она откинулась в шезлонге и наслаждалась покоем.

Минут через пять Бесс взяла свой пустой бокал и направилась в дом. Прошла через маленькую столовую на кухню и прислонилась плечом к дверному косяку. Майкл поставил на магнитофон что-то из «Нью эйдж». Перекинув через плечо бело-голубое полотенце, он наполнял салатницу сыром пармезан. Картина была столь неожиданной, что она почувствовала волнение: как будто только сегодня познакомилась с этим привлекательным мужчиной.

– Я могу помочь?

Он оглянулся с улыбкой.

– Никоим образом. Я за всем слежу… – Майкл нервно рассмеялся. – Я надеюсь…

Он разбил и взбил металлическим венчиком яйцо. Открыл холодильник и достал миску с салатом.

– Салат «Цезарь»? – спросила она.

– Класс номер два, – усмехнулся он.

Бесс подняла бровь и поддразнила:

– Продаешь рецепты?

– Послушай, я нервничаю, когда ты стоишь сзади. Если хочешь что-то сделать, пойди зажги свечи.

– Где спички?

– Черт…

Он обыскал все четыре кухонных ящика, ничего не нашел, пошарил еще в одном, засуетился, поднял крышку с кипящего чайника и прошел в кабинет. Не найдя их там, поспешил обратно в кухню.

– Сделай одолжение. Посмотри в карманах. Иногда я беру их в ресторане. Мне нужно снять с плиты овощи.

– Где твой костюм?

– В шкафу, в моей спальне.

Она вошла в его спальню и удивилась, что в ней безукоризненно чисто. Мягко горел торшер, кровать застелена свежим бельем. Комната выглядела очень уютной. Все, что она так тщательно выбирала, составило прекрасный ансамбль: обои, шторы, покрывало на кровати, стулья с такой же обивкой, гравюры, напольная ваза. Сверкающая черная мебель выглядела богато даже в слабом свете торшера.

Ей особенно нравился уникальный предмет, называемый «комодом для одежды» в форме театрального шатра в стиле тридцатых годов. Рядом с кроватью журнал «Охотник» был открыт на странице, изображающей оленя.

Бесс высыпала содержимое карманов на комод – пачка счетов, монеты, чья-то визитка, шариковая ручка, но спичек не оказалось. Она была здесь бесконечное количество раз, когда комнаты декорировали, но то, что сейчас ею уже пользовались, все меняло. Такое ощущение, что она подглядывает в замочную скважину.

Она открыла встроенный шкаф, нашла в нем выключатель, зажгла свет. В шкафу стоял запах одеколона «Бритиш Стерлинг» и собственный, Майкла, – сочетание, которое вызывало в ней такую тоску, что она почувствовала, как жар бросился ей в лицо. Его рубашки висели на плечиках, джинсы на других, костюмы на третьих. На полке для обуви стояли ботинки, пара кроссовок «Рибок», в которые были засунуты надеванные белые носки. Слева от двери висели галстуки, один соскользнул и лежал на полу. Она подняла его и повесила так, как сделала бы это жена, мысль об этом пронзила ее уже после того, как она это сделала, и она повернулась, чтобы убедиться, что он не стоит в дверях и не наблюдает за ней. Конечно, его там не было, и Бесс почувствовала себя глупо.

Обыскивать карманы было почти то же, что обыскивать его самого. В одном она нашла половинку билета, на нем было напечатано «Хорошенькая», возможно, на популярный фильм «Хорошенькая женщина». В другом была использованная зубочистка, в третьем кусок рекламы о продаже земельного участка.

Бесс наконец-то нашла спички и в смущении поспешила покинуть кладовку, как будто она посмотрела порнофильм.

Когда она вернулась в столовую, бокалы были наполнены и салатница водружена на стол. Она зажгла голубые свечи, и Майкл вошел с двумя полными тарелками.

– Садись, – сказал он, делая жест рукой с тарелкой, – сюда.

Он поставил перед ней тарелку, в которой аппетитно дымилась ветчина, крошечные красные картофелинки во фритюре, спаржа в сырном соусе. Бесс молча уставилась на все это, пока он устраивался на противоположном конце стола и следил за ее реакцией.

– Святая корова, – наконец произнесла она, все еще не отрывая глаз от тарелки. – Святая старая корова.

Майкл засмеялся и сказал:

– А если поточнее?

Бесс подняла глаза – две свечи и ирисы наполовину скрывали часть его лица. Она наклонилась в сторону, чтобы видеть его лучше.

– Кто на самом деле это приготовил?

– Я знал, что ты это скажешь.

– А чего ты мог от меня ждать, Майкл? Когда я тебя знала, твое представление о приготовленном тобой обеде из трех блюд сводилось к чипсам, дигсам и коке.

Она еще раз посмотрела на свою тарелку.

– Это невероятно.

– Сначала попробуй.

Бесс развернула салфетку, которой была обернута ножка бокала, положила ее на колени и начала со спаржи. Он, держа в руках вилку и нож, забыл о них и ждал, пока она начнет есть.

Она закрыла глаза, прожевала, проглотила, облизала губы и пробормотала:

– Фантастика.

Майкл почувствовал себя шеф-поваром ресторана «Времена года». Он вспомнил о ноже и вилке и приступил к еде, а она заговорила:

– Что ты сделал с этой ветчиной? Это невероятно вкусно.

Он резко положил вилку и нож на тарелку.

– К черту, Бесс. Я чувствую себя так, будто нахожусь в Далласе, штат Техас. Я пересяду.

Он взял свой бокал и передвинул тарелку на ее конец стола, поставил стул под углом к ней.

– Ну вот, так-то лучше. А теперь поедим как следует.

Майкл поднял свой бокал, Бесс тоже.

– За… – Он немного подумал. – За прошлые ошибки. Пусть будут…

– За прошлые ошибки, – откликнулась она, чокаясь с ним.

Они пили мало, не отрывая глаз друг от друга. Наконец Майкл благоразумно прервал это занятие.

– Попробуй салат, – предложил он и подал пример.

Ее похвалам не было конца, как и его гордости. Они обсудили и сырный соус, и глазурь, пралине с горчицей, и достоинства вина, и фильм «Хорошенькая женщина», который оба видели. Он рассказал ей о встрече «Обеспокоенных граждан», его надеждах на проект на углу Виктории и Гранд. Она – об Американском обществе дизайнеров по интерьеру, где, как она надеется, будут выдавать лицензии, что оградит специалистов от конкуренции самозванцев.

Майкл сказал:

– Только послушайте! Ты обратила меня в свою веру. Я теперь уверен, что декораторы совершенно необходимы.

– Значит, ты доволен?

– Абсолютно.

– Я тоже.

Бесс предложила тост:

– За наше деловое сотрудничество, которое успешно завершилось.

– И за эту квартиру, – добавил он, обводя бокалом комнаты, – в которую сейчас приятно возвращаться.

Они допили вино. Свечи догорели. Запах ее духов, казалось, усилился во влажном вечернем воздухе. Снаружи утихали звуки игры в крикет и стал слышнее крик чаек. Бесс сбросила дод столом туфли.

– Знаешь что? – сказал он, лениво играя своим бокалом. – Все время после нашего развода я мечтал жить в нашем доме в Стилуотере, я тосковал по дому. И вот впервые это прошло. Я чувствую себя прекрасно. Меня тут все устраивает. Я вхожу в квартиру, и мне не хочется отсюда уходить.

Он выглядел таким довольным.

– И еще кое-что. Хочешь знать – что?

Она сидела, подперев кулаком подбородок.

– Хм?

– С тех пор как я купил этот дом, а ты его обставила, у меня пропало чувство, что с меня содрали кожу.

– Ты так себя чувствовал все эти годы?

– Да, в общем, до известной степени. А ты этого не чувствовала?

Она ненадолго задумалась.

– Пожалуй, да.

– С Дарлой было по-другому. Я переехал к ней, но никогда не чувствовал, что это наш с ней дом. Он был уже весь обставлен, и, когда я уезжал, там оставалось то, что ей всегда принадлежало. Не мне. Я просто… – он пожал плечами… – вышел из него и почувствовал облегчение.

– Тебе было так просто с ней расстаться?

– Абсолютно.

– И она, скажи честно, чувствовала то же самое?

– Думаю, что да.

– Хм…

Она сравнивала этот сценарий со своим разводом, полным горечи и озлобления.

– У нас-то все было не так.

Майкл уставился на свой бокал, стал передвигать его по салфетке и наконец поднял на нее глаза:

– Хорошо, что все это позади. Правда?

– Как ты думаешь, почему мы оба были так полны ненависти? – спросила она, вспомнив слова своей матери.

– Я не знаю.

– Интересно, что бы по этому поводу сказал психолог.

– Знаешь, когда я получил документы о разводе с Дарлой, я засунул их в ящик и подумал: ну и ладно, еще одна сделка позади.

Бесс почувствовала приятный шок. Она широко раскрыла глаза:

– Ты получил их? Я хочу сказать, значит, это окончательно?

– Угу.

– Так быстро?

– Так бывает при согласии сторон.

Несколько минут они смотрели друг на друга, боясь, что чувство полной свободы может все изменить.

– Ну ладно, – прервал он молчание, отодвигаясь от стола. – Я хотел бы похвастаться тем, что приготовил потрясающий десерт, но я этого не сделал. Я решил не искушать судьбу, поэтому ответственность за шоколадно-мятный торт несет кондитерская Виерли.

Он собрал тарелки.

– Сейчас вернусь. Кофе?

– Я бы с удовольствием, но места уже не осталось.

– Да ладно, Бесс. – Майкл исчез в кухне и крикнул оттуда:

– Доставь мне удовольствие. Это не больше… о, черт, восемьсот калорий в одном куске.

Он вернулся с двумя тарелками. На каждой из них лежал соблазнительнейший кусок зелено-коричневого торта. У Бесс тут же потекли слюнки. Майкл отправился за кофейником, принес его и, усевшись, сразу вонзил вилку в торт. Бесс все еще колебалась.

– Черт бы тебя побрал, Майкл.

– Да брось. Наслаждайся.

– Могу я тебе кое-что сказать? – Она смотрела на него с неприязнью.

– Что?

– Это мучило, буквально жгло меня на протяжении всех шести, нет, вот уже почти семи лет. То, что ты сказал мне перед самым разводом.

Он положил вилку, обеспокоенный переменой ее настроения.

– Что я сказал?

– Ты сказал, что я перестала следить за собой. Ты сказал, что я стала толстой, неухоженной, что ношу только джинсы и свитер. Ты видишь, что это сделало со мной? За все эти годы я ни разу не надела джинсы, как бы мне этого ни хотелось. Что бы я ни носила, как бы ни выглядела, я всегда собой недовольна. Я гляжу на десерт и знаю: буду терзаться, если съем его. У меня ведь килограммов пять лишнего веса. Но сейчас я решила отказаться от этого комплекса. Посмотрим, буду ли я чувствовать себя лучше.

Майкл изумленно глядел на нее.

– Я так тебе тогда сказал?

– Ты не помнишь?

– Нет, конечно.

– О Господи!

Бесс закрыла лицо ладонями и откинула назад голову.

– Шесть лет я из-за тебя занимаюсь самосовершенствованием, а ты, оказывается, не помнишь, что мне сказал?

– Нет, Бесс, не помню. Но если я сказал это, извини меня.

– О, к черту! – произнесла она мрачно, рассматривая десерт. – И что же мне с этим делать?

– Съесть, – посоветовал он. – И завтра же купить пару джинсов.

Губы ее сжались в узкую полоску.

– Майкл Куррен, если бы ты знал, как много ты принес мне горя.

– Я же попросил прощения. Что касается твоей фигуры, Бесс, то ты в полном порядке. Съешь ты наконец этот проклятый торт.

Она посмотрела на тарелку. Посмотрела та Майкла. Почувствовала, что расплывается в улыбке. Уголки его губ тоже дрогнули. Они оба расхохотались и набросились на торт. Это было потрясающе. Она потянулась к нему и вытерла его рот своей салфеткой.

Покончив с тортом, они откинулись на спинки стульев, поглаживая животы и потягивая кофе.

Сделав глоток, Бесс удивленно посмотрела в свою чашку:

– Это еще что? Почему у него вкус клубники?

– Клубники с шоколадом. Сильвия продает этот кофе в своем магазине, свежесмолотым. Она уверяет, что он очень подходит к десерту и производит впечатление на женщин.

– Ага, значит, ты решил произвести на меня впечатление.

– Конечно, разве это не ясно?

Майкл поднялся и унес тарелки в кухню. Она какое-то время смотрела на дверь, затем допила свой кофе и пошла за ним. Он очищал тарелки от остатков еды и ставил их в моечную машину.

Бесс спокойно сказала:

– Мы сегодня очень продвинулись.

Майкл продолжал возиться с посудой, не глядя на нее.

– Ты уже определила раньше, что происходит. Мы растем.

Бесс выплеснула из чашек остатки кофе и подала их ему. Он поставил их в моечную машину. Она вытерла поверхность кухонного стола, а Майкл налил воду в противень, на котором готовилась ветчина.

– Вот что… – Он закрыл дверцу моечной машины. – Давай немного освежимся. Пойдем погуляем по берегу. Не против?

Он вытер руки полотенцем и протянул его ей. Она вытерла свои и положила полотенце на край мойки.

– Пойдем.

Ни один из них не двинулся с места. Они стояли рядом и смотрели друга на друга. Оба понимали, что может случиться. Но когда нужно было шагнуть навстречу друг другу, оба отступили. Они любили и теряли в прошлом, и оба боялись пройти через это еще раз.

Они отправились на общественный пляж. Шли молча. Смотрели на лунную дорожку на озере. Майкл бросил камешек, разрушив ее гладь. Затем все снова стало неподвижно-сияющим. Слушали мягкий шелест волн о берег, вдыхали запах мокрого дерева от пирса, чувствовали, как скрипит песок под их ногами.

Майкл и Бесс держались на некоторой дистанции друг от друга, неуверенные в себе, преисполненные желания и страха. Затем вновь делали вид, что любуются озером.

Через какое-то время они вернулись в дом, вошли в вестибюль. Молча поднялись на лифте на второй этаж. Майкл пошел в ванную, Бесс в гостиную. Погрузилась в подушки дивана, одну ногу положила на него, другую спустила на пол.

«Я могу остаться или уйти, рискнуть или не делать этого. Выбор за мной».

Открылась дверь ванной. Майкл вошел в комнату и остановился в метре от нее, засунув руки в карманы. Несколько минут он стоял в нерешительности.

Бесс опустила нога на пол, в последнюю минуту решив быть благоразумной.

Вынув руки из карманов, не улыбаясь, он решительно подошел к ней.

– Ты мне больше нравишься в лежачем положении.

Он схватил ее за плечи и прижал их к кремовой коже. Бросился на диван рядом, взглядом спрашивая ее согласия.

– Я не уверен, что это следует делать. – Его голос звучал напряженно.

– Я тоже.

– Но я думал сегодня об этом всю ночь.

– Только сегодня? Я думаю об этом вот уже несколько недель.

Он поцеловал ее еще раз, будто пытаясь доказать им обоим, что это нужно, долгим, нежным поцелуем. Желание разгоралось в них все сильнее. Они позволили этому жару разойтись, трогая друг друга, наслаждаясь этими прикосновениями, хотя объятие все еще не было страстным. Для последнего шага требовалось еще время.

– Что ты думаешь? – спросил он.

– Мне хорошо.

– Мне тоже.

– Все знакомое, родное.

– Да.

Он тоже отдался во власть воспоминаний, и вместе с ними пришло решение, что это правильно, что это нужно.

Майкл поцеловал ее еще раз, и в этом поцелуе уже не было ничего дружеского. Он был требовательным и горячим. Бесс ответила таким же. Они сжимали друг друга в объятиях, их ноги переплелись, страсть требовала немедленного удовлетворения. Колебания, сдержанность были отброшены. Они покрывали тела друг друга бесчисленными страстными поцелуями. Оба искали более удобное положение, вдыхая аромат друг друга. Прошлое и настоящее, смешавшись, слились в этих объятиях: желание, надежда, вражда, ошибки и неудачи прошлого, страх повторить их снова.

Их порыв друг к другу означал конец длительного отчуждения, страсть была бурной и поглощающей. Он нашел ее грудь и ласкал под одеждой. Затем уложил ее удобнее, поднял вверх свитер, поцеловал через лифчик, прижав ее бедра весом своего тела. Бесс выгнулась дугой, из горла вырвался крик восторга и наслаждения. Майкл быстро расправился с ее одеждой, затем со своей. Он вновь опрокинул ее навзничь, и она с наслаждением ощутила его губы на своей обнаженной груди и животе. Она слышала его стон, его губы опускались все ниже, к теплой живой плоти внизу живота.

– Помнишь?

Она помнила, да, она помнила, как они стеснялись, когда это случилось впервые. Потребовались годы, чтобы они стали это делать умело и не испытывать при этом смущения. Бесс закрыла глаза, отдавшись ощущениям его горячих губ, проникающих в самое интимное. Ее ноздри расширились, она чувствовала, как он вдыхает запах ее тела, в голове проносились воспоминания о тех, былых, мечтах, когда с бешено стучащими сердцами они отбрасывали все, отдаваясь этому жадному, первобытному и наслаждаясь им. За все три года связи с другим мужчиной она ни разу не позволяла ему ничего подобного. Но это Майкл, чьей невестой она была в свое время, чьих детей выносила и родила, с кем научилась тому, что они делали сейчас.

Потом и она доставила ему то же удовольствие: он лежал на диване, а она на коленях стояла рядом на полу.

– О Майкл! – выдохнула она. – С тобой это так просто и так естественно.

– Помнишь, как это было в первый раз?

– Да, мы были женаты уже два года.

– И даже тогда я боялся. Я опасался, что ты дашь мне по физиономии и уйдешь в другую комнату.

– Но ты ведь помнишь, что я этого не сделала?

Майкл улыбнулся ей, и она продолжила свою ласку. Через какое-то время он остановил ее:

– Подожди.

Встал, взял свои белые брюки, валявшиеся на полу, и вытащил из кармана пакетик.

– Нужно? – спросил он.

Улыбнувшись, она погладила его и сказала:

– Значит, ты все это запланировал заранее?

– Скажем так: я надеялся на это.

– Да, нужно. Иначе мы можем получить ребенка, который будет младше нашего внука.

Она смотрела, как он надевает презерватив, как смотрела некогда на это множество раз, и надеялась, что будет это видеть еще столько же.

– Что сказали бы наши дети?

– Лиза была бы в восторге.

– Да, ведь это она все и затеяла.

Его волосы спутались, на лице появилась дразнящая усмешка.

– Ну, давай, бабушка. – Он удобнее для себя уложил ее. – Давай освятим этот кожаный диван должным образом.

Она подняла руки в знак согласия. Закончилось их почти семилетнее расставание.

Бесс смотрела ему в глаза, когда он вошел в нее, трогала серебрящиеся виски, прижимала его к себе.

У него вырвался возглас «а-а!» – так иные мужчины выражают свое удовлетворение, отодвигаясь от стола после вкусной трапезы. Она ждала этого возгласа, и на лице ее появилась улыбка. Они лежали какое-то время обнявшись, не двигаясь, наслаждаясь чувством облегчения. Все было как раньше.

– Это прекрасно, – сказала она, – заниматься любовью с тем, кого так хорошо знаешь. Правда?

Он чуть отодвинулся, чтобы видеть ее лицо, и нежно улыбнулся:

– Прекрасно.

– Я знала, что в этот момент будет вот такой возглас.

– Какой?

– «А-а». Так было всегда.

– Всегда?

– Да, в этот момент.

Майкл усмехнулся. Как будто это было для него открытием! Он легонько поцеловал ее верхнюю губу. Затем нижнюю. Затем обе.

Она, обняв его бедра, закрыла глаза, чтобы сосредоточиться на том, что будет дальше.

Время от времени они целовали друг друга нежно и бережно, словно боясь расплескать благоговейное чувство.

Они улыбались безо всякой причины.

Он что-то спрашивал, голосом гортанным, хрипловатым.

Потом они вдруг рассмеялись, недоумевая, как такое возможно в самом разгаре…

Когда они оба достигли экстаза, Бесс закричала, а Майкл застонал. В эти несколько секунд для них исчезло все, кроме переполнившего их блаженства.

Потом они лежали, каждый на боку, их горячие тела прижимались друг к другу. Благодатная прохлада раннего вечера освежала их. О стеклянную дверь бился мотылек. На столе догорали обеденные свечи.

Волосы Бесс рассыпались под рукой Майкла, другой рукой он ласкал ее грудь.

Закрыв глаза, она погрузилась в полузабытье. Он знал, что эти минуты она любит больше всего – когда сливаются уже не тела, а души. Она всегда шептала после этого: «Нет, нет, погоди, не уходи».

Он слушал ее дыхание, рассматривая ямочку на горле, где бабочкой билась тонкая жилка.

Бесс открыла глаза и не увидела на его лице улыбки, которую ожидала увидеть.

– Ну и что мы будем со всем этим делать? – спросил он спокойно.

– Не знаю.

– А какие-то мысли на этот счет у тебя были прежде, чем ты пришла сюда?

Она снова покачала головой.

– Ну, например, что у нас просто могут быть знойные встречи?

– Знойные встречи? Майкл, чего это ты начитался?

Он прижал ее нижнюю губу большим пальцем, обнажив зубы.

– Нам очень здорово вместе, Бесс.

– Да, я знаю, но не надо шутить.

Он отпустил руку.

– Хорошо, не буду. Как ты думаешь, мы сильно изменились после развода?

– Трудный вопрос.

– Ответь на него.

– Боюсь.

После длительной паузы Бесс спросила:

– А ты?

Он посмотрел ей в глаза, прежде чем ответить:

– Да.

– Тогда я думаю, что сделаю вот что: встану, оденусь, пойду домой и сделаю вид, что ничего не было.

Она скатилась с дивана.

– Счастливо, – сказал он, наблюдая, как она собирает свою одежду.

Она прошла в ванную для гостей и там с каждой минутой все больше осознавала надвинувшуюся на нее реальность. Да, она надела голубое белье, и оно сыграло известную роль во всем случившемся. Они оба, потерпевшие уже один раз неудачу, вновь собирались пуститься в плавание, не задумываясь, куда приплывут.

Она оделась и вернулась в гостиную. Майкл стоял в самом дальнем углу перед стеклянной дверью, босиком, без рубашки, в одних белых джинсах.

– Можно я причешусь твоей щеткой? – спросила она.

Он показал жестом:

– В моей ванной.

Бесс опять оказалась в окружении его личных вещей. Но на этот раз все было хуже. Открыв туалетный ящик, она обнаружила лейкопластырь, зубной эликсир, несколько пакетиков алка-зельцер и целую коробку презервативов.

Целую коробку!

Ее охватила злость. Конечно, он холостой мужчина, а холостяки, наверное, покупают презервативы дюжинами. Но ей так не хотелось думать, что происшедшее с ними всего лишь эпизод вот этой самой холостяцкой жизни!

Она захлопнула ящик, открыла другой и наконец нашла его щетку. В щетине застряло несколько темных волосков. Причесываясь его щеткой, она почему-то почувствовала себя еще более опустошенной. Ей так не хотелось возвращаться к своему одиночеству, к той жизни, в которой не с кем делить щетку, ванную, обеденный стол или постель.

Бесс, как могла, поправила волосы, нашла полоскание для рта, воспользовалась им, накрасила губы и вернулась в гостиную. Он по-прежнему стоял у окна и смотрел в темноту ночи, видимо обуреваемый теми же мыслями, что и она.

– Ну ладно, Майкл, я пошла.

Он повернулся к ней:

– Хорошо.

– Спасибо за ужин. Он был великолепен.

– На здоровье.

Возникла пауза, мучительная для обоих.

– Послушай, Майкл. Я думаю вот что. Тут на стене много свободного места, которое можно чем-то заполнить. Но наверное, будет лучше, если ты сам выберешь что-то.

Он помрачнел:

– Бесс, почему ты считаешь, что я виноват? Ты тоже хотела этого. И не говори, что нет. Иначе ты бы не надела это белье. Ты думала об этом не меньше, чем я!

– Да, думала. Но я вовсе не виню тебя. Я просто думаю, что мы… что это… – Ей не хватало слов.

– Что? Ошибка?

Она вспомнила презервативы.

– Я не знаю. Может быть.

В его глазах была боль, уголки губ опустились.

– Тебе звонить?

– Я не знаю, Майкл. Может быть, не стоит.

Он опустил голову и прошептал:

– Черт.

Ее сердце бешено колотилось. Она страшилась того, что он почти ей предложил. Над этим было слишком страшно размышлять, почти невозможно задуматься, чересчур рискованно облечь в слова. Они очень изменились оба, но разве это гарантия? Какой дурак снова сунет руку в жернов, после того как ему уже оторвало два пальца? Она сказала:

– Еще раз спасибо, Майкл.

Он не ответил, и она опомнилась уже на улице, убежав от соблазна начать все по новой.

Глава 15

Дом был весь освещен, свет горел даже в ее спальне. Бесс нахмурилась и не стала загонять машину в гараж. Не успела она войти, как Рэнди, перепрыгивая через две ступеньки, сбежал со второго этажа вниз.

– Мам, где ты была? Я тебя заждался.

– Что случилось? – спросила она в испуге.

– Ничего. Меня приглашают на прослушивание! Это Джилберт, бабушкин кавалер, все устроил. Оркестр называется «Эйдж»!

Бесс вздохнула с облегчением и расслабила плечи:

– Слава Богу! Я думала, что произошло что-то ужасное.

– Оказалось, что старина Джилберт когда-то владел «Вилсроу Болрум» и что он всех знает – оркестры, агентов, хозяев клубов. Он ведет обо мне переговоры еще с Лизиной свадьбы. Здорово, правда?

– Прекрасно, Рэнди. Когда прослушивание?

– Пока не знаю. «Эйдж» пока здесь нет, они в Северной Дакоте, но должны вернуться завтра. Господи, где ты пропадаешь? Я тебя весь вечер жду.

– Была у твоего отца.

– У отца? – Рэнди насторожился. – Ты хочешь сказать, что по делу?

– На этот раз – нет. Он приготовил для меня обед.

– Отец приготовил обед?

– Да, и очень хороший. Пойдем со мной наверх, и ты мне расскажешь про оркестр.

Она прошла на второй этаж в свою спальню. Телевизор работал на всю катушку, и было ясно, что Рэнди валялся на ее кровати. Он, видимо, сгорал от желания скорее поделиться с ней своей новостью. Бесс прошла в ванную, надела халат и крикнула ему оттуда:

– Какую музыку они исполняют?

– В основном рок. Джилберт сказал, что они играют и старый, и новый.

Бесс сняла с лица грим и, втирая в руки лосьон, вошла в комнату. Рэнди сидел на ее кровати, скрестив ноги. Он выглядел каким-то чужим и неуместным в этом будуаре в пастельных полосках и розах, с воздушными занавесками и обитыми ситцем стульями. Бесс села на один из них, положила босые ноги на кровать и прикрыла халатом колени.

– Ты знала? – спросил Рэнди. – Бабушка тебе сказала?

– Нет. Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя.

Бесс уменьшила звук телевизора.

– Старина Джилберт… можешь ты в это поверить? – Рэнди изумленно покрутил головой.

– По тому, как он танцует, могу.

– И все оттого, что я играл на свадьбе.

– Вот видишь. Немного мужества – и налицо результат.

Рэнди усмехнулся и выбил на бедрах дробь.

– Боишься? – спросила Бесс.

Он перестал барабанить.

– Как тебе сказать… – Он передернул плечами. – Да, пожалуй. Немножко.

– Я тоже боялась, когда начинала свое дело. И видишь, все получилось.

Рэнди смотрел на нее.

– Да, получилось. – И, помолчав, спросил:

– Что происходит между тобой и стариком?

– Ты хочешь сказать – твоим отцом?

– Да… извини… отцом. Что происходит между вами?

Бесс встала, подошла к туалетному столику, положила на него браслет, переставила флаконы и тюбики, открыла один из них.

– Мы – друзья.

Она взяла на палец немного крема и стала наносить его на лицо.

– Ты врешь, мама. И знаешь, что врешь. Ты с ним спала. Ведь так?

– Рэнди, тебя это не касается.

– Я вижу в зеркале, что ты покраснела.

Бесс взглянула на свое отражение:

– Пусть так, но это тебя не касается, и я не в восторге от твоих манер.

– Ладно, ладно. – Он соскочил с кровати. – Я тебя не могу понять, вот и все. Сначала ты с ним разводишься. Потом ты обустраиваешь его квартиру, а сейчас…

Он сделал красноречивый жест рукой и замолк.

Бесс повернулась к нему:

– А сейчас… будь добр, отнесись к моей личной жизни с тем же уважением, с каким я отношусь к твоей. Я никогда не спрашивала тебя о твоей сексуальной жизни и думаю, что ты не должен интересоваться моей. Договорились? Мы оба взрослые люди. Мы оба знаем, что в своем выборе мы в чем-то рискуем, а в чем-то бываем вознаграждены. Пусть все так и остается.

Рэнди глядел на нее, раздираемый противоречивыми чувствами. Что-то в нем протестовало против ее возвращения к отцу. Но в глубине души он страстно желал, чтобы примирение с Майклом наконец состоялось.

– Знаешь что, мама, – заявил Рэнди, прежде чем выйти из комнаты, – ты не относилась так болезненно к этим вопросам, когда речь шла о Кейте.

Бесс смотрела на дверь, за которой скрылся ее сын, и говорила себе, что он прав. Она присела на край кровати, зажав руки между коленями, пытаясь в мыслях как-то все расставить по местам. Нужно было подумать о защите, потому что она боялась. Потому она сейчас и убежала от Майкла, потому накинулась на Рэнди. Опасность влезть во все это снова была слишком велика – черт, о чем это она? Разве она уже не влезла в отношения с Майклом? Они сделали это вместе, и скорее всего они опять влюбились друг в друга. А к чему стремятся влюбленные, если не к браку?

Бесс повернулась на бок, подтянула колени, скрестила босые ноги и закрыла глаза.

«Я, Бесс, беру тебя, Майкл, в горестях и болезнях, и разлучит нас только смерть».

Они уже поверили в это один раз. И чем пришлось платить? Что ожидало их? Боль разрыва, разоренный дом, сломанная семья, разбитые сердца. Надо ли снова проходить через подобное?

Прослушивание было назначено на два часа в понедельник, в клубе «Стоунвингс». На сцене все было приготовлено для вечернего выступления. Музыканты репетировали, когда Рэнди вошел с парой барабанных палочек в руках.

В зале было темно, освещена только сцена. Один из гитаристов повторял в микрофон: «Проверка, раз, два», остальные столпились возле устройства для настройки электрогитары.

Рэнди подошел к освещенной сцене.

– Привет, – сказал он.

Все замолкли. Ведущий гитарист, изможденный и похожий на Иисуса Христа с католических картинок, всмотрелся в зал. Он держал голубую гитару «Фендер Старотокастер», между струнами была всунута горящая сигарета.

– Эй, ребята! К нам пришли, – сообщил он. – Ты Куррен?

– Да. – Рэнди протянул руку. – Рэнди.

Музыкант передвинул гитару на живот и наклонился пожать руку.

– Пайк Ватсон, – представился он сам и представил бас-гитариста:

– Дэнни Скарфелли.

Подошел распорядитель пульта и тоже протянул руку:

– Том Литтл.

За ним еще один гитарист:

– Митч Иост.

Электрик-звукооператор возился со светом, стоя на стремянке.

Ватсон сказал Рэнди:

– А там Ли. – И позвал:

– Эй, Ли!

Голос, раздавшийся из темноты, был похож на скрежет напильника по металлу:

– Привет!

– Это Рэнди Куррен.

– Послушаем, – раздалось в ответ.

Все вернулись к настройке инструментов. Ватсон спросил Рэнди:

– Что ты знаешь?

– Что хочешь. Что-нибудь с переменным ритмом или просто рок. Мне все равно.

– Ладно. Может, кусочек из «Голубых замшевых туфелек»?

– Годится.

Рэнди ожидал чего-нибудь такого, самую простую песню, которую они знают так же хорошо, как царапины на своих инструментах. Простые песни – лучшее испытание для настоящего таланта.

Ударная установка была простая: бас, малый барабан, напольный, два тамтама, набор тарелок, одна – на высокой ножке. Рэнди устроился сзади, нашел педаль баса, отрегулировал высоту тарелки. Он взял обе палочки в левую руку, пододвинул стул на несколько сантиметров вперед, опять проверил расстояние, поднял голову и сказал:

– Готово. Я просчитаю три такта, вступаем на четвертый.

Пайк Ватсон пустил струю дыма в потолок, отложил сигарету:

– Давай. Поехали.

Рэнди выбил ритм, оркестр вступил, гитара вела мелодию.

Для Рэнди игра была как терапия. Играть – значило забыть себя, забыть обо всем на свете. Играть – значило жить в полной гармонии с деревянными палочками и барабанами, над которыми у него, казалось, была мистическая власть.

Рэнди действовал ими так, как будто они могли повиноваться просто его команде, звуку голоса, а не прикосновению. Когда песня кончилась, он удивился, потому что не понимал, что играет на барабанах. Казалось, наоборот, они играют на нем.

Он отодвинулся от тарелок, положил руки на бедра и поднял голову.

Пайк Ватсон казался довольным.

– Ну что ж, ты хорошо с ними расправился.

Рэнди улыбнулся:

– Сыграем еще?

Они сыграли мини-блюз из двенадцати так-тов, потом еще три. Настоящие музыканты, как алкоголики, никогда не останавливаются на одной.

– Хороший удар, – подытожил Скарфелли, когда они закончили.

– Спасибо.

Ватсон спросил:

– Ты поешь?

– Немножко.

– Дать вступление? Ну что ж, черт побери, послушаем.

Рэнди попросил сыграть новый хит Элтона Джона «Клуб в конце улицы». И хотя в репертуаре ансамбля песни не было, они классно исполнили ее. Когда песня закончилась, Ватсон спросил:

– С кем ты раньше играл?

– Ни с кем. Это мое первое прослушивание.

Ватсон поднял бровь, почесал бороду и посмотрел на остальных.

– Какие у тебя барабаны?

– Полный комплект «Перле».

– Ты, наверное, любишь тяжелый металл.

– Кое-что.

– Мы-то его мало играем.

– А я разносторонний.

– Не все сцены такие большие, как эта. Не возражаешь, если время от времени часть барабанов придется оставлять дома?

– Нет.

– Ты женат?

– Нет.

– Собираешься жениться?

– Нет.

– Есть дети?

Рэнди усмехнулся, и Ватсон пояснил:

– А чего, бывает и так.

– Нет, детей нет.

– Можешь разъезжать?

– Да.

– Другой работы нет?

Рэнди задумался и почесал затылок:

– Не знаю, как сказать. Я упаковываю орехи на складе.

Все засмеялись.

– Если вы меня возьмете, я им помашу ручкой.

– Колеса есть?

– Проблем не будет.

Проблема была, но он разберется с этим, если потребуется.

– Член профсоюза?

– Нет. Но если нужно, вступлю.

– Тот, кого мы наймем, должен будет тренироваться дней шесть, потому что наш барабанщик уходит в конце недели.

– Без проблем. Я с этим фисташковым дворцом мигом расстанусь, позвоню, и все дела.

Пайк Ватсон обвел вопрошающим взглядом остальных, вновь посмотрел на Рэнди и сказал:

– Ладно, послушай… Мы дадим тебе знать, хорошо?

– Хорошо.

Рэнди поставил стул на место и пожал всем по очереди руки:

– Спасибо, что послушали меня. Вы потрясные ребята. Я бы отдал свое левое яйцо, чтобы играть с вами.

Они засмеялись. Он вышел на свет послеполуденного солнца, размышляя, как бы разрядиться, и зашагал к машине, выбивая ритм на бедрах ладонью и барабанными палочками. Здорово. Ну просто фантастически здорово играть с настоящими музыкантами. Надежда кружила ему голову. Вот бы провести жизнь, играя в оркестре, а не взвешивая и пакуя орехи. Сравнение было чудовищным. Но все было не так просто. Он понимал это. Ребята, конечно, прослушивали и других, опытных, у которых за плечами были выступления с известными оркестрами. Мог ли он конкурировать с ними?

Рэнди отпер дверцу машины и открыл окна. Кондиционера в машине не было, сиденья раскалились, он чувствовал их жар сквозь джинсы. Где-то у него завалялась булка с изюмом, и от нее разило дрожжами, как от забродившего пива.

Рэнди запустил мотор, включил вентилятор, но сразу же выключил – воздух, который тот гнал, был горячим, и стало только хуже. Он включил музыку и стал выруливать со стоянки.

Что-то сильно стукнуло по машине.

«Господи, что это?»

Он затормозил, выглянул из окна и увидел Пайка Ватсона на радиаторе своей машины – тот вспрыгнул на нее, чтобы остановить Рэнди. Бородатое лицо появилось в окошке.

– Эй, Куррен! Не так быстро.

– Это ты? Я испугался, что наехал на кого-то. – Рэнди выключил музыку.

– Это я. Послушай, мы хотим, чтобы ты играл у нас.

У Рэнди перехватило дыхание. Шок был сильнее, чем от марихуаны. Да и приятнее.

– Ты серьезно?

– Мы это решили еще до того, как ты ушел. Но мы просто всегда так – обсуждаем все вместе. Только так. Хочешь, пойдем и пару часов потренируемся?

Рэнди потерял дар речи. Он только и мог прошептать:

– Иисус… Не могу поверить.

Ватсон покачал головой:

– Ты молодец, старик. Поверь мне. Но у тебя только шесть дней, чтобы включиться в четырехчасовую программу. Справишься?

Рэнди улыбнулся:

– Погоди, я машину поставлю.

Он опасался, что не нажмет педали барабана, так ослабели его колени, что вообще не выбьет дробь, потому что его самого била дрожь.

Пайк Ватсон пожал ему руку, когда они шли назад к клубу:

– Получи профсоюзную карточку как можно быстрее.

– Как скажешь.

Рэнди старался идти с ним в ногу. Он был уверен, что они двигались к раю.

Прошло три дня с того субботнего вечера у Майкла. На работе он был рассеян. В машине выключал радио. Дома почти все время сидел на веранде, положив ноги на решетку и уставившись на яхты.

Так было и вечером в четверг, когда зазвонил телефон.

Он поднял трубку и услышал голос Лизы.

– Привет, папа. Я внизу, в вестибюле. Впусти меня.

Он ждал, стоя в открытых дверях, пока она поднялась на лифте, круглая, как шарик, в голубых шортах и белой широкой блузе.

– Нет, вы посмотрите на нее! – Он распахнул объятия. – Каждый день все круглее и круглее.

Она положила руку на живот:

– Да, как собор Святого Павла.

Этот собор был виден за многие километры.

– Какой приятный сюрприз. Входи.

Они уселись на веранде, потягивая безалкогольное пиво, наслаждаясь опускающейся прохладой и вечерним солнцем, золотящим верхушки деревьев. Вода сверкала, как драгоценный камень, с полей доносился сладкий запах дикого клевера.

– Как ты, папа?

– Хорошо.

– Ты не звонил.

– Был занят.

Он рассказал ей о проекте «Виктория и Гранд», про возню и разбирательства с местными жителями. Рассказал, что плавает иногда на лодке и что посмотрел новый фильм «Дик Трэйси». Спросил, видели ли они его с Марком. Упомянул о своих кулинарных курсах и как он доволен тем, что научился готовить.

– Я слышала, что ты в субботу приглашал маму на свой обед.

– Откуда ты это знаешь?

– Рэнди звонил, вообще-то по другому поводу, но упомянул и это.

– Думаю, что это не привело его в восторг.

– У него теперь в голове совсем другое. Он прошел прослушивание в оркестре, и они берут его.

Лицо Майкла просветлело.

– Здорово!

– Он в полном кайфе. Каждое утро репетирует с кассетами, а по вечерам с оркестром.

– Когда это случилось?

– Вчера. Мама тебе не рассказывала?

– Нет, не рассказывала.

– Но если вы встречались в субботу вечером… – Лиза не закончила фразу.

– Да в общем-то не все у нас хорошо получилось.

Лиза встала и подошла к перилам.

Майкл смотрел на нее. Волосы были заплетены во французскую косичку с голубым матерчатым колечком на конце.

– Дорогая, перестань мечтать о том, чтобы мама и я снова были вместе. Не думаю, что это когда-либо произойдет.

Лиза повернулась к нему, опершись спиной о решетку веранды:

– Но почему? Ты разведен, она свободна. Вы оба одиноки. Почему?

Майкл поднялся, обнял дочь за шею одной рукой, повернув лицом к озеру.

– Все не так просто. Между нами стоят некоторые вещи, которые нельзя игнорировать.

– Какие? Твоя связь с Дарлой? Мама не может все время помнить только об этом.

Лиза никогда раньше не употребляла это слово. Услышав это впервые из ее уст, Майкл понял, что их взаимоотношения отца и дочери вступили в новую фазу.

– Мы никогда с тобой раньше об этом не говорили.

Она передернула плечами:

– Я все об этом знала.

– Но ты никогда не использовала это против меня, как другие.

– Я считала, что у тебя были на то свои причины.

Он не собирался объяснять их.

Лиза добавила:

– Я ведь слышала это только от мамы. Ее версию. А я помню, что в нашем доме все было отнюдь не так гладко, но в этом была и ее вина.

– Спасибо за то, что ты сказала.

– Папа… – Лиза подняла на него глаза. – Могу я тебя кое о чем спросить?

– Смотря о чем.

Она смотрела ему в глаза и была в этот момент так похожа на мать.

– Ты все еще любишь маму? Я хочу сказать, ну хоть немножко? – прибавила она с надеждой в голосе.

Майкл обнял ее и вздохнул:

– Ох, Лиза…

– Любишь? Ну скажи. Если судить по вашему поведению на нашей свадьбе, у вас сохранились какие-то чувства друг к другу.

– Может быть, но…

– Тогда, пожалуйста, не сдавайся.

– Я не закончил. Но сейчас мы оба очень осторожны, особенно мама.

– Я думаю, что она любит тебя. Очень. Но я понимаю, почему она боится показать тебе это. Как же не бояться, когда тебя бросили ради другой женщины? Не сердись, что я это сказала. Я не принимала ту или другую сторону, но сейчас я это делаю. Я принимаю обе стороны, потому что-я так сильно хочу, чтобы вы снова были вместе. Я просто… я просто не знаю, как мне выразить это. – Лиза повернулась к нему со слезами на глазах:

– Дай мне твою руку, папа.

Майкл знал, что она сделает, еще до того, как это произошло. Лиза положила его ладонь на живот и сказала:

– Это твой внук, крошечное существо, которое, возможно, будет похоже и на тебя, и на маму. Я хочу, чтобы у него было все, что нужно ребенку. Все, что входит в понятие «дом бабушки и дедушки», куда он будет приходить в воскресенье. Я хочу, чтобы время от времени вы брали его к себе, водили в церковь или на детскую ярмарку, бывали у него в школе или… или… О, ты понимаешь, что я хочу сказать. Пожалуйста, папа, не сдавайся. Это ведь ты ее оставил, поэтому именно ты должен все вернуть, убедить ее, что ваш развод был ошибкой. Попробуешь?

Обнимая Лизу, Майкл сказал:

– Опасно так все идеализировать.

– Я не идеализирую. Я видела вас вместе. Я знаю, в день моей свадьбы между вами что-то происходило. Я просто знаю, и все. Пожалуйста, папа!

Это было потруднее, чем обещать, что он будет всегда перевозить ее пианино.

– Лиза, я тебе не могу это обещать. Если бы все сложилось немного иначе, чем в вечер нашей встречи…

Их встреча с Бесс закончилась так, что все происшедшее выглядело фарсом. Майкл не мог не считать свое поведение глупым и своенравным. Лизины речи привели его в окончательное замешательство. Если, как уверяла Лиза, Бесс любила его, то она несколько странно демонстрировала это. Если нет, то ее поведение было еще более непонятным.

Лиза высвободилась из его объятий. У нее был усталый вид.

– Ладно, я считала, что должна попытаться, – с грустью сказала она. – Пожалуй, я пойду.

Майкл прошел с ней к лифту, спустился вместе с ней в вестибюль. Она остановилась И повернулась к нему:

– Я еще кое о чем хотела тебя спросить.

– О чем?

– Ты хочешь присутствовать на родах? Мы пригласили и родителей Марка.

– И маму, конечно, тоже?

– Конечно.

– Еще одна попытка объединить нас? Да, Лиза?

Дочь передернула плечами:

– Конечно. Почему бы и нет? Но это может оказаться и единственной возможностью посмотреть редкое зрелище. Я знаю, что, когда рождались я и Рэнди, ты при этом не присутствовал. И я подумала…

Она снова пожала плечами.

– Спасибо, что пригласила. Я подумаю.

Лиза ушла, и мысли Майкла вернулись к Бесс.

После той субботы он обходил телефон так, как грешник обходит исповедальню. Ему страшно хотелось набрать ее номер, сказать, что просит извинить его, ему просто необходимо было понять ее. Но позвонить ей значило снова подставить под удар себя и свою гордость, и он подавлял в себе это искушение.

На другой день тем не менее Майкл позвонил в одиннадцать часов утра, рассчитывая, что ответит Рэнди.

К его удивлению, к телефону подошла Бесс.

– Бесс! – воскликнул он, чувствуя, как вспыхнуло его лицо. – Что ты делаешь дома?

– Хватаю бутерброд и каталоги, которые я забыла, они нужны мне для встречи в двенадцать.

– Я не думал, что застану тебя, я позвонил Рэнди.

– К сожалению, его нет дома.

– Я хотел его поздравить. Я слышал, что его берут в оркестр.

– Да, действительно.

– И наверное, он очень рад.

– Не то слово. Он бросил работу на складе и барабанит целый день – утром дома, после обеда с оркестром. Сегодня он поехал искать подержанный фургончик. Он нужен ему, чтобы перевозить барабаны.

– У него есть деньги?

– Думаю, что нет, но я не решилась предложить.

– Как ты думаешь, я могу это сделать?

– Как знаешь.

– Я прошу у тебя совета. Он наш сын, я хочу сделать как лучше.

– Я думаю, что будет лучше, если он сам сумеет с этим справиться. Если он хочет работать в оркестре – а он очень хочет, – сумеет добыть фургончик сам.

– Ну, тогда я не буду ему предлагать деньги.

Наступила пауза. Сюжет был исчерпан, надо было переходить к другой теме.

Майкл взял со стола степлер, переложил его на другой конец письменного стола, затем вернул на прежнее место.

– Бесс, я о той субботе…

Она молчала. Он нажал на степлер четыре раза, но недостаточно сильно, чтобы выскочили скрепки.

– Я думал об этом все время. Мне, наверное, нужно было сразу позвонить тебе и извиниться.

Оба они долго молчали. Майкл тер пальцем степлер, словно стирая с него несуществующую пыль.

– Я думаю, ты была права, Бесс. Наверное, нам не стоило этого делать.

– Не стоило. Все только усложнилось.

– Нам, видимо, не следует больше видеться?

Никакого ответа.

– Мы только зря тешим Лизины надежды. Я хочу сказать, что нас это никуда не лриведет.

Его сердце так колотилось, что, казалось, разрез на кармане может лопнуть. Господи, так было, только когда они были молоды, говорили в колледже по телефону, всеми силами желая быть вместе, собирая всю волю, чтобы делать то, что надо, и всегда терпели поражение.

Когда он снова заговорил, то мог лишь прошептать:

– Бесс, ты тут?

Ее голос тоже был напряжен:

– Черт побери. Правда как раз в том, что так здорово мне не было ни с кем и никогда со времени нашей женитьбы. Я только и думаю об этом после субботы, о том, что потребовалось столько лет, чтобы это понять. Как легко и здорово с тобой. Ты чувствуешь то же самое?

– Да, – хрипло прошептал он, чувствуя, как напрягается все его мужское естество.

– А ведь это важно. Правда?

– Конечно.

– Важно, но недостаточно. Пусть подростки считают, что в этом все дело, но мы-то уже не подростки.

– Что ты хочешь сказать, Бесс?

– Хочу сказать, что боюсь. Хочу сказать, что только об этом и думаю. Я боюсь новой боли, Майкл.

– Я, ты думаешь, не боюсь?

– Думаю, что у мужчин это иначе.

– Брось, Бесс. Не верь, что мужчины и женщины чувствуют по-разному. Со мной происходит то же самое.

– Майкл, когда я пошла в ванную за щеткой, я наткнулась на целую коробку презервативов. Целую коробку!

– А, вот почему ты так стремительно от меня вылетела!

– А что бы ты на моем месте сделал? – ответила она сердито.

– А ты не заметила, сколько оттуда взято?

Бесс не ответила.

– Один. Вернись и пересчитай их. Один я положил в карман перед твоим приходом. Бесс, я не…

– О, какое слово.

– Хорошо, я не хожу по бабам. И ты это знаешь.

– Откуда? Ведь шесть, нет, семь лет назад это была одна из главных причин, которые разбили наш брак.

– Мне казалось, что мы покончили с этими разговорами и договорились, что жизнь наша свободна. И вот снова-здорово Мы встречаемся, занимаемся любовью, и ты придумываешь мне новое обвинение. Я не могу бороться с этим всю оставшуюся жизнь.

– Никто тебя и не просит.

Через какое-то время, подавив гнев, Майкл сказал:

– Ладно, все ясно. Скажи Рэнди, что я звонил. Скажешь? Я позвоню ему позже.

– Скажу.

Он повесил трубку, не попрощавшись.

– Черт! – Майкл несколько раз ударил кулаком по столу. – Черт, черт, черт!

Он стукнул еще три раза, расплющив наконец степлер, уставился на него, нахмурившись. Губы его были сжаты.

– Черт побери! – произнес он снова, уже спокойнее, прижав сложенные ладони к глазам.

Чего она от него хочет? Почему он чувствует себя виноватым, хотя она сама хотела того же? Он не сделал ничего плохого! Ничего! Он соблазнил свою бывшую жену с полного ее на то согласия, а теперь, видите ли, он виноват. Черт бы побрал этих женщин! А эту особенно.

Он поехал на следующий уик-энд в свой охотничий домик. Был искусан москитами. Сезон, к сожалению, еще не открылся. Был искусан еще и слепнями. Тоска смертная. Хоть бы с кем-то поехал. Еще на него напали клещи. Телефона там не было, а то бы он позвонил Бесс и сказал ей, что он думает по поводу ее обвинений.

Майкл вернулся в город все еще на взводе, поднял трубку телефона и тут же бросил ее.

Во вторник вечером у него была еще одна встреча с «Обеспокоенными гражданами», по тому же вопросу. Он ушел с нее еще более злым, потому что они потребовали, чтобы он посадил вдоль Гранд-авеню двадцать четыре взрослых дерева, по тысяче долларов каждое (включая железобетонные работы). Это не имело никакого отношения к зданию, которое он собирался построить, но ему поставили ультиматум: двадцать четыре тысячи долларов за деревья – и вопрос закрыт.

Майкл еще четыре раза пытался дозвониться Рэнди и поздравить его, но безуспешно, и это его раздражало.

Каждый раз, когда он проходил в галерее мимо постамента без скульптуры, он злился на Бесс, что она не завершила работу.

В конце концов, она была главной причиной его недовольства жизнью, и он понимал это.

Прошло две недели, а его настроение не улучшилось. Наконец однажды в конце июля, когда он пережарил свои эскалопы, а шум лодочных моторов был таким сильным, что ему пришлось закрыть дверь на балкон, по телевизору же передавали какую-то чепуху, просидев два часа за письменным столом и ничего не сделав, Майкл прошел в ванную, схватил коробку презервативов, бросился вниз к машине, доехал до ее дома, нажал кнопку звонка и остановился на ступеньках, ожидая, когда она откроет.

Через какое-то время в холле загорелся свет, и Бесс появилась в дверях, босиком, в коротком до бедер махровом халатике с поясом. Волосы ее были мокрыми. От нее так хорошо пахло, что ее запах можно было запечатать в бутылочку и дорого продавать. Это еще больше возбудило его.

– Майкл, что ты тут делаешь?

– Пришел поговорить и поговорю.

Он стремительно вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Она взглянула на запястье, чтобы посмотреть, который час, но часов на руке не было. Ясно, что она вышла из душа.

– Сейчас, наверное, половина одиннадцатого!

– Мне плевать, сколько времени, Бесс. Ты одна?

– Да. Рэнди играет с оркестром.

– Хорошо. Пойдем в гостиную.

Он прошел вперед.

– Иди к черту, Майкл Куррен! – закричала Бесс. – Врываешься в мой дом и командуешь. Меня это не устраивает. Изволь выйти и закрыть за собой дверь!

Она прихватила полы своего коротенького халатика и пошла вверх по лестнице.

– Подождите минуту, моя госпожа!

Майкл бросился за ней, перескакивая через ступеньки, и поймал ее на полдороге.

– Ты никуда не уйдешь, пока я не…

– Я тебе не госпожа, убери руки!

– Тогда, в моем Доме, ты этого не говорила. Мои руки тебя вполне устраивали.

– Ты пришел, чтобы сообщить мне это? Так?

– Нет, я пришел сказать, что после той ночи все полетело к чертям собачьим. Я брожу как ненормальный, бросаюсь на людей, которые ни в чем не виноваты, и не могу дозвониться до своего чертова сына, чтобы поздравить его.

– И в этом виновата я? – Она прижала руки к груди.

– Да, ты!

– Что я сделала?

– Ты обвинила меня в том, что я шляюсь по бабам, а это не так!

Майкл схватил ее руку и всунул в нее коробку с презервативами.

– Я купил их в тот день! Пересчитай!

Она попыталась вернуть коробку:

– Не говори глупостей. Я не буду считать!

– Тогда как ты узнаешь, что я говорю правду?

– Это не важно, Майкл, потому что ничего больше не повторится.

– Черта с два не повторится! Посмотри, что со мной. Хуже, чем двурогий козел. А ты всего лишь стоишь рядом, и от тебя так пахнет! Если не пересчитаешь их, то это сделаю я. Не будешь? Ну-ка, дай сюда!

Он схватил коробку, уселся на ступеньку у ее ног, открыл и начал считать:

– Раз. Два. Три.

Майкл вытряс все на ковер, насчитал одиннадцать, разбросав их около ее ног.

– Видишь?

Он поднял на нее глаза.

– Одного не хватает. Теперь ты мне веришь?

Бесс прислонилась к стене, прикрыла рот рукой и засмеялась:

– Ты бы себя видел, как ты тут сидишь и считаешь эти штуки.

– Да, это вы, женщины, черт бы вас побрал, превращаете нас, мужчин, в идиотов. Теперь ты мне веришь, Бесс?

– Верю, верю. Но ради Бога, собери их. Что, если Рэнди придет домой раньше?

Он схватил ее за голую лодыжку:

– Спустись и помоги мне.

– Майкл, пусти.

Он ухватил крепче и свободной рукой поднял ее халат:

– А что у тебя под ним?

Она прижала халат к бедрам:

– Майкл, дурак ненормальный, пусти меня!

– Бог мой, Бесс, у тебя под ним ничего нет!

– Пусти!

– Бесс, ты ведь тоже готова. Держу пари, что так. Почему бы тебе не пригласить меня в нашу старую спальню? Мы прихватим вот эту штуку и найдем ей должное применение.

– Майкл, прекрати!

Он поднялся на ноги, держа в руке презерватив, и, перепрыгнув через две ступеньки, прижал ее к перилам.

– Бесс, нас такое ждет! Мы уже убедились той ночью. Не будем терять время.

Она из всех сил старалась отделаться от этого наваждения. Он выглядел таким потерянным со своими глазами оленя, волосами, которые нуждались в стрижке. Потерянным и притягательным: близким, теплым, соблазнительным.

– Уходи отсюда. Ты с ума сошел.

Майкл целовал ее шею и приник к ее телу от груди до бедер.

– Да, сошел. С ума сошел по тебе, моя госпожа. Пошли.

– А что потом? Повторять эти две недели? Я ведь тоже не веселилась, так же как и ты.

Он поцеловал ее в губы, почти укусил, и прошептал ей на ухо свое предложение.

Она хихикнула:

– Как не стыдно, развратный старик!

– Пошли. Тебе понравится.

Майкл все еще сжимал ее, и она слабела.

– Ты раздавишь меня об эти перила.

– Ты будешь стонать так громко, что не услышишь, как все треснет.

– Майкл Куррен, твое самомнение на знает предела.

– Не знает.

Он поднял ее халат и схватил руками ее ягодицы. Его губы были на ее губах, язык касался ее языка. Руки Бесс обвились вокруг его плеч, он трогал ее самые интимные места, горячие и влажные. Дыхание их прерывалось.

Бесс прошептала:

– Черт с тобой, дьявол. Твоя взяла.

Он потащил ее в спальню, схватив за руку, оставив презервативы разбросанными на лестнице, срывая на ходу одежду: свою рубашку, ее пояс, свои ботинки, ее халат, – и бросил ее на кровать обнаженной.

Они смеялись, а потом замолкли, охваченные порывом страсти.

– Бесс, – прошептал Майкл, перекатываясь через нее и покрывая ее поцелуями, – я скучал по тебе.

– Я тоже скучала и думала об этом. Хотела этого.

Она прерывисто дышала.

– О!

Они отдавали друг другу и получали взамен, жадные, расточительно нежные и яростные. Их руки и языки путешествовали по телам друг друга, каждый брал от другого все и был благодарен за это. Простыни сбились, две подушки упали на пол, остальные они приспособили, как им было удобно.

Он сказал:

– Я помню твой запах.

Она сказала:

– А я твой…

Запах, вкус…

– Твои руки, – шептала она, разглядывая их, – я всегда так любила твои руки. Вот тут… сюда…

Чуть позже он пробормотал:

– А тебе это все еще нравится…

– О-о, – простонала она, закрыла глаза и чуть слышно прошептала:

– Да.

То, что происходило сейчас между ними, происходило множество раз и у других. Почему же им казалось, что эти ощущения могут принадлежать только им? Им, и никому больше – ни до них, ни после? Они сами ответили на этот вопрос, когда он слился с ней, прижимая ее к груди.

– Я думаю, что опять в тебя влюблен, Бесс, – прошептал он в ее влажные волосы.

Ее сердце отчаянно забилось. Казалось, его биение наполняло все ее тело, всю комнату, весь мир.

– Я думаю, что тоже влюбилась в тебя.

Боясь разрушить этот трепещущий драгоценный момент, ни один из них не говорил и не двигался. Ее глаза были закрыты, его широкая ладонь лежала на ее затылке, влажные волосы приятно холодили ее.

Наконец Майкл отстранился, ласково убирая волосы от ее лица.

– Это правда? – Он удивленно улыбался.

– Правда.

Они целовали друг друга с пронизывающей душу нежностью – голову, лицо, виски, горло. Каждый поцелуй говорил больше, чем произнесенные слова.

– Эти последние две недели были ужасны. Давай никогда больше не доставлять столько горя друг другу, – прошептал он.

– Да, – согласилась она так тихо, что слово еле слетело с ее губ.

Все это, начавшись столь непристойно, закончилось красиво. Мужчина и женщина, прильнувшие друг к другу в ритмичных движениях. Затем последний момент, остановивший дыхание, экстаз… и улыбка, когда он кончился.

Потом она прошептала:

– Не уходи… – И положила его руку туда, где ей и полагалось лежать, а другую туда, где, казалось, осталась ее душа.

Потом они лежали на боку. Горела настольная лампа, тишину нарушал шелест крыльев какого-то насекомого. Их головы лежали на одной подушке, и волосы Бесс, как всегда, пахли розами. Сбившееся покрывало разделяло их ноги. Майкл ногой расправил его, нащупал пальцы Бесс, прижал их к своим, закрыл глаза и вздохнул.

Она рассматривала его левую руку, свисающую с матраса, пятно волос под мышкой, белую кожу на внутренней стороне руки, золотой браслет часов, ладонь, пальцы, на которых не было кольца.

Прошло немало минут, прежде чем он произнес:

– Бесс?

Она открыла глаза:

– Что?

– Готова выслушать предложение руки и сердца?

Она ответила не сразу:

– Не знаю.

– Я думаю, что нам следует обсудить этот вопрос, – сказал он.

– Согласна.

Они поудобнее улеглись на спину. Он вынул руку из-под ее головы.

– Хорошо, – начал он. – Давай поговорим напрямую. Как ты думаешь, если мы снова поженимся, все будет хорошо?

Хотя Бесс уже знала, о чем пойдет речь, слово это заставило ее вздрогнуть. Она ответила:

– Я только об этом и думаю. Что касается постели, то да.

– А кроме этого?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, что самой большой проблемой будет доверие. У каждого из нас были другие и…

– Другой. У меня, во всяком случае.

– Да и у меня тоже. Но доверие – это то, что будет необходимо прежде всего.

– Ты прав.

– Мы оба встречаемся с разными людьми, вступаем с ними в деловые отношения, иногда нужны вечерние встречи. Если я скажу тебе, что еду на совещание в мэрию, ты мне поверишь?

Майкл взял ее руку и положил на свою.

– Не знаю, – ответила она честно. – Когда я наткнулась на ту коробку с презервативами, я думала…

Они внимательно рассматривали свои руки, меняя положение пальцев.

– Да ты ведь знаешь, что я подумала.

– Знаю.

Он отпустил ее руку и положил свои под голову.

– Но мы не можем постоянно пересчитывать презервативы, Бесс.

Она повернулась к нему и положила руку ему на грудь:

– Понимаю, Майкл. Я просто честно говорю то, о чем думаю.

– Ты больше не сможешь мне доверять?

Бесс молчала, задумавшись.

Майкл снова заговорил:

– Я думал и о многом другом. Мы ведь оба работаем. Я теперь все хорошо осознал и готов разделить с тобой домашний труд наполовину, нет, не обязательно наполовину. Иногда на шестьдесят четыре процента, иногда на сорок шесть. Я понял теперь, что, когда работают оба, усилия должны быть совместными.

Она улыбнулась:

– У меня теперь домработница.

– Она для тебя готовит?

– Нет.

– Ну, вот видишь. Мы можем готовить по очереди.

Бесс почувствовала, что засыпает, – Знаешь что?

– Что?

– Мне нравится, что меня уговаривают. Продолжай.

– Я даже думал про мою охоту. Я знаю, что тебя обижало, когда я уезжал и оставлял тебя одну, но теперь у меня есть охотничий домик, и ты можешь ездить со мной… зажечь огонь в камине… взять с собой хорошую книжку… ну как?

– Ммм…

– Для тебя будет полезно отвлечься от дел, немного отдохнуть…

– Ммм…

Ее рука лежала на его груди тяжело и неподвижно.

– Бесс, ты спишь?

Она ровно дышала, даже ресницы не подрагивали во сне. Он приподнялся на локте, нащупал покрывало, прикрыл ее, затем себя. Она что-то пробормотала и задышала глубже. Он положил руку на ее живот, подтянул к нему колени, устроился поуютнее рядом и подумал: «Я посплю только полчаса… так приятно быть рядом с ней… если я не выключу свет, то проснусь скоро».

Глава 16

Рэнди вернулся домой в четверть третьего ночи, выехал на дорогу, ведущую к дому, и остановился, уставившись в изумлении на серебряный «кадиллак-севилль». «Какого черта, что он делает здесь?» Он поднял глаза на окна спальни матери, увидел, что там горит свет, покачал в негодовании головой и захлопнул за собой дверь фургона.

В холле на втором этаже горела люстра. На ступеньках лестницы было что-то разбросано. Он подошел поближе и увидел коробку из-под презервативов и сами презервативы. Рэнди поднял один из них, положил на ладонь, рассматривая, и стал осторожно подниматься по ступенькам, стараясь не задеть валявшуюся там одежду. На лестничной площадке ее было еще больше – мужские брюки, ботинки, халатик матери, который она надевала после ванны. Дверь в спальню была распахнута, в комнате горел свет.

– Мам, – позвал он.

Молчание.

Он подошел к двери, остановился и позвал еще раз:

– Мама, ты в порядке?

Опять никакого ответа, поэтому Рэнди вошел в спальню.

Отец с матерью лежали на кровати, свернувшись калачиком, голые, чуть прикрытые покрывалом. Рука Майкла обнимала талию Бесс, другая лежала на ее груди. Комната выглядела как поле боя, а сама кровать имела такой вид, словно ее пропустили через машину для изготовления канатов. Пустой пакетик от презерватива лежал на кровати с отцовской стороны, рядом с ним мокрый носовой платок.

Рэнди почувствовал, как вспыхнуло его лицо. Он сделал шаг, чтобы уйти, но тут Майкл проснулся, поднял голову и увидел Рэнди в дверном проеме. Он взглянул на Бесс, которая спала, прикрыл покрывалом ее грудь и посмотрел на сына:

– Рэнди?

– А ты – мужик с яйцами. У тебя хватило совести вот так сюда явиться, – прошипел Рэнди.

– Эй, Рэнди, подожди…

Но Рэнди уже выскочил из комнаты, прогремев по лестнице вниз.

Бесс открыла глаза и пробормотала:

– Майкл? Который час?

– Четверть третьего. Спи.

Она поджала колени и стала натягивать покрывало.

– Укройся.

– Бесс, Рэнди дома.

– Ну и что? Теперь он знает. Погаси свет и укройся.

Майкл выключил свет и забрался под покрывало.

Утром он проснулся, почувствовав, что за ним наблюдают. Так и было. Бесс, положив голову на единственную подушку, оставшуюся на кровати, рассматривала его.

– Привет! – Лицо ее выражало полное удовлетворение.

– Привет.

– Где твоя подушка?

Его голова лежала на матрасе.

– Мы вроде бы сбросили ее на пол.

Она улыбнулась и сказала:

– Итак, нас застукали.

– И не говори.

– Он зашел в комнату?

– Ух ты!

– Что-то сказал?

– Сказал: «Ты – мужик с яйцами».

– Так и есть. Можно я их потрогаю?

Он ухмыльнулся, оттолкнул ее руку и с сожалением сказал:

– Послушай, хозяйка, наш сын дома и кипятком писает.

– И что же мы ему скажем?

– Черт. Не знаю. Есть идеи?

– Ну, например: «В сорок лет тоже хочется»?

– Забавно. Очень забавно.

Майкл сел на край кровати и потянулся.

Бесс потрепала его волосы:

– Он не встает раньше девяти, что-то вроде этого.

– Тогда я останусь до девяти или что-то вроде этого.

– Не обязательно. Я с ним поговорю.

– Он не на тебя злится. На меня. Я не собираюсь оставить тебя и удрать, поджав хвост.

Она провела рукой по его спине. Спина была прямой и твердой.

Майкл посмотрел на нее через плечо:

– Когда мы его зачинали, приходило ли тебе в голову, что нам придется перед ним извиняться за нечто подобное?

Бесс улыбнулась.

Майкл поднялся, совершенно голый, и прошел в ванную. Он оставил дверь открытой, и она улыбнулась своим воспоминаниям. Покончив с утренним туалетом, он наклонился к зеркалу, рассматривая свое лицо.

– Знаешь, почему я поняла, что у тебя интрижка? – спросила она.

– Почему?

Он достал из ящика ее щетку для волос и стал причесываться.

– Ты стал закрывать дверь в ванную.

С кровати она видела лишь половину его, вторая была отрезана дверью. Он перестал причесываться, повернулся вокруг, заглянул в спальню и спросил:

– Правда?

– Хм…

Она лежала на кровати, положив голову на сложенные руки, слегка улыбаясь. Майкл вышел из ванной, подошел к ней, совершенно не смущаясь своей наготы, и сел на край кровати.

– Ну, вот… видишь?

Он дотронулся до ее носа обратной стороной щетки.

– Я оставил ее открытой. Разве это ничего не доказывает?

Они улыбнулись друг другу. Он обнимал ее одной рукой, их голые бедра разделяла лишь тонкая простыня.

Ночью прошел дождь. Через открытые окна проникали в спальню утренняя свежесть и запах, чем-то напоминавший грибной. Где-то капала вода и методично ударяла по металлу – блин, блин, блин. Это был самый идиллический момент их взаимоотношений после развода. Было больно прерывать его.

– Майкл, послушай… – Бесс провела ладонями по его руке. – Я не буду врать Рэнди и говорить ему, что я опять выхожу замуж. Это не так. Мне нужно какое-то время подумать. Эта… ну, как бы сказать… связь, интрижка… которую мы начали, всего лишь роман. Если Рэнди будет трудно привыкнуть к этой мысли, что поделаешь. Но врать я не буду. Ты меня понимаешь?

Майкл отодвинулся от нее подальше, повернулся к ней спиной:

– Да, конечно. Ты хочешь сказать, что я хорош для тебя в постели, но и только.

Она села, коснулась его спины:

– Нет, Майкл.

Он поднялся, нашел свое белье, надел его, собрал все раскиданное в холле и на ступеньках. В комнату он вошел наполовину одетым, держа в руках ее халат и горсть презервативов, и бросил их вместе с пустой коробкой на кровать.

– Вот. – Застегнул пуговицы рубашки и стал сердито засовывать ее в брюки. – Держи их под рукой, потому что я обещаю тебе, что вернусь. Я вряд ли справлюсь с искушением. Прекрасный пример для наших детей. Как ты думаешь?

– Майкл, это ты пришел сюда. Не я. И не вини меня за то, что случилось.

– Я хочу жениться на тебе, черт побери! А тебе, видите ли, по душе романчик…

– Я этого не говорю.

Бесс вскочила на ноги, схватила халат, натянула его через голову.

– Я не хочу повторить ошибку, споткнуться еще раз. Вот и все.

– Да, да. Я знаю, как это будет. Мы будем встречаться раз, ну, может, два раза в неделю, заниматься любовью, и все пойдет по новой. Я буду говорить: «Давай все оформим по-честному», ты начнешь злиться. Потом разозлимся мы оба. Это не то, чего я хочу, Бесс. Я хочу того же, что и Лиза: чтобы мы были вместе.

Бесс стояла перед ним, немного сердитая, немного раскаивающаяся и очень напуганная. Как бы они ни делили вину за прошлое, роль донжуана все-таки принадлежала когда-то ему. И боль от этого не прошла.

– Майкл… – Она говорила спокойно. – Я не хочу с тобой ссориться.

Рубашка была на нем, молния и пояс застегнуты.

– Ладно, – сказал он. – Я звонил тебе дважды. Теперь твоя очередь. Увидишь, каково это.

Он направился к двери.

– Майкл…

Еще минуту, и она протянула бы руку, но он уже вышел из комнаты. Бесс выскочила на лестничную площадку:

– Майкл!

Он откликнулся:

– Скажи Рэнди, что я позвоню ему и все объясню.

Снизу донесся голос Рэнди:

– Можешь не звонить, я здесь.

Шаги Майкла затихли, затем возобновились, замедляясь к подножию лестницы, где стоял Рэнди, босиком, в одних джинсах. Майкл с удивлением отметил, что на его груди и вокруг пупка растут волосы – доказательство, что он был столь же зрелым мужчиной, как и сам Майкл.

– Рэнди, извини, что разбудили тебя.

– Держу пари, что вы это сделали.

– Я не ожидал, что так получится. Я очень хотел поговорить с тобой об этом. Я не собирался удрать и предоставить все твоей матери.

– Правда? Я уже было решил, что так оно и есть. Почему ты не оставишь ее в покое?

– Потому что я люблю ее, вот почему.

– «Люблю»! Господи, не смеши ты меня. Ты, наверное, ее любил и тогда, когда бросил ради другой женщины. И меня с Лизой, наверное, тоже любил!

Майкл знал: говорить что-нибудь бесполезно. Он молчал. Рэнди продолжал, как будто получил ответ:

– Интересная демонстрация любви к детям. Хочешь знать, что чувствует ребенок, когда отец вычеркивает его из жизни? Ему больно: вот что он чувствует!

– Я вас не вычеркивал.

– Иди ты! Ты бросил ее, ты бросил нас! Мне было тринадцать лет. Ты знаешь, что думают в тринадцать лет? Я считал себя виноватым. Считал, что это я сделал что-то не так, поэтому ты уходишь, но не знал, что именно. Но мама мне все-таки сказала, что у тебя другая женщина. Я хотел найти тебя и разбить тебе физиономию. Но я был слишком маленьким и худым. И вот ты выползаешь из ее постели. Может быть, тебе дать по физиономии сейчас? А?

Бесс сердито крикнула сверху:

– Рэнди!

Он поднял на нее ледяной взгляд:

– Не вмешивайся, мама.

– Ты извинишься перед ним хотя бы за твой язык!

– Черта с два!

– Рэнди!

Она стала спускаться по лестнице.

Рэнди изумленно на нее посмотрел:

– Ты становишься на его сторону? Ты разве не понимаешь, что он снова тебя использует? Уверяет, что тебя любит. Чушь собачья! Он, наверное, и той, другой, говорил то же самое. А потом не сумел сохранить и второй брак! Он такой, мам. Он тебя не стоит, а ты дура, что позволяешь ему сюда приходить.

Бесс ударила сына по лицу.

Он изумленно на нее уставился. В глазах его появились слезы.

– Извини, что мне пришлось сделать это. Ты ведь знаешь, что я никогда так не поступала. Но я не могу тебе позволить оскорблять твоего отца и меня. Каждый из нас виноват, но обо всем этом можно говорить нормально, Рэнди. – Она старалась быть спокойной. – Ты должен извиниться перед нами обоими.

Рэнди посмотрел на нее. На Майкла. Снова на нее. Плюнул и, ни слова не говоря, пошел к себе.

Бесс приложила руки к щекам, они горели. Она повернулась к Майклу, который рассматривал носы своих ботинок. Она обняла его и прошептала дрожащим голосом:

– Майкл, мне очень жаль.

– Все к этому давно шло.

Она прижалась к нему. И хотя его руки обвились вокруг нее, в объятии не было чувства.

Наконец он отстранился и сказал глухим голосом:

– Я лучше пойду.

– Я поговорю с ним, когда он успокоится.

Майкл кивнул.

– Я…

Он не знал, что ему вообще делать. Закончить еще одни кулинарные курсы? Купить еще один участок и построить на нем что-то? Выбрать скульптуру для галереи? Бессмысленные занятия человека, который пытается заполнить свою жизнь. Ведь заполняют люди, а не вещи.

– Увидимся, Бесс. – Он вышел, осторожно закрыв за собой дверь.

Рэнди сидел на краю кровати, согнувшись пополам, спрятав лицо в ладони.

Плакал.

Он хотел, чтобы у него был отец, хотел, чтобы была мама, хотел любви, как все дети. Но почему это отзывалось такой болью? Их развод принес ему столько страданий. Почему ему нельзя было выплеснуть эти боль и ярость, разрывавшие его с тех самых пор, когда они расстались? Неужели они не понимали, какими ничтожествами выглядят, снова объединяясь? Ведь у них и речи нет о браке – об этом ни слова не было сказано. Просто похоть, и это делало его мать такой же виноватой, как и отца, а Рэнди не хотел, чтобы так было. Черт бы побрал Лизу, зачем она все разворошила. Это она – Лиза! – настояла на том, чтобы кончилась холодная война. И вот теперь…

Было очень трудно носить в себе такую боль долгие годы, но и, дав ей выход, он не почувствовал облегчения. Рэнди видел выражение лица отца, когда орал на него. Так больно. Но ведь он именно этого и хотел. Разве нет? Доставить старику такую же боль, какую тот доставил ему. Ведь хотел? Тогда почему он тут скорчился на кровати и ревет, как ребенок?

"Черт бы тебя побрал, отец. Почему ты оставил нас? Почему ты все не уладил с матерью?

Я совсем запутался, мне бы так хотелось, чтобы у меня был кто-то, кому бы я мог все рассказать, а тот мн, объяснил, почему и на кого я злюсь. Марианна. О Господи. Марианна, я тебя так уважал! Я хотел тебе доказать, что могу быть не таким, как мой отец, что я могу обращаться с тобой как с принцессой, никогда тебя не обидеть и показать тебе, что могу быть достойным тебя.

Но это не так. У меня речь, как у крысы с помойки, я курю наркотики, много пью, трахаюсь с любой девчонкой, которая попадается на пути. Мой отец не любит меня и бросает. Мать дает мне пощечину".

К двери подошла Бесс. Она осторожно постучала. Он вытер глаза краем простыни, вскочил и притворился, что занят плейером.

– Рэнди, – тихо позвала мать.

– Да, открыто.

Он слышал, что она вошла.

– Рэнди?

Он ждал.

– Извини меня.

Кнопки плейера поплыли у него перед глазами, полными слез.

– Ну… ладно. – Он ответил таким высоким голосом, как будто был еще в том периоде, когда голос ломается.

– Я была не права. Я не должна была этого делать, Рэнди.

Он не отвечал.

Бесс неслышно подошла к нему и дотронулась до плеча:

– Рэнди, я хочу, чтобы ты кое-что знал. Твой отец просил меня снова выйти за него замуж. Я отказалась.

Рэнди мигнул, слезы полились на его голый живот, предметы перестали расплываться перед глазами. Он по-прежнему стоял спиной к Бесс, опустив подбородок на грудь.

– Почему?

– Потому, что я так же, как и ты, боюсь, что буду снова страдать.

– Я никогда перед ним не извинюсь. Никогда.

Она убрала руку с его плеча и вздохнула. Затем снова положила ее, теплую и мягкую, на его голую кожу.

– Рэнди, он так тебя любит.

Рэнди ничего не сказал, его глаза снова наполнились проклятыми слезами.

– Я знаю, ты не веришь, но это действительно так. И веришь ты или нет, но и ты любишь его. Поэтому ты так стремишься причинить ему боль.

Она помолчала. Он тоже молчал.

– Вам нужно поговорить как-нибудь… действительно поговорить, без крика и злобы. Рэнди, не откладывай этот разговор слишком далеко. Не надо, дорогой.

Бесс поцеловала его в плечо и тихо ушла.

Рэнди остался в своей комнате без окон, смахивая с глаз слезы. Он дотронулся до серебряной кнопки на своем плейере и отпустил руку. Представил себе, что он идет в дом отца, стучит в дверь и просто бросается в его объятия, обнимая так крепко, что у того трещат кости. Но как это можно сделать, когда тебе причинили такую боль?

На плейере была пленка, с которой он репетировал. Он встал на колено и заменил ее на рок-группу «Майкл энд Микэнике», быстро нашел ту песню, которую хотел послушать. Вперед, назад, снова вперед, а вот и пауза для оркестра между песнями. Он надел наушники, сел около барабанов, держа обе палочки в одной руке, ленясь ударить ими.

Начались слова:

Каждое поколение обвиняет предыдущее.

Эту песню написал кто-то после смерти своего отца. «При жизни». Горестная, щемящая песня.

И все их сокрушенные надежды собрались у твоей двери…

Я знаю, что я пленник того, что было дорого моему отцу.

Я знаю, что я заложник всех его надежд и страхов.

Я бы хотел, чтобы мог сказать это ему

При его жизни

Рэнди сидел и слушал этот жалобный призыв сына, который опоздал помириться с отцом. Он сидел с закрытыми глазами, палочки забыты в руке, из глаз по-прежнему текли слезы.

В этот вечер ансамбль играл в клубе «Зеленый свет». Рэнди был необычно спокоен, пока они усаживались. Он не обращал внимания на какофонию звуков, пока другие настраивали свои инструменты. Перед началом всегда возникали какие-то вопросы.

Когда свет был установлен, инструменты настроены, включен микрофон, ребята поставили гитары в стойки и пошли в бар. Все, кроме Пайка Ватсоиа, который остановился возле Рэнди, сидевшего у барабанов.

– Эй, Рэнди, ты что-то грустишь сегодня.

– Я буду в порядке, когда начнем играть.

– Что-то не получается? Ничего, со временем получится.

– Да нет, не то.

– Проблемы с девушкой?

– Какой девушкой?

– Тогда что-то дома?

– Да, можно, наверное, и так сказать.

– А-а… черт…

Пайк задумался, положив руки на свои костлявые бедра. Затем улыбнулся:

– Тебе что-то нужно, чтобы дух поднять?

– У меня есть.

– Что, та дрянь, которую ты куришь? Тут требуется кое-что получше.

Рэнди встал, чтобы идти в бар:

– Я этим не балуюсь, дружище.

– Как знаешь, мое дело – предложить, – засопел Пайк. – Эти палочки временами становятся слишком тяжелыми.

Рэнди выпил два пива, выкурил порцию марихуаны до того, как они начали выступление, но сегодня эта комбинация лишь утомила его и привела в полусонное состояние. Они играли для неугомонной публики, которая все время срывалась танцевать. После второго выступления он покурил еще, но марихуана в этот раз на него вовсе не действовала. Даже музыка сегодня не подняла Рэнди настроение. Палочки действительно казались очень тяжелыми. Во время третьего перерыва он пошел в мужской туалет, нашел там Пайка, который в одиночестве нюхал кокаин из крошечной пудреницы с помощью свернутого в трубочку доллара.

– Ты должен это попробовать, – усмехнулся Пайк. – Это снимет то, что тебя грызет.

– Ты думаешь?

Рэнди смотрел, как Пайк намочил палец, макнул его в пудреницу и втер порошок в десны.

– Сколько стоит?

– Ладно, в первый раз я угощаю. – Пайк протянул ему крошечный целлофановый пакетик с белым порошком.

Рэнди смотрел на него, испытывая искушение попробовать, чтобы не просто выбраться из своей депрессии, но сделать так назло матери и отцу. Пайк завлекательно помахивал пакетиком:

– Давай, попробуй.

Рэнди уже хотел протянуть за ним руку, как в туалет вошли, разговаривая, двое мужчин, и Пайк быстро спрятал пакет и пудреницу себе в карман.

После того как Рэнди застал их в постели, Майкл перестал звонить Бесс. Она тоже не звонила, хотя страшно по нему скучала. Лето было в самом разгаре: в Стилуотере это был сезон любовных пар. Они сюда приезжали сотнями: подростки из Миннеаполиса и Сент-Пола, носившиеся по городу на своих спортивных машинах; свои городские ребята, толпящиеся вечерами по пятницам на причале; студенты на каникулах, танцующие под магнитофоны; яхтсмены, приехавшие на уик-энд, от их освещенных яхт по воде разбегались цветные блики; туристы, заскочившие на один вечер, гуляли по берегу, взявшись за руки.

Вечерами волейбольное поле перед «Фрахт-хауз» представляло собой клубок загорелых молодых рук и ног. Веранды ресторанов на берегу реки были переполнены. Старый подъемный мост то и дело блокировал движение транспорта: его поднимали, чтобы дать возможность проплыть пароходам. Антикварные магазины делали рекордные выручки. Тележка, с которой продавали кукурузные хлопья, источала соблазнительный запах. Полосатый носок, повешенный на флагштоке перед буковой аллеей, приветственно помахивал машинам, въезжающим в город.

В один из жарких дней Бесс пригласили на вечеринку у бассейна к Барб и Дону. Она купила новый купальник, ожидая, что там будет Майкл. Его не было. Его пригласили, но, узнав, что придет Бесс, он отклонил приглашение.

Некий Алан Петровский, который представился как владелец конного ранчо, назойливо ухаживал за ней и так ей осточертел, что она готова была столкнуть его в бассейн прямо в ковбойских сапогах и прочем обмундировании.

Дон и Барб заметили, что происходит, и поспешили ей на помощь. Дон, дружески полуобняв ее, просто спросил:

– Как ты?

– Очень одиноко, я совершенно запуталась.

Барб поймала ее за руку и сказала:

– Давай поднимемся на минуту в спальню. Там нас никто не побеспокоит.

В спальню, зеленую и прохладную, со спущенными шторами, почти не проникал гомон вечеринки. Барб спросила:

– Как дела с Майклом?

Бесс разрыдалась.

Она не выдержала и в начале августа позвонила ему под предлогом того, что видела в Миннеаполисе скульптуру, которая будет хорошо смотреться в его квартире.

Он был резок, почти груб, уклонился от личных вопросов и даже не поблагодарил ее за рекомендацию.

Бесс попыталась забыться в работе, но это мало помогало. Она попросила Рэнди взять ее на концерт, но он отказался: по его мнению, это была не ее музыка. Она пошла на вечер, который сестры Марка устроили в честь Лизы. Но это лишь напомнило ей, что она скоро будет бабушкой и ее старость пройдет в одиночестве. Звонил Кейт, говорил, что скучает по ней, предлагал встретиться, но она отказалась, ощутив при этом явную неприязнь к прежнему.

Жизнь ее протекала скучно и однообразно, а вокруг все, казалось, брали от жизни все, что можно веселясь как никогда. Ей понравился батик с изображением птицы, который потрясно бы выглядел в столовой Майкла, но сна не позвонила ему, страшась, что он снова будет говорить с ней так, как если бы она написала на его ботинки. А еще хуже, если она не выдержит и сама предложит ему провести вместе вечер.

Что касается секса – черт бы его побрал! Бесс казалось, что с учетом надвигающегося перехода в состояние бабушки, она будет свободна от мыслей о нем. Не тут-то было. Она думала о теле Майкла так же часто, как и о нем самом. Бесс полностью отдавала себе отчет в том, что она отказалась возобновить отношения с Кейтом лишь потому, что просто не могла сравнить его с Майклом. Но если уж сравнивать, то Кейт был пустырем, а Майкл – цветущим садом. Хотя вряд ли стоило сорокалетней женщине делать из себя дуру, прельстившуюся спелыми, фруктами. Как она сказала ему в ту ночь, они уже были не подростки. И тем не менее, вопреки всем разумным рассуждениям, она очень по нему тосковала.

Девятого августа Бесс исполнился сорок один год. Рэнди об этом даже не вспомнил и карточки поздравительной ей не оставил, уехав на три дня со своим оркестром в Южную Дакоту. Лиза позвонила, пожелала ей счастливого дня рождения и сообщила, что кое-что для нее заказала, но подарок прибудет только в конце недели, тогда они и увидятся. Стелла уехала с тремя своими подругами на две недели в Сан-Хуан и прислала ей поздравительную карточку: «Я бы хотела, чтобы ты была здесь».

День рождения пришелся на четверг. Вся вторая половина дня у нее была занята визитами к заказчикам, но она примчалась в магазин, перед тем как Хидер его закрыла, чтобы спросить, не звонил ли кто.

– Было четыре звонка, – ответила Хидер.

И ни одного от Майкла. Бесс забралась на свой чердачок, убеждая себя, что у нее нет никакого права быть разочарованной. Она сама отвечает за свое счастье, делать ее счастливой не входит в обязанности других. И тем не менее… эти дни рождения…

Она вспомнила некоторые из них, когда еще была замужем за Майклом. Как-то в день ее рождения они отправились в путешествие по порогам по Эппл-Ривер, и он вытащил торт, который был привязан между ними, в то время как они крутились в потоке воды, обдирая задницы и колени о скалы и наслаждаясь каждой минутой.

В год, когда ей исполнилось тридцать, он устроил вечер-сюрприз в доме Барб и Дона. Она дулась всю дорогу туда, считая, что они едут на день рождения Рэйми, дочери друзей, которой исполнялось четыре года.

Еще один день рождения – она уже не помнила который. Тридцать два года? Тридцать три? Тогда Майкл подарил ей очень красивый браслет. Он вытащил его из кармана жилета по дороге на обед, так, как это делают в кино богатые люди: черная бархатная коробочка, простая золотая цепочка. Она хранит его до сих пор.

Сегодня браслетов не будет. Как и черных бархатных коробочек, поздравительных карточек в почтовом ящике. Не с кем плыть по реке или пойти обедать в ресторан, некому удивить ее шарами и сюрпризами.

По дороге домой Бесс купила цыплят, от которых прибавляют в весе, картофель, соус, пакет кукурузы – словом, все, от чего толстеют, и еще лимонные пирожные, дающие тот же эффект. Она съела их на веранде, наблюдая за речными пароходиками, ей хотелось бы плыть на каком-то из них.

Дни рождения… о, эти дни рождения.

«Если есть день, когда одинокий человек чувствует себя еще более одиноким, когда забытый и заброшенный чувствует себя еще более забытым, то это именно день рождения», – думала Бесс. Надвигались сумерки, она вышла во двор и на какое-то время отвлеклась, выдергивая сорняки на огороженных камнями клумбах. Когда-то она ими занималась, но, поступив в колледж, забросила. Скоро это занятие ей осточертело, она сломала ноготь и ушла в дом. Долго лежала в ванне, наложив на лицо маску. Смыв ее, она внимательно рассмотрела свою кожу.

– Сорок один. Господи. Кожа уже становится как у тетушки – старой девы.

Сорок один – ни подарков, ни звонков.

В уголках глаз появляются все новые морщинки. Обозначился намек на второй подбородок, он возникает, если она забывает высоко держать голову.

В одиннадцать вечера она выключила телевизор и лампу в спальне и лежала с открытыми окнами, слушая стрекот цикад, шелест ночных бабочек, ударяющихся о подоконник, вдыхая аромат влажного ночного воздуха, доносящийся со двора, вспоминая, как ей было шестнадцать лет и она вместе с другими ребятами отправлялась в кинотеатр на открытом воздухе, где можно было даже не вылезать из машины. Тогда в компании недостатка не было.

В дом напротив приехали соседи, Элейн и Крейг Мейсон, которые были женаты, наверное, лет сорок. Послышался звук захлопывающейся машинной дверцы, тихий разговор. Закрылась их тяжелая металлическая дверь, и снова все стихло. Бесс взбила подушки, понимая, что не заснет долго, откинулась на них с открытыми глазами, сосредоточив внимание на игре теней на стене, отбрасываемых фонарем во дворе через листву клена.

Когда зазвонил телефон, она вскочила так, как будто через нее пропустили электрический ток. Красные цифры на электронных часах показывали 11.07. Она схватила в темноте трубку, молясь: «Пусть это будет Майкл».

– Привет, Бесс, – сказал он.

От звука его голоса глазам стало больно.

– Привет.

Она вновь легла, касаясь трубки второй рукой, как будто это был его подбородок.

Цикады на улице продолжали трещать, в телефонной же трубке воцарилась тишина. Она понимала: это означает, что он недоволен собой за то, что не выдержал и позвонил после того, как клялся не делать этого.

– Сегодня день твоего рождения?

– Да.

Она прикрыла глаза, чтобы им было не так больно.

– Тогда поздравляю.

– Спасибо.

Они так долго молчали, что у нее начало болеть горло. Цикады продолжали свой стрекот.

Наконец Майкл спросил:

– Как-то его отмечала?

– Нет.

– С ребятами?

– Нет.

– И Лиза не приезжала?

– Нет. Она сказала, что мы скоро увидимся, наверное в конце недели. А Рэнди нет дома, он играет в Южной Дакоте.

– Черт бы побрал этих детей. Они должны были бы что-то для тебя придумать.

Она высморкалась в простыню и постаралась, чтобы ее голос звучал нормально:

– Да ну. Ерунда. Просто один из дней рождения. Будут и другие.

«Пожалуйста, приезжай. Майкл. Приезжай и обними меня».

– Да, в общем-то так. Но все равно они должны были что-то сделать.

И вновь тишина льется в телефонную трубку. Она думала: звонит ли он из спальни, во что он одет, горит ли свет.

Представила себе, что он лежит раздетый, в темной комнате на застеленной кровати, подняв одно колено. Двери балкона открыты.

– Я… ну… у меня решился вопрос с этим зданием на Виктория и Гранд.

Ей казалось, что она видит, как он рассматривает свои ногти и собирает простыню горкой.

– Скоро начнется строительство.

– Здорово. – Она изобразила радость. – Это… Это здорово.

«Почему мы в разных спальнях, Майкл?»

Если она не придумает сейчас что-то веселенькое, он повесит трубку. Она уставилась на тень на противоположной стене и мучительно искала, что бы такое сказать.

– Мама поехала в Сан-Хуан.

– Сан-Хуан… это хорошо.

И после паузы:

– Значит, она к тебе сегодня тоже не заглядывала…

– Нет, но прислала поздравительную открытку. Она здорово проводит время с друзьями.

– Ей всегда это удавалось.

Бесс повернулась на бок, прижимая трубку к подушке, обмотав телефонный шнур вокруг указательного пальца. Ее грудь разрывалась от тоски. Господи, как он ей нужен!

– Бесс, ты тут?

– Да.

– Ладно. Слушай… – Он прокашлялся. – Я считал, что должен позвонить. Ну, ты понимаешь, сила привычки.

Он засмеялся. О, какой грустный смех!

– Я думал о тебе.

– Я тоже думала о тебе.

Он молчал, и она знала, что он ждет, чтобы она сказала: «Я хочу тебя видеть, приезжай». Но слова застряли у нее в горле, потому что она боялась, что она хочет видеть его лишь в своей постели, и оттого, что ей так одиноко в день ее рождения, что ей сорок один и она боится провести остаток жизни в одиночестве. А если он приедет и они займутся любовью, это будет означать, что она использует его, а хорошие, порядочные женщины не должны поступать так по отношению к мужчинам, даже своим бывшим мужьям. И что она скажет, если он опять после этого попросит ее выйти за него замуж?

– Да… уже поздно. Мне нужно идти.

– Мне тоже.

Она закрыла лицо рукой, зажмурила глаза и закусила губы, чтобы рыдания не вырвались наружу. Телефон тяжелой глыбой лежал между ухом и подушкой.

– Ладно, пока, Бесс.

– Пока, Майкл… Майкл, подожди!

Она приподнялась на одном локте, слезы наконец хлынули рекой. Но он уже повесил трубку. И ее рыдания слышали лишь цикады.

Глава 17

Лиза позвонила в «Синий ирис» шестнадцатого августа в одиннадцать утра и сказала, что роды начались. Воды не отошли, но у нее схватки, и она позвонила врачу. Нет необходимости Бесс приезжать сейчас, она позвонит, когда нужно.

Бесс отменила все встречи и стояла в магазине около телефона.

Хидер сказала:

– Поневоле вспоминаешь дни, когда рожала сама, правда?

– Да, – ответила Бесс. – Я рожала Лизу тринадцать часов, а Рэнди появился через пять. О, я должна позвонить ему и сообщить новость!

Она посмотрела на часы и подняла телефонную трубку. Их отношения усложнились после того, как она ударила его тогда. Она пыталась с ним говорить, но он лишь мычал в ответ. Она старалась, он – нет.

Рэнди ответил на третий звонок.

– Рэнди, я так рада, что ты еще дома. Я хотела, чтобы ты знал, что у Лизы начались роды. Она пока еще дома, но похоже, что это действительно начало.

– Да? Что ж, пожелай ей удачи.

– А ты сам не можешь это сделать?

– Оркестр в час дня уезжает в Бемиджи.

– Бемиджи… – повторила она обескураженно.

– Это не край света, мама.

– Да нет, конечно, но мне не нравится, что тебе приходится столько разъезжать.

– Это всего лишь пять часов.

– Ну, будь осторожен, дорогой, и обязательно поспи перед обратной дорогой.

– Хорошо.

– И не пей, садясь за руль.

– Да брось, ма…

– Я беспокоюсь о тебе.

– Беспокойся о себе. Я уже большой мальчик.

– Когда вернешься?

– Завтра утром. Мы играем завтра вечером в Уайт-Бер-Лэйке.

– Я оставлю записку дома, если ребенок родится. Если нет, позвони в магазин.

– Хорошо, мама, мне пора идти.

– Иди, но, послушай… я люблю тебя.

Он молчал слишком долго, прежде чем сказать: «Да, я тоже», как будто ему было слишком трудно произнести эти слова.

Повесив трубку, Бесс почувствовала себя совсем одинокой Она продолжала стоять, положив руку на телефон, смотрела в окно и чувствовала, что как мать она не состоялась Ей стали понятны чувства Майкла все эти годы, и она сама не знала теперь, как преодолеть пропасть между собой и Рэнди.

– Что-то не так? – спросила Хидер. Она обметала пыль с полок и стеклянных фигурок, двигаясь вдоль западной стены.

– О! – Бесс глубоко вздохнула. – Не знаю.

Через некоторое время она повернулась к Хидер и спросила:

– Среди твоих детей есть ребенок, которого труднее любить, чем других? Или это только у меня так? Я чувствую себя временами такой виноватой, но клянусь, мой младший сам держится отчужденно.

– Нет, это не только у тебя. У меня есть такой же ребенок. Моя средняя, Ким. Она не любит, когда ее обнимают, я уж не говорю, целуют. После того как ей исполнилось тринадцать, она отказывается делать что-либо вместе с нами. Игнорирует День матери и День отца, критикует программы радио, которые слушаю я, ей не нравится, как я вожу машину, она не любит фильмы, которые я люблю, одежду, которую я ношу. Приходит домой, только когда ей что-нибудь нужно. Иногда становится трудно любить такого ребенка.

– Как ты думаешь, они это перерастут?

Хидер поставила миску на полку и сказала:

– О, я надеюсь. Что-нибудь не так между тобой и Рэнди?

Бесс недоверчиво поглядела на Хидер:

– Сказать правду?

Хидер продолжала свое занятие.

– Он застал меня в постели с его отцом.

Хидер начала смеяться, сначала еле слышно, а потом на весь магазин. Когда смех прекратился, она подняла веничек для пыли над головой и стала его раскручивать:

– Ура!

Бесс слегка покраснела.

– Вся пыль летит обратно.

– А, плевать. Уволь меня.

Хидер вновь занялась вытиранием, улыбаясь.

– Я так и думала, что между вами что-то происходит серьезное. Я понимала, что ты занимаешься с ним не только бизнесом. Что касается меня, то я рада.

– Не радуйся, пожалуйста. Потому что от этого одни только проблемы. Рэнди всегда очень горько воспринимал наш развод, и он наконец высказал все отцу. Тут вмешалась я, и все вообще вышло из-под контроля. Я дала Рэнди пощечину, и с тех пор он сторонится меня. О, я просто в отчаянии, Хидер. Иногда роль матери мне ненавистна.

– У нас у всех так, временами.

– Что я сделала не правильно? Я любила его всю жизнь. Я говорила ему об этом, я целовала и обнимала его. Я посещала все родительские собрания. Я делала все, чему учили книги, но в какой-то момент я упустила его. И он уходит все дальше и дальше. Я знаю, что он пьет, курит марихуану, но никак не поймаю его, чтобы остановить.

Хидер оставила свой веничек, обошла прилавок, ласково обняла Бесс:

– Не всегда мы делаем что-то не так. Иногда и они виноваты. А нам остается лишь ждать, пока они перерастут и доверятся нам или дойдут до предела.

– Рэнди так любит свою музыку. Он так мечтал играть с оркестром, но я боюсь за него. Такой образ жизни может погубить его.

– Ты не можешь выбирать за него, Бесс. Больше уже не можешь.

– Я знаю. – Бесс на секунду прижалась к Хидер теснее. – Я знаю.

Когда она отстранилась, глаза ее блестели.

– Спасибо. Ты настоящий друг.

– Я мать, как и ты, и тоже лезла вон из кожи, но… – Хидер подняла и опустила ладони. – Все, что мы можем сделать, это любить их и надеяться на лучшее.

Было трудно сосредоточиться на работе, зная, что Лиза рожает, Бесс так и не смогла закончить кое-какие эскизы и занялась обслуживанием клиентов, потом прикрепила ярлыки к новой партии белья и повесила его для обозрения на старомодные деревянные брусья. Вышла на улицу, полила герани в ящиках под окном, распаковала новые обои. Каждые пять минут смотрела на часы.

Марк позвонил около трех:

– Мы в больнице. Вы можете сейчас приехать?

Бесс еле успела сказать «до свидания», схватила сумку и побежала.

Больница была милях в двух от магазина. Вверх по Миртл-стрит к холму и затем к югу на Грили-стрит, на возвышенность, с которой было видно озеро Лили. Другие больницы были ближе к дому Лизы и Марка, но ее беременность подтвердил врач, которого Бесс знала всю жизнь, и Лиза предпочла, чтобы рядом с ней были знакомые люди. Бесс тоже почувствовала большую уверенность, подходя к больнице, в которой родились Лиза и Рэнди, где лечили Лизину сломанную руку, где ее дети получали медицинскую карту для школы, где им давали бесконечные полоскания для горла, где в историях болезней, которые до сих пор хранились в металлических ящиках, фиксировался их вес и рост. Здесь вся семья последний раз видела дедушку Дорнера.

Родильное отделение было совсем новым. Пахло клеем и краской. Вестибюль, освещенный спокойным светом, вел к посту дежурной сестры.

– Я мама Лизы Пэдгетт, – обратилась Бесс к дежурной сестре.

Молодая женщина проводила ее в родильную комнату. Там были Лиза, Марк и улыбающаяся медсестра, к халату которой была прикреплена пластинка с именем «Джейн Мире». Лиза лежала на кровати в мятом халатике, а Джейн приспосабливала какую-то белую трубку к ее животу. Она взяла два сенсора, прикрепила к трубке, ласково похлопала их и сказала: «Ну вот». Сенсоры были соединены с аппаратом возле кровати.

Лиза увидела Бесс:

– Привет, мама.

Бесс подошла к Лизе, наклонилась и поцеловала ее:

– Привет, дорогая. Привет, Марк. Как дела?

– Неплохо. Привязали меня к этой машине, чтобы мы были в курсе, если ребенок передумает или что-то вроде этого.

Повернувшись к сестре, она сказала:

– Это моя мама, Бесс… – И пояснила матери:

– А это та дама, которая должна провести меня через семь кругов ада.

Мисс Мире засмеялась:

– О, я надеюсь, что мне не придется этого делать. Не думаю, чтобы все было настолько плохо. Посмотри сюда…

Сестра положила руку на аппарат, где светились оранжевые световые цифры рядом с крошечным оранжевым сердцем, которое вспыхивало ритмично, со звуком, напоминавшим шипение заезженной пластинки.

– Это монитор. Слышно биение сердца ребенка.

Все взоры сосредоточились на бьющемся сердце, а из монитора стала змеей выползать белая лента с цифрами.

– А это, – мисс Мире указала на зеленую цифру рядом с оранжевой, – это твои схватки, Лиза. Марк, твоя задача следить за ними. Между схватками появляется цифра «13» или «14». Как только ты увидишь, что она растет, ты должен напомнить Лизе, чтобы она глубже дышала. Схватка достигает своего пика примерно за тридцать секунд, через сорок пять прекращается. Все длится около минуты. Поверь мне, Марк, ты будешь часто знать о том, что начинается схватка, еще до ее начала.

Мисс Мире едва успела закончить, как Марк сказал:

– Поднимается.

Он пододвинулся ближе к Лизе, не отрывая глаз от монитора. Лиза напряглась, и он напомнил ей:

– Расслабься. Помнишь – три выдоха, один вдох. Выдох, выдох, выдох, вдох… выдох, выдох, выдох… вдох… Пятнадцать секунд… тридцать… держись, дорогая, сорок пять, схватка почти кончилась… ты молодец.

Бесс беспомощно стояла рядом, чувствуя, как у нее самой все сжимается внутри. Марк же оставался бастионом спокойствия. Он наклонился над Лизой. Убрал ей волосы со лба, улыбнулся ей в глаза, что-то прошептал. Лиза кивнула и закрыла глаза.

Бесс посмотрела на часы: 3.19.

Следующая схватка началась через пятнадцать минут, к этому времени подоспела и мать Марка. Она поздоровалась со всеми, Марку быстро пожала руку.

– Отец придет? – спросил Марк.

– Он на работе. Я оставила ему записку на кухонном столе. Привет, Лиза, привет, дорогая. Сегодня твоя талия вернется к норме. Держу пари, что ты счастлива.

Она поцеловала Лизу в щеку и сказала:

– Я думаю, родится мальчик. Не знаю почему, но мне так кажется.

– Ну, тогда у него будут проблемы. Мы не придумали ему имени, а девочку назовем Натали.

Новая схватка. Бесс было тяжело видеть, как страдает Лиза. Ее девочка. Ее драгоценный первенец, Лиза, которая, когда ей было пять, шесть, семь лет, по-матерински опекала своего младшего брата. Так, как это обычно делают маленькие девочки: держала за руку, когда они вместе переходили дорогу; приподнимала его к фонтанчику для воды; успокаивала, когда он падал и разбивал коленки. И вот она взрослая женщина, у нее скоро появится свой ребенок. И хотя Бесс понимала, что счастье можно было обрести только через эту боль, наблюдать страдания дочери было ужасно.

В какие-то моменты Бесс жалела, что не подождала, пока ребенок благополучно родится. И тут же почувствовала себя виноватой за свой эгоизм. Она бы хотела быть более полезной. Она подумала: «Хорошо было бы, если бы Лиза снова была маленькой девочкой». Но одернула себя: «Да нет, что за глупость, я совсем этого не хочу». Ей приятно иметь взрослую дочь. И тем не менее в эти минуты в памяти всплывали картины, как Лиза, маленькая, ходит в детский сад, как храбро сама первый раз переходит дорогу. Странно, что эти картины возникали в памяти в тот час, когда Лиза была так далека от детства. Может быть, это вообще характерно для каких-то переломных моментов в жизни: возникают грусть и тоска по прошлому.

Временами, когда схватки отпускали, Бесс и Хилди вздыхали с облегчением, смотрели друг на друга и понимали, что стараются дышать в унисон с Лизой, как будто это могло ей помочь.

В 6.30 вечера приехал Джейк Пэдгетт, и Бесс вышла из родилки на какое-то время, так как там скопилось слишком много народу. Она подошла к автомату в буфете, получила банку коки и взяла ее с собой в комнату ожидания, примыкавшую к Лизиной, просторную, с удобными стульями, угловым диваном, достаточно длинным, чтобы на нем можно было вытянуться и подремать. Здесь был холодильник с закусками, кофеварка, ванна, телевизор, игрушки, книги.

Но голова ее была слишком занята Лизой, чтобы чем-то отвлечься.

Она вернулась в родильную комнату без пяти семь, понаблюдала еще за двумя схватками, затем дотронулась до плеча Марка и предложила:

– Присядь ненадолго. Я буду помогать Лизе.

Марк, благодарно поглядев на нее, опустился на стул с откидной спинкой, а Бесс заняла его место у кровати.

Лиза открыла глаза и слабо улыбнулась. Ее влажные волосы спутались, лицо казалось одутловатым.

– Папа не придет?

Бесс взяла ее за руку:

– Я не знаю, дорогая.

Марк откликнулся со своего стула:

– Я звонил ему в офис уже давно. Ему обещали передать.

Лиза сказала:

– Я хочу, чтобы он был здесь.

– Да, я знаю, – прошептала Бесс. – Я тоже.

Это действительно было так. Она хотела, чтобы Майкл сейчас был рядом, хотела так сильно, как никогда в жизни. Но он, видимо, избегал больницы, зная, что Бесс там. Так же, как в случае с вечеринкой у Барб и Дона.

К десяти вечера ничего не изменилось. Вызвали анестезиолога, чтобы сделать укол, который немного помог Лизе и от которого у нее кружилась голова. Ребенок был крупный, видимо, около четырех килограммов, а у Лизы узкий таз. Укол, как им объяснили, не остановит схваток, но Лиза будет меньше их ощущать.

Марк дремал. Чета Пэдгетт тоже дремала у телевизора, и Бесс пошла к телефону-автомату, чтобы позвонить Стелле. Потом вернулась в гинекологическое отделение и ходила по кругу в зале. В конце его она обнаружила солярий, аркообразную комнату с рядом закругленных окон, в которые смотрели верхушки деревьев, через улицу было видно озеро Лили с темной ночной водой. Отсюда, из комнаты с искусственным климатом и деревьями в горшках, невозможно было угадать, тепло или прохладно на ночной улице, спокойно там или шумно, трещат ли цикады, плещется ли вода, зудят ли комары.

Мысль о комарах вызвала в памяти летние теплые вечера, когда Лиза и Рэнди были маленькими и воздух звенел от детских игр и визга. Детей звали домой, но они просили: «Ну, мам, ну, еще немножко, ну, пожа-а-луйста». Когда их наконец удавалось зазвать, они являлись искусанные комарами, с грязными ногами, потными волосами. Бесс и Майкл купали их, одевали в чистые пижамки. Как приятно от них пахло, мордашки сияли, накрахмаленное белье шуршало. Они сидели за столом на кухне, поедали пирожки, запивая молоком, расчесывали искусанные ножонки и уверяли, что нисколько не устали.

В кровати они засыпали в течение минуты, рты открыты, ноги и руки наполовину высунуты из-под простыни. Они с Майклом любовались ими из прихожей, откуда падал свет, выхватывая из темноты носы, ресницы, губы и часто голые ноги… Бесс почувствовала, что глаза ее стали влажными.

Она стояла у окна, обуреваемая чувствами и горькими, и сладкими одновременно, когда кто-то дотронулся до ее плеча.

– Бесс.

Она повернулась на звук голоса Майкла, почувствовав и огромное облегчение, и опасение, что сейчас зальется слезами.

– О, ты здесь, – сказала она, как будто он материализовался из ее грез.

Она шагнула в его объятия так же естественно, как входила в затененную спальню детей. Объятия эти были крепкими и надежными, запах одежды и кожи знакомым, и на какой-то миг она притворилась перед самой собой, что дети опять маленькие, они вместе уложили их спать и у них есть наконец-то минута для себя.

– Мне очень жаль, я опоздал, – шепнул он ей в висок, – но я уезжал в Милуоки, и, когда вернулся, на автоответчике было сообщение.

Сила объятия Бесс удивила Майкла.

– Бесс, что-то не так?

– Да нет, ничего. Я просто рада, что ты здесь.

Он обнял ее сильнее и вздохнул. Они были одни в солярии. Приглушенный свет мягко мерцал над темными окнами. На посту дежурной сестры все было спокойно. На какие-то минуты время стало абстракцией: ни причин, ни спешки, чтобы высвободиться из объятий. Оставалась лишь непоколебимая уверенность, что все идет так, как надо, и что они вместе в этот переломный момент в жизни их дочери и в их собственной жизни.

Прижавшись к плечу Майкла, Бесс созналась:

– Я думала о том времени, когда дети были маленькими. Как просто все тогда было. Как они заигрывались дотемна с соседскими детьми и приходили все искусанные. И как они выглядели в своих кроватках, когда засыпали. О Майкл, это были чудные дни, правда?

– Да, замечательные.

Они мягко покачивались. Его рука ласкала ее волосы, плечи.

– А сейчас Рэнди где-то в пути с каким-то оркестром. Может быть, накурился марихуаны. А Лиза здесь проходит через круги ада.

Майкл слегка отстранился и заглянул в ее глаза:

– Да, вот так это бывает. Они выросли.

В первый момент глаза Бесс говорили, что она еще не готова принять это.

– Я не знаю, что на меня сегодня нашло. Я обычно не столь глупа и сентиментальна.

– Это не глупость, – успокоил ее он. – Все понятно, такая ночь, и знаешь, ностальгия тебе идет.

– О Майкл… – Она отстранилась и села в кресло возле пальмы в кадке. – Ты заглядывал к Лизе?

– Да, сестра сказала, что они ей что-то дали, чтобы немного помочь, и что Лиза здесь с трех часов.

Бесс кивнула.

Майкл посмотрел на часы:

– Что ж, прошло только семь часов. Насколько я помню, она появлялась на свет тринадцать. – Он улыбнулся Бесс. – Тринадцать самых долгих часов моей жизни.

– И моей, – добавила Бесс.

Он сел на стул рядом с ней, нашел ее руку, положил на жесткий деревянный подлокотник между ними, потирая рассеянно ее большой палец своим. Оба думали о времени, которое провели порознь, о своем упрямстве, которое не принесло им ничего, кроме одиночества. Смотрели на свои сплетенные руки, и каждый из них был благодарен тому, что какая-то неведомая сила привела их сюда и вновь объединила.

Через какое-то время Бесс спокойно сказала:

– Они говорят, что ребенок очень крупный и Лизе будет тяжело.

– Мы останемся до конца. А что Стелла? Она знает?

– Я звонила ей, но она решила остаться дома и ждать новостей.

– А Рэнди?

– Он узнал перед самым отъездом, что роды начались. Он приедет завтра.

Они ждали в солярии, то подремывая, то просыпаясь. После полуночи отправились в отделение, узнали, что появилась новая смена. Заглянули в комнату для медсестер, прошли через комнату ожидания, где на диване крепко спал Джейк Пэдгетт. В родильной комнате была Хилди. Она сидела на деревянном стуле, что-то шила и, увидев их в дверном проеме, молча помахала им.

Пришла новая медсестра и представилась им. Ее звали Марси Унгер. Она прошла к Лизе проверить показания на мониторе, вернулась и сказала: «Без перемен».

К двум часам ситуация обострилась. Схватки наступали каждые пять минут, и был вызван анестезиолог, чтобы остановить действие препарата.

– Почему? – спросила Лиза.

– Потому что иначе вы не будете знать, когда надо тужиться.

Комната пришла в движение, Тех, кто хотел наблюдать за рождением, попросили натянуть стерильные голубые маски.

Марси Унгер не отходила от Лизы, как и Марк, который держал ее за руку и помогал правильно дышать.

Джейк Пэдгетт решил остаться в приемной, а Хилди, Бесс и Майкл надели маски.

Бесс овладели необычные чувства. Поднимая глаза, она встречала лишь взгляд красивых оленьих глаз Майкла под голубой маской. Ее пронизывал ток, как в юности, когда она влюбилась в него. Его глаза – их нельзя было сравнить ни с чьими – по-прежнему имели над ней магическую власть.

Его маска заколыхалась, когда он спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Я не уверена, что хочу здесь остаться.

– Я тоже.

– Мы просто типичные родители. Все будет хорошо. Я уверена.

– Если я не грохнусь в обморок, – сказал Майкл.

Ее глаза сверкнули.

– Уверена, что ты будешь молодцом.

– Если мы не хотим там быть, зачем идем? – спросил Майкл.

– Для Лизы.

– О, ты права. Эта негодница просила нас об этом.

Маленький диалог немного снял нервное напряжение, и они улыбнулись друг другу. Бесс не могла удержаться, чтобы не сказать:

– Если нам повезет, у ребенка будут твои глаза.

Он подмигнул ей:

– Я почему-то уверен, что сейчас все пойдет хорошо.

Когда они снова вошли в комнату, ноги Лизы под простыней были согнуты в коленях. Изголовье кровати было поднято под углом сорок пять градусов. Глаза закрыты, она тяжело дышала и стонала, лицо блестело от пота, щеки отекли.

– Я должна… дол… тужиться, – выговорила она между вздохами.

– Нет, пока нет, – сказала успокаивающе Марси Унгер. – Береги силы.

– Но пора… пора… Я знаю… о… о… о…

– Дыши, как Марк тебе говорит.

Марк руководил:

– Сейчас глубоко… вдох… выдох. Медленно.

Бесс встретилась глазами с Майклом, в них были боль и беспомощность. Как и в ее глазах.

Когда схватки кончились, Лиза открыла глаза и увидела отца.

– Папа? – Она слабо улыбнулась.

– Привет, дорогая. – Его глаза улыбались ей. Он подошел к кровати и взял ее за руку. – Я здесь.

– И мама, – добавила она шепотом. – Вы оба здесь.

Лиза устало улыбнулась и закрыла глаза. Майкл и Бесс обменялись взглядами, говоря друг другу: «Она этого хотела». Они встали слева от Лизы, а Марк с матерью справа.

Появилась вторая медсестра, вся насквозь стерильная и в маске.

– Доктор будет через минуту, – сообщила она и обратилась к Лизе:

– Привет, Лиза. Я Энн, я должна позаботиться о ребенке, как только он появится. Я его измерю, взвешу и искупаю.

Лиза кивнула. Марси Унгер подошла к ее ногам, сняла простыню, убрала из-под ног подушку. Она собиралась надеть ей чулки, но предупредила:

– Если они тебе мешают, то не надо.

На боковые поручни она прикрепила две петли из ремня и положила руку Лизы на одну из них:

– Это поможет, когда ты захочешь тужиться.

Марк обращался к Лизе:

– Еще одна схватка… Ну, дорогая, покажи, как ты умеешь правильно дышать: выдох, выдох, выдох, вдох.

Лиза громко стонала. Появилась врач, в такой же маске, как и все присутствующие, и в шапочке:

– Ну как дела, Лиза?

Она обежала ее глазами, улыбнулась родителям.

– Привет, доктор Левис. – Лиза выдавила из себя максимум бодрости, но голос ее был очень слабым. – Почему вас так долго не было?

– Но я знала, как у тебя идут дела. А теперь посмотрим, как впустить этого малыша в этот мир. Я проколю пузырь, Лиза, и все пойдет быстрее.

Лиза кивнула и посмотрела на Марка, который гладил ее пальцы.

Когда прокалывали пузырь, Майкл отвернулся. Врач объясняла Лизе, что она делает, но та только продолжала стонать.

Бесс прошептала Майклу:

– Ты в порядке?

Он встретился с ней глазами и кивнул, но она видела, что это не так. Когда из Лизы потекла розовая жидкость, оставляя пятна на простыне, Бесс нашла его руку, пожала слегка и заметила, что Хилди наблюдает за ними. Глаза Хилди улыбнулись, и обе женщины, сами рожавшие, испытали взаимную симпатию.

Следующая схватка Лизы сопровождалась более громким стоном. Она закричала, выгнулась дугой, ухватившись за петлю и пытаясь вытолкнуть ребенка из своего тела.

Схватка не дала результата. Когда она стихла, Бесс наклонилась над Лизой и сказала, стараясь скрыть свое беспокойство:

– Ты молодец, дорогая.

Она нежно отодвинула мокрые пряди волос с Лизиных бровей и подумала: «Никогда. Никогда я больше не буду при этом присутствовать».

Бесс выпрямилась и посмотрела на Майкла. Его глаза были полны тревоги, напряженное дыхание поднимало и опускало маску.

Следующая схватка была еще тяжелее. Все тело Лизы сотрясалось. Она приподняла голову. Бесс поддерживала ее сзади, а Майкл уставился на отекшую головку ребенка, появившуюся в родовом канале, и твердил вместе с Марком:

– Выдох, выдох, выдох… потуга.

Но ребенок все еще отказывался прийти в этот мир. Бесс видела, что глаза Майкла полны слез, и почувствовала, что сама вот-вот заплачет. Она отвернулась, стараясь сохранять мужество ради Лизы.

Врач приказала:

– Дайте сильный вакуум.

Марси Унгер подала ей маленькое конусообразное приспособление на конце резиновой трубки с ручным насосом.

– Лиза, – обратилась к ней врач, – мы тебе сейчас чуть-чуть поможем. Вот эту миниатюрную шапочку мы наденем на головку ребенку и, когда у тебя будет потуга, немножко потянем. Хорошо?

– Ему это не повредит? – спросила Лиза, пытаясь поднять голову и посмотреть.

– Нет, – успокоила врач.

Марк, слегка нажав на Лизины плечи, заставил ее снова лечь. Наклонившись над ней, успокаивал и уговаривал отдыхать в интервалах между схватками. Бесс делала то же с другой стороны кровати, шепча успокаивающие слова, ласково гладя Лизины волосы.

Лиза пробормотала:

– Я вся мокрая, не трогай меня.

Бесс опустила руку и увидела, что Майкл ищет ее ладонь. Она взяла его руку и пожала. Крошечный конус был установлен, и Марси Унгер стала работать ручным насосом. Лиза стонала, ее голова металась по матрасу.

Во время следующей схватки вакуум стал помогать, но вдруг все остановилось: шапочка сорвалась, и все шесть масок обрызгала кровь. В глазах Марка, Хилди, Бесс и Майкла появился ужас.

– Ничего, ничего страшного, – успокоила их медсестра.

Казалось, прошли часы, прежде чем конус приспособили снова.

При следующей схватке он сработал.

– Вот, появляется… – сообщила врач.

Все взоры сосредоточились на расширяющемся теле Лизы. Она тужилась, врач тянула, и из опухшей плоти появилась крошечная головка со слипшимися от крови темными волосами.

Бесс схватила руку Майкла, и оба они застыли, пораженные происходящим на их глазах чудом.

Между вдохом и выдохом Лиза умудрилась спросить Марка:

– Еще не родился?

Ответила доктор Левис:

– На полпути. Еще одна потуга, и все будет в порядке. Марк, помоги ей.

Следующая схватка действительно все решила. Майкл и Бесс наблюдали, улыбаясь, по-прежнему держась за руки.

– Девочка, – объявил врач, подхватывая выскользнувшего ребенка.

Лиза улыбнулась.

Марк закричал:

– Ура!

Хилди погладила его спину.

Бесс и Майкл посмотрели друг на друга. Их маски были мокры от слез. Бесс почувствовала облегчение, сердце ее переполняла радость.

Тут же вошла медсестра Энн с мягким голубым полотенцем, подхватила в него ребенка и положила на живот Лизы. Врач перехватила пуповину в двух местах и протянула ножницы Марку:

– Ну как, папочка, хочешь перерезать?

Ребенок шевелил ручками в полотенце, а Бесс приподняла голову Лизы, чтобы та могла видеть головку ребенка и дотронуться до нее.

– Ух, – выдохнула Лиза, – она наконец-то тут. Эй, Натали, как дела? – Затем, обратилась к доктору:

– Разве она не должна закричать?

– Необязательно, если дышит. А она дышит прекрасно.

Лиза откинулась на подушки. Оказалось, что ее работа не закончена: еще должно было выйти детское место, и нужно было вытерпеть наложение швов…

Тем временем Натали Пэдгетт переходила с рук на руки: к отцу, бабушкам, дедушке, глаза которого сияли над маской, когда он торжественно обратился к ней: «Привет, Натали». Она была хорошенькая, как птенчик, вертела головкой и сжатыми кулачками, как в замедленной съемке, стараясь открыть глаза.

Хилди сказала:

– Пойду сообщу Джейку.

Пока она отсутствовала, Бесс и Майкл получили внучку в свое распоряжение. Она лежала в мягком голубом полотенце в больших руках Майкла, а Бесс пыталась прикрыть ее крошечную липкую головку мягкой фланелью.

Слезы застилали глаза обоих, мешая рассмотреть ребенка, сердца затопила нежность.

Майкл наклонился к Бесс:

– Это ужасно, что я не присутствовал при рождении наших детей. Я так рад, что был здесь на этот раз.

Он передал ей девочку, но подержать ее удалось совсем немного: Натали была затребована отцом, затем Энн, чтобы измерить и взвесить. Вернулась Хилди в сопровождении Джейка. Комната наполнилась людьми, и Бесс с Майклом вышли в соседнюю. Там было тихо, и они были одни. Они повернулись друг к другу, стащили маски и обнялись без слов. Рождение, которое они только что наблюдали, переплеталось в памяти с рождением самой Лизы.

Когда Майкл заговорил, его голос прерывался от эмоций:

– Не думал, что могу чувствовать себя так.

– Как? – прошептала она.

– Ну, ощущать такую полноту жизни.

– Да, правда.

– Часть нас снова вступила в жизнь. Боже мой, это нечто. Да, Бесс?

Она чувствовала то же самое. В горле стоял комок, сердце томилось, она оставалась в объятиях Майкла, поглаживая его плечи, почти решив никогда не оставлять его больше.

– О Майкл…

– Я так рад, что мы прошли это вместе.

– О, я тоже. Было так жутко до того, как ты пришел. Я думала, что ты не придешь. Я не знаю, как бы я пережила все это без тебя.

– Теперь-то, когда все уже кончилось, я знаю, что не пропустил бы это ни за что на свете.

Они стояли обнявшись, пока волнение немного не утихло и не начала сказываться усталость. Майкл спросил, прижав губы к ее волосам:

– Устала?

– Да, а ты?

– Совершенно выдохся.

Он отпустил ее и заглянул в лицо:

– Ну что ж, я думаю, мы можем уйти. Давай взглянем еще раз на ребенка и попрощаемся с Лизой.

В соседней комнате молодые родители представляли собой трогательное зрелище со своим умытым краснолицым младенцем, завернутым теперь уже в розовое одеяльце. Лиза и Марк светились любовью и счастьем. Казалось даже, что просто грех отвлекать их прощанием.

Бесс попрощалась первой, наклонилась к Лизе, касаясь ее волос, поцеловала в щеку, затем ребенка в головку.

– Спокойной ночи, дорогая. Увидимся вечером. Спасибо тебе, что ты дала нам возможность участвовать в происшедшем.

Майкл тоже поцеловал дочь и ребенка, обуреваемый теми же эмоциями, что и Бесс.

– Я не хотел приходить сегодня, но рад, что это сделал. Спасибо, дорогая.

Они поздравили и обняли Марка и ушли из больницы вместе.

Рассвет был уже близок. На деревьях зачирикали воробьи. Цвет неба менялся от глубокого синего до лавандового. Ночная роса, казалось, поднялась в воздух, и он стал влажным. Стоянка для машин посетителей была почти пуста.

Приближаясь к машине Бесс, Майкл взял ее за руку:

– Пройти через это было нелегко, правда?

– Я чувствую себя так, как будто бы я сама родила.

– Держу пари, что это так. Я никогда не рожал, но мне кажется, как будто это сделал я!

– Интересно, что, когда я рожала сама, это чудо новой жизни не так сильно потрясло меня, как сейчас. Видно, я была слишком занята другим.

– Я тоже. Ждал в другой комнате. Жаль, что тогда этого нельзя было и я не мог быть с тобой в родильной, как Марк с Лизой.

Они подошли к ее машине и остановились, но Майкл продолжал держать ее за руку.

– Ты можешь в это поверить, Бесс? Мы дедушка и бабушка.

Она улыбнулась ему:

– И очень усталые. Ты сегодня должен идти на работу?

– Не пойду. А ты?

– Должна бы, но скорее всего поручу все Хидер. Наверное, посплю часика два, а затем снова сюда, взглянуть на Лизу и ее малыша.

– Я тоже.

Вроде больше сказать было нечего. Нужно идти: ему – в свою квартиру, ей – в свой дом на Третьей авеню.

Они провели изнурительную ночь. Болели глаза. Болели спины, но они продолжали стоять, держась за руки, хотя это было бессмысленно. Кто-то должен был двинуться первым.

– Ладно, – наконец произнесла она, – увидимся.

– Хорошо, – отозвался он, – увидимся.

Бесс заставила себя оторваться от него. Села в свою машину, а он стоял, положив руки на открытую дверцу своей, смотрел, как она вставляет ключ в зажигание и запускает мотор. Майкл захлопнул дверцу. Бесс тронулась с места и, заметив, как опечалилось его лицо, показала ему двумя пальцами знак победы.

Майкл отступил, когда машина поехала, засунул руки в карманы и так и стоял, чувствуя себя опустошенным и потерянным. Глубоко вздохнул, поднял лицо к небу и постарался проглотить застрявший в горле ком. Сел в машину, включил зажигание и остался неподвижно сидеть, положив руки на руль.

Думал, размышлял. О себе, своем будущем, о том, как пусто оно без Бесс.

Все в нем протестовало против этого. Почему? Почему должно быть так? Мы оба изменились. Мы нужны друг другу, мы хотим и любим друг друга. Мы снова хотим, чтобы у нас была семья. Какого черта, чего мы ждем?

Он включил мотор, выехал со стоянки, проехал на красный свет и помчался за Бесс по Грили-стрит, превышая дозволенную скорость миль на пятнадцать.

Возле ее дома на Третьей авеню он остановил машину так резко, что завизжали тормоза, и выскочил из нее, когда мотор еще работал. Ее машина была уже в гараже. Он подбежал ко входу, нажал звонок, забарабанил кулаком по двери и стал ждать, положив руку на дверной косяк. Она, по-видимому, поднялась наверх и не сразу спустилась в нижний холл.

Увидев его, Бесс от удивления открыла рот:

– Майкл? Что случилось?

Он ворвался внутрь, захлопнул дверь, схватил ее в свои объятия.

– Ты знаешь, что случилось, Бесс. Мы с тобой живем в разных домах, потому что разведены. Но мы любим друг друга. Так не должно быть. Мы можем быть вместе, можем быть счастливы. Я хочу, чтобы… – Он прижал ее крепче. – Господи, я так этого хочу.

Он прервался, чтобы поцеловать ее, сильно, коротко, властно, и крепче прижал ее к груди.

– Я хочу, чтобы Лиза и Марк приводили малышку в наш дом и мы бы принимали их с распростертыми объятиями. Чтобы она иногда оставалась у нас на ночь и чтобы мы все вместе встречали рождественское утро после прихода Санта-Клауса. И я хочу, чтобы мы попытались исправить то, что мы сделали с Рэнди. Может быть, если мы начнем сейчас, нам это удастся.

Майкл отстранился и, взяв ее лицо в свои руки, умолял:

– Пожалуйста, Бесс, прошу тебя, давай снова поженимся. Я люблю тебя. Мы будем больше стараться в этот раз, уступать друг другу во имя нас самих и детей. Разве ты не видишь, что Лиза права? Мы именно так должны поступить.

Бесс не пыталась сдерживать слезы, они катились по ее щекам.

– Не плачь, Бесс… Не плачь…

Она прильнула к нему и обвила руками его шею:

– О Майкл, да. Я тоже люблю тебя и хочу всего этого. Я не знаю, что получится с Рэнди, но мы должны попробовать. Мы еще нужны ему.

Они целовались, полные страсти, но при этом такие усталые, что было не ясно, стоит ли каждый на ногах самостоятельно или его держит другой. Они пытались передать друг другу обуревающие их чувства, не отрывая глаз друг от друга.

Майкл целовал ее щеки, чувствуя соль ее слез, губы – нежно и ласково.

– Давай поженимся. И как можно скорее.

Бесс улыбнулась сквозь слезы:

– Хорошо. Как скажешь.

– Скажем детям сегодня. И Стелле, – добавил он. – Она будет второй самой счастливой женщиной во всей Америке.

Бесс продолжала улыбаться.

– Пожалуй, третьей… после меня и Лизы.

– Хорошо. Третьей. Но она будет улыбаться. Она будет колесом ходить. Похоже, я готов сделать то же самое.

– Ты? Я так просто с ног валюсь.

– Вообще-то я тоже. Может, пойдем в кровать?

– И чем займемся? Чтобы нас Рэнди опять застал? Он должен вот-вот быть дома, ты знаешь.

Майкл обнял ее и продолжал уговаривать:

– Ты лучше уснешь после этого, ты всегда после этого лучше спишь.

– Проблем со сном не будет.

– Жестокая женщина.

Бесс отступила и нежно ему улыбнулась:

– Майкл, у нас для этого будет куча времени. Я очень устала и не хочу больше восстанавливать против нас Рэнди. Давай вести себя разумно.

Он поймал ее руки и отступил назад:

– Хорошо. Буду хорошим мальчиком. Пойду домой. Увидимся в больнице попозже?

– Часа в два, я думаю.

– Хорошо. Проводишь меня к машине?

Она улыбнулась и пошла, держа его за руку, во двор. Рассвет уже окрасил небо в пурпур и золото, и слабый бриз шевелил листья клена. Тяжелые головки белых хризантем в полном цвету клонились к земле, от которой поднимался аромат лета.

Майкл сел в машину, закрыл дверцу и опустил окно.

Бесс наклонилась и поцеловала его.

– Я люблю тебя, Майкл.

– Я тоже люблю тебя и уверен, что на этот раз все будет прекрасно.

– Я тоже.

Он завел мотор, все еще не отрывая от нее глаз. Бесс усмехнулась:

– Чертовски трудно быть зрелым человеком и принимать разумные решения. Я готова тащить тебя в спальню и изнасиловать.

Он засмеялся и сказал:

– Мы еще возьмем свое, подожди, увидишь.

Бесс отступила назад, скрестив на груди руки, и смотрела, как он отъезжает.

Глава 18

Оркестр закончил играть в полпервого ночи. Они грузились час и около пяти утра выехали из Бемиджи. Рэнди попал домой в семь. Мать крепко спала, а на его постели лежала записка:

«Лиза родила девочку Натали. 3.800. В пять утра. Все хорошо. Я не пойду в магазин. Но надеюсь встретиться с тобой попозже в больнице. Люблю. Мама».

Но получилось так, что он не смог побывать в больнице после обеда. Он еще спал, когда его мать проснулась, и она уехала ид дома до того, как он поднялся в четверть первого, шатаясь после вчерашней попойки, чтобы собраться на концерт, который начинался в два часа в Уайт-Бер-Лэйке.

Игра на этих городских празднествах хорошо оплачивалась. У каждого маленького местечка вокруг Твин-Сити обязательно был свой летний праздник: «Малиновый фестиваль» в Хопкинсе, «День картофеля» в Бруклин-Парке, «День духа» в Уайт-Бер-Лэйке. Они все были похожи друг на друга: карнавалы, парады, конкурс на самую большую бороду, лото, танцы на улицах. Танцы устраивали чаще по вечерам, но некоторые, как сегодня, после обеда Оркестранты любили именно такие. Не только потому, что за них хорошо платили. Важнее, что таким образом они получали – впрочем, это редко случалось – свободный субботний вечер. Можно было хорошенько выспаться или пойти послушать другой оркестр, что любили делать все профессиональные музыканты.

Центр Уайт-Бер-Лэйка был симпатичный – затененный, с рядами деревьев по обе стороны улицы, вычурными старомодными зданиями, окрашенными в яркие цвета, флагами, развешанными на домах, маленькой городской площадью.

Вся Вашингтон-стрит была забаррикадирована. На краю, перед зданием почты, окаймленным лужайками и клумбами, была построена площадка для оркестра. Маленькие девочки, после того как оркестр располагался на площади, усаживались на траву, облизывая стаканчики с мороженым или лакричные палочки. Мальчуганы в зеленых шапочках и ярко-розовых шортах раскатывали взад и вперед на досках, перепрыгивая через электрические провода, которые тянулись от сцены. Ветер доносил звуки карнавала и танцевального галопа, шум моторов аттракционов. Около магазина женской одежды на тележке жарились пончики, распространяя сладкий аромат.

Рэнди вынул из фургона пару барабанов. Рядом стоял, наблюдая, мальчик лет двенадцати. На нем были темные очки в розовой оправе с черными завязками, волосы намазаны гелем, из кроссовок торчали языки почти такого размера, как доска на колесиках, висевшая у него на бедре.

– Слушай, ты на них играешь? – спросил он Рэнди хриплым голосом.

– Угу.

– Здорово.

Рэнди улыбнулся мальчишке и понес барабаны через заднюю лестницу на площадку. Когда он вернулся, мальчик все еще стоял около фургона.

– Я тоже играю на барабанах.

– Да?

– В школьном оркестре.

– Ну что ж, там можно хорошо научиться.

– Своих-то у меня пока нет, но со временем будут.

Рэнди улыбнулся и прихватил другие вещи.

Мальчик предложил:

– Хочешь, я помогу перенести это?

Рэнди повернулся и оглядел его. Мальчик казался крепким, если можно казаться таковым при весе сорок килограммов, без мускулов и без волос на теле. На нем была трикотажная майка. Он напускал на себя небрежность и напомнил Рэнди его самого и его мир в этом возрасте, когда их оставил отец.

«Да пошел он, этот мир. Кому он нужен».

– Хорошо. Вот, возьми этот стул, а потом вернешься за тарелками. Как тебя зовут?

– Рысак. – Голос его звучал, как песок в подшипнике.

– И все? Просто Рысак?

– Достаточно.

– Ладно, Рысак, посмотрим, какой из тебя носильщик.

Рысак оправдал свое прозвище, он бегал взад и вперед по лестнице, перетаскивая все, что ему подавал Рэнди.

Тот был не в себе после того, как проспал всего четыре часа и слишком накурился накануне. Как бы ему хотелось поспать часов шестнадцать, но всю неделю это было невозможно. Они без конца то переезжали, то репетировали. И все это помимо разгрузок и погрузок инструментов, на что требовалось два с половиной часа, и трехчасовых выступлений. Времени совсем не оставалось. А сейчас ему предстоит играть четыре часа, а он и по ступенькам-то с трудом поднимается, голова же вообще как крокетный шар на зубочистке.

С помощью маленького крепыша он все перенес на сцену.

– Ладно, спасибо, Рысак. Ты молодец.

Рэнди протянул ему пару небесно-голубых барабанных палочек.

Рысак взял палочки, глаза его за очками сияли восхищением и благодарностью.

– Мне?

Рэнди кивнул.

– Обалдеть можно, – тихо сказал мальчик и стал беззвучно барабанить.

– Эй, малыш! – окликнул его Рэнди.

Рысак повернулся, вертя одну из палочек, как пропеллер, между пальцами.

– Не исчезай. Мы сыграем одну специально для тебя.

Рысак отсалютовал палочкой и исчез.

Появился Пайк Ватсон с гитарой в футляре.

– Что за юнец?

– Кличка Рысак. Мечтает играть на барабанах.

– Ты дал ему палочки?

Рэнди пожал плечами:

– Ну и что? Мечту надо поддерживать.

– Ты прав.

– Я не сказал ему, что если он хочет играть с оркестром, то сначала должен научиться одновременно спать и вести машину.

– Ты вчера гудел?

Рэнди потряс головой, как будто стараясь проснуться:

– Еще как!

– Ладно, послушай. Я тебя сейчас из кусочков соберу. У меня тут действительно нечто стоящее. – Он постучал по футляру гитары.

– Кокаин? Нет, у меня не пойдет.

– Откуда ты знаешь? Маленькая понюшка, и ты чувствуешь себя этим чертовым Бэтменом. Можно вообще не тренироваться, а сыграть потрясно. Ну как?

Рэнди недоверчиво покачал головой:

– Не думаю.

Пайк таинственно ухмыльнулся.

– Гарантирую, что забудешь про усталость. – Он растопырил пальцы и медленно помахал ими в воздухе. – Будешь играть, как Чарльз Уотс.

– Сколько?

– На первый раз угощаю.

Рэнди потер грудь и наклонил голову набок:

– Даже не знаю, старик.

– Смотри, как хочешь. – Пайк поднял руки кверху. – Если ты боишься летать…

– Скажи, а как это на тебя в первый раз подействовало? Плохо?

– Ничего подобного. Ничего подобного! Поначалу ты немножко напряжен. Ну, нервничаешь, а потом буквально летаешь!

Рэнди потер лицо руками, вытянул губы трубочкой, выдохнул воздух.

– Какого черта… я всегда хотел играть, как Чарльз Уотс.

Он понюхал кокаин в фургоне Пайка, перед тем как они начали играть. Нос его жгло, он потер его, прежде чем идти на сцену.

Они начали первый тур, и Рэнди играл с закрытыми глазами. Когда он открыл их чуть позже, то увидел Рысака впереди всех. Он сидел на своей доске, устремив взгляд на Рэнди, и отбивал на колене такт голубыми палочками. Да, ничего не скажешь, его почитали как героя. Потрясно. Почти так же потрясно, как и ощущение, которое он начинал испытывать.

Перед толпой стояло несколько девочек-подростков в бикини с полосками загорелых плоских животов. Одна из них, с каскадом золотистых волос, покрывающих лопатки, не отрывала от него глаз. Он сразу мог выделить вот таких, готовых на все. От него только и требовалось, что взглянуть на нее несколько раз, изобразить подобие улыбки, которой она от него ожидала, и во время перерыва стать рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы она поняла, что понял он, и ждать, чтобы она сама подошла поближе. Разговор всегда был один и тот же:

– Привет.

– Привет.

– Ты молодец.

Он откровенно оглядит ее грудь и бедра.

– Ты тоже. Как тебя зовут?

Тут надо заявить, что одна песня посвящается ей. После этого забраться в ее трусики не составит никакого труда.

Сегодня тем не менее песня посвящалась Рысаку. Рэнди поднес микрофон к губам и сказал:

– Я бы хотел посвятить эту песню маленькому носильщику. Рысак, это тебе.

И когда Рэнди отбивал ритм «Хорошенькой женщины», он напрочь забыл о той хорошенькой, что там стояла, наслаждаясь восхищением, которым светилось лицо мальчика.

Это случилось, когда они кончили вторую песню. Рэнди почувствовал: что-то с ним не так. Сердце вдруг бешено заколотилось, и его охватил страх. Он повернулся, чтобы попросить помощи у Пайка, но увидел лишь его спину в свободной черной рубашке, пересеченную по диагонали ремнем, и широко расставленные ноги.

Господи, его сердце! Что происходит с сердцем? Казалось, его удары поднимали волосы на голове. Мальчик смотрел на него… У Рэнди пропало дыхание… трудно играть… кругом люди… нужно доиграть до конца… все кружится… о-о-о! Хорошенькая женщина!

Песня заканчивается…

– Пайк!

Все внутри него дрожит… сердце выскакивает из груди… над ним наклоняется лицо Пайка, отделяя его от толпы…

– Все в порядке, старик. Первый раз всегда так. Подожди, потерпи минуту. Это пройдет.

Он сжимал руку Пайка.

– Нет, нет. Мне плохо, старик… сердце…

Пайк, злясь, приказывает свирепым шепотом:

– Пройдет, старик. Вокруг сотни людей. Пройдет через минуту. Не подводи нас!

Тик, тик, тик… палочки бьют по барабану… мальчишка наблюдает за ним с тротуара, лупит своими голубыми палочками… все кружится… так кружится… уйди, мальчик… я не хочу, чтобы ты смотрел на меня. Марианна, я хочу стать другим для тебя… сердце лупит, как стук барабана… пол рвется ему навстречу… удар головой… стул валяется в ногах… он смотрит в голубое небо…

Оркестр сыграл еще несколько так-тов, прежде чем они поняли, что барабан молчит. Когда музыка прекратилась, толпа подалась вперед. Все поднимались на цыпочки, чтобы разглядеть, раздались обеспокоенные голоса.

Дэни Скарфелли первым подбежал к Рэнди, наклонился над ним через бас-гитару, висящую у него на плече:

– Господи, Рэнди, что с тобой, старик?

– Позови Пайка… где Пайк?

Дэни вскочил на ноги, задев его барабаны.

Рэнди лежал, скованный страхом, а сердце его, казалось, билось уже в ушах.

Лицо Пайка в рамке неба появилось над Рэнди.

– Пайк, мое сердце… Я умираю… помоги мне.

Гул голосов:

– Что с ним?

– Приступ эпилепсии?

– Позвоните по 911!

– Держись, Рэнди.

Пайк спрыгнул со сцены и побежал.

– Где телефон? Эй, кто-нибудь! Где тут телефон?

Он увидел, что к нему бежит полицейский, голубой значок отсвечивает на голубой рубашке.

– Офицер…

Полицейский пробежал мимо и вскочил на сцену, Пайк за ним.

– Кто-нибудь знает, что с ним? – спросил полицейский, наклоняясь над Рэнди.

Пайк ничего не сказал.

Остальные ответили, что не знают.

Рэнди пробормотал:

– Сердце…

Полицейский схватился за рацию на поясе.

Рэнди лежал, окруженный толпой, с полными ужаса глазами. Он схватил Дэни за рубашку и прошептал:

– Позвони моей маме.

Бесс и Майкл, к счастью, не подозревающие о случившемся в десяти милях от них, в Уайт-Бер-Лэйке, встретились в больнице, украдкой поцеловались в коридоре, улыбнулись в глаза друг другу и, держась за руки, вошли в комнату Лизы. Она была одна с Натали. Мама спала, а человечек покряхтывал в пластиковой колыбели. Комната была полна цветов. Пахло бифштексом с луком – остатками завтрака Лизы, которые еще не успели убрать.

Бесс и Майкл прошли на цыпочках к колыбельке и стали по ее сторонам, разглядывая внучку.

Они говорили шепотом.

– Посмотри на нее, Майкл. Правда, она красивая?

Бесс обратилась к ребенку:

– Привет, драгоценность. Как ты сегодня? Ты выглядишь гораздо лучше, чем вчера.

Они оба наклонились и дотронулись до ее одеяльца, коснулись щечек. Майкл прошептал:

– Привет, маленькая леди. Бабушка и дедушка пришли посмотреть на тебя.

– Майкл, гляди, у нее рот, как у твоей мамы.

– Как бы она ее любила.

– Да, и мой папа тоже.

– У нее больше волос, чем мне показалось вчера. Сегодня видно, что она темненькая.

– Как ты думаешь, можно ее подержать?

Бесс заглянула Майклу в глаза. Он улыбнулся заговорщически. Она подложила руки под розовое фланелевое одеяльце и вынула Натали из колыбельки. Они стояли плечо к плечу, объединенные любовью, пожалуй, самой чистой и нежной, которую когда-либо испытывали, вновь ошеломленные этим чувством завершенности, идеей, что в этом ребенке они остаются на земле в будущем.

– Она вызывает совершенно особые чувства. Правда, Майкл?

Майкл поцеловал головку ребенка, выпрямился и улыбнулся:

– Когда тебе будет год или два, ты будешь приходить к нам, Натали, и мы будем тебя ужасно баловать. Да, бабушка?

– Конечно, будем. И когда-нибудь, когда ты будешь большая, мы расскажем тебе, как твое рождение заставило твоего дедушку сделать мне предложение и как ты соединила нас. Конечно, нам придется выбросить из рассказа некоторые подробности, такие, как презервативы, которые твой дедушка разбросал на лестнице.

Майкл подавил смех.

– Бесс, это деликатные ушки.

– Да ладно, она ведь произошла из этой грубой материи.

Они услышали голос Лизы:

– О чем вы там шепчетесь?

Оба обернулись. Лиза смотрела на них с теплой, ласковой улыбкой.

– Ну, вообще-то твоя мама говорит о презервативах.

– Майкл! – воскликнула Бесс.

– Да-да. Я сказал ей, что Натали слишком молода, чтобы слушать такое, но она не обращает на мои слова внимания.

Лиза села на кровати.

– Сознайтесь, что между вами происходит? Я просыпаюсь, вы шепчетесь и хихикаете… – Она протянула руки:

– Дайте мне моего ребенка.

Лиза нажала на кнопку, которая поднимала изголовье кровати. Они передали ей дочурку, сели на край постели с обеих сторон и одновременно наклонились, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Она не спала, поэтому мы решили, что можем подержать ее.

– Она хорошая девочка. Правда, Натали? – Лиза погладила пальцем волосы ребенка. – Проспала пять часов между кормлениями.

Они поговорили о том, как чувствует себя Лиза, кому она звонила, кто прислал цветы (дочь поблагодарила их за те, которые прислали они), когда придет Марк, о том, что Рэнди не звонил и не появлялся, вероятно, придет вечером, и бабушка Дорнер тоже. Они повосхищались ребенком, и Бесс вспомнила кое-что из того, что было, когда она рожала Лизу, как здорово та спала и какую силу легких демонстрировала, когда спать не хотела.

Затем Бесс взглянула на Майкла. Он взял ее руку и, положив на покрывало на Лизином животе, решился:

– Мы хотим тебе кое-что сказать, Лиза.

Остальное он предоставил Бесс.

– Мы собираемся снова пожениться.

На лице Лизы засияла улыбка. Она наклонилась вперед, держа ребенка в правой руке, левой обнимая Майкла и Бесс. Ребенок, оказавшийся между ними, стал выражать недовольство, но они игнорировали это, прильнув друг к другу, каждый с комом в горле.

Бесс прошептала в волосы Лизы:

– Благодарю тебя, дорогая, что ты заставила двух упрямцев снова соединиться.

Лиза поцеловала в губы мать, отца:

– Вы сделали меня такой счастливой.

Майкл радостно хохотнул, все присоединились к нему, и, когда разомкнули объятия, глаза у всех были влажными, а лица порозовели. Лиза шмыгнула носом, а Бесс провела рукой по глазам.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Как только все организуем.

– О! Ребята, я так счастлива!

На сей раз объятие было торжественным, а Лиза, подняв ребенка, радостно сказала:

– Мы добились этого, малышка, добились!

В дверях показалась Стелла.

– А можно мне тоже присоединиться?

– Бабушка, входи быстрее! У папы с мамой по-трясная новость! Мама, скажи!

Стелла подошла к кровати:

– Можете не говорить. Вы снова женитесь.

Бесс кивнула, улыбаясь во весь рот.

Стелла победоносно подняла кулак:

– Я знала! Я знала!

Она поцеловала сначала Бесс, так как та была ближе, а затем с поднятыми руками пошла к другой стороне кровати.

– Поди сюда, горе мое, красавец ты мой!

Майкл обнял ее и приподнял.

– Я всегда думала, что моя дочь сумасшедшая, коли она развелась с тобой.

Когда он отпустил ее, Стелла погладила его лицо и повернулась к кровати.

– Уф! Сколько эмоций может человек выдержать за день? Эта новость и правнучка! Дайте мне взглянуть на новорожденную. Лиза, маленькая сваха, ты, по-моему, вот-вот взлетишь от счастья.

Это был какой-то сплошной праздник. Приехал Марк, за ним все Пэдгетты, потом две женщины с Лизиной работы, ее школьная подруга. Новость Бесс и Майкла была принята всеми с таким же энтузиазмом, как и рождение их внучки.

Лиза спросила:

– Где вы будете жить?

Они уставились друг на друга и пожали плечами.

Бесс ответила:

– Мы не знаем. Мы это еще не обсуждали.

Уходя из госпиталя в четверть пятого, Бесс спросила:

– А действительно, где мы будем жить?

– Я не знаю.

– Наверное, нам надо это обсудить. Хочешь, поедем домой?

Майкл усмехнулся:

– Конечно, хочу!

Они ехали в разных машинах и приехали одновременно. Бесс поставила машину в гараж, Майкл въехал за ней и ждал около ее машины, пока она выключила радио, подняла окна. Он открыл дверцу ее машины и, ожидая, пока она выйдет, почувствовал, что счастлив так, как не был счастлив много лет. Просто оттого, что она рядом, что он теперь знал: вторая половина его жизни будет не столь суматошной, как первая. Все складывалось почти идеально – ребенок, планы на брак, выросшие дети, счастье, благосостояние, здоровье. Он ощутил какое-то самодовольство.

Бесс взглянула на него:

– Знаешь что?

Она могла сказать сейчас что угодно. Что хочет быть гадалкой или ездить по стране с карнавалом. Он бы не возразил, при условии, что будет следовать за ней.

Лицо ее было молодым и довольным.

– Не могу догадаться.

Бесс вышла из машины. Он захлопнул дверь, но они остались на месте, в бетонной прохладе гаража, насыщенной запахами резины, бензина, садовых удобрений.

– Я открыла нечто такое, что меня удивляет, – призналась Бесс. – Оказывается, я уже не так привязана к этому дому, как раньше. Дело в том, что я люблю твою квартиру.

Он очень удивился:

– Ты хочешь сказать, что согласилась бы там жить?

– А где ты хочешь жить?

– В моей квартире. Но я был уверен, что с тобой случится обморок, если я тебе это скажу.

Бесс расхохоталась, обвила руками его шею.

– Майкл, по-моему, стареть – это здорово. Как ты думаешь? Начинаешь отличать главное от случайного и мелкого.

Она поцеловала его.

– Я бы с удовольствием переехала в твою квартиру. Но если ты хочешь вернуться в дом, то пусть так и будет. Ведь важно не то, где мы будем жить, а то, что мы будем жить теперь вместе.

Майкл положил руки ей на грудь.

– Я как раз думал то же самое. Не потому ли говоришь, что тебе больше нравится моя квартира, что думаешь: я хотел бы жить там?

– Нет. Мы в чем-то переросли этот дом. Он был очень удобен для нас, когда дети были маленькими. А сейчас – я не знаю, у нас новый этап жизни, можно двигаться дальше. Здесь живут и печальные, и радостные воспоминания. А квартира… это новое, и, в конце концов, мы оформляли ее в соответствии с нашими общими вкусами. Нет, было бы здорово там жить! Она более новая, вид из нее не менее великолепный, чем здесь. Не нужно заниматься двором, близко к моему магазину – минут пятнадцать, и ты в центре Сент-Пола, там есть пляж, парк и…

– Бесс, меня не надо уговаривать, я буду страшно рад жить там, но есть еще один вопрос.

– Какой?

– А Рэнди?

Она положила руки на его грудь, погладила рубашку и сказала спокойно:

– Пора дать Рэнди свободу. Ты так не думаешь?

Майкл не ответил. По сути дела, он ведь сказал ей то же самое в тот самый вечер, когда Лиза заманила их к себе на квартиру.

– У него теперь есть работа, – продолжала Бесс. – Друзья. Ему пора стать самостоятельным.

– Ты уверена?

– Уверена.

– Меня волнует вот что. Родители считают, что должны одинаково любить своих детей, но это не всегда возможно. Кому-то из них мы нужны больше. Мне кажется, что Рэнди всегда будет больше нуждаться в нашей помощи, чем Лиза.

– Может, это и так, но я думаю, он все равно должен жить отдельно.

Они закрепили это решение поцелуем и по-прежнему стояли, прислонившись к машине. В гараж проникало полуденное солнце, шумел кондиционер, от ближайшей газонокосилки пахло бензином.

Майкл поднял голову, лицо его было безмятежным.

– На этот раз я не уйду, не дождавшись Рэнди, и мы поговорим с ним вместе.

– Согласна.

Бесс улыбнулась, обняла его и повернула к кухонной двери.

В доме звонил телефон. Бесс взяла трубку, совершенно не готовая в своей радостной безмятежности к голосу на другом конце провода.

– Миссис Куррен?

– Да.

– Это Дэни Скарфелли. Я играю вместе с Рэнди в оркестре. Послушайте. Я не хочу вас пугать, но с ним что-то случилось. Я думаю, что это серьезно. Его увозят на «скорой помощи» в больницу.

– Что? Авария, вы хотите сказать? – Полные ужаса глаза Бесс не отрывались от глаз Майкла.

– Нет. Мы просто играли, и вдруг он оказался на полу. Он говорит, что у него что-то с сердцем. Он попросил меня позвонить вам.

– Какая больница?

– В Стилуотере. Они уже уехали.

– Спасибо. – Она повесила трубку. – Рэнди. У него что-то с сердцем, его увезли на «скорой» в больницу.

– Поехали.

Он схватил ее за руку, и они выбежали к машине.

– Я поведу.

Всю дорогу они сидели окаменев от страха и не могли не думать: «Почему именно сейчас? Почему? Наша жизнь только стала налаживаться, и мы заслужили неомраченное счастье». Майкл не обращал внимания на светофоры и ограничения скорости. Вцепившись обеими руками в руль, он думал: «Я должен что-то сказать Бесс, коснуться ее плеч, погладить по голове». Но продолжал, как и она, молчать. Страх за сына подавлял все прочие чувства.

Сердце? Что может быть с сердцем у девятнадцатилетнего парня?

Они подъехали к больнице одновременно со «скорой» и успели лишь взглянуть на Рэнди, торопясь вслед за носилками, которые внесли через небольшой вестибюль в отделенную занавесом часть зала. Количество мгновенно появившегося медицинского персонала пугало. Они быстро перебрасывались профессиональными терминами. То, что все так спешили, не оставляло сомнений: речь шла о жизни и смерти. На Бесс и Майкла не обращали внимания, и они жались в стороне, взявшись за руки.

– Как давление?

– Восемьдесят на сто.

– Дыхание?

– Слабое.

– Аритмия?

– Сильная. Сердце бьется, как мешок с червями. Очень нерегулярно и быстро. Подсоединяем к машине.

На груди Рэнди уже было три наклейки. С руки свисала манжета аппарата, измеряющего давление. Кто-то уже подключил трубки к монитору. Глаза Рэнди были широко открыты, когда над ним наклонился доктор в белом.

– Рэнди, ты меня слышишь? Ты меня слышишь, Рэнди? Ты что-то принял?

Врач отодвинул веки Рэнди, изучая глазную периферию. Женщина в голубой маске сказала:

– Его родители здесь.

Доктор увидел Бесс и Майкла, поддерживающих друг друга:

– Вы его родители?

– Да, – ответил Майкл.

– Есть врожденный порок?

– Нет.

– Диабет?

– Нет.

– Расстройство движений?

– Нет.

– Он от чего-нибудь лечился?

– Насколько нам известно – нет.

– Кокаин?

– Не думаю. Иногда марихуана.

Сестра сказала:

– Давление падает.

На одной из машин прозвучал сигнал тревоги.

Доктор сложил пальцы в кулак и с силой ударил Рэнди по грудине.

Бесс вздрогнула и приложила руку ко рту. Ее охватил такой ужас, какого она никогда не испытывала. Ее сын умирал, а бригада врачей действовала так, как она видела только по телевизору.

Подбежал новый персонал, медсестра, техник, чтобы помочь снимать сигналы. Радиолог, анестезиолог, который ввел пару трубок в нос Рэнди, еще врач.

– Смажьте лопасти, – скомандовал он. – Придется применить дефибриллятор.

Бесс и Майкл сжали пальцы до побеления.

Сестра включила машину, взяла две педали на шнурах и чем-то смазала их. Врач скомандовал:

– Отступить.

Все сделали шаг назад. Сестра приложила педали к левой стороне груди Рэнди.

– Удар!

Сестра нажала сразу две кнопки. Тело Рэнди выгнулось дугой. Руки и ноги напряглись, а затем обмякли.

У Бесс вырвался тихий крик, она спрятала лицо на груди Майкла.

Кто-то сказал:

– Хорошо. Среагировал.

Сквозь слезы Бесс в ужасе смотрела на стол, не понимая, почему все это делается. Электрический разряд пропущен через тело ее сына, дорогое тело, которое когда-то было одним с ее собственным. «Пожалуйста, не надо! Не делайте этого больше!»

В комнате стало тихо. Все глаза устремились на зеленый экран и на ровную-ровную линию на нем.

«Боже мой, они убили его! Он мертв. Сердце не бьется!»

– Давай же, давай, – прошептал кто-то. Это был врач. Он ударил кулаком по матрасу. – Работай, черт возьми…

Строчка оставалась ровной.

Бесс и Майкл смотрели, сцепив руки, на монитор, пораженные тем, как быстро все это случилось.

По лицу Бесс текли слезы.

– Что же это? – прошептала она.

Но никто не ответил.

Зеленая строчка дрогнула.

Дрогнула снова, вздыбилась, как маленький холмик на пустынном горизонте. И вдруг пошла. Все в комнате с облегчением вздохнули.

– Ну вот, давай дальше, Рэнди, – сказал кто-то.

Рэнди по-прежнему был без сознания.

Техник деловым голосом, не отрывая глаз от экрана, докладывал:

– Ритм в норме снова… восемьдесят ударов в минуту.

Сестра посмотрела на часы и сделала пометку в блокноте.

Бесс подняла глаза на Майкла, лицо ее было измято, как мокрая газета. Его горящие глаза оставались сухими. Он обнял двумя руками ее плечи и притянул к себе, стараясь, чтобы у него не подогнулись колени. Рэнди начал приходить в сознание.

– Рэнди, ты меня слышишь? – Врач снова наклонился над ним.

Еще не придя в себя, он беззвучно шевелил губами.

– Ты понимаешь, где ты, Рэнди?

Рэнди открыл глаза, оглядел круг лиц и внезапно стал агрессивным. Он попытался сесть.

– Какого черта, выпустите меня…

– Ну-ну, тихо. – К нему потянулись руки и уложили его обратно. – В мозг еще поступает не так-то много кислорода. У него еще должна кружиться голова. Рэнди, ты что-то принял? Ты принимал кокаин?

Сестра сообщила:

– Кардиолог выехал. Скоро будет.

Врач повторил вопрос:

– Ты принимал кокаин?

Рэнди покачал головой и попытался поднять одну руку. Врач положил ее обратно. На ней по-прежнему была надета манжета измеряющего давление аппарата, и от нее тянулся шнур.

– Рэнди, мы не полиция. Ты никого не подведешь, если скажешь нам, но мы должны знать, чтобы помочь тебе. Это был кокаин, Рэнди?

Рэнди опустил глаза и пробормотал:

– Это было в первый раз, док, честно.

– Как это было?

Ответа не последовало.

– Укол?

Молчание.

– Ты его нюхал?

Рэнди кивнул.

Врач коснулся его плеча:

– Ну хорошо. Не бойся. Расслабься.

Он опять поднял ему веки, заглянул в глаза, поднял указательный палец и велел:

– Следи глазами за моим пальцем.

Сестре, которая записывала, он сообщил:

– Вертикального нистагма нет. Не расширены.

– Мускулы сводят судороги?

– Нет.

– Хорошо. Я объясню тебе, что случилось. Кокаин так усилил твое сердцебиение, что во время ударов не хватило времени, чтобы наполнить кровь кислородом. Поэтому в мозг поступило недостаточно кислорода, и поначалу у тебя, видимо, кружилась голова, а затем, после того как тебя сюда привезли, твое сердце совсем остановилось. Но мы заставили его заработать снова. Сюда из клиники едет кардиолог. Он, наверное, назначит тебе лекарства, чтобы сердце билось нормально. Хорошо?

Как раз в этот момент вошел кардиолог и тут же направился к монитору.

Врач сказал:

– Рэнди, это доктор Мортенсон.

Пока специалист осматривал Рэнди, врач подошел к Бесс и Майклу.

– Я доктор Фентон. – Он обменялся с ними рукопожатиями. – Могу себе представить, что вы пережили. Вы оба, наверное, чувствуете себя так, что вот-вот готовы сами отправиться на этот стол. Давайте выйдем в коридор, поговорим. – В холле доктор Фентон еще раз посмотрел на Бесс:

– Вы не упадете в обморок, миссис Куррен?

– Нет… Нет. Со мной все нормально.

– Не нужно казаться героиней. Вы прошли через страшный стресс. Присядем вот тут.

Он указал на ряд жестких стульев. Майкл обнял Бесс и подвел ее к одному. Она с благодарностью на него опустилась. Когда они все уселись, Фентон начал:

– Я понимаю, что у вас ко мне масса вопросов. Я постараюсь все объяснить. Вы слышали, конечно, что я сказал Рэнди. Действие кокаина пагубно сказывается на организме человека. На этот раз вызвал необычайно сильное сердцебиение – мы называем это желудочковой тахикардией. Он упал со стула, потому что в мозг не поступило достаточного количества кислорода. Вы видели, что сердце его не билось, а только трепыхалось. Когда такое происходит, мы вынуждены остановить его совсем, чтобы потом вернулся нормальный ритм. Поэтому дефибриллятор. При этом все может вернуться в норму, ка это и случилось. Вы видели, что Рэнди стал немного агрессивным, когда пришел в сознание. Это часто случается, когда мозг снова начинает получать кислород. Но я тем не менее должен предупредить вас, что на протяжении следующих семи часов это может повториться. Или от наркотика, или само по себе, что, конечно, очень нежелательно после всего, что произошло. Доктор Мортенсон, по-видимому, пропишет лекарства, чтобы попытаться это предотвратить. Проблема с кокаином в том, что мы не можем его вывести из организма, как, скажем, яд. Мы можем лишь предложить поддерживающие медикаменты и ждать, пока кончится действие наркотика. А он долго действует.

Майкл спросил:

– То есть вы хотите сказать, что он может умереть?

– Не исключено. Следующие шесть часов будут самыми критическими, но за него молодость. И, если снова возникнет сильное сердцебиение, мы, пожалуй, сможем контролировать его с помощью лекарств.

Появился кардиолог:

– Мистер и миссис Куррен?

– Да, сэр?

Майкл и Бесс встали.

– Я доктор Мортенсон.

У него были волосы цвета стали, очки в серебряной оправе и толстые пальцы, покрытые черными волосами. Его рукопожатие было твердым и дружеским.

– Я буду наблюдать Рэнди какое-то время. Его состояние улучшилось. Но сердце еще частит. Мы дали ему препарат, который должен все отрегулировать. Если нам удастся продержаться в таком ритме еще, скажем, сутки, то он будет вне опасности. Сейчас в лаборатории делают анализы. Токсикологи тоже работают. Мы возьмем кровь на сахар, электролиты – так всегда поступают, когда замешан кокаин, через полчаса мы переведем его в реанимационное отделение. Он очень беспокоен сейчас и спрашивает, здесь ли его мать.

– Я могу его видеть? – спросила Бесс.

– Конечно.

Она робко улыбнулась:

– Спасибо, доктор.

Майкл спросил:

– Представители закона будут поставлены в известность?

– Нет. Я сказал Рэнди: мы не полиция и им не сообщаем о подобных случаях. Ведь он сам сознался, что нюхал кокаин. Но его поставят на медицинский учет, и, вероятно, будет привлечен работник социальной сферы.

– Я слышал, он сказал, что попробовал его в первый раз. Это возможно?

– Вполне. Вспомните, как умер молодой баскетболист Лен Биас несколько лет назад. Как ни печально, но это действительно был его первый опыт. Он не знал, что у него сердечное заболевание, а в этом случае кокаин смертелен. В этом-то и зло этого проклятого зелья. Оно может убить вас десятками способов, и даже с первого раза. Мы должны объяснять это детям до того, как они его попробуют.

– Спасибо вам, доктор.

Медики еще следили за монитором, когда Бесс подошла к Рэнди. Майкл шел на несколько шагов сзади. Медсестра в традиционном белом халате наполнила шприц кровью из вены Рэнди. Она сняла жгут с его руки.

– У тебя хорошие вены. – Она улыбнулась.

Он чуть скривил губы в ответ и закрыл глаза. Бесс смотрела на него, стараясь не заплакать. Сестра собрала свои пробирки и ушла. Майкл отступил назад, а Бесс подошла к кровати и наклонилась над сыном. Он выглядел ужасно: мертвенно-бледный, глаза провалились, из носа торчат кислородные трубки. Шнуры их на его груди соединялись с монитором. Она вспомнила, как он, когда ему было год или два, отчаянно боялся врачей, плакал и прижимался к ней,. когда она водила его в поликлинику. Бесс все еще пыталась побороть слезы.

– Рэнди, – произнесла она тихо.

Он открыл глаза.

– Мама, – прошептал он хриплым голосом, и слезы потекли по его щекам. Она наклонилась и прижалась своей щекой к его. Нашла его руку и осторожно, чтобы не задеть все эти шнуры, взяла ее в свою.

– Рэнди, дорогой, слава Богу, что они успели привезти тебя сюда.

Бесс почувствовала, как поднялась его грудь, как он старается сдержать рыдания, ощутила запах дыма в его волосах, запах его лосьона для бритья и его слезы, смешивающиеся с ее собственными.

– Извини, – прошептал он.

– Ты тоже извини. Я должна была больше быть с тобой, говорить, понять, что тебя тревожит.

– Нет, ты не виновата. Это моя вина. Я такой негодяй.

Она заглянула в его глаза, очень похожие на глаза отца:

– Никогда не говори так…

Бесс вытерла его слезы, но они все лились.

– Ты наш сын, и мы тебя очень любим.

– Как вы можете любить меня? Я всегда был проблемой.

– О нет… нет.

Бесс погладила его волосы так, как гладила, когда ему было два года, и сумела храбро улыбнуться.

– Детей любишь не только тогда, когда они хорошие. Ты принимаешь их, зная, что временами они очень далеки от совершенства, и вот тогда-то и понимаешь особенно, как ты их любишь. Потому что из борьбы и страданий выходишь более сильным. Теперь так и будет – вот увидишь.

Он попытался вытереть глаза. Но она сделала это за него углом простыни, поцеловала в лоб и отодвинулась, чтобы Майкл мог занять ее место.

Он подошел и встал так, чтобы Рэнди мог его видеть, и просто сказал:

– Привет, Рэнди.

Рэнди глядел на отца, и глаза его снова наполнились слезами. Он проглотил ком и выдавил:

– Папа…

Майкл положил руку на бок Рэнди, наклонился и поцеловал его в щеку. Рука Рэнди, опутанная шнурами, обняла Майкла за спину и прижала его к себе. Из груди Рэнди вырвались рыдания. Майкл обнимал его, стараясь не давить на эти шнуры. Их объятие было молчаливым, только время от времени всхлипывания говорили о том, как трудно им сдержать рыдания.

– Папа, мне так жаль, я виноват.

– Да, да, мне тоже…

О сладкое возвращение к жизни! О любовь! Сердца их были переполнены ею. Через какое-то время Майкл отстранился, оперся на локоть возле головы Рэнди и положил руку ему на волосы, заглядывая в его опухшие глаза.

– Но теперь все, конец всему этому, да? У нас с тобой будет время, чтобы все восстановить. Все, что сейчас сказала мама, относится ко мне вдвойне. Я люблю тебя. Я причинил тебе боль. Прости меня. Мы все исправим, все будет с сегодняшнего дня иначе.

«Только не умирай. Пожалуйста, не умирай, когда ты снова у меня есть».

– Не могу поверить, что ты пришел после того, как я тогда… так говорил с тобой.

– Когда мы не знаем, как нам избавиться от собственной боли, мы кричим друг на друга. Но теперь мы будем просто разговаривать. Так?

– Так, – прошептал Рэнди и снова попытался вытереть слезы.

– Позволь, я помогу тебе. Бесс, у тебя есть платок?

Она подала его Майклу и смотрела, как он утирал слезы их сыну. Так, как он делал это, когда Рэнди был совсем маленьким и Майкл помогал ему высморкать нос. Они были рядом друг с другом, любили друг друга, и у Бесс вновь потекли слезы.

Наконец Майкл сел.

– Мама должна тебе кое-что сказать. – Он встал, взял руку Бесс. Его глаза говорили ей: «Вдруг он не продержится эти двадцать четыре часа?»

Он подвел Бесс поближе и стоял за ней. Она подложила руки под голову Рэнди и спокойно сообщила:

– Я и твой отец собираемся снова пожениться.

Рэнди ничего не сказал. Он смотрел матери в глаза, потом перевел взгляд на отца.

Молчание нарушил Майкл:

– Что ты по этому поводу думаешь?

– Вы молодцы.

Майкл обнял плечи Бесс:

– Я знал, что ты так на это посмотришь. Мы повзрослели за последние шесть лет.

Бесс добавила:

– И мы опять влюбились друг в друга.

Вмешалась сестра:

– Мы переводим Рэнди в реанимацию. И я думаю, что ему надо отдохнуть.

– Да, конечно. Нам просто хотелось, чтобы ты узнал об этом, дорогой. Мы будем рядом.

Бесс поцеловала Рэнди.

– Поговорим об этом, когда ты выйдешь отсюда. Я люблю тебя.

Майкл тоже наклонился и поцеловал Рэнди.

– Отдыхай. Я люблю тебя.

Вместе они вышли в комнату ожидания, где за долгие часы их бодрствования сын должен был либо вернуться к ним, либо покинуть их навсегда.

Глава 19

Критические двадцать четыре часа были для Рэнди какими-то призрачными. Заснуть ему мешали эти трубки и провода, но он все же погружался в сон, а проснувшись, обнаруживал, что прошло лишь десять минут. Сон мешался с полубредом. Звуки монитора, откликающегося на новый ритм его сердца – бип, бип, бип, – превратились в стук барабанных палочек, выбивающих новую песню. Тиканье аппаратуры, которую проверяли, – в звуки клавиатуры «Маленького Тома». Шуршание резиновых подметок по грубому полу слышалось шелестом шлейфа из перьев в костюме женщины, которая танцевала так, как танцевала хористка в ярко-розовом костюме из перьев фламинго в Лас-Вегасе, когда он играл с оркестром. Она повернулась, и он узнал ее – это была Марианна Пэдгетт. Где-то в комнате крутилось резиновое колесо, оно превратилось в доску на колесиках, на которой все быстрее и быстрее, соперничая в скорости с Марианной, катил Рысак. Рэнди попытался позвать его, но ют не отрывал глаз от своих кроссовок и перепрыгивал через электрические шнуры, не понимая, что разобьется сам и разобьет ее.

– Рысак, осторожнее!

Рэнди открыл глаза. Он проснулся от звука собственного голоса. Сердце болело от страха за Марианну.

Возле его кровати стояла Лиза, держа на руках ребенка.

Он слабо улыбнулся.

– Привет. – Она тоже улыбалась ему.

– Привет, – попробовал сказать он. Но звук был таким хриплым, что ему пришлось попытаться еще раз:

– Привет, что ты тут делаешь?

– Пришла показать тебе твою племянницу.

– Да?

Ее улыбка говорила ему, как она его любит.

Ему было не страшно. Наоборот, он чувствовал, как ему хорошо, что не нужно больше бороться, что он окружен такой любовью. Рэнди не сомневался, что действительно умирает, иначе ведь они бы не позволили Лизе принести сюда новорожденную.

Он усмехнулся, и ему показалось, что он произнес:

– Я бы ее подержал. Но ее может убить всеми этими проклятыми проводами.

Лиза показала ему лицо ребенка:

– Правда, она красавица? Скажи привет своему дяде Рэнди, Натали.

– Привет, Натали, – прошептал Рэнди.

Господи, как он устал, как трудно выталкивать из себя слова… Забавная малышка… Лиза, наверное, сделала папу с мамой такими счастливыми… У нее всегда это получалось. А он, как всегда, всех подвел.

– Лиза, извини… что я тебя не навестил.

– О, все в порядке. Возле меня было, наверное, восемь акушерок.

Веки были слишком тяжелыми, чтобы поднимать их. Когда они закрылись, он почувствовал, что Лиза поцеловала его в лоб. Одеяльце ребенка коснулось его щеки. Он открыл глаза, увидел, что ее глаза блестят от слез, и окончательно понял, что умирает.

Когда он проснулся опять, возле него сидела бабушка Стелла с тем же выражением лица, что и Лиза. Затем снова отец и мать. Усталые и обеспокоенные. А потом – и в это невозможно было поверить – Марианна, что вообще-то было бессмысленно, если, конечно, не думать, что он уже умер и находится на небе. Она улыбалась. На ней было голубое платье. Разве ангелы носят голубое?

– Я навещала Лизу, и она попросила меня зайти к тебе.

Пресвятая Дева Мария, она разговаривает. Она настоящая…

Он сказал ей:

– Я с тобой совсем потерял надежду.

Ему казалось, что его голос звучит, как будто он в тоннеле.

– Я тоже. Может быть, ты сейчас примешь от меня какую-то помощь?

Она была не из тех, с кем легко и просто. Очень правильная, из того времени, когда родители учили дочерей искать мужчину, чистого душой и сильного разумом. Самое нелепое, что он хотел стать для нее именно таким мужчиной. Он сам не сознавал этого, но так и было. Лежа на больничной койке, умирая, Рэнди пообещал себе, что, если случится чудо и он выберется отсюда, больше в его жизни не будет ни одной затяжки, ни одной понюшки наркотика, ни одной случайной связи.

– Наверное, тебе пора, – сказал он, закрывая глаза. Даже присутствие Марианны не могло помешать этому. – Я тебе все скажу, когда меня соберут в одно целое. А до этого, пожалуйста, постарайся ни в кого не влюбиться.

Марианна вышла в комнату ожидания, где собралась вся семья, и Лиза спросила ее:

– Как он?

– Слаб, но шутит.

Лицо Лизы выражало горечь и беспокойство.

– Я слишком увлеклась своей семьей и перестала звонить ему.

За эти часы бодрствования все так или иначе говорили о своей вине.

Майкл:

– Я должен был проявить большую настойчивость и поговорить с ним.

Бесс:

– Я не должна была все время твердить ему, чтобы он где-то прослушался.

Джил Харвуд:

– Я не должен был тащить его в этот проклятый оркестр.

Стелла:

– Мне не нужно было давать ему денег на этот фургон.

К десяти часам вечера все чувствовали себя совсем измученными. Состояние Рэнди казалось стабильным, сердце билось ритмично, но он оставался в реанимации, где посещения разрешались раз в час по пять минут.

Майкл предложил:

– Почему бы вам всем не пойти домой и не отдохнуть?

– А ты? – спросила Бесс.

– Я останусь и подремлю в комнате ожидания.

– Но, Майкл…

– Никаких «но». Делайте, как я сказал. Отдохните, увидимся утром. Стелла, Джил. Вы тоже, пожалуйста. Я буду здесь и, если что, позвоню.

Они послушно удалились.

Сестра принесла Майклу подушку и одеяло, он устроился прилечь, заручившись обещанием, что в случае чего его тут же разбудят. Ему казалось, что он поспал совсем немного, но, когда выпростал руку из-под одеяла и посмотрел на часы, было уже полшестого утра. Сел, вытер лицо, пригладил рукой волосы и сложил одеяло.

Спросил у дежурной, как Рэнди.

– Он спал очень хорошо, не просыпался всю ночь. Нет никаких признаков, что с сердцем что-то не в порядке.

Еще двенадцать часов, даже меньше – и он будет вне опасности. Майкл потянулся и пошел искать ванную. Там плеснул на лицо холодной водой, прополоскал рот, пригладил волосы, засунул рубашку в брюки. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как он, улыбающийся, пришел в больницу встретить Бесс и навестить Лизу и ребенка. Как они там? У Лизы был просто шок, когда она узнала о Рэнди, но она держалась молодцом и получила разрешение показать ребенка брату, быть может, перед его смертью. Никто ничего не сказал, но все поняли, что она сделала так именно поэтому.

Майкл стоял в дверях комнаты Рэнди и смотрел на него.

«Еще десять часов. Только десять».

Он подошел к окну и выглянул, заложив руки за спину. Какая ирония судьбы: его дети, оба в одной и той же больнице – одна произвела на свет новую жизнь, а жизнь другого висит на волоске.

Тем временем над Сент-Крой занялся рассвет и осветил реку, прогулочные пароходики у причала, церковные шпили. Воскресное утро конца августа. Жители города скоро проснутся и отправятся в церковь на утреннюю службу. Туристы наводнят магазины, покупая антиквариат, а потом, захватив стаканчики с мороженым, направятся к воде. Владельцы лодок и катеров проснутся в своих каютах, выйдут на палубы, наблюдая, как рассеивается утренний туман на реке, и размышляя, где им лучше позавтракать. В полдень в больницу приедет Марк и заберет Лизу и Натали домой.

«А в четыре – Господи, прошу тебя! – Бесс и я заберем Рэнди».

Рэнди, как будто услышав его мысли, открыл глаза:

– Папа?

Майкл повернулся, подошел к кровати и взял Рэнди за руку.

– Я выкарабкался.

– Да, – подтвердил отец дрогнувшим голосом. Если Рэнди не знает, что впереди еще десять критических часов, то пусть и остается при этих иллюзиях.

Поглаживая руку Рэнди большим пальцем, Майкл улыбнулся.

– Вы все думали, что я умру, да? Потому Лиза и принесла ребенка, пришли бабушка и Марианна.

– Это было не исключено.

– Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через это из-за меня.

– Да-а. Иногда мы мучаем людей, которых любим, совершенно ненамеренно.

Они молча смотрели друг на друга, словно уверяя себя в том, что никогда больше этого делать не будут.

– Где мама?

– Я заставил ее пойти домой и поспать.

– Значит, вы опять женитесь?

– Ты не против?

– Влюблены?

– Абсолютно.

– Тогда о'кей.

– Нужно кое-что закончить сначала.

– Например?

– Поправить тебя окончательно. Решить, где будем жить.

– Я могу жить где угодно.

– Ты будешь жить с нами. – Майкл про себя поклялся в этом. Планы Бесс жить от Рэнди отдельно придется пока отложить. Мысль придала ему надежду. – Я хочу, чтобы ты знал, что мы не отделяемся от тебя.

– Вы этого не делали и раньше, это я все себе вообразил.

Майкл наклонился над сыном, заглядывая ему в глаза:

– Мы будем с тобой. Сделаем все, что нужно. Но сейчас, я думаю, мне пора. Мои пять минут истекли. Мне нужно принять душ, побриться и переодеться.

Майкл встал.

– Позвоню маме. Потом забегу домой. Я вернусь через часок. Хорошо?

Рэнди посмотрел на своего усталого отца, чья мятая одежда и щетина на щеках свидетельствовали о том, что он провел ночь без сна. Его вдруг поразила мысль, как это трудно быть родителем и что он об этом до сих пор не думал. Мысль эта после пережитого напугала его. «Я взрослею, – подумал он. – А что, если у меня когда-нибудь тоже будет ребенок и заставит меня пройти через такое?»

– Папа, – сказал он.

Майкл почувствовал, что сейчас произойдет что-то важное.

– Ты не обругал меня за кокаин.

– Обругал. Да еще как. Раз десять, не меньше, пока ты боролся за свою жизнь. Просто не сказал этого вслух.

– Больше этого не будет. Я обещаю. Я хочу жить нормально и быть счастливым.

Майкл положил руку на волосы Рэнди.

– Мы все этого хотим, сын.

Он наклонился, поцеловал Рэнди в щеку.

– Я скоро вернусь. Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, – сказал Рэнди.

С этими словами ушла последняя боль. Открылось еще одно окно надежды. Еще один луч солнца пробился в их будущее. Майкл наклонился, прежде чем уйти, и еще раз обнял сына.

Рэнди выписали домой в этот же день перед ужином. Он вышел в сопровождении родителей на свет вечернего солнца. Как декорация, светилось кобальтово-синее небо. Люди шли по своим делам. Все было нормально. На общественном пляже на озере Аили какая-то семья жарила на решетке мясо, взрослые предупреждали детей, чтобы те были осторожнее на воде. На площадке через улицу ребятишки играли в киттенбол. Несколькими кварталами севернее, на Грили-стрит, вовсю работало кафе-мороженое. На бетонных ступеньках перед ним толпились люди самого разного возраста. На реке был поднят мост, и суда проходили вверх к Хултон-Хилл. Приехавшие на один день привязывали лодки к багажникам своих машин, собираясь обратно в город. Постоянные обитатели Стилуотера вздыхали: когда же наступит зима и улицы города вновь будут принадлежать им?

– Куда? – спросил Майкл, усаживаясь за руль своего «кадиллака».

– Я голодна, – ответила Бесс. – Что, если купить бутерброды и поесть у реки?

Майкл оглянулся на Рэнди, который сидел на заднем сиденье.

– Я – за, – сказал он.

Они поднялись еще на одну ступеньку в своем семейном единении.

Шесть недель спустя, в один из дней бабьего лета, Бесс и Майкл вновь обвенчались в церкви Святой Марии. Венчал их тот же самый священник, который соединил их в браке двадцать два года тому назад.

Отец Мор открыл свой молитвенник, улыбнулся жениху и невесте и произнес:

– Итак… мы снова здесь.

Его замечание вызвало улыбку на лицах присутствующих. На лице Бесс, сияющем счастьем. На лице Майкла, излучавшем надежду. На лице Рэнди и даже на личике Натали, которая лежала на руках отца и рассматривала блестящую серебряную оправу очков Джила Харвуда. Улыбка Лизы была чуть самодовольной. Лицо Стеллы, казалось, говорило: «Давно пора».

Когда священник спросил: «Кто отдает эту женщину?», Лиза и Рэнди ответили: «Мы», вызвав еще одну волну улыбок.

Когда жених и невеста повторили: «Пока смерть не разлучит нас», их глаза сияли искренностью значительно более глубокой, чем когда они произносили эти слова в первый раз.

Когда отец Мор сказал: «Я объявляю вас мужем и женой», Рэнди и Лиза переглянулись с улыбкой.

Когда родители поцеловались, Лиза потянулась за рукой Рэнди и пожала ее.

Маленькая свадебная компания направилась после этого на ужин в «Козлак ройал оукс», который выходил в красивый огороженный сад, украшенный тыквами, кукурузными початками и пугалом. На столе, зарезервированном для них, стояла табличка «Мистер и миссис Куррен» и лежали книжечки для новоиспеченных супружеских пар.

Усадив Бесс и усаживаясь сам, Майкл взял одну из них и вложил в руки Бесс со словами:

– Правильно, черт возьми, раз и навсегда.

Затем он легко поцеловал ее в губы и улыбнулся в ее глаза.

В эту горько-сладкую осень проблемы и шероховатости, которые надо было разрешать и сглаживать, возникали одна за другой.

Много времени отнимало посещение Рэнди консультаций. Он потерял старых друзей, наркологическая зависимость давала себя знать. Весь ритм его жизни сбился, он искал в себе внутренние силы. Была семейная терапия. Мучительное воскрешение и забвение старой вины, страха, ошибок. Возмущение Лизы, когда она узнала, что продают семейное гнездо. Крушение надежд Майкла и Бесс на уединение. Наконец, сами Майкл и Бесс, муж и жена, вновь приспосабливающиеся к совместной жизни, которая постоянно требовала компромиссов.

Были и радости.

Рэнди привел домой нового друга, которого звали Стив. Он познакомился с ним у врача. Стив хотел создать оркестр, в котором бы никто не употреблял наркотиков. Оркестр, который будет играть в школах и проповедовать лозунг «Скажи наркотикам „Нет!“».

Майкл возился у плиты, отвечая на просьбу Рэнди: «Папа, научи меня, как ты это делаешь?»

Ужины на троих все готовили по очереди. Аппетит Рэнди наконец восстановился.

Радость, когда приходили Лиза и Марк с ребенком: «Эй, дядя Рэнди! Бабушка и дедушка, что вы там делаете?»

Простые домашние радости, когда Бесс вопила: «Кто бросил в стиральную машину мой свитер? Он сел!» Когда Майкл, разбивший капот машины, позвонил домой и услышал от Рэнди: «Я сейчас за тобой приеду, папа». Когда Рэнди учился менять пеленки племяннице: все валились от смеха. Он так описывал, что именно он в них обнаружил. Когда Рэнди заявил, что нашел работу в фирме «Шмидс мьюзик» – продавать инструменты и учить детей играть на барабане: «Зарплата ерундовая, зато можно филонить, когда нет народа».

Когда, наконец, Бесс пошла в магазин и купила себе голубые джинсы.

Она надела их перед приходом Майкла с работы. Он нашел ее на кухне. Она растирала крем-соус – была ее очередь готовить ужин. Макароны кипели, в кастрюле булькало. Она резала чеснок, когда он вошел в кухню и положил на шкафчик ключ от машины.

– Нет, вы только посмотрите! – воскликнул он удивленно. – Что это на моей жене!

Бесс улыбнулась, оглянувшись, и вильнула бедрами.

– Ну и как?

Майкл, в зимнем французском пальто, подошел к ней, прислонился к шкафу и внимательно оглядел ее нижнюю половину.

– Смотрится неплохо.

– Знаешь, – сказала она, – мне в общем-то все равно, как это смотрится. Важно, что в них я хорошо себя чувствую.

– Ну-ка, ну-ка. – Он сделал вид, что обыскивает ее. – Посмотрим. – Ощупав Бесс спереди и сзади, Майкл поцеловал ее и пробормотал:

– Да, чувствуешь себя хорошо.

Она захихикала:

– Майкл, я режу чеснок.

– Чувствую, черт знает как пахнет.

Он развернул ее к себе лицом, положив руки на ее ягодицы. Бесс обвила его шею, держа нож в правой руке.

– Как прошел день? – спросила она, когда долгий поцелуй прервался.

– Неплохо. А у тебя?

– Паршиво. Эти мгновения – лучшее, что в нем было.

– Ну что ж, я помогу, чтобы стало еще лучше, если ты перевернешь мясо, которое горит, и положишь нож.

– Мм, – пробормотала она, прижимаясь к нему, уронив нож и пытаясь не глядя нащупать выключатель конфорки.

На другом конце квартиры открылась дверь.

– Черт побери, – прошептал Майкл.

– Но ты же хотел, чтобы он вернулся, – ответила она столь же тихо.

– Но не тогда, когда у меня… Когда я стою вот так, ты чувствуешь как в кухне перед ужином.

Бесс пять захихикала.

– Застегни пальто, – прошептала она.

В дверях появился Рэнди:

– Мама, папа… привет. Надеюсь, я не помешал. Я тут привел кое-кого поужинать.

Он вывел ее вперед. Хорошенькую темноволосую девушку. Она улыбалась. Лицо Рэнди по-мальчишески сияло.

– Вы ведь помните Марианну?

Родители повернулись с радостными лицами и разомкнули объятия, чтобы поприветствовать ее.

Примечания

1

Уже виденное (фр.). В психиатрии этим термином определяется маниакальное состояние человека, которому кажется, что происходящее с ним уже было в его жизни. – Примеч. ред.

Content

Лавирль Спенсер
Прошлые обиды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания