Бертрис Смолл

Обрести любимого

Луизе Радин с любовью, от женщины, которая знала ее, когда…

Пролог. Хилл-Корт. 1 июля 1600 года

Валентина, леди Бэрроуз, коленопреклоненно молилась у гроба своего мужа Несмотря на свою молодость и отсутствие подобного опыта, она знала, что ей нужно делать Если за то короткое время, когда она была хозяйкой Хилл-Корта, она не сумела завоевать уважение своих слуг, сейчас она добилась этого выполнением своего супружеского долга Одетая в черный шелк, на котором единственным белым пятном выделялся накрахмаленный воротник, она была почти неподвижна Ее блестящие темно-каштановые волосы, отливающие медью, были аккуратно заправлены под скромный чепец из тонкого батиста На ней не было никаких украшений, кроме тяжелого золотого обручального кольца В течение долгой ночи ни разу не покинула свой пост леди Бэрроуз, бодрствуя около хладного тела своего мужа до тех пор, пока за витражными окнами часовни не появились первые золотые лучи рассвета На кухне Хилл-Корта слуги скорбели не только по поводу смерти своего хозяина, но и потому, что по утверждению прачки, месячные леди Бэрроуз пришлись именно на день смерти ее мужа Следовательно, трагически короткий брак их покойного хозяина и его красавицы жены не завершится рождением наследника Пение птиц заставило Валентину оторваться от молитвы Распятие из серебра и слоновой кости на четках из оникса выскользнуло из пальцев тонкой белой руки и упало на пол Нагнувшись за ним, Валентина в мыслях вернулась к утру вчерашнего дня, когда она растерянно, застыв от страхи, смотрела на искалеченное тело мужа.

Нед лежал такой спокойный, такой бледный. Он никогда не выглядел таким спокойным. Даже во сне.

— Что… что случилось? — ей удалось справиться со своим голосом. Она попыталась сосредоточить внимание на груме, который сопровождал лорда Бэрроуза в поездке верхом, или на людях, которые принесли домой искалеченное тело хозяина, точнее, то, что от него осталось.

Растерянные мужчины нервно переминались с ноги на ногу, предоставив Дервину возможность объясниться. В хорошенькую же историю я вляпался, думал грум. Но, в конце концов, ему никогда особо не везло. Он получил это место прошлой весной, сменив старика-грума, всегда сопровождавшего его светлость в поездках, учившего лорда Бэрроуза еще ребенком сидеть на лошади и пробывшего с ним всю жизнь. Сейчас, думал незадачливый грум, ему придется подыскивать себе другое место, а без рекомендации это было непростой задачей.

— Пожалуйста, говори.

Грум дернул головой при звуке печального голоса ее светлости и заговорил:

— Там есть такая высокая изгородь из шиповника, которая разделяет выпас, миледи, — сказал он. В глубине души он чувствовал, что сам допустил промашку, что он сам отчасти был причиной этого ужасного происшествия. — Его светлость ехал на новом жеребце, которого он получил от вашего кузена, лорда Саутвуда как свадебный подарок. — Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Конь внезапно остановился прямо перед этой изгородью, которую ваш супруг хотел заставить его перепрыгнуть. Хозяин был терпелив с ним, миледи. Развернул коня, поговорил с ним ласково, приободрил его. И снова подъехал к изгороди. Конь заколебался на мгновение, миледи, но потом прыгнул. — Грум покачал головой. — Он потерял равновесие. Оступился, когда был уже по другую сторону изгороди. Сбросил его светлость, а потом упал на хозяина сверху. Они оба запутались в изгороди. Конь сломал две ноги. Пришлось избавиться от него, вот так-то, миледи. Ужасная потеря. Ну… у его светлости… шея и спина были сломаны при падении. Он был совсем без признаков жизни, когда мы наконец стащили с него коня. Прошу прощения, миледи, — добавил он, когда Валентина побледнела еще сильнее. — Люди распрямили его для вас, миледи, так чтобы он выглядел поприличней.

Грум чувствовал себя несчастным. За всю жизнь он никогда не произносил так много слов за один раз. В горле у него совершенно пересохло, и он мечтал отправиться на кухню и выпить холодного сидра. Он нервно дергал себя за ухо, беспокойно переминался с ноги на ногу на широких гладких половицах большого зала дома.

Валентина онемела, хотя ум ее продолжал работать, несмотря на потрясение. «В конце концов, — подумала она с грустью, — я остаюсь дочерью своей матери». У нее были обязанности, которые необходимо исполнить, и она справится с ними.

— Нужно установить гроб, — приказала она людям спокойным, властным, как ей казалось, голосом. До этого она никогда не сталкивалась так близко со смертью. — Отнесите тело его светлости в большой зал, — продолжала она, — потом подождите, пока я поговорю со священником.

Слуги, по-прежнему храня молчание, снова подняли носилки с телом и понесли их в большой зал.

— Я побегу и приведу вам священника, миледи, — нетерпеливо предложил грум, чувствуя себя виноватым и мечтая поскорее уйти. Спокойное поведение Валентины заставляло его сильно нервничать. Ему казалось, что любая женщина, увидев тело своего мужа, должна плакать, делать что-то ужасное и не быть такой холодной и спокойной, как эта леди. Прямо жуть берет. Может быть, от этого известия она помешалась, думал он с суеверной дрожью.

Валентина остановила на нем безжизненный взгляд и рассеянно кивнула.

— Да, — сказала она. — Иди и разыщи отца Питера. После его ухода она стояла как вкопанная. «Я обязана во всем разобраться, — думала она. Но, Боже милостивый, неужели все это происходит на самом деле?»

Она не видела Неда с прошлого вечера, когда тот приходил к ней в спальню, чтобы заняться любовью.

Валентина вышла замуж за Эдварда Бэрроуза всего три с половиной недели назад, шестого июня. Сейчас, в первый день июля, она неожиданно стала его вдовой. Бедная мама, которая уже отчаялась увидеть ее когда-нибудь замужней женщиной, будет так расстроена. Ее родители! Она должна послать гонца к своим родителям! Конечно, гонец будет не более чем актом внимания, потому что Эдварда придется похоронить раньше, чем ее семья из Вустершира сумеет добраться сюда. До Перрок-Ройяла, по крайней мере, полтора дня пути, и столько же потребуется на возвращение. Поскольку стояло необычайно жаркое лето, Валентина понимала, что ждать с похоронами до приезда семьи невозможно, потому что при такой жаре тело быстро начнет разлагаться.

Слезы полились внезапно, переполнив ее красивые аметистовые глаза. Она нетерпеливо смахнула их. Бедный Нед! Он был хорошим человеком. Так несправедливо, что в это прекрасное летнее утро он лежит мертвый в большом зале своего дома.

— Госпожа Валентина?

Леди Бэрроуз повернулась. Это была Нен, дорогая Нен, которая когда-то была ее кормилицей, а сейчас выполняла обязанности ее камеристки. Шесть месяцев назад Нен сама потеряла мужа и поэтому смогла уехать из Перрок-Ройяла со своей молодой хозяйкой, когда та вышла замуж за лорда Бэрроуза.

— Уже все знают? — спросила Валентина, почувствовав внезапную усталость.

— Да. — Нен сильной рукой обняла хозяйку. — Идите, присядьте, мой ягненочек. Это страшный удар, но мы вместе справимся с ним, вы и я. — Она отвела Валентину в небольшую гостиную, которую по указанию лорда Бэрроуза специально отделали для его молодой жены. Это была веселая маленькая комната с камином и уютным сиденьем у окна, на нем лежала яркая тканая подушка, на которую с помощью суетящейся Нен опустилась Валентина.

— Садитесь сюда, мой ягненочек. — Потом камеристка торопливо налила в кубок вина и протянула своей хозяйке. — Выпейте вот это, миледи. Вам станет легче.

Валентина одним глотком выпила вино, даже не почувствовав его вкуса. Потом сказала грустным голосом:

— Ты же знаешь, что я не любила его. — Да, знаю, — последовал спокойный ответ.

«Конечно, она не любима его, — думала Нен:

— Мне было ясно все это время. Почему остальные не понимали этого? Господь, упокой душу его светлости, он был добрейшим человеком и наилучшим из джентльменов, однако дело в том, что госпожа Валентина просто не любила его».

Валентина горестно вздохнула:

— Может быть, я научилась бы любить его. Нен. Может быть, я смогла полюбить его, если бы у меня было время.

— Да, сладкая моя, — согласилась Нен, успокаивая ее. — Конечно, со временем вы полюбили бы его, миледи. Я уверена в этом. У вас всегда было доброе сердце. Лучше, чем у остальных.

Слишком доброе сердце, подумала про себя верная служанка, хотя госпожа Валентина, если нужно, могла быть и очень решительной.

В дверь гостиной деликатно постучали. Открыв ее. Нен увидела старшего лакея, который вежливо поклонился и спросил:

— Понадобится ли сегодня ее светлости грум, чтобы отправить его с сообщениями?

— Конечно, — бросила Нен, тут же взяв дело в свои руки. — Приготовь и оседлай самую резвую лошадь, какая есть на конюшне, и подбери кого-нибудь посмекалистей, чтобы отвезти сообщение. Не какого-нибудь простофилю с вытаращенными глазами, который и двух слов не скажет и не знает, где восток, где запад. Ее светлости будет нужен грум через десять минут. — Она плотно закрыла дверь перед старшим лакеем, который, слегка подняв бровь, заторопился прочь.

Нен взяла с соседнего столика небольшой бювар и положила его на колени Валентине.

— Вот только что заостренное перо, — сказала она. — Вам лучше поторопиться, потому что гонец будет здесь через пять минут, миледи. Лучше быть краткой.

Валентина молча кивнула, моргая от слез, но когда гонец появился, письмо было готово.

Нен вручила свернутый в рулон и запечатанный пергамент груму и, выпроваживая его из комнаты, строго приказала:

— Скачи так, как будто за тобой черти гонятся, и передай это письмо лично в руки лорда Блисса. Никому больше. Даже Билу, мажордому, отцу моего покойного мужа. Только лорду Блиссу, ты понял?

Грум нахально ухмыльнулся.

— А если я окажу тебе услугу, моя красотка Нен, ты сходишь со мной на сеновал, когда я вернусь?

— Неужели у тебя нет совести? — раздраженно сказала Нен. — В большом зале лежит покойник, а я ведь почтенная вдова!

— Ну, я-то не покойник, моя красотка, — хихикнул грум. Она несильно стукнула его.

— Да будет тебе известно, что мой покойный муж был главным егерем! Не какой-нибудь простолюдин из конюшен.

— Я помощник старшего грума, и меня зовут Элан. Мужчине нужна надежная женщина, чтобы стать кем-то в жизни, — ответил грум.

— Доберись до Перрок-Ройяла, — сказала Нен, — а когда вернешься, мой мальчик, мы посмотрим. Ты же знаешь, я не такая женщина, которая пойдет с любым на сеновал.

— Я понимаю это, моя красотка. — Грум ухмыльнулся, быстро хлопнул Нен по обширному заду и торопливо вышел. А в это время отец Питер медленно, шаркая ногами, входил в комнату.

Нен затолкала выбившуюся прядь волос под чепец и поклонилась священнику. Она надеялась, что тот не слышал ее разговора с Эланом. Он был нахальным типом, этот Элан, но один его вид заставлял ее сердце биться так, как оно ни разу не билось после смерти Гарри.

— Ее светлость ожидает вас, сэр, — чопорно сказала она священнику и проводила его в маленькую гостиную.

Старик провел в Хилл-Корте почти всю свою жизнь. Он крестил Эдварда Бэрроуза, когда тот был младенцем. Он похоронил родителей лорда Бэрроуза и его первую жену. Он крестил и хоронил всех хилых младенцев, которых бедная Мэри Бэрроуз рожала Эдварду.

Отец Питер грустно покачал головой. Он возлагал такие надежды на вторую жену хозяина, которая была родом из большой и здоровой семьи. Конечно, он никогда не предполагал, что ему придется хоронить лорда Бэрроуза через месяц после его свадьбы.

— Дорогая леди, — обратился он к Валентине. — Чем я могу утешить вас в столь трагический час?

Услышав дрожь в голосе старика, Валентина сумела собраться с силами.

— Скажите мне, кого я должна известить и кто является наследником моего мужа? Поскольку я недавно вышла замуж за Неда, я до сих пор не знаю его отдаленных родственников.

— Таковых нет, миледи. Со смертью Эдварда род Бэрроузов исчезнет, если вы не носите ребенка вашего мужа. Если нет, тогда наследницей вашего мужа являетесь вы, миледи, — объяснил священник удивленной Валентине.

— Никого? — Валентина была поражена. — Обязательно кто-то должен быть, отец Питер. Увы, я не беременна, и в этом я уверена. Милорд и я недолго были женаты.

Отец Питер покачал седой головой.

— Миледи, тогда никого нет. У старого лорда Генри Бэрроуза и его жены осталось в живых трое детей — лорд Эдвард, мастер Уильям и госпожа Кэтрин. Мастер Уильям был убит молодым на войне, хотя я не могу вспомнить, на какой именно. Он никогда не был женат. Госпожа Кэтрин умерла при родах в возрасте шестнадцати лет, ее ребенок тоже умер. Первая жена лорда Эдварда умерла, и все ее дети давно умерли. Не осталось никого, кроме вас.

— Может быть, есть какие-то кузены? — настаивала Валентина. Он снова покачал головой.

— У лорда Эдварда была единственная кузина, леди Мэри. Он женился на ней, когда им обоим было по шестнадцать лет. Она была единственным ребенком единственной сестры его отца. Больше действительно никого нет. Совершенно никого, миледи.

Валентина тяжело вздохнула. Она не знала, что хуже: отсутствие живых родственников Эдварда, которые могли бы продолжить его род, или то, что единственным человеком, оставшимся скорбеть о нем, была жена, не любившая своего мужа.

— Что же мне делать, отец Питер? — спросила она доброго духовника. — Я никогда не организовывала похорон.

Старик взял ее красивую, мягкую руку в свою, изуродованную и старую.

— Надо, чтобы из деревни пришли старухи и подготовили тело его светлости к погребению. Его тело должно быть выставлено для торжественного прощания в большом зале сегодня вечером и завтра утром. Этого вполне достаточно, чтобы несколько его соседей и арендаторов успели попрощаться с ним. Обедня и погребение в фамильном склепе состоятся завтра днем.

— Так скоро, отец Питер? — Валентина выглядела откровенно потрясенной.

— Времени хватит, миледи, потому что мало кто придет на похороны. Кроме того, боюсь, что погода в любом случае не позволит нам тянуть с погребением.

Валентина вздохнула.

— Вы правы, — согласилась она, чувствуя еще большую горечь. Бедный, бедный Нед! Такой замечательный человек — и такая нелепая смерть. Она заставила себя немного встряхнуться. Нельзя поддаваться тоске. Она отдаст должное мужу и проследит, чтобы он был похоронен со всеми подобающими почестями, какие она сможет устроить.

— Не попросите ли вы женщин прийти и позаботиться о милорде, отец Питер? Я сейчас пойду выбирать одежду, в которую они его оденут.

Священник потрепал ее по руке и, благословив, торопливо ушел. Она долго стояла не двигаясь. Потом, гадая, как повела бы себя в подобном положении ее мать, она поспешила в комнаты своего мужа, чтобы выбрать одежду, в которой его предстояло похоронить.

Из ближайшей деревни пришли старухи. Причитая по покойнику, обливаясь слезами, заботливо подготовили тело лорда Бэрроуза для его последнего путешествия. Они утверждали, что помнили тот день, когда лорд Бэрроуз родился сорок один год назад. Подробно рассказывали, как он выглядел сразу после рождения, когда его отец с гордостью показал всем младенца. Вспоминали его проказы, когда он начинал ходить, как мальчиком он с безудержным весельем носился на своем пони, как был долговязым молодым женихом своей красивой кузины Мэри. Среди старух не было ни одной, не скорбевшей о Бэрроузах, которым пришлось пережить столько смертей.

Как они радовались, когда в июне приехал лорд Бэрроуз с новой красавицей женой. И когда Валентина появилась с самыми красивыми одеждами своего мужа, у старушек начался новый приступ скорби. Они понимали, что в ситуации, когда не было других наследников, кроме этой красивой вдовы, их собственное будущее вызывало серьезные опасения. Что будет с поместьем? Кто будет заботиться о них, если у них не будет хозяина? Кто позаботится об их детях и многочисленных внуках без Бэрроуза? Бэрроузы всегда, насколько хватало памяти, владели этим поместьем. Женщины вспоминали рассказы своих бабушек и дедушек о короле по имени Ричард, против которого сражался предок лорда Бэрроуза. Жизнь без Бэрроузов казалась невозможной.

Когда, наконец, тело лорда Бэрроуза обмыли и одели, его осторожно, положили в гроб, распрямив ноги и скрестив руки на груди. С каждой стороны гроба горели высокие свечи из пчелиного воска в резных напольных серебряных подсвечниках. Около гроба стояла почерневшая дубовая скамеечка с сильно вытертой гобеленовой подушкой для преклонения колен. Правила хорошего тона и обычай требовали, чтобы вдова провела всю ночь возле бренных останков своего мужа. Валентина сделала то, что от нее ждали: она всю ночь провела у гроба.

На рассвете звук открывшейся двери в большой зал заставил ее вздрогнуть. Она встала на ноги, чувствуя легкое головокружение от усталости и потрясения. Сильные руки Нен поддержали хозяйку.

— Вам надо отдохнуть и поесть перед похоронами, миледи, — сказала она. — Пойдемте со мной, дорогая, позвольте Нен позаботиться о вас.

— Хорошо, — согласилась Валентина. — Я не должна опозорить память Неда.

В полдень его арендаторы и несколько соседей почтительно воздали почести покойному Эдварду, лорду Бэрроузу, последнему из рода Бэрроузов, который был упокоен в семейном склепе около церкви поместья, рядом со своей первой женой Мэри и их давно умершими детьми. Отец Питер отслужил мессу, на которой присутствовали вдова лорда Бэрроуза, его слуги и соседи. День был ярким и теплым, делая панихиду еще более грустной.

Потом Валентина сидела одна в большом зале Хилл-Корта, поедая без аппетита ужин, приготовленный слугами. Она с отвращением вспоминала, как их ближайшая соседка, некая леди Маршалл, выпалила, что, несомненно, дорогой Нед будет рад снова встретиться со своей Мэри, да к тому же так скоро. Потом, после сказанного, леди Маршалл поняла, к кому она обращается, и покраснела, пробормотав извинения. Добрая по натуре, она ужаснулась сказанному. Валентине удалось прийти на выручку старой даме, приняв с пониманием извинения леди Маршалл относительно причины, по которой ни она, ни лорд Маршалл не могли остаться на поминальный ужин. Интересно, о чем они могли бы говорить?

Она глубоко вздохнула. Почему даже сейчас, подумала Валентина, она не может как следует выплакаться по поводу безвременной кончины бедного Неда? Надо признаться, она не любила его, но он, конечно же, нравился ей, и они уже становились друзьями. Что за странный она человек? Валентина хорошо спала, утомленная бодрствованием предыдущей ночи.

Утром она проснулась с головной болью. Поскольку заняться ей было нечем, она поймала себя на мысли, что бесцельно бродит по дому, по хорошо ухоженному саду. Сейчас она лицом к лицу столкнулась с ужасной реальностью: она не знала, чем ей занять себя. За месяц замужества она не освоила обязанностей хозяйки Хилл-Корта. Чем, во имя всего святого, должна заниматься вдова? Как ей вести себя? Все слуги, за исключением Нен, ждали от нее указаний. Что она должна сказать им, если они знали о Хилл-Корте и его последнем хозяине больше, чем знала она? Она понятия не имела, чем ей заняться, как управлять Хилл-Кортом теперь, когда его хозяин умер.

Вечером на дороге, ведущей к поместью, раздалось равномерное цоканье лошадиных копыт. Валентина поспешила из сада, чтобы посмотреть, кто приехал. Ее глаза широко открылись, и она с облегчением ахнула. Беспокойство, которое весь день отражалось на ее лице, исчезло, когда она узнала всадника.

Огромный черный жеребец остановился у парадной двери дома, и большой, красивый всадник легко соскочил на землю и обнял Валентину.

— Отец! — воскликнула Валентина Сен-Мишель Бэрроуз. — Слава Богу и Пресвятой Матери его, что вы приехали!

Конн О'Малли Сен-Мишель, лорд Блисс из Перрок-Ройяла, сердечно обнял свою старшую дочь.

— Ну, девочка, — ласково сказал он, — а мы-то думали, что устроили твою жизнь.

Именно в эту минуту леди Бэрроуз разразилась потоком слез.

Часть 1. ВАЛЕНТИНА. Лето — осень 1600 года

Глава 1

— Это все по твоей вине, Валентина! — плача сказала Анна Элизабет Сен-Мишель, темно-зеленые глаза которой, так похожие на глаза ее отца, сейчас были мокрыми и блестели от слез. — Это все по твоей вине, — повторила она, — расстроилась моя свадьба! О, я никогда не прощу тебя. Вал! Разве мало того, что мне и Роберту пришлось так долго ждать, пока ты, наконец, решила, кого тебе выбрать из твоих многочисленных поклонников? — Ее блестящие каштановые волосы, так же отливающие медью, как и волосы ее сестры, развевались, когда она взад и вперед ходила по комнате. — Только потому, что ты решила устроить себе скромную свадьбу, я тоже должна так поступать?

Было нечто удивительное в том, что откровенно некрасивая Эйден Сен-Мишель, леди Блисс, родила семерых невероятно красивых молодых людей, собравшихся сейчас в небольшом , семейном зале в Перрок-Ройяле. Однако Конн, муж Эйден, считался самым красивым мужчиной при дворе, и, поскольку он был отцом этих детей, их красота была его заслугой.

— Анна, мне жаль, что так получилось, — спокойно сказала Валентина, — я действительно слишком долго выбирала себе мужа, но, моя дорогая, я просто не могу взять на себя вину за несчастный случай, из-за которого погиб бедный Нед! Если тебе надо найти виноватого, тогда называй нашего кузена Робина, который подарил Неду того жеребца.

Одетая в черное, Валентина сидела в глубокой задумчивости, держа в изящных руках пяльцы для вышивания.

— Как можно кого-то винить в случайной гибели, Анна? — продолжала она. — Что касается твоей свадьбы, то я изо всех сил упрашивала маму не нарушать твои свадебные планы из-за моего траура. Ты выйдешь замуж двадцать шестого июля, обещаю тебе. — Валентина протянула руку, чтобы потрепать свою младшую сестру, но та отмахнулась от нее.

— Моя свадьба испорчена! — настаивала она. — Мама послала сообщения всем важным гостям и просила их не приезжать, потому что, хотя свадьба и состоится, она должна быть скромной из-за твоего траура!

— Я не могу поднять Неда из могилы, чтобы у тебя была веселая свадьба, Анна, — сухо заметила Валентина. — Сожалею, что доставила тебе неудобства, но я не могу не задаваться вопросом, что более важно для тебя — твой брак с Робертом или суета вокруг свадьбы, которая делает тебя центром внимания.

— Ты злюка! — прошипела в ответ Анна Сен-Мишель.

— Я просто наблюдательна, — последовал ответ. — Кроме того, Анна, время сейчас тяжелое. В Англии четыре года подряд неурожай. У правительства мало денег. Королева сама отдает в заклад свои фамильные драгоценности и украшения, для того чтобы содержать себя! Она в таком отчаянном положении, что позволила тете Скай и дяде Адаму купить Королевский Молверн, и это не единственные земли, которые ее величество продала.

— Какое это имеет ко мне отношение? — возмутилась Анна.

— Дорогая Анна, тебе надо научиться думать о других людях, а не только о себе, — мягко сказала Валентина. — Вся семья, все ее многочисленные ветви долгие годы зарабатывали себе на жизнь торговлей, но сейчас торговля идет туго из-за нашей бесконечной войны с Испанией. Только мудрость и чутье тети Скай помогли нам сохранить наше состояние, в то время когда большинство самых крупных состояний за последние двадцать лет потеряны. Посмотри на папиных братьев. Они потеряли почти все, что приобрели, каперствуя для Англии в Испанском Мейне[1]. Теперь их сыновья присоединились к восстанию, поднятому Хью О'Нейлом, графом Тироны, и Ирландия не может выиграть эту войну. В результате О'Малли из Иннисфаны окажутся в еще худшем положении, чем во времена нашего дедушки.

— И Англия тоже, Анна, — вставил близнец Анны, Колип. — Граф Эссекс[2] проиграл эту бойню, потерял двенадцать тысяч человек и больше трех тысяч фунтов!

— Но все это не имеет отношения ко мне, — взвыла Анна.

— Нет, имеет, — Валентина сказала это несколько резко. — Разве тебе не кажется, что неприлично устраивать пышную и показную свадьбу, когда наша страна переживает такие трудности?

— Наши арендаторы не голодают, — выпалила Анна. — Папины монополии на мускатный орех и гвоздику помогли сохранить поместье, а когда старая королева умрет, дела пойдут лучше. Когда у нас снова будет король, Англия расцветет. Так говорит Роберт.

— Елизавета Тюдор[3] — величайшая из монархов, мужчин или женщин, которых когда-либо имела Англия, — страстно бросил Колин Сен-Мишель. — Мне только жаль, что я был слишком мал, чтобы принять участие в тех славных событиях, о которых с такой любовью говорит папа. Это война ослабляет нашу страну, а не королева.

— Королева стара, — твердо возразила Анна.

— Если она стара, это не значит, что она не может управлять страной, — сказала Валентина.

— Все сказанное не имеет ничего общего с моей свадьбой! — закричала Анна.

— Как же я рада, что моя свадьба состоится не раньше осени, — сказала Бевин Сен-Мишель с оттенком самодовольства.

— Тебе повезет, если вообще у тебя будет свадьба, потому что ты выходишь замуж за ирландца с ирландскими землями. — злорадно ответила Анна своей младшей сестре.

— Отец Генри, лорд Глин — англичанин, а Глины из Глиншеннона верны королеве. Генри говорит, что на их землях или по соседству не было боев, а его отец сказал прошлым летом в самый разгар событий, что ничто не остановит брак его сына со мной. Вот так-то, Анна!

— Моя свадьба будет самой замечательной по сравнению с вашими, — беззаботно объявила двенадцатилетняя Маргарет Сен-Мишель.

— Почему же ты так в этом уверена, маленькая Мегги? — спросил Колин, ласково взъерошив медного цвета кудряшки своей младшей сестры. — Разве не ты клялась мне в прошлом году, что собираешься стать монахиней, как наша тетя Эйбхлин?

— Тетя Эйбхлин принадлежит к старой церкви, — сказала Мегги. — Она из тех, кто сохраняет верность иностранной церкви в Риме. Мы сторонники родной англиканской церкви и больше не держим монашек в монастырях. Нет, Колин, я когда-нибудь выйду замуж за знатного человека, и у меня будет самая лучшая свадьба. У Вал уже была свадьба. У Анны она будет скромной. Остается только Бевин, а какой бы ни была свадьба у Бевин, у меня будет еще пышнее, обещаю вам! — Ее зеленые глаза зло сверкнули. Будучи младшей дочерью, она была, как всегда, последней, но в этой ситуации последнее место должно было обеспечить ей преимущество, и Мегги быстро сообразила это.

— А что, если Вал снова выйдет замуж? — поддразнил ее Колин, смеясь. — Она еще молодая и самая красивая из всех нас.

— А в душе она старая дева, — отрезала Анна. — И за лорда Бэрроуза она вышла, чтобы не остаться старой девой. Кому она нужна сейчас?

— Я вышла замуж, чтобы не задерживать твою свадьбу и свадьбу Бевин, — горячо возразила Валентина. — Я никогда самой себе не прощу этого! Если бы я не выбрала мужа, чтобы угодить тебе, Анна, Эдвард Бэрроуз был бы жив. Мне всегда хотелось встретить любимого человека, который полюбил бы меня так, как любят друг друга папа и мама. Столько людей вокруг обрели такую любовь! Почему мне нельзя? Почему? Как ты осмеливаешься хныкать, что твоя свадьба испорчена по моей вине? На следующей неделе ты выйдешь замуж за человека, которого любишь, Анна. Неужели ты не понимаешь, как тебе повезло? Я поверить не могу, что ты так любишь себя и так слепа. Если ты не понимаешь своего счастья, если все, что тебе нужно, — это быть в центре внимания на один день и нацепить на себя красивые одежды, тогда ты большая дура, чем я считала тебя все эти годы. Ты просто последняя дура!

— Я? Дура? — выведенная из себя Анна Сен-Мишель покраснела, что очень не шло ей.

— Да, — повторила Валентина. — Дура! Как еще назвать красивую молодую девушку, собирающуюся выйти замуж за богатого молодого человека, которого она любит? За человека, который, в свою очередь, любит и обожает ее? Как еще можно назвать такую девушку, Анна, у которой есть все и которая все время жалуется, что ее жизнь скучна? У нее не будет пышной свадьбы! Боже правый, Анна, сегодня в Англии есть голодающие, для которых корка хлеба — дар небес, а ты осмеливаешься придираться к тому, что твоя свадьба будет скромной. Стыдно, сестра!

— Вал и Анни снова ругаются! Вал и Анни снова ругаются! — пропел семилетний Джеймс, самый младший из семейства Сен-Мишелей, по-смешному прыгая вокруг своих старших сестер.

— Джемми, чудовище! — огрызнулась Анна, замахиваясь на своего маленького мучителя, но тот увернулся от удара и, ухмыляясь, показал рассерженной девушке язык, пританцовывая на безопасном расстоянии.

— Осторожнее, молодой человек, — сказал семнадцатилетний Пейтон Сен-Мишель, фыркая от смеха. — Наша Анни не так просто забывает оскорбления.

Пейтон, будучи высоким для своего возраста, еще не набрал нужного веса и поэтому выглядел долговязым. Он был темноволос, как и его отец, но выражение его серо-зеленых глаз очень напоминало материнское. Из всех детей Сен-Мишелей у него был самый мягкий характер, и среди своих братьев и сестер он обычно выполнял роль миротворца.

— Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не называл меня Анни? — крикнула раздраженная сестра, бросив яростный взгляд на красивого паренька.

Однако Пейтон, который привык к характеру Анны, рассмеялся и озорно показал ей нос.

— Ах, вы все невыносимы! — воскликнула Анна. — Почему никто из вас не может понять меня?

— Потому что ты не права. Вал правильно говорит, — ответил ей брат-близнец. — Ты делаешь из мухи слона, Анна, и ведешь себя как ребенок, которому надо как следует поддать. Как ты можешь ворчать по поводу сливового пудинга, когда многим не хватает хлеба?

Прежде чем Анна смогла ответить, Валентина сказала спокойно:

— Существует другое решение твоей проблемы, Анна.

— И какое же? — раздраженно осведомилась Анна.

— Мама наложила трехмесячный период глубокого траура на семью, во время которого мы не можем ни устраивать, ни посещать никакие празднества. Однако к октябрю глубокий траур окончится. Если ты совершенно не можешь быть счастлива без пышной свадьбы, почему бы не отложить ее до октября?

— Отложить мою свадьбу? Ты сошла с ума, Вал?

— Она не может выходить замуж в октябре! — завизжала Бевин. — В октябре моя свадьба, и я не намерена делить свои торжества ни с кем, кроме Генри!

— Анна может выйти замуж одиннадцатого числа, а Бенин двенадцатого, как уже договорено. Все гости будут здесь. Мне это представляется отличным решением, — заявил Колин.

— Ну нет! — капризно сказала Бевин — Как ты вообще могла додуматься до такой вещи? Я…

— Я впервые согласна с Бевин, — вмешалась Анна. — Я наверняка не буду откладывать свою свадьбу.

— А я знаю почему, — Бевин хихикнула, тряхнув золотисто-рыжими кудрями. Ее голубые глаза недобро сверкнули.

Анна метнула на нее сердитый взгляд, который не укрылся от двух старших Сен-Мишелей.

— Значит, у тебя не останется выбора, кроме скромной свадьбы сейчас, — быстро сказала Валентина, чтобы младшие дети, и особенно быстро соображающая Мегги, не поняли намека Бевин. — Я уверена, ты не хочешь огорчить маму и папу, Анна, — закончила она спокойно.

— Огорчить их? Чем? — Зеленые глаза Мегги вспыхнули от любопытства.

— Отменой своей свадьбы из-за плохого настроения, ягненочек. Это только вызовет разговоры. Знает ли Роберт Грейсон, какой свирепый у тебя норов, Анна? — Валентина искусно уводила разговор от опасной темы.

Анна зло посмотрела на Валентину, заставив Бевин и Мегги захихикать.

— Пейтон, — распорядилась Валентина, — ты и Бевин заберите младших детей на кухню. Мне удалось узнать, что повар испек вишневый торт, а к нему подаст свежевзбитые сливки.

Пейтон Сен-Мишель был достаточно молод, чтобы не стыдиться своего пристрастия к сладкому, и он знал, что Колин потом расскажет ему, что произошло после его ухода. Разница в возрасте двух братьев составляла всего два года, и они были замечательными друзьями. Он торопливо увел своих младших сестер и маленького брата на кухню.

— А почему мы не можем отложить твою свадьбу? — сердито спросил Колин у своей сестры-близнеца, подозревая, что он знает истинную причину этого.

— Я просто… не могу, — уклончиво сказала Анна.

— Ты дуреха! — прорычал ее брат. — Тебе везет, что Роберт Грейсон джентльмен. Старая Мег очень любит повторять любому, кто ее слушает: зачем покупать корову, если сливки можно получить даром? Неужели ты не понимала, что легко можешь распроститься с надеждой на брак с Робертом, если так легко задираешь юбки перед ним? Разве ты не могла подождать, Анна? Видит Бог, Валентина никогда не вела себя так легкомысленно. Разве ты не могла последовать ее примеру, вместо того чтобы вести себя как распутная коровница?

— Ах, Колин, ты забываешь об одном, — вмешалась Валентина, когда увидела, что Анна близка к тому, чтобы расплакаться. — Никто никогда не попросил меня задирать перед ним юбки. Ты же знаешь, я наверняка могла бы сделать то же, если бы был мужчина, для которого это хотелось бы делать.

Глаза Анны Сен-Мишель расширились от такого неприличного высказывания, сделанного старшей сестрой. Она невольно хихикнула, потом зажала рот рукой в тщетной попытке подавить смех.

Колин расстроенно застонал и разочарованно покачал головой.

— Вы обе сговорились свести меня с ума, — сказал он сварливо. — Я не собираюсь больше ни одной минуты оставаться ни с одной из вас, если вы попытаетесь убедить меня, что дурные поступки можно оправдать и что любовь извиняет прегрешения. Я еду кататься верхом. Лошади не дерзят в ответ.

Он направился к двери.

— Колин, — окликнула его Валентина. — Ни слова маме или папе. Анна никому ни в чем не признавалась.

Ты можешь опираться только на свои гадкие подозрения и воображение. Помни об этом.

— Ха! — последовал ответ.

Тем не менее Колин пожал плечами, махнул рукой в знак согласия и ушел, оставив двух сестер вдвоем. Близнецы были на тринадцать месяцев моложе Валентины. Валентину и Анну всю жизнь связывали отношения любви-ненависти.

— Ты видела выражение на лице Колина, когда сказала, что никто никогда не попросил тебя задрать свои юбки? Он был потрясен тем, что именно ты можешь сказать такое! — Анна снова засмеялась, вспомнив об этом эпизоде.

— Для мужчины, который заводит любовные интрижки так активно, как наш брат, — едко заметила Валентина, — он повел себя немного ханжески по отношению к тебе, Анна. Женщина есть женщина, не важно, знатная ли она дама или дочь фермера. И мама, и тетя Скай согласны с этим. И так как доказательств обратного нет, я должна согласиться с ними.

Неожиданно Анна Сен-Мишель крепко обняла старшую сестру.

— Мне так стыдно, Вал, что я спорила с тобой из-за своей свадьбы. Ты права, и я понимаю это, хотя и расстроена. — Она села рядом с сестрой и медленно спросила:

— Ты действительно сказала правду, что вышла замуж за лорда Бэрроуза только для того, чтобы Бевин и я могли наконец выйти замуж? Я чувствовала бы себя ужасно, если бы знала, что ты пошла на такую жертву.

— И да, и нет, — последовал ответ. — Ах, Анна! Это так трудно объяснить. Мне нужно было выйти замуж. Что еще остается делать благопристойной женщине? Я знаю, что, должно быть, семья была не очень мной довольна, но я всегда хотела любви, любви такой, как у наших родителей. Мне нравится думать, что я женщина практичная, как мама, и тем не менее на самом деле я скорее всего не такая. В конце концов, браки предполагают не любовь, они преследуют более важные цели: улучшение общественного положения семьи. Умножение земель и других богатств или приобретение влияния. Таковы законы мира, в котором мы живем, Анна. Я понимаю это. Тем не менее в нашей семье никто не вступает в брак иначе, как по любви.

Наши родители. Наши тетя и дядя де Мариско. Все наши кузины! Ты, дорогая Анна, нашла свою любовь с Робертом Грейсоном, другом нашего детства. Наша сестра Бевин настолько помешана на Генри Стерминстере, что не может дождаться свадьбы. Она сразу же уедет в Глиншеннон. Тем не менее никогда, никогда за свои двадцать лет я не встречала мужчину, к которому я почувствовала бы либо физическое влечение, либо те туманные чувства, называемые любовью. Вам же всем довелось познакомиться с этими чувствами без всякого труда!

— Зачем же ты тогда вышла за лорда Бэрроуза, если не любила его? — Анна была совершенно не способна понять свою сестру.

— Я вышла за него по нескольким причинам. Помнишь, мама не разрешала тебе и Бевин выходить замуж, пока не вышла замуж я? Разве ты можешь представить, какая это была для меня тягость? Я вышла за него замуж, потому что устала видеть разочарование в глазах мамы всякий раз, когда отказывала очередному поклоннику. Дорогая, милая, замечательная мама, которая только раз посмотрела на нашего отца и навсегда влюбилась в него! Никто, Анна, никогда не волновал меня подобным образом. Может быть, у меня что-то не в порядке. — Валентина глубоко вздохнула. — Когда Нед стал искать моего расположения, он ничем не отличался от других поклонников. Он был добр. Он был очень умен, умел смеяться. В тот момент я решила, что, возможно, любви, которую обрела ты, для меня не существует. Я решила, что, поскольку мне надо выходить замуж, было бы хорошо выбрать мужчину, с которым жизнь не будет доставлять трудностей. Нед был хорошим человеком. В нем не было ничего, что бы не нравилось мне. Поэтому, когда он сделал мне предложение, я приняла его. Сейчас Эдвард Бэрроуз мертв, и снова начнутся поиски нового мужа для меня, правда, Анна? По крайней мере ты и Бевин счастливо и весело выйдете замуж за любимых людей, прежде чем я снова решусь на законный брак. Что касается маленькой Мегги, то пройдет еще несколько лет, прежде чем папа и мама начнут беспокоиться о ее будущем. Сейчас я в безопасности. И возможно, на этот раз я найду свою настоящую любовь.

— Ах, Валентина! Я никогда не понимала этого, — воскликнула Анна, и ее зеленые глаза наполнились слезами. — Я так ужасно вела себя с тобой, с тех пор как ты вернулась домой. Мне так жаль, мне правда жаль!

Валентина успокаивающим жестом обняла свою сестру.

— Не огорчайся из-за меня, Анна. Я совсем не несчастлива. Если уж на то пошло, я чувствую себя немного виноватой.

— Виноватой? — Анна выглядела озадаченной.

— Я, естественно, печалюсь, что лорда Бэрроуза постигла такая безвременная смерть, но, кажется, я не могу скорбеть об этом глубоко, ведь я не любила его. В этом есть что-то безжалостное.

— Глупости! — воскликнула ее сестра с неожиданной для нее рассудительностью. — Как ты можешь скорбеть о человеке, которого едва знала, Валентина? Прошу тебя, не глупи. Это очень не похоже на Валентину, которую мы любим.

— Я не могу не чувствовать себя немного виноватой, — продолжала Валентина, — что твоя так долго планируемая свадьба должна быть омрачена моим несчастьем. Я знаю, это именно тот случай, который мама называет кисмет[4], но тем не менее. — Посмотри на это с более приятной стороны, — настаивала Анна. — Хотя соберется только семья, на свадьбе будут четыре графа с графинями, два барона со своими женами и наш кузен, лорд Бурк. Вряд ли это можно назвать убогим сборищем, не правда ли? — Она фыркнула. — И давай не забывать о наших тридцати двух кузенах различных форм, размеров, возрастов, которые будут шествовать по лужайке. Думаю, нам везет, что Эвана О'Флахерти, хозяина Баллихинесси, его жены и их восьмерых отпрысков здесь не будет. Нам и так уже трудно разместить в доме всю нашу семью, при том, что де Мариско и кузина Дейдра примут часть гостей.

— Ты знаешь, что Велвет и Алекс уже здесь? Велвет все-таки проведет лето в Англии, а Алекс по-прежнему так опьянен ею, что выполняет все ее желания. Откровенно говоря, я изумилась, что она здесь. Я слышала, как тетя Скай говорила маме, что Велвет снова беременна. У Нее уже четыре сына, Валентина! Боже правый, надеюсь, что я смогу рожать так же хорошо, как она, — закончила Анна несколько напряженно, — Ты ведь уже беременна, правда, Анна? — мягко спросила Валентина.

Анна вспыхнула, как положено, потом ухмыльнулась.

— Но я не узнаю до следующей весны, кого я ношу, сына или дочку. Ах, Вал! Ты думаешь, я была не права, уступив просьбам Роберта? Мы так долго ждали, а он так умеет уговаривать, — сказала она мечтательно. — Ах, я так счастлива!

— Что сделано, то сделано, Анна! Я не могу судить тебя, потому что у меня нет на это прав, — сказала Валентина. — Вы поженитесь через несколько дней, и, если ребенок родится раньше срока, это будет не первый ребенок, которого зачали до брака. Это будет желанное дитя, и не важно, рождено оно раньше срока или нет, потому что оно было зачато в любви. Думаю, вероятно, что это более важно, чем пристойность.

Анна снова обняла сестру.

— Я очень люблю тебя, Валентина! — воскликнула она, — и свадьба будет замечательной, правда? Ты, как всегда, права, моя старшая сестра. Люди, которых я люблю больше всего, наша дорогая семья, будут здесь, чтобы разделить счастье самых радостных дней со мной и Робертом. Еще раз прошу прощения, Валентина, за мою злость. Мне страшно везет, ты правильно сказала, я выхожу замуж за человека, которого люблю. Я представляю, как ужасно выходить за нелюбимого! — Она поежилась.

Валентина засмеялась.

— Нет, нет, Анна. Хотя я не любила Неда, мы были довольны друг другом то короткое время, пока были вместе, клянусь, все вовсе не так ужасно.

— Надеюсь, это так! Мне непереносима мысль о том, что ты несчастлива. Вал! — воскликнула Анна.

«Несчастлива! Нет, я ведь не совсем несчастлива», — размышляла Валентина в течение последующих нескольких дней. Согласие — вот подходящее слово для описания ее брака с Эдвардом Бэрроузом. Она была довольна. Но не более того.

Ее по-прежнему удивляло, что между ней и Недом почти ничего не было. Сразу после его смерти ей удалось убедить себя, что со временем она могла бы полюбить его. Теперь, когда прошло три недели после похорон Эдварда, — тот же срок, в течение которого они были женаты, она поняла, что никогда не полюбила бы его. Да, он нравился бы ей, и она заботилась бы о нем. Но это никогда не переросло бы в большое чувство.

Она рада, что, даже несмотря на потрясение, вызванное смертью Неда, у нее хватило присутствия духа дать бейлифу указания по управлению поместьем во время ее отсутствия. Возможно, потом она пошлет своего брата Пептона присматривать за ее собственностью.

Их обширная и разбросанная по разным местам семья начала съезжаться на свадьбу Анны. Их тетя Скай де Мариско была виновницей появления на свадьбе большинства гостей, потому что многие из них были ее детьми и внуками. Из Девона прибыл капитан Мурроу О'Флахерти со своей красивой женой Джоан и шестью детьми. Семья годами дразнила Мурроу по поводу размеров его семейства, выражая притворное изумление тем, что у него вообще были дети, поскольку большую часть времени он проводил в море. Мурроу, кожа которого была выдублена ветром, а в уголках голубых глаз собрались морщины от многолетнего пребывания на солнце, добродушно сносил подначивания. Он со смехом говорил, что его потомство — три сына и три дочери — доказывает, что когда он бывает дома, то проводит время с большой пользой.

Виллоу, красивая графиня Альсестерская, старшая дочь Скай О'Малли де Мариско, приехала в Королевский Молверн на пяти каретах, окруженных дюжиной всадников. Они важно прогрохотали по дороге, засыпанной гравием.

— Слава Богу, что они не задержатся здесь. — Лорд Блисс рассмеялся, когда сестра сообщила ему об их прибытии. — Почему Виллоу нужно путешествовать с таким большим сопровождением и с такой помпой?

— Она и Джеймс ездят вместе с детьми, — сказала Скай, — и не потому, что они уже выросли, а потому, что этот выводок слишком неугомонный и крикливый. Я поражаюсь, как моя строгая и правильная, совершенно английская дочь смогла родить такое потомство.

— Как их бабушка, — пробормотал лорд Блисс. Не обращая на него внимания, леди де Мариско продолжала:

— Виллоу и Джеймс ехали в первой карете. Потом следовала карета с четырьмя дочерями, карета с четырьмя сыновьями, карета с багажом и еще одна карета со слугами. Должна сказать, что Виллоу предусмотрительная гостья и не обременяет моих слуг своей семьей. Джеймс и два его старших сына, конечно, привели с собой собственных лошадей. Генри и Френсис считают себя, несомненно, выше двух своих младших братьев и могут потерять терпение от долгой совместной поездки. Имея лошадей, они используют возможность ехать верхом, когда пребывание в карете становится невозможным.

Из Девона приехали третий сын леди де Мариско, граф Линмут, его жена и их семейство. Роберт Саутвуд, которого его близкие называли Робином, вскоре должен был отпраздновать свое тридцатисемилетие. Он был красивой копией своего покойного отца, но ему недоставало горькой насмешливости Джеффри Саутвуда. Робин был счастливым человеком, жизнь его складывалась необыкновенно удачно. Он никогда не ведал серьезных печалей до тех пор, пока не остался вдовцом с тремя малолетними дочерьми. Он обрел счастье, о котором не мог и мечтать, со своей второй женой, красивой, золотоволосой Эйнджел Кристман, три падчерицы которой — Элизабет, Кэтрин и Анна — не помнили другой матери, кроме нежной, оправдывающей свое имя мачехи[5].

Ее брак с их отцом подарил им не только любящую мать, но и в конечном счете полный дом сводных братьев и сестер. Через девять месяцев после свадьбы Эйнджел родила мужу первого сына, которого в честь деда назвали Джеффри. За ним последовали три его брата в 1591, 1594 и 1596 годах; а год назад, к общей радости Эйнджел и Робина, родилась малышка Лора.

Робин и его жена должны были жить у его сводной сестры Дейдры, леди Блэкторн, и ее мужа, дом которых был неподалеку от Перрок-Ройяла. У Дейдры и ее мужа было семь человек детей — три сына и четыре дочери. Лорд и леди Блэкторн также примут Патрика, лорда Бурка, брата Дейдры. В тридцать один год Патрик был по-прежнему холостяком. Добрая Дейдра уже отчаялась найти жену для брата, потому что он не только отвергал ее попытки сватовства и такие же попытки других девушек и их матерей, но и вообще, казалось, не был заинтересован в том, чтобы найти себе жену.

Прибыли первыми и уже с удобствами разместились в Королевском Молверне, еще до того, как по подъездной дороге с грохотом подкатила пышная свита старшей сестры Велвет де Мариско Гордон, графиня Брок-Кэрнская и ее муж Алекс. Каждое лето они приезжали из своего дома Дан-Брок на севере Шотландии, где Брок-Кэрны жили в течение нескольких сотен лет. У них было четыре сына. У Алекса была также десятилетняя дочь от давно забытой любовницы. Он считал, что нужно признать ребенка законным, и, хотя Сибилла провела с матерью первые месяцы своей жизни, она ее не помнила. Единственная женщина, которую она знала, была вырастившая ее мачеха. Она и Велвет были особенно близки, потому что Сибби умела ладить со всеми. Скай, однако, считала ее слишком развязной.

Семья невесты должна была принять в Перрок-Ройяле семью жениха. Роберт Грейсон был единственным выжившим сыном Артура и Маргарет Грейсон, барона и баронессы Рентой, владельцев Холли-Хилла. Не считая Роберта, его родителям не везло с потомством: они потеряли двух сыновей, родившихся через пять лет после рождения Роберта. После этого несчастная леди Маргарет долго не могла понести. И только когда Роберту исполнилось девять лет, у его матери родилась Сексона, которой сейчас исполнилось четырнадцать. Затем последовали еще два выкидыша. И наконец, родилась Памела, которой сейчас восемь. Грейсоны, чье маленькое поместье граничило с Перрок-Ройялем на северо-востоке, знали Анну Сен-Мишель всю жизнь. Они были рады, что в это трудное время получают в невестки такую обаятельную и здоровую молодую леди.

На свадьбу прибыли также сэр Роберт Смолл, деловой партнер леди де Мариско, и его старшая сестра леди Сесили, которую считали бабушкой все братья и сестры семьи, начиная с поколения Валентины и кончая младшими детьми. Смоллы были почти членами семьи. Посторонние предполагали между ними какую-то кровную связь, которую ни Сен-Мишели, ни де Мариско не давали себе труда отрицать. Сэру Роберту и леди Сесили уже пошел восьмой десяток, но они были по-прежнему полны жизненных сил.

Родом из Девона, где им принадлежало поместье Рен-Корт, сейчас они жили в маленьком поместье Оук-Холл, недалеко от де Мариско. Рен-Корт отдали Виллоу. Она родилась там. И поскольку никто из Смоллов не вступал в брак, Виллоу была их наследницей. Сэр Роберт, или Робби, как они называли его, только недавно и с большой неохотой отошел от морских походов.

День свадьбы Анны Сен-Мишель выдался солнечным и теплым. После необычно дождливой весны весь июль был солнечным и жарким. Невеста, по общему признанию, была необычайно красивой в своем свадебном платье из кремового атласа с лифом, обильно расшитым жемчугом. На ее распущенных темных волосах лежал венок тонкой филигранной работы из позолоченного серебра, жемчуга и аметистов. В руках она держала букет розовых и белых роз. Ее сопровождали две младшие сестры, одетые в бледно-розовые платья, с лифами, расшитыми крошечными жемчужинками и бабочками, вышитыми золотой нитью. На распущенных волосах красовались венки из полевых цветов, а в руках — такие же букеты, перевязанные золотыми лентами.

Жених, красивый молодой шатен, был одет в костюм из голубого шелка. Слова брачного обета он произнес, нервно запинаясь, чем позабавил своего отца, в то время как его мать промокала глаза белым батистовым платком. Невеста, как и подобало, зарумянилась, что обрадовало ее родителей и вызвало хихиканье ее молодых кузин, братьев и сестер. Когда они были объявлены мужем и женой и Роберт Грейсон поцеловал ее, это вызвало дружеские возгласы одобрения.

После этого было устроено пиршество и танцы на лужайке Перрок-Ройяла. Столы ломились от щедрых угощений, предлагаемых семьей невесты. В празднике приняли участие не только приглашенные гости, но и все арендаторы, связанные с Перрок-Ройялем, все слуги и деревенские жители. Был приглашен проезжавший мимо цыганский табор. В знак благодарности цыганки предсказывали гостям их судьбу.

Взяв руку Валентины, старуха, предводительница табора, сказала:

— Ты недавно овдовела, но в твоем браке не было любви. — Валентина промолчала. Она не опустила глаза под взглядом цыганки. — Скоро, — продолжала старуха, — ты узнаешь давнюю тайну. Тебе предстоит проехать долгий путь, чтобы найти то, что у тебя уже есть. Ты также найдешь то, что так давно искала, что было неуловимо для тебя, ты найдешь любовь. Она все время рядом с тобой, но ты не замечаешь ее и не узнаешь о ней, пока не исполнишь то, что уготовано тебе.

— Объясни мне, о чем ты говоришь, — попросила Валентина. Старуха покачала головой.

— Со временем, леди, все станет ясно, — сказала она и двинулась дальше предсказывать судьбу другим.

Смущенная Валентина посмотрела вслед цыганке. Потом, покачав головой, рассмеялась. Кто знает, может быть, женщина и увидела что-нибудь на ее руке? Цыганки — такие обманщицы, но ведь женщина знала, что она недавно овдовела и что между ней и Эдвардом не было любви. На мгновение Валентине стало неуютно, но потом, выбранив себя за глупость, она присоединилась к своей счастливой семье.

Прежде чем взошла луна, несколько раз опорожнялись и откатывались в сторону гигантские бочки с сидром и черным элем. Гости пили густые, душистые вина с виноградников Аршамбо, имения, принадлежавшего сводному брату Адама де Мариско, Александру де Савиллю, графу де Шер. Наконец, когда бочки опустели, жениха и невесту стали укладывать в кровать. Новобрачных раздели и уложили на брачное ложе со смехом и шуточками. Хотя их окружали любящие люди, парочка краснела от смущения. Кубок с пряным напитком был поднят за их способность к деторождению, и наконец весельчаки удалились. Анна и Роберт остались одни.

На следующее утро молодая пара вместе с семьей жениха уехала в Холли-Хилл. Жизнь в Перрок-Ройяле вернулась в нормальное русло.

Сидя в небольшой гостиной за рукоделием, Валентина разговаривала со своей матерью. Свинцовые рамы окон маленькой комнаты были распахнуты, и ветерок наполнял залитую солнцем комнату ароматом цветов. Не было никаких признаков спада июльской жары, поэтому камин не зажигали.

— Я не завидую тете Дейдре, — заметила Валентина, закончив вышивать инициалы Бевин на красивой полотняной наволочке. Она отрезала нитку и отложила наволочку в сторону.

— Почему ты так говоришь? — спросила ее Эйден.

— Ее гости останутся на несколько недель, так же как и гости ее матери.

— Скай и Адам любят своих детей, Валентина. Они рады принимать их под своей крышей. — Эйден вышивала французские узелки на углах полотняной скатерти.

— Я говорю не о моих кузинах, мама, — посмеиваясь, сказала Валентина, — а об их многочисленных отпрысках. В Королевском Молверне их девятнадцать и пятнадцать у Дейдры!

— Я завидую Скай, у нее так много внуков. Я и раньше завидовала ей из-за детей, Валентина, — спокойно ответила Эйден.

— Но, мама, ты еще слишком молода, чтобы иметь внуков!

Эйден Сен-Мишель зарумянилась от комплимента дочери. Зеркало подсказывало ей, что сказанное совсем не было преувеличением. Хотя беременности немного увеличили ее талию, она не была толстой, лицо оставалось гладким, как у молодой женщины. Тем не менее она ответила:

— Я уже ближе к пятидесяти, чем к сорока, Валентина, и я мать дочери, которой двадцать один год и которая сама могла бы быть матерью, если бы вышла замуж пораньше. Но увы, только я подумала, что ты устроена, как ты оказалась вдовой.

— Роберт и Анна вскоре подарят тебе внуков, мама, — с улыбкой сказала Валентина.

— Через семь месяцев, как я полагаю, — последовал ответ; серые глаза Эйден озорно блеснули.

— Так ты знала? Ах, мама! — Валентина была поражена.

— Конечно, знала, — спокойно согласилась Эйден. — Помни, Валентина, это мой дом. Здесь не происходит ничего, о чем бы я не знала. Мне докладывают прачки и остальные слуги тоже. И главная прачка была очень расстроена, когда пришла ко мне несколько недель назад. Можно было подумать, что Анна ее дочь, а не моя.

— Но ты ничего не сказала Анне, мама.

— Моя дорогая, что я могла сказать? Дело сделано, а поскольку вскоре предстояла свадьба, я не считала, что нужно расстраивать твою сестру. Кроме того, я видела, что Анна наслаждается своей маленькой тайной, — со смехом закончила Эйден.

— Папа знает?

— Боже упаси, дорогая, конечно, нет! Ты тоже не должна никому говорить об этом. Конн придет в ужас от того, что одна из его дочерей повела себя так опрометчиво. Он забывает, что его собственная жена просила у королевы его руки и что женщины в этой семье известны своей страстностью. Если я просто скажу ему о том, что его первый внук родился раньше срока, он этому поверит, благослови его Господь! Твой отец, несмотря на все свои увлечения в прошлом, невинен как ребенок. Я люблю его за это.

«Женщины в этой семье известны своей страстностью». Валентина думала над словами матери позже, гуляя по саду. Все, кроме меня, решила она грустно. Мне еще предстоит познать страсть. Конечно, я не испытывала таких чувств к Эдварду Бэрроузу, но, в конце концов, я не думаю, что сам Нед был страстным. Он никогда не смотрел на меня так, как папа смотрит на маму. Или как дядя Адам смотрит на тетю Скай.

Интересно, они занимаются любовью, не снимая ночного белья? Я никогда не видела своего мужа обнаженным, как и он меня. Ведь он всегда входил ко мне после того, как свечи были потушены. Он приходил ко мне в спальню ночью три раза в неделю, любил меня один раз, а потом уходил, не говоря ни слова. Он никогда не оставался со мной всю ночь, за исключением первой. И все же я знаю, что папа всегда спит с мамой, а дядя — с тетей. Интересно, может быть, Неду что-нибудь не нравилось, а он не мог сказать мне об этом?

— Ты хмуришься, кузина. — Глубокий мужской голос прозвучал сзади нее.

Оторвав взгляд от посыпанной гравием дорожки, на которой было сосредоточено все ее внимание, Валентина увидела своего кузена, лорда Бурка.

— Патрик, — улыбнулась она ему. — Я не слышала, как вы подошли. Где вы научились подкрадываться как кот?

— Я мог привести с собой табун оседланных лошадей, Валентина, и ты бы не услышала. Ты, кажется, размышляла о чем-то крайне неприятном. Что огорчает тебя, милая кузина? Расскажи мне, и я все исправлю. Помнишь, как мы дружили, когда ты была маленькой девочкой. — Он взял ее тонкую белую руку, и они вместе пошли по гравийной дорожке.

Хотя он был на несколько лет старше ее, они всегда были очень близки, никогда не боялись быть откровенными друг с другом и были замечательными друзьями.

Она улыбнулась ему.

— Сомневаюсь, Патрик, что вам будут интересны размышления бедной вдовы.

Патрик Бурк засмеялся.

— Тебя вряд ли можно назвать бедной вдовой, Вал. Твой муж был вполне прилично обеспечен, и мне сказали, что ты унаследовала все, что у него было. Кроме того, ты не производишь впечатления убитой горем. Ну, рассказывай. Ты моя любимая кузина, и мне интересно, что тебя беспокоит. Говори.

Она покачала головой.

— Только глупости, больше ничего. Мне не хотелось бы беспокоить вас этим.

Лорд Бурк был на четыре дюйма выше своей кузины, которая при росте в пять футов десять дюймов считалась очень высокой женщиной. Сейчас, вытянувшись в полный рост, он пристально смотрел на нее сверху вниз, с высоты своих шести футов и двух дюймов. Прядь темных волос упала ему на лоб. Его глаза поразительно голубого цвета смотрели на нее с живым интересом.

— Скажи мне, милая кузина, — осведомился он невинным голосом, — ты по-прежнему боишься щекотки? Валентина отступила на шаг в сторону.

— Патрик! Вы не посмеете.

— Скажи мне, о чем ты думаешь, Вал, — потребовал он и взял ее за руку. — Неужели твои мысли так восхитительно порочны, что ты боишься открыть их? — Когда она покраснела, он фыркнул. — Ах, девушка, твое лицо выдает тебя! Я не успокоюсь, пока ты все мне не расскажешь.

Она сделала героическую попытку освободиться.

— Нет, нет, не искушайте! Я не буду ничего рассказывать! Мои мысли принадлежат мне, и я не буду делить их с вами!

Крепко держа ее, он протянул руку к ее худеньким ребрам и начал щекотать.

— Исповедуйся, Вал, или поймешь, каким страшным будет наказание, если ты не сделаешь этого, — пригрозил он, сердито нахмурив густые черные брови.

— Патрик! Черт вас побери! — завизжала она, пытаясь ускользнуть от него. Наконец, поняв бесполезность своих попыток, она сдалась и сказала:

— Я просто думала, всегда ли женатые люди занимаются любовью, не снимая нижнего белья. Ошеломленный, он отпустил ее.

— Так поступал твой муж? — потребовал он ответа, прекрасно понимая, что не имеет права задавать такой личный вопрос.

— Да, — ответила она просто.

— Тогда он был последним дураком, — горячо сказал он, — и ничего не понимал в женской красоте. Мужчины, которых я знаю, наслаждаются, когда они an natural в постелях с женами и любовницами. И уж, конечно, в этой семье мужчины ведут себя именно так.

— Я так и думала. — Она вздохнула. — Но у меня такой маленький опыт, что я не была уверена.

— Он никогда не видел, какой тебя создал Бог? А ты его? — спросил Патрик.

Валентина покачала головой.

— Но ведь он хорошо обращался с тобой? — Он попытался заглянуть ей в глаза.

— Нед? — Она засмеялась. — Нед был добрым и хорошим человеком, Патрик, но ему недоставало страсти. Он был необычайно добр ко мне в первую брачную ночь, когда обнаружил, что мне чертовски трудно расстаться с девственностью. Он был настойчив, но добр, добр всегда. Я почему-то думаю, что между нами должно было быть еще что-то, кроме того, что было. Может быть, это потому, что мы так недолго жили вместе.

— Ты очень любила его, кузина? — спросил он тихо. Она колебалась только долю секунды, потом совершенно чистосердечно сказала:

— Патрик, мне стыдно говорить вам об этом, но я вообще не любила его. — У него был такой растерянный вид, что она пояснила:

— У мамы была глупая мысль, что, пока я не выйду замуж, не выйдет замуж ни одна из моих сестер, — начала она. — Я никогда никого не могла выбрать. Когда прошлой весной мне исполнилось двадцать лет, я поняла, что нужно скорей выходить замуж. Лорд Бэрроуз показался мне самым хорошим человеком из всех моих поклонников, поэтому я приняла его предложение. Думаю, что он был почти так же, как и я, удивлен, когда решение было принято. За всю свою жизнь я не любила ни одного мужчину. Я не понимаю, что это такое, хотя мама говорит, что женщины в нашей семье отличаются страстным темпераментом. Я, однако, не такая. Поскольку деньги Неда позволяют мне самой распоряжаться своей судьбой, не думаю, что я снова выйду замуж. Выйти замуж просто для того, чтобы выйти замуж, вещь не очень приятная. Женщина должна любить мужчину, за которого выходит замуж, и она должна выбрать мужа, руководствуясь только любовью и ничем больше, и не важно, что при этом говорят другие, чтобы убедить ее.

— Ты самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо знал, Валентина Сен-Мишель, — пылко признался Патрик. — Ты можешь завоевать любого мужчину, какого захочешь! Даже принца королевской крови!

«Господи, — думал он. — Я говорю как слезливый школьник». Казалось, это его последнее заявление не взволновало ее, и через мгновение он понял, что страсти в его голосе она просто не заметила.

Валентина легко рассмеялась.

— Увы, Патрик Бурк, у нас в Англии нет принцев, которые ищут себе жену, как их нет и в Ирландии. Ах, кузен, у вас всегда находится способ развеселить меня и прогнать скверное настроение. Спасибо за такой изящный комплимент, но думаю, что самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо видела, это ваша мать.

— В ее поколении, вероятно, — решительно признал он, — но в нашем — это ты. Вал.

— Как насчет ваших сестер, вы, вероломный негодник? — поддразнила она.

— Виллоу слишком желтая, Дейдра слишком бледная, а нос Велвет слишком длинен, — ответил он небрежно.

— Негодяй! Я расскажу вашим сестрам, как вы отзываетесь о них! Если бы любой из моих братьев так язвительно говорил обо мне, я отомстила бы ему точно так же, как ваши сестры отомстят вам за себя, милорд Бурк!

— Не выйдет, мадам, до тех пор пока у меня есть десять пальцев, чтобы щекотать тебя. — Он поднял руку и пошевелил пальцами в воздухе. — Эти пальцы являются моим тайным оружием, и они заставят тебя молчать и слушаться меня, Валентина Сен-Мишель, — объявил он.

— Ха! Вам сначала предстоит поймать меня, мой прекрасный лорд, — ответила ему Валентина. Она со всех ног помчалась по саду, а кузен побежал следом.

Она повернула к знаменитому самшитовому лабиринту, пытаясь укрыться в его зелени.

— Нечестно! Нечестно! — крикнул он, останавливаясь перед препятствием. — Проклятье, Вал, ты же знаешь, я никогда не мог найти выход из этого дурацкого лабиринта. Выходи сейчас же, скверная девчонка!

Она исчезла в лабиринте, и ее победный смех доносился из-за густых зарослей. Тихонько выругавшись, Патрик нырнул в лабиринт в поисках Валентины. Та, услышав, как он мечется в зарослях, похихикала над ним и, когда точно поняла, что он совершенно потерялся в путанице зеленых поворотов и перекрестков, легко нашла выход, поспешив к дому. До него вскоре дойдет, что ее больше там нет. Ему предстоит попотеть, пока он найдет выход из лабиринта. От удовольствия она рассмеялась.

Если она была любимой кузиной Патрика, то уж он-то наверняка был ее любимым кузеном. Хотя он на одиннадцать лет старше, они всегда были близкими друзьями. Еще маленькой девочкой она всегда тянулась к Патрику Бурку.

В молодости он много времени провел при дворе, служа пажом в семье графа Линкольна, жена которого приходилась кузиной Эйден Сен-Мишель. Когда он вырос и не мог уже быть пажом, мать послала его в Оксфорд. Он проучился там два года, затем провел год на море вместе со своим старшим братом, Мурроу. Года оказалось достаточно, чтобы он понял: море, как и покойного отца, Найла Бурка, совершенно не привлекает его. С тех пор он делил свое время между заботами о своих поместьях и двором, выполняя поручения королевы, требующие особой деликатности. Он принял участие в экспедиции графа Эссекса на Кадис в 1596 году, когда англичане захватили и разграбили этот испанский город.

Валентина встречалась со своим кузеном всякий раз, когда семья собиралась вместе. Сейчас она недоумевала, почему она никогда не обсуждала с Патриком свои проблемы с замужеством. Он всегда помогал ей найти ответы на трудные вопросы. Более того, Патрик, как и она сама, казалось, не смог найти истинную любовь.

— Валентина? — окликнула ее мать, когда она подошла к террасе. — Нашел ли тебя Патрик? Он приехал сегодня специально для того, чтобы повидаться с тобой.

— Лучше бы тебе послать кого-то, мама, чтобы ему помогли выбраться из лабиринта. Кажется, лорд Бурк снова заблудился, — рассмеялась Валентина.

— Валентина! Неужели ты никогда не повзрослеешь? — пожурила ее Эйден, но не смогла не засмеяться. Она была рада, что Валентина не растеряла жизненные силы со смертью лорда Бэрроуза. — Джемми, — окликнула она своего младшего сына, — пойди и выведи твоего бедного кузена Патрика из лабиринта.

Мальчишка с радостными воплями помчался со всех ног выполнять поручение. Неспособность их кузена найти разгадку лабиринта Перрок-Ройяла стала давнишней семейной шуткой. Все дети Сен-Мишелей, как и их кузены, к тому времени, когда им исполнялось четыре года, легко разгадывали загадку пересекающихся тропинок, за исключением Патрика.

Для него, к его разочарованию, лабиринт по-прежнему оставался головоломкой.

— Зачем, Бога ради, ты завлекла своего кузена в лабиринт, Валентина? — требовательно спросила мать.

— Я не завлекала его, мама. Я была вынуждена спасаться от него бегством. Он щекотал меня, а ты знаешь, как я боюсь щекотки. Я знала, что, если мне удастся завлечь его в лабиринт, я смогу легко спастись; просто убежать от него я, конечно, не могла. Кроме того, разве прилично для недавно овдовевшей леди в глубоком трауре бегать на виду у всех от своего преследователя по лужайке? Думаю, мне надо с большей осмотрительностью относиться к своей репутации, мама.

— Я рада, что ты заботишься о приличиях, моя дорогая, хотя твои методы несколько необычны, — пробормотала Эйден.

— Надеюсь, что ты защитишь меня, мама, когда Джемми поможет выбраться моему кузену из заточения, — озорно сказала Валентина.

Увидев, что ее племянник решительно направляется к ним с другого конца сада, Эйден взяла свою дочь под руку и торопливо увела в дом.

— Уверена, что Патрику не захочется мстить нам, если мы надежно спрячемся в доме, — сказала она.

— Ах, мама, как хорошо видеть, что ты по-прежнему хочешь защитить меня.

— Я всегда оберегала тебя, Валентина. С младенчества я оберегала тебя, хотя ты была еще слишком мала, чтобы помнить об этом, — последовал ответ.

— Знаю, — сказала Валентина. — Нен по меньшей мере — тысячу раз рассказывала историю моего похищения. И Венда тоже, потому что она также принимала участие на начальной стадии этого приключения.

— Да, это так, — сказала Эйден с улыбкой, — но именно верная Нен вынесла твое пленение в Ирландии и мучилась у моего дедушки Фитцджеральда и его семьи. Это она вынянчила тебя и сохранила тебе жизнь, пока я смогла добраться до тебя. Все-таки я спасла тебя, до того как смог приехать твой отец. В это время я встретила лорда Глина, который прятал меня от Фитцджеральдов и их гнева за крепкими стенами Глишгчннона до тех пор, пока за нами не приехал Конн. А теперь вот Бевин выходит замуж за молодого Генри Стерминстера. названного в честь отца и его наследника. Когда-нибудь моя дочь станет хозяйкой этого замечательного замка. Мне с трудом верится в это.

— Ты хорошо пристроила своих дочерей, мама. Анна когда-нибудь станет хозяйкой Холли-Хилла, а Бевин получит ирландский замок. Когда-нибудь ты должна будешь найти какого-нибудь графа для Мегги, потому что она намерена устроить самую великолепную из всех свадеб. Только ради графа можно пойти на такие расходы. — подзадорила Валентина мать.

— Ну а как насчет тебя, моя дорогая? — спросила Эйден. — Когда-нибудь ты тоже захочешь выйти замуж.

— О нет, мама! Со мной это больше не произойдет. Когда вы поймете, что я белая ворона в вашей семье? Ни один мужчина никогда не затронул моего сердца и сомневаюсь, что когда-нибудь вообще такое произойдет. Я вышла замуж за лорда Бэрроуза, чтобы угодить тебе и отцу, и, хотя он был хорошим человеком, это была ужасная ошибка. Ее я не повторю никогда, если у меня не будет любви такой же, как между тобой и отцом. Я не соглашусь на меньшее и не буду твердить себе, что обязана быть счастливой. Это никогда не повторится!

Эйден Сен-Мишель не сказала ничего. Она на самом деле ничего не могла придумать, чтобы опровергнуть доводы дочери.

Она понимала, что Валентина не любила Эдварда Бэрроуза. Тем не менее не находила подходящей причины, чтобы расстроить брак, если Валентина согласилась на него. Поэтому Эйден закрыла глаза на происходящее и позволила свадьбе состояться. В свои двадцать лет Валентина была несколько старовата для первого брака.

Эйден сама вышла замуж далеко не молоденькой девушкой. Однако она понимала, что у нее были смягчающие обстоятельства, которых не было у ее дочери. Эйден не приходило в голову, что в заботах о престарелом отце она сама расцвела несколько позже положенного срока. Ее старший ребенок, во многом так похожий на нее, мог быть цветком, который тоже расцветает с опозданием. Но она не задумывалась над этим, и то, что Валентина не находила любимого человека, беспокоило ее.

Однако сейчас Эйден Сен-Мишель, леди Блисс, мало думала о своей овдовевшей дочери. Позже будет время заняться проблемами Валентины. А пока надо готовиться к свадьбе третьей дочери. Свадьба должна быть грандиозной. Эйден серьезно сомневалась, есть ли другая такая мать, которой удалось бы удачно выдать замуж трех дочерей в течение шести месяцев.

Летом 1569 года Конн О'Малли отвез свою семью на остров Иннисфан в родовой дом О'Малли из Мид-Коннота[6] повидаться с их бабушкой Анной О'Малли. В тот год ей исполнилось шестьдесят. Увидев бедность, в которой жила его мать, Конн хотел забрать ее с собой в Англию, но та не поехала. Ее теплые, карие глаза смотрели благожелательно, когда она сказала ему:

— Я родилась в Ирландии. Я всю жизнь прожила здесь. Я умру здесь. И больше не буду говорить об этом, Конн.

Он примирился с ее решением, хотя был очень недоволен этим. Из-за своего безрассудства и глупости его братья потеряли все свои сбережения, которые нажили за годы плавания на кораблях во славу Англии, наводя ужас на гордых донов вдоль Испанского Мейна. Расстроенные своими потерями, обвиняя всех, кроме самих себя, и особенно Елизавету Тюдор и тех, кто стоял за ней, Брайан, Шон и Симус О'Малли в то время занимались мелким пиратством на побережьях Ирландии, между Ирландией и Шотландией. Летом 1596 года они уже спутались с графом Тиронским и его повстанцами. Конн знал, что это безнадежное дело, и боялся, что их действия могут осложнить жизнь матери.

Именно летом 1596 года Бенин Сен-Мишель, которой тогда было одиннадцать, познакомилась со старшим сыном лорда Глина, Генри Стерминстером. Будущему хозяину Глиншеннона было семнадцать лет, и он только что закончил образование во Франции. Он считал себя достаточно умудренным жизнью, но один только взгляд на Бевин Сен-Мишель, которой от ее бабушки Фитцджеральд достались прекрасные каштановые волосы и светло-голубые глаза, заставил Генри Стерминстера лишиться покоя. Он сказал родителям, которые серьезно задумывались о его браке с одной из его кузин, что он не возьмет в жены никого, кроме леди Сен-Мишель. Видя его непреклонность, они согласились, поскольку никаких недостатков не числилось ни за девочкой, ни за ее семьей.

Однако Бевин не была готова относиться к этому серьезно. Она находилась в переходном возрасте между детством и зрелостью, и страстные признания Генри в вечной любви пугали ее. Он понял свою ошибку и стал с ней более нежен. К концу лета Бевин была почти влюблена. Она провела два следующих лета в замке Глиншеннон, привыкая к будущим родственникам и все больше влюбляясь в Генри.

Летом 1599 года граф Эссекс привел в Ирландию армию в семнадцать тысяч человек, чтобы усмирить графа Тирона, который с помощью Испании организовал самое серьезное за многие годы выступление против Англии. Испанцам была безразлична судьба ирландцев. Они просто использовали хороший случай припугнуть английскую королеву. Несмотря на наличие армии и его огромные возможности, он не представлял угрозы для испанцев, потому что едва рискнул бы продвинуться дальше Дублин-Пейла[7]. Все же это было неподходящее время, чтобы отправляться в Ирландию. Леди Глин и ее старший сын решили приехать в Англию на корабле, принадлежащем О'Малли и Смоллу, чтобы Генри Стерминстер мог формально обручиться с госпожой Бевин Сен-Мишель.

Сейчас, на двадцатый день октября 1600 года, огромная толпа гостей собралась в Перрок-Ройяле, чтобы присутствовать на свадьбе молодой пары. К семье на этот раз присоединилось все соседнее дворянство и несколько друзей Сен-Мишелей из окружения королевы. Когда-то лорд Блисс был близок ко двору Елизаветы Тюдор, но несколькими годами раньше, еще до рождения Джемми, они перестали ездить в Лондон даже на новогодние праздники.

Сияющая Бевин с диадемой из бриллиантов и жемчугов на голове и длинными, развевающимися на теплом осеннем ветерке волосами была в атласном платье цвета густых сливок, щедро расшитом бриллиантами, жемчугом и золотой нитью. Ее сопровождала младшая сестра Маргарет и несколько молодых кузин: Сибилла Гордон, Мэри Элизабет Эдварде, Телия и Пенелопа Блейкли. Подружки невесты были одеты в ярко-желтые шелковые платья и держали в руках букеты белых роз, перевязанные золотыми лентами.

Празднества и пир, последовавшие за церемонией бракосочетания, продлились до позднего вечера. Большой зал Перрок-Ройяла долго еще звенел от смеха и забав уже после того, как жениха и невесту уложили в кровать с подобающими церемониями и грубыми шуточками.

Когда на следующий день последние гости наконец уехали, Эйден повернулась к мужу со вздохом облегчения:

— Слава Богу, что Мегги только двенадцать! По крайней мере года три мне не нужно будет устраивать свадьбу.

— А как насчет Валентины? — спросил жену лорд Блисс.

— Когда женщина выходит замуж во второй раз, дело обстоит по-другому. Кроме того, наша старшая дочь говорит, что она не собирается снова выходить замуж. Конечно, я не верю ей, но вполне достаточно того, что она сама верит в это. Валентине нужно время, чтобы разобраться в себе, Конн. Мы ошибались, толкая ее на этот поспешный брак с лордом Бэрроузом. Сейчас я понимаю это.

— Она была несчастлива с ним?

— Не несчастлива, но и счастливой тоже не была. Она признается, что вышла замуж просто для того, чтобы угодить нам, и это огорчает меня. Кони. — Эйден положила голову на плечо мужу и глубоко вздохнула. — Нам так повезло, что мы любим друг друга, и я хотела, чтобы Валентина нашла себе такую счастливую судьбу, как и я, моя радость.

Лорд Блисс согласился со своей женой. Подобно Эйден, Конн не знал, как поступать со своей старшей дочерью. Учиться снова ей было уже поздно. Обязанности по управлению Перрок-Ройялем лежали наледи Блисс. Казалось, что для Валентины нет места в доме. С другой стороны. Кони и Эйден решили, что их дочь слишком молода, чтобы вернуться в дом своего покойного мужа, но, даже если бы и нашлась подходящая компаньонка для нее, суть дела состояла в том, что дел у Валентины в Хилл-Корте было бы еще меньше, чем в Перрок-Ройяле.

— Отправьте-ка ее ко двору, — сказала Скай О'Малли де Мариско, когда ее брат поделился тревогой со старшей сестрой во время совместного семейного рождественского праздника. — Я удивлена, что вы с Эйден не подумали об этом. И Анна, и Бевин служили какое-то время королеве. Все женщины в нашей семье делали это, за исключением тех, которые еще слишком молоды, и Валентины. Двор — самое подходящее для нее место.

— Ты уже много лет не была при дворе, — сказал Кони. — Сейчас он не такой, как раньше.

— Только то, что мне все еще запрещается появляться перед Бесс[8], не означает, что я не знаю ничего о том, что творится при дворе, — лукаво улыбнулась Скай.

Она только что отпраздновала свое шестидесятилетие, но казалась гораздо моложе.

Скай держалась прямо, и ее блестящие волосы были по-прежнему черными, не считая тоненьких серебряных прядей на висках. Ее ирландские голубые глаза не выцвели, и, как всегда, взгляд их был открытым.

— Валентина никогда не хотела быть при дворе, — ответил Конн. — Она всегда предпочитала жить в деревне. По характеру она очень похожа на Эйден.

— С немалой долей упрямства О'Малли, — последовал едкий ответ. — Послушай меня, Конн. Валентина не сможет принять решение, не побыв некоторое время при дворе. Быть представленной ко двору совсем не так интересно, как в наши дни. Бесс почти семьдесят, и вокруг нее уже кружат акулы. Хотя она не называет престолонаследника из страха быть свергнутой из-за возраста, Джеймс Стюарт[9] будет в конечном счете королем Англии. Тем временем, брат мой, славные дни нашей юности давно миновали. Конечно, Валентина должна отправиться ко двору. Жить во времена Бесс Тюдор и не знать ее было бы преступлением. Моя племянница просто застенчива, как и твоя Эйден. Если бы старый лорд Блисс не умер и не оставил Эйден под присмотром королевы, она, наверное, никогда бы не уехала из своего любимого Перрок-Ройяла и вы бы не встретились, дорогой Конн. Подумай, какое счастье ты бы пропустил. Подумай об этом как следует. Валентине тоже надо призадуматься. Возможно, настоящая любовь ждет ее при дворе. Если она не поедет, скорее всего она никогда не сможет найти ее.

Лорд и леди Блисс не стали долго ждать и обсудили этот вопрос со своей овдовевшей дочерью. К их великому удивлению, она согласилась с тетей Скай. Она отказывалась служить при дворе, когда была моложе, но сейчас положение ее изменилось. Оставаясь дома, она ничего не выигрывала. Брак с Эдвардом Бэрроузом не принес ей счастья. Она отправится ко двору и поищет там свою судьбу.

В доме поднялась суматоха, начали собирать сундуки и ящики леди Бэрроуз. Мег Финей, старшая камеристка Эйден, командовала сборами.

— Разве я не была при дворе с моей госпожой, прежде чем она вышла замуж? — вопрошала она других слуг с видом превосходства. — Я знаю, какие вещи требуются при дворе.

Из, Королевского Молверна на помощь приехала камеристка леди де Мариско, Дейзи Келли. Она была гораздо лучше осведомлена о нравах двора, чем старая Мег, ведь Скай О'Малли де Мариско провела много времени на службе у королевы. Не обижая колючую Мег, она помогала ей, и ее помощь была оценена по достоинству. Старая Мег редко вставала с постели в эти дни, мучаясь болями в суставах.

Платья леди Бэрроуз, нижнее белье, ночные принадлежности, меха и плащи, драгоценности и постельное белье были тщательно уложены. Вместе с пуховыми подушками упаковали небольшую дубовую лохань для мытья. У Валентины будет своя карета с лошадьми и кучер, а также верховые лошади. Ее кузина Виллоу, графиня Альсестерская, невероятно гордившаяся тем, что принадлежит к людям, которым доверяет королева, должна была представить ее при дворе.

Среди королевских фрейлин уже было найдено место для Валентины — одна из фрейлин уехала в Йорк на рождество, серьезно простудилась и совершенно неожиданно умерла. Узнав об этом, Виллоу немедленно стала просить леди Хауард, графиню Ноттингем, предложить на это место ее кузину.

— Хотя моей кузине всего двадцать, мадам, она очень серьезная и образованная женщина, — сказала Виллоу.

— Вы говорите, она вдова?

— Да, мадам. Вдова лорда Бэрроуза из Хилл-Корта в Оксфордшире. Они были женаты очень короткое время, нет ни детей, ни других препятствий, которые могли бы помешать леди Бэрроуз служить ее величеству.

Виллоу знала, что сейчас королева не любит перемен, и энергично искала возможность представить Валентину в наиболее выгодном для нее свете.

Леди Хауард, урожденная Кэтрин Кэрн, дочь покойного кузена королевы Генри Кэрна, лорда Хандстона, не припомнила лорда Бэрроуза.

— Кто родители вашей кузины? — спросила она.

— Ее отец — брат моей матери, урожденный О'Малли, но известный все эти годы как Конн Сен-Мишель, лорд Блисс. Ее мать — единственная дочь покойного Пейтона Сен-Мишеля, бывшего лорда Блисса, — ответила Виллоу.

— Конн О'Малли! — Воспоминание заставило губы леди Хауард расплыться в улыбке. — Его называли самым красивым мужчиной при дворе. Он стал причиной ужасного скандала, и королева женила его на какой-то наследнице и отослала от двора. Позже ему позволили вернуться, но я не видела его много лет. Он был очаровательным мужчиной! — Тут добрая женщина спохватилась и спросила:

— Итак, он остепенился, не правда ли?

— Образцовый муж и отец семерых детей, — сказала Виллоу, слегка улыбаясь.

Дядя Конн производил самое потрясающее впечатление на придворных дам определенного возраста, хотя она сама не была свидетелем этому.

— Ну, — сказала графиня Ноттингем, — вы не легкомысленная женщина, леди Эдварде, и я не могу припомнить, чтобы вы когда-либо просили за родственника или за друга. Вы можете поручиться за поведение вашей кузины?

— Конечно, мадам, но в этом нет необходимости. Валентина очень осмотрительная женщина, какой была и ее мать, когда служила королеве.

— Эйден Сен-Мишель! — задумалась леди Хауард и нахмурилась, копаясь в своей памяти. — Такая высокая, довольно некрасивая девушка?

— Да, мадам.

— Я помню ее, хотя и смутно, — сказала графиня. — Я также вспоминаю, что жена Линкольна была ее дальней родственницей, Когда она поняла, что девушка и ее наследство ускользнули от нее, она ужасно расстроилась. Ваша кузина такая же некрасивая, как и ее мать?

— Нет, мадам. Она, как и все дети моего дяди, скорее похожа на него, — ответила Виллоу.

Этот разговор произошел в последний день декабря, и, как только место для Валентины было обеспечено, Виллоу послала гонца к своей матери в Королевский Молверн. На седьмой день января 1601 года, сразу после крещенских праздников, Валентина, леди Бэрроуз, рассталась со своим родным домом во второй раз за последние полгода. В прошлый раз она уезжала как невеста. Сейчас она ехала искать свое счастье.

Слуги, многих из которых Валентина знала с детства, выстроились, чтобы пожелать ей доброго пути: Бил — дворецкий семьи, которому сейчас было около семидесяти, но который по-прежнему лучше многих других исполнял свои обязанности; его жена, экономка, которая по-прежнему служила семье и которая выстроила горничных для прощания; Эрвина, толстая кухарка, и Леома, прачка, — они плакали, не стыдясь своих слез, и обнимали леди Бэрроуз. Валентине казалось, что они больше переживают сейчас, когда она отъезжает ко двору, чем раньше, когда она выходила замуж. Мартин, кучер, давал строгие наставления Тэму, своему помощнику, потому что именно Тэм должен был править каретой леди Бэрроуз. Ее собственный кучер никогда не был в Лондоне и явно боялся этой поездки. Он останется в Перрок-Ройяле помогать Мартину вместо Тэма.

Эйден обняла дочь.

— Запомни, королеве не понравится, если ты будешь слишком выделяться, моя дорогая. Она может быть раздражительной, но у нее доброе сердце.

— Она сука, и у нее хорошая память на ошибки, оскорбления или на неуважение, — резко бросила Скай. — Она восхищается умными женщинами, поэтому не бойся дать ей понять, что у тебя есть мозги.

— Помни о своем поведении, — наставляла Эйден Валентину. — Помни, что есть ты должна изящно.

— Остерегайся джентльменов, — продолжала Скай. — Большинство из них будут необыкновенно обворожительны, но совершенно неискренни. Они приложат все усилия, чтобы совратить тебя, не важно, женаты они или холосты. Женатые мужчины хуже всего. И очень немногим холостякам можно уделять свое время. Ты сама узнаешь кому.

— Следи за тем, чтобы твои платья и нижнее белье были чистыми и без пятен, — беспокоилась Эйден. — Неряшливый вид вызовет неблагосклонность королевы.

— Береги свое доброе имя, — говорила Скай. — Не сплетничай о других, хотя они наверняка будут сплетничать о тебе. Если будешь осторожна, не дашь другим повода для сплетен, хотя всегда найдут что сказать. — Она засмеялась, — И то, что ты услышишь про других, Валентина, держи при себе.

— Можно нам ехать? — спросил Патрик Бурк, который сопровождал свою кузину. — Я проведу несколько следующих месяцев при дворе и обещаю приглядеть за этим невинным созданием.

Карета и эскорт из шести вооруженных мужчин с грохотом отъехали от увитого плющом дома из серого камня с острой крышей из котсуолдской[10] черепицы. День выдался холодным, но ясным. От озера, покрытого льдом, отражался яркий солнечный свет, но на земле снега было мало. Высунувшись из окна кареты, чтобы посмотреть на любимый дом, Валентина не могла подавить нервное возбуждение.

— Забирайся внутрь, — предупредил ее ехавший верхом Патрик. — Вывалишься из кареты.

Валентина показала ему язык, но подчинилась, подняла окно и надежно закрепила его на кожаных петлях.

— Ну, ладно, — обратилась она вслух к проплывающей за окном местности, устраиваясь на сиденье кареты, — хуже не будет!

— Что может быть хуже? — пробормотала Нен, ее беспокойная камеристка.

— То, что уготовано для меня сейчас. В прошлый раз я уехала из дома, чтобы через месяц вернуться туда вдовой. Это путешествие, — сказала она с удовольствием, — может послужить началом настоящего приключения для нас!

— Бог да не допустит этого, миледи! — ответила Нен, тараща глаза в ужасе. — Я не искательница приключений, и мне хватит переживаний на всю жизнь еще с тех пор, когда вы были младенцем. Я вышла замуж за Гарри Била, подарила ему трех здоровых детей, двое из них были мальчиками, потом мне пришлось похоронить своего доброго мужа, а ведь я надеялась дожить с ним вместе до глубокой старости. С меня хватит приключений, миледи. Вы просто едете в Лондон, хорошо послужите королеве и найдете себе нового мужа. Разве не для этого предназначена женщина? Для мужа и для детей.

— Почему ты так говоришь, Нен, — поддразнила Валентина свою преданную служанку, — где же твоя отчаянная храбрость?

— Я оставила ее в Ирландии двадцать лет тому назад, миледи, — угрюмо ответила Йен.

— Ну так тебе лучше снова обрести ее, Нен, — озорно предупредила ее хозяйка. — Всю свою жизнь я была маленькой провинциальной девочкой. Проводила все время в мечтах о любви, которой для меня не существует, и никогда не находила времени для легкомысленных занятий. Вот зачем я еду ко двору, Нен. Для развлечений! Только для развлечений! — Объявив свои намерения потрясенной камеристке, Валентина откинулась на сиденье. На ее прекрасном лице появилась улыбка, которую Нен никогда раньше не видела.

— Боже, помоги нам обеим! — сказала служанка. — Но вы говорите точно, как ваша тетя Скай.

Часть 2. ДВОР КОРОЛЕВЫ. 1601 год

Глава 2

Двор… Он оказался совсем не таким, каким она ожидала найти его. Всю свою жизнь она слышала многочисленные рассказы своей тетки и родителей об их невероятных приключениях при дворе королевы Елизаветы. Ее кузины восторженно рассказывали о красочной, полной приключений жизни на этой социальной вершине мира. Было странно пытаться перенести эти сказки прошлого на то, что обнаружила Валентина. Двор лишился прежнего оживления. Он был печальным, иногда отчаянно скучным местом безнадежных ошибок и теней прошлых побед, местом, населенным призраками. Беспокойные ожидания будущих перемен носились в воздухе, — перемен, в которых Елизавете Тюдор не было места.

Многие из знаменитых мужей, окружавших Елизавету подобно жемчужинам вокруг бесценного бриллианта, уже ушли.

Смерть Роберта Дадли, графа Лестера[11] осенью 1588 года привнесла горечь в торжество Елизаветы Тюдор по поводу великой победы Англии над Испанской Армадой[12]. Сэр Френсис Уэлсингем[13] умер в 1590 году, на год раньше сэра Кристофера Хаттона, умершего в 1591 году.

Кузен королевы Генри Кэрн, лорд Хандстон, умер в 1596 году. Он был сыном Мэри Болейн, тетки королевы, и, как подозревали, Генриха VIII[14], потому что Мэри Болейн побывала в постели короля задолго до того, как ее сестра Анна вернулась домой из Франции, чтобы покорить сердце Генриха Тюдора. Елизавета очень нежно относилась к Генри, несмотря на все слухи о нем, а лорд Хандстон был неизменно предан королеве.

Однако последовала еще одна смерть, которая по-прежнему вызывала слезы на ее глазах. Уильям Сесил, лорд Берли[15] скончался 4 августа 1598 года. Сесил был ее любимым другом, ее на диво умным министром иностранных дел, который работал с ней с самого начала, и который всегда ставил на первое место интересы королевы. Однако лорд Берли оставил королеве самое драгоценное наследство — своего еще более умного второго сына, сэра Роберта Сесила.

Роберт Сесил был маленьким горбуном. Ему отчаянно не повезло с внешностью, однако он был достойным наследником своего отца и Френсиса Уэлсингема. Хотя Роберт Сесил впервые был выдвинут в парламент, когда ему было только восемнадцать, и быстро возвысился в правительстве королевы благодаря не только семейным связям, но и своим выдающимся способностям, он чувствовал себя, как дома, в веселом мире театра. Его часто видели в театре «Глобус» на представлениях пьес Уильяма Шекспира и Кристофера Марло[16]. Сесил был человеком, который любил азартные игры с высокими ставками и аристократическое общество, к которому он принадлежал. Королева звала его Пигмеем — прозвище, которое он ненавидел, но никто, кроме Елизаветы не осмеливался пользоваться им в его присутствии.

Скачет вприпрыжку маленький Сесил.

Корона и двор — все в его власти…

— распевали авторы баллад на улицах Лондона. Уродливая внешность Роберта Сесила делала его весьма непопулярным среди простого народа, которому нравилось иметь в любимцах людей высоких, красивых и галантных, как граф Эссекс. Тем не менее он без усилий заставлял забыть о своей внешности тех, у кого было время поближе узнать его, потому что был умен и любезен. Как и его отец, сэр Роберт был, безусловно, предан королеве и Англии. И если его хоть капельку волновало, что о нем думают другие, он не показывал этого.

По мере того как королева старела, Роберт Сесил видел свой прямой долг в том, чтобы проследить за безболезненной передачей власти от одного монарха к другому, так, чтобы Елизавета Тюдор не поняла, чем он занимается.

Именно в такой двор, двор выжидающий, двор, за внешним спокойствием которого скрывались непрекращающиеся интрига и страстное желание разделаться с прошлым и приблизиться к будущему, попала овдовевшая леди Бэрроуз, наивно ищущая свое счастье.

До Лондона они доехали без происшествий и сразу отправились в Гринвуд-Хаус, который принадлежал матери Патрика и был местом, где семья останавливалась, приезжая в город. Дом окружали луга, раскинувшиеся вдоль берега Темзы. Они хотели отдохнуть один день, прежде чем Валентина отправится исполнять свои новые обязанности.

Резиденция королевы — Уайтхолл, как и ее любимый Гринвич, располагался на берегах Темзы. Когда-то Уайтхолл был известен под названием Йорк-Плейс. Томас Вулзи[17], прозванный своими современниками «самым гордым из всех когда-либо живших прелатов», после того как Генрих VIII сделал его архиепископом Йоркским, занял двухэтажный дом и расстроил его до величественного дворца. В конце 1529 года Вулзи в попытке сохранить убывающую благосклонность к нему короля подарил Генриху Йорк-Плейс, который король переименовал в Уайтхолл.

Генрих Тюдор приобрел земли вокруг Уайтхолла и построил обширный дворец на площади в двадцать четыре акра. Там были арены для петушиных боев, арена для турниров, теннисные корты, помещение, где аристократы играли в кожаный мяч, аллея для игры в кегли, сады и несколько других зданий для развлечений и спорта. К несчастью, территория дворца была разделена большой улицей, идущей от Вестминстера к Чаринг-Кросс. Улицу нельзя было закрыть, и, хотя основные сооружения дворца тянулись вдоль реки, чтобы попасть в другую его половину, нужно было пересечь улицу.

Патрик Бурк хотел повести свою кузину в театр в первый же день ее пребывания в Лондоне, но Валентина отклонила это предложение, сославшись на утомительность поездки.

— Возможно, ты права, кузина, — согласился лорд Бурк. — Лучше отдохнуть, пока можно, потому что старая Бесс будет свирепо гонять тебя. Как новенькой, тебе будут давать самые неприятные поручения. Однако прими мой совет и не позволяй фрейлинам командовать тобой, потому что ты выше их по положению.

Королевский двор включал огромное количество людей, среди них было шесть незамужних фрейлин и шесть замужних женщин или вдов, которые были придворными дамами ее величества. В их обязанности входило развлекать королеву и держать ее в курсе происходящего, успокаивать ее, играть с ней в карты, льстить ей и тешить ее. Женщины королевы знали Елизавету Тюдор лучше, чем кто бы то ни было, хотя некоторым из них хотелось бы отказаться от этой сомнительной чести.

— Я буду жить во дворце? — осведомилась Валентина у своего все знающего кузена.

— Они найдут какое-нибудь жилье для тебя, в этом я уверен, но не ожидай ничего пышного. Вал. Ты должна помнить, что ты самая младшая из королевских фрейлин и получила свое назначение только благодаря случаю и исключительно большой удаче. Ты займешь место среди высокопоставленных дам, сверстниц королевы, они знают ее долгие годы: леди Дадли, вдовствующая графиня, графиня Варвик, леди Скруп, леди Хауард, графиня Ноттингем, которая достала тебе это место по просьбе Виллоу. Тебе очень повезло, кузина.

Ее раздражало то, о чем он говорил, но все же Патрик бывал при дворе еще с тех пор, когда был ребенком. Ему было видней, поэтому Валентина поборола свою гордость и спросила его:

— Что еще вы можете рассказать мне, Пачрик?

— Гринвуд будет твоим домом, как и для всех нас, за исключением Робина, у которого есть свой большой городской дом по соседству. Держи большинство своих вещей здесь, чтобы их не украли.

— Украли? — Валентина была потрясена.

— Дела при дворе сейчас обстоят не так, как прежде, — был его ответ. — Бери с собой только смену одежды и держи драгоценности при себе, иначе ты рискуешь потерять их. Нен не может весь день сторожить твои вещи. Здесь они будут в безопасности. Когда королева будет выезжать куда-нибудь, тебе придется брать с собой больше туалетов в зависимости от того, как далеко от Лондона она удаляется.

— Она стара, чтобы много путешествовать, — вставила леди Бэрроуз.

Патрик взорвался от смеха.

— Тебе лучше не упоминать о возрасте, особенно о королевском, если хочешь сохранить свое место, кузина. Бесс, может быть, и стара, но возраст ничуть не тяготит ее. Она каждый день гуляет, даже ездит верхом и утомляет своих фрейлин, которые еще моложе, чем ты. Вал. Тебе придется потрудиться, чтобы не отстать от нее! Единственное, что может остановить ее, — это смерть. А королева еще не готова сдаться смерти, что бы там ни болтали по этому поводу.

На следующее утро лорд Бурк на семейной яхте отвез свою кузину в Уайтхолл. Причаливая к лестнице около дворца, они увидели наверху Виллоу, нетерпеливо махавшую им рукой.

— Торопитесь! Торопитесь! — кричала она, когда они поднимались по лестнице.

— Я уверен, что мы не опоздали, — сказал Патрик сестре.

— Вы не опоздали, но мне нужно время осмотреть платье Валентины и рассказать ей самые свежие сплетни. Понимаешь ли ты, Патрик, что никто в нашей семье, кроме графини Линмут, не служил королеве в качестве придворной дамы? О, мы все были фрейлинами, но придворной дамой…

— Великий Боже, Виллоу! Если ты считаешь это место таким заманчивым, почему бы тебе самой не занять его? — спросил Патрик.

— Стать придворной дамой? Ты с ума сошел? У меня есть семья, которая для меня важна, брат. Бедный Джеймс не может прожить без меня, и неужели ты забыл о моих крошках? Вы, холостяки, все одинаковы! Никакого уважения к обязанностям женщины. — Виллоу вздохнула, поправив выбившуюся прядь темных волос.

Она привела их в маленькую приемную и, не обращая внимания на своего младшего брата, обратилась к Валентине:

— Ну, кузина, дай-ка мне посмотреть на тебя. Валентина осторожно сняла подбитый мехом темно-серый плащ и передала его Патрику. На ней было черное бархатное платье с юбкой колоколом, которая расходилась спереди и открывала черную парчовую нижнюю юбку с цветами, вышитыми золотой нитью и украшенными жемчугом и блестящими черными бусинками. Пышные рукава ее платья были украшены черными шелковыми лентами, каждая из которых была обшита маленькими жемчужинами. Манжеты были обшиты кружевными рюшами. Вырез платья был необычайно низок, что заставило Патрика задержать дыхание, потому что грудь у его кузины была замечательной.

— Разве вырез должен быть таким глубоким? — резко спросил он.

— Большинство женщин сейчас открывают практически всю грудь целиком, — возразила Виллоу. — Вырез Валентины как раз соответствует моде. Кроме того, у нее прекрасная грудь. Не будь таким старомодным, Патрик. — Виллоу продолжала рассматривать кузину, потом с удовлетворением кивнула.

Фижмы придавали юбкам Валентины необходимую жесткость линий. Лиф ее платья подчеркивал осиную талию и заканчивался спереди опущенным вниз мысом. Лиф был так же изысканно украшен, как и нижняя юбка. Талию обвивала изящная золотая цепочка, с которой свисали футляр для иголок, маленькие золотые часы и футлярчик для ароматического шарика.

Нен уложила волосы хозяйки в простую, но элегантную прическу, которой оказывали предпочтение женщины в семье Валентины. Волосы разделили пробором посредине, собрали в узел на затылке и украсили нитками жемчуга — узором, который повторялся в остальных украшениях Валентины. На каждом пальце красовалось по кольцу; на хрупкой шее мерцало ожерелье из жемчуга и черных блестящих бусин, в ушах длинные серьги с большими, причудливой формы жемчужинами.

Леди Бэрроуз являла картину состоятельной и почтенной вдовы.

— Ты само совершенство, — сказала Виллоу. — Твое платье свидетельствует о твоем хорошем воспитании, но тем не менее оно не затмит одеяния королевы.

— Твоя мать сказала мне, что это единственная вещь, которую я никогда не должна делать, — ответила Валентина.

— Жаль, что мать не усвоила этот урок раньше, — едко заметила Виллоу.

— Наша мать просто нашла причину поссориться с королевой, — сказал Патрик, защищая Скай. — Господи, Виллоу, ты разговариваешь прямо как англичанка!

— Я и есть англичанка, — раздраженно ответила Виллоу.

— Твоя мать ирландка, а твой отец испанец, — возразил он.

— Я родилась в Англии, в Рен-Корте, братец, — напомнила Виллоу. — Я всю свою жизнь прожила в Англии. Мой муж англичанин. Мои дети англичане, и я, будь ты проклят, тоже англичанка! Что касается тебя, Патрик Бурк, ты сам настоящий англичанин, несмотря на то что твой отец был ирландцем. Ты жил в этой стране с детства, и тебе принадлежат английские земли. Я не заметила, чтобы тебе очень хотелось присоединиться к графу Тироны и его повстанцам. Для этого ты слишком благополучный английский милорд!

— Будь ты проклята, Виллоу! Я почти решил…

— Хватит! — крикнула Валентина, вставая между сцепившимися сводным братом и сестрой. — Я не допущу, чтобы вы ссорились! Какое имеет значение, англичане мы или ирландцы? Мы одна семья и только это важно. — Она обратилась к лорду Бурку. — Теперь помолчите, кузен. Не говорите больше ни одного слова. — Она снова повернулась к Виллоу:

— Проводи меня, пожалуйста, к королеве. Не годится опаздывать на нашу первую встречу. Я не могу позволить, чтобы ее величество плохо думала обо мне.

— У девчонки ума больше, чем у любого из нас, — пробормотал Патрик.

Виллоу не обратила на него никакого внимания.

— Пойдем, кузина Валентина, — сказала она. — Я уверена, что у лорда Бурка найдутся другие дела. — И, даже не посмотрев на младшего брата, она повела леди Бэрроуз в апартаменты королевы.

Их встретили любопытные взгляды фрейлин, окружавших королеву. Молодые женщины считали невыносимо скучной свою жизнь при дворе, которая оживлялась лишь свиданиями с джентльменами. В течение последних нескольких лет эти молодые девушки из хороших семей, которые были выбраны для службы при дворе Елизаветы Тюдор, являлись причинами нескольких скандалов. Менее чем два года назад красивая, маленькая Элизабет Вернон оказалась беременной от графа Саутгемптона. Королева была взбешена поведением своей тезки, хотя позднее граф женился на девушке. И сейчас, именно в день прибытия Валентины, среди фрейлин готов был разразиться новый скандал.

Леди Дадли, вдовствующая графиня Варвик, поспешила навстречу со словами:

— Слава Богу, что вы пришли, леди Эдварде! Королева неистовствует! Мэри Фиттон беременна! — Она перевела взгляд на Валентину. — Это ваша кузина?

— Да, мадам. Это старшая дочь моего дяди, Валентина, леди Бэрроуз, вдова. — Она умирала от желания расспросить о вновь разразившемся скандале, но леди Дадли уже вела их в личные апартаменты королевы.

Служанка открыла дверь и впустила их, и они сразу услышали высокий, пронзительный голос:

— Ничего не говорите мне, кроме имени виновного, хотя как будто я не знаю, кто он! Это Уилл Герберт, верно, — королева впилась взглядом в рыдающую девушку, стоящую перед ней на коленях, и Валентина получила возможность первый раз рассмотреть Елизавету Тюдор, которую гораздо больше интересовала Мэри Фиттон, чем ее гости.

Вид королевы представлял собой поразительное сочетание контрастов. Тело ее сохранило стройность, движения — грациозность и порывистость, прекрасные руки были необычайно изящны. Но вытянутое, худое лицо было старым. Ее красивые, темно-серые глаза на самом деле казались черными и были по-прежнему блестящими и живыми, однако они глубоко запали, а нос, когда-то длинный и изящный, заметно потолстел с годами. Кожа оставалась очень белой или, возможно, казалась такой из-за ослепительно рыжего парика королевы.

Елизавету Тюдор переполняла нервная энергия, особенно заметная в минуты гнева. Она расхаживала по комнате, обрушивая ярость на беспомощную госпожу Фиттон.

— Прошлым летом! Прошлым летом на свадьбе сына Вустера и леди Анны Рассел! Вы помните это? Да! Вы помните, моя застенчивая шлюха! Именно там вы и остальные проститутки, которые зовутся моими фрейлинами, изобрели этот глупый танец. Я спросила вас, какое чувство вы выражаете в этом танце, не так ли? А вы ответили с жеманной ухмылкой: «Любовь, мадам». А что я сказала тогда, госпожа? Могут ли ваши куриные мозги вспомнить это? Могут?

— Вы сказали, что любовь обманчива, мадам, — прорыдала Мэри Фиттон.

— Да, любовь обманчива, верно, но вы ведь не поверили в это, не так ли, госпожа? Дожила бы я до моих лет, если бы была глупой, вы, тупица? Дожила бы?

— Нет, мадам, — плакала девушка.

— Хм, — королева хмыкнула. — Ну так вам нелегко далось понимание смысла моих слов, госпожа. Какой же дурой вы были, изображая себя шлюхой, когда вам надо было немного подождать и вы получили бы в мужья Уильяма Коллиза, моего ревизора. Да, — сказала она пораженной девушке. — Я знаю, что он обожает вас и серьезно заботился о вас, как просил его ваш отец. Но вы предпочли Уилла Герберта, мужчину, который лишен обаяния, нравственности! Тьфу! Вы дура!

— Разве вы позволили бы мне гоняться за вашим ревизором, мадам, когда Уильям Коллиз женат? — спросила Мэри Фиттон, собравшись с духом.

— Вы дура, девушка, — ответила королева. — Его жена на много лет его старше и вскоре должна умереть. Он сделал бы вам честное предложение, а не поигрался бы с вами и не бросил бы вас, к моему неудовольствию, как поступил ваш любовник Уилл Герберт. Ах, понимаю, что толкнуло вас на это. Милорд Герберт должен был унаследовать графство, которое он сейчас и получил, а вы вознамерились стать графиней. Ну, моя милая, он не возьмет вас в жены. Вы это поняли? Он не возьмет вас в жены!

Мэри Фиттон побелела.

— Он не может отречься от ребенка, мадам! Ребенок его!

Клянусь всемогущим Господом! Я была девственницей, когда отдалась ему!

— Вы больше не девственница, — свирепо бросила королева. — Хотите узнать, что ваш любовник думает о вас, девушка? — Королева протянула руку к своей груди и вытащила сложенный лист пергамента. Развернув его, она вслух прочла:

Даме, пребывающей при дворе:

Прими, красавица, мой дружеский совет,

Плод не давай срывать, пока он не поспеет,

Один раз уступив, уступишь сотню раз,

Как лед, который треснет раз,

И трещин будет много.

Королева пристально посмотрела на девушку.

— Ну, госпожа? Пока мы разговариваем, эти позорные стишки гуляют по двору. Так что вы думаете теперь по поводу нежного отношения вашего любовника к вам и к вашему ребенку?

Мэри Фиттон упала без чувств.

— Хм, — сказала королева, глядя на нее. — Видите, леди? Посмотрите хорошенько на презренную добродетель. Ха! Девушка заслужила то, что ей положено, не больше. Уберите ее. Пусть о ней позаботится леди Хокинс. Что касается милорда, графа Пембрука, мне следовало запереть его в Тауэре, но лучше посажу его на некоторое время в тюрьму Флит, чтобы охладить его горячую голову. Этого пока хватит.

Минуту она постояла, с презрением глядя на фрейлину. Хрупкими, украшенными кольцами пальцами она разгладила белые бархатные юбки платья с расшитым серебром лифом, потом неожиданно бросила взгляд на Валентину.

— А это еще кто? — спросила королева.

Леди Дадли сделала реверанс.

— Замена леди Гардинер, мадам, и ее кузина, герцогиня Альсестерская.

— Альсестерская? — Королева пристально всмотрелась в лицо Виллоу, которая сделала шаг вперед и присела в реверансе.

— Счастливого Нового года, мадам, — сказала она. Лицо королевы просияло, когда она внезапно узнала Виллоу. Она улыбнулась, и присутствующие могли заметить отсутствие нескольких зубов.

— Виллоу, моя дорогая! Как я рада встретиться с вами. Мы так давно не виделись.

— Это все дети, мадам, — ответила Виллоу. — Их трудно оставить одних. Я никогда не поручала слугам воспитание моих сыновей и дочерей, в наше время трудно встретить у аристократов хорошие манеры. Уверена, вы поймете меня.

— В самом деле, это так, — согласилась королева. — Молодым людям в наши дни недостает воспитания, если оно вообще у них есть, а их нравственность еще хуже. Боюсь, что такого раньше не было.

— Ваше величество, — начала Виллоу с нарочитой скромностью, — если госпожа Фиттон сейчас уволена со службы, могу я предложить свою вторую дочь Габриэль прислуживать вашему величеству? В прошлом декабре ей только что исполнилось четырнадцать лет, и так же, как и ее старшая сестра Сесили, служившая вашему величеству несколько лет назад, она подготовлена к этому. Обещаю вам, что она не даст повода для скандала. Королева хихикнула.

— Кто бы мог подумать, что внучки Скай О'Малли будут такими очаровательными и хорошо воспитанными юными леди. Я намерена удовлетворить вашу просьбу, графиня, потому что, во-первых, это доставляет мне удовольствие, а во-вторых, избавит меня от необходимости решать, кому из всех этих беспокойных созданий, о которых меня просят, я должна оказать предпочтение. Девушки со скромно потупленными глазами, раздутые от собственного невежества и интересующиеся только одним. Мужчинами! Да! Пришлите мне госпожу Габриэль Эдварде. Теперь представьте мне вашу кузину, которая терпеливо дожидается этого, стоя рядом с вами. Кто она? Ваша семья так чертовски разрослась, что я не в состоянии знать всех.

Те, кто находился в комнате королевы, хихикнули, прикрывшись рукой при этом остроумном замечании.

— Разрешите мне представить вам мою кузину, Валентину, леди Бэрроуз, мадам. Она вдова Эдварда, лорда Бэрроуза, из Хилл-Корта в Оксфордшире, — официально сказала Виллоу.

Она была вне себя от радости, что ей удалось найти место для Габриэль. В течение двух последних лет она пыталась пристроить ее. Это, конечно, удалось благодаря тому, что она оказалась в нужном месте в нужное время.

Валентина присела перед королевой в изящном поклоне.

— Кто ваши родители, девушка? — спросила королева. — Ваша кузина так довольна своей маленькой победой, что представила вас, но ничего мне не сказала.

Виллоу покраснела, смущенная тем, что ее мысли так легко были разгаданы.

— Я старшая дочь лорда и леди Блисс из Перрок-Ройяла, мадам. Мой отец урожденный Конн О'Малли, хотя сейчас его знают как Конна Сен-Мишель, потому что он взял фамилию моей матери, Эйден Сен-Мишель, чтобы ее фамилия не угасла.

Мне говорили, что вы, ваше величество, сами устроили их брак, — закончила Валентина.

— Конн О'Малли, — королева задумалась на мгновенье, потом оживленно сказала:

— Я не видела ваших родителей почти десять лет, леди Бэрроуз. Ваш отец был очаровательно опасным проказником! О да, он был именно таким! — Она усмехнулась, вспоминая. — Он учинил такой скандал, что мне пришлось искать ему жену. Я говорила об этом с моим дорогим Сесилом в своей комнате в Гринвиче, сокрушаясь по поводу того, что не вижу подходящей пары для этого молодого дьявола. И вдруг твоя мать — я называла ее деревенской мышкой, ты знаешь об этом, потому что она была некрасивым и застенчивым созданием, — храбро предложила себя в качестве идеальной пары для О'Малли. Самый красивый мужчина при дворе! Ха! Ха! — Королева хлопнула себя по колену. — Не знаю уж, кто из нас был больше удивлен этим заявлением — ваша мать, Сесил или я! Девушка, конечно, была совершенно права. Она лучше всего подходила для него, и я сразу поняла это. Я поженила их в моей часовне несколькими днями позже. Сколько лет прошло с того дня?

— В следующем месяце будет двадцать три года, ваше величество, — ответила Валентина.

— И они по-прежнему счастливы? — Да, очень.

— И сколько же детей подарил отец твоей матери? — спросила королева.

— Всего семеро, мадам. Нас четыре сестры и три брата.

— Сколько вам лет? — спросила Елизавета Тюдор.

— В марте исполнится двадцать один год, мадам. — ответила Валентина.

— Сколько времени вы были замужем?

— Меньше месяца, мадам.

— Он был вторым мужем?

— Нет, первым, мадам. — Валентине было явно не по себе.

— Вы не вышли замуж, пока вам не исполнилось двадцать?

Почему так, миледи Бэрроуз?

— Я не могла найти никого себе по сердцу, а мои родители говорили, что я не должна выходить замуж, пока не найду мужчину, который мне нравится, — последовал ответ.

— А лорд Бэрроуз нравился вам? — громко допытывалась королева.

— Он был хорошим человеком, мадам.

— Гм, — заключила королева. Глаза ее смотрели пристально, но вопросов она больше не задавала. — Итак, вы прибыли, чтобы служить мне, леди Бэрроуз? Думаете подыскать себе второго мужа среди моих джентльменов? Могу сказать, что в большей своей части они никуда не годятся. Девки и азартные игры — вот и все, на что они способны сегодня. Во всей своре нет ни одного преданного человека. Они сидят как стервятники, дожидаясь моей смерти, но думаю, им придется еще долго ждать. Mortua sed поп sepulta! Вы говорите по-латыни, леди Бэрроуз?

Валентина кивнула. Она перевела слова королевы, полные горького юмора: «Мертвая, но еще не похороненная», — потом сказала:

— Я не ищу мужа, мадам. Я хочу только служить моей королеве, исполняя все, что доставит ей удовольствие.

— Как я понимаю, у вас такой же мягкий характер, как и у вашей матери, — отметила Елизавета Тюдор, — но я также думаю, что вы унаследовали и гордый нрав отца. Я не уверена, что такой молодой красивой женщине надо заточать себя в компании старух, в которых мы сейчас превратились, — продолжала королева, обводя рукой леди Дадли, леди Хауард и леди Скруп, находящихся в комнате. — Тем не менее я обещала вам место, и вы получите его. Главная фрейлина будет освобождена из-за последнего скандала. Вы займете ее место, леди Бэрроуз. Вашей обязанностью будет следить за порядком в этой своре ветреных блудливых девчонок. Я не потерплю больше скандалов!

— Бог да поможет тебе, — от всего сердца сказала ей Виллоу, когда позже они остались наедине в Гринвуде. — Королева поставила перед тобой непосильную задачу. Надеюсь, что она тебе по плечу.

— Мне понадобится твоя помощь, чтобы добиться успеха, Виллоу, — последовал ответ. — Ты знаешь двор. Я — нет. Как я могу следить за порядком среди фрейлин, которые гораздо лучше разбираются в этом мире, чем я? Я удивляюсь, почему королева возложила на меня такую обязанность.

— Возможно, она чувствует, что поскольку ты молода, то быстрее раскусишь маленькие проделки фрейлин. Обычно за этими дерзкими девчонками присматривают более старые женщины. Моя Габриэль по крайней мере не будет доставлять тебе хлопот. Ах, как я рада, что была сегодня с тобой, когда госпожу Фиттон отослали за скверное поведение! Вряд ли мне удалось бы пристроить Габи. Какая удача! Не могу дождаться, пока расскажу Джеймсу!

— Что ты расскажешь Джеймсу? — спросил Патрик Бурк, входя в гостиную.

— Что мне удалось получить для Габи место фрейлины королевы. Фиттон опозорила себя. Разве это не прекрасно?

— То, что Фиттон опозорила себя? — спросил лорд Бурк. — Думаю, это очень жестоко с твоей стороны, Виллоу.

Валентина рассмеялась.

— Конечно, я не радуюсь, что Фиттон сама себя наказала, — огрызнулась выведенная из себя Виллоу. — С моей стороны это было бы не по-христиански, а я, братец, очень стараюсь вести себя по-христиански. Я просто довольна тем, что оказалась в нужном месте в нужное время. Я уже два года пыталась пристроить Габи.

— Я считал, что цель твоего визита к королеве в том, чтобы пристроить Валентину, — сухо заметил он. Он быстро повернулся и посмотрел на свою кузину. — Ты устроена, Вал?

— Королева назначила меня старшей фрейлиной, — последовал спокойный ответ.

— Чтоб мне сдохнуть!

— Патрик, прошу тебя, не ругайся! Ты совсем как мама! — отчитывала его Виллоу.

— Что, черт возьми, думала королева, назначив новичка, подобного Вал, главной фрейлиной. Эти маленькие распутницы будут из нее веревки вить!

— Спасибо, милорд, за ваше большое доверие ко мне, — едко поблагодарила его леди Бэрроуз.

— Тьфу! — бросил тот раздраженно. — Не устраивай женских обид, Вал. Ты всю жизнь прожила в деревне. Ты ничего не знаешь о дворе и о людях, чьи жизни зависят от него. Ты, моя дорогая, деревенщина, на которую возложили ответственность за группу очень практичных девчонок, которые превратят твою жизнь в ад. Разве ты ничего не сделала, чтобы остановить это, Виллоу? Где твой хваленый здравый смысл?

— Что мне было делать, Патрик? Сказать, что королева не права? Может быть, помчишься в Уайтхолл и скажешь ей об этом сам? Она буквально живьем сдирала шкуру с Фиттон, когда мы пришли. После того как ей представили Валентину и она поняла, какое место она занимает»в нашей семье, королева назначила Валентину старшей фрейлиной. Ее беспокоило, что кузина попадет в окружение старух, как она имеет обыкновение называть себя и своих дам. Несмотря не неопытность Валентины, я почти уверена, что эта идея блестящая. Возможно, молодая женщина сможет лучше справиться с фрейлинами, чем старая, потому что она ближе к ним по возрасту и темпераменту. Я буду рядом и помогу кузине, если будет нужно. Я буду неподалеку.

— Я тоже останусь при дворе, — сказал лорд Рурк.

— Ты? — Виллоу была поражена. — Да ты не появлялся при дворе с тех пор, как был пажом в доме графа Линкольна.

— Валентине нужен друг-мужчина, ты же знаешь, джентльмены так же склонны сплетничать, как и женщины, дорогая сестра. Не повредит иметь кого-нибудь во вражеском лагере.

— Мужчины сплетничают? — Виллоу притворилась изумленной.

— Я не могу сама в это поверить, — прибавила Валентина насмешливо.

— Иногда хуже, чем женщины, — согласился он довольно, и они рассмеялись. — Когда ты должна вернуться ко двору, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей, кузина? — спросил он.

— Королева приказала мне вернуться в Уайтхолл через два дня.

— Я еду домой прямо сегодня же, — заявила Виллоу. — Габи совсем не готова ехать ко двору. Мне понадобится по крайней мере неделя, чтобы подготовить ее, и то не очень основательно. Но надо торопиться, чтобы ее назначение не отменили. Как только она окажется при дворе, никто не посмеет попытаться убрать ее оттуда. — Говоря это, она натягивала перчатки.

— Ты посмотришь за Валентиной, Патрик? Приведи ее ко двору в четверг. — С этими словами она удалилась.

— Я не буду докучать вам, Патрик, — сказала ему Валентина, когда дверь за Виллоу закрылась. — Я уверена, что вы найдете более интересные дела, чем следить за мной, как будто я маленький ребенок, а не взрослая женщина.

— Ты в самом деле взрослая женщина. Вал, — сказал он и улыбнулся, увидев, как порозовели ее щеки. — Сегодня слишком поздно ехать в театр, — продолжал он. — Кроме того, погода отвратительная. Я возьму тебя в театр завтра, если не будет бури. Дают «Ричарда III» Уильяма Шекспира. Давай останемся сегодня дома и сыграем в карты. Придворные дамы вечно играют в карты, а ты, насколько я помню, ужасный игрок. Можешь попрактиковаться, а то проиграешь наследство лорда Бэрроуза маленьким жуликам, над которыми ты будешь начальницей.

— Ха! — парировала она. — Вы обыгрывали меня в карты, когда мне было четырнадцать, попробуйте сейчас победить меня!

Где мы будем играть, кузен?

— Пошли, — сказал он, беря ее за руку, — библиотека — удобное место.

Лакей поставил инкрустированный деревянный карточный стол между двумя удобными креслами по обе стороны камина, в котором вскоре запылал веселый огонь. На круглом столе рядом с лордом Бурком он поставил кувшин золотистого вина и два кубка. Затем помог леди Бэрроуз сесть и вышел из комнаты.

— Давайте, милорд, я горю желанием заставить вас заплатить за ваше клеветническое обвинение в адрес моих способностей. Полагаю, вы можете позволить себе играть на настоящие деньги? — Валентина расправила юбки и посмотрела на него через стол. Неожиданно, когда их взгляды встретились, она почувствовала, как у нее странным образом засосало под ложечкой. Его глаза напоминали аквамарин. Они были необыкновенного оттенка. И почему раньше она этого не замечала. Улыбка, которую он подарил ей, подобралась к его глазам, заставив их очень мило сморщиться в уголках. Он, оказывается, чертовски красивый мужчина, но до этого момента она думала о нем просто как о кузене. Она поняла, что по какой-то непостижимой причине все изменилось.

— Полагаю, мадам, вы можете позволить себе влезть в долги? — подзадорил он ее. — Сыграем в карты.

Она кивнула, и игра началась. Казалось, они были равными противниками, и его удивляло, как хорошо она научилась играть. Потом, к его изумлению, она начала обыгрывать его, куча его монет росла около нее. При этом она болтала, как будто ни в коей степени не интересовалась игрой.

— Почему вы никогда не появлялись при дворе, Патрик? — спросила она задумчиво, когда сбросила одну карту и взяла другую.

— Я пресытился им, когда был молодым, — ответил он. — Я не политик. Я обнаружил, что мне не нравится город, и жизнь здесь дорога. Вал. Я предпочитаю разводить лошадей в Клерфилд-Мэноре. Ты знаешь, что королева продала мне это поместье несколько лет назад. Теперь оно мое. Это не замок Бурков, который я даже не могу вспомнить и который, как ты помнишь, был разрушен. Клерфилд-Мэнор не стоит на наследственных землях Бурков. Меня вырастили законопослушным англичанином, как королева и обещала моей матери. — В его голосе прозвучала грусть.

— Вы не помните вашего отца или Ирландию? Он покачал головой.

— Я был грудным младенцем, когда мой отец покинул Ирландию, чтобы никогда не вернуться обратно. Проклятье, ты выиграла у меня последнюю монету.

Она радостно рассмеялась.

— Ну, мой заносчивый молодой лорд, что вы рискнете предложить мне? — передразнила она его.

— Поцелуй, — ответил он озорно. — Последняя партия, Вал. Мой поцелуй против всего выигранного тобой.

— Боже правый, сэр, вы очень высоко цените себя, — сказала она. Она понимала, что краснеет, и ее сердце стучало неровно. Что, черт побери, происходит с ней? Это же Патрик Бурк. Она знает его всю жизнь.

— Ну, мадам? Неужели ваш спортивный азарт погас? — подстрекал он ее.

— Играйте, милорд, — ответила она, а когда он сдал ей карты, рассмеялась и злорадно сказала:

— Вы проиграли, сэр!

— Нет, мадам, думаю, что скорее всего я выиграл, — ответил он. Встав, он двинулся к ней и прижался губами к ее рту.

Валентина была потрясена внезапностью его напора, но сопротивляться ему не могла. Своего тела она не чувствовала. Его рот! Его горячий рот, прижатый к ее губам, был такой…

— Вал.

Он оторвал губы, и она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. В ее красивых аметистовых глазах металось смущение. Она совершенно растерялась. Что происходит с ней? Она никогда не чувствовала такого. Он ласково провел большой рукой по ее лицу.

— Когда это было слыхано, мадам, чтобы лорд Бурк не платил своих долгов, — сказал он, и голос его снял возникшую между ними напряженность.

Валентина стояла, уперевшись руками в карточный стол, чтобы подавить сотрясающую ее тело дрожь.

— Зачем вы сделали это? — спросила она.

— Я только отдавал свой долг, Вал.

Это была ложь, и они оба поняли это. Он думал, что будет быстрый поцелуй, но что-то случилось, когда их губы встретились. Он не ожидал, что рот ее окажется таким сладким.

— Нет, — сказала она.

— Я люблю тебя. — Его голубые с серебром глаза встретили ее взгляд.

— Давно ли? — Она закусила нижнюю губу.

— Я не могу вспомнить, когда я не любил тебя. Я даже не могу вспомнить, когда родственная привязанность переросла в чувство любящего мужчины.

— И тем не менее вы позволили мне выйти замуж за Эдварда Бэрроуза?

— Когда я узнал от своей матери, что ты собираешься выйти за него замуж, было слишком поздно, — ответил Патрик. — Мой Бог, Вал! Ты такая красивая! Ты могла бы выйти замуж за графа, должна была стать женой какого-нибудь знатного человека.

— В самом деле, милорд, вам ли это решать за меня? Я должна стать женой человека, который любит меня, черт вас побери!

Лорд Бурк стоял и смотрел на нее с высоты своего роста.

— Я сын изгнанного ирландского лорда. Что мог я предложить тебе? Ты родилась, чтобы стать женой знатного аристократа, а не кого-то, похожего на меня.

— Вы глупец, Патрик Бурк! Оба ваших родителя были ирландцами. Мой отец ирландец, а мать моей матери была Фитцджеральд. Но что касается вас и меня, хоть мы и ирландской крови, мы англичане, потому что прожили в Англии всю нашу жизнь! У вас есть Клерфилд-Мэнор и земли. Вы полноправно участвуете и торговой компании О'Малли — Смолл, и вы говорите, что любите меня. Какой же женщиной я должна, по-вашему, быть, чтобы хотеть больше того, что вы могли предложить мне?

— Значит, ты вышла бы за меня замуж, если я попросил бы? — спросил он неуверенно.

— Я не могу ни за кого выйти замуж, пока не закончится годовой траур по лорду Бэрроузу.

— А потом ты выйдешь за меня замуж?

— Не знаю, — сказала она, абсолютно спокойная. — Я должна любить мужчину, за которого выйду замуж, а я не знаю, люблю ли я вас, милорд. Потому что сейчас я сердита на вас. Вы говорите, что любите меня, но тем не менее не попытались даже остановить меня, когда я собиралась выйти замуж за Неда. Я никогда не верила, что вы такой малодушный, Патрик. Ваш отец, конечно, был не таким Хотя он и смотрел, как ваша мать выходит замуж за другого человека, у него хватило храбрости, чтобы добиваться ее, несмотря ни на что. Если вы домогались моей руки, вам следовало быть смелее. Я должна любить человека, за которого выйду замуж, но я должна и уважать его.

Она повернулась, чтобы уйти, но он схватил ее и прижал к себе.

— Вероятно, моя вина. Вал, состоит В том, что я слишком сильно люблю тебя, — сказал он тихо и поцеловал ее снова. Это был не нежный поцелуй. Он был полон страсти и едва сдерживаемого желания.

Он раздвинул ее губы, проталкивая язык через ее зубы и заставляя ее язык покориться. Голова у нее закружилась, возбуждение охватило все тело. Она прижалась к нему, почти теряя сознание.

— Ах, любимая голубушка, — пробормотал он, отпуская ее губы. Он покрыл быстрыми поцелуями верхнюю часть ее груди, вдыхая сладкий аромат ландыша, исходящий от нее.

— Патрик! — нерешительно крикнула она. — Прекратите немедленно! — Она уперлась руками ему в грудь и попыталась оттолкнуть его. Никогда раньше она не представляла, что поцелуй может так обессилить. — Я совсем потерялась, милорд! — сопротивлялась она.

— А может быть, — шутил он, — у тебя слишком много мыслей, мадам. — Его руки крепко обнимали ее. Отпусти он ее, она наверняка упала бы на пол. Наконец, чувствуя, что силы возвращаются к ней, Валентина оттолкнула его.

— Вы смелее, чем я думала, милорд, — сказала она. — Тем не менее я прибыла ко двору служить королеве и не буду принимать никаких решений, касающихся моего будущего.

— Могу ли я ухаживать за тобой. Вал? — Глаза его смеялись.

— Да, но помните, совсем не обязательно я стану выделять вас из всех прочих джентльменов.

— Ото, мадам, теперь ты расхрабрилась.

— Возможно, Патрик, настало время и для меня стать храброй, — ответила она, блеснув глазами.

— Значит, ты собираешься наказать меня за мои грехи?

— Да, милорд, я сделаю это, и нет никакой гарантии, что, когда я устану от этой игры, я приму ваше предложение. Не достаточно просто сказать, что вы любите меня, Патрик. Вы любите меня, тем не менее вы позволили мне выйти замуж за другого. Конечно, вы не верили в то, что я любила Неда, ведь я даже не знала его. Меня огорчает, что вы сами ничего мне не говорили. Если бы вы действительно любили меня, ничто не смогло бы остановить вас. Поэтому с моей стороны было бы очень глупо рисковать. Кроме того, — она пожала плечами, — я дала слово никогда не выходить замуж. Может быть, я поступлю так, как королева, и сойду в могилу незамужней.

Он засмеялся.

— Я считаю, на это у тебя мало шансов. Вал, и честно предупреждаю об этом. Я намерен сделать тебя своей женой. На этот раз мною невозможно будет пренебречь. Я не позволю своей гордости или другому мужчине встать между нами. Для меня не существует никого, кроме тебя.

— И на этот раз, — предупредила она его, — меня невозможно будет быстро заставить принять решение. Эдвард Бэрроуз был хорошим, добрым человеком, но я понимаю, что его внезапная смерть оказалась благом для меня. Я никогда не узнала бы счастья с ним. Мне надо было попробовать свои силы при дворе много лет назад, вместо того чтобы быть серой мышкой из деревни. Я не повторю такой глупости снова. Ухаживайте за мной, Патрик, если хотите, но, если появятся другие, которые полюбятся мне, я буду благосклонна и к ним.

— Полагаю, это к лучшему, — сказал он мягко, — ты как следует узнаешь свет, а потом успокоишься в качестве моей жены и матери наших детей. Я целиком одобряю, — серьезно сказал он.

— Неужели, милорд? — пропела она необыкновенно сладким голосом.

— Да, мадам, — ответил он, растягивая слова. Он видел, что она начинает раздражаться, и снова притянул ее к себе. — Играй в свои игры. Вал, поскольку ты не навлечешь бесчестья на семью. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она вывернулась из его объятий и сильно ударила его по гладко выбритой щеке.

— Никогда не смейте читать мне нравоучения, Патрик Бурк! — сердито бросила она, чувствуя, как горит ладонь, и с удовлетворением вспоминая шлепок своей руки по его красивому лицу.

— Ой! — завопил он. — Черт возьми, ты мегера, мадам! Больно.

— Это и предполагалось, самодовольный негодяй! Любя меня, вы тем не менее стояли в стороне, когда я выходила замуж за другого человека, а теперь, когда я овдовела, вы наконец «набрались достаточно мужества и объявили, что вы женитесь на мне! Ну, милорд Бурк из Клерфилд-Мэнора, если вы хотите меня, вам придется сначала поймать… а я уверяю вас, что заставлю погоняться за собой, прежде чем вы добьетесь своего, если добьетесь!

— Что, черт возьми, происходит с тобой, Валентина? — крикнул он вслед выскочившей из комнаты Валентине.

О, женщины! Они самые сумасбродные создания! Любая разумная женщина, которой сказали о том, что она любима, встретила бы это с радостью. Вал совершенно невозможная девчонка, но, помоги ему Бог, он любит ее.

Валентина взбежала по лестнице в свои комнаты, пробежала мимо ошарашенной Нен в спальню и бросилась на кровать.

— Оставь меня одну, Нен, — приказала она служанке. — Я хочу побыть одна. Уходи и не впускай сюда никого, пока я не разрешу!

Нен ушла. Она знала характер Валентины. Приступы плохого настроения появлялись у нее редко и продолжались недолго. Ей необходимо было побыть одной, чтобы обрести душевное равновесие.

Валентина не знала, радоваться ей или плакать.» Я не могу припомнить, когда бы я не любил тебя «.

Он осмелился сказать ей это после того, как молчаливо стоял рядом, наблюдая, как она выходит замуж за Эдварда Бэрроуза.

— Будь ты проклят, Патрик! — бормотала она — Будь ты проклят! Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Валентина не отводила тяжелого взгляда от красивого восточного ковра в золотых и синих цветах. Если поцелуй мог быть так несказанно прекрасен, тогда каким же может быть на самом деле завершающий акт любви? Конечно, не такой, какой был у нее с мужем. Бедняга Нед. Он был, вероятно, самым холодным из всех мужчин. Даже она поняла это, несмотря на неопытность. Когда они ехали в Хилл-Корт из Перрок-Ройяла, он сказал ей, что будет приходить к ней в постель три раза в неделю до тех пор, пока она не забеременеет, и объяснил, как она должна вести себя. Он знал, что ее семья сначала принадлежала к римской церкви, но сейчас придерживалась англиканской веры. Он, однако, больше склонялся к кальвинистским убеждениям.

— Тогда вы пуританин, — заметила она, удивленная.

— Считайте так, дорогая, — согласился он, объяснив, что, являясь человеком чистых и строгих принципов, он не согласен с бесстыдным поведением. Она никогда не должна появляться голой перед ним, как и не должна издавать никаких звуков во время акта. Она должна принимать его семя, как добрая и послушная жена, горячо молясь, пока он трудится над ней, чтобы Бог позволил ей стать вместилищем новой жизни.

Он появлялся у ее кровати в дни, отведенные для его прихода, и одобрительно улыбался, видя ее в белой шелковой ночной рубашке с высоким воротником и длинными рукавами, с ночным чепцом на голове, розовые шелковые ленты которого были единственным намеком на легкомыслие. Откинув одеяла, чтобы лечь в кровать, он задувал стоящие возле кровати свечи, оставляя комнату в абсолютной темноте. Он настаивал на том, чтобы драпировки были задернуты и луна не могла осветить их постыдное занятие.

Так не могли любить друг друга отец и моя мать, думала Валентина всякий раз, когда ее муж приходил к ней. Она лежала неподвижно, руки ее были прижаты к бокам, как он ей и приказывал, пока Эдвард Бэрроуз распахивал ее ночную рубашку и нащупывал ее груди. Его пальцы мяли ее плоть, и вскоре дыхание его становилось тяжелым. Он задирал ее рубашку, аккуратно подворачивая вокруг талии, и его пальцы ощупывали ее. Когда он считал, что она готова принять его, он влезал на нее, входил в нее одним толчком и начинал двигаться на ней. Дыхание его становилось все более хриплым, и наконец он валился на нее со слабым всхлипом. Придя в себя, он вставал со словами:» Благодарю вас, моя дорогая «, — ив кромешной тьме с безошибочной точностью находил дорогу к двери, соединяющей их комнаты.

Кроме первой ночи, он ни разу не провел с ней все время до утра. Она однажды почувствовала потребность поднять бедра навстречу ему, но он немедленно сказал:

— Моя дорогая, вы не проститутка. Лежите спокойно. Сейчас Валентине было страшно подумать, что только благодаря случаю она избежала участи быть его женой всю жизнь, так никогда и не познав счастливого ощущения, которое подарили ей поцелуи Патрика Бурка.

Тем не менее эти поцелуи заставили ее задуматься и о других мужчинах. Если Патрик Бурк смог заставить ее испытать такое наслаждение, может быть, есть и другие мужчины, которые могли бы вызвать у нее такие же ощущения. Возможно ли это?

Валентина перевернулась на кровати и уставилась в голубой бархатный балдахин. Она не должна позволить, чтобы это новое ощущение взяло верх над здравым смыслом. Из всех детей в семье она одна унаследовала практичный характер Эйден. Конечно, сейчас не время терять голову. Она приехала ко двору служить королеве, а не стать источником скандала, как бедная Мэри Фиттон.

Ее удивило, что Патрик Бурк любит ее. Патрик холостяк, мать которого отчаялась когда-нибудь найти ему жену. Тетя Скай считала Патрика мечтателем. Иногда Патрик напоминал Валентине ее отца, а если она похожа на свою мать, тогда их брак не мог стать несчастливым.

— Нет! — вслух произнесла она. Она не собиралась позволить себе согласиться на первое, что попалось ей на дороге, только для того, чтобы сделать счастливыми всех вокруг. На этот раз она сама должна стать счастливой.

В дверь постучали.

— Лорд Бурк спрашивает, собираетесь ли вы ужинать с ним, — раздался из-за двери голос Нен, — или у вас все еще приступ дурного настроения?

Валентина соскочила с кровати и открыла дверь.

— Он так сказал?

— Про плохое настроение? Нет. Он только хотел знать, поужинаете ли вы с ним.

Валентина подумала секунду, потом сказала:

— Передай ему, что я слишком устала. Я увижусь с ним завтра. Спроси его, когда мне надо быть готовой для поездки в театр.

— Вы едете в театр? Это самое ужасное место в Лондоне, там полно всяких нечестивцев. — У Нен был испуганный вид.

— Ты необыкновенно хорошо осведомлена для женщины, которая провела всю жизнь в деревне, так же как и я, — заметила Валентина, — но что еще хуже — ты говоришь, как пуританка.

— Мне не надо было жить в этой смердящей дыре, чтобы знать, что театр — это ужасное место. Полон карманников и шлюх! Если я служанка, то это не означает, что я ничего не знаю, миледи.

— Ах, Нен, — обняла ее Валентина. — Я не хотела обидеть тебя. Поскольку я иду в театр с лордом Бурком, уверена, что он присмотрит за мной как следует.

— Гм! У него не больше здравого смысла, чем у вас.

Валентина улыбнулась.

— Иди и передай лорду Бурку, что я встречусь с ним утром, а потом, пожалуйста, приготовь мне что-нибудь на ужин. Я поем в спальне у камина.

Сказав еще одно» гм!«, Нен торопливо удалилась. Валентина закрыла дверь комнаты. Что бы она делала без своей верной Нен? Нен, которая была ее лучшим другом, так же, как и служанкой. Нен, которой сделается дурно, когда она увидит, что Валентина решила надеть в театр. Миледи Бэрроуз озорно хихикнула при мысли об этом.

Она веселилась на следующий день, когда обиженная Нен прореагировала именно так, как и ожидала ее хозяйка.

— Вы не можете выходить в этом платье днем, — спорила Нен. — Вы непременно умрете от простуды.

— На мне будет плащ, а он подбит мехом. Кроме того, Нен, день солнечный. — Валентина посмотрела на свое отражение в длинном зеркале, любуясь тем, как лиловый бархат подчеркивает цвет ее глаз.

— Мне не нравятся эти низкие вырезы, миледи, — заявила Нен с суровым неодобрением. — Вся грудь открыта, и, что бы вы ни говорили, вы наверняка простудитесь! И дома его нельзя носить, но на улице, в этом театре… Говорю вам, ничего хорошего из этого не получится.

— Тим не менее, Милейшая Нен, я одета по последней моде, я фрейлина ее величества и не могу появляться на людях одетая по-иному. Сходи и принеси мой лиловый кружевной шарф и шкатулку с драгоценностями.

Нен ушла, бурча по поводу своенравности некоторых людей, в то время как Валентина, довольная собой, продолжала любоваться своим отражением. Поскольку прошло больше шести месяцев после смерти Эдварда, она могла не носить черного, и в ее туалетах допускались серый, белый, лиловый, голубой, коричневый цвета и темные оттенки зеленого. Королева предпочитала видеть своих дам одетых в черное, а фрейлин — в белое, за исключением праздников, поэтому при исполнении своих обязанностей Валентине придется носить более строгие платья.

Лиф, верхняя и нижняя юбки платья Валентины были лилового цвета. Лиф был украшен замысловатым узором из серебряных нитей и жемчуга. Вставка в нижней юбке была расшита серебряной нитью узором из листьев и винограда. Маленькими рюшами из лилового кружева с мелкими жемчужинами был отделан вырез платья.

Валентина открыла маленькую коробочку из слоновой кости и после внимательного изучения выбрала две маленькие черные мушки в форме сердца. Она приклеила одну над правым уголком рта, другую на холмике левой груди.

— Какой стыд! — кипела Нен, вернувшись со шкатулкой для драгоценностей и шейным платком. — Я просто не знаю, что с вами случилось, миледи. Ваша мать очень расстроилась бы.

— Мушки сейчас в моде, Нен. Ничего постыдного в мушках нет. Открой шкатулку, а потом помоги мне с шарфом, пожалуйста. — Валентина переключила свое внимание на украшения, большую часть которых она унаследовала от семьи Бэрроуз. Она вынула тройное ожерелье розового жемчуга, каждая нитка которого была длиннее предыдущей. Большая, не правильной формы жемчужина, окруженная бриллиантами, свисала с самой длинной нитки. Когда Валентина застегнула ожерелье на шее, жемчужина уютно устроилась в ложбинке между грудями. Потом она выбрала дорогие жемчужные серьги и несколько красивых, хотя и неброских, колец. Жемчуга, вероятно, лучшие из ее драгоценностей.

После того как шарф был повязан, Нен убедилась, что красивый шиньон Валентины не пострадал. Потом она заявила:

— Уговаривать вас бесполезно, но все-таки я считаю, что вам лучше взять плащ и перчатки. По крайней мере обещайте мне, что наденете капюшон, потому что с реки дует ледяной, промозглый ветер.

— Обязательно, — уверила ее Валентина, улыбаясь. Когда Валентина спускалась по парадной лестнице Гринвуд-Хауса, Патрик, не скрывая, любовался ею. Она была завернута в красивый бледно-лиловый плащ, отделанный по краям мехом серого кролика; в руках — маленькая и, несомненно, легкомысленная муфта из того же меха, к муфте она прикрепила букетик шелковых пармских фиалок. Она протянула ему руку, затянутую в надушенную перчатку бледно-лилового цвета. Он поцеловал ее руку, и их взгляды встретились.

— Добрый день, кузина, — сказал он, с удовольствием наблюдая, как она зарделась.

— Доброе утро, милорд. Мы готовы ехать? В какой театр вы везете меня, в» Розу» или «Глобус»?

— В «Глобус», и нам надо поторопиться, если мы хотим получить места на сцене. Я не допущу, чтобы ты подвергалась опасностям партера. На сцене мы будем в большей безопасности от карманников, но чтобы ты ни делала. Вал, не выпускай из рук муфту и плащ.

— Нен в ужасе оттого, что вы ведете меня в театр, — призналась Валентина, когда они сели в карету.

— Если подумать, я близок к мысли, что Нен права. У нее, наверное, больше здравого смысла, чем у любого из нас. Публика в театре склонна к грубости. Не отходи от меня ни на шаг, Вал, — предупредил он.

— Где находится «Глобус»? — спросила Валентина.

— За мостом в Саутварке, — ответил он. — На самом деле, это новый «Глобус». Городской совет и его пуританские сторонники разрушили старый театр несколько лет назад. Новое здание было построено за рекой, около Беар-Гарден. Это довольно неприятный район, но днем он обычно безопасен.

— Представление похоже на рождественские пантомимы, Патрик?

Он улыбнулся:

— Нет, в тысячу раз лучше. Вал. В пантомимах играют старые пьесы, восходящие к таким давним временам, что за столетия слова изменились. Кроме того, это простые истории. Пьеса, написанная господином Шекспиром или бедным Кристофером Марло, — это совершенно особое мастерство. Я не понимаю, как им удается складывать слова так, чтобы они звучали удивительно.

— Почему Кристофер Марло «бедный»?

— Он был убит в драке в таверне несколько лет назад. Этот человек был гением и… совершенно сумасшедшим.

— Я помню, как ваша сестра Велвет рассказывала, что встречала его при дворе. Он ей не понравился. Она сказала, что он пытался позволить себе вольности по отношению к ней.

— Да, это вполне похоже на Марло. Он считал, что ему все позволено. — Патрик хихикнул. — Воображаю, как Велвет выгнала его.

День был великолепный. Ярко светило солнце, и почти не было ветра, что необычно для января. Они ехали к реке, в направлении Лондонского моста. Саутварк с его театрами, Беар-Гарден с тавернами находились на другой стороне реки. Мост, скорее, напоминал улицу, раскинувшуюся над Темзой. По обе стороны моста стояли здания, в которых находились лавки, жилые дома и модные публичные заведения. Проезжать по реке под мостом можно было постоянно, за исключением двух раз в день, когда прилив был особенно высок, и в это время проход под мостом становился слишком опасным для всех, кроме дураков и любителей острых ощущений.

Лондон был шумным городом, и Валентина подумала, сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к нему. Непривычными были для нее и отбросы на улицах, превращающихся в грязь во время дождя или снега. Вонь стояла ужасная даже зимой, но еще хуже летом, как сказал ей Патрик. Что касается крыс, она была поражена тем, как нагло и беспрепятственно они роются в кучах мусора на улицах, не боясь людей. Проходящие мимо не обращали на них внимания, направляясь по своим делам мимо зловонных куч и даже не глядя на красноглазых грызунов.

Карета стучала колесами по Лондонскому мосту. В Саутварке карету тут же окружили попрошайки, и леди Бэрроуз поняла, почему лорд Бурк настоял на том, чтобы взять с собой помощника кучера и двух грумов, ехавших сзади. В обязанности этих слуг входило отбиваться от попрошаек и устранять препятствия на пути, чтобы кучер Джон мог беспрепятственно управлять лошадьми. Когда они приедут в Театр, четверо слуг останутся охранять карету', чтобы ничего не было украдено.

— Откинься назад, — предупредил Патрик Валентину. — Когда они видят женщину, они понимают, что у нее есть драгоценности, и находятся такие наглецы, которые могут ворваться внутрь кареты и сорвать их с тебя.

Хотя ее плащ был надежно застегнут на серебряные застежки, леди Бэрроуз последовала совету своего спутника, плотнее завернувшись в плащ и натянув подбитый мехом капюшон, чтобы скрыть лицо.

Карета свернула в узкий переулок, который вел прямо к театру, и большая часть преследователей исчезла. Над театром развевался флажок, означающий, что в этот день будет дано представление.

Валентина наклонилась вперед, и ее красивое лицо, выглядывающее из-под бархатного, отороченного мехом капюшона, казалось лорду Бурку лицом молоденькой девушки, чье заветное желание наконец исполнилось. Ему страшно хотелось поцеловать ее, но он понимал, что время и место сейчас неподходящие.

— Оставайся здесь, — сказал ей лорд Бурк, — пока я узнаю, можно ли получить места. — Он вылез из кареты.

Грумы заняли свои места у каждой двери кареты, чтобы леди Бэрроуз не могли потревожить.

Валентина, как зачарованная, наблюдала за движением на улице. Взглянув вверх, она увидела вышитый золотом глобус на ярко-красном шелковом полотнище, развевающемся на позолоченном ясеневом шесте над крышей театра. Карету обтекали люди, торопящиеся на представление, в основном простой люд, подмастерья, владельцы лавок с женами, некоторые иностранные гости, прослышавшие о мастере Шекспире. Среди них были девушки, продававшие фрукты с деревянных лотков; толстая, краснощекая женщина кричала:

— Булочки! Сахарные булочки! Кто купит мои булочки? Две за полпенни!

Продавец воды и торговка расхваливали сладости и эль.

Дверь кареты открылась, и лорд Бурк протянул руку Валентине, чтобы помочь ей выйти.

— Мне удалось получить для нас два последних места на сцене, — сказал он и повел ее в театр. — Покрепче запахни плащ. Вал. Прошел олух, что сегодня здесь будет Молл Катперс[18].

— Кто такая Молл Катперс, Патрик?

— Самая известная воровка, пользующаяся дурной славой. На самом деде ее зовут Мэри Фрит, по рождению, как я слышал, она довольно знатного происхождения. Одевается в мужское платье, что само по себе довольно необычно. Эта особа, несомненно, очень ловка и не щадит даже представительниц своего пола. Надеюсь, что на тебе не очень много драгоценностей.

— Вы же не думаете, что я появлюсь на людях без украшений, — сказала она резко, и он ухмыльнулся.

— Запахни плащ, Вал, — предупредил он ее. — У меня нет оружия, и я не намерен ввязываться в драку из-за какой-нибудь твоей безделушки.

Они протолкались через партер, где простой люд сидел на местах стоимостью в один пенс. Зал уже заполнился шумной, толкающейся чернью. Продавцы, которые платили управляющему театром небольшую плату, торговали в партере вразнос элем, сидром, фруктами, орехами и сладостями. В углу зала кучка мужчин играла в карты, а в центре партера вовсю шла игра в кости, сопровождаемая горячими спорами и выкриками. У лестницы, ведущей на сцену, стоял служитель.

— Нет входа, — сказал он. — Эта часть сцены оставлена для графа Пембрука и его гостей.

— Но у меня трехленсовые билеты, — возразил Патрик Бурк.

— Нет входа, — твердо сказал служитель.

— Граф Пембрук не придет, — сказала Валентина, дерзко вступая в разговор.

— Не придет? — служитель с подозрением посмотрел на нее. — А почему это он не придет, хотел бы я знать?

— Потому что со вчерашнего дня он сидит в тюрьме Флит по приказанию ее величества. Ваш продавец билетов явно знал это, иначе он не продал бы билеты лорду Бурку. Пожалуйста, пропустите нас. Я не привыкла стоять и ждать, пока мне позволят сесть на место. Я леди Бэрроуз, одна из придворных дам ее величества.

Служитель расшаркался перед Валентиной и проводил их до места.

— Прошу прощения, мадам. Меня не предупредили. Надеюсь, что вы не будете дурно отзываться о «Глобусе»в присутствии ее величества.

На него произвел сильное впечатление властный вид леди Бэрроуз, не говоря уж о ее красоте. Он считал, что все королевские дамы должны быть такими же высохшими старухами, как и сама старая Бесс.

— Понятное заблуждение, — снисходительно ответила Валентина, садясь.

Она с улыбкой поблагодарила служителя, сразу же забыв о нем.

Лорд Бурк с трудом сдерживал смех.

— Боже правый, какая же ты ведьма! Еще секунда — и бедняга начал бы вымаливать у тебя прощение.

— Граф Пембрук во Флите, — ответила она, — так какой вред в том, чтобы поправить человека? Вы бы так стояли и спорили с ним, милорд? Что это за ложи, которые смотрят на сцену? — спросила она. — Почему в одних занавеси опущены, а в других нет? Разве какая-то ложа из этих должна быть скрыта от посторонних глаз?

— Они должны быть очень надежно скрыты от посторонних глаз и могут повредить доброму имени. Твоя карьера при дворе окончилась бы в тот же момент, когда ты зашла бы в одну из них. В этих комнатах дорогие шлюхи развлекают своих клиентов. А среди зрителей ты можешь найти не одну знатную придворную даму, прикрывающуюся маской с драгоценными камнями и радушно принимающую своих любовников подальше от пытливых глаз мужа и друзей. Во время представления понаблюдай за этими ложами. Со своих мест шлюхи будут махать рукой и окликать джентльменов. Тот, кто сидит молча, спрятавшись за маской и следя за представлением, пришел на тайное свидание. Что касается занавесок. Вал, то это означает, что за ними идет обслуживание клиентов.

Она покраснела.

— Боже мой! Я действительно оказалась в совершенно другом мире, Патрик. Думаю, мне очень повезло, что вы с Виллоу будете опекать меня. Чувствую, мне многое предстоит узнать о жизни в городе и при дворе.

— Я в самом деле буду опекать тебя. Вал, — тихо сказал он ей на ухо. — Ты моя самая дорогая собственность, голубушка.

Боже правый! Как ему нравится свежесть ее духов!

— Я не являюсь ничьей собственностью, милорд, — сказала она тихо и сердито. — Как вы смеете говорить такое? Прежде чем он смог ответить, раздался голос:

— Бурк! Патрик Бурк! Неужели это вы?

Они увидели элегантно одетого джентльмена, такого же высокого, как и лорд Бурк, который поднимался по лестнице и махал рукой.

Валентине он показался очень красивым. Его рыжеватые золотистые волосы по цвету напоминали темный мед. Патрик узнал незнакомца и встал, чтобы приветствовать его. Два стоящих рядом мужчины напоминали Валентине день и ночь, таким разным был их цвет волос.

Заняв место рядом с леди Бэрроуз, джентльмен взял ее руку и пылко поцеловал. Серые, с поволокой глаза, большой изящный нос, аккуратно подстриженные рыжеватые усы. Незнакомец уставился на нее, не скрывая восхищения.

— Томас Эшберн, граф Кемп, мадам, к вашим услугам. Скажите мне, что вы не его жена, и я умру от счастья!

Еле заметная улыбка тронула губы Валентины. Он явно заинтересовал ее. Тем не менее она ответила довольно холодно:

— Вы ведете себя непристойно, сэр!

— Но вы его жена, божественная?

— Я его кузина.

— Тогда мои молитвы услышаны, мадам. — Он повернулся к Патрику:

— Вы не представите нас, мой друг?

— Том, ведите себя пристойно! Это моя кузина, леди Бэрроуз. Она недавно овдовела и в первый раз в своей жизни приехала из деревни. Завтра она приступает к службе у королевы. И я взял на себя обязанность опекать ее.

— Я думаю, что это довольно эгоистично с вашей стороны, Патрик. Я сам с удовольствием стал бы опекать леди Бэрроуз, — он снова взял руку Валентины и, заглядывая ей в глаза, сказал:

— Могу я также предложить вам, мадам, свои услуги в качестве рыцаря?

— Бога ради, Том, неужели вы никогда не повзрослеете? — пробурчал лорд Бурк.

Не обращая на него внимания, граф сказал:

— Ну как, мадам?

— Она не хочет, чтобы вы болтались вокруг и раздражали ее именно тогда, когда она собирается начать свою службу у королевы, — сказал Патрик.

— Полагаю, что у леди никогда не может быть слишком много обаятельных джентльменов, опекающих ее, — ответила Валентина с кокетливой улыбкой. Замашки собственника болезненно ранили ее, а сейчас он пытался отвадить привлекательного мужчину, когда она почувствовала, что ей не хочется, чтобы граф Кемп уходил.

— Можно мне получить свою руку обратно, милорд? — спросила она.

— Только если вы настаиваете, — ответил он с заразительной улыбкой.

Валентина весело подмигнула ему. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь кокетничала с джентльменами. Это забавно!

— Пьеса сейчас начнется, — подчеркнуто заметил Патрик.

Валентина увидела, что на сцене появилось несколько артистов.

— Лорд Бурк прав. Мы должны уделить внимание артистам.

— Тогда я умолкаю, божественная, но вы не можете заставить замолчать мои мысли или сердце, — страстно ответил граф Кемп.

— Боже правый! Что за вздор! — проворчал лорд Бурк, наградив приятеля мрачным взглядом.

Валентина фыркнула. Она понимала, что это глупо, но ничего не могла поделать. Патрик ревновал, по-настоящему ревновал. Никто никогда не ревновал ее раньше. Около нее никогда не было двух джентльменов, соперничающих друг с другом.

— Я вовсе не считаю это вздором, — сказала она скромно. — Думаю, что это довольно мило с вашей стороны, граф. — Она одарила его еще одной улыбкой.

Том Эшберн улыбнулся в ответ, очень довольный собой. Лорд Бурк посматривал на них испепеляющим взглядом, прежде чем переключил свое внимание на сцену. Действие на сцене разворачивалось, а мужчины думали о Валентине. Граф Кемп решил, что было бы замечательно заняться с ней любовью и целовать это крохотное сердечко в уголке ее рта. Мысли Патрика Бурка были более серьезными. Он наконец ясно понял, что любит Валентину, и не собирался терпеть рядом с ней другого мужчину. Ты моя, сладкая голубка, не важно, знаешь ты это или нет, говорил он ей про себя. Ты принадлежишь только мне.

Глава 3

Мэри Фиттон отдали под надзор леди Хокинс. У нее случился выкидыш. Безрассудная и легкомысленная Мэри, которая надевала просторный мужской плащ и храбро уходила из дворца для встречи со своим любовником! Мэри оказалась в немилости. Подобно хорошенькой Элизабет Верной, она пошла на риск, но в отличие от Элизабет проиграла. Граф Саутгемптон женился на своей любовнице, госпоже Верной, граф Пембрук — нет. Этот неприятный факт напугал пятерых оставшихся фрейлин, заставив их быть осмотрительными. Они сбились у камина в комнате фрейлин, ожидая прибытия новой девушки на место Мэри и новой старшей фрейлины. Волнение возросло, когда в комнату вошла леди Скруп в сопровождении какой-то женщины. Кто она?

— Доброе утро, юные леди, — приветствовала их леди Скруп. Пятеро девушек встали и поклонились вошедшим. Каждая из них исподтишка рассматривала незнакомку. Она была молода, но, конечно, не так молода, как они. Им было от тринадцати до семнадцати. Мэри Фиттон была старше всех, но эта незнакомка выглядела не старше Мэри.

— Это леди Бэрроуз, новая старшая фрейлина, — объявила им леди Скруп. — Пожалуйста, подходите по очереди и называйте свое имя и возраст.

Девушки быстро переглянулись, потом старшая отделилась от группы и вышла вперед.

— Меня зовут Маргарет Дадли, мне семнадцать, мадам. — Она поклонилась Валентине, которая улыбнулась и кивнула. — а это моя кузина, Элизабет Стенли, — сказала она, делая знак самой младшей девушке выйти вперед.

— Сколько вам лет, Элизабет Стенли? — ласково спросила Валентина.

— Тринадцать, мадам, — пропищал тоненький голосок. Девочка поклонилась. Самая высокая из девушек, надменная блондинка, чью красоту портил слишком длинный нос, встала перед леди Бэрроуз.

— Меня зовут леди Гонория де Бун, — сказала она и отступила назад.

— Вы не поклонились леди Бэрроуз, Гонория, — предупредила леди Скруп.

— Мадам, не ждите, что я сделаю это, — ледяным голосом сказала девушка. — Де Бун выше по положению, чем кто-то по фамилии Бэрроуз.

— Не зная полной родословной леди Бэрроуз, Гонория де Бун, я не могу так сказать, но ее положение старшей фрейлины дает ей превосходство перед вами, и, если вы не поклонитесь, я сообщу о вашем непослушании королеве. События этой недели истощили терпение ее величества в отношении вас. Она, не колеблясь, выгонит вас, Гонория де Бун, потому что Елизавета Тюдор превосходит по званию всех нас. Вы поняли меня, дитя? Я также должна напомнить вам, что вы забыли упомянуть свой возраст.

— Мне шестнадцать, — последовал мрачный ответ. Гонория де Бун поклонилась Валентине с едва прикрытым раздражением.

— Меня зовут Элеонора Клиффорд, мадам, — сказала розовощекая, темноволосая девушка, — и мне тоже шестнадцать. — Она весело улыбнулась Валентине, присев в реверансе.

Последняя из фрейлин вышла вперед и красиво присела перед Валентиной.

— Мое имя Пенелопа Хауард, — сказала она, — и мне четырнадцать лет.

— Я рада познакомиться со всеми вами, — сказала Валентина. — Моя младшая кузина, леди Габриэль Эдварде, дочь графа Альсестерского, присоединится к вам через Несколько дней. Я надеюсь, что это удовлетворит ваше жгучее любопытство относительно новой фрейлины.

Все девушки, за исключением Гонории, рассмеялись, и леди Скруп сказала:

— Познакомьтесь поближе с этими хохотушками, леди Бэрроуз. Королеве они не понадобятся до вечера. Сегодня она устраивает прием в честь посла какого-то небольшого немецкого княжества.

— Может быть, девушки покажут мне Уайтхолл, чтобы я могла ориентироваться во дворце, — сказала Валентина.

— Отличная мысль, — с удовольствием ответила леди Скруп. — Я оставляю вас, леди Бэрроуз, с ними и желаю удачи. Они довели почти до сумасшествия многих добрых женщин.

С этими словами леди Скруп удалилась.

Слегка улыбаясь, Валентина села в кресло около камина. Глядя на девушек своими необычными аметистовыми глазами, она сказала:

— Неужели вы действительно такие ужасные, как мне говорили, или, может быть, дело в том, что служба у старой королевы не очень интересная? Многие из наших матерей служили королеве в своей юности, и они считали эту службу важной частью своих общественных обязанностей, разве не так?

— Ваша мать служила королеве? — спросила маленькая Бет Стенли.

— Да, — ответила Валентина, — королева называла мою мать деревенской мышкой за то, что она была очень тихая и застенчивая. Поскольку ее семья не отличалась знатностью, никто не догадывался, что она богатая невеста. Кроме того, она ни блистала красотой и джентльмены не обращали на нее внимания.

— Ах, как это было ужасно для нее! — участливо сказала Пенелопа Хауард.

— Не очень, — объяснила Валентина, — моя мать, как и королева, умная женщина. Она прожила всю жизнь в деревне, как и я. Она не привыкла к обычаям двора и боялась только одного: что полюбят не ее, а ее богатство. Она влюбилась в моего отца в первый день своего пребывания при дворе, хотя тот вообще ее не замечал, будучи чрезвычайно занят соблазнением всех красивых женщин. Моего отца называли самым красивым мужчиной при дворе.

— О-о-о! — выдохнула малышка Бет, вытаращив голубые глазки. — Я слышала о нем! Он ведь ирландец, правда? Все дамы обожали его, но ведь он был причиной какого-то ужасного скандала?

Сейчас все фрейлины, включая Гонорию де Бун, собрались вокруг Валентины, рассевшись на ковре перед пылающим камином и нетерпеливо глядя на нее. Двор обожал сплетни, даже устаревшие.

— Действительно, это так, — ответила Валентина, озорно блеснув глазами. — Что вам рассказывали об этом?

— Моя мать и тетки всегда прекращали разговор, когда я подходила слишком близко, — призналась самая молодая из фрейлин.

— Тогда, вероятно, — решила Валентина, — и мне не стоит говорить об этом.

— О нет! Нет! Расскажите! Расскажите! — закричали фрейлины.

Валентина рассмеялась.

— Ну, — сказала она, — полагаю, что, если вы достаточно взрослые, чтобы быть фрейлинами, значит, вы достаточно взрослые, чтобы слушать о моем отце. Он действительно ирландец по рождению. Его зовут Кони О'Малли, его сестра, моя тетя Скай, тоже служила королеве. Именно она представила моего отца при дворе. Он очаровал ее величество, и королева позволила ему служить в армии. В течение нескольких лет он оставался при дворе, пока не совершил ошибку, соблазнив жену посла из Сан-Лоренцо, и был пойман на этом. Все было бы не так плохо, но леди Голден и ее две дочери-близнецы заявили, что отец соблазнил и их тоже! Конечно, лорд Голден вынужден был вмешаться. При подобных обстоятельствах королеве пришлось удалить моего отца от двора, но старый лорд Берли решил, что отца нужно женить и он остепенится. Вопрос состоял в том, на ком его женить. Он ирландец, и род его незнатен. С другой стороны, он очень красив, обаятелен и разбогател благодаря участию в торговой компании О'Малли — Смолл. Пока королева и лорд Берли размышляли над этим в личном кабинете королевы, моя мать, которая в тот момент была единственной, кто присутствовал при этом, вмешалась в разговор и предложила в невесты себя! Она объяснила им, что тоже наполовину ирландка, богатая и без знатного имени, поэтому идеально подходит для роли жены О'Малли. Она напомнила королеве, что ее величество обещала покойному отцу моей матери найти для нее мужа. Существовало только одно условие. Муж моей матери должен был согласиться взять фамилию жены, чтобы та не оборвалась. Вот так Конн О'Малли превратился в Конна Сен-Мишеля, лорда Блисса. Такова история брака моих родителей, — закончила Валентина с улыбкой.

— Ваш отец такой же красивый? — спросила Маргарет Дадли. — Одно только упоминание его имени заставляет королеву улыбаться, а сейчас она редко улыбается.

— Да, — ответила Валентина. — Он по-прежнему красив, хотя виски слегка поседели.

— И они счастливы, ваши родители? — спросила Элеонора Клиффорд.

— Да! Они всегда были счастливы и довольны друг другом, потому что искренне любят друг друга.

— Любовь! Только посмотрите, до чего довела любовь бедную Мэри, — горько заметила Гонория де Бун.

— Уилл Герберт ничего не понимает в любви, — заявила Элеонора. — Он эгоистичный, честолюбивый человек, и тебе известно это, Гонория. Ты сама нацеливалась на него, но он увлекся Мэри. То, что Уилл Герберт хотел от Мэри, не называется любовью. Тебе повезло, что он не обратил на тебя внимания.

— Сомневаюсь, существует ли в действительности такая вещь, как любовь, — сказала Гонория — или права королева, что любовь — это обман.

— Любовь, конечно же, существует, — ответила Маргарет Дадли. — Если бы не было надежды на любовь, я не думаю, что мы выжили бы. Скажите, что любовь существует, мадам, — взмолилась Маргарет, обращая к Валентине умоляющие карие глаза.

— Конечно, любовь существует, — уверила ее Валентина, — но порой ее бывает трудновато найти. Никому из вас никогда не стоит расставаться с надеждой найти любовь.

— Если ваш отец лорд Блисс, — спросила Пенелопа Хоучард, — тогда почему же вы леди Бэрроуз?

— Я вдова.

— О-о-о… — с участием протянули фрейлины.

— Долго вы были замужем? У вас есть дети? Каким был ваш муж? Вы его очень любили? — Вопросы сыпались градом. Валентина рассмеялась. Какие же трещотки эти молодые девицы!

Но она почувствовала, что их жизнь при дворе какая-то неестественная. Они вынуждены быстро взрослеть. Это не то, что ее юность в безопасности деревенского дома. Даже Анну отправили ко двору, когда она была старше, хотя Бевин было только пятнадцать. Пребывание при дворе, казалось, не повредило ее сестрам. Но в характерах дочерей Эйден Сен-Мишель присутствовала в немалой степени практичность их матери. Она посмотрела на обращенные к ней юные лица. Даже Гонория де Бун, казалось, подобрела к леди Бэрроуз.

— Я была замужем меньше месяца, — сказала она своим подопечным. — Нед погиб в результате несчастного случая. Детей, конечно, не было. Он был замечательным человеком.

«Это все, — решила Валентина. — Остальное их не касается».

— Вы будете носить по нему траур всю жизнь? — спросила Бет.

Валентина заставила себя не рассмеяться.

— Думаю, нет, — ответила она. — Я уверена… он бы не хотел этого.

— Итак, вы, как и все мы, приехали ко двору, чтобы найти себе мужа, — прямо сказала Гонория де Бун.

— Гонория! — Остальные девушки были шокированы. Конечно, при дворе они появлялись, чтобы найти мужа, если таковой уже не был обещан, но было ужасной бестактностью признать это. Кроме того, леди Бэрроуз была их старшей.

— Нет, Гонория, — мягко сказала Валентина. Ее удивляла враждебность девушки.

— Тогда почему вы приехали ко двору? Никто не появляется здесь без уважительной на то причины. Старая королева умирает, хотя у нее есть еще время, говорит мой отец. Тюдоры очень упрямы.

— Я прибыла служить королеве, как моя мать, моя тетка, мои кузины и даже две моих младших сестры. В этом нет никакого секрета. Я по-прежнему в трауре по моему мужу, и, говоря откровенно, моя дорогая, я вовсе не спешу снова выйти замуж. Однако хватит говорить обо мне. Вы должны рассказать о себе, а потом я хочу, чтобы вы показали мне Уайтхолл. Кто будет первой? Маргарет, вы самая старшая.

Каждая девушка рассказала Валентине о своей семье, родственниках и о своей жизни до появления при дворе.

Двое из девушек, Элеонора Клиффорд и Пенелопа Хауард, были обручены до приезда сюда, и Элеонора должна была выйти замуж в конце лета. Валентина подумала, что об этом нужно написать матери, потому что в следующем месяце Мегги будет тринадцать, и кто знает, появится ли еще возможность пристроить младшую сестру в королевские фрейлины. Как знать, сколько проживет королева. Когда Яков Стюарт унаследует английский трон, он приведет с собой своих людей. Сейчас идеальное время для Мегги Сен-Мишель.

Маргарет Дадли потеряла своего жениха два года назад. Он был убит в Новом Свете во время каперской экспедиции. Найти другого жениха ей было непросто, потому что, хоть она и была членом могущественной семьи Дадли, она принадлежала к боковой, менее знатной ветви. Маргарет получила свое место у королевы благодаря хорошим связям ее дальнего родственника, графа Варвика, который тоже был Дадли. Ее кузина Бет Стенли в противоположность ей была исключительно богатой невестой, имеющей многочисленных претендентов па ее руку. Однако ее вдовствующая мать вовсе не спешила отдавать состояние своей единственной дочери кому-то, кто мог оказаться настроен не так доброжелательно к ней, как сама ее дочь.

У Гонории де Бун, которая принадлежала к старому и знаменитому роду, денег было очень мало. Ее семье пришлось собрать все, что у них было, чтобы отправить ее ко двору. Они надеялись, что красота и скромность их блондинки-дочери по — . , могут ей найти мужа состоятельного. Несмотря на многочисленные попытки, никому не удалось соблазнить гордую девушку. Гонория знала цену своему единственному богатству — красоте и добродетели. Ее первоначальная враждебность по отношению к Валентине исходила из того, что Гонория рассматривала каждую привлекательную женщину при дворе как возможную соперницу. Валентина узнала все о Гонории от болтушки Элеоноры Клиффорд, когда Гонория ушла, придумав какой-то предлог, чтобы не рассказывать о себе.

Когда она вернулась, Валентина ласково сказала:

— Ваши подруги рассказали мне о вас, Гонория. Вы не хотите добавить еще что-нибудь?

— Я уверена, что они рассказали все, мадам, — последовал кислый ответ.

— Тогда, — сказала Валентина, — идем гулять. Покажите мне, пожалуйста, Уайтхолл, чтобы я могла ходить, не попадая в глупое положение.

Маргарет Дадли взяла на себя роль рассказчика и проводника.

— Уайтхолл, — начала она, — представляет из себя путаницу зданий, мадам. Не стоит далеко выходить за пределы Грейт-Корта, потому что, чем дальше от него вы удаляетесь, тем меньше встретите интересного. Я предпочитаю Ричмонд, куда мы скоро поедем:

— Мне больше всего нравится Хемптон-Корт, — сказала Валентина.

— А мое любимое место Гринвич, — вступила в разговор Элеонора.

— Там мои родители встретились и поженились, — сказала Валентина.

— Они поженились в Гринвиче? — Глаза Бет снова широко раскрылись.

— В личной часовне королевы их венчал сам капеллан королевы, — ответила леди Бэрроуз. — Моя тетя Скай и ее младшая дочь, моя кузина Велвет, тоже выходили замуж в Гринвиче с благословения королевы.

— Хотелось бы, чтобы королева и сейчас так же тепло относилась к любовным историям, — пробормотала Гонория. — Боже, помоги любой из нас, за которой может попытаться начать ухаживать джентльмен. Придется чертовски дорого расплачиваться за это, если королева заметит. Она ревнует нас всех, потому что мы молоды и красивы, а она высохшая старуха.

— Гонория! — воскликнула Маргарет Дадли в отчаянии. — Будет беда, если кто-нибудь тебя услышит. Ты не можешь позволить, чтобы тебя отослали домой прежде, чем ты найдешь себе мужа. Ты должна научиться следить за своим языком.

— Но это правда, — вызывающе возразила Гонория. — Ни у кого из нас нет никакой возможности стать счастливой, пока за нами следит этот старый дракон, а она всегда следит.

— Маргарет права, Гонория, — мягко возразила Валентина. — Вы должны следить за своими словами, потому что ваше место при королеве очень ценится. Что бы там ни думали другие о ее величестве, они не преминут доложить о вашем поведении, чтобы получить это место для какой-нибудь родственницы.

Гонория вздохнула:

— Я пробыла здесь почти год, мадам, и еще не встретила джентльмена, у которого были бы серьезные намерения. Все это так безнадежно.

Валентина улыбнулась:

— У меня есть два брата, которые вскоре прибудут ко двору, и несколько кузенов. Мне придется представить их вам, Гонория. Я не могу поручиться за их намерения, по думаю, что вы найдете их более привлекательными, чем обычные придворные.

— Ваши братья очень красивы? — оживленно спросила Бет.

— Им нравится так думать, — посмеиваясь, сказала Валентина. — Колину исполнится двадцать, а Пейтону — восемнадцать следующей весной.

Дворец населяли сотни людей — от придворных до самых последних слуг. Там было много мощеных дворов, имевших каждый свое название. Валентину удивил Причинг-Корт, в середине которого стояла кафедра для проповедей в летнее время. Во дворце были длинные коридоры и галереи, множество жилых комнат для придворных и слуг; все они располагались вокруг отдельных дворов, самых разнообразных форм и размеров; они посетили несколько башен, включая ту, в которой отец Елизаветы, Генрих VIII, женился на ее матери, Анне Болейн.

Когда кардинал Вулзи передал свою собственность Генриху, король приказал, чтобы Прайви-Галери в Этере, загородном доме кардинала, была разобрана и перенесена в Уайтхолл. Это была цепь соединяющихся друг с другом галерей с окнами, которые с одной стороны выходили в сад, а с другой — на Темзу. Галереи обшили ценными сортами дерева, украсили резьбой с изображениями людей, животных и растений. Потолки украшала резьба по камню и позолота, стены были увешаны удивительной красоты гобеленами. Валентина подумала, что эта часть Уайтхолла самая красивая.

Наконец Маргарет Дадли привела их в Прайви-Чембер, где подвела Валентину к портрету, висевшему на почетном месте около входа в зал. Придворный художник Генриха Тюдора Ганс Гольбейн[19] нарисовал Генриха VIII, стоящего рядом со своим отцом Генрихом VII, своей матерью, Елизаветой Йоркской, и королевой Джейн Сеймур[20], матерью единственного законного сына Генриха VIII. Хотя королева Джейн Сеймур уже умерла к тому времени, когда Гольбейн рисовал эту картину, он хорошо ее знал и вписал ее в это великолепное полотно по памяти.

Фрейлины и Валентина прошли в большую Стоун-Галери, на нижнем этаже Уайтхолла. Когда-то королева использовала эти апартаменты для приема знатных иностранных гостей. Теперь, однако, Стоун-Галери поделили натри жилых покоя, и во внутреннем дворе стоял временный дом для проведения торжественных обедов.

Холщовый шатер, длиной в сто ярдов, поддерживаемый тридцатью позолоченными столбами, каждый высотой сорок футов, внешне казался настоящим каменным зданием. Стены снаружи разрисовали под каменную кладку. Внутри художники нарисовали солнце, звезды и белые облака. Он был построен двадцать лет назад, но «временный» зал стоял по-прежнему и использовался, когда королева принимала гостей в Уайтхолле.

— Сегодня вечером она будет проводить прием здесь, — сказала Маргарет Дадли.

— Здесь не холодно? — засомневалась Валентина.

— Не холодней, чем в любой другой части дворца. Кроме того, там есть жаровни с углями, да и люди будут согревать зал. И от танцев кровь движется быстрее, — сказала Маргарет.

Когда они вернулись в комнату фрейлин, их известили, что королева будет ужинать только со своими дамами и юными фрейлинами. Она наденет белое, шитое серебром платье, и ее фрейлины тоже должны быть в белом с серебром. Леди Бэрроуз вольна надеть то, что ей нравится. Небольшая личная комната Валентины примыкала к комнате фрейлин, и там, к своему облегчению, она обнаружила Нен.

— Это место не лучше садка для кролика, — ворчала Heн. — Я не могу разобраться в здешних порядках, а слуги здесь ужасно надменные, миледи. Я никого не могла заставить принести горячей воды для мытья.

— Ты должна была дать им монетку за эту работу, Нен. Мамина старушка Мег говорила мне об этом. Но не плати им, пока воду не принесут, потому что они скорее всего возьмут твою монетку, а дело не сделают.

— Что за место! Что за место! — жаловалась Нен. — Как бы я хотела, чтобы вы вышли замуж за лорда Бурка. Тогда мы жили бы в приличном доме.

— Что за разговор, Нен? Кто сказал тебе, что я снова собираюсь замуж и тем более за Патрика Бурка? Я никогда ничего подобного не говорила.

— Ну, он-то любит вас, не так ли? — настойчиво спросила Нен. Валентина молча уставилась на нее. — Вы ведь не молодеете, миледи, если уж говорить об этом. Вам будет двадцать один в марте, не так ли? Непросто для женщины в таком возрасте найти себе другого мужа. Лорд Бурк красивый мужчина с хорошим состоянием. Если он останется при дворе, а я слышала, что он останется, то это потому, что он хочет быть рядом с вами, я думаю. Послушайте, вы же не можете надеяться на то, что леди не будут обращать на него внимания. Вам лучше поостеречься, миледи, чтобы не упустить выгодную партию.

— Нен, не мне говорить тебе, что я все еще в трауре по лорду Бэрроузу, — проворчала Валентина. — Я не могу думать о другом замужестве до лета. Я даже не уверена, хочу ли я снова выйти замуж. Я наслаждаюсь своей свободой.

— Вы наслаждаетесь тем, как два джентльмена грызутся из-за вас, — раздраженно сказала Нен. — Лорду Бурку не нравится, что граф Кемп крутится вокруг вас.

— Лорд Бурк может идти ко всем чертям, Нен. Он мне не муж, не жених, даже не мой любовник! Я сама себе хозяйка и буду делать то, что хочу.

— Господи помилуй, если бы ваша кроткая мать слышала, что вы говорите! Любовник! Если я когда-нибудь узнаю о том, что вы завели себе любовника, миледи, я сразу поеду домой в Перрок-Ройял и расскажу об этом вашему отцу!

Валентина засмеялась.

— У меня мало возможностей завести любовника, Нен. Во-первых, ты слишком бдительно следишь за мной. А кроме того, я так воспитана, что не могу скрывать правду. Теперь иди и выясни, сможешь ли ты уговорить кого-нибудь из лакеев принести мне горячей воды, потом собери что-нибудь поесть.

Валентина съела легкий ужин, состоящий из курятины, хлеба и сыра, запив все это домашним вином, потом удобно устроилась в дубовой лохани, когда вдруг дверь распахнулась и в ее спальню ворвались пять фрейлин.

— Эй, юные леди, в чем дело? — возмутилась Нен.

— Леди Бэрроуз! Леди Бэрроуз! Гонория забрала мой жемчуг и не хочет отдавать! — рыдала Бет.

— У тебя есть еще полдюжины ниток, а у меня ни одной. — Гонория сама готова была расплакаться. — Ты раньше давала их мне поносить.

— Кого сегодня вечером ты собираешься завлекать, Гонория? — спросила ее Элеонора.

— Не надо быть такой злюкой, хотя бы только потому, что ты скоро выходишь замуж, — огрызнулась Гонория, — не всем из нас везет!

— Я хочу назад свой жемчуг! — выла Бет. Валентина закрыла глаза. Она понимала, что этих крикуний нужно поставить на место.

— Вы прервали мое купанье, — сказала она холодно, и в комнате стало тихо. Девушки поняли, что вели себя бестактно. — Когда я оденусь, мы обсудим случившееся.

Девушки медленно вышли из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

— Помоги мне одеться, Нен, нужно идти и улаживать спор.

— Какое из этих бесстыдных платьев вы хотите надеть, миледи? — спросила Нен.

— Темно-фиолетовое с серебряными кружевами, — миролюбиво ответила Валентина.

Фрейлины вели себя вполне достойно, когда леди Бэрроуз вошла в комнату. Они ахнули, увидев, как замечательно выглядит Валентина. До этого она была одета в черное платье с высоким воротником, а ее волосы были спрятаны под полотняным чепцом. Сейчас, увидев ее в темно-фиолетовом бархате, они были потрясены. Нижняя юбка платья была сделана из шитой серебром материи и бархатной парчи, а рукава украшены серебряными кружевами. Такие же серебряные кружева кокетливо обрамляли вырез платья. Платье было модным и удивительно шло Валентине. Ее изящный шиньон украшали маленькие цветы с аметистом в центре каждого цветка. Розовые жемчуга мерцали в ее ушах и на шее.

— Вы готовы? — спросила она их, довольная произведенным впечатлением.

— Да, мадам, — хором ответили они, приседая в поклоне.

— Отлично. Мы отправимся, как только решим вопрос с жемчугами. Гонория и Бет, подойдите ко мне.

Когда две девушки встали перед ней, Валентина сказала:

— Гонория, вы были не правы, взяв жемчуг Бет, не спросив ее. Что касается вас. Бет, жемчуг действительно ваш, и, если вы хотели надеть нитку, выбранную Гонорией, вы могли предложить ей другую нитку взамен. Я понимаю, что женщине трудно обойтись без украшений. До тех пор пока я не вышла замуж за лорда Бэрроуза, у меня было очень мало настоящих драгоценностей. Я обязана наказать вас обеих, потому что вы были не правы. Сегодня ни одна из вас не наденет украшений. Никакого жемчуга, никаких серег, колец, брошей или браслетов. Сегодня вашими единственными украшениями будут блестящие глаза и искрящиеся улыбки. Вам, милые юные леди, придется положиться только на свое очарование.

— Это несправедливо, — заскулила Бет, ее голубые глаза наполнились слезами.

— Элизабет Стенли, мы еще не поговорили о том, что вы бесцеремонно ворвались в мою личную комнату, когда я принимала ванну, — мягко сказала Валентина.

— Успокойся, Бет! — предупредила Маргарет свою кузину. Под строгим взглядом леди Бэрроуз девушки сняли украшения. Потом все торопливо пошли в апартаменты королевы, где их ждала Елизавета Тюдор.

Ее величество внимательно осматривала девушек, потом сказала.

— Почему Элизабет Стенли и Гонория де Буи не надели украшений, леди Бэрроуз?

— Они наказаны, мадам. Они слишком далеко зашли в своем эгоизме и гордыне, — ответила Валентина.

— Ха! Наконец-то появилась старшая фрейлина, которая знает, как управлять этими разнузданными девчонками! Я знала, что была права, выбрав вас, леди Бэрроуз. Вы красивы, как ваш отец, но, кроме этого, у вас есть здравый смысл вашей матери.

Посмеиваясь, королева вышла из своих апартаментов, за ней потянулись ее придворные дамы и фрейлины.

В королевском зале для приемов при появлении королевы музыканты заиграли веселую мелодию. Ее трон, обитый коричневым бархатом, усыпанный большими бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугами, стоял на самом почетном месте. Королева села, дамы стояли рядом. Она очень милостиво приняла нового посла герцогства Кливз[21]. Однако в зале чувствовалась какая-то напряженность, и, слушая внимательно, Валентина поняла ее причину.

Граф Эссекс, сын Леттис Коллиз, кузины королевы и бывшей ее соперницы, снова повел себя скверно. Он был фаворитом королевы с первого дня пребывания при дворе, а она искренне любила его, как могла бы любить своего сына. Однако со временем Роберт Деверекс, граф Эссекс, возгордился. В отличие от своего хитрого покойного отчима Роберта Дадли, графа Лестерского, Эссекс в своей тесной дружбе с королевой так и не научился ставить королеву на первое место.

Его эгоизм был поразительным, и он был скор на ссору с любым, кого он не любил, или с тем, кто, по его мнению, проявлял к нему неуважение. Не было ни одного среди прочих фаворитов королевы, с кем бы он не поссорился. Во время недолгой паники, связанной с Армадой, он положил конец долгой ссоре с сэром Уолтером Рэлеем[22], но в последующие годы он и старый фаворит королевы едва ли обменялись вежливым словом. Королева любила Эссекса, но Эссекс не понимал, что Елизавету Тюдор нельзя оторвать от других людей, которых она тоже любила.

Граф Эссекс вступил в открытый конфликт со старым лордом Берли и его прямым наследником и сыном, Робертом Сесилом. После смерти лорда Берли Роберт Сесил заслужил еще большую благосклонность королевы, потому что был проницательным политиком и преданным слугой ее величества, как и его отец. Если Сесил одобрительно относился к какому-нибудь вопросу, граф Эссекс обязательно занимал противоположную позицию.

Эссекс вместе с лордом-адмиралом Хауардом возглавлял командование экспедицией на Кадис, он непрерывно ссорился с адмиралом и выводил его из себя ребяческими забавами. Например, ставил свою подпись на документе, предназначенном для королевы, так высоко, что не оставалось места для адмиральской подписи, которая должна была стоять над подписью графа.

Не помогло и то, что королева возвысила лорда-адмирала Хауарда из Эффингема и присвоила ему титул графа Ноттингема за услуги, оказанные Англии во время Армады и Кадисской экспедиции. Теперь граф Ноттингем был выше графа Эссекса при выполнении должностных обязанностей. В приступе дурного настроения Роберт Деверекс отказался присутствовать в ноябре того года на турнире по случаю дня восшествия королевы на престол. Королева скучала по своему юному Робину и в попытке вернуть его придумала для пего должность граф-маршала Англии, тем самым сделав его старше Ноттингема по должности.

Королеве надо было назначить нового лорда-наместника Ирландии. Графу Тиронскому была обещана помощь от надоедливых испанцев, и, когда французы подписали мирный договор с Испанией, угроза войны для Англии снова стала весьма реальной. Елизавета хотела назначить в Ирландию своего кузена сэра Уильяма Коллиза, который также приходился дядей графу Эссексу. Эссекс, ищущий способа избавиться от сэра Джорджа Керу, одного из закадычных друзей старого лорда Берли, предложил Керу на эту должность. Какое еще место лучше для врага, чем Ирландия?

Королева, разгадав уловку Эссекса, отвергла его кандидатуру. Эссекс по-ребячески сорвался и повернулся к королеве спиной с видом явного презрения. Королева надавала Эссексу пощечин. Его рука потянулась к шпаге, и он громко объявил, ЧТО не потерпел бы такого обращения от самого Генриха VIII, а не только от женщины. Серые глаза Елизаветы Тюдор потемнели. Видя ее закипающий гнев, граф Ноттингем мудро встал между своим монархом и графом. Королева, возмущенная поведением фаворита, ушла не оборачиваясь. Лестер, Хаттон, Роли — все они были умными, горячими людьми, чья преданность ей никогда не дрогнула, хотя, видит Бог, они все были честолюбивы. Она с радостью доверилась им, и они благодарно принимали ее доверие, защищая ее и отвечая на ее любовь ласковыми, нежными словами. Не так, как Роберт Деверекс. Она не понимала и сердилась, что впервые в жизни не сумела правильно разобраться в человеке.

Граф Эссекс оскорбил королеву и не мог заставить себя принести ей свои извинения. Именно в это время умер Уильям Сесил, лорд Берли. Елизавету охватила скорбь, ведь Уильям Сесил был с ней с самого начала ее царствования. Он стал ей отцом, которого у нее, по сути, никогда не было. Смерть лорда Берли дала прекрасный шанс графу Эссексу укрепить свои позиции. Его мать и сестры подсказывали ему это, но Эссекс не последовал их совету. Он вернется под крылышко королевы тогда, когда ему будет выгодно.

Он выбрал ноября, день восхождения на престол, но своим появлением он скорее намеревался досадить сэру Уолтеру Рэлею, чем доставить удовольствие королеве. Несколькими годами раньше Рэлей без высочайшего разрешения женился на любимой фрейлине королевы Элизабет Трокмортон. Они любили друг друга и ждали больше четырех лет, чтобы получить согласие королевы, но та всякий раз уходила от разговора, когда они пытались поговорить об этом. Наконец Элизабет и ее любовник убежали, чтобы пожениться. Узнав об их предательстве, королева впала в истерику. Тем не менее она подарила им Шербурнский замок в Дорсете, но до последнего времени им было запрещено являться ко двору.

Все больше чувствуя одиночество, Елизавета призвала сэра Уолтера обратно, дав ему место капитана ее гвардии, и радушно приветствовала появление его и Элизабет при дворе. В день восхождения на престол Рэлей одел своих людей за свой собственный счет в дорогие костюмы из золотого и коричневого бархата с оранжево-коричневыми плюмажами. Он хотел выразить королеве свое почтение; его благополучие всегда зависело от нее. Зная о том, как радуется королева красивым зрелищам, он собирался обрадовать ее своим представлением.

Однако Эссекс узнал о планах Рэлея. Считая это отличной шуткой, он свел на нет замысел Рэлея, одев большое число своих слуг в такие же костюмы и плюмажи, и нагло провел их перед королевой.

Возмущенная наглостью Эссекса, Елизавета рано завершила праздник. Она поняла, что Рэлей пытался порадовать ее, и оценила его усилия. Она также поняла действия Эссекса и была обижена тем, что он предпочел навредить Рэлею, вместо того чтобы доставить удовольствие ей.

Эссекс вернулся ко двору, потому что он не мог допустить, чтобы сэр Уолтер Рэлей или маленький Сесил укрепили свои позиции. В течение следующих нескольких месяцев он был занят тем, что отвергал на заседании совета любого кандидата на должность командующего армией в Ирландии. Стало ясно, что Эссекс хочет получить это место для себя, и наконец королева уступила. Она была рассержена и обижена на молодого человека, которому она дала так много и который ничего не дал ей взамен, кроме огорчений.

Ирландия была кладбищем, где сгинули добрые имена множества как политических, так и военных деятелей Англии. Королева даже не могла упомнить всех их имен. Но если Эссекс считал, что он может преуспеть там, где многие другие потерпели неудачу, возможно, тогда его назначение пойдет на благо Англии.

Отправляясь в Ирландию в марте 1599 года, Роберт Деверекс высокомерно сказал своим слугам:

— Я считаю, что лучше командовать армией, чем потакать капризам.

Обладая сложным характером, граф Эссекс умел тем не менее привлекать людей на свою сторону, потому что мог быть необыкновенно обаятельным, когда хотел. Многие молодые придворные, горящие желанием сделать себе карьеру, младшие сыновья дворянских родов, авантюристы и целое воинство ветеранов похода на Кадис хотели служить под началом графа. Поэтому Эссекс отплыл из Англии с огромной армией, с достаточным запасом провианта и обещанием получить все, что ему может потребоваться для победы над графом Тиронским и его повстанцами.

Однако, вырвавшись из-под присмотра королевы, Эссекс отказался выполнять любые приказы, несмотря на мольбы сэра Джона Харрингтона, любимого крестника королевы, и сэра Кристофера Бланта, отчима Эссекса. Королева приказала своему главнокомандующему немедленно отправляться походом на Ольстер, чтобы сразиться с графом Тиронским. Как ни странно, но было много шансов одержать победу над графом. Эссекс раструбил о своем присутствии по всей Ирландии, но всю дождливую весну и еще более дождливое лето пробыл в безопасности Дублин-Пойла, территории, которую англичане удерживали еще со времен норманнов.

Сердитые письма королевы, требующие объяснений, оставались без ответа. Убедившись наконец, что Роберт Сесил и некоторые другие намереваются сместить его, Эссекс совершил бросок на север и подписал необдуманное перемирие с графом Тиронским, весьма невыгодное для королевы. Потом, нарушив личный приказ королевы не возвращаться в Англию, Эссекс и несколько его близких друзей поступили именно так.

Прибыв сентября 1599 года во дворец, граф, даже не переодевшись с дороги, силой пробился в спальню королевы еще до того, как она встала. Он увидел ее такой, какой не видел ни один мужчина, — без парика, без грима, без украшений. Он мгновенно понял свою ошибку и, преклонив колени, поцеловал протянутую ему прекрасную руку. Он был уверен, что сумеет очаровать королеву и сможет разрешить свои трудности.

Позже утром, к его огромной радости, королева дала Эссексу продолжительную частную аудиенцию. Те, кто подслушивал у двери, не услышали ничего, кроме звуков приглушенных голосов. Королева ни разу не повысила голоса на непокорного графа. Однако Елизавета обедала в одиночестве в своих апартаментах, пока Эссекс занимал почетное место в обеденном зале. Потом она снова говорила с ним, и на этот раз легко можно было услышать, как она требует от него объяснений по поводу многочисленных проявлений его непослушания. Когда Эссекс не смог удовлетворительно ответить ей, пытаясь криком выбраться из трудного положения и перекладывая вину за свои поспешные действия на каждого, кого он мог вспомнить, Елизавета Тюдор взорвалась, проявив свой знаменитый гнев, и отослала своего фаворита из фаворитов в Йорк-Хаус под надзор лорда-хранителя Эгертона. Сейчас стало понятно, что она глубоко разочарована и очень сердита на Роберта Деверекса.

Эссекс сделал то, что делал всегда, когда рушились его планы и он натыкался на трудности. Он заболел, заставив себя погрузиться в глубокую депрессию и сам поверив в то, что умирает. Тогда друзья Эссекса сумели убедить его написать королеве письмо, полное смирения, в котором он признавал свои ошибки и многочисленные грехи. Королева отказалась от намерения отдать его под суд. По совету Роберта Сесила королева приняла запоздалые извинения графа. Ему было позволено отправляться домой в Эссекс-Хаус, но там он должен был оставаться под домашним арестом. Елизавету растрогало плохое состояние графа, но теперь она уже не закрывала глаза на недостатки его характера.

Оказавшись в безопасности среди своих слуг и членов семьи, Эссекс снова обрел уверенность. — Он написал королеве, умоляя ее смилостивиться и не дать ему разориться. В скором времени ему нужно было обновлять права на свои основные монополии, и он нуждался в деньгах. Королева отклонила его просьбу. Она простила его, отменив публичное судебное разбирательство, но Эссекс все равно был обязан предстать перед королевским трибуналом в Йорк-Хаусе и ответить за свои действия.

Он поехал туда, и ему было вынесено порицание за безобразное ведение дел в Ирландии. Судьи указали графу, что, только благодаря милости королевы, ему позволено жить дома. Они вынесли ему приговор: он должен оставаться в Эссекс-Хаусе, пока не последует приказ королевы о его освобождении. Он отстранялся от командования армией, должностей королевского шталмейстера и начальника артиллерии. Королева не была готова решить вопрос о его монополиях. Тот факт, что она не конфисковала их, подарил Эссексу надежду. Он обрел уверенность, что она не отберет их. Граф самоуверенно решил, что она слишком любит его, чтобы так обидеть.

Елизавета действительно сохраняла слабость к своему юному Робину, и тремя месяцами позже он был выпущен из-под домашнего ареста. Не получив никаких новостей от королевы по поводу своих монополий, Эссекс мелодраматически объявил, что он удаляется от общественной жизни. Однако долги его были огромны и росли с каждым днем. Он отчаянно нуждался в своем главном источнике дохода — правах на получение пошлин от ввоза сладких вин, которые истекали к Михайлову дню[23], если королева не продлит их. Эссекс умолял Елизавету. Ему необходимо было продление его прав.

Королева, однако, решила проверить в последний раз преданность графа, потому что, даже когда он унижался перед ней, выпрашивая новый договор на монополию сладких вин, его самонадеянность была очевидной.

— Когда лошади становятся неуправляемыми, необходимо усмирить их, ограничивая количество еды, — сказала она задумчиво.

Она отказалась продлить договор на получение графом пошлин за ввоз сладких вин. Лорд Эссекс хорошенько запомнит, что в Англии есть только королева, и она научит его понимать, что королева на самом деле хозяйка Англии, а он только ее покорный подданный. Королева призналась своим дамам, что, если граф исправится, она продлит его договор, но не сейчас. Пусть он заслужит ее доброе расположение, которое он так жестоко испытывал.

Как и следовало ожидать, Эссекс взорвался приступом яростного гнева. Доводы королевы, заявлял он во всеуслышание, так же обманчивы, как и ее тело. Он уехал со скандалом и стал дожидаться приглашения вернуться, которого не последовало. Королева хмуро улыбалась, но ничего больше не говорила.

Двор в те дни был переполнен молодыми людьми, которые, подобно Эссексу, искали возможности выдвинуться, как это делали раньше многие другие. Они приехали ко двору в поисках удачи, но времена изменились. За двадцать лет до этого Конн О'Малли, к удовольствию королевы, смело дал ей прозвище Великолепная, так же, как и она давала прозвища тем, кого любила.. Но сейчас Елизавета Тюдор состарилась и устала. В экономике наблюдался спад, королевские награды за службу сегодня стали гораздо меньше, чем в безмятежные дни двух прошедших десятилетий. Однако молодые люди по-прежнему прибывали ко двору, хотя многих из них ждало разочарование.

Это были нетерпеливые и самонадеянные молодые люди, воспитанные на рассказах о славе Англии при правлении Елизаветы, — юноши, которые никогда не знали ни настоящей войны, ни лишений и которых сейчас тянуло к Роберту Деверексу. На сторону Эссекса встали арендаторы Эссекса с границ Уэльса, за ним пошли приверженцы римской церкви, которые верили, что Эссекс поможет им обратить Англию в католическую веру. Эссекс написал лорду Маунтджою в Ирландию, убеждая его приехать и присоединиться к нему. Эссекс даже вступил в переписку с королем Шотландии Яковом[24], но лукавый Яков хоть и не отказал Эссексу в помощи, но и не послал к нему никого из своих людей. Он хотел посмотреть, как пойдет дело.

Эссекс заболел, не выдержав напряжения. Он явно был в немилости, но не хотел признавать этого. Он держался в строгом заключении в Йорк-Хаусе почти год, вдали от семьи и друзей. В течение этого времени мания величия не давала ему покоя. И сейчас, когда ему отказали в продлении договора, что грозило неминуемым банкротством, Эссекс начал опасаться, что потеряет все. Как загнанное в угол животное, он стал действовать безрассудно. Удались он со сцены и дождись перемены судьбы, возможно, благосклонность королевы и вернулась бы к нему, но гордость не позволила ему изображать раскаивающегося грешника. Подстрекаемый своим секретарем Генри Каффом, граф замыслил заговор с целью свержения Елизаветы.

Роберт Сесил знал об этом, и поэтому знала королева. Елизавета Тюдор ждала, пока Эссекс совершит свою последнюю, роковую ошибку. Она решила, что на этот раз прощения не будет.

— Я пережила тех, кто был мне предан, и тех, кто меня предал. Я пережила тех, кто любил меня, и тех, кто желал мне несчастья, — сказала королева сереньким февральским днем, ни к кому конкретно не обращаясь, меряя шагами комнату. — Несмотря на молодость Эссекса, я переживу и его тоже.

— Я не могу поверить, что он действительно намерен причинить вашему величеству какой-нибудь вред, — успокаивающе сказала леди Скруп.

— Сами его мысли, которые он по неосторожности не держал при себе, являются угрозой для королевы, — проворчала леди Дадли.

— Да, — поддержала кузина королевы леди Хауард. — Роберт Деверекс совершенно вышел из-под контроля, его не остановить.

Валентина слушала из угла комнаты, наблюдая за фрейлинами, вышивающими наволочки для королевы. Она очень сочувствовала королеве и, подобно ближайшим спутницам Елизаветы, была на стороне монархини.

Служанка расставляла блюда и чаши на личном обеденном столе королевы, и Елизавета раздраженно посмотрела на нее.

— Что это еще такое, черт побери? — взорвалась она.

— Ваш обед, ваше величество, — с поклоном ответила девушка.

Королева посмотрела на еду: кусок мяса, каплун в лимонно-имбирном соусе, молодой кролик, запеченный в тесте, форель, сваренная в белом вине, с укропом и сливками и чаша с салатом-латуком и зелеными листьями горчицы, сваренными в красном вине с гвоздикой, круг твердого сыра. От свежеиспеченного хлеба шел пар.

— Унесите все, — сказала королева. — Я не в состоянии есть.

— Но, ваше величество, вы должны поесть, — сказала, волнуясь, леди Скруп.

— Унесите еду! — крикнула королева и бросилась в спальню, хлопнув дверью.

Минуту все молчали, а потом придворные дамы заговорили разом. Валентина жестким взглядом заставила своих подопечных замолчать. Встав с места, она подошла к леди Хауард.

Кэтрин Кэрн Хауард была кузиной королевы, ее и Елизавету связывала глубокая любовь.

— В чем дело, леди Бэрроуз? — спросила Валентину леди Хауард.

— Могу ли я говорить откровенно, — спросила Валентина, отводя даму в сторонку. Леди Хауард кивнула. — Королева почти перестала есть, мадам. А все дело в ее отвратительных зубах, мадам. Дейм Сесили, моя старая тетка, и Мег, старая служанка моей матери, столкнулись с той же бедой. У них не было зубов, чтобы жевать пищу. Повар королевы готовит для нее так, как готовил раньше, но королева не может это есть. Вы помните, что сказал французский посол о ее величестве: «Эта леди, которая удивила свою эпоху»? Королева горда. Она не станет жаловаться, считая, что слабость недостойна правящего монарха. Она скорее умрет голодной смертью, чем скажет поварам, что больше не может есть говядину и баранину.

— Моя дорогая, я думаю, вы правы! — прошептала леди Хауард с благоговением. — Какая вы проницательная, сразу поняли, в чем дело, а ведь вы так мало знаете ее величество, — она ласково улыбнулась Валентине.

— Мне кажется, я знала королеву всю свою жизнь, — Валентина улыбнулась в ответ.

— Что же нам делать? Я в растерянности.

— Я простая деревенская женщина, мадам, — сказала Валентина, — и поэтому предложу простое решение, если вы позволите. — Леди Хауард кивнула. — Королеве нужна здоровая, питательная еда, которую она сможет легко прожевывать оставшимися зубами. Познакомьте меня с поваром королевы, и я расскажу ему, что надо готовить.

— Слава Господу, что вы «простая деревенская женщина», леди Бэрроуз! — с благоговением сказала леди Хауард.

Главный повар королевы был несколько удивлен, увидев у себя на кухне двух благородных дам. Вытирая красное лицо полотенцем, он поспешил к ним навстречу. Узнав леди Хауард, он неуклюже поклонился.

— Чем могу служить вам, миледи? — вежливо спросил он.

— Это леди Бэрроуз, старшая королевских фрейлин, и она хочет поговорить с вами о кушаньях для королевы, мастер Браунинг, — сказала герцогиня Ноттингем.

— Что-нибудь не так, миледи? Ее величеству не понравилось мясо? — беспокойно спросил Повар.

Валентина дружелюбно улыбнулась ему.

— Ваши блюда всегда великолепны, мастер Браунинг. Дело в королеве, и я боюсь, она ни с кем не будет обсуждать это. Поэтому мне нужна ваша помощь в одном маленьком заговоре. Видите ли, королева, как и многие старики, потеряла много зубов. Из тех, которые остались, многие шатаются. Ей трудно жевать, мастер Браунинг, и она не может есть то, что ела раньше. Вы же, однако, готовите для нее, как и раньше.

Повар хлопнул себя по лбу.

— Да! — сказал он, — я понимаю, миледи! Бедная королева Бесс не может обгладывать кости, как раньше!

— Совершенно верно, мастер Браунинг. Я знала, что вы поймете. Тем не менее королева должна есть, а вы знаете, что она откажется от каши, если вы попытаетесь ее предложить. — «— Да, — согласился он, — она всегда любила поесть. Что же мне делать, миледи?

— Вы не обидитесь, если я покажу вам, как готовить одно-два деревенских кушанья, которые вы сможете подать королеве?

Главный повар был польщен. Эта благородная леди попросила разрешения научить его!

— Разрешите надеть на вас передник, миледи, — сказал мастер Браунинг. — Я бы не хотел, чтобы ваше платье испачкалось.

— У вас есть мясной бульон? — спросила Валентина, пока он завязывал на ней передник. — Мне нужен небольшой кусок сырой говядины, морковь, лук-порей, вишневое вино и небольшой кувшин густых сливок. Дайте доску для рубки мяса, острый нож и маленький железный котелок.

Под восторженными взглядами леди Хауард и мастера Браунинга Валентина налила две большие ложки говяжьего бульона в маленький черный железный котелок, быстро порезала морковку и лук и бросила их в бульон. Потом ловко порубила сырую говядину, бросила ее в бульон.

— Мне нужна соль, петрушка и несколько горошин перца. Все это тут же принесли, и Валентина добавила в похлебку щепотку соли, порезала петрушку, бросила ее в котелок, а потом передала котелок мастеру Браунингу.

— Поставьте это вариться, — сказала она, — а пока я предложу еще несколько способов поднять аппетит королевы. Она должна сохранить силы. Сейчас она живет за счет одних нервов.

Леди Хауард была в восторге. Она помнила, что когда-то все благородные леди были хорошими хозяйками, как и молодая леди Бэрроуз, но сейчас девочек воспитывали иначе. Наблюдая за работой молодой женщины и видя, как уважительно относится к ней королевский повар, леди Хауард подумала, что, возможно, знатные дамы что-то утратили, сторонясь кухни, хозяйских, забот.

— Пироги можно начинять мелко рубленным мясом с тонко нарезанными овощами и специями. Каплун должен тушиться с морковью и луковичками до тех пор, пока не станет мягким. Разная рыба рубится, смешивается с хлебными крошками и запекается в печке, а потом подается с соусом из сыра и вина. Бульон из любого мяса, домашней птицы, дичи или рыбы может быть использован для приготовления густого супа, если в него добавить разваренные кусочки овощей, мяса или птицы. Принесите мне котелок, мастер Браунинг, и я покажу вам, как надо доварить суп.

Когда поваренок поставил горячий котелок на стол, Валентина щедро плеснула в суп вишневое вино, потом добавила полный кувшин густых сливок и перемешала.

Наконец, она бросила туда черного перца. Зачерпнув ложкой варево, она предложила попробовать его главному повару. Он осторожно пригубил горячую жидкость, и его лицо расплылось в улыбке.

— Очень вкусно, миледи! Никогда не пробовал такого супа!

— Пошлите его в апартаменты королевы вместе с тарелкой толсто нарезанного ржаного хлеба с хорошим мягким сыром и пирог со сливовым джемом и взбитыми сливками. Я знаю, что ее величество любит его, — сказала Валентина. — Не забывайте о неважном состоянии зубов ее величества, я уверена, у вас все прекрасно получится. Но вы никому не должны говорить, что я была здесь, дорогой мастер Браунинг.

— Белое вино для бульона из цыпленка и рыбы, — сказал главный повар. — Хорошее красное бургундское для дичи!

— Именно так, — ответила Валентина с улыбкой. Потом, взяв леди Хауард за руку, она кивнула повару на прощание.

— Вы наша спасительница, моя дорогая, — сказала леди Хауард, когда они шли к апартаментам королевы. — Я не забуду этого.

— Мадам, я люблю и уважаю королеву, — сказала Валентина, — и знаю, что вы не обидитесь, если я скажу, что, хоть она и королева, она еще и старая женщина, даже если и не признается в этом. Ее душа, конечно, не состарилась. В душе королева — живая, полная силы молодая женщина, но ее тело старо, и о нем надо заботиться.

Они дошли до коридора, ведущего в апартаменты королевы, и леди Хауард остановилась. Глядя Валентине в лицо, она тихо сказала:

— Дитя мое, вы благословение, которое снизошло к нам во время испытаний. Я не забуду вашей доброты по отношению к моей кузине. Я вам друг, леди Бэрроуз, и надеюсь, что вы будете помнить об этом.

— Валентина!

Они повернулись и увидели подходящего к ним лорда Бурка. Он поклонился. Поцеловав руку леди Хауард, склонился к руке Валентины.

— Это мой кузен, лорд Бурк. — Валентина представила его герцогине Ноттингем.

— Вы сын леди Мариско? — спросила леди Хауард.

— Да, мадам.

— Я помню вашу мать. При дворе всегда начиналась суматоха, когда она появлялась здесь.

— Это правда, мадам, и мне это говорили, — ответил Патрик, блеснув глазами.

Леди Хауард довольно рассмеялась и сказала Валентине:

— Займитесь делами, дитя мое. Я пригляжу за фрейлинами. — Она торопливо пошла к апартаментам королевы.

— Вас не было видно при дворе, милорд, — сказала ему Валентина.

— Я уезжал в Клерфилд, чтобы проверить, все ли готово к зиме. Ты скучала по мне, голубка?

— Я была слишком занята, чтобы скучать, Патрик. Дочка Виллоу Габи приехала десять дней назад. В отличие от других фрейлин ваша племянница совершенно не боится меня. К счастью, у нее хороший характер Джеймса, и…

— Я скучал по тебе, — прервал он, обнимая рукой ее тонкую талию, наклонился и поцеловал ее в ухо.

— Патрик! Ведите себя как следует! Я потеряю свое место из-за вас, — выбранила она его.

— В этом случае у тебя не будет другого выбора, и ты выйдешь за меня замуж, голубка.

— Я ни за кого не хочу выходить замуж! — твердо сказала она. Вырвавшись из его объятий, она поспешила в апартаменты королевы. Будь он проклят! Почему он так уверен в ней? Она сама в себе не уверена. Он даже не потрудился сообщить ей, что отправляется в Клерфилд. Однажды его просто не оказалось дома, а когда она спросила Виллоу, та тоже не знала, куда он подевался.

— Очень похоже на Патрика, — заметила Виллоу. — Он всегда был бродягой.

Не правда ли, слабое утешение! Почему с Патриком так трудно: он менялся тогда, когда ей хотелось, чтобы все оставалось без изменений! Он был ее лучшим другом, и ей нравилось это. Она смущалась, когда он нашептывал ей ласковые слова и целовал в ухо. Она чувствовала себя так… необычно, как будто бы она была не Валентиной Сен-Мишель, а кем-то еще.

— О, леди Бэрроуз! — окликнула ее Бет. — Сегодня вечером будет небольшой праздник с танцами! Королева говорит, что мы должны надеть самые красивые платья!

— А ваше самое красивое платье уже вычищено и выглажено, госпожа Стенли? — спросила Валентина Бет, обнимая ее. — Можете отложить шитье, мои девочки. Если ее величеству мы в настоящее время не нужны, можно заняться туалетами для сегодняшнего вечера.

Королеве они в самом деле были не нужны. Она с жадностью ела изумительный суп из большой миски, которую ей прислал повар, и с огромным интересом рассматривала пирог со сливовым вареньем на приставном столике. Ее настроение поднялось, и она махнула фрейлинам, отпуская их.

В этот вечер, находясь по-прежнему в приподнятом настроении, Елизавета Тюдор развлекла двор, весело и живо играя на своем надушенном спинете[25]. Многие из присутствующих никогда не слышали, как она играет, и были поражены мастерством королевы. Потом были танцы, потому что королева всегда любила танцевать. Было время, когда она танцевала каждый танец, но сейчас была не в состоянии скакать весь вечер. Одетая в белый бархат, расшитый золотом, жемчугами и рубинами, с ярко-рыжим париком на голове, королева танцевала» спаниш пэник «, шумный живой танец, сопровождаемый многочисленными притопываниями и прихлопываниями. Несмотря на возраст королевы, никто не танцевал его лучше, чем Елизавета Тюдор. Она шла в паре с сэром Уолтером Рэлеем, печалясь про себя о смерти сэра Кристофера Хаттона, изумительного танцора и ее любимого партнера в течение многих лет.

Потом последовала напоминающая вальс лаволта. Валентина, которая танцевала» спаниш пэник»с Патриком, неожиданно оказалась лицом к лицу с Томом Эшберном, графом Кемпом. Когда заиграла музыка, граф элегантно расшаркался перед ней, и она присела перед ним в реверансе.

«Божественная», — пробормотал он достаточно громко, чтобы она услышала. Валентина не могла сдержать улыбку. Краем глаза она увидела Патрика, танцующего с маленькой Бет Стенли, которая смотрела на него с обожанием. Лорд Бурк был явно раздосадован.

— Когда танец кончился. Том Эшберн схватил Валентину за руку и повел в картинную галерею.

— Я неделями пытался привлечь ваше внимание и остаться наедине с вами, — тихо сказал он. — С вами трудно иметь дело, мадам. Разве у вас совсем не остается времени для себя?

— Я здесь, чтобы служить королеве, милорд, а не для того, чтобы развлекать скучающего дворянина.

Как они очутились в этом уединенном алькове?

— Мадам, вы мучительница. — Его рука обняла ее за талию, и он прижал ее к себе. — Говорил ли вам кто-нибудь, что ваши глаза как аметистовые звезды?

— Да, милорд, многие, — ответила она ровно. Сердце ее бешено стучало.

— Лгунья, — протянул он и прикоснулся к ее губам. — Позвольте мне узнать, сладок ли ваш язык так же, как и остер, божественная, — пробормотал он.

Его горячий рот ласково заставил ее губы раскрыться, и его язык уже был у нее во рту. Патрик делал с ней то же самое, но сейчас это был не Патрик, твердила она себе, впадая в панику. Этот человек чужой, и тем не менее она чувствовала, что отвечает на его ласки. Ее грудь обнажилась в вырезе черного бархатного платья, а его руки крепко держали ее за талию, когда она откинулась назад. Тихо постанывая, он начал покрывать ее грудь горячими поцелуями, но, когда его рот сомкнулся вокруг соска и он стал быстро лизать его, заставив набухнуть, Валентина закричала.

— Нет! Нет! О, прошу вас, милорд! Нет! — Она оттолкнула его, подтягивая вверх кружево, чтобы закрыть грудь от его страстного взгляда. Отступив назад, она заплакала.

— Я не проститутка, сэр. Простите меня, но я не собиралась подталкивать вас на подобные действия, потому что мне это не нравится.

В его дымчатых серо-голубых глазах поблескивал огонек. Он с трудом сдерживал возбуждение.

— Вы, конечно, не поверите, что я удовлетворюсь таким крошечным кусочком рая, божественная? — Он не придвинулся к ней, но это почему-то сделало ситуацию еще более напряженной.

— Я почтенная вдова в трауре по своему мужу, милорд Эшберн. Я стыжусь, что мое поведение дало вам повод думать иначе.

— Я хочу вас, — тихо сказал он.

Она широко открыла глаза. Она говорила Патрику, что ей нужен смелый мужчина. Теперь, когда она стояла, глядя прямо в глаза такому мужчине, Валентина не была уверена, что ей это нравится.

— Даже если бы я не носила траур по лорду Бэрроузу, — продолжала она безрассудно, — я бы не стала вести себя как шлюха. Прошу вас, скажите мне, что вы не думали по-другому.

Слезы унижали ее. Она почувствовала себя моложе и глупее тех шести безмозглых девчонок, которые находились в ее подчинении.

Он вздохнул и, придвинувшись к ней, вытер ей слезы.

— Не плачьте, Валентина, — тихо сказал он. — Не плачьте, мое совершенное божество. Верьте мне, когда я говорю вам, что вы самая уважаемая и порядочная из вдов. Но это ничего не меняет, и я страстно хочу вас.

— Вы не должны так говорить со мной, — предостерегла она, но в душе не укоряла его. Он понял это.

— Я хочу, чтобы вы знали о моих чувствах, божественная. Я намерен искать вашего расположения, как только закончится ваш траур по мужу.

У нее перехватило дыхание от его слов, но, собравшись с силами, она холодно сказала:

— Не знаю, выйду ли я снова замуж, милорд. Побывав однажды замужем, я не думаю, что это нужно делать вторично.

— Кто же будет заботиться о вас? — спросил он ее.

— Нед оставил меня вполне обеспеченной, милорд.

— Вам понадобится муж, если вы захотите иметь детей, божественная. Это единственная вещь, которую вы не сможете получить без мужа.

— Я старшая из семи детей. Я провела много часов, ухаживая за детьми. Возможно, я и устала от таких занятий, милорд. — Сейчас она чувствовала себя несколько увереннее, потому что он не смотрел на нее с прежней страстью.

— Вы не такая искательница приключений, как ваша знаменитая тетя Скай, мадам. Вы предназначены для домашнего очага и семьи.

— Неужели, милорд? Ваше короткое знакомство со мной заставило прийти к такому выводу?

Он начал говорить, как Патрик. Почему все мужчины так надоедливы?

— Вы женщина, мадам, а женщины предназначены для домашнего очага и семьи, — повторил он. — В этом нет секрета.

— Я не такая, как другие женщины, — сказала она, вздохнув. — На самом деле, сэр, женщины так же отличаются друг от друга, как и мужчины. Разве вы никогда не видели куста роз, милорд? Хотя цветы все красные, каждый немного отличается от другого. Так же и люди, не важно, мужчина это или женщина.

— То, что вы говорите, божественная, сущая правда, потому что я знал многих женщин, но ни одна из них не вызывала у меня такого сильного желания искать их благосклонности, как вы!

— Вы дерзкий человек, милорд! Я не потакала вашим безрассудствам! — воскликнула Валентина.

— Не думаю, что искать вашего расположения безрассудно, миледи. — В его глазах мелькнула искорка. — Думаю, что вы не отобьете у меня желание добиваться вас.

— Отведите меня обратно к королеве, — приказала ему Валентина. — Вы и так уже нанесли урон моему доброму имени, милорд.

— Один поцелуй, — сказал он.

— Я закричу, — ответила она.

— Думаю, нет, — сказал он и быстро поцеловал ее, пощекотав усами ее губы.

— Милорд! — топнула ногой Валентина. — Вы зашли слишком далеко.

— Нет, божественная, я просто осмелился немного помечтать. — Взяв ее за руку, он отвел ее к танцующим, не говоря больше ни слова.

— Думаю, что это наш танец. Вал, — сказал Патрик Бурк холодно, когда они появились в зале.

Патрик увел ее, не удостоив взглядом графа Кемпа. Танец был длинным. Когда он наконец кончился, Патрик ухитрился вывести ее через ту же дверь, которой недавно воспользовался граф. Валентина усмехнулась про себя, когда очутилась в том же уединенном алькове, который уже делила с Томом Эшберном.

— Патрик, в чем дело? — спросила она.

— Я хочу поцеловать тебя. Вал, и я едва удержался, чтобы не сделать это при всем дворе.

— А если я против того, чтобы меня целовали, милорд? — Все это было очень забавно, и она почти была готова рассмеяться. Как круто изменилась ее жизнь!

— Валентина Элизабет Ровена Сен-Мишель, — нараспев произнес Патрик. — Я не могу поверить, что ты заведешь любовную интрижку, особенно с учетом того, что ты почтенная вдова в трауре по мужу.

— Вы подслушивали? Ах! Негодяй! — она покраснела, одновременно размахиваясь, чтобы ударить его, но он схватил ее за руку и поцеловал ладонь. Этот поцелуй заставил ее затрепетать.

— Неужели, голубушка, ты поверила, что я позволю Тому Эшберну победить меня? — Он притянул ее ближе и ловко, прижав ее руки к бокам, заключил в объятия.

— Вы не имеете права шпионить за мной, Патрик Бурк! — Она гневно сверкнула глазами. — Черт бы побрал всех мужчин!

Его аквамариновые глаза гипнотизировали ее, они говорили о том, чего сейчас он не мог доверять ни голосу, ни словам, они заставляли ее мучиться и отводить взгляд в сторону. Потом очень медленно он наклонил свою темную голову и прикоснулся к ее губам. И теперь никакие силы не могли заставить ее отказать ему. Он целовал ее самозабвенно, и она ответила на его поцелуй. Ей хотелось драться с ним, оттолкнуть его, но сил на это у нее не было. Подняв голову, он поймал ее взгляд и стал целовать ее вздрагивающие губы мягкими, быстрыми поцелуями. Осторожно и нежно он высвободил одну ее грудь и, положив ее на свою большую ладонь, ласково смотрел на нее.

— Не надо! О, не надо! — прошептала она, чувствуя, как ее щеки начинают гореть, когда прямо на ее глазах розовый сосок стал тугим, как прихваченный октябрьскими заморозками бутон, хотя Патрик еще и не дотронулся до него.

— Ты не представляешь, — пробормотал он, — как ты изумительна, милая. Твой рот измят моими поцелуями, и твои прекрасные глаза согреты чувством, которого ты еще не понимаешь. До своего смертного часа я буду жалеть о том, что позволил тебе выйти замуж за Эдварда Бэрроуза, когда я хотел, чтобы ты стала моей. Повторяю, Вал, это не ошибка. Ты принадлежишь мне. — Он поцеловал маленький сосок, и неистовая дрожь пронзила ее.

— Я сама себе хозяйка, — выдохнула она. Ее наполняло желание, которое явно нравилось ей.

— До тех пор, пока ты не стала любовницей Тома Эшберна. Он обольстит тебя, а ты очень ранима. Эдвард Бэрроуз, может быть, и был холоден, как рыба. Господь да упокоит его душу, но, когда он лишил тебя невинности. Вал, он высвободил страсть, которую мужчина, подобный ему, не мог и представить. Только настоящий мужчина может поддерживать такие чувства, а ты, моя красавица, уже горишь от страсти. Развлекайся. Если тебе хочется, флиртуй с Томом Эшберном, но помни, голубка, что тебе суждено стать моей женой, после того как ты кончишь носить траур по Неду Бэрроузу, — заключил Патрик.

Она мягко высвободилась из его дразнящих объятий и поправила свое платье.

— Лорд Кемп не хочет обольстить меня, Патрик, — сказала она. — Он тоже хочет жениться на мне. Вы хотите жениться на мне… он хочет жениться на мне… а я не хочу вовсе выходить замуж. Интересно будет посмотреть, кто возьмет верх, — ответила она упрямо.

Патрик Бурк ухмыльнулся.

— Ну, милая, будет по-моему. Я хочу напомнить тебе, что мы. Бурки, привыкли получать то, что нам хочется.

— Неужели, милорд? Ну, тогда посмотрим. Мне еще четыре месяца предстоит носить траур по Неду, — напомнила она.

— Темные цвета тебе к лицу, — сказал он. — Это платье делает твою кожу еще более похожей на лепестки белых роз.

— Красиво сказано, милорд Бурк, — сказал ему граф Кемп, когда он присоединился к ним в картинной галерее. — Итак, мы соперники, оспаривающие любовь одной и той же дамы, не так ли? Не так, как в прежние дни. Патрик? — Он весело посмотрел на него.

Валентина растерялась. Неужели Том следил за ней и Патриком, так, же как Патрик следил за ней и Томом?

Чтобы скрыть смущение, она спросила:

— Как в прежние дни?

— Я познакомился с Томом в дни нашей зеленой юности на Испанском Мейне, Вал, — объяснил лорд Бурк.

— И мы также побывали вместе в Кадисе с графом Эссексом, — сказал ей лорд Эшберн.

— Надеюсь, что сейчас вы не ввязались в дела Эссекса? — спросил лорд Бурк.

Том Эшберн покачал головой.

— Он играет в слишком опасную игру, Патрик. Приключение — это одно, но Эссекс заигрывает с изменой. Боюсь, ему не уцелеть.

— В этом вопросе мы едины. Том.

— Милорды, вы должны проводить меня в зал, — сказала Валентина. — Вы с таким же успехом можете вспоминать прошлое и в зале. Я не уверена, что ваше поведение не нанесло ущерба моему доброму имени.

Мужчины ухмыльнулись и, поклонившись Валентине, каждый предложил свою руку. Все трое вернулись в зал, где праздник был в разгаре.

— Могу ли я надеяться на этот танец, мадам? — спросил Томас Эшберн.

— Нет, Том, этот танец точно принадлежит мне, — возразил Патрик.

— Я не буду больше танцевать сегодня, милорды, — сказала она твердо, — и прошу вас больше не привлекать к нам внимания. Мне не нужны скандалы.

— Вот вы где, моя дорогая, — сказала леди Скруп, непреднамеренно приходя ей на выручку. — Королева хочет, чтобы вы сопровождали ее, леди Бэрроуз.

— Милорды, — сказала Валентина, делая реверанс обоим своим спутникам.

— Она моя, — спокойно сказал лорд Бурк, даже не поворачивая головы в сторону соперника.

— Нет, Патрик, она моя, — сказал граф Кемп.

— Тогда борьба до победного конца. Том?

— Да. Никакой пощады и никакого снисхождения, — последовал ответ. — И пусть лучший окажется победителем.

— Я собираюсь победить, — посмеиваясь, сказал лорд Бурк — Да, я намерен победить, Том. На этот раз все будет не так, как в Кадисе.

— Когда я отвоевал у вас прекрасную Марию Констанцу?

— Когда вы украли прекрасную синьориту у меня, — сказал лорд Бурк. — На этот раз девушка будет моей, Том.

— Если вы завоюете ее, Патрик. Только если вы завоюете ее, — тихо сказал граф Кемп.

Глава 4

Совет королевы должен был собраться тайно в доме лорда Бакхерста. Елизавета Тюдор незаметно выскользнула из дворца в сопровождении только одной придворной дамы. Она не хотела, чтобы ее отсутствие заметили. Она взяла с собой молодую леди Бэрроуз.

— Вас еще не так хорошо знают, чтобы искать, если вас не будет некоторое время, дитя мое, — сказала королева, когда их карета ехала по городу. — И я знаю, что вы благоразумны и не будете болтать о том, что услышите сегодня.

— С самого начала и навсегда я ваша преданная слуга, ваше величество, — ответила Валентина.

— Это я уже поняла, — любезно ответила королева. — Моя кузина, Кейт Кэрн, рассказала мне, что это вы предложили изменить мое меню. Она сказала, что вы встревожились из-за того, что я мало ем и что мне не хватит сил в тот момент, когда я буду больше всего нуждаться в них. Как и у вашей матери, у вас действительно зоркие глаза. И еще — вы не сплетница.

— Я просто хотела помочь вашему величеству, — сказала Валентина, осторожно подбирая слова, потому что королева не терпела никакого упоминания о своем возрасте.

— Гм. — Королева хмыкнула, ничего больше не сказав однако точно разгадав мысли Валентины.

Их проводили в удобную библиотеку лорда Бакхерста. Королеву усадили в кресло около горящего очага, Валентине предложили стул рядом с ней. Совет уже собрался.

Роберт Сесил набрал воздуха, выдохнул и начал:

— Я только сейчас узнал, что лорд Маунтигл и несколько других, чьи имена пока не буду называть, переправились через реку в Саутварк в театр «Глобус», где подкупили актеров лорда Чемберлена, чтобы те сегодня днем устроили дополнительное представление «Ричарда III». В течение нескольких недель Эссекс состоял в переписке с Яковом Шотландским, и, хотя лукавый король Стюарт открыто не предложил нашему бунтарю-графу никакой конкретной помощи, продолжительная переписка Якова с Эссексом может рассматриваться как поощрение заговора Эссекса. По самому заговору мне теперь известны все подробности.

Королева кивнула.

— Говорите, Пигмей. Лучше сейчас узнать плохие новости, чем потом.

Сесил кивнул и продолжил:

— Отчим Эссекса, лорд Блант, и лорд Чарльз Деверекс должны находиться в пределах Уайтхолла, на стратегических позициях. Несколько джентльменов должны быть расставлены в Ройял-Минте, а другие — в Тауэре. Когда все будет готово, граф Эссекс рассчитывает войти в личную комнату вашего величества и взять вас под стражу.

— Неужели? — воскликнула Елизавета. В этом восклицании прозвучало ее прежнее чувство юмора.

Роберт Сесил продолжил, приковывая к себе внимание всех присутствующих.

— Граф считает, что, как только ваше величество окажется в его власти, Лондон провозгласит его королем.

— Дурак! — бросила королева. — Лондон принадлежал мне с самого начала. Он никогда не изменит мне.

Остальные тихими голосами выразили твердое согласие с королевой.

— Почему Эссекс решился на этот бунт. Пигмей? — спросила Елизавета Роберта Сесила.

Сесил сухо усмехнулся, что позволял себе крайне редко.

— Чтобы избавиться от меня… и от любого, на кого опирается ваше величество и кто не ладит с ним. Он намерен объявить протекторат над вашим величеством и себя в качестве лорда-протектора, до того как… — Сесил нерешительно замолчал.

— Он хочет править от моего имени, пока я не умру и мой преемник не займет трон, — без обиняков сказала королева. Сэр Роберт кивнул. Елизавета покачала головой.

— Джентльмены, — спросила она, — почему я ошиблась в молодом Робине? Другие хорошо служили мне, но молодой Робин, кажется, не способен служить никому, кроме себя самого. Я достаточно часто предупреждала его, что в Англии только один монарх. — Она глубоко и грустно вздохнула.

Валентина взяла ее руку и приложила ее к своей щеке в молчаливой попытке успокоить ее.

Елизавета Тюдор в ответ слегка пожала ее руку.

— Итак, — сказала она, — он заставит сыграть пьесу господина Шекспира, в которой подвергается сомнению божественное право королей и показывается низложение монарха. Он думает возбудить этим аппетит зрителей и получить поддержку своему ничтожному заговору, Ох, Эссекс! Большой же ты дурак! Я была королевой этой страны задолго до того, как ты появился на свет. Эта волчица! Он действует по указке Леттис, вы же понимаете! Она, возможно, тоже участвует в этом деле, как и ее молодой муж. Сука! Сначала она отняла у меня Дадли, а сейчас ее сын хочет получить мой трон!

— Не огорчайтесь, дорогая мадам, — успокоил Роберт Сесил свою госпожу. — Может быть, граф Эссекс еще раскается.

Напряжение возрастало, наполняя комнату, потому что в ней не было ни одного человека, который мог поверить этому.

— Что вы намерены делать? — требовательно спросила королева.

— Давайте пошлем вызов графу с приказанием явиться на Совет. Может быть, он объяснит свои действия.

— Более вероятно, что он не сможет этого сделать, — пробормотал лорд Бакхерст, королевский казначей.

— Сделайте это! — Слова королевы прозвучали резко и отрывисто.

В Эссекс-Хаус был послан вызов, требующий немедленного прибытия графа на Тайный совет, но гонца презрительно осмеяли друзья Эссекса, только что вернувшиеся из театра, где они смотрели смелое представление «Ричарда III». Гонца даже не допустили до графа, который уклонился от встречи.

Гонец вернулся в дом Бакхерста и объяснил свою неудачу.

— Раскаялся? Ха! — фыркнула королева.

— Терпение, дорогая мадам, — успокоил ее Сесил. — Граф поднялся по ступенькам виселицы. Давайте предоставим ему последнюю возможность просунуть голову в петлю, прежде чем мы затянем ее.

Он приказал удвоить стражу возле дворца. Мастер Джон Герберт, главный секретарь Совета, был послан в Эссекс-Хаус с тем же требованием — графу явиться на Тайный совет. Сначала граф пытался избежать встречи с ним, но Джон Герберт не был простым придворным. Он был членом семьи графа Пембрука. Граф Эссекс не может встретиться с ним сейчас? Джон Герберт подождет, пока Эссекс сможет встретиться с ним. Положение было сложным, и Эссекс понимал это. Очень неохотно он допустил к себе Джона Герберта, который потребовал, чтобы граф прибыл на Тайный совет.

— Передайте им, что сейчас я не могу прибыть, — сказал граф.

— Это не так просто, милорд Эссекс, — спокойно ответил Джон Герберт. — Почему вы не можете приехать? Если вы отказываетесь явиться, я должен знать почему. Иначе ваши действия могут быть не правильно поняты. Даже неверно истолкованы.

— Я опасаюсь за свою жизнь, — был ответ. — Лорд Грей напал на меня на Стренде сегодня вечером; Я боюсь покинуть стены моего дома, чтобы не быть убитым. Совет должен понять это. Я не приду, потому что не осмеливаюсь.

— Достаточно, — сказала Елизавета Тюдор, когда мастер Герберт доложил ей об этом. — Сейчас почти полночь. Мы встретимся во дворце, в зале Тайного совета на заре, чтобы принять решение относительно милорда Эссекса.

Королева молчала, пока карета ехала в Уайтхолл. Все часы, проведенные в доме лорда Бакхерста она не отпускала руку Валентины. Теперь, когда они дошли до комнат королевы, она отпустила ее руку и сказала:

— Благодарю вас за помощь, леди Бэрроуз. Валентина поклонилась королеве и поспешила в свои комнаты.

— Где вы были? — спросила Нен. — И лорд Бурк, и граф Кемп справлялись о вас раз двадцать…

— Я была с королевой, и не спрашивай меня больше ни о чем, — ответила ей Валентина, зная, что лишнего говорить не стоит.

В дверь постучали, и ворчащая Нен впустила лорда Бурка. Прежде чем тот заговорил, Валентина сказала:

— Я была с королевой и не желаю, чтобы мне задавали вопросы.

— Ты ела? — спросил он.

— Нет. — ответила она, неожиданно поняв, как она голодна.

— Ступай на кухню, Нен. Там они дадут тебе что-нибудь для твоей хозяйки. Я побуду с ней, пока тебя не будет.

С широкой ухмылкой Нен неуклюже присела и торопливо ушла. Неожиданно лорд Бурк подхватил Валентину на руки.

Подойдя к пылающему камину, он сел в кресло, нежно убаюкивая ее в своих руках.

— Ты измучена, — сказал он.

— Я была с королевой с середины дня, — ответила Валентина.

— Ты не привыкла к такой жизни. Она же иногда забывает, что у других нет ее выносливости. Почему она не взяла с собой какую-нибудь из своих дам? Почему, Вал?

— Она хотела взять кого-то, кого бы не стали искать, хотя, когда вы и Том Эшберн весь вечер колотили в мою дверь, стало ясно, что меня здесь нет, — с гримасой ответила Валентина.

Он потер ей шею сзади.

— Ты не привыкла к такой жизни, — повторил он.

— Хватит сюсюкать надо мной, Патрик. Хотя я никогда не жила придворной жизнью раньше, я обнаружила, что пребывание при дворе очень интересно.

Он наклонился и крепко поцеловал ее.

— Я не могу думать, когда вы делаете подобные вещи, — запротестовала она, отводя голову.

— Я и не хочу, чтобы ты думала. Вал. — Он засмеялся, сильнее притягивая ее к себе. — Ты слишком много думаешь, голубка. Я хочу, чтобы ты перестала думать, перестала так старательно размышлять обо всем, что делаешь. Я хочу, чтобы тебя захватила страсть, моя практичная деревенская девушка. Как мне добиться этого, если ты во всем такая рассудительная?

— О, Патрик, — вздохнула она, — я так устала. Но Даже усталая, я не позволю уговорить себя принять быстрое решение, касающееся моей судьбы. В прошлый раз, когда я принимала такое решение, я делала это ради матери, которая тревожилась за меня, и ради моих сестер. В следующий раз я выйду замуж, если действительно захочу этого. Разве вы не можете понять?

— Понимаю, — ответил он, — но ты тоже должна понять, что я уже терял тебя однажды, Вал. Если бы я хоть на мгновение понял, что ты не любишь Эдварда Бэрроуза, я бы сам добивался тебя. Я не могу, не буду терять тебя во второй раз. Я люблю тебя, Вал. А ты меня любишь хоть чуть-чуть?

— Я не знаю, Патрик. Я честно говорю, я не знаю. Вы, Патрик Бурк, мой кузен и мой лучший друг. Я любила вас всю жизнь, но я не уверена, что то чувство, которое я испытываю к вам, является любовью, о которой думаете вы.

Он снова поцеловал ее, на этот раз медленно и ласково, нежно касаясь губами ее рта.

— Я думаю, что ты любишь меня. Вал, даже если ты и не готова признать это.

— Все, что я знаю, — пробормотала она, — это то, что я становлюсь совершенно беспомощной всякий раз, когда вы целуете меня. Но любовь ли это? Том Эшберн действует на меня так же.

Он вздохнул. Ее не так просто завоевать. Он ждал ее всю жизнь, и сейчас, когда наконец он признался себе в этом, он не может потерять ее.

Валентина притихла, и он вскоре понял, что она уснула… Он отнес ее в маленькую спальню, нежно опустил на кровать и укрыл покрывалом.

Выходя из комнаты, он наткнулся на Нен, возвращавшуюся с подносом.

— Она уснула, — сказал он камеристке.

— Она не может спать одетой, — разволновалась Нен.

— Какое было бы счастье, если бы я мог помочь тебе раздеть ее, Нен, — пошутил лорд Бурк.

— О, милорд! Вы несносны, просто несносны. — Нен хихикнула. — Благодарю, но помощи мне не надо!

Патрик вернулся в дом своей матери Гринвуд на Стренде.

— Что вы слышали о графе Эссексе и королеве, милорд? — спросил его перевозчик, который перевозил его через реку от Уайтхолла в Гринвуд.

— Ты, наверное, знаешь больше меня, — сказал Патрик, — но ходят слухи, что Эссекс близок к измене.

— Да, это в самом деле так, — согласился перевозчик. — Он горячий малый, но не сравнится с королевой Бесс, хотя она сейчас уже старушка.

Он с трудом уснул, его мысли были слишком заполнены Валентиной. Она говорила, что ей хочется, чтобы ее руки добивался смелый мужчина, но он представить не мог, о какой смелости она говорила. Она могла бы стать моей сегодня вечером, думал он печально. Хотя она и готовилась встретить свой двадцать первый день рождения, хотя она и была вдовой, но страсть была ей неизвестна. Ему не нужно было слышать ее признание, что его поцелуи делают ее совершенно беспомощной, потому что он и так знал это. Он понял это, чувствуя, как ее роскошное молодое тело отвечало на его прикосновения. Она была как бочонок с порохом, ждущий зажженной спички, и он хотел стать этой спичкой. Но оставался еще и Том Эшберн. Лорд Бурк обнаружил, что попал в трудное положение. Его семья не принадлежала к тем семьям, которые силой устраивают браки для любого из своих детей, поэтому такая возможность была закрыта для него. Ему действительно предстоит завоевать ее для себя.

Он задремал перед рассветом, но поздним утром был бесцеремонно разбужен своей сестрой и зятем. Ему снилось, что он нежно ласкает Валентину, когда голос его слуги Пламгата ворвался в его сон.

— Проснитесь, милорд! Проснитесь! Граф и графиня Альсестерские хотят видеть вас!

— Скажи им, чтобы убирались! — пробормотал он, пытаясь вернуться в рай.

— Патрик! Немедленно проснись! — прозвучал голос Виллоу, и она дернула за его густые черные волосы. Патрик неохотно перевернулся и открыл глаза.

— Я задушу тебя голыми руками, сестричка, если ты разбудила меня из-за пустяка, — пригрозил он.

— Эссекс попытался поднять восстание! — сказала Виллоу. — Это достаточно важно?

Лорд Бурк мгновенно проснулся.

— Что случилось? — спросил он, садясь.

— Расскажи ему, Джеймс, — приказала Виллоу.

— Джеймс был там, — объяснила она Патрику.

— Совет собрался на рассвете, — начал Джеймс Эдварде. — Эссексу еще накануне был послан вызов, в котором ему приказывали явиться на Совет прошлой ночью, но он отказался прийти, заявляя, что лорд Грей покушался на его жизнь. Сегодня утром королева послала лорда-хранителя Эгертона, графа Ворчестера, сэра Вильяма Ноллиса и нескольких других, включая и меня, в Эссекс-Хаус, чтобы привести Роберта Деверекса на Тайный совет. Двор Эссекс-Хауса кишел вооруженными людьми, граф вышел и поздоровался с нами достаточно любезно, но, когда лорд-хранитель сообщил ему, что мы прибыли, чтобы проводить его на Совет, Эссекс повел себя вероломно и поспешно закричал, что ему угрожают и что мы покушаемся на его жизнь. Его люди кричали, что мы оскорбляем и собираемся обмануть его. Они начали требовать наших жизней. Для безопасности Эссекс впустил нас в дом. А потом, к нашему удивлению, он запер нас в библиотеке и крикнул нам через дверь, что вернется и освободит нас, когда наведет порядок.

— К счастью, чернь со двора последовала за ним на улицу, и, открыв окна в библиотеке, мы услышали, как Эссекс кричал:

«К королеве! На мою жизнь покушаются! К королеве!» Рэлей, который приехал вместе с нами, попытался поговорить со своим кузеном, сэром Фернандо Горгесом, сторонником Эссекса, но не смог убедить его. Рэлей сумел скрыться, до того как нас ввели в дом.

— Джеймс вел себя так храбро, — гордо вставила Виллоу.

— Что случилось дальше?

— Эту часть расскажет Виллоу, — сказал граф Альсестерский.

— Не хочешь ли ты сказать, что принимала во всем этом участие? — недоверчиво спросил лорд Бурк.

Виллоу засмеялась.

— Знаю, знаю! «Всегда добропорядочная Виллоу». Но это так. Хотя сегодня воскресенье, я поехала к своей модистке на Фенчерч-стрит. Мне просто необходимо новое платье для праздника кануна поста, который будет устраиваться у королевы, и миссис Джоунс поэтому очень загружена. Миссис Джоунс живет рядом с домом шерифа Смита, а Эссексу, кажется, дали понять, что лондонский шериф предоставит ему тысячу обученных людей. Он даже никогда не говорил с шерифом Смитом, но тем не менее верил в это! — Она покачала головой.

— Откуда ты знаешь, что он не говорил с шерифом? — спросил ее брат.

— Я объясню это через секунду, — ответила Виллоу и продолжала:

— Мы очень удивились, должна вам сказать, когда услышали вопли толпы, сворачивающей с Поултри и Ломбард-стрит на Фенчерч. Они кричали что-то вроде: «Сесил продал Англию Испании!» Вы слышали когда-нибудь что-то более нелепое? Как они набросились на беднягу только из-за того, что у него такая внешность! Они кричали: «Они собираются отдать корону инфанте!»и «Жители Лондона, вооружайтесь за Англию и королеву!»Я в жизни своей не слышала такой глупости. Все высовывались из окон, глазея на эту чепуху. Бедный шериф Смит выскочил через заднюю дверь в ночной рубашке и ворвался в дом миссис Джоунс, чтобы не только не говорить с графом Эссексом, но даже и не встречаться с ним. Модистка послала своего сына в дом шерифа за его одеждой, чтобы тот смог побежать к лорду-мэру, что, уверяю вас, он сделал очень быстро. Бедняга страшно разволновался, когда мальчишка модистки вернулся с его одеждой и сказал, что граф Эссекс сидит в его доме и утверждает, что шериф Смит обещал ему тысячу вооруженных людей. Скажу я вам, он совершенно перепугался и побежал к лорду-мэру, чтобы заявить о своей невиновности. Он все время повторял: «Но я даже не знаком с его светлостью! Да, да! Я видел его, но в Лондоне все его видели! Я никогда не был знаком с ним!» Как только я смогла выбраться из дома миссис Джоунс, я поспешила сюда, в Гринвуд. Около собора Святого Павла поперек улицы была натянута цепь, там стояли солдаты с пиками и мушкетами, поэтому мне пришлось ехать в объезд. Сэр Томас Сесил, новый лорд Берли, граф Камберленд и около дюжины других вышли на улицы с королевскими герольдами, объявляя, что граф Эссекс и его сторонники — предатели, чьи действия направлены против королевы, а не в ее интересах. Бедняга Эссекс! Боюсь, что в конце концов он перешел границы дозволенного.

— Бедняга Эссекс? — эхом повторил Патрик Бурк. — Надеюсь, ты не сочувствуешь этому человеку? Его последние годы просто раздувало от собственной напыщенности, удивительно, как он до сих пор не лопнул.

— Не будь дураком, Патрик. Я, конечно, не сочувствую Эссексу, но не могу не испытывать к нему жалости. Он имел такие возможности и так бессмысленно упустил их.

— А что сейчас происходит? — захотел знать лорд Бурк.

— Эссекс наконец вернулся в свой дом, — сказал граф Альсестерский, подхватывая нить разговора. — Он выпустил нас из библиотеки. Кажется, он пытался пробиться через заслон около собора Святого Павла, но его не пропустили. Сэр Кристофер Блант, бывший с Эссексом, атаковал со шпагой в руке одного из королевских офицеров. Он был ранен и взят в плен. Началась беспорядочная драка, было ранено еще несколько человек и один убит. Мы слышали, что потом Эссекс отступил к реке и приказал растерявшемуся перевозчику отвезти его домой. Войдя в библиотеку, он не обратил на нас внимания, и мы в изумлении наблюдали, как он бросал в огонь множество своих бумаг, включая и маленькую сумку, висевшую у него на шее, В доме была паника, жена Эссекса, его мать и одна из его сестер, по-моему, леди Рич, кричали и причитали. Мы просто спустились по лужайкам до калитки, которая выходит к реке, наняли перевозчиков и поспешили вернуться в Уайтхолл.

— Боже правый! — Патрик выскочил из кровати, забыв, что он голый.

— Патрик! — завопила Виллоу, покраснев. Поняв свою оплошность, Патрик обмотал простыню вокруг бедер, бормоча извинения. Джеймс Эдварде рассмеялся.

— Твоей жене, если ты все-таки женишься, определенно повезет.

— Джеймс!

Граф Альсестерский снова засмеялся:

— Пошли, моя дорогая. Я понимаю, что твоему брату нужно одеться.

— Я хочу попасть во дворец, — сказал Патрик. — Королеве понадобятся верные люди. А что с Валентиной? Боюсь, что дело этим не кончится!

— Я поеду с тобой, — сказал его зять. — Я не пропущу этого ни за что на свете.

— Ну, я-то здесь не останусь! — заявила Виллоу. — Кроме того, Габи, вероятно, перепугана, и ей нужна ее мать.

В Уайтхолле царила, суматоха. Улицы, ведущие ко дворцу, были перегорожены каретами, и лорд Адмиралтейства собрал небольшую, импровизированную армию. Жители Вестминстера вооружались против Эссекса, и лежащая рядом деревушка Челси выступила в защиту королевы. Однако Елизавету Тюдор отнюдь не волновала суматоха вокруг. Мастер Браунинг, ее повар, приготовил для нее замечательный воскресный обед, и она с нетерпением предвкушала его.

Он приготовил наваристый прозрачный, пахнущий бургундским бульон из дичи, в котором плавали нежные кусочки фазана, и морковный пудинг с цветочным медом, на столе стояло блюдо с горячими пирожками, начиненными рубленой курятиной, говядиной, бараниной, великолепно приправленными пряностями. Накрытое крышкой блюдо скрывало нежные кусочки крабов в соусе из густых сливок и шерри. Свежий хлеб, сладкое масло и мягкий нормандский сыр дополняли меню. На буфете стоял яичный крем и блюдо с маленькими пирожными, пропитанными мальвазией.

Она склонила голову и прочитала молитву.

— Бог хранил меня со дня рождения. Он посадил меня на королевский трон. Бог позволит мне остаться на троне, пока не призовет меня к себе. Аминь.

Потом она с большим удовольствием приступила к еде. А когда кончила, сказала своим дамам:

— Сейчас я пойду и посмотрю, что эти повстанцы посмеют сделать со мной.

Графиня Ноттингем, жена лорда Адмиралтейства, сказала королеве:

— Нет, кузина. Ради вашей безопасности вы не должны выходить на улицу до тех пор, пока это не кончится.

— Вздор! Разве я оставалась дома во время нашествия Армады? Нет! Я поехала верхом в Тилбери к своим солдатам и сама призывала их сражаться. Я не боюсь Эссекса и его сброда!

— Я думаю, леди Хауард предполагает, что, увидев вас, ваше величество, лондонцы свирепо расправятся с графом и его сторонниками. Ваше величество может непреднамеренно пострадать в такой свалке, — смело вмешалась Валентина.

— Леди Бэрроуз рассуждает очень здраво, несмотря на молодость, — согласился Роберт Сесил, входя в комнату королевы. — Я согласен с ней. Никто не подвергает сомнению вашу храбрость, мадам, но время сейчас трудное.

— Ну, ладно, — проворчала королева, взявшись за еще одно пирожное, пропитанное вином. — Итак, Лондон за меня, не так ли? Я знала об этом! Разве я не так говорила, леди? Лондон всегда был моим городом, так же как он был городом моего отца.

Граф Ноттингем и его маленькая армия окружили дом Эссекса. Леди Эссекс, леди Блант, леди Рич и другие женщины из дома лорда Эссекса были отпущены. Потом Эссексу было объявлено, что, если он не сдастся, в ход будут пущены пушки.

— Почетнее умереть сражаясь, чем от руки палача! — вызывающе крикнул граф Эссекс, но его сторонники думали по-иному и убедили его сдаться. Той же февральской ночью под холодным, туманным дождем со снегом граф Эссекс и его сторонники вышли из Эссекс-Хауса и сложили свои шпаги перед графом Ноттингемом. Эссекс и граф Саутгемптон были отправлены в Ламбет-Палас, а не в Тауэр. Хотя вина Эссекса была бесспорной, было еще неясно, подпишет ли королева ему смертный приговор.

Елизавета Тюдор вновь оказалась в трудном положении, чего всегда старалась избегать. С визитом явился французский посол, желая выяснить состояние королевы в период испытаний. Если он думал, что пошлет своему королю сообщение о том, что Елизавета Тюдор сломлена происходящими событиями, то ему предстояло разочароваться. Королева, само изящество, тепло приветствовала его.

— Я скорблю вместе с вашим величеством о бесчестье милорда Эссекса, — вежливо сказал он. — Милорд Эссекс безрассудный неблагодарный человек, который наконец открыл, что у него на уме.

Наедине она скорбела, но никогда не позволила бы, чтобы вся Европа узнала о ее скорби, потому что люди с готовностью осмеяли бы привязанность глупой старухи.

Женщины Елизаветы действовали на нее успокаивающе, а после их совместного пребывания накануне в доме лорда Бакхерста королеве сейчас было приятно общество Валентины.

— Вы напоминаете мне вашу мать, — сказала королева леди Бэрроуз. — Не внешне, конечно, потому что Эйден Сен-Мишель была невзрачной девушкой, несмотря на ее красивые волосы и глаза. Сходство в манере держаться, Валентина. У вас доброе сердце, которое мне сейчас очень необходимо.

— Я не оставлю вас, дорогая мадам, — пообещала Валентина.

— Суд над ним начнется через несколько дней, — тихо сказала королева.

— Он быстро закончится, и ничто больше не будет огорчать вас, дорогая мадам.

— Только мои воспоминания, Валентина. Только мои воспоминания.

Дамы королевы были удивлены внезапно проявившейся нежностью к молодой леди Бэрроуз, но они все любили Валентину, поэтому недоброжелательности это не вызвало.

Валентина завоевала их уважение, превратив королевских фрейлин из своенравных, испорченных сорванцов в веселых, хорошо воспитанных и очаровательных девушек. Мягкость Валентины успокаивала королеву, которая проводила все больше времени в ее обществе, тем самым облегчая жизнь придворных дам, перегруженных работой.

У Валентины были свои собственные причины отдавать свое время Елизавете Тюдор. Служба оставляла ей меньше свободного времени и помогала избегать двух страстных поклонников, потому что и Патрик Бурк, и Том Эшберн не хотели мириться с мыслью, что их отвергли. Фрейлины начали замечать это и получали большое удовольствие, поддразнивая ее, особенно после того, как Габриэль Эдварде с веселой доброжелательностью поделилась со своими подругами маленькими семейными секретами и чуть-чуть посплетничала.

— Представляете, дядя Патрик влюбился в кузину Валентину, — радостно объявила она. — Мы все думали, что дядя Патрик останется холостяком.

Даже королева, которая чаще не одобряла романтические привязанности своих дам, поймала себя на том, что получает удовольствие от положения, в котором оказалась Валентина. А сейчас немногое веселило ее.

Через одиннадцать дней после изменнического выступления граф Эссекс и граф Саутгемптон предстали перед трибуналом в Вестминстере. Остальные должны были предстать перед судом позже. Лорд Бакхерст председательствовал на суде, который был устроен в центре зала. Огромный зал гудел от голосов клерков и судей, пока двадцать шесть пэров Англии готовились осудить предателей.

Оба обвиняемых не признали себя виновными. Снаружи скорбно завывал февральский ветер. Эссекс заявил, что является верноподданным королевы. То, что было им сделано, по его словам, было предпринято с целью самозащиты, и что любой разумный человек сделал бы то же самое. Главный обвинитель, сэр Эдвард Кук[26], опроверг заявление графа, перечислив подробности мятежа и заявив, что любой парламент, созванный Эссексом, был бы кровавым парламентом.

— Это был бы кровавый парламент, и милорд Эссекс, который сейчас стоит, одетый во все черное, мог бы носить кроваво-красную мантию! Но наступила кара Господня, и из своего графского рода он будет Робертом Последним, хотя полагал, что будет королем Робертом Первым! — закончил сэр Эдвард.

Свидетели присягали и давали показания один за другим, по мере того как медленно тянулся день. Были выслушаны показания графа Ратленда, лордов Кромвеля, Сендиса, Маунтджая и Деверекса и отчима Эссекса, лорда Бланта. Постепенно, как слои в луковице, обнажалось предательство графа Эссекса. Эссекс, который начал наконец понимать, что на этот раз ему не избежать возмездия, обвинил Роберта Сесила в благосклонном отношении к притязаниям испанской инфанты на английский трон. Сесил, который следил за процессом из соседней комнаты, ворвался в зал. Встав на колени, он умолял лорда Бакхерста разрешить ему самому защитить себя от клеветы графа.

— Здесь нет ни одного человека, который поверил бы в такое, господин Сесил, — уверил его лорд Бакхерст.

Маленький Сесил, горбатый и слабый, с белым от ярости лицом продолжал настаивать.

— Милорд Эссекс, — начал он удивительно сильным голосом, — разница между мной и вами огромна. По части сообразительности я уступаю вам, у вас она необыкновенна. Я уступаю вам по знатности. Я незнатного рода, хотя и джентльмен. Я не фехтовальщик, здесь у вас тоже есть преимущество. Но на моей стороне чистота, совесть, правда и порядочность, чтобы защититься от позора и уколов клеветнической болтовни. И я стою перед судом, как честный человек, а вы, ваша светлость, как преступник.

По залу пронесся гул согласия. Граф Эссекс не мог смотреть на сэра Роберта, который продолжил:

— Я клянусь перед Богом, что я любил вас и ценил ваши достоинства, и я взывал к Богу и королеве, которой говорил, что ваши несчастья сделают вас достойным слугой ее величества, ожидая только подходящего момента, чтобы уговорить королеву снова пригласить вас ко двору. Я охотно бы встал на колени перед королевой ради вашей светлости, но сейчас, когда вы оказались волком в овечьей шкуре, я снимаю с себя ответственность! Слава Господу, сейчас мы знаем, кто вы такой! Я призываю вас, сэр, назвать имя члена Совета, которому я когда-нибудь говорил, что притязания инфанты имеют преимущество по сравнению с другими. Это просто клевета. Это не что иное, как вымысел!

Эссекс молчал, но граф Саутгемптон вскочил и крикнул:

— Это был сэр Уильям Коллиз, милорды! Я клянусь честью моей матери!

За дядей Эссекса немедленно послали, чтобы решить спор. Он прибыл, чрезвычайно удивленный приглашением. Он был приведен к присяге, и ему были повторены показания. Он подумал секунду, а потом сказал:

— Меня совершенно не правильно процитировали, милорды. Господин секретарь Сесил и я некоторое время назад обсуждали запись, в которой перечислялись титулы людей, претендующих на трон. Он сказал, что считает необыкновенным бесстыдством ставить притязания инфанты на английский трон наравне с притязаниями других претендентов. Он сказал, что считает ее притязания незаконными. Никогда, милорды, он не относился благосклонно к этим притязаниям, и никогда я не приписывал таких слов Роберту Сесилу.

Когда в зале улегся шум облегчения, граф Эссекс стал настаивать.

— Слова сэра Роберта были переданы мне в ином смысле, иначе я бы не обвинил его.

— Нет, милорд. Ваша светлость, руководствуясь злобой по отношению ко мне, желает выставить меня в гнусном свете, не имея на то должных оснований, — вдохновенно ответил Сесил. — Я умоляю Бога простить вас за тот сознательный вред, который вы причинили мне.

Был объявлен перерыв, чтобы пэры и судьи могли вынести свое решение. Освежившись пивом и выкурив трубки, они вернулись в зал суда, чтобы объявить приговор. Пэры по очереди вставали, чтобы ответить на задаваемый им вопрос.

— Милорд, виновен ли Роберт, граф Эссекс, в измене? Виновен ли в измене граф Саутгемптон?

— Виновен. — отвечал каждый.

Оба графа снова встали перед судом, чтобы выслушать приговор. Эссекс, к всеобщему удивлению, принял свой жребий с подобающим приличием, даже попросив, чтобы из приговора исключили юного Саутгемптона. Приговор был объявлен двоим. Смерть через повешение, колесование, четвертование. Однако, поскольку они были пэрами Англии, им предстояла более милосердная смерть через обезглавливание. Тем не менее эта смерть была смертью предателей.

Обоих провели под стражей по улицам Лондона, над ними держали топор, острие которого было повернуто в их сторону, чтобы глазеющие толпы знали, какой вынесен приговор. Было начало седьмого, и начал падать снег.

Роберт Эссекс встретил смерть так же, как он относился ко всему: с воодушевлением. Наставляемый преподобным Эдби Эштоном, он очистил свою душу и написал полное признание на четырех страницах, обвиняя своего отчима, Кристофера Блан-та, свою сестру, леди Рич, своего секретаря, мистера Каффа, и лордов Маунтджоя и Деверекса в качестве главных заговорщиков, подтолкнувших его к безрассудному поступку. Ему ни разу не пришла в голову мысль написать своей убитой горем матери или забытой жене. Он покончил с земными заботами и хотел одного: посвятить оставшиеся часы спасению своей души. Немного осталось в кающемся молодом человеке от самонадеянного, честолюбивого графа Эссекса, за исключением того, что он по-прежнему думал только о себе.

Валентина понимала, каким трудным было это время для Елизаветы. На столе королевы лежал смертный приговор Эссексу. Королеве было необходимо подписать его, но как же трудно ей было сделать это. Капитан Том Ли был арестован у дверей личной комнаты королевы при попытке осуществления безумного плана силой заставить Елизавету помиловать графа. За свою дерзость он поплатился головой. Валентина сомневалась, кончатся ли когда-нибудь заговоры.

Кузина королевы Леттис Коллиз, леди Блант, сумела заговорить с королевой, когда та утром после вынесения приговора шла в личную часовню. Леттис, бывшая когда-то bete noire[27] королевы, сейчас распростерлась ниц перед кузиной, умоляя ее сохранить жизни сына и третьего мужа.

— Оставьте Робина охладить свой пыл в Тауэре, умоляю вас, но сохраните ему жизнь!

— Что? — в ответ спросила королева. — Вы с ума сошли, Леттис? Или вы хотите, чтобы эта змея, которую вы породили, получила еще одну возможность уничтожить меня? Разве не он сам признался, что Англия слишком мала, чтобы мы существовали там вместе? Оставьте меня в покое! Сколько раз доставлял мне неприятности ваш неблагодарный отпрыск!

— Но как насчет Кристофера, Бесс? Он не может повредить вам. Он же был просто сторонником, а не зачинщиком. Я никогда не была такой счастливой, с тех пор как стала его женой. Умоляю вас, не отнимайте его у меня тоже! — Слезы струились по ее лицу, оставляя грязные следы на щеках.

Она тоже стареет, думала королева с долей удовлетворения, а потом влепила Леттис пощечину.

— Как вы осмеливаетесь выпрашивать жизнь лорда Бланта таким способом, волчица? Итак, вы были счастливее с ним, чем с кем-нибудь другим, не так ли? Как насчет Дадли? Как насчет моего Роберта, которого вы хитростью увели от меня? Не сомневаюсь, что вы научитесь жить с вашим горем и переживете его, Леттис, так же, как и я пережила свое горе. Нет, я не помилую ни вашего предателя-мужа, ни вашего вероломного отпрыска! Убирайтесь с моих глаз, кузина! Я не желаю впредь видеть вас. Я разрешаю вам остаться в Лондоне до приведения приговоров в исполнение. После этого вам запрещается появляться и в Лондоне, и при дворе. — И королева быстро прошла в часовню мимо рыдающей, стоящей на коленях женщины.

Был канун Великого поста, но, вследствие предпринятого мятежа и предстоящих казней, обычный праздник, предшествующий Великому посту, был отменен. В конце дня после представления в честь масленой недели королева вернулась в личный кабинет, прошла прямо к столу и подписала приговор. Она без слов вручила его Роберту Сесилу. Потом удалилась в спальню, не желая видеть никого, кроме леди Бэрроуз.

— Если бы он попросил, я, может быть, и помиловала бы его, — сокрушенно шепнула она Валентине.

— Отказавшись просить помилования, — сказала Валентина, — он оказал вам услугу, дорогая мадам. Вы бы не смогли смягчить наказание. Вы знаете, что это так, и это понимает и граф Эссекс.

— Я любила его, — грустно призналась королева.

— А этот последний поступок графа доказывает его любовь к вам, дорогая мадам. Вы не могли помиловать его, поэтому он помиловал вас, удержавшись от такой просьбы.

— Это все честолюбие, вы же понимаете это, — заметила Елизавета Тюдор.

— Честолюбие и любовь — это две противоположности, дорогая мадам. Граф ничего не мог с собой поделать. Его несло. Он позволил честолюбию захлестнуть свою любовь, и это было его падением, — ответила Валентина. — Вы не можете винить себя, потому что вы дали графу все, что могли дать.

Королева глубоко вздохнула, села в кресло около окна и смотрела на реку. В начале вечера она задремала в этом кресле.

Когда она проснулась, Валентина уговорила ее поесть немного супа и поджаренного сыра. Затем королева прошла в гостиную и долго за полночь играла в карты с дамами. Потом пошла спать.

Ее кровать была замечательным причудливым сооружением, которое очаровало Валентину. Она была украшена резными позолоченными изображениями животных и раскрашенными в разные цвета плюмажами из страусовых перьев с золотыми блестками и завешена королевским пурпурным бархатом.

Королева проспала три часа. Проснувшись, она оделась и в сопровождении придворных дам и фрейлин прошла в часовню, чтобы причаститься. Вернувшись в апартаменты, она выпила кубок глинтвейна и нарушила пост яйцами, сваренными в сливках и марсале. Потом поиграла на спинете, величественная женщина, одетая в белый с золотом атлас, с жемчугами и рубинами на шее, в ушах и на прекрасных, изящных руках, которые извлекали из спинета такие утонченные звуки. Когда она играла, ее ярко-рыжий парик, красиво украшенный жемчужинами и золотом, весело подрагивал. Незнакомец мог бы посчитать ее холодной и равнодушной, но те, кто любил и понимал ее, знали, что это не так.

Сэр Роберт Сесил предложил приглушить пушку Тауэра, чтобы королева не услышала ее, так и было сделано. Утром, в начале десятого, ей было сообщено, что граф Эссекс заплатил за свою измену. Елизавета перестала играть на спинете, чтобы выслушать сообщение. В комнате воцарилась неестественная тишина, а потом королева заиграла снова, как будто ничего необычного не произошло… Ее скорбь была велика, но она была королевой Англии и не могла допустить, чтобы люди видели эту скорбь. Печаль будет невыносимой, но ей предстоит пережить ее одной.

Когда эта история дошла через несколько дней до Парижа, французский король Генрих IV страстно воскликнул:

— Она единственный настоящий монарх! Она единственная, кто знает, как нужно править!

Вся Европа уважала Елизавету Тюдор за мужество, проявленное в этом деле.

Никто из фрейлин не удивился, когда и лорд Бурк, и граф Кемп пришли навестить Валентину после завершения этих событий. Она не хотела принимать их, но фрейлины громко запротестовали.

— Эта зима была такой мрачной, — пожаловалась обычно довольная Маргарет Дадли, — а сейчас наступил Великий пост и нельзя посещать представления или ходить в Беар-Гарден. Пожалуйста, леди Бэрроуз! Пожалуйста, позвольте джентльменам остаться и по крайней мере поиграть в карты.

— Очень хорошо, но ведите себя потише. Никакого шума и крика, потому что королева хотя и отрицает это, глубоко скорбит о графе Эссексе.

— Если я не могу встретиться с вами наедине, божественная, тогда я согласен делить вас с такой приятной и очаровательной компанией, — сказал Том Эшберн.

Фрейлины захихикали, и Гонория де Бун сказала весьма кокетливо:

— Жаль, что мы не можем танцевать в комнате фрейлин по вечерам, как делали раньше.

— Танцев не будет, Гонория, — твердо сказала Валентина.

— Не правда ли, она очень строга, миледи? — заметил граф.

— О нет, милорд! — серьезно возразила Бесс Стенли. — Леди Бэрроуз самая добрая дама. Мы никогда не были так довольны, с тех пор как появилась она.

— Ах, — вздохнул граф, — вам всем повезло, потому что ко мне леди Бэрроуз совсем не добра.

— Том, ведите себя прилично, — Валентина рассмеялась неожиданно для самой себя.

— Я не могу сказать, как мне радостно слышать, что Вал не поощряет ваши жалкие попытки соблазнить ее, — сказал лорд Бурк.

— Я не поощряю его, но и не расхолаживаю, как я делаю это и с вами, милорд, — едко ответила Валентина.

— Есть ли что-нибудь более острое, чем женский язык? — осведомился Том Эшберн.

— Ничего нет, честное слово! — согласился лорд Бурк, и фрейлины снова захихикали.

— Мы будем играть в карты, джентльмены, или нет?

— Ты так волнуешься, оттого что боишься опять проиграть мне? — поддел ее Патрик. — Не можешь дождаться, когда начнется игра?

— Ха, сэр! Насколько я помню, когда мы в прошлый раз играли в карты, вы проиграли мне, — возразила Валентина, — А ты никогда не давала мне возможности отыграться, насколько я помню, — сказал он.

— На карту была поставлена моя честь, потому что вы обвинили меня в том, что я плохо играю, еще до того, как мы начали играть, — снова возразила Валентина.

— Твоей чести ничего не грозит, когда дело касается меня, мадам, — ответил он, и она покраснела, удивив и заинтересовав этим фрейлин.

— Зато я, — вступил в разговор граф, — ужасный игрок. Мне будут нужны советы леди Бэрроуз. Прошу вас, Валентина, сядьте рядом со мной, чтобы вы могли научить меня, что я должен делать.

Валентина снова почувствовала, как краснеют ее щеки, потому что для нее слова графа имели совершенно иной смысл, чем для фрейлин.

— Пусть госпожа Стенли поможет вам, милорд. Она отлично играет, — решила Валентина. Она не попадется в хитрую ловушку Тома Эшберна.

Он улыбнулся и, послав ей воздушный поцелуй, признал свое временное поражение.

Прошла зима, и пришедшая на смену ей весна была наполнена более радужными надеждами, чем весны предыдущих лет. Королева приказала на некоторое время переехать в Гринвич, и двор переехал туда со всеми своими пожитками. Гринвич всегда был любимым местом Елизаветы, но в этом году, оглядываясь по сторонам, королева замечала только отсутствие тех лиц, которых она любила. Ее печаль по Эссексу была глубокой и неослабной.

— Принесите мне ручное зеркало! — приказала королева однажды днем своим женщинам, и наступила минута ошеломляющей тишины. В течение многих лет королева не рассматривала себя в зеркале, называя любование собой «спесью».

Леди Бэрроуз нашла тяжелое серебряное зеркало и передала его маленькой Бесс Стенли, самой младшей из фрейлин. Та застенчиво пересекла комнату и, сделав реверанс, вручила его королеве. Пока Елизавета впервые за много лет пристально смотрела на свое отражение, в комнате была тишина. Она спокойно возвратила зеркало девушке.

Глубоко вздохнув, она сказала:

— Как часто меня обижали льстецы, которые пользовались моим большим уважением и которые находили удовольствие, говоря совсем не те слова, которые соответствовали моей внешности.

Эссекс, Кристофер Блант, Чарльз Деверекс, сэр Гилли Меррик и Генри Кафф заплатили своими жизнями за участие в мятеже. Сейчас, в конце весны 1601 года, Елизавета положила конец кровопролитию. Граф Саутгемптон остался в Тауэре под угрозой казни, но было ясно; что королева хотя и не простит его, смертный приговор ему не подпишет. Все другие молодые дворяне, вовлеченные в потерпевший неудачу мятеж, были серьезно оштрафованы, оказавшись в долгах до конца своей жизни. Однако к отверженной вдове Эссекса королева отнеслась с участием, помогая ей деньгами до тех пор, пока та снова не вышла замуж.

Королева переехала в Ричмонд.

— Мы отпразднуем наступление весны в лесу в Луишем, — объявила она без воодушевления.

— Впервые я праздную первый день мая не дома, — сказала Валентина Тому Эшберну. — В нашей семье существует традиция. Мы всегда едем верхом на вершину самого высокого холма около Перрок-Роняла, чтобы увидеть восход. Мне будет недоставать этого.

— Поедемте со мной, — сказал Том. — Я отвезу вас туда, где вы сможете увидеть восход майским утром.

— Где ваш дом? — спросила Валентина, неожиданно поняв, что она ничего не знает об этом красивом человеке, кроме того, что он так настойчив в своих попытках увлечь ее.

— Мой дом в Варвикшире, к юго-западу от реки Эйвон, на границе с Вустерширом. Поместье маленькое, но богатое. Моя семья живет там со времен Генриха II. Дом называется Свэн-Корт, потому что перед домом озеро, которое всегда было местом обитания большой стаи лебедей, и белых, и черных. Это счастливый дом, Валентина, и вы будете его замечательным украшением.

Она проигнорировала его преувеличенный комплимент и спросила;

— У вас есть братья и сестры, милорд?

Он улыбнулся, понимая ее лучше, чем она считала. Она была совершенно серьезна, когда сказала ему, что ее нельзя торопить со вторым браком, и он уважал ее честность. Слишком многие женщины жеманничали, говоря одно, подразумевая другое.

— У меня есть младший брат Роберт, священник, и три младшие сестры, все замужем. Мой отец умер, когда я был в Кадисе с Эссексом. Моя мать жива. Первого апреля мне исполнилось тридцать три года, и все мои зубы и движущиеся части тела в порядке, мадам. Но о вас я ничего не знаю, кроме того, что вы необыкновенно красивы. Она рассмеялась.

— Мне исполнился двадцать один год двадцать первого марта. Вам известно, что я вдова. Мой муж не оставил наследников, кроме меня. У меня три брата и три сестры, все моложе меня. Я родилась и воспитывалась в Вустершире. Боюсь, милорд, что я вовсе не интересная женщина.

Они гуляли по саду в Ричмонде, и он увлек ее с главной аллеи в беседку, увитую зеленью.

— Я нахожу вас необыкновенно интересной, мадам, по-настоящему» очаровательной. Вы рассказываете мне о себе, тем не менее вы ничего не сказали. — Он заключил ее в объятия и смотрел на нее. — Разве ваше сердце не бьется сильнее, когда вы со мной? Мое колотится, когда я стою рядом с вами, Валентина. Если бы вы знали, как мне хочется любить вас, божественная! Целовать ваш сладкий рот, такой соблазнительный! — Он легко коснулся ее рта своими губами.

Валентина почувствовала, как забилось ее сердце от прикосновения его губ. Ей было откровенно любопытно узнать, что она будет чувствовать, если позволит ему пойти дальше, но она знала, что не готова в этот раз к такого рода играм. Она даже не была уверена, знает ли она, как играть в них. Ей хотелось, чтобы он целовал ее, возможно, даже трогал ее, так, как он делал это раньше, но она не была уверена, следует ли заходить дальше.

Лучше прикрыться трауром до тех пор, пока она не поймет, что делать. Но кто мог подсказать ей?

— Милорд, хватит, — холодно сказала она. — Пока я в трауре, не пристало так вести себя по отношению ко мне.

— Вы очень любили его, божественная? — спросил он.

— Любила ли я его или нет, совершенно не имеет отношения к делу. Том. Эдвард Бэрроуз был моим мужем. Он заслуживает уважения, и я отдам ему должное в полной мере.

— Что вы за женщина, — восхищенно сказал он. — Я понимаю и действительно стараюсь вести себя как подобает, когда я рядом с вами, божественная, но это трудновато.

— Думаю, что вы пытаетесь льстить мне. Том Эшберн, но помоги мне Бог, в вас столько обаяния, что я не могу противиться ему.

— Значит, вы поедете на праздник весны со мной? — настаивал он.

— Я отправлюсь на праздник весны с королевой, а вы, конечно, вольны к нам присоединиться.

— Вы упрямая женщина, — проворчал он. Валентина засмеялась.

— А вы, сэр, я полагаю, слишком привыкли, чтобы все было по-вашему. Но, честное слово, делать по-вашему я не буду.

— Сегодня, пожалуй, — поддразнил он, — но впереди у нас много времени, божественная, и я намерен использовать его наилучшим образом!

Глава 5

Королева и ее дамы отпраздновали праздник весны майским днем в прохладном, зеленом лесу в Луишеме, около Ричмондского дворца. Они нарезали веток цветущего боярышника и лесного ореха, собирали на полянках маргаритки, маки и ладанник, а на опушке леса — длинные стебли наперстянки, к которой добавляли листья папоротника. Весна была ранней и очень теплой. Солнце бликами испещрило землю, пробиваясь сквозь молодую листву буков. День был восхитительным, с едва ощутимым ветерком.

Они поели на полянке, окруженной соснами, по соседству с быстрым ручейком. После легкого завтрака, состоявшего из мясных пирогов, крутых яиц, сладких пирожных и ранней клубники, леди и джентльмены отдыхали на траве или прогуливались неподалеку. С разрешения королевы фрейлинам позволили снять туфли и чулки и перейти вброд ледяной ручеек. Несколько молодых джентльменов, включая двух братьев Валентины, Колина и Пейтона, которые недавно прибыли ко двору, присоединились к юным фрейлинам. Слышались повизгивания и хихиканья, но королева, которую обычно раздражало неподобающее поведение, казалось, не возражала против этого.

— Годы приходят и уходят, — сказала она, — мне кажется, слишком быстро. Когда-то не было человека при дворе, которого я бы не знала по имени, Валентина. О, как много кавалеров были готовы любить меня! А сейчас… — она пожала плечами… — я люблю немногих, и еще меньше осталось тех. которые по-прежнему любят меня.

— Я люблю вас, дорогая мадам, — призналась Валентина, не скрывая своих чувств.

Елизавета Тюдор пристально посмотрела на молодую женщину, и на ее глаза навернулись слезы.

— Господи, моя дорогая Валентина, я верю, что это так, и рада этому! — Королева понизила голос:

— Я уже старуха, девочка моя, хотя никогда в этом не признавалась. И не собираюсь делать это снова, но знаю, что вы меня не выдадите.

Ее глаза озорно блеснули необычным огоньком. Валентина порывисто поцеловала королеву в щеку.

— Возраст, дорогая мадам, — это всего лишь уходящие годы, а годы не могут изменить то, что есть в сердце и в душе.

— Увы, но они могут изменить лицо. — Королева усмехнулась. — Однако не надо опять думать об этом. Теперь, моя преданная старшая фрейлина, мне нужен ваш совет. Родители Элеоноры Клиффорд написали мне, что они ждут ее возвращения домой как можно скорее, чтобы подготовить ее к свадьбе в августе. Я сталкиваюсь с утомительной задачей выбора еще одной глупышки. Что вы посоветуете мне?

— Я бы выбрала девушку помоложе, мадам, — сказала Валентина.

— Почему? — спросила Елизавета.

— Молоденькую девушку легче сдерживать. Вероятно, что это будет ее первый выезд из дома, и она будет трепетать в благоговении перед двором и вашим величеством. У молоденькой меньше шансов стать добычей этих горластых молодых лордов, которые почитают своей обязанностью соблазнять фрейлин вашего величества, чтобы доказать, что они взрослые мужчины.

— Гм, — задумалась королева. — Вы практичная молодая женщина, Валентина, и я надеюсь, что вы правы. Остается вопрос: кого мне выбрать? Нет никого с маленькими дочерьми, кому бы я считала нужным оказать сейчас такую честь. — Она задумалась на минуту, потом спросила:

— У вас нет младшей сестры, Валентина?

— Есть, дорогая мадам. Ее зовут Маргарет. Мы зовем ее Мегги. Ей исполнилось тринадцать прошлой зимой. Две другие мои сестры замужем и уже служили вашему величеству. У меня есть несколько молодых кузин, которые могут подойти так же хорошо, как и моя маленькая сестра. Джоанне Эдварде одиннадцать, как и Сибилле, падчерице моей кузины Велвет.

— Слишком молоды, — ответила королева. — Они обычно очень скучают по матерям. Я напишу вашим родителям, чтобы они прислали госпожу Мегги, а лорду Клиффорду — что он может получить назад свою дочь, как только приедет госпожа Мегги. Дело сделано! Все улажено, и я чувствую себя лучше. Сегодня вечером я буду танцевать так, как давно не танцевала. Я хотела бы только, чтобы здесь был ваш красавец отец, потому что, кроме Хаттона, никто не танцевал так замечательно, как Конн О'Малли.

— Почему вы так говорите, ваше величество? — спросил сэр Уолтер Рэлей, приближаясь к ним. — Разве я не был вашим любезным и восторженным партнером?

— Что касается восторга, вероятно, это так, мой Уолтер, но у вас обе ноги левые, и мы оба знаем об этом. — Королева рассмеялась.

— Я обиделся! — воскликнул сэр Уолтер.

— Правда почти всегда обижает, Уолтер. Это я выучила много лет назад, — грустно ответила королева. С помощью Валентины она поднялась на ноги. — Трава сырая, — пожаловалась она. — Давайте собираться обратно во дворец.

Этим вечером в Ричмонде Елизавета Тюдор давала большой бал по случаю приезда герцога Неверского. Они вместе Открыли бал, станцевав Веселую гальярду[28], И королева двигалась с ритмичным изяществом семнадцатилетней девушки. На ней было изумительное платье из алого шелка, щедро отделанное кружевами. Рукава расшиты рубинами, жемчугом и бусинками черного янтаря, которые образовывали фигуру корчащегося дракона. Это был редкий случай, когда королева отказалась от своего любимого белого цвета. За головой Елизаветы поднимался большой, накрахмаленный воротник из тонкого полотна, обшитый красивыми кружевами. На шее красовались нитки великолепного жемчуга и рубиновое ожерелье, на руках — браслеты, в ушах серьги с жемчугом. На пальцах сиял единственный большой рубин. Она давно не выглядела так хорошо.

— Валентина надела красивое платье из темно-зеленого шелка с нижней юбкой из переливчатой сине-зеленой материи. Лиф платья и рукава расшиты жемчугом и серебряной нитью. И вырез и манжеты щедро обшиты кружевами. На шее мерцали дорогие жемчуга, а в волосы вколоты розы из шитой серебром материи. Хотя на балу было много женщин, одетых гораздо более пышно, там не было женщины красивее Валентины Сен-Мишель.

Французский герцог дважды танцевал с Валентиной. Лорд Бурк и граф Кемп, конечно, не могли удержать герцога от выбора партнерши для танцев, но им удалось отговорить других придворных джентльменов от притязаний на леди Бэрроуз. Королеву это очень забавляло, Валентину — совсем нет.

— Они позволяют себе слишком много, — раздраженно пожаловалась она.

— Интересно, будут ли они драться из-за вас? — спросила королева.

— Боже правый, мадам, надеюсь, что нет! — У Валентины был растерянный вид.

Королева рассмеялась, и впервые после казни Эссекса ее смех звучал по-настоящему весело.

— Как я понимаю, вы устроите им веселую жизнь, пока наконец окончательно не решите, за кого из них выйдете замуж, — сказала она Валентине.

— Я совсем не уверена, что снова выйду замуж, дорогая мадам.

— Моя милая, — сказала ей королева, — вы должны снова выйти замуж. Просто обязаны. Англии всегда нужны здоровые сыновья и дочери, а то, как вы воспитываете фрейлин и суетитесь вокруг меня, подсказывает мне, что в вас силен инстинкт материнства. Женщине нужен муж. Я уверена, что ваша мать говорила об этом, и даже это невыносимое создание, ваша тетка, Скай О'Малли, знает, что это так.

— Я буду сама себе хозяйкой. Как вы, дорогая мадам. — ответила Валентина.

— Мое дорогое дитя. — При этих словах королева заговорила тише, чтобы никто не мог ее услышать. — Я жила неестественной жизнью, и это так. Если бы мой брат Эдуард[29] жил дольше, женился и имел детей, если бы моя бедная сестра Мэри[30] действительно могла подарить Англии наследника, я бы осталась просто принцессой Елизаветой. Я сочеталась бы браком с принцем или королем, или правящим герцогом и была бы его женой и матерью его детей. Но Всевышним не было предопределено, чтобы я прожила жизнь нормальной женщины. Мне было Богом предназначено стать королевой Англии, правящей королевой. В таком качестве я не могла выйти замуж. Какой же лорд преклонит колени перед своей женой? Кто же потерпит такое! В юности я не могла отдать судьбу этой страны в руки кого-то, кто не был рожден править ею, как рождена была для этой цели я. Я пожертвовала своей женской долей, чтобы стать королевой Англии, но от вас, дорогая, такой жертвы не требуется. Ваше будущее связано с мужем и вашими детьми. Пусть у вас будет счастливое будущее, моя милая Валентина!

Глубоко тронутая, Валентина сказала:

— Вы действительно так думаете, дорогая мадам?

— Да, — сказала королева, — и как вам везет, что вас добиваются два таких прекрасных молодых человека.

— Возможно, это и так, — задумчиво ответила Валентина, — но сейчас, дорогая мадам, позвольте мне остаться с вами. Лучше я буду с вами, чем с мужем.

— Меня не огорчает такое решение, — ответила ей королева. — Мы обе поймем, когда для вас настанет время сделать свой выбор и покинуть меня. Сейчас, моя дорогая, наслаждайтесь смелым состязанием между лордом Бурком и графом. В моей жизни было много соперников, боровшихся за мою благосклонность. Это очень приятно, когда джентльмены соперничают из-за тебя.

— Я получаю удовольствие от этого, — призналась Валентина. — Вероятно, поэтому мне сейчас не хочется делать свой выбор. Никогда раньше джентльмены не соперничали из-за меня. В молодости я предпочитала сидеть дома с родителями.

— Господи, моя дорогая, — рассмеялась королева, — вы все еще «в молодости»!

Двор переезжал в Виндзорский замок[31], где у королевы была специальная ванная комната, потолки и стены которой были зеркальными, потом в Хемптон-Корт, где тронный зал был так великолепен, что его прозвали «райской комнатой», потом в загородный дом графа Ноттингема, где королева была потрясена коллекцией гобеленов, изображавших победу над Армадой. Герцогиня заказала их, чтобы увековечить пятую годовщину этого события. Граф чрезвычайно гордился гобеленами, ведь он играл важную роль в этой знаменательной победе. Королева прозрачно намекнула, что с удовольствием получила бы прекрасные гобелены графа. Граф так же явно игнорировал ее намек. Родство имело силу лишь в определенных пределах.

Французский король Генрих IV был в Кале. Узнав о его посещении порта на Ла-Манше, Елизавета поспешила в Дувр и послала ему письмо, приглашая его пересечь то небольшое расстояние, которое разделяло их, и встретиться с ней. Англичане немало помогали Генриху деньгами во время его беспокойного царствования. Учтивость обязывала Генриха принять приглашение Елизаветы, но он этого не сделал. Королеву глубоко оскорбил его отказ.

В конце мая Элеонора Клиффорд уехала к себе домой в Кент, и ее заменила госпожа Маргарет Сен-Мишель. Маргарет Дадли, которой вскоре предстояло отметить свое восемнадцатилетие, получила предложение от второго брата Пенелопы Хауард. С разрешения королевы она приняла его, и свадьба была назначена на святки. Пейтон Сен-Мишель пытался незаметно для посторонних добиваться благосклонности колючей Гонории де Бун. Валентина предупредила его, что королева не намерена за такой короткий срок лишиться еще одной фрейлины.

— Ты с ума сошел? — выругала леди Бэрроуз брата. — Ты младший сын, поэтому твой успех в жизни зависит от твоего успеха при дворе. Зачем навлекать на себя гнев королевы? Сейчас она с гораздо большей неохотой решается на перемены, чем раньше.

Вид у Пейтона Сен-Мишеля был сконфуженный, но его челюсть, так похожая на отцовскую, затвердела от упрямства. Валентина тут же поняла это.

— Почему ты решила, что я намерен провести свою жизнь в этой клоаке? — сказал он в ответ. — Я люблю Гонорию, и, если она сможет перебороть свою глупую спесь, она признается, что любит меня. Я небогат, но у меня хороший доход и более чем достаточно средств, чтобы поделиться ими с женой и детьми.

Валентина покачала головой при этих словах, однако нежно потрепала его по щеке.

— Будь осторожен, — мягко сказала она. — Если твои намерения действительно честные, тогда я не увижу ни тебя, ни Гонорию в опале.

К сентябрю королева почувствовала себя неважно. Лето было трудным, но она не призналась бы, что ее здоровье ухудшается, никому, а уж менее всего самой себе. Она продолжала вести себя так, как жила, — с максимальной скоростью, изматывая тех, кто был вдвое моложе ее. Она посещала все заседания Совета, продолжала ездить верхом и охотиться, а когда была не в состоянии танцевать, жаловалась только на то, что у нее нет таких хороших партнеров, как раньше, и сидела весь вечер, следя за танцующими, хлопая в ладоши и притоптывая ногой в такт музыке.

Из Ирландии пришли хорошие новости и обрадовали королеву. Лорд Маунтджой успешно разгромил графа Тироны и поддержал английского губернатора в Дублине. Валентина ждала открытия парламента. За все долгое царствование Елизаветы Тюдор парламент созывался всего четырнадцать раз.

В начале октября без предупреждения прибыл ко двору лорд Блисс, чтобы забрать своих дочерей и сыновей домой, в Перрок-Ройял. Его визит обрадовал королеву, ведь она не видела его почти десять лет.

Валентина и ее младшая сестра Мегги удивленно переглянулись, когда было объявлено имя их отца и он вошел в гостиную королевы.

— Отец! — хором воскликнули они. Улыбнувшись, он показал, что видит их, но подошел прямо к королеве и, встав на колено, поднес ее руку к губам.

— Прошло столько времени, великолепная, — сказал он. — Вижу, что годы не слишком немилостивы к нам обоим.

Взгляд Елизаветы смягчился, когда она увидела его темноволосую голову, обрызганную сединой. Его взгляд, устремленный на нее, как всегда, был прямым и честным.

— Вы располнели, милорд, с тех пор как мы виделись последний раз, — отметила она, когда он поднялся с колен.

— Это все здоровая деревенская еда и деревенский воздух, великолепная. Благодаря вам, я удовлетворен жизнью, так же как и моя жена Эйден. Благодаря вам я имею все, что у меня есть, поэтому меня огорчает, что я должен просить вас позволить мне на время забрать моих дочерей, которые служат вам.

— Все ли в порядке с вашей женой и другими детьми, милорд? — Королева заметила, что Валентина и Мегги встревожились.

— С моей женой все в порядке, мадам, но старая служанка семьи, давняя камеристка моей жены Мег Финеу, умирает и хочет повидать всех детей перед смертью. Именно поэтому я и приехал. Врач говорит, что ей осталось недолго жить, не больше месяца или двух. Мег помогала растить Эйден и поднимать всех наших детей с рождения. Наша маленькая Мегги названа в честь Мег, потому что Эйден горячо ее любит. Мы все любим ее.

Королева кивнула. — Я понимаю, как вы себя чувствуете, милорд, потому что я чувствовала то же самое в отношении моей дорогой Кейт Эшли. Валентина и Мегги, конечно, должны ехать домой, но пообещайте мне, что они вернутся назад сразу после похорон старушки. Понимаете, я не могу обойтись без них обеих, особенно без моей дорогой Валентины. — Королева улыбнулась. — Что касается госпожи Мегги, милорд, она совершенно явно ваша дочь. Она остра на язык и полна озорства, от которого мы все заливаемся смехом. Я никогда так не смеялась в течение многих лет. После того как ваша девчушка приехала к нам, у меня постоянно болят бока. Мне будет не хватать их обеих. Идите. Забирайте их с собой, Конн. Но пришлите их обратно.

Когда Валентина и Мегги присели в реверансе перед королевой, Елизавета тихо сказала:

— Пообещайте мне, что вы вернетесь, Валентина. Прекрасные глаза Валентины наполнились слезами.

— Я вернусь, дорогая мадам. Вы можете положиться на меня. Я не подведу вас.

Потом поймала руку королевы и поцеловала ее. Елизавета Тюдор тепло улыбнулась ей.

— И ты тоже должна вернуться, Мегги, моя маленькая разбойница, — обратилась королева к Мегги.

— О, я вернусь, ваше величество, — сказала девочка. — Дома так скучно, а при дворе так интересно!

Конн нежно улыбнулся своей младшей дочери, а потом они втроем вышли из комнаты. Глаза Конна встретились с глазами королевы, и та сказала:

— Вы по-прежнему самый красивый мужчина при дворе, милорд Блисс. Прощайте, и да поможет вам Бог!

— Я вернусь, Бесс, — тихо сказал Конн. — Это я вам обещаю.

Она кивнула, и дверь за ним закрылась.

— Мег очень плоха, отец? — спросила Валентина.

— Она хорошо чувствовала себя в тот день, когда я уезжал, но плохих дней у нее больше, чем хороших, дорогая. Она не протянет до конца года. Ей было одиноко, с тех пор как два года назад умер Клуни. Думаю, что она рада будет снова с ним встретиться.

— Я должна сообщить своим девушкам, что уезжаю. Нен, конечно, будет рада вернуться домой даже на короткое время.

— Значит, ты счастлива при дворе? — спросил ее отец.

— Да! Я знаю, что, в конце концов, мне предстоит выбрать себе нового мужа, даже королева говорит мне об этом, но сейчас я рада служить ей. Ей так одиноко, отец. Все не так, как в те дни, когда вы с мамой и тетей Скай были при дворе. Они все ждут ее смерти. Все без исключения. Даже маленький Сесил, каким бы преданным он ни был, делает приготовления для перехода правления к королю Якову.

— Значит, она назвала Якова Стюарта своим преемником?

— Формально нет, — ответила Валентина, — но мы знаем, что она так сделает. Она открыто намекает, что хотела бы иметь для страны после ее смерти. Все, что у нее осталось. — это сила воли, но и она истощается. Из всех мужчин, которые любили ее и преданно служили, остался только сэр Уолтер Рэлей. Страшное дело Эссекса разбило ее сердце, отец. Сейчас бедной женщине нужны друзья.

Лорд Блисс кивнул.

— Ей всегда были нужны друзья, Валентина. Не просто быть правящей королевой, но, клянусь Богом, Бесс справлялась с этим лучше любого другого, даже лучше своего отца.

Они дошли до комнаты фрейлин, и Мегги Сен-Мишель побежала вперед, чтобы первой сообщить новость, что она и Валентина покидают двор. Кони отвел Валентину в сторону.

— Пусть Нен едет за нами завтра с твоими вещами. Мы поедем, как только ты и твоя сестра соберетесь. Твоя мать тревожится, и я не успокоюсь, пока не доставлю вас домой.

— Да, отец, понимаю.

Ее появление в комнате фрейлин было встречено горестными возгласами.

— Леди Бэрроуз! Леди Бэрроуз! О, скажите, что это не так!

Скажите, пожалуйста, что вы не уезжаете!

— Уезжаю, но Мегги и я вернемся назад, как только мы сможем, девочки мои, — сказала им Валентина. — Умирает наша старая служанка, и мы не можем отказать в ее просьбе приехать домой, чтобы она могла попрощаться с нами. Однако, когда меня здесь не будет, вы должны вести себя наилучшим образом. Я буду расстроена и разочарована, если вы снова будете проявлять нерадивость и безответственность. Служите королеве с прилежанием и учтивостью, пока меня не будет, и я буду гордиться вами, — закончила леди Бэрроуз.

Мегги побежала в личные комнаты старшей сестры, чтобы сообщить Нен новости, и служанка была вне себя от радости.

— Бедная старая Мег, — сказала она, когда вошла ее хозяйка и начала переодеваться в дорожное платье. — Я не хочу, чтобы она болела, — сказала Нен, — но я не могу не радоваться, что мы возвращаемся домой.

Валентина улыбнулась и натянула сапоги для верховой езды.

— Смотри, чтобы кучер и его помощник были накормлены, Нен, и не забирай все вещи, потому что мы вернемся.

— Я знаю что собирать, миледи, — коротко ответила Нен, потом хихикнула:

— Я так хочу скорее попасть домой, что, хоть и выезжаю на день позже вас, может оказаться так, что буду встречать вас в Перрок-Ройяле.

Выходя из комнаты фрейлин, они увидели графа Кемпа, разговаривающего с лордом Блиссом.

— Итак, божественная, — сказал он, поворачиваясь и разглядывая ее восхищенными глазами, — вы надумали незаметно скрыться, не сказав мне об этом, не так ли? Я не позволю вам поступать так.

— Том Эшберн, вы невыносимы! — рассмеялась Валентина. — Неужели у стен дворца есть уши, а у этих ушей есть крылья, что вы узнаете о моих планах через несколько минут? «Полагаю, что вы представились моему отцу, лорду Блиссу?

— Да, мадам, именно так и было.

— Тогда мы пожелаем вам всего хорошего, нам надо торопиться, — сказала Валентина.

Элегантно расшаркавшись перед ней, он взял ее руку и страстно поцеловал.

— До свидания, божественная! Мы встретимся снова и скорее, чем вы думаете. Госпожа Мегги. Милорд. — Он поклонился и ушел.

— У тебя поклонник. — Лорд Блисс задумчиво кивнул ему вслед.

— У нее их два, папа! — радостно воскликнула Мегги.

— Мегги! — Ее старшая сестра вздохнула. — Прошу тебя.

— Два поклонника? Неужели это так, моя девочка? Кто же другой? — осведомился их отец.

— Кузен Патрик, папа! — крикнула Мегги, прежде чем Валентина сама могла ответить. — Он и граф наперебой стараются завоевать внимание Валентины, но она говорит им, что не выйдет замуж снова, а это только подзадоривает их. Я вообще не понимаю мужчин!

Конн и его старшая дочь рассмеялись этой реплике, и Конн сказал Мегги:

— Я охотно верю, моя Мегги, что ты не понимаешь мужчин. По крайней мере еще не совсем.

Лорд Блисс, две его дочери и два сына совершали переезд под охраной полудюжины вооруженных всадников из поместья Сен-Мишелей. Выехав из города, они уже в полдень были в сельской местности, проезжая мимо окрашенных золотом осенних рощ, маленьких ферм, через фруктовые сады, в которых отягощенные плодами деревья наполняли теплый воздух ароматом спелых яблок, через лиловые от диких астр луга.

Перед заходом солнца они доехали до хорошего постоялого двора» Белая роза «, где остановились на ночь.

Это было небольшое заведение, и в нем было только четыре комнаты для гостей. Вооруженной охране после ужина предстояло разместиться на сеновале над конюшней. Жена хозяина постоялого двора была умелой кухаркой, и еда, поданная им, была вкусной. На столе был большой кусок деревенской ветчины, несколько сочных жареных каплунов с золотистой корочкой, блюдо с большим лососем, уложенным на листья кресс-салата, пирог с зайчатиной и блюдо с замечательно пахнущими кусками баранины с овощами в соусе из сливок и шерри. Еще были блюда с вареной морковью и тушеным салат-латуком. Было подано много хлеба, глиняные горшочки с деревенским маслом и круг острого твердого сыра. На буфете стояло блюдо с блестящими красными яблоками и желтовато-коричневыми грушами, сладкий крем с заготовленной впрок вишней, яблочный пирог и миска сбитых сливок к нему, эль и сидр в обливных глиняных кувшинах.

Семейство Сен-Мишелей поглощало еду с аппетитом. Они наслаждались обществом друг друга — такова была их семья, а когда с едой было покончено, они все собрались поговорить у камина.

— Я хочу выехать перед рассветом, — сказал Конн детям.

Они заохали, а он засмеялся, поддразнивая их. — Вся эта светская жизнь при дворе изнежила вас.

— Служить королеве день и ночь напролет вряд ли легко, отец, и ты знаешь об этом, — сказала Валентина. — Однако Колин и Пейтон забавлялись с дамами и резвились в театрах и в Беар-Гардене. Удивительно, как они не состарились за этими занятиями.

— При дворе предполагается, что молодые люди должны резвиться, — возразил Пейтон Сен-Мишель.

— Но ты шалил с госпожой Гонорией де Бун, и, если королева поймает тебя, ты быстро лишишься ее благосклонности, несмотря на то что ты сын Конца О'Малли, — хихикнула Мегги.

Пейтон метнул на сестру короткий мрачный взгляд.

— Мне нравится госпожа де Бун, — сказал он.

— Ты единственный при дворе, кому она нравится, потому что она вечно чем-то недовольна, — влезла Мегги. — Все это важничанье и манерность и эти фу-ты ну-ты! Чем это ей так гордиться, хотела бы я знать? Она бедна, как церковная крыса. Если бы ее семье не покровительствовало одно очень важное лицо при дворе, она бы никогда не стала фрейлиной.

— Мегги, ты немилосердна, — сказала Валентина. — Мне нравится Гонория. К ней надо немного привыкнуть. Она очень болезненно переживает бедность своей семьи и никогда не забывает, что семья послала ее ко двору, чтобы она нашла себе мужа. А ему она может предложить только свою красоту, добродетель и славное имя. Женщине трудно быть бедной, если , она живет в мире, который судит о человеке по тому только, что он имеет в кошельке. Надеюсь, Пей, что ты будешь добр к ней и не будешь пытаться соблазнить ее, потому что она хорошая девушка.

Мегги надулась за этот мягкий упрек старшей сестры, тогда как Пейтон с благодарностью посмотрел на Валентину, обрадованный ее поддержкой.

» Как же она похожа на свою мать и по темпераменту, и по доброте «, — думал лорд Блисс о своей старшей дочери.

Вскоре они услышали суматоху, вызванную приездом еще одного гостя, и через минуту на постоялый двор вошел граф Кемп. Он вежливо поклонился лорду Блиссу, его сыновьям и поцеловал руку дамам.

— Разве я не говорил вам, божественная, что увижу вас скорее, чем вы того ожидаете? Я поставил вашего отца в известность о своих благородных намерениях заранее, поэтому вы не можете возражать, чтобы я сопровождал вас домой, в Перрок-Ройял. — Он плутовски ухмыльнулся.

— С какой целью вы преследуете меня, милорд? — потребовала ответа Валентина.

— Вы больше не можете прикрываться трауром, божественная. Лорда Бэрроуза нет в живых уже пятнадцать месяцев. С какой целью я преследую вас? Ну, я приехал добиваться вашего расположения, моя дорогая. Я приехал именно за этим.

— Я не желаю, чтобы вы добивались моего расположения, — сказала она подчеркнуто.

— Тогда я так или иначе должен убедить вас. А как я могу добиться этого, если мы не будем вместе?

— Спокойной ночи, милорд, — сказала Валентина и повернулась, чтобы подняться по лестнице.

— С ней нелегко иметь дело, — заметил Том Эшберн, удрученно покачивая головой.

— Да, — согласился лорд Блисс, — она такая, но, если вы завоюете ее, милорд, она будет стоить затраченных усилий.

— Вы не возражаете против моих намерений, граф?

— Я не возражаю, милорд, но поймите, что последнее решение останется за Валентиной. Я никогда не понуждал своих дочерей силой идти к алтарю и сейчас не сделаю этого.

— Вы великодушны с вашими отпрысками, — заметил граф.

— Как отец семерых, могу сказать, что верю в то, что дети расцветают под твердой, но ласковой рукой. Валентина моя дочь, но не моя собственность, сэр.

За час до рассвета они спустились вниз и узнали, что ночью приехал лорд Бурк. Жена хозяина постоялого двора постелила ему около камина соломенный тюфяк.

Увидев графа Кемпа, лорд Бурк сказал:

— Неужели вы хотели обогнать меня. Том? — Глаза его весело смеялись.

— Конечно, хотел, Патрик. Но теперь понимаю, что недооценил вас.

— Вы, Том, как и всегда, снова позволили собственному эгоизму взять верх над здравым смыслом, — ответил лорд Бурк.

— Мир, приятель! — Граф захохотал.

— Доброе утро. Вал, — обратился лорд Бурк к своей кузине.

— Доброе утро, Патрик. Как я вижу, вы такой же дурень, как и Том, — резко сказала Валентина.

Она плохо спала, отвыкнув за последнее время спать подолгу. Вчера она получила большое удовольствие, оказавшись в кругу семьи, несмотря на печальную причину их возвращения. Назойливость Тома Эшберна и лорда Бурка ей не нравилась. Они вели себя не как взрослые люди, а скорее как двое мальчишек, поссорившихся из-за последнего куска желейного торта.

Как бы прочитав ее мысли, лорд Бурк сказал:

— Приношу извинения, Вал, за это посягательство на твое уединение и печаль, но ты же понимаешь, любя тебя, я должен разделить с тобой эту печаль.

— О, Патрик, — сказала она с раскаянием, — Это мне надо приносить извинения за то, что я так резко приветствовала вас. Я так огорчена близкой кончиной Мег.

Пока всеобщее внимание было приковано к завтраку, лорд Блисс наблюдал за разговором дочери и племянника, за двумя сблизившимися темноволосыми головами. Значит, малышка Мегги не преувеличивала. Возможно, один из этих мужчин сделает ее счастливой. Лорд Блисс уже понимал, что она не была счастлива в своем первом браке. Они все подталкивали ее к алтарю, чтобы Анна и Бевин могли скорее выйти за своих милых, но на этот раз он не позволит, чтобы ее торопили. На этот раз он должен видеть, что Валентина счастлива так же, как были счастливы он и Эйден.

Проехав несколько дней под серым небом, они добрались до Перрок-Ройяла. Эйден Сен-Мишель торопливо шла навстречу здороваться с мужем и детьми. Ее радость от встречи с ними омрачалась, когда она вспоминала о причине их приезда.

Она привыкла, что дом был полон детьми, но, когда Анна и Бевин вышли замуж, а остальные уехали ко двору, с ней остался лишь самый младший, Джемми, которому сейчас было семь лет. До этой минуты она не признавалась себе, как ей было одиноко.

Обняв сыновей и младшую дочь, она повернулась с протянутыми руками к своей старшей дочери. Валентина попала в объятья матери, поцеловала ее в мягкую щеку и с любовью смотрела в милые серые глаза.

— Дорогое дитя! — Эйден вздохнула, крепко обнимая Валентину.

— Мама! Как хорошо оказаться дома! Мать с дочерью вместе вошли в дом. Эйден не сразу обратила внимание на гостей, так она была занята дочерью.

— Ты счастлива при дворе? Добра ли к тебе королева? Пришелся ли тебе по душе кто-нибудь из джентльменов?

— Я счастлива при дворе, мама. Я искренне люблю королеву, а как себя чувствует Мег? — таков был ответ Валентины.

— Последние два дня не очень хорошо, но сейчас, когда вы все дома, — сказала леди Блисс, оглянувшись, — думаю, что она взбодрится. Патрик! Я не заметила тебя сразу, а кто этот джентльмен рядом с тобой?

— Они оба поклонники Валентины, мама! — выпалила Мегги. — Патрик и лорд Эшберн хотят жениться на ней!

Правда, это замечательно?

Все засмеялись, и Конн сказал жене:

— Моя дорогая, разреши представить тебе Томаса, лорда Эшберна, графа Кемпа. И он, и Патрик героически пытаются обратить на себя внимание нашей старшей дочери, и боюсь, что пока без пользы, хотя подозреваю, что в конце концов она не устоит перед одним из них.

— Вы так думаете? — ехидно спросила Валентина. Они оба сделали вид, что не обратили на нее внимания, а граф поднес руку Эйден к губам и поцеловал ее.

— Надеюсь, вы простите мое вторжение, мадам, в такое печальное время, но я просто не мог позволить, чтобы Патрик получил преимущество передо мной. В конце концов, он знает Вал всю жизнь. Я, к своему великому сожалению, нет.

— Добро пожаловать в Перрок-Ройял, милорд, — последовал любезный ответ.

— Можно мне увидеть Мег, мама? — спросила Валентина, вспоминая причину их приезда домой.

— Конечно, моя дорогая, ступай наверх прямо сейчас. Я должна устроить этих двух джентльменов, если они собираются остаться у нас на некоторое время, — ответила мать.

Валентина торопливо пошла в спальню Мег, которая была расположена на том же этаже, что и спальни членов семьи. Старушка прожила с семьей Сен-Мишелей почти пятьдесят лет и считалась членом семьи. Сейчас ей уже перевалило за восемьдесят. До приезда в Англию она была нянькой, а потом камеристкой матери леди Блисс, Бевин Фитцджеральд. У многих она вызывала добрые чувства.

Валентина открыла дверь в комнату Мег и проскользнула внутрь. Мейда, молодая горничная, сидела около кровати, где дремала старушка. Она встала и поклонилась при появлении леди Бэрроуз.

— Она была не очень беспокойной последние часы, миледи, и будет очень рада, что вы дома, — прошептала девушка.

— Я посижу с ней, Мейда, — шепнула в ответ Валентина. — Иди и что-нибудь поешь.

— Спасибо, миледи. — Дверь за Мейдой тихо закрылась. Валентина наклонилась и поцеловала лоб Мег. Старушка открыла глаза. Узнав, кто перед ней, она улыбнулась.

— Бог да благословит тебя, дитя, за то, что ты приехала из Лондона повидать меня на смертном одре. Теперь уж недолго. Клуни ждет меня, ты же знаешь. Никак не дождется, старый дурень!

Клуни был слугой лорда Блисса и приехал с ним из Ирландии. Он и Мег были самыми близкими друзьями и самыми страшными врагами; семья всегда удивлялась, почему они не женятся. Клуни умер два года назад, и Мег молчаливо скорбела по нему.

— Со мной вернулись Колли, и Пей, и Мегги, Мег, — улыбаясь, сказала Валентина.

— Твоя сестра Анна приехала и привезла своего младенца, — сказала Мег. — Он тоже красивый мальчик. Похож на своего отца, и господин Роберт очень гордится им. Родила она через шесть с половиной месяцев после свадьбы, тем не менее он здоров, хоть и недоношен. , Старушка завозилась, пытаясь сесть.

— Подоткни подушки мне под спину, дитя, чтобы я могла лучше рассмотреть тебя. — Когда Валентина выполнила просьбу, она спросила не церемонясь:

— Ты счастлива при дворе? Это суматошное место. Я-то помню.

— Именно таким оно и было прошлой зимой во время мятежа графа, — сказала Валентина, — но сейчас они в основном ждут смерти королевы.

— Она добра к тебе? Валентина кивнула.

— Я очень люблю ее, Мег. Сейчас вокруг нее так мало людей, которым она могла бы доверять. Это ужасно. Но мы уже долго разговариваем, Мег. Мама говорит, что тебе было плохо последние несколько дней и тебе надо отдыхать.

— Ерунда, дитя! Мне вскоре предстоит вечный отдых! Ну, не смотри так грустно, дорогая. Я очень старая женщина и не печалюсь, что ухожу, хотя мне больно оставлять тех, кого люблю. Тем не менее есть Клуни, и уж он-то отнесется к этому, как всегда относился. Ты ведь не оставишь меня, пока я не умру, правда, дитя? Королева позволит тебе остаться со мной?

— Да, Мег, позволит. Она добрая госпожа, — сказала Валентина, сдерживая подступающие слезы.

— Бевин должна вскоре родить, — призналась старушка. — Как бы мне хотелось повидать ее и младенца перед смертью, но это не получится, я знаю.

В течение следующих нескольких дней Валентина проводила много времени со старой Мег, ухаживая за ней и разговаривая с ней. Мег любила ее и расцвела от внимания, оказанного ей. Она была довольна, когда услышала, что из-за Валентины соперничают лорд Бурк и лорд Кемп.

— Ты поздний цветок, как и твоя мать, — сказала она. — Которого из двух ты выберешь, моя дорогая?

— Я недостаточно хорошо знаю их, чтобы сделать выбор, Мег, — сказала Валентина.

— Не знаешь своего кузена Патрика? Как, да ты всю свою жизнь его знала, дитя!

— Я знала его как кузена, Мег, но до последнего времени я никогда не задумывалась о нем как о муже. Патрик всегда был моим другом, несмотря на разницу в возрасте.

— А этот граф? Что насчет него?

— Том? Я не знаю, действительно ли он серьезен или нет. Он необыкновенно красив и очень мил, но, несмотря на всю его настойчивость, я не знаю, тот ли это мужчина, которого я ищу, — задумчиво объявила Валентина.

— Приведи мне обоих, я хочу взглянуть на них, — сказала старая Мег. — Ты же знаешь, у меня нюх на людей.

— Тебя не утомит прием гостей?

— Нет, дитя. Мне лучше, когда я вижу людей.

— Тогда я приведу их завтра, — пообещала Валентина и выполнила свое обещание. Мег была довольна.

— Дай-ка мне поглядеть на тебя, господин Патрик, — сказала она. — Видит Бог, ты красивый парень! Итак, ты любишь мою красавицу, верно?

— Да, Мег, люблю, — сказал он, целуя ее морщинистую щеку.

— Ты мог бы признаться в этом раньше и избавить нас от кучи забот, — проворчала она.

— Жалею, что не сделал этого.

— Мег, дорогая, а это лорд Эшберн, — сказала Валентина, подталкивая графа поближе.

Мег смело оглядела его с головы до ног, потом кивнула.

— Он выглядит вполне прилично, — сказала она. Том Эшберн засмеялся.

— Моя старая нянька обычно говорила, что красивое лицо может скрывать много зла, — ласково заметил он ей.

— Но это не относится к вашей светлости. Это я вижу. Сейчас вы выгнали из себя всех чертей, — сказала Мег. Потом повернулась к Валентине:

— Ну, дорогая, тебе будет трудно выбирать. Жаль, что мне не придется потанцевать на твоей свадьбе.

Мег стало лучше за те несколько дней, пока Валентина и другие были дома. Однажды теплым днем в конце октября Мег попросила поднести ее к окну, чтобы она могла посмотреть на окрестные поля. Ее глаза впитывали красоту осеннего пейзажа. Когда Вал открыла окно, она улыбнулась, услышав пение птиц и с радостью вдыхая воздух, и слабо махнула рукой лорду Бурку и лорду Эшберну, которые возвращались верхом с утренней охоты. Однако последующей ночью Мег стало значительно хуже, и она впала в забытье.

— Я посижу с ней, — вызвалась Валентина. — — Но ты была с ней большую часть дня, — возразила Эйден. — Ты переутомишься, дитя мое. Я посижу с ней. В конце концов, я знала ее больше любого из вас.

— Я сменю тебя в полночь, мама, — сказала Валентина, и Эйден согласилась.

— Это конец? — спросил Патрик Валентину, прежде чем она ушла спать.

— Вероятно, — тихо сказала Валентина. — Бедная мама! Мег пробыла с ней всю жизнь. Ей будет страшно недоставать ее.

В полночь леди Бэрроуз проскользнула в комнату больной, а Эйден ушла к себе в спальню. Старушка беспокойно металась, ее лоб был мокрым от пота. Валентина вытерла лот со лба Мег, а потом села у ее кровати. Она читала при свете большой свечи. Временами старушка что-то неразборчиво бормотала. Часы на каминной полке медленно отсчитывали время, и Валентина начала клевать носом. Она отложила книгу в сторону, подошла к окну и, отдернув занавески, посмотрела на залитый лунным светом пейзаж. Луна высоко плыла над грудой темных облаков, и эта картина ночи была такой захватывающей, что Валентина вздрогнула, услышав голос старой Мег. Голос ее был ясным, и Валентина подумала, что она пришла в себя, но это было не так. Валентина снова вытерла ее вспотевший лоб, на этот раз больная не хотела успокаиваться.

— Мне не надо было подслушивать, — говорила Мег прерывающимся голосом, тяжело дыша. — Мне не надо было подслушивать у дверей госпожи Эйден, когда к ней вошел его светлость. — Ее голова перекатывалась по подушке из стороны в сторону, а дыхание учащалось. — Франция. Госпожа Эйден во Франции. Да простит меня Бог. Не надо было подслушивать.

— Мег! Мег! Все в порядке, — нежно сказала Валентина.

— Не во Франции! Моя госпожа не во Франции! Принц л злобный король…О, Клуни! Она не уверена, что это ребенок его светлости! Да простит меня Бог! Мне не надо было подслушивать! Госпожа Эйден не знает, кто отец ее ребенка!

Сначала Валентина не поняла смысла услышанного. Она не уверена, что это ребенок ее светлости.» О каком ребенке говорила Мег?«

— Они никогда не узнают, — пробормотала Мег. — Они никогда не узнают, потому что его светлость принял ребенка, благослови его Бог! Он любит маленькую госпожу Валентину, но она не похожа ни на одного из них; и все же, кто знает! О, не надо было мне подслушивать! Да простит меня Бог!

Сердце Валентины сжалось, когда до нее дошел смысл сказанного. Кто ее отец? Какой принц и какой злобный король? Какое отношение они имеют ко всему этому? Какие тайны скрывались от нее? Что подслушала старая Мег?

Весь остаток ночи Вал провела в мучительных переживаниях. Кто же я, задавала она себе вопрос, если я не та, кем сама себя считаю?

За час до рассвета старая Мег открыла глаза, ласково улыбнулась Валентине и сказала:

— Сейчас я уйду, дорогая. Клуни не будет ждать ни минуты. — Потом жизнь померкла в ее глазах, и она умерла. Наклонившись, Валентина поцеловала ее лоб.

— Прощай, мой дорогой друг, упокой тебя Господь. Однако мне жаль, что ты покинула меня, не объяснившись.

Подойдя к окну, Валентина раздернула драпировки и распахнула створки. Небо за холмами было окрашено в густо-золотистый цвет приближающегося восхода, воздух был свежим и бодрящим. Сколько было таких осенних утренних часов! Все было, как всегда, и тем не менее для нее все изменилось. Она понимала, что у ее матери если ключ к разгадке тайны, которую приоткрыла старая Мег, но Валентина понимала, что, пока старую служанку не похоронят, бесчеловечно обременять мать подобными разговорами. Она вышла из комнаты, чтобы сообщить родителям о смерти Мег.

Маргарет Финей, известная всю свою жизнь как Мег, родившаяся в деревне Белликот, в Ирландии, первого января 1517 года, была опущена в могилу октября 1601 года на кладбище около церкви Перрок-Ройяла. Она была похоронена рядом с Нитером Клуни.

На следующее утро Эйден и ее старшая дочь вошли в комнату Мег, чтобы разобрать вещи старушки и все пригодное отдать нуждающимся.

— О, смотри! — тихо воскликнула Эйден. — Это прядь твоих волос, а это твой первый чепчик! Какой крохотный! Ты была таким прелестным младенцем, моя дорогая.

— Когда я родилась, мои волосы были такими же рыжими, как твои?

— Да, но они выпали, когда тебе было шесть месяцев. А потом отросли темно-каштановыми, но по-прежнему с медными искрами. — Она протянула руку и погладила дочь по голове. — Такие чудные волосы, моя дорогая.

Валентина не могла больше выносить этого.

— Кто мой отец? — спросила она напрямую. Эйден Сен-Мишель побелела и, слегка пошатнувшись, схватилась за стул, чтобы не упасть.

— Почему ты об этом спрашиваешь? — только и сумела она выдохнуть.

— Мама, — отчетливо произнесла Валентина, — я хочу знать, кто мой отец. — Валентина чувствовала, как печаль охватывает ее, видела отчаяние матери, но понимала, что этого разговора не избежать.

— Ты моя дочь, Валентина, а твой отец Конн О'Малли Сен-Мишель.

— Кто такой принц и злобный король?

— Кто сказал тебе о принце и султане? Кто рассказал тебе это, Валентина? — Эйден пронзительно закричала. — О, Господи! Почему сейчас?

— Мег говорила в забытьи, мама. Оказалось, что она когда-то подслушивала под дверью и узнала, что ты не уверена в том, кто отец твоей старшей дочери. Участвовали трое мужчин. Папа, принц и злобный король. Этим ребенком была я, мама! Я хочу понять, почему ты не знаешь, кто отец твоего ребенка? Как ты могла держать это в секрете от меня? Я имею право знать это! — Валентина бушевала, а мать стала плакать.

Эйден выскочила из комнаты, но дочь побежала за ней. Леди Блисс по лестнице сбежала в библиотеку мужа и, упав в его объятия, прорыдала:

— Она знает! Она знает!

Конн обнял свою обезумевшую жену. Его взгляд наткнулся на гневные глаза старшей дочери.

— В чем дело, Валентина?

— Я хочу знать, кто мой отец, милорд, — последовал холодный ответ.

— Я твой отец, — сказал Конн ровно; выражение его лица не изменилось.

— Что вы можете сказать насчет принца и султана? — с горячностью спросила Валентина.

Он понимающе кивнул. Как, черт возьми, она узнала об этом? Она узнала, и ей нужно сказать правду. Он еще крепче обнял жену и сказал ей:

— Очевидно, моя дорогая, Валентине нужно рассказать историю твоих приключений. Мы должны прояснить положение.

— Не могу! — рыдала Эйден. — О, Конн, не заставляй меня снова переживать это время. Все эти годы я не вспоминала об этом. Я не могу вернуться в то время!

Конн ласково усадил жену в удобное кресло и подал ей стакан с вином. Потом повернулся к дочери:

— Каким образом это выплыло наружу, Валентина? Что ты знаешь и кто рассказал тебе об этом?

— Я ничего не знаю, кроме того, что неизвестно, кто мой отец. В это дело втянуты какой-то принц и какой-то злой король. Существует тайна, связанная со мной. В свою последнюю ночь Мег отчетливо говорила об этом в забытьи.

— Откуда, черт побери, узнала Мег? — удивился Конн. — Только твоя тетя, дядя де Мариско и я знаем, в чем дело. Я никогда не считал, что в этом деле существует тайна. Вал. Я твой отец. Ты моя старшая дочь. И в этом я уверен.

— Мег подслушивала когда-то под дверьми, — сказала Валентина. — Это мучило ее совесть, когда она умирала. Она без конца повторяла:» Да простит меня Бог «. — Валентина заколебалась, потом сказала:

— Прошу вас, сэр, скажите мне правду, умоляю вас.

— Не называй меня» сэр «. — сказал он.

— Пожалуйста, милорд.

— И не» милорд «, — резко сказал он.

— Тогда как же вас называть? — воскликнула она.

— Отец.

— Но до тех пор пока я не узнаю правды, я не могу быть уверенной, что вы мой отец, — сказала Валентина дрожащим голосом.

— Я твой отец, моя дорогая. Поверь мне. — Лорд Блисс повернулся к жене. — Расскажи ей все как есть, Эйден. Никогда за все годы нашей жизни я не приказывал тебе делать то, что доставило бы тебе неудовольствие, но теперь я обязан. Расскажи ей! Сядь напротив матери, Валентина, так, чтобы она могла видеть тебя, пока будет говорить.

Эйден Сен-Мишель, высокая и крупная женщина, никогда в своей жизни не выглядела такой слабой. В ее рыжих волосах Просвечивали пряди седых волос. Ей исполнилось сорок семь.» Когда она заговорила, глаза ее были полны страдания.

— Как мне начать? — вслух спросила она. У нее был такой беспомощный вид, что Валентина чуть было не остановила ее.

— Начни с начала, мама, — ласково попросила она. Кони встал позади жены, положил ей руку на плечо, пытаясь ободрить и успокоить.

— У меня был кузен Кевен Фитцджеральд, рожденный вне брака. Испанский король хотел опозорить семью О'Малли из Иннисфаны и твою тетю Скай в глазах королевы и ее правительства. Твои дядья в то время, находясь под защитой Англии, совершали набеги и грабежи в Испанском Мейне. Их действия были достаточно успешными, и доходы короля Филиппа[32] сильно уменьшились благодаря семейству О'Малли. В Восточной Индии корабли твоей тетки как следует потрудились, и португальцев, которые были под испанским влиянием, это очень возмущало. Мой дед и мой кузен были завербованы испанцами. Они должны были представить дело так, как будто твой отец был вовлечен в заговор против королевы. Отца казнили бы, торговую компанию твоей тетки конфисковали и скомпрометировали, и О'Малли с их легковозбудимым ирландским темпераментом повернулись бы против Англии. Я и мое состояние, которое оставил мне мой отец, достались бы им в качестве награды. Кевен должен был жениться на мне. Мой дед надеялся, что мои богатства перейдут к нему и будут потрачены на его бесполезную войну против Англии. Однако Кевен рассчитывал посредством этого брака сделаться благопристойным и вознамерился оставить мое богатство себе. Заговор провалился. Как? Сейчас это не важно, но старому лорду Берли понадобилось одно последнее свидетельство против моего кузена и его испанского сообщника, которые не понимали, что их арест близок. Я должна была поехать к Кевену в гостиницу в Лондоне и сообщить, что мое состояние конфисковано. Я сумела сделать это так убедительно, что сообщник моего кузена решил, что они должны бежать из Лондона немедленно той же ночью. Корабль, на котором они должны были плыть, принадлежал испанскому изменнику, который плавал под видом купца алжирского дея[33]. Его тайным грузом всегда были красивые молодые женщины. Испанец предложил Кевену захватить меня с собой. Он сказал, что за меня много дадут на невольничьих рынках в Алжире. И таким образом мой кузен должен был извлечь выгоду из меня.

— Это же отвратительно! — Валентина была потрясена.

— Так, дитя мое, делаются дела на Востоке. Цена женщины измеряется количеством лошадей, верблюдов, коз или овец, которых дадут за нее. Человеческая жизнь дешева, женская особенно. Итак, меня усыпили и забрали на борт этого корабля, по пути в Алжир я потеряла ребенка, которого носила.

По мягкой щеке Эйден скатилась слеза, и Валентина потянулась и пожала материнскую руку.

— В Алжире меня раздели донага, чтобы покупатели могли осмотреть меня. Сам алжирский дей решил купить меня в качестве подарка султану Оттоманской империи, Мюраду. На корабле меня повезли в Стамбул. В первый же день меня подарили новому послу Крымского ханства, принцу Явид-хану. Я больше не была Эйден Сен-Мишель, Валентина. Мне дали имя Марджалла, и мне снова и снова говорили, что я должна забыть имя Эйден Сен-Мишель.

Принц и я были счастливы вместе. Он привез меня в Стамбул, чтобы помочь забыть об ужасной трагедии. Его брат-близнец Тимур-хан, отличавшийся от него, как ночь отличается ото дня, убил всю семью Явид-хана. Считалось, что Тимур-хан был сумасшедшим от рождения и всегда беспричинно ревновал своего брата. Их отец, Великий хан, услал Явид-хана подальше, чтобы облегчить его боль. Я потеряла ребенка, потеряла свое имя. Я была оторвана от мужа, которого любила. Я выучила турецкий, чтобы иметь возможность общаться, но это была не настоящая жизнь. Тем не менее мне говорили, чтобы я не надеялась на возвращение в Англию.

Явид-хан влюбился в меня, и спустя какое-то время я полюбила его тоже. Он освободил меня от рабства и женился на мне по исламской вере. Мы начали жить вместе в маленьком дворце на Босфоре. Поскольку принц был доволен мной, его счастье хорошо сказалось и на отношении к нему султана. Мать султана и его жена, обычно не ладившие друг с другом, были также довольны мной и предложили мне свою дружбу. Они были двумя самыми влиятельными женщинами в этой стране, имевшими привилегии, о которых другие женщины и мечтать не могли.

Была еще одна женщина, которая подружилась со мной и, в конце концов, помогла мне спастись. Ее звали Эстер Кира. Она основатель большого банкирского дома Кира. Кира — евреи. Эстер сейчас наверняка больше ста лет, но она по-прежнему руководит своей семьей. Я знаю это, потому что торговая компания твоей тетки имеет дело с Кира. — Эйден слегка улыбнулась при воспоминании об Эстер Кира. — Я, как сейчас, вижу ее сидящей напротив меня в моем каике, пока мы гребли по воде. Тем ужасным утром я встала рано и пошла в город, чтобы зайти за Эстер. Я хотела показать ей наши тюльпаны. Пока я отсутствовала, Тимур-хан напал на наш дом. Его воины убивали каждого, на кого натыкались. Они увели мою служанку Марту. Эстер и я вернулись, — когда сражение еще не кончилось. На каике мы понеслись обратно в город, чтобы просить помощи у султана. — Помолчав минуту, она тихо добавила:

— Явид-хан был убит. Марта видела его тело у конюшен, когда татары уводили ее.

Мать султана и его любимая жена были очень добры ко мне. Они понимали, какой ужас я пережила. Но к тому времени, несмотря на все уверения, что мне нельзя вернуться домой, я была намерена поступить именно так. Мой любимый принц был мертв, и, конечно, никто другой не будет так добр со мной.

Кроме того, я была свободной женщиной, а не рабыней. В конце концов, в гавань должен был бы прийти какой-нибудь торговый корабль компании О'Малли — Смолл. Но я не знала, что султан возжелал меня. Увидев меня с Явид-ханом, он пожалел о столь щедром подарке. Он не собирался снова расставаться со мной. Поэтому он объявил, что я не свободна. После смерти принца его имущество перешло к султану, а я была частью этого имущества. Меня силой вовлекли в похотливые забавы султана Мюрада, я была вынуждена проделывать такое ради его удовольствия, чего ты, моя любимая дочь, даже не можешь себе представить. Наконец, я не могла больше переносить это. Я попыталась убить его. Увы, мне не повезло. Меня приговорили к смерти. Меня должны были зашить в надушенный лавандой шелковый мешок с грузом, отвезти подальше от острова в Мраморное море и там утопить. К тому времени, слава Богу, твой отец нашел мой след в Стамбуле. Или лучше сказать, это произошло благодаря Эстер Кира, которая была хорошим другом королевских дам. Я была одурманена и зашита в мешок вместе с Тюлипом.

— С Тюлипом? — воскликнула Валентина. — С нашим старым котом?

Ее мать кивнула.

— Но Тюлип умер только три года назад, — сказала Валентина. — Это Тюлип, который является отцом, по крайней мере, десяти поколений кошек в нашем поместье?

— Тюлип родился во дворце султана в Стамбуле. Он был единственным живым существом из животных или людей, которое уцелело после резни во дворце принца. Он уцелел, потому что татары напали на дворец ранним утром, а Тюлип еще не вернулся из своих ночных странствий.

— Но как же тебе удалось спастись, мама? — Валентина была совершенно ошеломлена.

— На одну семью возложена обязанность водить лодки смерти с жертвами оттоманских султанов. Они были евреями. Ни один мусульманин не взялся бы за эту работу, полагая, что она приносит несчастье. Эта семья была в должниках у Кира. Эстер предложила им денег, чтобы спасти меня от смерти.

Лодочник выгреб с острова, как бы выполняя свою работу. Но мимо проплывал большой корабль, который загородил его от берега. Твой отец был на борту корабля, и именно он и его друзья с помощью Кира организовали мое спасение. Когда большой корабль и маленькая лодка для приговоренных к смерти сблизились, с палубы корабля спустили мальчика в люльке, чтобы он подхватил мешок, где находилась я. Он удачно поднял меня на борт корабля. Мой мешок был заменен на другой мешок с грузом. Из города ничего не было видно. Я, конечно, была без сознания.

Эйден с минуту помолчала, потом продолжила свой рассказ.

— Уже позднее, когда мы доплыли до берега, я поняла, что беременна. Я была в ужасе. Несколько недель я хранила это в тайне. — Здесь Эйден покраснела. — В течение короткого времени я была с тремя мужчинами: Явид-ханом, султаном и моим дорогим Конном — в день своего освобождения. Кто из них был отцом ребенка? Как мне узнать? Страх переполнял меня, я запиралась в спальне, отказываясь говорить со всеми, кроме тети Скай. Узнав о моих сомнениях, она ус — , покоила меня и доказала, что отцом ребенка, несомненно, был ее брат, мой муж. Потом я рассказала твоему отцу о своих страхах, и он тоже признал отцовство.

Эйден с надеждой посмотрела на дочь и сказала:

— Возможно, Мег подслушивала у двери спальни, когда вошел твой отец. Видишь ли, она не знала, что я была в плену в Турции. Знал только твой отец, и он боялся, что она может умереть от потрясения, если узнает об этом. Мег сказали, что я была во Франции и что Конн присоединился ко мне позже, что мы были наказаны королевой, но получили разрешение вернуться домой.

— Я верю в то, что Конн твой отец, Валентина, — заявила Эйден. — Он тоже в это верит. Мне жаль, что бред бедной Мег расстроил тебя, дитя мое.

— Почему ты никогда не рассказывала мне об этом? — спросила Валентина мать.

— Потому что в этом не было необходимости, кроме того, я хотела забыть обо всем. То, что случилось двадцать три года назад, мне мучительно вспоминать, и до сегодняшнего дня мне удавалось не думать о том, что было. Тебе не дано понять, какие муки я перенесла, Валентина! Потерять первого ребенка, пока я была в заключении на невольничьем корабле! Выставляться напоказ обнаженной перед чужими мужчинами. Выслушивать, что я никогда не увижу своего любимого мужа.

Отдаваться другому мужчине! Если бы Явид-хан не был добрым и нежным человеком, я умерла бы в неволе.

— Если ты сомневалась, кто отец твоего ребенка, мама, что заставило тебя неожиданно увериться в том, что папа в самом деле мой отец? — спросила Валентина.

— Он был последним из трех, кто обладал мной, — сказала Эйден.

— Ты, возможно, уже была беременна до того, как отец освободил тебя, — возразила дочь. — Ты ведь не можешь быть уверенной, не так ли? Так же не могу быть уверенной и я!

— Явид-хан и я любили друг друга в ночь накануне его гибели, — сказала ей Эйден. — У меня только что кончились месячные. Мои периоды были нерегулярными, с тех пор как я потеряла первого ребенка. Я пробыла в руках султана всего несколько недель, даже меньше месяца, а потом была уже с твоим отцом. Мои месячные в то время не нарушались, Валентина, но я знала, что Конн твой отец, я знала это. Никто другой быть им не может! — настаивала Эйден.

— Это мог быть и принц, и султан, мама, и глупо с твоей стороны верить в противоположное! — набросилась на нее Валентина. — Боже правый, ты обманываешь себя!

— Валентина! — Голос Копна был резок. — Впредь ты не будешь говорить так со своей матерью! — Подавив свой гнев, он сказал:

— Я сам верю, что я твой отец. Твоя мать тоже верит в это. Ты носишь наше имя. Я любил тебя с момента твоего рождения. Я держал тебя на руках через несколько минут, после того как ты родилась. Когда я поглядел тебе в лицо, ты ответила мне взглядом своих замечательных глаз, Валентина, я знал, что ты моя дочь. Я протянул тебе палец, и твой крошечный кулачок обхватил его, но ты поймала не только мой палец, Валентина, ты взяла в плен мое сердце. Ты мое дитя. Я вырастил тебя. Твои успехи были моими успехами, твои печали — моими печалями. Если по какой-то извращенной причуде судьбы кровь, текущая в твоих венах от рождения, не являлась моей, то сейчас она моей стала. Ты не должна сомневаться в этом!

Прекрасные глаза Валентины переполнились слезами, которые потекли по ее бледным щекам.

— Я люблю тебя, — сказала она, — но я должна знать, кто я на самом деле, иначе я не успокоюсь никогда.

— Как ты можешь это узнать? — мягко поинтересовался Конн.

— Я должна поехать в Турцию, — ответила Валентина, сама удивившись своему решению.

— Нет, — простонала Эйден. — О Боже, нет, моя дорогая. Даже не думай об этом.

— Султан Мюрад мертв, Валентина, — сказал ей отец. — Так же как и Явид-хан.

— Тогда должен быть кто-то еще, кто поможет мне, — настаивала Валентина.

— Я умру, если ты поедешь туда, — рыдала Эйден.

— А я умру, если я не узнаю, кто я на самом деле, — твердо ответила ее дочь. — Расскажи мне еще, мама. Расскажи мне о принце и о его семье. И о султане. Помоги мне развязать этот узел, мама, умоляю тебя! Посмотри на меня! Я не похожа ни на тебя, ни на отца, хотя все мои единоутробные братья и сестры похожи на вас. Похожа ли я на кого-нибудь, с кем ты состояла в связи? Расскажи мне, я тебя умоляю! — Валентина помолчала минуту, потом, глубоко вздохнув, заговорила снова. — Похожа ли я на принца или на султана, мама? Скажи мне. Ты, конечно, помнишь их, чтобы знать, есть ли сходство между нами.

— Нет! Я больше ничего тебе не скажу! Твой отец — Конн О'Малли. И никто другой. Я больше ничего тебе не скажу, — кричала Эйден.

— Что ты хочешь скрыть от меня, мама? Почему ты не можешь говорить об этих людях? — закричала в ответ Валентина. — Ты говоришь мне, что ехать нельзя, но больше ничего не добавляешь. Так не пойдет, мама. Этого мало. Я должна знать, я должна!

В течение следующего часа мать и дочь в ярости обрушивались друг на друга. Их голоса разносились по дому до тех пор, пока семья и слуги в тревоге не собрались под дверями библиотеки лорда Блисса. Первым, кто осмелился громко постучать в дверь, был Патрик Бурк.

Лорд Блисс прошел к выходу, прикрикнув на жену и дочь:

— Помолчите!

Женщины перестали кричать.

— Дядя, — обратился Патрик к Конну, — мы не можем не слышать. Слуги напуганы, а мне, говоря откровенно, любопытно.

— Нечего бояться, — объяснил лорд Блисс слугам. — Идите занимайтесь своими делами. — Он посмотрел на детей, которые стояли в коридоре. — Вам нечем больше заняться. кроме как подслушивать у дверей?

— Нет, — крикнула Валентина. — Пусть они войдут. Том и Патрик тоже. Этот вопрос касается их, поскольку они оба заинтересованы во мне. Входите! Входите! — Она сделала им знак заходить в библиотеку.

Слуги пошли заниматься делами.

— Валентина, не надо, — предупредил ее отец. — Твоя мать может не…

— Нет, Конн. Слишком многое было скрыто. Правда должна быть известна, — тихо сказала Эйден. — Пришло время семье узнать.

В библиотеке собралась семья, зять лорда Блисса, Роберт Грейсон, его племянник лорд Бурк, граф Кемп. Они переводили взгляды с Эйден, которая сидела измученная, опустив голову на руки, на Валентину, сидевшую с застывшим взглядом.

— Патрик, Том, это отразится на вас обоих. Однако, прежде чем вы выслушаете этот рассказ, хочу сказать вам, что вы оба свободны от любого обязательства передо мной. Вам лучше поискать жен где-нибудь еще, потому что старшая дочь лорда Блисса может оказаться вообще не его дочерью.

В течение долгой минуты они смотрели на нее, не в силах постичь сказанное. Наконец сестра Валентины Анна Сен-Мишель Грейсон крикнула:

— Валентина! О чем ты говоришь?

Валентина бросила испытующий взгляд на мать. История, которую предстояло рассказать, принадлежала не ей, а матери. Рассказывать ли ей?

Эйден кивнула.

Глядя в пол, Валентина рассказала им ее историю. Когда она кончила, в комнате было так тихо, что можно было услышать, как перо падает на пол.

Потом граф Кемп опустился на колено перед Эйден и приложил ее руку к губам.

— Мадам, я преклоняюсь перед вами, — тихо сказал он. — Ни один англичанин под огнем в Кадисе не вел себя так храбро, как вели себя вы во время ваших злоключений в варварской стране. Вы можете быть уверены, что я не перестану претендовать на руку вашей дочери. Дочь такой храброй женщины, как вы, как раз та жена, которую я ищу. Та мать, которую я хотел бы иметь для своих детей. Если вы верите, что ваш муж ее настоящий отец, мадам, тогда я верю вашему слову в этом вопросе. Другой поступок был бы недостоин меня как джентльмена.

Благодарно глядя в глаза Тома Эшберна, Эйден тихо сказала:

— Спасибо, милорд. Вы в самом деле джентльмен, и, по-моему, очень учтивый.

— Я люблю тебя, Вал, — сказал Патрик Бурк, подходя прямо к леди Бэрроуз — и какова бы ни была истина, мне нужна только ты. Том, я принимаю с удовлетворением слова моей тети. И, кроме того, Вал, ты слишком упряма, чтобы быть кем-то, кроме О'Малли.

После этого замечания раздался смех, сестры и братья Валентины собрались вокруг нее, успокаивая ее, но она не хотела успокаиваться.

— Я должна ехать в Турцию, — сказала она. — Только там я могу узнать правду.

— Но, — вставила Эйден, — нет никакой гарантии, что, поехав туда, ты узнаешь истину. Когда они оба умерли и…

— Я должна рискнуть, — оборвала ее Валентина.

Разубеждать ее было бесполезно. Конн послал за своей старшей сестрой, Скай О'Малли де Мариско, главой семьи. Отказавшись от кареты, она приехала верхом через осенние поля, которые отделяли ее дом — Королевский Молверн — от Перрок-Ройяла. Ее муж Адам приехал вместе с ней.

Скай всегда была красивой женщиной, и, хотя ей вскоре предстояло отпраздновать свой шестьдесят первый день рождения, время не испортило ее красоты.

После сорока ни ее лицо, ни ее тело заметно не состарились. Ее замечательные синие глаза, того же оттенка, что и вода у берегов Керри, были, как всегда, живыми и ничего не упускали. Волосы оставались по-прежнему шелковисто-черными, не считая двух седых прядей у висков.

Тем же днем, удобно усевшись в библиотеке своего брата, она выслушала его рассказ о том, что произошло между Эйден и Валентиной. Ее взгляд переключился на красивую племянницу, и Скай спросила:

— Ты твердо намерена ехать?

— Да, — ответила Валентина.

— Тогда она, конечно, должна ехать, — сказала Скай.

— Боже правый! — закричала Эйден. — Ты с ума сошла? Ты же была на Востоке, Скай! Ты же знаешь, что это такое!

— Валентина — совершеннолетняя. Она состоятельная вдова и имеет средства, чтобы поступать так, как ей заблагорассудится. Ты, конечно, можешь не пустить ее. Ты, например, можешь силой заставить ее идти к алтарю и переложить решение проблемы на плечи мужа. Но она возненавидит тебя за это, и тебе это известно. Если она не может успокоиться, пока не поедет, тогда она должна ехать.

— Спасибо вам, тетя Скай, — благодарно сказала Валентина.

— Не торопись благодарить, девочка моя, — сказала Скай. — Существуют условия, обязательные для моего согласия. Как сказала твоя мать, я побывала на Востоке. Дважды. Я очень хорошо знаю Восток. Ты должна будешь учесть то, что я тебе скажу.

— Я не безрассудна, тетя. Скажите, что мне делать, чтобы обезопасить себя. Я сделаю все, что вы скажете. Я не очень хочу кончить жизнь в каком-нибудь турецком гареме.

Скай кивнула.

— Ты — дочь Эйден, несмотря на весь норов, присущий О'Малли. Очень хорошо, теперь слушай меня. Ты поедешь на торговом корабле компании О'Малли — Смолл, который будет снаряжен специально для твоей поездки. Ты оплатишь стоимость снаряжения этого корабля, Валентина, и еще двух кораблей, которые пойдут с тобой для охраны! — Валентина поморщилась, но промолчала. — Находясь в море, ты будешь подчиняться приказам капитана. Понятно?

— Да, тетя.

— Я должна поговорить с банкирами Кира в Лондоне. Ты свяжешься с ними в Стамбуле. Но я ничего не знаю насчет Крымского ханства. Я должна изучить этот вопрос, — пробормотала Скай задумчиво.

Адам де Мариско улыбнулся жене. После их последней поездки в Индию десять лет назад Скай сидела дома, занимаясь делами поместья, растя внуков и разводя лошадей. Она была счастлива, в этом Адам был уверен, но он давно не видел ее такой заинтересованной. Ее синие глаза заискрились, и он заподозрил, что она скучала по настоящим приключениям и увлечениям своей молодости, хотя никогда не признавалась в этом.

Неожиданно заговорил его пасынок.

— Валентина не может ехать одна в такое далекое и опасное место без защитника. Я еду с ней.

— Отличная идея, Патрик! — одобрила его мать. — Я собиралась поговорить о какой-нибудь компаньонке, принимая во внимание место, куда едет твоя кузина.

— Эй, милорд! Думаете опередить меня? — спросил граф. — Если едете вы, тогда я поеду тоже. Еще одна добрая шпага не помешает в рискованном путешествии.

Скай с любопытством посмотрела на сына, потом на Тома Эшберна, потом на Валентину, потом снова на сына. И ухмыльнулась.

— Значит, так обстоят дела. — Она еще раз ухмыльнулась. — Ну, что ж, вы правы, милорд. Еще одна добрая шпага всегда пригодится в таком опасном предприятии, но и вам, и моему сыну нужно хорошо помнить: вы не враги друг другу. Помните также, что вы сопровождаете Валентину, чтобы оберегать ее.

— Мадам, — заявил граф с ухарской улыбкой, — я предлагал ей свою защиту уже в течение нескольких месяцев, но она не принимает ее.

— Ах, — усмехнулась Скай, — если бы я была лет на двадцать моложе, милорд.

— Мадам, меня расхолаживают не эти двадцать лет, — поддразнил ее Том Эшберн. — Все дело в вашем муже, который так сердито смотрит на меня.

— Веди себя как следует, девочка, — прорычал Адам, — и помни о том, что ты бабушка.

— Может быть, я и бабушка, милорд, — ответила она с едким юмором, — но я еще не труп!

Они все рассмеялись, и напряжение начало спадать.

Следующие несколько недель прошли в тщательной подготовке поездки Валентины, которая должна была начаться вскоре после Нового года. Анна с грудным ребенком и ее муж уехали домой. Колин, Пейтон и Мегги вернулись ко двору, захватив с собой письмо Валентины к королеве, в котором она объясняла, что появились трудности, делающие ее скорое возвращение невозможным. Валентина обещала встретиться с королевой до крещения.

Эйден по-прежнему огорчалась решением своей дочери ехать в Турцию.

— Почему ты не можешь поверить моему слову в этом деле? — спрашивала она дочь. — Зачем тебе намеренно подвергать свою жизнь опасности? У тебя нет никакой гарантии, что ты что-нибудь узнаешь.

Валентина пыталась успокоить мать.

— Во всей нашей семье я не нахожу ни одного человека, на которого я была бы похожа, ни среди братьев, ни среди сестер, ни на портретах, которые висят в нашей картинной галерее. Я должна приложить все усилия, чтобы узнать все что можно.

Ее мать качала головой.

— Расскажи мне о Явид-хане, мама. Как он выглядел? А султан Мюрад? Я знаю, что это больно, но, мама, помоги мне!

— Если я расскажу тебе, ты откажешься от своей глупости? — с отчаянием спросила Эйден.

— Я должна ехать! — твердо сказала Валентина. — Даже если я вернусь домой, не узнав правды. Должна попытаться. Должна выяснить, кто мой отец, если смогу.

Эйден вздохнула.

— Явид-хан был красивым мужчиной. Его волосы были светлые, золотистые, возможно, чуть светлее, чем волосы Бевин. Глаза светло-голубые и очень добрые.

— Я думала, татары темноволосый народ, мама.

— Сначала так и было, — ответила Эйден, — но на протяжении столетий они смешивались с другими нациями. К тому же мать Явид-хана была француженкой. Она ехала, чтобы выйти замуж за какого-то герцога или принца одной из тех стран, что находятся далеко к востоку от Франции. Я не помню, из какой. Вал, потому что прошло слишком много времени с тех пор, как я думала об этом. Ее захватили в плен татары, возглавляемые отцом Явида. Он взял ее в жены, и, в конце концов, они были счастливы.

— В конце концов? — переспросила Валентина.

— Француженке повезло, что она нашла свою любовь в лице татарского повелителя, дитя мое. Многих женщин силой забирают в гарем. Они ненавидят свое ежедневное существование и мужчину, который владеет ими. Слушай меня, Валентина, ты должна понимать, куда ты едешь.

На Востоке женщины служат только для удовольствия и для продолжения рода. Никого не интересует их ум, их умение читать, говорить на другом языке или даже заниматься семейным делом. Женщины — это вещи. Они служат для развлечения мужчины. Существа для выращивания здоровых сыновей. Дочери не в счет.

Слава Богу, что у тебя темные волосы, но даже несмотря на это, ты будешь в опасности, Валентина. Ты белокожая христианка из Англии. Правила справедливости, которые применимы в исламе, не будут касаться тебя как иностранки., Предупреждаю тебя, ты станешь законной добычей. Темные волосы твоей тети Скай не помогли ей два раза избежать ловушки в прекрасном и жестоком чувственном мире ислама. Откажись от поездки, Валентина! Прошу тебя! — умоляла свою дочь Эйден.

— Расскажи мне о султане, — сказала Валентина, стараясь не встречаться с добрыми серыми глазами матери. Эйден снова вздохнула.

— Его волосы были золотисто-рыжими. Глаза темные. Он был изощренным сластолюбцем, интересовался часами, золотом и женщинами. В его время цены на красивых женщин поднялись на невольничьих рынках Стамбула, потому что Мюрад покупал их всех для себя. Его сексуальные потребности были чудовищны, и он был самым жестоким из всех мужчин. Не спрашивай меня больше, Валентина, потому что я не могу вспоминать это.

Валентине было непереносимо думать о том, какие страдания пережила ее кроткая мать.

— Расскажи о любимой жене Мюрада и его матери, — попросила она, надеясь направить разговор в более спокойное русло.

— Hyp У Бану сейчас уже умерла. Спустя годы до меня дошли об этом вести из Стамбула. Hyp У Бану была матерью султана, и ее единственным увлечением была власть. Она правила за спиной своего сына, который потакал ее прихотям. Мюрад был счастлив со своей любимой женой Сафией. У них был сын, сейчас он султан. Его зовут Мехмед. Hyp У Бану считала, что Сафия оказывает слишком большое влияние на Мюрада, и поэтому она стала настойчиво убеждать сына, что его любимая жена не может больше родить ему детей. Она подсылала ему красивейших женщин, и в конце концов Мюрад уступил соблазну. Он забыл Сафию, и ее единственным утешением была мысль о том, что когда-нибудь ее сын будет править и она возьмет в свои руки власть, которую имела Hyp У Бану. Сейчас так и получилось.

— Итак, — сказала Валентина, — в конце концов все получилось хорошо, вопреки вмешательству Hyp У Бану.

Эйден неприятно засмеялась.

— Когда Мехмед стал султаном, он прибегнул к старому оттоманскому обычаю. У него было девятнадцать младших братьев, от младенческого возраста до одиннадцати лет. Он их задушил. Тех из отцовских женщин, которые были беременны, ждала та же участь, которая была уготована для меня. Они были зашиты в шелковые мешки и утоплены. Вот место, куда ты едешь, Валентина. Это прекрасный, но тем не менее ужасающий мир. Там ты будешь в опасности. Ты дочь своего отца. Почему ты не хочешь просто поверить мне?

— Я стараюсь, мама. И все же не могу. Слова Мег мучают меня день и ночь. Я должна ехать.

Том Эшберн уехал домой в Свэн-Корт уладить свои дела. Однако лорд Бурк остался в Перрок-Ройяле, чтобы утешать Валентину. Она написала королеве, объясняя все и прося разрешения у ее величества оставить службу, для того чтобы она могла испытать свою судьбу в Турции. Королева неохотно разрешила Валентине временно отъехать при условии, что она остановится в Лондоне перед отъездом на Восток.

Валентине не оставалось ничего другого, как ждать в Перрок-Ройяле. Все, что от нее требовалось, — это обеспечить тетю Скай деньгами, необходимыми для снаряжения экспедиции.

Они будут готовы к отправлению в начале января. Скай договорилась с помощью Кира и своих агентов в Стамбуле относительно захода кораблей в Крымское ханство под предлогом торговых сделок. Когда Валентина окажется там. Великому хану предстоит решать, принять ее или нет. Эйден даже не знала, был ли теперешний Великий хан отцом Явид-хана, или это был уже какой-то другой человек. Они не узнают, кто унаследовал ханство, пока не доберутся до Крыма. Сначала они должны остановиться в Стамбуле, чтобы Валентина смогла устроить встречу с валидой Сафией Кадин по возвращении из Крыма. По протоколу требовалось длительное время, чтобы встретиться с ней. Ожидание с трудом давалось Валентине. Она не могла говорить со своей матерью, потому что та ужасно расстраивалась. Конн тревожился из-за Эйден, которая была уверена, что Валентина попадет в беду. Все сестры и братья Валентины разъехались, не считая Джемми, а малыш, вероятно, не мог понять причину огорчений сестры. Оставался только Патрик. Она была благодарна, что он остался в Перрок-Ройяле с ней.

— Как насчет Клерфилд-Мэнора? Она беспокоилась о его делах. Они разговаривали, стоя в холле второго этажа дома.

— У меня хороший бейлиф, и Адам обещает присматривать за хозяйством. Моих лошадей переведут к матери в Королевский Молверн вместе с грумами, поэтому приглядывать будет нужно только за фермами.

— Что будет с домом? — спросила она.

— Я жил один в течение последних лет, и мне были нужны только двое слуг, чтобы следить за домом. Они приглядят за по. — рядком, пока меня не будет. Я уже говорил с работниками, которым поручено переоборудовать дом. Потом ты уже будешь заниматься обстановкой по своему вкусу, потому что я хочу, чтобы ты была счастлива в своем доме, — закончил он спокойно.

— Я никогда не обещала, что выйду замуж за вас, Патрик. Есть еще Том Эшберн. — Валентина почувствовала, как у нее слегка кружится голова.

— Тому предстоит найти свою собственную настоящую любовь. Вал, потому что я свою нашел, — последовал спокойный ответ Патрика. Он вел себя так, как будто между ними все уже было решено.

— Но я не сказала вам «да», осел! — крикнула она.

— Скажешь! — ответил он, ухмыляясь.

— Нет! — выпалила она, разозленная его собственническим отношением.

Он ухмыльнулся с раздражающей уверенностью:

— Да, голубка, скажешь. Но я дам тебе время, чтобы ты сделала вывод.

— Вы невозможный человек! — Валентина вскипела от злости. — Вы всегда были таким мягким человеком, таким уважительным. Что произошло с вами, Патрик Бурк?

— Нежное, почтительное уважение не помогло мне пробить к тебе дорогу. Наверное, настало время, когда я становлюсь похожим на своего давно умершего отца, который брал то, что ему хотелось, не заботясь о последствиях. — С этими словами он подхватил ее на руки, быстро пронес несколько шагов по коридору и ногой открыл дверь в свою спальню. Он внес ее внутрь и пинком закрыл за собой дверь.

— Патрик! — завизжала она, возмущенная его поведением.

— Что, Патрик? — спросил он, бросив ее на кровать и навалившись на нее сверху.

Она чувствовала на себе тяжесть его тела, и жаркое возбуждение охватило ее.

— Патрик, — спросила она дрожащим шепотом, — что вы делаете?

— То, что мне нужно было сделать несколько месяцев назад, Вал. Я хочу любить тебя, — ровно сказал он.

— Нет! — В ее широко открытых глазах металось возмущение.

— Да! — сказал он сквозь стиснутые зубы, а потом его рот приник к ее губам, сминая их неистовыми поцелуями.

Он слегка приподнялся на ней и, просунув руку в лиф ее платья, разорвал его почти до пояса, оголив ее прекрасные груди. Его горящий взгляд почти обжигал ее кожу. Она попыталась прикрыть грудь, но он крепко зажал ее руку. Сердце Валентины отчаянно колотилось. Она не боялась его, потому что знала — Патрик Бурк никогда не обидит ее, но сейчас в его поведении была какая-то необузданность, которой она никогда в нем не подозревала. Этот страстный мужчина был не тот Патрик Бурк, которого она знала, и у нее мелькнула мысль, что ей становится страшно. Но сил произнести хоть какое-то слово у нее не было.

Он перекатился на бок рядом с ней, по-прежнему удерживая ее одной рукой. Другая его рука благоговейно ласкала ее красивую грудь, длинные пальцы скользили по ее теплой выпуклости и большая ладонь нежно баюкала ее. Большим пальцем он начал медленными, завораживающими движениями кружить вокруг соска. Как зачарованная, она смотрела на него. Никакие силы на свете не могли заставить ее пошевелиться. Его прикосновения гипнотизировали ее, и она чувствовала, как какое-то незнакомое ощущение охватывает все ее тело.

Он опустил темноволосую голову, взял ртом бутон ее соска и стал дразняще ласкать его теплым, мягким языком. Ощущение было восхитительным. В ее оцепеневшем сознании мелькнула мысль о том, что ее муж никогда не прикасался к ней подобным образом. Если бы он делал так, ей, конечно, больше нравились бы его посещения. За этой мыслью мелькнула другая. Патрик не был ее мужем, и поэтому то, что происходило между ними сейчас, было грешно.

— Патрик, — тихо сказала она, — не нужно так делать. Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Взгляд его аквамариновых глаз был лихорадочным, почти пьяным.

— Почему? — спросил он.

— Потому что… потому что…

Она не в силах была придумать подходящую причину. Ей стало трудно дышать, когда его зубы начали нежно покусывать другой ее сосок.

— Потому что это неприлично! — наконец сказала она. Он тихонько засмеялся.

— Скажи, чтобы я перестал. Вал, и я перестану, — пообещал он, когда его рука скользнула под ее юбки и вверх по ноге и начала ласкать ее бедра.

Она тихо беспомощно пискнула, но ни одного слова произнести не могла.

— Ты не можешь сказать этого, голубка, — торжествующе сказал он. — Из того, что ты так наивно рассказала мне, стало понятно, что твой муж был холодным мужчиной. Он обладал тобой, но не понял, каким сокровищем обладает! Ты совершеннейшее создание, а он понятия не имел, как поддерживать сладостный огонь, горящий в тебе!

Лорд Бурк соскользнул с кровати. Валентина не успела прийти в себя, как он мгновенно снял с нее юбки и белье, оставив ее совершенно обнаженной, не считая черных шелковых чулок и золотых полосок подвязок. Она совершенно онемела от происходящего, хотя какая-то доля ее мозга настойчиво убеждала ее, что нужно бежать. Что же такое исходило от него, что всякий раз, когда он целовал и ласкал ее, она теряла способность нормально думать? Она чувствовала себя такой глупой. Но сейчас ей стало еще страшнее, и она испуганно смотрела, как он порывисто сорвал с себя одежду, открывая ее любопытному взору свое длинное мускулистое тело. Никогда прежде Валентина не видела совершенно голого взрослого мужчину, поэтому она смотрела на него как завороженная.

— Ты прекрасен, — пробормотала она против своей воли.

— И ты тоже, моя голубка, — промурлыкал он, снова ложась и обнимая ее. — Я люблю тебя. Вал, и я не сделаю тебе больно, — успокоил ее лорд Бурк. Его рука скользнула между ее бедер, его пальцы искали, находили и возбуждали.

— Он ведь никогда так не ласкал тебя. Вал? Он никогда не доставлял тебе удовольствия и не просил у тебя ответной ласки! — Их губы сомкнулись, и Валентина погрузилась в головокружительный водоворот. — Женщина предназначена для того, чтобы ее любили нежно и страстно. Вал, так, как я люблю тебя! — шептал он между поцелуями.

Почему же с Эдвардом было не так, задавала вопрос еще сохраняющая здравый смысл часть ее сознания, но ответ она уже знала. Нед никогда не делал руками то, что сейчас делал Патрик. Никогда они не лежали рядом в первозданном виде. Почему? То, что делал с ней Патрик, не могло быть дурным! Не может быть дурным такое изумительное ощущение! Это было именно то, что делало браки ее матери, тетки, кузин такими счастливыми. Да и какая женщина не будет счастлива, если ее любят так страстно. На нежную часть ее тела, которую он продолжал поддразнивать, накатывался вал наслаждения. Она задыхалась, не в силах сдерживать восторг экстаза, жаркого и сладостного, наполнявшего ее блаженством, которого она не знала прежде, но которое было восхитительным.

— О, Патрик! — услышала она свой вздох.

— О, голубка, ты так охотно отвечаешь на любовь, — сказал он. Он покрывал поцелуями ее лицо, судорожно бьющуюся жилку на шее, его рот оставлял горячий след на ее набухших, ноющих грудях и на теле. Ее тело под его тяжестью дрожало от желания. Когда он осторожно устроился сверху нее, Валентина сделала еще одну последнюю попытку.

— Это плохо, Патрик, — сказала она, а ее глаза умоляли его, чтобы он продолжал и завершил эту восхитительную муку. Он погладил лицо Валентины и ласково сказал:

— Ты не девственница. Вал, и я хочу, чтобы ты стала моей женой. Это не может быть плохо. — Он нежно раздвинул ей ноги коленом и подался вперед.

— Это ничего не меняет между нами, Патрик, потому что силой меня не заставишь идти к алтарю! — всхлипнула она, совершенно неожиданно понимая, как отчаянно он нужен ей.

В ответ он ласково усмехнулся.

— Это, — сказал он, входя в нее, — меняет все, моя голубка! Она закрыла глаза, когда почувствовала, как он наполнил ее, поражаясь ощущению, которое вызывал он в ней, потому что она не помнила, чтобы раньше было так. Он обхватил ее бедра и подтянул ее к себе, двигаясь вверх и вниз внутри нее, пока Валентина не застонала от удовольствия, которое никогда раньше не испытывала. В первый раз она обняла его и притянула к себе, ее ноющие груди прижимались к его заросшей волосами груди, а ее ногти безжалостно впились в кожу на его спине. Ее зубы вонзились в его плечо, и он замычал.

Ее сердце дико стучало, и ей начало казаться, что ее тело отделяется от ее души.

— Патрик! — крикнула она. — Я умираю! — К своему удивлению, она поняла, что ей это безразлично. Если это было всем тем, что она могла взять от жизни, остальное не имело значения.

— Нет, голубка! — простонал он. — Это просто любовь, и я не дам тебе погибнуть!

Слова прозвучали успокаивающе, но значения никакого не имели. Она неслась, затягиваемая неведомым водоворотом страсти, и истинной была только его жаркая, твердая плоть внутри ее. Ее кости стали невесомыми, ее плоть таяла, ничего не существовало для нее, кроме наслаждения. Когда, наконец, она смогла снова вдохнуть воздух, то поняла, что еще жива. Патрик лежал на ней, тяжело дыша, перебирая руками ее темные волосы, растрепавшиеся во время их схватки. Он скатился с нее, но руки ее «не отпустил.

Долгое время они молчали. Потом Патрик тихо сказал:

— Ты действительно думаешь так, как сказала? Валентина вздохнула, понимая, о чем он говорит, и почувствовала себя почти виноватой.

— Да, — наконец ответила она.

— Дрянь, ты сведешь меня с ума, — сказал он. — Надеюсь, что я уже заложил моего ребенка в тебя и у тебя не будет выхода!

— Не говори так, милорд, потому что у этого ребенка не будет имени. Я предупреждала тебя, что силой меня не заставит идти к алтарю ни один мужчина. Я не искала этого приключения с тобой, Патрик, хотя вовсе не жалею о происшедшем. Ты использовал свой опыт в таких делах, чтобы завлечь меня, а это несправедливо!

Он грустно засмеялся.

— Я буду делать то, что нужно, мадам, чтобы ты стала моей. Только скажи мне, что ты хочешь от меня.

— В данный момент я хочу только одного, милорд, — вернуться в мою спальню незамеченной. Мое платье погибло? Он снова засмеялся.

— Возможно, от восторга я и разорвал лиф, но на юбках только развязал завязки. Они в хорошем состоянии, — сказал он, — потому что у меня большой опыт по раздеванию женщин.

— Стоит ли этим хвастаться, Патрик? — сказала она и стыдливо поднялась с кровати, чтобы одеться. Она натянула нижнее белье и аккуратно завязала на тонкой талии, чувствуя себя ужасно неловко.

Он хмыкнул, увидев состояние ее платья, встал с кровати, пересек комнату, взял свои плащ и накинул его ей на плечи.

— Вот, Вал. Это поможет тебе добраться до своей комнаты в приличном виде, но что скажет Нен, увидев лиф, я просто не знаю.

— Нен, хвала Богу, лежит в кровати с зубной болью, — с некоторой долей юмора ответила Валентина, — иначе я послала бы ее к вам, милорд.

Неожиданно она поняла, что чувствует себя так хорошо, как никогда раньше. Она храбро позволила себе рассмотреть его. Его тело было худым, но он был высоким и прекрасно сложенным. Она протянула руку, дотронулась до его плеча и погладила те отметины, которые ее зубы оставили на его коже. Она не думала, что у мужчины может быть такая нежная кожа.

— Я не хотела сделать тебе больно, — извинилась она. — Не знаю, почему я укусила тебя.

— Страсть переполнила тебя. Вал. Я буду дорожить этой отметиной, голубка. Пусть это будет первая из многих подобных отметин, которые ты сделаешь на моем беспомощном теле. — Он поймал ее руку и ласково поцеловал ладонь.

Ее щеки загорелись, и Валентина бросилась из его комнаты в свою спальню. Она была рада, что час был поздний и в доме не было никого из ее братьев и сестер, кроме Джемми. У нее не было настроения болтать или объясняться по поводу своего растрепанного вида.

Она плохо проспала эту ночь, потому что воспоминания о страстном эпизоде с Патриком не давали ей покоя и вместе с тем радовали ее.

Его замечание по поводу возможного зачатия напугало ее. Смутно припомнив какие-то сплетни о своей тетке, она на рассвете поехала в Королевский Молверн.

— Черт побери! — воскликнула леди де Мариско. — Ты ранняя пташка, моя девочка. Что подняло тебя в такой ранний час в такое холодное утро?

— Я надеялась, что у вас есть снадобье… — начала Валентина и расплакалась.

— Черт возьми! — снова воскликнула Скай и усадила Валентину к теплому очагу. — Что случилось? Я хочу знать всю правду, девочка! — проворчала она.

Сквозь рыдания Валентина поведала тетке все. Про свою трагическую, несчастливую семейную жизнь. Про соперничество между Томом Эшберном и лордом Бурком. Про то, как лорд Бурк соблазнил ее. Про его желание иметь ребенка от нее.

— На этот раз меня не заставят насильно идти под венец, тетя Скай! Не выйдет!

— Но ты признаешь, что заниматься любовью с Патриком совершенно не то, что с лордом Бэрроузом, — резонно сказала Скай.

— Да! — вздохнула Валентина. — Разница, как между ночью и днем, но не в этом дело. На этот раз я сама приду к решению, независимо ни от чего. Я не могу быть счастлива до тех пор, пока не устрою свою жизнь сама.

Скай кивнула.

— Я понимаю, Валентина. Я правда понимаю, и если Патрик еще не сделал тебя беременной, тогда я позабочусь, чтобы у тебя был мой особый эликсир.

— Это получается по-разному с разными мужчинами, тетя Скай? — застенчиво спросила Валентина леди де Мариско. Скай хмыкнула.

— Да, с каждым мужчиной по-разному. Например, твой первый муж был добрым и порядочным человеком, но оказался холодным мужчиной. Мой первый муж был свинья, — не стесняясь, сказала Скай. — Я его ненавидела. Он был переполнен грязными желаниями, которые не мог контролировать. Он получал удовольствие не просто от занятия любовью, а от того, мог ли он распоряжаться жизнью или смертью женщины. Мой пятый был чувственным, несчастным человеком, который получал удовольствие только через боль. Так продолжалось, пока я не научила его чувствовать по-другому. Что касается остальных четырех мужей и множества любовников, они были нежными и страстными мужчинами, за исключением одного. Мужчины действительно разные, Валентина, но и женщины такие же. Могу ли я спросить тебя, почему ты вышла замуж за Эдварда Бэрроуза?

— Я не думала, что любовь, которая существует для других, существует и для меня. Я была на пороге двадцатилетия. Анна и Бевин сгорали от нетерпения выйти замуж, но мама продолжала настаивать, чтобы первой вышла замуж я, — Валентина пожала плечами. — Он казался мне хорошим человеком, с которым я могла бы спокойно жить.

— Ты любишь моего сына? — без обиняков спросила Скай, пристально глядя на нее. Валентина секунду подумала.

— Я не уверена, тетя. Патрик мне друг. Сейчас, конечно, я вынуждена думать по-иному. Скай кивнула:

— Ты честна, моя девочка, и я рада этому. Я не дам обидеть Патрика. Я вижу, что ты не из тех женщин, которые могут причинить боль мужчине, во всяком случае, намеренно. Может быть, ты влюблена в Тома Эшберна?

— Нет, думаю, что нет, но я недостаточно хорошо знаю его, чтобы судить об этом. — Валентина улыбнулась. — Он ведь чрезвычайно красив, не правда ли?

— А ты еще продолжаешь спрашивать себя, может ли он заставить тебя испытывать те же чувства, что и Патрик, или даже лучше? — озорно спросила Скай.

— Тетя! — возмутилась Валентина. Скай громко засмеялась.

— Нет ничего преступного в том, чтобы быть любопытной в таких вопросах, моя девочка. Это честное любопытство. Думаешь, мужчины не задаются такими же вопросами в отношении женщин? Ну, должна тебе доложить, что задаются!

Валентина хихикнула.

— Я подозревала это, — призналась она. — Прошу вас, тетя, не говорите маме и отцу, почему я приезжала к вам. Я не буду ни расстраивать их, ни будить их надежды относительно еще одного зятя. Мама страшно беспокоится из-за моего предстоящего путешествия, а я не могу успокоить ее страхи.

— Ее пребывание в Турции было страшным, не с'. ;гая маленького эпизода с принцем, — согласилась Скай. — Обращение с ней султана было жестоким, и это четче отложилось в ее воспоминаниях, чем все остальное.

— Ваше пребывание на Востоке тоже было ужасным? — спросила Валентина с искренним интересом. До этого времени она никогда не считала, что об этом нужно спрашивать.

Глаза Скай затуманились от воспоминаний.

— Первый раз, когда я была в Алжире, я потеряла память. Я ничего не знала о себе, кроме имени. Отец твоей кузины Виллоу был замечательным человеком, и моя жизнь с ним была счастливой. Во второй раз я поехала на Восток, чтобы попытаться освободить из плена отца Патрика и Дейдры, Найла. Чтобы сделать это, мне пришлось изображать из себя рабыню. Мой старый друг, Осман Астролог, помог мне. Мой хозяин был страшным сластолюбцем. Его убили. Я сбежала сама и помогла сбежать Найду. Но он умер на борту моего корабля из-за лишений, которые ему довелось пережить в плену. Твоя мать объяснила тебе, что Восток — опасное место, где женщины ценятся как имущество, и никак иначе. Зная об этом, ты гораздо лучше подготовлена к встрече с неизвестным, чем были подготовлены мы с твоей матерью. Ты едешь по собственному желанию, и тебя будут защищать два корабля и двое мужчин, которые любят тебя. Но будь начеку! Всего этого может быть недостаточно. Жизнь преподносит много сюрпризов, которые мы даже не можем предвидеть.

Тем не менее, если ты будешь благоразумной, ты вернешься невредимой из своего путешествия. Ты не так наивна, как Эйден, когда ее увезли в Турцию. Я не боюсь за тебя, моя девочка. — Скай встала и потянулась. — Поезжай домой, Валентина, и передай моему сыну, что я хочу повидаться с ним в Королевском Молверне до его отъезда на Восток. — Она улыбнулась. — Если, конечно, ты не предпочтешь, чтобы он остался в Перрок-Ройяле!

Валентина покачала головой.

— Еще одна такая ночь, тетя, и я окажусь бессильной перед волей Патрика. Ваш сын оказывает на меня совершенно потрясающее влияние!

Скай хмыкнула, согласно закивав головой:

— Мужчина может добиться этого от женщины. Но позволь мне кое-что сообщить тебе, Валентина. Ты можешь делать с ним то же самое.

— Я? — Валентина была удивлена. Что имела в виду тетка?

— Да, да! — Скай улыбнулась, забавляясь растерянностью племянницы. — Ты позволяла ему целовать себя, но готова поспорить, что ты не сделала серьезной попытки поцеловать его в ответ. Ты брала, но не давала. Сделай так, и ты будешь поражена, узнав, какой властью ты обладаешь, моя девочка! Теперь ступай домой, и, если твое ночное приключение останется без последствий, тогда я позабочусь, чтобы у тебя был не только запас моего снадобья, но и его рецепт.

Пока леди Бэрроуз ехала домой верхом по коричнево-бежевым полям позднего лета, леди де Мариско вернулась в кровать и обнаружила, что ее муж не спит и сгорает от любопытства.

— Кто это вытащил тебя из кровати в такую рань? — спросил он, заключая ее в свои объятия и любовно тыкаясь носом в ее шею.

— Валентина. Патрик соблазнил ее вчера вечером, и она хочет получить мой эликсир.

Громкое кудахтанье Адама де Мариско разнеслось по комнате.

— Нашему Патрику понадобилось время, чтобы найти любимую женщину, но сейчас он времени не теряет. Ну, надо сказать, хорош же он!

— Так и должен поступать мужчина! — Скай легонько стукнула мужа кулаком по большому плечу. — Валентина, кажется, была несчастлива в первом браке. Она вышла замуж, чтобы доставить удовольствие всякому, кроме себя самой, поэтому на этот раз она хочет быть уверенной. Я в течение многих лет тревожилась из-за Патрика, и только одному Богу было известно, что его кузина должна стать для него идеальной женой. Но я не позволю, чтобы он силой толкал ее на этот брак, даже если появятся обстоятельства, созданные им. Они оба должны быть согласны на этот брак, а если они оба не будут согласны, тогда браку не бывать, Адам. Как для блага Валентины, так и для блага Патрика. Я хочу, чтобы они были счастливы, как счастливы мы.

— Хорошо, хорошо, моя малышка. Я не сомневаюсь, что ты добьешься своего в этом деле, как и во всем, к чему ты прикладываешь свою голову, — сказал ее муж. — Поэтому сейчас я хочу по-своему разобраться с тобой. — Его рука скользнула под ее зеленый шелковый халат.

— Ты похотливый старикашка, — сказала Скай, ласково целуя его в губы.

— А ты похотливая старая ведьма, — сказал он, фыркая, — и как же я рад этому!

Лорд Бурк представить себе не мог, что ему придется выдержать такой скандал с матерью и отчимом. Когда он в конце дня встретился с ними, они показались ему такими внушительными, что он снова почувствовал себя мальчишкой, а не взрослым тридцатидвухлетним мужчиной.

Его мать, не теряя времени даром, перешла к делу.

— Ты что, не мог попридержать свой член в штанах чуть подольше, Патрик? — едко спросила она. — Иногда ты становишься похожим на своего отца. Так же не думаешь о других. Так же не думаешь о последствиях. Если ты вообще понимаешь Валентину, тебе следовало бы знать, что она должна открыть загадку, связанную с ее рождением, прежде чем начинать новую жизнь с другим мужем! Но ведь нет, все, до чего ты мог додуматься, решив наконец, что полюбил ее, так это переспать с пей! Черт бы тебя подрал за твою глупость, сын мой! Я думала, что лучше воспитала тебя, — кончила Скай.

— Неужели у тебя такие большие уши, мама, что они дотянулись до Перрок-Ройяла? — покраснев, спросил ее Патрик раздраженно. — Как, черт возьми, ты узнала о прошлом вечере? Я сам не вполне уверен в том, что происшедшее между мной и Валентиной не было сном. Скай запыхтела.

— Ты самым дерзким образом соблазнил свою кузину прошлой ночью, сын мой, и она приехала ко мне сегодня утром за поддержкой и помощью. Мужчина едва ли может забыть о таком, при условии, конечно, что Валентина была незабываема как любовница.

— Она великолепна! — защитил он свою кузину. Потом, заметив веселое выражение в глазах матери, лорд Бурк снова покраснел. Его отчим сидел, посмеиваясь, хотя и пытался сдерживаться.

— Ты останешься здесь с нами до отплытия, Патрик. Повторения прошлого вечера не будет, — твердо сказала ему мать.

— Черт возьми, мама, я не ребенок! — взорвался лорд Бурк. — Ты не можешь заставить меня подчиниться своей воле. Я люблю Вал и хочу быть вместе с ней.

— И ты вскоре будешь с ней, и в очень тесном кругу, в течение нескольких месяцев, что предоставит тебе времени более чем достаточно, чтобы доказать свою любовь, Патрик, — спокойно сказала Скай.

— Да, и так же поступит Том Эшберн! — раздраженно ответил лорд Бурк.

— Я надеюсь, ты не боишься помериться силами? Если ты будешь давить на нее, ты отправишь ее прямо в руки графа, — предупредила Скай сына. — Не дури, Патрик. Ты ведешь себя сейчас, как ребенок, а говоришь, что таковым не являешься. Ты что видишь, то и хочешь. И не завтра, а прямо сейчас! Сейчас ты не можешь получить Валентину, Патрик. Она должна выяснить тайну своего рождения, до того как она решит, кого ей выбирать, тебя или графа Кемпа, или отвергнуть обоих. Ты помнишь, к чему привели твои последние поспешные действия? Я помню. Твои опрометчивые действия заставили твою сестру Велвет сбежать в Индию и попасть в руки Великого Могола.

— В этом не было ничего плохого, — угрюмо ответил он. — Велвет нам возвращена невредимой.

— Невредимой? Нет, Патрик, сын мой, она вернулась к нам не невредимой, — спокойно сказала Скай.

— Скай! — предупредил ее Адам. — Не надо говорить ему.

— Я должна сказать, если он хочет понять, Адам. Это не выйдет за пределы этой комнаты, потому что Патрик не причинит намеренно вреда своей сестре. — Скай посмотрела на самого младшего из своих четырех сыновей и тихо сказала:

— У Велвет был ребенок от Великого Могола, Патрик. Дочь, которую она была вынуждена оставить в Индии. Сейчас ей одиннадцать лет. Хотя Велвет никогда не говорит о ребенке, я знаю, что она не забыла о ней. Ни одна женщина не может забыть о своем ребенке: растит она его или нет. Вот чего стоили твоей сестре твои действия, сын мой. Ты понимаешь, почему я призываю тебя сейчас быть более осторожным?

Лорд Бурк побледнел.

— Бог мой, мама. Как она могла оставить свое дитя? Что я наделал!

— Нет нужды чувствовать бесполезную вину, Патрик, — сказала ему Скай. — Что сделано, то сделано, и прошла целая вечность. Что касается дочери Велвет, то ни Могол, ни дядя Майкл не считали нужным привозить ребенка в Англию, где она была бы отверженной. В Индии она принцесса королевской крови, и ей оказывают соответствующие почести. По законам той страны она законное дитя.

Патрик Бурк кивнул, начиная осознавать, что произошло с Велвет.

— Будет непросто, — сказал он, — быть терпеливым с Вал, особенно сейчас, но я обещаю тебе, мама, что я буду терпелив. И я не буду говорить об этом с Велвет.

Леди де Мариско тепло улыбнулась сыну.

— Хорошо! — сказала она, — смотри не ошибись, потому что я хочу видеть Валентину своей невесткой. Я мало что просила у тебя в течение твоей жизни, но этого от тебя требую. Не подведи меня, сынок.

— Подвести тебя, мама? — переспросил он ее. — Да я скорее подведу королеву, чем тебя. Она усмехнулась.

— Мудр тот сын, который знает свою мать, — сказала она ему. Оба мужчины от души рассмеялись. Скай О'Малли де Мариско, несмотря на шестьдесят один год, по-прежнему могла очаровывать и приказывать.

Часть 3. ПОИСКИ. Зима — весна 1602 года

Глава 6

Дверь в личную комнату королевы открылась, и леди Скруп объявила:

— Леди Бэрроуз, мадам.

Елизавета Тюдор нетерпеливо посмотрела на дверь. Она все еще была в подавленном настроении, хотя прошло уже одиннадцать месяцев со дня восстания графа Эссекса и его последующей казни. Она не могла забыть Эссекса, хотя на людях притворялась равнодушной к его смерти.

— Итак, дитя, вы вернулись ко мне в конце концов, — воскликнула она, когда Валентина поспешно вошла в комнату и склонилась перед ней в поклоне.

— Я не могла уехать, не повидавшись с вами, дорогая мадам, — ответила леди Бэрроуз.

— А вам нужно ехать? — спросила королева, опечаленная предстоящим расставанием. Валентина кивнула.

— У меня нет другого выхода, дорогая мадам, я уже объяснила вам в письме. Когда старая Мег сказала эти роковые слова, она проложила мне дорогу в Турцию так уверенно, как будто вела меня туда за руку.

— А как насчет двух ваших обожателей? — спросила королева. — Согласны ли они ждать вашего возвращения?

— Они поедут со мной, дорогая мадам. — Валентина рассмеялась, и ее красивые глаза весело блеснули.

— Оба? — Королева широко открыла глаза, сначала удивившись, а потом тоже рассмеявшись. — Ну и ну, моя дорогая, вы хитрюга!

— Я бы охотно оставила их обоих дома, — сказала Валентина, — но моя семья волнуется из-за предстоящего путешествия, поэтому Патрик добровольно вызвался сопровождать меня. Это их немного успокоило. Потом граф Кемп настоял, что он тоже поедет, чтобы у Патрика не было преимущества. Я обвинила их в том, что они ведут себя, как дети, которые не могут поделить последний кусок желейного торта, но пристыдить не смогла. Они будут продолжать соперничать из-за меня, несмотря на мои возражения!

Королева от души рассмеялась.

— Мое дорогое дитя, я понимаю, как вам трудно сейчас, — сказала она. — Когда-то джентльмены соперничали из-за меня точно так же. Это льстит, но одновременно и раздражает. Вы будете находиться на ограниченном пространстве на корабле, и, боюсь, способа избавиться от них не будет.

Теперь засмеялась Валентина.

— Если они покажутся мне слишком назойливыми, я прикажу капитану заковать их в кандалы, — сказала она.

Королева одобрительно рассмеялась.

Немного позже, когда придворные дамы присоединились к ним, королева сказала тихонько, чтобы только Валентина могла ее слышать:

— Я умираю, дитя мое. Я чувствую это. Но нет, пока еще нет. У меня есть целый год. Возможно, два. Но не больше. Если бы я вышла замуж и у меня была бы дочь, мне хотелось бы, чтобы она была такой, как вы. Поторопитесь со своим делом, Валентина, а потом возвращайтесь ко мне. Я не хочу уходить в свой последний путь, не узнав, чем кончится ваша история. Я хотела бы увидеть вас счастливой, дитя мое. — Елизавета Тюдор покачала головой. — Я превратилась в старую дуру, как меня называют за моей спиной, не так ли?

— Хорошо бы мне превратиться в такую же дуру, дорогая мадам, — страстно сказала Валентина. — Даже если вы сейчас слабы, все равно вы значительно сильнее любого из них.

— Мне будет не хватать вас, дитя, — с тоской сказала королева. — Вы хорошо на меня действуете. Но скажу вам, что ваша сестричка неплохо веселит меня. Какая же она шаловливая озорница!

— Фрейлины — единственное мое огорчение, дорогая мадам. Кого вы назначили старшей над ними вместо меня?

— Никого, — подчеркнуто сказала королева. — Я сказала своим дамам, что мы все несем ответственность за фрейлин, но я приняла и другие меры. Я последовала вашему совету принимать на службу послушных молоденьких девочек. Свадьба Маргарет Дадли назначена на конец этого месяца, и ее заменит Анна Блейкли, которой всего лишь тринадцать. Пенелопа Хауард уезжает после пасхи, чтобы выйти замуж. Младшая сестра Габриэль Эдварде, Джоанна, которой двенадцать, заменит ее. Я не думаю, что Гонория де Бун пробудет со мной очень долго, потому что ваш брат потихоньку ухаживает за ней, когда думает, что я не вижу. Однако я знаю, что он не станет соблазнять ее. Он сын Конна и истинный джентльмен.

— Да, он не будет соблазнять ее, — сказала Валентина. — Я знаю, что он хочет сделать ей честное предложение. Конечно, с разрешения вашего величества.

— Именно, как я и думала, — сказала королева. — Ну, а когда это произойдет, я заменю госпожу де Бун другой молоденькой девушкой. Вы были правы, мое дорогое дитя, когда предложили мне брать в качестве фрейлин молоденьких девушек. Джентльмены, оказывается, не интересуются незрелыми плодами. — Королева хмыкнула. — Я также предупредила семьи девочек, которых я беру на службу, что они лично будут отвечать за любой неблаговидный поступок их дочерей. Такое поведение обойдется им большими штрафами в пользу короны. Кроме этого, я приказала двум бдительным дамам спать в спальне фрейлин каждую ночь. За фрейлинами хорошо следят, и я думаю, что их удержат от соблазна. Лично я невысокого мнения о молодых людях, которые прибывают ко двору сегодня, — продолжала она. — Все они надушенные щеголи и, черт побери, оскудели умом. Верно замечено, что можно зажиться на этом свете, моя дорогая. Я помню отцов и дедов этих жеманных созданий. Раньше таких отпрысков не потерпели бы.

— Начался новый век, дорогая мадам, а со временем приходят перемены, иногда приятные, иногда не очень, но мы не можем их остановить, разве не так? — заметила Валентина.

— Когда я была молодой, были мгновения настолько прекрасные, что мне хотелось бы остановить время, — тихо сказала королева, — но мои годы дают мне возможность заглянуть в прошлое. Сейчас я знаю, что, как говорится в Библии, всему свое время. — Она протянула руки Валентине, и та обняла королеву.

— Теперь, — сказала Елизавета Тюдор, — вам пора идти, дорогое дитя. Кажется, женщины в вашей семье не могут обойтись без приключений, начиная с этой вашей немыслимой тетки. Она, ее дочь, ваша мать — все возвратились домой благополучно. Я знаю, что вы тоже вернетесь. — Королева поцеловала Валентину в обе щеки. — Счастливого пути, дорогая! Да благословит вас Господь! Мне будет недоставать вас, моя дорогая!

Леди Бэрроуз низко присела перед королевой и быстро вышла из комнаты. Когда дверь в личную комнату королевы закрылась, у нее защипало глаза от слез. Она бросила последний взгляд на Елизавету Тюдор, одетую в белое бархатное платье, с огненно-рыжим париком и ввалившимися ярко-розовыми щеками. Елизавета выглядела неважно, и Валентина задала себе вопрос, есть ли у королевы год или два, на которые она рассчитывала? Около королевских апартаментов ее поджидали два ее поклонника.

— Надо идти, божественная! — граф взял ее за руку.

— Да, — сказал Патрик. — Ты задержалась у королевы, Вал. Наш капитан хочет отплыть с первым приливом, и мы так и сделаем. — Он взял ее за другую руку.

Леди Бэрроуз остановилась как вкопанная. Высвободив обе руки, она сказала:

— Я сама могу идти, милорды. Вам надо прекратить это соперничество между собой. Между нами не будет согласия, если вы не остановитесь! Послушайте меня. Вы оба ясно дали понять, что хотите жениться на мне. Сегодня, в пятнадцатый день января, в год Господа нашего 1602 — й, мы отправляемся в совместное путешествие. Я не приму никакого решения, до тех пор пока мы не вернемся в Англию. Если, зная об этом, вы по-прежнему хотите сопровождать меня, вы вправе поступать так при условии, что прекратите это постоянное соперничество между собой. Если вы не в силах сдерживать себя, тогда оставайтесь дома. Если вы не измените свое поведение, я прикажу либо силой высадить вас в ближайшем порту, либо вышвырнуть за борт, в зависимости от того, что будет удобнее для капитана! — Сказав это, Валентина торопливо пошла к дворцовому спуску к воде. Посмотрев друг на друга, оба поклонника смиренно последовали за ней.

Валентине показалось хорошим предзнаменованием, что ее корабль назывался» Архангел «, а два сопровождавших его корабля —» Королева Бесс»и «Возвращающийся».

Капитаном «Архангела» был старший брат Патрика, Мурроу О'Флахерти. Из всех детей леди де Мариско Мурроу единственный, у кого был вкус к морю. На «Королеве Бесс» капитаном был Майкл Смолл, подкидыш, который еще ребенком был спасен сэром Робертом Смоллом, торговым партнером де Мариско. Сэр Роберт вырастил его. На «Возвращающемся» капитаном был Рори Мак-Гвайр, внучатый племянник давно умершего первого старшего капитана леди де Мариско, Шона Мак-Гвайра. Скай не хотела рисковать, когда дело касалось безопасности ее племянницы и сына. Корабли были прочными, новыми и обладали хорошими мореходными качествами. Их команды были составлены из самых опытных моряков торгового флота компании О'Малли — Смолл.

У пристани их ожидала барка из Гринвуда. На ней они быстро спустились вниз по течению реки к лондонскому Пулу[34], где стояли на якоре их корабли.

Прилив быстро прибывал, а они едва успели проскочить под мостом, прежде чем на несколько часов это станет невозможным. Карабкаясь по веревочной лестнице с барки на палубу корабля, Валентина впервые поняла, что она действительно отправляется в рискованное путешествие, какое не часто выпадало на долю женщин ее положения. На мгновение она задалась вопросом, правильно ли она поступает.

— В самый раз, девочка! — сказал Мурроу О'Флахерти, помогая своей кузине подняться на палубу. Он был красивым мужчиной, который больше всех детей Скай был похож на мать. Его глаза были такими же голубыми, как и вода у берегов Керри, а густые кудрявые волосы и красиво подстриженная короткая бородка были того же черного с синим отливом цвета, что и волосы Скай.

— У нас осталось в запасе всего пять минут! Приветствую тебя на борту! Тебя также, милорд Патрик! Молодой Джеф проводит вас в кают-компанию, пока мы будем отчаливать.

Капитан О'Флахерти повернулся и начал отдавать приказы своему первому помощнику Питеру Уайту.

Джеф О'Флахерти, третий сын Мурроу, которому было пятнадцать лет, вежливо поклонился пассажирам и увел их с палубы.

— Служанка уже все подготовила для вас, кузина Валентина, — застенчиво сказал он.

— Ты не говорила, что с тобой кто-то едет, — сказал Патрик. — И Тому, и мне мать сказала, что мы не можем взять с собой слуг, потому что это сократит команду на два человека.

— Вы оба вполне можете позаботиться о самих себе, — сказала Валентина. — Разве вы не принимали участие в походах вместе с Эссексом и Рэлеем? Вы наверняка путешествовали без слуг, милорды. Я же всего лишь беспомощная женщина, мне нужна служанка моего пола не только для того, чтобы она помогала мне, но чтобы мне было веселей.

— Хо, мадам, вы просто вертите нами! — поддразнил ее граф.

— Неужели, сэр?

Джеф привел их в большую каюту с широким окном, которая занимала всю корму корабля. Хорошенькая девушка с блестящими черными глазами и темными волосами, заплетенными в две аккуратные косички, вышла к ним навстречу и поклонилась.

— Приветствую вас, миледи. Я распаковала все, как сказала мать. Надеюсь, что вы будете довольны.

— Спасибо, Нельда, — сказала Валентина. — Это лорд Бурк, Нельда, а этот джентльмен — граф Кемп. Нельда поклонилась.

— Где Нен? — спросил Патрик. — И кто эта красивая девчонка?

— Нен боится моря и качки. Это ее младшая дочь Нельда, которая будет служить мне вместо Нен, — ответила Валентина. Она сбросила подбитую мехом накидку и отдала ее служанке.

— Почисть ее хорошенько, — приказала она, и девушка торопливо ушла.

Юный Джеф проводил Нельду восхищенным взглядом. Потом, внезапно вспомнив о своих обязанностях, с усилием сглотнул и сказал:

— Это каюта, которую мы используем днем. Обычно ее занимает капитан, и он, и его офицеры обедают здесь. Капитан говорит, что вы можете считать ее своей, пока вы находитесь на борту «Архангела», хотя он и его офицеры по необходимости будут есть здесь. Вы, конечно, приглашаетесь к обеду каждый вечер. — Остановившись, чтобы перевести дыхание, Джеф слегка покраснел, потому что никогда раньше ему не поручалось такого важного дела. — «Архангел» совершенно особый корабль, — продолжил он. — Он был построен для перевозки как пассажиров, так и груза. Поэтому вы разместитесь с удобствами. Кузина Валентина… миледи… ваша спальня находится за той дверью. Ваша служанка будет спать на переносной кровати рядом с вами. Милорд граф, ваша каюта вот на этой стороне, а вы, дядя Патрик, поселитесь рядом с графом. Мой отец, капитан, надеется, что вам будет вполне удобно. — Он вежливо поклонился. — Я должен выполнять свои обязанности. До тех пор, пока мы не пройдем Пул, вам лучше оставаться здесь. — Он торопливо вышел.

Для января день был ясным, небо голубым и чистым, солнце почти теплым. Поднялся довольно сильный ветер, от которого тихонько дребезжали мелкие стекла в большом полукруглом окне. Джентльмены немедленно поднялись на палубу, но Валентина предпочла уютно устроиться на сиденье у окна, накинув для тепла меховой плед. Она смотрела, как за кормой исчезает Лондон, река начала расширяться, когда они проходили мимо Гринвича. Она оставляла Англию и все, что было ей знакомо и близко. Валентина неожиданно четко поняла, как невероятно рискует. Явид-хан и султан Мюрад умерли. Кто из оставшихся в живых мог бы сказать ей, действительно ли она дочь одного из этих двух мужчин, при том что она может быть похожа на одного из них или на кого-нибудь из их родственников? Как они могут это узнать? Узнает ли она когда-нибудь правду? Да! Узнает. Должен же быть кто-то, кто поможет ей разгадать тайну, которая не дает ей покоя.

По крайней мере одна забота свалилась с ее плеч. У нее дважды были месячные после того замечательного вечера с Патриком. Сейчас она каждый день принимала тщательно отмеренную дозу теткиного снадобья. У нее был большой его запас, а у Нельды рецепт и травы, необходимые для его приготовления. Валентина не собиралась вновь попадаться в ловушку! Сказать по правде, поведение Патрика после того случая было самое почтительное, но тем не менее. Она улыбнулась про себя. Она благодарна ему! Хотя ему она никогда об этом не скажет! Если бы он не взял ее в тот вечер, она никогда бы не узнала, какой замечательной может быть любовь.

Какой же она была глупой. Она так мучилась, оттого что не могла разбудить в себе любовь, и не верила, что может найти такую любовь. Почему она все время считала, что никогда не смогла бы увлечься мужчиной настолько, чтобы захотеть вступить с ним в близкие отношения? Какое замечательное открытие она сделала, побывав в объятиях и Патрика Бурка, и Тома Эшберна.

Внезапно она почувствовала, что «Архангел» наклонился и нырнул вниз, ее сердце забилось. Она снова взглянула в окно. Море! Они вышли в море! Они вышли из устья Темзы, и корабль аккуратно рассекал волны. Пути назад не было.

Погода благоприятствовала трем кораблям, пока они шли по Ла-Маншу и выходили в Атлантический океан. Бискайский залив, обычно изобилующий сильными штормами, был спокоен, ветерок приносил слабый аромат. Иногда они видели другие корабли, хотя никогда не подходили к ним слишком близко и не могли определить, чьи они. На верхушках мачт кораблей О'Малли — Смолл развевались флаги, которые обеспечивали им безопасный проход через воды, контролируемые Оттоманской империей и алжирским деем. Корабли без этих опознавательных знаков подвергались риску быть захваченными оттоманскими кораблями. Захват означал конфискацию груза или, еще хуже, рабство для команды и пассажиров.

Они прошли через Гибралтарский пролив, мимо его громадной горы и дальше — в лазурную синеву Средиземного моря. Была договоренность, что они сделают остановку в герцогстве Сан-Лоренцо для пополнения запасов пресной воды и провианта.

— В Сан-Лоренцо только один город — его столица Аркобалено, — сказал Мурроу О'Флахерти. — Это очаровательное место. Мы там встанем на якорь на несколько дней, чтобы запастись провиантом.

— Аркобалено, — сказала Валентина, — по-итальянски это означает радуга, не так ли?

— Именно так, — ответил ее кузен-капитан.

— Почему город так назвали? — громко поинтересовалась Валентина.

— Подожди и увидишь, — ответил тот, усмехнувшись. Как только они вошли в гавань Аркобалено, сразу стало ясно, почему город называется так. Он был построен на нескольких невысоких крутых холмах, а его дома были выкрашены во все немыслимые цвета. Красный соседствовал с лиловым, зеленым, голубым, розовым, оранжевым, желтым, фиолетовым, бирюзовым и персиковым. Зимние холмы были оливкового цвета, коричневые виноградники спали, хотя вскоре должны были начать проявлять признаки новой жизни. В верхней точке города стоял белый мраморный дворец герцога Себастьяна Сан-Лоренцо III.

— Как красиво! — засмеялась Валентина, когда «Архангел»в сопровождении двух других кораблей быстро подходил к причалам. — Можем мы сойти, Мурроу? На каком языке говорят эти люди?

Мурроу подумал, что сегодня она выглядела особенно красиво. Ее платье из темно-розового шелка очень ей шло. Глаза сверкали в предвкушении приключений. Было очевидно, что путешествие шло на пользу Валентине.

— Конечно, ты можешь сойти на берег, Вал. Здесь говорят по-итальянски, но и французский тоже понимают. Покойная герцогиня была француженкой. На вершине первого холма находится прекрасная рыночная площадь, которая тебе очень понравится. Думаю, что сегодня вечером нас пригласят во дворец. Герцог — мой друг.

День был соблазнительно теплым, и Валентина, служанка и два ее поклонника поднялись от набережной на холм к рыночной площади Аркобалено. Хотя была зима, из ящиков на всех окнах свешивались цветы, а жители городка были дружелюбны, улыбаясь прекрасной signora и двум ее красивым спутникам.

На площади они увидели около сотни купцов и крестьян, продававших разнообразные товары под яркими полосатыми навесами. Валентина не могла вернуться на корабль, не купив охапку пушистой мимозы.

Нельда смотрела на все широко раскрытыми глазами, потому что девушка никогда не уезжала дальше пяти миль от Перрок-Ройяла. Широко раскрыв рот, она смотрела на артиста, который развлекал толпу, показывая шесть дрессированных собачек, и хозяйке пришлось уводить Нельду силой, потому что она провела бы весь день, глазея на представление.

Вернувшись на корабль, они узнали, что действительно принесли приглашение прибыть во дворец этим вечером на обед. Валентина выгнала джентльменов из большой каюты и вымылась в теплой пресной воде. Она наслаждалась мягкой ароматной водой. Нельда, тщательно проинструктированная матерью, старательно вымыла волосы своей госпожи особым мягким мылом, благоухающим ландышем, — любимым запахом Валентины.

— Как прекрасно! — вздохнула Валентина, откинувшись на край лохани. — Не хочешь ли ты тоже искупаться в пресной воде. Нельда?

— Сегодня вечером, когда ваша светлость будет во дворце, я так и сделаю, — ответила Нельда. — Моя старая бабушка говорила, что обильное купание не очень полезно, но вам оно, кажется, вреда не причинило.

Валентина засмеялась.

— Джентльмены любят, когда от дамы вкусно пахнет, — заметила она.

Вымывшись, вытершись и напудрившись, Валентина отдыхала в каюте, сонно прислушиваясь к тому, как вычерпывают воду из лохани и уносят ее. Мягкий ветерок задувал в иллюминатор, убаюкивая ее, и она уснула.

Когда Нельда разбудила ее, Валентина потянулась, лениво зевнула и встала с кровати, чтобы одеться.

Она надела платье из шелка цвета зеленого яблока, его парчовая нижняя юбка была расшита узором из морских ракушек, сделанным золотой нитью, и мелкими жемчужинами. Широкие рукава свободно свисали, открывая другие рукава из очень тонкого кремового шелка, обшитые кружевами. Низкий квадратный вырез платья был отделан подобранными по цвету кружевами и открывал прекрасную грудь леди Бэрроуз. Ее украшения были просты — жемчуга на шее и висячие серьги с грушевидными жемчужинами, На тонкой талии на золотой ленте висел красивый веер из белых перьев. Ее густые темные волосы были украшены золотыми лентами и белыми шелковыми розами.

Джентльмены выбрали элегантные черные костюмы, так любимые венецианцами. Им обоим очень понравилось платье Валентины, но когда и Патрик, и Том ринулись вперед, чтобы предложить ей свою руку, Валентина прошла мимо них и взяла под руку Мурроу. Мурроу довольно ухмылялся, поблескивая смеющимися глазами.

Солнце начинало садиться в великолепии красного и золотого цветов, когда они отправились во дворец в карете герцога. Средиземноморская бархатно-черная ночь с тысячами ярких звезд окутала землю так быстро, что вызвала удивление гостей. Валентина никогда не представляла, что может быть такая ночь, где воздух наполнен обольстительным ароматом ночных цветов, смешанным с острым характерным запахом моря.

— Вам удалось принять ванну, джентльмены? — спросила она, пытаясь не думать о своем теле, которое, казалось, необычно чутко отзывалось на окружающую обстановку. Ее соски терлись о шелк ее платья при каждом вдохе. — Сегодня днем я приняла замечательную ванну из пресной воды.

— Мурроу водил нас в турецкие бани в Аркобалено, — сказал лорд Бурк. — Мать говорила мне о них, но я никогда не бывал там. Великолепно взбадривает, не так ли, Том?

— Да, — согласился граф. — Я не помню, чтобы когда-нибудь в жизни я был таким чистым. Они начинают с того, что сажают тебя в воду, а потом отмывают тебя каким-то маленьким приспособлением, ополаскивают водой, потом отводят в невероятно жаркое помещение, заполненное паром, где ты, простите меня. Вал, потеешь. Потом тебя снова ополаскивают , водой, намыливают с ног до головы и снова ополаскивают водой, перед тем как натереть тело душистыми маслами. Думаю, эта часть мне понравилась больше всего, — заключил он с ухмылкой.

— Мне бы она понравилась еще больше, если бы женщины, которые делали массаж, были бы помоложе и покрасивее, — посмеялся Мурроу.

Карета герцога доехала до места. На дворцовой лестнице их ждал сам герцог. Мурроу выскочил из кареты еще до того, как она остановилась, и заключил правителя Сан-Лоренцо в медвежьи объятия.

— Себастьян! Как вы поживаете? Уже нашли себе новую жену? Герцог рассмеялся. Он был высоким красивым мужчиной с черными, как ночь, волосами и янтарными глазами.

— Времени жениться будет предостаточно, старина! Слава Богу, оба моих мальчика здоровы! Сейчас я предпочитаю подражать природе и, подобно пчеле, перелетать с одного сладкого цветка на другой.

Мурроу от души расхохотался, блестя голубыми глазами. Повернувшись к открытой карете, он помог своей красавице-кузине выйти.

— Ваше высочество, могу ли я представить вам свою кузину Валентину, леди Бэрроуз, — сказал он.

— Она гораздо красивей вас, старина, — заметил пораженный герцог.

Валентина протянула руку герцогу. К ее удивлению, которое она постаралась скрыть, его прикосновение смутило ее.

Герцог страстно поцеловал ее белую тонкую руку; ей показалось, что этот поцелуй был даже чересчур страстным. Он не сводил с нее своих янтарных глаз.

— Мадонна, вы оказали честь моему маленькому королевству. Оно неожиданно стало в тысячу раз красивей! — откровенно пылко сказал он тихим голосом опытного обольстителя.

— Я не понимаю, ка «; это может быть, ваше высочество, — ответила Валентина, чувствуя, как зарделись ее щеки от его сумасбродного комплимента. — Сан-Лоренцо, по моему мнению, само совершенство.

— Тогда это только справедливо, что такая совершенная красавица проведет сегодняшний вечер в моем дворце, вы не согласны, мадонна? — пробормотал герцог, восхищенно разглядывая низкий вырез ее платья.

— Если вы сможете хоть на мгновение оторвать свой взгляд от груди Валентины, Себастьян, — смеясь, сказал Мурроу, — я представлю вам своего младшего брата Патрика, лорда Бурка, у нашего друга, Томаса Эшберна, графа Кемпа, который путешествует с нами.

Мурроу О'Флахерти предупреждающе подмигнул двум молодым людям, которые бросали сердитые взгляды в сторону красивого герцога. Мурроу с трудом сохранял спокойствие, потому что очень уж забавной была ситуация. Его мать сумела бы оценить ее по достоинству.

Герцог повернулся и приветствовал своих гостей теплыми искренними словами. Несмотря ни на что, обоим джентльменам герцог нравился, хотя он снова повернулся к Валентине, необыкновенно изящно подал ей руку и повел ее во дворец.

Они обедали на открытом воздухе, на большой, широкой мраморной террасе, которая, казалось, висела над морем. На полу, выложенном белыми и черными плитками, в огромных желтых фарфоровых чашах благоухали кусты белых роз. На небольшом возвышении четверо музыкантов играли на спинетах и арфах. Высокие напольные светильники освещали террасу золотистым светом.

Еда была изысканной и обильной, разительно отличающейся от простой корабельной пиши. Им предложили только что выловленную средиземноморскую кефаль, приправленную белым вином и эстрагоном. На другом блюде лежали деликатесные овсянки, небольшие дикие птички, поджаренные до золотистого цвета (каждая была начинена половинкой абрикоса, внутри которого была миндалина) и уложенные на рисотто[35], расцвеченное зеленым луком. На столе был целый ягненок, приправленный розмарином и чесноком, молочный поросенок с темной поджаренной шкуркой, гусь с подливой из слив и индейка, начиненная устрицами и каштанами. Артишоки плавали в нежном оливковом масле и красном винном соусе.

Когда наконец покончили с основными блюдами, каждому сидящему за столом слуги поднесли серебряную чашу с ароматизированной водой и полотенце, чтобы гости смыли все свидетельства своего обжорства. Потом был подан десерт, и сладкоежку Валентину соблазняли абрикосовые торты, пропитанные сладким вином, сладкие кремы с вишневым сиропом, марципановые сладости в меду, засахаренные лепестки дудника, фиалок и роз и тонкие сахарные вафли.

Во время обеда ливрейный лакей, приставленный к каждому из сидящих за столом, наполнял серебряный кубок гостя бледно-золотистым вином, вкуснее которого Валентина никогда не пила. Герцог сказал ей, что это вино с его собственных виноградников и что Сан-Лоренцо знаменито именно этими винами.

— Сводный брат моего дяди — владелец шато Ачшамбо на Луаре, и мы всегда получаем наши вина от него, — сказала Валентина. — Когда я опять обрету собственный дом, ваше высочество, я хотела бы иметь ваши прекрасные вина в своем погребе.

— Ваш собственный дом, мадонна? Я не понимаю, — ответил герцог.

— Я вдова, ваше высочество. Моя семья не сочла уместным мое одинокое пребывание в доме покойного мужа. Мы были женаты недолго, и детей у нас не было, — сказала ему Валентина.

— Вдова? Любопытно, мадонна. Я тоже вдовец. Но я счастлив, что моя жена оставила мне двух замечательных сыновей. Близнецов! Джиорджи, названного так в честь моего отца, и Никола, по отцу Маделены, герцога Бомонт де Жаспра.

— Никола Сен-Адриан? — воскликнул Патрик Бурк.

— Ну да, — сказал герцог. — Вы знаете его?

— Моя мать когда-то была герцогиней Бомонт де Жаспра, — сказал Патрик. — Она была замужем за герцогом Фаброном. Когда он умер и Никола унаследовал герцогство, он хотел жениться на моей матери, но вместо этого она вышла замуж за старого друга, — закончил Патрик.

Он не считал необходимым рассказывать о стамбульских событиях, связанных с бурным романом его матери и герцога Никола: внезапное возвращение его отца, отчаянная попытка его матери спасти его, ее неудача, и, в конце концов, ее брак с Адамом де Мариско. Это слишком сложно. Патрик отвернулся от кузины и герцога, чтобы положить себе с блюда, поданного слугой, небольших перепелок.

— Никола Сен-Адриан был женат на Маделене де Монако, — объяснил Себастьян де Сан-Лоре! що. — Его сын Никола родился в 1571 году, но прошло еще двенадцать лет, прежде чем жена принесла ему дочерей-близнецов, Луизу и Маделену. Жена умерла при родах. Мой тесть никогда больше не женился. Луиза вышла замуж за человека из семьи венецианских герцогов, их старшая дочь Джиованна сейчас вышла замуж за моего свояка Никола-младшего. Моя дорогая Маделена умерла при родах наших сыновей. Как грустно, что у вас нет детей, мадонна, — закончил Себастьян, снова переключая внимание на Валентину.

— Эдвард и я были женаты меньше месяца, когда его сбросила лошадь, — ответила Валентина.

— Вы были еще новобрачной, мадонна, — вскричал герцог. — Значит, у вас не было времени узнать, что такое любовь, не так ли? Как я завидую вашему мужу даже из-за тех нескольких уроков, которые он успел преподать вам.

Валентина почувствовала, как кровь снова прилила к ее щекам.

— Ваше высочество! Вы слишком дерзки и заставляете меня краснеть!

— Вы прелестны, когда краснеете, мадонна!

— Вы порочны, — ответила она. — Мои кузены и граф услышат.

— Разве вам никогда не хотелось стать чуть-чуть порочной, мадонна? — лукаво спросил он.

— Прошу вас, монсеньор, — предупредила Валентина. Он тихо засмеялся.

— Они слишком увлечены разговором с моим иезуитом, чтобы слышать, о чем мы говорим.

Валентина на секунду посмотрела в сторону остальных и увидела, что герцог говорит правду. Мурроу, Патрик, Том и личный духовник герцога, который присоединился к ним за ужином, горячо обсуждали пятидесятилетний разрыв Англии с Римом. Они нисколько не интересовались ею.

Герцог взял ее руку, помог встать из-за стола и увлек в тень балюстрады.

— Вы прекрасны, мадонна, но я, конечно, не первый мужчина, который говорит вам это, — сказал он и прижался к ее мягкой щеке. — Мы только встретились, но меня необъяснимо тянет к вам. Я жажду похитить вас отсюда и любить вас.

Валентина ахнула. Ей никогда не приходилось встречать таких дерзких мужчин.

— Вы застенчивы, — сказал герцог. Потом довольно улыбнулся. — Вы ведь были девственницей, выходя замуж, не так ли?

— Монсеиьор! За кого вы меня принимаете? — спросила оскорбленная Валентина.

Вместо ответа он обнял ее и стал целовать. Первым ее порывом было оттолкнуть его, но после первого потрясения Валентина вдруг поняла, что ей не хочется сопротивляться теплым губам герцога. Он целовал ее очень умело, хотя ноги ее не подгибались так, как от поцелуев Патрика.

Она закрыла глаза, наслаждаясь объятиями, позволив его языку раскрыть ее губы и играть с ее языком.

— О, мадонна, — бормотал он ей на ухо. — Теперь я понимаю, как хочу вас, — и, откинув ее немного назад, стал осыпать горячими поцелуями ее шею и грудь.

Валентина слишком поздно поняла, что намерения герцога самые серьезные. Она не могла сопротивляться, потому что он крепко держал ее руки. Испуганная, она крикнула, задыхаясь:

— Монсеиьор! Прошу вас, нет! Не нужно!

Себастьян де Сан-Лоренцо был опытным любовником. Он легко распознавал, когда женщина жеманничала, а когда говорила правду. Валентина испугалась по-настоящему. Он сразу же прекратил свой любовный натиск.

— Мадонна, простите меня, — сказал он ей ласково, ослабляя объятия. — Вы прекрасны, и мое влечение к вам совершенно искренне, но вижу, что я вел себя слишком дерзко, потому что вы не искательница приключений. Я и в самом деле готов добиваться вас, но сейчас давайте присоединимся к остальным.

— Попала в небольшую переделку? — тихонько пошутил Мурроу, когда Валентина вернулась к столу.

— Он так ведет себя со всеми женщинами? — прошептала Валентина. — Он чуть не задушил меня, Мурроу.

— Он считается великолепным любовником среди тех, которые сами считают себя знатоками в таких делах, дорогая кузина, — ответил Мурроу. Потом сказал задумчиво, понизив голос:

— Он ищет себе жену, Вал. Неплохой был бы улов для тебя.

— Сегодня у него на уме не женитьба, Мурроу. — Она засмеялась. — Он просто и откровенно хотел меня соблазнить. Даже я поняла это. Кроме того, разве вам не кажется, что и двух поклонников достаточно для старой вдовы в двадцать один год?

Капитан весело хохотнул.

— Когда у женщины нет притягательной силы девственности, чтобы привлечь любовника, — сказал он, — слабый привкус выдержанного меда является отличной приманкой для получения предложения руки и сердца. Из тебя выйдет отличная графиня де Сан-Лоренцо.

— Мурроу! Вы говорите, как ваша мать. Может быть, герцог подойдет вашей Гвинет?

— Она недостаточно родовита для него, — ответил Мурроу.

— А я? Глупости, кузен! Мы побеги одного и того же дерева, нашего дедушки Дубдхара О'Малли.

— Но у тебя в качестве козыря есть ослепительная красота, Вал. Красота, подобная твоей, — это величайшая ценность, а мои дочери, благослови их Бог, похожи на свою мать, мягкие по характеру и довольно хорошенькие. У тебя в придачу к твоей красоте есть сообразительность и ум. Ты гораздо больше похожа на мою мать, чем думаешь.

— Себастьяну де Сан-Лоренцо не понравилась бы такая жена, — осторожно прошептала Валентина, чтобы их не услышал хозяин. — Он человек, которому нужно верховодить. В конце концов он женится на какой-нибудь мягкой, покерной католической принцессе или дочери герцога, которая будет уступать ему во всем, рожать бесконечное количество детей и толстеть от его любовных утех и слишком большого количества сладкого.

Мурроу расхохотался над такой проницательностью, и глаза сидящих за столом людей обратились к нему.

— Семейная шутка, — объяснил он, посмеиваясь.

— Не расскажете ли ее нам, Мурроу? — спросил его герцог, сидящий во главе стола.

— Ее нельзя понять, не зная предыстории, Себастьян, — извинился Мурроу. — Вал созорничала, вспомнив о ней.

— Вы шалили, мадонна? — осведомился герцог. — Хотел бы, чтобы вы были шаловливы со мной. — Его янтарные глаза заблестели.

Кулаки лорда Бурка сжались под столом, а челюсть графа закаменела. От внимания молодых людей не ускользнул интерес герцога к Валентине. Он выходил далеко за рамки просто хороших манер. Герцог был явно увлечен Валентиной, что не доставляло удовольствия ни одному из них.

— У меня есть для всех вас сюрприз, — возбужденно сказал герцог. — Вы пробудете здесь несколько дней, пока ваши корабли запасаются водой и провиантом для дальнейшего путешествия. Думаю, что вам будет приятней пожить на берегу это время, чем ютиться в тесных каютах на корабле. Вы видите ту очаровательную маленькую розовую виллу как раз под этой террасой? Я распорядился, чтобы туда доставили весь ваш багаж. И вашу служанку тоже, мадонна. Вам там будет удобно, пока вы будете в Сан-Лоренцо.

— Вы чрезвычайно любезны, — сказал благодарно Мурроу. — Мы с удовольствием поживем на вашей вилле, а Валентина может побаловать себя ежедневной ванной, что на корабле делать невозможно.

— Какая прелестная вилла! — сказала обрадованная Валентина. — Я буду рада пожить там. Благодарю вас.

— У виллы романтическая, но грустная история, — сказал герцог. — Во времена моего прапрапрапрадедушки Себастьяна II розовая вилла была домом шотландского посла. Дочь посла была красивой девушкой, она была помолвлена с моим пра-прапрадедушкой, ставшим впоследствии Рудольфе V.

Молодые люди любили друг друга, но посол запретил своей дочери выходить замуж, пока ей не исполнится пятнадцать лет, поэтому они были вынуждены ждать. Молодая женщина, которую на итальянский лад звали Джианетта, необыкновенно увлекалась купанием в море и плаванием под парусом на небольшом лодке по бесчисленным бухтам и заливам вдоль нашего берега. Ее не могли отговорить от этого занятия, и именно эта страсть явилась причиной ее ужасной участи.

Однажды зимним днем, это было как раз в это время года, донна Джионетта вышла из виллы и отправилась с африканским рабом на свой любимый пляж в двух милях по берегу, откуда Аркобалено не был виден. Пляж и бухта в нем с тех пор называются» Безрассудство Джианетты «, потому что именно там молодая девушка была пленена и похищена работорговцами. Ее раб, кастрат, который был подарен ей молодым Рудольфе, сумел сбежать и вернулся в Аркобалено. Решили, что он участвовал в похищении. Его пытали, и перед смертью он признал свою вину. Джианетту отвезли на большой невольничий рынок в Канданосе на острове Крит, где представитель какого-то моего предка попытался выкупить ее. Увы, она была куплена для гарема оттоманского султана. Убитый горем отец и вся ее семья покинули Сан-Лоренцо, чтобы никогда сюда не возвращаться. Следующий посол Шотландии не захотел жить на вилле, потому что его жена сказала, что это место приносит несчастье. Поскольку она принадлежала моей семье, мы поселили посла в другом месте, а виллой пользовались сами.

— Бедняжка, — с участием сказала Валентина, — но скажите мне, ваше высочество, что было с молодым женихом Рудольфе? Он сильно горевал о своей невесте?

Герцог улыбнулся.» Как же она очаровательно романтична «.

— Боюсь, что нет, мадонна. Рудольфе нужно было жениться и иметь сыновей. Через три месяца, после того как участь Джианетты была выяснена, Рудольфе де Сан-Лоренцо женился на моей прапрапрабабушке, принцессе Марии Хелене из Тулузы.

Валентина вздохнула.

— Джианетта была счастлива в Сан-Лоренцо?

— Говорят, что она очень любила мою страну.

— Тогда, хоть у вашей истории и печальный конец, вилла была счастливым домом.

Он потянулся, взял ее руку, перевернул ее и ласково поцеловал нежную кисть.

— Вы так мудры и добры, мадонна. У вас участливое сердце. Это редкий и бесценный дар.

Мурроу видел, что его брат готов взорваться.

— У нас был трудный день, Себастьян, — сказал он. — Думаю, что нам пора уходить.

— Конечно, мой друг. Карета отвезет вас на виллу, но есть тропинка, которая ведет с этой террасы вниз к саду виллы, и я оставляю за собой право лично проводить туда донну Валентину. — Улыбнувшись на прощание джентльменам, он предложил руку леди Бэрроуз.

— Мадонна?

Спорить с ним было невозможно. Валентина оперлась на предложенную руку. В какой-то степени это было забавно, потому что ничего коварного в поведении герцога не было. Большую часть своей жизни она провела в относительной безвестности Перрок-Ройяла, и, вопреки ее красоте, немного джентльменов всерьез домогались ее, потому что их отпугивало ее равнодушие. Сейчас неожиданно для себя она стала желанной для трех очень привлекательных мужчин. Почему? Она не понимала. Неужели она изменилась?

Герцог вел ее вниз по мраморной лестнице с террасы на гравийную дорожку. Валентина удивилась, почему она раньше не заметила эту дорожку, но потом поняла, что глаза ее были прикованы к освещенному луной морю и, конечно, к герцогу. По бокам дорожки были зажжены высокие серебряные светильники, заправленные ароматическим маслом, которые освещали дорожку мерцающим золотистым светом. Вдоль их пути по склону холма шли мраморные ниши. Внутри каждой из них стояла мраморная статуя в классическом одеянии. Валентина удивленно подняла бровь.

— Вы всегда так хорошо освещаете тропинку, ваше высочество?

— Только тогда, когда в этом есть необходимость, и зовите меня Себастьяном, мадонна, — ответил он. Внезапно он остановился. Обняв ее за талию, он повернул ее к себе. — Я должен услышать, как вы произносите мое имя, мадонна! — торопливо пробормотал он. Его золотистые глаза жестко вспыхивали.

Она чувствовала, как его пальцы сжимают ее, ей стало трудно дышать. Ее аметистовые глаза изумленно открывались от невероятного осознания того, что ее тело странным образом отвечает на его ласки. Его губы коснулись ее рта.

— Скажите мое имя, мадонна! — хрипло упрашивал он. — Скажите!

— Се…Се… Себастьян! — прошептала она.

— Dio, вы опьяняете меня! — тихо вскрикнул он и закрыл ей рот страстным поцелуем.

» Я сейчас лишусь чувств «, — подумала она, но этого не случилось. Его ласки настойчиво возбуждали ее, она раздвинула свои губы, и его язык уже был у нее во рту. Она подумала снова, что сейчас лишится чувств, но опять этого не случилось. Настойчивый язык герцога терся о ее язык, дразнил, ласкал, играл с ним, и Валентина обвила руками шею герцога, но не в приливе страсти, а для того чтобы не упасть, потому что ноги не держали ее.

— Себастьян! Перестаньте!

— Я хочу вас! — откровенно сказал он. — Я знаю, что вы целомудренны, Валентина. Подозреваю, что вы не знали ни одного мужчины, кроме вашего покойного мужа, но я должен обладать вами. С того мгновения, как я увидел вас сегодня утром, я знал, что должен обладать вами! Вы очаровали и околдовали меня своей красотой и своей необыкновенной невинностью. Я не помню, когда в последний раз испытывал такое чувство к женщине.

— Остальные… — Она попыталась отвлечь его. — Остальные удивляются, что случилось с нами, Себастьян.

Он рассмеялся.

— Вам не удержать меня, мадонна, но ладно, на этот раз я подчинюсь вашему здравому смыслу.

Они двинулись с вершины холма в направлении розовой виллы и сада, который тоже был освещен серебряными светильниками.

— Вы всегда так дерзки и решительны в своих желаниях, монсеньор? — спросила Валентина.

— А разве вы не решительны в своих желаниях, мадонна? — ответил он вопросом на вопрос.

— Я жила очень уединенно и никогда не была знакома с мужчиной, похожим на вас, — искренне ответила она.

— Как и я не встречал женщины, подобной вам, мадонна. Вы смотрите человеку прямо в глаза. Вы не хнычете. Вы не скрываете своего ума. Вы совершенно обворожили меня, и я не стыжусь признаться в этом.

Они приближались к саду виллы, и Валентина развеселилась, когда увидела, что Патрик с графом идут их встречать.

— Они очень защищают вас, ваши два поклонника, — заметил герцог с еле заметной насмешкой в голосе.

— Вы уделяли мне чрезмерное внимание сегодня вечером, и боюсь, что они ревнуют, — ответила Валентина.

— У них есть причина для ревности, мадонна, — сказал он и поцеловал ей руку. — Я оставлю вас здесь.

До завтра. — С учтивым поклоном он повернулся и пошел вверх по холму к дому.

— Вы очень любезны, что пришли довести меня до дома, — сказала Валентина с притворной ласковостью в голосе, когда два ее поклонника подошли к ней.

— Вы, кажется, испуганы, божественная, — сказал граф напряженным голосом.

— Он целовал тебя? — сердито спросил лорд Бурк. — Он не имеет права делать это!

— У вас обоих также нет права допрашивать меня или обсуждать мой вид и мое поведение, — резко сказала им Валентина. Она обошла их и торопливо пошла к вилле.

Нельда ждала ее и быстро затараторила, провожая хозяйку в ее комнаты:

— Разве здесь не прекрасно, миледи? Так хорошо оказаться в комнате, которая не качается! Правда, это замечательный домик? Сады также прекрасны, а слуги так любезны, хотя я ничего не понимаю из того, что они говорят! Какая-то тарабарщина. Но они все время улыбаются.

Комнаты Валентины были замечательными, веселыми и просторными, окна выходили в сад и на море, залитое серебряным лунным светом. Гостиная была обставлена мебелью, украшенной изящной резьбой, а мраморные полы были покрыты великолепными голубыми с золотом коврами. Спальня была также красива, а полог кровати был из шелка кораллового цвета.

— И посмотрите сюда, миледи! Я ничего подобного в жизни не видела! — Нельда открыла маленькую, почти незаметную дверь в стене спальни. — Капитан говорит, что это ванная комната, только для мытья! Моя мама не поверила бы этому, правда, миледи?

Валентина засмеялась.

— Я обещаю подтвердить, что ты говоришь правду. Нельда. В конце концов, ведь крестник королевы, сэр Джон Харрингтон, построил водяную уборную во дворце. Ванная выглядит несколько по-иному, хотя она красива. — Валентина оглядела маленькую ванную. Стены ее были выложены плитками бледно-зеленого мрамора, так же как и круглый бассейн, расположенный прямо в центре комнаты и утопленный в пол из зеленого мрамора. Над бассейном в потолке было круглое стеклянное окно, сквозь которое светилось ночное небо.

— Вода теплая и чистая, — сказала Нельда, прерывая мысли своей хозяйки. — Я пробовала рукой. Как, вы думаете, они делают это?

— Насколько я помню свои уроки истории, — задумчиво размышляла Валентина, — под комнатой есть бак с водой, который стоит на открытой угольной печи. Так здесь мылись еще в древние времена. Не забывай. Нельда, что эта страна — часть древнего мира.

— Угольная печка для подогревания воды! Ну это просто потрясающе! — воскликнула ее бойкая служанка.

Валентина снова рассмеялась. Нельда — такое жизнерадостное создание.

— Это наверняка проще, чем таскать ведра с горячей водой, которые иногда остывают, даже пока их несут, — сказала она Нельде.

— Но как вода поступает в бассейн, миледи?

— Ее подают по трубам. Нельда. Видишь золотые краны на краю бассейна?

— Ну это просто потрясающе! — повторила Нельда. — Мама не поверит ни одному моему слову! Не важно, что вы скажете, она просто не поверит!

Пребывание в Сан-Лоренцо оказалось спокойным и прелестным эпизодом в их путешествии. Герцог несколько искупил свои грехи в глазах лорда Бурка и лорда Эшберна, пригласив их на охоту в горах за Аркобалено. Они уехали на три дня, в течение которых Валентина внимательно осматривала город, с удовольствием купалась в душистой теплой воде и отдыхала. Она видела Мурроу только вечером, потому что днем он был занят работами по обеспечению провиантом своей маленькой флотилии.

» Королева Бесс» получила маленькую пробоину, когда якорь ударил в корпус сразу под ватерлинией, где подгнила деревянная обшивка. Мурроу настоял, чтобы пробоину отремонтировали и проверили, не сгнил ли корпус в других местах. Он не отплывет, пока это не будет сделано, потому что даже маленькая течь могла привести к серьезным неприятностям во время шторма. Мурроу был опытным капитаном и не хотел подвергать опасности и корабль, и команду. Ремонт означал небольшую задержку, которая не очень огорчила гостей Сан-Лоренцо.

За два дня до их отплытия, сразу после того как охотники вернулись в Аркобалено после своего уединения в горах, на герцогство Сан-Лоренцо обрушилась свирепая зимняя буря. Шел такой дождь, что они не смогли встретиться с герцогом за ужином, а когда зубчатая вспышка молнии разорвала небо и загрохотал раскат грома, Валентина напомнила остальным:

— Говорят, что зимний гром — это дьявольский гром. Я рада, что мы не в море.

— Я переживал и худшие штормы, — небрежно ответил Мурроу.

По мере того как тянулся вечер, ветер нарастал, и, когда они стали собираться спать, он громко завывал над розовой виллой. При каждом разрыве грома и вспышке молнии Нельда крестилась.

— Разве тебе не нравятся бури. Нельда? — дразнил граф девушку, чтобы развеять ее страхи. — Я люблю добрые английские бури, милорд, но эта чужестранная буря, думаю, немножко раздражает, — храбро ответила она.

— Нечего волноваться, — успокоил лорд Бурк служанку. — Внутри мраморного дома мы в безопасности. Подойди, Нельда. Выгляни-ка в окно. Морская буря — прекрасное зрелище, если смотреть на нее из нашего изысканного убежища.

После нескольких минут уговоров со стороны хозяйки Нельда присоединилась к остальным и завороженно смотрела на вспышки молнии. Ей никогда не приходило в голову, что в самом деле можно стоять и смотреть на бурю. Она считала, что всем нужно прятаться от бури до тех пор, пока она не кончится.

Неожиданно черные небеса осветила гигантская вспышка молнии, и на мгновение стало светло как днем. Раздался громкий удар, когда молния попала во что-то, и даже с того места, где они находились, до них донесся треск раскалывающегося дерева.

— Боже! Святая Дева Мария! — заорал Мурроу. — Это один из кораблей! Я знаю! Нельда, девочка, неси мне плащ! Скорей!

— Вам нельзя выходить на улицу, кузен, — возразила Валентина.

— Разве ты не понимаешь, Вал? Ведь поврежден один из наших кораблей! — раздраженно бросил Мурроу.

— Уже поврежден, Мурроу, уже поврежден. Какой бы там ни был ущерб, он уже нанесен, и ничего нельзя исправить. Там распоряжается ваш первый помощник. Если вы понадобитесь ему, он пришлет за вами. Подождите по крайней мере, пока он не известит вас или пока буря не кончится.

— Она права, Мурроу, — сказал Патрик. — Так бы поступила мать.

— Ха! Мать выскочила бы на улицу, невзирая на дождь, так же, как собирался делать я, — ответил Мурроу. — Но получив хороший совет, мать обязательно прислушалась бы к нему, так сделаю и я.

Буря улеглась к утру, и наступивший день был теплым и ясным. Прибежав в гавань еще до восхода солнца, Мурроу увидел, что повреждение получил «Архангел». Одна из его мачт раскололась пополам от удара молнии. К счастью, это была не основная мачта, поэтому ее можно было заменить, используя материал, имеющийся в Сан-Лоренцо, хотя на это потребуются две-три недели.

Путешественники расстроились. Мурроу, как и Валентине, очень хотелось продолжать свое путешествие, а Патрика Бурка и Тома Эшберна тревожило внимание, которое Валентине уделял герцог. Да ведь и девушка, кажется, получала удовольствие, вопреки своим заявлениям о желании уехать как можно скорее. Они не могли выразить свое недовольство поведением герцога, потому что пользовались его гостеприимством.

В саду, в беседке, увитой розами, герцог с жадностью ласкал ее. Дважды ему удалось ласкать ее пышные, прелестные груди и услышать сдавленные крики удовольствия, срывающиеся с ее губ, несмотря на то что она отталкивала его дерзкие руки и умоляюще смотрела на него аметистовыми глазами. Его желание всякий раз захлестывало его так, что его одежды становились ему тесны.

Шли дни. Одна неделя. Две недели, и уже было решено, что их отплытие состоится через два дня. «Архангел» был полностью отремонтирован и снова загружен припасами, и Валентина почувствовала облегчение. Ей становилось все труднее сдерживать натиск герцога, который был невероятно настойчив в своих притязаниях. Самой себе она призналась, что несколько раз была на волосок от того, чтобы уступить ему, потому что не могла сдержать своего любопытства относительно его возможностей как любовника. По своей природе она не была блудницей, но ее короткое приключение с Патриком приоткрыло ящик Пандоры.

— Хорошо, что мы отплываем через два дня, — сказала Валентина Патрику. — Вы ведете себя по отношению к герцогу почти оскорбительно, и это не может продолжаться.

— Разве ты не хочешь, чтобы твоя добродетель была защищена? — спросил лорд Бурк.

— Я сама вполне могу защитить свою добродетель, Патрик, — раздраженно ответила Валентина.

— Я не очень уверен в этом, божественная, — сказал ей лорд Эшберн. — На этот раз я должен согласиться с Патриком. Наш хозяин позволяет себе слишком много. Этот человек, без сомнения, подлец.

Услышав их, Мурроу, который только что вернулся на виллу с пристани, вмешался в разговор.

— Не совсем так. Том. Вы должны понимать, что Себастьян привык получать то, что хочет, — ведь он хозяин. Кроме тоге, у него репутация большого любителя женщин. Могу представить себе, как ущемляет его гордость моя красивая кузина.

— Вас смешно слушать, — сказала Валентина. — Герцог вел себя как безупречный джентльмен. Он ничего не просил, а я ничего ему не предлагала. Я вполне способна сама позаботиться о себе, и меня ужасно возмущает, что за мной шпионят два шута, которые ведут себя, как школьники.

— Ах ты, дуреха! — разозлился лорд Бурк. — Неужели ты считаешь, что пребывание при дворе, в окружении королевских дам, подарило тебе знание жизни? Герцог соблазнил бы тебя через минуту, если бы он только поверил, что ему это сойдет с рук! Тебя спасает именно постоянное присутствие двух шутов, Вал. Как жаль, что у тебя недостает ума понять это.

— Да, божественная! — вставил граф. — Хотя я и Патрик по-рыцарски бьемся друг с другом из-за вас, вы, по крайней мере, можете быть уверены, что наши намерения честные. Мы оба любим вас и оба надеемся получить вас в жены когда-нибудь, хотя один из нас, по необходимости, отойдет в сторону. Намерения герцога совсем другие. Как человек, опытный в любовных делах, могу уверить вас, что все, что я говорю, правда.

Мурроу увидел, что Валентина готова вступить в спор, поэтому быстро сказал:

— Давайте не спорить. Через два дня мы снова будем в море, и нам будет стыдно, что мы разругались по поводу такой мелочи, как герцог. — Он взглянул на кузину веселыми голубыми глазами. — Я уверен, что ты сможешь справиться с Себастьяном, Вал. Не сердись на этих двоих. Они ревнуют и раздражаются при мысли, что другой может завоевать твое сердце.

— Думаю, что должна быть польщена, — буркнула Валентина. — Очень хорошо, Мурроу. Я не буду сердиться. Я лучше снова побалую себя пребыванием в бассейне, потому что это одна из вещей, которых мне будет не хватать, когда мы покинем Сан-Лоренцо.

— А чего еще вам будет недоставать, божественная?

— Действительно, чего же еще, милорд? — спросила она с озорной улыбкой и неторопливо пошла к своим комнатам, мурлыкая какую-то песенку.

Выражение лица лорда Бурка было ужасно, и только предупреждающий взгляд его старшего брата заставил его остаться на месте.

— Эта мегера меня чертовски раздражает, — сердито пробурчал он.

— Если она так раздражает вас, Патрик, может быть, вы оставите ее мне, — поддел его граф с плутовской ухмылкой.

— Убирайтесь к черту, милорд! — последовал дерзкий ответ. Мурроу расхохотался над переживаниями двух молодых людей, а его сводный брат хмуро посмотрел на него.

— Ты думаешь, — спросил Патрик Мурроу, — наша мать доводила джентльменов до такого состояния?

— Я не помню своего отца, — сказал Мурроу, — но я Очень хорошо помню твоего. Когда мать раздражала его, Найл реагировал точно так же, как и ты, когда Вал раздражает тебя.

— Гм, — задумчиво протянул лорд Бурк, — интересно, что ни одна из дочерей мамы не очень-то похожа на нее, даже наша упрямая Велвет. Тем не менее поведение Валентины поразительно напоминает поведение нашей матери.

Мурроу хмыкнул, — Да, — согласился он, — я это заметил.

— Я помню, как мой отец говорил о вашей матери, — сказал Том. — Она в молодости наделала много шуму при дворе, разве не так?

— Да, — согласились братья, улыбаясь каждый своим мыслям, вспоминая Скай О'Малли. — Так и было.

Этим вечером гостей пригласили во дворец на обед. Небо над колоннами террасы напоминало черный шелк. расшитый сверкающими драгоценными камнями, потому что убывающая луна еще не появилась. Еда была великолепной, а после ужина перед ними выступили цыгане. Валентина никогда не видела таких цыган, потому что цыгане, которые заглядывали в поместье ее родителей, выглядели очень по-английски. Эта группа очень отличалась и по внешнему виду, и по манере поведения: черные волосы, загорелые красивые лица с резкими чертами и дерзкое поведение.

Мужчины в ярко-оранжевых панталонах, белых рубашках и кожаных жилетах играли на свирелях и струнных инструментах, а три молодые женщины необыкновенно экзотического вида танцевали в вихре распущенных черных волос и развевающихся юбок, позволявших мельком увидеть их голые ноги. Танцы, которые вначале казались веселыми крестьянскими танцами, вскоре приобрели чувственный характер. Танцовщицы кружились и приседали, открывая полные груди. Факелы бросали золотистый цвет на их гладкие голые плечи. Трое англичан не скрывали своего восхищения. Они наклонились вперед, чтобы лучше рассмотреть то, что с радостью предоставляли им три цыганки. Удовольствие милордов означало больше монет в их карманах.

Валентина вдруг почувствовала, что герцог водит пальцами вверх-вниз по ее руке. Он наклонился вперед и смело поцеловал ее голое плечо, возбужденно потираясь щекой об алый шелк ее платья и вдыхая аромат ее духов.

— Вам нравятся танцовщицы, мадонна? — спросил он.

— Возможно, они слишком откровенны, ваше высочество, — холодно заметила она.

Он подавил улыбку. Она ревновала, потому что два ее обычно внимательных рыцаря были поглощены зрелищем. Подождите, мадонна, еще чуть-чуть, пообещал он ей про себя. Вскоре вы получите все внимание, о котором можно мечтать.

Он сделал знак Джакомо, который подошел с графином из венецианского стекла, наполненным вином розового цвета.

— Отведайте особого вина, которое мы сами делаем. Оно сделано из очень редкого старого сорта винограда, которым я очень дорожу, потом в него добавляется немного дягиля и других специальных трав, состав которых я не могу разглашать, потому что это семейный секрет.

Валентина улыбнулась и кивнула в знак согласия.

— Почему вы не предложите его и другим, монсеньор? — поинтересовалась она.

— Вы думаете, оно понравится им, мадонна? Они слишком увлечены танцовщицами, чтобы оценить этот бесценный напиток. Думаю, что они не поблагодарят меня, если я отвлеку их сейчас. Только вы и я отведаем этот нектар богов, — тихо сказал он.

Она бросила взгляд на остальных и увидела, что он говорит правду. Они были очарованы цыганскими танцовщицами и ничего вокруг себя не замечали.

— Вы абсолютно правы, монсеньор, и я согласна с вами. Было бы жаль не попробовать ваш чудесный напиток.

Джакомо наполнил два небольших кубка особым вином своего хозяина. Герцог взял свой кубок и, чокнувшись с ней, прошептал:

— За вас, мадонна, и за все прекрасное, что могло бы быть между нами, если бы вы только сказали «да». — Его золотистые глаза загорались, пока он говорил, а ее сердце забилось сильнее от его страстного, непристойного заявления.

Валентина почувствовала, как румянец заливает ей лицо и шею. Я не могу позволить ему думать, что я положительно откликаюсь на такой тост, подумала ома. С усилием сглотнув, она ответила:

— Монсеньор, я поднимаю тост за ваше доброе и щедрое гостеприимство и за Сан-Лоренцо — самое прекрасное место на земле. — Потом слегка улыбнулась и пригубила напиток.

Герцог улыбнулся в ответ и отхлебнул из своего кубка. Почему так получается, думал он, что женщины, из которых мужчине надо выбирать себе жену, так скучны, тогда как женщины, которых мужчина желает, так чертовски привлекательны? Он решил, что это одна из древних загадок мироздания.

Валентина видела, что ее спутники наслаждаются танцовщицами, и, не будучи мелочной, решила, что не стоит отвлекать их. Но она чувствовала себя усталой и хотела одного — лечь спать. Наклонившись, она шепнула герцогу о своем желании, на что тот сказал ей:

— Мой слуга Джакомо проводит вас до виллы. Я бы сделал это сам, но не могу оставить своих гостей. Я знал, — продолжил он, — что вам понравится пить мое прекрасное золотое вино каждый вечер перед тем, как лечь спать. Мне это приятно, и я приказал доставить несколько бочонков на ваш корабль, чтобы вы, покинув Сан-Лоренцо, вспоминали о нас.

Когда сегодня вечером вы будете пить ваше вино, думайте обо мне, прекрасная Валентина. По крайней мере, в ваших снах мы, возможно, могли бы стать друг для друга больше чем друзьями. Сны ведь не могут никого обидеть.

— Монсеньор! Вы ведете себя непристойно, — проговорила она. Потом тихо рассмеялась. — Возможно, если бы я была женщиной другого типа… Вы чертовски привлекательный мужчина. Теперь, когда я уезжаю, могу вам в этом признаться.

Он медленно кивнул.

— В таком случае, я снимаю с вас часть вины, мадонна, за то, что вы разбили мое сердце. Она улыбнулась.

— Моя совесть совершенно чиста, ваше высочество, и вы крайне льстите мне. Я вовсе не разбила ваше сердце. Вы должны хранить его в целости ради дамы, на которой вы когда-нибудь женитесь. — Она встала из-за стола. — Я желаю вам спокойной ночи, — сказала она и тихо удалилась, чтобы не тревожить остальных.

Мурроу О'Флахерти никогда в жизни не был так удивлен, когда на следующее утро к нему явился герцог. Правда, Мурроу поддразнивал Валентину, говоря, что герцог подходящий жених для нее, но он не воспринимал всерьез интерес герцога к своей кузине. Тем не менее сейчас его старый приятель Себастьян, правящий герцог Сан-Лоренцо, делал предложение Валентине!

— Вы шутите! — Слова вырвались у Мурроу, прежде чем он сумел сдержать их. Герцог улыбнулся.

— Нет, не шучу. Я влюбился в вашу кузину и я бы женился на ней, сделав ее герцогиней. О, я знаю, о чем вы думаете, Мурроу. То, что ее родословная не ровня моей. Это так, но пришла пора влить свежую кровь в Сан-Лоренцо. В течение веков моя семья в поисках невест ограничивалась Монако, Бомонт де Жаспре, Тулузой, Генуей и Флоренцией. Для разнообразия была случайная римская графиня. Мне нужна новая кровь, здоровая северная кровь. Я хочу Валентину.

Мурроу остолбенел.

— Мне нужно спросить ее об этом, — сказал он ошеломленно.

— Спросить ее? Не спрашивая ее отца? — Теперь пришла очередь герцога удивляться.

— Мой дядя Кони очень любит Валентину, — сказал Мурроу. — Она его старшая дочь. Он всегда до безумия любил дочерей и позволял им самим выбирать себе мужей. Если Валентина не согласится, нет смысла говорить с моим дядей, потому что он не будет принуждать ни одну из своих дочерей выйти замуж против ее воли, — сказал Мурроу, потом быстро добавил:

— Даже если предложение такое блестящее, как ваше, Себастьян.

Герцог не ожидал такого поворота дела. Чтобы Валентина отвергла его? Конечно, нет. Она и мечтать не могла о таком предложении, которое делал он. Нет, она не могла отказать ему.

Он улыбнулся своему старому другу.

— Тогда спросите ее, Мурроу, — доверительно сказал он. — Я вернусь вскоре после полудня.

В половине первого герцог вернулся на корабль и встретил Мурроу, который уже побывал на розовой вилле и поговорил с Валентиной.

— Нет. — решительно сказала она своему кузену. — Герцог делает мне честное предложение, и я благодарна за его высокое мнение обо мне, но я не люблю его, а это единственное, что важно для меня. Я вышла замуж один раз, руководствуясь разумом. Снова я так не поступлю. Я должна любить человека, за которого выхожу замуж, чтобы у меня не было сомнений относительно мудрости этого решения.

Мурроу выслушал с полным пониманием, зная, что она откажет герцогу.

— г Я скажу своему другу Себастьяну то, что я сочту нужным передать ему, чтобы смягчить его разочарование. — Он ухмыльнулся и сказал доверительно:

— Думаю, для него это будет потрясением, потому что женщины никогда не отказывали ему, во всяком случае, так говорят.

— Она отказывается от моего предложения? — Герцог не мог поверить, что правильно понял Мурроу. Мурроу участливо кивнул.

— Да, Себастьян, отказывается, но вы не должны относиться к этому как к собственному поражению. Валентина чрезвычайно польщена вашим предложением, но ей непереносима мысль о жизни вдалеке от семьи и от Англии. Как понимаете, она вовсе не честолюбивая женщина.

— Но… я предложил ей герцогский титул! — взорвался герцог.

— Моя кузина не расстанется со своей матерью, — сообщил ему Мурроу. — Мы очень дружная семья, Себастьян, и Валентина, овдовев, стала пугливой. Женские причуды здесь ни при чем. Ее отказ не поставит вас в затруднительное положение, — сказал он герцогу, — потому что ваши отношения с Валентиной не были широко известны. — Он похлопал герцога по плечу. — Я польщен, что вы такого высокого мнения о Валентине, что предложили ей свое имя. Из этого следует сделать только одно хорошее заключение, Себастьян. Вы поняли, что готовы снова жениться.

— Да, — проворчал герцог. — Я готов. А женщина, которую я выбрал, разбивает мое сердце. Это непереносимо!

— Глупости, дружище. — Мурроу хмыкнул. — Вы никогда не позволяли себе расстраиваться только из-за женщины, и сейчас этого тоже не будет. Вы должны объявить, что ищете невесту. Потом отступите в сторону, чтобы получить удовольствие от суматохи, которую вызовет ваше заявление, и наслаждайтесь богатством выбора.

— Ну, — решил Себастьян де Сан-Лоренцо, несколько успокоенный, — возможно, вы и правы, Мурроу.

Два джентльмена подняли тост за удачный поиск новой жены герцога, а потом Мурроу вернулся на розовую виллу.

Валентина предложила, чтобы отплытие состоялось как можно скорее, и Мурроу согласился. Он сказал ей:

— Чтобы не встречаться с тобой и сохранить свою репутацию, герцог сказал, что не будет обедать с нами сегодня вечером. Думаю, что при подобных обстоятельствах мы должны отплыть с вечерним приливом. Вал. Тебя это устроит?

— Да, — сказала она, — но как насчет Патрика и Тома? Они еще не вставали, а уже почти полдень. Я подозреваю, что они не очень хорошо себя чувствуют, — сухо заметила она. — Я откровенно удивлена вашим прекрасным состоянием, мой дорогой Мурроу.

— Ха! Ха! Ха! — Он ликующе захохотал. — Должен отметить, что от тебя мало что ускользает. Мы думали, ты была так увлечена Себастьяном вчера вечером, что не заметила нашего маленького прегрешения. Надеюсь, ты не сердишься ни на Патрика, ни на Тома.

— Нет, — сказала она, улыбаясь. — Они мужчины, а мужчины, как говорит моя мама, склонны к искушению. Однако они все еще спят, тогда как вы уже давно на ногах.

Как это вам удалось, Мурроу?

— Я просто выгнал девку до полуночи, чтобы хорошо отдохнуть, кузина, — озорно сказал он. — Я старик и мудрее, чем твой брат и Том. Я научился управлять своими чувствами. Когда-нибудь они тоже поумнеют.

— Так как мы почти уложились и готовы, я отправлю наш багаж на корабли, как только разбужу Тома и Патрика. Мы отплывем в два часа.

Когда через несколько часов они вышли из гавани Аркобалено, Валентина весело сказала своим двум спутникам:

— Что за прекрасный день! Я почти чувствую весну в воздухе, а сейчас еще даже не наступил март. — — Солнце слишком яркое, — брюзгливо сказал лорд Бурк. Глаза его были невеселыми, в голове гудело, во рту было противно.

— Солнце теплое и приятное, — ответила она невинно, — и я не знаю, почему пребывание в море создает ощущение необыкновенной свободы. Ветер просто чудный! Чувствуете, как величественно несется по волнам «Архангел», устремляется вниз и набирает высоту, как большая птица!

Том Эшберн застонал. Он выглядел совершенно больным.

— Женщина, — прорычал он, — прекрати болтать по поводу скольжения, падения и подъема.

— Вы плохо себя чувствуете? — ласково поинтересовалась она. Джентльмены зло посмотрели на нее.

— Не удивительно, — сказала Валентина. — Да, да! Все то вино, которое вы выпили прошлой ночью, а потом эти экзотические цыганки! Похоже, они могли обессилить любого мужчину, и, судя по вашему виду, они это сделали.

Мужчины выглядели чрезвычайно расстроенными. Итак, она наверняка знала, как они провели вечер? Почти одновременно они покраснели, а она засмеялась.

— Как говорится в Библии? «Что посеешь, то и пожнешь». Теперь я действительно верю, что так и есть. — С плутовской улыбкой она отошла от них и пошла по палубе. Ее игелковые юбки развевались по ветру.

— Я убью ее, — прорычал лорд Бурк.

— ; Хотел бы помочь вам, но я сам умер несколько часов назад, — пробормотал граф Эшберн.

В этот момент корабль резко нырнул, и джентльмены были вынуждены вцепиться в поручни. Они не заметили возвращения Валентины, которая прошла мимо, что-то весело напевая.

Глава 7

«Архангел»и два сопровождающих его корабля пересекли Тирренское море и через Мессинский пролив, обогнув «итальянский сапог», вышли в Ионическое море. Их остановили окриком с большого торгового судна Венецианского Леванта[36] «Сан-Марко и Санта-Мария», направлявшегося из Венеции в Лондон. Его капитан поднялся на борт «Архангела»и на час заперся вдвоем с Мурроу перед тем, как вернуться на свой корабль.

— Что случилось? — спросил Патрик старшего брата. Мурроу улыбнулся.

— Тебе улыбается фортуна. Вал, — сказал он. — Это был Энрико-Карло Баффо, младший брат самой валиды, матери султана. Он попросил нас передать послание сестре. Их отец, который был близок к смерти, оправился, несмотря на свой Преклонный возраст.

— Какое это имеет значение для нас или для Вал? — спросил Патрик.

— Когда мы дойдем до Стамбула, — сказал Мурроу, — и поговорим с Эстер Кира, мы отдадим ей это послание, чтобы она передала его валиде вместе с нашей просьбой об аудиенции для Валентины. При таких обстоятельствах мать султана не откажет Валентине. До сих пор я не знал точно, как устроить свидание с этой дамой. Эта встреча, однако, является нашим пропуском к ней.

Маленький караван из трех судов шел мимо греческого Пелопоннеса и дальше в Эгейское море, мимо островов Киклады, островов Андрос и Хиос — места, где родился знаменитый поэт Гомер; мимо острова Лесбос, который за семь столетий до рождения Христа был центром цивилизованного мира. Античная поэтесса Сафо[37] родилась на Лесбосе.

Март принес с собой весну, и каждый день был прекрасен своим чистым синим небом и ярким солнцем. Прямо перед входом в Дарданеллы они сделали остановку у маленького островка, чтобы пополнить запасы пресной воды.

— Кто живет на острове? — спросила Валентина у Мурроу.

— Остров пустынен, несмотря на то что земля его плодородна, — ответил он. — Турки захватили Киклады почти сорок лет назад. Мне говорили, что есть какой-то храм или то, что от него осталось, на вершине острова. Люди верят, что остров принадлежал Афродите, богине любви. После того как умерли ее жрецы, остров оставался необитаемым, и возникла легенда, что богиня все еще живет там. Поэтому простым смертным было запрещено селиться на острове. Однако Афродита дружелюбно относится к путешественникам. Она предлагает нам свежую воду при условии, что мы будем уважать ее. Вошло в обычай оставлять какие-нибудь небольшие дары у ее жертвенника.

— А вы оставите?

— Да, Вал, оставлю. Мы, моряки, суеверный народ. — Мурроу улыбнулся.

— Можно нам сойти на берег? — спросила она.

— Конечно. Завтра мы войдем в Дарданеллы, и, если все будет хорошо, через два дня нас ждет Стамбул. Если ты хочешь, то мы проведем здесь день. Это позволит людям расслабиться. С завтрашнего дня нам всем нужно будет вести себя очень осторожно, потому что, если до вчерашнего дня путешествие было приятным развлечением, завтра оно станет серьезным делом, Валентина, как для команды, так и для нас. Оттоманские турки и татары свирепы, вспыльчивы, как лесной пожар, и также непредсказуемы. Ошибки недопустимы.

На острове водились козы, и команда убила нескольких и изжарила. Лорд Бурк упал и сильно растянул лодыжку, когда пытался поймать одно из животных. Вопреки протестам его отвезли на «Архангел», чтобы судовой врач мог убедиться в том, что лодыжка не сломана.

— Афродита услышала мои молитвы, — пробормотал граф Эшберн, когда плоскодонка увозила лорда Бурка с острова. — Я должен принести ей самые щедрые дары, божественная. Пойдете со мной?

— Ах, Том! Постыдитесь! Нехорошо так говорить. Бедный Патрик! — сочувственно воскликнула Валентина.

Граф думал о том, как чудесно она выглядит в простой белой шелковой рубашке и темно-зеленой полотняной юбке. В рубашке с голыми плечами она была похожа на крестьянку. Длинные черные волосы были собраны в узел одной белой шелковой лентой, вышитой крошечными горошинами жемчуга.

— Но неудача лорда Бурка — это моя удача, божественная. В течение нескольких недель у меня не было ни единой возможности побыть с вами наедине, и, черт побери. Вал, я не жалею, что мой соперник удален со сцены. Если бы я не сказал это, я был бы лицемером. Патрик пострадал не очень серьезно, поэтому не тратьте на сочувствие то время, которое можно потратить, чтобы убедиться, как я обожаю вас. — Он обнял ее за талию и притянул поближе. — Погуляйте со мной. Вал. Давайте поищем цветов, которые мы возложим на жертвенник Афродиты, этой замечательной дрянной богини, чей простой каприз мог изменить жизнь смертного в лучшую сторону. Или в худшую.

— У вас поэтическая душа, Том, — сказала она, глядя на , него и улыбаясь.

— Это всего лишь лепет влюбленного мужчины. Вал, — ответил он, внимательно всматриваясь серыми глазами в ее лицо, пытаясь понять, одобряет ли она его поведение. Он был доволен, что его слова вызвали слабый румянец на ее щеках.

Они вместе поднимались по узкой тропинке от берега к высокой части острова. Там перед ними открылось поле распустившихся алых, пурпурных и белых маков, тихонько качающихся под легким ветром. Точно на середине поля стояло белое мраморное здание. На руины оно не было похоже. Здание было квадратным, выходя на все четыре стороны портиками, устроенными так, чтобы солнечный свет проникал в храм.

Прямо в центре храма стояла огромная статуя обнаженной богини, выходящей из моря, в соответствии с легендой, описывающей ее рождение. Статуя, находящаяся в отличном состоянии, была сделана из полированного белого мрамора с легким розоватым оттенком. Она была так же прекрасна, как и в тот день, когда была установлена в храме. В своем убежище с портиками она была защищена от разрушительного действия дождя и солнца. Богиня стояла на пьедестале из белого мрамора, испещренного темно-красными прожилками, и попирала ногами большую створчатую раковину из такого же мрамора, которая служила ей жертвенником. В нем сохранились остатки даров прежних посетителей храма.

Валентина разложила на жертвеннике охапку собранных цветов. Потом с улыбкой обратилась к графу:

— Как вы считаете, это удовлетворит богиню, милорд?

— Нет, — тихо ответил он, — но вот это, возможно, удовлетворит. — Притянув ее к себе, он поцеловал ее, и, когда его губы нежно дотронулись до ее губ, у Валентины перехватило дыхание. Расхрабрившись, он стал покрывать легкими поцелуями все ее лицо, зарумянившиеся щеки, дрожащие ресницы, уголки рта, кончик носа.

— О, божественная, — сказал он, забирая ее лицо в свои ладони. — Я восторгаюсь вашей сладостью. Я обожаю вас, Валентина. Не может быть, чтобы я хоть немного вам не нравился!

Она открыла глаза и посмотрела ему в лицо, и на миг ей стало понятно, как легко его можно обидеть.

— Том, — сказала она шепотом, потому что говорить громко в таком месте казалось недопустимым. — Том, я не знаю, что я чувствую! Не торопите меня, прошу вас, потому что сейчас я не могу ничего решать.

— Подарите мне немного любви, божественная, — молил он. — Позвольте мне любить вас здесь, в этом месте, посвященном любви! — Он стал на колени и потянул ее за собой. Снова он целовал ее, но на этот раз его поцелуи стали более требовательными.

Она бормотала что-то протестующее, когда он стянул вниз ее шелковую рубашку, открыв теплому ветру ее груди. Его поцелуи обжигали ее душистую кожу, и, наконец, его рот задержался на ее свежем розовом соске. Она хватала ртом воздух, понимая, что должна остановить его, но почему-то не могла собраться с силами, чтобы оттолкнуть его.

Он несколько минут целовал и сосал один сосок, прежде чем перешел на другой. Его рука скользнула ей на ягодицы и обхватила их, пока он увлекал ее вниз, на пол храма. Он осторожно поднял ее юбки, обнажив ее длинные ноги в черных кожаных ботинках и белых чулках с зелеными подвязками. Его большая рука мягко скользнула ей на бедро, поглаживая его круговыми движениями, а его губы продолжали целовать ее грудь.

Она должна остановить его! Она знала, что должна остановить его, однако его губы на ее груди и ласковые пальцы на бедре доставляли ей такое удовольствие, что она не могла собраться с мыслями.

— Том! — наконец смогла выговорить она. Он оторвал затуманенные страстью глаза от се мокрого, ноющего соска.

— Я люблю вас, — простонал он. — Не отталкивайте меня, божественная!

Ее глаза наполнились неожиданными слезами.

— Но вы должны прекратить, потому что у меня нет сил бороться с вами.

— Скажите мне, что вам плохо, Вал, и я перестану. Скажите мне! — безжалостно требовал он ответа.

— Я не могу лгать вам, — всхлипнула она. — Я действительно охвачена страстью, но страсть — это не обязательно любовь. Я должна испытывать к мужчине не только страстное влечение, прежде чем смогу полностью отдаться ему. Ах, Том! Вы должны понять это!

Судорога исказила его красивое лицо, и он сказал:

— Позвольте мне по крайней мере подарить вам то удовольствие, которое я могу доставить без завершающего акта, потому что это доставит удовольствие и мне.

Ей хотелось сказать «да». Боже правый, как ей хотелось сказать «да»! Вместо этого она дрожащим голосом прошептала:

— Том, прошу вас!

— Я не мальчик, неспособный управлять своими желаниями, Валентина. Я могу подарить вам удовольствие, которое вам сейчас необходимо, чтобы избавиться от собственных мук! — Его гибкие пальцы на мгновение проскользнули между ее ног, а потом он сказал с торжеством в голосе:

— Вы не можете отрицать, что сгораете от желания, божественная, потому что вы уже истекаете медом.

Повозившись со своими бриджами, он расстегнул их и обнажил свое мужское естество. Поймав ее руку, он приложил ее к своему пульсирующему члену.

Валентина ахнула и попыталась освободить руку.

— Том, не надо!

— Просто поласкайте его, божественная, — умолял граф. — Это все, о чем я прошу вас, клянусь вам! Бедняга так нуждался в успокоении в эти последние месяцы. Вы не можете быть такой жестокой сейчас, когда он почувствовал ваше нежное прикосновение.

— Ах, Том, вы плохо себя ведете, и я боюсь, — сказала она.

— Я клянусь, что не возьму вас, Валентина, несмотря на то что страстно хочу, — обещал он. — Вы правы в том, что страсть ради страсти — это плохо. Я уважаю ваше мнение, потому что согласен с ним. Но давайте по крайней мере позволим облегчить наше обоюдное желание.

Ее совесть не вполне успокоилась, но она подумала, что нужно быть святой, чтобы отказать ему сейчас, потому что, хотя она и не призналась бы ему в этом, себе самой она была готова признаться, что ее желание было огромным. Ее тонкие пальцы двигались вверх и вниз по его гладкой, горячей и твердой плоти. Он тихо постанывал, когда с неожиданной смелостью она накрыла рукой и стала ласкать его яички.

— Это правда приятно? — спросила она.

— Да, — выдохнул он, — но сейчас остановитесь, я тоже хочу доставить вам удовольствие.

— Нет, — испуганно запротестовала она, но он не обратил внимания на ее малодушные возражения, которые были вызваны только новым приступом угрызений совести.

Он с силой прижал ее спину к мраморному полу, покрывая легкими поцелуями ее лицо и спускаясь к ее набухшим грудям. Он задрожал от возбуждения, когда она прижала его к своей груди, потому что это было ее первым сознательным проявлением страсти. Черт побери, как же ему нравились ее изумительные округлости, источавшие слабый аромат ландыша. У нее действительно были самые совершенные груди из всех, которые он видел, и он был бы согласен часами любоваться ими.

Сейчас страсть овладела и Валентиной, потому что игра, которую он вел с ней, действительно возбуждала ее. Тихо постанывая, она храбро поймала его руку и потянула ее к своему красивому розовому холмику Венеры.

Том Эшберн улыбнулся про себя. Как же она будет хороша в постели, когда он женится на ней! Все это пламя под холодной поверхностью… оно, в конце концов, будет принадлежать ему!

Оторвавшись от ее грудей, он соскользнул к ее ногам. Он поклялся не входить в нее, но он покажет ей одну приятную штучку, которую, он готов поспорить, лорд Бэрроуз никогда не показывал ей.

Она поняла! В тот момент, когда его голова оказалась между ее бедер, она поняла! Он хотел дотрагиваться до нее самым интимным способом, и она почувствовала, если он сделает это, она целиком потеряет над собой контроль. И, прежде чем она смогла увернуться или остановить его, его пальцы раздвинули ее плоть, и его теплый язык трогал ее. Голова у нее закружилась, она громко закричала.

Она выгнула спину, чтобы оказаться ближе к его члену, который доставлял ей такое невероятное удовольствие. Это было неописуемое блаженство. Это было… прекрасно! По мере того как ее оргазм нарастал, она закричала от восторга и заплакала сладкими слезами. Он нежно стер их поцелуями, и она понемногу успокаивалась.

Потом она лежала в его объятиях под милостивым, одобрительным взглядом богини. Он гладил ее волосы и укачивал ее, пока она не перестала плакать. Успокоившись, она вздохнула.

— Уже лучше? — тихо спросил он.

— Думаю, хуже, — сказала она. — Это приятное развлечение годится для маленьких девочек, которые не знают, что должно произойти. Сейчас я буду томиться больше, чем раньше. Том, «и вы наверняка знаете об этом.

— Нет, божественная, я думал только о том, чтобы доставить вам удовольствие. Если бы я знал, как вы себя будете чувствовать, я бы не стал делать это маленькое жертвоприношение Афродите. — Он указал на основание жертвенника богини, где он оставил свое золотистое семя. — Если бы я знал. Вал, я бы растянул все это, чтобы вы могли получить полное удовольствие, моя дорогая, потому что, несмотря на все ваши возражения, я верю в то, что вам понравилось бы наше единение, даже если бы потом ваша совесть и мучила бы вас.

Она залилась краской от смущения, потом бессильно засмеялась.

— Нет, мы поступили мудро, воздерживаясь от полного удовлетворения нашей страсти, Я не шлюха, чтобы соединяться с каждым мужчиной, которым я могу увлечься.

Валентина подтянула свою рубашку и, встав, разгладила юбки. Она качнулась, почувствовав минутное головокружение.

Он вскочил на ноги, чтобы поддержать ее, одновременно ревниво шепнул ей на ухо:

— А многими ли мужчинами вы увлекались, божественная?

— Застегнитесь, милорд, — сказала она, мягко освобождаясь из его объятий. — Мы должны вернуться на берег до того, как Мурроу пошлет кого-нибудь за нами и нас застанут за нашим веселым занятием. Обратный путь охладит наши страсти.

— Я вкусил вашей сладости. Вал, и я уверен, что воспоминание об этом только усилит мою страсть к вам. Простая прогулка не способна погасить горящий во мне пожар, божественная, — заключил он с усмешкой.

— Богиня, — сказала Валентина, — показала нам оба своих лица. Том. Мы получили удовольствие, хотя никто из нас полностью не удовлетворен. Не знаю, есть ли в этом смысл. Ее настроение улучшилось.

— Давайте соберем цветов на обратном пути, чтобы оправдать наше долгое отсутствие.

— Никто, — сказал он, — не осмелится задавать нам вопросы.

— Даже Мурроу? Думаю, что он будет дразнить нас, — смеясь, сказала она.

Удивительно, но Мурроу не сказал ничего. Отношения между его кузиной, его младшим братом и графом Кемпом, в конце концов, решатся сами собой. Он надеялся, что Валентина выберет в мужья Патрика, потому что подозревал, что, если этого не произойдет, Патрик не женится никогда. Он был человеком сильных чувств, и, конечно, ему будет трудно влюбиться еще раз.

Сам Мурроу был доволен своим счастливым браком со своей сводной сестрой Джоан Саутвуд, устроенным его матерью. Мурроу был не из тех, кто способен на сильные страсти и бурные любовные романы.

— Вы возложили дары на жертвенник богини? — спросил он Валентину и графа, когда они вернулись на берег.

Козы были изжарены, их начинили диким чабрецом, который команда набрала на песчаном склоне холма.

— Да, — ответила Валентина. — Мы подарили ей по охапке цветов, таких, как эти. А эти мы набрали для Патрика. Как он?

— Корабельный врач говорит, что это просто легкое растяжение. Патрик поправится и будет ходить к тому времени, когда мы придем в Стамбул, если сейчас не будет наступать на ногу. Ты должна заставить его слушаться, Вал.

Луна уже заливала море серебряным светом, когда они вернулись на корабль, насладившись сочной козлятиной. Патрик ждал их с мрачным видом, сидя на палубе с вытянутой ногой.

Валентина подбежала к нему с цветами.

— Посмотри, Патрик! Мы нарвали их для тебя! Правда, они красивые?

— Вы заходили в храм? — мрачно спросил он.

— Да, — ответила она. — Это маленькое произведение искусства из белого мрамора, с колоннами, открытое со всех сторон. Внутри замечательная статуя Афродиты и жертвенник в виде раковины у ее ног! О, жаль, что ты не видел его. Наверху — большое поле, заросшее маками, алыми, пурпурными и белыми. Храм стоит посреди всего этого великолепия. Том и я собрали маки и возложили их на жертвенник богини. Потом набрали цветов и для тебя.

Она говорила слишком торопливо, слишком энергично. Значит, она хочет что-то скрыть, подумал он. Его взгляд переметнулся на Тома Эшберна, и серые глаза графа спокойно встретились с глазами Патрика Бурка, не говоря ему ничего и тем не менее все объясняя. Будь он проклят, этот ублюдок! Будь он проклят!

— Вы могли бы принести мне свежего мяса, запах которого я улавливаю даже отсюда, — резко бросил лорд Бурк.

— Мы принесли, братишка, — ответил Мурроу, спокойно принимая все на себя. Эта троица на его мирном корабле была бурей, готовой нарушить покой.

Валентина смотрела на Патрика с нарастающим гневом. Как он осмеливается вести себя подобным образом? Даже если она и занималась любовью с Томом, какое до этого дело Патрику! Разве он спрашивал у нее разрешение, когда тащил к себе в постель эту цыганскую потаскуху из Сан-Лоренцо? Нет!

— Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, божественная, — сказал граф.

— Разве вы не имеете в виду ее постель? — прорычал лорд Бурк.

— Нет, он не имеет это в виду, — взорвалась Валентина, — и как ты осмеливаешься намекать на подобное? — Она яростно швырнула в него охапку цветов и умчалась.

Он чуть было не свалился на палубу и, усыпанный яркими разноцветными маками, выглядел очень комично. Два его спутника захохотали.

Пытаясь встать на ноги, Патрик взорвался.

— Черт бы ее побрал! Она сводит меня с ума! — Он сморщился от боли в ноге, и, увидев это, граф и капитан подскочили к нему с двух сторон, чтобы помочь спуститься в каюту.

— Если вам станет легче от этого, — сказал Том Эшберн, — я в самом деле пытался заняться любовью с Вал, но она не захотела этого.

— Она не захотела?

Мурроу подумал, что брат сказал это совсем невесело.

— Она говорит, что страсть без любви не то, что могло бы удовлетворить ее, и что она не примет решения относительно наших предложений, прежде чем ее поиски не будут завершены. Я бы не сказал вам этого, если бы вы не были ранены. Я не хочу, чтобы вы сделали какую-нибудь глупость, мой друг. Вы, да поможет вам Бог, похожи на меня. Вы влюблены! Сейчас я желаю вам спокойной ночи, — сказал граф и удалился.

Помогая своему младшему брату раздеться, Мурроу спокойно сказал ему:

— Она не принадлежит тебе, Патрик, и ты потеряешь ее, если не будешь вести себя, как положено мужчине. Слава Богу, тебе за тридцать! Если бы ты сказал ей о своих чувствах раньше, ты бы давно мог жениться на ней. Но ты этого не сделал, поэтому теперь тебе надо просто стараться играть как можно лучше, чтобы суметь соединить ваши судьбы.

— Она однажды уже была моей, — тихо сказал лорд Бурк своему сводному брату.

— Что? — Мурроу был удивлен.

— Да. Прошлой осенью. Я ничего не смог с собой поделать. Я решил, если я сделаю так, она, может быть, прикажет Тому уехать и забудет об этой своей сумасбродной затее. Выйдет за меня замуж. Даже после того как я взял ее, она сказала мне, что это не имеет значения и что ее силой не загонят под венец. — Патрик раздраженно провел рукой по своим черным волосам. — Боже, Мурроу, я люблю ее! Мысль о том, что она может выбрать Тома, сводит меня с ума! — Он глубоко вздохнул. — Неужели все мужчины чувствуют себя такими дураками из-за женщин, которых любят?

Мурроу задумался над вопросом Патрика. Разница в возрасте между ним и его старшим братом Эваном едва равнялась десяти месяцам. Мать обручила их, когда они были еще мальчиками, с дочерями-близнецами ее третьего мужа от первого брака. Мурроу и Эван одновременно женились, когда им исполнилось семнадцать и восемнадцать соответственно. Для Мурроу никого не существовало, кроме Джоан, так же как и для Джоан никого не существовало, кроме Мурроу. Ласковая Джоан, его маленькая английская птичка с ее красивыми золотисто-каштановыми волосами. Если бы он был на месте Патрика и речь бы шла о Джоан, разве он позволил бы вести себя по-дурацки? Да, решил он, позволил бы, потому что любил свою Джоан так же, как его младший брат любил Валентину.

— Думаю, — сказал он Патрику, — что мы все превращаемся в дураков, когда дело доходит до любви. Но это дела не меняет. Валентина не ребенок. Она взрослая женщина, и, как у всех женщин этой семьи, у нее сильная воля. Она настоит на своем, братец, и тебе предстоит научиться покоряться ее настроениям, иначе ты не выживешь перед болезнью, называемой любовью, которая причиняет тебе столько страданий. — Мурроу положил руку на плечо сводного брата. — Спокойной ночи, Патрик, — сказал он. — Женщина, которую ты любишь, — божий дар. — Он ушел.

Патрик Бурк беспокойно ворочался в кровати. Иллюминатор был открыт, и через него была видна яркая луна.

Воздух был теплым, и в нем чувствовался слабый, едва уловимый аромат, доносимый ласковым ветром, наполнявшим паруса» Архангела «. Он чувствовал легкое покачивание корабля, скользившего по волнам. Неожиданно дверь в его комнату распахнулась и тут же закрылась.

— Кто там? — спросил он, увидев тень, которая быстро проскользнула внутрь.

— Это я, — сказала Валентина, проходя через каюту и садясь на край его кровати. — Ты успокоился, Патрик?

— Да, — сказал он, радуясь ее приходу.

— Ну, если с тобой все в порядке, я пошла спать, — сказала она спокойно, поднимаясь, чтобы уйти.

— Вал! — Его рука поймала ее пеньюар. — Том сказал мне, что между вами ничего не было.

— И я сказала тебе, что ничего не было, Патрик, — ответила она, и голос ее был спокоен.

— Я не могу ничего поделать с собой, голубка! Я так страстно хочу тебя!

— Ты хочешь меня, Патрик? — В ее тоне слышалось раздражение. — Если это все, что ты хочешь от меня, тогда возьми меня! — Она скинула с плеч пеньюар, и тот, шурша шелком, скользнул на пол и упал у ее ног.

Она стояла перед ним обнаженная, а луна заливала серебристым светом ее роскошную фигуру, делая ее похожей на какую-то богиню.

Он чувствовал, что его тело откликается на эту картину точно так же, как откликнулось бы тело любого мужчины.

— Вал! — голос его срывался.

— Что, сэр? Ты больше не хочешь меня? — с насмешкой спросила она.

— Оденься, черт возьми! Сию же минуту, мадам! Ты позоришь нас обоих своим поведением, — прошипел он.

Валентина лениво потянулась, подняв руки над головой, чтобы ему были лучше видны ее изумительные груди. Потом с насмешливой улыбкой она наклонилась и подняла свой пеньюар, просунула руки в длинные широкие рукава и плотно завязала на шее розовые ленты.

— Я сама себе хозяйка, Патрик Бурк, — сказала она. — Даже если я соглашусь однажды стать твоей женой, я не буду ничьей собственностью. Помни об этом! — Дверь открылась и закрылась, и он остался один.

» Архангел» прокладывал свой путь сквозь залитую луной ночь, плавно скользя по атласным водам, и вышел в Дарданеллы, когда за его правым бортом небо над темными горами Малой Азии начало окрашиваться в розовый цвет восхода. К концу дня они вошли в Мраморное море, и по обоим берегам над темно-синей водой стали видны турецкие крепости. Следующий день Валентина провела на палубе под полотняным тентом, который защищал ее белую кожу от яркого солнца. Она с любопытством наблюдала за многочисленными кораблями, в разных направлениях пересекавшими Мраморное море. Среди них были большие военные корабли оттоманского султана и корабли, принадлежавшие его вассалам, корсарам с берберийского побережья. Торговые корабли из Лондона, Марселя, Генуи, Амальфи[38], Мальты, Тулона, Алжира, Танжера, Александрии и Венецианского Леванта проплывали мимо бесконечной вереницей. Это был очень оживленный водный путь.

На следующее утро Валентина проснулась до рассвета. Она беспокойно провела ночь и больше не могла находиться в душной каюте. Тихо оделась в зеленую юбку-штаны и шелковую кремового цвета рубашку, быстро натянула чулки и башмаки и застегнула на талии широкий кожаный пояс, нетерпеливо расчесала длинные волосы, заплела их в одну косу, завязав ее розовой лентой, и крадучись выбралась из каюты, чтобы не разбудить Нельду.

Мурроу она нашла на палубе.

— Вы когда-нибудь спите? — спросила она.

— Конечно, сплю, — хмыкнул он, — но капитан несет большую ответственность и должен спать меньше остальных на корабле. На самом деле, последние две ночи я спал больше, чем когда бы то ни было.

— Мы близко от Стамбула?

— Через несколько минут рассветет, — сказал он, — и ты увидишь башни и стены города. Подожди меня здесь, и я покажу тебе некоторые наиболее интересные места, но сначала я должен дать указания помощнику.

До его возвращения она стояла, вглядываясь в серый утренний туман.

— Туман рассеется? — спросила она.

— Обычно на рассвете дует ветер, который разгоняет туман. Впервые увидеть Стамбул отсюда — замечательное зрелище. Я был здесь много раз, но меня всегда поражает вид города на рассвете.

Как и предсказывал Мурроу, подул ветер, разрывая в клочья шелковистый туман и наполняя паруса кораблей. Город появился внезапно со стороны порта, поднимаясь из-за древних стен, окружавших его с моря, в восхитительном великолепии разбегаясь по семи холмам. Когда золотые и алые лучи позолотили купола и рвущиеся ввысь минареты, над всем Стамбулом одновременно разнеслись голоса бесчисленных муэдзинов.

— Потрясающе! — воскликнула Валентина. — Я ничего подобного прежде не видела! Мурроу согласно кивнул.

— Да, — согласился он. — Действительно, ничего подобного ты раньше не видела.

— Что это за здания вон там? — указала рукой Валентина.

— Это, кузина. Новый дворец, где когда-то была заточена твоя мать. Мне говорили, что это золотая клетка с множеством чертогов, сокровищниц, мечетей и садов. Там живет султан и его семья, и именно там ты встретишься с валидой, матерью султана. Ты сама сможешь рассказать мне больше, после того как это произойдет, чем я сейчас знаю, — сказал Мурроу.

— Мы будем стоять около дворца?

— Нет, мы будем швартоваться в Золотом Роге, за еврейской частью города, которая называется Балата. Большинство торговых судов швартуются там со времен Константина[39], несмотря на то что даже в древние времена в городе было много других гаваней.

— Можно мне сойти с корабля? — спросила Валентина.

— Только если ты будешь соблюдать определенные ограничения. Это мусульманская страна, а ты христианка. Если ты не подчинишься законам ислама, тебя могут, самое малое, подвергнуть осмеянию или оскорблениям, а в худшем случае могут просто побить. Если ты сойдешь с корабля, тебя должна сопровождать Нельда и несколько мужчин в качестве телохранителей. Ты должна передвигаться в закрытом паланкине. Ни одна уважающая себя женщина из высших слоев общества не поступит по-другому. И ты должна будешь носить яшмак. И Нельда тоже. Только приняв меры предосторожности, ты сможешь безопасно передвигаться по городу.

— Что такое яшмак? — спросила Валентина.

— Это уличная одежда, которая укрывает тебя с головы до пят, кроме того, ты должна будешь носить чадру.

— Чадру? Разве я девушка из гарема, чтобы носить чадру? — раздраженно сказала Валентина — Мурроу, неужели эти предосторожности действительно необходимы?

— И твои глаза, — продолжал ее кузен, — будут все время скромно потуплены. Ни одна приличная женщина не смотрит на мужчину, когда она находится на улице.

— Черт возьми! — выругалась Валентина. — Это смехотворно! Это оскорбительно! Я англичанка, а не какая-нибудь бесправная рабыня!

— Ты не сойдешь на берег, Валентина, до тех пор, пока не будешь полностью выполнять мои указания. Моя мать поручила мне заботиться о твоей безопасности, и, учитывая то, что ты знаешь о мусульманском мире от наших матерей, я надеюсь, что у тебя хватит ума внимательно отнестись к моим словам, — сурово сказал Мурроу. — Ты дала слово моей матери, что будешь подчиняться моим приказам.

Валентина с нетерпением ждала встречи с престарелой главой семьи Кира, почтенной Эстер. Старая женщина не покидала своего дома уже несколько последних лет, что было не удивительно. Но если тело не подчинялось Эстер Кира, ее ум остался таким же острым и быстрым, каким был всегда.

— Когда мы сможем встретиться с Эстер Кира? — спросила Валентина у своего кузена около полудня.

— Это Стамбул, Вал, и дела здесь делаются по устоявшимся правилам, даже среди тех, кто не относится к царствующим особам, — Мурроу усмехнулся. — Тебе нужно набраться терпения.

В полдень пришло известие, что Эстер Кира будет рада принять их в два часа дня.

В каюте Валентина, ворча, примеряла яшмак, который подарил ей Мурроу.

— Он не надевается на мое платье. Я умру от жары! Нельда, сходи за моим кузеном, капитаном, и скажи ему, что это невозможно! — Она провела больше часа, наряжаясь в лучшее платье в честь Эстер Кира, а теперь получалось, что носить его нельзя.

Нельда исчезла и через несколько минут вернулась с Джефом, который нес небольшой кожаный сундук.

— Наилучшие пожелания от капитана, кузина Валентина, — сказал Джеф. — Он извиняется за то, что он не отдал вам это раньше, он забыл. Моя бабушка приказала взять его на корабль для вас. Откройте его, и все ваши трудности будут решены.

Валентина подняла крышку. Внутри лежало с полдюжины разноцветных одежд, уложенных очень аккуратно.

Вынув одну из них, она спросила:

— Что это такое?

— Это восточные платья, кузина Валентина, самая подходящая одежда для Стамбула. Ваш яшмак легко одевается поверх платья. Мой отец говорит, что в них будет прохладней. — Мальчик поклонился и быстро ушел.

— Боже, миледи, они чудесны! — сказала ей Нельда, подходя поближе и разглядывая платья. — О, наденьте вот это розовое. Оно сделает еще лучше цвет вашего лица.

— Шелк великолепен, — пробормотала Валентина, — и посмотри, какая вышивка и какой бисер, Нельда. Я думаю, что когда-то они, должно быть, принадлежали моей тете Скай! — Она сняла платье и стянула нижние юбки.

Молодая служанка помогла хозяйке натянуть платье на голову, и оно, изящно обтянув ее плечи, закрыло ее до щиколоток. Горловина в виде буквы V и широкие манжеты были расшиты тонкой золотой нитью и розовато-лиловым стеклянным бисером.

Радостно хихикнув, Нельда вытащила из сундука подходившие к платью туфли без задников. Они были как раз впору. Девушка причесала длинные черные волосы своей хозяйки, снова заплела их в косу, завязав ее розовой лентой с крошечными белыми жемчужинами.

— Ну, миледи. Вы выглядите замечательно, даже если одежды непривычны для вас, — сказала она.

Потом Нельда сама переоделась в хорошенькое синее платье, потому что на дне сундука было несколько простых, но красивых одеяний, а на них лежал кусок пергамента с написанными на нем словами «Для Нельды».

Мурроу ждал на палубе и одобрительно закивал, увидев, как они одеты. Обе были завернуты в яшмак из темно-синего шелка. С ухмылкой он накинул чадру из темно-синего шелка на лицо своей кузины, после чего видны остались только непокорные аметистовые глаза. Нельду очень веселило ее одеяние.

— Это просто как в сказке, миледи, — сказала она, хихикая.

— Не думаю, что в этой штуке можно дышать, — ворчала леди Бэрроуз.

На пристани Мурроу, Патрика и Тома ждали три лошади в красивой сбруе. Рядом стоял нарядный позолоченный паланкин, украшенный драгоценными камнями и завешанный шелковыми занавесками кораллового цвета. Валентине и Нельде помогли забраться внутрь. Паланкин изнутри был устлан подушками бирюзового и кораллового бархата. Восемь черных рабов, точно подобранных по росту и сложению, одетые в бирюзовые панталоны, с дорогими, усыпанными драгоценными камнями ошейниками, подняли паланкин так, как будто он был пушинкой, и быстро понесли его через многолюдную пристань.

Валентине очень хотелось выглянуть из-за занавесок и самой увидеть, что происходит вокруг, но предостережение Мурроу об исламских обычаях взяли верх. Однако она подняла чадру с одной стороны, чтобы было легче дышать. Она была поражена, с какой легкостью носильщики паланкина передвигались под жарким солнцем по извилистым улицам, уходящим вверх по холму к Балате, еврейскому кварталу города. В течение всего путешествия Нельда сидела с широко раскрытыми испуганными глазами. Впервые, к неимоверному облегчению своей хозяйки, она молчала.

Носильщики остановились, аккуратно опустив паланкин. Они раздернули занавески, и Валентина быстро натянула чадру. Ей помогли выйти из паланкина во внутренний двор, выложенный желтой плиткой. Высокий бородатый молодой человек в длинном полосатом одеянии и небольшой круглой шапочке на макушке поздоровался с Мурроу, Патриком и Томом. Потом он подошел поздороваться с Валентиной.

— Леди Бэрроуз, я Симон Кира. Добро пожаловать в наш дом.

— Вы говорите по-английски!

— Да, миледи, я провел три года в Лондоне у английских родственников, год с французскими родственниками в Париже, год с гамбургской ветвью семьи и еще год в Москве. Волей Божьей, когда-нибудь я стану главой дома Кира, поэтому мне нужно было по возможности изучить дела наших самых важных торговых центров.

— Значит ли это, что здоровье вашей бабушки ослабло, сэр? — спросила Валентина.

Теплые карие глаза Симона Кира добродушно блеснули.

— Эстер Кира моя прабабушка, леди Бэрроуз, и она, как и всегда, в добром здравии. Когда Яхве[40] призовет ее к себе, мой отец, Илия, возглавит дом Кира. Мой дедушка Соломон умер четыре года назад. Нет, пройдет много лет, с Божьей помощью, прежде чем я буду должен возложить на свои плечи ответственность за семью. Но пойдемте! Я не переживу, если сейчас же не отведу вас к Эстер. Я слышу даже отсюда, как она нетерпеливо постукивает ногой.

— На каком языке мы будем говорить с ней, Симон Кира? — вежливо поинтересовалась Валентина. — Мурроу учил меня турецкому во время нашего путешествия.

— Эстер бегло говорит по-французски, леди Бэрроуз, — ответил он. — Джентльмены, вы должны пойти с нами, потому что помещения Эстер находятся отдельно от женской половины. Она любит принимать гостей.

Они последовали за Симоном Кира через красивый внутренний двор с фонтаном, выложенным желтой и голубой плиткой.

Двор был отгорожен от улицы сплошной стеной, без окон, и двумя крепкими, обшитыми железом, дубовыми воротами. Трехэтажный дом Кира в отличие от большинства домов в Стамбуле, построенных из дерева, был выложен из побеленного кирпича. Комнаты Эстер Кира находились на первом этаже и выходили окнами в сад, который, в свою очередь, выходил на город. Дом Кира стоял на верхней точке Балаты и был открыт глазу, поэтому его постарались построить так, чтобы он казался скромнее, чем был на самом деле. Высокая стена скрывала сад и большинство окон от любопытных глаз. Кира предпочитали не выставлять напоказ свое богатство. Тем не менее дом впечатлял, а его обстановка была великолепной. Двойные дубовые двери в апартаменты Эстер Кира были покрыты листовым золотом, внутри же гостиная старейшины рода утопала в роскоши. Выложенный плиткой фонтан разбрасывал душистую воду. Конусообразный колпак над камином был серебряным, так же как и шесть ламп с ярко-красными стеклами. Высокие окна от пола до потолка были фактически стеклянными дверями, позволяющими Эстер выходить в ее любимый сад. Ковры на полированных деревянных полах были такими толстыми, что нога утопала в них. Мебель была сделана из черного и других драгоценных пород деревьев и инкрустирована перламутром и полудрагоценными камнями.

Посреди всего этого великолепия сидела маленькая женщина с белоснежными волосами и живыми черными глазами. На ней было обильно расшитое платье из переливчатого синего шелка и множество золотых украшений. Но на пальцах рук у нее было только одно кольцо с огромным бриллиантом, переливающимся красными и синими искрами.

— Итак, — обратилась она к ним неожиданно сильным голосом, — ты наконец привел ко мне гостей, Симон. Ну, ну, не стой там! Представь их мне! — Ее черные глаза пробежали по лицам пришедших.

Симон Кира ласково улыбнулся старой женщине. Было ясно, что он боготворит ее. Он представил ей трех мужчин, и Эстер сердечно приветствовала их, но взгляд ее не отрывался от двух женщин, чьи лица были скрыты под чадрой.

— Снимите ваши яшмаки, — приказала она нетерпеливо, а когда они выполнили ее приказ и снова повернулись к ней, она стала внимательно рассматривать обеих. Наконец, не отрывая глаз от лица Валентины, она сказала:

— Ты гораздо красивей, дочь Марджаллы, чем твоя мать. Долгую минуту Валентина молчала. Наконец, она сделала шаг вперед и встала на колени перед Эстер Кира. Взяв руки старухи, она поцеловала их.

— Благодарю вас, Эстер Кира, — тихо сказала она. — Благодарю вас за то, что вы много лет назад спасли жизнь моей матери.

— Встань, дитя, и сядь рядом со мной, — улыбнулась ей Эстер Кира. Она сделала знак остальным садиться.

— Марджалла… Я знаю, что мою мать здесь называли так, — сказала Валентина. — Что означает это слово?

— Это означает «дар моря», поскольку твою мать привезли в гарем султана из-за моря, из Алжира, ее так назвали. Но расскажи мне, дитя, что ты хочешь найти? Почему тебе пришлось совершить такое далекое путешествие от своего дома до Стамбула?

— Я приехала, чтобы узнать, кто мой отец, Эстер Кира, — нервно ответила Валентина и потом объяснила свои трудности.

Эстер Кира слушала внимательно, а когда Валентина, наконец, кончила говорить, она сказала:

— Дитя, дитя! Ты пытаешься найти то, что найти нельзя. Только Яхве знает ответ на твой вопрос.

— Я не успокоюсь, пока не узнаю правду, Эстер Кира, и я молюсь, чтобы получить какую-нибудь возможность узнать правду, — твердо ответила Валентина. — Мне известно, что злобный султан, который сделал мою мать рабыней, давно умер, так же, как и его мать, но я знаю, что его любимая жена, мать теперешнего султана, валида, жива. Я должна поговорить с Сафией, Эстер Кира. Она лучше всех знала султана Мюрада, и я верю, что она сможет сказать мне, его ли я дочь. Когда я решила совершить это путешествие, я знала, что могу вернуться домой, не выяснив точно, кто мой отец, но я должна попробовать.

Старая женщина покачала головой.

— Это будет не просто, дитя, — сказала она. — Сафия всегда была очень нервной женщиной. Только властная Hyp У Бану умела держать ее в руках, а эта умная женщина умерла девятнадцать лет назад. С тех пор влияние Сафии все увеличивалось. Она уже не та женщина, которую знала твоя мать. Она жадна, корыстолюбива и живет только ради двух вещей — золота и власти. Когда Hyp У Бану умерла, Сафия надеялась, что она сможет вновь усилить свое влияние на Мюрада, но султан, у которого появился вкус к другим женщинам, не был склонен менять свои привычки. Да и зачем ему было делать это, когда всю империю и ближние страны постоянно прочесывали в поисках самых красивых и созревших девственниц для радостей султана? Сафия старела, но Мюрад забыл о возрасте, потому что постоянно был окружен молодыми женщинами. Надо сказать, что султан всегда оказывал Сафие должное уважение, как матери своего наследника, но этого было недостаточно:

Сафия все больше озлоблялась. Кроме сына Сафии, Мехмеда, у Мюрада родились другие сыновья, числом девятнадцать, и восемьдесят три дочери, двадцать семь из которых до сих пор живы.

Принц Мехмед, наследник, избалован и страшно испорчен своей матерью, которой, кроме него, некого любить. Когда ему в чем-нибудь отказывали, гнев мальчика становился ужасным, страшным по своей силе. Он напоминал мне иногда свою прабабушку Хуррему. Принца Мехмеда услали из Стамбула управлять какой-то провинцией. Когда султан Мюрад умер, мальчик, уже ставший мужчиной, был быстро возвращен в город и объявлен султаном. Так Сафия Кадин стала валидой, матерью султана, самой могущественной женщиной в империи. Можешь ты представить, что она сделала в первую очередь?

Валентина отрицательно покачала головой.

— Она посоветовала своему сыну убить девятнадцать сводных братьев. Мехмед подчинился ей. Послал за своими сводными братьями в возрасте от одиннадцати лет до младенцев. Он уверил их, что им не нужно бояться его. Сказал, что хочет сделать им обрезание, которому они еще не подвергались. После того как каждому мальчику делали обрезание, его отводили в комнату для предполагаемого ритуального омовения. Вместо этого там их ждали палачи. Каждый из этих невинных был задушен.

Не утолив свою жажду крови, Сафия научила своего сына избавиться от семи женщин своего отца, которые были беременны. Этих бедняжек зашили в шелковые мешки и утопили в Мраморном море, около острова Принца.

Укрепив положение своего сына, Сафия упрочила и свое собственное положение. Весь гарем Мюрада был отправлен в Эсхи-сарай, Старый дворец. Сафия начала наполнять гарем новыми наложницами. Она полностью контролирует султана Мехмеда, потому что понимает и подпитывает его похоть, так же, как Hyp У Бану делала это с Мюрадом. Мехмед странный человек, способный и на великую доброту, и на страшные жестокости. Он убил не только своих братьев, но и своего старшего сына, принца Махмуда, мать Махмуда и ее любимых придворных.

Уверена ли ты теперь, что тебе хочется встречаться с женщиной, породившей такого сына? Кроме того, Сафия не знает, что твоей матери удалось избежать казни. Хотя это и произошло двадцать три года назад и при другом правителе, я не могу поручиться за ее поведение, когда ей станет известна правда. Она была другом твоей матери, поэтому она может обрадоваться. По какой-то причине твоя мать никогда не вызывала ревности Сафии, в отличие от остальных. Если ты действительно хочешь этого, вероятно, встречу можно устроить.

— Я должна сначала поехать в Каффу[41]. Я хочу поговорить об этом с семьей Явид-хана. Это даст вам время, Эстер Кира, потому что меня не будет два или три месяца. Возможно, после путешествия в Каффу не нужно будет говорить об этом с матерью султана. Но хотя сейчас я должна немедленно уезжать в Каффу, по возвращении мне хотелось бы засвидетельствовать свое почтение Сафие. Мы привезли известие от брата Сафии о том, что их отец оправился от болезни. Наше сообщение может быть использовано как предлог для встречи с ней. Если мне придется говорить с ней о моем отце, могу я вообще ничего не говорить о спасении моей матери или о том, кто я такая? В конце концов, я не похожа на свою мать. Я скажу валиде, что, когда палач бросил мешок в море, мимо проплывал английский корабль, и матросы, знакомые с такой формой казни, нырнули, спасли мою мать и отвезли ее домой. Ведь муж моей матери был представителем известной купеческой семьи, и, узнав, кто она такая, капитан надеялся получить награду! Нет необходимости раскрывать вашу роль в ее спасении, Эстер Кира.

— Аиии… Ты, может быть, и не похожа на свою мать, но у тебя ее быстрый ум, дитя! Именно в такую историю Сафия поверит. Случайное спасение, и никто не виноват! Ее дорогая подруга спасена по воле Яхве. Или Аллаха. Или кого-нибудь еще. Удивительно романтическая история. Несмотря на свою порочность, Сафия глупа и попадется на эту сказочку. Да, именно так и будет, но с одним уточнением: Сафие надо сказать, что я знаю, кто ты. Ведь сегодня ты посетила мой дом и все мне рассказала. Это послужит гарантией того, что она согласится встретиться с тобой. В этом отношении она как ребенок. Она будет заинтригована и очарована этим рассказом. Однако не говори, что помогла спастись твоей матери я. Пусть это будет чудесным происшествием, уготованным судьбой.

— Но как вы встретитесь с ней, Эстер? — спросил ее правнук. — Вы не выходили из дома в течение трех лет. Вы слишком слабы, а Сараи оторвет мне голову, если я даже предложу, чтобы вы послали за своим паланкином.

— Ну, ну! — прокряхтела старуха. — Не бойся, Симон, я не навлеку на тебя гнева Сараи. Валида придет ко мне, если я приглашу ее. Несмотря ни на что, я остаюсь ее другом. А когда дружишь, нужно принимать друга таким, какой он есть, разве не так принимают нас самих наши друзья? Хе! Хе! — Она закудахтала над своими собственными словами.

— Тогда я отправляюсь в Каффу, уверенная в том, что валида пригласит меня к себе, когда я вернусь, — сказала Валентина.

— Положимся на волю Божью, дитя, — последовал ответ. — Теперь, когда мы договорились, ты должна рассказать мне, была ли счастлива твоя мать все эти годы. Симон, уведи джентльменов и обсуди свои дела с капитаном О'Флахерти. После того как они подкрепятся, ты можешь вернуться.

Когда мужчины ушли, Эстер Кира приказала слугам принести фруктовый шербет, мятный чай и разнообразные медовые пирожные. Пока они ели, Валентина поведала Эстер Кира историю жизни своей матери за последние двадцать три года.

— Семеро детей, — одобрительно сказала Эстер. — Твоя мать хорошо постаралась вместе с твоим отцом. А теперь она стала бабушкой. В это трудно поверить.

— Мне тоже трудно поверить, Эстер Кира, но моя мать не очень изменилась за эти годы. Она всегда казалась такой здравомыслящей и… спокойной. Можете ли вы представить мое потрясение, когда я узнала о ее приключениях в Стамбуле! — воскликнула Валентина.

Старуха хихикнула со сдержанным юмором.

— Дети никогда не верят в то, что у их родителей могла быть своя жизнь до них, не говоря уже о том, что она могла быть интересной. Посмотри на меня! Все, что ты видишь, — это сморщенная старуха, но когда-то я была такой же молодой и свежей, как ты сейчас, и ох что за времечко у меня было! Сейчас я сижу, мои конечности скрючены так, что я едва могу ходить, как старый паук, находящийся в самом центре сплетенной им паутины. Ты знаешь, мне нравится это. Я любила каждое мгновение, которое Бог подарил мне, потому что в каждом возрасте есть как свои преимущества, так и свои трудности. Я даже пережила своих детей. Я видела, как многие вокруг меня стареют и без конца жалуются на это. Это постоянное брюзжание и состарило их. Возраст — это еще один шаг в естественном цикле жизни. Мы начинаем стареть со дня нашего рождения. Мой ум был всегда самой деятельной частью меня, дочь Марджаллы. И сейчас, даже когда мое тело изменяет мне, мой ум по-прежнему со мной. Хе! Хе! Хе!

— Сколько же вам лет, Эстер Кира? — поинтересовалась Валентина.

— Мне исполнится сто двенадцать лет в первый день апреля, дитя мое. Сколько лет тебе?

— Мне будет двадцать два двадцать первого марта, Эстер Кира, — последовал благоговейный ответ.

— Сегодня как раз двадцать первое марта, дитя, — тихо сказала Эстер Кира. — Как странно, что именно в этот день ты приехала в Стамбул. Прими мои поздравления в твой день рождения.

В дверь, отделявшую апартаменты Эстер Кира от остальной части дома, неожиданно постучали. Дверь открыл слуга и впустил богато одетого турка.

— Эстер Кира! — сказал он глубоким, сочным голосом, входя в комнату. — У меня было дело с вашим внуком Илией и я не мог уйти, не повидавшись с вами. — Его глаза скользнули по Валентине, потом снова обратились к старой женщине.

— Господин визирь, вы делаете мне честь своим присутствием. Садитесь! Садитесь! Как чувствует себя ваша жена принцесса? — Эстер Кира говорила с ним по-французски, чтобы Валентина могла принять участие в разговоре.

— Вполне хорошо, Эстер Кира, — ответил визирь на том же языке, понимая, чем обусловлен выбор хозяйки. — Представите ли вы меня своей прекрасной гостье? Она не похожа на еврейку из вашей семьи. — Он повернул к Валентине свои серо-голубые глаза с откровенным любопытством.

— Господин визирь, разрешите представить вам леди Валентину Бэрроуз, англичанку. Она дочь моего старого друга, чья семья связана делами с моей семьей. Вы правы. Она не еврейка. Валентина, дитя мое, — продолжила она, обращая свой взгляд на леди Бэрроуз, — я хочу представить тебе Чикала-заде-пашу, великого визиря его императорского величества султана Мехмеда, да дарует ему Яхве тысячу лет жизни.

— Вы англичанка! Моя вторая жена была шотландка. — сказал визирь. — Женщины вашей расы обладают независимым духом, который мне очень нравится. — Его взгляд встретился со взглядом Валентины, и он наклонился вперед. — У вас замечательные глаза, леди. Они похожи на драгоценные камни.

— Вы так добры, говоря такие слова, господин визирь, — сказала Валентина, приведенная в замешательство его взглядом и смелыми словами. — Я никогда не встречала мужчину, у которого есть две жены, — закончила она, не находя слов и не уверенная в том, вежливо ли говорить подобные вещи. Однако Эстер Кира была спокойной, поэтому Валентина заставила себя расслабиться.

Визирь засмеялся, показав ровные, крепкие зубы, особенно белые на загорелой коже.

— У меня было две жены, — сказал он. — Моя вторая жена умерла несколько лет назад. Это было большое несчастье. Она была очень красивой, и она очень радовала меня. Ее звали Инсили, что в переводе означает «Истинная жемчужина».

— Я слышала, что мусульманам разрешается иметь до четырех жен, — сказала Валентина. — Оказывается, что вы человек очень умеренный, когда дело касается женщин, господин визирь.

— Потому что у меня только одна жена? — Глаза его искрились весельем. — Мою первую жену зовут Латифа Султан; она оттоманская принцесса, миледи. Я мог брать других женщин в жены только с ее разрешения, потому что такова привилегия женщин из царствующих семей. Однако мне не нужно ее разрешения, чтобы содержать гарем, и думаю, что в настоящее время в нем около сотни женщин. Мусульмане не считают, что женщина должна быть женой, чтобы радовать мужчин.

— Господин Чикала-заде, постыдитесь! — выбранила его Эстер Кира. — Вы шокируете леди Бэрроуз таким разговором. Визирь засмеялся.

— Я вас действительно шокирую, леди? — спросил он ее — его серо-голубые глаза насмешливо дразнили ее.

— Если бы я применила обычаи своей страны к вашему поведению, господин визирь, тогда я, возможно, была бы шокирована, — холодно и бесстрашно ответила Валентина. — Но мне хорошо известно, что в мусульманском мире дела обстоят по-другому, а в гареме я вижу определенные преимущества.

— Неужели, леди? Какие же преимущества? — Он почти откровенно насмехался над ней, получая большое удовольствие от этой забавы.

— Для мужчины преимущества очевидны, господин визирь, потому что он, подобно пчеле, может перелетать с цветка на цветок, никогда не страдая от однообразия. Однако для женщины преимущество заключается в том, что, если она питает отвращение к своему хозяину и господину, ей приходится не часто страдать от его общества, во всяком случае, в большом гареме. Если она умна, он никогда не узнает о ее неприязни, а ее шкатулка с драгоценностями всегда будет пополняться благодарным, ни о чем не подозревающим хозяином. Думаю, что это очень удобно, — сделала вывод Валентина.

Глаза визиря гневно вспыхнули, но он быстро взял себя в руки и тихо сказал:

— Если бы вы были моей рабыней, я бы с удовольствием покорил ваш необузданный нрав. Такие прекрасные губы созданы для поцелуев, а не для произнесения непристойных мыслей в резких выражениях.

Это опасно, подумала Эстер Кира. Я не видела такого интереса в глазах Чикала-заде-паши после Инсили. Он безжалостный человек, и один только Яхве знает, что случилось бы с дочерью Марджаллы, останься она в Стамбуле.

— Мои мысли, господин визирь, — ласково сказала Валентина, подливая масла в огонь, — являются всего лишь следствием моего независимого духа.

Чикала-заде-паша рассмеялся еще раз с искренней веселостью.

— Леди, у вас действительно независимый дух. Скажите мне, не этот ли ваш дух так далеко услал вас от родного дома? Где ваш муж?

— Я путешествую с членами моей семьи, господин визирь. Я вдова, и мои родители посчитали, что я легче перенесу период траура вдалеке от Англии. Мы едем по делам в Каффу, потом вернемся домой.

— Вернетесь ли вы снова в Стамбул, леди? — спросил он ее с улыбкой.

— Я пытаюсь получить аудиенцию у валиды для леди Бэрроуз, — вмешалась Эстер Кира. — Валентина была так любезна, что привезла послание для Сафии от ее брата в Венеции.

— Если я могу в чем-то помочь вам, Эстер Кира, прошу вас, просите, хотя вы обладаете гораздо большим влиянием на правящую оттоманскую семью, чем я, несмотря на то что я женат на женщине из этой семьи, — визирь усмехнулся.

— Вы мне льстите, господин визирь, — сказала старуха.

— Ха, лукавая старая женщина, я говорю правду! Это вы ищете способ польстить мне, — сказал визирь с улыбкой и поднялся. — Теперь я должен удалиться, довольный, что вы живы и, как всегда, коварны.

— Хе! Хе! Хе! — прокудахтала Эстер Кира и погрозила ему пальцем. — Не забудьте передать от меня привет своей жене. Скажите ей, что, если она окажется в Балате, я буду рада принять ее у себя. Я не могу сама передвигаться, с тех пор как сломала бедро.

Чикала-заде-паша повернулся к леди Бэрроуз.

— Валентина, — задумчиво проговорил он. — В переводе с латинского «valentis» означает «сильный». Да, вы и в самом деле сильная. Мы встретимся с вами снова, леди. Это я обещаю вам. — Его белая накидка взметнулась, когда он уходил из комнаты.

— Этот человек опасен, — сказала Эстер Кира.

— Вы сказали, что он великий визирь султана, Эстер Кира, но кто же он в действительности? У него необыкновенно властный вид.

— Его мать была дочерью Ферхад-бея из Мории[42]. Ее звали Фатима. Она была взята в плен христианскими рыцарями, еще будучи девочкой. После принятия христианства она вышла замуж за того, кто взял ее в плен — итальянского графа Джованни Антонио де Чикала, родила ему трех детей: двух сыновей и дочь. Старший из ее сыновей в возрасте восемнадцати лет отправился сражаться с неверными и был пленен турками. Следуя наставлениям своей матери в случае чего-то непредвиденного, он объявил о своем благородном происхождении и о матери-турчанке. Его немедленно обратили в ислам. Это спасло его от работы на рудниках. Его ум был замечен, он был послан в Стамбул в школу принца, где получают образование государственные служащие империи.

Он медленно продвигался вверх по лестнице успеха благодаря своему уму и трудолюбию. Его очень ценит султан Мех-мед, потому что спас честь султана в битве много лет назад, превратив поражение оттоманских войск в великую победу. Мехмед не забудет этого. Его жена Латифа Султан является кузиной султана. Она добрая и красивая женщина, подарившая ему трех сыновей и двух дочерей. Они хорошие друзья, и он очень уважает ее, даже изредка спрашивает ее совета. Она, в свою очередь, не жалуется на размеры его гарема, потому что у Чикала-заде-паши гигантский аппетит на женщин. Его гарем славится разнообразием красавиц. Он ценит ум так же, как и красоту.

— Что случилось с его второй женой, той, что умерла? Шотландкой? — спросила Валентина просто из любопытства.

— Ах, Инсили! — Глаза старухи затуманились. — Ах, да! Визирь уехал по делу султана. Инсили нравился небольшой островок на Босфоре, который принадлежал визирю. Она попросила разрешения проводить время на этом острове Тысяча цветов, пока ее повелитель и хозяин отсутствовал. Никто в точности не знает, что случилось с ней, но она умерла, а евнухи, охранявшие ее, попытались замести следы и утверждали, что должна быть казнена ее служанка за небрежность. Главный евнух визиря, Хаммид, казнил евнухов, даже не дождавшись возвращения своего хозяина. Хотя Чикала-заде-паша был безутешен в течение многих месяцев, он простил Хаммида. Этот человек, к сожалению, незаменим, да он, в конце концов, сделал все, что мог. Инсили много раз бывала на острове до своей смерти, и никогда не возникало никаких трудностей. Эта смерть так и осталась загадкой.

— Как вы думаете, что случилось с ней, Эстер Кира? — Валентина была заинтригована. Рассказы старухи напоминали самые чудесные сказки. Обычно говорливая Нельда не произнесла ни слова, с тех пор как они вошли в комнату; ее большие темные глаза просто обшаривали все вокруг, она запоминала все, чтобы потом рассказать своей матери, которая, несомненно, не поверит ни одному ее слову.

— Что произошло? Что произошло? Может быть, Инсили упала с верхушки скал, где стоял маленький дворец визиря, может быть, она утонула в пруду или подавилась костью. Кто знает?

Известно наверняка, что охранявшие ее евнухи впали в панику и вели себя недостойно.

— Бедняжка! — сочувственно сказала Валентина. — Она была очень красивой? Старуха кивнула.

— Да, дитя, очень. Она действительно была очень красива, но, что более важно, она была храброй и доброй.

В дверь гостиной снова постучали, и появились джентльмены.

— Леди Бэрроуз пора уходить, — объявил Симон Кира. — Эстер, они должны вернуться в гавань и отплыть, пока не началась пятница, иначе им придется потерять еще один день.

— Аиии! — воскликнула старая женщина. — Ты прав, Симон. Мы живем в таком месте! В таком месте! Для мусульман священный день — пятница, мы, евреи, отмечаем его по субботам, христиане — по воскресеньям! Всего четыре дня в неделю мы все можем заниматься делами, но, по крайней мере, в Стамбуле мы признаем право на существование всех вероисповеданий.

Валентина встала с замечательно удобных подушек и, наклонившись, поцеловала мягкое сморщенное лицо Эстер Кира. От старой женщины пахнуло весенними цветами, что не сочеталось с ее практичным характером. Это был аромат юной девушки.

— Прощайте, дорогой друг, — ласково сказала Валентина. — Я вернусь через несколько месяцев. Возможно, тогда Сафия будет готова встретиться со мной. Спасибо вам за все, что вы сделали! Не за сегодня, а за многие дни в прошлом.

— Благополучного путешествия, дитя, и да будет Яхве с тобой, — ответила Эстер Кира. — Остерегайся татар — они свирепые, жестокие люди. Не рискуй бездумно.

— Я буду осторожна, Эстер Кира. Я хочу только поговорить с матерью Явид-хана, как женщина с женщиной. Эстер Кира покачала головой.

— Не знаю, что она скажет тебе, дитя, но поезжай. Твоя душа не успокоится, пока ты не сделаешь этого. Я буду ждать твоего возвращения к концу весны.

Они вышли из дома Кира и спустились по узким, кривым улицам Балаты. Жара к концу дня стояла невыносимая. Когда они приближались к берегу, Валентина и Нельда услышали шум, вызванный активной работой моряков, которые торопились покинуть Золотой Рог до захода солнца и наступления мусульманской пятницы.

Их бумаги были в порядке, и начальник порта поставил на них печать. Швартовы были отданы, и «Архангел» вместе с сопровождающими кораблями заскользил по Золотому Рогу в Босфор.

Облокотившись на поручни корабля без яшмака и чадры, Валентина смотрела на город, который они покидали. Было трудно поверить, что только сегодня утром они пришли в Стамбул и сейчас уже закрутились колеса по устройству ее аудиенции с матерью султана. Однако, может быть, ей не понадобится эта женщина. Возможно, она узнает в Каффе, что Явид-хан был ее настоящим отцом. Хотела ли она, чтобы татарский принц был ее отцом? Но хотела ли она, чтобы ее отцом был полусумасшедший турецкий султан? Перед ней возникло лицо Конна, и глаза ее наполнились слезами.

— Ох, отец, — прошептала она, — как бы я хотела, чтобы Мег никогда не открывала этот ящик Пандоры! — Потом она вспомнила его слова: «Я твой отец, моя дорогая. Поверь мне… я любил тебя с того момента, как узнал, что ты родилась… Ты мое дитя».

— Ах, как я хотела бы поверить тебе, отец, — плакала она, слезы градом катились из ее глаз.

— В чем дело, голубка? — Это был Патрик. Повернув ее лицом к себе, он сказал:

— Душечка, не плачь! Что случилось?

Как она могла объяснить ему, в чем дело, после того, как она заманила их так далеко от Англии? Как могла сказать, что жалеет о том, что пустилась в эти поиски, что она хотела бы, чтобы они остались дома? Она не могла. Теперь они были так близко от Крымского ханства. Какой вред в том, чтобы продолжить поиск немного дольше?

— Сегодня день моего рождения, — сказала она, рыдая, — и никто не вспомнил об этом! Даже я сама! До тех пор пока Эстер Кира не напомнила мне об этом.

— Я помнил, — сказал он тихо. Сунув руку в карман камзола, он вытащил золотую цепочку тонкой работы, с которой свешивался розовый бриллиант в форме сердца, окруженный жемчугами.

— С днем рождения. Вал, — сказал он, надевая украшение на шею. Он поднял ее лицо и поцеловал.

— О, Патрик! — Ее руки обвили его за шею, и она вернула поцелуй.

— О, Валентина! — ответил он, и его губы снова нашли ее рот. Смотря ей в лицо и улыбаясь, он сказал:

— Я ничего не забываю из того, что касается тебя. Помни об этом, когда будешь принимать свое решение, голубка! Помни об этом!

Глава 8

Плавание через Черное море в Каффу, столицу Крымского ханства, было таким же приятным, как и предыдущая часть их путешествия. Первоначальными обитателями полуострова были скифы, потомки киммерийцев. В течение следующего тысячелетия следовали греки, римляне, готы, гунны, хазары, византийские греки, монголы и генуэзцы. Татары захватили полуостров сто двадцать пять лет назад с помощью турок, которых они считали владыками этой части света.

Каффа всегда был торговым городом. Когда-то он был конечной точкой сухопутного пути в Китай, город был смешением всех наций и религий. Своего расцвета он достиг при генуэзцах, однако немногочисленный богатый класс купцов Каффы жестоко угнетал неимущее большинство. Поэтому за последние годы было по крайней мере пять серьезных восстаний против генуэзского владычества, которое завершилось 6 июня 1475 года.

Городские купцы выполняли роль посредников торговцев, чьи караваны ежедневно прибывали в город. Они посредничали во всем, начиная со сделок с простыми товарами, такими, как пшеница, воск, рыба, соль, дерево, кожа, мед, масло, и кончая сделками по более экзотическим товарам — мехам из Московии, винам из Греции, слоновой кости из Америки, драгоценным камням из Азии и Индии, красивым материям из Италии, икре и азиатскому мускусу. Каффа была также важным центром работорговли всего Крымского ханства. Десятки тысяч пленных продавали на невольничьих рынках Каффы и отправляли в Турцию или в другие места на Средиземном и Черном морях.

Валентина ожидала увидеть варварское захолустье. Но Каффа оказался шумным, красивым городом с оживленными улицами и замечательной итальянской архитектурой, которая проявлялась в башнях, стенах и городских дворцах.

— Сейчас они не так процветают, как когда-то, — сказал Мурроу своей кузине, — с тех пор как в 1475 году Каффу завоевали татары, от нее осталась только тень былого величия. Ни турки, ни татары торговать не умеют. Они умеют только завоевывать. Непрочное процветание Каффы держится на небольшой еврейской общине, нескольких оставшихся генуэзцах и немногих венецианцах.

Как только они причалили к пристани, на борт торопливо поднялся какой-то господин. По небольшой ермолке на его макушке Валентина поняла, что он еврей.

Широко улыбаясь, Мурроу поклонился гостю.

— Леви Кира, я так и думал, что вы придете поздороваться с нами, — обратился он к нему по-турецки.

Господин, очень высокого роста, худой, с аскетическим лицом, улыбнулся. Это была добрая улыбка, совершенно не вяжущаяся с его серьезной внешностью и осветившая теплым светом его темные глаза.

— Добро пожаловать в Каффу, Мурроу О'Флахерти. Бабушка предупредила меня о вашем приезде. Я должен передать вам, что турецкий наместник Арслан-бей хочет встретиться с вами в своем дворце, как только вы сможете туда прибыть.

— Леви Кира, жива ли еще мать Явид-хана? Можно ли встретиться с ней? — спросил Мурроу.

— Борте Хатун жива. Однако ее нет в городе. Гирейские татары выехали две недели назад в летний поход. Вам придется либо ждать их до осени, пока они не вернутся, либо отправляться за ними, что может оказаться очень опасным. Изменник Тимур-хан совершал налеты весной. Мы думали, что больше не увидим его, когда он исчез несколько лет назад, направляясь на восток. Но он вернулся и преследует нас, как дурной сон. Тимур-хан живуч, как кошка, — закончил Леви Кира.

— Я думала, Тимур-хан умер! — не выдержала Валентина.

— Моя кузина, леди Бэрроуз, — сдержанно сказал Мурроу. Леви Кира вежливо кивнул Валентине.

— Умер, миледи? Где вы слышали такое? Хорошо бы это было правдой, потому что Тимур-хан дорого обходится каждому купцу нашего города, грабя их караваны. Он разворовывает наши товары, которые потом нагло перепродает нам же по взвинченным ценам. Он и его люди, не задумываясь, насилуют и уничтожают ценных рабов. Он жестокий, злобный человек. Тимур-хан мертв! Да услышит Яхве ваши слова, миледи!

— Я поняла, что он был убит янычарами султана после того, как сам убил своего брата, принца Явид-хана, в его доме около Стамбула. Разве это не так? — спросила Валентина, благодаря Бога и Мурроу, что ей удалось так хорошо сказать это по-турецки.

— Увы, нет, миледи. Я, помнится, слышал об этом событии. Самодовольные янычары решили, что убили Тимур-хана, но они так торопились вернуться в Стамбул с рассказом о своей победе, что не стали обезглавливать свои жертвы. После их ухода Тимур-хан и три его уцелевших воина вернулись в Крым. Он быстро собрал новые силы, потому что всегда есть недовольные, которые рады присоединиться к такому человеку, как Тимур-хан.

— Но почему, если он так жесток? — поинтересовалась Валентина.

— Когда-то, миледи, татары были степными скитальцами. Они не жили в городах, как они это делают сегодня. И это было совсем не так давно. Теперь старики-татары рассказывают зимними вечерами, а молодые татары слушают их небылицы о славном прошлом. Некоторые неугомонные, недовольные не могут смириться с таким положением. Им мало набегов на россов за рабами. Они хотят большего, тянутся к Тимур-хану. Он не присягает на верность ни туркам, ни кому другому. Поступает так, как ему хочется, живет, грабя и убивая, и есть молодые люди, которые восхищаются им и идут за ним. Он делает вид, что следует старому образу жизни татар, но он опасный и злобный человек.

— Я должна встретиться с матерью Явид-хана, — сказала Валентина Мурроу. — Давайте сейчас же пойдем и встретимся с турецким наместником. Тогда мы сможем отправиться немедленно. Сегодня.

Леви Кира посмотрел на Мурроу с недоумением.

— Ваша кузина нетерпеливая дама, — заметил он.

— Да, похоже, что так, — продолжил Мурроу и, обращаясь уже к Валентине, сказал:

— Ты не увидишься с турецким наместником. Арслан-бей был бы оскорблен, если бы простая женщина просила для себя его аудиенции. И кроме того, — продолжил он, поднимая руку, чтобы предупредить возражения, — мы не отправимся сегодня. Я не могу с легкостью отправить тебя в опасное путешествие по степям, особенно если Тимур-хан где-то рядом. Я должен учесть это обстоятельство. Если я позволю тебе ехать с нами, это будет сделано только при условии, что мы поедем в сопровождении надежного отряда. Вал.

Валентина понимала, что она не может спорить с Мурроу.

— Тогда идите и повидайте оттоманского наместника, — сказала она. — Я буду ждать вашего возвращения. Но поторопитесь, Мурроу!

Мурроу О'Флахерти знал Арслан-бея, потому что капитан много лет путешествовал по черноморским торговым путям, а Арслан-бей, верный слуга султана, представлял своего хозяина в Каффе в течение уже пятнадцати лет. Он был мягким человеком, любителем спокойной жизни, обладал умом практичным и быстрым. Двое мужчин приветствовали друг друга, как старые друзья, и Мурроу рассказал ему, что у его овдовевшей кузины есть сообщение, которое только она сама может передать матери Великого хана. Они не представляли, что гирейских татар может не оказаться в Каффе, объяснил Мурроу.

— Они продолжают скитаться по степям каждое лето, — озадаченно говорил Арслан-бей. — Этого я не понимаю. Зимой в степи ужасно холодно и очень ветрено. Летом степи не более гостеприимны, потому что там жарко и нет воды. Здесь, в Каффе, климат мягкий и здоровый, но тем не менее между второй и третьей весенней луной гирейские татары уходят из своей родной столицы Каффы, и мы не видим их до первой или второй луны осени.

— Вы знаете, куда они уходят? — спросил Мурроу.

— О да, — ответил наместник султана. — Я всегда поддерживаю с ними связь.

— Тогда, вероятно, вы поможете нам. Мне придется собрать отряд и отправиться в лагерь вместе с моей кузиной.

— Вы позволите женщине ехать с вами? — ужаснулся Арслан-бей. — О нет, нет, нет, мой друг! Слишком опасно для беззащитной женщины ехать в лагерь гирейских татар. В этом году совершает набеги Тимур-хан!

— Я думал переодеть свою кузину в мужское платье, — сказал Мурроу, — и наездница она очень умелая. Разве при таких условиях нельзя добраться до гирейских татар? У нас будет отряд вооруженных людей и не будет никаких товаров, которые можно было бы разграбить.

— Да, при таких условиях это возможно. Если, конечно, Тимур-хан не полезет в бой, в то время когда вы туда отправитесь, — заметил наместник. — Но, выслушав ваше предложение, я вот что придумал.

— Я слушаю вас, Арслан-бей, — сказал Мурроу.

— Каждую неделю я посылаю отряд из шести человек в лагерь гирейских татар, которые летом переезжают с места на место три раза. Я всегда знаю, где они находятся. Пока Великий хан в отъезде, мы с ним решаем дела таким способом, через моих гонцов. Я сообщаю ему все, о чем он должен знать, а он может связываться со мной. Тимур-хан никогда не нападает на моих людей, потому что они не везут с собой ничего ценного для него. Даже те сведения, которые они должны передавать Великому хану, легко можно было бы получить в другом месте, если бы они понадобились Тимур-хану. Мои гонцы отправляются завтра. Что, если вы, ваша кузина или еще кто-нибудь замените трех моих людей и поедете с остальными? Я могу предложить вам только три места. Вы доберетесь до Великого хана быстро и благополучно.

Мурроу минуту подумал, потом сказал:

— Арслан-бей, а если станет известно, что трое ваших людей заменены на трех чужестранцев?

— Нет, никто не узнает, — ответил наместник. — Мои люди должны явиться ко мне перед отъездом. Вас и ваших людей тайно приведут во дворец. Вы замените трех людей, которых втайне будут держать во дворце все время, пока вы будете решать ваше дело с Борте Хатун и пока не вернетесь обратно.

Мой личный раб, который нем, позаботится об удобствах для оставшихся здесь людей. Он не может ничего сказать, даже если захочет. Начальнику отряда будет приказано сразу перед отъездом в степь взять двух самых надежных людей. Времени, чтобы слухи просочились в город, не будет. Я дам вам и вашим людям подходящую одежду.

— Султан не зря доверяет вам, Арслан-бей. Вы исключительно умный человек, — заметил Мурроу. — Пусть будет по-вашему. Я искренне благодарю вас за помощь. Научите, как пройти во дворец, и мы будем здесь в назначенный час.

Наместник улыбнулся, польщенный, а потом сказал:

— Дайте мне день на приготовления. Однако вы должны сказать, какого роста ваша кузина, полная она или худая, чтобы я мог подобрать для нее подходящий костюм. — Его тон показывал, что он не слишком высокого мнения о женщине, которая может позволить себе переодеться мужчиной, не говоря уже о том, что она ездит верхом. — Кто еще поедет с вами? Кто он?

— Я выберу одного из своих людей, когда вернусь на корабль, — ответил Мурроу — У меня есть двое, но я еще не знаю, кого из них выбрать. Однако они оба крупные мужчины. Что касается моей кузины, то она высокая для женщины, примерно вашего роста, и, должен вам сказать, изящна.

— Ждите завтра моего слугу. Он принесет все, что вам необходимо, и записку от меня, в которой будет сказано, как вам пройти во дворец.

Мужчины распрощались. Мурроу вернулся на корабль и рассказал о результатах встречи. Валентина была довольна, но ни Патрик, ни граф довольными не выглядели.

— Кто из нас поедет? — потребовал лорд Кемп.

— Вы оба, конечно, хотите ехать, — заметил Мурроу.

— Да! — хором ответили они.

— Я, несомненно, должен ехать, — сказал Мурроу, — и поэтому мне нужно, чтобы один из вас остался здесь командовать «Архангелом». Кому из вас по душе эта работа?

Они сердито уставились на Мурроу. Он засмеялся.

— Понимаю, что никому. Вам придется бросить кости. Выигрывает большее число.

— Почему бы просто не выбрать одного из них? — спросила Валентина.

— Потому что, — ответил Мурроу, — если я выберу Патрика, Том подумает, что я делаю это из-за того, что он мой брат. Если я выберу Тома, Патрик подумает, что я обращаюсь с ним, как с «маленьким братцем», а не как с мужчиной. Если мы предоставим это дело случаю, кому-то из твоих нетерпеливых поклонников придется винить только судьбу.

Валентина улыбнулась. Ее кузен поступал мудро.

— Неси кости! — приказал Патрик Джефу, и паренек мгновенно выполнил приказание.

— Дай их мне, — сказала Валентина. Взяв кубики из слоновой кости, она спрятала их за спину, перекладывая из руки в руку, пока не уверилась, что никто из мужчин не знает, в какой они руке. Держа перед собой плотно сжатые кулаки, она сказала:

— Выбирайте.

— Правая, — сказал граф. Валентина разжала кулаки и показала кости, лежащие в левой руке.

— Ты бросаешь первым, — сказала она чрезвычайно довольному, ухмыляющемуся Патрику.

Он выбросил тройку и яростно сверкнул глазами. Граф и не скрывал свою радость, когда взялся за кости, но его ликование было недолгим. Он выбросил двойку.

Мурроу не дал своему брату порадоваться, как не дал времени графу высказывать свои сожаления.

— Все решено, — резко сказал он. — Том, я знаю, что у вас есть некоторый морской опыт, вы же в молодости плавали с каперами ее величества. У вас, конечно, есть опыт военных походов с Эссексом в Кадис и в Ирландию. Я буду спокоен за «Архангела», зная, что он в ваших руках.

— Не следует ли Валентине остаться здесь, ведь Тимур-хан где-то неподалеку? — с надеждой спросил граф.

— Валентина переоденется в мужское платье, — посмеиваясь, сказал Мурроу. — Арслан-бей уверил меня, что это безопасно.

— Валентина переоденется? Это невозможно, — сказал граф. — Она самая совершенная женщина, которую я знал. Вы можете спрятать ее волосы, одеть ее в штаны, но как, черт побери, вы собираетесь изменить ее внешность… ну… ее… грудь, черт возьми! Ее грудь, несомненно, выдаст ее, Мурроу.

— Существуют способы. Том, — хмыкнул Мурроу, — скрыть даже такие щедрые прелести, какими обладает моя кузина. Подождите и увидите.

Хотя лорд Бурк ничего не говорил, вид у него был таким же скептическим, как и у графа. Его беспокоило, что Валентина могла подвергнуться опасности, возможно даже смертельной.

— Как долго вас не будет, божественная? — спросил ее Том Эшберн тем же вечером, когда они прогуливались по палубе. — Я считаю, что судьба — коварная дрянь, если подарила Патрику такой удачный бросок кости! — Он обнял ее за талию.

— Может быть, дней десять или больше, — сказала Валентина, — Мурроу говорил мне, что от Каффы до места лагеря татар несколько дней пути. — Она убрала его руку, потому что ей не хотелось отвлекаться на любовные забавы.

— Черт возьми. Вал, я не увижу вас добрых две недели! Неужели вы не позволите понастойчивей поухаживать за вами сегодня вечером?

Она холодно посмотрела на него, и он сказал:

— Вы хоть поцелуете меня на прощание? Валентина тихо засмеялась.

— Ваша целеустремленность делает вам честь, милорд. Очень хорошо. Один поцелуй, но не больше. Я не хочу, чтобы страсть дурманила меня, сейчас мне нельзя терять голову.

— Вы так разумны, божественная, и тем не менее я знал вас иной, — уколол он ее.

— Разумность — это то, что я впитала с молоком матери, и, если у меня есть сомнение в том, кто мой отец, сомнений в том, кто моя мать, у меня нет, — парировала она в ответ. Потом с легкой улыбкой подставила ему свое лицо, и он поцеловал ее.

Это был нежный поцелуй, потому что его уже предостерегли и ему не хотелось оказаться в немилости.

— Вы становитесь безжалостной женщиной, — пожаловался он, неохотно отрываясь от нее.

— Только разумной, милорд. Я должна быть такой, и вы должны быть таким же. Я не приглашала ни вас, ни Патрика в это путешествие. Том. Каждый из вас пригласил себя сам. Я не буду удовлетворена, до тех пор пока не разгадаю эту загадку.

— Я не представляю, как вы можете разгадать ее, Валентина, — ответил он. — Если вы не являетесь точной копией либо принца, либо покойного султана, я не знаю, как вы сможете с уверенностью знать, кто из них ваш отец. Я считаю, что ваша семья поступила безрассудно, разрешив вам отправиться в это путешествие!

— Милорд, совершенно ясно, что вы вообще не понимаете меня, — сказала Валентина, — поэтому я желаю вам спокойной ночи.

Она ушла, а он остался у поручней, глядя в небо, усыпанное яркими звездами. Он любил ее. Он не понимал, почему лорд и леди Блисс не могли просто согласиться и принять его или лорда Бурка в качестве зятя и заставить Валентину идти к алтарю, когда срок ее траура истек. Сейчас она могла бы быть замужем и готовиться стать матерью, а не путешествовать по свету, безнадежно пытаясь отыскать ответ на вопрос, на который, вероятно, не сможет ответить никогда. Он любил, обожал ее, и правда, связанная с личностью ее отца, ничего не значила для него. Он хотел, чтобы она стала его женой, и тем не менее совершенно не понимал ее.

Поздно ночью, пока граф Кемп беспокойно метался в постели, четыре закутанные в плащи фигуры покинули корабль и растворились в темноте города. В полном молчании они двигались по пустынным улицам, пока, наконец, человек, ведущий их, не подвел их к стене с маленькой запертой дверцей, которую он отпер и снова запер за ними. Они спустились вниз по ступенькам в ярко освещенный туннель.

— Мой друг! — приветствовал наместник Мурроу, когда они вышли из туннеля в небольшую комнату без окон.

Двое мужчин пожали друг другу руки, потом Мурроу сказал:

— Господин наместник, позвольте представить вам моего младшего брата, лорда Патрика Бурка, и мою кузину, леди Валентину Бэрроуз. Вы можете обратиться прямо к моей кузине, господин наместник, потому что она понимает ваш язык.

Наместник и лорд Бурк пожали друг другу руки, а потом Арслан-бей приветствовал Валентину.

— Если вы так красивы в мужском платье, госпожа, мне остается только представить, какой же прекрасной женщиной вы должны быть. Я не знаю, разрешать ли вам отправиться в путешествие, которое вы собираетесь совершить. Так ли уж необходимо вам говорить с Борте Хатун сейчас? Не можете ли вы подождать осени, когда она вернется в Каффу?

Валентина улыбнулась наместнику, и тот внезапно понял, что она и в самом деле красавица.

— Вы очень добры, господин, беспокоясь о моей безопасности, но я должна как можно скорее найти Борте Хатун. К концу мая я должна быть в Стамбуле, чтобы встретиться с матерью султана. Мне сказали, что эту даму обижать нельзя. Я уверена, что доберусь благополучно с моими кузенами и вашими людьми.

Арслан-бей грустно покачал головой.

— Бесполезно спорить с решительной женщиной, и мне надо было бы помнить об этом. У меня три жены и семь дочерей, и каждая из них упряма. Поезжайте, если вам нужно, и да будет Аллах с вами, потому что вам действительно понадобится его защита, если вы попадетесь на глаза Тимур-хану. — Наместник снова повернулся к Мурроу. — Она и вправду высока для женщины. Но, может быть, ее рост поможет ей. Если бы я не знал, кто она, я бы наверняка принял ее за красивого молодого человека. Однако, если позволите, еще одна деталь. — Он сделал знак слуге, который вышел вперед с небольшим подносом.

— Думаю, что если бы вы надели это, госпожа, ваш маскарад был бы более совершенным. Этот старик поможет вам приклеить их, покажет, как это делать, и даст вам горшочек с клеем, который вы будете носить с собой и ежедневно приклеивать ваши усы.

Немой раб подвел Валентину к зеркалу, потом осторожно показал ей, как приклеить усы над верхней губой. Усы были небольшими, темными, с торчащими концами. Превращение было чудесным. Красивый молодой человек исчез', а Валентина превратилась в очень красивого мужчину. Даже она была поражена, глядя широко раскрытыми глазами на свое отражение в зеркале.

— Я не похожа ни на одного из своих братьев. — ответила она.

— Ни у кого из твоих братьев нет усов, — заметил Патрик и увернулся от дружеского удара, который она целила в него.

Наместник улыбнулся им. Он приободрился, когда увидел, что отношения леди Бэрроуз с ее спутниками непринужденные. Она вела себя не так, как любая знакомая ему женщина или женщина, которую должен был бы знать Тимур-хан. В ней не было кротости или беспомощности, которые могли бы вызвать подозрения Тимур-хана.

— Я не думаю, — отважился спросить он, — что вы знакомы с каким-либо оружием, госпожа?

Это был, конечно, нелепый вопрос, но наместник задал его из любопытства.

— Я владею и шпагой и кинжалом, — ответила она. — Мой отец считал, что женщина не должна быть беззащитной.

— Поразительно! — слово вырвалось у Арслан-бея раньше, чем он понял это.

Валентина засмеялась.

— Разница в наших культурах, в самом деле, поразительна, господин, как для меня, так и для вас, — сказала она. — Но, несмотря на наши различия, земля продолжает вращаться в небесах, как это было с начала мироздания. Я думаю, что Всевышний, которому мы все поклоняемся и которого вы называете Аллахом, евреи — Яхве, а мы, христиане, — Богом, должно быть, обладает богатым чувством юмора.

Наместник сначала хихикнул, а потом громко захохотал.

Наконец он сказал:

— Мудрость в столь молодом возрасте, госпожа, — это большой дар. Я могу только позавидовать мужчине, за которого вы когда-нибудь выйдете замуж.

Был вызван Али-паша, офицер наместника, и тот представил его своим английским гостям.

— Это мой старый друг, капитан О'Флахерти, его брат, лорд Бурк, и их кузина, несравненная леди Бэрроуз. Они поедут с тобой, как я уже говорил, в лагерь гирейских татар, а потом вернутся с тобой же в Каффу.

Али-паша приветствовал мужчин и поклонился им, в его карих глазах мелькнул огонек при виде Валентины с приклеенными усами.

— Эта дама, — продолжал наместник, — пользуется большой благосклонностью матери султана. Ты должен защищать ее жизнь любой ценой.

— Да будет на то воля Аллаха, господин, — ответил Али-паша, ударяя себя в грудь кулаком и кланяясь своему хозяину.

Стоя во внутреннем дворе, наместник смотрел, как они уезжают, — шесть человек, одинаково одетых в темно-синие мешковатые шаровары, белые рубашки с длинными рукавами, темно-синие шелковые жилеты, расшитые красными и серебряными нитями, в длинные темные накидки, закрывавшие бока лошадей, черные высокие ботинки и небольшие тюрбаны. Они выехали рысью, ничем не отличаясь от любой другой группы гонцов, отъезжающей из дворца. Часовые на стенах дворца даже не удосужились посмотреть на них. Арслан-бей с облегчением вздохнул.

Они ехали из города к северо-западу, Али-паша впереди, Мурроу с ним, Валентина и Патрик ехали посередине, тыл прикрывали двое людей Али-паши. На юго-востоке виднелись несколько параллельных горных цепей. Они уезжали от гор, направляясь к плоским степным равнинам.

Побережье Крыма было землей красивой и плодородной. Дорога вилась мимо цветущих вишневых, персиковых, абрикосовых, яблоневых и грушевых садов. Они ехали мимо полей пшеницы и ячменя, молодые всходы которых яркими зелеными пятнами выделялись на окружающем ландшафте. Виноградники только начали проявлять признаки жизни. На лугах под весенним солнцем пасся скот и весело играли ягнята вокруг своих более спокойных матерей. Англичане получили бы большое удовольствие от этой картины, если бы они ехали помедленней. Однако им приходилось ехать быстро. Они были еженедельными гонцами к Великому хану и ехали, как обычно, остро ощущая важность своей задачи.

Перед заходом солнца они остановились в небольшом караван-сарае. Благодаря счастливому случаю они были единственными гостями хозяина. Еще раньше Мурроу деликатно объяснил своей кузине, что мужчина-мусульманин садится на корточки, когда облегчается, застенчиво поворачиваясь спиной к другим, занятым тем же делом. Присев в углу, пока оба кузена загораживали ее, она выполнила естественную потребность организма. Пока она делала это, ей хотелось оказаться где угодно, кроме того места, где она находилась сейчас. Мурроу был очень мрачен, глаза его тщательно избегали ее, пока он занимался своим собственным делом, но несносный Патрик поймал ее взгляд и ухмыльнулся, когда увидел ее красное от смущения лицо.

На ужин была подана густая, приправленная специями баранья похлебка с луком и большими кусками нежного мяса. Ни вилок, ни ложек не было. Ели тремя пальцами левой руки, погружая их в общий котел с горячим варевом, или зачерпывали жидкость, пользуясь ломтями плоской лепешки. Они утолили жажду водой из близлежащего ручья, потому что хозяин караван-сарая был благочестивым мусульманином и вина не подавал.

Спали они на полу перед очагом, завернувшись в плащи. Перед рассветом они встали и поели густой пшеничной каши, подслащенной медом. На рассвете остановились, чтобы сотворить молитвы. Разостлали коврики, притороченные к седлам, встали на колени и обратили лица в сторону святого города Мекки. Любой внимательный глаз, наблюдавший за гонцами наместника, не заметил бы ничего необычного.

В полдень они остановились, чтобы дать лошадям отдохнуть, сами сначала справили естественную нужду, а потом съели по куску хлеба с козьим сыром. Они подъезжали к степям.

Перед ними простиралась бесконечная гигантская равнина, покрытая пушком свежей весенней травы. Северный студеный ветер пронизывал до костей, несмотря на яркое весеннее солнце. Они снова сели на лошадей и ехали по гигантскому открытому пространству ровным аллюром, до тех пор пока великолепный закат не превратился в расплывчатое ярко-красное пятно на фоне ночного неба. Здесь уже не было никаких караван-сараев, и, когда, наконец, они остановились под прикрытием нескольких одиноко стоящих скал, путники разложили огонь, наполнили небольшой котелок водой из своих бурдюков и бросили в него несколько горстей сухих зерен, сварили пшеничную кашу, очень похожую на ту, которую они ели утром. У них не было меда, чтобы подсластить ее, но щепотка соли сделала вязкое варево более съедобным.

— Сколько еще ехать до гирейских татар? — спросила Валентина Али-пашу.

— Может быть, приедем завтра вечером, госпожа, а может быть, послезавтра рано утром. Все зависит от того, как быстро мы поедем завтра.

— Ночь лунная, — ответила она. — Разве мы не могли бы проехать еще несколько часов?

— Меня восхищает ваша храбрость, госпожа, — сказал Али-паша, — но здесь в степи отряд, едущий ночью, обычно является отрядом грабителей. Они могут подвергнуться нападению других, которые в темноте не смогут отличить врага от союзника. Однако, если вы очень хотите доехать поскорее, тогда вы не будете возражать, если мы выедем за час или два до рассвета.

— Да, давайте, потому что я в самом деле очень хочу скорее добраться до гирейских татар, — сказала она. Патрик и Мурроу тоже согласились с этим.

Они проспали ночь возле костра, огонь в котором поддерживался, чтобы отпугивать диких животных. Каждый из пяти мужчин по очереди бодрствовал по два часа, чтобы все могли хорошо выспаться. Задолго до рассвета, еще даже до захода луны, они снова пустились в путь, подкрепившись холодными кусками каши и горячим чаем, подслащенным маленьким кусочком сахара, который они пили из общей чашки.

Рассвет был хмурым. К полудню начался проливной дождь, смешанный с сильным, мокрым снегом. Дрожа от холода, Валентина завернулась в свой плащ, как и ее молчаливые, продрогшие до костей спутники. Ледяная сырость проникала через их одежды. Не помогло и то, что Валентина не думала ни о чем, кроме большой лохани горячей, ароматной воды.

Мурроу на минуту отстал и, подъехав к ней, сказал:

— Али-паша говорит, что, если тебе надо остановиться, мы остановимся, но если мы хотим доехать до гирейских татар к вечеру, нам надо торопиться. К сожалению, дождь замедляет наше продвижение.

— Я хочу добраться туда, — сказала она, — эта погода может не измениться до ночи, и мне совсем не хочется спать под дождем.

Мурроу кивнул и пришпорил лошадь, чтобы присоединиться к Али-паше.

— Как всегда, практична, — сказал Патрик. — С этим я не спорю!

Она засмеялась:

— Какую историю нам предстоит рассказать королеве, Патрик! Интересно, как она?

— Скучаешь по двору? — спросил он.

— Нет, скучаю по королеве, — ответила она. — Двор — грустное место.

— Он перестанет быть таким, когда его унаследует Яков Стюарт.

— Может быть, но тогда туда придут незнакомые люди. Те, которые придут после смерти королевы, будут совсем другими людьми. Все будет не так, как в прежние дни.

— Голубка, что ты знаешь о прежних днях? Мы жили не в золотом веке.

— Я знаю, но наши семьи жили. Мы выросли, слушая эти рассказы, и кажется, мы были частью этой жизни. Даже ты ребенком служил пажом в доме графа и графини Линкольн в то время, когда граф пользовался большой благосклонностью королевы.

— Тем не менее меня, как и моих братьев, не интересует эта жизнь, — признался он. — Я не создан для политики. У меня не хватает терпения на тех, кто скрывает правду или стремится к большой власти. Возможно, я просто многое видел в этой жизни.

Дальше они ехали молча, съежившись под капюшонами своих плащей, пытаясь спрятаться от сильного сырого ветра.

Когда голод дал о себе знать, они пожевали оставшиеся в их сумках лепешки.

На закате (хотя солнца не было видно) они заметили впереди себя очертания трех сооружений. Мурроу сделал знак Валентине подъехать к Али-паше.

— Татары, — сказал Али-паша, — каждый год уводят с собой на пастбища в степи стада овец и коз, но, поскольку пастбища ограниченны, они не скапливаются в одном месте. Чаше одна или две семьи устраивают совместный лагерь. В нескольких милях от них можно встретить другую небольшую группу. Так будет до тех пор, пока мы не доберемся до лучшего пастбища в этом месте, где стоит лагерь Великого хана и его ближайшая семья. Даже им приходится перемещаться с места на место в течение лета, а каждое перемещение всегда означает потерю некоторой части скота.

— Значит, мы приближаемся к цели, Али-паша?

— Еще десять-двенадцать миль, госпожа, самое большее — несколько часов пути. Позвольте мне заметить, госпожа, вы храбрая и сильная женщина.

— Спасибо, Али-паша, — ответила Валентина.

— Госпожа?

— Да, капитан?

— Все ли женщины вашего роду и племени ездят верхом?

— Нет, нет, Али-паша. Но некоторые ездят.

— Такие сильные женщины рожают сильных сыновей, — решил он. — Думаю, что мне не понравилось бы, если бы ваша страна и моя воевали друг с другом!

— Тогда давайте поблагодарим Аллаха за то, что тот позаботился о мире между нами, Али-паша.

— Я почту за честь, если вы проедете со мной остальную часть пути, госпожа. — скромно сказал он.

— Я польщена, что вы просите об этом меня, простую женщину, — ответила Валентина с большим тактом.

— Вы начинаете говорить как турчанка, — сказал он, усмехаясь.

Его слова порадовали ее.

Валентина училась турецкому у Мурроу во время их путешествия, и это было нелегко. В Стамбуле она с удивлением обнаружила, что понимает разговоры носильщиков на пристани. Прислушиваясь к уличным разговорам, пока они ехали к Кира и обратно, она с радостью отметила, что понимает почти все. Мурроу доказал, что он хороший учитель.

После того как они покинули «Архангел», они говорили только по-турецки, потому что не хотели привлекать к себе внимание своим английским. Кроме того, была важна практика. Валентина отметила про себя, что ей повезло: способность к изучению языков не миновала их семью. Патрик и Мурроу знали несколько языков благодаря международным делам их матери.

Они доехали до нескольких невысоких строений, и немедленно появился человек, чтобы приветствовать их. При виде Али-паши татарин расплылся в улыбке.

— Ты выбрал плохой день для поисков Великого хана, Али-паша. Ты и твои люди выглядят такими же грязными, как мокрые воробьи. Входите! Входите! Горячий чай и добрый огонь согреют вас. Моя семья и я счастливы принять вас.

— Мы благодарим тебя, Ибак. Дождь задержал нас, и мы должны продолжить наш путь, чтобы к вечеру добраться до Великого хана. Как далеко отсюда до него?

— Восемь миль, капитан, не больше.

— Передай поклон своей семье от нас, Ибак. Мы ценим твое гостеприимство. Было бы хорошо, если бы мы могли принять его!

— Пусть сегодня какая-нибудь красивая девушка захочет согреть твою спину, Али-паша! — сказал татарин, посмеиваясь.

Они поехали дальше. Дождь усилился, промочив насквозь их шерстяные плащи, которые теперь стали тяжелыми от воды.

— Ибак, должно быть, передвинул свои юрты за эту неделю, — сказал Али-паша. — Я рад, что мы ближе к Великому хану, чем я думал. Нам повезет, если мы не подхватим лихорадку от этой погоды.

— Что такое юрты? — спросила Валентина.

— Это сооружения, мимо которых мы сейчас проезжали. Это шатры, в которых живут степные люди. У юрт есть рама из изогнутых ивовых прутьев и молодых деревьев. Каркас покрывается слоями войлока, который в теплую погоду скатывается, чтобы пропускать в юрту воздух. Внутри юрты летом рама покрывается камышовыми циновками. В холодную погоду добавляются слои войлока. Юрту можно собрать и разобрать за час или меньше. Они на удивление крепкие, и их никогда не сдувает во время бури. Корпус хорошей юрты может прослужить лет сорок или больше.

— Я видела деревянную дверь, — сказала Валентина.

— Да, — капитан усмехнулся, — Ибак очень гордится этой дверью, потому что она показывает, какой он важный человек. Деревянная дверь в юрте — новая вещь. С самого начала все двери в юртах делались из войлока. На дверях татары делают вышивку черным войлоком на белом. Многие по-прежнему поступают так, потому что они ценят обычай больше нововведения.

— Что внутри юрты, Али-паша?

— Там очень удобно, госпожа. Напротив двери в дальней стороне юрты находится семейный алтарь. В середине расположен очаг, отчего в юрте всегда замечательно тепло. Мужская половина со всеми принадлежностями находится слева, женская половина — справа. Есть место для гостей, детей, слуг и почетное место. Нас пригласят и хорошо покормят, уверяю вас!

— Надеюсь на это! — пылко сказала Валентина. Она не помнила, чтобы когда-нибудь ей было так холодно и мокро.

Что случилось с весной?

Дождь на время прекратился, и они двинулись вперед легким галопом, используя временную передышку. Наконец, прямо перед собой они увидели лагерь, в котором было шесть или более юрт. Дождь припустил с новой силой.

— Разве они не ставят часовых? — удивилась Валентина.

— Татары знают о нашем приближении, вы просто не видите их людей. Они, однако, видят нас, — последовал ответ.

Последнюю милю они проскакали под проливным дождем. Валентина чувствовала себя ужасно. Хотя она и раньше дрожала под промокшим плащом, сейчас неожиданно почувствовала лихорадочный озноб. Следуя за Али-пашой, они проехали прямо к юрте Великого хана, которая стояла точно в центре лагеря. Но, даже если бы она не стояла в центре, они бы безошибочно нашли ее, потому что юрта была не менее тридцати футов в диаметре и имела затейливо украшенную дверь на медных, а не на веревочных петлях, как в остальных юртах.

Дверь распахнулась, появились слуги и приняли потных, разгоряченных коней. Сойдя с лошади, Валентина почувствовала, что ноги у нее подкашиваются, и испуганно вскрикнула. Ее быстро подобрал Али-паша и отнес в юрту. Но, очутившись внутри, он растерялся, потому что не знал, нести ли ее на женскую половину юрты или на мужскую.

Подошли два человека. Один из них был высокий мужчина со светло-каштановыми волосами и карими глазами. Второй была маленькая изящная женщина с седыми волосами, собранными в высокую прическу, от которой она казалась выше ростом. В ее голубых глазах светился интерес, когда она быстро осматривала ношу капитана.

— Положи его здесь, Али-паша, — сказал мужчина. — Он ранен? Надеемся, что ты не встретился с Тимур-ханом.

— Нет, сынок. Капитан отнесет женщину ко мне, — раздался приятный, но твердый голос.

— Женщину, мать?

— Женщину, сынок. Где твои глаза? — Она тихо засмеялась. — Ведь я права, не так ли, Али-паша?

— Да, Борте Хатун, вы в самом деле правы, — сказал капитан и осторожно поставил Валентину на ноги, которые, казалось, окрепли, с тех пор как с нее сняли промокший плащ.

Валентина стащила маленький тюрбан и, вытащив несколько черепаховых гребней, свободно распустила свою длинную косу.

— Клянусь Аллахом! Это женщина! Что за проделки, Али-паша? Почему женщина одета мужчиной? Почему ты привез ее сюда? Кто она?

— Столько вопросов, Давлет. — Борте Хатун засмеялась. — Наши гости замерзли и промокли, сынок. Лучше сначала предложи им поесть и согреться у нашего очага. Я уверена, что эта женщина не угроза татарскому народу, что бы ни привело ее сюда.

Борте Хатун снова повернулась к капитану.

— А кто эти два чужестранца, они не турки, Али-паша? Они скорее похожи на европейских путешественников, а не на оттоманских посланцев.

— Позвольте им самим представиться. Борте Хатун, — капитан посмотрел на Мурроу.

— Я капитан Мурроу О'Флахерти, госпожа, член торговой компании О'Малли — Смолл. Несколько месяцев назад я отплыл из Лондона. Это мой младший брат Патрик, лорд Вурк. Дама, которая сопровождает нас, леди Валентина Бэрроуз, наша кузина. Она приехала, чтобы встретиться с вами, госпожа, но это объяснит она сама, а не я.

Борте Хатун кивнула, все понимая.

— Тогда, — сказала она, — мы подождем.

Для гостей закололи и зажарили молодого барашка и наконец обитатели юрты Великого хана и гости устроились на ночлег, уютно завернувшись в одеяла и улегшись вокруг очага.

Борте Хатун приказала служанкам перенести спящую чужестранку в отдельное место и снять с нее одежду. Они обтерли ее теплой душистой водой, накинули на нее шелковый халат и уложили в постель. Валентина ни разу не проснулась во время этих действий. Несмотря на усилившуюся бурю, которая свирепо завывала над юртой, она крепко спала в нише за занавеской, где воздух согревала небольшая жаровня с углями.

Проснувшись утром, она обнаружила, что рядом с ней сидит Патрик. Вид у него был довольно измученный.

— Где мы? — сонно спросила она.

— В юрте Великого хана, Вал. Как ты себя чувствуешь?

— Ах, да, вспомнила! Я довольно эффектно появилась в лагере гирейских татар, не правда ли, Патрик? — ее глаза оживились, и она хрипло хихикнула.

— Да, так и было, но как ты себя чувствуешь? Мне не положено быть здесь, на женской половине юрты. Вал, и, если бы не любезность Борте Хатун, меня бы здесь не было.

— Мне лучше, Патрик, — сказала она. — Я просто устала, промокла и ужасно замерзла. Чем больше я промокала, тем больше думала о горячей ванне.

Он улыбнулся.

— Я беспокоился, Вал.

Она потянулась и погладила его большую руку.

— Знаю, — сказала она, — но сейчас уже беспокоиться не о чем. По крайней мере одна моя половина относится к закаленной английской семье, любовь моя.

Любовь моя! Она сказала «любовь моя». Поняла ли она это? Что она имела в виду? Или это получилось случайно? Он не осмелился спросить, потому что знал, как она ненавидит, когда на нее давят.

— Патрик?

Он встрепенулся.

— Да, голубка?

— Как ты думаешь, когда Борте Хатун согласится встретиться со мной? Ты рассказал ей, почему я здесь?

— Мурроу сказал ей вчера вечером, что ты об этом расскажешь сама. Вал. Они согласились подождать.

Можешь ты ходить, голубка? Возле очага есть горячий чай, та пшеничная каша, к которой мы привыкли, хлеб и козий сыр.

— Я умираю от голода! — воскликнула она и встала на ноги. — Что на мне надето? Кто взял мою одежду?

— Служанки Борте Хатун раздели тебя вчера вечером. Они вымыли тебя, но тебя это даже не разбудило, — поддразнил ее он. — Ты только храпела. Вал!

— Я не храплю! — возразила она.

Он засмеялся. Взяв ее за руку, он провел ее в центральную часть юрты, где уже завтракали остальные. Все взгляды устремились к ней, и все с тревогой стали спрашивать о ее здоровье. Она успокоила их, сказав, что с ней все в порядке, что она хорошо выспалась. Она призналась, что голодна. Ей быстро наполнили миску кусками оставшейся баранины, хлебом, сыром, дали миску с кашей, от которой шел пар, и маленький кусочек медовых сот. Ее хозяева восхищенно смотрели, как Вал поедала все предложенное ей.

— Женщина, которая получает удовольствие от еды, — честная женщина, — сказал Великий хан. — Женщина, которая может доехать за три дня от Каффы и уцелеть, — сильная женщина. Я мог бы взять еще одну жену, сильная женщина рожает сильных сыновей. — Давлет-хан смотрел на свою прекрасную гостью с явным восхищением и нескрываемым интересом. Вчера вечером он не смог ее рассмотреть, но сейчас, увидев ее длинные темные волосы, распущенные по плечам, и ее женские формы, он должен был признать, что она одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо видел.

Когда слова Великого хана неожиданно дошли до нее, она поперхнулась горячим чаем.

— Моя кузина уже обещана моему брату, господин хан, — быстро сказал Мурроу. — Они не поженились до сих пор только потому, что ждали конца траура по ее первому мужу. Однако ваше предложение — великая честь для нас.

Великий хан улыбнулся, огорченный, тем не менее сохранивший радушие.

— Конечно, такая красавица, как ваша кузина, должна быть кому-то уже обещана. Тем не менее спросить ведь можно? — Он вздохнул.

— Дождь прекратился? — спросила Валентина, не придумав ничего другого.

— Между первым лучом света и рассветом, — ответил Великий хан. — Прекрасный день для охоты. Господа присоединятся к нам?

Братья посмотрели на Валентину.

— Идите, — сказала она. — Я должна поговорить с Борте Хатун.

Великий хан, Мурроу, Патрик и Али-паша поднялись на ноги. Вынув оружие из оружейного ящика, мужчины взяли свои плащи и вышли из юрты. Слуги убрали остатки завтрака, оставив двух женщин за чаем. Потом учтиво удалились.

— Вижу, что вы хорошо отдохнули, — обратилась мать Великого хана к Валентине. — Вы в самом деле сильная девушка, потому что вы не подхватили лихорадку, чего я опасалась. Ваша одежда промокла насквозь. Ваше мужское платье будет возвращено вам перед вашим возвращением в Каффу. Пока, я думаю, вы не будете против, если поносите одежду моего народа.

— Вашего народа? Но ведь вы француженка, мадам, — сказала Валентина.

Борте Хатун казалась удивленной.

— А откуда, душа моя, вы узнали об этом? Все произошло так давно, что я почти забыла о своем французском происхождении. Прошло шестьдесят лет с тех пор, как я в последний раз видела Францию. Все это время я жила как татарка.

— Моя мать сказала мне, что вы француженка, мадам.

— В самом деле, дитя. — Борте Хатун подняла тонкую бровь. — А как же ваша мать-англичанка, которую я не знаю, узнала о моем происхождении? Кто я такая, чтобы обо мне знала иностранка?

— Это длинная история, мадам, но я постараюсь рассказать ее и буду по возможности немногословной… если вы позволите, — сказала Валентина.

— Говорите, дитя мое! Я люблю послушать интересный рассказ, а вы разожгли мой интерес своим появлением и таинственным видом, — ответила Борте Хатун, поблескивая голубыми глазами.

— Моя мать — англичанка, — начала Валентина, — много лет назад была силой увезена с родины и привезена в Алжир. Там алжирский дей объявил ее своей частью добычи, привезенной берберийскими пиратами, которые ее украли. Дей послал мою мать султану Мюраду как часть своей ежегодной дани. В тот же день, когда мать попала в гарем, она была выбрана матерью султана госпожой Hyp У Бану в качестве подарка султана вновь прибывшему послу Крымского ханства, принцу Явид-хану.

Борте Хатун ахнула и закрыла рот рукой. Неожиданно, всего на мгновенье стало ясно, что ей семьдесят пять лет. Мать Великого хана так же быстро оправилась от своего изумления. Глубоко вздохнув, она приказала Валентине продолжать. Краска медленно вернулась к ее лицу, и она сидела совершенно неподвижно, не сводя голубых глаз с лица гостьи.

— Конечно, мою мать ужасало случившееся с ней. Она тосковала по Англии, тосковала по мужу. Мать султана и его любимая жена сумели убедить ее, что она никогда не увидит снова ни родины, ни своего мужа и что она должна покориться своей судьбе. Они настаивали на том, что она должна начать новую жизнь с принцем, которому была подарена. Ей дали новое имя Марджалла.

Принц Явид-хан с благодарностью принял дар султана, но, хотя он был добр к моей матери, он казался сдержанным человеком. Моя мать вскоре узнала, что принц недавно перенес трагическую гибель своих жен и детей от рук своего безумного от ревности брата-близнеца, человека, так же не похожего на Явид-хана, как день не похож на ночь. То, что Явид-хан тоже пережил ужасную утрату, заставило мою мать потянуться к нему. Они полюбили друг друга, и принц сделал мою мать своей новой женой, освободив ее из рабства, когда они поженились.

Валентина остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание. Она хотела задать свой вопрос сейчас же, но понимала, что сначала необходимо рассказать всю историю целиком.

Она удивилась, когда увидела, что глаза Борте Хатун полны слез.

— Вы хорошо себя чувствуете, мадам? Может быть, мне помолчать? — спросила она старую женщину.

— Нет, дитя, сейчас мне нужно знать все, — последовал ответ.

Валентина отхлебнула чаю, потом продолжила:

— Той осенью моя мать задумала создать тюльпановый сад в их маленьком дворце, который назывался Драгоценный дворец. В тот год было много португальских рабов, ведь турки одержали крупную победу над португальцами при Алказарквивире. У матери они работали садовниками.

Она сама много времени проводила в саду, — мы, англичане, любим землю. Когда пришла весна и сады расцвели, моя мать решила пригласить женщину, подарившую ей луковицы, посмотреть па это великолепие. С разрешения своего мужа, однажды утром она рано встала и уехала в город па каике, чтобы привезти с собой гостью. Когда они вернулись, почти рассвело, а подъехав ближе к дворцу принца, они увидели, что тот объят пламенем.

Моя мать приказала рабам идти к берегу, но ее более пожилая гостья мудро посоветовала им возвращаться в город и поискать помощи. Она сказала, что две женщины ничего не смогут сделать.

Узнав, что происходит, султан послал отряд своих янычар во дворец принца. Его мать и любимая жена заботились о моей матери, которая была потрясена случившимся. Позже моей матери сказали, что принц Явид-хан убит. Янычары, которые преследовали нападавших, сказали, что убили всех, но сейчас я знаю, что это было не так, потому что Тимур-хан жив.

Моя мать сильно горевала по Явид-хану. Овдовев, она решила вернуться в Англию к своему первому мужу и надеялась, что он примет ее. В конце концов, она была свободной женщиной. Однако султан увлекся моей матерью и вел с ней двойную игру. Он заявил, что она не свободная женщина, а по-прежнему рабыня. Поскольку сначала она была его рабыней, он потребовал ее для себя. Мать отчаянно спорила, но султан Мюрад издевался над ней, требуя, чтобы она показала ему бумаги о выкупе, которые она, конечно, не могла предъявить, потому что они сгорели при пожаре в Драгоценном дворце. Hyp У Бану и Сафия были на стороне султана, но моя мать сопротивлялась. Однако выбора не было, и мою мать привели к султану в следующую пятницу после смерти принца. Мюрад набросился на нее, насиловал ее самыми мерзкими способами, доведя ее почти до безумия. Она быстро пришла к мысли, что ее единственным избавлением от султана будет смерть, по зная, что Мюрад не отдаст ее даже смерти, если выбор будет оставаться за ним, она попыталась убить его, а когда ее попытка провалилась, Мюраду не оставалось ничего, как только казнить ее.

Потом Валентина рассказала, как муж матери спас ее и не дал ей утонуть.

— И таким образом, — наконец закончила Валентина, — моя мать убежала из Турции, госпожа.

Глаза Борте Хатун светились радостью.

— Что за замечательная история, дитя мое! Она столь же восхитительна, как сказки Шехерезады, возлюбленной Гарун аль-Рашида, но я по-прежнему не понимаю, почему вы искали меня?

— Я приехала, госпожа, потому что существует возможность, что я… я могу оказаться дочерью вашего покойного сына, Явид-хана. — Борте Хатун открыла рот, и Валентина объяснила:

— Несколько месяцев назад я сидела у кровати престарелой служанки моей матери, которая умирала. Из ее бессвязных слов я узнала, что возникали сомнения в том, кто мой настоящий отец. Когда я задала этот вопрос моей матери и отцу, я узнала, что моя мать в течение короткого времени была с Явид-ханом, султаном Мюрадом и своим мужем-англичанином. Хотя мои родители признали, что бессвязные речи старухи-служанки имели основание, они оба объявили, что уверены в том, что мой отец — муж моей матери. Однако дурное было сделано. Я не могла забыть слов старухи. Моя мать — милая женщина, но не такая красивая, как я. Ее муж необыкновенно красивый мужчина, но я не похожа на него. Я не похожа ни на кого из моей семьи. Внезапно мне стало понятно, что я не успокоюсь, пока не узнаю правду. Все продолжают говорить мне, что только Бог может дать ответ на мой вопрос, и я знаю, что это так. Тем не менее я надеюсь, что, увидев меня, вы, может быть, смогли бы заметить какое-нибудь сходство с вашим сыном или с кем-нибудь из вашей семьи. Если вы ничего не увидите, тогда я должна ждать встречи с валидой Сафией, матерью султана. Может быть, она найдет что-то знакомое в моем облике, что-то, что напомнит ей султана Мюрада, хотя, я надеюсь, этого не случится! Вы понимаете, мадам, что я не успокоюсь, пока не узнаю, кто в действительности мой отец, — заключила Валентина.

— Мое бедное дитя, — тихо сказала Борте Хатун. Она безутешно покачала головой. Потом протянула руку и нежно дотронулась до щеки Валентины. — Мне бы очень хотелось дать вам доказательства, которые вы ищете, но должна честно признаться, что в вас я не вижу никакого сходства с моим сыном. Тем не менее это не означает, что Явид не мог быть вашим отцом. Существует только один способ узнать, моя ли вы внучка. Есть ли у вас на теле небольшое родимое пятно в форме четверти луны? Оно может оказаться на любом месте вашего тела.

Если это так, я могу признать, что у нас общая кровь. У меня это пятно на левом плече. Такое же пятно есть у моей матери и всех моих сестер. Оно есть у моих дочерей, так же как и у всех других моих потомков женского пола. Есть ли у вас такое пятно, Валентина?

— Думаю, что нет, мадам, — медленно ответила Валентина, — но я ведь никогда не присматривалась очень внимательно, есть ли оно у меня.

— Тогда разденьтесь, — сказала Борте Хатун, — и я проверю, есть ли на вас родимое пятно моей семьи.

Минуту Валентина боролась с застенчивостью, но потом сняла свой стеганый шелковый халат и положила его на низенький столик, за которым они недавно завтракали. Борте Хатун тщательно осмотрела кремовую кожу молодой женщины, медленно поворачивающейся перед ней. Родимого пятна в форме четверти луны не было.

Изящная старая женщина вздохнула.

— Вы не моя внучка, моя дорогая. Жаль, потому что я могла бы гордиться такой внучкой, как вы. Оденьтесь, чтобы снова не замерзнуть.

Валентина натянула халат со словами:

— Вы уверены, мадам? Вы уверены, что я не дитя вашего сына? — Она по очереди подняла каждую ногу, пытаясь найти родимое пятно даже на ступнях, но там его тоже не было.

Борте Хатун огорченно покачала головой.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, дитя, но я не могу врать вам.

— Тогда я должна вернуться в Стамбул и говорить с Сафией, — грустно сказала Валентина. — Ах, как я хочу, чтобы я не была дочерью Мюрада! Непереносимо было бы знать, что кровь этого чудовища течет во мне! — Она вздрогнула.

— Да, — сказала старуха, — я понимаю, как вы себя чувствуете, дитя. Я родила своему мужу пять сыновей и четыре дочери. О таких дочерях, как мои, может мечтать любая мать, но один из моих сыновей оказался невероятным чудовищем. Вы знаете, о ком я говорю, хотя его имя не срывалось с моих губ в течение последних двадцати пяти лет. Когда он так жестоко уничтожил семью Явида и его домочадцев, мой муж хотел отплатить ему тем же, но Явид не позволил ему. Он говорил, что жены брата, его женщины и дети были невиновны.

Когда мой старший сын настиг своего брата-близнеца и убил Явида, остановить моего мужа уже было невозможно. Однако они принадлежали к его роду, и он проявил к ним милосердие. Узнав, что случилось с Явид-ханом, он отравил женщин старшего сына и их потомство. Он не мог допустить продолжения рода, который навлек позор на всю семью.

— Но, — сказала Валентина, — Тимур-хан наверняка жил все эти годы не в одиночестве. У него, конечно, были и другие дети.

— Это не так, — ответила Борте Хатун. — Удивительно, но его семя никогда не было здоровым. Несмотря на то что мужчины этой семьи дают жизнь многим мальчикам, у моего старшего сына был только один сын — хилое дитя, которое не дожило бы до зрелости в любом случае. В последующие годы мне говорили, что мой старший сын брал к себе в постель многих женщин, но никогда не стал отцом еще раз. Аллах в самом деле милостив!

Валентина взяла руку Борте Хатун и поцеловала ее.

— Вы были так добры, мадам, — тихо сказала она. — Извините, если я вернула вас к печальным воспоминаниям.

— Вовсе нет, дитя, — успокоила ее мать Великого хана. — Мне нужно было признать, что мой старший сын порочен. Странно, но это оказалось проще, чем отрицать. Потом я смогла жить в мире с собой, ведь не повинны ни я, ни мой муж. Когда я рожала Явида и его брата, старший младенец вошел в этот мир, пронзительно крича, крепко вцепившись в пуповину брата, которая обмоталась вокруг шеи Явида. Если бы роды не были такими быстрыми, я могла бы потерять Явида, который всегда был лучшим из них обоих. — Старуха заставила себя улыбнуться. — День очень ясный после такой ужасной бури, дитя. Такие замечательные дни не часто бывают здесь, в степи. Обычно либо слишком жарко, либо слишком холодно. Мои служанки найдут вам какие-нибудь сапоги из овечьей шерсти, и вы должны выйти прогуляться по лагерю. Наши люди очень хотят посмотреть на девушку, которая верхом проделала весь путь из Каффы, переодетая солдатом оттоманского наместника. Этот подвиг достоин татарина, и они все восхищаются вами. Однако не уходите от лагеря. Погода легко меняется, и вы можете заблудиться. Мой сын с охотниками не вернутся до вечера.

Прежде чем выйти из юрты, Валентина снова поблагодарила Борте Хатун за доброту.

— Обязательно остановитесь около юрты с ярко-красной дверью, — сказала ей Борте Хатун, пока Валентина натягивала сапоги. — Это юрта моей сестры Таланбей, и она очень хочет встретиться с вами. Мы иногда говорили на нашем родном языке, но Таланбей говорит, что мы многое забыли за эти годы, и она получит удовольствие, если поговорит по-французски с европейкой. Я уверена, что вы говорите по-французски.

Валентина кивнула и спросила:

— Вы родились во Франции, мадам?

— Я правда родилась во Франции, — ответила Борте Хатун. — Моя семья и я были в Венгрии и ехали на мою свадьбу, когда на нас напали. Наши родители были убиты. Наш брат спасся. Моя сестра и я стали женами людей, которые взяли нас в плен. Таланбей моя самая младшая сестра. Наша средняя сестра хотела стать монахиней, но покончила с собой через несколько месяцев после похищения, предпочтя смерть тому, что она считала бесчестьем. Я думаю, что это было глупо, но все сейчас далеко в прошлом. Идите, дитя, и радуйтесь жизни.

Улыбнувшись и помахав ей рукой, Валентина вышла из юрты.

Борте Хатун посмотрела ей вслед. Потом она пересекла большую юрту и подошла к плотной занавеске, за которой оказалась другая юрта, хитро спрятанная внутри основной. Подняв тяжелую занавеску. Борте Хатун откинула привычную войлочную дверь и вошла внутрь.

— Доброе утро, сын мой, — тихо сказала она мужчине, сидящему на обитом войлоком, похожем на трон, кресле. При виде ее суровое лицо мужчины смягчилось.

— Доброе утро, мать, — ответил он.

— Ты все слышал и видел? — спросила она.

— Все, — подтвердил он. — Я бы никогда не признал ее дочерью Марджаллы, потому что моя милая была некрасива по сравнению с этой девушкой. Но когда она разделась! О, мать, как нахлынули воспоминания! У Марджаллы было самое изумительное тело, а тело ее дочери — это копия тела матери. Жаль, что она не моя дочь, — сказал он, вздыхая, — потому что такой дочерью нужно гордиться. Пока я слушал ее, я слышал голос Марджаллы. Я думал, что боль давно затихла во мне, но это не так. Я любил Марджаллу так, как не любил ни одну женщину! Даже мою милую Зои и мою необузданную Айсу. Я никогда не забывал ее. — Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом. — Я поговорю с ее дочерью.

— Сын мой, мудро ли это? Только твой брат Давлет, верный Орда, Кончак и я знаем, что ты жив. Мы берегли тебя в течение двадцати трех лет. Прошу тебя, не испытывай судьбу. Не дай дьяволу, которого я породила, одержать окончательную победу! Подумай о нашем народе! Давлет может вести их в сражении, но он не может организовать все, как это делаешь ты. Для всего мира Давлет-хан великий правитель, но без твоих тайных советов он будет никем, потому что ты настоящий Великий хан.

— Это не опасно, мать. Девушка уедет через день или два. Я хочу знать, как годы обошлись с моим драгоценным сокровищем, а только она может мне рассказать об этом. Побалуй меня, мать. Мы ничем не рискуем. Дочь Марджаллы никогда не предаст меня. Я прошу о такой малости. Услышать новости о моей Марджалле спустя столько лет!

Войлочную дверь резко откинули, вбежал татарин неопределенного возраста.

— Тимур-хан в лагере. Борте Хатун! Он узнал о чужеродной девушке. Ему сказали, что она дочь Явид-хана! Скорей! Девушка в опасности!

Борте Хатун побледнела и слегка пошатнулась.

— Аллах! Аллах! Неужели это никогда не кончится! Неужели его ненависть никогда не насытится?

— Нет, до тех пор, пока он жив, мать, — последовал спокойный ответ. — Его всегда подгоняли тысячи дьяволов, и ничто не исправит его! Идите! Спасайте дочь Марджаллы!

Все произошло настолько быстро, что Валентина ничего не поняла. Она рассматривала лагерь, разговаривала с дружелюбными улыбающимися людьми. Они говорили так быстро, что она едва понимала их. Они интересовались ею и Англией — страной, в которой рождались такие храбрые женщины, по храбрости схожие с татарками. Правда ли, что все англичанки такие храбрые?

Внезапный топот конских копыт известил о прибытии группы всадников. Женщины испуганно заталкивали детей в юрты, и лагерь опустел. Все мужчины, за исключением древних стариков, уехали с Великим ханом, потому что никто не мог допустить, что на лагерь Великого хана могут напасть.

Неожиданно оставшись в одиночестве, Валентина поняла, что она тоже должна искать убежище. Но было слишком поздно.

Она была окружена всадниками. Она никогда не видела таких тощих и грязных людей. Их крепкие маленькие статные лошади были такими поджарыми, ей казалось, что им трудно выдерживать вес всадников. На мужчинах были мешковатые штаны, рубашки и жилеты неопределенного цвета. На головах у всех были прямоугольные меховые шапки, и все они носили усы.

Один из мужчин ударом ноги в войлочном сапоге направил лошадь прямо в сторону Валентины. Он был такого же роста, как она, и ужасающе худ. Усы его были темными с сединой и свисали двумя узкими, длинными прядями. Его узкие, раскосые глаза были самой живой частью его лица, потому что они были злыми и в них горела ненависть. Он смотрел на нее из седла.

— Ты дочь Явид-хана, — сказал он без всякого вступления.

— К сожалению, я не дочь Явид-хана, — ответила она.

— Я твой дядя, Тимур-хан, и ты врешь мне, полукровная девка!

— Меня зовут Валентина Сен-Мишель, леди Бэрроуз, я англичанка, — ответила она. — Врать я не привыкла, Тимур-хан. Теперь прикажи своим людям убраться с моей дороги и дать мне пройти! — Струйка пота скользнула по спине, и ее сердце бешено забилось. Ее поразило, что она не потеряла дара речи от страха, еще может стоять, хотя колени мелко дрожали. Однако испуга она не выдала.

Тимур-хан смотрел на нее с яростью.

— Я убью тебя, сука, — холодно объявил он.

— Зачем тебе убивать меня? — спросила она. — Что я сделала? Зачем убивать совершенно незнакомого человека? — Еще минута, и она бы не выдержала. Валентина была уверена в этом, однако она продолжала стоять с гордым видом. Если ей предстоит умереть, она умрет, как подобает храброй англичанке.

— Ты дочь Явид-хана, а я не позволю, чтобы от моего брата на земле осталось хоть что-нибудь. Я был уверен, что уничтожил память о нем много лет назад! Ничего живого не должно остаться после Явид-хана, потому что тогда его жизнь продолжится, а я не допущу его бессмертия! Твой отец, да будет проклята его душа, отнял у меня все. Он украл у меня право первородства, мое место любимого старшего сына в сердцах родителей. Мое место Великого хана гирейских татар!

— Я не дочь Явид-хана! — крикнула Валентина.

— А я говорю, что ты его дочь! — возразил Тимур-хан и с этими словами он нагнулся, сильной рукой схватил Валентину, поднял и бросил ее вниз лицом на седло перед собой.

— Я убью тебя, моя красивая племянница, но сначала позабавлюсь с тобой. А после нашего кровосмешения с тобой будут развлекаться мои люди.

— Нет! — Борте Хатун появилась перед кольцом всадников, и они расступились перед ней. — Отпусти женщину. Она говорит правду. Я лично искала у нее родимое пятно, но его у нее нет. Твой шпион не дождался конца, чтобы узнать всю правду.

— Ты, конечно, будешь защищать отродье Явид-хана, не так ли, мать? — горько и презрительно спросил Тимур-хан. — Какая жалость, что ты так же не защищала моих детей. Разве их невинные души не преследуют тебя?

— Ты совсем не изменился? — свирепо спросила она его. — Ты ведь никогда, даже ребенком, не отвечал за свои поступки. Всегда виноватым был кто-то другой. Твои дети умерли много лет назад только из-за тебя.

— Нет! — Он простонал это слово, как будто ему было больно.

— Да! — сердито возразила его мать. — Ты никогда не мог выслушать правду, потому что ты трус! Стой и слушай меня сейчас, если осмелишься! Ни твой отец, ни я никогда не отдавали никакого предпочтения ни тебе, ни твоему брату. Мы видели, какие демоны терзали тебя с самого рождения, и, если тебе угодно, мы даже закрывали глаза на твои жестокие и необдуманные поступки. Все мы так делали! Явид, твои младшие сестры и братья, все мы! Когда ты так бессмысленно уничтожил дом Явида и его семью, твой отец хотел отомстить твоей семье, но Явид не позволил ему сделать это.

— Потому что он был слаб духом, — презрительно усмехнулся Тимур-хан.

— Потому что у него было сострадание, — крикнула Борте Хатун в лицо сыну. — Потому что он не считал, что твоя семья должна страдать из-за твоей жестокости! Он уехал из Крыма, надеясь, что это облегчит твои муки, но ты не успокоился. Ты нашел его и убил! Этого я никогда не прощу тебе! Женщина, которую ты перебросил через седло, не дочь твоего брата. Но она друг матери султана. Она вдова. Она приплыла в Каффу на корабле в сопровождении своих двоюродных братьев, чтобы облегчить свою скорбь о муже. Сафия доверила ей свое сообщение для меня, вот за этим она меня и разыскала.

— И все же, — ответил Тимур-хан, — слышали, как она говорила, что считает себя дочерью Явид-хана. Зачем ей было говорить такое, мать, если это не так?

— Ее мать была женой твоего брата в Стамбуле. Женщину звали Марджалла. Она была в городе в то утро, когда ты напал на дворец своего брата. Потом она вернулась в Англию. Поскольку она родила своему мужу-англичанину ребенка меньше чем через год после возвращения на родину, Марджалла не была уверена в том, кто отец ребенка. Вот почему эта молодая женщина приехала ко мне, и я внимательно проверила, есть ли у нее родимое пятно моей семьи. У нее его нет. Она не может быть дочерью Явид-хана. Ты знаешь об этом. У каждой из твоих дочерей было по родимому пятну, как и у всех моих дочерей, хотя ни у одного из детей твоего отца от других жен родимого пятна не было. Это доказывает, что она не моя внучка. Отпусти ее сейчас же!

— Нет, я отвезу ее в свой лагерь и там сам осмотрю. Мне кажется, что ты врешь мне, мать, чтобы защитить эту полукровную суку! Я слышал о ее путешествии из Каффы с солдатами оттоманского наместника. Ни одна иностранка не может быть такой искусной, если в ее жилах не течет татарская кровь. Это говорит о храбрости татарской женщины!

— Она англичанка! — крикнула Борте Хатун, и сейчас в ее голосе слышалось отчаяние.

Он услышал это и жестоко улыбнулся, наслаждаясь своим триумфом.

Борте Хатун увидела это удовольствие в глазах старшего сына и заставила себя забыть о жалости. Как мог этот человек так ненавидеть ее?

— Отпусти женщину. Мы отведем ее в мою юрту, где ты сможешь сам осмотреть ее, — уговаривала она.

— Нет, — многозначительно отказался он. — Но, возможно, я верну ее тебе, после того как отвезу в свой лагерь, поищу родимое пятно, о котором ты говоришь, и увижу, что его действительно нет. Передай Давлету, чтобы он не приближался к моему лагерю, прежде чем не пошлет гонца и не получит мое разрешение. Иначе я убью эту женщину, не задумываясь, даже если она и не дочь Явида. Ты поняла меня, мать?

Борте Хатун кивнула. Повернувшись, она прошла, расправив плечи, через окружавших ее всадников и, ни разу не обернувшись, вернулась в свое жилище.

Валентина лежала оглушенная и перепуганная поперек седла Тимур-хана, кровь стучала в ее голове, она начинала терять сознание. Она попыталась подняться, но безжалостная рука толкнула ее обратно.

— Лежи спокойно, сука. Побереги силы! Я хочу, чтобы ты была безудержной и непокорной позже, когда будешь развлекать меня. Я не люблю женщин, которые лежат просто как покорные животные, но ты ведь не такая, правда? — Он хихикнул. — Мы с тобой поборемся до самого конца, я позабочусь об этом! — Он пустил лошадь в галоп, и Валентина перестала сопротивляться, ее тело обмякло, потому что она потеряла сознание.

Тимур-хан рассмеялся.

— Племянница ты или нет, я намерен поиметь тебя, сука, — прорычал он. — Каких сыновей я мог бы иметь от такой сильной женщины, как ты! Без сыновей моя жизнь будет такой же бессмысленной, какой была жизнь моего брата. После меня не останется никого, у меня нет сыновей, которые могли бы продлить мою жизнь.

Лагерь Тимур-хана, состоящий из десяти юрт, находился всего в пяти милях от лагеря Великого хана. Тимур-хан круглый год жил в степи, презирая цивилизованную городскую жизнь, которой остальные гирейские татары наслаждались в течение полугода.

Он бросал вызов своей ближайшей семье и своему клану, намеренно располагая лагерь неподалеку от них в летние месяцы. Великий хан по совету своей матери не замечал его. Отверженного хана это раздражало гораздо больше, чем военные действия против него.

В редких случаях Тимур-хан нападал на удаленные стоянки своего клана, но быстрое возмездие Давлет-хана заставляло его держаться подальше от стоянок своих родственников. Он обычно выбирал жертвы, доставлявшие ему меньше хлопот, тех, кто не был способен на отмщение.

Сегодня в лагерь Великого хана его привела только глубокая и непримиримая ненависть к Явид-хану, своему брату-близнецу. Явид, давно умерший и возродившийся в своей дочери! Шпионом Тимур-хана в лагере Великого хана. была несчастная, безобразная девушка, косая на левый глаз, что обычно считалось дурным знаком. Поэтому никто не хотел связываться с ней, и она оставалась в юрте отца, будучи несколько больше, чем просто слугой у своих дряхлых и брюзгливых бабки и деда, которые приходились родственниками отцу Тимур-хана. Тимур-хан изловил ее как-то в степи года за два до этих событий и, забавляясь, с особенной жестокостью изнасиловал ее. Лишив ее девственности, он принудил ее встать на четвереньки и садистски совершил над ней содомистский акт, но, к своему удивлению, услышал при этом от нее крики радости вместо боли, которую хотел ей причинить. Потом она, цепляясь за его ноги, умоляла разрешить ей стать его рабыней. Ее звали Илан.

Тимур-хан никогда не встречал женщину, подобную Илан.

Сначала она удивила его, потому что была так же порочна, как и он. Потом он понял, что только одиночество заставляло ее радоваться боли, которую он доставлял ей. На самом деле, Илан больше всего хотелось удовлетворять его, чтобы он снова делал с ней то же самое. Он понял, каким сокровищем она является для него: она должна стать его глазами и ушами в лагере Великого хана.

Он дал Илан двух голубей, которые, когда она выпускала их, возвращались к нему с запиской, нацарапанной ее неразборчивым почерком и вложенной в мешочек, привязанный к лапке птицы. Он был удивлен тем, что эта несчастная умела писать. Оказалось, что она научилась писать зимой в Каффе просто от нечего делать. В награду за ее вынюхивание он время от времени встречался с ней и утолял ее похоть, удовлетворяя и себя. Иногда он забавлялся, отдавая Илан другим мужчинам и наблюдая за происходящим. Она подчинялась, потому что любила его и хотела одного: чтобы он был доволен. Он подозревал, что Илан втайне надеялась, что однажды он сделает ее своей женой, и не отнимал у нее эту мечту, потому что это делало ее старательной и покорной. Когда-нибудь ему, конечно, придется убить ее.

Добравшись до лагеря, он спешился и стащил свою пленницу с лошади. Внеся ее в свою юрту, приказал он находящейся там женщине:

— Принеси воды, Есуген! Я хочу, чтобы эта сука очнулась!

Женщина с гладкими волосами и лицом, изнуренным годами тяжкого труда, бросила на него тусклый взгляд, но торопливо подчинилась.

Первое, что почувствовала Валентина, придя в себя, было ощущение, что голова больше не кружится. Тем не менее глаз она не открывала. Она пыталась вспомнить, что произошло, а вспомнив, застонала. Она открыла глаза и увидела прямо над собой лицо Тимур-хана. Она содрогнулась. Никогда не видела она человека более устрашающей внешности. С его выбритой головы свешивалась коса, а его длинный французский нос казался странным в сочетании с желтой кожей, высокими скулами и непроницаемыми раскосыми черными глазами.

Узкий рот сложился в косую ухмылку, которая обнажила острые, цвета слоновой кости зубы.

— Ты очень красива, — сказал он. — Жаль, что ты не девственница, но я все равно порадуюсь, когда ты будешь делать то, что мне хочется. К ночи я выдою тебя, как умелую шлюху, а к завтрашнему утру ты будешь умолять меня, чтобы я дал тебе мой член! — Он грубо прижался губами к ее рту.

Она оказалась не такой уж беспомощной, как он думал. Валентина попыталась отвернуться и изо всех сил укусила его за нижнюю губу, почувствовав вкус его крови и услышав, как он взвыл от боли.

— Никогда! — сказала она с яростью, хотя голос ее был не громче шепота.

Глаза Тимур-хана бешено сверкнули. Навалившись на Валентину своим сильным телом, он злобно ударил ее несколько раз по лицу, с каждым ударом ее голова моталась из стороны в сторону.

Однако Валентина не сдавалась и выплюнула ему в лицо смесь своей слюны и его крови.

— Никогда! — повторила она хрипло.

Женщина подбежала вытереть лицо Тимур-хана, и Валентина заметила в ее глазах восхищение и жалость. Это выражение быстро исчезло, пока она бормотала какие-то слова сочувствия своему господину, аккуратно вытирая его лицо тряпкой.

Тимур-хан яростно вскочил на ноги, отшвырнув женщину в сторону.

— Убирайся с моей дороги, Есуген! — Он рванул Валентину за волосы, наматывая на кулак шелковистые пряди — Ты заплатишь мне за это оскорбление, сука! Ох, ты заплатишь! — Он вытащил ее из юрты.

Она заморгала, ослепленная ярким солнечным светом, потому что в юрте было сумрачно. Тимур-хан тащил ее, преодолевая ее сопротивление, к центру лагеря, где в землю были вкопаны два толстых столба. С них свисали кожаные петли. Тимур-хан просунул в них кисти ее рук и крепко затянул их, правда, не настолько крепко, чтобы ограничить движение крови.

— Сейчас, сука, ты поймешь, что значит пренебрегать мной, — прорычал он. — Татары! Несите ваши кнуты!

Она висела, растянутая между двух столбов, кончики ее туфель едва касались земли. По команде своего господина Есуген бегом принесла кнут и с поклоном вручила его Тимур-хану. Он щелкнул кнутом, потом сказал мужчинам, собравшимся вокруг него, каждый из которых держал в руках свой кнут:

— Поработайте кончиками кнутов! Я хочу, чтобы она осталась голой, но чтобы отметин на ней не было.

Потрясенная Валентина смотрела, как мужчины вокруг начали постегивать ее кнутами. Хотя удары и жалили, но они были не очень болезненны. Однако постепенно ее одежда начала превращаться в лохмотья и, наконец, ничего не осталось от ее красивого атласного красного халата, который ей дала Борте Хатун. Когда от халата остались лишь развевающиеся на ветру обрывки, Тимур-хан приказал Есуген сорвать их, и та торопливо повиновалась.

Стоя спиной к своему господину, женщина тихо сказала Валентине:

— Ты очень храбрая женщина, но глупая. В конце концов он добьется своего.

Валентина покачала головой.

— Нет, — тихо сказала она. — Прежде я убью себя. Черные глаза Есуген с жалостью смотрели на нее.

— Он ни за что не позволит тебе сделать это, — сказала она. — Ты будешь жить до тех пор, пока он не решит, что тебе пришло время умереть. — Она сделала шаг назад. — Она раздета, мой господин.

Тимур-хан подошел к распятой на столбах Валентине. Внимательно осмотрел и ощупал ее, выискивая родимое пятно в форме четверти луны. Наконец он кивнул удовлетворенно.

— Значит, моя мать сказала правду. Это хорошо, потому что лучше мне взять тебя в жены, чем убивать, хотя я бы убил тебя, если бы ты действительно оказалась дочерью Явид-хана. Сейчас, однако, я накажу тебя, потому что ты оскорбила меня. Есуген! Привяжи ей ноги!

Женщина встала на колени и закрепила ноги Валентины кожаными петлями так, что она оказалась распластанной между двумя столбами. Тимур-хан оглядывал свою жертву, медленно обходя вокруг нее. Валентина напряглась, услышав щелканье кнута.

Он точно знал, что делает, обрушив жалящие удары ей на спину и ягодицы, которые вскоре начали гореть от повторяющихся ударов кнута. Он подошел, чтобы заглянуть ей в лицо еще раз, и, подняв руку, обвел ею тонкие красные рубцы на ее грудях и животе. Она безмолвно смотрела на него. Он медленно кивнул, а потом снова зашел за ее спину. Кнут щелкнул еще раз.

Еще полдюжины жестоких болезненных ударов обрушились на нее, заставляя ее извиваться в тугих петлях. Она не представляла, какими чувственными были ее движения для наблюдающих за ней мужчин, некоторые из них уже похотливо облизывали губы.

Наконец, добившись своего, Тимур-хан прекратил пытку. Он обратился к своим людям.

— В наказание она будет висеть здесь до конца дня. Все ее дырки предназначены только для моего члена. В остальном можете забавляться с ней, но помните, что, если она мне понравится и если я смогу сделать ей ребенка, я возьму ее в жены. — Он ушел в юрту вместе с Есуген.

Валентине хотелось выть от боли, и она холодела от страха. Ее окружили татары, глазея на ее обнаженное, беспомощное тело. Они напоминали волков, созерцавших свою добычу. Наконец, к ней подошел молодой татарин и, глядя ей в глаза и улыбаясь, стал мять ее грудь.

Она смотрела на него, страшась того, что он мог сделать следом. Еще один ухмыляющийся татарин присоединился к нему и грязной рукой схватился за другую ее грудь. Они держали ее груди на ладонях, мяли и крутили их, перекатывали соски между большим и указательным пальцами и щипали их.

— Ну и сиськи, Боал! — сказал первый мужчина. — Какие замечательные сиськи!

— Царские сиськи, Гайк, — согласился другой, кивая в знак согласия.

Гайк наклонил голову и полизал сосок языком. Его губы сомкнулись на нем, и он стал сосать его с силой, — Умм, — пробормотал он, поднимая наконец глаза на ухмыляющегося товарища. — У нее сладкое тело, Боал. Попробуй!

Он вернулся к своему приятному занятию, пока другой, громко чавкая, занялся второй ее грудью.

Молчаливые слезы катились по лицу Валентины. Она ничего не могла сделать, абсолютно ничего, чтобы избавиться от них. «Я смогу вынести это, если не испугаюсь, — говорила она себе. — Меня по крайней мере не изнасиловали». Избавиться от этих мужчин она не могла, и Патрик никогда бы не захотел ее после того, как она побывала в такой грязи, Двое мужчин жадно сосали ее груди, их зубы царапали ее нежную кожу. Неожиданно она ахнула и попыталась вырваться из рук, которые ухватили ее за ягодицы. Грубые пальцы впились в ее мягкую кожу, в нос ударил тяжелый запах чеснока, пока чей-то голос нашептывал ей в ухо скабрезности. Она не очень хорошо знала турецкий, но очень хорошо понимала мужчину, произносящего эти слова. Сейчас к ней приближались другие мужчины, неловко шаря в своих штанах, вытаскивая наружу свои напрягшиеся члены и жадно потираясь ими об нее.

— О Аллах, как бы мне хотелось ее, — простонал один из мужчин.

— Ни одна женщина не стоит того, чтобы быть убитым из-за нее, — ответил другой, более благоразумный мужчина, прижимаясь к бедрам Валентины.

— Он не сможет убить нас всех, Джучи.

Джучи рассмеялся.

— Может. И смерть, которую ты примешь за минутное удовольствие, будет ужасной. Лучше сунь свой член в одну из наших лагерных шлюх, Кузалу. Так ты доживешь до завтра.

Валентина застонала от ужаса из-за того, что делали с ней, думая о том, чтобы сохранить рассудок. Они поняли это по-своему. Хихикая, они начали издеваться над ней.

— Эй, ей нравятся наши ласки, правда, сука?

— Нет! — проскулила она.

Они засмеялись, и один из них выкрикнул:

— Ее красивая дырка тоже хочет, чтобы ее приласкали. Я знаю, как ублажить ее! — Опустившись на колени, татарин раздвинул половые губы Валентины и стал сосать нежную розовую плоть своим большим, мокрым ртом.

Валентина открыла рот, чтобы закричать. Мускулы ее горла напряглись, но ни единого звука не вырвалось у нее. Между ее раздвинутых ног вздыхал и чавкал мужчина, похотливо отпуская замечания окружавшим его друзьям.

— Она как дикий мед.

— Не жадничай, Урус!

Уруса оттолкнули в сторону, и его место занял другой татарин, чей рот стал наслаждаться плотью Валентины.

Она не могла больше выносить разврата, творимого над ней. Ее тело под жарким солнцем внезапно стало холодным, как лед, глаза закатились, голова упала на грудь.

Прошло несколько минут, пока ее насильники поняли, что она потеряла сознание. Огорченные тем, что больше нельзя развлекаться с жертвой, они разбрелись.

Она висела без сознания до тех пор. Пока не пришла Есуген и силой не влила ей в рот воды. Валентина сделала вид, что она все еще без сознания, потому что боялась, что мужчины вернутся, если она начнет проявлять признаки жизни. Она знала, что больше их выносить не сможет. Ее нежная кожа болела от нанесенных кнутом ударов, и ее обжигало весеннее солнце. Все тело было в ссадинах, а соски болели, и на них были кровавые отметины зубов.

— Твое дыхание выдает тебя, чужестранка. Выпей воды. Поблизости никого нет, — пробормотала участливо Есуген.

Валентина с жадностью проглотила солоноватую воду, смочив пересохшее горло.

— Не пей слишком много, — предупредила Есуген, убирая бурдюк с водой.

— Кто… кто ты? — выдохнула вопрос Валентина.

— Я несчастная раба Тимур-хана, — ответила Есуген. — Если бы я сумела подарить ему детей, я могла бы стать его женой. Теперь на этом месте будешь ты. Я молю, чтобы ты подарила ему сыновей, о которых он мечтает, иначе тебя ждет такой же конец, как и меня. Жизнь в степях трудна для каждого, кто живет здесь, но для рабов особенно. — Боясь вызвать подозрение слишком долгой задержкой, Есуген вернулась в юрту.

На время Валентина впала в полузабытье и была возвращена в реальность Тимур-ханом. Когда день пошел на убыль, он вышел из юрты и стал пристально рассматривать ее. Он схватил ее сзади за волосы и жестоким рывком вернул в сознание. Валентина открыла глаза и увидела прямо перед собой лицо Тимур-хана.

— Глаза как драгоценные камни, — тихо отметил он. — Твое лицо и формы годятся для султанского гарема, сука. Я мог бы получить целое состояние за тебя на невольничьем рынке в Каффе и вдвое больше, если бы отвез тебя в Стамбул. Но вместо этого мне будет приятно оставить тебя для себя. — Он пошарил в своих одеждах и, вытащив свой торчащий член, начал тереться им между ее ногами.

— Думаю, что ты получила свой урок, моя красивая пантера. Только представь себе, что стало бы с тобой, если я позволил бы своим мужчинам брать тебя по-настоящему. Они заткнули бы своей похотью каждую дырку в твоем теле. Вскоре я прикажу Есуген освободить тебя. Тебя вымоют, а потом ты уступишь мне. Я буду твоим господином, сука. Мое семя попадет в твое чрево и там пустит свои корни. Ты подаришь мне сыновей, и я буду бессмертен. Явид-хан так и не стал бессмертным. — Его рука сейчас почти нежно гладила ее волосы. — Сильных сыновей, — бормотал он, — ты подаришь мне сильных сыновей! — Его глаза блестели, почти как у сумасшедшего.

— Никогда! — Ее ненависть вырвалась наружу и почти опалила его.

Непроизвольно Тимур-хан отступил назад. Потом рассмеялся:

— Хорошо! Ты еще не покорилась, а я и не хочу этого. Как только ты признаешь во мне хозяина, как только ты подаришь мне сыновей, я сделаю тебя царицей. Я положу мир к твоим ногам.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и ушел.

Ее тело сейчас состояло из одной огромной боли, а руки и ноги онемели от кожаных петель. Солнце уже почти село и больше не обжигало ее белую кожу. Лагерь затих, потому что татары разбрелись по юртам.

Рука, возникшая из-за спины, зажала ей рот и засунула в него какую-то тряпку. Чьи-то руки раздвинули ее ягодицы, и она почувствовала, как в ней грубо тыкалась толстая, твердая мужская плоть.

— Я сейчас попробую твой красивый зад, женщина, — прорычал неизвестный насильник. — Никто не увидит нас, и я позаботился, чтобы ты не могла… Ах!

Он исчез так же неожиданно, как и появился. Его попытка изнасиловать ее прекратилась так же внезапно, как и началась.

Тряпку у нее изо рта вытащили, и Валентина благодарно глотала чистый воздух, а грубый голос раздражающе проскрипел у нее под ухом:

— Молчи, женщина. Твое освобождение близко! Потом она снова осталась одна. Оправившись от страха, она начала различать неясные тени, мелькающие между юртами. Наступила ночь, и мириады звезд отбрасывали свет, так что она отчетливо различала эти тени.

Неожиданно на главную площадь лагеря въехала большая группа всадников. Ее сердце бешено застучало.

— Тимур-хан! Выходи и посмотри, какая кара ожидает тебя! — проревел Великий хан своему старшему брату.

На мгновение наступила тишина, потом двери всех юрт распахнулись, и из них с угрожающими воинственными криками выскочили мужчины с оружием в руках.

Всадники испустили крик, который для Валентины прозвучал как крик огромной радости. Пришпорив своих коней, они с яростью атаковали людей Тимур-хана. Вскоре было трудно разобраться в сплошной, грохочущей массе сражающихся людей.

Женщины и дети смотрели от дверей своих юрт. Со своего места между двумя столбами Валентина смотрела на свалку, морщась при звуках ударов мечей о щиты, а лагерь наполнялся запахом пота, крови и страха.

Тонко ржали раненые лошади, но всадники явно имели преимущество. Они гнали своих лошадей вперед, медленно, но неумолимо загоняя врагов к центру площади, почти рядом с Валентиной.

Еще минута, и мужчины были побеждены, а женщин и детей выгоняли из юрт пешие воины Великого хана. Женщины испуганно выли. Их мужчины были разбиты, и их обуял ужас. Все они были отверженными, по разным причинам ставшими предателями собственного народа, и Великий хан был обязан не щадить их.

Прижимая к себе детей, женщины выли все громче, пока на их глазах методично убивали мужчин и пока в живых остался только один. Это был Тимур-хан, поставленный на колени, но по-прежнему непокорный.

— Убей меня своей рукой, если осмелишься, брат мой, — вызывающе крикнул он Давлет-хану.

— Я бы смог это сделать, Тимур, но эта честь принадлежит не мне, — сказал ему Великий хан.

Из темноты выехал всадник. Лицо его было прикрыто материей. Он медленно ехал по лагерю, ряды воинов Великого хана расступались, чтобы пропустить его вперед. Наконец он возвысился над Тимур-ханом, с длинным копьем в руке.

— Неужели я должен умереть от руки труса, у которого нет лица? — прорычал Тимур-хан. — Я должен видеть лицо своего палача.

Воин поднял руку. Оттянув материю, скрывающую его лицо, он повернулся к приговоренному. Валентина не могла видеть его черты.

Тимур-хан испустил сдавленный крик, и его глаза расширились от ужаса.

— Ты! — прошипел он. — Не может быть! Не может быть!

Всадник молча поднял копье и вонзил его в грудь Тимур-хана.

— Нет! Не ты! Не ты! — прошептал Тимур-хан, а потом повалился назад мертвый, вцепившись в копье в тщетной попытке вытащить его.

Всадник натянул маску и исчез так же загадочно, как и появился.

Валентина смотрела на это, потрясенная. Кто был палачом Тимур-хана? Приговоренный узнал его. Ей казалось, что она видит страшный кошмарный сон.

Потом петли, на которых она висела, были перерезаны. Она упала бы, потому что ноги у нее подгибались, но ее подхватили сильные, знакомые руки. Оглянувшись, она увидела, что татарин по имени Кузала лежит на земле мертвый, из спины его торчит нож. Пока она смотрела на него, один из людей Давлет-хана наклонился над телом, небрежным жестом вытянул нож, вытер его об одежды мертвеца и сунул его в ножны на поясе.

Лорд Бурк содрогнулся при виде израненного и избитого тела своей любимой. Он и Мурроу измучились от переживаний за нее.

— Все будет в порядке, милая, — успокоил он ее, целуя в лоб. Он понес ее через лагерь туда, где была привязана группа лошадей. Плотно завернув в толстый плащ ее обнаженное тело, он как мог аккуратно посадил ее в седло.

— Мы должны подождать суда Великого хана над остальными, Вал, — объяснил он. Сев в седло позади нее, он направил лошадь в центр лагеря.

Из толпы женщин и детей выбежала Есуген. Упав на колени, она скорбно завыла, вцепившись в тело своего господина и пачкаясь его кровью.

Давлет-хан кивнул одному из своих подчиненных, который быстро вышел вперед, вытащил из-за пояса удавку и задушил несчастную рабыню.

— Ее первое чувство, — сказал сухо Великий хан. — Вторым ее чувством будет месть, потому что она любила его. Он повернулся к другому своему воину.

— Отруби голову моему брату. На этот раз Тимур-хан не избежал своего наказания, и я не позволю, чтобы о нем распространялись легенды. Четвертуйте его тело. Дайте каждую четверть одному из моих солдат. Каждый воин проедет десять лиг в разные стороны и избавится от части тела. Все четверти нужно отвезти в разные стороны света. Тело должно быть брошено на съедение волкам и стервятникам, если они захотят есть его. Похороните женщину и навалите груду камней над ее могилой, чтобы звери не могли раскопать ее. Она была верной женщиной и заслуживает такой чести.

Великий хан бросил взгляд на столпившихся женщин и детей.

— Вы будете поделены между моими людьми, но ни одна женщина не может быть разлучена со своими детьми. Девушки старше двенадцати лет должны считаться женщинами. Мальчиков от семи лет и старше отдадут в семьи из моего лагеря, чтобы из них выросли воины, верные нашему народу. Да будет сделано все, что я сказал!

Он дал знак мужчинам, и они поехали назад к себе в лагерь. Сидя позади Валентины, обняв ее руками, не давая ей упасть, Патрик чувствовал, как она дрожит, и сердце его сжималось.

— Все в порядке, Вал, — тихо сказал он.

Она повернула к нему свое прекрасное лицо, впервые прямо поглядев на него после своего спасения. Выражение ее глаз потрясло его.

— Я не уверена, что когда-нибудь стану прежней, Патрик, — сказала ему безжизненным голосом и отвернулась.

Лагерь Тимур-хана был сожжен дотла, потому что Великий хан не хотел брать ничего из того, что принадлежало его брату. Черная шелковая ночь окутала их, когда отряд Великого хана ехал по степи обратно домой. Взошла ослепительно белая четверть луны, отбрасывая более чем достаточно света, чтобы освещать местность, по которой они ехали. За их спиной догорало ярко-золотым пламенем последнее свидетельство существования Тимур-хана. Впереди них, оповещая об их приближении, ехала на пике голова полусумасшедшего предателя.

Для гирейских татар это было одновременно и концом старой жизни, и началом новой.

Глава 9

Борте Хатун не оплакивала своего старшего сына. Ее слезы по Тимур-хану уже давно были выплаканы. Вид его головы, насаженной на пику, принес ей облегчение. Больше угрозы исходить от него не могло.

Сейчас ее в основном тревожила Валентина, она была потрясена жестокостями, которые достались на долю молодой женщины, побывавшей во власти Тимур-хана в течение всего нескольких часов.

При первом взгляде на лицо англичанки Борте Хатун поняла, что та находится в шоке.

— Отнеси ее в мою юрту, — приказала она лорду Бурку. — Мои женщины и я позаботимся о ней.

Патрик осторожно внес Валентину внутрь и бережно положил ее на груду подушек. Она отвернулась от него.

Борте Хатун твердо, но одновременно любезно выпроводила его из юрты, опустив тяжелую парчовую занавеску, которая отделяла женскую половину юрты от мужской. Сняв толстый плащ, она ахнула, увидев тело Валентины. Только сегодня утром она осматривала это изумительное чистое тело, пытаясь найти родимое пятно, а сейчас тонкая кожа была исполосована следами от ударов кнута, обожжена лучами солнца и покрыта ссадинами и следами укусов.

— Дитя мое, вы должны сказать мне, — тихо сказала она. — Вас изнасиловали? Не нужно ложной скромности, потому что если это произошло, я могу предотвратить дальнейшие осложнения, которые могут сломать вашу жизнь. Вы понимаете?

Валентина кивнула.

— Нет, — прошептала она. — Они не изнасиловали меня. Тимур-хан собирался сделать это сегодня ночью, однако то, что они сделали со мной, было просто ужасно. Память об этом останется со мной на всю оставшуюся жизнь! — Потом, запинаясь, она рассказала Борте Хатун о пережитом кошмаре.

Когда она кончила. Борте Хатун сказала:

— Татары могут быть жестокими, дитя мое. Я знаю об этом. Когда много лет назад мою сестру и меня взяли в плен, нас заставили смотреть, как нашу мать насилуют люди моего мужа. Мы были вынуждены смотреть на это, чтобы, как нам сказали, мы поняли свою собственную участь. Когда они отпустили маму, она едва дышала из-за жестокого обращения с ней, поэтому они перерезали ей горло. Наш отец, сошедший с ума от этого зрелища, был обезглавлен на наших глазах. Этой же ночью мои сестры и я были изнасилованы мужчинами, которые должны были стать нашими мужьями. Нас насиловали вместе на глазах других мужчин, чтобы мы не подумали, что одну из нас выбрали, чтобы показать, что она нравится больше или что ее хотят оскорбить.

— К… как вы смогли полюбить человека, который сотворил с вами такое, мадам? — всхлипнула Валентина.

— Мне было пятнадцать лет, дитя. Моим сестрам было тринадцать и двенадцать. Когда ты молода, ты хочешь жить. Действительно, ты веришь, что будешь жить вечно! Сначала я ненавидела своего мужа. Мои воспоминания о случившемся с моей семьей, со мной, воспоминания о моем доме во Франции были всегда со мной. Когда я забеременела, я отказывалась верить, что у меня будет ребенок, до тех пор пока однажды не почувствовала, как во мне бьется другая жизнь. Ребенок был невиновен в грехе отца, и поэтому с того времени я стала меньше ненавидеть своего мужа. Хотя я часто задавала себе вопрос, не из-за моей ли ненависти к мужу стал таким отвратительным мой старший сын? Когда ненависть перестала быть смыслом моего существования, я вдруг посмотрела вокруг себя. Я быстро поняла, что образ жизни татар и в самом деле отличается от французского образа жизни. Они дурно обошлись с моими родителями и убили их, потому что таков был их образ жизни.

За все годы, что я была татарской женщиной, я никогда не принимала такую жестокость, но по крайней мере поняла ее. И поверьте мне, дитя мое, татары стали мягче с годами. Все, за исключением моего старшего сына, который так оскорбил вас. За это я прошу прощения, но вы выживете. Сейчас дайте мне обработать ваши раны, чтобы в них не попала грязь.

— Значит, вы полюбили своего мужа, — сказала Валентина.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да. Жестокость — это одна сторона жизни. Татары могут быть и добрыми. Именно наши дети соединили моего мужа и меня. Он обожал своих детей и не брал в жены другую женщину, до тех пор пока не родились Явид и его брат. Сначала мы стали друзьями. Позже я полюбила его. Это была не цивилизованная Франция. Здесь нужно уметь выживать, и, поверьте мне, дитя мое, выживают только сильные. Многое из того, что я сначала принимала за жестокость, являлось, как я вскоре поняла, только средством выживания. Да, я полюбила своего мужа, и он полюбил меня, даже назвав меня именем любимой жены своего знаменитого предка Темучина, которого на Западе знают, как Чингисхана.

Она замолчала. Молчала и Валентина. Медленно, очень осторожно Борте Хатун обмыла избитое тело молодой женщины. Валентина покраснела от застенчивости, когда мать Великого хана осторожно промыла ее самые интимные места, пользуясь мешочком, сшитым из кожи неродившегося козленка. К мешочку был прикреплен кусок высушенной кишки животного, к которому, в свою очередь, был приделан узкий, полый наконечник из полированной слоновой кости с маленькими отверстиями. Борте Хатун вставила наконечник и стала надавливать на мешочек.

— Внутри находится смесь из целебных трав и измельченных квасцов. Травы сделают так, что никакие дурные соки не повредят вам, а квасцы сделают ваш проход таким же узким, как у девственницы. Ваш жених явно очень влюблен в вас, и вы доставите ему много радости, когда поженитесь, — добавила с улыбкой Борте Хатун.

Валентина ничего не сказала, смущенная этим интимным действием и словами старухи. Она молчала до тех пор, пока все было окончено. Молодая девушка-служанка расчесывала волосы Валентины, пока не вычесала из них всю пыль.

Потом ее длинные, темные волосы были промыты в душистой воде, снова расчесаны и вытерты. Борте Хатун нанесла на ее раны целебную успокоительную мазь.

— Я хочу, чтобы вы сегодня спали не одеваясь, моя дорогая, — сказала мать Великого хана. — Вам будет вполне уютно под одним покрывалом. Вы голодны?

— Нет, мадам, я хочу только пить.

Хотя Валентина не ела с самого утра, аппетита у нее не было.

Борте Хатун приказала принести воды для больной. У воды был приятный привкус.

— Я положила в воду травы, чтобы вы скорее уснули, — сказала она. — Хороший ночной отдых — лучший лекарь. Я знаю, что вам не терпится вернуться в Каффу, но вам придется задержаться здесь на несколько дней, чтобы подлечиться и восстановить силы. Теперь по крайней мере вы знаете, что на обратном пути вас не ждут опасности со стороны Тимур-хана.

Валентина взяла чашку и осушила ее. Потом она снова легла на подушки.

Борте Хатун накрыла ее покрывалом и ушла из маленького, отделенного пологом помещения.

— Спите крепко, дитя мое, — сказала она.

Валентина лежала, уставившись в ивовые палки, которые образовывали крышу юрты. Несмотря на то что ее только что выкупали и вымыли ей волосы, она никогда не сможет снова стать чистой. Можно вымыть кожу, но из памяти нельзя выкинуть воспоминания о мерзостях и унижениях, которым она подвергалась, воспоминания о руках и ртах, которые насиловали ее беззащитное тело. Ее мать была права. Восток был опасным местом, но в самых страшных снах она не могла бы представить, что над женщиной можно надругаться так жестоко, фактически не изнасиловав ее. Она вздрогнула от воспоминаний о недавно случившемся. Слезы катились по ее лицу, несмотря на то что травы Борте Хатун возымели действие. Наконец она провалилась в сон без сновидений.

Она проспала до следующего вечера и просыпалась медленно, чувствуя боль во всем теле. Ниша, в которой она лежала, уютно обогревалась небольшой жаровней, стоявшей около ее ложа. На сундуке с плоской крышкой горела маленькая бронзовая лампа. Она освещала небольшую каморку бледно-золотистым светом. Повернув голову, Валентина увидела, что рядом с ее постелью сидит какой то мужчина. Ее сердце подпрыгнуло.

— К… кто… кто в… вы? — прошептала она.

— Меня зовут Явид-хан, — тихо ответил мужчина.

— Разве я умерла? — спросила Валентина. Мертвой она себя не чувствовала. Ей было тепло, а ее тело очень болело.

Суровое лицо мужчины смягчилось, и он улыбнулся. Его голова была совершенно седой, а глаза ясными и ярко-голубыми.

— Нет, Валентина, ты не умерла. Ты так же жива, как и я.

Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно, — призналась она. — Я думала, что вы умерли! Моя мама говорила, что вы умерли. Но если вы остались живы, почему тогда вы отдали мою мать в милостивые руки султана Мюрада? Моя мать любила вас.

— И я любил ее, Валентина. Помни, именно так и было. Я должен благодарить Аллаха, что ее не было в то утро, когда мой брат напал на Драгоценный дворец. Ее убили бы.

— Но вас то не убили, господин. — Она была в замешательстве. — И янычары султана сказали, что вы погибли. Я совсем ничего не понимаю.

— А как ты можешь понять, моя невинная английская дама?

Мой мир совершенно отличен от вашего мира, во всяком случае, так мне говорили. Разреши мне объяснить тебе, чтобы ты не посчитала Явид-хана жестоким и бесчувственным татарским принцем, который оставил твою милую мать испытывать судьбу в жестоких руках султана.

Тем утром твоя мать разбудила меня, чтобы поцеловать на прощание. Мне хотелось заняться с ней любовью, но она со смехом выбранила меня, сказав, что для этого нет времени. Слава Аллаху, что я послушался ее, иначе бы она умерла от рук моего брата. Я помню, как сказал ей, что я возьму свое вечером. Она ушла, улыбаясь. Тогда я видел Марджаллу в последний раз.

Я встал, оделся и пошел в конюшни, потому что обычно на рассвете ездил верхом. В конюшнях меня оглушили. Убийца посчитал, что я убит, и торопливо убежал продолжать кровавую резню. Видимо, полностью я сознание не потерял, потому что понял, кто мой враг. Это был мой брат-близнец. Тимур и его люди разгромили все, что могли, и подожгли дом.

В соответствии с древним обычаем нашего народа они отрубили головы убитых и насадили их на столбы на воротах моего поместья. Моя голова осталась при мне, потому что мой брат хотел, чтобы мое тело было целым и не возникало сомнений, что я убит. Но прежде чем за мной пришли они, меня нашел мальчишка-конюшенный Орда, который седлал мне лошадь. Он выполз из горящей конюшни, где прятался в куче соломы.

Убийцы его не заметили. Он увидел, что я лежу на земле, и остановился, чтобы разглядеть меня. Когда он увидел, что я жив, хотя и ужасно изуродован, он помог мне бежать. Мой брат в своем сумасшедшем бешенстве даже не потрудился вывести лошадей. Орда сумел вывести их из конюшни, потому что к этому времени горела только крыша. Он отпустил всех коней, оставив двух — для себя и для меня, затем он посадил меня на лошадь, и мы пустились в долгое путешествие домой. Я был без сознания или почти без сознания в течение нескольких недель. Орда заботился обо мне. Он добрался до какого-то прибрежного городка на Черном море и, продав лошадей, заплатил за переезд до Крыма. Я даже не помню, как мы плыли по морю. Когда мы добрались до Каффы, Орда прятал меня, пока не нашел моих родителей. Мы должны были быть очень осторожны, чтобы не встретиться с моим братом. Моя мать приняла мудрое решение — скрыть, что я остался в живых после последнего убийственного нападения Тимура, до тех пор пока мой брат-близнец не будет схвачен и казнен по татарскому обычаю. Когда стало ясно, что поймать его не просто, мы послали гонца к султану Мюраду, чтобы узнать о жене принца Явид-хана, принцессе Марджалле. Нашим людям было сказано, что принцесса умерла от горя и что янычары султана убили Тимур-хана. К счастью, я все еще прятался, когда подтвердилось, что сообщение о смерти Тимур-хана было ложным. Благодаря дьявольской удаче мой брат успел скрыться.

Было решено, что я по-прежнему должен прятаться. Наши люди поверили, что я умер. Мой отец верил, что пленение Тимура — это только вопрос времени. Хотя мой брат вспыльчив и жесток, глупым он не был. Недели складывались в месяцы, месяцы в годы. Тимур продолжал скитаться по степям, собирая вокруг себя всех недовольных и молодых искателей приключений. Только несколько человек знали, что я жив. Мои родители, мой младший брат Давлет, который сейчас является Великим ханом, Орда, который спас меня, и его жена, Кончак. Они заботились обо мне все эти годы. Я жил, прячась в этой юрте, редко выходя днем, чтобы меня не видели. Только ночью я мог встречаться с ветром и дождем. Каждый год, когда мы выезжаем в степь, меня прячут в телеге. В Каффе, те комнаты в башне дворца, в которых я живу, считаются необитаемыми.

Сначала мне было безразлично, буду я жить или умру. Я потерял твою мать — женщину, которую любил больше всех на свете. Известие о том, что она умерла от горя, было почти невыносимым. Мне казалось, что мой брат снова уничтожил все, что было хорошим и истинным. Он убил Марджаллу точно так же, как убил двух моих первых жен, Зои и Айсу.

Но как бы велика ни была моя боль, воля к жизни ярким пламенем горела в моей душе. Я не умер. Вместо этого я прожил двадцать три года в сумрачном мире, никогда не зная, известно ли Тимуру о том, что я выжил, отчасти страшась, что он может узнать об этом, и в то же время желая, чтобы он узнал правду, чтобы я мог отомстить ему. Вчера, когда мой брат украл тебя, я очень испугался и вспомнил наконец что я татарин. Это я убил Тимур-хана. Теперь, наконец, я свободен!

— Думаю, — медленно произнесла Валентина, — что вы страдали так же сильно, как и моя мать в руках султана Мюрада.

— Расскажи мне о своей матери, — нетерпеливо попросил он, наклоняясь вперед. Его ясные голубые глаза потеплели от воспоминаний, — Она, несомненно, постарела, господин, — начала Валентина, — но, мне кажется, она никогда не менялась, по крайней мере сколько я помню. Она лучшая из матерей. Мы все ее очень любим.

— И твой отец никогда не упрекал ее за то, что она была моей женой?

— Никогда! Он обожает ее и всегда обожал. Он был так рад, что нашел ее и снова привез домой! — ответила Валентина.

Потом она сказала:

— Я не уверена, что лорд Блисс — мой отец, господин.

Рассказывала ли вам ваша мать, почему я приехала сюда?

— Конечно, она рассказала мне, но я не твой отец, Валентина, к великому моему сожалению. Я был бы рад оставить после себя хоть одного ребенка, а ты была бы дочерью, которой можно гордиться, моя дорогая. Однако я бы никогда не признал в тебе дочь Марджаллы, если бы ты не разделась, когда моя мать осматривала тебя.

— Вы видели меня! — Валентина отчаянно покраснела, прикусив нижнюю губу.

Он негромко засмеялся.

— Я видел тебя, и поверь мне, твое тело точно такое, как у Марджаллы. У нее было самое совершенное тело, и, когда я увидел тебя, самые мучительные воспоминания вернулись ко мне. У Марджаллы была привычка прикусывать нижнюю губу, когда она сердилась. Так же делаешь и ты.

— Вы действительно любили ее? — тихо спросила Валентина.

— Я действительно любил ее.

— Что будет теперь с вами, господин? Тимур-хан умер, теперь вы можете занять место старшего сына своего отца, которое по праву принадлежит вам. Вы станете Великим ханом?

— Старшие сыновья не всегда наследуют это место, Валентина, — сказал он. — Звание Великого хана получает наиболее достойный мужчина. Конечно, если бы я не был вынужден проводить жизнь в затворничестве, мой отец, несомненно, выбрал бы меня своим преемником, но Великий хан гирейских татар должен быть человеком не только способным править, он должен уметь вести своих людей на войну, если война становится необходимостью. Ни одному мужчине, страдающему физическими недостатками, не разрешается править нашим народом. В атом плане смерть моего брата-близнеца ничего не меняет.

— Я не понимаю, — сказала она озадаченно.

— Я очень польщен, моя дорогая, что ты не заметила. Я калека. Я не могу ходить. И не могу ходить с того самого ужасного утра в «Драгоценном дворце». Нижняя часть моего тела совершенно беспомощна, хотя мне повезло, что моя верхняя половина двигается. Был бы я здоровым человеком, Тимур-хан умер бы уже много лет назад, потому что я затравил бы его, как бешеную собаку! Когда-то мое сердце было наполнено состраданием к нему, потому что я понимал, какие дьяволы терзают его, но после ужаса, пережитого в Драгоценном дворце, я больше не находил оправданий для него. Если бы мое тело подчинялось мне, я давно убил бы Тимур-хана за все те мучения, которые он обрушил на меня! Вчера, когда я ехал с моим братом Давлетом, я был крепко привязан к седлу и ехал между своим братом и Ордой. Я уже забыл, как приятно, когда в лицо дует встречный ветер, потому что это было впервые за многие годы, когда мое тело находилось не на лежанке или на стуле…

— Это ваш стул? — спросила она с удивлением, рассматривая его. — У вашего стула есть колесики!

Он кивнул.

— О, господин, это так грустно! — Ее красивые аметистовые глаза наполнились слезами искреннего огорчения, и Явид-хан протянул руки и взял ее лицо в ладони, поглаживая большими пальцами ее глаза и щеки.

— Как ты красива, дочь Марджаллы, — сказал он, искусно уводя разговор от собственного несчастья. — Лорд Бурк очень счастливый человек.

Ее глаза стали тревожными.

— Я не могу выйти замуж за Патрика, — сказала она. — Теперь я не могу ни за кого выйти замуж. — Слезы потекли по ее щекам.

Он взял ее за руку.

— В чем дело, дитя мое? Расскажи мне. Может быть, я смогу помочь тебе. В конце концов, если бы не капризы природы, я мог бы быть твоим отцом.

Она посмотрела на него с горестным видом и сказала:

— Как я могу выйти замуж за порядочного человека после того, что ваш брат и его люди сделали со мной?

— Моя мать сказала, что тебя не изнасиловали, — сказал Явид-хан.

— Но надо мной надругались по-другому! — простонала она и снова расплакалась.

Он наклонился и неожиданно сильными руками обнял ее, поплотнее укрыв ее нагое тело покрывалом. Она истерически рыдала у него на плече в течение нескольких минут, а он гладил ее мягкие темные волосы и бормотал что-то нежное, ласковое и успокаивающее.

Когда ее рыдания утихли и она только всхлипывала, он заговорил:

— Мой брат, пусть будет проклято его имя, и его люди совершили над тобой насилие, которое ранит душу больше, чем тело. Твои ушибы заживут, Валентина. Твои видимые глазу шрамы исчезнут. Но если ты сама не сделаешь усилие над собой, твои невидимые раны будут мучить тебя еще сильнее, они станут невыносимыми для тебя. Ты получила какое-нибудь удовольствие от того, что было сделано с тобой?

— Нет!

— Значит, эти люди всего лишь дотрагивались до твоего тела, но не коснулись твоей души! Ты понимаешь меня? Они ничего не получили от тебя, кроме мимолетного удовольствия! Но твое тело начисто отмыто от их прикосновений и запаха. Теперь очисти же и свою душу, Валентина. Забудь об этом ужасном случае. Ты такая же женщина, какой была до случившегося. Уж если на то пошло, ты должна была закалиться душой, после всего пережитого «.. Я не верю, что твой лорд Бурк хоть на какой-то момент подумал о том, чтобы оставить тебя. Он был ужасно встревожен, просидел с тобой всю предыдущую ночь.

— Неужели? — Она с удивлением посмотрела на него.

— Конечно, — ответил Явид-хан, довольный. О, Аллах, как бы ему хотелось, чтобы она была его ребенком! Его и его любимой, давно потерянной Марджаллы! — Я разбираюсь, влюблен ли мужчина или нет, моя дорогая, а твой лорд Бурк очень сильно влюблен в тебя, Валентина.

— Но он не знает…

— Он знает все, дорогая. Неужели ты считаешь, что он позволил нам не рассказать ему? Как только ты уснула, он пришел к моей матери узнать о твоем состоянии. — Он потрепал ее по щеке. — Не глупи, Валентина. Не отказывайся от своего счастья. Ты любишь этого человека. Я чувствую это. Разве я не прав?

Она кивнула.

— Да, я люблю его, хотя я несколько запоздала признаться в этом, господин.

Явид-хан усмехнулся.

— Ты даже больше похожа на свою мать, чем думаешь, Валентина. — Сильные руки уложили ее на груду подушек. — Я сейчас уйду, дитя мое, но мы еще поговорим до твоего отъезда в Каффу. Подозреваю, что снаружи ждет молодой человек, который сам хочет убедиться, что с тобой все в порядке. Я пришлю его к тебе.

Она попыталась возразить, но тем временем Явид-хан выкатился на своей коляске из ее занавешенного уголка и исчез. Она слышала звуки голосов, до нее доносились какие-то звуки и запахи готовящейся еды. Внезапно она поняла, что голодна.

— Вал? — Лорд Бурк вошел и опустился на колени рядом с ней. Она почему-то неожиданно почувствовала робость.

— Голубка, посмотри на меня, — умолял он. — Не отворачивайся от меня, моя дорогая!

— Патрик, пожалуйста! — Она чувствовала себя грязной.

Слова Явид-хана не имели значения. Как могла она принять чистую любовь Патрика после ужаса случившегося? Лучше бы он ушел и оставил ее со своим горем.

— Разве ты не понимаешь? — прошептала она. — Меня изнасиловали. Другие мужчины! Я больше не могу быть твоей женой!

— Тебя не изнасиловали, — ответил он.

— Это было хуже, чем изнасилование! — воскликнула она. — Разве Борте Хатун не рассказала тебе, что они делали со мной? Тогда я тебе расскажу. Меня раздели и распяли между двумя столбами. Они хватали меня своими ртами и руками! Они терлись своими членами об меня и удовлетворяли свою похоть на моем теле! У меня не осталось ни кусочка тела, к которому они не прикасались!

— Я знаю, — тихо сказал он. — Это, должно быть, было ужасно, голубка, но сейчас все позади. Я люблю тебя, Вал; и я не позволю, чтобы это несчастье сломало нашу будущую счастливую жизнь.

— Несчастье! — Она повысила голос. — А я когда-нибудь говорила тебе, что выйду за тебя замуж, Патрик Бурк?

— А скажешь? — мягко спросил он. Его губы прикоснулись к ее лбу. — Ты выйдешь за меня, моя голубка, моя дорогая Валентина. Я всегда любил тебя! Ты выйдешь за меня и сделаешь меня счастливейшим из мужчин или ты будешь по-прежнему упорствовать на этой глупой возне с беднягой Томом Эшберном?

— Возне? — с негодованием повторила она.

— Ага, возне! Ты любишь этого человека, Вал?

Она сердито посмотрела на него, но ответить не могла.

— Угу, — буркнул он насмешливо. — Ты по крайней мере не лгунья, любовь моя. Нет, ты не любишь бедного Тома. Ты ведь любишь меня. Разве не так? — Он опустил ее на подуши), опасно приблизив свои губы к ее губам.

Она не отрывала от него своих аметистовых глаз, почти добровольно подчиняясь его страстному взгляду, и помимо своей воли проговорила:

— Да, милорд. — Ее губы почти касались его губ. Патрик Бурк привык добиваться цели. В течение месяцев он сдерживался. Она была для него самой дразнящей, самой соблазнительной, самой желанной женщиной, и он хотел ее! Его губы яростно впились в губы Валентины.

Она знала, что так и будет. И как этого могло не произойти, если они так невероятно желали друг друга? Она обняла его за шею и притянула к себе, ее губы откликнулись на его поцелуи, она чувствовала их вкус, вдыхала его особенный мужской запах.

На мгновение совесть заговорила в ней, и она отстранилась от него.

— Что же делать с моим несчастьем, Патрик? Он встал и сорвал с себя одежды, а она смотрела на него с сердцем, бешено стучавшим от радости и страха.

— Разве у всех нас не было несчастий? — »— спросил он тихо, с любовью глядя на нее.

— Люди! — выдохнула она. — Что, если кто-то войдет?

— Никто не потревожит нас, Вал, — тихо сказал он, стоя перед ней в своей прекрасной мужской красоте.

«Он прекрасен, — думала она. — Я люблю его длинное, худое тело!» Она оглядела его храбро и без смущения. Он стоял спокойно, позволяя ей насладиться его мужской красотой. Грудь его покрывали темные вьющиеся волосы. Эти замечательные мускулистые бедра вскоре будут сжимать ее. Его член был невинным и мягким, но она чувствовала таящуюся в нем силу. Под ее завороженным взглядом его член начал возбуждаться. Она слегка покраснела, а он тихо засмеялся.

— Достаточно, голубка, — ласково проговорил он. — Ты вволю насмотрелась, а сейчас я намерен стереть из твоей памяти все жестокости, которые причинили тебе вчера Тимур-хан и его холуи. Поверь мне, Вал, потому что я люблю тебя!

Он откинул покрывало и помог ей встать. Несколько долгих минут он наслаждался ее красотой, и его взгляд темнел при виде тонких рубцов, исполосовавших нежное тело. Потом медленно притянул ее к себе, так что ее соски прижались к его груди, обхватил ее за ягодицы и притянул еще ближе. Он не отпускал ее, покрывая легкими поцелуями ее лицо. Казалось, это тянется бесконечно. Валентину охватила дрожь.

Он скорее почувствовал, чем физически ощутил ее нарастающее возбуждение. Его руки медленно скользнули по нежной коже спины и по плечам, пока не запутались в ее темных волосах. Его сильные пальцы массировали ее голову, запрокидывая ее назад, так что она была вынуждена смотреть в его сильное красивое лицо. Нарастающая страсть, которую он увидел в ее глазах, была равносильна его собственной.

Она слышала ритмичный стук своего сердца. Ее плоть жаждала принять мужчину, но в груди что-то мешало дышать. Он начал целовать ее лицо, она нетерпеливо подставила ему свои губы. Поцелуи следовали один за другим, становясь все более страстными. Казалось, они хотели поглотить друг друга поцелуями. Она храбро нашла его язык и была вознаграждена ответной любовной игрой. Их языки переплетались, сила поцелуев нарастала, пока, задыхаясь, Валентина не откинула голову назад, испуганная ощущениями внутри себя.

Он подхватил и бережно уложил ее на подушки. Затем лег рядом и начал целовать. Желание обладать ею нарастало с каждым мгновением.

Прикосновение его тела было для нее потрясением. Она чувствовала каждую его частицу: волосы на ногах и груди; биение его сердца, слившееся со стуком ее сердца; мягкость его кожи; мужской запах, присущий только Патрику; жесткие волосы, которые терлись о треугольник ее волос; твердость члена, прижимающегося к ее бедру. Его близость кружила голову.

— Вал! О Вал! — горячо шептал он ей, целуя ее в ухо и дразня его кончиком языка. Он разжал объятия и стал ласкать груди.

Воспоминания внезапно накатились на нее волной ужаса.

Она снова увидела себя висящей между двумя деревянными столбами около юрты Тимур-хана, а Боал и Гайк терзали ее груди. Злоба, горькая и горячая, подкатилась к горлу. Она застонала от страха.

Патрик поднял голову. Посмотрев ей в лицо, он все понял.

— Нет, не бойся, голубка. Это я, Патрик, и хочу только любить тебя.

Валентина вздрогнула.

— Не знаю, как я вынесу твое прикосновение к моей груди, — призналась она. — Я не могу забыть, Патрик. Я не могу забыть!

— Воспоминания не сотрутся, если им на смену не придут новые, Вал. — Он стал нежно водить пальцами вокруг ее мягкого соска, пока не почувствовал, как она начинает расслабляться от его прикосновений.

— У тебя изумительные груди. Вал. Я не могу устоять перед ними! — Он быстро наклонил голову и прижался лицом к ее телу. Потом его язык начал дразнить ее, отчего ее сосок набух прямо на глазах. Вскоре его губы сомкнулись, его язык был нежен и настойчив.

Она заставила себя прогнать страх. Это Патрик. Ее Патрик! Патрик, который любил ее и хотел быть ее мужем. При каждом его покусывании воспоминания о татарских насильниках бледнели, и она думала только о наслаждении, которое доставлял любовник. Вчера наслаждения не было. Сегодня оно появилось. Ее руки двигались, лаская его черную голову, пальцы перебирали его волосы. Ее груди стали твердыми и набухли, и сладкая боль пронизывала все ее существо. Она тихо застонала.

Он оторвался от ее груди и крепко поцеловал ее.

— Ты такая сладкая, голубка, — пробормотал он и соскользнул вниз по ее телу, оставляя за собой шлейф теплых поцелуев. Он облизал языком ее пупок, и она снова застонала, когда он потерся лицом об ее атласную кожу. Он спустился ниже, и она внезапно окаменела.

— Нет! — Страшная судорога сотрясла ее. — Там нельзя! Только не после вчерашнего, Патрик! Я умоляю тебя! Он поймал ее взгляд.

— Можно, Вал, я буду любить тебя и там тоже. Ты не можешь запретить мне, милая! Как я могу выдернуть жало твоей боли, если ты не позволишь мне заменить эту боль удовольствием? — Его пальцы нежно коснулись плоти, и короткое рыдание вырвалось из ее горла. — О, любовь моя, позволь мне сделать это! Позволь мне смыть твой стыд. — Наклонившись, он нашел нежное сокровенное место и стал ласкать его губами.

К ее великому удивлению, прикосновение его языка только возбуждало ее страсть. Страсть, которую она до сих пор тщательно скрывала от Патрика. Сейчас эти чувства вырвались наружу, и она выгнулась дугой, чтобы скорее дотянуться до его губ. Сдержанность ушла. Она обильно истекала сладким нектаром любви, а он жадно пил его.

Она парила, как ласточка, впитывая его страстные уроки, взбираясь с одной вершины на другую, до тех пор пока не осталось больше вершин, на которые можно было карабкаться, но он застал ее врасплох.

— Патрик! Патрик! — шептала она его имя снова и снова, повторяя его, как некую святую молитву.

Он больше не мог ждать. Сейчас было ясно, что ее страхи исчезли. Устроившись между ее шелковистыми бедрами, он глубоко вошел в нее своим горячим, твердым членом. Долгую минуту он лежал на ней, тяжело дыша, чувствуя биение внутри ее тела, которое так замечательно плотно и неистово держало его плоть.

Со стоном он подался вперед еще больше, и затем, сжимая и разжимая ягодицы, начал ритмично двигаться.

Она обнимала его теплыми руками, притягивая его к себе и сминая свои груди. Если раньше она летала вместе с птицами, то теперь она была с богами на небесах. Это был рай! Ее голова двигалась среди подушек. Она зажала рот, чтобы не было слышно ее криков, но тихий стон все равно прорвался.

— Открой глаза. Вал, — пробормотал он тихо. — Я хочу видеть твою душу! — Его мускулистые бедра крепко прижимались к ней.

Она слышала его приказ, но веки были такими тяжелыми.

Она все-таки попыталась поднять их, и, к ее великому удивлению, глаза открылись.

Валентина смотрела ему в лицо и первый раз в своей жизни видела истинную страсть. Это напугало ее. Если бы она лежала не с Патриком, она бы по-настоящему испугалась.

— Поцелуй меня, любовь моя, — прошептала она, пряча от него свои мысли, и он выполнил ее просьбу.

Какой-то момент они опять самозабвенно целовались и, казалось, не могли насытиться друг другом. Патрик остановил свои чувственные движения, — для них наступил момент наслаждения. Патрик вздохнул так глубоко, что Валентина вышла из оцепенения и тихо рассмеялась.

— Мне не нужно, — сказала она, — спрашивать, удовлетворен ли ты или нет? — Она протянула руку и отбросила прядь волос с его высокого лба.

Он поймал ее за руку, страстно поцеловал ладонь и скатился с нее.

— Ты само совершенство. Вал, — сказал он восхищенно. — Неужели мне просто почудилось в экстазе или ты действительно обещала стать моей женой, мадам?

— Я собираюсь полностью сменить обстановку в Клерфилд-Мэноре, — ответила она.

— Когда ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, очень довольный.

— Не раньше, чем мы вернемся домой, любовь моя, — сказала она. — Мы же не можем лишить наших матерей удовольствия побыть на нашей свадьбе, не так ли? — Она повернулась на бок и приподнялась на локте так, чтобы видеть его лицо. — Ах, Патрик, ты ведь понимаешь, правда? Я люблю нашу семью, и свадьба будет ненастоящей, если они не соберутся все вместе.

Он улыбнулся.

— Думаю, что именно твоя глубокая и преданная любовь к семье. Вал, была тем качеством, которое мне нравится с детства. Как и я, ты не ищешь другой славы, кроме той, которая приносит пользу вашей семье.

— Вместе с тобой, Патрик, — она улыбнулась, заглянув в его глаза, — надеюсь, мы нашими детьми еще больше прославим нашу семью.

Его взгляд стал озабоченным.

— Вал, — сказал он. — Что, если ты… забеременеешь до нашей свадьбы?

— Не беспокойся, — ответила она.

— Вал, — отозвался он серьезно, — мое семя очень сильное. — Потом, покраснев, сказал:

— Лучше я расскажу тебе, до того как до тебя дойдут сплетни. В деревне около Клерфилд-Мэнора есть несколько моих детей.

— Сколько детей? — спросила она, весело блеснув глазами.

— Шесть, восемь, я не уверен. Считалось не зазорным для той или иной доброй девушки родить от меня ребенка, — сказал он, раздосадованный ее рассудительным отношением, отчего покраснел еще больше.

— Ты, конечно, потрудился с внебрачными детьми, — заметила Валентина, — и жители твоей деревни очень терпимы. Но теперь, конечно, ублюдков больше не будет. — Она соблазнительно потерлась грудью о его тело. — Ведь тебе больше не понадобятся другие женщины, Патрик?

— Нет, голубка, — согласился он, его глаза начали снова загораться. — Но это по-прежнему не решает нашу проблему.

Валентина засмеялась:

— Твоя мать решила эту проблему много месяцев назад, Патрик. Детей не будет, пока мы не захотим их, и, конечно, их не будет до свадьбы.

— Это проклятое зелье! — взорвался он. — Мадам, я не буду принимать его!

Она снова засмеялась, на этот раз прямо ему в лицо.

— Нет, милорд, тебе не надо будет принимать его, но я принимать его буду! — Она яростно поцеловала его.

Время потеряло для них значение, и лорд Бурк полностью забыл о том, что было причиной его гнева.

Они провели ночь, охваченные страстью, в объятиях друг друга. К утру Валентина не могла понять, почему она так противилась браку с лордом Бурком. Что касается самого лорда, то он даже не мог вспомнить, когда он был так счастлив.

Когда пришло утро, Валентина, несмотря на свои ссадины, была вполне готова к обратному путешествию. Однако Борте Хатун и Явид-хан уговаривали ее задержаться еще на один день.

— Любовь прекрасное лекарство, — сказал Явид-хан, улыбаясь, — но ты еще недостаточно выздоровела, чтобы предпринять такое трудное путешествие.

Они сидели вместе около юрты, греясь под весенним солнцем. Гирейские татары праздновали возвращение Явид-хана, потому что он был всегда самым любимым в их роду. Его воскрешение рассматривалось как невероятное свидетельство любви его матери и как такое же великолепное приключение, как и другие, которые в прошлом переживала их семья. Принц снова получил возможность наслаждаться обществом своих братьев, их детей и внуков.

— Моя мать будет так рада узнать о том, что вы живы и одержали победу над Тимур-ханом, — счастливо сказала Валентина.

— Нет, Валентина, дорогая моя, твоя мать никогда не должна узнать о том, что я пережил резню в Драгоценном дворце. Для нее Явид-хан умер много лет назад тем прохладным весенним утром. Пусть все остается так, как было. Если она узнает, что получилось по-другому, это только разбередит старые раны, воскресит прежние воспоминания, которых лучше не касаться. Когда ты вернешься домой, скажи ей только, что ты была в гостях у Борте Хатун и узнала, что у тебя нет родимого пятна в форме четверти луны, которое доказывало бы отцовство Явид-хана. Было установлено, что ты не его дочь, потому что все женщины, потомки Борте Хатун, имеют эту отметину.

— Может быть, я дочь султана Мюрада? — грустно размышляла Валентина.

— Ты, конечно, должна повидаться с Сафией, — сказал он, — но я знал Мюрада и ничего не вижу от него в чертах твоего лица. Я верю, что ты дочь своего отца, но поезжай в Стамбул, потому что я знаю, ты не успокоишься, пока так не сделаешь. — Он улыбнулся. — Твоя мать тоже никогда не успокаивалась, пока не добивалась своего.

— Как странно, господин Явид, что я никогда не замечала этого в ней. Она всегда с уважением относилась к своему мужу и к своей семье, — сказала ему Валентина.

— Ну, — ответил он, — я подозреваю, что ее муж и ее семья всегда хотели того же, чего хотела Марджалла.

Валентина на мгновение задумалась, потом рассмеялась.

— Думаю, что вы правы, господин Явид, — призналась она.

— Твоя мать всегда была очень умной женщиной, — сказал он, вспоминая. — Благодарю Аллаха за то, что он помог ей освободиться из-под власти султана много лет назад. Любовь твоего отца — очень сильная любовь, которая помогла ему спасти твою мать, несмотря на все трудности.

— Вы уверены, — сказала Валентина, — что не хотите, чтобы она узнала о счастливом завершении этой истории для вас? Он покачал головой.

— Такое знание никому не принесет радости, а ей это может принести боль. Я слишком люблю твою мать, чтобы причинить ей даже незначительную боль. Я люблю твою мать, — сказал он. — Не любил, а люблю.

Он по-прежнему любит Эйден, подумала удивленная Валентина, неожиданно увидев свою мать в ином свете. Не как жену Конна. Она увидела Эйден как желанную женщину, как женщину, способную вызвать глубочайшие страсти в привлекательном мужчине, — мужчине, непохожем на лорда Блисса. Это было поразительное открытие.

Принц прочитал мысли на лице Валентины так же ясно, как если бы она произнесла их вслух, и снова подумал о женщине, которую он звал Марджалла. Ее мысли можно было легко угадать. Но вслух он ничего не сказал.

— Я думаю, — наконец сказала Валентина, — что моей матери очень везло с мужчинами, которые любили ее.

— Нам также повезло, — ответил он. — Твоему отцу и мне, Валентина. — Потом он потрепал ее по тонкой руке. — Поезжай в Стамбул, моя дорогая, и успокой свою душу раз и навсегда. Потом возвращайся в Англию и выходи замуж за лорда Бурка. Судя по тем звукам, которые мы слышали ночью, он очень пылкий и страстный любовник. И, конечно, от такой любви вскоре должны появиться дети.

Валентина стала ярко-пунцовой, к великому удовольствию Явид-хана.

— Господин! — запротестовала она. — Я считала, что мы вели себя тихо. Он хмыкнул.

— Не смущайся, Валентина. Мы, татары, полностью одобряем такую страсть.

Валентина хихикнула. Встав, она поцеловала в лоб Явид-хана.

— Господин, я гордилась бы, если бы была вашей дочерью, и за то короткое время, которое мы знали друг друга, я полюбила вас как второго отца. Я всегда так и буду думать о вас. — Потом повернулась и вошла в юрту.

Он сидел, замерев, сердце его было переполнено глубокими и противоречивыми чувствами. Ее слова тронули его, и он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он раздраженно смахнул их. Если она думает о нем как об отце, он будет думать о ней как о дочери, которой у него никогда не было. Он вспомнил собственных детей и вздохнул. Мертвы, все мертвы. Погибли от руки брата. Осталась только эта молодая женщина, которая даже не была его дочерью, чтобы напоминать ему о том, что могло бы быть.

— Дедушка!

Явид-хан посмотрел на девочку лет четырех, с миндалевидными глазами, стоящую возле его стула.

— Ты кто? — спросил он.

— Я Айса, дочь Маету-хана от его третьей жены, внучка Великого хана Давлета. Ты расскажешь мне сказку, дедушка? Явид-хан посадил ребенка на колени.

— Какую сказку ты хотела бы услышать, Айса, внученька, — спросил он ее, согретый ее вниманием. Он был очарован маленькой девочкой, носившей имя его давно покойной второй жены.

— Расскажи мне сказку о любви, дедушка! — попросил ребенок.

— Сказку о любви, — повторил он и надолго задумался.

— Дедушка! — Айса нетерпеливо дергала его за халат, ее маленькое, круглое детское лицо горело от нетерпения.

— Сказку о любви, верно? Ну, хорошо, мое сокровище, как мне начать? Давным-давно жила-была в далекой западной стране, за бурными морями, прекрасная принцесса…

— Принцесса? — возбужденно сказала Айса. — Как звали принцессу, дедушка? Как ее звали?

— Ее звали, дитя мое, Марджалла, — ответил Явид-хан, и его светло-голубые глаза наполнились грустью.

— А был там красивый принц, который любил ее? — потребовала девочка, горя от нетерпения.

— Да, мое сокровище, — кивнул он. — Был принц, который любил ее.

— Как его звали, дедушка? — Лицо ребенка горело от любопытства.

— Его звали Явид-хан, маленькая, и он очень любил принцессу Марджаллу, другой такой женщины в его жизни не было. Но ты перебиваешь меня. Я должен начать сначала. Давным-давно, в стране, далеко к западу, за бурными морями, жила-была прекрасная принцесса и звали ее Марджалла…

Часть 4. СТАМБУЛ. Лето — осень 1602 года

Глава 10

— Я потерял вас! — закричал граф Кемп, в первый раз увидев Валентину, когда через три недели они вернулись. — Я знал, что мне не нужно было оставаться здесь на время вашей поездки.

Все они — Валентина, Патрик, Мурроу, Том Эшберн и Нельда — с раскрытым от изумления ртом стояли в главной каюте корабля.

Валентина взяла его за руки и посмотрела в его красивое лицо. Его дымчато-серые глаза были затуманены тоской, и она чувствовала себя виноватой, что причиняет ему боль.

— Том, дорогой Том! Я никогда не была вашей, потому вы не можете потерять меня, — сказала она. И вздохнули. Думаю, что я всю свою жизнь любила Патрика. Когда я была ребенком, я обожала его как любимого старшего кузена, но со временем мои чувства изменились. Однако я не могла признаться в этих чувствах. Я так противилась этой истине, что, даже была не в состоянии выбрать себе мужа. Как я могла сделать это, когда в душе воевала сама с собой. Я придиралась ко всем своим поклонникам. Возможно, это был способ оставаться незамужней до того момента, когда я смогла бы посмотреть правде в глаза. Но когда Анне и Бевин так отчаянно хотелось выйти замуж за любимых, а мама мешала их счастью своим решением не выдавать их замуж, пока я не сделаю свой выбор, я отбросила сомнения и выбрала себе мужа.

— Эдварда Бэрроуза, — безрадостно сказал Том.

— Да, бедный Нед. Я часто думаю, остался бы он жив, если бы его судьба не пересеклась с моей? Это мучит меня, Том, потому что он был хорошим человеком.

— Значит, у меня вообще нет никаких шансов, божественная? — спросил он с надеждой, но уже зная, каким будет ответ.

— Я пообещала выйти замуж за Патрика, как только мы вернемся к нашим семьям в Англию, Том. Для меня это правильный выбор. Я понимаю это своим сердцем! Я люблю его! Понимаете? — она счастливо улыбнулась. — Сейчас я могу сказать это вслух! Я люблю Патрика Бурка! Я всегда любила и всегда буду его любить, — она высвободила руки и ласково прикоснулась к его лицу. — Где-то, дорогой Том, есть хорошая девушка и для вас. Я знаю, что она есть! Вы просто еще не встретили ее, но обязательно встретите. Он хмуро смотрел на нее.

— Божественная, я знаю, что вы непоправимо разбили мое сердце, но я хочу, чтобы вы были счастливы, и пожелаю вам с Патриком добра. — Он помолчал секунду, потом продолжил:

— Никогда раньше у меня не было неудач в любви, божественная. Этот случай у меня единственный, хотя и явно неприятный!

Валентина засмеялась.

— Ваша сердечная рана заживет. Том, — сказала она.

— Но я никогда не найду такую женщину, как вы! — ответил он.

— Естественно, милорд, потому что все женщины разные, так же как разнятся цветы, даже если они одного вида. Каждая женщина чем-то отличается от другой. Где-то, Том, живет ваша английская роза.

Несмотря на ее веселые слова, вид у него был совершенно удрученный.

На следующий день, когда они отплыли в Стамбул, Валентина выбранила Патрика, который, казалось, не мог не распускать руки, несмотря на присутствие других людей.

— Милорд! — сказала она раздраженно. — Я не позволю тебе огорчать бедного Тома, ему и так достаточно. Тебе, кажется, нравится похваляться своей победой, а это не великодушно. Как это не похоже на тебя, Патрик.

— Я не могу ничего поделать с собой, Валентина. Я обожаю тебя! Я продолжаю вспоминать нашу прекрасную ночь в лагере Великого хана, а когда я вспоминаю ее, я снова хочу обладать тобой. — Он потянулся и притянул ее спиной к себе.

Одна его рука крепко обнимала ее за талию, а другая скользнула за лиф ее платья.

— Вал! Вал! — бормотал он, горячо дыша ей в ухо. — Я люблю тебя!

Она почувствовала, как его рука обнимает ее грудь.

Большим пальцем он призывно тер ее сосок, заставляя его возбуждаться. На секунду она прислонилась к нему с закрытыми глазами, наслаждаясь его лаской. Ей хотелось большего, хотелось лечь с ним так, как они лежали вместе в юрте Великого хана. Хлопанье парусов, которые наполнились под ветром, вернуло ее к действительности.

— Патрик!

Смеясь, он поцеловал ее в ухо.

— Я не могу устоять, ты же понимаешь, — сказал он покорно и убрал руку.

— Ты должен! — Она повернулась к нему лицом и топнула ногой. — Разве я какая-нибудь девка, которую ты можешь таскать тогда, когда тебе этого захочется, Патрик? Я помолвлена с тобой, и со мной надо обращаться подобающим образом, иначе я изменю свое решение!

— Божественная! Божественная! — Она услышала веселый голос Тома, подходившего к тому месту у поручней, где они стояли. — Вы жестокая женщина, если просите мужчину сдерживать свою страсть к вам. Я знаю, что, если бы я оказался на месте Патрика, я бы, конечно, не смог оставаться равнодушным и изображать из себя пуританина.

— Я делаю это для вас, — запротестовала она.

— Для меня? — Он был поражен.

— Да, для вас, вы, белокурый паяц! В течение нескольких месяцев вы оба добивались меня. Сейчас я сделала свой выбор, Патрик счастлив, а вы утверждаете, что у вас разбито сердце. Я не хочу выставлять напоказ перед вами наше счастье, милорд. Если я отвергла ваши притязания. Том, это не значит, что я отвергла вашу дружбу, а друг бережно относится к чувствам своего друга.

— Божественная, как вы добры, — сказал он, — но вы не должны отталкивать Патрика из-за меня. Когда я вижу вас вдвоем, это помогает мне смириться с тем, с чем при иных обстоятельствах я не мог бы смириться.

— Я бы сам чувствовал себя так же, — добродетельно сказал Патрик.

Оскорбленная Валентина посмотрела на них обоих.

— Ох, мужчины! — разъяренно сказала она. — Я никогда больше не хочу иметь дела ни с одним из вас.

Когда Валентина вихрем унеслась с палубы, Патрик сказал:

— На самом деле она не думает так, Том.

— Я знаю, — последовал ответ, и граф Кемп заговорщически ухмыльнулся.

Двое мужчин отлично понимали друг друга. Без слов они заключили мир. Валентина должна стать женой Патрика, а Том — их хорошим другом. Все было очень просто.

Мурроу, стоя на юте, наблюдал за этой троицей, и его голубые глаза светились от удовольствия. Его мать будет очень довольна результатами поездки. Что бы ни произошло в Стамбуле, это не изменит ни большой любви Патрика к Валентине, ни их планов на свадьбу. Брак между родственниками только укрепит семью. Он надеялся, что, если им повезет, они будут дома, прежде чем начнутся осенние шторма, и что свадьба состоится до конца года.

«Архангел»и сопровождающие его корабли легко двигались по темным, высоким волнам Черного моря. Все расходы, связанные с путешествием, несла Валентина, но трюмы кораблей были заполнены прекрасными мехами, мускусом, янтарем и драгоценными камнями из Азии, поэтому Валентина надеялась, что путешествие будет выгодным для нее.

Английский рынок охотно примет ее товары. Как и переход до Каффы, так и плавание в Стамбул были приятными. Они легко вошли в устье Босфора, пользуясь приливом, и спустились по проливу до города, снова причалив в Золотом Роге в конце дня, когда солнце окрасило воду цветом расплавленного золота. Теперь они сами увидели, почему гавань носит такое название.

Прошло два месяца, как они покинули Стамбул, и за это время весна сделала свое дело. Даже из гавани было видно множество городских садов и парков, заполненных тысячами тюльпанов в полном цвету.

Валентина так и не поняла, как семейство Кира узнало о том, что корабли Скай О'Малли возвратились именно в этот день. На пристани мужчин ждали лошади, а для Валентины был приготовлен паланкин.

Красиво одетого слугу Кира провели в главную каюту, где он вежливо поклонился собравшимся пассажирам.

— Меня зовут Якоб, я личный слуга госпожи Эстер. Моя госпожа рада приветствовать вас снова в Стамбуле и приглашает вас остановиться у нее в доме, пока вы будете здесь. Она считает, что вам будет приятно побыть на берегу, вместо того чтобы оставаться на корабле.

— Замечательно! — воскликнула Валентина. — Я могу помыться!

Мужчины засмеялись, и даже чопорный Якоб позволил на секунду улыбнуться уголками рта.

— Мы с восторгом принимаем доброе и любезное приглашение леди Эстер, — ответил Мурроу. Якоб снова поклонился.

— Для госпожи и ее служанки паланкин подготовлен. Никаких вещей не берите. Вас обеспечат всем необходимым.

Валентина снова очутилась внутри тесного занавешенного паланкина. Носильщики поднимались вверх по холму от гавани к еврейскому кварталу Балата. Однако сейчас город уже не казался незнакомым.

— Как долго мы пробудем здесь, миледи? — спросила Нельда с любопытством. — Джеф говорит, что его отец надеется вернуться домой в Англию к осени.

— Надеюсь, что так и будет. Нельда. Я уверена, что мать султана встретится со мной через несколько дней. А тем временем я собираюсь насладиться нашим пребыванием в этом прекрасном городе.

— Хорошо бы вернуться домой! — мечтательно вздохнула Нельда. — Я люблю осень, миледи! Мне нравятся цвета осенних деревьев, и я люблю немногие праздничные дни вроде Дня всех святых, Дня всех усопших. Дня святого Мартина и Михайлова дня. Ах, миледи! Вы думаете, мы вернемся домой к Михайлову дню?

— Боже мой, конечно, вернемся, Нельда! Михайлов день в конце сентября, а сейчас только конец мая. Мы вернемся домой задолго до Михайлова дня. — Валентина улыбнулась юной служанке. — Разве тебе не нравится путешествовать?

— О да, миледи, нравится, но я и домой с удовольствием вернусь. Кроме того, нам ведь надо будет подготовиться к свадьбе. Правда?

— Ты не думаешь, что лорду Бурку и мне стоит подождать до следующей весны. Нельда? — лукаво спросила Валентина.

— Миледи! — возмущенно сказала Нельда. — В июле будет уже два года, как вы вдова, и этого достаточно! Бедный лорд Бурк ждал вас целую вечность.

Валентина рассмеялась.

— Ты говоришь в точности, как твоя мать. Не бойся. Нельда. Едва мама и тетя Скай узнают о нашей неминуемой свадьбе, не успеем мы и слова сказать, как в Перрок-Ройяле устроят свадьбу немедленно, как только соберется семья. Мама не даст Патрику ускользнуть, и я подозреваю, что тут ей будет помогать тетя Скай, которая долго ждала, чтобы милорд Бурк женился.

Они так увлеклись беседой, что удивились, узнав о том, что прибыли в дом Кира.

Их встретила Сараи, жена Симона Кира. Если бы была жива мать Симона, эту почетную обязанность выполняла бы она.

— Добро пожаловать, госпожа Валентина. Эстер хочет встретиться с вами немедленно. Я надеюсь, что вы не слишком устали после вашего длительного путешествия.

Сараи Кира была красивой женщиной с большими черными глазами и темными волосами, скромно Прикрытыми накидкой. У нее было спокойное безукоризненное овальное лицо и гладкая, оливкового цвета кожа.

— Конечно, я хочу встретиться с леди Эстер прямо сейчас, — ответила Валентина.

— Спасибо вам за то, что снисходительны к ней, — мягко сказала Сараи. — С ней не всегда просто, и она с нетерпением ждет вашего возвращения уже в течение нескольких дней. Я оставлю вас с ней и провожу вашу служанку в ваши комнаты.

— Как вы любезны, что принимаете нас, — сказала Валентина.

— Вы не против того, чтобы пожить в еврейском квартале? — спросила Сараи.

— Я об этом не задумывалась, — сказала Валентина, — но сейчас, когда вы спросили, я могу сказать, что ничего не имею против. А почему вы спрашиваете?

— Мы евреи, — последовал ответ.

— А я христианка, — заметила Валентина. Сараи улыбнулась такому ответу.

— Вы либо очень наивны, госпожа Валентина, либо у вас очень передовые взгляды, — сказала она.

— Меня учили ценить людей по их истинным заслугам, госпожа Сараи, и ни по каким другим мотивам, — ответила Валентина. — Моя тетя любит напоминать тем, чьи сердца ожесточены, что Господь Иисус был евреем. Тогда ведь не было ни христианства, ни ислама. Не правда ли?

— Хотела бы я, чтобы все люди были похожи на вашу тетку и на вас, госпожа Валентина. Тогда, вероятно, нам, евреям, не пришлось бы жить в квартале, окруженном стенами, где ворота запираются каждый вечер и отпираются на рассвете, — спокойно ответила Сараи Кира. — Ну вот мы и дошли до комнат Эстер. Прошу вас, входите, госпожа Валентина.

— Наконец-то! Ты вернулась! — так приветствовала Валентину Эстер Кира, уютно устроившаяся среди подушек дивана, с ногами, завернутыми в голубую шаль из тонкой шерсти.

— Я действительно вернулась, Эстер Кира, — ответила Валентина, подходя к старой даме и целуя ее в щеку. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Так хорошо, как может себя чувствовать древняя старуха, дорогое дитя, но не томи меня! Рассказывай, что было в Каффе. Я дрожу от нетерпения.

— Принц Явид не мой отец, — начала Валентина, потом она рассказала об их поездке в лагерь гирейских татар, о своей встрече с Борте Хатун, о похищении ее Тимур-ханом и о том, как жил все эти годы искалеченный Явид-хан.

— Поразительно! Поразительно! — сжав руки, возбужденно восклицала Эстер Кира. — Спасение принца Явид-хана так же чудесно, как и спасение твоей матери! Судьбой им было уготовано выжить, но не вместе. Ты уверена, что Тимур-хан мертв? Он столько раз избегал смерти.

— Он мертв. Ему отрубили голову и насадили ее на кол для всеобщего обозрения. Он мертв без сомнения, и Явид-хан получил возможность снова соединиться со своей семьей и со своим народом. Хотя Давлет-хан умеет хорошо воевать, правит именно Явид-хан.

Валентина закончила рассказ, изложив все, что знала.

— Это правда, — сказала Эстер Кира, — он всегда был умным человеком. — Потом она спросила:

— Ты расскажешь своей матери о том, что он выжил?

Валентина покачала головой.

— Он не хочет, чтобы мама знала, потому что, как он говорит, ничего хорошего не получится, если разворошишь старые воспоминания. Я уважаю его мнение и сделаю так, как он просит.

— Он поступает умно, как всегда, — заметила Эстер Кира. — Твоя мать любила его и очень горевала, когда узнала, что он умер. Султан Мюрад обращался с ней по-варварски, и из-за всего, что случилось с ней, она сорвалась. Явид-хан прав. Правда только повредит ей.

— Скажите, Эстер Кира, согласна ли мать султана встретиться со мной?

— Да! Она настоятельно просила, чтобы я сразу известила ее о твоем возвращении в Стамбул, и гонец уже послан во дворец.

— Как она отнеслась к вашему рассказу о том, что моя мать избежала смерти? — полюбопытствовала Валентина.

— Она сказала, что твоя мать была ее единственным верным другом, и рада, что Аллах спас ей жизнь, что, наверное, твоей матери судьбой было уготовано вернуться домой к своему английскому мужу.

— Вы объяснили ей, почему я хочу встретиться с ней?

— Нет, дитя. Это должна сделать ты, — сказала Эстер Кира. Валентина согласно кивнула:

— Я понимаю это.

— Ты выглядишь счастливее, дитя, чем прошлый раз, — заметила Эстер Кира. — Мои старые глаза не настолько ослабли, чтобы не увидеть влюбленной женщины.

— Я влюблена! — счастливо сказала Валентина. — Я выйду замуж за моего кузена, лорда Бурка, когда мы вернемся в Англию. Вот почему мне так не терпится покончить со своим делом.

— А дело, которое привело тебя сюда, по-прежнему важно для тебя?

— Да, Эстер Кира, важно. Явид-хан не мой отец, в этом нет сомнения. Но пока я не узнаю, отец ли мне султан Мюрад, не смогу успокоиться, — сказала Валентина.

— Да будет так, дитя, — ответила Эстер Кира. — Если тебе предназначено узнать, значит, ты узнаешь.

После первой встречи со старейшим членом семьи Кира Валентину проводили в ее комнаты на женской половине. Она застала Нельду чуть ли не танцующей от возбуждения.

— О, миледи! Разве вы видели когда-нибудь такую красоту? — закричала она, хватая Валентину за руку и подводя ее к высоким окнам, которые тянулись вдоль почти всей стены комнаты.

Валентина ахнула. Дом Кира стоял в самой верхней точке Балаты, на вершине одного из холмов Стамбула. За окнами лежал небольшой сад с цветущими миндальными деревьями и хорошо ухоженными клумбами тюльпанов. В центре сада выложенный плиткой фонтан выбрасывал струи кристально чистой воды. В дальнем конце сада начинался крутой обрыв. Внизу лежала гавань Золотой Рог, а за ней — два города:

Пера и Галата, где жили в основном христиане.

— Нельда, вид изумительный! — восхитилась Валентина.

— Если бы я жила не в Англии, — сказала Нельда, — я не возражала бы просыпаться каждое утро и смотреть на этот вид. Но идемте, миледи, посмотрите остальные комнаты. Они роскошны.

Валентина осмотрела маленькую гостиную. Стены были отделаны теплого цвета панелями из древесины фруктовых пород, отполированных до мягкого блеска. Лепные украшения в виде растительного орнамента из листового золота с незначительным добавлением красного, синего и желтого цветов начинались у обшитых панелями потолков и тянулись почти до пола. Полы были сделаны из темных досок. Две противоположные стены были завешены шелковыми гобеленами с узорами из фруктов и цветов, свисающих с лепных украшений потолка. В углу комнаты был выложенный изразцами камин с конической медной вытяжкой, а в центре комнаты бил небольшой мраморный фонтан с душистой водой.

На полу лежало несколько больших ковров из толстой шерсти с темно-синими и красными узорами. Мебель состояла из дивана, обтянутого красным шелком, на котором громоздилась большая гора многоцветных шелковых подушек, нескольких столиков из черного дерева, инкрустированных перламутром и медью и отполированных до ярко-золотистого блеска, и медных ламп со стеклами рубинового цвета.

В спальне, меньшей по размеру, стояла огромная кровать, завешенная красными шелковыми пологами, которые колыхались под легким ветерком. Из открытых окон открывался все тот же захватывающий вид. В спальне стояли сундуки, обитые кожей и медью, наполненные всевозможной иноземной одеждой.

— Кому все это принадлежит? — вслух поинтересовалась Валентина.

— Это для вас, миледи, — ответила Нельда. — Леди Сараи показала мне их, когда привела меня сюда. Она сказала, что старуха думает, что, может быть, вам захочется носить местную одежду, пока вы здесь. В этих одеждах вы сможете выходить в город с сопровождающими, конечно. — Там даже есть одежда и для меня! О! Леди Сараи сказала, что бани дальше, в конце коридора, и что банщицы всегда там.

— Где джентльмены? — спросила Валентина.

— Они на мужской половине в другой части дома, так сказала мне леди Сараи. Это кажется очень смешным, миледи, но здесь существует такой обычай.

Валентина засмеялась.

— Я согласна с тобой. Нельда, — сказала она, — но если так здесь принято, то мы должны подчиниться на то короткое время, пока находимся в Стамбуле. Теперь я хотела бы вымыться, и тебе тоже надо это сделать. Давай пойдем и поищем бани.

В конце коридора улыбающаяся служанка открыла двойные двери в бани, стены которых были выложены мрамором. Двух молодых женщин приветствовали веселые служанки, тела которых были едва прикрыты одеждой. Они, к огромному смущению Нельды, помогли им раздеться.

— Они же не собираются снимать с меня всю одежду, миледи, правда?

— Это они и делают. Нельда. Ты не сможешь вымыться как следует, пока не разденешься полностью, — ответила ей хозяйка.

— Но я никогда не раздевалась догола! — взвыла Нельда. — Дома мы купаемся в сорочках! Я знаю, что вы так не делаете, миледи, но в нашем доме мы очень стеснительны.

— Ты не можешь мыться в сорочке, — сказала сурово Валентина. — Кроме того, здесь принято мыться голыми, и разве мы не договорились, что будем следовать местным обычаям, Нельда?

Нельда бросила несчастный взгляд на хозяйку, но позволила служительницам Кира снять с себя всю одежду. К сожалению, одна из служанок, молодая девушка, бросила взгляд на треугольник светло-коричневых завитков между плотно сжатыми бедрами Нельды и, показав руками на него, хихикнула. Нельда стала пунцово-красной и прикрылась рукой.

— Почему у вашей служанки есть волосы на бугорке Венеры? — спросила одна из служанок у Валентины. — У вас их нет.

— В моей стране, — вежливо объяснила Валентина, — только знатные и благородные дамы выщипывают волосы с лобков. Большинство женщин так не делают.

Служанка кивнула.

— Ваши обычаи очень странные, госпожа, — сказала она, и Валентина плотно сжала губы, чтобы не хихикнуть при словах женщины, и перевела их Нельде, которая плохо понимала по-турецки.

Нельда забыла про смущение и разозлилась.

— Английские обычаи странные? — сказала она. — Ну, первый раз слышу, миледи! Мыться голой на глазах у людей — вот что я называю странным!

Хохот Валентины раскатился по бане.

— Твоя мама никогда не поверит в это, я знаю! — сказала она, предвосхищая обязательные следующие слова Нельды.

Их облили теплой водой, с их кожи была тщательно соскоблена грязь, потом их ополоснули снова. Обе женщины стояли в больших, отдельных мраморных тазах, вделанных в мраморный пол. Каждый таз имел золотой сток. Служанки начали натирать их душистым, пахнущим цветами мылом, используя куски материи и морские губки, пока они полностью не покрылись мыльной пеной. Последовало еще одно ополаскивание теплой водой.

— Пожалуйста, сейчас пройдите в баню и присоединитесь к остальным, — сказала старшая женщина.

— Я думала, что мы уже в бане, — сказала Нельда, когда хозяйка перевела ей сказанное.

— В этой внешней комнате мы мылись, чтобы потом можно было пройти в бассейн отмокать. Нельда покачала головой.

— Ну и ну!

Валентина улыбнулась. Она решила не говорить ей, что банщицы предложили ей избавить Нельду от волос. Но Валентина убедила их, что в таком случае Нельду будет считать странной ее собственная семья.

Они вошли в главную часть бани, и Нельда испытала еще один шок, потому что комната была полна женщин и детей.

— Идите к нам! — окликнула Валентину Сараи. — Другие женщины очень хотят познакомиться с вами. — Знаком руки она пригласила Валентину в бассейн.

— Боже, спаси меня! — пробормотала Нельда. — Вся эта нагота действительно вещь греховная.

Валентина одернула свою служанку суровым взглядом, потом вошла в теплую, ароматизированную воду и присоединилась к остальным. Нельда, которая боялась воды, осталась стоять в углу бассейна. Валентина подошла к Сараи Кира и группе женщин.

— По местному обычаю, наши семьи живут вместе, госпожа Валентина, — сказала Сараи. — Когда семья только начинала богатеть, сыновья уезжали из Стамбула по разным странам Европы, чтобы развивать дело. Только старший сын Эстер, Соломон, оставался в Стамбуле. Его сыновья, за исключением Илии, отца моего Симона, также уехали в дальние края, чтобы упрочить влияние семьи. В поколении моего мужа все сыновья семьи остались в Стамбуле и совместно ведут дело, потому что на Западе наша семья уже хорошо устроена. Мы все живем здесь в этом доме с нашими детьми. Я хочу представить вам жен братьев моего мужа. Это Руфь — жена Ашера, Шоханна — жена Каина, Хагар — жена Давида и Сабра — жена Льва.

Женщины обменялись приветствиями. Валентина была очарована компанией красивых, молодых женщин. Она вскоре узнала, что Сараи на два года старше ее, тогда как Руфь, у которой были светло-каштановые волосы и янтарные глаза, была ровесницей Валентины. Шоханне исполнилось восемнадцать, кожа у нее была как у лилии, и резко контрастировала с ее черными, как смоль, волосами и черными глазами. У Хагары и Сабры, которые были сестрами пятнадцати и четырнадцати лет, были золотисто-каштановые волосы и озорные голубые глаза. Сабра была замужем всего три месяца.

Кроме женщин, в бассейне было еще несколько маленьких детей. Старшие сыновья Сараи считались слишком большими (им было восемь и пять лет), чтобы находиться вместе с женщинами в бассейне, это же относилось и к семилетнему сыну Руфи. Но дочь Сараи, которой было три года, и дочери Руфи, которым было пять, три и полтора года, сыновья-близнецы Шоханны, которым было по два года, играли под бдительным надзором нескольких нянек, пока их матери сплетничали со своей английской гостьей.

— У вас есть дети? — спросила Сараи Валентину.

— Я поздно вышла замуж, мой муж погиб в результате несчастного случая спустя месяц после нашей свадьбы, — объяснила Валентина. — Для детей времени не было.

— Вы снова не вышли замуж? — задала вопрос Шоханна.

— Я обручена со своим кузеном, лордом Бурком, который путешествует со мной, и мы поженимся, когда вернемся в Англию, — ответила Валентина.

— Вот как! Тогда дети будут, потому что они Божье благословение для мужчины и женщины. Так гласит Библия, — ответила Шоханна. — Я опять беременна, как и Сараи, и Хагар.

— И я, может быть, тоже! — возбужденно сказала четырнадцатилетняя Сабра. — Мои периоды нарушены уже в течение пяти недель. Мой Лев — прекрасный любовник.

— Твой Лев шумный любовник! — уколола ее Шоханна. — Обычно по всему дому слышно, как он залазит на тебя.

Остальные женщины хихикнули, а Сабра пылко сказала:

— Остается надеяться, что он воодушевит своих братьев собственным примером.

— Всех, кроме Ашера, который слишком занят в своей конторе, — усмехнулась Руфь. — Я не жалуюсь. Но, конечно, еще один ребенок доставит мне удовольствие.

— Я не знала, что вы ожидаете ребенка, — застенчиво сказала Валентина Сараи.

— Моя беременность малозаметна, — молодая женщина улыбнулась, — и, кроме того, широкие одежды, которые мы носим, хорошо скрывают наше положение. Я должна родить к концу июня.

— Вы хотите еще одного сына или дочь?

— Здорового ребенка, да будет на то воля Яхве, — последовал ответ. — Мужчине всегда нужно много сыновей, тем не менее еще одна дочка будет прекрасным подарком. Дову и Арону хорошо вместе, несмотря на разницу в три года, но у моей Тамары нет пары.

— Как вы назовете своего ребенка? — спросила Валентина с искренним интересом.

— Если Яхве подарит нам еще одного сына, мы назовем его Рубеном. Если это будет дочь, тогда назовем ее Рафоилой. Я бы назвала своего следующего ребенка Рахилью в честь тетки Симона. Она никогда не была замужем, но оставалась дома и приглядывала за Эстер. Она умерла два года назад, пытаясь спасти мать Симона от какой-то загадочной болезни, которой сама тогда же и заразилась.

Мать Симона, Мариам, никогда не была здоровой женщиной. Она подарила мужу пять сыновей и трех дочерей, но она всегда считалась болезненной. Несколько лет назад визирь султана Чикала-заде-паша с разрешения своей первой жены, принцессы Латифы, взял вторую жену. Эта женщина исчезла при загадочных обстоятельствах, а главный евнух визиря, грубая скотина, побежал, скуля, к своему лучшему приятелю, начальнику евнухов султана, пытаясь оправдать свою собственную нерадивость. Он вбил ему в голову, что женщина сбежала и что Эстер была замешана в этом деле. Было очень страшно, когда наш мирный дом оказался вдруг заполнен янычарами султана.

Они собрали семью в комнате и начали угрожать нам. Эстер, конечно, держалась уверенно, потому что она была невиновна, и ее нельзя было запугать. Но Мариам была напугана сверх меры и начала бормотать, что отец Симона, Илия, признается и все скажет. Признаваться, конечно, было не в чем, но два этих свирепых евнуха бросились на бедную Мариам, как утки на несчастных водяных жуков. Сначала они сделали вид, что забирают Давида и Льва служить в янычарах, хотя Илия заплатил налог с головы, освобождающий их от службы. Потом они стали открыто угрожать, что заберут старшую сестру наших мужей, Дебру, у которой на другой день должна была быть свадьба с Мортекаем бен Леви, нашим кузеном, и отдадут ее в гарем султана. После этого Мариам почти потеряла сознание, и даже Илия начал кричать.

Потом вдруг Эстер потребовала, чтобы из комнаты ушли все, кроме начальника евнухов султана и главного евнуха визиря. Эта загадочная троица пробыла вместе почти час, потом они ушли из нашего дома, чтобы никогда не возвращаться. Что происходило в течение этого часа, Эстер никогда не говорила. Все, что она объяснила нам, так это то, что дело было улажено к удовлетворению начальника евнухов султана Зия-аги и Хаммида, евнуха визиря. Мы подозреваем, что она заплатила огромную взятку этим двум негодяям. Мариам, однако, никогда не стала прежней. Она умерла год спустя, унеся с собой и бедную Рахиль.

Валентина была заворожена этим рассказом.

— Это похоже на легенду или на миф, — сказала она, — а Эстер Кира — героическая женщина.

Окружавшие ее посмеялись при мысли о том, что старейшая женщина семьи является героиней, и все они вышли из бани в хорошем расположении духа.

— Вы, конечно, пообедаете с нами, — сказала Сараи, проводив Валентину в ее комнаты. — Лия, моя служанка, придет за вами.

Дети обедали отдельно, как и мужчины. Женщины и их любимые служанки ели вместе в столовой на женской половине. Обед был простым, но вкусным, и еды было очень много. Был подан ягненок, зажаренный с маленькими зелеными луковичками; целое блюдо красноглазой кефали, отваренной в красном вине; маленькие дикие птички, нафаршированные фруктами и зажаренные до золотистого цвета; большая чаша с шафрановым рисом и плоские пресные лепешки. Были также соленые оливки, маленькие маринованные луковички и огурцы, острый жгучий редис. К кушаньям подавалось пряное, густое, сладкое вино.

Тарелки унесли, кушанья были почти полностью съедены, и на стол были поставлены новые лакомства. Подали блюда с пирожными в виде тонких рогов газели: маленькие, полые, изогнутые, они были начинены дробленым миндалем и финиками и пропитаны медом. Были поданы слоеные пирожные с персиками и абрикосами, глазированные яйцом и медом, зеленый инжир, сваренный с медом и белым вином. На столе стояли засахаренный миндаль и финики, большие чаши с абрикосами, вишнями, апельсинами и персиками. Подавали кофе по-турецки, причем старуха, готовящая кофе, молола зерна для каждой чашки отдельно. Валентина никогда не пробовала кофе и сморщила нос, впервые попробовав горячий, горький отвар.

Беспечная болтовня, которая звучала в банях, теперь наполняла столовую. Старая Эстер гордо возглавляла женский выводок, в который входили ее правнучки и праправнучки. Окидывая взглядом комнату, Валентина находила большое сходство со своей семьей, находящейся сейчас так далеко от нее.

— Валентина должна встретиться с валидой, матерью султана, через три дня, — внезапно объявила Эстер, улыбаясь при виде удивленного лица гостьи.

— Ваш гонец вернулся?

— Да, Валентина, он вернулся из Нового дворца задолго до ужина. Сафия будет рада принять тебя. — Эстер хлопнула в ладони и сказала служанке:

— Сходи на мою половину и попроси у Якоба подарок, который валида прислала нашей гостье.

— Она прислала подарок? — удивилась Валентина. Эстер Кира понимающе улыбнулась.

— У Сафии изысканные манеры, дитя мое. Ты дочь ее старой подруги. Она хочет, чтобы и ты, и твоя мать тепло вспоминали о ней. Кроме того, торговая компания твоей семьи хоть и маленькая, но процветающая и обладает определенным влиянием, что нравится Сафие. Помнишь, я уже говорила тебе, что Сафия любит и власть, и золото. Валентина медленно кивнула.

— Вы говорили, что она злобная и порочная женщина, тем не менее вы остаетесь ее подругой, Эстер Кира. Почему? Старая женщина мудро улыбнулась.

— Потому что я помню ее, когда она такой не была, и потому что она нуждается в моей дружбе. Моя непрекращающаяся дружба с могущественной женщиной из оттоманской семьи способствует процветанию моей семьи. Пока по воле Яхве я буду жить на земле, я буду нужна моей семье. Однако вскоре, я думаю, что покину ее. Я не знаю никого, кто прожил бы так долго, как прожила я.

Женщины тихо рассмеялись над замечанием Эстер, и Сараи сказала:

— Ангел смерти совсем забыл о вас, Эстер, а когда встревоженный помощник обратит на это его внимание, ангел смерти скажет, что помощник ошибся, потому что невероятно, что вы так долго остаетесь на земле. Пока ангел не захочет признать свою ошибку, вы останетесь с нами, Эстер.

— Нет, дитя, это не так. Ангел смерти никогда ни о ком не забывает. Мое время пришло. Я чувствую это своими костями.

Внезапно холод охватил комнату. И, пытаясь рассеять его, Валентина сказала:

— Расскажите мне еще о матери султана, Эстер.

— Сафия, — начала старуха, — значит «чистота». Она родом из венецианской семьи Баффо. Когда ей было всего двенадцать лет, она ехала из Венеции, чтобы присоединиться к своей семье на острове Корфу, где ее отец был наместником. Ее корабль захватили турецкие пираты, и Сафию привезли в Стамбул, чтобы продать на женском невольничьем рынке. Начальник евнухов султана увидел ее там и купил для гарема. Ее научили, как привлекать внимание султана. Когда пришло ее время, она сумела добиться этого. Мюрад влюбился в нее, забыв про остальных, а она влюбилась в него. Тогда она была наивной, ласковой, доверчивой и уступчивой. Она родила первого сына султана Мюрада, Мехмеда, который сейчас является султаном. После этого у нее не было сыновей, тем не менее Мюрад продолжал любить ее, к большому неудовольствию его матери. Hyp У Бану, которая боялась, что влияние Сафии превзойдет ее собственное влияние, с чем она бы не смирилась. В те дни Сафия относилась к Hyp У Бану как к матери и полагала, что та будет оберегать ее отношения с Мюрадом. Она вскоре узнала, что довериться в гареме другой женщине значит навлечь на себя несчастья. Hyp У Бану справедливо тревожилась из-за того, что порядок престолонаследия был поставлен под угрозу, потому что у Мюрада был только один наследник. Она сговорилась с начальником евнухов, и совместно они прочесали невольничьи рынки Стамбула в поисках самых красивых, самых изысканных девственниц, которых можно было подсунуть Мюраду, чтобы ввести его в искушение и заставить расстаться с ложем Сафии. Она хитро внушала ему мысль о том, что иметь одного сына недостаточно, что Сафия эгоистична, пытаясь целиком завладеть любовью Мюрада, когда за двенадцать лет она родила ему только одного сына-наследника. Уловки сработали, потому что к тому времени оттоманская натура Мюрада начала проявлять себя. Он не сумел воспротивиться соблазнам стайки красавиц, которыми дразнили его. Сафия больше не была свежей, юной тринадцатилетней девочкой. Ей уже было далеко за двадцать, и Мюраду оказалось трудно устоять перед соблазном пышных, благоухающих тел. Он не устоял перед этой силой и с радостью предался разнообразным удовольствиям, которые предлагали ему. И чем больше он вкушал этого разнообразия, тем больше требовал его. Он был очень чувственным мужчиной. Возможно, даже чересчур чувственным. Сначала Сафия страдала. Потом, узнав, что в этот заговор с целью вырвать Мюрада из ее постели, была вовлечена Hyp У Бану, она разъярилась.

Бедная Сафия ничем не могла по-настоящему отомстить матери Мюрада. У Hyp У Бану была власть, и, для того чтобы сохранить свое положение в качестве абсолютной фаворитки Мюрада, Сафие пришлось смирить свою гордость и примириться с другими женщинами своего господина Хотя она редко давала Мюраду знать об этой черте своего характера, она стала озлобленной женщиной Сафия не глупа и очень быстро поняла, что, если лишиться благосклонности Мюрада, ее сын может лишиться многого. Ради Мехмеда ей пришлось смириться со своей долей. Но она знала, что когда-нибудь ее сын станет султаном и именно она, Сафия, станет валидой — матерью султана, самой могущественной женщиной в империи.

Если Сафия о чем-нибудь и жалеет, думаю, только о том, что Hyp У Бану не дожила до этого времени, чтобы увидеть, кем занято ее место. Сафия часто говорила мне, что она с радостью отправила бы мать Мюрада в Старый дворец, чтобы та доживала там свою жизнь в одиночестве, лишенная власти. Hyp У Бану умерла спустя четыре года после того, как твоей матери удалось спастись. Смерть наступила внезапно и совершенно неожиданно, потому что она не болела. Ходили слухи, что ее отравили, но Мюрад не поверил им, не поверила им и я. Для слухов не было оснований. Хотя Сафия постоянно боролась с Hyp У Бану, заключая время от времени перемирие, обе получали откровенное удовольствие от такого соперничества. Это действовало возбуждающе. Им было для чего жить, а это очень важно для женщин, живущих в гареме без мужчин.

Когда Hyp У Бану умерла, Сафия как мать наследника стала самой важной и могущественной женщиной в империи. Были и другие сыновья, рожденные от Мюрада, но Мехмед к тому времени был уже почти мужчиной, и только его смерть могла бы помешать Сафие добиться своего. Она стала безжалостной в своем желании увидеть своего сына султаном. Вспыльчивый характер мальчика был причиной многих неприятностей, и только его положение наследника освобождало его от наказания. Мюрад попытался исправить характер своего сына, отправив его в отдаленную провинцию в надежде, что положение наместника позволит сыну лучше распорядиться своей энергией и найти применение своему уму. Конечно, Сафия возражала, боялась, что, выйдя из-под ее влияния, мальчик станет независимым, что его могут убить. Она послала с Мехмедом толпу телохранителей.

Несмотря на все свои причуды, Мехмед глубоко любит свою мать. Сафия регулярно писала ему, держа его в курсе всех дел и передавая ему советы и поучения. Он отвечал на каждое материнское письмо, делясь с ней своими новостями. Советовался с ней по всем вопросам. Их тяготение друг к другу не прерывалось в течение всего времени их разлуки, и Сафия стала с нетерпением ждать смерти Мюрада, чтобы правителем мог стать ее сын. Поведение более молодых женщин в гареме становилось дерзким, они стали пренебрежительно относиться к Сафие, думали, что благосклонность султана и их сыновья от него были достаточно серьезным основанием, чтобы считать, что кто-то из них может стать султаном вместо Мехмеда. Сафия, которая в молодости открыто высказывала свое негодование, теперь молчала, как кошка в ожидании прыжка, и терпеливо выжидала подходящего момента. Мюрад по-прежнему оставался ее лучшим другом. Он ценил ее и выказывал ей свое уважение и при людях, и наедине. Она знала, что Мюрад чувствовал себя плохо, хотя мало кто знал об этом. Султан много раз терял сознание в течение последних двух лет своей жизни. У него были также возрастающие трудности с мочеиспусканием. Умер он в январе 1595 года, семь с половиной лет назад.

Здесь Эстер Кира помолчала несколько секунд и жадно отхлебнула вина. Все слушали ее завороженно, даже та часть семьи, которая хорошо знала эту историю.

Старейшина рода умела рассказывать.

— Смерть Мюрада хранилась в секрете в течение семи дней, — начала она снова, — пока гонцы Сафии спешно не доставили Мехмеда обратно в Стамбул. Все слуги Мюрада, которые были с ним в момент его смерти, были тихо и быстро удушены. Другие слуги без объяснения были тайно усланы в Старый дворец. Если даже они и знали, почему их отсылают, у них хватило ума молчать, чтобы сохранить себе жизнь. Сафия со скрытностью, которую даже трудно было представить, терпеливо ждала, вела себя так, будто ничего необычного не произошло, будто это была самая обычная неделя. Дела империи были временно приостановлены, пока султан Мюрад «поправлялся» после сильной зимней простуды. Никто не догадывался, что он умер, даже несчастные матери других его сыновей. Семь дней спустя адмиральская галера привезла Мехмеда домой. Было серое, моросящее зимнее утро. Хотя ветер был небольшим, стоял такой промозглый холод, который пробирает человека до костей. — Она вздохнула. — Новый султан высадился со своего корабля и в благодарность за благополучное прибытие освободил всех рабов со своей галеры. Потом отправил гонцов в Алеппо, чтобы те купили полмиллиона луковиц гиацинтов, которые должны были посадить в том месте, где он высадился на берег.

Как только показалась галера нового султана, о смерти Мюрада было объявлено всему городу. В гареме уже выли любимые женщины Мюрада. Историки назовут это трауром, но на самом деле это был настоящий страх перед будущим. Эти несчастные знали, что их ждет, даже если и не осмеливались высказывать свои опасения вслух.

Перед тем как сойти с корабля, Мехмед надел королевские пурпурные одежды. Он шел за кипарисовым гробом своего отца, покрытым золотым парчовым покрывалом, поверх которого лежал большой пояс, усыпанный бриллиантами.

Процессия прошла через весь город. Мехмед шел пешком. Его окружали начальники его личной стражи, держа над ним пальмовые ветви. За ним следовали придворные, одетые в траур. В качестве знака уважения на их головах были надеты необычно маленькие тюрбаны.

Улицы были забиты зеваками, потому что Стамбул всегда был людным городом, и похороны султана были большим событием. Процессия завершила свой путь в Большой, мечети, которая до завоевания была христианским храмом Святой Софии.

После того как Мюрад был похоронен со всеми почестями, Мехмед поспешил встретиться со своей матерью. Они не виделись двенадцать лет! Мехмед покинул Стамбул семнадцатилетним юношей. Сейчас он был двадцатидевятилетним мужчиной. Никто не присутствовал на их встрече, но, когда она закончилась, Мехмед немедленно устроил казнь своих девятнадцати младших братьев. Есть люди, которые говорили, что он рыдал, оттого что был вынужден прибегнуть к подлости, но он сделал ее, сказав невинным маленьким мальчикам — старшему было только одиннадцать, — что им не нужно бояться его. Он обнял каждого, потом проследил, чтобы они, согласно закону ислама, подверглись обрезанию, после чего их по одному отвели в соседнюю комнату и удушили тетивой.

За всем этим стояла Сафия. Она не хотела, чтобы у ее сына были соперники. Она хотела отомстить тем молодым женщинам, которые заняли ее место в постели Мюрада, и ох, как же она им отомстила! Какое ужасное и точное возмездие настигло тех женщин, которые отняли у нее любовь Мюрада.

Мехмед, надо отдать ему должное, осмотрел те несчастные трупики, до того как их похоронили рядом с отцом. Когда он был официально уведомлен о смерти своих братьев, увидел бумагу, где белыми чернилами на черном листе была подтверждена их смерть, он пролил слезы искренней скорби и приказал устроить пышные похороны, на которые были обязаны явиться все высокопоставленные лица. Я сама слышала много раз, как он говорил, что ему ненавистна расправа над этими маленькими мальчиками, но что еще ему оставалось делать? Девятнадцать живых душ, представляющих угрозу его власти, — это было чересчур. К тому времени у него уже были собственные сыновья.

На следующий день Сафия, чей сын уже официально провозгласил ее валидой, отослала всех женщин Мюрада доживать свои дни в одиночестве в Старый дворец, где жила моя дорогая подруга валида Кира Хафиз, да будет блаженна ее память. Всех, кроме семерых несчастных, беременных от Мюрада. Этих бедных женщин зашили в шелковые мешки и утопили. Избавившись от тех, кого она считала своими врагами, и от тех, кто обижал ее в течение многих лет, Сафия принялась развращать своего сына точно таким же способом, каким Hyp У Бану развращала Мюрада. Она хотела, чтобы власть была полностью у нее в руках.

У Мехмеда была Саадат, что на твоем языке означает «счастье», — единственная женщина, которую он любил. Она была матерью старшего сына Мехмеда Мамуда. Мехмед поклялся остаться верным ей навсегда, так же, как и Мюрад, который жил только с Сафией в течение долгого времени. Однако Сафия, как и до нее Hyp У Бану, не хотела соперниц, особенно в лице единственной возлюбленной ее сына. Она очень хорошо понимала, каким сильным могло быть влияние Саадат, если бы она захотела его применить. Однако Саадат не была женщиной честолюбивой. Весь ее мир был замкнут на Мехмеде и их сыне. Итак, пристально понаблюдав за Саадат, Сафия на время оставила ее в покое.

— Расскажите Валентине о Чиареззе, — попросила красивая Шоханна. — Она ведь имеет отношение к рассказу о Сафие.

— Чиарезза! — презрительно процедила это имя Эстер Кира. — Она утверждает, что она еврейка, тем не менее она не живет в еврейском квартале, и у нее нет ни мужа, ни отца, ни братьев, ни сыновей, чтобы защитить ее. Она шпионка венецианского посла и Екатерины Медичи! Единственный способ, которым она может воспользоваться, чтобы войти в гарем, собрать сведения и поговорить с Сафией, заключается в том, что она притворяется одной из торговок, которые приносят свои товары в гарем для продажи женщинам султана, как и я когда-то приносила товары.

— Эстер сердится, потому что она больше не может ходить в Новый дворец, чтобы выполнить свои дела и посплетничать, — прошептала Сараи Валентине.

— Я слышу, что ты говоришь, Сараи! — рявкнула старуха. — Мой слух по крайней мере не подводит меня. Я злюсь, потому что мое тело отказывается служить и не позволяет мне посетить дворец. Я могу потерять мое влияние на Сафию, если не буду попадаться ей на глаза. Если это произойдет, где окажется моя семья? Я пережила правление султана Байазета, сына завоевателя Константинополя — города, который мы сейчас называем Стамбул, пережила его потомков: Селима I, Сулеймана, которого вы на Западе называли «Великолепный», однако мы называли его «Законодатель», его сына. Селима II; Мюрада III и сейчас Мехмеда III.

В правление Селима I мы, Кира, были навечно освобождены от уплаты налогов государству. Это в большой степени помогло нам увеличить наше богатство, упрочить наш банкирский дом повсюду в Западной Европе. Сейчас Кира ведут дела в каждой большой стране и в каждом важном городе. В течение всего этого времени я была постоянно на виду, заводила друзей среди женщин оттоманской семьи, помогая им, когда они нуждались в этом, заставляя их быть нашими должниками, чтобы обещание, данное нам Селимом, оставалось в силе. Как долго будет в силе обещание, данное нам так давно султаном, память о котором давно померкла? Что будет, когда я умру и некому будет следить за тем, чтобы оно действовало, когда на мое влияние нельзя будет рассчитывать и когда обо мне забудут? Я знаю, что вы все ходите во дворец с нашими товарами, даже если вам и не надо делать этого. И все же ни одна из вас не смогла подружиться с Сафией, потому что вы все слишком молоды и слишком красивы. Эта серенькая Чиарезза ужом пробралась в доверие к Сафии.

— Только потому что она носит послания валиды венецианскому послу, — успокаивающе сказала Сараи, — и ее тайные письма к Екатерине Медичи, дорогая Эстер. Разве Сафия сама не появилась здесь два месяца назад, после отъезда Валентины в Крым? Разве она не согласилась встретиться с Валентиной по вашей просьбе? Валида не забыла вас. Вы беспокоитесь напрасно.

— Если я беспокоюсь, значит, на то есть веская причина, — резко ответила Эстер Кира. — Я знала Сафию практически всю ее жизнь. У нее — с глаз долой, из сердца вон. Она хранит верность только себе самой. Сараи, и, если она пришла, чтобы повидаться со мной, когда я попросила ее об этом, это было сделано только потому, что ей так было удобно, и ничего больше. Никогда не забывай об этом, дитя. И никогда не верь валиде, если ты не хочешь пожалеть об этом. Она очень опасная женщина. Золото — это ее бог, а ее возлюбленный — это власть.

— Если судить по вашим словам, она страшный человек, Эстер Кира, — сказала Валентина.

— Она опасная женщина, дитя мое, тем не менее, если ты увидишь ее, ты не поверишь этому. Она не позволила себе одряхлеть в отличие от многих красавиц из гарема. Ее волосы когда-то красивого золотистого рыжего цвета выцвели до цвета бледного абрикоса. Она держится прямо и по-прежнему изящна. Ее манеры безукоризненны, и ее обаяние велико. Тебе она понравится, но не верь ей и следи за своими словами, когда будешь говорить с ней.

— Я последую вашему совету, Эстер Кира, — ответила Валентина.

— Тогда ты ни о чем не пожалеешь, дитя мое. Ах, вот и подарок, который валида прислала тебе, — сказала старуха, забирая у служанки отделанный по краям жемчугом светло-голубой шелковый платок и вручая его Валентине.

Платок был перевязан парчовой лентой, расшитой жемчугом, которая сама по себе была дорогой. Валентина развязала ленточку, отдав ее в качестве подарка служанке. Потом она развернула платок. В шелк была завернута перламутровая шкатулка с изысканной резьбой и золотым замком, запертым с помощью осыпанной бриллиантами золотой шпильки.

Минуту Валентина с восхищением осматривала шкатулку, потом вытащила шпильку из петли. Подняв крышку, она открыла шкатулку.

— Черт побери! — Она тихо выругалась любимым ругательством Елизаветы Тюдор.

— Ах! — тихо воскликнули остальные женщины, которые, любопытствуя, сгрудились вокруг нее.

— Ох, миледи! Неужели это для вас? — У Нельды округлились глаза.

— Да, девочка, это подарок для твоей хозяйки, и он очень красивый, — сказала Эстер Кира, когда увидела содержимое шкатулки. — Даже я поражена, ] потому что Сафия в самом деле выказывает тебе свое расположение, дитя.

Валентина была так растеряна, что даже не дотронулась до подарка, который покоился на черном бархате внутри резной шкатулки. Это было, наверное, самое красивое ожерелье из всех, которые она когда-либо видела. Филигранная цепочка тонкой работы из красного золота, с прикрепленными к ней сверкающими бриллиантами, аметистами, золотистыми бериллами, рубинами, бледно-зелеными оливинами и светло-голубыми турмалинами. В центре были три крупных бриллианта. Каждый имел необычную огранку: чисто-белый бриллиант был огранен в форме полумесяца; бриллианту с явно синим оттенком была придана форма звезды; центральный камень был розовым бриллиантом в форме сердца.

— Я никогда в жизни такого не видела, — наконец сказала Валентина. — Оно великолепно, выглядит почти варварски в своей красоте. Оно должно стоить огромных денег! У меня никогда не было ничего подобного, и никогда я не думала, что могу получить такое!

— Вы должны надеть его, когда отправитесь с визитом к валиде, — сказала Сараи многозначительно. — Это доставит ей удовольствие, как ваша благодарность.

— Но что я ей подарю? — сказала Валентина. — У меня же нет равноценного подарка.

— Ты не должна делать равноценного подарка, дитя, — сказала Эстер. — Не делай этого, если хочешь доставить удовольствие Сафие. Твой дар должен быть достаточно дорогим, достойным Сафии, но не таким великолепным, как это ожерелье. Скажи мне, какой груз ты привезла с собой из Крыма?

— Необработанные драгоценные камни, мускус, специи, меха. — Валентина задумалась, вспоминая. — По-моему, у нас есть много соболей.

— Отлично! — воскликнула старуха. — Мы сошьем накидку из соболей с застежкой из драгоценных камней. Это ей очень понравится!

— Но кто сделает эту работу? — запричитала Валентина. — У нас только три дня!

Эстер Кира весело закудахтала.

— Предоставь это мне, дитя, и я обещаю, что все будет в порядке.

Если кто и мог творить чудеса, так это Эстер Кира, и поэтому Валентина доверила дело с подарком валиде ее знающим рукам.

Она спала той ночью лучше, чем многие недели до этого, но утром после завтрака решила разыскать Патрика Бурка и остальных. Она отправила служанку разыскивать их, но прошло довольно много времени, и к Валентине пришла Сараи.

— Я понимаю, что вы хотите увидеть своего жениха, но ни его, ни других англичан здесь нет. Они уехали в Перу через Золотой Рог, чтобы засвидетельствовать свое почтение английскому послу. Я не знаю, когда они вернутся, но думаю, что сегодня вам было бы интересно осмотреть Балату. Тогда завтра вы, наверное, сможете договориться с вашим женихом о посещении некоторых интересных мест Стамбула.

Патрик уехал? Не предупредив ее? Валентина рассердилась, но сейчас злиться было бесполезно, и поэтому она согласилась отправиться с гостеприимной Сараи. Тем не менее в душе она рассердилась.

Стамбул был потрясающим городом, но ей не нравилось устройство восточного общества. Она узнала, что каждый дом, даже самый бедный, имел женскую половину. Здесь, в семье Кира, дом, как и многие другие, был разделен на три части: с женской половиной в одной его части, мужской половиной в противоположной и общей частью в центре дома. Там Кира занимались своими банковскими делами все дни недели, кроме двух священных дней отдыха — мусульманской пятницы и еврейской субботы.

Мужские и женские помещения находились порознь, хотя и были одинаково обставлены. Половины сходились только в одном месте — в кухне. Кухни обслуживали всю семью. В кухне была дверь, выходящая на женскую половину, но дверей в мужскую часть дома там не было. Вместо нее была устроена скользящая панель, сквозь которую блюда подавались в столовую для мужчин и возвращалась обратно грязная посуда. Для женщин и мужчин существовали отдельные бани. Садом пользовалась вся семья. Мужчина мог приходить на ложе жены, но та никогда не оскверняла его спальни. Сыновья лишались материнского ухода в возрасте семи лет и отправлялись жить на мужскую половину. Хотя женщин и ценили за их роль продолжательниц рода, матерей, воспитательниц и, наконец, за их мудрую старость, они все-таки считались примитивными существами, которым требовалось внимание и защита их мужей. Большинство принимало такое обращение, но были и необычные женщины, такие, как Эстер, которые не удовлетворялись покорным существованием.

— Я бы не смогла жить такой жизнью, — призналась Валентина Сараи, когда они готовились выйти из дома.

— Это наш образ жизни, Валентина, — ответила Сараи. — Мы счастливы и не знаем никакого другого образа жизни. По крайней мере у нас, евреек, больше свободы, чем у мусульманских женщин.

— В чем же? — спросила Валентина.

— Здесь, в Балате, мы можем свободно ходить по улицам, делать покупки и навещать друзей. Необходимо быть только соответствующе одетой. Чадру носить не нужно. Однако, когда мы выходим в город, мы предпочитаем надевать простой черный яшмак, чтобы быть похожими на мусульманок. Здесь есть люди, которые не любят евреев, и они без колебаний будут приставать к нам и прилюдно оскорблять нас. Богатые мусульманки проводят практически всю свою жизнь в каком-нибудь гареме. Иногда женщина, имеющая власть, такая, как Сафия, отваживается покинуть гарем, но большинство зажиточных женщин Стамбула сидят дома. Женщины более скромного достатка, одетые в черный яшмак, из-под которого видны только одни глаза, сами ходят за покупками. Они даже регулярно ходят в общественные бани, особенно если у них дома бани нет. Чистоте в Стамбуле придается большое значение.

Иногда даже женщины из знатных семей посещают огромный крытый рынок, потому что это удивительное место, Валентина, где можно купить все, что только пожелаешь. Мы сходим туда перед вашим отъездом в Англию.

Еврейский квартал Балата был непохож ни на одно место, в котором до этого была Валентина. Находясь внутри паланкина по дороге из гавани и обратно, она не видела Балаты. Однако, если идти пешком, впечатление было совсем иным. Балата была ярким, шумным местом, где дома были тесно прижаты один к другому, на балконах полыхали яркие цветы и пышные виноградные лозы. Дома, как и большинство домов в Стамбуле, были деревянными. Пожар всегда представлял опасность, особенно зимой, когда жаровни с углем, используемые для обогрева, были склонны переворачиваться. Некоторые из домов Принадлежали одному хозяину, но большинство были поделены на квартиры, которые занимали отдельные семьи.

Повсюду били фонтаны, потому что в городе воде уделялось много внимания. Она протекала по построенным государством акведукам в центральные резервуары, потом в окрестные фонтаны, где ее поток казался нескончаемым. Для богатых, таких, как Кира, трубы с водой шли прямо в их дома. В Балате было три прекрасных общественных бани: одна для мужчин, другая для женщин и еще ритуальные бани, которые примыкали к храму Балаты.

Там было несколько рынков под открытым небом. На одном из них Валентина увидела поразительное количество свежих фруктов и овощей, разложенных на циновках на земле, с тем чтобы покупатель сам мог убедиться в том, что ничего от него не спрятано. Продавалась свежая рыба из гавани и живая птица, которую резали на глазах у покупателя.

Валентина узнала, что способ забоя имел особенное значение.

— Для нашей еды, — объяснила Сараи, — не должно быть пролито крови, иначе еда будет осквернена. Все должно быть сделано в соответствии с нашими законами о правильном питании. Например, мы не смешиваем мясо с молочными продуктами, а свинина и мясо некоторых морских рыб, питающихся падалью, запрещены для нас, потому что они считаются по нашим религиозным законам нечистыми.

— Почему? — спросила озадаченная Валентина.

— Я не знаю, — ответила Сараи. — Вам следовало бы спросить об этом одного из наших раввинов, но они не разговаривают с женщинами, потому что женщины считаются нечистыми из-за ежемесячного кровотечения. Все, что я могу вам сказать, — таков наш закон. Мне и не нужно знать ничего больше. Таков образ жизни нашего народа в течение веков.

«Мне обязательно захотелось бы узнать, — подумала Валентина. — Как можно так просто принимать правила, не зная их истоков? Я бы не смогла жить здесь, на Востоке. Я бы просто не смогла!»

На другом рынке продавались чудесные материи — шелк, парча и красивые материи из хлопка любой окраски и оттенка, а также толстые, тяжелые шерстяные ковры.

Там были прилавки, полные красивых товаров из кожи, венецианского стекла, североафриканской меди и мебели из черного дерева, инкрустированной перламутром. Там был один купец, который торговал только лампами, и сапожник, который работал над парой туфель или башмаков для ожидающего покупателя. На третьем рынке продавались только животные: козы, овцы и лошади. Валентина была очарована изящными арабскими скакунами, которых выращивали турки. Она представила скорость, которую могли развивать эти лошади, и подумала, нельзя ли отвезти нескольких коней в Англию.

— Я хочу купить нескольких лошадей, — сказала она Сараи, которая тупо смотрела на нее.

— Лошадей? — эхом повторила она. — Но почему, Валентина?

— Думаю, по одной причине: мне очень, понравится ездить на таких прекрасных лошадях, как эти, — ответила Валентина.

— Вы ездите верхом? — нерешительно засмеялась Сараи. — Вы ведь шутите, Валентина? Неужели я настолько глупа, чтобы хоть на секунду поверить вам! Женщины не ездят верхом.

— В моей стране ездят, — твердо сказала Валентина. — Наша семья занимается выращиванием лошадей. Сараи. Эти лошади — прекрасные, подобных им я никогда не видела. Они необыкновенно красивы. Я верю, что, если в нашем табуне появится такая порода, это может оказаться выгодным делом. — Она улыбнулась женщине. — Я хочу купить шесть кобыл и хорошего жеребца. Однако вам придется поторговаться для меня, потому что я не уверена, что мой турецкий достаточно хорош.

Сараи растерялась.

— Я не могу покупать лошадей, — прошептала она. — Я понятия не имею, как это делается!

— Думаю, что точно так же, как вы покупаете все остальное, — ответила Валентина, не сводя глаз с красивого белого жеребца с черной гривой и хвостом. У продавца было несколько жеребцов, бережно разведенных по разным местам. Белый жеребец казался самым лучшим, если, конечно, у него не было какого-нибудь скрытого изъяна.

— Делайте это так, как будто вы собираетесь купить украшение или ковер, — предложила Валентина ошеломленной подруге. — Спросите, сколько торговец хочет вон за того белого жеребца, — сказала она, указывая на лошадь.

Сараи напряженно сглотнула. Она подошла к торговцу.

— Моя подруга, — сказала она, — иностранка, ее семья выращивает лошадей. Она хочет знать, сколько стоит белый жеребец с черной гривой и хвостом.

— Женщина, — ответил торговец. — У меня нет времени на шутки. Я не продаю лошадей женщинам. Валентина хорошо поняла ответ.

— Почему? — спросила она. — Разве есть в Стамбуле закон, запрещающий продавать лошадей женщинам?

— Это не противоречит любому известному мне закону, — пробормотал он сердито, — но так заведено.

Валентина вытащила туго набитый кошелек из-под своих одежд и многозначительно перебросила его из одной руки в другую, так что золотые монеты зазвенели.

Она спросила:

— Разве мои деньги недостаточно хороши для вас? Торговец облизал губы. Монеты были явно золотыми, потому что только золото могло так звенеть. В последнее время дела шли плохо, и если он собирается построить своей жене дом, который он обещал ей, чтобы они смогли разъехаться с его родней, он не может себе позволить сказать «нет» этой иностранке.

— Сколько лошадей ты хочешь? — спросил он у нее.

— Это все, что у тебя есть? — спросила она. — Где ты берешь их?

— Я живу за городом, женщина, и сам выращиваю животных. Это мои однолетки, и лучших у меня никогда не было, пусть Яхве поразит меня насмерть, если я лгу.

— Я хочу жеребца и шесть кобыл на развод, — сказала Валентина. — Они все должны быть здоровыми, чтобы выдержать путешествие морем до Англии.

— Если ты действительно знаешь лошадей, — сказал торговец, — тогда, женщина, ты понимаешь, что это прекрасные животные.

— Назови цену за этого белого жеребца, — сказала она ему и услышала его ответ. Сараи ахнула.

— Разбойник! — напустилась она на него. — Даже мне известно, что лошадь не стоит столько. Пойдемте, Валентина! Этот человек грабитель. Я не могу позволить вам вести дело с ним, чтобы мою семью не обвинили в том, что вас обманули. Кира никого не обманывают.

Лошадник переводил взгляд с одной женщины на другую, потом побледнел.

— Ты из семьи Кира, женщина?

— Я из этой семьи, — высокомерно ответила Сараи. Продавец соображал быстро. Он мог хорошо заработать и одновременно приобрести расположение одной из самых важных еврейских семей во всем Стамбуле. Итак, иностранка была чудаковатой женщиной. Но разве сама старейшина семьи Кира, женщина, которая жила дольше, чем позволяли приличия, не была чудаковатой?

— Женщина, я приношу свои извинения, — сказал он Сараи. — Я не знаю, что заставило меня назвать такую цену. Если ты согласишься на половину, тогда ты получишь жеребца по настоящей цене.

Сараи оказалась в привычной обстановке. Валентина была права. Это действительно было похоже на покупку на базаре какого-нибудь украшения или ковра. Она начала серьезно торговаться с лошадником, громко уговаривая его до тех пор, пока они наконец не договорились о цене. Потом Валентина осмотрела кобыл в табуне лошадника и выбрала шестерых. Сараи снова начала торговаться. Наконец, они ударили по рукам.

— Приведи лошадей в конюшни семьи Кира, — величественно приказала она торговцу. — Скажи, что они куплены для английских гостей семьи. — Она взяла у Валентины кошелек, тщательно отсчитала монеты и вручила их продавцу. — И не вздумай подменить лошадей, господин, — предупредила она. — Животные будут тщательно выкупаны, как только их приведут.

— Вы слишком подозрительны, Сараи, — ровно сказала Валентина, вытаскивая еще одну монету из кошелька и вкладывая ее в руку торговца. — Это тебе за хлопоты, господин, — сказала она, и две женщины удалились.

— Я сделала это! Я действительно сторговала семь лошадей! — возбужденно сказала Сараи. — Я не могу поверить в это, и никто не поверит. Я действительно сделала это!

Они остановились и купили два фруктовых шербета, чтобы освежиться после завершения дела, а потом пошли наверх по извилистым улицам еврейского квартала к большому дому на высокой точке Балаты. Там, к раздражению Валентины, ей сказали, что Патрик, Том и Мурроу решили остаться в Пере, на другой стороне Золотого Рога еще на день-другой, чтобы поохотиться на холмах за городом.

— Он что, считает себя султаном, а меня какой-нибудь рабыней, которую может бросать одну и обращаться со мной подобным образом? — выложила Валентина Нельде свое возмущение. — Он в самом деле быстро усвоил обычаи этой страны.

— Так поступает любой мужчина. Моя мама говорит, что как только он уверится в вас, он забывает о вас, — ответила Нельда.

— Обо мне он не забудет, — тихо сказала Валентина. — О, нет, Нельда! Он не сможет забыть обо мне! Я опутала его сердце и взяла в плен его душу, даже если он еще и не понимает этого. — Она рассмеялась. — Мы поедем домой, как только я встречусь с валидой, а, оказавшись в Англии, мой хозяин и повелитель обнаружит, что он не может и минуты без меня прожить. Пусть он поиграется с другими мальчишками, Нельда. Вскоре наступит мое время!

— Ах, миледи! Вы строги, хотя с виду так простодушны. Я хочу прислуживать вам, когда мы вернемся домой. Мне не хочется возвращаться к прежней скучной жизни или выходить замуж. Лучше послужить вам!

— Ну, так ты и послужишь. Нельда, потому что ты мне подходишь. Твоя мать, благослови ее Бог, обращается со мной, как с ребенком, а я уже давно не ребенок.

— Тогда наполните детскую детишками, миледи, и она будет счастлива, — озорно ответила Нельда. Валентина снова засмеялась.

— Ну, Нельда, — ответила она. — Может быть, именно так я и сделаю.

Глава 11

Вся женская половина семейства Кира была вовлечена в подготовку Валентины для встречи с валидой Сафией. Утром Валентину выкупали. Каждая клеточка ее тела, каждый дюйм кожи был намылен и тщательно промыт ароматизированной водой. Ногти на руках и ногах аккуратно подстригли. Тело натерли кремами, надушили.

Наряд выбирала сама Эстер. Она понимала: если Валентина понравится Сафие, это отразится и на благополучии семьи Кира.

— Твою красоту не надо прятать, — сказала Эстер, — мы даже не будем пытаться делать это. Вместо этого подчеркнем ее, и, если Сафия почувствует укол ревности, она по крайней мере утешится тем, что ты ей ни в коей мере не соперница.

— Я бы хотела, чтобы Патрик и остальные увидели меня в моем убранстве.

Старуха хихикнула.

— Ты похожа на меня, — сказала она. — Ты не любишь зависеть от мужчины и, возможно, немного сердишься, потому что твой жених отправился на охоту с друзьями.

— Да, меня это раздражает, — призналась Валентина. — Может быть, потому, что женщины в вашем обществе ведут такую уединенную жизнь, Эстер Кира, а я к этому не привыкла. В Англии меня пригласили бы присоединиться к джентльменам на охоте, а не оставили бы дома.

— Я слышала, что женщины в твоей стране ведут себя свободно, и, хотя это удивляет меня, я целиком одобряю это. Как бы мне хотелось, чтобы такие независимые женщины были бы и среди моих потомков, но увы! Это не наш образ жизни, как обязательно сказала бы Сараи.

Валентина рассмеялась.

— Кажется, это ее любимое выражение, — заметила она, — но вчера я заставила ее сторговать для меня лошадей, и она осталась весьма довольна собой.

— Хе! Хе! Хе! — закудахтала Эстер Кира. — Хотела бы я посмотреть, как Сараи спорит с лошадником!

Одежда, выбранная старухой для Валентины, была изысканной. Она состояла из широких шальвар розовато-лилового шелка с узором в виде небольших серебряных и золотых звезд, вытканных на материи. Нашитые на щиколотках жемчужины образовывали манжеты в три дюйма шириной. Рубашка из тончайшей бледно-розовой кисеи была поддета под безрукавку из розовато-лилового шелка, расшитого золотом, жемчужинами и розовым стеклярусом. Жемчугом она была обшита и по краям. Ее бедра обхватывал широкий кушак из перемежающихся полос золотой и серебряной парчи. На изящных ногах были лайковые туфли, отделанные золотом.

Нельда с любопытством наблюдала, как одна из служанок Кира зачесала назад волосы ее хозяйки и вплела в косу жемчужины, а потом умело уложила косу в прическу Глаза Валентины тщательно подрисовали краской, а ресницы покрасили в черный цвет, так что ее аметистовые глаза стали казаться еще больше. Через голову ей надели ожерелье валиды. И наконец, к удивлению Валентины, сама старейшина семьи вдела ей в уши большие висячие серьги с бриллиантами — Это мой подарок тебе, дорогое дитя, в память твоего приезда в Стамбул, — тихо сказала Эстер Кира.

Глаза Валентины быстро наполнились слезами.

— Спасибо, — сказала она просто, а служанка вытерла ей глаза, чтобы не испортить грим.

Другие женщины семейства Кира тоже сделали ей подарки. Они вручили ей прелестный набор браслетов из золота и серебра. Некоторые из них были гладкими, а другие усыпаны горошинами жемчуга или полудрагоценными камнями Принесли ферадже — красивую уличную накидку, которые носили богатые женщины, она была из шелка цвета лаванды, а изнутри подбита розовым шелком и имела застежку из пурпурного жадеита.

Валентина накинула ферадже и обнаружила, что его капюшон нависает над ее глазами, как яшмак К капюшону была пришита вуаль из розовато-лилового шелка, которая оставила открытыми только ее замечательные глаза. Эстер предупредила Валентину, чтобы она держала свои глаза потупленными, как надлежало делать уважаемой женщине, и не смотрела ни на одного мужчину, полноценного или евнуха, чтобы ее не сочли дерзкой или продажной.

Во дворе Валентине помогли сесть в паланкин Кира, где ее ждала Сараи, которая должна была ехать вместе с ней.

— Помни о том, что я сказала тебе, — предупредила Эстер гостью, — следи за своими словами, потому что какой бы очаровательной ни казалась Сафия, она опасна, как скорпион. Да поможет тебе Яхве, дитя — Спасибо вам за все, Эстер, — искренне ответила Валентина.

Старуха кивнула, потом задернула занавески паланкина Валентина почувствовала, как его подняли, потом понесли из ворот вниз по холму, покрывая путь от еврейского квартала до Нового дворца, где жили оттоманские султаны — Хоть султан и ваш повелитель, — сказала Валентина Сараи, — но из его дворца не может открываться вид более красивый, чем из дома вашей семьи. Нельда говорит, что если бы она не уехала в Англию, то не возражала бы просыпаться каждое утро и смотреть на Золотой Рог, Перу и Галату. Вам повезло, что у вас такой дом и участок земли.

— Дом не очень старый по стамбульским меркам, — сказала Сараи, улыбаясь. — Галата, конечно, очень древняя часть города, но еще пятьдесят лет назад семья Кира жила в кирпичном доме на маленькой улочке. Только то, что дом был построен из кирпича, свидетельствовало о благосостоянии Кира, а дом принадлежал им много лет. Сын Эстер, Соломон, получил земельный участок, на котором стоит наш теперешний дом, как часть приданого его жены. Он годами мечтал построить там дом для семьи, но, до тех пор пока не умерли его отец и дядя, он ничего не мог предпринимать. Однако как только он стал главой семьи, он приступил к постройке дома. Эстер не одобряла этого, говоря, что дом в таком заметном месте только привлечет к нам внимание. Но Соломон сделал по-своему, и дом был построен. Мой муж, Симон, родился в нем, так же, как и все его братья и сестры, и все новое поколение.

— В Англии тоже моя семья уже несколько поколений владеет домом, — сказала Валентина. — Он называется Перрок-Ройял, что на старом английском языке означает «Королевский парк». Когда-то это был олений заповедник, где могли охотиться только король и его гости. Первоначально это был охотничий домик, хотя сегодня в это трудно поверить. Ведь с годами он расширялся и достраивался. Особенно постарались мои родители. Там просто не было достаточно места для всех детей, а у нас большая семья, которая не задумываясь собирается вместе, как только позовут. Старшая сестра моего отца и ее семья живут в соседнем поместье. Без конца бывают дни рождения, праздники, помолвки, свадьбы, рождение детей, и вся семья со всей Англии отмечает их.

— Нас разделяют разные культуры и религии, — медленно сказала Сараи, — и все же мы очень похожи, Валентина. Верно, что англичанки более независимы, чем мы, но, кажется, наши помыслы вращаются вокруг наших семей, а они так замечательно схожи, разве не так? Я думаю, что, если бы люди знали больше друг о друге, было бы меньше войн и недопонимания среди различных наций и культур. Возможно, поэтому Яхве создал нас разными, чтобы мы могли научиться лучше понимать друг друга. — Она замолчала. Это была невероятно глубокая мысль для женщины, живущей в таком уединении и вынужденной подчиняться традициям.

— Вы заставили меня думать о вещах так, как я никогда до этого не делала, — удивленно сказала Сараи и замолчала.

«Мой отец». Валентина сообразила, что в своей предыдущей речи она назвала Конна своим отцом. Явид-хан не был ее отцом. Был ли Конн в самом деле ее настоящим родителем? Или им был покойный злобный султан Мюрад? Она почти забыла о причине своего визита к матери султана, но сейчас остро вспомнила о ней. И тоже печально замолчала.

Носильщики паланкина с уверенностью шли по городу, затвердевшие подошвы их ног шлепали по выжженным солнцем улицам, которые в некоторых местах по-прежнему были вымощены древними булыжниками, относящимися к Римской или Византийской империям. В иных местах булыжники были давно увезены для других нужд и улицы представляли собой плотно утрамбованную землю, пыльную в засушливые периоды и превращающуюся в болото во время дождей. Город был не правдоподобно громкоголосен. Многие решали свои дела на улицах, другие собирались, чтобы обменяться новостями. Слуги Кира умело прокладывали дорогу сквозь толпу. Когда они стали приближаться ко дворцу, толпы начали редеть и совершенно неожиданно снова стало слышно пение птиц.

Паланкин остановился. Неожиданно одна из занавесок отдернулась, и внутрь просунулась голова янычара.

— По какому делу?

— Эту женщину ждет валида, — сказала Сараи Кира. Голова исчезла, и их паланкин пропустили через первые из нескольких ворот.

— Мы сейчас находимся в первом дворе дворца, — сказала Сараи.

— Сколько всего дворов? — спросила Валентина.

— Четыре, — последовал ответ.

Их паланкин был еще раз остановлен, и внутрь снова всунулась голова.

— Нас ожидает валида, — сказала Сараи, не дожидаясь вопроса. Занавески снова задернулись.

— Сейчас мы проходим через средние ворота во второй двор, — продолжала объяснять она. Спустя мгновение она отдернула одну из колышущихся занавесок и сказала Валентине. — Вытяните и вы увидите часть сада.

Огромный двор представлял собой великолепный сад. Там были тщательно ухоженные клумбы с поздними тюльпанами, цветущие миндальные, персиковые и абрикосовые деревья, изящные оливковые деревья с серебряной листвой и несколько фонтанов. Кругом расходились аккуратные, ровные дорожки, посыпанные мелкой белой мраморной крошкой. Труд множества садовников был вложен в создание этого места.

— Садовники также являются палачами султана и очень опытны в искусстве владения тетивой для удушения, — сообщила Сараи своей спутнице.

Валентина поежилась.

— Как жутко, — сказала она, — что люди, которые могут так просто убивать, создают такую красоту. — Она снова замолчала, потому что поняла, что те же самые виды, которые открываются перед ней, когда-то открывались и перед ее матерью.

— Мы подходим к воротам носильщиков, одному из пяти входов в гарем. Как только пройдем ворота, мы выйдем из паланкина и дальше пойдем пешком. Мы должны будем пройти мимо черных евнухов и их начальника, прежде чем попадем к валиде. Может быть, увидим самого начальника. Его зовут Али Зия, и он самый зловещий человек на свете. Он странным образом ненавидит нашу семью, но даже сейчас влияние Эстер слишком велико, чтобы он мог преодолеть его — Почему он ненавидит Кира? — с любопытством спросила Валентина.

— Я думаю, из-за того, что Эстер является живой связью с тем временем, когда оттоманские султаны были сильными и правили, не поддаваясь влиянию их любимых жен и евнухов Пока Эстер живет, она служит напоминанием для Али Зия, что 31 и времена снова могут вернуться, что отнюдь не устраивает ни его самого, ни ему подобных После Селима I не было ни одного сильного султана. Его сын, великий и могущественный Сулеиман, был прекрасным человеком, и его царствование было долгим и славным для Турции, но он находился под сильным влиянием матери и своей любимой женщины Хурремы. Его наследники становились все более зависимыми от советов других, — закончила Сараи еле слышно как раз в тот момент, когда паланкин остановили в третий раз.

— Сейчас мы находимся у ворот носильщиков, — тихо сказала она.

Занавески в паланкине раздвинули в сторону два юных пажа, которые помогли женщинам выбраться наружу Рядом стоял молодой евнух.

— Ты женщина из семьи Кира, а ты англичанка? — спросил он высоким голосом.

Сараи кивнула, не поднимая глаз.

— Идите за мной, — приказал евнух, проводя их через ворота, которые открывались в небольшую сводчатую комнату, по обе стороны уставленную шкафами.

— Говорят, что у этих шкафов есть волшебная сила, — шепнула Сараи Валентине. — Дважды люди входили в них и не возвращались. Однажды это был евнух, бежавший от гнева султана, а в другой раз — девушка-рабыня, принимавшая участие в игре в прятки.

Неожиданно, так неожиданно, что Валентина вздрогнула, высокий, пестро одетый мужчина, появился из тени. Их провожатый, молодой евнух, упал на колени, прикоснувшись головой к полу. Сараи поклонилась ему в пояс.

— Господин начальник, — вежливо пробормотала она.

— Госпожа Сараи, — пробормотал мужчина, а потом ждал, пока Сараи представит свою спутницу.

— Это леди Бэрроуз, которая приехала с визитом к валиде, — коротко объяснила Сараи. Она не сказала ничего больше, потому что знала, что это раздражает его.

Али Зия протянул руку, откинул чадру Валентины и открыл ее лицо. Она не поднимала глаз, как ее и научили, пока он изучал ее лицо с видом знатока.

— Подними глаза, женщина, — резко приказал он. — Я хочу увидеть, какого они цвета.

Валентина подняла на него глаза и заставила себя собрать все свое мужество, чтобы не отпрянуть назад, подальше от пальцев с длинными ногтями, которые ухватили ее за подбородок. Она слышала, что евнухи страдают ожирением, но Али Зия тучным не был. Он был большим человеком, но жира на его теле не было. Его узкое загорелое лицо имело высокие скулы, острый подбородок; орлиный нос, узкие губы и нависшие над узкими, темными глазами веки, что придавало им змеиное выражение.

— Красавица, — сказал он высоким, шелестящим голосом, который был очень похож на шипение змеи. — Ты красивейшая женщина и украсила бы гарем моего господина. Жаль, что ты не рабыня, потому что я бы сделал твоего хозяина богатым человеком, купив тебя для султана.

— Леди Бэрроуз богатая и влиятельная женщина в Англии. Она даже служила королеве, — быстро сказала Сараи, вынужденная сказать больше, чем собиралась.

— Это правда? — потребовал Али Зия. — Ты пользуешься благосклонностью королевы-девственницы, которая состоит в переписке с валидой?

— Это так, — ответила Валентина. — Я имею честь отвечать за фрейлин ее величества, которые являются дочерями-девственницами знатных семей и служат моей королеве.

— Жаль. — Начальник вздохнул. — Очень жаль, что я не могу подарить своему господину такую женщину, как ты. — Спохватившись, он добавил:

— Валида чрезвычайно довольна твоим подарком, женщина, и просила меня лично проводить тебя к ней. Следуй за мной, пожалуйста. — Он вывел двух женщин из сводчатой комнаты во двор, мимо двора черных евнухов, и через главную дверь провел их на женскую половину. Опуская чадру, Валентина бросила взгляд на Сараи и увидела смеющиеся глаза молодой женщины. Она подавила смешок и поспешила за длинноногим, напыщенным Али Зия, чей богатый, отороченный мехом бархатный халат развевался на его высокой фигуре.

Дойдя до главной двери в гарем, они повернули налево в длинный коридор.

— По этому коридору носят еду из кухонь, — прошептала Сараи. Когда они резко повернули направо, она прошептала:

— Это коридор рабынь. — Они вышли в открытый внутренний двор с роскошным садом, в котором начинали распускаться кусты роз.

— Это собственный, отдельный двор валиды, — объяснила Сараи.

Али Зия проводил двух женщин в приемную валиды, потом торопливо ушел в соседнюю комнату сообщить валиде, что ее гости прибыли. Валентина обежала глазами комнату. Стены были покрыты синими и белыми изразцами. Под ногами Валентины лежал ковер, толще и мягче которого она никогда не видела. Появились две рабыни, которые сняли их уличную одежду, забрав также и их чадру.

Сараи вытащила два прозрачных головных платка из кармана, скрытого в ее широком вишневого цвета одеянии, и дала Валентине розовато-лиловый платок, отделанный по краям золотым шитьем и жемчугом.

— По обычаю нужно держать голову покрытой, кроме тех случаев, когда вы в интимной обстановке или в каких-нибудь особых случаях, — сказала она тихо, накрывая свои черные волосы красным платком, прошитым золотыми нитями.

Валентина едва успела покрыть свою голову, когда вернулся Али Зия и сказал Сараи.

— Милостивая госпожа валида просит тебя подождать здесь или, если хочешь, ты можешь пройти в гарем, чтобы заняться там обычным своим делом. — Посмотрев своими змеиными глазами на Валентину, он сказал:

— Моя милостивая госпожа валида просит тебя, дочь Марджаллы, пройти в ее комнату.

Валентина почувствовала, как ее охватила дрожь, когда он обратился к ней, как к «дочери Марджаллы». Ее мать была Эйден Сен-Мишель, добропорядочная английская женщина, а не какое-то экзотическое создание, проживающее во дворце, подобном этому. Тем не менее ее мать когда-то жила в этом самом дворце. Жила как отчаявшаяся рабыня ныне покойного султана, который мог оказаться отцом Валентины.

Войдя за начальником евнухов в комнату валиды. Валентина не знала, куда смотреть в первую очередь. Такой красивой комнаты ей не приходилось видеть. Высокие окна в свинцовых рамах смотрели в личный внутренний двор валиды. Стены покрыты панелями из бледно-золотистой древесины фруктовых деревьев, а изразцы, повторяющиеся через каждые несколько футов, образовывали узор в виде цветов. Изразцы были кремового, розового и красного цветов в окружении позолоченных лепных украшений.

На широких половицах лежали пышные ковры кремового, темно-синего и розового цветов. Мебель выполнена из черного дерева и инкрустирована перламутром и позолотой с полудрагоценными камнями. На столах расставлены вазы с цветами, наполнявшими комнату ароматом. Лампы были золотые, украшенные рубинами. В углу комнаты — изразцовый камин с коническим вытяжным колпаком из кованого серебра, а в центре комнаты, в фонтане, выложенном голубыми и кремовыми плитками, плавали бледно-розовые водяные лилии и большие золотые рыбки. По комнате расхаживали несколько длинношерстных кошек, которые напомнили Валентине о ее любимом Тюлипе.

— Подойди ко мне, дитя, — окликнул ее мелодичный голос с другого конца комнаты. Валентина обернулась и увидела изящную красивую женщину, которая с царственным видом возлежала на диване розового бархата.

Став перед матерью султана, Валентина должным образом поклонилась.

— Ты делаешь это очень ловко, — одобрительно сказала Сафия. — Я вижу, что Кира хорошо обучили тебя. Твоя мать когда-то так же кланялась мне, одетая в такие же одежды. У тебя ее кожа, ее манера держаться, ее фигура, но ты гораздо красивей, чем Марджалла. Будь я помоложе, дитя мое, думаю, что я бы очень завидовала тебе, — закончила она чистосердечно.

— Вы очень добры, говоря мне такие ласковые слова, госпожа валида, — ответила Валентина, ни на одну секунду не поддаваясь очарованию Сафии, — но что значит моя незначительная красота по сравнению с красотой матери султана Мехмеда, которую я сейчас должна поблагодарить за великолепный подарок.

— У тебя также есть такт твоей матери, мое дитя, — сказала Сафия, — как и изысканный вкус к красивым вещам. Не могу сказать, как я была удивлена, когда Эстер Кира рассказала мне о чудесном спасении твоей матери, которая много лет назад должна была быть утоплена за попытку убийства моего дорогого мужа. Я никогда не верила, что она решилась на это злодеяние. Но спасти ее от казни тоже не смогла. Эстер Кира сказала, что ее подобрали моряки с проплывающего мимо английского корабля. А что твоя мать рассказывала о своем спасении? Она никогда не умела притворяться. Думаю, что часть ее обаяния состояла в необыкновенной честности. Прошу тебя, расскажи, моя дорогая.

— Моя мать помнит, — начала Валентина, — как она пришла в себя в каюте корабля, а капитан и офицеры с тревогой смотрели на нее. Корабль был английским, и они видели, как палач султана выбросил в море мешок, в который была зашита моя мать. Однако мешок не был крепко завязан, и тело моей матери всплыло. Увидев его, два моряка нырнули с корабля и поплыли к ней. Увидев, что она жива, хотя и без сознания, они принесли ее на корабль. Если палач и видел что-то, он не подал вида и продолжал грести к берегу.

Спустя несколько часов моя мать проснулась, а после того как ее потрясение улеглось, она сказала капитану, кто она. Капитан был поражен. Мы, англичане, не привыкли к таким делам. Что было еще более поразительным, что почти сразу же вслед за этим было замечено торговое судно компании О'Малли — Смолл, направляющееся в Стамбул. Английский капитан окликнул его, и тогда случилось самое необыкновенное. На этом корабле находился муж моей матери. Он плыл в Стамбул, чтобы разыскать ее. Ему потребовались бы месяцы, чтобы отыскать ее след в Стамбуле, но он никогда не оставлял надежду вновь соединиться с ней.

— Как необыкновенно романтично! — вздохнула Сафия, искренне тронутая. — Твоя мать всегда уверяла, что он разыщет ее, что бы ни случилось, но мы никогда не верили ей. Рассказывай дальше, дорогое дитя!

— Мать перевезли с корабля ее спасителей на судно О'Малли — Смолл, которое немедленно повернуло домой. Английского капитана и его людей обещали хорошо наградить, когда они вернутся в Англию, и действительно им дали много денег. Много денег заплатили двум морякам, которые заметили мешок и нырнули, чтобы вытащить его.

Я родилась меньше чем через год после возвращения матери домой, но ее счастье было омрачено неутихающими сомнениями. Несколько месяцев назад я узнала, что ее мучило. Видите ли, моя мать не уверена в том, кто мой отец. Это мог быть принц Явид-хан или ее муж, с которым они были вместе на следующий день после ее спасения. Или… — она запнулась… — моим отцом мог быть покойный султан Мюрад.

Сафия побледнела, поднесла к сердцу руку, унизанную кольцами.

— Если бы я походила на кого-нибудь из своих родителей, проблемы бы не было, — сказала Валентина, — но, увы, я вовсе не похожа ни на мать, ни на ее мужа. Я встречалась с Борте Хатун, матерью принца Явид-хана, но у всех ее женских потомков есть определенное родимое пятно, которого у меня нет, и поэтому мы решили, что я не дочь Явид-хана. Дорогая мадам, посмотрите на меня, умоляю вас! Есть ли во мне что-нибудь, что заставило бы вас поверить в то, что я дочь султана Мюрада? Есть ли хоть что-нибудь?

Сафия пристально вглядывалась в лицо Валентины. Она приказала молодой женщине повернуться в профиль, сначала левой стороной, потом правой. Внимательно разглядывая Валентину, Сафия покачала головой.

— Твои черты незнакомы мне, моя дорогая, но если этого недостаточно, вот над чем тебе стоит подумать. Мой муж был отцом двадцати сыновей и восьмидесяти трех дочерей. Из всех его детей только у одного, моего сына, султана Мехмеда, черные волосы. У моего повелителя Мюрада были золотисто-рыжие волосы и страсть к блондинкам и рыжеволосым женщинам. У его отца, султана Селима II, были темно-русые волосы. Хотя в молодости мои волосы были ярко-рыжими, как и у моей матери, волосы моего отца, насколько я помню, были темными, как и волосы моего сына. И есть еще одно во всем этом, что заставляет меня быть абсолютно уверенной, что мой повелитель Мюрад не мог быть твоим отцом. Я объясню тебе, мое дорогое дитя, ради твоей милой матери, которая была моим единственным верным другом.

Когда я заметила много лет назад, что мой повелитель слабеет и готов уступить уговорам своей матери, я пришла в отчаяние. Я уже достаточно долго прожила в гареме, чтобы узнать, каким злобным бывает соперничество между матерями сыновей султана. Как-то однажды мои слуги в попытке развеселить меня принесли мне маленькую шкатулку, которая принадлежала бабушке моего мужа Хурреме. Внутри находилось несколько не представлявших ценности безделушек, но там я нашла рецепт отвара, с помощью которого мужское семя становилось бесплодным в женском чреве. Указание на пергаменте гласило, что рецепт был получен от матери султана Сулеймана, Кира Хафизы, которая вместе с другими женщинами ее мужа составили заговор, с тем чтобы от султана Селима I больше не рождались сыновья.

Помню, как я разволновалась, сделав такое открытие. Я тайно приготовила отвар. С помощью моих самых преданных женщин я проследила, чтобы он попал в еду и питье моих соперниц. В самом деле, ни одна из них не понесла от моего господина Мюрада.

Каким-то образом Hyp У Бану узнала об этом. Она ничего не сказала, но три женщины, которые помогали мне, были найдены мертвыми в своих постелях. Я приняла во внимание предупреждение Hyp У Бану. Но когда мой господин Мюрад решил обладать твоей матерью, я поняла, что должна снова попробовать пустить в ход отвар. Hyp У Бану могла бы воспользоваться сыновьями от твоей матери, чтобы отстранить моего сына.

— Разве он согласился бы отстранить вашего сына? — спросила Валентина.

— Мюрад не был слабым человеком, но любил свою мать, и искренне верил сказанному в священном Коране: «Рай лежит у ног матери», — объяснила Сафия. — Сопротивление твоей матери привлекало его. Женщины, которые делили ложе с султаном, почитали это за честь и с радостью принимали свою судьбу. Твоя мать не смирилась со своей судьбой, в результате чего превратилась, сама того не ведая, в самую привлекательную женщину для моего господина Мюрада. Итак, тебе ясно, что сын твоей матери мог бы стать самым серьезным соперником моему сыну Мехмеду. Была бы на ее месте другая женщина, я бы не волновалась. Меня и вправду не заботило, когда позже у моего господина Мюрада родились другие сыновья. Твоя мать, однако, была моим верным другом. Я не хотела терять ее дружбу.

Итак, когда стало ясно, что твоя мать попадет в постель к султану Мюраду, я еще раз втайне сварила отвар и подмешала его в еду твоей матери. Отвар предотвращал зачатие твоей матерью в течение всего времени, пока она принимала его. Она не знала, что пьет. Вот почему, моя дорогая, я абсолютно уверена в том, что ты не можешь быть дочерью султана Мюрада. Поскольку ты не дочь Явид-хана, тогда ты действительно дочь своего отца-англичанина.

Огромная тяжесть внезапно свалилась с плеч Валентины. Она действительно была дочерью своего отца! Страхи, которые мучили ее в течение этих долгих месяцев, исчезли как по волшебству. Она не считала, что у Сафии была какая-то серьезная причина, чтобы лгать ей, и ее интуиция подсказывала ей, что валила Сафия говорила правду. Со слезами на глазах Валентина упала на колени и поцеловала руку Сафии.

— Благодарю вас, дорогая госпожа! — всхлипнула она. — Благодарю вас!

Непривычная нежность охватила глаза Сафии, и на какое-то мгновение ее прекрасное лицо стало мягким и незащищенным. Она погладила темные волосы Валентины под тонким платком, вздохнув так тихо, что Валентина не была уверена, был ли этот вздох.

— Ты, должно быть, очень любишь отца, дорогое дитя, если совершила такое путешествие в поисках правды, правды, которая могла бы тебе не понравиться. Аллах позаботился о тебе и благословил тебя, — сказала валида. — Но прошу тебя, сядь рядом со мной, и мы выпьем что-нибудь освежающее теперь, когда наше важное дело сделано. Расскажи мне о моем дорогом друге Марджалле, о том, как годы обошлись с ней? Есть у тебя братья и сестры?

— О да, госпожа! — сказала Валентина, устраиваясь рядом с валидой. Она начала рассказывать о жизни матери в Англии и о своей собственной.

Немного погодя Сафия хлопнула в ладоши, и появились рабыни с подносами вкусных пирожных, чашами с засахаренными миндалем и фисташками, изящными хрустальными кубками с фруктовыми щербетами. Появились чашки из тонкого фарфора со светлым зеленым чаем. Валентина обнаружила, что очень голодна, и Сафия заметила, что у молодой женщины прекрасный аппетит.

— Твоя мать всегда ела с аппетитом, — сказала она с улыбкой. — Хочешь встретиться с кем-то, кто прислуживал твоей матери в доме принца Явид-хана да и здесь, в Новом дворце?

— Я думала, что служанок моей матери освободили, — сказала Валентина.

— Действительно, это так, потому что Hyp У Бану обещала это твоей матери. Но остался один слуга, евнух твоей матери, Джинджи. Я взяла его в свой дом, а когда мой личный евнух, Тахсин, внезапно умер, я назначила Джинджи на его место. Он всегда был рад угодить, не так ли, Джинджи? — спросила она евнуха, который вошел и встал сбоку от нее.

— Я всегда готов служить госпоже валиде.

— Что ты думаешь о дочери Марджаллы, Джинджи? — спросила его Сафия.

— Она прекрасна, как солнце, луна и тысяча сверкающих звезд, госпожа валида, в отличие от ее некрасивой матери, у которой тем не менее доброе и преданное сердце, — был ответ.

Сафия засмеялась.

— Как всегда, твой язык быстр на правильные слова, Джинджи. Ради твоего же блага пусть так будет всегда.

Неожиданно двери в комнату валиды распахнулись настежь и вошел красиво одетый мужчина, крупным шагом прошел через комнату и быстро опустился на колени перед Сафией. Потом он поднялся и встал, возвышаясь, около двух женщин.

— Мать, мне сказали, что ты не одна, и я пришел познакомиться с нашей иностранной гостьей, — сказал он.

Султан Мехмед III был высоким, крупным, начинающим полнеть мужчиной. Его бледная кожа имела болезненный оттенок, а под его глубокими карими глазами были мешки, которые свидетельствовали о злоупотреблении вином, несмотря на мусульманские запреты на спиртные напитки. У него был большой длинный нос, под которым щетинились свирепые усы. Его борода была иссиня-черной. На нем был красивый парчовый халат, отороченный собольим мехом, а на шее висело несколько длинных ниток больших бриллиантов и жемчуга. На его голове был большой тюрбан с бриллиантом размером с мужской кулак. Этот великолепный тюрбан делал султана еще больше, чем он был на самом деле.

Султан дерзко ухватился за подбородок Валентины большим и указательным пальцами, и его темные глаза внимательно изучали ее, загораясь удовольствием от увиденного.

— У нее глаза, как драгоценные камни, и кожа нежная, как шелк из Бурсы, — поделился он своими наблюдениями с матерью. — Она предназначается мне, мать? На этот раз ты превзошла себя!

Сафия, которая очень старалась произвести благоприятное впечатление на Валентину, была взбешена. Она сощурила глаза и сказала холодным, язвительным голосом:

— Мой господин! Разве я не учила тебя хорошим манерам? Ты ведешь себя как жадный школьник при виде сластей! Эта дама моя гостья, а не рабыня!

— Увидев ее, я возжелал ее, — ответил султан. — Как могу я, правитель громадной империи, тень Аллаха на этой земле, не получить то, что хочу! Это неслыханно, мать!

— Тогда тебе предстоит смириться с неслыханным, Мех-мед, потому что эта женщина твоя сводная сестра, дочь Марджаллы, которая когда-то была любимой женщиной твоего отца. Помнишь, я недавно рассказывала тебе о том, как очень давно Марджалла пыталась заколоть твоего отца. Она была приговорена к казни, но, как я узнала, чудом избежала смерти. После того как она вернулась домой, у нее родилась дочь, ребенок от твоего отца, твоя сводная сестра. Приветствуй ее, как подобает, мой господин, и укроти свою необузданную похоть, — резко кончила Сафия.

— Моя сестра? Как жаль, — удрученно сказал султан. Он перевел взгляд с матери на Валентину. Его глаза уже не горели похотливо.

— Приветствую тебя, сестра, — сказал он.

— Господин, — ответила Валентина.

— Ее голос так мелодичен, — опечалился Мехмед. — Я не могу слышать его, мать! Я должен уйти, чтобы найти какой-нибудь способ смягчить мое разочарование.

Сафия протянула руку и потрепала сына по жирной руке.

— Али Зия говорит, что в гарем привезли с полдюжины новых черкесских девственниц. Почему бы тебе не пойти и не познакомиться с ними? Возможно, ты бы смог развеять свою печаль таким способом.

Вздохнув, султан покинул комнату матери. Сафия обратилась к Валентине.

— Ты понимаешь, почему нужно было сказать ему, что ты его сводная сестра? Это, конечно, не так, но если бы я не сказала ему об этом, он не успокоился бы до тех пор, пока ты не разделила бы с ним ложе. Я знаю, что ты этого не желаешь. Эстер Кира сказала мне, что ты обручена.

— Я в самом деле обручена, госпожа, и мой будущий супруг находится со мной в Стамбуле, — ответила Валентина.

— Когда ты покинешь нас, дитя?

— Через день или два, госпожа. Нет нужды задерживаться, мы должны попасть домой до того, как начнутся осенние штормы. Моя мать с нетерпением ждет моего возвращения, и я хочу рассказать своему отцу о том, как сильно я люблю его! В самый жестокий для меня час он поклялся, что считает себя моим настоящим отцом. Он сказал мне, что, если даже не так, это не имеет значения, потому что он всегда любил меня. Сейчас, когда я свободна от ужасного сомнения, хочу как можно скорее добраться до дома!

— Так и делай, — понимающе сказала Сафия. — Я хочу попросить тебя об одолжении, моя дорогая Валентина. Завтра утром гонец доставит тебе пергамент. Я хотела, чтобы ты передала его своей матери. Ты исполнишь это?

— Охотно, госпожа валида! — ответила Валентина.

Визит подошел к своему естественному завершению, поэтому Валентина вежливо распрощалась со своей хозяйкой. Ее и Сараи проводили до паланкина Кира, который ждал около Ворот счастья, напротив тронного зала.

Молодой, говорящий по-французски евнух, который сопровождал женщин, охотно показывал им различные достопримечательности, мимо которых они проходили.

Валентина была так поглощена его рассказом, что не заметила султана, стоящего с каким-то мужчиной в тени большого дерева около Ворот счастья.

— Моя сводная сестра, — бурчал султан Чикала-заде-паше. — Я заплатил бы любые деньги за то, чтобы обладать ею, но даже я не могу переступить через кровосмешение.

— Ваша сводная сестра? — визирь был поражен.

— Да, — раздраженно ответил султан. — Она дочь давней женщины моего отца, Марджаллы. К несчастью, мой отец не был любимцем Марджаллы. — Султан усмехнулся. Видя, что Чикала-заде-паша не понимает, султан рассказал о попытке покушения на жизнь своего отца и о последовавшем приговоре.

— Я встретил эту англичанку несколько месяцев назад в доме Эстер Кира, — сказал визирь султану. — Я и сам, господин, хотел бы получить ее для себя.

Глаза султана задумчиво прищурились.

— Как жаль, Чика, что нам обоим суждено было пережить разочарование, разве не так?

— Господин? — Визирь хотел быть уверенным в том, что султан предлагал именно то, о чем думал сам визирь.

— Если моя прекрасная сводная сестра исчезла бы, до того как она покинет Стамбул, найти ее было бы трудно. Конечно, я приказал бы тщательно обыскать все невольничьи рынки и бордели и осудил бы такое грубое нарушение закона, но думаю, что ее нигде не смогли бы отыскать, — пробормотал султан. — Ты, конечно, расскажешь мне о своей победе, Чика, не так ли?

— Возможно, господин, вам доставит радость наблюдать за тем, как я буду одерживать эту победу, — тихо предложил визирь.

— Ты не будешь против? — Голос султана был по-мальчишески возбужден.

— Это доставит мне большое удовольствие — предложить вам такое изысканное развлечение, мои господин, — сказал Чикала-заде-паша. — С тех пор как умерла моя восхитительная Инсили, я ни разу не был так увлечен. Она отбила мою охоту к другим женщинам. И сейчас мне совершенно не нравятся податливые гаремные красавицы. Я считаю, что любовь должна быть битвой, в которой надо упорно сражаться и честно побеждать. Эти создания с их ласковыми словами и покорными телами совершенно прискучили мне. Надеюсь, что прекраснейшая госпожа Валентина, имя которой означает «доблестная», не надоест мне. А вы, мой господин, хорошо повеселитесь, наблюдая, как я буду приручать это восхитительное создание с аметистовыми глазами и нежной кожей.

— Как ты похитишь ее? — полюбопытствовал султан.

— Я еще не знаю, мой господин, — сказал визирь. — Я должен сначала узнать ее планы на следующий день или два. Думаю, что времени у меня немного.

— Я не могу быть замешан в похищении, — сказал султан. — Я должен буду честно признаться в том, что мне ничего не известно. Глаза моей матери так остры, что она всегда знает, когда я лгу, — закончил Мехмед раздраженно. — Кира появятся у моей матери, когда девчонка исчезнет, можешь в этом не сомневаться. Они гордятся своими отношениями с нами, хотя откуда взялись такие отношения, ни я и никто другой никогда не знал. Кажется, эта традиция теряется во времени и связана с этой отвратительной старухой, старейшиной их семьи. Я должен убедительно сыграть свою роль, Чика, если хочу обмануть их, — Скажи мне, — спросил он нетерпеливо, — ты будешь заставлять ее умолять тебя, чтобы ты любил ее? Визирь улыбнулся.

— Она будет умолять, — сказал он с мрачной уверенностью. Султан бросил взгляд на Ворота счастья, через которые недавно унесли из дворца паланкин Кира.

— Если бы только она не была моей сестрой, — грустно ответил он.

Валентина со смехом рассказывала Сараи о том, что произошло.

— Валида сказала ему, что я его сводная сестра. Видели бы вы разочарование на его толстом лице! Я не могу сказать, какое я почувствовала облегчение, когда она защитила меня от него. Я убила бы себя, но не позволяла бы этому созданию дотронуться до меня.

— Говорят, что он похож на своего отца, — почти шепотом сказала Сараи. — Абсолютно ненасытный и порочно похотливый. Во время правления его отца и его самого цены на красивых женщин на невольничьих рынках удвоились и даже утроились.

— Вы и ваша семья были так добры к нам, — сказала Валентина. — Но сейчас, когда я выяснила, кто мой отец, я буду рада вернуться домой. Если королева все еще жива, хочу попросить у Патрика разрешения служить ей до самой ее смерти. Она так одинока.

— У нее нет семьи? — Сараи была поражена.

— Нет. Ее сводные сестры и братья все умерли, не оставив потомства, а сама она никогда не была замужем. Есть двоюродные сестры, но никто из них не близок с ней. Наследник трона — это сын ее самой опасной соперницы, ее кузины.

— Бедная дама, — сказала Сараи. — Сейчас я понимаю, как счастлива Эстер и почему она не хочет покидать нас.

— Эстер будет жить вечно, — рассмеялась Валентина. — Она полна жизни.

— О, она стала такой медлительной, с тех пор как ее ноги отказали, — сказала Сараи.

— Не ноги делали Эстер такой живой, — сказала Валентина, — а ее удивительная душа.

Сараи кивнула, потом спросила:

— Что вы думаете об Али Зия?

— Змееподобное существо, — сказала Валентина. — Что случилось с Ильбан-беем, который был начальником евнухов, когда моя мать была в Стамбуле? Моя мать рассказывала мне о нем. Она не говорила, что он был стариком.

— Он не был стар, — ответила Сараи, — и с большим почтением относился к Сафие, предчувствуя ее неизбежное возвышение до положения валиды. Когда в 1583 году умерла Hyp У Бану, он остался на своем месте, несмотря на то что в свое время был поставлен на это место Hyp У Бану, когда та стала валидой. Тахсин, евнух Сафии, чувствовал себя плохо и не мог принять на себя столь большую ответственность. Потом он умер, и Сафия повысила старого Джинджи, евнуха твоей матери, до положения своего личного евнуха, но Джинджи был слишком неопытен, чтобы стать начальником. Поэтому Сафия согласилась оставить Ильбан-бея.

Потом Ильбан-бея нашли около лестницы со сломанной шеей. Али Зия был его помощником. Больше никого подходящего не было, поэтому Сафия выбрала его в качестве начальника евнухов. Он очень опасный человек.

— Я почувствовала это, — призналась Валентина. — Как удачно, что валида защитила меня от султана. Я потрясена тем, как обращаются в этой стране с женщинами. Не понимаю, как могла смириться хоть на секунду с этим моя мама, не говоря уже о целом годе!

— Она предпочла выжить — спокойно сказала Сараи, — а для того чтобы выжить здесь, необходимо приспосабливаться. Либо так, либо то, что в конце концов выбрала твоя мать — смерть.

Валентина потрясла головой.

— Я буду рада вернуться домой в Англию, — ответила она. — Когда Патрик и остальные вернутся из Пера, мы уедем отсюда как можно скорей!

— Но прежде чем вы уедете, — сказала Сараи, — вы должны сходить со мной на крытый базар. Давайте поедем завтра, потому что, если даже мужчины вернутся сегодня вечером, потребуется несколько дней, чтобы снарядить ваши корабли для обратного пути. Вы будете в Стамбуле по крайней мере еще несколько дней. Вы ведь, конечно, хотите привезти подарки вашей семье? Нет лучшего места во всей империи для покупки подарков, чем большой крытый базар Стамбула!

Вернувшись ближе к вечеру в дом Кира, они обнаружили, что мужчины вернулись с охоты. Валентина встретилась со своими кузенами и графом в единственном месте дома Кира, где они могли быть вместе, — в саду.

— Нет никаких сомнений, — счастливо сказала им она. — Я дочь своего отца! — Она пересказала им то, что услышала от Сафии, сообщив, как та защитила ее от султана.

Мурроу улыбнулся ей.

— Твое путешествие было удачным. Теперь мы можем вернуться домой?

— Да, — ответила она, — чем раньше, тем лучше.

— Приедем домой и устроим свадьбу? — спросил Патрик.

— Да! — Она быстро поцеловала его.

— Домой, к моей одинокой жизни! — проворчал Том.

— Нет, — сказала Валентина, не позволяя ему жалеть себя. — Вернуться домой, чтобы найти любимую жену, так же как Патрик и я нашли друг друга. — Она поцеловала Тома в щеку, и он не смог удержаться от улыбки.

— А сейчас, — сказала она угрожающе, — мне надо свести с вами счеты, джентльмены. Как вы посмели так беспечно уехать в Перу, даже не предупредив меня о своем отъезде?

— Это было мгновенное решение, — сказал Мурроу, защищая себя и других. — Посол узнал, что мы живем у Кира, и послал за нами барку. Ты спала, когда пришел посланный. Мы не хотели будить тебя, потому что знали о том, как ты устала после всех твоих испытаний.

— Какая забота, — любезно пробормотала Валентина, но они видели, что она не успокоилась.

— Что мы можем сделать, чтобы восстановить вашу благосклонность, божественная? — осведомился граф.

— Завтра, когда Мурроу будет занят подготовкой кораблей для возвращения в Англию, вы оба проводите меня за покупками на крытый базар. Сараи говорит, что подобного места нет нигде на свете!

— Я вижу, — сказал Патрик, смеясь, — наша глупость будет стоить нам очень дорого.

— Так и будет, — ответила Валентина, украдкой прижимаясь к нему, — а почему бы нет? Кроме того, ты еще не сделал мне подарка по случаю помолвки. Не думай, что легко отделаешься только потому, что я вдова, а не девушка!

— Тебе тоже просто так не отделаться, — тихонько пробормотал ей Патрик, наклоняясь к ее волосам.

Глаза ее закрылись, когда она прислонилась к нему, и выражение ее прекрасного лица подсказало Тому Эшберну, что Валентина откровенно влюблена в лорда Бурка. У него не оставалось никакой надежды. Он тихо вздохнул, задавая себе вопрос: сумеет ли он найти такую же большую любовь и когда? Почувствовав прикосновение чьей-то руки, он поймал участливый взгляд Мурроу О'Флахерти и виновато покраснел, оттого что позволил окружающим так просто догадаться о своих чувствах.

— Давайте оставим их одних, — тихо сказал Мурроу и увлек графа за собой.

— Я выгляжу таким же большим глупцом, как это сам чувствую? — спросил Том Эшберн своего спутника.

— Нельзя считать глупцом человека за то, что он влюбился, Том, — последовал спокойный ответ.

— Вы были когда-нибудь влюблены, Мурроу?

Мурроу фыркнул.

— Я был подростком обручен с моей сводной сестрой и с первого же раза, как я увидел мою Джоан, потерял голову. Когда я мальчиком служил при дворе, было много дам, которые не обошли бы меня своим вниманием, но я видел только милое лицо Джоан и больше никого. Да, я был влюблен, Том, и никогда не расставался с этим чувством. Это чувство придет к вам вместе с подходящей женщиной. Валентина не была такой.

Патрик л Валентина стояли друг перед другом. Она с обожанием смотрела на него, и он сказал:

— Если ты так будешь смотреть на меня, Вал, я впредь никогда не смогу покинуть тебя.

— Именно об этом я и думала, — дерзко ответила она, плотнее прижимаясь к нему. — Мне не нравится это общество, в котором мужчины так строго отделены от женщин. Хочу спать с тобой, Патрик. Хочу, чтобы ты ласкал меня своими руками, потому что прошло столько времени, с тех пор как мы лежали вместе в юрте Великого хана.

— Ах, ведьма! — простонал он. Потом его рот нашел ее губы и слился с ними в страстном поцелуе. Казалось, они целовались вечно, пока он неохотно не отстранился от нее. — Мы не можем делать это друг с другом. Вал, — сказал он. — В этом доме нет места, где мы могли бы удовлетворить свои желания, а мы слишком стары, чтобы изображать флирт!

— Да, — согласилась она с глубоким вздохом. — Милорд, мы слишком хорошо знаем, к чему могут привести подобные игры. Я хочу сегодня же уехать домой.

Лорд Бурк засмеялся. Он никогда не видел ее такой.

— Ну, милая, — подзадорил он ее. — Я польщен, что твоя страсть ко мне так велика.

— И ты был бы давно удовлетворен, — пробормотала она, — если бы сказал об этом вовремя, Патрик!

— Я хотел только, чтобы тебе было лучше, Вал, — сказал он тихо.

— Ты и есть самое лучшее для меня, милорд, и я уверена, что наши сыновья не будут такими робкими.

Он нежно поцеловал ее губы, которые бранили его, прекрасные веки, кончик носа.

— Я люблю тебя. Вал, и мы отныне вместе навсегда. Вот что важно. Ты моя обретенная любовь, которую я едва не потерял, и я никогда не оставлю тебя, моя дорогая, никогда!

Глава 12

Стамбул был потрясающе красивым городом. Оттоманские турки в отличие от своих предшественников византийцев почти ничего не сделали для города, однако византийцы строили на века. У улиц не было названий. Просто были кварталы ювелиров, ткачей. Подобно Риму, Стамбул был построен на семи холмах, отчего извилистые улицы города то сбегали вниз, то круто поднимались вверх. Большинство домов были деревянными, хотя состоятельные люди и крупные и средние купцы сносили свои старые деревянные дома и строили новые из кирпича или камня. Мраморное море, гигантский залив Золотой Рог и пролив Босфор были видны из многих точек города.

Вода. Везде была вода, не просто потому, что так было создано природой, но и потому, что вода была важной составляющей мусульманской религии. Фонтаны были повсюду. Они питались водой из подземных труб, проложенных от водоемов и резервуаров, которые заполнялись живительной влагой из акведуков. Общественные бани были великолепны и открыты для всех. Было отведено специальное время для женщин, которые, даже если и имели домашние бани, тем не менее получали удовольствие от посещения общественных бань, где встречались с подругами и сплетничали.

Подглядывая в щелочку из своего занавешенного паланкина, Валентина впитывала в себя все окружающее, пока ее несли по крутым улицам, вьющимся по склонам холма, из еврейского квартала Балаты в город. Она плыла в паланкине вместе с Сараи и простодушной молодой женой Каина Кира, Шоханной. Рядом с паланкином ехали верхом на прекрасных лошадях лорд Бурк и граф, одетые в соответствующие турецкие одежды, чтобы не вызывать презрительные крики «гяур»— неверный. Толпа расступалась перед богатым паланкином и сопровождающими его всадниками, которые двигались по направлению к Большому базару. Большой базар был городом в городе, состоял из шестидесяти семи улиц и был огорожен стенами с восемнадцатью воротами. За стенами под одной гигантской крышей располагались четыре тысячи лавок.

— Нет ничего, что нельзя было бы купить на Большом базаре, — категорично объявила Шоханна.

— Ничего? — эхом повторила Валентина, поддразнивая ее.

— Ничего! — клятвенно подчеркнула Шоханна. — Рабы, драгоценности, ковры, материи, верблюды, варенье из лепестков розы, пряности, горшки, паланкины! Ничто в мире не может сравниться с ним.

— А вы были где-нибудь еще? — спросила Валентина девушку.

Шоханна покачала головой.

— Всю свою жизнь я прожила в Стамбуле.

— Тогда вы не можете быть уверены, что нет другого такого Большого базара, — ответила Валентина. — Лондонские купцы тоже продают все, что только есть под солнцем.

— Но не под одной крышей! — объявила Шоханна.

— Большой базар не похож ни на что, виденное вами, Валентина, — уверенно сказала Сараи.

Жена Симона Кира была права. Въехав на Большой базар, они тут же остановились у маленькой лавки, в которой делали и продавали медные лампы и вазы. Все пошли пешком, потому что так проще было осматривать лавки. Паланкин несли за ними. Патрик и Том оставили лошадей на маленького мальчика, который зарабатывал на жизнь у ворот Большого базара тем, что стерег лошадей богатых людей, Как и полагалось, Валентина и женщины Кира были закутаны в уличные накидки. У каждой из них была видна только полоска лба. Валентина была поражена не только обилием лавок, но и самим гигантским зданием. Оно имело высокий, куполообразный потолок, выложенный изразцами. Свет проникал через маленькие окна, пробитые высоко в стенах.

Какофония голосов многочисленных покупателей и хриплые крики купцов не поддавалась описанию. Запахи животных, навоза, дубленой кожи, духов, которые разбрызгивались для привлечения покупателей, готовящейся пищи, обрабатываемых мехов и человеческих тел составляли вместе непередаваемое сочетание.

— Я все-таки должна купить те ковры! — объявила Валентина, когда они стояли в ювелирной лавке. Незадолго до этого они были в лавке купца, торгующего коврами, и тогда Валентина не решилась купить ковры. Сейчас она была настроена сделать это.

— Они украсят главные комнаты в Клерфилде. И хочу сказать тебе, милорд, что главная спальня будет целиком обставлена в моем вкусе! Я не получаю удовольствия от холодных полов морозными зимними утрами. Иду назад и покупаю эти ковры.

— Подожди немного. Вал, и я пойду с тобой, — сказал лорд Бурк.

— Это всего через две лавки отсюда, Патрик. Кроме того, я хочу, чтобы ты удивил меня своим подарком. Не могу же я стоять рядом и смотреть, как ты выбираешь его. — Она повернулась к Сараи. — Не опасно ли мне сходить одной, ведь я хорошо закутана?

— Не опасно, — сказала Сараи Кира. — Стамбул самый безопасный город в мире. Оттоманские законы строги к негодяям. Мы присоединимся к вам через несколько минут. Сейчас вы хорошо говорите по-турецки, поэтому помните, что с купцом надо долго торговаться, иначе он обманет вас. Я подойду к вам, как только смогу, но мне надо закончить дела здесь.

— Скажите Патрику, что мне нравятся рубины, — с хихиканьем шепнула Валентина на ухо Сараи.

Убедившись, что ее накидка в порядке, она вышла из лавки ювелира на бурлящую улицу. Но, пройдя лишь несколько шагов, она вдруг поняла, что ее окружила группа из шести или более мужчин, одетых в белые халаты и тюрбаны, лица которых были закрыты так же, как и ее собственное. Они сомкнулись вокруг нее, оттесняя ее, когда она пыталась пробиться к лавке торговца коврами.

Они не давали ей двигаться к цели. Потом она почувствовала, как чужие руки взяли ее за локти и подняли в воздух. Она не успела закричать, потому что ее силой затащили за угол в переулок, где ожидал закрытый паланкин.

На секунду ее поставили на ноги, и Валентина открыла рот, чтобы закричать, но, прежде чем она смогла это сделать, ей на лицо накинули шелковый шарф, который заглушил ее крики. Человек в халате присел, чтобы связать ей лодыжки, потом ее быстро бросили в паланкин, где связали кисти рук над головой. Толстые занавески паланкина были рывком плотно задернуты, через мгновение паланкин оказался в воздухе, и носильщики, выйдя из переулка, растворились в шумных улицах Большого базара.

Голова у Валентины кружилась, сердце стучало от потрясения и ярости. Она заставила себя лежать совершенно спокойно, хотя ей хотелось визжать от ужаса. Огромным усилием воли она сделала несколько глубоких вздохов, успокаивая себя.

Паника была не лучшим выходом, она не могла найти ответы на многие вопросы, которые сейчас возникали в ее мозгу.

Кто были эти люди! Куда они несли ее? Почему они схватили ее? Было ли это ошибкой? А если это так, что они сделают с ней, когда обнаружат ошибку?

Было особенно трудно не поддаться страху. Она так сосредоточилась на этом, что потеряла счет времени, и удивилась, когда заметила, что паланкин стоит на земле. Занавески слегка приоткрылись, внутрь просунулся темнокожий человек и снял кляп. Он отдернул чадру и поднес к ее губам чашку.

— Пей, женщина! — приказал он. Валентина отвернулась.

— Что это? — спросила она.

Темнокожий сильными пальцами схватил ее за затылок и силой удерживал чашку у ее рта.

— Просто снадобье, чтобы успокоить твои страхи, — ответил он. — Пей!

— Я не боюсь! — солгала Валентина.

Темнокожий внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Ты кривишь душой, женщина, но я восхищен твоей храбростью. Теперь пей, иначе мне придется грубо обойтись с тобой.

Она потерпела поражение, но достойно признала это и выпила жидкость, пахнущую фруктами. Последнее, что она видела, был улыбающийся темнокожий, одобряющий ее послушание. Она знала, что в жидкость было подмешано сонное снадобье, тем не менее удивилась, когда поняла, что ей нужно бороться со сном. В этой борьбе она проиграла.

Сон был глубокий и спокойный. Она проснулась на широкой квадратной кровати, стоявшей на покрытом ковром возвышении в центре большой комнаты. Перед ней была стена с окнами в свинцовых рамах, которые смотрели через сад на темное ночное море, сейчас залитое бледной луной. Она смотрела на окна до тех пор, пока, наконец, ее мозг не заработал. Она осторожно потянулась и тихо застонала.

Сразу же у ее кровати появилась красивая молодая женщина с большими карими глазами и густыми золотистыми волосами.

— Меня зовут Гюльфем, — сказала она приятным, чистым голосом. Две молодые женщины возникли по бокам от нее. У одной были светлые блестящие глаза и светлые волосы, у другой рыжие волосы и черные глаза.

— Это мои подруги, Сах и Хазаде, — продолжила Гюльфем. — Нам сказали, что тебя надо называть Накш, что означает «красивая». Ты и в самом деле очень, очень красивая. Как ты себя чувствуешь? Ты хочешь есть или пить?

— Меня зовут Валентина Сен-Мишель, леди Бэрроуз, и я не буду откликаться ни на какое другое имя, — сердито ответила Валентина.

— Ты не должна расстраиваться, Накш — ласково сказала Гюльфем. — Новой рабыне всегда трудно поначалу, но через несколько дней ты привыкнешь.

— Я не рабыня! — Валентина была возмущена. Она с трудом села. Голова сначала кружилась, но потом стала ясной. Она неожиданно поняла, что и она, и три другие молодые женщины были совершенно голыми, не считая тонких золотых филигранных цепочек, охватывающих их бедра.

— Где моя одежда? — потребовала она. Гюльфем улыбнулась.

— Нам не разрешается носить одежду, если мы в Звездном доме. Но когда мы выходим в сад или ездим во дворец нашего господина, мы, конечно, одеты как подобает.

— А кто ваш господин? Кто этот человек, который осмелился похитить меня на улице Стамбула в нарушение закона? — спросила Валентина.

— Нам запрещено открывать тебе имя нашего господина, — кротко сказала Гюльфем. — Ты еще не достойна узнать его имя.

Валентина почувствовала, как в ней закипает неукротимый гнев. Ее первым побуждением было вцепиться в безмятежные, красивые лица, но потом она поняла, что три девушки были просто глупыми рабынями. Их вины в том, что случилось с ней, не было. Она подавила свой гнев.

— Где я? — спросила она. — Мне по крайней мере можно узнать, где я? — «Если я узнаю где, я смогу придумать, как сбежать отсюда».

— Ты на острове Тысячи цветов, Накш, — ответил мужской голос. Валентина повернулась и увидела темнокожего человека, который давал ей снадобье.

— Кто ты? — отрывисто спросила она.

Она сразу же невзлюбила его, заметив, какое наслаждение получает он, чувствуя свою власть над ней.

— Меня зовут Шакир. Мне приказали быть твоим личным евнухом. Здесь, в Звездном доме, я главный. Есть еще три других евнуха, чтобы помогать мне. Их имена тебе знать не нужно.

— Зачем ты украл меня, Шакир? Я богатая и знатная женщина в моей стране и пользуюсь большой благосклонностью моей королевы. Ты знаешь, что я дружна с валидой Сафией. Я также почетный гость семьи Кира, которая, несомненно известит валиду и султана о моем исчезновении. Тебе должно быть известно, как влиятельны и сильны Кира. Ты совершил ужасное преступление, но, если ты немедленно вернешь меня в дом Кира, я прощу тебя. Я ничего не скажу о твоем глупом поступке. — Валентина попыталась выглядеть так же храбро, как храбро звучали ее слова.

Легкая улыбка тронула губы Шакира. Он был высоким, худощавым мужчиной с длинным, прямым носом и черными миндалевидными глазами. Его большие губы и гладкая черная кожа говорили о его африканском происхождении. Его одежда была очень дорогой, красный с серебром халат из парчового бархата и шитый серебром тюрбан с большой черной жемчужиной в центре.

— В отличие от этих легкомысленных бабочек, которые будут твоими подругами, Накш, — он указал на трех женщин, — ты умная женщина. Тебя приметил мой господин, а поскольку его высоко ценит султан, на поступок не захотят обращать внимание, если даже он и будет раскрыт, хотя его не раскроют. Ты была просто одной из многих женщин под чадрой, которые сегодня вышли за покупками на Большой базар. Слуги моего господина сработали так быстро, что у тебя не было времени привлечь к себе внимание. Поэтому ничего необычного не случилось сегодня на Большом базаре, что могло бы заставить кого-то вспомнить о случившемся. Ты исчезла с лица земли. Твои друзья попытаются установить твое местопребывание, Накш, но где они будут тебя искать и к кому они обратятся за помощью?

— Кира обратятся к валиде! — огрызнулась Валентина.

— Что она может сделать? Сказать султану, что на улицах стало небезопасно? Что сделает султан? Он прикажет моему господину послать янычар искать тебя. Как ни странно может показаться, но они тебя не найдут. — Шакир рассмеялся. — Смирись со своей судьбой, Накш. У тебя никогда не будет иной жизни, кроме этой.

— Пошел к черту! — крикнула Валентина. Три красивые девушки были потрясены, если не словами, то ее тоном. Никто никогда не осмеливался говорить так со старшим евнухом.

— Накш, ты не должна обижать Шакира, — ласково предупредила ее Гюльфем. — Его очень любит главный евнух Хаммид. Его надо уважать. Он хочет быть твоим другом. С его помощью ты легко сможешь стать одной из любимых женщин нашего господина. Если он не будет помогать тебе, тебя могут продать на базаре, и ты закончишь жизнь в каком-нибудь ужасном месте.

— Я не хочу становиться одной из любимых женщин вашего господина, — рявкнула Валентина. — Меня зовут Валентина Сен-Мишель, я знатная англичанка. Я обручена с лордом Бур-ком. Я свободная женщина и не уступлю ни одному мужчине, кроме своего жениха. Ты понимаешь это, Шакир? Никогда я не признаю другого мужчину, кроме своего жениха!

— Ты переутомилась, Накш, — последовал короткий ответ. — Хазаде, приготовь шербет для Накш. Сах, позаботься о ее ужине, потому что она не ела весь день.

Валентина бросилась на евнуха, намереваясь вцепиться ногтями в его лицо, но он поймал ее за руки и с силой швырнул на большую кровать.

— Попробуй сделать так еще раз, Накш, и тебя свяжут, — сказал он очень спокойно. — Ты понимаешь меня? В моих руках находятся твоя жизнь и смерть.

Она сверкнула глазами, меряясь с ним силой воли. Но наконец решила отвернуться. Пусть евнух думает, что победил. Она не позволит ему понять, как сильна она на самом деле.

Рыжеватая Хазаде подала ей чашку. Кивнув ей в знак благодарности, Валентина выпила слишком сладкий грушевый шербет. Сах принесла ей тарелку с ломтиками баранины, свежим хлебом, оливками и абрикосами. Ложек не было, поэтому Валентина ела руками. Когда она кончила, Гюльфем убрала тарелку и подняла ее с кровати.

— Давай сейчас вымоемся, — сказала она сладким голосом. Все четыре женщины прошли в красивую баню, выложенную синими и белыми изразцами, в которой был бассейн с теплой, надушенной водой.

— Хотя мы и принадлежим к гарему нашего господина, — продолжила Гюльфем, — нам приказали прислуживать тебе, Накш — Она отстегнула изящную золотую цепочку с бедер Валентины.

— Я и сама могу вымыться, — отрывисто бросила Валентина.

— Знатной женщине не положено делать черную работу, даже для самой себя, — проворчала Гюльфем. — Кроме того, — продолжила она, понизив голос, чтобы ее могла слышать только Валентина, — если ты не позволишь нам исполнять наши обязанности, как нам было приказано, Шакир доложит об этом и нас побьют Наш господин точно приказал, что мы должны сделать, а ему нужно подчиняться во всем. Непослушание иногда означает смерть.

— Они накажут вас из-за меня? — недоверчиво спросила Валентина. Все трое усердно закивали.

Чем больше Валентина узнавала Восток, тем меньше он нравился ей.

— Ты должна понять, Накш, — сказала обычно спокойная Сах. — Мы только рабыни.

— Я не рабыня! — взорвалась Валентина.

— Ты рабыня, как и мы, — терпеливо сказала Гюльфем. — Единственная разница между нами в том, что ты сейчас пользуешься благосклонностью нашего господина.

Валентина почувствовала, как в ней снова закипает гнев, но она подавила его. Гюльфем и ее подруги были бессильны изменить свое положение, и не они похищали ее. Они искренне старались ухаживать за ней, и было бы неблагородно причинять им дополнительные неприятности.

— Очень хорошо, — согласилась она, — вы можете вымыть меня.

Щебеча, они суетились вокруг нее с мылом и губками. Валентина стойко терпела их действия. Даже их нагота казалась ей несколько более терпимой. Ей нужно было хорошо выспаться. День был ужасным. Завтра она обследует остров и попытается придумать, как можно сбежать. Она по-прежнему кипела от злости из-за того, что ее похитили.

— Иди сюда, — поманила ее к себе Хазаде. — Тебя надо натереть розовой мазью, чтобы твоя кожа сияла, как шелк.

— Ваш господин не получит удовольствия от меня, — пробормотала Валентина сквозь зубы, но они не услышали ее. А через секунду она была потрясена тем, что мазью ее собирается натирать евнух Шакир.

Он с насмешкой смотрел на нее, как бы вызывая ее возражения. Его черные глаза читали ее мысли.

— Ложись на живот, — приказал он, и она без слов подчинилась. Она поняла, что не должна тратить силы на бесплодные перебранки.

Прикосновение его рук к плечам и спине было терпимым, но когда Шакир начал сильно растирать ее ягодицы, Валентине пришлось подавить свое беспокойство. Его прикосновения, однако, были равнодушными, и она расслабилась. Три молодые женщины сидели, скрестив ноги, на подушках, тихо играя на музыкальных инструментах и напевая высокими, тонкими голосами о саде любви. Руки евнуха переключились на ее ноги и наконец на ступни. Потом он приказал ей перевернуться на спину, и его руки начали двигаться по ее телу в обратном направлении.

Лежа на спине, трудно было скрыть от Шакира свое отвращение. Она твердо заставила себя принять безразличное выражение и, закрыв глаза, сконцентрировалась на своем дыхании. Когда его большие пальцы стали кружить вокруг бугорка Венеры, она чуть не вскрикнула. Но похоти в прикосновениях евнуха не было. Массаж женского тела был только одной из его каждодневных обязанностей.

— У тебя красивые груди, — заметил он обыденным тоном, когда начал натирать их. — Господин будет очень доволен.

Ей захотелось заплакать, но она храбро сдержала слезы. Со времени ее пребывания в лагере Тимур-хана она не чувствовала такого унижения.

Потом все кончилось, и Шакир приказал им ложиться спать. Четыре молодые женщины должны были спать вместе на одной большой кровати Гюльфем, Хазаде и Сах положили Валентину в центре, потом улеглись кольцом вокруг нее. Вошли два евнуха и погасили лампы, погрузив комнату в темноту. Хотя прошло всего несколько часов, с тех пор как она очнулась после наркотического дурмана, Валентина почувствовала, что быстро проваливается в сон.

Утром она обнаружила, что ее намерение исследовать остров, чтобы найти способ побега, неосуществимо. Шакир никому из них не позволял гулять в саду. Господин, объявил он напыщенно, еще не готов позволить им это. Они были вынуждены оставаться в доме в этот день и два последующих дня. Они проводили время в банях, на массажном столе, за едой и разговорами. Казалось, что на теле Валентины сосредоточено все внимание ее соседок. Они натирали его мазью, намазывали маслом и гладили до тех пор, пока Валентине не стало казаться, что она сходит с ума.

Ее протесты против их чрезмерного внимания все трое просто не замечали. Господин, терпеливо объясняли ей, как будто имели дело с непонятливым ребенком, не должен быть разочарован в ней после всех тех волнений, которые он пережил, чтобы получить ее. Валентина поняла, что разговаривать с ними было все равно, что убеждать трех котят. Ее раздражали соседки, которые, хотя и были добрыми по натуре, казалось, не имели в жизни никаких других интересов, кроме своего господина, его желаний и удовольствий.

Валентина возненавидела все это — наготу, бесконечную возню с ее телом, как будто она была птицей, которую ощипывали, перед тем как зажарить, и розовый аромат бальзама, которым они красили ей губы. Из-за грима и украшений она чувствовала, что больше не является Валентиной Сен-Мишель, леди Бэрроуз. Она не была настоящей.

Прошла неделя. Две недели. Шакир видел, что Валентина близка к безумию из-за своего строгого режима. Измученная бесконечными тоскливыми разговорами с Гюльфемой, Сах и Хазаде, она проводила большую часть времени, вышагивая в целях моциона по дому. Это возмущало остальных женщин, которые предпочитали малоподвижный образ жизни.

— Я еду сегодня в город, — объявил Шакир однажды утром. — Попытаюсь получить разрешение для тебя гулять в саду, Накш. Ты похожа на тигрицу в клетке и должна, как я понимаю, получить свободу и свежий воздух. Не пытайся запугать моих евнухов в мое отсутствие. Они доложат мне о твоем поведении, и я накажу тебя, если ты не послушаешься. Ты достаточно умна, чтобы понять, что я сделаю так, как говорю. — С этими словами он ушел.

Остров Тысячи цветов был просто высокой скалой на Босфоре. Он высоко тянулся вверх над темными водами пролива и был обитаем только в своей верхней части, где посреди сада стоял Звездный дом. Шакир торопливо спустился по ступеням, выбитым в скале острова, к каменному причалу у его подножия. Там его ждал каик, который прислали за ним по сигналу, поданному им утром. Евнух вошел в лодку и, усевшись, дал сигнал гребцам.

Непросто нести бремя власти, размышлял он, пока они плыли через покрытое утренним туманом море. С Накш было очень трудно иметь дело, и он должен сказать об этом главному евнуху. Тем не менее до сих пор у него все получалось хорошо. Дух женщины не был сломлен, потому что ему настойчиво внушили, что хозяин этого и не хотел. Она, однако, начала подчиняться его воле, хотя сама еще не подозревала об этом. Улыбаясь, он размышлял о своем возможном возвышении до положения главного евнуха, когда теперешний носитель этого титула удалится на покой. Он считал, Что является достойным претендентом на это место.

Каик стукнулся о пристань дворца, и Шакир очнулся от мечтаний. Он выпрыгнул из лодки и торопливо пошел по ступеням. Ему, так же как и женщинам, хотелось уехать с острова, потому что дни там были длинными и скучными. Тем не менее стоило позаботиться, чтобы получить награду за хорошую службу.

— Садись, Шакир, садись, — сказал главный евнух Хаммид своим высоким, певучим голосом. Он приветливо сделал знак рукой молодому человеку, приглашая его на диван напротив. Главный евнух был черным, как уголь, мужчиной, маленький рост которого делал его еще более толстым. Он был одет в свободный халат из изумрудно-зеленого шелка, отделанный темным соболем. В центре его парчового тюрбана сверкал большой бриллиант.

— Благодарю тебя, господин Хаммид, — сказал Шакир и сел. Красивые, не достигшие половой зрелости рабыни подали вкусные булочки, липкую халву, маленькие плошки с засахаренным миндалем и, наконец, тонкие чашки с густым, очень горячим турецким кофе. Шакир бросил в кофе несколько кусочков льда, потом с жадностью проглотил горячий напиток, прежде чем он обжег ему горло.

Главный евнух наблюдал за ним из-под опушенных век. Ему доставляло удовольствие следить за своим подчиненным, который явно очень хотел что-то рассказать, но не осмеливался сделать это без разрешения. Терпение, считал Хаммид, было качеством, достойным уважения, но требовалось время, чтобы его воспитать. Он попивал свой кофе, затягивая молчание. Потом неожиданно его взгляд сосредоточился на молодом человеке, и он резко бросил:

— Рассказывай, Шакир!

Шакир чуть было не уронил свою чашку из тонкого, как яичная скорлупа, фарфора, но быстро оправился и начал говорить:

— Женщина, которую надо называть Накш, очень упрямое создание, господин Хаммид! Хотя она добра к своим трем соседкам, потому что зла к ним не питает, у нее свирепый нрав, который она выказывает перед другими слугами. Я держал ее взаперти в течение двух недель, потому что боялся выпускать ее в сад. Это могло вызвать у нее мысли о бегстве. И все же могу сказать, что она об этом думает. Она из тех женщин, которые могут пойти на самоубийство не из отчаяния, а просто, чтобы избежать того, что она считает невыносимым. Она не слабое создание, склонное к унынию и грусти.

— Ты готовишь ей еду точно, как я приказывал? — спросил евнух. — Нужно, чтобы ты делал это аккуратно.

— Да, господин Хаммид, я был очень внимателен. Я добавлял в каждое ее кушанье точное количество трав, специй и возбуждающего, как вы приказывали. И ее кушанья тщательно продумывались. Ей давали пищу, которая способна усиливать страсть. Но она очень сильная женщина, способная сопротивляться нам, даже сама о том не подозревая.

— Да, — задумался Хаммид, — эти англичанки сильные женщины. Я имел дело с ними и раньше, и с ними не просто. Их волю можно сгибать, но сокрушить их невозможно. Это не простая задача. Не простая, — размышлял он вслух задумчиво. — И все же раньше я делал это и сейчас могу сделать это снова. Я должен сделать это снова! Два года господин не проявлял особого интереса к гарему. Нет, конечно, он развлекал себя женщинами, но после смерти Инсили он не изменился. Он, о чьем гареме рассказывают легенды, позволил ему почти погибнуть. Я делал все, что мог, чтобы изгнать тех, кто слишком ожирел или обленился. Я заменил их такими изысканными созданиями, как Гюльфем, Хазаде и Сах, но чего я добился? Он использует их просто для удовлетворения своих телесных желаний. Он не проявляет к ним настоящего интереса. Я боюсь, что Инсили убила его интерес к другим женщинам.

Эта женщина первая, которая заинтересовала его после Инсили. Он дрожит от желания обладать ею, и на этот раз он желает не только ее тело. Он желает ее любви, саму ее душу.

Шакир пожал плечами.

— Женщина его собственность. Он может овладеть ею в любое время.

— Нет, нет, глупец! — выбранил его Хаммид. — Если бы он желал только тела этой женщины, он, конечно, мог взять ее. Ему нужна ее душа и сердце, разве ты не понимаешь этой тонкости, Шакир? Сначала ее надо заставить желать его. После того как он поймает ее в паутину своей страсти, она даст ему все, что он хочет от нее. Все!

— Разве тогда она не наскучит ему? — спросил Шакир.

— Возможно, да, — ответил главный евнух, — а возможно, И нет. Нет, если она так же умна, как и красива. Однако это не имеет значения. Важно только то, что он снова проявляет серьезный интерес к своему гарему. Помни, что наша власть в этом доме держится на гареме. Если у господина не будет интереса к гарему, тогда и мы, мой друг, тоже не будем ему нужны. Подумай об этом, мой дорогой Шакир.

— Это ужасающая мысль, господин Хаммид, — сказал Шакир, незаметно вздрогнув. — Скажи мне, что я должен сделать, чтобы Накш стала более сговорчивой, потому что мне невыносима мысль о том, что мы можем потерпеть неудачу.

— Возвращайся на остров Тысячи цветов, — сказал Хаммид. — Позволь женщинам свободно гулять в саду сегодня днем. Свежий воздух и движение пойдут им на пользу. Подай им ужин до захода солнца и проследи, чтобы Накш получила двойную дозу моего особого эликсира во фруктовом шербете. Пусть женщины вымоются и уделят Накш особое взимание. Господин приедет на остров сегодня вечером за два часа до того, как взойдет луна. Он будет развлекаться с тремя женщинами, но не с Накш. Она должна будет смотреть. Насильно, Шакир, потому что женщины в таких делах сначала могут , оказаться не в меру стыдливы.

Позаботься о том, чтобы она смотрела, Шакир. Для моего плана наиболее важно, чтобы мой господин и другие женщины раздразнили ее. Если ты точно следовал моим советам в течение последних двух недель, тогда Накш изнежилась и расслабилась душой и телом. Я никогда не знал женщины, которая сопротивлялась бы так долго, как она, но думаю, что это можно объяснить тем, что Накш недавно оторвали от ее родных. Мы должны разрушить ее связь с прошлым, потому что господин желает ее все больше день ото дня. Она превратилась в его навязчивую идею. Мне остается только надеяться на то, что реальность будет такой же приятной, как и ее предвкушение.

Сегодня мы начинаем нашу военную кампанию, Шакир, потому что любовь — это всегда сражение. Эта женщина не девственница, поэтому она знает восторг страсти. Сегодня вечером она будет смотреть на своего господина и не сможет не вспомнить чувства, которые испытывала. Вскоре она начнет тосковать по страсти, которой когда-то наслаждалась.

В конце концов ее воля будет подчинена нашей цели, и у нее не останется выбора, кроме как отдаться нашему господину и хозяину, — заключил Хаммид.

Шакир припал к ногам евнуха.

— Ты так мудр, господин Хаммид, — сказал он с неподдельным чувством.

Довольная улыбка расплылась на лице Хаммида.

— А ты так болезненно честолюбив, Шакир, — сказал он снисходительно, — что когда-нибудь наберешься опыта и займешь мое место. Однако сначала ты должен учиться, а когда имеешь дело с женщинами, всегда можно найти что-то новое для себя. Несмотря на их слабость, они бесконечно изобретательны. Теперь поднимайся и возвращайся на остров?

Шакир вскочил. Без конца кланяясь, он спиной вышел из комнаты главного евнуха. Его сердце возбужденно колотилось, потому что, кажется, господин Хаммид остался доволен им.

Хаммид с улыбкой наблюдал, как он уходил. Шакир — замечательный ученик и однажды станет прекрасным главным евнухом. Не таким, как этот надутый и тупой Осман, который позволил Инсили убежать с острова Тысячи цветов несколько лет назад. Как удачно получилось, что Османа тогда убили. Хаммид сам мог бы задушить его голыми руками. Их господин поверил, что Инсили умерла, иначе они все лишились бы голов. На этот раз ошибки быть не должно. Их господин хочет эту женщину, и, воля Аллаха, он получит ее! Пусть он владеет ею, пока это доставляет ему удовольствие, хотя Хаммид не думал, что господин будет пленен ею, так же как был пленен Инсили. Она была редкостным созданием. Хаммид не верил, что Накш сможет долго пленять его господина.

Теперь он должен пойти и доложить своему господину о посещении Шакира и рассказать ему подробно свои задумки о предстоящем поединке. Он встал с дивана с поразительной легкостью для человека такого веса и прошел к окну, откуда был виден каик Шакира, плывущий через Босфор к острову.

Сегодня вечером взойдет новая луна. Главный евнух Хаммид считал это отличным предзнаменованием. Шакир выполнит порученное и, конечно, хорошо выполнит. Удача, несомненно, улыбнется им.

Возбуждение переполняло Шакира вместе с осознанием собственной значимости, когда он быстро преодолел несколько последних ступенек и вошел в сад. Хаммид был доволен им! Его звезда восходила! Конечно, Хаммид протянет еще много лет, но он, Шакир, молод. Он может позволить себе ждать благоприятного случая, пока он наслаждается расположением главного евнуха. Он торопливо шел по белой гравийной дорожке к дому и, войдя внутрь, сказал невозмутимо:

— Я вернулся из дворца своего хозяина. Главный евнух Хаммид позволил гулять сегодня в саду. Твою уличную одежду принесут немедленно.

Уличное платье, к удивлению Валентины, состояло из тонких шелковых шальвар и такой же шелковой рубашки. Ей принесли туфли без задников, чтобы она не натерла ноги. Она тщательно постаралась скрыть свое возбуждение из-за того, что ей наконец-то разрешили свободно гулять в саду. Сейчас она сможет узнать расположение острова и подумать, как ей сбежать отсюда. На острове должна быть какая-то лодка, иначе как бы еще Шакир мог приехать и уехать?

Ее раздражало, что евнухи Холим и Гамза ходят следом за ней, но она снова скрыла свои чувства. Она очень удивилась, не увидев никакой лодки у причала, и спросила небрежно:

— Как Шакир добирается до дворца хозяина?

— Он подает сигнал, и за ним присылают каик, — ответил Холим.

Ее сердце оборвалось. Значит, на острове нет лодки. Как она может сбежать отсюда, если не будет лодки? Она достаточно хорошо умела плавать, но расстояние до берега было слишком большим. Со своего места, с вершины острова она видела, что пролив был испещрен опасной рябью течений. Как ей добраться до Стамбула, который едва виднелся вдали?

На какое-то мгновение ей стало очень страшно. Выхода нет? Никогда снова она не увидит Патрика? Никогда не вернется домой в Англию? Это были ужасные мысли, и в попытке успокоить себя она стала внимательно присматриваться к окружающему.

Сады были прекрасны. Мраморный дворец стоял точно посреди сада. С четырех сторон он был окружен искусственным прудом. Дорожки, посыпанные мелким белым гравием, разбегались по разным направлениям от прудов. В небольшом фруктовом саду с персиковыми и грушевыми деревьями уже были видны небольшие зеленые плоды на ветках. Вдоль некоторых дорожек росли величавые кипарисы или пахучие сосны. В садах было несколько небольших фонтанов, в которых плавали водяные лилии и золотые рыбки. Фонтаны выбрасывали воду из красивых каменных статуй.

Цветы были прекрасны. Никогда она не видела такого изобилия роз. В полном цвете были огромные кусты дамасских роз, их тяжелый, опьяняющий аромат наполнял воздух. Там были остро пахнущие розы «Золотой офир»и яркие клумбы с «Бальзамом султана», множество клумб, засаженных красными, розовыми, желтыми и белыми лилиями, которые только начали распускаться, кусты пурпурных и белых цветов, распускающихся ночью. Клумбы с душистым табаком источали пряный запах.

— Наш господин сам планировал сад, — гордо сообщила ей Гюльфем, когда они возвращались назад к дому с его блестящими прудами. — Он прекрасный садовник. Обычно высокородные господа имеют какое-нибудь ремесло, потому что то, что дарует Аллах, он может так же легко и отобрать назад. Сказано в Коране, что ничто не вечно.

Они перешли по решетчатому мостику через пруд, прошли через портик с колоннами и вошли в дом.

Их проводили в бани, и Валентину заставили снова терпеть услуги Гюльфем, Сах и Хазаде, чьи руки последнее время слишком задерживались на ее грудях и бедрах. В тот день они особенно усердствовали, как будто никогда не выполняли эту работу прежде.

Был подан ранний ужин, и Шакир настоял на том, чтобы Валентина доела все со своей тарелки, выпила свой бокал до последней капли. Свежий воздух сделал свое дело, и она погрузилась в легкий сон.

— Накш! Накш! — Она услышала, как кто-то настойчиво шепчет ее имя и открыла глаза. — Накш! Проснись! Господин сейчас придет! Шакир отправился встречать его!

Господин! Она села, протирая глаза. Это самонадеянное чудовище, который украл ее и запер в этой мерзкой шикарной тюрьме! Наконец-то она увидит его. Валентина соскочила с кровати, в то время как ее соседки распростерлись на полу, выражая тем самым крайнее почтение. В тени дверей долгую минуту неподвижно стоял мужчина. Потом он вошел в комнату с гибким изяществом большой, сытой кошки. Младшие евнухи поспешили принять его длинный белый шерстяной плащ и белый тюрбан. Они стали на колени и стащили с него сапоги, чтобы он не испачкал огромный узорчатый ковер, сняли с него парчовый жилет и кремовую шелковую рубашку. На его узких бедрах низко сидели белые панталоны, резко контрастируя с его сильно загорелым телом. Однако он был белым человеком, потому что сразу над его панталонами тянулась бледная полоска кожи цвета слоновой кости.

— Вы! — злобно прошипела Валентина.

Светлые серо-голубые глаза насмешливо смотрели на нее, и под подстриженными и завитыми темными усами сверкнула ослепительная белозубая улыбка. Он оглядывал ее дерзким оценивающим взглядом.

— Превосходно, — тихо сказал Чикала-заде-паша. Валентина вспыхнула, потому что неожиданно вспомнила о своей наготе, к которой уже привыкла. Ее длинные распущенные черные волосы взметнулись вокруг нее, когда она схватила первый подвернувшийся под руку предмет, который оказался небольшой вазой, и изо всех сил швырнула его в визиря.

Смеясь, он увернулся от летящей вазы и сказал Шакиру:

— Придержи ее. — Потом обратился к другим женщинам:

— Вы можете встать, мои маленькие цветики, и поздороваться со мной.

Гюльфем, Хазаде и Сах вскочили с криками радости и обняли своего господина и повелителя, покрывая его лицо поцелуями, обнимая его своими нежными руками, стаскивая с него панталоны и увлекая его на огромную кровать. Валентина удивленно смотрела на них. Потом евнухи схватили ее, и Шакир надел на нее наручники, обшитые бархатом. К каждому из наручников была прикреплена короткая золотая цепь. Ее подвели к стене, слева от двери, ведущей в баню. С одной стороны от двери висела шелковая драпировка, на которой была изображена влюбленная пара, сидящая в саду. С другой стороны находилась мраморная стена шириной четыре фута. В стену были вделаны два железных кольца, выкрашенных золотой краской. Когда Шакир прикрепил к ним цепи, Валентина подумала, что раньше она никогда не замечала эти кольца. Шакир стал справа от нее, голос его был тихим и зловещим:

— Я знаю тысячи разных способов причинить самую мучительную боль, Накш, и никогда не оставлять следов нигде, кроме сознания, где память о боли остается. Наш господин хочет, чтобы ты увидела его во время любовных утех и узнала, как удовлетворить его. Если ты без разрешения отведешь глаза от кровати, я получил указания наказать тебя, что доставит мне большое удовольствие. Ты поняла?

Она повернула голову и посмотрела на него, но он больно ущипнул ее за сосок.

— Ты будешь смотреть только на господина все это время, Накш, даже когда будешь отвечать мне! — сказал Шакир.

— Гадина! — яростно прошептала она. «— Когда я буду свободна, я выцарапаю тебе глаза! — Но глаз от кровати не отвела.

Чикала-заде-паша развалился на огромной кровати, окруженный тремя хорошенькими наложницами. Валентина была вынуждена признать, что он исключительно красивый мужчина. Плечи и грудь его широкие, живот плоский, а ноги длинные. Она слышала, что некоторые мусульмане выбривают волосы на теле, но к визирю это не относилось. Его грудь покрывали волосы, так же как и пах, где спокойно лежал член.

Как раз тогда, когда Валентина взглянула на эту часть его тела, Сах забралась между ног своего хозяина. Взяв его член в рот, она начала энергично ласкать его. Ей это явно нравилось. Гюльфем и Хазаде, лежа с обеих сторон от своего господина, по очереди целовали его чувственный рот, пока он играл с их круглыми, маленькими грудями, держа их в ладонях и возбуждая соски. Потом его пальцы скользнули между их бедер, лаская чувствительную мягкую кожу. Когда член визиря стал огромным, Сах подняла голову и вопросительно посмотрела на своего господина. С ласковой улыбкой он кивнул ей. Девушка приподнялась и насадила себя на этот огромный, с голубыми венами кол, твердый как слоновая кость, постанывая от непритворного удовольствия, пока ее тело принимало в себя всю длину его члена. Чикала-заде-паша пробормотал что-то неразборчивое, и немедленно Гюльфем и Хазаде встали и, тесно прижавшись к нему с каждого бока, сели на корточки так, чтобы он мог засунуть им между ног по несколько пальцев каждой руки. Вскоре чувственные крики удовольствия всех троих заполнили комнату.

Дерзкий взгляд визиря неожиданно встретился с глазами Валентины, и он улыбнулся ей медленной, понимающей улыбкой, заставив зардеться ее щеки. Она была потрясена увиденным, не веря, что один мужчина может пользовать сразу трех женщин. Он прочитал ее мысли.

— Говорят, Великий Могол Индии способен развлекаться сразу с шестью женщинами и полностью удовлетворять их, моя красавица. Девушка скакала на нем, как сейчас Сах скачет на мне. Две удовлетворяются так, как сейчас получают удовольствие Гюльфем и Хазаде. Еще две забавлялись большими пальцами на каждой ноге Могола. Последняя получала удовольствие от его умелого рта.

— Вы отвратительны, — сумела выдохнуть она. — Как вы могли сотворить такое со мной? Мой жених найдет вас, а когда он сделает это, он убьет вас, господин визирь! Если он не сделает так, султан воздаст вам должное! Я сама возьму в руки меч, который снесет с плеч вашу надменную голову!

Визирь расхохотался, по-настоящему веселясь. В отличие от трех маленьких конфеток, которые сейчас трудились, чтобы доставить ему удовольствие, Валентина была как уксус и пряности. Подобно всем женщинам, она в конце концов поддастся страсти, а когда это произойдет, именно он будет наслаждаться ее покорностью.

Три молодые женщины довели себя до неистовства и со стонами удовлетворения отвалились в сторону от Чикала-заде-паши. Визирь улыбнулся, сверкнув зубами, сам полностью удовлетворенный.

— Твой жених перевернул вверх дном весь Стамбул, моя красавица, и даже сейчас изливает свое раздражение во внешнем дворе Нового дворца, — издевательски сообщил ей визирь. — Валида резко пожаловалась султану на это происшествие, но, увы, прекрасная леди Бэрроуз исчезла без следа, и не осталось ни одного свидетеля ее насильственного похищения. Это делает положение очень затруднительным. Ходят слухи, что тебя унес джинн, который, узрев твою красоту, сильно возжелал тебя. — Он хихикнул.

Валентина была потрясена, но храбро ответила:

— Они найдут меня! Обязательно! И тогда, я надеюсь, султан позволит мне отделить голову от вашего тела!

Чикала-зале-паша снова рассмеялся с большим удовольствием. Три его наложницы торопливо обмывали его большие мужские части и руки ароматной водой. Они бросали потрясенные и неодобрительные взгляды на Валентину. Когда они кончили мыть его, визирь слез с большой кровати и встал прямо напротив своей пленницы. Он ленивым движением потискал округлость ее грудей, и в их взглядах скрестилась в яростной схватке их воля.

— Ты даже красивее, чем я предполагал, — сказал он спокойно, как будто они были одни. — Ты разожгла в моем сердце огонь страстного желания, которого я не испытывал годами. Кровь кипит в моих венах, и я жажду обладать тобой, Накш. — Его губы легко прикоснулись к ее щеке.

— Никогда! — с презрением бросила она, не в состоянии освободиться от его хватких рук и сопротивляясь ему, несмотря на цепи.

Он улыбнулся, и она могла поклясться, что улыбка его была сочувственной.

— Не говори глупостей, ведь ты неглупая женщина, — нежно упрекнул он ее. — Я увидел и захотел тебя. Я человек, который привык получать все, что хочет. Знаю, что ты понимаешь это, потому что ты не такая безмозглая или скучная, как эти три милые девицы, которые услуживают мне. — Его большие пальцы настойчиво терли ее соски. — Я могу быть терпеливым, Накш. Я хочу, чтобы ты захотела меня, до того как я возьму тебя. Наше обоюдное удовольствие будет от этого еще больше. — Он поцеловал ее в губы.

— Желать вас? Я никогда не захочу вас! — прошипела она, откидывая голову назад. — Вы сумасшедший, если рассчитываете на такое! — Она не знала, сколько еще может выносить его руки на своем теле, потому что ее приводили в смущение ее противоречивые чувства. Она ненавидела его, тем не менее его руки возбуждали.

— Ты уже хочешь меня. Ты еще недостаточно опытна, чтобы понять это, — насмешливо сказал он, убрав руку с ее груди и просунув ее между бедер, накрывая ладонью ее бугорок Венеры. Его палец легко проник внутрь, и она стала отчаянно извиваться, чтобы избавиться от этого издевательства.

— Ты уже истекаешь любовными соками, — пробормотал он, наклоняясь вперед, чтобы прошептать эти слова ей в лицо. — К тебе подкрадываются желания, которые ты сама не понимаешь. Как только твои мысли придут в согласие с твоим изумительным телом, в этот самый миг ты будешь готова принять меня.

Он отступил от нее на шаг и положил палец, которым дразнил ее, себе в рот, выразительно посасывая его и не отрывая глаз от своей пленницы.

— Ты свежа, как море, — объявил он ей. А потом резко отвернулся и вернулся к трем девушкам, которые ждали его на большой кровати.

Валентину трясло. Она неожиданно и необъяснимо испугалась. Суть его слов обожгла ее как огонь, выжигающий сухое поле. Она отвергала его всей своей душой, но, как оказалось, ее тело не подчинялось ей. Это тело начало откликаться на этого страшного мужчину, на его похотливые желания. Как могло быть такое? Она понимала, когда ее тело отзывается на действия любимого мужчины, но как могло оно откликаться так откровенно на действия человека, которого она ненавидела?

Чикала-заде-паша подмял под себя красивую Гюльфем. Глядя на Валентину, он взгромоздился на девушку.

Медленными, глубокими толчками своего могучего члена он приводил в изнеможение наложницу. Две другие девушки, сидящие на корточках с каждой стороны кровати, алчно наблюдали за своим господином и его избранницей. Блестящие глаза визиря ни на минуту не отрывались от Валентины, пока он удовлетворял свою похоть, и, к своему ужасу, Валентина угадала его мысли. Ему хотелось, чтобы сейчас под ним была она, и он представлял себе, что так оно и есть!

— Под нашим господином и хозяином могла быть ты, Накш, — прошептал Шакир, усиливая ее смятенное состояние. — Отдайся ему, и он сделает тебя счастливейшей из смертных.

— Оставь меня, — простонала Валентина. Великий Боже! Вид Чикала-заде-паши, совокупляющегося с Гюльфем, был отвратительно возбуждающим!

— Он подобен быку, наш хозяин! Неистощимый и искусный в обращении со своим огромным копьем, — шептал со знанием дела Шакир. — Ты, у которой был муж и жених, понимаешь в мужчинах. Мужской член нашего господина гораздо больше, чем у простых смертных, Накш. Ты же видишь это! Ты понимаешь! Представь, как он погружает свое копье в твои сладкие, ноющие глубины!

— Не-е-ет! — всхлипнула Валентина, изо всех сил пытаясь разорвать свои оковы.

— Даря тебе то, чего ты никогда не чувствовала, — продолжал евнух, горячо дыша ей в ухо. — Доставляя тебе сладкое удовлетворение, какого ты никогда раньше не знала! Ты его раба, Накш! Отдайся ему, и ты попадешь в рай!

Светлые серо-голубые глаза Чикала-заде-паши сверлили глаза Валентины, пока Шакир нашептывал ей свою молитву похоти. Она видела, как сильно хочет ее визирь, даже тогда, когда берет другую женщину. Сила его голодного желания перехватила ее дыхание. Беспомощно всхлипнув, Валентина потеряла сознание. Ее голова упала ей на грудь.

— Она упала в обморок, господин, — сказал евнух, точно определив ее состояние. — Что вы хотите, чтобы я сделал с ней?

— Освободи ее от оков и положи на кровать, — приказал визирь слуге.

С помощью одного из младших евнухов, ожидающих в полумраке, Шакир отвязал Валентину и положил ее на большую кровать. Потом он отошел к стене вместе с младшим евнухом. Там они сели на корточки, готовые прийти на помощь по первому зову.

— Бедная Накш, — сказала добрая Гюльфем. — Только вы, господин, можете утешить ее. Зачем она противится своей судьбе? Принадлежать вам, господин, — значит познать рай на земле. Неужели она не понимает?

Хазаде и Сах закивали в знак согласия.

Чикала-заде-паша улыбнулся своим трем нежным и покорным наложницам.

— Ей очень нужно утешение, цветы мои, но еще не сейчас. Накш упряма и чересчур горда. Она должна понять, как это поняли вы, что ее обязанность в жизни — доставлять мне удовольствие. Ничего больше. Разве не ради меня вы живете? — грозно спросил он.

— О да, господин! — сказала Гюльфем, говоря за всех них. Она упала на пол и покрыла поцелуями его ноги.

— Тогда вы поможете мне научить Накш тому, что, кажется, является для нее очень трудным уроком, — сказал визирь. Он переключил свое внимание на красавицу, лежащую на середине кровати. Ни одна женщина после Инсили не приводила его в такой восторг. Она нисколько не походила на Инсили, у которой были золотисто-рыжие волосы и зеленые, как листья, глаза. Так что же было в этой женщине, что его так тянуло к ней? Нет, не тянуло, а околдовывало вопреки здравому смыслу!

Валентина открыла свои фиалковые глаза. Первое мгновение она смотрела удивленно. Потом на ее лице появилось выражение гневного разочарования и пренебрежения.

Я понимаю, думал визирь возбужденно, дело не только в ее красоте, хотя, как и Инсили, красива она была необыкновенно. Именно это выражение открытого бунтарства возбуждало его. В этом плане она походила на Инсили. Он не встречал других таких женщин, потому что женщины должны быть нежными, а не дикими. Но необузданность Инсили и Накш необыкновенно возбуждала его чувственность.

Он ласково провел рукой по ее телу и глазами отдал указание другим девушкам. Две из них схватили Валентину за руки.

— Отпустите меня! — прорычала она на них. Голос ее был так свиреп, что они струсили. Но преданность своему господину была сильнее страха, и они крепко вцепились в ее руки.

— Не сопротивляйся, дорогая Накш, — умоляла ее Гюльфем. — Как ты можешь противиться прикосновению нашего господина Чикала-заде? Он самый искусный и замечательный любовник.

— Что ты можешь знать о любовниках, Гюльфем? — презрительно бросила Валентина девушке. — Сколько любовников было у тебя за твою короткую жизнь? Гюльфем была смертельно обижена.

— Я была невинной девственницей, когда поступила к своему господину, — сказала она робко. — Ни один мужчина, кроме моего возлюбленного господина, не знал меня.

— Значит, ты ничего не знаешь о любовниках, если тебе не с кем его сравнивать! Ты говоришь глупости, — презрительно бросила ей Валентина, безуспешно пытаясь увернуться от хищных рук визиря. — У меня был муж, и мой жених — это мой любовник! У меня есть кое-какой опыт. Никто, даже ваш хозяин, не умеет заниматься любовью так, как это делает со мной Патрик! Никто!

Три наложницы ахнули от возмущения. Эта женщина явно сошла с ума.

Чикала-заде-паша нагнулся, опасно приблизив губы к губам Валентины, и тихо сказал:

— У тебя злой язык, Накш. Ты не должна смущать трех моих невинных цветков. Тебе вскоре предстоит принять их суждение о любви, несмотря на твой обширный опыт. Никто, моя красавица, не сможет заниматься с тобой любовью так, как буду делать это я!

Его рот прикоснулся к ее губам, но, к ее удивлению — она ожидала грубости, — его поцелуй был нежным. Его рот легко скользил по ее губам, следуя их очертаниям, ощущая их упругость и сладость. Это глубоко потрясло ее.

— Я презираю вас! — выдавила она, когда он поднял голову. Она злилась на саму себя, потому что поцелуй доставил ей почти удовольствие.

— Сейчас, может быть, — согласился он. — Но придет время, и ты полюбишь меня, Накш. — Он снова склонился к ней. На этот раз его губы коснулись ее соска. В течение нескольких мучительнейших мгновений он глубоко втягивал нежную плоть, вызывая у нее нежелательные ощущения. Потом его язык начал выписывать нежные узоры на ее теле, спускаясь все ниже, отчего ее сердце забилось от ужаса, потому что она поняла, куда он неизбежно движется.

— Нет! — взмолилась она. — Нет! Прошу, не надо! Если он и слышал ее, то не подал вида, три ее соседки продолжали удерживать ее, а Гюльфем тихо бормотала:

— Не сопротивляйся, дорогая Накш. Пусть сила страсти приведет тебя в мир удовольствия. Ты хорошо знаешь этот мир. Почему ты сопротивляешься?

Валентина почувствовала, как его большие пальцы умело открывают дорогу его опытному языку. Протестовать было бесполезно, он не обращает на это внимания. Она не доставит ему удовольствия узнать, как он мучает ее.

Почему, удивлялась она, почему она так остро чувствовала его прикосновения, более остро, чем прикосновения других мужчин, которых она знала? Ей казалось, что она не может не отвечать на ищущие движения его языка. Сначала он погрузился прямо в ее глубину, а когда она отчаянно заскулила, он начал дразнить ее маленькое сокровище. Валентина исступленно пыталась обуздать реакцию своего тела, но даже ее сильная воля не могла противостоять умелому любовному искусству Чикала-заде-паши. На него невозможно было не откликаться и, раздавленная его решимостью и опытом, Валентина потеряла над собой контроль.

Он почувствовал это еще до того, как услышал ее стон, в котором было и удовольствие, и горечь. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо, на котором сейчас появилось выражение блудливого удовольствия. Улыбаясь, он снова опустил голову и стал подводить ее к той грани, за которой должно было последовать удовлетворение, но не дав ей достичь завершения, он остановился, оставив ее на полдороге между раем и адом. Ее прекрасное тело сотрясалось от боли.

— Твое поведение совершенно неприемлемо для женщины, которую я выбрал своей возлюбленной, — сказал он шелковым голосом. — Когда ты научишься быть более послушной, Накш, тогда и только тогда я позволю тебе насладиться страстным завершением любовного акта. До этого ты будешь служить мне только игрушкой, низшим существом, с помощью которого я буду возбуждать свою тягу к более мягкому, более податливому телу. — Оттолкнув ее от себя, он привлек к себе Хазаде и нетерпеливо забрался на наложницу, которая с радостью оплела руками его шею.

Валентина свернулась в комок, вздрагивая от боли. Молчаливые слезы катились по ее лицу. Она никогда не думала, что мужчина может быть так жесток. Против ее воли он вынудил ее отдать ему ту часть себя, которую она не хотела отдавать никому, кроме Патрика. Потом, добившись своего, он отказался от нее. Она ненавидела его!

Вместе с приступом гнева физические мучения стали утихать. Ей хотелось доказать ему, что он не сломил ее, но она мудро скрыла свою небольшую победу. Этой ночью она поняла, какой наивной она была, несмотря на ее брак с Эдвардом и свою любовную связь с Патриком. Чикала-заде-паша открыл ей опасный и чувственный мир, о существовании которого она не подозревала.

Визирь был ненасытен. Его аппетит на женщин был так же велик, как и аппетит султана, и так же справедливо утолялся. Остаток ночи он развлекался, мучая Валентину, а потом удовлетворяя свое желание на трех покорных телах наложниц. Всякий раз, когда он терзал ее, Валентина ухитрялась ослабить те ощущения, которые вызывали у нее его издевательства, но она умно скрывала это.

Она почувствовала огромное облегчение, когда за час до рассвета Чикала-заде-паша и три его постельные подруги наконец заснули. Евнухов тоже сморило, и они повалились прямо на пол. Отодвинувшись подальше от них, Валентина, наконец, позволила себе отдохнуть.

Последовавшие дни слились в один из-за их однообразия: прогулки в садах, ванны и массажи, из-за которых ее кожа стала такой чувствительной, что малейшее прикосновение причиняло боль. Ее кормили вкусными и изысканными блюдами и несколько ночей в неделю Чикала-заде-паша проводил в Звездном доме, развлекаясь и пытаясь сломить ее волю.

Хотя Валентина умом могла сопротивляться ему, ее тело все более и более охотно откликалось на его необыкновенно страстные прикосновения. Война между ними никогда не прекращалась, и казалось, что никому из ни?? не суждено победить.

Она постоянно думала о Патрике. Был ли он по-прежнему в Стамбуле? Пытался ли он еще найти ее? Удалось ли ему добиться чего-нибудь за те три месяца, с тех пор как ее похитили?

После своего первого посещения визирь ничего не говорил о лорде Бурке, а Валентина не задавала вопросов, чтобы не доставлять ему удовольствия видеть ее отчаяние, потому что Чикала-заде-паша, похоже, мог использовать все в своих собственных интересах.

Побег с острова Тысячи цветов казался невозможным. Расстояние до берега было слишком большим, течение слишком опасным. Никакая лодка не подходила к острову, кроме той, которую вызывали заранее условленным сигналом. Один сигнал существовал для дневных часов, другой — для ночных. К своему разочарованию, Валентина не могла установить, как подавать эти сигналы. Узнай она об этом, она рискнула бы бежать. Конечно, ночь была предпочтительнее. Она не боялась евнухов. С ними можно было легко разделаться, потому что она узнала, где Шакир держит свой запас трав и лекарств. Она не думала, что Гюльфем, Хазаде и Сах могут помешать ей, однако она могла скрыться, пока наложницы спали.

Казалось, что ее единственным выходом была надежда на то, что Чикала-заде-паше все это надоест.

Он еще не овладел ею целиком. Ему было необходимо, чтобы она полностью подчинилась ему до того, как он сможет насладиться ею. Поэтому она молилась о том, чтобы он понял, что не в состоянии подчинить ее себе, и отпустил ее на волю. Это, конечно, будет скоро. Наступала осень, и она отчаянно хотела вернуться домой.

Глава 13

— Невозможно, чтобы кто-то мог просто исчезнуть бесследно, — твердо заявил лорд Бурк. — Во всем этом есть что-то странное. Прошло три месяца после похищения Вал, и не нашли никого, кто признался бы, что видел, как ее похитили. Как такое может быть, Симон Кира?

У Симона Кира и его отца Илии был растерянный вид.

— Господин, — начал молодой человек, — мы сделали все возможное, чтобы найти леди Бэрроуз.

— Этого недостаточно! — закричал Патрик Бурк, кипевший от гнева и разочарования.

— Спокойнее, парень, — предупредил его Мурроу О'Флахерти. Он был расстроен, так же как и Патрик, но знал, что на Востоке дела делаются медленно.

— Патрик прав, — вмешался Том Эшберн. — Сделано недостаточно. Иначе у нас было бы хоть какое-то представление о том, что случилось с леди Бэрроуз. Но сейчас дело обстоит так, что мы совсем не продвинулись в наших поисках за последние месяцы.

— Валида очень расстроена происшедшим, и ее помощь нам неоценима, — обнадеживающе сказал Симон Кира.

— Да, но несмотря на всю ее помощь, мы не вернули Валентину, — резко ответил лорд Бурк.

— Султан негодовал, что такое преступление было совершено среди бела дня на безопасных до сих пор улицах нашего города, — продолжил Симон Кира. — Он поручил своему главному визирю Чикала-заде-паше провести расследование. Не знаю, что еще можно предпринять.

— Что-что? — Черные глаза Эстер Кира внезапно стали настороженными. До сих пор она сидела молча, позволив мужчинам спорить, что они обыкновенно и делали. — Когда султан приказал Чикала-заде-паше провести расследование?

— Он принимал участие в расследовании с самого начала, бабушка, — ответил Илия Кира, теребя свою длинную бороду тонкими пальцами. — Как только мы пожаловались султану Мехмеду, он поручил расследование своему главному визирю.

К всеобщему удивлению, страдающая одышкой Эстер Кира весело засмеялась. Они подумали, не сошла ли она с ума. Перестав смеяться, она свирепо посмотрела на них и сказала:

— Просить Чикала-заде-пашу искать правду в этом деле — это все равно, что посадить кота к канарейкам. Причастен ли к этому султан, я не знаю. Но я готова поставить свою жизнь об заклад, что Валентина во власти нашего доброго друга визиря.

— Бабушка! Подумай, что ты говоришь! Такое обвинение является клеветой, которая может поставить под угрозу наши жизни, — зашумел Илия Кира.

— Помолчи! — приказала она ему. — Это я создавала богатство нашей семьи, кстати, задолго до того, как ты увидел божий свет! Если бы не твои сыновья, Илия, мне бы, наверное, не нужно было бы беспокоиться о будущем Кира. Все эти годы ни я, ни наша семья не процветали бы, если полагались только на логику. Нужно полагаться и на природное чутье тоже. Это то, чему ты, на свою беду, никогда не научишься.

Я говорю не праздные вещи. Прошлой весной, когда леди Бэрроуз впервые посетила меня, наш разговор был неожиданно прерван появлением Чикала-заде-паши, который был у нас в доме, обсуждая дела с тобой, Илия. Ему очень понравилась Валентина, и он не скрывал этого.

Если бы она была одной из наших рабынь, он бы не ушел из дома в тот день, не купив ее, уверяю тебя. Я помню, что подумала тогда, как удачно, что моя молодая английская гостья уезжает в Крым. Он очень чувственный человек, который и в самом деле посмеет похитить женщину на улице, если она ему понравится. Каким-то образом он, должно быть, узнал о том, что она вернулась в Стамбул.

Подумайте сами! Никто не видел, как похищали Валентину, и никто не признался, что видел это. Каждый невольничий рынок и каждый бордель Стамбула тщательно обыскивали три раза! Тем не менее не нашли ничего. Почему? Этот вопрос я задавала сама себе снова и снова. Почему? Почему ничего не нашли?

— Может быть, ее сразу же вывезли из города и продали на каком-нибудь невольничьем рынке за границей? — рискнул предположить Илия.

Эстер Кира раздраженно засопела.

— Кто, — уничтожающе спросила она, — стал бы похищать безвестную женщину в чадре, которая легко могла оказаться самой валидой? Из того, как женщины Стамбула одеваются на улице, нельзя понять, молодые ли они или старые, красивые, рябые или безобразные. Нет. Это было спланировано кем-то, кто был знаком с Валентиной и всегда точно знал, где она находится.

— Почему же вы не думаете, что это был сам султан. Эстер? — спросил Симон Кира. — Вы сказали, что он заинтересовался леди Бэрроуз.

— Да, — согласилась старая дама, — но валида защитила Валентину от султана, сказав, что она его сестра через Марджаллу, что на самом деле, конечно, не так. Несмотря на то что султан ради своей безопасности, хотя и неохотно, но уничтожил собственных младших братьев, он всегда брал под защиту своих сестер и других родственниц. Он не осмелился бы на кровосмешение. И у него не было причин сомневаться в словах Сафии. Что касается султана Мехмеда, Валентина считается его сводной сестрой. Я уверена, что в этом деле преступником является визирь.

— Бабушка, мы не можем обвинить Чикала-заде-пашу в похищении леди Бэрроуз, не имея на то доказательств, — занервничал Илия Кира.

— Разве я так глупа? Неужели ты считаешь меня безмозглой старухой, которая не знает этого, мой сверхосторожный внук?

— Я не был так осторожен в деле с Инсили, — напомнил он, — и это маленькое приключение едва не стоило мне двух сыновей и дочери.

— Тогда ты был моложе. Илия, — сухо сказала Эстер Кира, — но, как и большинство людей, с возрастом ты стал менее храбрым. Я же, однако, трусихой не стала.

Звук, похожий на сдавленный смех, вырвался у Симона Кира, который попытался кашлем скрыть такое нарушение правил приличия.

Глаза Эстер Кира сверкнули, но она даже не удостоила взглядом своего правнука.

— Давненько я не виделась с Латифой Султан, — сказала она. — Пусть она придет ко мне в гости, когда ей будет удобно. Она узнает, что творится в доме визиря, и расскажет мне об этом.

— Кто такая Латифа Султан? — спросил Патрик Бурк.

— Она жена, единственная жена Чикала-заде-паши, — ответила старуха. — Она оттоманская принцесса, правнучка султана Селима I. Ее прабабка была второй женой султана Фирюси, и она является потомком одной из дочерей Фирюси, Гюзели Султан, которая приходилась ей бабкой. Ее отец — сын Гюзель. Будучи оттоманской принцессой, Латифа Султан обладает правом позволять или запрещать своему мужу брать других жен. Только однажды Чикала-заде-паша обратился за разрешением взять вторую жену. Она дала свое согласие, потому что она добрая женщина с замечательной душой.

Женщина, о которой шла речь, была шотландской красавицей, которую похитили и прислали визирю в качестве подарка. Чикала-заде-паша без памяти влюбился в эту женщину, Инсили. Однако она хотела только одного — вернуться к своему мужу и семье.

— Удалось ей это? — спросил лорд Бурк.

— Она таинственным образом исчезла с личного острова визиря, который расположен на середине Босфора, — сказала Эстер Кира. — Визирь считает, что она умерла.

— Это действительно так? — настойчиво спросил лорд Бурк. Эстер Кира улыбнулась, обнажая почти беззубые десны.» Нет»— это все, что сказала она. Патрик понимающе улыбнулся.

— Я передаю дело об исчезновении Валентины в ваши необыкновенно способные руки, — тихо сказал он.

Эстер Кира явно обладала большей властью, чем думали ее английские гости.

— Уйдите все, — попросила Эстер Кира. — Все, кроме лорда Бурка.

Мужчины послушно вышли, однако Симон Кира задержался и поцеловал старушку. Она потрепала его по руке, понимающе кивая.

Они с Патриком остались вдвоем.

— Валентина пропала уже более трех месяцев назад, мой господин. Вряд ли она избежала знаков внимания визиря. Вы, конечно, хотите освободить ее из заточения. Но вы должны отдавать себе отчет, что она будет иной женщиной. Возможно, при таких обстоятельствах вы захотите найти себе другую жену.

— Если я понимаю вас, Эстер Кира, вы хотите мне сказать, что Чикала-заде-паша использовал Валентину, как мужчина использует женщину.

Эстер Кира кивнула.

— Я любил Валентину всю свою жизнь, Эстер Кира, — сказал Патрик Бурк. — Я по глупости позволил ей выйти замуж за другого, ошибочно считая, что такая красавица, как она, заслуживает более громкого имени и состояния, чем было у меня. Вместо этого Валентина вышла замуж за человека не большей значимости, чем я сам, и не по любви, а только из-за того, что двум ее сестрам родители не позволяли выходить замуж, пока не выйдет замуж Валентина.

Он пристально посмотрел на нее и сказал:

— Я поклялся, что во второй раз я ее не упущу. — Лорд Бурк взял сморщенную руку Эстер Кира и смотрел в ее темные, сочувствующие глаза. — Мне все равно, владел ли Чикала-заде-паша ее телом или нет, потому что ему она никогда не будет принадлежать. Она моя. Я хочу вернуть ее, Эстер Кира. Я знаю свою Вал. Что бы он ни сделал с ней, она не сдастся ему. Он может овладеть ее телом, но не сердцем. Она вверила себя мне, когда приняла мою любовь. Я не знаю, с охотой ли принял Инсили ее муж. Думаю, что да, потому что он, должно быть, сильно любил ее, если устроил ее побег. Так же и я люблю Вал.

— Да, муж Инсили сильно любил ее, и они потом жили счастливо, — спокойно сказала Эстер Кира, — но первые несколько месяцев после ее возвращения превратились для них обоих в душераздирающую пытку. Женщина, которую берут против ее воли, должна договориться сама с собой. Проблема понимания — вот с чем вам предстоит столкнуться, господин.

— Я понимаю, Эстер Кира, — сказал ей лорд Бурк. — Когда-то давно, когда я был еще мальчиком, моя мать попала в такое же положение, как и Валентина. Хотя я был слишком мал, чтобы помнить муки моей матери, и она, и мой отчим спустя годы вспоминали ее положение. Видите ли, в этом деле был замешан мой отец. — Потом, зная, что Эстер Кира любит интересные рассказы, Патрик начал описывать приключения своей матери Скай в Алжире.

Когда он кончил, старая дама спокойно сказала:

— Ваша мать, должно быть, необыкновенная и храбрая женщина, если смогла выстоять в такой опасности. Я знала трех женщин из вашей части света, а теперь вы рассказываете мне о своей матери, которая, как я вижу, так же отважна, как и те, другие. Женщины из вашей страны очень необычны, и все же я понимаю их, потому что сама никогда не была слабой — к неудовольствию мужчин моей семьи, которые тем не менее с выгодой использовали мою оригинальность. Патрик хмыкнул:

— Возможно, они находили ваше поведение странным, Эстер Кира, но я вырос в стране, где правит женщина, которая очень напоминает мне вас. Я не нахожу в вас ничего странного. Я в самом деле хорошо понимаю вас, как и ваш правнук Симон.

— Ах, Симон! — сказала она с теплой улыбкой. — С ним связаны мои надежды на светлое будущее этой семьи. Его братья хорошие и трудолюбивые люди, но они слишком похожи на моего сына Соломона и внука Илию. Праведные мужчины. Благочестивые мужчины. Скучные люди, подчиняющиеся традициям, которым пять тысяч лет. Люди с узким кругозором, которые способны видеть только вчера и сегодня, но не завтра и все следующие дни.

Она усмехнулась:

— Они говорят, что я глупая старуха, но, когда наши родители умерли и моего брата Иосифа и меня взяли в дом нашего дяди, Кира жили в простом деревянном доме на неописуемо бедной улице Балаты. Иосиф и я были бедными родственниками, потому что наш отец был младшим сыном. Он оставил семейное дело и попытался начать собственное в Адрианополе. «Едва он начал преуспевать, как известный в Адрианополе еврей был обвинен в гнусном преступлении, и в городе вспыхнули погромы. Еврейский квартал был сожжен дотла, и было убито много наших людей. К счастью, такое не случается сегодня в наше более просвещенное время. Но ужасно то, что не было никакой необходимости в этом.

У еврея, из-за которого все началось, была дочь-красавица. Однажды во время купания в общественных банях ее заметил наместник Адрианополя, который через потайное отверстие подсматривал за женщинами в бане. Наместник предложил еврею отдать дочь в гарем. Однако этот еврей оказался человеком с большим самомнением, он публично осудил наместника и привел его в замешательство, презрительно отвергнув его предложение. Неожиданно в погребе еврея была найдена куча костей, и он был обвинен в похищении и убийстве невинных детей для какого-то обряда, связанного с черной магией.

Конечно, никто не заявлял о пропавших детях, тем не менее глупые, охваченные паникой жители города были доведены до неистовства ежедневными слухами, которые все разрастались, пока наконец не начались погромы.

Мой отец был человеком дальновидным и, увидев, к чему идет дело, отправил меня и моего брата к своему старшему брату в Стамбул. Отца и мать убили во время этих погромов, и все их имущество было разворовано или уничтожено. Что касается прекрасной дочери еврея, то ее отдали в гарем наместника, где она пробыла три дня, пока над ней не стали издеваться и не отдали солдатам наместника, которые убили ее своим» нежным» вниманием, — заключила Эстер Кира.

— Какое варварство! — воскликнул лорд Бурк.

— Таков Восток, мой господин, — последовал ответ. — Благодаря дальновидности моего отца Иосиф и я выжили. Я начала работать, продавая товары в гареме султана, когда мне было семнадцать лет. Приносила женщинам только самые красивые и самые необычные товары, которые продавала по разумным ценам. Стала близким другом любимой жены султана Селима. Со временем она стала валидой, когда ее сын Сулейман стал султаном. Благосостояние моей семьи исходит от этой доброй, долгой дружбы.

— И все же вы помогли матери Вал сбежать от оттоманского султана, — сказал Патрик, которого это уже давно удивляло.

— Только после того, как она была приговорена к смерти, мой господин. Моя собственная мораль не позволяет мне предавать тех, кто верен мне, как и я верна им. Но Марджаллу должны были утопить. А случай с леди Бэрроуз тоже необычен. То, что сделал визирь, аморально.

— Вы уверены, что жена визиря поможет нам? Первый раз Эстер Кира заметила, как он измучен и обеспокоен.

— Я не буду осложнять отношения Латифы Султан с ее мужем, мой господин, но, что касается остального, она сделает все возможное, когда узнает, что случилось с леди Бэрроуз, — уверенно сказала Эстер Кира.

Во дворец Чикала-заде-паши был отправлен посыльный, и приглашение Эстер было принято. На следующий день Латифа Султан приехала в дом Кира.

Она была исключительно красивой женщиной с замечательными серебристыми волосами и глазами цвета бирюзы и была точной копией своей прабабки Фирюси. Всякий раз, когда Эстер Кира видела Латифу Султан, она уносилась в другое время, чувствуя себя снова почти молодой.

Серебристые косы Латифы Султан были уложены венком вокруг головы, и на ней было платье из бирюзовой и серебряной парчи с разрезом на юбке, из-под которого виднелись серебристые шальвары.

Служанка поспешила снять с нее бледно-розовое ферадже и проводила ее в гостиную Эстер Кира.

Старейшина семьи уютно устроилась среди подушек на диване.

— Эстер Кира! Вы когда-нибудь меняетесь? — властно спросила Латифа Султан, пройдя через комнату и целуя старую женщину в щеку. Потом опустилась возле нее на низкий стул. — Прошел почти год, как вы последний раз приглашали меня, и сейчас ваше приглашение взволновало меня. Я рада, что вы хорошо выглядите.

— Когда вы доживете до моего возраста, Латифа Султан, — последовал мудрый ответ, — вы почувствуете, как быстро летят дни, а год проходит так, как раньше проходил месяц.

— Быть может, ваше тело состарилось, Эстер Кира, — сказала принцесса, — но ваш ум остер, как всегда. Эстер Кира закудахтала:

— Хе! Хе! И правда, Латифа Султан, мой правнук Симон утверждает, что мое тело умрет задолго до того, как мой ум захочет признать это. Он говорит, что мой ум и язык проживут еще несколько лет после моей смерти. Но хватит! Хотите кофе? Пирожные?

Женщины продолжали следовать принятым правилам вежливости, пока, наконец, не настал подходящий момент и Эстер Кира не перешла к делу.

— Мне нужна ваша помощь, Латифа Султан, — сказала она без обиняков.

— Вы же знаете, я всегда готова помочь вам, Эстер Кира, — последовал спокойный ответ.

— Здесь замешан ваш муж, моя принцесса.

— Продолжайте, Эстер, — сказала принцесса, заинтересовавшись.

— Не привозил ли ваш муж недавно какую-нибудь женщину в свой гарем, Латифа Султан?

— Я ничего не знаю об этом, Эстер Кира. Тем не менее в течение нескольких месяцев в его гареме что-то происходит, — задумчиво сказала принцесса. — Вы же знаете, что я держусь подальше от гарема, если не нужна там. Все эти перезревшие девушки раздражают меня.

— Но что-нибудь вы же можете рассказать?

— Чика не бывал на острове Тысячи цветов с тех пор, как пропала Инсили, — начала Латифа Султан. — И вдруг несколько месяцев назад рабов послали обновлять дом и приводить в порядок сад, который, конечно, зарос без ухода. Вскоре после этого на остров были посланы три любимые женщины мужа:

Гюльфем, Сах и Хазаде вместе с четырьмя евнухами.

— С четырьмя евнухами? Почему с четырьмя? — спросила Эстер Кира.

— Не знаю. Я боялась спрашивать, потому что это не имело ко мне никакого отношения, и, хотя главный евнух моего мужа Хаммид никогда не осмеливался обвинять меня, я чувствую, он всегда подозревал, что я помогала Инсили убежать.

— Хаммид не осмелится обвинить вас, потому что тогда бы раскрылось, что он сам замешан в этом деле, — сказала Эстер Кира. — Он никогда ничего не скажет визирю, моя принцесса, потому что, если он признает свою собственную вину, это будет его концом, особенно после того, как ваш муж простил ему его небрежность в этом деле. На самом деле вы представляете большую угрозу для Хаммида, чем он для вас, поэтому вам не нужно его бояться. Но рассказывайте дальше. Три любимицы вашего мужа и четыре евнуха, а? Они все еще там?

— Да, они там, — ответила Латифа Султан.

— Кроме женщин, которые дороги вашему мужу, есть ли там какие-нибудь важные евнухи?

— Один, — ответила принцесса. — Шакир. Особый любимец Хаммида. Я думаю, что Хаммид растит его для того дня, когда сам станет слишком стар, чтобы исполнять свои обязанности, хотя подозреваю, что он не откажется от своего места даже на смертном одре. Хаммид возвысил Шакира, и тот боготворит его.

— Ездит ли визирь на остров, моя принцесса?

— Он не ездил туда, когда ездили другие, но сейчас он посещает его три-четыре раза в неделю и остается там на всю ночь. Вначале Чика возвращался в довольно хорошем настроении, но позже я заметила, что он приезжает скорее рассерженным, чем довольным.

— Так оно и есть, — с уверенностью сказала Эстер Кира. — Она там, я не сомневаюсь.

— О ком вы говорите, Эстер? Кто там? Я не понимаю.

— Простите меня, принцесса. Я не была откровенна с вами. Конечно, вы не можете понять то, что я еще не объяснила вам. Сейчас я вам все расскажу.

Эстер рассказала Латифе Султан о леди Валентине Бэрроуз и об обстоятельствах ее похищения. Она закончила словами:

— Султан поручил вашему мужу найти леди Бэрроуз. Тем не менее до сих пор не было найдено никаких следов англичанки. Простите меня, моя принцесса, но я подозреваю, что причина в том, что леди Бэрроуз находится в руках визиря. В тот день, когда он познакомился с ней у меня, она дала ему полный отпор, а вы знаете, как Чикала-заде-паша любит принимать вызов. Говорят, что после Инсили ни одна женщина не привлекла его, что женщины в его гареме толстеют от скуки и заброшенности.

Латифа Султан несколько минут взвешивала сказанное. Наконец она сказала:

— Я знаю, что ваше чутье никогда не подводит вас, Эстер, и почти наверняка присутствием на острове еще одной женщины можно объяснить и пребывание там четвертого евнуха, и плохое настроение моего мужа.

— Это также объясняет, почему не было найдено никаких следов леди Бэрроуз, — ответила старейшина. — Латифа, дитя мое, я должна это узнать! Вы любите своего мужа и не предадите его. Я и не прошу вас об этом. Я прошу, чтобы вы спасли его, потому что, если он совершил такое безумие и похитил леди Бэрроуз, он рискует всем, что он с таким трудом создал за эти годы.

Эта женщина не рабыня и даже не женщина, взятая в плен и проданная в рабство. Она гостья нашего города и пользуется большой благосклонностью валиды Сафин и своей королевы. Жены моих правнуков ходят продавать в гарем султана, моя принцесса, и несколько раз за последние месяцы они случайно слышали, как валида бранила султана по поводу этого позорного дела.

Валентина не просто знатная англичанка. Мне говорили, что старая королева очень любит леди Бэрроуз.

Вы знаете, как важна дружба королевы для валиды Сафии, моя принцесса. Я сама была в Новом дворце в тот день, когда посол передавал дары английской королевы валиде. Какие дары! Золотая рама для картины, усыпанная алмазами и рубинами! Портрет английской королевы! Три щитодержателя из позолоченного серебра, десять платьев из ткани, шитой золотой нитью, шкатулка розового дерева с флаконами из венецианского стекла, оправленными в серебро и позолоченными, две штуки тонкого голландского полотна! Великолепный орган, посланный султану от английской королевы, и настроенный ее собственным органистом, который лично учил султана играть.

Вы ведь ездили к валиде и видели эти дары, гордо выставленные на всеобщее обозрение. Каждому гостю, который впервые посещает мать султана, она с гордостью показывает эти дары. Валида оскорблена тем, что одну из подданных английской королевы похитили на наших улицах. Я должна знать, дорогое дитя, виноват ли в этом ваш муж. И если его страсть взяла верх над здравым смыслом, поможете ли вы мне?

— Если Чика виновен в этом ужасном неосторожном поступке, Эстер Кира, разве не обрушат на него свое возмездие султан и его мать за то, что он доставил им такие неприятности? Как я могу сделать такое моему мужу? — Принцесса разрывалась между чувством порядочности и своей большой любовью к мужу.

— Мы хотим вернуть леди Бэрроуз, дорогое дитя, и это все. Мы не требуем возмездия, — успокоила старуха более молодую женщину. Она понизила голос и заговорила заговорщическим тоном:

— Вы же знаете этих христианских женщин, Латифа Султан. Леди Бэрроуз скорее умрет, чем признается, что несколько месяцев провела в плотской связи с неверным. Ее жених — прекрасный человек, который согласен не обращать внимания на ее злоключения. Он и его отряд готовы отплыть из Стамбула сразу же, после того как она будет благополучно возвращена. Все, что надо знать валиде, так это то, что леди Бэрроуз найдена и возвращается обратно домой.

— Вы говорите так уверенно, Эстер Кира, а что, если леди Бэрроуз пожалуется королеве, несмотря на свое смущение? Что, если английская королева пожалуется валиде Сафие? — спросила Латифа Султан. — Вы же хорошо знаете, что я люблю своего мужа и он любит и уважает меня. У нас есть дети и внуки, о которых надо подумать. Если Чикала-заде-паша будет обесчещен, что будет со всеми нами?

Латифа Султан могла быть очень упрямой, когда ей хотелось, и Эстер Кира очень хорошо знала это. Хотя прошло много лет, с тех пор как между Латифой и визирем была физическая близость, принцесса любила своего мужа и была очень преданна ему и своей семье. Когда-то давно Латифа Султан тайно помогала Эстер Кира освободить пленницу из гарема своего мужа. Принцесса поступила так, потому что искренне понимала природу любви. Тогда свою роль сыграло то, что пленница приходилась ей дальней родственницей. Она и Инсили по рождению были христианками, что отрицать было невозможно, из-за этого и из-за любви Инсили к своему мужу Латифа Султан помогла ей бежать из гарема Чикала-заде-паши.

Эстер Кира понимала, что ей понадобятся дополнительные усилия, чтобы проломить стену преданности Латифы Султан своему мужу. Попросив у Яхве прощения, старуха стала лгать.

— Вы были еще девочкой, когда это произошло, дорогое дитя, но почти двадцать три года назад султан Мюрад взял в свой дворец вдову татарского принца Явид-хана. Женщина не желала этого. Она хотела одного — вернуться на родину. Возможно, поэтому Сафия стала ее другом, и, хотя султану Мюраду очень нравилась эта женщина по имени Марджалла, Сафия осталась преданной ей. Марджалла в той же степени осталась преданной Сафие.

Марджалла пребывала в мрачном настроении и в состоянии нервного возбуждения попыталась заколоть султана Мюрада. Валида Hyp У Бану немедленно приказала казнить ее. Она была зашита в мешок и брошена в море. Однако она спаслась и вернулась домой, где ее радостно встретила ее семья и она вышла замуж за знатного человека.

Однако Марджалла унесла с собой бесценный дар султана Мюрада, что в то время было не известно никому, даже самой Марджалле, — она носила дитя султана. Это его дочь назвали Валентиной. Это его дочь пропала на улицах Большого базара несколько месяцев назад. Это его дочь является сестрой султана Мехмеда.

Теперь вы понимаете, Латифа Султан, почему вы должны помочь мне, до того как станет известно, что самый близкий друг султана и его наперсник похитил сестру султана и сделал ее своей рабыней-наложницей.

Моя собственная преданность правящей семье не позволит мне молчать, если я не смогу решить проблему по-иному. Моя любовь к вам заставляет меня быть вашим просителем. Я умоляю вас помочь мне, пока никому не известный позорный поступок не станет общим достоянием. Посол Лиллоу, представитель английской королевы, сегодня снова был в Новом дворце и возмущался, что расследование стоит на месте.

Тщательно все обдумав, Латифа Султан сказала:

— Я помогу вам, Эстер Кира. Но вы должны обещать, что не допустите, чтобы Чика пострадал.

— Если леди Бэрроуз вернется, моя принцесса, об этом и говорить не надо, — улыбаясь, ответила старейшина.

— Мне понадобится несколько дней, чтобы узнать то, что нам необходимо, Эстер Кира. Вы знаете, каким трудным бывает Чика, и может случиться так, что я не смогу разговаривать с ним напрямую. Наберитесь терпения, и я свяжусь с вами, когда буду уверена, что ваше природное чутье снова оказалось безошибочным. — Она встала, чтобы попрощаться. — В мои зрелые годы мне нравится спокойная жизнь, но дружба с вами вносит в нее разнообразие, которое мне почти нравится. До свидания, Эстер Кира, мой старый друг. Мы скоро встретимся снова, в этом я не сомневаюсь. — Уходя, принцесса лукаво улыбнулась.

Когда за принцессой закрылась дверь, Эстер Кира тихо сказала:

— Выходите, лорд Бурк. — Из-за разрисованной ширмы вышел Патрик.

— На нее можно полагаться? — спросил он.

— Вполне, — последовал ответ. — Она любит своего мужа больше всего на свете, даже больше своих детей. Она сделает все, чтобы защитить его. Как вы понимаете, я солгала ей относительно происхождения Валентины, но тут мне пришлось последовать примеру Сафии. Не обманывайтесь хрупкой красотой принцессы, мой господин. Латифа Султан сильная женщина. И, что еще важнее, она умная женщина.

Эстер Кира хорошо знала свою союзницу. На следующий день визирь получил приглашение от своей жены встретиться с ней в саду. Латифа Султан знала, что, если у ее мужа возникали трудности любого рода, он в конце концов рассказывал ей о них.

Сад жены визиря был тихим и изысканным. Все вокруг было мирным, опрятным, начиная со спокойного прямоугольного бассейна и кончая аккуратными ровными дорожками из мелкого белого гравия, вдоль которых через каждые десять футов стояли белые мраморные скамейки. За каждой скамейкой рос ряд аккуратно подстриженных кипарисов. Был конец сентября, и на квадратных цветочных клумбах вспыхивали последние цветы бледно-розовых дамасских роз. В конце сада стоял очаровательный домик, который смотрел на Босфор. Именно сюда Латифа Султан привела своего мужа для их полуденной встречи.

Усадив его поудобнее, она предложила ему блюдо его любимых пирожных, нежных, наполненных мелко дробленным миндалем, изюмом, корицей и медом. В серо-голубых глазах визиря мелькнуло одобрение. Латифа Султан приняла тонкую фарфоровую чашку от варщика кофе, которого она сразу отпустила, потом положила сахар в точном соответствии со вкусом мужа и бросила в чашку два толстых кусочка льда, прежде чем передать ему.

— Если бы на твоем месте была другая женщина, — восхищенно сказал он, — я спросил бы, что ей нужно.

— Только немного вашего времени, господин, — ответила она с теплой улыбкой. — Разве мне когда-нибудь нужно было выпрашивать у вас что-то, Чика? Вы всегда предвосхищали любое мое желание. Но уже несколько недель вы не можете найти время, чтобы вот так побыть со мной. Мой брат, султан, имеет отличного визиря в вашем лице, Чика, но вы работаете слишком много! Даже женщины в вашем гареме жалуются на ваше полное невнимание к ним в течение последних нескольких месяцев. Это не похоже на вас, господин, — ласково сказала она.

— Итак, они пришли к тебе со своими пустяковыми жалобами, моя любимая Латифа? — В голосе его слышалось легкое раздражение.

Латифа Султан кокетливо надула губы, заставляя визиря вспомнить дни их молодости.

— К кому они могут прийти, если не ко мне, Чика? Я ваша жена, мать ваших детей, глава ваших женщин, пока вы позволяете мне быть таковой. Я не была бы хорошей женой, если бы не выслушивала их и не пыталась успокоить их глупые страхи.

— У них есть основание бояться, — раздраженно бросил он. — Большинство из них до смерти надоели мне. Я прикажу Хаммиду продать их всех, за некоторыми исключениями.

— Было бы более великодушно, — согласилась она ласково-успокаивающе, — продать их туда, где им будут уделять больше внимания, а не позволять им, нежеланным и нелюбимым, влачить здесь жалкое существование. — Она накрыла своей рукой его руку и нежно сказала:

— Давайте, господин, расскажите, что так огорчает вас? Это на вас не похоже.

— Не похоже на что? — проворчал он, беря еще одно пирожное и кладя его в рот. Латифа была единственной постоянной женщиной в его жизни, и, хотя он больше не занимался с ней любовью, он нежно любил ее. К своему удивлению, он неожиданно понял, что они хорошие друзья.

— Вы расстроены, — мягко сказала она, — слегка упали духом и даже немного раздражены, но ведь никто не причинил вам зла. — Латифа Султан осторожно подбирала слова, потому что ее муж не останавливался перед физическим наказанием женщины, которая раздражала его.

Визирь глубоко вздохнул, потом посмотрел в ее прекрасные глаза.

— О, Латифа, моя голубка, как хорошо ты знаешь меня! Да, у меня именно так все и обстоит. Можешь угадать почему? В уголках ее рта играла улыбка.

— Женщина, господин? — легко сказала она, поддразнивая его.

— Женщина, — согласился он. — Прекрасная, раздражающая меня женщина, которая в течение трех месяцев сводит меня с ума своим отказом отдаться мне!

— Я ничего не знала о новой женщине в гареме, — невинным тоном сказала Латифа. — Но скажите мне, кто она, господин, и я научу ее выполнять ее обязанности по отношению к вам. Она, должно быть, иностранка, если она не знает, как вести себя в присутствии господина и хозяина? С вашего разрешения, я обучу ее правилам нашего этикета. Вам не следовало позволять, чтобы это продолжалось так долго, мой дорогой господин! Неужели я утратила ваше доверие, если вы не говорили мне о ее поведении и все долгое лето мучились? Ах, Чика! Так не надо делать!

Он был тронут ее обиженным тоном л явной тревогой, омрачившей прекрасное лицо. Он схватил ее руки и поцеловал их.

— Моя милая Латифа, ты не утратила мое доверие. Я просто не верил в то, что девушка будет так долго сопротивляться и что это будет так раздражать меня.

Но я держу ее не в гареме. Когда я получил Накш, я отправил ее на остров Тысячи цветов. Поселил там Гюльфем, Хазаде и Сах, надеясь, что их пример поможет ей вести себя должным образом. Я намеревался восхитительно провести лето на острове. — Он вздохнул.

— Лето еще не кончилось, господин. Эти безмозглые маленькие овечки ничуть не помогли вам. Верните женщин во дворец, господин. Я вышколю эту новую женщину, и вскоре она доставит вам удовольствие, к которому вы стремитесь. Я не удивляюсь, что она отказалась стать вашей. Ведь она же с Запада, не так ли? Вам предстоит как следует ухаживать за ней, чтобы было легче соблазнить ее, мой господин.

— Откуда тебе известно, что она с Запада? — подозрительно спросил он.

— Она должна быть оттуда, — беззаботно ответила принцесса. — Девушка, рожденная и выросшая на Востоке, хорошо знала бы свои обязанности по отношению к вам, мой господин. Западные женщины не такие.

— Латифа, голубка моя, ты идеальна во всех отношениях, — признательно сказал визирь. — И ты абсолютно права. Женщина эта с Запада. Я позабыл, что такие женщины нуждаются в особом обращении. Я прикажу закрыть Звездный дом на зиму и переведу женщин обратно во дворец через несколько дней! — Он поднялся. — Как всегда, ты не обманула моих ожиданий. Ты и впрямь решила для меня очень щекотливую задачу! — С этими словами он поднялся и вышел через сад жены.

На следующее утро Латифа Султан получила небольшую шкатулку из слоновой кости, украшенную изящной резьбой и массивными золотыми петлями и застежкой. Она была наполнена россыпью жемчужин — крупных и безупречных по качеству. Это был, как сказал евнух, принесший шкатулку, небольшой знак уважения ее мужа. Жена визиря улыбнулась, довольная открытым проявлением внимания к ней со стороны мужа.

На острове Тысячи цветов готовились к отъезду его обитателей.

— Что тут можно укладывать? — кисло спросила Валентина. — У нас нет одежды.

Три ее соседки хихикнули. Сейчас они уже свыклись с острым языком Накш и не удивлялись ее плохому настроению. Она не согласилась на то удовольствие, которое мог доставить женщине только их господин, — удовольствие, которое необходимо для благополучия женщины и даже для ее выживания. Накш преждевременно состарится, лишенная такого удовольствия. Всякий знал об этом.

Шакир суетился, держа в руках тонкие, как паутина, одежды, которые он вручил Гюльфем, Хазаде и Сах.

— Ты, — бросил он Валентине подчеркнуто презрительно, — останешься еще на один день, хотя не понимаю, почему мой господин решил остаться наедине с такой змеей.

— Гадина! — прошипела она. — Я вырву твое гнусное сердце, если ты снова заговоришь со мной без моего разрешения!

Шакир огорченно покачал головой. Он не оправдал доверия Хаммида. Но, возможно, когда они вернутся во дворец визиря, дела пойдут по-иному.

— Выпей это! — приказал он, вручая ей кубок с фруктовым шербетом, который принес Холим.

Валентина не потрудилась спросить, что было в кубке. Сейчас она была уверена, что евнух не отравит ее. Она залпом осушила пахнущий вишней напиток и, возвращая ему кубок, спросила:

— Заснули я от этого снадобья или просто буду чувствовать неутолимое желание? — Голос ее был издевательским, потому что она знала, чем они поят ее. Она боролась с действиями их отваров, так же как и со всем остальным.

Легкая улыбка тронула губы Шакира, Бывали моменты, когда ему хотелось, чтобы она была такой же глупой, как и остальные, особенно когда она так упрямо отвергала господина, потому что ее возмутительное поведение порочило его, Шакира. Но в иных случаях ее непримиримая воля и быстрый ум занимали и забавляли его. Шакир знал, что, если бы он только мог добиться, чтобы она по доброй воле легла в постель визиря, его счастье было бы у него в руках.

— Тебе понадобится отдых перед тем, что предстоит тебе ночью, Накш, — ответил он. — Спи, пока можешь.

Валентина открыла рот, чтобы обругать его в очередной раз, но доза сонного зелья была сильной, и внезапно она почувствовала, как силы оставляют ее. Она провалилась в ласковое забвение.

Позже, глядя на Валентину, лежащую на шелковом покрывале кровати, Чикала-заде-паша чувствовал, как растет его вожделение. Темно-фиолетовая материя, на которой она лежала, делала ее тело с кожей цвета слоновой кости еще более опьяняющим. Она лежала на спине, тело было слегка изогнуто, одна нога была подогнута, другая лежала прямо. Одна рука лежала на животе, другая была изящно закинута за голову. Волосы, обычно заплетенные в аккуратную косу, были распущены и лежали на шелке роскошными темными волнами. Смотреть на нее было наслаждением.

Пока он рассматривал ее спящую, ему казалось, что он видит ее впервые. Эти прекрасные груди, так похожие на груди Инсили. Эти длинные, гибкие ноги. У Инсили на лобке было небольшое родимое пятно в форме сердца. Ничего подобного он никогда не видел. Лобок Накш был замечательно округлый, розовый и гладкий, как полированный мрамор. Сегодня ничего не могло отвлечь его взгляда от замечательной глубины между ее бедрами. Вечером он пронзит эту глубину и похитит ее сладость.

Три месяца он терпеливо ждал, что она сдастся. Он поместил ее на этот изысканный маленький остров в этот прекрасный маленький дом. Он окружил ее приятными соседками и отличными слугами. Все было сделано для того, чтобы сделать ее уступчивой, тем не менее она упрямо сопротивлялась ему.

Латифа, конечно, сказала правду. Накш была женщиной с Запада. Те женщины, которых он знал, испытывали бы трепет, получая обращение, предложенное Накш; оно, однако, способствовало лишь ее сопротивлению, но не послушанию. Сейчас он понимал, что это был не правильный подход.

Он не мог вечно держать ее на острове. К концу осени, когда с Черного моря в пролив подуют ветры, остров станет непригодным для жилья.

Он отослал остальных, и на острове не было никого, кроме него и Накш. Сегодня он возьмет ее. Будет брать снова и снова, еще и еще, пока она больше не сможет сопротивляться ему. Завтра, когда ее поместят в гарем, она по-настоящему станет его полной собственностью. Он не сомневался, что она поправится после этой ночи. Она была такой же сильной, как и Инсили. Она и позже будет продолжать сопротивляться ему, но это сопротивление будет только притворством, попыткой возбуждать его интерес. Поведение женщин всегда так приятно предсказуемо.

Он медленно снял с себя одежду и аккуратно сложил ее в сторонке. Потом, обнаженный, он лениво потянулся, ничуть не испытывая неловкости. Ему не нужен был гарем обожающих его женщин, которые говорили бы ему, что он красив Зеркало говорило за них. Рост он унаследовал от матери-турчанки. Его белая кожа и светлые глаза достались ему от нормандского предка, жившего в Неаполе. Визирь был очень волосат, его широкая грудь и плечи были сплошь покрыты темными волосами, растительность на длинных, крепких ногах была не меньше, чем на верхней части тела. Над большим чувственным ртом он носил красиво подстриженные и завитые усы. Бороды у Чикала-заде-паши не было. В самом деле, было бы преступлением скрывать прекрасные, высокие скулы под бородой.

Его взгляд был прикован к женщине на кровати. Она заворочалась, и он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что все готово. На низком столике справа от кровати стоял хрустальный кувшин с бледно-золотистым вином, в которое было подмешано большое количество возбуждающего, и два хрустальных кубка. Хотя ислам запрещал вино, султан пил его. Значит, говорил муфтий[43], это было допустимо. Чикала-заде-паша, как правило, не злоупотреблял спиртным, но иногда вино было полезно.

Он опустился на кровать рядом с ней, поглаживая ее благоухающее тело. Она тихонько пробормотала что-то и потянулась. Не удержавшись, визирь наклонился над Валентиной и прижался Губами к ее рту. С глубоким вздохом она обвила его руками и ответила на поцелуй. Он слегка раздвинул ее губы, и ее язычок нашел и дразнил его язык. Она была настолько нежна, что, оторвавшись от нее на секунду, он застонал.

Она напряглась, и ее фиалкового цвета глаза распахнулись.

— Вы! Неужели нужно так отвратительно вторгаться в мои сны, как и в мою жизнь? — Голос ее был резким и злым.

— Это был не сон, которому ты предавалась, Накш То был я, и должен признаться, что мне ты больше нравишься покорной, — насмешливо бросил он в ответ — Где остальные? — спросила она, потом сама же ответила. — Я вспомнила. Они вернулись во дворец.

— Куда ты отправишься со мной завтра, — сказал он.

— Почему я не уехала сегодня с Гюльфем, Сах и Хазаде? — спросила она резко. — Мне ненавистно это место!

— Ты не уехала с остальными, потому что я не намерен впускать в гарем дикую кошку, чтобы сеять разногласия и разлад среди моих женщин. Сегодня вечером я приручу тебя, Накш. К следующему утру ты будешь мурлыкающей, а не дикой кошкой. — Он пристально следил, какое впечатление произведут на нее его слова.

Валентина презрительно сказала:

— Все лето, господин визирь, вы провели в попытках совершить этот подвиг, но потерпели неудачу. Меня баловали, делали массаж, кормили экзотическими кушаньями и винами, ласкали и мучили без остановки. Все это не заставило меня уступить. Что еще вы можете сделать?

— Я могу взять тебя силой, — спокойно сказал он.

— Что? — Она была поражена его спокойным ответом. Он улыбнулся, довольный тем, что застал ее врасплох.

— Временами, — сказал он довольно, — твоя наивность удивляет меня, Накш. Верно, что я провел лето в попытках уговорить тебя отдаться мне, и так же верно, что ты упрямо отвергала меня. Но неужели ты действительно думала, что, если я потерплю неудачу, обхаживая тебя лестью, я сдамся? Нет. Есть женщины, которым насилие нравится больше нежного обхождения. Ты, вероятно, одна из таких женщин. Мы сейчас выясним это, моя прекрасная. Твои сладкие поцелуи всего минуту назад возбудили меня.

Ее взгляд сместился на соответствующее место на его теле, он не врал. Его огромный член поднялся, его возбуждение было очевидным. Валентина перевернулась на живот, и встала на локти и колени, собираясь спрыгнуть с кровати. Но визирь был начеку. Одной рукой он схватил ее сзади за шею, прижав ее голову и плечи к кровати, лицом вниз. Он силой держал ее тело в таком положении, когда ее спина выгибалась дугой, а ее бедра и ягодицы были подняты вверх.

— Ну, моя изысканная красавица, эта поза полной женской покорности, и мне приятно, что ты смогла так легко принять ее, — промурлыкал визирь. Он по-хозяйски ласкал ее ягодицы.

— Пустите меня, животное! — завизжала Валентина, когда он слегка отпустил ее шею. — Вы отвратительнее всех, кого я только знала, и я презираю вас! Я не могу поверить, что человек, обладающий такой легендарной отвагой, силой возьмет беззащитную и сопротивляющуюся женщину! Вы не настоящий мужчина, если поступаете так!

Чикала-заде-паша довольно рассмеялся. Ее гнев был поразительно возбуждающим. Он едва мог дождаться, когда сможет войти в нее, и свободной рукой аккуратно направил в нее свой огромный член. Другой заманчивый вход в ее тело, так соблазнительно мелькающий перед его глазами, он решил оставить на другой раз. Сегодня он просто будет скакать на ней, пока она не попросит пощады. Быстро отпустив ее шею, он обеими руками схватил ее за бедра и, не медля ни секунды, вошел в нее.

Валентина яростно взвизгнула от такого оскорбления и отчаянно пыталась сбросить его. Более нежное обращение за эти последние месяцы заставило ее и вправду поверить, что он не изнасилует ее, и кричала она сейчас больше от негодования и удивления, чем от страха.

Его пальцы впились в нежную плоть ее бедер, оставляя на них синяки, потому что он крепко вцепился в нее, насаживая ее тело на свое гигантское копье.

— Аллах! О Аллах! — стонал он про себя. Входить в нее было столь же трудно, как в девственницу, и он почти потерял над собой контроль от возбуждения. Инсили была такой же. Теплой, влажной, тугой и возбуждающей. У него вырвалось что-то похожее на стон и рыдание. Он начал медленно ходить в ней, вытаскивая свой член почти до конца, потом загоняя его обратно в ее мягкую глубину.

До ее сознания еще полностью не дошла реальность происходящего. Валентина чувствовала, как огромный мужской орган растягивает ее. Он глубоко входил в нее, умело рыскал в ее глубинах, до тех пор пока она больше была не в силах контролировать свое тело, и оно ответило на его призыв, ее бедра дернулись вверх, навстречу его мощным толчкам.

— Давай, моя красавица, — простонал он сквозь стиснутые зубы. — Насаживайся на мой член! Давай! Давай! — Его пальцы больно впились в ее тело, когда он погрузился в ее податливую мягкость.

На кратчайшую секунду разум ее прояснился. Она подумала о том, как несправедливо, что ее тело должно доставлять удовольствие этому мужчине, когда она сама не хочет давать ему это удовольствие. Потом он ослабил свой железный захват на ее бедрах, и, наклонившись вперед над ее спиной, схватил ее за груди. Он крепко сжимал их в ладонях, заставляя ее быстрее двигать бедрами.

— Вот так, моя красавица, — горячо щепал он ей на ухо. — Я месяцами ждал этого, и оказалось, что тебя стоило ждать! — Он снова вцепился в ее бедра и ускорил движение, осторожно определяя ее желание. — Скажи мне, что ты хочешь меня, моя обожаемая Накш! Скажи мне, что ты хочешь меня! — Для него не имело значения, что своей победе он был обязан только возбуждающим средствам, которыми ее кормили ежедневно. Имело значение только то, что наконец она отдалась ему!

— Не-е-е-т! — всхлипнула она, исступленно пытаясь доказать, что по-прежнему может сопротивляться ему, однако внутри ее все молило о блаженном избавлении.

— Скажи: «Бери меня, господин Чика!» Скажи это! — требовал он.

— Никогда! — задыхалась она.

— Скажи: «Бери меня, господин Чика», или я выйду из тебя, Накш! — И он начал немедленно осуществлять свою угрозу.

— Нет! Пожалуйста, не надо! — умоляла она, стыдясь своих слов, но она уже была за той гранью, где сдерживаться было невозможно.

— Скажи мне эти слова, Накш, — пробормотал он более ласково. — Скажи мне, и я подарю тебе рай. Ты же знаешь, я могу сделать это.

Валентина сейчас открыто плакала, оттого что ей отчаянно нужно было завершение.

— Б… — рыдала она. — Бери меня, господин Чика! О Боже! Бери меня! Прошу!

Он грубо стал снова и снова безжалостно швырять себя на нее, почувствовав немедленный отклик, когда ее глубина задрожала в спазме удовольствия, а любовные соки затопили его член.

Она все еще продолжала задыхаться от потрясения, когда, не выходя из нее, он поднял ее и положил на спину. Удерживая ее руки по обеим сторонам ее головы, он приказал ей:

— Открой глаза, Накш, — и не отрывал от нее своего холодного взгляда, когда она подчинилась его приказу. Ее фиалковые глаза напоминали омытые дождем драгоценные камни. Они так затуманились страстью, что он почувствовал, как глубокая волна возбуждения сотрясает его. Его собственная развязка еще не наступила, и его член был тверд как камень и пульсировал.

— Скажи мне еще раз, моя райская дева! Скажи мне, что ты хочешь меня!

— Прошу! — прошептала она, и он закрыл ее рот поцелуем, просунув свой язык между ее зубами и забавляясь с ее языком.

Когда он поднял голову, требование, теперь молчаливое, по-прежнему светилось в его глазах. Оно было таким же твердым и неумолимым, как та огромная часть его тела, пульсирующая в ней. Валентина поняла, что эта битва быстро и просто не кончится, но она может оказаться легче для нее, если она станет сговорчивее.

Какое значение, в самом деле, имели слова, если за ними не стояли настоящие чувства? Она должна учесть, что завтра он отвезет ее во дворец в городе. Оказавшись там, она сможет убежать в дом Кира, где ее наверняка ждет Патрик.

«Патрик! Патрик!»— позвала она его про себя, так же как звала его почти каждый час плена. В Стамбуле, напомнила она себе, освобождение может стать возможным. На этом острове — нет.

— Накш! — Его голос ворвался в ее мысли. Валентина сосредоточила свои аметистовые глаза на Чикала-заде-паше.

— Бери меня, мой господин Чика! — свирепо закричала она. — О, бери меня! — С победоносным криком он снова набросился на ее сладость.

Эта ночь была длинной, самой длинной в ее жизни.

Больше всего она боялась забеременеть, потому что она, конечно, не принимала свое снадобье.

Она никогда бы не поверила, что мужчина может обладать такой неослабевающей потенцией. В течение этой ночи он брал ее бесчисленное количество раз на кровати, дважды в бассейне, где валил ее спиной на изразцы, а потом, подняв, насаживал ее на свой огромный кол.

Он силой заставил ее встать на колени и ртом возбуждать его член. Потом он возбуждал ее языком до тех пор, пока она не закричала от восторга. После каждой схватки он наполнял кубки бледно-золотистым вином, и они осушали их. Она догадалась, что в вино были подмешаны возбуждающие средства, потому что его вожделение было неистощимым и необузданным. Когда визирь, насытившись и насладившись своей победой, наконец уснул, Валентина заплакала от облегчения.

Шакир и Холим разбудили их поздно утром. Шакир зажарил только что пойманную рыбу, подал плоские теплые лепешки, зеленый инжир и йогурт. На столе стояла чаша с круглыми апельсинами, темно-фиолетовым виноградом и сладкими, золотисто-коричневыми грушами. Евнух разлил по кубкам оставшееся вино, потом он и Холим осторожно удалились.

Валентина не могла смотреть в глаза Чикала-заде-паше, но ликующий визирь был милостив к завоеванной женщине.

— Меня удивляет, Накш, как такая страстная женщина может быть такой врожденно-застенчивой, — дразнил он ее. — На моей спине остались царапины от твоих острых ногтей, так можно навсегда остаться со шрамами, как со свидетельством твоего сладкого жаркого желания.

— Желание, господин, вырвали у меня насильно, и это было только желание тела. Вам никогда не удастся овладеть моим сердцем, — спокойно сказала она.

Протянув руки через низкий стол, за которым они сидели, он взял ее лицо в ладони и сказал низким, хриплым голосом:

— Я в конце концов завоюю тебя всю, целиком, Накш. Твое сердце, твой ум, саму твою душу. В конце ты ни в чем не сможешь отказать мне, моя красавица. На самом деле будешь рада дать мне все, что я пожелаю. — Его серо-голубые глаза сжигали ее, потом он отпустил ее.

Ее лицо горело от стыда. Она собрала всю силу воли, чтобы не ударить его. Он был необыкновенно самоуверен, она никогда не видела таких людей. Ей, которую всегда ценили за ее спокойное, логичное поведение, хотелось сделать что-то яростное, отчаянное, драться с этим человеком. Но она мудро сдержалась. Она еще не выбралась с этого проклятого острова и не сбежала из его золотой клетки.

После завтрака они снова мылись, на этот раз им прислуживали Шакир и Холим. Потом Валентину нарядили в шелковые темно-фиолетовые шальвары, усыпанные крошечными золотыми звездочками, вытканными на материи. Манжеты на щиколотках были золотыми с обрамлением из пурпурных кварцев. Ее рубашка была из прозрачной ткани густого розового цвета, на коротком жилете без рукавов были фиолетовые, розовые и золотые полоски, окаймлен он был теми же пурпурными кварцами, что и манжеты на щиколотках.

Шакир опустился на колени, чтобы надеть ей на ноги туфли и повязать ей на бедрах кушак из шитой золотом материи. Евнух усадил ее так, чтобы он мог причесать ее волосы. Он расчесывал ее длинные каштановые волосы до тех пор, пока они не заблестели рыжими и золотыми искрами. Потом быстро и умело он заплел волосы в одну косу, вплетя в нее золотистого цвета ленту, усыпанную жемчужинами.

Покончив с этим, он открыл небольшую шкатулку из черного дерева и начал украшать ее драгоценностями. Огромные розовые алмазы он продел в уши. Через голову он надел ей нитку кремового жемчуга, на руки — золотые браслеты, некоторые из них были гладкие, некоторые усыпаны жемчугом, некоторые драгоценными камнями. На два пальца левой руки он надел ей два кольца, одно с аметистом, другое с бриллиантом. На правую руку было надето кольцо с огромной жемчужиной, оправленной в золото и окруженной бриллиантами.

— Теперь все это принадлежит тебе, Накш, — тихо сказал Шакир. — Подарок от господина. Ты войдешь в его гарем как королева. Если ты будешь и впредь доставлять ему удовольствие, ты останешься королевой.

Валентина презрительно посмотрела на евнуха, отчего он почувствовал себя очень неловко, но не сказала ни слова.

Визирь теперь тоже был полностью одет. Она была вынуждена признать, что он очень красивый мужчина. Его панталоны были сшиты из белого шелка, манжеты на щиколотках были обшиты золотыми и серебряными полосками. На нем была рубашка из белого шелка. Вокруг талии был плотно обмотан кушак из шитой золотом материи, обильно украшенный драгоценными камнями. Его длинный халат без рукавов был тоже сделан из шитой золотом материи с черными бархатными тюльпанами и оторочен черным соболем. На его ногах были башмаки черной кожи. Элегантно закругленный тюрбан из шитой золотом материи с двумя белыми плюмажами, вставленными в украшенный драгоценными камнями агрет, являлся последним предметом туалета визиря.

Проверив, хорошо ли сидит тюрбан, он протянул руку Валентине.

— Пошли, Накш! Пришла пора нам ехать домой, — сказал он. Она подала ему руку и почувствовала, как сильные пальцы сомкнулись на ней. Не нужно восстанавливать против себя этого человека. Его нужно заставить поверить в то, что она смирилась, хотя и неохотно, со своим местом в жизни. Его эгоизм был настолько велик, что не понадобится много времени, чтобы внушить ему чувство ложной уверенности, тем самым открывая возможность для побега. Она проклинала свою глупость и упрямство. Почему же она до сих пор не сообразила, что ее единственным выходом было притвориться покорной? Какой же дурой она была! Когда она снова вернется в Стамбул, будет так легко сбежать. С острова же бежать было невозможно.

Они вместе вышли из Звездного дома и по ступенькам, вырубленным в скалах, спустились к пристани, где их ждал каик визиря. При первом взгляде на каик ее глаза широко раскрылись, потому что она оценила красоту лодки. Она вся была покрыта листовым золотом, ее борта были расписаны красными лаковыми узорами. Весла были разрисованы перемежающимися голубым и серебряным цветами. Шелковый тент был в полосах красного, золотого, синего и серебряного цветов и был подвешен к четырем позолоченным столбам, украшенным резьбой в виде цветов и листьев. Палуба была сделана из полированного розового дерева; занавеска, отделявшая места для сидения, была из алого шелка, прошитого золотой нитью; двойной диван под тентом был обтянут шитой серебром материей, и на нем громоздилась куча многоцветных шелковых подушек. На веслах сидели восемь рабов, по четыре с каждой стороны. Все они были идеально подобраны. Они были угольно-черные, рост каждого был равен точно шести футам. На шеях рабов висели широкие, как у собак, серебряные ошейники, усыпанные аквамаринами. Те из рабов, которые гребли серебряными веслами, были одеты в голубые панталоны, подпоясанные серебряными кушаками, те же, которые гребли голубыми веслами, были одеты в панталоны серебряного цвета и подпоясаны голубыми кушаками. Все они были босы, но на правой щиколотке носили гравированный браслет.

— Что означают надписи на их ножных браслетах, господин? — спросила его Валентина из-под своей тонкой фиолетовой чадры.

— На нем написано имя раба и то, что он является собственностью Чикала-заде-паши, великого визиря султана.

— Но почему же это написано на ножных браслетах? Они сами могли бы сказать, кто они, — возразила она.

— Нет, моя несравненная Накш, они бы не смогли. Видишь ли, у моих гребцов нет языков, им вырвали языки, чтобы они не могли разгласить услышанное на этой лодке, — объяснил он.

— Это ужасно! — воскликнула она.

— Возможно, но это и практично, потому что, если что-то, сказанное на этом каике, будет повторено где-то, гораздо проще найти и наказать виновного, зная, что мои восемь гребцов совершенно невинны. Моя маленькая прогулочная лодка вмещает всего дюжину человек, включая гребцов. Если пойдут слухи, я буду знать, что ни я, ни восемь моих гребцов не виновны в их распространении. Тогда поиск виновных ограничится только тремя людьми.

Заговорил Шакир:

— Холим и я закроем дом, мой господин, и вернемся потом во дворец.

— Ты договорился о лодке?

— Да, мой господин.

— Очень хорошо, — сказал визирь и махнул рукой гребцам, чтобы те отчаливали.

Когда каик легко заскользил по воде, Валентина оценила свое мудрое решение не пытаться убежать с острова вплавь. Она беспокойно изучала корабли, стоящие на якоре в заливе Золотой Рог, и почувствовала, что у нее закружилась голова от облегчения, когда увидела флаги, развевающиеся на верхушках мачт ее личного маленького каравана. Они не бросили ее! Она все время чувствовала, что они не бросят ее.

— Сейчас ты разрумянилась так, как никогда раньше, — наблюдательно отметил Чикала-заде-паша.

— Это от возбуждения в связи с отъездом с острова, — быстро сказала она. — Это красивое место, господин, но когда пробудешь там некоторое время, становится скучно.

— Мой гарем может показаться тебе еще более скучным, Накш.

— Когда целый город будет лежать за воротами гарема, господин?

— Тебе не разрешат выходить за ворота, моя прекрасная, — последовал обескураживающий ответ.

— Никогда? — воскликнула она. Как она сможет бежать, если ее не пустят в город? Он по-хозяйски обнял ее и притянул к себе. Другая его рука скользнула ей под рубашку и стала ласкать груди.

— Возможно, когда-нибудь, когда я буду уверен в твоей преданности и твоей любви ко мне, я разрешу тебе посещать базары при соответствующем сопровождении. Однако ты должна будешь продолжать удовлетворять меня, Накш, так же, как ты делала это прошлой ночью. И конечно, нужно, чтобы были хорошими доклады Шакира, который должен стать твоим личным евнухом, и Хаммида, моего главного евнуха. — Аккуратно раздвинув ее рубашку, он приподнял одну ее грудь и, опустив голову, принялся сосать ее. Он ослабил ее набедренный кушак и просунул руку под шелк ее шальвар.

Валентина стиснула зубы и изобразила то, что необходимо было сделать.

— О, мой господин! — прошептала она. — Что, если гребцы увидят нас? Или люди с проплывающего мимо корабля? — Она сказала это задыхаясь, потому что его возбуждающие пальцы и вправду начали оказывать на нее свое действие.

Он поднял голову и, глядя прямо на нее, сказал:

— Гребцы сидят к нам спинами и не осмелятся повернуться, что бы они ни услышали. Занавеска обеспечивает нам достаточное уединение. Ты, моя Накш, — он засунул в нее свои пальцы, — сейчас более чем готова к тому, чтобы порадовать меня, до того как мы причалим. Спусти свои шальвары! — Он отпустил ее лишь для того, чтобы успеть неловко расстегнуть свои мешковатые панталоны и вытащить свой уже твердый и огромный член.

— О мой господин! — вспыхнула Валентина, что было вполне естественно в данной ситуации. — Гребцы все слышат!

Обхватив ее за талию, визирь поднял ее и насадил на свой гигантский орган. Она ахнула, когда он вошел в нее, растягивая и наполняя ее.

— Нагнись вперед, — приказал он, — так, чтобы я мог взять твои груди. — Она подчинилась, и его рот замкнулся на ее соске. Его большие ладони мяли ее ягодицы. — Начинай, Накш, — сказал он, — теперь ты будешь брать меня.

Она быстро нашла ритм и начала двигаться на нем, приблизив лицо к его плечу. Она ненавидела его! Она ненавидела его похотливость и ненавидела его тело, но сейчас она бы вынесла все, чтобы снова попасть в Стамбул. Она вынесет его похотливые домогательства, лишь бы попасть туда, откуда можно в конце концов бежать.

Он неожиданно выпустил ее грудь изо рта и приказал ей поднять голову.

— Нет! Не закрывай глаза, моя красавица. Я хочу, чтобы наши души слились в урагане страсти. Ах, как приятно ты сжимаешь меня! Ты чувствуешь, как дрожит мой вестник любви внутри тебя? — Его пальцы впились в ее ягодицы. — Быстрее, моя красавица! Быстрее! Ах, какой ты лакомый маленький кусочек, Накш!

«Будь ты проклят, — думала Валентина, чувствуя, как приближается развязка. — Почему мое тело откликается на него? Я не хочу доставлять ему удовольствие, и плохо, что удовольствие получаю и я! Будь он проклят, похотливый кабан!» Но она чувствовала, как начинает содрогаться ее тело одновременно с оргазмом визиря, и, обессилевшая, она свалилась в его объятия.

— Гм. — Он вздохнул, удовлетворенный. — Клянусь Аллахом, красавица, ты порадовала меня! — Его рука хозяйским жестом погладила ее по голове. — Твои волосы как шелк, Накш. Я рад, что ты стараешься быть дружелюбной. — Он протянул руку и стал ласкать ее красивые груди.

— Мне вовсе не нравится, что мое тело откликается на ваши ласки, господин, — сказала она, слова вырвались у нее прежде, чем она успела подумать, но, к ее удивлению, он всего лишь рассмеялся.

— Я рад, что твой дух не сломлен, Накш. Ты наскучила бы мне, если была бы слишком податливой. — Его пальцы щипали ее онемевшие соски.

— Я никогда не наскучу вам, господин, — пообещала ему она. — Уверяю вас, что еще вполне смогу удивлять вас.

— И я, моя красавица, тоже могу удивлять тебя, — пробормотал он ей на ухо. Он снял ее с себя и усадил рядом. — Поправь одежду, — сказал он. — Мы вскоре причалим.

Когда они вышли из каика, он сразу отвел ее к главному евнуху и ушел, не сказав ни слова. Валентина молча стояла перед черной горой плоти по имени Хаммид, о котором она много слышала в течение лета, которого в одинаковой степени уважали и боялись все обитатели дома визиря. Рост главного евнуха, сидящего на диване, крикливо одетого в ярко-оранжевый с золотом халат, увеличивал громадный тюрбан из шитой золотом материи с большой черной жемчужиной в центре.

С бесстрастного лица на нее уставились бездонные черные глаза. Он не врал.

— Раздевайся, — приказал он, наконец, высоким голосом, который не вязался с его большой фигурой.

Валентина, привыкшая к подобному обращению, изящно сбросила одежды, оставив только драгоценности. Она дерзко уставилась на Хаммида, пока тот разглядывал ее.

Слабое подобие улыбки мелькнуло на его лице, и он сказал:

— Ты горда, Накш. Подозреваю, что чересчур горда. Но женщины с такой необычной красотой всегда такие, особенно женщины с Запада. — Его глаза медленно двигались по ее телу, внимательно оценивая ее. — Положи руку за голову, Накш, — приказал он. — Восхитительно! Совершенно восхитительно! — пробормотал он, когда выпятились ее круглые груди с изящными розовыми сосками. — Только однажды я видел груди, которые могли соперничать с твоими, Накш. Теперь повернись.

Заледенев от гнева, Валентина медленно поворачивалась, пока Хаммид издавал гукающие звуки одобрения.

Когда она полностью обернулась вокруг себя, он сказал:

— Подойди и встань на колени передо мной, чтобы я мог осмотреть твою кожу. Я, как ты видишь, слишком толст, чтобы встать без посторонней помощи, а я хочу, чтобы наша первая встреча проходила наедине, потому что в присутствии других, я знаю, ты будешь чувствовать себя неловко.

Валентина опустилась на колени перед Хаммидом.

— Вы слишком добры, господин Хаммид, — едко сказала она.

— Хе! Хе! — прокряхтел главный евнух. — Острый язычок. Сообразительная. Это хорошо. Моему господину наскучили эти ручные красавицы из гарема. Ты будешь как дуновение холодного, ледяного ветра в летнем саду. — Пока он говорил, его руки деловито ощупывали ее тело. — Отлично! Отлично! — говорил он. — Твоя кожа само совершенство, мягкая, как атлас, и упругая, как персик. Повернись, — приказал он, а когда она подчинилась, он пробежал пальцами по ее спине. — Твое тело без изъянов, — одобрил он. Потом пальцами, которые внезапно стали похожими на когти, он раздвинул ее ягодицы.

— Твои врата Содома. — спросил он ее, — когда-нибудь открывались, Накш?

— Что? — Она силой заставила себя не содрогнуться от такого нового неприятного осмотра.

— Вставлял ли когда-нибудь твой муж свой член тебе в зад? — резко спросил ее евнух.

— Никогда! Ты что, спятил? — воскликнула она. — Какой мужчина пойдет на такое?

— Это доставляет удовольствие многим мужчинам, особенно в нашем мире. — Он засунул палец по первый сустав в ее зад.

— Нет! — ахнула она, вырываясь; лицо ее пылало. Он немедленно вытащил палец.

— Хорошо! В этом месте ты еще девственница. Я прикажу, чтобы тебя подготовили принимать господина в это место, потому что такой способ ему очень по вкусу.

— Никогда! Я никогда не допущу этого! — яростно сказала Валентина.

— Не тебе это решать, Накш. В течение следующих нескольких недель тебя будут медленно готовить к тому, чтобы ублажать нашего господина таким способом, когда он захочет этого. Я передам ему, что тебя готовят. Встань и оденься! Я позову евнуха, чтобы он отвел тебя в твои помещения, потому что Шакир еще не вернулся с острова.

Визирь приказал приготовить для тебя прекрасный дом. Кроме Шакира, тебе будут служить шесть девушек-рабынь. Ты самая счастливая девушка.

— Такая же счастливая, как и Инсили, господин Хаммид? — спросила она, одеваясь.

— Что тебе известно об Инсили? — спросил он.

— Было бы умно с твоей стороны вспомнить ее, господин Хаммид, — издевательски сказала Валентина, потом сама спохватилась. Она не может громогласно объявлять о своем намерении!

Великий евнух понимающе кивнул Валентине.

— Берегись, Накш, — сказал он. — Я редко ошибаюсь в своих суждениях о женщине, но когда я совершаю ошибку, я совершаю ее только один раз. Тебе стоит помнить об этом, моя красавица.

Валентина прикусила нижнюю губу, чтобы не вырвались слова ответа, готовые сорваться с ее губ.

Хаммид улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Ты знаешь, как держать язык за зубами. — Он протянул руку и ударил в маленький латунный гонг своим массивным золотым кольцом. Мгновенно появился молодой евнух.

— Проводи женщину Накш в ее помещение, Юсеф, и проследи, чтобы ее служанки приветствовали ее появление среди нас.

Глава 14

Латифа Султан увидела новую наложницу своего мужа, женщину исключительной красоты, с шелковистыми темными волосами и глазами, похожими на драгоценные аметисты. Она увидела ее в банях и с горечью вспомнила о своем стареющем теле, так отличающемся от совершенного тела молодой женщины, которая еще никогда не сталкивалась с невзгодами, связанными с рождением детей.

Они назвали ее правильно. Накш — красавица. Латифа Султан поняла, что чувствует себя неловко перед гордой Накш и ее открытым взглядом. Накш, которая с презрением отвергала любые дружеские отношения даже с Гюльфем, Хазаде и Сах, несмотря на то что провела с ними лето. Накш, которая с трудом переносила своих угодливых служанок и честолюбивого Шакира, своего личного евнуха. Несмотря на свое смущение, Латифа Султан восхищалась явной силой характера Накш.

Тем не менее было необходимо убедиться, действительно ли Накш была англичанкой, леди Бэрроуз. Если Чика был настолько глуп, что похитил сводную сестру султана, женщину нужно будет вернуть ее людям, прежде чем у визиря начнутся неприятности, о которых он сам вряд ли мог догадываться.

Помня об этом, через два дня после того, как Накш появилась во дворце мужа, Латифа Султан прошла через шумные бани. Кучки сплетничающих и моющихся женщин мгновенно расступались перед ней Она была двоюродной сестрой султана, оттоманской принцессой, женой их господина. Кроме того, она была хозяйкой гарема Неожиданно, как будто случайно, она остановилась напротив красавицы Накш и ее окружения. Шакир исступленно зашипел на Накш, в то время как ее рабыни распростерлись ниц на мраморном полу. Накш низко и вежливо поклонилась. Не будучи представленной жене визиря, она молчала.

— Я Латифа Султан, — сказала принцесса. — А ты Накш, новая женщина моего мужа?

— Да, госпожа. — Голос был красивым, слова звучали утонченно.

— Какой ты национальности, Накш? — Я англичанка, госпожа, — ответила Валентина.

— Будь осторожна, — последовал неожиданный шепот на английском. — Я. , помогу… тебе.

Откровенно пораженная, Валентина, однако, не показала удивления.

— Что тебе сказала принцесса? — проскрипел Шакир, когда Латифа Султан ушла из бани.

— Она просто приветствовала меня на моем родном языке, лизоблюд, — едко ответила Валентина. — Я польщена ее добротой. Первый раз после моего похищения ко мне отнеслись по-доброму. — Она посмотрела вслед принцессе, изобразив на лице восхищение, которое, казалось, успокоило Шакира.

Латифа Султан вернулась со своей свитой в свои богато обставленные комнаты.

— День сегодня великолепный, мне хочется навестить свою младшую дочь и ее новорожденного, — объявила она. — Распорядитесь, чтобы подали мой паланкин.

Служанки суетливо поспешили исполнить ее приказание. Во дворе она встретила мужа, который спросил:

— Куда ты направляешься, моя голубка?

— День такой чудесный, что я решила навестить Гейл и нашего нового внука, — сказала она.

— Передай им обоим мою любовь, — ответил Чикала-заде-паша, — и скажи Гейл, что я очень доволен ею. Четыре сына за три года брака — большое искусство. Если бы жены наших сыновей были такими же исполнительными!

— А что вы будете делать в этот прекрасный день, мои господин? — спросила она.

— Я не видел Накш с тех пор, как привез ее во дворец. В последние несколько дней я был полностью занят с султаном. Я знаю, что сегодня пятница, голубка, но ты не будешь против?

Пятница в соответствии с Кораном была днем, который мужу надо было проводить с первой женой, но Латифа и ее муж не были физически близки в течение многих лет На самом деле принцесса Латифа Султан получала гораздо больше удовольствия от своей любимой рабыни, чем от мужа, который, обычно приходя в ее постель по пятницам, просто отсыпался всю ночь от излишеств предыдущих шести ночей.

— Конечно, нет, господин, — ответила она. — Мне приятно видеть, что женщина доставляет вам радость. В последнее время ваш гарем прискучил вам.

Он поднес ее руки к губам и стал целовать их.

— Ты лучшая из жен, которая только может быть у мужчины, голубка, — сказал он.

— Нет, Чика, — спокойно сказала она, — это мне повезло стать женой такого замечательного человека, подарившего мне пятерых прекрасных детей, которые сейчас дарят нам внуков и к которым я хочу поехать в такой прекрасный осенний день. — Она засмеялась, и он помог ей сесть в паланкин.

Она пробыла в гостях у Гейл два часа, любуясь младенцем Али и раздавая сласти и безделушки его ревнивым старшим братьям, которые сами были еще маленькими. Близнецам Мамуду и Мюраду было немногим более двух лет, а Оркану — год. Все они, слава Аллаху, были крепкими и здоровыми, хотя Латифе показалось, что ее дочь выглядит несколько усталой.

— В течение некоторого времени никаких детей, — предупредила она свою младшую дочь. — Ты теряешь свою красоту. Ферхад возьмет другую, более красивую жену.

— Пусть, — беспечно ответила Гейл с бравадой, напоминающей отцовскую. — Я навсегда останусь его первой женой и матерью его четверых старших сыновей. Я буду рада появлению другой женщины, это позволит мне заняться собой. Ферхад не слазит с меня, как похотливый боров.

Латифа Султан вежливо пожала плечами.

— Помни о том, что ты оттоманская принцесса, — сказала она. — Он должен просить у тебя разрешения взять другую жену. Будь осторожна, чтобы не столкнуться с серьезной соперницей.

— Любая женщина может оказаться соперницей, мама, даже какая-нибудь незаметная наложница. По крайней мере в качестве его жены у меня есть не только положение, но и законное средство защиты, — сказала Гейл.

— Все ли в порядке? — спросила встревоженная Латифа.

— Слава Аллаху, да, — засмеялась дочь. — Я просто устала. Успокоенная Латифа Султан покинула дом дочери и приказала носильщикам паланкина вернуться во дворец.

Когда они переходили улицу, ведущую вверх по холму в еврейский квартал Балату, принцесса неожиданно, как бы по , капризу, приказала носильщикам остановиться.

— Еще рано, — задумчиво сказала она. — Я навешу Эстер Кира.

Когда Сараи Кира узнала о ее прибытии, она поспешила во двор дома Кира приветствовать принцессу. С удивлением и явным удовольствием она тепло поздоровалась с гостьей — Почему вы не послали гонца известить о том, что приедете, принцесса? — спросила Сараи.

— Я навещала свою дочь Гейл Султан, — объяснила Латифа, — и, поскольку время еще не позднее, я решила повидать мою старую подругу Эстер Кира. Надеюсь, что не помешаю вам, Сараи Кира.

— Нет, нет, ничуть. Ваш приезд в наш дом — честь для нас. Проходите, я провожу вас к Эстер, которая будет рада вашему приходу, хотя подозреваю, она уже знает о нем. В доме Эстер всегда узнает все первой.

Носильщики паланкина уселись на корточках в тени, когда их хозяйка вошла в дом. По кругу был пущен бетель, который они с удовольствием жевали, сидя на земле. Служить Латифе Султан было легко, у нее было доброе сердце.

Сараи Кира отвела гостью к старейшине дома и, выполнив свои обязанности, извинилась и ушла. Принцесса удобно села, им принесли освежающие напитки, а потом в своей обычной манере Эстер Кира отослала слуг, чтобы они могли поговорить наедине. Она сразу приступила к делу.

— У вас есть новости для меня, дитя мое? — Ее темные глаза светились любопытством.

— Вы были правы, Эстер Кира. У Чики действительно есть англичанка, — спокойно сказала принцесса.

— О, он дерзок, ваш муж! — воскликнула Эстер Кира, черные глаза ее сверкнули с восхищением. Потом она сосредоточила внимание на принцессе. — Вы абсолютно уверены?

— Я встретила ее в банях и спросила, откуда она родом Она сказала мне, что она англичанка Она очень красива и очень сдержанна, Эстер Кира. Вы помните, что моя двоюродная сестра Инсили научила меня немного говорить по-английски Моя встреча с англичанкой, которую Чика зовет Накш, была очень краткой, но моего знания английского хватило, чтобы сказать ей «Будь осторожна, я помогу тебе». Потом я ушла с моими служанками. Но я слышала, как евнух Шакир нервно спросил ее, что я сказала. Накш и глазом не моргнула. Она спокойно сказала евнуху, что я просто поприветствовала ее на ее родном языке, как будто сказанное мной не имело никакого значения, — Хорошо! Хорошо! — одобрительно сказала Эстер Кира. — Она не сломлена, несмотря на рабство. Я боялась, что после того, как она все лето удовлетворяла его желания, ее убьют.

— Нет, Эстер! Она сильная, такая же сильная, как была моя родственница Инсили. Я поняла, что она такая же стойкая. Кроме того, женщины, которые провели лето на острове, сказали мне, что Чика решил не брать ее, пока она сама не согласится на это, и она не согласилась! Он нарушил свою клятву за день до того, как привез ее в наш дворец, отослав прочих и силой взяв ее. Но даже это не сломило ее гордость.

— Завтра, — неожиданно заговорила старуха, как будто говорила сама с собой.

— Что завтра? — озадаченно спросила Латифа Султан.

— Она должна быть освобождена завтра.

— Эстер Кира! Это невозможно! — воскликнула принцесса.

— Нет ничего невозможного, дитя мое, особенно если пытаться. Если кто-то терпит неудачу, нужно начинать все сначала, — твердо сказала старейшина. — Леди Бэрроуз пробыла во дворце вашего мужа три дня, верно? — Ее собеседница кивнула. — Визирь чувствует себя уверенно, оттого что она дома и ее местонахождение неизвестно. Поэтому сейчас настал момент нанести удар, пока никто ничего не подозревает.

— Хаммид может подозревать, — спокойно сказала Латифа Султан. — Он помнит Инсили и очень не доверяет Накш, потому что она не проявляет к нему уважения и не боится его. Он приказал, чтобы она не покидала женскую половину дворца. Ей разрешается раз в день выходить в обнесенный стеной сад гарема, но только в сопровождении Шакира и шести служанок, приставленных к ней. Все они чем-то обязаны Хаммиду. Они сообщают ему о каждом ее шаге.

Старуха усмехнулась:

— Завтра исполнительный и осторожный Хаммид будет разрываться между разными делами, потому что завтра его обычный день посещения невольничьего рынка. Вы же знаете, что он не позволяет никому выбирать женщин для гарема вашего мужа. В этом деле он доверяет только своему собственному вкусу.

— Но он не ходил на невольничьи рынки все лето, Эстер Кира. Почему вы думаете, что он пойдет завтра? — спросила Латифа Султан.

— Еще три дня тому назад, моя принцесса, Хаммид лично не знал новую пленницу. То, что он увидел, не обрадовало его. Англичанка — гордая женщина, которая никогда не станет его союзником, а если она не союзник, значит, она враг. Поэтому Хаммид будет искать способ сокрушить ее влияние на визиря, используя других, таких же прекрасных и, конечно, более сговорчивых женщин.

Завтра на женском невольничьем рынке Кара Али, наш самый известный торговец рабами, человек, который имеет дело только с самыми красивыми и самыми необыкновенными женщинами, будет проводить особую распродажу женщин. Али Зия, главный евнух султана, приглашен на эту распродажу. Хаммида тоже пригласили. И он отправится туда, моя принцесса, потому что прошел слух, что никогда раньше не выставлялось на продажу такое количество женщин, собранных вместе под одной крышей. Я могу лично уверить вас, что слухи эти правдивы. Почему? Потому что посредники семьи Кира неделями выискивали красивых девственниц именно для этой цели. Наши татарские друзья из Каффы собрали для нас лучших пленниц и получили за это надбавки к цене. Из невольничьих заведений в Черкесии и с рынков Грузии собрали лучших женщин. В Алжире наши люди купили самых изысканных девушек, привезенных капитанами варваров. Все эти женщины были привезены в Стамбул и получили пристанище у Кара Али, который случайно оказался нашим должником.

Его молчание в этом вопросе и торги, которые он устроит завтра, погасят его долг нашему банку. Выгодные комиссионные, которые он получит от всей сделки, обеспечат ему спокойную старость.

Хаммид и Али Зия сделают отличные приобретения для гаремов своих хозяев, и они получат удовольствие, торгуясь друг с другом на распродаже. В общем, день будет приятным для Хаммида, до тех пор, конечно, пока он не вернется во дворец визиря и не узнает о бегстве Накш.

— Но как она убежит, Эстер Кира? Как она убежит, когда она находится под таким строгим надзором? — тревожилась Латифа Султан.

— В гарем пускают женщин, торгующих вразнос, моя принцесса. Пока мы сейчас разговариваем, уже запрошено разрешение на посещение гарема несколькими торговками завтра днем. Разрешение будет дано, потому что Хаммид знает, что это развлечет женщин в его отсутствие. Кроме того, он зарабатывает небольшие деньги на взятках каждый раз, когда женщины-торговки приходят в гарем.

Придет группа из восьми или больше торговок. Никому не придет в голову пересчитывать прибывших по головам, а уходить торговки будут двумя группами, чтобы сбить надсмотрщиков с толку.

Жена моего правнука Льва Сабра будет среди торговок. Она ждет ребенка, и ее размеры не привлекут ничьего внимания, однако под ее одеждами будет спрятан еще один черный яшмак и чадра, такие же, как и те, в которые будут одеты торговки.

Нужно будет отвлечь внимание, чтобы леди Бэрроуз могла надеть эти одежды и сбежать с первой группой торговок, среди которых будет Сабра. Она приведет леди Бэрроуз прямо к нам в Балату. Как только наступит ночь, леди Бэрроуз отведут на ее корабль, который отплывет немедленно.

Вашего мужа не будет во дворце до середины завтрашнего дня, потому что он встречается с султаном в Новом дворце. Сейчас в народе бродит большое недовольство, вызванное кризисом в денежном обращении. Визирь скорее всего вернется домой поздно, а когда он приедет туда, то мало что сможет сделать, чтобы вернуть свою пленницу, потому что едва ли признается публично, что похитил леди Бэрроуз. Это будет нам выгодно, потому что, пока он будет думать, что сделать, леди Бэрроуз будет далеко от Стамбула.

— Эстер Кира, вы поражаете меня, — восхищенно сказала Латифа Султан. — Как вы ухитряетесь все знать? О встрече моего мужа с султаном завтра… и о кризисе с деньгами? Какой кризис? Что не так с деньгами?

— Зачем вам знать о денежном кризисе? — сказала старуха. — Вашему мужу он вреда не причинил, он оплачивает все ваши запросы. Но народу повезло меньше. Алчность султана и его матери ни для кого не представляет тайны, моя принцесса. Их алчность дошла до предела.

Уже в течение многих месяцев все золотые, серебряные и медные монеты, проходящие через казначейство, обрезались группой немых рабов, привезенных специально для этого. Большинство монет, находящихся сейчас в обращении, не соответствует их истинному весу. Как следствие, купцы взвешивают монеты, получаемые при каждой покупке. Товар, стоивший один динар, может стоить уже два или три динара, если в монете не хватает веса. Люди очень рассержены. На прошлой неделе около Нового дворца было несколько небольших выступлений. Я подозреваю, что именно поэтому визиря завтра требуют во дворец.

— О Аллах! — воскликнула Латифа Султан. — Моему брату и его матери должно быть стыдно делать такое! Я не виню людей за то, что они возмущаются. Если хлеб обычно стоит одну монету, и это все, что у вас есть, должно быть, ужасно смотреть, как ваши дети голодают только из-за того, чтобы у султана было больше золота. Неужели ничего нельзя сделать, Эстер Кира?

— Сниженный курс денег должен быть выправлен, моя принцесса, и это должно быть сделано быстро. Теперь, когда народ начал выражать недовольство, это будет сделано. Султан не может допустить анархии в своей столице. Однако, зная Мехмеда, я думаю, что он найдет способ, который не будет стоить ему ни гроша. — Старуха хмыкнула. — Теперь я хочу показать вам жену Льва, чтобы вы узнали ее завтра, когда она придет во дворец. Я не хочу, чтобы она чем-нибудь отличалась от других и привлекала к себе внимание в вашем дворце. Все торговки должны выглядеть одинаково, как бобы в стручке, без каких-либо отличий, которые могли бы припомнить наблюдательные женщины, ищущие способа выслужиться перед Хаммидом или вашим мужем, или честолюбивые евнухи, желающие занять место Хаммида.

Эстер Кира хлопнула в ладоши. По ее сигналу появилась старая служанка. Эстер кивнула женщине, которая поклонилась и вышла из комнаты, вернувшись через минуту с молодой девушкой. Девушка ничего не сказала, но вежливо поклонилась принцессе.

— Вы узнаете ее, Латифа Султан? — спросила Эстер Кира, когда девушка со служанкой вышли из комнаты.

— Узнаю, — последовал твердый ответ.

— Хорошо! Теперь вы должны идти, чтобы ваш визит не посчитали затянувшимся, — сказала старуха. — Я благодарю вас за помощь в этом деле, Латифа Султан. Мы всегда были друзьями. Я не хочу быть свидетелем того, как визирь потеряет все просто из-за своей похоти.

— В этом мы союзники, Эстер Кира, — ответила принцесса. — Англичанка напоминает клинок из самой лучшей кованой толедской стали. Чика никогда не получит от нее того, что хочет, и в конце концов поймет это. Я содрогаюсь от мысли, что он может сделать с бедной женщиной от гнева и разочарования. Не хочу, чтобы на моей совести была жизнь невинного человека, но так будет, если я не помогу вам. — Латифа Султан встала с дивана. — Прощайте, дорогая Эстер Кира, — сказала она. — Я очень скоро навещу вас снова. — Улыбаясь, она нагнулась и поцеловала ее.

Эстер Кира смотрела ей вслед. Потом окликнула евнуха:

— Якоб? Где ты, бесполезное создание? Нам предстоит многое сделать!

Пока паланкин с принцессой плыл вниз по холму в город по направлению к дворцу визиря, тот развлекался в спальне со своей новой возлюбленной.

Он понял, что она ведет себя гораздо лучше, если не присутствуют другие женщины, а поскольку ее прихоти в конце концов кончались тем, что он получал высшее удовольствие, он разрешил ей эту незначительную вольность. Небольшая ванная комната сразу за ее спальней обеспечивала им подходящее место для совершения омовений после каждой любовной схватки. За последние несколько часов он брал ее несколько раз, всякий раз получая удовольствие большее по сравнению с предыдущим разом, потому что она не отдавалась без сопротивления.

Его восхищал ее гордый дух, который придавал пикантный вкус их схватке. Она была свирепой. Она была неприступной. Он понял, что ни одна женщина, которой он обладал, даже его обожаемая Инсили, не возбуждала его так, как это делала Накш. С тех пор как он потерял Инсили, женщины казались ему скучными, и управлялся он с ними не так успешно, как делал это когда-то. Он устал. Ему все надоело. Он был раздражен.

С появлением Накш его похоть стремительно увеличилась, достигнув новых высот. У Накш был язык ядовитой змеи, которому он нашел лучшее применение, чем позволять обжигать его ядом.

Она покорно стояла перед ним на коленях, держа во рту его огромный член, лаская его своим языком так, как он научил ее. Он следил за ней, прикрыв глаза, руки его ласкали шелковистые волосы, пока он ждал точного момента, когда прикажет ей прекратить это восхитительное занятие. Когда этот момент настал, он приказал ей лечь на кровать, широко разведя ноги и свесив их с кровати, пока он удовлетворял страстное желание своим языком.

Валентина чувствовала каждый из его пальцев, которые впивались в мягкую плоть ее круглых ягодиц. Его язык рыскал взад-вперед вокруг ее маленького бриллианта, и она до крови закусила губу, чтобы сдерживать крики, но здесь, как всегда, потерпела неудачу. Настойчивый язык раздвинул ее розовую плоть и проник еще глубже. Его рот прижимался к ней, заставляя корчиться от взрыва чувств. Когда она содрогнулась, он подтянулся и погрузил в нее свой могучий член, яростно двигая им взад-вперед, пока Валентина не закричала от страсти. Мучительное наслаждение охватило ее, затопив желанием и одновременно заставляя испытывать стыд. Чикала-заде-паша победно взревел, испытывая собственный оргазм, и рухнул на ее расслабленное тело.

Он оставался с ней до восхода луны. Только тогда он ушел, и, когда она заставила Шакира и своих служанок поверить в то, что она спит, Валентина разрыдалась. Она проплакала больше часа, уткнувшись в подушки, чтобы заглушить звук рыданий. Она никогда не позволит им узнать, как глубока ее боль! Никогда!

Валентина понимала, что должна бежать от Чикала-заде-паши и его похоти. Ей непереносимо было быть объектом его притязаний. Что имела в виду красивая жена визиря сегодня днем? Неужели она на самом деле поможет ей? Каким образом она выучила английский? — задавала сама себе вопросы Валентина. Понимала ли она смысл произнесенных ею слов?

Валентина глубоко и умиротворенно вздохнула. От усталости все казалось ей ужасным и непреодолимым. Ей нужно было выспаться, чтобы завтра голова была ясной. Завтра она должна найти способ поговорить с женой визиря. Только так она узнает, что на самом деле имела в виду принцесса, говоря эти слова.

Зная о том, как была занята Накш днем и вечером накануне, Шакир приказал своим помощникам не будить ее рано. Когда она проснулась, они окружили ее кровать, бормоча льстивые слова, из которых Валентина сумела понять, что в гарем должны прийти торговки со своими замечательными товарами. Госпожу Накш пригласила к себе принцесса Латифа вместе с остальными любимыми женщинами визиря.

— Визирь оставил для тебя очень большой кошелек с золотыми динарами, госпожа, — гордо объявил Шакир. Он знал, что женщины будут повторять и обсуждать в банях его слова, тем самым делая его и его подопечную предметом всеобщей зависти. Он поднял большой красный шелковый кошелек и встряхнул его. К радости рабынь, монеты в нем шумно зазвенели.

— Где господин Чика? — спросила Валентина. Она решила принять приглашение принцессы и не хотела, чтобы ее день был испорчен похотью визиря.

— Хозяин уехал в Новый дворец, госпожа. Султан ценит советы своего первого визиря. Наверное, хозяин вернется не раньше полуночи.

Ей стало легче. Свободная от притязаний визиря, она проживет этот день с радостью. Суетящиеся рабыни принесли свежевыжатый фруктовый сок и обобранный с ветки сладкий зеленый виноград, уложенный на острый йогурт. Ей принесли свежеиспеченный хлеб с медовыми сотами. Валентина съела все. Она была голодна, как волк. Господи, хоть бы не забеременеть!

Ее поторопили пройти в баню, где женщины гарема сплетничали, разбившись на маленькие группки. Большинство из них не были приглашены на праздничный прием принцессы, потому что считались недостаточно важными. Конечно, торговки придут и к ним, но это будет уже не то, как если бы они были с женой визиря и с любимцами хозяина. Но все же это было лучше, чем ничего.

Они завистливо проводили глазами новую рабыню, которая вошла в сопровождении надутого евнуха и своих шести служанок. Поскольку никто из них не сумел поговорить с Накш, они надеялись, что в конце концов кто-то познакомится с ней и они узнают о ней больше. Ее евнух был неразговорчив, а служанки сами плохо знали ее. Только Гюльфем, Хазаде и Сах, которые провели лето на острове, могли что-то рассказать, но они говорили только, что она упряма и чересчур горда. Ну а у кого было больше прав быть гордой? Разве она не была самой любимой женщиной их хозяина? Несколько женщин улыбнулись и кивнули Накш, когда та проходила мимо, но она не заметила этого.

После того как она вымылась, Валентину снова поторопили вернуться в ее комнаты, где ее ждала разложенная одежда. Она должна была надеть ярко-красные шальвары с золотой нитью и с манжетами на щиколотках, украшенными гранатовым стеклом. Ее рубашка была из бледно-золотистой кисеи. Поверх нее она надела безрукавку из алого и золотистого шелка, обшитую золотой бахромой. Ее домашние туфли из алого шелка имели забавно загнутые вверх носки.

Шакир заплел волосы Валентины в одну косу, в которую вплел золотые ленты. Коса затем была пропущена через отверстия круглой золотой заколки, которую он закрепил на ее макушке. Коса проходила через заколку и спадала на спину. Шитый золотом кушак был умело завязан на талии. Он тоже был отделан бахромой, и к концу каждой нитки, составляющей бахрому, был прикреплен маленький кусочек гранатового стекла.

Когда Шакир начал украшать ее драгоценностями, Валентина запротестовала.

— Сегодня будут одни женщины, лизоблюд! Зачем надевать эти украшения?

— Ты сошла с ума, госпожа Накш? — сказал он, не обращая внимания на ее настроение. — Красивая одежда, множество украшений — это свидетельство любви визиря к тебе. Остальные тоже наденут украшения, но ни на одной из них, кроме самой Латифы Султан, не будет таких бриллиантов, как у тебя. Тебе все будут завидовать.

Валентина подчинилась. Однако она решительно воспротивилась, чтобы ее хихикающие служанки шли с ней, и, чтобы утешить их, подарила каждой по золотому динару.

Шакир неодобрительно крякнул.

— Они растратят их на глупости, — проворчал он. — Ни одна из них раньше не держала в руках такой монеты, — пожаловался он высоким голосом.

— Какое тебе дело, лизоблюд, как мои служанки потратят мои динары? — холодно сказала она. — Разве они не имеют права провести день в гареме вместе с торговками и подругами? Я буду веселиться вместе с Латифой Султан, а ты, подхалим, будешь сидеть в комнате Хаммида на шелковом диване главного евнуха и мечтать о том, что когда-нибудь займешь его место. — Ее слова попали точно в цель. Служанки Валентины хихикали, прикрываясь ладошками, а Шакир выглядел явно смущенным. — Я понимаю твое желание, гадина, — продолжила Валентина. — Мы все имеем право хоть немного помечтать.

Ее девушек отпустили. Валентина шла за Шакиром через прохладные, сумрачные коридоры гарема к величественным комнатам Латифы Султан. Он привел ее туда и ушел, потому что Хаммид оставил гарем визиря его заботам на время своего отсутствия, и Шакир в самом деле намеревался провести день в размышлениях о своем будущем триумфе.

Гостиная Латифы Султан была красивой комнатой с панелями из древесины фруктовых деревьев. Лепные украшения на стенах были щедро позолочены. В центре бил большой трехъярусный фонтан, выложенный голубой, как бирюза, и белой, как яичная скорлупа, плиткой. Слегка надушенная вода медленно стекала из верхней части фонтана в восьмиугольный бассейн, на широком бортике которого можно было седеть и созерцать желтоватые водяные лилии.

По комнате были расставлены желтые и белые фарфоровые жардиньерки, в которых росли розы «Золото офира»и кусты цветущего зимой белого жасмина. Два угловых камина с красивыми колпаками из чеканного золота помогали бороться с промозглостью в комнате. В каминах горели кипарисовые поленья, которые издавали приятный запах. На толстых, зеленых с золотом коврах растянулись несколько длинношерстых кошек с замечательными круглыми глазами, белой, черной и пестрой масти. Повсюду были расставлены клетки с яркими певчими птицами. Кошки были слишком жирными и довольными жизнью, чтобы обращать внимание на птиц.

Многочисленные скамейки были обтянуты блестящим шелком и узорчатой парчой. На диванах были навалены груды подушек из атласа и бархата. С золотых цепей свисали лампы рубинового стекла. По комнате были расставлены столы из ценных пород дерева, искусно инкрустированные перламутром и блестящими драгоценными камнями. В углу тихо играли на музыкальных инструментах несколько красивых женщин.

Увидев вошедшую Валентину, Латифа Султан окликнула ее:

— Входите, госпожа Накш, и присоединяйтесь к нам. Когда Валентина подошла к принцессе, та сказала:

— Вы еще не познакомились с другими любимицами моего мужа. — Она подтолкнула вперед женщину, одетую в розовое. — Это госпожа Хатидже.

Хатидже, у которой были надутые губы, бледная кожа цвета слоновой кости и иссиня-черные волосы, едва кивнула Валентине. Ее вид откровенно говорил, что она не считает Валентину заслуживающей ее внимания.

— А это госпожа Эсмахан, моя дорогая, — сказала Латифа Султан.

Хорошенькое создание с темно-русыми волосами и красивыми ярко-голубыми глазами дружелюбно улыбнулось Валентине.

— Возможно, вы будете здесь такой же счастливой, как и все мы, — сказала она певучим голосом.

— Вы, конечно, уже знаете Гюльфем, Сах и Хазаде, — продолжила принцесса. — Разве вы не привели с собой ваших служанок, Накш? Они тоже имеют право быть здесь.

— Эти глупые бабочки раздражают меня, — резко ответила Валентина. — Я дала каждой по динару и разрешила присоединиться к женщинам остальной части гарема.

— Вы очень щедро обращаетесь с деньгами — заметила Хатидже, которая славилась своей скупостью.

— Господин Чика был очень щедр ко мне, — зло усмехнулась Валентина. — Разве он никогда не был щедр к вам?

— Теперь я понимаю, слухи верны, — огрызнулась в ответ Хатидже. — У вас язык, как у змеи!

— Язык, который также хорошо знает, как доставить удовольствие хозяину, — насмешливо ответила Валентина женщине, которая, к ее удовольствию, сделалась пунцово-красной.

— Интересно, что принесут торговки сегодня днем, — быстро вмешалась Эсмахан. Она была миротворцем среди женщин.

Визирю она давно наскучила. Однако она была матерью двух его младших дочерей, и он терпел ее, потому, что Эсмахан была совершенно бесхитростной и добрейшей женщиной. Она никогда не бранила его и не повышала на него голос. Она сохраняла его благосклонность, ласково сияя своей медленно увядающей красотой.

— Что бы они ни принесли, сейчас мы узнаем об этом, — сказала принцесса, когда двойные двери распахнулись и появилась группа закутанных в черное женщин с яркими узлами в руках. Торговки опустили узлы на пол и развязали их, чтобы показать, что они будут продавать. Наложницы, забыв о правилах приличия, бросились вперед выбирать самое лучшее.

Латифа Султан положила руку на локоть Валентины, удерживая ее.

— Ждите, — тихо сказала она. Когда она убедилась, что остальные слишком заняты, чтобы обращать на них внимание, она сказала тихо и торопливо:

— Вы узнаете Сабру, жену Льва Кира?

Валентина пристально посмотрела на торговок, потом медленно кивнула.

— Я вижу ее. — Ее сердце подпрыгнуло от волнения.

— Вся эта торговля устроена, чтобы облегчить ваш побег, Накш. Вы должны делать точно то, что я вам говорю, не задавая вопросов. Вы поняли?

— Да, госпожа. — Прекрасное лицо Валентины порозовело от возбуждения.

— Вы немедленно уходите за ширму для умывальника в дальнем конце комнаты. Не привлекайте внимания. Сабра принесет вам яшмак и чадру. Наденьте их и подчиняйтесь ее указаниям, не задавая вопросов. Если Аллах воспротивится и вас поймают, я буду все отрицать. Именно я буду наказывать ваше беззащитное тело, потому что это входит в мои обязанности хозяйки гарема. Если вас поймают, другой возможности бежать не будет. Я не буду снова вам помогать. Сейчас я делаю это только для того, чтобы защитить своего мужа. Само ваше присутствие в его доме представляет опасность для всех нас.

— Опасность, которой я не способствовала, госпожа, — резко напомнила Валентина принцессе. — Я была бы дома в Англии и вышла бы замуж за своего нареченного, если бы не ваш муж.

Латифа Султан улыбнулась.

— Я не буду спорить с вами, моя дорогая. Как знают все мудрые женщины, мужчины — создания слабые. Они не могут отказать себе ни в чем, с ними иногда надо обращаться, как с непослушными мальчишками. Подобно мотылькам, мужчинам трудно устоять перед прекрасным пламенем. Наша обязанность состоит в том, чтобы они не очень сильно обожглись. Я желаю вам удачи, леди Бэрроуз. — Принцесса сказала последнее предложение по-английски, а потом с присущей ей грацией пересекла комнату и присоединилась к остальным.

Все женщины были заняты с торговками. Валентина осторожно огляделась по сторонам, ища взглядом постоянно присутствующих евнухов, но их не было. Наверняка об этом позаботилась Латифа Султан.

Валентина торопливо пересекла комнату и проскользнула за ширму. Ей показалось, что прошла вечность. Что будет, если кому-нибудь из женщин надо будет пройти за ширму? Что ей делать? Потом неожиданно через ширму перелетела черная накидка, и она услышала торопливый шепот Сабры:

— Поторопись, госпожа! Времени мало!

Валентина натянула грубый шерстяной яшмак и опустила капюшон. Он закрыл ее голову до бровей. Она закрыла лицо черной чадрой и быстро вышла из-за ширмы.

Сабра взяла ее за руку и быстро-быстро говорила, пока они шли через комнату к женщинам:

— Жена визиря и его любимые женщины уже купили то, что им хотелось, поэтому некоторые из нас пойдут в главную комнату гарема, где нас ждут другие торговки. Однако одна женщина из нашей группы раскроет еще один узел, который принесла с собой. В нем такие красивые украшения, что они не смогут устоять. Наш уход вряд ли будет замечен. — Сабра пошарила в халате и вытащила оранжевый шелковый платок, который отдала Валентине. — Вот! Это ваш пустой узел. Вы продали все свои товары. — Ее глаза озорно сверкнули.

Когда они дошли до толпившихся женщин, Сабра осторожно подергала за халаты трех своих спутниц. Те без слов собрали свои вещи и отошли от группы болтающих, торгующихся женщин.

— Госпожа принцесса, — тихо сказала Сабра, — позвольте нам пройти сейчас в главный гарем, чтобы предложить там свои товары? — Роба! Ты уже показала женщинам свои красивые товары?

Пухлая маленькая женщина с улыбающимся лицом развязала фиолетовый шелк и показала несколько очень красивых камней, каких Валентина никогда не видела. Они были так необычны, что она чуть ли не почувствовала искушение остаться! Наложницы визиря заахали.

Камни такого качества обычно предназначались только для женщин султана. Они жадно вертели в руках камни, Гюльфем и Хатидже немедленно начали ругаться из-за нескольких желтых бриллиантов.

— Я разрешаю, идите, — спокойно сказала Латифа Султан, даже не взглянув на нее.

Сабра закрыла лицо чадрой и, все еще держа Валентину за руку, вывела ее из комнаты. Три другие женщины молча повернулись и пошли по коридору в главную комнату гарема, а Сабра и Валентина, оставшись вдвоем, быстро пошли по извилистым коридорам.

— Мы должны остановиться у комнаты главного евнуха, чтобы оставить ему плату, прежде чем мы выйдем из дворца, — прошептала Сабра.

— Вместо Хаммида сегодня сидит мой евнух Шакир, — ахнула Валентина. — Он наверняка узнает меня!

— Это невозможно, госпожа. В наших накидках мы неразличимые, бесформенные существа. Но помните о том, что глаза надо держать опущенными. Ваши глаза едва ли можно забыть.

Сабра постучала в дверь комнаты главного евнуха, и женщины вошли.

Комната была тускло освещена, в ней сильно пахло мускусом и амброй. Благовония курились в серебряных напольных курильницах, расставленных по комнате. Шакир лениво развалился на диване Хаммида, куря кальян. Молодой мальчик-блондин, голый, если не считать золотой цепочки на поясе, свернулся рядом с ним на диване. Шакир помахал рукой, чтобы две женщины, плотно закутанные в накидки, подошли ближе. Мальчик смотрел на них большими, кроткими карими глазами.

— У вас есть деньги для главного евнуха? ; — спросил Шакир высоким, писклявым голосом.

— Да, господин, — задыхаясь выговорила Сабра. Она непонятным образом сгорбилась, а ее голос стал поразительно похож на старушечий. — И еще немного для вас, мой господин! Хе! Хе! Хе! — закряхтела она, и тут приступ кашля согнул ее пополам.

Шакир близоруко всматривался в них через облако голубого дыма, висевшего в комнате. Он видел двух старух-торговок, потому что Валентина, быстро последовав примеру Сабры, теперь сгорбилась и выглядела калекой. Сабра что-то сунула ей в руку, а когда мальчишка-блондин с кошачьей ловкостью соскочил с дивана и протянул руку, обе женщины шагнули вперед, подобострастно кланяясь, и вложили в нее маленькие кошельки с бакшишем. С поклонами они попятились к двери.

— Вы продали все ваши товары? — устало спросил Шакир, по-хозяйски шаря по телу мальчика, который вернулся на свое место.

— Да, господин евнух! Как женщины визиря любят красивые драгоценности! Роба и я быстро распродали их, — кряхтела Сабра. — Будьте благословенны, добрый господин! Пусть Яхве защитит вас!

— Пошевеливайтесь, старые ведьмы! — махнул рукой Шакир. — Мне не нужны ваши благословения. Я верный сын Аллаха!

Женщины вышли из комнаты главного евнуха, Сабра шла впереди, прошли через главную часть дворца и наконец вышли на частную дорогу визиря.

Сабра позволила себе негромко рассмеяться.

— Вы видели глаза мальчика? — Она хихикнула. — Они накрашены сильнее, чем у наложницы, и его губы тоже покрашены!

Валентина едва могла сдерживать свое возбуждение. Она свободна! Свободна! Ей хотелось кричать от радости. Она молча быстро шла за Саброй, удаляясь от дворца Чикала-заде-паши.

— Надеюсь, что вы не против прогулки пешком, — сказала Сабра, — так мы меньше бросаемся в глаза. Две безликие женщины, идущие по своим делам. Идти недалеко.

— Вы говорите, что дворец недалеко от дома Кира? Я не знала этого, — Голос Валентины дрожал от возбуждения и страха. Она вышла из дворца.

— Не так близко, — Сабра понимающе хмыкнула. — Дворец визиря стоит у моря. В конце этой частной коротенькой дороги лежат многолюдные городские улицы. Через несколько кварталов начнется улица, ведущая в Балату. Близко, но тем не менее далеко, моя госпожа.

— Я не буду чувствовать себя в безопасности, пока мы не доберемся до вашего дома, — страстно сказала Валентина. Она плотно сжала губы, потому что они проходили через главные ворота дворца визиря, мимо будки со стражниками, которая примыкала к входу. Через несколько минут они вышли на городскую улицу и затерялись в толпе.

— Я свободна! — восторженно прошептала Валентина.

— Вы не будете по-настоящему свободны, пока не покинете Стамбул, госпожа, — мудро заметила Сабра. — Визирь дерзкий человек.

— К моему отъезду все готово, Сабра? — спросила Валентина, задавая себе вопрос, ждет ли ее Патрик.

— Сегодня вечером, моя госпожа. Решили, что опасно отвозить вас на корабль днем. Две женщины, даже так безлико одетые, как мы, привлекут внимание, если будут подниматься по сходням иностранного корабля. Вас отвезут на корабль, когда станет темно. Ваши джентльмены сейчас там и с нетерпением ждут вашего прибытия. Старая Эстер посчитала, что даже ночью им не нужно появляться в доме или сопровождать паланкин до пристани.

— Меня, конечно, хватятся до наступления темноты, Сабра. Я не могу вернуться назад. Я не вернусь — страстно сказала Валентина с истерическими нотками в голосе.

— Солнце уже приближается к закату. Вспомните, сейчас середина осени. Ваш глупый Шакир слишком занят, чтобы мыслить ясно. Женщины в гареме не будут интересоваться вашим местонахождением. Они будут думать, что вы где-нибудь, где их нет. Главный евнух Хаммид после возбужденного сражения со своим добрым другом и соперником Али Зия из-за особенно красивых рабынь, которых сегодня продавал Кара Али, примет приглашение торговца рабами отужинать с ним. Как и визирь, который сейчас находится в Новом дворце, Хаммид не вернется во дворец визиря до поздней ночи. К этому времени уже давно будет темно, и вы будете в безопасности в море. Ваш корабль готов отплыть сразу же после вашего прибытия. Визирь не может публично объявить о вашей пропаже, так как он будет наказан, во-первых, за ваше похищение и за то, что солгал султану. Когда Чикала-заде-паша наконец узнает, что английские корабли ушли в море, он будет наверняка знать, что вас увезли, и будет вынужден смириться с этим.

— Меня тревожит, что я подвергаю опасности вашу семью, Сабра, — сочувственно сказала Валентина. — Визирь не дурак. Он поймет, что кто-то в Стамбуле помог мне. Подозрение падет на Кира, особенно из-за того, что торговки, приходившие в гарем, были еврейками.

— Визирь никому не осмелится пожаловаться, помня о своих преступлениях, — сказала Сабра. — Кроме того, Кира слишком долго пользовались благосклонностью оттоманских султанов, чтобы лишиться ее теперь, особенно из-за такого дела. В самом деле, ваше похищение могло бы вызвать трения между нашим правителем и вашей королевой.

Сабра, жена Льва Кира, говорила с уверенностью молодости. Жизнь не научила ее простой истине: что есть сегодня, не обязательно будет завтра.

В то время как Сабра говорила это, на совете султана принимались решения, которые должны будут навсегда изменить ее жизнь.

— Значит, решено, — сказал султан Мехмед своему совету. — Свалим все на евреев. Но поверят ли в это люди? Заставит ли это их прекратить бунт?

— Если позволите мне, мой господин султан. — Поднялся старый мулла, который бывал еще на советах отца теперешнего султана.

— Говори! — приказал султан.

— Люди поверят в то, что евреи виноваты в снижении стоимости монет, потому что именно такое можно ожидать от евреев. Они жадные, злобные и корыстолюбивые люди, как показывает история их народа. Даже на христианском Западе учение пророка Иисуса, который советует человеку подставить другую щеку и возлюбить ближнего своего, не заставило людей полюбить евреев больше, чем любят их здесь.

— Тем не менее, — быстро заговорил третий визирь, забыв попросить позволения, — евреи очень хорошие граждане. Они исправно платят налоги и вносят большой вклад в экономику империи. Если действие, которое вы замышляете, мои господин, распространится на другие города, нам будет причинено больше вреда, чем пользы.

— Нам надо найти кого-то, кого можно обвинить в уменьшении веса монет, — настаивал султан. — Говорят, что за это несут ответственность моя мать и я, а я не позволю. — Чтобы распространялись такие слухи!

— Обвините в этом преступлении только евреев Стамбула, мой господин, — предложил старый мулла.

— Евреев Стамбула, которых в их вероломстве возглавляют Кира! — возбужденно предложил второй визирь. — Кира, у кого такая впасть и такое богатство, которое вызывает зависть других евреев. Если мы объявим, что Кира виновны в снижении стоимости монет, люди будут требовать, чтобы они ответили за это. Они не будут винить всех евреев, а только семью Кира. Это отвлечет их мысли от собственных проблем, и они прекратят винить вас и вашу благословенную валиду в трудностях с деньгами.

Это также даст вам возможность конфисковать богатство Кира для себя, мой господин! А их богатство сказочно, как вы сами знаете.

Говоривший помнил об огромной сумме, которую он был должен Кира, но упоминать об этом вслух было нельзя. В последнее время они начали требовать уплаты долга, который оказался просроченным на два года. Если султан примет его предложение, ему никогда не придется выплачивать свои огромный долг! Султан, может быть, даже наградит его за совет, поэтому он выиграет вдвойне от своего предложения.

— Обвинить всех евреев, это одно, — сказал третий визирь, — но обвинить только семью Кира недостойно, мой господин. В течение почти столетия они верно и безоговорочно служили оттоманским султанам и были всегда самыми преданными подданными империи.

— Они служили моей семье, извлекая из этого выгоду, — раздраженно бросил Мехмед. Ему очень понравилось предложение второго визиря, особенно та его часть, которая касалась конфискации богатств Кира в пользу султана. — Они утверждают, что навсегда освобождены от уплаты налогов благодаря какой-то услуге, которую они оказали моей прапрабабке валиде Кира Хафиз, да будет благословенна ее память. Кто, однако, может подтвердить это? В течение многих лет они дурачили наших сборщиков налогов этой отговоркой.

— Их утверждение верно, мой господин, — заговорил великий визирь Чикала-заде-паша. — Великая валида Кира Хафиз проследила за тем, чтобы это было своевременно записано в бумагах. Я сам видел их.

— Может, и так, — сказал султан, — но я по-прежнему считаю, что семья Кира слишком во многом полагается на свои отношения с моей семьей. А нам нужно найти виноватого, чтобы успокоить народ.

Он повернулся ко второму визирю.

— Проследи, чтобы стали распространяться нужные слухи, Хассан-бей. Потом, когда начнутся волнения, что, вероятно, будет уже сегодня к вечеру, я пошлю тебя, Чика, с несколькими отрядами моих доблестных янычар остановить резню. Таким образом, выступления против евреев не выйдут за пределы Балаты, люди удовлетворят свою жажду крови, а богатство Кира станет моим, как наказание за их преступление. Это покажет народу, что я справедливый правитель, который наказывает даже тех, кто пользуется моей милостью. Монеты соберут и доведут до нормального веса… и если в оборот будет пущено другое количество монет, кто узнает об этом? Люди, поверив в то, что я прислушался к их жалобам, будут счастливы. Разве не так должен поступать хороший правитель? Заставить людей думать, что они счастливы. — Он со вкусом посмеялся, а потом сказал:

— А сейчас уходите все, кроме великого визиря Чикала-заде-паши.

Министры и советники султана медленно гуськом потянулись из комнаты, споря о достоинствах решения их повелителя. Третий визирь, чьи дни были явно сочтены, молчал.

Слуга торопливо наполнил кубки султана и Чикала-заде-паши и удалился.

Почти час султан обсуждал с Чикала-заде-пашой уничтожение еврейского квартала и участь семьи Кира. Султан дважды осушил кубок, который наполнял визирь. Он наполнил его и в третий раз.

Мехмед пил много, но визирь едва обмакнул губы в крепком вине. Со стуком поставив кубок на низкий столик, султан спросил:

— Ты уже взял ее?

— Несколько дней назад, когда понял, что ласковые уговоры не способ для получения удовольствия от красивого тела Накш, — ответил его друг.

— И она достойна твоих хлопот, Чика? — спросил султан. Визирь медленно улыбнулся.

— Она оказалась самой спелой и самой сладкой дыней, которую я медленно рассек своим копьем. Она истекала медом, господин. Ее крики были музыкой, а моя спина в шрамах от ее острых ногтей.

— О Аллах! Если бы она только не была моей сестрой! Я бы сам взял ее, Чика! Я завидую твоей восхитительной победе!

— Я еще не завоевал ее, мой господин, — сказал Чикала-заде-паша. — Мне все пришлось брать силой. В ней нет нежности, только пренебрежение. Мне кажется, что это возбуждает сильнее, чем все, с чем я когда-либо сталкивался. Однако есть одна вещь. Я хотел бы дать ей понять, что ее жизнь и смерть находятся в моих руках. Здесь, возможно, мой господин, я попрошу вашей помощи.

— Я помогу тебе во всем, что ты попросишь, Чика. Разве ты не мой лучший друг?

— Если вы помните, мой господин, в тот день, когда вы позволяли мне похитить Накш, я обещал вам, что вы сможете сами посмотреть, как я обучаю мою рабыню.

— Да, — тихо ответил султан, глаза его заблестели. — Помню.

— Вы не согласитесь воспользоваться радостями ее тела, потому что она ваша сестра и вы не хотите совершать кровосмешение, мой господин. Тем не менее есть способ получить удовольствие от нее, фактически не совершая кровосмешения. Разделив благосклонность Накш с вами, мой господин, я покажу ей, какую громадную и ужасную власть я имею над ней. Мою власть, не ее! Она умна и быстро поймет, что я могу сделать с ней все, что захочу, даже разделить ее с другим мужчиной.

Ее вторая девственность непорочна, мой господин. Хаммид вскоре начнет учить ее, как нужно удовлетворять мужчину таким образом. Разве вам не доставит удовольствия овладеть этой девственностью Накш, мой господин? Разве вам не понравится самому погрузиться в ее тайное отверстие, стать самым первым мужчиной, который сделает это? Разве вам не доставят удовольствие страдальческие крики, когда ее силой заставят отдать ее зад для грабежа, господин, а я буду наполнять ее своим горящим орудием? — Голос визиря был атласно мягок.

Султан закатил глаза, и визирь увидел, что ему трудно дышать. Однако спустя мгновение его черные глаза снова остановились на Чикала-заде-паше, и Мехмед сказал голосом, в котором сквозила надежда и недоверие:

— Ты подаришь мне вторую девственность своей любимой наложницы, Чика? Мы возьмем ее вместе?

— Если бы не вы, господин, я бы вовсе не получил ее, — последовал льстивый ответ.

— Должен ли я понять, что ночью мы разделим милости этой женщины?

— До той границы, которая не допустит кровосмешения, мой господин, — подобострастно ответил визирь. — Если вы не будете полностью удовлетворены, я отберу девственниц, чтобы вы смогли развлекаться этой ночью.

Радостная ухмылка расплылась на лице султана Мехмеда.

— Отлично! Отлично! — одобрил он. — Никогда у меня не было друга лучше, мой дорогой Чика! Я рад видеть, что ты обрел прежнюю силу. Это Накш сотворила такое с тобой. Я прослежу, чтобы ее хорошо наградили, но после того как отведаю ее милостей. Ты помнишь то время, когда мы состязались, кто больше испортит девственниц за один день?

Визирь кивнул.

— Я помню, что вы победили, мой господин, — сказал он, ухмыляясь.

Султан встал.

— Пойдем. Поужинай вместе со мной, и мы предадимся воспоминаниям. Расскажи мне еще о Накш. Груди у нее красивые, Чика?

— Они похожи на фрукты из мрамора, и слаще я ничего не пробовал, даже у своей обожаемой Инсили. Ее кожа такая нежная, что малейшее прикосновение оставляет на ней отметины.

У меня все дрожит, когда я вижу следы моих пальцев как свидетельство, что я хозяин ее тела.

— К концу этой ночи ты будешь страстно желать ее, но сначала ты должен выполнить свои обязанности, Чика, — сказал султан добродушно.

— Я всегда исполняю свои обязанности, мой господин, и когда я на вашей службе, и когда свободен, — последовала ответная колкость, и султан рассмеялся.

Они проходили через сад, из которого открывался вид на Город, и неожиданно султан показал рукой в сторону города.

— Посмотри-ка, Чика! Неужели в городе пожар?

Визирь всмотрелся в темноту и увидел красноватое свечение.

— Хассан-бей сделал свое дело быстро, — сказал он. — Это Горит в Балате. Наверное, я должен идти.

— Подожди, — сказал султан. — Я прикажу двум отрядам янычар быть готовыми отправляться в течение часа, но пожар в Балате маленький. Беспорядки только начались, мой друг. Пусть еврейский квартал разгорится как следует до твоего ухода. Сейчас время что-нибудь съесть, Чика.

Мехмед улыбнулся.

— К утру я стану гораздо богаче, а Кира обеднеют. Убей их всех, Чика! Я не хочу, чтобы они преследовали меня в моих снах, как мои братья преследуют меня все эти годы. Я все еще вижу их доверчивые личики, хотя самый старший из них, Мамуд, смотрел на меня понимающими глазами. Он знал! Я по-прежнему вижу эти глаза в моих снах! Убей их всех! Уничтожь их!

— Это конец, — сказала Эстер Кира. Даже в комнатах чувствовался сильный запах дыма. — Тем не менее мы должны каким-то образом доставить леди Бэрроуз на причал. Это дело чести.

— Бабушка! Мы не можем спасти леди Бэрроуз, — возбужденно сказал Илия Кира. — Она умрет здесь вместе с нами!

— Почему вы решили, что вы должны умереть? — спросила Валентина, приходя в ярость от такой обреченности. — Вы семья Кира, которая пользуется большой благосклонностью правящей семьи. Толпа не решится нападать на ваш дом!

Эстер Кира подняла руку, призывая к молчанию, и в комнате стало тихо.

— Послушайте меня, дитя мое, — терпеливо сказала старуха. — Месяцами султан и его мать держали взаперти в казначействе рабов, которые выкусывали кусочки металла от каждой выпускаемой в оборот монеты. Деньги обесценились до такой степени, что бедняк не мог больше позволить себе купить булку хлеба или чашку требухи для своей семьи.

Такое было неслыханно в Стамбуле. Но что еще хуже, никто не в состоянии остановить это. Сейчас люди взбунтовались, поэтому надо дать им жертвенного козла отпущения. Султан, очевидно, решил, что евреи подходят для этой роли.

— Но вы друзья султана, — возразила Валентина.

— Да, — сухо сказала Эстер Кира, — но мы также самые богатые евреи в Балате, доказательством чему служит наш большой дом, расположенный в самой верхней точке Балаты. Мы бы пережили этот погром так же, как мы переживали другое в нашей истории, будь мы более скромными. Все было бы ничего, если бы мой сын Соломон не построил дом на самой вершине холма. Наши соседи и друзья ниже припрячут свои богатства, а возможно, и сами спрячутся в погребах, чтобы пересидеть нашествие черни. Возможно, кто-то из них сумеет убежать, потому что всегда находятся такие люди. Подумать только, я спаслась из Адрианополя больше ста лет назад, чтобы кончить жизнь таким образом! — Она грустно покачала головой и через минуту продолжила:

— Чернь будет искать самую большую и самую легкую поживу, а мы торчим, как сверкающая корона на голове дурака! Они разберут по камушку этот дом в поисках нашего легендарного богатства. — Она едко рассмеялась. — Однако они найдут только то, что находится перед вашими глазами, потому что основное наше богатство разбросано по разным странам Запада, по многим нашим банкирским домам. Мы, евреи, никогда и нигде не чувствовали себя в безопасности и поняли, что нужно умно распоряжаться нашим богатством, распределяя его так, чтобы наши враги не могли никогда отобрать у нас все или полностью уничтожить нас.

Не успела она закончить, как в дверь громко постучали, и другие женщины в доме стали кричать.

— Молчать! — неожиданно сильным голосом крикнула Эстер Кира, перекрывая их пронзительные визги. — Откройте дверь, дураки! Чернь не умеет стучать вежливо.

Удивленно взглянув на свою прабабушку, Симон Кира поспешил отворить дверь, и в гостиную Эстер Кира вошел широкими шагами Патрик Бурк в сопровождении Мурроу О'Флахерти и графа Кемпа.

— Патрик! — Валентина пробежала через комнату и бросилась в его объятия, которые оказались очень крепкими. Их губы встретились в страстном поцелуе, потом они оторвались друг от друга, ясно осознав, что момент для страстного единения был неподходящим.

Лорд Бурк внимательно рассматривал Валентину. Она, казалось, была невредимой.

— Твой костюм. Вал, очень откровенный, — пробормотал он.

— В гареме Чикала-заде-паши, — ответила Валентина, сверкнув аметистовыми глазами, — мой костюм считался скромным, милорд.

— В каком мире мы оказались! — сказал Том Эшберн, глядя на нее восхищенными глазами. — Божественная, вы еще раз потрясли меня. Увы! Я убедил себя, что должен смириться с вашим решением.

— У нас нет времени для болтовни, — угрюмо сказал Мурроу О'Флахерти, поцеловав в знак приветствия Валентину. — Толпа преследует нас по пятам, и они настроены убивать. Почему вы не забаррикадировали двери и окна, Илия Кира? Вы хотите встретить страшную смерть? . — У нас нет выхода, капитан О'Флахерти, — тихо сказал Илия Кира. — Мы можем только ждать своей участи.

— Человек сам творит свою участь, Илия Кира, — последовал резкий ответ. — Если вы будете сидеть, просто дожидаясь смерти, тогда смерть, конечно, найдет вас. Но если вы будете драться, приятель, тогда есть возможность перехитрить смерть.

— Капитан О'Флахерти, вы не понимаете, — спокойно сказал Илия Кира. — Мы можем драться, но нас очень мало. Если одному или двум из нас удастся выжить, вы считаете, мы сможем жить с воспоминаниями об остальных, которых убили? Мои сыновья, их жены и дети — все в этом доме. Если их убьют, что останется? Нам лучше умереть всем вместе.

— Мы попались в ловушку в этом памятнике нашей гордыни, — сказала Эстер Кира грустно. — Мы можем спастись бегством, но существует только один выход — пройти через толпу.

— Разве вы не можете уйти через сад? — спросил ее Мурроу.

— Сад кончается крутым обрывом, — сказала Валентина своему кузену. — Эстер права. В доме только один выход.

— У вас и леди Бэрроуз есть возможность избежать нашей участи, — сказала Эстер Кира, — если бы только у нас были ее английские одежды. Если бы мы могли сдержать чернь до появления янычар, а они появятся, в этом я не сомневаюсь, тогда, возможно, мы сможем убедить их, что трое мужчин и леди Бэрроуз были в этом доме по делу и случайно оказались среди этого хаоса. Надо попытаться.

— Мы принесли с собой одежду Валентины. — сказал Мурроу. — Нельда собрала то, что, по ее мнению, могло понадобиться ее хозяйке.

— Черт побери, Мурроу! — Валентина выхватила сверток из рук кузена. — Давайте его скорей. Я не буду чувствовать себя нормально, пока снова не надену свое платье.

— Жаль, — заметил граф.

— Если вы будете хорошо вести себя, я надену этот наряд для вас, когда мы вернемся в Англию, Том, — пообещала Валентина.

— Ты сразу же сожжешь его, мадам! — мрачно приказал лорд Бурк.

— Спрячьте драгоценности на себе, дитя, — приказала Эстер Кира.

— Нет! Я не хочу ничего, что напоминало бы мне о визире, — ответила леди Бэрроуз.

— Ты заслужила свою награду, — мудро отозвалась Эстер Кира. — Не оставляй их толпе. Когда вернетесь в Англию, раздай драгоценности бедным, но сейчас возьми их с собой.

Валентина убежала переодеваться. Она сразу же почувствовала себя лучше, увидев себя в знакомом шелковом платье с кружевными манжетами и накрахмаленным жестким круглым воротником. Она распустила волосы, избавившись от экзотических украшений, разделила их посередине пробором и собрала в большой французский узел на затылке. В шелковых чулках ногам стало удобно, но элегантные туфли на высоких каблуках немного жали. Отмытое от краски на глазах и губной помады, ее лицо засветилось мягким цветом.

— Мне нужно что-то, где можно спрятать эти драгоценности, — сказала она Сабре, когда ее подруга подошла спросить, нужна ли ей помощь.

— Давайте мне драгоценности, — сказала Сабра. — Я найду для них кошелек. — Неожиданно она заплакала. — Я не хочу умирать, Валентина! — жалобно рыдала она. — Что будет с ребенком, которого я ношу? Он тоже погибнет! Это несправедливо! Это несправедливо!

Валентина могла только крепко обнять девушку. Она никогда не чувствовала себя более беспомощной. Очень вероятно, все они погибнут. Сабра по крайней мере узнала, что значит носить ребенка в своем чреве. Валентина не знала этого. Она поняла, что больше, чем когда бы то ни было, ей хочется иметь ребенка от Патрика.

Две молодые женщины вернулись в комнату Эстер Кира и обнаружили, что мужчины под жестким руководством Мурроу отправились строить баррикады в дверях и других входах в дом. Снаружи доносился глухой приближающийся рев толпы, прокладывающей себе путь к верхней точке Балаты и оставляющей после себя смерть и разрушения.

— Сад — ваше слабое место, — сказал лорд Бурк. — Вы должны поставить там мужчин-слуг, чтобы погромщики не могли перелезать через стены. Том, вы можете организовать это?

— Конечно! — с энтузиазмом откликнулся граф. Тому всегда была по душе хорошая драка.

— Господин граф!

Граф повернулся к Эстер Кира.

— Да, мадам?

— Мой слуга Якоб отведет вас в погреба. Там вы найдете несколько отличных ружей и порох для них. Если вы не знаете, как пользоваться ружьем, то мои слуги обучены этому.

— Я лучше буду стрелять из пистолета, мадам, — сказал Том, ухмыляясь. До чего предусмотрительная старуха!

— Там есть и пистолеты, милорд, — ответила она спокойно.

— Мадам… — граф поклонился Эстер Кира, — ., вы должны были стать королевой-воительницей.

— Я, кажется, стала ею в своем преклонном возрасте, господин, — ответила Эстер, грустно улыбаясь.

Огромные деревянные ворота во внутренний двор дома были уже забаррикадированы, тяжелая дубовая балка лежала поперек обычно открытых ворот. За ними были собраны все телеги и повозки, принадлежащие семье Кира. Толпе потребуется какое-то время, чтобы прорваться сквозь них. Когда они это сделают, то обнаружат, что окованные железом двойные двери в дом заперты на замок и на засов и почти неприступны.

По двум сторонам сада, где он был окружен высокой стеной, стояли слуги Кира с ружьями наготове. Так успешно подготовившись к обороне, семья начала верить, что они, может быть, доживут до появления янычар, которые спасут их. То, что султан защитит их, никто не сомневался.

Снаружи из-за стен до них доносилось тяжелое топанье ног и гул рассерженных голосов, сотен голосов, которые слились в зловещий, воющий звук, когда разгневанная толпа приблизилась к дому Кира. Когда погромщики начали ломиться в ворота, удары посыпались градом. Ворота держались. Из сада донеслись отдельные выстрелы, когда кто-то из глупцов, пытаясь перебраться через стены, находил за ними свою гибель.

— Отнесите меня к главному входу в дом, — неожиданно приказала Эстер Кира своей семье.

— Бабушка! — воскликнул испуганно Илия Кира. — Неужели страх повредил ваш разум?

— Разве у меня испуганный вид, Илия? — спросила она. Он со вздохом покачал головой.

— Послушай меня, мой вечно осмотрительный внук. Если толпа ворвется внутрь, я не хочу, чтобы меня нашли съежившейся в моих комнатах. Я хочу встретить смерть с поднятой головой, без страха. Теперь делай так, как я приказываю тебе. Отнеси меня к главному входу, где я могла бы встретить своих палачей с честью и достоинством.

Несмотря на протесты отца, Симон Кира поднял худенькую старуху, аккуратно завернул ее в тонкую шаль и вынес ее из комнаты к главному входу. Патрик, Валентина и двое слуг шли следом и несли диван и подушки.

Три старших правнука Эстер и их жены сгрудились, чтобы защитить старейшину.

Давид и Лев Кира держали под наблюдением сад вместе с Томом Эшберном. Жена Давида, Хагар, в это самое время начала рожать своего первого ребенка. Сабру послали смотреть за маленькими детьми в детской в надежде, что, успокаивая их, она сможет взять себя в руки, потому что внешне Сабра была напугана больше всех остальных.

— Вы понимаете, Эстер Кира, что если вы сядете здесь, — сказал ей Мурроу О'Флахерти, — то мы не сможем защитить ваш дом и семью, когда толпа ворвется через парадную дверь.

— Капитан, если толпа ворвется, до того как появятся люди султана, чтобы спасти нас, тогда мы обречены независимо оттого, где мы находимся, — ответила она. — Я не доставлю этим животным удовольствия рыскать по всему дому, чтобы убить нас. Если они намерены убить нас, пусть убьют здесь и немедленно. Возможно, когда их жажда крови будет частично удовлетворена, они пощадят детей. Это лучшее, на что я надеюсь. Но вы и ваши люди поступите умно, если останетесь в моей комнате. К тому времени, как толпа доберется до вас, их первая страсть к убийству будет утолена. Вы сможете объяснить, кто вы, и спасти себя.

— Мы не привыкли, Эстер Кира, ни спасаться бегством от опасности, ни бросать друзей в беде, — ответила Валентина, опередив кузена.

— Вы умрете при первом же нападении, — заволновалась старуха.

— Мы, англичане, не боимся смотреть смерти в глаза, Эстер Кира. Наша история полна примеров доблести. Мы никогда не спасались бегством от ангела смерти, — ответила Валентина. Она взяла старуху за руки, а Патрик ласково положил руку ей на плечо.

— У тебя, как и у твоей матери, есть чувство справедливости, дочь Марджаллы, — сказала старая женщина и пожала руку Валентины. — Пусть Яхве защитит нас всех и сжалится над нами в этот трудный час.

В комнату вошла плачущая служанка и, заламывая руки, опустилась на колени перед Эстер Кира.

— Простите меня, милостивая госпожа, за плохие вести, что я приношу вашей семье, — рыдала она.

— Ты прощена, — угрюмо сказала Эстер Кира.

— Хагар умерла в родах, а ее ребенок, мальчик, родился мертвым, пуповина обмоталась вокруг шеи.

Сараи, Руфь и Шоханна заплакали, прижавшись к своим мужьям. У всех них была такая чудесная жизнь. Казалось немыслимым, что одна из них умерла.

Вздохнув, Эстер Кира покачала головой.

— Это очень плохое предзнаменование. — тихо сказала она. — Яхве высказался очень ясно. Мы наверняка обречены.

Раздался громкий треск раскалывающегося дерева, и огромные ворота стали поддаваться перед яростью атакующих. А потом толпа ворвалась во двор, разбрасывая все на своем пути, перелезая через телеги и паланкины, нагроможденные, чтобы перегородить им путь, их голоса слились в единый убийственный вой, когда они начали колотить в толстые двойные двери главного входа. В саду снова и снова раздавались ружейные выстрелы.

Вбежал Том Эшберн, крича:

— Дело безнадежно! У нас почти кончился порох. Когда он кончится совсем, нам нечем будет сдерживать этих ублюдков, которые перелезают через стены.

— Они прорвались во внутренний двор, — угрюмо объявил Мурроу. — Где, черт возьми, люди султана, хотел бы я знать! Лорд Бурк обнял Валентину, которая держала тонкую руку Эстер. , — Что бы ни случилось, Вал, помни, что я люблю тебя, и я до своего смертного дня буду жалеть о том, что мне недостало мужества сказать это, когда я должен был это сделать.

— Этот день очень может стать нашим смертным днем, Патрик. — прошептала она с юмором висельника.

— Что ты за женщина. Вал, если можешь смеяться перед лицом смерти! — восхищенно сказал он.

— Мы не умрем, Патрик! — убежденно сказала Валентина. — Я не для того спасалась из гарема визиря, чтобы погибнуть от рук толпы! Мы переживем и это, как пережили многое другое. Но я хотела, чтобы ты знал то, что я тебе скажу, прежде чем здесь что-то произойдет. Раньше я хотела рассказать тебе это, когда мы будем в безопасности на борту «Архангела». Я сопротивлялась домогательствам Чикала-заде-паши почти все время своего плена, но под конец он силой овладел мной. Я ненавижу и презираю его. Я клянусь тебе, что, хотя он силой взял мое тело, больше он не получил от меня ничего. Ни мое сердце, которое я так давно отдала тебе, ни мою душу, которая принадлежит только мне. Я люблю тебя, Патрик, и я знаю, что всегда любила. Мне стоило сказать тебе об этом давно, а не выходить замуж за бедного Неда Бэрроуза. Наша жизнь тогда сложилась бы совсем по-другому.

— Но вполовину не так интересно, — улыбнулся он. — В тебе столько от О'Малли! Ты никогда не наскучишь мне, милая!

— Значит, ты все еще хочешь, чтобы я стала твоей женой, несмотря на все, что случилось? — откровенно спросила она. Лорд Бурк засмеялся.

— Как и моя мать, ты иногда бываешь очень глупой! Да, я хочу, чтобы ты стала моей женой! Это верно, что у тебя самые восхитительные и соблазнительные формы, которые мне очень нравятся, но твое сердце значит для меня еще больше. Мне не все равно, владел ли тобой Чикала-заде-паша. Не все равно. Я убил бы этого человека за боль, которую он причинил тебе, но это была не твоя вина, Вал, и я не виню тебя.

— Я так боюсь, что я зачала от него, Патрик, — прошептала она.

— Этого не может быть, дитя мое, — прозвучал пронзительный голос Эстер Кира. — Чикала-заде-паша не мог сделать ребенка ни одной женщине в течение десяти лет. Последние дети, которые родились от него, это дочка от Эсмахан и маленький сын от Хатидже. Именно рождение этого сына побудило Латифу Султан прибегнуть к старому средству, которым пользовалась великая валида Кира Хафиз и ее три сестры, чтобы у султана Селима больше не рождалось сыновей.

Хатидже попыталась использовать своего маленького сына, для того чтобы взять верх над Латифой Султан. Младенец, однако, был хилый и умер, не дожив до года. Тогда Латифа Султан решила, что такая угроза никогда не должна повториться, пока ее муж способен зачинать детей. В результате любая женщина, которая становится предметом страсти визиря, получает в еде или в питье зелье старой валиды. Никто из них не понес ребенка.

— Благодарим вас, Эстер Кира, — вырвалось одновременно у Патрика и Валентины.

Старуха посмотрела на Патрика и спокойно сказала:

— Хорошенько заботьтесь о ней, господин. Как и ее мать, она храбрая и любящая женщина. Вам очень повезло.

С громким треском петли парадной двери начали выходить из своих креплений. В комнате неожиданно наступила мертвая тишина. Патрик, Мурроу и Том окружили Валентину, держа свое оружие наготове.

Двойные двери слетели с петель, и толпа ворвалась внутрь со страшным ревом.

Подняв пистолет, Том тщательно прицелился и выстрелил в вожака банды. На лбу у мужчины расплылось алое пятно, и он упал замертво. Погромщики ошеломленно замерли.

— По какому праву вы осмелились ворваться в мой дом? — требовательно спросила Эстер Кира. — Вы напугали мою семью и слуг, а мои английские гости вернутся в Англию и расскажут о том, какой свирепый, варварский город Стамбул! — Голос ее сейчас был поразительно громким, он был слышен и погромщикам, которые разбрелись по внутреннему двору.

Они смотрели на нее, раскрыв рты. Это была Эстер Кира! Легендарная Эстер Кира! Та, которая родилась в эпоху правления сына завоевателя и прожила больше сотни лет. Эстер Кира!

Неожиданно какой-то мужчина закричал:

— Ты обокрала стольких людей, Эстер Кира! Вы, евреи, не довольствуетесь той свободой, которую дает вам империя! Вам, евреям, мало тех богатств, что вы накопили! Нет, вы, евреи, не можете спокойно жить, если не воруете у других людей! За это вы должны умереть!

— И что же мы украли у других людей? — потребовала старейшина. — Не пугайте меня своими разговорами о смерти, потому что я прожила так долго, что смерть является для меня просто еще одним приключением. Но, если вы хотите убить меня таким бесчестным образом, я хочу знать почему.

Толпа переминалась с ноги на ногу. Другие евреи этого квартала либо прятались, либо пытались убежать. Когда их ловили, они торговались за свои жизни, а когда погромщики силой вымогали у своих перепуганных, бормочущих жертв все богатства, какие могли получить, они безжалостно и бесшабашно убивали их и поджигали их дома. Кира же, однако, стояли лицом к лицу перед ними и требовали, чтобы им сказали, что им вменяется в вину.

— Твоя вина состоит в том, что деньги обесценились! — выкрикнули из толпы.

— Наша вина? — скептически прозвучал голос старой женщины. — Почему это наша вина? Всякий знает, что султан и его мать обрезали края монет в казначействе, перед тем как пустить их в оборот. То, что никто не осмеливался вслух сказать правду, нисколько не умаляет ее! Мы, купцы, тоже пострадали от этого. В самом деле, это наша вина! — Эстер Кира изобразила праведное негодование.

— Измена! Измена! — завопила толпа. — Старуха говорит изменнические речи!

— Я говорю правду! — страстно сказала Эстер Кира.

— Евреи не говорят правду! — раздался голос из толпы. — Всякий знает, что евреи обманщики и лгуны.

— Я говорю правду! — повторила Эстер Кира. — Доброе имя моей семьи создано на правде! Я не сомневаюсь, что некоторые из присутствующих здесь с выгодой делали свои дела с моей семьей. Были бы мы нечестными, никто из вас не получил бы выгоды, как не получили бы ее и мы.

Камни полетели неожиданно. Все они летели в Эстер Кира и все находили свою цель, один из них, большой, с острыми краями, попал прямо в лоб старой женщине. Она упала на спину с залитым кровью лицом. Валентина поймала ее, подхватив ее на руки, заслоняя и отчаянно пытаясь остановить кровь.

— Все кончено, — слабо прошептала Эстер Кира. — Яхве! — Жизнь начала гаснуть в ее живых черных глазах. Ее губы снова зашевелились. Валентина склонилась к ней и услышала тихие слова:

— Госпожа Кира! Я знала, что вы придете! — Потом ее голова откинулась набок, глаза остекленели и уже ничего не видели.

— Она мертва, — тихо сказала Валентина. Слезы текли по ее щекам. Она посмотрела на толпу. — Вы убили хорошую женщину, — сказала она громко, чтобы они все могли слышать, Кира тихо завыла.

— Мы убили вороватую еврейку, — крикнул кто-то, — и это только начало нашей мести! — Толпа начала угрожающе подаваться вперед.

Неожиданно с улицы донеслось ржание многочисленных лошадей, в толпе раздались крики, и она стала расступаться.

— Янычары! Янычары!

— Долго же они шли, — пробормотал Мурроу. — Если бы они появились несколькими секундами раньше, Эстер, возможно, и осталась жива.

Толпа внутри главного холла расступилась, чтобы дать дорогу людям султана.

Валентина ахнула, испуганно прижимаясь к Патрику.

— Вот тот человек в белом на коне! Тот, кто ведет их! Это Чикала-заде-паша! — отчаянно шептала Валентина, следя затем, как он слезает с лошади и широкими шагами идет в дом.

Визирь был слишком занят, чтобы заметить ее. Уставившись на Илия Кира, он объявил:

— Твоя семья обвиняется в организации заговора. Это измена. Наказание за это — смерть! — Он повернулся к командиру янычаров. — Исполняй приговор.

Янычары принудили Илию Кира и трех его сыновей стать на колени. Им силой наклонили головы, и, прежде чем кто-то мог сказать хоть слово, просвистели мечи. Их головы с удивленным выражением на лицах покатились по полу к ногам жен молодых Кира, которые смотрели на это, онемев от ужаса. Из безжизненных тел потоком хлынула кровь, алыми пятнами растекаясь по мраморному полу.

У Сараи, Руфи и Шоханны не осталось и секунды на то, чтобы оплакать мужей, потому что их тоже поставили на колени. Потрясенные, в почти бессознательном состоянии, они быстро разделили участь своих мужей.

Давид и Лев Кира, вернувшиеся из сада в дом, увидели, как головы членов их семьи поднимают и показывают толпе. Они бросились вперед размахивая саблями, и были тут же убиты янычарами. От их мертвых и окровавленных тел отрезали головы и показывали ликующей толпе.

Оттоманский султан совершил правосудие. За несколько минут почти все взрослые члены семьи Кира в Стамбуле были безжалостно убиты.

Визирь повернулся к четырем европейцам и спросил:

— Ваши имена и цель вашего присутствия здесь?

— Капитан «Архангела» Мурроу О'Флахерти из Лондона, — холодно ответил Мурроу. — Граф Кемп, мой младший брат, лорд Бурк, и его невеста, леди Бэрроуз. Надеюсь, вы знаете, валида уважает леди Бэрроуз, господин визирь. Мы были бы признательны, если бы вы дали нам сопровождение. Пора на корабль, — голос Мурроу ни разу не дрогнул. Он был совершенно тверд.

Но Чикала-заде-паша не обращал внимания на Мудроу, его горящие серо-голубые глаза остановились на Валентине:

— Накш!

Валентина молчала, но глаз не отвела. В своей собственной одежде, стоя рядом с Патриком, она чувствовала себя сильной.

— Как ты попала сюда? — захотел он знать. — Как?

— Это не важно, господин визирь, — спокойно сказала она. — Я здесь и покидаю Стамбул сегодня ночью.

— Что-нибудь случилось, господин? — спросил командир янычаров.

— Гусейн, я хочу… — начал визирь, но Валентина опередила его:

— Гусейн! Я английская дама, которую султан и его мать разыскивали в течение последних нескольких месяцев. Меня похитили. Сегодня я была спасена семьей Кира, благодаря их неизменной верности султану. Я приехала в Балату попрощаться с друзьями перед отплытием в Англию и попала в ловушку с моими людьми, когда на дом напала толпа.

Глаза Чикала-заде-паши яростно сверкнули, потому что ее быстрое вмешательство навсегда лишало его возможности снова завладеть ею. Она говорила достаточно громко, теперь половина людей в толпе знала, кто она.

— Наш господин, султан, будет рад узнать о том, что вы в безопасности, госпожа, — сказал предводитель янычар. — Жаль, что вам пришлось увидеть такое неприятное зрелище после перенесенных вами испытаний.

— Ты очень учтив, Гусейн, — ласково сказала Валентина. — Я вижу, на службе у султана тебя ожидает большое будущее.

— Дети! Мы нашли еврейских детей! — закричали женщины и вытолкнули вперед кучку детей и Сабру, которая держала на руках Рубена, сына Сараи.

— Избавьтесь от них! — приказал Чикала-заде-паша.

— Нет! — Звонкий голос Валентины был ясно слышен Даже во дворе. Он был таким властным, что минуту никто не пошевелился. Потом она заговорила тихо, чтобы ее мог слышать только визирь.

— Ваша жизнь, господин Чика, в моих руках. Вы мой должник за те оскорбления, которые нанесли мне. Неужели ваше тщеславие так велико, что вы вообразили, будто бы мне понравилось, как вы насиловали меня? Я презираю вас и все, что вы сделали со мной, но сейчас вы сделаете для меня кое-что, иначе я разоблачу вас перед султаном и его матерью.

— Султан мой лучший друг, — издевательски сказал визирь. — Он собирался делить со мной твои прелести, Накш. Он знал все это время, где ты находишься, хотя должен сказать, что валида не была посвящена в нашу тайну.

Валентина почувствовала себя больной после этого признания, но виду не подала.

— Я должна напомнить вам, господин визирь, что султан и его семья были друзьями Кира. Вы видите вокруг себя результаты этой дружбы. Захотите ли вы рисковать всем, что имеете, и поставите под угрозу свою жену и детей, чтобы просто продолжать владеть мной? Думаю, что нет, господин Чика.

— Что ты хочешь? — спросил он. Хотя он и проиграл, выражение его красивого лица не изменилось.

— Эту девушку, — сказала она, кивая головой в сторону Сабры, — и детей.

— Султан приказал, чтобы семья Кира была уничтожена полностью, — неумолимо сказал он.

— Я избавлю вас от них, господин, — ответила Валентина. — Сегодня вечером они поплывут в Англию со мной. В Англии есть Кира, которые дадут им убежище, и эти дети — невинные младенцы. Вы сам отец и дед, господин Чика. Разве в вашем сердце нет жалости?

— Значит, ты полагаешь, что у меня есть сердце, Накш? — бросил он.

— Прошу вас, господин, — сказала она. — Толпа становится беспокойной, пока мы теряем время.

— Я могу приказать убить твоих английских друзей на месте и забрать тебя назад во дворец, Накш, — тихо пригрозил он ей.

— Неприятности будут слишком большими даже для вас, господин визирь, и вам не выкарабкаться, — быстро ответила она. — Султан будет вынужден наказать вас. Он сделает это, отобрав все, что есть у вас, возможно, и саму жизнь. Султан жаден. Я не сомневаюсь, что ему сказали, что он может конфисковать богатство семьи Кира, но когда эта чернь кончит грабить дом, господин Чика, султану не достанется ничего. Видите ли, господин, семья Кира давно избавилась от своего богатства, распределив его среди разных ветвей своего семейства во многих странах Запада. Его нельзя конфисковать. Боюсь, султан очень огорчится и будет искать способа утешить свою печаль. Не ставьте себя в трудное положение. Если вы поторопитесь, то сможете найти другого козла отпущения, господин, на кого можно свалить вину за эту неудачу, — кончила Валентина.

В его глазах появилось искреннее восхищение. Он глубоко вздохнул.

— Ты вторая в моей жизни, Накш, которую мне жаль терять, но думаю, что поступлю мудро, если признаю свое поражение. Ты слишком умна, чтобы я мог совладать с тобой.

— Вы не можете потерять то, чем в действительности никогда не обладали, господин, — ответила она спокойно.

— Забирай девчонку, детей и уходи, — сказал он. — Уходи, пока я не позволю своему здравому смыслу, который все эти годы помогал мне остаться в живых и пользоваться благосклонностью султана, победить мое сердце, которого, как ты считаешь, у меня нет.

Он повернулся к Гусейну.

— Ты со своим отрядом проводишь детей и англичан до гавани. Проследи за тем, чтобы они благополучно сели на корабль. После этого возвращайся ко мне. Султан захочет обсудить результаты сегодняшнего вечера со вторым визирем, Хассан-беем, и мы будем должны доставить его к нему.

Гусейн почтительно поклонился визирю. Собрав две дюжины своих людей, он начал прокладывать дорогу сквозь глухо ропщущую толпу для детей Кира и их ангелов-хранителей.

— Прощай, господин Чика, — сказала Валентина и ушла.

— Прощай, Накш, — крикнул он.

Ее не тронули его слова. Она никогда не принимала это имя, и сейчас, когда она снова стала самой собой, оно тем более не волновало ее. Она была Валентиной Сен-Мишель, ее матерью была Эйден Сен-Мишель, а ее настоящим и единственным отцом был Конн О'Малли!

Валентина успокаивающим жестом обняла перепуганную Сабру.

— Не бойся, Сабра, — утешила она девушку. — Мы едем домой. Мы едем домой, в Англию!

Часть 5. НАЧАЛО — КОНЕЦ. Зима 1603 года

Глава 15

Итак, они вернулись в Англию. «Архангел», «Королева Бесс»и «Возвращающийся» шли вверх по Темзе к Лондону в слепящей снежной буре в день Рождества 1602 года.

Путешествие проходило относительно спокойно, до тех пор пока в Бискайском заливе не начался сильный ветер, который не прекращался до конца путешествия.

В другом отношении путешествие было трудным. На борту «Архангела» нужно было разместить беременную женщину и десять маленьких детей, потому что людей, переживших такой ужас, разлучать было нельзя.

В каюте лорда Бурка поселили пятерых старших уцелевших мальчиков Кира. Только Дов восьми с половиной лет, старший сын Симона и Сараи, и его семилетний двоюродный брат Якоб, старший сын Эшера и Руфи, отчетливо понимали, что, кроме Сабры и остальных детей, их семья уничтожена и дома у них нет. Пятилетний брат Дова, Аарон, и двухлетние близнецы Каина и Шоханны — Зейдок и Зуриель не понимали ничего. Они требовали, чтобы пришли их матери, тем самым заставляя очень страдать Сабру, которая старалась стать матерью всем своим племянницам и племянникам, помогать им справиться с их страшной потерей.

Нельда с поразительно сильным для бездетной девушки материнским инстинктом взяла грудного Рубена, сына Симона и Сараи, под свое попечительство. Служанка обожала младенца.

Когда они в суматохе уходили из дома Кира, Валентина успела выпросить две козы, чтобы у детей было молоко. Коз привезли на корабль. Нельда заняла каюту графа вместе с тремя маленькими девочками Руфи — пятилетней Метти, трехлетней Ханной и Тимой, которой было всего полтора года, а также с трехлетней Тамарой, дочкой Сараи и Симона, и грудным Рубеном. Лорд Бурк и граф втиснулись в капитанскую каюту вместе с Мурроу. Валентина спала с Саброй в одной кровати.

…Сабру мучили угрызения совести, что она, так боявшаяся смерти, спаслась, тогда как остальные члены семьи погибли. Перед ее глазами стояли обезглавленные тела членов ее семьи, валяющиеся в нелепых смертных позах на мраморном полу холла. Янычары заставили ее смотреть на еще теплые головы людей, которых она любила. На их лицах, казалось, было удивление от внезапной смерти — у всех, за исключением ее мужа. Льва, на лице которого осталось выражение гнева и ярости. Вид его невидящих, застывших глаз, которые всегда смотрели на нее только с любовью, испугал Сабру, ей казалось, что его внушающий ужас обвиняющий взгляд направлен на нее. Она упала в обморок и пришла в себя, только когда они добрались до пристани.

Валентина решила, что так было лучше, потому что Сабра не видела, как они пробирались сквозь ревущую толпу людей, которые считали, что их обманывают, давая уйти одному из Кира. Лучше, потому что Сабра не почувствовала запаха пылающих домов и горелого мяса…

Оказавшись в безопасности на борту «Архангела», Сабра заплакала. Она проплакала три дня, оплакивая всех: Льва, который никогда не увидит их будущего ребенка, Эстер, съежившуюся и распростертую на полу посреди цветастых подушек с камнем, торчащим из ее головы. Сабра оплакивала себя и своего ребенка, оставшегося без отца. Однако именно ребенок спас ее рассудок.

— Это несправедливо, что я выжила, когда другие умерли такой ужасной смертью! — жаловалась она Валентине, жалея саму себя. — Почему Бог так наказал меня, разлучив меня с теми, кого я люблю?

— Симон, Эшер и Каин живут в своих детях, Сабра, — спокойно говорила Валентина. — Грустно, что линия Давида Кира оборвалась со смертью твоей сестры Хагар и ее ребенка. Но осталась ты, Сабра! В тебе живет плод Льва Кира! Роди ребенка, и Лев Кира не умрет! Ни один из вас не будет ни в чем нуждаться, потому что это ты помогла мне сбежать из дворца Чикала-заде-паши!

Сабра недоуменно покачала головой.

— Вы хотите заботиться обо мне и моем ребенке, Валентина? Мы, Кира, должны вам гораздо больше, потому что ваша храбрость спасла наших детей и сохранила род Эстер Кира.

На людях Сабра Кира старалась не показывать своего горя, Заставив себя сосредоточиться на будущем. Если она и плакала в одиночку, никто об этом не знал. Измученная страшным испытанием, она оставалась в кровати, но в каюте Валентины целый день были дети, которые составляли ей компанию. Валентина начала учить детей английскому. Сабра почувствовала облегчение, увидев, что способна учиться, а дети учились так быстро, что взрослые только поражались.

Еда была поначалу проблемой, потому что нельзя было нарушать строгие законы принятия пищи, которых придерживались евреи. Об этом Сабра сказала Мурроу. Будущая мать очень серьезно отнеслась к своим обязанностям по отношению к семье. Корабельному коку объяснили о необходимых ограничениях, и, будучи семейным и добрым человеком, он делал все, о чем его просили.

Каждую пятницу вечером Сабра собирала детей Кира вокруг себя в каюте, которую она делила с Валентиной, и зажигала свечи для мрачного субботнего обряда. Их семья была жестоко вырезана. Их увозили от дома и от родины, но Сабра Кира не позволит выжившим Кира из Стамбула забыть, что они евреи и что у их народа есть старые традиции и великая история. Когда ребенок в ее чреве начал шевелиться, Сабра поняла, что слова Валентины были правильными. Лев продолжал жить в своем ребенке, а жизнь братьев Льва и Эстер Кира продолжалась в других детях.

Вдень Рождества 1602 года, когда «Архангел» бросил якорь в лондонском Пуле, Сабра выглянула из заднего иллюминатора каюты и спросила Валентину: . — В Англии всегда так сыро?

Валентина засмеялась:

— Думаю, что после Стамбула она действительно кажется сырой, Сабра. Идет снег. У вас в Стамбуле тоже бывает снег?

— Не такой. — Сабра покачала головой. — Я должна поверить вам на слово, Валентина, что мы бросили якорь на реке, около которой стоит большой город, потому что я не вижу ничего, кроме серо-белой пелены.

— Мурроу говорит, что снегопад прекратится к вечеру. Тогда ты увидишь Лондон, — ответила Валентина. — Мурроу вскоре сойдет на берег, чтобы встретиться с лондонскими Кира, и расскажет им о случившемся.

— Согласятся ли они принять нас? — беспокоилась Сабра. — Английские Кира приехали в Англию более ста лет назад, и они были связаны со стамбульской ветвью Кира только через наши банковские дела.

— Разве они не посылали своих сыновей в Стамбул? Ведь Симон и его братья побывали в Лондоне, Париже и в других городах.

— Иногда кузен Кира заезжал ненадолго, но для стамбульских Кира было более важно знать о делах в других городах, чем для других знать о Стамбуле. — Она вздохнула. — Кто же сейчас будет главой семьи Кира? Дов — старший из уцелевших мужчин стамбульской семьи, но он слишком мал.

Мурроу вернулся часом позже, приведя с собой Даниеля Кира, патриарха английских Кира, и его жену, Терзу, маленькую пухлую женщину, одетую в нарядное шелковое платье с красивым накрахмаленным плоеным воротником, с пухлыми пальцами, унизанными кольцами.

Мурроу и английские Кира вошли в каюту, где ждали Сабра и дети. Маленькие девочки Кира в своих потрепанных, сильно поношенных платьицах застенчиво смотрели на гостей. Большеглазые братья-близнецы играли на полу с маленькими Якобом и Аароном. Юный Дов, такой серьезный, подавленный мыслью о том, что он самый старший из мужчин семьи, вежливо встал, чтобы поздороваться с ними. Глаза Терзы Кира наполнились слезами.

— Это Даниель и Терза Кира, госпожа Сабра, — коротко представил их Мурроу.

Даниель Кира вежливо поклонился, не вполне зная, что делать. Рассказ Мурроу о стамбульской резне не укладывался у него в мозгу, и он возблагодарил Яхве, что живет в цивилизованной стране, такой, как Англия.

Однако Терза Кира знала, что делать. Она следовала зову сердца. Отодвинув мужа в сторону, она обняла Сабру. Глядя в ее материнское лицо, Сабра расплакалась и упала в ее объятия.

— Ну, ну, дитя мое, — успокаивала ее Терза, которая сама имела четверых дочерей и чувствовала себя в своей стихии. — Ты сейчас в безопасности и малыши тоже. Ты жена Льва?

— Да, мадам, — сквозь слезы ответила Сабра.

— Мадам? — В голосе Терзы прозвучала обида. — Я твоя тетя Терза, дитя мое, и ты должна называть меня тетей. Теперь скажи мне, кто эти маленькие, потом поедем домой! Тебе нужно вымыться и надеть приличное платье. Я вижу, что ты беременна. Когда должен родиться сын Льва Кира?

— В конце следующего месяца, возможно, через месяц с небольшим, т…тетя, — ответила Сабра.

— Моя дочь, Анна, ожидает третьего ребенка! — весело воскликнула Терза Кира. — Мы поможем тебе, дорогая девочка! Тебе не надо ничего бояться! У тебя здесь, в Англии, есть семья, и, хотя сейчас рано говорить об этом, в нашей общине есть много красивых неженатых мужчин, которые будут рады такой хорошенькой жене.

— Я — Кира, — гордо сказала Сабра, — и по браку, и по матери. Я и подумать не могу о том, чтобы выйти замуж за кого-нибудь, кроме Кира.

— Разве я предлагаю тебе такое? — спросила пожилая женщина. У них с Даниелем был неженатый сын восемнадцати лет, который в самый раз подошел бы красивой вдове.

Что касается десяти малышей, то старший женатый сын Терзы возьмет детей Симона Кира, ее второй женатый сын возьмет сына Эшера Кира и трех дочерей, а ее старшая дочь, бывшая замужем за кузеном Кира, вырастит этих очаровательных близнецов.

Слава Богу, что уцелело несколько Кира из Стамбула, думала Терза Кира. Слава Богу, что их в целости привезли в Англию. Вскоре будут разосланы сообщения другим ветвям семьи, чтобы все узнали о том, что семья Кира не обезглавлена. Сейчас главной станет английская ветвь семьи Кира.

— Посмотри, Сабра, — сказала Валентина, входя в каюту. До этого она была на палубе с Патриком. — Снег прекратился;

Сабра посмотрела в большое заднее окно каюты.

— Там же город! — сказала она.

— Прекрасный город! — с энтузиазмом отозвалась Терза Кира. — Замечательный город в замечательной стране, которой правит старая королева! Ты не будешь здесь несчастна, дорогое дитя.

— Значит, королева еще жива, госпожа Кира? — спросила Валентина.

— Каким-то образом. Но каким, знает один только Бог, — последовал сдержанный ответ.

Кира привезли теплые плащи для Сабры и детей. Они отбыли в большой суматохе, их бережно спустили в дожидавшиеся их внизу лодки. Нельда неохотно рассталась с маленьким Рубеном, пролив из своих добрых карих глаз несколько слезинок.

— Он любит спать с этой игрушкой, мадам, — сказала она Терзе Кира, вручая ей маленькую мягкую куколку, сшитую из ее чулка.

Госпожа Кира взяла игрушку и внимательно посмотрела на усталую, но бодрую девушку.

— У него не отберут ее, дитя, — сказала она, ласково коснувшись розовой щеки Нельды. Спрятав куклу под плащ, она , засунула руки под капюшон, повозилась там секунду и потом вытянула нитку жемчуга, которую надела на шею девушки.

— Небольшой пустячок, дитя, за ласковую заботу об этом малыше. — Потом она перебралась через борт корабля, и ее спустили вниз в веревочной люльке в ожидающую лодку.

Нельда ахнула, робко ощупывая жемчужины.

— Теперь ты состоятельная женщина. Нельда, — сказала с улыбкой Валентина.

— У меня никогда раньше не было ничего подобного, миледи. Моя мама станет так завидовать! — сказала Нельда.

— Она не будет завидовать, — сказал лорд Бурк, — пока ты не попадешь домой. Нельда. А мы не попадем домой, пока не сделаем первый шаг в его сторону, а это значит, что нам надо расстаться с кораблем.

— Мы же, конечно, не поедем домой прямо сейчас? — спросила Валентина.

— Мы едем в Гринвуд, Вал. Вы тоже приглашены, Том, — сказал лорд Бурк. — Завтра Мурроу уезжает в Девон к своей Джоан, а мы направимся в Ворчестершир и домой! Наша барка уже ждет нас, мадам, и время дорого, потому что кончится прилив, и грести станет трудно.

Валентина запахнула на себе плащ.

— Тогда поехали, милорд! — сказала она. — Как бы я ни была благодарна «Архангелу» за то, что он благополучно доставил нас домой, я все же хочу скорей снова оказаться на твердой земле! Думаю, что больше я никогда не отправлюсь в плавание.

— По крайней мере ты не страдаешь морской болезнью, как мой дядя, — смеясь, сказал Патрик.

— Мой отец урожденный О'Малли, — гордо сказала Валентина, — а О'Малли — мореходы!

— Но не дядя Конн. — Лорд Бурк хмыкнул, усаживая свою невесту в люльку и опуская ее вдоль борта. Из всех О'Малли из Иннисфаны бедный Конн единственный, кто, к отвращению своих братьев, страдал от mal de mer[44]. Несчастье бедняги лорда Блисса стало семейной шуткой.

Получив за несколько часов извещение об их прибытии, прислуга в Гринвуде успела снять чехлы с мебели, застелить кровати свежими простынями и украсить холл к Рождеству. Гринвуд принадлежал Скай, леди де Мариско, хотя когда-нибудь он должен будет отойти к ее младшей дочери. Он использовался в качестве семейной резиденции в Лондоне. Большая часть прислуги, работавшая там с незапамятных времен, была отпущена по старости. Дворецкий, экономка, повар и главный конюший были единственными постоянными слугами, потому что горничных и младших грумов с легкостью набирали в близлежащей деревушке.

Немногочисленные слуги привыкли к неожиданным уведомлениям, поэтому в доме было тепло и уютно, в каждом камине горели большие поленья, с кухни доносились соблазнительные запахи. В первую очередь им всем хотелось одного — принять горячую ванну, и молодые слуги-мужчины два часа сновали, таская горячую воду в спальни. Было почти семь вечера, когда леди Бэрроуз, лорд Бурк, Эшберн и капитан Мурроу О'Флахерти встретились в маленькой семейной столовой за рождественским обедом. Мурроу как старший сидел во главе стола, напротив своей красавицы кузины, которая сидела на другом конце. Валентина надела праздничное платье из синего, как сапфир, бархата. Граф и лорд Бурк сидели друг против друга по бокам длинного, замечательно отполированного стола.

Кухарка, потная от кухонного жара и победно сияющая оттого, что сумела приготовить праздничный обед за короткое время, возглавила шествие слуг с кухни в столовую, сама неся большое серебряное блюдо, на котором покоился огромный кусок мяса. Следом слуги несли деревянные тарелки, блюда и чаши, наполненные превосходными кушаньями. Были поданы жареные каплуны и утки с вишневым соусом, пироги с голубятиной и крольчатиной и тонкие ломтики лосося, сваренные в вине, небольшой окорок и блюдо с бараньими отбивными. В чашах были сваренные вкрутую яйца, зеленые бобы, морковь и тушеный салат-латук. Хлеб, недавно вынутый из печи, сладкое масло, цветочный мед, сыры были самим совершенством.

— Если бы меня уведомили немного пораньше, миледи, — извинялась кухарка, — блюда были бы более разнообразными, но сегодня Рождество, и рынки закрыты. — Она поклонилась.

— Все выглядит восхитительно вкусно, миссис Эванс, — сказала ей Валентина, видя, что мужчины уже наполняют свои тарелки кушаньями, которых не пробовали месяцами. — Благодарю вас.

Они ели до тех пор, пока им не показалось, что больше они не смогут съесть ни кусочка, насытившись мясом, хлебом и сыром.

Потом миссис Эванс принесла рождественский пудинг, и они нашли все-таки место для этого традиционного сладкого блюда. Они не пили вина, отдавая предпочтение коричневому октябрьскому элю, которого всем им так не хватало. Покончив с едой, они откинулись на спинки стульев сытые и счастливые, оттого что находятся дома.

Детей, с песнями славящих Христа, которые подошли к дверям Гринвуда, пригласили войти и дали им пирожных, зля и каждому — серебряный пенни. Дети пели рождественские песни и ушли домой счастливые, прославляя щедрость обитателей Гринвуда.

— Ну, я ложусь спать, — сказал Мурроу. — Завтра Джеф и я отправляемся домой. Я соскучился по Джоан, и будет здорово снова увидеться с детьми.

— И с вашим новым внуком, — сказал лорд Бурк.

— Да, — сказал Мурроу с явным удовольствием. Он отодвинул свой стул от стола, встал, потом поцеловал Валентину в щеку.

— Ну, кузина, путешествие наше было удачным, и к тому же выгодным. Я думаю, когда прибыли будут подсчитаны и поделены, ты узнаешь, что оно ничего не стоило тебе. Капитан «Возвращающегося» сказал мне, что твои лошади хорошо перенесли путешествие.

— Все, Мурроу, имеет свою цену, — сказала спокойно Валентина, — хотя я рада за лошадей.

— Всему есть цена, — согласился Мурроу, — но сейчас все позади. Мы целы и мы дома. Вал! — С этим он ушел.

Слова Мурроу звучали у нее в голове, когда на следующий день они выехали в Перрок-Ройял. Они были целы, и они были дома, и за это она всегда будет благодарна, но воспоминания тоже сохранятся навсегда.

Им понадобилось несколько дней, чтобы добраться до Оксфорда, потому что, хотя первый день их поездки был ясным и они проехали большое расстояние, на второй день их разбудил холодный, проливной дождь, который продолжался с перерывами в течение трех дней, пока они добирались до дому.

Валентина гадала, ехали ли Мурроу и его сын Джеф под таким же проливным дождем, как и они. В Оксфорде они остановились в «Славной Елизавете»и последний раз поужинали с графом, который должен был покинуть их утром и ехать на север в Свэн-Корт в Варвикшире.

Название гостиницы вызывало у каждого мысли о королеве. После обеда в Гринвуде в рождественскую ночь Том и Патрик вместе поехали в Уайтхолл, где королева отмечала Рождество. Оба они вернулись в совершенном унынии от увиденного там. Они видели королеву, по не известили ее о своем присутствии, боясь, что им прикажут присоединиться ко двору.

— Она совсем плоха, — грустно сказал граф Валентине. — Я никогда не видел ее такой изможденной. Что еще хуже, приятель сказал мне, что она начинает забывать, но кто осмелится сказать: «Разве вы забыли, ваше величество?» Таких храбрецов нет, и я тоже не принадлежу к их числу.

— Ее суставы опухли, — вставил лорд Бурк, — и потребовалось распилить коронационное кольцо на ее пальце, потому что палец врос в него. Сорок четыре года она не снимала кольцо с пальца! Мне это кажется дурным предзнаменованием.

— Вам надо было позволить мне встретиться с ней. — Валентина была очень расстроена. — Если она больна, ей надо видеть вокруг себя людей, которые любят ее, а не тех проклятых стервятников, которые живут за счет королевской щедрости и ждут, пока бедная женщина умрет!

— Мы оставались при дворе ровно столько, сколько потребовалось узнать о здоровье ее величества, — ответил ей Патрик.

— И осушить несколько кружек пива с друзьями, — усмехнулась Валентина. — Я слышала, как вы оба с шумом ввалились после двух часов ночи. — Она снова стала серьезной. — После того как я увижусь со своими и буду уверена, что с ними все в порядке, я вернусь ко двору.

— А когда будет ваша свадьба? — спросил граф.

— Весной, — сказала она.

— До Крещения! — твердо сказал лорд Бурк — Если ты думаешь. Вал, что я позволю тебе уехать ко двору до того, как мы поженимся, даже несмотря на плохое здоровье королевы, то ты глубоко ошибаешься.

— Весна такое прелестное время для свадьбы, — озорно сказал граф.

— Любое время хорошо для свадьбы, если ты женишься на любимой женщине, — прорычал лорд Бурк. — Я предупреждаю тебя. Том, ты ходишь по тонкому льду!, — Смотри-ка, ему не терпится? — Граф ухмыльнулся. — Но, божественная, я тоже бы торопился, если бы вы согласились выйти замуж за меня. Вы ведь уверены в своем решении? — Он склонил голову набок и улыбнулся очаровательной улыбкой.

— Том! — предупредил лорд Бурк.

— Совершенно уверена, — мягко сказала Валентина, глядя на Патрика.

— И я приглашен на свадьбу, божественная?

— Нет! — крикнул Патрик.

— Да, — сказала Валентина, — если вы действительно хотите приехать. Том.

— Я должен собственными глазами увидеть, как вы сотворите эту невероятную глупость, чтобы поверить в нее, божественная, — ответил он. — Пошлите гонца в Свэн-Корт, когда будет назначен день, и я приеду.

— Я не понимаю, почему ты хочешь, чтобы он был на нашей свадьбе, — бурчал Патрик на следующее утро, когда они помахали на прощание графу.

— Потому что он хороший и преданный друг. Потому что он разделил с нами наши приключения. И потому что его жизнь будет переплетена с нашей, — сказала ему Валентина, когда они вместе с Нельдой садились в карету. — Хочешь сесть со мной или предпочитаешь ехать верхом?

— Я поеду верхом, — сказал сварливо лорд Бурк, захлопывая дверцу кареты.

— Как хочешь, — сказала она ему через опущенное окно, потом спокойно закрыла его.

Патрик ухмыльнулся про себя. Характер у нее был ирландский, несмотря на англичанку-мать и английское воспитание. У нее были нрав, энергия и решимость О'Малли. Он начал понимать, что ценили в его матери все ее мужья, включая и его отца. Валентина была поразительно похожа на тетю Скай.

Солнце решило показаться в то самое время, когда они, наконец, подъехали к Перрок-Ройялу. Лошади, почувствовав, что приближаются к дому, к теплым сухим конюшням и дополнительным мерам овса, бежали по дороге, освещенной поздним солнцем.

Дверь в большой дом распахнулась, когда карета остановилась, и Валентина выскочила прямо в распахнутые руки лорда Блисса.

— Ах, папа! Папа! Как хорошо быть дома!

Конн крепко прижал к себе старшую дочь и тихо спросил:

— Ты нашла ответ на свой вопрос, Валентина?

Она заглянула ему в лицо, сияя аметистовыми глазами.

— Нет никаких сомнений, что ты мой отец. Я расскажу тебе о всех наших приключениях, если ты впустишь меня в дом!

Здесь холодно!

Обняв дочь, лорд Блисс прошел с ней в дом, где мать, братья и сестры Валентины нетерпеливо ждали ее. Колин, Пейтон и Джемми одновременно повисли на ней, целуя ее и радостно смеясь. Эйден бросилась обнимать дочь с мокрыми от слез глазами.

— Ты жива и здорова! — сказала она. — Слава Богу! Ты не представляешь себе, как я волновалась, Валентина.

— Ах, мама, я знала, что ты беспокоишься, но сейчас я снова дома, совершенно здорова… и собираюсь выйти замуж за моего кузена Патрика.

— Замуж за Патрика? — Эйден переводила взгляд с племянника на дочь. — Господи! — ахала она. — Господи!

— Ну, мама, — мягко поддразнила ее Валентина, — разве ты не хотела, чтобы я снова вышла замуж? А кто лучше Патрика, который, оказывается, любил меня с тех пор, когда я была еще ребенком, но чувствовал, что я должна выйти за более знатного человека, чем он сам. Ты слышала когда-нибудь что-нибудь более нелепое?

— Черт возьми! — выругался Конн Сен-Мишель. — У Неда Бэрроуза не было ни громкого имени, ни состояния.

— Именно так! — согласилась Валентина. — Этот человек, который говорит, что любил меня, позволил мне уйти к другому. Если бы не Божья милость, мы бы прожили до конца дней во лжи! Сейчас, однако, — добавила она с плутовской ухмылкой, — я собираюсь провести остаток своих дней, заставляя его платить за свою глупость!

— Сказано, как подобает О'Малли, — засмеялся Конн, подмигнув племяннику. — Я надеюсь, что у тебя есть другие таланты и прелести, свойственные женщинам О'Малли. — Видя, как Патрик краснеет, Конн разразился хохотом. — Значит, они у нее есть, а, милорд!

— Мы не О'Малли, — сказал красивый тихий голос. — Мы — Сен-Мишель.

Все глаза повернулись к тоненькой медноволосой девушке с поразительно зелеными глазами, стоявшей рядом с Эйден.

— Твой отец О'Малли, дитя, и если бы он не согласился взять мое имя, чтобы фамилия Сен-Мишель не умерла, тебя бы называли О'Малли, — объяснила Эйден своей младшей дочери.

— Мегги? — Валентина была поражена. Как изменили ее эти месяцы! Они расставались с долговязой девчонкой, скоро ей исполнится пятнадцать и она превратилась в изысканную красавицу.

— Мегги, как ты красива! — ласково сказала Валентина.

— А ты думала, что я останусь ребенком. Вал? Я уже почти женщина, уверяю тебя. — Мегги гордо тряхнула головой.

— Ты еще не доросла до женщины, девочка! — проворчал Конн. — Теперь пошли. Давайте сядем, и Валентина расскажет нам о своих приключениях и о том, как она решила выбрать нашего племянника себе в мужья.

Семья собралась в большом зале, где они расселись вокруг большого камина, поставив поближе к огню кресла, стулья и скамейки. Передавались кубки с вином и тарелки с печеньем, и, наконец, когда все уселись, все взгляды обратились к Валентине.

Она величественно сидела в центре на стуле с высокой спинкой, обтянутом гобеленом, Патрик стоял рядом. Валентина начала медленно, тщательно подбирая слова и заставляя их видеть именно то, что видела сама. Очаровательная маленькая столица Сан-Лоренцо с домами, окрашенными в цвета радуги; изысканный храм на маленьком греческом острове; экзотическая красота Стамбула; свирепое великолепие крымских степей. Она поведала им о герцоге де Сан-Лоренцо, который хотел жениться на ней, рассказав эту историю беззаботно, чтобы не волновать мать и не шокировать младшую сестру. Заставила их хохотать, рассказывая, как герцог устроил представление цыганских танцовщиц, чтобы заманить Мурроу, Патрика и Тома Эшберна, и как три этих джентльмена с радостью попались в ловушку. Рассказала им, как ее похитил Тимур-хан, но только то, что коротко и ясно говорило об опасности, с которой она столкнулась. Правды она не рассказывала.

Эйден была ошеломлена, когда Валентина упомянула о Тимур-хане.

— Но мне говорили, что его убили, — сказала она. — Какую еще ложь сказали мне?

Валентина потянулась и успокаивающе погладила руку матери.

— Солдаты султана были небрежны — , потому что боялись Тимур-хана. Но поверь мне, мама, он мертв, потому что я видела его голову на пике.

— Хорошо! — сказала Эйден твердым голосом. Ее голос снова стал ласковым:

— Продолжай рассказывать свою историю, Валентина.

Валентина не говорила больше, чем следовало. Лорду Бурку было любопытно, как Валентина собирается рассказывать им о визире. К его удивлению, Валентина вообще ничего не сказала о Чикала-заде-паше. Она объяснила, что они задержались с возвращением, потому что ждали аудиенции с валидой Сафией. Потом она стала рассказывать им о погромах в Стамбуле, начавшихся из-за денег, о том, как были убиты Эстер Кира и ее семья.

— Нам удалось спасти десять праправнуков Эстер, мама.

Шесть мальчиков, младшему из которых исполнилось четыре с половиной месяца, и четырех маленьких девочек. Молодую жену Льва Кира, Сабру, которой разрешили уйти с нами. Она ожидает рождения своего первенца этой зимой. Лев был самым младшим из правнуков Эстер.

— «Нам»? — Лорд Бурк с гордостью посмотрел на Валентину. — Это Вал спасла Кира, дядя. Когда она была в гареме, во время встречи с матерью султана, султан положил свой похотливый глаз на Вал.

Эйден издала какой-то жалобный звук; но лорд Бурк быстро успокоил тетку, чьи воспоминания никогда не тускнели.

— Валида только что кончила объяснять, почему ее покойный муж не мог быть отцом Вал, уверив ее, что ее настоящим отцом является дядя Конн. Но когда она поняла настроение своего сына, она представила Валентину как его сестру. Вал тоже прибегла к этой лжи, чтобы спасти детей Кира, рассказав великому визирю, который привел янычар к толпе погромщиков, что она сестра султана и что она не позволит убить Сабру и детей. Она была настолько тверда, что визирь приказал начальнику янычар и его солдатам проводить нас под охраной до пристани. Вот так были спасены дети Кира.

— Тебя могли убить, — занервничала Эйден. — Но меня не убили, мама. Я прибыла в целости и сохранности домой. Вот и конец моего рассказа. — Валентина засмеялась.

— А теперь мы должны договориться о свадьбе, — сказала Эйден, светлея лицом. — Траур по лорду Бэрроузу давно кончился, поэтому нам не надо ждать Великого поста.

— Мы поженимся до Крещения, тетя, — твердо заявил лорд Бурк. — У Вал давно кончился срок траура, и я не хочу жить зиму в холоде и одиночестве. Кроме того, эта девушка ближе к двадцати трем годам, чем к двадцати двум, и из нее уже песок сыплется. — Он наклонился и поцеловал ее в ухо.

— Песок сыплется, милорд? — Она нацелилась, чтобы стукнуть его по голове, но он ловко увернулся.

— У моей матери к двадцати трем годам было уже четверо детей. — поддел он ее, — Ты настоящая карга, а своего первого ребенка еще не родила.

— Карга? — Валентина вскочила и начала барабанить по его груди. — Моей матери было двадцать шесть, когда я родилась, а после меня она родила шестерых детей!

Смеясь, Патрик Бурк заломил ей руки за спину и громко поцеловал ее.

— Моя карга, — поправился он и поцеловал ее снова.

— Ты животное, . — задыхаясь, сказала Валентина с сияющими от любви глазами.

Лорд Блисс увидел, как его жена тихо смеется. Их взгляды встретились. Почему, подумала она, они не замечали, что Патрик любит Валентину? Почему они не понимали, что нежелание Валентины выбрать себе мужа происходило не из-за чрезмерной привередливости, а скорее из-за неумения разобраться в собственных чувствах?

— Если тебе нужна свадьба на Крещение, — сказала леди Блисс, — тогда это будет скромная свадьба.

— Семейная, — хором сказали Патрик и Валентина.

— После свадьбы я должна немедленно вернуться ко двору, — спокойно сказала Валентина. — Я обещала королеве сделать это, когда вернусь. Я не могу нарушить обещание, особенно сейчас, когда ей так плохо.

— Как плохо? — спросил Конн.

— Том и я были при дворе в ночь на Рождество, — объяснил Патрик — Мы видели ее издалека, и она показалась нам немощной. Врачи уверяют, что она проживет еще несколько лет, но те, кто близок к ней, опасаются, что она не увидит весны. Боюсь, я должен согласиться с ними. Королеве пошел семидесятый год, и ее здоровье сильно ухудшилось.

— Бедная Бесс, — тихо сказал Конн. — В этой жизни я уже не увижу ее. Благослови ее Бог.

— Ты можешь поехать ко двору вместе с нами, папа, — сказала Валентина.

— Нет, моя дорогая, — сказал лорд Блисс. — Бесс не понравится, если я увижу ее не в лучшем состоянии. Помни, я служил ей, когда она находилась в расцвете сил, а таких людей осталось Совсем мало. Только Роли и я. Не хочу причинять ей боль своим приездом. Я буду помнить ее во всей ее славе, и это ей бы понравилось.

— Ты не перестал понимать женщин, Конн, — тихо сказала его жена.

— И никогда не перестану, Эйден, — ответил он. — Ну, на какое число мы назначим свадьбу?

— Думаю, что в этом вопросе выбор невелик, папа, — сказала Валентина. — Сегодня предпоследний день декабря.

— Поэтому мы поженимся первого января, — сказал лорд Бурк. — Я не могу придумать лучшего способа начать новый год, чем взять тебя в жены, Вал. — Он обнял ее, и его аквамариновые глаза сияли любовью.

— Патрик! Это невозможно! — объявила его тетка. — Я не могу организовать свадьбу за два дня.

— Почему бы нет, мама? — сказала Валентина. Ее глаза не отрывались от Патрика. — В любом случае погода не позволит нам разослать приглашения многим родственникам. Времени, чтобы испечь свадебный торт, хватит. Почему бы нам не пожениться через два дня? Я проведу немного времени с мужем, прежде чем поеду ко двору.

— Но Анна должна родить еще одного ребенка, а Бевин в Ирландии, и…

— Мегги поможет мне, мама! Я не могу предложить никого лучше, хотя она будет затмевать меня своей красотой, — сказала Валентина, улыбаясь младшей сестре.

— Копии, Пептон и Джемми здесь, — Конн продолжал развивать мысль своей дочери. — Когда Патрик поедет домой в Королевский Молверн, он найдет там Робина с семьей, Виллоу с семьей, а сестра Дейдра с семьей живет совсем рядом. . — Ты посылаешь меня ехать домой по холоду? — спросил лорд Бурк у своего дяди, который скоро станет его тестем.

— Так и есть, — ухмыльнулся Конн. — Если ты не приедешь домой, паренек, твоя мать будет ломиться ко мне в дверь, пытаясь узнать, где ты пропал. Я уверяю тебя, что она уже знает, что ты здесь. Нет ничего, что происходило бы в этой части страны, о чем бы твоя мать не узнавала бы самой первой. Я хотел бы, чтобы она узнала о твоих свадебных планах от тебя, а не каким-нибудь загадочным способом, который известен только Скап. Твоя свадьба состоится в половине пятого вечера первого января, милорд. Я не хочу видеть тебя до этого момента, сэр! Ясно?

— Совершенно, милорд, — ответил Патрик. Он наклонился, чтобы поцеловать Валентину. — Через два дня ты будешь моей навсегда, Вал, — пробормотал он, целуя ее.

— А ты моим, Патрик, — ответила ему она.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Надень красное платье, — попросил он. — Этот цвет идет тебе. — Он поцеловал ей руку.

— Если это доставит тебе удовольствие, — ответила она, низко приседая перед ним.

Лорд Бурк поцеловал себе кончики пальцев, а потом дотронулся пальцами до ее губ.

— Оказывается, кузен Патрик очень романтичен, — заметила Мегги, когда лорд Вурк ушел. — Я никогда раньше не замечала этого. Он всегда казался мне тихим, чуть ли не скучным.

Валентина засмеялась:

— Единственное, чего нельзя сказать о Патрике, Мегги, так это то, что он скучен. Нет, скука исключается!

На следующее утро только начало рассветать, когда в дверь громко постучали. Сонная служанка, разводящая огонь, поспешила ответить на стук и впустила леди де Мариско. Скай ворвалась в дом брата, бросив толстый, подбитый мехом плащ ошеломленной служанке, и спросила:

— Разве никто еще в этом доме не встал, когда на завтра назначена свадьба моего сына?

Бедная девушка разинула рот, потому что плохо знала семью, будучи самой незначительной служанкой в Перрок-Ройяле. Леди де Мариско проскочила мимо онемевшей девушки и поднялась по лестнице. Казалось, она отлично знала, куда направляется, и, поскольку это не касалось служанки, девушка стала продолжать разводить огонь, что было ее обязанностью.

Скай поднялась в коридор, ведущий к семейным спальням. Она миновала просторные комнаты своего брата и невестки, которые были в новом крыле дома, построенном сразу перед рождением близнецов, и торопливо пошла к спальне старшей дочери своего брата. Она открыла дверь и вошла.

— Доброе утро, Валентина, — сказала она. — Я знала, что ты не спишь, даже если спят все остальные.

— Я не могла заснуть, — призналась Валентина, разглядывая зимний рассвет за окном. — Нервничаю, как и все невесты.

— Или вспоминаешь менее приятные вещи, — тихо возразила Скай. — Мы сейчас поговорим о них, Валентина, а потом ты расстанешься с ними точно так же, как сделала это я, когда больше тридцати лет назад выбросила похожие воспоминания. — Леди де Мариско наклонилась, помешала угли в камине и подбросила туда еще угля и дров. Пламя, разгоревшись с новой силой, стало согревать стылую комнату. Потом под взглядом своей племянницы Скай села на единственный стул перед камином, длинными изящными пальцами разгладив свою темно-зеленую бархатную юбку.

— Патрик рассказал вам? — вздохнула Валентина. Она подошла и села на низкую гобеленовую скамеечку рядом с теткой.

— Патрик рассказал мне то, что ему известно, но подозреваю, что известно ему далеко не все. Об остальном я могу лишь догадываться, — ответила Скай.

— Я не могу рассказать маме, — сказала Валентина. — Она только заломит руки и скажет, что предупреждала меня, чтобы я не ездила. Мне нужно было поехать, тетя Скай! Мне нужно было узнать, что Явид-хан не был моим отцом! Мне нужно было знать, что султан Мюрад не был моим отцом! Я должна была убедиться, что папа действительно мой отец! Я не могу объяснить это по-иному. Мне просто нужно было знать правду.

— Стоило ли платить за это такую цену, Валентина? — спросила Скай.

Валентина на долгую минуту задумалась.

— Я поняла, тетя, что все в этом мире имеет свою цену, даже знание. Я не думаю, что смогла бы спокойно прожить оставшуюся жизнь, нося в своем сердце слова Мег. Мне нужно было узнать правду, и я заплатила за нее страшную цену, тем не менее она стоила того. Да! Я уверена, что я правильно сделала, что поехала. Только одно поражает меня, до чего сама я додуматься не могу.

— Что поражает тебя, моя дорогая? — Скай погладила темноволосую голову племянницы. Валентина станет отменной женой для Патрика. Ей больше не придется беспокоиться за своего младшего сына.

— Как может женщина, ненавидя и презирая мужчину, тем не менее реагировать на него в постели? Как может женщина доставлять удовольствие мужчине, не желая доставлять ему приятное? Я совершенно не понимаю этого.

— Существуют два вида изнасилования, — начала Скай. — Существует грубое изнасилование, когда мужчина силой заставляет женщину подчиниться своей воле. Изнасиловать можно и соблазнив женщину. Возможно, это еще хуже, потому что трудно бороться, когда тебя соблазняют, моя дорогая. Кроме того, при этом окружение приятное и доставляет удовольствие. Мужчина настойчив, но нежен. Он добьется своего, хочешь ты того или нет, но добьется скорее лаской, а не грубостью. Он соблазняет твое тело, соблазняя одновременно и душу. Твои чувства отвергают его, но ему в первую очередь нужно твое тело, поэтому на остальное он не обращает внимания — на время. Позже он попытается добиться большего, чем просто твоего тела.

Тело женщины очень восприимчиво, очень похоже на музыкальный инструмент. Оно откликается, даже если ты не хочешь этого, особенно при опытном прикосновении к нему. Твой разум говорит «нет», но твое тело говорит «да». Наверное, женщины так устроены, по-другому я этого объяснить не могу. Реакция твоего тела на Чикала-заде-пашу была нормальной. Я знаю это, потому что меня тоже вынуждали отдаваться мужчине, которого я ненавидела.

Валентина смотрела тяжелым взглядом, пока тетка откровенничала.

— Когда Патрик был еще младенцем, его отец оказался в трудном для мужчины положении. Найл был рабом в гареме оттоманской принцессы в городе Фее в Алжире. Меня заставили поверить, что он мертв, Я согласилась выйти замуж по политическим мотивам, брак этот был устроен королевой, чтобы я могла спасти земли Бурков в Ирландии. К счастью, когда я узнала, что Найл жив, я уже стала вдовой.

Я надеялась, что смогу спасти Найла, и поэтому с помощью своего друга Османа Астролога я превратилась в девушку-рабыню по имени Муна. Меня подарили племяннику Османа, Кедару, который жил в Фесе, — городе, закрытом для иностранцев. В качестве рабыни господина Кедара я смогла добраться до Найла. Иного способа у меня не было.

Поскольку Кедар знал меня только как рабыню, я была вынуждена принимать его любовные притязания. Я стала его навязчивой идеей. Чем больше я уступала ему, тем больше он желал меня. Никогда в жизни меня не использовал и не обижал мужчина, Валентина, а когда я подверглась такому обращению, мой любовный опыт был гораздо больше твоего, дорогое дитя.

Меня кормили возбуждающими средствами, натирали ими, заставляли удовлетворять извращенную страсть моего хозяина с муляжом из слоновой кости, выполненным в точном соответствии с формой и размером его члена, который был необычайно большим. Ему доставляло удовольствие доводить меня до безумия руками и языком, а потом заставлять меня использовать эту проклятую непристойность из слоновой кости на самой себе, а он смотрел. Ему доставляло радость совокупляться с несколькими женщинами, беря их по очереди или наблюдая за тем, как они пользуют друг друга. Поверь, нет ничего, Валентина, что ты могла бы рассказать мне и чего бы я не испытывала.

В конце концов я освободила Найла. Но он умер вскоре после своего освобождения. Я задалась вопросом, не было ли глупостью то, что сделала я, потому что все это ни к чему не привело. Потом мой любимый Адам настоял на нашем браке. Он просто не принял бы отказа. Я поняла, что, если хочу когда-либо снова стать счастливой, я обязана выбросить из головы страшные воспоминания. Я никогда не должна снова вспоминать о том, что произошло в Алжире. — Она на мгновение замолчала.

— Расскажи мне то, что ты не рассказала Патрику, моя дорогая Валентина. Расскажи мне, а потом забудь все эти ужасы. Расскажи мне! — Скай поймала руки Валентины и крепко держала их.

Валентина посмотрела на Скай тревожными, наполненными болью глазами. Неожиданно заплакав, она заговорила:

— По крайней мере, ваша жертва, тетя Скай, имела какой-то смысл. Меня похитили на улице Стамбула, чтобы сделать рабыней-любовницей визиря! То, что сделали вы, вы совершили это ради отца Патрика. У меня нет такого оправдания! Это был несчастный случай, а не жизненная цель.

Я пыталась! Ах, тетя, я пыталась сопротивляться ему, но в конце концов не смогла остановиться! — Слова рвались из нее, пока она рассказывала Скай всю историю своего почти четырехмесячного плена.

Скай не прерывала ее. Когда Валентина наконец кончила, леди де Мариско тихо сказала:

— Ты не виновата, что тебя похитили, Валентина. И ты сделала в точности то, что сделала бы и я в подобной ситуации. Ты боролась за выживание, и ты выжила. Никто, дорогая, не имеет права так ломать душу другого человека, чтобы жертва предпочла смерть невыносимой жизни! Все позади, Валентина. Эта часть твоей жизни сейчас кончилась. К твоей трагедии в Стамбуле стыд не имеет отношения. Патрик рассказал мне, что ты спасла жизнь молодой женщине и десяти маленьким детям. Мой старый друг Осман Астролог верит, что наши жизни следуют избранным начертаниям и своим особым целям. Возможно, это было твоей судьбой — оказаться в Стамбуле именно тогда, когда ты была там, и сделать визиря своим должником, чтобы ты могла спасти эти жизни.

Теперь вытри глаза, Валентина. Невеста моего сына должна быть красивой.

Валентина обвила руками шею Скай и крепко обняла ее.

— Тетя, я так вас люблю! — сказала она. — Я так рада, что Патрик ваш сын!

Скай, посмеиваясь, обняла ее в ответ.

— Чертовски долго он думал, прежде чем признаться в любви, не так ли? — сказала она. — Подумать только, что мой сын мог оказаться таким застенчивым! Видит Бог, его отец был другим! Он потребовал от меня droit de seigneur[45] в мою брачную ночь с другим человеком и лишил меня невинности, пока мой первый муж кипел от злости и бесился в холле дома моего отца. Но это другая история и о ней в другой раз. — Она засмеялась.

— Патрик действительно не очень торопился говорить о своих чувствах, — защитила Валентина своего жениха, — но он не позволил настойчивому Тому Эшберну взять верх.

— Занимались ли вы любовью? — спросила Скай. — Надеюсь, он доказал, что он хороший любовник, моя дорогая. Валентина отчаянно покраснела.

— Тетя! Что за вопрос! — Потом засмеялась. — Накрывшись мехами в лагере татар, и это было прекрасно!

— И ни разу с тех пор? — Леди де Мариско выглядела оскорбленной. По ее виду можно было понять, что она могла дать нагоняй своему сыну.

— Нас поселили порознь в доме Кира, а потом нас разлучил Чикала-заде-паша. На борту корабля было тесно из-за дополнительных пассажиров. Не было просто ни времени, ни места, — объяснила Валентина.

— Я надеюсь, что мой сын не будет таким неповоротливым после свадьбы, но если он таким будет, скажи мне. Я прослежу за тем, чтобы исправить это! — твердо объявила Скай.

— Разве вам недостаточно сорока двух внуков, тетя? — посмеялась Валентина.

— Конечно, нет! — многозначительно сказала леди де Мариско. — Я должна иметь по крайней мере пятьдесят!

«Но у меня есть еще одна внучка, — подумала про себя Скай. — У меня есть внучка, которую я никогда не видела и никогда не увижу».

Грусть на мгновение охватила ее, но она хорошо скрыла ее. В этот самый момент Эйден Сен-Мишель вошла в спальню дочери.

— Скай! Что, Бога ради, ты делаешь здесь в такую рань? — спросила она свою золовку.

— Доброе утро, Эйден, — обернулась Скай. — Я приехала поговорить со своей невесткой, до того как состоится свадьба.

— Ты недовольна? — Эйден выглядела встревоженной.

— Недовольна? Черт побери, Эйден, я восхищена! Я в восторге! Я чувствую облегчение! Я беспокоилась при мысли о том, что сын Найла никогда не женится и не будет иметь детей. Валентина будет отличной женой для Патрика. Стыдно, что никто из нас не понял этого, до тех пор, пока с бедным лордом Бэрроузом не случилось несчастья!

Эйден неожиданно улыбнулась.

— Да, — согласилась она, — Валентина отличная пара для Патрика, не правда ли? И у нас будут общие внуки, Скай!

— Моя тетя говорит, что она хочет пятьдесят внуков, поскольку у нее их только сорок два. Патрик и я должны сократить этот разрыв.

— Я собираюсь помочь вам с приготовлениями, — сказала Скай своей невестке. — Мы известили всех, кого смогли, и приедут они или нет, не важно, но так или иначе завтра вечером в половине пятого мой сын и твоя дочь соединятся священными узами брака!

Эйден неожиданно побледнела.

— Скай! Оглашение! Мы забыли об оглашении!

— Без него можно обойтись, — легкомысленно сказала Скай.

— Да, без него можно обойтись, — согласилась Эйден. — О Боже! Уже семь часов, а нужно еще столько сделать к завтрашней свадьбе!

— Мы все приготовим, Эйден, — успокоила Скай жену брата. — Мы все сделаем.

— Что мне делать? — спросила Валентина.

— Боже мой, дитя, — воскликнула ее мать, — у тебя едва есть время как следует подготовиться! Что делать с твоим свадебным платьем? — Она открыла дверь в коридор. — Нен! Нельда! Скорее! У нас так мало времени!

Глава 16

1 января в год 1602 от Рождества Христова Валентина Сен-Мишель, леди Бэрроуз, вдова, сочеталась священными узами брака со своим кузеном Патриком, лордом Бурком, холостяком. На маленькой интимной церемонии присутствовали родители невесты, три ее брата и младшая сестра, мать жениха, его отчим, две его старшие сестры, их мужья и дети. Кроме того, на церемонии был Томас Эшберн, граф Кемп.

Невеста, которая считалась выдающейся красавицей в этой семье красивых людей, была великолепна. Ее платье с колоколообразной верхней юбкой из бархата цвета густого бургундского с шелковой нижней юбкой того же цвета было украшено жемчугом. У платья была удлиненная тонкая талия и очень глубокий вырез. Этот наряд, считавшийся особенно модным, был одобрительно встречен дамами. Однако жених утверждал, что он почти непристоен. Его зашикали его родственники-мужчины.

Широкие сверху бархатные рукава сужались книзу и были схвачены множеством маленьких шелковых лент цвета слоновой кости, расшитых жемчужинами. Рукава сужались к кисти и переходили в элегантные гофрированные манжеты из кружева цвета слоновой кости, украшенные маленькими жемчужинами.

Манжеты сочетались с нашейной кружевной косынкой цвета слоновой кости с золотом. Узкие остроносые туфли из лайки цвета слоновой кости, украшенные жемчугом, выглядывали из-под колоколообразных юбок Валентины. Ее черные волосы были разделены по центру и собраны в низкий узел на шее. Узел был украшен шелковыми розами цвета слоновой кости, каждая из которых имела золотые листья и жемчужину посредине. Из украшений невеста выбрала только жемчуг. Жемчужинами был расшит лиф ее платья, они были у нее в ушах, а шею украшало жемчужное ожерелье, опускающееся на ее прекрасную грудь.

В руках она держала небольшой зимний букет из сушеной лаванды, розмарина и остролиста, перевязанный шелковыми лентами цвета слоновой кости, расшитых жемчугом. Лорд Бурк привез этот букет в кармане своего камзола из дома своей матери и передал его Эйден, чтобы та отдала его дочери. Как и его невеста, Патрик был одет в бархат цвета бургундского с кружевами цвета слоновой кости. Эти цвета шли к его темным волосам и светлой коже, так же как они шли Валентине.

Накануне лорд Бурк попросил своего отчима лорда де Мариско быть шафером на его свадьбе.

— Я всю свою жизнь называл вас Адам, чтобы доставить удовольствие маме, — сказал Патрик, — но, хотя отцом мне был человек по имени Найл Бурк, вы единственный настоящий отец, которого я когда-либо знал, Адам. Вы были мне хорошим отцом, и я люблю вас, хотя знаю, что такие слова мужчины друг другу обычно не говорят. Тем не менее я хочу, чтобы вы знали об этом, и мне доставит большое удовольствие, если вы будете шафером на моей свадьбе с Вал.

Адаму де Мариско исполнилось семьдесят два года, и немного было в его жизни случаев, когда он плакал в открытую. Сейчас слезы счастья полились у него из глаз. Он любил Патрика Бурка так, как любил бы своего родного сына. Сыновей у него не было, только одна родная дочь Велвет. И хотя он никогда не говорил об этом вслух, из всех детей Скай больше всего он любил ее младшего сына Патрика, не считая, конечно, их общей дочери.

— Верно, — медленно сказал он, — к моему сожалению, я не твой отец, но ты был мне сыном с того дня, как я женился на твоей матери. У меня не могло быть лучшего сына! Хорошо, Патрик, я буду твоим шафером и горжусь тем, что ты попросил меня об этом! — Великодушный мужчина крепко обнял лорда Бурка.

Дожидаясь начала церемонии, леди де Мариско с нежностью смотрела на своего мужа и сына Бурка, думая о том, как им повезло, что они нашли друг друга, как они должны благодарить судьбу за то, что любят друг друга.

На свадьбу собралась не вся семья. Два старших сына Скай, Эван и Мурроу О'Флахерти с семьями приехать не смогли. Ее младшая дочь Велвет, графиня Брок-Кэрн, и ее семья жили в Шотландии. А дорогая Дейм Сесили и ее брат Роберт Смолл уже умерли. Скай чувствовала, что слезы жгут ей веки. Господи, как ей не хватало Робби и его чудесной сестры! Дейм Сесили любила и воспитывала Скай дольше, чем ее родная мать. Господь да упокоит их добрые души!

— В чем дело, малышка? — спросил наблюдательный Адам, который всегда чувствовал быстрые смены настроений своей жены.

— Я думала о Робби и Дейм Сесили, — ответила она тихо. — Как странно, что важное семейное событие обходится без них. Они всегда были с нами. Всегда.

Он понимающе кивнул.

Сэр Роберт Смолл, деловой партнер Скай на протяжении более сорока лет, умер прошлой зимой, простудившись во время катания на коньках с несколькими из многочисленных внуков Скай по озеру в Королевском Молверне.

Незадолго до смерти Робби стукнуло восемьдесят два. Для всех это была большая потеря, особенно для его сестры.

Дейм Сесили заботилась о брате большую часть их жизни, и его смерть, разделившую их, она перенести не смогла.

«Он не сможет жить без меня», — жаловалась она через несколько дней после смерти брата. Потом, несколько недель спустя, она начала настойчиво говорить всем, кто ее слушал:

«Робби говорит, что я должна прийти к нему, потому что ему одиноко без меня». — Она умерла несколькими днями позже, спустя два дня после своего восемьдесят четвертого дня рождения. Они похоронили ее рядом с ее любимым братом.

— Робби и Дейм Сесили присутствуют здесь, — сказал Адам жене. — Неужели ты думаешь, что они пропустят семейную свадьбу? — Он обнял ее, успокаивая.

Скай взглянула в лицо мужу.

— Мне не нравится стареть, — раздраженно сказала она.

— Ты! Стареешь! Ха! — усмехнулся он. — Ты никогда не состаришься, старушка, так же, как и я!

— Заставь меня поверить в это, Адам, — тихо попросила она его.

— Придешь со мной домой, Скай, — сказал он, улыбаясь ей, — и я в самом деле заставлю тебя поверить в это. — Его дымчато-голубые глаза ласково смотрели на нее.

Они по-прежнему оставались любовниками. Он всегда заставлял ее чувствовать себя лучше. Она засмеялась.

— Ты, милорд, похотливый старикашка, но другого мне не надо! Мы отправимся домой через заснеженные поля сегодня вечером и сыграем в игру «жених и невеста», — поддразнила она, озорно сверкнув глазами.

— Как всегда, любовь моя, твоя изобретательность поразительна, — ответил он с усмешкой. Он каким-то образом ухитрился ласково ущипнуть ее за зад через слой бархата. — Я очень хорошо исполняю свои супружеские обязанности, не правда ли, малышка?

Красивые аметистовые глаза Валентины затуманились, когда она прошла под руку с отцом к алтарю в семейной часовне. Она искренне считала, что Патрик Бурк — самый красивый мужчина на свете, и неожиданно ей пришло в голову, как необычно то, что из всех женщин он выбрал именно ее. Слова супружеской клятвы были произнесены, благословение дано, и все провозгласили тост за жениха и невесту.

Лорд и леди де Мариско в молчаливом обращении друг к другу подняли кубки за детей, их сердца переполняла любовь не только друг к другу, но и ко всей семье.

— За нашего сына Патрика, — сказал Адам де Мариско, его глубокий голос наполнил зал. — И за потерянную, но в конце концов найденную любовь, его жену Валентину. Долгой вам жизни, много детей и счастья!

— За Патрика и Валентину! — крикнули гости, поднимая кубки.

Поднялся граф Кемп. Поднимая кубок за счастливую пару, он сказал:

— За моего друга, Патрика Бурка, и его жену, Валентину, которая, обретя любовь в своем сердце, была вынуждена сдаться лучшему мужчине. Долгой им жизни и счастья!

Тост Тома Эшберна сопровождался громким смехом, и гости снова подняли кубки за новобрачных.

Поднялась Скай.

— За моих пятьдесят внуков! — сказала она с ухмылкой.

Патрик вскочил.

— За удовольствие при достижении цели, поставленной мамой! — ответил он, чокаясь кубком с новобрачной, которая очаровательно покраснела.

— Мама! — воскликнула Виллоу, делая вид, что изумлена. — Неужели пятьдесят внуков?

— По крайней мере, — сказала Скай, и семья рассмеялась.

— Мадам, — сказал граф Кемп, — вы не только прекрасны и еще более очаровательны, чем преподносят все старые дворцовые сплетни. Был бы я всего на десять лет старше! Я приветствую вас! — Подмигнув, он поднял свой кубок.

— Вы, Том Эшберн, негодяй! — прямо ответила ему Скай. — Кто сплетничает обо мне при дворе? Все, кого я знала, давно мертвы, за исключением самой Бесс.

— Вы — легенда, мадам, — ответил он.

— Ха! — рассмеялась Скай, и ее глаза, голубые, как вода залива Керри, сверкнули от его обаятельной и невероятной лести. — Какая жалость, что у меня не осталось дочки, чтобы выдать ее за вас, милорд. У негодяев обычно вырастают крепкие дети. Но, возможно, среди своего потомства я подыщу внучку, которая подойдет вам. Мне сказали, что вы ищете жену. Это верно?

— Да, мадам. Увы, потеряв божественную, я вынужден буду довольствоваться другой женщиной, — ответил он скорбно.

— Поскольку вы потеряли Вал, — предложил услужливо Пейтон Сен-Мишель, — почему бы вам не сделать предложение нашей Мегги? Ей исполнится пятнадцать в феврале, и она созрела для брака.

Другая девушка, может быть, и оскорбилась небрежным предложением брата, но Мегги Сен-Мишель тряхнула своими медными волосами и дерзко заявила:

— Я поищу мужчину положением повыше, чем граф. Прошу вас не обижаться, милорд. Но королева скоро умрет. Тогда будет новый король и совершенно новый двор. Моя кузина, графиня Брок-Кэрн, приедет с севера вместе с королем Яковом. Имея состояние и красоту, я смогу стать обладательницей более знатного имени, чем ваше.

— Маргарет Сесили Сен-Мишель! — ахнула испуганная Эйден. — Немедленно извинись перед графом Эшберном! Я оскорблена, что моя дочь говорит так прямолинейно, недобро и нескромно.

Том Эшберн засмеялся.

— Ей не в чем извиняться, леди Блисс, — ласково сказал он. — Она абсолютно права, и более того, она не единственная молодая леди, которая задумывается о том, что ей делать. Многие рассчитывают на то, что король Яков предоставит им новые возможности. Кроме того, я не тот человек. которому нравятся волосы морковного цвета, — усмехнулся он, мягко подтрунивая над Мегги, которая залилась краской, не отличавшейся по цвету от ее волос.

Мегги ненавидела, когда ее дразнили из-за них, но, подставившись сама, она благоразумно прикусила язычок.

— Я найду вам жену, милорд, — тихо обещала Скай.

— Убедитесь, чтобы она была такой же пылкой мегерой, как и вы, мадам, — сказал он тихонько. — Тогда это будет достойная партия, правда? Нет ли у вас внучки, похожей на вас?

— Несколько, милорд. Обещаю, что подумаю над этим, — был ответ Скай.

Свадьба прошла весело и была именно такой, какую хотели Валентина и Патрик. Еда была в изобилии, много хороших вин и эля и красивый свадебный торт.

Рядом с ними было много членов их семьи. Они весело танцевали деревенские танцы, раскрасневшись от усилий. Вокруг них играли дети, носились по большому залу, преследуемые сворой маленьких, веселых собак. Они ели, пили и говорили до тех пор, пока поленья в камине, громадные в начале дня, не превратились в тлеющие красно-оранжевые угольки. Наконец де Мариско собрали свой большой выводок и отбыли в Королевский Молверн под чистым звездным небом и при почти полной луне, которая серебрила снежный зимний ландшафт. Лорд и леди Бурк остались в Перрок-Ройяле на ночь, рассчитывая завтра отъехать в Клерфилд на день или два. Валентине не терпелось вернуться ко двору и встретиться с королевой, поэтому их планы не были определенными.

Они вернулись в зал и обнаружили, что все таинственным образом исчезли.

Патрик рассмеялся.

— Ты устроила такой шум, чтобы не устраивать церемонию укладывания в постель, что всех распутала, — пошутил он.

— Это обряд только для тех, кто женится впервые, — строго возразила Валентина.

— Глупости, Вал! Кроме того, для меня это первый брак. — Его губы мягко скользнули по ее голой шее, отчего у нее по спине побежали мурашки.

— Милорд! — Она оттолкнула его руки. — Мне понадобится час, — сказала она, идя к двери.

— Полчаса, — стал торговаться он.

— Патрик, мне нужно время, чтобы принять ванну, снять с себя все эти украшения. Нен и Нельда должны все убрать и тогда…

— Я сдаюсь, мадам! — сказал он, смеясь. — Но помни, что с каждой проходящей минутой мое желание все возрастает и возрастает, и именно ты должна погасить мой пыл, Вал.

На мгновение в ее глазах появилась тревога. Потом она присела в реверансе и убежала вверх по лестнице.

Лорд Бурк остался в холле, чтобы выпить последний бокал вина, и послал слугу сообщить своему личному камердинеру, Пламгату, чтобы тот срочно приготовил для него ванну.

Нен с дочкой поджидали свою хозяйку. Ни одна из них не огорчалась, что им предстоит жить в Клерфилде. Они оживленно болтали, раздевая Валентину, аккуратно складывая ее одежду и усаживая ее в лохань с ароматной водой, наполнившей всю комнату запахом ландыша.

— Новый дом, новое начало, — сказала практичная Нен.

— И новый мужчина, с которым можно флиртовать, ма! — пошутила Нельда. — Ты еще не созрела для нового мужа?

— А зачем мне еще один муж, девочка? Твой отец был более чем достойным мужем для меня! Кроме того, я слишком стара, чтобы запрягать нового жеребца в свою упряжь. — Она шлепнула хихикающую Нельду, потом стала прятать украшения Валентины.

— Я знаю, что у милорда есть только несколько постоянных слуг в Клерфилде, Нен, — задумчиво сказала Валентина, когда Нен вернулась. — Там есть бейлиф и двое пожилых слуг, которые с удовольствием удалятся на покой в уютные коттеджи. Хотела бы ты стать экономкой в Клерфилде, Нен?

От удивления и возбуждения Нен чуть было не уронила ночную рубашку своей хозяйки.

— Я? — ахнула она. — Экономка в Клерфилде? О, миледи! Да! Мне бы этого и вправду хотелось.

— Сумеешь ли ты справиться с этим? Мой муж захочет убедиться, что ты достаточно опытна, прежде чем позволит мне сделать это. Непохоже, что мы будем вечно развлекаться при дворе, Нен, но я намерена принимать гостей в любое время, поэтому хочу, чтобы во всех отношениях Клерфилд стал образцовым домом.

Нен выпрямилась, приняв величавый вид.

— Я служу в этом доме с тех пор, как ваша мать, благослови ее Господь, привезла нас из Ирландии много лет назад, миледи. Я была кормилицей, потом, пока вы росли, Мег, служанка вашей матери. Господь, упокой ее душу, научила меня быть настоящей камеристкой. Я действительно быстро выучилась, правда! Я всегда держала ухо востро, как вы сами знаете, миледи. Я знаю, как правильно вести хозяйство, и знаю, что смогу быть хорошей экономкой для вас, если вы позволите, — с восторгом сказала она. Камеристка делала гигантский прыжок вверх по служебной лестнице своего класса.

— Тогда, если милорд даст на это согласие, Нен, вопрос решен. Ты станешь экономкой в Клерфилде, а Нельда станет моей старшей камеристкой. — Решив так, новоиспеченная леди Бурк встала и вылезла из лохани.

Нен и Нельда подбежали с большими нагретыми полотенцами, потом Нельда слегка напудрила свою хозяйку душистой пудрой. Нен стояла наготове с шелковой ночной рубашкой хозяйки того же аметистового цвета, что и глаза Валентины. Натянув ее через голову хозяйки, она распустила длинные темные волосы Валентины, которые были заколоты, когда она садилась в лохань. Нем энергично расчесала блестящие волосы щеткой из свиной щетины, от которой исходил аромат ландыша.

— Будете ложиться, миледи? — вежливо спросила Нен.

— Пока еще нет.

Нен с дочерью суетливо двигались по комнате, заканчивая уборку. Они проверили в камине угли и аккуратно сгребли их в кучу, проверили, полон ли графин с вином, аккуратно откинули покрывало на кровати, чтобы она выглядела привлекательно. Покончив с работой, они вежливо поклонились, пожелали хозяйке большого счастья и удалились.

Валентина осталась одна. Она не позволила им задернуть тяжелые бархатные драпировки, потому что ей нравилось, как лунный свет заливает комнату. По небу поплыли облака, и Валентина отвернулась от окна и осмотрела комнату. Это была ее спальня. Она спала здесь всю жизнь. Она выросла в этой комнате. Казалось странным, что ей предстоит провести в этой комнате первую ночь в качестве жены Патрика. Как же будет отличаться эта ночь от ее первой брачной ночи с бедным Эдвардом Бэрроузом!

Валентина вздрогнула и с удивлением поняла, что ей страшно. Это было странно, потому что девственницей она не была и уже занималась любовью с Патриком. Конечно, прошли месяцы после их последнего сладкого свидания с Эросом, и после этого был Чикала-заде-паша. Молодая леди Бурк страшно хотела последовать совету своей свекрови. Она хотела предать визиря забвению, но вдруг ей стало страшно, что она не сможет этого сделать. На мгновение она почувствовала, что, может быть, она не готова сейчас к брачным отношениям Но если не сейчас, в брачную ночь, то когда же?

— Будь он проклят! О, будь ты проклят! — судорожно прошептала она. Визирь добился своего. Он украл у нее радость первой брачной ночи.

— Кто должен быть проклят? — Лорд Бурк бесшумно вошел в спальню жены, одетый в темно-синий стеганый бархатный халат, доходивший ему до щиколоток. Он пересек комнату и обнял ее.

— Никто, — солгала Валентина. — Это не важно, милорд.

— Это хорошо! — сказал он. — Я не позволю ничему отвлекать тебя от исполнения обязанностей жены, мадам.

— Каких обязанностей, милорд? В качестве вашей жены у меня много обязанностей, — сказала она лукаво.

— Твоих обязанностей в постели, голубка, — пробормотал он, ласково смотря на нее. Наклонив свою темную голову, он прижался к ней носом.

— Ах, Вал, как ты хорошо пахнешь!

Его губы зарылись у нее на шее, а ее руки обхватили его. Он начал нетерпеливо расстегивать маленькие жемчужные пуговички ее рубашки, а когда раскрыл ее до середины, стал жадно целовать ее груди. Секундой позже он спустил рубашку ей на бедра, позволив ей с шелковым шуршанием свалиться на пол.

— Патрик! — Она сама услышала, как сорвался ее голос. Он подхватил ее и ласково опустил на кровать. Ничего не говоря, он стоял, глядя на нее сверху вниз. Потом он сбросил халат, и отблески огня заиграли на его большом обнаженном теле, отчего при слабом свете комнаты оно казалось литым. Он склонился к ней, и в эту секунду Валентину охватил беспричинный страх. Тихо вскрикнув, она стала отползать от него по кровати.

Последовала минута потрясенной тишины. Патрик взял ее за плечо и притянул к себе.

— В чем дело, голубка? — Ее испуганные глаза рвали ему сердце. — Вал, в чем дело? — Он нежно заключил ее в свои теплые объятия.

— Я не могу! — прошептала она так тихо, что он почти не услышал ее. — Я не могу быть твоей женой в полном смысле этого слова, Патрик. О Господи! Прости меня! Прости меня! Мне не нужно было выходить за тебя замуж, Патрик, но я так тебя люблю! — Она заплакала, задыхаясь в рыданиях.

— Голубка, голубка! Если ты действительно любишь меня, нет ничего, чего бы мы не могли преодолеть вместе, — спокойно сказал он. Его большая рука гладила ее волосы. — Что бы Чикала-заде-паша ни сделал с тобой, Вал, он сделал это просто от похоти.

Он дал ей немного поплакать, потом продолжил.

— Существует много способов, с помощью которых мужчина может заниматься любовью с женщиной. Я подозреваю, что визирь испробовал на тебе все эти способы. Я буду любить тебя многими способами, милая, но я буду любить тебя, а не оскорблять. Ты можешь поверить мне. Вал, что я доставлю тебе удовольствие?

Она вздрогнула.

— Мне так страшно, Патрик, и я знаю, что так не должно быть. Я не неопытная девушка, чтобы плакать и жаловаться в брачной постели.

— Я только дважды любил тебя, Вал, — напомнил он ей мягко. — В первый раз в этом доме. Ты помнишь?

— Конечно, помню! Был бы ужасный скандал, если бы нас поймали. — Она улыбнулась.

— Второй раз я любил тебя в юрте Борте Хатун, после того как ты испытала ужасные страдания.

— Да, — сказала она тихо, — но дело совсем не в том, Патрик.

— Скажи мне, в чем, голубка, — начал он уговаривать ее. Она глубоко вздохнула.

— Когда Тимур-хан и его люди мучили меня, это было ужасно. Страшно! И все же через несколько часов ты освободил меня. Я изо всех сил боролась с Тимур-ханом и его людьми, и хотя то, что они сделали со мной, было невыносимо, я не подверглась истинному насилию. С Чикала-заде-пашой все было по-другому. Твоя мать говорит, что тело женщины, умело возбуждаемое, может откликнуться даже на мужчину, которого она презирает. Сейчас я понимаю это, но у меня остался ужас от того, что мне придется покориться какому-то мужчине. Даже мужчине, которого я люблю. О… — простонала она беспомощно. — Разве ты можешь понять?

— Займись любовью со мной, — тихо сказал он.

— Что? — выдохнула она. Разве он не слышал сказанного ею? Неужели он такой бесчувственный?

— Твой страх преувеличен. — сказал он прозаично — Я понимаю. Я действительно понимаю. Я хочу уменьшить твои страхи, пока мы вместе не изгоним их. Я хочу тебя. Но я не буду заниматься любовью с тобой, пока ты сама не сделаешь первый шаг. Именно ли будешь возбуждать пашу страсть, а не я. Именно ты будешь управлять страстью, а не я. Командовать будешь ты, а не я. — Он влез с ногами на кровать и откинулся на спину, положив ее на себя.

Она была в недоумении. Потом внезапно поняла его замысел. Победа мужчины над женщиной подразумевалась, когда женщина оказывалась распластанной под мужчиной, подавленной, сломленной его силой. Именно так обстояло дело с Чикала-заде-пашой. Он сокрушил ее, подавил своей волей.

Валентина, покраснев, с усилием заняла сидячее положение, сев верхом на мужа. Она пристально смотрела на Патрика сверху вниз.

Он сделал усилие, чтобы не улыбнуться. Сидя на нем, со слегка удивленным выражением на своем порозовевшем лице, она понятия не имела, как совершенно по сумасшедшему она действовала на него. Она была совершенно восхитительной. Невероятно красивой. Ему страшно хотелось взять дело в собственные руки, но с изумительной стойкостью он сдержался. Это было не просто, потому что ее восхитительные груди парили над ним, как спелые фрукты, созревшие для сбора.

— Что… что я должна делать? — громко спросила она и прикусила нижнюю губу.

Ухмылка расплылась на его лице.

— А что бы тебе хотелось делать?

— Ах, ты, неумеха! — яростно бросила она, слегка качнув своими круглыми ягодицами. Глаза ее стали озорными. Опершись на руки, она наклонилась вперед и слегка поводила сосками по его груди. Нагнувшись еще ниже, она медленно провела кончиком языка по его губам.

— Может быть, вот так? — решила ома. — Или вот так? — Она откинулась назад и осторожно повращала бедрами, прижимаясь к нему. Снова выпрямившись, она начала гладить его грудь нежными медленными кругами. Потом, снова наклонившись вперед, начала чувственно лизать его соски теплым, дразнящим языком.

Патрик застонал, выражая явное, мучительное желание, но она сурово предупредила его:

— Ты мой раб, Патрик! Ты не прикоснешься ко мне, если я не позволю, даже если твое желание будет безумным. Когда я овладею тобой, тогда и только тогда ты будешь любить меня. Я накажу тебя, если ты не подчинишься мне! Ты понял меня?

Не дожидаясь ответа, она соскочила с него. Встав на колени на кровати рядом с ним, она снова начала ласкать его, руки ее скользили по его телу, находя чувствительные к прикосновениям точки, о которых раньше он даже не знал. Она сопровождала свои ласки страстными поцелуями до тех пор, пока он не загорелся желанием, и только его глубокая любовь к ней заставляла его сдерживаться.

Она издавала тихие гортанные звуки, похожие на ворчание какого-то дикого животного, и снова начала ласкать его на этот раз языком, пощипывая его за соски, возбудив его так, что его член окаменел от желания. Но пока еще он управлял своими чувствами.

Валентина села на корточки и взяла его член в руку. Она искусно ласкала его твердую длину движениями, которым, как ему было понятно, ее не мог научить ни Эдвард Бэрроуз, ни он сам. Наклонившись над ним, она поцеловала его горячий конец, потерлась об него щекой, тихо мурлыча.

— Ага, какой большой, чудный парень! Наверное, он хочет забраться в меня? — Она забрала в ладонь его яички, и глядя ему прямо в глаза, взяла член в рот так, чтобы он видел, что она может сосать его.

На кратчайший миг его потряс ее взгляд, полный вожделения и властной силы. Как будто Валентина стала совсем другим человеком, не похожим на его голубку. Но потом он сообразил, что, если бы они поменялись местами, выражение его лица было бы таким же.

Она запретила ему прикасаться к себе, но не запретила ему говорить. Пытаясь сдерживать себя, он хрипло прошептал;

— Ах, моя красавица, я хочу наполнить тебя! С видом легкой насмешки она оторвала рот и снова залезла на него. На этот раз она уселась к нему на грудь, и наклонившись вперед, чтобы ее дерзко торчащий сосок коснулся его губ, приказала:

— Раздвинь губы! Ты можешь держать его у себя во рту, но не смей ни облизывать его языком, ни сосать его. Ты понял мой приказ, Патрик?

— Да, моя милая госпожа, — ответил он, и его губы сомкнулись вокруг ее нежного соска.

Валентина осторожно протянула руку назад. Нащупав его большой член, она занялась им, скользя вверх-вниз рукой по пульсирующему валу из твердой плоти, пока ее твердый маленький сосок покоился на его мягком языке.

Она зашла слишком далеко. Он чувствовал, как приближайся развязка, и не мог остановить ее приближение. Не в силах остановить женщину! Что делать? Силон швырнуть ее под себя, туда, где было ее место, и входить в ее мягкие глубины снова и снова, пока оба они не будут удовлетворены! Времени не оставалось! Ею страсть вырвалась из него, извергнувшись в воздух, упала горячей росой на его беспомощное тело, на ее руку, сжимавшую его член.

Он застонал от облегчения и стыда и выпустил из губ ее сосок. Он чувствовал себя полностью опустошенным ее страстью.

— Вот на что это было похоже, Патрик! — Ее горький голос обжег его. — Ты понимаешь? Вот приблизительно так я была вынуждена против своей воли отдаваться Чикала-заде-паше! Я ненавидела это! Я ненавидела его! — надломленно выкрикнула она, отчаянно зарыдав.

Он чувствовал себя почти таким же страдальцем, как, должно быть, чувствовала себя она. Он действительно понял это только сейчас. Патрик притянул жену к себе и сделал все, чтобы она успокоилась.

— С нами этого никогда не произойдет, голубка, — уверял он. — Так никогда не будет, потому что мы любим друг друга, Вал, а люди, любящие друга друга, разделяют взаимные страсти. Ах, милая, разве ты забыла время, когда я прогнал твои страхи после твоего мучительного приключения с Тимур-ханом?

— Это… кажется, все это… было так давно, — всхлипнула она, уткнувшись ему в шею.

— Ты слишком молода, любовь моя, чтобы иметь такую короткую память, — ласково посмеялся он. — Позволь мне освежить твою память. Но сперва, моя дорогая, я предлагаю смыть с нас следы этого происшествия. Ты отпустишь меня, милая? — Его голос был спокоен, но в нем слышался смех, потому что Патрик быстро обретал равновесие.

Поняв, что она натворила, Валентина скатилась с него и свернулась клубочком на краю кровати, чтобы не смотреть на него. Но Патрик не принял этого. Он потянул ее и заставил подняться, провел через комнату к камину, около которого на столе стоял серебряный таз. На горячих углях в углу камина стоял большой глиняный кувшин с водой. Наполнив серебряный таз теплой водой, он взял ее руку и погрузил ее в воду.

К Валентине начало возвращаться самообладание.

— Это я должна обслуживать тебя, Патрик, — проворчала она.

— Мы будем обслуживать друг друга, голубка, — ответил он, целуя ее в кончик носа. Валентина взяла мягкую тряпку, которая была аккуратно сложена возле таза. Она намочила ее, потом отжала и начала протирать его тело. Он стоял совершенно неподвижно, пока она вытирала следы его страсти. Закончив, она тщательно вымыла руки в душистой воде.

Когда она отложила мягкую тряпку, он обнял ее и ласково сказал:

— Я люблю тебя. Вал. Никогда не забывай об этом. Потом он отвел ее обратно на кровать, где они обняли друг друга, укрывшись толстым одеялом.

— Теперь, моя женушка, мы разделим нашу страсть так, как должны сделать влюбленные друг в друга люди. Если я завоюю тебя, моя прекрасная Валентина, значит, и ты завоюешь меня.

Она слегка дрожала, когда его руки запутались в темной гриве ее волос. Его губы нежно потерлись об ее рот, и она тронула кончиками пальцев его лицо. Он улыбнулся ей ласковыми аквамариновыми глазами, полными нежности. Когда она притянула его голову, чтобы поцеловать, его тепло окутало ее, и она, наконец, почувствовала себя в безопасности.

— Я хочу тебя, — тихо сказал он.

— Я хочу тебя, — ответила она, задыхаясь. Его горячий взгляд заставил ее ослабеть от нахлынувшего желания. Он нежно баюкал ее и начал ласкать ее груди. Она потянулась и поцеловала его, ее пальцы чувственно массировали его шею, пока они целовались. Валентина почувствовала, как твердеют ее груди, как горят соски под его ласками. Она глубоко вздохнула и неожиданно поняла, что ее нежно повернули на живот, и он стал целовать ее спину. От удовольствия по ее спине побежали мурашки.

— Ах, милый, — пробормотала она, — ты так замечательно нежен. — Его губы скользнули по холмикам ягодиц, и Валентина закрыла глаза, вздыхая, уткнувшись в подушки, позволив теплу его обожания поглощать ее, чувствуя, как его губы скользят по задней стороне ее колен, по икрам, по ступням.

Она снова перевернулась на спину, и он целовал по очереди ее ноги, его губы заскользили вверх по ее ногам. Он тыкался носом в ее колени, целовал шелковую кожу ее бедер.

— Полюби меня там, — тихо попросила она, пронзительно вскрикнув, когда он исполнил ее просьбу, на долгое сладкое мгновение зарывшись лицом под ее лобком, вдыхая ее замечательный, возбуждающий запах. Его пальцы ласково раскрыли ее скрытое таинство, ее маленький драгоценный камень, который уже стал влажным, набух и пульсировал от удовольствия при прикосновении.

Он высунул кончик языка и ласково водил им вокруг ее жемчужины. Валентина вздрогнула, молчаливо призывая его снова ласкать ее самое тайное сокровище. Ей казалось, что душа ее отделяется от тела, и она наблюдала полуприкрытыми глазами, как он ласкал ее языком и губами, пока в ней не взорвалось затопившее ее наслаждение, которое, как она теперь понимала, ей мог доставить только Патрик. Такое наслаждение охватывает женщину, совершающую акт любви с мужчиной, которого она любит и который любит ее.

— Патрик! — прошептала она настойчиво. — Войди в меня, дорогой! Я не могу больше терпеть! Я люблю тебя до безумия!

Ее прямые и откровенно эротические слова необычайно возбудили его. Он подтянулся, чтобы их лица оказались вровень, его большое тело накрыло ее. Его голос срывался от желания, когда он попросил ее;

— Возьми член рукой, голубка, и сама направь его во врата рая! — Почувствовав, как ее пальцы крепко обхватили его член, он громко застонал. Она направляла его, и, чувствуя ее приглашающее тепло, он медленно вошел в нее, ее мягкая глубина захватила его в страстные тиски.

Когда же их глаза встретились, казалось, что время остановилось, и Валентина прошептала:

— Люби меня, Патрик! Люби меня, мой дорогой муж! Он начал двигаться, пытаясь быть нежным, однако был не в состоянии двигаться медленно, потому что она возбудила его необыкновенно. Он с яростью вонзился в нее, двигаясь то вверх, то вниз. Она, сгорающая от своего собственного желания, с силой бросалась ему навстречу, оставляя следы от ногтей на его широкой спине, а ее голова металась то назад, то вперед по подушкам. Сейчас им обоим некуда было отступать. Их держало в плену раскаленное добела желание, и им было все равно, где оно кончится. Они были вместе. Все остальное не имело значения.

Она взлетела вместе с ним точно так же, как она взлетала много месяцев назад в покрытой войлоком юрте в крымских степях. Ее сердце было так наполнено любовью к этому мужчине, который был ее мужем, что ужасные воспоминания ° Чикала-заде-паше померкли. Тетя Скай была права!

Валентина была едина с Патриком. Вместе они составляли одно целое. Порознь этого ощущения не добиться.

— Патрик! Патрик! Патрик! — захлебываясь, повторяла она его имя в сладостной молитве.

— Любимая! — стонал он. — Ты похитила мою душу! Как я люблю тебя, Вал! Как я люблю тебя! — Его оргазм взорвался в ней, наполнив ее сладостным удовлетворением.

Всю ночь они любили друг друга, безумно отдаваясь поцелуям и ласкам. Вконец измученные, они задремали, обняв друг друга и на время успокоившись.

Они проснулись через час после рассвета и увидели, что идет снег.

— Проклятье! — бурчал Патрик, когда они сидели за завтраком в большом зале Перрок-Ройяла. — Я надеялся уехать в Клерфилд сегодня утром.

Его жена покачала головой:

— Мы должны сначала отправиться ко двору, милорд. Я обещала королеве, что приеду к ней, как только вернусь, а я вместо этого поспешила домой, чтобы мы могли пожениться. Кроме того, ты сказал, что дом в Клерфилд был долго закрыт. С твоего разрешения я хотела бы отправить на покой двух твоих старых слуг и назначить Нен экономкой. Когда буран прекратится, она попросит у моей матери нескольких горничных и сможет поехать в Клерфилд, чтобы привести дом в порядок. В деревне она сможет нанять девушек и молодых парней и обучить их.

— Отличная идея, — одобрила Эйден. — К тому времени, как вы завершите свой визит вежливости к бедной королеве и вернетесь, Клерфилд будет готов принять вас. Меня радует, что ты проявляешь столько здравого смысла, Валентина, — закончила ее мать, улыбаясь.

— Я управляла своим домом и раньше, мама, — напомнила ей Валентина. Она повернулась к Патрику. — Мой план устраивает тебя, милорд? — ласково спросила она.

Вид у лорда Бурка был несколько растерянным, к большому удовольствию его дяди. Он беспомощно кивнул, и Конн не смог удержаться от смеха.

— Ну, — спросил он племянника, который был сейчас его зятем, — удивляешься, что тебя перехитрили, паренек? Выросший в этой семье, ты должен знать, как дамы руководят делами, причем самым важным делом являются их бедные, беспомощные мужья!

— Как тебе не стыдно, милорд, — выбранила его Эйден, но маза ее смеялись.

— Это верно, тетя, — согласился Патрик, который наконец обрел дар речи.

— Ну, муж мой, — сказала Валентина, — ты, конечно, не чувствуешь себя обойденным в любви?

Взгляд Патрика задержался на ней, и он улыбнулся медленной, сокровенной улыбкой.

— Нисколько, — уверил он, — возможно, я чуточку ошеломлен твоей тактикой, но в любви не обойден.

— Как жаль, — невинно продолжала Валентина, — что идет снег, мы могли бы покататься верхом, милорд.

Лорд Бурк наклонился поближе и прошептал так, чтобы только она одна могла его слышать:

— Я буду ездить верхом на тебе, голубка. Я не могу придумать лучшего способа провести заснеженный день, чем кататься верхом на твоих белых как снег бедрах.

Валентина тихо рассмеялась.

— Ты дерзок, — пробормотала она в ответ.

— Пошли. — Он потянул ее из-за стола, и рука об руку они торопливо вышли из зала.

— Если до конца года у нас не появится внук от этой парочки, — усмехнулся Конн, — это будет, конечно, не от недостатка усилий. Он рук от нее не отводит.

Эйден улыбнулась мужу.

— Помнишь время, когда мы только поженились? — напомнила она. — Ты тоже давал рукам волю.

— Не только рукам, милая.

— Конн! — Она и впрямь покраснела.

— Эйден, — сказал лорд Блисс жене, — я не так стар, чтобы забыть о самом приятном способе провести снежный день. — Он поймал ее за руку. — Пошли, женушка! Почему только наша дочь и ее молодой муж будут получать удовольствие от приятного времяпрепровождения?

— Конн! Что, если мы понадобимся детям? — возразила она.

— Если я знаю наших сыновей, дорогая, а я их знаю, Колин и Пейтон проведут свой день, греша с нашими хорошенькими горничными. Джемми будет возиться на псарне с новым пометом щенков. Госпожа Мегги проведет свое время, прихорашиваясь перед зеркалом и мечтая о том дне, когда мы позволим ей вернуться ко двору. Им ты не нужна, Эйден, но мне нужна! — страстно объявил он.

— Ну, милорд, — сказала она, перегибаясь к нему через стол, — разве я не была всегда доброй и самой послушной женой?

— Не всегда, — он засмеялся. Эйден шутливо замахнулась на мужа.

— Негодяй! Я была самой лучшей женой для тебя. — объявила она.

— Тогда как ты посмела сейчас отказать мне? — спросил он мрачно.

Леди Блисс встала из-за стола и села мужу на колени.

— Милорд, — пробормотала она обольстительно, — кто же тут сказал что-то об отказе? — Ее быстрые пальцы расстегнули кружева на его шее, и, наклонившись, она поцеловала пульсирующую жилку.

Конн глухо заворчал. Обхватив жену руками, он встал, качая ее как в люльке.

— Ты флиртуешь со мной! Я собираюсь поиграть с тобой в любовь со всей энергией, которой обладает наш новый зять! Эйден улыбалась, уютно устроившись у него на руках.

— А почему бы тебе не изобразить молодого мужа, Конн, любимый? — тихо спросила она. — Всю нашу совместную жизнь я чувствовала себя невестой. — Она провела губами по его рту и смотрела на него мягкими, любящими серыми глазами.

Через мгновение большой зал Перрок-Ройяла опустел, тишину комнаты нарушали только громкое потрескивание дров в камине, вой ледяного ветра над домом и мягкое шуршание снега за окнами, который падал, образуя сугробы на каменных карнизах.

Вошла служанка из буфетной, чтобы собрать тарелки и кубки с высокого буфета. Она удивленно огляделась по сторонам. В большом зале всегда кипела жизнь, особенно в непогоду, и она удивилась, куда все подевались в такое унылое утро, но, пожав плечами, она вспомнила о своем положении. Не ее дело было задаваться вопросами о том, что делают господа. Она собрала тарелки, кубки и ножи, торопясь попасть на кухню, где кухарка, находясь в отличном расположении духа, раздавала остатки свадебного марципана тем, кто пользовался ее благосклонностью. До служанки дошли слухи, что камеристка леди Бурк, Нен, должна стать новой экономкой в Клерфилде и что Нельда была назначена главной камеристкой ее светлости. Некоторым везет во всем, подумала служанка, торопливо спускаясь по каменным ступеням в теплую кухню.

Глава 17

Патрик Бурк сдался доводам своей жены. Он предлагал сначала поехать домой в Клерфилд, а потом весной, когда путешествовать будет проще, ехать ко двору. Но Валентина не согласилась ни с одним из его предложений.

— Весной будет слишком поздно! — объявила она. Когда он спросил ее, что она имела в виду, Валентина с растерянным видом ответила:

— Я не могу объяснить этого, Патрик. Это просто предчувствие. Я должна ехать сейчас!

— Хорошо, голубка, тогда мы поедем сейчас, — сказал он ей, потому что Валентина не была избалованным человеком, который всегда делает по-своему. Это была разумная просьба.

Сводный брат лорда Бурка, граф Линмут и его семья должны были ехать к себе домой в Девон, на юг. Они приезжали на Рождество и остались на свадьбу Патрика и Валентины. Братья решили ехать вместе.

Третий сын леди де Мариско, лорд Роберт Саутвуд, обладал самым высоким и самым старинным титулом по сравнению с остальными. Это был приятный мужчина с мальчишеским выражением лица, несмотря на то, что ему шел сороковой год. Он был отцом восьмерых детей, трое старших были от его первой жены, которая умерла при родах третьей дочери меньше чем три года назад. Две старшие дочери, Элизабет и Кэтрин, недавно вышли замуж и были счастливо устроены. Третья дочь Анна, которой было шестнадцать, должна была выйти замуж летом.

Пятеро младших детей графа были от его второй жены, на которой он женился по любви. Красивая графиня Линмут была бедной сиротой, находившейся под покровительством королевы, когда Робин Саутвуд заметил ее. Познакомившись с ней, он уже не смог не жениться на ней, что он и сделал, получив на это благословение королевы. Ни один из них не пожалел о скоропалительном браке, и многие завидовали их счастью. Их детьми были Джеффри, 13 лет, Джон, 11 лет, Чарльз, 8 лет, шестилетний Томас и трехлетняя Лора.

— Мы можем ехать в моей карете, — сказал граф, — она больше, и пружины у нее лучше, чем у твоей. Дети могут поехать в твоей.

— Нет уж спасибо, брат, — ответил лорд Бурк. — Я только что закончил переделку кареты и снаружи и изнутри, и я не намерен позволять твоим отпрыскам с их грязными руками портить мои новые сиденья из красного бархата. Дети могут поехать в твоей карете, а ты и Эйнджел можете ехать с нами.

Робин Саутвуд засмеялся.

— Мне придется отдавать свою карету в ремонт после того, как эти разбойники совершат без присмотра путешествие до Лондона.

— Папа! — Лицо Анны Саутвуд было негодующим. — Ты же не думаешь, что я поеду в карете одна вместе с моими четырьмя братьями, правда?

— Может быть, ты предпочтешь ехать на крыше? — пошутил ее отец.

— Это было бы гораздо предпочтительнее, милорд, уверяю вас! — дерзко ответила Анна.

Графиня Линмут приняла сторону своей падчерицы:

— Я договорилась, что мы возьмем небольшую карету у твоей бабушки, Анна. Если ты не возражаешь против того, чтобы разделить карету с маленькой сестрой и с ее нянькой, тогда, возможно, тебе будет удобнее ехать с ними. Но помни, девочка, что карета маленькая.

— Нет, мама, мне будет гораздо лучше с Лорой и Юдит, чем в компании моих грубых, горластых братьев, — сказала ей Анна благодарно.

Четвертого января новобрачные вместе с графом и графиней Линмут и их семьей отбыли в Лондон. Они ехали, сопровождаемые восемью телегами с багажом, множеством слуг, запасными лошадьми и теплыми пожеланиями своей семьи.

Наблюдая за их отъездом, лорд Блисс заметил жене:

— Ну, любовь моя, нам осталось позаботиться только о мальчиках и о Мегги.

— Думаю, что нам недолго осталось беспокоиться о Мегги, — сказала Эйден с улыбкой. — Однако с мальчиками другое дело. Джемми, конечно, еще мал. Пейтон попросит руки у госпожи де Бун, в этом я не сомневаюсь, как только та расстанется со службой у королевы. Мы должны что-то сделать для них, Конн. У госпожи де Бун нет состояния, которое она может дать Пейтону в качестве приданого, а он младший сын без права наследства или права на собственность. Это должна была принести ему жена, но сердце Пептона не хочет принимать в расчет практические соображения.

— Выставляется на продажу Уотерсайд, — сказал Конн жене. — Последний человек в семье только что умер. В поместье есть большой дом и больше сотни акров земли. Это прекрасный подарок для Пептона и его жены. Но что насчет Колина? Его, кажется, устраивает то, что у него много привязанностей, а ведь его обязанность в качестве моего наследника состоит в том, чтобы найти себе жену и остепениться, — озаботился лорд Блисс.

— Он весь в тебя, — засмеялась Эйден. — Ты помнишь дни, проведенные при дворе? «Самый красивый мужчина при дворе»— так тебя называли, и все женщины ставили себя в глупое положение из-за тебя. Королева обожала тебя, и ты даже переспал с ее кузиной, Леттис Кноллиз, если память не изменяет мне. Колину только двадцать один. Пусть он перебесится, как и ты, любимый.

— Тем не менее Пейтону вот-вот исполнится двадцать, и он уже нашел себе жену, — пожаловался лорд Блисс.

— Пейтону повезло. Мы не должны торопить Колина. Вспомни, чего мы добились, приставая к Валентине с замужеством только потому, что она старшая дочь. Колин найдет свою любовь, но найдет ее только в свое время. Скоро будет новый король и новый двор. Перед холостым молодым джентльменом, несомненно, откроются большие возможности.

— Ты думаешь, Бесс скоро умрет? — спросил лорд Блисс жену.

— Я не видела королеву много лет, Конн, но слухи не обнадеживают, и ты не забывай, что ей уже семидесятый год. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, и оно подвергалось многократным испытаниям в течение всей ее жизни. Думаю, что у нее никогда не было по-настоящему свободного времени для отдыха.. Почти все, кого она любила, умерли, и ей должно быть очень одиноко. Я не думаю, что она протянет долго, — грустно сказала Эйден, которая, как и ее муж, любила королеву, и оба они были ее должниками за то, что она устроила им счастливый брак.

Королева в самом деле чувствовала себя плохо. У нее была сильная простуда, и суставы действовали так плохо, как никогда раньше. В течение многих лет она не брала в руки зеркала, однако сейчас часто всматривалась в него, дивясь отражению старческого лица, которое смотрело от туда. Она больше не узнавала себя. В душе она была молодой. Что случилось с ее внешностью? Ее не порадовало Рождество, которое вместе с Днем весны было ее любимым праздником. Зима началась рано и была особенно скверной.

Ее фрейлины следили за ней с возрастающей бдительностью. Остальные придворные следили за появлением первых определенных признаков ее приближающейся смерти, нетерпеливо ожидая начала новой эры. Стервятники не могли одурачить ее, и ее терпимость, которая никогда, даже в дни ее юности, была не очень присуща ей, исчезла совсем.

В хорошие дни королеве хотелось, чтобы Всевышний подарил ей еще десять лет, просто для того чтобы насолить хищникам, которые так омерзительно дожидались ее смерти. До нее дошли слухи, что Яков Шотландский уже собрал пожитки в ожидании ее смерти. Как бы ей хотелось продержать его в северном королевстве еще несколько лет! Ее настроение на некоторое время улучшилось, когда ее астролог доктор Ди вернулся из путешествия по Польше. Но доктор Ди посмотрел на Елизавету, на ее придворных, выглянул из окон дворца на проливной дождь и без обиняков сказал, чтобы королева «остерегалась» Уайтхолла с его сумрачностью и сыростью. Елизавета, более беспокойная, чем прежде, приказала двору переехать во дворец Ричмонд за реку в Суррей.

Ричмонд был построен на развалинах дворца Шин. Он был любим королем Эдуардом III, который перестроил его и добавил к нему великолепные комнаты. Ричард II и его жена, Анна Богемская, использовали его в качестве своей летней резиденции, но когда красавица Анна умерла там от чумы, ее скорбящий муж приказал разрушить Шин, Генрих V восстановил и расширил дворец. Его сын Генрих VI и Маргарита Анжуйская держали двор в Шине, как и Эдуард IV и его жена королева Элизабет Вудвилл, которые любили проводить турниры на зеленых лугах дворца.

Дед Елизаветы, Генрих VII, любил Шин больше других дворцов, и его сыновья Генрих VIII[46] и Артур выросли там. В 1499 году на Рождество дворец был уничтожен пожаром, но к 1510 году отстроен заново и назван Ричмондом в честь графства Ричмонд, принадлежавшего королю.

Хотя Елизавета в юности проводила много времени в Ричмонде, она не очень часто жила там во время своего царствования, потому что ее сестра Мария и ее муж Филипп Испанский провели там медовый месяц.

Самый новый из всех резиденций королевы, Ричмонд был обособлен больше других дворцов и имел то преимущество, что стоял не прямо на берегу реки, а находился в огромном парке со старыми дубами и стадами оленей. Елизавета называла Ричмонд своей «теплой зимней конурой».

Отъезд двора был назначен на двадцать первое января. Лорд и леди Бурк и их люди прибыли в Лондон двенадцатого, восемь дней добираясь из Ворчестера по зимним дорогам.

— Ты поедешь сразу в Линмут? — спросил Патрик брата.

— Нет. Эйнджел и я заедем в Уайтхолл вместе с тобой повидать королеву. Однако дети уедут домой завтра.

— Ты тоже это предчувствуешь, — сказала Валентина Робину. Их глаза встретились, и он сказал.

— Да, Вал. Всю мою юность я служил у нее личным пажом, и хотя прошло двадцать пять лет, с тех пор как я был у нее на службе, бывают времена, когда я просыпаюсь ночью, уверенный, что слышу, как она зовет меня. Бывают времена, когда я чувствую то, что чувствует она, хотя мы разделены большим расстоянием и наши жизни совсем разные. Сегодня я чувствую ее грусть и нетерпение. Думаю, что, если сейчас не выберу время встретиться с ней, в этой жизни я уже не встречусь с ней никогда.

Валентина кивнула.

— Я служила ей недолго, но полюбила ее, в то время когда большинство людей вокруг нее, кроме дорогих, старых преданных друзей, жаловались и недоброжелательно критиковали ее. Она «Великолепная», как назвал ее мой отец, но она также и старая женщина. Ей необходимы внимание и забота любящих ее людей. Непросто всегда находиться начеку, Робин.

Граф Линмут ласково улыбнулся своей новой невестке.

— Интересно, — сказал он, — знает ли мой братец, какое сокровище он нашел в тебе. Вал.

— Конечно, знаю! — огрызнулся Патрик.

— Ха! — хмыкнул Робин Саутвуд. — То, что тебе известно прямо сейчас, маленький братец, это только то, что она красива, обладает великолепным телом, и ее поцелуи слаще вина. Но многие годы, предстоящие вам, откроют тебе массу других достоинств Валентины. И даже если ты доживешь до глубокой старости, Патрик, ты никогда не узнаешь всего, что тебе надо узнать о ней, потому что ни один мужчина никогда не знает все, что следует знать о женщине.

— Ну, Робин, любовь моя, как ты проницателен, — сказала его жена Эйнджел.

— Это не моя мысль, Эйнджел, а наблюдение мужа нашей матери Адама, который очень мудр, — ответил граф.

— И который прожил с нашей матерью больше тридцати лет, что само по себе является исключительным достижением, — засмеялся Патрик. — Все ее пять предыдущих мужей, вместе взятых, не прожили с ней столько.

— Интересно, считала бы твоя мать это замечание забавным, — задумчиво сказала Валентина.

— Я никогда не знал, чтобы мать оглядывалась назад, не считая одного случая за всю жизнь, — сказал Патрик, — и, хотя я знаю, что она жалела об этом, я также уверен, что, даже зная исход, она бы снова пошла по тому же пути. Да, я думаю, мать нашла бы мое замечание забавным. Вал, потому что выше всего в жизни она ценит юмор.

На следующий день они приготовились ехать в Уайтхолл, всячески стараясь выглядеть достойно, чтобы выказать королеве свое уважение. Мужчины оделись в костюмы черного бархата, сшитые по последней моде. Их панталоны доходили до колен, и ширинка на пуговицах заменила старомодный гульфик. Несколько пар шелковых чулок защищали их ноги от холода.

Камзол Робина был сшит из серебряной с голубым парчи, а его длинная куртка была отделана мехом. Камзол Патрика был расшит золотыми с черным узорами, а рукава куртки были с разрезами, через которые была видна шитая золотом отделка. Их чулки поддерживались подвязками, и на ногах у них были башмаки из темной кожи на толстой подошве и без каблуков.

Темные одежды джентльменов позволили дамам сверкать наподобие райских птиц. На молодой графине было бархатное платье того же яркого оттенка, что и ее бирюзовые глаза. Лиф платья был обшит жемчугами и розовыми бриллиантами. Украшения Эйнджел были великолепными, и на каждом пальце у нее было по кольцу с драгоценным камнем. Если кто при дворе и помнил Эйнджел бедной сиротой и подопечной королевы, сейчас никто этого бы не сказал.

На сияющей леди Бурк было платье из темно-красного бархата, потому что Патрик больше всего любил, когда она носила красное. Красный цвет делал ее кожу еще больше похожей на лепестки белых роз. Красный лиф и нижняя юбка были отделаны бусинами черного янтаря и вышивкой из черного шелка. На шее у Валентины было ожерелье из рубинов и бриллиантов и такие же камни были у нее в ушах. Это был свадебный подарок любящего мужа.

Хотя было очень холодно, им удалось переправиться через Темзу, направляясь в Уайтхолл, потому что промозглый ветер последние несколько дней утих. Укутавшись в свои толстые бархатные с мехом плащи, накинув меховые полости и держа ноги на горячих кирпичах, они сочли поездку из Гринвуда терпимой.

Валентина заранее послала сообщение леди Скруп об их приезде, и, когда они поднимались по лестнице с пристани, их встретила госпожа Гонория де Бун, чтобы проводить к королеве.

— Как вы поживаете, Гонория? — спросила Валентина.

— Хорошо, леди Бэрроуз, благодарю вас, — ответила девушка, делая реверанс, но вид у нее был встревоженный и измученный.

— Сейчас я леди Бурк, Гонория, — сказала Валентина, улыбаясь своему мужу.

— Тогда могу ли я пожелать вам счастья, лорд и леди Бурк? — сказала девушка и выпалила:

— Пейтон приехал с вами?

— Нет, — ответила Валентина, всматриваясь в ее встревоженное лицо, — но почему вы спрашиваете, Гонория?

Гонория де Бун выглядела несчастной. Понизив голос, она сказала:

— Помогите мне, прошу вас, леди Бурк! Королева умирает! Я не верю словам ее врачей, что она проживет еще несколько лет, она умирает! Мои родители написали мне, что, поскольку я не смогла найти себе мужа при дворе, они собираются выдать меня замуж за старого богатого торговца. У него нет наследников, и он хочет жениться на мне. Леди Бурк, я люблю Пейтона, и он говорит, что любит меня! Что мне делать? — Слезы закапали у нее из глаз.

— Черт подери! — выругался лорд Бурк. И его жена и невестка уничтожающе посмотрели на него, развеселив этим его брата.

— Я знаю, что Пейтон намерен просить вашей руки, Гонория, — спокойно сказала Валентина. — Он не считал нужным говорить с вашими родными до тех пор, пока ваша служба У королевы не будет завершена.

— Но тогда будет слишком поздно, миледи, — взвыла Гонория. — Мой отец говорит, что официально о моей помолвке с мистером Теннером будет объявлено после Пасхи! Я умру, если меня силой вынудят выйти за этого ужасного старика — Тогда Пейтон должен решить вопрос с вашей семьей раньше, — решительно сказала Валентина — Я напишу сегодня вечером своему отцу, Гонория, и расскажу ему об этом. Он, конечно, сразу же свяжется с вашим отцом — О, благодарю вас, леди Бурк! — заплакала Гонория. Но взяв себя в руки, она торопливо проводила их в апартаменты королевы.

Навстречу им спешила леди Скруп.

— Моя дорогая леди Бэрроуз! Добро пожаловать! Добро пожаловать! Какое счастье, что вы приехали, моя дорогая, потому что она чувствует себя очень плохо в последнее время. Известие о вашем возвращении сильно ободрило ее, поверьте мне.

— Секундочку, леди Скруп, — прервала ее Валентина.

— Да, моя дорогая?

— Я больше не леди Бэрроуз. Сейчас я леди Бурк после того, как вышла замуж за своего кузена Патрика в первый день этого года. Как мне сказать об этом ее величеству?

Королева могла очень болезненно относиться к замужеству своих женщин.

— Вы не служите у нее больше года, моя дорогая, — сказала леди Скруп. — Это известие скорее доставит ей радость, чем огорчит ее. Она любит вас и хотела, чтобы вы снова вышли замуж. Я думаю, что вы можете сказать ей об этом, не боясь ее гнева.

— Сказать ей что? — спросила леди Хауард, графиня Ноттингем. Она была кузиной королевы и ее ближайшим другом. Урожденная Кэтрин Кэрн, она была очень преданной и добросердечной женщиной.

— Леди Бэрроуз сейчас стала леди Бурк. Она вышла замуж за своего кузена, моя дорогая Кэтрин, — сказала леди Скруп. — Думаю, что ее величество хорошо воспримет эту новость.

— Да, — согласилась леди Хауард. — Когда пришло известие о вашем возвращении, королева сказала, что надеется увидеть вас замужем за одним из ваших двух поклонников. Она хочет, чтобы вы подарили Англии здоровых сыновей и дочерей.

— Мы приложили все усилия, чтобы выполнить пожелание ее величества, — ответил с ухмылкой лорд Бурк, а его жена казалась оскорбленной.

Две королевские дамы снисходительно хихикнули. Потом леди Хауард вдруг заметила графа Линмута.

— Робин? Робин Саутвуд? Неужели это вы?

— В самом деле, Кэтрин, это я. Не окажется ли наш с женой визит поводом для ее излишнего волнения?

— Нет, милорд, это порадует ее сердце. Только вчера она вспоминала о чудесных крещенских праздниках, которые сначала устраивал ваш отец, а позже вы сами. Мы их вспоминаем с большой теплотой.

В эту минуту дверь в личную комнату королевы отворилась, и навстречу им поспешила красивая госпожа Джоанна Эдварде.

— Милорды и миледи! Королева с нетерпением ждет вас, и нехорошо с вашей стороны заставлять королеву ждать! В ее юном голосе слышалось неодобрение.

— Она говорит точно так же, как Виллоу, — еле слышно заметила леди Саутвуд.

— Все дочери Виллоу говорят, как их мать, — прошептал Патрик. — Она учит их этому.

В сопровождении двух королевских дам и молодой фрейлины две супружеские пары вошли в личную комнату королевы.

— О Боже, леди Скруп, она опять задремала. Что мне делать? — забеспокоилась юная Джоанна.

— Осторожно разбуди ее, дитя, как будто ты и не подозревала, что она спит, — тихо сказала леди Скруп девушке.

Валентина пристально вгляделась в спящую королеву. Она постарела за этот год и выглядела неважно. Леди Бурк всем сердцем любила Елизавету Тюдор; она решила, что, даже если это и не понравится ее мужу, она останется с королевой на все зимние месяцы. Ни в передней комнате, ни здесь Валентина не увидела новых лиц, за исключением одного — молодой девушки, про которую она подумала, что это новая фрейлина. Королева в свои годы не любила перемен.

Джоанна Эдварде сумела ласково разбудить королеву. Когда темно-серые глаза Елизаветы стали видеть стоявших перед ней людей, леди Скруп прошептала Валентине:

— Последние недели она мучается бессонницей, поэтому мы даем ей отоспаться.

— Кто здесь? — прищурившись, спросила королева. Леди Хауард ответила:

— Это Валентина Сен-Мишель, дорогая кузина, она вернулась домой, в Англию, и приехала ко двору рассказать вам ° своих приключениях, как и обещала.

— Валентина! Подойдите сюда, дитя мое, — позвала ее Елизавета Тюдор. — В этой комнате плохое освещение, а мое зрение уже не такое, как было когда-то.

Валентина сделала шаг вперед и изящно преклонила колени перед королевой, ее темно-красные бархатные юбки стали колоколом вокруг нее.

— Дорогая мадам, я так рада снова увидеть вас, — пылко сказала она.

Лицо королевы смягчилось, потому что она знала, что слова эти идут от сердца, а не являются хитрой лестью с целью угодить ей.

— Сделали ли вы выбор между вашими двумя поклонниками, дитя мое? — спросила королева.

— Я приехала домой на Рождество, дорогая мадам, и в первый день января вышла замуж за моего кузена, лорда Бурка. Он приехал ко двору вместе со мной увидеть вас, ваше величество. Мы выехали из Перрок-Ройяла через три дня после нашей свадьбы и только вчера прибыли в Лондон. Надеемся, что вы благословите наш брак, дорогая мадам, — сказала Валентина.

— Итак, — сказала королева, — вы вышли замуж за сына этой женщины, не так ли? Отлично! Если это то, что подсказывало вам ваше сердце, значит, именно так вы и должны были поступить. Сейчас я стара, Валентина, и я очень хорошо знаю, от чего я отказалась, чтобы стать королевой этой прекрасной страны. Я отказалась от всего того, что у этой женщины есть в избытке: любовь, замужество, дети и внуки.

— Но вы бы не согласились на другое, мадам, — сказал граф Линмут, выступая из тени и целуя руку Елизаветы. — Признайтесь, мадам, что это так!

— Робин Саутвуд! Вы тоже пришли повидать меня? Что это за заговор? — спросила королева.

— Это совсем не заговор. — Валентина рассмеялась и поднялась с колен. — Робин и Эйнджел были в Королевском Молверне со своими детьми на Рождество. Мы решили вместе поехать в Лондон. Это было очень приятное путешествие, мадам.

— Хм! — фыркнула королева. Граф стал серьезным.

— Мадам, вы плохо выглядите, — сказал он, не церемонясь. Остальные затаили дыхание, услышав такую дерзость.

— Я чувствую себя плохо, — ответила королева так же откровенно. — Врачи обещают мне еще несколько лет, но они говорят то, что хочу услышать я.

По правде, они знают немного больше, чем остальные смертные. — Она критически осмотрела его, как будто отыскивая в нем какой-то изъян, потом сказала:

— Вы, милорд, изменились немного, как я вижу.

Робин Саутвуд, улыбаясь, ответил:

— У меня есть опасность приобрести брюшко, мадам. Мою жену тревожит моя любовь к хорошей еде и вину, что касается перемен, все мы меняемся. Как вы любезны, что помните мальчика, который когда-то служил вам, хотя этому мальчику в этом году будет сорок. Вот так, мадам, две моих старших дочери замужем, и к следующему Рождеству я, без сомнения, стану дедом.

— У этой женщины потомства больше, чем допускают приличия, — сказала королева. — Семеро детей, а сколько внуков, Робин?

— Сорок два по последнему подсчету, мадам, и семнадцать правнуков, хотя большинство из них от моего старшего брата Эвана О'Флахерти. У Эвана восемь детей, и три старших сына сейчас женаты.

— Прибавляется ирландских бунтовщиков на горе Англии! Но меня не будет здесь, поэтому я не тревожусь из-за них. Пусть с ними управляется король, если сможет! Ну, да ладно, — продолжила королева, переводя взгляд на лорда Бурка, — вот один ирландец, которого превратили в англичанина. Патрик взял руку королевы и поцеловал ее.

— Даже если бы я вырос в Ирландии, ваше величество, я оставался бы вашим преданным вассалом, — объявил он.

— Ха! Вы прямо как ваша мать, — обвинила его королева. — У этой женщины, как и у всех ирландцев, острый язычок и любовь к собственной независимости. Так же и вы, милорд! Когда я отняла у вас старинные земли Бурков и дала вам взамен Клерфилд-Мэнор, я спасла вас от петли, Патрик Бурк, хотя в то время вы были еще младенцем. Я помню, что сказала вашей матери, что сделаю вас добрым англичанином, тем самым гарантируя себе уменьшение числа ирландских бунтовщиков на одного! Ха! Ха! Ха! Я была права!

— Вы оказали мне огромную любезность, мадам, — согласился Патрик Бурк с необыкновенной любезностью. — Если бы я не был воспитан здесь, в Англии, я бы никогда не обрел такую огромную любовь.

— Вы романтичны, как и ваша мать, — заметила королева. — Я никогда не знала женщины, больше предназначенной для любви, чем Скай О'Малли!

— Наша мать, — сказал лорд Саутвуд, — прожила необыкновенную жизнь, мадам.

— Я помню ее, когда она была замужем за вашим отцом, — ударилась в воспоминания королева. — Какие празднества и вечера они задавали! Мало кто мог сравниться с ними по вкусу и элегантности. Вы, конечно, не помните, потому что были ребенком, но что это. Господи, я болтаю как какая-то древняя старуха! Садитесь все, мои дорогие. Вы, моя милая Валентина, должны рассказать мне о своих приключениях.

Когда они расселись и Эйнджел поздоровалась с королевой и была тепло принята, Валентина сказала ее величеству:

— На мои приключения, дорогая мадам, потребовался целый год моей жизни, и рассказать о них коротко невозможно.

— Значит, дорогое дитя, — сказала королева, — вы должны снова поступить ко мне на службу, хотя бы на зимние месяцы. Тогда я могу узнать все о ваших странствиях. Ваш муж не будет возражать против пребывания при дворе, не так ли, милорд Бурк?

— Мадам, это большая честь для меня и моей жены, что вы предлагаете нам остаться. Прошло столько лет, с тех пор как я был при дворе, — ответил Патрик, ловя умоляющий взгляд Валентины и стараясь быть максимально любезным. Ему хотелось уехать домой, в Клерфилд, забрать Валентину с собой на зиму, но он понимал ее желание остаться, и он любил старую королеву. Да, Елизавета нуждалась в друзьях.

— С вашего милостивого разрешения, моя жена и я тоже останемся с вами, чтобы провести здесь зимние месяцы, — объявил лорд Саутвуд, удивив всех. — Уже много лет я не был при дворе.

Эйнджел была поражена заявлением мужа. Королева увидела это и подавила улыбку.

— Мне будет приятно видеть вокруг себя веселых молодых людей, — оживленно сказала Елизавета. — Сейчас при дворе слишком бдительно сторожат смерть, а у новеньких, появляющихся сейчас здесь, нет ни умения вести себя, ни изысканности. Вы четверо поучите их, дорогие! Покажите им, каким должен быть мой двор! Да, вы можете остаться, все четверо, я говорю вам — добро пожаловать.

Елизавета не назначала новой старшей фрейлины после отъезда Валентины, поэтому леди Бурк с радостью пригласили на это место. Фрейлины превратились сейчас в очаровательных девушек с пристойными манерами. В их число входила Гонория де Бун, девятнадцати лет, она была старше всех, хорошенькая Бет Стенли, которой исполнилось шестнадцать и которая, к досаде своей семьи, настояла на том, чтобы остаться на службе у королевы; три кузины Валентины — Габриэла и Джоанна Эдварде семнадцати и тринадцати лет, и Анна Блейкли пятнадцати лет, которая была племянницей Патрика. Единственной новенькой была Сьюзен Уинтерс тринадцати лет, отдаленная родственница сэра Уолтера Роли и Кет Эшли. Эти девушки в отличие от своих недавних предшественниц больше всего почитали свою целомудренность.

Рассвет 21 января был хмурым, дождливым и ветреным, и улучшения погоды не предвиделось. Королева пожелала плыть по реке и не собиралась менять свое решение. Все ее дамы волновались по поводу скверной погоды, потому что, если королева поплывет по реке, им придется сделать то же самое. Все предвидели простуду, которая, конечно, не освободит их от службы, а это сделает болезнь еще более тяжелой.

— Вы недостаточно тепло одеты, кузина, — выговаривала графиня Ноттингем Елизавете. — Вам лучше надеть платье с высоким воротником, чем подставлять открытую грудь непогоде. Вы простудитесь насмерть!

— Я надену подбитый мехом плащ, Кейт. Черт побери, вы слишком беспокоитесь. Что еще хуже, вы говорите, как старуха!

— Я и есть старуха, и вы тоже, — пробормотала герцогиня шепотом, выведенная из терпения королевой в первый раз за всю жизнь.

К несчастью, фрейлины услышали слова герцогини Ноттингем и захихикали.

— Девушки! — резко оборвала их Валентина. — Вы кончили укладывать вещи? Помните, что мы не вернемся до весны.

Графиня Ноттингем обратилась к своему мужу, который тоже состоял в кровном родстве с королевой.

— Мадам, — без обиняков сказал он Елизавете, — вы стары и должны больше заботиться о себе. Если вы собираетесь ехать по реке в такое холодное время, по крайней мере одевайтесь тепло.

— Чарльз, — едко ответила королева, — я, может быть, и старуха, но вы старый дурак, что, по-моему, гораздо хуже. Оставьте меня в покое. Я оденусь так, как захочу.

Граф Ноттингем сказал жене:

— Не может молодая душа жить в старом теле, Кейт, и это, к моему сожалению, самая большая проблема Бесс.

Королеву раздражали ее родственники, и, если бы граф не настаивал, она не взяла бы его на свою барку.

Она и в самом деле запретила леди Хауард, леди Скруп и леди Дадли сопровождать ее на барке, приказав, чтобы вместо них с ней ехали леди Бурк и самые юные фрейлины — Джоанна Эдварде и Сьюзен Уинтерс.

— У меня будет веселое общество, — подчеркнула она со значением.

Погода была отвратительная. Валентина была рада, что приказала своим молодым подопечным одеваться тепло. Она сама надела несколько пар шелковых чулок и поверх них пару вязаных, три фланелевые нижние юбки. Ее шелковая кофточка была подбита мягким кроличьим мехом, но даже эти одежды вместе с бархатным плащом, подбитым мехом, и капюшоном не могли помешать сырой промозглости проникнуть до самых костей. Фрейлины тоже дрожали в своих плащах. Но если королева и чувствовала этот страшный холод, она не выдала себя. Она спокойно сидела под меховыми полостями и ни разу не пожаловалась.

За несколько дней, проведенных в Уайтхолле, Валентина начала рассказывать историю своих приключений.

Пока их барка плыла по беспокойной зимней реке, леди Бурк спросила:

— Продолжать ли мне свой рассказ, дорогая мадам?

— Не сейчас, дорогое дитя. Лучше расскажи мне о своей семье. Как поживает твоя кузина, графиня Брок-Кэрн? Прошло несколько лет, с тех пор как я в последний раз видела Велвет. Они обычно приезжали ко двору летом, но теперь они этого не делают.

— Думаю, что у нее нет времени, ведь у нее пять маленьких мальчиков и дочь Алекса, за которыми надо присматривать. — Валентина засмеялась. — Велвет обожает своих детей. Она замечательная мать. Она редко расстается со своим выводком. Мальчики еще маленькие, а ее падчерице, Сибилле, должно исполниться тринадцать первого февраля. Сибби становится настоящей молодой леди, дорогая мадам, и так радует Велвет, у которой нет другой дочери.

— Они вскоре приедут в Лондон, — спокойно сказала королева.

— Наверняка на следующее лето, — согласилась Валентина.

— Я не это имела в виду, — ответила королева. Она повернулась к графу. — Я говорила вам, что мой трон всегда был троном королей, и я не позволю никакому негодяю унаследовать его; а кто может унаследовать его от меня, кроме короля?

Валентина почувствовала, как по ее коже побежали мурашки. Королева упорно отказывалась официально назвать имя своего преемника, хотя многие предполагали, что она должна назвать им короля Шотландии Якова VI, сына ее смертельного врага, покойной Марии, королевы шотландцев[47]. Тетка Елизаветы Тюдор, Маргарет Тюдор, сестра ее отца, вышла замуж за короля Шотландии Якова IV[48], который был прадедом сегодняшнему шотландскому королю. Имея кровь Тюдоров и Стюартов, Яков VI являлся самым приемлемым кандидатом в преемники Елизаветы, хотя было и несколько других претендентов.

Королева всегда забавлялась, представляясь бестолковой, когда с ней заговаривали о преемнике. Был ли это ее способ сообщить графу Ноттингему, что ее выбор пал на Якова? Валентина не осмеливалась затронуть эту запрещенную тему, потому что разговоры о смерти королевы считались изменническими.

Лорду и леди Бурк отвели небольшие помещения во дворце Ричмонд. Они состояли из маленькой приемной и небольшой спальни. Личный слуга лорда Бурка Пламгат и Нельда были вынуждены спать на соломенном тюфяке перед камином в приемной. Несмотря на тесные помещения, Ричмонд был уютным местом.

Лорд и леди Бурк большую часть времени проводили, однако, порознь, потому что служебные обязанности Валентины вынуждали ее почти непрерывно находиться с королевой.

— Я скучаю по тебе, черт побери! — пробормотал Патрик своей жене, когда они одевались для приема, который в этот вечер давала королева в честь венецианского посла. Он подумал, что его жена выглядела необыкновенно привлекательно, одетая только в черные чулки, расшитые золотыми стрелками и поддерживаемые тугими подвязками с золотыми розочками. Патрик забрал в ладоши ее голые груди и носом уткнулся ей в шею.

— Патрик! — тихо ахнула она. — Из-за тебя мы опоздаем.

— Нет, если ты прекратишь свои глупые возражения, а я смогу расстегнуть эти чертовы пуговицы, — бурчал он, покусывая ее ухо, возясь одновременно со своей ширинкой на пуговицах. — Мы не занимались любовью уже почти две недели, — бормотал он, — и я так редко вижу тебя после приезда в Ричмонд. Мы же молодожены, Вал! Мы должны проводить наше время, наслаждаясь удовольствиями Венеры, а не ходить на задних лапках перед королевой. Я все понимаю, голубка, но черт побери, милая, мне ты нужна так же, как и ее величеству!

Валентина понимала, что она нужна ему. Он тоже нужен ей. Ее взгляд упал на часы, стоявшие на каминной полке. Если они поторопятся — а можно ли торопиться в таких делах? — времени должно хватить. Она также нетерпеливо желала его, как и он. Целуя его, она начала увлекать его на другую сторону комнаты, к кровати. Почувствовав бедрами кровать, она рухнула на спину, закинув ноги ему на поясницу, и втаскивая его на себя. Со стоном он вошел в нее, довольный ее действиями.

— О, душечка! — горячо прошептал он ей в ухо, входя в страстный ритм, заданный ею, и с восторгом отдаваясь ей.

— О, Патрик! — подбадривала она его натиск. — О! Как хорошо!

Он наклонился, с пылом целуя ее груди, вонзаясь все сильнее и быстрее в ее горячую глубину.

Быстрота их страсти была упоительной. Валентина почувствовала, что быстро взлетает вверх, когда твердость члена, ее мужа проникала до самой ее души. Она засунула в рот пальцы, чтобы не закричать от удовольствия, потому что слуги были неподалеку, но не смогла подавить стон острого наслаждения, когда оргазм охватил ее и она задрожала в волне невероятного удовольствия.

Придя в себя, минутой позже она погладила его темноволосую голову, которая лежала между ее грудей.

— Я попрошу, чтобы королева отпускала меня и я могла быть вместе с тобой, — сказала она, — потому что с тех пор, как мы приехали сюда, у меня не было времени ни для себя, ни для нас. Я отпрошусь у нее от службы сегодня вечером, потому что этого мало, Патрик! Мне нужно получить больше от тебя!

— И мне тоже, голубка, — сказал он со счастливым смехом. — Поклянись мне, любовь моя, что несмотря ни на какие обстоятельства, мы по весне поедем домой!

— Клянусь! — пообещала она. — Но сейчас слезай с меня, ты, недотепа! Я должна кликнуть Нельду и одеваться, иначе мы опоздаем. Если я рассержу ее величество, она может не позволить провести мне время с тобой сегодня ночью, мой дорогой.

Бросая вызов тем, кто беспокоится о ней, королева надела платье, предназначенное для теплой погоды. Оно было сшито из белой с серебром тафты, отделано золотом и большим количеством ярких, драгоценных камней. Ее шею украшали жемчуга, большинство из которых были грушевидной формы, и на ней была королевская корона. Она прибегла к старому трюку. Придворным дамам было приказано одеться в темные тона, чтобы великолепие наряда королевы было еще больше подчеркнуто.

Платье Валентины было из золотого с красным бархата и отделано небольшими жемчужинами, гранатами и агатами. Если королева являлась самой величественной женщиной, леди Бурк была самой довольной, потому что королева удовлетворила ее просьбу. После празднества Валентина будет свободна от своих обязанностей на целых два дня.

Почетным гостем праздника был венецианский посол Джованни Скарамелли. Елизавета произвела на него глубокое впечатление. На безупречном итальянском языке она упрекнула его, что венецианцы дождались сорок пятого года ее правления, прежде чем прислали своего посла. Разве Венеция считает Англию страной, не стоящей внимания? Или, быть может, они просто не считали стоящей своего внимания королеву? Она мило извинилась за свой итальянский, сказав, что выучила его в детстве, но в течение многих лет не говорила на нем. Она надеялась, что он поймет ее. Посол, несомненно, хорошо понял ее, потому что она безупречно владела его родным языком. Она, как докладывал он в посланиях своим хозяевам, полностью соответствовала своей репутации, несмотря на свой почтенный возраст и «светлые волосы, цвет которых не мог быть создан природой».

Возбуждение, в которое пришел двор от визита венецианского посла, улеглось, и двор погрузился в скучную зимнюю рутину. Графиня Ноттингем боролась с тяжелой простудой и умолила Елизавету позволить ей удалиться от двора и уехать домой поправляться после болезни, которая, казалось, только ухудшилась. Королева дала согласие, но была сильно опечалена отъездом любимой кузины.

В течение нескольких недель двор был вынужден сидеть в четырех стенах из-за плохой погоды. Когда кончился февраль, английская весна начала подавать признаки своего прихода. Гуляя в саду впервые за всю зиму, королева и леди Скруп увидели яркие желтые и фиолетовые крокусы, усеявшие лужайки, и маленькие, ранние, бледно-желтые нарциссы, расцветшие под прикрытием стены, окружавшей сад. Королева радовалась.

Холодная зима почти кончилась. Она и леди Скруп вместе прогуливались, пересмеиваясь, когда подбежал паж королевы с только что полученным посланием для его госпожи. Елизавета с нетерпением вскрыла послание, потому что оно было от графа Ноттингема. Она прочла его, вскрикнула и потеряла сознание.

Леди Скруп опустилась на колени перед Елизаветой, а юный паж побежал за помощью.

Когда королеву положили в кровать, леди Скруп и Валентина быстро прочли письмо. Леди Хауард умерла.

— Пусть Господь сжалится над ее доброй душой, — сказала Валентина.

— Аминь — прошептала, рыдая, леди Скруп. — Ах, дорогая леди Бурк, я не знаю, как она переживет это! Кейт была с ней почти всю ее жизнь.

Королева не вставала с постели в течение нескольких дней, отказываясь видеть кого-либо, кроме двух дам.

Французскому послу, месье Бомонту, было сказано, что ее величество в трауре.

На самом деле Елизавета Тюдор была вне себя от скорби, и вместе с ее печалью усиливались симптомы простуды. Она отказывалась принимать лекарства, назначенные врачами, тряся головой и отталкивая их от себя. Она сидела на полу на подушках, явно забыв о холоде и об окружающих. Не ела и не переодевалась.

Огромный нарыв в горле мешал ей говорить, а постоянная температура истощала ее силы, как и ее постоянные слезы.

Нарыв в ее горле прорвался. Это чуть было не удушило Я совершенно обессилило ее, но врачи убрали гной, и Елизавета почувствовала себя немного лучше.

В течение нескольких дней казалось, королева поправится К ней вернулся аппетит, и ее уговорили погулять еще раз в саду. Это было одно из немногих занятий, которые еще доставляли ей радость. Но, как только решили, что она поправляется Елизавета Тюдор снова впала в состояние глубокой скорби.

— Дорогая мадам, нет ли какого-нибудь тайного повода для вашей печали? Может быть, мы сможем смягчить ее? — спросила Валентина королеву, которая снова стала сидеть на по душках на полу своей спальни.

Елизавета долго смотрела на Валентину. Наконец, глубоко и скорбно вздохнув, сказала:

— Нет, дитя мое, в этом мире нет ничего, что волновало бы меня. — Она снова замолчала и, казалось, впала в какой-то транс, держа во рту палец.

Дамы королевы отвернулись, чтобы скрыть слезы. Даже глупцу было понятно, что конец близок.

Из Лондона пришло известие, что в городе и его окрестностях началась чума. Для чумы было еще слишком рано. Такое раннее появление чумы предвещало самую сильную эпидемию за последние годы.

— Наше присутствие здесь не приносит ничего хорошего, — наконец сказал граф Линмут своим родственникам. — Королева забыла о том, что мы здесь. Думаю, что мне и Эйнджел лучше уехать домой в Девон. Опасно оставаться здесь, когда по соседству свирепствует чума. Умоляю вас, не рискуйте, если в вас больше нет необходимости.

— Я должна дождаться конца, — твердо сказала Валентина.

— Конечно, — ответил Роберт Саутвуд, как будто ожидал именно такого ответа. — Это твоя обязанность. Вал, и, подобно всем женщинам в нашей семье, ты хорошо знаешь свои обязанности.

Прибыл в траурной одежде граф Ноттингем; чтобы попытаться подбодрить королеву, но, увидев его, она жалобно заплакала.

— Она не ест, не принимает лекарства и не ложится в кровать, — сказал Роберт Сесил графу.

Чарльз Хауард опустился на колени перед королевой, которая сидела на полу на подушках. Поцеловав по-прежнему красивые, но беспокойные руки своей кузины, он стал просить ее выпить немного бульона.

— Ах, Чарльз, разве я не знаю своего организма? — раздраженно сказала она. — Я не так плоха, как вы все себе это представляете.

— Тем не менее, Бесс, вы должны что-нибудь поесть, — сказал он ласково. — Ваши дамы и бедный маленький Пигмей не обладают вашей стойкостью. Вы до смерти пугаете их своей меланхолией. Кейт была бы очень сердита, и вы об этом знаете. Вы их королева и должны быть такой же храброй, какой были всегда!

Елизавета Тюдор посмотрела прямо на своего кузена и пылко сказала:

— Всю жизнь, Чарльз, я была вынуждена быть храброй, и я такой была! С самого рождения мне необходимо было быть храброй, потому что я осмелилась огорчить великого Гарри тем, что оказалась просто девочкой вместо столь желанного сына. Мое появление на свет послужило причиной смерти моей бедной матери, когда мне не было и трех лет, но и тогда я была храброй! Даже ребенком я понимала опасность, которая окружала меня, я видела, как бедная королева Джейн умерла при родах, подарив моему отцу сына. Их слуги так беспокоились из-за бедного Эдварда, что забыли о королеве, тем самым убив ее. Я видела, как расторгался брак отца с Анной Клеве только потому, что она была не такой молодой и красивой, какой на портрете ее изобразил Гольбейн. Я видела, как бедную Кет Хауард обезглавили на Тауэр-Грин так же, как и мою бедную мать, а потом Кетрин Парр пала жертвой политики двора моего отца. Но я была храброй, Чарльз! Храброй, когда Том Сеймур пытался соблазнить меня, чтобы получить мой трон. Он почти разбил сердце Кетрин Парр, потому что был единственным мужчиной, которого она любила. Я была храброй, когда те, кто стоял вокруг моей сестры Марии, хотели убить меня.

Потом я стала английской королевой. Но даже после этого я не была в безопасности. Я не могла выйти замуж за единственного любимого мной человека и поняла, что брак вообще поставит под угрозу меня и мое положение, и тем не менее я была храброй, Чарльз!

Я связана, милорд! Я связана железной цепью, затянувшейся вокруг моей шеи, и так было с момента моего появления на свет. Я связана, и ничто не может изменить этого сейчас!

Ее слова причиняли ему боль, потому что он знал, что они правдивы, и впервые в жизни он наконец понял, как отчаянно одинока была всегда его кузина, Елизавета Тюдор. Граф Ноттингем поморгал, чтобы сдержать слезы.

— Съешьте просто немного бульона, Бесс, — взмолился он. Она увидела его отчаяние, и королевское чутье взяло верх над ее состоянием. Она погладила его по лицу.

— Хорошо, Чарльз, я съем немного супа, — сказала она. Пока Роберт Сесил вздыхал с облегчением, леди Бурк поспешила к буфету и налила немного горячего супа в фарфоровую чашку, которую вставила в серебряный с филигранью держатель, Джоанна Эдварде принесла Валентине ложку и набросила ей на руку салфетку. Валентина отнесла суп лорду Хауарду, передав ему плошку с держателем, и ласково положила салфетку под подбородок королевы, получив в ответ мягкую улыбку.

Вокруг дворца Ричмонд собирались тихие группы людей из близлежащих деревень, чтобы поглазеть на приезд знатных и не очень знатных людей. Не было никакого официального извещения о состоянии королевы, тем не менее люди каким-то загадочным образом узнали, что с королевой, которая так долго правила ими, не все в порядке. Елизавета Тюдор была дорога им, и их тревога проявлялась в том, что они собирались вокруг ее дома, ждали, смотрели и молились.

— Ну! — сказала королева. — Я разделалась с этим чертовым супом, Чарльз. Теперь оставь меня в покое!

— Вы должны отдохнуть, — пожурил ее граф. — Вам надо лечь в кровать, Бесс. Сесил говорит, что вы много дней не ложились в кровать.

— Если бы ты увидел в своей кровати то, что я вижу в своей, Чарльз, ты бы не уговаривал меня лечь в нее, — ответила Елизавета твердо.

— Ваше величество видит привидение? — осмелился задать вопрос Роберт Сесил.

Королева гневно посмотрела на него, но на крючок не попалась.

— Милорд, — прошипела леди Скруп, — думаю, вы зашли слишком далеко!

— Прошу вас, Бесс, ложитесь в кровать, — умолял ее Чарльз Хауард. — После хорошего ночного сна все будет выглядеть гораздо лучше.

— Да, — согласился Роберт Сесил. — Вы, ваше величество, должны лечь в постель, хотя бы для того, чтобы порадовать людей, которые за вас беспокоятся.

— Коротышка, коротышка, был бы жив твой отец, ты бы не осмелился так много говорить! Но ты знаешь, я должна умереть, и это делает тебя таким дерзким. Слово «должно» не из тех, с которыми можно обращаться к королевским особам! — едко ответила королева бедному Сесилу.

Роберт Сесил съежился, получив нагоняй от королевы, и больше не сказал ни слова.

В конце концов лорд Хауард взял верх над своей кузиной, и Елизавета согласилась лечь в кровать. Ее дамы сняли с нее испачканные одежды и нежно вымыли ее истощенное и морщинистое тело, надели на нее чистую белую шелковую ночную рубашку, пахнущую лавандой. Редеющие волосы королевы, когда-то ярко-рыжие, сейчас ставшие тонкими и тускло-серыми, были расчесаны, заплетены в косу и завязаны розовой лентой, что, казалось, позабавило Елизавету. Наконец, завернув ее в стеганый красный бархатный халат, ей помогли добраться до кровати. Но она отказалась лечь и отдохнуть.

Голос снова отказал ей, и она общалась с ними знаками. Есть она больше не хотела, только отхлебывала время от времени вина. Следующие четыре дня она просидела в подушках кровати, глядя прямо перед собой, не говоря ни слова и отказываясь есть и пить. Ее бросало то в горячий, то в холодный пот. Палец снова оказался у нее во рту.

Ее обслуживали только четыре дамы и две старшие фрейлины, потому что леди Бурк посоветовала леди Скруп удалить младших фрейлин, чтобы они не видели мучений королевы. Леди Скруп согласилась.

— Сейчас, когда болезнь на переломе, нам не нужны падающие в обморок девушки. Не отослать ли их домой? — спросила она Валентину.

— Думаю, нет, — ответила та. — Это было бы расценено как бесцеремонность с нашей стороны. И я считаю, что девушки должны быть здесь, чтобы присутствовать на похоронах королевы. Ее величеству не хотелось бы, чтобы ее последний выход сопровождался подавленным настроением, разве не так?

Леди Скруп улыбнулась:

— Вы так молоды, моя дорогая, и так мудры. Она никогда не считалась с дамами. Вы тронули ее сердце так, как никто другой. Я могу сказать вам сейчас, поскольку она не может выбранить меня за мой длинный язык, что королева молилась ежедневно о вашем возвращении, часто говоря мне, когда мы были наедине, что она задается вопросом, живы ли вы и когда вернетесь. У королевы с самого начала было к вам особое отношение, потому что она очень любила вашего отца и соединила в браке ваших родителей. Однако она любила вас из-за вас самой.

Леди Скруп на мгновение запнулась и потрепала Валентину по руке.

— Вы хорошо служили ей, моя дорогая. Вы служили ей с добрым сердцем в то время, когда с ней было не очень легко. Вы знаете, мы допускали в наш круг мало новых людей, потому что с годами королеве перестали нравиться перемены, но тем не менее вы очень легко вошли в наше общество, несмотря на вашу молодость. Вы были как яркий луч света в нашей темной зиме, леди Бурк. Благодарю вас за это.

— Вы не должны благодарить меня за то, что я выполняла свои обязанности, леди Скруп, — запротестовала Валентина. — Я всегда хотела служить королеве, и, если бы моя мать так настойчиво не хотела выдать меня замуж, я бы давно была при дворе. Нет, нет, леди Скруп! Не благодарите меня за исполнение мной моих обязанностей, потому что это было праздником для меня. Я люблю королеву даже больше, чем я люблю свою мать и мать своего мужа!

Днем позже в горле королевы прорвался второй нарыв. Речь ее снова восстановилась. Она попросила дать ей немного мясного бульона. Пришли врачи и осмотрели ее, качая головами и делая скорбные лица. Один из врачей осмелился спросить:

— Как вы можете проводить время, так мало разговаривая, ваше величество?

Королева пригвоздила говорившего к месту раздраженным взглядом и сказала:

— Я размышляю.

Врачи удалились. Дамы королевы снова сменили постельное белье и одежду на королеве и помогли ей лечь на огромную, замысловато украшенную деревянную кровать.

Королева откинулась на подушки с атласными наволочками, укрытая вышитыми полотняными простынями и пуховым одеялом. Собрав вокруг себя своих дам, она сказала им с характерной для нее откровенностью:

— Я не хочу больше жить, я хочу умереть.

Послали за членами Совета, потому что сейчас стало совершенно необходимо, чтобы королева назвала имя своего преемника. Они собрались вокруг ее кровати. Мужчины были потрясены ее видом, никогда раньше не видев ее в спальне без внешних атрибутов ее высокого звания. Неожиданно Елизавета превратилась в обыкновенную старуху.

Темные глаза королевы презрительно оглядели их, потому что она легко могла прочитать их мысли. Она всегда умела читать их мысли. Члены Совета неловко переминались с ноги на ногу, пока она пристально смотрела на них, потому что даже на пороге смерти Елизавета Тюдор была сильнее каждого из тех, кто был рядом с ней.

Заговорил Роберт Сесил:

— Мы поняли, что ваше горло очень сильно беспокоит вас, ваше величество, и мы бы не были такими назойливыми, но мы очень хотим быть преданными слугами вашего величества и выполнить все ваши приказания. Я буду называть всех претендентов на трон вашего величества, и если вы сделаете нам какой-нибудь знак — возможно, поднимете палец, — когда имя будет соответствовать вашему выбору, тогда все будет сделано в соответствии с приказаниями вашего величества.

Королева издала тихий раздраженный звук. Роберт Сесил стал быстро перечислять законных претендентов на английский трон. При упоминании Арабеллы Стюарт, которая была внучкой главной соперницы королевы Бесс Хардвик, графини Шрюсберри, Елизавета Тюдор скорчила неодобрительную гримасу.

Сесил продолжил:

— Остаетесь ли вы в своем прежнем намерении объявить короля Шотландии, Якова Стюарта, своим преемником?

На мгновение все в комнате затаили дыхание. Понимая, Что это был ее последний и, вероятно, самый важный гражданский долг, Елизавета Тюдор с большим усилием прижала руки к вспотевшему лбу, имитируя королевскую корону на голове, и проскрипела одно-единственное слово «Да!». Потом закрыла глаза и заснула впервые за много дней.

Члены Совета, спотыкаясь, удалились от кровати королевы, измученные больше самой умирающей правительницы. Дело сделано! У Англии снова будет король! Через несколько дней править будет король Яков Шотландский, объединив два старинных королевства, которые так давно воевали между собой.

— Проследите, чтобы все было готово к неизбежному, — приказал Роберт Сесил своему секретарю, когда они вышли из комнаты. — И никто не имеет права покидать дворец без моего письменного разрешения. Где сэр Роберт Кери?

— Здесь, Сесил! — Племянник королевы подошел к Сесилу.

— Вы готовы ехать в Шотландию, сэр?

— Да, милорд. Для меня по всему пути расставлены пощади, — ответил Кери.

Дверь затворилась за мужчинами, и королевская спальня снова погрузилась в тишину, которая нарушалась лишь осторожными движениями женщин и потрескиванием дров в камине. На улице пошел дождь и начался ветер.

— Итак, наконец дело улажено, — тихо сказала леди Скруп.

— Разве были какие-то сомнения? — ответила леди Дадли.

— Интересно, каким будет двор короля Якова? — отважилась спросить леди Саутвелл.

— Какое это имеет значение? — сказала леди Скруп. — Нас здесь не будет. Мы представляем собой прошлое правление. Старики уйдут, и придут новые люди.

— Возможно, леди Бурк будет приезжать к новому двору, — сказала леди Дадли. — Она молода, и если я правильно помню, у нее есть невестка, которая замужем за графом Брок-Кэрном, кузеном короля Якова.

— Да, — сказала ей Валентина, — это младшая сестра моего мужа, Велвет Гордон. Однако я не уверена, будем ли мы с Патриком представлены к новому двору. Мы предпочитаем жить в деревне и, будучи молодоженами, хотим иметь семью.

— Жить при дворе очень дорого, — заметила леди Саутвелл.

Гонория де Бун открыла на стук дверь и впустила архиепископа Кентерберийского, Джона Уитгифта, и несколько его священников. Войдя в комнату, пятеро мужчин преклонили колени у кровати королевы и начали молиться.

Королева проснулась и сердито прошептала им:

— Убирайтесь все вон! Я не неверующая, но я очень хорошо знаю, что все вы безграмотные попы! Вон из моей спальни!

Духовные лица поспешно ретировались.

Валентина поднесла чашку с теплым вином и настоем трав ко рту королевы, чтобы облегчить ей боль в горле. Королева с трудом проглотила немного настоя, потом легла. Валентина хотела уйти, но костлявые пальцы королевы поймали ее за рукав, и она снова повернулась, наклонилась над ней и услышала произнесенные шепотом слова:

— Не забывайте меня, дорогое дитя! — сказала Елизавета. — Уезжайте домой, когда все кончится, и назовите в мою честь свою старшую дочь Елизаветой.

— Обязательно, дорогая мадам, — хрипло ответила Валентина, не в силах сдержать слезы, и поцеловала руку королевы.

Елизавета Тюдор слабо пожала пальцы Валентины и проговорила:

— Скажи этой женщине, что я буду ждать ее. — Потом закрыла глаза и снова заснула.

Когда часы пробили шесть вечера, Елизавета проснулась и слабым голосом попросила послать за Джоном Уитгифтом, потому что хотела помолиться с ним. Он вернулся со своими священниками и стал на колени перед ее кроватью. Королева лежала на спине, одна ее рука лежала на кровати, другая свешивалась с нее. Архиепископ взял ее тонкую руку, и королева отвечала на его вопросы о ее вере, открывая или закрывая глаза.

Потом Джон Уитгифт сказал ей:

— Вы были великой и славной королевой, Елизавета Тюдор, но сейчас настал ваш смертный час, и вы должны предстать перед самым великим властителем.

Слабая улыбка тронула губы королевы, и она закрыла глаза. Спустя мгновение архиепископ попытался встать, думая, что королева уснула, но глаза Елизаветы открылись, и она жестом попросила его продолжать молитвы. Она сцепила свои пальцы с пальцами архиепископа тем же самым жестом, каким ее отец держал руку архиепископа Кренмера много лет назад.

— Внемли гласу вопля моего, отец небесный и Господь всемилостивейший, — молился Джон Уитгифт, — услышь смиренный голос мой… встреть ее благословениями благости… успокой и наставь ее… воздай ей за дела рук ее и сними грехи с нее… и помилуй нас… — Архиепископ читал свои заступничества от имени Елизаветы Тюдор до тех пор, пока, наконец, несколькими часами спустя она не погрузилась в глубокий сон. Архиепископу помогли встать, и он со священником медленно вышел из комнаты. Доктор Перри, который был любимым духовником Елизаветы, остался при королеве.

Оставалось только ждать. Гонория де Бун и Габриэль Эдварде сидели вместе на скамейке у камина и от усталости клевали носами. Леди Саутвелл откровенно спала в кресле, похрапывая и склонив голову набок. Леди Дадли и леди Скруп молились, а леди Бурк сидела около кровати королевы, напротив доктора Перри.

В полночь кончился дождь, и ветер улегся, на смену дню марта двадцать третьему пришел день двадцать четвертый. За стенами дворца Ричмонд было тихо, как тихо было и в Лондоне, городе Елизаветы.

Свечи догорели, и вскоре только камин освещал огромную спальню. Усталость одолела их, и они заснули.

Часы, пробившие три, разбудили Валентину, которая вздрогнула, и повинуясь предчувствию, повернулась, чтобы посмотреть на королеву. Взяв маленькое зеркало, висевшее на золотой цепочке на ее поясе, она подержала его перед лицом королевы. Зеркало осталось совершенно незатуманенным.

Со слезами, стекавшими по ее лицу, леди Бурк встала и, пройдя по спальне, разбудила леди Скруп.

— Королева умерла, — шепнула она этой доброй женщине. — Думаю, что она умерла только что, потому что я спала очень недолго.

— Мы все заснули, — тихо сказала леди Скруп. — Как похоже на королеву — заснуть, когда мы не смотрели на нее. Ее последняя маленькая шутка над нами. — Поднявшись со стула, она подошла сама посмотреть на свою госпожу. Потом с глубоким вздохом сказала:

— Да. Бесс умерла. — Она подняла еще теплую руку королевы и сняла с ее среднего пальца кольцо с синим сапфиром, которое было подарено королеве графом Эссексом. Это послужит доказательством королю Якову Стюарту, что его кузина действительно мертва. Живая Елизавета никогда бы не рассталась с этим драгоценным свидетельством любви.

Она торопливо пошла к дверям спальни и, открыв дверь, тихо приказала, чтобы к ней прислали брата, сэра Роберта Кери. Она молча отдала ему кольцо, потом, рыдая, они обняли друг друга.

— Я скажу Сесилу — сказал сэр Роберт, — а потом я еду в Шотландию. Королева умерла. Да здравствует король! — Он повернулся и ушел, а в королевской спальне все громче слышались горькие рыдания.

Валентина не могла вспомнить, когда она так уставала, но она еще не могла покинуть королевскую службу. Она и остальные сопровождали тело королевы по реке в Уайтхолл, где оно оставалось выставленным для прощания под присмотром дам Елизаветы в течение пяти недель.

Рассвет 28 апреля был чистым. Небо было ярким, безоблачно-голубым. Солнце заливало лучами сверкающую Темзу, деревья зазеленели молодой листвой, цветы пышно цвели, когда Елизавета Тюдор совершала свой последний путь по Лондону, — городу, который так любил ее и был так постоянно предан ей.

Все атрибуты королевского траура были приготовлены, чтобы проводить Елизавету Тюдор. Процессия двигалась по улицам города к последнему пристанищу в Вестминстерском аббатстве, где она успокоится рядом со своей несчастной сестрой Марией. Улицы заполнили толпы людей. Похоронной процессии было трудно двигаться. Люди вывешивались из окон, сидели на крышах и даже на водосточных желобах.

Портрет Елизаветы в мантии и короне со скипетром и державой был установлен на крышке ее гроба. Голова на портрете, нарисованная господином Максимиллианом Кольте, была так жизненно похожа, что, увидев портрет, горожане начинали плакать и вздыхать. Большинство из них не помнило никакого другого правителя, кроме Елизаветы Тюдор. Она правила Англией в течение 44 лет и дней, дольше, чем любой английский правитель со времен Эдуарда III.

Валентина, одетая в глубокий траур, отдавая последнюю дань королеве, сумела получить у автора баллады пергамент с поэмой, в которой оплакивалась смерть королевы. Она прочла ее один раз и показала Патрику, прежде чем положить в карман и забрать домой.

Она правила этой страной сама,

Мужчине обязана не была.

Властвовала над всеми она,

И все же женщиной только была.

Валентина громко рассмеялась, читая последнюю строчку, а Патрик, усмехнувшись, сказал:

— Ни один из тех, кто лично знал Елизавету Тюдор, не мог проводить ее эпитафией: «И все же женщиной только была»! Тем не менее под этим подразумевается похвала, и я уверен, что королева оценила бы ее.

— Возможно, — решила Валентина, слегка улыбаясь. Потом вложила свою руку в руку мужа и объявила:

— Я готова ехать домой, милорд.

— В Клерфилд, моя голубка? А чем мы займемся там, как только приедем? — поддразнил он ее, ласково улыбаясь. Их любящие взгляды встретились.

— Я не знаю, что ты будешь делать, милорд, — буднично сказала Валентина, — но я намерена готовиться к появлению ребенка.

— Нашего ребенка? — Он был совершенно поражен Нашего ребенка? — повторил он.

— Милорд, разве не этого ты хотел? — спросила она с улыбкой.

— Ты беременна? — Его лицо было восторженным.

— Да, — сказала она спокойно, — разглаживая платье на своем плоском животе. — Я беременна, Патрик.

— Когда? — Голос его взвился от счастья.

— В ноябре, наверное, в середине месяца, — тихо сказала она — Сын! — радостно крикнул он так, как будто он один был ответствен за такой чудесный поворот событий.

— Дочь, милорд, — поправила его она. — И ее назовут Елизаветой!

Эпилог. Королевский Молверн. Рождество 1605 года

В рождественский день 1605 года в семейной часовне Королевского Молверна, поместья лорда и леди де Мариско, графа и графини Ланди, собралось множество людей. В этот день лорд и леди Бурк крестили своего второго ребенка и первого сына.

Среди приглашенных были три старших брата гордого отца: Эван О'Флахерти, владелец Баллихинесси, который приехал на торжество из Ирландии со своей женой, переплыв для этого зимнее море; капитан Мурроу О'Флахерти и Роберт Саутвуд, граф Линмут. Две из трех сестер лорда Бурка со своими мужьями: леди Виллоу Эдварде, графиня Альсестерская и Дейдра Блейкли, леди Блекторн. Было также огромное множество различных племянников и племянниц. Младшая сестра лорда Бурка, Велвет, графиня Брок-Кэрнская, по-прежнему была в Шотландии. Она, ее муж и их семейство окончательно должны были переехать на юг весной, чтобы присоединиться ко двору короля Якова.

С материнской стороны гости были представлены двумя из трех сестер Валентины и их мужьями и тремя братьями Валентины и их женами. Жена Пейтона, леди Гонория, должна была подарить Пейтону ребенка ранней весной. Среди гостей также присутствовала старшая сестра младенца, Элизабет. Это было веселое празднество в честь новорожденного, и младенец шести недель от роду был достаточно понятлив, чтобы слегка осматриваться по сторонам, хотя большую часть времени он просто спал.

— Он выглядит в точности как Патрик в таком возрасте, — сказала Скай. Ее прекрасные глаза цвета воды в заливе Керри затуманились. — Он просто замечательный малыш.

— Вы говорите это только потому, что вы самая любящая из всех бабушек, — сказала Валентина тетке, осторожно поднося сына к груди. — На самом деле он бесстыдно жадный, прожорливый поросенок, правда, мой ангел? — окликнула его она, пока младенец энергично сосал ее грудь.

— Что ты думаешь о своем братике, Бесс? — спросила леди де Мариско, которая держала на руках свою двухлетнюю внучку.

Элизабет Бурк посмотрела своими фиолетово-синими глазами на незваного пришельца, который отвлек от нее внимание всех и разрушил ее жизнь.

— Ненавижу его, бабушка! Бесс хочет, чтобы он ушел!

— Бесс, моя хорошая, ты не должна говорить такие злые вещи о своем братике, — укорила ее другая бабушка, леди Блисс. — Вы с братиком должны любить друг друга, потому что это первое семейное правило — любить друг друга.

Элизабет Бурк выпятила нижнюю губу, явно надувшись. Что за суета вокруг существа, которое орет и странно пахнет. Она не понимала этого.

— Возможно, будет лучше, если я заберу ее с собой в Перрок-Ройял после праздников, — предложила Эйден. — Ненадолго, чтобы помочь ей свыкнуться с братом.

— Нет, спасибо, мама, — ответила Валентина. — Ты испортишь ее еще больше, чем это уже сделал Патрик. А тогда что делать мне? Нет! Она должна научиться охотно воспринимать своего брата, и как можно скорее, потому что, дай Бог, этот младенец будет первым среди многих братьев и сестер Бесс.

— Ты была так же враждебно настроена по отношению к близнецам, когда они были младенцами, — сказал Конн, смеясь над обидой старшей дочери.

— Я, конечно, такой не была, — страстно заявила Валентина. — Я не могла быть!

— Я отчетливо помню летний день, когда ты вынула Анну и Колина из их колыбелей, которые стояли на лужайке, и засунула их в ивовую корзину прачки Леомы. Ты пустила их вплавь по озеру, — сказал ей отец, смеясь все сильнее при виде испуганного лица дочери.

— Папа! Я не делала этого! Неужели я делала это?

— Сделала, дочка, но, к счастью, корзина не пропустила воду. Близнецы крепко спали, и мы поймали тебя, когда корзина отплыла не более десяти футов от берега, — сказал ей отец. — Это был единственный случай, когда твоя мать отшлепала тебя, Валентина. Носик моей маленькой внучки немного не в порядке, не так ли, Бесси? — поддразнил Конн малышку, забирая ее у Адама и щекоча ее, пока она не засмеялась.

— Пора! — объявила леди де Мариско семье. Толпой все двинулись в часовню, которая не была достаточно просторной, чтобы вместить их всех, поэтому часть из них осталась в коридоре.

Сын Патрика и Валентины был окрещен Адамом Найлом Бурком; Крестными были Пейтон и Гонория Сен-Мишель.

— В честь обоих моих отцов, — сказал Патрик своей матери и отчиму. — В честь отца, который дал мне жизнь, но которого я никогда не знал. И в честь отца, который вырастил меня, любил меня и которого я искренне люблю.

Дымчато-синие глаза Адама де Мариско наполнились слезами при этих словах Патрика. «Я становлюсь сентиментальным старым дураком», обругал он себя. И его падчерица, Виллоу, и его дочь, Велвет, назвали своих сыновей в его честь, но решение Патрика и Валентины дать их первому сыну его имя было совсем особой честью. Казалось, что линия его семьи будет продолжена в этом мальчике. Он был тронут больше, чем сам мог представить.

Адам Бурк, надлежащим образом окрещенный и получивший свою долю восторгов, был отнесен в детскую, а гостей, собравшихся в его честь, проводили в зал под детской.

Большой зал в Королевском Молверне был украшен в честь двенадцати рождественских дней сосновыми ветками, лавром и остролистом. Везде горели огромные, пчелиного воска свечи, а в главном камине зала трещали огромные полынья, Скай и Адам, Конн и Эйден и все их дети наблюдали, как их потомки весело носились по залу. Был подан отличный обед, выпито много бокалов вина за доброе здравие младенца.

— Ну, малышка, — ласково сказал Адам де Мариско жене, которая сидела непривычно тихо. — У нас сорок пять внуков.

Нам ведь еще нужно пятерых, а?

— Сорок шесть внуков, Адам, — тихо поправила его Скай.

— Я не забыл, — ответил он, — но о нашей маленькой принцессе не нужно вспоминать.

— Рано или поздно придется вспомнить о ней, милорд, — сказала Скай мужу. — Именно сегодня я получила известие из Индии. Его привез сам слуга императора. Именно сейчас гонец отогревается на нашей кухне. Адам выглядел озадаченным.

— Жемчужина в день рождения? — спросил он. — Опять в это время года, не так ли, любовь моя? Он привез жемчужину? Ей же пятнадцать лет, не так ли?

— Да, — сказала Скай. — Ей пятнадцать, и она будет в Лондоне к концу января, Адам.

— Что? — Лорд де Мариско едва не поперхнулся вином.

— Внучка, с которой мы никогда не имели возможности познакомиться и о существовании которой не знала семья, наша маленькая принцесса прибудет в Лондон к концу следующего месяца, — повторила Скай. — Ее отец прислал ее к нам, чтобы она жила с нами, Адам. Она должна остаться в Англии.

— Но почему? Почему сейчас, спустя столько лет? — спросил Адам, заставляя себя говорить тише на тот случай, если бы окружающие проявили любопытство.

— Это, Адам, ты и сам сможешь прочитать в письме императора. У него действительно не было другого выхода. Сейчас мы должны подготовить себя и нашу семью к мысли о существовании этого ребенка и гостеприимно принять ее в нашу семью, которая будет потрясена. В конце концов, она первенец Велвет и наша внучка. — Скай взяла мужа за руку и посмотрела ему в лицо. В глазах у нее блестели слезы. — Мы не можем отвернуться от Жасмин, мой дорогой! Мы просто не можем! У нее, бедняжки, нет никого, кроме нас.

Лорд де Мариско начал негромко смеяться.

— Мадам, — сказал он жене, — я каждый день благодарю Бога за то, что ты стала моей! Я бы уже давно состарился, если бы жил один, но жизнь с тобой, череда сплошных приключений.

— Значит, ты будешь рад ей? — Скай почувствовала облегчение.

— Да, малышка, я, конечно же, буду очень рад ей! Неужели ты думала иначе? Она моя внучка, моя плоть и кровь, моя первая внучка, — сказал Адам де Мариско. Потом громко, на весь зал, расхохотался.

— Отчего, хотела бы я знать, вам так весело? — спросила Виллоу Эдварде у родителей. Она всегда надеялась, что возраст в конце концов научит их сдерживаться.

Лорд де Мариско вздохнул и сказал:

— Твоя мать и я обсуждали нашу сорок шестую внучку. дорогая Виллоу.

Гости смолкли и прислушались к разговору между Адамом и Виллоу.

— Твоя сорок шестая внучка, папа? Но их только сорок пять, включая, конечно, и дочку Алекса, Сибиллу. — Виллоу подозрительно оглядела зал, рассматривая всех своих родственников-женщин, но каждая отрицательно качала головой в ответ. — Когда же появится эта сорок шестая внучка, папа?

— Намного раньше, чем ты можешь представить себе, Виллоу, дорогая, — пробормотал лорд де Мариско, потом снова захохотал.

Скай тоже рассмеялась. Виллоу вопросительно смотрела на отчима и мать. Может быть, они напились? Или это шутка, которую она не поняла? Отчим говорил чушь. Рехнулся, что ли, Адам? Нет, с Адамом все в порядке. Тогда в чем же дело?

— Папа, — сказала он а терпеливо, — я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Вскоре поймешь, Виллоу, моя дорогая, — сказал, смеясь, лорд де Мариско. — Правда, скоро ты все поймешь. — Поймав взгляд жены, Адам де Мариско начал снова смеяться.

О судьбе дочери Велвет де Мариско, графини Брок-Кэрнской и Великого Могола Индии Акбара вы узнаете из шестой и последней книги «Саги семьи О'Малли», которая называется «ДИКАРКА ЖАСМИН».

Примечания

1

Испанский Мейн — название, утвердившееся в XVI — XVII вв. и обозначающее испанские владения по побережью Южной Америки, от Панамы до р. Ориноко. Иногда так называли Карибское море.

2

Эссекс Роберт (1566 — 1601) — английский граф, военный, фаворит королевы Елизаветы I. Казнен в Лондоне.

3

Королева Англии с 1558 по 1603 г.

4

Судьба (тур.).

5

Эйилжел — ангел.

6

Коннот — древнее королевство в Западной Ирландии.

7

Территория вокруг Дублина, Ирландия, находящаяся в XIV — XVI вв. под протекторатом Англии.

8

Имеется в виду королева Елизавета I.

9

Яков I Стюарт — будущий король Англии (1603 — 1625).

10

Котсуолд — местность в графстве Глостершир.

11

Роберт Дадли (1532 — 1588) — фаворит Елизаветы I, командующий армией во время Испанской Армады.

12

Испанская Армада — испанский флот, посланный королем Филиппом II с целью захватить Англию (1588). Английский флот под руководством Чарльза Хауарда и Френсиса Дрейка не дал испанскому флоту соединиться с голландской армией, и в конце концов испанские корабли разметало штормом.

13

Френсис Уэлсингем — английский государственный деятель, министр иностранных дел Елизаветы I с 1573 по 1590 г.

14

Генрих VIII — король Англии (1509 — 1547). Анна Болеин, вторая жена Генриха VIII, мать королевы Елизаветы I.

15

Уильям Сесил — английский государственный деятель (1520 — 1598), министр иностранных дел (1558 — 1572) и лорд казначейства (1572 — 1598), главный советник Елизаветы 1 в течение лет.

16

Кристофер Марло — английский драматург и поэт (1564 — 1593).

17

Томас Вулзи — английский кардинал и государственный деятель (1450 — 1530).

18

Катперс — вор, срезающий кошельки.

19

Ганс Гольбейн — немецкий художник и гравер (1497 — 1543), с 1532 г, жил в Англии.

20

Джейн Сеймур (1509 — 1537) — третья жена Генриха VIII.

21

Бывшее немецкое герцогство в Нижнем Рейне, просуществовавшее до 1614 г.

22

Уолтер Рэлей — английский придворный (1552 — 1618), писатель, исследователь Америки, фаворит Елизаветы I.

23

29 сентября.

24

Яков I — король Англии (1603 — 1625) после смерти Елизаветы (1603), с 1567 по 1625 г. — король Шотландии, сын Марии Стюарт.

25

Музыкальный инструмент, распространенный в XVI — XVII вв.

26

Сэр Эдвард Кук (1552 — 1634) — знаменитый английский юрист.

27

Bete noire (фр.) — ненавистный человек, проклятие чьей-то жизни.

28

Старинный итальянский и французский танец, популярный в Европе в XVI — XVII вв.

29

Эдуард VI — король Англии и Ирландии (1547 — 1553), сын Генриха VIII.

30

Мария I Тюдор, Кровавая Мэри, — королева Англии (1553 — 1558), дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

31

Резиденция английских королей в г. Виндзоре. Беркшир.

32

Филипп II — король Испании и двух Сицилий (1556 — 1598), король Нидерландов (1555 — 1598).

33

Титул правителя Алжира.

34

Лондонский Пул — место на Темзе, сразу за мостом Тауэр, самое высокое место на реке, откуда могли отправляться океанские корабли.

35

Рисотто — рис, сваренный на мясном бульоне (ит.).

36

Венецианский Левант — владения Венецианской Республики, достигшей расцвета в торговле в XIV — XV вв.

37

Сафо (конец VII в, до н.э. — начало VI в, до н.э.) — греческая поэтесса.

38

Амальфи (Италия) — в Х — ХI вв. важная торговая республика Родина Tabula Amalphitana — свода морских законов, которым на Средиземном море следовали вплоть до 1750 г.

39

Константин (280 — 337) — римский император, сделавший Константинополь своей столицей (330).

40

Яхве — бог.

41

Каффа — старинное название г. Феодосии в Крыму.

42

Мория — часть Пелопоннесского п-ва.

43

Муфтии — высшее духовное лицо у мусульман облаченное правом выносить решения по религиозно-юридическим вопросам.

44

Морская болезнь (фр.).

45

Droit de seigneur — право сеньора, право первой ночи (Фp.).

46

Эдуард — король Англии с 1327 по 1377 г.; Ричард II — король Англии с 1377 по 1399 г.; Генрих V — король Англии с 1413 по 1422 г.; Генрих VI — король Англии с 1422 по 1461 г, и с 1470 по 1471 г.; Маргарита Анжуйская — королева-консорт при Генрихе VI; Эдуард IV — король Англии с 1461 по 1483 г.; Генрих VII — король Англии с 1485 по 1509 г.; Генрих VI II — король ан-глии с 1509 по 1547 г.

47

Мария Стюарт — королева Шотландии с 1542 по 1547 г., казненная Елизаветой в 1587 г.

48

Яков IV — король Шотландии с 1488 по 1513 г.

Content

Бертрис Смолл
Обрести любимого

Пролог. Хилл-Корт. 1 июля 1600 года

Часть 1. ВАЛЕНТИНА. Лето — осень 1600 года

Глава 1

Часть 2. ДВОР КОРОЛЕВЫ. 1601 год

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 3. ПОИСКИ. Зима — весна 1602 года

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 4. СТАМБУЛ. Лето — осень 1602 года

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 5. НАЧАЛО — КОНЕЦ. Зима 1603 года

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог. Королевский Молверн. Рождество 1605 года

Примечания