Бертрис Смолл

Царица Пальмиры

ПРОЛОГ

Ночь была черная и жаркая. Даже самый легчайший ветерок не шевелил листья великолепных высоких финиковых пальм. Небо цвета оникса было усыпано звездами, сверкавшими подобно бриллиантам. Вокруг стояла тишина, словно сама земля в нерешительности чего-то ждала. В предместье великого города-оазиса Пальмиры[1] стоял на отшибе дом известного военачальника племени бедави, Забаая бен Селима. Там, внутри, мучилась в родах женщина, пытаясь произвести на свет ребенка.

Ее стройное белое тело, мокрое от пота из-за огромных усилий и непереносимой летней жары, напряглось в родовых муках. Она переносила мучения молча и не кричала. Ведь кричать, по ее мнению, значило бы проявить слабость характера, а ведь она покорила Забаая вовсе не слабостью.

В полубредовом состоянии она вспомнила тот день, когда впервые увидела его. В тот раз он приехал в дом ее отца в Александрии и по ошибке забрел в сад на женской половине дворца. Их взгляды встретились, и ее прелестные серо-голубые глаза широко раскрылись под неистовым взором его черных глаз. Ее нежные розовые губы чуть приоткрылись от неожиданности, а юная грудь, вздымавшаяся от нахлынувших на нее чувств, о существовании которых она прежде и не подозревала, возбуждала его страсть. Ни слова не было сказано между ними. Он даже не спросил, как ее зовут. Он стал действовать: нашел выход из сада, разыскал ее отца и попросил ее руки. Это было величайшей дерзостью с его стороны, ведь ее отец — не только один из богатейших людей Александрии, но и прямой потомок последней великой царицы Египта, Клеопатры.

Симон Тит в свойственной римлянам манере дал своей дочери свободу выбора. Он спросил, чего она желает. А она желала Забаая бен Селима, этого человека из пустыни, с его ястребиным лицом и пронзительными черными глазами, который за один лишь миг пленил ее душу. Ну и пусть он старше ее на двадцать два года, пусть у него есть уже законная жена и несколько наложниц. Ей нет дела до того, что ребенок, которого она подарит ему, будет занимать менее важное положение по линии наследства. Ничто не имело для нее значения, кроме любви к этому удивительному человеку. Поэтому Симон Тит нехотя дал свое согласие.

Через месяц они поженились, и она покинула александрийский дом своего отца с его утонченным комфортом, чтобы вести жизнь, которая вынуждала ее первую половину года скитаться по сирийским пустыням, а следующую половину отдыхать в прекрасной Пальмире. Таков обычай бедави — проводить жаркое лето в Пальмире. Частью приданого стал изящный дом с садом на окраине города.

Ужасающая боль, никогда ранее не испытываемая, пронзила все тело, и она прикусила губу. Скоро все кончится, ее дитя наконец появится на свет.

Старшая жена Забаая, Тамар, велела ей тужиться, и она так и делала.

— Тужься, Ирис! Тужься, тужься! — подбадривала ее Тамар.

— А-и-и-и-й-и-й! — в один голос крикнули остальные женщины, когда ребенок показался между ног матери.

— Тужься!

— А я что делаю? — огрызнулась на старшую жену Ирис.

— Тогда тужься сильнее! — не давала ей снисхождения Тамар. — Ведь ребенок вышел только наполовину. Ирис. Ты снова должна поднатужиться.

Скрипя зубами. Ирис стала неистово тужиться и вдруг почувствовала, как что-то влажное и теплое выскальзывает из ее тела, словно опустошая его, и боль каким-то сверхъестественным образом начинает утихать.

Тамар подхватила ребенка и, подняв его, объявила:

— Это девочка!

Потом передала малышку другой женщине и толкнула Ирис обратно на родильный стул.

— Должен выйти послед. Только тогда все закончится. Поднатужься еще один раз — и он выйдет.

— Я хочу видеть свою дочь!

— Пусть сначала Ребекка обмоет ее. Ты, как всегда, слишком нетерпелива, — бранила ее Тамар.

В то же время Тамар понимала, что чувствует мать в первый раз — и не только в первый раз, но и всегда.

Через несколько минут Ирис обтерли губкой, смоченной прохладной розовой водой, и надели на нее простую белую ночную рубашку. Малышку, которая громко закричала сразу после рождения, аккуратно запеленали и вручили матери.

Тамар взглянула на одну из женщин и резко скомандовала:

— Приведите моего господина Забаая!

Ей повиновались, как главной жене, и относились к ней со страхом и почтением. Именно ее сын, Акбар, должен в будущем принять на себя руководство всем племенем.

Глядя сверху вниз на Ирис, Тамар думала о том, как она прекрасна со своей молочно-белой кожей, светло-пепельными волосами и серо-голубыми глазами! Она так не похожа на других! Эту женщину, Забаай не только любил, он, кроме того, мог подолгу разговаривать с ней.

Забаай вошел в комнату. Это был мужчина среднего роста и крепкого телосложения. Темные яркие глаза, черные волосы и бороду еще не тронула седина, несмотря на то что ему минуло уже сорок три года, прекрасное лицо с резкими чертами, будто высеченными из мрамора, с высокими скулами и ястребиным носом, губы полные и чувственные — Забаай был красивым мужчиной.

Его появление заставило всех женщин, кроме Тамар и Ирис, броситься на колени. Он взглянул на двух своих жен, и выражение его черных глаз смягчилось. Он любил их обеих — Тамар, спутницу своей молодости, и Ирис, утешение в старости. Другие женщины давали ему разнообразие и преходящие удовольствия, но этих двух он ценил.

— Боги осчастливили тебя дочерью, мой господин! — сказала Тамар.

— Дочерью? Он удивился, — Да, мой господин, дочерью!

Стоявшие на коленях женщины с лукавством посмотрели друг на друга, а те из них, что были злобны и ревнивы, с трудом сдерживались, чтобы не выдать свою радость. Они — матери сыновей, а единственное, на что способна эта александрийская сука, — всего лишь произвести на свет дочь! Они ожидали справедливого гнева своего господина и полагали, что он откажется от этого отродья и прикажет бросить ее на произвол судьбы.

Но на его лице появилась улыбка, и он расхохотался.

— Ирис! Ирис! — воскликнул он, и его глубокий голос потеплел, выражая одобрение. — Ты снова сделала то, чего от тебя не ожидали, и подарила дочь! Спасибо тебе, моя прекрасная жена!

Спасибо тебе!

Преклонившие колени женщины были ошеломлены. Ее похвалили за то, что она родила дочь! Но ведь все мужчины хотели иметь сыновей, и чем больше, тем лучше. И Забаай не исключение. Он гордился своими тридцатью пятью сыновьями, даже помнил имя и возраст каждого из них. Однако женщины все поняли: он так любит ее и поэтому готов простить ей все. Они смиренно вздохнули.

Ирис засмеялась, и ее тихий смех был полон озорного веселья.

— А разве я когда-нибудь делала то, чего от меня ждали, мой господин? — спросила она.

Его черные глаза смеялись ей в ответ. Бросив взгляд на остальных женщин, Забаай коротко приказал:

— Оставьте нас!

— Но только не Тамар, мой господин!

Ирис не хотела обижать Тамар, которая так добра к ней. Она не забывала: если Забаай умрет, то ее судьба и судьба ее дочери будут в руках старшего сына Тамар, Акбара.

Забаай наклонился, чтобы взглянуть на свою новорожденную дочь. Привыкший к крупным младенцам — мальчикам, он испытал нечто вроде благоговения при виде нежной крошечной девочки, отцом которой он был. Младенец спал, но изящные томные ресницы слегка трепетали на бледно-золотистой коже. Темные волосы девочки казались маленьким пучком пуха над ее красиво очерченной головой. Несмотря на дремоту, ее крошечные ручки двигались с трепетной неугомонностью, а тоненькие пальчики очаровывали его своими прозрачными миниатюрными ноготками. Он прекрасно знал, как нужно вести себя с сыном, но не знал наверняка, как следует обращаться с дочерью. Этот ребенок — единственный из всех его детей, рожденный от великой любви, которую он испытывал к его матери.

Подняв глаза, он заметил:

— Она очень маленькая! Ирис и Тамар рассмеялись.

— Девочки при рождении обычно бывают меньше мальчиков, мой господин, — сказала Тамар.

— Ох!

Он чувствовал, что ведет себя немного глупо, но ведь это его первая дочь!

— Где халдей? — спросил он, внезапно вспомнив о чем-то.

— Здесь, господин!

Из темного угла комнаты неожиданно появилась сгорбленная фигура старца с острыми глазками и длинной белой, как снег, бородой. Он был одет в темную, струящуюся мантию, украшенную звездами и лунами, вышитыми серебряной нитью. Старик низко поклонился, и у Ирис захватило дыхание. Ей показалось, что сидевший на его голове немного набок тюрбан вот-вот упадет прямо на подол ее рубашки. Но он так и не упал.

— Отметил ли ты на небесах точный момент рождения этого ребенка, халдей?

— Да, отметил, мой господин Забаай! В тот самый момент, когда дочь выскользнула из лона своей матери, небесные тела Венера и Марс встретились и соединились. Никогда еще не видел я столь благоприятных знаков. Это предвещает для нее великие события!

— Какие великие события, халдей?

— Все откроется в полном гороскопе ее рождения, мой господин, а сейчас могу лишь сказать, что твоя дочь добьется успеха и в любви, и на войне, ибо боги, как я вижу, уже возлюбили ее, Забаай удовлетворенно кивнул. Халдей был самым уважаемым астрологом на Востоке. Он славился не только точностью своих предсказаний, но также и честностью.

Когда старик, пятясь, вышел из комнаты, Забаай взглянул на молодую жену с огромной любовью.

— Как же мне вознаградить тебя, моя любовь, за это изумительное дитя? — спросил он.

— Позволь мне дать ей имя, мой господин! — ответила Ирис.

— Очень хорошо! — согласился он, довольный. Другая женщина на ее месте попросила бы у него драгоценности. Тамар не смогла сдержать любопытство.

— Как же ты назовешь ее?

— Зенобия, — последовал ответ. — Та, которой дал жизнь Юпитер.

— Зенобия… — размышлял Забаай. — Это хорошее имя!

— А теперь ты должна отдохнуть, — Тамар забрала у Ирис младенца. — Пусть твоя Баб присмотрит за Зенобией, пока ты будешь спать.

Ирис кивнула. Теперь, когда возбуждение, вызванное родами, уже позади, она начинала чувствовать сонливость. Забаай поднялся, наклонившись на мгновение, чтобы поцеловать свою молодую жену, а потом вместе с Тамар вышел из комнаты.

Оставшись в одиночестве, Ирис вздохнула и очень осторожно потянулась, чтобы найти более удобную позу. Как прекрасно ее дитя! Завтра она принесет в жертву ягненка в храме Юпитера, чтобы поблагодарить его за дочь. Ее заинтересовали предсказания халдея, но она не до конца поняла их. Потом, когда ее начал охватывать сон, беспокойство постепенно исчезло. Какое все это имеет значение, раз Зенобия благословенна и находится под покровительством?

— Пусть боги будут благосклонны к тебе на протяжении всей твоей жизни, доченька моя! — нежно прошептала Ирис и заснула.

Глава 1

— С днем рождения, Зенобия!

Зенобия бат Забаай, которой исполнялось шесть лет, счастливо засмеялась в ответ на поздравление своей семьи. Она была прелестным ребенком — высокая для своего возраста, с длинными непокорными темными волосами, которые ее мать уложила красивыми локонами ради такого торжественного случая, и блестящими серебристо-серыми глазами. Ее незамысловато задрапированная белая туника с поясом из голубого шелкового шнура оттеняла ее светло-золотистую кожу.

Забаай бен Селим подхватил свою единственную дочь на руки и поцеловал.

— Разве ты не хочешь узнать, какие подарки тебе приготовили, моя драгоценность?

Зенобия хихикнула и с озорным выражением взглянула на своего обожаемого отца.

— Конечно, хочу, папа, но мама сказала, что я не должна спрашивать, пока мне их не предложат.

Забаай бен Селим не смог удержаться.

— Али! — взревел он. — Веди сюда подарок ко дню рождения моей дочери.

В открытый внутренний двор вошел любимый раб отца Зенобии, ведя за собой изящную, горячую, гарцующую серую кобылу в уздечке из красной кожи с позвякивающими на ней медными бубенчиками. На ней было маленькое седло, подходящее по размерам для девочки.

Зенобия онемела от изумления и восторга. Ничего ей так не хотелось иметь, как свою собственную красивую арабскую лошадь. Последние шесть месяцев она много раз довольно прозрачно намекала на это своему отцу.

— Ах, папа! — наконец прошептала она.

— Значит, она тебе нравится? — поддразнивал свою единственную любимую дочь Забаай бен Селим.

— О, да! Да, папа! Да!

— Забаай, но ведь ты ничего не сказал мне! Лошадь? Но ведь девочка еще совсем маленькая! — Ирис казалась обеспокоенной.

— Не беспокойся, любовь моя! Эту кобылу вырастили послушной. Обещаю, все будет хорошо.

Тамар положила свою нежную руку на плечо Ирис и тихим голосом произнесла:

— Не оберегай ее чрезмерно. Ирис! Вряд ли такое воспитание пойдет ей на пользу. Женщин племени бедави воспитывают сильными и независимыми!

— Я хочу покататься на ней сейчас же! — воскликнула Зенобия.

Забаай поднял дочь и посадил ее на спину кобылы. Она сидела горделиво, словно была рождена для того, чтобы сидеть в седле.

— Поехали, Акбар! Я буду соревноваться с тобой! — бросила Зенобия вызов наследнику отца.

— Я должен звать свою лошадь! — запротестовал он, изумленный.

— Ну так поспеши! — поддразнила она и быстро выехала через ворота внутреннего двора.

В тот год, когда Зенобии исполнилось одиннадцать лет, она решила, что не отправится со своей семьей в традиционные зимние скитания. Пальмира вдруг стала для нее необычайно притягательным местом. Как она любила этот город с его улицами, огромными храмами, широкими вымощенными мрамором аллеями, с его великолепными магазинами и рынками! У каждого из этих рынков был свой, непохожий на другие и неповторимый запах: дубящейся кожи, духов; мокрой шерсти, которую подготавливают для прядения и крашения; чанов для окрашивания шелка; скота; пряностей и всевозможной экзотической пищи. Зенобия просто не смогла бы вынести нового расставания с этим городом!

С упрямой решимостью она спряталась, и теперь радостно поздравляла себя, убежденная, что ее не найдут.

— Зенобия! — голос Тамар эхом отдавался по пустому дому.

— Зе-но-би-я! Где ты, дитя? Ну, иди же, сколько можно прятаться от нас! Путешествие уже началось!

— Зенобия, ты ведешь себя глупо! — Голос Ирис все больше наполнялся раздражением.

— Иди сейчас же к нам!

Тихонько посмеиваясь, девочка скорчилась под огромной кроватью в спальне своего отца. Нет, в этом году она не хочет проводить зиму в этой проклятой пустыне! Только одни боги знают, как она ненавидит ее! Мили, мили и мили бесконечного песка! Длинные, скучные дни, голубое небо, безоблачное и неподвижное, словно каша. Она даже фыркнула от отвращения.

И эти козы! В то время как лучшая ее подруга Юлия Туллио проводила восхитительный зимний сезон в Пальмире, ходила в театры и на игры, она, Зенобия бат Забаай, вынуждена пасти этих бессловесных, вонючих коз! Это просто возмутительно! Бедави измеряли богатство человека количеством скота, которым он владел, а у ее отца было очень много стад. Но как же невыносимо всю зиму гоняться за этими глупыми, норовистыми козами!

Лишь ночи в пустыне очень интересные. Она любила то время, когда небо темнело и покрывалось звездами. Некоторые из них были такие яркие и большие, что, казалось, до них можно дотронуться. Отец научил ее читать звезды, и она знала, что, пока есть звезды на небе, она сможет найти обратный путь в Пальмиру даже из подземного царства Гадес.

— А, Зенобия! Так вот ты где!

Тамар протянула руку и вытащила девочку из-под кровати.

— Нет! — яростно сопротивлялась Зенобия. — Я не поеду! Я ненавижу эту пустыню! Ненавижу!

— Не будь глупенькой! — терпеливо отвечала ей Тамар. — Ведь ты — бедави, а пустыня — это наш дом. А теперь поедем, Зенобия! Ты же моя хорошая девочка!

И Тамар подняла ее на руки.

Но дерзкая девчонка вырвалась, и глаза засверкали недобрым огнем.

— Я бедави только наполовину, но даже эта моя половина не любит пустыню!

Тамар рассмеялась. Это правда, и в самом деле ей не в чем обвинять Зенобию. Она еще такая юная, и город манит ее к себе. Подошла Ирис, и Зенобия бросилась к своей прелестной матушке.

— Я не хочу ехать, мама! Почему мы не можем остаться здесь? Мы обе? Папа не будет возражать. Театральный сезон как раз начинается, и Юлия говорит, что этой зимой выступает прекрасная труппа танцоров и актеров из Рима.

— Наше место — рядом с твоим отцом, Зенобия! Ирис никогда не повышала голос, но тон его не оставлял сомнений в безусловности повиновения. Она погладила темную головку своего ребенка. Какой красавицей становится эта крошка, и как сильно она. Ирис, любит ее!

— А нельзя ли мне остаться с Юлией? Ее мама согласна. Неужели так необходимо, чтобы я пасла коз! — сделала Зенобия последнюю отчаянную попытку.

— Да, Зенобия! — последовал твердый и спокойный ответ. Однако едва заметная улыбка задрожала в уголках губ Ирис. «Бедная Зенобия», — подумала она. Теперь она знает, что чувствует ее дочь. Надо молчать, ведь сочувствие лишь подталкивает к бунту. Ирис тоже ненавидела пустыню, но за все эти годы она ни разу не призналась в этом вслух. Пустыня — часть жизни ее мужа, и выйдя за него замуж, она приняла ее. Она протянула дочери руку.

— А теперь пойдем, моя дорогая! Пойдем без дальнейших препирательств. Караван уже успел далеко уйти, а ведь ты знаешь, как я не люблю скакать галопом на верблюде! Ты же не хочешь, чтобы меня стало тошнить от тряски. Ну, пойдем же!

— Да, мама. — Зенобия вздохнула, побежденная. Они направились к двери, как вдруг услышали на лестнице за дверью спальни звуки чьих-то шагов. Тамар окаменела, почувствовав опасность. Потом, оттащив Зенобию от матери, толкнула девочку под кровать с ярко-красными атласными занавесями.

— Оставайся здесь! — торопливо прошипела она, — и, что бы ни случилось, не вылезай отсюда, пока я не скажу! Ты поняла меня? Не вылезай, пока я не позову тебя!

Прежде чем Зенобия могла выразить протест, дверь спальни рывком распахнулась. Из своего укромного места она не могла видеть, как в комнату ворвался отряд римских солдат.

Тамар быстро выступила вперед и сказала:

— Доброе утро, центурион![2] Чем я могу быть вам полезна? Центурион дерзко рассматривал ее, думая, что у этой женщины красивая фигура и большие мягкие груди, она выглядит чистой и здоровой.

— Чей это дом? — спросил он.

Тамар поняла его взгляд. Она молилась о том, чтобы ей удалось сохранить спокойствие.

— Это дом Забаая бен Селима, военачальника племени бедави, центурион. Разрешите мне представиться — Тамар бат Хаммид, старшая жена Забаая бен Селима, а эта, другая госпожа, — вторая жена моего господина, Ирис бат Симон.

— Почему вы одни? Где слуги? — голос центуриона звучал высокомерно.

— Я вижу, вы недавно в Пальмире, центурион. Бедави проводят в Пальмире лишь половину года. Другую же половину мы кочуем в пустыне. Мой муж уехал всего несколько минут назад.

Мы с Ирис проверяем, все ли в порядке. Ведь нельзя полагаться на рабов.

На минуту она сделала паузу, надеясь, что центурион удовлетворится и позволит им уйти. Однако, видя, что его намерения все еще не изменились, она решилась перейти в атаку.

— Могу ли я спросить, почему вы вошли в этот дом, центурион? Это не в обычаях римской армии — входить в частные дома в дружественном городе. Мой муж — глубоко уважаемый гражданин этого города, почитаемый всеми, кто его знает. У него есть римское гражданство, центурион, и он лично знаком с губернатором. Я также скажу вам, что Забаай бен Селим приходится двоюродным братом правителю этого города, князю Оденату.

Центурион сказал, не глядя на нее:

— Когда мы проезжали мимо, ворота были широко распахнуты, и так как мы увидели, что дом пуст, то решили проверить, не грабят ли разбойники собственность римского гражданина.

Он лгал, и оба они знали это. Когда Забаай уехал, он крепко запер за собой ворота. Тамар стало страшно, но она знала, что если покажет свой страх, то этим только побудит этих людей совершить то злодейство, которое они задумали.

— Римляне, как всегда, хранители мира. Я расскажу моему господину Забааю о вашей заботе, центурион. Ему будет очень приятно услышать это, — сказала Тамар, и ее голос звучал твердо и искренне.

Она повернулась к Ирис, которая, нервничая, стояла позади нее.

— Пойдем, Ирис! Мы должны поспешить, чтобы встретиться с нашим господином Забааем. Верблюды стоят в стойлах, центурион. Не будет ли один из ваших людей так добр привести их?

— А откуда мне знать, что вы действительно те, за кого себя выдаете? — сказал центурион. — Может быть, вы воровки, и тогда у меня и у моего командира будут неприятности. Кольцо мужчин все теснее смыкалось вокруг них. — Мой господин Забаай, его жены и вся его семья хорошо известны римскому губернатору города! — угрожающе повторила Тамар.

Теперь она не на шутку испугалась. Тамар поняла, что эти люди не легионеры, а иностранные наемники, варвары, завербованные в галльских и германских племенах, известные своей безжалостностью, лишенные милосердия и уважения к кому бы то ни было, в том числе и к женщинам.

— Я не сомневаюсь в том, что вы обе хорошо известны в городе, — вкрадчиво произнес центурион.

Окружавшие его мужчины засмеялись, и в их глазах загорелось возбуждение. Его взгляд был дерзким и жестоким, он протянул руку и оттолкнул Тамар в сторону.

— А вот тебя я хочу получше разглядеть! — сказал он Ирис, вытащив ее вперед.

Вначале она глядела на него, не дрогнув, и ее серо-голубые глаза выражали презрение. Но сердце так тяжело билось в груди. Ей казалось, что она смотрела в лицо смерти. Центурион не спеша гладил ее пепельно-белокурые волосы. Потом его рука медленно скользнула по ее телу вниз и скала ласкать ее груди.

— Центурион, — сказала она тихим, напряженным голосом, — я не только жена Забаая бен Селима, но и единственная дочь крупного банкира Симона Тита из Александрии. Не допустите, чтобы простая грубость переросла в серьезное преступление!

— Ты лжешь! — нагло ответил он. — Ты — пальмирская проститутка!

— Центурион, не делайте этого! — сказала Ирис, и теперь ее голос дрожал. — Разве у вас нет жены или сестры? Понравилось бы вам, если бы кто-нибудь сделал с ними такое?

Он бесстрастно взглянул на нее, и она не увидела ни жалости, ни сострадания в его синих, как лед, глазах.

— Прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз спал с блондинкой, — сказал он и опрокинул ее на кровать.

Она попыталась вырваться, но он грубо пихнул ее назад. Самообладание покинуло Ирис. Она визжала в страшном испуге. Центурион злобно ударил ее, разорвал на ней платье и задрал его вверх, к животу. Его колено протиснулось между ее ног, а она боролась с ним, царапая ногтями лицо, сходя с ума от страха и испытывая стыд от того, что происходило с ней. Она не знала других мужчин, кроме своего любящего, нежного мужа. Ирис не могла представить себе, что мужчина мог сделать с женщиной такое. Она поняла — бороться бесполезно, но в глубине души отказывалась принимать весь этот ужас. Центурион в ярости от того, что ему мешают, продолжал бить ее, чтобы заставить покориться. Ее глаза распухли и почти закрылись, и тут она почувствовала, что он одолевает ее и, причиняя ей жестокую, жгучую боль, проникает в ее сопротивляющееся тело. Наконец, рассудок покинул ее, а он снова и снова бил ее, не думая ни о чем, кроме собственного удовольствия от того, что подчинил себе эту женщину.

— Ей Богу, — проворчал он, — это самая лучшая сука из всех, которых я трахал за многие месяцы!

Под кроватью, скрытая покрывалами, маленькая Зенобия закрыла глаза, плотно сжимая веки. Странные звуки наверху пугали ее. Она дрожала и была смущена, услышав, как ее мать умоляла кого-то таким испуганным голосом. Потом ее мать пронзительно закричала, и больше она не слышала голосов женщин, а только грубый смех мужчин и слова, которых она не понимала.

Ирис не услышала эти слова. Она так и не узнала, что ею овладел не только центурион, но и полдюжины других мужчин, которые терпеливо ждали своей очереди, чтобы изнасиловать ее теперь уже неподвижное тело. В конце центурион изнасиловал ее во второй раз и выругался, потому что кончил слишком быстро. В раздражении он перерезал ей горло, так, как режут беззащитного ягненка — быстро и бескровно.

Тамар, которую опрокинули на спину на холодный, покрытый плитками пол и задрали платье на голову, пришлось лишь немногим лучше, чем Ирис. Но Тамар не пыталась сопротивляться. Ее, изнасилованную, оставили умирать, даже не потрудившись прикончить ножом. Она лежала, едва дыша, пока солдаты грабили комнату, забирая те немногие вещи, которые в ней еще оставались. Ведь большую часть обстановки, как всегда, Забаай бен Селим увез с собой. Тамар испуганно затаила дыхание, когда они сорвали с кровати занавески вместе с покрывалом. Она молила всех богов, каких только могла вспомнить, о том, чтобы в своей алчности и похотливой торопливости они не заметили маленькую Зенобию. И эти горячие молитвы были услышаны. Ее глаза встретились с испуганными глазами дочери Ирис, и она предупредила девочку, чтобы та не двигалась и была безмолвна, как могила.

Казалось, целую вечность Тамар лежала на животе на холодных плитках пола. Ее изнасилованное тело непереносимо болело. Она не осмеливалась даже стонать из страха, что солдаты поймут, что она жива. Наконец, обыскав все комнаты в поисках ценностей, они покинули дом Забавя бен Селима. Тамар услышала, как их лошади стучали копытами во внутреннем дворе, и удивилась, как это она не слышала их раньше. Возможно, они намеренно бесшумно ввели животных внутрь с тем, чтобы захватить врасплох людей, оставшихся в доме. Теперь, по крайней мере, она знала, что они кавалеристы, и это сузит круг поисков ее мужа, когда он будет искать виновных.

Уверенная в том, что теперь они остались одни, Тамар застонала от боли и попыталась сесть. Зенобия выкарабкалась из-под кровати. Ее личико было мокрым от слез, когда она помогала Тамар. Девочка была бледна и дрожала от страха. Она старалась не смотреть в сторону кровати.

— Моя мама мертва? Тамар кивнула.

— Не гляди на нее, дитя мое!

— По почему, Тамар? Почему они сделали это? Ведь вы сказали им, кто вы такие! Почему же они причинили тебе боль? Почему они убили мою маму?

Тамар выплюнула выбитый зуб.

— Этим римлянам и слова нельзя сказать, — презрительно произнесла она.

С помощью Зенобии ей удалось, наконец, сесть, привалившись спиной к кровати. Вдруг, смутившись от того, в каком беспорядке ее одежда, она одернула юбки, разрезанные, разорванные и испачканные солдатами.

— Думаю, они вряд ли украли наших верблюдов, дитя мое. Иди в конюшню, возьми одного из них и скачи к своему отцу как ветер. Расскажи ему о том, что случилось! Я не могу ехать, Зенобия, мне придется ждать здесь!

— Это моя вина! — воскликнула Зенобия, и из ее ясных глаз хлынули слезы. — Моя мама мертва! Ах, это все мои капризы, уехали бы мы все вместе, не случилось бы этого!

И она горько расплакалась.

Тамар глубоко вздохнула. У нее все болело, и ей хотелось громко крикнуть Зенобии, что действительно это она виновата в том, что задержала их. Но потом женщина взглянула в лицо ребенку, только что потерявшему мать.

— Нет, дитя! — твердо произнесла она и вдруг сама поверила в это. — Ты не должна обвинять себя. Это — судьба, воля богов. А теперь поезжай и приведи сюда своего отца!

— А как же ты? — беспокойно вздохнула Зенобия.

— Принеси мне кувшин воды, и я как-нибудь переживу. А после этого сразу же поезжай. Но будь осторожна!

— Я выеду через задние ворота! — пообещала Зенобия. Тамар устало кивнула. Она вдруг почувствовала себя очень утомленной и очень, очень старой. Она выживет, хотя бы для того, чтобы увидеть, как покарают тех, кто сделал с ней это и кто так бессмысленно убил Ирис. Она долго сидела в полуденной жаре, бесстрастно наблюдая, как два больших слепня летали, жужжа, вокруг зверски растерзанного тела Ирис.

Зенобия покинула дом, пройдя из сада, располагавшегося рядом с кухней, в конюшни, где ждали три нетерпеливых и норовистых верблюда, жевавших свою жвачку. Она ничего не чувствовала — ни горя, ни гнева, ни страха. Она оцепенела от пережитого потрясения, вспоминая, как ее мать молила о милосердии. Никогда прежде Зенобия не слышала, чтобы голос ее матери звучал так умоляюще и испуганно. Этот голос все еще звучал в ее ушах, и она знала, что не забудет его до конца дней.

Она рассеянно похлопала своего верблюда, необычайно кроткого, со светлой шерстью. Оседлав животное, она направила его через задние ворота дома своего отца, наклонилась, чтобы отодвинуть засов, и выехала на дорогу, ведшую в пустыню. Верблюд двигался быстро, его шаги становились все больше и больше, и наконец он, казалось, полетел над дорогой.

Зенобия сидела на его спине, надежно устроившись в седле из красной кожи. Свой белый льняной хитон она подтянула вверх, чтобы свободно управлять верблюдом, в то время как ум напряженно работал. Почему эти люди убили ее мать? Она не могла понять этого, ведь в своей жизни она видела от людей только добро и снисходительность. Ее отец, старшие братья, их друзья баловали ее. Она знала, что мужчины, случается, бьют своих жен. Однако все это не выходило за рамки приличий. Все говорили, что женщин время от времени необходимо наказывать. Однако ей никогда не приходилось видеть, чтобы ее отец бил своих жен. А ведь ее мать даже не знала мужчин, которые напали на нее. Но раз она не знала их, тогда почему же они так жестоко поступили с ней, почему причинили ей боль, почему убили ее? Она не могла понять этого.

Значит, жестокость — это черта, характерная для одних только римлян? Может быть, их поразила какая-то особая форма сумасшествия, которая заставляла нападать на невинных чужеземцев?

Маленькими пятками она побуждала верблюда бежать еще быстрее, — впереди была видна пыль, которую поднимал караван ее отца. Вскоре она уже проезжала мимо групп семей, входивших в их племя. Все махали ей руками и окликали, приветствуя, когда ее верблюд галопом скакал мимо. Они улыбались ей вслед, любимице всех членов племени. Они любили ее не за то, что она дочь их предводителя. Зенобию бат Забаай — веселого и доброжелательного ребенка — невозможно было не любить. Во главе группы она увидела своего отца и старшего из своих братьев, Акбара. Она принялась махать им и неистово кричать, и ее юный голос глухо отдавался в ее ушах.

— Привет, малышка! Не хочешь ли ты на этой старой, искусанной блохами кляче соревноваться с моим чемпионом? — воскликнул, поддразнивая ее, Акбар.

Но тут он увидел ее измученное и бледное маленькое личико и, повернувшись к своему отцу, крикнул:

— Отец, что-то случилось!

Караван остановился. Забаай, сойдя с верблюда, спустил на землю свою юную дочь. Вокруг них начала собираться толпа.

— В чем дело, мой цветок? — спросил военачальник бедавийцев. — Где твоя мать и Тамар?

— Римляне… — начала Зенобия, — пришли римляне, и мама мертва, а Тамар тяжело ранена!

— Что?! Что ты говоришь, Зенобия? Ведь римляне — наши друзья!

— Римляне убили мою мать! — пронзительно завизжала Зенобия. Она совершенно потеряла самообладание, и горячие слезы грязными ручейками стекали по ее маленькому личику.

— Тамар спрятала меня под кроватью. Я не видела их, но все слышала. Они сделали с моей мамой что-то такое, что заставило ее пронзительно кричать, плакать и молить их о милосердии. Я еще никогда не слышала, чтобы моя мама кого-нибудь умоляла, но они заставили ее умолять, а потом убили ее! Тамар в таком ужасном состоянии, что не смогла даже подняться с пола. Ты должен ехать домой, отец! Ты должен ехать домой Забаай бен Селим почувствовал, что ноги под ним подкашиваются. Он понял, что сделали с его женами, хотя его невинная юная дочь не знала этого. Единственный вопрос, который он задавал себе, — почему? Воя от гнева, боли и горя, он начал рвать на себе бороду и одежду. Потом, когда первая яростная атака боли миновала, он начал отдавать приказы. Караван быстро развернулся. Однако Забаай бен Селим, его старшие сыновья и дочь не стали ждать остальных. Вскочив на верблюдов, они быстро поехали обратно по дороге через пустыню по направлению к предместью Пальмиры, где в лучах яркого полуденного солнца стоял их дом. Они скакали так быстро, что следовавший за ними караван видел на своем пути лишь пыль от их верблюдов, которая все еще клубилась в воздухе, приобретая от жары желтый цвет.

Они нашли Тамар в полубессознательном состоянии. Теперь Зенобия наконец осмелилась взглянуть на оскверненное тело своей матери, и у нее перехватило дыхание от ужаса перед тем, что она увидела. Тело Ирис было распростерто на кровати в нелепой позе, ее бледно-голубое платье и белоснежная нижняя туника разорваны и обнажали ее прелестные груди, покрытые синяками и ранами. Молочно-белые бедра в огромных багряных пятнах. Ее прекрасное милое лицо с серо-голубыми глазами, навеки закрытыми, ее нежный алый рот, злобно и жестоко искусанный — все это» узнавалось с трудом. Как же ее изуродовали!

— Мама!

Этот крик вырвался из самой глубины души Зенобии. Она тупо уставилась на тело убитой матери, не в состоянии полностью осознать все происшедшее. Глядя на тело, она не желала верить в то, что Ирис действительно мертва.

— Уведите отсюда ребенка! — лаконично скомандовал Забаай, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Ей не следует видеть это! Уведите ее отсюда!

— Нет! — Зенобия увернулась, хотя дрожала от пережитого потрясения и горя. — Я должна запомнить и уже никогда не забыть этого! Я буду помнить о том, что сделали римляне!

Акбар не стал спорить со своей младшей сестрой. Он подхватил и вынес ее, плачущую, из комнаты. Девочка свернулась в его руках калачиком, словно пытаясь скрыться от правды. Ее горькие рыдания разрывали его сердце. Утомившись, он сел на ступеньку лестницы, ведущей на нижний этаж дома, и стал укачивать свою маленькую сестричку.

Ирис была на несколько лет моложе Акбара, когда его отец привез новую жену из Египта. Некоторое время он воображал себя ее любовником. Он подозревал, что Ирис знала об этом, но никогда не смущала его и не заигрывала с ним. Она относилась к нему с уважением. И тяжелые всхлипывания вырвались из его горла.

Воспоминания прервал голос Зенобии.

— Но почему они убили ее, Акбар? Почему? Теперь она глядела на него снизу вверх, и ее маленькое личико а форме сердечка было грязным и мокрым от слез.

— Они убили ее, потому что они — римские свиньи! — гневно ответил он. — Всех, кто не родился римлянами, они называют варварами, но именно они и есть самые настоящие варвары. Они говорят, что Рим основали два брата — сироты, оставленные на смерть на склоне холма, но спасенные и вскормленные волчицей. И я верю в это! Они так и остались дикими зверями до сегодняшнего дня!

— А что они сделали с моей матерью, Акбар? — боязливо спросила она.

Он заколебался, не уверенный, следует ли ему отвечать. Ведь она еще ребенок. Она могла быть его собственной дочерью. У него сын ее возраста. Он не знал наверняка, насколько она осведомлена об отношениях между мужчинами и женщинами. Однако из своего прошлого опыта он знал, что от Зенобии так просто не отделаешься.

— Знаешь ли ты, маленький цветок, как происходит зачатие ребенка?

— Да, — тихо ответила она. — Мама рассказывала мне об этом, потому что, говорила она, когда-нибудь я стану женщиной. Когда мужчина занимается с женщиной любовью, то вполне естественным результатом их союза будет ребенок. И моя мама говорила, что это хорошо!

— Это правильно, — ответил он ей.

Ему не пришлось обдумывать свои слова. Она уже понимала достаточно много, чтобы можно было все объяснить ей, и он сказал:

— Римляне принудили твою мать заниматься с ними любовью, Зенобия. Когда женщину принуждают к этому, это называется изнасилованием. Римляне изнасиловали твою мать, тем самым обесчестив ее, обесчестив нашего отца, нашу семью и всех бедавийцев. Затем они перерезали ей горло, чтобы не осталось свидетелей их преступления. Моя мать сказала, что ее сочли убитой и не стали добивать ножом.

На мгновение Зенобия оставалась безмолвной, а потом спросила:

— Значит, Тамар тоже изнасиловали?

— Да, — сказал он напряженным голосом. — Мою мать тоже изнасиловали.

— Значит, поэтому она и спрятала меня, Акбар? — спросила Зенобия. — Она не хотела, чтобы меня тоже изнасиловали?

— Если бы изнасиловали тебя, это было бы самое худшее бесчестье. Ведь ты — девственница, ты никогда не знала мужчины. Часть твоей ценности для твоего будущего жениха как раз и заключается в твоей девственности. Мужчина, женясь на девственнице, не хочет путешествовать по дороге, по которой прошли другие! — торжественно произнес Акбар.

Она снова умолкла и еще крепче прильнула к его коленям. Теперь она понимала, почему ее мать кричала и умоляла римлян. Она пыталась спасти свою добродетель и честь своего мужа. Какие же страшные звери эти римляне! Зенобия жаждала мести!

Из спальни ее отца доносились звуки причитаний. Прибыли другие члены их племени, и женщины, входившие в комнату, всхлипывали, испытывая печаль, сочувствие и стыд. Забаай бен Селим вышел из своей комнаты и коротко сказал старшему сыну:

— Отведи Зенобию в ее комнату, я расспрошу ее.

Акбар поднялся и отнес сестру в ее комнату, находившуюся в женской половине дома. Посадив ее на кровать, он успокаивающе похлопал ее по плечу и чуть-чуть улыбнулся. У самого Забаая лицо было мрачным и угрожающим. Он сурово взглянул на свою юную дочь.

— Я выслушал рассказ Тамар, а теперь хочу услышать это из твоих уст.

Она сглотнула, а потом изложила ему эту историю со своей, детской точки зрения. Она обвиняла себя в том, что стала причиной задержки; Забаай ничего не сказал. Какой бы гнев он ни испытывал, этот гнев таял перед лицом их общего горя. Римляне заплатят за это! О да, они заплатят! Он уже послал дюжину своих сыновей в город, приказав им привести к нему римского губернатора вместе с молодым правителем Пальмиры князем Оденатом. Только после того, как они увидят весь ужас того, что случилось с его женами, он уберет из своей спальни тело Ирис и похоронит его с теми почестями, которые она заслужила.

Он нежно обнял Зенобию.

— Ты не виновата, дитя мое. А теперь отдохни, я пошлю к тебе Баб. Сожалею, но тебе придется повторить свой рассказ в последний раз в присутствии губернатора.

Забаай вышел из комнаты. Гнев огненной лавой залил душу, стучал в висках, не оставляя места грусти. Всю свою жизнь он был гражданином Пальмиры, а кроме того, еще и римским гражданином, как и все жители Пальмиры. Казалось невероятным, что солдаты империи вышли из-под контроля в мирном торговом городе. Ему вдруг захотелось остаться наедине со своим горем. Но это потом, когда он насытится местью. Сначала он должен потребовать справедливой мести.

Вернувшись в туалетную комнату, он смыл с лица пыль пустыни и переменил одежду. Рабы убрали таз с розовой водой, надушили и расчесали его бороду. Он все еще был красивым мужчиной, среднего роста, с густой черной бородой, в которой уже проглядывала седина. Только темные глаза, потускневшие от страданий, выдавали его чувства.

В комнату вошел его сын.

— Они здесь, отец!

Заабай кивнул и вышел, чтобы приветствовать гостей.

— Мир вам, мой господин князь, и вам также, Антоний Порций. Добро пожаловать в мой дом, хотя теперь это дом скорби!

— Мир и тебе тоже, кузен! — ответил князь. Но, прежде чем он успел произнести что-нибудь еще, римский губернатор заговорил в раздражении:

— Что за срочность такая? — спросил он, и его хорошие манеры словно испарились из-за жары и головной боли. — Меня буквально стащили с ложа эти бородатые хулиганы, твои сыновья, Забаай бен Селим, и безо всяких объяснений заставили пойти с ними! Напоминаю тебе, вождь бедави, что я — императорский губернатор Пальмиры, и ко мне должны относиться с почтением!

— Именно из-за твоего положения, Антоний Порций, я и вызвал тебя сюда!

— Ты? Ты вызвал меня?!

Голос Антония Порция перешел в гневный визг. Его маленький двойной подбородок сердито дрожал.

— Да! — прогремел ему в ответ Забаай. — Я, Забаай бен Селим, военачальник бедави, вызвал тебя! И лучше тебе, мой господин губернатор, внимательно выслушать, о чем я хочу рассказать тебе. В это утро я со своей семьей выехал из Пальмиры в ежегодное зимнее кочевье в пустыню. Как ты хорошо знаешь, каждый год в это время мы уезжаем на сезон дождей в пустыню, чтобы пасти наши стада. Так вот, двое из моих жен были вынуждены остаться, потому что моя единственная дочь Зенобия не выносит наши зимние странствия по пустыне. Со своей детской логикой она решила, что если спрячется, то нам придется оставить ее в Пальмире. Конечно, ее мать и Тамар нашли ее. Когда женщины уже собирались ехать, они услышали на лестнице, ведущей к моей спальне, чьи-то шаги. С невероятной предусмотрительностью Тамар спрятала мою маленькую дочь под кровать. Хвала богам, что она сделала это!

В мой дом ворвались римские солдаты, Антоний Порций! Под предводительством своего центуриона они напали на обеих моих жен и, изнасиловав их, бросили Тамар умирать, а моей несчастной Ирис перерезали горло. И все это время, спрятанная под кроватью, моя бедная маленькая девочка сидела, скорчившись в ужасе!

Эти люди были римскими наемниками, Антоний Порций! Наемники из алы[3]. Для тебя не составит труда выловить их. Я хочу, чтобы они были наказаны! Я согласен только на их смерть, не меньше! Слышишь, императорский губернатор? На смерть, не меньше!

Князь Оденат казался огорченным, услышав слова своего двоюродного брата.

— Твоя прелестная Ирис мертва? Забаай, что я могу сказать тебе? Как могу утешить после такой потери?

И он стал рвать на себе одежду, выражая этим жестом сочувствие.

— А что с ребенком, с твоей дочерью Зенобией? Ее не тронули?

— Нет, хвала богам! Солдаты не подозревали о том, что моя невинная маленькая дочь тоже в комнате. У меня нет ни малейшего сомнения, что если бы они нашли мое драгоценное дитя, то набросились бы и на нее с не меньшей яростью. Как же вы допускаете таких людей в легионы в наши дни, Антоний Порций? Ведь Пальмира — это не какой-нибудь завоеванный город, где римляне могут насиловать и грабить сколько душе угодно. Наши горожане гордятся, что имеют римское гражданство!

Антония Порция потрясло услышанное. Он был справедлив и любил Пальмиру. Ведь губернатор прожил в ней большую часть своей жизни. Но необходимо удостовериться, что бедавиец сказал правду.

— Но откуда мне знать, что ты не выдумал все это? Где, говоришь ты, напали на этих женщин? Смогут ли они опознать тех, кто насиловал и убивал?

— Пойдемте со мной!

Забаай провел их в свою спальню, где все еще лежало тело Ирис, избитой, в разорванной в клочья одежде. Тамар все еще сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Взгляд ее был отсутствующим, запах крови в жаркой закрытой комнате стал невыносимым, и мухи, жужжа, летали вокруг мертвого тела.

Римский губернатор, маленький, полный человечек, глядел на Ирис с нескрываемым ужасом. Он несколько раз встречался с ней и помнил ее красивой и любезной женщиной. К горлу его подступала тошнота, и он неловко старался справиться с ней, испытывая перед лицом этой трагедии стыд за весь свой пол.

— Доказательства неопровержимы, — с грустью произнес он. — Рим не находится в состоянии войны с Пальмирой и ее лояльными гражданами. Мы — хранители мира. Те, кто виновен в этом ужасающем происшествии, будут немедленно найдены, подвергнуты суду и наказаны. Суд должен быть скорым.

— Сегодня же! — последовал резкий ответ. — Солнце не успеет зайти, как эти преступники будут наказаны. Душа моей любимой Ирис взывает к справедливости, Антоний Порций!

— Будь благоразумным, Забаай бен Селим! — умолял Антоний Порций.

— Я благоразумен! — гремел в ответ бедавийский вождь. — Я ведь не стал посылать своих людей в город, чтобы они перерезали горло всем римским солдатам, которые им попадутся. Вот что значит быть благоразумным, господин губернатор!

Внезапно лицо Тамар вновь приняло сосредоточенное выражение, и она заговорила:

— Я смогу опознать центуриона и его людей, замешанных в этом, господин губернатор! Я никогда не забуду его злобных дьявольских глаз! Они подобны голубому стеклу! В них совсем нет чувства. Никакого. Они у него пустые. С ним было восемь человек, и их лица будут преследовать меня во сне. Я никогда не забуду их!

Антоний Порций в смущении отвернулся. Ему хотелось всегда выглядеть важным вельможей, но на самом деле это был добрый человек. Доказательства, представшие перед его потрясенным взором, вызывали у него отвращение.

— Госпожа Тамар, — сказал он, вновь повернувшись к сидевшей на полу женщине. — Вы говорите, что эти люди наемники, что они из алы. Откуда вы знаете об этом?

— Они очень высокие, — ответила Тамар, — с желтовато-белокурыми волосами, с глазами, голубыми, как небеса над нами, а их кожа, там, где она еще не стала коричневой от загара, белая, как мрамор. Они говорили с сильным акцентом, видимо, латинский язык не слишком хорошо им знаком. Кроме того, они приехали на лошадях, господин губернатор и одеты были как легионеры. Я не ошибаюсь и ничего не перепутала, хотя и истерзана. Я все помню! Я всегда буду помнить это!

Он кивнул и еще раз спросил ее мягким голосом:

— Вы совершенно уверены, что они полностью осознавали, кто вы такие?

— Обе мы, и Ирис, и я, объяснили им несколько раз, подробно и медленно. Но они с самого начала настроились на злодейство, мой господин губернатор. Центурион сказал, что Ирис лжет, что она… — и Тамар в ужасе взглянула на своего мужа.

— Что она… Кто? — спросил Забаай бен Селим.

— Пальмирская проститутка! — прошептала Тамар. Забаай бен Селим взвыл от гнева при этих словах. Антоний Порций содрогнулся.

— Я вынужден задать вам один вопрос, госпожа Тамар, — сказал он извиняющимся тоном, бросив беспокойный взгляд в сторону Забаая бен Селима. — Кто убил госпожу Ирис? Знаете ли вы это, можете ли вспомнить?

Снова задрожав от пережитого, Тамар произнесла:

— Центурион взял Ирис дважды. Именно он убил ее после того, как изнасиловал во второй раз. Я же притворилась мертвой, поэтому они оставили меня в покое.

— А что мог видеть ребенок? — спросил губернатор.

— Она ничего не видела, хвала богам! — ответила Тамар. — Однако слышала все. Покрывало скрыло ее от их похотливых глаз. Я всегда буду помнить смущенное выражение в глазах Зенобии! Эти глаза задавали мне тысячу вопросов, на которые я не могла ответить. Как это отразится на ней, Антоний Порций? Ведь она никогда не знала в этом мире ничего, кроме доброты.

Губернатор повернулся к Забааю бен Селиму.

— Можно ли подготовить госпожу Тамар к поездке? Я распоряжусь, чтобы весь гарнизон выстроился перед городскими стенами. Имея такого свидетеля, нетрудно найти виновных. Только один легион наемников из Галлии; другой — из Африки, и люди из этого легиона черны, как черное дерево.

— Мне нужен центурион! С его людьми можете делать, что хотите, но мне нужен центурион! — спокойно произнес Забаай. Антоний Порций тут же согласился и сказал:

— Только при условии, что вы подвергнете его наказанию и казните в присутствии всего гарнизона. Я хочу преподать всем на его примере суровый урок, чтобы такого больше никогда не случилось. Нам лучше избавиться от таких подонков!

— Согласен! — ответил Забаай бен Селим.

— Я поеду с губернатором в город, мой добрый кузен! — воскликнул молодой князь. Достаточно ли будет двух часов, чтобы подготовить госпожу Тамар к поездке в поисках справедливости?

Прежде чем Забаай бен Селим успел ответить, Тамар произнесла неожиданно твердым голосом:

— Я буду готова, мой господин князь! Пусть я проживу хотя бы одну минуту после того, как опознаю этих зверей! Это успокоит мою душу!

Князь Оденат обнял своего двоюродного брата, а потом вместе с римским губернатором вышел из комнаты. На полпути им встретилась Зенобия, выходившая из своей комнаты. Следом за ней шла Баб, служанка ее матери.

Оденат остановился и любезно приветствовал Зенобию.

— Ты помнишь меня, моя маленькая кузина? Ее красота поразила его. Он знал, что ей всего одиннадцать лет, тем не менее она обещала стать неслыханно прекрасной женщиной. Она подросла с тех пор, как он видел ее в последний раз около двух лет назад, однако не оформилась и была ребенком. Ее длинные волосы, распущенные и не стянутые лентами, бархатным пологом струились по плечам.

Оденат протянул руку и погладил ее по голове, как гладил свою любимую охотничью собаку. Его рука приподняла ее овальное личико. Волосы у нее были мягкими, так же как и бледно-золотистая кожа, глаза невероятно прекрасными; миндалевидные, с длинными, густыми черными ресницами, темно-серые, цвета грозовой тучи, однако в их глубине он заметил золотистые искорки, которые теперь потускнели от горя; прямой маленький нос и прелестный ротик. Ему пришлось сдерживать себя, чтобы не наклониться и не поцеловать ее в губы. Он строго напомнил самому себе, что она еще ребенок, однако в то же время необычайно соблазнительное создание, настоящая нимфа.

— Я помню тебя, мой господин князь, — тихо ответила Зенобия.

— Держись, Зенобия, — беспомощно сказал он.

И тут ее глаза цвета серебристой грозовой тучи сверкнули.

— Почему ты терпишь присутствие в Пальмире этих римских свиней? — в гневе бросила она ему.

— Римляне — наши друзья и были ими всегда, мой цветок! Это просто несчастное стечение обстоятельств, — спокойно произнес он, помня о сопровождавшем его императорском губернаторе.

— Друзья не насилуют и не убивают невинных женщин! — сказала она с презрением. — Ты стал одним из них, мой господин князь! Жеманный и надменный римский хлыщ! Ненавижу их! Ненавижу их и тебя тоже ненавижу — за то, что ты позволил им надеть на наши шеи ярмо!

Ее глаза наполнились слезами, но прежде чем он успел произнести хоть слово, она отвернулась от него и убежала, а следом засеменила ворчащая служанка.

— Бедная девочка! — грустно произнес князь Оденат. — Единственный ребенок у своей матери! Они были так близки между собой, Антоний Порций. Какой удар для ребенка!

Римский губернатор посмотрел вслед Зенобии.

— Да, — согласился он, а про себя подумал: «У Рима есть дурной обычай наживать себе врагов».

Вернувшись в город, Антоний Порций немедленно призвал к себе командиров легионов и подробно объяснил ситуацию. Затем спросил:

— Поддержат ли нас командиры легионов наемников?

— Я ручаюсь за моих африканцев, — сказал трибун девятого легиона. — Они ненавидят галлов.

Его товарищи кивнули, выражая согласие.

— Не вижу причины, по которой мои галлы могли бы счесть наказание несправедливым, Антоний Порций, — сказал, с трудом переводя дыхание, трибун шестого легиона.

— Тогда соберите весь гарнизон! — приказал губернатор. Два римских легиона, состоявшие из тысячи двухсот пеших солдат и двухсот сорока кавалеристов, и два подразделения наемников, по численности равных легионам, собрались за главными воротами Пальмиры. Такой сбор не мог не вызвать любопытства. Поскольку слухи о передвижении солдат распространились по всему городу, горожане поспешили выйти за ворота, узнать, что случилось.

На высоком помосте, под тентом, в жаркий послеполуденный час сидел римский губернатор Антоний Порций. Он был великолепен в белой тоге с пурпурным кантом, в венке на лысой голове. Он сидел и ждал вместе с царственным правителем Пальмиры Оденатом Септимием. Князь, двадцатидвухлетний юноша, был предметом мечтаний не одной женщины в Пальмире. Высокий, с красивыми мускулистыми руками и ногами. Короткая юбочка белой туники была вышита золотом. Черные, как полночь, вьющиеся волосы, карие бархатистые глаза, широкий и чувственный рот, высокие скулы — он был красив.

Умный и образованный, Оденат вел с римлянами хитрую политику. Он еще недостаточно силен, чтобы справиться с захватчиками, но у него зреют планы. Брошенные Зенобией гневные обвинения в том, что он стал одним из римлян, доставили ему удовольствие, — это означает, что его уловка удалась. Римляне доверяют ему.

Подняв руку, Оденат поправил на голове корону Пальмиры, отлитую из золота и выполненную в форме венка из пальмовых ветвей. «Однако очень жарко!»— подумал он, вздохнул и смахнул каплю пота, катившуюся по щеке.

Трубачи затрубили в фанфары, и шумная толпа затихла. Антоний Порций встал и подошел к краю помоста. Торжественно, со свойственной политикам склонностью к актерству, он бросил взгляд, полный драматизма, на притихшую толпу. Наконец, заговорил, его гнусавый голос оказался на удивление громким.

— Сегодня слава Рима была запятнана. Это сделали те, кому империя столь снисходительно даровала свое гражданство как награду. Рим не потерпит такого! Рим не позволит, чтобы оскорбляли тех, кого мы поклялись защищать! Рим накажет того, кто нарушил его законы и законы Пальмиры!

Он замолчал, чтобы его слова запечатлелись в памяти слушателей, а потом продолжал:

— Сегодня утром супруга Забаая бен Селима, великого вождя племени бедави, была зверски изнасилована и убита в своем собственном доме! Вторая жена этого верноподданного гражданина также подверглась нападению, и ее бросили умирать!

Вслед за всеобщим вздохом изумления собравшихся граждан Пальмиры послышался низкий зловещий ропот. Антоний Порций поднял руки, чтобы успокоить гнев горожан.

— И это еще не все! — громко крикнул он, и толпа снова умолкла. — Оставшаяся в живых женщина отбросила прочь стыдливость и приехала сюда, чтобы опознать тех, кто напал на нее и на несчастную покойницу.

Едва лишь смолкли его слова, как толпа граждан Пальмиры расступилась, чтобы пропустить верблюдов Забаая бен Селима к помосту. Зрелище было одновременно и пугающим, и впечатляющим.

Вождь племени бедави возглавлял отряд, сидя на спине верблюда, следом за ним — сорок его сыновей, начиная с самого старшего, Акбара бен Забаая, и кончая самым младшим, шестилетним мальчиком, который гордо и без страха восседал на верблюде. Позади вождя бедави и его сыновей следовали мужчины его племени в сопровождении идущих пешком женщин, одетых в траурные одежды и причитающих скорбными голосами.

У подножия помоста верблюды остановились и опустились на колени на теплом песке, чтобы дать возможность своим седокам спешиться. Ко всеобщему изумлению, один из сыновей Забаая бен Селима на самом деле оказался его единственной дочерью, его любимицей Зенобией. В сопровождении отца и Акбара бен Забаая, стоявших по обе стороны от нее, она встала, выпрямившись, с холодным выражением глаз перед римским губернатором и князем Оденатом.

— Мы пришли сюда в поисках справедливости, Антоний Порций! — воскликнул Забаай бен Селим.

Его голос четко прозвучал в послеполуденной тишине.

— Рим слышит твое заявление и ответит тебе по справедливости, Забаай бен Селим! — послышался ответ губернатора. — Луций Октавий!

— Да, господин!

Вперед выступил трибун, командовавший шестым легионом.

— Собери свою алу!

— Да, господин. — Послышался лаконичный ответ.

Повернувшись, трибун выкрикнул команду:

— Эй, галльская ала — вперед!

Сто двадцать кавалеристов из галльских провинций медленно выехали вперед. Наконец, они остановились и выстроились в десять рядов по двенадцать человек в каждом. Их лошади нервно переступали с ноги на ногу, чувствуя смятение людей. Забаай бен Селим направился туда, где в безмолвии стояли женщины его племени, и вывел вперед старшую жену Тамар. Вместе они пошли вдоль рядов римских всадников, и вскоре послышался громкий голос Тамар. Она указывала на виновных своим коротким коричневым пальцем.

— Вот этот! И этот! И эти двое!

Легионеры шестого легиона стащили обвиняемых с лошадей и поволокли их к губернатору. В самом конце Тамар остановилась, и Забаай почувствовал, что ее охватила сильная дрожь. Посмотрев вверх, он увидел пару холодных голубых глаз и тонкие, жестокие губы, растянутые в насмешливой улыбке.

— Это он, муж мой! Это и есть тот самый центурион, который изнасиловал и убил Ирис!

Забаай, заглянув в пронзительные глаза галла, мгновенно понял, какой ужас и стыд испытывала в свои последние минуты его милая, любимая жена. Бешеный гнев наполнил его грудь, и с диким яростным криком он стащил центуриона с лошади. В мгновение ока он приставил к его шее нож и прочертил им поперек его горла тонкую красную линию. Только настойчивый голос Тамар смог предотвратить немедленную казнь.

— Нет, муж мой! Он должен страдать так же, как страдала наша Ирис! Умоляю, не даруй ему счастливую возможность быстрой смерти! Он не достоин этого!

Сквозь красную пелену гнева Забаай ощутил на своей руке ладонь жены, услышал ее мольбы и опустил нож. Его черные глаза внезапно наполнились слезами, и он отвернулся, чтобы скрыть их. Он утирал рукавом эти доказательства своей слабости, чтобы другие не заметили их.

— Это все, Тамар? — спросил он хриплым голосом.

— Да, мой господин! — тихо ответила она, чувствуя желание обнять и утешить его.

Для нее это было ужасным испытанием, но и для него тоже. Он потерял ту, что была для него дороже всего на свете. Он потерял свою милую Ирис, и Тамар знала, что никогда счастье не коснется его своим свежим дыханием. И это печалило больше всего, ведь она любила его.

Она взяла его за руку, и они вместе направились к подножию помоста. Забаай спокойно произнес:

— Моя гиена опознала виновных, Антоний Порций!

Римский губернатор поднялся со своего резного кресла и шагнул вперед, к краю помоста. Его голос зазвучал над толпой.

— Этих людей обвиняет их жертва, которую они бросили на смерть. Может ли кто-нибудь из них отрицать свое участие в этом деле?

Губернатор взглянул на восьмерых обвиняемых, которые стояли, опустив головы, будучи не в силах взглянуть в лицо Тамар и всем остальным.

Антоний Порций снова заговорил:

— Мой приговор окончателен. Эти звери будут распяты. Центурион передается племени бедави для пыток и казни. Римский общественный порядок восторжествовал!

Хор приветственных криков рванулся в небо. Потом несколько легионеров из шестого легиона вытащили вперед деревянные кресты, которые принесли заранее. С виновных сняли военную форму и раздели донага. Потом привязали к крестам. Кресты подняли, и несколько солдат удерживали их в вертикальном положении, в то время как другие вколачивали их в песчаную почву, стоя на специальных лестницах.

В этот послеполуденный час стояла непереносимая жара, но если бы галлам удалось дожить до полудня следующего дня, их мучения стали бы еще сильнее. После того, как они проведут утро под жаркими лучами солнца сирийской пустыни, их языки распухнут и почернеют. Влажные ремни из сыромятной кожи, которыми их руки и ноги привяжут к деревянным крестам, высохнут и врежутся в плоть, пережимая кровеносные сосуды и причиняя непереносимую боль. Слабые умрут быстро, а вот физически сильные и выносливые помучаются, прежде чем смерть сжалится над ними.

Крики их центуриона, Винкта Секста, будут преследовать их по пути в ад; он еще поживет, но, оставаясь среди живых, позавидует мертвым. Его уже раздевали под их испуганными взглядами, чтобы начать пытку.

В землю вбили столб, центуриона привязали к нему, поставив лицом к столбу, а спиной — к толпе. Забаай бен Селим, державший в руке тонкий кнут из конского волоса, нанес ему первые пять ударов, не слишком сильных, зато острых, режущих и причиняющих сильнейшую боль. Тамар, которая все еще не совсем пришла в себя, тоже смогла нанести пленнику пять ударов. Потом каждый из сыновей Забаая бен Селима хлестнул римлянина по одному разу. Последние пять ударов ему нанесла Зенобия, которая владела кнутом на удивление хорошо. Пятьдесят пять рубцов пересекли спину Винкта Секста, однако галл был вынослив и ни разу даже не вскрикнул.

Забаай бен Селим мрачно улыбнулся. Еще не пришло время для крика, а этот галл будет молить о милосердии, как молила его жена, его милая Ирис. Пройдет еще много, много часов, прежде чем Винкт Секст испустит дух. Он тысячу раз пожелает смерти, Прежде чем смерть, наконец, придет к нему.

Порка закончилась, центуриона отвязали и поволокли по горячему песку к мраморной колоде. Рядом с ней стоил котел, бурливший над скачущими языками пламени. Винкта Секста заставили опуститься на колени, и он с ужасом увидел, как его руки быстро отделили от тела. Крик протеста постепенно затихал в жарком послеполуденном воздухе.

— Только не руки? — пронзительно кричал он. — Ведь я солдат! Мне нужны руки!

Окружавшие его люди лишь насмешливо скалили зубы в ответ, и тогда он понял, что даже если они оставят его в живых, он будет слишком сильно изувечен и вряд ли когда-нибудь снова сможет сражаться.

Он смотрел, словно зачарованный, как кровь из разорванных артерий алой дугой стекала на золотистый песок. Потом его поволокли к кипящему котлу и погрузили в бурлящую смолу обрубки его рук, чтобы не дать ему умереть от потери крови. В этот момент сквозь ряды зрителей прорвался его первый настоящий пронзительный крик от испытываемой им страшной боли. Зрители, все как один, вздохнули с облегчением: наконец-то центурион испытал такую боль, какую заслужил.

Сын Забаая поднял с песка две отрубленные кисти рук с вытянутыми в знак протеста пальцами. Вождь бедави снова улыбнулся.

— Никогда больше эти руки не смогут причинять людям боль, галл! Мы отнесем их в пустыню и скормим шакалам! — сказал он.

Винкт Секст содрогнулся. Самое ужасное для людей его племени — умереть искалеченным. Без рук он станет скитаться в царстве мертвых, и это царство не будет ни землей, ни раем его лесных богов. Он приговорен, хотя все еще продолжал бороться.

Его проволокли по песку обратно и положили на спину, широко распластав на земле. Тут, проталкиваясь сквозь толпу, к Забааю подошли две женщины с улицы — проститутки — и представились ему. Одна из них сказала:

— Мы поможем тебе, вождь бедави, и ничего не попросим взамен. С тех пор, как этот человек приехал в Пальмиру, он издевался над женщинами из нашей общины. Мы были беззащитны перед ним.

Одна из женщин, высокая брюнетка, уже вошла в пору зрелости. Другой, искусно накрашенной, прекрасной молодой девушке, которая вышла вперед вместе с ней, не было и четырнадцати лет. Голубоглазая золотоволосая блондинка из северной Греции не стала изображать из себя скромницу, скинула бледно-розовые шелковые одежды и предстала перед толпой обнаженная. Ее юное тело было само совершенство, с дивными белыми грудями шарообразной формы, тонкой талией и пышными бедрами. По толпе пронесся вздох.

С нарочитой медлительностью девушка подошла к Винкту Сексту, встала у него за головой, грациозно опустилась на колени, наклонилась и коснулась его лица сначала одной из своих полных грудей, а потом другой. Центурион застонал от чувства безнадежности, в то время как низкий голос Забаая насмехался над ним:

— Какие великолепные плоды, не правда ли, галл? Винкт Секст ощутил боль в пальцах и дернулся, чтобы схватить соблазнительную плоть, которая терлась о его лицо. Он инстинктивно изо всех сил пытался пошевелить связанными руками. Слишком поздно он вспомнил, что у него больше нет рук, и проклятия посыпались из его уст.

Теперь отрубленными кистями рук галла завладел самый младший сын Забаая бен Селима, шестилетний Гассан. Он злорадно приплясывал вокруг связанного человека, потрясая своими трофеями. Взяв кисти рук, он положил их на пышные груди проститутки и стал бесстыдно гладить их. Шалости мальчишки вызвали раскаты смеха со стороны толпы. Центурион пронзительно кричал, перейдя на свой родной язык, но все поняли, что он проклинал толпу, свою судьбу и вообще все, что приходило ему в голову.

— Он должен испытывать ужасную боль. Почему же он не корчится от боли? — спросил князя Антоний Порций.

— Кипящую смолу смешали с болеутоляющим наркотиком. Они не желают, чтобы он умер от боли, вот почему облегчили его страдания, — ответил князь.

Губернатор кивнул.

— Они искусные мучители, эти бедави. Если мне когда-нибудь понадобятся такие люди, я приглашу их.

Толпа охала и ахала при каждой новой изощренной пытке. Отцы держали своих детей на плечах, чтобы им было лучше видно. Два римских легиона и наемники стояли безмолвно, в положении «смирно», однако у многих из них лица побелели, в особенности у тех, кто стоял ближе других к злосчастному галлу. Антония Порция стошнило в серебряный тазик, который держал перед ним его слуга.

В качестве завершающей пытки Винкта Секста осторожно выкупали в подогретой воде, подслащенной медом и апельсиновым соком. Потом каждый из сыновей Забаая бен Селима вытряхнул на его беспомощное тело по небольшому блюду, полному черных муравьев. Это было чересчур даже для закаленного галла. Он неистово и пронзительно закричал, умоляя о милосердии и прося убить его немедленно. Его большое тело отчаянно корчилось, силясь стряхнуть крошечных насекомых, впившихся в его тело. Вскоре его крики стали слабеть.

Поняв, что представление окончено, пальмирцы еще довольно долго оставались на месте, глазея, как римские солдаты ломают ноги распятым на крестах, а потом потянулись в город. Следом за ними маршировали легионы. Солдаты из шестого и девятого легионов по возвращении выпили огромное количество вина в усилии забыть о том, что произошло.

Римский губернатор довольно шаткой походкой сошел с помоста и направился туда, где со своими сыновьями и маленькой Зенобией стоял Забаай бен Селим.

— Удовлетворен ли ты римским правосудием, вождь бедави? — спросил он.

— Да, удовлетворен. Я не верну мою милую Ирис, но со смертью этих людей, она по крайней мере отомщена.

— Теперь ты отправишься в пустыню?

— Мы останемся здесь до тех пор, пока эти преступники не умрут, — спокойно ответил Забаай. — Только тогда свершится правосудие! Потом мы возьмем их тела с собой в пустыню, где они пойдут на корм шакалам и стервятникам.

— Да будет так? — Антоний Порций почувствовал облегчение от того, что с этим грязным делом наконец-то покончено. «Что ж, — подумал он про себя, — хоть что-то хорошее из всего этого вышло». Эта юная белокурая проститутка — самое прелестное создание, которое ему приходилось видеть за последние месяцы. Он намеревался выкупить ее у хозяев, так как ему уже надоела его любовница, жена богатого пальмирского торговца. Он нетерпеливо подал знак слугам, которые несли его носилки.

— Да будут с тобой боги этой зимой, Забаай бен Селим?

Мы будем счастливы снова увидеть тебя в Пальмире, когда придет весна.

После этого римский губернатор вскарабкался на носилки и приказал носильщикам поспешить обратно в город.

Князь Оденат наблюдал, как он удалялся, а потом улыбнулся злорадной улыбкой.

— Он прозрачен, как хрустальная ваза, наш римский друг! — сказал он Забааю бен Селиму. — Его страсть к этой блондинке-проститутке совершенно очевидна. Но она не достанется ему! Такая смелая девушка заслуживает лучшего, чем наш жирный римский губернатор.

— Полагаю, она уже на пути во дворец! — весело подхватил Забаай бен Селим.

— Разумеется, кузен! Ложе князя бедави куда предпочтительнее ложа простого римлянина!

Забаай бен Селим не мог не улыбнуться своему молодому кузену. Князь Пальмиры — очаровательный молодой человек. Он обладает не только острым умом, но и тонким чувством юмора. Однако, как и многие в Пальмире, Забаай все же испытывал беспокойство из-за того, что Оденат все еще не женат и у него нет наследника. Ведь, согласно пальмирским законам, внебрачные дети не могли наследовать трон. Он пристально посмотрел на Одената и спросил.

— Когда же ты собираешься вступить в брак, мой князь?

— Ты говоришь точно так же, как мои министры. Этот вопрос они задают мне каждый день. Он вздохнул.

— Сад жизни наполнен множеством прекрасных цветов, мой кузен, однако я должен найти всего лишь один-единственный прекрасный бутон, который настолько привлечет меня, что сможет стать моей княгиней. — Он усмехнулся. — Быть может, я подожду, пока вырастет твоя маленькая Зенобия.

Эти слова были сказаны в шутку, но как только они слетели с уст князя Одената, Забаай бен Селим понял, что это самое лучшее решение проблемы поиска мужа для его дочери. Они с Ирис не раз говорили об этом, ведь никто из молодых мужчин их племени не был подходящим женихом для их дочери. И дело не только в том, что Зенобия отличалась от других девочек. Она не только красивее, чем обычная девочка из племени бедави, но хорошо образованна, бесстрашна и независима.

Она одинаково хорошо держалась в седле на верблюде и на коне. Отец позволял ей упражняться во владении оружием вместе с ее младшими братьями. Она умоляла позволить ей это, и он признавал, что она — лучшая ученица из всех, кого он обучал в течение многих лет. Она превосходила даже брата Акбара. Зенобия обладала природной грацией и особыми способностями в обращении с оружием. Как ни странно, никто особенно не задумывался над тем, насколько необычна дочь Забаая. Но это — Зенобия, и она не похожа на всех других девочек, которых когда-либо производило на свет его племя. И он гордился своей дочерью.

Однако никто из молодых мужчин-бедави не желал иметь жену, которая не только ездит верхом лучше него, но и может превзойти в умении обращаться с мечом, копьем и пращой. Женщинам предназначено готовить пищу, рожать детей, пасти скот и шить одежду. Зенобия определенно не относилась к тому типу женщин, которых мужчина из ее племени мог бы любить и лелеять. Однако Оденат — мужчина совсем другого типа. По отцу он тоже бедави, однако никогда не покидал город, не выезжал в пустыню и предпочитал образованных женщин.

Забаай бен Селим взглянул на своего юного кузена и сказал:

— Ты действительно считаешь, что Зенобия могла бы стать твоей женой, Оденат? Я не думал об этом, но; возможно, ты прав. Лучшей жены тебе не найти! У нее более чем достаточно высокое происхождение, ведь по моей линии у вас общий прадед, а по линии матери она происходит от Клеопатры, последней царицы Египта. Она пока еще не стала женщиной, но через несколько лет вступит в возраст, подходящий для замужества. Однако я отдам ее лишь в качестве жены, а не наложницы, и мы должны условиться между собой, что ее сыновья будут твоими наследниками.

Князь Оденат погрузился в размышления. Это определенно неплохая идея. Этот брак полезен во многих отношениях. Во-первых, Зенобия бат Забаай с династической точки зрения подходящая пара. Кроме того, она образованная и умная девочка, судя по тому, что он знал о ней. «Если мужчина хочет иметь умных сыновей, он должен жениться на умной женщине», — подумал Оденат. Когда-нибудь она, возможно, станет очень интересной женщиной.

— Как скоро после того, как Зенобия станет женщиной, ты пожелаешь отдать ее мне, Забаай? — спросил он.

— Самое меньшее — через год, — последовал ответ. — Я даже не буду обсуждать с ней этот вопрос прежде, чем у нес начнутся месячные. А после этого ей еще потребуется время, чтобы привыкнуть к мысли о замужестве. Она прожила всю свою жизнь в простом окружении, среди членов своего племени. Но все же моя дочь совсем не такая, как все остальные девушки, Оденат. Она — бесценная жемчужина.

Молодой правитель Пальмиры бросил взгляд туда, где, скрестив ноги, на песке пустыни сидела Зенобия, наблюдая удивительно бесстрастным взглядом за мучениями убийцы ее матери. Она сидела очень прямо и очень спокойно, словно была высечена из камня. Ему приходилось видеть молодых кроликов, которые сидели точно так же. Казалось, она не дышала.

Он удивленно покачал головой. Галл ужасно мучился, однако ребенок не выказывал ни малейших признаков сострадания или хотя бы отвращения. Мужчина сможет зачать сильных сыновей в лоне женщины, в которую когда-нибудь превратится этот ребенок. Однако Оденат почувствовал мимолетное сомнение: признает ли такая женщина своего мужа господином? Может быть, если он возьмет ее в жены достаточно рано и сам сформирует ее женский характер, это станет возможным. Оденат понял, что хочет рискнуть. Он убедился — его необъяснимо влечет к Зенобии, ибо сама сила ее характера чрезвычайно интригует его.

Он улыбнулся про себя. Нет, он не даст Забааю бен Селиму слишком большого преимущества. Поэтому он сказал тоном, который, как наделся, выражал легкую скуку и пресыщение:

— Брак между Зенобией и мною возможен, кузен. Не обещай ее другому. Вернемся к нашему разговору, когда ребенок превратится в женщину, если только мое сердце к тому времени не займет другая.

Забаай широко улыбнулся.

— Будет так, как ты сказал, господин! — спокойно ответил он.

Его ни на минуту не обманули ни прохладный тон Одената, ни его видимое безразличие. Он заметил искренний интерес в горячих карих глазах молодого человека, когда он так долго, пристально и задумчиво смотрел на Зенобию.

— Ты попрощаешься с моей дочерью, князь? — спросил он. — Мы не вернемся в город до начала лета. Как только эти солдаты умрут, мы отправимся в путь, в пустыню, как и планировали.

Оденат утвердительно кивнул и пожелал Забааю бен Селиму благополучного путешествия. Потом направился к тому месту, где сидела Зенобия. Усевшись рядом с ней, он взял ее маленькую ручку в свою. Ее рука была холодна, и он инстинктивно стремился согреть ее, крепко зажав в своей ладони.

— Это римлянин умирает достойно, — сказала она, заметив его присутствие. — Но еще рано, и в конце концов он будет взывать к своим богам о милосердии!

— А для тебя так важно, чтобы он молил о милосердии?

— Да!

Она выкрикнула это слово неистово, и он понял, что она снова погружается в свои тягостные размышления. Она испытывала слишком сильную ненависть для столь юной девочки, которая до сегодняшнего дня не знала зла. Этот ребенок все больше и больше очаровывал его.

— Я хочу попрощаться с тобой, Зенобия, — сказал он, снова отвлекая ее.

Зенобия подняла на него взгляд. «Как же он красив, — подумала она. — Если бы только он не уступал римлянам так легко? Если бы только он не был таким слабовольным человеком!»

— Прощайте, мой господин князь! — холодно произнесла она и снова отвернулась, чтобы созерцать умирающего.

— До свидания, Зенобия! — нежно произнес он, легко прикоснувшись рукой к ее мягким темным волосам.

Но она даже не заметила этого. Он поднялся и пошел прочь. Закатное солнце обагрило белые мраморные башни и портики Пальмиры. Но Зенобия не видела ничего. На песке пустыни вспыхнули бивачные костры, а она все сидела в безмолвии, наблюдая за человеком, который лишил ее матери. Вокруг нее люди из племени бедави занимались своими обычными вечерними делами. Они все понимали и терпеливо ждали, пока ребенок не удовлетворит свою жажду мщения.

Винкт Секст некоторое время лежал без сознания, однако потом начал понемногу приходить в себя, пробужденный волнами боли, которая словно вгрызалась в его тело и душу по мере того, как болеутоляющие средства прекращали свое действие. Его удивило, что он до сих пор еще не в царстве теней. Он медленно, с усилием открыл глаза и увидел стройную девочку, сидевшую возле его головы и созерцавшую его страдания.

—  — К-кто… Ты? — с трудом удалось ему выговорить пересохшими и потрескавшимися губами.

— Я — Зенобия бат Забаай, — ответила ему девочка на латинским языке, гораздо более чистом, чем тот, на котором говорил он. — Та женщина, которую ты зарезал, была моей матерью, свинья!

— Дай… Мне попить! — попросил он слабым голосом.

— Здесь, в пустыне, мы не тратим воду понапрасну, римлянин! Ты умираешь. Дать тебе воду — значит потратить ее понапрасну.

Ее глаза напоминали серьге камни. Когда они смотрели на него, в них не отражалось никаких чувств.

— У… Тебя… Нет… Милосердия? Странный человек!

— А ты был милосерден по отношению к моей дорогой маме? Глаза девочки вспыхнули ненавистью.

— Нет, ты не проявил к ней ни малейшего сострадания, и я тоже не проявлю к тебе сострадания, свинья! Ни малейшего!

В ответ ему удалось изобразить лишь пародию звериного оскала, и они поняли друг друга. Он не проявил по отношению к ее матери, белокурой красавице, ни доброты, ни милосердия. «Интересно, — думал он, — теперь, когда он уже знает свою судьбу, сделал бы он снова то же самое или нет?»И он решил, что да, сделал бы. Смерть есть смерть, и эта блондинка с лихвой заслужила ее. Люди умирали и за меньшее. Он быстро моргнул несколько раз, чтобы рассеять туман, застилавший глаза, и получше разглядеть девочку. У нее красивое лицо, а тело еще детское, плоское и несформировавшееся.

— Все женщины… умоляют… Когда они под мужчиной. Разве… Твоя мать… Никогда… Не говорила тебе… об этом?

Зенобия отвернулась от него и стала смотреть на пустыню, не поняв до конца его слов. Солнце уже село, и быстро наступила ночь. Вокруг нее весело горели золотистые бивачные костры, а звезды глядели вниз в серебристой тишине.

— Ты будешь умирать медленно, римлянин, и я останусь здесь, чтобы увидеть это! — спокойно произнесла она. Винкт Секст слегка кивнул головой. Конечно, он мог понять ее желание отомстить. Этим ребенком можно гордиться, хотя она всего-навсего девочка.

— Я сделаю все… что в моих силах… чтобы доставить тебе удовольствие… — сказал он с презрительной и вызывающей усмешкой.

После этого впал в беспамятство.

Когда он снова открыл глаза, вокруг уже стояла кромешная тьма, которую рассеивал лишь свет бивачных костров. Девочка все еще сидела возле него, неподвижная и настороженная. Он снова потерял сознание и очнулся, когда наступил рассвет. Его тело терзала мучительная боль. Он знал, что смерть уже близка.

Узкие рубцы на спине ночью загноились. Тысячи муравьиных укусов непереносимо жалили и жгли. Путы из сыромятной кожи на руках и ногах уже высохли и болезненно врезались в его лодыжки и запястья. Горло так пересохло, что даже простое глотание причиняло боль. Солнце поднималось все выше и выше и слепило его даже тогда, когда он закрывал глаза. Он слышал, как те из его висевших на крестах товарищей, которые были еще живы, стонали и взывали к своим богам и матерям. Он попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на них, но это ему не удалось. Он был широко распластан на песке и стянут путами. Даже самое незначительное движение невозможно.

— Пятеро уже мертвы, — злорадно произнесла девочка. — Вы, римляне, не слишком сильны. Бедави жили бы по крайней мере три дня.

Вскоре стоны прекратились, и ребенок объявил:

— Ты остался один, римлянин, но могу сказать — ты недолго протянешь. Твои глаза покрыла молочная пелена, а твое дыхание затруднено.

Он знал, что она говорит правду, он уже чувствовал, что его дух силится покинуть тело. Он устало закрыл глаза и вдруг снова очутился в лесах своей родной Галлии. Высокие зеленые деревья грациозно взмывали в небо, их ветви колебал легкий ветерок. Перед ним расстилалось прекрасное и прохладное голубое озеро. Он чуть было не вскрикнул во весь голос от радости, и его губы прошептали слово «Вода!»

— Нет никакой воды!

Голос девочки безжалостно ворвался в видение, и он открыл глаза, но увидел только жаркое, пылающее солнце. Это уже слишком! Ей-богу, это уже слишком!

Винкт Секст открыл рот и завыл от безнадежного унижения и боли. Звуки победоносного детского смеха — вот последнее, что он услышал. Эти звуки дразнили его, пока его душа летела прямиком в ад, в то время как тело стало частью пустыни.

Зенобия встала, пошатываясь, так как ноги одеревенели. Она просидела возле Винкта Секста более восемнадцати часов, и все это время не ела и не пила. Вдруг ее подхватила и подняла вверх пара сильных рук, и она заглянула в восхищенное лицо своего старшего единокровного брата Акбара. На его коричневом от загара лице сверкали белые зубы.

— Ты — настоящая бедави, — сказал он. — Я горжусь тобой, моя маленькая сестричка! Ты вынослива, как воин. Я готов сражаться бок о бок с тобой в любую минуту!

Его слова приятно ласкали слух, но она только спросила;

— А где отец?

Ее голос неожиданно стал совсем взрослым.

— Наш отец уехал, чтобы похоронить твою мать с тем почетом и достоинством, которые она заслуживает. Ее положат в могилу в саду возле дома.

Зенобия удовлетворенно кивнула и сказала:

— Он умолял, Акбар, в конце он умолял так же, как вынудил умолять мою мать!

Она сделала паузу, словно обдумывая все это, а потом тихо произнесла:

— Я никогда не стану никого умолять, Акбар! Что бы ни случилось со мной в жизни, я никогда никого не буду умолять! Никогда!

Акбар обнял девочку и прижал ее к своей груди.

— Не говори «никогда», Зенобия! — мягко предостерег он. — Жизнь часто играет с нами странные шутки. Ведь боги, как известно, капризны и не всегда добры к нам, смертным.

— Я никогда не буду умолять! — твердо повторила она. Потом нежно улыбнулась своему брату и добавила:

— А кроме того, разве я не любима богами, Акбар? Они всегда будут защищать меня!

Глава 2

Оденат, князь Пальмиры, сидел верхом на коне и наблюдал за маневрами военного корпуса бедави, состоявшего из всадников на верблюдах. Воины из этого корпуса были великолепно обучены и под руководством своего предводителя выполняли маневры исключительно хорошо. Князь обернулся и сказал своему гостю:

— Ну, мой кузен Забаай, если все твои войска так же хорошо обучены, командиры столь же умелы, я предвкушаю тот день, когда смогу выгнать римлян из моего города.

— Да исполнят боги твое желание, мой господин князь! Слишком долго уже висит на наших шеях золотое ярмо, и с каждым годом римляне забирают себе все больше и больше из тех богатств, что идут к нам из Индии и Китая. Мы дошли до нищеты, пытаясь насытить их алчный аппетит.

Оденат кивнул в знак согласия и сказал:

— Ты представишь меня командиру твоего корпуса? Мне хотелось бы поздравить его.

Забаай спрятал улыбку.

— Разумеется, мой господин!

Он поднял руку, подавая сигнал, и кавалерия на верблюдах унеслась в пустыню. Потом воины повернули, помчались обратно и остановились как вкопанные перед князем и своим предводителем.

— Князь хотел бы высказать тебе свое удовлетворение, командир! — сказал Забаай.

Командир корпуса соскользнул со своего верблюда и изящно поклонился князю.

— Вы отлично руководите своими людьми, командир! Надеюсь, мы когда-нибудь поездим вместе.

— Это будет для меня честью, господин, хотя я не привыкла делить с кем-нибудь командование.

Тут бурнус взметнулся вверх, и правитель Пальмиры с изумлением обнаружил, что смотрит в лицо прекрасной женщине. Она засмеялась, заметив его удивление, и сказала:

— Ты не узнаешь меня, кузен?

— Зенобия?!

Он был поражен. Неужели это Зенобия! Ведь Зенобия — еще ребенок! Эта статная богиня не может быть тем плоскотелым и длинноногим ребенком, которого он помнит! Три с половиной года прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз.

— Ты так пристально смотришь на меня! — рассмеялась она.

— Что?

Он пребывал в полном смущении.

— Ты так пристально смотришь на меня, мой господин! Что-нибудь не так?

— Ты изменилась! — с трудом выдавил он каким-то придушенным голосом.

— Ведь мне уже почти пятнадцать лет, мой господин.

— Пятнадцать… — глупо повторил он. О боги, какое славное создание!

— Теперь можешь ехать, Зенобия! — произнес, отпуская ее, Забаай. — Мы ждем тебя к вечерней трапезе.

— Да, отец.

Зенобия повернулась и, схватив поводья своего верблюда, снова вскочила в седло. Подав сигнал поднятой рукой, она повела свой корпус прочь, а двое мужчин снова вошли в палатку Забавя бен Селима.

— Разве ты не предлагал мне несколько лет назад брак между твоей дочерью и мной, Забаай? — спросил князь Пальмиры.

— Да, предлагал.

— Девушка должна была стать моей женой через год после того, как станет женщиной. Разве это не так?

— Да, это так, мой господин.

— Но ведь теперь она уже достигла зрелости?

— Да, мой господин.

Забаай бен Селим не мог больше сдерживать смех. Желание Одената было столь неприкрытым, что это даже смущало его.

— Так почему же она все еще не стала моей женой? — послышался мучительный крик.

— Ведь формально ты еще ничего не предлагал мне, мой господин! Раз ты официально не попросил у меня руки моей дочери, я был вынужден сделать вывод, что ты не заинтересован в этом по-настоящему. Кроме того, хорошо известна твоя привязанность к твоей фаворитке Делиции. Ведь она подарила тебе двоих сыновей, не правда ли?

— Делиция — моя наложница! — запротестовал Оденат. — Ее сыновья не являются моими наследниками. Только сыновья моей жены будут пользоваться этой привилегией.

— Но ведь у тебя нет жены! — напомнил ему Забаай бен Селим.

— Не играй со мной, кузен! — воскликнул Оденат. — Ты прекрасно знаешь, что я хочу взять в жены Зенобию. Ты хорошо знал, какое впечатление она произвела на меня. Почему же ты не представил ее мне? К чему вся эта глупая шарада с войском на верблюдах?

— Но это вовсе не шарада, мой господин. У Зенобии есть свой собственный военный корпус, которым она командует вот уже два года. Если я позволю тебе жениться на ней, то при этом будет подразумеваться, что она вольна поступать по-своему. Она — не украшение, которое можно поместить в твой гарем, словно прекрасный драгоценный камень — в шкатулку. Моя дочь ведет свое происхождение от правителей Египта, и она свободна как ветер. Ведь нельзя же запереть ветер, Оденат!

— Я соглашусь на все, что пожелаешь, Заабай, но я желаю Зенобию! — безрассудно пообещал князь.

— Прежде всего я хочу, чтобы вы получше узнали друг Друга. Возможно, у Зенобии уже тело женщины, но там, где дело касается мужчин, она еще совсем ребенок.

— Она все еще девственница? Забаай усмехнулся.

— Нельзя сказать, чтобы молодые люди из моего племени не делали попыток, однако моя дочь — все еще девственница. Очень трудно заниматься любовью с девушкой, которая может побороть тебя. Зенобия, как ты уже, несомненно, заметил, очень высока для девушки. Свой рост она унаследовала от своих греко-египетских предков, а не от бедави. Она по крайней мере с тебя ростом, Оденат, совсем не такая, как твоя Делиция, которая может смотреть на тебя снизу вверх. Зенобия будет смотреть тебе прямо в глаза.

— Почему же ты снова не предлагаешь ее мне, Забаай? Скажи правду, кузен!

Забаай бен Селим вздохнул.

— Потому что я отдам ее тебе без особой охоты, Оденат. Она — моя единственная дочь, дитя Ирис. Она покинет мой дом, который сразу опустеет. Ты найдешь ее общество очень интересным. Она может стать тебе другом, возлюбленной, но никогда не жди от нее покорности, как от женщины из гарема. В достаточной ли степени ты силен и благороден, чтобы принять женщину на таких условиях?

— Да! — без колебаний ответил князь.

— Тогда пусть так и будет! — сказал вождь бедави. — Если у Зенобии не будет возражений, ты сможешь взять ее в жены.

— Можно мне сказать ей об этом? — спросил Оденат.

— Нет, я сам сделай это, мой кузен, и немедленно, чтобы между вами не было излишнего смущения и сдержанности.

После этого мужчины расстались. Князь вернулся в свою палатку, а военачальник бедави направился в палатку своей дочери. Когда он вошел к ней, она обтиралась губкой, смоченной душистой водой из маленького тазика и, как обычно, недовольно ворчала по поводу нехватки в пустыне этой драгоценной жидкости. Она старалась не расходовать воду зря и использовала ее по несколько раз, сливая ее в мешок из козьей шкуры.

— Хвала Юпитеру, скоро вернемся в Пальмиру! — приветствовала она отца. — Ты не представляешь, отец, как я жажду принять настоящую ванну!

Он усмехнулся и сел на ковер, скрестив ноги.

— Оденат хочет жениться на тебе! — сказал он, переходя прямо к делу.

— А разве не этого ты всегда желал для меня, отец? Она взяла маленькое льняное полотенце и вытерла стол.

— Ты должна, наконец, выйти замуж, Зенобия, но я хочу, чтобы ты была счастлива. Оденат богатый, милый и умный молодой человек. Однако если у тебя есть кто-то, кого ты предпочла бы ему, будет так, как ты пожелаешь, дитя мое.

— Только одно из качеств князя беспокоит меня, — задумчиво сказала она. — Меня огорчает, что он так легко уступает римлянам, и притом без всякой борьбы. Я не понимаю этого.

— Это же совсем просто, Зенобия! — ответил Забаай. — Пальмира, как ты знаешь, была основана Соломоном Великим, царем Израиля. Она всегда существовала как торговое государство. Мы никогда не участвовали в захвате земель наших соседей. Наш единственный интерес — делать деньги, и поскольку все нуждались в нас и в наших талантах и, кроме того, в удобном расположении здесь, в сирийской пустыне, никто нас не тревожил. Мы дружили со всем миром. Однако Рим — государство-завоеватель, и оно испытывает страх перед соседями, свойственный всем завоевателям. Пальмира — это аванпост Рима против Персии, Китая и Индии. Но мы — нация торговцев, а не солдат, поэтому мы никогда не готовились к обороне. В конце концов мы никогда и не испытывали в этом необходимости. Если Оденат когда-нибудь попытается пойти наперекор Риму, они, не раздумывая, разрушат наш город. Но он очень мудро поступает — он приветствует их и тем самым спасает всех нас. Не осуждай его слишком резко! Придет время, и мы выгоним их с нашей земли и тогда снова станем хозяевами своей судьбы.

— А если я выйду замуж за князя, будут ли мои дети его наследниками? Ходят слухи, что он очень любит одну из своих наложниц и ее детей. Я не потерплю, чтобы дети другой женщины оттеснили моих детей!

— Твои дети станут его законными наследниками, дочь моя!

— Тогда я выйду за него замуж, отец!

— Подожди, дитя мое! — предостерегал ее Забаай. — Узнай его получше, прежде чем давать согласие на этот брак. Если и после этого ты все же захочешь выйти за него замуж, то так тому и быть.

— Ты сказал, отец, что в конце концов мне придется выйти замуж. Князь попросил моей руки, и я дам свое согласие! Если уж я должна выйти замуж, то пусть это по крайней мере будет человек, который живет в Пальмире, так что я наконец-то освобожусь от твоей пустыни!

Она озорно сверкнула глазами, а Забаай снисходительно усмехнулся. Как он любил этого ребенка!

— Князь красив, — продолжала Зенобия, — он всегда был добр ко мне; я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил о нем плохо. Кажется, чувство злобы у него полностью отсутствует.

Зенобия понимала, что каким бы справедливым по отношению к ней ни хотел быть ее отец, она не может Отказать князю. Однако она еще сильнее полюбила Забаая за то, что он хотя бы сделал вид, что выбор за ней.

— Ты ничего не говоришь о любви, дитя мое. Для того, чтобы брак был благополучным, между мужчиной и женщиной должна быть любовь. С той самой минуты, как я увидел твою мать много лет назад в Александрии, я понял, что люблю ее, и она тоже поняла, что любит меня. Любовь поддерживает мужчину и женщину в трудные времена.

— Вы с мамой — необычные люди, отец. Тамар рассказывала мне, что любовь — это чувство, которое вырастает между мужчиной и женщиной постепенно. Я верю, что со временем смогу полюбить Одената, а он уже любит меня. Я уверена в этом! Видел ли ты, как глупо он вел себя сегодня? Я не собиралась смеяться над ним, но он казался таким смешным со своим открытым ртом!

И она захихикала при воспоминании об этом. Забаай подумал, что еще не пришло время объяснить дочери разницу между вожделением и любовью. Пусть думает, что Оденат действительно влюблен в нее. Не помешало бы еще посильнее раздразнить аппетит князя.

— Укрась себя получше, дитя мое, — сказал он и поцеловал Зенобию в щеку, открыто демонстрируя свою любовь к ней, что случалось довольно редко. — В этот вечер ты можешь поужинать с нами, а не с женщинами.

Оставшись одна, Зенобия повернулась к зеркалу и задумчиво всматривалась в него. Все называли ее красавицей и сравнивали с другими девушками. Но сможет ли она конкурировать с пальмирскими женщинами? Сочтет ли ее Оденат достаточно красивой? Ей все известно о его наложнице Делиции, она знала, что ей придется мириться с ее присутствием. О Делиции, девушке-рабыне из северной Греции, говорили, что она очень красивая: белокожая, голубоглазая и золотоволосая.

Зенобия окинула себя критическим взглядом. Бледно-золотистая кожа, овальное лицо, щеки абрикосового оттенка, длинные густые прямые черные волосы, шелковистые на ощупь… Возможно, ему будет приятно прикасаться к ним. Она вспомнила, что при встрече он всегда ласково гладил ее по голове.

Девушка взглянула на себя более пристально. Она слишком высока для женщины и знала это, но тело безупречно, а формы округлые, но не полные, благодаря активной жизни, которую она вела. Она провела тонкими руками под грудью и критически оглядела их: круглые, твердые и полные. Она знала, какое значение мужчины придают этой части тела женщины, и с удовлетворением отметила, что грудь хороша. Талия тонкая, бедра стройные, но приятно округлые. Пристальный взгляд Зенобии снова переместился вверх, к лицу, и она стала внимательно всматриваться в него.

Скулы высокие, нос — совершенно прямой, классической формы, губы — , полные, подбородок — маленький, квадратный и решительный. Самое лучшее, решила она, это глаза. Миндалевидной формы, обрамленные тонкими дугообразными черными бровями и густой бахромой черных ресниц, они были темно-серые с крошечными золотистыми крапинками, напоминавшими листья в зимнем пруду. И становились почти черными, когда она сердилась. В эти глаза невозможно не заглянуть. А заглянув, любой узнал бы все ее секреты.

— Если он не будет считать тебя самой прекрасной женщиной на свете, значит, он слеп на оба глаза, сестренка! Зенобия отвела глаза от зеркала.

— Из-за кого я беспокоюсь, так это из-за его любимой наложницы, Акбар. Мужчины из пустыни неравнодушны к белокурым женщинам.

— Но он не женился на ней! — последовал ответ.

— Она ведь рабыня, Акбар. Мужчины не женятся на своих рабынях. Они могут любить их, но не женятся на них. А что если он любит ее, а на мне женится только ради наследников? Всю свою жизнь я была окружена любовью, Акбар. Я зачата в великой любви. Я не могу жить без нее! Что если он не любит меня?

— Но ты ведь не обязана выходить за него замуж, сестренка. Отец сказал, что не станет принуждать тебя.

— Мне уже почти пятнадцать лет, брат. Большинство девушек моего возраста уже два года как замужем и имеют детей. Я могу и не встретить любовь. Если не за князя Одената, то за кого же мне тогда выходить, Акбар? Кто возьмет в жены образованную женщину? Я часто думаю, не оказали ли мне мать и отец медвежью услугу тем, что учили меня? Возможно, меня стоило учить только тому, что положено знать женщине.

Она вздохнула и бросилась на ложе.

Акбар в изумлении уставился на сестру, а потом рассмеялся.

— Клянусь Юпитером, ты испугалась! Вот уж никогда не думал, что настанет день, когда Зенобия бат Забаай испугается. Но ты действительно испугалась! ты боишься, что не понравишься Оденату, ты боишься этой голубоглазой, золотоволосой проститутки! Зенобия, сестра моя, бедный князь Пальмиры уже наполовину влюблен в тебя. Если ты будешь благосклонна к нему, он станет твоим преданным рабом на всю оставшуюся жизнь. Единственное, чего он желает — это хотя бы небольшого поощрения. Что же касается его наложницы Делиции, он, разумеется, любит ее. Она — добродушное создание, так что ты, конечно, не должна испытывать страх перед этой девчонкой.

— Она так… Так женственна, а я лучше управляюсь с оружием, чем с флаконами духов!

— Ты — единственная в своем роде, сестра моя!

— А тебе понравилась бы такая женщина, как я, Акбар?

Озабоченность, отражавшаяся на ее юном личике, была так велика, что ему стало обидно за нее.

— Слишком легкая победа, быть может, и приятна, зато ужасно скучна, сестра моя. Будь с Оденатом такой, какая ты есть на самом деле. Он полюбит тебя!

Акбар приблизился к ней, наклонился и поцеловал в голову.

— Хватит размышлять, глупое дитя, лучше приведи себя в порядок для встречи с князем! Скоро я вернусь и сам буду сопровождать тебя в палатку отца на вечернюю трапезу.

Когда она подняла глаза, он уже ушел, а в палатку входила Баб. «Милая Баб, — с нежностью подумала Зенобия, — с какой радостью она вернется в город!» Баб — служанка ее матери и приехала вместе с Ирис из Александрии. Когда Ирис умерла, она перешла по наследству к Зенобии и продолжала выполнять прежние обязанности. Теперь, с годами, она постарела, и ей все стало труднее переносить тяготы скитаний по пустыне. Она наблюдала любящим взглядом, как старая служанка ходит по палатке, приготавливая для своей хозяйки одежду на вечер.

— Ах, как была бы рада этому браку твоя милая матушка! — заметила Баб. — Ведь твой сын станет следующим правителем Пальмиры после Одената!

— По крайней мере, если я выйду за него замуж, — поддразнила ее Зенобия, — ты проведешь свои преклонные годы в городе, а не в пустыне.

На морщинистом и обветренном лице Баб отразилась минутная обида.

— Преклонные годы?! И кто же это в преклонных годах, хотела бы я знать? Я служила твоей матери, служу тебе и ожидаю, что когда-нибудь послужу и твоей дочери. Преклонные годы, гм!

Баб склонилась над кедровым сундуком и достала оттуда мягкую белую хлопковую рубашку и белоснежную тунику.

— Ты оденешь вот это! — сказала она, протягивая одежду Зенобии.

Зенобия кивнула и сбросила в плеч короткий черный хитон. Баб взяла маленькую морскую губку и, погрузив ее в душистое масло, провела ею по обнаженному телу своей хозяйки. Девушка расширила ноздри. Она любила этот пряный гиацинтовый аромат. Она вспомнила, как Ирис подарила ей маленький флакончик этого ароматического масла, когда ей исполнилось десять лет. Баб надела на Зенобию сначала рубашку, потом тунику из тончайшего полотна, подвязала ее ремешком из тонкой кожи, украшенным серебряным листиком. Под стать ему на стройные ножки Зенобии были надеты серебряные сандалии.

Туника без рукавов ниспадала складками от глубокого выреза горловины, обнажая нежные, безупречные груди Зенобии. Баб усадила девушку и долго расчесывала ее длинные черные волосы. Затем заплела их, уложила петлей на голове и скрепила заколкой для волос, украшенной жемчугом и алмазами. Потом подала своей юной хозяйке маленькую шкатулку с драгоценностями. Несколько минут Зенобия пристально осматривала ее содержимое. Наконец вынула резной серебряный браслет, потом гладкий браслет из слоновой кости, окаймленный серебром, браслет из резной слоновой кости и еще один из полированной синей ляпис-лазури и надела их себе на руки. В уши вдела серьги из серебра и ляпис-лазури, а пальцы украсила кольцами — с большой круглой жемчужиной кремового цвета и с вырезанным из синей ляпис-лазури скарабеем.

Баб кивнула, выразив одобрение по поводу выбора Зенобии, взяла маленькую щеточку и погрузила ее в краску для век. Она осторожно подкрасила глаза девушки, чтобы оттенить их, но губы Зенобии и ее алые щеки не нуждались в краске. Потом девушка достала флакон для духов из слоновой кости и, откупорив его, надушила себя духами с экзотическим гиацинтовым ароматом. Она встала и, взглянув на себя в зеркало, сказала:

— Ну, кажется, я готова, Баб. Баб захихикала.

— Он придет в восхищение, любимая моя! Зенобия улыбнулась, но в ее улыбке не было никакого энтузиазма.

Забаай бен Селим любил комфорт. Его палатку установили на невысоком помосте, который для удобства транспортировки разбирался на несколько частей. Пол покрыли толстыми шерстяными коврами красного, синего, золотистого и кремового цветов. Шесты палатки были позолочены, а с потолка свисали изящнейшие латунные и серебряные светильники, в которых горело ароматное масло. Большая палатка была разделена на две части. Меньшая предназначалась для сна и отделялась от основной части ткаными шелковыми персидскими коврами. Обстановка была простая, но богатая: низкие столики из дерева и латуни, сундуки из кедра и множество ярких подушек.

Кроме князя и отца Зенобии, в палатке присутствовало еще несколько мужчин. Кроме Акбара, она увидела других братьев:

Гуссейна, Хамида и Селима. Все они были родными братьями Акбара, сыновьями Тамар. Они понимающе усмехнулись при виде Зенобии, и ее щеки залила краска смущения. По необъяснимой причине их самодовольство вызвало волну возмущения в ее сердце и мыслях. Как они смеют вести себя так, будто бы все уже решено?

— Входи, дочь моя, и садись между нами! — мягко обратился к ней Забаай.

Он увидел пламя в ее глазах и догадался, что она чем-то недовольна.

Зенобия спокойно села, опустив глаза. Она злилась на себя за робость, которую вдруг почувствовала. Безмолвные рабы начали подавать еду. Принесли зажаренного молодого козленка, блюдо риса с изюмом. Зенобия пришла в восторг, обнаружив в центре стола целую композицию из фруктов, которых не видела с тех пор, как они уехали из Пальмиры шесть месяцев назад: грозди пурпурного и зеленого винограда, инжир и финики, персики и абрикосы. Легкая довольная улыбка изогнула уголки ее губ, и она протянула руку, чтобы взять абрикос.

— Ты должна благодарить Одената за столь щедрый подарок, Зенобия! — сказал ее отец.

— Ты привез эти фрукты из Пальмиры?

Она взглянула на князя снизу вверх своими дивными глазами, и на мгновение он подумал, что вот-вот утонет в их глубине. Наконец ему удалось обрести дар речи.

— Я вспомнил, что ты терпеть не можешь пустыню, и подумал, что ты ужасно соскучилась по свежим фруктам.

— Ты привез их для меня?

Она вновь почувствовала смущение.

— Видишь, как легко угодить ей, Оденат? — поддразнил князя Акбар. — Другая потребовала бы изумрудов и рубинов, а моя сестренка довольствуется абрикосами. Для жены — это восхитительное качество.

— Благодарю тебя за фрукты, мой господин.

Зенобия вновь умолкла.

Забаай выглядел озабоченным. Как это непохоже на Зенобию — тиха, застенчива! Он подумал, уж не заболела ли она, и тут вспомнил, что и князь также очень мало говорил во время трапезы. Оба они, и он, и Зенобия, вели себя словно два молодых зверька, впервые посаженных в одну клетку. Они осторожно ходили вокруг Друг друга, изучая и не доверяя. Предводитель бедави улыбнулся про себя, вспомнив, как в юные годы вел себя с каждой новой девушкой — с каждой, кроме Ирис. С Ирис все было иначе. Зенобия, казалось, неохотно разговаривала с молодым князем Оденатом, но ведь нужно учитывать, что ее еще никогда прежде не представляли как невесту.

Трапеза завершилась сладкими слоеными лепешками из меда и мелко нарубленных орехов. На протяжении всего ужина подавали чудесное греческое вино, и мужчины расслабились, Зенобия пила очень мало и, казалось, была необычайно чувствительна к поддразниванию своих братьев. Обычно она тоже не оставалась в Долгу.

Наконец, Забаай произнес, как он полагал, довольно бесцеремонно:

— Дочь моя, сегодня луна взойдет совсем поздно. Звезды прекрасно видны. Возьми с собой Одената и продемонстрируй ему свои познания в астрономии. Вы можете отвезти Зенобию в любое место на этой земле, мой князь, и она сумеет найти дорогу обратно в Пальмиру. Небо укажет ей путь.

— У меня во дворце есть хорошая обсерватория, — ответил Оденат. — Надеюсь, ты когда-нибудь посетишь ее.

Он поднялся и, протянув руку, помог Зенобии встать.

Они вместе вышли из палатки, а в это время позади них Забаай сурово взглянул на своих сыновей и заставил их прекратить свои шуточки. Зенобия и Оденат в молчании прогуливались по лагерю, и девушка украдкой поглядывала на князя из-под длинных ресниц. Она вынуждена была признать, что он действительно очень красив. В отличие от ее отца и братьев, которые носили длинные накидки, Оденат был одет в короткую тунику, раскрашенный кожаный нагрудник и красный военный плащ. Зенобии понравилось его простое и яркое облачение и прочные, практичные сандалии.

Когда они шли, она заметила, что руки у него мозолистые, сухие и крепкие. «Это хороший признак», — подумала она.

— Прямо над нами находится планета Венера, — заговорила Зенобия. — Когда я родилась, Венера и Марс были в наибольшем сближении. Халдейский астроном, присутствовавший при моем рождении, предсказал, что мне будет сопутствовать удача и в любви, и на войне.

— И тебе действительно везло? — спросил он.

— Мои братья и родители всегда любили меня. Что же касается войны, то о ней я ничего не знаю.

— Разве ни один молодой человек не заявлял тебе о своей вечной любви?

Она остановилась и некоторое время размышляла.

— Некоторые молодые люди глупо суетились вокруг меня. Они вели себя точно так же, как поступают молодые козлы, когда пытаются привлечь внимание желанной козы.

— Ты хочешь сказать, что они бодаются? — пошутил Оденат. Зенобия усмехнулась.

— Они делали все что угодно, разве что до этого еще не дошли. Однако я не думаю, что это и есть любовь.

— Быть может, ты просто не давала им шанса предложить тебе свою любовь, как отказала в этом шансе и мне сегодня вечером?

Он повернул ее к себе, и они стояли теперь лицом к лицу. Но она застенчиво отвернулась.

— Посмотри на меня, Зенобия! — мягко приказал он ей.

— Не могу! — прошептала она.

— Что?

И он снова стал поддразнивать ее.

— Неужели девушка, которая командует отрядом воинов, не может взглянуть на мужчину, который любит ее? Я ведь не съем тебя, Зенобия! По крайней мере до сих пор еще не съел! Взгляни же на меня, мой цветок! Погляди же в глаза князя, который положит свое сердце к твоим ногам!

Он ваял ее за подбородок и приподнял голову. Их глаза встретились. Зенобия задрожала, хотя ночь была теплой.

Своими изящными пальцами Оденат с нежностью исследовал ее лицо: очертил контур ее подбородка, коснулся кончиками пальцев высоких скул, провел ими вниз по носу и губам.

— Твоя кожа подобна лепестку розы, мой цветок! — проговорил он глубоким и страстным голосом.

Зенобия уставилась в землю. Она подумала, что вот-вот упадет в обморок. Казалось, она не может отдышаться. Но когда она неуверенно покачнулась, он протянул к ней свои руки и привлек ее к себе. Она и понятия не имела о том, какой соблазнительной казалась князю со своими влажными коралловыми губками, слегка раскрывшимися, и широко открытыми темно-серыми глазами. Ее искренняя наивность мучила его, возбуждала страсть. Однако Оденат сохранял контроль над своими желаниями. «Как легко можно овладеть ею в эту минуту», — подумал он. Как легко опустить ее на песок! Какое наслаждение получил бы он, научив эту прелестную девушку искусству любви! Но какой-то глубокий инстинкт предостерегал его, что время для этого еще не пришло.

Он крепко сжал ее в объятиях и сказал голосом, который, как он надеялся, снова стал спокойным:

— Мы узнаем друг друга, мой маленький цветок! Тебе сказали, что я хочу взять тебя в жены. Но я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты станешь моей женой и это принесет тебе печаль, то пусть лучше этого не будет! Ты окажешь мне честь, если проведешь это лето в моем дворце. Тогда мы сможем получше узнать Друг друга в кругу наших семей и под их покровительством.

— Я… я должна спросить у отца, — мягко ответила она.

— Уверен, Забаай бен Селим согласится.

Он выпустил ее из своих объятий, взял за руку и повернул обратно к лагерю. Проводив ее до палатки, он учтиво поклонился и пожелал ей спокойной ночи.

Смущенная Зенобия прошла в свое жилище. Ночная пустыня становилась прохладной, и Баб дремала, сидя возле жаровни. При виде нее Зенобия почувствовала облегчение, — у нее не было желания разговаривать, хотелось побыть какое-то время одной в тишине и подумать. Князь Оденат пробудил в ней какое-то чувство, но она не была уверена, что это и есть та самая любовь, которая возникает между мужчиной и женщиной. Да и откуда ей знать это? Ведь она никогда еще не испытывала любви. Зенобия вздохнула так глубоко, что Баб вздрогнула и проснулась.

— Ты вернулась, дитя мое? Старуха медленно поднялась на ноги.

— Позволь мне помочь тебе приготовиться ко сну. Ты провела приятный вечер? Гуляла с князем? Целовал ли он тебя? Зенобия рассмеялась.

— Как много вопросов. Баб! Да, вечер был приятным, но князь не целовал меня, хотя, думаю, был момент, когда он мог это сделать.

— И ты не ударила его, как поступала с молодыми людьми из своего племени? — беспокойно спросила Баб.

— Нет, я не сделала этого, и даже если бы он попытался поцеловать меня, не стала бы сопротивляться.

Старая женщина удовлетворенно кивнула. Князь, очевидно, старался завоевать расположение ее милой девочки, и это хорошо. Вероятно, он чувствительный мужчина, и это тоже похвально. Зенобию, этого маленького шершня, можно завоевать только медоточивым убеждением. Сила была бы пагубна.

Баб помогла своей юной хозяйке раздеться и уложила ее в постель.

— Спокойной ночи, дитя мое! — сказала она и, наклонившись, поцеловала девушку в лоб.

— Он хочет, чтобы я провела лето у него во дворце, Баб. Как ты думаешь, отец согласится на это?

— Конечно согласится! А теперь засыпай, моя дорогая, и пусть тебе снятся прекрасные сны о твоем красивом князе!

— Спокойной ночи. Баб, — последовал ответ.

На следующий день, к полудню они снялись с лагеря и отправились в обратный путь в великий город-оазис. Князь ехал рядом с Зенобией, которая в седле оказалась куда более разговорчивой, чем накануне вечером. Два дня спустя показался город, и к тому времени они постепенно стали друзьями. Князь расстался с караваном Забаая бен Селима возле его дома и поехал дальше, к своему дворцу, чтобы подготовиться к визиту Зенобии.

Его приветствовала его мать, персидская княжна Аль-Зена. Слово «Аль-Зена» на персидском означало «женщина»— самая женственная женщина, воплощающая красоту, любовь и верность. Изящная мать Одената олицетворяла собой все эти качества. Она была невысокого роста, зато весьма царственна. Ее кожа была бела как снег, а волосы и глаза — черны как ночь. Аль-Зена любила своего сына, свое единственное дитя, больше всего на свете. Но это была женщина с сильной волей, не желавшая иметь серьезных соперников, претендующих на внимание ее сына. Она презирала Пальмиру и всегда сравнивала ее, отнюдь не в ее пользу, со своими любимыми персидскими городами. Вследствие этого она была непопулярна среди жителей Пальмиры, хотя ее сын, который любил и защищал свой город, пользовался любовью граждан.

Она узнала, что Оденат вернулся, прежде, чем он въехал в ворота дворца, но ждала, когда он сам придет к ней. Проходя через прихожую, она бросила взгляд на свое отражение в серебряном зеркале. То, что она увидела, успокоило. Она все еще прекрасна. Лицо гладкое, без морщин, черные, как полночь, волосы не тронула седина, глаза ясные. Она носила одежду по парфянской моде: вишневые шаровары, бледно-розовую блузу без рукавов, вишневую тунику с длинными рукавами, вышитую золотой нитью и украшенную маленькими жемчужинами. На ногах у нее были сандалии из покрытой позолотой кожи. Ее волосы собраны высоко на голове и образовывали целое сооружение из кос и локонов, украшенное мерцающими гранатами.

Войдя в комнату, она заметила в глазах Одената восхищение, и это было ей приятно.

— Оденат, любимый мой! Мне не хватало тебя! Где же ты был эти дни? — произнесла она своеобразным хрипловатым голосом, являвшим собой разительный контраст с ее женственной внешностью, и обняла сына.

Он улыбнулся и увлек ее за собой на покрытую подушками скамью.

— Я был в пустыне, мама, в лагере моего двоюродного брата, Забаая бен Селима. Я пригласил его дочь Зенобию провести лето здесь, в нашем дворце.

Аль-Зена ощутила неприятный холодок, а ее сын довольно уверенно продолжал:

— Я хотел бы жениться на Зенобии, но она еще молода и колеблется. Я подумал, что если бы она провела лето здесь и получше узнала нас, то не чувствовала бы себя так неуверенно. Хотя ее отец может приказать ей выйти за меня замуж, для меня гораздо предпочтительнее, чтобы она сама захотела этого.

Аль-Зена была не подготовлена к новости, которую сообщил ей сын. Ей нужно время, чтобы подумать. Однако она сказала то, что казалось ей совершенно очевидным:

— Оденат, ведь у тебя впереди еще предостаточно времени, чтобы жениться. К чему такая спешка?

— Но, мама, ведь мне уже двадцать пять лет! Мне нужны наследники!

— А как же дети Делиции?

— Они — мои сыновья, но они не могут быть моими наследниками. Ведь они — дети рабыни, наложницы. Ты же все это знаешь, мама. Знаешь, что когда-нибудь я должен жениться.

— Но ведь не на девушке из племени бедави! Оденат, неужели ты не мог придумать ничего получше?

— Зенобия — только наполовину бедави, как и я сам, мама. Он улыбнулся ей немного печально. Он прекрасно знал о ее чрезвычайно развитом собственническом чувстве, хотя она считала, что он и не подозревает об этом.

— Ее мать — прямой потомок царицы Клеопатры, а сама Зенобия — прекрасная и умная девушка. Я хочу, чтобы она стала мой женой, и она будет ею!

Аль-Зена попробовала взять другой курс, который дал бы ей время поразмыслить.

— Разумеется, сын мой, я забочусь только о твоем счастье! Несчастная Делиция! Сердце ее будет разбито, когда она узнает, что ей придется уступить другой место в твоем сердце!

— У Делиции нет никаких иллюзий относительно ее места в моей жизни! — резко возразил Оденат. — Ты ведь позаботишься о том, чтобы Зенобию хорошо приняли здесь, не правда ли, мама?

— Раз уж ты так решительно настроен взять ее в жены, сын мой, я буду обращаться с ней как с собственной дочерью, — ответила Аль-Зена.

Оденат поднялся и поцеловал мать.

— А больше я ничего и не прошу у тебя! — сказал он и оставил ее, чтобы навестить свою любимую наложницу Делицию.

Как только он ушел, Аль-Зена схватила фарфоровую вазу и в припадке ярости швырнула ее на пол. Жена! О боги, она так надеялась, что ей удастся предотвратить это! Наследники! Ему нужны наследники для этого города, этой навозной кучи! Пальмира, как бы она ни хвасталась тем, что ее основал царь Соломон, не может сравниться с ее любимыми древними персидскими городами, царством культуры и знаний. Это место, где она находилась в ссылке на протяжении прошедших двадцати шести лет, не что иное, как навозная куча посреди пустыни! Ну что же, ведь пока он еще не женился! Быть может, если она поработает как следует над этой маленькой дурочкой Делицией… Если Оденат желает девушку-бедави, что ж, пусть соединится с ней! Но взять ее в жены?! Никогда!

Делиция тепло приветствовала своего хозяина. Она прижалась к нему всем телом и подняла лицо для поцелуя.

— Добро пожаловать, мой господин! Мне очень не хватало тебя, и твоим сыновьям — тоже.

Он поцеловал ее нежным, но бесстрастным поцелуем. Она — очень милая девушка, но уже давно наскучила ему.

— Вы все здоровы? — спросил он.

— О да, мой господин! Правда, Верн упал и сильно оцарапал колено. Ты же знаешь, ему обязательно хочется делать все то, что делает его брат Лин, хотя тот старше.

Уткнувшись в его ухо, она увлекла его на ложе и сама опустилась вместе с ним.

— Ночи без тебя так длинны, мой господин!

Его переполнил запах ее духов — запах гортензии, и он вдруг почувствовал, что пресытился им.

Он снял ее пухлые ручки со своей шеи и сел. У него не было желания заниматься с ней любовью. Он с удивлением осознал, что не желает заниматься любовью ни с одной из женщин из своего гарема.

Он сказал:

— Делиция, я скоро женюсь. Через несколько дней Зенобия бат Забаай, единственная дочь моего двоюродного брата, приедет сюда, чтобы погостить в нашем дворце. Она станет моей женой, а ее дети — моими наследниками.

— Ее дети — твоими наследниками? А как же мои сыновья?

Ведь они и твои сыновья тоже!

— Ты, разумеется, знала, что дети наложницы не могут наследовать трон Пальмиры.

— Но ведь твоя мать сказала, что мои сыновья — твои наследники!

— Не моей матери это решать! Она — персиянка! Когда она вышла замуж за моего отца, ей следовало бы стать гражданкой Пальмиры, однако она не сделала этого. Она провела здесь всю свою жизнь, всячески принижая мое царство, и ни разу не побеспокоилась о том, чтобы узнать его обычаи. Если бы я последовал ее примеру, она сделала бы из меня самого ненавистного правителя из всех, кто когда-либо правил Пальмирой. Но, к счастью, я последовал примеру своего отца, и он предостерегал меня, чтобы я никогда не женился на чужеземке и моих сыновей не учили ненавидеть то, что достанется им в наследство. Закон говорит об этом ясно, Делиция. Дети наложницы не могут получить в наследство царство Пальмиру.

— Но ведь ты можешь изменить закон, мой господин, не правда ли?

— Я не сделаю этого, — спокойно ответил он. — Твои сыновья — хорошие мальчики, но они наполовину греки. А мы с Зенобией оба из племени бедави, и наши сыновья тоже будут бедави.

— Ты ведь наполовину перс! — упрекала его Делиция, — а мать твоей драгоценной невесты, насколько я помню, гречанка из Александрии!

— Но мы выросли здесь, в Пальмире, и прежде всего мы — дети своих отцов. А наши отцы — бедави.

— Но если следовать этой логике, наши с тобой сыновья — тоже бедави! — возразила она.

Оденат испытал одновременно раздражение и грусть. Ему не хотелось обижать Делицию, но она не оставляла ему выбора. Он молча проклинал свою мать за то, что она осмелилась заронить в женщине напрасные надежды. Теперь он окончательно понял, почему Аль-Зена поощряла его связь с бедной Делицией, хотя всегда ненавидела женщин из его гарема — ненавидела и, как он теперь осознал, одновременно боялась. Он вздохнул и спросил:

— Кто были твои родители, Делиция?

— Мои родители? Но какое отношение ко всему этому имеют мои родители?

— Ответь мне! Кто были твои родители? Его голос теперь звучал резко.

— Не знаю! — раздраженно ответила она. — Я не помню их, потому что была совсем маленькой, когда меня забрали.

— Они были вольноотпущенными?

— Не знаю.

— Расскажи мне о твоих самых ранних воспоминаниях. Подумай и скажи, что прежде всего ты вспоминаешь из своей жизни.

Она наморщила брови и в течение нескольких минут хранила молчание. Потом заговорила:

— Самое первое, что могу припомнить, — это как меня угощали леденцами в публичном доме в Афинах. Я была еще совсем маленькая, года четыре, не больше. Мужчины, бывало, сажали меня к себе на колени, сжимали в объятиях и называли меня своей хорошенькой и прелестной малышкой.

— Когда я купил тебя, ты не была девственницей! — сказал он.

— Конечно, нет! — ответила она. — Мою девственность продали на аукционе в Дамаске, когда мне было одиннадцать лет. Я сделала своего хозяина очень богатым человеком, потому что никогда еще ни за одну девственницу он не получал такую высокую цену.

— Потом ты в течение трех лет была проституткой, и я выкупил тебя у госпожи Раби.

— Да, это так. Но почему ты расспрашиваешь меня об этом? Ведь когда ты купил меня, ты знал, кем я была.

— Да, Делиция, знал. Ты неглупая женщина. Подумай, ты не знаешь своих родителей, не знаешь, кто были твои предки, не знаешь даже, откуда ты родом. Прежде чем я купил тебя, ты была профессиональной проституткой. В тот день, когда я приобрел тебя, ты давала представление перед всей Пальмирой! Как же я могу сделать наследниками сыновей такой женщины, как ты? Законы этого города — это законы самого Соломона! Моя жена должна быть безупречна, а предки моих сыновей должны быть подтверждены документально на сотни поколений назад, и все должны знать и видеть это. У следующего правителя Пальмиры должна быть прекрасная родословная.

Он обнял ее и поцеловал макушку ее золотистой головки.

— Я знаю, ты понимаешь меня, Делиция!

— Значит, ты женишься только для того, чтобы иметь законных наследников?

В голосе Делиции послышались нотки надежды, и Оденат почувствовал себя обязанным развеять и эту надежду.

— Я женюсь по любви, Делиция. Я всегда был честен с тобой. Я купил тебя, чтобы расстроить планы римского губернатора, который удовлетворил бы свою страсть к тебе, а потом отослал бы тебя обратно к госпоже Раби, где ты провела бы остаток своей очень недолгой юности, удовлетворяя каждую ночь множество любовников. А вместо этого я купил тебя и сделал своей наложницей. У тебя было в этом мире все, чего ты желала, и даже больше. Ты живешь в почете и безопасности, избавлена от нужды, и так будет всегда, до конца твоих дней, если, конечно, ты не вызовешь мое недовольство.

Его последние слова прозвучали как мягкое предостережение.

— Но что же будет с моими сыновьями? Если они — не твои наследники, то что же будет с ними? — спросила Делиция.

— Их воспитают так, чтобы они служили Пальмире, мне и моему преемнику. Они — повелители в этом городе. Твои сыновья — и мои сыновья тоже, и им ничто не угрожает.

— Даже со стороны Зенобии бат Забаай? — со злостью спросила она.

— С какой стати Зенобия будет желать зла твоим сыновьям?

Ты глупа, моя милая, и озлоблена из-за постигшего тебя разочарования. Но вспомни-ка, ведь ни я, ни Зенобия не говорили тебе, что твои сыновья унаследуют мое царство. Если ты злишься, Делиция, то направь свой гнев против той, которая заслужила это. Направь его против моей матери, ведь именно она ввела тебя в заблуждение!

Белая кожа Делиции от ярости покрылась красными пятнами.

Оденат прав. Именно Аль-Зена заставила ее поверить, что ее дети получат в наследство маленькое царство своего отца. Делиция неглупая женщина и, поразмыслив, пришла к выводу, что ей и в самом деле повезло. Ее не только спасли от жизни бесправной проститутки, но и ее сыновья — гарантия того, что она будет по-прежнему сохранять свое вполне приличное положение. Какой же дурочкой она будет, если разрушит все это только из-за того, что следующими правителями Пальмиры будут еще не рожденные дети другой женщины!

Она чувствовала, что уже надоела своему хозяину. «Что ж, — решила Делиция. — Я в безопасности, и мои сыновья тоже. Я даже подружусь с Зенобией бат Забаай. Это, несомненно, не понравится этой старой кошке Аль-Зене».

Делиция улыбнулась. Ее дыхание снова стало ровным. Ее охватило предвкушение того наслаждения, которое она испытает, когда заставит сердиться мать Одената.

— Чему же ты улыбаешься, любимая?

— Я улыбаюсь, потому что ты прав, мой господин, я и вправду совсем глупая. С твоего позволения, я буду приветствовать Зенобию бат Забаай как твою супругу и княжну.

Оденат улыбнулся ей в ответ.

— Я знал, любовь моя, что стоит тебе поразмыслить, и твой ум и врожденное здравомыслие проявят себя.

Он встал и снова поцеловал макушку ее белокурой головки.

— Я увижусь с мальчиками позже, любовь моя. Сейчас мне надо подготовить дворец к приезду Зенобии. Мне так хочется, чтобы ей у нас понравилось.

Изящно приподняв прекрасные брови, Делиция наблюдала, как Оденат уходит из ее апартаментов. Должно быть, Оденат и вправду влюблен, раз так волнуется из-за всяких мелочей. Наверное, Зенобия бат Забаай уже не похожа на того худенького ребенка с мрачными глазами, который четыре года назад сидел и бесстрастно наблюдал за умирающим человеком. Делиция пожала плечами. Она уйдет в сторону от этих дворцовых интриг! Пусть маленькая бедави сама разбирается!

На следующий день после полудня Зенобия въехала во дворцовый сад на своем верблюде. В этот час большинство граждан дремало в прохладе. У нее не было желания привлекать внимание к своему визиту.

Аль-Зена холодно наблюдала, как Оденат помог закутанной в плащ девушке слезть с верблюда. Она откинула капюшон, и Аль-Зена увидела прекрасное лицо.

— Мой господин! — тихо произнесла Зенобия, наклонив голову в знак приветствия.

— Добро пожаловать в мой дом, Зенобия! — сказал он в ответ. — Надеюсь, скоро он станет и твоим домом, мой цветок! Зенобия покраснела от смущения, и ее бледно-золотистая кожа залилась персиковым румянцем.

— Все будет так, как пожелают боги, мой господин.

Князь повернулся к Аль-Зене и вывел ее вперед.

— Это моя мать, Зенобия, — сказал он.

— Это большая честь для меня, моя госпожа!

— Добро пожаловать во дворец, моя… — Аль-Зена пыталась подыскать нужное слово. — ..мое дитя! Надеюсь, твое пребывание здесь будет счастливым!

— Спасибо, госпожа! — учтиво ответила Зенобия. Несколько минут спустя ее устроили в комфортабельных апартаментах вместе с Баб, которая деловито распаковывала вещи и болтала. Баб приехала во дворец на несколько часов раньше Зенобии.

— Вот дворец, так дворец! — восторгалась Баб. — Большой, с прекрасным садом, а комнаты какие просторные! Кажется, здесь множество рабов, чтобы прислуживать нам. Надеюсь, кормят здесь прилично.

— Тише, Баб! Даже твое благоразумие не может сдержать твой язык!

Баб усмехнулась и продолжала распаковывать и раскладывать одежду Зенобии.

— Не уверена, что твои наряды достаточно элегантны для этого дворца. Нам следовало бы приехать сюда позже. Тогда у нас было бы время, чтобы сшить для тебя новые туалеты.

— Ты уж слишком беспокоишься, старушка! — поддразнивала ее девушка. — Либо я нравлюсь князю, либо нет. А если не нравлюсь ему, то сколько бы красивых перышек у меня ни было, это мне не поможет!

— Но не сам князь внушает мне беспокойство, а его мать! — Баб понизила голос. — Я слышала, что она очень несчастна из-за того, что он собрался жениться. Она надеялась, что он удовольствуется своей наложницей Делицией. Говорят, что княжна Аль-Зена — очень своевольная и властная женщина.

— Она настроена именно против меня, Баб, или вообще против любой девушки?

— И то, и другое, моя малышка! — ответила Баб.

Они с Зенобией всегда были честны друг с другом. На мгновение Зенобия задумалась, а потом снова заговорила:

— Самый лучший способ найти общий язык с этой госпожой, как я думаю, — это изображать саму сладость. Как сможет она обвинять меня в дурных манерах?

Зенобия усмехнулась.

— А как ты будешь вести себя с его наложницей, дитя мое? Ведь нельзя жить в одном дворце и никогда не встречаться!

— У меня нет сомнений, что мы будем встречаться, но когда это случится, я подружусь с ней.

— Зенобия!

Баб была потрясена.

— У меня нет выбора. Баб! Если я выйду замуж за Одената, я должна стать ему помощницей, а не помехой. Как же мы сможем успешно править Пальмирой, если в нашем собственном доме разгорится война. Допусти я это, он сначала испытает беспокойство, а потом обидится на меня. Нет, я должна одержать верх над ними обеими — над его матерью и над Делицией.

Она улыбнулась Баб.

— Не беспокойся, я не забуду о том, во что меня вовлекли, но сейчас мне хотелось бы принять ванну. Не сомневаюсь, что такая простая вещь доступна мне в таком чудесном месте!

— Конечно, деточка! Все для тебя уже подготовлено! Идем, идем!

Баб взяла свою хозяйку за руку и повела ее в выложенную кафелем купальню, где воздух уже наполнял гиацинтовый аромат духов Зенобии. Полдюжины черных девушек-рабынь ожидали гостью. Зенобия, бросив взгляд на восхитительно глубокий купальный бассейн, в восторге сбросила свои запыленные одежды и вошла в теплую воду. Ее округлые, полные груди и длинные ноги тотчас же были замечены двумя шпионками, которых подослали в ее апартаменты Аль-Зена и Делиция.

Когда Зенобия выкупалась, Баб завернула ее в мягкий хлопковый халат. После этого девушка прилегла, чтобы отдохнуть до вечерней трапезы. Ее утомили сборы и волнения. В тот вечер ей предстояло встретиться с Аль-Зеной и, может быть, столкнуться лицом к лицу с прекрасной наложницей Делицией. Однако, несмотря на все свои страхи, Зенобия спала глубоким невинным сном юности.

Проснувшись, она прошла через комнату и вышла в открытый портик. Внизу раскинулся окруженный стеной сад, а выше, словно богатая трапеза на столе пустыни, расстилалась Пальмира. Фонари уже зажгли, и синие сумерки быстро переходили в черную ночь. Слабый ветерок доносил запах чего-то столь неуловимого, что даже Зенобия со своим острым обонянием не могла уловить, что это было. Она чувствовала себя расслабленной, но была уверена — в этот вечер она не потеряет контроль над собой.

— Ты уже проснулась?

Зенобия обернулась и вошла в комнату.

— Да, проснулась. Баб.

— Тебе следовало бы позвать меня! — проворчала старуха.

— Мне хотелось побыть минутку одной.

— Гм! — послышалось в ответ.

И все же Баб поняла ее.

Белая туника без рукавов с низким вырезом — совсем простой наряд. Зенобия улыбнулась про себя. Невинностью своего платья она подчеркнет разницу между собой и матерью Одената.

— Оставь волосы распущенными! — попросила она.

Баб кивнула и, расчесав длинные густые локоны Зенобии, закрепила их простой белой ленточкой, вышитой крошечными жемчужинками.

Зенобия взяла свою шкатулку с драгоценностями и достала из нее большую золотисто-кремовую жемчужину в форме слезинки на тоненькой золотой цепочке. Она повесила ее себе на шею, и жемчужина приютилась между юными грудями девушки — один соблазн между двумя соблазнами-близнецами. Дополняя ее, из ушей Зенобии свисали гроздья жемчужин на золотых проволочках. Браслеты из украшенного резьбой розового коралла и тонкие золотые проволочки с нанизанными на них жемчужинами охватывали запястья. Круглая жемчужина, оправленная в золото, украшала ее руку, привлекая внимание к длинным пальцам с отполированными ногтями.

Баб кивнула, выражая одобрение, когда Зенобия надушилась своими любимыми духами, — Ты — само совершенство, дитя мое! Ты затмишь и ату старую ведьму, и наложницу-гречанку!

Едва эти слова слетели с уст Баб, поспешно вошла одна из чернокожих девушек-рабынь и объявила:

— Пришел евнух, чтобы сопровождать госпожу в трапезную.

Легонько кивнув Баб, Зенобия последовала за девушкой и за евнухом. Они шли по обширному дворцу так быстро, что у нее едва хватало время, чтобы замечать что-либо по пути. Однако девушка-рабыня выразилась не правильно, так как то место, куда они шли, было не трапезным залом, а скорее семейной столовой. Аль-Зена, одетая в зелено-золотые одежды, была уже там. Она полулежала на диване. Рядом с ней сидела прелестная белокожая блондинка, одетая также по парфянской моде, но ее одежда была небесно-голубого цвета и вышита серебром.

— Зенобия, дитя мое! — замурлыкала Аль-Зена. — Это — госпожа Делиция!

— Добрый вечер! — ласково ответила Зенобия.

Аль-Зена несколько смутилась, так как девушка не выказала ни огорчения, ни гнева по поводу присутствия Делиции. Либо она абсолютно бесчувственна, либо чрезвычайно глупа, либо очень умна. Аль-Зена не могла определить, что именно, и ей пришлось сделать паузу. Она подозрительно рассматривала Зенобию, пока та усаживалась на место, которое ей указали. Потом Зенобия повернулась у Делиции со словами:

— Я знаю, у вас двое сыновей. Какая вы счастливая! Надеюсь, и я когда-нибудь стану матерью сыновей!

Аль-Зена с трудом проглотила вино, пролив часть его себе на платье. Она послала служанку поскорее принести воду. Зенобия озабоченно заворковала:

— Ах, вы пролили вино! Надеюсь, оно не оставит пятна на вашей тунике!

Делиция разглядывала будущую жену Одената из-под густо накрашенных ресниц и выдавила усмешку. Эта маленькая бедави мудро ведет себя с Аль-Зеной и готова вести с ней борьбу! Делиция видела, что Аль-Зена еще не составила окончательного мнения о характере и уме девушки. Она воспользовалась возможностью оценить свою соперницу и вздохнула. Девушка просто красавица! Делиция подумала, что рядом с ней она кажется неинтересной.

Рабыня суетливо оттирала тунику Аль-Зены, когда в комнату вошел князь Пальмиры. Он окинул взглядом трех женщин и резко спросил:

— Делиция, что ты делаешь здесь?

— А разве ты не пригласил меня, мой господин? Твоя мать сказала мне, что сегодня вечером я должна прийти на ужин.

— Тебя не приглашали! — послышался ледяной ответ. — Пожалуйста, вернись в свои комнаты!

Пораженная Делиция встала, и Зенобия в то же мгновение поняла — мать Одената использовала эту женщину как пешку в своей игре.

— Пожалуйста, мой господин князь, не отсылай госпожу Делицию прочь! Я получила такое удовольствие от ее общества! — попросила Зенобия.

— Это не огорчает тебя, мой цветок? Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя несчастной.

— Мы с Делицией — ровесницы, а скоро станем подругами, я знаю. Пожалуйста, мой господин князь!

И Зенобия положила ладонь на его руку. Под ее взглядом Оденат так и таял. Он чувствовал, как сильно бьется его сердце.

— Что ж, если это приятно тебе, мой цветок, то Делиция может остаться! — грубовато ответил он.

Однако, произнося эти слова, он так хотел, чтобы в комнате не было ни Делиции, ни его матери! Тогда он смог бы поцеловать эти восхитительные губы, которые, казалось, с таким очарованием молили его об этом. Он нетерпеливо подал знак рабу, чтобы тот наполнил вином его бокал.

— Спасибо тебе, господин князь! — мягко произнесла Зенобия.

Аль-Зена чуть зубами не скрежетала от разочарования. Он влюблен! Да будут прокляты боги! Ее сын влюбился и не способен рассуждать! Однако если бы ей удалось показать ему, какое неподходящее для него создание эта девчушка, тогда Оденат, возможно, прислушается к голосу разума. Подумать только, девушка-бедави — княгиня Пальмиры! Никогда!

Трапеза оказалась довольно незамысловатой и началась с артишоков в оливковом масле и эстрагоновом уксусе. За ними последовали ягненок, жареный дрозд на спарже, зеленые бобы и молодая капуста. Завершился ужин персиками и зеленым виноградом. Князь не мог оторвать взгляд от Зенобии, вызывая этим ужас у своей матери и чувство смиренной покорности у Делиции. Зенобия с аппетитом ела превосходно приготовленные блюда, в то время как все остальные почти не притронулись к еде.

После завершающего блюда посуду со стола убрали и вновь наполнили бокалы вином. В зал вошли танцовщицы и менестрели. Делиция видела, как отчаянно желал Оденат остаться наедине с этой красивой девушкой, которую хотел взять в жены. Поэтому, как только танцовщицы выбежали из столовой, она поднялась и сказала:

— Позволь мне удалиться, мой господин. Я очень устала.

Князь благодарно улыбнулся ей и кивнул. Делиция поклонилась Аль-Зене и Зенобии и вышла из комнаты. Еще несколько минут они сидели о молчании, откинувшись на свои ложа. Оденат ждал, когда его мать, наконец, удалится. Когда стало ясно, что она не собирается делать этого, он встал и, протянув Зенобии руку, сказал:

— Идем! Мои сады по праву считаются прекрасными. Ты извинишь нас, мама? Полагаю, теперь ты пожелаешь удалиться, ведь уже совсем поздно.

Зенобия вложила свою руку в руку князя и поднялась.

— Мне очень хотелось бы посмотреть твои сады, мой господин князь!

Даже не обернувшись на Аль-Зену, Оденат увлек Зенобию в обширный затемненный сад. Тут и там вдоль дорожек пылали факелы, однако разогнать мрак ночи не могли. Зенобия не удержалась и усмехнулась.

— Надеюсь, ты знаешь, куда идешь! Мне не хотелось бы закончить свою жизнь в пруду с рыбой! — поддразнила она. Оденат остановился и, повернув ее к себе, заглянул в лицо.

— Я хочу поцеловать тебя! — пылко произнес он. Какой прекрасной казалась она ему при свете факелов, мерцавших, словно расплавленное золото!

— Что?

Ее сердце бешено застучало, она почувствовала панический страх. Затем робко заглянула в его красивое лицо, и ее глаза слегка расширились от удивления.

— Я хочу поцеловать тебя! — повторил он. — Если бы н? твоем месте была какая-нибудь другая девушка, я бы даже не стал спрашивать разрешения!

— Ax! — воскликнула она.

Ее голос вдруг стал совсем слабым, и когда Оденат взглянул на нее, по ее лицу разлилась медленная улыбка.

— Ты — словно свежий ветерок, который проносится через город на закате, мой цветок!

Его рука соскользнула с ее плеча и обвила ее тонкую талию. Он крепко прижал ее к себе. Другая рука заскользила вверх по ее шее и лицу и запуталась в черном как смоль шелке ее волос. Он опустил свою темноволосую голову, его губы легко и быстро касались ее губ, распространяя по ее телу быстрые волны дрожи. Она отчаянно боролась сама с собой, пытаясь вернуть контроль над своими чувствами.

— Зенобия!

Его голос ласкал ее слух, и она задрожала. Что он делает с ней? Почему звук его голоса, произносящего ее имя, заставляет ее задыхаться?

— Зенобия!

Она почувствовала, как ослабли ее ноги, и чуть не упала в охватывавшее ее кольцо его рук. В течение короткого мгновения он вглядывался в ее лицо, а потом быстро наклонился, и их губы слились.

Его губы были теплыми, гладкими и твердыми. Зенобия, хотя и была наивна в том, что касалось поцелуев, все же почувствовала его сдержанность. Он поцеловал ее мягко и с величайшей нежностью. Казалось, его губы вытягивали из ее неискушенного тела самую суть ее существа. Она почувствовала, как из самой ее глубины поднимается страстное желание. Она неистово желала чего-то, но сама не знала, чего именно. По прошествии некоторого времени, которое показалось ей вечностью, он наконец оторвался от ее губ, и она пролепетала:

— Еще!

Он взглянул на нее, и его карие глаза стали почти прозрачными от страсти.

— Ах, Зенобия, ты возбудила меня! — тихо сказал он и снова поцеловал ее.

На этот раз его поцелуй был уже не таким мягким, но она не испытывала страха, а только отчаянное желание познать нечто большее. Он разомкнул ее губы, и его язык стал исследовать бархатистую нежность ее рта, словно что-то искал. Она чего-то хотела, сама не зная, чего именно. Она восхитительно дрожала, когда он в течение некоторого времени сосал ее маленький язычок. Потом придвинулась ближе к нему, и ее груди напряглись.

С нетерпеливым стоном от оттолкнул ее от себя.

— Ты еще так молода, мой цветок! — мягко произнес он.

Это звучало почти как упрек.

— Я неприятна тебе? — спросила она.

Она огорчилась, и он заметил это.

— Идем!

Он взял ее за руку, и они снова отправились гулять по темному саду.

— Нет, ты очень нравишься мне. Я еле сдерживаю себя, так мне хочется любить тебя.

— Тогда давай полюбим друг друга! — простодушно ответила она. — Я еще никогда прежде не была с мужчиной, но и Тамар, и Баб говорили, что то, что происходит между мужчиной и женщиной, вполне естественно. Я не боюсь, мой господин князь!

Он улыбнулся ей в темноте. — Думаю, ни одна женщина не станет заниматься любовью с мужчиной, которого она не любит, к которому не испытывает чувств. Это безнравственно, мой цветок. Я никогда не делал этого с женщиной, которая совсем не любила меня. В этот вечер чувственная сторона твоей натуры едва лишь пробудилась, и ты страстно стремишься познать больше. Но ты еще не знаешь меня, Зенобия. Придет время и для плотских радостей, обещаю тебе!

— Ты заставляешь меня чувствовать себя ребенком! И она надула губки.

— А ты и есть ребенок! — ответил он. — Но наступит ночь, когда мы с тобой будем любить друг друга, и тогда, Зенобия, я сделаю тебя женщиной, полностью осознающей могущество своей страсти.

Она вздохнула.

— Значит, мне придется довольствоваться твоими суждениями, потому что сама я ничего не знаю о таких вещах. Оденат тихо засмеялся.

— Полагаю, мне следует наслаждаться твоей покорностью. Я подозреваю, что ты редко уступаешь кому-либо.

— Я знаю, что я не такая, как другие женщины, — сказала она, защищаясь. — Если я действительно нужна тебе, мой господин князь, ты должен принять меня такой, какая я есть. Не знаю, смогу ли я измениться, даже если сама захочу этого.

— Ты мне нужна такая, как есть, несмотря на то что у моего цветка пустыни есть шипы, как я подозреваю.

Он на минуту остановился, повернул ее к себе и снова поцеловал.

— Пожалуйста, научись любить меня, Зенобия! Я сгораю от желания любить тебя!

— Любить меня или заниматься со мной любовью? — спросила она.

— И то, и другое! — признался он.

В ответ она подарила ему быстрый поцелуй.

— Ты честный человек, — сказала она. — Думаю, мы сможем стать друзьями, а друзья, как мне говорили, становятся самыми лучшими любовниками.

Эти слова доставили Оденату удовольствие. Она совершенно серьезна, и он еще никогда не встречал женщину, которая была бы так восхитительно интересна.

— Почему ты не называешь меня по имени, Зенобия? — спросил он. — Ты называешь меня «мой господин князь», но никогда не произносишь мое имя.

— Ты ведь не давал мне разрешения называть тебя по имени, мой господин князь. Я всего лишь простая девушка из племени бедави, но я знаю, как себя вести.

Она замолчала, и он разглядел в темноте мерцание ее глаз.

— А кроме того, твое имя мне не нравится.

— Не нравится мое имя?! Он изумился.

— Твое имя звучит слишком торжественно, почти напыщенно, мой господин князь.

— Но если нам предстоит пожениться, ты не можешь продолжать называть меня «мой господин князь»!

— Это ведь еще не решено, что мы поженимся! — спокойно ответила она. — Кроме того, я не могу воспринимать тебя как Одената Септимия, мой господин князь.

В ее голосе ему послышался дразнящий смех, и он оценил ее маленькую игру и ответил в том же духе:

— Мы поженимся, мой цветок, не бойся! Я собираюсь научить тебя любить меня и называть меня по имени. Он сделал паузу.

— Если не можешь называть меня Оденатом, тогда как тебе хочется называть меня?

— На людях я буду называть тебя «мой господин князь», но наедине ты будешь Ястребом, потому что напоминаешь эту птицу своим длинным прямым носом и пронзительным, мрачным, пристальным взглядом.

Оденат был польщен сверх всякой меры, и она поняла, что будет так, как она хочет.

— Итак, я для тебя Ястреб! — Он усмехнулся. — Ты воображаешь себе, что приручаешь эту дикую птицу, мой цветок?

— Никогда не следует приручать дикие существа, мой Ястреб. Нужно завоевать их доверие и уважение, стать их другом, и мы с тобой так и сделаем.

Снова она удивила его, и он усмехнулся про себя.

— Что ж, я буду Ястребом, если это доставит тебе удовольствие, Зенобия. Но сейчас уже поздно. Пойдем, я отведу тебя в дом.

Взяв ее за руку, он двинулся через темный сад с уверенностью верблюда, идущего знакомой тропой. Они вошли во дворец, она последовала за ним вверх по потайной лестнице и оказалась в коридоре, ведущем в ее комнаты. Они остановились перед большими двустворчатыми дверями.

— Умеешь ли ты ездить верхом на лошади? — спросил он.

— Да.

— Тогда будь готова на рассвете! — сказал он и, повернувшись, широкими шагами пошел прочь по коридору.

Она смотрела, как он уходил, а потом его фигура в длинной белой тунике исчезла за углом. Зенобия вздохнула и некоторое время стояла перед своей дверью. Потом один из солдат, охранявших ее апартаменты, поклонился и распахнул перед ней дверь. Залившись румянцем от смущения, она поспешила в свои комнаты и закрыла за собой дверь. Ей навстречу выбежала Баб.

— Ну что, все прошло хорошо, дитя мое?

Впервые в своей жизни Зенобии не хотелось разговаривать со своей любимой служанкой. Ей ни с кем не хотелось делиться тем, что произошло между ней и князем.

— Да, Баб, все прошло хорошо.

— Прекрасно, прекрасно! — одобрительно воскликнула Баб. Чувствуя, что если она не расскажет Баб что-нибудь еще, служанка не оставит ее в покое, Зенобия продолжила:

— Завтра на рассвете мне предстоит верховая прогулка вместе с князем.

Ей благополучно удалось отвлечь Баб.

— На рассвете?

— Да.

Зенобия сделала вид, что зевает.

Через несколько минут она была раздета и лежала в постели. К ее восторгу, она осталась одна — Баб разместилась в отдельной маленькой комнатке рядом с передней. Зенобия вытянулась в своей удобной постели и в восторге пошевелила пальцами ног под роскошным шелковым покрывалом. В ее голове одна мысль сменяла другую.

Все говорили, что это она должна принять решение относительно свадьбы. Однако истина заключалась в том, что выбор фактически уже сделан. Брак с князем Пальмиры возвысит ее. Единственное, что от нее требуется, — это произвести на свет следующего правителя Пальмиры. Князь — мягкий человек. Как и ее отец, он, казалось, искренне беспокоился о том, что она чувствует и думает. У нее нет другого варианта. Не было ли все это злым роком? Она без сна ворочалась в постели, вспоминая его поцелуи и то, что они с ней сделали.

В некотором отношении эти поцелуи испугали ее, так как делали ее совершенно беспомощной. Она не знала, чего он ждал от нее. Еще никогда прежде она не позволяла мужчине целовать себя. Юноши из ее племени довольно часто стремились застать ее одну, но ей всегда удавалось избежать их алчущих губ, их нетерпеливых рук. Если необходимо, она применяла насилие, ведь она никогда не была игрушкой мужчин и никогда не будет ею. Оденат же обнимал ее с нежностью и словно пробовал ее губы на вкус. Это возбудило ее любопытство. Она подозревала, что именно это он и намеревался сделать. Он не прикасался к ее телу, но из болтовни Тамар и Баб она знала, что мужчины любят ласкать женское тело. Почему же он не прикасался к ней? Может быть, в ее теле есть что-то дурное или неприятное?

Все еще бодрствующая, Зенобия встала с постели и вышла в портик, возвышавшийся над садом и городом. В течение нескольких минут она рассеянно шагала туда-сюда. Что в ней не так? К ее величайшему удивлению, она чуть не плакала. Где сейчас ее Ястреб? Неужели он покинул ее только для того, чтобы отправиться в объятия Делиции? Две слезинки скатились по ее щекам, и она яростно смахнула их. Какое ей дело до того, что он делает?

— Зенобия!

В ее ушах зазвучал его голос, и она, пораженная, вскрикнула. Сильные руки обхватили ее, и, к своему ужасу, она разразилась слезами и неистово всхлипывала, прижавшись к его обнаженной груди. Он дал ей выплакаться, а когда ее рыдания наконец начали стихать, поднял ее на руки и понес в спальню. Сидя на краешке ее ложа, он укачивал ее, прижав к себе.

— Почему ты плачешь, мой маленький цветок? Ты тоскуешь по дому?

— Н-нет!

— В чем же тогда дело?

— Я думала, ты пошел к Делиции.

— Я уже несколько месяцев не стремлюсь к Делиции. Я хожу в ее апартаменты только для того, чтобы увидеться с нашими детьми. Но только не наябедничай на меня, Зенобия, иначе ты испортишь мою репутацию.

Он был близок к тому, чтобы рассмеяться, рассмеяться от радости. Она любит его! Любит достаточно сильно, чтобы расплакаться при одной мысли о том, что он с другой женщиной! Однако он не должен прижимать ее к себе слишком сильно, хотя ее тонкая ручка, ласкающая тыльную сторону его шеи, сводит его с ума!

— Откуда ты появился? — спросила она.

— Мои комнаты находятся рядом с твоими, мой цветок, — ответил он. — Этот портик служит и для моих прогулок, и мне тоже было трудно заснуть.

Вдруг она заметила, что его грудь обнажена и на нем ничего нет, кроме куска ткани, обернутого вокруг поясницы. Она заметила также, что и сама она практически обнажена в своей тонкой белой хлопковой сорочке. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания князя, и он почувствовал, что символ его мужественности поднялся, отвечая на вызов ее прекрасного тела. Он сделал движение, чтобы отстранить девушку от себя, но ее руки только еще крепче сомкнулись вокруг его шеи.

— Зенобия!

В его голосе слышалась мольба.

— Люби меня хоть немножко! — тихо попросила она. Он задрожал.

— Зенобия, мой цветок, имей же сострадание! Ведь я — всего лишь мужчина!

— Люби меня хоть немножко. Ястреб! — повторила она, и ее тонкая сорочка распахнулась. Она скинула ее с плеч, и сорочка съехала на талию, обнажив ее округлые полные груди.

Это было великолепное зрелище, и Оденат на мгновение закрыл глаза, заклиная богов помочь ему. Он страстно желал обладать этой прелестной девушкой, которая так насмехалась над ним. Его рукам не терпелось приласкать ее, однако он пытался сдерживать себя перед этим невероятным соблазном. Она потянулась вниз, схватила его руку и подняла вверх, к одной из своих грудей.

— Зенобия! — простонал он. — Зенобия!

Но его рука уже отвечала на зов ее нежной и теплой плоти.

— Ах, Ястреб! — прошептала она ему на ухо, — разве ты не хочешь меня? Хотя бы немножко?

— А ты хочешь меня? — с трудом выговорил он, задыхаясь. Ее груди, упругие и полные, лежали в его руке, словно молодые гранаты.

— Мне больно, — сказала она. — Где-то внутри мне ужасно больно, и я ничего не понимаю.

— Это желание, которое ты чувствуешь, мой цветок! Он позволил себе опустить глаза, и у него захватило дыхание, когда он увидел ее груди во всей их красе. Соски у нее были большие и круглые, цвета темного меда. Он испытывал страстное желание вкусить сладость ее плоти, но время еще не пришло. Он был совершенно серьезен, когда говорил ей, что никогда не занимался любовью с женщиной, если она не любила его.

Она станет его женой, но он даст ей время привыкнуть к нему и научиться любить его. Он желал этой любви, потому что знал, что Зенобия никогда еще не отдавала свое сердце, не говоря уже о своем теле, ни одному мужчине. Она еще ребенок, при всей чувственности ее форм и легкости ума. Это женщина, которую он с нетерпением стремился узнать, женщина, которой он поможет созреть и сформироваться.

Он держал в своих объятиях девочку, ребенка. Теперь ему удалось ваять под контроль свои желания, и он нежно ласкал ее, нашептывая слова утешения в ее маленькое ушко. Его нежность подействовала на нее успокаивающе, и она вскоре заснула у него на плече. Когда ее дыхание стало спокойным и ровным, он встал и, осторожно повернувшись, положил ее на постель и накрыл шелковым покрывалом. Долгое время он стоял, глядя на нее сверху вниз и упиваясь ее прелестью, а потом со вздохом сожаления задул светильник и вышел из комнаты.

Он стоял в портике, ухватившись за балюстраду. Его взгляд не замечал ничего вокруг. Он даже не отдавал себе отчета в том, что ночь в пустыне становилась прохладной. Как долго ему придется ждать? Он хочет, чтобы эта девушка была рядом с ним. Ему хотелось разделить с ней всю свою жизнь, как печали, так и радости. Он почему-то верил, что плечи Зенобии достаточно сильны, чтобы нести часть его ноши. Идти по узкой дорожке между римлянами и его восточными воинственными соседями, персами, — нелегкая задача, особенно если учитывать, что ему надо еще удовлетворять интересы своих сограждан. Нужно беспокоиться о безопасности караванов вплоть до самой Пальмиры.

Кроме того, в его жизни была еще одна женщина — его мать. Лицо князя исказила гримаса. Единственное благодеяние, которое оказала ему Аль-Зена, заключалось в том, что она дала ему жизнь. Но даже это она сделала неохотно. Он слышал рассказы о своем рождении, о том, как она не желала стать матерью вплоть до самой последней минуты. Говорили, что если бы она способствовала его рождению, то роды были бы легкими. Но она поступила наоборот и причинила вред сама себе, лишив себя возможности иметь в будущем другого ребенка. Его отец никогда не простил ей этого. Его родители не любили друг друга. Их брак был чисто политическим союзом. Говорили, что его мать была влюблена в персидского принца. Говорили также, что в их первую брачную ночь его отец был вынужден взять ее силой. Именно в ту ночь он и был зачат.

Родители любили его, но отец не разрешал ему проводить много времени в обществе Аль-Зены. Оденат так и не имел возможности получше узнать ее до самой смерти своего отца. Но к тому времени ему исполнилось уже восемнадцать лет, и он был взрослым человеком. Однако он знал о ее несчастье и видел, какое разрушение может причинить брак без любви. Он поклялся, что никогда не прикоснется к женщине, если она этого не желает.

Он даже попытался стать ей другом, но она начала вести себя по отношению к нему как собственница. Он избрал тактику лицемерия, на словах выражая ей почтение, но помалкивал в ее присутствии о своих делах. Однако он был умен и проявлял по отношению к матери такую очевидную заботу, что она поверила в свою силу. Она постоянно давала ему советы, пытаясь вмешиваться в управление Пальмирой — дело, к которому она была совершенно непригодна. Хуже всего, что ему не с кем было поговорить, не с кем разделить свою ношу.

Внезапно звук водяных часов, каплями отсчитывавших минуты, напомнил ему о том, что час уже поздний. Он повернулся и направился в свою спальню. Он лег и заставил себя заснуть.

Когда в пустыню пришел рассвет, вытянув на песке свои пальцы расплавленного огня и расцвечивая все вокруг абрикосовыми и золотистыми тонами, из города выехали два всадника — черные силуэты на фоне яркого утреннего неба. Оденат сам выбрал для Зенобии горячую арабскую кобылу белой масти, так же, как и его собственный крупный жеребец. Кобылу лишь недавно объездили. Зенобия стала ее первой хозяйкой.

— Как ее зовут? — спросила девушка, когда они выезжали из Пальмиры.

— У нее еще нет имени, мой цветок. Это твоя задача — дать ей имя, ведь это кобыла — мой первый подарок тебе.

— Так она моя?!

В ее голосе слышались недоверчивость и восторг.

— Да, она твоя! — повторил он и позволил своему взгляду устремиться на ее длинные обнаженные ноги, выглядывавшие из-под короткого хитона. Он собирался принять какие-нибудь меры в связи с этим, так как не хотел, чтобы другие мужчины могли с нежностью смотреть на эти прелестные ножки.

— Я назову ее Аль-ула! — счастливым голосом произнесла Зенобия.

Он улыбнулся, кивком выразив свое одобрение. Слово «аль-ула» на арабском языке означало «первая».

— Это хорошее имя, и ты очень умно поступила, назвав ее так, мой цветок.

— А как зовут твоего жеребца?

— Ашур, воинственный, — ответил он.

— А что, он действительно воинственный?

— Из-за него я не могу держать других жеребцов у себя на конюшне. Он уже убил двоих. Теперь я держу только меринов и кобыл.

— Я буду состязаться с тобой! — бросила ему вызов Зенобия.

— Только не сегодня, мой цветок! Аль-улу только что объездили, и ей нужно время, чтобы привыкнуть к тебе. Кроме того, мне нужно возвращаться, ведь у меня сегодня напряженный рабочий день.

— А можно мне поехать с тобой? Это гораздо интереснее, чем болтать с женщинами. Я не привыкла сидеть и ничего не делать, только красить ногти, да мокнуть в лохани с надушенной водой.

Он сочувственно усмехнулся.

— Когда станешь моей женой, сможешь повсюду ездить со мной, Зенобия.

— О, черт!

Она поняла, что ей придется остаться в женских апартаментах, где она окажется между Аль-Зеной и Делицией.

Он прочитал ее мысли и стал посмеиваться над ее разочарованием.

— О, мой бедный цветок, оказавшийся между осой и бабочкой!

— Откуда ты знаешь, о чем я подумала? — спросила она.

— Выражение твоего лица яснее любых слов, которые ты могла бы произнести! — ответил он. — Если ты станешь моей женой, Зенобия, я не стану загонять тебя в гарем, обещаю! Ты будешь свободна и сможешь уходить и приходить, когда тебе захочется. Я сделаю для тебя то, что еще ни один князь Пальмиры не делал для своей княгини — я сделаю тебя равной мне.

— Я не хочу жить в женских апартаментах! — вдруг сказала она. — Если я стану твоей женой, я хочу, чтобы во дворце у меня был собственный дом. Я сама буду выбирать себе слуг и покупать рабов. Я не хочу, чтобы у меня в доме были шпионы.

Она остановила свою кобылу. Солнце уже взошло, небо было ярко-голубым и безоблачным, насколько достигал взгляд. Последовав ее примеру, он тоже остановил своего жеребца и повернулся лицом к ней.

— Я не обучена играть в эти игры, Ястреб! — спокойно произнесла она. — Давай будем откровенны друг с другом. Ты хочешь жениться на мне, и мой отец согласился на это. Но как скоро это произойдет, зависит от меня. Вы оба, и ты, и мой отец, знаете, что мне необходимо согласиться на этот брак. Мой отец считает, что ты — подходящий для меня человек. Из-за той великой любви, которую он испытывал к моей матери, он желает, чтобы я была счастлива. Я — счастливица! Немногие люди смогли бы понять мои чувства. Я — счастливица еще и потому, что для меня выбрали такого мужа. Ведь ты тоже понимаешь, что меня нельзя заковать в кандалы. Я должна остаться свободной! Ты был добр ко мне. Думаю, я уже начинаю любить тебя. То, о чем я тебя попрошу, нетрудно сделать.

— Понимаю тебя. Ты получишь все, что в моей власти! — ответил он.

— Ах, Ястреб, ты даешь слишком опрометчивые обещания! — поддразнила его она. — Никогда не следует соглашаться, пока не узнаешь все условия!

— Значит, ты хочешь учить меня, мой цветок?

— А разве ты не можешь поучиться у женщины? — резко парировала она.

— Ты хоть немножко любишь меня? — спросил он.

— А ты любишь меня. Ястреб?

— Думаю, я влюбился в тебя в тот самый день, когда убили твою мать. Ты была тогда так смущена, обижена и испугана! Мне захотелось протянуть руки и обнять тебя. Но ведь я был князем Пальмиры, а ты — дочерью моего двоюродного брата. Поэтому мне не удалось утешить тебя, хотя я хотел этого, Зенобия.

Эта исповедь удивила ее, а кроме того, была ей приятна. Однако нельзя допускать, чтобы он совершенно уверился в ней. И Тамар, я Баб, обе говорили, что женщина никогда не должна позволять мужчине становиться слишком самонадеянным.

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что провел все эти годы после смерти моей матери, тоскуя обо мне? Ведь я все равно не поверю этому, Ястреб!

— Я совершенно забыл о тебе, мой цветок! — прямо ответил он.

Ее гневный вздох, последовавший за этим утверждением, был ему приятен. Эта маленькая кокетка сделалась вдруг чересчур самоуверенной! Разве его отец не предупреждал его о том, что он никогда не должен позволять женщине становиться слишком самоуверенной?

— Но как же тогда ты можешь говорить, что любишь меня?

— В тот день я полюбил ребенка. Но когда я увидел прелестную девушку, в которую превратился этот ребенок, я снова влюбился. Я никогда не буду лгать тебе, Зенобия! Я люблю тебя!

Он взял ее за руку.

— О, мой цветок, я и в самом деле люблю тебя! Сжалься же над несчастным князем, который готов положить к твоим ногам свое сердце и свое царство! Когда мы поженимся?

— Скоро! — взмолилась она.

— Я не могу долго ждать, Зенобия. — Я — одинокий человек и страстно желаю, чтобы ты была рядом со мной, чтобы я мог любить тебя, говорить с тобой, делиться с тобой всем!

Эти его слова были как нельзя лучше рассчитаны на то, чтобы завоевать ее, и ничего лучшего он не мог сказать.

— Я выйду за тебя замуж, как только позволят жрецы, — ответила она.

Он приподнял брови, удивившись ее внезапному решению, и она улыбнулась.

— Я ведь нужна тебе, мой Ястреб? Разве ты сам только что не сказал мне это? Наш брак на самом деле стал фактом с тех пор, как вы с моим отцом пришли к такому соглашению. Под сомнением оставалась лишь дата свадьбы. Логика подсказывает мне, что если мысль о том, что прошлой ночью ты был с Делицией, огорчила меня, значит, я, должно быть, немножко люблю тебя, хотя все еще не могу признаться в этом даже самой себе.

— Ох, Зенобия, хотел бы я знать, какой же будет та женщина, в которую ты скоро превратишься! — сказал он.

— А почему тебе это так интересно? Ведь ты будешь со мной и все увидишь! — засмеялась она в ответ. Он тоже рассмеялся.

— Значит, я увижу это, мой цветок! Я увижу! Потом, повернув лошадь обратно к городу, он сказал:

— Пришло время возвращаться, Зенобия. Я не буду состязаться с тобой, но давай поедем галопом, чтобы Аль-ула могла показать тебе свой аллюр.

Прежде чем его слова затихли на ветру, Зенобия развернула кобылу и умчалась. Изумленный — она всегда изумляла его! — он пришпорил Ашура и поскакал следом за ней. Вместе они с шумом помчались по едва заметной дороге, которая вела через пустыню в Пальмиру. Копыта лошадей взметали клубы желтой пыли. Он видел, как она низко пригнулась к спине своей лошади. Пряди ее волос развевались. Какое это великолепное создание, эта девочка-женщина, которая совсем скоро должна стать его женой!

Когда они въехали через главные ворота дворца в обширный внутренний двор, охранники, стоявшие возле ворот, с трудом подавили возгласы восхищения. Легко соскочив с лошади, Зенобия торжествующе вскрикнула:

— Я опередила тебя!

— Но ведь мы не соревновались! — возразил он.

— Разве нет?

Ее взгляд дразнил. Потом она повернулась, снова засмеялась тихим, вызывающим смехом и вбежала в дом.

Он почувствовал, что его чресла охватывает возбуждение, и усмехнулся. Поскорей бы пришел день их свадьбы. Несмотря на то что ему предстоял насыщенный рабочий день, он намеревался увидеться до захода солнца с Забааем бен Селимом и уладить с ним все детали, касающиеся его помолвки с Зенобией. Публичное оглашение следовало сделать на следующий день, и тогда эта маленькая кокетка примет на себя обязательство. Он целеустремленно, широкими шагами пересек внутренний двор и направился в свою часть дворца. «Скоро, уже совсем скоро, мой цветок, — думал он, — и тогда ни один из нас больше не почувствует себя одиноким, потому что мы будем принадлежать друг другу навсегда. Навсегда!»

Ему нравилось, как звучит это слово.

Глава 3

Пальмира, царица среди городов Восточной империи, лежала почти на полпути между столь же древним городом Багдадом и синим Средиземным морем. Говорили, что Пальмиру основал Соломон, и ее жители чрезвычайно гордились этим. Построенная на территории огромного оазиса, там, где пересекалось большинство караванных путей, пролегавших между Востоком и Западом, Пальмира была городом, через который проходили все богатства мира по пути на запад, в Европу, или на восток, в Персию, Китай и Индию. Греки и римляне, сирийцы и евреи, арабские торговцы из всех племен собирались здесь, строили огромные, амбары и склады, чтобы надежно хранить в них шелка, ковры, специи, слоновую костью, драгоценные камни, зерно и финики. Они строили роскошные виллы, в которых селили свои семьи, а также наложниц, потому что в Пальмиру прибывали рабы со всего света.

Городские архитекторы питали особое пристрастие к колоннам, и все самые большие здания в Пальмире украшались ими. Вокруг центрального внутреннего двора одного из храмов возвышалось триста семьдесят грациозных колонн. На постаментах стояли статуи самых известных жителей Пальмиры. Главный проспект города с обеих сторон был окаймлен двумя рядами колонн по семьсот пятьдесят колонн с каждой стороны, а храм Юпитера имел колоннаду длиной в милю, состоявшую из тысячи пятисот коринфских колонн.

Этот город был построен мудрым царем, и теперь, спустя тысячу лет, он все еще находился в центре мировой торговли. Главные деловые и торговые улицы были затенены, так что даже в летнюю полуденную жару люди могли заниматься своими делами в относительном комфорте. Хотя Пальмира нечасто подвергалась нападению — ее защищала пустыня, — вокруг города была возведена стена длиной в семь миль, чтобы сбить самоуверенность с налетчиков из пустыни.

Таково было царство, в котором Зенобии бат Забаай вскоре предстояло царствовать как супруге князя. Забаай бен Селим внезапно и впервые осознал, какую серьезную ответственность он возлагает на плечи своей единственной дочери. Он удобно расположился в личной библиотеке Одената, держа в руке резной алебастровый бокал с тонким киренским вином. Позади него стоял глухонемой чернокожий раб, усердно работая сплетенным из пальмовых листьев веером и создавая легкий ветерок, чтобы облегчить неподвижный послеполуденный зной.

Когда в тот день Забаай бен Селим въехал в город, он посмотрел на него так, словно видел в первый раз в жизни. «Когда человек привыкает к чему-нибудь, он смотрит на это притупившимся взглядом», — думал Забаай. Он родился здесь, в этом оазисе, и этот город всегда был частью его жизни. Сегодня он впервые посмотрел на город по-настоящему внимательно, и то, что он увидел, заставило его задуматься. Не великолепная архитектура города, а его дивные парки, которые оставались зелеными благодаря подземным источникам оазиса, — вот что ошеломило Забаая. Человеческий интеллект, который стоял за созданием этого города, показался ему всеподавляющим.

Он знал, что Зенобия не удовольствуется только ролью украшения и племенной матки. «Интересно, — думал он, — какую роль ей предстоит играть в управлении этим городом?» Княгини Пальмиры славились своей красотой, но отнюдь не деловыми способностями. Забаай утомленно покачал головой. Неужели его честолюбивые устремления в отношении его любимого ребенка взяли верх над здравым смыслом?

— Забаай, мой кузен!

В комнату поспешно вошел Оденат. Его белые одежды развевались.

— Прости, что заставил тебя ждать!

— Мне было очень удобно в этом приятном окружении, мой господин князь!

— Я попросил тебя приехать, чтобы мы могли обсудить условия брака, прежде чем я вызову писцов. Что ты дашь в качестве приданого?

— Я дам тысячу породистых коз, пятьсот белых и пятьсот черных, а кроме того — пятьдесят боевых верблюдов и сотню арабских коней. Я уже не упоминаю драгоценности, одежду, предметы домашнего обихода и документы на дом ее матери.

Приданое Зенобии поразило князя. Он даже не подозревал, что оно будет так велико. В то же время ее отец мог с легкостью позволить себе это, так как владел огромными стадами.

Договор о приданом написал писец князя. Его перо зафиксировало все пункты соглашения. Передача имущества от отца невесты к жениху должна была сделать Одената законным господином Зенобии в соответствии с законами племени бедави. Но у князя была примесь эллинской крови, как и у матери Зенобии и у самой невесты тоже. Они должны пожениться в атрии[4] дома Забаая, а точная дата свадьбы зависит от предсказаний, которые жрецы храма должны сделать в этот вечер.

Послали за Аль-Зеной, и она вместе с греком, секретарем князя, засвидетельствовала подписание договора о помолвке и те формальные слова, с которыми Оденат обратился к своему будущему тестю:

— Обещаешь ли ты отдать мне в жены свою дочь?

— Да, обещаю, — ответил Забаай.

— Да даруют нам боги свое благословение! — закончил Оденат.

— Итак, ты действительно собираешься сделать это? — в раздражении произнесла Аль-Зена.

— А вы не одобряете этот брак, моя княгиня?

— Не обижайтесь, Забаай бен Селим. Ваша дочь — милое дитя, но не вижу необходимости в женитьбе моего сына. Ведь у него уже есть дети.

— Пальмирой еще никогда не правили внебрачные дети! Вы, несомненно, должны знать этот закон! — последовал резкий ответ.

Оденат спрятал улыбку, а его мать в крайнем смущении холодно ответила:

— Вы всегда излишне прямолинейны, Забаай бен Селим! Мне остается только надеяться, что ваша дочь не похожа на вас!

— Зенобия — это Зенобия! Она сделает честь этому городу.

— В самом деле? — огрызнулась Аль-Зена.

Она повернулась и стремительно вышла из библиотеки.

Забаай бен Селим мягко улыбнулся князю и сказал:

— Ты, вероятно, пожелаешь увидеться с Зенобией, прежде чем мы с ней уедем!

Это было сказано как утверждение.

— Уедете?! Князь озадачился.

— Теперь ваша помолвка состоялась официально, мой господин, и Зенобии придется вернуться домой. При данных обстоятельствах она больше не может оставаться здесь, во дворце. Она вернется сюда только в день свадьбы, а до этого вы не должны видеться.

— Но я полагал, что мы сможем провести это время вместе, чтобы лучше узнать друг друга, — разочарованно сказал Оденат.

— Увы, обычаи требуют проявлять сдержанность, — послышался ответ.

— Чьи обычаи? — спросил князь.

— Древние обычаи племени бедави, мой господин! — вкрадчиво ответил Забаай. — После свадьбы у вас с моей дочерью будет предостаточно времени, чтобы лучше узнать друг друга!

— Я прикажу жрецам из храма Юпитера принести сегодня вечером в жертву ягненка, чтобы определить дату свадьбы. Но сначала я пойду к Зенобии и попрощаюсь с ней, — сказал князь.

— Я подожду твоего возвращения, мой господин.

Забаай снова уселся в кресло и протянул свой бокал рабу, а тот наполнил его. Беспокойными темными глазами он наблюдал, как молодой человек поспешно выходил из комнаты. Как он нетерпелив! Недолгая разлука подхлестнет его стремление к этой свадьбе! Аль-Зена может сколько угодно придираться и выражать свое недовольство, но Забаай был готов держать пари с самим собой, что немногочисленные нежные воспоминания о Зенобии будут побуждать Одената с нетерпением ожидать дня их свадьбы.

Оденат не пошел прямиком в апартаменты, где разместилась Зенобия. Сначала он остановился возле своей сокровищницы. Пройдя в подвальную комнату, где хранились его драгоценности, он тщательно выбрал кольцо, которое хотел подарить своей будущей жене по случаю их помолвки. Сделать выбор было нетрудно. Он увидел это кольцо впервые несколько месяцев назад. Казначей Одената обнаружил его в кожаном мешочке, спрятанном на полке. Казначея чрезвычайно взволновала эта находка, он сказал, что это то самое кольцо, которое послала царю Соломону царица Савская в знак своей любви. Оно было внесено в каталог древних сокровищ.

Сделав выбор, князь поспешил разыскать Зенобию. Однако в прихожей его встретила Баб. Старуха оглядела его с головы до ног и одобрительно кивнула.

— Она только что вышла из ванной, ваше высочество. Если соблаговолите подождать всего лишь минутку, моя госпожа примет вас.

— Благодарю тебя. Баб! — вежливо ответил Оденат. Он испытывал симпатию к этой маленькой кругленькой женщине в простой одежде, с седеющими волосами, спрятанными под покрывалом. Ее лицо иссушило жаркое солнце пустыни, избороздили глубокие морщины, а вокруг глаз и по обе стороны губ лучиками расходились маленькие морщинки.

— Вы будете добры к моей девочке! — сказала старуха со спокойной уверенностью любимой служанки.

— Я уже люблю ее, Баб, и хочу, чтобы она была счастлива.

— Будьте решительным, мой господин! Решительным и в то же время мягким!

— Разве можно быть решительным с Зенобией? — с иронией спросил он.

Она усмехнулась, оценив его шутку. Прежде чем она успела ответить, в комнату вошла Зенобия. Взгляд Одената немедленно обратился на девушку, и он забыл обо всем на свете. Улыбнувшись, Баб выскользнула из комнаты и оставила влюбленных наедине.

Оденат не мог оторвать взгляд от Зенобии, покрасневшей от смущения и порозовевшей от принятой ванны. Слабый гиацинтовый аромат исходил от ее распущенных волос. На ней была простая белая туника. С минуту он стоял, не в силах двинуться с места. Потом услышал ее голос:

— Мой господин?

Чары разрушились. Он протянул к ней руки и почти грубо заключил в объятия. Одной рукой он крепко прижимал ее к своему телу, а другой притянул к себе ее голову, запутавшись в ее мягких волосах. Наклонившись, он легко коснулся губами ее губ и был рад, когда почувствовал, что по ее телу пробежала слабая дрожь.

— Ох, Зенобия! — прошептал он, целуя уголки ее губ, ее закрытые трепещущие веки.

Потом его губы встретились с ее губами. Его поцелуи становились все крепче. Ее руки скользнули вверх и обвились вокруг его шеи. Ее гибкое юное тело в страстном томлении прижалось к его телу. Очарованный зарождавшейся в ней страстью, он водил языком по ее губкам, и они инстинктивно раскрылись. Он начал с нежностью исследовать ароматную полость ее рта. Его рука, которая прежде поддерживала ее голову, теперь начала ласкать ее груди.

Страстное желание, которое столь таинственным образом зародилось в ней прошедшей ночью, вновь появилось и стало язвить ее. Взявшись неизвестно откуда, оно охватило ее и оставило задыхающейся и смущенной. Он настойчиво гладил большим пальцем кончики ее сосков, уже ставших тугими. Ей хотелось кричать от того странного наслаждения, которое давало ей это ощущение. Как это чудесно, это дивное чувство, которое называли любовью!

Прошло время, которое показалось ей вечностью. Он отпустил ее, и некоторое время она неуверенно покачивалась. Но в конце концов в голове у нее прояснилось, и постепенно она снова обрела устойчивость. Она услышала его голос, который доносился до нее, казалось, с большого расстояния, но слова были сказаны четко.

— Мы с твоим отцом подписали официальное соглашение о помолвке, мой цветок. Но Забаай сказал, что ты должна покинуть дворец до завтрашнего дня, когда будет сделано публичное оглашение. Мы не сможем видеться до самого дня нашей свадьбы.

— Но почему же? — взорвалась она, разочарованная.

— Забаай говорит, таков обычай. На мгновение ее губки плотно сжались, а потом она произнесла:

— Я должна поступить так, как требует мой отец. Ее покорность понравилась ему.

— Я принес тебе традиционный подарок, — сказал он. Он поднял вверх ее левую руку и надел ей на средний палец кольцо. Говорили, что нерв от среднего пальца идет прямо К сердцу.

Зенобия пристально посмотрела на большую круглую черную жемчужину в простой золотой оправе.

— Это… Невероятно! — тихо произнесла она. — У меня еще никогда не было такого кольца!

— Мой казначей говорит, что оно упомянуто в перечне подарков, посланных царицей Савской царю Соломону, когда он правил здесь, в Пальмире, и наблюдал за строительством города. Я знал, оно прекрасно пойдет к тебе, мой цветок! Оно так и пылает на фоне теплого абрикосового оттенка твоей кожи!

Ему пришлось выпустить ее руку. Он повернул ее и нежно поцеловал ее ладонь, отчего вниз по позвоночнику Зенобии прошла волна сладкой истомы.

Внезапно испугавшись, она выдернула свою руку. Он быстро поцеловал ее.

— Ох, моя Зенобия! — произнес он, и его теплое дыхание коснулось ее уха. — Такая уверенная в себе во всем, за исключением любви! Я научу тебя понимать те чувства, которые обуревают тебя и даже немного пугают. Я научу тебя любить и быть любимой. В отношениях между нами не останется места страху, колебаниям, мой цветок! Мы будем доверять друг другу!

Его губы снова легко коснулись ее губ.

— Я люблю тебя, Зенобия. Я люблю тебя!

За всю свою жизнь она еще никогда не была так близка к обмороку. Вцепившись в него, словно ребенок, она прошептала, задыхаясь:

— Я тоже люблю тебя, мой Ястреб! Я люблю тебя! Она произнесла эти слова, и это, казалось, принесло ей какое-то странное облегчение. Ни один из них не услышал, как дверь в переднюю приоткрылась.

— Готова ли ты к отъезду, дочь моя?

У двери стоял Забаай бен Селим, великодушно улыбаясь.

С виноватым видом они отскочили друг от друга. Залившись краской, Зенобия сказала:

— Я должна переодеться, отец.

— Нет! — возразил Оденат. — Я верну тебя в твой дом на носилках. Я не хочу, чтобы ты ехала, выставляя на всеобщее обозрение голые ноги.

К удивлению Забаая бен Селима, Зенобия наклонила голову в знак согласия и подошла к нему.

— Тогда я готова, отец.

Военачальнику бедави осталось только сказать:

— Баб приедет позже вместе с твоими вещами, дочь моя. Но Зенобия уже прошла мимо него и вышла за дверь.

— Сегодня поздно вечером я пошлю тебе известие относительно даты свадьбы, мой кузен, — сказал князь.

Военачальник бедави кивком выразил свое согласие и вышел из комнаты следом за своей дочерью.

Перед самым закатом в храме Юпитера высший жрец зарезал чистокровного белого ягненка. Пристально осмотрев дымящиеся внутренности, он объявил, что наиболее благоприятное время для свадьбы наступит через десять дней. Получив это известие от княжеского посланника, Забаай бен Селим улыбнулся про себя. Он подумал о том, какие обильные дары, должно быть, преподнес храму Оденат, чтобы получить столь желанное заключение по поводу даты своей женитьбы.

На следующий день о предстоящем торжестве объявили публично, и граждане Пальмиры восприняли это известие с восторгом.

Однако во дворце римского губернатора Антоний Порций Бланд, который все еще был представителем империи, принял эту новость не столь радостно.

— О, черт! — сказал он своему посетителю раздраженным голосом. — Я надеялся, что он так и будет довольствоваться своей маленькой наложницей-гречанкой. Если бы он умер, не имея законного наследника, Рим мог бы полностью и беспрепятственно завладеть этим городом.

— Но ведь мы и так владеем им! — возразил губернатору его посетитель.

— До тех пор, пока у Пальмиры есть законный правитель, всегда будет существовать возможность восстания, — возразил Антоний Порций.

— Я пришел к выводу, что Оденат абсолютно лоялен по отношению к Риму, — последовал ответ.

— Ах, он-то лоялен! Его невеста — вот кого я боюсь! Что за мегеру он выбрал, Марк Александр! Это Зенобия бат Забаай, наполовину александрийская гречанка и египтянка, а наполовину — дикарка-бедави. Один галльский наемник четыре года тому назад убил ее мать, и с тех пор она страстно возненавидела римлян.

— Ничего удивительного! — пробормотал его собеседник.

— Ты не знаешь эту девицу! — возразил губернатор. — Она сидела рядом с негодяями, виновными в этом преступлении, и больше восемнадцати часов наблюдала, как они умирали. Она ведь была еще совсем ребенком и при этом сидела, неподвижная и холодная, словно статуя. У нее не было ни капли жалости! Влюбленный мужчина — непостоянное создание, а Оденат, как мне говорили, влюбился в нее по уши. Она может настроить его против нас.

— Думаю, ты придаешь слишком большое значение свадьбе мелкого князька и девчонки-полукровки, Антоний Порций. Ни одна девчонка не в состоянии победить и разрушить империю. Уже были мужчины, которые пытались это сделать, но еще никому из них это не удалось. Рим непобедим и навсегда останется таким!

Губернатор вздохнул. Почему римляне так глупы? Антоний Порций с горечью подумал: «Уж я-то знаю Восток и его людей! Хотя любовь и смягчила душу этой девочки с решительным взглядом, которая запечатлелась в моей памяти, она всегда будет настороже».

После этого Антоний Порций переключил свое внимание на гостя, который приехал к обеду. Это был Марк Александр Бри-тайн, богатый сын римского патриция и его жены-британки. Луций Александр Бритайн был римским губернатором в Британии и женился на дочери одного влиятельного местного вождя. Марк Александр был их старшим сыном. Младший сын, Аул, уже унаследовал имущество и положение своего деда по материнской линии в Британии. У Марка были также две сестры, Луция и Эвзебия, замужние матроны.

Марк Александр оставался холостяком. Он уже служил в армии, а теперь приехал в Пальмиру, чтобы основать торговое дело и доставлять товары с Востока в Британию, где его младший брат будет заниматься их сбытом. Странное занятие для сына выдающегося римлянина! Патрициев обычно не влекла торговля. Однако в прежние времена римляне отличались большим трудолюбием.

Губернатор не удержался и подумал о том, не будет ли Марк Александр, в дополнение к своему делу, служить правительству Рима в качестве неофициальных ушей и глаз.

Они заговорили о том, можно ли позволить князю Оденату править Пальмирой самому от имени Рима, когда Антоний Порций через несколько лет уйдет в отставку. Хотя князь до сих пор формально правил городом, на самом деле, за исключением некоторых незначительных судебных дел, все делалось под руководством губернатора. «Молодой правитель Пальмиры проявил себя исключительно дружественным и заслуживающим доверие человеком, так почему бы и нет», — думал Антоний Порций. Римские легионы удерживали персов в районе залива. Однако Рим не был склонен позволять Оденату царствовать без имперского надзора. Наверняка они пришлют кого-нибудь, чтобы следить за ним, и губернатор подозревал, что этим человеком как раз и был Марк Александр. К тому времени, когда Оденату формально отдадут власть, Марк Александр станет неотъемлемой частью жизни Пальмиры, и никто ни в чем не будет подозревать его. Еще никогда на протяжении всей истории Рима — был ли он республикой или империей — члены рода Александров не были замешаны в делах, дающих повод подозревать их в нелояльности. Прежде всего и при любых обстоятельствах они оставались римлянами.

Марк — привлекательный мужчина, — он унаследовал от своей матери-британки рост, цвет глаз и волос. Он высок по любым меркам, волосы блестящие, теплого каштанового цвета, а глаза — поразительно ярко-голубые, окаймленные чрезвычайно густыми ресницами. У него крепкое тело с хорошо развитой мускулатурой, под стать его огромному росту. Очевидно, он не относился к тем мужчинам, которые любят лениво восседать за пиршественным столом и чье единственное физическое упражнение заключается в поднятии бокала с вином. Антоний Порций не мог не обратить внимание на кисти рук Марка Александра: большие, квадратной формы, однако пальцы тонкие и суживались к кончикам. Эти руки свидетельствовали о его мощи и в то же время о мягкости.

Губернатор ни минуты не сомневался в том, что женщины Пальмиры толпой повалят в постель Марка Александра. Его мощное тело венчала голова с красивым и классически изящным лицом, овальной формы с квадратным подбородком, высоким лбом и чисто римским орлиным носом. Пронизывающие голубые глаза широко расставлены. Рот большой, чувственный, однако губы тонкие, а их выражение — чуть насмешливое.

И вот эти губы произнесли:

— Что ты так пристально рассматриваешь меня, Антоний Порций? Что-нибудь не так?

— Что? Нет, нет, Марк Александр! Все в порядке! Я просто думал, как черты твоего лица напоминают мне твоего отца. Я некоторое время служил вместе с ним в Британии. Ну и ужасный же там климат, в Британии! Я там все время мерз.

— Держу пари, что здесь, в Пальмире, тебе никогда не удается почувствовать прохладу! — последовал насмешливый ответ. Губернатор холодно усмехнулся.

— Мои старые кости предпочитают жару Востока сырости Британии и Галлии.

Марк Александр налил в свой бокал фалернского вина.

— Ты действительно считаешь, что этот брак представляет опасность для Рима?

Он сделал паузу, а затем быстро произнес:

— Может быть, следует уничтожить эту девушку, прежде чем состоится свадьба?

Антоний Порций почувствовал, как по его телу пробежала ледяная дрожь. Он сказал, тщательно выбирая слова:

— Зенобия бат Забаай не любит Рим и римлян, это правда. Но я сомневаюсь в твоей правоте. Она — всего лишь девочка-подросток. Какой реальный вред может она причинить империи? Ей предстоит услаждать мужа в постели и растить детей. Потом она будет женить детей и заниматься внуками. Так и пройдет ее жизнь. Вряд ли ей удастся найти время, чтобы отомстить Риму за смерть своей матери. Я старею, Марк Александр, и иногда мне являются тени прошлого. И хотя я губернатор, я, разумеется, не желаю, чтобы смерть этой девушки легла на мою совесть.

— Уж лучше быть чрезмерно осторожным, чем недостаточно осмотрительным. Ты собираешься пойти на их свадьбу?

— О да! Пальмирцы уже давно эллинизированы. В атрии дома Забаая бен Селима состоится традиционная церемония, а после застолья свадебная процессия двинется через весь город к новому дому невесты во дворце князя. Церемония ничем не отличается от римской!

— Возможно, я буду стоять вместе с толпой возле дома невесты, чтобы увидеть ее, когда она будет выезжать, — сказал Марк Александр.

— Она очень красива! — воскликнул губернатор.

— Вероятно, по восточным меркам. Лично я предпочитаю блондинок, — сказал Марк Александр.

— Оденат тоже предпочитал блондинок, пока не увидел Зенобию! — ответил Антоний Порций.

— В самом деле?

Гость губернатора задумался.

— Я определенно желаю увидеть невесту! Правда, девушки в день свой свадьбы распространяют вокруг себя какое-то сияние, которое делает красивыми даже самых непривлекательных.

— Тогда посмотри на нее прежде, чем наступит день свадьбы! — с озорством предложил губернатор. — Она вернулась в дом своего отца, и у нее есть привычка каждое утро на рассвете выезжать на прогулку а пустыню. Если ты тоже отправишься туда достаточно рано, то, возможно, увидишь ее.

Марк Александр отличался любопытством, и поэтому на следующее утро поднялся до рассвета и отправился в пустыню. Он остановился за дюной и стал ждать, наблюдая, как солнце окрашивает небо и отражается от огромного песчаного моря. Наконец, его терпение было вознаграждено. Он насторожился, уловив стук копыт. В поле его зрения показалась великолепная белая арабская лошадь, во весь опор скакавшая галопом по дороге. На спине лошади, низко склонившись и почти слившись с ней в единое целое, сидела всадница. Вскоре она остановила вспотевшее животное и выпрямилась.

У Марка Александра перехватило дыхание. Это была молодая девушка, но что за красавица! Длинные обнаженные ноги, полные груди, прекрасное лицо, он не видел ничего прекраснее в мире. Он и представить себе не мог, что женщина может быть столь прелестной. Он направил свою лошадь вперед. Когда он показался из-за дюны, девушка медленно повернулась к нему и стала пристально и надменно разглядывать его.

— Доброе утро! — произнес он.

Зенобия медленно кивнула атому гиганту, который так неожиданно появился перед ней.

— Меня зовут Марк Александр Бритайн. Я недавно приехал в Пальмиру.

— А я — Зенобия бат Забаай.

— Вы всегда ездите верхом в одиночестве, Зенобия бат Забаай?

— А вы — нет, Марк Александр? — смущенно спросила девушка.

— Но ведь я — мужчина.

— Это я заметила. Что ж, прощайте, Марк Александр! И она послала свою лошадь вперед.

— Подождите!

Он схватил белую кобылицу под уздцы, но Зенобия оказалась проворнее его и рывком отвернула голову лошади, заставив животное встать на дыбы.

Успокоив животное, Зенобия обратила все свое внимание на человека, которого видела перед собой. Ее серые глаза почти почернели от ярости, а голос звенел от гнева, хотя она и старалась сдержать его.

— Никогда больше не прикасайтесь к животному, на котором я еду, Марк Александр! Никогда! Вы приветствовали меня, и правила вежливости требуют, чтобы я сделала то же самое в ответ. Но я не люблю римлян. Четыре года назад голубоглазые римляне убили мою мать, после того как вломились в наш дом и использовали ее для своего удовольствия. Я езжу одна, потому что мне так нравится! А теперь уйдите с моей дороги! Я хочу ехать дальше!

— Прошу прощения, Зенобия бат Забаай! Мне очень жаль, что моя внешность вызывает у вас мучительные воспоминания. Я не хотел обидеть вас. Но я новичок в Пальмире. Должен признаться, я очень люблю верховую езду, но боюсь заблудиться в вашей пустыне. Я просто хотел покататься вместе с вами.

Она почувствовала себя виноватой, однако не собиралась сдавать свои позиции и дать римлянину понять, что она чувствует укол совести.

— Не надо ездить по пустыне без сопровождения, Марк Александр! Здесь повсюду бродят грабители-персы либо изменники-бедави, которые ищут глупого путешественника, чтобы ограбить и убить его. Они не отличают римлян от всех остальных. Им безразлично, чье горло перерезать и чей кошелек украсть.

Она сидела на лошади, холодно и горделиво глядя на него, а между тем в голове у нее пронеслась мысль о том, что он весьма привлекательный мужчина, возможно, даже самый красивый из всех, кого ей приходилось видеть. На мгновение она почувствовала раскаяние. Нет, самый красивый мужчина на свете — ее Ястреб!

Марк Александр испытывал невероятно сильное желание снять Зенобию с лошади и целовать этот презрительный ротик до тех пор, пока он не смягчится. Однако он не стал делать этого. Он не мог подвергать опасности свое положение в Пальмире, а заниматься любовью с нареченной князя, несомненно, означало бы крах карьеры. Поэтому он только кивнул и сказал:

— Возможно, вы правы, Зенобия бат Забаай. Мне лучше вернуться в город.

Он не смог удержаться и прибавил:

— Судя по всему, вы — одна из тех женщин, которые завлекают ничего не подозревающих путников и ведут их к гибели.

Отъезжая прочь, он испытал большое удовлетворение, видя ее гнев.

«Прекрасная девушка, — подумал он, — прекрасная и слишком резкая». Но кто может обвинить ее в этом? Антоний Порций сказал, что мать Зенобии убили римские легионеры, но не упомянул об изнасиловании. Несчастная девушка! Нет, это определенно неподходящий момент, чтобы объяснять ей разницу между галлами-изменниками и полуримлянами-полубританцами, как он.

Марк Александр проехал некоторое расстояние, обернулся и бросил взгляд назад. Девушка хлестнула лошадь, заставила ее скакать галопом и помчалась по пустыне с невероятной скоростью. Марк Александр усмехнулся про себя. Ему нравились по-настоящему смелые женщины.

В течение следующих нескольких дней он много работал над руководством для своего бывшего раба, который должен стать его правой рукой. Севера приставили учить его, когда он был еще ребенком. Когда отец Марка Бритайна предложил этому человеку свободу, тот попросил оставить его на службе у семьи Александров. В такой просьбе они не могли ему отказать, и с того дня Север начал учиться у Луция Александра основам коммерции. Он прибыл в Пальмиру на два месяца раньше Марка Александра, чтобы приобрести для него виллу и склад.

Теперь Марку Александру предстояло взять бразды правления в свои руки. Он старался сосредоточиться, но его мысли постоянно прерывались возникавшим перед ним видением: длинноногая девушка, такая же норовистая, как белая кобыла, на которой она сидела. Он понял, что желает ее, и для него это было чем-то вроде шока. Ведь он знал, что она не может принадлежать ему. Марк Александр, сын Луция, богатый, красивый, которому с самого рождения никогда и ни в чем — в пределах разумного — не отказывали, серьезно влюбился впервые за свои двадцать пять лет.

По мере того как приближался день свадьбы, возбуждение в доме Забаая бен Селима все усиливалось, пока не превратилось в настоящую лихорадку. Хотя ни одна из жен Забаая, за исключением Тамар, никогда не обращала на Зенобию ни малейшего внимания, теперь все они хотели помочь ей и занять место матери невесты. Женщины давали девушке бесконечные советы, каждая хотела сама выбрать для нее одежду и горько негодовала по поводу вмешательства остальных. Зенобия стала чем-то вроде отборного куска мяса, из-за которого торгуются женщины на рынке. В конце концов она попросила отца утихомирить своих жен и оставить с ней только Тамар. Тамар всегда была рядом с ней, поэтому она займет место матери невесты — она и никто другой. После этого Зенобию наконец оставили в покое.

Вечером, накануне свадьбы, Зенобия взяла маленький медальон, который одела на нее мать при ее рождении, и положила его на алтарь домашних богов. «Эти боги защищали меня в детстве, — думала она, — но завтра детству придет конец, и оно никогда больше не вернется». С этими мыслями она мысленно положил» на алтарь в торжественном жертвоприношении последнее напоминание о своих детских годах. Если бы она была моложе, то принесла бы сюда свои игрушки. Но они уже давно выброшены. Она тихо стояла в маленьком семейном садике, который окружал алтарь, молилась за свою мать и желала, чтобы каким-нибудь чудесным образом, известным одним только богам. Ирис оказалась бы завтра рядом с ней.

Тамар и Баб так добры к ней, она чувствовала себя почти виноватой. И все же впервые за многие месяцы ей ужасно не хватало матери. Она вспоминала не столько красоту золотоволосой Ирис, сколько сладкий аромат ее духов, нежное прикосновение ее руки, шорох длинных юбок, когда она по ночам выходила из комнаты Зенобии. Она вспоминала эту прекрасную женщину, которая всегда находила время, чтобы поговорить с ней, которая обнимала ее легко и нежно, которая счастливо смеялась, видя, как ее дочь и муж играют вместе. Слезинка скатилась по щеке Зенобии, потом другая, пока лицо ее не стало мокрым от слез печали.

Баб бросила на девушку взгляд и увидела, что ее плечи дрожат от горя. Она хотела подойти к ней, но Тамар удержала ее.

— Не надо! — сказала жена Забаая бен Селима. — Со времени смерти Ирис она еще ни разу по-настоящему не плакала, и это ей необходимо. Пусть ее печаль останется позади вместе с тем, что осталось от ее детства.

Баб кивнула.

— Ты, конечно, права, но я не могу видеть, как она страдает. Если бы я только могла, я бы заслонила ее собой от всего зла, какое только есть в жизни.

— Этим ты не окажешь ей услуги, Баб. Зенобия сама должна встретиться лицом к лицу со всем, что ей суждено испытать на своем пути. Если она не будет знать, что такое зло, то как же она сможет бороться с ним?

— Знаю, знаю! И вообще я болтаю глупости. Разве кому-нибудь удавалось от чего-то заслонить Зенобию? — ответила Баб.

— Давай войдем в дом! — сказала Тамар. — Скоро наша девочка придет, чтобы примерить на счастье свой свадебный наряд. Она не должна знать, что мы наблюдали за ней в такие минуты.

Женщины вернулись в свои комнаты и стали ждать девушку. Обе любили ее и хотели по традиции разделить с ней те минуты, которые не могла разделить с ней ее родная мать. И все же обе верили, что Ирис наблюдает за ними из рая, где находятся после смерти праведники.

В ту ночь сон ускользал от Зенобии. Как и всякая невеста, она была одновременно испугана и возбуждена в связи с теми событиями, которые должны произойти на следующий день. Те мучительные минуты, которые она пережила с князем две недели назад, только усилили ее любопытство. Едва лишь она задремала, как тут же, вздрогнув, пробудилась и вспомнила свой беспорядочный и запутанный сон. Во сне она видела римлянина, и он смотрел на нее насмешливыми голубыми глазами. Зенобия села в постели, вся дрожа, и подумала, что это, должно быть, ей явилась тень убийцы ее матери в ночь перед свадьбой. Потом она вспомнила другого римлянина, Марка Александра Бритайна, который повстречался ей в пустыне несколько дней назад. Именно он и был тем мужчиной, которого она увидела во сне. Она в замешательстве гадала, почему это он вдруг приснился ей. Смущенно покачав головой, она снова легла и заснула легким сном.

В предрассветный час пришел прорицатель. В жертву принесли молодую овцу. Предзнаменования сочли в высшей степени благоприятными. Дом Забаая бен Селима украсили множеством цветов, пальмовыми ветвями, красочными полосками шерстяной Ткани, которыми обвили колонны, изысканными гобеленами, висевшими повсюду в атрии, где должна была состояться церемония. Еще до восхода солнца начали съезжаться гости.

Зенобия с помощью Тамар и Баб завершала в своей спальне последние приготовления. Она уже выкупалась и вымыла свои прекрасные черные волосы. Теперь с помощью гребня в форме копья их разделили на шесть прядей. Таков был древний обычай, который вел свое начало от тех времен, когда свадьба, сопряженная с захватом невесты в плен, была скорее правилом, чем исключением. Потом пряди аккуратно свернули в спирали и закрепили с помощью лент.

Свадебный наряд Зенобии представлял собой белую тунику из тончайшего, как паутинка, шелка, который собственноручно соткали Тамар и Баб. Прямая туника была сшита из одного куска ткани и ниспадала к ногам Зенобии, обутым в серебряные сандалии. Тунику стянули на талии шерстяной лентой, завязанной геркулесовым узлом. Именно Геркулес считался хранителем супружеской жизни. Только став мужем Зенобии, Оденат получал привилегию развязать этот узел. На тунику невесты накинули покрывало цвета пламени. На голову возложили венок из душистых белых цветов фрезии.

Прибыл жених вместе с матерью и друзьями. Он был одет в окаймленную серебром белую тогу, и ему тоже дали венок из белых цветов фрезии под стать венку невесты. Он надел его на голову. Прорицатель официально объявил, что предзнаменования были благоприятными и что все готово для начала свадебной церемонии.

Тамар, которая должна была исполнять во время церемонии роль пронубы[5], вывела Зенобию вперед. Потом жена Забаая соединила в присутствии гостей руки жениха и невесты. Зенобия выразила словами свое согласие на этот брак. Она произнесла эти слова трижды: первый раз на латинском языке, второй — на греческом и третий — на арамейском, языке своего племени, чтобы каждый из присутствовавших в зале мог понять ее.

— Если ты — Гай, то я — Гая! — сказала она. Потом верховный жрец из храма Юпитера подвел пару к домашнему алтарю с левой стороны. Их посадили лицом к алтарю на табуреты, покрытые кожей овцы, которую недавно принесли в жертву. Верховный жрец сделал Юпитеру бескровное подношение — пшеничную лепешку. Вторую лепешку съели жених и невеста. После этого жрец прочел молитвы Юноне, богине супружества, а также местным божествам. Утварь, необходимую для совершения подношения, принес в закрытой корзине мальчик. Его называли камиллом, и оба его родителя должны были быть живы. Для этой важной роли Зенобия избрала своего юного племянника Забавя бен Акбара.

Когда церемония завершилась, гости закричали «Feliciter!», что означало пожелание удачи и счастья. Оденат повернул Зенобию лицом к себе. Она увидела его в первый раз после того, как покинула его дворец почти две недели назад, почувствовала смущение и покраснела. Со стороны тех, кто стоял достаточно близко к ней, чтобы заметить это, послышался гул одобрения. Он нежно поцеловал ее в лоб.

— Мне не хватало тебя, мой цветок! — сказал он так тихо, что только она одна могла его услышать.

— И мне не хватало тебя, Ястреб!

Это был единственный момент, когда им удалось побыть наедине по прошествии многих часов. Роскошный свадебный пир должен был продолжаться до самого вечера. Зенобия знала, чего от нее ожидали. Она взяла своего супруга за руку, и вместе они повели гостей в великолепный пиршественный зал Забаая, находившийся на открытом воздухе в саду позади виллы. Там по вымощенному плиткой двору расставили обеденные столы и ложа. В центре двора бил фонтан, испускавший водяные струи из пасти золотого морского дракона. Жених и невеста сели рядом на одно ложе за центральный стол. Гостей усадили в зависимости от того, насколько важное положение они занимали.

Трапеза состояла из трех частей. На закуску подали спаржу в масле и уксусе, тунца, нарезанные тонкими ломтиками яйца, уложенные на листья салата-латука, устриц, которых доставляли, уложив их в снег, и дроздов, зажаренных до золотисто-коричневого цвета и уложенных на кресс-салат. Все это было подано на больших блюдах, украшенных абрикосами и спелыми маслинами. На второе предложили филейную часть козла, ножки ягнят, жареных цыплят, уток, как домашних, так и диких, зайцев, огромные миски с овощами — зелеными бобами, молодой капустой, цветной капустой, которая ввозилась из Европы, салатом-латуком, луком, редисом, огурцами, зелеными и спелыми маслинами. Подали также караваи хлеба, круглые и горячие, прямо из печи.

Когда основные кушанья убрали, на всех столах расставили хрустальные вазы с миндалем и фисташками и блюда с зелеными и золотистыми грушами, алыми и пурпурными сливами, персиками, абрикосами, вишнями, гранатами, а также черным, розовым и зеленым виноградом. Принесли липкие медовые лепешки в форме бабочек, обсыпанные измельченными орехами и маком. Был подан также свадебный пирог с начинкой из изюма и смородины, и куски этого пирога раздали всем гостям, чтобы они взяли их домой на счастье.

На протяжении всей трапезы подавали вино, разбавленное водой. Но на десерт предложили крепкое, неразбавленное красное вино. Его вновь и вновь наливали в бокалы жаждущих гостей. Когда пирующие напились и наелись, началось представление: борцы, фокусники с дрессированными собаками и девушки-танцовщицы. Их очень хорошо принимали. Утро постепенно перешло в день, а потом внезапно наступил вечер. Вот-вот должна была начаться самая важная часть свадебной церемонии. Для законности брака необходимо, чтобы публика сопровождала невесту до дома жениха с величайшей торжественностью.

В течение всего дня возле дома Забаая бен Селима, а также вдоль дороги, по которой молодая чета должна была возвращаться во дворец князя, стояли толпы людей. Пришли те, кто должен был нести факелы и играть на флейтах. Процессия начала выстраиваться. Баб уже ушла вперед, во дворец. Зенобия попрощалась с семейством своего отца. Все гости запели свадебный гимн. Оденат сделал вид, будто силой вырывает Зенобию из объятий защищавшей ее Тамар. После этого невеста заняла свое почетное место в процессии. Ее сопровождали трое ее самых младших братьев. Двое из них шли рядом с ней, держа ее за руки, а старший шел впереди, освещая путь свадебным факелом из боярышника.

Прежде чем процессия вышла на улицу, Забаай бен Селим тихо сказал дочери:

— Помни, мы — твоя семья. Если мы понадобимся тебе, Зенобия, нужно только дать знак!

Она улыбнулась ему сияющей улыбкой.

— Я буду помнить об этом и молить богов, чтобы у меня никогда не возникла необходимость воспользоваться твоим предложением, отец!

— Самое лучшее — быть готовой ко всему! — предупредил Забаай.

— Идем же, мой цветок!

Рядом с ней стоял Оденат и улыбался. Она радостно вернула ему улыбку, и процессия тронулась. На улице в толпе доброжелателей стоял Марк Александр и смотрел, как уходила Зенобия. Она была такой же прекрасной, какой запомнилась ему, и впервые В своей жизни он почувствовал зависть к другому мужчине, к князю Пальмиры, который должен развязать геркулесов узел на свадебном одеянии Зенобии, а потом провести остаток ночи, занимаясь любовью с этим прелестным созданием. Будет ли он нежен с ней или же набросится на нее как зверь и испугает ее? Марк Александр вздохнул. Он был бы нежен! Он стал бы ласкать ее кожу, которая мягче шелка! Марк Александр каким-то образом догадался, что кожа у Зенобии мягкая. Он ласкал бы ее до тех пор, пока внутри ее прекрасного тела не начал бы бушевать огонь, пламенное желание.

Заметив выражение страстного желания на лице Марка Александра, Север был потрясен. Он понял, что его хозяин влюбился в новую княгиню Пальмиры.

Но размышлять об этом было некогда, потому что толпа уже присоединилась к процессии и начала распевать песни, полные грубых шуток и двусмысленных выражений. Все пошли провожать невесту через город к ее новому дому. «Повсюду это происходит одинаково», — подумал Север. Это вовсе не удивляло его. Княгиню, патрицианку или простую женщину — всех провожали с одними и теми же вульгарными песнями. На первом перекрестке, к которому они подошли, Зенобия бросила монету, чтобы сделать подношение местным божествам. Вторую монету она подарила Оденату, как символ приданого, которое она принесла ему, а третью сохранила, чтобы положить ее на алтарь богов своего нового дома. Процессия продвигалась вперед, и в толпе то и дело устраивали свалку, чтобы схватить леденцы, лепешки из кунжута и орехи, которые князь рассыпал по дороге, произнося традиционную молитву о том, чтобы его жена была плодовитой.

Казалось, к тому времени, когда они достигли дворца, к процессии присоединился уже весь город. У главных ворот Зенобия остановилась и обвила столбы ворот шерстью. Это символизировало ее обязанности в качестве хозяйки дома. Потом она смазала ворота маслом и салом: символами изобилия. Оденат поднял ее, осторожно перенес через порог и бережно поставил на ноги в огромном атрии дворца. Зенобия в последний раз произнесла традиционные слова:

— Если ты — Гай, то я — Гая!

После этого двери закрылись.

В присутствии приглашенных на свадьбу гостей Оденат предложил Зенобии огонь и воду в знак их новой совместной жизни. Приняв у него из рук свадебный факел, Зенобия положила его в кучу дров, лежавших в очаге атрия, а потом бросила уже потухший факел в толпу гостей. Гости устроили свалку в борьбе за этот символ счастья. Потом она прочла молитву богам, поблагодарив их за свою счастливую судьбу. Она молила их о том, чтобы они подарили ей» много детей. Тамар, которая все еще исполняла в церемонии главную роль, повела Зенобию к брачному ложу. Это ложе выполняло чисто декоративную функцию. Его всегда устанавливали в атрии в ночь после свадьбы и оставляли там в последующие дни. Это послужило сигналом для гостей. Они ушла, и вскоре молодая супружеская чета осталась наедине.

В течение нескольких минут они стояли в молчании. Потом князь спросил:

— Ты устала, мой цветок?

— Да!

— Тогда давай ляжем в постель!

— Здесь?

В ее голосе он услышал испуг. Она окинула пристальным взглядом большой открытый атрий. Наконец, ее взгляд остановился на большом, покрытом позолотой супружеском ложе.

— Нет, не здесь, Зенобия!

Он хотел успокоить ее и старался, чтобы его голос звучал твердо и ровно.

— В саду дворца у тебя есть собственный дом. Сейчас мы отправимся туда. Именно там мы с тобой будем жить.

— А Баб уже там?

— Только не в эту ночь, мой цветок. Эту ночь мы проведем вдвоем.

— Ах!

Ее голос был очень тихим, а рука — очень холодной.

— Надеюсь, ты будешь довольна своим домом, мой цветок. Он не слишком велик. Не думаю, что тебе хочется иметь большой дом. Все рабочие, мастера и ремесленники, какие только есть в городе, трудились здесь в течение двух последних недель, чтобы построить для тебя этот дом.

— Значит, он совсем новый? Ох, Ястреб! Я не хотела доставлять тебе столько хлопот.

— Мне хотелось, чтобы у тебя был дом — твой собственный дом, моя любовь. Это здание построено из высушенного на солнце кирпича и облицовано снаружи белым мрамором. Дом совсем простой, но в нем два этажа. Спереди находится атрий. Там ты сможешь принимать гостей; есть и библиотека, в которой я смогу работать, столовая, выходящая на юг, которой мы будем пользоваться в зимнее время, и другая столовая, выходящая на север, в которой мы будем обедать летом. Нам не понадобится пиршественный зал, потому что в главном дворце есть несколько таких залов. Кроме того, имеются кухня и одна большая комната, которую, я полагаю, ты с удовольствием возьмешь себе. Есть также удобная комната для Баб. Я подумал, что она будет рада жить на первом этаже. Ей не нужно будет слишком часто подниматься по лестнице. Спальни вместе с ванными комнатами находятся на втором этаже. Я выбрал лишь минимальное количество самой необходимой мебели. Я подумал, что ты, должно быть, получишь удовольствие, если сама сможешь выбрать для себя вещи. Что же касается рабов, то их ты тоже выберешь сама. Но в течение следующих нескольких дней нам понадобится только одна Баб. Она и будет обслуживать нас.

Они вышли из главного дворца и пошли по обширному саду, залитому лунным светом и заполненному ночными шорохами. Затем свернули на посыпанную гравием дорожку, по обеим сторонам которой росли пальмы. Пройдя по дорожке до конца, они увидели прелестный маленький дворец. Когда они дошли до его открытых дверей, Оденат снова поднял ее и перенес через порог. Но, оказавшись внутри, он не стал опускать ее на пол. Вместо этого прошел через атрий, по коридору, за которым скрывались ступеньки, и понес ее вверх по лестнице, в спальню. Только там он поставил ее на пол посреди комнаты.

— Помоги мне справиться с этой проклятой тогой! — спокойно попросил он.

Удивленная, она повиновалась.

— Терпеть не могу эти тоги, но такие события, как это, и мое высокое положение требуют, чтобы я надевал их.

Она молча взяла одежду и осторожно повесила ее на стул — она не знала, где находятся сундуки для хранения одежды. Оденат сел и наклонился, чтобы расшнуровать сандалии. Она поспешила к нему и склонилась над его ногами, чтобы помочь. Сняв с него сандалии, она любовалась его грациозными ступнями. Ощутив на своей голове прикосновение его руки, она вздрогнула.

— Ты не должна снимать с меня сандалии, мой цветок!

— Но я хочу! — возразила она. — Я не всегда буду именно такой женой, какую ты хочешь, мой Ястреб. Но такие мелочи, как эта, я, конечно, буду делать для тебя, и пока я делаю это, ты будешь знать, что я люблю тебя.

Он протянул руку, взял ее за подбородок и приподнял ее голову. Он долго и пристально смотрел в ее прекрасные, спокойные серые глаза. Потом его губы слегка коснулись ее губ, распространяя по всему ее телу легкий трепет. Она в смущении опустила глаза и вдруг заметила, что на нем в тот момент была только короткая нижняя туника. Зенобия, как зачарованная, рассматривала мускулистые и стройные ноги своего мужа, длинные, гладкие и загорелые. Он некоторое время наблюдал за ней, и ему стало весело. Он чувствовал, как ей хотелось прикоснуться к нему. Но пока она еще боялась сделать это.

Он встал и привлек ее к себе. Его руки потянулись к геркулесову узлу, который был завязан на ее свадебном платье. Несколько минут он возился с ним, но разгадка тайны этого узла ускользала от него. Он прошептал:

— Кто, черт побери, завязал этот узел? Зенобия рассмеялась.

— Тамар.

— Очевидно, она хотела, чтобы мне вообще никогда не удалось развязать его. Ах, вот как!

Он потянул шерстяную ленту и снял ее. Теперь туника Зенобии висела свободно. Он снял ее через голову девушки и повесил на тот же стул, на котором висела его тога. Туда же он повесил и свою нижнюю тунику — еще прежде, чем Зенобия заметила, что он снял ее. Она стояла, ошеломленная, а он опустился на колени и снял ее серебряные сандалии. Потом встал и осторожно развязал ленты, скреплявшие ее длинные локоны. Протянув руку, он взял щетку, лежавшую на виду на стоявшем рядом столике, повернул Зенобию и стал медленно расчесывать ее волосы, уже освободившиеся от сложной и вычурной прически. Он восхищался их блеском и длиной — они доходили ей до бедер.

Он снова повернул ее лицом к себе и стоял, созерцая ее обнаженную красоту. Его уверенные действия удивили ее. Она была потрясена, обнаружив, что стоит обнаженная перед мужчиной. Несколько долгих минут Зенобия стояла неподвижно под его изучающим взглядом. Она не имела ни малейшего понятия о том, чего он ждал от нее — если он, конечно, вообще ждал чего-нибудь, кроме покорности.

Основательно изучив ее спереди, князь медленно обошел вокруг и осмотрел свою юную жену под всевозможными углами.

— Чего ты хочешь от меня, мой господин? — немного испуганно прошептала Зенобия.

Выведенный из своего мечтательного состояния, он понял, как неловко она себя чувствует. Он нежно привлек ее к себе и обнял.

— Зенобия! — произнес он с нежностью, но его голос показался ей необычайно хриплым. — За свою жизнь я повидал немало красивых женщин, но никогда еще я не встречал женщины столь совершенной, столь безупречной, как ты, мой цветок!

— Значит, ты хочешь меня?

— Хочу тебя?! — произнес он, задыхаясь. — Да я хочу тебя уже много недель, моя маленькая дурочка!

— Думаю, я тоже хочу тебя! — ответила она с нежностью. Он рассмеялся.

— Откуда же ты можешь знать, что хочешь меня, моя маленькая целомудренная невеста? Ведь я — единственный мужчина, который когда-либо прикасался к тебе! Но тебе это понравилось, Зенобия! О да, мой цветок, тебе это понравилось! Только что, когда ты опустилась на колени, чтобы снять мои сандалии, ты испытывала желание прикоснуться ко мне.

Она залилась краской.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Потому что я мужчина, и я знаю женщин. Он провел рукой вниз по ее спине под волосами и стал гладить и ласкать ее ягодицы. В изумлении она отскочила от него, но он прошептал ей на ухо:

— Нет, мой цветок, не надо бояться! Я знаю, как ты невинна, поэтому мы будем продвигаться вперед медленно. В отношениях между мужчиной и женщиной не должно быть спешки, а только время для наслаждений!

Он приподнял ее голову и с нежностью поцеловал ее.

— Я люблю тебя, Зенобия, княгиня Пальмиры! Он поцеловал ее в кончик носа.

— Я люблю твою гордость и независимость! Он поцеловал ее веки, закрывшиеся при его первом нежном натиске.

— Я люблю твою красоту и твою невинность! Но больше всего я люблю тебя саму, мой маленький цветок пустыни! Я не женился бы на тебе, если бы не любил тебя.

Он чуть-чуть нагнулся, поднял ее, пронес через комнату и положил на супружеское ложе.

Неистовое биение ее сердца отдавалось у нее в ушах. Глаза ее были плотно закрыты, но она слышала его голос, который насмешливо говорил:

— Я очень внимательно изучил тебя, моя дорогая, и теперь предоставляю тебе возможность сделать то же самое. Она услышала шелест ткани.

— Открой глаза, Зенобия! — приказал он ей, и в его голосе слышался смех. — В теле мужчины нет ничего такого, чего следовало бы бояться. Может быть, в нем есть что-то смешное. Ведь у него нет той красоты форм, какая есть в женском теле. Все же полагаю, я достаточно красив, по крайней мере настолько, насколько может быть красив мужчина.

У нее вырвался тихий смех, но глаза оставались закрытыми.

— Зенобия! — в его голосе слышалась и насмешка, и строгость. — Открой же глаза! Приказываю тебе! Она открыла глаза и села.

— Мне нельзя приказывать. Ястреб! Потом ее серые глаза расширились, и она произнесла, задыхаясь:

— 0 — о-ох!

Глядя на нее, он озорно усмехнулся:

— Разве я не привлекателен на твой взгляд, мой цветок? И он встал в позу, пародируя атлетов на арене. Она была не в состоянии оторвать взгляд от его тела. Он был немного выше ее, сложен прекрасно: ноги длинные, икры и бедра крепкие и красиво очерченные, узкая талия, переходившая в широкую грудь и еще более широкие плечи; руки длинные и мускулистые, а кисти тонкие, с длинными пальцами. Его тело было загорелое и гладкое, и теперь, когда она глядела на него, ее снова переполняло желание ласкать его так же, как он ласкал ее две недели назад. Она осторожно отводила взгляд от символа его пола. Однако теперь ее взгляд скользнул вниз, и, когда она отважилась сделать это, краска смущения разлилась по ее щекам. К ее удивлению, тот страшный зверь, перед которым она испытывала страх, оказался всего лишь нежным созданием, маленьким и мягким, угнездившимся на своем ложе, покрытом темными волосами. И снова он угадал ее мысли.

— Он становится большим только тогда, когда я желаю тебя.

— Но ведь ты же сказал, что хочешь меня! — упрекнула она его.

— Я действительно хочу тебя, мой цветок, но хотеть и желать — это разные вещи. Я хочу тебя разумом и сердцем, а желание исходит из моего тела.

Он вытянулся в постели рядом с ней.

— Сегодня у меня не было времени для желания. Протянув руки, он привлек ее к себе.

— Не было времени до настоящего момента, Зенобия. Его губы нашли ее губы. Он завладел ими и пробовал их вкус до тех пор, пока она, охваченная сильной дрожью, не отдалась его вспыхнувшей страсти.

Она не ожидала, что губы мужчины могут быть такими нежными. Он мягко приказал ей разомкнуть губы, и она повиновалась, пропуская внутрь его бархатистый язык. Он ласкал ее язык, и неожиданно она почувствовала, что внутри у нее начинает полыхать пламя. Она откинула голову назад и несколько раз вдохнула воздух, чтобы унять головокружение, но он только засмеялся и снова завладел ее губами в горячем поцелуе. Наконец, удовлетворившись тем, что ее нежные губки покорно приняли свои обязанности, он проложил своим обжигающим ртом тропинку вниз. Его тонкие пальцы гладили ее стройную шею. Запечатлев жаркий поцелуй на ее ушке, он прошептал:

— Ты чувствуешь, как в тебе зарождается желание, любовь моя?

И он нежно укусил ее за мочку уха, а потом двинулся дальше по мягкой шелковистой выпуклости ее шеи.

Зенобия задрожала. Когда руки мужа отыскали ее округлые полные груди, она нежно вздохнула в страстном томлении. Она желала его прикосновений! Она жаждала их, потому что ей казалось, что тогда растает и исчезнет это ужасное, непереносимое томление, переполнявшее все ее существо. Он с благоговением ласкал ее груди, эти мягкие шары. Потом без предупреждения опустил голову вниз, и его теплый рот захватил трепещущий и напрягшийся сосок. Он набросился на ее девственную грудь со страстью, и она вскрикнула, удивившись не только его действиям, но и чувству напряжения, которое возникло в ответ на эти действия в укромном местечке между ее ногами.

Он поднял голову, и звук его голоса успокоил ее.

— Не бойся, мой цветок! Разве это неприятно тебе?

В ответ она снова притянула его голову к своей груди, и он возобновил эти приятные развлечения. Однако вскоре он продолжил свои исследования. Одной рукой он обвил ее талию, а другой легко прикасался к ее животу, который неистово трепетал под его прикосновениями. Он опустил голову и стал раздражать языком ее пупок, заставляя ее корчиться и извиваться под ним. Его рука опустилась еще ниже, к ее гладко выщипанному бугру Венеры. Теперь он чувствовал, что она начала сопротивляться ему. Ее тело напрягалось под его пальцами, а в звуке ее голоса послышалась нервозность.

— Пожалуйста, Ястреб! Пожалуйста, не надо!

— Почему ты вдруг стала так бояться меня? Он попытался снова прикоснуться к ней, но она, защищаясь, схватила его за руку.

— Пожалуйста!

Тут ему пришло в голову, что она, может быть, даже не знает о том, что может произойти между мужчиной и женщиной.

— Рассказывала ли тебе Тамар о том, что должно произойти между нами, между мужем и женой? — спросил он.

— Нет, — ответила она, — но я знаю, что все должно быть так же, как это происходит у животных. Самец залезает на самку. Разве не так?

— Но ведь люди — не животные, Зенобия. Животные чувствуют потребность и удовлетворяют эту потребность без всяких раздумий. А мужчина и женщина — это совсем другое дело, мой цветок.

Он решительно убрал ее руки и стал нежно ласкать ее.

— Я всегда считал, что боги создали женщину для того, чтобы ее возлюбленный поклонялся ей. Когда я прикасаюсь к тебе с любовью, я поклоняюсь твоему совершенству. Ты не должна бояться меня и моих прикосновений!

— Но еще никто и никогда не прикасался ко мне там! — тихо произнесла она, дрожа под его пальцами. В ответ он снова поцеловал ее и прошептал:

— Не бойся, моя дорогая! Не бойся!

И она почувствовала, что он с величайшей осторожностью начал исследовать сокровенные уголки ее тела. Странное томление охватило ее; руки и ноги сделались слабыми и беспомощными. Он — ее муж, но неужели он может трогать ее вот так? Его палец мягко проник в ее тело, и она вскрикнула, сопротивляясь и пытаясь увернуться от него. Но князь быстро перевернул ее, и теперь она лежала под ним. Лежа сверху, он шептал ей на ухо нежные слова любви:

— Не надо, Зенобия, не надо, моя дорогая! Не бойся! Не сопротивляйся мне, мой цветок!

Она ощущала каждый сантиметр его тела. Его гладкая грудь давила на ее полные груди, его плоский живот нажимал на ее слегка округлый живот. Его бедра касались ее бедер и передавали им свое тепло, которое исторгало стон из ее губ. До сих пор она не пыталась прикоснуться к нему, но теперь не стала подавлять неистовое желание, которое проснулось в ней. Он погрузился лицом в ее волосы. Его поцелуи казались бесконечными. Ее руки обвились вокруг его шеи. Потом она стала гладить его спину, заканчивая свои поглаживания там, где ее ладони встречались с его твердыми ягодицами, и мягко пощипывая их.

— Ах, Ястреб, твоя кожа такая нежная! — прошептала она.

— А что ты знаешь о мужчинах, Зенобия? — спросил он. Его голос звучал необычайно резко, а губы обжигали нежную кожу ее шеи.

— Я не знаю ничего, кроме того, чему ты научишь меня, муж мой! — тихо ответила она.

Ее руки снова заскользили вверх по его спине и обняли его за шею.

— Я научу тебя быть женщиной, мой цветок! Но хватит ли у тебя смелости для этого? — спросил он, и взгляд его темных глаз впился в ее глаза.

Она дрожала, прижавшись к нему, но в ее взгляде не было колебаний, когда она произнесла в ответ:

— Да, мой Ястреб, да, теперь у меня хватит смелости! Его рот накрыл ее губы в нежном поцелуе, и она почувствовала, что его руки скользнули вниз, под нее, и немного приподняли ее бедра. Кровь неистово бежала по ее венам, и ей никак не удавалось унять дрожь. Тут она вдруг почувствовала, как что-то твердое настойчиво пытается проникнуть между ее дрожащих бедер.

— Ястреб! О мой господин, я хочу стать женщиной, но снова боюсь!

Она увернулась от него и сжалась в углу кровати. Князь застонал от разочарования. Еще никогда в своей жизни он не желал женщину так отчаянно. Он поддался искушению силой заставить ее лечь и добиться от нее того, чего он так страстно желал. «Потом она простит ему это», — подумал он. Но когда он поднял голову, то увидел, что она расширенными от ужаса глазами пристально смотрит на его мужское естество.

— Ты не должен делать этого! — закричала она. — Ты же разорвешь мне внутренности!

С минуту он молчал, наслаждаясь ее наивностью.

— Ведь ты будешь рожать наших детей, моя дорогая! — терпеливо объяснил он ей. — Если там может пройти целый ребенок, то и я смогу!

Она безмолвно покачала головой в знак несогласия. Но он решительно заключил ее в объятия, нежно целовал и гладил ее до тех пор, пока огненная стихия снова не начала бушевать в ней.

Она чувствовала себя очень необычно, как никогда прежде. Ее тело казалось ей сладким пламенем, и это пламя разгоралось под его прикосновениями. Это было приятно и в то же время мучительно. Наконец, она почувствовала, что больше не в силах выносить эту сладкую муку.

Он ощутил, что ее тело расслабилось, и в то же мгновение его член вошел в ворота ее женственности и мягко проник в ее невероятно напряженное лоно. Ее девственная плева была туго натянута, и на мгновение он остановился, поцеловал ее закрытые веки и убрал с ее лба прядь волос. Она застонала, и в звуке ее голоса слышались одновременно и страсть и испуг. Он чувствовал, как сильно стучит ее сердце под его грудью.

Зенобии казалось, что он разрывает ее на части. Его мужское естество заполняло ее всю, жадно поглощало ее, и она испытывала жестокую боль. Она старалась лежать неподвижно, с плотно закрытыми глазами, чтобы он не узнал о ее боли и его удовольствие не было испорчено. Когда он на мгновение остановился и попытался успокоить ее, она почувствовала некоторое облегчение. Но затем он возобновил свои движения и быстро прорвался через ее девственную преграду. Она пронзительно вскрикнула от боли и попыталась увернуться от него, но он твердо держал ее и продолжал проникать в ее сопротивляющуюся сладость.

— Нет, нет! — всхлипывала она, и на глазах ее показались слезы.

Тут вдруг она осознала, что его мужское естество, которое всего лишь несколько минут назад казалось ей раскаленной докрасна кочергой, внезапно сделалось источником самого дивного наслаждения. Однако боль все усиливалась. Ей казалось, что она больше не в состоянии сопротивляться ему. Его член двигался вперед и назад в ее теле, и казалось, что весь мир вокруг нее пульсировал и кружился в мириадах ощущений. Зенобия не представляла себе, что может существовать что-нибудь столь же великолепное, как это слияние тел. Она словно бы растворилась в нем, а он — в ней. Наслаждение все усиливалось, и наконец, боль исчезла без следа, а она все падала и падала в теплую и приятную темноту.

Она вцепилась в князя, потерявшись в мире своих чувств, и он был восхищен ее откликом на его страсть. Он с нежностью заключил ее в объятия, чтобы, вновь придя в себя, она почувствовала, что он нежно любит ее. Ведь так оно и было на самом деле. Покрывая ее лицо нежными легкими поцелуями, он ободряюще прошептал ей:

— Я люблю тебя, моя дорогая! Моя обожаемая жена, я так люблю тебя!

Он повторял эти слова снова и снова, пока она, наконец, не открыла глаза и не взглянула на него.

— О мой Ястреб, я тоже люблю тебя! Я хочу доставить тебе удовольствие, но неужели каждый раз мне будет так же больно, как сейчас?

— Нет, больше никогда! — пообещал он. — Тебе было больно только потому, что ты девственница, Зенобия. Не могу понять, почему Тамар не сказала тебе об этом!

— Ведь у Тамар только сыновья. Кроме того, она, возможно, не хотела пугать меня, — ответила Зенобия.

— Тогда почему же твоя Баб не сказала?

— Это не дело Баб — рассказывать мне о таких вещах, — объяснила она.

Оденат раздраженно вздохнул.

— В таком случае, полагаю, это мое дело — учить тебя, мой цветок.

— Да, мой господин, — ответила она с притворной сдержанностью.

Он почувствовал, что желание снова растет в нем, и думал, осмелится ли он еще раз овладеть ею или нет. В ее девственной преграде образовалось болезненное отверстие, и у него не было сомнений, что она испытывает боль.

— Я снова хочу тебя, мой Ястреб!

Она подчеркнула свои слова, повернув голову и нежно укусив его за предплечье.

По его телу пробежала дрожь. Он понял, что его невеста — страстная женщина. Протянув руку, он стал тереть ее сосок, пока он не сделался упругим и не встал, словно стойкий маленький солдатик, стоящий на холме ее восхитительной груди. Она притянула его голову к себе, стала целовать его в губы и шептать;

— Возьми же меня, мой дорогой! Я вся горю! Он лег на нее и проскользнул в ее нежное лоно, чувствуя, что она чуть-чуть вздрагивает от боли. Он медленно продвигался вперед в ее теле, проникая все глубже, а потом вышел наружу, но только для того, чтобы потом вновь стремительно погрузиться в ее пылающее страстью тело. Он почувствовал, что ее ноготки скребут его спину, и услышал ее крик.

— Нет! Я хочу получить наслаждение, мой Ястреб! Не отказывай мне в этом!

Он засмеялся и сел между ее широко раздвинутыми ногами.

— Не спеши, мой цветок! Можно получить еще большее удовольствие, если не торопить события.

И он начал совершать мучительно медленные движения, которые доводили ее до грани безумия.

Зенобия оказалась совершенно беспомощной перед теми восхитительными ощущениями, которые начали одолевать ее. В первый раз она испытывала боль, но потом все пошло хорошо, и это ей понравилось. Теперь, хотя она и испытала минутное неудобство, когда он начал все сначала, ей по-прежнему было приятно. Она не верила, что может быть еще лучше, однако каждая минута приносила все новые восторги, и наконец она закружилась, совершенно потеряв ощущение времени, но ничуть не беспокоясь об этом. Единственная мысль пронеслась в голове — какая она была дурочка, когда боялась его. Князь, лежа на ней, застонал от испытываемого им наслаждения и упал на ее грудь.

Оба они погрузились в глубокий сон. Зенобия, с ее способностью быстро восстанавливать силы, свойственной молодым здоровым животным, проспала несколько часов и проснулась. Стояла полночь, черная и очень тихая. Светильники все еще горели, так как ни она, ни князь не позаботились о том, чтобы погасить их. По портику гулял легкий ветерок, и светильники мерцали, отбрасывая на стену причудливые золотисто-красные тени. Она лежала на спине и спокойно осматривала комнату, в которой недавно стала женщиной. Она сразу поняла, что эта комната предназначалась для женщины. Это ее комната, комната, в которой она будет делить со своим Ястребом нежную, сладкую близость; комната, в которой она будет рожать детей; комната, в которой она, быть может, испустит свой последний вздох, будучи уже старухой.

«Здесь все просто», — думала она, пока ее взгляд медленно перемещался по помещению. Но ведь Оденат говорил, что специально не стал украшать комнату, оставив за ней право выбора. В этом было что-то новое и приятное.

— Ты уже проснулась? Его голос нарушил тишину.

— Да.

— О чем же ты размышляешь, мой цветок?

Искренний ответ уже был готов сорваться с ее губ, но она сдержалась. Едва ли ему покажется лестным, что в ночь после свадьбы она думает о том, как бы получше украсить их дом.

— Я думала о тебе. Ястреб, — сказала она.

— И что же ты думала?

— Что люблю тебя! — ответила она.

Он приподнялся на локте и, улыбаясь, заглянул ей в лицо.

— Мы будем и друзьями, и любовниками, и супругами! Ох, Зенобия, я так счастлив, у меня есть ты! Я был так одинок после смерти моего отца! Ни моя мать, ни Делиция не могли быть моими друзьями, они не понимают меня. Но ведь ты понимаешь, мой цветок, не правда ли? Пальмира — великий город, и мы сделаем его еще более великим. Тогда наш сын станет даже более великим господином, чем его отец и дед!

— Но как же мы сможем стать великими, если нами правят римляне? — спросила она.

— Вскоре Антоний Порций уйдет в отставку, — объяснил он. — Он говорил, что император никого не пришлет на его место. Римляне доверяют нам, Зенобия. Вскоре я буду по праву править этим городом, как правили до меня все князья Пальмиры.

— Но как ты сможешь править Пальмирой, если римляне все еще держат в городе гарнизон? — спросила Зенобия.

— В качестве свадебного подарка император передал мне командование войском, моя прекрасная женушка! Она села, изумленная.

— Ты будешь командовать римским войском?

— Да, буду. Ну, что ты думаешь теперь, мой цветок?

— Думаю, почему после стольких лет оккупации римляне вдруг решили позволить тебе править самому, без римского губернатора? Почему они поручили тебе командовать своим войском?

— Потому что римляне знают, — Мне можно доверять, Зенобия.

— И как только ты получишь полную власть, ты свергнешь римлян?

Ее серые глаза засветились гордостью.

— Нет, Зенобия. Мне необходимо присутствие римских солдат в Пальмире. Мир теперь уже не тот, что раньше. Нас подстерегают опасности, которые даже не снились во времена моего деда. Армия нужна, чтобы защищать наш город.

— Но почему именно римляне?

— Рим — это главная держава в мире. Если я буду использовать ее войска, мне не придется заставлять идти на военную службу свой собственный народ. Римские войска ничего не стоят мне. Дань, которую мы платим империи, поступает от караванов, а не от моего народа.

— Не могу поверить, что ты склонил шею под их ярмом! — воскликнула она. — Скажи мне, что ты всего лишь пошутил со мной, мой Ястреб!

— Зенобия, ты еще ребенок и не разбираешься в таких вопросах, — мягко произнес он. — Когда ты узнаешь, как осуществляется управление, откуда берутся деньги в казне, ты поймешь, почему сотрудничество с Римом необходимо нам. Но, мой цветок, почему мы обсуждаем такие важные проблемы среди ночи, нашей первой брачной ночи?

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Но она отодвинулась от него. Выражение ее серых глаз стало серьезным.

— Однажды ты обещал мне разделить со мной свою ответственность, Ястреб. Разве ты уже передумал?

— Я не даю обещаний, которые не собираюсь выполнять, мой цветок. Однако всему свое время, и сейчас неподходящий момент чтобы обсуждать политические вопросы.

— А когда же для этого наступит подходящий момент? — спросила она. — Неужели мне придется специально договариваться о встрече с тобой, как это делают твои министры? Или я должна буду утром сообщить твоему секретарю, что княгиня Пальмиры желает встретиться с князем Пальмиры, чтобы обсудить с ним вопросы его правления?

— О боги! — воскликнул он. — Вот и наш первый спор, Зенобия!

Он протянул руку и погладил ее плечо. Как прекрасна она с ее черными, как полночь, волосами, вьющимися вокруг плеч!

— Ты должен делиться со мной и хорошим, и плохим! — проворчала она, с трудом успокаиваясь. Ее потрясло, что она поссорилась с ним.

— Я буду делить с тобой все, моя дорогая, — пообещал он. — Но ведь мы только что поженились. Сейчас у нас медовый месяц, и я не желаю в данный момент говорить о политике или финансах. Какая новобрачная предпочла бы эти вещи любви в супружеской постели?

Ее сопротивление начало слабеть. Он протянул к ней руки и заключил в объятия.

— О Ястреб, мне еще так многому надо научиться, что я проявляю нетерпение! — прошептала она.

— Как раз об этом я и говорил тебе, мой цветок. Во многих отношениях ты еще ребенок, но я научу тебя!

Он покусывал уголки ее губ, и восхитительное возбуждающее покалывание побежало по ее телу. Князь улыбнулся, глядя на нее, а потом его губы полностью завладели ее губами. На этот раз в его поцелуе не было нежности, а только неистовое и пламенное требование, на которое Зенобия не могла не ответить. Она со страстью возвращала ему его поцелуи, пока ее губы не стали болеть. Но, к его удивлению, она не уступала ему. Его руки стали ласкать ее дивные груди, а губы спустились от ее губ вниз по ее мягкой, ароматной плоти, дрожавшей под его прикосновениями.

На этот раз она уже знала, чего ей следует ожидать или по крайней мере думала, что знала. Но движения его теплого нежно дышащего рта, который шептал ей на ухо слова любви, его губ, которые, дразня ее, двигались по шее и погрузились в нежную ямочку на ее плече, потрясли ее до основания. Он всего лишь на мгновение задержался в этом укромном уголке, а потом двинулся дальше, покрывая быстрыми поцелуями выпуклые вершины ее грудей. Потом бросился на штурм ее сосков, которые уже стояли по стойке «смирно», ожидая его.

— Зенобия! — прошептал он, и его язык начал совершать медленные, дразняще-нежные круговые движения вокруг ее соска.

Его язык все скользил и скользил по кругу, распространяя по венам волны тепла до тех пор, пока ей не захотелось кричать. Она слабела и задыхалась от наслаждения. Вдруг ей пришло в голову, что он пытается отвлечь ее внимание от дискуссии, которую она пыталась вести с ним. Первой ее реакцией на эту мысль был гнев из-за того, что он так несерьезно воспринял ее мнение.

Но потом, когда его губы прильнули к ее соску и он начал сосать ее чувствительную грудь, все мысли исчезли, и она отдалась восторгам любви.

— О, мой Ястреб! — прошептала она, опасаясь разрушить восхитительные чары, которые, казалось, окружали их. — Я люблю тебя!

Он медленно поднял голову и взглянул на ее прекрасное лицо. На мгновение Зенобии показалось, что она вот-вот утонет в темном, жидком омуте его глаз. В его голосе слышалась необычайная сила, и это давало ей сверхъестественное ощущение, что он способен предугадывать самые сокровенные ее мысли.

— И я люблю тебя, моя прелестная жена! И буду делить с тобой все, любовь моя! Перед нами лежит целая вечность, и мы пойдем рядом!

Глава 4

Марк Бритайн оторвался от описи товаров и поднял глаза.

— Да, Север, в чем дело?

— Пришла княгиня Пальмиры, господин!

— Ко мне?

Его сердце подпрыгнуло в груди. Потом он подумал, что она, может быть, уже не помнит его.

—  — Она желает купить мебель и взглянуть на наши ткани.

— Так помоги же ей. Север!

И он снова опустил голову и занялся списками.

Голос Севера стал строгим.

— Марк Бритайн! Вы не можете уклоняться от встречи с княгиней Зенобией! Если вы будете продолжать избегать ее, то ее очарование в ваших глазах будет расти до тех пор, пока никакая другая женщина не сможет сравниться с тон, которую создало ваше воображение. Ведь она — супруга правителя Пальмиры! Вы просто обязаны поприветствовать ее!

— Наверное, и стариком ты будешь опекать и давать мне советы! — проворчал Марк.

— В каждом мужчине есть что-то от мальчика, Марк Бритайн! — невозмутимо ответил Север.

Марк вышел из своей конторы и на мгновение остановился, чтобы собраться с мыслями. Она здесь! Неужели она искала его? Глупец! Его практичная натура возвысила свой голос. Да с какой стати, именем всех богов, она должна помнить о нем? Ведь она ненавидит голубоглазых римлян. Кроме того, из всего, что он слышал, следовало, что ее брак с Оденатом был браком по любви. Покачав головой при мысли о собственной глупости, он расправил складки тогипуры и твердыми шагами вошел в атрий товарного склада.

Зенобия поднялась со скамьи, на которой сидела. Она смотрела на него, пока он шел к ней. Это был тот самый голубоглазый римлянин! Ну конечно! Она смутно припоминала, что он представился ей при их короткой первой встрече. «Считалось, что торговцы — это старики, — с раздражением подумала она, — но этот человек определенно не был старцем». Ростом он выше нее по крайней мере на полголовы, а Зенобия знала лишь немногих мужчин, на которых ей приходилось глядеть снизу вверх. Это внушало ей какое-то смутное ощущение неудобства и заставляло чувствовать себя рядом с ним в невыгодном положении. Вокруг нее хихикали ее служанки, отпуская довольно колкие и вызывающие замечания по поводу красавца-купца. Зенобия почувствовала, что ее щеки слегка покраснели. Лишь совсем недавно пробужденная к чувственности, она не могла удержаться, чтобы не смотреть на Марка Александра глазами женщины. Она считала это в какой-то степени предательством по отношению к ее Ястребу.

Подойдя к ней, Марк Александр преклонил колени и засвидетельствовал ей свое почтение.

— Ваше высочество!

— Встаньте, Марк Александр Бритайн! — сказала она. Потом, прежде чем она успела осознать, у нее вырвались слова;

— Почему вы такой высокий? Вы что, великан?

— Нет ваше величество! — ответил он. Его голос был ровным, хотя ему хотелось смеяться. — Свой рост я унаследовал от племени добунни, к которому принадлежала моя мать. Мой дед был их князем.

Он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

— Да позволено мне будет сказать, что вы тоже слишком высоки для женщины, ваше высочество!

— Я тоже унаследовала свой рост от матери, Марк Александр Бритайн. Моя мать — гречанка из Александрии и происходила от царицы Клеопатры.

Зенобия не скрывала своей гордости.

— Как удачно получилось, что прекрасной юной девушке, которая является потомком царицы Клеопатры, суждено стать княгиней Пальмиры, ваше высочество! — последовал ответ.

Зенобия подняла взгляд на римлянина, но в его глубоких голубых глазах ке было и следа насмешки, а лишь глубочайшее уважение.

— Теперь вы гораздо учтивее, Марк Александр Бритайн! — сказала она.

Он с радостью отметил, что она помнит об их первой встрече.

— Север сообщил, что вы желаете приобрести мебель, ваше высочество. Однако, как я слышал, ваш дворец прекрасно обставлен.

— Пальмирский дворец действительно обставлен прекрасно, но дом, который находится в саду возле дворца и который я делю со своим мужем, построили совсем недавно.

— Мои склады полны, ваше высочество, и я сам хочу сопровождать вас.

— Оставайтесь здесь! — приказала Зенобия служанкам. Тут он заметил сопровождавших ее женщин, этих порхающих бабочек. Все они открыто восхищались им.

— Следуйте, пожалуйста, за мной, ваше высочество! — сказал он, вывел ее из залитого солнечным светом атрия, повел по коридору и, наконец, провел в огромный зал, заставленный всевозможной мебелью, заполненный рулонами разноцветного шелка, льна, шерсти и самыми разнообразными предметами внутреннего убранства дома.

Ошеломленная, Зенобия стояла и смотрела на все это богатство. А он любовался ее совершенной красотой. Она даже прекраснее, чем он ее запомнил. Она вся светилась, наверное, эта женщина действительно любима. Его зависть к Оденату немного смешивалась с грустью. На ней была стола бледно-лилового цвета без рукавов, с низким вырезом, подпоясанная на талии тремя узенькими ремешками из позолоченной кожи. Ее длинные темные волосы были разделены пробором, уложены тяжелым кольцом на затылке и скреплены золотыми гребнями, украшенными аметистами.

— У меня глаза разбегаются!

Ее мелодичный голос вывел его из мечтательной задумчивости.

— Эта партия товара прибыла только вчера, — ответил он.

— Я посещала и другие склады, Марк Александр Бритайн, но они не могут сравниться с вашими.

Она на мгновение умолкла, а потом подняла на него глаза.

— Марк Александр Бритайн, мне нужна ваша помощь!

— Моя помощь?

Он почувствовал, как забилось его сердце.

— Умеете ли вы хранить тайну! Я вас очень прошу, ведь я умру от смущения, если кто-нибудь узнает об этом. Я почему-то доверяю вам, несмотря на то, что вы римлянин, и к тому же голубоглазый римлянин. Все же интуиция подсказывает мне, что вам можно доверять. Вы сохраните мою тайну?

Он кивнул.

— Благодарю вас. Она глубоко вздохнула.

— Я совсем не умею обставлять дом, Марк Александр Бритайн. Видите ли, всю свою жизнь я провела либо в палатке, которую мы устанавливали во время кочевья по пустыне, либо в доме моей матери здесь, в Пальмире. Дом матери был частью ее приданого, и она обставила его еще до моего рождения. У нее никогда не было необходимости покупать новые вещи, и она умерла прежде, чем успела научить меня всему тому, что должна знать хорошая жена. Можете ли вы помочь мне? Скажите, что надо сделать, какие вещи приобрести.

Он понимал, чего ей стоило это признание, ведь она очень горда. Им овладело почти неудержимое желание протянуть руки и заключить ее в объятия. Но он овладел собой и спокойно произнес:

— Я польщен вашим доверием, княгиня. Постараюсь не подвести вас.

— Оказывается, вы не только деловой человек, но еще и дипломат, Марк Александр Бритайн!

Ее серые глаза внимательно рассматривали его.

— Империя потеряла в вашем лице ценного служащего.

— Искусство быть деловым человеком включает в себя также умение быть дипломатом, — спокойно ответил он. — Ну как, начнем с кушеток?

Зенобия засмеялась и кивнула.

— Конечно, давайте начнем с кушеток! — согласилась она. Он провел ее в ту часть склада, которая была полностью заставлена кушетками, аккуратно расставленными бок о бок, ряд за рядом. Они были изготовлены из хорошего дерева и великолепно украшены. Подлокотники и ножки — резные, с инкрустацией из панциря черепахи, слоновой кости и даже драгоценных металлов. У некоторых кушеток каркас был из серебра, а ножки инкрустированы драгоценными камнями или украшены рельефной резьбой, изображающей сцены с богами. На одной из кушеток был живописно изображен Юпитер в образе лебедя, соблазняющего девушку Леду. Марк заметил, что как только Зенобия увидела эту кушетку, то сразу же отвернулась от нее. Ее скромность почему-то умилила его.

— А у вас нет диванных подушек и чехлов для кушеток? — спросила она.

— У большинства купцов кушетки продаются в готовом виде, вместе со всеми этими принадлежностями. Однако я предпочитаю дать моим покупателям возможность самим выбрать ткань. Мне было бы очень неприятно упустить возможность продать вам мебель только потому, что вам не понравился цвет обивки.

— Это очень благоразумно с вашей стороны, Марк Александр Бритайн.

Он в восторге рассмеялся, так как комплимент этой девушки был ему очень приятен. Он спокойно выслушал, что ей нужно, а потом предложил несколько вариантов. Каждый раз он объяснял ей, почему предпочитает одну кушетку другой, чтобы она могла чему-то научиться. Однако окончательное решение оставалось за ней.

Потом они перешли к стульям и выбрали понравившиеся. Столы были сделаны из дерева твердых пород и облицованы шпоном или тонкими пластинками из золота или серебра. Самым красивым и самым дорогим на всем складе был круглый стол, изготовленный из распиленного поперек ствола африканского кедра, прекрасно подобранного и великолепно обработанного. Зенобия с благоговением потерла рукой поверхность стола, чуть не мурлыкая от удовольствия.

— Даже и не говорите! Вы обязательно должны приобрести его! — подзадоривал ее Марк.

— А не ошибусь ли я, если выберу его? — нерешительно спросила она.

— Нет, не ошибетесь! Это замечательная вещь. На самом деле, по моему мнению, это очень хороший стол. Но он обойдется вам ужасно дорого, ваше высочество!

Ее брови, похожие на крылья, слегка приподнялись.

— Я не спрашиваю о цене, Марк Александр Бритайн! Лишь слабая тень улыбки тронула уголки его губ.

— Может быть, перейдем к сундукам и шкафам, ваше высочество?

Зенобия последовала за ним в другое отделение склада. Она надеялась, что ее походка выглядела достаточно величественной. Там с помощью Марка она выбрала несколько деревянных шкафов, великолепно украшенных, один лучше другого. Шкафы были разделены на секции, но не имели ни выдвижных ящиков, ни замков, ни петель. Она выбрала также несколько окованных железом деревянных сундуков с украшенными орнаментом замками и петлями из темной бронзы. Потом приобрела печи на ножках, которые ставились на пол и топились древесным углем. Они будут обогревать комнаты длинными зимними вечерами.

После этого Зенобия купила светильники. Она не удержалась от восторга при виде огромного разнообразия представленных светильников. Последовав совету Марка, она выбирала только металлические светильники. Он уверял ее, что они будут служить ей всю жизнь. Там были светильники с ручками, которые можно переносить из комнаты в комнату; светильники, которые подвешивались на цепях к потолку, и другие, которые устанавливали на подставки или треножники. Эти светильники были изящны по форме и прекрасно отделаны драгоценными и поделочными камнями, оправленными в золото и серебро.

Отбор покупок занял у Зенобии два часа. Теперь ей предстояло еще выбрать ткани для кушеток и подушек.

— Я просто в изнеможении! — пожаловалась она Марку. — Полагаю, мне было бы легче вести свой военный корпус на верблюдах в пустыню на учения, чем совершать покупки.

— Ваш корпус?!

В его голосе слышалось любопытство, однако он постарался, чтобы вопрос прозвучал безразлично.

— Бедави — великие воины, когда им приходится воевать, Марк Александр Бритайн. Когда мне исполнилось тринадцать лет, мой отец начал тренировать меня так же, как и всех моих братьев, в искусстве ведения войны в пустыне. Сейчас он занимается с младшими сыновьями.

— И с кем же вы сражаетесь, моя княгиня?

— У бедави мало врагов, но, как говорил мой отец, мы не должны расслабляться, — ответила она.

— Значит, все ваши братья командуют войсками?

— О нет, Марк Александр Бритайн! Чтобы командовать военным корпусом бедави, нужно иметь талант. Только трое из моих старших братьев и я имеем свои собственные войска. Правда, один из моих младших братьев тоже подает надежды.

Она улыбнулась ему застенчивой улыбкой.

— Вы так добры ко мне, Марк Александр Бритайн! А теперь мне нужно выбрать ткани. Ведите меня дальше, пожалуйста!

Беседа закончилась, и он понял, что больше не осмелится возобновить ее. Зенобия молода и неопытна. Он расспросит о ней Антония Порция. Сама мысль о том, что это стройное и утонченное создание может быть воином, очаровала его. Он улыбнулся ей в ответ и произнес:

— Я прикажу, чтобы сюда принесли стул и вы могли сесть, ваше высочество. Рабы покажут вам ткани.

Он отдал несколько приказаний, и вскоре Зенобия уже удобно расположилась на стуле, а в руке у нее оказался алебастровый бокал с прохладным соком. Еще один краткий приказ со стороны Марка Александра Бритайна — и рабы начали подносить ей рулоны ткани. Они развернули несколько отрезов шелка, чтобы Зенобия могла как следует рассмотреть рисунок. Ее глаза широко раскрылись при виде великолепных красок. Они расстилались перед ней, словно тысяча восходов и закатов, слитых воедино: однотонные ткани, парча и шелк, переливающиеся золотыми и серебряными нитями.

Тонкие шерстяные ткани, как местные, так и привозные, имели множество оттенков — от темно-красного до черного. Самые лучшие ткани привозили из Египта, как сообщил ей Марк Александр, а хлопок выращивали только в восточных провинциях.

— Я не знаю, с чего начать! — сказала она. Он рассказал ей, какие ткани самые лучшие, и показал, как подобрать ткани по цвету и фактуре, чтобы они выглядели привлекательнее. Склонившись над ней, он вдыхал нежный гиацинтовый аромат, который всегда окружал ее. Он мучил себя, бросая быстрые взгляды на ее бледно-золотистые груди, спокойно вздымавшиеся и опускавшиеся над низким вырезом ее столы. Сверхчеловеческим усилием он сдерживал возбуждение; ему так хотелось покрыть эти ароматные полукружия жаркими поцелуями.

— Вы так необыкновенно добры, Марк Александр Бритайн! Ее голос доносился до него словно за миллионы миль.

— До сегодняшнего дня я не подозревала, что римлянин может быть таким добрым и учтивым. Теперь я вижу, что ошибалась.

— У всех народов есть добрые и злые, ваше высочество. Если я научил вас не выносить поспешных суждений, то могу считать это победой для Пальмиры и ее народа.

— Но Пальмирой правит мой муж, а не я.

— Все женщины управляют своими мужьями, ваше высочество. Я имею все основания утверждать это, поскольку вырастили меня мать и сестры.

Зенобия рассмеялась.

— Это упрек мне! — сказала она, поднимаясь со стула. — А теперь скажите, Марк Александр Бритайн, когда все эти прекрасные вещи, которые я приобрела, будут доставлены во дворец?

— Я пришлю их завтра, ваше высочество. Их могли бы доставить к вам и сегодня, но нам нужно время, чтобы обить тканью ваши кушетки. Если позволите, я провожу вас до носилок.

Он стоял возле склада и наблюдал, как большие носилки, нагруженные до предела Зенобией и ее служанками, удалялись по улице. Их сопровождали не пальмирские солдаты, а воины-бедави. Он ясно понял, что влюбился, и эта изысканная женщина — единственная на всем белом свете. Что бы ни случилось, он должен оставаться рядом с ней. Он еще не знал точно, как ему удастся достичь этого, но как-нибудь он этого добьется!

Казалось, сама Венера узнала о его желании и сжалилась над ним, потому что на следующий день такая возможность представилась сама собой, когда он лично наблюдал за доставкой покупок Зенобии во дворец.

Она весело приветствовала его, а потом принялась указывать рабам, куда поставить мебель. Вскоре к ним присоединился Оденат. Он поцеловал свою молодую жену в щеку и снисходительно улыбнулся, выслушав ее объяснения.

— Я ничего не смогла бы сделать, мой Ястреб, если бы не Марк Александр Бритайн!

— Значит, мы вам обязаны, Марк Александр Бритайн! — сказал Оденат. — В самом деле, вы не похожи на наших купцов.

Сразу видно, вы получили хорошее образование и родились в семье патрициев.

— Да, мой род древний и знатный, ваше высочество. Род Александров восходит еще к Римскому царству. Мы выжили, и ключ к этому, как я полагаю, заключается в том, что мы никогда не впутывались в политические интриги. Каждое новое поколение учили, что только упорный труд — залог благосостояния. Наше фамильное имение, расположенное на холмах под Римом возле Тибра, было пожаловано нам в самом начале существования республики. Мой дед, который в настоящее время является главой рода Александров, все еще следит за фермой и виноградниками.

— И тем не менее вы сделались торговцем, Марк Александр Бритайн. Почему же? — спросил князь Пальмиры.

— Мой отец — младший сын, ваше высочество. В отличие от остальных членов своей семьи, он предпочел служить правительству. Со временем его направили в Британию губернатором. Там он встретился с моей матерью и женился на ней. Чтобы обеспечить свою растущую семью, он начал приобретать и отправлять в Рим разные редкие и красивые вещи. Когда его в конце концов отозвали обратно в Рим, он обнаружил, что создал небольшое торговое дело с надежными связями. Мой дед позволил отцу заняться торговлей, а тот решил, что жизнь в городе гораздо приятнее деревенской. Мой младший брат Аул живет в Британии, покупает там товары и отправляет их в Италию. Меня послали сюда, на закупку великолепных товаров с далекого Востока, а товары из Европы хорошо идут здесь.

Оденат пристально разглядывал рослого римлянина.

— Вы служили в армии?

— Да, ваше высочество, я служил в преторианской гвардии[6] под предводительством юного императора Гордиана в Африке. Эти слова произвели на Одената большое впечатление.

— В качестве свадебного подарка император собирается сделать меня командиром римских легионов здесь, в Пальмире.

— Это великолепный подарок, ваше высочество. У меня нет сомнений, что вы принесете славу этому краю! — ответил Марк.

— Полагаю, Марк Александр Бритайн должен остаться с нами на вечернюю трапезу, мой Ястреб! — сказала Зенобия. Она повернулась к Марку.

— Вы ведь останетесь, не правда ли? Князь улыбнулся.

— Боюсь, вы не сможете отказать нам, Марк Александр Бритайн.

У Марка не было никакой возможности вежливо отклонить это предложение. По правде говоря, он и не хотел отказываться. Хотя при виде князя, проявлявшего такую нежность к Зенобии, он испытывал страдание, но, по крайней мере у него есть возможность побыть рядом с ней?

Зимняя столовая в маленьком дворце была обращена окнами на юг. Ее стены выложили тонкими плитками бледно-желтого мрамора, деревянные карнизы и плинтусы украсили резьбой и позолотой. Изящные решетки закрывали окна. Восточную и западную стены комнаты украсили великолепными фресками, сверкающими золотыми пластинками, яркими красками и картинами, выполненными в технике мозаики. Одна картина изображала охоту на гиппопотамов и крокодилов на Ниле, а другая — охотников на конях в сопровождении лоснящихся быстроногих собак, преследующих газелей в пустыне. Пол также выстлан мозаикой — крошечными синими, зелеными и желтыми плитками. Вокруг квадратного обеденного стола были расставлены три пиршественных ложа, каждое из которых предназначалось для трех человек.

Князь сел на центральное ложе, Зенобия расположилась слева от него, а Марка усадили справа, на почетное место. Марк ел механически. Он был слишком поглощен ответами на многочисленные вопросы, которыми забрасывала его Зенобия.

Некоторое время он рассуждал о различных философских проблемах. Потом она проницательно взглянула на него и произнесла:

— А вы верите во все это, Марк Александр Бритайн? Он улыбнулся ей.

— Я — реалист. Я верю только в то, что вижу.

— Я не хотела обидеть вас. Просто я любопытная. На свете так много интересного, и все хочется узнать!

— Зенобия — самая прекрасная женщина в Пальмире, но она не удовлетворена тем, что имеет, — заметил князь.

— Быть красивой — это еще не все, мой Ястреб. Если бы ты хотел взять в жены какую-нибудь пушистую кошечку, ты бы уже давно женился.

— Что же вы хотите знать, моя княгиня? Я с радостью поделюсь с вами своими скромными познаниями.

Князь кивнул, и Зенобия с унынием произнесла:

— Марк Александр Бритайн, я ведь даже не знаю, как выглядит море, и это, мой друг римлянин, лишь начало моего невежества.

Марк заговорил. Обладая даром красноречия, он рисовал чудесные картины мира, которые позволяли слушателям словно наяву увидеть море и плывущие по нему корабли. Он рассказывал о Риме, построенном на семи зеленых холмах, о Британии, стране, где он родился, с ее туманной сырой погодой и холмами, еще более зелеными, чем в Риме. Он рассказывал о своей службе в Африке, этой первобытной стране, полной жестоких контрастов. Во время рассказа Зенобия сидела неподвижно и, словно губка, впитывала каждое его слово. За окнами столовой сгущалась ночь. Слуги убрали фрукты и медовые лепешки с орехами. Бокалы вновь наполнили ароматным красным вином, а Марк все продолжал говорить, пока не заметил уголком глаза, что князь зевает, прикрывшись рукой.

— Уже поздно, а я все бубню, словно школьный учитель! — сказал Марк.

— Но вы ведь только начали рассказывать мне о том, что я так стремлюсь узнать! — произнесла Зенобия.

— В таком случае, может быть, Марк Александр Бритайн еще раз навестит нас и продолжит свой рассказ, — вежливо сказал князь.

— Завтра! — добавила Зенобия.

— Завтра?

Мужчины, казалось, были изумлены.

— Да, завтра! Ты должен приказать ему, мой Ястреб, приходить сюда каждый день хотя бы на час и рассказывать мне о мире, который находится за пределами нашего города.

Раздосадованный Оденат смотрел на римлянина несколько раздраженно.

— Марк Александр Бритайн — занятой человек, мой цветок!

— Неужели он настолько занят, что не может уделить мне один час в день? — запротестовала Зенобия.

Марк заметил, что князь посматривает на него со скрытой ревностью. И все же он испытывал отчаянное желание видеть Зенобию.

— Может быть, вы позволите мне навещать ее высочество дважды в неделю, мой господин? Если я изменю свое расписание, то смогу сделать это, — сказал он, глядя прямо в глаза князя.

Зенобия встала и соблазнительным движением прильнула к мужу.

— Я ведь не прошу у тебя драгоценностей или других безделушек, мой Ястреб! Единственное, к чему я стремлюсь, — это знания. Как же ты можешь возражать против этого? ты проводишь дни, встречаясь со своими советниками. За домом следят рабы, а меня преследует скука. Конечно, я могла бы беседовать с твоей дорогой матушкой или, быть может, с Делицией.

Она улыбнулась ему с притворной нежностью.

— Я не желаю, чтобы ты проводила время в обществе других мужчин! — проворчал князь.

— Но ведь ты не ревнив, мой Ястреб!

Теперь голос Зенобии перешел в шепот, но Марк, который отличался острым слухом, различал каждое слово. Он вздрогнул, когда услышал то, что она сказала потом.

— Ведь он далеко не молод и годится мне в отцы! Кроме того, со мной будет Баб, а если ты настаиваешь, то и мои служанки тоже. Меня не волнует, сколько человек будет присутствовать при наших беседах!

И она шутливо подула ему в ухо.

— Ну пожалуйста!

Марк отвел от них взгляд. Он не мог смотреть, как нежна она с князем. Он глубоко вздохнул и принял безразличный вид. Ведь Зенобия замужем за Оденатом, и они, очевидно, любят друг Друга.

— Вы не будете возражать против того, чтобы приходить сюда и учить мою жену, Марк Александр Бритайн?

— Нет, мой господин, я почту это за честь! Он следил за тем, чтобы его голос и выражение лица оставались серьезными.

— Ну что же, очень хорошо. Пусть так и будет! Благодарю вас, Марк Александр Бритайн!

Римлянин поднялся из-за стола.

— Я злоупотребил вашим гостеприимством. С разрешения вашего высочества, я попрощаюсь с вами.

— Я разрешаю вам это, Марк Александр Бритайн. Марк поклонился и вышел из комнаты. Он услышал, как Зенобия негромко и ликующе вскрикнула:

— О мой Ястреб, спасибо тебе! Спасибо! Спасибо! Она бросилась к мужу и поцеловала его. Он слабо запротестовал.

— Зенобия! Мы ведь в столовой!

— Это ложе достаточно велико для нас обоих, мой Ястреб! — прошептала она, развязывая его халат и прижимаясь к его груди.

Он издал стон, и все мысли о римлянине мгновенно улетучились из его головы. Он обвил ее руками и уткнулся лицом в мягкое плечо.

— Зенобия, Зенобия! Ну что мне с тобой делать?

— Давай займемся любовью, мой Ястреб! — дерзко попросила она.

— Прекрасная идея, мой цветок, но только не здесь. А то вдруг какой-нибудь несчастный раб споткнется о нас!

Он запечатлел поцелуй на ее недовольно надувшихся губках и с улыбкой повел ее по дому, а потом вверх по лестнице в их спальню.

— Оставьте нас! Ложитесь спать! — коротко приказал он девушкам-рабыням, ожидавшим свою молодую хозяйку.

Как и в первую брачную ночь два месяца назад, они быстро разделись, дрожа в прохладном воздухе летней ночи. Несколько мгновений они стояли, лаская и возбуждая друг друга. Потом Оденат отстранил ее от себя и стоял, восхищаясь ее наготой в мерцающем свете испускающих аромат светильников.

— Ты подобна золотой богине, созданной для поклонения и обожания! Я никогда не устану глядеть на тебя! — сказал он.

Она стояла спокойно, не испытывая перед ним больше ни страха, ни стыда. Он опустился перед ней на колени, и она погладила его темноволосую голову, прижавшуюся к ее мягкому животу. Она уже начала испытывать томление. Это происходило с ней каждый раз, когда он прикасался к ней. Он, как всегда, почувствовал ее зарождающуюся страсть, встал, прижал ее к себе и положил на ложе. Их губы надолго встретились в неистовом поцелуе. Потом Зенобия отстранилась от него. Она села на него верхом и, увлажнив палец слюной, стала совершать им дразнящие круговые движения вокруг его соска. Он наблюдал за ней чуть приоткрытыми глазами, и на его лице играла слабая улыбка. Всего лишь за два месяца невинная девушка, на которой он женился, превратилась в чувственную женщину. Необыкновенно страстная натура, она постоянно изобретала что-то новое. В некотором смысле ей повезло — мать умерла прежде, чем успела передать дочери те запреты, которые неизменно проводили в сексуальной жизни супружеской пары границу между приемлемым и неприемлемым.

Оденат притянул ее к себе и проник в нее. Протянув руку, он приподнял одну из ее полных грудей и приник к ней губами. Другой рукой он гладил ее ягодицы. Зенобия застонала, требуя от него активных движений, которые в конце концов всегда приносили ей облегчение. Однако он не давал ей этого и все продолжал держать ее между своих твердых, как железо, бедер. В это время его губы и руки заставляли ее чувствовать восхитительное опустошение, и ее желание становилось все более неистовым. Его губы прильнули к ее губам в страстном поцелуе. Его язык проник в ее рот, а руки крепко сжимали ее, не давая ей двигаться. Ее пыл все усиливался, и наконец она стала умолять его дать ей облегчение.

Он осторожно перевернулся, прижал ее своим телом и начал двигаться, проникая все глубже в ее тело. Они оба жаждали получить наслаждение. Со страстным криком Зенобия охватила тело мужа руками и ногами и через несколько мгновений потерялась в сверкающем сиянии, которое в конце концов растворилось в бурном, всепоглощающем взрыве страсти. Все кончилось слишком быстро, и любовники лежали в изнеможении, тяжело дыша, посреди сбитых простыней.

— Клянусь богами, сама Венера благословила нас, мой цветок! Ты — самая прекрасная женщина, какую только мог пожелать мужчина! — полушепотом произнес Оденат.

— А ты — самый лучший мужчина, какого только могла бы пожелать женщина, мой Ястреб! — восхищенно ответила она.

Те же самые слова в ту же ночь сказала Марку Александру красивая и известная пальмирская куртизанка. Он глядел сверху вниз на эту женщину, прекрасную блондинку я янтарными глазами и дивной фигурой.

— Ты хочешь сказать, Садира, что на основании своего обширного опыта можешь утверждать, что ни один мужчина не доставил тебе такого удовольствия, как я?

Взгляд его голубых глаз был немного недоверчивым, а голос — насмешливым.

— Но почему тебе так трудно поверить в это, Марк? — быстро возразила она, ничуть не смущенная его вопросом.

— Я пришел сюда заниматься любовью, а не разговаривать! — сказал он.

Он потянулся к ней, но она уклонилась от его объятий.

— Этой ночью тебе нужна проститутка, Марк Александр. А я — не проститутка, я куртизанка. Во мне есть нечто большее, чем просто пара раздвинутых ног и увлажненное лоно. Однако ты настроен агрессивно.

— Прости меня, Садира! — простонал он. — Сегодня у меня скверное настроение, и я, кажется, не в состоянии сам избавиться от него.

— Я выслушаю тебя, если тебе захочется поговорить, Марк. Где ты был, прежде чем пришел ко мне?

— Я обедал во дворце, — последовал ответ.

— О боги! Ничего удивительного, что ты в плохом настроении. Необходимость высидеть весь парадный обед кого угодно выведет из себя. А была там эта старая сука, Аль-Зена? Как она воротила нос из-за женитьбы князя на этой прелестной маленькой бедави! Наша княгиня держится достойно, и я думаю, что мать князя не сможет управлять Зенобией Пальмирской!

Садира усмехнулась.

— Как эти двое влюблены друг в друга! Они даже не делают попыток скрывать свою страсть!

Ее взгляд смягчился и стал нежным.

— Ну же, мой большой и страстный римлянин! Позволь Садире снять дурное настроение и вернуть тебе радость!

Она притянула его и поцеловала с необыкновенным мастерством. Марк позволил ей поверить, что она достигла цели. Но его мысли умчались к Зенобии.

Никто в Пальмире не был особенно удивлен, когда их прекрасная княгиня начала раздаваться в талии и было сделано официальное сообщение, что ожидается появление наследника трона. Спустя ровно год и один день после свадьбы у княгини Пальмиры родился сын, которого назвали Вабаллатом. Пятнадцать месяцев спустя родился его брат Деметрий.

За несколько лет правительство в Риме пало из-за внутренних распрей. Не осталось ни одной настоящей императорской фамилии. Один император сменялся другим благодаря поддержке той или иной армейской клики — только для того, чтобы пасть, когда другая группировка возвысит собственного избранника.

Императора Валериана вызвали из Ретии в Галлию. Он совершил поход на Рим, узурпировал власть и впервые дал империи стабильность, которой она не знала уже многие годы. Его сыну шел двадцать первый год, и он уже успел стать преступником. Валериан сделал из него соправителя. Император откровенно говорил о том, что хотя ему уже за шестьдесят, но если его убьют, как некоторых его предшественников, то его сын Галлиен не только отомстит за него, но и займет его место.

Император стал осматриваться вокруг в поисках честных союзников. Ему доложили, что на Востоке, в Пальмире, римский губернатор Антоний Порций Бланд хорошего мнения о молодом князе Оденате. Князю передали командование пальмирскими легионами, и ему удавалось удерживать персов в районе залива. У князя жена и двое маленьких сыновей. Они могли стать заложниками в случае, если князь станет неугоден.

Римский губернатор подал прошение об отставке. Так как он прослужил в Пальмире пятнадцать лет, ему не отказали в этой просьбе. Он предлагал не посылать в город другого губернатора, а сделать Одената царем, царем государства, которое станет сателлитом империи. Его лояльность определенно не вызывала сомнений, и это показалось Валериану превосходным решением. Как же он сможет привести в порядок дела у себя в Риме, если ему приходится беспокоиться еще и о восточных провинциях? И вот вышел указ. Оденат Септимий становился царем Пальмиры.

Город бурно воспринял эту новость. Празднества продолжались целых девять дней. Наконец, народ впал в пьяное оцепенение, которое продолжалось еще два дня.

Аль-Зена прихорашивалась у себя во дворце.

— Я теперь царица Пальмиры! Царица! — мурлыкала она.

— Царица Пальмиры — Зенобия. Вы ведь не жена Одената, а его мать! — сказала Делиция.

— Но если эта девчонка — царица, то почему бы и мне тоже не быть царицей? Разве она достойна этого? Нет! А вот я действительно достойна! Разве я не служила этому городу все эти годы?

Делиция зло расхохоталась.

— Вы? Вы служили Пальмире? Почти тридцать лет вы только и делали, что поносили Пальмиру. Народ ненавидит вас! Ваше имя сделалось ругательством! Единственное, за что вас можно поблагодарить, так это за хорошего царя. За три года, которые прошли с тех пор, как Оденат женился на Зенобии, она произвела на свет двух здоровых сыновей для продолжения династии и неустанно работала для блага города. Все ее любят!

— Включая и этого римлянина. Марка Александра Бритайна? — лукаво спросила Аль-Зена. — Почему он всегда здесь, наедине с ней?

— Клянусь богами, вы — злобная женщина, Аль-Зена! Вы очень хорошо знаете, что римлянин приходит сюда всего лишь дважды в неделю и что Зенобия никогда не остается с ним наедине. Он дает ей возможность узнать мир за пределами Пальмиры.

— Она хочет стать образованной царицей этой навозной кучи посреди пустыни? Ба! Да это всего лишь предлог, чтобы побыть со своим любовником, — Ах вы, злобное создание! — воскликнула Делиция. — Ваш сын и его жена глубоко любят друг друга. Даже ваш скверный язык никогда не сможет разлучить их, Аль-Зена! Остерегайтесь, иначе погубите себя!

— Какое же ты глупое создание, Делиция! — фыркнула Аль-Зена, и ее голос так и сочился презрением. — Как ты думаешь, сколько пастухов-бедави овладели Зенобией прежде, чем она вышла замуж за моего сына? Готова держать пари, что даже ее братья не отказывали себе в этом, особенно самый старший из них, Акбар, который любит ее до безумия! Эти дикари не считают кровосмешение грехом.

— Зенобия была девственницей, и вы знаете об том! Ведь вы, как и я, видели окровавленные простыни наутро после их первой брачной ночи. Я хорошо помню, как вы мучили меня, говоря, что она сама чистота в сравнении с моей грязью, как вы очаровательно выразились.

— А что станет с твоими сыновьями, Делиция, когда старший сын Зенобии взойдет на трон Пальмиры? Подумай об этом, ты, маленькая дурочка!

— Мои сыновья будут служить семье, как их учили! Мантия царя — тяжелая ноша, и я предпочла бы оставить ее другому — законному наследнику, Вабаллату.

— Неряшливая идиотка! — бросила Аль-Зена на прощание, и обе женщины разошлись в разные стороны. Отношение Аль-Зены к своей невестке не слишком улучшилось после того, как она узнала, что она, мать царя, будет носить титул вдовствующей княгини, титул, придуманный Зенобией.

— Моя жена решила, что ты не можешь носить титул княгини Пальмиры, ведь если у нас родится дочь, этот титул по праву будет принадлежать ей, мама! — объяснял ей Оденат.

— Тогда почему бы не сделать меня вдовствующей царицей? — в ярости спросила Аль-Зена.

— У Пальмиры может быть только одна царица! — Спокойно ответила Зенобия. — Во все века случались большие неприятности, если на троне восседали две царицы, старая и молодая.

— Но я, вне всяких сомнений, вовсе не старая! — огрызнулась Аль-Зена, которую больше всего привело в ярость слово «старая».

— Царица может быть только одна! — повторила Зенобия, и ее серые глаза с пляшущими в них золотыми огоньками встретились с гневным взглядом черных глаз ее свекрови.

— Да как ты смеешь! — злобно зашипела Аль-Зена. — Ты, маленькая дикарка из пустыни! Как смеешь ты пытаться помыкать мною! Ведь я — княгиня по рождению! Я — царская особа по рождению, а не по мужу! Неужели ты думаешь, что несколько слов, которые пробормотал жрец Юпитера, могут сделать тебя царской особой?

— Вы воспринимаете свое царское положение как право, — парировала Зенобия. — Вы думаете, что достаточно родиться царской особой. Но я говорю вам, Аль-Зена, — это не так! Быть царской особой — это еще и великая ответственность! Вы заботились, думали о чем-нибудь еще, кроме самой себя? Что для вас ваш народ? Беспокоились ли вы об его благополучии не только сегодня, но и по прошествии многих лет, когда вас уже не будет на свете? Царская особа должна знать, что творится в мире, чтобы лучше судить о том, каким курсом следует двигаться нашему городу, чтобы наш народ всегда, даже по прошествии веков, был процветающим и счастливым! Это большая ответственность, но я счастлива помочь моему господину и супругу Оденату нести эту ношу!

— И ты одобряешь это? — Голос Аль-Зены почти перешел в крик. — Ты одобряешь такое несвойственное женщинам поведение твоей жены?

— Она относится как раз к тому типу женщин, которых избрал бы для меня мой отец! — последовал твердый ответ.

— А кто же тогда я?

Аль-Зена была оскорблена. Молодой царь улыбнулся.

— Ну, ты та, кем была всегда. Исключительной эгоисткой! Аль-Зена чуть не задохнулась от ярости, но Оденат дружелюбно обнял мать и продолжал свою речь.

— Не обижайся, мама! На самом деле я восхищаюсь тобой, потому что, как это ни удивительно, ты замечательная женщина. Ты заняла свою позицию уже много лет назад, когда приехала в Пальмиру, и никогда не изменила себе. Такая сила воли достойна похвалы!

И он нежно сжал ее в объятиях.

— Будь довольна, мама, своей участью. Тебе не на что жаловаться, ведь твои желания всегда исполняются.

— Ты сделал ее своим врагом! — сказала впоследствии Зенобия мужу.

— А она никогда и не была моим другом, — ответил он.

— Она — твоя мать! И хотя она никогда не давала тебе повода полюбить себя, все-таки она по-своему гордилась тобой и любила. Ты жесток с ней, мой Ястреб, а это не похоже на тебя. Ты обидел ее, а Аль-Зена долго помнит обиды, реальные или воображаемые.

— Но почему ты защищаешь ее, мой цветок? Она всегда ненавидела тебя, говорила о тебе гадости.

— Она не может причинить мне вред, пока ты любишь меня и доверяешь. Мы с тобой — одно целое.

— Подумай, может быть, прекратить уроки.

— Ты ревнуешь? — поддразнила она его, а потом посерьезнела.

— Ах, Ястреб, он так много знает! Он преподавал мне философию, поэзию, историю, западную музыку и искусство. Я узнала о том, как росла Римская империя, и благодаря этому поняла, что держава, особенно такая обширная, как та, которую завоевали римляне, очень уязвима. Марк говорит, что закат Римской империи неизбежен. Теперь римляне слабы, мой Ястреб. Марк говорит, что император слишком занят гонениями на христиан, чтобы беспокоиться о Восточной империи. Вот почему он сделал тебя царем, мой Ястреб! Будь же царем и сбрось золотые оковы, которыми сковали нас римляне!

— Нет, Зенобия! Если мы восстанем, император Валериан в мгновение ока окажется здесь. Когда-нибудь мы станем свободными, но сейчас еще не время. Кроме того, персы снова начинают наседать. Я не могу сражаться с Римом, пока в тылу у меня есть враги.

— Персы никогда не станут союзниками Рима! — презрительно ответила Зенобия.

— Не станут, ты права, но если я оставлю Пальмиру, чтобы сражаться с римлянами, как ты думаешь, много ли времени пройдет, прежде чем царь Шапур[7] со своей армией вторгнется в Пальмиру? Они всегда жаждали захватить этот город со всеми его богатствами. Я не стану разрушать то, что по праву наследования должно достаться Вабаллату.

— Что это за наследство, если его можно отнять? Римляне сделали тебя царем, и с такой же легкостью они могут лишить тебя трона.

— Нет! Они нуждаются во мне, а царский трон — не такая уж большая плата за то, чтобы заручиться моей помощью. Вот подожди, и ты увидишь, я прав, мой цветок! Когда-нибудь мы сбросим ярмо, которое связывало нас все эти годы. Но сначала я должен избавиться от персидской угрозы с тыла. Римляне оказывают мне услугу, Зенобия. Они дали мне войско, с помощью которого я смогу побороть царя Шапура.

Он схватил ее в объятия и одним быстрым движением распустил длинные черные волосы. Они окутали их обоих, словно грозовое облако. Его губы встретились с ее губами в долгом и жгучем поцелуе. Зенобия почувствовала, что ее душа и тело растворяются в нем, и в то же время ее наполняла огромная сила. Она обвила руками его шею и, когда он выпустил ее губы, с обожанием взглянула на него снизу вверх.

— Ах, Зенобия, дорогая моя, такой женой, как ты, можно гордиться!

— А разве Марс не благословил меня при рождении? — ответила она.

Губернатор Антоний Порций Бланд ушел в отставку. Прежде он часто говорил, что уедет в Антиохию или в Дамаск, однако теперь он решил остаться в Пальмире.

— Ну куда я поеду? — раздраженно говорил он, когда Зенобия приставала к нему с этим вопросом. — Я состарился на службе у Рима и большую часть своей жизни провел здесь, на Востоке. Я не вынесу климат Италии. Знаете ли вы, что в столице империи иногда идет снег? Ба! Да зачем мне рассказывать об этом? Ведь вы ничего не знаете о снеге! Кроме того, все члены моей семьи, которых я знал, уже умерли. Ах, у меня есть старший брат, который пишет мне каждый год и рассказывает о нашей семье, но это не имеет для меня большого значения. Может быть, теперь, когда я вышел в отставку, я женюсь. Раньше у меня никогда не хватало времени.

— Ив самом деле, Антоний Порций, вам нужно жениться! — ответила Зенобия. — Могу сказать, что супружество — это прекрасно!

Она ожидала, что он выберет какую-нибудь вдовушку, которая разожжет семейный очаг и согреет его на склоне лет. Но вместо этого, к ее великому удивлению, выбор бывшего губернатора пал на подругу ее детства, Юлию Туллио, которая в свои девятнадцать лет все еще была не замужем. Молодая царица пришла в изумление.

— Ты не должна выходить замуж за этого старика, Юлия! Как твоя семья допустила такое! Ведь он старше твоего отца!

— На самом деле он на пять лет моложе моего отца, — весело ответила Юлия. — Милая Зенобия, я хочу выйти замуж за Антония! Ведь я знала его всю свою жизнь, и я люблю его! Я польщена тем, что он выбрал меня.

— Но ты же не любишь его, — протестовала Зенобия.

— Ты ведь не любила царя Одената, когда выходила за него замуж. И не качай головой, ты действительно не любила его! Ты влюбилась в него уже после свадьбы и теперь уже не помнишь, что было время, когда ты не любила его. Зенобия, будь же благоразумна! Мне уже почти двадцать лет, и я очень хочу стать женой и матерью! Антоний — добрый и хороший человек. Он нежен и щедр, и у нас с ним много общего. На самом деле у меня больше общего с ним, чем с любым из тех молодых людей, с которыми мне приходилось встречаться. Кроме того, муж должен быть старше жены. Разве царь не старше тебя на несколько лет?

— Только на десять лет! — ответила Зенобия. — Ах, Юлия, неужели нет ни одного молодого человека, которого ты смогла бы полюбить? А как насчет Марка Александра Бритайна? Он намного моложе Антония Порция.

— Марк Александр?

Юлия едва заметно вздрогнула, а потом испытующе взглянула на Зенобию.

— Но его сердце уже занято, а кроме того, он приводит меня в ужас.

— Его сердце кем-то занято? Ох, Юлия, расскажи мне об этом! Я не слышала никаких сплетен на этот счет. Кто она?

«Значит, она ничего не знает, — подумала Юлия. — Неужели только я одна вижу, как сильно он любит ее?» Потом она сказала:

— Это не женщина, Зенобия, а его дело. Это для него и жена, и любовница, и все остальное.

— Ах!

К своему ужасу, Зенобия почувствовала облегчение, узнав, что у Марка Александра нет любовницы. Юлия улыбнулась.

— Не мучай себя, Зенобия! Меня вовсе не принуждают к этому браку.

— И все же я считаю, что можно придумать что-нибудь получше! — не сдавалась Зенобия. Теперь рассмеялась Юлия.

— Не собираюсь.

На мгновение она умолкла, а потом, словно споря сама с собой, продолжала:

— Самое главное, моя дорогая подруга… это то, что я буду любима!

— Любима?

Зенобия, казалось, была в растерянности.

— Да, любима! Только после того, как я приняла предложение Антония, он признался, что любит меня. Он сказал, что любит меня с тех пор, как я была еще ребенком, но не осмеливался заговорить со мной об этом, пока не убедился, что мое сердце не принадлежит другому. Ведь его беспокоит большая разница в возрасте между нами.

— Но как же дети, Юлия? Сможешь ли ты иметь детей?

— Все будет так, как пожелают боги! — последовал ответ.

— Нет, нет! Я имею в виду… Ну, как ты думаешь, может ли он?..

— Может, что?

Лицо Юлии залилось краской.

— Ах! — воскликнула она.

— Может он или нет? — повторила Зенобия.

— Я надеюсь, — медленно произнесла Юлия. — Мой отец все еще способен любить, и твой отец — тоже. Как мне говорили, возраст — не помеха.

— Не помеха для чего? — спросил, входя в комнату, Марк Александр Бритайн.

Женщины смущенно захихикали, и Зенобия, переведя дух, сказала:

— Ничего такого, что касалось бы вас, Марк! Но входите же и пожелайте Юлии счастья, ведь вскоре ей предстоит выйти замуж!

— В самом деле?

Он приблизился и с улыбкой запечатлел поцелуй на полыхающей щеке Юлии.

— И кто же этот счастливец, да позволено мне будет спросить?

— Это я — счастливица, Марк Александр! Мне предстоит сочетаться браком с Антонием Порцием.

— Нет, не следует меня поправлять, Юлия Туллио! Именно Антоний Порций — счастливец! — твердо сказал Марк. — Пусть боги благоволят к вам обоим, и я надеюсь, что меня пригласят на свадьбу.

Юлия вновь вся залилась краской и, задыхаясь, произнесла:

— Ну разумеется, вы будете приглашены, Марк Александр! Потом она повернулась к Зенобии.

— А теперь мне пора идти. Я задержалась у тебя, а пришла только для того, чтобы сообщить тебе новость.

Она встала, а следом за ней встала и Зенобия. Женщины обнялись, и Юлия поспешно вышла за дверь.

Зенобия глядела ей вслед, а потом, повернувшись к Марку, сказала:

— Я молю богов, чтобы она была счастлива! Он настолько старше ее! Если у них появятся дети, ей придется проводить все свое время, нянчась с малышами и со своим престарелым мужем.

— А вы не считаете, что муж должен быть старше своей жены, ваше высочество?

— Старше — да, но не на тридцать два года! Отец Юлии — его сверстник.

— А что чувствует сама Юлия?

— Говорит, что любит его.

— Тогда вам не следует беспокоиться, ваше высочество! Вдруг дверь отворилась, и в комнату поспешно вошла Делиция, а следом за ней — Баб.

— Сюда идет Аль-Зена, а с ней — царь! — сообщила Делиция. — Она хочет поссорить вас с мужем и сказала, что вы остались наедине с Марком Александром!

— Но какое это имеет значение? — спросила Зенобия.

Однако Марк мгновенно понял и кивнул Делиции. Делиция сказала:

— Мы скажем, что все это время провели вместе с вами, ваше высочество!

— Юлия Туллио выходит замуж за Антония Порция, — проговорила Зенобия, осознав необходимость их присутствия, а не причину, скрывавшуюся за этим.

Женщины едва успели устроиться в углу, как дверь отворилась и в комнату поспешно вошла Аль-Зена, а следом за ней — Оденат.

— Вот! — Аль-Зена указала длинным костлявым пальцем на Зенобию. — Разве я не говорила тебе, сын мой?! Разве я не говорила, что все так и есть? Это порочное создание наедине с другим мужчиной! Все обстоит именно так, как я и подозревала. Она изменяет тебе!

Прежде чем Оденат и Зенобия успели вымолвить хоть слово, старая Баб вскочила со своего места в углу.

— Да как вы смеете обвинять мою невинную хозяйку в таком вероломстве! — пронзительно закричала она. — Это вы — порочное создание!

— Ив самом деле, Аль-Зена, — послышался из другого конца комнаты изумленный голос Делиции. — Ваша фантазия начинает проделывать с вами престранные вещи! Ах, да, думаю, это всего лишь признак старости.

У Аль-Зены от изумления открылся рот.

— Они были наедине, говорю тебе! Эта девушка, Туллио, ушла, и она осталась наедине с ним! Ала, моя горничная, сказала мне об этом, а она не станет лгать мне!

— Может быть, она просто не знала, что и Баб, и госпожа Делиция находились в комнате вместе с ее высочеством, когда я пришел, — сказал Марк, обретя дар речи.

Злость Аль-Зены удивила его. Мать Одената искала, на кого бы наброситься. Так как Баб по своему положению была не ровня ей, она избрала Делицию.

— Если ты действительно была здесь, как утверждаешь, тогда скажи, о чем вы говорили? — зарычала она на Делицию. Делиция кротко ответила:

— Мы говорили о предстоящем замужестве Юлии. Она вскоре выйдет замуж за Антония Порция.

— Полагаю, мама, этому надо положить конец. Ты совершила ошибку и теперь должна извиниться перед моей женой и моим другом Марком Александром.

— Никогда!

Лицо Аль-Зены исказилось от ярости, и она стремительно выскочила из комнаты.

— Я оставлю тебя, продолжай уроки, Зенобия. Я должен вернуться на совет, откуда меня вытащили! — сказал царь.

Он поклонился, повернулся и вышел из комнаты. Некоторое время в комнате стояла напряженная тишина, а потом Марк спокойно произнес:

— Скажите, что все это значит?

— Аль-Зена злится, потому что не она царица Пальмиры. Она места себе не находит, хочет причинить мне неприятности, — устало ответила Зенобия.

— Она обвиняет нас в том, что мы любовники. Это опасное обвинение и для вас, да и для меня тоже.

— Это всего лишь ложь из уст озлобленной женщины! Она подобна вороньему крику.

— Не следует недооценивать ее ненависть, Зенобия! — предупредила Делиция. — Если бы я случайно не услышала, как эта старая сука Ала с торжеством сообщила ей свою новость, вы и в самом деле оказались бы наедине с Марком Александром. Даже если бы царь поверил вам, в каком-нибудь темном уголке его сознания навсегда осталось бы подозрение.

— Оденат не сомневается во мне, Делиция!

— Оденат — всего лишь простой смертный, Зенобия!

— Послушай ее, дитя мое! — настойчиво советовала Баб. Зенобия раздраженно вздохнула.

— Ну, Марк, давайте продолжим наш сегодняшний урок. Я прошу у вас прощения за поведение Аль-Зены. Должно быть, всему виной ее возраст.

— Гм! Это все ее натура, а она у нее кислая, как лимон! — фыркнула Баб.

— Эта старая женщина говорит правду! — пробормотала Делиция. Зенобия не обратила на них внимания и взглянула на Марка. Он с трудом подавил улыбку.

— Сегодня мы будем беседовать о вашей прославленной прародительнице Клеопатре, царице Египта.

Даже Делиция и Баб с интересом стали слушать, и Марк начал захватывающее повествование о женщине, которая правила Египтом и завоевала сердца двух знаменитых римлян того времени.

Зенобия, однако, не слушала его. Марк вряд ли расскажет ей что-то новое о Клеопатре. Выходка Аль-Зены обеспокоила ее. Неожиданно Зенобия обнаружила, что смотрит на Марка Александра вовсе не как на друга, или римлянина, или своего учителя, а как на мужчину. Неужели его глаза всегда были такими голубыми, а ресницы — такими длинными и густыми? О боги, как же он прекрасен! Она вздрогнула, с чувством вины отвела взгляд от его лица и опустила глаза, боясь, что выдаст себя. Но что это с ней, почему она думает о нем? Потом в душе поднял голову зловредный червь любопытства, и Зенобия стала фантазировать: интересно, что она почувствует, если он вот этими сильными руками крепко прижмет ее к своей широкой груди, если она ощутит на своих губах его губы? Краска стыда залила ее лицо, и, тихо вскрикнув, она выбежала из комнаты.

— Бедная Зенобия! — с искренним сочувствием сказала Делиция. — Очевидно, эта несчастная Аль-Зена очень расстроила ее. Может быть, боги поразят эту старую суку насмерть ударом грома? Вот это было бы величайшей справедливостью.

— Я — за! Я каждую ночь молюсь об этом! — пробормотала Баб.

Марк ничего не сказал. Он не знал, что заставило Зенобию выбежать из комнаты. Но только не мать Одената, в этом он был уверен.

Зенобия была цельной натурой, поэтому ночью, когда они с Оденатом, пресытившись наслаждениями, лежали бок о бок, переплетя пальцы, она тихо произнесла:

— Сегодня Ала сказала Аль-Зене правду. Я действительно осталась наедине с Марком, но это продолжалось всего лишь несколько минут, мой Ястреб. Он пришел, когда у меня была Юлия. Когда она ушла, мы стояли и беседовали. Мне не пришло в голову, что мы поступили неосторожно. Внезапно появились Делиция и Баб и сказали, что вы идете к нам. Они упрашивали меня сделать вид, будто бы они находились со мной все это время. Я сожалею, что поступила так. Ведь мне пришлось солгать тебе, хотя я не желала этого.

Он погладил ее по шелковистой головке, лежавшей у него на груди, и улыбнулся про себя в темноте. Он знал, что она оставалась наедине с римлянином, потому что уже много недель посылал своих собственных шпионов следить за ней. Не то, чтобы он не доверял ей или она дала ему какой-то повод сомневаться в ее любви; но колкости его матери привели к тому, что червь неуверенности глодал его в самые темные ночные часы, когда он иногда просыпался от страха потерять ее. Он понимал: в том, что она провела некоторое время наедине с Марком, нет никакого вреда. Он знал, что римлянин относится к Зенобии с величайшим уважением и, возможно, с какой-то долей любви, той любви, которую можно испытывать к младшей сестре. Они друзья, Марк Александр Бритайн и его жена. У Зенобии мало друзей — кто осмелится дружить с царицей? Он не хотел портить эту дружбу, несмотря на постоянные подозрения своей матери. Это всего лишь бред больной и озлобленной женщины.

— Спасибо за то, что рассказала мне правду, мой цветок! — спокойно ответил он. — Но я никогда и не сомневался в том, что твои отношения с Марком Александром — не более чем дружба между учителем и ученицей.

Зенобия вздохнула с облегчением, и он снова улыбнулся про себя. Никогда он не поверит наговорам своей матери. Они с Зенобией — единое целое, и так будет всегда.

— Ты останешься регентшей на время войны с персами, — сказал он.

— И когда же ты выступишь в поход?

— Через месяц. Царь Шапур снова беспокоит Антиохию.

— Не могу не заметить, что каждый раз, когда он делает это, он осторожно обходит Пальмиру по пути к побережью, — сказала Зенобия.

Оденат усмехнулся.

— Он знает, что в конце концов я разобью его, мой цветок. Он желает сохранить иллюзию своей непобедимости как можно дольше.

Зенобия рассмеялась.

— Ни один из вас не страдает от недостатка гордости, мой Ястреб!

— Я, возможно, пропущу свадьбу Антония Порция. Но ты пойдешь, а потом подробно опишешь все.

— Ох, чуть не забыла! Приехал мой секретарь! Как раз сегодня! — сказала она.

— Кто он?

— Дионисий Кассий Лонгин[8]. Я уже говорила тебе, что послала за ним в Афины, где он преподавал риторику. Пока ты будешь воевать, рядом со мной должен быть человек, которому я смогу доверять. Не забывай, я наблюдала, как проходят заседания твоего совета, и знаю, как трудно иметь дело с твоими министрами. Среди них нет ни одного, кто ставил бы интересы Пальмиры выше своих собственных. Ты, мой Ястреб, обладаешь поистине христианским терпением, но я не уверена, что могу сказать то же самое о себе.

— Кстати, о христианах, остерегайся моего советника Публия. У него произошла серьезная ссора с торговцем-христианином Павлом Квинтом, так что он изображает из себя оскорбленного моралиста.

— Я запомню. Не хочешь ли предупредить еще о чем-нибудь? — спросила она.

— Нет, скажу, что я обожаю тебя, мой цветок! — ответил он. Она прижалась к его груди, что-то нежно нашептывая, отчего у него сладко сжалось сердце.

— Не думай, что мне очень хочется уходить из города и исполнять роль солдата, ведь это означает разлуку с тобой! Прежде мы никогда не расставались, мой цветок! — сказал он.

— Возвращайся же назад со щитом или на щите! — поддразнила она его, цитируя слова женщин древней Спарты, с которыми они провожали своих мужей.

— А не хочешь ли поехать вместе со мной?

— Ты уже испытывал себя много раз, мой Ястреб, но мне никогда не давал такого шанса. Я хочу испытать себя в роли царицы и управлять городом по своему собственному усмотрению. Тогда я, наконец, узнаю, на что способна.

Он содрогнулся.

— Ты, как всегда, беспощадно честна, мой цветок!

— Ах, Ястреб, мне будет не хватать тебя! Да, не хватать, но я действительно хочу попробовать.

— Я знаю, Зенобия, знаю. А теперь засыпай, мой цветок! Когда ты станешь правительницей, у тебя не останется времени для отдыха.

Она быстро заснула, и ее ровное дыхание теплым дуновением касалось его обнаженной груди. Он обнимал ее, словно защищая, и наслаждался ее нежностью и исходившим от нее ароматом гиацинта. Он чувствовал, что ему будет гораздо сильнее не хватать ее, чем ей — его. Ведь ей предстоит нелегкая работа, и она с нетерпением и восторгом ждет этого часа. Он сомневался, будет ли она вообще вспоминать его. На короткое мгновение он пожалел, что женился на такой умной и независимой женщине. Но ведь и тогда он знал, какая она, и все же нуждался в ней. Он нуждался в ней и сейчас. В мире полно податливых женских тел, но такие, как Зенобия, — редкость. Всякий раз, когда она отдавалась ему, он испытывал чувство победы. С другими быстро приходило пресыщение. Он улыбнулся своим фантазиям. «На самом деле все так просто, — подумал Оденат. — Я люблю ее!»

Глава 5

— Не прикрывайтесь фальшивым благочестием, Публий Като!

— Ваше величество, вы меня не правильно поняли! — послышался вкрадчивый ответ.

— Я все понимаю правильно, Публий Като.

— Император указал нам, в каком направлении следует идти. Вы хотите сказать, что он не прав? Все затаили дыхание.

— Будьте осторожны! — подсказал Зенобии Лонгин. Она едва заметно кивнула ему.

— Император во всем прав, Публий Като. Если он подвергает христиан гонениям в Риме, значит, несомненно, они заслуживают того. Но здесь, в Пальмире, наши немногочисленные христиане — честные граждане. Они повинуются нашим законам и честно выполняют свои обязанности. Я подозреваю, что ваше рвение в преследовании христиан исходит из того, что вы должны довольно крупную сумму торговцу Павлу Квинту, который, по случайному совпадению, является христианином.

— Товары, которые он продал мне, низкого качества.

— В таком случае это дело суда, не так ли, Публий Като?

—  — Вчера суд вынес свое постановление, ваше величество, — сказал секретарь Зенобии.

— В самом деле?

Зенобия прекрасно знала о вердикте суда, но ей хотелось, чтобы остальные члены совета тоже узнали об этом.

— И какое же решение вынес суд, Лонгин?

— Суд решил дело в пользу Павла Квинта, ваше величество. Товары вовсе не низкокачественные, как утверждал Публий Като. Ему приказали уплатить Павлу Квинту.

— Понятно.

Зенобия бросила на остальных советников взгляд, полный смиренного терпения.

— Кто-нибудь из присутствующих здесь считает, что христиане представляют опасность для правительства или для нашего города? Я выслушаю любого, кто пожелает высказаться.

За этими словами последовала красноречивая тишина. Публий Като в ярости встал со своего места и направился к выходу.

— Совет еще не распущен! — ледяным голосом произнесла Зенобия.

— Я не останусь здесь, не позволю себя оскорблять женщине!

Зенобия ответила:

— То, что женщина надоедает вам, несомненно, свидетельствует не в вашу пользу. Но если вы покинете этот зал без моего позволения, вы навсегда будете изгнаны из совета. Я — Царица Пальмиры и останусь царицей!

Зенобия чуть заметно улыбнулась.

— Ну, давайте же, Публий Като! Вы отдали много сил на благо города. Я могу понять ваше желание отомстить, но что бы ни произошло между вами и Павлом Квинтом, вы не должны проявлять здесь, в совете, жажду мести. Подумав спокойно, вы поймете — я права. А теперь садитесь на свое место. Нам еще нужно разобраться со множеством дел.

Два других советника мягко и настойчиво принялись убеждать Публия Като. Лицо у него покраснело, и он отрицательно качал головой.

— Убедить его невозможно, ваше величество! Этот человек просто невыносим! — сказал Лонгин.

— Лучше не наживать врагов!

— Вернется он на свое место или нет, он все равно ваш враг. По крайней мере вы публично сделали попытку примирения. Если у него хватит безрассудства уйти, вы сможете назначить на его место кого-нибудь из своих людей.

— А если он вернется, что тогда? Она наклонила голову.

— Он попытается препятствовать всем вашим начинаниям, он — мелочный человек, — ответил Лонгин. Потом его глаза заискрились смехом:

— Боги услышали мои молитвы! Этот глупец уходит! На лице Зенобии появилось выражение сожаления, а по залу прошел шепот сочувствия к ней.

— Я сокрушаюсь об уходе Публия Като, — сказала она. — Но прежде всего я служу интересам Пальмиры.

Некоторое время она, казалось, сидела опечаленная. Потом ее серые глаза засверкали и внимательно оглядели членов совета.

— Теперь, с уходом Публия Като, у нас нет кворума. Если я не назначу немедленно кого-нибудь на его место, мне придется распустить совет. А ведь у нас так много дел! Мы не можем позволить себе терять время. Есть ли какие-нибудь возражения против того, чтобы я назначила на место, оставленное Публием Като, моего секретаря Кассия Лонгина, по крайней мере временно? Хотя он отсутствовал несколько лет, по рождению он — сын нашего города.

— Я не вижу никаких препятствий для такого назначения, — сказал Марий Гракх, самый старший по возрасту и положению член совета. После короткой паузы все остальные кивнули в знак согласия.

— Тогда решено, ваше величество. Добро пожаловать, Дионисий Кассий Лонгин! Вы — не первый человек из вашего рода, который служит в этом совете. Я прекрасно помню вашего знаменитого деда.

Несколько часов спустя Лонгин говорил своей госпоже:

— У меня нет уверенности, что вы не спланировали все это заранее.

— На самом деле я не ожидала, что Публий Като уйдет в отставку со своего поста. Но когда он сделал это, вполне естественно было назначить на его место вас. Уверена, Оденат одобрит мой выбор, Лонгин.

— Но вы не знаете меня!

Зенобия обратила на него взгляд своих серых глаз и слегка улыбнулась.

— Я знаю вас, Лонгин. В первые же минуты нашей встречи я поняла, что вы за человек: умный, честный, проницательный. Вы будете верны мне, а значит — и Пальмире.

— Вы еще забыли упомянуть, что я предпочитаю мужчин в качестве любовников, — произнес Лонгин. Зенобия рассмеялась.

— Вы когда-нибудь занимались любовью с женщиной, Лонгин? Впрочем, вы не обязаны рассказывать мне об этом. Допускаю, вы имеете право на личную жизнь.

Ее глаза озорно сверкнули, и ему ничего не оставалось, как только рассмеяться вместе с ней.

— Я подозреваю, что с таким человеком, как вы, ваше величество, нелегко работать. . — Ну почему же, Лонгин, ведь я женщина! — ответила она с притворным смирением.

Лонгин в изумлении выгнул свою изящную бровь, но Зенобия предпочла не обращать на это внимания и продолжала:

— Завтра вам предстоит сопровождать меня на свадьбу Антония Порция. Будьте у меня за час до рассвета!

— За час до рассвета?!

Он явно не хотел являться в столь ранний час.

— Не думаю, что в такую рань кровь будет течь у меня в жилах, ваше величество.

— Мне нужна не ваша кровь, Лонгин, а только ваше тело, — сухо ответила Зенобия.

— Что ж, хорошо. Думаю, мы составим прекрасную пару. Доброй ночи, ваше величество!

Зенобия мягко усмехнулась, налила себе немного вина и уселась на стул. В задумчивости она маленькими глотками потягивала сладкую красную жидкость. В тот день ей пришлось лицом к лицу встретиться с первой серьезной проблемой, и она считала, что вышла из переделки достойно. Как сказал Лонгин, что бы ни произошло, Публий Като все равно стал ее врагом. Она использовала против него его собственную слабость и удалила его из совета, заменив его тем, кто поведет себя лояльно по отношению к Пальмире. Она надеялась, что Оденат одобрит ее выбор, когда вернется.

Кассий Лонгин! Она улыбнулась про себя. Он нравился ей, с его острым умом и тонкой культурой. Принимая во внимание его репутацию, никто не сможет обвинить ее в неверности мужу. Она на мгновение задумалась о том, что заставляет его предпочитать мужчин женщинам в качестве любовников, но потом пожала плечами. Это не имеет значения, ведь он ей друг, и она знает, что он станет полезным слугой Пальмире. И все же он привлекателен: высокий, тонкий, с коротко подстриженными седыми волосами, живыми и внимательными карими глазами. Нос у него длинный, а привычка смотреть вниз на кончик коса раздражала людей. И манеры, и одежда у него изящные, а натура — щедрая, хотя иногда он становился нетерпеливым, когда сталкивался с явлением, которое называл «всеобщей глупостью» населения. Он работал неутомимо, как она обнаружила за те несколько месяцев, что провела рядом с ним. Это радовало. Ей не хотелось проводить время в праздности, особенно в отсутствие мужа.

Ее внимание привлек слабый шорох у двери, и она крикнула:

— Войдите!

— Я подумала, что вы, должно быть, сейчас одна, — сказала Делиция, входя в комнату.

— Я рада твоему обществу! — ответила Зенобия, хотя ничто не могло быть дальше от правды. В действительности она наслаждалась одиночеством.

— Заседание совета продолжалось почти целый день, и вы, должно быть, в изнеможении.

— Я расцветаю, когда приходится напряженно работать, Делиция. Праздность для меня — проклятие.

— Это правда, что вы изгнали из совета Публия Като? Город полон слухов.

— Как, уже? — удивилась Зенобия. — Публий Като допустил ошибку, когда попытался использовать правительство для достижения своих личных целей.

— Аль-Зена говорит, что женщинам не место в правительстве.

— Аль-Зена быстро изменила бы свое мнение, если бы это ее, а не меня Оденат оставил бы регентшей, — рассмеялась Зенобия. — Но не будем говорить о ней, Делиция. Лучше расскажи мне о том, как ты проводишь дни.

— В праздности, Зенобия. В той самой праздности, к которой вы питаете такое отвращение. Большую часть времени я сижу перед зеркалом, хотя сама не знаю, для кого и для чего. Около часа я занимаюсь с сыновьями, но, увы, они сейчас в самом ужасном возрасте и говорят только об оружии и лошадях.

— Ты счастлива, Делиция?

— Нет, но что мне остается делать? Я — наложница Одената, хотя он вот уже пять лет не посещал меня. Я — мать сыновей, которые больше не нуждаются во мне. Я не наделена таким умом, как вы, чтобы размышлять о важных вопросах. Я — пустое место.

— Тогда чего же ты хочешь? — спросила Зенобия.

— Если я скажу вам, сохраните ли вы это в тайне? Я не могу получить то, что желаю, зато могу мечтать.

— Даю обещание!

— Мне нужен муж, Зенобия. Быть женой и матерью — вот для чего я больше всего подхожу в этой жизни. Я знаю, что это невозможно, и все же мечтаю об этом.

— Ну почему же невозможно? Ты была возлюбленной царя, и если он решит вознаградить тебя за твою преданность, отдав тебя в жены какому-нибудь достойному человеку, то кто же сможет отказать ему? Если ты хочешь этого, я сама поговорю с Оденатом, когда он вернется. Ты достаточно молода, чтобы иметь детей.

— Правда, вы сделаете это для меня?

Выражение надежды на лице Делиции чуть не заставило Зенобию расплакаться.

«Какая же я дура! — думала она. — Я была так поглощена своим собственным счастьем, что не замечала, как несчастна бедная Делиция! Я никогда не стану достойной царицей, если забота о людях сведется только к разговорам».

— Я поговорю с царем, Делиция, но после нашего разговора ты должна быть с ним честной. Не думаю, что вы когда-нибудь любили друг друга, но вы были друзьями. Когда я подготовлю почву, расскажи Оденату о своих чувствах откровенно.

— Я не уверена, что смогу, Зенобия.

—  — Ты должна сделать это, Делиция! В конце концов только ты сама можешь добиться своего счастья.

— А что станет с моими сыновьями, если я покину дворец?

— Не знаю, Делиция. Однако, полагаю, они должны уйти вместе с тобой. Они еще маленькие, и им нужна мать.

Про себя Зенобия подумала, что пока сыновья Делиции живут во дворце, они чувствуют себя царевичами. А этого, конечно, нельзя допускать, ведь они уже достаточно взрослые, и если что-нибудь случится с Оденатом, от них можно ждать неприятностей. И в самом деле, ради всеобщего блага лучше, если Лин и Берн покинут дворец.

— Я позабочусь о том, чтобы тебя не разлучили с сыновьями, Делиция. Я тоже мать и вряд ли перенесла бы разлуку с детьми.

Делиция упала на колени и поцеловала край платья Зенобии. Ее голубые глаза стали мокрыми от слез.

— Спасибо вам, ваше величество! Спасибо!

— Не благодари меня пока, Делиция. Ведь мы еще должны поговорить с царем.

— Он послушается вас! Я знаю, что послушается! — воскликнула Делиция.

— А теперь идем! Составь мне компанию за ужином. Я должна лечь спать пораньше, ведь завтра моя подруга, Юлия Туллио, выходит замуж, и меня пригласили прийти пораньше.

На следующее утро Зенобия надела роскошную, как и подобает царице, столу цвета пламени, стянутую широким золотым поясом, с рубинами и жемчугом. На шее у нее сверкало великолепное ожерелье из сотен мелких жемчужин и рубинов, которые висели на тонких, как паутинка, золотых проволочках и переливались на фоне бледно-золотистой кожи ее груди. С ушей свисали огромные рубины не правильно-овальной формы. На правую руку она надела браслет в виде золотой змейки с рубиновыми глазами, а под ним — резной золотой браслет и еще один гладкий браслет из розового коралла. На левую руку нанизала три браслета из золотой проволоки: два с жемчужинами, а третий — с маленькими рубинами. Ее тонкие пальцы украшали три кольца: обручальное, кольцо с большой розовой жемчужиной и еще одно — с квадратным розовым сапфиром.

Густые черные волосы Зенобии служанки уложили тяжелым кольцом у основания шеи. Голову венчала золотая диадема тончайшей работы, состоявшая из филигранно выполненных золотых виноградных лоз и цветов из розового сапфира. Взглянув на себя а зеркало из полированного серебра, которое держала перед ней рабыня, Зенобия поразилась своим собственным царственным видом. Она подумала, что ее высокий рост в конце концов оказался преимуществом.

Во внутреннем дворе дворца ее ждал Лонгин. Он дрожал на предрассветном холоде, но выглядел очень элегантно в своей длинной белой тунике, сотканной из тонкой шерстяной пряжи, и в окаймленной пурпурной полосой тоге-трабее с белыми и красными полосами. Его седые волосы были красиво завиты и благоухали помадой. Улыбнувшись, он помог ей взобраться на носилки, поднялся туда следом за ней и занял место напротив нее. Рабы подняли носилки И двинулись через дворцовые ворота на улицу.

— Если вам не слишком холодно, Лонгин, я бы предпочла оставить занавески открытыми. Небо в предрассветный час особенно прекрасно!

Лонгин со вздохом кивнул и вжался в подушки. Зенобия улыбнулась; в течение нескольких минут они ехали в молчании. Она смотрела на звездное небо, которое уже начало чуть светлеть у самого горизонта.

— Назовите мне неженатого мужчину из хорошей семьи, которому мы могли бы оказать честь! — попросила Зенобия.

Ее вопрос мгновенно вызвал интерес. Лонгин размышлял, а она смотрела на него и понимала, что его хитрый ум решает заданную задачу и в то же время гадает, что же такое она задумала на этот раз. Наконец, Лонгин произнес:

— Человек, который приходит мне на память — это Руф Ацилий Курий. Его отец — римский центурион — около 30 лет назад женился на дочери богатого пальмирского купца. Я помню об этом событии, потому что оно вызвало большой скандал. В то время эту семью еще не испортили римской кровью, и отец девушки был в этом отношении настоящим фанатиком. Но девушка забеременела от своего возлюбленного, и выбора не оставалось — пришлось устраивать свадьбу. Однако центурион оказался хорошим мужем. Когда он вышел в отставку и оставил службу в армии, то обосновался здесь, в Пальмире. Руф Курий — их третий сын, он служит в армии. Ему удалось стать первым пальмирцем по рождению, который стал начальником крепости Квазр-аль-Хер. Он очень предан Оденату.

— Квазр-аль-Хер? Это пограничная крепость?

— Да.

— О боги! Да это же великолепно! А вы уверены, что у него нет жены? А как насчет помолвки? А любовница?

— Ничего об этом не слышал.

— Узнайте все наверняка, Лонгин. Я должна быть уверена!

— Зачем?

Никто другой не осмелился бы задать подобный вопрос, но Зенобия не обиделась на Лонгина. Он стал ее близким доверенным лицом.

— Делиция давно уже не наложница Одената. Она несчастна, Лонгин. Оденат не нуждается в ней. Откровенно говоря, она надоела ему. Но не выгонять же ее, да и сыновья подросли. Это было бы величайшим позором. Она страстно желает стать женой и матерью. Я обещала, что поговорю об этом с Оденатом. Она еще достаточно молода, чтобы начать новую жизнь. Вот я и подумала, что если выдать ее замуж за какого-нибудь человека, которому пожелал бы оказать честь Оденат. Это было бы неплохо.

— Да, Руф Курий и в самом деле подходящий человек, — воскликнул Лонгин. — Полагаю, вы пожелаете, чтобы ее сыновья уехали вместе с ней. Руф Курий станет для них прекрасным приемным отцом. Он позаботится о том, чтобы они выросли законопослушными гражданами и честными людьми. Лонгин бросил на Зенобию озорной взгляд.

— Я одобряю ваши намерения по отношению к госпоже Делиции, но в то же время не могу не думать, что отъезд Лина и Верна не слишком огорчит вас.

— Для их собственного блага и для блага моего сына Вабаллата лучше, если сыновья Делиции не будут расти с мыслью о том, что они царевичи.

Носилки прибыли в дом Манлия Туллио Сирия. Лонгин вышел и протянул руки, чтобы помочь Зенобии спуститься.

Манлий Туллио Сирии встал на колени и прикоснулся лбом к краю платья Зенобии.

— Вы оказываете нам невероятную честь, моя царица! Ваше присутствие возвеличивает скромный дом семейства Туллио.

— Встаньте, отец моей самой дорогой подруги Юлии! Я отплатила бы злом за многолетнюю дружбу вашей дочери, если бы не приехала сюда, чтобы пожелать счастья ей и ее нареченному.

Старик Туллио поднялся. Потом все члены его семьи, начиная с его жены Филомены, засвидетельствовали Зенобии свое почтение. Затем Лонгин тихо прошептал Зенобии:

— Если бы вы приехали сюда на полчаса раньше, я бы уже замерз прямо тут, на месте, пока все они целовали бы край вашей одежды.

Зенобию душил смех. Тут заговорила мать невесты:

— Юлия хочет, чтобы вы взяли на себя роль пронубы, ваше величество! — сказала Филомена.

— Я польщена, тетя Филомена! — ответила Зенобия. Зенобию провели на почетное место. Когда солнце взошло над горизонтом, прорицатель перерезал горло молодому барашку и собрал его кровь в серебряный таз. В течение нескольких минут он внимательно всматривался в дымящиеся внутренности барашка, а потом произнес:

— Предзнаменования самые благоприятные! Тут в атрии появились Антоний Порций Бланд н Юлия Туллио; свадьба началась. Зенобия выступила вперед, улыбаясь своей подруге, и в присутствии многочисленных свидетелей соединила руки жениха и невесты. Юлия застенчиво повторила традиционные слова:

— Если ты — Гай, то я — Гая!

Слова согласия произнесены, и церемония продолжалась. Теперь ее вел верховный жрец Юпитера и его помощники.

На мгновение мысли Зенобии вернулись в прошлое, к тому счастливому дню, когда она вышла замуж за Одената, и она тихонько вздохнула. Ей так недоставало его сейчас! Если эти проклятые римляне желают покорить персов, то почему они не посылают своих собственных полководцев вместо царя Пальмиры? Какой-то тихий голос нашептывал ей в мыслях, что империя слишком велика и римляне больше не в состоянии контролировать ее самостоятельно. Она отогнала эту мысль и бросила беглый взгляд на гостей. На нее пристально смотрел Марк Александр Бритайн. Она залилась краской, сама не зная отчего. Она тут же рассердилась на себя и бросила на Марка уничтожающий взгляд. Но, к ее удивлению, он уже отвернулся. «Что же это происходит со мной», — думала она.

— Feliciter! — кричали гости, и Зенобия поняла, что Церемония закончена. Она смотрела, как Антоний Порций пылко целовал свою розовощекую невесту.

— Теперь вы довольны? — спросил ее Марк, внезапно оказавшийся рядом с ней. — По-моему, всем ясно, как он любит ее!

— Да, это хороший брак, и я рада за Юлию, — медленно ответила Зенобия.

Она взяла бокал вина, поданный ей рабом, и Марк сделал то же самое.

— Я не обижу вас, ваше величество, если скажу, что вы — самая прекрасная женщина в атом зале, самая прекрасная женщина, которую я видел за всю свою жизнь, во всех своих странствиях?

На мгновение сердце Зенобии забилось так быстро, что она даже задохнулась. Наконец, она смогла выговорить:

— Зачем вы говорите мне такие слова, Марк Бритайн?

— Но почему вас это смущает, ведь я говорю правду! — возразил он. — Разве мы не близкие друзья уже много лет, и я не имею права сделать вам комплимент?

— Вы никогда еще не говорили мне таких слов, Марк Бритайн! Я удивлена.

— Это вино придало мне смелости! — тихо пошутил он. Потом Марк произнес так тихо, что только она одна могла его расслышать:

— Зенобия, взгляните на меня!

Удивленная, она подняла на него глаза. Никогда прежде он не осмеливался назвать ее по имени. Его голубые глаза, казалось, пожирали ее, волновали и притягивали, какое-то странное тепло разливалось по ее телу и делало ее беспомощной.

— А вы к тому же еще и колдун, Марк Бритайн! — наконец произнесла она.

— Всего лишь человек, ваше величество! Всего лишь человек! — ответил он.

Зенобия задумалась об этом эпизоде уже ночью, когда торжества закончились. Лонгин, который наблюдал за этой сценой, не отходил от нее весь день. Но он ничего не сказал, ведь она казалась расстроенной.

В ту ночь она лежала без сна. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо: высокие скулы, сильную челюсть, орлиный нос и эти голубые глаза, которые словно ласкали ее и сверкали, когда он глядел на нее сверху вниз. Она тут же просыпалась, вся в поту, с бешено бьющимся сердцем. «Я слишком надолго осталась без моего Ястреба, — думала она с удивительной ясной логикой. — Похоже, я отношусь к тем женщинам, которые не могут прожить без мужчины».

Это обеспокоило бы Зенобию еще больше, если бы она знала, что Марк тоже провел ту ночь без сна. Его страсть не ослабевала, а только усиливалась с годами. Часто он спрашивал себя, а не стремится ли он с упрямством осла, к обладанию этой женщиной. «Нет, — отвечал Марк себе, — я люблю ее».

Он бранил себя даже за то, что сказал ей те слова. Ведь он подвергал риску их дружеские отношения. Это безрассудный поступок, но он так страстно желал, чтобы Зенобия хоть раз посмотрела на него как на мужчину, а не как на учителя! Когда его глаза пленили ее в то утро, он страстно желал схватить ее в объятия, целовать ее дивный спелый рот, ласкать ее прекрасное тело до тех пор, пока она не лишится чувств от восторга. Потом он увидел ее испуганные глаза. Почему же она боится его? Возможно ли, что она, наконец, осознала, что он способен на большее, чем уроки истории?

Марк вытянулся на ложе, пытаясь найти удобное положение. Он печально улыбнулся. Как не похожа Зенобия на самоуверенных и распущенных женщин Рима! Она все еще невинна, и это просто несчастье — влюбиться в нее. Мужчина с менее сильным характером, возможно, попытался бы соблазнить ее, но это не в его правилах — завлекать женщину в ловушку или принуждать к любви. Те мужчины, которых он знал в Риме, мужчины, которые исповедовали новую мораль и стремились к похотливым удовольствиям, посмеялись бы над ним.

Зенобия не видела Марка несколько дней, и когда они встретились, испытала замешательство. Однако он, казалось, не замечал этого и увлеченно описывал ей римскую Британию. Она так никогда и не узнала, какие усилия прилагал он, чтобы казаться спокойным.

Оденат вернулся домой, одержав победу над персами, которые спаслись бегством через границу, и сейчас зализывали раны. Стояла осень, и бедави вновь покинули город-оазис, чтобы кочевать по пустыне. Огромные караваны с самыми разнообразными товарами направлялись в Пальмиру и из нее.

Царь утвердил решение своей жены о временном назначении Кассия Лонгина членом совета. В правительстве все было спокойно.

— Я уже давно хотел избавиться от Публия Като, но у меня просто не было повода! — с усмешкой сказал Оденат. — Ходят слухи, будто бы Публий Като хвастался, что я снова назначу его, когда вернусь в Пальмиру.

— Вряд ли он благодарен тебе за то, что ты сделал из него посмешище, мой Ястреб! Может быть, благоразумнее предложить ему какой-нибудь безобидный, но с виду важный пост?

Он нежно обнял ее.

— Принимаю твое предложение, Зенобия. Человек, который собирал налоги на шелк, поступающий из Китая, недавно умер. Мы предложим этот пост Публию Като, хотя сомневаюсь, что торговцы, которые привозят сюда шелковые нити для окрашивания, поблагодарят нас за это.

— У меня есть предчувствие, что им гораздо легче справиться с Публием Като, чем правительству! — ответила Зенобия.

— Я в восхищении от твоей деятельности! — похвалил ее Оденат. — Марий Гракх сам сказал мне об этом, а ведь не так-то легко услышать комплименты из уст этой старой лисы. Хотя мой отъезд напугал членов совета, теперь они считают, что я могу исполнять свои обязанности командующего римскими легионами на Востоке, не подвергая при этом опасности Пальмиру.

Оденат состроил гримасу.

— Но я не уверен, что у меня нет причин для беспокойства, Зенобия! Ведь поскольку ты показала себя более сведущей правительницей, чем я, они могут свергнуть меня!

— Я ничего не смогла бы сделать, если бы не знала, что ты вернешься домой, ко мне, мой Ястреб! — пылко ответила она.

— Может наступить время, когда тебе придется взять все на себя, мой цветок. Ах, я не хочу пугать тебя, но ни один человек, даже царь, не может быть неуязвимым для копья противника, для стрелы врага. Если случится, что я умру прежде, чем Вабаллат станет достаточно взрослым, чтобы править по праву, ты станешь регентшей этого города, его правительницей.

— Нет, ты не погибнешь в битве! Это не твоя судьба, я знаю! Он медленно поцеловал ее.

— Колдунья! — прошептал он. — Какие заклинания ты будешь творить, чтобы сохранить мою безопасность?

Его руки скользнули под одежду и начали ласкать ее шелковистую кожу.

— Нет, Ястреб! — запротестовала она. — Мне надо еще кое-что обсудить с тобой!

— И это более важно, чем наша любовь? — спросил он, лаская ее полную грудь.

Она, сопротивляясь, увернулась от него.

— Это касается нашей любви, мой Ястреб. Я люблю тебя всем сердцем, и ты, я знаю, тоже любишь меня. Однако Делиция до сих пор остается твоей наложницей, хотя ты уже несколько лет не оказываешь ей внимания. Имеешь ли ты понятие о том, как она несчастна?

Оденат посмотрел на Зенобию с любопытством.

— Ты предлагаешь мне вернуться в ее постель?

— Если ты сделаешь это, я выцарапаю тебе оба глаза! — воскликнула Зенобия в притворном гневе. — Нет, мой Ястреб, это не решение вопроса! Пока тебя не было, мы с Делицией проводили вместе много времени, и однажды ночью она поведала мне о том, как она несчастна. Конечно, Делиция благодарна тебе, но она страстно желает иметь то, что есть у нас. Она хочет выйти замуж и родить еще детей. Она прожила в твоем доме много лет и заслуживает вознаграждения.

— Делиция действительно желает этого? — спросил он.

— Да.

— И ты уже выбрала кандидата на ее руку?

— Это Руф Курий, который командует крепостью Квазр-аль-Хер.

— Как ты пришла к этому выбору?

В его голосе слышалось какое-то напряжение.

— Это предложение Лонгина. Он сказал, что Руф Курий — это первый рожденный в Пальмире центурион, который командует нашей пограничной крепостью. Лонгин сказал также, что Руф Курий — хороший человек и станет образцовым мужем для Делиции и прекрасным приемным отцом для Лина и Верна.

— Как ты можешь предлагать мне расстаться с моими сыновьями? — спросил он.

Зенобию поразила боль, которая слышалась в его голосе.

— Я знаю, как ты любишь Лина и Верна, — ответила она. — Но ты не принесешь им пользы, оставляя их во дворце. Они уже начинают спрашивать, почему их брат Вабаллат — твой наследник, а не один из них. При этом твоя мать ничуть не помогает, а, наоборот, поощряет мальчиков. Благоразумие не поможет нам, потому что логика никогда не возобладает над эмоциями.

— Но я не хочу, чтобы другой человек растил моих сыновей! — упрямо возражал Оденат. Зенобия потеряла терпение.

— А как же мои сыновья? — а ярости выкрикнула она. — Если тебя убьют в бою, что помешает какой-нибудь группе инакомыслящих выдвинуть требования в пользу Лина? Еще ни один незаконнорожденный никогда не сидел на троне Пальмиры. Но если с Делицией сыновья останутся здесь, во дворце, то все решат, будто ты оказываешь им покровительство. Найдутся люди, которые посчитают, что ты благоволишь к ним даже больше, чем к своим законным детям. А ты не всегда сможешь удерживать ситуацию под контролем, мой дорогой!

На этот раз он испытал потрясение. Никогда еще он не слышал такого презрительного тона и не видел жену столь разъяренной. Неужели на нее так подействовала власть, с которой она не желает расставаться?

Это правда, что присутствие Делиции становилось обременительным. Однако Оденату никогда не приходила в голову мысль отослать прочь своих старших сыновей.

— Я должен обдумать это, мой цветок! — сказал он.

— Подумай как следует, однако не размышляй слишком долго! — ответила Зенобия и покинула его.

— Ты что, угрожаешь мне, мой цветок?

В его голосе послышались опасные нотки. Она не испугалась, ни поразилась. Она любила его, но вдруг увидела его другими глазами.

— Я просто прошу тебя не откладывать решение, мой господин! — холодно ответила Зенобия и вышла из комнаты.

Оденат испытывал странное чувство; ему показалось, что вот только что он что-то потерял. Ведь за все шесть лет их брака у них не было ни одной серьезной ссоры. Оденат чувствовал — прежние отношения ушли и не вернутся. Она подвела его, и подвела самым непростительным образом. Но, может быть, она права? Может быть, его неприкрытая любовь к своим старшим сыновьям действительно опасна. Он любил всех своих мальчиков. Однако если он падет в битве прежде, чем его сыновья станут взрослыми?.. Оденат содрогнулся при мысли о гражданской войне, которая может последовать за этим. Ведь Зенобия не будет сидеть сложа руки и не допустит, чтобы наследственные права ее сыновей узурпировали. А если даже Рим втянут во все это? Тогда может быть уничтожена вся его династия.

Он позвал секретаря и начал диктовать ему прежде, чем писец успел обмакнуть перо в чернила и поднести его к листу пергамента. Он приказал Руфу Ацилию Курию немедленно явиться к нему, днем или ночью — неважно. Немедленно! Теперь Оденат понял, что Зенобия права. Он не допустит задержки. Если Руф Курий не состоит в браке и не влюблен, то еще до конца недели он будет женат!

Через несколько часов во дворец прибыл смущенный командир крепости Квазр-аль-Хер собственной персоной. Руф Курий не имел ни малейшего представления о том, зачем его вызвали. Неужели он чем-то обидел царя? Или, может быть, вскоре должна начаться война? Неудивительно, что он нервничал, когда его поспешно провели к его господину. Пронизывающий и оценивающий взгляд, которым его окинул Оденат, отнюдь не способствовал возвращению Руфа Курия в состояние непринужденности. Царь заметил, что Руф Курий унаследовал от своего отца-римлянина высокий рост и красноватый отлив вьющихся волос. Однако глаза у него были карие, а черты лица — типичные для пальмирца. Он стоял вытянувшись перед своим повелителем.

Оденат усмехнулся, и Руф Курий немного расслабился.

— Руф Курий, тебе следует жениться! — произнес царь, и его черные глаза весело заблестели. — Я полагаю, что завтра как раз наступит подходящий для этого день.

У Руфа Курия от изумления открылся рот.

— Жениться?!

— Да, жениться! — ответил царь. — Твоей невестой станет госпожа Делиция, которая в течение многих лет пользовалась моей благосклонностью. Она — добрая и красивая женщина, Руф Курий. Она приведет в твой дом двух моих сыновей, Лина и Верна. Я поручаю тебе заботиться о них и воспитывать в любви и строгости. Мне сказали, что ты — законопослушный и добродетельный человек. Эти мальчики не могут оставаться в моем доме, ведь кое-кто может подумать, будто я оказываю им предпочтение перед моим наследником, царевичем Вабаллатом. Я знаю, ты станешь хорошим приемным отцом моим внебрачным сыновьям.

— Государь, я никогда не забуду о той чести, которую вы мне оказываете. Но у меня появятся и собственные дети! — сказал Руф Курий.

— Госпожа Делиция плодовита и превосходная мать, — ответил Оденат.

— И тем не менее она подарила вам только двоих детей за все те годы, которые провела с вами.

— Чтобы производить потомство, нужны два человека, Руф Курий! — последовал ответ.

Центурион сразу же все понял.

— Я благодарен за возможность служить вам и далее, мой господин!

Хлопнув в ладоши, царь вызвал раба и приказал ему привести Делицию.

Она пришла, одетая в бледно-голубую столу. Ее прекрасная молочко-белая грудь довольно вызывающе вздымалась над низким вырезом ее одежды. Великолепные белокурые волосы она заплела в косы и уложила по обе стороны головы. Единственным ее украшением была тонкая золотая цепочка вокруг шеи. Она производила впечатление чистоты и невинности. Руф Курий взглянул на нее лишь один раз, и глаза у него покрылись поволокой. Делиция нежно улыбнулась ему, и центурион влюбился без памяти.

Свадьбу назначили через два дня. Условились, что сыновья Делиции не отправятся немедленно вместе со своей матерью, а последуют за ней месяц спустя, чтобы она могла провести хотя бы немного времени наедине со своим супругом.

На следующий день после свадьбы Делиция и ее новый муж уехали в крепость Квазр-аль-Хер, а в Пальмире, в царском дворце, в величайшем горе остались ее сыновья. С логикой, типичной для детей восьми и девяти лет, Лин и Верн решили, что, не будь рядом их младших единокровных братьев, их отец не стал бы отсылать их прочь. Тогда они отвели своих братьев, одному из которых было четыре, а другому пять лет, на рынок рабов и попытались продать их одному торговцу, караван которого вскоре отправлялся в Китай. Торговец был очарован двумя златокожими и сероглазыми мальчиками, которые прекрасно говорили и отличались острым умом. Он сразу же, начал подозревать Лина и Верна. Они еще слишком малы, чтобы продавать рабов. К счастью, он оказался честным человеком. Он отвел мальчиков в сторону и спросил, как их зовут. Ответ, который он услышал, не вызвал у него ни малейших сомнений.

— Я — царевич Вабаллат, — прошепелявил старший из мальчиков. — Мой папа — царь. А это мой брат Деми. Он тоже царевич.

— А кто эти мальчики? — спросил торговец.

— Это Лин и Верн. Их мама — ее зовут Делиция — вчера вышла замуж, и нас угощали засахаренным миндалем. Я люблю засахаренный миндаль, а вы?

И Ваба улыбнулся, глядя на торговца снизу вверх.

— Да, я тоже люблю засахаренный миндаль. Я дам тебе немного и отведу тебя и твоего брата во дворец.

Во дворце никто никогда не видел Зенобию рассерженной. Однако в тот день ее ярость сметала все на своем пути. Ее приходилось удерживать силой, чтобы она не набросилась на Лина и Верна.

— Уберите их с глаз моих долой! Если я когда-нибудь увижу их снова, я задушу их собственными руками! — пронзительно кричала она.

Зенобия приказала, чтобы няни ее сыновей были обезглавлены, но Оденат отменил этот приказ.

— Ты не должна обвинять их! — пытался он урезонить Зенобию. — Ведь дети всегда играли все вместе. Откуда же няни могли знать, что задумали Лин и Верн?

Она плакала, осыпала торговца подарками и взывала к богам, чтобы они благословили его. Оденат освободил ошеломленного торговца и всех его потомков до десятого поколения от всех будущих налогов.

Гнев Зенобии не утихал.

— Это все проделки твоей матери! — упрекала она Одената. — Ты не слушал, когда я предостерегала тебя. А она забивает им головы вздорными мыслями об их праве на трон! — Зенобия даже не хотела произносить их имена. — Мои сыновья, мои малыши могли оказаться навсегда потерянными для нас, и это была бы твоя вина!

Потрясение и страх лишили ее благоразумия.

— Однако тебя это ничуть не взволновало бы, не правда ли? — продолжала она. — Случись с ними беда, исчезни они с лица земли, ты сделаешь то, что всегда хотела эта старая сука из ада, твоя мать! Ты назначил бы их своими наследниками, это отродье Делиции! Я никогда не прощу тебя! Никогда!

В течение нескольких дней она была на грани безумия, но все же ради детей простила их нянь.

Лина и Верна заперли в их комнатах, и они попали в глубокую немилость. Они не были злыми, но внезапная перемена в их жизни вселила в них неуверенность в своем будущем. Им надо было объяснить, кто они такие и какое занимают место в этом пугающем мире. Их отец недвумысленно заявил, что, хотя они его сыновья, он не женат на их матери. Это означает, что, согласно закону, они ничего не могут унаследовать от него. Эта привилегия принадлежала сыновьям его жены, их единокровным братьям. Какие бы идеи ни внушала им их бабушка, они должны забыть об этом, ведь она — глупая старуха.

Аль-Зена отчаянно пыталась объяснить Зенобии, что она совсем не такая, какой ее видит невестка.

— Я не хотела, чтобы они причинили вред Вабе и Деми! — плача, говорила она, и ее гордое лицо как-то внезапно изменилось и постарело.

— Если бы им это удалось, я зубами перегрызла бы вам горло! — зарычала на нее Зенобия.

— Я тоже люблю Вабу и Деми, Зенобия! Я действительно люблю их! — всхлипывала Аль-Зена.

— Вы никогда в своей жизни не любили никого и ничего! — последовал жестокий ответ. Аль-Зена овладела собой.

— Ты нетерпима, как все молодые, Зенобия. Я любила! О да, я любила! — воскликнула она.

Она вздохнула и принялась за рассказ.

— Когда мне было десять лет, я влюбилась. Я любила этого человека всю свою жизнь, хотя он умер двадцать лет назад. Его звали Ардашир, он был царем Персии. Сейчас страной правит его сын Шапур. Ах, как я любила его! И он тоже любил меня, хотя я была ребенком. Именно он послал меня сюда, в Пальмиру, чтобы я стала женой отца Одената. Я не хотела уезжать и всячески сопротивлялась. Я умоляла его позволить мне стать его наложницей, его рабыней — кем угодно, только бы не покидать его! Возможно, мне удалось бы поколебать его, но моя старшая сестра была женой Ардашира. Она не возражала против того, чтобы Адрашир имел наложниц, но ни за что не хотела допустить, чтобы я сделалась одной из них. Итак, несмотря на все мои протесты, меня отправили в Пальмиру. Все могло бы быть хорошо, если бы только отец Одената с пониманием отнесся к моему девичьему горю. Но единственное, чего он хотел, — это иметь наследника. Ты, несомненно, слышала историю о том, как он изнасиловал меня в нашу первую брачную ночь. Ну что ж, это правда, он действительно поступил так со мной, а потом продолжал делать это каждую ночь, пока не убедился, что я беременна. Когда родился мой сын, его тут же отняли у меня. Мне даже не позволяли нянчить его. Я помню, как умоляла мужа разрешить, чтобы мне вернули мое дитя. Но он только смеялся в ответ и говорил, что разгадал планы Ардашира сделать его сына персом. Нет, он никогда не позволит оказывать на сына дурное влияние. После этого мне стали приносить ребенка каждый день всего лишь на час и при этом никогда не позволяли оставаться с ним наедине. Я умоляла мужа подарить мне еще одного ребенка, который был бы только моим, но он отказал. Кроме того, он сказал, что я совсем не в его вкусе. Я слишком худа, а он предпочитает полных женщин. Мной овладевала злоба, Зенобия, но что же в этом удивительного? Мой сын рос, не зная матери. У меня был муж, но он только назывался моим мужем. Кроме того, я разлучилась с единственным мужчиной, которого любила. Когда отец Одената умер, я попыталась завоевать любовь сына, чтобы на старости лет у меня осталось хоть какое-то утешение. Но тут появилась ты, и у Одената не оставалось времени для меня. Ты обвиняешь меня, что я ненавижу тебя и стараюсь превратить твою жизнь в такой же ад, каким была моя собственная жизнь. А почему тебя должны любить, а меня — нет? Однако поверь, я бы никогда намеренно не причинила вреда моим внукам!

— Каким внукам? — резко спросила Зенобия.

— Ни одному из них. Ни Лину с Верном, ни Вабаллату с Деметрием. Я люблю их, Зенобия! Они — единственное, что у меня есть, и они любят меня!

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить вас! — сказала Зенобия.

— Я тоже не знаю, смогу ли простить саму себя! — грустно ответила Аль-Зена. — Из-за своей злобы и ревности я, вероятно, причинила большой вред сыновьям Делиции. Если ты позволишь, я постараюсь исправить эту ошибку. Что бы я ни говорила в прошлом, я знаю, у Пальмиры может быть только один наследник, и им должен стать твой сын Вабаллат.

Зенобия пристально взглянула на мать своего мужа. То, что она увидела, убедило — Аль-Зена с ней честна.

— Не знаю, станем ли мы когда-нибудь друзьями, Аль-Зена. Но я по достоинству оценю ваши усилия. Вы должны убедить сыновей Делиции, что их долг — служить их младшим братьям.

— И ты не отнимешь у меня Вабу и Деми?

— Нет, не отниму.

— И ты простишь моего Одената? Ты не можешь обвинять его в том, что он любит всех своих сыновей!

— Причина моего гнева не в его любви к сыновьям. Я сержусь на него из-за того, что он не хочет замечать опасность. И вот чуть было не случилось непоправимое.

— Ты должна простить его, Зенобия! Ты — его радость! Всю свою жизнь ты была окружена любовью и не знаешь, как это ужасно — жить без любви.

Потом, сидя в одиночестве, Зенобия спрашивала себя, любила ли она когда-нибудь своего мужа по-настоящему. Да, она наслаждалась его любовью, а также, несомненно, и его обществом. Он друг и товарищ, она уважает его. Но любовь ли это? Только ли это соединяло ее родителей? Она решила, что нет, однако не знала наверняка. Интересно, познает ли она когда-нибудь настоящую любовь?

Впервые жизнь не казалась ей простой и ясной. Ребенком она боготворила отца и Акбара. Когда вышла замуж, их место занял Оденат. Ей и в голову не приходило, что когда-нибудь все может измениться. Она не могла перечеркнуть все те прекрасные годы, которые провела с ним, только из-за того, что он разочаровал ее. Но она уже никогда не сможет полностью доверять ему. Она понимала, что ведет себя неблагоразумно, и все-таки это чувство существовало и с ним нельзя было не считаться. Оказалось, что люди делают ошибки. Почему же эта мысль никогда не приходила ей в голову раньше? Оденат поставил ее на пьедестал и поклонялся ей, и она тоже поставила его на пьедестал.

— Ваше величество!

Зенобия обернулась и увидела девушку-рабыню.

— Да?

— Пришел Марк Александр.

Зенобия кивнула девушке и поспешно вышла из своего маленького дворца в сад, где в погожие дни проходили их уроки. Когда он повернулся к ней, чтобы поздороваться, внутри у нее что-то затрепетало. Она посмотрела на него испытующе.

— Доброе утро, ваше величество.

— Доброе утро, Марк Бритайн. Этот день слишком прекрасен для уроков. Не составите ли вы мне компанию. Я хочу покататься верхом.

— А вы уверены, что вы не завлечете меня, как это делают женщины пустыни? — поддразнил он, и она усмехнулась, вспомнив их первую встречу в пустыне.

— Вам придется рискнуть, римлянин! — ответила она и впервые за много дней почувствовала радость.

Марк Александр ехал на крупном арабском мерине золотистой масти с кремово-белыми гривой и хвостом, а Зенобия — на большом сером жеребце. Она оделась так же, как в тот день, когда он впервые увидел ее: в короткую белую тунику и позолоченные сандалии. Их узнали, когда они проехали по городу, но восторженные поклонники царицы не остановили их. Выехав за ворота Пальмиры, Зенобия отпустила поводья своего жеребца.

Они проехали несколько миль, не останавливаясь и не разговаривая. Марк Александр был рад, что ему надо лишь следовать за Зенобией, — хотя он жил в пустыне уже несколько лет, все песчаные холмы казались ему похожими один на другой. Его всегда изумляло, как это люди, родившиеся в пустыне, всегда точно знают, куда едут.

Зенобия наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, пока они скакали легким галопом. Ей нравились его длинные мускулистые ноги, которые с такой легкостью управляли конем. Внезапно она мучительно осознала его мужскую сущность. Она вдруг заметила его красиво вылепленные ноги, покрытые каштановыми волосами, и ступни гораздо длиннее, чем у ее мужа.

Неожиданно конь Зенобии встал на дыбы и сбросил со своей спины наездницу, охваченную грезами. Она упала на песок. Марк в мгновение ока соскочил с лошади и оказался рядом с ней. Он тут же схватил ее в объятия и стал кричать, называя ее по имени. Она окаменела от изумления, но когда он решил поцеловать ее, резко отшатнулась и прямо взглянула в глаза римлянина. Он хотел поцеловать ее! Она поняла это. Ее губы раскрылись, и она, потрясенная, поняла, что тоже испытывает желание поцеловать его.

— Зенобия! — прошептал он.

Она услышала в его голосе страстное желание, и этого оказалось достаточно, чтобы снова привести ее в чувство. Тихо всхлипывая, она отвернулась от него, и по ее щекам покатились слезы. Она сама не знала, отчего плакала, но не в силах была остановиться.

Глубоко вздохнув, Марк крепко прижал ее к своей груди я стал что-то тихо напевать ей, словно обиженному ребенку.

—  — Как вы себя чувствуете, ваше величество? — спросил он. Сдерживая слезы, Зенобия тихо ответила:

— Думаю, просто задета моя гордость, Марк Бритайн. Еще никогда лошадь не сбрасывала меня. Не могу понять, что заставило животное встать на дыбы.

Конь Зенобии теперь стоял смирно, но беспокойно дрожал.

— Я присмотрю за животным. Лошадь, кажется, все еще возбуждена.

Марк встал и направился к серому жеребцу царицы.

— Спокойно, мой красавец! — прошептал он коню и взял его за повод. Потом Марк внимательно осмотрел землю вокруг и, наконец, обнаружил то, что искал.

— Скорпион, и притом огромный! Ничего удивительного, что ваш красавец так испугался! — сказал он Зенобии. Зенобия поднялась на ноги.

—  — С ним все в порядке? — спросила она. Марк быстро провел по ногам лошади своей опытной рукой и, подняв глаза, произнес:

— Кажется, ему нужно только вновь почувствовать вас на своей спине, и он снова успокоится.

— Помогите мне взобраться на лошадь! — тихо приказала она.

Марк нагнулся, подставил ей руки, она легко вскочила на спину жеребца и сказала:

—  — Едем, Марк Бритайн! Продолжим прогулку.

Ударив животное ногами, она снова тронулась в путь. Теперь она была осторожнее.

Однако позже мысленно она снова вернулась к этой сцене в пустыне. До последнего дня ее красота и чувственность предназначались только одному Оденату. Ее учили, что женщина должна сохранять верность своему мужу. Но Зенобия всегда была честна сама с собой. Вот и сейчас она призналась себе в том, что ей хотелось поцеловать Марка. Она хотела почувствовать, как его губы прильнут к ее губам в жарком и страстном поцелуе. Действительно ли она желает Марка, или причина этого только в том, что она все еще сердится на Одената? Что заставило ее отвернуться от римлянина в последнюю минуту? Она с гневным возгласом отогнала прочь беспокоившие ее мысли. Ведь она — взрослая женщина, любимая жена царя, а не какая-нибудь глупая юная девчонка, Идущая на поводу у своих желаний.

Римский император Валериан отправился из Италии на восток. Он встретился с царем Персии Шапуром у древнего города Эдессы в Месопотамии, к северу от Пальмиры. Римляне были разбиты и изгнаны, а их император захвачен в плен, из которого ему так никогда и не удалось вырваться. Никто не мог понять, почему Валериан пошел на восток, особенно после того, как прошлой осенью Оденат со своими пальмирскими легионами успешно изгнал персов из Восточной империи.

Теперь Шапур чувствовал себя непобедимым и насмехался над римлянами. Взяв в плен их императора, он использовал его как живую подставку для ног, когда садился на коня. В конце концов он обезглавил императора и показал его выдубленную кожу напуганной римской делегации, которую послали вести переговоры об освобождении Валериана.

Сын Валериана был вне себя от горя и жаждал мести. Теперь он стал императором, и возмущенная поражением армия рвалась в бой. Все складывалось удачно для Галлиена, ведь он почти сразу же столкнулся с узурпаторами одновременно на трех фронтах. Пока Галлиен сражался с двумя претендентами на власть, Оденат нанес поражение третьему в Эмесе, и благодарный Галлиен подтвердил его царское положение.

Защитив империю, Оденат вернулся совершенно другим человеком. Зенобия приветствовала его прохладно, но он, казалось, даже не заметил этого.

— Уже близко то время, когда мы сможем сбросить цепи, которые сковывали нас все эти годы! — сказал он ей.

— А что изменилось? — спросила она.

— У правительства в Риме дела идут как никогда плохо, мой цветок. У каждого легиона есть свой кандидат в императоры, хотя лишь немногие отважились поднять восстание. Галлиен поглощен своими многочисленными проблемами, как внутренними, так и внешними. Может быть, он решительный человек, но вряд ли ему удастся преодолеть стоящие перед империей трудности. Серебряные монеты обесцениваются, и он уже навлек на себя неудовольствие сената. Он лишил политиков дополнительных доходов, а большинство сенаторов гораздо больше заинтересовано в своем собственном благополучии и в своих привилегиях, чем в сильном государстве.

— Итак, мы извлечем преимущества из их слабости! Мы нападем на них и освободимся! — размышляла Зенобия.

— Не совсем так, моя царица! Ты должна научиться терпению, Зенобия! Никогда ничего не предпринимай, пока не уверена в успехе. Рим доверяет нам. Теперь, когда он приобрел в нашем лице союзника, он не станет пристально следить за нами. Теперь мы начнем заново создавать свою армию. Через несколько лет мы освободимся, а кроме того, расширим территорию.

Она улыбнулась с неподдельным восторгом, когда наконец полностью поняла его намерения.

— Другими словами, муж мой, мы расширим свою собственную империю под видом поддержания мира в империи римлян. Это блестящая мысль!

— Именно так! — последовал ответ.

— Ах, Ястреб! Я так горжусь тобой! — воскликнула она, целуя его с искренней любовью, которую впервые проявила за многие месяцы.

Он ответил ей с таким же пылом. Он желал, чтобы это продолжалось вечно, и в то же время понимал, что им необходимо выяснить отношения. Он мягко отстранил ее и посадил лицом к себе.

— Зенобия, — произнес он серьезным тоном, — не совершай в отношениях со мной ту же ошибку, которую ты совершила прежде. Если ты снова лишишь меня своей любви, я не вынесу этого! Ты должна понять: я — всего лишь обычный смертный. Я Не герой, непобедимый, непогрешимый, мой цветок.

Он протянул руку и взял ее за подбородок.

— Ты достаточно умна, чтобы возглавить правительство, но при атом в эмоциональном плане ты во многих отношениях еще ребенок. Я заблуждался, Зенобия, и ты должна научиться прощать тех, кто заблуждается.

— Неужели я настолько нетерпима? — обеспокоенно спросила она.

— Только по отношению к тем, кого любишь! — сказал он. Его голос звучал весело, он привлек ее к себе и заключил в объятия.

Отношения у Зенобии и Одената стали лучше. И все же нежность и страсть исчезли навсегда. Возможно, будь у них время, они снова наладили бы семейную жизнь. Но царь Пальмиры отправился в поход, чтобы присоединить Сирию, Палестину, Месопотамию и восточную часть Малой Азии и, наконец, переломить хребет персидскому правителю. Царь Шапур был в последний раз отброшен за свои границы и никогда уже больше не возвращался.

Во время частых отлучек мужа Зенобия мудро правила Пальмирой. Она часто проезжала по городу в своей позолоченной колеснице, и вид ее стал привычен народу. В бурном мире Пальмира стала безопасной зеленой гаванью посреди песчаного моря. Зенобия ежедневно муштровала свое войско — специальную гвардию, которую она сформировала в дополнение к своему корпусу, состоявшему из воинов на верблюдах.

Вначале молодые мужчины, набранные в ее гвардию, не верили, что женщина способна командовать войском. Но во время их первой встречи Зенобия быстро вывела их из этого заблуждения. Она сразилась с самым крупным из них и крепко побила его своим палашом. Она умела метать копье дальше, чем любой из них, и научила их пользоваться луком и стрелами на полном скаку. Вскоре они уже были преданы ей — она терпеливо относилась к их ошибкам и была щедра на похвалы. Гвардия царицы была готова умереть за нее. Во время одного из своих редких визитов домой Оденат даже поддразнивал ее этим. Он не знал, следует ли ему ревновать свою жену ко всем этим сильным молодым мужчинам, которые так доверяют ей.

Марк Бритайн чего-то ждал, хотя и сам не знал, чего именно. Зенобия никогда не упоминала о том случае в пустыне, когда оба они были так близки к неосмотрительному поступку. Когда в, тот день они вернулись в Пальмиру, он отправился искать красавицу-куртизанку Садиру и неистово набросился на нее.

— Мне понятно — ты любишь женщину, которой не можешь обладать, Марк Александр! Но не могу же я страдать каждый раз, когда ты навещаешь меня, только из-за того, что я — не та! Не возвращайся ко мне больше, пока не изгонишь злых духов, что сидят в тебе! — сказала ему Садира.

Марк мог бы купить себе красивую девушку-рабыню на известных пальмирских рынках рабов. Но он не желал другой женщины, раз не мог обладать Зенобией. Нередко его посещали черные мысли, но он держал их при себе. Иногда он просыпался среди ночи и думал о том, что произойдет, если Одената убьют в бою. После этого он испытывал презрение к самому себе. Из-за безнадежной любви к Зенобии он пал так низко, что желал смерти царю, своему другу. Задумавшись о женитьбе, он стал прилагать серьезные усилия, чтобы подыскать подходящую женщину из своего круга, но ни одна не пленила его сердце, и он примирился со своим холостяцким положением.

Он часто видел Зенобию. Они с Лонгином нередко сопровождали ее, когда Оденат отсутствовал, во время игр или в театр или развлекали ее остроумной беседой во время скучных парадных обедов. «Это не так уж много, — думал он с какой-то грустью, — но по крайней мере он рядом с ней». Несмотря на постоянные мольбы своей семьи из Рима, он все не женился. По правде говоря, браки большей частью заключались ради выгоды, но Марк Александр Бритайн не стал бы жениться без любви. И для него не существовало женщины, кроме Зенобии Пальмирской, но она Оставалась женой Одената.

Персы были разбиты окончательно. Теперь Оденат, предотвратив новую войну, наконец остался дома навсегда. Пальмира еще никогда так не процветала, не была такой сильной и непобедимой. У нее был царь-воин, мудрая и прекрасная царица и два крепких, здоровых царевича — Вабаллат, которому вскоре должно было исполниться двенадцать лет, и его младший брат Деметрий, которому было почти одиннадцать. В честь царской семьи состоялись грандиозные празднования.

Город наводнили сановники, приехавшие даже из таких далеких мест, как Китай или земли, расположенные за рекой Инд. Не было ни одной семьи, в чьем доме не принимали бы родственников и друзей. Антоний Порций и его жена Юлия выступали в роли радушных хозяев, пригласив к себе Руфа Курия, Делицию и их детей. Кроме Лина и Верна, у них родилось еще шестеро детей, которых они произвели на свет за годы супружества.

Обе женщины, и Юлия, и Делиция, с возрастом располнели. Они были преданными женами и матерями. Избалованная дочь одного из самых известных пальмирских семейств и бывшая наложница неизвестного происхождения обнаружили, что у них много общего, и быстро подружились.

Руф Курий стал хорошим приемным отцом для двух старших сыновей Делиции. Он никогда не оказывал своим собственным сыновьям предпочтения перед ними, одинаково одаривал всех детей в своей семье любовью и требовал от них дисциплины. Но, к несчастью, Аль-Зена укоренила глубоко в сердцах Лина и Верна горькие семена недовольства. Хотя с виду казалось, что они приспособились к своей новой жизни, они никогда не забывали о том, что они — старшие сыновья Одената. Они были умны и прилежно учились у своего приемного отца военному искусству. Предполагалось, что по возвращении в крепость Квазр-аль-Хер они начнут службу в армии.

Празднества в Пальмире должны были продолжаться шесть дней. На все увеселительные мероприятия вход был свободный. Вино и еда также раздавались бесплатно, благодаря решению царского совета. В честь победы царя над персами освободили некоторых пленников, а другие получили возможность завоевать свободу в гладиаторских поединках в огромном пальмирском амфитеатре.

Игры, которые проводились в Пальмире, славились во всей империи. Пальмирцы оказались не столь кровожадными, как римляне-Гладиаторы во время боев пользовались тупым оружием, и того, кто был повержен противником, отдавали на милость толпы. Если люди указывали большими пальцами вверх, то побежденному разрешалось встать и продолжать бой, а если вниз, то победа немедленно присуждалась его противнику. В отличие от Рима, в Пальмире запрещались сражения людей со зверями, а также бои между женщинами и карликами.

Пальмирский открытый театр, которые построили еще до римской оккупации, каждое утро представлял комедии, и все его десять тысяч мест всегда были заняты. Женские роли исполняли мальчики. Зенобия особенное удовольствие получала от грубого, непристойного юмора.

Каждую ночь после празднеств правители Пальмиры давали пир, на который приглашали богатых и известных людей. Но в Последний день на пир пригласили только узкий круг — членов семьи и близких друзей. Эта трапеза отличалась изысканной сервировкой и тонкими кушаньями. Подали очищенные вареные яйца, залитые пикантным соусом, артишоки в винном уксусе и оливковом масле, тонкие дольки лука и соленой рыбы. На второе подавали молодого ягненка, зажаренного вместе с крошечными луковицами и посыпанного свежей мятой, антилопу со спаржей и свеклой, огромную заднюю ногу быка, жареных цыплят с лимонным соусом, вазы с бобами, горохом и капустой, блюда с огурцами, салатом, морковью и редисом, черные и зеленые маслины в стеклянных вазах и круглые караваи превосходного белого хлеба. Мульсум — напиток, состоявший из четырех частей вина и одной части меда, — пили с первым блюдом, а столовое вино, разбавленное водой, подали вместе со вторым блюдом. Неразбавленное вино считалось вредным для желудка, если он еще не был как следует наполнен.

На десерт предложили свежие фрукты: персики, абрикосы, зеленый и красный виноград, гранаты, вишни, апельсины и сливы. Подали также медовые лепешки, обвалянные в зернышках мака и кунжута, измельченном миндале и фисташках, крупные финики, фаршированные грецкими орехами. Бокалы наполнили крепким, опьяняющим темно-красным вином. Вместе с последним блюдом начались развлечения: появился жонглер, который приводил детей в восторг тем, что мог удержать сразу шесть апельсинов, и искусный пожилой китаец с группой дрессированных собачек. Старшие дети наслаждались представлением акробатов, а взрослые — девушек-танцовщиц из Египта.

На этой теплой дружеской вечеринке присутствовали Кассий Лонгин, Марк Бритайн, Зенобия, Оденат и их дети, а также Антоний Порций со своей Юлией и их детьми, Руф Курий и Делиция с детьми, Лин с Верном, Забаай бен Селим, ставший уже пожилым человеком, любимый брат Зенобии Акбар бен Забаай и даже старая Баб. Оденат встал и поднял кубок вина, чтобы провозгласить тост.

— За Пальмиру! — воскликнул он. — За мою любимую жену Зенобию и за моих сыновей! За всех вас!

Он жестикулировал рукой, в которой был зажат бокал, и пролил немного вина.

— За мою семью, за друзей! — продолжал он. — За богов!

Он быстро, большими глотками выпил вино. Все встали, подняли свои бокалы, приветствуя его, и приготовились выпить. Вдруг лицо Одената сморщилось. Он согнулся пополам, его голос перешел в едва слышный шепот. Однако все ясно услышали его слова:

— Не пейте! Меня отравили! И он повалился спиной на ложе.

Аль-Зена в ужасе пронзительно закричала, но когда Зенобия бросила на нее уничтожающий взгляд, прикрыла рот рукой.

— Приведите доктора! Поспешите! — крикнула слугам царица. Слуга выбежал из комнаты, а Юлия быстро собрала маленьких детей и вместе с рыдающей матерью царя вывела их из комнаты. К счастью, они мало что видели н ничего не поняли.

— Не бойся, мой Ястреб! Доктор уже идет! — шептала Зенобия.

Оденат покачал головой.

— Я уже мертвец, мой цветок!

Лицо его исказила гримаса жгучей боли, разрывавшей внутренности.

— Ты должна править Пальмирой до тех пор, пока Ваба не станет совершеннолетним, Зенобия! — произнес он.

Потом он мучительно приподнялся, чтобы все могли видеть его.

— Царевич Вабаллат — мой избранник, мой наследник, следующий царь Пальмиры. Зенобия будет править вместо него, пока он не достигнет совершеннолетия!

Потом упал и закричал:

— Обещайте мне!

Мужчины собрались вокруг царя и в один голос проговорили:

— Мы будем защищать права царевича Вабаллата, ваше величество!

— Где же доктор? — кричала Зенобия в отчаянии.

— Зенобия!

Его голос слабел. Казалось, после того, как он утвердил порядок престолонаследия, ему оставалось жить совсем немного.

— Дай мне руку, мой цветок!

Она взяла его тонкую руку, которая теперь, с приближением смерти, была холодна как лед. Ее глаза были полны слез, которые она не могла сдержать.

— Ах, как я люблю тебя! — с нежностью произнес он. Произнеся эти слова, он умер. На мгновение воцарилась тишина. Потом Зенобия произнесла напряженным голосом:

— Я хочу знать, кто это сделал! Я хочу знать! В комнату вбежал царский доктор. Увидев Одената, он бросился на пол перед царицей.

— Возьмите мою жизнь, ваше величество! Какой вам от меня прок, раз я пришел слишком поздно? — воскликнул он.

— Нет, Аполлодор, это не твоя вина. Унеси все оставшиеся бокалы с вином, осторожно пометь каждый из них и выясни, были ли они тоже отравлены.

Доктор встал, подошел к столу и начал быстро и осторожно обнюхивать их. Проверив все бокалы в комнате, он взглянул на Зенобию и сказал:

— Нет необходимости проводить дальнейшие исследования, моя царица. Отравлены все бокалы, за исключением двух. Все, кто находится в этой комнате, кроме двоих, умерли бы, выпив вино.

Зенобия посмотрела на старших сыновей Одената.

— Почему? — спросила она.

Она поняла, что это их рук дело. Ей ответил Лин:

— Потому, что следующим царем должен стать я. Я — старший сын, а не Ваба. Завтра Оденат собирался официально провозгласить Вабу своим наследником.

— Но зачем же всех, Лин?

— После вашей смерти народ вынужден был бы признать меня. Кроме того, император обещал мне поддержку.

— Галлиен?

Зенобия была потрясена.

— Он всегда втайне считал моего отца ответственным за смерть Валериана, попавшего в руки царя Шапура.

— Валериан сам виноват в своей смерти, глупец! — резко ответила Зенобия.

Потом повернулась к Руфу Курию и тихо сказала:

— Уведите свою жену из комнаты, Руф Курий!

Командир крепости Квазр-аль-Хер вывел оцепеневшую и всхлипывающую жену. Делиция и сама не знала, о ком она плакала: об Оденате или о своих сыновьях.

Зенобия вывела вперед своего старшего сына. Лонгин поднял мальчика и поставил его на стол.

— Царь умер. Да здравствует царь! — воскликнула Зенобия громким голосом.

— Долгой жизни царю Вабаллату! — подхватили ее крик все, кто присутствовал в комнате.

— Нет! — закричал Лин.

Но это было его последнее слово. Акбар бен Заабай тут же оказался за спиной юноши и перерезал ему горло. Берн пронзительно выкрикнул всего лишь одно слово: «Мама!»— и клинок заставил его умолкнуть навсегда.

— Унесите их в пустыню и бросьте, как падаль! — приказал тоненьким голоском новый царь. — Они убили нашего отца и не заслуживают чести быть погребенными!

Его юный голос дрожал, он взглянул на мать, прося поддержки. Она едва заметно кивнула.

— Полагаю, что царя и его брата сейчас лучше уложить в постель, ваше величество! — посоветовал Лонгин. — Необходимо немедленно созвать совет. Нужно провести проверку и установить, был ли еще кто-нибудь замешан в заговоре против царской семьи. Надо обезопасить город от возможного бунта или внешнего вторжения, сообщить обо всем народу и заверить его, что во дворце нет паники.

Зенобия кивнула.

— Да будет так! Проследите за тем, чтобы разыскали членов совета, и пришлите ко мне мою гвардию! Прикажите Руфу Курию немедленно вернуться!

Она повернулась к остальным.

— Я вынуждена просить всех присутствующих соблаговолить остаться.

Пока она давала Лонгину подробные инструкции, Антоний Порций придвинулся к Марку Бритайну и тихо спросил его:

— Что ты знаешь об этом? Лицо Марка было мрачным.

— Ничего, — ответил он. — Я всегда избегал политики. Могу только предположить, что этот слабовольный глупец Галлиен высказал эти нелепые обвинения, будучи пьяным. Но каким образом ему удалось вовлечь в это Лина и Верна — этого я не знаю.

— Очевидно, здесь, в Пальмире, есть шпион императора, — сказал Антоний Порций.

Марк удивленно взглянул на него.

— Я — не шпион императора! — сказал он. В этот момент Аль-Зена вошла в комнату. Она медленно приблизилась к телу своего сына и нежно разгладила его брови. Лицо мертвого Одената было спокойным, и хотя ему минуло тридцать восемь лет, выглядел он гораздо моложе. Печаль оставила глубокие борозды на когда-то гордом лице его матери. Она, которая придавала такое большое значение своей внешности, не замечала, что лицо ее мокро от слез. Она грустно покачала головой.

— Он так мало побыл со мной! — сказала она. Зенобия приблизилась к свекрови и впервые в порыве любви обняла ее за плечи.

— Я не могу этого понять, но, несомненно, такова воля богов! Иначе зачем его отняли у нас? — сказала она Аль-Зене.

Зенобия осторожно вывела плачущую женщину за дверь и позвала старую Баб, которая все это время оставалась в столовой.

— Отведи ее к Але и останься с ней, если это необходимо! Баб кивнула и, обняв Аль-Зену, повела ее по коридору. В столовую снова вошел Руф Курий. Повернувшись к нему, Зенобия сказала:

— Руф Курий, я поручаю царя и его брата вашим заботам. Побеспокойтесь об их безопасности!

— И вы еще доверяете мне после того, что произошло? Глаза центуриона застлал туман.

— Я не виню вас, Руф Курий. Лина и Верна испортили прежде, чем вы стали их приемным отцом. Я знаю, вы сделали все, что в ваших силах, и благодарю богов, что у вас и Делиции есть дети. А теперь, пожалуйста, проводите моих сыновей в их комнаты и оставьте их под наблюдением нескольких человек из моей гвардии. А потом позаботьтесь о своей жене, ведь я знаю, что сегодняшние события потрясли ее.

Руф Курий поклонился царице, юному царю и его брату.

— Если ваше величество позволит, я провожу вас и царевича Деметрия в ваши апартаменты.

Деми, рыдая, бросился в объятия матери. Зенобия утешала его как могла. Она осушала его слезы поцелуями и нежно бранила его. Она говорила, что его отец желал видеть его смелым и сильным. Она решительно вложила его маленькую ручку в большую ладонь центуриона. Юный Ваба учтиво поклонился матери. Его лицо было серьезным.

— Спокойной ночи, мама!

Зенобия протянула руки, прижала его к своей груди и крепко обняла.

— Спокойной ночи, мой господин! — сказала она каким-то странным, сдавленным голосом.

Ваба отстранился от нее и, кивком приказав Руфу Курию следовать за собой, почти бегом вышел из комнаты.

Зенобия глядела ему вслед и вздыхала. Он еще так юн, что» бы нести возложенную на него ответственность — совсем еще ребенок! В этот вечер его детство закончилось. Но так ли это? Действительно ли необходимо обременять такой ответственностью Вабу, которому всего лишь двенадцать лет? Может быть, можно дать ему еще один или два года, прежде чем она начнет готовить его для трона?

Начали собираться члены совета. Они были потрясены и, как зачарованные, уставились на мертвое тело своего царя. Только когда пришли все, Зенобия приказала убрать тело мужа и приготовить его к погребению.

— Садитесь! — сказала она, и все заняли места вокруг стола.

— Я назначаю Антония Порция членом совета на место царя, а Марк Бритайн временно примет на себя командование пальмирскими легионами. Есть какие-нибудь возражения?

И она окинула их пристальным взглядом.

— Антоний Порций долгое время жил в этом городе, — сказал Марий Гракх. — Хотя он и не родился здесь, но предпочел остаться в Пальмире после отставки. Он женился и вошел в одно из самых известных наших семейств. Я не вижу ничего плохого в выборе царицы. Однако, что касается Марка Бритайна, я в полном замешательстве. Почему царица предпочла его пальмирскому офицеру?

— Царь доверял ему, и я тоже доверяю. У него есть опыт ведения войны, который он получил, прослужив несколько лет в Преторианской гвардии. Я остановила свой выбор на нем именно потому, что он римлянин. Рим доверял моему мужу и наделил его большой властью. Я не хочу, чтобы после его смерти сюда прислали кого-нибудь из Рима, чтобы взять под контроль наши войска. Рим не увидит в моем выборе ничего плохого, и нас оставят в покое.

— В таком случае дело только за тем, чтобы Марк Бритайн принял ваше назначение! — сказал Марий Гракх.

Он в упор взглянул на римлянина, и его взгляд был испытующим и немного недоверчивым.

Марка решение Зенобии застало врасплох. Он заметил враждебность со стороны многих членов совета. Он не знал точно, чего ожидала от него Зенобия. Ваба еще слишком юн, чтобы принять командование войсками после своего отца, так что Рим в конце концов пришлет кого-нибудь. Очевидно, Зенобии нужно время, чтобы создать правительство. Он может помочь ей, не становясь при этом нелояльным по отношению к Риму. Но, что еще важнее, тем самым он сможет часто видеть ее.

— Марк Бритайн!

Ее голос звучал нежно, когда она остановила на нем взгляд своих дивных серых глаз.

— Марк Бритайн, вы примете это назначение?

— Разумеется, ваше величество! Ваша вера в меня — это честь!

— Тогда решено! — сказала она. Только один Лонгин, который знал ее лучше всех, услышал в ее голосе облегчение.

— А теперь мы должны перейти к решению вопроса о престолонаследии, — продолжала Зенобия. — Те, кто был с нами в этот вечер, слышали, как мой муж назвал нашего старшего сына, Вабаллата Септимия, своим наследником и следующим царем. Совет должен чтить предсмертную просьбу Одената.

— А как же старшие сыновья царя? Зенобия приняла холодный вид. Ее глаза потемнели от гнева, и она взглянула на члена совета по имени Квинт Урбик.

— Вы имеете в виду двух незаконнорожденных сыновей царя? Они оба мертвы.

Ее голос стал ледяным. Члены совета открыли рты от изумления.

— Старший из них, Лин, ответствен за смерть своего отца, — продолжала Зенобия. — Младший также виновен. Они отравили царя. Квинт Урбик, и лишь чудом им не удалось убить нас всех! Сегодня вечером здесь было пять женщин и десять детей. Десять детей, включая законного наследника пальмирского престола!

— Но ведь царевичу Вабаллату всего лишь двенадцать лет, моя царица!

— Это правда, царь Вабаллат еще очень юн, но он принадлежит к истинной пальмирской династии.

— Это опасная ситуация, — сказал Марк Курсор, другой член совета. — Царь-ребенок всегда уязвим. Ему нельзя позволить править, пока он не достигнет совершеннолетия. Раз старшие сыновья царя мертвы и их нет с нами, значит, совет должен править вместо нашего юного царя.

Он оглядел всех сидевших за столом в поисках поддержки, но только один Квинт Урбик открыто соглашался с ним. Антоний Порций откашлялся.

— Пальмирой не могут править десять человек. Это приведет к хаосу и кончится тем, что Рим пришлет нового губернатора. Нам остается избрать регента, который будет править вместо царя, пока тот не достигнет совершеннолетия. Можно ли сделать более естественный выбор, чем назначить царицу регентшей Пальмиры? Царь желал! чтобы так оно и было.

— Царицу?!

Члены совета взглянули на Зенобию.

— Антоний Порций прав, — заговорил Марий Гракх. — Царица на роль регентши — это прекрасный выбор. Рим примет ее, потому что они ее знают, а уж с бывшим преторианским офицером во главе легионов…

Он дал членам совета время на то, чтобы осознать столь очевидные вещи.

— Если подумать об этом, друзья мои, — продолжал он, — то царица — это единственный логичный выбор. Она превосходно овладела искусством управления и очень хорошо правила городом во время многочисленных отлучек нашего погибшего царя. Хочет кто-нибудь выдвинуть другого кандидата?

Он окинул пристальным взглядом сидевших за столом.

— Тогда я могу предположить, что у нас нет необходимости голосовать по этому вопросу и решение принято. Царица Зенобия будет править вместо своего сына, пока он не достигнет совершеннолетия.

Марий Гракх снова взглянул на царицу и сел. Зенобия поднялась и посмотрела всем прямо в лица.

— Следующие два года я буду править одна! — резко произнесла она. — Моему сыну нужно время, чтобы вырасти. Он должен присутствовать на заседаниях совета только раз в месяц и, разумеется, на всех официальных мероприятиях. Завтра тело моего мужа будет выставлено для прощания, а на следующий день мы его похороним.

— Да будет так, как сказала царица! — произнес нараспев Марий Гракх.

— Благодарю вас всех за то, что пришли! — сказала Зенобия. — Совет распущен. Лонгин и Марк Бритайн, останьтесь!

Спокойной ночи!

Как только все ушли, Зенобия расплакалась. Лонгин отпустил охрану и, повернувшись к ней, увидел, как царица обхватила руки Марка Бритайна. Это его нисколько не удивило. Несколько минут она всхлипывала от горя, и Лонгин слышал, как римлянин нежно утешал ее. «Какое же она необыкновенное создание, — подумал он. — Ни разу она не позволила себе ни минуты слабости. Она тверда и решительна, даже безжалостна, взяв на себя ответственность за очень опасную ситуацию. Она просто изумительна!»

Когда боль начала утихать, Зенобия внезапно осознала, что находится в кольце чьих-то теплых рук. Под своей щекой она ощутила твердую грудь, в которой ровно стучало сердце. Для ее смущенной и оцепеневшей души это было отдохновение, и она еще крепче прижалась к ней. Она так устала, так ужасно устала! Ее ноги подкосились, и в этот момент она почувствовала, что ее поднимают. Марк Бритайн взглянул на Лонгина, прося помощи.

— Следуй за мной! — сказал тот. — Здесь поблизости есть спальня для гостей. Если мы пойдем в апартаменты царицы, старая Баб и все остальные служанки начнут суетиться.

— Я останусь с ней. Если она проснется в незнакомом месте, это может испугать ее, — сказал римлянин.

Лонгин чуть было не рассмеялся во весь голос, когда Зенобии приписали такую слабость. Ну что ж, пусть римлянин помечтает!

— Да, так будет лучше, Марк Бритайн! — ответил он и повел Марка в комнату, предназначавшуюся для официальных гостей.

— Я оставлю вас. Мне нужно позаботиться о юном царе и о его брате, — Лонгин поспешил прочь.

Марк осторожно положил Зенобию на кровать, придвинул стул и сел. Долгое время он пристально смотрел на Зенобию. Как она прекрасна! Ее кожа! О боги, она безупречна, совершенна! Более прекрасной кожи нет даже у самой Венеры! Марк нерешительно протянул руку и коснулся ее. Осмелев, он позволил себе провести пальцами по ее лицу, шее и плечу. Он благоговейно ласкал ее округлое плечо, восхищаясь его дивной пропорциональностью. Казалось, его рука двигалась сама собой. Она скользнула вниз, миновала вырез фиолетовой столы Зенобии и охватила ее теплую полную грудь. Марк чуть было не вскрикнул во весь голос от той приятной муки, которую испытал при этом, и отдернул руку прочь, словно наткнулся на раскаленные угли.

Он взглянул на свою руку с внезапным отвращением. Что же он за человек, если пытается воспользоваться потерявшей сознание женщиной?! Женщиной, которая только что потеряла мужа, которого любила! Неужели его любовь к ней лишила его разума? Он закрыл лицо руками и застонал от стыда. Потом до его ушей донесся ее голос:

— Марк Бритайн, что все это значит?

Он медленно поднял голову, и тут его голубые глаза встретились с ее глазами — серыми в золотистых крапинках. Долго-долго они пристально смотрели друг на друга, пронзая взглядом. Потом он наклонил голову, и его губы встретились с ее губами в глубоком и жгучем поцелуе, в поцелуе, которого он так давно ждал.

Только одна простая мысль пришла в голову Зенобии: случилось то, чему суждено случиться. И когда его жадные губы приникли к ее губам, а ее губы ответили на его поцелуи столь же пламенно, ей с поразительной ясностью открылось, что именно этого мужчину она ждала всю свою жизнь. «Как же это могло случиться, — думала она с удивлением. — Как?» Этот вопрос быстро промелькнул у нее в голове, и она отдалась чуду его объятий. Его поцелуи становились все более пламенными, и она почувствовала, как он дрожит от подавляемой страсти. Она подняла руки и крепче прижала его к себе. Ее грациозные, сильные руки ласкали его шею, пальцы перебирали его густые каштановые волосы. Она скользила пальцами сквозь их мягкий шелк, ощущала на своих губах его язык. Он нежно побуждал ее позволить ему это первое, самое интимное объятие, и без всяких колебаний она покорно согласилась. Бархатный огонь наполнил ее рот. Он исследовал, изучал и ласкал его с бесконечной нежностью. Первая волна тепла разлилась по ее телу, и она задрожала от восторга. Закончив свои исследования, Марк поцеловал уголки ее рта. Потом его губы двинулись к мягкому местечку у нее под ухом и дальше, вниз по ее тонкой шее к ямочке на границе между плечом и шеей. Там Марк на мгновение спрятал лицо, вдыхая естественный запах ее тела, смешивавшийся с гиацинтовым ароматом духов.

Наконец он вздохнул, поднял голову и заглянул ей в глаза глубоко проникающим взглядом.

— Я хочу большего! — просто сказал он, оставляя решение за ней.

Зенобия не сказала ни слова и встала с ложа. Ее глаза ни на минуту не отрывались от его лица, пока она развязывала столу. Стола соскользнула на прохладный мраморный пол. За ней последовала и длинная сорочка, затем — тонкая белая рубашка, которая мельком позволяла увидеть те прелести, которые скрывались под ним. Она подняла руки и вытащила из своих черных, как полночь, волос украшенные драгоценными камнями шпильки. Волосы свободно рассыпались. Ее пронизывающий взгляд говорил яснее всяких слов.

Он встал и быстро разделся. Все это время его голубые глаза не отрывались от Зенобии. «Если бы сама Венера сошла на землю, в мир простых смертных, — подумал он, — то она, должно быть, была бы похожа на Зенобию». Ее тело очаровало его. Это самое прекрасное тело, какое ему когда-либо приходилось видеть. Даже широкие плечи не портили ее.

Теперь, уже обнаженный, он протянул руку и обнял ее за тонкую талию. Зенобия была на полголовы ниже его. Он привлек ее к себе и почувствовал небольшую округлость ее живота, прижавшегося к нему. Она протянула руку и погладила его по щеке. Они не испытывали ни стыда, ни застенчивости.

Он приподнял ее лицо, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить тебя еще долго после того, как всякие воспоминания о нас сотрутся с лица земли.

Он поднял ее на руки и положил на ложе, а потом сам лег рядом с ней.

Несколько минут они лежали рядом, взявшись за руки. Потом она произнесла голосом, тихим от смущения:

— Я не могу этого понять, Марк, но все же я желаю тебя. Я хочу, чтобы ты любил меня. Почему?

— Ты сама должна найти ответ, любимая моя. Но я никогда не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь. Если таково твое желание, я сейма встану и уйду.

— Нет!

При этих словах он снова обхватил ее сильными руками и поцеловал с такой страстью, что она не смогла удержаться и ответила ему. Она возвращала ему поцелуй за поцелуем, словно пробуя его на вкус. Она опаляла его своим огнем, пока пламя внутри него не начало взметаться вверх. Это было пламя, рожденное от вечно теплящегося огня его любви к ней. Оно горело и плясало в нем, и его желание обладать ею становилось все горячее и горячее.

Он развел ее ноги в стороны, сел на корточки, протянул руки и коснулся ее грудей. Он смотрел и восхищался ими. Ее глаза были закрыты, и, пристально глядя сверху вниз на ее веки, покрытые пурпурными тенями, он задавал себя вопрос, осознает ли она вообще его присутствие.

— Зенобия! — произнес он.

Ее глаза открылись, и она улыбнулась ему.

— Я здесь! — Она легко коснулась губами его губ. Они снова стали целоваться, и их страсть разгоралась все сильнее. Теперь он дал своим рукам ту свободу, которой они так жаждали — свободу ласкать ее дивное тело. Он гладил ее спину, доходя до выпуклостей ягодиц. Потом перевернул ее лицом вниз и начал свое восторженное поклонение ее телу. Он медленно и жадно целовал ее, двигаясь по той же самой дорожке, по которой до этого скользила его рука. Однако он не остановился на ягодицах, а продолжал свое движение дальше, по ее ногам и узким ступням.

Зенобия с наслаждением вздохнула. Оденат никогда не любил ее так. Марк — нежный любовник, внимательный и страстный. Он осторожно подготавливал ее. Она никак не могла понять, почему не чувствует себя виноватой. Возможно, потому, что она не искала этого чуда, этого восторга, и найти его сейчас, в эту ночь великой трагедии — дар богов. Большего она и не могла бы просить.

Он снова повернул ее на спину и, прикасаясь к ней легкими поцелуями, двинулся по ее ногам вверх, дошел до бедер, но остановился. Это — особое удовольствие, и он решил приберечь его до следующего раза. Он стал раздражать языком ее пупок, и она вся извивалась от удовольствия, когда он снова добрался до ее грудей. В этот раз он сосал ее соски, цвета меда, до тех пор, пока от полноты ощущений они не встали упругими ядрышками.

Своим большим телом он накрыл ее. Их губы снова слились, и она почувствовала, как он тяжел. Со вздохом она раздвинула ноги, давая ему дорогу, и прошептала:

— О да, мой дорогой, да!

Нежно, с бесконечной осторожностью, он проник в ее тело. Зенобия сразу же поняла, что его орудие огромных размеров, и слегка вздрогнула. Он остановился, чтобы дать ее телу время привыкнуть к величине его члена. Потом начал глубже проникать в нее, и, к своему изумлению, она ощутила волшебное начало. «Слишком быстро!»— подумала она в неистовстве, но была не в состоянии помешать этому.

Задыхаясь, она вскрикнула, открыла глаза и увидела, что его пылающие голубые глаза смотрят на нее сверху вниз. Он видел, как серые радужные оболочки ее глаз покрылись поволокой в тот момент, когда ее омыла первая волна наслаждения.

— Нет! — всхлипнула она. — Это слишком быстро! Но он стал успокаивать ее.

— Это только начало, любимая! Я дам море наслаждения!

И он сдержал слово. Он доводил ее до вершин блаженства несколько раз и лишь потом позволил своему могучему семени излиться в нее.

Они заснули, держа друг друга в объятиях. Их прекрасные сильные тела переплелись. Но, опасаясь за ее репутацию, он спал очень чутко и проснулся еще до рассвета. Когда он взглянул на нее, его наполнила нежность. Он хотел разбудить ее и снова любить, но она спала так крепко. Ее тело исцелялось после потрясений минувшей ночи. Он тихо встал, оделся. Ему лучше уйти, пока его не увидела какая-нибудь сплетница.

Слабый шум заставил его повернуться к двери. К своему изумлению, он увидел там потрясенного Лонгина.

— Как же ты мог воспользоваться ею? — в ярости прошептал Лонгин. — Она ведь доверяла тебе, Марк!

— Я не воспользовался ею, Лонгин! Просто так случилось! Это простодушное объяснение убедило Кассия Лонгина в том, что это правда. Но все же он был расстроен. По-своему он тоже любил Зенобию.

— Идем со мной! — холодно произнес он. — Я отведу тебя в мои апартаменты — тебе необходимо присутствовать во дворце в это утро.

— Я бы никогда не причинил ей вреда, Лонгин!

Кассий Лонгин повернулся к римлянину, и в его карих глазах появилось грустное выражение.

—  — Я знаю, — вздохнул он. — Как давно ты уже любишь ее, Марк? Я все понимаю, но ты должен быть осторожен! Именно сейчас ее положение так ненадежно!

— Мы будем осторожны, Лонгин.

— Что ж, люби ее, если хочешь, Марк, но не забывай, что Пальмира — прежде всего. Если бы сейчас Зенобии пришлось выбирать между тобой и городом. Пальмира была бы на первом месте. Никогда не вынуждай ее выбирать!

— Ты, конечно, шутишь, Лонгин! Такой женщине, как Зенобия, просто необходимо быть любимой. Она не может жить без любви!

Кассий Лонгин покачал головой.

— Не обманывай себя. Это в минуту слабости она растаяла в твоих объятиях. Зенобия — не какая-нибудь слабовольная женщина, которая рада вести домашнее хозяйство своего мужа и вытирать сопливые носы и мокрые попки детей. Она рождена для величия! Об этом свидетельствовали все предзнаменования при ее рождении, и она только что начала осуществлять свое предназначение!

Глава 6

— Ты ведешь себя словно девчонка, рожающая своего первого ребенка, а не как женщина, которая уже родила двоих сыновей, — ворчала старая Баб.

Когда боль снова пронизала ее тело, Зенобия заскрежетала зубами.

— Вабу и Деми я рожала легко, а этот ребенок, кажется, вовсе не желает появляться на свет, — простонала она.

— Несчастное дитя! — пробормотала Баб. — Оно так никогда и не узнает своего отца. Боги словно бы одарили тебя после всех этих лет, подарив этого последнего ребенка царя Одената через девять месяцев после его смерти. — Она снова покачала головой. — Бедное дитя, — повторила она.

— Это настоящее чудо, — сказала Юлия, склоняясь над своей подругой и вытирая пот с ее лба.

— По крайней мере, престолонаследие обеспечено. Три сына — это лучше, чем два, — Зенобия перевела дыхание после схватки. Юлия рассмеялась.

— Может быть, на этот раз родится дочка, Зенобия.

— Нет, — послышался уверенный ответ. — Оденат н я плодили только сыновей — сильных сыновей для нашей пальмирской династии.

— Ну что ж, я, например, в восторге оттого, что у меня есть сын, и дочь. Гай — для Антония, а Флавия — для меня.

— Несомненно, для тебя, — усмехнулась Зенобия. — Она — не только твой портрет, но даже манеры у нее твои. Судорога пробежала по ее лицу.

— Ах, царица Юнона! — вскрикнула она.

—  — Тужься, дитя мое, тужься! — командовала Баб.

Зенобия делала так, как ей приказывала ее старая няня, но прошло еще несколько часов, прежде чем ей удалось разродиться.

Снаружи, в прихожей царицы, ждали Кассий Лонгин и Марк Бритайн. За последние месяцы эти двое мужчин стали хорошими друзьями. И правда, Марк не знал, что бы он делал без дружбы мудрого доверенного советника Зенобии. Без этой дружбы он мог бы сойти с ума, судьба нанесла ему еще один удар. Боги позволили ему мельком увидеть рай, а потом тут же отняли его.

На следующее утро после смерти Одената он ждал, что Зенобия позовет его, но вместо этого его пригласили на заседание совета и объяснили обязанности. Ее поведение по отношению к нему осталось таким же, каким оно было раньше — вежливым и любезным. «Ах да, — подумал он, — она — царица и будет ждать, пока минуют девять дней печали и погребение. Это разумно с ее стороны».

Тело царя обмыли, одели в тунику «пальмата» из тонкого полотна, расшитую золотом и пурпуром, и прекрасную тогу «пикту», сотканную из легкой шерсти пурпурного цвета, с вышитыми золотой нитью фигурками богов. На ногах у него были позолоченные сандалии, венок победителя из золотых лавровых листьев украшал его темноволосую голову.

Его положили на погребальное ложе в атрии дворца ногами к дверям для прощания. Ложе усыпали цветами, а в серебряных плошках курился ладан. У изголовья и в ногах ложа стояли золотые лампы, в которых горело ароматное масло. Перед дворцом разбросали ветки сосны и кипариса — знак того, что дом посетила смерть. Когда все приготовления закончились, двери дворца открыли для публики. Люди шли непрерывным потоком весь день, всю ночь и следующее утро, а потом тело Одената перенесли к усыпальнице за городскими стенами. Закон запрещал размещать кладбища в пределах города.

Все граждане города, которые были способны ходить, присоединились к погребальной процессии. Шли и мужчины, и женщины, и дети. Во главе процессии группы музыкантов и певцов играли и пели траурные погребальные песни во славу Одената Септимия и величия его царствования.

Так как Оденат был военным вождем, во главе процессии несли штандарты в честь его побед. Вслед за ними члены совета десяти несли тело на погребальном ложе с непокрытым лицом. За телом следовали члены семьи: Зенобия в глубоком трауре, который выглядел странно на фоне ее золотистой кожи и только делал ее еще более прекрасной; гордая Аль-Зена, юный царь и его брат, опечаленные, но, подобно их матери и бабушке, сдержанные и серьезные.

В конце главной улицы Пальмиры процессия вышла из города и прошла под огромной триумфальной аркой, через которую Оденат так часто въезжал в город, возвращаясь после своих многочисленных побед. Кладбище находилось в полумиле от города. Одената должны были похоронить в фамильной усыпальнице — огромном сооружении из мрамора. Процессия подошла к ней и остановилась. Все стихло, когда юный царь встал перед ними и стал возносить хвалы своему отцу.

Жрец Юпитера освятил могилу и мраморный саркофаг, в который должны были положить останки Одената. Потом он окропил трижды всех присутствующих на похоронах освященной водой, и они удалились, оставив на могиле только членов семьи. Чтобы освятить кладбищенскую землю, принесли в жертву животное, и наконец тело Одената на его погребальном ложе опустили в саркофаг. Все на минуту оставили Зенобию наедине с ним, прежде чем могилу закрыли.

Зенобия смотрела вниз, на лицо мужчины, который был ее мужем и другом в течение тринадцати лет. Хотя он все еще казался ей близким, та искра жизни, которая делала его тем, кем он был, давно уже погасла. Одна лишь телесная оболочка — вот и все, что осталось от Одената Септимия. Протянув руку, она коснулась его лица, но теперь оно было подобно восковой маске.

— Ох, мой Ястреб, — грустно сказала она, — ты не должен был так закончить свой жизненный путь! Чтобы твоя жизнь была отнята двумя озлобленными и безмозглыми мальчишками, твоим собственным семенем — это невыносимо! И все же я должна перенести это.

Она замолчала на мгновение, тщательно взвешивая слова, — нельзя с легкостью давать обещания мертвым. Наконец, она снова заговорила:

— Я постараюсь воспитать наших сыновей так, как ты сам захотел бы их воспитать, и буду править Пальмирой так, как ты сам стал бы править ею — справедливо, но твердо.

Нагнувшись, она запечатлела поцелуй на его ледяных губах.

— Прощай, мой муж! Пусть Харон[9] переправит тебя через Стикс туда, где приходит конец всему великому!

Потом, повернувшись, она поспешила прочь от могилы. Аль-Зена ушла в себя, и даже ее верная рабыня Ала не могла пробиться сквозь эту стену отчуждения. Она обвиняла себя в смерти сына.

— Если бы я не стремилась сеять раздоры, используя для этого Лина и Верна, Оденат сейчас был бы жив. Я — причина смерти своего сына и двух внуков! Боги и в самом деле меня покарали! — с плачем признавалась она Зенобии.

Даже невестке не удавалось успокоить ее. Она сильно горевала, перестала есть и через месяц умерла. Ее похоронили с надлежащей торжественностью в той же самой усыпальнице, где и Одената.

Возвратившись с кладбища, Зенобия разразилась рыданиями:

— О боги! Как я устала от смертей! — И упала в обморок. Ее женская душа не выдержала великого испытания, которое выпало на ее долю. Через несколько недель царица обнаружила, что недомогает. Ее одолевала тошнота от одного вида любимой пищи, неудержимо тянуло отведать фруктов, сезон для которых еще не наступил. Наконец, старая Баб едко заметила:

— Разве тебе не ясно, что с тобой происходит? Царица отрицательно покачала головой.

— Ты беременна! Царь преподнес тебе свой последний дар, — сказала старуха.

В ту же секунду Зенобия поняла, что это правда. Она беременна! «Странно, — размышляла она, — я что-то не могу припомнить, чтобы за последнее время я была с Оденатом». Но потом она выбросила из головы эту мысль. Потрясение делает с людьми странные вещи, и здесь не было другого объяснения. Она ждет ребенка. Эта мысль ее обрадовала. Еще один ребенок! Ах, как бы он сейчас радовался вместе с ней! Три сына, ведь, конечно же, родится сын! Она всегда рожала сыновей.

На следующей неделе все сомнения отпали. Ее лунный цикл был нарушен уже почти на три фазы, и пришло время публично объявить о своем состоянии. Сначала она сказала об атом Лонгину, и на мгновение ее удивило то странное выражение, которое мелькнуло на его выразительном лице. «Принимая во внимание его сексуальные предпочтения, он, вероятно, не любит беременных женщин», — подумала она.

У Кассия Лонгина были по атому поводу свои подозрения, и однажды он припер к стене старую Баб.

— Мне необходима информация, госпожа, — тихо произнес он.

— И что же такое могла бы я сообщить любимому советнику и личному секретарю царицы Кассию Лонгину?

— Вы должны понять меня правильно, госпожа. Я глубоко предан интересам царицы, но мне необходимо знать, когда у царицы в последний раз были месячные.

Баб обомлела.

— Что это за вопросы вы мне задаете?

С возрастом от хорошей жизни она растолстела. Ее тройной подбородок так и подскочил от негодования, а обширная грудь вздымалась от праведного гнева под роскошной тканью ее темного платья.

— Ну, Кассий Лонгин?

— Госпожа, я знаю, как вы любите царицу. Ведь вы рядом с ней с самого ее рождения. Я знаю также — вы умеете хранить тайны.

Он приблизился к старухе и понизил голос.

— Царица была с Марком Бритайном в ночь убийства Одената. Я видел их. Однако ни разу после той ночи царица не показала, что Марк Бритайн для нее нечто большее, чем просто старый друг. Его сердце разбито, ведь он по-настоящему любит ее. И вот теперь царица говорит, что у нее будет ребенок.

Он ожидал, что старая Баб в гневе набросится на него с бранью, но вместо этого она только качала головой.

— Ай-яй-яй, — приговаривала она нараспев. — Я знала — тут что-то не так. Я знала!

Потом на лице у нее появилось испуганное выражение.

— Кто-нибудь еще знает об этом?

— Нет! Никто и ничего, и несомненно, принимая во внимание репутацию царицы как женщины целомудренной, никто и не подозревает ее, — сказал он.

Пристально взглянув на женщину, он спросил:

— Значит, это не ребенок Одената, не правда ли, госпожа?

— Нет, — ответила Баб. — Этого не может быть, и все же я надеялась.

Она взяла Лонгина за руку, и они стали медленно прохаживаться по саду царицы.

— Когда царь вернулся домой, месячные у нее были в самом разгаре. Я совершенно уверена, он не ходил к ней. С этим у них было очень строго. А потом его убили. И все же, когда признаки стали очевидными, я все еще надеялась. Ох, Кассий Лонгин, неужели кто-нибудь догадается? Она в опасности?

— Знает ли кто-нибудь еще о ее привычках в интимной жизни, кроме вас госпожа?

— Нет. Я одна обслуживаю ее. Эти глупые бабочки, которых она называет своими горничными, ничего не делают, только поют да хихикают. У них совсем нет мозгов.

Слабый намек на улыбку появился на губах Лонгина.

— Никто не станет подозревать ее, госпожа. Но одно мне все-таки не нравится: почему царица не признает римлянина?

— Моя девочка всегда была искренней, — сказала Баб. — При мне она не упоминала о нем, а если бы у нее было о чем рассказать, она бы поделилась этим со мной. Нет, Кассий Лонгин, она ничего не сказала, потому что ничего не помнит. Она действительно верит, что это ребенок Одената.

Лонгин кивнул.

— Возможно, — сказал он. — Да, это вполне вероятно. Ведь в ту ночь она была в шоке. И пока все вокруг нее горевали, она взяла на себя всю ответственность.

— Кассий Лонгин, а что бы вы посоветовали в такой ситуации? Что нам делать?

— Ничего, — сказал он. — Если царица вспомнит, что произошло в ночь убийства Одената, тогда, я полагаю, она найдет нужное решение.

— А как же римлянин? Он бродит вокруг нее, словно томящийся от любви юнец, — сказала Баб.

— Я объясню ему, что случилось.

— И вы скажете, что это его ребенок?

— Нет. Маловероятно, что в раннем детстве у ребенка появится большое сходство с ним. Лучше всего ему не знать об этом. Баб пристально взглянула на Лонгина.

— Почему? — спросила она. Лонгин вздохнул.

— Не знаю, госпожа, но я не могу допустить, чтобы он помешал ей выполнять ее обязанности. Марк Бритайн — старомодный римлянин. Для него женщины — это домохозяйки, не более. Пока он не пересмотрит свои взгляды, я не могу допустить, чтобы он каким-либо образом серьезно влиял на царицу.

— Я понимаю ваши доводы, Кассий Лонгин, но не уверена, что вы правы. Но все же буду выполнять ваше решение.

После этого они расстались, и Лонгин почувствовал себя более уверенно, найдя союзника в лице старой няни царицы. Теперь ему оставалось убедить Марка Бритайна, что царица не помнит ничего, что касается их кратковременных отношений. На лице у него появилась недовольная гримаса. Поистине ужасную задачу поставили перед ним боги: убедить этого мужественного человека, что женщина, которую он обожает и которая принадлежала ему, ничего не помнит о ночи любви. Он размышлял, есть ли у Марка Бритайна чувство юмора.

Он ожидал вспышки гнева и почувствовал удивление и облегчение, когда вместо этого услышал слова участия и тревоги.

— Как ты думаешь, у нее со здоровьем все в порядке, Кассий Лонгин?

— Если не считать того, что всякие воспоминания о вашей связи у нее исчезли, в остальном ее здоровье превосходно, — ответил он.

— Вспомнит ли она когда-нибудь об этом?

— Я ведь не врач, Марк. Честно говоря, не знаю. Однако есть одна вещь, которую тебе следует знать. Царице предстоит родить посмертное дитя Одената.

Он пристально смотрел на римлянина, чтобы увидеть его реакцию. Неужели он догадается?

— Мне придется начинать с ней все сначала, и, возможно, это к лучшему, — рассеянно заметил Марк. — Посмертное дитя, ты говоришь? Несчастный ребенок! Так никогда и не узнает своего отца!

Вот и вся реакция. Кассий Лонгин чуть не закричал во весь голос — так велико было облегчение, которое он почувствовал.

И вот теперь, шесть месяцев спустя, они с римлянином расхаживали по прихожей царицы, ожидая рождения ребенка. За прошедшие месяцы Марк воспользовался возможностью поухаживать за царицей, и она уже начала отвечать ему взаимностью. Сколько раз он видел их гуляющими по дворцовому саду! Сколько трапез разделила она с ним! Почти каждый вечер он ужинал с Зенобией и ее сыновьями. Юный царь и его брат поддались обаянию римлянина. Марк стал для них примером для подражания. Они восхищались им и уважали его взгляды, которые, как вынужден был признать Лонгин, практичны и здравы. Он не мог не думать о том, что произойдет, когда Зенобия произведет на свет ребенка и оправится от родов. Поглотит ли их снова та страсть, которая захватила их в ту единственную ночь?

Из спальни царицы послышались стоны, и римлянин побледнел.

— Недолго ей осталось мучиться, — произнес он.

— Откуда ты знаешь? — спросил Лонгин.

— Я — самый старший из четверых детей.

Из спальни послышался пронзительный крик, а потом — громкий плач. Зенобия натужилась в последний раз и выдавила послед. Потом обеспокоенно спросила:

— Как с сыном, все в порядке? У него нет изъянов? Юлия, протиравшая малыша подогретым оливковым маслом, на мгновение оторвалась от своего занятия и сказала:

— Твоя дочь безупречна, дорогая подруга. Это восхитительная маленькая красавица.

— Дочь? Я родила дочь? Ты, несомненно, ошиблась, Юлия. Взгляни-ка снова! Не может быть, чтобы я родила дочь!

— И все же это так, Зенобия. Но это еще не конец света. Зенобия откинулась на ложе. Она страшно устала, однако мозг работал четко. Баб, ее верная Баб, тем временем обмывала свою хозяйку.

— Какое счастье, что я вновь смогу растить маленькую девочку! — громко ликовала она. — У тебя уже есть два прекрасных сына, дитя мое. А дочь станет утешением на старости лет.

Она помогала поддерживать Зенобию, пока две горничные меняли белье на ложе царицы. Зенобия беспокойно попросила Юлию:

— Дай мне ребенка! Я хочу взглянуть на него. Она все еще никак не могла заставить себя произнести слово «ее», — — Одну минуту! — запротестовала Баб, вытирая свою хозяйку губкой, смоченной душистой водой.

Потом надела на нее свежую льняную ночную сорочку и помогла снова лечь в постель. Покрывала вокруг подвернули, и Баб с неумолимым видом стояла рядом, когда Зенобии подали питательный напиток. Царица выпила его с недовольной гримасой.

— Почему все, что полезно, имеет такой ужасный вкус? — спросила она, подавая Баб пустой бокал. — Ну, а теперь принесите мне ребенка!

Юлия приблизилась, баюкая запеленутый сверток, издававший тихие мяукающие звуки.

— Вот, взгляни, — сказала она, кладя ребенка на руки Зенобии.

Зенобия обратила взгляд на ребенка. Он не был похож ни на Вабу, ни на Деми. Потрясенная Зенобия пристально всматривалась в девочку. У нее голубые глаза, и их выражение казалось ей необычайно знакомым! Тут у нее закружилась голова, и она крепко прижала к себе ребенка. Сквозь мутную красноватую пелену до нее донесся чей-то голос:

— Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить еще долго после того, как всякие напоминания о нас будут стерты с лица земли.

Голова прояснилась довольно быстро.

— Уберите ее прочь! — почти закричала она, протягивая сверток. — Прочь!

Ребенок начал плакать, то ли испугавшись звука ее голоса, то ли каким-то образом почувствовав, что мать отвергает его. Юлия быстро подхватила ребенка и со странным выражением взглянула на Зенобию.

Баб поспешила к царице.

— Что такое, дитя мое? Что случилось?

— Я не хочу ее! Я не хочу ее! Я рожаю для моего Ястреба сыновей, а не дочерей.

— Но этот ребенок — последнее дитя господина Одената. Несомненно, это самый драгоценный подарок для тебя, дитя мое, — сурово возразила Баб. — Что ты имеешь в виду, говоря, что не хочешь ее? Конечно же, ты не хочешь. У тебя были трудные роды, и это помутило твой рассудок.

— Унесите ее! — кричала Зенобия.

Баб кивнула Юлии, и они поспешно вышли из комнаты, оставив царицу в одиночестве. В душе Зенобии царило смятение. Голос, который она слышала, был голосом Марка Бритайна! Разрозненные образы в ее памяти начали соединяться в единое целое, когда она изо всей силы пыталась сконцентрироваться, стараясь отыскать ключ, который откроет эту тайну. Однако этот ключ все ускользал от нее, и все это в сочетании с тяжелыми родами привело к тому, что вскоре она в изнеможении заснула.

Когда несколько часов спустя она проснулась, была глубокая ночь. Слабое пламя отбрасывало мерцающие отблески на стены, потолок и пол. Наступила ранняя весна, и ночи стояли еще прохладные, и она натянула на себя покрывала. Она вспомнила. Она вспомнила все о той жаркой июльской ночи, когда умер Оденат. Она вспомнила, с какой готовностью отдалась Марку Бритайну и какую нежную, страстную, дивную любовь он подарил ей.

«Я люблю тебя, — сказал он тогда. — Я всегда любил тебя. Я любил тебя в незапамятные времена и буду любить тебя еще долго после того, как всякие напоминания о нас будут стерты с лица земли».

Какая сокрушительная сила была в этом обязательстве! Ребенок, несомненно, его. Эта девочка никак не может быть дочерью Одената. Знает ли он об этом? И, что еще важнее, кто еще об этом знает?

— Адрия! Адрия, проснись! — крикнула она девушке-рабыне, которая спала на полу у подножия ее ложа.

Девушка неловко поднялась на ноги, протирая со сна глаза.

— Да, ваше величество! Чего желаете?

— Приведи сюда старую Баб, — приказала Зенобия. — А потом еще Кассия Лонгина. Поспеши, девушка!

Рабыня выбежала из комнаты.

Зенобия на несколько минут заставила себя выкинуть все эти мысли из головы. Потом дверь ее спальни открылась и поспешно вошла старая Баб. Она спросила:

— Как ты себя чувствуешь, дитя мое? Что случилось?

— Я послала за Кассием Лонгином, — ответила Зенобия. — Когда он придет, мы поговорим. Посмотри, не задержался ли кто-нибудь возле моей двери. Нас никто не должен слышать. Ты понимаешь?

Баб кивнула.

Дверь снова открылась, и вошел Кассий Лонгин, слегка заспанный.

— Ваше величество? — произнес он.

— Адрия, мне нужно поговорить с ними наедине. В эту ночь ты мне больше не понадобишься. Ступай в комнаты прислуги и ложись спать.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответила девушка и вышла прочь из комнаты.

Баб оставила дверь спальни открытой и удостоверилась, что девушка покинула прихожую. Охрана при входе в апартаменты не позволит никому другому войти сюда. И она снова повернулась к Зенобии.

Царица перевела взгляд с Кассия Лонгина на Баб.

— Этот ребенок — не от Одената, — сказала она, наблюдая за их реакцией.

— Как бы то ни было, — быстро ответил Лонгин, — похоже, никто не сомневается в его отцовстве, ваше величество. Кроме того, маленькая царевна все равно никогда не сможет унаследовать трон, так что династия останется незапятнанной.

— Вы с самого начала обо всем знали, вы оба, — сказала Зенобия.

— Да, я знал. Баб тоже подозревала, хотя и надеялась, что ее подозрения окажутся беспочвенными. Но мы с ней сопоставили факты и пришли к общему мнению — ребенок не от Одената.

— А он знает?

— Нет, — ответил Лонгин. — Лучше, если он не будет знать об этом.

— Значит, вы подумали, что так будет лучше? Ее тон был холоден, но он не испугался.

— То, что произошло, результат потрясения, которое вы испытали в связи со смертью царя. А потом этот инцидент исчез из вашей памяти. Я не мог рассказать вам правду из страха, что это подвергнет опасности ваше здоровье и здоровье вашего ребенка. Вы — царица Пальмиры. Вот для чего вы родились на свет, вот в чем ваше предназначение! Я не знаю, сможет ли он с готовностью принять этот факт, если вы станете любовниками.

— Не вам принимать такое решение! — в ярости воскликнула Зенобия.

— Вы не можете сделать этого! — парировал он. — Я всего лишь стремлюсь защитить вас и юного царя! Неужели вы действительно готовы пожертвовать всем ради любовника? Я так не думаю, ваше величество. Вы, может быть, и любите его, но самое первое и самое главное — это то, что вы — Зенобия, царица Пальмиры!

— А разве нельзя иметь и то, и другое? Ее глаза наполнялись слезами.

— Это зависит от Марка Бритайна, ваше величество. Вы, я знаю, способны и любить, и править одновременно. Но вот ему придется любить вас, несмотря на то что вы царица. Не думаю, что он поведет себя разумно, ваше величество.

— Но он должен знать, что Мавия — его дочь, — сказала Зенобия.

— Мавия? — воскликнули оба.

— Да, моя дочь. Я решила назвать ее Мавией, — ответила царица.

— Неужели действительно необходимо сказать ему об этом? Кассий Лонгин выглядел расстроенным.

— Ох, Лонгин, ты слишком беспокоишься, — мягко произнесла Зенобия. — Я не могу утаить от него это, а кроме того, она похожа на него: волосы, глаза…

— У всех новорожденных детей голубые глаза, — с надеждой сказал Лонгин.

— Но не такого оттенка. Глаза у Мавии такие же голубые, как у ее отца, и у них то же выражение.

— Но он не сможет публично признать ее. Даже сейчас еще найдутся люди, которые станут дискредитировать вас и лишат регентства.

— Не сомневаюсь, что Марк так же, как и мы, позаботится о безопасности Мавии, Лонгин.

Она повернулась к старой Баб.

— Марк Бритайн был здесь, во дворце, сегодня ночью?

— Да, дитя мое. Он и сейчас еще спит в своих апартаментах.

— Приведи его сюда тайно. Баб. Когда он благополучно доберется, ты должна принести мне дочь.

— Хорошо, — старуха поспешно вышла.

— Каковы ваши планы? — спросил Лонгин.

— Он должен признать ее своим ребенком в вашем присутствии и в присутствии Баб. Если со мной когда-нибудь что-то случится, то Марк должен позаботиться о своей дочери вместо меня. Вы, несомненно, поддерживаете это решение?

Лонгин кивнул.

— Вы мудры, ваше величество.

— Лонгин, вы — мой самый верный друг! Что бы я делала без вас?

— У вас никогда не будет причин сомневаться во мне, ваше величество, — пылко произнес он. — Я всегда буду служить вам! Дверь спальни отворилась, чтобы впустить Марка Бритайна. Его подняли с постели сонного, и он успел накинуть только короткую тунику. Его взгляд с тревогой остановился на ней:

— Оставьте нас, Лонгин! Подождите снаружи вместе с Баб.

Я вас позову, когда вы понадобитесь.

Лонгин вышел, даже не обернувшись, и услышал, как дверь закрылась за ним. Марк медленно приблизился к кровати, где лежала Зенобия, опираясь на подушки. Его взгляд не отрывался от ее лица, и сердце с надеждой подскочило в груди, когда он услышал, как она произнесла нежным голосом:

— Я помню, Марк. Я все помню! Он не знал, что сказать, и тогда она похлопала по своей постели, побуждая его сесть рядом с ней.

— Я помню, — повторила она, — и ни о чем не жалею.

— Значит, мои молитвы услышаны, любимая, — сказал он.

— Это твой ребенок.

— Что?!

Его лицо выразило одновременно и потрясение, и удивление, и невероятный восторг.

— Как это?

От смеха она прикусила губу.

— Неужели ты не знал? — слегка поддразнивала его она.

— Я хочу сказать, почему вы уверены в этом?

— Я не была с Оденатом много месяцев, мой дорогой. Мавия — такое имя я выбрала для нашей дочери — зачата в ночь смерти Одената. Разумеется, ты не сможешь официально признать ее, Марк. Мои враги использовали бы такие сведения, чтобы уничтожить мою династию, а я не могу позволить, вернее сказать, не допущу, чтобы это случилось! Однако признаешь ли ты ее в присутствии верной Баб и доброго Лонгина, как признал бы настоящий отец-римлянин?

Эта просьба была просьбой и царицы, и женщины одновременно. Дочь! У него есть дочь!

— Я признаю ее, любимая, — сказал он.

— Спасибо, Марк, — ответила она. — Я знаю, это нелегко, ведь все будут думать, что это дитя Одената.

— Могу я увидеть ее?

— Только если поцелуешь меня, Марк Бритайн. Видишь, я действительно ужасная женщина, потому что хочу взыскать с тебя штраф за то, что должно было бы быть твоим правом!

Неторопливая улыбка осветила его черты. Большой рукой он взял ее за подбородок, в то время как пальцами другой руки нежно погладил ее по щеке. Она отдалась его ласке, а он гладил ее по ее векам, по носу, по высоким скулам, прикоснулся к ее нежным, как лепестки, губам. Она поцеловала кончики его пальцев. Потом он опустил голову, и его губы прижались к ее губам. Ласка, которую они дарили друг другу, исторгла слезы из ее глаз. Почувствовав на ее щеках влагу, он поднял голову и пристально взглянул ей в глаза.

— Любимая, почему ты плачешь?

— Ох, Марк, встречал ли ты когда-нибудь женщину, которая плачет от радости? Я так счастлива!

— Ты любишь меня, Зенобия?

— Да, я люблю тебя, — сказала она без колебаний.

— Позволь мне увидеть нашу дочь! — сказал он. Она позвала старую Баб и Лонгина, и они вошли в комнату. На руках Баб несла спящего ребенка. Она положила его к ногам Марка. Он тут же взял малышку на руки и этим простым действием признал Мавию своей дочерью. Теперь, что бы ни случилось, малышка получит доступ ко всем правам и привилегиям, которые дает членство в римской семье. Однако об этом никто никогда не должен узнать, ведь все станут считать Мавию дочерью Одената, родившейся после его смерти, и царевной Пальмиры.

Марк Бритайн посмотрел на ребенка с умильным выражением.

— Она прекрасна, — тихо произнес он, боясь разбудить ее. Он чуть ли не дрожал, так сильно было его волнение. Это крошечное человеческое существо — его дочь, дарованная богами, как подтверждение его любви к Зенобии. Он перевел глаза с ребенка на его мать.

— Выходи за меня замуж, — тихо сказал он. — Время траура уже почти кончилось. Мы любим друг друга.

— Я не могу этого сделать, — спокойно ответила она. — Ведь я — царица Пальмиры, и если мы поженимся, то тем самым поставим под угрозу монархию Вабы. Если я останусь регентшей, найдутся люди, которые будут утверждать, будто ты, римлянин, влияешь на меня в ущерб интересам пальмирцев. Однако, что еще более вероятно, совет десяти может вообще лишить меня регентства. А я не могу доверить никому другому распоряжаться судьбой города вместо моего сына.

— А когда Ваба станет мужчиной, Зенобия? Тогда ты передашь ему бразды правления и будешь жить для себя?

— Не ссорься со мной, любовь моя, — сказала она, избегая ответа на его вопрос. — Разве ты не мой супруг? Ты любишь меня, я люблю тебя, и у нас есть ребенок.

Он взглянул на нее, и она увидела в этом взгляде боль, обиду, гнев, негодование и смирение.

— Итак, я буду известен как любовник царицы, а не как ее муж, — тихо сказал он.

— Это не имеет значения, — так же тихо ответила она, — являюсь ли я твоей официальной женой или нет. Ты все равно будешь моим любовником, Марк. Неужели это так ужасно?

«Лонгин прав», — с горечью подумал Марк. Женщина, которую он любит, выше всего ставит долг. Он не может ни жениться на ней, ни иметь собственного ребенка. И все же он любил Зенобию. Если она хотела подавить его мужскую гордость, то он сам сделает это. Когда он задумался об этом, то осознал, что ее отношение к своему долгу на самом деле не отличалось от его собственного.

— Так, значит, я твой любовник? — спросил он.

— Ты им станешь, — твердо ответила она, глядя на него. Он почувствовал, как по его телу пробежал холодок желания.

— Когда же? — спросил он, улыбнувшись.

— Мне надо оправиться после рождения Мавии, мой дорогой.

Словно откликаясь на свое имя, ребенок открыл глаза и взглянул на огромного мужчину, издав тихий звук, который тут же привлек внимание отца. Марк снова взглянул на свою дочь. Как она очаровательна! Он нежно прикоснулся к ее розовой щечке; Мавия повернула головку, и маленький бутон ее рта раскрылся.

— Дай ее мне, — сказала Зенобия. — Она уже проголодалась. Лонгин, возвращайтесь к себе и ложитесь спать. Мы поговорим утром. Баб, ты не против подождать в прихожей, пока Мавия не будет готова вернуться в свою колыбельку?

Протянув к дочери руки, Зенобия поднесла ее к своей пышной груди. Она даже не заметила, как вышли Лонгин и Баб. Вначале ребенок не знал, что делать, но царица осторожно заставила ее взять в рот сосок и мягко надавила на него, выдавив немного жидкости из груди. Как только ребенок распробовал питательный напиток, инстинкт взял верх, и он принялся сосать, вначале робко, а потом все более энергично.

Марк смотрел как зачарованный. Вид нежной матери, которую представляла собой Зенобия, очаровывал его, и в то же время он почувствовал сильный порыв горячего желания, наблюдая, как она нянчит ребенка. За месяцы, прошедшие после зачатия ребенка, он обнаружил, что не в состоянии наслаждаться обществом красивых и искусных проституток, которыми славилась Пальмира, и наконец прекратил попытки. Теперь, проведя много месяцев без женщины, он наблюдал, как его дочь сосет пышную грудь его любимой, и его охватило вожделение. Его верный дружок явно рвался в бой из-под короткой туники.

Перекладывая ребенка от одной груди к другой, Зенобия заметила, в каком состоянии он находится.

— О, мой дорогой, я пошлю тебе девушку-рабыню! — посочувствовала ему она.

— Нет, — почти крикнул он сквозь стиснутые зубы. Малышка вздрогнула и тихонько икнула, а потом снова принялась сосать.

— Я не могу… Я имею в виду, что не хочу никого, кроме тебя.

— Не хочешь ли ты сказать, что у тебя не было ни одной женщины после той ночи?

— Ни одной, — сказал он, — Ох, Марк!

Качая ребенка одной рукой, она протянула другую и взяла его за руку. Так они и держались за руки, пока Мавия наконец не насытилась и не заснула у материнской груди.

— Будь я только женщиной, — тихо произнесла Зенобия, — я бы так гордилась, став твоей женой. Я не могла сказать тебе это, пока Лонгин оставался в комнате, это огорчило бы его. Ты же знаешь, какой он, мой дорогой.

— Мы могли бы пожениться тайно, — предложил он.

— Марк, наступит день, когда я выйду за тебя замуж, если ты все еще будешь желать меня. Когда этот день придет, мы отпразднуем его со всей торжественностью. Ты проведешь меня по улицам Пальмиры к своему дому, как подобает порядочному мужчине. Я стану твоей женой, и пусть это видит весь мир. Я не испытаю стыда. Но до этого мы будем любовниками, и я не буду стыдиться этого тоже. Ведь сейчас мой долг — чтить память Одената Септимия. Это — мой долг перед его и моим сыном Вабаллатом, юным царем этого города, и перед самой Пальмирой. Я не могу уклоняться от выполнения своего долга, Марк. Не могу!

В отдаленной части дворца Зенобия выделила для себя апартаменты, куда не разрешалось входить никому, кроме Марка и старой Баб. Однако он редко видел там старую няню царицы. Большую, светлую и просторную комнату она превратила в убежище чувственности, где они могли любить друг друга вдали от пытливых глаз.

Пол комнаты был выложен большими плитами бледно-золотистого мрамора, так тщательно подогнанными, что казались одним большим куском. В ней был купальный бассейн из черного мрамора, наполненный теплой душистой водой, струившейся из четырех озорных золотых купидонов. Слева стоял большой шкаф, украшенный красивой резьбой, круглый стол, тот самый стол из африканского кедра, который Зенобия купила у Марка много лет назад, с двумя круглыми стульями со спинками и украшенными резьбой подлокотниками и ножками. На всех стульях были чехлы из ярко-синего шелка.

В дальнем левом углу комнаты находилось большое квадратное ложе, установленное на помосте, на который вели две ступеньки. Ложе — огромный полосатый матрас из шелка кораллового и золотистого цветов, набитый тончайшей и чистейшей шерстью белых ягнят. На матрасе разбросаны шелковые подушки ярко-синего и изумрудно-зеленого цвета.

У стены напротив возвышались семь колонн из золотистого мрамора с красными прожилками. Между ними висели тонкие шелковые занавески, которые легко раздувались под мягким вечерним ветерком. В самые холодные дни шелк заменяли тяжелой шерстяной тканью коричневато-золотистого цвета.

Стены украшали красочные фрески, изображавшие богов и богинь, играющих в любовные игры. Диану, целомудренную богиню охоты и луны, пленил, схватив в объятия, бог солнца, Аполлон, дерзко ласкающий ее обнаженные груди. Не менее целомудренных подружек Дианы преследовала целая стая жадных сатиров. Чувственная Венера, богиня любви, полулежала на ложе. Эта бело-розово-золотистая голубоглазая красавица была абсолютно обнаженной, а двое очень красивых и чрезвычайно щедро одаренных природой молодых смертных мужчин пытались ублажить ее. Юнона, царица тех счастливцев, что жили на горе Олимп, лежала на спине с широко раскинутыми ногами, лицо выражало экстаз, в то время как Вулкан, бог кузнечного ремесла, тяжко трудился. Юпитер, царь Олимпа, был представлен в двух видах: в виде лебедя, обольщающего прекрасную Леду, жену спартанского царя Тиндарея, и в виде быка с каштановой шерстью, похитившего и соблазнившего Европу, дочь Агенора, царя финикийского города Тира. Однако обе эти дамы выглядели очень довольными. Среди богов и богинь резвились нимфы и кентавры. Они изображались в самых разнообразных позах, некоторые из которых были весьма интересны.

Внимательно изучив эти фрески во время своего первого визита в апартаменты, Марк с улыбкой заметил:

— Не уверен, что такие вещи возможны, если у тебя тело наполовину человеческое и наполовину лошадиное. Он сидел, откинувшись, в кресле у стены.

— Однако дамы, кажется, довольны, — раздался голос Зенобии из черного мраморного бассейна, в котором она плавала. В кристально-чистой воде бассейна виднелись ее собственные, очень чувственные формы.

— И все же это меня удивляет… — размышлял он. Потом он повернулся к ней.

— Иди же ко мне, любимая. Прошло уже более трехсот ночей с тех пор, как ты лежала в моих объятиях. Боги знают, что я всегда был терпеливым мужчиной, но теперь моему терпению пришел конец.

Ее серые глаза потемнели при воспоминании о страсти той единственной ночи и на мгновение мягкая улыбка тронула ее губы. Она подплыла к краю бассейна, медленно поднялась по ступенькам, а он с пылким желанием смотрел на ее пышное золотистое тело. Капельки воды мерцали подобно алмазам. Она лениво вытерлась, взяла алебастровый флакон и направилась к нему через комнату. Вручив ему флакон, она промурлыкала:

— Не натрешь ли ты меня этим кремом, Марк? Не дожидаясь ответа, она пошла к ложу и легла на живот. Поднявшись, он снял набедренную повязку и, обнаженный, присоединился к ней. Уже пришло лето, и ночь была теплой. Он широко раздвинул ее ноги и сел, используя в качестве сидения ее ягодицы. Потом он вылил ароматный розовато-лиловый крем на свою большую ладонь и осторожно поставил флакон на одну из ступенек ложа. Потерев ладони Друг о друга, чтобы равномерно распределить крем, он начал массировать ее.

— О! — протянула она, когда его руки прошлись по ее спине и плечам.

Он продолжал массировать в течение нескольких минут, пока крем не впитался в ее кожу. Потом изменил позицию, сев лицом к ногам, и склонился над ней. Взяв еще немного розоватого крема, он начал массировать ее ягодицы.

— 0 — о-о-х!

Зенобия тихонько вскрикнула от удовольствия, а он улыбнулся. Она задумала поиграть с ним в эту возбуждающую игру, ну что ж, он кончит делать массаж, и она будет не в состоянии контролировать пламя, бушующее внутри ее.

Закончив массаж ягодиц, он начал втирать ароматный крем в кожу ног, а затем стал массировать руки. Делая это, он в то же время покрывал дразнящими поцелуями ее шею, отведя предварительно в сторону длинные черные волосы. С большим удовлетворением он заметил, что она вздрагивает под его прикосновениями.

— Марк!

Ее голос был каким-то напряженным.

— Да, любимая? — спросил он без малейшего волнения.

— Думаю, пора закончить.

«Конечно же, пора остановиться», — думала она в неистовстве. Все ее тело горело и жаждало ласк.

— Уже? — спросил он невинно и, просунув руки коснулся ее дивных грудей. Дразнящими движениями он пощипывал соски, и вздох удивления доставил ему большое наслаждение. Он накрыл ее своим телом, и его тяжесть вдавила ее в матрас. Он прошептал ей на ухо:

— Моя возлюбленная богиня, уж не собираешься ли ты довести меня до сумасшествия? Ты уже достигла цели! Она содрогалась, пламя желания бушевало в ней.

— Марк!

Он услышал ее мольбу и поднялся, чтобы перевернуть ее на спину. Ее прекрасные груди приподнимались и опадали в быстром ритме. Его темно-каштановая голова опустилась, чтобы захватить в плен ее дерзкий сосок. Он стал ласкать его языком круговыми движениями, пока она не застонала низким голосом, который одновременно выражал и наслаждение, и разочарование. Он поднял голову и припал к другому соску, в то время как его рука мяла грудь, которую он только что оставил. Груди Зенобии сделались чрезвычайно чувствительными с тех пор, как она перестала кормить Мавию и передала эту заботу кормилице.

«Он собирается свести меня с ума», — думала Зенобия. Вытянув руку, она схватила его за густые волосы и оттянула от своей груди.

— Поцелуй меня! — яростно требовала она. На мгновение он тихонько засмеялся, а потом его губы неистово набросились на ее губы, и его язык заполнил ее рот, искусно ведя бой с ее языком, который не хотел подчиняться и боролся с не меньшей ловкостью, вливая в его жаркие чресла быстрый жидкий огонь.

Она с озорством укусила его, и он нежно побранил ее. Она засмеялась и, сделав провоцирующее движение, прошептала:

— Давай, мой дорогой! Давай!

— Нет! — ответил он.

Может быть, она и царица Пальмиры, но пока она лежит в его объятиях, господином останется он!

— Не сейчас, любимая! Ты слишком нетерпелива.

— Да, и сейчас же!

Она приподнялась вверх, навстречу ему.

— Нет! Есть еще другие удовольствия, которые следует смаковать, моя красавица!

Прежде чем она успела остановить его, он сдвинулся вниз и просунул голову между ее бедер. Его пальцы раздвинули в стороны податливую плоть, и его губы нашли бутон ее женственности.

Зенобия начала задыхаться от неистовства. Муж никогда не делал этого! Каким же наслаждениям он дал выход! Они быстро следовали одно за другим взрывами невероятного экстаза, который чуть не довел ее до обморока. Поняв, что она теряет рассудок, он остановился и снова накрыл ее своим телом, шепча нежные слова любви и глубоко погружаясь в ее пылающую плоть, чтобы утешить и ободрить. Ее руки обвились вокруг его шеи, и она крепко прижалась к нему. Грудью она ощущала мягкий пух, которым была покрыта его грудь.

Вместе они нашли ритм и поднялись на свой собственный Олимп. Они поднимались все выше и выше и наконец нашли рай, который был гораздо слаще рая простых богов. Они слились в этом невероятном взрыве мгновенного бессмертия, прежде чем снова спустились в мир людей. Когда они много позже проснулись в объятиях друг друга, ни один из них не помнил о возвращении.

Зенобия, разум которой внезапно прояснился, слышала удары его сердца.

— Ты уже проснулся? — нежно прошептала она.

— Нет, это невозможно, потому что если я проснулся, значит, я в раю, — ответил он.

— Я люблю тебя, — произнесла она.

— Нет, — сказал он в ответ. — Это я люблю тебя! Приподнявшись на локте, она пристально посмотрела на его лицо, словно высеченное из камня.

— Я помню, как в ту нашу первую ночь думала, что ты — тот, кого я ждала всю жизнь, и я не могла понять этого. Как же я могла любить моего Ястреба и все же так быстро влюбиться в тебя? Я и до сих пор не понимаю этого, — сказала она.

— Разве не твой отец устроил твое замужество?

— Да.

— Значит, от тебя ждали, что ты выйдешь замуж за Одената, и точка, раз дело касалось твоей семьи. Скажи, если я не прав. Он — первый мужчина, который вошел в твою жизнь, за исключением отца и братьев. Он — первый мужчина, который любил тебя. Он был умен, чувствителен и нежен. Он обожал тебя и предпочитал всем остальным женщинам, даже отказался ради тебя от своей наложницы. Разве это не так?

— Да.

— Так как же могла чувствительная женщина не ответить ему взаимностью? Знала ли ты, что такое любовь, любимая? И понимаешь ли ты это теперь?

— Моя любовь к Ястребу была детской любовью, — медленно произнесла она. — Точно такой же, какую я испытывала к отцу и братьям. Он разбудил мое тело, это правда; но я никогда не чувствовала к нему того, что чувствую к тебе. Однако это тоже смущает меня. Я помню., что на протяжении всей моей жизни моя мать до самой своей смерти постоянно рассказывала мне о том, как они встретились с моим отцом и мгновенно влюбились друг в друга, они поняли, что им суждено быть вместе. Она не колебалась, выходить ли ей за него замуж или нет, хотя его жизнь, жизнь бедавийского вождя, очень отличалась от ее жизни богатой александрийки.

Она нежно отвела с его лба взъерошенный локон каштановых волос. Взяв ее руку, он поцеловал ее, а потом прижал к своему сердцу.

— Нашу первую встречу едва ли можно назвать любовью с первого взгляда, — продолжала она. — О да, Марк, я хорошо помню это, хотя до сих пор никогда не говорила об этом! Мы встретились на рассвете на дороге в пустыне, и я была безжалостно груба с тобой. О, мой дорогой, страдания, связанные со смертью моей матери, все еще живут во мне, они здесь, близко.

Слезы брызнули из ее глаз, когда она вспомнила то ужасное утро, когда римские наемники жестоко набросились на ее красавицу-мать, изнасиловали и убили ее.

Он заключил ее в объятия.

— Не надо, любимая, — убеждал он.

— По-настоящему я ни разу не говорила об этом с того самого дня, Марк. Я рассказала отцу о том, что случилось, а после этого попыталась выбросить эти видения из головы. Но я так никогда и не смогла ничего забыть. Они воспользовались ее телом, и потом перерезали ей горло. Возможно, они оказали ей благодеяние. Не думаю, что она смогла бы потом жить с этим стыдом. Голубоглазые римляне! Это были голубоглазые римляне! Когда мы с тобой встретились, ненависть все еще кипела в моем сердце.

— Ненависть противоположна любви, любимая моя. С той самой минуты, когда я впервые увидел тебя, я пропал. — Он усмехнулся. — Ты была такая маленькая злючка, что мне захотелось стащить тебя с лошади и целовать этот сердитый маленький ротик до тех пор, пока он не станет податливым и нежным. Однако я знал, что вскоре тебе предстояло стать женой князя этого города. Я желал тебя тогда, и теперь, обладая тобой, я все еще желаю тебя!

Ее прекрасные серые глаза, в которых плясали крошечные золотые огоньки, заглянули глубоко в его сапфирово-голубые глаза.

— Ты любил меня все эти годы, Марк, а я ничего не знала об этом. Я любила тебя, но никогда не осмеливалась открыто взглянуть в лицо этой любви.

— Однако в ночь смерти Одената ты охотно пошла ко мне, любимая. Словно бы твоя душа поняла то, что твой рассудок так и не осмелился понять.

— Мне следовало бы стыдиться, однако я не испытываю стыда. Мой муж лежал мертвый, а я отдалась другому мужчине, — тихо сказала она.

— Ты находилась в шоке, любимая. Без малейшего раздумья и не заботясь о себе, ты немедленно взяла на себя ответственность и тем самым спасла Пальмиру от гражданской войны.

— Я даже не помнила об этом. Все эти месяцы, пока я носила Мавию, я верила, что это дитя Одената. А когда впервые увидела ее и все вспомнила, то отвергла ее.

— Нет, Зенобия, ты не отвергла нашего ребенка. Увидев ее впервые, ты испугалась и смутилась, потому что память начала возвращаться к тебе. То, что ты отвергала — так это возможность недостойного, на твой взгляд, поведения.

Она придвинулась и устроилась поудобнее в его объятиях.

— Я люблю тебя, Марк Александр Бритайн, и по какой-то причине, которую не могу понять, ты отвечаешь мне взаимностью. Оставайся со мной, мой дорогой. Будь моей опорой, моей крепостью и убежищем в этом мире. Будь моей любовью и никогда не покидай меня!

— Я никогда не покину тебя, Зенобия, — пообещал он. — Ты — моя жена, моя любимая жена, и пока ты желаешь меня, я останусь рядом с тобой.

— Значит, ты должен оставаться со мной целую вечность, Марк. Вечность и еще дольше!

— Ты поставила передо мной не слишком неприятную задачу, любимая, — сказал он и, нагнув голову, слегка прикоснулся губами к ее губам.

Ее руки обвились вокруг него, и она прошептала, прильнув к его дивным губам:

— Тогда мне придется кое о чем подумать, мой дорогой, и не бойся, я подумаю!

— С тобой нелегко будет жить, не правда ли? — поддразнил он ее.

— Нет! — сказала она, и улыбка озарила ее черты. — Но подозреваю, и с тобой тоже непросто, мой дорогой!

Глава 7

Солдат-император Галлиен обдумывал письмо, которое он получил от Антония Порция Бланда вскоре после известия об убийстве Одената. Он хотел послать на Восток военного губернатора, но старый Антоний Порций, которого он помнил как верноподданного человека, уверял, что молодая царица Зенобия все держит в руках и что она уже назначила командиром восточных легионов бывшего преторианского префекта[10]. Марка Александра Бритайна.

Семья Александров хорошо известна здесь, в Риме. Марк — старший сын. Многим казалось забавным, что Александры придерживаются старых традиций законопослушности, честности, трудолюбия и благочестия перед богами, но Галлиен благодарил самого Юпитера за то, что тот послал ему таких замечательных подданных. С Марком Александром восточная граница будет в безопасности, и даже сенат в редком порыве доброй воли одобрил его назначение.

Чувствуя себя уверенно, Галлиен отправился в поход, чтобы подчинить готов, которые снова совершили набег на, римскую территорию. К несчастью, его отъезд побудил его полководца Авреола, командовавшего кавалерией в Милане, поднять бунт. Галлиен поспешил обратно, чтобы осадить Милан. Но едва он оказался там, как был убит группой недовольных полководцев. Они выдвинули в качестве нового императора Клавдия II. Тот быстро победил Авреола, казнил его, а потом возглавил успешную военную кампанию против германских племен. Восточная империя была забыта.

Через несколько недель после убийства Галлиена весть об этом достигла Зенобии в Пальмире. Всем стало ясно, что Клавдий забудет про восточную часть мира. Взглянув на Лонгина, Зенобия сказала:

— Оденат говорил, что подходящий момент когда-нибудь наступит. И вот время пришло!

— Так вот чего вы желаете, ваше величество? Освободить Пальмиру от Рима?

Она рассмеялась, и он услышал в ее голосе нотки торжества.

— Свобода для Пальмиры — единственное, чего я желала, Лонгин, но я была молода, и мне не хватало опыта. Недостаточно освободить Пальмиру, нам нужно подчинить территории вокруг, чтобы сохранить в безопасности наши ближайшие границы. Я хочу, чтобы вся Римская Восточная империя принадлежала Пальмире, моему сыну. И я получу ее!

Она высказала то, что он давно уже подозревал.

— Вы должны действовать очень осторожно, ваше величество, — медленно произнес он. — Вначале все должно делаться от имени Римской империи. В конце концов вы ведь будете использовать легион, который они оставили здесь, в Пальмире.

— Легион наемников, Лонгин. Легионеры из Нумибии, Мавритании и Кирены! Их можно купить.

— Это потребует не только денег, ваше величество.

— Я знаю, Лонгин. Нужны победы, ведь эти наемники любят вкус победы так же, как и звон золота. Вначале я должна завоевать их доверие, а потом куплю их: сначала победами, которые столь милы их сердцам, а потом золотом, которого они так жаждут. Вы правы. Сначала все должно делаться от имени Рима, и только когда римский легион окажется в моих руках, мы поднимем знамя Пальмиры.

— А как же Марк Бритайн, ваше величество? Предаст ли он Рим ради Пальмиры?

— Не знаю, — честно ответила она.

— Неужели вы пожертвуете своим собственным счастьем ради Пальмиры, ваше величество?

— А зачем мне нужно жертвовать им, Лонгин? Пока римский легион и мое собственное войско сражаются вместе ради Рима, не будет никаких конфликтов. Рим недостаточно компетентен, чтобы править на Востоке. Ведь он находится слишком далеко, чтобы как следует управлять здесь. Марк на нашей стороне. В конце концов он ведь не член римского сената. Подобно мне, он происходит от двух народов — от британцев и от римлян. Последние пятнадцать лет своей жизни он провел здесь, в Пальмире, и с каждым днем он все больше становится пальмирцем.

Лонгин покачал головой. Там, где дело касалось Марка Бри-тайна, Зенобия была слепа на оба глаза.

— Вы, как всегда, слишком беспокоитесь, Лонгин, — поддразнила его Зенобия. — Время принимать решение еще не настало, и, может быть, для Марка такое время никогда не придет. Мы с ним и друзья, и любовники. Когда Вабе исполнится восемнадцать лет, я выйду замуж за Марка и предоставлю моему сыну править одному. Я хочу иметь детей от Марка.

Лонгин снова покачал головой. Она — блестящая правительница, но когда речь идет о ее любовнике, она ничего не понимает. Любовь действительно ослепляет.

— Хватит хмуриться, Лонгин! А то ты уже начинаешь походить на грозовую тучу.

— Я думаю о том, что ждет нас впереди, ваше величество.

— И тебе, очевидно, не нравятся выводы, к которым ты пришел, — сказала она в ответ. — Не бойся, Лонгин. Все будет хорошо. Завтра я начну готовить армию для похода в Сирию.

— На этот раз вы пойдете с ними, ваше величество?

— Да, на этот раз я пойду с ними. А ты, мой старый друг, останешься здесь, в Пальмире, чтобы быть с царем в мое отсутствие. Эта кампания не будет долгой, но я должна решительно подчинить себе сирийцев, — ответила она.

— Сирийцы привыкли к тому, что их завоевывают. Они не доставят вам много хлопот, ваше величество, — сухо произнес Лонгин.

Сомнительно, что Зенобия вообще слышала его слова, углубившись в размышления, сидя за столом с географическими картами. Ее пальцы безостановочно блуждали по пергаменту: Дамаск, Антиохия, Эмес, Бейрут. А над Сирией лежала вся Малая Азия — Киликия, Каппадокия, Вифиния и Понт; Галатия, Ликия и Памфилия; Лидия, Пафлагония; Мизия, Фригия и Коммагена. Потом ее пальцы скользнули вниз, прошли через Палестину и Аравию и наконец двинулись в Египет. Легкая улыбка заиграла в уголках ее губ. Да, Египет будет внешней границей ее Пальмирской империи, а другой ее границей станет крайний запад Малой Азии. Она выглянула в окно и посмотрела на восток. Как далеко отодвинутся восточные границы? Возможно, это будут Армения и Парфия. Но сейчас ее главный враг находится на западе. Это Рим. В Персии старый царь Шапур давно уже разбит. Теперь он держал свой опустевший двор и рассказывал о своих прошлых победах, одержанных им еще до Одената и Зенобии.

Она почувствовала, как восторг наполняет ее душу. Она знала — ее старания принесут победу. Она не могла понять, откуда это известно ей, и все же была уверена. Марка, разумеется, не осчастливила перспектива того, что она отправится в поход.

— Ты ведь сделала меня командиром легионов. Неужели ты не доверяешь мне и думаешь, что я не смогу как следует командовать ими?

— Я не ставлю под сомнение твою компетентность, дорогой, Но ведь я царица. На этот раз я должна пойти вместе с армией. Когда был жив Оденат, в этом не было необходимости, потому что он вел их. А я оставалась в Пальмире и правила от его имени. Однако сейчас власть в Пальмире принадлежит мне, и я должна идти вместе с легионами. Ваба еще слишком молод, и он очень много значит для нашего народа. Пока он не женится и не произведет на свет сына, мы не можем рисковать. Вот почему я обязана пойти с войском Пальмиры. — И она бросилась в его объятия, слегка коснувшись его губ. — Неужели это так ужасно, что в этом походе я буду вместе с тобой, мой дорогой?

— На самом деле это лишняя ноша для меня, любимая, — честно признался он. — Как же я смогу вести армию, если каждую минуту буду беспокоиться из-за того, что ты в опасности? В военных походах приходится встречаться с такими лишениями, о которых ты и не подозреваешь, Зенобия. Мы просто не сможем тащить с собой все эти безделушки и взять штат девушек-рабынь, которые необходимы для удобства женщины.

Кассий Лонгин снова уселся на свой стул, и его лицо, лицо эстета, осветила озорная улыбка. Разговор обещал стать очень забавным.

Зенобия вздохнула. Пройдя через комнату, она остановилась перед шкафчиком, протянула руку и достала оттуда два палаша. Повернувшись, она бросила один из них оторопевшему Марку.

— Защищайся, римлянин! — воскликнула она, сбросив длинную столу и переступив через нее. Под столом на ней была только тонкая белая льняная сорочка.

Лонгин пытался подавить смех. Потянувшись за бокалом, он сделал большой глоток сладкого красного вина. Потом, переводя взгляд с царицы на Марка, он стал наблюдать за происходящим.

— Зенобия! Ты, что, с ума сошла?

— Нет, Марк, ничего подобного. Я рождена воином. Пока мне не удалось побывать в бою, но спроси любого из моей охраны, если сомневаешься в моих способностях. А раз так, значит, я должна наглядно доказать тебе мои способности. Лучше защищайся, мой дорогой, иначе я отрежу тебе ухо!

Она стала вращать палашом над головой.

Марк Бритайн на мгновение удивился, но потом, осознав, что она говорит серьезно, быстро сорвал с себя тогу и длинную тунику, оставшись в короткой нижней тунике. Ее действия несколько раздражали его. Ведь она — женщина! Почему же она не может вести себя, как подобает женщине, и остаться дома, в Пальмире, пока он поведет ее армию подчинять Восточную империю? Слишком поздно он осознал, что именно он явился причиной этой конфронтации. Если бы он сразу согласился, что она будет сопровождать их! Но нет! Он повел себя как зверь-самец. Он не может позволить ей одержать победу, ведь она поймет это. Удивляясь тому, как хорошо она на самом деле владеет палашом, он прыгнул вперед, атакуя ее своим клинком.

С усмешкой Зенобия отступила назад, но всего лишь на один шаг, а потом, вместо того чтобы принять оборонительную позу, чего он ожидал от нее, ринулась вперед. Ее палаш с громким свистом рассекал воздух, и он был вынужден отступить. Он парировал удар за ударом и вскоре обнаружил, что она не только превосходно владеет палашом, но и неутомима. Одним прыжком он очутился позади нее, но она мгновенно развернулась.

Слышалось лязганье металла, пот катил с них ручьями от напряжения. Лонгин сидел и, словно зачарованный, наблюдал за спектаклем, который разыгрывался перед ним. Ему даже не приходило в голову, что они могли невольно поранить друг друга. Зенобия, мрачно сосредоточенная, отражала удары. Она слегка пошатывалась, потому что он вкладывал в эти удары всю свою мощь. И все же она не хотела сдаваться. Как же мог он так любить ее и совершенно не подозревать о том, какой она прекрасный воин? Это приводило ее в ярость.

Он поражался ее мастерству и выносливости. Она владела мечом лучше многих мужчин. Но этот бой… В конце концов один из них прольет кровь другого, и эта мысль пугала его. Если он ранит ее, то не вынесет этого.

— Зенобия! Хватит, дорогая! Я не прав и охотно признаю это.

— Что?

Она опустила клинок и взглянула на него.

— Я был не прав, — повторил он. — Ты — воин, великий воин, но я боюсь, что могу поранить тебя. Пожалуйста, давай прекратим этот бой. Если это необходимо, я уступлю тебе победу.

— Ты уступишь мне победу?! — Ее голос звенел от праведного гнева. — Свои победы я завоевываю!

Он, невзирая на опасность, быстро прыгнул вперед и выхватил палаш у нее из рук.

— Нет! — крикнул он. — Нет, маленькая дикарка, я не позволю тебе поранить себя или меня!

И швырнул оба палаша в дальний угол комнаты. Она в ярости набросилась на него, пытаясь расцарапать ногтями его лицо, но он схватил ее запястья и сжимал их до тех пор, пока в глазах у нее не появилось выражение боли. Но она не закричала. Вместо этого ее глаза становились все темнее до тех пор, пока не стали почти черными от гнева. Он пришел в ярость.

Рывком схватив ее в объятия, он впился в ее губы неистовым и диким поцелуем. Он разжигал огонь в ее теле до тех пор, пока соски ее грудей не сделались такими же твердыми и острыми, как острие ее палаша. В сердце у нее бушевала отчаянная жажда возмездия, и она в ярости кусала его губы.

— Сука! — прошептал он, прильнув к ее губам. Потом его поцелуи сделались нежными и наполнились такой пылкой страстью, что она почувствовала, как гнев куда-то исчезает, а его место занимает иное, нежное чувство. Его руки, крепко сжимавшие ее запястья, ослабли. Она подняла руки и обвила их вокруг его шеи, плотно прижавшись своими пышными мягкими формами к его крепкому телу. Она так и не узнала, сколько времени они стояли и целовались. Вдруг он сорвал с нее сорочку, его большие руки стали ласкать ее спину и груди, и он крепко прижал ее к себе, чтобы дать ей ощутить, как глубоко и неистово его желание.

— Лонгин… — с трудом прошептала она. Ей очень хотелось удовлетворить его желание и свою собственную, не менее глубокую страсть.

— Лонгин ушел, — последовал ответ. Быстро оглядев комнату, она убедилась, что Марк сказал правду. — Не здесь и не сейчас! — снова прошептала она.

Ей было немного стыдно оттого, что их могли обнаружить.

— Здесь и сейчас! — ответил он, увлекая ее вниз, на кушетку.

— Ну пожалуйста, Марк… — молила она.

— С большим удовольствием, — ответил он.

Потом она почувствовала его руки под своими ягодицами. Он легко приподнял ее, и она ощутила, как горячий кончик его члена трется о бутон ее женственности. Она почувствовала, что сама поощряет его пойти дальше, и поняла, что пропала.

На этот раз между ними не было никаких нежностей — желание было слишком велико. Снова, снова и снова он проникал в ее тело. «Это подобно погружению в кипящий мед», — думал он. Наслаждение так и исходило из нее. Он уже думал, что больше ничего не осталось, но оно снова наступило, и в конце концов именно она заставила его поддаться и наполнила его таким восторгом, что он вскрикнул.

Она протянула руки и приподняла его лицо, склонившееся к ее плечу. Она любила смотреть ему в глаза, когда они лежали в объятиях страсти. Целуя его нежными легкими поцелуями, она снова произнесла те слова, слушать которые он никогда не уставал.

— Я люблю тебя, Марк! Я люблю тебя! Никогда не покинь и меня! Никогда!

Взгляд его сапфирово-голубых глаз проник в ее глаза и сказал ей то, что в эти минуты нежности и одновременно пылкости не могли вымолвить его губы. Снова возникла глубокая и отчаянная жажда любви. Она чувствовала, как она растет и наполняет ее таким наслаждением, что некоторое время ей даже казалось, что всего лишь один миг отделяет ее от смерти. «Ничто не может сравниться с этим чудесным ощущением. — размышляла она, — только он один может его дать». Снова и снова он вел ее по тропе страсти, до тех пор, пока восторг не вспыхнул в ней звездопадом крошечных золотых огоньков. Потом она рухнула в бархатную бездну, заполненную теплой, нежной пеленой, которая обволакивала, баюкала и охраняла ее.

Когда она снова пришла в себя, он смотрел на нее с выражением смущения.

— Неужели все это произошло только потому, что я поставил под сомнение твою удаль во владении палашом? — спросил он.

Расслабленная его любовью, она смогла лишь тихонько усмехнуться в ответ. Не в силах сдержаться, он склонился над ней и покрыл ее лицо нежными поцелуями.

— Я обожаю тебя, моя царица, — тихо произнес он. — Я обожаю тебя, любимая!

— Значит, я завоевала эту победу, Марк! В ее голосе слышались дразнящие, торжествующие нотки. Тогда он рассмеялся. Он не мог удержаться, ведь ей удалось так искусно перехитрить его!

— Ты честно выиграла эту победу, любимая, — признал он. Послышался осторожный стук в дверь библиотеки, и Марк поднялся с кушетки, схватил свою длинную тунику, накинул ее и закрепил тогу. Он взглянул на Зенобию, которая так же быстро одела свою изящную, длинную белую столу с широким поясом из золотых квадратов, усыпанных кусочками персидской бирюзы. Она кивнула, и он произнес:

— Войдите!

В комнату вернулся Кассий Лонгин со словами:

— Полагаю, вы уже уладили разногласия, дети мои. Когда я был вынужден поспешно удалиться, мне показалось, что вы находились на пути к этому.

Они рассмеялись, и Зенобия ответила:

— Мы действительно полюбовно договорились, Лонгин, и я легко выиграла победу.

— Царица и в самом деле непобедима, — улыбаясь, согласился Марк.

Казалось, его слова пророчили то, что произошло по прошествии месяцев.

Пальмирские легионы двинулись через Сирию, подавляя на своем пути всякое сопротивление, действуя от имени Римской империи. Малую Азию решительно усмирили, и только после этого Зенобия возвратилась в свой город-оазис.

Там она обнаружила, что за время отсутствия ее сын, мальчик-царь, превратился в юношу. Он стал таким же высоким, как она, а обликом походил на своего отца Одената.

— Неужели я так долго отсутствовала? Или ты действительно стал мужчиной? — удивлялась она.

— Да, я стал мужчиной, — ответил он.

Исчез писклявый ломающийся голос, который она помнила при прощании. Она слышала сильный и уверенный голос мужчины. — У него есть присущая вам сноровка в делах управления, — тихо сказал Лонгин. — Он уже начал править, и править хорошо.

— Только под вашим руководством и под руководством Мария Гракха, — учтиво ответил шестнадцатилетний царь.

— Странно, — размышляла Зенобия. — Я полагала, что ты предпочтешь военную карьеру, как твой отец.

— Пока еще у меня не было такой возможности, мама. Ты и Марк возглавляли армию.

— Но ты еще слишком молод, чтобы сражаться, — протестовала она.

— Но теперь я вырос и возмужал. Я поведу армию в Египет этой зимой. Цари Пальмиры всегда были хорошими полководцами.

— Нет! — спокойно возразила она.

— Что? Неужели ты так любишь войну, мама?

— Теперь я вижу, Ваба, что возмужало только твое тело, но не разум.

— Я — царь, и я поведу армию!

— А я — царица, и ты еще не достиг совершеннолетия. И пока это так, мое слово здесь, в Пальмире, последнее! Тебя повсюду окружает опасность. Я сделаю все, чтобы защитить тебя, пока ты не женишься и не родишь сына.

— Я выберу себе жену, — сказал он, и в то же мгновение она поняла, — выбор уже сделан. Она заклинала богов, чтобы девушка оказалась подходящей.

— Кто же она, сын мой?

— Ты одобришь мой выбор, мама. Это Флавия, дочь твоих друзей — Антония Порция и его жены Юлии.

— Флавия? Да ведь она еще совсем ребенок, Ваба.

— Ей почти тринадцать лет, мама. У нее уже начались менструации.

— Знать не желаю, откуда ты узнал об этом — сказала смущенная Зенобия.

Позади нее улыбались Лонгин и Марк. Юный царь, может, и похож на своего отца, но в том, что он решил поступить по-своему, он показал себя настоящим сыном своей матери.

— Как бы там ни было, я выбрал ее себе в жены и готов держать пари, что даже ты не могла бы выбрать более подходящую девушку. Она родилась в Пальмире, происходит из почтенной семьи и готова рожать детей. Однако более важно для меня то, что она любит меня, а я люблю ее.

— Почему же тогда ты готов ринуться в бой?

— Я должен доказать, что достоин править Пальмирой — доказать самому себе, своему народу и Флавии. Пока я не сделал этого, я — всего лишь твой сын, а этого мало. Я должен стать мужчиной!

Зенобия отвернулась, чтобы он не видел ее слез. Ваба и в самом деле становился мужчиной. Он мягко обнял мать.

— Ты дала мне самый великий дар, который только может женщина дать своему ребенку. Ты дала мне время, чтобы расти, чтобы учиться и играть. Но теперь для меня настало время заслужить то место, которое я занимаю. Всю свою жизнь ты была так добра, так верна и щедра! Неужели ты не хочешь пожить для себя? Неужели не хочешь выйти замуж за Марка? Ты еще молода, можешь иметь детей, и я думаю, что он, как и всякий мужчина, хочет сына.

При этих словах она покраснела. Он, ее первенец, ее дитя, бранит ее! Но когда она повернулась, чтобы резко ответить, то увидела, как он серьезен.

— Ты прав. Ты поведешь нашу армию в Египет этой зимой, а я останусь здесь, чтобы править вместо тебя.

«Удастся ли ей пережить эту зиму», — подумала Зенобия. Без Вабы, Марка… Конечно же, Марк, командир легионов, тоже пойдет в поход, чтобы руководить Вабой. Потом неожиданно она подумала, что в конце концов это вовсе не так ужасно. Египет будет без труда покорен, и Ваба впервые почувствует вкус битвы. Он вернется, чтобы жениться на Флавии, а она, Зенобия, станет свободной и сможет выйти замуж за Марка Бритайна. Вместе они помогут юному царю и его жене в вопросах управления Восточной империей. Зенобия улыбнулась. Когда у Вабы родится первый ребенок, она наречет его Августом, высшим правителем Восточной империи. Если он будет править всеми странами от Египта до Малой Азии, кто осмелится спорить с ними? Разумеется, только не Рим, слабый Рим с его солдатами-императорами, северным и западным границам которого постоянно угрожают племена варваров.

Через некоторое время она вздыхала в уютных объятиях Марка.

— Скоро мы сможем пожениться. Сделай так, чтобы эта египетская кампания прошла быстро, мой дорогой!

— А разве я не делаю все, что в моих силах, чтобы угодить тебе, любимая? — поддразнил он ее.

Его губы нашли ее упругий сосок, и он стал неторопливо сосать ее нежную плоть, раздражая ее языком, в то время как его пальцы двинулись к другому чувствительному местечку на ее теле, чтобы мучить ее. В этот короткий промежуток между военными кампаниями они любили друг друга почти безостановочно. Зенобия предоставила своему сыну и совету десяти почти полную свободу, а сама запиралась вместе с Марком в своей комнате любви, которую приготовила для них. Они никак не могли насытиться в своей всепоглощающей страсти друг к другу.

Меньше чем за месяц до того, как пальмирские легионы должны были выступить в поход, из Рима прибыл доверенный домашний раб семейства Александров. Он привез весточку от матери Марка. Раба допустили в личные апартаменты царицы, и он стоял там, в изумлении уставившись на красочные и довольно откровенные фрески, украшавшие стены. Глядя на него, Зенобия подумала, что семейство Александров в Риме, несомненно, получит подробный доклад.

— Как дела в Риме? — спросила она Марка.

— Мой отец болен, любимая. Он серьезно болен, возможно, даже умирает, а мать послала в Британию за моим младшим братом Аулом, чтобы он приехал домой.

Он повернулся к рабу.

— Как давно ты выехал из Рима, Лео?

— Сегодня уже пятидесятый день с моего отъезда, Марк Бритайн.

— А до Британии ехать тридцать три дня. Мой брат уже на полпути в Рим, Зенобия…

— Тогда я поведу легионы, Марк. Ты должен откликнуться на мольбы своей матери. Если случится худшее, я не смогу жить с мыслью, что удержала тебя от встречи с отцом в его смертный час. Поезжай в Рим, а потом возвращайся домой, в Пальмиру, и ко мне.

— А ты справишься?

Она улыбнулась ему чуть-чуть грустной улыбкой.

— Справлюсь, мой дорогой, хотя не уверена, что мне следует признаваться в этом. Я не беспокоюсь об этом и не хочу, чтобы ты беспокоился. Возможно, лучше, если я возьму своего сына, царя, чтобы научить его искусству ведения войны. Не бойся за нас, Марк. Лонгин останется здесь с Деметрием. Династия в безопасности. Отправляйся в Рим!

— Мы с Лео уедем на рассвете в Триполи. Оттуда в Бриндизи отплывет корабль.

— Не садись на первое попавшееся судно, Марк, — молила она его.

Взгляд его голубых глаз проникал в самую ее душу.

— Я вернусь к тебе, обещаю, любимая.

— Я не смогу жить без тебя, Марк! Он мягко засмеялся.

— Зенобия, царица Пальмиры, я не верю этому ни на минуту.

Он заключил ее в свои объятия и почувствовал, что она дрожит, прижавшись к нему. Ее черные ресницы покрылись маленькими слезинками. Она старалась сдержать слезы. Он нежно прильнул к ее губам, целуя уголки ее рта и любовно покусывая ее верхнюю губу.

— Ах, царица моего сердца, не воспринимай мой отъезд так тяжело! Как бы мне хотелось, чтобы Ваба правил сам, а ты была бы просто моей женой и могла бы последовать за мной!

Он вздохнул, а потом тихо произнес:

— Я возьму Лео с собой. Нужно приказать Северу принять на себя мои обязанности в мое отсутствие.

— Ты вернешься ко мне сегодня ночью?

Она смахнула слезинку, которая катилась по ее щеке.

— Да.

Он ушел, взяв с собой раба, а она села на кровать, скрестив ноги, совсем как в детстве. Впервые им предстояло расстаться. Хвала богам за эту зимнюю египетскую кампанию! Она ей необходима, чтобы не тосковать по любимому. Рим так далеко, за огромным морем, которого она ни разу не видела! Она не знала, чем закончится поездка Марка, и это пугало ее. Вернется ли он к ней, если отец умрет? Ведь он станет главой семьи, а такую ответственность он не может передать своему младшему брату. Ведь в конце концов Аул живет в Британии, и у него там земля, которая требует его присутствия.

К тому времени, когда Марк вернулся во дворец, Зенобия превратилась в комок нервов. Он никогда прежде не видел ее такой. Обычно она всегда держала себя в руках. За ужином она едва притронулась к еде, да и он тоже, хотя она велела приготовить его любимые блюда.

— Я не хочу покидать тебя, любимая, — сказал он. — Мне хотелось бы, чтобы ты тоже могла поехать со мной. Я уже начинаю видеть плохие стороны в любви к царице.

— Тогда я поеду с тобой! О да, Марк! Поеду! Я знаю, это удивит твою семью, но я переживу это, раз я смогу быть с тобой!

— Нет, Зенобия, это невозможно. Тогда тебе придется послать Вабу в Египет одного. Без тебя он наверняка проиграет кампанию.

— Но если твой отец умрет, ты не сможешь вернуться в Пальмиру, — сказала она, признаваясь в том, что действительно беспокоило ее.

— Я вернусь в Пальмиру, любимая. Обещаю тебе, а я еще никогда не нарушал своих обещаний.

— Если ты станешь главой семьи, как же ты сможешь оставить ее?

— Я смогу вернуться в Пальмиру за своей женой. Ведь ты — моя жена, любимая. Зенобия, выходи за меня замуж, прежде чем я уеду! Стань моей законной женой перед лицом богов.

— Тогда нам пришлось бы пожениться тайно, Марк, а я не сделаю это, пока нахожусь у власти. Ты же знаешь! Мы уже говорили об этом раньше.

— Как всегда, Пальмира для тебя — прежде всего, — сказал он с нотками горечи.

— А ты! — обвиняла она его. — Разве твоя семья не важнее нашей любви? Ты знаешь свои обязанности и исполняешь их. Почему же, когда я делаю то же самое, ты сердишься?

Вдруг она поднялась из-за стола.

— Я не буду ссориться с тобой, мой дорогой. Только не сегодня! Это — наша последняя ночь за многие месяцы. Идем! — Она протянула ему руку. — Давай выкупаемся, а потом проведем те часы, которые у нас остались, любя друг друга.

— Я не хочу покидать тебя, — тихо произнес он. — Ты знаешь это, любимая!

— Знаю, Марк, но мы — люди долга. Возвращайся в Рим и прими последнее благословение своего отца. А я стану ожидать твоего возвращения домой, в Пальмиру.

Вместе они пересекли комнату и сбросили одежды у края бассейна. Он стоял, наблюдая, как она спускалась по ступенькам в теплую воду, и чувствовал, как его бросает в жар от страстного желания при виде ее золотистого тела, томно двигавшегося в черном мраморном бассейне. Ее темные волосы развевались, словно легкий плащ. Повернувшись, она поплыла обратно к нему, и взгляд ее серых глаз, казалось, пожирал его тело. Его длинные ноги казались ей подобными мраморным колоннам, окаймлявшим портик древнего храма Ваала, и она дрожала в предвкушении прикосновений его крепких бедер.

Его член уже сделался прямым и твердым, выступая из темных зарослей в его паху. Их взгляды встретились, и он бросился вниз, в бассейн, и медленно пошел навстречу ей. Зенобия плыла и чувствовала, что слабеет от желания. Его руки нежно обвились вокруг ее лодыжек, и он привлек ее к себе. Она страстно желала его, и томление ясно отражалось на ее прекрасном лице. Он нежно вошел в ее тело, наполняя ее тем огненным ощущением полноты, которое она так любила. Он стоял по пояс в воде, и его пульсирующий член все глубже погружался в нее, а она лежала на воде перед ним, легко обхватив его тело ногами. Ее дивные волосы волнами струились по мягкой зыби воды.

Пальцами обеих рук он начал нежными легкими прикосновениями поглаживать соски ее грудей. Она задрожала, улыбаясь медленной улыбкой, ее глаза закрылись от восторга, и волны удовольствия начали накатывать на нее. Все ее существо пело от наслаждения их любовью, и она чуть не вскрикнула во весь голос от восторга, когда почувствовала, как он растет и трепещет внутри нее. Однако он оставался совершенно неподвижным, двигались только его пальцы, которые продолжали раздражать ее бархатистые соски.

Наконец, она почувствовала, что больше не может выносить такую изощренную пытку, и ее тело начало дрожать, когда медовая сладость начала исходить из нее, увенчав рубиново-красную головку его члена. Она услышала его тихий смех.

— Ах, любимая, ты, как всегда, — нетерпеливое и жадное создание.

Потом он вышел из нее, схватил ее в объятия и вынес из бассейна.

— Ненавижу, когда ты такой высокомерный, — прошептала она, вставая на дрожащие ноги, которые грозили в любую минуту подкоситься.

Сильной рукой он охватил ее стройную талию, а другой рукой осторожно вытер ее.

— И вовсе не высокомерный, просто я в восторге оттого, что могу дать тебе такое наслаждение, — сказал он, выжимая воду из ее длинных волос.

— Но я хочу, чтобы ты тоже наслаждался! — протестовала она.

— А я и наслаждаюсь, — ответил он. — И наслаждаюсь еще больше, когда вижу выражение твоего лица.

Он снова подхватил ее на руки, пересек комнату и бережно положил на ложе. Потом лег рядом и сказал:

— Когда придут ночи одиночества, любимая, я буду тысячу раз переживать каждый момент, который мы провели в этой комнате, каждую ночь, когда я лежал рядом с тобой и любил тебя. Я никогда не любил другую женщину, и клянусь тебе, никогда не полюблю.

Он схватил ее в объятия, и они целовались до тех пор, пока не начали задыхаться.

Теперь он пламенно желал снова обладать ею, но Зенобия увернулась от его нетерпеливых объятий. Изогнув тело, она сдвинулась вниз и стала покрывать его плоский и слегка опушенный торс поцелуями. Она дразнила его, нежно покусывая своими острыми маленькими зубками, и он издал стон, а кончик его члена трепетал при каждой ее атаке. Потом он ощутил ее теплый, успокаивающий язык, и она взяла его на несколько мгновений в рот. Марк боролся, чтобы сохранить самообладание. И как раз тогда, когда он уже решил, что проиграл их любовное сражение, она снова изменила позу, оседлала его и сдвинулась вниз, облекая его своей горячей плотью.

Вытянув вверх свои большие руки, он стал мять ее прекрасные груди, страдая от невероятного наслаждения. Его полуприкрытые сапфировые глаза наблюдали, как она откинула назад голову в экстазе. Тонкие вены на ее гладкой шее выделялись, и было видно, как кровь пульсирует в них. Она вновь задрожала от ощущения наполненности, и тогда он снова овладел собой, перевернул ее и теперь уже сам оседлал ее.

Он медленно вышел из нее и усмехнулся, когда она издала тихий крик разочарования. Взяв член в руку, он стал нежно тереться им о низ ее живота. Она стонала и искала его своими горячими, нетерпеливыми маленькими ручками.

— Нет, любимая, — проговорил он, наклонившись, чтобы ласкать языком ее ухо. — Не будь слишком торопливой, ведь у нас еще есть время.

Его язык двигался по запутанному лабиринту другого ее уха, на мгновение слегка пощекотав его.

Она извивалась под ним, и ее желание росло с каждым прикосновением, с каждой лаской. Его руки любовно гладили ее трепещущие груди, и он старался запомнить линии ее тела; ощущение, которое давало прикосновение к ее атласной коже; ее чудесные груди — эти медовые холмы нежности, которые напоминали ему о самой великой богине-матери; ее длинные, сильные ноги, которые могли охватывать мужчину в страстном объятии с такой же легкостью, с какой они охватывали бока огромного серого жеребца, ее мраморно-гладкие ягодицы, округлые, словно две луны. Он обожал ее всю, он поклонялся ей. Это была его любовь, сама его душа.

— Ах, любовь моя, — пробормотал он, приникнув к спутанному узлу ее влажных волос. — Не знаю, смогу ли я вынести разлуку с тобой.

Его голос дрожал от волнения, и Зенобия почувствовала, что непрошеные слезы начали скатываться по его щекам.

— Сделай так, чтобы мы стали одним целым, дорогой, — молила она. — Я умру, если ты не сделаешь этого!

И она изогнулась дугой, чтобы принять его в себя, а он стал энергично проникать в ее страждущее тело.

Снова и снова он вонзался в ее наполненную страстным желанием плоть, и Зенобия плакала как от радости обладания им, Так и от того, что знала — утром он уедет. Наконец, его страсть достигла пика, и его семя хлынуло в теплую темноту ее лона, а он в изнеможении упал на ее грудь. Она тихо плакала, в то время как он содрогался от наслаждения. Как же сможет она существовать без него? Ведь он — сама жизнь. «О мама, — подумала она, — если между тобой и отцом все было вот так же, то теперь я наконец могу понять ту любовь, которую вы испытывали друг к другу!»

Несколько минут они лежали, сжимая друг друга в объятиях и не говоря ни слова. Он слышал, как ее сердце постепенно успокаивается. «Она — невероятная женщина», — думал он, и он постарается побыстрее закончить дела в Риме. Если его отец действительно смертельно болен — а его мать была не такой женщиной, чтобы преувеличивать, — тогда ему придется принять на себя обязанности главы семейства, но вначале он вернется в Пальмиру за Зенобией. Потом ему пришло в голову, что у него нет никакой причины оставаться в Риме. Он не любит Рим и в действительности никогда не любил его. Его младший брат Аул обосновался в Британии, а две его сестры, Луция и Эвзебия, живут со своими мужьями далеко от Рима: Луция — на севере, близ Равенны, а Эвзебия — на юге, в Неаполе. Его мать, возможно, предпочтет вернуться в Британию вместе с Аулом. И тогда он свободен и сможет жить в Пальмире, сделать ее своим домом, вернее, их домом. Он поделился своими мыслями с Зенобией и услышал радость в ее голосе, когда она отвечала ему.

— Ты хочешь сказать, что действительно сделаешь Пальмиру своим домом? Покинешь Рим?

— Я уехал из Рима пятнадцать лет тому назад, любимая. Разве у меня есть дом там? Собственное дело? Все это можно купить. Все это не имеет значения и не вызывает у меня никаких чувств. Мой дом — там, где ты, любимая. Мой дом здесь, в Пальмире.

Зенобия разрыдалась, и горячие слезы заструились по ее щекам, намочили подушки, попали в уши.

— Теперь, — сказала она, наконец овладев собой, — теперь я смогу вынести твой отъезд! Я пошлю с тобой шестерых моих охранников, Марк. Первый из них возвратится назад из Триполи, чтобы сообщить мне, на каком корабле ты отплыл. Второй и третий привезут мне письма от тебя из портов, в которые вы будете заходить; четвертый приедет прямо из Бриндизи и сообщит, как ты добрался до берегов Италии; пятый принесет мне весточку из Рима; а последний останется с тобой и будет сопровождать тебя на обратном пути. Он принесет мне самую счастливую новость из всех — новость о том, что ты едешь домой!

— Да будет так, любимая! — согласился он. Потом его губы вновь встретились с ее губами и начали пить их сладость. Ему захотелось снова овладеть ею, и она радостно раскрыла ему свои объятия и снова приняла его. В эту ночь они любили друг друга почти безостановочно, любили губами, руками и глазами. Они прикасались друг к другу и ласкали друг друга. Они наслаждались друг другом до тех пор, пока не лишились сил. Наконец, за час до рассвета, они впали в короткий успокоительный сон, а проснувшись, были спокойны и сосредоточены.

Они сказали друг другу слова прощания наедине, в своей комнате любви. Их губы на мгновение прижались друг к другу, взгляды встретились в молчаливом понимании.

— Ничто не помешает мне вернуться к тебе, любимая, — сказал он.

— Я буду ждать, — ответила она.

Официально они попрощались в главном внутреннем дворе дворца, в присутствии Лонгина, юного царя, его брата и других членов совета десяти.

— Пожалуйста, передай императору Аврелиану наши приветствия и выражение нашей преданности, Марк! — сказал царь. — Надеемся, его правление будет долгим и благополучным. Какое несчастье, что Клавдий умер от чумы!

Марк улыбнулся.

— Буду счастлив передать приветствия вашего величества императору Аврелиану. Он женат на моей дальней родственнице. Кроме того, он прекрасный полководец. Полагаю, если сенат будет сотрудничать с ним, Рим расцветет при его правлении.

Царь кивнул и произнес:

— Прощай, Марк Александр Бритайн. Пусть боги будут с тобой и хранят тебя, пока ты не вернешься к нам в Пальмиру!

Марк поклонился юному царю и кивнул всем остальным. Потом его глаза вновь отыскали Зенобию. Они пристально, с любовью смотрели друг на друга.

— Прощай, любимая! — нежно сказал он и услышал в ответ:

— Прощай, сердце мое! Я буду ждать!

Не оглядываясь, он сел на своего белого жеребца и выехал через главные ворота дворца в сопровождении раба и шестерых личных охранников Зенобии. Он не знал, что она поднялась в башню дворца, из которой открывался вид на главный караванный путь, и наблюдала за ним, пока он и его маленький отряд не превратились в пятнышки у самого горизонта.

Несколько дней спустя возвратился первый из охранников Зенобии. Марк Бритайн и его отряд отправились из Триполи в плавание на первоклассном торговом судне под названием «Счастье Нептуна». Прежде чем достичь Бриндизи, оно должно было остановиться только на Кипре и Крите. Возвратился второй посланник, а вскоре и третий. Путешествие проходило спокойно, море оставалось тихим, а ветер — благоприятным. Скоро он должен был приехать в Рим. Через два месяца в Пальмиру вернулся четвертый посланник. Возлюбленный царицы благополучно достиг берегов Италии. Зенобия перестала беспокоиться. Аппиева дорога, самая известная дорога империи, вела из Бриндизи прямо в Рим и была исключительно безопасной.

Теперь Зенобия обратила свой взгляд на Египет. Они покинули Пальмиру ранним зимним утром. Царица и ее красавец сын ехали вместе в великолепной золотой колеснице, запряженной четверкой угольно-черных коней. Граждане Пальмиры, стоявшие по обе стороны дороги до самой триумфальной арки, кричали восторженными голосами при виде своей любимой царицы и царя.

— Как они любят тебя! — дивился Вабаллат, слыша крики толпы.

— Нет, как они любят тебя! — поправила она его. — Ведь ты — царь.

— Нет, — ответил сын. — Я еще не заслужил их поклонения. Это тебя они приветствуют. Но когда мы вернемся и проедем через эту триумфальную арку, — вот тогда они будут выкрикивать мое имя, и я заслужу это!

Глава 8

Дагиан, жена Луция Александра Бритайна, поспешила в атрий своего дома и протянула руки в радостном приветствии. — Марк!

И бросилась в объятия своего старшего сына, а потом расцеловала его в обе щеки.

— Хвала богам, ты благополучно прибыл домой! Он отступил назад и принялся рассматривать ее. Ей уже шестьдесят, и все же он не заметил больших изменений за те пятнадцать лет, которые он отсутствовал. Ее чудесные волосы, когда-то золотистые, теперь стали седыми, но голубые глаза, которые он унаследовал от нее, остались ясными и острыми, как всегда. Ее прекрасное лицо не обезобразили морщины.

— А Аул благополучно доехал? Она утвердительно кивнула.

— А как отец? Он все еще жив?

— Да, но только потому, что не хотел отправляться в подземное царство, пока не увидит тебя, Марк. Сейчас он спит, но я проведу тебя к нему, как только он проснется.

— Марк?

В атрий вошла женщина, очень похожая на его мать, но с рыжевато-белокурыми волосами.

— Луция?

О боги, ведь она была худенькой девчонкой, когда он видел ее в последний раз!

— Не думала, что это возможно, Марк, но ты с возрастом стал еще красивее, — сказала Луция, подходя и целуя его.

— И ты, сестренка, стала еще прелестнее! — ответил он.

— Нет, Марк, — ответила она с кислой миной, — просто я выросла! — И она, смеясь, похлопала по своим дородным бокам. — Вот результат появления на свет пятерых детей и содержания слишком хорошей кухарки. Подожди, увидишь своих племянниц и племянников, Марк! Они уже выросли!

— Да, Марк, — спокойно вступила в разговор Дагиан. — Дети Луции уже взрослые, а ты, самый старший из моих детей, еще не женат!

Он мог бы отделаться шуткой, но вдруг понял, что лучше сказать правду сейчас, чтобы они могли привыкнуть к ней, а не ждать, пока умрет отец.

— Я не собираюсь оставаться здесь, в Риме, мама. Я вернусь в Пальмиру.

— Марк! Но почему?

— Боюсь, мама, что после пятнадцати лет, проведенных мной на Востоке, я стал предпочитать сухой и теплый климат.

— А что еще? Тебе не удастся одурачить меня, Марк. Теплая погода — это недостаточная причина, чтобы покинуть родной дом.

Он рассмеялся. Он не собирается мучить ее неизвестностью. Это никогда не удавалось ему, даже когда он был еще ребенком.

— Там есть одна дама, на которой я хочу жениться. Она дала свое согласие, поэтому я вернусь в Пальмиру.

— Кто же она, Марк?

— Пока я не могу тебе этого сказать.

— Она замужем?

— Вдова.

— Достаточно ли она молода, чтобы иметь детей?

— Да, мама. Она может родить кучу детей.

— А она хороша собой, Марк? — тихо спросила Луция.

— Ах, сестренка, если бы богиня Венера сошла на землю, она взяла бы себе лицо и фигуру моей любимой.

— Да ты влюблен! Дагиан была изумлена.

— Да, я влюблен, мама! — с улыбкой признался он. Некоторое время Дагиан с удивлением смотрела на сына. Он, всегда такой сдержанный, теперь явно волновался. Он далеко уже не юноша. Перед ней стоял большой, изящный и умный мужчина, который всегда казался ей немножко суровым. Он не похож на младшего брата Аула, который всегда смеялся, всегда был легкомысленным и находился в самой гуще жизни, который не боялся быть обиженным. Не был он похож и на своих сестер, страстных и нежных женщин, чувства которых всегда были на виду. Нет, Марк — сдержанный человек, и видеть теперь его лицо, озаренное любовью, — это нечто поразительное!

— Марк!

Этот возглас, вернее, пронзительный крик, издала маленькая пухлая молодая женщина, унаследовавшая от отца темные волосы и глаза. Она пробежала через атрий и бросилась в его объятия.

Он поднял ее, и она весело засмеялась.

— Эвзебия, моя маленькая птичка, я вижу, ты так и любишь все сладенькое!

— Кальвин говорит, что от тощих женщин нет никакого проку в холодные ночи! — быстро ответила она.

Потом принялась откровенно рассматривать его.

— О Юпитер! Да ты великолепен! Может быть, мне тоже следовало бы переехать в Пальмиру!

— Это любовь смягчила его, Эвзебия, — поддразнила старшая сестра.

— Любовь? Марк влюблен?

Темно-карие глаза Эвзебии округлились от любопытства.

— Расскажи же мне! Расскажи! — умоляла она старшего брата.

— Мне нечего рассказывать. Я женюсь на одной даме, когда вернусь в Пальмиру.

— Так ты не собираешься остаться в Риме? — заговорила старшая сестра.

— У меня здесь никого нет, Луция. Ты живешь в Равенне, Эвзебия — в Неаполе, а Аул — в Британии. Отец — первый из семейства Александров, который сделал Рим своим постоянным местом жительства. Он любит Рим, а я — нет. Я вернусь в Пальмиру, которую полюбил, Луция.

— А ты не собираешься продать наше дело? — В комнату вошел мужчина, почти такой же высокий, как Марк. — Добро пожаловать, брат!

— Спасибо, Аул. — Марка удивил вопрос брата. — Полагаю, нам следует подождать с разрешением этого вопроса.

— Это верно, — ответил Аул. — В конце концов все достанется тебе, как старшему сыну, не так ли, Марк? Марк весело рассмеялся.

— А ты не изменился. Аул. Аул устало покачал головой.

— О боги, Марк! Сколько времени прошло с нашей последней встречи! Увидев тебя, я сразу превратился в хнычущего малыша, который пытается соревноваться с тобой. Прости меня, брат! Я думал, что уже вырос из этого.

Марк взглянул на младшего брата. Аул не так высок, как он, но они очень похожи друг на друга голубыми глазами и каштановыми волосами. Когда Аул родился, ему было почти шесть лет, и, как он припоминал, малыш не произвел на него никакого впечатления. Аул с самого рождения соревновался со своим старшим братом, подражал ему и следовал за ним. Но, увы, разница между мальчиками была слишком велика. Аулу никогда не удавалось сравняться с братом, и хотя он рос добрым и веселым мальчиком, это соперничество озлобило его. Он обрел себя только после того, как его дед по линии матери оставил ему свое имение в Британии, и он смог стать хозяином вдали от Марка.

— Когда придет время, мы примем необходимое решение все вместе, Аул, — спокойно сказал Марк, и Дагиан молчаливо гордилась своим старшим сыном.

— Ты долго путешествовал, сын мой, — сказала она. — Я провожу тебя в твою комнату, а потом, возможно, ты пожелаешь смыть с себя дорожную пыль.

Понимая, что мать желает остаться с ним наедине на несколько минут, он вышел следом за ней из атрия, оставив сестер и брата посплетничать. Они поднялись на второй этаж дома, и она провела его в просто обставленную спальню, где он провел свою юность. Однако все те маленькие вещички, которые делали эту комнату его комнатой, уже исчезли.

Дагиан села на единственный стоявший в комнате стул и проницательно взглянула на сына.

— А теперь, Марк, я хочу побольше узнать об этой женщине, которую ты предполагаешь сделать моей невесткой, — сказала она.

— Ее зовут Зенобия. Она — царица Пальмиры.

— О боги, сын мой! Твоя цель высока! Как же ты сможешь жениться на этой женщине, если она — царица Пальмиры?

— Ее бывший муж, Оденат, оставил ее регентшей, и она правит вместо их сына, юного царя. Как только царь женится, ее обязательства закончатся, и тогда она будет свободной и сможет выйти за меня замуж.

— Но раз ее ребенок достаточно взрослый, чтобы быть царем по праву, значит, эта женщина слишком стара, чтобы родить тебе детей, — запротестовала Дагиан.

— У нас уже есть ребенок, мама. Дочь. Ее зовут Мавия, и она — царевна Пальмиры.

— Что?!

Дагиан вцепилась в подлокотники стула и наклонилась вперед, а ее милое лицо побелело.

— Выслушай меня, мама, прежде чем говорить. Приехав в Пальмиру и увидев Зенобию, я влюбился. К сожалению, ей предстояло выйти замуж за Одената, который был тогда князем Пальмиры.

— Однако она ответила на твои чувства?

— Она даже не знала о них, мама. Она была юна и очень невинна. После смерти ее матери отец и братья чрезмерно оберегали ее. Она понравится тебе, мама. В некоторых отношениях она очень похожа на тебя.

Дагиан выглядела расстроенной и собиралась расплакаться. Но взяла себя в руки и спросила почти ровным голосом:

— Как это она похожа на меня, Марк?

— Она упряма, но сострадательна, умна и добра. Она была хорошей женой своему мужу и хорошей матерью своим детям.

— Однако она родила тебе ребенка, Марк. Дочь, которая, как ты сказал мне, известна как царевна Пальмиры. Я не понимаю этого.

— В ту ночь, когда был убит Оденат, Зенобия пала духом от пережитого потрясения, и мы любили друг друга, мама. Утром я ушел, а она ничего не помнила. Она думала, что ребенок у нее от мужа, пока не увидела его. Тогда она все вспомнила. Мы оба решили, что лучше, если Мавию будут считать дочерью Одената, иначе власть юного царя Вабаллата может быть скомпрометирована. Хотя мальчик унаследовал черты своего отца, нашлись бы такие, которые сказали бы, что он тоже не сын Одената.

Дагиан кивнула. Она понимала Зенобию.

Марк снова заговорил:

— А теперь я хочу повидаться с отцом, получить его последнее благословение, сделать так, чтобы его переход из этой жизни в другую был счастливым, и потом вернуться в Пальмиру к моей возлюбленной. Зенобия — единственный смысл жизни для меня, мама, и я страдаю от разлуки с ней.

Дагиан была не в силах сдержать себя, и поток слез хлынул по ее лицу.

— Ох, Марк, ты — мой старший ребенок, и хотя я никогда не признавалась в этом даже самой себе, ты — самый любимый из моих детей. Я хочу, чтобы ты был счастлив, но ты не можешь жениться на своей Зенобии. Твой отец уже устроил брак для тебя. Он так хотел увидеть тебя женатым, прежде чем умрет! Ты не должен сердиться на него.

Марк был поражен.

— Он устроил брак для меня?! Неужели болезнь свела его с ума, мама? Что я ему, мальчик, чтобы искать для меня жену! Мне уже больше сорока лет! Неужели он не мог подождать, пока я «» Вернусь домой, посоветоваться со мной по этому вопросу?

— Марк, попытайся понять его! Он умирает и хочет привести все в своей жизни в порядок, прежде чем перейдет отсюда в подземный мир. Его старший сын, уже немолодой человек, остается неженатым. Если бы ты брал себе в любовники мальчиков, он бы давно оставил тебя в покое, но ты настоящий мужчина, и только в тебе он может обрести бессмертие.

— Но ведь Аул женат, мама, а он тоже сын моего отца. Аул — отец нескольких сыновей.

— Но ты — старший сын Луция Александра, Марк, и он хотел, чтобы ты устроил свою жизнь. Он хотел, чтобы ты был счастлив, как мы были счастливы все эти годы. Он не хотел сделать тебе ничего плохого. А кроме того, почему же ты не написал нам о своей любви к Зенобии? Как всегда, ты был скрытен.

— Я не мог написать вам при таких обстоятельствах, мама. Ты, конечно, понимаешь, что положение Зенобии слишком значимо в политическом отношении, и если бы такое послание попало в чьи-то чужие руки, это могло бы низвергнуть ее правление и подвергнуть опасности восточные границы империи, которые она и ее бывший муж так хорошо защищали для Рима. Нет, к несчастью, эту помолвку придется расторгнуть.

— Это невозможно! — почти шепотом произнесла Дагиан.

— Невозможно?! — Его брови насупились от гнева. — Что ты подразумеваешь под словом «невозможно», мама?

— Твой отец подобрал тебе прекрасную пару, Марк. Тебе предстоит жениться на Кариесе, племяннице императора.

— Этот брак придется расстроить, племянница она императору или нет, мама.

— Марк, не можешь же ты обидеть Аврелиана!

— Не бойся, мама. Я сам пойду к Аврелиану и объясню ему ситуацию. Зенобия жизненно важна для защиты восточных границ империи. Я знаю, император одобрит мой брак с царицей и найдет другого мужа для своей племянницы.

Они вышли из комнаты и спустились по ступенькам в атрий. Марк приказал подать колесницу. Через несколько мгновений колесница уже стояла перед парадной дверью дома. Быстро улыбнувшись матери, он вышел за дверь. Она стояла и слушала, как колесница, удаляясь, громыхала по тихой улице жилого квартала города. Вдруг чья-то рука обвилась вокруг ее плеч, и Аул произнес:

— Ты плакала, мама? Что еще натворил мой старший братец, мама?

— Он ничего не сделал, Аул. Просто ваш отец устроил брак твоего старшего брата с племянницей императора Кариссой. Однако Марк влюблен в одну женщину в Пальмире. Он поехал сказать императору, что помолвку необходимо расторгнуть.

При упоминании племянницы императора Аул побледнел.

— Кариеса, мама? Ты уверена, что ее так зовут? Дагиан кивнула, а потом спросила:

— Что случилось. Аул? Ты словно увидел злого духа.

— Ох, мама, Кариеса — самое продажное создание на свете.

— Как, это дитя с милым личиком?

— В этом-то и заключается парадокс Кариссы. Она выглядит девственницей-весталкой, однако это самая развратная женщина во всей империи.

Марк ехал по шумным улицам города к холму Палатин, где жил император. Он не мог не заметить грязь на улицах. Это показалось ему необычным, ведь он помнил Рим чистым и прекрасным. Однако теперь огромные мраморные здания нуждались в ремонте, а в общественных местах были видны очевидные следы вандализма. По пути попадалось множество запертых лавок с закрытыми ставнями.

Когда он подъехал ко дворцу, навстречу ему выбежал раб и взял под уздцы лошадей. Марк большими шагами направился в древнее здание, где ему предстояло встретиться со старым другом.

— Марк Александр! — послышался крик, и он обернулся.

— Гай Цицерон!

Мужчины пожали друг другу руки в традиционном римском приветствии, а затем отступили назад, чтобы рассмотреть друг друга.

Гай Цицерон — мужчина сорока лет, среднего роста, коренастый, с карими глазами и черными волосами, весело оглядывал его.

— Я слышал, ты возвращаешься домой с восточной границы, — сказал он с улыбкой. — Мне очень жаль, что твой отец умирает, это принесет тебе столько печали. Что ты здесь делаешь?

— Я должен встретиться с императором.

— Этого требует половина Рима, Марк Александр, но время Аврелиана ограничено.

— Но у меня срочное дело. Гай Цицерон. Оно может иметь далеко идущие последствия для империи. Можешь ли ты помочь мне?

— По случайности — да. Он сейчас в купальне, и если ты не возражаешь чтобы встретиться с ним там, я проведу тебя к нему.

— Я встречусь с ним хоть в самом подземном царстве Гадес, если будет нужно.

Преторианский офицер криво усмехнулся.

— Уверен, есть люди, которые желают, чтобы Аврелиан оказался в том самом месте, которое ты упомянул. Следуй за мной, Марк Александр!

Он провел его по великолепно украшенным коридорам, освещенным канделябрами.

— Ну вот мы и пришли, — объявил он, когда они проходили через большие двустворчатые двери, которые перед ними открыли два преторианских гвардейца.

К ним поспешил раб, и Гай Цицерон приказал:

— Сообщи императору, что Гай Цицерон привел Марка Александра Бритайна, который хочет повидаться с ним по срочному делу. Мы просим позволения императора войти в купальню.

— Сию минуту, Гай Цицерон, — раб поспешно вышел.

— Если он согласится встретиться с тобой, Марк, я тебе не понадоблюсь. Я не хочу навязывать свое присутствие.

— Еще раз благодарю тебя за помощь, Гай Цицерон, — ответил Марк.

— Возможно, мы могли бы пообедать вместе, пока ты в Риме, — сказал преторианец.

— Император встретится с вами, Марк Александр Бритайн, — объявил вернувшийся раб.

— Прощай, Марк Александр. Я отправлю сообщение в дом твоих родителей, — сказал Гай Цицерон. Раб быстро снял с Марка одежду.

— Император уже в калдарии. Он побеседует с вами, когда вы достигнете унктория, Марк Александр Бритайн.

Марк кивнул и прошел из раздевалки в тепидарий. Там он сел и стал ждать, когда начнет выделяться пот. Когда его поры открылись и пот заструился по телу, раб начал счищать с него грязь вместе с испариной, а он стоял неподвижно. Потом он быстро перешел в калдарии, чтобы принять горячую ванну. Император уже ушел оттуда. Однако там находилось несколько юных и красивых обнаженных рабынь, которые заботливо вымыли его душистым мылом, а потом провели в купальню, где он некоторое время отмокал в воде. Он не захотел нырять в холодную, как лед, воду фригидария, а предпочел поплавать в открытом бассейне внутреннего двора, воду в котором нагрело солнце. Теперь он мог войти в ункторий. Император ждал его.

— Марк Александр!

Аврелиан поднялся и пошел навстречу ему, улыбаясь.

— Приветствую тебя, цезарь! — ответил Марк, вытягивая в приветствии правую руку.

— Опусти руку, Марк, — произнес Аврелиан, сделав нетерпеливый жест. — О боги, я не привык, чтобы меня так приветствовали: «Приветствую тебя, цезарь!»

Император был высоким мужчиной, ростом более шести футов, но Марк все же превосходил его на добрых два дюйма.

— Входи и вытирайся, а потом поговорим, — пригласил он. Они легли на массажные скамьи, и Марк стал изучать императора из-под прикрытых век. Он близко знал его много лет назад и помнил Аврелиана справедливым, но решительным человеком. «Интересно, изменили ли его годы? — думал Марк. — Но если и да, — то во всяком случае не физически». Аврелиан был старше Марка, и все же, как он заметил, тело императора оставалось молодым — крепким и упругим. Седина лишь едва тронула его белокурые волосы, так же, как и аккуратно подстриженную бороду. Взгляд его светло-голубых глаз был таким же ясным и острым, как всегда. У него была красивой формы голова, широко расставленные глаза, а нос — длинный и, как ни удивительно для человека крестьянского происхождения, орлиный. Губы узкие, что придавало его лицу почти презрительное выражение.

—  — Как поживает твоя жена Ульпия? — спросил Марк Александр.

— У твоей кузины Ульпии все хорошо, Марк, но ведь не из-за этого ты пришел повидаться со мной! Чего ты хочешь?

— Освободи меня от помолвки между мной и твоей племянницей Кариссой, которую вы устроили вместе с моим отцом.

— Нет!

— Я не женюсь на твоей племяннице, цезарь! Я приехал домой по двум причинам: во-первых, потому, что мой отец умирает, и во-вторых, чтобы сообщить родителям о своей женитьбе. Я уже помолвлен. Когда я вернусь в Пальмиру, я женюсь на ее царице Зенобии. Ее сын вскоре начнет править Пальмирой по праву, и тогда я женюсь на его матери. Разве это не более важно — женитьба на такой преданной союзнице Рима?

— Ты любишь царицу Пальмиры?

— Я люблю ее уже много лет, цезарь.

— А она любит тебя?

— Да.

— К несчастью, тебе придется жениться на моей племяннице. Возьми ее с собой обратно в Пальмиру, если ты желаешь жить там, Марк. Царица останется твоей любовницей, если она любит тебя.

Марк почувствовал, как гнев в нем бьет ключом. Да кто он такой, этот крестьянин, которого выбрали императором, чтобы распоряжаться жизнью представителя одного из старейших во всей империи патрицианского рода?

— Я не женюсь на этой девушке, которую ты выбрал для меня, цезарь, — спокойно произнес Марк, стараясь не показать свою ярость.

— Женишься, друг мой, потому что, если не сделаешь этого, я уничтожу всю твою семью. Ведь сейчас все они здесь, в Риме, не так ли? Как тебе понравится, если ты увидишь, как Аула казнят по обвинению в том, что он больше предан Британии, чем Риму? А это действительно так, ты ведь знаешь. Я дам приказ, чтобы его жена-иностранка и дети-полукровки тоже были отправлены на тот свет, а его имущество, так же как имущество твоего отца, было конфисковано правительством. Твои родители будут вынуждены умолять о том, чтобы им сохранили жизнь. Интересно, как долго проживет после этого твоя красавица мать, Марк? Что же касается твоих пышнотелых сестер, друг мой, то короткое пребывание в публичном доме для преторианских гвардейцев заставит их искать смерть. А что до тебя — только не подчинись мне, и ты больше никогда не увидишь свою прекрасную любовницу.

Марк почувствовал разочарование и беспомощность. Аул мог бы бежать; мужья его сестер используют свое богатство и влияние, чтобы защитить их. Но кто же поможет родителям? Его отец должен спокойно умереть в собственном доме, а мать — пожить спокойно на старости лет.

— Но почему? — спросил он.

— Потому что я — цезарь, и я приказываю.

— Ты можешь принудить меня жениться на твоей племяннице, цезарь, но этим ты окажешь ей такую же плохую услугу, как и мне. Я никогда не прикоснусь к ней, и она будет обречена на жизнь в полном одиночестве. Неужели этого ты хочешь?

Аврелиан улыбнулся.

— Ты еще не видел Кариесу, друг мой. Она прелестна!

— Я не желаю ничего из того, что твоя племянница может предложить мне. Я женюсь на ней, потому что ты не оставляешь мне выбора, но я не буду чтить и любить ее.

Марк поднялся и быстрыми шагами пошел к двери в раздевалку.

— Свадьба состоится через два дня, — крикнул ему император. — Не желаешь ли ты прежде встретиться с Кариссой?

— Зачем? — последовал язвительный ответ, и Марк исчез из поля зрения Аврелиана.

— Мне он не нравится, дядя, — сказала красивая обнаженная девушка, которая массировала императора.

— А он и не должен тебе нравиться, — смеясь, ответил Аврелиан. — Я оказываю тебе величайшую любезность, давая тебе в мужья сына и наследника одного из самых благородных патрицианских родов во всей империи. Он красив и богат. Чего же еще можно желать. Кариеса?

— Но им нельзя управлять, дядя.

— Зато он римлянин старого образца, и ты, как его жена, ни в чем не будешь нуждаться.

—  — Ты говоришь, он собирается вернуться на Восток. А я не хочу ехать на Восток.

— Так не езди туда, моя милочка. Многие жены римлян остаются здесь, пока их мужья служат положенный срок в Сирии или Палестине. Тебе очень повезло. Кариеса, что Луций Александр выбрал именно это время, чтобы умереть. Иначе мне не удалось бы преподнести тебе такую награду.

— Но я не хочу его, дядя! Найди мне кого-нибудь другого!

И девушка недовольно надула губы.

Аврелиан улыбнулся неторопливой и ленивой улыбкой и перевернулся на мраморной скамье. Его член сделался прямым и твердым.

— У тебя нет выбора, — мягко произнес он. Потом он посадил ее на себя и погрузился в ее тело. — У тебя просто нет выбора, — повторил он, проникая все глубже и погружая зубы в ее Гладкое плечо.

— Тогда сделай так, чтобы он остался в Риме, дядя, — пробормотала она, совершая движения в такт ему.

— Я постараюсь, милочка, постараюсь, — сказал он ч рывком заключил ее в объятия.

— Постарайся, дядя, — сказала она, и ее губы прильнули к его губам в пламенном поцелуе.

Марк уехал из дворца в ярости, но не мог придумать способа выпутаться из этой ситуации. Он ни на минуту не сомневался, что Аврелиан выполнит свои угрозы. Что сказать Зенобии? Как объяснить ей в письме все то, что он узнал? Через два дня он должен жениться на этой девушке. Через два дня! Он еще не виделся со своим отцом. Но когда он получит его благословение и свадьба состоится, он вернется в Пальмиру один. Там он объяснит Зенобии, что произошло. Потом, как только его отец умрет, его сестры покинут Рим и будут в безопасности со своими мужьями, а брат отвезет их мать в безопасное место в Британии — а что бы ни думал Аврелиан, в Британии есть такие места, куда римская «справедливость» не могла дотянуться, — тогда он начнет действовать, чтобы развестись с этой женщиной, которую его вынуждают взять в жены. Он разведется с ней и женится на своей любимой.

Если он отправится в путь на следующий день после свадьбы, он сможет достичь Пальмиры раньше, чем любое письмо, и раньше, чем туда дойдут слухи. В ярости он нахлестывал лошадей и мчался по улицам, получая неистовое удовольствие при виде разбегавшихся перед ним пешеходов, бросающих ему вслед проклятья. Они ненавидели его, и он тоже ненавидел их.

Когда он приехал домой, отец уже проснулся, и он тут же пошел повидаться с ним.

— Не расстраивай его! — умоляла сына Дагиан, и Марк кивнул.

Он был потрясен, увидев, как высох отец. Марк уже давно перерос отца, но этот маленький, хилый человечек, лежавший на кровати, казался ему почти незнакомым, пока не заговорил.

— Ты возмужал, сын мой, — произнес он. — Твоя мать сообщила тебе о прекрасном браке, который я устроил для тебя. Я хотел, чтобы она оставила эту приятную обязанность мне, но, — при этих словах он пристально и с любовью посмотрел на Дагиан, — твоя мать никогда не умела хранить счастливые тайны. Свадьба должна состояться поскорее, Марк. Харон уже ждет, чтобы переправить меня в подземное царство.

— Я уже виделся с императором, отец. Он сказал, что свадьба состоится через два дня.

— Прекрасно, прекрасно! — старик пришел в восторг. — Я ничего больше не прошу у богов, кроме как увидеть, что ты благополучно женился.

И он снова упал на подушки, а вскоре тихонько захрапел.

— Ах, Марк, — прошептала Дагиан, — когда я думаю о том, каким сильным и мужественным человеком он был… А сейчас — сейчас он так слаб!

Дагиан взяла сына за руку и вывела его из комнаты.

— Расскажи мне, что ты выяснил в беседе с императором!

— Аврелиан непреклонен и требует, чтобы я женился на его племяннице. Он угрожал применить насилие по отношению к нашей семье и уничтожить ее, если я не сделаю этого. Однако на следующий день после свадьбы я уеду в Пальмиру. Я не могу больше оставаться здесь, а отец все равно умрет, буду я здесь или нет. Вряд ли я смогу рассказать обо всем этом Зенобии в письме. Как только отец умрет, мои сестры будут в безопасности со своими мужьями, а ты и Аул благополучно возвратитесь в Британию, я разведусь с этой Кариссой и женюсь на Зенобии.

Дагнан медленно кивнула. Его план логичен, и хотя она видела, что он в ярости, это была сдержанная ярость. Она не могла понять, почему намерения Аврелиана так непоколебимы. Почему он так пламенно желает, чтобы Марк женился на его племяннице? Несомненно, в Риме есть и другие молодые мужчины, которых можно заставить согласиться на это или в конце концов подкупить. Почему же именно Марк?

Она снова задумалась об этом два дня спустя, после того, как ее старший сын женился на Кариесе. Из-за болезни ее мужа Церемония проходила в его спальне. На короткое время Луций Александр снова продемонстрировал ту силу и очарование, которые когда-то были свойственны ему. Казалось, он собрал все свои силы ради этого последнего представления. Он сердечно приветствовал императора и сделал комплимент невесте.

Невеста! Дагиан пристально смотрела на племянницу Аврелиана и дивилась: неужели женщина может быть столь совершенной? Кариеса была девушкой среднего роста, с овальным лицом и Двумя восхитительными ямочками по обе стороны свежего, как бутон розы, рта. Ее кожа была молочно-белой, а щеки — слегка розоватыми. Черты ее лица были необыкновенно утонченными для Девушки крестьянского происхождения. Ее маленький носик был прямым, а круглые черные глаза окаймлены густыми, длинными золотистыми ресницами. Лоб у нее был не так высок, как можно было бы пожелать, зато маленький квадратный подбородок был также украшен ямочкой. Ее прелестную головку венчали легкие, как пух, волосы цвета золота, к которому женщины Рима так отчаянно стремились, приобретая парики.

У Кариссы были узкие кисти и ступни и тонкая, как тростник, талия, стройные бедра и упругие, высокие юные груди. Она двигалась с необычайной грацией, а манеры у нее оказались превосходными. Голос звучал нежно и чисто, и она считалась с мнением своего дяди и своей тети Ульпии. В качестве свадебных цветов она выбрала белый и серебристый, и они восхитительно шли к ней.

Марк взглянул на девушку с очевидным отвращением. Привели прорицателей, и они заявили, что предзнаменования в высшей степени благоприятны. Дагиан спрятала улыбку. Даже если бы они, открыв внутренности ягненка, обнаружили бы, что он наполнен извивающимися змеями, они все равно нашли бы это благоприятным для этого брака. Церемония закончилась быстро.

На последовавшем затем празднике император и императрица очень веселились. Они и их друзья ели и пили вволю. Невеста оживленно болтала с гостями. Однако она ни разу не заговорила со своим мужем, а он — с ней.

Об остальных свадебных обычаях все забыли, и Марк был рад этому. Ведь эта свадьба — настоящая пародия на то, чему его учили. Зенобия! В своем страдании он чуть было не выкрикнул ее имя во весь голос, и Дагиан, увидев, как судорога исказила лицо сына, потянулась и сжала его руку.

Наконец император и его жена поднялись, а жених с невестой проводили их до дверей, пожелав спокойной ночи. Ульпия Северина пролила слезы матроны, целуя прекрасную девушку, которую она вырастила.

— Будь счастлива, дорогое дитя, — прошептала она. Кариеса с девически скромным вздохом заверила свою тетю, что она будет счастлива. Император посмотрел Марку прямо в лицо и сказал так, чтобы все слышали:

— Я знаю, ты сделаешь мою племянницу счастливой, Марк Александр.

Марк широко улыбнулся.

— Можете не сомневаться, цезарь, я позабочусь о том, чтобы Кариеса получила все, чего она заслуживает, — ответил он.

Император с императрицей уехали, а вместе с ними и все остальные гости. Обернувшись, Марк посмотрел на красивую девушку, которая стала его женой.

— Сегодня ночью мы будем спать в атрии. Я вижу, брачное ложе уже здесь, — сказал он.

— Прекрасно! — холодно ответила она и, подойдя к ложу, сбросила сандалии. — Ты хочешь, чтобы я обнажилась?

— Я вообще не хочу тебя. Кариеса. Ты, несомненно, знаешь, что меня принудили к этому браку и что я помолвлен с другой женщиной.

— Меня не волнует, будешь ты спать со мной или нет. Ребенок появится в любом случае, — ответила она.

— Что?!

Он почувствовал, как кровь застучала у него в голове.

— Я беременна, — сказала она. — Ребенок родится через четыре месяца.

Легкая улыбка заиграла в углах ее рта.

— Ты, разумеется, не думаешь, что я хотела выйти замуж именно за тебя?

И она засмеялась своим раздражающим звенящим смехом.

— Чьего же незаконного ребенка ты носишь? Почему ты не могла выйти за него замуж? Или, может быть, он уже женат?

— Да, женат. К несчастью, он не мог развестись со своей скучной женой и жениться на мне, потому что дяде запрещено жениться на своей племяннице. Мой ребенок должен был бы стать следующим императором Рима после Аврелиана, его отца, но это невозможно. Поэтому необходимо, чтобы моим мужем стал самый благородный из патрициев, чтобы дать имя моему ребенку. В конце концов Аврелиан сделает нашего ребенка своим наследником, ведь он обещал мне это.

— Это ничего не стоящее обещание, — ответил Марк. — Если нам повезет, Аврелиан будет императором еще несколько лет, но в конце концов один из его помешавшихся на власти полководцев убьет его и провозгласит августом самого себя.

— Конечно, это возможно, — холодно ответила она. — Вот, почему этого ребенка будут считать представителем семейства Александров. Он будет в безопасности, если его настоящему отцу суждено умереть прежде, чем он станет достаточно взрослым, чтобы взять власть в империи. Мой ребенок должен вырасти.

— Я только что приехал, Кариеса, никто не поверит, что этот ребенок мой.

— Это не имеет значения. Теперь ты мой муж, а значит, мой ребенок по закону станет твоим, он будет наследником этой доброй старой патрицианской семьи! У тебя никогда не родится собственный ребенок, Марк Александр, потому что я никогда не стану твоей! Никогда! Ничто не должно подвергать опасности то м сто, которое должен занять в жизни мой ребенок!

Он влепил ей пощечину. Красный отпечаток длинных пальцев пересек ее гладкую белую щеку. Кариеса пронзительно вскрикнула от возмущения, и ее высокий голос снова и снова звенел по всему дому, пока наконец в комнату не вбежали Дагиан, Аул, Луция, Эвзебия и многочисленные рабы с широко раскрытыми от удивления глазами.

Кариеса, туника которой внезапно оказалась разорванной на плече, бросилась в объятия изумленной Дагиан, неистово рыдая.

— Ох, мама Дагиан, он пытался сделать со мной… сделать со м-м-мной… Это так глупо и неестественно! Совсем не то, чего, по словам моей дорогой тети Ульпии, от меня могли ожидать а мою первую брачную ночь!

И она снова принялась всхлипывать, несколько раз икнув для большего эффекта.

— Назад по своим комнатам, вы все! — приказал старый Кастор, мажордом Александров, пытаясь загнать рабов, чтобы они не стали свидетелями того, что было, очевидно, семейной ссорой.

— О нет! — громко произнес Марк. — Раз уж моя жена начала все это публично, то мы и закончим это тоже публично. Вы все останьтесь! — Он повернулся к матери. — Не трудись, пытаясь утешить ее, мама. Она — законченная лгунья и искусная актриса, а кроме того, совершенно очевидно, что она умелая проститутка. Моя краснеющая невеста только что сообщила, что она уже несколько месяцев беременна и вышла за меня замуж только для того, чтобы дать своему ребенку подходящее имя.

— Аврелиан убьет тебя за это! — прошипела Кариеса, внезапно овладев собой. Ее красивое лицо исказилось от ярости.

— Я убил бы тебя, — ответил Марк, — но вместо этого собираюсь покинуть Рим сегодня ночью. Я разведусь с тобой, как только достигну Пальмиры.

— Ты никогда не разведешься со мной! — пронзительно закричала она. — Аврелиан не позволит тебе развестись со мной! Марк взглянул на двух своих сестер.

— Уберите ее с глаз моих долой! — приказал он. — Заприте в какой-нибудь комнате подальше от остальных домашних, где она не сможет причинить неприятностей! Я не могу вынести вида этой шлюхи!

С помощью двух сильных молодых рабов Луция и Эвзебия сделали то, что им велел брат, и увели Кариесу из атрия. Она в величайшей ярости выкрикивала им угрозы и ругательства.

— Вот теперь ты можешь отправить рабов спать, — сказал Марк, обращаясь к старому Кастору.

— Тебе следовало бы позволить мне все рассказать ему, — обратился Аул к Дагиан.

— О чем? — спросил Марк.

— Я знал о репутации Кариссы. Хотя она и император были осмотрительны, но все же не настолько.

— Это не имело бы никакого значения, — ответил Марк. — Я ходил к императору, и он сказал, что если я не женюсь на ней, он уничтожит нашу семью.

— Я не должна была позволять тебе приносить себя в жертву ради нас, Марк. Возвращайся сегодня ночью в Пальмиру! Мы выдержим эту бурю!

Он сел, и его голова устало склонилась на руки.

— Я буду рад, если ты приедешь ко мне, мама, но почему-то чувствую, что ты пожелаешь вернуться с Аулом в Британию. Поезжай с ним, если таково твое желание, или живи с Луцией или Эвэебией, но только уезжай, молю тебя, из этой сточной ямы, в которую превратился Рим. Я никогда не вернусь сюда. Клянусь! Я никогда не вернусь!

— Ох, Марк, мне так жаль! Мне так жаль! — отрывисто Произнесла Дагиан.

— Марк прав, мама, — заговорил Аул. — Теперь Рим — не подходящее для жизни место. Почему, думаешь ты, я предпочту обосноваться в Британии? Аморальность и продажность здесь невероятные. С каждым днем богатые становятся все сильнее, а Могущественные — еще более могущественными. Простые граждане, которые в нормальных условиях были бы честными и упорно трудились, втаптываются в землю, а лентяев вознаграждают за самую их леность. Это — не римские обычаи. Упомяни только о старых обычаях прилежания, трудолюбия, честности, хороших манер и почитания богов — и люди посмеются над тобой. Ну что эк. Новые обычаи — не мои обычаи, это далеко не лучшие обычаи, и я не собираюсь терпеть их. Аврелиан предпочел всучить Марку свою шлюху именно из-за той добродетели, в которую мы верим, мама. Он знал, что Марк не будет, подобно столь многим из этих новых римлян, покидать свою семью или игнорировать свои обязанности.

— Мама! — В комнату поспешно вошла Луция. — Мама, отец…

— Я иду, — ответила Дагиан и поспешила из комнаты.

— Он умирает? — спросил сестру Марк.

— Думаю, да, — ответила она.

— Вы с Аулом пойдете туда?

— Через несколько минут, Луция. Где ты оставила Кариесу?

— В старой комнате няни на втором этаже, в дальнем конце дома.

— А теперь ступай, Луция. Мы скоро придем.

— Что ты собираешься делать, Марк? — Аул с любопытством наклонил голову набок.

— Если он умирает, значит, захочет увидеть нас всех, в том числе и свою новую сноху. Я знаю, что могу рассчитывать на твою помощь, мой младший брат.

— Да, можешь, мой старший брат! — улыбаясь, согласился Аул.

Когда они вышли, Марк сказал:

— У нас еще будет время поговорить перед моим отъездом. Я собираюсь продать наше дело здесь, в Риме, но тому, кто будет распродавать товары, которые ты будешь присылать сюда из Британии, а я — с Востока.

— Согласен, и думаю, что знаю человека, на которого можно положиться.

Они подошли к комнате Луция Александра и осторожно заглянули внутрь. Дагиан отошла от мужа и поспешила к сыновьям.

— Это конец, — тихо произнесла она. — Он умрет еще до рассвета.

Братья поднялись на верхний этаж, остановились перед тяжелой деревянной дверью в конце коридора и подняли тяжелый засов.

— Ты, ублюдок!

Кариеса, лежавшая на полу, протянула руку, и хотела вцепиться в Марка.

С выражением отвращения на лице он схватил ее за запястья и грубо рванул вниз.

— Заткнись, ты, сука, а то, клянусь, я задушу тебя, племянница ты императору или нет!

Она в ярости взглянула на него.

— Ты делаешь мне больно! — сказала она.

Он не обратил внимания на ее жалобу и не отпускал руки.

— Мой отец умирает. Кариеса, и желает, чтобы вся семья собралась вокруг него. Сейчас ты пойдешь со мной и будешь себя вести, как положено хорошей жене-римлянке — скромно, тихо и почтительно.

— Нет! Я объявляю твоему отцу, что ношу сына Аврелиана и что мой незаконнорожденный ребенок будет носить его гордое патрицианское имя! Пусть он с этой мыслью и уйдет из мира живых, пусть знает, что бессилен, и что даже ты бессилен и ничего не можешь поделать с этим!

Ее красота внезапно исчезла и на него смотрела женщина с обликом змеи.

Марк заговорил тихим голосом, но Аул ясно услышал в нем угрожающие нотки.

— Нет, Кариеса. Ты будешь паинькой, скромной, тихой и почтительной. Иначе, клянусь, я сброшу тебя с крыши этого дома и объявлю, что ты совершила самоубийство, когда я попытался потребовать у тебя выполнения своих супружеских обязанностей. — Он улыбнулся, но выражение его глаз было безжалостным. — Я хочу надеяться, что ты дашь мне этот шанс убить тебя, — сказал он.

Взглянув ему в лицо, Кариеса поняла, что он действительно убьет ее, и вдруг ей стало страшно. Она не хотела умирать, не хотела гибели своего неродившегося ребенка.

— Я сделаю то, что ты хочешь, — сказала она.

— И помни, я тоже буду возле тебя, — сказал Аул. Кариеса уложила волосы и скрепила их серебряными шпильками. Потом быстро сбросила разорванную тунику и заменила ее новой. Они направились по коридору к комнате, где умирал Луций Александр. Там вокруг постели старика собрались Дагиан и ее дочери.

— Вот пришли твои сыновья и Кариеса, чтобы повидаться с тобой, мой дорогой, — сказала Дагиан, когда они подошли к его кровати.

Луций Александр открыл свои темные глаза. Через некоторое время мгла перед глазами рассеялась, и он, собрав все силы, заговорил:

— Вы сыновья, которыми можно гордиться. Я знаю, что вы будете поддерживать семью и ее традиции и сохраните их в сердцах своих детей. Преклоните колени, сыны мои!

Мужчины преклонили колени возле изголовья кровати Луция. Старик с величайшим усилием поднял руку и положил ее на голову Аула.

— Благословляю тебя. Аул. Пусть на протяжении всей твоей жизни только удача улыбается тебе и твоей семье.

Аул почувствовал, как рыдания подступили к его горлу, но ему удалось подавить их.

— Марк, сын мой и наследник, на тебя ложится вся ответственность за нашу семью. Будешь ли ты чтить эту ответственность?

— Да, отец, буду.

Марк почувствовал на своей голове костлявую руку отца.

— Я доволен тобой. Молюсь, чтобы сегодня ночью ты заронил семя жизни в лоно этого милого ребенка.

— На все воля богов, отец.

— Кариеса, моя новая дочь, я знаю, что ты будешь для Марка тем же, кем была для меня моя верная Дагиан.

— Да, папа Луций. Обещаю следовать ее примеру, — послышался притворно скромный ответ.

— Ты хорошая девочка, — прошептал Луций. Я правильно сделал, что устроил этот брак. Марк поймет, я был прав.

Умирающий откинулся на подушки. Его дыхание перешло в мучительный хрип. Вскоре он впал в полубессознательное состояние. Минуты складывались в часы. Прошел час, потом два и три. Луций Александр отходил в мир иной у них на глазах. Каждый его вздох был мучительной борьбой, и казалось, что его грудь вот-вот разорвется от напряжения. В самые глухие ночные часы Луций Александр открыл глаза в последний раз и пристально посмотрел на женщину, терпеливо сидевшую возле него.

— Прощай, сердце мое! — отчетливо произнес он голосом своей юности и умер.

Дагиан почувствовала, как острое копье пронзило ее сердце. Еще минуту назад он был здесь, и вот его душа отлетела! Она сидела, похолодевшая от горя и потрясенная, а ее старший сын протянул руки, закрыл глаза своего отца и произнес: «Conclamatum est».

— Все кончено, мама, — тихо сказал Марк, помогая ей подняться со своего места возле изголовья кровати. Она беспомощно взглянула на него, не в силах говорить.

— Луция, Эвзебия, отведите маму в ее комнату, чтобы она отдохнула, и останьтесь с ней. Аул, верни Кариесу в место ее заключения.

— Уж не собираешься ли ты снова запереть меня? — запротестовала Кариеса.

— Делай, что тебе говорят, а не то я поколочу тебя! — загремел он.

Если бы Луций Александр Бритайн умер несколько дней спустя, его старший сын Марк благополучно отправился бы обратно в Пальмиру. Но случилось иначе, и смерть старика, и улаживание дел, связанных с его именем, заняли больше времени, чем предполагал Марк.

Луция похоронили в тот же самый день, когда он умер. В смущении два молодых раба, которым назначили нести безжизненное тело своего хозяина в атрий, по ошибке положили его на брачное ложе, которое было установлено там для Марка и Кариссы. Марк иронически рассмеялся.

— Этот брак умер еще прежде, чем его успели отпраздновать! — с горечью произнес он.

Когда настал час, назначенный для похорон, общественный глашатай объявил об этом в соответствии с древним обычаем. Он прошел по городу, повторяя:

— Гражданин Луций Александр Бритайн отдал себя в руки смерти. Для тех, кто хочет, настало время присутствовать на похоронах. Его выносят из дома.

На похороны Луция Александра собралось много людей, ведь он был уважаемым человеком. Толпы искренне сочувствовавших сопровождали его к фамильной усыпальнице Александров, находившейся возле Аппиевой дороги по пути в Тиволи. После погребения семья устроила поминальное пиршество, и начались девять дней скорби. Пришел, разумеется, и император со своей женой. Марк видел, как Кариеса беседовала со своим дядей.

— Могу только надеяться, что ты не наделала глупостей, — предостерегал он ее позже.

Девять дней тянулись медленно. Дома Дагиан с дочерьми тщательно упаковывала вещи Луция. Кариеса, которую больше не запирали в ее комнате, проводила большую часть времени лежа и поедала чрезмерное количество всяких лакомств, которые велела готовить на кухне только для самой себя. Когда расчесывали ее золотистые волосы, она даже не трудилась привстать.

Марк и Аул приводили в порядок торговые дела своего отца. Младший сын Александра знал человека, который приобрел бы их дело и стал бы сотрудничать с братьями в дальнейшем. Наконец, девять дней прошли, и они связались с Юлием Рабирием. Как они и ожидали, он пожелал вложить капитал в дело Александров и предложил большую сумму. Он согласился иметь дело с Аулом Александром Бритайном исключительно в Британии, а с Марком Александром Бритайном — в Пальмире.

Эвзебия и Луция поняли, что сыновья как следует позаботятся об их матери, и вернулись к себе домой. Они отсутствовали уже несколько месяцев, и с нетерпением рвались к своим семьям. Луция, следующая по возрасту за Марком, высказала мысли, которые пришли в голову обеим сестрам перед отъездом.

— Увидим ли мы еще когда-нибудь тебя или Аула в этой жизни, Марк?

— Не знаю, — честно ответил он. — Я дал позволение Аулу создать ветвь нашей семьи в Британии. Вы с Эвзебией принадлежите теперь к семьям своих мужей. Мама решила вернуться в Британию вместе с Аулом и стать членом его семьи. Мы с Зенобией создадим свою семью в Пальмире. Думаю, нам вряд ли удастся встретиться снова.

Луция тихо заплакала, а Марк стал утешать ее.

— Нелегко расставаться, дорогая сестра, но таков ход жизни. Ничто и никогда не остается неизменным, сменяют друг друга времена года; никто из нас не в силах задержать время, так же как задержать закат или восход солнца. Когда-то мы были беззаботными детьми, и вот мы уже выросли и стали взрослыми, еще миг — и мы уже старики. Ничего другого не остается, сестра моя, как только радоваться тому, что мы имеем, и не тратить время понапрасну, оплакивая то, чего у нас нет. Благодари богов, что все мы счастливы и любимы, сестра моя. Как много людей несчастных!

— У тебя все так просто! — фыркнула Луция. — В этом, моя дорогая сестра, и заключается секрет жизни. Мы тратим пропасть времени в поисках решения, а в конце концов все сводится к простоте.

И вот сестры уехали: Луция — на север, в Равенну, а Эвзебия — на юг, в Неаполь. Пришло время отправляться в Британию Аулу и Дагиан.

—  — А как твоя Зенобия? Написал ли ты ей о своей женитьбе и что собираешься делать? — спросила Дагиан.

— Если бы я попытался связаться с моей любимой, отправив ей послание, его, несомненно, перехватил бы император. Со мной приехал один из личных охранников царицы. Когда я соберусь в Пальмиру, он отправится раньше меня и возьмет с собой мое послание. Но я боюсь посылать его, прежде чем сам не подготовлюсь к отъезду.

— Когда же ты отправишься? — спросил Аул.

— Не раньше, чем получу известие, что вы с матерью находитесь в безопасности и вам не угрожает возмездие императора.

— Пройдет более двух месяцев, прежде чем весточка долетит до тебя, Марк. Неужели ты осмелишься ждать так долго? Ты покинул Пальмиру уже три месяца назад.

— У меня нет выбора. Аул. Только убедившись, что моя семья в безопасности, я смогу действовать.

Он проводил их до западных ворот города, но там их остановили.

— Мне жаль, Марк Александр Бритайн, — сказал центурион, командовавший стражей у ворот, — твой брат может свободно вернуться к себе домой в Британию, но ни ты, ни твоя мать не покинут город без разрешения императора.

Поняв бесполезность протеста, Марк повернулся к Аулу.

— Поезжай, брат! Я позабочусь о нашей матери и о том, чтобы она в конце концов вернулась в страну, где родилась. Подготовься к ее приезду. Аул.

Дагиан кивнула в знак согласия.

— Передай от меня привет Эде и детям, — она крепко обняла его. — Я скоро приеду, обещаю тебе. Аул. Я не хочу умереть здесь, на чужой земле.

Братья обнялись. У обоих в глазах стояли слезы, и тысячи воспоминаний пронеслись в голове — воспоминаний о тех более счастливых временах, когда они жили одной семьей.

— Мы еще встретимся, Марк! — нежно произнес Аул.

— Может быть, — тихо ответил тот. — А теперь поезжай, мой мальчик! Никогда не забывай о том, что ты Александр! И никогда не позволяй забывать об этом твоим детям и внукам!

Дагиан с нежностью поцеловала своего младшего сына.

— Я приеду, как только смогу.

— Возьми мою колесницу, Аул. На ней ты доберешься быстрее, — предложил Марк.

Аул выбрался из своего экипажа — большого тяжелого крытого фургона на четырех колесах, запряженного четверкой лошадей, который использовался семьей для путешествий. Один из рабов Дагиан поспешно перенес его скромный багаж и положил его в изящную колесницу Марка. Аул быстро взобрался на колесницу, улыбнулся матери и старшему брату и выехал из города по Виа Фламиниа. Дагиан смотрела ему вслед, и глаза ее наполнились слезами.

Они говорили мало, пока фургон громыхал по улицам, потом они выехали из города и направились в свое имение. Испуганные слуги поспешили приветствовать их, когда фургон въехал в ворота дома Александров. Марк помог матери сойти н быстро отдал приказ, чтобы ее багаж отнесли обратно в ее комнаты. Потом они поспешно прошли вместе в кабинет Марка. Он с нежностью усадил мать и налил ей немного вина.

— Откуда Аврелиан узнал, что мы уезжаем? — громко удивлялась Дагиан.

— Это Кариеса, — ответил Марк. — Эта сука обладает сверхъестественным инстинктом выживания.

— Тогда почему же позволили уехать другим членам семьи?

— Ты, мама, — единственная заложница, которая ему нужна. Вот почему он запретил тебе выезжать из города. Аврелиан знает, что пока я не уверен в твоей безопасности, безопасность этой шлюхи и его ублюдка гарантирована.

— А как же твоя Зенобия? — спросила Дагиан.

— Не знаю. Как я могу послать ей письмо и объяснить все это? — беспомощно сказал он.

— А как насчет ее посыльного, сын мой?

— Сегодня, рано утром, пальмирца нашли задушенным в его комнате, мама. Я не говорил тебе об атом, не хотел расстраивать.

— За этим кроется что-то еще, Марк, о чем мы не подозреваем, — задумчиво произнесла Дагиан.

— Я знаю, мама, но не могу вычислить? Чего в действительности хочет Аврелиан?

— Лучше бы ты сам спросил это у меня, Марк! — сказал император, быстрыми шагами входя в комнату. — Добрый день вам, госпожа Дагиан.

— Как вам удалось проникнуть в мой дом? — в ярости спросил Марк.

— Я навещал мою дорогую племянницу, Марк. Ты, конечно, не будешь возражать против того, чтобы любящий дядя посещал свою любимую племянницу! Беременные женщины ужасно раздражительны. Она так сильно растолстела, мой дорогой Марк! Кариесе следует воздерживаться от сладкого, она разбухла, и это делает ее грубой. Однако я надеюсь, что после появления на свет ребенка, ты настоишь на том, чтобы она вновь обрела свои божественные формы.

— Я покидаю вас, — сказала Дагиан, поднимаясь.

— Нет! — приказал император, сделав ей знак вернуться на место, — Я хочу, чтобы вы слышали то, что я собираюсь сказать вашему сыну, госпожа Дагиан. Это избавит его от необходимости повторять все это для вас. — Он снова повернулся к Марку. — Ты гадал вслух, какова моя цель, Марк. На самом деле она совсем проста. Разумеется, необходимо было дать Кариесе мужа соответственно ее положению. Но этим мужем мог стать любой из множества молодых хлыщей-патрициев, а не ты. Я выбрал тебя, потому что ты помолвлен с царицей Пальмиры. Это хорошо послужит для моей цели. Видишь ли, Марк, я знаю историю юности Зенобии. Я знаю, как она ненавидит Рим за убийство своей матери. Я знаю о том, как, будучи ребенком, она наблюдала, как медленно умирали убийцы ее матери. Я знаю, как после смерти Одената росла ваша любовь друг к другу, а ее ненависть стала убывать. Но эта ненависть все еще жива, Марк. Она живет внутри ее и ждет, чтобы вновь вспыхнуть. Я собираюсь воспламенить ненависть Зенобин к Риму. Сотрудничество с ней не входит в мои планы. Я не хочу, чтобы Пальмирой правил царь. Я хочу, чтобы ею снова управлял римский губернатор, как это было в величайшие дни империи. Я хочу вернуть Римской империи ее славу и уже начал действовать, покорив Галлию. А на Востоке Зенобия легко победила остальных врагов. Теперь я покорю ее!

— Но ведь она не проявляет враждебности, цезарь. У вас нет никакого повода.

— Он у меня появится! — усмехнулся Аврелиан. — Когда царица Пальмиры узнает, что ее любовник, человек, за которого она предполагала выйти замуж, женился на другой… — он усмехнулся и продолжал:

— Полагаю, ее ярость будет безграничной. Она снова захочет мстить Риму, и, верь мне, Марк, она это сделает. А когда ярость помутит ее рассудок, я сделаю то, что делает каждый римский император, когда сталкивается с угрозой империи. Твоя прекрасная Зенобия пойдет в золотых цепях позади моей победоносной колесницы, Марк. Через год, самое большее — через два, если она действительно так искусна в битве, как говорят — но раньше или позже она увенчает мой триумф и укрепит мое положение на троне. Империя будет сохранена. — Он сделал паузу и бросил взгляд на ошеломленные лица своих слушателей. — То, что она красива — это дополнительная награда для меня. Я всегда получал удовольствие, занимаясь любовью с красивыми женщинами, в особенности если они еще и умны вдобавок.

— Если ты только прикоснешься к Зенобии… — у Марка зашумело в голове.

— Мой дорогой Марк, ты — женатый человек, и у тебя беременная жена. Стыдно, дорогой мальчик! — Он снисходительно усмехнулся. — Ох, ты сможешь получить ее обратно, когда я буду пресыщен ею… если, конечно, она пожелает вернуться к тебе. Конечно же, представляю себе, как она обидится на тебя. И в самом деле, очень обидится. — Он взглянул на Дагиан. — Могу ли я доверить вам присмотр за моей маленькой Кариссой, госпожа Дагиан? Молодая женщина, рожающая своего первого ребенка, нуждается в поддержке старой женщины.

— Я так и предполагала, что именно поэтому вы запретили мне выезжать из Рима, цезарь. Если бы вы сказали мне об этом, то сберегли бы для меня кучу времени, затраченного на упаковку и распаковку вещей, — резко ответила Дагиан.

— Я позволю вам вернуться в Британию, когда Кариеса благополучно разрешится от бремени, а Зенобия Пальмирская будет разбита. Даю вам слово, госпожа Дагиан. А до тех пор вам придется жить со своим старшим сыном.

— Как пожелает цезарь, — едко ответила Дагиан. Аврелиан усмехнулся и опять заговорил с Марком.

— Я полагаю, что город — неподходящее место для Кариссы в ее положении. Даю вам два дня, чтобы собраться, а потом вы отправитесь на императорскую виллу в Тиволи. Вам запрещено возвращаться в Рим. Только после того, как я верну восточные провинции империи, вам будет разрешено вернуться в город.

— Но мое дело требует, чтобы я оставался в Риме, цезарь. Я дам вам слово не покидать город, но вы не можете выслать меня.

— Вы продали торговое дело своего отца Юлию Рабирию, Марк. Я знаю, что он согласился распродавать товары для вас и для вашего брата. Вы, разумеется, сможете поддерживать с ним связь, но имейте в виду, — каждое послание, которое вы отправите, будет вначале прочитано мной и лишь потом пойдет по назначению. Я не дам вам шанса предостеречь свою царицу о моих планах, касающихся ее и Восточной империи.

— Значит, мы будем находиться под арестом на вашей вилле, цезарь?

— Полагаю, до поры до времени это самое мудрое решение, Марк.

Он поднялся со стула и остановился перед Дагиан, которая продолжала сидеть, выражая тем самым неуважение, которое он не мог не заметить. Аврелиан лучезарно улыбнулся и поклонился ей.

— Счастливо, госпожа Дагиан. Надеюсь вскоре увидеть вас снова. Пойдем, Марк, выйдем вместе!

Мужчины покинули кабинет и перешли в атрий.

— Не сделай ошибки, Марк! — тихо произнес император. — Если ты попытаешься предостеречь Зенобию о моих планах, или составить против меня заговор, или впутать мою семью, я буду действовать быстро. Ты понял меня, Марк?

— Да, — послышался краткий ответ.

— Хорошо, — произнес Аврелиан. — А сейчас я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. Мне нужна подробная карта Пальмиры и ее пограничной крепости, Квазр-аль-Хера.

— Да проклянут тебя боги, Аврелиан! — яростно выругался Марк. — Ты уже и так оболгал меня в глазах Зенобии, а теперь хочешь, чтобы я предал ее. Неужели ты так низок!

— Я хочу покорить Пальмиру с возможно меньшим кровопролитием. От сожженного города с мертвыми жителями нет никакого толку. Твоя прелестная царица будет сражаться со мной до последнего человека, если я позволю ей это. А она наверняка так и поступит. Я предпочел бы сохранить город.

— Цезарь! Я не могу предать Пальмиру, так же как не могу предать и Рим.

— Понимаю, — ответил император и, быстро кивнув, ушел. С глубоким вздохом Марк вернулся в свой кабинет. Дагиан ушла, и он остался в одиночестве. Утомленный, он сел, потянулся за вином и налил себе полный бокал, который тут же осушил и сразу снова наполнил. Он уставился на темно-красную жидкость, в которой отражалось его лицо, измученное бессонницей и беспокойством. Его поймали в ловушку. Если бы Дагиан позволили выехать из Рима, он, возможно, смог бы бежать. Но, разумеется, Аврелиан все предусмотрел. Он осушил второй бокал и почувствовал, как по телу начало разливаться тепло.

Все, что сказал император, правильно. Когда Зенобия узнает о его женитьбе на Кариесе, она, разумеется, подумает, что вот и еще один римлянин предал ее. Если бы только Лонгину удалось держать ее под контролем… Но в душе он знал, что Лонгин не в состоянии урезонить ее. Мести, она будет жаждать мести.

«Ох, любимая, — с грустью думал он, — Аврелиан в конце концов уничтожит тебя, ведь он очень решительный и хитрый. Но ведь ты тоже решительная женщина. Может быть, ты возьмешь над ним верх, если только будет на то воля богов. Пусть они хранят и защищают тебя, любимая моя, ведь я не могу сделать этого!»

Марк потягивал вино маленькими глотками, все глубже погружаясь в уныние, пока не осознал, что отступить даже перед лицом такого невероятного превосходства сил не в его характере. Никогда еще за всю свою жизнь он не допускал, чтобы жалость к самому себе возобладала в нем. Никогда за все те годы, что он томился от безответной любви к Зенобии, надежда не покидала его. И сейчас он не сдастся! Даже сейчас!

Он решительно встал, покачиваясь и чувствуя, что вино ударило ему в голову.

— Ты пьян! — послышался раздраженный голос от двери.

— А ты, жирная. Кариеса, — последовал язвительный ответ. — Твой дядя прав. Это делает тебя грубой.

Он направился к двери и вытолкнул ее из кабинета на удивление твердой рукой.

— В эту комнату тебе запрещено входить, Кариеса. Если тебе будет позволено хозяйничать в доме, должно же у меня остаться хоть одно место, куда я смогу скрыться, чтобы не видеть и не слышать тебя!

— Как только мы переберемся в Тиволи, все изменится! — огрызнулась она.

— Не думаю, моя дорогая, — резко ответил он. — Я все равно останусь главой семейства, которому ты должна будешь повиноваться.

— Я ненавижу тебя! — пронзительно закричала она.

— Не больше, чем я тебя. Кариеса! — со смехом ответил он. — Не больше, чем я тебя!

Глава 9

Зенобия, царица Пальмиры, глядела на Средиземное море. Она все никак не могла наглядеться на него, обнаружив, что оно удивительно похоже на ее родную пустыню: постоянно меняющаяся картина цвета и движения. Близился закат; в эти минуты море было очень спокойным, и его гладкая шелковистая поверхность винного цвета отражала дворец, из окна которого она смотрела на него. Над ней кружила стая розовых фламинго. Она наблюдала, как эти прекрасные птицы пролетели над дворцом и расселись по берегу озера Мареотис, где они гнездились. Теперь все было спокойно, и она простояла еще несколько долгих минут, глядя на маяк Фарос в гавани. Сколько раз это зрелище представало перед глазами царицы Клеопатры!

Ее взгляд снова обратился на море, и она почувствовала, как непроизвольно начинает вглядываться вдаль. Ее взгляд сможет перенестись через море и разглядеть Рим, а вместе с ним и ее лживого любовника. Марка Александра Бритайна! Вспоминая о нем, она все еще испытывала страдание. Но теперь это страдание уже не такое острое, как вчера, а завтра оно станет не таким острым, как сегодня. Она всегда думала, что не сможет жить без любви, однако это возможно. Ненависть — прекрасная замена любви, и она поклялась себе, что никогда больше не полюбит мужчину. Смерть отняла у нее Одената, и вот теперь племянница императора отняла Марка.

«Почему? — снова и снова думала она. — Почему же он женился на другой женщине, хотя поклялся вернуться к ней?» Она не могла найти этому никакого объяснения. Он даже не написал ей.

— Как вы себя чувствуете, ваше величество?

В длинный открытый портик вышел Кассий Лонгин.

— Нормально, Лонгин, — ответила она, но он расслышал грусть в ее голосе.

— Должно же быть какое-нибудь логическое объяснение! — взорвался он.

Она обернулась и посмотрела на него безумными глазами.

— Почему ты пытаешься найти для него оправдание, Лонгин? Я ведь знаю, что ты никогда на самом деле не одобрял нашей связи. Нет никакого другого объяснения, кроме того, что этот римлянин использовал меня и бросил. Но я всегда училась на своих ошибках и больше никогда никому не позволю играть собой.

Лонгин не стал спорить, но остался при своем мнении. Он считал, что очень хорошо знает римлянина. Эта внезапная женитьба на племяннице Аврелиана и его молчание совершенно не в характере Марка Бритайна.

— Я собираюсь провозгласить Вабу царем, а себя — царицей Востока, — сказала она, быстро выводя его из задумчивости.

— Вы навлечете на себя гнев Рима, ваше величество.

— Рим слаб, — презрительно возразила Зенобия. — Один полководец за другим провозглашают себя императорами, и дорога к трону империи вымощена телами убитых. Ни одному не удается удержать власть долгое время. Варварские племена, живущие к западу и к северу от Италии, постоянно вторгаются на территорию империи. Сможет ли Аврелиан отвлечь из Европы достаточно солдат, чтобы воевать со мной? Не думаю, Лонгин. Риму придется считаться с тем фактом, что я теперь контролирую Восток. И я не выпущу его из рук! Я должна сделать это, чтобы обеспечить будущее Вабы, а также будущее его детей и внуков.

— Так вы делаете это ради Вабы, ваше, величество, или чтобы отомстить за себя Марку Александру Бритайну? Ненависть — это обоюдоострый меч, ваше величество. Он может поразить и того, кто держит его в руках, а не только его врага.

— Ты слишком беспокоишься, Лонгин! Разве прорицатели при моем рождении не сказали, что я буду удачлива в войне, и разве я не удачлива?

— Прорицатели сказали также, что вы будете счастливы в любви, ваше величество, — последовал жестокий ответ.

— Но я действительно была счастлива в любви! — спорила она. — Разве мой Ястреб не боготворил меня?

— Но он мертв, ваше величество, а тот человек, которого вы полюбили по-настоящему, всеми фибрами своей души, как оказалось, предал вас. Я не могу счесть это удачей.

Логика Лонгина подобно острому ножу отсекала ее самоуверенность.

Зенобия сердито вскинула голову и предпочла не заметить его реплику.

— Повторяю, Лонгин, вы слишком беспокоитесь. Лонгин наклонил голову, принимая ее волю.

— Вы объявите об этом здесь, в Александрии, ваше величество?

— Да! — ответила она. — К тому времени, как известие об этом достигнет ушей Аврелиана и испортит ему пищеварение, я вернусь в Пальмиру. — Она рассмеялась. — Вполне возможно, что это приведет к падению последнего из римских правителей-военных, но кто же станет следующим и надолго ли?

Его удивляла ее излишняя самоуверенность, он испытывал беспокойство, хотя до сих пор все шло хорошо. Пальмирская армия легко и быстро прошла через Сирию и Палестину, а потом через египетскую пустыню, переправилась через дельту Нила, привлекая только любопытные взгляды крестьян, и вступила в Александрию без всякого сопротивления. Дяди Зенобии, Паул и Арг Симон, занялись распространением доктрины Восточной империи, свободной от иноземцев, свободной от Рима.

Александрия, которой римляне всегда пренебрегали, приветствовала царицу Пальмиры и приняла ее как свою собственную царицу. В конце концов разве она не родом из этого города? Разве она не потомок последней великой царицы из династии Птолемеев, Клеопатры? О боги, они снова вернут себе величие, которое украл у них Рим! Ох, эти римляне! Со времен Юлия Цезаря они приносили несчастье Александрии!

Фараоны из династии Птолемеев и их царицы сделали Александрию центром античного мира. Огромная александрийская библиотека и музей известны всему миру. Не меньшей славой пользовались и многочисленные школы риторики, медицины, математики, философии, искусства, литературы и поэзии. В самом начале римского правления ничто не изменилось. Но потом гнет стал невыносимым, и различные слои городского населения стали проявлять недовольство. Восстание, поднятое иудейским населением, закончилось разрушением иудейского квартала, который составлял добрую треть города. А вместе с иудеями кануло в лету я коммерческое процветание Александрии.

Теперь Александрия — прекрасный античный город, чьи школы и огромная библиотека привлекали ученых со всего мира. Сохранилась и торговля, но это не шло ни в какое сравнение с прежними славными временами. Александрийцы не питали любви к римлянам, которых справедливо обвиняли в своем бедственном положении. Невозможно было упустить шанс, и Зенобия, царица Пальмиры, оказалась тем человеком, за которым они готовы были следовать.

Официальное заявление царя Вабаллата и его матери Зенобии было зачитано с главного портика царского дворца в Александрии. Зенобия поклялась никогда больше не носить римскую одежду. Ей понравилось роскошное одеяние, представлявшее собой смесь египетского, персидского и парфянского стилей.

Ее одежду назвали каласирисом. Это было длинное одеяние без рукавов с простым круглым вырезом, в складках, словно гармошка. Цвет напоминал бледно-зеленые воды Нила. Через тончайшее полотно было видно безупречное тело Зенобии. Ее крепкие, полные груди дерзко выпирали из-под ткани под большим золотым воротником, выложенным изумрудами, бирюзой и янтарем. На руках сверкали прекрасные чеканные золотые браслеты. Поверх платья она носила длинную до пола накидку. Эта накидка представляла собой изумительный образец мастерства портных: подкладка из золотой парчи, а верх — из перьев павлина-самца. Она крепилась на плечах Зенобии золотыми пряжками, которые пристегивались к воротнику. На ногах красовались золотые сандалии. В ее длинные черные волосы служанки вплели цветы лотоса, голову стягивала золотая лента, украшенная спереди змеей — символом царской власти в Египте.

По контрасту с варварской красотой своей матери юный Ваба оделся совсем просто: в просторные струящиеся белые одежды. Откинутый капюшон открывал энергичное и красивое лицо. Темноволосую голову венчала великолепная золотая корона. Стоя рядом с матерью на верхних ступенях портика, он с бесстрастным лицом слушал, как Кассий Лонгин, стоявший на несколько ступеней ниже и одетый в эффектную белую тунику, громким и чистым голосом произносил нараспев, обращаясь к огромным массам народа, собравшимся на площади перед дворцом:

— Смотри, Египет! Смотри на Зенобию, царицу Востока, и ее сына Вабаллата, августа Восточной империи!

Три раза выкрикивал эти слова любимый советник царицы, и каждый раз они сопровождались оглушительными звуками фанфар. Толпа приветствовала их и криками выражала одобрение Зенобии и ее сыну. Лонгин взглянул вверх, на царицу, и сказал так, чтобы только она могла его слышать:

— Эта демонстрация не пройдет незамеченной в Риме, ваше величество!

— Так пусть они получат предостережение, Лонгин, — послышался ледяной ответ.

Аврелиан действительно получил предостережение, и гораздо раньше, чем предполагала Зенобия. В тот же самый день, когда Зенобия провозгласила себя царицей Востока, а своего сына — августом Восточной империи, римский шпион в Александрии выпустил почтового голубя. Голубь с привязанным к его ноге маленьким капсюлем полетел в Кирену. Там послание прикрепили к ноге другой птицы, которая полетела в город Лепсис Магна. Потом следующая птица направилась в Карфаген, еще одна пересекла расстояние до Сицилии. И, наконец, последняя птица, покинув Сицилию, провела ночь в хлеву в Неаполе. Итак, за неделю послание из Александрии дошло до Рима.

Император с нетерпением вытащил послание из капсюля, принесенного к нему последней птицей, и неторопливая довольная улыбка разливалась по его лицу.

— Ну что, хорошие новости, цезарь?

— Да, Гай Цицерон, очень хорошие. Хвала богам за то, что они создали женщин такими предсказуемыми. Царица Пальмиры сделала в точности то, чего я и ожидал от нее. Теперь мы можем выступить против нее в поход.

— Зенобия Пальмирская? Но я полагал, что она — наша союзница! — Гай Цицерон выглядел изумленным. — Разве она не сохраняла для нас мир в восточных провинциях после смерти своего мужа? Зачем же нам выступать в поход против нее?

— Потому, мой дорогой Гай, что царица Пальмиры как раз семь дней назад проявила опрометчивость, объявив себя царицей Востока, а своего сына — августом Восточной империи.

Гай Цицерон разыскал своего старого друга. Марка Александра, в его новом доме в Тиволи.

— Царица Пальмиры восстала против Рима, и легионы скоро отправятся в поход, — объявил он. — Одолеет ли ее Рим, Марк?

— Рим должен одолеть ее. Гай, хотя теперь я подвергаю сомнению свою собственную лояльность по отношению к этой разлагающейся империи.

Гай Цицерон покачал головой.

— Войны с Пальмирой недостаточно, чтобы удержать Рим от гибели.

— Ты собираешься отправиться вместе с императором.

— Разумеется!

— Значит, тебе представится возможность, которой у меня не было. Гай. Царица Пальмиры должна была стать мой женой. Скажи ей, что я все еще люблю ее и что моя женитьба — всего лишь фикция. Я не имел возможности связаться с Зенобией после моего возвращения. Сделай это для меня, Гай, сделай ради нашей долгой дружбы, умоляю тебя!

Гай Цицерон заметил, какая боль таилась в глазах его друга. Он знал, чего стоило гордому Марку просить старого друга передать столь личное послание.

— Я буду счастлив выполнить твое поручение, Марк! — сказал он.

Откровения Марка очень удивили его. На короткий миг в душе Гая Цицерона даже зародились сомнения относительно поведения императора в этом вопросе. Потом он подумал, сколько хорошего удалось сделать Аврелиану за его короткое царствование. Что значили проблемы двух влюбленных в свете такого величия?

Аврелиан выступил в поход на Восток. Его войско отплыло из Бриндизи, пересекло Адриатическое море и высадилось в Аполлонии, в Македонии. Оттуда направилось во Фракию и переправилось через пролив в Дардан в Малой Азии. Император продвигался ровным темпом и останавливался в главных городах, чтобы продемонстрировать императорскую власть. Римские чиновники в один голос заявляли, что Зенобия, как и ее бывший муж Оденат, действовала в интересах Римской империи. Аврелиан глубокомысленно кивал им в знак согласия, а про себя смеялся, как быстро они предавали царицу Пальмиры. Он облагал их чисто символическими штрафами, чтобы римская власть произвела на них должное впечатление.

Перед стенами Антиохии Аврелиан вступил в сражение с полководцем Зенобии Забдасом. Пальмирские войска не ждали римлян так быстро. Силы, которыми располагал полководец Забдас, были невелики, — основная часть армии находилась в Александрии вместе с царицей. Они сражались против легионов искусно и отважно, но они были побеждены. Забдас отступил к Эмесе, оставив Антиохию римлянам. Однако, завладев городом, они быстро последовали за ним и разбили его во второй раз у Эмесы. Его небольшое войско было практически полностью уничтожено. Забдас покончил жизнь самоубийством, упав на свой меч, зато выполнил тем самым долг чести.

Аврелиан мог бы преодолеть сотню миль, отделявших Эмесу от Пальмиры, захватить Пальмиру в отсутствие царя и царицы и взять в плен ее регента, царевича Деметрия. Потом ему пришлось пожалеть, что он не сделал этого. Пока он потерял немного людей и чувствовал себя непобедимым. Он быстро двинулся со своей армией через Палестину, избегая городов и поселков. В Эмесе и Антиохии назначенные им чиновники приняли все меры к тому, чтобы ни одному посланцу не удалось бежать из города и предостеречь царицу Пальмиры. Они встретятся в Александрии!

Однако императора ждало разочарование, так как по прихоти судьбы армия Рима и армия Пальмиры в египетской пустыне Газа прошли друг от друга на расстоянии всего лишь несколько миль, и ни одна из них не заметила другую. Зенобия, разъяснив в Александрии свою позицию, спешила домой, чтобы ожидать там ответа из Рима. Аврелиан прибыл в главный город Египта и обнаружил, что та, кого он преследовал, уже ушла. И, что еще хуже, оказалось, что александрийцы ничуть не раскаивались в том, что оказали поддержку царице Пальмиры. В отместку Аврелиан поджег их знаменитую библиотеку. К тому времени, когда огонь удалось погасить, множество ценных книг было уничтожено.

Когда Зенобия добралась до своего любимого города, она обнаружила, что ее ждут удивительные новости. Враг оказался почти у его ворот. На поле битвы возле Эмесы один пальмирец притворился убитым, дождался темноты и благополучно бежал. Пять дней и ночей без воды и пищи он добирался до крепости Квазр-аль-Хер. Там он рассказал свою историю и свалился замертво. Руф Курий немедленно послал известие в Пальмиру.

— Но каким образом Аврелиан мог так быстро узнать обо всем? — недоумевала Зенобия.

— Как известно, римляне используют почтовых голубей, чтобы отправлять послания. По всей вероятности, известие об этом было послано из Александрии, ваше величество, — сказал Лонгин.

— И Аврелиан пришел сюда сам? — размышляла она. — Он узнает, что пальмирские легионы не так-то легко разбить. Поражение полководца Забдаса сделает римлян излишне самоуверенными.

— Вы не предложите им встретиться в открытом бою, ваше величество?

— Нет. Мы отведем войска в Пальмиру и будем ждать. Любопытно узнать, как долго смогут римляне выжить в нашей пустыне, Лонгин. Отправь послание Руфу Курию. Я хочу, чтобы все гражданское население немедленно вывели из крепости Квазр-аль-Хер, а оставшиеся создадут лишь видимость войска. Они отравят колодцы и подготовят костры на самой высокой башне. При первых признаках появления Аврелиана они зажгут костер, который станет для Пальмиры сигнальным огнем, и отступят. Легко сражаться в лесах Галлии, где роса капает с ветвей деревьев, но как долго продержатся римские легионы без воды здесь, в пустыне? В случае удачи нам не придется пожертвовать римским войскам ни единого пальмирца.

Приказ был послан, и вскоре начали прибывать люди, для которых крепость Квазр-аль-Хер была домом. Они запрудили всю дорогу, шедшую по пустыне с запада, телегами и скотом. У большинства в городе жили родственники, у которых они могли остановиться. Тем, у кого родственников не было, царица предложила приют в домах, являвшихся собственностью царской семьи.

Вдоль дороги, которая вела через пустыню на восток, распространили слухи, что Пальмира вскоре будет осаждена, и что те, кто не желает, чтобы их товары конфисковали римляне, должны обходить ее стороной. Зенобия чувствовала, что должна оказать эту любезность тем торговцам в Китае и Индии, которые регулярно вели дела с ее городом.

Уверенные в своей победе, жители Пальмиры не думали паниковать. Город принял праздничный вид перед свадьбой юного царя и Флавии Порции. После торжеств Зенобия и Лонгин уединились для беседы, разгоряченные кипрским вином.

— Марк предал меня! — опять начала царица. — Почему он предал меня, Лонгин? Разве я не прекрасна? Разве я не умна и не богата? — По ее щеке скатилась слезинка. — Что такое есть у племянницы Аврелиана, чего нет у меня? — Она усмехнулась. — Я спрошу его об этом, когда захвачу его в плен, Лонгин! Вот что я сделаю! Я скажу ему. «Аврелиан, что такое есть у твоей племянницы, что завлекло Марка Александра и отняло его у меня?» Ну, разве я не умна, Лонгин?

К счастью, она была пьяна. В ответ послышался тихий храп. — Кассий Лонгин уснул в своем кресле. Бокал опрокинулся в его руке, и сладкое красное вино пролилось на мраморный пол. Зенобия наблюдала, как струйка жидкости цвета крови медленно текла по белому полу. Она снова вздохнула и, неуверенно поднявшись, потянулась за графином, взяла его и медленно побрела по коридору, который вел в ее личные апартаменты.

На следующее утро она проснулась поздно и немедленно пожалела о том, что сделала в прошлую ночь. Яркий солнечный свет заливал ее спальню, заставив ее вздрогнуть от непритворного страдания. Получив предостережение в виде головной боли и раздраженного желудка, она не осмеливалась встать — ее тошнило. Она лежала неподвижно, мучаясь жестоким похмельем.

В комнату поспешно вошла старая Баб, сердито шлепая по полу сандалиями.

— Итак, ты наконец проснулась!

— Не кричи! У меня стучит в голове, — прошептала Зенобия.

— Меня это ничуть не удивляет. Но есть одна вещь, которую тебе следует знать. Несколько минут назад был зажжен сигнальный огонь в крепости Квазр-аль-Хер. Римляне идут!

— О боги! — выругалась Зенобия. — Почему они выбрали именно сегодняшний день!

— Да, они всегда были безумным стадом, — с ухмылкой поделилась своими наблюдениями Баб. — Давай я смешаю для тебя лекарства, которые снимут головную боль и тошноту!

Баб засуетилась, и Зенобия слышала, как она отдавала приказы девушкам-рабыням. Через несколько минут она вернулась, неся в руке маленький бокал, который вручила Зенобии.

— Выпей это! — скомандовала она голосом, не допускающим возражения, и царица повиновалась.

Через несколько минут боль и тошнота волшебным образом исчезли.

— Что там было? — спросила она Баб.

— Это смесь меда, фруктовых соков и трав, — ответила Баб. — А теперь позволь мне помочь тебе принять ванну, дитя мое, — вода все смоет.

Через час Зенобия стояла на вершине самой высокой башни в Пальмире и пристально смотрела на запад, в направлении крепости Квазр-аль-Хер, где сиял сигнальный огонь, хорошо заметный даже при свете яркого послеполуденного солнца. На дороге, ведущей к западу, она различала едва заметные клубы пыли, поднимаемой копытами верблюдов, на которых Руф Курий и его маленький патруль спешили укрыться за стенами Пальмиры. Вскоре Зенобия четко различила седоков. Она спустилась с башни, села в свою колесницу и поехала по городу мимо приветствовавших ее людей, навстречу всадникам.

Они с грохотом промчались через ворота, которые быстро закрылись за ними, и резко остановились перед колесницей царицы. Верблюды преклонили колени, всадники быстро спешились и приветствовали царицу.

— Все сделано так, как вы приказали, ваше величество, — сказал Руф Курий.

— А римляне? — спросила она.

— По меньшей мере два легиона, ваше величество. А может быть, и три.

Зенобия повернулась к Кассию Лонгину.

— Распорядись, чтобы протрубили тревогу, Лонгин. Кто находится за городскими стенами должны поспешить, пока не стало слишком поздно.

— А как же бедави, ваше величество? — спросил он.

— Они исчезли в пустыне, — сказала она с легкой улыбкой.

— Чтобы шпионить для нас, — пробормотал он, улыбнувшись в ответ, и ушел, чтобы исполнить ее приказ. Зенобия обратила взгляд на Руфа Курия.

— Вы все сделали хорошо, мой старый друг, и я благодарю вас за верность — вас и ваших людей. А теперь ступайте и проведите этот вечер с Делицией и своими детьми. Не думаю, что римляне появятся возле наших ворот до завтрашнего дня. Они попытаются напугать нас демонстрацией силы.

Он отдал Зенобии честь. Она взобралась на свою колесницу и быстро поехала ко дворцу. По всему городу разносилось эхо вновь и вновь звучавших предостерегающих сигналов труб, и опоздавшие и отставшие люди из предместий, не защищенных стенами, спешили укрыться за воротами. Прибыв на место, царица поспешила в зал совета, где должно было состояться заранее запланированное заседание. Она обнаружила, что советники и оба ее сына уже там и ждут ее.

Вопросы так и сыпались на нее, и она нетерпеливо подняла руки, требуя, чтобы все замолчали и дали ей возможность говорить.

— Мы не ожидаем появления римлян до рассвета, — заговорила она. — Они, скорее всего, сделают одно из двух. Либо утром мы увидим Аврелиана в полной боевой мощи, стоящего перед нашими воротами. Часто легионы ночью тайком подкрадываются к городу и на рассвете демонстрируют свои боевые порядки.

Это зрелище достаточно устрашающее. Либо у стен будет пустынно, вдали послышится слабый звук боевых барабанов. Этот звук с каждой минутой будет раздаваться все громче и ближе. Внезапно на горизонте покажутся римляне, марширующие идеальными рядами. Они заполнят горизонт, пока, наконец, не выстроятся перед нашими воротами. Эти уловки используются для того, чтобы запугать гражданское население. Поэтому горожанам следует рассказать об этом, чтобы они не боялись. Паника — вот главное оружие, используемое римлянами. Марий Гракх, сделаны ли запасы продовольствия, как я приказала?

— В царских амбарах запасено на несколько месяцев зерна, масла, маслин, фиг и фиников, ваше величество. Последние несколько недель мы закупали скот, который будем забивать и распределять по мере необходимости. Практически каждая семья в городе держит домашнюю птицу. Пальмира хорошо подготовлена, чтобы выдержать осаду в течение нескольких месяцев.

Зенобия кивнула.

— Римляне не продержатся так долго, Марий Гракх. Потом она взглянула на своего младшего сына Деметрия.

— Ты позаботился о колодцах в предместьях?

— Я со своими людьми лично посетил каждый дом, ваше величество, и внушил хозяевам, насколько важно разрушить систему водоснабжения, чтобы римляне не могли достать воды, — ответил он.

В семнадцать лет Деметрий был необыкновенно красивым молодым человеком, гораздо интереснее, чем его старший брат, похожий на их отца. Деметрий же был вылитая мать, с такими же, как у нее, темными волосами, парой томных серых глаз и в высшей степени чувственным ртом. Как и его мать, он был порывистый и страстный. Однако Зенобия подозревала, что Деметрий, подобно своему отцу, женится в зрелом возрасте. Он любил удовольствия и хотел насладиться, прежде чем придет пора остепениться.

Она наклонила голову в ответ на его слова и повернулась к Вабе.

— Желаешь ли ты что-нибудь добавить, сын мой? Юный царь отрицательно покачал головой.

— Кажется, ты Подумала обо всем, мама, — спокойно произнес он.

Зенобия бросила на него острый взгляд и повернулась к остальным членам совета.

— Кто-нибудь еще хочет что-то сказать? — спросила она.

Ответ был отрицательным, и она распустила совет.

— Останься, Ваба! — сказала она, и он услышал в ее голосе приказ.

Когда комната, наконец, опустела, она в ярости повернулась к нему.

— Никогда больше не вступай со мной в перепалку на совете! — воскликнула она. — Почему ты выбрал именно это время, чтобы ссориться со мной?

— Ты ведешь себя так, словно у Пальмиры нет царя, мама. Все считаются с твоим мнением: совет, народ и даже эти проклятые римляне! С моим мнением никто не считается!

— Ваба, Ваба, — бранила она его, — на карту поставлено само существование этого города. Завтра утром придут римляне. Они стремятся уничтожить нас. Неужели ты действительно полагаешь, что достаточно опытен и сможешь руководить обороной Пальмиры? Я сожалею, что во всей этой суматохе с твоим мнением как следует не считались, но сейчас не время ссориться! Я ожидала, что римляне не появятся еще по крайней мере три месяца, и вот внезапно они оказались у нас на пороге!

— Другими словами, мама, они уже перехитрили тебя, — спокойно сказал он.

— Да, Ваба, перехитрили. И мне не стыдно признаться в этом. Я — такой же человек, как и они, и я учусь на своих ошибках.

— Если воевать против римлян — это ошибка, мама, тогда всей Пальмире следует поучиться, — ответил он.

— Риму нечего делать здесь, на Востоке. Так думал твой отец, и так думаю я.

— Этой войны не случилось бы, если бы Марк вернулся к тебе, — обвинял он. — Я просил богов, чтобы он вернулся. Тогда ты вышла бы за него замуж, и я стал бы править по праву!

— Ах ты, неблагодарный щенок! — зашипела она. — Ты стал бы править этим городом?! Что за шутка, Ваба, сын мой! Что за остроумная шутка! Когда твоего отца убили, я взяла власть в этом городе ради тебя! Шесть лет я правила им ради тебя! И чему же ты научился у меня, сын мой? Ты ничему не научился. Единственное, что ты знаешь о царской власти — это поклоны и раболепство твоих придворных. Римлянам нельзя доверять! Твой дедушка был верноподданным Рима, и каков же результат? Его жену, мою милую маму, изнасиловали и убили римляне! Я любила Марка Александра так, как никогда не любила ни одного мужчину. Да, я любила его даже сильнее, чем твоего отца( Но он предал меня, чтобы жениться на племяннице императора. Не стану отрицать, что чувствую злобу, но я начала войну с римлянами вовсе не из-за того, что он отверг меня. В течение многих лет мы с твоим отцом строили планы объединения Восточной империи, чтобы править ею самостоятельно. Именно это я и делаю теперь. Чтобы покончить с этим, мне осталось совсем немного — победить Рим раз и навсегда. И я сделаю это, Ваба! Клянусь памятью твоего отца, я сделаю это! И когда это произойдет и в регионе снова воцарится стабильность, ты сможешь править один, чтобы твое сердце радовалось. Я дам тебе время научиться искусству царской власти, как всегда и на все давала тебе время, Ваба. Не будь нетерпеливым ни со мной, ни с самим собой! Когда-нибудь ты станешь хорошим царем!

— Ты любила Марка сильнее, чем моего отца?

Его лицо выражало недоверие, потрясение и обиду.

Она вздохнула, думая о том, слышал ли он все остальное.

— Твой отец был единственным мужчиной, которого я знала, и так было до самой его смерти. Одената выбрали мне в мужья. Он был хороший человек. Я любила его за доброту ко мне, и он тоже отвечал мне любовью. Но с Марком все сложилось по-другому.

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять тебя! — тихо сказал он, встал из-за стола и направился к двери. При выходе он обернулся.

— Спокойной ночи, мама, — произнес он. Она посидела в одиночестве еще несколько минут, однако не позволяла себе отвлечься. Ей необходимо мыслить трезво.

— Мама!

Вздрогнув, Зенобия подняла глаза и увидела свою дочь, стоявшую в проеме двери. Ее сердце сжалось при виде девочки, ведь она так похожа на своего отца! Мавия была высокой для пяти с половиной лет, с личиком в форме сердечка и такими же, как у Марка, удивительными голубыми глазами и длинными каштановыми локонами. Кожа у нее была светлее, чем у Зенобии, но все же сохранила золотистый оттенок.

— В чем дело, Мавия? Разве тебе не следует быть уже в постели? — спросила она ребенка.

— Мама, это правда, что римляне едят маленьких детей? Зенобия почувствовала, как гнев забил в ней ключом. Кто же это напугал ребенка?

— Нет, Мавия, римляне не едят детей. Кто сказал тебе такую глупость?

— Тит говорит, что римляне едят маленьких детей.

Девочка беспокойно теребила подол своего голубого платья.

— Тит — сын Делиции?

— Да.

Широко открытые глаза Мавии были полны страха.

— Иди ко мне, Мавия! — приказала ей мать, и ребенок вскарабкался к ней на колени. Зенобия крепко прижала ее к груди и почувствовала, как сильно девочка дрожит.

— Тит — глупый маленький мальчик, Мавия. Мальчики в его возрасте любят дразнить младших. Ты испугалась, а он обрадовался. Если он снова попытается испугать тебя такой чепухой, скажи ему, что римляне особенно любят девятилетних мальчиков.

Мавия захихикала.

— Я люблю тебя, мама! — воскликнула она.

— И я люблю тебя, моя дорогая. Я люблю тебя больше всех на свете! — Зенобия встала, держа дочь на руках. — Я отнесу тебя в кроватку, мой цыпленок.

Она вышла из зала совета и понесла дочь по коридорам дворца в ее комнаты.

— Ты не должна бояться, Мавия, — убеждала она по пути. — Звук сражения очень громкий, и иногда он может напугать. Но римляне не смогут войти в Пальмиру, и они не обидят тебя, обещаю.

Мавия кивнула и прошептала:

— Да, мама.

Дойдя до комнат Мавии, царица передала ее, уже сонную, в руки няне. Поцеловав Мавию в щечку, она сказала няне:

— Вы останетесь во дворце до дальнейших распоряжений, Чармиан. Мавии можно играть только во внутреннем саду.

— Да, ваше величество, — ответила рабыня.

Зенобия поспешила в свои апартаменты, где ее ждала Баб.

— Я распустила твоих бабочек, — объявила старуха.

— Как же хорошо ты меня знаешь, моя старая подруга! Я действительно хочу побыть одна в эту ночь, — сказала Зенобия.

— Что принести тебе поесть, дитя мое?

— Что-нибудь попроще, и еще выпить.

— Вина? — лукаво осведомилась старуха.

— Нет, больше никогда! — пылко воскликнула Зенобия. — Фруктовый сок вполне подойдет, и спасибо тебе. Баб.

Баб вышла и через несколько минут вернулась с тяжело нагруженным подносом, который она поставила на низенький столик из черного дерева.

— Да даруют тебе боги сладкий сон и ясный ум сказала она, выходя из комнаты.

Царица сбросила с плеч свой каласирис, пересекла комнату и вышла в сад. Ее манил к себе бассейн, нагретый солнцем. Погрузившись в него, она поплавала несколько минут, пока ее тело не расслабилось. Выбравшись из бассейна, она взяла большое полотенце и начала вытираться, критически рассматривая свое тело. Она не обнаружила никаких недостатков. Большие груди, упругие, как у девушки. Живот плоский, несмотря на рождение троих детей, ягодицы — округлые, но не чрезмерно большие. Почему же он бросил ее?

— О боги! — громко застонала она.

Какую глубокую боль он причинил ей! Возможно, он просто вернулся в свой мир и, увидев вокруг себя настоящих римлянок, наконец пожелал себе подобную. Он хотел жениться, но так как нельзя было публично признать Мавию, ему страстно захотелось иметь своих собственных детей.

Сидя возле бассейна, она снова гадала, почему он не написал ей. Потом печально засмеялась. Как же мог он объяснить ей свои действия на сухом пергаменте после всего того, что было между ними? Но узнать обо всем вот так, как она узнала, — это жестоко с его стороны, а ведь она не считала его жестоким человеком.

Милый Лонгин! Именно он первым узнал о предательстве Марка из письма своего бывшего ученика Порфиия, который теперь учился в Риме у Плотина[11]. Лонгин не стал ждать, пока сплетни достигнут ее ушей, а быстро присоединился к ней в Александрии, оставив царевича Деметрия в умелых руках Мария Гракха. Лонгин, ее дорогой добрый друг, ее верный советник, знал, как опустошительно это подействует на нее. Лонгин, который держал ее в объятиях, пока она рыдала от первой боли! Что бы она делала без Лонгина? Зенобия поняла, что ей никогда не придется сомневаться в нем — Лонгин единственный человек, за исключением ее отца и братьев, на которого она могла положиться.

День в пустыне перешел в сумерки, а потом быстро настала ночь. Темное небо сверкало тысячами ярких звезд, изливающих свой свет на Пальмиру точно так же, как многие века от сотворения мира. Она любила смотреть на них, постоянных и неизменных. Но разве отношения между влюбленными не должны быть столь же постоянными? Или она просто идеализирует любовь?

Она встала, отбросила полотенце н вернулась в свою комнату. Там она надела простое длинное и мягкое хлопковое платье и принялась изучать содержимое подноса, оставленного для нее Баб. На нем лежали тонкие ломтики грудки цыпленка и молочного ягненка вперемешку с гранатом. В круглой плетеной корзине с горячим камнем на дне благоухали маленькие плоские булочки. В плошках лежал салат-латук, крошечные зеленые горошинки в оливковом масле и приправленном зеленью уксусе, серебряный кубок на ножке с небольшой гроздью крупного зеленого винограда и полдюжины крупных абрикосов. Высокий серебряный кувшин, под стать кубку, был наполнен прохладным соком. Аппетит у Зенобии всегда был хороший»и она с жадностью набросилась на еду.

Потом вымыла руки в розовой воде и снова вышла в свой сад. Безлунная ночь была неестественно тихой. «Интересно, — думала она, — римляне уже у ворот города или же предпочтут подойти при свете дня? Почему-то она думала, что они выберут последнее, и знала, что ей не придется долго ждать. Как ни странно, мысль об этом утешала. Она счастлива начать это противостояние — тем скорее со всем этим будет покончено. Затем царица легла и заснула крепким сном без сновидений. В эту ночь ее не преследовало лицо с ярко-голубыми глазами, и она не слышала звука его голоса, обещающего ей, что он вернется к ней.

В час перед самым рассветом старая Баб осторожно растолкала свою госпожу и предложила ей бокал сладкого гранатового сока. Зенобия лежала спокойно, а ее душа возвращалась в тело после долгой ночи скитаний в царстве теней. Наконец, Зенобия спросила:

— Они уже здесь?

— Никаких признаков, дитя мое.

Она маленькими глотками потягивала сок.

— Город спокоен?

— Большей частью — да, — ответила старая женщина. — Народ подобен девственнице, которая едет в своей свадебной колеснице, немного испуганная, но уверенная, что все кончится хорошо.

— Это естественно, — сказала царица. Она поставила пустой бокал.

— Сегодня я должна одеться как настоящая царица, какой я и являюсь. Баб. Это воодушевит народ, этого ожидают и римляне. Я встречу их на стене, а потом пройду по городу, чтобы ободрить мой народ.

Баб кивнула.

— Я так и ожидала, что ты наденешь свои самые красивые перышки, дитя мое. В эту минуту все уже подготовлено. Я лично отбирала твой гардероб. Тебе осталось только выбрать драгоценности.

— Покажи мне!

Баб хлопнула в ладоши, и в тот же миг появилась девушка-рабыня и протянула Зенобин каласирис из тонкого, как паутинка, льняного полотна, в которое были вплетены тончайшие пучки золотых нитей. Зенобия, кивком выразив свое одобрение, вымыла лицо и руки в тазике, который держала перед ней девушка-рабыня. Потом Баб сняла с нее ночную рубашку, взяла каласирис из рук рабыни и надела его на царицу.

Зенобия прошла через спальню и остановилась перед огромным, в полный рост, зеркалом из полированного серебра.

— Адрия, принеси шкатулки с драгоценностями! — приказала она рабыне.

Девушка выбежала из комнаты, а царица обратилась к Баб:

— Твой выбор превосходен, старушка!

Баб широко улыбнулась. Вернулась Адрия, неся несколько шкатулок с драгоценностями.

— Принеси мне еще пояс из мягкой позолоченной кожи! — попросила Зенобия Баб и начала открывать шкатулки. Она внимательно изучала содержимое каждого ящичка, снимая верхние лотки. Потом быстро закрыла крышки нескольких шкатулок и сказала Адрии:

— Убери эти ящички. Сегодня мне не хочется надевать серебру — Вот пояс, который ты хотела, — сказала Баб, аккуратно застегивая его вокруг стройной талии Зенобии.

Широкий пояс изготовили из нежной лайки и выложили двенадцатью слоями золотой фольги, поверх которой нашили крошечные бусинки из красивого золотистого и бледно-розового горного кварца. Спереди пояс поднимался узким мыском вверх и заканчивался как раз под грудью.

Из одной шкатулки она достала два широких золотых браслета с рельефным рисунком, которые Баб закрепила на руках выше локтя. Запястья царица украсила тоже золотыми браслетами. В уши она вдела серьги с огромными бриллиантами бледно-розового оттенка. Они покачивались, сверкая, на тонких золотых проволочках.

— Нет, — ответила Зенобия. — Они не смогут разглядеть их.

Она на мгновение задумалась, когда Баб придвинула к ней шкатулку с кольцами.

— Подожди-ка! Может быть, только вот это, с рубином, на эту руку и в пару ему — вот то, с розовым бриллиантом, на другую руку. Они будут сверкать на солнце.

— Ожерелья? — осведомилась Баб.

— Нет, но, думаю, подойдет один из этих великолепных воротников, выложенных драгоценными камнями. Адрия!

— Да, ваше величество!

— Есть у нас золотой воротник, выложенный рубинами, розовым кварцем и маленькими бриллиантами?

— Да, ваше величество. Принести его?

Зенобия кивнула, и Адрия поспешно бросилась выполнять ее поручение. Она вернулась и прикрепила вокруг шеи царицы прекрасный воротник. Зенобия удовлетворенно улыбнулась.

— Расчеши волосы. Баб, а потом давай украсим голову этим изящным маленьким венком из выкованных из золота виноградных лоз с длинными золотыми лентами, на которые нашиты бриллианты.

Баб энергично закивала и проинструктировала Адрию, где найти венок. Когда длинные черные волосы Зенобии расчесали. Баб положила венок из золотых виноградных лоз на голову своей хозяйки и тщательно расправила ленты сзади. Потом отступила назад и одобрительно кивнула:

— Прекрасно, дитя мое. Ты — настоящая царица!

— А теперь, старушка, я должна поспешить. Я на стене поприветствую наших гостей.

Быстро обняв старую няню, Зенобия поспешно вышла из своих апартаментов и направилась через дворец в главный внутренний двор, где ее ждала великолепная золотая колесница, запряженная четверкой черных, как уголь, коней. Она увидела Вабу и Флавию, идущих по дорожке из дворца, находившегося в саду. Она отдала им тот самый дом, который преподнес ей Оденат в виде свадебного подарка много лет тому назад. После его смерти она не могла больше жить в нем и полагала, что молодожены должны наслаждаться там уединением, как в свое время она сама наслаждалась вместе с Ястребом. Флавия, разумеется, приняла дар с тем воодушевлением, на которое и рассчитывала Зенобия. Однако Ваба саркастически спросил, уж не старается ли она держать его подальше от его собственного дворца. Только быстрое вмешательство милой Флавии спасло жениха от его разъяренной матери.

— Доброе утро, тетя Зенобия, — сказала Флавия, подходя к царице и нежно целуя ее в щеку.

Зенобия не смогла сдержать улыбку. Ее новоиспеченная невестка, дочь двух ее старых друзей — Антония Порция и Юлии, была милой девушкой и, как ей пришлось признать, прекрасной женой для Вабы.

— Доброе утро, моя дорогая, — ответила она Флавии. — Доброе утро, Ваба.

— Доброе утро, мама. Римляне уже показались?

— Если бы это случилось, я бы не разговаривала здесь с тобой, Ваба. Ну же, сын мой, давай поспешим на стены и приготовимся приветствовать наших гостей, хотя бы и незваных. Флавия, ты пойдешь с нами?

— А мне можно?

— Разумеется, дитя мое. Ты ведь царица Пальмиры.

— Ох, нет, тетя Зенобия! Это вы — царица Пальмиры. Я всего лишь жена Вабы, и это единственное, что мне нужно.

Зенобия бросила на сына лукавый взгляд и с любовью обняла Флавию.

— Мы с тобой обе — царицы Пальмиры.

— Едем, раз уж собрались! — нетерпеливо произнес Ваба.

— Очень хорошо, — ответила его мать, взобравшись в колесницу без посторонней помощи. — Я буду править, Ваба. Твои руки слишком сильные для моих лошадей. А кроме того, полагаю, Флавии гораздо приятнее, если ее будет держать муж, нежели ей придется цепляться за поручень.

На этот раз Ваба не стал противоречить, а Флавия, как и подобало, залилась краской. Зенобия улыбнулась про себя, вспомнив, как сама ездила вместе с Оденатом и его рука крепко обнимала ее. Тронув лошадей, она посмотрела на юную пару и подумала, как же очаровательна Флавия — невысокая, изящная, с глазами янтарного цвета, золотисто-каштановыми волосами. Кожа напоминала персик. Круглое лицо с широко расставленными глазами, вздернутый носик, пухлые губы цвета коралла — очаровательное создание! Она имела привычку высоко держать голову, что придавало ей царственную осанку. Она умна, и сердце у нее доброе. За эти качества Зенобия благодарила богов.

В этот ранний час широкие улицы Пальмиры были пусты, погода стояла приятная, не слишком жаркая. Легкий ветерок развевал золотой каласирис Зенобии и бледно-голубую тунику Флавии. По мере того как они приближались к городским стенам, движение становилось все более интенсивным. Военные контролировали улицы, ведущие к стенам. Население приветствовало Зенобию и ее семью, когда ее колесница с грохотом проносилась мимо, и слабая горделивая улыбка тронула губы царицы.

Доехав до городской стены, Зенобия остановила колесницу и спрыгнула вниз, не дожидаясь Вабы и Флавии. Большими шагами она направилась к узким ступенькам, высеченным в толстой стене, и начала подниматься вверх. На вершине ее приветствовали командир ее личной гвардии и младший сын, царевич Деметрий.

— Доброе утро, Деми и командир Тигранес, — воскликнула она. — Есть какие-нибудь признаки?

— Пока нет, мама.

— Лонгин здесь?

— Да, где-то здесь, мама.

Царь вместе со своей юной женой подошел к валу. Зенобия спустилась вниз на вал и подошла к Лонгину.

— Вот опять я поднимаю вас рано утром, — поддразнила царица своего главного советника.

— Этот риск есть всегда, если состоишь у вас на службе, ваше величество, — усмехнулся он.

Они стояли рядом и смотрели на пустыню, окружавшую город-оазис. Ветер сдувал песок, и он ложился рябью. Город казался островом посреди обширного золотистого моря. Позади них рассвет изливал ленты алого и золотого, лилового и розового света. На западе небо было еще темным, и зловеще светила одинокая холодная звезда. Ни дуновения… Все в мире затихло. Оглядевшись, Зенобия увидела, что вал, идущий вдоль стены, заполнен не только солдатами, но и гражданами Пальмиры, которые пришли посмотреть на незваных гостей.

Лучи солнца брызнули из-за горизонта. Вдруг вдали послышался очень слабый звук грохочущих барабанов. Зенобия повернулась у Лонгину и своим сыновьям.

— Ну, что я вам говорила? — сказала она. — Они делают это точно в назначенное время — на восходе, с грохотом барабанов и топотом ног, и все это рассчитано на то, чтобы поселить жалкий страх в сердцах наших граждан.

— Ты не можешь обвинять их в недостатке оригинальности — с иронией сказал Лонгин. — Этот прием всегда срабатывал, а римляне не такие люди, которых можно легко убедить попробовать что-нибудь новенькое.

Вдоль всей стены горожане оживленно болтали, и отдаленный шум не производил на них ни малейшего впечатления. Разве им не говорили, что именно так произойдет? И теперь они с любопытством ждали, когда можно будет хотя бы мельком увидеть врага. Для них это было нечто вроде грандиозного представления на арене.

Царица напрягала зрение. Она видела, как лучи солнца на горизонте отражались от целого моря наконечников копий. Очарованная, она не могла оторвать глаз от этого зрелища, а наконечники копий постепенно превращались в солдат, марширующих солдат, солдат, которые тащили за собой громадные боевые машины и тараны по движущимся пескам западной дороги, тысячи пехотинцев, которых побуждали идти вперед многочисленные офицеры, сидящие верхом на гарцующих конях.

— Как вы думаете, сколько здесь легионов? — спросил Лонгин.

— Пока не могу сказать, — послышался ответ. Все ближе и ближе подходили римляне к городской стене, пока наконец не остановились. Зенобия тихо вздохнула.

— Я насчитала четыре полных легиона, Лонгин. Аврелиан страстно желает завоевать нас, но он не получит город!

Она смело смотрела вниз, на армию врага. Вдруг ряды солдат расступились, чтобы пропустить боевую колесницу. В колеснице сидел возница и еще один человек. Колесница остановилась перед городской стеной, и в наступившей тишине человек заговорил:

— Народ Пальмиры, я — Аврелиан, император римлян!

— Думаю, лучники смогут достать его на таком расстоянии, мама, — сказал Деметрий.

— Нет, — ответила Зенобия. — Пусть говорит. Я желаю услышать, что он хочет сказать.

— Я пришел с миром. Я не ссорился с народом Пальмиры. Во всем виновата эта женщина, которая называет себя вашей царицей. Это она подняла восстание против империи. Выдайте ее мне, примите моего губернатора, и мы будем жить в мире, как жили всегда.

С окружавшего Пальмиру вала послышались возмущенные крики, и зрители начали швырять в римлян остатки утренней трапезы. Колесницу императора пришлось отвести назад. Царица кивнула своему трубачу, и в неподвижном воздухе разнесся чистый сигнал трубы. Все замолкли. Зенобия взошла на стену, чтобы римская армия и ее император могли видеть ее. На фоне пылающего солнца и голубого неба ее золотые одежды и сверкающие драгоценности выглядели впечатляюще. При внезапном появлении этой золотой женщины римские солдаты внизу суеверно зашептались. Слышался шепот:» Богиня Афина!«, » Венера!«, » Нет, дураки, это же сама Юнона!«

— Я — Зенобия Пальмирская, царица Востока. Аврелиан Римский, ты здесь нежеланный гость. Уходи, пока у тебя еще есть возможность, иначе пустыня станет твоей последней остановкой на пути в подземное царство Гадес.

— Женщина! Ты восстала против Рима! Сдайся мне для свершения правосудия, и тогда я пощажу твой город!

В ответ на дерзость Аврелиана в воздухе стремительно просвистело копье и вонзилось в землю перед его колесницей. Испуганные лошади встали на дыбы, но возница быстро и твердо овладел ими. Никто, даже царица, не видел, кто метнул копье, однако это послание было гораздо красноречивее слов.

— Вы получили ответ, Аврелиан Римский. Мой народ сказал свое слово, а я, как всегда, останусь покорной слугой своего народа.

Легкая улыбка заиграла на его губах, и он кивнул ей почти приветливо.

— Так же, как и я, Зенобия Пальмирская, — сказал он.

— Значит, война, — ответила она.

— Да, война, — послышался ответ.

— У нас есть преимущество, римлянин. Мы в безопасности здесь, за стенами. Мы приготовились держаться многие месяцы. А вы?

— Мы тоже.

— Без воды, Аврелиан? У вас ведь нет воды. Я не хочу отягощать свою совесть невинными жизнями, потому честно предупреждаю — колодцы, снабжавшие водой предместья города, отравлены.

— Как ты можешь быть уверена в этом, Зенобия? — послышался насмешливый ответ. — Неужели ты действительно думаешь, что люди, которые собираются вскоре вернуться в свои дома, отравили свои собственные колодцы? Как же они смогут пользоваться водой потом, после своего возвращения?

— В отличие от римлян, пальмирцы — верноподданные граждане, и они повинуются приказам.

— Пальмирцы — такие же люди, как и все остальные, Зенобия. Может быть, большая часть твоих людей действительно повиновалась, но найдутся и такие, кто не сделал этого. А нам, чтобы выжить, нужен всего один колодец.

— Неужели ты действительно думаешь, что сможешь напоить четыре легиона и весь свой скот из одного-единственного колодца, Аврелиан? Не будь глупцом! Тебе не хватит воды, а без воды ты погибнешь! Уходи, пока у тебя еще есть возможность. Разве не уничтожили все колодцы в крепости Квазр-аль-Хер?

— Действительно, уничтожили.

— Разве это ни о чем тебе не говорит? — спросила она. Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх, и долго созерцал ее невероятную красоту, прежде чем снова заговорил. Он тихо произнес:

— Вспомни Масаду!

Глава 10

Зенобия смотрела сверху вниз на стол в зале пальмирского совета десяти, за которым сидело по пять человек с каждой стороны. В противоположном конце расположился ее сын, царь.

— Прошло уже четыре месяца с тех пор, как римляне появились перед нашими воротами — сказала она, — я сразу же оценила обстановку и сделала вывод: если не получим помощь извне, мы не одолеем врагов. Прежде, чем наши запасы иссякнут, прежде, чем будет принесена в жертву жизнь хотя бы одного пальмирца, я должна получить помощь!

— Что произошло, ваше величество? — спросил Марий Гракх. — Что вы узнали?

— Аврелиан был прав, не все колодцы в наших предместьях уничтожены. Многие повиновались приказу, но нашлись и такие, кто просто завалил колодцы мусором, который римские солдаты тщательно разгребли. Воды у них более чем достаточно, а линии коммуникаций и снабжения свободны. Они могут держаться бесконечно, а мы — нет.

— Что же нам делать, ваше величество? — спросил почтенный старый советник.

— Я должна отправиться в Персию. Мой покойный муж воевал с царем Шапуром под знаменем Рима. Может быть, Шапур поможет нам. Если он нападет на римлян с тыла, а мы атакуем их с фронта, враг будет уничтожен.

— Вы, разумеется, не предполагаете ехать сами, ваше величество?

— Я должна поехать. Нам это крайне необходимо, и думаю, что только мне удастся убедить Шапура присоединиться к нам.

— Кого же вы назначите регентом в свое отсутствие, ваше величество? — спросил он.

Зенобия посмотрела на своего сына, который с сумрачным выражением лица сидел в своем кресле.

— Нет необходимости назначать регента, Марий Гракх. У Пальмиры есть царь, и давно уже настало время, чтобы он правил по праву. Я опасалась, что мой сын, может быть, еще недостаточно зрел, чтобы принять на себя всю ответственность, однако его поведение в течение этих месяцев осады доказало, — он готов. Я предана Вабаллату и полностью доверяю ему.

Она улыбнулась и сказала, склонив голову:

— Прошу ваше величество дать мне разрешение поехать к Шапуру, царю Персии.

— Даю тебе разрешение, царица Пальмиры, — сказал Ваба. Потом встал и посмотрел на всех присутствующих.

— Я — ваш царь, но она — царица. Помните об этом! Потом, когда все члены совета ушли, он стал упрекать ее.

— Ты могла бы по крайней мере предупредить меня.

— Я хотела сделать сюрприз, — ответила она.

— Ты действительно передала мне власть навсегда или только на время твоего отсутствия? — спросил он.

— Нет, Ваба, Пальмира твоя. Но прислушивайся по крайней мере к моим советам, давай работать вместе, пока враг не изгнан с нашей земли!

— Как же ты доберешься до Персии? — спросил он.

— С людьми из племени бедааи, — ответила она.

— Это от них ты узнала о колодцах?

— Да. Твой дядя Акбар вместе со своими сыновьями расположился лагерем в песках, изображая кочевников пустыни. Они продают им козье молоко, сыр, финики и женщин. Они теперь на дружеской ноге с самим Аврелианом.

— А где дедушка Забаай?

— Он вместе с основной частью племени находится в нескольких днях пути к востоку.

— Когда же ты отправишься, мама?

— Сегодня ночью. Ночь обещает быть безлунной, и я смогу незаметно выскользнуть из города. Нельзя откладывать, Ваба. Запасов у нас едва хватит на три месяца, даже если мы введем строгое нормирование продуктов.

— Пойдет ли с тобой кто-нибудь из твоих людей?

— Только Руф Курий. Я предпочла бы отправиться одна на встречу с Акбаром, но он настоял, чтобы кто-нибудь сопровождал меня. Руф Курий вызвался сам. — Она раздраженно пожала плечами. — Они оба — словно пара старух, боятся, что меня может кто-нибудь изнасиловать. Но я не настолько слаба, сумею всадить нож между ребер римлянину.

Он улыбнулся ей.

— У меня нет ни малейших сомнений в твоих достоинствах, но все же я согласен с ними. Так спокойнее.

— Да, несколько, — ответила она с озорством, но потом стала серьезной. — Прежде всего полагайся на Лонгина, а затем — на Мария Гракха. Они — лучшие из всех советников. Остальные склонны к излишней осторожности, даже мой добрый Антоний Порций. Мое отсутствие следует держать в тайне как можно дольше, ведь как только римляне узнают об этом, они пойдут следом за мной. Я должна достичь реки Евфрат и переправиться через нее прежде, чем они догонят меня.

— Мы распространим слухи, будто у тебя легкая лихорадка и что ты несколько дней проведешь в постели, — сказал Ваба.

— Мне понадобится три дня.

— У тебя они будут, мама. Она подошла и обняла его.

— Если я не вернусь, Ваба… помни о том, что я всегда любила тебя. Помни об этом. Помни также о том, о чем мы с твоим отцом всегда мечтали. Мы хотели, чтобы Пальмира была свободна от Рима.

— Я запомню все, — сказал он и с любовью поцеловал ее. — Я люблю тебя, мама. Она засмеялась.

— Я знаю, Ваба, и знаю также, что это не всегда легко — любить меня.

Он беспомощно развел руками, и она, снова рассмеявшись, покинула его.

В глухие предрассветные часы Зенобия вместе с Руфом Курием вышли из города. Они поднялись на стену с восточной стороны города и были спущены вниз, в темноту, двумя личными гвардейцами Зенобии'. В молчании они обогнули город, осторожно обходя римский лагерь и их пикеты, и быстро направились к лагерю Акбара бен Забаай. С искусством, которое изумило Руфа Курия, Зенобии удалось даже ускользнуть от внимания бедави, охранявших место расположения лагеря, и войти незамеченной в палатку своего брата.

Акбар бен Забаай выступил вперед, широко улыбаясь.

— А ты не забыла ничего из того, чему я тебя учил, — сказал он с гордостью.

— Это Руф Курий, — сказала Зенобия. — Он — командир крепости Квазр-аль-Хер. Он будет сопровождать меня. Верблюды уже готовы?

— Готовы, сестра. Я пошлю с тобой также пятерых своих людей.

— Нет!

— Да, Зенобия, сестра моя! Ты нуждаешься в защите. Не думай, что тебе удастся скрыть все от римлян. У них повсюду шпионы, и они быстро узнают о твоем отъезде.

— Мне нужно всего лишь три дня, Акбар! Три дня!

— Хорошо, если ты выиграешь двенадцать часов. А потом — да сделают боги так, чтобы твои верблюды были быстрыми, потому что они пустятся в погоню за тобой! Бедави могут охранять тебя с тыла. Если римляне подойдут слишком близко, они убьют твоих преследователей.

— Ваш брат прав, ваша величество. Я, со своей стороны, благодарен за эту помощь, — сказал Руф Курий.

— Хорошо, — ответила Зенобия. — Я согласна. А теперь поехали!

Не сказав ни слова, Акбар вывел их из палатки и повел на край лагеря, где их ждали люди и верблюды.

— Это моя сестра и ее помощник, Руф Курий, — сказал он. — Повинуйтесь ей, — что касается пустыни, она мудрее любого из вас. Если вас начнут преследовать, защищайте ее ценой собственной жизни. Ей необходимо добраться до царя Персии Шапура и добиться от него помощи. Без этой помощи римляне вновь овладеют нашими землями, а ведь мы не хотим этого, друзья мои!

Зенобия села на своего верблюда и, откинувшись в седле, ударила животное ногами, заставив подняться.

— Спасибо тебе, Акбар, — сказала она.

— Да будут с тобой боги, сестра моя!

Маленький отряд покинул лагерь бедави, пустившись в путь на восток, к реке Евфрат. Как только они переправятся через нее, они окажутся в Персии. Несмотря на то что пальмирцы разбили персов в сражении, между этими двумя странами вот уже несколько лет был мир. Зенобия думала, что, невзирая на их прежние разногласия, Шапур поможет им, ведь он ненавидел римлян. Кроме того, в обмен на его помощь она собиралась сделать ему значительные уступки в торговле.

Ночь начала сменяться серым рассветом, а рассвет, в свою очередь, раскрашенным во все цвета радуги восходом солнца и великолепным днем. Солнце медленно карабкалось вверх в безоблачном голубом небе. По казавшейся бесконечной пустыне брели семь верблюдов. Наконец, в два часа пополудни, они остановились под прикрытием высоких холмов. Солнце жгло безжалостно. Верблюды опустились на колени, чтобы дать возможность седокам сойти на землю. Прошло уже много времени с тех пор, как Зенобия ездила по пустыне под полуденным солнцем. Она жаждала сбросить окутывавший ее плащ, но, сделав это, она рисковала бы обгореть на солнце. Она вырыла небольшое углубление в песке в тени одного из холмов и устроилась там на отдых. Подождав чуть-чуть, она выпила немного теплой воды, которую ей предложил Руф Курий. Потом, сунув руку в кожаный мешочек, подвешенный к поясу, вытащила оттуда несколько фиников и две фиги и начала медленно есть их. Удовлетворив голод и жажду, царица Пальмиры заснула и проспала несколько часов.

— Прошло время ехать, моя царица!

Голос Руфа Курия ворвался в ее исступленные и беспорядочные сновидения. Зенобия открыла глаза и внезапно осознала, где находится.

— Слышу, Руф. Дай мне всего минутку, и я буду готова.

Он снова предложил ей питье, и она приняла его. Потом она встала и влезла на преклонившего колени верблюда. Раздраженное животное встало, покачивая головой из стороны в сторону, и попыталось укусить ее за ногу. Она быстро отдернула ногу и одновременно сильно хлестнула верблюда поводьями по носу.

— Это самые норовистые создания, — пробормотала она, обращаясь к Руфу Курию, который с осторожностью взобрался на своего верблюда.

День уже клонился к вечеру, и было еще очень жарко. Потом на пустыню быстро опустилась ночь, и Зенобия была счастлива, что на ней длинный черный шерстяной плащ. В течение всей долгой ночи они сделали только одну короткую остановку, чтобы дать отдохнуть верблюдам и облегчиться. Второй день во всем повторил первый, но на третью ночь, один из бедави объявил:

— За нами гонятся!

—  — Откуда ты знаешь? — спросил Руф Курий, с беспокойством оглядев горизонт и ничего не заметив.

— Я знаю, — последовал ответ. Руф Курий кивнул.

— На сколько они отстали от нас.

— На несколько часов, — ответил тот.

— Успеем ли мы переправиться через реку, прежде чем они схватят нас? — заговорила Зенобия.

— С благословения богов, ваше величество, — ответила воин-бедави.

— Тогда едем, Гуссейн, и моли богов, чтобы сейчас, в критический момент, они не лишили меня своей благосклонности! И она взобралась на своего верблюда.

Всю ночь они неутомимо продолжали путь к Евфрату, и пустыня, наконец, осталась позади. Теперь они ехали по земле, покрытой сочной растительностью. Эту землю поила великая река. Впереди небо начало сереть, и свет медленно распространялся в воздухе, пока они не обнаружили, что едут в сизом полумраке, который позволял им различать зеленый цвет покрытой растительностью земли и черные очертания случайно встречавшихся на пути усадеб и маленьких деревень.

Над горизонтом вскоре появилась золотая полоса, и огромный круг пылающего солнца медленно выкатился из-за края горизонта и начал подниматься вверх, в небеса. Верблюды утомились, но впереди уже виднелась широкая зеленовато-коричневая ленте Евфрата, извивавшегося по огромной и древней равнине Шумер и Аккад.

Им бы только успеть переправиться через реку, там они в безопасности, подумала Зенобия. Римляне не станут вторгаться на территорию Персии. Все ближе и ближе подъезжали они к реке. Вдруг Гуссейн обернулся и закричал:

— Опасность! Римляне!

Зенобия обернулась в седле и, к своему ужасу, увидела нагонявший их отряд всадников. Она бросила взгляд на Руфа Курия и услышала, как он сказал:

— Их слишком много!

— Успеем ли мы достичь реки? — крикнула она ему.

— Может быть, — послышался ответ.

— Оставайтесь со мной! — приказала она ему.

— Останусь, ваше величество!

Зенобия наклонилась вперед и ударила ногами своего верблюда, который неохотно перешел в галоп. Несчастное животное было измучено после ночного перехода, и она собиралась дать ему отдохнуть, но на противоположном берегу реки. Однако выносливый житель пустыни повиновался, и река становилась все ближе и ближе. Воины-бедави отстали, чтобы прикрыть ее бегство, и вскоре до нее донеслись звуки короткого сражения. Она знала, что пятеро сопровождавших членов ее племени погибнут в этом сражении. Они взяли на себя обязательство защищать ее, и тут не могло быть ни капитуляции, ни пощады. Однако те несколько минут, которые они дали ей, могли означать разницу между бегством и пленом.

Они достигли берега реки и соскочили на землю. Евфрат разливался Широко, и по середине реки плыла маленькая лодка рыбака. Руф Курий закричал человеку, сидевшему в лодке:

— Вы получите золотую монету, если переправите нас через реку! Поспешите, за нами гонятся римляне!

Он поднял сверкающую золотую монету, чтобы рыбак увидел ее и убедился, что он говорит правду. Человек в лодке начал быстро отталкиваться шестом по направлению к берегу.

— Идите вброд так далеко, как только сможете, ваше величество! — приказал Руф Курий. — Мы не можем терять время!

— А вы пойдете со мной?

— Я должен прикрыть ваше отступление, ваше величество. Теперь каждая минута на счету. Я приду, если смогу. Она испытующе взглянула на него.

— Руф Курий, я благодарна вам.

— Я всегда с радостью служил вам и Пальмире, моя царица! Зенобия подняла плащ и обвязала его вокруг талии. Вода была теплая, а дно вначале песчаным, но потом стало глинистым, шагать стало трудней. Прикрыв глаза руками от солнца, она взглянула вперед, на рыбака, и увидела, что он приближается. Вдруг позади, на берегу реки, она услышала крики, а потом голос Руфа Курия, кричавший:» Плывите, ваше величество! Плывите!«Обернувшись, она увидела, что его окружает почти дюжина человек. Больше она его не видела.

Зенобия неистово бросилась в воду и поплыла к рыбачьей лодке. Позади услышала всплеск и поняла, что ее преследуют.» Венера! Марс! Юпитер, в честь которого я была названа! Помогите же мне сейчас! Помогите мне убежать от них!«— молча молилась она. Ее руки ритмично двигались, и она изо всех сил плыла. Рыбак перестал отталкиваться шестом и с любопытством наблюдал за происходящим. Потом вдруг чья-то рука схватила ее за лодыжку. Она в ярости боролась и брыкалась, пытаясь вырваться, однако вскоре обнаружила, что ее окружили римские легионеры. Тяжелый, мокрый плащ тянул вниз, и она была бессильна. Они без всяких церемоний потащили ее обратно на берег. Когда уже можно было встать на ноги, они сгрудились вокруг нее, и их руки стали грубо ощупывать ее тело, якобы в поисках оружия. Однако их истинные намерения отражались на их лицах. Они стащили с нее мокрый плащ и сорвали короткую тунику. Она стояла безоружная и бессильная. Один из мужчин опрокинул ее на спину на песчаный берег, снимая с себя одежду. В это ужасное и короткое мгновение Зенобия вспомнила о своей матери.» Я не стану умолять их, — подумала она. — На стану умолять!«

— Эй ты, стой!

К ним поспешно подошел центурион, командовавший отрядом. Он снял свой длинный красный плащ и окутал им Зенобию, которая с трудом поднялась на ноги.

— Приношу мои извинения, ваше величество, — спокойно произнес он и обвел взглядом мужчин, взявших Зенобию в плен. — Эта женщина — царица Пальмиры и великий воин. Она заслуживает такого же уважения, как и любой мужчина-противник соответствующего звания. Никто из вас не должен прикасаться к ней. Таков приказ императора. Вы поняли?

Солдаты, ворча, кивнули, а центурион снова заговорил с Зенобией.

— Я — Гай Цицерон, ваше величество, личный помощник императора Аврелиана. Теперь вы — государственная пленница.

Она туго обернула вокруг себя плащ и гордо вскинула голову. Она не будет умолять!

— Где мои люди? — спросила она тоном, который требовал ответа.

— Сожалею, ваше величество, но их пришлось убить. Все они — доблестные бойцы.

— Я хочу похоронить их, — произнесла она без всякого выражения. — Я не оставлю их стервятникам и шакалам. Они — храбрые люди и заслужили погребения.

— Мы не можем тратить время, ваше величество.

— Но вы же не отправитесь в обратный путь немедленно, Гай Цицерон. Вы тоже ехали всю ночь, лошади нуждаются в отдыхе. Это место куда более гостеприимно, чем пустыня, которую нам снова предстоит пересечь. Попросите своих людей принести мне тела моих воинов и дайте какой-нибудь инструмент, которым можно копать. Я сама похороню их.

— Вы не можете… — начал было он.

— Могу! — ответила она с неистовством, и он понял, что отговорить ее не удастся.

Она оказалась права. Они нуждались в отдыхе после трехдневного преследования, а плодородный берег реки — приятное место.

— Луцилл! — позвал он одного из своих людей. — Принести сюда тела убитых соплеменников царицы для погребения и пошли нескольких человек вон в ту деревню неподалеку, чтобы они купили там еды.

— Спасибо вам, — сказала Зенобия.

— Я пошлю своих людей вам на помощь, — сказал он.

— Нет! Те, кто защищал меня — на моей ответственности, Гай Цицерон. Моя обязанность как царицы Пальмиры — помочь им обрести свое последнее пристанище. Я никогда не уклонялась от своего долга и не сделаю этого сейчас.

Он понял ее, и такая сила характера внушила ему восхищение. Теперь он, как никогда, понимал, почему Марк Александр испытывал к этой женщине такую великую любовь. Он подумал, что сейчас не самый благоприятный момент, чтобы передать его послание, поэтому он просто разыскал среди своего снаряжения лопату и вручил ее Зенобии. Она начала копать могилы, не обращая внимания на то, что длинный плащ распахнулся и открыл взору мужчин ее наготу. Гай Цицерон отчаянно пытался найти тунику царицы, однако обнаружил, что она разорвана. Но у кого-нибудь среди сотни его легионеров должна найтись лишняя туника, которая подошла бы ей. Он поставил возле царицы охрану и запретил подходить к ней.

Зенобия методично копала одну могилу за другой в мягкой почве. Она устала, однако продолжала работать, не обращая внимания на вздувшиеся на руках волдыри. Вначале легионеры, наблюдавшие за ней издалека, относились к ней с презрением и даже насмехались над ее усилиями, по потом, когда она кончила копать пятую могилу, они примолкли.

Последняя могила выкопана, и Зенобия встала над телами своих убитых товарищей. Вдруг она подняла глаза, и ее взгляд был стальным.

— Кто из вас обокрал этих людей? — спросила она в ярости. — Выйдите сейчас же вперед и верните им то, что им принадлежит. У них при себе слишком мало вещей, чтобы взять их с собой в подземное царство.

Через мгновение пристыженные мужчины медленно вышли вперед. Они вернули мертвым все, что взяли у них.

Зенобия снова заговорила.

— Скажите Гаю Цицерону, что мне нужно шесть медных монет. Харон не станет переправлять их через Стикс без платы.

Один из легионеров отделился от толпы и побежал искать Гая Цицерона. Вернувшись несколько минут спустя, он вежливо поклонился Зенобии и передал ей монеты. Она вложила по одной монете в зубы каждого из трупов. Вдруг легионер оказался рядом с ней.

— Я буду считать честью, если вы позволите мне помочь вам опустить тела в могилы и прикрыть их землей, ваше величество, — сказал он.

Их глаза встретились, и она была тронута, увидев в его взгляде искреннее сочувствие — не к ее бедственному положению, а к тому горю, которое, как он знал, она должна была испытывать, стоя над телами своих павших товарищей. Она милостиво приняла его помощь.

Наконец, задача выполнена, и Зенобия вознесла про себя молитвы богам за Руфа Курия и воинов-бедави, которые пали, защищая ее. Вдруг рядом с ней оказался Гай Цицерон. Он мягко взял ее за руку и повел в уединенное место. Не говоря ни слова, он вручил ей льняную тунику и отвернулся, пока она переодевалась.

— Я потеряла в реке сандалии, — тих сказала она.

— Я попытаюсь найти для вас пару, — пообещал он. — Вы голодны?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, только ужасно устала. Гай Цицерон. Я что-то вдруг ужасно устала.

— Мы будем стоять здесь лагерем до наступления ночи, ваше величество. Вы можете поспать. Никто не причинит вам вреда, пока вы находитесь под моим попечением.

— Где вы хотите меня устроить? — спросила она его без всякого выражения.

— Здесь будет неплохо, — ответил он, — но прежде, чем вы ляжете отдыхать, мне хотелось бы поговорить с вами. Я привез вам послание от старого друга из Рима.

— У меня нет друзей в Риме, — ответила она.

— Я говорю о Марке Александре Бритайне, — сказал Гай Цицерон.

— Не нужно! — последовал резкий ответ. — Я не желаю слышать даже его имя, центурион.

— Он не предавал вас, ваше величество. Зенобия посмотрела прямо в лицо Гаю Цицерону.

— Римляне всегда предают тех, кто доверяет им. Я — ваша пленница, однако, полагаю, не обязана слушать приятную ложь, которую вам велели передать мне. Я никогда не прощу Марка. Никогда! А теперь больше не говорите мне об этом!

Ее голос был сильным и ровным, однако он услышал в нем срывающиеся нотки и увидел в глазах ужасающее страдание. Она была готова расплакаться и изо всех сил сдерживала слезы. Пристыженный, он опустил взгляд.

— Будет так, как вы пожелаете, ваше величество, — сказал он и удалился.

Зенобия завернулась в длинный красный плащ и легла на землю, свернувшись калачиком. Она начала в деталях разбирать случившееся. Ее попытка бежать от римлян и получить помощь со стороны персов провалилась. А ведь она была так близка к успеху!

Из-под прикрытых век она осмотрела берег реки, взвешивая возможность бегства. Рыбак уже уплыл далеко, а река широка. Однако, возможно, ей удастся переплыть ее. А если и не удастся, то по крайней мере римляне лишатся заложницы, которую они могут предъявить Вабе и городу. Но, к ее огромной досаде. Гай Цицерон установил пикеты. Она сдержала проклятие, которое готово было сорваться с ее губ, вздохнула и настроилась на сон.

Когда она проснулась, небо над ней было расцвечено полосами золотого, персикового и бледно-лилового цвета. Узкие перистые бледно-розовые облака по краям стали темно-пурпурными. До нее доносились тихие звуки: это река плескалась о берег. На короткое мгновение она испытала чувство невероятного умиротворения. Однако потом чувство реальности вернулось к ней, и она вспомнила, что произошло. Дул легкий ветерок, а вместе с его дуновениями до нее доносился запах жареного мяса ягненка. В желудке заурчало, и с легкой улыбкой она осознала, что голодна. Не мудрено, в течение нескольких дней она не ела ничего, кроме нескольких фиг и фиников, Она медленно встала, потянулась, широко раскинула руки и на мгновение напрягла мускулы, а потом снова расслабилась. Стряхнув со своего длинного плаща песок, она пошла вдоль реки в поисках костра, на котором готовили пищу. Ей не пришлось идти далеко. Она с царственным видом приняла из рук легионера, назначенного поваром, оловянное блюдо с двумя порциями дымящегося кебаба — шашлыка из мяса ягненка. Куски мяса были нанизаны на очищенные прутики и пересыпаны маленькими луковицами и ломтиками сладкого зеленого перца.

— Не желаете ли вина, ваше величество?

— Это привилегия моего звания. Гай Цицерон? Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке.

— Может быть, — ответил он, протягивая ей оловянную чашу. На мгновение она заколебалась, но потом взяла у него чашу и поблагодарила кивком головы.

— Вам составить компанию? — не унимался он.

— Нет! — коротко бросила она, не потрудившись даже обернуться. Он вздохнул. Какая жалость, подумал он. Ее общество доставило бы ему большое удовольствие. Она очень красива и, кроме того, пользовалась репутацией интеллигентной и остроумной женщины. Однако он мог ее понять. Ее положение едва ли можно назвать приятным. Зенобия Пальмирская никогда прежде не бывала побежденной, а поражение всегда неприятно. Но ее пленение послужит по крайней мере одной благой цели. Пальмирцы, вне всякого сомнения, капитулируют, как только узнают, что их царица попала в руки императора. Лицо Гая Цицерона нахмурилось. Не приходилось сомневаться, что Аврелиан собирался сделать с Зенобией. С того самого дня, когда император прибыл к воротам Пальмиры, он стал вести себя словно мальчик. Он никак не мог остановиться и безостановочно говорил о ней. Не было сомнения, он влюбился в нее по уши, а Аврелиан не из тех мужчин, которые способны отказаться от женщины, захватившей их воображение.

Вскоре после захода солнца они покинули берег Евфрата и начали свое возвращение на запад, в Пальмиру, по тому же самому пути, по которому шли три последних дня. Зенобия стоически сидела на своем верблюде и не жаловалась на высокую скорость, заданную Гаем Цицероном, который решил привезти императору свою пленницу как можно быстрее. Всегда оставался шанс, что бедави узнают о ее пленении и попытаются спасти ее.

Когда они ехали по пустыне, потрясение от всего пережитого начало, наконец, проникать в самую ее душу. Почему же боги столь жестоко оставили ее в тот час, когда она больше всего нуждалась в их помощи? Как она сообщит Делиции и ее детям о смерти Руфа Курия? И что будет с семьями погибших воинов-бедави? Сколько вдов и сирот останется? Да будут прокляты римляне! Да будут прокляты они все! Да, все, и даже Марк, который предал ее! Как же она ненавидела их, и ненависть была первым чувством, которое она ощущала, когда, подобно птице-фениксу, начала подниматься из пепла своего первого поражения.

» Меня никогда больше не победят и я не буду умолять о милосердии, — неистово думала она. — Даже если они возьмут меня в Рим, я как-нибудь убегу от них и вернусь в Пальмиру, чтобы восстановить мою империю, империю Одената!«Когда показались знамена римской армии и стал виден их громадный лагерь, когда она снова увидела городские стены, она горделиво выпрямилась на своем верблюде, держа голову высоко и глядя прямо вперед. Наконец, они остановились перед большой палаткой, установленной на помосте в центре лагеря.

Гай Цицерон тут же оказался возле нее, помог ей сойти на землю и проводил ее в палатку. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она увидела высокого мужчину со светлыми волосами и длинным, изящным лицом, обрамленным бородой, стоявшего возле стойки с географической картой.

— Приветствую тебя, цезарь! — поздоровался Гай Цицерон.

Мужчина обернулся.

— А, Гай, ты вернулся! Потом он взглянул на Зенобию.

— Полагаю, это и есть наша мятежная царица?

— Да, цезарь.

— Оставь нас, Гай, но подожди снаружи. Ты мне еще понадобишься.

Аврелиан снова повернулся к Зенобии, и их взгляды скрестились подобно клинкам. Он почувствовал, как сильно забилось его сердце. Никогда он не видел такой красавицы. Ее покрывала грязь после долгого путешествия, темные волосы пыльные и спутанные. И все же она прекрасна. Она дерзко и пристально смотрела на него, от чего ему стало слегка не по себе, хотя он не подавал виду. Наконец, он произнес;

— Вам нужно принять ванну, царица Пальмиры. От вас воняет верблюдом.

Она даже глазом не моргнула. Вместо этого она ответила своим страстным голосом:

— Я всегда ненавидела голубоглазых римлян, и вы только подтверждаете мое мнение, император римлян!

Он подавил улыбку, и его узкие губы чуть-чуть дернулись. Она еще не побеждена, подумал он, и это его очень радует. Он хочет сам приручить это дикое создание, и, с помощью богов, он это сделает!

— Теперь вы моя пленница, Зенобия, — ответил он.

— Вы говорите очевидные вещи, — быстро парировала она. — Да, я ваша пленница, но это ничего не даст вам, Аврелиан! Пальмира не сдастся!

— Нет? Почему же вы бежали в Персию?

— Я хотела получить помощь от Шапура, — сказала она с раздражением, словно он был глупым ребенком. — Мне нужен союзник, который напал бы на вас с тыла, и тогда мы захватили бы вас в клещи. Вы нарушили мирную жизнь всего региона, а фактически и всего мира, этой глупой компанией. Я хочу, чтобы в вместе со своей армией убрались туда, откуда пришли. Пора восстанавливать торговлю, открывать караванные пути.

— Вы хотели закончить войну, потому что в Пальмире осталось мало провизии, — возразил он.

— В Пальмире более чем достаточные запасы провизии, рассчитанные на долгую осаду, Аврелиан, но я не хочу больше играть с вами в эти игры. Если бы мне удалось добраться до Персии, я быстро бы покончила с этим сумасшествием, но увы, боги распорядились по-своему. Что ж, хорошо, — она пожала плечами, — я покорюсь мудрости и воле богов.

— Без вас ваш сын потерпит поражение. Как только он узнает, что царица Пальмиры находится в моей власти, он откроет нам ворота города, и мы с триумфом войдем в него.

— Царь никогда не сдастся. Я готова умереть ради Пальмиры, Аврелиан, и Вабаллат знает это. Для меня не может быть большей чести, чем отдать свою жизнь за мой город.

Его глаза выражали восхищение, которое он не в силах был скрыть. Он тихо произнес:

— Вы слишком умны и прекрасны, чтобы умереть столь бессмысленно, Зенобия Пальмирская. Я не допущу этого!

— Не допустите?!

Ее иронический смех испугал его.

— Вы не сможете помешать мне сделать то, что я хочу! Но вам не понять! Ведь вы — крестьянин, проложивший себе путь вверх по лестнице римской военной карьеры! Я же происхожу от великой царицы Клеопатры.

— Которую победил римлянин, — напомнил он ей.

— Вы получите еще одну Масаду, прежде чем вам удастся отнять Пальмиру у моего сына! — угрожала она.

— При Масаде мы также победили, — тихо сказал он.

— Победа над крепостью, полной трупов? — презрительно парировала она.

— Как бы там ни было, это была победа, Зенобия. Но достаточно об этом! Гай! — позвал он, и в то же мгновение Гай Цицерон вошел в палатку. — Гай, отведи царицу в мою спальную палатку и позаботься о том, чтобы она приняла ванну. Его дерзкий взгляд сказал, что произойдет потом. Неторопливая улыбка озарила его черты, и его светло-голубые глаза засмеялись.

— Идемте, ваше величество!

Гай взял ее за локоть и вывел наружу. Она последовала за ним вдоль рядов палаток, а ее ум быстро работал. Аврелиан страстно желал ее. Она содрогнулась. Он овладеет ею, она знала это. Но раз уж ей придется принять императора как любовника, это произойдет на ее условиях, а не на его. Она знала, что он ожидает от нее сопротивления, и инстинктивно поняла, что сопротивление доставит ему удовольствие. Поэтому она станет бороться с ним не физически, а только с помощью своего ума. Она отдаст ему свое тело, но и только. Аврелиан крестьянин, но крестьянин умный. Он пожелает владеть ею полностью. Но это ему не удастся, и из-за этого он станет сходить с ума. Этому римлянину не суждено предать ее, ведь ему не удастся овладеть ни малейшей частью ее души и сердца. А вот она должна завоевать и подчинить его.

Гай Цицерон остановился перед большой палаткой и провел ее внутрь.

— Я пришлю вам людей, которые принесут воду и лохань, — сказал он, покраснев от смущения.

— Проследите, чтобы воду подогрели, — спокойно ответила она. — Я не выношу холодную ванну. Мне нужна теплая вода и мягкое мыло. Полагаю, в вашем лагере найдется мыло, Гай Цицерон? Разумеется, найдется. Ведь должны же вы мыться, хотя бы иногда, не правда ли?

— Посмотрим, что мне удастся найти, — пробормотал он, отвернув свое пылающее лицо.

— Благодарю вас, — учтиво ответила она, и он тут же вышел.

Зенобия вздохнула и принялась оглядывать палатку. Она была разделена на два отделения. Большее отделение, в котором она находилась, было обставлено просто: низкий круглый столик, за которым, как она предположила, император, должно быть, ел. Вокруг него небрежно разбросаны подушки для сидения. В другом отделении палатки стояли два стула и несколько дорожных сундуков — и больше ничего. Деревянный пол основательно истерся после многочисленных военных походов. Он был застелен овечьими шкурами. В палатке горело несколько латунных масляных светильников, отнюдь не роскошных. В целом, все было весьма просто, обычная солдатская палатка.

Зенобия прошла и отдернула в сторону ширму, сотканную из шерсти. За ней стояло довольно большое и удобное спальное ложе.

— Здесь определенно не хватает удобств, — тихо заметила про себя Зенобия.

Она услышала звук шагов. Кто-то входил и выходил из палатки. Она обернулась и увидела процессию тяжело нагруженных легионеров, тащивших в палатку сосуды с водой и выливавших их в круглую деревянную лохань.

— Есть в этом лагере хотя бы одна порядочная женщина? — громко спросила она.

При звуке ее голоса легионеры остановились, испуганные. Некоторое время они стояли, уставившись на нее с открытым ртом, а потом один из них, более смелый, чем остальные, ответил:

— Да, есть несколько хороших женщин, ваше величество.

— Тогда пришлите ко мне одну из них, Мне понадобится ее помощь.

— Да, ваше величество, — ответил храбрый легионер. — Я немедленно приведу вам женщину.

И он поспешно вышел из палатки.

Зенобия скрыла улыбку и стояла, глядя на своих водоносов. Когда последний из них вышел, она увидела женщину, стоявшую возле входа в палатку. Зенобия махнула ей рукой, приглашая войти.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Меня зовут Келеос, ваше величество.

— Что ты делаешь здесь, среди римлян? Ведь, судя по твоей речи, ты из Пальмиры.

— Я пальмирка, ваше величество.

— Тогда почему же ты не за городскими воротами, Келеос?

— Я вдова, ваше величество. Я живу со своим престарелым отцом и сыном-калекой как раз за городскими стенами. Ни отца, ни ребенка нельзя было перевезти, поэтому я и осталась в своем доме, несмотря на нашествие римлян.

— Разве твои соседи не могли помочь тебе, Келеос?

— Ваше величество, они так торопились, на нас у них не хватило времени. Я держу маленькую пекарню. Обычно я пекла хлеб для своих соседей, но теперь вынуждена продавать свой товар римлянам. Ведь мне надо еще поддерживать отца и сына. Пожалуйста, простите меня, ваше величество!

И Келеос упала на колени, протянув руки в мольбе.

— Я прощаю тебя, Келеос, — ответила Зенобия. — Ты сделала все, чтобы твоя семья выжила.

Женщина проползла небольшое расстояние, отделявшее ее от царицы, и распростерлась перед ней, целуя ее ноги.

— Да благословят вас боги, моя царица! — всхлипывала она.

— Встань, Келеос! — приказала царица, а когда женщина подползла к ее ногам, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты помогла мне вымыть волосы.

— С радостью, ваше величество!

Через несколько минут Келеос приготовила все необходимое и начала промывать волосы Зенобии мылом, которое принесли специально для омовения царицы. Они использовали одну из оставшихся деревянных бадей, наполненных подогретой водой. Келеос намыливала волосы, а потом прополаскивала их водой из другой бадьи. Пришлось намыливать три раза, пока волосы Зенобии стали чистыми.

Келеос отжала длинную гриву царицы, а потом взяла полотенце и принялась вытирать ее. Волосы быстро просохли. Поблагодарив женщину за помощь, Зенобия отпустила ее.

Она быстро сорвала с себя грязную одежду и, отбросив ее в сторону, уселась в круглую деревянную лохань, омывая плечи теплой водой. Взяв кусок мыла, она вымылась, а потом снова села в лохань, чтобы немного насладиться ванной и уединением. Она думала о том, как скоро он придет и потребует отдаться ему. Чтобы отдать ему свое тело и при этом не отступить перед ним — для этого потребуется вся сила ее характера. Ей была ненавистна сама мысль о его прикосновении, она инстинктивно чувствовала, что он потребует гораздо больше, чем она готова дать, а значит, противостояние, которое за этим последует, будет изнурительным. Наконец, она встала и с легкой усмешкой обнаружила, что попала в довольно затруднительное положение. Она не могла воспользоваться грязной одеждой, не оказалось и большого сухого полотенца, которым она могла бы вытереться и в которое можно было бы завернуться. Маленькое полотенце, которым ей вытирали волосы, теперь валялось на полу.

Она вылезла из лохани, потянулась за полотенцем и обтерлась им, хотя ее кожа осталась влажной. Ничего, воздух быстро высушит тело. Однако, что же надеть на себя? Она оглядела комнату, но ничего не обнаружила. Она с досадой выругалась и услышала чей-то тихий смех. В ярости она обернулась и лицом к лицу столкнулась с Аврелианом.

— Как вы смеете подглядывать за мной?!

— Это же моя палатка, — ответил он.

— Но ведь вы приказали разместить меня здесь! — огрызнулась она. — Немедленно дайте мне отдельную палатку!

Он прошел по комнате и оказался рядом с ней. Потом зажал ее лицо между своими ладонями и взглянул сверху вниз в ее сердитые глаза.

— Желания пленных никогда не учитываются, Зенобия. Потом, к ее удивлению, он отпустил ее, медленно обошел вокруг, внимательно осмотрев со всех сторон, но все еще не прикасаясь к ней. Наконец, он произнес:

— Однажды мне описали вас как воплощение богини, но, увидев, я должен сказать, принеся свои извинения прекрасной Венере, — этот господин недостаточно щедр на похвалы. Если бы я пожелал поставить вас на пьедестал для продажи, то во всем мире не нашлось бы золотого пьедестала достаточной ценности, чтобы он соответствовал вашей стоимости, Зенобия.

— Значит, я могу предположить, что вы не собираетесь выставлять меня для продажи? — холодно спросила она. Он рассмеялся.

— Только лишь по той причине, что не могу получить за вас достаточно много, — поддразнил он ее.

— Не думаю, чтобы вы были сводником, Аврелиан. У вас репутация воина.

Он опять рассмеялся.

— Вы можете драться, словно уличный мальчишка, богиня, но это ничего вам не даст. Я Аврелиан, и я никогда не проигрываю сражения.

— Вы можете овладеть мной, римлянин, ведь я слабее вас. Но ворота Пальмиры останутся закрытыми для Рима!

Она стояла, красивая, высокая, и мерила его ледяным взглядом, совершенно не смущаясь своей наготой, и этим еще больше заинтриговала и воспламенила Аврелиана. Вот это женщина, подумал он с восхищением.

— Вы — отважное создание, богиня, — тихо сказал он, — но при этом всего лишь женщина, а я — мужчина. Мои осведомители сообщили мне, что в вашей жизни не было мужчины, с тех пор как Марк Александр Бритайн покинул вас и вернулся в Рим.

Ему было приятно видеть, как она побледнела при упоминании имени Марка, и он продолжал:

— Он был вашим любовником, и я не сомневаюсь, — великолепным любовником. Моя племянница уже беременна.

Глаза Зенобии на мгновение закрылись, и она вцепилась в штору, чтобы не покачнуться.

— Ты ублюдок! — с трудом прошипела она. Он довольно рассмеялся.

— Вы прекрасны, и я желаю вас, богиня.

На этот раз он вытянул руки и стал гладить своими нежными пальцами ее кремовое плечо. Она же пыталась унять охватившую ее дрожь и в конце концов так и не смогла справиться с ней.

— Вы уже начинаете понимать, что значит быть пленницей императора, богиня? — спросил он.

— Я не боюсь! — тихо ответила она.

— Я это знаю, — сказал он, — однако вы причинили мне бесчисленное множество проблем, богиня, и вы должны быть наказаны за это.

— Значит, вы заставите меня стать вашей любовницей? Да, Аврелиан, это — настоящее наказание. Ведь я привыкла сама выбирать себе любовников, — ответила она.

Он снова рассмеялся.

— Что вы за дерзкая богиня, Зенобия! Вы были девственницей, когда в пятнадцать лет вышли замуж за Одената. Марк Александр Бритайн был вашим единственным любовником. Вы потрясающе высоконравственная женщина, богиня. Половина, мало того, большинство женщин в Риме имели по полдюжины любовников, прежде чем вышли замуж. Вы же знали всего лишь двоих мужчин, а для меня это то же самое, как если бы вы были девственницей.

— Так возьмите же меня! — закричала она сердито и испуганно. — Я не уступлю и не отдам вам ничего своего!

Его светло-голубые глаза заблестели, в них неистово заплясало пламя желания. Он схватил ее за плечи, привлек к себе. Она стояла абсолютно спокойно, не сопротивляясь, но и не принимая его. Его рука обвилась вокруг ее талии и крепко прижала к нему. Другой рукой, которая только что лежала у нее на плече, он зажал ее лицо и приподнял подбородок. Его голова медленно склонялась вниз, а его губы властно требовали ее губ. С пугающей опытностью он раздвинул ее губы и вторгся в ее рот своим бархатистым языком. Он исследовал, дразнил, требовал!

Я не проявлю никаких чувств, подумала она. Однако ей пришлось собрать всю силу воли, чтобы не сопротивляться, чтобы не вырваться от этого человека. Ей хотелось убежать, спрятаться от него, он пугал ее, хотя она никогда не призналась бы в этом. Он явно не привык, чтобы ему отказывали. За всю свою жизнь она так и не узнала, что мужчина может быть таким. Как женщину ее всегда любили с нежностью, вначале Оденат, а потом Марк. Но этот мужчина не искал ее любви, он желал завладеть самой ее душой! Ей пришлось остановить его, но так, чтобы он не узнал о том, какое ужасное воздействие оказывает на нее. Оторвав свои губы, она холодно произнесла:

— Достаточно! Если вы хотите овладеть мной, давайте продолжим!

Даже если бы она ударила его, эффект не был бы столь потрясающим. Он начал посмеиваться, а потом этот смех перешел в раскаты довольного хохота.

— Браво, богиня! Великолепно! Это почти сработало, но почти — этого еще недостаточно.

Он отстранил ее от себя и снова пристально осмотрел.

Зенобия была потрясена. Она ожидала, что ее пренебрежение охладит его пыл, а вместо этого его восхищение лишь возросло. Следующий шаг был за ним, поэтому она молча стояла, бросая на него осторожный взгляд из-под густых черных ресниц, и ждала. Ей пришлось признать, что он очень красивый мужчина мужественного, сурового типа, высокий, мощного телосложения. Голова у него удивительно изящна для человека низкого происхождения, подумала она: овальная, с высокими, красиво очерченными скулами, прямым патрицианским носом, почти классическим в своем совершенстве, чрезвычайно чувственными губами, квадратным подбородком с глубокой ямочкой, которая была надежно спрятана под его аккуратно подстриженной короткой бородкой. Бородка, так же, как и его коротко подстриженные вьющиеся волосы, была лишь чуть-чуть тронута сединой, которая портила их прекрасный золотисто-белокурый цвет. Широко расставленные круглые глаза, небесно-голубые, окаймлены короткими рыжеватыми ресницами. Взгляд этих глаз был пронизывающим, однако никогда не выдавал его мысли.

Он начал раздеваться.

— Помоги мне снять нагрудные доспехи, — живо сказал он, расстегивая пряжки, удерживавшие его защитную пластину.

— Позови раба! — сказала она.

— Я и без того в затруднении: не знаю, что делать с тобой, — медленно произнес он, снимая свою великолепно украшенную нагрудную пластину и развязывая пояс, к которому крепились ремни доспехов, висевших у него на талии. Будучи настоящим воином, он осторожно положил доспехи в маленький сундучок, а потом снова повернулся к ней. Он снял красную тунику без рукавов, а за ней последовала и нижняя льняная туника. Теперь он стоял обнаженный, если не считать сандалий и ножных щитков. Он сел и вытянул ногу.

— Ты не снимешь с меня сандалии?

— Я тебе не служанка, Аврелиан!

— Вы, женщины высокого происхождения, вообще мало на что годитесь. Вы отказываетесь помочь мне раздеться и целуетесь вы как ребенок. Я уже сомневаюсь, стоите ли вы всех тех неприятностей, которые у меня появятся.

— Так верните меня в Пальмиру! — фыркнула она. — Верните меня, а после этого сражайтесь со мной как мужчина, римлянин!

Он, уже без сандалий и ножных щитков, взглянул на нее снизу вверх.

— Я собираюсь сражаться с вами как мужчина, богиня, а вам, возможно, в первый раз в жизни, придется сражаться со мной как женщине!

Она чуть не задохнулась от гнева при этих словах, но он продолжал:

— Сегодня ночью в этой палатке не будет ни императоров, ни цариц, Зенобия, а только мужчина и женщина, которые будут вести между собой бой, который веками ведут мужчины и женщины!

Его глаза горели синим пламенем, и она в испуге отступила назад. Именно этого преимущества он и добивался. Быстро шагнув вперед, он поднял ее и взвалил себе на плечо.

Он даже не пытался быть с ней нежным, сделав ее беспомощной и лишив возможности сопротивляться. Он пересек палатку, вошел в спальное отделение и бесцеремонно кинул ее на свою кровать. Потом сам бросился на нее и зажал ее лицо между своими ладонями.

— Мне нечего дать вам! — прошептала она.

— Вы дадите, прежде чем кончится эта ночь! — пообещал он и рывком притянул к себе ее голову. Его губы снова требовали ее губ.

На этот раз Зенобия сопротивлялась Аврелиану. Когда его губы прильнули к ее губам, безотчетный страх забил в ней ключом. Этот страх уничтожил ее намерение оставаться холодной, сердце бешено забилось.

Он тут же почувствовал ее ужас, и вдруг его губы сделались нежными. Они лишь чуть-чуть касались ее губ, и он зашептал:

— Нет, богиня, не бойся! Ш-ш-ш, ш-ш-ш, я не сделаю тебе больно.

Она была не в силах подавить сотрясающую ее дрожь. Это хуже всего, подумала она. Она не желала, чтобы он был нежен с ней. Она хотела, чтобы он с неистовством набросился на нее, тогда она могла бы еще больше возненавидеть его. С сердитым криком она подняла руки и вцепилась в него ногтями.

Он силой поднял ее руки над головой и, удерживая их одной рукой, другой пытался приласкать ее.

— Нет, богиня, — упрекал он. — Чего ты боишься, Зенобия? Подари мне ласку твоих губ, любимая! От этого не будет большого вреда.

Она чуть не заплакала при этих словах. Любимая! Он назвал ее» любимая «! Прежде только Марк, тот самый Марк, который предал ее и оставил ее этому человеку, называл ее» любимая «.

Аврелиан почувствовал ее слабость и в то же мгновение снова прильнул к ней. Его губы мягко овладели ее губами в поцелуе, таком страстном и в то же время таком нежном, что она больше не могла сопротивляться. Ее губы смягчились под настойчивым нажимом его губ. Он нашел ее язык и в течение долгой минуты сосал этот лакомый кусочек. Потом отпустил ее губы.

Зенобию ошеломило чувство утраты, которое она при этом ощутила. Почему она чувствует себя так? Ведь она не выносит этого человека, и будь у нее оружие, она использовала бы его против него. Открыв глаза, она обнаружила, что он смотрит на нее сверху вниз без улыбки. Его свободная рука погладила ее по лицу.

— Твоя кожа подобна шелку, — мягко произнес он, и его рука начала исследовать ее тело.

Его горячая рука двигалась вниз по ее шее, рука, которая, как она подумала, могла с такой же легкостью задушить ее, как и ласкать. Он прочел эту мысль в ее серых глазах.

Он задержался на мгновение в нежной впадинке у нее на шее, и она почувствовала, как ее кровь течет у него под пальцами. Потом его рука двинулась вниз, чтобы погладить высокие выпуклости ее грудей, и неторопливо заскользила по ложбинке между грудями. Одним пальцем он начал раздражать ее соски, лаская и возбуждая их. Против ее воли соски стали упругими, и она ощущала в них покалывание. Он наклонил голову, чтобы поцеловать.

Она почувствовала, как из горла рвется крик, но огромным усилием воли сдержала его. Он не должен знать, она не позволит ему узнать, что его жадные губы, сосавшие ее груди, уже начинали пробуждать слабый отклик в самой глубине ее существа. Она не могла понять этого, и это не только приводило в замешательство, но и пугало. Она начала дрожать и попыталась уклониться от этих настойчивых губ.

Он медленно поднял голову. Его глаза покрылись поволокой страсти и чего-то еще, во что она не могла проникнуть. Она отвернулась, чтобы он не увидел ее страх.

— Ты не откажешь мне, богиня! Я буду обладать тобой, — нежно произнес он.

— Нет! — с трудом прошептала она. — Только мое тело — и ничего больше!

— Я буду владеть всем! — сказал он в ответ. — Ты будешь принадлежать мне одному, богиня, ведь я никогда не проигрывал сражений, не проиграю и этого.

Жгучие, медленные слезы заструились по ее щекам, но ни единого звука не вырвалось из ее горла. Для нее все было так же, как для ее матери много лет назад: она была пригвождена к ложу римлянином, который требовал от нее все и брал это, не заботясь о ее душе. Они уничтожили ее мать, но, что бы ни случилось между ней и этим римлянином, она не позволит ему уничтожить себя.

— Нет, богиня, — произнес он, и его голос был обманчиво мягким. — Не плачь! Я не причиню тебе боли. Я буду только любить тебя!

И он приподнялся, чтобы поцеловать ее влажное от слез лицо. Это было слишком. С диким криком она боролась, пытаясь вырваться от него, но не могла освободиться — он был слишком силен. Аврелиан рассмеялся. Ее смущение, ужас и яростное сопротивление, казалось, доставляли ему огромное удовольствие. Он снова накрыл ее своим телом. Она почувствовала, как его мускулистые бедра, покрытые светлым пушком, давят на ее бедра, и, к своему ужасу, ощутила, как сильнейшая вспышка тепла разливается по ее телу. Его широкая грудь давила на ее полные груди, а его губы снова захватили ее губы в таком пылающем, страстном поцелуе, что она почувствовала, как ее силы иссякают. Она ощущала, как его кинжал становится все длиннее и тверже, по мере того как усиливалось его желание.

Он снова захватил ее язык и принялся сосать его бархатистую поверхность, распространяя по ее лихорадочно возбужденному телу взрывные волны желания. О Венера, это было желание! Ей пришлось признаться в этом самой себе. Внутри прорвало плотину. Ее руки непроизвольно обвились вокруг него, и она почувствовала, что он ищет вход в ее сопротивляющееся и в то же время жаждущее тело. Он погрузился глубоко, и она вскрикнула, ее дыхание сделалось частым и тяжелым, длинные золотистые ноги обхватили его тело. Снова и снова он погружался в ее пылающую и влажную плоть, заставляя ее вскрикивать от удовольствия вопреки ее воле. Потом она тихо произнесла жалким, всхлипывающим голосом:

— Я не понимаю! Я ничего не понимаю!

Он приостановился и с раскатами смеха сжал руками ее испуганное лицо.

— Это вожделение, Зенобия! Сладкое, жаркое вожделение. Неужели ты никогда прежде не испытывала вожделение?

Он снова погрузился в ее тело и, наклонившись, прошептал ей на ухо:

— Я научу тебя наслаждаться вожделением, моя богиня, упиваться им, отдаваться ему!

Он просунул руки под нее, охватил ее ягодицы и властно сжал их.

— Ты чувствуешь его, Зенобия? Чувствуешь ли ты, как пламя разливается по твоему телу? Вожделение! Это вожделение, и у тебя нет выбора, как только отдаться ему, отдаться мне! Победа будет за мной, богиня, как я предупреждал тебя! Победа будет за мной!

Потрясенная Зенобия поняла, что он сказал правду. В тот момент она не могла контролировать свое тело. Волны чистого чувственного наслаждения одна за другой накатывали на нее, и у нее не было сил сопротивляться ему. Глубоко внутри начало зарождаться напряжение, и сила его была так велика, что оно грозило либо поглотить, либо уничтожить ее. Но каким бы постыдным она не находила свое положение, ей не хотелось умирать. Победа останется за ним, какой бы путь она не избрала. Однако она найдет способ отомстить ему за себя. Это всего лишь первая битва.

Тихо вскрикнув, она вцепилась ногтями в его мускулистую спину. Его смех прозвучал торжествующе. Он снова начал медленные, неторопливые движения, и на этот раз Зенобия двигалась с ним вместе.

— Я ненавижу тебя! — прорычала она сквозь стиснутые зубы.

— Но твое восхитительное тело желает меня! — прошептал он.

Она зажала его голову между ладонями и неистово поцеловала его. Потом отыскала его левое ухо, и кончик ее языка начал совершать вокруг него дразнящие движения, осторожно протолкнув кончик языка в ушную полость, она тихонько подула. Он застонал, а она рассмеялась. В ответ его руки проскользнули под ее округлые ягодицы, и принялись ласкать их. Он наклонился вперед, и его губы начали игру с ее напрягшимися сосками. Он лизал и покусывал их, пока ее дыхание снова не перешло в короткие, быстрые вздохи. Она попыталась оттолкнуть его, чтобы перейти в контратаку, но он охватил ее ягодицы и глубоко погрузился в ее тело, снова пригвоздив ее к ложу и жестоко подчинив себе. Вскоре Зенобия уже бессознательно извивалась под Аврелианом, и он вел ее к пику наслаждения — один, второй, третий раз, пока она, наконец, не выругалась:

— Будь ты проклят, римлянин, отпусти меня! И он отпустил ее, предварительно дойдя до кульминации и издав при этом звук, который был чем-то средним между смехом и стоном.

После этого они лежали несколько минут, прильнув друг к другу, затем он скатился с нее, и вскоре после она услышала его храп. Только тогда Зенобия свернулась клубочком и тихо заплакала, уткнувшись в подушки. Наконец, она погрузилась в глубокий исцеляющий сон. Проснувшись, обнаружила, что лежит на животе, прижатая сверху его мощной рукой. Она обдумывала, как бы поосторожнее освободиться, так как боялась, что если он тоже проснется, то может пожелать ее снова, а она не готова выдержать еще одну такую битву.

— Ты проснулась!

Голос Аврелиана решил эту проблему.

— Да, проснулась, римлянин.

Она намеренно говорила ровно и бесстрастно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— А почему тебя это беспокоит? — сказала она в ответ, перевернулась, села и натянула покрывало на озябшее тело. — Ты ведь одержал победу, не правда ли? Ты выиграл битву между нами, римлянин. Чего же ты еще хочешь?

— Тебя!

Это слово прозвучало резко и ясно.

— Ты уже обладал мной.

Ее голос слегка дрожал, и она молчаливо проклинала себя за слабость.

— Я обладал твоим телом, Зенобия, но не тобой.

— Ты никогда не будешь обладать мной римлянин! Ни один мужчина никогда не обладал мной и никогда не будет! — солгала она.

— Даже Марк Александр Бритайн? — спросил он.

— Будь ты проклят, Аврелиан! Будь ты проклят тысячу раз! — произнесла она напряженным голосом, и ей пришлось сдерживать слезы, которые грозили вновь хлынуть у нее из глаз. — Чего ты хочешь от меня? Может быть, правда заставит тебя замолчать раз и навсегда. Ну что ж, хорошо. Я любила Марка так, как никогда не любила ни одного мужчину. Когда он женился на твоей племяннице, я страдала не только из-за того, что потеряла его, но и из-за его предательства, ведь я полагала, что хорошо знаю его. Да, я отдавала ему себя целиком, и я больше не совершу подобной ошибки. Каждый раз, когда ты будешь желать меня, тебе придется принуждать меня, и, может быть, ты снова заставишь меня заявить о своем поражении. Но ты никогда не будешь владеть мной по-настоящему. И ты никогда не сможешь использовать Марка как оружие в твоей войне против меня. Ты не сможешь причинить мне боль.

Она почувствовала, что эта речь истощила ее силы, но в то же время, каким бы невероятным это ни казалось, она вновь ощущала себя сильной.

Во время ее монолога он лежал на животе. Теперь он перевернулся и взглянул на нее снизу вверх.

— Как же ты удивительно наивна, богиня!

Его голубые глаза смотрели на нее с причудливой смесью сочувствия и решимости. Потом это выражение внезапно исчезло, и его взгляд вновь стал непроницаемым. Он спокойно поднялся с постели и, повернувшись к ней, произнес:

— Вставай, богиня! Ночью я отправил твоему сыну послание, и сегодня утром представлю тебя Пальмире в качестве моей пленницы. У них будет один день, чтобы решить свою судьбу.

— Они не сдадутся! — настаивала она.

— Тогда я обрушу город им на головы! — последовал ответ. Они пристально смотрели друг на друга. Каждый из них был непоколебим в своих намерениях и уверен в своей правоте. Наконец, Зенобия с хмурым видом произнесла:

— Мне нечего надеть, римлянин. Несомненно, ты не собираешься выставлять меня нагой перед стенами моего собственного города?

Злобная усмешка искривила его губы.

— Восхитительная мысль, богиня! Но нет! Я редко делю с другими то, что принадлежит мне. Вчера поздно ночью, прежде чем я присоединился к тебе, в лагерь явилась ворчливая старуха, которая заявила, что она — твоя служанка. Твой сын прислал ее с одеждой и другими вещами, которые могут понадобиться женщине. Бедному Гаю Цицерону нелегко пришлось. Только когда с ней заговорила одна из бедавийских женщин, ее удалось успокоить. Я сейчас же пошлю за ними.

Аврелиан быстро оделся и вышел из палатки, не сказав ей больше ни слова. Вскоре после он вернулся вместе с двумя женщинами.

— Хвала богам! Ты невредима! — воскликнула Баб, и слезы заструились по ее обветренному старому лицу, когда она бросилась на шею Зенобии.

Завернувшись в покрывало, Зенобия утешала свою няню.

— Тише, старушка! Как всегда, ты слишком беспокоишься обо мне. Разве я не любима богами?

Аврелиан, однако, заметил выражение озабоченности на лице царицы. Итак, подумал он, ее сердце не совсем холодное.

— Зенобия!

Зенобия с любопытством взглянула на вторую женщину, которая откинула назад капюшон накидки.

— Тамар! Ох, Тамар, неужели это действительно ты?

— Да, это я, дитя мое! — Тамар разглядывала одеяние Зенобии. — Как у тебя дела?

Зенобия спокойно кивнула.

— Все так, как я ожидала, — ответила она.

— Кто эти женщины? — спросил император. Зенобия взглянула на него.

— Это моя старая няня, которая всегда заботилась обо мне. Ее зовут Баб. А это, — с этими словами она подтолкнула вперед Тамар, — это Тамар бат Хаммид, жена моего отца.

— Значит, ты в хороших руках, и я могу спокойно оставить тебя, — ответил он. Потом он повернулся к двум старым женщинам.

— Оденьте царицу в ее лучшие одежды! Он поднес руку Зенобии к своим губам и, повернув ее, поцеловал внутреннюю сторону ее запястья.

— Встретимся позже, богиня! — сказал он и быстро вышел из палатки.

С минуту все три женщины стояли в молчании, а потом Тамар спокойно сказала:

— Баб, покажи Зенобии то, что ты принесла. Выберем что-нибудь подходящее.

Баб зашаркала к выходу из палатки, нагнулась и втащила небольшой сундучок. Открыв его, она достала оттуда прозрачное темное одеяние. Со слабым подобием улыбки протянула его Зенобии и сказала:

— Я выбрала для тебя вот это, дитя мое. Губы Зенобии дрогнули от восторга.

— Неужели ты становишься бунтовщицей в свои преклонные годы. Баб?

Старуха захихикала.

— Я подумала, что это подойдет при данных обстоятельствах!

— Ты, что, с ума сошла? — спросила Тамар. — Ведь черный цвет — это цвет траура.

— А разве мне не следует быть в трауре? — возразила Зенобия. — Я в трауре по моей добродетели, которую у меня вырвали прошлой ночью. Я в трауре по Пальмире, моему любимому городу. Я чувствую, что эта битва с Римом будет смертельной.

— А разве мы не сможем победить? — прошептала Тамар.

— Если бы я была в городе, а не здесь — тогда да. Царь Пальмиры, мой сын, еще не воин. Я опасаюсь, что Аврелиан перехитрит Вабу, ведь он умный человек.

— Тогда почему же ты передала полную ответственность за Пальмиру Вабе перед тем, как отправиться в Персию? — полюбопытствовала Тамар.

— Я хотела, чтобы среди членов совета не было разногласий по поводу того, кто станет царем. Я могу только молиться, чтобы Ваба стал таким же царем, каким был его отец, чтобы он оставался твердым, даже несмотря на то, что Аврелиан захватил меня в плен. Я буду молиться богам, если они еще не совсем покинули меня, чтобы он был сильным.

Снаружи донесся сигнал труб, и Баб сказала:

— Мы должны одеть тебя, дитя мое. Скоро за тобой придут. Несколько мгновений спустя пришел Гай Цицерон в сопровождении эскорта из шести человек, которых он оставил снаружи поджидать пленницу.

Зенобия приветствовала его довольно любезно. Он был не в состоянии скрыть восхищение, которое испытал при виде нее.

— Вы готовы, ваше величество? — вежливо осведомился он.

— Готова, Гай Цицерон, — спокойно ответила она. Тамар и Баб стояли возле входа в палатку и наблюдали, как римский центурион со своими людьми уводил Зенобию. Они повели ее на окраину лагеря, обращенную в сторону главных ворот Пальмиры. Там она увидела возвышавшийся помост, на котором стояла маленькая палатка. Они провели ее наверх по небольшому лестничному маршу позади палатки и ввели внутрь. В палатке ее ожидал Аврелиан. При виде Зенобии он приподнял свою светлую бровь и усмехнулся.

— Уж не хотела ли ты вызвать мое недовольство, надев траурные одежды, богиня? Я полагаю, что твое платье — превосходный выбор, так как это подразумевает поражение. Поражение Пальмиры.

Ее сердце упало. Он оказался прав, она совершенно упустила такую простую мысль, как и старая Баб. Она и в самом деле хотела рассердить его, надев простой черный каласирис без всяких драгоценностей, за исключением царского венка из золотых виноградных листьев.

— Ты ничего не позволишь мне, римлянин? — тихо произнесла ока.

— Это опасно. Мы дали тебе город, а ты взяла целую империю. Известно, что ты кусаешь руку, которая кормит тебя, Зенобия.

Ее рука мелькнула в воздухе, застав его врасплох, и хлестнула его по лицу. Мгновенно его черты исказились от гнева, и схватив ее за руку, он с силой завел ее ей за спину.

— Если ты ни должна была бы предстать перед твоим народом и сыном, я ударил бы тебя, — произнес он сквозь стиснутые зубы. — Никогда больше не поднимай на меня руку, богиня!

— Ты делаешь мне больно, римлянин, — прошипела она в ответ, не осмеливаясь сопротивляться из страха, что он сломает ей руку.

Гнев постепенно сошел с его лица, и он освободил ее от железной хватки.

— Предупреждаю только об одном, богиня, — холодно произнес он. — Оставайся здесь и не двигайся. Тебе сообщат, когда понадобишься мне.

Он вышел из палатки; она осталась одна и стала прислушиваться. Она слышала шум множества ног, приглушенные звуки голосов. Потом вдруг наступила тишина, последовавшая за звуками фанфар, в ответ на которые прозвучал сигнал пальмирских труб с вершины городской стены. Сердце Зенобии забилось быстрее. Она ясно услышала голос Аврелиана.

— Народ Пальмиры. Я — Аврелиан! Слушайте меня внимательно! Сейчас в моей власти находится ваша мятежная царица Зенобия. Сдайтесь мне, и я пощажу не только ее, но также всех вас и ваш город. Я не стану налагать на вас штраф, потому что это не ваша вина, а вина вашей чрезмерно гордой царицы. К завтрашнему дню, к этому самому часу вы должны принять решение.

Зенобия почувствовала, как ее гнев усиливается. Какова наглость этого римлянина! И в самом деле, » чрезмерно гордая «! Потом она услышала голос Кассия Лонгина.

— Вы говорите, что пощадите царицу, император римлян? Но ведь вы, несомненно, не позволите ей править в своем городе? Что вы скажете на это?

— Кто этот человек?

Зенобия услышала, как Аврелиан задал этот вопрос Гаю Цицерону.

— Его зовут Кассий Лонгин. Он — главный советник царицы.

— А не царя?

— Не знаю. Он приехал в Пальмиру из Афин много лет назад, чтобы служить Зенобии. Возможно, он дает советы также и юному царю. Я вижу, что этот мальчик стоит рядом с ним. Вы можете ответить ему, не уронив свою гордость, цезарь!

— Вашей царице, Кассий Лонгин, никогда больше не позволят править Пальмирой, — сказал Аврелиан. — Теперь она — пленница империи. Она поедет в Рим и пройдет в моей триумфальной процессии. А что будет потом, не знаю. Ее судьбу решит сенат. Но если граждане Пальмиры снова станут верноподданными Рима, сенат, возможно, проявит милосердие.

— А кто же будет править Пальмирой, римлянин? — был следующий вопрос Лонгина. — Позволят ли нашему царю сохранить свое положение, если мы сдадимся тебе?

— Может быть, — ответил Аврелиан. — Царь Вабаллат никогда не проявлял нелояльности по отношению к Риму, а только его мать.

» Лжец! — в ярости думала Зенобия. — Я точно знаю, что ты собираешься делать. Ох, отец Юпитер, услышь мои молитвы! Не позволяй, чтобы вкрадчивые речи этой римской Минервы[12], такой мудрой, поколебали мой народ, благослови моего сына мудростью, чтобы он увидел правду!«

— Вы заявляете, что наша царица у вас, Аврелиан, — снова раздался голос Лонгина. — Но откуда нам знать, что вы говорите правду? Покажите Зенобию Пальмирскую, чтобы мы могли знать наверняка!

Внезапно шатер палатки над головой Зенобии был сдернут, а ее стены упали, открыв Зенобию взорам всех, кто стоял на стенах Пальмиры.

— Вот ваша царица! — драматическим голосом возвестил Аврелиан.

Зенобия знала, что у нее будет только один шанс, и во всю мощь своих легких крикнула так, чтобы все услышали ее:

— Не сдавайся, сын мой! Я счастлива умереть ради Пальмиры!

По сигналу Аврелиана один из легионеров прыгнул вперед, чтобы заставить ее замолчать. Одной рукой он обхватил ее талию, а другой крепко зажал рот. Зенобия даже не пыталась бороться. Она сказала то, что хотела, и это произвело необходимый эффект. Народ, собравшийся на стенах великого города-оазиса, начал нараспев повторять ее имя, вначале тихо, а потом все громче и громче, пока этот крик не перешел в рев открытого неповиновения.

— Зенобия! Зенобия! Зенобия! Зенобия! Зенобия! Зенобия!

— Отведите ее в мою палатку, — в ярости приказал римский император.

Зенобия оттолкнула руку, которая оскорбительно зажимала ей рот, и насмешливо захохотала, обращаясь к Аврелиану.

— Теперь мы квиты, римлянин. Прошлой ночью ты выиграл битву грубой силой, но эту утреннюю битву выиграла я благодаря превосходству в тактике.

Потом она стряхнула державшую ее руку легионера.

— Убери свою руку, свинья! Я в состоянии вернуться к себе и без твоей помощи!

И в доказательство она быстро пошла прочь. Гай Цицерон взглянул на императора.

— Я думаю о том, сдадутся они или нет, — тихо сказал он. — Вы же видите, она держит народ в ладони своей руки. Император в раздражении повернулся к нему.

— Решение не за ними, а, скорее, за юным царем. Он сдастся именно по той причине, что царица не велела ему сдаваться. Мои шпионы сообщили, что он обижен на царицу и очень хочет стать самостоятельным. Он откроет ворота завтра. Подожди, и ты увидишь, прав я или нет. Гай.

— Люди беспокойны, цезарь. Каковы будут ваши приказы на сегодня?

— Думаю, лучше всего провести учения под этим великолепным солнцем. Это избавит их от недостойных мыслей. Потом они вернутся и проведут остаток дня, готовя амуницию для завтрашнего триумфального вступления в Пальмиру. И только после этого смогут отдохнуть. Поощряй их нанести визит проституткам. Я не хочу никаких сцен насилия завтра, когда мы войдем в Пальмиру. Город, полный обиженных мятежников, — это не в наших интересах. Я хочу сместить правительство и заменить его нашими людьми. Но, за исключением этого, дела в Пальмире пойдут, как обычно.

Гай Цицерон отдал императору честь.

— Все будет так, как приказывает цезарь! — сказал он и, повернувшись, поспешно вышел, чтобы отдать приказ.

Аврелиан сел на край помоста и стал болтать ногами. Ему было приятно ощущать на своем теле жаркие лучи солнца. Он усмехнулся про себя, вспомнив, как старики в его иллирийском селении сидели и болтали на зимнем солнышке. Неужели он становится похожим на них? За всю свою жизнь он не знал ни полководцев, ни императоров, которые отличались бы долголетием.

Он снова усмехнулся. Что за странные мысли навещают его сегодня! Это и правда признак почтенного возраста. Вот он сидит здесь накануне своего величайшего триумфа, словно старая черепаха на вершине скалы посреди моря, философствуя в лучах солнца. Он взглянул вверх, на стену Пальмиры, но эта белая мраморная преграда ничего не говорила ему о тех красотах, которые скрываются за ней. Говорили, что Пальмира — это восточный Рим, даже прекраснее. Ну что же, завтра он увидит и оценит сам.

Волчья улыбка исказила его черты. Зенобия будет очень сердита на мальчишку. Теперь юному царю Пальмиры предстоит принять свое первое серьезное решение, и это решение будет стоить ему трона. Да, Зенобия очень рассердится, и он не мог винить ее. Он, сам будучи правителем, понимал ее. Она и ее покойный муж много трудились, чтобы восстановить Восточную империю, и вот теперь он отберет ее.

Аврелиан спрыгнул с помоста и направился в центр лагеря. По пути он заметил, что центурионы уже усердно муштруют солдат.

Но он не вернулся в свою палатку. Вместо этого Аврелиан поспешил в штаб, где его ожидали дела империи. Дурантис, его секретарь, уже напряженно работал, вскрывая депеши и раскладывая их в стопки в соответствии с их важностью.

— Доброе утро, Дурантис. Есть что-нибудь срочное?

— Нет, цезарь. Ничего серьезного.

— Что-нибудь личное?

— Письмо от императрицы Ульпии. Она пишет, что у нее все в порядке, но у вашей племянницы Кариссы последние месяцы беременности проходят тяжело.

— Есть ли какие-либо упоминания о муже моей племянницы, Марке Александре?

— Нет, цезарь.

— Ну что ж, давайте перейдем к работе с корреспонденцией! — сказал император. — У меня есть планы на послеполуденные часы.

Он уселся на стул и начал быстро диктовать сопящему писцу, сидевшему за столиком сбоку, в то время как Дурантис нашептывал ему на ухо замечания и напоминания.

В спальной палатке Аврелиана Зенобия деловито беседовала с Баб и Тамар.

— Какое у него было настроение, когда ты оставила его. Баб? — расспрашивала она свою старую няню.

— Он очень расстроился, когда вы попали в плен, ваше величество, не знает, что же ему делать дальше. Госпожа Флавия не покидала его ни на минуту.

— Очень мило со стороны Флавии, — заметила Зенобия. — На самом деле она сильнее, чем это может показаться, судя по ее милой внешности. Он не должен сдаваться!

— Но ведь он — не ты, моя дорогая, — сказала Тамар с таким видом, словно все уже было решено. — Но он и не Оденат. Если он не сдастся, ты поплатишься за это жизнью. Пальмирцы последуют за тобой куда угодно, Зенобия. Они будут морить себя голодом до смерти и убьют своих детей, чтобы угодить тебе. Но ты не имеешь права просить их об этом, моя дорогая. Ты не можешь отплатить им за их верность смертью и разрушением. Ты проиграла эту войну. Не вовлекай Пальмиру и все ее население в войну, которая идет внутри тебя!

Старая Баб резко втянула в себя воздух. Тамар права, такую правду еще никто и никогда не говорил Зенобии. Но прекрасная царица сердито вскинула темноволосую голову и ответила:

— Единственная война, которую я веду, — это война с Римом. С того дня, когда они убили мою мать, Рим стал моим врагом. Если Ваба откроет им ворота, он мне больше не сын. Я буду сражаться с римлянами до самой смерти! . — Неужели ты лишилась способности здраво рассуждать, Зенобия? С тех пор, как ты узнала о женитьбе Марка, твоя ненависть толкает тебя к самоуничтожению. Нет, не смотри на меня сердито! Все, кроме тебя, видят это. Я здесь вместе с Баб, потому что меня попросил об этом твой отец. Он не проживет долго, Зенобия, и больше всего он боится, что ты разрушишь все то, ради чего так упорно трудился Оденат, и своим упрямством лишишь Вабу его права наследства. Ты — любимое дитя своего отца, моя дорогая, а единственное, что Забаай всегда желал своей дочери, — счастья.

— Счастья? — Зенобия грубо рассмеялась. — На свете нет счастья, Тамар! Есть только выживание, а выживает самый мудрый, богатый и сильный! Тот, кто выжил, может наслаждаться бытием, но и только!

— Не хитри со мной! — огрызнулась Тамар. Ее добродушие и терпение подходили к концу. — Ты ведь разумная женщина. Так возьми же себя в руки, если не ради себя самой, так ради тех, кто любит тебя и заботится о тебе!

Она с любовью обняла Зенобию, и на короткое мгновение все стало таким же, каким было много лет назад, в те времена, когда не было никакого Марка Александра Бритайна.

Зенобия сбросила руку Тамар со своих плеч и сказала:

— Я ничего не могу обещать, Тамар. Возвращайся к моему отцу и скажи, что я люблю его. Больше мне нечего сказать.

Со вздохом Тамар поцеловала Зенобию в лоб и, оставив царицу в одиночестве, ушла вместе с Баб, которая благополучно проводила ее через тылы лагеря к палаткам ее сына Акбара.

В ярости Зенобия металась по палатке, обуреваемая жаждой разрушения, чему скудная обстановка жилища Аврелиана отнюдь не способствовала. Это еще больше усилило ее ярость, которая излилась бурным потоком слез. Она не могла остановить эту реку, которая струилась по щекам. Казалось, что вся печаль, вся боль и разочарование последних месяцев наконец-то исходили из нее, ***

В послеполуденный жар Аврелиан вернулся к себе с намерением еще раз доставить себе удовольствие со своей прекрасной пленницей. Но едва ли он был подготовлен к тому зрелищу, которое предстало перед его глазами. Зенобия лежала на ложе на спине. Ее великолепное золотистое тело соблазнительно просвечивало сквозь прозрачный черный шелк каласириса. Одна рука прикрывала глаза, а другая лежала сбоку, пальцы зажаты в кулак. Одна нога была поднята, а другая вытянута, лицо заплакано. На короткое мгновение Аврелиан почувствовал жалость к отважной царице. Но сейчас перед ним лежала женщина из тех, что ему нравились: податливая и беспомощная. Он сел возле нее.

Она открыла глаза и, казалось, ненависть ошпарила его.

— Чего ты хочешь? — ядовито прошипела она. Сострадание Аврелиана мгновенно улетучилось, он протянул руку, вцепился пальцами в вырез горловины ее платья и быстрым движением разорвал его на две половинки.

— Не думал, что после прошедшей ночи, богиня, тебе придется задавать мне этот вопрос, — насмешливо ответил он.

Когда она сделала попытку подняться, он удержал ее. Его жестокая рука легла ей на горло и пригвоздила к ложу, в то время как другая начала неторопливо ощупывать ее великолепные груди.

Она лежала, мятежная, ее ярость была очевидна, а он играл с полными шелковистыми шарами ее грудей. Соски Зенобии всегда отличались чувствительностью, и она задрожала, когда он стал перекатывать сначала один из них, а потом и другой между пальцами.

— Ты скоро надоешь мне, раз тебя так быстро охватывает страсть, богиня, — насмехался он над ней.

Он засмеялся — если бы взгляды обладали способностью убивать, он в ту же минуту уже лежал бы, холодный и безжизненный, на полу своей палатки.

— Крестьянская свинья! — рычала она на него. — Неужели сила — это единственный способ, которым ты можешь завладеть женщиной?

— Ты довольно быстро стала умолять меня дать тебе облегчение прошлой ночью, — парировал он, глядя в ее сердитые глаза.

— Разве ты не внушил мне, что это была похоть, римлянин?

Он усмехнулся.

— Похоть, возможно, возбуждает твое желание, богиня, но результат такой же, если бы ты любила меня. Ты отдаешься!

Издав пронзительный гневный крик, она начала бороться с ним. Он убрал руку с ее горла, схватил ее за руки, рывком поднял их над ее головой и наклонился, чтобы поцеловать. Она попыталась укусить его, но он только рассмеялся и снова наклонился. Его горячие губы жадно давили на ее губы, силой раздвинули их, так что он смог просунуть язык между ее стиснутыми зубами. Он нашептывал ей нежные мольбы и все это время соблазнительно ласкал ее груди. Она сопротивлялась, отчаянно пытаясь унять дрожь, зарождавшуюся глубоко внутри нее, которая теперь начинала прокладывать себе путь, несмотря на все попытки подавить ее. Она боролась, отчаявшись избежать этого возбуждения.

Он наслаждался этой борьбой. Он знал, что ему следует проявить настойчивость, ведь по натуре она исключительно страстная женщина. Она не сдастся при первой же бреши в своей защите, будет бороться до тех пор, пока он не погрузится в ее тепло, пока она не дойдет до кульминации и проклятия не сорвутся с ее губ. Но, как ни странно, такая перспектива возбуждала его даже больше, чем если бы она отдалась ему без борьбы. Теперь он уже понимал — ему никогда не удастся по-настоящему приручить ее. Но в конце концов она перестанет сопротивляться, в этом он не сомневался.

Лежа под ним, Зенобия боролась, пытаясь освободить одну из своих рук. Она могла бы использовать ее для защиты. Его большое, крепкое тело давило на нее, не давая ей вздохнуть. Наконец, ей удалось высвободить голову, и она, задыхаясь, глотала драгоценный воздух. Он воспользовался этой возможностью, отпустил ее руки и зажал ее лицо в своих ладонях.

— Посмотри на меня! — потребовал он таким тоном, что она не стала сопротивляться.

Ее почерневшие от гнева глаза в упор смотрели в его небесно-голубые. Его колено без излишней нежности протиснулось между ее бедрами, и он начал медленно, неторопливо погружаться в ее тело. Задыхаясь от потрясения и страха, который она не могла объяснить и который поднимался в ней до тех пор, пока чуть не задушил ее, она попыталась увернуться, крикнув:» Нет!«

Его голос прозвучал словно удар хлыста.

— Я желаю, чтобы ты глядела мне в глаза, когда я вхожу в твое тело!

— Нет! — ее голос перешел в отчаянный шепот.

— Да!

Его руки сжали так крепко голову, что она почти потеряла сознание. Она задрожала, загипнотизированная, словно маленькая птичка перед змеей, не в силах оторвать от него взгляд, в то время как он медленно проникал в ее беспомощное тело. Неторопливыми и возбуждающими движениями он овладевал ею. Взгляд его голубых глаз сверлил ее, проникая глубоко, в самую ее душу. Последняя мысль Зенобии — ему удалось каким-то образом завладеть ее существом, а у нее нет сил даже протестовать. С этой мыслью она провалилась во мрак.

— Зенобия! Зенобия!

Сквозь пелену до нее донесся чей-то голос, выкрикивавший ее имя, и с легким протестом она стала сопротивляться, ей не хотелось покидать густую теплую темноту. Однако голос был настойчив.

— Зенобия! Открой глаза, богиня! Открой же! Все еще протестуя, она, наконец, открыла глаза, хотя ей пришлось сделать для этого могучее усилие — веки показались ей чугунными. Перед ее затуманенным взором неясно вырисовывалось лицо Аврелиана, и, к ее удивлению, он казался обеспокоенным. Через несколько мгновений его лицо стало приняло более четкие очертания. Она увидела выражение облегчения и даже нежности.

— Я ненавижу тебя! — с трудом удалось ей произнести слабым голосом, а он, ликуя, засмеялся.

— Я уже было подумал, что убил тебя, — сказал он, — а мертвая царица не представляет для меня никакой ценности.

Она тщетно попыталась ударить его, и, зарычав в восторге, он поднял ее на руки и крепко прижал к себе.

— Успокойся, богиня! Я не собираюсь причинять тебе вред. Ну, успокойся же!

Она была слишком слаба и спокойно лежала в его объятиях, пока не задремала, прильнув к его груди. Приятное тепло разлилось по ее озябшему телу.

Она проспала несколько часов, над пустыней уже опустилась ночь. Она осторожно освободилась из объятий императора. Все суставы болели. Ей так хотелось окунуться в горячую ванну, ароматную и успокаивающую. Но ванны придется долго ждать.

Она взглянула на Аврелиана. Он лежал спокойно, дыхание было тихим и ровным. Зенобия внимательно осмотрела императора. Он выглядел на удивление молодо, только вокруг глаз и у висков виднелась сеть морщинок. Он не потрудился снять короткую красную тунику, когда набросился на нее, поэтому она мало что могла разглядеть. Там, где туника задиралась вверх, она увидела шрам, который шел вдоль левого бедра. По ширине шрама она могла предположить, что это след копья. На руках и ногах виднелось несколько небольших шрамов.

Даже во сне его рот выдавал человека несгибаемого, упрямого, редко поддававшегося состраданию. Она содрогнулась, вспомнив об их борьбе. Никогда еще она не чувствовала себя такой… такой зависимой, до такой степени не владеющей собственным телом и умом. Когда он заставил ее смотреть себе в глаза, она попала под его власть. Она понимала, как он упивался ее слабостью. Зенобия поклялась, что она не допустит этого в следующий раз. Она постарается смотреть и не видеть, она сможет обмануть его.

Она тихонько встала и медленно потянулась, сняв напряжение. Зенобия не подозревала, что он наблюдает за ней из-под прикрытых век. У нее прекрасное тело, думал он, а ей уже за тридцать. Ему нравились ее длинные ноги, гладкие бедра, слегка округлый живот и особенно ее полные и в то же время твердые груди. Он любил женщин с большой грудью, но нередко с возрастом прекрасные груди обвисают. Именно это произошло с грудью Ульпии.

Зенобия подняла крышку своего маленького сундучка и достала оттуда платье, которое собиралась надеть, а он думал о Кариесе. К этому времени она уже родит. Действительно ли родится мальчик, она так уверяла его в атом? Он подумал, чей же это в действительности ребенок. Ах, всегда оставалась возможность, что он станет отцом, однако он серьезно сомневался в этом. Народ предпочитал верить, что у него не может быть детей, а виновата в атом бедная Ульпия, но он знал, что это не так.

До женитьбы у него время от времени бывали любовницы, но ни одна из них ни разу не принесла ему ребенка. После женитьбы он сменил дюжину любовниц, но ни одна из них не родила ему детей. Одна лишь Кариеса заявила, что он — отец ее ребенка. Он сомневался в этом, но поскольку никогда не собирался разводиться с Ульпией, не стал спорить с ней. Возможно, это действительно его ребенок.

Аврелиан открыл глаза и следил за Зенобией, как кошка следит за своей жертвой. Ему, конечно, жаль Марка Александра, но ведь добыча принадлежит победителю, а победитель он, Аврелиан.

Глава 11

— Пожалуйста, Кариеса, ну пожалуйста, помоги себе, поднатужься.

Ульпия Северина, римская императрица, склонилась над своей племянницей, пытаясь приободрить девушку.

— Мне больно! — в раздражении хныкала Кариеса.

— Я знаю, моя дорогая, но все же ты должна вытолкнуть ребенка.

— Откуда ты можешь знать? Ведь ты бесплодна, тетя! — послышался жестокий ответ.

Кариеса отвернулась от Ульпии и застонала.

— Идем, Ульпия, — послышался утешающий голос Дагиан, и ее сильные, добрые руки мягко увлекли императрицу прочь от кровати роженицы. — Пойдем и выпьем немного вина. Акушерка позаботится о Кариесе.

Ульпия молча кивнула и позволила увести себя из спальни Кариссы в залитый солнечным светом атрий. Две девушки-рабыни поспешили им навстречу, поставив удобные кресла возле бассейна. Третья рабыня поставила на низенький круглый столик поднос с графином вина и двумя серебряными бокалами. Дагиан кивком отпустила служанок, налила сладкого золотистого вина и подала Ульпии полный бокал.

— Марку следовало бы быть рядом с ней, — пробормотала императрица. — Ведь это ее первый ребенок!

— Ульпия, хватит притворяться! Его силой заставили жениться на ней. Если ты еще не знаешь правды, то я просвещу тебя. Император принудил моего сына к этому браку. Он был помолвлен с одной госпожой в Пальмире, которую страстно любил. Я знаю, как бы ты ни любила Кариесу, ты ни минуты не верила, что ребенок, которого она вот-вот должна родить, — это ребенок моего сына. Они женаты всего четыре месяца.

— Она думает, что у нее ребенок от Аврелиана, — тихо прошептала императрица, и глаза Дагиан раскрылись от удивления. — Но не знает, — тихо продолжала Ульпия, — что мой муж бесплоден. За все годы, что мы женаты, я не зачала ребенка, — ни я, ни кто-нибудь из его женщин. — Ее поблекшие карие глаза наполнились слезами. — Когда-то у меня был ребенок, Дагиан, прелестный маленький мальчик. Его отняли у меня. Вот почему я вышла замуж за Аврелиана. Он знал о моем позоре и грозился раскрыть его, если мой отец не согласится на брак.

Она вздохнула и вытерла слезы, струившиеся по ее щекам.

— Ты не должна думать о нем плохо. Он всегда был хорошим мужем — почтительным и добрым. Однако он слаб на женщин, а Кариеса честолюбива. Сомневаюсь, что она сама знает, кто отец ее ребенка.

— А император в курсе, что все это известно тебе? — спросила Дагиан.

— Конечно же, нет. Согласно традиции, все эти годы я была идеальной римской женой. Я не замечала его женщин, они не заслуживают моего внимания.

— Но твоя собственная племянница?! — Дагиан была ошеломлена.

— Я уже давно вступила в зрелый возраст, Дагиан, и не хочу потерять мужа. Храня молчание, я тем самым удерживала его в семье.

Дагиан, сама того не желая, улыбнулась. Многие считают Ульпию Северину глупой, но на самом деле она очень умна.

— Но как же ты можешь любить свою племянницу, если знаешь, что она предала тебя?

— Я терпеть не могу эту сучку, — последовал ответ. — Но никогда не доставлю Кариесе удовольствие, дав ей понять, что она заставляет меня страдать.

Ужасный пронзительный крик прорезал стоявшую в доме тишину, женщины встали и поспешили в спальню Кариссы. К ним присоединился Марк, вышедший из своего кабинета, в котором теперь проводил большую часть времени. В комнате стоял неприятный сладковатый запах. Марк большими шагами ринулся к окнам и распахнул ставни, впустив в комнату немного свежего воздуха.

На постели извивалась Кариеса. Она стонала и молила об облегчении.

— Помоги мне, мама Юнона! Помоги своей дочери родить императора!

— Претензии лисицы! — прошептала Ульпия. Акушерка отвела всех троих в сторону, а ее ассистентка помогала женщине.

— Положение серьезное, благородные господа. Ребенок идет ножками, но я перевернула его. Однако он слабеет, а мать не помогает ему появиться на свет. Чем дольше будут продолжаться роды, тем тяжелее будет и ей, и ребенку. Она потеряла слишком много крови, я по-настоящему обеспокоена.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил Марк.

— Сядьте возле жены и приободрите ее! — акушерка смотрела с извиняющимся видом. — Она — нелегкая пациентка, господин, — объяснила она.

— Могу себе представить, как с ней трудно, — ответил он. — Кариеса любит, чтобы все происходило легко и мгновенно. Должно быть, она испытывает шок от того, что ребенок не выпрыгнул из ее матки, полностью одетый.

— Марк!

Дагиан была потрясена, но Ульпия положила на руку Марка свою мягкую ладонь.

— Поступки Кариссы всем нам причиняют страдания, Марк, — сказала она.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом со вздохом уселся возле жены.

— Тебе придется поднатужиться. Кариеса! — спокойно произнес он. — Роды — это тяжелая работа.

Она повернула к нему лицо, но, увидев выражение озабоченности вместо его обычной насмешливости, почувствовала облегчение.

— Ты останешься со мной?

— Да, я останусь, пока не родится ребенок.

— И ты примешь этого ребенка как своего собственного?

— Нет, — ответил он. — Не приму.

— Но ты должен сделать это?

— Ни один человек в Риме ни на мгновение не поверил, что я — отец твоего ребенка. Кариеса. Я буду содержать вас обоих, но не более того.

— Мой дядя накажет тебя, — захныкала она, а потом снова закричала, когда начались схватки.

— Тужься! — приказал он, и она повиновалась ему, — ребенок был дорог ей. Он — гарантия ее благосостояния и могущества в течение всей ее жизни. Он положит начало новой римской императорской династии цезарей.

Стиснув зубы, она стала тужиться. Она станет матерью императорского рода! Рим ляжет у ее ног, и даже этот гордый патриций, ее муж, в конце концов пожелает ее. Но когда это, наконец, случится, она отвергнет его!

Скоро! Скоро она будет держать свое дитя на руках! Снова ее пронзила боль, и она стала тужиться. Она услышала крик акушерки:» Я уже вижу головку ребенка!«, и это приободрило ее. С этого момента Кариеса с большим воодушевлением начала бороться, чтобы произвести на свет своего ребенка. Сквозь пелену боли она слышала, как все поощряют ее двигаться вперед, к окончательной победе. Боль все усиливалась по мере того, как ребенок с ее помощью продвигался вперед. Наконец могучим усилием она вытолкнула младенца, издав пронзительный крик. Потом, тяжело дыша, нетерпеливо произнесла:

— Дайте мне моего сына! Дайте его мне сейчас же! Они молчали. Почему они безмолвствуют? Несмотря на опустошающую слабость, ей с большим трудом удалось сесть.

— Дайте мне моего ребенка! — потребовала она. Почему ее сын не кричит?

Марк Александр вздохнул, и на его красивом лице появилось выражение жалости.

— Ребенок мертв, Кариеса, — тихо сказал он. — Я сожалею.

— Нет!

Они лгут ей! Ребенок не может быть мертвым!

— Дайте мне моего сына! — пронзительно закричала она. Марк кивнул помощнице акушерки, и женщина вручила Кариесе запеленутый сверток. Она нетерпеливо развернула белое льняное полотно, испачканное коричневыми пятнами родовой крови, и обнаружила… Ее водянисто-голубые глаза в ужасе выпучились.

— Это не мой ребенок! — прошептала она тихим, напряженным голосом, который вскоре перешел в истерический крик. — Что вы сделали с моим ребенком?!

— Ты держишь своего ребенка на руках, — сказал Марк без всякого выражения.

Кариеса несколько долгих минут смотрела на то, что лежало у нее на коленях. У этого существа была голова с почти плоской макушкой и лицо с гротескно искривленным ртом. У основания шеи тело разделялось на две половины с двумя парами плеч, от которых отходили три руки, три ноги и два набора развитых половых органов. Пуповина плотно обвилась вокруг шеи несчастного младенца, и все его тело имело синюшный оттенок. С криком ужаса Кариеса сбросила эта существо со своих коленей и завизжала:

— Это ты виноват! Ты проклинал меня! Ты наслал порчу! Потом она дважды судорожно вздохнула, и вдруг поток густой красной крови хлынул у нее изо рта. В то же самое время началось обильное маточное кровотечение.

Все кончилось так быстро, что у присутствующих едва ли было время, чтобы осознать происшедшее. Кариеса замертво упала на спину. Марк с проклятиями кинулся вон из комнаты. Ульпия Северина шагнула к постели и закрыла глаза своей племянницы. Потом повернулась к акушерке и ее помощнице со словами:

— Вы не должны обращать внимания на бред моей несчастной племянницы. В эти последние дни беременности она была сама не своя. Марк Александр прекрасный муж, и она была счастлива.

Акушерка с помощницей кивнули.

— Нам и прежде приходилось видеть такие сцены. Самые милые девушки сходят с ума, когда им говорят, что ребенок мертв. Бедная девушка! Но такова уж воля богов.

Акушерка начала собирать инструменты.

— Мы покинем вас, чтобы вы могли подготовить ее к погребению, госпожа.

Императрица милостиво кивнула.

— Вам, разумеется, заплатят в двойном размере за причиненное беспокойство, и мы можем положиться на вашу осмотрительность в том, что касается несчастного ребенка моей племянницы.

— Конечно, госпожа, — последовал спокойный ответ. Акушерка почтительно поклонилась и вместе с помощницей вышла из комнаты.

— Госпожа, — тихо сказала Ульпия, — созовите рабов, надо приготовить тело моей племянницы к погребению. С вашего позволения, я предпочла бы положить ее в нашу фамильную усыпальницу, а не в вашу.

Дагиан благодарно кивнула.

— Да, так будет лучше. Благодарю вас, Ульпия, — сказала она.

— Позовите рабов, — повторила императрица, — а потом идите к Марку. Теперь, возможно, он сможет жениться на своей настоящей любви. Скоро Аврелиан благополучно вернет Пальмиру в лоно империи. Он захвачен идеей воссоединения империи. Как только Пальмира покорится, ваш сын сможет отправиться на восток и жениться на своей даме.

— Не знаю, вряд ли это теперь возможно, — сказала Дагиан. — Женщина, с которой был помолвлен мой сын, — это Зенобия, царица Пальмиры.

— О дорогая, — пробормотала Ульпия. — Это представляет дело совсем в другом свете, не правда ли? Аврелиан очень рассердится, если при таких обстоятельствах Марк покинет Италию.

Она в замешательстве вздохнула, по потом се лицо прояснилось.

— Ну что ж. Марку придется подождать, пока его царица не приедет к нему сама. Я знаю, Аврелиан собирается провести ее в своем триумфальном шествии, когда вернется в Рим. Царица, разумеется, останется пленницей империи, но я позабочусь, чтобы мой муж отдал ее Марку. Аврелиан всегда был очень щедр ко мне, ведь я прошу у него немного и всегда благоразумна. — Она улыбнулась Дагиан. — Идите же к своему сыну и скажите, что скоро счастье улыбнется ему. Я помогу подготовить Кариесу к ее последнему пути.

Дагиан вышла из спальни Кариссы. Она думала о том, выживет ли Зенобия после войны с Римом. Потерпела ли она уже поражение или, может быть, опять удивила Римскую империю, снова победив ее? Новости шли из Сирии в Италию так долго! Потом мать Марка быстро вознесла молитву богам, чтобы они защитили Зенобию Пальмирскую.

Боги, однако, предпочли изменить свое отношение к смертной, которая до недавнего времени всегда была их любимицей. Она провела еще одну ночь в безжалостной борьбе в постели Аврелиана. Она недоумевала, почему же Венера оставила его на земле на столь долгий срок. Этот человек ненасытен и, очевидно, неистощим. С едва заметной улыбкой Зенобия подумала, что ведь даже богиня должна отдыхать. Как жаль, что ей не удается отдохнуть! Едва лишь занялся рассвет, как они уже начали битву другого рода.

— Ты пойдешь позади моей колесницы! — заявил он, когда они поднялись с постели.

Она была потрясена, и несколько мгновений она не могла понять, о чем речь, а потом замотала головой и закричала:» Никогда!«

— Или же я поволоку тебя за своей колесницей, — такова была следующая предложенная ей альтернатива.

— Я согласна, лучше волоки, — драматически заявила она. — Я никогда не войду в мой собственный город побежденная! Ты не победил меня, Аврелиан!

— Не правда, победил! — насмехался он над ней, и в углах его небесно-голубых глаз появились веселые морщинки. — Что ты за упрямая богиня, Зенобия? Я победил тебя в честном поединке, как на поле битвы, так и в своей постели. Если ты откажешься сыграть положенную тебе роль в моем сегодняшнем триумфальном шествии, то никогда твоей ноги не будет в этом городе. Где же будешь плести свою паутину, мой обожаемый паук?

И, что еще более важно, как ты станешь руководить своим сыном?

Она вперила в него яростный взгляд. Теперь понятно, как надежна ловушка, и он не смягчится, раз решение уже принято.

— Так ты пойдешь? — спросил он.

— Пойду.

Он усмехнулся.

Раб принес завтрак, и Аврелиан весело заметил, что раздражение ничуть не повлияло на ее аппетит. Она очистила и разделила на дольки маленький апельсин, потом выложила дольки в маленькую чашу и залила их простоквашей. Толстый ломтик свежеиспеченного хлеба обильно намазала медом и поместила на красную арретинскую[13] глиняную тарелку вместе с двумя сваренными вкрутую яйцами и горстью крупных, спелых черных олив. Не обращая на него внимания, она сосредоточенно поглощала это изобилие, запивая гранатовым соком из кубка. Потом, не сказав ему даже слова, встала и вышла из палатки. Ему хотелось рассмеяться, но Зенобия и так уже была на пределе, а император нуждался в ее сотрудничестве.

Если бы он втащил ее, пронзительно кричащую, в Пальмиру, это не помогло бы ему завоевать симпатию горожан. Даже юный царь взглянул бы с другой точки зрения на сотрудничество с Римом при таких обстоятельствах. В конце концов он ведь ее сын, несмотря на то что она узурпировала его власть. Аврелиан хотел, чтобы она смиренно шла позади его колесницы. Этот жест все в Пальмире поймут. Увидев, что она приняла власть Рима, граждане склонят свои шеи под ярмо империи. Пусть ее плохое настроение улучшится и она придет к согласию с самой собой, прежде чем начнется его триумфальный въезд в город. На его месте она поступила бы точно так же. Утвердившись в своем решении, Аврелиан продолжал завтракать в одиночестве.

Закончив трапезу, он позвал Гая Цицерона.

— Ты отвечаешь за царицу, — тихо сказал он. — Не думаю, что она посмеет выкинуть какую-нибудь штуку. Сегодня утром мы побеседовали, и она полностью приняла мои пожелания. Вот увидишь, она займет свое место позади моей колесницы, когда я вступлю в Пальмиру.

— Да, цезарь! — последовал послушный ответ.

В назначенный час римская армия в полном боевом порядке выстроилась перед главными воротами Пальмиры. Во главе в своей боевой колеснице стоял Аврелиан. Он выглядел необыкновенно могущественным и царственным; золотой нагрудник с рельефным изображением одерживающего победы Марса, бога войны, сверкал в лучах утреннего солнца. Его длинный красный военный плащ мягко развевался под дуновениями легкого ветерка. Однако изящный шлем не мог скрыть суровые черты лица. Он стоял — высокий, прямой, спокойный. Позади него ждали легионеры, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

Император обернулся, чтобы посмотреть на Зенобию, которая заняла свое место позади его колесницы. Заметив его взгляд, она отвернулась. О боги! Он молча выругался. Стоило ему только взглянуть на нее, как он почувствовал желание. В тот день она не надела траурных одежд. Скорее она была одета так же, как в тот первый день, когда его армия подошла к воротам Пальмиры несколько месяцев назад. В своем золотом каласирисе она не больше походила на побежденного противника, чем райская птица. Ее воротник, украшенный рубинами, розовым кварцем и алмазами, ярко сверкал. Его блеску вторил золотой венок из виноградных листьев с украшенными бриллиантами лентами. Она и правда была воплощением золотой богини, и с помощью своего одеяния ей удалось изменить смысл всего представления, который он намеревался сыграть перед народом Пальмиры.

Слабая улыбка искривила его губы, смягчив на мгновение суровые черты. Ей каким-то образом удалось еще одно поражение превратить в победу. Он запомнит это. Когда-то он обвинил ее в том, что она сверхгордая… Ей-богу, в этом отношении она может преподать урок! Он снова повернулся лицом к воротам Пальмиры. Его взгляд словно бы послужил сигналом, и они начали медленно отворяться.

Аврелиан почувствовал напряжение. Он думал, уж не вздумают ли они сражаться в последнюю минуту. Обычно стены города были заполнены толпами зрителей, но в то утро не было видно ни одного человека. Он отчетливо слышал протестующий скрип петель ворот, по мере того как они раскрывались все шире и шире. Вскоре въезд в город стал похож на широко открытый беззубый рот.

Потом из-за ворот вышел человек, одетый в простую белую льняную тунику и красно-белую полосатую тогу, окаймленную пурпурной полосой. В руках он нес символические золотые ключи от города.

С величайшим достоинством этот человек двинулся вперед и остановился перед колесницей Аврелиана.

— Приветствую вас, цезарь! — произнес он громким голосом. — Я — Кассий Лонгин, главный советник царя. По поручению его величества я вручаю вам ключи от Пальмиры.

— Где же царь? — спросил император.

— Его величество ожидает вас во дворце, цезарь. Молодая царица приболела, а так как они лишь недавно женаты, царь не пожелал оставить ее.

Аврелиан приподнял бровь. Ничего удивительного, что Зенобия не склонна позволить своему сыну править. Царь, для которого жена важнее его положения, несомненно, обречен.

— Встаньте рядом со своей царицей, Кассий Лонгин. Я полагаю, ваша главная улица ведет к царскому дворцу?

— Да, цезарь.

Лонгин направился туда, где стояла Зенобия.

— Ваше величество! — тихо произнес он. — Хвала богам, что вы невредимы!

— По всем правилам, Лонгин, мне сейчас полагалось бы быть мертвой, если бы мой сын не забыл о своем долге. Он, утешая, положил ей руку на плечо.

— Поговорим позже, — сказал он, и они двинулись вперед.

Римские легионеры медленно шли по улице. Они нервничали, глаза обшаривали окна и подворотни, но улицы были тихие и пустынные, магазины закрыты, а люди, казалось, вообще испарились. Неестественная тишина нависла над городом, когда Аврелиан со своей армией совершал триумфальный путь по главной улице.

Это был широкий проспект, на котором одновременно могли разместиться четыре больших колесницы. Он был вымощен подогнанными друг к другу кусками черного и белого мрамора и окаймлен по бокам великолепными белыми мраморными колоннами, которые поддерживали своды над пешеходными дорожками, проходившими перед магазинами и домами. Аврелиан вел свою колесницу неторопливым шагом, благодаря чему у него была возможность разглядеть город. Как чист и опрятен по сравнению с Римом, этот город — нет мусора, вони, даже хулиганские надписи на статуях отсутствуют.

Зенобия тихо беседовала с Лонгином.

— Где же люди, Лонгин?

— По предложению совета, ваше величество, жители решили не показываться на улицах, когда римляне вступят в город.

— А не по предложению царя?

Он заколебался, и эта заминка сказала ей о многом.

— Царь опасается за безопасность города, — попытался Лонгин оправдать Вабаллата.

— Пожалуйста, поблагодари совет от моего имени, Лонгин. Вероятно, меня не допустят к ним.

— Он не говорил вам, что собирается сделать с правительством, ваше величество?

— Будущее управление Пальмирой не было главным предметом наших дискуссий, — ответила Зенобия с несколько кислым видом.

Кассий Лонгин покраснел.

— Ваше величество… — произнес он с беспомощным жестом.

— Я знаю, Лонгин. Таковы обычаи войны, и несмотря на мое высокое звание, в глазах победоносного полководца из Рима я — всего лишь женщина.

— Он не причинил вам вреда? Лонгин казался озабоченным.

— Только моей гордости, мой старый друг, а гордость моя, как ты прекрасно знаешь, велика. Надеюсь, что смогу сохранить хотя бы небольшой ее остаток, чтобы Аврелиану было с чем играть. — Она усмехнулась. — Несмотря на мой статус побежденной царицы, я, кажется, продолжаю выигрывать небольшие сражения.

Она сделала грациозный жест, и он улыбнулся ей в ответ.

— Город умер бы ради вас, ваше величество!

— Я знаю это, Лонгин. Однако мне объяснили, что я не имею права требовать этого от моего народа. В конце концов что самое важное? Чтобы Пальмира выжила! Я использовала свой шанс в борьбе против Рима и проиграла.

Она грустно вздохнула, и если бы он не знал ее лучше, он поклялся бы, что увидел в ее глазу слезинку.

— Они, возможно, отправят вас в ссылку, ваше величество.

— Наверное, Лонгин, но если Ваба сможет остаться здесь и править, то династия Одената не прервется. Наступят другие времена, другой век, появится другой царь Пальмиры, и мы, наконец, будем свободны!

— Неужели вы действительно думаете, что император оставит Вабу здесь?

— Ваба едва ли представляет собой угрозу для Рима. То, что он не явился на церемонию передачи ключей от города из-за недомогания юной царицы, — блестящий ход. Он изобразил себя томящимся от любви молодым дурачком, для которого женщина важнее долга. Это даст Риму твердое ощущение безопасности.

Впереди них Аврелиан внезапно остановил колесницу и, обернувшись, крикнул Зенобии:

— Иди сюда, богиня, поедем вместе! Мы оба понимаем, что незачем тебе идти позади меня, если этого все равно никто не видит. И вы. Кассий Лонгин, — тоже. Возможно, вы просветите меня, почему это Пальмира столь пустынна.

Он потянулся к ней сверху вниз и, взяв ее протянутую руку, втащил наверх. Когда она поднялась на колесницу, он обнял ее за талию. Лонгину он предоставил взбираться на колесницу самому, ухватившись за поручень.

Затем Аврелиан немного отпустил вожжи, и его бело-серые кони, гарцуя, снова двинулись вперед. Император обратил взгляд своих голубых глаз на Кассия Лонгина.

— Ну, — сказал он. — Почему же все в городе попрятались?

— Пальмира любит свою царицу, цезарь. Мы не хотим видеть ее позора.

Аврелиан холодно улыбнулся.

— У Пальмиры нет царицы, — сказал он и почувствовал, как дрожит Зенобия в его крепких объятиях. Однако когда он взглянул на нее, она спокойно смотрела вперед. Он наклонился к ее уху, и опьяняющий аромат гиацинта, всегда исходивший от нее, закружил ему голову. Он прошептал ей на ухо:

— Что же это за колдовство такое, богиня? Ты возбуждаешь меня, хотя и пальцем не шевелишь для этого.

— У тебя слишком богатое воображение, римлянин, — послышался холодный ответ.

Он тихо засмеялся сокровенным и вкрадчивым смехом. Он делал ей интимные намеки, но она не желала слышать их.

— Ты — самая большая интриганка из всех, кого мне когда-либо приходилось брать в плен, — сказал он. — Ну что ж, борись со мной, как только пожелаешь, богиня. Я знаю, как победить тебя.

Зенобия презрительно рассмеялась.

— Ты знаешь, как одолеть меня физически, римлянин, что неудивительно, принимая во внимание твой рост и габариты.

Аврелиан сурово сжал губы. Ей удалось уязвить его.

Показалась царская резиденция, и Аврелиан вынужден был признать, что эти прекрасные мраморные здания легко могли соперничать с его собственным дворцом на холме Палатин в Риме. Въезд был открыт, и колесница императора помчалась во внутренний двор. Люди из его легиона расположились вокруг дворца в заранее запланированном порядке. Не вся армия вступила в город, однако здесь присутствовали отряды от каждого из всех четырех легионов. Когда они двигались ко дворцу, от каждого легиона отделялись центурии, манипулы и даже целые когорты[14], чтобы взять под контроль правительственные здания, дома крупных торговцев, университет. Римские войска имели хорошо разработанную тактику захвата городов.

Во внутреннем дворе дворца появились первые признаки жизни — рабы бросились вперед, чтобы схватить императорских коней под уздцы. Потом в портик дворца вышли члены совета десяти. Они окружали юного царя, словно защищая его. Как только колесница остановилась, Кассий Лонгин соскочил и протянул вверх руки, чтобы спустить Зенобию. Даже не обернувшись на Аврелиана, она быстро пошла к своему сыну.

Члены совета десяти, присутствовавшие солдаты и рабы — все склонились перед царицей, расступаясь, чтобы дать ей дорогу. Мать и сын посмотрели друг на друга, а потом Ваба с искренним волнением произнес:

— Хвала богам, ты невредима, мама!

На мгновение Зенобия закрыла глаза, а потом глубоко вздохнула.

— Я отдала бы жизнь за наш город, Ваба, — тихо произнесла она.

— Это ненужная жертва, мама. Мы оба знаем это, не правда ли?

» Как я могу сердиться на него, — быстро пронеслось у нее в голове. — Он выполнил свой долг по отношению к Пальмире так, как он понимал его. Именно я дала ему царскую власть. Это не в моих обычаях, но он такой же стойкий, как я «.

Зенобия протянула к сыну руки, он быстро шагнул вперед и очутился в ее объятиях.

— Я знаю, ты сердишься на меня, — прошептал он, — но они так или иначе захватили бы город любой ценой. Я не мог допустить, чтобы ты погибла, мама. Не мог!

Внезапно на глазах у нее показались слезы и полились по щекам.

— Может быть, они все-таки позволят тебе править, — прошептала она ему в ответ, крепко обнимая его. — Я возьму всю вину на себя, Ваба. Я не допущу, чтобы тебя наказывали вместо меня, и не приму от тебя больше никакой галантности!

Она отступила назад, и ее прекрасное лицо стало серьезным в своей решимости.

Вабаллат мягко смахнул случайные слезинки со щек своей матери.

— Ради моего отца? — тихо поддразнил он ее.

— Да! — ответила она, улыбнувшись ему, а потом с подозрением спросила:

— А почему это ты вдруг сделался таким сговорчивым? Поистине Флавия совершила чудо. Она сделала из тебя зрелого мужчину за шесть коротких месяцев вашего брака.

— Я начинаю осознавать, что значит быть не только царем, но и родителем, мама, — тихо ответил Ваба. — Флавия беременна.

— Так, значит, она и вправду неважно себя чувствовала? Зенобии была приятна эта новость, но в то же время чей-то тихий голос нашептывал ей, что она еще слишком молода, слишком прекрасна, слишком чувственна, чтобы стать бабушкой. Ей ведь всего лишь тридцать четыре года!

Потом чей-то резкий голос разрушил ее мечты.

— Если это твой сын, богиня, я хочу, чтобы ты представила меня ему!

Рядом с ней стоял Аврелиан. Зенобия подняла взгляд, испытывая некоторое раздражение.

— Вабаллат, сын мой, перед тобой могучий римский завоеватель Аврелиан.

Ее дерзкий взгляд словно хлестнул императора. Потом она произнесла:

— Мой сын, царь Пальмиры.

Оба мужчины холодно смотрели друг на друга, а потом Аврелиан насмешливо произнес:

— Вы не скажете мне:» Добро пожаловать в Пальмиру!«, Вабаллат?

— Не думаю, что это необходимо, — последовал спокойный ответ. — Вы, римляне, кажется, совершенно не беспокоитесь о том, приветствует вас город или нет.

Аврелиан пристально посмотрел на молодого человека.

— В тебе есть очень многое от твоей матери, мальчик, — ответил он.

— Благодарю вас, господин.

Ваба оставался совершенно спокоен, и Зенобия гордилась Им.

— Мы побеседуем во Дворце! — огрызнулся император. — И вы все тоже, — продолжал он, махнув рукой в сторону беспокойно ожидавших членов совета. — Кассий Лонгин, показывай нам дорогу! Гай Цицерон, ты будешь сопровождать меня.

В дверях главного зала совета Аврелиан остановился и сказал Зенобии:

— Ты, богиня, — нет! Это мужская работа. Лонгин увидел, что яростное возражение уже готово сорваться с ее губ, но прежде, чем это произошло, заговорил царь.

— Царица — член нашего совета, цезарь. Без нее мы не можем провести законное собрание.

— И не будем проводить, — вмешался убеленный сединами престарелый Марий Гракх.

— Если вы будете иметь с нами дело, — внес свою лепту Антоний Порций, — то царица должна быть с нами, цезарь. Мы не хотели бы выказывать вам неуважение, но таковы уж наши обычаи. Мы знаем, что если вы примете их, то поступите справедливо.

Аврелиан, взглянув на членов совета и увидев, что они непоколебимы, смягчился. Он надеялся унизить ее в присутствии правительства, но, о боги, они определенно верны ей! Он испытывал почти зависть к такой преданности.

— Что ж, если таков ваш обычай, царица может принять участие в этом собрании, — небрежно бросил он.

Он вошел в зал совета и уселся в конце длинного стола.

— Садись в другом конце, мама! — тихо сказал Ваба, и Зенобия поняла, что ее сын дает ей позволение играть ведущую роль в предстоявших переговорах.

Она уселась с царственным видом и кивнула, дав понять Вабе и членам совета, что они тоже могут сесть.

Все это не ускользнуло от внимания Аврелиана. Избавиться от нее казалось ему почти позором. Однако, как бы он ни восхищался ею, она была опасным врагом, которого Рим не мог себе позволить. Она захотела получить всю Восточную империю и взяла ее. Если оставить ее в Пальмире, она снова поднимет восстание. Он взглянул на собравшихся людей, сидевших за столом, и сказал:

— Пальмира больше не является царством. Ей немедленно будет возвращен статус провинции.

Император снова сел. Он ожидал возражения и не ошибся. Члены совета заговорили все разом. Их голоса возвысились в могучем протесте против решения, которое показалось им деспотическим. Они ожидали переговоров, смещения Зенобии, даже торговых санкций и тяжелых штрафов. Но только не этого! Они открыли ворота и позволили римскому императору войти в их город, и вот чем он им ответил!

— Тихо!

Голос Зенобии унял всю эту какофонию. Она взглянула на императора, сидевшего за дальним концом стола.

— Вы чрезмерно суровы, цезарь.

При этих словах он с радостью заметил, что она впервые произнесла его настоящий титул, причем без всякого сарказма.

— Это я во всем виновата, а не Пальмира. Не наказывайте город и моего сына. Лучше накажите меня. Вабаллат будет хорошо служить вам. Он ведь не только мой сын, но прежде всего сын своего отца, а мой муж всегда оставался верен Риму. Именно он оборонял восточные границы империи от персов. Несомненно, вы примете это во внимание, прежде чем выносить окончательное решение.

Она была близка к тому, чтобы умолять его, и Аврелиан понял это.

— Почему я должен обращать внимание на ваши слова, царица Пальмиры? Ваш сын еще не проявил себя, а кроме того, он еще молод. Приведите мне хотя бы одну вескую причину, по которой мне следовало бы прислушаться к вам!

Зенобия встала и бросила на императора долгий изучающий взгляд.

— Потому что Пальмира — это я! — спокойно произнесла она.

Он искренне изумился ее словам, однако быстрый взгляд, брошенный им на остальных присутствующих, подтвердил, что ее слова правдивы и сказаны не из пустого тщеславия.

— Я думаю об этом, — сказал он. Она очень опасная женщина. Лучше уж он потратит некоторое время, оценивая ситуацию, прежде чем примет окончательное решение.

— Совет распущен! — сказал Аврелиан свои заключительные слова, поднялся и вышел из зала.

— Пойдите с ним, Антоний Порций! — умоляла Зенобия. — Ведь вы были последним губернатором империи, прежде чем мы освободились от контроля Рима. Попросите его за моего сына! Ради вашей дочери, юной царицы, ради нашего еще не родившегося внука, который будет законным наследником пальмирского престола!

Антоний Порций послушно поднялся и последовал за императором. За прошедшие годы он не слишком сильно изменился, но Зенобия заметила, что он двигался медленно, а в его волосах уже начинала пробиваться седина.

— Что нам делать, ваше величество? — спросил Марий Гракх.

— Ждать! — последовал ответ. — Он не простой человек. Я подозреваю, он действительно хочет вернуть Пальмире статус провинции, но мы должны предотвратить это любой ценой. Вабе должны позволить оставаться царем. Возможно, это случится не при его жизни, но когда-нибудь мы снова поднимемся, и когда это время придет, городом должны править наследники династии Одената! Я ожидаю, что все вы будете упорно работать ради достижения этой цели, и если народ действительно любит меня, то он тоже будет трудиться ради этого!

— А какова ваша участь, ваше величество?

— Я отправлюсь в Рим, Марий Гракх. Аврелиан уже много раз говорил мне об этом. Боюсь, он недостаточно доверяет мне, чтобы выпустить меня из виду. Он достаточно мудр, чтобы не сделать этого. — Она улыбнулась престарелому советнику. — Если бы мне дали шанс, я снова сделала попытку освободиться, мой старый друг.

Марий Гракх усмехнулся.

— Вместе с вами уйдет все наше величие! — ответил он.

— Не говорите так! — быстро ответила она. — Вабаллат еще молод. Кто знает, какие чудеса он совершит со временем? А те, кто придет вслед за ним? Этот город стоит со времен иудейского царя Соломона, его основателя. Он уже видел величие и увидит снова.

Она встала и объявила:

— Я устала. Я не спала как следует все эти последние месяцы, но сейчас, думаю, могу отдохнуть.

Потом, оглядев членов совета, она произнесла:

— Не знаю, позволят ли нам встретиться снова. Я благодарю вас за верность Пальмире, мне и моему погибшему мужу. Я знаю, вы будете так же верны и царю, моему сыну. Да здравствует Пальмира!

И она быстро вышла из зала совета.

Члены совета все, как один, не стыдясь, вытирали слезы, выступившие у них на глазах. Потом каждый из них медленно прошел вперед, преклонил колени перед Вабаллатом и присягнул ему на верность так же, как они сделали это много лет назад, после смерти его отца. После этого все они отправились в город, каждый в свой район, чтобы выполнить Наказ царицы. Это была нелегкая задача, потому что публичные собрания запретили. Однако члены совета все же медленно продвигались по городу, в некоторых случаях переходя из дома в дом, и распространяли слова Зенобии. Город должен постоять за своего юного царя, чтобы сохранить династию. Время царицы миновало, но римский император должен почувствовать вес общественного мнения в поддержку династии Одената.

Зенобия удалилась в свои апартаменты, где долго отмокала в горячей ванне, ароматизированной гиацинтовым маслом. Длинные волосы царицы вымыли и расчесали. Потом на нее накинули мягкий халат, и она легла на свое ложе.

Сон пришел быстро. Последнее, что она помнила, — это яркий полуденный солнечный свет, лившийся сверкающим лучом по мраморному полу ее комнаты. Когда она проснулась, в темноте комнаты горела единственная лампа. Снаружи, из сада, до нее доносилась вечерняя песня сверчков. Она медленно потянулась, вытянув сначала ноги, потом руки, а затем и все тело. Она ощутила, что напряжение исчезло. Зенобия глубоко вздохнула и вздрогнула, услышав голос Аврелиана.

— Долго же ты спала, богиня! Теперь ты лучше себя чувствуешь?

— Что ты здесь делаешь, римлянин? — спросила она, но в ее голосе не слышался гнев.

— Смотрю на тебя! — ответил он. — Я люблю смотреть на тебя, когда ты спишь. Это — один из тех редких случаев, когда ты не шипишь и не рычишь на меня, словно дикий Зверь.

— Мы не можем быть друзьями, римлянин, — тихо сказала она.

— Возможно, не сейчас, богиня. И все же я наслаждаюсь, глядя на тебя. Ты так прекрасна!

— Так же, как римские дамы?

— О великий Юпитер, нет! Ты — экзотическая женщина, а они… — он на мгновение задумался, а потом продолжал:

— Они не такие притягательные, как ты. Ты прекрасна, как рассвет, и неуловима, словно мягкий ветерок пустыни.

— Ну, римлянин, да ты просто поэт! Аврелиан поднялся, пересек комнату и сел на краешек ложа Зенобии. Она вся напряглась, и он сказал.

— Ты ведь не боишься меня, и все же…

Он посмотрел на нее пронизывающим взглядом.

—  — Что же это, богиня? Почему ты каменеешь, стоит мне только сесть рядом с тобой?

— Потому что я знаю, что это предвещает, римлянин. Ты снова набросишься на меня, чтобы еще раз запечатлеть победу империи на моем теле и в моей душе.

В ее голосе слышалась горечь, почти боль.

— Ты все еще любишь Марка Александра, не правда ли, богиня?

Она не ответила, поэтому он продолжал.

— Он — муж моей племянницы, а теперь они уже стали родителями. Это безнадежная любовь, которую ты держишь в своем сердце. Позволь же мне любить тебя.

Ее глаза широко раскрылись от удивления.

— Тебе? — в ее голосе слышалось жестокое презрение. — Я никогда не отдам себя в руки мужчины, римлянин. Но ты! Ты любишь меня? Что это за безумие? А как же твоя бедная жена, которая ждет твоего возвращения? Я царица! Не важно, что я побежденная царица, но я все еще царица! Я не какая-нибудь бедная наивная девчонка, для которой положение твоей любовницы было бы честью! Ты оскорбляешь меня!

— Твоя прославленная предшественница Клеопатра считала за честь быть любовницей двоих римлян, — сказал он.

— И это стоило ей жизни, — холодно ответила Зенобия. — Она отдала себя в руки римлян, и в конце концов это погубило ее! Я не позволю тебе погубить меня — ни тебе, ни какому-нибудь другому римлянину!

— Зачем мне твоя гибель, Зенобия? Только твоя собственная ожесточенность может сделать это. Ты будешь моей любовницей, потому что я принял это решение, я, а не ты, — ответил он и протянул к ней руки, но Зенобия уклонилась.

— А теперь. — сердито сказала она, — теперь ты снова изнасилуешь меня, чтобы подтвердить свои слова.

— Я ни разу не насиловал тебя, богиня. Каждый раз, когда я занимался с тобой любовью, ты сама хотела этого. Единственный человек, с которым ты боролась, — это ты сама!

— Я презираю тебя! — прошептала она испуганно. — Я ненавижу тебя! Как же я могу желать твоих ласк, если я испытываю к тебе отвращение?

— Это вожделение, Зенобия. Разве я не говорил тебе этого в первую ночь? Может быть, ты не хочешь меня, но твое прекрасное тело хочет. Ты — женщина. Ты уже познала любовь мужчины, и ты познала страсть мужчины. Ни та, ни другая не испугала тебя. Почему же тогда откровенное мужское вожделение вызывает а тебе такую сумятицу, богиня?

— Это плохо! — твердо ответила она. — Заниматься любовью без любви и нежности — это плохо!

— Кто сказал такую глупость, богиня? Ты еще молода, и, несомненно, тот небольшой опыт, который ты приобрела всего лишь с двумя мужчинами, не дает тебе право выносить такое суждение.

Он снова протянул к ней руки, обнял ее за талию и притянул к себе ее сопротивляющееся тело.

— Я никогда не испытывал любви, однако я наслаждаюсь, лежа рядом с красивой и страстной женщиной. Раньше никто никогда не жаловался мне, богиня. Если бы ты просто наслаждалась теми ощущениями, которые я возбуждаю в твоем теле, ты поняла бы, что я прав.

— Ты — злой человек. Я не позволю тебе уничтожить меня! — тихо сказала она.

— Я не собираюсь уничтожать тебя, богиня, — прошептал он, и его теплое дыхание коснулось ее уха. Его слова и прикосновения вызывали у нее легкую дрожь.

— Позволь мне любить тебя, Зенобия! Не сопротивляйся! Его рука начала медленно и нежно ласкать ее груди.

— Ах, богиня, моя прекрасная богиня! — прошептал Аврелиан, прижавшись губами к ее мягким ароматным волосам.

Зенобия почувствовала, что его руки и губы с нежностью ищут чего-то. Она слышала в его голосе сдерживаемую страсть, и ее душа, казалось, ушла глубоко внутрь ее тела, откуда и наблюдала за ним. Несмотря на долгий сон, Зенобия не отдохнула, у нее не оставалось сил, чтобы сопротивляться ему. Расстегнув серебряную, филигранной работы застежку ее спального халата, он раздел ее. Он был очень осторожен, очень нежен. В течение нескольких долгих минут он просто сидел и пристально смотрел на ее крепкие золотистые груди, которые вздымались и опадали в такт дыханию.

Потом бережно уложил ее на спину между подушек и начал покрывать ее грудь нежными поцелуями. Его губы прикасались к ней легко и быстро.

— Я солдат, богиня, — тихо произнес он. — Грубый солдат, и у меня никогда не было времени, чтобы как следует заняться любовью с красивой женщиной. Но здесь, в твоем благоухающем дворце, я задержусь и буду обожать тебя, пока для нас не наступит время ехать в Рим.

Потом его губы снова принялись ласкать ее плоть. На этот раз они двигались медленно и чувственно, своей лаской пробуждая внутри нее крошечное пламя желания.

Она не сопротивлялась — то ли из-за усталости, то ли потому, что признавала свою капитуляцию перед Римом. Она и сама не знала, почему. Его губы, руки, его соблазнительные слова — все это соединялось, чтобы покорить ее. Она проиграла Пальмиру, и что бы она ни сказала, что бы ни сделала, он возьмет ее тело, потому что, как он сказал, он победитель. Возможно, если она уступит ему, ей удастся в какой-то степени вернуть контроль над ситуацией. На короткое мгновение она подумала о Делиции. Наверное, именно так она себя чувствовала в те дни, прежде чем Оденат отдал ее замуж за Руфа Курия, вынужденная предлагать свое тело, чтобы выжить. Как презирала ее Зенобия! Но ведь тогда она еще на знала этого! И все же она поклялась себе, что обязательно выживает. И если для этого придется использовать свое тело, то, о боги, она сделает это!

Зенобия посмотрела на Аврелиана и сказала просто:

— Люби меня!

Изумленный, он взглянул на нее, и когда она повторила эти два слова, он застонал, словно умирающий от голода человек, которого пригласили на роскошный пир. Он мог бы поклясться, что его руки дрожали, когда он окончательно раздевал ее. Он пристально и страстно смотрел на нее, а его руки пробегали по ее шелковистой коже, двигались вверх, чтобы охватить ее большие груди, потом скользили вниз, по ее бедрам. Его пальцы, вначале нерешительно, а потом все более уверенно с нежностью проникали между пухлых губ ее бугра Венеры. Она еще не была по-настоящему подготовлена, когда его белокурая голова быстро опустилась и его язык коснулся крошечного потайного чувственного цветка ее женственности. Она судорожно вздохнула, но его пальцы мягко раздвинули ее внутренние губы, и его язык принялся искусно ласкать ее, исторгая из нее поток жидкого пламени. Она поняла, что ей все равно. Так или иначе, ей не удастся избавиться от этого человека, поэтому, ни о чем не беспокоясь, Зенобия позволила себе отдаться вихрю приятных ощущений, которые Аврелиан возбуждал в ее теле.

Он был невероятно выносливым любовником, и, пострадав в эти последние ночи от его жестокости, она была очень удивлена, увидев, что он способен на такую чувствительность и нежность. Его алчущие губы начинали вносить смятение в ее чувства, когда он с такой чувственностью сосал этот крошечный лакомый кусочек ее нежной плоти. Из глубин ее души поднялась жаркая волна, и она вскрикнула, все еще испытывая страх перед чувствами, которые этому человеку удалось пробудить в ней.

Аврелиан понял ее, пригладил спутанную прядь волос у нее на лбу и поцеловал.

— Ты так прекрасна в своей страсти! — тихо сказал он.

— Возьми меня! — прошептала она дрожащим голосом и, повернувшись, прильнула к нему, дрожа всем телом.

Он мгновенно, словно защищая, заключил ее в объятия своих сильных рук и тихо произнес:

— Здесь, в уединении твоей спальни, моя душа смягчается. Я знаю, что волную твои чувства, богиня, но знаешь ли, как волнуешь мои чувства ты? Со мной такого еще никогда не бывало прежде. Не думаю, что когда-нибудь смогу насытиться тобой!

Его голос тал хриплым от волнения, и она почувствовала, как его член, твердый и полный страстного желания, прижимается к ее бедрам. Однако на этот раз он не сделал ни одного движения, чтобы силой овладеть ею.

Неожиданно Зенобия поняла, что если римские любовники Клеопатры уничтожили ее, то это, несомненно, случилось потому, что ее предшественница любила их и доверяла им.» Я никогда не полюблю этого человека и не доверюсь ему, — думала она, — но если смогу доставить ему удовольствие — а я, совершенно очевидно, сделаю это, — тогда, возможно, мне удастся спасти наследство моего сына «. Она посмотрела в его суровое лицо, освободила руки, привлекла к себе его голову и нежно поцеловала его. Ее мягкие губы почти застенчиво прильнули к его губам.

— Ты прав, римлянин, — тихо произнесла она. — Вожделение — великая вещь, к тому же приятная. Ты не удивишься, если я скажу, что хочу тебя?

Он взглянул на нее сверху вниз, и его голубые глаза искали на ее лице признаки насмешки. Но, не найдя, он сказал:

— Нет, меня это не удивит, богиня.

— Люби же меня! — сказала она в ответ, и ее пышное тело начало возбуждающе двигаться под ним.

Аврелиан не нуждался в дальнейших поощрениях, потому что уже готов был вот-вот взорваться от желания. Почувствовав, что ее длинные ноги раздвинулись, он протолкнул свое могучее орудие глубоко внутрь се теплого, восхитительно податливого тела. Стон наслаждения сорвался с его плотно сомкнутых губ. Длинные прелестные ноги обхватили его, и в голове у него промчалась мимолетная мысль, что это и вправду сама богиня Венера сошла на землю, чтобы дать ему сладчайшее наслаждение. Ее руки двигались по его спине вниз, поглаживая ее, а потом принялись ласкать его крепкие ягодицы. Ее прикосновения так приятны! Она отдавалась ему!

Зенобия быстро осознала, какое воздействие ее дерзость оказывала на Аврелиана. Она возбудила его, возбуждение передалось ей. Вместе они разжигали пламя желания. Их тела страстно извивались. Оба они, казалось, были неистощимы. Он тяжко трудился над этой роскошной и прелестной женщиной, которая тяжело дышала под ним. Ее движения поощряли его идти вперед. Никогда еще он не чувствовал себя таким сильным, таким мужественным и бессмертным.

Зенобия вдруг вскрикнула:

— Ах, милая Венера, я умираю!

Аврелиан, издав низкое торжествующее рычание, подождал лишь одно мгновение, убедился, что она уже достигла Олимпа, и принес свою кипящую жертву этой богине любви. Он был потрясен до самой глубины своего существа. Он увидел, что царица Пальмиры лежит в глубоком обмороке. Ее прекрасное тело, покрытое влагой, испускало слабое серебристое сияние, подчеркивавшее бледно-золотистый цвет ее кожи. Он подумал бы, что она мертва, если бы не пульс, который бился в крошечной соблазнительной ямочке в основании ее шеи.

Она воспарила вверх и плавала там, свободная и счастливая, видя под собой горное жилище богов. Потом вдруг она нырнула вниз в вихрь, в залитую светом пропасть, которая разрушала и ее тело, и душу. Что-то случилось, но она не могла понять, что именно. С тихим стоном она пыталась избавиться от этого ощущения гибели. Медленно, почти болезненно она прокладывала себе путь обратно, к сознанию, и первое, что она осознала, когда чувства вернулись к ней, было ощущение чьих-то поцелуев на губах. Зенобия открыла глаза. Аврелиан улыбнулся ей, и его губы вновь завладели ее губами.

Его губы были требовательны, и она покорно соглашалась, целуя его в ответ с таким же пылом. Она открыла рот, чтобы впустить его ищущий язык. Его язык коснулся ее чувствительного неба, и она задрожала. Его язык чувственными движениями терся о ее язык. Потом Аврелиан начал сосать ее язык, словно пытаясь вытянуть из ее раскрытых губ самую ее душу. Она уклонялась, пыталась копировать его действия. Ей было приятно, когда он задрожал, прижавшись к ней. Потом отпрянул от нее и прошептал ей на ухо:

— Богиня, ты погубишь меня!

Впервые за многие месяцы Зенобия почувствовала, что внутри нее бьет ключом искреннее веселье. Ее смех тепло и озорно звучал в его ушах, и он сам тоже усмехнулся.

Некоторое время они лежали рядом. Потом она увидела, что он заснул, и тоже погрузилась в сон. Утром он не делал попыток скрыть от ее слуг, что спал с ней, а Зенобия благоразумно воздержалась от комментариев. Ей отчаянно хотелось спросить его, принял ли он какое-нибудь решение относительно Пальмиры и если да, то какое именно. Но она считала, что задать ему такой чувствительный вопрос после этой необычайной ночи, которую они провели вместе, значило представить все так, словно она намеренно решила использовать свое тело, чтобы повлиять на него. Конечно, так оно и было, но она не собиралась быть честной с римским императором. Он навсегда останется ее врагом, даже если она будет его любовницей. Она попытается смягчить его условия и позаботится о том, чтобы Ваба остался правящим царем Пальмиры.

Она помогла ему выкупаться, а потом выкупалась сама. Когда юная Адрия, помощница Баб, попыталась расчесать длинные волосы Зенобии, Аврелиан взял щетку у нее из рук и сделал это сам, упиваясь шелковистым водопадом ее волос, ниспадавшим до середины спины. Он гладил их своей большой рукой после каждого прохода щетки, и когда Баб ворчанием выразила свое неодобрение, он мягко приказал ей замолчать. Потом, подумав, сказал:

— Принеси своей хозяйке каласирис цвета пламени. Я хочу увидеть ее в наряде невесты.

Потом он наклонился к Зенобии и прошептал ей на ухо:

— Ведь ты — моя невеста, богиня! Ты — единственная женщина, которая заставила меня чувствовать. Думаю, я влюбился в тебя.

— Ты со всеми своими пленницами так обращаешься? — поддразнила она его.

— Не шути со мной, богиня! Я говорю серьезно. Зенобия вздохнула.

— Не влюбляйся в меня, римлянин! Я предупредила тебя, что больше никогда не доверюсь мужчине. Ты — мой враг, однако этим я не могу обидеть тебя. Я честна с тобой.

— В тебе говорит обида. Со временем ты начнешь доверять мне, богиня, — ответил он.

— Собираешься ли ты сегодня созвать собрание совета? — спросила она, пытаясь переменить тему разговора.

— Собрание уже назначено на полуденный час, богиня. Вчера после полудня, пока ты спала, я отдал приказ, чтобы Гай Цицерон позаботился об этом.

Она повернула голову, взглянула на него и не смогла удержаться от вопроса:

— И что же ты решил, цезарь?

— Когда ты узнаешь меня получше, Зенобия, — медленно произнес он, — ты поймешь, что секрет моего успеха заключается в том, что я всегда отделяю свою личную жизнь от общественных обязанностей. В стенах твоей спальни мы никогда не будем обсуждать дела империи.

Потом он наклонился и легко поцеловал ее в губы.

— Я ужасно голоден, богиня. Как ты думаешь, сможем ли мы убедить эту недовольную старуху, которая прислуживает тебе, принести нам что-нибудь поесть?

Упрек прозвучал очень мягко, но тем не менее Зенобия почувствовала холодок предупреждения. Сделав выводы, она позвала Баб.

— Император голоден. Почему нас не кормят?

— А как же я могу делать несколько дел сразу? — огрызнулась Баб. — Сначала купание, потом я должна надзирать за этой бессмысленной девчонкой, которая по твоему настоянию помогает мне, хотя, видят боги, она больше мешает, чем помогает, потом он приказал мне принести тебе платье цвета пламени! Когда я должна была принести вам завтрак?!

Потом повернулась к беспомощной Адрии и крикнула на нее:

— Эй ты, девчонка! Ступай и принеси завтрак для царицы — и для него тоже! Мне придется остаться и позаботиться об одежде!

Все еще ворча, Баб, переваливаясь, направилась в гардероб царицы, а покрасневшая Адрия поспешно выбежала из комнаты, чтобы позаботиться о еде.

— Как ты миришься с этой раздражительной старухой? — спросил император.

— Она вырастила мою мать и меня, — сказала Зенобия. — Она очень дорога мне, хотя теперь, на старости лет, стала нетерпеливой и часто переходит границы дозволенного. Я люблю ее, римлянин, и она тоже любит меня.

Он улыбнулся.

— У меня была бабушка, похожая на нее. Она не баловала нас, частенько лупила, но у нее всегда находились лакомства для нас.

Он протянул к ней руки и заключил в объятия. Долгое время они стояли рядом, их обнаженные тела соприкасались. Она ощущала его тепло, а в ноздри бил его мужской запах, который вдруг показался ей хорошо знакомым и почти утешающим. Они с виноватым видом отскочили друг от друга, когда в комнату поспешно вошла Баб, все еще тихо ворчавшая по поводу ткани огненного цвета.

— Вот вам! — Она чуть ли не швырнула халаты. — Эта глупая девчонка, Адрия, потрясена вашим бесстыдством, и на этот раз я полностью согласна с ней. Вы что, атлеты, чтобы ходить на людях обнаженными, как в тот день, когда ваши матери родили вас? Сейчас же наденьте вот это! Скоро подадут еду, и если вы не хотите демонстрировать рабам прелести друг друга, то немедленно оденетесь!

Они с кротостью повиновались, но Зенобия улыбалась. Как же, могущественный римский император получил суровую отповедь от ее няни.

— Она рабыня или нет? — спросил он.

— Нет, — прошептала Зенобия. — Она была вольноотпущенной в Александрии, когда мой дедушка нанял ее, чтобы нянчить мою осиротевшую мать. Она часть моей жизни и всегда останется со мной.

— Она уже старая, богиня. Сомневаюсь, что она перенесет путешествие в Рим. Путь будет долгим.

— Я не могу бросить ее, римлянин.

Их беседу прервали рабы, которые принесли еду; кувшин сока, фрукты — апельсины, лимоны, абрикосы, круглую красную арретинскую чашу со сваренными вкрутую яйцами, свежеиспеченный хлеб, медовые соты.

Они сели за круглый стол лицом друг к Другу и стали есть, словно добропорядочная супружеская пара. Зенобия потянулась за абрикосом, разделила его на части, удалила косточку и засунула половинку абрикоса себе в рот.

— Что ты собираешься делать сейчас?

— Я хочу объехать город и проверить посты, богиня. В городе не должно быть никаких волнений. Мы хотим, чтобы в Пальмире жизнь шла своим чередом.

А ее городские дела как будто уже не касались! Они закончили трапезу, еще немного поболтали. Потом Аврелиан быстро оделся и, прежде чем покинуть, подошел к ней и запечатлел на ее губах страстный поцелуй.

— Я хотел бы остаться с тобой, богиня, чем выполнять эту скучную обязанность.

Он улыбнулся ей и ушел.

Одна! Наконец-то она снова одна, хотя бы всего лишь на несколько минут! Она выйдет в сад и прогуляется среди цветов и фонтанов. Еще не слишком жарко для прогулки.

Она не знала, как долго бродила среди ароматных цветов, когда вдруг рядом с ней оказалась Баб и стала приставать к ней, чтобы она сменила свой домашний халат на то, что она презрительно назвала» эти тряпки огненного цвета, которые он хочет «. Зенобия развеселилась. Она послушно последовала за своей престарелой служанкой в спальню, где позволила Баб и Адрии надеть на себя платье темно-красного цвета. Однако, увидев свое отражение в большом овальном серебряном зеркале, Зенобия внезапно с проклятьями сорвала с себя платье.

— Нет! Я не хочу это! Римский император не имеет право диктовать во что мне одеваться. Сегодня, я полагаю, мой совет соберется в последний раз — по крайней мере, вместе со мной. Значит, я в последний раз буду их царицей, и оденусь как царица, а не как любимая шлюха императора!

Легкая улыбка осветила лицо старой Баб.

— Ха! Вот теперь ты говоришь как настоящая царица Пальмиры! Все утро твой голос звучал словно голос ручной птички императора — тихий и воркующий. Что мне принести для тебя, дитя мое?

— Я надену тирский пурпур. Пурпур — царский цвет. Адрия, принеси-ка мне подходящий каласирис, и, пожалуйста, без рукавов, а также соответствующую накидку. А ты. Баб, дай шкатулки с драгоценностями. Сегодняшнее заседание будет возглавлять Зенобия — царица Пальмиры, а не любовница Аврелиана.

В течение нескольких минут Зенобия стояла среди лоскутков своего разорванного в клочья платья, в то время как обе ее служанки бегали взад и вперед, выполняя ее приказания. Когда принесли шкатулки с драгоценностями, царица принялась осматривать их содержимое. На ее кровати уже лежал каласирис тирского пурпура из тонкого, как паутинка, полотна. Его вышитый облегающий лиф был усеян золотыми звездами, которые каскадом ниспадали вниз между узкими складками юбки, сверкая и переливаясь, словно звезды на ночном небе.

Зенобия внимательно осмотрела свои драгоценности. Выбрать ожерелье нетрудно, однако она одну за другой закрывала шкатулки с ожерельями и знаком показывала, чтобы их убрали прочь. Ей хотелось надеть что-нибудь особенно богатое и роскошное. Наконец, ее взгляд остановился на ожерелье из аметистов не правильной формы. Некоторые из них были закреплены в золотой оправе, другие свисали на тонких, как паутинка, золотых проволочках. Улыбаясь, Зенобия вынула его из шкатулки и вручила Баб.

— Это! — только и сказала она, а потом вытащила из шкатулки пару серег под стать ожерелью довольно варварского вида, прибавив:

— И вот эти.

Шкатулку закрыли, и Адрия предложила ей кожаный футляр, полный браслетов. Зенобия выбрала два браслета на запястья, выполненные в виде змей с великолепной золотистой чешуей и сверкающими глазами из маленьких, но отборных сапфиров. Из колец Зенобия выбрала только одно, с огромным пурпурным жуком-скарабеем, на спине у которого была вырезана печать Пальмиры.

Дверь апартаментов Зенобии открылась, вошли Ваба н Флавия. Царица повернулась к своему сыну и его жене и протянула к Флавии руки.

— Дорогое дитя, на самом деле мне следовало бы бранить тебя! Я еще слишком молода, чтобы стать бабушкой!

Она обняла жену Вабы и с беспокойством спросила ее:

— А теперь ты хорошо себя чувствуешь?

— У меня есть склонность к тошноте после полудня, а иногда и по утрам. — Флавия улыбнулась и чуть пожала плечами. — Но моя мама уверяет, что и то, и другое вполне нормально.

Потом лицо девушки приняло обеспокоенное выражение.

— Что же станет с нами теперь, когда римляне заняли город, тетя Зенобия? Они не убьют нас? Я боюсь за своего ребенка.

— Так много вопросов, Флавия! Дорогое дитя, я не знаю, что будет, но уверена — Аврелиан не собирается причинять вред нашей семье. Полагаю, он хочет реставрировать в городе правление Рима, но ради Вабы мы должны попытаться предотвратить это.

— Вы всегда были любимицей богов, моя госпожа! Зенобия горько улыбнулась.

— В последнее время уже начала сомневаться в этом. Она жестом показала на кресло.

— Садись, Флавия. Ты должна беречь себя.

Зенобия тоже села.

Однако Ваба продолжал стоять.

— Что происходит в городе? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Зенобия. — В городе посты, люди не могут свободно общаться. Невозможно попасть из одного района в другой без пропуска.

— Тогда нам следует ждать заседания совета, — спокойно произнес Ваба.

— Да, — ответила его мать, а потом спросила:

— А где же Деми? Я не видела его с тех пор, как римляне вошли в город.

Ваба недовольно нахмурился.

— Мой брат яростно возражал против моего решения сдаться римлянам. Он покинул дворец две ночи назад, и я понятия не имею, где он находится. Однако я знаю, что он примкнул к группе таких же, как он, горячих голов, молодых патрициев. Они замышляют развязать против римлян партизанскую войну.

— Нет! — резким голосом воскликнула Зенобия. — Мы должны остановить его, Ваба! Такие действия принесут только вряд. Я не позволю ему самовольничать!

— Я послал на поиски своих людей, но если город действительно так надежно перекрыт, как ты говоришь, то задача усложняется.

— Да возьмут боги этого молодого дурачка! — выругалась Зенобия.

— Он ведь твой сын, мама! — не удержался Ваба.

— Если ты имеешь в виду, что он очень импульсивен, то ты прав, — послышался спокойный ответ.

— Дело не только в капитуляции, — вставила Флавия. — Он завидует нам.

— Да, это правда, — подтвердил Ваба.

— Нет, Ваба, — вступилась за своего деверя Флавия. — Деми нелегко быть младшим сыном. Младшему сыну всегда нелегко. Теперь наш ребенок отодвинет Деми на задний план, и у него еще не было времени привыкнуть к этому. Но он смирится.

— Флавия права, — заговорила Зенобия. — Я знаю, что с некоторых пор Деми раздражен, потому что ему нечем было заняться. От природы он солдат, как твой отец. Я планировала послать его в Александрию в качестве нашего губернатора. Его это вполне удовлетворило бы.

— Я не сержусь на него, мама, — ответила Ваба. — Веришь или нет, но я понимаю, что он чувствует. Но сейчас он подвергает опасности не только меня, но также Флавию и нашего неродившегося ребенка.

— Он подвергает опасности Пальмиру. Его необходимо найти! — воскликнула Зенобия.

— Мы делаем все, что в наших силах. Не могла бы ты поговорить с Аврелианом?

— Что? Ты с ума сошел? Что я ему скажу? Что потеряла власть в собственной семье? Пожалуйста, помогите найти моего скверного мальчишку? Да они тут же казнят его как смутьяна! Неужели ты хочешь, чтобы смерть Деми была на твоей совести, Вабаллат?

— Казней пока еще не было, мама.

— Но нет никакой гарантии, что их не будет! — произнесла Зенобия угрожающим голосом.

— Ох!

Они оба обернулись и увидели, что Флавия побелела и покачивается в своем кресле.

— Дорогая! Что с тобой? Ваба опустился на колени возле жены. — — А что, если они убьют тебя, Ваба? И Флавия принялась жалобно всхлипывать. Зенобии следовало бы прикусить язык.

— Не беспокойся, Флавия! Римляне не станут убивать членов нашей семьи, я уверена. Они возможно, казнят кое-кого, чтобы жители поняли, кто правит. Римляне станут искать потенциальных смутьянов и обвинят их в таких вещах, как припрятывание продовольствия и спекуляция. Не бойся! Вабе они не причинят вреда.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена.

Зенобия произнесла эти слова твердо, но в душе сомневалась. Потом она сказала:

— Ваба, отведи Флавию в свои апартаменты и оставайся с ней до самого заседания совета. Если я получу какие-нибудь известия, то дам тебе знать.

Царь встал, кивнул своей матери в знак согласия и вывел из комнаты свою дрожащую жену.

— А теперь я готова одеваться, — сказала Зенобия. Баб и Адрия быстро помогли царице, накинув великолепный каласирис, застегнули на шее ожерелье, вдели в уши серьги и надели на руки браслеты.

Потом царица села за свой туалетный столик, и Адрия расчесала ее темные волосы. Затем она взяла по пряди волос с каждой стороны головы Зенобии, заплела их, завела тонкие косички на затылок и закрепила их с помощью покрытой эмалью и украшенной драгоценными камнями шпильки. Оставшиеся волосы свободно ниспадали на спину, и Баб осыпала их золотой пудрой, а потом надела на голову своей хозяйки корону из виноградных листьев. Царица подошла к своему полированному серебряному зеркалу. При виде своего отражения она улыбнулась.

— Баб, разыщи Кассия Лонгина!

Лонгин пришел быстро и развалился в кресле, недавно освобожденном римским императором. Он взял яйцо, посолил и почти — целиком отправил в рот.

— Ваши тайные ворота в саду не охраняются, ваше делячество. Члены совета предлагают вам вместе с семьей бежать, пока еще есть время.

— С какой целью, Лонгин?

— Вы станете центром сплочения для нашего народа.

— В атом нет никакого смысла, Лонгин. Город захвачен, армия, так же, как и я, находится в ловушке. Никто нам не поможет. Царь принял решение открыть римлянам ворота Пальмиры, чтобы спасти город и его народ. Он оказался прав, и я могу только надеяться, что Аврелиан позволит моему сыну остаться правителем города. Я буду работать ради этой цели, Лонгин.

Лонгин наклонил голову, соглашаясь с ее суждениями, а потом сказал:

— Я поеду вместе с вами в Рим, ваше величество.

— Поре. Уже полдень, — вставила Баб.

— Вы позаботились о моей охране?

— Нужно ли спрашивать об этом, дитя мое? Они ожидают тебя за дверью.

Не сказав больше ни слова, Зенобия прошла через спальню, потом через прихожую и вышла через дверь, которую перед ней быстро распахнули рабы, в коридор. В одно мгновение сто человек из ее охраны встали по стойке» смирно»и закричали:

— Приветствуем тебя, Зенобия! Приветствуем тебя, царица Пальмиры!

Легкая улыбка тронула губы Зенобии, я она сказала:

— Добрый день, командир Урбицин.

— Ваше величество!

И командир отдал ей честь.

Царица уселась в ожидавшие ее роскошные носилки из серебра, украшенные рельефными изображениями. Подушки в носилках были обтянуты пурпурным бархатом. Четверо черных, как уголь, рабов в набедренных повязках из серебряной парчи тут же подняли носилки и тронулись в путь по коридору. Впереди, позади и по обе стороны от носилок маршировали охранники царицы.

Путешествие до зала совета было недолгим. Широкие двустворчатые двери зала были широко распахнуты, ожидавшие трубачи подняли трубы, и с величайшей церемонностью царская охрана вошла в зал вместе с носилками. Носилки поднесли к месту во главе стола, за которым уже ждали император и юный царь, а также совет в полном составе. Сойдя с носилок с помощью командира Урбицина, Зенобия поймала взгляд Лонгина и заметила в нем скрытое веселье. Когда она села напротив римского императора, царские охранники снова закричали: «Приветствуем тебя, Зенобия! Приветствуем тебя, царица Пальмиры!» Потом они расположились вдоль стен зала, оказавшись лицом к лицу с людьми из личного легиона Аврелиана, которые стояли вдоль других стен.

— Совет призывается к порядку! — сказала Зенобия и взглянула на императора.

Клянусь богами, в восхищении подумал Аврелиан, она еще осмеливается бросать мне вызов, и даже сейчас, в час ее поражения! Он уже почти сожалел о тех решениях, которые принял относительно города. Почти.

Император встал и обвел взглядом поднятые в ожидании лица сидевших за столом людей, прежде чем посмотрел в лицо Зенобии. Потом он произнес:

— Царица Пальмиры, вы изгоняетесь из этого города-государства, который вы восстановили против римлян, ваших господ.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Ни на одном из лиц не отражалось ни малейшего волнения. Все случилось так, как они ожидали. Зенобия убедила их, что этого следует ожидать. Все хотели услышать о судьбе династии Оденат «.

— Вабаллат, царь Пальмиры! Римский закон требует смерти царя-вассала, восставшего против Рима. Но вы были еще ребенком, когда вступили в права наследства. За вас правила ваша мать. Поэтому по справедливости — а вопреки той вере, в которой вас воспитали, мы, римляне, справедливы — я не могу считать вас ответственным за это восстание. Поэтому я жалую вам жизнь, но вы вместе с вашей женой и всей своей семьей будете сосланы а город Кирену.

— Нет! — воскликнула прерывающимся голосом Зенобия.

— На какое время? — спросил Ваба.

— На всю жизнь, — последовал ответ.

— Нет! — послышался тихий отчаянный крик.

— Успокойтесь! — сказал Аврелиан почти с нежностью. — Я еще не закончил.

Она изумительна, подумал он. Она заботится только о жизни своего сына. Если бы она могла передать ему эту преданность!

— В случае восстания в Пальмире должны применяться римские законы, — продолжал император. — Ваш царь был еще ребенком, вашей регентшей была женщина, которой руководили вы, члены совета десяти. Я пощадил их обоих — вашего царя-мальчика и царицу-регентшу. Но вас я не пощажу. Я должен признать, что это совет повинен во всех действиях Зенобии Пальмирской. Вы — мужчины. Вы могли предотвратить все то, что произошло между Римом и Пальмирой, но вы не сделали этого.

Вы отдали женщине всю власть, и ее эмоциональность и необузданность, ее неистовая гордость, честолюбие привели вас к смерти. В соответствии с этим я должен наложить наказание на всех вас. Вы приговариваетесь к смерти от имени сената Рима и народов, которые он представляет. Я не допущу, чтобы совет десяти был сформирован снова. Отныне Рим будет править Пальмирой с помощью военного губернатора. У вас есть шесть часов, чтобы привести свои дела в порядок. Вас казнят как раз перед закатом. Будьте уверены, что вашим семьям не причинят вреда, а ваше имущество не будет конфисковано.

В Зале не раздавалось ни звука. Члены совета десяти не могли поверить своим ушам. Зенобия сидела, широко раскрыв глаза. Вцепившись в край стола, она поднялась, опираясь руками.

— Смилуйся, цезарь! — проскрипела она, потому что горло ее сжалось. — Убей меня! Накажи меня в назидание другим, но, заклинаю тебя именем всех богов, пощади этих добрых людей!

Ее голос стал громче.

— Мои дни сочтены. Я охотно умру ради Пальмиры. Но несправедливо казнить членов совета. Они не должны нести ответственность за мои действия! Только я одна виновата во всем! Я буду рада, вернее, счастлива принять всю ответственность.

— Женщина не могла совершить все то, что совершили вы, Зенобия, без сотрудничества с советом. Я допускаю, что мальчик был слишком юн, чтобы править. Но если бы совет не участвовал в ваших отчаянных поступках, вы не могли бы подойти так близко к, успеху этого глупого восстания. Мой приговор справедлив.

— Я убью тебя! — отчетливо произнесла она, и солдаты из императорского легиона положили руки на мечи. — Когда-нибудь я найду способ отплатить тебе за эту ужасающую римскую несправедливость. Ты возложил вину на убийство десятерых хороших людей на мою совесть, и я никогда не прощу тебе этого!

— Совет распущен! — холодно произнес Аврелиан, и солдаты его легиона быстро окружили несчастных членов совета десяти.

— Каждый из вас, — продолжал император, — может в сопровождении конвоя вернуться к себе домой. Перед закатом вас приведут обратно во дворец.

И он повернулся на каблуках, чтобы выйти из комнаты.

— Подождите!

Голос Зенобии вновь прозвучал и разнесся по всему залу совета. Аврелиан обернулся.

— Дайте мне Позволение, цезарь, попрощаться с верными друзьями!

Она говорила осторожно, бесстрастным голосом. Он коротко кивнул.

— Без конвоя! — умоляла она. Он снова кивнул.

— Благодарю вас! — просто сказала она. Когда зал опустел и в нем остались только Зенобия, Вабаллат и совет десяти, она заговорила:

— Когда я останусь с ним наедине, я попытаюсь добиться, чтобы он пересмотрел свое решение. Но он суровый человек. Я не знаю, какую сделку могла бы предложить ему теперь. У меня ничего не осталось.

Заговорил Марий Гракх.

— Он хочет стереть с лица земли и из памяти людской славные дни Пальмиры. Он полагает, что когда это будет сделано, людьми станет легче управлять, и, по правде говоря, это действительно так. Как бы ни были они преданы династии Одената, Рим не покарал их за эту войну. Я подозреваю, что Рим и не станет проводить карательные операции. Царская семья уедет, совета не станет, останется лишь одна власть — Рим. Верноподданные Чувства народа не будут разрываться между двумя властями, и город останется таким, каким его хочет видеть Рим: трудолюбивым и спокойным. Я восхищаюсь императором, даже несмотря на то, что он приговорил меня к смерти, — он умен и безжалостен. Не горюйте, ваше величество. Мы, члены совета десяти, в большинстве своем старые люди, и боги знают, что мы прожили хорошую жизнь. Мы гордимся тем, что умрем за Пальмиру!

Со стороны остальных членов совета послышался шум голосов, выражающих согласие. Зенобии нечего было сказать им. Они отважно смотрели в лицо неизбежности. Она сказала:

— Я попытаюсь! Я должна попытаться! Все мы знаем, что вы не могли остановить меня, даже если бы пожелали сделать это. И Аврелиан тоже знает! Это несправедливо!

Кассий Лонгин усмехнулся.

— Вы правы, ваше величество, — сказал он с блеском в глазах. — Хотя даже сейчас, признаваясь в этом, мы смущаемся, но мы не могли бы остановить вас. Но, как бы там ни было, императору нужна кровавая жертва. И этой жертвой станем мы. Пусть так и будет. Не унижайтесь перед Аврелианом еще раз. Сейчас, может быть, вы не осознаете этого, но ваша участь гораздо тяжелее нашей. Нас он может убить только один раз, но вы, ваше величество, должны будете жить, чтобы принять участие в триумфе императора, а потом, впоследствии — кто знает? Вы — это Пальмира! Вы продемонстрируете чуждому миру римлян пальмирское мужество и верность. Если вы выполните эту миссию, наша смерть не будет напрасной.

У Зенобии слезы хлынули из глаз, и не стыдясь она плакала навзрыд. У нее больше не осталось доводов.

— А теперь я попрощаюсь с вами, — тихо сказала она, пытаясь собрать всю свою выдержку.

Члены совета по очереди подходили к ней и подавали ей руки, а потом переходили к своему юному царю, чтобы попрощаться с ним. Зенобия произносила только их имена, как она могла выразить словами те чувства, которые переполняли ее — горечь, боль, отчаяние…

— Антоний Порций! Я боюсь за Флавию. Что будет с ней, когда она узнает о вашей участи?

— Моя дочь сильнее, чем кажется на вид, моя царица. Главная моя забота — это Юлия и наш сын Гай.

— Я сделаю все, что смогу, старый друг. Может быть, они пожелают отправиться в Кирену вместе с Вабой и Флавией. Мое будущее так неопределенно!

Антоний Порций презрительно усмехнулся.

— Кирена! Подмышка империи! — презрительно сказал он. — Богом забытый город на море, с трех сторон окруженный пустыней. Пустыня и ничего больше на сотни миль! Аврелиан удачно выбрал место ссылки для Вабы. Да помогут им боги! Через год они затоскуют там до смерти.

Зенобия рассмеялась, даже перед лицом такой трагедии, и звуки ее смеха приободрили всех, кто находился в зале. Она и Антоний Порций, бывший римский губернатор, который многие годы был верным слугой Пальмиры, обнялись, а потом он отошел от нее и заговорил тихим, настойчивым голосом с Вабой.

Теперь перед Зенобией стоял Кассий Лонгин, и долгое время они смотрели Друг на друга.

— А тебя, — сказала Зенобия, — тебя мне будет не хватать больше, чем остальных, даже больше, чем моих детей. Ты мой друг.

Быстрые слезы хлынули из ее серебристых глаз, и она поправилась:

— Мой лучший друг!

Лонгин улыбнулся ей удивительно нежной улыбкой и взял ее за руку.

— Вы думаете, что ваша жизнь кончена, — тихо сказал он, — но, дорогое величество, она еще только началась. Пальмира — лишь начало. Мне шестьдесят лет, ваше величество, и если я и сожалею о чем-нибудь, так это о том, что не был с вами с самого начала. Вашу жизнь пощадили — на то была воля богов, так же как и на то, чтобы мы умерли. Помните о нас, ваше величество, но не горюйте!

Он привлек ее к себе и с нежностью поцеловал в лоб.

— Вы тоже мой самый лучший Друг, — сказал он и отошел от нее, чтобы поговорить с Вабой.

Зенобия стояла спокойно, и по ее прекрасному лицу потоком струились слезы. Наконец, зал опустел, к ней подошел Ваба и обнял ее, утешая.

— Не думаю, что смогу перенести это, — сказала Зенобия. — Не могу поверить, что Аврелиан намерен довести это кровопролитие до конца. Ведь это так несправедливо!

— А когда римляне были справедливыми? — с горечью произнес он в ответ. — Все так, как сказал Лонгин. Их честь может удовлетвориться только кровавой жертвой.

— Ох, Ваба, — шепотом сказала Зенобия. — Я в ответе за то. В том, что члены совета десяти должны умереть, моя вина. Если бы я не провозгласила тебя августом, а себя — царицей Востока, Аврелиан не обрушился бы на нас.

— За то короткое время, что я знал императора, мама, я пришел к выводу, что он никогда ничего не делает под влиянием порыва. Каждый его поступок тщательно обдуман заранее. Я считаю, что в своем стремлении вновь объединить Римскую империю он хотел снова получить полную власть над Пальмирой. Он не допустил бы, чтобы Пальмирой правил ее собственный царь. Он все равно нашел бы какой-нибудь предлог, хотя бы и не слишком убедительный, чтобы завоевать нас. Ты не можешь, не должна возлагать на себя ответственность за участь членов совета!

Его слова звучали утешительно, но Зенобию они не убедили. В конце концов разве она, да и все члены совета не сказали, что она — это Пальмира? Разве все они не были исключительно на ее ответственности как царицы, правившей за своего сына? И она не оправдала их доверие.

Ваба сопровождал ее носилки до ее апартаментов и затем покинул ее. Зенобия медленно вошла в свои комнаты, глубоко погруженная в размышления. Внезапно она почувствовала себя очень усталой и решила отдохнуть до заката. Ей необходимо присутствовать на казни членов совета. Ведь они всегда поддерживали ее, и она должна оказать им эту последнюю любезность, как бы больно это ни было для нее.

— Почему ты не надела платье огненного цвета, как я хотел? Голос Аврелиана ворвался в ее размышления.

— Красный цвет — цвет радости, — вяло ответила она. — Я подумала, что в такой день мне не следует радоваться. Вот почему я предпочла быть тем, кто я есть — царицей Пальмиры. Тирский пурпур[15] — царский цвет.

— Ты уже не царица Пальмиры, богиня. Она обернулась и посмотрела прямо на него, а лотом произнесла тихим голосом:

— Я навсегда останусь царицей Пальмиры, Аврелиан. Твои слова, эдикты твоего сената — все это не может ничего изменить. Быть может, я никогда больше не увижу свою родину, но навсегда останусь царицей Пальмиры!

Глядя на нее, он впервые в своей жизни понял, что означает слово» царственный «. Он знал, у него никогда не будет такой осанки, такой горделивости. Она почти унизила его, и он разозлился. Почему эта прекрасная мятежница заставляет чувствовать себя виноватым, хотя он выполняет свой долг?

— Можно мне отправиться вместе с Вабой и Флавией? — спросила она. — Могу я взять с собой остальных моих детей?

— Ты поедешь со мной в Рим! — ответил он голосом, не допускавшим возражений. — У тебя два сына, но я видел только одного. А где же второй?

— Не знаю, где находится мой сын Деметрий, цезарь. Может быть, он у своего дедушки.

— А может быть, он крадется по городу, словно шакал, вместе с группой своих друзей, разгневанных молодых патрициев, и сеет смуту, — сказал император, и его глаза сузились.

— Что вы узнали?

Она старалась, чтобы голос не выдал ее страха.

— Мне сообщили о том, что они подстрекали народ к бунту и совершали другие мятежные действия. Я предлагаю тебе найти его и предупредить. Если он продолжит подобные безрассудства, то может навлечь на себя мое недовольство.

Она кивнула, слишком усталая, чтобы спорить с ним. Он взглянул на нее и почувствовал прилив желания. Подавив его, он понял, что она не побеждена, а просто потрясена его жестоким приговором.

— Отдохни, богиня, — сказал он более мягким тоном. — Тебе не обязательно присутствовать на этом печальном событии сегодня вечером.

— Я пойду на казнь, цезарь, — сказала она непреклонно. — Кассий Лонгин уверял, что ты должен получить свою кровавую жертву, но я никогда не прощу тебе того, что ты возложил на меня такую вину.

— Никогда — это очень долгое время, богиня. Когда ты окажешься со мной в Риме, ты все забудешь, — ответил он.

— Никогда!

— Иди, отдохни, — повторил он.

Зенобия прошмыгнула мимо него и вошла в свою спальню. Там сидели Баб и Адрия а ожидании ее возвращения. Когда она вошла, они быстро поднялись на ноги, поспешили к ней и, ни слова не говоря, начали снимать с нее драгоценности и одежду.

Хотя она думала, что не сможет заснуть, но все-таки заснула. Усталость взяла свое, и она могла бы с легкостью проспать сутки, но Баб бережно растолкала ее в час перед закатом и снова помогла ей одеться в платье царственного пурпурного цвета. Оцепеневший ум Зенобии снова начал работать.

Она сам жива, ее дети тоже живы и останутся жить, если только Деми не совершит какую-нибудь глупость. Пока они живы, остается надежда — надежда когда-нибудь вернуться в Пальмиру. Как долго проживет Аврелиан? В те времена императоры приходили и уходили с удивительной быстротой. Через несколько лет то, что произошло между Римом и Пальмирой, будет забыто, и если она завоюет благосклонность следующего римского императора, то ей, возможно, удастся вновь подучить то, что полагается Вабе по праву наследства.

— Вот ты и готова, — сказала Баб, которая понимала настроение своей хозяйки и оставалась безмолвной во время одевания.

— Идем со мной, старушка! — сказала Зенобия.

— А ты думала, я не пойду? — быстро ответила Баб. — Ты сильна, дитя мое, но нет человека, достаточно сильного, чтобы в одиночку вынести то, с чем тебе предстоит сейчас столкнуться.

Я всегда буду с тобой, пока эти усталые старые ноги могут двигаться.

— Я тоже пойду, ваше величество! — сказала тихая Адрия. Зенобия обернулась в удивлении и встретила твердый, решительный взгляд карих глаз девушки-рабыни.

— Да, Адрия, можешь пойти, — ответила она. Женщины вышли из комнат царицы и медленно пошли по коридору, который вел в главный внутренний двор дворца. Зенобия отметила, что ее личная охрана заменена римскими легионерами. Хотя она была уверена, что ее людям не причинили вреда, она решила расспросить Аврелиана об их участи.

Римские легионеры, охранявшие вход в центральный внутренний двор, быстро встали по стойке» смирно «, когда Зенобия вместе со своими служанками проходила мимо них. Зрелище, которое ждало ее снаружи, чуть не заставило ее споткнуться, но старая Баб мягко прошептала:

— Мужайся, царица Пальмиры!

Зенобия с царственным видом прошла вперед и вместе со служанками поднялась на помост, воздвигнутый в конце двора. Там уже сидел Аврелиан, развалясь в кресле.

— Я же сказал тебе, чтобы ты не приходила! — произнес он.

— А я сказала тебе, что эти люди, которых ты собираешься казнить, верно служили мне и я должна проводить их в последний путь, — ответила она почти сердито.

Аврелиан подал знак одному из своих людей.

— Принесите кресло для царицы! — сказал он.

— Я буду стоять в знак уважения, — быстро ответила она. Аврелиан не обратил внимания на ее слова.

— Будешь ты стоять или сидеть, богиня, это твое дело, но если тебе понадобится кресло, оно будет здесь.

Зенобия оглядела внутренний двор. День выдался жарким, но сейчас приближался закат, и двор оказался в тени.

Зенобия повернулась к римскому императору.

— Все пройдет быстро?

— Да, — последовал краткий ответ.

Ей хотелось плакать, но она сдержала слезы и проглотила ком в горле. В середине открытого внутреннего двора, выстроившись в длинный ровный ряд, стояли десять корзин. Поняв, для чего они предназначены, она содрогнулась от отвращения, а потом похолодела, когда приговоренные вышли из боковой двери дворца. По бокам каждого из них шли два римских гвардейца, один из которых должен был играть роль палача во время казни. Члены совета предпочли надеть чистые белые туники, доходившие им до лодыжек, и мрачные черные тоги-пуллы, утреннее одеяние. Они шли горделиво, с высоко поднятыми головами. Повернувшись лицом к помосту, на котором, пригвожденная к месту, стояла Зенобия, они подняли правые руки в приветствии и громко выкрикнули:

— Приветствуем тебя, Зенобия! Приветствуем тебя, царица Пальмиры!

Она выпрямилась и воскликнула громким голосом, чтобы все слышали ее:

— Да ускорят боги ваш путь, друзья мои! Вы, несомненно, величайшие патриоты Пальмиры! Привет вам, совет десяти!

— Достаточно! — огрызнулся Аврелиан и подал знак рукой. Каждого из членов совета заставили опуститься на колени перед тростниковой корзиной. Их незащищенные шеи склонились, легко доступные для палача. Палачи подняли свои мечи, и в этот момент Зенобия крикнула:

— Лонгин, друг мой, прощай!

— Прощайте, ваше величество! — послышался дорогой для нее голос, и тут палачи нанесли удар с хорошо натренированной точностью. Десять отрубленных голов с отчетливым глухим стуком упали в ожидавшие их корзины.

Она пошатнулась, Аврелиан встал и потянулся к ней, чтобы обнять ее своей сильной рукой.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, римлянин! — зарычала она на него.

— Смерть римским тиранам!

Этот крик внезапно эхом пронесся по двору, и легионеры начали падать под градом стрел, обрушившимся на них в открытом дворе. Некоторые из них мгновенно умерли, другие были смертельно ранены отравленными стрелами, которые выпускали в них лучники, стоявшие на крыше дворца.

Высокий молодой человек с презрением смотрел вниз, на ошеломленных сановников, стоявших на помосте.

— Приветствую тебя, цезарь, — насмешливо сказал он, — и добро пожаловать в Пальмиру! Молись богам, что рядом с тобой царица, иначе ты и все эти римские свиньи были бы сейчас так же мертвы, как и твои палачи. Народу Пальмиры не нравится то, что ты сделал. Это наш трусливый царь открыл тебе ворота города, а не народ. Несмотря на это, мы предпочитаем царя Вабаллата римскому губернатору. Восстанови его власть, или это будет началом нашей войны против тебя.

Потом, не дожидаясь ответа, он вместе со своими лучниками исчез с крыши дворца.

Гай Цицерон спрыгнул было с платформы, но тут раздался острый, как нож, голос Аврелиана.

— Не затрудняй себя. Гай! Они уже давно, словно крысы, залезли в свои норы, и мы не найдем их! Потом повернулся к Зенобии.

— Полагаю, что юноша, который говорил, — это твой младший сын?

Она с оскорбленным видом сбросила его руку, посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась. Потом вместе со своими служанками, потянувшимися следом за ней, сошла с помоста и исчезла во дворце. Оказавшись в безопасности в своих комнатах, она в ярости воскликнула:

— Найди Деми, Баб! Должен же кто-нибудь знать, где он прячется.

Тут двери ее спальни распахнулись, и к ней ворвался Ваба. Его лицо потемнело от гнева.

— Он ведь твой сын, мама! Твой сын!

— Но он также и твой брат! — огрызнулась она в ответ. — Я приказала Баб разыскать Деми, потому что не больше, чем ты, Ваба, согласна с его методами. Возможно, ты знаешь, где он. Кто сейчас его лучшие друзья? Мы должны найти его!

— Зачем? — возразил Ваба. — Чтобы ты смогла спасти его жалкую жизнь? Надеюсь, боги сделают так, что римляне схватят и убьют его!

Рука Зенобии мелькнула в воздухе, она влепила пощечину старшему сыну.

— Никогда больше не говори таких вещей! Я хочу, чтобы Деми нашли, но я не допущу его смерти, не допущу, чтобы он разрушил твое будущее и будущее твоих детей.

— Какое будущее? — презрительно спросил Вабаллат. — В Кирене у меня нет никакого будущего. Нет будущего и у моих потомков. Пусть уж лучше Флавия выкинет несчастного ребенка, которого сейчас носит! Пусть лучше у нас вообще никогда не будет детей!

— Ты глупец! — Зенобия почти кричала. — Ты видишь только то, что у тебя перед глазами! Почему ты не умеешь смотреть вперед? Ваба, послушай меня! Аврелиан погибнет, как и все римские императоры за эти прошедшие годы. Император, который придет вслед за ним, тоже погибнет. Я в Риме найду друзей, установлю связи. Через пять лет, через десять самое большее, ты вернешься в Пальмиру полноправным царем. Обещаю тебе, сын мой! Клянусь! Разве я когда-нибудь нарушала данное тебе обещание, Ваба?

Он взглянул на нее с изумлением и покачал головой. Потом сказал:

— Ты, наверное, никогда не перестанешь плести интриги!

— Будешь ли ты доверять мне, Ваба?

— Я всегда доверял тебе, мама.

— Что ж, хорошо. А теперь подумай! Где может прятаться Деми?

— Он должен быть в городе, в доме Кассия Лонгина. Юный друг Лонгина, Оппиан, дал Деми и его друзьям временный приют, хотя я сомневаюсь, что Лонгин знал об атом. Он оставил мальчика одного, так как не хотел, чтобы он шел сюда, во дворец, и Оппиан остался один в компании других молодых людей. Я уверен, что Лонгин завещал свой дом ему, и уверен также, что ты найдешь там Деми. Или по крайней мере Оппиан знает, где он находится.

Зенобия повернулась, чтобы поговорить с Баб, но старая женщина опередила ее, подняв руку, и сказала:

— Я уже иду. Если найду, приведу его во дворец.

Зенобия направила Аврелиану послание, в котором просила, чтобы ей позволили носить траур положенный срок. К ее удивлению, он немедленно прислал ответ со своим личным секретарем Дурантисом. Он соглашался на ее просьбу, но ставил условие, чтобы она не покидала своих апартаментов и личного сада. Она согласилась. Она знала, что ему пришлось разрешить ей это, потому что это устраивало его, а не ее. Возможно, ему нужно время, чтобы укрепить свою победу. После низложения Вабаллата, смерти членов совета и удаления царицы Пальмиры, город должен покориться римским властям.

Баб вернулась поздно вечером. Одна.

— Он там, но не придет во дворец. Он опасается ловушки, — сказала она.

— Он так сказал? Зенобия пришла в ярость.

— Нет, нельзя сказать, что он не доверяет тебе, — быстро заверила ее Баб, — но он боится, что римляне устроили ему ловушку. Он сказал, что теперь, когда члены совета мертвы, у тебя не осталось никого, на кого ты могла бы положиться.

— Ты воспользовалась тайными воротами в саду? — спросила Зенобия.

— Да, и меня никто не видел. Я еще не настолько стара, мои глаза и уши видят и слышат хорошо.

— Раз ты смогла выйти, то и я смогу, — сказала Зенобия.

— Это как раз то, что сказал царевич Деметрий! — ответила Баб. — Он попросил прийти сегодня вечером, потому что, начиная с сегодняшнего дня, римлянин, конечно же, установит за тобой наблюдение. Он думает, что сегодня ты будешь горевать и не предпримешь никаких действий. Нам придется прогуляться, дитя мое, но в эту самую минуту два человека от царевича Деми ожидают нас за стенами дворца, чтобы проводить и обеспечить нашу безопасность.

— Адрия! — позвала Зенобия, и юная девушка-рабыня тут же явилась.

— Да, ваше величество!

— Ты слышала?

— Да, ваше величество.

— Я хочу, чтобы ты с Баб осталась здесь. Сядь за дверью моей спальни, как будто сторожишь меня. Баб останется в спальне возле моей кровати. Надо под покрывало положить подушки, будто на кровати лежит спящая женщина. Если придет император, ты не должна пускать его в комнату. Но если он не обратит на тебя внимания, то с ним будет иметь дело Баб. Ты понимаешь меня?

— Да, ваше величество! — с улыбкой ответила Адрия. — Не бойтесь, у меня хватит ума ввести в заблуждение этих римских собак!

Теперь Зенобия смотрела на свою юную служанку другими глазами. До недавнего времени она не замечала девушку. Однако в последнее время Адрия проявила ум и верность, которые больше подобали свободной женщине, чем рабыне.

— Начиная с этой минуты, Адрия, ты больше не рабыня, — тихо сказала Зенобия. — Завтра я подпишу необходимые бумаги и дам тебе свободу.

— Ваше величество!

Круглое лицо Адрии, обычно такое простое, вдруг от радости сделалось прелестным, и ее карие глаза наполнились слезами от счастья. Упав на колени, она вцепилась в подол платья Зенобии. Прижав его к губам, она пылко поцеловала его и сказала:

— Я никогда не покину вас, ваше величество! Я не пожелаю покинуть вас, потому что вы — сама богиня! Спасибо вам! Спасибо!

Зенобия нежно коснулась прекрасных золотисто-каштановых волос девушки и сказала:

— Встань, Адрия. Мне нужно идти.

—  — Мне не нравится, что ты пойдешь одна, — беспокоилась Баб.

Зенобия не стала спорить.

— Без тебя я смогу идти гораздо быстрее.

Баб пришлось согласиться. Не сказав больше ни слова, она закутала Зенобию в длинный черный плащ с капюшоном и обеспокоенным взглядом наблюдала, как ее хозяйка быстро вышла за двери спальни и исчезла в темноте.

Зенобия прошла через темный сад. В ту ночь не было луны. Она не знала наверняка, где находилась маленькая потайная калитка, поэтому осторожно нащупывала тропинку вдоль оплетенной виноградом стены, пока ее руки не коснулись гладкого старого дерева. Потянувшись вверх, она нашла ключ, висевший на крючке. Она отперла дверь, проскользнула за нее и заперла ее с другой стороны. Ключ она положила в карман своей одежды. Повернувшись, она стала прислушиваться. Ее острый слух ловил звуки ночи. Справа от себя она услышала чье-то негромкое дыхание. Повернувшись, она пошла в сторону этих слабых звуков.

— Ваше величество! — послышался голос в темноте.

— Ведите! — приказала она тихо и последовала за двумя тенями, удалявшимися по улице. Втроем они быстро продвигались по улочкам города, тщательно избегая бдительных римских патрулей. Они не разговаривали до тех пор, пока наконец не оказались перед стеной, окружавшей сад.

— Нам придется перелезть через нее, ваше величество, — прошептала одна из теней.

— Что ж, хорошо, — согласилась она.

Первый молодой человек вскочил на плечи второго, протянул руки вниз и легко втянул Зенобию наверх, пока она не оказалась на одном уровне с ним. Тогда он осторожно поставил ее на стену, присоединился к ней, а потом снова склонился вниз и втащил наверх второго человека.

— Я смогу спуститься сама, — сказала царица и спрыгнула вниз, в сад, окружавший дом Кассия Лонгина. Судя по запаху, она приземлилась на грядку с пряными травами. Две тени на стене быстро присоединились к ней, провели ее через сад и ввели в затемненный дом.

Когда они оказались в доме, ее повели вниз по каменным ступенькам в располагавшиеся под домом катакомбы. Там, в подземной комнате, освещенной светом факелов, она оказалась посреди большой группы молодых людей. Многих из них она узнала. Они происходили из самых известных патрицианских и купеческих семейств города. Увидев ее, они тут же встали, подняли в приветствии правые руки и выкрикнули:

— Приветствуем тебя, Зенобия! Приветствуем тебя, царица Пальмиры!

Она милостиво поблагодарила их. Потом они расступились, и вперед вышел Деметрий, чтобы обнять свою мать. Она изумилась, как сильно изменился он внешне по сравнению с тем, каким он был, когда она покинула Пальмиру несколько недель назад.

— Добро пожаловать, матушка! Добро пожаловать в Пальмовое Братство!

Зенобия предпочла говорить без обиняков:

— Если ты думаешь, что угодишь мне или царю своим бессмысленным бунтом, то ошибаешься.

— Что? Неужели ты стала не только любовницей римлянина, но и его сторонницей, моя царица? — высокомерно спросил Деми. Взгляды присутствующих обратились к Зенобии.

— Ты такой же порывистый, как твой брат, Деми, — сказала Зенобия наигранно веселым тоном. Она повернулась, чтобы охватить взглядом их всех сразу.

— Вы, несомненно, не верите, что вам удастся заставить римлян уйти из Пальмиры! На что же вы надеетесь?

— Мы хотим, чтобы власть Вабы была восстановлена, — сказал Деми громким голосом. — Может быть, он не самый лучший из царей, но все же он — пальмирский царь. Мы не хотим римского губернатора, мама.

Молодые люди в комнате бурно выражали свое согласие.

— Я тоже хочу, чтобы власть Вабы была восстановлена, Деми, но римлян невозможно выгнать из Пальмиры, и несколько лет городу придется терпеть военного губернатора. В свое время я верну Вабу в Пальмиру в качестве ее царя. Это невозможно сделать за одну ночь, но это будет сделано! Доверьтесь мне, вы все!

Царица вытянула руки в призыве, и молодые люди, собравшиеся в освещенной факелами комнате, казалось, заколебались.

Потом зазвучал голос Деми, неистовый и гневный:

— Нет! Я не позволю тебе стать проституткой у римлян, мама! Власть Вабы должна быть восстановлена немедленно. Если он уедет из Пальмиры, они никогда не позволят ему вернуться. А этот город не потерпит иностранного правления!

— А что ты знаешь об иностранном правлении? — в ярости спросила Зенобия. — Город стал свободным еще перед твоим рождением, но римляне правили здесь более ста лет. И все же Пальмира уцелела, так же, как и наша семья. Неужели ты думаешь, что этот город страдал под властью Антония Порция, Деми? Мы снова будем ждать, пока не придет наше время, и в конце концов мы победим. Но ты не сможешь выгнать римлян!

— Они уйдут! Мы будем сражаться с ними на улицах до последнего человека, но не позволим им владеть городом!

— Твои действия уничтожат нашу династию. Но, может быть, именно в этом и заключаются твои настоящие намерения? Возможно, ты думаешь, что раз уж ты не можешь владеть городом, т» пусть и твой брат не будет владеть им? Неужели таким я растила Тебя? Быть предателем своей семьи, предателем Пальмиры?

Теперь в комнате стояла мертвая тишина, и Зенобия смотрела на нетерпеливые лица стоявших перед ней людей.

— Я взываю к тебе, сын мой! — сказала она. — Имей терпение, и Пальмира снова будет нашей!

— Они убили членов совета десяти! — сказал чей-то голос, и толпа расступилась перед юным Гаем Порцием. — Мой отец мертв, моя царица. Моя мать не переживет его долго, она не произнесла ни слова после заката. Она смотрит в пространство, и в ее глазах нет ни чувства, ни выражения. Как же мы можем бездействовать и принимать эту несправедливость?

— Твой отец согласился бы со мной. Гай Порций, — ответила Зенобия. — Хотя он родился римлянином, он был верноподданным пальмирцем. Он доверял мне в принятии решений. Было время для действий, наступило время для терпения. Отправить Вабу в ссылку, взять меня в Рим, уничтожить наш совет — все это спланировано императором как наглядные уроки для нашего народа. Больше он ничего не станет делать. Не будет ни штрафов, ни новых налогов — ничего. Под властью римского губернатора дела в Пальмире пойдут как заведено десятилетиями. Но в конце концов мы победим!

— Почему ты так уверена? — настаивал Деми. — Или это твой римский любовник убедил тебя в атом?

— Ты дурак! — огрызнулась Зенобия. — Я думала, у тебя больше благоразумия, чем у Вабы, но ты ничуть не лучше него. Аврелиан вынудил меня к атому, но я быстро поняла, что можно сделать в этой ситуации для Пальмиры. Если хочешь, можешь презирать меня, но то, что я делаю, я делаю ради Пальмиры! Когда власть Вабы будет восстановлена, многие ли из вас придут помочь ему? Вы все погибнете из-за собственной глупости! Не продолжайте сопротивление, умоляю вас! Пальмира нуждается в сильных и умных молодых людях!

— Возвращайся к своему римскому любовнику, моя царица! — холодно произнес Деметрий, обращаясь к своей матери. — Если ты вдруг утомилась, защищая свою родину, то мы — нет. Пальмира поднимется против этих тиранов!

— Неужели ты не успокоишься, пока не разрушишь город, сын мой? — спросила Зенобия.

— Отведите ее обратно, — приказал Деми двум молодым людям, которые сопровождали Зенобию на эту встречу, и прежде, чем она успела заговорить, они подтолкнули ее к лестнице, повели по ступенькам вверх, потом провели через погруженный в тишину дом и вывели обратно в сад. Зенобия с грустью вздохнула. Деметрий стал фанатиком. Она молилась про себя о том, чтобы соратники сына покинули его и он одумался. Она могла только надеяться, что его не схватят, ведь Аврелиан не проявит снисхождения. Он пожелает примерно наказать Деми, а это означает его смерть. Она еще раз вздохнула, снова поднялась на стену, окружавшую сад, и спрыгнула вниз, на улицу. Она почувствовала себя ужасно одинокой.

Слезы медленно заструились по лицу Зенобии. Темнота мягко окутывала ее, ограждая от нежелательных встреч.

Они вернулись в царский дворец, и Зенобия обернулась, чтобы поблагодарить своих сопровождающих, но они быстро растворились в ночи. Она медленно отворила потайную дверцу и снова вступила на территорию дворца. Она благословила того, кто как следует смазывал дверные петли, — широко распахнувшись, дверца не издала ни звука. Она снова заперла ее и поспешила через сад обратно в свою спальню. Старая Баб дремала возле кровати, на которой, казалось, лежала спящая женщина. Зенобия на цыпочках подкралась к кровати и осторожно растолкала старую служанку, чтобы разбудить ее.

— Ч-что такое?

Баб открыла глаза, н Зенобия увидела в них чувство облегчения.

— Хвала богам, ты вернулась невредимая! — Баб медленно поднялась на ноги. — Ну что, прекратит ли царевич восстание? Зенобия ответила:

— Нет. Он считает себя великим патриотом, и у него достаточно много последователей, чтобы причинить римлянам неприятности. Не сомневаюсь, у них появятся новые приверженцы. Однако, возможно, сегодня вечером мне удалось поколебать некоторых из Этих неистовых молодых пальмирцев. Если это так, они покинут Деми с его идеями насилия. Тогда, возможно, он одумается.

— Римский император убьет его, не задумываясь, если он будет продолжать в том же духе, — заметила Баб. Зенобия кивнула в знак согласия и сказала:

— Нам надо отдохнуть. Баб. Помоги мне раздеться, а затем ступайте с Арией спать.

Баб быстро помогла Зенобии раздеться, а потом подала ей персикового цвета ночную рубашку из тонкого хлопкового полотна.

Зенобия медленно надела рубашку, а потом, подойдя к столу, налила себе бокал бледно-розового вина и уселась в деревянное резное кресло.

— Иди же, старушка! Это была долгая ночь! Она услышала, как за Баб закрылась дверь, и поняла, что скова осталась одна. Почему Деми не прислушается к голосу разума? Потом она тихонько рассмеялась про себя. Он так похож на нее в молодости. Но тогда она испытывала на себе нежное и доброжелательное влияние Одената, которое смягчало ее резкие порывы. Разница заключалась в том, что она слушала своего мужа. Почему же их сын не последует ее совету? Потому что ты женщина, сказал ей тихий внутренний голос. Не имеет значения, что ты самая великая царица на земле за многие века, все равно ты — всего лишь женщина, и твой сын, едва ставший мужчиной, думает, что ему лучше знать, что правильно, а что не правильно.

«Я подвела тебя, Ястреб!»— с грустью думала она. — «Я подвела обоих наших сыновей! Я просто не в состоянии была сделать все это в одиночку. Мне нужен был ты. Мне нужен был Марк. Ах, если бы только мы с Марком поженились, все повернулось бы по-другому!» Вино сделало ее слабой. «Почему я не вышла за него замуж, когда он впервые попросил меня об этом?»— сокрушалась она.

Она осушила бокал, но не стала вновь наполнять его. Затем подошла к кровати и легла. Если она напьется, это не поможет, а головная боль ей совсем ни к чему. Она нужна сыновьям, хотя они не признаются в этом. Она нужна Флавии, которая ужасно горюет о гибели своего отца. Антония больше нет, а юный Гай ведет себя как глупец. Поэтому Юлия, мать Флавии и старейшая подруга Зенобии, нуждается в ней вдвойне.

Поздно утром ее разбудила Адрия, которая принесла ей большой бокал свежего фруктового сока. Потягивая его маленькими глотками, Зенобия отдавала приказы.

— Предполагается, что я в трауре, но я хочу, чтобы ты привела ко мне госпожу Юлию и ее сына. Гая Порция, да побыстрее. Кроме того, мне понадобится писец, чтобы составить бумаги, касающиеся тебя. Пойди с секретарю императора Дурантису и скажи ему, что я нуждаюсь в его услугах.

— Сию минуту, ваше величество, — сказала Адрия.

— А где же Баб?

— Она у госпожи Флавии. Она совершенно обезумела от горя и умоляла Баб прийти к ней. Зенобия кивнула.

— Ну, беги, Адрия!

— Но кто же оденет вас, ваше величество?

— Полагаю, что не уроню своего достоинства как царица Пальмиры, если оденусь сама, — с улыбкой ответила Зенобия.

Легкая улыбка тронула углы губ Адрии, и, поклонившись царице, она поспешила выполнить ее поручения. Несколько минут Зенобия сидела на кровати, потягивая сок, потом поднялась, чтобы выкупаться и одеться. Она не стала слишком долго нежиться в ванне, ведь у нее много дел, но горячий пар, растирание, ароматизированные воды и мыло и, наконец, массаж с душистым маслом заставили ее почувствовать себя совершенно другим человеком. Снова войдя в свою спальню, она была несколько удивлена, застав там поджидавшего ее Аврелиана.

Его глаза широко раскрылись при виде ее наготы, но Зенобия предпочла не заметить этого и спросила:

— Что ты здесь делаешь, римлянин? Ты ведь пожаловал мне возможность соблюдать траур в течение девяти дней. Ты, конечно же, не собираешься нарушить свое слово?

— Зачем тебе понадобились услуги моего секретаря? — спросил он, не обращая внимания на ее вопросы.

— Потому что я освобождаю мою рабыню Адрию. Мой собственный писец составит бумаги об освобождении от рабства, но я хочу, чтобы твои замечательный Дурантис прочитал их и удостоверился, что все в них правильно и соответствует римским законам.

— Зачем ты освобождаешь ценную рабыню? — настаивал он.

— Потому что она верна мне; потому что она слишком умна, чтобы быть рабыней; и, наконец, потому что она заслуживает этого. Но не бойся, римлянин, я не собираюсь покончить с собой. Я не привожу в порядок свои домашние дела перед смертью. Слишком многие люди нуждаются во мне. Моя предшественница Клеопатра предпочла трусливо уйти из жизни. Но я не сделаю этого. Я и тебя переживу, полагаю, — насмешливо закончила она.

Ее взгляд встретился с его взглядом. Он желает ее! У этого человека все чувства ниже пояса!

Он шагнул к ней, и ее взгляд бросил ему вызов.

— Я в трауре, римлянин! Ты ведь обещал! — тихо произнесла она.

Аврелиан стиснул зубы и сказал напряженным голосом:

— Ты можешь воспользоваться услугами Дурантиса.

— Цезарь милостив, — последовал ответ.

Он залился краской и, повернувшись, почти выбежал из комнаты. Он расслышал презрение в ее голосе, но, учитывая, как он желал ее, он чувствовал себя бессильным отплатить ей той же монетой. Он потерпел поражение, да спасут его боги! Уж лучше старый друг, вожделение!

Глядя, как он уходит, Зенобия почувствовала, как по ее телу Пробежал холодок торжества. Впервые с тех пор, как она увидела римлянина, она почувствовала себя уверенно! Внезапно она осознала, что преимущество теперь на ее стороне.

Однако, возможно, это не пойдет на пользу, думала она, открывая сундук и доставая из него платье, которое собиралась надеть. Она выбрала темно-синий каласирис из шелка, сотканного здесь, в Пальмире. У платья был широкий пояс из посеребренной лайки, который застегивался на талии серебряной пряжкой, с большим голубым топазом. Зенобия надела на ноги сандалии, села за туалетный столик и принялась расчесывать волосы. Затем осторожно заплела волосы в одну толстую косу.

Стук в дверь заставил ее встать, и она крикнула:

— Войдите!

В комнату вошел секретарь императора.

— Доброе утро, моя госпожа, — сказал он.

— Вам следует обращаться ко мне «ваше величество», Дурантис, — тихо сказала Зенобия. Он учтиво кивнул.

— Буду придерживаться вашей поправки, ваше величество. Чем могу служить вам?

— Я попрошу своего писца составить сегодня бумаги об освобождении от рабства моей девушки-рабыни Адрии. Я хочу, чтобы вы проследили за тем, чтобы эти бумаги были составлены правильно и в соответствии с римскими законами, чтобы никогда не было никаких сомнений относительно статуса Адрии.

— Буду счастлив оказать вам такую услугу, ваше величество, — сказал Дурантис.

— Благодарю вас. А теперь можете идти.

Он учтиво поклонился и, пятясь, вышел за дверь. Зенобия встала, вышла в прихожую и проинструктировала ожидавшего ее писца. Потом принялась медленно расхаживать по комнате, ожидая возвращения Адрии вместе с Юлией и Гаем. Пока она ходила, ее ум снова принялся разматывать ту нить мыслей, которая была прервана появлением Дурантиса. Если она станет открыто наслаждаться своим триумфом над Аврелианом, это может рассердить его, смутить и даже заставить отвернуться от нее. Однако притворяться, что она испытывает к нему великую страсть, не менее опасно — она может надоесть ему, если станет покорной. Ей придется идти по очень узкой тропе. Она начнет постепенно притворяться, что любит его, однако продолжит сопротивление. Она станет играть с ним как кошка с мышкой. Она знала, как отчаянно он желал завоевать ее целиком: и тело, и душу. Если ей удастся заставить его достаточно долго верить, что победа еще возможна, она победит.

Дверь прихожей раскрылась, и вошла Адрия, а за ней Юлия Туллио, жена погибшего Антония Порция. Юный Гай, немного испуганный, следовал за своей матерью. Вид Юлии потряс Зенобию. Ее волосы побелели как снег, в покрасневших от слез глазах не было никакого выражения, а худые плечи ссутулились, словно от невыносимой боли.

— Юлия!

Зенобия протянула руки, и женщина шагнула в ее объятия. Однако царица поняла, что подруга не узнает ее. Кто угодно мог бы предложить свое сочувствие этой обезумевшей от горя женщине, и она приняла бы его. Зенобия обхватила подругу руками и крепко прижала к себе. Поверх плеча Юлии она, не веря своим глазам, смотрела на ее волосы, а потом обратила вопрошающий взгляд на Гая.

— Она уже поседела, когда я пришел к ней сегодня утром. Она не разговаривает, — тихо сказал он.

Царица повела подругу в свою спальню и усадила в кресло.

— Юлия, — позвала она, приподняв голову женщины и глядя ей в лицо, — Юлия, я знаю, ты слышишь меня. Антоний мертв, я ты горюешь. Когда умер Оденат, я тоже горевала, но у меня оставались дети, ради которых нужно было жить. А у тебя ведь тоже есть дети!

Внезапно глаза Юлии обрели сосредоточенное выражение.

— Мои дети уже взрослые, — сказала она. — Они не нуждаются во мне.

— Флавии ты очень нужна! — настаивала Зенобия. — Разве мать не была с тобой рядом, когда ты в первый раз забеременела. И Гаю ты тоже нужна. Он вовлечен в группу, возглавляемую моим младшим сыном Деми, который хочет продолжать борьбу против римлян. Одобрил бы это Антоний Порций? Ты знаешь, что не Одобрил бы! Отца нет в живых, но дети нуждаются в своей матери, Юлия. Ты не можешь оставить их. Если ты покончишь с собой, Флавия может выкинуть ребенка — будущее Пальмиры. Гая же, по всей вероятности, убьют, если он последует за моим сыном. И тогда семья Антония Порция исчезнет с лица Земли, и ты будешь виновата в том, что не приняла на себя ответственность, которую тебе оставил муж. Антоний Порций никогда за всю свою жизнь не уклонялся от выполнения своих обязанностей. Он понимал, в чем его долг, и так же должна поступать ты, Юлия.

— Ты — суровая женщина, Зенобия, — сказала Юлия. Ее голос дрожал. Она начала плакать.

— Никогда за всю свою жизнь он никому не причинял вреда! Почему же император приказал казнить его? Почему? Это несправедливо! — кричала Юлия, и Зенобия с радостью заметила, что на бледном лице ее подруги вновь проступают краски.

— Да, Юлия, это несправедливо, но это факт! Не позволяй же римлянам и дальше одерживать победы, подруга моя! Ты и твои дети должны жить, потому что, живя, вы сохраните память о великом человеке, сохраните его род.

Юлия, сдерживая рыдания, проговорила:

— Ты права, Зенобия! Будь ты проклята, — но ты права! Я могла бы с такой легкостью сдаться, но я не сдамся! Нет, не сдамся!

Она сделала глубокий вдох, а потом повернулась к своему сыну.

— Я запрещаю тебе иметь в дальнейшем какие-нибудь дела с царевичем Деметрием и его отрядом мятежников! Ты понял меня, Гай? Я потеряла твоего отца и чуть не умерла от страданий. Твоя смерть наверняка убьет меня! Ты отомстишь за своего отца, по после, мы найдем способ. Не нужно легкомысленно жертвовать своей жизнью! Я не допущу этого!

Мальчик покраснел и произнес протестующим тоном:

— Но как мы осуществим это? Теперь в нашей семье я — мужчина, и решение должен принимать я!

Однако это был слабый протест. Юлия тихо сказала:

— Тебе ведь только пятнадцать лет, сын мой. Согласно законам Пальмиры ты еще несовершеннолетний, и если ты пойдешь против моих желаний, я вынуждена действовать решительно.

Она протянула ему руку, и когда он взял ее, притянула его к себе.

— В том, что ты юн. Гай, нет ничего постыдного. Доверься мне.

Зенобия подошла к ним и встала рядом с мальчиком.

— Даже моему Деми не хватает рассудительности. Гай, а ведь в этом году ему исполнится восемнадцать лет! — сказала она. — То что вы сделали после казни членов совета, было великолепно! Это великая победа для вас всех! Ваш отряд уничтожил двадцать семь легионеров! И не только это. Вам удалось застать римлян врасплох!

— В самом деле?

Гай был удивлен и, как заметила Зенобия, польщен.

— Да, вы сделали это! — продолжала царица с улыбкой. — А теперь поступай так, как просит твоя мать! Ты был так погружен в собственное чувство утраты, что не подумал о матери и сестре. Если хочешь стать мужчиной, будь сильным, чтобы они могли опереться на тебя. Но как это возможно, если ты бегаешь за Деми и его глупыми друзьями?

Она сделала вид, будто бы выбор на самом деле за ним, и это была мудрая тактика. Гай ответил именно так, как она ожидала.

— Вы правы, тетя Зенобия, — сказал он. — Теперь на мне лежит великая ответственность как на самом старшем мужчине в семействе Порциев. Я не могу позволить себе подвергать опасности то, что перешло ко мне по наследству. Поэтому обещаю вам и маме, что не стану участвовать в деятельности Деми и его Пальмового Братства.

Юлия издала вздох облегчения и сказала:

— Хвала богам, что под твоей юношеской неудержимостью скрывается здравый смысл твоего отца!

Тут дверь спальни без всякого предупреждения распахнулась, и в комнату большими шагами вошел Аврелиан.

— Ты же в трауре, богиня, и вот я застаю тебя, развлекающей своих друзей, — стал он обвинять Зенобию.

Зенобия хотела возмутиться, но быстро овладела собой и кротко произнесла:

— Я действительно в трауре, цезарь. Я в трауре из-за убийства моего доброго друга и верного советника, Антония Порция. Я скорблю вместе с его женой Юлией, моей давней подругой. Я скорблю вместе с его единственным сыном, юным Гаем. Юлия — мать моей невестки. Мы опасаемся за здоровье юной царицы. Мы — всего лишь горюющие матери, цезарь.

— Думаю, ты плетешь интриги и замышляешь недоброе, богиня.

— Нет, цезарь. Наоборот, я предупреждаю это. Хотя вы говорите, что я уже больше не царица Пальмиры, я остаюсь ею и боюсь за свой народ.

— Город спокоен, — сказал он. — Пока, — предостерегла она и прибавила:

— я не давала вам позволения входить в мою спальню, цезарь.

— Снова напоминаю тебе, богиня, что ты — пленница. Я не нуждаюсь в твоем позволении.

Юлия в изумлении переводила взгляд с одного на другого. Ясно видно, что император не просто увлечен Зенобией, но влюблен в нее и с ревностью относится к близким ей людям. Однако Зенобия играла с ним как кошка с мышью. «Я боялась бы его!»— подумала потрясенная Юлия. Она протянула руки к сыну и привлекла его к себе.

— Ступай к Флавии, Юлия. И ты тоже. Гай. Ваш визит очень приободрит твою сестру, — с царственным видом приказала Зенобия.

Оба поднялись и, не сказав императору ни слова, быстро вышли из комнаты.

— Этот юнец связан с твоим младшим сыном? — спросил Аврелиан.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, — парировала Зенобия. — Я понятия не имею, имеет ли мой сын Деметрий какое-нибудь отношение к тем молодым людям, которые восстали против твоей власти.

— Не знаю, зачем ты пытаешься покрывать этого мальчишку, — сказал император. — Он не скрывает, кто он такой.

Аврелиан сунул руку в складки своей туники, вытащил оттуда маленький лист пергамента и передал его Зенобии.

— Эти листки появились сегодня в городе, — сухо сказал он.

Зенобия взяла предложенный ей листок пергамента и начала читать:

«Народ Пальмиры! Сражение с римским тираном не закончено! Они свергли нашу царицу, выслали нашего царя и убили членов совета десяти. Однако мы будем продолжать борьбу с ними! Присоединяйтесь к нам в нашем сопротивлении этим тиранам!

Царевич Деметрий и Пальмовое Братство»

— Кто угодно мог использовать его имя, чтобы завоевать побольше последователей, — сказала она с большей убежденностью, чем чувствовала на самом деле.

— Тогда где же он, богиня? Не секрет, что твой старший сын крупно поссорился с младшим в ночь накануне моего вступления в этот город. Царевич Деметрий в гневе покинул дворец. С той ночи он не появлялся на публике.

Аврелиан взял ее за плечи и посмотрел ей в лицо.

— Зенобия, я не смогу защитить мальчика, если он будет продолжать в том же духе. Вчерашнее я ему прощу. Я могу понять, что сделал твой сын и его друзья, но теперь они должны прекратить свое в высшей степени безрассудное восстание. Найди мальчика и урезонь его!

— Он не послушается, — сказала она.

— Ты уже виделась с ним? Она кивнула.

— Прошлой ночью. Но он предпочел стать мучеником. Он думает, что его отец пожелал бы видеть его таким.

Аврелиан улыбнулся печальном улыбкой.

— Твои сыновья во многом похожи на свою мать, — сказал он. — Они такие же упрямые, как ты, хотя по-разному. Попытайся уговорить его, богиня. Попытайся добраться до него прежде, чем он переступит черту, отделяющую проступок от преступления. Ты поняла меня, не правда ли?

Она молчаливо кивнула. Он невероятно добр, и она недоумевала — почему? Очевидно, он пытался завоевать ее. Но когда он склонился к ней, чтобы коснуться ее губ, она отвернулась, отказав ему в своем снисхождении. Он с легкостью мог бы принудить ее, но вместо этого тихонько рассмеялся, отпустил ее, повернулся и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Зенобия ела, спала и жила ни о чем не беспокоясь девять дней и ночей. Когда этот срок подошел к концу, она чувствовала себя отдохнувшей и более уверенной в себе, чем была а течение многих лет. Город по-прежнему оставался спокойным. Она не стремилась снова увидеться со своим младшим сыном. Ведь она уже сказала ему все, что хотела сказать. Или он образумится, или нет. Она каждый день молилась о нем. Только одно она знала твердо: он не добьется успеха. Самое важное сейчас: безопасность Вабы, его жены и ребенка, которого они ждали; их ссылка и окончательное возвращение в Пальмиру. Она почти с нетерпением ожидала, когда же начнется переезд в Рим.

Глава 12

Утром на десятый день после казни членов совета Зенобия, выйдя из ванной, обнаружила в спальне Аврелиана. Увидя ее после долгих дней, он восхитился красотой этой женщины. Ее влажная золотистая кожа порозовела, она, казалось, была окутана гиацинтовым облаком. Впервые за много дней она надела каласирис восхитительного ярко-малинового цвета.

— Как ты хороша! — воскликнул он, а она улыбнулась.

— Доброе утро, римлянин. Ты уже отдал приказ о моем освобождении?

— Ты вольна ходить по дворцу и принимать гостей, но не можешь покидать пределы сада, — ответил он.

— Почему же?

— Потому что я хочу сохранить мир. Мне не нужны демонстрации, богиня.

— Когда мы отправимся в Рим? — спросила она.

— А тебе не терпится поехать туда?

— Да.

— Почему?

— Жизнь продолжается, римлянин, а ведь ты объяснил, что здесь у меня нет будущего.

— Какая у тебя несокрушимая логика, богиня! — улыбнулся он, изумленный. — Ну что ж, можешь радоваться, мы уходим из Пальмиры через несколько дней. Сначала твой старший сын вместе со своей женой должен выехать в Кирену. В качестве сопровождения я пошлю вместе с ним целый легион. Его юный шурин и теща поедут вместе с ним. Таков их собственный выбор — по крайней мере до тех пор, пока Флавия не произведет на свет ребенка.

— А не опасно ли для Флавии путешествовать сейчас? — спросила Зенобия. — Пожалуйста, не подвергай опасности ее или моего внука.

— Ее осмотрел врач, богиня, она совершенно здорова и спокойно перенесет путешествие.

— Ас чем мой сын отправится в Кирену, цезарь.

— Он получит в высшей степени щедрую сумму, Зенобия.

— А после их отъезда наступит наш черед? — Да. Ты, твой младший сын, если мы сможем найти его, и твоя дочь. Она — очаровательное дитя, богиня. Но я не нахожу сходства ни с тобой, им с твоими сыновьями.

— Она похожа на родственников моей матери, — быстро ответила Зенобия. — Моя мама была белокожей и белокурой. Но скажи мне, римлянин, ты виделся с моей девочкой?

— Она очень беспокоилась о тебе, богиня, и нуждалась в утешении и я поговорил с ней. Я просто таю перед маленькими девочками. Ты должна помнить, что я вырастил свою племянницу Кариесу.

— Ты мог бы позволить Мавии побыть со мной, — резко ответила Зенобия.

— Нет, богиня. Я чувствовал, что эти девять дней траура нужны тебе для размышлений. Ребенок отвлекал бы тебя.

Он еще раз дал ей понять, что именно он контролирует ее жизнь.

— Вы, цезарь, как всегда, великодушны и внимательны, — пробормотала Зенобия. Аврелиан засмеялся.

— Почему, даже когда ты благодаришь меня, богиня, у меня такое чувство, что ты бросаешь в меня метательные снаряды?

Зенобия посмотрела на негр широко раскрытыми глазами с выражением ангельской невинности.

— Не понимаю. Я полагала, что веду себя с вами в высшей степени учтиво, цезарь.

— Черта с два! — хрипло выругался он и притянул ее к себе. — Ты продолжаешь очаровывать меня и отказываешь при каждом удобном случае, богиня!

Его твердая рука обнимала ее тонкую талию. Свободной рукой он придерживал ее голову, а его губы приникли к ее губам в коротком, но жгучем поцелуе.

— Мне надоело спать одному, — сказал он. — Твой траур закончился, Зенобия, и сегодня ночью я намереваюсь вернуться в твою постель. Тебе не хватало меня, богиня?

— Нет! — г ответила она, улыбаясь ему, и ее серые глаза смотрели прямо в его голубые глаза.

Он засмеялся, но она заметила, что глубоко в его глазах затаился гнев.

— Когда-нибудь ты пожалеешь о своем неповиновении, богиня. Когда-нибудь мне все это надоест, и я найду себе более сговорчивую любовницу!

— Не я захотела стать вашей любовницей, цезарь.

— Выбирать — не твое дело, жестко произнес он. — Помни о том, что когда ты надоешь мне, я передам тебя тому, кому мне будет угодно, богиня. Возможно, я отдам тебя какому-нибудь галльскому или германскому военачальнику. Интересно, как долго ты протянешь в сырых, холодных и темных лесах севера?

Он снова наклонился к ней и неистово впился в ее губы, на этот раз оставив на них кровоподтеки. Он протолкнул ей в рот свой язык и стал быстро водить им, сначала поглаживая ее чувствительное небо, а потом лаская ее язык.

«Как же я ненавижу его! — думала Зенобия. — Но, клянусь Венерой и Купидоном, он умеет возбуждать мои чувства!»

Она задрожала, почувствовав на своей груди его большую теплую Руку, и стала сопротивляться, пытаясь вырваться. Аврелиан поднял голову и сказал:

— Я желаю тебя сейчас, богиня, и я возьму тебя!

Потом он быстро ударил ее по ногам, и они вместе упали на разбросанные по полу толстые ковры. Она задыхалась, придав» ленная его весом.

Обезумев от страсти, Аврелиан поспешно сорвал ее одежду, разбросав по комнате. Его руки властно ласкали прохладное тело, заставляя ее дрожать, как дрожат чувствительные к прикосновению струны лиры. Закрыв на мгновение глаза, она позволила ощущениям захватить себя. Она ненавидит его! Она ненавидит его всей душой, но, о боги, он умеет доставить женщине удовольствие!

Усевшись на ее бедра, Аврелиан наблюдал, как в глазах Зенобии медленно разгорается страсть. Взгляд его глаз принял циничное выражение, а в углах его губ появились морщинки. Она использует его! Он почувствовал искушение встать и уйти. Но, к несчастью, в ту минуту он желал ее слишком сильно, чтобы спасти свою гордость. Почему она не любит его? Он великодушен и внимателен к ней, к ее семье и близким друзьям. Он даже хочет простить ее мятежного младшего сына. И все же она презирает его! Единственное, что приносило ему удовлетворение, — это то, что она не могла презирать его тело так, как ей хотелось бы.

Он разозлился, без всяких церемонии раздвинул ее бедра и сразу же проник в ее тело. Оно уже источало мед и ожидало его. Она судорожно вздохнула, и ее глаза широко раскрылись от удивления. Ведь в последнее время он был нежен с ней. Энергично, в быстром темпе он овладевал ею вновь и вновь. Зенобия издала слабый крик протеста.

— Я всего лишь использую тебя, так же, как и ты меня, богиня, — сказал он, усмехаясь.

— Я не могу любить тебя, — прерывисто прошептала она.

— Тогда, по крайней мере, дай мне немного доброты, Зенобия! — мягко произнес он. Постепенно его гнев улетучился. — Я ведь пытался быть к тебе добрым. Будь хоть немного добрее ко мне.

Склонившись, он тихонько нашептывал ей на ухо:

— Ты подобна дикой розе, моя нежная и ранимая богиня! Ты — первая вечерняя звезда, одиноко сверкающая на ночном небе. Ты неуловима, словно южный ветер, прекрасна, как сама Пальмира, и я вынужден признать, что обожаю тебя. Но ты не будешь управлять мной, Зенобия!

Потом он снова начал двигаться, но медленно и нежно; она тихо застонала от неприкрытого наслаждения.

— Скажи мне, — прошептал он ей, — скажи мне, что ты чувствуешь, любимая!

Она отрицательно покачала головой, но он настаивал, и наконец она была вынуждена заговорить.

— Я чувствую, что мной обладают, и это мне не нравится. Я чувствую, что мною пользуются, и это пугает меня. Почему ты не можешь удовлетворять свои желания с женщиной, которая желает тебя?

— Ты еще никогда не отдавала себя полностью ни одному мужчине, богиня, и если ты испытываешь страх, то только потому, что сейчас, как никогда в жизни, ты близка к полной и сладкой капитуляции. Сдайся же мне, богиня!

— Нет!

Не в силах более ждать, император излил в сопротивляющееся лоно Зенобии свое семя, и она содрогнулась под ним, внезапно растворившись в собственной страсти. Они лежали вместе на коврах несколько долгих минут, и ни один из них не хотел первым нарушить тишину. Потом Зенобия произнесла слабым голосом:

— Кто-нибудь может войти…

Она с усилием поднялась на ноги, подобрала свой каласирис и надела его, отворачиваясь от его взгляда.

— Возможно, ты никогда не полюбишь меня, богиня, — тихо сказал он, — но я желаю тебя. И ты тоже желаешь меня, хотя не признаешься в этом. Давай по крайней мере будем добрыми друг к Другу. Я еще не готов отпустить тебя, и, может быть, никогда не смогу.

Он поднялся, одернул свою тунику, потом подошел к ней и с нежностью положил руки ей на плечи.

— Будь добра ко мне, богиня, и позволь мне быть добрым к тебе!

— Я попытаюсь, но это единственное, что я могу сделать.

Попытаться, — пообещала она.

Он вздохнул, понимая, что в данный момент ничего другого от нее и нельзя ожидать.

— С этого момента и впредь мы будем есть вместе, Зенобия. Я терпеть не могу есть в одиночестве, так же, как спать одному.

— А какое из блюд ты особенно любишь? — спросила она, сделав усилие.

— Я оставлю выбор за тобой, — сказал он, повернулся и вышел ив комнаты.

Она села, уставившись на ковер, где они недавно лежали. Что-то есть порочное в том, чтобы заниматься любовью без любви. Это и отталкивало ее, и очаровывало. Аврелиан — странный человек, подумала она. Он обладает крестьянской проницательностью, груб, но в то же время может быть великодушным.

Она подозревала, что он воображал себя Юлием Цезарем, а она должна стать его Клеопатрой. Ну что же, с некоторой иронией рассуждала Зенобия, Клеопатра ведь пережила Цезаря. Предположим, она тоже переживет Аврелиана. Он хочет, чтобы она была добра к нему. Интересно, размышляла она, понравятся ли ему приятные ровные отношения? Возможно… Он любит, чтобы его личная жизнь текла гладко и спокойно, в противоположность бурной военной и политической карьере. Возможно, она не наскучит ему, если станет ручным созданием. В конце концов, даже если Деми не одумается, у нее ведь есть еще маленькая Мавия, о которой она должна думать.

Мавия! Мавия, ее дочь, которая наполовину римлянка, и вот теперь, оказывается, ей предстоит жить в Риме. Увидятся ли они с Марком? А если увидятся, сможет ли она перенести это? Марк признал своего ребенка при рождении; и хотя это было сделано в тайне, она и Баб еще живы, чтобы засвидетельствовать акт удочерения. Примет ли он теперь Мавию как собственную дочь? Будет ли он заботиться о дочери, если с ней, Зенобией, что-нибудь случится? Зенобия сомневалась в этом. Мавия! Имя девочки снова и снова звучало у нее в ушах. Она должна позаботиться о безопасности Мавии, что бы ни случилось!

По размышлении Зенобия решила, что не станет отправлять ребенка к отцу. Никто не должен знать, что Мавия не дочь Одената Септимия, рожденная после его смерти. Зенобия решила выразить свою волю и составить завещание прежде, чем покинет Пальмиру. Она попросит Дурантиса составить его. Она оставит свою дочь, царевну Мавию Пальмирскую, на попечении своего старшего брата, если с ней что-нибудь случится. Ее личное состояние целиком перейдет Мавии, тем самым обеспечив ей возможность достойно выйти замуж. Это самое лучшее, что может сделать царица. С какой стати она должна достаться Марку? Разве он не покинул их? Он не достоин Мавии!

Приготовления к отъезду царя и юной царицы Пальмиры заканчивались. Аврелиан твердо решил остановить царевича Деметрия и его Пальмовое Братство, удалив Вабаллата и Флавию как можно быстрее. Пока юный монарх и его жена остаются в городе, есть опасность восстания. Они покинут город, а с ними уйдет и надежда. Народ Пальмиры не станет поднимать бунт и возвращать своего правителя из далекой Кирены.

Зенобия знала, что старший сын и его семья отправятся ночью, так как Аврелиан не хотел, чтобы кто-нибудь видел их отъезд и Попытался бы отбить их у римской охраны. Он опасался, что при виде юной четы и прелестной, похожей на девочку царицы, беременной наследником пальмирского трона, может начаться демонстрация протеста. На рассвете их отъезд станет неумолимым фактом.

Царица отправила Адрию к Деметрию. Девушка-служанка выскользнула за тайную дверь в стене и поспешила по многолюдным улицам к дому погибшего Кассия Лонгина. Надменный слуга, открывший ей дверь, хотел прогнать ее прочь. — Дурак! — зашипела на него Адрия. — Я — посланница царицы!

— Ты?

Слуга посмотрел на кончик своего длинного носа, а затем снова попытался захлопнуть перед ней дверь.

— Что ж, хорошо, — сказала Адрия. — Я вернусь к царице Зенобии и скажу, что меня выгнали из дома Оппиана Лонгина, даже не позволив изложить дело хозяину. Моя хозяйка совершенно не выносит дураков, а ты — самый настоящий дурак!

— О, входи, входи, — засопел слуга, — но если я узнаю, что ты солгала, я сам проволоку тебя по улицам!

— Что значит весь этот шум? Как я могу слагать поэмы, если в моем собственном доме стоит какофония?

С этими словами из сада вышел Оппиан Лонгин в длинных Колышущихся одеждах бледно-персикового цвета.

— Приветствую вас, Оппиан, приемный сын Кассия Лонгина! — вежливо произнесла Адрия. — Я Адрия, вторая служанка царицы Зенобии. Я должна кое-что передать царевичу Деметрию.

В глазах Оппиана мгновенно появилось осторожное выражение.

— Тогда я не могу представить себе, почему же ты пришла сюда, — нервозно сказал он. — Я понятия не имею, где находится царевич Деметрий. Мне жаль.

И он повернулся, чтобы уйти, но голос Адрии остановил его.

— Оппиан Лонгин, царица встречалась здесь со своим младшим сыном несколько недель назад; она просит передать ему послание. Это очень срочно!

— Ну что ж, — передумал Оппиан Лонгин, — есть некоторая вероятность того, что я увижу царевича сегодня вечером. Передай послание мне!

Адрия улыбнулась.

— Царица хочет, чтобы царевич Деметрий знал, — его брат Вабаллат вместе с женой вскоре уедут в Кирену. Если царевич Деметрий желает попрощаться с царем и с юной царицей, пусть он сегодня в полночь пройдет через тайную калитку в сад царицы. Они будут ждать его вместе с царицей. Но он не должен опаздывать, потому что вскоре после полуночи император вернется после трапезы и царица Зенобия должна составить ему компанию. Пожалуйста, передайте это царевичу, Оппиан Лонгин!

— Я все ему передам, — сказал Оппиан Лонгин, а потом, проявив неосторожное любопытство, спросил:

— Это правда, что царица спит с римским императором? Адрия презрительно рассмеялась.

— Для человека с таким инстинктом выживания, как у вас, Оппиан Лонгин, спрашивать о поступках царицы — слишком большая дерзость. Я сообщу своей хозяйке, что вы передадите царевичу ее послание.

И, сопровождаемая шорохом юбок, Адрия покинула дом Оппиана.

Они не были уверены, что он придет. Но за несколько минут до полуночи Зенобия, Ваба и Флавия ждали его возле тайной калитки. Именно Флавия первой услышала тихое царапание и отперла маленькую дверку, чтобы впустить царевича Деметрия.

— Брат! — тихо сказала она, целуя его в щеку.

— Флавия, цветок! — ответил он. При слабом свете горевших в саду факелов они смотрели друг на друга, а потом Деми произнес:

— Мама, Ваба, ну, как вы?

— У нас все хорошо, брат мой, но мы опасаемся за твою безопасность.

— Интересно, будешь ли ты чувствовать себя счастливым после года в Кирене? — сказал Деми.

— До тех пор, пока я жив, пока жива Флавия и наши дети, начиная с этого ребенка, еще будет надежда, Деми. Мама права. Почему ты так нетерпелив, брат мой? Поезжай вместе с мамой и Мавией а Рим. Мне нужно, чтобы ты был там и заботился о них.

— Заботиться о матери? — В его голосе слышалась горечь. — Мама не нуждается в заботе. Она прекрасно позаботится о себе сама, а пока это так, и Мавия будет в безопасности.

— Мне нужен надежный человек в Риме, который сможет время от времени привозить от нее письма, — умолял его Вабаллат. — А кому я смогу доверять больше, чем тебе, Деми?

— Я останусь в Пальмире. Пусть здесь будет хотя бы один из сыновей царя Одената!

— Но ведь если римляне захватят тебя в плен, ты будешь убит! А если поедешь с нами, Аврелиан дарует тебе жизнь, — сказала Зенобия.

— Здесь, в Пальмире, нет ни одного человека, который способен предать меня! — послышался горделивый ответ.

— Всегда найдется кто-нибудь, кто предаст тебя, мой юный дурачок! — нетерпеливо произнесла Зенобия. — Если не ради золота, то ради благосклонности римлян. Но припомни мои слова, Деми, кто-нибудь выдаст тебя, и это будет тот, от кого ты меньше всего этого ожидаешь.

Среди кустов послышался шорох, и появилась Адрия.

— Император только что вернулся, ваше величество. Он уже во внешнем дворе!

— Деметрий! — Голос Зенобии был страстным и умоляющим. — Прошу тебя, пожалуйста, сын мой, поедем с нами!

Она притянула его к себе, и он оказался лицом к лицу с ней При тусклом свете.

На короткое мгновение Деми смягчился.

— Мама, я должен остаться! — тихо произнес он. — До тех пор, пока я а Пальмире, у нашего народа есть надежда. Люди будут знать — мы не покинули их. Я твой сын, но я также и сын своего отца. Пожалуйста, постарайся понять меня!

— Ты бессмысленно пожертвуешь жизнь! — отрывистым голосом сказала она.

Где теперь ее сила? Вот чем еще она обязана римлянам! Долгое время она стояла в объятиях своего сына, переходя от гнева к отчаянию. Потом выпрямилась и сказала:

— Деметрий, царевич Пальмиры! Да будут с тобой боги, сын мой. Пусть они сохранят тебя целым и невредимым до тех пор, когда мы снова Встретимся!

Нагнув его голову, она поцеловала его в лоб.

— Прощай, сын мой!

— Прощай, мама! — ответил он.

Она долго смотрела на него, стараясь запечатлеть в памяти его лицо, потом повернулась и поспешила обратно во дворец.

— Ты ужасно обидел ее, — тихо сказал Ваба.

— Она перенесет это, брат.

Ваба понял, что урезонить младшего брата невозможно. Царь понимал — каждая минута, проведенная в саду Зенобии, приближала их к разоблачению. Поэтому он сказал:

— Мы должны идти, Деми. Мама благословила тебя, и я также даю тебе свое благословение. Я считаю, ты не прав, но твоя жертва — это великая жертва. Да будут с тобой боги, брат!

И он обнял брата в последний раз.

Флавия тоже обняла его и сказала своим нежным голоском:

— Пусть Марс защитит тебя, дорогой брат, а Афина даст тебе мудрость!

— Да пребудут боги также и с вами обоими! — тихо сказал Деми.

Он нежно поцеловал ее в губы, потом в последний раз отдал честь своему старшему брату, проскользнул через маленькую дверку в стене и растворился в темноте спящего города.

Они медленно закрыли дверку, заперли ее и осторожно вернули ключ на место. Потом Ваба и Флавия вместе вернулись во дворец.

Лежа в спальне Зенобии, император смотрел на нее снизу вверх.

— Ты грустна сегодня, богиня. Ты виделась со своим младшим сыном?

— Да, — ответила она.

— И он тверд в своем решении? Она кивнула.

— Тебе придется убить его, — произнесла Зенобия слабым голосом, и единственная слезинка скатилась по ее щеке.

Он нежно смахнул ее пальцем, протянул руки вверх и заключил ее в свои объятия.

— Возможно, мы схватим его прежде, чем он успеет натворить что-нибудь непростительное, богиня. Я отдам приказ, обещаю тебе!

— Как ты можешь быть одновременно и великодушным, и жестоким? — спросила она.

— Я не хочу заставлять тебя грустить, любимая. Я знаю, как больно тебе покидать Пальмиру и расставаться с семьей. Я понимаю все это и могу позволить себе проявить великодушие при данных обстоятельствах.

Тут она чуть было не расплакалась, но вместо этого вырвалась из его объятий, посмотрела ему в глаза и сказала:

— Благодарю тебя, римлянин, за твою доброту!

— Что ты за маленькая обманщица, богиня? — усмехнулся он. — Ну что ж, хорошо, не надо плакать у меня на шее, хотя в действительности в эту минуту тебе хочется именно этого. Я понимаю, что значит гордость.

Он снова притянул ее к себе, заключил в объятия и накрыл ее губы своими в почти нежном поцелуе, мягко покусывая дразнящими движениями.

— Ты, колдунья с серебристыми глазами! — нашептывал он ей. — Когда-нибудь ты всецело отдашься мне!

Царица благоразумно воздержалась от комментариев, закрыв глаза и, казалось, сдалась.

Царской пальмирской чете было позволено взять с собой в Кирену всю мебель и личное имущество. Весь день был заполнен хлопотами, связанными с упаковкой вещей, и вечером Зенобия прощалась с большей частью своей семьи. В главном внутреннем дворе дворца, том самом, где всего лишь несколько недель назад были казнены члены совета, готовился к отъезду огромный караваи. Он состоял из более чем двух сотен нагруженных верблюдов, рядом с каждым должен был идти один из рабов царя. Вместе с караваном отправлялись царские рабы и свободные слуги, а также римские легионеры. Только сам юный царь, да еще Гай Порций и военные офицеры должны были ехать верхом. Юлия и молодая царица Флавия предпочли носилки, достаточно большие, чтобы в них можно было спать.

— Мы будем писать тебе как можно чаще, — пообещал Ваба.

— Как только доберетесь до Кирены, напишите, — попросила Зенобия. — Император собирается выехать в Рим через «ару дней, Ваба. Так что не спешите с письмами, когда я еще приеду в Рим.

— Интересно, тебя тоже вывезут из города под покровом темноты, мама?

— Нет. Аврелиан только вас решил потихоньку отправить, чтобы не провоцировать беспорядки. Он выведет меня из города на виду у всего народа как пленную царицу. Это будет урок всем тем, кто достаточно глуп, чтобы замыслить новое восстание.

— Мама…

Беспокойство явственно отражалось на его лице, и она была тронута такой заботой.

— Ваба, сын мой, — сказала она и положила руку ему на плечо, — не бойся за меня! Побереги Флавию и вашего ребенка! Аврелиан не более, чем похотливый мужчина, с которым я вполне успешно могу справиться.

Она тихо рассмеялась, заметив потрясенное выражение его лица. Разумеется, он знал об ее отношениях с императором, но ему неприятно слышать правду из ее уст.

— Быть женщиной всегда нелегко, Ваба, даже если ты — правящая царица, — сказала Зенобия, успокаивая его. — То, что боги дают мне одной рукой, они отбирают другой. Всегда помни об этом, сын мой!

— Я — Царь, и все же не смог помочь тебе, мама. Я никогда не забуду об этом, — заявил Ваба.

— Нет, нет, дорогой! — запротестовала Зенобия. — Просто у римлянина больше власти — вот и все! Именно это я и пыталась завоевать для тебя, сын мой — власть! Власть и богатство всегда защитят тебя.

— Когда мы встретимся? — печально спросил он.

— Когда я надоем императору и он позволит мне покинуть Рим и отправиться в Кирену. Но не раньше, сын мой!

Она поцеловала его в обе щеки, а потом быстро — в губы.

— Прощай, сын мой! Прощай, сын Одената! Прощай, законный царь Пальмиры! Пока мы не встретимся снова, пусть боги охраняют тебя и заботятся о твоей безопасности!

Тут его глаза наполнились слезами, но он сдержал их.

— Прощай, мама, — сказал он дрожащим голосом. — Ни у кого никогда не было такой чудесной матери, как ты, Зенобия Пальмирская! Пусть боги хранят тебя, пока мы не встретимся снова! Я люблю тебя, мама!

Он быстро ответил ей поцелуем на поцелуй, а потом так же быстро отвернулся, чтобы дать ей возможность проститься с Флавией и Юлией.

— Я буду присматривать за ним, как за своим собственным сыном, — быстро сказала Юлия, увидев, как задрожало лицо ее подруги. Потом понизила голос:

— Ради бога, Зенобия, не давай сейчас волю слезам! Дети держатся из последних сил!

Зенобия глубоко вздохнула и ответила:

— Со мной все в порядке, Юлия. Просто я не могу вспомнить, когда Ваба в последний раз говорил мне, что любит меня. Юлия рассмеялась.

— Да ты сентиментальная женщина, хотя часто пытаешься казаться железной, Зенобия. Я буду писать тебе обо всем. Зенобия кивнула.

— Спасибо тебе, Юлия. Я знаю, что могу положиться на тебя. Ты такая счастливая! Ты увидишь новорожденного, а когда я смогу это сделать? Позаботься, чтобы он узнал о своем роде и обо мне!

— Я сделаю это, Зенобия! Конечно же, сделаю! Юлия обняла свою подругу и уступила место дочери.

—  — Ох, ваше величество! — воскликнула Флавия, не скрывая слез, и прильнула к царице.

Зенобия с нежностью увещевала свою невестку:

— Флавия, я полагаюсь на тебя и надеюсь, что ты будешь Присматривать за Вабой и заботиться о том, чтобы он не наделал глупостей. Дорогая моя девочка, ты — такая радость для моего сына, и я так благодарна тебе за это! Заботься как следует о себе к о ребенке!

Зенобия поцеловала девушку и отступила от нее.

— Да защитят боги тебя и моего внука!

Царица повернулась, ушла со двора и вернулась во дворец. Она не стала провожать огромный караван, а вернулась в свой дом и стала прогуливаться по освещенным факелами дорожкам. Из-за высоких стен до нее доносился негромкий стук копыт верблюдов и звон прикрепленных к их упряжи колокольчиков. Они исправлялись к воротам, выходившим на западную дорогу.

Эти звуки долго отдавались у нее в ушах, пока все вокруг не погрузилось в безмолвие. Только тогда Зенобия опустилась на маленькую мраморную скамеечку и горько зарыдала, не зная о том, что Аврелиан, спрятавшись в тени, наблюдал за ней. Когда она вернулась в свои апартаменты, он уже ждал ее и приветствовал, словно не произошло ничего необычного. Глубокой ночной порой он страстно ласкал ее и обнимал до тех пор, как она не заснула, опустошенная волнением, связанным с отъездом сына.

Следующий день был хлопотливым. Баб и Адрия начали упаковывать вещи царицы, готовясь к путешествию в Рим. Теперь Зенобии не терпелось уехать. Пальмира больше не принадлежала ей, и боль, которую она испытывала, зная это, была слишком сильна.

Она получила позволение Аврелиана покинуть дворец и навестить своего отца. Ее пронесли по улицам в закрытых носилках, чтобы народ не мог видеть ее, Аврелиан не боялся, что она попытается бежать, Куда ей идти? Кроме того, с ним во дворце осталась дочь Зенобии.

Тамар провела Зенобию в спальню ее отца. Забааю бен Селиму исполнилось уже восемьдесят лет, и увидев, как ему помогают встать с постели, Зенобия поняла, что ее отцу недолго осталось жить. Однако он поражал остротой ума и мудростью. В свое время он стал отцом сорока сыновей и дочери. У него было сто пятьдесят два внука и сорок три внучки, более трех сотен правнуков и десять праправнуков. Его родственники нередко уподобляли его еврейскому патриарху отцу Аврааму.

— Это Зенобия, Забаай! — сказала его престарелая жена.

Тамар было семьдесят пять лет.

— Я вижу! — огрызнулся старик. — Подойди поближе, дочь моя! Подойди поближе, чтобы мои усталые глаза могли насладиться твоей свежей красотой!

Зенобия наклонилась, чтобы поцеловать отца.

— Ты, как всегда, портишь меня своей лестью, отец!

— Я слышу истории о римлянине, о тебе. Это правда?

— Ты хочешь, чтобы я вонзила себе в грудь кинжал в раскаянии, отец?

Старик захихикал.

— Клянусь богами, дочка, ты всех переживешь! Всех благ тебе! Следуй своей собственной интуиции и не позволяй мнению других руководить тобой. Ты любишь его?

— Ненавижу! Но если мне удастся пережить его, то, возможно, я смогу добиться восстановления Вабы на его законном месте, отец.

— Гм, — сказал старик. — Ты мудра, Зенобия! Когда ты отправляешься в Рим?

— Завтра, отец. Мавия поедет со мной, но Деметрий остается. Он собрал вокруг себя таких же безрассудных людей. Они называют себя Пальмовым Братством и заявляют, что действуют ради реставрации власти Вабы и полного уничтожения римлян.

— Глупый мальчишка, — заметил Забаай, — но в его возрасте ты была такой же упрямой. Если бы Оденат не стал твоим мужем, кто знает, в какую беду ты попала бы, дочь моя! Ну что же, не бойся! Бедави проследят за мальчиком. Мы попытаемся спасти его от самого себя.

— Спасибо тебе, отец!

Старик пристально посмотрел на свою единственную дочь.

— Моя смерть уже близка, — прямо сказал он.

— Я знаю, — ответила она. Он кивнул.

— Скоро я соединюсь с моей любимой Ирис. Как ты думаешь, она простила меня за то, какую смерть ей пришлось принять, Зенобия?

Воспоминания снова нахлынули на нее, чего не случалось уже много лет. Они набросились на нее и стали безжалостно терзать. Она почувствовала, что к глазам подступают слезы. Протянув руку, она успокаивающим жестом положила ее на его старую, узловатую руку.

— Ты не был виноват в ее смерти, отец. Если кто и виноват, так это я. — Ее голос дрожал от охвативших ее воспоминаний. — Когда ты встретишься с моей мамой, скажи ей, что это я нуждаюсь в ее прощении. Я никогда не забывала об этом и, думаю, никогда не забуду.

— Я устал, — сказал старик. — Опустись на колени, дочь моя! Опустись на колени и позволь мне дать тебе мое благословение!

Она преклонила колени и почувствовала на своей голове его тяжелую руку. Он принялся нараспев произносить древние слова благословения их племени. Когда он закончил, Зенобия поднялась Г, наклонившись, поцеловала своего отца в последний раз. Он ободряюще улыбнулся ей.

— Вот и еще одна дверь закрылась, дочь моя, — сказал он, все понимая. — Но откроется другая дверь. Пройди через все! Не бойся! Всегда иди вперед и никогда не оборачивайся назад! Эти слова — наследство от меня! Прощай же, дитя моего сердца!

Зенобия посмотрела старику в лицо и сказала:

— Я люблю тебя, отец. Прощай!

Потом повернулась и, ни разу не оглянувшись, вышла из комнаты.

Забаай бен Селим умер я тот же день на закате, когда пылающее солнце скользнуло за горизонт. Самого старшего из братьев Зенобии, Акбара, официально объявили патриархом племени, и все приходили, чтобы отдать ему дань уважения. В это время тело старого Забаая бен Селима было положено на погребальный костер, который горел всю ночь. Его дети несли дежурство вокруг костра. При первых проблесках рассвета пепел старика тщательно собрали и торжественно поместили в фамильную усыпальницу возле восточной караванной дороги. Для племени бедави началась новая эра.

Зенобия попрощалась со своими братьями, вошла в носилки, и ее отнесли обратно во дворец Аврелиан ожидал ее. Он был немного рассержен, — Ты задержала наш отъезд, — сказал он.

— Дай мне время принять ванну и я буду готова, — пообещала она.

— Нет, — сказал он. — Ты в изнеможении. Ты пробыла на ногах всю ночь. Тебе нужна не только ванна, но и отдых. Мы отправимся завтра.

Прежде чем она успела выразить протест, он подхватил ее на руки и понес в ванную, где сам раздел и выкупал. Потом он отнес се в спальню и уложил в постель.

— Я рад, что у тебя хватило благоразумия не спорить со мной, — заметил он, наклоняясь к ней и целуя на ночь.

— Твое поведение ошеломило меня, — слабым голосом произнесла Зенобия.

— Я хотел, чтобы ты была полна задора завтра, когда я торжественно поведу тебя по улицам, когда мы будем выезжать из Пальмиры, — сказал он, и на его лице появилась тень злорадной ухмылки.

Она швырнула, что попалось под руку — небольшую статуэтку маленького бога любви Купидона. С грубым смехом Аврелиан повернулся и вышел из комнаты. Зенобия почувствовала удовлетворение, несмотря на то что ей не хватало его. Она откинулась на мягкие подушки, и заснула. Проспав почти целые сутки, проснулась в серых предрассветных сумерках на следующий день, медленно потянулась, ощущая восхитительное чувство удовлетворенности. Возле нее лежал император и, казалось, еще дремал. Очевидно, он присоединился к ней ночью. Положительно, он все сильнее влюбляется, подумала она.

Потом Аврелиан прервал ее фантазии, протянул к ней руки и привлек ее к себе. Его руки блуждали по ее грудям. К своей ярости, она почувствовала, что ее тело откликается на его ласки. Ее груди сделались упругими, соски напряглись и стали выступать под мягком хлопковой тканью ее ночной рубашки.

— Доброе утро, богиня, — прошептал он ей на ухо. Она лежала спокойно и произнесла бесстрастным голосом:

— Не следует ли нам встать, римлянин, и приготовиться к отъезду? У нас, конечно же, не слишком много времени. Он снисходительно усмехнулся.

— Время есть, а кроме того, сегодня утром я испытывал неутолимое желание обладать тобой. Вчера ночью, когда я ложился спать, ты спала мирно, словно младенец, и твоя прелестная попка представляла собой в высшей степени соблазнительное зрелище. Я хочу тебя, богиня, мне не нужно просить. Я беру то, что хочу?

Потом он спрятал свое лицо между ее грудями и глубоко вздохнул. Слабый гиацинтовый аромат все еще исходил от ее теплого тела, делая ее еще более привлекательной. Он нетерпеливо разорвал ее очную рубашку и, опустив голову, захватил страстными губами ее сосок.

— Это уже второй предмет моей одежды, который ты разорвал, — запротестовала она, пытаясь не показать, какое возбуждение он вызвал в ее теле. Будь он проклят! Она почувствовала, что ее бросает в жар.

— Так не одевай больше этих тряпок, когда ложишься в постель, — сказал он, лишь на мгновение приподняв голову и оторвавшись от этих сладких плодов.

— О боги, как же я ненавижу тебя! — протестовала она, чувствуя, что начинает терять над собой контроль.

— Но ведь ты хочешь меня! — парировал он.

— Да, — прошептала она, — я хочу тебя!

— Возьми меня рукой, богиня, — приказал он. — Посмотри, как сильно я хочу тебя!

Она ни на минуту не заколебалась, протянула руку и схватила его могучее орудие. Оно было теплое, пульсирующее и так страстно желало ее!

»— Он твой, богиня, — тихо сказал Аврелиан. — Как только ты будешь готова принять его, он будет твоим!

Потом он начал свой нежный натиск, целуя ее губы, груди, ж — от, все это время страдая от жгучего желания обладать ею, в то время как она ласкала его. .Наконец, Зенобия не могла совладать со страстью, которая бушевала в ней. Она буквально сгорала от желания.

— Пожалуйста, римлянин, ну пожалуйста, сейчас! И она снова взяла его огромное орудие двумя руками и на правила его в цель. Наслаждение и облегчение, которые она испытала, были просто невероятны! Звездные вспышки страсти одна за другой взрывались в ней, а он снова, снова и снова проникал в ее наполненное страстным желанием тело. Наконец, пришло освобождение, и она со вздохом прильнула к нему.

— Ты великолепна, — с наслаждением выдохнул он.

— Неужели тебе все равно? — спросила она. — Неужели тебе безразлично, что я не люблю тебя?

Он колебался довольно долго, прежде чем ответить ей, и в конце концов солгал, сказав:

— Да, безразлично, богиня. Я наслаждаюсь твоим прелестным телом, и этого мне достаточно.

Она вывернулась из его объятий и встала.

— Мне необходимо принять ванну, римлянин. Пройдет много времени, прежде чем мы доберемся до Рима, а я достаточно много путешествовала вместе со своей армией и знаю, что меня ждет.

— Сегодня никакого траура, Зенобия. Я хочу, чтобы ты надела свои золотистые одежды.

— Я не стану надевать траур, римлянин, однако предпочитаю сама выбрать одежду. Я не разочарую тебя. Помни — мой народ увидит меня в последний раз, и я хочу, чтобы они запомнили царицу Зенобию.

— Я полагаюсь на тебя, богиня, — ответил он. В час, назначенный для отъезда, Зенобия в последний раз медленно прошлась по дворцу. Военный губернатор будет жить во дворце, но он холостяк, поэтому многие комнаты закроют. Она предполагала, что в качестве своей резиденции он скорее всего выберет небольшой дом, выстроенный для нее Оденатом. Закрытый дворец будет ожидать возвращения династии Одената.

Аврелиан нашел ее в саду. Она только что вышла из комнаты, вход в которую зарос цветущим виноградом.

— Что это за комната? — спросил он, проходя мимо нее, чтобы заглянуть внутрь. Он был удивлен при виде великолепных и чрезвычайно красочных картин, которые увидел на стенах комнаты.

— Почему я ни разу не видел эту комнату, богиня? — спросил он. — Ведь эта комната предназначена для того, чтобы заниматься любовью!

— Я велела замуровать вход в нее в прошлом году, — ответила она холодным, как камень голосом. — В проходящем через дворец коридоре дверь, ведущая в нее, скрыта под красивой фреской, изображающей фрукты. Не могу понять, почему я не велела замуровать также и этот вход.

— Возможно, потому, что хотела в конце концов вспомнить обо всем, богиня, — сказал он с необыкновенной проницательностью.

Зенобия вышла в залитый солнцем сад.

— Ты одобряешь мой костюм, римлянин? — спросила она, очевидно, желая переменить тему.

Следуя за ней, он окинул ее восхищенным взглядом.

— Ты — настоящая царица с головы до ног, богиня!

— Не возражаешь, если я надену пальмирскую корону?

— Не возражаю, — последовал ответ.

— Тогда идем, римлянин, — нетерпеливо сказала она. — Здесь, в Пальмире, мне больше не место и, конечно же, в твоем Риме тоже. Я горю желанием узнать, где же теперь мой дом.

— Твое место рядом со мной, богиня, — сказал он, взял ее за руку и вывел в главный внутренний двор.

Она должна была идти вслед за колесницей Аврелиана, и на тот раз улицы Пальмиры будут до отказа забиты горожанами, которые придут попрощаться со своей любимой царицей. Она надела Мласирис из серебряной парчи с круглым вырезом и короткими рукавами. Каласирис гладко облегал ее тело, и она выглядела как серебряная статуя. На ней было великолепное ожерелье из темно-пурпурных топазов и столь же великолепные серьги. И ожерелье и серьги были оправлены в золото. Подкладка накидки была из золотой парчи, а сама накидка — из перемежающихся золотых и серебряных полос. Она прикреплялась к платью резными пурпурными жуками-скарабеями в золотой оправе. Сандалии на ней были серебряно-золотыми.

Вежливо извинившись, Гай Цицерон застегнул на ее изящных запястьях пару золотых наручников. Наручники прикреплялись друг к другу золотой цепью. В середине этой цепи к ней прикрепили другую цепь. Она была довольно длинная, и ее последнее звено пристегнули к кольцу на поясе императора.

— Император обещал освободить вас, как только мы выйдет из города, — сказал Гай Цицерон.

— Цезарь слишком добр, — саркастически произнесла Зенобия. — А где же моя дочь?

— Она уже за пределами города вместе с вашими слугами. Император не хотел, чтобы она участвовала в процессии. Зенобия кивнула, но заметила с горечью:

— Он также не хотел, чтобы родные моей дочери смогли увидеть ее в последний раз. Царя он выслал из города под покровом ночи, словно вора, а теперь вот и мою дочь.

— Но у вас ведь есть еще сын, и он, кажется, останется, чтобы напоминать Пальмире о династии Одената, — напомнил Гай Цицерон.

— Деметрий слишком горяч.

— Горячность этого мальчика будет стоить ему жизни.

— Вы ведь еще не схватили его, Гай Цицерон! Зенобия отвернулась от помощника императора и замолчала. Шествие уже началось, и больше не оставалось времени для размышлений. Она должна успевать за лошадьми Аврелиана, а то может упасть.

Она оглянулась на свой дворец всего лишь один раз, когда они проходили через Главные ворота. Она вспомнила, как впервые входила в его внутренний двор. Это было двадцать лет назад, и тогда она была почти ребенком. Она вспомнила холодное приветствие Аль-Зены и прелестную Делицию, к которой относилась с таким страхом и ревностью. Бедная Делиция! Теперь она овдовела, и на ее попечении находятся шестеро детей. Правда, после Одената и Руфа Курия у нее есть, на что жить.

Тут царица споткнулась и быстро вернулась к действительности, осознав, где она находится и что делает. Они как раз вступали на главный широкий проспект Пальмиры, и обрамленные колоннадой улицы были запружены целым морем зрителей. Личный иллирийский, легион императора возглавлял процессию. Впереди ехали верхом офицеры, а следом за ними катилось бескрайнее море легионеров. Все они шли быстрым маршем, и их короткие красные военные плащи развевались на легком ветру, а лучи солнца отражались от полированных нагрудных доспехов. Позади них в своей колеснице ехал Аврелиан, за ним шла Зенобия, пленная царица Пальмиры, а позади нее — остальные три легиона. Не было ни рабов, ни телег с трофеями, потому что римский император был милостив к народу Пальмиры. Только правительство пострадало от его гнева.

При виде своей прекрасной царицы в наручниках, прикованной цепью к римскому императору, народ Пальмиры принялся распевать патриотические песни о свободе и прошлом триумфе Пальмиры. Они бросали под ноги царицы белые цветы. Некоторые из этих нежных цветов застревали в ее длинных струящихся черных волосах и в изящном золотом венке из виноградных листьев, венчавшем ее голову. Наконец, народ принялся скандировать имя своей любимой царицы, и кони императора нервно заплясали. Ритмичные звуки становились все громче и громче, пока по всему городу эхом не зазвучало одно слово: «Зенобия!»

Царица почувствовала, что ее сердце переполняется гордостью при виде той дани уважения, которую отдавал ей ее народ, и непрошеные слезы хлынули из глаз. Она гордо шла позади колесницы Аврелиана, высоко держа свою прекрасную голову. Она отдала этому городу, этому великому и чудесному городу, большую часть своей жизни и ни о чем не жалела, за исключением того, что проиграла свою последнюю битву с Римом. «Когда-нибудь, — думала она, — когда-нибудь, да будут свидетелями великие боги Марс и Венера, я исправлю эту несправедливость!»

Наконец, перед ней стала неясно вырисовываться триумфальная арка Одената. Зенобия прошла под ней и вышла из Пальмиры на западную дорогу. После того, как они прошли по дороге ОКОЛО мили и вокруг стало безлюдно, Аврелиан остановил колесницу, сошел с нее, подошел к своей пленнице и снял с ее запястий — ручники. Не сказав ни слова, она потерла запястья — наручники натерли ей кожу.

— Прошу прощения, богиня. Я велю обтянуть эти наручники ягнячей шестью перед триумфальным шествием в Риме. Я не хотел поранить тебя.

— Я даже не заметила этого, — сказала она с удивлением. Он кивнул.

— Прощание с твоим народом было впечатляющим. Я хотел бы внушать такую же преданность и любовь. Не могу понять, почему, уже имея так много, ты рискнула всем, чтобы восстать против нас. Не решись ты на эту глупость, я, может быть, никогда не тронул бы тебя.

— Все очень просто, римлянин, — ответила она. — Мы уже устали подчиняться чужеземцам, которые находились за морем и ничего не знали о нас, кроме того, что мы богаты. Мы считали, что сможем править Восточной империей, которую мы хорошо знали, гораздо лучше, чем вы, римляне. Мы тоже смогли бы править ею, но, увы, вы оказались сильнее.

— И мы всегда будем сильнее, богиня, — ответил он, потом поднял ее на колесницу, взобрался следом за ней и снова тронулся в путь.

Через три недели они прибыли в Антиохию, и Аврелиан решил сделать там остановку на несколько дней, чтобы насладиться всеми удовольствиями, которые мог дать город. Антиохия должна была стать последним большим городом, прежде чем они достигнут Рима через несколько месяцев. Как ни странно, Зенобия относилась теперь к Аврелиану мягче, чем когда-либо. Теперь, когда она была вдали от своего города с его знакомыми видами и воспоминаниями и погрузилась в эту новую и очаровательную среду, проявилось ее природное любопытство, и, к радости римского императора, она занимала все его время осмотром достопримечательностей города.

Однако в ночь накануне их отъезда все изменилось. Во время обеда с римским губернатором города их неожиданно прервали. Прибыл посланец из Пальмиры. Легионер, на теле которого даже теперь, через несколько дней, явственно виднелись следы засохшей крови. В изнеможении, с затуманенным взором, спотыкаясь, он вошел в комнату и прохрипел;

— Приветствую тебя, цезарь!

Зенобию охватила дрожь страшного предчувствия.

— Говори! — приказал Аврелиан.

— Пальмира восстала — сказал легионер. — Губернатор и весь гарнизон убиты!

— Когда?

Голос Аврелиана был подобен ударам хлыста.

— Девять дней назад, цезарь. Губернатор сразу же понял, что противник численно превосходит нас. Ближе к концу мой трибун выбрал меня среди тех, кто уцелел, и я выбрался из города, вскочил на коня и последовал за тобой.

— Не-е-е-ет!

В голосе Зенобии слышалась сильнейшая боль.

— Кто возглавил восстание? — спросил император, хотя оба они знали ответ.

— Царевич Деметрий.

Аврелиан повернулся к Зенобии, и его глаза излучали смертельный холод.

— Лучше бы этот мальчишка умер у тебя в животе! — сказал он.

Потом встал из-за стола и вышел из комнаты. Зенобия быстро последовала за ним.

— Я иду с тобой! — сказала она.

— У меня нет времени на женщин и их прихоти.

— Не говори со мной так, словно я кукла, римлянин! — огрызнулась она. — Я Зенобия, царица Пальмиры! Я достаточно часто водила свои войска в сражение, чтобы заслужить твое уважение. Вспомни, ведь ты взял меня в плен, когда я искала помощи для моего осажденного города. Ты никогда не побеждал меня! Никогда!

Он повернулся к ней, и вид его сурового лица был ужасен.

— Слушай меня, богиня! Поедешь ты со мной или нет — решай сама, но предупреждаю, на этот раз я не проявлю милосердия к Пальмире! — И что же ты сделаешь?

Ее лицо побледнело от страдания.

— Я разрушу город и уничтожу всех, кто в нем находится, Зенобия. Твой глупый сын не оставил мне выбора. Однажды я простил Пальмире ее грехи благодаря тебе, но теперь — другое дело!

— Ну пожалуйста!

И она протянула к нему руки в мольбе.

— Нет! Я не могу посмотреть на это сквозь пальцы. Если я Позволю Пальмире и на этот раз избежать императорского гнева, Сколько других городов восстанут и убьют своих римских господ? И клянусь восстановить империю и, именем богов, сдержу эту клятву!

— Все равно я поеду с тобой! — прошептала она.

— Мы выезжаем через полчаса, и тебе придется самой о себе позаботиться. Там не будет слуг.

Она поняла его, кивнула и поспешила переодеться.

— за несколько следующих дней Зенобия поняла, почему римская армия завоевала такую славу. Дисциплинированные солдаты вышли из Антиохии и быстро двинулись назад, через пустыню.

Обратный путь занял у них лишь треть того времени, которое ушло, чтобы добраться до Антиохии. И вот снова могучие римские военные силы стояли перед закрытыми воротами Пальмиры, но на этот раз не могло быть никаких переговоров.

Отдохнув после марш-броска, император больше не приближался к Зенобии. Только теперь, когда они были за городскими стенами и готовились к осаде, она сделала попытку урезонить его, умоляя проявить милосердие к ее народу, пощадить этот великий и древний город.

— Нет, — холодно ответил он, — и ты знаешь — я непоколебим. Я не хочу обсуждать это с тобой.

— Я дам тебе все, что ты хочешь! — молила она. Аврелиан грубо схватил ее и почти прорычал сквозь стиснутые зубы:

— Слушай меня, колдунья с серебристыми глазами! Я хочу от тебя только одного, но никогда не получу это. Я хочу твоей любви, Зенобия!

— Я дам тебе ее! — опрометчиво пообещала она.

— Ты не можешь дать то, чего у тебя нет, — с горечью ответил он. — Ты уже отдала свое сердце, богиня. Ты отдала его Марку Александру Бритайну, и что бы с тобой ни случилось, ты никогда не перестанешь любить его, хотя и не признаешься себе в этом!

— Нет! Я полюблю тебя, римлянин, если ты дашь мне такую возможность. Пощади только мою Пальмиру. Пощади мой народ!

— Ох, богиня — сказал он более мягким тоном, — если бы я хотя бы на одну минуту поверил, что ты отдашь свое сердце, я смягчился бы. Да, смягчился бы, потому что я глубоко люблю тебя. Я посмотрел бы сквозь пальцы на мой долг по отношению к Риму ради твоей искренней любви. Но ты не можешь дать ее. Я могу взять твое тело. Я могу наслаждаться твоим остроумием и интеллектом. Но ты уже отдала свое сердце другому мужчине. Мне жаль, богиня. Это не ты приговорила Пальмиру. Пальмира сама приговорила себя.

Осада Пальмиры началась с мощных ударов огромных таранов, передние части которых были вырезаны в форме громадных быков, во все ворота города, пока они не начали трещать и поддаваться, а потом распахнулись под неистовой атакой. Римские легионы хлынули внутрь. Черные клубы дыма поднялись над городом. Пальмирская армия была разгромлена, хотя сражалась отважно. Вскоре защитники Пальмиры пали под ударами многочисленных врагов, и римляне начали с ужасающей жестокостью уничтожать население.

Не было ни пленных, ни пощады. Детей вырывали из рук визжащих матерей, подкидывали и насаживали на мечи и копья. Женщин и девочек, даже пятилетних, жестоко и многократно насиловали, а потом убивали. Мужчин и мальчиков Пальмиры пытали и умерщвляли. Жрецов, протестующих против насилия, нарушающего неприкосновенность их храмов, безжалостно потрошили на чистых мраморных полах и оставляли умирать в агонии Посреди собственных дымящихся внутренностей.

Весь этот ужас продолжался три долгих дня и ночи, пока римляне не удовлетворили свою неистовую жажду крови и не отомстили за своих убитых товарищей. Сладковатый запах смерти повис над городом, и слетевшиеся в поисках падали птицы черными тучами кружили в туманном пожелтевшем небе над когда-то такой гордой Пальмирой.

Когда в городе не осталось ни одной живой души, римская армия приступила к окончательному уничтожению города. Они методично работали и сравнивали с землей все здания, которые еще оставались, все статуи и монументы. Пальмира, разрушенная и уничтоженная, лежала в руинах. Если бы они были способны вывести обломки и разровнять землю, император приказал бы им сделать его. Но вместо этого разрушенный город так и остался лежать в руинах как предостережение тем, кому придет в голову хотя бы Только мысль о восстании против могучей Римской империи.

И все это время Зенобия стояла перед римским лагерем и наблюдала за этим разгулом. Она не знала, мертв ли ее младший сын или ему каким-то образом удалось избежать смерти. Нигде ее видно было никаких признаков бедави, и она предположила, что ее мудрый единокровный брат Акбар увел свое племя подальше, когда увидел, что сделал Деметрий. Да, ее второй сын мертв, так же, как Делиция и вся ее семья и как весь ее народ. Зенобия вдруг ощутила пустоту, ее стало тошнить.

Она все еще стояла на улице, в лучах пылающего солнца, и смотрела, как легионеры методично разрушали Пальмиру. Когда все, наконец, было закончено и Аврелиан отдал приказ выступать, она незамеченной выскользнула из лагеря и пошла к руинам, чтобы подобрать маленький кусочек мрамора от огромного храма Юпитера. Это и было ее последним воспоминанием в течение многих дней.

Обнаружив ее исчезновение, Аврелиан взял с собой нескольких человек и отправился на поиски Зенобии. Он нашел ее бесцельно блуждающей среди развалин, а в кулаке у нее был зажат кусочек белого мрамора, который она никак не хотела выпускать. Взгляд ее был невидящим, она не говорила, хотя, казалось, слышала его. Повинуясь его голосу, она последовала за ним к его палатке, а потом впала в оцепенение, столь глубокое, что армейские врачи опасались не только за ее разум, но и за саму жизнь.

Начался медленный переезд обратно, в Антиохию. Вместе с армией ехали, громыхая, телеги с добычей, — на этот раз сокровища Пальмиры не пощадили. Зенобия лежала без сознания в одной из телег. Проходил час за часом, а она не приходила в себя. Аврелиан, явно обеспокоенный, ехал рядом с ней и ухаживал за ней, когда позволяло время. Его солдаты никогда не видели его таким и были изумлены. Когда они, наконец, достигли Антиохии, Зенобию перенесли во дворец губернатора. Старая Баб и Адрия прибежали, стали хлопотать около больной хозяйки. Вскоре, впервые за много дней, царица открыла глаза.

— Я умерла? — слабо спросила она.

— Нет, богиня, — ответил Аврелиан с облегчением. Она грустно вздохнула.

— Вот и еще раз боги предпочли не обращать внимания на мои молитвы, — прошептала Зенобия и впала в глубокий и здоровый сон.

— Она поправится! — объявил главный военный врач.

— После такого потрясения? Сомневаюсь! — размышлял римский император.

Старая Баб проницательно взглянула на него и внезапно поняла, какие глубокие чувства испытывал Аврелиан к ее хозяйке. Она, возможно, даже почувствовала бы жалость к нему, если бы не знала о том, что он сделал. По всей Антиохии уже распространился слух о разрушении Пальмиры. Казалось, эта новость пришла сюда прежде армии, прилетев вместе с горячим ветром пустыни.

— Моя девочка всегда была сильной, — сказала Баб императору.

— Ей не следовало ездить туда, — сказал он.

— Это вы позволили ей! — обвиняла его старая Баб. — Как и все мужчины, которые любили ее, вы дали ей слишком много свободы, и, может быть, на этот раз это и сломило ее. Может быть, да, а может быть, и нет.

— Она выживет? — с беспокойством спросил он.

— Дайте мне неделю, цезарь, а потом спросите меня об этом снова, — последовал ответ. Аврелиан кивнул.

— Ты получишь неделю, старуха, но делай свою работу как следует!

— Я возьму пример с вас, — вы же на совесть поработали в Пальмире, цезарь! — огрызнулась Баб, и Аврелиан рассмеялся впервые за многие недели, оценив этот выпад.

— Постарайся, старуха! Постарайся сделать лучше меня!

Глава 13

Марк Александр не стал публично оплакивать Кариесу, ведь в действительности она никогда не была его женой. Однако он жалел ее, так как понял, что она — жертва Аврелиана, как и он сам.

Узнав о связи Марка с Зенобией, императрица не позволила ему покидать пределы области Тиволи. Она не знала о его намерениях. Спокойнее ограничить свободу его передвижений, чтобы он не мог причинить Аврелиану неприятностей. Однако она чувствовала себя немного виноватой. Ведь Марк — такой порядочный человек, ее родственник и к тому же римлянин старой закалки, ведь, видят боги, осталось немного таких людей. Она вздохнула и, чтобы успокоить свою совесть, позаботилась о том, чтобы ее дальний родственник получал все официальные сообщения о последней войне даже раньше сената.

Таким образом Марк Александр Бритайн узнал, что Аврелиан подошел к Пальмире. Когда Зенобию захватили в плен, он Тоже узнал об этом. Ему стало известно, что Вабаллат открыл Итератору ворота города, что император казнил членов совета Десяти, среди которых было много его друзей, а молодого царя сослал в Кирену. Одним из первых он узнал о восстании Пальмиры и о ее полном разрушении.

Он испытывал при каждом таком сообщении муки беспомощности. С каждым посланием слова «если бы» все росли и росли в его сознании. Если бы только он не покинул ее! Ему и в голову никогда не приходило, что в его отсутствие может произойти такая трагедия! Он покачал головой при мысли о той безрассудной храбрости, которая заставила Зенобию предпринять попытку добраться до Персии «. Как это похоже на нее! Она не послала младшего сына или старшего по званию офицера. Нет, она поехала сама, потому что чувствовала — это ее долг, долг по отношению к Пальмире, так же, как он сам подчинился своему долгу по отношению к своей семье.

Он не питал иллюзии относительно участи Зенобии, попавшей в руки Аврелиана. Разве мог император не желать ее? Ведь она — самая прекрасная, самая соблазнительная, самая умная и интересная из женщин) Интересно, думал он, сопротивляется Зенобия Аврелиану или же она наслаждается в его объятиях? Картины, которые рисовало его воображение, вызывали у него такую ярость, что он мог бы убить, но не решил, кого именно: Аврелиана, Зенобию или, может быть обоих. Кто же пал бы жертвой его праведного гнева?

Дагиан могла уже вернуться в Британию, однако предпочла не делать этого. Она считала, что Марк нуждался в ней гораздо больше, чем Аул и его семья. Она вернется на родину, но сейчас это время еще не наступило. Теперь, когда Пальмира разрушена и уничтожена, исчезло и их торговое дело на Востоке, хотя он не был разорен. Его верный Север увидел зловещие предзнаменования и продал все, чем владел Марк в Пальмире, другому пальмирскому торговому дому. Он выехал из города в Рим и благополучно переправил туда состояние Марка незадолго до разгрома Пальмиры.

Марк приветствовал его по возвращении на виллу в Тиволи.

Он почувствовал значительное облегчение, увидев, что его верный Север избежал горькой участи Пальмиры.

— Я спас твое состояние, Марк Александр, — с гордостью произнес престарелый Север. — Ах, я мог бы выручить побольше, если бы поторговался, но предчувствовал беду. Царевич Деметрий никак не хотел внять голосу разума.

Марк кивнул головой.

— Благодарю богов за твою интуицию. Север. Иначе я был бы разорен. Ведь Пальмира разрушена…

— Да, я слышал эту новость, — последовал ответ. В глазах Севера появилось грустное выражение. — Это такая ужасная трагедия, Марк Александр! Мне будет не хватать этого прекрасного города!

— А царица. Север? Что с царицей?

— Когда я уезжал, у нее было все в порядке, — последовал уклончивый ответ.

— Ты же знаешь, о чем я тебя спрашиваю, старый друг! — тихо сказал Марк.

— Марк Александр, ты же знаешь, откуда возникают слухи. Я не верю слухам, но когда я уезжал, все говорили о том, что Аврелиан взял ее в любовницы. Но почему ты спрашиваешь меня об этом? Разве ты ожидал другого?

Марк вздохнул и вышел из комнаты.

— Для нас большое облегчение, что ты покинул Пальмиру и благополучно добрался домой. Север, — сказала Дагиан. — Ты должен простить моего сына. Он очень несчастный человек.

— Я могу понять это, моя госпожа, — последовал ответ Севера. Аврелиан и его армия все ближе подходили к Риму. И с каждым днем Марк становился все более мрачным. И вот пришел день, когда императора ждали с минуты на минуту. Он сказал матери:

— Мне нужна моя дочь! Мне наплевать, что делает эта пальмирская проститутка, но мне нужна моя дочь! Когда она родилась, я принимал ее как свою дочь, и теперь заявлю на нее свои права. Я не допущу, чтобы она росла в доме Аврелиана или с матерью, которую будет посещать император. Посмотри, что он сделал с ней! Я не позволю ему сделать это с моим ребенком! Мавия — единственное, что у меня есть.

— Ты не можешь забрать ребенка у матери, Марк! — запротестовала Дагиан.

— Она ведь твоя внучка, мама. Зная о том, как Аврелиан повлиял на Кариесу, неужели ты хочешь, чтобы и Мавию ждала та же участь?

— У Мавии есть мать, Марк. Очень сильная и мудрая мать. Пока Зенобия жива, Аврелиан никогда не сделает малышке ничего плохого. А кроме того, неужели ты действительно веришь, что царица отдаст тебе ребенка? Мне почему-то кажется, что ты не пользуешься ее благосклонностью.

— Она не имеет права судить меня! — произнес он напыщенно.

— А ты не имеешь права судить ее, сын мой. Ведь именно ты покинул ее, а потом даже не потрудился послать ей объяснения.

— Но как я мог связаться с ней, мама? Ты всегда знала, что император установил за мной слежку, и каждое письмо из этого дома перехватывали и читали.

— Марк, ты должен был отправить ей весточку сразу же, как только понял, что император непреклонен в своем желании женить тебя на Кариесе. Но ты не сделал этого. Я не виню тебя, потому что слишком много навалилось на тебя — женитьба, слежка, смерть отца. Однако Зенобия не знала об этом. Подумай, что она чувствовала, если действительно любила тебя так, как ты говоришь?

— Она должна была верить в меня, верить, что я не предал нашу любовь! — пробормотал Марк.

Дагиан засмеялась.

— Я охотно признаю, что твоя Зенобия — образец совершенства, сын мой, но даже от образца совершенства нельзя ожидать верности тому, с кем она была помолвлена и кто, несмотря на это, женился на другой женщине. Будь благоразумным, Марк!

— Мне нужна моя дочь!

— Неужели ты поставишь на Мавию клеймо незаконнорожденной? Если ты объявишь себя ее отцом и захочешь забрать ребенка, то опозоришь ее на всю жизнь. Ты сам поставишь на Ней клеймо. Даже если ты официально удочеришь ее и сделаешь членом своей семьи, она останется внебрачной дочерью царицы Пальмиры и одного из ее любовников-римлян. Какое же будущее ты готовишь для этой девочки, кто ее возьмет замуж с таким пятном на репутации? Неужели ты стал таким бездушным в своем страдании, что готов опозорить свою дочь только ради удовлетворения собственных желаний?

Он выглядел ужасно несчастным, и Дагиан стало жаль его.

— Что же мне делать, мама? — спросил он.

— Давай посмотрим, в каком положении окажется Зенобия, Марк. Возможно, к тому времени, когда они доберутся до Рима, она надоест Аврелиану. Мы ведь даже не знаем, что планирует сделать с ней сенат.

Он побледнел.

— Но не думаешь же ты, что они приговорят ее к смерти, не правда ли?

— Кто может предсказать капризы и прихоти политиков? — сказала в ответ Дагиан. — Как только им удается получить место в сенате, они начинают вести себя так, словно сами боги посадили их туда. Только когда народ начинает роптать, они спускаются со своего Олимпа. Они служат только собственным интересам. Однако если Аврелиан влюблен в эту госпожу, он может спасти ее.

— Ты хочешь сказать, мама, что если Зенобия уцелеет после суда империи, я должен вновь завоевать место возле нее, которое я потерял, и только тогда смогу принимать какое-то участие в жизни моей дочери?

— Да, Марк, я именно это хочу сказать. Полагаю, дав волю гневу, ты ничего не добьешься.

— А что если она разлюбила меня?

— Тогда тебе придется начать все с самого начала, — спокойно ответила Дагиан.

— Ты, похоже, на ее стороне, — изумился он, несколько раздраженный.

Дагиан улыбнулась, ее прелестные голубые глаза заблестели.

— Я никогда не встречалась с этой дамой, но мне нравится, что я о ней слышала. Думаю, она станет мне хорошей невесткой. Ошеломленный, он уставился на нее, открыв рот.

— Но почему ты уверена, что я женюсь на ней после того, как она была любовницей императора? Дагиан усмехнулась.

— Вы, мужчины, так тщеславны в том, что касается вашей удали! Неужели боишься, что тебя будут сравнивать с Аврелианом, сын мой? Раз уж вы с Зенобией зачали дочь, я уверена, сравнение уже сделано. Однако, возможно, ты не желаешь знать его результаты!

— Мама!

Он был явно смущен ее откровенностью. . — Я уверена, Марк, если ты простишь Зенобию за то, что она была пленницей Аврелиана, она простит тебе его племянницу.

— Но ведь я никогда не прикасался к Кариесе! — запротестовал он.

— Для Зенобии не имеет значения, прикасался ты к ней или нет. Ты женился на ней, а это гораздо хуже.

Марк горестно вздохнул, и Дагиан оставила его наедине со своими мыслями. Он хороший человек, ее сын. Она знала, что он умен во многих вопросах. Однако в том, что касается мужчин и женщин, Марк — тупица. Ничего, он образумится. Дагиан решила, если только сенат не приговорит царицу Пальмиры к смерти, она постарается соединить Зенобию с Марком.

Двумя днями позже Аврелиан вместе со своей армией уже стоял за стенами Рима. Император сразу же направился в сенат, и его приветствовали как героя. В честь его победы над Пальмирой было приказано устроить торжество. Один довольно напыщенный сенатор. Валериан Хостилий, предложил, чтобы центральным событием дня стала публичная казнь царицы Пальмиры в Колизее.

— У нее ведь репутация воина, — закричал он голосом, по звуку напоминающим флейту. — Давайте оденем эту варварскую царицу в львиные шкуры, дадим ей золотое копье и заставим сражаться со стаей диких зверей! Что это будет за спектакль для народа, цезарь!

Аврелиан зевнул, а потом оглядел сенат.» Что за тупое стадо!«— подумал он.

— Очаровательное предложение. Валериан Хостилий, — сказал он. — Но царица Пальмиры уже поплатилась за свое опрометчивое восстание. Осознав свою ошибку, она стремилась оказывать нам помощь.

— И все же вы были вынуждены разрушить город, цезарь.

Почему же?

На этот раз оратором был Марк Клавдий Тацит, старый, но поднаторевший в спорах сенатор. Мнение Тацита имело большой вес в решениях сената.

— Я уже отправил юного царя Пальмиры Вабаллата в ссылку в город Кирену. Мы вместе с царицей выехали из Пальмиры в Антиохию. К несчастью, младший сын царицы, царевич Деметрий, не мог примириться с поражением и вместе с несколькими юными друзьями спровоцировал повторное восстание. Царица не виновата в этом. Она вернулась вместе со мной в Пальмиру, и мы свершили свою месть. Прежде чем мы выехали из города в первый раз, она прилагала все усилия, чтобы остановить безрассудные действия своего младшего сына.

— Так вы думаете, она не заслуживает смерти? — спросил Тацит.

— Думаю, нет. Она ведь всего лишь женщина, — с презрением сказал Аврелиан. — Это совет должен был руководить ею, так как царь, ее сын, совсем мальчик. Я казнил членов совета за неисполнение своего долга, но царица Пальмиры не заслуживает смерти.

Тацит обернулся и посмотрел на своих товарищей-сенаторов.

— Благородный сенатор Хостилий предложил, чтобы мы устроили смертельный спектакль с участием царицы Пальмиры. Я не согласен с ним и поддерживаю мнение императора. Эта женщина была для Рима достойным врагом, но теперь она побеждена, ее родина уничтожена, младший сын погиб. Она поплатилась жизнью царевича за свое безрассудство. Теперь давайте покажем всему миру благородство Рима. Удалим ее на одну из государственных вилл в Тиволи после того, как завершится триумф императора. Она проживет там остаток дней, всеми забытая, а разве может быть худшее наказание для той, которая некогда была столь могущественной?

— Но ведь народу нравятся хорошие спектакли! — запротестовал Хостилий.

Тацит Приподнял кустистую седую бровь.

— Народу? В самом деле? — спросил он.

Раскаты хохота эхом прокатились по всему залу, и тут же весь сенат пришел к соглашению. Хостилий снова опустился на скамью, чувствуя себя дураком и жалея, что вообще открыл рот.

— Тогда решено, — подвел итог Аврелиан. — Царице Пальмиры будет назначена пенсия, и она удалится в Тиволи.

— Согласны! — в один голос заявили сенаторы, и улыбающийся Аврелиан покинул их.

Император поспешил в свой дом на холме Палатин, Ему не терпелось поскорее увидеть Ульпию и узнать новости о ребенке Кариссы. Однако его жена не стояла в дверях, чтобы приветствовать его. Она, больная, лежала в постели. Аврелиан вошел в спальню Ульпии, я ее вид потряс его. Она всегда была женщиной крепкого телосложения, но теперь лежала худая и изнуренная.

— Дорогая, как ты себя чувствуешь? — спросил он, и его голос был полон нежности.

Ульпия радостно улыбнулась ему и протянула руки.

— Мне нездоровилось, муж мой, но теперь, когда ты рядом, я поправлюсь. Не волнуйся.

— А Кариеса навещала тебя? Как она? Кто у нее родился, мальчик или девочка?

По бледному лицу Ульпии Северины пробежала тень.

— Кариеса мертва, — прямо сказала она. — Она умерла во время родов, несмотря на то что мы позвали лучших акушерок. — А ребенок?

— Ребенок родился мертвым, и хвала богам, что так случилось. Она носила в чреве невероятно страшного монстра, мой господин.

— Несчастная Кариеса! — произнес Аврелиан, но в тот момент он думал о Марке Александре Бритайне. Марк и Зенобия!» Клянусь богами, — думал он, — Марк не получит ее! Она принадлежит ему, и он не собирается отпускать ее! Он любит ее! Он влюблен в первый и единственный раз за всю свою жизнь, и это чувство одновременно возносит его на небеса и низвергает в ад «. Вдруг он заметил, что Ульпия пристально смотрит на него.

— А ты, моя дорогая, очевидно, нездорова, — озабоченно произнес он. — Тебя осматривал врач?

Она кивнула, и на глаза ее навернулись слезы.

— Я обращалась к трем докторам, и все они сказали одно и то же. У меня в груди язва, и я умру от нее.

— Как давно ты больна? — спросил он. — Почему ты не написала мне об этом?

— Я заболела вскоре после смерти Кариссы. Я не писала тебе по той же самой причине, по которой не писала о смерти Кариссы. Кариеса умерла, и ни ты, ни кто-нибудь другой ничего не могли сделать, чтобы предотвратить ее смерть. Мне тоже предстоит умереть, и это неизбежно. Однако врач уверил меня, что я доживу до твоего возвращения домой, поэтому я не видела необходимости беспокоить тебя.

— Клянусь богами, Ульпия, ты прекрасная жена и всегда была такой. Ты подарила мне счастье семейной жизни!

Ульпия просияла от удовольствия. Никакие другие слова не могли так обрадовать ее. Она всегда старалась угодить ему, и теперь, когда смерть смотрела ей в лицо, она знала, что это ей удалось. Тепло разлилось по ее измученному болезнью телу.

Аврелиан наклонился и запечатлел нежный поцелуй на лбу Ульпии.

— А теперь я оставлю тебя, отдыхай, моя дорогая, — сказал он. — Мой триумф будет праздноваться через два дня, и у меня много дел.

— Как бы я хотела посмотреть на праздник! — с грустью сказала Ульпия.

— Я тоже хотел, чтобы ты была рядом. Но, увы, я думаю у тебя не хватит сил, чтобы отправиться со мной.

Ульпия опустилась на подушки. Ей страстно хотелось увидеть царицу Пальмиры. Казалось, Аврелиан не особенно желал, чтобы она видела его триумф. Причина могла быть только одна: он не хотел, чтобы она увидела Зенобию. Тем не менее Ульпия поклялась себе, что увидит ее. Она разузнает, какая среди римских патрицианских семей имеет дом, стоящий на дороге, по которой будет двигаться триумфальный марш, и воспользуется исключительным правом императрицы быть приглашенной туда.

Она позвала своего секретаря и сообщила ему о своем желании. Все оказалось просто. Ей сказали, что у Фабия Бутео есть Прекрасный дом, откуда она сможет наблюдать за триумфальным шествием своего мужа. Хозяин дома был чрезвычайно польщен честью, которую ему оказывала императрица своим присутствием.

В день, на который был назначен триумф Аврелиана, она очень удобно устроилась на балконе второго этажа вместе с милыми женщинами и девушками из семейства Бутео, которые оживленно болтали с ней. Ей предлагали тонкие вина, чтобы поддержать ее силы, и самые изысканные лакомства. Лучи теплого солнца согревали землю, легкий ветерок разносил запахи цветов, и вообще Ульпия Северина чувствовала себя очень хорошо. В конце концов Аврелиан ведь не запретил ей смотреть его триумфальное шествие. Он даже сожалел, что она не сможет присутствовать. Но у нее хватило сил!

Улицы были запружены горожанами, которые толкали друг друга, чтобы получить местечко получше. Уличные торговцы деловито сновали в толпе, разнося дешевые вина, сосиски и сласти. В отдалении послышался топот марширующих ног и грохот барабанов, отбивающих такт военного марша.

Во главе триумфального шествия шел девятый иллирийский легион, личный легион императора Аврелиана. Девятый легион состоял из десяти когорт по шестьсот человек в каждой. Его вели шесть трибунов верхом на лошадях. Легионеры маршировали с идеальной четкостью. Лучи солнца отражались в их оружии и шлемах. Вслед за ними в украшенных цветами телегах везли захваченные в Пальмире богатства. Золотые и серебряные трофеи сверкали в чистом римском воздухе. Толпа охала и ахала.

За ними двигался третий африканский легион. Его трибуны и центурионы были одеты в леопардовые шкуры, а головы прикрывали зубастые головы леопардов. Это выглядело так, словно звери пожирали людей. Солдаты легиона несли шкуры леопардов без голов, перекинув их через левое плечо. Следом за третьим африканским легионом двигались чернокожие воины громадного роста. Их головы венчали сплетенные из травы шлемы, которые покачивались в такт их пляске. Черные воины , были намазаны маслом, отчего при свете солнца казались еще чернее. Бедра прикрывали шкуры экзотических животных в белую и черную полоску. Они с притворной свирепостью потрясали резными копьями, к большому восторгу наблюдавших за ними ребятишек, стоявших вдоль дороги.

Потом показался тот, кого все граждане ожидали с таким нетерпением: император, который одержал такую великую победу. Аврелиан сам правил великолепной триумфальной колесницей, обитой золотом с рельефными изображениями бога войны Марса в сцене олимпийского триумфа. Колесницу везла четверка великолепных белых жеребцов, один норовистее другого. Однако император, известный как один из лучших возниц империи, правил ими твердой рукой.

Аврелиан был одет, как и подобало победоносному солдату-императору. На нем была вышитая золотом и пурпуром туника-пальмата, которая доходила ему до лодыжек, а поверх нее — великолепное императорское одеяние — тога-пикта тирского пурпура, также вышитая золотом. И туника, и тога были из тончайшего шелка. На ногах императора были надеты башмаки на высокой подошве, сделанные из позолоченной кожи, отделанные крючками и украшенные выложенными драгоценными камнями пряжками в форме полумесяца.

Позади него стоял его личный раб-телохранитель. Он был одет в простую тунику и держал над белокурой головой императора лавровый венок победителя.» Помни, — монотонно, нараспев повторял раб, — ты — всего лишь человек! Помни, ты — всего лишь человек!«Считалось, что этот древний триумфальный обычай прибавит победоносному полководцу смирения постоянным напоминанием о том, что он смертей.

Ульпия с гордостью глядела на своего мужа. Однако в следующий момент она и дамы из семейства Бутео издали вздох потрясения. Позади великолепной колесницы Аврелиана шествовала царица Пальмиры, совершенно обнаженная) Ульпии стало дурно от стыда за то, что ее муж сделал такое с женщиной, хотя бы даже пленницей. Как он мог быть таким жестоким, таким грубым?

— Взгляните на эту нахальную девку! — вскинулась жена Фабия Бутео. — Она даже не опускает глаза от стыда, а смотрит прямо, высоко держа свою гордую голову!

— Она невероятно прекрасна, мама, — сказала старшая дочь Бутео, знатная матрона. — Как это ужасно!

Потом она с извиняющимся видом повернулась к императрице.

— Я не хотела выказать непочтительности, госпожа моя, я только…

И ее тихий голос умолк.

— Я согласна с вами, моя дорогая, — спокойно ответила императрица. — Как это ужасно для нее!

Однако наблюдавшие за Зенобией женщины не могли удержаться от зависти. По улицам, заполненным народом, шла нагая женщина, родившая своему погибшему мужу троих детей. И она была прекрасна. Ее груди, безупречные твердые шары, дерзко смотрели вперед. Красивые руки и ноги были идеально пропорциональны ее высокому росту Живот у нее был чуть округлый, а ягодицы — высокие и крепкие. На ее стройной шее сверкало великолепное ожерелье из кроваво-красных рубинов, которое оттеняло ее бледно-золотистую кожу и струящиеся иссиня-черные волосы. Ее ступни с высоким сводом были обуты в легчайшие красные кожаные сандалии. Она держала руки перед собой, так как ее тонкие запястья были скованы золотыми наручниками, теми самыми, которые были на ней, когда она уходила из Пальмиры. Верный своему слову, Аврелиан приказал обтянуть их мягкой ягнечьей шерстью, чтобы они не натерли ее нежную кожу.

Аврелиан! Ей хотелось убить его, когда она храбро шла вперед, не глядя по сторонам, не слушая бесстыдных замечаний, которые посылали ей вслед жители Рима. Они не набросились на нее только потому, что ее зорко охраняла манипула из шестидесяти человек. Аврелиан был не прочь показать всему Риму свое новое приобретение, но они не должны прикасаться к той, которая была игрушкой императора. Она уже чуть было не начала любить его, но, хвала богам, он снова стал таким, как всегда, и теперь она снова могла возненавидеть его и со спокойной совестью замышлять его убийство, невзирая на то, каким добрым он был к ней до этого проклятого триумфа и каким добрым он будет впоследствии, а ведь он попытается завоевать ее здесь, у себя дома.

В то утро они поссорились. Он хотел, чтобы ее маленькая дочка Мавия тоже шла вместе с ней позади его колесницы. Она пронзительно кричала, обзывала его, запретила даже подходить к своей дочери, грозя нанести ему увечье, если он прикоснется к ребенку. Что же он за чудовище, спрашивала она, что пытается совершить такую жестокость с невинным ребенком? Такая травма могла погубить Мавию, которая уже пережила первую осаду Пальмиры и до Сих пор видела страшные сны.

В конце концов император смягчился, и Мавию отправили на виллу в Тиволи, которая должна была стать ее новым домом. Однако Аврелиан был в ярости, потому что Зенобия бушевала в присутствии его офицеров. Когда она появилась, нарядившись для триумфального шествия в свои золотые и серебряные одежды, он в ярости сорвал их с ее прекрасного тела перед всеми офицерами и заявил, что она пойдет в триумфальной процессии обнаженная, только в рубиновом ожерелье и сандалиях. Его решение потрясло ее, однако она посмотрела ему прямо в глаза и сказала несмешливым голосом:

— Как прикажет цезарь!

Он хотел ударить ее, но вместо этого ответил столь же насмешливо:

— Да, богиня, как прикажет цезарь! Ты всегда будешь делать то, что приказывает цезарь, и если цезарь прикажет тебе совокупиться со всем его девятым иллирийским легионом, тебе придется сделать это, потому что цезарь приказывает! Помни об этом!

Этот день стал самым черным в ее жизни. Но он так и не узнал об этом. Она шла с гордым и отстраненным видом, рай Цицерон был явно смущен, когда застегивал на ее запястьях золотые наручники. Она чуть не рассмеялась — он попал в затруднительное положение и не знал, куда смотреть. Его взгляд, словно зачарованный, все время возвращался к ее дивным грудям с темными, медового цвета сосками. Однако когда он вывел ее из палатки императора, все ее веселье как рукой сняло. Четыре легиона уставились с открытым ртом на ее наготу, и она встретила множество взглядов, полных завистливого вожделения.

— Удивительно, как это ни один из его людей не убил его, чтобы завладеть этой женщиной! — тихо прошептал один трибун другому, но она услышала эти слова.

На мгновение ей показалось, что ее вот-вот стошнит — желудок свело судорогой и желчь подступала к горлу. Но ей удалось подавить тошноту. День стоял теплый, но ей было холодно. Легкий ветерок овевал ее тело, немного влажное и блестевшее от пота. На мгновение ее ноги ослабли, и она была не в силах двинуться с места от стыда. Но потом медленно подняла голову и увидела, что он пристально смотрит на нее. Тогда ее губы изогнулись в слабой торжествующей улыбке.

Зенобия глубоко вздохнула. Когда чистый воздух наполнил легкие, ее душа исполнилась силой, а серебристые глаза взглянули на него с ответной усмешкой. Царица была глуха ко всему, что происходило вокруг нее и, глядя прямо перед собой, заняла свое место позади императорской колесницы. С внезапной ясностью она поняла, что этот прием поможет ей ничего не слышать и не замечать.

Она мысленно пела песни и не отрывала глаз от колесницы, не глядя по сторонам. Она не видела толпы с ее взглядами, полными зависти, вожделения, жалости, мстительности и жестокости. Она не слышала непристойных, грязных шуток, которые бросали ей по пути. Ведь она Зенобия, царица Пальмиры, и эти римляне не могли унизить ее.

Марк Александр стоял в первом ряду толпы, возле сената. Увидев ее, он схватился за сердце. Оно бешено забилось. Потом он понял, что ее заставили идти обнаженной перед плебеями и патрициями, и гнев жарко запылал в нем и чуть не убил его прямо на месте.

Зенобия! Любимая! Страдая от ее позора, он взывал к ней всем сердцем. Он должен за многое отплатить Аврелиану, за то, что сделал император с их жизнью. Он собирался отплатить ему сполна: око за око, зуб за зуб. Марк Александр Бритайн не мог больше обманывать себя. Он любил Зенобию. Он будет любить ее всегда. Однажды он сказал ей, что любил ее с незапамятных времен и будет любить еще долго после того, как воспоминание о них сотрется с лица земли. У него, видно, помутился разум, когда он решил, что разлюбил ее. Нет, ничто не изменилось. Он любил ее. Он по-прежнему хотел, чтобы она стала его женой. О боги, она будет его женой, даже если ему придется задушить Аврелиана собственными руками!

Он повернулся и, проталкиваясь сквозь толпу, направился обратно к своей колеснице. В мрачном настроении он ехал по Виа Фламиниа в Тиволи к ожидавшей его матери.

— Ты выдел ее?

Этими словами его встретила Дагиан.

— Ее видел весь Рим! Этот ублюдок Аврелиан заставил ее идти обнаженной! — в ярости вскричал Марк.

Обычно бледная Дагиан побледнела еще больше.

— Несчастное создание! — сказала она. Марк грубо рассмеялся.

— Несчастное? Хвала богам, что Зенобия горда, как Венера! Она настоящая царица и шла высоко держа голову и устремив взгляд вперед. Если Аврелиан хотел унизить ее, то у него ничего не получилось. Она никогда не простит ему этого оскорбления, мама.

— А ты, Марк! Ты простил ее? Он горько засмеялся.

— Да, мама, но заклинаю тебя всеми богами, никогда не говори ей об этом! Ты была права. Мне нечего прощать ей, и я был дураком. Что бы ни думал Аврелиан, Зенобия не принадлежит ему.

— Но она не принадлежит и тебе, сын мой.

— Я знаю это, мама. Это я должен просить прощения у Зенобии.

Дагиан улыбнулась.

— Наконец-то ты становишься мудрым, Марк! — сказала она.

— Как ты думаешь, есть у меня шанс снова завоевать ее, мама?

— Кто же знает женское сердце, Марк? — мудро ответила Дагиан. — Мы должны помнить обо всех страданиях, которые она перенесла в плену. Я чувствую, Зенобия не так-то легко простит все это.

Однако если бы Дагиан увидела Зенобию в ту самую минуту, когда она произносила эти слова, она была бы изумлена. Когда они в самом конце торжественного шествия Аврелиана дошли до зданий сената, император собственноручно завернул царицу Пальмиры в плащ и провел ее внутрь, чтобы она выслушала приговор сената. Сенат, отдавая должное храбрости своей пленницы, неистово зааплодировал ей, когда она вошла в зал. С легкой улыбкой на губах Зенобия принимала эту дань восхищения со всей снисходительностью, на которую была способна. Это представление было куда лучше, чем битва на арене с дикими зверями. Все сенаторы с удовлетворением пожаловали ей жизнь и пенсию. Она станет интересным дополнением к общественной жизни Рима. После того, как она поблагодарила их за милость, легкая насмешливая улыбка заиграла на ее губах. Император отослал ее, а затем вернулся, чтобы сопровождать сенат на публичные игры, которые он устраивал в тот день в честь своего триумфа на Востоке.

Взяв под руку сенатора Тацита, император вывел его из здания сената. Так как расстояние от Форума до Колизея невелико, они отправились туда пешком. Народ расступался перед ними и приветствовал Аврелиана, который подарил им этот праздник, дав вдоволь еды и развлечений.

Зенобия ожидала Аврелиана в Колизее, и они вместе вошли в императорскую ложу. Увидев их, весь Рим поднялся на ноги, чтобы приветствовать красавца-императора в пурпурно-золотом одеянии его прекрасную пленницу-царицу. Теперь она была в простом белом шелковом каласирисе и драгоценном серебряном ожерелье с бирюзой, спускавшемся ей на грудь. Она оделась так, чтобы доставить удовольствие толпам римлян. На руках у нее были резные серебряные браслеты в виде змей, а из ушей свисали бирюзовые серьги. Они никогда не забудут ее нагую красоту, представшую перед ними в то утро, но теперь ее великолепный наряд понравился ям не меньше. Ее накидка из серебряной парчи развевались на ветерке, и как только они с Аврелианом поприветствовали толпу, она сняла ее.

Вдруг в задней части ложи возникла какая-то суета. Зенобия обернулась и увидела женщину, которой помогал войти в ложу сенатор Тацит. Она была среднего роста, со следами увядшей красоты.

— Кто эта женщина? — спросила Зенобия императора. Он обернулся и шепотом выругался. Потом поднялся и помог женщине пройти вперед, усадив ее в передней части ложи.

— Ваше величество, позвольте представить вам мою жену, императрицу Ульпию Северину, — сказал он, обращаясь к Зенобии.

Прежде чем Зенобия успела заговорить, Ульпия сказала:

— Добро пожаловать в Рим, царица Пальмиры.

— Благодарю вас, — ответила Зенобия.

— Лучше бы ты не приходила сюда, дорогая, — мягко бранил жену Аврелиан.

— Она неважно себя чувствует, — сказал он, обращаясь к Зенобии.

— Я видела твой триумф, — сказала Ульпия, игнорируя слова Аврелиана. — Я попросила семейство Бутео, которое владеет» большим домом, стоящим на улице, вдоль которой проходило триумфальное шествие, позволить мне вместе с ними посмотреть процессию. Я была потрясена, мой господин, тем способом, которым ты показал всем эту пленную царицу. И не только я, но и все порядочные люди. Если бы царица Зенобия не обладала такой гордостью, все обернулось бы гораздо хуже.

Зенобия мгновенно почувствовала симпатию к императрице и, протянув руку, положила ладонь на ее руку.

— Все уже кончилось, Ульпия Северина, и я не хочу, чтобы вы расстраивались из-за меня!

Печальные карие глаза Ульпии встретились с глазами Зенобии, и в то же мгновение обе женщины поняли друг друга. Бедняжка, подумала Зенобия, она любит Аврелиана! И хотя он, может быть, уважает ее и добр к ней, но, так или иначе, он не любит ее. Как тяжело жить без любви!

Игры показались Зенобии скучными, а кровожадность римского населения — отвратительной. Она никогда не испытывала страха в битве, но смотреть на зрителей в Колизее, которые вскакивали со своих мест и наклонялись вперед, чтобы не пропустить кровавое зрелище, казалось ей возмутительным. В большинстве своем римляне были ленивы, порочны и жили на подачки. Они чуть ли не слюни пускали от восторга, когда приговаривали к смерти проигравших в играх. Отвернувшись, она некоторое время беседовала с престарелым Тацитом и наконец спросила Аврелиана:

— Должна ли я оставаться здесь до конца представления?

— Ты ведь часть этого спектакля, богиня, — сказал он, забыв об Ульпии, которая сидела рядом.

— Я полагаю, что уже дала римлянам превосходный спектакль, — вскинулась она. — Я нахожу твои игры утомительными и мерзкими, римлянин. Позволь мне уехать, куда прикажешь. Я предпочитаю тишину деревни этому городскому рассаднику заразы.

Аврелиан, казалось, был раздражен. Однако он понимал, что Зенобии и без того досталось сполна. Если он и дальше будет давить на нее, она устроит сцену. А уж если Зенобия решит устроить сцену, это, вне всякого сомнения, кончится тем, что он будет выглядеть дураком. То, что произошло утром, еще не изгладилось из его памяти. Он повернулся к императрице.

— Ты подготовила для царицы виллу в Тиволи, дорогая?

— Я позаботилась об этом, мой господин, хотя не могла лично надзирать за уборкой, — спокойно ответила Ульпия. Потом она обратилась к Зенобии. — Уверена, вы будете счастливы там, ваше величество! Зенобия мягко произнесла:

— Правда, это не Пальмира, но ведь я никогда не вернусь домой. Поэтому, полагаю, я должна стать счастливой в Тиволи. Благодарю вас за доброту, Ульпия Северина.

Ульпия улыбнулась Зенобии. Царица поднялась, предусмотрительно бросив императору:

— Тебе нет необходимости уходить с игр, римлянин. Гай Цицерон проводит меня, не правда ли. Гай?

— С радостью, ваше величество, — сказал помощник императора.

— Желаю вам хорошо провести время, Марк Клавдий Тацит. Ваше общество доставило мне большое удовольствие, и если мне позволят принимать гостей, я надеюсь, что вы навестите меня на моей вилле в Тиволи.

Старый сенатор поднялся и поклонился Зенобии чрезвычайно почтительно.

— Время, которое я провел с вами сегодня, было слишком коротко, ваше величество. Я навещу вас независимо от того, будет вам позволено принимать посетителей или нет. У меня самого есть вилла в Тиволи, а в Риме скоро наступит невыносимая жара, Мы увидимся, обещаю вам.

Когда Зенобия вышла из императорской ложи, сенатор повернулся к Аврелиану и сказал:

— Вы правы, цезарь. Она слишком прелестна и умна, чтобы умереть. Какую напрасную жертву мы принесли бы, последовав бесстыдному предложению Валериана Хостилия!

Ульпия повернулась к Аврелиану.

— А что же такое предложил сенатор Хостилий? — спросила она.

— Его предложение состояло в том, чтобы одеть царицу Зенобию в звериные шкуры, дать ей копье и заставить сражаться на арене со стаей диких зверей.

— Хостилий всегда был глуп! — вскинулась царица в редком приступе раздражения.

— Значит, ты рада, что сенат пощадил жизнь царицы, дорогая? — спросил Аврелиан.

Ульпия посмотрела на мужа и сказала:

— Да, мой господин. Я рада, что они пощадили ее.

Ее ровный взгляд сказал императору то, что он хотел знать: она давала ему разрешение забавляться с Зенобией. Милая Ульпия, думал Аврелиан в щедром порыве любви. Она такая чуткая, такая благоразумная! Ему жаль, что она умирала. Но тогда, может быть, Зенобия станет его второй женой. Разумеется, он не собирался позволить кому-нибудь другому обладать ей. Он замечал вожделение в глазах мужчин, которые смотрели на нее. Они надеялись, что он бросит ее, как бросил многих других женщин, и когда это случится, они станут соперничать из-за нее, пока она не выберет себе нового покровителя. Но этого не случится! Он женится на Зенобии, когда Ульпия умрет. Нет необходимости разводиться с женой, а Зенобия никуда не денется. Ведь она — имперская пленница, и в Тиволи будет в безопасности.

А тем временем императорская пленница не могла дождаться, когда же наконец они покинут город. Она нашла Рим чрезвычайно грязным и шумным. Очень хорошо, что ей определили место жительства в Тиволи. Это подходящее место для воспитания Мавии.

— Как долго нам предстоит добираться до Тиволи? — спросила она Гая Цицерона.

— Это займет несколько часов, ваше величество. Тиволи находится на расстоянии двадцати миль от города, а рабы, несущие носилки, не могут двигаться с большей скоростью.

— А как насчет колесницы. Гай Цицерон?

— Колесницы, ваше величество?

— Да, колесницы. Я привезла сюда из Пальмиры свою колесницу, и если мне позволят взять ее, мы сможем добраться туда в два раза быстрее, не правда ли?

Он задумался на мгновение, а потом сказал:

— Ив самом деле, ваше величество, мы доберемся быстрее. Ведь император приказал сопровождать вас. Он не сказал, каким видом транспорта нам следует воспользоваться.

Когда они выезжали из города. Гай Цицерон правил сам, но как только они оказались на Фламиниевой дороге, он позволил Зенобии взять вожжи. Лошади, однако, почти не нуждались в управлении — дорога была прямая и хорошо вымощенная.

Зенобию очаровал окружавший пейзаж. Он так отличался от всего того, что ей приходилось видеть. Пустыня была бесконечна. Здесь же ровные участки перемежались холмами и речками. Пустынный пейзаж был выдержан в золотистых и голубых тонах, а здесь, кроме золотистого и голубого, присутствовал еще по-летнему насыщенный зеленый цвет. Тут и там виднелись островки ярко-красных черепичных крыш или черной земли возделанных полей, которые засевались под второй урожай. Даже воздух здесь был совсем другой. Воздух пустыни сухой, а здесь чувствовалась некоторая влажность, которую ее коже было приятно ощущать.

В течение, как ей показалось, очень короткого времени они ехали в молчании, а потом Гай Цицерон забрал у нее вожжи.

— Скоро мы въедем в Тиволи! — громко крикнул он, стараясь перекричать шум ветра, — они ехали с большой скоростью.

Она кивнула. Дорога извивалась, поднимаясь в горы. Это были Сабины, как он объяснил ей. Внизу, под ними, расстилалась Кампанья ди Рома — обширная равнина с волнистым рельефом, со множеством маленьких озер, похожих на драгоценные камни. Они располагались в кратерах потухших вулканов. При виде такой красоты у Зенобии перехватило дыхание. Потом они въехали в городок Тиволи, угнездившийся на склоне Сабин. Из него открывался великолепный вид на Кампанью, а дальше, за ней, был виден и сам Рим.

Зенобия была в восторге — Тиволи оказался прелестным городком ИЗ белого мрамора, окруженным оливковыми рощами. Гай Цицерон рассказал, что в Тиволи добывают прекрасный травертннский мрамор. Каменоломни находились в горах в окрестностях города, в хотя мрамор вывозился во многие области Италии, весь городок был выстроен из него. Городок был довольно милый, с несколькими рынками под открытым небом, ареной и театром, которые располагались вдоль берега реки Анио.

— Ваша вилла находится сразу за чертой города, ваше величество. Она расположена на берегу реки, как и все императорские виллы, — поведал ей Гай Цицерон.

Вскоре они прибыли на место. Как только Зенобия сошла с колесницы, появились Баб и Адрия, а также Мавия, которая бежала к матери, протянув руки.

— Ох, мама, здесь так прекрасно! — воскликнула девочка, которой исполнилось уже шесть лет. — Здесь совсем не так, как в Пальмире!

— Нравится ли тебе здесь, моя голубка? — спросила Зенобия, обнимая дочь.

— О да, мама!

— Ну, тогда мы остаемся, — поддразнила девочку Зенобия, ваяла ее за руку и повела в дом.

— Гай Цицерон, выпейте с нами чего-нибудь прохладного, и если позволите, я предложу вам на ночь свое гостеприимство.

— Вина я вылью, ваше величество, но гостеприимство вынужден отклонить, — сказал Гай Цицерон. — Император приказал вернуться после того, как я выполню свои обязанности. Я ведь уже больше года не видел жену и детей, ваше величество.

— Я понимаю вас. Гай Цицерон, — вежливо ответила Зенобия и кивнула Баб, чтобы помощнику императора подали прохладительный напиток. Он выпил бокал большими глотками с почти неприличной поспешностью и сразу же попрощался. Зенобия усмехнулась. У нее не было сомнений, что ему хотелось провести ночь со своей женой. Гай Цицерон — один из немногих офицеров, который не позволял себе развлекаться с лагерными шлюхами. Не было у него и любовницы. Кроме того, она могла представить себе, в каком положении он окажется, если проведет ночь под одной крышей с ней и Аврелиан узнает об этом. Его военной карьере придет конец, не говоря уже об опасности, которая грозит ему лично.

Когда маленькую Мавию увела ее няня Чармиан, Зенобия спросила служанок:

— Ну как, это место пригодно для жилья? Баб ответила:

— Конечно, это не пальмирский дворец, и все же мы счастливы оказаться не в тюрьме и не в погребальных урнах.

— Значит, здесь можно жить? — сказала Зенобия, оглядываясь вокруг. Это место определенно нравилось ей.

— Этот дом несколько меньше, чем тот, к которому мы привыкли, ваше величество, — сказала Адрия. — Здесь два этажа. На первом находится атрий, где мы сейчас стоим, а снаружи — прелестный внутренний садик. В зимние дни там приятно будет проводить время. Есть также большой красивый сад, который спускается вниз, к реке. В доме, как положено, есть кухня, столовая и маленькая библиотека. На втором этаже находятся ванная и две спальни.

— А где же помещения для слуг? — спросила Зенобия.

— Они располагаются отдельно от дома, ваше величество.

— Это не годится! Ведь не можете же вы с Баб жить в помещении для рабов! — сказала Зенобия.

— Есть одна хорошенькая комнатка возле кухни, ваше величество, но кухарка сказала, что рабы используют ее для еды и отдыха.

— Вероятнее всего, они используют эту комнату, чтобы отлынивать от работы, — заметила Зенобия.

— Именно так я и подумала. Это ленивый народ, насколько я заметила, дитя мое, — сказала старая Баб.

— Тогда мы попросим императора заменить их, — заявила Зенобия со смехом. — Эта комната возле кухни прекрасно подойдет для тебя и Адрии. Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы делить друг с другом комнату. Ведь все мы, несомненно, будем здесь стеснены, а мне хочется, чтобы вы были рядом со мной.

— Следует ли мне отдать распоряжение, чтобы комнату освободили и принесли для меня и Адрии кровати? — спросила Баб.

— Пришли ко мне дворецкого! — сказала царица. Через несколько минут дворецкий стоял перед Зенобией. Она отдала ему приказ убрать из комнаты возле кухни всю мебель и принести туда два спальных ложа для ее служанок.

— А почему ваши служанки не могут спать в помещениях для рабов, как все остальные? — спросил дворецкий.

— Потому что они не рабыни, и я хочу, чтобы они были в доме, вместе со мной, — сказала Зенобия. — Слушайся меня, Крисп! Если ты осмелишься еще когда-нибудь оспаривать мои приказы, я накажу тебя. Моим приказам нужно повиноваться без разговоров! А теперь ступай выполнять мое распоряжение!

— Император придет сегодня вечером? — спросила Баб.

— Не знаю, старушка, но если не придет, то завтра я отправлю ему письмо с просьбой, чтобы всех рабов на этой вилле заменили. Я не стану терпеть грубости от раба!

— Выйдите в сад и посмотрите, как он прекрасен! Это охладит ваш гнев, — сказала Адрия. Зенобия улыбнулась девушке.

— Пойдем, Адрия, и посмотрим сад, который приводит тебя в такой восторг.

Женщины прошли в сад. У Зенобии перехватило дыхание от восторга. Внизу весело бежала синяя река, а за ней поднимались прекрасные зеленые горы. Выше по течению великолепный белый водопад, кипя, широкой хрустальной лентой низвергался с высоких скал.

По всему саду были аккуратно разбиты яркие цветочные клумбы. Во все его уголки вели дорожки, усыпанные белой мраморной крошкой. Зенобия увидела изобилие роз и лилий, душистые травы и маленькие фруктовые деревья В этом прекрасном саду цвели пурпурные и белые фиалки, душистые розовые левкои. Это прелестное местечко для игр Мавии. Ближе к реке стояло несколько больших тенистых деревьев и мраморных скамей для сидения.

— Ты права, Адрия. Он прелестен.

— Вы увидите, ваше величество, что мы отделены от соседних вилл невысокой стеной, и хотя мы можем видеть своих соседей, никто не сможет вторгнуться к нам без приглашения.

— Добрый день вам! — послышался голос из-за стены, и женщины обернулись, пораженные. Они увидели высокую и очень красивую даму.

— Я Дагиан, подруга императрицы. Я с удовольствием подготовила для вас виллу, царица Зенобия. Надеюсь, вам она понравилась.

Дама подошла к стене, которая доходила ей до пояса. Зенобия подошла к стене и улыбнулась женщине.

— Благодарю вас, госпожа Дагиан. Правда, вилла немного маловата, но удобна. Однако мне хотелось бы замените рабов своими слугами.

— Уверена, вам стоит только сказать императору о своих желаниях, и он даст свое позволение, — промолвила Дагиан.

Зенобия пристально взглянула на женщину, — не намек ли это на ее близкие отношения с императором: Однако лицо Дагиан было невозмутимо, словно мельничный пруд.

— Не выпьете ли с нами бокал вина, госпожа Дагиан? — вежливо осведомилась царица.

— С удовольствием, — ответила женщина, подошла к маленькой калитке в стене, отперла ее и прошла через нее.

— Баб, Адрия, позаботьтесь о вине и распорядитесь, чтобы сюда принесли столик. Мне хочется посидеть в саду.

Служанки поспешили выполнить распоряжение своей хозяйки. Зенобия указала на ближайшую мраморную скамью и пригласила Дагиан сесть.

— Вы тоже пленница императора? — спросила она.

— В некотором роде, — последовал ответ. — Я приехала сюда, из страны, которая находится на западе. В течение многих лет я состояла в счастливом браке с богатым римлянином. Около двух лет назад мой муж умер, а император принудил меня остаться здесь, в Риме, чтобы шантажировать моего старшего сына и заставить его сделать то, чего он не хотел делать.

— Таков Аврелиан! — с горечью ответила Зенобия.

— Вы не любите императора? Зенобия ответила:

— Я презираю его! Ах, я знаю, госпожа Дагиан, вы слышали о том, что я — любовница императора. Это правда. Но, как и вас, меня шантажировали. Мой старший сын вместе с семьей живет сейчас В Кирене под «покровительством» императора, а меня вместе с моей маленькой дочерью привезли сюда под личным по печением императора. Как и у вас, у меня не было выбора. Матери — уязвимые создания.

Дагиан кивнула. Она хорошо понимала положение Зенобия, но сомневалась, что Марк поймет ее так же хорошо. Прелестная царица Пальмиры, очевидно, не знала, что она — мать Марка Александра Бритайна. Дагиан подумала, что пока лучше не раскрывать этого. Потом у нее перехватило дыхание — она увидела, что со стороны виллы в сопровождении няни появилась маленькая девочка. Она бросилась к Зенобии.

С улыбкой царица обняла и поцеловала ребенка. Их любовь друг к Другу задела сердце Дагиан. Все было так, как она и думала. Зенобия — хорошая, любящая мать. Если Марк желает вернуть дочь, ему придется сначала завоевать ее мать. Зенобия подняла взгляд и сказала:

— Это моя дочь, царевна Мавия. Мавия, это госпожа Дагиан.

Девочка взглянула на нее, и Дагиан почувствовала, как у нее сжалось сердце. У девочки был взгляд Марка! Неужели Зенобия не видит, что у ее новой знакомой такой же взгляд?

— Как поживаешь, царевна Мавия? — мягко произнесла Дагиан.

— Госпожа Дагиан, я рада познакомиться с вами, — ответила девочка. — У вас голубые глаза, как и у меня. Я встречала лишь немногих людей с таким же цветом глаз, как у меня. У Марка тоже были голубые глаза, но он уехал.

Зенобия оборвала дочь.

— Это невежливо — обсуждать внешность людей. Дагиан страстно хотелось взять этого дорогого для нее ре-венка к себе на колени и поцеловать его. У нее не только голубые глаза, как у Марка, но и его каштановые волосы. Удивительно, как это Аврелиан еще не уловил это сходство. А может быть, уже знает? Она задрожала.

Пришли рабы с маленьким столиком и установили его перед мраморной скамьей. Потом появилась Баб с вином, а следом за иен — Адрия с бокалами. Лицо старой женщины выражало неодобрение, когда она разливала вино.

— В Пальмире мы не подали бы такое вино даже рабам! — сказала она.

— Не понимаю, в чем дело, — сказала расстроенная Дагиан. — Я приказала, чтобы для вас купили самое тонкое фалернское вино. Я сама заказала его в городе в лавке торговца винами.

Баб протянула ей бокал.

— Попробуйте, госпожа Дагиан. Это то вино, которое вы покупали?

Дагиан попробовала вино, и ее лицо исказилось от гнева. Она выплюнула вино на траву.

— Это ужасно! — в ярости сказала она. — Либо виноторговец попытался обмануть меня, либо рабы украли вино, которое я купила, и заменили его в надежде, что вы не заметите этого.

К ним через сад спешил дворецкий, полный важности и самодовольный, словно лягушка.

— Император идет! — объявил он. Дагиан строго сказала:

— Крисп, это не то вино, которое я купила в лавке Верита Помпонио. Подозреваю, что ты и твоя компания украли вино! А теперь вот идет император. Как же может царица подать ему такое пойло?

Дворецкий побелел и упал на колени.

— Спасите нас, госпожа Дагиан! Мы можем вернуть вино, которое вы купили, но только не сейчас!

— Ты заслуживаешь, чтобы с тебя живьем содрали кожу, но не следует смущать царицу.

Она встала и, улыбнувшись Зенобии, сказала:

— Я пришлю одного из моих рабов, и он принесет для Аврелиана немного хорошего вина. Увидимся завтра, если вас это устроит.

— Да, мне будет приятно, если вы придете. И благодарю вас! — сказала Зенобия.

Она тоже встала и проводила свою новую подругу к садовой калитке, разделявшей их виллы.

— До свидания, госпожа Дагиан, — пропищала маленькая Мавия.

Дагиан обернулась, наклонилась и поцеловала ребенка в макушку.

— До свидания, маленькая царевна! — сказала она и поспешно прошла через калитку в свой сад.

Как только она ушла, Зенобия и Мавия, взявшись за руки, поспешили через сад к вилле. Дагиан остановилась под высоким тенистым деревом и глубоко вздохнула. Она и не мечтала, что так скоро увидит свою внучку. Она еще помнит Марка! Это хорошо. Возможно, ребенок станет тем мостиком, который соединит его гордых и упрямых родителей.

Как же прекрасна царица Пальмиры, думала Дагиан. Она совсем не похожа ни на римских, ни на британских женщин. Ее золотистая кожа, иссиня-черные волосы, глаза, серые, как грозовая туча, — все это в сочетании с дивными аристократическими чертами делало ее прекраснее всех женщин, каких только могла припомнить Дагиан. Она также поняла, что Зенобия умна, и это тоже привлекало в ней Марка.

Зенобия, прежде чем войти в дом, обернулась и посмотрела через сад. Кажется, Дагиан — приятная женщина, размышляла царица, но тот ли она человек, которому можно довериться? Зенобии необходима подруга, ведь она так одинока!

— Приветствую вас, цезарь! — прошепелявила Мавия. Зенобия обернулась и увидела, что на пороге стоит Аврелиан.

— Ступай к Чармиан, дитя мое! — приказала Зенобия. «— Да, мама, — послушно ответила девочка и ушла.

— Ты ни разу не дала мне возможности узнать ее как следует, богиня. Боишься, что я совращу ее?

— Никогда нельзя знать, что ты собираешься делать, римлянин, — холодно ответила Зенобия.

— Ты сердишься на меня из-за триумфа! — сказал он.

— Меня заставили у всех на виду прошествовать обнаженной по всему Риму!

— И все же мне не удалось унизить тебя, не правда ли, ты, гордая сука?

Он потянулся к ней, но Зенобия искусно увернулась и, проскользнув, выбежала во внутренний садик.

— Не прикасайся ко мне, римлянин! Не сейчас! Никогда!

О Юпитер, как ей хотелось исчезнуть с его глаз, но куда бежать? Такое положение приводило ее в ярость.

— Ох, богиня, неужели нам снова предстоит борьба? Я уже думал, мы поладили.

Его голос звучал спокойно.

— Слушай меня, римлянин! Я буду твоей шлюхой, раз у меня нет другого выбора. Но я никогда не забуду, как ты поступил со мной сегодня.

— Так, значит, ты будешь моей шлюхой! — сказал он мягко, но его сузившиеся сверкающие глаза противоречили мягкости его голоса. — Ты будешь моей шлюхой, потому что у тебя нет другого выбора?! Если тебя устраивает такой выбор, моя прекрасная богиня, то позволь заверить тебя, что любой патриций с парой яиц между ногами захочет, чтобы я передал тебя ему, когда ты надоешь мне. Ты еще не надоела мне, но если это будет тебе приятно, я сделаю то, что сделал когда-то император Калигула. Ты станешь доступной шлюхой. Как тебе это понравится — проводить ночи, обслуживая богатых и похотливых петухов в Риме?

Она посмотрела ему в глаза и вдруг испугалась, потому что увидела в них ужасную решимость. Он действительно сделает из нее проститутку для всех мужчин в Риме, если она не вернется к нему, умоляющая и покорная. Она — его и только его женщина.

— Нет, — тихо произнесла она. — Нет, мне это не понравится, римлянин.

Ах, как она ненавидела его за свою беспомощность! Она, которая правила империей! И он наслаждался этим, ублюдок!

— Где твоя комната? — спросил он.

Зенобия посмотрела на него, а потом рассмеялась.

— Не знаю, — сказала она, и слезы покатились по ее щекам из-за абсурдности сложившейся ситуации. Он уже готов отстаивать свои права, а в действительности — изнасиловать ее, в то время как она не имела ни малейшего понятия, где находится ее кровать.

— Ты до сих пор не осмотрела дом? Он выглядел оскорбленным.

— У меня не было на это времени, — сказала она. — Я приехала, и тут же возникли проблемы с рабами. Я хочу заменить их завтра, римлянин. Потом я пошла осмотреть сад, и тут из соседней виллы вышла женщина, подруга императрицы. — Зенобия беспомощно пожала плечами. — Я вообще не видела дома. Я не думала, что ты приедешь так быстро.

— Я ушел с игр вскоре после тебя, богиня. Без тебя мне стало скучно. Мне пришлось проводить императрицу до палатинского дворца, — Тебе следовало остаться с ней, римлянин. Она больна. Даже я вижу, что ей недолго осталось жить. И она любит тебя. Как же ты можешь покидать ее?

— Ульпия — жена солдата. Она привыкла к одиночеству.

— Из-за того, что она жена солдата, ей ничуть не легче выносить отсутствие мужчины, которого она любит. Она приняла свой жребий, но как ей, должно быть, больно, римлянин! Как ты жесток!

Он приблизился к ней и схватил ее за руки.

— Я не буду жесток к тебе, богиня. Единственное, что я хочу, — это любить тебя. Почему бы и тебе не полюбить меня, любимая?

Любимая! Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые тут же увлажнили ее глаза.

— Я уже говорила тебе прежде, римлянин, что больше никогда не доверюсь ни одному мужчине. Будь доволен тем, что владеешь моим телом. Это единственное, что я могу дать тебе.

— Но ты никогда не даешь, Зенобия, — сказал Аврелиан. — Мне всегда приходится брать с боем! Даже сейчас ты ста» рвешься ожесточить себя перед нападением, которое, как ты предполагаешь, вот-вот последует.

Он взял ее за подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Я хотел бы, богиня, чтобы хотя бы один раз твой поцелуй был добровольным, чтобы он был вдохновлен не вожделением, а любовью!

— Никогда! — спокойно ответила она.

— Тогда мне придется взять у тебя все, что я могу получить, богиня, — сказал он, и его губы прижались к ее губам в неистовом и властном поцелуе.

Зенобия исступленно задрожала, а потом, к изумлению их обоих, Заплакала, всхлипывая от невыносимых страданий. Все мучения, пережитые ею в последние месяцы, сотрясали теперь ее тело. Ужасное разрушение Пальмиры, расставание с Вабой и Флавией, смерть Аомгина, потеря Деметрия — все это изливалось наружу, и она была не в силах остановиться. Она устала от борьбы, устала от ответственности, смертельно устала. Впервые в жизни Зенобия хотела освободиться от всего этого. Ей хотелось, чтобы о ней заботились.

Он прочитал это на ее лице, в ее глазах и понял, что теперь, если он будет вести себя умно, он сможет добиться от нее того, чего Всегда хотел добиться. Сейчас она такая уязвимая, он никогда не видел ее такой. Аврелиан нежно обнял ее и погладил ее блестящие темные волосы.

— Ну, ну, любимая, — утешал он ее, — ну, моя прекрасная богиня! Не плачь, моя любовь, не плачь!

Он взял ее лицо в ладони и, наклонившись, снова поцеловал в губы, но на этот раз с нежностью. Он целовал ее закрытые деки, щеки, нос, подбородок, а потом еще раз поцеловал в губы. Однако на этот раз его губы были более требовательными, и, к его радости, она ответила ему поцелуем — не из-за вожделения, а потому, что это было ей необходимо.

Он поднял ее на руки, и она, все еще всхлипывая, прильнула к его плечу. Твердыми шагами он прошел через внутренний садик и вошел в атрий дома. Увидев их, Баб в отчаянии всплеснула руками, но суровый взгляд императора предупредил ее, чтобы она молчала. Он поднялся по ступенькам на второй этаж и вошел в спальню Зенобии, располагавшуюся в конце коридора.

Он осторожно положил ее на постель и сел возле нее.

— Не могу выносить, когда ты плачешь, — тихо сказал он — Скажи мне, чего ты хочешь от меня, Зенобия! Я пойду на все, но сделаю тебя счастливой!

Но она продолжала плакать, теперь уже тише, всхлипывая время от времени. Протянув руку, он погладил ее, и она зашептала что-то от робкого наслаждения, которое еще больше заинтриговало его. Он осторожно снял ее драгоценное ожерелье, браслеты в виде змей и серьги. Потом медленно расстегнул и снял сандалии и стал массировать ее ступни, пока она чуть ли не замурлыкала от удовольствия. Плавными, неторопливыми движениями он поднял ее белый шелковый каласирис и обнажил длинные золотистые ноги, гладкие бедра, приятно округлый живот, соблазнительные груди Потом каласирис легко соскользнул с головы и рук Зенобии, и император небрежно швырнул его на пол возле кровати.

Он склонился к ней и поцеловал обе ее груди, отчего ее соски сделались упругими. Когда он поднял голову, то увидел, что она смотрит на него. Ее глаза были широко раскрыты и влажны от слез, ресницы слиплись, а губы дрожали. Потом она произнесла так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать ее слова:

— Люби меня, римлянин! Пожалуйста, люби меня, сделай так, чтобы мне стало лучше! Я не могу больше выносить эти страдания!

— А ты будешь любить меня, богиня, или возьмешь то, что я тебе даю? — тихо спросил он.

— Я постараюсь! Только избавь меня от этих страданий! — ответила она.

Он встал и медленно снял с себя одежду, ни на минуту не отрывая от нее своего страстного взгляда. Он мог бы наброситься на нее, словно зверь на беспомощного ягненка, так как испытывал сильнейшее желание и, кроме того, опасался, что она может неожиданно оттолкнуть его. Он напряг всю свою огромную силу воли и двигался медленно и спокойно. Вернувшись к ее ложу, он лег возле нее и взял ее за руку.

— Я влюбился с того самого мгновения, когда впервые увидел тебя, Зенобия. Я люблю тебя, моя прекрасная богиня, а я еще никогда не говорил этих слов ни одной женщине. Когда Ульпия оставит этот мир, ты станешь моей женой, и я сделаю тебя царицей могучей Римской империи, не маленького ее кусочка, а всей империи, которая простирается от Персии до самых дальних аванпостов в дикой Британии. Ты — редкий и совершенный драгоценный камень, моя любимая, и теперь ты только моя! Я сделаю тебя счастливой, Зенобия, клянусь всеми богами! Если только ты позволишь мне, я сделаю тебя счастливейшей из всех живущих на земле женщин!

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Ее глаза были закрыты, но он знал, — она слышит его.

— Я хочу, чтобы ты отдавалась мне, богиня, — тихо сказал он, лег и стал ждать.

В течение нескольких очень долгих минут они лежали бок о бок. Потом она приподнялась, наклонилась к нему и прильнула к его губам в нежном поцелуе. Он протянул к ней руки и поднял ее. Она села на его бедра. Зенобия покраснела, кровь бросилась ей в лицо, и ее бледно-золотистые щеки покрылись нежно-абрикосовым румянцем. Пора ее девичества давно уже миновала, и все же она чувствовала себя неискушенной и робкой. Она не знала точно, чего же он ждет от нее.

Аврелиан весело усмехнулся при виде ее растерянности.

— Что такое, богиня? Неужели ты никогда не делала этого со своим мужем или любовником? Прикоснись же ко мне, Зенобия! Разве тебе не нравится, когда я прикасаюсь к тебе?

Она неуверенно протянула руку и положила ему на грудь. Он затаил дыхание. Она начала неторопливо исследовать кончиками пальцев его мускулы, его мягкую кожу. Потом вздохнула.

Ее прикосновения неистово воспламеняли его, однако он держал свои чувства под контролем, наблюдая за ней из-под чуть приоткрытых век. Она еще не возбудилась, но была любопытна и Немного испугана. Протянув руку, он стал ласкать одну из ее дивных грудей, водя пальцем вокруг ее чувствительного соска, чтобы приободрить ее.

— Ты так прекрасна! — приговаривал он. — Так необыкновенно, необыкновенно прекрасна, Зенобия!

Он почувствовал, что она немного расслабилась. Зенобия переменила позу, наклонилась вперед и легко прикоснулась к его груди своими грудями, прижала свои ставшие твердыми соски к его соскам и стала тереться о них возбуждающими движениями. Вытянув руки, он нежно охватил ее ягодицы и притянул ее ближе к себе. Он ласкал и гладил ее, начиная раздувать тлеющие углы ее желания.

— О да, богиня! — шептал он ей на ухо, и она задрожала, когда его теплое дыхание коснулось ее.

Он так мягок, так добр, думала она. Единственное, чего он хочет, — это любить ее и чтобы она тоже любила его в ответ. Но это не значит, что она должна доверять ему. Она больше никогда не сможет по-настоящему доверять ни одному мужчине. Но он готов избавить ее от страданий в обмен на ее привязанность. В действительности она не любит его, но она может притворяться. Единственное, что ей нужно делать, — это перестать сопротивляться, расслабиться и наслаждаться его любовью, заставить его поверить, что она любит его. Ее упрямая гордость привела ее к этому, размышляла она, и ей уже надоело причинять ему боль!

Она ощутила его член, твердый, прижимающийся к ней. Казалось, он жил своей собственной, отдельной жизнью. Зенобия сделала движение, осторожно приподнялась, взяла его в свою руку и ввела в свое нежное лоно. Удивленный ее неожиданной смелостью, он громко судорожно вздохнул от восторга. Потом он обхватил ее обеими руками, перевернул и сел сверху. Он начал медленно проникать в ее тело, а потом так же медленно вышел. Так он проделал несколько раз, пока ее тело не затрепетало в восторге оргазма. С каждым движением его мощное орудие, казалось, проникало все глубже, и она стонала от неослабевающего наслаждения, напрягаясь, чтобы достичь еще больших высот, и наконец начала падать в ливне звезд, а его тело соединилось с ее телом в завершающем движении.

Ужасающее напряжение и страдание покинули ее тело, и Зенобия забылась в мирном сне. Рядом с ней император размышлял о событиях последних нескольких минут. Она так нежна, так абсолютно и невероятно нежна, отдаваясь ему! Он всегда мечтал, чтобы она была с ним именно такой, и вот наконец боги ответили на его молитвы! Он знал, что она не сломлена, но верил — теперь она принадлежит ему. Ему не надо опасаться других мужчин, даже Марка Александра Бритайна. Аврелиан заснул, и впервые с тех пор, как он взял себе Зенобию, он был уверен в ней.

Они проспали несколько долгих часов, и Зенобия проснулась первой. Она лежала неподвижно, вспоминая о недавней близости, о том, что произошло между ней и Аврелианом. На самом деле она ничего ему не обещала, и в то же время это было так. Но может ли она любить его? Нет! Это слово ясно пронеслось в ее мыслях. Она не может любить его! Он отнял у нее почти все, что было для нее дорого и свято. И все же она должна жить, чтобы отомстить. Кроме того, нужно защищать Мавию. Если она вдруг выкажет римскому императору презрение, после того, как он открылся ей, он, несомненно, убьет ее.

— О чем ты думаешь, Зенобия? — спросил он, и его голос разорвал тишину.

— О том, как добр ты был ко мне прошлой ночью, — ответила она.

— Я люблю тебя, — просто сказал он.

— Знаю, — ответила она, и он не стал требовать от нее большего.

На востоке еще было темно, но он сказал;

— Давай искупаемся!

— Рабы еще не встали! — запротестовала она.

— Мы разбудим их, — сказал он в ответ.

— Нет, — сказала она, — мы сами вымоем друг друга, римлянин. И она, обнаженная, поднялась с постели. Чуть-чуть повернувшись, она взглянула на него через плечо. Ее взгляд был возбуждающим, она протянула ему руку.

— Ну как, ты идешь?

Он почувствовал, как в нем растет желание, но подавил его И, взяв ее за руку, последовал за ней. В ванной, которая располагалась рядом со спальней Зенобии, стояла тишина. Масляные светильники мерцали и отбрасывали тени на украшенные фресками стены, изображающие обычные сцены преследования нимф сатирами и кентаврами. Она усмехнулась, и ему было приятно услышать теплый звук ее голоса. Аврелиан спросил:

— Что так забавляет тебя, любовь моя?

— Стены, римлянин! Росписи так тривиальны!

— Не следует ожидать чего-нибудь оригинального на вилле, находящейся в собственности государства, — поддразнил он ее.

— Я должна оставаться на этой вилле?

— Возможно, позже мы обсудим возможность переезда в другой дом, богиня. Но пока ты останешься здесь.

— Так же, как и ты, — ответила она и потянулась к фарфоровому кувшину с мягким мылом. Она набрала немного мыла и стала размазывать его по телу Аврелиана. Она работала медленно, ее руки описывали круги по его крепкому телу, растирая мыло в густой крем. Он начал испытывать восхитительное удовольствие от ее прикосновений и чуть не заснул, стоя в ванной. Она вывела его из мечтательного состояния, ополоснув несколькими кувшинами подогретой воды, и скомандовала:

— А теперь ступай отмокать в лохани с горячей водой, римлянин!

— А разве я не буду мыть тебя, богиня? — спросил он.

— Ты подхватишь простуду, стоя здесь, — возразила она.

— Я хочу помыть тебя! — сказал он, поставив точку в этом вопросе. Потом взял из кувшина мыло и начал подражать ее движениям. Повернув ее спиной к себе, он стал втирать мыло в кожу ее живота, потом двинулся вверх, к грудям, и обхватил эти нежные плоды ладонями, нежно обводя большими пальцами круги вокруг ее напрягшихся сосков. Она стояла очень спокойно, почти не дыша, пока его руки скользили по ее грациозным формам. Наконец, он ополоснул ее, и они вместе залезли в лохань с горячей водой.

— Что ты будешь делать здесь, в Риме? — спросил он.

— Вероятно, тебе следовало бы подумать об этом, прежде чем привозить меня сюда, — ответила она с улыбкой. — Однако, полагаю, я буду делать то же самое, что и все вновь прибывшие в этот город: осматривать достопримечательности, пытаться завести друзей.

— Многие будут стремиться стать твоими друзьями, Зенобия, — ответил он. — Но остерегайся быть вовлеченной в какую-нибудь политическую фракцию, богиня. Найдутся люди, которые захотят использовать там, ведь Рим — настоящая сточная яма, полная интриг.

Она взглянула на него с озорством.

— Все эти годы я правила Пальмирой, не будучи в неведении относительно того, что происходило вокруг меня. Рим всегда был рассадником заговоров. Вы меняете своих императоров с такой же регулярностью, с какой популярная куртизанка меняет любовников.

Он ответил:

— До сих пор было так. Но теперь я представляю собой новый Рим, Зенобия. Я стараюсь возродить старые обычаи. Благодаря мне империя вновь стала сильной, и с каждым днем она становится все сильнее. Мои наследники станут новыми цезарями.

— Твои наследники? Но ведь у тебя нет детей, римлянин. Разумеется, есть ребенок твоей племянницы, не правда ли?

Внезапно Зенобия подумала, что, может быть, именно честолюбие заставило Марка предать ее.

— Ребенок моей племянницы?

Короткое мгновение он был в замешательстве, а потом понял, что она имеет в виду Кариесу. О боги, она не должна знать, что оба, и Кариеса, и ее младенец погибли и что Марк Александр Бритайн был свободный мужчина! Внезапно все прошлые опасения Аврелиана вновь воскресли и стали преследовать его, но он быстро сказал:

— Да, этот ребенок… но, возможно, богиня, мы с тобой тоже могли бы иметь ребенка. То, что Ульпия все эти годы оставалась бесплодной, не значит, что у меня не может быть сына от тебя.

Он наклонился и запечатлел поцелуй на ее влажном плече.

Зенобия подумала, что у Клеопатры были дети от ее римских любовников, и всех этих детей ждал плохой конец. Ведь они вставали на пути тех, кто жаждал власти.

Аврелиан погрузил свои белые зубы в ее золотистое плечо и пробормотал:

— Подумай об этом, богиня! Какого ребенка я мог бы зачать в твоем лоне! Он правил бы миром!

Он уже действительно начал верить, что может зачать ребенка.

Внезапно почувствовав раздражение, Зенобия вылезла из нагретой лохани.

— Не знаю, хочу ли я еще иметь детей, — сказала она.

— Решение не тебе принимать, богиня, — сказал он самодовольно. — Когда Ульпия умрет, я сделаю тебя своей императрицей. А до той поры я буду накачивать мое семя в твой живот.

Н сделаю подношения богам и буду молить их о том, чтобы из твоего лона вышел сын.

Зенобия засмеялась, и звук ее смеха прозвучал горько и насмешливо, отдаваясь эхом от покрытых кафелем и украшенных фресками стен купальни.

— Боги покинули меня, римлянин. Твои молитвы напрасны!

Потом она вышла из кальдария купальни, и он услышал, как она плещется в соседнем фригидарии.

Аврелиан встал и тоже вылез из горячей лохани. Посмотрев вниз, он увидел, что его член твердый, прямой и готов к действию. Он страстно желал взять ее прямо на покрытом холодным кафелем полу купальни. Но вместо этого стоял неподвижно, глубоко дыша и стараясь успокоиться. Он хотел ее такой, какой она была прошлой ночью: теплой, желающей и умоляющей. Он устал от той сварливой женщины, которой она могла быть. Когда он вошел в фригидарий, она уже ушла оттуда. Он быстро окунулся в прохладном бассейне и освежился.

Вернувшись в спальню, он нашел ее обнаженной, но уже сухой. Она смазывала себя питательным лосьоном, пахнувшим гиацинтом. Не сказав ни слова, он взял у нее из рук бледно-зеленый стеклянный флакон, налил немного жидкости в свою ладонь, потер ладони друг о друга и начал медленно массировать ее. Она все еще была сердита и держалась натянуто, и он сказал мягко и убедительно:

— Неужели это так ужасно — дать мне ребенка, богиня? Ведь я так сильно люблю тебя!

— Но я не люблю тебя, римлянин. Я стараюсь угодить тебе, но я не могу подчинить чувства своей воле, и я не стану лгать тебе.

— Ребенок сблизит нас, — сказал он, словно это дело решенное. — Когда ты будешь держать нашего сына на руках, прикладывать его к своим наполненным молоком грудям, как делали в прошлом настоящие римские матроны, — тогда, Зенобия, твое сердце наполнится любовью ко мне. Я знаю!

Он повернул ее к себе и поцеловал со страстью, желая, чтобы она ответила ему. Внезапно Зенобия прониклась к нему сочувствием.

Она посмотрела в его голубые глаза и сказала:

— Ох, Аврелиан! Даже у тебя есть слабости! До сих пор я не верила в это.

— Да, Зенобия, у меня есть слабости. Я жажду бессмертия, и обрести это бессмертие могу только через своих потомков. Подари мне сына, богиня! Подари мне сына!

Потом он подхватил ее на руки и положил на кровать. Вытянувшись рядом с ней, он стал ласкать языком нежное потайное местечко, чтобы подготовить ее к своему вторжению.

Когда он вошел в ее тело, она обвила его руками и была с мим нежна. Ей надоело обижать и быть обиженной. Потом он заснул у нее на груди и проспал несколько часов. Однако Зенобия лежала без сна. «Император римлян, — думала она, — ты — ставил меня почувствовать к тебе жалость, но все же я отомщу! Отомщу за Пальмиру, за моих сыновей, за себя. Ты отнял у меня почти все, что было мне дорого, но я снова верну свое!» Ее взгляд устремился на маленький кусочек белого мрамора, который она бережно положила на стоящий рядом столик. Это был тот самый осколок, который она подобрала среди развалин великого пальмирского храма Юпитера. Вот и все, что оставалось у нее от ее города, если не считать воспоминаний, которые никогда не умрут. Она почувствовала, что слезы скатываются по ее лицу, но не издала ни звука. «Я отомщу!»— тихо прошептала она, и он беспокойно зашевелился у нее на груди. Она что-то успокаивающе пробормотала, словно баюкая младенца, и он успокоился.

В следующие недели Зенобия несколько раз посетила Рим. Многие богатые патриции страстно желали принять ее у себя. Поэтому не было необходимости беспокоиться о том, чтобы при наступлении ночи возвращаться за много миль обратно в Тиволи. Однако она никогда не останавливалась в резиденции императора на холме Палатин.

— Я не стану демонстрировать наши отношения перед твоей несчастной умирающей женой, — сказала она Аврелиану.

Рим произвел на царицу Пальмиры большое впечатление, но ее проницательный взгляд замечал разницу между тем, каким он был раньше, и тем, каким он стал теперь. Она видела прекрасные мраморные здания и храмы, очищенные от надписей, и парки, из которых убрали мусор. Однако ее потрясли толпы здоровых людей, праздно шатающихся по улицам. Казалось, никто не работал, получая даром пищу и развлечения. На самом деле Зенобия считала, что знаменитые римские хлеб и зрелища в конце концов приведут империю к гибели. Что бы ни говорил Аврелиан, народ, который уже на протяжении нескольких поколений привык к праздности, не потерпит возвращения старых обычаев, тяжелой работы, честности, прилежания.

Она обнаружила, что патриции в большинстве своем наводили на нее сильнейшую скуку. Однако было одно исключение, и этим исключением стал престарелый сенатор Тацит, с которым она познакомилась на играх. Он оказался остроумным старым господином, и Зенобия чувствовала себя в его обществе комфортно. Была еще ее ближайшая соседка, госпожа Дагиан. Ее общество развлекало и успокаивало Зенобию. Они каждый день прогуливались по саду. Мавия бежала впереди или играла рядом.

Зенобия была тронута тем, как госпожа Дагиан привязалась к ее маленькой дочери. А Мавия обожала Дагиан и относилась к ней с необычайной преданностью. Именно Дагиан шила для Мавии маленькие платьица-туники, сидела с ней на траве, плела веночки из маргариток и выслушивала ее многочисленные секреты.

Однажды, когда они сидели вот так летним днем после полудня и солнце освещало их склоненные головы, Зенобия вдруг посмотрела на Дагиан и на свою дочь, и с губ ее сорвался крик. Пожилая женщина подняла взгляд и, увидев неприкрытое отчаяние Зенобии, быстро встала и поспешила к ней.

— Зенобия, дорогая, что случилось? — спросила она. Зенобия посмотрела в неожиданно показавшиеся ей такими знакомыми голубые глаза, — ярко-голубые — и воскликнула:

— Кто вы?

— Я — Дагиан, — мягко ответила та. — Твоя подруга.

— Дагиан? Кто вы?

И тогда Дагиан поняла, что произошло. На мгновение закрыв глаза, она тихо вздохнула и произнесла:

— Я — Дагиан, жена покойного Луция Александра.

— Вы — мать Марка Александра Бритайна? В голосе Зенобии слышалось обвинение.

— Да, — последовал спокойный ответ.

— Как же могли вы так обманывать меня? — спросила Зенобия, а потом, повернувшись к своей дочери, сказала:

— Мавия, дорогая моя, беги и найди Чармиаи!

Ребенок запротестовал, но, увидев гневное выражение на лице матери, подчинился. Царица Пальмиры вновь повернулась к пожилой женщине.

— Разве вам недостаточно ребенка вашего сына? Неужели вам еще нужно украсть у меня мою дочь?

— У Марка больше нет детей, — ответила Дагиан.

— Нет детей? А император говорит другое! Скажите мне, Дагиан, разве ваш отпрыск-предатель не произвел на свет сына или дочь вместе с племянницей Аврелиана?

— Кариеса умерла во время родов, а вместе с ней — и ее ребенок.

— Несомненно, у императора есть и другие племянницы, — язвительно заметила Зенобия.

— Если бы я не знала, как глубоко мой глупый сын обидел вас, Зенобия, я дала бы вам пощечину! — пылко воскликнула Дагиан. — А теперь садитесь, и я расскажу всю правду, если, конечно, вы не предпочтете таить гнев в своем сердце до конца ваших дней!

И Дагиан нетерпеливым жестом указала на мраморную скамью в маленьком уединенном гроте в саду. Умолкнув, Зенобия села, а ее приятельница примостилась возле нее.

— Когда Марк приехал домой, его отец умирал. Не зная о вашей с Марком помолвке, Луций договорился с императором о браке его старшего сына и Кариссы. Мой муж очень хотел еще до своей смерти увидеть своего наследника женатым человеком. Марк, разумеется, сказал мне, что не может жениться на племяннице императора, что он уже помолвлен с вами, что любит вас. Он немедленно отправился к Аврелиану. Но Аврелиан отказался расторгнуть договор, заключенный моим мужем. Он настаивал, чтобы мой сын женился на его племяннице, угрожал нашей семье самыми ужасными последствиями, если Марк откажется жениться па Кариесе. У Марка не было выбора, и ему пришлось сочетаться браком с Кариссой. Сразу же после свадьбы Кариеса сообщила ему, что беременна и ждет ребенка от императора. Она насмехалась над ним. Кариеса была ужасным созданием, Зенобия! Мой сын презирал ее, она была воплощением зла!

Зенобия сидела с каменным лицом.

— Неужели он не мог написать мне, Дагиан? Когда он ухал из Пальмиры, я послала с ним сопровождающих из моей личной гвардии, чтобы они привозили мне послания от Марка из каждого порта. Последний из этих сопровождающих так никогда и не вернулся назад.

— Его убили, Зенобия! После свадьбы мой муж умер. Марк планировал, что я вернусь в Британию вместе с моим младшим сыном Аулом. После этого он собирался оставить Кариесу и вернуться к вам в Пальмиру. Император, однако, следил за каждым его шагом. Он не выпустил нас из Рима. Аврелиану нужен был заложник, чтобы заставить Марка. А кто может стать лучшим заложником, чем мать? В качестве последнего средства Марк решил отправить посланника в Пальмиру. Согласна, ему следовало бы сделать это раньше, но он опасался подвергнуть опасности семью. Когда он послал за вашим человеком, наш дворецкий обнаружил его мертвым в своей комнате. Ему перерезали горло, пока он спал. Мой сын оказался в ловушке и не имел возможности связаться с вами.

Рыдания сорвались с губ Дагиан, и она смахнула слезы, которые при этих воспоминаниях заструились из глаз. Зенобия потянулась к ней и ободряюще похлопала ее по руке. Дагиан схватила руку молодой женщины и сжала ее.

— Мой сын был в отчаянии, — продолжала она. — Потом Аврелиан, прежде чем отправиться на Восток, сказал Марку, что он мог бы выдать Кариесу замуж за одного из множества подходящих молодых патрициев. Однако он намеренно выбрал Марка, потому что он ваш жених. Он знал о вашей ненависти к Риму из-за того, что много лет назад была убита ваша мать. Он стремился воспламенить в вас эту ненависть, чтобы вы подняли восстание. Император хотел получить Пальмиру обратно, но не в качестве государства-вассала, а в качестве провинции.

Узнав о чудовищности предательства, совершенного по отношению к ней, Зенобия спросила тихим, напряженным голосом:

— Вы хотите сказать, что Аврелиан сознательно разлучил меня с Марком, чтобы отнять у меня Пальмиру?

Дагиан кивнула.

— Тогда он еще больший дурак, чем я думала, — холодно произнесла Зенобия. — Я собиралась провозгласить своего сына августом, владыкой Востока задолго до того, как Марк покинул меня. Но сделала бы это только после того, как мы с Марком поженились бы. Однако когда до меня дошло известие о браке вашего сына и племянницы императора, у меня не было причины откладывать, поэтому я и сделала заявление в Александрии. — Она горько рассмеялась:

— Нет, Дагиан, я должна принять на себя ответственность за свои действия. Но я отомщу Аврелиану! Я — его любовнице, он все больше доверяет мне. Но в конце концов он поймет, что это обман.

— Марк никогда не переставал любить вас, Зенобия, — тихо сказала Дагиан.

— Я уже не та женщина, которую любил Марк, — сказала Зенобия немного грустно. — Марк любил царицу, женщину гордую и с характером. А мне пришлось переступить через остатки , моей гордости, чтобы выжить, чтобы спасти моих детей. Я никогда не смогу забыть этого, как и того, что мне приходится делать сейчас, чтобы сохранить жизнь. Пока Аврелиан жив, для нас с Марком нет надежды. У меня еще нет друзей и силы, достаточной для того, чтобы уничтожить его, но в конце концов я сделаю это!

Дагиан посмотрела на Зенобию изумленными глазами.

— Дитя мое, ты погубишь себя! — сказала она.

— Если одновременно с этим мне удастся уничтожить и Аврелиана, то дело стоит того, — ответила Зенобия.

— Как же Мавия?

— У нее ведь есть вы и еще ее брат в Кирене, — ответила Зенобия.

— У нее, кроме того, есть еще и отец, но она нуждается в обоих, и в матери, и в отце, моя дорогая, — сказала Дагиан.

— Это невозможно! — последовал непреклонный ответ.

— Нет, возможно! — заявила Дагиан. — Повидайся с Марком! Повидайся с моим сыном!

— Вы с ума сошли, Дагиан? Где? Где мы сможем увидеться без посторонних глаз? Аврелиан живет в страхе, что Марк потребует меня обратно. Когда я только приехала на ату виллу, он солгал мне, сказав, что ребенок его племянницы жив и здоров. Он начинает доверять мне. Он даже предложил мне выйти за него замуж после смерти несчастной Ульпии Северины.

— И ты согласилась? — спросила потрясенная Дагиан.

— Я пойду на все, чтобы отомстить! — страстно вскрикнула Зенобия, и Дагиан в страхе закрыла глаза.

— Мой сын не сумел действовать быстро, и это привело к вашей разлуке, которая причинила вам обоим величайшие страдания. Вы получили второй шанс, Зенобия. Не позволяй же, чтобы твоя жажда мести бесцельно разрушила то, что боги так щедро дали вам обоим!

Зенобия резко рассмеялась.

— Боги! Знаете ли вы, как называл меня мой народ, Дагиан? Меня называли любимой богами, любимой моим народом и двумя мужчинами, которые любили меня.

Она снова засмеялась, и горечь, звучавшая в ее голосе, словно ошпарила старую женщину.

— Я чтила богов всю свою жизнь, но они покинули меня! Если они и дали мне этот шанс, то только для того, чтобы отнять его у меня!

Слезы хлынули из глаз Дагиан. В жестоких и вызывающих словах Зенобии ей слышались все страдание и обида, которые испытывала прекрасная царица. Дагиан хотелось протянуть к молодой женщине руки и прижать ее к своей груди. Хотелось утешить ее, стать ей матерью, заверить, что все кончится хорошо. Но Дагиан не могла этого сделать, ведь сама не была уверена в благоприятном исходе.

Вдруг тишину грота разорвал мужской голос.

— Мама! Ах, вот ты где! А я-то думаю, куда же ты подевалась!

У входа в маленькое зеленое убежище стоял Марк Александр Бритайн.

Женщины вскочили с мраморной скамьи. Дагиан приложила руки к сердцу, а Зенобия, побледнев, повернулась на звук его голоса. Бежать некуда! Она попыталась отвернуться, но глаза Марка уже привыкли к тусклому освещению, и ее образ запечатлился в них.

Его голос был хриплым от потрясения. Он протянул к ней руки.

— Нет! Нет, любимая, не отворачивайся от меня! Он медленно вошел в грот, проскользнул мимо своей матери, словно ее и не было там. Ошеломленной Дагиан оставалось только смотреть, как они пожирали друг друга глазами. Марк нежно взял Зенобию за руку выше локтя и, всматриваясь в ее лицо с полосками от слез, заговорил тихим, но отчетливым голосом:

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя. Я любил тебя с незапамятных времен и буду любить тебя еще долго после того, как воспоминания о нас будут стерты с лица земли.

— Я никогда не переставала любить тебя, — сказала она, — но наше время прошло. Не надо было нам встречаться сегодня.

— Не говори так! — почти закричал он.

— Я принадлежу Аврелиану, Марк. Ты понимаешь? Я — императорская пленница.

— Не может быть, чтобы ты отдавалась ему добровольно, любимая! Я понимаю тебя! Это правда, я понимаю тебя!

— Но я действительно отдаюсь ему добровольно. Я должна делать это ради моих детей. Ведь Аврелиан не дурак! Вначале я сопротивлялась ему, но устала вести битву, которую не могу выиграть. Кроме того, у меня есть Ваба и Мавия, и я должна думать о них, Марк. — Она с грустью вздохнула. — Я уже больше не Зенобия, царица Пальмиры. Пальмира, как и моя душа, лежит, разбитая на миллионы осколков, под солнцем пустыни. Женщина, «которую ты знал, умерла вместе со своим народом!

Потом, вырвавшись и пройдя мимо него, она бросилась бежать через сад к своей вилле.

Он хотел догнать ее, но Дагиан преградила ему путь и зашипела на него таким свирепым голосом, что он с трудом мог поверить, что это его мать.

— Не преследуй ее, Марк, иначе ты подвергнешь опасности нас всех! Аврелиан бешено ревнует и боится тебя.

— Он мудро поступает, что боится, ведь я собираюсь отнять ее у него! — поклялся Марк.

— Нет, сын мой! Он собирается сделать ее своей женой, когда умрет Ульпия Северина.

Лицо Марка потемнело от гнева.

— Никогда! — бросил он. — Прежде я увижу его в аду! Дагиан грустно покачала головой.

— Почему вы оба столь безрассудны, сын мой? Ты хочешь открыто бороться с императором за Зенобию, а она собирается организовать заговор, чтобы уничтожить его, даже ценой собственной жизни. Будь терпеливым, Марк! Аврелиан не проживет слишком долго. Наступит и его время, так же неизбежно, как оно наступило для всех солдатских императоров, правивших до него. Нужно терпение, сын мой!

Его лицо исказилось от боли.

— Как же я могу ждать после того, как увидел ее, мама? Прошло уже два года с тех пор, как Аврелиан разлучил нас, и каждый день, который я провел вдали от нее, приносил мне страдания! Но кто же устроил так, что Зенобия живет на вилле, соседней с нашей? Несомненно, не император!

— Нет, — ответила Дагиан. — Это устроила Ульпия Северина.

— Она хотела, чтобы мы с Зенобией вновь соединились! — догадался он.

— Да, — признала Дагиан, — но не думаю, что она знала о глубине привязанности своего мужа к Зенобии, Марк. Теперь она умирает и сделает все, что в ее ограниченной власти, чтобы Аврелиан был счастлив после ее смерти. И поскольку Аврелиан желает, чтобы твоя царица стала его второй женой, то Ульпия попытается сделать так, чтобы он получил то, что хочет.

— Мы можем бежать из Италии, мама. Ты, Зенобия, Мавия и я — мы уедем в Британию!

— А как же старший сын Зенобии и его семья в Кирене, Марк? Какая участь ждет их, если Аврелиан разгневается? Кроме того, император испытывает к ней всепоглощающую страсть. Он пойдет вслед за ней со всеми легионами, которые находятся под его командованием, и когда он нас схватит, он нас уничтожит, сын мой! Зенобия любит тебя, Марк. До сегодняшнего дня я не была уверена в этом, но когда она смотрела на тебя, говорила с тобой и уходила от тебя, то всеми фибрами своего существа проявляла свою любовь к тебе. И ты должен сделать не меньшее! Ты не смеешь подвергать ее и ее семью опасности! Доверься мне — и жди!

Он опустился на мраморную скамью и с рыданиями стиснул руки. Зенобия! Ее имя отпечаталось в его сознании словно клеймо. Их короткая встреча теперь была как сон. Неужели он действительно снова держал ее в своих объятиях? Почему же он не поцеловал ее? Только боги знают, как он хотел это сделать! Снова с его губ сорвался стон.

С бешено бьющимся сердцем Зенобия бежала по саду к своей вилле. Марк! Ей хотелось выкрикнуть его имя во весь голос!» Марк! Марк! Марк! — тихо шептала она. — Ох, Марк, я люблю тебя и умру, если не смогу снова быть с тобой!«Она остановилась на портике виллы, и внезапно ей стало холодно. Вытянув руки, она оперлась о мраморную колонну, чтобы обрести равновесие. Она закрыла глаза, но слезы текли и текли. Хвала Юпитеру, что Аврелиан в тот день оставался в городе и не видел ее.

Она несколько минут неистово и не стыдясь рыдала. Потом, глубоко вздохнув, попыталась взять себя в руки. Ей хотелось бежать обратно к нему, кинуться в его объятия, умолять спрятать ее от Аврелиана. Но совесть строго напоминала о ее добре по отношению к тем, за кого она в ответе: о Мавии, старой Баб, Адрии, Вабе, Флавии, Юлии и юном Гае Порцие. Жизнь многих людей зависела от нее. Даже в самый безрадостный и мрачный час своего поражения она не могла думать о себе!

Она медленно вытерла слезы и вошла в дом. Удача сопутствовала ей, и во время этого поспешного бегства в спальню ей никто не встретился. Со вздохом она бросилась на ложе и впала в беспокойный сон. Во сне ее преследовал его голос, который снова, снова и снова заявлял ей о своей любви к ней, пока наконец она не проснулась и не обнаружила, что снова плачет. Она решила, что так больше не может продолжаться. Если она не возьмет себя в руки, то Аврелиан, несомненно, обнаружит, что его соперник, которого она так боится, Марк Александр Бритайн, отделен от нее только полосой сада шириной всего в несколько метров. Она знала — если император хотя бы на одно мгновение заподозрит, что они встречались, он без малейших колебаний убьет Марка. Зенобия задрожала. Одна эта мысль привела ее в чувство.» Я больше не в силах смотреть в лицо смерти, «— подумала она.

Ульпия Северина слабела день ото дня. Однако страсть Аврелиана к Зенобии с каждым днем становилась все сильнее, и он с трудом мог выносить ее отсутствие. Он ревновал к каждому мужчине, который заговаривал с царицей, подозревая всех в скрытом вожделении. Даже доброжелательного Клавдия Тацита, старого и почтенного римского сенатора.

Аврелиан был в бешенстве из-за того, что не мог оставаться в Риме слишком долгое время после своего триумфа. Вскоре его армия должна была выступить в поход в Галлию. Зенобия отказалась отправиться с ним, и он знал, что если принудит ее, она пожалуется своему другу сенатору Тациту. Как пленнице империи ей было запрещено покидать пределы области Рим — Тиволи.

— А что, как ты думаешь, может случиться со мной в твое отсутствие? — насмешливо спросила она его в вечер отъезда.

— Город полон мужчин, которые желают тебя! — заявил он.

— В самом деле? Неужели Рим настолько беден женщинами, что его мужчины так страстно желают женщину, которой уже за тридцать? Будь же благоразумен, римлянин? С какой стати я стану принимать другого мужчину, если меня любит римский император?

Как ни странно, но ее насмешки успокоили его. Он мгновенно почувствовал себя дураком — ведь она никогда не давала ему повода сомневаться в ней.

Аврелиан отправился в Галлию. Галлия оставалась последним разорванным звеном в цепи Римской империи, которое надо выковать снова. Свою пленную любовницу он оставил в одиночестве. Впервые за многие недели Зенобия осмелилась возобновить дружбу с Дагиан, хотя и позволяла Мавии регулярно навещать свою бабушку.

Однажды ранним осенним вечером женщины сидели и оживленно беседовали. Мавия уже удалилась со своей няней Чармиаи и легла в кроватку.

— Новости из Галлии благоприятны для империи, — сказала Зенобия. — Тетрик[16], вождь восставших галлов, капитулировал, и Аврелиан пощадил и его, и его сына. Галлия снова стала римской провинцией.

— Хвала богам! — пылко воскликнула Дагиан. — Теперь меньше римских матерей станут оплакивать своих погибших сыновей. Как я ненавижу войну!

— Иногда просто нет выбора, — ответила Зенобия.

— И ты можешь говорить это после того, как потеряла на войне своего младшего сына?

— Я предпочла бы, чтобы Деми остался в живых, но он сам сделал выбор. Как и его отец, он ценил свободу больше всего на свете. Теперь я понимаю это, хотя было время, когда я думала, что он делал это только для того, чтобы досадить Вабе. Оденат гордился бы им!

— Да, он гордился бы им! — произнес Марк Александр Бритайн.

Зенобия подняла глаза, встретила его взгляд и тут же заплакала.

— Уходи! — сказала она тихим, но непреклонным тоном. — Неужели ты хочешь подвергнуть опасности нас всех?

— Нас никто не увидит, любимая, — сказал он и повернулся к Дагиан.

— Мама, я хочу прогуляться с Зенобией вдоль берега реки.

Ты посторожишь нас?

— Ты с ума сошел! — тихо вскрикнула Зенобия.

Дагиан ответила:

— Я посторожу. Иди с ним, Зенобия. Все равно он не отстанет. Эта черта проявилась еще в раннем детстве — он никогда не уступал, пока не получал то, что хотел. Слуги уже легли спать, императора нет, так что вы в безопасности.

Марк взял Зенобию за руку и подвел ее к краю утеса. Там, к своему удивлению, она обнаружила ступеньки, высеченные на поверхности склона. Они медленно спустились вниз, он осторожно вел ее за собой, и ее теплая ручка лежала в его большой ладони. Внизу, под ступеньками, тянулась узкая полоска усыпанного галькой пляжа. В тусклом свете сумерек он повел ее по пляжу и наконец остановился перед густыми зарослями. Отодвинув в сторону ветки кустарника, он провел ее в маленькую пещеру с усыпанным песком полом. На небольшом выступе стоял уже зажженный светильник. Он горел веселым золотистым сиянием и отбрасывал темные мерцающие тени на стены пещеры.

— Я искал место, где мы могли бы встречаться в безопасности, — объяснил он.

Потом схватил ее в объятия и поцеловал. Она тут же обвила его руками, и их сердца неистово забились от возбуждения. Она приникла к нему, и ею овладела сильнейшая жажда любви. Его губы прижались к ее губам. Они искали, просили, умоляли, вытягивали из нее отклик на его страсть. Она и не мечтала, что когда-нибудь снова почувствует такое. Она была вся в огне страсти, которую испытывала к нему. Его язык вошел в ее рот, и она играла с ним, сосала и пощипывала его возбуждающими движениями.

Она была неистова и агрессивна с ним. Она прошептала ему на ухо:

— Я уже забыла, как ты высок, мой дорогой. Ах, Марк, как мне не хватало тебя!

Она не протестовала, когда он развязал ее длинную тунику. Туника соскользнула с ее плеч, и она позволила ей упасть к ее ногам. Зенобия стояла, слегка дрожа в тонкой хлопковой сорочке, а он отступил назад, снял свою длинную накидку и расстелил ее на песчаном полу пещеры. Не произнося ни слова, он снял свою тунику, тогу и нижнее белье. Легкая улыбка коснулась ее губ, когда такое дорогое и хорошо знакомое ей тело вновь предстало перед ней. Она протянула руку и стала ласкать его мускулистое плечо. Их взгляды встретились, и он тоже улыбнулся.

— Не хочешь ли ты сказать, как все это глупо, любимая? — мягко поддразнил он ее.

В ответ она опустила руки, подняла вверх свою сорочку, сняла ее и швырнула в угол пещеры.

У него перехватило дыхание, когда он снова увидел ее такой, какой видел много раз перед их разлукой. Взгляд его ярко-голубых глаз медленно окинул ее роскошные формы. Это был теплый и любящий взгляд, и она вся засветилась в лучах его искренней и глубокой любви. Протянув к ней руки, он медленно привлек ее к себе и заключил в объятия. Он стоял, прижимая ее к себе, ощущая тепло ее тела, просто наслаждаясь ощущением ее близости. Она не двигалась в кольце его объятий. Он поднял руку и осторожно вынул из ее волос украшенные драгоценными камнями шпильки. Распущенные волосы упали и темным вихрем закружились вокруг ее тела. Он нежно гладил их, и от прикосновений его руки по ее телу пробегала восхитительная мелкая дрожь.

Все любовные воспоминания о нем снова нахлынули на нее, и она забыла обо всех обидах. Этот огромный, высокий мужчина, наполовину римлянин, наполовину британец, был ее супругом, и она не желала другого. Зенобия сделала движение, чтобы освободить руки, и они медленно заскользили вверх по его широкой груди. Потом ее ладони остановились, и она стала гладить мягкие каштановые волосы, которые покрывали его грудь. Он терпеливо переносил это восхитительное раздражающее движение, пока игра наконец не утомила ее. Ее руки скользнули вверх и обвили его шею. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Они слились воедино. Неистовая страсть вспыхнула между ними. С тихим возгласом он наклонил голову и вновь завладел ее губами. С нежным вздохом она покорилась ему, ее губы смягчились под его губами. Вместе они упали на колени, все еще держа друг друга в объятиях. Они целовались и целовались, пока она наконец не отняла губы и не рассмеялась, задыхаясь.

Он признался:

— Я не могу насытиться тобой, любимая! Я не прикасался ни к одной женщине все время, пока мы были в разлуке.

Она тихо ответила:

— Я помню, как после рождения Мавии ты говорил, что после меня не прикасался ни к одной женщине, потому что не хотел другую. И вот теперь ты снова говоришь те же слова, а я испытываю стыд.

— Из-за Аврелиана? Я знаю, почему ты приняла его как любовника, Зенобия. Как у императорской пленницы, у тебя не оставалось выбора. Это был вопрос жизни и смерти. Ты — не такая женщина, которая ищет легкие пути, моя дорогая.

На короткое мгновение она задумалась обо всем, что произошло между ней и императором. Нет, она не приняла бы его добровольно как любовника, несмотря на вожделение, если бы он не принудил ее.

Легкая тень беспокойства омрачила ее прекрасное лицо, и он тут же спросил:

— Что с тобой, любимая?

— Сейчас мы вместе, но что будет завтра? — спросила она.

— Не знаю, — искренне ответил он.

— Значит, я так и останусь яблоком раздора, за которое вы оба будете бороться, — тихо сказала она. Он вздохнул.

— Моя любовь к тебе не может поставить тебя в такое ужасное положение, любимая. Он застонал.

— Зенобия, неужели у нас нет выхода? Я не могу больше жить так. Я не осмеливаюсь показаться с тобой на людях, Я даже не могу видеть свою дочь, кроме как через стену сада. Я не должен говорить с ребенком, чтобы он по наивности не бросил какое-нибудь замечание в присутствии императора, которое подвергнет опасности нас обоих. Это непереносимо!

Она обвила его руками и прижала к себе. Он предложил ей уйти. Если она останется, это будет означать, что они снова станут любовниками. Но после возвращения Аврелиана она должна будет принимать его в своей постели. Вот тогда она и станет настоящей шлюхой.

Вдруг его голос вернул ее к действительности.

— Зенобия, однажды я попросил тебя выйти за меня замуж тайно, но ты отказалась ради своего сына и своего положения. Теперь я снова попрошу тебя об этом. В Риме существует много форм брака, но по закону необходимо, чтобы мы договорились жить вместе как муж и жена. Если мы заявим об этом в присутствии нескольких свидетелей — моей матери, старой Баб и служанки Адрин, то наш союз будет считаться законным. Ты выйдешь за меня замуж, любимая? Сейчас? Сегодня ночью?

— А как же Аврелиан? Он уже на пути в Рим. Как же я смогу быть твоей женой и его любовницей? Не думаю, что способна на это, Марк. Даже ради тебя, любовь моя.

— Тебе не придется делать это, любимая. Я обещал Гаю Цицерону, что стану присматривать за его женой, пока он в отсутствии. Когда я сегодня навещал Клодию, она прочитала мне его последнее письмо. Аврелиан собирается оставаться в Риме очень короткое время после своего возвращения на Галлии. Он должен отправиться на восток, в Византию. У населения растет крайнее недовольство, и если он не сможет подавить его, его ждут крупные неприятности.

— Зимний поход? Должно быть, там очень серьезные волнения.

— Он пробудет в Риме меньше месяца. Ты сможешь держать его на расстоянии, если заявишь, что беременна. Благодаря этому ты не только не подпустишь его к себе, но также помешаешь ему взять тебя с собой в поход.

— Да, — медленно произнесла она. — Я смогу сделать это. Император отчаянно желает иметь ребенка. Но, Марк, что же мы предпримем, когда он вернется домой после войны с Византией?

— Нас уже не будет здесь, Зенобия. Охрана снята, и это ошибка со стороны Аврелиана. Пока он со своей армией будет пересекать Македонию, мы уедем в Британию. Зимние путешествия опасны, но мы уцелеем. Никто не будет преследовать нас, клянусь, ведь ни одна душа не узнает, куда мы бежали. Не появляйся в Риме. Тогда, может быть, тебя не хватятся до самого возвращения Аврелиана, и тогда нас не догонят.

— Он поймет, что мы бежали в Британию, в особенности если ты вместе со своей матерью тоже исчезнешь, — сказала она.

— Мы укроемся там, где он не сможет отыскать нас, любимая, обещаю тебе это. Мы не поедем к родственникам моей матери, а спрячемся на острове в самом дальнем уголке Британии. Однажды, когда я был еще мальчиком, я посещал эти острова. Мой дед владел одним из этих островков — это было приданое одной из его жен. Теперь он принадлежит Аулу, но я знаю, он отдаст его нам. Он совсем крошечный, но там тепло почти круглый год и растут пальмы. Конечно, это не наши прекрасные пальмирские пальмы, но все же это пальмы. Римляне еще никогда не показывались на этих островах, Зенобия. Аврелиан не найдет нас там.

— Но мой сын в Кирене, — сказала она. — Что сделает с ним Аврелиан, Марк?

Он улыбнулся. Как много препятствий, мешающих им быть вместе! Но он разберет их одно за другим.

— Если я поклянусь, что устрою побег и им, тогда ты выйдешь за меня замуж сегодня ночью?

— Да!

— Тогда обещаю тебе, любимая. Все будет так, как ты хочешь.

Вдруг Зенобия расхохоталась, а когда увидела, что он в недоумении смотрит на нее, остановилась и объяснила ему:

— Как же я смогу рассказать нашим детям, что их отец предложил мне выйти за него замуж, когда мы оба, обнаженные, стояли на коленях в пещере?

Его темные брови угрожающе нахмурились.

— Ты собираешься подарить мне детей, моя красавица? — спросил он.

— Разумеется! — в негодовании воскликнула она. — Мне уже за тридцать, но я еще могу рожать!

— Тогда давай начнем прямо сейчас, любимая, — сказал он и уложил ее рядом с собой на накидку. — Я изголодался по тебе за два года, Зенобия. Я не хочу больше разговоров!

— Тогда замолчи, Марк Бритайн! — приказала она и, притянув к себе его голову, поцеловала долгим и нежным поцелуем.

Его большая рука ласкала ее полные груди, и Зенобия вспомнила его объятия. Она и не мечтала, что он снова будет любить ее, и теперь почти не верила в это счастье. Он наклонил свою темно-каштановую голову и прильнул к ее груди. Она прижала его к себе так крепко, как только могла.

— Ох, Марк, — прошептала она, — ты сочтешь меня слишком нетерпеливой, но меня так переполняет желание быть с тобой, мой дорогой! Не играй со мной долго, умоляю тебя!

Он оторвал голову от ее упругих грудей и, чуть-чуть изменив положение, мягко вошел в ее тело. Она вздохнула и отдалась ритмичным движениям любви.

— Ах ты, маленькая дикая кошка, — прошептал он, — я люблю тебя!

— Я люблю тебя! — прошептала она в ответ. И Зенобию закружила буря страсти, которая начала бушевать в ней. Она стонала и металась, когда ее желание снова и снова достигало пика. Но он все еще не давал ей удовлетворения, и когда она резко обругала его на бедавийском языке, языке своего детства, он засмеялся во весь голос, но продолжал чередование наслаждения и страдания, пока не понял по ее стонам, что она уже не может этого выносить. Только тогда он бросился вместе с ней в темную пропасть страсти, испытывая неодолимое желание обладать ею.

Светильник на блюдце слабо мерцал, и дрожь охватывала обнаженные тела любовников в маленькой сырой пещере. Они не хотели оставаться в ней в ту ночь. Теперь они жаждали только одного: заключить брак в присутствии свидетелей. Ни один из них не мог чувствовать себя спокойно, пока не даст другому этот священный обет. В одиночестве каждый из них беспомощен, но вместе они непобедимы.

Молча и поспешно они оделись, вышли из пещеры, быстро прошли усыпанный галькой пляж и поднялись на утес по лестнице. Хотя они отсутствовали меньше часа, на землю уже опустилась ночь, и если бы не свет месяца, им было бы трудно найти дорогу. Дагиан ждала их, сидя на мраморной скамье. Она дремала, опустив голову на грудь. Марк нежно поцеловал ее, и она проснулась, слегка вздрогнув.

Прежде чем она успела заговорить, он сказал:

— Мы с Зенобией собираемся пожениться сегодня ночью, мама. Иди, пожалуйста, в дом и приведи сюда старую Баб и Адрию. Мы дадим друг другу торжественное обещание прямо здесь, под ночным небом, чтобы все боги могли видеть нас. Пусть Диана, богиня луны и охоты, будет нашей главной свидетельницей.

— Если Аврелиан узнает об этом… — тихо начала Дагиан, но Зенобия перебила ее.

— Сегодня вечером мы поняли, что не можем жить друг без друга. Уж лучше мы встретим лицом к лицу гнев императора, чем позволим снова разлучить нас, Дагиан!

— А кроме того, он не узнает об этом, мама. Доверься мне, у меня есть верный план.

Дагиан поняла, что ей не удастся их образумить. В их глазах сверкал свет разделенной любви, и она осознала, что все аргументы бесполезны. Повинуясь желанию своего сына, она поднялась с мраморной скамьи и поспешила на виллу Зенобии, чтобы привести двух верных служанок царицы. Когда она удалилась, Зенобия повернулась к своему возлюбленному и тихо сказала:

— Я не смогу сказать Аврелиану, что беременна, Марк. По крайней мере не сразу после его возвращения. Он не дурак, какую бы страсть ни испытывал ко мне. Если я скажу, что ношу его ребенка, он позовет врача. Он пожелает удостовериться, что оба, и ребенок, и я, здоровы. Он захочет узнать дату рождения. Он захочет быть полностью уверенным. Буду я твоей женой или нет, но мне придется еще некоторое время играть роль его шлюхи. Если ты любишь меня и ценишь нашу безопасность, тебе придется жить, зная об этом. Но сможешь ли ты? Может быть, ты предпочитаешь подождать до нашего бегства в Британию?

Ее серые глаза испытующе посмотрели на него.

— Скажи мне правду, дорогой!

Некоторое время Марк молчал. Сама мысль о том, что Аврелиан будет прикасаться к Зенобии, приводила его в ярость, однако он понимал — она права. Если она заявит, что беременна, возбужденный и счастливый император потребует не только доказательств, но и еще более опасных для них сведений. И все же он не хотел ждать. Даже зная о том, что Зенобии придется снова лечь в постель с императором, Марк желал взять ее в жены — сейчас, сегодня! То, что она будет делать с Аврелианом, ничего не значит для нее, и с годами воспоминания об атом сотрутся из их памяти. Она пойдет на это ради их общего будущего, ради их потомков.

— Я люблю тебя, — тихо произнес он. — Я не хочу ждать! Потом он заключил ее в объятия и с нежностью поцеловал.

— Ты всегда была моей женой, любимая!

Она смахнула слезы, неожиданно покатившиеся из глаз.

— Я думаю о том, что, может быть, боги еще не совсем покинули меня. Вдруг они просто проверяли меня, ведь в эту ночь я нашла такое счастье, которое они редко жалуют простым смертным!

— Разве ты не Зенобия, царица Пальмиры? — спросил он. — Разве ты не любима богами, твоим народом и мной?

— О да! — задыхаясь, прошептала она. — Да, мой дорогой, дорогой Марк!

И она жадно прильнула к нему, глядя на него глазами, сияющими светом любви. Эта любовь так преобразила все ее существо, что она, казалось, вся светилась.

Он смотрел на нее, и его любовь светилась в его глазах так же ярко и заливала ее таким теплом и добротой, что впервые за многие месяцы она чувствовала себя в безопасности и не испытывала страха. Она жила в страхе все эти месяцы, хотя ни разу не осмелилась признаться в этом даже себе самой. Теперь, словно корабль, избежавший ужасной бури, она нашла безопасную гавань.

Услышав шум, они разомкнули объятия. В поле их зрения показались Дагиан, Баб и Адрия.

Старая служанка посмотрела на Марка пристальным взглядом.

— Итак, Марк Александр Бритайн, вы, наконец, снова вернулись к нам!

— Да, Баб, и этой ночью я потребую своего.

— Это хорошо, — кивнула старуха.

— А рабы? — спросила у своих служанок Зенобия.

— Они спят в своих комнатах, — заверила свою хозяйку Адрия.

— Ну что ж, очень хорошо, — сказала царица и повернулась к Марку. — Начнем, дорогой?

— Да, любимая.

И вот в зеленом саду, наполненном сладким ароматом цветами, чуть тронутыми серебристым сиянием месяца, Зенобия, царица Пальмиры, повернулась к своему возлюбленному. Марку Александру Бритайну, и сказала тихим, но отчетливым голосом:

— Если ты — Гай, то я — Гая.

Все было так просто! Теперь они стали мужем и женой. Он снова заключил ее в объятия и поцеловал, Дагиан и Адрия утирали слезы, а старая Баб тихонько всхлипывала. Потом она сказала:

— Это заняло у вас обоих достаточно много времени. Я и не мечтала увидеть вас женатыми. Теперь я могу умереть спокойно.

— Но ведь ты еще не собираешься умирать, — усмехнулся Марк.

— Нет, нет, не собираюсь! — закудахтала старуха. — А иначе кто же будет учить вашего сына хорошим манерам?

— И ставить меня на место! — поддразнил ее Марк.

— Дети мои, — сказала Дагиан, — теперь мы должны разойтись. Нельзя допустить, чтобы хоть малейшая тень подозрения упала на Зенобию и Марка. — Адрия и Баб кивнули и направились обратно на виллу, а Дагиан пошла в противоположном направлении к своему дому. Молодожены еще несколько минут стояли рука об руку и тихо беседовали.

— Как-то раз ты сказала, что выйдешь за меня замуж только при ярком дневном свете и в присутствии множества людей. А я буду сопровождать тебя со всей торжественностью в наш новый дом. Увы, у меня нет дома, куда я мог бы сопровождать тебя, любимая!

— Как же я была глупа! — ответила она.

— Мне следовало бы настоять на своем, особенно когда я узнал, что мне придется вернуться в Рим. Я не должен был оставлять тебя такой незащищенной, Зенобия. Я больше никогда не покину тебя, моя дорогая! А теперь иди и думай обо мне, любимая!

Он снова с нежностью поцеловал ее. Потом долго стоял и смотрел ей вслед. А она послушно поспешила обратно на свою виллу. Он весело подумал, что она не всегда будет такой покорной.

Зенобия шла через сад, и ее сердце трепетало от счастья. Она — его жена, и ничто никогда не сможет разлучить их. Как-то раз она предостерегала Аврелиана, что в конце концов она выиграет битву, и вот теперь это ей почти удалось. И неважно, что он не узнает об этом, по крайней мере пока. Гораздо важнее, что они с Марком наконец-то соединились — отныне и навсегда. И ничто на свете, даже сама смерть, не сможет разлучить их!

Глава 14

Аврелиан вернулся домой из Галлии с победой. Устроили небольшое триумфальное шествие, и на этот раз позади императорской колесницы шел несчастный Тетрик. На этой колеснице ехала Зенобия, пленная царица Пальмиры, и снова сковывавшие ее золотые цепи были прикреплены к массивному железному поясу Аврелиана. Однако на этот раз она облачилась в царские пурпурные и золотые одежды, а ее голову венчала пальмирская корона. Римский император произвел на свой народ сильное впечатление — впечатление, которое люди не могли не заметить, несмотря на растущее недовольство. Он был настоящим цезарем! Но на его командиров произвести впечатление было не так просто, кроме того, с каждым днем Аврелиан становился все более властным и самонадеянным.

Царицу вызвали из Тиволи, чтобы она приняла участие в этой триумфальной церемонии. Потом ее проводили до резиденции Аврелиана на холме Палатин. У них не было возможности побеседовать, хотя они и ехали в одной колеснице. Она попыталась отклонить его предложение посетить дворец, но он одним взмахом руки пресек ее протест.

— Ты будешь повиноваться мне, богиня! Неужели я снова должен учить тебя!

— Как пожелаешь, римлянин! — презрительно ответила она, и он рассмеялся.

— Я вижу, ты ничуть не потеряла своей пикантности, богиня! Прекрасно! Я с нетерпением жду наступления длинной ночи, надеюсь, ты не разочаруешь меня!

Зенобия отвернулась, чтобы он не заметил выражения отвращения, которое невольно появилось у нее на лице. Внезапно ее озарил момент истины. Ей придется участвовать в его забавах. Ведь когда он отправлялся в Галлию, она была его любовницей по своей воле, и теперь он ожидает, что она, лишенная его общества в течение этих последних месяцев, со страстным нетерпением примет его. Зенобия страдала и знала, что Марк тоже страдает. Но, что бы ни случилось, ради него она изобразит страстную шлюху императора.» Осталось подождать еще совсем недолго, и я стану свободна! Я выиграю!«— подбадривала она себя.

Полдюжины преторианских гвардейцев проводили ее в резиденцию императора. Войдя туда, она попросила надменного дворецкого, чтобы ее провели к императрице. Ульпия Северина была еще жива, и Зенобия благодарила богов за это небольшое благодеяние. Аврелиан ни за что не станет разводиться с женой, Императрица лежала на своем ложе, изглоданная болезнью, но, увидев Зенобию, сделала попытку приподняться и улыбнулась ей нежной улыбкой.

— Дорогая моя! — произнесла она теплым и приветливым голосом, — Как это любезно с твоей стороны — навестить меня! Я знаю, ты предпочитаешь проводить время на своей вилле в Тиволи.

— Да, ваше величество. Рим — слишком шумный город и не подходит мне. Тем не менее я вынуждена просить вашего гостеприимства в эту ночь.

— Разумеется, ты можешь остаться здесь, — сказала Ульпия Северина, и Зенобия поблагодарила императрицу.

После этого Зенобию провели в комнаты, где ее ожидали суетящиеся рабыни. Командовавшая ими женщина немедленно вручила ей бокал темно-красного вина и настояла, чтобы она выпила его залпом.

— Это придаст вам силы, ваше величество, — вкрадчиво сказала женщина, — а кроме того, это приказ императора.

Зенобия взяла бокал, готовая к протесту. Но вино, хотя на вид казалось крепким, было, как ни странно, легким и имело фруктовый вкус. Кроме того, царице хотелось давно пить. Она осушила бокал, и рабыня улыбнулась ей в знак одобрения.

— А теперь, ваше величество, вас ожидает ванная, — сказала она и поспешно повела Зенобию через высокие двустворчатые двери в купальню. Ее скоблили, парили, намыливали, ополаскивали и снова скоблили. Последнее ополаскивание — и ее подвели к массажному столу и уложили на него. Потом предложили второй бокал вина. Ей было жарко после бани, и она вдруг вновь почувствовала жажду. Поэтому снова осушила бокал, и прохладная жидкость легко потекла ей в горло.

Она вытянулась на прохладной мраморной плите, и тут же рабыни начали массировать ее тело слегка ароматизированным бледно-зеленым лосьоном. Зенобия сомлела от вина и бани. Потом они перевернули ее на спину и стали массировать ее груди и живот. Она слабо запротестовала, но внезапно почувствовала сильную слабость и впала в полубессознательное состояние, смутно сознавая, что ей подмешали наркотики.» Ради чего «, — мелькнуло у нее в голове.

Все вокруг было туманным, хотя она лежала с открытыми глазами. Ее куда-то несли, и при этом ее тело казалось ей невесомым, словно она плыла. Туман начал рассеиваться, и снова она видела окружающее совершенно отчетливо. Зенобия оторопела, обнаружив, что находится в некотором подобии храма, прикованная тонкими золотыми цепями к мраморному алтарю на вершине лестницы. В каждом углу алтаря были установлены огромные светильники в форме золотых фаллосов, в которых горело густо пахнувшее мускусом масло. Золотисто-алые языки пламени вздымались в прохладном ночном воздухе и вихрем крутились в резных золотых чашах. Из какого-то потайного места лилась музыка.

Зенобия чуть-чуть повернула голову и пришла в ужас, увидев, что алтарь установлен в самом центре маленькой круглой арены, а на ступеньках этой арены стоят мужчины и женщины, совершенно обнаженные. Они по-дружески болтали между собой и не обращали на нее внимания. Зенобия ни на мгновение ни в малейшей степени не заботила их. Это полное отсутствие интереса дало ей возможность продолжить изучение того, что ее окружало. Конструкция храма была очень проста, очевидно, он находился внутри дворца. Его украшало огромное солнце, выкованное из чистого золота, с гигантскими лучами.

Аврелиан! Его имя молнией промелькнуло у нее в голове вместе с воспоминанием о том, что он когда-то говорил ей. Должно быть, это и было его творение, его храм. Храм Непобедимого Солнца! Она находилась в храме, посвященном Непобедимому Солнцу — любимому культу Аврелиана. Несколько раз он говорил ей об этом культе, но она не обратила внимания на его слова. Она до сих пор не могла понять, что он задумал, но полагала, что скоро узнает.

Короткий, но отчетливый звук трубы прорезал воздух, и глубокий громоподобный голос воззвал:

— Дети Солнца! Приближается время, когда воплощение великого и непобедимого бога-Солнца на земле пройдет между вами, чтобы соединиться с той, которая воплощает любовь. Слушайте, ибо жертвоприношения вот-вот начнутся!

Как только голос умолк, послышался могучий и страстный, в чувственном ритме, грохот барабанов, и дюжина танцоров — шесть мужчин и шесть женщин — выбежали на арену: белокурые женщины — как догадалась Зенобия, на самом деле это были девочки тринадцати-четырнадцати лет, — восхитительные и безупречно сложенные; восемнадцатилетние юноши, не менее прекрасные, тоже белокурые и светлоглазые. Все они, и девушки, и юноши, были покрыты золотой фольгой, за исключением единственной полоски обнаженной кожи вдоль позвоночника. Они исполнили чувственный и неистовый танец, весьма наглядно изображая половой акт.

Вдруг одна из девушек отделилась от группы и пробежала часть пути вверх по ступенькам. Тут же молодой человек с напряженным половым членом прыгнул следом за ней. Мгновение они боролись на мраморных ступеньках, потом юноша сбросил девушку вниз, набросился на нее и овладел ею. Раздался жалобный крик, и толпа застонала, когда молодой человек вытащил свой член из тела жертвы. Он повернулся лицом к толпе. Его пенис был покрыт девственной кровью девушки.» А-ах!«— воскликнули зрители. Они наклонились вперед, глаза загорелись от вожделения, губы приоткрылись от удовольствия. Танцор-мужчина снова повернулся к беспомощной девушке и опять овладел ею. Один за другим золотые мужчины хватали прелестных золотых девушек и набрасывались на них. Крики разрывали воздух, когда под неистовый грохот барабанов каждая из девушек публично прощалась со своей девственностью. Сидевшие чуть выше них почитатели культа Непобедимого Солнца жадно смотрели на это зрелище. Мужчины начали ласкать самих себя, сидевших рядом женщин, а иногда — даже других мужчин.

Все это привело Зенобию в ужас. Мысль о том, что собирались сделать с ней, пугала ее, но, как ни странно, ее тело воспламенилось. Потом танцоры исчезли так же внезапно, как появились. Мужчины несли плачущих девушек на руках. Громоподобный голос вновь заговорил:

— Может ли женщина принести большую жертву, чем предложить богу себя и свою невинность? Сейчас тот, кто является воплощением солнца на земле, соединится с той, которая является воплощением любви на земле. Предсказано, что в эту ночь они вместе дадут жизнь сыну, сыну, который будет править миром от имени Непобедимого Солнца!

Ею будут обладать публично! Зенобия попыталась вырваться из сковывавших ее цепей, которые на вид казались тонкими, но они крепко держали ее. Потом в поле ее зрения показался Аврелиан. Она узнала его по шраму на бедре, так как он был в резной позолоченной маске. Он стоял, высокий и горделивый, и принимал чествования от пришедших в неистовство почитателей культа. Несколько женщин вырвались из рядов зрителей и, сбежав вниз по сиденьям-ступенькам, бросились к его ногам. Они распустили волосы и, извиваясь вокруг Аврелиана, начали подниматься. Некоторые из них ласкали и целовали его, одна опустилась на колени и взяла его пенис в рот, а остальные суетились у его ног, начали лизать и поглаживать их. Отвратительный массовый психоз, подумала Зенобия, и тем не менее это возбуждало ее. Все время, пока женщины таким образом поклонялись ему, он оставался совершенно неподвижным, пока наконец их действия не произвели желаемого результата. Мягко пнув их ногами и оттолкнув прочь, он встал перед Зенобией. Быстрым движением он снял с себя позолоченную маску, и она наконец увидела его лицо. Выражение его было насмешливым, а глаза подернулись пеленой от вожделения и наркотиков.

Алтарь, к которому ее привязали, был в форме буквы М. Ее длинные ноги приковали с обеих сторон от вершины алтаря, а между ними приходилась впадина. Теперь Аврелиан шагнул в эту впадину и, встав на колени, наклонился вперед, чтобы прикоснуться к ней языком. О Венера! Как он может делать с ней такое здесь! Только не перед всеми этими отвратительными рожами!

— Глядите! — вскричал тот же неземной голос. — Глядите, как он поклоняется самой главной святыне любви!

Язык императора начал гладить ее плоть, распространяя по ее телу мелкую пламенную дрожь.» Нет!«— молча вскрикнула она, казалось, не в силах произнести это вслух. Она только стонала от беспомощности и желания, в то время как он нежно прикасался к ней, совершал медленные движения и не побуждал ее идти вперед по тропе наслаждения, а, наоборот, все продолжал эту муку, пока, наконец, долгий вопль не вырвался из ее напряженного горла и толпа не начала скандировать:» Возьми ее!«

Голова Аврелиана лежала у нее между ногами. Он поднял голову и, взглянув на нее, улыбнулся торжествующей улыбкой. Не сказав ни слова, он навалился на нее и медленно, очень медленно его член проник в ее тело. Потом он так же медленно вышел, потом снова вошел и снова вышел — и все это в невыносимом ритме, который, как она чувствовала, вскоре доведет ее до сумасшествия, если он не удовлетворит ее.

— Пожалуйста! — удалось ей простонать высохшими губами, и едва она произнесла это слово, как ту же возненавидела себя.

— Что пожалуйста, богиня?

— Пожалуйста! Ее глаза молили.

— Скажи это слово, богиня! Скажи его, и я сделаю все, что ты хочешь!

— Нет!

Он засмеялся, услышав ее ответ, извлек член и положил его, влажный и пульсирующий, на нежный холмик ее живота.

— Я накачан особыми наркотиками и возбуждающими средствами, богиня. Когда я кончу с тобой, то возьму еще дюжину женщин, прежде чем удовлетворю свое желание в эту ночь. Я могу подождать. А ты можешь?

И он подчеркнул свой вопрос, потершись о ее кожу членом. Повсюду вокруг нее — справа, слева и сверху почитатели культа продолжали скандировать. Аврелиан наклонился вперед и стал лизать ее груди, которые напряглись под прикосновениями его искусного языка.

— Пожалуйста! — снова прошептала она. — Пожалуйста!

— Скажи мне, что ты хочешь! Скажи, и я сделаю это!

— Нет!

Она боролась, чтобы не поддаться ему.

Почитатели культа становились все более беспокойными, и их скандирование перешло в грубые крики. Он потеряет их, если ему не удастся заставить ее покориться! Поэтому, наклонившись вперед, Аврелиан взял в рот один из ее сосков и жестоко укусил его. Она пронзительно вскрикнула от боли, и он снова привлек внимание толпы. Они застонали в один голос.

— Попроси меня, богиня! — приказал он сквозь стиснутые зубы.

На мгновение невероятная ненависть засверкала в ее одурманенных наркотиком глазах. Потом она проговорила плачущим голосом:

— Возьми меня, римлянин! Возьми меня, пока я не умерла!

Он вошел в нее, словно таран, заставив ее снова вскрикнуть. Потом с невероятной быстротой начал любовный танец. Остальные почитатели культа попадали друг на друга — мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами — в бешеной оргии ничем не сдерживаемой чувственности. К счастью, Зенобия лишилась сознания и оставшуюся часть этого кошмара не видела.

Когда она пришла в чувство, то, к своему удивлению, обнаружила, что находится в своей спальне в Тиволи. Возле нее дремала старая Баб, и Зенобии с трудом удалось выговорить потрескавшимися губами:

— Баб!

В то же мгновение верная служанка проснулась.

— Дитя мое! — воскликнула она. — Наконец ты пробудилась!

— Как долго это продолжалось? — спросила Зенобия. В голове у нее стучало.

— Император привез тебя обратно четыре дня назад. Он сказал, что ты заболела в Риме, но у тебя не было ни лихорадки, ни других признаков болезни. Все это время ты находилась без сознания, и нам не удавалось разбудить тебя. Что случилось?

— Я не могу говорить об этом, Баб. Не спрашивай! Где император?

— Я приведу его. Он попросил, чтобы его позвали, когда ты проснешься.

Она поспешно вышла и через несколько минут вернулась вместе с Аврелианом. Он выглядел холодным, элегантным и спокойным, как всегда.

— Оставь нас, Баб!

Баб быстро вышла, с громким стуком закрыв за собой дверь.

— Что со мной произошло?

Ее голос был ледяным, и в нем слышался гнев.

— Разве ты не помнишь, богиня? Его глаза насмехались над ней.

— Значит, это мне не приснилось?

— Надеюсь, нет, богиня. Мы оба были просто потрясающи, настолько потрясающи, что пожертвования в пользу храма в ту ночь достигли невиданной прежде величины.

— Ты мне противен!

— Когда я кончил с тобой, — продолжал он, — то взял еще пятнадцать женщин. О боги! Как они боролись друг с другом и умоляли меня, чтобы я взял их! Они делали все, что бы я ни пожелал! Я был непобедим!

— Ты отвратителен, римлянин! Ты оскверняешь богов своим бесстыдным поклонением культу этого Непобедимого Солнца!

— Теперь ты беременна моим ребенком! — сказал он, не обращая внимания на ее гнев.

Потрясенная, она уставилась на него, а потом сказала:

— За все годы ни с женой, ни с многочисленными любовницами, ты так и не стал отцом. Что же, именем всех богов, заставляет тебя думать, что ты заронил семя в моем чреве?

— Потому что это предсказано в письменах Непобедимого Солнца. Там сказано, что тот, кто является богом на земле, станет отцом сына от той, которая является богиней на земле. Увидев тебя, я сразу понял, что ты и есть та самая богиня на земле. А почему, как ты думаешь, я пощадил тебя, Зенобия? Почему я всегда называл тебя богиней? Ты — вновь рожденная Венера, моя прекрасная, и из твоего лона появится на свет могучий правитель! Если бы это было не так, то в ту ночь, когда я кончил заниматься любовью с тобой, ты предложила бы себя другим, как я предложил себя. Но ведь ты богиня, и мое семя не могло быть осквернено! Я уверен — мы с тобой зачали ребенка! Поэтому в течение нескольких недель, пока я нахожусь в Риме перед моим следующим военным походом, не жди меня. Я не прикоснусь к тебе, чтобы не повредить ребенку.

— Я снова должна оставаться в Тиволи, пока тебя не будет? — спросила она.

— Конечно! Я не хочу подвергать опасности ни тебя, ни ребенка, богиня. Ты останешься здесь, в Тиволи. Несомненно, Ульпия не протянет долго, и когда я вернусь, то женюсь на тебе. Если ребенок к тому времени уже родится, я усыновлю его.

Она с трудом могла поверить в свою удачу. Она с ужасом ожидала пытку его ненасытной страстью, и вот теперь он освободил ее. Зенобия была осторожна, чтобы не выдать своей радости. Состроив гримасу, она подняла на него сердитый взгляд.

— Мне не понравилось, что ты сделал со мной в ту ночь, римлянин. Но я оставалась без тебя несколько месяцев! И вот теперь ты говоришь, что не придешь ко мне до отъезда из Рима.

И она очаровательно надула губки.

Он улыбнулся.

— Мне приятно, что тебе будет не хватать моего любовного внимания, богиня. И все же я не стану рисковать.

— Я не наскучила тебе? Может быть, это просто предлог и ты нашел другую?

В ее голосе ему слышалась восхитительная ревность.

— Разве это возможно, богиня? — спросил он. — Нет, я обожаю тебя, как всегда! У меня нет другой!

Нет другой, которая бы что-то значила для меня, подумал он, польщенный.

— Но почему ты так уверен, что я беременна, римлянин. Еще слишком рано, чтобы знать наверняка.

— Несмотря ни на что я не стану рисковать Зенобия. Сегодня я возвращаюсь в Рим и не вернусь в Тиволи, разве что перед самым началом похода. У меня очень много дел, богиня, и слишком мало времени, чтобы сделать их. Ты должна принять мое решение. Это к лучшему!

— Что ж, хорошо, римлянин, будет так, как ты говоришь. Я вижу, тебя не удастся поколебать.

Аврелиан наклонился и взял се за подбородок. Его губы прильнули к ее губам. Его поцелуй был властным и требовательным, и, вспомнив о той ночи, она содрогнулась. Он — безжалостный человек. Затем он тихо сказал:

— Я знаю, твоя соседка — Дагиан, жена покойного Луция Александра.

— Да, — ответила Зенобия, осторожно выбирая слова. — Она — приятная и веселая женщина, и ее общество доставляет Мавии огромное удовольствие.

— И ты виделась с се сыном, богиня?

В его голосе она услышала угрожающие нотки.

— Да, римлянин. Я видела его несколько раз в саду его матери.

Ей следовало быть осторожной и не лгать, иначе император заподозрит ее.

— Ты говорила с ним?

— По крайней мере раза два, — сказала она. Теперь она знала, что кто-то, несомненно, донес об этом Аврелиану.

— И ..?

— И что, римлянин? — Она легко рассмеялась. — Уж не ревнуешь ли ты, цезарь?

Прижавшись к нему, она, дразня, поцеловала его.

— Теперь я не понимаю, что нашла в Марке Александре. На самом деле он очень скучный и напыщенный человек.

— Значит, ты любишь меня одного?

— Я уже говорила тебе, римлянин, что вряд ли когда-нибудь полюблю снова. Но что может предложить мне Марк Александр, скажи? Ты предлагаешь мне империю, и я буду дурочкой, если откажу тебе. В особенности, если мне предстоит родить тебе ребенка.

Он долгим, испытующим взглядом смотрел ей в лицо и, удостоверившись, что она не лукавит, печально признался:

— Я знал, что в конце концов ты снова встретишься с Марком Александром, и ревновал. Я люблю тебя, богиня! Теперь в тебе вся моя жизнь!

— Я никогда не давала тебе повода сомневаться во мне, римлянин, — ответила она, а про себя весело подумала:» Только потому, что я осторожна и меня не поймали!«

Он поднялся.

— А теперь я должен оставить тебя, богиня, но я вернусь, прежде чем мы отправимся в поход.

Она улыбнулась ему и наблюдала из-под полуприкрытых век, как он выходил из ее спальни.» Мне придется увидеть тебя всего лишь один раз, римлянин, — подумала она. — По крайней мере теперь я избавлена от твоего назойливого внимания «.

Через несколько минут в спальню вошли обе ее служанки, Баб и Адрия, и Зенобия спросила их:

— Он уехал?

— Да, — он уже на пути в Рим, — ответила Адрия. Зенобия повернулась к Баб.

— Ступай к Марку и скажи ему, что со мной все в порядке. Еще скажи, что рядом с нами живет шпион императора. Он не должен приходить ко мне, пока император не уедет из Рима. Если он станет протестовать. Баб, тогда ты должна сказать ему, что Аврелиан спросил меня, разговаривала ли я с ним, и я ответила, что да. Ясно, кто-то уже доложил о Наших, встречах. За нами следят, и мы не должны рисковать. Дагиан станет нашей связной, но я не стану подвергать опасности ни одного из нас теперь, когда мы так близки к бегству. Скажи ему. Баб, что я люблю его!

— Не бойся, дитя мое! — утешала ее Баб. — Марк Александр Бритайн ценит тебя больше всего на свете. Он поймет!

Зенобия молилась, чтобы это было так.

Шли дни, и Дагиан только один раз заговорила о своем сыне, сообщив Зенобии, что Марк занимается подготовкой к их отъезду. Царица Пальмиры стала засыпать Дагиан многочисленными вопросами.

— А какая она, эта ваша Британия? — был ее первый вопрос.

— Ах, — произнесла Дагиан, и ее лицо осветила улыбка, — она совсем не похожа на твою Пальмиру и на Италию. Это — островная страна, с очень неустойчивой погодой: сегодня может быть солнечно, безоблачно, а завтра — туман, небо в низких тучах, идет дождь. Зимы там суровые и снежные, зато весна щедро воздает за все серые, холодные дни. Там нет пустынь, как в твой стране, Зенобия. Только вдоль берега моря тянутся песчаные пляжи. Британия — страна холмов и долин, гор и лесов. Римляне имеют власть на очень небольшой территории, ведь в Британии издавна живут племена свирепые, и даже кровожадные.

Зенобии стало не по себе.

— В ваших устах это звучит так дико, Дагиан! Зачем же мы с Марком собираемся жить там да еще и рожать детей? Я получила известие, что Флавия произвела на свет девочку в Кирене. Будет ли ваша Британия безопасным местом для такого нежного младенца?

— Дорогая моя девочка, разве есть в этом мире хоть одно место, безопасное для детей? Но как-нибудь они выживут. Марк собирается обосноваться на острове возле южной оконечности Британии. Тебе не нужно бояться, Зенобия. Много лет назад, так давно, что точная дата не записана, на этом острове жило небольшое кельтское племя, но сейчас он необитаем. Этот остров, насколько я помню, прелестное место. Климат там мягкий даже в зимние месяцы. Цветы, фрукты и овощи растут там круглый год; вы сможете разводить овец и рогатый скот. Море полно рыбы. Вы будете там счастливы.

— А вы поедете с нами, Дагиан?

— Нет, моя дорогая. Я уже давно решила жить вместе с Аулом и его семьей там, где я родилась и провела свое детство. Однако непременно приеду навестить вас, если боги дадут мне здоровье.

Зенобия успокоилась и стала думать о Вабе и его семье. Марк обещал, что позаботится о них, но как же он сможет сделать это, будучи пленником здесь, в Тиволи? И снова Дагиан удалось успокоить ее.

— Марка освободили от домашнего ареста, и он, и я можем теперь свободно передвигаться, — сказала пожилая женщина. — На этой неделе мы возвращаемся в наш дом в Риме.

— Я не смогу жить без вас! — воскликнула Зенобия. — Проклятый Аврелиан! Он сказал, что больше не опасается Марка, но это не так! Вы — моя единственная подруга, и я нуждаюсь в вас!

— Мужайся, Зенобия! — мягко упрекнула ее Дагиан. — Наше возвращение в Рим даст Аврелиану уверенность, что ты действительно больше не желаешь Марка. Через неделю или две армия выступит в поход, а вместе с ней отправится и император. И тогда ты станешь свободной, дочь моя!

Она обняла Зенобию и прижала ее к своей большой груди.

— Мне так страшно! — призналась Зенобия и вдруг расплакалась. — Я боюсь, что Аврелиан разыщет нас и убьет. Мы ждали так долго, Дагиан, так долго!

— Вам предназначено жить вместе! — утешала ее Дагиан. — Не бойся, дочь моя! Наша осмотрительность не позволит императору узнать о наших планах. Боги позаботятся об этом!

— Боги капризны! — прошептала Зенобия.

— Тише, дочь моя!

И Дагиан опасливо огляделась вокруг, словно могла увидеть разъяренного бога.

Зенобия немного успокоилась.

— Вы правы, Дагиан, я веду себя как ребенок. Мы так близки к победе!

Женщины обнялись в последний раз. Через несколько дней мать и сын покинули императорскую виллу в Тиволи и вернулись в свой дом в Риме. Хотя Марк Александр продал большой торговый дом, который принадлежат его отцу, у него все еще были большие связи среди крупных купцов. Среди них был и сын одного богатого пальмирского семейства, убитого во время штурма города. С падением Пальмиры молодой человек остался один и лишился рынка для своих товаров. Он мог бы оказаться банкротом, если бы Марк Александр не вмешался и не пришел ему на помощь. Марк потребовал, чтобы ему возвратили долги, и молодой пальмирец горел желанием помочь ему. У него остались друзья в Кирене, с которыми он поддерживал постоянную связь. Теперь он отправил в город почтовых голубей, и через десять дней пришло известие, что Вабаллат предпочитает оставаться в императорском плену, чем подвергаться всем опасностям бегства вместе со своей женой и новорожденной дочерью.

Марк знал, как расстроится Зенобия, но, по правде говоря, почувствовал облегчение. Молодой человек никогда не забудет, чего он лишился, и станет бессознательно винить в этом свою мать. Мира им не видать!

Пришло и более счастливое известие — брат Вабы найден живым людьми из племени бедави среди руин Пальмиры. После резни осталось в живых всего полдюжины человек — женщина, четверо детей и Деми. Все они должны были умереть. Люди из племени взяли их в свой лагерь, и хотя один из детей умер несколько дней спустя, остальные выжили. Деми узнал, что его брат теперь в Кирене, а мать в Риме. Он написал Вабе, что предпочитает остаться со своим дядей Акбаром и племенем бедави. Раз он не может жить в Пальмире, которая теперь разрушена, то предпочитает бродить по пустыне, как делали его предки. Он уже положил глаз на сильную молодую девушку и собирается взять ее в жены, как только соберет выкуп за нее.

» Итак, — подумал Марк, прочитав письмо из Кирены, — мы начнем все заново — только Зенобия, наша дочь и я. Мы сбросим прежнюю жизнь, как ящерица сбрасывает старую кожу «.

Выступление армии было назначено на следующий день. Марк Александр Бритайн думал о том, не переменит ли Аврелиан в последний момент свое решение и не попытается ли взять с собой Зенобию. Они не виделись и не разговаривали друг с другом уже больше месяца. Хотя его мать уверяла, прежде чем они уехали из Тиволи, что все идет хорошо, даже она не видела Зенобию и не общалась с ней в течение последних нескольких недель. В тот день к Марку пришел Гай Цицерон, и Марк тепло приветствовал своего старого друга.

Гай улыбнулся.

— Снова мне приходится просить тебя присмотреть за моей Клодией и нашими детьми в мое отсутствие. Клодия толстеет, скоро родится еще один ребенок, рождения которого я не увижу, — печально сказал он.

— Почему ты не уходишь в отставку, Гай? Твоя семья богата, правда, наследник — твой старший брат, но ты можешь сделать карьеру в политике. Не думаю, что ты веришь в будущее Аврелиана!

— Это мой последний поход, — признался Гай. — Я должен подумать о своей семье. Что же касается императора, то, должен признаться, я не знаю, как долго он сможет удержаться. Он — прекрасный полководец и хороший правитель, но ему не хватает тонкости. Он слишком легко наживает врагов. Возьмем хотя бы этот его храм Непобедимого Солнца. Он отрекся от старых богов ради этой странной новой религии, и, по правде говоря, это позор! После последнего триумфа он провел в своем храме обряд плодородия — совокупился на высоком алтаре с царицей Пальмиры, а потом взял еще пятнадцать женщин, прежде чем насытился. Я знаю нескольких человек, которые посещают такие сборщица. Очень распущенные люди. Они все жаждали обладать царицей. Обычно Аврелиан, который называет себя богом на земле, пускает по рукам своих женщин после того, как он кончит с ней. Однако в эту ночь он не разрешил им этого. Он заявил, что Зенобия — это богиня на земле и в эту ночь понесет от него ребенка. Он заявил, что не позволят другим осквернить его семя. Зенобия, как говорят, потеряла сознание и не выходила из оцепенения несколько дней. Несчастная женщина! Ей пришлось много вытерпеть от Аврелиана, но это, несомненно, было самое худшее. Ходят слухи, что он собирается сделать царицу Пальмиры своей императрицей, когда Ульпия Северина умрет.

— Да, — произнес Марк странно спокойным голосом. — Эти слухи дошли до меня.

» Сохраняй спокойствие! — предупреждал его внутренний голос. — Гай — твой Друг, но прежде всего он предан Аврелиану «.

Ему так хотелось задать несколько вопросов, но он переменил тему, как будто Зенобия и Аврелиан совсем не интересовали его. Он не был уверен, что Гай не шпионит за ним в пользу императора.

— Я буду очень счастлив побыть в обществе Клодии, Гай. Она прекрасная жена и мать в добрых старых традициях, я завидую тебе.

— А почему ты не женишься? — внезапно спросил Гай.

Марк рассмеялся.

— Потому что никого не люблю. Мой брат продолжит наш род, мне нет необходимости жениться. А кроме того, я предпочитаю свободу.

— Да, я знал таких же как ты старых холостяков, — сказал Гай. — Есть и такие люди. Он встал.

— А теперь мне пора идти. Благодарю тебя за доброту к моей жене и детям. У моего брата просто нет времени, чтобы побеспокоиться о Клодии.

Мужчины пожали друг другу руки, и Гай ушел. Его быстрое» Прощай!«отдалось эхом и затихло.

Марк тяжело опустился на стул. Он вернулся к рассказу Гая о культе Аврелиана. Император публично взял Зенобию! Марк содрогнулся при мысли об этом ужасе. Ему захотелось задушить Аврелиана, ощутить его толстую шею под своими пальцами, видеть, как его лицо становится багровым, он судорожно делает несколько последних вдохов, и умирает!

Почувствовав, что жажда насилия бьет в нем ключом, он быстро поднялся и закрыл дверь библиотеки. Потом, вернувшись в комнату, начал методично уничтожать все, что в ней находилось. В ярости он швырял мебель на прекрасные, украшенные фресками стены. Он разбил всю керамику, которая была в комнате, и только кииги-свитки избежали уничтожения благодаря тому, что в библиотеку вовремя вошла Дагиан.

— Марк!

Она огляделась и пришла в ужас при виде кошмарного разгрома.

— Марк, что случилось?

Он каким-то образом услышал ее сквозь красную пелену ярости, и его горящие глаза мало-помалу прояснились.

— Я должен был либо сделать это, либо убить его! — сказал он.

Дагиан не стала спрашивать — кого. А вот за что?

— За что?

Марк рассказал ей обо всем, и глаза Дагиан наполнились слезами.

— Несчастная Зенобия! — тихо сказала она и добавила:

— Марк, а ты не сердишься на Зенобию?

— Нет, мама. Рим — настоящая сточная канава, и ни одному из нас здесь больше нет места. Только боги знают, как сильно я желаю увезти Зенобию отсюда!

— Тебе придется подождать, пока Аврелиан не отчалит из Бриндизи, Марк, и еще подождать недельку. Мы не можем подвергать себя риску, вдруг кто-нибудь узнает о наших планах. Ты должен сохранять спокойствие, сын мой.

— Да, мама, но когда я узнал о том, что он сделал с моей женой… Да проклянут его боги! Надеюсь, он никогда не вернется в Рим! Надеюсь, его убьют!

Однако в тот момент Аврелиан был еще далек от смерти. Он находился на вилле Зенобии в Тиволи, держал прекрасную пленницу в объятиях и страстно целовал ее. Она заставила себя пылко отвечать на его поцелуи и слегка покусывала его губы, чтобы еще сильнее разжечь его желание. Его руки ласкали ее полные груди.

— Ты так прекрасна! — шептал он ей на ухо, и она нежно улыбалась и прижималась к нему.

— Ты еще не знаешь наверняка, богиня? — спросил он. — Можно сказать точно — носишь ты моего ребенка или нет?

— Еще слишком рано, цезарь, — сказала она, застенчиво опустив глаза. — Обещаю, что пошлю тебе письмо, как только буду знать наверняка. В таких делах нельзя спешить, римлянин.

— Мне не хочется покидать тебя, богиня, но я не хочу, чтобы ты в своем положении подвергалась всем трудностям, неизбежным в путешествии.

Она ответила:

— Я понимаю, цезарь, и согласна с тобой. Я ведь не девушка в расцвете сил. Так будет лучше!

— Если бы только я мог знать наверняка!

Он беспокоился, что на короткое мгновение Зенобия чуть было не почувствовала к нему жалость. Но потом вспомнила об обрядах в храме Непобедимого Солнца.

— В ту ночь ты был таким мужественным и могучим, римлянин! — прошептала она с затаенной злобой. — Раз так предсказано, не стоит сомневаться в результате!

— Нет, нет! — ответил он, очевидно, опасаясь, что недостаток веры заставит богов внезапно изменить свое отношение к нему. — Нет, ты беременна, я уверен!

— Тогда поцелуй меня, Аврелиан, и отправляйся в путь. Ведь чем скорее ты покинешь меня, тем скорее вернешься — ко мне и к нашему ребенку.

Теперь она смотрела ему в лицо, и в ее серебристо-серых глазах плясали золотистые огоньки. Она никогда не была так прекрасна. Тут же его губы прильнули к ней. Но она не позволила расслабиться и поцеловала его в ответ столь же неистово. Когда их губы разомкнулись, он, как ни странно, почувствовал, что задыхается.

— Да будут с тобой боги, римлянин! — сказала она. Ему не оставалось ничего другого, как только оставить ее. Но уходя, он чувствовал себя неудовлетворенным. Взобравшись на колесницу, он обернулся и взглянул на нее еще раз. Образ Зенобии в ее огненно-красном каласирисе, с длинными черными волосами, развевающимися на ветру, с горделивой, высоко поднятой головой запечатлелся в его памяти. Он поднял руку в прощальном жесте, потом хлестнул лошадей и уехал. Колеса застучали по аллее, а потом по Фламиниевой дороге.

Она тоже подняла руку в прощании, думая о том, слышит ли он ее смех.

— Я больше никогда не увижу тебя, римлянин, и пусть воспоминания обо мне преследуют тебя вечность! — тихо воскликнула она, круто повернулась и вошла в дом.

Дни тянулись длинные и скучные, а ночи — темные и одинокие. В определенный день сомнения в возможности беременности отпали. Она никогда не верила, что император в состоянии зачать ребенка, ведь прежде ему ни разу не удалось стать отцом. Но безумие, творившееся в храме Непобедимого Солнца, заронило семена сомнения.

Преторианские гвардейцы вокруг ее виллы были удалены по ее просьбе, которую она передала в сенат через Клавдия Тацита.

— Я не желаю ввергать правительство в чрезмерные расходы по моему содержанию, — сказала она. — Достаточно того, что Рим предоставил мне дом.

Тацит предположил, что вскоре она получит полную свободу. На его добром старом лице появилось мягкое и отрешенное Выражение.

— Откуда такая уверенность? — спросила она.

— Перед отъездом император сделал несколько довольно интересных утверждений относительно вашего состояния. Несколько недель назад ходили служи об обряде плодородия в его храме Непобедимого Солнца.

— Если вы имеете в виду, Тацит, ту ночь, когда меня накачали наркотиками, а потом император изнасиловал меня на алтаре своего храма, то позвольте заверить вас, что в результате не произошло ничего особенного. Правда, мне до сих пор отчаянно стыдно. Аврелиан до своего отъезда предпочел поверить, будто бы я понесла от него ребенка. Я не стала его разубеждать в этом, чтобы избавиться от скучной обязанности сопровождать его в Византию. Если сенат не верит мне, то пусть расспросят моих служанок или позовут доктора, чтобы он осмотрел меня. Я не беременна.

— Вы любите Аврелиана? — прямо спросил Тацит.

— Нет! — ответила она ему столь же прямо. — Я его пленница и всегда была только пленницей!

— Но он верит, что вы любите его.

— Он также верит в то, что я — воплощенная богиня Венера, но это не так, Тацит!

Она внимательно взглянула на него.

— Вы почти уже сказали мне, что против Аврелиана готовится заговор. Но меня это не волнует! А почему это должно беспокоить меня? Аврелиан отнял у меня все, что мне было дорого — моих сыновей, мой народ, мой город! Единственное, что у меня осталось, — это моя дочь, и я хочу, чтобы меня оставили в покое. Вы можете рассказать об этом сенату, Тацит! Я хочу, чтобы меня предоставили самой себе!

— Оказывается, ваша репутация — не ложь, Зенобия Пальмирская! Вы и в самом деле мудрая женщина, — ответил Тацит. Потом он попрощался с ней и удалился.

Когда он ушел, Зенобия попросила принести ей пергамент, письменные принадлежности и быстро написала записку Дагиан. Записку немедленно доставил я Рим Тиро, юный раб Зенобии. Он был искусным кучером и получил травму на арене. Теперь он уже не годился для соревнований, и его хозяин продал его. Зенобия купила его, дала ему в жены прелестную девушку-рабыню, и теперь Тиро был готов умереть за свою хозяйку.

В тот вечер Тиро вернулся не один, с ним приехал Марк Александр Бритайн, закутанный в темный плащ. Он проскользнул на виллу и направился в спальню Зенобии. Адрия тихо вскрикнула, когда большая черная фигура без предупреждения вошла в комнату. Но Марк скинул длинный плащ, и Адрия облегченно вздохнула.

— Ох, хозяин, вы так напугали меня! Марк усмехнулся.

— А ты подумала, что это Аврелиан вернулся? Адрия состроила гримасу, которая заставила Марка захохотать во весь голос.

— А, этот! — презрительно фыркнула она. — Хвала богам, что нам больше не придется терпеть его, хозяин!

— С каждым днем ты становишься все более похожей на старую Баб, — поддразнил он ее.

— Это значит, что девочка наконец-то берется за ум, чего нельзя сказать о вас, Марк Александр Бритайн! Вы что, с ума сошли. Император еще не покинул пределы страны?

Баб стояла, сверкая глазами и уперев руки в пышные бедра.

— Аврелиан отплыл уже два дня назад, старушка! А твоя прекрасная хозяйка вызвала меня сюда. Где же она?

— Здесь, любовь моя!

В дверном проеме спальни стояла Зенобия.

— Я была в саду, гуляла и мечтала. Баб, Адрия, идите спать! Служанки поспешили прочь, и, дождавшись, когда за ними закрылась дверь, Зенобия бросилась в объятия мужа и подняла лицо для поцелуя. Мгновение он пристально смотрел на нее сверху вниз. Его пальцы нежно ласкали ее скулы. Потом он опустил голову, и его губы встретились с ее нетерпеливыми губами. Ее сердце бешено забилось в груди, и она боялась, что оно вот-вот выпрыгнет наружу. Он поцеловал ее, вначале нежно, а потом его губы сделались более уверенными и властными. Он требовал ее капитуляции, полной капитуляции! И она радостно сдалась ему, обвив руки вокруг его шеи и прижавшись.

— Теперь ты моя!

И она услышала в его голосе торжество.

— Я твоя — отныне и навсегда! — ответила она. В ее глазах, устремленных на него, светилась такая любовь, что он почувствовал робость.

Не в силах сопротивляться ей, он скова с нежностью поцеловал ее и повел к их ложу. Они присели поговорить.

—  — Аврелиан отплыл, Зенобия, из Бриндизи, два дня назад. Это официальные сообщения, полученные сегодня утром. Это известие доставил почтовый голубь, и оно было хорошо принято сенатом.

— Сегодня утром Тацит приходил навестить меня, — взволнованно сказала Зенобия. — Я попросила сенат снять охрану с моей виллы.

—  — Под каким предлогом? — спросил он.

— Я сказала, что желаю жить спокойно и не вводить правительство в ненужные расходы. Марк громко засмеялся.

— Ив самом деле, любовь моя, ты, несомненно, должна была привлечь их внимание этим предлогом!

— Он практически признался, что существует заговор против Аврелиана. Держу пари, что император не вернется из Византии живым.

— Почему ты так уверена в этом, любимая? Расскажи, что именно сказал тебе Тацит!

— Не сомневаюсь, до тебя дошли слухи о храме Аврелиана, Марк, — медленно сказала она.

— Да, я слышал, — кратко ответил он, и его лицо потемнело от гнева.

— Это не моя вина! — испуганно прошептала она.

Он глубоко вздохнул, посадил ее себе на колени и прижал к себе.

»— Я знаю, Зенобия, и не могу не сердиться, но не на тебя. Я не христианин, который готов подставить вторую щеку. Моя жена, женщина, которую я ценю больше всех на свете, была взята публично во время обряда плодородия! Сама мысль об этом сводит меня с ума!

— Это было ужасно, Марк. Меня накачали наркотиками, чтобы сделать беспомощной, но не лишили сознания. Она вздохнула:

— По крайней мере один положительный результат у этого есть. Аврелиан уверился, что я забеременела, и ни разу не приближался ко мне.

Он застонал от душевной боли.

— Сколько раз ты попадала в ужасное положение, и я не мог защитить тебя, любимая! Но этого больше не будет никогда. Клянусь всеми богами, это никогда не повторится! Теперь ты под моим покровительством, Зенобия, я не оставлю тебя.

— А я тоже не дам тебя в обиду. Поодиночке мы — всего лишь половинки человека. Только вместе — мы единое целое.

Ее слова утешили его, казалось, он нуждался в утешении больше, чем она. Она улыбнулась — он такой большой, сильный, умный, но и такой слабый, уязвимый… Потом Марк снова заговорил о беседе с Тацитом.

— Расскажи, что еще говорил тебе Тацит!

— Он сказал, что сенату нужна уверенность. Я поняла — они желают знать, в самом ли деле я беременна, как настаивал Аврелиан. Он сказал, что если у них будет такая уверенность, они могут пожаловать мне полную свободу. Я разумеется, сказала, что не беременна и предложила сенату расспросить моих служанок и предоставить возможность врачу осмотреть меня. Зачем им это все нужно, если они не планируют убийство Аврелиана? Они убили бы меня, как и Аврелиана, если бы я носила его ребенка. Так как у него нет других наследников, а несчастная Ульпия вскоре умрет, они стараются развязать все концы. Я думаю о том, кто же будет следующим императором. Есть ли кто у тебя на примете?

— Никого! — ответил он.

— Тогда зачем им убивать Аврелиана? Зачем, если нет никого, кто займет его место? Марк объяснил:

— Аврелиан многих обидел. Им безразлично, что станет со страной, пока их собственные интересы под защитой. И будь уверена, любовь моя, что интересам заговорщиков ничто не угрожает. Власть имущие найдут нового императора. А уж если он обидит их, тогда…

И Марк провел пальцем поперек горла.

— Тогда, конечно же, наступило подходящее время для нашего бегства, Марк! Сейчас, когда они заняты своим заговором!

— Да, любимая, согласен. За последние дни я много сделал! Купил корабль, римское торговое судно. Ему всего лишь два года. Оно нам понадобится на острове.

— Торговое судно? Значит, ты собираешься заняться торговлей?

— Я ведь не фермер и не скотовод, любимая.

— Значит, ты покинешь меня и займешься торговлей?

— Нет, любимая, я не оставлю тебя. Мне совсем не обязательно отлучаться из дома. Для этого надо нанять людей. Она повернулась и взглянула на него.

— А что буду делать я? — размышляла она вслух. — Я — царица без царства, полководец — без армии. Что же стану делать я, Марк?

— Ты будешь хорошей римской женой, любимая, — ответил он, и Зенобия расхохоталась.

— Нет, Марк, это быстро наскучит мне. У меня должно быть дело. Возможно, я превращу наш остров в новое царство, которым стану править. Нужно подумать об этом!

— Ты слишком много думаешь!

Он усмехнулся и повалился спиной на ложе, все еще сжимая ее в своих объятиях.

— Иди же сюда и будь моей женой! — поддразнил он ее. Потом с легкостью, словно она была детской игрушкой, он уложил ее на кровать.

— Полагаю, тебе следует поцеловать меня, жена! И он опустил голову, чтобы коснуться губами ее губ.

— Жена моя! — прошептал он. — Моя прекрасная жена, моя милая жена, моя обожаемая жена!

Она улыбнулась ему притворно нежной улыбкой.

— Я путешествовала по морю только один раз — когда Аврелиан вез меня из Македонии в Бриндизи. Мне понравилось, и я думаю, что научусь управлять твоим кораблем. На море можно прокладывать путь по звездам так же легко, как и в пустыне.

Он усмехнулся.

— Если бы я хотел жениться на моряке… Он сердито нахмурил брови, а она засмеялась.

— Мне нужна женщина, любимая, а не капитан… Его рука распахнула халат и обнажила ее прекрасные груди. Он наклонился и коснулся их своей щекой. От ее прелестного тела исходил аромат, который мучил и терзал его.

— Ох, Зенобия! — тихо сказал он.

Она протянула к нему руки и прижала его к своей груди.

Так они лежали в нежном объятии, наслаждаясь близостью и не боясь, что их обнаружат. Она ласкала пальцами его густые каштановые волосы, замечая серебристые пряди. Вдруг она увидела, что он заснул у нее на груди. Она осторожно изменила позу и уложила его поудобнее. Прежде он никогда не уснул бы, не измучив себя и ее любовными играми. Видимо, он очень устал и измучился.

Утром Марк проснулся весьма смущенным.

— Ты казался таким усталым, мой дорогой, — весело утешала его Зенобия.

— Но я же желал тебя! — протестовал он. Зенобия рассмеялась.

— И я тоже желала тебя, — сказала она, — но ты устал и заснул.

Потом она стала торопить его — ему надо было вернуться в город.

— Когда мы сможем отправиться? — спросила она, помогая ему одеться, — Мы отплывем из Остии через три дня, — ответил он.

— И нам предстоит пройти весь путь морем, дорогой? Она, казалось, немного нервничала.

— Мне хотелось бы этого, Зенобия, ведь тогда уменьшится вероятность того, что нас схватят. Но море опасно! Мы будем плыть вдоль побережья до Массалии[17]. Из Массалии отправимся по «свинцовому пути» через Галлию. После «того нам останется пересечь узкий пролив, любимая. Там нас встретит корабль, который до этого пройдет мимо Геркулесовых Столбов[18], выйдет в открытое море и обогнет побережье Галлии. Потом наш корабль переправит нас в Британию.

— Но не туда, где находится наш будущий дом?

— Нет. Сначала мы должны отвезти мою мать к Аулу и его семье. Только после этого мы сможем искать место для себя, Зенобия. Кроме того, простая вежливость требует, чтобы я попросил у Аула его остров, прежде чем мы вступим во владение им.

Его темно-синие глаза подмигнули ей, и она рассмеялась.

— Как изменились времена, мой дорогой! Я молюсь о том, чтобы твой брат оказался щедрым.

— Он хороший человек, Зенобия.

— Сегодня ты должен взять с собой некоторых рабов, — сказала она. — Неблагоразумно, если я уеду из Тиволи, ведя за собой целую процессию.

— Сколько у тебя людей?

— О женщинах не нужно беспокоиться, — сказала Зенобия. — Они поедут со мной, когда я отправляюсь в Рим, чтобы встретиться с тобой. Но ты должен взять с собой Тиро, моего возницу, и Ото, садовника. Они — единственные мужчины, которые отправятся со мной.

— Очень хорошо, — ответил он. — А сколько у тебя женщин, кроме старой Баб, Адрии и Чармиан?

— Только две девушки-рабыни для уборки и Ленис, кухарка, жена Тиро.

— С такой маленькой свитой ты не привлечешь внимание, — сказал он. — Пусть твои служанки упакуют большую часть твоих вещей и отправят их вместе с Тиро и Ото в мой дом в Риме. Тогда ты сможешь путешествовать легко и удобно.

Он вернулся в Рим, а Зенобия провела оставшуюся часть дня, наблюдая за упаковкой вещей. К наступлению ночи все было готово. Она проинструктировала Тиро и Ото. Они выехали до рассвета, пока в городе все спали.

В час перед рассветом она проснулась и услышала, как телеги, громыхая, выезжают с внутреннего двора виллы. Со вздохом облегченна Зенобия перевернулась и снова заснула. Некоторое время спустя ее разбудила старая Баб, которая неистово трясла ее.

— Проснись, дитя мое! Проснись!

— Что случилось. Баб?

Стоило титанически» усилий держать глаза открытыми.

— Гай Цицерон здесь, и он требует встречи с тобой. Ты должна принять его!

Зенобия мгновенно проснулась. Интересно, Гай Цицерон — личный помощник Аврелиана, а также его фаворит. Он отправился вместе со своим хозяином в Византию. Что же он делает здесь, в Тиволи? Значит, Аврелиан в Риме? Может быть, он узнал о наговоре? Она поднялась с постели. Ее тело просвечивало сквозь спальный халат.

— Принеси мне тунику, старушка! Где сейчас Гай Цицерон?

— Он ждет, дитя мое, — ответила Баб, натягивая па Зенобию белую шерстяную тунику и подвязывая ее ремешком из красной кожи. — Адрия! Сандалии, быстро!

Зенобия сунула ноги в сандалии, поспешно вышла из спальни, спустилась вниз по лестнице и вошла в атрий, где увидела Гая Цицерона, который расхаживал взад и вперед.

— Приветствую вас, Гай Цицерон! Я думала, вы с императором.

— Я и был с ним, ваше величество. Он послал меня за вами.

— Что?!

Она изумилась.

— Я должен отвезти вас к императору, ваше величество. Он говорит…

Тут Гай Цицерон залился краской и продолжал:

— Он говорит, что не может жить без вас и что я должен привезти вас к нему.

— Вы приехали один, Гай Цицерон? — спросила она.

— Да, так я быстрее добрался до вас. Мы сможем взять эскорт в Риме.

— Хорошо, Гай Цицерон, если император настаивает, то я не стану спорить. Однако необходимо несколько дней на сборы. Сегодня я собиралась поехать в Рим, поэтому попрошу вас сопровождать меня. Но сначала я должна дать слугам распоряжение.

С улыбкой на губах она удалилась, а в спальне объяснила присутствие Гая Цицерона служанкам. Баб и Адрии.

— Что же делать, дитя мое?

— Сейчас я отправлюсь с Гаем Цицероном в Рим, и пусть Марк улаживает это дело. Ведь они с Гаем Цицероном друзья. Возможно, нам следует предостеречь его относительно возможности заговора против Аврелиана. Если он не вернется к императору, то, может быть, ему удастся спастись. Я не знаю его жену, но слышала, что Клодия — хорошая женщина и у них несколько детей. Если он вернется к императору, то наверняка разделит его судьбу. Однако это дело моего мужа. Я уже не вернусь сюда, Баб, поэтому завтра ты должна привезти Мавию и остальных слуг ко мне в Рим.

— Все будет так, как ты приказываешь, дитя мое, — сказала Баб. — Но будьте осторожны, ваше величество, иначе Гай Цицерон может что-нибудь заподозрить, прежде чем вы доберетесь до Марка Александра.

Потом она помогла Зенобии одеться для поездки в Рим.

Зенобия покинула виллу в Тиволи, даже не оглянувшись. Стоял чудесный день ранней весны, и по направлению к Риму движение на Фламиниевой дороге было довольно оживленным. Многочисленные телеги, наполненные спаржей, луком, молодым салатом и яркими цветами двигались на рынок. Несколько семейств собирались навестить своих родственников в Риме, торговцы-разносчики шли в город.

По направлению от Рима движения почти не было, пока не показался отряд всадников, который галопом скакал по дороге, заставляя встречных пешеходов и небольшие экипажи рассыпаться по обочинам. Когда отряд поравнялся с колесницей, на которой ехали Зенобия и Гай Цицерон, командир приказал своим людям остановиться.

— Приветствую вас. Гай Цицерон! Я думал, что вы вместе с императором.

— Приветствую вас, Фабий Марцелл! Я послан по поручению.

Фабий Марцелл взглянул на Зенобию и сказал:

— А это случайно не царица Пальмиры, Гай Цицерон?

— Я — Зенобия Пальмирская, — ответила она, прежде чем он успел заговорить.

— У меня есть приказ о вашем аресте, Зенобия Пальмирская! — послышались жестокие слова.

Гай Цицерон был потрясен, но ничуть не удивился.

— Чей это приказ? — спросил он Фабия Марцелла. — Эта женщина находится под личным покровительством императора.

— Это приказ сената! — последовал ответ.

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, ваше величество, — сказал Гай Цицерон. — Но, как бы там ни было, мне придется отпустить вас с Фабием Марцеллом. Я постараюсь найти ответ на эту головоломку и позаботиться о том, чтобы вас как можно скорее освободили.

Зенобия онемела от ужаса — не за себя, а за Марка, за Мавию, за Дагиан, за своих слуг. Почему ее арестовывают? Неужели они каким-то образом узнали о ее свадьбе с Марком? Тысяча вопросов пронеслась в ее оцепеневшем мозгу. Потом, к еще большему своему ужасу, она услышала, как Фабий Марцелл сказал Гаю Цицерону:

— Я не могу позволить вам ехать своей дорогой. Гай Цицерон. Вы находитесь не там, где должны быть, да еще в обществе этой женщины. Я вынужден попросить вас сопровождать нас, пока сенат не узнает о вашем присутствии здесь и не решит, что с вами делать.

Рука Гая Цицерона потянулась к палашу, но потом, по размышлении, он опустил руку. Численное превосходство противника было слишком велико. Либо это нелепая ошибка, либо заговор против Аврелиана. Если это ошибка, то вскоре его освободят. Если же это заговор, то его судьба находится в руках богов.

— Я поеду с вами, — спокойно произнес он, и Фабий Марцелл вздохнул с облегчением. Он давно знал Гая Цицерона, и он ему нравился. Он не хотел убивать хорошего офицера.

Зенобия встряхнулась.

— Куда вы забираете меня? — спросила она, выпрямившись. Ее голос звучал безразлично и властно.

— Возле сената есть маленькая тюрьма, ваше величество. Мне приказали проводить вас туда, — ответил Фабий Марцелл, испытав некоторое замешательство от тона Зенобии.

Гай Цицерон улыбнулся про себя. Царица, несомненно, держится на высоте.

— Маленькая тюрьма?

В голосе Зенобии слышалось возмущение. Фабий Марцелл вдруг понял, что она — царица. Он залился краской от смущения и пробормотал:

— Меня нельзя считать ответственным за их решения, ваше величество. Я только выполняю свои обязанности.

Он подал знак, кивнув головой, и колесницу мгновенно окружили преторианские гвардейцы. Почувствовав, что снова владеет ситуацией, Фабий Марцелл встал во главе отряда, и они двинулись в путь по направлению к Риму.

— Что вы думаете обо всем этом? — тихо спросил Гай Цицерон.

— По правде говоря, ничего, — ответила она, — но несколько дней назад ко мне приходил сенатор Тацит и очень подробно расспрашивал меня.

— О чем же? — полюбопытствовал Гай Цицерон.

— Он спрашивал, ношу ли я ребенка императора, — ответила она.

— А это действительно так?

И он пристально взглянул на нее.

— Нет, — ответила Зенобия. — Ох, император уверен в этом, но без всяких оснований. Вы ведь не глупец. Гай Цицерон! Вы не можете верить, что я люблю Аврелиана! Я — императорская пленница. Я пыталась сохранить жизнь себе и своим детям. В своей жизни я любила только двух мужчин: моего покойного мужа и Марка Александра Бритайна.

— А я думал, что вы возненавидели Марка из-за его женитьбы на Кариесе, — Гай Цицерон покачал головой. — Нет, по мне так лучше простая женщина, вроде моей Клодии.

— Вы должны пойти к Марку, как только вас освободят, Гай Цицерон! Вы должны пойти к нему и сказать, что меня арестовали. Он знает, что делать. И помните о том, что прежде всего вы должны быть преданы своей жене и семье. Гай. Я предостерегла вас!

— Не бойтесь, ваше величество! — ответил он. — Это просто недоразумение.

— Я ничего не знаю наверняка. Гай Цицерон, но если меня приказали арестовать, значит, сенат хочет удостовериться, что я не ношу ребенка — ребенка Аврелиана, его наследника. Когда они убедятся в этом, меня, несомненно, освободят. Но все же необходимо, чтобы Марк знал, где я нахожусь, Гай Цицерон. Вы обещаете рассказать ему обо мне?

— Хорошо, ваше величество, обещаю вам. Он сделал паузу и сказал:

— Интересно, убьют они меня из-за того, что я помощник императора?

— Не думаю, Гай Цицерон. Просто присягните на верность Риму и новому императору. Разыщите нашего сенатора Тацита и объясните ему, что вы всего лишь простой солдат, а не политик. Он справедливый человек, он защитит вас и вашу семью. Ваш род древний и почтенный, Цицерон.

Ее слова приободрили Гая Цицерона.

— Возможно, вы правы. Если бы я был вместе с императором, то меня, несомненно, убили бы. Но, кажется, боги распорядились иначе.

Они быстро домчались до Рима, и Зенобию провели в здание, построенное из обманчиво невинного белого мрамора. Фабий Марцелл взял ее за руку и представил тюремщику.

— Я привел пленницу, Зенобию Пальмирскую, по приказу сената. Она задержана для допроса.

Фабий Марцелл ослабил хватку, и Зенобия повернулась к Гаю Цицерону.

— Не забывайте о своем обещании, Гай Цицерон, — сказала она, прежде чем последовать за тюремщиком.

Они прошли через дверь, и тут ей в нос ударило ужасающее зловоние. Она чуть не задохнулась и закашлялась, а на глаза навернулись слезы.

— Привыкнете, — сказал тюремщик, словно о чем-то само собой разумеющемся.

— Никогда! — воскликнула она. — Но что же это такое?

— Это запах человеческих страданий, — ответил он. Следуя за тюремщиком, Зенобия огляделась вокруг и содрогнулась от отвращения. Они спускались по лестнице, и она увидела, что и ступеньки, и стены покрыты скользкой, липкой слизью. Смоляные факелы в грубых железных подставках освещали путь, мигая и дымя. Дойдя до последних ступенек, он повел ее по коридору, по обе стороны от которого виднелся ряд маленьких деревянных дверей. Вокруг не раздавалось ни звука, за исключением случайного шороха в соломе, лежавшей по обе стороны прохода. В самом конце коридора тюремщик остановился, снял с пояса кольцо с ключами и отпер дверь.

— Сюда, моя прекрасная госпожа! — сказал он, указывая в открытую дверь.

Зенобия наклонила голову и прошла в камеру. Дверь позади нее захлопнулась, и она услышала, как заскрипел замок, когда тюремщик поворачивал ключ. Окинув помещение быстрым взглядом, она убедилась, что находится в одиночестве, и с облегчением вздохнула. Теперь она могла исследовать камеру. Она заметила, что камера маленькая и, очевидно, находится ниже уровня земли, так как в ней нет окон. Ее освещал маленький смоляной факел, и за это она была благодарна. В темноте она чувствовала себя заживо погребенной в могиле. На полу лежала солома, а в нише в стене стоял потрескавшийся кувшин с теплой водой. Больше ничего. Она уселась на солому и стала ждать. Через некоторое время Зенобия задремала.

Она вздрогнула и проснулась, когда услышала звук ключа, поворачивающегося в замке. С сильно бьющимся сердцем она вскочила на ноги и увидела двух мужчин, которые вошли в камеру.

— Можете закрыть дверь, — сказал один из них тюремщику, и тот мгновенно повиновался.

Другой повернулся к Зенобии и вежливо поклонился.

— Ваше величество, я — Цельс, врач. Сенат уполномочил меня осмотреть вас, чтобы определить, беременны вы или нет.

— Понимаю, — ответила Зенобия. — Что я должна сделать, Цельс?

Доктор посмотрел на другого мужчину.

— В этом месте невозможно осматривать пациентов, сенатор.

— Тем не менее таков приказ сената, — последовал ответ.

— Разрешит ли сенат принести чистый таз с теплой водой и дополнительный светильник, сенатор? Сенатор залился краской.

— Разумеется! Позаботьтесь об этом, а я тем временем побеседую с царицей Зенобией. Но поспешите! Это место отвратительно, и я желаю покинуть его как можно скорее.

Доктор насмешливо поклонился, позвал тюремщика и вышел вместе с ним, чтобы добыть все необходимое. Второй мужчина посмотрел на Зенобию долгим взглядом и наконец произнес:

— Я — сенатор Валериан Хостилий, ваше величество. Я уполномочен сенатом наблюдать за осмотром.

— Я помню вас, сенатор. Это вы хотели скормить меня львам во время нашей последней встречи, — презрительно сказала Зенобия.

— Зря сенат не послушался меня, — сказал Хостилий. — Мы не можем допустить появления наследников у Аврелиана!

— Я не беременна, сенатор, — спокойно сказала Зенобия.

— Это вы так говорите! Однако я присутствовал в храме Непобедимого Солнца в ночь совершения обряда. В ту ночь император был словно жеребец. Он действительно стал богом! А вы — богиней! Даже я вижу это!

Хостилий облизал в возбуждении губы и продолжал:

— Все женщины, все до одной, которых он взял в ту ночь, зачали ребенка, а вы говорите, что не беременны! Я не поверю в это, пока доктор не подтвердит, что это так!

— Те женщины совокуплялись с другими мужчинами на той бесстыдной оргии, а не только с императором, — огрызнулась Зенобия. — Аврелиан не способен произвести ребенка! Его собственная жена утверждает это!

Вдруг в ее голове пронеслась жуткая мысль.

— А что случилось с теми женщинами, которых Аврелиан взял в ту ночь? — спросила она.

— Они мертвы! — ответил он. — Все мертвы! Мы не позволим, чтобы отродье Аврелиана вернулось, чтобы преследовать нас!

— О боги! Да вы все с ума сошли! — прошептала она. В этот момент вернулся доктор вместе с тюремщиком и необходимыми вещами. Пока тюремщик устанавливал в камере дополнительные светильники, доктор поставил на полку в нише таз с теплой водой и вымыл руки.

— Вам придется раздеться, ваше величество, — сказал он извиняющимся тоном и набросился на стоявшего с открытым ртом тюремщика:

— Вон! Вон, ты, паразит! Тебе здесь нечего смотреть! Тюремщик поспешно выбежал и захлопнул за собой дверь.

— А он обязательно должен присутствовать? — спросила Зенобия, взглянув на Хостилия.

— Я остаюсь по приказу сената, чтобы этот человек не солгал.

Цельс возмутился.

— Что? У меня репутация честного человека. Валериан Хостилий!

— Как бы там ни было, я остаюсь по распоряжению сената, — последовал напыщенный ответ. Цельс взглянул на Зенобию.

— Мне очень жаль, ваше величество. Я никогда прежде не осматривал пациентку при таких обстоятельствах и прошу у вас прощения.

Она сочувственно кивнула ему и сказала:

— Что я должна сделать?

— Когда разденетесь, лягте, пожалуйста, на солому вот тут. Не обращая внимания на Хостилия, Зенобия сняла одежду и положила ее на пол, на солому. Теперь она почувствовала, как холодно в камере, и непроизвольно задрожала. Взгляд врача выражал сочувствие.

Врач ощупал ее живот, осмотрел груди. Потом, с бесконечными предосторожностями, чтобы не причинить ей боль, исследовал ее изнутри. Наконец, удовлетворенный, Цельс поднялся с пола и, снова вымыв руки, сказал:

— Царица Зенобия не беременна, сенатор. Я подам рапорт об этом сенату в письменном виде, но вы можете сообщить им, что она абсолютно не беременна.

Зенобия села. Голова у нее немного кружилась.

— Значит, теперь меня могут освободить?

— Если только у сената нет других оснований, чтобы содержать вас под стражей, ваше величество, я не вижу причин, почему бы не освободить вас прямо сейчас.

И он взглянул на Хостилия.

— Вы не наделены правом принимать официальные решения, доктор. Вы выполнили свои обязанности, а теперь уходите!

Зенобия с усилием поднялась на ноги. Интуиция подсказала, что ей грозит опасность.

Цельс бросил быстрый взгляд на Хостилия и сказал:

— Я подожду вас, сенатор. Мы пришли вместе, вместе и уйдем.

Хостилий бросил на него яростный взгляд, но, очевидно, смирился и пробормотал:

— Хорошо, я готов. Цельс поклонился Зенобии.

— Ваше величество, я снова прошу у вас прощения за причиненные неудобства.

Ее глаза выказали ему благодарность, прежде чем он повернулся и вышел из камеры вместе с сенатором. Зенобия медленно оделась, а потом села и стала ожидать освобождения. Дополнительные светильники, которые принес тюремщик, заливали мрачную камеру веселым светом и даже немного согрели холодный воздух. Время ползло медленно. Она начала тихонько напевать, пытаясь взбодриться.

Вдруг дверь камеры со скрипом распахнулась, и Зенобия поймала себя на мысли, что не слышала звука ключа. Она поднялась на ноги и лицом к лицу столкнулась с Хостилием. Он грязно улыбнулся ей.

— Вы уже думали, что избавились от меня, не так ли? — сказал он, с вожделением глядя на нее.

Дверь закрылась за ним. Теперь она услышала, как ключ поворачивался в замке.

— Чего вы хотите, сенатор? — спросила она, сохраняя спокойствие в голосе.

— Вы преследуете меня! — сказал Хостилий. — После той ночи в храме Непобедимого Солнца, когда я увидел, как вы прекрасны и страстны, я желаю вас! Вскоре Аврелиан будет мертв. Заговор разработан, заговорщики готовы. Это только вопрос времени, и он будет мертв! Вам понадобится новый покровитель, Зенобия! Вам нужен могущественный человек, который станет заботиться о вас. Империя может быть жестокой к своим пленникам, но если вы примете мое покровительство, я осыплю вас богатством!

Зенобия уставилась на сенатора в искреннем изумлении и засмеялась. Ее смех разрывал тяжелую тишину тюремной камеры и эхом отдавался от одной стены к другой. Хостилий посмотрел на нее с удивлением, а потом стал красным от гнева. Но прежде чем он успел заговорить, она овладела собой и заявила:

— Вы, должно быть, смеетесь надо мной. Валериан Хостилий. Я — Зенобия, царица Пальмиры, а не какая-нибудь дорогая куртизанка, которую можно купить.

— Вы — пленница империи и шлюха Аврелиана! — напомнил он ей.

— Я в самом деле пленница империи, — вскинулась она в ответ, — но если императора свергнут, то мне больше не придется быть его шлюхой, и, уж конечно, я не стану и вашей!

— Я хочу вас!

Он двинулся к ней, и неистовство его страсти ясно читалось в его глазах и движениях.

Ее взгляд окинул крошечную камеру в поисках чего-нибудь, чем она могла бы защитить себя. Теперь засмеялся Хостилий, увидев, в каком трудном положении она оказалась.

— Если вы причините мне вред, я пожалуюсь сенату! — угрожала она. — Тюремщик опознает вас, Хостилий, и доктор тоже разгадал ваши намерения.

— Тюремщику хорошо заплатили, чтобы он не раскрывал рта, а Цельс не видел, как я возвращался.

Он протянул к ней руки; она отпрянула и прижалась к стене. Он усмехнулся. Ее сопротивление приводило его в восторг.

— Ну, идите же сюда, — вкрадчиво произнес он. — Я не обижу вас! Говорят, я хороший любовник, а вы не девушка, чтобы стесняться меня.

Она в ужасе взглянула на него. Отвратительный маленький человек, с лысеющей головой, покрытой редкими черными волосами, жирный слизняк с короткими толстыми руками. Он такой белый, что казался почти бескровным.

— Ты снимешь одежду! — сказал он тихим голосом, который звучал угрожающе.

— Нет!

Вдруг из складок своей одежды он извлек маленький собачий хлыст.

— Я очень искусно владею им, — сказал он, помахивая хлыстом в опасной близости от ее лица. — Я могу выбить тебе глаз, если пожелаю!

Она стояла неподвижно, словно вспугнутый кролик, а он провел хлыстом по ее щеке.

— Сними одежду, Зенобия! — повторил он.

— Свинья! — прошипела она.

— Сними одежду!

Он улыбался, понимая, что одержал верх.

Медленно снимая с себя тунику, она обдумывала, будет ли умно с ее стороны атаковать его. Она выше сенатора, но он значительно превосходил ее в весе. И что она сделает с ним, если победит? Тюремщик, конечно же, не придет ей на помощь. Ситуация безвыходная, и тут Хостилий разрешил вопрос. Когда она сняла с себя одежду, он рванул ее руку вверх и сковал ее прикрепленным к стене наручником. Она судорожно вздохнула, когда железный браслет защелкнулся у нее на запястье.

— Что вы делаете? — испуганно вскричала она.

— Не беспокойся! — утешил он ее, защелкивая наручник на втором ее запястье. — У меня есть ключ, и потом я отпущу тебя.

Теперь она висела на стене, и пальцы ее ног едва касались соломы на полу. Стена была холодной и сырой, она изогнулась дугой, чтобы не касаться ее. Дрожащими пальцами Хостилий медленно стянул с нее одежду. Потом отступил назад и уставился на нее. В его глазах горело желание.

Наконец, он заговорил, и его голос был хриплым от нетерпения.

— Ты даже прекраснее, чем я помню!

Он застонал, и она увидела, как по его тоге расползается влажное пятно. Она с отвращением поняла, что он не смог сдержать себя.

Она надеялась, что теперь-то он оставит ее в покое. Но Хостилий, казалось, даже не заметил, что случилось, и протянул руки, чтобы коснуться ее грудей. Зенобия отпрянула, и ее спина прижалась к сырым, холодным камням стены камеры. Его мясистые пальцы начали прикасаться к ее теплой коже, вначале легко, а потом, когда вожделение овладело им, он схватил обеими руками ее груди и сжал их так неистово, что она вздрогнула от боли, и на ее бледно-золотистой коже остались следы. Со стоном он крепко прижался к ней, его губы стали искать ее сосок. Он глубоко засунул его себе в рот и стал сосать.

Он настойчиво сосал ее грудь, словно голодный младенец. Его рот был жестоким и требовательным. Она испытывала к нему полнейшее отвращение, сопротивлялась и изгибала свое тело, чтобы ускользнуть от него, но он схватил ее за бедра и заставил стоять неподвижно, продолжая терзать сосок. Выжав из одной ее груди все, что возможно, он приник своей лысой головой к другой груди.

— Ты отвратителен! — сказала она. — Ты противен мне! Неужели ты не можешь любить женщин нормально? Ты обязательно должен насиловать их, чтобы получить удовлетворение?

В ответ он укусил ее грудь, и она вскрикнула от боли, а ее руки инстинктивно дернулись, чтобы ударить его. Он в ответ сжал ее ягодицы жестокой хваткой. Она попыталась отплатить ему, подтянув вверх колени и ударив его. Ее онемевшие ноги погрузились в мягкий живот, и Хостилий отшатнулся от Зенобии с криком «Уфффф!» Восстановив равновесие, он подошел к ней. Его маленький собачий хлыст взвился и врезался в ее нежные бедра и живот, заставив ее вскрикнуть от боли. Но она все продолжала язвить его:

— Чудовище! Скользкое пресмыкающееся! Освободи меня, а тогда уж и попытайся изнасиловать! Но ведь ты не мужчина!

— Ты увидишь, как я мужествен, сука, когда я трахну тебя! — зарычал он. — Ты будешь умолять меня продолжать и никогда не останавливаться!

Маленький хлыст снова и снова рассекал ее кожу, кровь сочилась из небольших рубцов на ногах и животе.

Теперь Зенобию охватил гнев, испуг прошел, и она продолжала насмехаться над ним.

— Ты свинья, Хостилий! Ты уже пролил сперму от вожделения, и не думаю, что ты сможешь восполнить ее! Вероятно, тебе впервые за многие месяцы представилась такая возможность!

— Полагаю, мне следует разделить тебя с тюремщиком! — угрожающе произнес он.

Она презрительно засмеялась.

— Ты должен увидеть, как другой мужчина насилует меня, прежде чем дойдешь до кондиции, Хостилий?

Валериан Хостилий стал красным, как свекла, и в его глазах появилось крайне злобное выражение. Он гадко улыбнулся ей я сказал:

— Теперь я знаю, как утихомирить твой злой язычок! Собачий хлыст мелькнул в воздухе и стегнул ее по соску. Она вздрогнула, внезапно потеряв присутствие духа от его слов. Он вышел за дверь и со стуком захлопнул ее. Почти мгновенно дверь, скрипя, снова открылась, и в камеру вошел тюремщик. Его взгляд устремился на Зенобию, и в нем ясно читалось страстное желание. Хостилий снова улыбнулся.

— Мне нужна помощь, тюремщик. Помоги мне, и она станет твоей. Когда я кончу заниматься ею, она будет сама кротость и покорность, обещаю!

Тюремщик облизал губы и заскулил:

— А что, если она все расскажет, благородный сенатор? Ведь я не занимаю такое высокое положение, как вы. Хостилий рассмеялся.

— Неужели ты думаешь, что эта гордая сука признается, что ее оседлал такой подонок, как ты? Не будь смешным! А теперь помоги мне.

— А что я должен делать, благородный сенатор?

— Я сейчас спущу ее вниз. Ты положишь ее себе на колени и будешь крепко держать. Мне пришла фантазия немного похлестать ее по заднице.

Хостилий отпер железные наручники, охватывавшие запястья Зенобии, и ее ноги снова встали на пол.

— Не помогай ему, добрый тюремщик! — вскрикнула она. — Я скажу, что он прокрался в камеру, когда ты не видел его, а ты, не зная об этом, запер меня здесь с ним. Я заявлю, что ты обнаружил его, когда тебя встревожили мои крики! Добрый тюремщик, я — важная пленница империи!

Хостилий нанес Зенобии удар в висок, от которого она пошатнулась.

— Не обращай внимания на эту суку! Она — никто! И снова хлыст опустился на нее, заставив ее вскрикнуть сквозь стиснутые зубы.

— Брал ли ты когда-нибудь женщину так, как берут мальчиков? — спросил Хостилий тюремщика и засмеялся. — Да, да, я вижу, брал! Ну что ж, я собираюсь сейчас взять ее именно так! Уложи-ка ее, тюремщик! Думаю, теперь она уже вполне готова принять меня. Не правда ли, Зенобия?

Тюремщик заставил ее лечь на солому лицом вниз, и она почувствовала, что Хостилий возится сзади. Тюремщик завел ей руки за голову, чтобы она не могла сопротивляться. «О боги! — подумала она. — Так только собаки спариваются, но не люди!» Она почувствовала, как его пальцы раздвигают ее ягодицы, как что-то скользкое пытается проникнуть в ее тело, и пронзительно закричала:

— Не-е-ет! Не-е-е-е-е-е-ет!

Тут со стороны двери камеры послышался гневный рев, она вдруг почувствовала, что ее руки свободны, а туша Хостилия рывком слетела с нее. Тюремщик уже истерически бормотал:

— Я сделал то, что он велел мне! Я бедный человек, господин! Не убивайте меня!

— Пусть он уходит, Марк! — услышала она слова Гая Цицерона, а потом голос Марка ответил:

— Беги же, чтобы сохранить свою жалкую жизнь, человек, пока я не пожалел о своем милосердии!

У нее болело все тело, и она была слишком слаба, чтобы подняться. Она лежала лицом вниз на соломе и слушала, как ее муж холодно произнес:

— Считай, что ты мертв. Валериан Хостилий!

Потом послышался странный звук: сопение и глухой стук тела, ударившегося об пол. Ей можно было не говорить, что сенатор умер.

И тут она потеряла сознание.

Придя в себя, она не могла понять, где находится. Постепенно она разобралась, что куда-то движется, что ей ужасно больно и что ткань туники царапает и раздражает кожу. Она одета! Она в носилках! Она в объятиях Марка! Она в безопасности!

— Марк! — прошептала она потрескавшимися губами.

— Любимая!

Она увидела его лицо, и с каждым мгновением оно становилось все более четким.

— Хвала богам, что ты подоспел вовремя, — тихо произнесла она. — Он собирался…

— Я знаю, что собиралась сделать эта свинья! — мрачно сказал он.

— К тебе пришел Гай?

— Да. Они задержали его и хотели выяснить, не организован ли контрзаговор. Он уже поклялся в верности сенату, н ему не сделают ничего плохого, независимо от того, что произойдет с Аврелианом.

— А я свободна?

— Да. Доктор Цельс не стал терять времени и сообщил сенатору Тациту, что ты не носишь ребенка Аврелиана. Уже был дан приказ о твоем освобождении. Хостилий знал, что так оно и будет.

— Он мертв, Марк?

— Да. Я перерезал ему горло.

— Мы уедем завтра?

— Да. Я подал прошение от имени моей матери взять тебя на побережье, чтобы ты могла восстановить силы. Тацит сам подписал приказ. Думаю, он подозревает, что вовсе не моя мать хочет взять тебя на побережье. Однако мы не сможем проехать через городские ворота к порту без пропуска, выданного сенатом. Ведь ты все еще пленница империи.

— Ты везешь меня домой?

— Да, моя любимая. Я везу тебя домой.

Она снова закрыла глаза, а когда проснулась, то обнаружила, что лежит в удобной постели в доме. Одежда была снята, а раны промыты, перевязаны и смазаны сладко пахнущей мазью. Покрывало постели немного приподнято, и хотя оно укрывало ее, но в то же время не касалось ее чувствительной кожи. Она вздохнула с облегчением, и в то же мгновение рядом с ней оказалась Дагиан.

— Моя дорогая доченька, хвала матери Юноне, что ты спаслась!

Ее синие глаза были мокрыми от слез.

— Который сейчас час?

— Уже почти рассвет, — последовал ответ.

— Неужели вы просидели возле моей кровати всю ночь, Дагиан?

— Только последний час, моя дорогая. Зато Марк оставался с тобой всю ночь.

— Я хорошо себя чувствую, только немножко больно, — заверила Зенобия Дагиан. — Марку не следовало так изнурять себя, особенно учитывая то, что сегодня мы уезжаем.

— Мы не уедем до полудня, Зенобия. Марк немного изменил планы. Когда вчера поздним вечером он вернулся вместе с тобой, он послал капитану приказ вывести корабль из старой гавани в Остии и перевести его в новую гавань в Порт. Вместо того чтобы ехать к побережью, мы собираемся спуститься на барже вниз по течению Тибра, а потом направимся по каналу Клавдиана прямо в гавань Порт. Так гораздо удобнее для тебя, моя дорогая. Все наши вещи отправлены вчера на рассвете, и они будут ожидать нас на борту корабля. Вчера поздно вечером туда послали Всадника, чтобы сообщить капитану об изменении планов.

— Значит, мы отплываем завтра?

— С первым же отливом, моя дорогая.

— Мне не жаль прощаться с Италией, Дагиан, как бы я ни боялась вашей Британии.

— Боялась Британии? Но с какой стати тебе нужно бояться моей родины?

Дагиан изумилась.

— Судя по тому, что Марк рассказывал мне, Дагиан, ваша страна дикая и жестокая.

— Судя по тому, что Марк рассказывал мне, Зенобия, твоя родина тоже дикая и жестокая, — с улыбкой ответила Дагиан. — Думаю, моя дорогая дочь, весь вопрос в том, насколько хорошо ты знаешь страну. Британия пугает тебя потому, что ты никогда не была там. Кроме того, сомневаюсь, что тебе когда-нибудь придется увидеть хоть одного из наших воинов, раскрашенных в синий цвет и ведущих бой.

И она рассмеялась при виде испуганного выражения на лице Зенобии.

— Ваши воины раскрашивают себя в синий цвет?

— Это на самом деле так, — сказала Дагиан, усмехаясь.

— Но зачем?

— Согласно поверью, воинов, павших в битве и раскрашенных в синий цвет, с почестями встречают на том свете.

Зенобия подумала, а потом, к удивлению Дагиан, кивнула головой и задумчиво произнесла:

— Да, это я понимаю.

«Как странно, — подумала Дагиан, ее, а вместо этого успокоила ее страхи».

Я хотела развеселить — Впереди у — Поспи-ка еще, Зенобия, — сказала она, нас долгое путешествие.

Она послушно заснула и проснулась незадолго до полудня. Теперь рядом с ней были обе ее служанки. Баб и Адрия. Боль почти утихла. Она потянулась, лениво зевнула, и Баб с озабоченным лицом поспешила к ее ложу.

— Госпожа Дагиан рассказала мне о том тяжелом испытании, которое тебе пришлось перенести, дитя мое! Проклятые римляне! Они — злобный народ!

— Мой муж — тоже римлянин, Баб.

— Нет, он не римлянин! — быстро ответила Баб. — Может быть, его отец и был римлянином, но Марк Александр Бри-тайн похож на свою мать.

Зенобия рассмеялась.

— Вижу, ты уже утвердилась в своем мнении. Что ж, хорошо, я не стану спорить с тобой, моя старая подруга. Однако я хочу встать. Пожалуйста, позаботься об одежде.

Пока старая Баб выполняла ее поручение, Адрия осторожно откинула с ложа покрывало и помогла Зенобии встать. Ее лицо залилось краской от смущения, когда она увидела тело своей хозяйки. Посмотрев вниз, потрясенная Зенобия судорожно вздохнула. «О Венера, помоги мне!»— вскрикнула она. На ее груди виднелись четкие отпечатки пальцев, а нижняя часть туловища была покрыта узкими вспухшими рубцами. Посмотрев на себя через плечо в небольшое зеркало, она увидела, что ягодицы сплошь покрыты кровоподтеками.

Обернувшись, Баб пронзительно вскрикнула от ужаса и, задыхаясь, схватилась за грудь.

— Что они с тобой сделали, дитя мое?!

Зенобия меньше беспокоилась за себя, чем за старую женщину, которая верно служила ей с самого детства. Поэтому она сказала:

— Все в порядке, Баб. Но не знаешь ли ты какого-нибудь снадобья или мази, благодаря которым эти кровоподтеки могли бы быстро зажить?

Отвлекшись, старая женщина на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Я пошлю одного из рабов к аптекарю. Не бойся, дитя мое, я сделаю так, что отметины исчезнут быстро. Только зверь мог так жестоко терзать тебя! Даже император никогда не обращался с тобой подобным образом.

— Нет, не обращался, — сказала Зенобия, вспомнив замечание Хостилия относительно того, как по-разному обращались с пленниками империи.

После полудня они выехали из дома и отправились к месту, где стояла на причале баржа. Носилки, в которых сидели женщины, не привлекли к себе внимания. У причала документы проверили, и они подошли к барже.

Баржа оказалась роскошная, но не слишком большая. Подняли парус, чтобы поймать послеполуденный ветер. Плавание вниз по реке к гавани Порт началось.

Стояла прекрасная и теплая погода. Ни Марк, ни Зенобия, ни Дагиан не могли чувствовать себя в полной безопасности, пока не выйдут в море. Когда наступила ночь, семья разделила скромную трапезу на открытой палубе баржи. Еду они взяли с собой.

С наступлением ночи рабы улеглись спать на открытой палубе, а семья вместе с личными слугами устроилась в каюте баржи Там было всего две койки, Дагиан легла на одну, а Мавию и старую Баб положили на другую.

Баб громко запротестовала:

— Нет, нет, дитя мое, это нехорошо, что ты будешь спать на полу, а я на кровати.

— Успокойся, старушка! — сказала Зенобия. — Вспомни о своих годах! За последние месяцы тебя перевезли из Пальмиры в Рим, а теперь тебе предстоит вынести еще одно длинное путешествие. Я хочу устроить тебя поудобнее. Что я стала бы делать без тебя, Баб?

— Я буду с тобой так долго, как позволят боги, но не дольше! — сказала Баб.

Марк тепло улыбнулся верной старой служанке и добродушно обнял за плечи.

— Британия покажется тебе милее, если твои старые кости не будут болеть. Ложись спать с Мавией и не спорь!

Баб взглянула на него с обожанием. Зенобия никогда прежде не видела, чтобы она награждала таким взглядом какого-нибудь мужчину.

— Да, хозяин, и благодарю за вашу доброту ко мне! — сказала она.

Адрия и Чармиан устроились на полу, а Марк с Зенобией вернулись на палубу. Над ними теплая весенняя ночь сверкала миллионами ярких звезд. Река нежно ласкала плоское дно баржи, а ветер играл выбившимися завитками длинных черных волос Зенобии.

Марк стоял позади нес, крепко обнимая ее за талию и прижимая к себе. Долгое время они молчали, и она удивлялась чувству покоя и защищенности, которые охватили ее. Ей было приятно чувствовать твердость его груди, прижимавшейся к ее спине, и нежность его дыхания.

— Я так счастлива, что ты любишь меня! — тихо произнесла она.

Он негромко рассмеялся.

— Наконец-то мы вместе!

— Не говори этою! — умоляла она. — Не надо! Ведь мы не бежали еще из империи. Я любила тебя так долго, что все еще не осмеливаюсь поверить в этот счастливый конец.

— Мы вместе, Зенобия, отныне и навсегда! — сказал он со спокойной уверенностью, — и мы начнем свою жизнь заново. Мы воспитаем нашу дочь, и у нас родится сын.

— И все же я опасаюсь богов, — тихо сказала она.

— Не бойся их, любимая. Ведь ты — их избранница и всегда была ею.

Он повернул ее к себе, и его губы с бесконечной нежностью коснулись ее губ, наслаждаясь ими, как пчела наслаждается драгоценным нектаром, властно лаская их. Со вздохом она ответила на его поцелуй, ее губы раскрылись, руки обвились вокруг его шеи, а ее пышное тело слилось с его сильным, крепким телом. Он просунул язык между се губами и стал водить им у нее во рту, прикасаясь с неистовой пылкостью к кончику и боковым сторонам ее языка, к ее небу, к уголкам ее губ. Его поцелуи становились все более глубокими, все более пылкими и властными, разжигая пламя страсти, бушевавшее в них обоих. Зенобия задрожала, отдавая себя ему, но, внезапно осознав, где они находятся, Марк очень нежно разомкнул объятия.

Она слабо засмеялась и негромко сказала:

— Никогда еще ни один мужчина не разжигал во мне такую страсть, мой дорогой Ах, если бы только на твоем корабле было место, где мы могли бы побыть наедине! Мне тяжело быть с тобой рядом и в то же время не иметь возможности ласкать тебя.

Он усмехнулся — Ты — такой лакомый кусочек, я страстно желаю упиваться любовью к тебе. Однако сейчас, я думаю, нам лучше поискать объятий Морфея и поспать.

Через два часа после наступления рассвета они прибыли в суетливый городок Порт, приплыв туда по каналу Клавдиана. Их встретили слуги семьи Александров месте с носилками и отнесли к тому месту, где был пришвартован корабль Марка.

Это было великолепное судно. Его темные деревянные борта были отполированы до блеска и светились красновато-коричневым сиянием. Корму корабля украшала прекрасная резьба, изображавшая сцены с прыгающими дельфинами, океанскими нимфами, резвящимися среди волн, изящными раковинами. Все было покрыто великолепной позолотой. Палубу изготовили из светлого дуба. Четыре голубых паруса — квадратный главный парус, два треугольных паруса над ним, называемые «латинскими», и маленький квадратный парус на носу, который назывался «артемон»— сшиты из самой лучшей парусины.

У корабля было два руля, по одному с каждой стороны кормы. Рулевые матросы стояли на небольшой приподнятой палубе, а под ней находилось что-то вроде каюты, куда можно было спуститься отдохнуть после вахты.

На главной палубе находилась каюта хозяина, состоявшая из двух комнат. Большая передняя комната была просторной и светлой и предназначалась для трапез. Позади главной каюты, под рулевой палубой, находилась меньшая комната — спальня.

Под палубами располагались огромный грузовой трюм и кубрики для команды. Все рабы семейства Александров также разметились в трюме.

Торговый корабль был быстроходным, крепким и надежным, но его легко могли захватить более быстроходные биремы или триремы — римские военные корабли, которые ходили не только под парусами, но и на веслах. Капитан заявил властям, что корабль берет курс на Кипр. Выйдя в море, Марк прикажет изменить курс. Чем меньше людей посвящено в их тайну, тем лучше.

Маленькая Мавия пришла в восторг от корабля и сразу же заявила об этом всем.

— Как он называется, мама? — спросила она у Зенобии, которая обратилась за помощью к Марку.

— «Морская нимфа», дочь моя, — ответил Марк.

— Но ведь я не твоя дочь, не так ли? — наивно спросила Мавия.

Марк поднял девочку на руки, посмотрел в ее синие глаза, так похожие на его собственные, мягко коснулся каштановых волос и просто ответил:

— Ты — действительно мой ребенок, и я люблю тебя! Мавия обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Мне всегда хотелось иметь отца. Я счастлива, что ты — мой папа!

Вот так просто все произошло. С этого момента Мавия, царевна Пальмиры, исчезла в тумане времени. Осталась только Мавия — дочь Марка Александра Бритайна. Пройдет время, Мавия вырастет и никогда не вспомнит, что когда-то она не считала его своим отцом.

В глазах Зенобии блестели слезы.

— Спасибо тебе! — сказала она мужу, и Марк понял ее.

— Это был подходящий момент, — сказал он. Они взошли на борт «Морской нимфы», где их тепло приветствовал капитан Павел. Чармиан повела Мавию осматривать корабль, пока все остальные занялись размещением. Зенобия и Марк заговорили с капитаном.

— Следующий прилив начнется в два часа пополудни, господин, — сказал капитан. — Тогда, с вашего позволения, мы сможем отчалить.

— Есть у нас причины задержаться, любовь моя? — спросил Марк.

— Нет, — ответила она. — Я желаю отплыть сегодня же.

— Тогда да будет так!

И Марк бросил взгляд на капитана, который кивнул в знак согласия.

— Все припасы уже на борту, пресной воды достаточно, господин. Если вы, моя госпожа, нуждаетесь в чем-то еще, то поступите мудро, если купите все это сейчас. Я могу послать одного из своих людей сопровождать вас по портовым лавкам.

— Да нет, мне ничего не надо, — ответила Зенобия. — Но все же я позову моих служанок, и мы посетим магазины, как вы предлагаете. Вашим сопровождающим я буду очень рада.

Зенобия разыскала Дагиан и Адрию, и женщины отправились по магазинам в компании двух мускулистых матросов. Когда они вернулись на «Морскую нимфу», Зенобия увидела на палубе знакомую фигуру. Адрия поспешно ушла с немногочисленными покупками, а Дагиан и Зенобия подошли к Марку и его гостю.

— Гай Цицерон, как приятно видеть вас! — сердечно произнесла Дагиан.

Трибун низко поклонился и ответил:

— А мне, как всегда, приятно видеть вас, госпожа Дагиан.

Как здоровье?

— Хорошо. А как Клодия и ваши дети?

— Они процветают.

Установилось короткое неловкое молчание. Потом Дагиан произнесла:

— Пойдем, Зенобия, позаботимся о Мавии. Марк взглянул на свою жену.

— Нет! Ты иди, мама. Я хотел бы, чтобы Зенобия осталась здесь, с нами, на несколько минут. Займи чем-нибудь Мавию! Дагиан удалилась, а Зенобия взглянула на мужчин.

— Ну, — спросила она, — что случилось? Могу точно сказать — хорошего мало.

— У меня с собой приказ, согласно которому вы должны вернуться в Рим, ваше величество.

— Никогда!

Мужчин поразили решимость и сила духа, прозвучавшие в коротком ответе. Пытаясь успокоить ее, Марк взял ее за руку, но она сердито выдернула.

— Я лучше умру, но не вернусь в Рим, Гай Цицерон. Я устала от войн, устала от политики! Теперь мое единственное желание — прожить жизнь в мире. Если это невозможно, то возьмите меч и убейте меня, но в Рим я не вернусь!

Она взглянула на мужа.

— Ты уже сказал ему?

Марк отрицательно покачал головой.

— Так скажи же! — приказала она.

— А что вы собираетесь мне сообщить? Гай Цицерон казался смущенным.

— Мы с Зенобией поженились два месяца назад, Гай. У нас есть свидетели — моя мать и две служанки Зенобии.

— Клянусь богами, вы собираетесь покинуть Италию! — тихим голосом произнес трибун.

— Да, собираемся.

— Я не могу разрешить тебе это, Марк, Необходимо проинформировать сенат о твоей женитьбе на царице Зенобии. Они, разумеется, аннулируют брак, потому что, имея мужа, царица снова станет опасной для Рима. Сожалею, но не могу позволить вам уехать.

Он казался искренне опечаленным.

— Вы обязаны мне очень многим — жизнью своей! — зарычала на него Зенобия.

Она снова стала царицей, подтянулась, выпрямилась во весь рост и посмотрела Гаю Цицерону прямо в глаза. Весь ее облик стал царственно гордым. Он вспомнил тот день, когда впервые увидел ее стоящей в царском облачении на стене Пальмиры, бросая вызов могучей Римской империи.

— Я предупредила о неминуемом падении Аврелиана, чтобы вашей жене не пришлось оплакивать вашу смерть, чтобы ваши дети, как рожденные, так и нерожденные, не потеряли отца. Гай Цицерон, я подарила вам жизнь! А теперь подарите жизнь мне!

— Ваше величество, если бы это зависело от меня, я пожелал бы вам удачи Нептуна, куда бы вы ни направились. Но это не мое решение. Я всего лишь слуга империи, но я хороший слуга. Я не предам свой народ!

— Мы и не просим вас предавать Рим, Гай! — спокойно произнес Марк. — Нам с Зенобией нечего делать в Риме, Мы — лишь муж и жена, которые пытаются начать новую жизнь на руинах прежней жизни. Пальмира уничтожена. Она никогда не поднимется из развалин, в которые превратил ее Рим. Ее молодой царь живет в изгнании вместе с семьей, а юный царевич исчез в пустыне. Больше не существует царицы Пальмиры! Есть только Зенобия, жена Марка Александра, мать, женщина. Позволь нам уехать, Гай!

Во время его страстной речи Зенобия крепко прижималась к мужу. Наконец они стали семьей — она, Марк и Мавия! Она гордилась своим мужем.

Гай Цицерон взглянул на них и понял, что только смерть разлучит их. Его старый друг, Марк Александр Бритайн, скорее пожертвует их долгой дружбой и перережет ему горло, чем позволит ему забрать Зенобию. Он не знал, почему сенат переменил свое решение. Да и какая разница, размышлял он. Падение Аврелиана неизбежно, а Зенобия собирается бежать из империи. Он видел ее решимость.

— Я прибыл раньше своих солдат, — сказал он. — Никто не знает, что я видел вас. Кто возразит мне, если я скажу, что ваш корабль уже отчалил, когда я достиг Порта?

— Благодарю тебя, друг мой! — с благодарностью произнес Марк.

— Какой курс вы берете?

— На Кипр, — последовал ответ. Лицо Гая Цицерона оставалось непроницаемым, но он ни на минуту не поверил, что Кипр действительно место их назначения.

— У меня нет приказа следовать за вами, — сказал он. — Я установлю у начальника порта ваше место назначения и вернусь с этой информацией в Рим.

Он улыбнулся им.

— Да ускорят боги ваше путешествие, друзья мои, и приведут вас в безопасное место!

Потом мужчины пожали друг другу руки. Гай Цицерон покинул корабль, поспешно сойдя на пристань.

Марк повернулся к стоявшему рядом матросу:

— Все на борту?

— Да, господин! — последовал ответ.

— Тогда поднимите сходни! — приказал хозяин корабля. Быстро поцеловав Зенобию в лоб, он поспешил на поиски капитана Павла. Капитан находился на рулевой палубе.

— Я отдал приказ поднять сходни, — сказал ему Марк. — Отлив уже начинается?

— Да, господин, — послышался ответ. — Я как раз отдаю приказ отчаливать.

— Измените курс! — сказал Марк.

— Изменить курс? На какой же, господин?

— На Массалию, капитан Павел.

— Если нам нужно отчалить с этим приливом, господин, то у меня не будет времени сообщить об этом начальнику порта.

— Но я хочу отплыть немедленно, капитан Павел, — задумчиво произнес Марк.

В ответ капитан сказал:

— А какой от этого может быть вред, господин? Ведь на борту корабля только хозяин, его семья, их вещи и движимое имущество. Никаких ценных грузов…

И капитан начал отдавать приказы. Корабль медленно отчалил, заняв свое место среди других судов.

Марк Александр Бритайн вернулся вниз, на главную палубу, и встал рядом с Зенобией возле бортика, наблюдая за движением в гавани. Тем временем паруса «Морской нимфы» поймали ветер, и судно начало медленно выходить в открытое море.

Взяв Зенобию за руку, он сказал:

— Я вспоминаю тот день, когда мы прибыли сюда из Британии много лет назад. Как непохожа эта страна на мою родину! Я никогда не любил Рим так, как Британию или Пальмиру.

Он вздохнул и продолжал:

— Интересно, как встретит нас Британия? Это суровая страна, Зенобия. Ты не привыкла к холоду, а в Британии зимы довольно суровые.

— Ты говорил, что на островке, где мы обоснуемся, климат мягкий, там даже растут пальмы. Но ведь пальмы не могут расти а суровом климате. А пока там растут пальмы, мне будет хорошо, любовь моя.

Они вышли из гавани, и когда «Морская нимфа» понеслась в открытое море, Зенобия почувствовала легкий холодок возбуждения. Как ни странно, море не пугало ее, дитя пустыни. Она нашла, что оно очень похоже на пустыню — такое же огромное, волнистое и все время меняющееся. Казалось, оно бескрайнее. Последующие дни она часами стояла у поручней, вглядываясь в горизонт.

Стояла ранняя весна, когда они отчалили из Порта. В скором времени они должны были достичь Массалии — большого и древнего порта в той части Галлии, которая была известна как Галлия Нарбонская[19]. Здесь семья Александров должна была сойти с корабля и пуститься в путь через Галлию по дороге, по которой веками ходили караваны с оловом. На северном побережье Галлии они должны были снова встретиться с «Морской нимфой», пересечь пролив и попасть в Британию. Из-за опасностей морского путешествия Марк предпочел, чтобы его семья путешествовала по суше. Рабы останутся на корабле. Однако служанки Зенобии и Дагиан, няня Мавии, а также Север поедут вместе с семьей.

В Массалии никто не проявил интереса к «Морской нимфе»и ее пассажирам. Марк с облегчением вздохнул. Он понимал, что когда Гай Цицерон вернулся в Рим с сообщением о том, что они отплыли в сторону Кипра, наверняка был отдан приказ преследовать их в этом направлении. Не обнаружив их на Кипре, они скорее всего попытаются догнать их по пути в Британию. Но к тому времени их след уже потеряется.

Они сошли с «Морской нимфы»и без приключений добрались до северного побережья Галлии.

Погода на всем пути следования стояла прекрасная. Они путешествовали по цветущей Галлии. Зенобию поражали девственные леса с огромными деревьями. Ей никогда прежде не приходилось видеть таких обширных лесных пространств. Ей не нравилось, что деревья загораживают солнце. Когда они останавливались на ночлег под кронами деревьев, она лежала без сна, с широко открытыми глазами, прижимаясь к Марку, который беззаботно посапывал рядом с ней. Крик совы, необъяснимые шорохи заставляли ее сердце замирать от страха. Зенобия вздохнула с облегчением, когда они наконец добрались до побережья, где их ждала «Морская нимфа», чтобы переправить в Британию.

Они отплыли из Галлии с вечерним отливом. К утру они должны были прибыть в Британию. В ту ночь Зенобия дремала урывками, с нетерпением дожидаясь рассвета. Как только небо стало светлеть, она закуталась в длинный плащ и вышла из каюты. На море стоял штиль. «Морская нимфа» мягко покачивалась посреди облаков тумана, только вода мягко о борт корабля.

Постепенно светлело, туман рассеялся, и она увидела впереди большой остров. Его белые утесы вздымались из моря. Она услышала шаги, такие знакомые, что даже не потрудилась обернуться.

— Как называется эта земля, Марк?

— Это остров Вектис, а сразу за ним — порт Адурни, где мы причалим.

— Почему утесы такие белые?

— Они из мела, — ответил он.

— Как интересно! — сказала она и прибавила:

— А Ваба и его семья будут ждать нас в порту Адурни?

— Нет, — спокойно произнес он.

— Они уже на острове или, может быть, вскоре приедут? Он вздохнул.

— Они вообще не приедут, любимая.

— Не приедут?! — Она обернулась и посмотрела на него. — Но почему же, Марк?

— Потому что Ваба решил остаться. Может быть, Кирена — не самое лучшее место в Римской империи, но он предпочитает оставаться там вместе с Флавией и дочерью. Он доволен жизнью.

Слезы хлынули из ее глаз.

— Он отвергает меня, Марк! Он отвергает свою собственную мать! Он так и не простил мне разгрома Пальмиры и сомневаюсь, что когда-нибудь простит. Мои дети покинули меня, и я осталась одна!

— Все твои дети живы, хотя и предпочли идти свой дорогой, любимая. Деми нашли среди руин города. Твои братья выходили его, и он выздоровел. Он решил остаться с бедавийцами. Так что сыновья Одената выжили, несмотря ни на что, а у нас есть дочь! Это правда, что боги отбирают одной рукой, но они также и дают другой рукой.

Она плакала, прижавшись к его груди, пока ее печаль, наконец, не утихла. Тихо всхлипывая, она посмотрела на него. С нежной улыбкой он поцеловал ее в нос, и она тихонько засмеялась.

— Я люблю тебя, — сказал он, — и мы вот-вот начнем новую жизнь. Забудь о прошлом, Зенобия! Только сегодня и завтра имеет значение.

— Да, ты прав, Марк, — сказала она. — И все же я не могу не грустить. В последний раз я видела их еще мальчиками, а вот теперь они уже взрослые мужчины и больше не нуждаются во мне.

— Зато ты нужна мне, — ответил он, — и нашей дочери тоже. У нас появятся дети, которые заполнят твою жизнь!

— Я знаю, Марк, но все же позволь мне оплакать мою потерю, в которой я не виновата. Женщине нужно погоревать, когда она теряет своих детей. Но не бойся, я не умру от горя!

«Морская нимфа» проплыла мимо Виктиса, обогнула мыс острова и вошла в гавань Адурни, совсем крошечную, хотя и считалась главным портом — воротами в Римскую Британию. На палубе началось оживленное движение — матросы готовились причаливать.

— Взгляни! — указал Марк. — Вон мой брат Аул, он пришел встречать нас!

— Твой брат? Но откуда он узнал, что мы приплываем?

— «Морская нимфа» прибыла к побережью Галлии раньше нас. Прежде чем мы покинули корабль в Массалии, я проинструктировал капитана Павла, чтобы он, как только достигнет Галлии, отправил в Британию посыльного. Вот почему Аул здесь.

Он снова повернулся к поручням и крикнул:

— Аул! А ты все толстеешь!

— А ты все седеешь! — послышался насмешливый ответ. Канаты бросили с корабля на берег и закрепили. Опустили сходни, и Аул Александр Бритайн ринулся на борт, чтобы обнять своего брата. В его синих глазах стояли слезы, н, позабавив своего старшего брата, он быстро смахнул их. Марк обнял брата, с силой похлопав его по спине.

— Хвала богам, что ты цел и невредим! — воскликнул Аул. — А как наша мать?

— Я доставил ее в целости и сохранности, — ответил Марк. Они разжали объятия и некоторое время стояли, оглядывая друг друга. Потом Аул посмотрел на Зенобию. В ответ она невозмутимо взглянула на него. Наконец, Аул усмехнулся в бесстыдной мальчишеской манере.

— А это Зенобия? — спросил он.

Марк улыбнулся.

— Да, ты, хулиган-переросток, это Зенобия, моя жена. Зенобия, это мой очаровательный, но грубый младший брат Аул.

— Приветствую вас, братец, — сказала Зенобия, озорно обняла его, расцеловала в обе щеки.

Когда ее пьянящий гиацинтовый аромат ударил Аулу в ноздри, он почувствовал мгновенный приступ острого желания и судорожно вздохнул в удивлении. Марк и Зенобия засмеялись, — Вот это да! — усмехнулся младший Александр. — Сдаюсь, сестра! Ты так невероятно женственна и прекрасна! Преклоняюсь перед выбором моего брата!

— И тебе следует быть таким же! — поддразнила его Зенобия и повернулась к мужу.

— Я приведу Дагиан. Уверена, ей захочется увидеть этого негодяя!

Аул и Марк, посмотрели ей вслед, и Аул с усмешкой поздравил старшего брата.

— Клянусь богами, она красавица! Она родит тебе кучу сыновей, братец!

— Возможно, если нам повезет. Аул, но я не стану подвергать опасности ее жизнь, чтобы обеспечить себе бессмертие. Мм с Зенобией уже не дети, хотя поженились недавно. У нас уже есть ребенок, и даже если Мавии, суждено остаться нашей единственной дочерью, я буду доволен.

— Но ведь дочь Зенобии — это ребенок ее покойного мужа.

Она не в счет.

— Дочь Зенобии — это моя дочь, брат. Аул все еще не понимал. Но тут он увидел маленькую девочку, которая вышла из каюты корабля и побежала к ним.

— Папа! Это Британия? Мы уже здесь?

Марк подхватил ее на руки, и Аул в изумлении увидел, как похожи отец и дочь: цвет глаз, волосы, нос, манеры — все ваяла Мавия у своего отца.

— Мавия, это твой дядя Аул, — бесстрастно произнес Марк. Мавия протянула ручки к Аулу, и, очарованный, он взял ее у, отца. Она ласково улыбнулась ему.

— Как поживаете, дядя Аул?

— Очень хорошо, маленькая Мавия, — ответил он.

— А у вас есть маленькая девочка вроде меня? — спросила она.

— Да, да, есть! Сегодня ты отправишься в Салииу, где у меня есть хорошая вилла. Тебя ждут маленькие братья и сестры, Мавия. Обещаю, ты хорошо проведешь там время!

Мавия весело захлопала в ладоши.

— Ты слышал, папа? У меня есть братья и сестры, которым не терпится поиграть со мной! Раньше у меня никого не было! Я полюблю эту Британию? Я знаю, что полюблю!

Аул опустил ее на палубу, и она снова вернулась в каюту. На палубе появилась Зенобия.

— Ваша мать скоро придет, — объявила она.

— А какие новости об императора? — спросил Марк.

— О каком императоре? Аврелиан мертв. Его убили. Теперь правит Тацит.

— Этот старый сенатор?

— Да. Армия требовала назначить его.

— Был ли какой-нибудь шум по поводу исчезновения царицы?

— Никакого. Я даже не слышал, что она исчезла. Говорят, императрица Ульпия умерла в тот же час, что и Аврелиан.

— Ах, верная Ульпия! — воскликнула Зенобия. — Она будет так же хорошо служить ему после смерти, как при жизни.

— Ты уверен в этом, Аул? Ты уверен, что о Зенобии никто не вспомнил?

— Ничего такого, что дошло бы до меня, Марк, а ведь я имею доступ к точной информации.

— Значит, мы в безопасности? — спросила Зенобия.

— Возможно, любимая, но, как бы там ни было, я не стану рисковать.

Он нежно коснулся ее лица и снова повернулся к брату.

— Аул, я хочу купить у тебя остров возле южного побережья, тот самый, который наложница нашего деда принесла ему в приданое.

— Он твой, брат, но я не возьму денег. Это мой свадебный подарок тебе. Но что ты будешь с ним делать?

— Мы хотим там обосноваться, Аул. Думаю, это самое безопасное место!

— Да, — согласился Аул, — там вас искать не будут. С благословения богов, у нас есть время, чтобы подготовиться. Однако сначала ты должен поехать в Салину и познакомить Зенобию с остальными членами нашей семьи.

— Я предполагал немедленно отправиться на остров, — сказал Марк.

— На римском корабле с римской командой? Нет, брат, не думаю, что это разумно. Корабль вернется в Рим, и капитан сможет сообщить, что доставил тебя до порта Адурни. Кроме этого им нечего рассказать властям. Может быть, Британия и остров, но большой остров. Пусть лучше наши люди переправят вас на островок, Марк!

— Аул!

Дагиан поспешила к сыну и поцеловала его.

— Разве я не говорила, чти не умру на чужбине? И вот я дома после стольких лет! Я с трудом верю в это! Скажи, как поживают Эда и мои внуки!

Он, улыбаясь, сказал:

— У нас дома все хорошо. Если ты готова, мама, отправляемся в Салину.

Дагиан кивнула со счастливым видом и повернулась к Марку, Зенобии и Мавии.

— Мы едем домой, дети мои! — сказала она. Все были не в силах сдерживать радость.

Глава 15

Порт Адурни выглядел достаточно затрапезно — небольшой поселок, с банями и храмом Юпитера. Немощеные улицы покрыты затвердевшей грязью. После дождя проехать по ним было невозможно. Отцы города и богатые горожане одевались по римской моде. Однако большинство высоких, черноволосых, светлоглазых и белокожих мужчин и женщин были одеты в живописные костюмы. Она с интересом рассматривала их, и они тоже обращали на нее внимание.

Аул Александр Бритайн перевез семью брата на телегах на виллу, находившуюся вблизи небольшого городка Салины. Салина располагалась в прекрасной речной долине, окруженной отлогими холмами, возле границы, за которой обитало племя ордовиков в Уэльсе. Даже рабы путешествовали в телегах, так как братья Александры хотели побыстрее уехать из порта. Чем дальше от побережья, тем меньше опасности.

Зенобия настояла, чтобы ей дали лошадь. Она упивалась свободой, которую получила впервые с тех пор, как Аврелиан захватил ее в плен в Пальмире. Окрестный пейзаж очаровал ее.

— Какая зеленая страна! — несколько раз восклицала она, ни к кому не обращаясь, и братья обменялись улыбками поверх ее головы.

Она всегда считала, что Пальмира — самое прекрасное место на земле, но эта зеленая страна с цветущими фруктовыми садами, полями, покрытыми дикими белыми маргаритками и пурпурным тысячелистником, стремительными потоками чистой воды — это было сказочно прекрасно! Склоны холмов отлого спускались вниз, в долины. С каждой милей Зенобия все больше влюблялась в эту славную местность. Тем не менее она заметила едва уловимую перемену в своем девере. Чем ближе они подъезжали к селению Салина, где располагалась вилла Александров, тем меньше он походил на римлянина. Утром того дня, когда они должны были прибыть, он появился в костюме для верховой езды, представлявшем собой синюю тунику до колен, вышитую по нижнему краю золотой нитью, с длинными рукавами, браккос более насыщенного синего цвета, подпоясанный кушаком с бронзовыми пуговицами, и темно-синий плащ, прикрепленный на плече фибулой[20].

— Клянусь богами, — весело протянул Марк, — ты предпочитаешь британскую одежду, Мой брат!

— Да, Марк. Но встречая вас, я обрядился согласно римской моде, чтобы получить доступ на пристань в Адурни. Я одеваюсь, как британец, потому что я и есть британец. Моя жена — британка, мои дети — британцы, и живу я в Британии. Я никогда не был одним из этих надушенных римлян.

— Но ведь наш отец был римлянином, — произнес Марк напряженным голосом.

— Зато наша мать — британка, — последовал ответ.

— Ты отвергаешь Рим, Аул?

— Да. Мы здесь, в Британии, не нуждаемся в римлянах. Зенобия вздохнула. Она и сама могла так же горячо произнести эти слова.

— Ничего не меняется, — тихо сказала она.

Они обернулись и посмотрели на нее. Марк догадался, о чем она думала.

— Римляне не поступят с Британией так, как поступили с Пальмирой. Просто мой брат хочет показать, что он сам себе хозяин.

— Твой брат — больше чем хозяин, — сказала Дагиан. — Он не хотел рассказывать тебе об этом, Марк, но мы уже подъехали так близко к Салине, что теперь мне придется сообщить тебе это. Аул — вождь племени добунни в Салине. Племя выбрало его вождем после того, как его дяди были убиты в сражении с ордовиками. Это произошло как раз незадолго до того, как он приехал в Рим перед смертью вашего отца. Твои двоюродные братья не смогли возглавить племя и предложили Аулу стать их вождем.

— Итак, старший брат, безземельный и теперь уже бессильный, вынужден обращаться к своему младшему брату за помощью! — сказал Марк.

— Лучше уж позволь мне удалиться на остров, Аул. Если я решу остаться в Салине, я одолею тебя и сам стану править племенем добунни. Можешь ли ты представить меня с длинными волосами, печально висящими усами, с телом, раскрашенным в синий цвет, пронзительно кричащего и ведущего людей в атаку на легион?

Аул засмеялся в ответ, вообразив себе картину, нарисованную его элегантным старшим братом.

—  — Я и в самом деле отдам тебе этот остров, брат. Ты слишком цивилизован, чтобы тебя можно было сделать британцем.

— Британец я или римлянин. Аул, это меня не волнует. Единственное, чего я теперь желаю — это жить спокойно вместе с Зенобией и нашим ребенком. С меня достаточно войн и интриг!

Аул сочувствовал желаниям брата. Его собственная жизнь, как он осознал сейчас, протекала мирно, без особых потрясений. С той самой минуты, как он встретился с Эдой, он понял, что эта женщина предназначена для него. Теперь они были родителями шести сыновей и двух дочерей.

Аул Александр Бритайн горячо сочувствовал своему старшему брату и невестке. Они заслужили покой и счастье. Он поста «, рвется сделать так, чтобы они получили и то и другое.

Они уже давно проехали через Корини и Глев, и вот в поле их зрения показались дома селения Салина. Это было прелестное местечко. Его белые дома стояли под черепичными крышами. Каждый дом или группа домов были обнесены стеной со стороны улицы. В центре городка располагался рынок. Городок был маленький, без бань и храмов. Когда они въехали в селение, Зенобия услышала Крики:

— Хозяин возвращается домой! Хозяин едет! Они проехали под высокой, покрытой крышей сторожкой над воротами и въехали в опрятный внутренний двор. С открытого портика дома сошла высокая и красивая женщина в бледно-голубой тунике. Ее длинные белокурые косы были уложены сзади на затылке. Голова была покрыта куском тонкой белой льняной ткани, который удерживался с помощью золотой ленты. Аул мгновенно соскочил с лошади, бросился к женщине, заключил ее в объятия и поцеловал в губы.

Она стала насмешливо бранить его, но ее светло-голубые глаза выражали нежность и любовь.

— Как не стыдно, мой господин, да еще в присутствии наших гостей!

Марк слез с лошади, осторожно спустил на землю Зенобию, подвел ее к белокурой женщине и сказал:

— Эда, я — твой деверь Марк, а это моя жена Зенобия.

— Добро пожаловать в Британию и в наш дом, брат и сестра! — сердечно ответила Эда, застенчиво вышла вперед и расцеловала их в обе щеки.

Дагиан пристально всматривалась в Эду. В ответ та подошла к ней, и женщины обнялись. Они никогда прежде не встречались, но мгновенно поняли, что станут подругами. Дагиан успокоилась, ее ждала спокойная старость в доме этой молодой женщины.

— Но где же дети? — умоляющим голосом спросила Дагиан.

Из дома вышли восьмеро ребятишек, и Эда, в глазах которой светились гордость и любовь, представила детей их бабушке:

— Это мой старший сын, Граф-Эре. Ему семнадцать лет. А это — Леф-Эл, ему пятнадцать, и Эльф-Ред, ему тринадцать лет. Вот еще один, Бан-Бриггс, ему одиннадцать лет.

Дагиан обняла каждого из мальчиков, придя в восторг от их здорового и цветущего вида.

Эда продолжала представлять детей.

— А вот мои дочери.

И она подтолкнула вперед двух прелестных девочек-блондинок. Их длинные волосы были заплетены в аккуратные косы.

— Это Эрвина, ей десять лет, а это ее сестра Ферн, ей семь. Дагиан присела, протянула руки и обняла своих только что обретенных внучек. В ответ они застенчиво поцеловали ее.

— А Мавия? Где моя маленькая Мавия? — спросила Дагиан.

Мавия выступила вперед на укромного местечка позади своего отца и подошла к Дагиан.

— Да, бабушка?

— Дорогое дитя, это твои кузины, Эрвина и Ферн. Я знаю, вы подружитесь!

Три девчушки посмотрели друг на друга, и наконец Эрвина заговорила.

— А у меня есть пони, — произнесла она с важностью самой старшей.

— А у меня — котенок, — пропищала маленькая Ферн, и обе сестры взглянули на свою кузину.

— А я — царевна, — сказала Мавия, окончательно разрешив вопрос.

Голубые глаза сестер округлились от удивления.

— Ты? — спросила Эрвина. — Настоящая царевна?

— Конечно, — ответила Мавия. — Ведь других не бывает! А теперь отведи меня посмотреть твоего пони, кузина! Мой папа тоже подарит мне пони, и мы будем вместе кататься верхом!

Марк снисходительно усмехнулся, но Зенобия почувствовала себя униженной.

— Она не должна делать этого, и тебе не следует поощрять се, Марк! Пальмиры больше нет, а Мавия совсем еще ребенок! Эда засмеялась и по-дружески подала руку своей новой золовке.

— Она цепляется за прошлое, потому что новое — странное и загадочное. Должно быть, это нелегко для нее. Но вскоре она забудет, что когда-то была царевной, и будет бегать босиком по полям вместе со своими кузинами. А теперь идите сюда и познакомьтесь с моими младшенькими!

Крепкая няня с румяными, как яблоки, щеками вышла вперед, держа за руки двух маленьких мальчиков с головами, покрытыми напоминающим паклю пухом, и озорно сверкающими темно-синими глазами.

— А эти два бездельника — Гал, которому удалось дорасти до пяти лет, и его маленький брат, Там-Тун, которому сейчас три года.

Дагиан наклонилась, чтобы поцеловать малышей. Глаза Зенобии наполнились слезами, когда она вспомнила своих сыновей, которые теперь потеряны навсегда. Марк обнял ее, и она тихонько заплакала у него на груди, а он нежно утешал ее.

— У нас появятся свои сыновья, — сказал он.

— Мне уже больше тридцати лет! — всхлипывала она. — Ах, почему я не вышла за тебя замуж много лет назад?

— Потому что ты была упрямой и гордой, да к тому же еще царицей Пальмиры, любимая. На тебе лежала такая большая ответственность, моя дорогая! Да и откуда мы могли знать, что все Кончится вот так?

— А сколько же вам лет, Зенобия? — спросила Эда. Когда Зенобия ответила, Эда рассмеялась.

— Там-Тун родился, когда я была всего лишь на год моложе, чем вы сейчас, и подозреваю, что произведу на свет еще не одного ребенка. Другое дело, если бы у вас вообще никогда не было детей! А теперь идемте, я отведу вас в вашу комнату!

Они вошли в обширный зал с тремя каминами и каменным полом. По обе стороны от главного камина начинались коридоры, которые вели в ванную и в кухню. Широкая лестница вела на второй этаж, где располагались спальни. Зенобию и Марка провели в большую, просторную и удобную комнату. Мавия где-то бегала вместе с кузинами.

В последующие дни Зенобия привыкала к образу жизни, который был совершенно не похож на тот, который она вела, будучи царицей Пальмиры. Не походил он и на образ жизни жены-римлянки, которым так любил дразнить ее Марк. Этот уклад немного напоминал ее детство, проведенное в племени ее отца. Аул и его семья были очень близки между собой, и эта близость распространялась также на членов племени добунни из Салины, вождем которых он был. Он заботился о немощных, больных, улаживал споры, одобрял браки, поддерживал мир и вершил правосудие. Все эти многочисленные обязанности Аул исполнял с честью. Он любил Британию и уже давно порвал связи с Римом. Однако Британию населяли множество племен. Одни из них были более цивилизованны, другие менее. Аул много времени и сил отдавал укреплению своих владений.

Зенобия не могла избавиться от ощущения опасности. Она не верила, что Рим позволит важной пленнице империи вот так просто исчезнуть. Как ни хорошо в доме Аула, она торопила Марка отправиться на остров. Внутренний голос предостерегал — она в опасности.

Однажды после полудня они с Марком ехали верхом по обширному поместью, принадлежавшему Аулу. Они остановились на невысоком холме и спешились. Воздух был напоен ароматом лаванды. Они сели на траву. Солнце грело их спины. Они посмотрели вокруг — на долину внизу, на реку, которая, извиваясь, прокладывала путь по зеленой местности.

—  — Когда мы уедем на наш остров? — спросила она его.

— Скоро, любимая. Я хочу отправиться туда пораньше и посмотреть, что нужно сделать, чтобы он стал пригодным для жилья.

— Ты заплатил за него своему брату?

— Он сначала не взял денег, но я заставил его составить купчую. В противном случае я всегда считал бы себя не хозяином, а арендатором. Я не хочу милостыни от Аула.

— Ваше соперничество все еще не закончилось, не правда ли?

— Да, и никогда не закончится. Я не могу забыть об этом, и Аул тоже. Мы останемся друзьями, если у каждого будет своя земля.

— Я буду счастлива, когда мы наконец обретем собственный дом, — ответила она. — Эда добрая, но все же это ее дом… и стены в нем тоньше, чем мне хотелось бы. Прошлой ночью, когда ты спал, я слышала, как Граф-Эре и Леф-Эл забавлялись с девушкой-служанкой в комнате, соседней с нашей. Один из них, не знаю точно кто именно, хрюкал, словно боров, когда забрался на девушку.

— Так вот почему ты сопротивлялась и была так сдержанна! — усмехнулся он.

— Если я слышала их, Марк, значит, несомненно, и они могли слышать нас!

— Зато здесь нас никто не услышит! — медленно произнес он, проводя пальцем по ее руке.

— Здесь?!

— Здесь и сейчас! — тихо сказал он.

Он потянулся, распустил ее косы и принялся расплетать их.

— Мне гораздо больше нравится, когда твои прекрасные волосы струятся свободно, как ты носила их в прошлом.

Он запустил пальцы в волны ее волос, расплетая их и распуская по ее плечам. Они темной шелковой мантией легли на спину.

Она ощутила радостное удовольствие от его действий, полных чувственности. Она поднялась на ноги, развязала пояс своей туники и сняла ее вместе с нижней. Ее одежды упали на сладко пахнувшую траву. Она стояла, высокая и гордая. Ее прекрасное золотистое тело было окутано слегка развевавшимися черными волосами. Воздух ласкал ее тело, и ей было хорошо.

— Если ты — Гай, то я — Гая, — сказала она, повторяя слова своей свадебной клятвы, данной ему.

Марк посмотрел снизу вверх на золотистое тело своей жены, четко вырисовывавшееся на фоне голубого неба, и сказал:

— Ох, Зенобия, как сильно я люблю тебя!

Потом он встал, быстро разделся и заключил ее в объятия своих сильных рук. Ее руки нежно ласкали его спину, а он прижимал ее к себе. Они стояли так несколько долгих минут. Их тела крепко прижимались друг к Другу, он наклонил голову и поцеловал ее.

Это был глубокий поцелуй, страстный поцелуй; поцелуй, который требовал и не давал пощады. Она так же неистово поцеловала его в ответ. Ее сердце исступленно воспарило ввысь, когда страстность его губ и тепло его крепкого тела сказали ей о том, как сильно они нуждаются друг в друге. Ее руки заскользили вниз по его гладкой спине, обхватили его ягодицы и стали гладить их, ощущая твердые мускулы.

Он застонал, крепче прижал к себе и зашептал любовные слова:

— Возлюбленная! Моя прекрасная возлюбленная! О боги, как я хочу тебя! Как я жажду обладать тобой — и чтобы ты тоже обладала мной!

Ее руки заскользили по его телу, и она запустила пальцы в его каштановые волосы. Держа его голову в ладонях, она стала покрывать его лицо легкими поцелуями.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Думаю, я всегда любила тебя, с той самой минуты, как мы встретились в пустыне в окрестностях Пальмиры!

Потом ее губы снова отыскали его губы, и они поцеловались еще раз — нетерпеливо, жадно. Как шмели вытягивают сладчайший нектар из розы, так и они пили из уст друг друга.

Его большие руки опустились на ее бедра, и он стал тянуть ее вниз, на мягкую траву. Земля под ее спиной была теплой. Она притянула его голову к своим восхитительным грудям.

— Люби же меня, мой Марк! — тихо сказала она. — Люби меня так, как любил всегда!

И она легла неподвижно, откинув голову назад. Он склонился над ней, нежно заглядывая в глубину ее серебристых глаз, в которых отражалась его любовь к ней. Потом он стал нежно целовать ее, касаясь ее губ быстрыми, мимолетными поцелуями. После этого он медленно двинулся от уголка ее губ к нежной впадине у нее под ухом. Там он помедлил несколько мгновений, наслаждаясь сладким ароматом ее духов и слабыми ударами ее пульса, которые он ощущал губами. Опустившись ниже, он заскользил по шее вниз, к округлому плечу, которое, казалось, так и молило легонько укусить его. Он мягко ущипнул ее крепкую плоть, а потом вновь вернулся к ее шее, которая вела его дальше, к глубокой ложбинке между грудями.

Одной рукой он нежно баюкал ее, в то время как другая его рука двигалась, лаская ее груди и шелковистую кожу. Он прикасался к ней уже сотни раз, и все же каждый раз это было словно впервые. Его прикосновения исторгли у нее слабый возглас наслаждения, и это возбудило его. Быстро склонившись к ней, он захватил ее трепещущий сосок и стал сосать его, в то время как его рука ласкала ее грудь. Так прошло несколько чудесных минут. Зенобия начала загораться под его ласками, ей хотелось большего. Возбуждение быстро усиливалось.

Наконец, он положил голову ей на живот, и его пальцы начали осторожно ласкать ее бугор Венеры, нежно проникая между ее пухлыми губами. Отыскав нежный укромный бутон ее женственности, он стал искусно ласкать его пальцем. Потом опустил свою темноволосую голову, чтобы отведать ее медовой сладости, ласками заставляя бутон распуститься в цветок. Ее охватила сильная дрожь, и тогда он перекинул через нее ногу и осторожно оседлал ее.

Она вытянула руку, чтобы приласкать символ его мужественности. Ее длинные пальцы легко касались его, возбуждая лишь одним своим прикосновением. Она бережно взяла в руки его мошонку, и ее тепло передавалось ему, когда она легонько поглаживала ее. Потом она ввела его член в свое охваченное нетерпеливым ожиданием тело и глубоко вздохнула, когда он погрузил его. Она обхватила его ногами, давая ему тем самым возможность проникнуть еще глубже, радуясь его мастерству и начиная находить нужный ритм.

На мгновение ее глаза устремились в голубое небо. Потом Зенобия воспарила ввысь от восхитительного наслаждения. Она слилась с небом в единое целое и плыла, свободная, над беспокойной землей. Она слилась в единое целое с ним, и они были непобедимы! Ее крик испугал лошадей, и они зафыркали и заплясали вокруг дерева, к которому были привязаны. Ее ногти царапали его спину, оставляя на ней тоненькие полоски. Он упивался этой болью и застонал от восторга, когда его сперма излилась в ее лоно. Он отдал ей себя до последней капли и в изнеможении упал ей на грудь. Их сердца бешено бились.

Несколько минут они лежали, отдыхая, потом он скатился, с нее, притянул ее к себе и сжал в медвежьем объятии.

— Если бы я умер в тот момент, любимая, это была бы славная смерть!

— А я думала, что я действительно умерла, — прошептала она в ответ.

Они полежали еще несколько минут. Их пригревало теплое солнце, а ветерок легко овевал кожу. Потом он произнес:

— Нам придется вернуться обратно, Зенобия, хотя я предпочел бы остаться в этой спальне на открытом воздухе.

— Впервые после того, как мы прибыли в Британию, я расслабилась, — ответила она. — Пожалуйста, Марк, не покидая меня, когда отправишься на наш остров! Я предпочла бы жить в суровых условиях, чем остаться без тебя.

— Я не хочу оставлять тебя, любимая, но как же я могу взять тебя с собой, если не знаю даже, что найду там?

— Тогда поезжай завтра! Поезжай завтра и поскорее возвращайся. Мне невыносима сама мысль о разлуке с тобой!

Они поднялись со своего ложа из мягкой травы, быстро оделись и поехали по направлению к вилле Аула Александра. Они почти добрались, когда из-за дерева выступил человек из племени добунни.

— Марк Александр Бритайн! — воскликнул он. — Не возвращайтесь на виллу! Там римляне, и они разыскивают вас и вашу жену! Вы должны пойти со мной в безопасное место!

Лицо Зенобии побледнело.

— Мавия! Я не могу оставить ее!

— С малышкой все в порядке, — сказал человек. Но Зенобия оставалась непреклонной.

— Я должна забрать моего ребенка! Я не оставлю ее! — сказала она.

Марк остановил ее, взяв за руку.

— Кто эти римляне? — спросил он. — Они из Рима или из Кориния?

— Из Кориния, — быстро ответил человек.

— Послушай меня, Зенобия. Я думаю, тебе удастся благополучно пробраться на виллу к Мавии. Если солдаты уже ушли, то и мы уйдем так же быстро. Если они остались, нам придется вызволять с виллы вас обеих.. Но я знаю — без Мавии ты не будешь спокойной, и верю, что женщина, которая водила за собой пальмирские легионы, не допустит, чтобы ее пленили, Она кивнула, слезла с лошади и пошла по направлению к вилле. Один раз она обернулась, послала ему воздушный поцелуй, а потом продолжала свой путь.

— А что если они схватят ее? — спросил человек.

— Не схватят.

Пройдя через садовые ворота, Зенобия проскользнула в сад и вошла в дом.

— Ты что, с ума сошла? — прошипел ей в ухо Аул.

— Есть ли среди них кто-нибудь, кто знает меня? — спросила она его.

— Нет, но, вернувшись, ты рискуешь потерять все!

— Неужели ты думал, что я брошу своего ребенка? В голосе Зенобии слышалось негодование.

— Кто это, Аул Александр Бритайн? Вы ведь сказали, что все ваши домочадцы в усадьбе.

Эти слова произнес пухлый молодой человек, появившийся неожиданно из-за угла.

— Приношу свои извинения, центурион, но я забыл об этой молодой женщине, служанке. Я лишь недавно приобрел ее. Я купил ее на последнем невольничьем рынке.

Аул слегка ударил Зенобию по голове.

— И где же ты была все это время, собака? Держу пари, я знаю, чем ты занималась!

Центурион потерял интерес, но решил задать несколько вопросов.

— Откуда она? Она не похожа на британку.

— Она с Иерне, это островной народ, живущий к западу от Британии. Ее привезли сюда после набега. Думаю, она несколько туповата, да еще страдает склонностью к бродяжничеству. Ступай к своей хозяйке, девушка, и смотри, чтобы я не застукал тебя валяющейся с мужчинами где-нибудь на конюшне! — проворчал Аул.

Центурион засмеялся, и его интерес к Зенобии угас.

— На мой вкус, она несколько старовата, — сказал он. — Я люблю молоденьких девочек лет одиннадцати — двенадцати.

Зенобия поспешила к Дагиан и встала возле нее, опустив голову с раболепным видом.

— Что произошло? — прошептала она.

— Они приехали около часа назад, — прошептала в ответ Дагиан. — Подожди немного, и я расскажу тебе, Наконец, обитателям виллы позволили заняться своими делами. Зенобия поспешила вверх по лестнице вместе с Дагиан.

— Они приехали без предупреждения. Кажется, из Массалии вернулась трирема с сообщением, что там в доке видели» Морскую нимфу «. Они убедились, что ты бежала в Британию, хотя послали людей и на Кипр, на случай, если ты ловко провела их. Когда» Морскую нимфу» обнаружили в порту Адурни, это подтвердило сообщение команды триремы. Корабль захватили.

Дагиан перевела дыхание.

— Почему же ты вернулась? И где Марк?

— Я не могла оставить Мавию. А Марк остался вместе с человеком из племени добунни. Я в безопасности. Они и понятия не имеют о том, как выглядит Зенобия, царица Пальмиры. Они собираются остаться здесь?

— Не знаю точно, но этот центурион не слишком смышленый. Он ищет Марка и тебя, а то, что я приехала сюда всего лишь несколько недель назад, его не волнует.

— Они уехали! — сказала Эда, входя в комнату Дагиан. — Ох, Зенобия, как же ты напугала меня! Когда я увидела, как ты входишь в комнату, у меня душа в пятки ушла. Почему же ты не спряталась? Ведь тебя могли схватить!

— Мне не угрожала опасность, — утешала Зенобия свою невестку. — Как я могла бросить ребенка. Мавия слишком дорога мне.

— Они вернутся назад, — продолжала Эда. — Они уверены, что ты где-то здесь, хотя Аул отрицал, что видел тебя. Они возвратятся в Кориний, возьмут солдат, вернутся и обыщут окрестности Салины.

— Сколько у нас времени? — спросила Зенобия.

— Они не смогут вернуться в Кориний раньше завтрашнего дня, и еще один день уйдет у них на обратную дорогу. Думаю, что у вас есть три дня.

Озорная улыбка озарила лицо Зенобии.

— Мы опередим их, — сказала она, — и проедем через Кориний раньше, чем они доберутся туда. Пока они будут возвращаться по уже пройденному пути, мы будем ехать в противоположном направлении!

Эда негромко засмеялась.

— Какой же ты прекрасный стратег, сестра! Это правда, что в своей стране ты руководила армией?

— Да, я командовала армией, — скромно призналась Зенобия.

— Марк говорит, что она и в самом деле была великим полководцем, — сказала Дагиан.

— Охотно верю этому, — ответила Эда, а потом с беспокойством спросила Зенобию:

— Ты ведь простишь Аула за то, что он ударил тебя, не правда ли?

Теперь рассмеялась Зенобия.

— Думаю, Аул не нашел своего истинного призвания, — сказала она. — Из него вышел бы замечательный актер! Вы только подумайте, «валяться с мужчинами на конюшне»!

— В действительности у Аула не было необходимости быть таким грубым, — осудила его Дагиан. Зенобия бросилась защищать Аула.

— Нет, нет! Именно этот удар убедил центуриона, что я всего лишь неопрятная и глупая женщина-рабыня.

В ту ночь Аул был вынужден предложить свое гостеприимство и стол центуриону и легионерам на внутреннем дворе. Зенобия и Мавия оставались у себя в спальне, и им благополучно удавалось держаться подальше от их глаз. Мавия нервничала, как никогда прежде с тех пор, как покинула Пальмиру. В какой-то момент она даже заплакала. Зенобия утешала ребенка, превратив в игру то, что им предстояло сделать впоследствии.

— Мы тайно выскользнем с виллы дяди Аула, точно так же, как мама когда-то выскользнула из Пальмиры, чтобы поискать помощи у персов, — сказала Зенобия.

— Но ведь римляне схватили тебя! — причитала Мавия.

— Только потому, что с нами не было папы, Мавия, — ответила ее мать.

— А где папа? — спросил ребенок.

— Он у добунни. Они помогут нам добраться до нашего острова.

— И римляне не поймают нас? Нам не придется снова жить с императором? — спрашивала Мавия, всхлипывая.

— Нет, моя дорогая, римляне не поймают нас, и мы никогда больше не увидим императора. Обещаю, Мавия! И Зенобия крепко обняла маленькую дочь.

— Всегда мы бежим, всегда спасаемся! — бормотала Баб, укладывая вещи. — Надеюсь, прежде чем я умру, нам дадут хоть немного пожить спокойно!

Услышав ворчание старухи, Адрия улыбнулась и опустила голову. Все знали, что Баб, которой теперь было далеко за семьдесят, так и расцветала от приключений.

— Будь терпеливой, старушка, — сказала Зенобия. — Несомненно, это в последний раз. На нашем острове мы окажемся в безопасности.

— Я так надеюсь на это! Если бы твоя дорогая матушка была жива и увидела, как эти римляне травят тебя, это разбило бы ей сердце!

Адрия сложила в маленький сундучок одежду и все, что может понадобиться в пути. Все остальное Баб упаковала в сундуки, которые доставят позже.

Центуриона напоили превосходным вином. Под действием легкого снотворного, которое ему подсыпали в последнюю чашу, он уснул и теперь лежал, шумно храпя, в комнате для гостей.

Он не слышал, как члены семьи один за другим проскользнули в спальню Зенобии, чтобы попрощаться с ней. Эрвина и Ферн принесли своей кузине Мавии маленького котенка в качестве прощального подарка.

— Эту кошечку зовут Цветок, потому что она любит нюхать цветы, — прошепелявила Ферн.

Мавия, прижав котенка к груди, поблагодарила своих сестер и пообещала когда-нибудь снова навестить их.

Эда сказала:

— Теперь вы должны поторопиться. Когда появится возможность, мы пришлем вам вещи. Я положу для вас побольше черенков из моего сада.

Ее голубые глаза наполнились слезами.

— Мне не хочется, чтобы вы уезжали, Зенобия! Мне будет не хватать вас!

— У меня никогда не было сестры, — медленно произнесла Зенобия. — Мне повезло, что теперь вы моя сестра. Как я смогу отблагодарить вас за гостеприимство? Если бы я все еще была царицей своей страны… Но я уже не царица. Я ничего не могу дать вам, кроме моей любви, Эда.

Женщины тепло обнялись, и, взглянув на Зенобию полными слез глазами, Эда ушла.

Дагиан сказала:

— Она никогда не забудет тебя! Она — дочь простого вождя и никогда за всю свою жизнь не ездила дальше Кориния. Ты внесла в ее жизнь целый мир!

— А она озарила мою жизнь добротой, — сказала в ответ Зенобия. — Она открыла для нас свой дом и свое сердце. Я никогда не забуду этого, Дагиан.

Она испытующе посмотрела на свекровь.

— А вы уверены, что хотите остаться здесь? Когда-то мы уже говорили, что будем очень рады, если вы приедете к нам. Оба мы, и Марк, и я, любим вас, а Мавия без вас просто пропадет!

— Нет, дитя мое, я останусь здесь.

— Приезжайте хотя бы на зиму! Эда сказала, что зимы здесь суровые, а на острове теплее.

— На зиму — может быть, — сказала Дагиан и с любовью заключила Зенобию в объятия. — Будь счастлива, моя дорогая доченька, ведь ты сделала моего сына счастливым! Я могу любить тебя хотя бы за одно это. Мы еще встретимся!

Она нежно поцеловала Зенобию и поспешно вышла из комнаты.

За ними пришел Аул.

— Вы выйдете через ворота в саду. Маловероятно, что вам встретятся римляне. Там вас будет ждать человек из племени добунни. Он отведет вас к Марку, и вы благополучно тронетесь в путь.

— Спасибо тебе тысячу раз, Аул! Не знаю, что бы мы делали без тебя! Римляне пришли так быстро! Я думала, что у нас в запасе есть больше времени.

— Вы и без меня уцелели бы, — пробормотал Аул, смутившись, ведь он был простодушным человеком.

Она поцеловала его небритую щеку и, прежде чем он успел возразить, сказала:

— Идем, брат! Баб, Чармиан, Адрия, Мавия! Идемте! Старый Север тоже отправлялся с ними. Он ожидал их в саду, возле ворот, выходящих на улицу. Одетые в темные плащи, все шестеро вышли за ворота и пошли по улице. На углу к ним присоединился едва различимый в темноте человек из племени добунни и повел их за собой. Они в молчании следовали за ним, не отрывая глаз от его темной фигуры. Так, в молчании, они прошли через селение и вышли в открытое поле.

Взошла луна, залила окружающий пейзаж серебристым светом и осветила их путь. Наконец, они вошли в небольшой лес. Там, на вырубленном участке, их ждал Марк. Он с радостью обнял жену и дочь.

— Хвала богам, вы целы и невредимы!

— Они ведь никогда не видели Мавию. Аул сказал им, что я — пленница-рабыня из Иерне. Все было просто, мой дорогой. А теперь скажи, как мы доберемся до острова?

— Мы доедем до Глева и минуем его к утру. Мы сможем обогнуть Кориний — есть новая дорога между Глевом и Аква Сулисом.

— Значит, нам нечего бояться римского гарнизона! Она почувствовала облегчение. Он продолжал:

— Из Аква Сулиса мы отправимся в Линдинис и, наконец, Иска Думнониор. Аул направил письмо главному вождю племени думнонн. Они проведут до побережья, где нас ожидает корабль. Так что весь путь нас будут охранять.

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Ты в безопасности, любимая! Ты в безопасности — отныне и навсегда!

Заглянув в его глаза, освещенные лунным светом, Зенобия, царица Пальмиры, поняла, что он сказал правду.

— Тогда веди нас, муж мой, и отвези меня домой! — тихо сказала она.

Островок был подобен маленькому зеленому драгоценному камню посреди ярко-синего моря. В Британии стояла жестокая зима, но здесь уже расцвели цветы, а воздух был мягким и ароматным. Когда они прибыли, на острове не было ни одного дома, пригодного для жилья — только мрачные руины. Зато они обнаружили прекрасную гавань, несколько источников пресной воды и пруды. На острове водились дикие козы, мелкая дичь и множество птиц.

Марк отдал Аулу значительную сумму денег, чтобы его брат осуществлял вместо него обмен и торговлю с племенами. Марк считал, что сам он на это не способен. Что бы ни делал Аул, он все делал добросовестно. В тот же самый день, когда они высадились на островке, туда приплыл еще один корабль, который привез людей и необходимые припасы. Сразу же началось строительство дома. Используя местные материалы, строители работали день и ночь. Вскоре на утесе над гаванью вырос большой двухэтажный дом из красивого белого известняка, крытый красной черепицей.

По внутреннему расположению он походил на дом Аула. Возле входа по обе стороны располагались лестницы, а за ними — большой зал. На первом этаже были ванные, кухни, комнаты для слуг. На втором этаже находились шесть больших спален. Все они выходили окнами на море. Они разбили прелестный садик, где семья сидела по вечерам. За садом тянулось длинное здание, в нижнем этаже которого помещался скот, который они завезли на остров, а в верхнем жили рабы, работавшие на ферме. Весь этот участок окружили стеной, хотя Марк не думал, что кто-нибудь решит напасть на его остров.

Привезли рабов — сильных мужчин для работы на ферме и молодых женщин для работы в доме и в саду. У некоторых из этих рабынь были дети, и Марк купил также и их, ведь Мавии нужно было играть с кем-то, В Риме старый сенатор Тацит уже умер, подхватив простуду на четвертый месяц своего правления. Его заменил его младший брат, глава преторианцев. Младший Тацит, в свою очередь, умер от яда, и вот, меньше чем восемнадцать месяцев спустя после убийства Аврелиана, уже третий император сел на шаткий трон империи.

Нового императора звали Марк Аврелий Проб. Он был сыном одного далматинца, деревенского садовника по профессии. Его считали выдающимся полководцем. Он служил еще при Валериане и Аврелиане. Как долго он продержится — это, конечно, спорный вопрос, думала Зенобия как-то днем на исходе лета, качая новорожденного сына. По крайней мере интерес римлян к ним, казалось, начал угасать, хотя Аул написал, что римляне дважды возвращались и искали их. В последний раз они ворвались в дом в полночь и напугали всех до полусмерти.

Дагиан приезжала на остров, чтобы присутствовать при родах Зенобии. Она привезла с собой старуху-травницу из племени добунни. Роды прошли легко, но травница посоветовала Зенобии не иметь больше детей.

— Вы уже не девушка, и ваша бурная жизнь подточила организм. Я могу помочь вам восстановить силы, но еще один ребенок убьет вас!

— Но ведь Эда старше меня, однако продолжает рожать малышей! — запротестовала Зенобия.

— Госпожа Эда всю жизнь провела в Британии. Кроме того, она рожала детей на протяжении всей своей замужней жизни. А какая разница в возрасте между вашей дочерью и сыном, которого вы только что родили? Слишком большая! Не бойтесь, госпожа! Мальчик здоров и станет отцом множества ваших внуков! Я дам вам кое-что, чтобы вы снова не зачали ребенка.

— Послушайся ее! — сказала Дагиан, увидев несчастное выражение в глазах Зенобии. — Она еще никогда не ошибалась!

Зенобия согласилась, хотя и неохотно. Она так надеялась подарить своему мужу нескольких сыновей… Однако Марк не испытал разочарования из-за того, что у них не будет больше детей. Он так радовался, что она вообще смогла родить ему еще одного ребенка.

Они назвали мальчика Луцием в честь его деда. Теперь ребенку исполнилось шесть месяцев. Они жили на острове уже больше года, и Зенобия совершенно успокоилась. Она больше не боялась плена. Она любила своих детей, но временами ей становилось грустно.

Однажды после полудня она бродила по дому и застала Марка в его библиотеке, склонившегося над какими-то картами. Присоединившись к нему, она увидела, что на карте написано «Иерне».

— Это то самое островное царство к западу от Британии? — спросила она.

— Да.

— Там есть римляне?

— Нет, насколько я знаю, — А кто там живет?

— Не знаю, любимая.

Он посмотрел на нее, и она увидела в его глазах то же самое страстное стремление, которое он мог прочитать в ее глазах.

— Когда мы отправляемся? — спросила она.

— Мы?!

— Уж не думаешь ли ты, что я останусь здесь, как хорошая римская жена, в то время как ты отправишься на разведку?

— Но как же дети?

— Это прекрасный предлог, чтобы удержать твою мать у нас. Что же касается Луция, то молока у меня не слишком много. Зато среди рабынь есть одна женщина, которая только что родила мертвого ребенка, и у нее есть молоко. Позволь мне передать ей Луция!

Она схватила его за руки.

— Я не хочу расставаться с тобой, Марк. Я скучаю, томлюсь без дела. Наш островок действительно безопасное место, но мне нечем заняться!

— Это может быть опасно, любимая!

— Ох, я надеюсь на это!

Ее лицо так и засияло от предвкушения, словно у ребенка, который с нетерпением ждет какого-то особенного удовольствия.

— Ты никогда не станешь настоящей римской женой! — сказал он с притворным отчаянием, но в его синих глазах светилась любовь к ней, любовь, которая будет жить вечно.

— Нет, Марк, я никогда не стану настоящей римской женой, хотя буду когда-нибудь такой же старой, как Баб.

Ее серебристые глаза смеялись, отвечая ему сочувствием и любовью.

— Тогда, — медленно произнес он, — тогда нам ничего другого не остается, как только ехать на разведку вместе. Может быть, мы найдем новое царство, которым ты сможешь править, любимая!

— Нет, — ответила она. — Я правила Пальмирой, самым великим городом на Востоке, а может быть, и на всей земле. Для меня не существует другого земного царства. Я счастлива жить с тобой и править царством твоего сердца!

Его руки легко опустились ей на плечи, и, он снова произнес те слова, которые помогли ему впервые завоевать ее:

— Я любил тебя с незапамятных времен и буду любить тебя еще долго после того, как воспоминания о нас сотрутся с лица земли!

Сердце Зенобии затрепетало. Она чувствовала, что счастьем пронизано все ее существо. Марк опустил голову и захватил ее губы в нежном, но страстном поцелуе. Весь мир лежал перед ними. Чудесные новые приключения ожидают их. Все будет прекрасно, ведь Марк Александр Бритайн с ней навеки. Она все еще любима богами, хотя в конце концов последнее слово будет за ними! И этого достаточно, подумала Зенобия. Этого больше чем достаточно!

Примечания

1

Пальмира (Пальмовый город) — крупный центр караванной торговли в Северо-Восточной Сирии. С I в. находилась в сфере римского владычества.

2

Центурион — командующий центурией, подразделением римского войска, состоявшим из ста или менее воинов.

3

Ала — отряд конницы союзников в римском войске.

4

Атрий — главное помещение в древнеримском доме.

5

Пронуба — дружка невесты в древнеримской свадебной церемонии.

6

Преторианцы — императорская гвардия.

7

Шапур, или Сапор — царь из династии Сасанидов, царствовавший в Персии в период с 241 по 272 г.

8

Лонгин — древнегреческий ритор и философ, представитель неоплатонизма из Афин.

9

Харон — в греч, мифологии старик, переправлявший души умерших через реку в царство мертвых.

10

Префект — командующий военными подразделениями в Риме.

11

Плотин (204 — 270 гг.) — греч. философ, основатель неоплатонизма.

12

Минерва — римская богиня искусств и талантов, покровительница ремесел.

13

Арретанская керамика — глиняная посуда эпохи Империи, названная по месту своего изготовления, г.Арретия в Этрурии.

14

Когорты, манипулы, центурии — подразделения легиона.

15

Пурпур — краситель, который получали из улиток. Тир — финикийский приморский город, важнейший торговый н ремесленный центр, в котором особенно было развито красильное дело.

16

Тетрик Пий Эсувин — император-узурпатор Галлии в 270 — 274 гг.

17

Массалия — современный Марсель.

18

Геркулесовы Столбы — предгорья Абилы на африканском и европейском берегах Гибралтарского пролива.

19

Современная южная Франция.

20

Фибула — застежка в древнеримской одежде.

Content

Бертрис Смолл
Царица Пальмиры

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания