Мартин Круз СМИТ

РОЗА

Глава первая

Самые красивые женщины в мире все-таки африканки.

Сомалийки, облаченные в длинные, просторные одежды, будто облитые розовыми, пурпурными или карминными красками. Украшенные бусами из окаменелой смолы, кусочки которой, соприкасаясь друг с другом, потрескивают электрическими разрядами и издают запахи меда и лимона.

Женщины Африканского Рога, с головы до пят укутанные в черное, с лицами, скрытыми, как вуалью, золотыми накидками, на бесчисленных нитях которых слабо позвякивают при ходьбе похожие на слезинки кусочки золота, и только выглядывающие откуда-то из глубины глаза с ярконакрашенными уголками выдают скрытое в них страстное желание. Женщины племени динка, своей чернотой и гладкостью кожи напоминающие лучшие сорта черного дерева; высокие и похожие на статуэтки, они затянуты в жесткие корсеты из бусин, которые срезают с них только в первую брачную ночь.

И женщины Золотого Берега, обвешанные золотыми цепями, браслетами, колокольчиками, в юбках, сотканных из золотых нитей, танцующие в густо пропитанных запахами корицы, кардамона, мускуса комнатах.

Пробудился Джонатан Блэар оттого, что окончательно запутался в мокрых, перекрученных простынях, дрожа от смеси копоти, вони печных труб и промозглой сырости, что пробивалась в единственное окно его жилища. Если бы мог, он с удовольствием снова погрузился бы в только что грезившийся ему сон, но тот растаял словно дым. Однако Африка все же у него в крови, и навечно.

Блэар подозревал, что у него тиф. Постель промокла насквозь от пота. Неделей раньше от пожелтел весь — от зрачков глаз до кончиков пальцев на ногах. Мочился он чем-то темно-коричневым — верный признак малярии. Она-то и потребовала накануне принять хинин с джином — точнее, потребовал их он сам.

Занимавшийся день опять обещал мерзкую погоду, а доносившийся с улицы утренний звон церковных колоколов отдавался у Блэара в голове, в каждом кровеносном сосуде подобно мучительному взрыву. Блэар замерзал, а на колосниках миниатюрного комнатного камина слабо дотлевали под горкой пепла лишь считанные жалкие угольки. Джонатан опустил ноги на пол, поднялся, сделал шаг и рухнул без сознания.

Очнулся он через час. Что прошел именно час, Блэар определил по новому перезвону колокола за окном. Все-таки в существовании Бога есть некоторый смысл: хоть кто-то там, на небе, следит за временем и отбивает часы.

С пола, на котором он лежал, Блэару открывался не очень привычный по ракурсу, но все же отличный обзор всей гостиной: вытертый ковер, испещренный пятнами от чая; постель со смятыми, скомканными простынями; один-единственный стул возле стола, на котором стояла масляная лампа; обои, местами залатанные газетой; мокрое окно с проникавшим через него серым, плачущим светом дождливого утра, в котором угли на колосниках камина казались давно дотлевшими. Блэар испытывал сильнейшее искушение попытаться доползти до стула и умереть в сидячем положении; однако он помнил, что на сегодня у него назначена встреча, на которой ему непременно надо быть. Дрожа всем телом, словно престарелый пес, он на четвереньках устремился к камину. Дрожь и холод пробирали его до костей, каждую частичку тела сводило в судорогах от ноющей боли. Пол под ним заходил ходуном, будто палуба корабля, и Блэар снова потерял сознание.

Когда он пришел в себя, в одной руке у него была спичка, в другой газета и несколько щепок для растопки. Похоже, он обладал способностью действовать одинаково разумно что в сознании, что в бессознательном состоянии; Блэара это порадовало. Газета оказалась сложена так, что прямо на него смотрело официальное сообщение двора Ее Величества, помеченное 23 марта 1872 года: «Ее Королевское Высочество принцесса будет присутствовать сегодня на заседании Попечительского совета Королевского географического общества, в котором примут участие сэр Родни Мерчисон, президент КГО, и Его Преосвященство епископ Хэнни. Ожидается также присутствие…» Дата была вчерашняя, значит, это событие он пропустил; впрочем, его туда и не приглашали, да и денег на это у него все равно бы не нашлось. Блэар чиркнул спичкой; ему пришлось приложить все силы для того, чтобы суметь подставить окрашенное серой пламя под газету и щепки, а потом, когда они занялись, протолкнуть их через решетку в камин. Перекатываясь по полу с бока на бок, он добрался до ящика для дров. «Господи», — молился он по пути, — только б там был уголь, ну, пожалуйста! Уголь в ящике был. Блэар бросил несколько кусочков в огонь. Над решеткой висел чайник. — «Господи», — снова взмолился Блэар, — только бы в нем оказалась вода! — Он постучал по чайнику и услышал, как внутри заплескалось. Блэар добавил в камин еще бумаги и немного угля и, когда уголь разгорелся, улегся на полу как можно ближе к камину, чтобы полнее ощутить теплое дыхание пламени.

Английский чай Блэар не любил. Он бы с гораздо большей охотой выпил сейчас сладкого марокканского чая с мятой, который там подают в бокалах. Или крепкого кофе по-турецки. Или большую оловянную кружку кофе, вскипяченного в кофейнике, — так, как его принято варить в Америке. «Но в Лондоне все равно ничего лучшего, чем здешний чай, не получишь, нечего и пытаться», — подумал он.

Попив чаю, Блэар рискнул попробовать одеться. Завязать шарф наподобие галстука оказалось непросто: стоило ему только поднять руки, и тело начинала сотрясать дрожь. Вот уже много дней, как он не осмеливался поднести к своему подбородку бритву, а потому у него начала отрастать борода. Кое-какая приличная одежда у него еще сохранилась, как и карманные часы, говорившие, что если он намерен добраться от Холборн-роуд до Севил-роу пешком — кеб, разумеется, был ему не по карману, — то надо, не мешкая, отправляться в путь. Обычно такая пешая прогулка занимала у Блэара час. Но сегодня предстоявшая дорога казалась ему долгой и трудной, сродни путешествию через горы, пустыни и болота. Блэар оперся о подоконник и посмотрел в окно вниз на улицу, на вереницы кебов с поднятым верхом и извивающиеся потоки раскрытых зонтиков. В стекле отразилось багрово-красное лицо, обветренное и задубевшее от долгой жизни под открытым небом. Даже своему собственному владельцу лицо это не казалось ни дружелюбным, ни хотя бы приятным.

На лестнице его мотало из стороны в сторону, будто матроса в шторм. Только бы не переломать ноги, а остальное неважно, уговаривал он себя. Так или иначе, но не пойти на назначенную ему встречу Блэар не мог, если, конечно, он всерьез намеревался выбраться из Англии. А ради того чтобы выбраться из этой страны, Блэар готов был ползти куда угодно, хоть на карачках.

Лондон обрушился на него парными запахами свежего лошадиного навоза, криками тряпичников и старьевщиков, яростно ругавшихся с извозчиками, и невероятной грязью на улицах, на которой ничего не стоило в любой момент поскользнуться. Мостовые парижских бульваров окатывали водой хотя бы раз в день. В Сан-Франциско грязь сама стекала с улиц в залив. В Лондоне всевозможная гадость беспрепятственно скапливалась прямо на проезжей части, ежедневно орошаясь с небес и порождая жуткую вонь, от которой непрерывно текло из носа.

«И Англия сама не что иное, как вечно хлюпающий нос, посаженный возле голубого глаза Северного моря, — подумал Блэар. — Тоже мне, новый Эдем[1] , царствующий над всем миром остров, ночной горшок под открытым небом. И каждый тип тут еще гордится своим зонтиком!»

Тот конец Холборн-роуд, где обитал Блэар, населяли евреи, ирландцы и румыны; все они носили баулеры[2] и одевались в пальто и костюмы, пошитые из грязно-коричневой, похожей на тряпку ткани. На каждой улице были своя лавка ростовщика, свой модельный дом, свои магазин, торговавший требухой, и устричная лавка, и несколько своих пивных. На окружавшую их вонь и грязь жители улиц обращали не больше внимания, чем рыба на растворенную в морской воде соль. По каждой улице, покачиваясь, ползли через вечноморосящий дождь и туман запряженные лошадьми омнибусы с открытой верхней площадкой. На каждой ходили взад-вперед люди-»сандвичи» с надетыми спереди и за спиной щитами — рекламой услуг местных хиропрактиков, медиумов и дантистов. Женщины в насквозь промокших горжетках являли собой парад румян и венерических болезней. На углах торговали с лотков французскими булочками, слойками по пенни за штуку, горячим вареным картофелем и газетами, заголовки которых сообщали: «ВПАВШИЙ В ОТЧАЯНИЕ ДУШИТЕЛЬ УБИЛ МАТЬ И МЛАДЕНЦА». Для Блэара оставалось вечной загадкой, каким образом из потока сообщений о бесчисленном множестве ежедневно совершаемых в городе зверств газетные редакторы безошибочно выделяют те, что способны обеспечить наилучшую распродажу тиража.

На полпути, возле Черинг-кросс щиты рекламировали товары и продукты, предназначенные уже для среднего класса: таблетки от болей в печени, ягоды бузины, молоко фирмы «Нестле» и шерри от «Кокберна». Другими были здесь и прохожие на улицах: по большей части мужчины в высоких котелках и черных костюмах; клерки, одной рукой прикрывавшие свои белоснежные воротнички; лавочники в хлопчатобумажных перчатках с перевязанными лентами коробками в руках; адвокаты в жилетах, украшенных серебряными цепочками для часов, и каждый непременно толкал других своим зонтиком. У самого Блэара зонта не было, от дождя его защищала только шляпа, с широких полей которой дождевая вода лилась на плечи его макинтоша. На ногах у него были протекавшие «веллингтоны» [3], причем дырки в левом из них были заткнуты страницами, выдранными из церковного молитвенника, на которых напечатан псалом «На тебя, Господи, уповаю». Каждые пять минут Блэар останавливался, прислонялся к фонарному столбу и отдыхал.

Он добрался лишь до Сейнт-Джеймс-сквер, когда его снова начала бить лихорадка, да так, что стучали зубы. И хотя он и без того опаздывал, Блэар все же свернул в одну из пивных, на вывеске которой было написано: «Самый дешевый джин». Там он положил последнюю свою монету на стойку, и сидевшие за ней длинным рядом завсегдатаи пивной — младшие продавцы, ученики и подмастерья с вытянутыми скучными лицами будущих профессиональных плакальщиков, пока только проходящих обучение, каждый день заглядывающие сюда в обед, — мгновенно раздвинулись, отшатнувшись, и тем самым освободив для него достаточно просторное место.

Бармен поставил перед ним стаканчик и проговорил:

— К джину полагается бесплатная закуска: маринованные яйца или устрицы. Что предпочитаете?

— Ничего, спасибо. Я только по жидкой части.

Пока Блэар опорожнял стакан, взгляды всех присутствующих, казалось, были неотрывно устремлены только на него. Лица сидевших в пивной посетителей не просто поражали своей белизной. Британца от людей любой иной национальности отличал тот особый, болезненно землистый оттенок, который приобретает кожа, если солнце вечно скрыто за плотной завесой дыма. Вдоль стойки к Джонатану медленно пробирался паренек с блестевшими глазами. На нем были украшенная зеленой лентой шляпа, пурпурный галстук, плоский, словно капустный лист, и желтые перчатки, поверх которых на пальцах красовались перстни.

— «Иллюстрейтед Лондон ньюс». — представился он и протянул руку.

Репортер. Блэар не стал дожидаться сдачи. Отпихнувшись от стойки, он, пошатываясь, вывалился из двери пивной на улицу.

По лицу парня расползлась довольная усмешка, как если бы он вдруг обнаружил в своей устрице жемчужину.

— Знаете, кто это был? — громко проговорил парень. — Блэар. Тот самый, с Золотого Берега. «Ниггер[4] Блэар».

Конечной целью путешествия Джонатана Блэара был стоящий на Севилл-роу особняк того типа, который так любят коммерческие банки и частные клубы: обрамленный витыми резными колоннами вход, три этажа сплошных высоких окон и увенчивающий их декоративный карниз из длинного ряда мраморных зубцов олицетворяли уверенности, благопристойность, рассудительность и солидность. Медная дощечка, прикрепленная к одной из колонн, сообщала: «Королевское географическое общество».

— Здравствуйте, мистер Блэар! — По совершенно непонятным для Блэара причинам, Джессуп, швейцар Общества, всегда относился к нему с подчеркнутым вниманием и заботой. Он принял у Блэара шляпу и пальто, потом провел его в глубь гардеробной, поставил перед ним чай, молоко и спросил:

— Как вы себя чувствуете, сэр?

— Познабливает, но не сильно, так, самую малость. — После захода в пивную Блэара трясло уже так, что теперь чашка с чаем едва удерживалась у него в руке.

— От крепкого чая вам станет легче, сэр. Рад снова вас видеть, сэр.

— И я рад тебя видеть, Джессуп. Епископ еще здесь?

— Его светлость еще здесь. Ему только что понесли сыр и портвейн. Отдышитесь немного. Я с огромным интересом следил по газетам за вашей работой, сэр. Надеюсь, о вас еще не раз напишут.

— Я тоже надеюсь.

— Как вы полагаете, сэр, вы сможете идти сами?

— Думаю, что да. — Приступ ослабевал. Блэар тяжело поднялся, и Джессуп прошелся щеткой по его пиджаку.

— От джина у вас сгниют все внутренности, сэр.

— Спасибо, Джессуп. — Блэар, чувствуя себя немного взбодрившимся, направился к выходу из гардеробной.

— Епископ в библиотеке карт, сэр. Но, пожалуйста, будьте поосмотрительнее. Он сегодня не в настроении.

Библиотека карт служила материальным подтверждением вклада Королевского общества в географические открытия, исследования и в процесс познания. Начало ей положила Ассоциация исследователей Африки. На висевшей в зале огромной карте были нанесены маршруты всех экспедиций, какие в свое время организовывались, финансировались и поддерживались Обществом: экспедиции Мунго Парка вверх по Нигеру, Бертона и Спика на озеро Виктория, Спика и Гранта по Белому Нилу, экспедиции Ливингстона в Конго и Бейкера в Уганду, когда он разыскивал Спика. По всем стенам библиотеки от пола до потолка тянулись полки с книгами, атласами и картами, верхнюю часть помещения опоясывала галерея, опиравшаяся на чугунные колонны: туда вела небольшая винтовая лестница. Через стеклянную крышу в помещение проникал мягкий рассеянный свет. В самом центре библиотеки возвышался на постаменте глобус; официальным имперским цветом, розовым, на нем были обозначены британские владения, опоясывавшие весь земной шар.

Возле глобуса стоял епископ Хэнни, высокий мужчина средних лет в черном шерстяном костюме с характерным церковным воротником наподобие перевернутой буквы «V». Большинство англичан одевались в черное, и потому казалось, будто вся страна постоянно пребывает в трауре; однако на епископе строгие цвет, покрой одежды и белоснежность воротничка лишь оттеняли и подчеркивали совершенно неподходящие для священнослужителя силу, решительность и энергию, а также резкость и прямоту его взгляда. Лицо у епископа было румяное, красногубое, волосы, когда-то темные, но успевшие поседеть, ликующе загибались на висках вверх; такими же торчащими были и брови.

— Садитесь, Блэар, — проговорил епископ. — Вид у вас такой, словно вы прямо из ада.

К столу для географических карт, на котором стояли сыр и портвейн, были придвинуты два стула с высокими спинками. Блэар принял приглашение и рухнул на один из них.

— Весьма рад возможности снова увидеться с вами, Ваша Светлость. Простите, что опоздал.

— От вас разит джином. Выпейте лучше портвейна.

Хэнни наполнил бокал Блэару, потом налил себе.

— От вас вообще плохо пахнет, Блэар. Растрата благотворительных фондов, сознательное неподчинение приказам, подстрекательство к работорговле — Господи, ну и перечень! Вы поставили в неудобное положение и Королевское общество, и наше министерство иностранных дел. А ведь я вас рекомендовал!

— Из фондов я взял только то, что мне задолжали. Если бы мне удалось попасть на заседание Совета управляющих…

— Если бы вам это удалось, вы бы получили по физиономии и оказались выставлены за дверь.

— Ну, тогда мне лучше не рисковать, чтобы не спровоцировать их на насилие. — Блэар снова наполнил свой бокал и поднял глаза на епископа. — А вы можете меня выслушать?

— Меня не так легко шокировать, как некоторых других. Я ожидаю встретить в людях моральную низость и развращенность. — Епископ выпрямился на стуле. — Но нет, я не стану вас выслушивать, это было бы пустой тратой времени. Вас не любят по другим причинам, не имеющим ничего общего с обвинениями, о которых я упомянул.

— По каким же это?

— Вы американец. Я знаю, что родились вы здесь, но теперь-то вы американец. Вы даже не представляете себе, насколько грубыми и оскорбительными бывают иногда ваш тон и ваша манера держаться. И к тому же вы бедны.

— Вот поэтому я и взял те деньги, — ответил Блэар. — Я был в Кумаси, в экспедиции. Я не Спик, мне не нужна целая армия сопровождающих, у меня было всего пять человек, чтобы нести научные приборы, лекарства, продовольствие, подарки вождям племени. Мне пришлось заплатить этим пятерым авансом, а я до этого уже потратил все свои средства. Эти люди зависели от меня. Двадцать фунтов. И без того не велика сумма, а ведь половина этих людей по дороге умирает. Хотите знать, куда подевались те деньги, что были обещаны Королевским обществом и министерством иностранных дел? Их растратила колониальная администрация в Аккре. Единственное, откуда я мог что-то взять, был Библейский фонд. Вот я и взял. Выбор был очень простой: или еда, или книжки.

— Библия, Блэар, пища духовная. Пусть даже и для методистов. — Епископ произнес эти слова так тихо и таким свистящим шепотом, что у Блэара возникли сомнения, было ли это сказано всерьез или же Хэнни сам в душе насмехался над подобным обвинением.

— А вам известно, на что чиновники в Аккре пустили мои деньги? На торжества и церемонии в честь этого кретина-убийцы… вашего племянника.

— Это был официальный визит. Естественно, они должны были пустить ему пыль в глаза. И если бы вы не были так бедны, никаких проблем не возникло бы. Потому-то и говорят, что Африка — место для джентльменов. А вы…

— Горный инженер.

— Ну, положим, больше, чем просто горный инженер. Вы еще и геолог, и картограф; но вы не джентльмен, уж это точно. Джентльмены располагают личными средствами, достаточными для того, чтобы любая неожиданность не превращалась в болезненную проблему и публичное унижение для всех. Не беспокойтесь, я возместил Библейскому фонду ту сумму, которую вы у них взяли.

— С учетом моих расходов в Кумаси, Общество до сих пор должно мне еще сто фунтов.

— После того как вы их опозорили подобным образом? Не думаю.

Епископ встал. Ростом он был с настоящего динку. Это Блэар знал точно, потому что Хэнни был единственным членом Совета управляющих Общества, побывавшим в Африке — настоящей Африке, той, что к югу от Сахары. Блэар сопровождал его тогда в Судан, где вначале на них напали тучи мух, потом их пути пересеклись с маршрутами огромных стад домашнего скота, а под конец они наткнулись на лагерь кочевых динка. Увидев белые лица путешественников, женщины в страхе разбежались. Африканцы всегда так поступали: по их поверьям, белые питаются черными. Мужчины остались и стояли, мужественно выстроившись в ряд, все совершенно обнаженные, если не считать покрывавшего их тела тонкого слоя серебристо-серого пепла, придававшего им сходство с привидениями, и наручных браслетов из слоновой кости. Епископ тогда из любопытства скинул с себя одежду и принялся сравнивать собственное телосложение с самым крупным из воинов. Оба они были богатырского сложения, и их тела оказались во всем идентичны друг другу — с головы до ног, в каждом члене, каждой детали.

Хэнни поднялся. Подошел к глобусу, легонько крутанул его:

— А что это за история с работорговлей? Объясните.

— Роуленд, ваш племянник, решил отправиться в глубь страны, а по пути занялся истреблением всякой живности.

— Он добывал образцы для научных целей.

— Ну конечно, образцы! Когда человек за полдня уничтожает полсотни гиппопотамов и двадцать слонов, это мясник, а не ученый.

— Он ученый-любитель. А какое отношение все это имеет к работорговле?

— Ваш племянник заявил, что министерство иностранных дел поручило ему заняться изучением местных нравов и обычаев, и он, дескать, был потрясен, обнаружив в британской колонии рабство.

— В британском протекторате. — Хэнни предостерегающе поднял руку.

— У него было с собой ваше письмо, в котором вы назначали меня его гидом, и его сопровождали солдаты. Он заявил, что немедленно отпустит на волю всех, кто находился в рабстве у ашанти, а короля ашанти закует в кандалы. Это заявление было прямо рассчитано на то, чтобы спровоцировать ашанти к действиям и под этим предлогом ввести туда британские войска.

— Ну и что тут плохого? Ашанти именно на рабстве и разжирели.

— И Англия тоже. Это ведь Англия, Голландия и Португалия наладили работорговлю с ашанти.

— Но теперь Англия перекрыла эту торговлю. А единственный способ прекратить ее полностью — это разгромить ашанти и обеспечить надежное британское управление на всем Золотом Береге. А вы, Джонатан Блэар, мой сотрудник, приняли сторону черных работорговцев. С каких это пор вы считаете себя вправе противодействовать политике министерства иностранных дел и подвергать сомнению нравственность взглядов и действий лорда Роуленда?

Джонатан понимал, что Хэнни упомянул титул Роуленда только для того, чтобы подчеркнуть ничтожность социального положения самого Блэара. Он, однако, подавил в себе побуждение немедленно уйти, сердито и демократически хлопнув дверью.

— Единственное, что я сделал, это посоветовал королю отступить, не ввязываться в драку и подумать до утра. А мы, если нам это нужно, вполне в состоянии убить его самого и перебить всю его семью и позже.

— Ашанти — хорошие воины. Это не было бы простым убийством.

— Воин ашанти идет в бой с мушкетом и с зашитыми в его рубашку стихами из Корана. А британский пехотинец — с современным оружием. Это было бы именно убийство, славное убийство.

— Ну а пока работорговля продолжает сеять зло.

— Англии не нужны их рабы, ей нужно их золото, да?

— Разумеется. Именно его мы должны были найти и не нашли.

— Ради вас я готов вернуться. — Блэар намеревался медленно подвести разговор к этому предложению, а не выпаливать его с таким отчаянием, как это получилось.

Епископ улыбнулся:

— Что, снова послать вас на Золотой Берег? Чтобы вы опять начали подстрекать там своих друзей-работорговцев?

— Нет, чтобы я мог завершить уже начатое исследование. Кто лучше меня знаком с теми местами?

— Нет, это исключено.

Блэар знал Хэнни достаточно хорошо, чтобы понять: епископ не только отверг его просьбу, но и выказал презрение к нему самому. Ну что ж, в Африку ведет много дорог. Он решил испытать другой подход:

— Насколько я знаю, на будущий год намечена экспедиция на Африканский Рог. Искать золото, которое там есть. Вам понадобится такой человек, как я.

— Такой, как вы, но необязательно именно вы. Королевское общество отдаст предпочтение кому угодно, только не вам.

— Вы главный спонсор, что вы скажете, то они и сделают.

— В настоящий момент моя рекомендация была бы не в вашу пользу. — Даже без улыбки на лице Хэнни удалось каким-то образом выразить свое удовлетворение. — Я вас вижу насквозь, Блэар. Вы ненавидите Лондон, презираете Англию, каждый проведенный тут час вызывает у вас отвращение. Вам не терпится вернуться назад в джунгли, к своим чернокожим бабам. Вы же как на ладони.

Блэар ощутил, что щеки его вспыхнули, однако на этот раз не под воздействием малярии или портвейна. Хэнни поставил ему диагноз грубо, но точно. И, судя по всему, списал его. Епископ медленно подошел к книжным полкам. Там стояли «Первые шаги по Восточной Африке» Бертона. И «Путешествия миссионера» Ливингстона. Обе эти книжки стали бестселлерами и разошлись тиражами, какими до того издавали разве что диккенсовские сентиментальные сказочки о лондонских нравах. Хэнни пробежал пальцами по корешкам изданных Обществом научных докладов: «Морские торговые пути арабов», «Религиозные поверья и ритуалы готтентотов», «Полезные ископаемые Африканского Рога», «Некоторые обычаи народов Африканского Рога». Два последних были скромными вкладами самого Блэара. Неторопливо, как будто он находился здесь в полном одиночестве, Хэнни перешел к полкам, где стояли издания, посвященные Южной Африке, зулусам и бурам.

Блэару не приходило в голову, как можно было бы возразить епископу или завершить этот разговор и уйти. Не исключено, что его уже уволили, причем сделали это так незаметно и молниеносно, что он даже не успел еще этого понять и почувствовать. Он стоял и молча, про себя, подсчитывал, сколько задолжал за свое убогое жилище. Все его имущество, не считая того, что было сейчас на нем надето, свободно уместилось бы в заплечный мешок. Единственными действительно ценными вещами были приборы: хронометр, латунный секстант, телескоп.

— И что вы собираетесь делать дальше? — спросил епископ Хэнни таким тоном, словно Блэар только что размышлял об этом вслух.

— В Лондоне есть и другие горнодобывающие компании. Восточно-индийская, например, или «Египетский интерес». Найду что-нибудь.

— В любом месте у вас спросят рекомендацию. Так что недели не пройдет, как о вас пойдет дурная молва.

— Уеду в Нью-Йорк или в Калифорнию. Там еще немало золота осталось.

— А билет на что купите? Ваша шляпа мокра насквозь. У вас нет даже на извозчика, чтобы доехать ко мне.

— А вы для епископа слишком большой сукин сын.

— Я принадлежу к англиканской церкви, — ответил Хэнни. — Она допускает весьма широкую свободу взглядов. Потому-то я вас и терплю.

— Я работал горным инженером на ваших шахтах в Северной Америке, Мексике, Бразилии. Вы ведь сами отправили меня в Африку.

— Попросил поехать, а не отправил — и вы рванули туда со всех ног.

— Я не прошу у вас денег, даже тех, что задолжало мне Общество. Купите мне билет на пароход до Нью-Йорка, больше ничего.

— Только и всего?

— В мире масса шахт.

— И вы, будто кролик, нырнете в нору, только вас и видели. — Словно желая подчеркнуть значимость этих слов, Хэнни тяжело опустил свое грузное тело на второй стул напротив Блэара.

— Совершенно верно.

— Ну так вот, мне будет не хватать вас, Блэар. Вас можно считать кем угодно, но только не кроликом. И я чувствую себя ответственным за вашу судьбу. Вы неплохо поработали в очень тяжелых местах, что правда, то правда. Общение с вами, когда вы следите за своими выражениями, не лишено приятности. И мне прискорбно видеть, до какого состояния вы опустились. Завтра вам не останется ничего другого, как сварить собственные сапоги, чтобы было что есть. Или начать питаться прохожими. Нет, на кролика вы никак не похожи.

— Тогда помогите мне уехать отсюда.

Епископ сложил руки тем характерным образом, который применительно к любому другому означал бы, что человек молится: у него же такой жест был просто признаком сосредоточенности.

— Пароходы в Нью-Йорк идут из Ливерпуля?

Блэар кивнул, и в душе его впервые за все время этого разговора затеплилась надежда.

— Тогда у меня есть по пути для вас работа, — продолжал Хэнни.

— Что значит «по пути»?

— В Уигане.

Блэар сам удивился тому, что у него еще нашлись силы рассмеяться.

— Спасибо, но лучше уж я поголодаю, — ответил он.

— В Уигане есть шахты. Вы же сами сказали, что в мире масса шахт.

— Я имел в виду золотые копи, а не угольные шахты.

— Но ведь начинали вы в угольных.

— Именно поэтому я хорошо знаю разницу.

— Сто фунтов, — проговорил Хэнни. — Плюс компенсация расходов.

— Вы и так должны мне сто фунтов. А какие расходы могут быть в Уигане? Разве что на пироги с мясом?

— И, кроме того, место в экспедиции на будущий год. Общий сбор намечен в Занзибаре, а оттуда она попытается пересечь всю Африку от восточного побережья до западного и предположительно выйти к устью Конго. Гарантировать определенную должность я не могу, я всего лишь один из спонсоров, но я замолвлю за вас словечко.

Блэар снова наполнил свой бокал, прилагая все усилия, чтобы графин не дрожал в его руке. На большее, чем то, что ему предлагалось, он не мог надеяться, но платить за это предстояло Уиганом.

— И что я должен буду сделать? Просто глянуть на одну из угольных шахт? В Уигане наверняка есть как минимум сотня человек, способных сделать это лучше меня.

— Нет. Я хочу, чтобы вы поработали там на Церковь.

— Почитал бы лекции? Или выступил бы с рассказами об Африке? О работающих там миссионерах, которыми я восхищен, о чем-нибудь подобном?

— Боюсь, что в таких вещах мне было бы очень трудно вам довериться. Нет, там есть работа, более соответствующая вашему характеру, вашей любознательности и специфике вашего опыта. Это одно частное дело. В Уигане есть молодой викарий. Из тех, что принадлежат к «нижней церкви», к евангелистам. Практически методист, даже почти веслеянец[5]. Фанатичный любитель молится за падших женщин и за осужденных. Проблема не в том, что он дурак, а в том, что я не могу его найти. Он как тот кролик: нырнул в какую-то нору и исчез.

— Вы хотите сказать, он исчез в шахте? — спросил Блэар.

— Нет-нет, только то, что он пропал. Последний раз его видели в Уигане два месяца назад. Полиция попыталась что-либо выяснить, но она состоит из местных парней, которых учат только тому, как справляться с пьяными и ловить воров.

— Пригласите сыщика из какого-нибудь другого поселка.

— Шахтеры ненавидят сыщиков, считают их штрейкбрехерами, и обычно так оно и есть. А вы сможете там вписаться. В Африке у вас получилось прекрасно, любой белый мог бы позавидовать.

— Пригласите специалиста из Лондона.

— Любой лондонец окажется в Ланкашире совершенно беспомощен. Он и пяти слов не поймет на местном диалекте. Ваша мать ведь была из Уигана, верно? Помню, мы как-то сидели с вами у костра, где-то посреди Судана, и вы мне тогда в этом признались.

— Мы много о чем с вами говорили.

— Ну, это было совершенно естественно. Я сам родом из Уигана. Это нас с вами и связывает. Насколько я понимаю, прежде чем ваша мать отправилась с вами в Америку, вы жили в Уигане?

— Что вы хотите сказать?

— Что когда кто-нибудь из местных в Уигане заговорит с вами, вы сможете его понять.

Джин с портвейном — неплохое сочетание. Приступ лихорадки почти прошел, дрожь унялась. Голова стала работать яснее.

— Нет, здесь что-то другое, — проговорил Блэар. — Только из-за какого-то упрямого викария вы бы не стали всем этим заниматься. Особенно если он еще и дурак.

Епископ Хэнни выпрямился на стуле и чуть подался вперед: вид у него был довольный.

— Конечно, есть и другое. Этот викарий был помолвлен с моей дочерью. Так что, если его на выходе из пивной прикончил какой-нибудь ирландец, я хочу об этом знать. Если его соблазнила одна из тех проституток, которых он пытался спасти, я тоже хочу об этом знать. Но тихо, через своего личного представителя, чтобы ни моей дочери, ни мне самому, ни всей стране не пришлось бы потом читать об этой истории в газетах.

— Могло ведь случиться что угодно. Он мог упасть в ствол старой шахты, в канал, попасть под вагонетку с углем. А может быть, тоже прихватил сколько-нибудь из местного Библейского фонда или что там у них есть, и удрал с цыганами.

— Все может быть. Но я хочу знать. — Откуда-то из-под стула епископ извлек перевязанный красной лентой пакет из плотной бумаги. Он развязал ленту и выложил перед Блэаром содержимое конверта. — Это Джон.

— Его зовут Джон?

— Да, это его мирское имя. И вот вам в порядке аванса пятьдесят фунтов на случай возможных расходов.

— А если он завтра объявится в церкви?

— Деньги останутся вам. Подкормитесь, подлечитесь. Гостиницу в Уигане я для вас заказал. Все счета будут направляться мне.

— Вы хотите сказать, они будут направляться в «Хэнни-холлу»?

— Это одно и то же.

«Долг в сто фунтов мне не возвращают, — подумал Блэар, — но и пятьдесят тоже очень даже неплохо». Епископ принадлежал к числу тех людей, кто каждую ложку меда сопровождает ложкой желчи. Теперь Блэара так прошибало потом, что спина у него буквально приклеилась к спинке стула.

— И вы считаете, что я соглашусь за это взяться?

— Я считаю, что вы в отчаянном положении, и знаю, что вы хотите вернуться в Африку. Задача нетрудная: всего лишь оказать мне личную услугу. К тому же для меня это еще и способ вернуть вам мелкий должок.

— Как это?

— Вы ведь полагаете меня жестокосердым, Блэар? Любой другой человек на вашем месте спросил бы о моей дочери: в каком она была состоянии, когда узнала, что ее жених как под землю провалился? Была ли она в отчаянии? Не случилась ли с ней истерика? Не находится ли она под наблюдением врача? Любой, но только не вы. Вы не спросили ни о чем.

Епископ замолчал, выжидая. Блэар следил взглядом за тем, как мелкие дождинки, попадая на оконное стекло, собираются в более крупные капли, потом в еще более крупные, сливаются в ручейки и скатываются вниз.

— Ну хорошо, так как же себя чувствует ваша дочь?

Хэнни улыбнулся с видом человека, наслаждающегося каждым мгновением оплаченного им спектакля:

— Спасибо, она держится неплохо. И будет рада узнать, что вы согласились помочь.

— Как ее зовут?

— Все здесь. — Епископ закрыл пакет, завязал его и положил Блэару на колени. — Леверетт свяжется с вами в гостинице. Это мой тамошний управляющий имением. Желаю удачи.

Теперь уже не оставалось сомнений, что Блэару пора уходить. Он поднялся, поймал, держась за спинку стула, равновесие, взял пакет с лежавшей в нем бесценной для него суммой.

— Благодарю вас.

— Несказанно рад вашему согласию.

На пути к выходу Блэар с трудом разминулся с глобусом и был уже у двери, когда епископ окликнул его.

— Блэар, поскольку вы будете работать на меня и рядом с моим домом, хочу вам напомнить, что часть публики почему-то считает вас исследователем и первопроходцем. У вас репутация человека, которому удалось установить довольно близкие отношения с туземцами — вначале в Восточной Африке, потом на Золотом Береге. Но одно дело выучить их язык, и совсем другое — одеваться как они, или вести себя как они. Вас любят называть «ниггер Блэар». Не поощряйте этого.

Глава вторая

Железнодорожный вагон, в котором ехал Блэар, блистал чистотой и полировкой, словно катафалк; и масляные лампы в нем горели тускло, как свечи. «Единственное, чего мне тут не хватает, — подумал Блэар, — так это букета лилий на груди». Впечатление присутствия на собственных похоронах еще более усиливалось и тем, что другие места в купе занимали двое мужчин и женщина, возвращавшиеся со съезда Общества трезвости. Одеты они были подчеркнуто во все черное, надписи на нацепленных сверху красных лентах гласили: «Чай — напиток, который не опьяняет, а бодрит». Поскольку Блэар так и не побрился в дорогу, он надеялся, что его внешний вид будет отбивать у любых попутчиков желание вступить с ним в общение, однако соседи по купе смотрели на него, словно стервятники на умирающего льва.

Хотя накануне Блэар сильно потратился на хинин и виски, лихорадка продолжала его бить; приступы ее приходили волнами, на пике каждого из них он становился весь мокрым от пота, затем волна на некоторое время спадала, оставляя его совершенно обессиленным. По большому счету, жаловаться ему было не на что. Малярия — минимальная цена за возможность соприкоснуться с Африкой. Наиболее невезучим доставались тропические сувениры куда экстравагантнее: летаргический энцефалит, болотная и желтая лихорадка и всевозможные безымянные экзотические болезни, от которых начинались обильные кровотечения, человека разбивал паралич или же у него вдруг начинал пухнуть язык и раздувался до размеров мочевого пузыря свиньи, пока не перекрывал полностью воздух. По сравнению с подобными вещами малярия казалась мелкой неприятностью, легким насморком, сущим пустяком.

Блэар уперся лбом в холодное вагонное окно. Снаружи проплывала буколическая картинка: за впряженной в плуг лошадью шел фермер; и человек, и животное утопали в море грязи. Сезон дождей по-английски: в этой стране он всегда выглядит именно так. За окном набегали все новые волны темно-коричневой грязи, унося фермера все дальше назад. Блэар смежил веки; к нему подошел проводник, потряс за плечо и спросил, не болен ли он. «У меня глаза такого же цвета, как латунные пуговицы на твоей форме, — подумал Блэар. — Что, по-твоему, я здоров?»

— Нет, все в порядке, — ответил он.

— Если больны, мне придется вас высадить, — предупредил проводник.

Когда он ушел, у сторонников трезвости наступило минутное замешательство. Потом тот, кто сидел наискосок напротив Блэара, облизал губы и признался:

— Когда-то я тоже был таким, как ты, брат. Меня зовут Смоллбоун.

Нос Смоллбоуна был похож на розовую шишку. Черный костюм его блестел — верный признак того, что шерсть подновляли полиролью. Лоб Смоллбоуна был испещрен синими, похожими на татуировку, линиями. Блэар хорошо знал, что такие линии остаются на всю жизнь — они есть у каждого шахтера, их образует угольная пыль, попадающая в порезы, когда человек ударяется головой о верхнюю часть забоя.

— Но моему мужу было ниспослано спасение, — проговорила сидевшая рядом с ним женщина и сжала губы в тонкую ниточку. — Даже несмотря на то, что мы слабы и никчемны.

Перейти в соседнее купе можно было, только пробравшись по наружной стороне вагона[6]. Блэар принялся всерьез обдумывать, не попытаться ли ему сделать это.

— Вы не будете возражать, если мы помолимся за вас? — спросила миссис Смоллбоун.

— Только если вы сделаете это про себя, — ответил Блэар.

— Возможно, он папист[7], — прошептал Смоллбоун жене.

— Или душегуб, — проговорил второй мужчина. — У него была окладистая черная борода; вьющиеся волосы доставали чуть не до самых глаз. «Почти как персидская», — подумал Блэар, такой мог бы гордиться сам Заратустра».

— Я было поначалу принял вас за разжалованного и выгнанного со службы офицера, но, как только вы заговорили, сразу стало ясно, что вы американец. Я вижу, обычно вы все-таки бреетесь начисто, а это свойство артистических натур, итальянцев или французов.

— Господин Эрншоу — член парламента, — пояснила супруга шахтера Блэару.

— Тогда понятно, откуда у него такие манеры.

— А вы быстро заводите себе врагов, — заметил Эрншоу.

— Талант. Спокойной ночи, — ответил Блэар и закрыл глаза.

Золото — вот что притягивало англичан. У ашанти его было столько, что они казались инками Африки. Реки их страны пестрели крупицами золота, как веснушками; их холмы были сплошь пронизаны золотыми жилами. И что могло быть в этих условиях лучшим капиталовложением, нежели человек со штативом, секстантом, ручным буром, корытом для промывки песка и пузырьками ртутной амальгамы для анализов? Герои пусть себе ищут истоки Нила, открывают Лунные горы[8], истребляют львов и мартышек, обращают в христианство горы и озера, леса и народы. Блэар же был занят поиском всего лишь пиритов и кварцевых песков, этих скромных внешних признаков, неизменно выдающих скрывающиеся за ними блеск и великолепие.

В окрашенных лихорадкой снах Блэару мерещилось, будто он снова в Африке, на золотых пляжах Аксима. Но на этот раз вместе с ним был и Роуленд. Блэар понимал, что племянник епископа душевнобольной, однако надеялся, что океанская вода промоет его голубые глаза и успокоит душу. Легкий ветер с моря трепал рыжеватую бороду Роуленда. Волны прибоя набегали на берег с размеренностью неумолимой поступи равномерно вращающихся колес. «Отлично, — пробормотал себе под нос Роуленд. — Отлично». В Аксиме женщины промывали песок в больших деревянных тарелках, выкрашенных в черный цвет, чтобы в лучах солнца сразу же высвечивалось оседающее золото. Обнаженные, они заходили в море, чтобы промыть очередную порцию песка, набегающие на берег волны сбивали их с ног, они падали и снова вставали, не выпуская из рук высоко поднятые над головой тарелки. «Какие замечательные утки!» — проговорил Роуленд и поднял ружье. Одна из тарелок взлетела вверх, а только что державшая ее женщина опустилась в воду, мгновенно окрасившуюся красным. Пока Роуленд перезаряжал ружье, остальные женщины, с трудом преодолевая откатывающиеся волны и спотыкаясь, устремились к берегу. Роуленд снова аккуратно прицелился и небрежно выстрелил. Еще одна женщина упала, и золотой песок с тарелки просыпался прямо перед ней на землю. Роуленд перевернул ее ногой и залюбовался прилипшими к телу золотыми веснушками. Блэар попытался собрать оставшихся женщин и увлечь их в безопасное место, но Роуленд снова перезарядил ружье и наставил его прямо на Джонатана. Блэар почувствовал, как кончик ствола уперся ему сзади в шею.

От пронзившего его ужаса Блэар почти проснулся. Никакого наставленного ружья не было, просто шею ему заливал жаркий пот. Увиденная сцена ему всего лишь приснилась. Да и Роуленд никогда не вытворял ничего подобного, по крайней мере, в Аксиме.

Мы живем одновременно в двух мирах, объяснял как-то один африканец Блэару. Наяву мы бродим по земле, потупив глаза, чтобы их не слепило солнце, не видя или не желая видеть того, что нас окружает. Во сне наши глаза остаются открытыми, даже несмотря на сомкнутые веки, и там мы оказываемся в наполненном кипучей жизнью мире, где мужчины превращаются во львов, женщины — в змей, где наши чувства необыкновенно обостряются и все пережитые днем страхи выходят наружу и становятся видимы.

Наяву мы пленники настоящего и подобны попавшей в песочные часы ящерке, которая карабкается вверх, но не может выбраться по осыпающемуся песку. Во сне мы можем свободно перелетать из прошлого в будущее. Время там — не узкая и трудная тропа, но огромный лес, который мы способны охватить взглядом сразу, целиком. Все трудности Блэара проистекают из того, объяснял ему африканец, что он живет только в одном мире, том, что наяву. Потому-то Блэару и нужны постоянно карты — слишком мало открыто здесь его взору.

Когда Блэар возразил, что ему очень редко снятся сны, африканец буквально зашелся от хохота. Только человек, начисто лишенный памяти, никогда не видит снов. А родителей своих Блэар помнит? Неважно, что они далеко, во сне с ними всегда можно повидаться, Блэар ответил, что нет, не помнит. Отца он вообще не видел и даже не знает его имени, а мать умерла и ее похоронили в море. Ему самому было тогда около четырех лет. Как он может что-либо помнить?

Африканец предложил исцелить его, чтобы к Блэару вернулись и память, и сны.

Но Блэар тогда ответил ему: «Нет!»

Блэар открыл глаза. На коленях у него лежала листовка Общества трезвости: «Пьянство топит в человеке всякий стыд и способность к раскаянию! Пьянство превращает труженика в бездельника, любящего отца — в гуляку! Вам ни о чем не надо задуматься?»

Надо, конечно, и о многом. Назад, на Золотой Берег ему уже никогда не попасть. У Блэара будто только сейчас раскрылись глаза, и с той особой ясностью, что приходит во время лихорадки, он вдруг понял, что все обещания Хэнни не более чем игрушка, какой обычно манят, не давая ее в руки, маленьких детей. Миссионеры — люди с, характером, особенно когда они в ярости, и ни один из них ни за что не согласился бы взять в свою экспедицию человека с такой репутацией, какая сложилась сейчас у Блэара, как бы ни уговаривал их епископ; и Хэнни сам все это прекрасно знал. Так что на самом деле единственное, что предлагалось Блэару, — это сто пятьдесят фунтов, из которых сто ему и без того были должны. Таким образом, в его пользу осталось лишь то, что он сумеет выдать за расходы по порученному делу.

Уиган? Каждая проведенная там минута — не более чем пустая трата времени и денег. «Пожалуй, можно даже наплевать на те сто фунтов, которые ему должны», — подумал Блэар. Он мог бы прямо на этом поезде доехать до Ливерпуля, а там сесть на первый же идущий в Западную Африку пароход. Проблема заключалась лишь в том, что стоит ему только ступить на Золотой Берег, как тамошнее английское консульство немедленно препроводит его назад на борт судна. А если он попытается скрыться в глубине страны и заняться поисками дочери, солдаты станут преследовать его по пятам. Так уже было. И в подобном случае для дочери лучше, если она будет одна.

Он явственно представил себе дом, в котором жил в Кумаси, и дочь: она танцевала на циновке, и мамины золотые одежды летали вокруг нее. Девочка была словно окружена золотистым сиянием. Весь язык танца передавался движениями рук, и эти руки как будто говорили: нет, уходи! Погоди, постой! Подойди ко мне… Ближе, ближе! Потанцуй со мной!

Сам он был бездарным танцором, ашанти же плясали так, как будто у них в телах множество дополнительных суставов. Блэар настолько неуклюж, что, когда начинал танцевать, девочка всякий раз прикрывала ладошкой рот от смеха. Он смотрел тогда, как она двигается, и думал: и что же в ней от него? Она как будто вобрала в себя все хорошее, что в нем было, отбросив остальное, и Блэар часто спрашивал себя, куда же это остальное подевалось. Наверное, где-то в ней скрыто и второе, темное «я». Однако окружавшее ее сияние шло от нее самой, оно не было лишь отблеском золотых нитей. Но если она — отражение своего отца, то почему же отражение светлее и лучше оригинала?

— Проститутка, по крайней мере, выполняет в обществе одну из традиционных ролей. Да, она падшая женщина, возможно слабая, возможно несчастная, обычно бедная и невежественная, закладывающая самое дорогое, что у нее есть, всего за несколько монет. Жалкое существо, но ее можно понять. А шахтерки Уигана — угроза куда более серьезная, и по двум причинам. — Эрншоу остановился и выдержал паузу.

Блэар сидел с закрытыми глазами, стараясь уснуть, и слушал доносившийся снизу перестук колес, как бы непрерывно повторявших: «уигануигануигануиган», или грохотавших «африкаафрикаафрика», когда поезд проезжал по мосту, а потом снова заводивших «уигануигануиган».

— По двум причинам, — продолжал Эрншоу. — Во-первых, потому, что они очерняют саму женственность, возводят напраслину на свой пол. Отвергают и извращают его. Проститутка хотя бы продолжает оставаться женщиной. А кто такие эти шахтерки? Я много их видел на тех снимках, что продаются по всей Англии. Уродливые посмешища: ходят в мужских штанах, смотрят, уставившись в камеру, мужским взглядом. У всякой приличной женщины сам их вид не вызывает ничего, кроме отвращения и омерзения. Даже падшие женщины, и те инстинктивно реагируют на них точно так же.

А вторая причина заключается в том, что шахтерки делают работу, которую должны были бы выполнять мужчины. Во всей английской промышленности нет другого примера того, чтобы женщины взваливали на свои плечи труд, предназначенный более сильному и ответственному полу. Поступая так, шахтерки лишают заработка и пропитания не только самих мужчин, но и их семьи. Жены и дети оказываются жертвами, а владельцы шахт закрывают на страдания этих людей глаза, потому что могут платить шахтеркам меньше, чем платили бы мужчинам.

— Правильно, и профсоюз тоже так считает, — проговорил шахтер. — Эти девки — угроза и рабочим местам, и самим устоям семейной жизни.

— Парламент уже дважды пытался изгнать их с шахтных дворов, но потерпел неудачу, от чего эти женщины стали только еще более бесстыжими. На этот раз мы просто обязаны добиться успеха. Это миссия, возложенная на меня самим Христом.

Блэар подсматривал, приоткрыв тонкой щелочкой глаза. Брови Энршоу топорщились, словно наэлектризованные: казалось, сам Иегова возвел его в помазанники Божьи, разрядив на него одну из своих молний. Жесткой и щетинистой казалась и его борода, а кроме того, из ноздрей и ушей тоже торчали густые пучки жестких волос. У Блэара возникло искушение посоветовать Эрншоу смазывать бороду сливочным маслом, чтобы сделать ее мягкой и ухоженной — женщины Сомали именно так холят свои прически, — но Эрншоу не производил впечатления человека, восприимчивого к новым идеям.

Начинало смеркаться, и проводник прошел по вагону, зажигая лампы. Эрншоу и чета Смоллбоунов старательно штудировали свои Библии. У Блэара слишком сильно колотилось сердце, из-за чего ему не удавалось заснуть, а потому он открыл свой заплечный мешок и вытащил из него пакет, который накануне вручил ему Хэнни. Деньги Блэар изъял еще тогда, не потрудившись даже глянуть на остальное содержимое конверта, состоявшее из двух листов тонкой прозрачной бумаги и фотографии с изображенной на ней командой регбистов. Страницы были исписаны аккуратным мелким почерком человека, привыкшего вести бухгалтерские книги. Блэар посмотрел на подпись в конце: О.Л.Леверетт — тот управляющий, о котором говорил Хэнни. Он вернулся к началу и стал читать.

«Я пишу это письмо как близкий друг преподобного Джона Эдуарда Мэйпоула, который поверял мне многое и исчезновение и длительное отсутствие которого лишили приходскую церковь Уигана и весь город энергичного, сильного духом и верой и решительного человека.

Как викарий нашей приходской церкви, мистер Мэйпоул помогал преподобному Чаббу в выполнении всех приходских обязанностей: отправлении служб, обучении закону Божьему, в работе церковной школы, в посещениях больных и бедных. Мистер Мэйпоул по своей собственной инициативе создал на собранные им пожертвования фонд и основал в Уигане «Дом для одиноких женщин, падших впервые». В ходе именно этой работы он встретил родственную душу в лице дочери епископа Хэнни, Шарлотты. Состоялась их помолвка, вступление в брак намечено на июль нынешнего года. Со времени исчезновения мистера Мэйпоула Шарлотта пребывает в безутешном состоянии. Помимо нее, сильнее всех страдает от его отсутствия местный рабочий класс. Мистер Мэйпоул постоянно навещал беднейшие дома и семьи. И хотя его общественная работа проходила в основном среди женщин, он был настоящим мужчиной, способным выйти на поле в составе команды по регби вместе с самыми крепкими и сильными из шахтеров, бороться честно и с полной отдачей, а если нужно, то и постоять за себя.

Я прошу прощения за то, что дальнейшая часть моего письма будет похожа скорее на рапорт полицейского. Я всего лишь пытаюсь восстановить, чем занимался Джон Мэйпоул 18 января, в тот день, когда его видели в последний раз. После заутрени, которую он отслужил вместо болевшего в тот день преподобного Чабба, мистер Мэйпоул до обеда посещал на дому выздоравливающих. Обедом ему послужили чай и кусок хлеба, которые он вкусил в доме Мэри Джейксон, вдовы. После обеда он провел занятия в церковноприходской школе, отнес продукты в городской работный дом[9]и посетил «Дом для женщин», где наблюдал за занятиями по домоводству и уходу за младенцами. К этому времени закончился рабочий день на шахте. Мистер Мэйпоул поговорил с возвращавшимися с работы шахтерами, приглашая их на церковный вечер, который должен был состояться в следующую субботу в доме приходского священника. Видели, что последней, с кем он говорил, была Роза Мулине, сортировщица угля на шахте Хэнни. После этого Мэйпоула больше никто не видел. Поскольку мистер Мэйпоул часто пил чай в одиночестве, за книгой, и поскольку на вечер того дня у него не были намечены никакие дела, он вполне мог уединиться у себя дома, и это никому не показалось бы странным. На следующий день его отсутствие было замечено не сразу — все привыкли к тому, что он занимается широким кругом дел и бывает во многих местах, — и только уже к вечеру преподобный Чабб попросил меня заглянуть к Джону домой. Я выполнил эту просьбу и сообщил преподобному Чаббу, что, по словам экономки Мэйпоула, его постель оказалась утром неразобранной. Предпринятые после этого попытки полиции выяснить что-либо завершились безрезультатно.

Приходская церковь, семья Хэнни и друзья Джона хотели бы надеяться и ждут, что любые вопросы о его возможном местонахождении будут задаваться в такой форме и расследование будет производиться в такой манере, чтобы тот образ жизни скромного христианина, который он вел, ни в коем случае не оказался бы омрачен каким-либо скандалом или возбуждением общественного внимания.

О.Л.Леверетт,

управляющий имением «Хэнни-холл»».

Фотография была наклеена на жесткую картонную подложку. На фоне нарисованного на холсте сада двадцать игроков в самодельной форме для регби — свитерах и шортах — размещались на снимке двумя рядами: одни сидели, другие стояли. На ногах у игроков была не обычная обувь, а особые тяжелые шахтерские ботинки — клоги: кожаный верх на толстой деревянной подошве. Все игроки были крепкими и сильными, с широкими покатыми плечами, некоторые — с кривыми, как у бульдогов, ногами. Мужчина, сидевший в самом центре первого ряда, держал на коленях мяч, по которому шла сделанная белой краской надпись, объяснявшая, что именно стало поводом для снимка: «Уиган 14 — Уоррингтон 0». По краям заднего ряда стояли два игрока, своим ростом резко выделявшиеся среди других и как будто уравновешивавшие снимок. Один из них, с густой темной гривой, свирепо глядел прямо в объектив. Другой был хорош собой, с безмятежно-спокойными, как у откормленного на убой теленка, глазами. Возле этой второй фигуры была сделанная рукой Леверетта приписка: «Преподобный Джон Мэйпоул». На обратной стороне картонки было выгравировано: «Фотографическая студия Хотема, улица Милгейт, Уиган. Портреты, групповые снимки, стереоскопические изображения».

Даже если делать поправку на намеренно драматизированный стиль послания, написанное Левереттом было настоящим панегириком. Несколько сбивчивым панегириком, поскольку писавший явно не знал, числить ли пропавшего викария в живых или в мертвых и соответственно в каком времени писать о нем — настоящем или же в прошедшем. Блэара поразило и то, что, хотя Мэйпоул и был весьма заметной в городе фигурой, судя по письму, никто не поднял особого шума и не оплакивал его, когда он исчез.

Блэар принялся снова изучать фотографию. У остальных, кроме Мэйпоула, изображенных на ней мужчин был какой-то изнуренный вид. У молодых были изможденные, с глубоко запавшими глазами лица: у самых старших лица и руки казались перемазанными, однако это была не просто обычная грязь. По контрасту с ними волосы у Джона Эдуарда Мэйпоула были аккуратно зачесаны назад, а лицо отличалось гладкостью и спокойным выражением. Внешность викария несколько портило отсутствие подбородка, но, с другой стороны, эта особенность придавала ему более искренний вид.

Блэар отложил письмо и фотографию. Имя викария ему понравилось. Мэйпоул[10]. Хорошая английская фамилия, в ней есть что-то простое, неиспорченное и одновременно эротическое, при звуках такого имени приходят мысли о девушках-язычницах, поклоняющихся своим богам и возлагающих венки и гирлянды на древний символ плодородия. Блэар сомневался, что подобные ассоциации когда-либо посещали самого викария; скорее уж мысль посетит голову мраморной статуи, это куда более вероятно, решил после недолгих размышлений Блэар. По-видимому, то же самое следовало отнести и к «безутешной родственной душе» — мисс Шарлотте Хэнни. Блэар попытался представить себе, какой она может быть, эта мисс Хэнни. Ходячая добродетель в корсете и с пучком, на всякий случай постоянно одетая в траур? Хорошенькая и глупая пустышка, способная отправиться навещать бедных в коляске, запряженной пони? Или земная и практичная, у которой всегда наготове бинты и лекарства, некое местное подобие Флоренс Найтингейл? [11]

И без того темное небо становилось все чернее, однако не от туч, а по другой, гораздо менее приятной причине. Из окна вагона Блэару было видно нечто похожее на облако, какое обычно распространяет вокруг себя курящийся вулкан, с той только разницей, что здесь не было ни извергающегося вулкана, ни даже сколь-нибудь заметной горы; в этих краях — между Пеннинскими горами на востоке — и морским побережьем на западе расположены лишь невысокие холмы, перемежаемые неглубокими седловинами, а под всем этим, как под гигантской крышей, спрятаны в земле огромные угленосные залежи. К тому же открывшееся взору Блэара темное облако не поднималось над какой-то одной точкой; нет, оно висело черным покрывалом над всей северной частью горизонта, как будто бы вся земная поверхность там была охвачена пожаром. И только по мере приближения поезда к этому месту становилось ясно, что на самом деле линию горизонта образует бесчисленное множество дымовых труб.

Дымоходы концентрировались вокруг хлопковых фабрик, стеклодувных заводов, чугунолитейных предприятий, химических фабрик, красилен и кирпичных заводов. Но самые монументальные трубы возвышались возле угольных шахт и дворов, как будто сама земля в этих местах превратилась в одну гигантскую фабрику. Слова Блейка[12] о «темных мельницах Сатаны» наверняка были навеяны такими вот скоплениями дымовых труб.

На улице уже почти стемнело, однако темнота наступила намного раньше положенного ей часа. Даже Эрншоу вглядывался в проплывавший теперь за окном пейзаж с каким-то благоговейным страхом. Когда позади осталось уже немалое число самых разных труб, небо приобрело пепельно-серый цвет, какой бывает при затмениях. По обе стороны железнодорожной магистрали тянулись частные подъездные пути, соединяющие шахты с каналом, что был впереди по ходу поезда. А между чересполосицей стальных нитей и дымовым покровом лежал Уиган, с первого взгляда больше похожий на дымящиеся руины, нежели на город.

Угольные разработки проникли и в сам город: повсюду взгляд натыкался на разгрузочные эстакады, возле которых возвышались черные холмы вываленной из шахтных вагонеток породы. Из некоторых таких холмов просачивался наружу угольный газ, и маленькие язычки пламени перескакивали с одного места на другое подобно голубым чертенятам. Поезд сбавил ход возле одной из шахт как раз в тот момент, когда там поднялась наверх набитая шахтерами клеть. Покрытые с ног до головы угольной пылью, они были неразличимы, и только безопасные шахтерские лампы у них в руках позволяли отделить силуэт одного человека от другого. Поезд плавно миновал вышку копра с установленным на самом ее верху огромным колесом, выкрашенным, как даже в сумеречном свете успел заметить Блэар, в красный цвет. По другую сторону железной дороги через отвалы тянулась гуськом длинная цепочка людей: многие сокращали напрямую путь домой. Блэару удалось увидеть их в профиль. Все они были в брюках и тоже с головы до ног покрыты угольной пылью, однако это были женщины.

Поезд пересек канал, прогрохотав над груженными углем баржами, проехал мимо газового завода и целой цепочки ткацких фабрик, высокие окна которых были ярко освещены, а из труб валило столько дыма, как будто это были не текстильные предприятия, а разграбленная и подожженная неприятелем крепость. Паровоз начал тормозить, тоже выпуская при этом клубы пара и дыма. Основной путь разделился, многочисленные ответвления от него шли к складам и погрузочным площадкам. Показалась платформа с чугунными колоннами и подвесными фонарями, стоявшая среди путей подобно острову. Поезд медленно подполз к ней, в последний раз конвульсивно дернулся и остановился.

Смоллбоуны мгновенно вскочили и ринулись в коридор, готовые немедленно вступить в схватку с силами тьмы. Эрншоу стянул с расположенной над головой сетки дорожную сумку.

— Выходите? — спросил он Блэара.

— Нет, пожалуй, поеду до конца.

— Вот как? А мне показалось, что для такого, как вы, Уиган — самое подходящее место.

— Вы ошиблись.

— Надеюсь.

Эрншоу присоединился к Смоллбоунам, уже стоящим на платформе, где их встречал облаченный в рясу священник; все они оживленно обменивались приветствиями, встав в кружок и оттого особенно походя на привидения. После каких-то слов Эрншоу священник поднял совиные глаза и устремил взгляд на поезд. Блэар откинулся на сиденье назад, однако в этот момент внимание всей группы переключилось на только что подошедшего высокого мужчину в баулере.

Но мыслями Блэар был уже далеко отсюда, прикидывая ближайшие действия и свои возможности. Пароход из Ливерпуля до Золотого Берега стоил десять фунтов, Блэар также понимал, что ему придется воспользоваться вымышленным именем и сойти на берег не в Аккре, а немного севернее; зато по пути он поправится и восстановит силы — доктора ведь любят прописывать своим пациентам морские путешествия, верно? Если повезет, завтра он уже будет в дороге.

Блэар надвинул шляпу на глаза и только устроился поудобнее на сиденье, как чья-то рука потрясла его за плечо. Он сдвинул шляпу назад и поднял глаза. Прямо перед ним возвышались проводник и тот высокий человек с платформы.

— Вы мистер Блэар?

— Да. А вы Леверетт? — высказал догадку Джонатан.

Похоже, молчание было у Леверетта формой выражения его согласия. «Молодой еще и набит внутренними противоречиями», — подумал о нем Блэар. Шляпа Леверетта была тщательно вычищена, но пиджак изрядно помят. Шелковый жилет в полоску тоже имел не лучший вид. Судя по взгляду серьезных, глубоко посаженных глаз Леверетт силился понять, почему Блэар сохраняет полную неподвижность.

— Это Уиган, — проговорил Блэар.

— У вас не очень здоровый вид.

— А вы тонкий наблюдатель, Леверетт. Я действительно даже не могу сейчас встать.

— Насколько я понимаю, вы собирались ехать дальше.

— Да, эта мысль приходила мне в голову.

— Епископ Хэнни выплатил вам аванс под выполнение задания. Если вы не собираетесь им заняться, я должен буду попросить вас вернуть эту сумму.

— Я отдохну немного в Ливерпуле, а потом приеду, — ответил Блэар. «Черта с два я приеду, — подумал он про себя, — завтра же сяду на первое выходящее в море судно».

— Тогда вам придется приобрести на станции новый билет, — вмешался проводник.

— Я приобрету его у вас.

— Возможно, в Америке так и принято, — возразил Леверетт. — Но здесь билеты покупают на станции.

Заставив себя встать, Блэар почувствовал, что ноги слушаются его плохо и равновесие он удерживает неуверенно и с трудом. Сделав неестественно большой шаг, он упал из вагона прямо на платформу, поднялся и постарался принять солидный и достойный вид. Последние выходящие из поезда пассажиры — группа продавщиц со шляпными коробками — отпрянули от него, как от прокаженного, когда он, шатаясь из стороны в сторону, со всех ног устремился к зданию станции. Там, внутри, между двумя пустыми скамейками, располагалась топившаяся печь. Возле окошка кассы никого не было, поэтому Блэар облокотился на небольшой подоконник и несколько раз ударил в висевший здесь же колокол. Раздался звонок, и в тот же момент Блэар почувствовал, как задрожал пол; он резко обернулся и увидел отходящий от платформы поезд.

В дверь станции вошел Леверетт, неся под мышкой заплечный мешок Блэара.

— Я слышал, вы давно не были в Уигане, — проговорил он.

У Леверетта было вытянутое лицо, неуклюжая походка лошади, которую держат впроголодь, а рост заставлял его пригибать голову, когда он проходил под торчащими поперек тротуара вывесками и рекламными щитами магазинов. Они с Блэаром поднялись по ступенькам и вышли со станции на улицу, по обе стороны которой тянулись построенные из грязно-красного кирпича магазины. Газовые лампы едва освещали ее, однако мостовая была запружена покупателями, а также выставленными из магазинов на улицу прилавками и передвижными витринами с непромокающими плащами, сапогами-»веллингтонами», шелковыми шарфами, атласными лентами, стеклянной посудой от Пилкингтона и канистрами с керосином. Лавки предлагали большой выбор нарубленной крупными кусками австралийской говядины, клейкую требуху, выложенные аккуратными горками сельдь и треску, устриц в заполненных льдом корзинах. Над всем этим, подобно экзотическим духам, витал запах чая и кофе. Все товары были покрыты тонким, слегка поблескивающим слоем сажи. Блэару пришла в голову мысль, что если в Аду есть процветающая Главная улица, она должна выглядеть примерно так же.

Возле похожего на лавку заведения, у входа в которое висела рекламная афиша со словами «Лондонский громила», они несколько замедлили шаг.

— Местная газета, — произнес Леверетт таким тоном, будто они проходили мимо публичного дома.

Гостиница «Минорка» располагалась в том же самом здании. Леверетт проводил Блэара наверх, на третий этаж, в люкс, мебель в котором была обита бархатом, а стены — темным деревом.

— Даже и гуттаперчевое дерево есть, — проговорил Блэар. — Прямо как будто домой вернулся.

— Я заказал люкс на тот случай, если в ходе расследования вам понадобится принимать посетителей. Так у вас будет здесь нечто вроде своего офиса.

— Офиса?! Леверетт, у меня появляется ощущение, что вы лучше меня осведомлены о том, что я должен буду делать.

— Меня больше, чем вас, волнуют результаты расследования. Я же друг семьи.

— Это очень мило, но я буду вам весьма признателен, если вы прекратите говорить о «расследовании». Я не полицейский. Я задам людям несколько вопросов — вероятнее всего, тех же самых, какие уже задавали и вы, — и тронусь дальше в путь.

— Но вы постараетесь, приложите усилия? Вы ведь получили за это деньги.

Блэар чувствовал, что у него подкашиваются ноги.

— Что-нибудь сделаю.

— Я подумал, что вы захотите сразу же приступить к делу. Я готов проводить вас сейчас к преподобному Чаббу. Вы его видели на станции.

— Судя по тому, что я успел увидеть, он жизнерадостен, как покойник. — Блэар нацелил себя на кресло, добрался до него и сел. — Леверетт, вы отыскали меня в поезде, высадили и притащили сюда. Все. Теперь вы можете быть свободны.

— Преподобный Чабб…

— Чабб знает, где сейчас Мэйпоул?

— Нет.

— Тогда, какой смысл с ним разговаривать?

— Это вопрос вежливости. Надо проявить внимание.

— У меня нет на это времени.

— Должен вам сказать, мы предупредили капитанов всех судов в Ливерпуле, что, если вы там объявитесь и при вас будут деньги, значит, эти деньги краденые.

— Крайне признателен за проявленное внимание. — Блэар подмигнул Леверетту. — Просто одно удовольствие работать с англичанами: бесподобно самонадеянная нация. — Говорить Блэару становилось все труднее. Он откинул голову назад, закрыл глаза. И услышал звук пера, которым водили по бумаге.

— Оставлю вам адреса, — проговорил Леверетт. — Я не хотел обидеть вас, когда упомянул о капитанах, но я твердо намерен задержать вас здесь.

— Польщен чрезвычайно. — Блэар ощущал приближение того долгожданного момента, когда он сможет наконец-то хоть на время забыться. Он услышал, что Леверетт открывает дверь. — Погодите! — На несколько мгновений Блэар вырвался из все сильнее охватывавшего его оцепенения. — Сколько ему лет?

Леверетт на секунду задумался.

— Двадцать три.

— Высокий?

— Шесть фунтов. У вас есть фотография.

— Отличная фотография. Вес, приблизительно?

— Четырнадцать стоунов[13].

То есть по американским меркам около двухсот фунтов, прикинул Блэар.

— Волосы светлые, — припомнил он. — А глаза?

— Голубые.

— Это на случай, если я вдруг случайно столкнусь с ним на лестнице. Благодарю.

Веки у него, как свинцовые, сами мгновенно опустились вниз. Прежде чем Леверетт успел сделать шаг за дверь, Блэар уже спал.

Проснувшись, Блэар не сразу понял, где находится. Лихорадка на время отпустила его, однако в темноте непривычные ему предметы обстановки казались подозрительно одушевленными, особенно кресла, столы и стулья, накрытые чехлами и скатертями так, что производили впечатление облаченных в одежды. Встав на ноги, Блэар ощутил необыкновенную легкость в голове. Ему почудилось, что он слышит цокот лошадиных копыт, однако, добравшись до окна и глянув вниз, обнаружил, что на улице, кроме пешеходов, никого больше нет; это удивило и озадачило его, и только потом он сообразил, что половина этих людей обута в клоги. Так называли ботинки из грубой кожи на деревянной подошве, обитой по кромке железной полосой, с металлическими набойками снизу; работяге такие ботинки могли служить лет десять. Отличный звук, вполне соответствующий виду и духу Уигана: люди, подкованные как лошади.

Часы Блэара показывали восемь. Самое разумное, что, с его точки зрения, можно было бы предпринять в его теперешнем положении, это побыстрее обойти несколько местных пивных — чем меньше, тем лучше — и выматываться из этого города. В Африке ему случалось совершать переходы, когда глаза намертво слипались от какой-то заразы, а ноги были сплошь покрыты язвами; так что превозмочь легкую простуду, ради того чтобы выбраться из Уигана, он как-нибудь сумеет.

Блэар прочитал записку, оставленную Левереттом на столе. Преподобный Чабб жил в доме приходского священника при церкви, квартира Джона Мэйпоула, судя по всему, была где-то неподалеку, дом вдовы Мэри Джейксон находился на улице Шоу-корт, а Розы Мулине — на Кендл-корт. Адреса Шарлотты Хэнни в записке не было.

Лучше всего, пожалуй, было бы начать с вдовы Джейксон: она почти наверняка будет дома и охотнее согласится посплетничать. Беря со стола листок с адресами, Блэар случайно через раскрытую в спальню дверь увидел свое отражение в зеркале: на него смотрел какой-то тип в широкополой шляпе, с сильно заросшей физиономией и едва теплящимися, как две тускло горящие свечи, глазами.

Как выяснилось, Блэар сильно переоценил свою способность совершать экскурсии. Стоило ему только забраться в кеб, как он мгновенно отключился. В просветах, наступавших между приливами полной черноты, сознание его выхватывало, словно из тумана, обрывочные картины каких-то улиц с магазинами, затем их сменили фабричные здания, откуда-то несло резкий запах красильни, потом они проехали через пустырь, и снова мимо потянулись длинные ряды кирпичных домов. Блэар ожил, только когда пролетка остановилась.

— Кендл-корт, — проговорил извозчик.

— Я же просил на Шоу-корт, — ответил Блэар.

— Нет, вы мне сказали Кендл-корт.

Даже если Блэар и в самом деле допустил ошибку, у него не было сейчас сил исправлять ее. Он выбрался из кеба и попросил извозчика подождать.

— Только не здесь. Я буду с той стороны моста. — Извозчик развернулся и погнал лошадь назад, словно спасаясь бегством.

Улица напоминала канаву с вымощенным дном, прорытую между двумя рядами домов, построенных шахтовладельцами для шахтеров; двухэтажные, вплотную прилепленные друг к другу и накрытые вдоль всей улицы одной общей крышей из уэльского шифера, все они были совершенно одинаковы, и отличить один дом от другого можно было только по входным дверям. Лабиринт из кирпича и мрака. Газовые фонари стояли на большом удалении друг от друга, поэтому улица освещалась главным образом светом керосиновых ламп, падавшим из пивных, или же из окон лавок, торговавших колбасами, ветчиной и устрицами. Похоже, вся улица сидела сейчас за ужином: из раскрытых окон на Блэара выплескивался похожий на шум прибоя гул голосов.

Если верить записке Леверетта, девица Мулине должна была жить в доме номер 21. Блэар постучал, и дверь сама широко распахнулась.

— Здесь живет Роза Мулине? Мисс Мулине?

Блэар вошел, и дверь за ним сама же закрылась. В слабом, проникавшем с улицы свете он увидел маленькую комнатку, очевидно гостиную, большую часть которой занимали стол, стулья и комод. Блэар ожидал худшего. Шахтерские семьи состояли обычно не меньше чем из десяти человек, а кроме того они еще пускали жильцов, так что в доме приходилось буквально ходить по головам. А тут было тихо, как в храме. И не очень бедно: на комоде стояло несколько керамических вазочек и статуэток, среди которых Блэар сумел распознать только бюст герцога Веллингтонского с его характерным крючкообразным носом.

Во вторую комнатку свет проникал через окно, выходящее на задний дворик. От кухонной печи тянуло жаром, молоком и чем-то сладким. Сверху на печи возвышалась большая кастрюля с горячей водой. Блэар открыл дверцу печи и приподнял крышку на стоявшем внутри горшке. Рисовый пудинг. Наверное, это его дожидались на столе две приготовленные заранее тарелки. В углу лежали горкой несколько тазов для умывания и бросалось в глаза большое, в рост человека зеркало, что показалось Блэару любопытным. Дощатый пол прикрывал самодельный половик. Небольшая лестница, начинавшаяся от противоположной по отношению к печке стены, вела на второй, спальный этаж.

Снаружи послышались чьи-то шаркающие шаги. Блэар глянул в окно: в микроскопическом заднем дворике стоял бойлер для воды, лежал большой плоский камень, на котором стирали, о перекладины своего загона терлась боком свинья. Она подняла морду и с тоской посмотрела на Блэара. Видимо, кто-то вот-вот должен был прийти домой.

Блэар понимал, что дожидаться хозяев дома на улице означало бы потерпеть полную неудачу: в подобных местах любой бесцельно болтающийся незнакомец воспринимался — пока не было бы доказано обратное — как сборщик задолженностей, которого следовало всячески избегать. Блэар вернулся в гостиную, намереваясь сесть и дожидаться там; однако мимо выходящего на улицу окна шли соседи, а прикрыть занавеску означало бы сразу же привлечь к дому внимание: в здешних краях занавешенное окно служило знаком того, что живший тут шахтер погиб или умер. «Странно, что я это до сих пор помню», — подумал Блэар.

Поэтому он вернулся в кухню и опустился там на стоявший в темноте под лестницей стул. У него как раз наступил интервал между приступами лихорадки, и Блэар чувствовал себя совершенно обессиленным. «Когда услышу, что открывается входная дверь, — подумал он, — успею вернуться в гостиную». Он откинул голову назад, подальше в тень, и шляпа, уткнувшись полями в стену, съехала ему на лицо. Блэар прикрыл глаза — всего на минутку, успокоил он сам себя. Темнота вокруг была густо напоена сладким ароматом пудинга.

Открыл глаза он в тот самый момент, когда женщина ступила в таз. Она зажгла лампу, но слабо, лишь чуть выдвинув фитиль. Женщина была совершенно черная, только местами на теле ее серебристо поблескивали налипшие чешуйки слюды; волосы у нее были подняты, скручены наверху и схвачены заколками. Мылась она при помощи губки и суконки, непрестанно поглядывая при этом в зеркало — не для того, чтобы восхищаться собой, а потому, что мельчайшая угольная пыль проникала во все поры, все части тела. Процесс мытья внешне напоминал отмывание акварели: по ходу него кожа женщины постепенно меняла цвет вначале с иссиня-черного на голубой, потом с голубого на оливковый.

Женщина переступила в другой таз и принялась обливать себя из кувшина, плеща воду на лицо и плечи. Размеры таза сковывали ее, и потому движения женщины казались своеобразным танцем на месте — для себя, не для публики. Клубы пара образовали ореол вокруг ее лица, похожие на жгутики струи воды стекали по спине и между грудей. Цвет кожи продолжал меняться с каждой минутой: черное в самом начале купания, ее тело стало серым и, наконец, розовым, как морская ракушка; однако взгляд ее скользил по собственной плоти с холодным пренебрежением, как будто смотрела она не на себя, а на другую женщину.

Окончив мыться, она вышла из таза на половик. Только тут Блэар обратил внимание на лежавшие на стуле полотенце и чистую одежду. Женщина вытерлась, подняла руки и надела через голову сорочку, мягко скользнувшую по ней вниз, затем ступила в юбку из неплотного, но качественного полотна — такую горничная вполне могла стянуть у своей хозяйки. Закончив со всем этим, она распустила волосы, которые оказались темно-медного оттенка, густыми и пышными.

Блэар чуть подался на своем стуле вперед, и женщина уставилась в темноту, как лисица, которую застали врасплох в ее собственной норе. Блэар знал, что, если она закричит, дом мгновенно заполнится шахтерами, которые будут только счастливы воздать должное наказание незваному гостю, осмелившемуся нарушить неприкосновенность одной из их лачуг.

— Вы Роза Мулине?

— Ага.

— Епископ Хэнни поручил мне выяснить, куда мог исчезнуть Джон Мэйпоул. Дверь вашего дома была не заперта. Я вошел, сел и уснул. Простите меня.

— И когда же вы проснулись? Если бы вы были джентльменом, то должны были бы сразу же дать знать, что вы здесь.

— Я джентльмен.

— Оно и видно.

Женщина обернулась и посмотрела в сторону входной двери, но не сделала попытки уйти и, хотя сорочка плотно облегала ее еще влажное тело, не торопилась надеть лежавшее на стуле платье. Взгляд ее темных глаз был прямым и колючим.

— Не знаю я ничего о священнике, — сказала она.

— Восемнадцатого января вас заметили разговаривающей с ним, и тогда-то Мэйпоула и видели в последний раз. Где происходил этот разговор?

— На мосту. На Скольз-бридж. Я говорила с полицейским. Он приглашал меня на вечер. Ну, такой — с танцами, песнями, лимонадом.

— Вы с ним дружили?

— Нет. Он всех девушек приглашал. Вечно лез к нам то с одним, то с другим.

— С чем именно?

— Всякие церковные штучки. Вечно пытался нас спасти.

— От чего?

— От наших слабостей. — Она внимательно следила за взглядом Блэара. — Упала сегодня в вагонетку с углем, вот и пришлось мыться.

— Вы ходили на тот вечер?

— Не было никакого вечера.

— Потому что Мэйпоул исчез?

Она усмехнулась:

— Потому, что в шахте произошел взрыв. Семьдесят шесть человек погибли. До священника никому и дела не было.

У Блэара было такое чувство, будто из-под него внезапно выдернули стул. В тот самый день, когда исчез Мэйпоул, погибли семьдесят шесть человек, а Леверетт даже не счел нужным упомянуть об этом?!

Где-то совсем рядом раздался грохот деревянных башмаков по лестнице. Кирпичная стенка, разделявшая дома, была такой тонкой, что Блэару показалось, будто кто-то спускается по лестнице у него над головой. По щеке девушки сбежала блестящая, похожая на светящийся шарик капелька воды; скатилась ей на шею, затем дальше вниз и исчезла. Сама девушка так пока и не пошевелилась.

— Еще вопросы есть? — спросила она.

— Нет. — Блэар все еще переваривал только что услышанную новость насчет взрыва.

— А вы ведь и вправду не джентльмен, верно?

— Ни капельки.

— Тогда откуда же вы знаете епископа?

— Чтобы знать епископа, необязательно быть джентльменом. — Блэар поднялся, собираясь уйти.

— Как вас зовут? — спросила Роза. — А то вы мое имя знаете, а я ваше нет.

— Блэар.

— Вы нахал, мистер Блэар.

— Все так говорят. Не провожайте, я найду выход.

У Блэара так кружилась голова, что пол казался ему покатым. С немалым трудом ему удалось пересечь гостиную и добраться до двери. Роза Мулине проводила его только до выхода из кухни — не столько ради того, чтобы попрощаться, сколько чтобы удостовериться, что он действительно ушел. В белой муслиновой сорочке, с распущенными медными волосами, освещенная падавшим из кухни светом, она стояла в дверном проеме, словно в раме портрета. Из расположенного за стенкой дома донесся грохот открываемых и с треском задвигаемых ящиков комода и шум семейного скандала, к которому присоединился громкий рев младенца.

— Тесный городок Уиган, верно? — спросил Блэар.

— Дыра это черная, а не городок, — ответила Роза.

Глава третья

Как ни странно, но наутро самочувствие Блэара заметно улучшилось. Малярия всегда ведет себя подобным образом: приходит и уходит, когда ей вздумается, словно давний друг дома. Блэар отметил этот маленький праздник — принял ванну, побрился, — и как раз сидел за завтраком, состоявшим из холодных тостов и сухого пережаренного бифштекса, когда пришел Леверетт.

— Если хотите, наливайте себе кофе, но он ужасен, — предложил Блэар.

— Я завтракал.

Блэар снова занялся едой. Всю предшествовавшую неделю он питался лишь супом и джином и потому был теперь преисполнен решимости прикончить все, что еще оставалось перед ним на тарелке.

Леверетт почтительно снял шляпу:

— Из Лондона приехал епископ Хэнни. Он приглашает вас сегодня вечером к ужину. Я заеду за вами сюда в семь часов.

— Извините. Но у меня нет подходящего костюма.

— Епископ предупредил меня, что вы ответите именно так, и просил передать, чтобы это вас не беспокоило. Поскольку вы американец, все сочтут, что вы просто не знаете, как следует одеваться к ужину.

— Прекрасно, можете возвратиться к Его Светлости и сообщить ему, что оскорбление передано по назначению. Увидимся в семь вечера. — Блэар вернулся к бифштексу, видом и вкусом напоминающему кремированный канат. Несколько минут спустя, однако, до него дошло, что посетитель и не думает уходить. — И долго вы собираетесь стоять, как фонарный столб?

Леверетт опустился на краешек стула:

— Я подумал, что, пожалуй, мне стоило бы вас сегодня сопровождать.

— Сопровождать? Меня?!

— Я был лучшим другом Джона Мэйпоула. Вам никто не сумеет рассказать о нем больше и лучше, чем я.

— А полиции вы помогали?

— Настоящего расследования так и не было. Мы полагали, что Мэйпоул куда-то уехал… не исключено, что он и сейчас еще может находиться там. Епископ не хочет, чтобы это дело расследовала полиция.

— Вы ведь управляющий имением. Разве вам нечем больше заняться: присматривать за коровами, выселять неплательщиков?

— Я не выселяю…

— Как вас зовут, Леверетт?

— Оливер.

— Оливер. Олли. У меня в Калифорнии есть знакомые русские. Они бы звали вас Алешей.

— Меня вполне устроит «Леверетт».

— Сколько вам лет?

Леверетт выдержал осторожную паузу, словно человек, которому предстоит войти в густую и высокую траву.

— Двадцать пять.

— Управлять имением Хэнни, должно быть, непростое дело. Вы сами выселяете престарелых жильцов, которым нечем платить, или у вас есть для этого специальный помощник?

— Я стараюсь никого не выселять.

— Но вам все-таки приходится это делать. Понимаете, к чему я клоню? Никто не станет со мной доверительно разговаривать, если рядом будете стоять вы.

Лицо Леверетта обрело обиженное выражение. Но Блэар на это и рассчитывал: он хотел не просто высказать свою мысль, но и облечь ее в оскорбительную форму. Чувства Леверетта не очень волновали Блэара, главным для него было отшить управляющего. Однако Леверетт, похоже, воспринял такой поворот разговора как следствие собственного просчета, и Блэару это решительно не понравилось. По-видимому, Леверетт принадлежат к тому типу людей, кто даже в конце света был бы склонен винить только самого себя.

— Знаете, я тоже бывал в Африке. На мысе Колони, — сказал Леверетт.

— Ну и что?

— Когда я услышал, что, возможно, вы приедете в Уиган, я был вне себя от восторга.

Блэар отправился в редакцию газеты, расположенную рядом с гостиницей, и Леверетт потащился за ним.

На стене висели все восемь страниц «Иганского обозревателя» с объявлениями о предстоящих аукционах скота, о продажах лесопилок, об основных представлениях для детей в дни церковных праздников и с полным местным железнодорожным расписанием. Разумеется, была и реклама: «В прачечных Ее Величества пользуются только крахмалом Гленфилда!» Здесь же продавалась и «Иллюстрейтед Лондон ньюс», вся первая страница была посвящена делу «ламбетского громилы» [14].

— Вы обратили внимание, что именем «лондонского громилы» прачечный бизнес ничего восхвалять не решается? — заметил Блэар. — А какая могла бы быть реклама!

Мужчинам в магазинчике предлагались «Панч», «Проблемы угледобычи» и «Шахтерский адвокат», женщинам — «Помогите себе сами», «Полезные советы по хозяйству» и «Английское женское обозрение». Были и местные издания типа «Ланкаширские католики: упрямые души», самому же широкому читателю предназначались приключенческие повести о ковбоях Дикого Запада. Под стеклами витрин лежали, дожидаясь покупателей, почтовая бумага, канцелярские принадлежности, авторучки, стальные перья, тушь, чернильные подушечки для печатей. Деревянный барьер отделял торговую часть помещения от той, где за письменным столом сидел и что-то энергично писал редактор с зеленым козырьком над глазами. Стены вокруг него были обвешаны фотографиями сошедших с рельсов паровозов, разрушенных домов и массовых похорон.

Блэар обратил внимание Левереттз на напечатанное в газете расписание поездов:

— Вам не случалось над этим задумываться? Железнодорожные расписания — самая верная информация, какая есть в современной жизни. И тем не менее на одной странице с расписанием помещена заметка о том, что в минувшую субботу жертвами несчастных случаев на местных железных дорогах стали пять человек. Это что, новая разновидность казней — строго по расписанию?

— По субботам рабочие вечером напиваются и возвращаются потом домой по путям, чтобы не сбиться с дороги.

— Посмотрите-ка, пароходство сулит женщинам, согласившимся поехать работать домашней прислугой в Австралию, бесплатный проезд туда. В какой еще стране стали бы соблазнять человека возможностью уехать в пустыню на другом конце света?

— А в-вы не любите Англию. — Это открытие вызвало у Леверетта такую душевную боль, что он даже стал заикаться.

— Леверетт, оставьте меня. Идите, пересчитайте епископских овец, расставьте капканы, займитесь чем угодно, но оставьте меня одного.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спросил редактор. Говорил он с заметным ланкаширским акцентом, сильно растягивая «о» и почти проглатывая «г».

Блэар толкнул дверцу в барьере, зашел внутрь и принялся внимательно разглядывать вывешенные на стенах снимки. Всегда полезно посмотреть, что газ и пар способны сделать с металлом и кирпичом. На одной из фотографий был снят дом, фасад которого полностью снесло взрывом, и взгляду открывались накрытый к чаю стол и стоящие вокруг него стулья — как будто сняли стенку с кукольного домика. На другой фотографу удалось заснять паровоз, залетевший на крышу пивоваренного завода — как если бы это была ракета, а не локомотив. Под следующими двумя снимками была общая подпись: «Несчастные жертвы взрыва на шахте Хэнни». Первый показывал двор шахты. Камера резко выхватила лежавшие на земле трупы, а фигуры стоявших вокруг людей были, наоборот, бледными и размытыми. На втором видна была длинная цепочка катафалков, запряженных покрытыми черными попонами лошадьми.

— У шахтеров принято, чтобы похороны были торжественными, — проговорил редактор. — А об этих похоронах писали даже в «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Пока что это самая крупная в этом году катастрофа. К ней колоссальный интерес. Да вы, наверное, и сами о ней читали.

— Нет, — ответил Блэар.

— Как это? О ней все читали.

— А у вас не сохранилось номера за тот день?

Мужчина выдвинул объемистый ящик, на поперечных планках которого висели газеты:

— Вот, здесь почти дословный отчет о проведенном тогда расследовании. Если вам нужно что-то большее, то придется ждать итогового доклада Шахтной инспекции. Почему-то ваше лицо кажется мне знакомым.

Блэар бегло перелистал газеты. Сам взрыв на шахте Хэнни его нисколько не интересовал, но в тех же выпусках, где описывались катастрофы, спасательные работы и последующее расследование, могли оказаться и сообщения, как-то связанные с Джоном Мэйпоулом: ведь все эти газеты вышли уже после его исчезновения.

И действительно, в номере за 10 марта, например, было напечатано: «Несмотря на отсутствие преподобного Мэйпоула, заседание попечителей „Дома одиноких женщин, падших впервые“ все же состоится. Полагают, что преподобному Мэйпоулу пришлось внезапно уехать по срочным семейным делам».

В газете за 7 февраля говорилось: «Преподобный Чабб отслужил заупокойную по душам прихожан, трагически погибших в результате взрыва на шахте Хэнни. Теперь их души уже с Богом. Он также обратился к собравшимся в церкви с призывом молиться за жизнь викария церкви, преподобного Мэйпоула, о котором ничего не известно на протяжении вот уже двух недель».

И в выпуске за 23 февраля: «Церковь Всех Святых: 21 — Церковь Святой Елены: 6. Добытую двумя проходами Уильяма Джейксона победу посвятили преподобному Джону Мэйпоулу».

Все остальные материалы в газетах посвящались катастрофе. Одна из иллюстраций — выгравированный рисунок — изображала спасателей, собравшихся у подножия шахтного копра, на вершине которого была прикреплена как украшение ланкастерская роза[15].

— Можно мне это купить?

— Да, конечно. Мы делали тогда специальные выпуски.

— Я заплачу за джентльмена, — проговорил Леверетт.

— И еще, пожалуйста, блокнот, красные и черные чернила и самую хорошую местную карту, какая у вас есть, — добавил Блэар.

— Издание Картографического управления подойдет?

— Отлично.

Редактор заворачивал покупки, не сводя глаз с Блэара.

— Взрыв на шахте Хэнни стал тогда главной новостью. Благодаря таким вот событиям Уиган и помечают на картах.

Уже направляясь к выходу, Блэар заметил среди выставленных для продажи книг одну, озаглавленную «Ниггер Блэар»; на обложке был изображен он сам, стреляющий в гориллу. Правда, усов у него никогда в жизни не было и ни одной живой гориллы видеть ему не приходилось. Но его фетровая шляпа с мягкими и широкими, опущенными вниз полями была нарисована верно.

Незнакомую местность лучше всего рассматривать с какой-либо высокой точки. Блэар залез на колокольню приходской церкви и через откидной люк выбрался на самую верхнюю, открытую площадку, спугнув при этом сидевших на карнизах и лепных украшениях голубей. Вслед за ним с трудом выбрался и Леверетт, едва протиснув через люк долговязое тело и попутно набрав на свой баулер грязь и перья. Хотя день уже близился к середине, небо оставалось маслянисто-серым, как в сумерки. Стоило только Блэару развернуть карту, как она на глазах начала покрываться мелкими частичками грязи и копоти.

Блэар любил карты. Ему доставляли удовольствие сами слова «широта», «долгота», «высота». Нравилось ощущать, что при помощи всего лишь секстанта и любых приличных часов он может измерить угол солнца над горизонтом и тем самым определить свое местонахождение в любой точке земного шара, а потом, пользуясь одним только транспортиром, нанести свое положение на карту, причем с такой точностью, что любой другой человек, воспользовавшись его картой, сумеет воспроизвести проделанный им путь и прийти в ту же самую точку, не отклонившись от нее ни на дюйм расстояния, ни на секунду широты или долготы. Блэар любил топографию, любил изгибы и складки местности, переходы отмелей в горы, а гор — в цепи островов. Ему нравились непостоянство планеты, ее способность к переменам: где-то непрерывно размывало берега, где-то на совершенно ровном месте вдруг начинали извергаться вулканы, реки меняли свои русла. Безусловно, карта не более чем слепок какого-то одного мгновения во всем этом непрерывном движении, но в этом своем качестве она была подлинным произведением искусства.

— Что это вы делаете? — спросил Леверетт.

Блэар достал из замшевого футляра раздвижную подзорную трубу немецкой работы, она была, бесспорно, единственной по-настоящему ценной вещью из всего принадлежавшего ему имущества. Очень медленно он сделал полный оборот на 360 градусов, отметив про себя, где находится солнце, и непрерывно сверяясь с компасом.

— Разбираюсь, где что. На карте север не помечен, но, думаю, теперь я знаю, где он. — С этими словами Блэар провел на карте стрелу и про себя отметил, что действие это доставило ему небольшое, но явственное удовольствие.

Леверетт стоял, обеими руками удерживая на голове баулер, чтобы его не унесло ветром.

— Никогда сюда не взбирался, — проговорил он. — Вы только посмотрите на облака: как корабли на море!

— Да вы поэт. Гляньте вниз, Леверетт. И спросите себя, почему этот город оставляет впечатление какого-то особенно бессмысленного и хаотического переплетения улиц. Теперь взгляните на карту, и вы увидите старинный поселок Уиган, который образовывали церковь, рыночная площадь и узкие средневековые улочки, пусть даже сейчас на месте бывших лугов пролегли брусчатые мостовые, а улочки превратились в фабричные дворы. У самых старых в городе магазинов самые маленькие по длине фасады — это потому, что каждый владелец хотел разместить свою лавку на главной и единственной в поселке улице.

Леверетт принялся сопоставлять с картой открывшийся его взгляду пейзаж. Блэар не сомневался, что он именно так и поступит: человеку так же невозможно оторваться от карты города, в котором он живет, как и от своего собственного портрета.

— Но вы смотрите и на что-то еще, — заметил Леверетт.

— Карты составляются по методу трех точек. Если вам известны координаты и высота любых двух точек, то вы можете определить по ним координаты и высоту любой третьей точки. Всякая карта фактически состоит из множества невидимых треугольников.

Блэар отыскал взглядом мост Скольз-бридж, по которому проезжал накануне вечером. Тогда в темноте, страдая от приступа лихорадки, он не понял и не оценил должным образом того, что мост делит город на две совершенно самостоятельные части. К западу от него лежал солидный, процветающий Уиган, средоточие конторских зданий, гостиниц и крупных магазинов, над которыми возвышался частокол терракотового цвета дымовых труб, увенчанных причудливыми защитными колпачками. К востоку от моста тянулась новая часть города, плотно застроенная небольшими кирпичными шахтерскими домиками, крытыми голубой шиферной плиткой. Севернее церкви и в стороне от моста тянулся в сторону густого леса бульвар, образованный солидными особняками, окруженными просторными усадьбами и роскошными садами. На карте возле этого бульвара была сделана пометка: «Дорога к имению „Хэнни-холл“«. В южной части города были сосредоточены угольные шахты, накрытые дымом, словно поле битвы.

При взгляде на карту сразу же становилось очевидным то, что нелегко было обнаружить непосредственным наблюдением, а именно: железные дороги одновременно и рассекали Уиган по живому, и снова скрепляли его воедино. Принадлежащие четырем разным компаниям — «Лондонской Северо-западной», «Уиган-Саутпорт», «Ливерпуль-Бари», «Ланкаширскому союзу» — линии разбегались геометрически правильными кривыми во все стороны, а с ними соединялись частные подъездные пути, идущие от шахт. В южной стороне горизонт был закрыт дымовой завесой, однако по карте Блэар насчитал в том районе ровно пятьдесят действующих шахт — невероятное для любого города число.

Блэар направил подзорную трубу в сторону расположенных за мостом шахтерских домов. Возможно, когда-то их строили по прямой; но поскольку их возводили на территории, располагавшейся прямо над заброшенными, выработанными шахтами, в которых с течением времени сгнивала крепь и старые горизонты обрушивались, то стены и крыши домов тоже меняли свое положение, пока в конечном счете не образовали неровный, холмистый, как будто бы колышущийся и медленно проваливающийся под землю пейзаж, сотворенный в равной мере и человеком, и природой.

— Я слышал про историю, которая у вас вышла с Библейским фондом, — проговорил Леверетт. — И про ваше… э-э…

— Распутство?

— Легкомысленный образ жизни. Но, насколько я сумел разобраться в том, что мне довелось читать, вы защищали африканцев.

— Не надо верить всему, что читаешь. У человеческих поступков могут быть самые разные причины.

— Но важно, чтобы люди знали правду, иначе у них может сложиться неправильное впечатление. И потом уже оно будет определять отношение к человеку.

— Намекаете на Хэнни? Он хоть и епископ, а мужик что надо.

— Епископ Хэнни… редкий человек. Не каждый епископ станет поддерживать дорогостоящие экспедиции в самые отдаленные уголки мира.

— Ну, Хэнни-то может позволить себе такую роскошь.

— Для вас эта его роскошь — вопрос жизни, — мягко заметил Леверетт. — Но какими бы личными мотивами вы ни руководствовались, в Африке вы творили добро, так что не разрешайте, чтобы вас малевали черной краской.

— Леверетт, позвольте уж мне самому заботиться о своей репутации. А почему в своем письме о Джоне Мэйпоуле вы не упомянули про взрыв на шахте Хэнни?

Леверетт был озадачен столь резкой сменой темы разговора. Наконец он произнес:

— Епископ Хэнни полагал, что эта информация не имеет отношения к делу. Разве только, что из-за всеобщей поглощенности взрывом мы не сразу обратили внимание на исчезновение Джона.

— Вы читали Диккенса? — спросил Блэар.

— Я его люблю.

— И удивительные совпадения не вызывают у вас подозрений?

— Вам не нравится Диккенс?

— Мне не нравятся подобные совпадения. Не нравится, что Мэйпоул пропал в тот же самый день, когда на шахте произошел взрыв. Особенно если для его розысков епископ избрал меня, горного инженера.

— Просто из-за взрыва мы не сразу обратили должное внимание на исчезновение Мэйпоула, ничего другого за всем этим нет. И мне кажется, епископ остановился на вас, потому что хотел, чтобы на дело посмотрели совершенно свежим взглядом и чтобы это сделал человек, которому он может доверять. В конце концов, тот опыт работы, который у вас есть, может оказаться в Уигане полезным.

Но Блэара доводы Леверетта не убедили.

— Мэйпоул когда-нибудь спускался в шахту?

— Ему это было запрещено.

— То есть ему разрешалось читать шахтерам проповеди только наверху, после того как они поднимались из забоев?

— Совершенно верно.

— А он это делал?

— Да, сразу же, как только они поднимались на поверхность. И шахтеркам. Джон был настоящим евангелистом. Человеком совершенно бескорыстным, честным и абсолютно безупречным.

— Судя по тому, что я о нем слышу, он принадлежал к породе тех, от кого я, не задумываясь, бросился бы на противоположную сторону через любую грязь, только бы избежать встречи.

Красными чернилами Блэар пометил на карте места, где жили Джон Мэйпоул, вдова Мэри Джейксон и Роза Мулине.

Мысли его все время возвращались к Розе. Почему тогда, накануне, она не стала никого звать на помощь? Почему она даже до конца не оделась? Ведь ее вещи лежали рядом на стуле. А она на протяжении всего разговора оставалась в одной только влажной сорочке. Когда она бросила настороженный взгляд в сторону входной двери, не был ли он продиктован на меньшим, чем у Блэара, страхом, что ее — или их — могут увидеть?

Джон Мэйпоул жил неподалеку от Скольз-бридж, на улочке, где кирпичные дома прижимались друг к другу стенами так плотно, что линии крыш почти сливались в одну. Между домами неподвижной серой массой застыл воздух, такой густой от сажи и пыли, что Леверетт и Блэар, казалось, физически ощущали его давление. Мэйпоул явно принадлежал к числу тех евангелических проповедников, которые стремятся неотрывно находиться вместе с паствой и ради этого готовы не только опуститься в любую преисподнюю, но и оставаться там ночевать.

Леверетт отпер комнату, вся обстановка которой состояла лишь из постели, стола с несколькими стульями, чугунной печи, комода, умывальника и ночного горшка с крышкой; пол комнаты был покрыт линолеумом, рисунок которого от времени потемнел, стерся и уже не поддавался определению. Блэар зажег висевшую на стене масляную лампу. Ее тусклый свет достиг-таки того, что, несомненно, служило в этой комнате предметом особой гордости — написанной маслом картины, изображавшей Христа в столярной мастерской. Христос казался очень хрупким и непривычным к тяжелой работе; к тому же, с точки зрения Блэара, для человека, державшего в руках пилу, выражение лица у Христа было слишком отрешенное. Ноги Христа утопали в завитках стружек. Через окно, расположенное у Него за спиной, виднелись ветви оливковых деревьев, терновые кусты и голубое Галилейское море.

— Мы оставили комнату нетронутой на случай, если Джон вернется, — сказал Леверетт.

В самом центре другой стены висело отлитое из сплава олова и свинца распятие. На полке свободно, слегка наклонившись, стояли Библия, несколько порядком зачитанных богословских работ и одна-единственная мирская книжка: тонкий томик толкового словаря Уодоворта. Блэар открыл несколько ящиков комода и бегло осмотрел черные шерстяные рясы и костюмы бедного викария.

— Материальные вещи Джона не интересовали, — проговорил Леверетт. — У него было только два костюма.

— И оба они здесь. — Блэар вернулся к книжной полке, перелистал Библию и остальные книги и аккуратно и прямо поставил их на место. Они не упали, так и остались стоять. Видимо, в наклонном положении они стояли недолго, потому что переплеты еще не успели деформироваться. — Тут ничего не пропало?

— Дневник, — ответил, глубоко вздохнув, Леверетт. — Джон записывал свои мысли. И это единственное, что пропало. Я первым делом начал искать именно его.

— Почему?

— В нем могло обнаружиться что-то, способное подсказать, о чем он тогда думал или куда мог отправиться.

— Вы читали когда-нибудь этот дневник?

— Нет, никогда, он вел его только для себя.

Блэар обошел комнату, подошел к окну; оно было настолько грязным, что позволяло вполне обходиться без занавески.

— К нему приходил сюда кто-нибудь?

— Джон проводил здесь заседания Фонда, который он создал в помощь жертвам взрыва, а также Общества морального совершенствования рабочего класса. Ну и, конечно, совета «Дома для женщин».

— Да он был самым настоящим радикалом, — фыркнул Блэар. — Он курил?

— Нет. И никому не позволял тут курить.

— Леверетт, в письме вы охарактеризовали себя как не только друга Мэйпоула, но и человека, которому он многое поверял. Из этих слов можно заключить, что он рассказывал вам нечто весьма доверительное. Что именно?

— Сугубо личные моменты.

— Не кажется ли вам, что теперь, когда его нет вот уже два месяца, пора бы их и обнародовать?

— Если бы я был убежден, что те личные чувства, которые доверял мне Джон в рамках нашей с ним очень близкой дружбы, как-то связаны с его исчезновением, естественно, я бы сделал их вашим достоянием.

— Насколько близки вы с ним были? Как Дамон и Пифиас[16], Иисус и Иоанн, Панч и Джудди[17]?

— Не надо меня провоцировать.

— Я лишь пытаюсь выжать из вас правду. Вы мне описали святого, которого просто не могло существовать в действительности. Но моя задача — не эпитафию на надгробие Мэйпоула написать, а найти этого сукина сына.

— Я бы вас попросил не прибегать к подобным выражениям.

— Ну, Леверетт, и типчик же вы, однако!

Даже в полумраке, что стоял в комнате, Блэару хорошо было видно, как вспыхнуло лицо управляющего. Блэар немного приподнял картину и ощупал холст с тыльной стороны. Потом измерил шагами размеры комнаты: десять на двадцать футов застеленного линолеумом пола, со всех сторон упирающегося в побеленные кирпичные стены. Потом дотянулся до оштукатуренного потолка: в одной стороне комнаты высота его была семь футов, в другой шесть. Блэар вышел на середину комнаты и опустился на колени.

— Это еще зачем? — спросил Леверетт.

— Знаете, как бушмены учат своих детей выслеживать добычу и читать следы? Отец дарит сыну черепашку — как мы дарим щенка или котенка. Потом выпускает эту черепашку на свободу, и сын должен найти ее по тем царапинкам, которые коготки черепашки оставили на голых камнях.

— И вы сейчас ищете такие царапины?

— Честно говоря, я искал следы крови, но меня бы устроили и царапины.

— И что же вы обнаружили?

— Ни черта. Я же не бушмен.

Леверетт достал из кармана часы:

— Пожалуй, я вас сейчас оставлю. Мне еще нужно передать преподобному Чаббу приглашение на сегодняшний ужин.

— А он там с какой стати понадобился?

— Преподобный Чабб выразил некоторые сомнения относительно вашего соответствия порученной миссии, — несколько неохотно ответил Леверетт.

— Моего соответствия?

— Он имел в виду не ваш интеллект, — быстро поправился Леверетт. — А моральное соответствие.

— Благодарю вас. Насколько я понимаю, ужин обещает быть чрезвычайно интересным. А среди приглашенных будут еще озабоченные моим моральным соответствием?

— Один или два человека. — Леверетт попятился к двери.

— Ну что ж, постараюсь не напиваться.

— Епископ в вас верит.

— Верит? Епископ?! — Блэару стоило большого труда не расхохотаться.

Когда Блэар приезжал сюда накануне, вечерние сумерки смягчали очертания домов, что тянулись рядами к востоку от моста Скольз-бридж; теперь же дневной свет и сажа четко выделяли каждый кирпич, каждую плитку шифера. Вместо ночной таинственности, что создавалась светом газовых фонарей, откровенно проявились бедность и убожество бесконечной череды поставленных вплотную друг к другу домов и то, что стены их по большей части были заметно покосившимися. В нос била вонь уборных. И звуки днем тоже были другими: улицы заполняли в основном женщины и дети, и назойливый стук их клогов по булыжной мостовой вплетался монотонным фоном в выкрики лотошников и бродячих лудильщиков. В клоги были обуты и шахтеры, и фабричные рабочие, и вообще все, кто жил в районе моста Скольз-бридж. Как тогда Роза Мулине назвала Уиган — черной дырой? Дыра эта была, однако, еще и очень шумной.

Джона Мэйпоула видели в последний раз разговаривавшим с Розой на мосту. Что ж, логичное место для тех, кто решил повторить путь, пройденный когда-то мучениками.

Правда, место тут не слишком напоминало виа Долороса[18]. Пивная на углу выставляла на всеобщее обозрение длинные столы, за которыми сидели посетители, бочки с пивом и сидром и традиционные бесплатные яйца под маринадом на закуску. Блэар представился хозяину пивной как двоюродный брат Мэйпоула и дал понять, что родные викария будут готовы вознаградить за добротную информацию о местонахождении священника, которого видели в последний раз два месяца тому назад на мосту, что неподалеку от пивной.

Хозяин в ответ напомнил Блэару, что в марте темнеет рано. И высказался так:

— Ваш Мэйпоул мог быть викарием или даже самим Папой Римским с колокольчиком на шее, но если человек не заходит сюда выпить с приятелем, то в этой части Уигана он не существует, на него никто даже и внимания не обратит.

Кварталом дальше стояла мясная лавка. Ее владелец был католиком, однако помнил Мэйпоула по матчам регби. Он рассказал, что в тот вечер викарий шел — как-то очень напряженно — по мосту вместе с Розой Мулине, и то ли он ей читал нотацию, то ли она ему.

— Она хорошая католичка, и она ему что-то резко возражала. Я обратил внимание, что Мэйпоул даже стягивал с себя воротник… такой, как у всех священников. Ну, вы понимаете. — Мясник выдержал многозначительную паузу. — И стягивал так, будто хотел это сделать незаметно.

— А-а… — Блэар отогнал от себя муху.

Муха отлетела и присоединилась к туче других, ползавших по чему-то, внешне напоминавшему рваное сукно; это был рубец, которым они и кормились. Под стеклом, чуть прозрачным, словно стоячая вода в пруду, лежали свиные ножки и кровяная колбаса. Мясник наклонился через прилавок к Блэару и прошептал:

— Священники тоже люди. А плоть слаба. Обмакнуть конец мужику никогда не вредно.

Блэар обвел взглядом лавку. Он бы не очень удивился, обнаружив тут пару-другую висящих на крючках концов.

— Значит, они разговаривали вполне дружески? Мне показалось, вы сказали, что один из них читал нотацию другому.

— Роза всегда такая. Как говорится, роз без шипов не бывает.

Мясник оказался последним из тех, кто вроде бы видел в тот вечер Мэйпоула. «Подобное случается и в Африке, — подумал Блэар. — Миссионеры исчезают бесследно сплошь и рядом. Почему бы не произойти такому же и в почерневшем от угля Уигане?»

Все послеобеденное время Блэар потратил на то, что ходил по пивным и расспрашивал там о Мэйпоуле. Он побывал «У Джорджа», в «Арфе», «Короне и скипетре», «Черном лебеде», «Белом лебеде», «Золотом руне», «Ветряной мельнице», в «Лиге ткачей», у «Мастеров колесных дел» и в «Якоре и канате». По пути в лавке, торговавшей дешевой одеждой, он купил кое-какие вещи, но не новые, а уже побывавшие в употреблении. «Дешевая» означало одежду настолько изношенную, что она в любой момент готова была расползтись на тряпки; она и пригодна-то к использованию была скорее именно в качестве тряпок, а не одежды. Идеальное облачение для шахтера.

К шести вечера он добрался до пивной под названием «Юный принц». Снаружи она производила впечатление готового вот-вот развалиться сарая. Многие угловые кирпичи повыпадали, и поэтому угол здания напоминал полубеззубый рот; на крыше тоже недоставало изрядного числа шиферных плиток. Однако внутри гордо возвышалась красного дерева стойка бара, светилась раскаленная добела печь, а на специальном постаменте возле входной двери стоял сам Юный принц. Судя по всему, когда-то он был знаменитым боевым псом, бультерьером, при жизни белым, а теперь превращенным в чучело и обретшим бессмертие, однако из-за этого уже изрядно посеревшим.

Пивная еще только начинала заполняться шахтерами. Некоторые из них успели заглянуть домой, вымыться и теперь щеголяли в чистых кепках и белых шелковых шарфах. Большинство, однако, прямо по пути с шахты первым делом завернули промочить горло. У тех, кто сдвинул кепки и шляпы на затылок, хорошо видна была четкая линия на лбу, разграничивавшая нижнюю, светлую часть неповрежденной кожи и верхнюю, испещренную шрамами с проникшей в них угольной пылью; у более пожилых шахтеров, что сидели, потягивая глиняные трубки с длинными мундштуками, шрамы на лбу были темно-синими — как вены или прожилки в стилтоновском сыре. Блэар взял себе подогретый джин — он чувствовал, что у него начинался очередной приступ лихорадки, болезнь возвращалась злобно и стремительно, словно спохватившись вдруг, что оставила его в покое на чересчур продолжительное время, — и принялся вслушиваться в разговоры и споры о том, чьи голуби надежнее в гоне, в какой упадок пришло регби и кто способен передавить больше крыс — собака или же хорь. «Славная компания, — подумал Блэар, — сколько полезного можно почерпнуть у этих людей». Однажды ему довелось общаться с эфиопом, который на протяжении целых суток напролет пытался объяснить ему, как надо правильно свежевать и готовить змею; по сравнению с разговорами, что велись в уиганской пивной, тот день представлялся теперь Блэару беседами с Сократом.

«Не для меня эта работенка», — подумал он. Блэар был совершенно серьезен, сказав Леверетту, что описанного управляющим Мэйпоула не могло существовать в действительности: слишком уж нарисованный образ викария противоречил всему тому, что видел здесь вокруг себя Блэар. Как вообще возможно восстановить картину исчезновения человека, судя по всем признакам, будто созданного для того, чтобы стать мучеником? Викарий явно принадлежал к тому типу англичан, которые рассматривают весь мир как арену сражения между Добром и Злом, между Небесами и Адом — тогда как для самого Блэара мир этот не более чем геологическая данность. Англия должна была представляться Мэйпоулу светочем, указывающим путь всему человечеству; для Блэара же сам подобный образ мыслей был равноценен утверждению, будто Земля плоская.

До Блэара вдруг дошло, что за его столик как-то незаметно подсел человек, лицо которого было ему явно знакомо. Это оказался мистер Смоллбоун, тот самый, с которым он ехал вместе в поезде; только теперь на нем был не костюм, а молескиновая куртка, какую носят все шахтеры, а с плеча у него свисала болтавшаяся на ремне кожаная сумка типа тех, какими пользуются букмекеры на скачках. Крупный, резко выдающийся нос, величину которого подчеркивали черные грязные пятна на щеках Смоллбоуна, сиял густомалиновым цветом.

— Я не пью, — проговорил Смоллбоун.

— Я вижу.

— Просто зашел с ребятами, не пить, а так, за компанию. Я ничего себе не брал. Здесь, в «Юном принце», всегда приятно посидеть с друзьями.

— Это вы миссис Смоллбоун так объясняете?

— Миссис Смоллбоун — совсем другое дело. — Смоллбоун тяжко вздохнул, как бы давая понять, что феномен его супруги не поддается описаниям и объяснениям; потом лицо его вдруг просветлело. — А вы правильно сделали, что пришли в это местечко, особенно сегодня вечером. Это вам не какая-нибудь «Арфа».

— Я был в «Арфе».

— Там одни ирландцы. Что-то у нас стало подсыхать, а?

Движением руки Блэар обратил на себя внимание бармена и показал ему два поднятых вверх пальца.

— В «Арфе» всегда драки. Каждый вечер какой-нибудь ирландец обязательно откусит нос другому. Вообще-то они неплохие ребята, ирландцы. Когда надо проходить ствол или расширять выработку, тут с ирландцами не сравнится никто. Но, когда надо день за днем рубать уголек, тут уж нет никого лучше вашего покорного ланкаширца. — Принесли заказанный джин, Смоллбоун облегченно вздохнул и схватил свой стакан, не дав официанту даже поставить его на стол. — Конечно, и валлийцы, и йоркширцы тоже ничего, но лучше ланкаширцев нет никого.

— Под землей?

— Ну, скажем так. Ваше здоровье!

Они выпили — Блэар сразу половину стакана, Смоллбоун же сделал только маленький, экономный глоток, как человек, нацелившийся на покорение длинной дистанции.

— Вы, наверное, знали кого-нибудь из тех, кто погиб тогда во время пожара?

— Всех их знал. Тридцать лет проработал с ними бок о бок. И с отцами, и с их сыновьями. Все они были мои друзья, и всех их больше нет. — Смоллбоун позволил себе еще один скупой глоток. — Ну, не всех, конечно. Есть еще шахтеры и не из Уигана. Те, которых нанимают на день. Мы даже их фамилий никогда не знаем. Если они из Уэльса, их зовут просто «тэффи», если ирландцы — «пэдди», а если у них не хватает двух пальцев, то «пару пива!». Главное — уметь рубать уголек, остальное не имеет значения.

В пивную вошла группа женщин. Заглядывавших сюда респектабельных дам обычно сразу же препровождали в специально предназначенное для них место, которое на здешнем жаргоне называлось «гнездышком»: в противном случае, попытайся они добраться до стойки бара, их турнюры посшибали бы стаканы и кружки со всех столиков. Эти же, однако, двинулись прямо к стойке. Их отличала не только смелость поведения: выше пояса на них красовались фланелевые кофточки и шерстяные шали, накрывавшие головы; снизу же широкие юбки из грубой ткани были закатаны до пояса в некоторое подобие кушака и схвачены в таком положении нитками, чтобы не разматывались и не мешались; под ними же виднелись вельветовые брюки. Руки у них были синими с одной стороны и розовыми с другой, лица еще распаренными и влажными после душа.

Бармена их появление нисколько не удивило.

— Пива? — спросил он.

— Эль, — ответила крупная рыжеволосая девушка. И продолжала, обращаясь к подругам: — Он бы и яйца свои потерял, если бы они не болтались у него в мешочке. — Взгляд ее обвел зал пивной и остановился на Блэаре. — Ты фотограф, да?

— Нет.

— Я позирую для снимков. Вместе с Розой, моей подружкой. В рабочей одежде или в выходных платьях. Нас очень любят снимать.

— А кто эта Роза?

— Моя подруга. Но только не в художественных позах, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — ответил Блэар.

— Зови меня просто Фло. — Держа в руке кружку эля, она подошла к столику. Лицо у нее было некрасивое, однако она накрасила губы и нарумянила щеки так, что казалась раскрашенной фотографией. — А ты американец, да?

— У тебя тонкий слух, Фло.

От комплимента она вся вспыхнула. Даже волосы, казалось, напитались электричеством и стремились вырваться из-под шали. У Блэара ее облик вызвал почему-то ассоциацию с королевой Боадичи, сумасшедшей предводительницей бриттов, чуть было не сбросившей обратно в море легионеров Цезаря[19].

— Мне нравятся американцы, — продолжала девушка. — Они не любят разводить церемонии.

— А я особенно, — заверил ее Блэар.

— Не то что некоторые из Лондона. — Фло произнесла эти слова тоном, ясно свидетельствовавшим: Лондон для нее равнозначен гнезду вшей. — Некоторые члены парламента, которые только и смотрят, как бы оставить честных девушек без работы. — Ее горящий взгляд опустился на сидевшего Смоллбоуна. — И некоторые жополизы, что ходят у таких в прихлебателях.

Смоллбоун выслушал все это как ни в чем не бывало, всем своим видом давая понять: он не из тех, кого можно пронять подобными штучками. Девушка снова переключила внимание на Блэара:

— Ты бы мог представить меня на фабрике? В юбке, крутящуюся там, привязанную к машине, поправляющую бобины, заправляющую нити? И постепенно глохнущую и чахнущую? Нет, это не для меня! И не для тебя тоже: фотографы по фабрикам не ходят. Покупают снимки только тех девушек, кто работает на шахтах.

— Он не фотограф, — произнес чей-то голос за спиной у Блэара.

Блэар поднял голову и увидел молодого шахтера в куртке с вельветовым воротником, из-под которого выглядывал шелковый, в коричневый горошек шарф. Блэар вспомнил снимок команды регбистов и сообразил, что перед ним Билл Джейксон.

— Вчера вечером он ходил к Розе, — проговорил Джейксон.

Все находившиеся в пивной враз смолкли и сидели теперь в полном молчании, являя собой как бы застывшую живую картину. До Блэара вдруг дошло, что появления Джейксона ждали. Ждали с предвкушением. И сейчас, когда он вошел, даже стеклянные глаза Юного принца, казалось, вспыхнули и засверкали.

— Вы ведь даже не постучались, верно? — вкрадчиво произнес он. — Роза говорила: слава Богу, что она еще оказалась одета.

— Я извинился.

— Билли, он пьян, — вмешалась Фло. — У него нет клогов. Он тебе не соперник.

— Заткнись, Фло, — парировал Джейксон.

При чем тут клоги и о каком соперничестве идет речь, Блэар не понял.

Джейксон снова переключился на него:

— Роза говорит, что вы от епископа?

— Из семьи преподобного Мэйпоула, насколько я слышал, — вставил Смоллбоун.

— И то и другое, — ответил Блэар.

— Дальний родственник? — спросил Джейксон.

— Очень дальний. — Блэар повернулся на стуле, чтобы получше разглядеть Джейксона, и у него возникло ощущение, какое бывает, наверное, у мыши, угодившей в чью-нибудь огромную пятерню. Ощущение это было не из приятных. У Билла Джейксона оказалось открытое красивое лицо, прямые темные, но довольно всклокоченные волосы и мощный, как лемех плута, подбородок, будто подпиравшийся снизу перламутрового цвета шарфом. Типаж из разряда тех, кто вполне мог бы сделать себе артистическую карьеру. — Я расспрашивал Розу о преподобном Мэйпоуле, — добавил Блэар. — Вы ведь были с ним в одной команде, да?

— Были.

— Возможно, вы могли бы мне чем-нибудь помочь.

Повинуясь какому-то сигналу, которого Блэар даже не уловил, Смоллбоун вскочил, и Джейксон уселся на его место. «А парень-то постоянно в центре всеобщего внимания, он будто солнце в сумрачном мире этой пивной», — подумал Блэар. Ему вдруг припомнилось, что на том фотоснимке Мэйпоул смотрел почему-то на Джейксона, а не в аппарат. Сейчас взгляд Джейксона свидетельствовал, что задаваемые ему вопросы он воспринимает очень серьезно, как если бы это были головоломки.

— Спрашивайте.

— Вы видели преподобного Мэйпоула в тот последний день?

— Нет.

— Вам не приходит в голову, что с ним могло произойти?

— Нет.

— Он казался расстроенным?

— Нет.

«Кажется, перечень моих вопросов исчерпан», — подумал Блэар. И уже проформы ради добавил:

— О чем вы с ним обычно разговаривали?

— О спорте.

— А религиозные темы вы с ним когда-нибудь обсуждали?

— Преподобный говорил, что из Христа мог бы выйти первоклассный регбист, настоящий чемпион.

— Вот как? — Это уже было чем-то новеньким: занятный сплав богословия и спорта — Христос, обводящий противника, рвущийся к его воротам, пробивающий заслоны защитников, а вокруг ревет и беснуется толпа болельщиков.

— Преподобный говорил, что Христос был простым рабочим человеком. Плотником и мастером на все руки; так что почему бы Ему и не быть хорошим атлетом? Джон говорил, что доброе соревнование между христианами — радость для Господа. Он говорил, что предпочел бы поле для регби и нашу команду всем церквам Оксфордского университета со всеми молящимися там преподавателями.

— По-моему, очень разумная позиция.

— Преподобный говорил, что все ученики Христа тоже были ремесленниками, рыбаками, вообще простыми людьми. И еще он говорил, что нечистые мысли подрывают силы спортсмена точно так же, как и силу веры любого архиепископа, и что особая обязанность сильных — проявлять терпение к слабым.

— Рад слышать столь здравые мысли. — Самочувствие самого Блэара в тот момент было далеко не лучшим. — А кто из учеников кем был в команде?

— Что вы хотите сказать?

— Кто какое место занимал на поле? Кем были Петр и Павел? Крайними нападающими? А Иоанн Креститель? Он ведь был здоровый, мускулистый, по-моему. На каком он фланге играл — правом?

Все разговоры в пивной стихли окончательно. Джейксон с удовольствием бы осадил и поставил на место этого незнакомца; ему не доставляло, однако, совершенно никакого удовольствия чувствовать, что подобное проделывают с ним самим.

— Нельзя над этим смеяться.

— Да, вы правы. — Блэар заметил во взгляде Джейксона злой огонек. Как будто кто-то помешивал там тлеющие угли. — Так значит, мой пропавший кузен Джон был богословом и святым?

— Можно и так сказать.

— Именно что можно сказать. — Блэар решил выбираться из пивной, пока он еще был в состоянии найти обратную дорогу. Он поднялся и взял свой мешок. — Вы мне так помогли, что у меня просто нет слов.

— Теперь назад, в Америку? — спросила Фло.

— Не знаю, возможно. Но уж из Уигана уеду точно.

— Что, слишком здесь тихо? — спросил Джейксон.

— Надеюсь.

Блэар, пошатываясь, направился к двери. Снаружи рано наступившие сумерки на глазах превращались в непроглядную, хоть глаз выколи, темень. Улица производила впечатление тоннеля, боковые стенки которого были отмечены газовыми фонарями и дверями пивных. С явным опозданием, но Блэар вспомнил о том нескрываемом страхе, который испытал накануне вечером привозивший его сюда извозчик. Он, конечно, тогда преувеличивал, однако сейчас в поле зрения Блэара не было видно ни одного кеба.

Мимо него торопливо проходили фабричные работницы — в шерстяных шалях и хлопчатобумажных платьях, с металлическими коробками для еды в руках, и стук деревянных подошв их клогов был оглушающим. Блэар чувствовал, как в его голове медленно, лениво разливается выпитый джин. Пройдя пару кварталов, однако, он вдруг осознал, что именно сказал ему — или чего не сказал Билл Джейксон. Когда Блэар спросил его, видел ли он Мэйпоула в тот последний день, ответом Джейксона должно было стать не «Нет», а «В какой день?»

И хотя это было мелочью, и Блэар понимал, что ему следует поспешить на встречу с Левереттом, он все же развернулся и направился назад к «Юному принцу». Войдя внутрь, он поначалу даже усомнился, туда ли попал: зал пивной, еще недавно заполненный до отказа, теперь был совершенно пуст. Только Юный принц возвышался недвижно на своем пьедестале, будто надзирая за покинутыми столами, стульями, стойкой и камином.

Блэар отлично помнил, что на улице мимо него проходила такая толпа народа, какая за минуты до этого заполняла собой пивную. Вдруг за дверью, что вела в заднюю часть пивной, раздались громкие крики. Блэар открыл ее и, осторожно обойдя дыру, используемую в роли писсуара, вышел в расположенные позади дома аллеи. Газовых фонарей тут не было, свет исходил от поставленных на невысокие столбы керосиновых ламп; и в этом полумраке стоял невообразимый шум, издаваемый толпой по меньшей мере в две сотни человек: здесь были хозяева «Юного принца», и все его работники, и посетители пивной, и вновь подошедшие шахтеры, и женщины в юбках, и шахтерки в брюках, и целые семьи с детьми; и все они ликовали, как на празднике.

Открывшаяся взгляду картина казалась воспроизведенной с полотна Босха «Сад наслаждений». «И чем-то походила еще на древние состязания олимпийцев, — подумал Блэар. — Или на кошмарный сон». Блэар находился в тени, так что его не было видно; ему же самому был отлично виден Билл Джейксон, стоявший обнаженным по пояс в самом центре толпы. Торс у него был мощен и рельефен, как у всех шахтеров: узкая, словно истощенная талия, и резко очерченная, выдающаяся мускулатура, результат долгого и тяжкого труда при постоянной изнурительной жаре. Кожа, бледностью напоминавшая полированный мрамор, резко контрастировала с темными волосами, выглядевшими сейчас особенно всклокоченными и непокорными. Его соперник тоже уже разделся. Он был ниже ростом, старше, с массивным, похожим на бочонок торсом и кривыми ногами. Череп его был выбрит наголо, а плечи покрыты короткими вьющимися волосами, в падавшем на них сзади свете создававшими впечатление некоего подобия нимба вокруг головы. Позади него развевалось зеленое атласное знамя с вышитой на нем арфой — символом Ирландии.

Джейксон нагнулся и накрепко зашнуровал клоги. Ланкаширские рабочие клоги обычно представляли собой вырезанную из ясеневой древесины толстенную подметку, к которой снизу для более долгой носки прибивались железные, почти лошадиные по размерам и массивности подковы, а с другой стороны крепился кожаный верх. Медные заклепки на мысках делали клоги Джейксона еще более внушительными. Джейксон слегка подтянул повязанный вокруг шеи шарф и прогарцевал по площадке, словно породистая лошадь по вольеру.

Противник решительно двинулся ему навстречу раскачивающейся, как у бульдога, походкой. Голени у него были испещрены шрамами. Мыски клогов, как и у Джейксона, покрывали многочисленные медные заклепки.

«Бесчеловечное развлечение», — подумал Блэар. Сродни петушиному бою, только тут дерущиеся как бы вооружены опасными бритвами. По сравнению с такой забавой кулачные бои, принятые в Калифорнии, могли показаться не более чем детскими играми. Впрочем, это обычное для шахтерской среды явление, когда напряжение от нечеловечески тяжелого труда находит выход и разрядку в кровавых схватках. Теперь становилось понятным и то, зачем Смоллбоуну понадобилась букмекерская сумка: на подобных драках всегда заключаются пари.

— Правила такие, — проговорил бармен из «Юного принца», — выше колен не бить, кулаками не драться, не кусаться. На землю противника не валить. Матч прекращается, если один из соперников падает, или теряет сознание, или говорит: «Конец».

— Такому дураку, как ты, только оловянного члена не хватает, — проговорил соперник Джейксона, ирландец по национальности.

— На хрен любые правила, — заявил бармену Джейксон. Улыбка, появившаяся у него на лице, казалась беспечно-веселой, почти радостной.

На мгновение каждый из противников чуть отступил назад. Массивные, окованные впереди медью клоги представляли собой нечто вроде увесистой дубины — грозное оружие, особенно когда им замахивались со всей силой шахтерской ноги и когда оружие это обращалось против ничем не защищенной плоти. Обутый в такие клоги шахтер способен был пробить ногой деревянную дверь.

Ослепительно белый фартук содержателя пивной, белые тела двух соперников в колеблющемся свете масляных ламп — все это Блэар видел и воспринимал будто во сне. «Настоящая сатурналия[20], — подумал он, — ничего английского тут и в помине нет». По лицам Фло и других шахтерок было очевидно, что Джейксон их любимец и болеют они только за него.

Соперники положили руки друг другу на плечи, соприкоснувшись при этом лбами. Бармен, воспользовавшись шарфом Джейксона, соединил их, обвязав им шеи. Не успел он закончить, как противники принялись толкать друг друга и маневрировать, стремясь занять наиболее выгодную позицию. На столь близком расстоянии между бойцами преимущество было на стороне более опытного и низкорослого. «Ирландец, должно быть, рассчитывает на типично ветеранский прием, — подумал Блэар. — Достаточно будет вынудить Джейксона защищать свое мужское достоинство, и тому фактически придется вести бой на одной ноге: ясно, что он скорее предпочтет закончить схватку со сломанной ногой, нежели с размозженными яйцами».

Бармен поднял высоко вверх руку с зажатым в ней вторым шарфом. Ожидая, когда он взмахнет, подавая сигнал к началу боя, соперники сильнее наклонились вперед, прижавшись друг к другу лбами. Фло и ее подружки взялись за руки и принялись молиться.

Бармен резко отмахнул рукой с шарфом вниз.

«Балет по-уигански», — подумал Блэар. Первые удары последовали с такой быстротой, что он даже не успел их заметить. Ноги обоих соперников ниже колен оказались сразу же залиты кровью. После каждого очередного удара потоки крови становились все сильнее. Ирландец старался сбить Билла Джейксона с ног боковыми ударами в колено. Джейксон, поскользнувшись, на мгновение потерял равновесие, и ирландец своим клогом моментально распорол ему ногу от колена до паха.

Отпрянув, Джейксон отклонился назад и, воспользовавшись лбом как молотом, треснул ирландца сверху по обритой наголо голове; казалось, та раскололась, словно фарфоровая чашка, настолько мгновенно залила ее кровь. Джейксон легко уклонился от такого же, но слепого ответного удара и врезал своему низкорослому сопернику ногой сильнейший боковой, от которого тот буквально взлетел на воздух. Соединявший их шарф тоже подлетел вверх. Едва ирландец коснулся земли, как Джейксон, размахнувшись во всю мощь, снова ударил его ногой. Клог и ребра встретились, раздался громкий отчетливый треск. Болельщики, что сгрудились вокруг зеленого знамени с изображением арфы, издали дружный стон.

Ирландец перевернулся на живот, отхаркнув на землю черную мокроту. Потом вскочил на ноги и нанес быстрый ответный удар, ободравший кожу на боку соперника. Следующий удар Джейксона пришелся ирландцу в живот и опять подбросил его в воздух. Грохнувшись наземь, ирландец попытался подняться на колени, но его раскачивало из стороны в сторону. Изо рта у него показалась струйка ярко-алой крови. Бой выглядел уже практически завершенным; тут же, однако, выяснилось, что это еще не конец.

— Тот тип, что приставал к Розе, поднял мне настроение, — громогласно объявил Джейксон, и мощный замах его ноги оказался мгновенен и почти так же неуловим для взгляда, словно взмах птичьего крыла.

Глава четвертая

Более странного помещения для проведения формальных обедов и ужинов, чем Кеннелевый зал, Блэару видеть не приходилось.

Во главе стола сидел сам епископ Хэнни. По бокам от него располагались леди Роуленд, преподобный Чабб, некий профсоюзный деятель по имени Феллоуз, дочь леди Роуленд Лидия, Эрншоу — член парламента, с которым Блэар ехал вместе в поезде, Леверетт, Блэар, а в конце стола стоял свободный стул.

Потолок, стены и покрывающие их деревянные панели Кеннелевого зала были отделаны черным полированным камнем. Стол и стулья ручной работы в стиле времен королевы Анны сделаны из того же материала. Люстры и канделябры производили впечатление вырезанных из черного эбенового дерева. На стенах, однако, отсутствовали столь характерные для мрамора прожилки. Стулья оказались легче, чем представлялись взгляду. И температура их поверхностей тоже отличалась странностями: на ощупь мрамор обычно всегда кажется холоднее, чем окружающий его воздух, но, положив руку на стол, Блэар ощутил явное тепло. Все правильно: ведь кеннель — одна из разновидностей особо чистого угля. Блэару уже доводилось прежде видеть скульптуры из этого материала. Но Кеннелевый зал был единственным в своем роде помещением, целиком выполненным из угля, что и делало его знаменитым. Эффект, который производила комната, еще более усиливался световыми контрастами: мягким поблескиванием серебра и сверканием хрусталя на черном столе, насыщенным багрянцем вечернего туалета леди Роуленд, лилейно-белым цветом платья ее дочери.

Все мужчины — за исключением, разумеется, Блэара — облачились к ужину в черные костюмы, епископ Хэнни и преподобный Чабб были в сутанах. Дворецкому помогали четверо лакеев в ливреях из черного атласа. Пол покрывал черный войлок, делавший шаги неслышными. Все это вместе создавало в итоге впечатление, будто собравшиеся ужинают в элегантном зале, расположенном глубоко под землей. Блэар провел рукой по поверхности стола и посмотрел на ладонь. Чистая: ни одной даже самой мельчайшей частички угля, ни пылинки, ни атома.

— Мистер Блэар, все-таки чем именно вы занимаетесь? — спросила его леди Роуленд.

Блэар чувствовал, что Леверетт с беспокойством наблюдает за ним. Чувствовал он и то, как у него в голове борются друг с другом, накатываясь попеременно с разных сторон, две волны — джина и очередного приступа лихорадки. Он бы много дал сейчас за то, чтобы избавиться от головокружения, еще более усиливавшегося от впечатления, которое производила на него столовая. Единственным признаком, свидетельствующим, что все это происходит наяву, служили стоявшие у ног каждого из лакеев небольшие ведерки с песком, припасенными на случай пожара.

— Семейство Хэнни владеет множеством самых разных шахт во многих частях света: в Северной Америке, Южной, в Англии. А я работаю у них горным инженером.

— Да, это мне известно. — Леди Роуленд обладала той особой театральностью, что присуща цветам, когда они лишь чуть-чуть перевалили за пик своего цветения и остаются все еще прекрасными, но уже как бы подернуты дымкой увядания. Леди Роуленд явно отстаивала старинное право аристократии носить глубокое декольте и имела при этом обыкновение поигрывать лежащей там ниткой жемчуга. — Я хотела спросить, чем вы занимались в Африке? Все мы читали о миссионерах и первопроходцах. Лично мне представляется чрезвычайно важным, чтобы самые первые белые, с которыми сталкиваются африканцы, были бы людьми достойными. Ведь от первых контактов во многом зависит, какое о нас в итоге сложится впечатление, верно?

— Отлично сказано, — согласился Хэнни, который как хозяин дома старался не дать разговору за столом прерваться. Леди Роуленд была матерью молодого лорда Роуленда, того самого, которого Блэар когда-то в беседе с Хэнни охарактеризовал как «опасного кретина и убийцу». «Впрочем, возможно, кретинизм вообще одно из фамильных достояний этого семейства», — подумал Блэар.

Он снова подлил себе вина, что побудило одного из лакеев тронуться с места и поставить перед Блэаром на стол следующую бутыль. Избегая прямого обмена взглядами, Леверетт опустил глаза. Управляющий имением старался выступать за столом в качестве силы, смягчающей производимый Блэаром эффект, и был откровенно ослеплен и ошеломлен тем неподдельным блеском, что излучала вокруг себя Лидия Роуленд. Но способность поддерживать непринужденную светскую беседу была Леверетту явно не свойственна, даже независимо от того, насколько соответствовал случаю его костюм. Требовать от Леверетта подобного умения было бы равносильно ожиданию, что прогулочная трость сможет при необходимости послужить в качестве зонта.

— Ну, первопроходцы умеют открывать новые места, миссионеры — распевать молитвы, однако ни те ни другие не способны отыскивать золото, — ответил Блэар. — Именно этим я и занимался в Западной Африке: составлял карты тех районов, где с наибольшей вероятностью можно ожидать найти месторождения золота. А оно там есть, потому-то те края и называются Золотым Берегом. Что же касается первых контактов с белым человеком, то ашанти уже приходилось еще раньше сталкиваться с поработителями-арабами, поработителями-португальцами и англичанами; так что встреча со мной, быть может, не уронит в их глазах белую цивилизацию слишком уж низко.

«Судя по внешности, — решил Блэар, — дочери леди Роуленд должно было быть лет семнадцать или около того». Лидия Роуленд выглядела такой же чистой и молочно-белой, как и ее платье. Волосы у нее были гладко зачесаны назад и убраны в золотистые косы с вплетенными в них бархатными бантами; говорила она с таким придыханием, словно каждое ее слово — открытие.

— Насколько я понимаю, вы единственный во всей Англии человек, который может непосредственно судить о женщинах ашанти. И каковы же они? Кокетливы, любят пофлиртовать?

— Какие глупости ты говоришь, дорогая, — заметила леди Роуленд.

— Крайне опрометчиво посылать в Африку тех, кто не имеет твердых моральных устоев, — проговорил преподобный Чабб. — Миссионеры не только распевают молитвы, мистер Блэар. Они еще спасают души и несут с собой начало цивилизации. Но ни то ни другое не требует братания с местным населением.

— Нет ничего проще, как пребывать в невежестве в отношении людей, которых предположительно собираешься спасать, — возразил Блэар. — Да и к тому же миссионеры едут туда, чтобы продвигать английские деловые интересы, а не цивилизацию.

— Но уж второй-то белый человек, появляющийся в тех краях, всегда непременно ученый, — вступил в разговор Эрншоу. — Ведь Королевское общество поддерживает экспедиции ботаников во все части света, Ваше Преосвященство, разве не так?

— Рододендроны в Кью-Гарден в этом году просто бесподобны, — заметила леди Роуленд.

— Да, поддерживает, — проговорил Блэар, — однако те же самые ботаники, что привозят из Тибета рододендроны, заодно выкрадывают оттуда чайные кусты, а те, что везут из Бразилии орхидеи, прихватывают и саженцы каучуковых деревьев: потому-то в Индии и появились плантации чая и каучука. И посвящают их в рыцари именно за это, а не за то, что они привозят цветочки.

— Вам не кажется, что это довольно предубежденный взгляд на мир, а? — взглянул на него Эрншоу. Если еще в поезде, которым они ехали вместе из Лондона, Эрншоу сразу же отнесся к Блэару с интуитивным подозрением, то теперь у него был самоуверенный вид человека, сумевшего не только своевременно разглядеть змею, но и с ходу определить ее разновидность и всю меру исходящей от нее опасности.

— Конечно, это своеобразная точка зрения, но и она по-своему заслуживает интереса, — вставила леди Роуленд.

— Нет ничего заслуживающего интереса в том, чтобы поддерживать рабство. Вы ведь именно этим занимались на Золотом Береге, разве не так? — обратился к Блэару Эрншоу.

— По-моему, истории насчет мистера Блэара, которые все мы слышали, не более чем выдумки, — проговорил Леверетт.

— Что-то таких историй слишком много, — возразил Эрншоу. — А каким это образом вам удалось обзавестись столь любопытной кличкой «ниггер Блэар»? Это что, результат ваших чересчур тесных связей с африканцами?

— Странно слышать такой вопрос, особенно от вас, — ответил Блэар. — Если на Золотом Береге вы назовете кого-нибудь «ниггером», на вас могут подать в суд. «Ниггер» там означает «раб» и ничего больше. Тот, кого вы так назовете, подаст на вас в суд за клевету и на Золотом Береге наверняка выиграет дело. Мне это прозвище приклеили лондонские газеты, только и всего. Но тут я на них подать в суд не могу.

— А что, у них есть адвокаты? — спросила Лидия Роуленд.

— Есть. Адвокаты-африканцы, первый продукт цивилизации, — пояснил Блэар.

— Так значит, вас не оскорбляет, когда кто-нибудь называет вас «ниггер Блэар»? — поинтересовался Эрншоу.

— Не более, чем если бы кто-нибудь назвал спаниеля газелью, не понимая между ними разницы. Меня не могут оскорбить слова, которые произносятся по незнанию. — Крайне довольный тем, что ему удалось найти столь сдержанный ответ, Блэар осушил еще один бокал вина. — Независимо от того, произносит ли их член парламента или кто-то другой.

В глубине бороды Эрншоу засверкали зубы. Это должно было означать улыбку.

— Внутренние районы Золотого Берега пока не цивилизованы, там находится королевство ашанти. На чьей стороне вы были во время войны с ними? — спросил он.

— Не было никакой войны, — коротко ответил Блэар.

— Простите?

— Не было никакой войны, — повторил Блэар.

— Но мы читали о ней в «Таймс», — возразил Эрншоу.

— Войска выступили на войну. И подхватили дизентерию. Никакой войны не было.

— А что было — болезнь? — спросила Лидия Роуленд просто ради уточнения.

— Эпидемия. Она косила всех подряд, целыми деревнями, и крепко задела обе армии, и английскую и ашанти. Обе были слишком сильно поражены ею, чтобы сражаться. И много народу умерло.

— Я читал, будто вы помогли ашанти скрыться, — сказал Эрншоу.

— Члены королевской семьи были больны, некоторые из них при смерти. Женщины и дети. Я их вывел.

— То есть вы были для их двора практически своим человеком. Иначе как бы они вам доверили своих женщин?

— Не волнуйтесь, Эрншоу, будет еще одна война с ашанти, и тогда вам представится возможность убить их короля и перебить всю его семью. А может быть, нам удастся до того познакомить их с сифилисом.

— Нет, он действительно ужасный человек, точь-в-точь как говорил мой сын, — заметила епископу леди Роуленд.

— Ну, значит, он вас не разочаровал, — ответил Хэнни.

Вслед за черепаховым супом подали отварную форель. От съеденного заливного Блэара стало подташнивать. Он выпил еще вина и полюбопытствовал про себя, займет ли все же кто-нибудь место, по-прежнему пустовавшее в конце стола.

— Я тут недавно прочла одну очень интересную вещь, — произнесла Лидия Роуленд. — О том, что Сэмюэл Бейкер, исследователь Африки, купил свою жену на базаре рабов в Турции. Она венгерка — то есть, я хочу сказать, белая. Нет, вы только представьте себе подобное?!

— И что, все молодые леди вашего круга мечтают о подобных вещах, Лидия? — поинтересовался епископ Хэнни, предварительно отпив немного вина.

— Я хотела сказать, что это просто ужасно. Она говорит на четырех или пяти языках, путешествует с ним по Африке и охотится на львов.

— Ну, она ведь венгерка, вы же сами сказали.

— А он такой известный и столько всего успел сделать. Его даже королева принимала.

— Но жену его она не приняла, а это и есть самое главное, — заметила леди Роуленд.

— Те, кого принимают при дворе и кого отправляют в Африку, люди нередко очень разные. — проговорил Хэнни. — Например, можно было бы отправить туда чистопороднейшую лошадь, но это было бы пустой тратой сил и средств. Вся Центральная Африка по большей части — страна мух. Насекомые переносят там какую-то болезнь, которая за считанные недели убивает лошадей, даже самых лучших. Там нужны совершенно иные четвероногие — «просоленные», испытавшие на себе укусы мух и сумевшие выжить. Точно так же и с людьми. Королевское общество подбирает первопроходцев из числа самых доблестных и блестящих офицеров. Но когда они попадают в джунгли, то либо их убивает лихорадка, либо они пускают себе пулю в висок. А такому, как Блэар, можно отрезать ногу — и он потащится дальше на другой. Можно отрезать обе — и он поковыляет на обрубках. В этом и заключается его Божий дар: он способен переносить ниспосылаемые ему испытания и муки.

— Можно сменить тему? — спросила леди Роуленд. — Хватит уже об Африке. Мистер Эрншоу, что побудило вас приехать в Уиган?

— Польщен, что вы об этом спросили. — Эрншоу положил нож и вилку. — Я член парламентского комитета, занимающегося вопросами занятости на шахтах тех женщин, которых зовут «шахтерками». Они работают на поверхности, разбирают и сортируют поступающий снизу уголь. Мы уже третий парламентский комитет, пытающийся убрать этих женщин с шахт, но они упрямятся. Вот потому-то я и приехал переговорить с преподобным Чаббом и с мистером Феллоузом.

Последний на протяжении всего вечера пытался разобраться, для чего предназначены лежащие перед ним различные ножи и вилки. Только теперь он впервые заговорил, и голос его оказался скорее пригодным для больших митинговых залов.

— Это чисто экономический вопрос, Ваша Светлость, — обратился он к леди Роуленд. — Такую работу следует выполнять мужчине, притом за достойную плату, а женщины должны сидеть дома. Или, если им так уж хочется работать, то пусть идут на ткацкие фабрики, как все приличные девушки.

— Это прежде всего вопрос морали, — возразил преподобный Чабб. — Горькая правда заключается в том, что Уиган — наиболее опустившийся город во всей Англии. И причина тому не мужчины, хотя они и более грубый по природе своей народ. Причина — женщины Уигана, которые слишком сильно отличаются от всех других представительниц слабого пола где бы то ни было, за исключением разве что Африки или бассейна Амазонки. Эрншоу рассказывал мне, что он видел продающиеся в Лондоне открытки — грязные, отвратительные открытки, призванные потакать самым низменным вкусам; а изображены на них так называемые французские модели и шахтерки из Уигана. Дурная слава наших шахтерок делает их только еще более развязными.

— Но почему именно из Уигана? — спросила леди Роуленд. — Наверняка ведь на шахтах в Уэльсе и других местах тоже работают женщины?

— Да, но не в брюках, — ответил Чабб.

На лицах леди Роуленд и ее дочери отразилось отвращение; на какой-то момент они оказались будто зеркальным отражением друг друга.

— Они работают не в платьях?! — спросила девушка.

— В гнусном подобии платьев, которые закатывают вверх и закалывают сверху над брюками, — пояснил Феллоуз.

— Шахтерки утверждают, что делают это ради большей безопасности, — вступил в разговор Эрншоу, — однако на фабриках девушки работают в юбках, причем в условиях сильнейшей жары и в окружении всяких вращающихся частей. А значит, мы должны спросить себя, почему именно шахтерки намеренно стремятся лишить себя всех признаков своего пола. Я считаю, что с их стороны это осознанная провокация.

— И оскорбление для каждой приличной женщины, — поддержал его Феллоуз.

— И подрыв самого института семьи, — добавил Эрншоу. — Наша комиссия собрала мнения специалистов-медиков, включая такого эксперта, как доктор Эктон, автор книги «Функции и расстройства органов деторождения». Вы мне позволите? — Эрншоу дождался разрешающего кивка леди Роуленд. — Доктор Эктон, который является самым крупным авторитетом в этой области, считает, что молодые люди, к сожалению, часто формируют свои представления о женской чувственности на основании знакомства с самыми низкими и вульгарными женщинами, а отсюда получают ложное впечатление, будто бы сексуальные ощущения женщины столь же сильны, как и их собственные; и когда эти молодые люди вступают в союз с приличной женщиной, подобные ошибочные воззрения не ведут ни к чему иному, кроме как к разбитым сердцам.

Лидия Роуленд потупила глаза, задержала дыхание и слегка покраснела — как будто на тонком фарфоре вдруг образовалось легкое пятнышко. Блэар искренне восхитился ее способностями: если человек умеет так точно управлять цветом своих щек, никакой язык ему уже не нужен.

— Хочу быть объективным, — продолжал Эрншоу, — но, похоже, действительно существует некая научно установленная взаимосвязь между одеждой и поведением: по данным статистики, именно среди шахтерок самое высокое в стране число незаконнорожденных детей.

— Каждый вечер видишь, как они голыми шатаются по пивным, — проворчал Чабб.

— Шахтерки? — переспросил его Блэар.

— Да, — подтвердил Чабб.

— Совершенно голыми?

— С обнаженными руками, — ответил Чабб.

— А-а, — произнес Блэар.

Подали баранье седло со свеклой и горчицей. Стул в конце стола по-прежнему оставался пустым.

— Лично я, помимо обнаженных рук, видел драку между шахтерами. Смертоубийственную драку, — произнес Блэар.

— Здесь это называется «поурчать», — пояснил Хэнни. — Одному Богу ведомо, почему ее так назвали. Традиционный местный спорт. Шахтеры его любят. Варварство, правда?

— Дает разрядку напряжению, — пояснил Феллоуз.

— Они и на женах избавляются от напряжения, — сказал Хэнни. — Снять клоги с пьяного шахтера не менее рискованно, чем разрядить взведенное ружье.

— Какой ужас, — проговорила Лидия Роуленд.

— Есть парочка-другая шахтерок, которые тоже неплохо умеют пользоваться клогами, — вмешался Феллоуз.

— Хорошая может получиться семейная сцена, верно? — пошутил Хэнни.

— А как Мэйпоул относился к шахтеркам? — спросил Блэар.

Над столом повисла тишина.

— Мэйпоул? — переспросил Эрншоу.

Преподобный Чабб рассказал ему об исчезновении викария местной церкви.

— Мы продолжаем верить, что рано или поздно выясним судьбу Джона. А пока епископ пригласил мистера Блэара провести неофициальное расследование.

— Чтобы он нашел Джона? — обратилась к матери Лидия Роуленд.

— Послал заблудшую овцу искать праведника, — высказался Эрншоу.

— А Шарлотта об этом знает? — спросила леди Роуленд у Хэнни.

Чабб резко, движением всего тела бросил вилку, и она загремела по столу с переданной ей этим жестом священника яростью:

— Истина состоит в том, что Джон Мэйпоул был весьма наивен во всем, что касалось шахтерок. Один тот факт, что здесь появляется на свет больше незаконнорожденных детей, чем даже в Ирландии, уже делает Уиган в моральном отношении клоакой. Эти женщины переступили все рамки приличия, они не поддаются никакому социальному контролю. Например, одна из моих обязанностей — распределять церковную помощь между обращающимися за ней матерями-одиночками, но не осыпать их деньгами, чтобы тем самым не поощрять животного поведения. Я бы мог преподать шахтеркам неплохой урок, не давая им денег, но, поскольку они вообще не обращаются за помощью, всякий урок становится невозможен и бессмыслен.

Когда вспышка Чабба иссякла, за столом на время наступила полная тишина.

— Как вы думаете, откроют все-таки в Африке озеро в честь принцессы Беатрисы? — прервала наконец общее молчание Лидия Роуленд, обратившись к Блэару.

— Принцессы Беатрисы?

— Да. Есть же там озера и водопады, названные в честь всех других членов королевской семьи. Самой королевы и Альберта, конечно. Александра, принц Уэльский, Алиса, Альфред, Елена, Луиза, Артур, даже бедняжка Леопольд — для каждого из них, по-моему, что-то открыли и назвали их именами. Для каждого, кроме малютки Беатрисы. Она должна чувствовать себя совершенно позабытой. Как вам кажется, там еще осталось что-нибудь стоящее, что можно было бы открыть и назвать ее именем? Наверное, мир становится гораздо ближе, если на карте есть озеро или что-то еще, названное твоим именем.

— Дорогая, мнение мистера Блэара не имеет ровно никакого значения. — Леди Роуленд с выражением доброй материнской заботы прикоснулась к руке дочери.

За мясом последовала дичь. Феллоуз долго гонял ножом и ложкой по тарелке яйцо ржанки. В неровном свете свечей Блэар разглядел в черном камне на противоположной стене рисунок в стиле Пейсли[21]

, напоминающий водяной знак. Но тут же понял свою ошибку: никакой это не Пейсли, а ископаемый папоротник, окаменевший в черном угле. Блэар немного подвинул свечу, и сразу же стали заметны другие небольшие, изящные, еще более причудливые и филигранные листья и ветви. Лучше всего они были видны, если их рассматривать краем глаза. На другой стене то, что Блэар поначалу принял за асимметричное чередование полосок и борозд, на самом деле оказалось похожей на привидение окаменевшей рыбой. С третьей стороны виднелись четко отпечатавшиеся контуры огромной амфибии, будто пересекающей стену по диагонали.

— Если можно, — проговорил Блэар, — я бы хотел побывать на той шахте, где произошел взрыв.

— Пожалуйста, коль есть такое желание, — ответил Хэнни. — Но, по-моему, это пустая трата времени, потому что Мэйпоул никогда не опускался под землю. Работа шахтеров трудна и опасна, так что проповедника в шахту мы бы ни за что не пустили. Но для вас, когда соберетесь, Леверетт все организует.

— Завтра?

Хэнни мгновение поколебался.

— А почему бы и нет? Сможете заодно осмотреть наружные сооружения и поглядеть на этих печально знаменитых шахтерок за работой.

— О Господи, я поражен, что вы можете с такой терпимостью относиться к этим женщинам, зная репутацию, которую они создали Уигану, — попался на удочку епископа Эрншоу. — На мой взгляд, проблема не в том, станет ли горстка распущенных женщин носить юбки или нет, но в том, сумеет ли Уиган войти в современный мир.

— А что вы знаете о современном мире? — спросил Хэнни.

— Как член парламента, я понимаю его дух.

— И что же это такое?

— Резкое усиление масштабов и роли политических реформ, общественное сознание, опирающееся на современные литературу и театр, стремление ко всему возвышенному в искусстве.

— Рескин[22]?

— Да, Джон Рескин может служить в этом смысле отличным примером, — согласился Эрншоу. — Он величайший художественный критик нашего времени, а заодно и большой друг людей труда.

— Расскажите ему, Леверетт, — проговорил Хэнни.

— О чем? — осторожно полюбопытствовал Эрншоу.

— Мы приглашали Рескина. — Леверетт старался говорить о знаменитости максимально почтительно. — Приглашали его выступить перед рабочими с лекцией о современном искусстве. Но когда он приехал и увидел через окно Уиган, то не пожелал выйти из поезда. Отказался наотрез. Не поддался ничьим мольбам и уговорам. Так и просидел в поезде, пока тот не двинулся в обратный путь.

— Рескин так и не смог осуществить брачные отношения, об этом все знают, — заметил Хэнни. — Похоже, он из тех, кто легко впадает в состояние шока.

Леди Роуленд вспыхнула, заливший ее румянец хорошо просматривался даже через слой бледной пудры:

— Мы выйдем из-за стола, если вы будете говорить подобное.

Но Хэнни не обратил на нее никакого внимания:

— Эрншоу, я ценю то, что в отличие от других визитеров из Лондона вам хватило мужества выйти из поезда. Тем не менее, прежде чем вы прочтете нам лекцию о месте Уигана в современном мире, позвольте мне высказать предположение, что суть наших проблем — не в политике или искусстве, но в промышленной мощи. А ее лучшая мера — число паровых машин на душу населения. И если посчитать все такие машины, что установлены на всех фабриках, заводах и шахтах, то в Уигане их больше, чем в Лондоне, Эссене, Питсбурге или где бы то ни было еще. Конечно, это чистая случайность, но то пальмовое масло, которое мы ввозим из Африки, прекрасно подходит для смазки этих машин. Весь мир сейчас держится на угле, а Уиган лидирует по его добыче. И пока у нас есть уголь, мы будем продолжать его добывать.

— А как же религия? — спросил Чабб.

— Это уже дела мира потустороннего, — ответил Хэнни. — Впрочем, вполне возможно, что уголь нужен и там.

— Означают ли ваши слова, что шахтерки, по вашему мнению, должны продолжать работать по-прежнему? — спросил Эрншоу.

— Вовсе нет, — пожал плечами Хэнни, — но кто-то же должен сортировать уголь.

— А насколько хватит угля в Уигане? — спросила Лидия Роуленд. Мысль о том, что его запасы могут подойти к концу, никогда прежде не приходила ей в голову.

— На тысячу лет, — успокоил ее Леверетт.

— Правда? В прошлом году цены на уголь подскочили, тогда говорили, что его не хватает. В Лондоне ходили слухи, что английские месторождения истощаются, — сказал Эрншоу.

— Ну, с нашими, слава Богу, ничего подобного не происходит, — вкрадчиво проговорил Хэнни.

Десерт состоял из ананасного мусса, взбитых сливок и меренг, возвышавшихся в центре стола белоснежным пиком.

— Значение института семьи… — гнула свое леди Роуленд.

— Социальные реформы… — долдонил Феллоуз.

— Нравственный образ жизни… — твердил Чабб.

— Блэар, как по-вашему, из всего подаренного Англии нашей королевой что наиболее важно и ценно? — спросил Хэнни.

Прежде чем Блэар успел ответить, чей-то голос произнес:

— Хлороформ.

Новоприбывшая проскользнула в зал через дверь для слуг. Ей было чуть более двадцати, однако одета она была в пурпурное платье, больше подходящее для солидной матроны, руки ее закрывали длинные перчатки, и она явно только что появилась дома, потому что ее спутанные рыжие кельтские волосы были собраны назад и затянуты под небольшой темной шляпкой без полей, оттенявшей резко очерченные черты лица и маленькие, жестко смотрящие глаза. Блэару она показалась похожей на энергичного и настырного воробья.

Мужчины — все, кроме Хэнни, — при ее появлении встали.

— Шарлотта, как мило, что ты смогла к нам присоединиться, — сказал епископ.

— Здравствуй, папа. — Девушка уселась на свободный стул в конце стола и движением руки отослала лакея, собиравшегося налить ей вина.

Мужчины тоже сели.

— Хлороформ? — переспросил Блэар.

— Тот факт, что королева разрешила применять хлороформ при родах и заставила общество признать и принять, что вовсе не обязательно рожать в муках, войдет в историю как самое величайшее и ценное из всего, что она подарила Англии. — Шарлотта Хэнни перевела пристальный взгляд с Блэара на свою кузину. — Лидия, ты выглядишь словно только что сорванный персик.

— Спасибо, — неуверенно ответила Лидия.

Хэнни представил дочери каждого из сидящих за столом и проговорил, обращаясь сразу ко всем:

— Шарлотта нечасто составляет нам компанию во время ужина, хотя мы всегда на это надеемся. Сними шляпу и посиди с нами.

— Я просто хотела увидеть этого твоего белого африканца, — заметила Шарлотта.

— Американца, — поправил ее Блэар.

— Но ведь свою репутацию вы приобрели в Африке, — возразила она. — Связи с рабами и женщинами-туземками — вот ведь чем вы известны, или не так? И как вы себя ощущаете под бременем такой славы? Чувствуете себя богом?

— Нет.

— Наверное, ваше обаяние таково, что действует только на чернокожих женщин.

— Возможно.

— Мистер Блэар действительно очень обаятелен, — неуверенно проговорила Лидия Роуленд.

— Вот как? — произнесла Шарлотта. — Надеюсь сама в этом убедиться.

— И многие другие тоже, — сухо поддержал ее Эрншоу.

— Значит, отец нанял вас, чтобы разузнать что-нибудь о Джоне Мэйпоуле. Поистине странное предложение, — продолжала Шарлотта.

— Шарлотта, скажи ему, чтобы он уезжал, — заявила леди Роуленд.

— Не сомневаюсь, Шарлотта хотела бы узнать, что же случилось с Мэйпоулом, — вмешался Хэнни. — В конце концов, он же был ее женихом.

— И остается, пока мне не станет известно о нем чего-либо иного, — заметила Шарлотта.

— Уверена, рано или поздно мы получим письмо от преподобного Мэйпоула, которое нам все объяснит. Держись, дорогая, — сказала Лидия Роуленд.

— Я это и делаю. Просто я привыкла держаться иначе, чем ты.

Лидия Роуленд заморгала, будто ее ударили по щеке, и впервые за вечер Блэар испытал к девушке некоторую симпатию. Конечно, она, скорее всего, обычная дура, но по сравнению с Шарлоттой Хэнни по крайней мере явно привлекательная. Ему мгновенно представилось все будущее Шарлотты: с губ ее никогда не сойдет высокомерная улыбка, взгляду ее глаз не суждено смягчиться, тело ее так и не сможет освободиться из-под гнета стиля, одежды и психологии, более подходящих для вечного траура. И хотя Шарлотта и опоздала к ужину, но подлинной хозяйкой Кеннелевого зала была, несомненно, она.

— Шарлотта, — обратился к ней Хэнни со своего конца стола, — мне кажется, твоя преданность Мэйпоулу растет тем сильнее, чем дольше он отсутствует.

— Или чем больше тебе это неприятно, — парировала она.

— Возможно, Блэар сумеет положить конец и тому и другому, — предположил Хэнни.

Шарлотта оценивающе посмотрела на Блэара, взгляд ее при этом преисполнился еще большей неприязни.

— Готовы на что угодно, лишь бы только вернуться в Африку?

— Да.

— Поздравляю, — обратилась она к отцу, — ты нашел именно того, кого искал. Надеюсь, Блэар, вы получите достаточное вознаграждение?

— Я тоже на это надеюсь.

— Ничего другого, кроме как надеяться, вам не остается, — заявила Шарлотта. — Мой отец похож на Сатурна, только он не пожирает всех своих детей. Он им предоставляет возможность расправиться друг с другом, а потом съедает победителя.

Лидия Роуленд испуганно прикрыла рот ладошкой.

Хэнни поднялся:

— Что ж, вечер сегодня был очень удачным.

Мужчины перешли в библиотеку, размерами нисколько не уступавшую библиотеке Королевского общества. Два этажа книжных полок и ящиков с картами и металлический балкон посредине как будто окаймляли стоявшие в центре комнаты стеклянные колпаки с заключенными под ними райскими птицами, столы-витрины с окаменелостями и метеоритами, камин из розового мрамора, письменный стол из черного дерева и глубокую, мягкую кожаную мебель. Блэар обратил внимание, что свет в библиотеке давали настенные газовые лампы, пламя в которых горело на удивление ровно. По-видимому, Кеннелевый зал был единственным во всем доме помещением, которое освещалось свечами.

— Женщины устроились в кабинете, надеюсь, им там будет удобно. — Хэнни разлил портвейн в заранее приготовленные рюмки, двигаясь при этом слева направо. — Имение «Хэнни-холл» отстраивалось на протяжении восьмисот лет, так что теперь это нечто поистине чудовищное. Из Готической галереи попадаешь прямо в бальный зал в стиле короля Георга. Выйдя из библиотеки времен Реставрации, натыкаешься на туалет с современным оборудованием. Мойка на кухне восходит еще ко временам «Черного Принца» [23]. Как мне жаль тех несчастных, кто там работает.

— Моя тетя там работает, — проговорил Феллоуз.

— Вот и отлично. За вашу тетушку, — предложил тост Хэнни.

— Благодарю вас, милорд, — отозвался Феллоуз.

Все выпили. Потом Блэар спросил:

— Вы хотите сказать, что в доме есть вторая библиотека?

— Да. Здесь раньше была часовня, — ответил Хэнни.

— Римско-католическая, — прошептал Чабб.

Хэнни показал на небольшой, написанный маслом портрет длинноволосого человека с серьгой в ухе, шею которого обрамлял пышный воротник елизаветинских времен:

— Хэнни всегда были истовыми католиками, и во все времена помогали прятаться и скрываться католическим священникам — повсюду, от этих мест и до самого севера Шотландии. Десятый граф Хэнни, которого вы видите на этом портрете, был жалким трусом, сменившим веру ради того, чтобы спасти собственную голову и свое имение, за что все его потомки будут ему вечно благодарны. После этого часовня стала постепенно приходить в упадок и разрушаться. С нее содрали свинцовую кровлю, крыша обрушилась, рамы окон повылетали. Поскольку она находилась на заднем дворе, то никто особенно не обращал на ее развал внимания. Я решил перестроить ее во что-нибудь полезное.

Вставленный в рамку манускрипт на латыни, выписанный золотыми буквами старинным кельтским шрифтом, привел Эрншоу и Чабба в состояние священного трепета. Леверетт и Блэар застряли возле окаменелостей: папоротника с причудливо вырезанными листьями и завернувшегося наподобие виолончели поперечного среза окаменевшего дерева, прозрачностью и рисунком напоминающего хвост павлина.

Хэнни принялся открывать ящики и демонстрировать лежащие в них греческие, персидские и арабские карты, вычерченные на коре деревьев, папирусе, тонком пергаменте; штурманские карты с надписями на немецком и португальском языках. Африка на них постепенно меняла свои очертания: вначале от дельты Нила, где жили египтяне, она как бы распространилась в сторону империи карфагенян; позднее приросла огромным земельным массивом неясных контуров и пределов, окруженным со всех сторон кипящими морскими просторами; еще позднее на изображении континента, который уже стали посещать, но который продолжал еще казаться зловещим, появились первые имена знакомых европейцу святых; и наконец, его очертания приобрели современную четкую линию как в рисунке береговой границы, так и в отображении всего того, что находится в глубине этого манящего континента.

— Похоже, Африка — предмет вашего особого интереса, — заметил Эрншоу.

— Не совсем. Вот самое интересное и ценное, что есть в этой библиотеке. — С этими словами Хэнни раскрыл бархатный футляр и с величайшими предосторожностями, как бы извлекая последний оставшийся там воздух, достал книгу в почти истлевшем, разваливающемся, выцветшем до розовато-лимонного и местами почти превратившемся в труху кожаном переплете. Епископ приподнял книгу ровно настолько, чтобы Блэар и Эрншоу смогли прочитать написанное от руки на титульном листе: «Roman de la Rose».

— Во времена средневековья каждая приличная женщина имела у себя экземпляр «Романа о Розе», — произнес Хэнни. — Этот был переписан, вы будете поражены, в 1323 году для леди Хэнни, Селины.

— О чем же эта книга? — спросил Феллоуз.

— О рыцарстве, духовном начале, плотских утехах, таинствах.

— Интересно.

— Хотите, возьмите домой, почитаете вместе с женой? — Хэнни протянул ему книгу.

— Нет, нет, что вы! — Феллоуз в ужасе попятился назад.

— Ну, как хотите. — Хэнни убрал фолиант на место.

— Моя жена не знает французского, — пояснил Феллоуз Блэару.

Двери в библиотеку резко распахнулись, и от произведенного ими движения воздуха книга, казалось, издала слабый розовый запах. В комнату ворвалась Шарлотта, все еще не снявшая шляпки, таща за собой, словно разъяренный демон, тетку и двоюродную сестру.

— Хочу знать, — громко заявила Шарлотта, — что еще вы замышляете за моей спиной. Ваш Блэар имеет, пожалуй, самую отвратительную репутацию в целом мире, и такого человека вы нанимаете для того, чтобы под видом расследования опорочить безупречно чистое имя. Да я скорее соглашусь сесть в выгребную яму, чем стану отвечать на вопросы этого Блэара.

— Но отвечать тебе на них все-таки придется, — сказал Хэнни.

— Не раньше чем ты будешь гнить в аду, папа. А поскольку ты священник и к тому же епископ, то такое весьма маловероятно, верно?

Она обвела всех находящихся в библиотеке презрительным взглядом маленьких глаз и удалилась так же решительно, как вошла. «Если бы она была Жанной д'Арк, — подумал Блэар, — я бы первым сунул зажженный факел под ее костер. И с удовольствием».

Глава пятая

Блэар проснулся от грохота клогов по булыжной мостовой. В свете уличных фонарей он увидел множество мужчин и женщин, направляющихся к расположенным в западной части города шахтам, и поток девушек в платьях и шалях, устремлявшийся в противоположном направлении.

К тому времени, когда появился Леверетт, Блэар успел выпить кофе и обрядиться в купленные за день до этого подержанные вещи. Они уселись в скромную, запряженную одной лошадью двуколку управляющего и тронулись по дороге, ведущей на юг, в направлении шахты Хэнни. По обе стороны от дороги прямо по полям двигались в ту же сторону шахтеры; они угадывались в темноте по огонькам трубок и по дыханию, легким туманом повисавшему в воздухе. Поля источали запах навоза, воздух — золы и пепла. Из видневшейся впереди высокой трубы поднимался серебристый столб дыма, его верхушку уже тронули первые лучи рассвета.

— То, что Шарлотта появилась вчера вечером, редкое событие, — проговорил Леверетт. — Она отсутствует неделями, потом вдруг врывается, как вчера. Сожалею, что она была столь груба.

— Самое противное и злобное создание, какое мне приходилось видеть. Вы ее хорошо знаете?

— Я с ней вместе вырос. Не в прямом смысле с ней, но в их имении, рядом. Мой отец тоже был управляющим этим имением, до меня. Потом, когда сюда приехал Джон и когда они сблизились с Шарлоттой, я стал его лучшим другом. Просто она принимает все слишком близко к сердцу.

— А братья или сестры у нее есть?

— Умерли. Старший брат погиб в результате несчастного случая на охоте. Это была трагедия.

— Значит, во всем доме живут только она, епископ и полторы сотни слуг?

— Нет. В самом «Хэнни-холл» вместе с епископом живут Роуленды, а Шарлотта обитает в отдельном коттедже. Очень симпатичный дом, кстати. И очень старый. Она живет своей жизнью.

— Не сомневаюсь.

— Раньше она была другой.

— Она и сейчас не такая, как все.

Леверетт улыбнулся, застенчиво и робко, и сменил тему:

— Удивляюсь, что вам не жалко тратить время на то, чтобы спуститься в шахту. Вам ведь не терпелось начать поиски Джона.

— Мне и сейчас не терпится.

Между территорией шахты Хэнни и окружающими ее полями не было ни забора и ворот, ни какой-либо другой четкой границы. Со всех сторон к шахте стекались шахтеры, сливаясь в одну массу. Блэар очутился на освещенном газовыми лампами шахтном дворе, окруженном депо, сараями и навесами, в которых, казалось, накапливались и хранились звуки и свет, чтобы в какой-то момент излиться, тяжелое дыхание и цокот копыт лошадей, тянущих вагонетки по мощеному шахтному двору, янтарное свечение раскаленного металла и ритмичный грохот работающих кузниц, свистящий скрежет по камню затачиваемого инструмента и летящие из-под него искры. Сейчас и был как раз один из таких моментов. Из депо, пыхтя, выползали маневровые паровозы. Грохотали при ударах вагоны, соединенные друг с другом цепями, а не жесткой сцепкой. Над шахтным двором висел едва слышный, но непрерывный звук, чем-то похожий на тот, что извлекает смычок из виолончели: это гудели, вибрируя, тросы, тянущиеся от огромных барабанов, что вращались в установленном над шахтным стволом копре.

Из шахтной клети выкатывались металлические вагонетки, доверху заполненные углем; они вначале попадали на весы, а затем, влекомые цепью-транспортером, уплывали по рельсам вверх, под навесы, где уголь высыпали и сортировали по качеству и размерам. Блэар соскочил с пролетки и принялся внимательно следить за проползавшими мимо вагонетками. Если верить весам, то в каждой из них, заполненной доверху, было не меньше двухсот фунтов угля. Сортировочная находилась под навесом, но не имела стен: крыша предназначалась для того, чтобы защитить уголь от дождя, а не рабочих от плохой погоды. Работали на сортировке исключительно одни шахтерки. Те, что стояли на самом верхнем уровне, на приемной площадке, отцепляли вагонетки от несущей их цепи, подкатывали к опрокидывателю, закрепляли в нем и медленно отпускали рычаг тормоза; устройство срабатывало, и черный поток угля устремлялся из перевернутой вагонетки вниз, на ленту транспортера, где другие женщины, работавшие при свете ламп, очищали уголь от камней и пустой породы.

На шахтерках были фланелевые кофты, брюки из грубошерстной ткани и какое-то подобие юбок; все это было черно от впитавшегося угля. Волосы шахтерки прятали от угольной пыли под шалями. Руки у них были совершенно черными, лица — в пятнах от тончайшей пыли, клубами вздымавшейся вверх там, где уголь с ленты транспортера падал на сортировочные грохоты или же, проваливаясь через сита с крупными ячейками, попадал на следующие, более мелкие.

Очищенный и отсортированный уголь скатывался по желобу на самый нижний уровень, к заходящей под навес железной дороге, и там две другие шахтерки направляли рукав желоба в грузовые вагоны. Блэар узнал их: одной была Фло, которую он видел накануне в «Юном принце», другой — Роза Мулине.

— Это он. — Голос Фло способен был прорваться через любой шум и грохот.

— Мне надо поговорить с вами, — прокричал Блэар Розе.

Роза обернулась в его сторону и уперла руку в бедро. Глаза ее, еще сильнее выделявшиеся на фоне покрывавшей все лицо черной пыли, смотрели пристально и сосредоточенно. Взгляд их был лениво нетороплив: так обычно глядит на человека кошка, валяющаяся в кресле, которое она считает своим. На Блэара, машинистов паровозов, на шахтеров и откатчиков она смотрела с одним и тем же выражением, ясно говорившим, что все эти люди в равной мере не имеют для нее никакого значения.

— А вы сегодня принарядились, — сказала она.

— Есть повод. — Блэар обвел взглядом свои изрядно потрепанные пиджак и брюки.

Роза каким-то образом ухитрялась придавать своему грязному наряду дерзко-элегантный вид.

— Решили спуститься в шахту? Когда подниметесь, будете черны, как трубочист.

— Нам надо поговорить.

— Так понравилась первая беседа?

— Она была интересной.

Роза посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. В эти мгновения Блэар вдруг понял, что она обладает способностью приковывать его взгляд к себе, когда захочет.

— Биллу это не понравится, — заметила Фло.

— Биллу Джейксону? — уточнил Блэар.

Увидев его реакцию, Роза расхохоталась:

— Что, вся смелость сразу пропала?

— Блэар! — прокричал, подзывая его, Леверетт, стоявший возле сарая на противоположной стороне шахтного двора.

В этом сарае шахтеры получали перед спуском в забой пожаробезопасные лампы, и потому внутри него было светло, как днем. На нижних полках стояли канистры с керосином, лежали рулоны фитиля и банки со шпаклевкой, на которых было написано: «Используется даже Королевским военно-морским флотом!» На задней стене висели шесть клеток, обитавшие в них канарейки пели дружным хором, стараясь просунуть через решетки желтые головки.

— Пожалуй, вам лучше подождать меня здесь, — сказал Блэар Леверетту. При ярком свете множества ламп он хорошо видел, что под позаимствованным у кого-то кожаным пиджаком на управляющем надеты шелковый жилет и белая рубашка; излишне и говорить, что голову Леверетта украшал тщательно вычищенный баулер.

— Нет, мне всегда очень хотелось самому спуститься под землю. Только один раз был в старой шахте, и то на глубине всего десяти футов, не больше.

— Залезьте в мешок с углем, попросите кого-нибудь завязать снаружи и попрыгайте в нем, — предложил Блэар.

Пожаробезопасные лампы были восьми дюймов в высоту и представляли собой латунный сосуд, накрытый сверху латунным колпачком, в середине между которыми размещалась латунная же сетка, не дававшая пламени разгореться до такой температуры, при которой воспламеняется и взрывается находящийся в шахте газ. Работник, выдающий лампы, сам зажег их, запер и вручил Блэару и Леверетту. Упрятанное за металлической сеткой пламя казалось кусочком темного янтаря. На нижней части каждой лампы был выцарапан номер, и работник записал в специальный журнал номера выданных Блэару и Леверетту ламп.

— Таким образом мы контролируем, сколько людей спустилось в шахту и сколько возвратилось оттуда. Просто на всякий случай. Должен предупредить вас, джентльмены, что глубина шахты Хэнни — целая миля, это самая глубокая шахта во всем Ланкашире. Если вам становится не по себе в замкнутом пространстве, лучше подумайте дважды, прежде чем спускаться.

Они снова вышли на улицу, в темноту, и присоединились к тем, кто стоял возле копра у входа шахту. Шахтеры были одеты в грязные шерстяные куртки и молескиновые брюки: у молескина нет ворса, и потому внизу он был безопаснее. Разумеется, на шахтерах были еще матерчатые кепки и клоги. На переброшенных через плечо ремешках висели армейские котелки с прихваченной из дому едой. В ожидании спуска мужчины убивали время, общаясь друг с другом с той простотой и грубой непринужденностью, какая бывает только между солдатами, спортсменами и шахтерами. Леверетту, как выходцу из среднего класса, сразу же стало не по себе; Блэар же, напротив, даже не желая того, почувствовал себя в этой среде как дома. Ветер со свистом устремлялся вниз по шахтному стволу — это принудительная вентиляция всасывала воздух, чтобы продуть восемь миль подземных выработок, — и огоньки в лампах заколебались. Ярдах в пятидесяти от того места, где они стояли, Блэар увидел белый предохранительный забор вокруг вентиляционной установки: в нижней ее части располагалась мощная топка, и создаваемая ею тяга высасывала из шахты отработанный, зараженный газами воздух, заставляя поступать на его место новый, свежий. По крайней мере, так предполагала и гласила теория.

Ветер стих в тот самый момент, когда из шахтного ствола, откуда-то снизу, из-под земли послышался совершенно невероятный здесь звук: шум приближающегося грузового поезда. Вращение подъемного колеса стало замедляться, идущие вертикально вниз сильно натянутые тросы задрожали от уменьшения нагрузки, и Блэар увидел, как вначале показался большой крюк, а за ним и клеть — квадратная металлическая коробка с деревянными боковыми стенками и с отсутствующими торцевыми, вместо которых свободно висели лишь перегораживающие проход цепи. Их немедленно сняли и стали выкатывать из клети на весы вагонетки с глянцевито поблескивающим углем. Едва только клеть освободилась, как в нее так же быстро набились все дожидавшиеся шахтеры; к ним присоединились и Блэар с Левереттом.

В клети уместились все: зарплата шахтерам шла за добытый уголь, а не за время, проведенное в ожидании спуска. Блэара и Леверетта не оттеснили к открытым концам клети, что уже было, подумал Блэар, своеобразным проявлением вежливости и хорошего расположения. При тусклом — слабее свечи — мерцании ламп Блэар разглядел первые черные пятна на воротничке у Леверетта и понял, что и на нем самом уже стоят подобные неизбежные метки.

— Последняя возможность передумать. Когда поднимемся, будете похожи на трубочиста, — сказал Блэар. Ему понравились слова Розы: другая женщина на ее месте скорее сказала бы «грязны, как поросенок». Но Леверетт был высокого роста, и сравнение с трубочистом ему шло больше.

Мужественный ответ Леверетта потонул в оглушающем звоне колокола. Один удар; это означало, что спуск начинается.

Клеть медленно тронулась и поплыла вниз мимо выложенной кирпичом горловины шахтного ствола, мимо переплетения каких-то крепежных конструкций из йоркширского железа, крепкого, как сталь, вошла в выложенный чередующимися полосами камня и дерева — будто заштрихованный — колодец и тут просто провалилась вниз. В неосвещенную мрачную бездну. Полетела со скоростью вначале двадцать, потом тридцать и, наконец, сорок миль в час. Нигде на поверхности земли люди еще не могли перемещаться с такой скоростью. Клеть падала так быстро, что закладывало уши и воздух будто уходил из легких. Так быстро, что, кроме сплошного мелькания, невозможно было разглядеть что-либо со свободной стороны клети; впрочем, зазевавшемуся вполне могло оторвать там руку или даже ногу. Казалось, клеть падала вниз навечно, чтобы никогда уже не вернуться.

Клеть пронеслась мимо фонаря, горевшего на площадке одного из выработанных горизонтов. Свет его показался не более чем промелькнувшим светящимся мотыльком. Блэар заметил, что Леверетт крестится, и неодобрительно покачал головой: чем меньше сейчас делать движений, тем лучше — безопаснее. На том отрезке, где они падали с наибольшей быстротой, скорость была такая и клеть шла настолько ровно и гладко, что человек начинал ощущать себя как бы плавающим в невесомости. При спуске в шахту именно эта часть пути была одновременно и самой приятной, но и самой опасной. Блэар подумал, что какому-нибудь стороннему наблюдателю, например червяку — только представить себе, как он был бы поражен! — летящая клеть со сгрудившимися в ней шахтерами, у каждого из которых была в руках зажженная лампа, могла показаться горящим метеором.

Брюнель, известный специалист-железнодорожник, утверждал, что машинисты паровозов должны набираться из неграмотных: только такие люди обращают самое серьезное внимание на все происходящее вокруг них. «Шахтеры тоже из числа тех людей, что привыкли обращать на все внимание», — подумал Блэар. Лица всех находящихся в клети были куда более сосредоточенными, чем в свое время у учеников в академии Платона: шахтеры внимательно вслушивались в гул разматывающегося стального троса, следили за малейшими подрагиваниями клети, стремились оценить ощущавшееся ими нарастающее давление собственных тел на деревянные подошвы клогов.

Падение клети стало замедляться. Через две минуты по часам Блэара — при средней скорости порядка тридцати миль в час это означало, что они спустились на глубину около мили, — клеть добралась до освещенной нижней части колодца и остановилась. В тот же миг шахтеры устремились к выходу из нее, вслед за ними вышли Блэар и Леверетт; последний пребывал в состоянии полной растерянности.

И для того были все основания. Возле ствола сходилось несколько подземных дорог, движение по которым было весьма интенсивным: со всех сторон к стволу устремлялись пони в крепкой упряжи, ведомые облаченными в кепки и куртки мальчишками; и дети и животные казались еще меньше в тусклом свете ламп, висящих на вбитых в деревянную крепь крючьях. Каждый пони тащил за собой по рельсам несколько нагруженных вагонеток.

От длинного ряда стойл для пони тянуло конюшней. Стойла под землей всегда располагались поблизости от нижней части шахтного ствола, и под ними устраивался настил из толстых досок, но все равно они никогда до конца не просыхали; наоборот, едкий запах лошадиных испражнений казался под землей одновременно и особенно застарелым, и еще более сильным и резким, чем наверху.

Вниз по стволу с силой штормового ветра врывался свежий воздух, уже тут, внизу, смешивающийся с «ароматом» конюшни.

В шахте стояла жара, какой никогда не бывает в обычно влажных пещерах. Жара удушающая, густо замешанная на запахах пота, навоза, насыщенная угольной пылью. Жара эта напоминала о том, что Земля — живой организм, внутреннее ядро которого находится в расплавленном состоянии.

Вонь, пыль, жара — все это были явные и очевидные стороны подземного бытия, которые каждый, кто впервые попадал в шахту, немедленно замечал, как-то осмысливал и делал для себя какие-то выводы. Чтобы осознать, что прилегающее к шахтному стволу пространство нижнего двора шахты имеет в поперечнике не меньше сотни ярдов, человеку требовалось не больше минуты. Но тот же самый человек оказывался вынужден попросту игнорировать иные, не столь очевидные факты и мысли, подсказанные ему собственными ощущениями: что над ним больше мили породы и в случае чего выбраться отсюда будет очень непросто. Тем не менее Блэар на всякий случай сверился со своим компасом.

Если наверху располагалась контора шахты во главе с ее управляющим, то внизу, под землей, было устроено помещение для смотрителя работ — небольшая квадратная комнатка, огражденная кирпичными стенами. Звали смотрителя Бэтти; это был жизнерадостный энергичный человек в рубашке с короткими рукавами, поверх которой видны были брючные подтяжки, и в баулере.

Бэтти ждал их появления; он расчистил свой стол от бумаг и разложил на нем карту, придавив ее по углам шахтерскими лампами. В северной части карты видны были центральный шахтный ствол с клетью и вентиляционные стволы. Южная часть являла собой перекрестье, образованное частой сеткой больших и малых туннелей-штолен, каждый из которых заканчивался тупиком; их оконечности обозначали причудливое очертание границ шахты.

Бэтти отметил взглядом то, как по-разному были одеты пришедшие, ничем не выказав при этом собственного отношения.

— Мистер Блэар, мистер Леверетт, выверните, пожалуйста, ваши карманы.

Блэар извлек часы, компас, носовой платок, перочинный нож и несколько мелких монет; у Леверетта содержимое карманов оказалось побогаче: часы, кошелек, бумажник, медальон, расческа, несколько визитных карточек, вересковая курительная трубка, табак и спички. Три последних предмета Бэтти отобрал и запер к себе в стол.

— Здесь не курят, мистер Леверетт. Даже думать об этом позабудьте.

Карта была датирована тем днем, когда на шахте произошел взрыв; на ней были нанесены кружки, внутри которых стояли номера, насчитывающие от одной до трех цифр. Номера шахтерских ламп, догадался Блэар. Тогда во время пожара погибли семьдесят шесть человек; именно столько номеров и насчитал сейчас Блэар на карте. Пересчитать их оказалось нетрудно: большая часть номеров сосредоточилась в центральной штольне, а остальные были равномерно распределены по забоям. Один номер, однако, стоял на карте прямо рядом с комнатой смотрителя.

— А тут что произошло? — спросил Блэар.

— Клеть была наверху. Сам шахтный ствол, как вы, наверное, заметили, продолжается еще ниже. К стволу вышел один из погонщиков со своим пони и с несколькими вагонетками. Когда дым дошел до ствола, пони попятился и свалился через край в ствол. Мальчик попытался спасти его. А в результате упали в ствол все — и пони, и вагонетки, и сам мальчик. — Бэтти замолчал. Он снял с углов лампы, карта свернулась, и Бэтти убрал ее в кожаную сумку вместе с лежавшим на столе журналом. Потом плотно надвинул на лоб баулер. Но уже через мгновение душевное равновесие Бэтти восстановилось, а лицо его обрело такое выражение, будто смотритель собрался прогуляться по парку. — Ну что ж, джентльмены, мне нужно идти на обход. Если у вас не пропало желание, присоединяйтесь, но путь нам предстоит долгий.

— Можете подождать нас здесь или подняться в клети наверх, — предложил Блэар Леверетту.

— Нет, я с вами, — ответил тот.

— Вперед, «Христово воинство» [24]? — пошутил Блэар.

— Я не отстану, — пообещал Леверетт.

Помахивая кожаной сумкой, Бэтти двинулся вперед, показывая дорогу. Он обошел ствол и свернул в одну из тех штолен, что шли вправо.

— Мы называем эти штольни «улицами», — бросил он через плечо. — Такие широкие, как эта, называются «главной улицей».

Впрочем, главной она оказалась только по названию, и едва они вошли в штольню, как у Леверетта начались трудности. Единственным источником света были пожаробезопасные лампы, но металлические сетки на них настолько ограничивали пламя, что даже три лампы едва высвечивали лежавшие под ногами рельсы и деревянную крепь кровли, поэтому, когда Леверетт пытался не споткнуться о рельсы, то натыкался на крепь, и наоборот; ему никак не удавалось сообразить, когда надо переступать, а когда — пригибаться.

Бэтти немного замедлил шаг, но останавливаться не стал.

— Если захотите повернуть назад, мистер Леверетт, идите по знакам, на которых написано «Выход». Если таких знаков не будет, идите так, чтобы ветер дул вам все время в лицо. Если он дует вам в спину, значит, вы удаляетесь от шахтного ствола, а не приближаетесь к нему. А вам, мистер Блэар, как я вижу, уже приходилось бывать в шахтах.

Блэар сам не заметил, когда и как перешел на походку шахтера: полупригнувшись, подняв голову и отмеряя шаги таким образом, чтобы нога ступала между шпал рельсового пути.

— А когда мы дойдем до угля? — спросил Леверетт.

— Он вокруг. Мы сейчас в самом центре того, что называется здесь «пластом Хэнни». Это один из богатейших пластов во всей Англии, — ответил Бэтти. — Именно на нем и держится кровля.

«Черные боковые стены. И кровля тоже черная: деревянная крепь гораздо лучше держит уголь, нежели каменистую породу», — подумал Блэар. Его глаза уже привыкли к темноте, зрачки расширились, и теперь то, что раньше казалось мраком, стало представляться лишь тенью, а то, что прежде было тенью, обрело четкие формы. Впереди, перед Бэтти, из темноты возник расплывчатый силуэт, а следом показалась движущаяся навстречу им лампа.

— Пони, — предупредил Бэтти и отступил в выемку в боковой стене, которую не сразу заметил даже Блэар. Тот последовал за смотрителем работ, и вместе они затащили туда же испуганного и ничего не понимающего Леверетта буквально за мгновение до того, как мимо них прошел черный, как сажа, шотландский пони, которого вел мальчик с лампой в руках; пони тащил четыре доверху заполненных вагонетки. Странно, но Леверетт стал как будто меньше ростом.

— Что, шляпу потеряли? — спросил его Блэар.

— Да. — Леверетт проводил грустным взглядом проехавшие мимо вагонетки.

— А вы сразу же можете распознать, приходилось человеку бывать раньше в шахте или нет, даже независимо от того, как он одет? — спросил Блэар у Бэтти.

— С первого же его шага. И сразу вижу, пьян человек или нет. Пьяных отправляю наверх. Безопасность всей шахты определяется самым последним из находящихся в ней дураков.

— А почему шахтеры носят клоги? — спросил Леверетт, просто чтобы поддержать разговор. — Конечно, в Уигане все их носят; но мне кажется, что здесь, в шахте, они несколько тяжеловаты.

— Из-за камней, сэр, — ответил Бэтти. — Когда обрушивается кровля, острые камни не калечат деревянные клоги так, как они калечили бы подметки кожаной обуви. А потом, если вас завалило породой, легче вытянуть из-под камней ногу, когда она в клогах.

Пораженный, Леверетт замолчал.

Ходьба под землей именовалась «перемещением». Они перемещались минут двадцать, и за все это время навстречу им попадались только тянувшие вагонетки пони. Штольня постепенно сужалась, становилась все ниже и начинала понемногу уходить вниз, а шум поездов казался все глуше из-за сильного ветра и давления горной породы на деревянные конструкции крепи. Бэтти периодически останавливался, поднимая лампу, и внимательно осматривал те места, где из сухой стены выступали камни или где деревянная крепь подпирала кровлю.

— Когда выбирают уголь, то выделяется рудничный газ. Забавное слово, джентльмены, правда? [25]

— Действительно занятное, — согласился Леверетт.

— Такое впечатление, будто этот газ тушит пожары. — Бэтти заглянул в очередную нишу.

— А на самом деле?

— Это от немецкого «Dampf» — пар. То есть «взрывающаяся влага».

— А-а, — проговорил Леверетт.

— Метан. Любит скапливаться в трещинах и под самой кровлей. Смысл безопасной лампы в том, что металлическая сетка частично рассеивает тепло, рудничный газ от такой лампы не воспламеняется. Но все-таки лучший способ обнаружить его скопления — это с помощью пламени. — Бэтти остановился возле похожей на колонну глыбы камня, поднял лампу над головой и посмотрел, как ведет себя скрытое за сеткой пламя. — Видите, оно немного вытянулось и стало голубоватым? Это метан горит.

— Что, надо уводить людей из шахты? — спросил Леверетт.

Бэтти снял с себя жилетку и помахал ею, разгоняя скопившийся газ; пламя высветило его усмешку. Он вышел назад в штольню и через минуту вернулся, неся сложенную деревянную раму с натянутым на нее куском материи; развернул ее и поставил — это оказался экран, направивший поток воздуха в сторону камня.

— Если мы будем закрывать шахту всякий раз, как почувствуем дуновение метана, мистер Леверетт, Англия вымерзнет. — Бэтти достал из сумки журнал и записал время, место и примерный объем обнаруженного газа. — Мы наблюдаем за такими скоплениями, стараемся их рассеять и не даем газу отправить нас в мир иной.

Начиная от этого места штольня стала еще хуже, что, однако, ничуть не заставило Бэтти сбавить ход.

— Тут вот у нас просадка. — Он указал на место, где кровля заметно провисла вниз, и сделал очередную отметку в своем журнале. — А тут вспучивание, — показал он на грунт, вылезший вверх и поднявший собой рельсовый путь. — Давление горной массы действует по-разному, где-то оно вызывает вспучивания, где-то провалы. Здесь над головой у нас известняк, а внизу, под ногами, песчаник. Но из угольного пласта мы с вами еще не вышли.

Чем дальше они продвигались, тем очевиднее становилось Блэару, что никакая карта Бэтти не нужна. Смотритель знал пласт Хэнни так же, как лоцман знает русло реки. Вполне вероятно, что и его отец, и дед тоже всю жизнь проработали на этой же шахте. Такие, как Бэтти, всегда знают, где пласт поворачивает вправо или влево, уходит вверх или вниз или же вообще исчезает вследствие какой-нибудь геологической аномалии. Бэтти, несомненно, помнил плотность пласта, его вязкость, насыщенность влагой, температуру воспламенения и другие характеристики. Он мог бы передвигаться по шахте даже с завязанными глазами.

Леверетт отставал все сильнее. Блэар уже собирался попросить Бэтти сбавить ход, когда тот остановился сам и поставил лампу на землю возле опорной колонны из оставленного невыбранным угля. Бэтти разложил прямо на грунте карту и ткнул пальцем в два отмеченных на ней номера:

— Здесь мы нашли тогда первых двоих погибших. Они лежали ближе всех остальных к шахтному стволу, если не считать того мальчишку и пони, что свалились в ствол.

Цепочка номеров на карте тянулась в западном направлении, основная часть отметок концентрировалась примерно вдвое дальше того места, до которого они дошли. Все, кто погиб в главной штольне, лежали группами, причем некоторые из них — в специально сделанных боковых нишах, предназначенных для того, чтобы разойтись с вагонетками или укрыться от опасности.

Леверетт догнал их; он задыхался и был весь покрыт угольной пылью, как будто его проволок за собой пони.

— Ничего… все в порядке, — выдохнул он и тяжело опустился на колени.

Блэар и Бэтти снова уткнулись в карту.

— Тела были обгоревшими? — спросил Блэар.

— Нет. Мы не обнаружили ни одного обгоревшего, пока не добрались до конца главной штольни, почти до самого забоя. Тут все лежали так, будто прилегли вздремнуть.

— Но лицами против ветра? Они бежали, перед тем как погибнуть?

— Совершенно верно, — ответил Бэтти с каким-то мрачным удовлетворением. — А ваш приятель кое-что смыслит в шахтах, мистер Леверетт.

— Их задавило? — спросил Леверетт.

— Нет, — сказал Бэтти. — Когда взрывается рудничный газ, то после взрыва образуется газовая смесь. В том числе окись углерода. Самому сильному человеку, с какой бы скоростью он ни бежал, достаточно вдохнуть этой дряни два раза, и он упадет. И если его немедленно не вытащить, он умрет. Мне приходилось видеть, когда двое, даже трое погибали, пытаясь спасти одного.

Земля подпрыгнула у них под ногами, и раздался грохот, прокатившийся волной от одного конца штольни до другого. В темноте застучали падающие камни.

— Пожар! — закричал Леверетт, мгновенно вскочив на ноги.

— Всего-навсего подрывают уголь, мистер Леверетт. Большая разница, просто совсем другое дело. Когда взрывается рудничный газ, это чувствует весь Уиган. Я вам скажу, если такое случится. — Бэтти свернул карту и добавил: — Надеюсь, больше подобных испытаний нас не ждет, мистер Леверетт. Я хочу сказать, что мои люди больше ничего подрывать не будут.

Бэтти двинулся вперед, огонек его лампы снова стал обозначать их путь, останавливаясь, только когда смотритель указывал на очередное место, где в день катастрофы погибли два, три, четыре человека; все они перед смертью бежали, спасаясь от волны смертоносного газа. «По сравнению с другими, — подумал Блэар, — шахту Хэнни нельзя назвать особо опасной. Конечно, она грязная, тесная, неудобная, но штольни в ней не были захламлены, рельсовые пути содержались в порядке, а смотритель Бэтти производил впечатление человека пунктуального и придирчивого. Однако любая шахта есть извращение естественного порядка вещей, угольные же шахты в этом смысле особенно выделяются в худшую сторону, а потому в принципе гораздо опаснее любых других».

Штольня начала уходить вниз. «По-видимому, дальше к югу она будет все больше углубляться, — подумал Блэар. Скорее всего, пласт начинали в свое время разрабатывать с того конца, где он ближе всего подходил к поверхности — севернее Уигана. Не исключено, что еще римские легионеры обогревались и сушили сандалии возле уиганского уголька. С каждым шагом вниз жара становилась все ощутимее. От дыхания шахты начинало пересыхать в горле, кожа покрылась потом, который, смешавшись с угольной пылью, моментально образовал тонкий слой черной жидкой грязи.

Штольня вдруг расширилась, и они очутились в небольшой, размером со склеп, камере. Рельсовый путь делал здесь круг, и один из погонщиков как раз разворачивал тут своего пони; и мальчик и пони казались в темноте странно танцующими привидениями. Едва только пони остановился, из тесной узкой штольни возник человек, весь серебрившийся от угольной пыли и совершенно обнаженный — на нем были только импровизированные наколенники и клоги. Человек прицепил к упряжи пони заполненные вагонетки, очень коротко, едва заметно кивнул Бэтти и снова исчез в штольне, будто призрак, толкая перед собой пустую вагонетку. Мальчик и пони скрылись в противоположном направлении.

— Жарко. — Казалось, все силы Леверетта ушли на то, чтобы произнести одно это слово.

— Хотите чаю, сэр? — Бэтти извлек из сумки оловянную фляжку.

Леверетт отрицательно помотал головой и в измождении опустился на рельсы. «Первое пребывание в шахте всегда оказывается самым трудным независимо от того, насколько хорошо подготовлен человек физически», — подумал Блэар. Сам же он, даже будучи сейчас болен малярией, занимался всего лишь тем, что привык делать всю свою жизнь.

— Простите, что я такой неуклюжий, — проговорил Леверетт.

— Ничего страшного, сэр, — ответил Бэтти. — Шахтеры привыкают к шахте и становятся беспечны. Они отлично знают, что опасной может оказаться даже одна-единственная искра, но все равно катаются в своих клогах по рельсам так, что из-под их подкованной обуви искры снопом брызжут. А иногда они оставляют рабочее место, забираются в боковые штольни и там спят, как мышки в норке.

— Наверное, неплохо так поспать, — заметил Леверетт.

— Иногда, — согласился Бэтти. — Но в день взрыва тут оказался пони. Он задохнулся, упал и загородил лаз из штольни. По ту сторону пони мы обнаружили десять трупов.

— Отравились угарным газом? — спросил Блэар.

— Да. Знаете, в какой-то из лондонских газет я читал, что люди сейчас больше всего боятся оказаться погребенными заживо. В той газете рекламировали гробы со встроенными переговорными трубками и ведущей наружу сигнализацией. Интересно, с чего это вдруг у лондонцев появились подобные страхи? Ну, как вам, лучше? — Бэтти повернулся к Леверетту.

— Готов идти.

— Хорошо.

Они нырнули в ту штольню, в которой незадолго до этого скрылся обнаженный шахтер. По ней тянулся рельсовый путь, однако сечение штольни едва позволяло человеку, согнувшись пополам, протолкнуть вагонетку между выстроившихся галереей деревянных опор крепи. Откуда-то из глубины штольни до них долетел грохочущий звук, как если бы впереди отслоился и рухнул огромный пласт породы.

— Что это? — испуганно спросил Леверетт.

— Кровля рухнула, — ответил Бэтти.

— О Господи, — произнес Леверетт, и Блэар увидел, как он даже немного попятился назад.

— Ничего страшного, мистер Леверетт, это все нормально, — успокоил его Бэтти. — Такова система.

— Система?

— Сейчас сами увидите. Когда порода рушится сама, звук обычно бывает более резкий, смесь грохота камней и треска ломающейся крепи, — пояснил Бэтти. — Потерпите немного, сами увидите и все поймете.

Их лампы высвечивали теперь по сторонам штольни не столько боковые стенки, сколько похожее чем-то на соты нагромождение опор из оставленного угля; их черные колонны создавали впечатление, будто находишься в подземной мечети. Блэар непроизвольно отметил про себя новый, только что возникший и пока едва различимый звук: звонкий, немного искажаемый и усиливаемый каменными нагромождениями звук ударов. Они прошли вслед за Бэтти еще минут десять, и потом вдруг он и Блэар вползли в узкую штольню, на всю длину заполненную похожими на тени фигурами, облаченными лишь в брюки и клоги — а некоторые только в клоги, — покрытыми пылью, блестящими от пота, размахивающими короткими обоюдоострыми кайлами. Тела их в талии были узкими, почти изможденными, как у гончих; грудь, наоборот, широкая и мускулистая, как у битюгов; они блестели в слабом, направленном вверх свете шахтерских ламп и больше всего напоминали механизмы, автоматы, без устали бьющие кайлами по столбам угля, подпиравшим нависавшую сверху черную кровлю. Куски отбитого угля отлетали со звоном, похожим на бой часов. Там, где пласт угля опускался вниз, шахтеры работали, стоя на обернутых тряпьем коленях. Другие нагружали отбитым углем вагонетки или отвозили уже заполненные, упираясь в них спинами. Место работы насыщал туман, образованный смесью идущих от тел испарений и угольной пыли.

Блэар посмотрел на свой компас:

— А вы ведете добычу в обратном направлении?

— Точно, — подтвердил Бэтти.

Шахтеры наступали не на внешнюю, как ожидал Блэар, а на внутреннюю стену западного забоя, продвигаясь по направлению к центральному стволу шахты. Внешней стены вообще не было видно, кровля с той стороны снижалась, но место, где она должна встречаться со стеной, скрывалось в непроглядной тьме.

— Думаю, вы сможете оценить наш метод, мистер Блэар. — Бэтти снова развернул карту. — Это так называемая ланкаширская система. Мы пробиваем через угольный пласт главные штольни, или улицы, они идут до самого конца пласта. Потом пробиваем штольни вспомогательные, меньшего сечения, чтобы соединить между собой главные и обеспечить циркуляцию воздуха. А потом начинаем вести выборку угля, как вы выразились, в обратном направлении, оставляя только небольшое число каменных опор и крепи — лишь столько, чтобы кровля продержалась, пока мы не завершим работы в данном месте. Затем крепь выбивается и кровля обрушивается — именно этот звук мы и слышали по пути сюда, — но к этому моменту мы уже переходим на новое место.

— Здесь и были найдены обгоревшие тела? — спросил Блэар.

— В районе этого забоя, но ярдах в пятнадцати отсюда, вон там. — Бэтти повернулся лицом в сторону завершенной выемки, к свободному пространству, что виднелось за спинами шахтеров. — На том месте мы как раз и работали два месяца назад. Отсюда было взято две тысячи тонн угля. Но заходить в старые выработки запрещено. Таковы правила шахты.

Выстроившись цепочкой, шахтеры непрерывно махали кайлами. Блэар наблюдал это явление во всех шахтах, где ему приходилось бывать, в любой части света: шахтеры всегда работали с таким остервенением, как будто физические усилия были для них своего рода гипнозом, позволяющим им не думать. Наверное, в этой шахте действовал еще и своеобразный психологический эффект того, что они пробивались в сторону центрального ствола, а не от него. Мощная лампа могла бы рассеять мрак, но свет от безопасных ламп был не сильнее, чем от тлеющего уголька, и едва освещал державшего лампу человека. Поэтому совершенно невозможно было определить, как далеко за пределы забоя простирается находящееся позади шахтеров свободное пространство или как высоко расположена кровля — в шести футах или шести дюймах над головой. Блэар поднял камешек и бросил его вбок. Камень исчез в темноте, а звук его падения заглушили удары кайл.

— Далеко отсюда до того края, где кровля еще держится? — спросил он.

— В некоторых местах десять ярдов, в некоторых сто. Кровля может стоять месяц, может год. А может и рухнуть в любую минуту, даже сейчас, пока мы здесь, — ответил Бэтти.

Появился вконец запыхавшийся Леверетт: на последнем участке пути, где штольня была совсем узкой, ему, в его облачении, пришлось особенно трудно. Лоб у него был выпачкан кровью, а под глазами от смеси пота и пыли образовались большие черные подтеки.

— Что может рухнуть в любую минуту? — спросил он.

— Ничего. Леверетт, я горжусь вами даже сильнее, чем если бы вам удалось отыскать пропавшую экспедицию Ливингстона. — Блэар протянул управляющему носовой платок. — Еще несколько минут, и трогаемся назад.

На каждого шахтера, отбивающего уголь кайлом, приходился еще один, нагружавший и отвозивший вагонетку. Рельсовые пути раздваивались примерно через каждые двадцать ярдов, чтобы вагонетки могли разъезжаться. Один из шахтеров, орудуя длинным коловоротом, вгрызался в угольный массив буром, представляющим собой цилиндр с зубцами на конце; все устройство держалось на упоре, один конец которого втыкался в грунт, а другой — в кровлю. Шахтер этот был на целую голову выше всех остальных, кто находился в забое, и легко обращался с буром, хотя тот весил, должно быть, не меньше сорока фунтов. Из просверливаемого отверстия струилась черная пыль. Бур уходил вглубь с такой легкостью, словно шахтер сверлил не уголь, а сыр.

Из-за слабого освещения и потому, что все были одинаково черны от покрывавшей их пыли, Блэар не сразу заметил, что у этого шахтера забинтованы обе ноги. Увидев Блэара, шахтер приостановил работу.

— Что, все еще ищете преподобного Мэйпоула? — спросил Билл Джейксон; это был именно он.

— Никогда не знаешь заранее, где что найдешь, — ответил Блэар.

Его поразило, что после такого боя, свидетелем которого он стал накануне на заднем дворе «Юного принца», Джейксон вообще был в состоянии ходить; однако Блэар тут же вспомнил, что шахтеры бравируют друг перед другом степенью боли, которую они способны переносить. Джейксон, с завязанными сзади волосами, казался статуей работы Микеланджело, только изваянной не из мрамора, а из угля.

— А клоги те же? — поинтересовался Блэар.

— Хотите испытать на себе? — вопросом на вопрос ответил Джейксон[26].

Рядом с Джейксоном возникла маленькая, похожая на гнома фигурка. Блэар признал в ней Смоллбоуна, с которым накануне сидел за одним столом в пивной; только этот Смоллбоун, в отличие от вчерашнего, был словно вырезан из черного дерева. Смоллбоун держал в руках, будто младенца, длинную металлическую коробку. Джейксон отвинтил верхнюю часть коловорота и извлек бур из просверленного шурфа. Смоллбоун достал из коробки длинную соломину, вставил ее в шурф и, крепко зажмурив глаза, дунул. Из шурфа вырвалось облако пыли. Блэару доставляло истинное наслаждение наблюдать за действиями мастера своего дела. После этого Смоллбоун извлек из коробки нечто длиной дюймов десять, завернутое в провощенную бумагу.

— Что?.. — заговорил Леверетт.

— Порох. Смоллбоун сам делает заряды, — не дожидаясь завершения вопроса, ответил Джейксон.

— Он подрывник, — пояснил Бэтти. — Взрывает уголь.

Пробуренный шурф уходил вниз с небольшим наклоном. При помощи деревянной палки Смоллбоун протолкнул завернутый в бумагу заряд как можно дальше в отверстие, затем проткнул его торец острой медной проволочкой и вставил запал — пропитанный селитрой и потому относительно медленно горящий шнур из грубого хлопкового волокна. После чего залепил отверстие глиной, оставив конец шнура — примерно около фута длиной — болтаться снаружи. «Довольно кустарно», — подумал Блэар. Бэтти тем временем поднял над головой лампу, проверяя, не скопился ли под кровлей рудничный газ.

— Похоже, чисто, — проговорил он.

— Взрываем! — проорал Джейксон.

Его предупреждение передали по всей цепочке. Шахтеры собрали инструмент и направились в туннель, что вел к главной штольне, чтобы не попасть под взрыв. Бэтти увел туда же Леверетта и Блэара. За ними пошел и Джейксон со своим буром; Смоллбоун остался возле отверстия с зарядом один.

— Повернитесь спиной, сэр, и откройте рот, — посоветовал Бэтти Леверетту.

Блэар наблюдал за тем, как Смоллбоун медленно провел лампой вначале под кровлей, затем воль стены, чтобы убедиться самому в отсутствии рудничного газа — подобные действия лучше любого письменного экзамена свидетельствовали о наличии у человека ума и здравого смысла. Потом опустился возле свисающего конца шнура на колени и принялся раздувать пламя в своей лампе так, чтобы оно стало выбиваться из-под защитной сетки наружу. Смоллбоун дул все сильнее, пламя становилось ярче, выше, и наконец язычок огня вырвался наружу и лизнул конец запала. Однако лишь с третьей попытки шнур вспыхнул, на конце его появился похожий на бутон оранжевый огонек.

Быстрыми короткими шагами подрывник устремился прочь и присоединился к укрывшимся шахтерам; секунд через пять после этого штольня позади него полыхнула громоподобным грохотом и клубами черной пыли. Взрыв оказался значительно сильнее, чем ожидал Блэар. Шахтеры попадали, словно матросы, под которыми внезапно уплыла палуба, а грохот взрыва эхом разошелся по штольням. Шахтеры, широко раскрыв мгновенно покрасневшие глаза, трясли головами, приходя в себя.

— Двойной заряд заложили, Смоллбоун? — проговорил Бэтти. — Еще раз так сделаете — и можете искать работу в другом месте.

За все время, что они успели пробыть в шахте, эти слова были первым проявлением лицемерия со стороны Бэтти. «Похоже, — подумал Блэар, — смотрителю и самому неудобно, что ему пришлось высказать подобное предупреждение». Все — и владельцы шахты, и ее управленческий персонал — отлично знали, что шахтерам платят за количество выданного на-гора угля, а не за то время, которое они затрачивают под землей на его трудную добычу. Именно по этой причине в шахтах и подрывают пласты, невзирая на опасность воспламенения рудничного газа. Тот взрыв, что произвел Смоллбоун, обрушил немало угля, а кроме того, испещрил трещинами стену забоя. Шахтеры достали табакерки, вдохнули для поднятия тонуса и снова вернулись к работе. Джейксон взвалил на плечо бур и упор и двинулся в глубь штольни бурить новый шурф. Казалось, его провожала аура всеобщего восхищения.

Смоллбоун, явно нимало не огорченный полученным замечанием, потолкался еще немного возле обрушенного взрывом угля, потом, как бы размышляя, обратился к Леверетту:

— Немецкий динамит, только на хлопушки и годен.

— Я его всегда считал мощным, — ответил Леверетт. — Читал о нем в научных журналах.

— Это он на немецких шахтах и для немецкого угля мощный, — возразил Смоллбоун. — А у нас тут уголек английский.

«Ничто не уравнивает людей так, как шахта», — подумал Блэар. Где еще можно было увидеть, чтобы управляющий имением обсуждал бы с совершенно голым шахтером достоинства и недостатки взрывчатки? Тут Блэар обратил внимание, что Бэтти снова начал внимательно рассматривать старую, выработанную часть забоя, где еще клубилась в воздухе поднятая взрывом пыль.

— Мне кажется, мистер Блэар, взрыв произошел тогда ярдах в двадцати от того места, где мы сейчас стоим. Но где именно, не могу сказать. Я уже тысячу раз об этом думал.

— По-вашему, он мог быть вызван подрывом пласта?

— Нет. В этом забое подрывными работами занимается только Смоллбоун. Он и Джейксон, который бурит шурфы, должны были бы в таком случае тоже погибнуть. А они, слава Богу, не только уцелели сами, но и спасли тогда полдюжины человек. Скорее всего, взрыв был вызван искрой. Кто-то сделал какую-нибудь дикую глупость. Какой-то идиот попытался раскурить трубку от своей лампы. Или выронил кайло и открыл лампу, чтобы было больше света и можно было его найти. А в забое оказался рудничный газ. И более чем достаточно. Думаю, было и еще одно отягчающее обстоятельство. Взрыв разрушил кирпичную стенку, которой мы замуровали пустую породу и мелкий уголь. Рудничный газ любит такие заброшенные места. Вообще-то мы проветривали забой, но газ все время сочился из трещин и накапливался, так что после того взрыва пришлось замуровывать это место снова. Иначе невозможно было бы пользоваться лампами и вести спасательные работы.

— Большую стенку пришлось ставить?

— Фута два в высоту, около трех в ширину.

— Покажите.

Взгляд Бэтти уставился куда-то вдаль:

— Нас проверяла тогда шахтная инспекция, проводилось официальное расследование. Дело закончено и закрыто, мистер Блэар. Что вам еще нужно? Я понимаю, что вы смыслите в шахтном деле, но мне не вполне ясно, с чего и почему вы оказались на этой шахте. Что именно вы тут ищете?

— Исчез человек, Бэтти.

— Только не здесь. После пожара мы обнаружили семьдесят шесть ламп и семьдесят шесть тел погибших. Все они были опознаны. Я проверял лично.

— Опознаны все до одного? И все тела находились в таком состоянии, что это было возможно сделать?

— Опознание официально зафиксировано следователем. Всех до одного, мистер Блэар.

— И все оказались из Уигана? Я слышал, что на шахте работают и приезжие из Ирландии.

— Да, было несколько временных рабочих, из числа приезжих.

— И со дня взрыва никто в то место не заглядывал?

— Это запрещено правилами. А кроме того, никто просто и не захочет туда с вами идти.

— Терпеть не могу угольные шахты, — пробормотал себе под нос Блэар. Он поднял лампу, как бы пытаясь рассмотреть что-то через густую пелену все еще кружащейся в воздухе пыли. — Нельзя еще разок взглянуть на карту?

Пока Бэтти рылся в сумке, отыскивая в ней карту, Блэар воспользовался моментом и отступил в темноту.

Черный непроницаемый мрак обступил его со всех сторон, однако первые шаги дались на удивление легко. Но уже через несколько футов высота штольни резко уменьшилась, вынудив Блэара вначале согнуться в три погибели, а потом и просто пробираться дальше на четвереньках, толкая слабо горевшую лампу перед собой. Сзади, откуда он только что ушел, не видны были ни сам Блэар, ни свет его лампы. Вслед ему неслись только свирепые, но тщетные окрики и ругательства Бэтти.

Перед лампой волнами катилась вперед пыль. Над лампой стоял небольшой светящийся нимб, похожий на светлый ореол, что возникает иногда вокруг луны. Теперь все зависело только от самого Блэара: от его сообразительности и от того, что он сумеет увидеть. Блэар подсунул свой компас к самой лампе и пополз в западном направлении.

Один раз он остановился, услышав неторопливое, размеренное, как тиканье часов, потрескивание заброшенной деревянной крепи. Просаживалась кровля, но медленно. Именно поэтому шахтеры предпочитали деревянную крепь металлической: она предупреждала о надвигающейся опасности.

Дважды Блэар был вынужден огибать оставшиеся каменные опоры, а потом заново определяться с направлением своего дальнейшего продвижения. В одном месте ему пришлось проползти на животе, перебираясь через образовавшийся каменный завал, но дальше оказалось свободное пространство, тянущееся вплоть до того места, где находилась граница обрушения кровли, однако воздух в этом пространстве был скверный, и лампа Блэара начала шипеть. Он задом выбрался оттуда и двинулся вдоль линии обрушения к югу. Кровля у него над головой была влажной и поблескивала, как звездное небо. Блэару даже пришла в голову мысль, что в его передвижении под этим «небом» было нечто сродни мореплаванию, только путь приходилось прокладывать по подземной тверди.

Он с трудом обогнул торчавшие снизу плиты песчаника. Меньше всего ему хотелось сейчас свалиться в какую-нибудь пустоту или «карман» и остаться при этом без света.

Вдруг кто-то схватил его за ногу. Попытавшись высвободиться, Блэар услышал позади себя голос Бэтти:

— А вы шахтер, мистер Блэар.

— Был когда-то.

Блэар остановился и дал возможность Бэтти расположиться рядом. У смотрителя работ тоже имелась при себе лампа, однако единственное, на что хватало ее света, были сверкающие глаза Бэтти.

— Мне сказали, что придет человек от епископа. Хочет посмотреть шахту. Ну что ж, пожалуйста. Время от времени сюда заглядывают члены совета директоров. Но они обычно поворачивают назад, не углубившись в штольню и на сотню ярдов. Говорят: большое спасибо, хватит. Мы не так одеты, и нас ждут прочие заботы. А вы — совсем другое дело.

— Значит, я нарушил все правила? — поинтересовался Блэар.

— Больше вас в эту шахту никогда в жизни не пустят.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Бэтти помолчал немного, потом приподнялся на локтях и сделал движение вперед.

— Черт бы все это побрал, — проворчал он. — Двигайте за мной.

Для человека внушительной комплекции Бэтти с легкостью угря огибал завалы или скользил через них, проползал стороной мимо торчащих камней и опасных пустот. Блэар напрягал все силы, чтобы не отставать и постоянно видеть перед собой металлические подковы клогов Бэтти. Но вот наконец продвижение Бэтти замедлилось, потом стало каким-то неуверенным.

— По-моему, здесь. Хотя тут все постоянно меняется. Я не могу…

Бэтти замолчал и остановился. Блэар подполз ближе и поставил свою лампу рядом с лампой Бэтти. В их сдвоенном свете он увидел отверстие — высотой примерно в ярд — между кровлей и рухнувшей породой, заложенное такими же каштанового цвета кирпичами, из каких построены все дома в Уигане. В общей сложности тут насчитывалось кирпичей сорок. Заделка была выполнена небрежно — а, может быть, правильнее сказать, в большой спешке.

— Вам не приходилось делать кирпичную замуровку сразу же после взрыва, мистер Блэар? — спросил Бэтти. — Никогда не знаешь, что тебя подстерегает по ту сторону стенки. Там может быть и рудничный газ, и угарный, и оба они вместе. Поэтому кладку ведут всегда по очереди. Делаешь вдох, задерживаешь дыхание, кладешь один кирпич, выскакиваешь оттуда, выдыхаешь. Следующий кирпич точно так же кладет кто-то другой. Тут этим занимались Джейксон и Смоллбоун. Каждый был обвязан вокруг пояса веревкой.

— В этом месте и произошел тот взрыв?

— Насколько мы поняли, где-то тут рядом. — Бэтти вытянул шею, силясь получше разглядеть нависавшую кровлю. — Должна скоро рухнуть. Надеюсь только, что не пока я здесь.

На каждом из кирпичей виднелись, подобно водяному знаку, оттиснутые слова: «Кирпичный завод Хэнни». Блэар уловил слабый болотный запах рудничного газа. Лампы вдруг вспыхнули ярче, и Блэар увидел, что слой раствора, скреплявший верхние кирпичи, весь растрескался — то ли от устроенного Смоллбоуном взрыва, то ли еще раньше. Глаза Бэтти широко раскрылись, лицо заблестело от пота.

Пламя в лампах заметно вытянулось и стало голубым. Сами фитили уже погасли, но внутрь предохранительной металлической сетки попало уже достаточно газа, и теперь он горел там, внутри, готовый в любой момент вспыхнуть и взорваться. В мозгу Блэара мгновенно пронеслись три мысли. Попытаться задуть лампы нельзя: пламя при этом обязательно вырвалось бы за пределы предохранительной сетки и от него вспыхнул бы рудничный газ вокруг. Просто сидеть и ждать было бессмысленно: пламя постепенно накаляло проволочную сетку, и она уже начинала светиться неровным оранжевым светом, как целая связка горящих бикфордовых шнуров. А третья мысль Блэара была: «Я и только я сам сделал все, приложил массу усилий, чтобы угробить себя».

Но поскольку пока еще он оставался жив, Блэар вспомнил, что метан легче воздуха. Он принялся быстро разгребать камни, породу и пыль у самого основания кирпичной стенки и довольно быстро углубился примерно на фут. Потом взял лампу за нижнюю часть и, стараясь держать ее так, чтобы пламя не вырвалось за пределы сетки, медленно опустил ее в открытое углубление, поставив по возможности вертикально, без наклона. Пока он все это проделывал, у него даже обгорели волосы на кисти руки. Бэтти все понял. С не меньшей осторожностью он проделал то же самое со своей лампой, и теперь обе они стояли рядышком в тесном углублении — два ярких голубых острия, увенчанные красными проволочными сетками.

Примерно с минуту оба язычка продолжали гореть как и прежде, потом задрожали и стали уменьшаться, причем снизу вверх, а не наоборот. Проволочные сетки тоже начали тускнеть: из ярко-красных они стали вначале золотистыми, а затем серыми. Первое пламя поглотило себя, как будто задохнувшись в клубе собственных копоти и дыма. Второе захлебнулось секундой позже, оставив Блэара и Бэтти в кромешной тьме.

— Ни одному джентльмену подобное и в голову бы не пришло, — проговорил Бэтти.

Только тут Блэар услышал, что Леверетт отчаянно выкрикивает его имя: он и думать забыл об управляющем. Шахтеры тоже окликали их. Блэар и Бэтти, не чувствуя собственных одеревеневших тел и будто плывя по черному мелководью, поползли на звуки их голосов.

Глава шестая

«Хэнни-холл» был едва различим за зелеными ветвями. Между торчащими корнями деревьев росли целые поляны фиалок. Их цвет показался Блэару насыщенным, как у полированных драгоценных камней, — у него всегда так менялось восприятие цвета после каждого спуска в шахту. У большинства шахтеров тоже возникали подобные ощущения, и иногда Блэару казалось даже благословением, что шахтеры спускаются в забой и поднимаются оттуда затемно, не испытывая дополнительных чувственных мук, вызванных обостренным ощущением и пониманием того, сколь же многого они, оказывается, лишены.

Блэар прошел неширокой, обрамленной тиссами аллеей, обогнул заросший лилиями пруд и вышел к оранжерее — павильону из стекла и железа, выстроенному в восточном стиле. Сделав лишь шаг, чтобы переступить порог, Блэар мгновенно оставил за дверью холодную Англию и оказался во влажном, душном мире пальм, манговых и хлебных деревьев. Цвели розовые гибискусы. С заросших мхом деревьев свешивались крапчатые орхидеи. Узкая дорожка, благоухающая цветами жасмина и апельсина, вела к садовому столику, за которым восседал епископ Хэнни; перед ним лежали газеты и стояла чашка кофе по-турецки. Одетый в легкую полотняную рубашку, Хэнни напоминал наместника, наслаждающегося прелестями колониального бытия. Вокруг него негромко и неназойливо кипела жизнь: садовники постукивали по горшкам, стараясь по звуку определить, не пересыхают ли корни папоротника, работники поливали растения из длинных, как ружья, опрыскивателей. Финиковые пальмы простерли над головой епископа широкие, как опахала, листья.

— Не хватает только летучих мышей, что живут в тропических садах, — заметил Блэар.

Хэнни посмотрел на Блэара долгим изучающим взглядом:

— Леверетт говорит, что вы с ним спускались в шахту. Он вернулся оттуда в таком виде, будто побывал в катастрофе. Я разрешил вам посетить шахту, а не устраивать в ней розыск. Чем, черт возьми, вы там занимались?

— Тем, для чего вы меня наняли.

— Я просил вас найти Джона Мэйпоула.

— Именно этим я и занимался.

— В шахте?

— Неужто вам не приходила в голову такая возможность? — спросил Блэар. — По странному стечению обстоятельств викарий исчезает в тот самый день, когда на вашей шахте погибают семьдесят шесть человек, и, на ваш взгляд, эти два события никак не связаны друг с другом? Тогда зачем же для розысков пропавшего вы нанимаете горного инженера? По-моему, вы совершенно ясно дали мне понять, откуда я должен начинать поиски: вот я туда и отправился.

На достаточном удалении от них мальчик опрыскивал банановую пальму. В пелене воды образовалась радуга; казалось, каждая капелька искрится, сверкает и переливается всеми мыслимыми цветами и оттенками.

— И что же, удалось вам найти Мэйпоула? — спросил Хэнни.

— Нет.

— Значит, Мэйпоул никогда не спускался в шахту?

— Этого я не могу утверждать. Бэтти, ваш смотритель работ, — хороший специалист, но он не в состоянии лично проверять каждого, кто спускается в клети вниз перед началом смены. К тому же лица всех этих людей постоянно черны.

— Все, кто там работает, выросли вместе. Они и в темноте друг друга узнают.

— Но там есть и временные рабочие, не местные, которых нанимают только на день, никто даже имен их не знает. Приезжие из Уэльса, Ирландии, откуда угодно. Они добираются до Уигана, находят где-нибудь койку и приглашаются искать работу. Мэйпоул ведь проповедовал им наверху, не спускаясь в шахту, верно?

— Он был истинный фанатик, — ответил Хэнни. — Хуже любого методиста.

— Ну так почему не предположить, что он мог отправиться проповедовать и под землю? Вернувшись из шахты, я в который раз перечитал, что писали тогда газеты. Двенадцать погибших были из числа рабочих, нанимаемых на один день. Еще десять тел очень сильно обгорели. Возможно, среди них был и Мэйпоул, но без эксгумации тел установить это невозможно.

— Блэар! Люди в Уигане не ждут от жизни ничего, кроме достойных похорон. Шахтеры экономят на всем, лишь бы, когда они умрут, их повезли на приличном катафалке, запряженном черными лошадьми под черными попонами. А вы хотите, чтобы епископ занялся откапыванием тех, кто совсем недавно ушел в мир иной?!

— Если Мэйпоул действительно лежит в одной из этих могил, то чем скорее мы откопаем его, тем лучше.

— Чудесная перспектива! Последний бунт случился в Уигане двадцать лет назад. Шахтеры тогда разграбили весь город, а полицейские укрылись в местной тюрьме, заперлись там и сидели, пока не подоспели отряды ополчения. И все это, замечу вам, случилось из-за такой чепухи, как размер зарплаты, а вовсе не по причине осквернения могил.

— А может быть…

— Может быть, что?

— Может быть, Мэйпоул просто удрал и сейчас с удовольствием транжирит ваш Библейский фонд где-нибудь в Нью-Йорке или в Новом Южном Уэльсе. В таком случае я его никогда не отыщу. Но сейчас вы по крайней мере одно знаете точно: в вашей шахте его нет. Именно это, насколько я понимаю, вы и хотели выяснить. Вам не хотелось снова начинать расследование взрыва на шахте, но тем более не хотелось, чтобы кто-нибудь наткнулся под землей на труп викария. Вот вы и нацелили меня на то, чтобы я выяснил, там он или нет, и добились этого весьма просто — приказали бедняге Леверетту утаить от меня информацию, на которую я наверняка легко выйду сам. Были уверены: стоит только мне узнать, что в тот же день был взрыв и погибли семьдесят шесть человек, я сам приду к нужным вам умозаключениям.

Хэнни внимательно слушал, лицо его ничего не выражало. «Нет, — подумал Блэар, — на наместника он сейчас не похож, на епископа тем более». Хэнни выглядел гораздо сильнее и влиятельнее любого епископа или наместника — как собственник, настоящий собственник в своих владениях. Услыхав едва различимый глухой звук, Хэнни глянул вниз, на лежавшую перед ним газету: туда упала и растеклась капелька воды. Хэнни перевел взгляд на окна: стекла были матовыми от осевшей на них влаги.

— Очень влажно. Быть может, и правда завести тут летучих мышей?

— Или тапира, он бы рыхлил цветочные горшки, — предложил Блэар.

— Да. Согласись вы остаться, нам могло бы тут быть очень нескучно. У вас нет желания задержаться в Уигане, выяснить историю своей семьи?

— Ну уж нет, спасибо.

— Насколько я помню из наших разговоров у костра, отца своего вы не знали, а мать умерла, когда вы были еще ребенком. Блэар — это ведь не здешняя фамилия, в Уигане таких нет, верно?

— Одного американца. Он меня вырастил, вот я и взял его имя. А какая фамилия была у матери, понятия не имею.

— Что делает ваш случай особенно интересным. Вы ничего не знаете о себе и своем происхождении. В этом смысле вы — чистая доска. Мне иногда кажется, что именно по этой причине вы так одержимы картографией: вас постоянно тянет хотя бы знать, где вы находитесь. Возможно, результаты проделанных вами пока что изысканий интересны вам самому, но каково бедной Шарлотте? Ей потребуются доказательства, а не одни только ваши умозаключения.

— Я сделал все, что может сделать горный инженер. И теперь хочу, чтобы мне заплатили и чтобы я мог вернуться в Африку. Мы ведь так с вами договаривались.

— Мы договаривались, Блэар, что вы проведете тщательный розыск, и не только под землей, но и на поверхности. На мой взгляд, начали вы исключительно удачно. Было бы совсем хорошо, если бы вам еще удалось найти что-то определенное.

— Вы согласны вскрыть могилы?

— Упаси Боже, нет конечно! Я не гробокопатель и не вурдалак. Продолжайте расследование. Потихоньку, без шума. Утешьте Шарлотту. Поговорите с Чаббом. Когда я сочту вашу работу законченной, я дам вам знать.

Выходя от епископа, Блэар снова обратил внимание на яркий ковер фиалок. На этот раз он разглядел, что даже стволы берез были черны от угольной копоти. Черными, как шахтеры, были и сидевшие на коре мотыльки.

Из имения «Хэнни-холл» Блэар направился прямо в Уиган, на улочку возле Скольз-бридж, в дом, где жил прежде Джон Мэйпоул. В Сьерра-Леоне он знавал многих торговцев-португальцев — нет на свете худших людей, чем эти торговцы, — у которых на домашних и кабинетных алтарях стояли гипсовые фигурки святых. Эти люди торговали спиртным, оружием, иногда подторговывали рабами, однако полагали себя сродни святым, которые, как известно, прежде чем прозреть, зачастую сами вели весьма неправедный, аморальный, коррумпированный образ жизни. В конце концов, среди святых тоже встречались бывшие убийцы, проститутки, рабы и рабовладельцы. Гипсовые статуэтки служили напоминанием, что никто не совершенен, но никого и нельзя считать заведомо и безнадежно неисправимым.

Портрет Христа, однако, не фигурка, а совсем иное дело. И правда, кто бы осмелился претендовать на то, чтобы сравниться в чем-либо с самим Христом? Однако же Мэйпоул ежедневно вставал с постели под неотрывным и строгим взором портрета Сына Божия. За изображенным на картине окном Мэйпоул ежедневно видел не пейзажи Уигана, а оливковые ветви и шипы терновника; древесные стружки, рассыпанные на портрете вокруг ног Спасителя, были выписаны с тщательностью и достоверностью, способными оставить позади любую фотографию. Сам Спаситель походил не столько на еврея-плотника, сколько на голубоглазого, живущего вечно впроголодь лондонского клерка; его строгий и пристальный взгляд, однако, заполнял комнату Мэйпоула ожиданиями чего-то невозможно чистого, прозрачного, ясного.

Блэар заново осмотрел комнату, сделав это в той же последовательности, как и в предыдущий раз, при Леверетте. Шкаф, в котором висели два костюма. Плита, комод, умывальник. Библия и книги. Нехитрое имущество правоверного викария. На этот раз, однако, Блэар осматривал комнату с убийственной решимостью. Ничто не могло укрепить его в собственном цинизме сильнее, чем только что состоявшийся визит к епископу.

Начиная расследование, Блэар молчаливо согласился с тем, что Мэйпрул обладал кристально чистой репутацией. Но в реальной жизни таких людей попросту не существует: у каждого есть какие-то свои тайны. Святой Франциск наверняка время от времени позволял себе скушать воробышка. И святой Иеремия, когда сидел отшельником в своей пещере, тоже, вероятнее всего, убивал время при помощи каких-нибудь собственных пороков или слабостей.

Блэар снова перебрал стоявшие на полке книги. «Перечитывая Библию», «Поэты итальянского средневековья», «Практичный христианин», «Христос как атлет», «Проповедь Библии в Африке» — все это звучало очень заумно и было, с точки зрения Блэара, сущей чепухой. Он внимательно осмотрел и даже прощупал содержимое всех ящиков в комоде — и заднюю их часть, и даже пространство внизу под ящиками. Вытряхнул все из того ящика, где хранились тарелка, нож, вилка, деревянная и оловянная ложки. Открыл топку печи и пошуровал внутри. Перерыл постель, заглянул под нее. Приподнял край лежащего на полу линолеума. Перевернул картину тыльной стороной к себе и поковырял раму перочинным ножом. В конце концов неосмотренными остались только внутренности кирпичных стен.

Блэар и самого себя считал таким же, как все, не делая для себя исключений. Интересно, что бы обнаружил тот, кто попытался бы составить себе представление о его, Блэара, внутреннем мире? У него не было своего родного очага — только некая точка в пространстве, в которой он в тот или иной момент находился. Нельзя сказать, чтобы душа его была совершенно пуста; но ее английская и американская части представлялись нежилой комнатой в сравнении с богатством того опыта, что он получил в Африке. Английские шахтеры с трудом передвигались в тесных штольнях шахт; черные же горняки, работающие на золотых шахтах Бразилии, пели в такт ударам своих молотов.

Климат Африки действовал на Блэара подобно гипнозу. И у сухого сезона, и у сезона дождей, у каждого был свой ритм — засилье насекомых в одном случае, непрерывных ливней в другом, — который целиком и полностью подчинял себе всю его жизнь. Положение белого человека среди ашанти заставляло Блэара постоянно поддерживать себя в достаточно жесткой форме: местные жители вначале испытывали его, потом признали и приняли, но так никогда и не впустили до конца в свою среду, всегда держали от себя на некотором расстоянии.

Кажущаяся простота того, чем он занимался — составление карт рек, сбор и осмотр образцов местных горных пород, — помогала ему скрывать от ашанти подлинные цели и предназначение его деятельности. Судя по всему, именно эта ложь — равно как и понимание того, что настоящая угроза исходит не от миссионеров, — побудили его начать помогать ашанти. Действительную угрозу являли собой результаты его исследований, которые вели к появлению в этих краях золотодобычи, к прокладке речных и железнодорожных путей, ко всему тому, что должно было неизбежно изменить жизнь ашанти гораздо сильнее, нежели любая Библия.

Англия — страна кирпича. Осветленного кирпича эпохи Тюдоров, красного времен королевы Елизаветы, рыжего времен короля Георга, кобальтового кирпича, идущего на здания железнодорожных вокзалов и станций, и кирпича черного, из которого построены многие жилые дома Уигана. Стены в комнате Мэйпоула не имели обоев, даже не были оштукатурены, являя взору пятнистость кирпичей и неровности поверхности. Проследить за непрерывностью швов между кирпичами не составляло труда, но, чтобы проверить вручную, крепко ли сидит в стене каждый кирпич, могло не хватить всего оставшегося дня и даже ночи.

Блэар вспомнил, как садовники в теплице у Хэнни простукивали цветочные горшки. Он взял деревянную ложку Мэйпоула и принялся простукивать ею кирпичи — ряд за рядом, стену за стеной. Добротно сделанные, они издавали ясный и четкий звук, те же, раствор для которых был перемешан плохо, звучали глухо, а иногда и вообще почти «молчали». И хотя кирпичи, которые можно было вынуть из стены, попадались довольно часто, за ними не скрывалось никаких тайников.

Блэар добрался до последней стены. Там ему пришлось предварительно снять картину и положить ее на постель. Кирпич, находившийся сразу же под гвоздем, ответил на стук очень глухо. Блэар отложил ложку и, зацепив кирпич за углы, вытащил его.

За ним оказалась пустота — сейф бедняка.

Там не было ни монет, ни банкнот, ни драгоценностей, ни каких-либо дорогих фамильных вещей — ничего, кроме записной книжки в кожаном переплете с застежкой. Блэар открыл застежку и заглянул на первую страницу, на которой простым и четким почерком было написано: «Собственность преподобного Джона Мэйпоула, доктора богословия. Нашедшего просят возвратить в приходскую церковь города Уигана, Ланкашир».

Блэар полистал страницы. Записи были датированы периодом с июня предшествовавшего года до января года текущего и практически повторялись еженедельно. По понедельникам — утренняя служба, посещение на дому больных и нуждающихся прихожан, вечерняя служба; по вторникам — утренняя служба, школа изучения Библии для молодежи, вечерняя служба, собрание лиги сторонников умеренности; по средам — утренняя служба, послеобеденная служба в «Доме для женщин»; по четвергам — утренняя служба, библейские классы в школе для бедных и беспризорных, вечерняя месса, собрание общества развития рабочего класса; по пятницам — утренняя служба, посещение больных, молитва для рабочих по месту работы, вечерняя служба; по субботам — утренняя служба, крещения и отпевания, молитва для шахтеров, регби, вечер для рабочих; по воскресеньям — причастие, библейская школа, чай для пенсионеров, ужин с Ш.

Да, плотских, мирских удовольствий на той неделе викарию выпало маловато, подумал Блэар. Наивысшим из них был «ужин с Ш.», что Блэар расшифровал как «ужин с Шарлоттой Хэнни».

На полях каждой страницы стояли загадочные пометки типа «ЧМС-1п», «Хл-2п», «Вч-2п». Но поскольку Блэару самому довелось в жизни существовать почти на грани голода, разобраться в этих знаках для него не составило труда. Чай с молоком и сахаром — одно пенни, хлеб — два, ветчина — тоже два пенни. Совершая свои благие дела и будучи при этом помолвлен с одной из богатейших женщин Англии, преподобный Джон Мэйпоул тем не менее жил почти что на одних только хлебе и воде.

Мэйпоул использовал и еще один прием бедняка: ради экономии места в записной книжке писал и по горизонтали, и по вертикали, заполняя каждую страницу плотной вязью слов, что делало процесс чтения чем-то похожим на вытягивание из рукава фокусника все новых и новых головоломок. Блэар терпеливо выдергивал из словесного лабиринта строгие самоувещевания вроде «Пустые мысли», «Суета сует», «С чем я не согласен» — проявления того холодного духа, которым истинно правоверный викарий и должен был время от времени обдавать себя.

В первую неделю декабря, однако, картина изменилась.

«Среда. Ш. больна и прикована к постели, поэтому вместо «Дома» отслужил на шахте, прочел краткую проповедь на тему «Христос-труженик». Мои подозрения подтвердились.

Четв. Служба. Школа для бедных. Общество развития. Вечерняя служба. На собрании Оливер («Надо полагать, Леверетт», — подумал Блэар) спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я соврал. Трудно сохранять сосредоточенность. Пребываю в растерянных чувствах, не могу избавиться от постоянного ощущения стыда.

Воскр. После утренней службы поговорил с ней напрямую. Она полностью отрицала какую-либо вину. Обвиняла меня в двуличии! Продолжил дела дня: признаться кому-либо не могу, уж определенно не Чаббу. Провел день как в аду».

Мэйпоул ничего не написал о том, что именно произошло во время проповеди на шахте и с кем из женщин он поговорил в воскресенье напрямую. Однако запись в дневнике, относящаяся к 23 декабря, проливала на это достаточный свет:

«Субб. Служба. Кое в чем она безусловно права. Нельзя вести себя с людьми так, словно ты римлянин или фарисей.

Воскр. Чабб болен и потому разрешил прочесть утреннюю проповедь мне; по-моему, это была лучшая проповедь в моей жизни. Относительно Иова — в Книге его 30.28,30 сказано: «Я хожу почернелый, но не от солнца… Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара». Прямо как о шахтерах в забое. Она была права.

Рождество! Младенец-Спаситель, снежный день, звездная ночь. С утра простодушная пантомима для детей шахтеров, потом полуночная служба. В такой великий день даже Чабб не способен рассуждать о смерти. Чувствую себя так, будто родился заново, по крайней мере духовно. Душа в смятении, но созидательном.

Субб. Служба. Регби; играли с Хэйдоком, под снегом и в грязи. Билл, как всегда, великолепен. После игры ко мне пристал один из так называемых «спортсменов», некто Силкок, с которым я познакомился раньше, на одном из матчей; он всегда крутится где-нибудь поближе к команде. Из того, что я, будучи священником, тем не менее люблю напряжение и пот честной игры, он, похоже, заключил, что меня могут интересовать и более низменные развлечения, и предложил познакомить меня с теми, кто — по его мнению — мог бы представить для меня соответствующий интерес. Я в ответ предложил познакомить его с полицией, и он ушел, потрясая кулаком и грозя отрезать мне голову «прямо по собачьему ошейнику»[27].

Понед. Служба. Посещение прихожан. Новогодний праздник — и в такой день Чабб делает мне предупреждение, заявляя, будто я опускаюсь в «вертеп скверны». Но ведь этот «вертеп» — весь преисполненный отчаяния род людской!

Четв. Служба. Школа для бедных. Практикуюсь в заброшенной шахте. Нахожусь в ней каждый раз не больше часа, но успеваю пережить за это время такие страдания и муки, каких не испытывал в жизни, и едва способен потом вести вечернюю службу.

Пятн. Чабб в ярости из-за «нарушения субординации» — то есть из-за того, что я съездил в Лондон и выступил там перед парламентским комитетом, в котором группка заговорщиков-реформаторов и профсоюз шахтеров пытаются «спасти» женщин от работы на шахтах. Если бы подобное «спасение» им удалось, у женщин не осталось бы иного выбора, кроме как идти наниматься на фабрики или становиться проститутками. Эрншоу превратился теперь в энергичного парламентария; я знал его еще по Оксфорду. К сожалению, его заинтересованность в этом деле не подкрепляется должным сочувствием к женщинам.

Воскр. Чабб сражен очередным приступом крупа и предоставил читать проповедь мне. В выборе темы я решил положиться на Библию. Открыв ее наугад, я попал на Исаию, 45.3 и в итоге говорил на боговдохновенную тему: «и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев».

Записи, сделанные в последующие дни, оказались намеренно затуманены и так невообразимо переплетены, что походили скорее на тайнопись, нежели на обычный дневник; прочесть их было практически невозможно. Перевернув страницу, Блэар окунулся в период, непосредственно предшествовавший тем событиям, что вызвали потребность в проводимом им расследовании: неделю, начинавшуюся с 15 января, — последнюю, на протяжении которой Мэйпоула еще видели в Уигане.

«Понед. Песнь Соломона гласит удивительно точно:

Дщери Иерусалимские! черна я, но красива,

как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы.

Не смотрите на меня, что я смугла,

ибо солнце опалило меня.

Царица Савская подвергла Соломона испытаниям, он ответил на все ее вопросы, и она одарила его золотом, пряностями и драгоценными камнями. Она была африканкой: а у Соломона были, конечно, черные наложницы.

Вторн. «От плода уст своих человек насыщается добром, и воздаяние человеку — по делам рук его», — говорит Соломон. Почему же тогда преподобный Чабб обрушивает все проклятия ада на тех шахтеров, которые утоляют свою жажду пивом?

Одно время я и сам был таким же, как Чабб. Восхищался ученостью, целеустремленно готовил себя ко встрече с тем лучшим миром, что должен когда-то настать. Но Уиган изменил мои представления. Теперь я считаю, что самое главное и первостепенное — это тепло семейного очага, дружба, надежда и свет в конце туннеля. Все остальное суета сует!

Здесь у нас сосуществуют рядом два мира. Залитый светом мир домов со слугами и каретами, с походами по магазинам в поисках модных шляпок, перчаток для детей, мир пожизненной ренты и загородных пикников. И рядом с ним — другой мир, возглавляемый племенем тех, кто занимается тяжким трудом под землей или же в шахтных дворах, где воздух настолько насыщен паром и сажей, что любое время дня кажется там сумерками. В обстановке смертельной опасности для жизни и с невероятным перенапряжением физических сил этот второй мир добывает богатство, благополучие, покой и свободу для первого. Обитателям первого мира, однако, мир второй остается в самом прямом смысле слова невидим, если не считать ежедневного шествия черных и изможденных мужчин и женщин, возвращающихся через весь Уиган в кварталы Скольза. (В этом месте почерк снова стал почти нечитаемым.) Но как попасть в этот второй мир, как в него проникнуть? Вот где ключ ко всему остальному.

У кичливого адвоката есть свой дом, свои приемная и гостиная. Шахтер же, говоря словами псалма, «был сотворен втайне и чудным образом спущен трудиться в самые глубины земные». Благородные леди домогаются признания своей красоты от собственных служанок. А простая шахтерка обращает очи к Богу и поет: «Хвала Тебе, Боже, за то, что сотворил меня столь дивной, что красота моя поражает, как чудо, и вызывает благоговение перед Творцом ее!» Какой чудный, неизвестный псалом: мой самый любимый.

Среда. Посетил Мэри Джейксон, вдову. «Дом для женщин». Обязанности викария вдруг показались мне мелкими и не сопряженными ни с какими опасностями. Чувствую себя так, будто я покидаю мир удобных и благополучных судеб и перемещаюсь в другой, более реальный мир. Завтра меня ждет величайшее приключение».

Все последующие страницы дневника остались чистыми. Под обложкой, с внутренней стороны Блэар обнаружил фотографию размером с игральную карту. На ней была изображена молодая женщина во фланелевой, сложенной по-цыгански углом шали, скрывавшей половину ее театрально перепачканного лица. Одета она была в грубые мужские брюки и такую же рубаху. Юбка ее была закатана вверх и прихвачена нитками у пояса, обе руки лежали на черенке лопаты. Позади нее виднелся грубо намалеванный ландшафт: холмы и бродящие по ним стада овец. На оборотной стороне снимка было напечатано: «Фотостудия Хотема. Милгейт, Уиган».

Вспышка магния отлично высветила открытый и смелый взгляд женщины. Более того, бесформенная одежда даже подчеркивала стройность и гибкость ее тела, а плотная шаль только оттеняла четкие очертания лица. И хотя само лицо женщины было наполовину скрыто и ни фотограф, ни Мэйпоул не написали, кто изображен на снимке, Блэар сразу же узнал ту, что так пристально и прямо смотрела в объектив камеры. Это была никакая не царица Савская, но Роза Мулине. ^p

Глава седьмая

Роза и ее подружка Фло как раз выходили из дома; и хотя девушкам не удалось окончательно смыть следы угля с лиц, они тем не менее сменили шали на вельветовые шляпки. Фло остановилась в дверях, загораживая дорогу Блэару, но взгляд ее при этом поверх плеча Блэара устремлялся на улицу, в направлении киоска торговца сладостями, и в нем сквозило нетерпение.

— Вот и наш исследователь Африки, — проговорила Роза.

— Я его прошлым вечером приняла за фотографа, — сказала Фло.

— Можно мне пойти с вами? — спросил Блэар. — Угощу по дороге.

Женщины быстро обменялись взглядами, потом Роза с холодной интонацией королевы, внезапно меняющей свои планы, проговорила:

— Ступай пока одна, Фло. Я на минутку задержусь, поговорю с мистером Блэаром, а потом найду тебя.

— Стоит ли?

— Иди. — Роза подтолкнула ее в спину.

— Смотри не задерживайся. — Побалансировав поочередно на одной и другой ноге, Фло потерла клоги о внутреннюю сторону штанин, чтобы обувь заблестела; она успела переодеться в выходные клоги, обитые блестящими медными гвоздями. Шляпку ее украшал веселенький шелковый букетик герани. Блэар отступил, давая ей пройти; тяжело шагая, она протопала мимо него на улицу, вызвав у Блэара мгновенную ассоциацию со шлепающимся в воду разодетым бегемотом.

Роза впустила Блэара в дом и быстро закрыла за ним дверь. В передней комнате было темно, только в камине тусклыми оранжевыми всполохами мерцали тлеющие угли.

— Что, боитесь, Билл Джейксон может увидеть нас вместе? — спросил Блэар.

— Вам надо бояться, а не мне, — ответила Роза.

Слова она произносила с отчетливо выраженным ланкаширским акцентом, однако при желании, бесспорно, могла обходиться без всякого диалекта, поскольку в речи ее отсутствовали свойственные ланкаширцам устаревшие глагольные формы и окончания. Значит, она получила хоть какое-то образование. В домах рабочих по большей части из книг была только Библия. В ее же скромной гостиной стояли на полках книги, причем, судя по виду, их явно читали. Угли в камине негромко потрескивали. Несмотря на исходившее от них тепло, Блэара била дрожь.

— Ну и вид у вас сегодня, — заметила Роза.

— День тяжелый выдался, — отозвался Блэар.

Роза сняла шляпку и повесила ее на вешалку. Вырвавшись на свободу, волосы ее рассыпались мощной, типично кельтской гривой. Въевшаяся угольная пыль придавала ее лицу едва заметный блеск, на фоне которого, как от экстравагантной косметики, глаза казались еще огромнее, чем были на самом деле. Не произнеся больше ни слова, она повернулась и направилась в кухню, ту самую, где Блэар впервые увидел ее два дня тому назад.

— Мне подождать или идти с вами? — спросил он ей вслед.

— В гостиных с друзьями рассиживают, — не оборачиваясь, бросила Роза.

Блэар в нерешительности остановился на пороге кухни. На плите грелся чайник; в шахтерских домах было принято постоянно держать наготове горячий, крепко заваренный чай. Роза зажгла керосиновую лампу и уменьшила пламя до минимума.

— А я кто? — спросил он.

— Хороший вопрос. Соглядатай? Полицейский? Американский кузен преподобного Мэйпоула? Тот человек, из газеты, утверждает, что узнал в вас исследователя Африки. — Она налила в чашку чай, добавила немного джина и поставила чашку на стол. — Итак, мистер Блэар, кто же вы действительно такой?

Роза сделала настолько слабый огонек, что лампа начала коптить, и кухня постепенно наполнялась запахом перегревшегося стекла и гари. Роза не сводила с Блэара взгляда, словно пытаясь понять, о чем он думает; наверное, она привыкла угадывать так мысли обитателей своего маленького мирка. По всей вероятности, она была в этом мирке самым соблазнительным из всех населяющих его созданий, и это мешало сейчас Блэару и приводило его в замешательство, поскольку придавало Розе уверенность в себе.

Блэар высыпал в чашку порошок хинина.

— Это лекарство. Не бойтесь, я не заразный. Верно говорят: нельзя спать в тропических болотах. Я тому лишнее подтверждение.

— Джордж Бэтти сказал, что вы шахтер. Или, возможно, из шахтной инспекции.

Блэар осушил чашку; лихорадка била его так, словно по нему пропускали электрический ток. Он, однако, был совершенно не расположен позволять Розе задавать ему вопросы.

— Вы мне в тот раз говорили, что преподобный Мэйпоул общался со всеми шахтерками, верно?

Роза пожала плечами, и жест этот подчеркнул: надетая на ней фланелевая кофточка настолько одеревенела от въевшейся сажи, что стала твердой, будто раковина улитки.

— Преподобный Мэйпоул был страстным проповедником, — ответила она. — На него можно было нарваться в любое время, и он тут же готов был начать читать проповедь. И постоянно крутился на шахтном дворе. Мужчины даже не хотели иногда подниматься и предпочитали подзадержаться внизу из опасения нарваться на лекцию о том, что труд — святое дело. И так бывало не только на шахте Хэнни, но и на других шахтах.

— Меня интересуют не мужчины, а шахтерки.

— Он читал свои проповеди и шахтеркам, и девушкам с фабрики, и барменшам, и продавщицам. Фанатик. Но вы ведь сами знаете своего двоюродного брата, верно? Он вам так дорог, что ради него вы даже сюда примчались из Африки.

— Вообще-то я из калифорнийской линии нашей семьи.

— Говорят, будто вы из местных, родились в Уигане. У вас, должно быть, все время уходит на визиты к родственникам, обходы мест детских игр?

— Нет. Пока не успел.

— А мать ваша из чьих была? Кто по фамилии?

— Мне кажется, мы несколько отклонились от темы.

— Вот как? У вас была тема?

— Изначально да. А вы любите перечить, Роза, верно? Прямого разговора с вами не получается.

— Почему это он должен получаться?

«Девица не так проста, как показалась вначале», — подумал Блэар.

— Ну, вот вы снова в Уигане, и как вам городок? — спросила Роза. — Стал меньше по сравнению с тем, каким вы его запомнили? Или превратился в райские кущи?

— Я не помню, каким он был. Но сейчас он напоминает мне Питсбург, который окунули в непроглядную черноту. Устраивает вас такой ответ? Это, конечно, не райский сад, а скорее предместье ада или город, погружающийся в жерло вулкана. Такой ответ вас устраивает?

— Вы грубы.

— Вы спросили, я ответил.

— Вообще-то настоящее предместье ада — Ливерпуль, — заметила она.

— Роза, Роза… — Блэар покачал головой, представив себе ее в аду, смеющуюся, с венком на голове. — Давайте лучше вернемся к Мэйпоулу.

— А в Калифорнии у вас есть проповедники?

— Сколько угодно. Так и сыплются через горы. Каждый фанатик, любой толкователь Библии кончает в Америке тем, что приезжает в Калифорнию. Мэйпоул, вы говорили, хотел совершить молитву прямо в шахте?

— Мэйпоул был готов проповедовать где и когда угодно: в уличном балагане, на площадке, где гоняют голубей, во время матча регби. Вам нравится регби?

— На мой взгляд, смахивает на попытку поймать в грязи свинью, с той лишь разницей, что в регби свиньи нет. А Мэйпоулу от вас ничего другого не нужно было? Только иметь возможность читать вам проповеди, и все?

— Он всем девушкам читал проповеди. Я была для него просто одной из грязных физиономий, вот и все.

— Нет, Роза. К вам он испытывал особый интерес. — Блэар выложил на стол фотографию. — Это лежало в комнате Джона Мэйпоула.

Удивление Розы было столь явным и неподдельным, что Блэар ожидал от нее вспышки ярости или же откровенных признаний. Однако Роза в ответ лишь расхохоталась.

— Этот дурацкий снимок? А вы сами, когда позируете, берете в руки лопату? Такие открытки продаются по всей Англии.

— Мужчины — странные существа, — согласился Блэар. — Одним нравятся фотографии, на которых изображены голые женщины, другим — те, где женщины в брюках. Однако у преподобного была в доме всего лишь одна фотография, и сняты на ней вы.

— Я не могу помешать людям иметь мои фотографии. Фло видела книгу о вас. Там вас называют «ниггер Блэар». Почему в этой книжке вас называют «ниггером Блэаром»?

— Есть такая низшая форма жизни — дешевые бумагомараки. Я не могу им помешать, на них вообще никакой управы нет.

— Но они же не заявляются к вам домой и не выпытывают у вас сведения о вашей личной жизни, прикидываясь полицейскими, которыми на самом деле не являются. А вы кто такой? Мне это пока неясно. Почему я вообще обязана с вами разговаривать?

— Я работаю на епископа.

— Этого недостаточно.

Блэар растерялся. Ему так и не удалось пока ничего узнать, а эта девушка, эта шахтерка, полностью держит разговор в своих руках.

— Я не из полиции, не являюсь двоюродным братом Мэйпоула и не работаю в шахтной инспекции. Я горный инженер, прожил несколько лет в Африке, вот и все.

— Не густо. — Роза сделала движение, намереваясь встать. — Билл и Фло меня уже заждались.

— Что именно вы хотите узнать?

— Судя по нашему первому разговору, вам обо мне известно гораздо больше, чем мне о вас.

Блэар вспомнил, как, открыв глаза, увидел ее моющейся; ему ничего не оставалось, как признать, что в словах Розы есть резон.

— Например? — спросил он.

— Причина, по которой я должна с вами говорить.

— Причина?! Мэйпоул, возможно, мертв…

Роза встала и решительно двинулась в сторону гостиной. Блэар попытался схватить ее за руку. Однако Роза опередила его, и Блэар успел захватить только самые кончики ее пальцев, почерневшие и огрубевшие от сортировки угля, хотя кисть была тонкой и изящной. Блэар отпустил ее руку.

— Мне необходимо вернуться в Африку.

— Зачем?

— У меня там дочь.

— Так-то лучше! — Роза торжествующе улыбнулась. — А мать у нее белая? Или именно из-за этого вас и прозвали «ниггер Блэар»?

— На Золотом Береге промывкой золота занимаются женщины. Для промывки они пользуются круглыми, выкрашенными черной краской корытами, которые вертят в воде. Золото там обычно моют в реках, как это делают во всем мире, с той только разницей, что у женщин ашанти нет ртути для извлечения золота. Однако им удается и так намывать поразительно много золота. Моя работа заключалась в том, чтобы составлять карты рек, определять их пригодность для судоходства и устанавливать места, из которых в реки вымывается золотой песок. Трудность же состояла в том, что ашанти не дураки и поэтому не доверяют англичанам. Вам еще не надоело?

Роза добавила Блэару джина, отпила немного из своей чашки; от горячего чая губы ее покраснели.

— Пока нет, — ответила она.

— Столица страны ашанти называется Кумаси. Земля там оранжевого цвета, очень много железа в почве. И розового кварца, выходящего на поверхность. Очень красиво. Хижины, деревья гуайавы, банановые пальмы. Дворец короля — огромная хижина, где все под одной крышей. Я жил вместе с арабами, потому что они купцы. Торгуют золотом, пальмовым маслом, рабами.

— Рабы для Америки? — поинтересовалась Роза.

— Для Африки. Работы там делают все: выращивают и собирают урожаи, перевозят грузы. Тот араб, у которого жил я, торговал золотом и рабами. Он держал пятнадцатилетнюю девочку, которую поймали где-то на севере. Она была необыкновенно хороша собой. Арабы рассчитывали, что в Кумаси за нее дадут хорошую цену. Ясно, продать ее собирались не для переноски бананов. Африканцы обычно смиряются со своей судьбой. А она плакала. Все время, непрерывно. Ее били, но несильно, чтобы не испортить товар. Она все равно плакала, и в конце концов араб сказал мне, что он сдается и намерен продать ее назад тем, кто ее захватил: когда они пойдут на юг, то смогут с ней по дороге развлечься. Мне это не очень понравилось, вот я ее и купил. Вам действительно еще не надоело? Или вы уже наслушались подобных историй?

— Нет, в Уигане про такое не слыхали, — ответила Роза.

— Я дал девушке вольную. Но ведь вернуться домой она не могла. И жить ей было негде и не на что. Если бы я не позаботился о ней, ей бы пришлось снова продаваться в рабство. Я нанял ее кухаркой, пытался научить ее готовить, убирать. Но она совершенно ничего не способна была делать, а постольку оставить ее в Кумаси одну, без поддержки я боялся, то женился на ней.

— Плакать-то она перестала?

— К этому примерно времени да. Не знаю, насколько законной была наша свадьба. Какое-то смешение исламского, методистского и языческого обрядов.

— А тот араб, торговец, был на свадьбе?

— О да. Он был шафером. Девушка очень серьезно отнеслась к исполнению роли жены и настояла на том, чтобы и я тоже воспринимал нашу семейную жизнь всерьез; в противном случае, по ее словам, ей было бы стыдно. Люди обо всем бы догадались и считали бы ее просто рабыней. Поэтому она забеременела.

— От вас?

— Без сомнения. Чернокожая девочка с зелеными глазами. Веслеянцы заявили, что я запятнал имя белого человека. Они даже свернули свою миссию. Будь у них у каждого свои женщины, они, наверное, до сих пор сидели бы в Кумаси.

— То есть вы выкурили веслеянцев?

— В известном смысле, да.

— Да вы хуже дьявола.

Интересно, подумал Блэар, много ли поняла Роза из того, что он рассказал? Знает ли она, где находится Золотой Берег, не говоря уже о том, кто такие ашанти? Видела ли она когда-нибудь в жизни золотой самородок? Он принялся рассказывать ей о Кумаси только потому, что она порывалась уйти, а что-то другое в тот момент не пришло ему в голову. Но теперь, когда он вступил на этот губительный путь, стал рассказывать ей о своей непутевой жизни, ему уже было трудно остановиться.

— На Золотом Береге я никогда не был в полном смысле слова первопроходцем. У ашанти есть свои дороги, караванные пути, есть сборщики подорожной платы. Конечно, если очень хочется, то можно и ломиться напрямую, через заросли и бездорожье. Львы водятся, но настоящую опасность представляют глисты, комары и мухи. Я прожил с ашанти три года. Они ко мне относились одновременно с любопытством и подозрением: никак не могли взять в толк, зачем может быть нужно рассматривать камни. Ашанти считают, что золото есть там, где живут гигантские бабуины, или где из земли выходит дым, или где растет один особенный папоротник. Я же искал жилы кварца и диорита. Составлял карты, привозил их на побережье, на почтовое судно, которое доставляло их в Ливерпуль, а потом они попадали сюда. Но в прошлом году разразилась война. И дизентерия. В Африке любая болезнь обрушивается, как чума. Жена моя умерла. А девочка выжила.

— Вы любили ее? Свою жену?

Блэар не понял, всерьез Роза задала этот вопрос или нет. Несмотря на слабый свет, ему все же было видно, что, хотя по отдельности каждая черточка ее лица жила как бы своей самостоятельной жизнью, все они в совокупности гармонично дополняли друг друга, а глаза Розы блестели, как два огонька.

— Нет, — ответил он. — Но благодаря своей настойчивости она стала частью моей жизни.

— Тогда почему же вы уехали?

— У меня кончились лекарства и деньги, и поэтому пришлось отправиться на побережье. Но средства, которые должны были ожидать меня в местной колониальной администрации, оказались использованы на празднества по случаю прибытия из Лондона одного высокопоставленного лица, которое и помогло спровоцировать войну. Деньги мне особенно были нужны еще и потому, что я потратил весь Библейский фонд на своих носильщиков — людей, которые несли мой багаж, припасы и инструменты. Они шли за мной туда же, куда шел я сам, и при этом несли каждый по девяносто фунтов груза. В общем, в итоге ответственность за растрату свалили на меня, что сделало меня на Золотом Береге хуже чем преступником.

— Паршивой овцой?

— Совершенно верно. Вот потому-то я и оказался здесь: чтобы вернуть свои деньги, доставить удовольствие своему патрону, выполнить эту маленькую миссию и восстановиться в своем прежнем качестве.

— А где же девочка?

— Осталась с арабом.

— Вы тоже могли бы остаться.

Минуту-другую Блэар сидел молча, сосредоточенно рассматривая содержимое своей чашки: к этому моменту джина в ней было уже больше, чем чая.

— Если белый человек в Африке начинает скользить по наклонной, он скатывается вниз очень быстро.

— Вы же искали золото, — возразила Роза. — И должны быть богатым человеком. Что стало с вашим состоянием?

— Оно пошло на оплату присмотра за девочкой. Араб ничего не сделает даром, но как бизнесмен он относительно честен. — Блэар посмотрел Розе прямо в глаза. — Ну а теперь расскажите мне о Джоне Мэйпоуле.

— Преподобный совершенно не чувствовал, когда следует остановиться. Он набрасывался на нас, и когда мы шли на работу, и когда мы с нее возвращались. Утверждал, будто хочет таким образом разделить наше бремя. Но нас он только злил, и чем дальше, тем больше. Приходишь с работы, а он уже торчит у двери.

— Особенно у вашей двери, — заметил Блэар.

— Я ему говорила, чтобы он от меня отстал, что я встречаюсь с Биллом Джейксоном. Поначалу Билл ничего не понял, потом они как-то поладили друг с другом. Мэйпоул был ребенком. Вот почему его постоянно так тянуло на морализаторство: он просто не знал в жизни ничего другого.

— Вы с ним часто виделись?

— Нет. Я католичка. И не хожу ни в его церковь, ни в его благотворительные клубы.

— Но он стремился видеться с вами. Когда его видели в последний раз, за день до пожара, он встречал вас на мосту Скольз. Вы тогда с ним долго гуляли?

— Я шла домой, он меня проводил.

— Вы ему тоже что-то говорили. Что именно?

— Наверное, поддразнивала. Его было легко раздразнить.

— Разговаривая с вами, он сорвал с себя воротничок рясы. Вы не помните почему?

— Я вообще не помню, чтобы он сделал что-то подобное. Вот взрыв на шахте, это я помню. Земля закачалась. Дым повалил. Этот взрыв, наверное, и вышиб у меня из памяти все связанное с мистером Мэйпоулом.

— Когда вы встретились с Мэйпоулом в последний раз, вы просто шли домой?

— Я ждала Билла.

— Вам не доводилось видеть, как Билл дерется? Впечатляющее зрелище.

— Потрясно он мочалит, правда?!

— Потрясно мочалит?

— Ага, — подтвердила Роза.

Блэар попытался вообразить, как может Роза наблюдать за подобной дракой, слушать удары деревянных подошв по обнаженной плоти, спокойно смотреть на лужи крови, болеть за Билла. Интересно, как они потом вместе отмечают его победы? И какой любопытный подбор слов: «потрясно мочалит». «А еще говорят, будто дикари живут только в Африке», — подумал он.

— Билл Джейксон никогда не угрожал Мэйпоулу?

— Нет. Преподобный хотел только спасти мою душу, в остальном я его не интересовала.

— Это вы мне уже много раз говорили. — Блэар повернул фотографию на столе так, чтобы Розе было ее лучше видно. — Но здесь, на снимке, изображена не душа.

Роза изучающе посмотрела на фотографию.

— Я тогда здорово отмылась, а когда пришла в студию, они намазали мне лицо какой-то дрянью. Вот я и выгляжу как отъевшаяся на картошке ирландская крестьянка.

— С этой лопатой в руках вы выглядите довольно свирепой. Даже опасной.

— Послушайте, я никогда не трогала ни единого волоска на голове преподобного Мэйпоула. И понятия не имею, зачем ему могла понадобиться моя фотография.

— А мне снимок нравится. Даже лопата нравится. Она тут смотрится куда интереснее, чем зонтик.

— Ради того, чтобы познакомиться с девушкой, которая вертит в руках лопату, настоящий джентльмен и улицы не пересечет.

— Я вот пересек джунгли и познакомился с женщинами, которые украшают губы золотыми пластинками.

— Целовали хоть одну?

— Нет.

— Вот видите!

Прогоревшие угли просели, выстрелив в дымоход столбом искр. Роза сидела, молча уставившись на угасающий огонь. «Слишком она хрупка, чтобы катать тяжелые стальные вагонетки», — подумал Блэар. Когда Роза была спокойна, лицо ее казалось утонченным, но, стоило ей только немного возбудиться, оно сразу же принимало какое-то дикое выражение. Интересно, что может ждать от жизни подобное создание? Джин, дети, побои мужа — такого, как Билл? Сейчас она переживала лучшее в своей жизни время — период расцвета, который промелькнет в одно мгновение, — и явно намеревалась взять от него максимум возможного.

— Мне надо идти, Билл и Фло ждут, — проговорила она. — По-моему, Биллу вы очень не нравитесь.

— Против Мэйпоула он ничего не имел.

— Билл любит, чтобы все делалось так, как он хочет. Мэйпоул позволял ему командовать.

— Ну они же играли в одной команде.

— Можно подумать, сам Господь установил правила регби, лишь бы послушать молитвы Мэйпоула.

— О чем он говорил в своих проповедях перед девушками?

— Про целомудрие, про высшую любовь. Про то, что каждая мать должна быть такой, как дева Мария. Что любая девушка, запятнавшая свою честь, на самом деле Мария Магдалина. Мне кажется, у него никогда в жизни не было настоящей женщины.

— Я, конечно, не джентльмен…

— Ну, это сразу видно.

— …Но у меня ощущение, что такому человеку, каким был Мэйпоул, наиболее привлекательной должна была казаться женщина, нуждавшаяся в спасении.

— Возможно.

— Он никогда не называл вас «Розой Шарона»?

— Кто вам это сказал? — Вопрос был задан так нарочито небрежно, как бы между прочим, что сразу же обращал на себя внимание, подобно полуобкусанному ногтю или досадному промаху.

— Называл он вас так?

— Нет.

— Вы сказали, что у него никогда не было настоящей женщины. Мисс Хэнни, его невесту, вы таковой не считаете?

— Нет.

— Вы с ней знакомы?

— Мне легче на Луну слетать, чем познакомиться с кем-нибудь из семейства Хэнни. Но Луну я все же видела, и свое мнение о ней у меня есть. А вы знаете его невесту?

— Да.

— И что вы о ней думаете?

— Обаяния ей явно не хватает.

— Ей всего не хватает, но у нее есть деньги, наряды, выезды. Будете еще с ней встречаться?

— Завтра.

— Вы это произнесли так, словно терпеть ее не можете.

— В сравнении с вами она холодная сосулька, кислое вино и шип розы. Одновременно.

Роза промолчала, только внимательно посмотрела на него через разделявший их стол. Блэару очень хотелось бы разглядеть как следует ее лицо. Правда, он видел ее всю — обнаженной, моющейся, но запомнил лишь тело в сверкающих струях воды. И сейчас искренне надеялся, что воспоминание о той сцене не отражается у него во взгляде.

— Вам надо уходить, — проговорила Роза. — И не такой уж вы больной, как говорите, — добавила она.

Потом, уже вернувшись в гостиницу, Блэар с изумлением задался вопросом, не сошел ли он с ума. До сих пор ему удавалось скрывать причину, понуждающую его к возвращению в Африку, от всех тех, кто в общем-то имел право ее знать: от епископа Хэнни, от Королевского общества, даже от безобидного Леверетта. И вдруг он выложил все как на духу девице, которая, конечно же, не устоит перед тем, чтобы разнести теперь эту сенсационнейшую историю по всем пивным Уигана, откуда она быстро достигнет «Хэнни-холла», — и тогда конец всем его планам и ему самому. Это же надо самому такое выложить — признаться в покупке рабыни и в кровосмешении с женщиной другой расы! На одной чаше весов — трагедия молодой чернокожей матери, двусмысленность положения ребенка-полукровки и его белого отца, на другой — варварские нравы и обычаи джунглей Африки, алчность торговцев-арабов. Будь его дочь белой, ради ее спасения Англия могла бы пойти на все, вплоть до войны. И о чем только он думал, рассказывая о себе всю правду? Захотелось поразить такую кокетку, как Роза Мулине?

А она — сколько она наврала ему в ответ! Единственной драгоценностью Джона Мэйпоула была ее фотография, а Роза заявляет, будто бы викарий хотел всего-навсего спасти ее душу.

Взять ее дом: как могло получиться, что по всей Кендл-корт жильцы и постояльцы теснятся, как сельди в бочке, а Роза со своей подружкой Фло вдвоем занимают целый дом, и при этом неплохо обставленный? Каким это образом двум честным девушкам удается за него платить?

А ее скрытность: заставила его уйти одного, сказав, что сама подождет, пока он не скроется из виду.

Возможно, она мстила ему за тот, первый его приход, когда он застал ее обнаженной? Или он разболтался под влиянием приступа лихорадки? Хотя в этот раз он не чувствовал себя так уж плохо. Впрочем, иногда воспаленный мозг сам подсказывает верные решения: утаив от Розы, что он нашел дневник Мэйпоула, Блэар сохранил последнее свое преимущество.

Под конец он все же расхохотался. Если Розе удается так вертеть им самим, то что же она проделывала с Мэйпоулом?!

Глава восьмая

— Унцию хинина?

— Две, — ответил Блэар.

— Не много будет?

— На хинине вся Британская империя держится.

— Верно сказано, сэр. — Аптекарь добавил вторую гирьку на одну из чашек рычажных весов и подсыпал белого порошка на другую. — Если хотите, могу разделить на любое число доз и завернуть каждую в рисовую бумажку: легче глотать будет.

— Я его пью с джином. Проглатывается очень легко.

— Не сомневаюсь. — Аптекарь ссыпал порошок в пакетик и нахмурил в раздумье брови. — Позвольте спросить, а вы, часом, не завышаете ли дозу?

— Немного.

— В таком случае, вы не пробовали варбургские капли? В них хинин, опиум и терновые ягоды. Для вас это наилучшее средство, сэр. И совсем нетрудно глотается.

— Слишком уж оно успокаивающее.

— Если предпочитаете возбуждающее, позвольте предложить вам мышьяк. Прекрасно просветляет голову. Некоторые ветераны говорили мне, что на них он действует великолепно.

— Это я уже пробовал, — ответил Блэар. Мышьяк можно было принимать от чего угодно: от малярии, меланхолии, импотенции. — А впрочем, дайте немного.

— Оплачивать будет епископ, вы сказали?

— Да.

Аптекарь протер фартуком чашку весов и из длинного стеллажа со множеством ящичков, стоявшего у него за спиной, извлек склянку, ядовито-зеленый цвет крышки которой предупреждал, что ее содержимое — отрава. Расставленные в витрине в идеальном порядке бутыли густо-синего стекла создавали внутри аптеки такое освещение, что казалось, будто находишься под водой. Воздух наполняли запахи сухих лекарственных трав; от двух кремового фарфора банок с продырявленными крышками — там хранились пиявки — тянуло прохладой. Аптекарь насыпал на весы горку белого, как мел, порошка. Блэар окунул в порошок палец и облизал его, ощутив на языке долгое горькое пощипывание.

— Полагаю, вам известно, что принимать надо умеренными дозами, сэр?

— Да. — «Я ем мышьяк у тебя на глазах, — подумал Блэар. — Какой еще умеренности тебе надо?»

— Экстракта коки не желаете? Тонус поднимает.

— В следующий раз. Пока хватит хинина и мышьяка.

Аптекарь убрал мышьяк и уже протянул было оба пакетика Блэару, когда весы вдруг закачались, в банках с лекарствами зазвенели стеклянные пробки. От сильного резонанса вначале задрожала огромная, во всю стену, зеркальная витрина аптеки, потом волна вибрации прокатилась сверху вниз по аптечным полкам, на которых задребезжали медные мерки, каменные ступки, склянки с лекарствами и пузырьки с духами. По улице неуклюже громыхал паровой тягач — махина чуть не в два этажа с огромным котлом, черной трубой и на резиновых колесах, под которыми, казалось, стонала даже булыжная мостовая. Аптекарь заметался за прилавком, стараясь поймать поехавшие справа и слева банки с пиявками.

Блэар раскрыл пакетики, отсыпал из них на ладонь двумя дорожками немного хинина и мышьяка и резко опрокинул ладонь в рот. Тягач проехал, и Блэар увидел стоявшую перед гостиницей коляску Леверетта. Он свернул пакетики, положил их в карман и вышел.

— Вы сегодня выглядите так, будто заново родились, — приветствовал его Леверетт.

— Да, — согласился Блэар, подумав про себя: «Приходится». Ему во что бы то ни стало нужно было произвести впечатление успешного хода расследования прежде, чем начнет трепаться и распространять сплетни Роза Мулине. Как только она примется развлекать подруг сенсационными рассказами о его полуафриканской дочери, потребуется совсем немного времени, чтобы эта новость достигла ушей доброхотов, следящих в Уигане за добродетелью, и тогда даже епископ Хэнни не сможет остаться безучастным к скандалу вокруг смешанного брака. Как он тогда высказался по поводу прозвища «ниггер Блэар»? — «Не поощряйте этого». Теперь епископ просто выгонит его, не заплатив ни гроша.

— Сегодня у нас среда? — Блэар забрался в коляску.

— Совершенно верно, — ответил Леверетт.

— Мэйпоула последний раз видели тоже в среду. По средам после обеда он всегда отправлялся в «Дом для женщин». Вы хотели, чтобы я нанес визит вежливости преподобному Чаббу; давайте сейчас это и сделаем. А потом пообщаемся с полицией. Есть там старший констебль Мун, надо бы с ним встретиться.

— Нам стоило бы предупредить Шарлотту, что мы заедем в «Дом».

— Пусть это будет для нее сюрпризом.

Они тронулись, проехали некоторое время, и только тогда до Блэара вдруг дошло, что Леверетт не только проявил странную в данном случае чувствительность к этикету, но и в коляске он сидел несколько напряженно и как-то слишком уж прямо.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Боюсь, что вчерашняя поездка на шахту дает себя знать. Мой дед был шахтером. Он мне рассказывал всякие истории, но я только теперь начинаю понимать, что он имел в виду, когда говорил о взрывах, обвалах, сыплющихся сверху камнях. О низких штольнях. — Леверетт приподнял шляпу и продемонстрировал перевязанную бинтами голову.

— Отлично смотрится. Вы в них как султан в тюрбане.

Сразу же за въездом в имение «Хэнни-холл» стояли ворота поменьше, от которых вглубь вела неширокая извилистая дорожка. Лишь когда они отъехали по ней достаточно далеко от ворот, Блэар сообразил, что они едут по закрытому внутреннему парку. Справа и слева от них правильными рядами выстроились деревья — платаны, каштаны, буки; боковины дорожки были обсажены пурпурными крокусами; коляска покатилась по тщательно выметенной аллее, в конце которой виднелась небольшая крепость. Когда они подъехали ближе, Блэар рассмотрел, что крепость ненастоящая. Это был трехэтажный кирпичный дом с выложенными известняком парапетами, с декоративными башенками, бойницы которых украшали окошки из цветного стекла; все это сооружение окружал не ров, а клумбы примул всех цветов и оттенков. Две молодые женщины в простых серых платьях без турнюров сидели в садовой беседке. Третья, тоже одетая во все серое, появилась в дверях, держа на руках спеленатого ребенка.

— Это и есть «Дом для женщин». Раньше он служил коттеджем для приезжавших в имение Хэнни гостей, — пояснил Леверетт.

— Коттеджем?!

— Как-то раз здесь останавливался принц Уэльский. Хэнни привык все делать с размахом. Подождите меня здесь.

Леверетт прошел в дом. Через распахнутое окно Блэару видна была группа молодых женщин в одинаковых серых платьях, сгрудившихся возле исписанной арифметическими примерами доски. Блэар испытывал неудобство от того, что он, мужчина, явившийся сюда без приглашения, как будто подсматривает в чужие окна; и ему стало вдруг любопытно, как должен был чувствовать себя здесь Мэйпоул, даже под броней одежды священника. Через другое открытое окно видна была классная комната, загроможденная перебинтованными муляжами конечностей. Крепкое телосложение и красные щеки некоторых из учениц сразу же выдавали в них шахтерок, болезненный вид других свидетельствовал, что их жизнь проходила на фабрике. В серой униформе, они сидели, напряженно выпрямившись, противоестественностью напоминая тех девушек, которые, нацепив бумажные крылья, изображают на рождественских праздниках ангелов.

Леверетт вернулся.

— Шарлотта хочет, чтобы они получили какую-нибудь специальность, — проговорил он, проследив за взглядом Блэара. — Одна из таких специальностей — медсестра. И еще она требует, чтобы девушки научились читать.

— Поэзию?

— Главным образом книги по экономике и гигиене.

— Вполне в стиле Шарлотты.

— Она в розарии, — нерешительно, будто в твердой уверенности, что совершает поступок, о котором ему предстоит крепко пожалеть, произнес Леверетт.

Они обошли дом с той стороны, где окружавшая его лужайка, обтекая густо засаженные рододендронами круглые клумбы, полого спускалась к видневшейся в отдалении самшитовой изгороди. Из-за нее до Блэара и Леверетта все явственнее доносились два резких и знакомых голоса.

Говорил Эрншоу:

— Я глубоко убежден, мисс Хэнни, что благотворительность бывает чрезмерной и что благие намерения часто приводят к самым плачевным результатам. Ваш отец передавал мне, будто вы требуете, чтобы шахтеркам и фабричным работницам предоставлялся оплачиваемый отпуск, когда они находятся на последних сроках беременности. Это же прямое приглашение к распущенности и лени! Вам не кажется, что не только мужчины, но и женщины должны в той же мере страдать за последствия своих действий?

— Мужчины не бывают беременными.

— Тогда задумайтесь над неизбежными последствиями того, что женщины получат образование более высокое, нежели у их мужей и у людей их класса вообще.

— Женщину перестанет удовлетворять жизнь с пьяным невежественным мужланом, да?

— Или жизнь с трезвым и вполне приемлемым человеком.

— Для кого приемлемым? Для вас? Вот вы за него и выходите. Вы рассуждаете о женщинах так, словно они коровы, которым, кроме хорошего быка, ничего не надо.

Обогнув изгородь, Блэар очутился в саду, дорожки которого покрывал мелкий, величиной с горошину, гравий, а розовые кусты были так беспощадно подстрижены и лишены всех листьев, что походили на железные прутья. Шарлотта Хэнни и Эрншоу стояли у центральной круглой клумбы. Вот эта женщина и есть «темноволосая красавица», яркая личность, сумевшая завладеть всеми помыслами Джона Мэйпоула и подвести викария к мысли, что в любой шахтерке под грубыми одеждами скрывается больше чувств и жизни, нежели в леди? Блэару в это как-то не верилось. Сейчас Шарлотта являла собой образец того, как шелк может изуродовать невысокую женщину: грудь ее туго облегал, лишая формы, корсет; ноги утопали где-то под турнюром пурпурного шелка; садовые ножницы болтались в руке, облаченной в жуткую перчатку отталкивающего пурпурного цвета. Блэар снял шляпу. Действительно ли при виде его брови Шарлотты изогнулись дугой, или же их постоянно удерживали высоко на лбу волосы, туго затянутые и забранные под черную, словно траурная повязка, шляпку от солнца? Блэару показалось, что он заметил медного оттенка прядь, чуть выбивавшуюся у основания шеи; впрочем, определить по ней, какого цвета у Шарлотты волосы, он бы не смог — вполне возможно, что под шляпкой у нее была короткая стрижка послушницы монастыря. Рядом с Шарлоттой блестела на солнце борода Эрншоу. На почтительном расстоянии позади них стоял садовник в рабочем халате и соломенной шляпе; в руке он держал мешок с навозом, с мешка капало.

— Простите нас за вторжение, — обратился к Шарлотте Леверетт, — но у Блэара к вам пара вопросов.

— Я могу зайти попозже. Или вы предпочитаете, чтобы я остался? — предложил свои услуги Эрншоу.

— Оставайтесь, но с посетителями я управлюсь и сама, — ответила Шарлотта.

— Она бы могла сама их даже кастрировать, — прошипел Блэар Леверетту.

— Что вы сказали? — угрожающим тоном спросил Эрншоу.

Блэар сделал неопределенный жест в сторону дома:

— Я только сказал, что эти женщины должны прекрасно себя здесь чувствовать.

— Если бы вы были реформатором или педагогом, возможно, мисс Хэнни и проявила бы интерес к вашему мнению. Но, поскольку вы сами признались, что помогали торговцам живым товаром, ваша точка зрения здесь никому не требуется.

— Ничего подобного, — возразила Шарлотта Хэнни. — Уж раз мистер Блэар такой развращенный человек, его мнение тем более ценно. Блэар, исходя из своего обширного опыта, скажите, что может лучше заставить молодую женщину терпеть нужду и сексуальные унижения: способность к самостоятельным суждениям или, как утверждает господин Эрншоу, обучение домоводству, после которого у нищей и невежественной служанки возникает желание принести своему хозяину бренди в постель?

«А она действительно необычна, — подумал про себя Блэар. — Чем-то напоминает тех воробьев, что иногда нападают в саду на людей».

— У меня никогда не было прислуги, — ответил он.

— Ну должны же были у вас в Африке быть служанки. И вы наверняка пользовались их услугами.

«Неужели до нее уже дошли Розины сплетни», — подумал Блэар.

— Простите, не довелось.

— Но ведь у вас репутация человека, который все, от страусиных яиц до мяса змеи, непременно должен попробовать хотя бы раз. Говорят, что ни один мужчина в Англии не знает об африканках столько, сколько вы. Господин Эрншоу, который ничего не знает ни об африканках, ни об англичанках, полагает противоестественным, когда женщина получает большее образование, чем этого требует ее положение в обществе.

— Такое образование заставит ее разочароваться в своем положении и сделает ее несчастной, — пояснил Эрншоу. — Это несправедливо по отношению к ней и вредно для Англии.

— Как Бог, он предлагает создать женщину, которая годилась бы только для одной роли. А как политик, он берет на себя смелость выступать от имени всей Англии, тогда как по сути представляет лишь тех, у кого есть право голоса, — мужчин.

— Позвольте, какое все это имеет отношение к Блэару? — обиделся Эрншоу.

— Блэар, — обратилась к нему Шарлотта, — есть ли где-нибудь еще в мире племя, где бы женщин унижали так же всесторонне и последовательно, как в Англии?

— В любой мусульманской стране, мисс Хэнни. Там всюду многоженство, и везде женщины ходят, одетые в какие-то балахоны, — возразил Эрншоу.

— А в Англии закон разрешает мужчине бить свою жену, насильно навязывать ей исполнение супружеских обязанностей и распоряжаться ее имуществом как своим собственным. Вы бывали в Африке, Блэар. Может ли самый последний мусульманин по закону делать подобное?

— Нет.

— Вот вам свидетельство человека, бесчестно пользовавшегося женщинами всех рас. Какое еще доказательство вам нужно? — воскликнула Шарлотта. — Сам дьявол подтверждает!

Она двинулась вперед и, остановившись у следующей группы торчавших из земли голых стеблей, обратилась к садовнику:

— Что у нас здесь, Джозеф?

— Чайные розы, мэм. «Карье», розовая. «Вибер», кипельно-белая. «Генерал Жак-Мино», красная. Хочу их подкормить. — Он указал на мешок, который держал в руках. — Коровий навоз с землей и костной мукой. Отлично получится, мэм.

Белые, красные, желтые, розовые — да, цветник здесь со временем будет великолепный. Что же касается Шарлотты, Блэар не сомневался, что она и в будущем останется такой же, какой уже успела стать в свои молодые годы: словно закованной в броню и утыканной колючими шипами.

— Оливер, а что это вы перевязаны, как ветеран крымской войны? — бросила она через плечо.

— Спускался вчера с Блэаром в шахту[28].

— Радуйтесь, что вы не женщина.

— Мисс Хэнни, почему вы меня не любите? — спросил Блэар. — По-моему, я ничем не заслужил такого презрения.

— Мистер Блэар, если вы обнаружите на лепестке цветка слизняка, вы ему долго позволите там находиться?

— Я не сделал ничего…

— Вы здесь. Я вам не велела приходить сюда, и тем не менее вы заявились. Одно из двух: вы или дурно воспитаны, или у вас плохо со слухом.

— Ваш отец…

— Мой отец постоянно грозится закрыть «Дом для падших женщин» при первых признаках скандала и тем не менее готов нанять вас, человека, способного растратить Библейский фонд. Эта история всем известна, как хорошо известно и о ваших непристойных привычках, и о черных гаремах. Отец остановил на вас выбор вовсе не потому, что у вас выдающиеся сыскные способности, а потому, что на двух континентах вас считают наимерзейшей личностью. Он выбрал именно вас потому, что такой выбор оскорбляет Джона Мэйпоула и меня.

— Вот как? — Блэар почувствовал брешь в паутине, сотканной трудолюбивым паучком. — И где же, по вашему мнению, находится Джон Мэйпоул?

Шарлотта опустила ножницы в карман юбки и обернулась к Эрншоу:

— Пожалуй, выскажу ему все, и покончим с этим раз и навсегда, иначе он привяжется и будет таскаться за нами, словно коммивояжер с вонючей сигаретой. — Она повернулась к Блэару и очутилась с ним лицом к лицу. — Я понятия не имею, где в настоящий момент находится преподобный Джон Мэйпоул. И пока не доказано иное, исхожу из того, что с ним все в порядке и что он сообщит о причинах своего отсутствия, когда сочтет нужным. А до тех пор я буду продолжать работу, которую мы начинали вместе, ни минуты не сомневаясь, что рано или поздно он вернется.

— Последний раз его видели в среду. Обычно по средам он навещал «Дом для женщин». В тот день вы его здесь видели?

— Нет. Так случилось, что в тот день я была больна.

— У мисс Хэнни очень хрупкое здоровье, — пояснил Леверетт.

На Блэара она не производила впечатления хрупкой. Невысокая, неширокая в кости, но не хрупкая.

— Когда вы его видели в последний раз? — спросил Блэар.

— В воскресенье, во время службы.

— Звучит романтично. И с тех пор не перекинулись с ним ни единым словом?

— Нет.

— Он рассказывал вам о своих посещениях шахт? Шахты Хэнни?

— Нет.

— О шахтерках, которые там работают?

— Нет.

— Не делился недовольством, что ему не разрешают отправлять службы непосредственно в шахте?

— Нет.

— Он ведь любил проповедовать, да? При каждой возможности?

— Он считал это своим призванием, — ответила Шарлотта.

— И стремился стать частью рабочего класса, слиться с рабочими хотя бы на время проповеди. Он не говорил о шахтере по имени Билл Джейксон?

— Нет.

— Он не страдал меланхолией?

— Нет.

— Он любил побродить один за городом? Купаться в канале? Погулять в одиночестве по терриконам, пройтись вдоль обрыва?

— Нет. Единственным его развлечением было регби, и этим он занимался, чтобы быть ближе к людям.

— Если не считать церковных служб и встреч по работе здесь, вы с ним нечасто виделись, верно? Ваши отношения носили духовный характер.

— Полагаю, да.

— Так что откуда вам знать, вдруг у него под рясой матросская татуировка?

— Как и вы не могли знать, есть ли ум и душа у любой из совращенных вами женщин, — выпалила Шарлотта, даже приподнявшись от возмущения на цыпочки. «Обуй она клоги, — подумал Блэар, — она может стать по-настоящему опасной». Сейчас он видел перед собой только Шарлотту, Эрншоу и Леверетт как-то выпали из его поля зрения.

— Как, по-вашему, Мэйпоул был умным человеком?

— Умным и чутким.

— Значит, он должен был сознавать, что причинит вам боль, если исчезнет, не оставив ни строчки?

— Он знал, что я его пойму, что бы он ни сделал.

— Счастливчик. Мне такой женщины вечно недоставало.

— Прекратите! — раздался где-то рядом голос Эрншоу, но Блэар уже ощутил прилив быстро нарастающей ненависти и чувствовал, что Шарлотта Хэнни испытывает то же самое — как крещендо, которое слышат только двое.

— Он ничего не говорил о каких-нибудь старых и больных состоятельных родственниках? — спросил Блэар.

— Нет.

— О затянувшихся судебных тяжбах?

— Нет.

— О том, что у него духовный кризис?

— Только не у Джона.

— О каких-либо предстоящих делах, кроме вашей свадьбы?

— Нет.

— Почта приходит дважды в день. Насколько мне известно, влюбленные имеют обыкновение писать друг другу с каждой почтой. У вас сохранились его письма?

— Если и так, я их скорее отдам в руки прокаженного, чем вам.

— Возможно, он понял, что упускает простые радости жизни; у вас не осталось такого впечатления?

— Простые, как у животных? Нет, это скорее ваш уровень чувств, мистер Блэар.

— Простые, какие бывают у всех людей.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Человеческие слабости. Мы в «Доме для падших женщин», мисс Хэнни, так что здесь должно быть хотя бы несколько живых существ. Возможно, Мэйпоул одно из них и встретил.

Шарлотта наклонилась, отхватила ножницами длинный стебель, потом резко выпрямилась и с быстротой и силой, которых Блэар от нее никак не ожидал, хлестнула его срезанной розой. Лицо Блэара мгновенно вспыхнуло.

— А теперь убирайтесь, — проговорила Шарлотта. — Впредь я буду держать здесь собак и натравлю их на вас, если только вы когда-нибудь осмелитесь вернуться.

— Я вас сам растерзаю, если вернетесь, — добавил Эрншоу.

Блэар почувствовал, что щека становится влажной от крови. Он нахлобучил шляпу.

— Что ж, сожалею, но мне нужно идти. Спасибо вам за помощь. Передайте привет и наилучшие пожелания вашему отцу. — Уже направляясь к выходу, Блэар на мгновение приостановился рядом с садовником. — Знавал я одного человека на Золотом Береге, который выращивал розы. Отставной старший сержант. Розы у него были величиной с блюдо. Он пользовался для удобрения гуано. В этом весь секрет — гуано.

Леверетт пятился, рассыпаясь в извинениях:

— Простите, ради Бога. Я не знал, совершенно не знал.

Едва они свернули за живую изгородь, Блэар достал из кармана платок, чтобы протереть лицо, и сделал знак Леверетту остановиться и помолчать. С другой стороны изгороди до них донесся голос взбешенной Шарлотты Хэнни:

— А вы, мистер Эрншоу, неужели вы не понимаете, что предлагать защиту, пока вас о ней не попросили, оскорбительно?!

— Я только старался вас поддержать.

— Когда я окажусь настолько слаба, что мне потребуется поддержка, я дам вам знать.

Улыбаясь и стараясь не обращать внимания на сочащуюся кровь, Блэар двинулся вверх по лужайке.

— Теперь вы их между собой стравили, — заметил Леверетт.

— Ничего страшного: спорят — только тешатся. Моралисты они оба. Прямо созданы друг для друга.

Когда они добрались до реки, Блэар умылся. Высоко в небе плыли облака, подсвеченные с одной стороны солнцем, и, хотя царапины у него на лице горели, настроение у Блэара было, как ни странно, приподнятым.

Леверетт же пребывал в отчаянии:

— С такими людьми, как Шарлотта, нельзя разговаривать подобным образом. Это была ужаснейшая сцена, Блэар. И совершенно непростительный язык. Вы привели ее в ярость.

Блэар выдернул из щеки колючку. Всмотревшись в свое отражение на поверхности воды, он разглядел, что серьезных царапин всего лишь три, остальные мелкие, и почувствовал глубокое удовлетворение.

— Я привел ее в ярость? Бросьте. Разве можно разозлить змею?

— Вы поступили жестоко. Чего вы хотели добиться намеками на то, что Джон — живой человек?

Блэар вытер лицо и руки пиджаком и насыпал в ладонь немного мышьяка.

— Все, что мы собой представляем, Леверетт, есть не что иное, как сумма наших грехов. Именно грехи делают нас живыми людьми, а не святыми. На идеально ровной поверхности не бывает отличительных признаков. Но стоит там появиться лишь нескольким трещинкам, нескольким изъянам и порокам, как тут же возникает какой-то контраст. Вот этот контраст по сравнению с недостижимым совершенством и есть наш характер.

— И много в вас такого контраста? — поинтересовался Леверетт.

— Прорва. — Блэар запрокинул голову и всыпал порошок в рот. — Выясняется, что и у Мэйпоула тоже были свои грехи, только с сумасшедшинкой, на религиозной почве.

— Ваши вопросы могут разрушить репутацию человека.

— Меня не волнует его репутация. Я действую скорее как геолог: ищу уязвимые места. И мне представляется любопытным, что викарию, у которого ни гроша за душой, удалось завязать отношения с девушкой, за которой стоят огромные деньги.

— В Уигане все и вся связано с Хэнни. Половина населения города работает на это семейство. Помимо шахт у Хэнни здесь механический завод, выпускающий котлы, паровозы и металлическую посуду. Свой кирпичный завод и свои хлопкопрядильные фабрики: четверть миллиона веретен, сучащих свою пряжу и приводимых в действие своими машинами, работающими на собственном угле. Мне не довелось поездить по миру так, как вам, однако возьму на себя смелость утверждать, что владения Хэнни — один из лучших в мире промышленных комплексов.

— И он делает громадные деньги.

— И создает рабочие места. Хорошо оплачиваемые по сравнению со средней в городе зарплатой. Хэнни — это не только коммерция. Семья оказывает поддержку церкви, то есть платит священникам, покупает органы, церковную мебель. Содержит бесплатные школы для детей из беднейших семей. Вечерние школы для взрослых. Городскую амбулаторию. Фонд помощи жертвам взрыва, фонд поддержки вдов и сирот, постоянный сбор одежды для нуждающихся — все это было начато самим епископом Хэнни, лично. Если бы не Хэнни, в Уигане почти не было бы работы, а благотворительности могло бы не быть совсем. Все здесь связаны с Хэнни, включая и вас. Или вы об этом забыли?

— Епископ мне не даст забыть.

— Шарлотта, наверное, уже успела побывать у него и рассказать о нашем злополучном визите. Теперь ему придется вас уволить.

— И мне не придется тратить свои драгоценные дни на такую ханжу, как мисс Хэнни? Отдайте мои деньги, и ноги моей тут больше не будет.

— Вы не понимаете ее положения.

— Я понимаю, что она состоятельная молодая особа, чей «пунктик» — благотворительность для бедных девушек, которых она одевает, как квакеров, во все серое. О реальной жизни в Уигане она, вероятно, знает столько же, сколько о луне. Но все это не имеет никакого значения, потому что после смерти отца она станет самой богатой вздорной девицей в Англии.

— Не совсем.

Тон, которым Леверетт произнес эти слова, заставил Блэара примолкнуть.

— Вы же мне только что описали империю Хэнни?

— Да, но епископ Хэнни также и лорд Хэнни. После его смерти имение должно перейти по наследству вместе с титулом. Женщина наследовать титул не может. Все — и земля, и недвижимость — достанется ближайшему наследнику мужского пола, ее кузену лорду Роуленду, который станет следующим лордом Хэнни; Шарлотта, конечно, будет хорошо устроена.

— Богата, вы хотите сказать?

— Да; но тот, за кого она выйдет замуж, будь то Джон Мэйпоул или кто-то другой, будет иметь полное право распоряжаться всем, что она унаследует.

Блэар молча следил за пчелами, с жужжанием тащившими куда-то заполненные пыльцой золотые ранцы. «Что ж, это объясняет, почему Эрншоу кружит вокруг Шарлотты Хэнни, — подумал он, — хотя тот похож скорее на таракана, чем на пчелу».

Операция, проводившаяся городским комитетом здравоохранения и санитарии на Альберт-корт — тупиковой улочке, застроенной двухэтажными домами из красного кирпича, в плане образовывавшей подобие буквы «П», — внешне напоминала боевые действия. Жильцов выгоняли из дома на улицу, в центр внутреннего двора, после чего проводившие дезинфекцию санитары в белых комбинезонах и шапочках подкатывали к дому тележку с ярко окрашенным насосом и начищенными до блеска медными канистрами. Тележка останавливалась перед каждым третьим или четвертым домом, один из санитаров становился к рукоятке насоса, а другой разматывал шланг, заскакивал на несколько мгновений во входную дверь дома и распылял вокруг себя ядовитую смесь аммиака и стрихнина. Вонь стояла удушающая, но возглавлявший операцию преподобный Чабб, с красной комитетской лентой, нацепленной поверх рясы, отдавал распоряжения подобно генералу, привыкшему не обращать внимания на дым сражения. На улице толпились лишь женщины и дети; многие из ребят, заметил Блэар, заботливо держали в руках птичьи клетки. Среди комитетских матрон в официальных красных лентах Блэар узнал миссис Смоллбоун; юбка из черной бумазеи придавала каждому ее шагу какую-то угрожающую упругость. Миссис Смоллбоун зацепила гребнем голову одного из мальчишек и подала сигнал двум другим членам комитета, моментально набросившимся на него с водой и карболовым мылом. Чабб не более чем на миг позволил себе отвлечься от занятия, на котором было сосредоточено все его внимание, лишь мимолетным взглядом дав понять, что заметил появление во дворе Леверетта и Блэара.

Блэару вспомнилось, как стригли и мыли голову в детстве ему самому, как чьи-то руки цепко, словно собаку, держали его за шею, чтобы он стоял спокойно. Обо всем этом ему напомнил запах мыла.

— Лекарство всегда бывает горьким, — проговорил Чабб.

— Если бы оно не было горьким, то не лечило бы, верно? — отозвался Блэар. — А не лучше было бы, чтобы эту операцию возглавлял врач?

— Он болен. А дезинфекция не может ждать. Если эти люди спят по пять человек в кровати, на провшивевших простынях и не желают пользоваться теми туалетами, которые обеспечивает домовладелец; если они порождают скопления миазмов, от которых распространяются холера, оспа и тиф, — тогда общество само должно принять необходимые меры. Рассадник эпидемий опасен для всех. Вспомните хотя бы о крысах, которых пускают на начинку для продаваемых на улице пирогов.

— О каких крысах?! — Блэару и думать об этом не хотелось.

— Некоторые из домов придется опечатать, оставив там серные свечи.

— А куда же денутся их жильцы?

— Дети должны быть в школе, все; там их хотя бы осмотрят как следует, — проговорил Чабб и направился в глубь улицы.

Конечно, некоторые из жильцов были одеты в какое-то тряпье и босы, ноги их покрывала короста; и некоторые из домов смотрели на улицу сломанными дверями и разбитыми оконными стеклами. Однако большинство людей, казалось, лишь рассержены тем, что их выгнали из домов, где в окнах виднелись кружевные занавески, а пороги сияли чистотой — так тщательно отскребали их камнем. Складывалось впечатление, что Чабб указывает дезинфекторам, куда идти, исключительно по собственной прихоти.

— Откуда он знает, на какие дома кидаться? — спросил Блэар Леверетта.

— Очень просто, — прошептал Леверетт. — Он никогда не осмелится ворваться в дом шахтера. Потому что тогда шахтеры в ответ ворвутся в городскую ратушу. А в отношении тех, кто здесь живет, могут сказать, что тут всего два туалета на две сотни жителей.

— Этого вполне достаточно, если есть дисциплина и порядок. — Чабб успел вернуться. — Посмотрите, во что они одеты. Сплошные лохмотья, да еще почти наверняка с насекомыми. По мне, эти тряпки надо бы сжечь.

— Жаль, что нельзя сжечь, как еретиков, самих жителей, — проговорил Блэар.

— Это, практика папистов. Здешние края издавна считаются их оплотом, тут живут самые упрямые и несгибаемые. Епископ ведь говорил вам, что и семья Хэнни когда-то, очень давно, была католической. И, конечно, среди шахтеров есть ирландцы — ирландцы и свиньи[29].

— Они что, нераздельны?

— Грязь и распущенность всегда идут рядом. Запущенность и нищета вызывают болезни. Не сомневаюсь, мистер Блэар, что в странствиях по выгребным ямам всего мира вы не могли не заметить, что дурной запах уже сам по себе заразен. Уверен, со временем эти люди оценят усилия, которые мы предпринимаем для их же блага.

— Мэйпоул тоже этим занимался?

— Какое-то время он был членом комитета.

Тележка двинулась дальше, оставив после себя в воздухе едкий запах с кислым привкусом, оседавший на губах.

— Преподобный, вы прирожденный миссионер. Вы хотели сказать, что Мэйпоул ушел из комитета?

— Он не привык подчиняться. Молод был. Вместо того чтобы уничтожать грязь, он ей помогал.

— Вы имеете в виду «Дом для женщин»?

— «Дом для женщин, падших впервые», — многозначительно поправил Блэара Чабб. — Как будто в Уигане есть женщины, которые пали только в первый раз. Спасать падшую женщину — дело крайне опасное даже для человека с самым твердым характером. Интерес молодого священника к такого рода занятию не может не вызывать подозрений. Слишком уж часто человеческие слабости прячутся под маской филантропии. И в результате не женщина обретает спасение, но погибает тот, кто пытался ее спасти.

— Вы имеете в виду какую-то конкретную женщину?

— Нет, такой конкретной женщины я не знаю. Но что касается Мэйпоула и его магдалин, то я умываю руки.

Их разговор продолжался на ходу: Блэар старался держаться впереди Чабба и дезинфекционной тележки.

— А во всех других отношениях он вас устраивал? Вел службы, посещал больных, выполнял другие обязанности?

— Да.

— Кажется, у него было трудно с деньгами?

— В церковь приходят не для того, чтобы делать деньги. Церковь не ремесло.

— Но он же был просто нищим.

— Он не имел еще прихода, не занимал должности приходского священника, а потому и не получал положенного при этом вознаграждения. Мне в свое время намекали, что Мэйпоул из хорошей семьи, но родители его умерли, когда он был еще ребенком, и почти ничего ему не оставили. Впрочем, какое все это имело значение? Он же собирался жениться на девушке неизмеримо более высокого положения, чем его собственное.

— Он не давал вам понять, что подумывает о чем-то необычном, что-то замышляет, что может уехать?

— Уехать? Когда он помолвлен с дочерью епископа?

— Он казался счастливым?

— Почему бы и нет? Стоило им только пожениться, и ему была бы гарантирована церковная карьера вплоть до самых высоких должностей.

— А его проповеди на шахтах? Вы о них что-нибудь знаете?

— Я предупреждал его, что только веслеянцы могут читать проповеди под открытым небом. К сожалению, Мэйпоула тянуло к низкой церкви. Как и к регби. А мне был нужен человек, который бы проводил причастие, служил литургию, посещал больных, носил бы пищу бедным, но достойным людям. Обязанностей много, даже двоим дай Бог управиться.

— Что с ним могло произойти, по-вашему?

— Не знаю.

— Вы обращались в полицию?

— Мы не хотели зря ее беспокоить. Пока никакого скандала нет, если только мы сами его не устроим. Если старший констебль Мун что-нибудь узнает, он даст нам знать.

— Скажите, а вы сами хотели бы, чтобы Мэйпоул нашелся?

— Мне уже все равно. Мэйпоул — святой, сегодня он тут, завтра его нет. Разумеется, я служу епископу. Все мы тут ему служим. Но все-таки передайте ему при встрече, что я уже устал ждать. Мне нужен новый викарий.

Тележка с насосом и канистрами, на медных боках которых играло солнце, двинулась дальше, и Чабб поспешил за ней, чтобы не отстать.

У старшего констебля Муна прямо по центру лба располагалась заметная вмятина.

— Кирпич. — Констебль закатал рукав, обнажив протянувшийся вдоль всего мясистого предплечья белый шрам. — Лопата. — Он приподнял штанину. Вся кожа была покрыта густой сетью шрамов и ран, словно по ноге стреляли дробью. — Клоги. Теперь, когда начинается какая-нибудь буза с шахтерами, мы надеваем плотные кожаные краги. А с вами что случилось? — Полицейский уставился на царапины на лице Блэара.

— Роза.

— Ну, это не повод для заявления в полицию, сэр.

— Нет, конечно.

На Муне была голубого цвета форма, расшитая по воротнику и манжетам серебром; подвижные черты лица указывали на то, что власть доставляет их обладателю удовольствие, и он не склонен этого стесняться. Сам Блэар испытывал в тот момент удовольствие от состояния той особой беззаботности, когда человеку кажется, что ему нечего терять. Мышьяк успел разойтись по кровеносным сосудам и вызывал теперь ощущения, чем-то похожие на возвратную лихорадку. Леверетта наконец-то не было рядом. Он отправился к епископу, чтобы заступиться за Блэара: Шарлотта Хэнни наверняка уже успела побывать у отца и потребовать увольнения Джонатана. Со стороны коридора, из выдраенных добела каменных камер с застланными соломой полами до Блэара доносились стоны; но в кабинете начальника полиции царил комфорт, который создавали изразцовый камин, стол красного дерева, обитые юфтью глубокие кресла, а также газовые лампы, освещающие крупномасштабные карты Ланкашира и Уигана. Кабинет Муна сиял великолепием, словно офис только что открывшейся новой фирмы.

— Красиво, правда? Прежний участок и городская ратуша сильно пострадали несколько лет назад от шахтеров, когда у нас были здесь некоторые неприятности. На восстановление и модернизацию больше всех пожертвовала, конечно, семья Хэнни. — Мун многозначительно помолчал. — Мы бы рады развеять опасения епископа. Времени только прошло уже много. В тот день, когда на шахте. Хэнни случился взрыв, все были заняты спасательными работами, потом опознанием тел, похоронами, расследованием, и об исчезновении Мэйпоула нам стало известно лишь спустя много дней. Я так полагаю: они просто не хотели поднимать шума, верно? Ведь молодой викарий был помолвлен с дочкой епископа. И лучше всего было бы разобраться с его исчезновением самим. Официально к нам до сих пор никто не обращался, во всяком случае, в книге регистрации никакой записи нет.

— Но вы все-таки наводили справки о Мэйпоуле?

— Осторожно. На железной дороге, не покупал ли Мэйпоул билет. Обошел каналы и котлованы. Невеселое занятие, но всякое же бывает. У нас тут шахтерский район. Повсюду заброшенные шахты. Если человек идет в темноте, не зная дороги, его могут никогда не найти.

— У Мэйпоула была ссора с человеком по имени Силкок. Вам это имя что-нибудь говорит?

— Известный бандит. Нападает на постояльцев отеля, на тех, кто выпил лишнего. У него вид честного, прямого, открытого парня. Манера маскироваться такая.

— Как у Мэйпоула?

— Не задумывался над этим, пока вы не сказали; в общем, да, чем-то похоже. Но с ним мы справились. Выставили его из Уигана в тот же день, как заметили, что он беспокоит преподобного.

— Арестовали его?

— Нет, оказали на него давление. Пришлось предупреждать его дважды, но в итоге он все же исчез.

— И после этого Силкока не видели?

— Нет.

— Вам не кажется, что стоило бы выяснить, где он?

— Это не наше дело. — Мун подвигал взад-вперед челюстью. — А мистер Леверетт не смог с вами приехать?

— Он отправился в «Хэнни-холл» доложить, как у нас прошел день. Господин констебль, не припоминаете, вы не видели Мэйпоула накануне дня взрыва?

— У вас вопросы как у профессионального сыщика. Нет.

— Когда вы с ним разговаривали в последний раз?

— За неделю до взрыва. Он всегда приходил заступаться за перепивших шахтеров. Я относился к этому с пониманием. В конце концов, у викария такая работа — прощать.

Мун говорил с ним так, словно укачивал грудного ребенка, и Блэар почувствовал к нему нарастающую неприязнь.

— Не помните, за кого из шахтеров он тогда заступался?

— За Билла Джейксона.

— Джейксон и Мэйпоул играли в одной команде в регби, верно?

— Ну, Билл — парень известный. Удар держать умеет. Шахтеры все такие. Потому-то они и в регби хорошо играют: что им разбитый нос? Как говорят у нас в Ланкашире, хотите набрать хорошую команду регбистов, встаньте возле любой из шахт и свистните.

— А чем Билл привлек к себе внимание полиции?

— Проломил голову одному парню за то, что тот потискал не ту девушку. Честно говоря, я Билла не виню. Понимаете, у нас тут слишком много приезжих, которые не знают Уигана и его обычаев и часто ведут себя неправильно.

— С кем же?

— С шахтерками.

— Как так?

Передние зубы были у Муна на месте, боковые же отсутствовали, что придавало его улыбке какую-то влажную липкость.

— Ну, они же делают что хотят, верно? Пьют как мужики, работают как мужики, живут как мужики. И притягивают к себе определенного сорта джентльменов, приезжающих сюда поглазеть на амазонок в брюках. Такие джентльмены думают, что им все позволено, а в итоге им приходится разбираться с кем-нибудь вроде Билла.

— И кто же была амазонка в том случае с Биллом?

— Одна девица, некая Мулине.

— Роза?

— Она самая. Одна из шахтерок, по-своему привлекательная, какими бывают проститутки. Относительно недавно появилась в Уигане. — Казалось, Мун растерялся. — А вы ее откуда знаете?

— Она была в списке лиц, видевших Мэйпоула последними, который вы передали Леверетту.

— Да, верно. Мне всегда не нравилось, что преподобный Мэйпоул тратит на нее время. Я его не раз предупреждал, что не следует слишком уж близко сходиться с шахтерами и позволять им опускать себя до их уровня.

— А что это за уровень?

— Они ребята неплохие, но примитивные. Я вам точно говорю, сэр. — Мун переключил внимание на щеку Блэара. — Знаете, чем шахтеры пользуются, чтобы прочистить рану? Угольной пылью. И в итоге оказываются татуированными, как дикари. Вы бы разве хотели так выглядеть?

Из полицейского участка в гостиницу Блэар пошел пешком, тем самым давая Леверетту время доставить сообщение о его увольнении.

Ночной дежурный порылся в ящичках для корреспонденции:

— Извините, сэр, для вас ничего нет.

— Должно быть. — Блэару никак не верилось, что после доклада Леверетта или жалобы Шарлотты Хэнни епископ не сделает ему хотя бы выговора. — Посмотрите еще.

Клерк нырнул под стойку.

— Вот здесь что-то есть, сэр. — Он извлек увесистый бесформенный сверток, упакованный в коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. На обертке толстым карандашом было написано: «Для господина Блэара. От друга».

— Вы знаете, кто это принес?

— Нет, когда я заступил на дежурство, сверток уже лежал здесь. Наверное, чей-то подарок. Там вроде бы два предмета.

Клерк помедлил, явно ожидая, что Блэар сразу же откроет сверток. Но тот отнес посылку к себе в номер, положил ее на стол в гостиной, зажег лампы, приготовил и выпил порцию джина с хинином. Потом сказал себе, что сделал для святоподобного Джона Мэйпоула все, что мог, по крайней мере, не меньше, чем полиция. Завтра в Ливерпуле он возьмет билет хоть в третий класс, хоть наймется последним матросом, лишь бы только уехать отсюда. А через год эти три проведенные в Уигане дня будут вспоминаться ему как мимолетный сон.

Подкрепившись еще одним стаканом джина, Блэар развязал веревки и развернул сверток, внутри которого оказалась пара ботинок. Впрочем, это были не ботинки, а клоги, с верхом из прочной толстой кожи, прибитым медными гвоздями к массивным ясеневым подошвам, обитым снизу по краям гвоздями для ковки лошадей. На каждом из клогов был прострочен трилистник[30], мысок каждого был дополнительно усеян медными нашлепками. Клоги были те самые, что достались Биллу Джейксону от ирландца.

Из чистого любопытства Блэар уселся и стащил сапоги. Потом сунул ноги в клоги, застегнул застежки и встал. Поскольку дерево не гнется, ноги болтались внутри, пятка при ходьбе отрывалась от подошвы. Блэар сделал несколько шагов; стук деревянных подметок об пол напоминал грохот катящихся в кегельбане шаров. Но клоги были ему впору.

Глава девятая

Когда Блэар появился во дворе шахты Хэнни, шахтеры дневной смены находились уже внизу, однако Бэтти, смотритель работ, перед приходом Блэара как раз поднялся в клети наверх, чтобы проследить за спуском в шахту пони, кобылки с молочно-белыми гривой и хвостом. Глаза лошадки закрывали шоры, на ней была упряжь с двумя подпругами необычайной длины. Пока Бэтти закреплял в полу клети крюк с цепью, конюх при помощи пучка сена подманил пони почти к краю платформы.

Тут смотритель заметил Блэара:

— Хотите снова спуститься в шахту? Надеюсь, на этот раз нам не придется ползать на карачках, а?

— Нет. — Блэар сбросил с плеча на землю свой саквояж.

Бэтти прикрепил наконец цепь к крюку и отступил назад. Он был весь покрыт мелкой угольной пылью. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он всмотрелся в лицо Блэара:

— Вы что, ползали по ежевике?

Ну, если человека можно считать ежевикой.

— А мистер Леверетт с вами? Что-то я не вижу его коляски.

— Нет, я один пришел, пешком.

— И сами всю дорогу тащили этот сундук? Вы что, все еще ищете преподобного Мэйпоула?

— Все еще, — ответил Блэар, хотя перед уходом из гостиницы оставил на стойке у администратора записку с указанием, куда направляется, и теперь искренне надеялся, что на шахтном дворе вот-вот объявится Леверетт со словами, что епископ увольняет его. — А Мэйпоул часто сюда приходил?

— Часто. Он пользовался любой возможностью, чтобы прочесть молитву и проводил отличные параллели с Библией, с теми местами, где говорится о работниках на виноградниках, о тех, кто трудится в рудниках и тому подобном. Мне сейчас даже немного не по себе.

— Почему?

— Я его отругал, сказал, что шахтный двор не церковь. Нельзя молиться среди движущихся поездов и вагонеток. Если как близкий к семье Хэнни человек он хочет посмотреть шахту, то пожалуйста. Но священнику тут не место. Это было за неделю до взрыва. Пожалуй, мне тогда лучше было бы промолчать.

Клеть немного приподнялась, и крюк повис над ее днищем. Тем временем рабочие укладывали поперек шахтного ствола толстые доски. Конюх с большим носом и свирепо торчащими усами был гибок, как мальчик. Заведя пони на доски, он заставил ее опуститься на колени и лечь на бок. После чего спутал передние ноги животного первой подпругой и крепко затянул ее; затем проделал то же самое со второй подпругой, обмотав ее вокруг задних ног так, что только подковы оставались свободными. Подергав за подпруги и проверив их натяжение и крепость узлов, конюх вдел кольцо упряжи в свисавший из-под клети крюк. По его команде клеть поднялась еще выше, из-за чего пони сначала оказалась в сидячем положении, а затем зависла над стволом шахты. Рабочие оттолкнули доски в сторону, открывая путь к спуску.

— Хорошенькая лошадка, — проговорил Блэар.

— И дорогая, — утвердительно кивнул головой Бэтти. — Мне нравятся уэльские пони, но они в большом дефиците. А эту привезли аж из самой Исландии.

— Белая, словно вошедший в поговорку снег.

— Ну, бедняжке недолго оставаться незапятнанной.

Скрученная крепко-накрепко пони повисла между клетью и стволом шахты. И хотя погонщик еще придерживал поводья и совал под морду сено, лошадка закатила глаза. Тень от лошади, клети и вышки вытянулась поперек всего шахтного двора.

— Для нее это все впервые. Ничего, успокоится, — проговорил конюх. — Главное, чтобы она не дрыгала ногами, пока будет спускаться.

— Некоторые пони умирают в первый же месяц работы в шахте, — пояснил Блэару Бэтти. — Возможно, им не хватает света или воздуха, или навоза в стойлах слишком много. Загадка. Вы что-то забыли?

— Нет, просто вспомнилось кое-что из того, о чем вы мне в прошлый раз говорили. — Блэар подошел ближе к платформе. — Вы показывали мне, где нашли жертв взрыва: тех, кто задохнулся и тех, кто погиб от взрыва. И сказали, что «думали об этом сотни раз».

— После такого пожара всякий задумается.

— Меня удивило слово «думали». Как если бы там было нечто такое, что вы силились понять, что проигрывали в уме снова и снова. Вы же не сказали «вспоминал», вы сказали «думал».

— Не вижу разницы, — ответил Бэтти.

— Возможно, ее и нет.

— Из-за этого вы сюда и пришли?

— Не только. Так было там что-то такое, над чем вы думаете? — спросил Блэар.

Кобылка не успокаивалась. Наоборот, она забилась еще сильнее, и от ее конвульсивных движений клеть, висевшая на направляющих тросах, начала в конце концов раскачиваться во все стороны, словно маятник. Сено рассыпалось, и поток нисходящего воздуха мгновенно затянул золотистые соломинки в ствол шахты. Попадая в шахту, пони уже не возвращался наверх, разве что раз в год на неделю, пока не становился окончательно непригоден к работе под землей; лишь тогда его поднимали, и он таскал какую-нибудь повозку для кляч. Кобылка тем временем, несмотря на удила и на все усилия погонщика, старавшегося оттянуть ее морду, вытянулась и изогнула шею, стремясь перекусить подпругу. Клеть сильно качнулась, ударив по деревянным опорам вышки.

— Я думаю обо всем, что происходит внизу. Работа смотрителя в этом и состоит, — ответил Бэтти.

— Я вас ни в чем не обвиняю. Просто, может быть, что-то показалось вам странным, противоречащим здравому смыслу.

— Не знаю, мистер Блэар, успели ли вы заметить, но темный туннель глубоко под землей не то место, где стоит искать здравомыслящего человека.

Подпруга лопнула. Обретя большую свободу движений, пони начала вращаться на подвеске, от чего ее рывки стали только еще яростнее. Конюх, изо всех сил натягивая поводья, попытался придать пони вертикальное положение и одновременно оттянуть ее назад на платформу, чтобы, если бы кобылка высвободилась из нижней подпруги или разорвала ее, она не рухнула в разверзнутый ствол шахты.

— Оттягивай ее от ствола! — закричал Бэтти.

Но пони была тяжелой, и под ее весом погонщика самого стало тянуть к кромке ствола. Железные набойки его клогов заскользили по платформе, Бэтти обхватил его сзади за пояс. Блэар сорвал с себя пиджак, набросил его на голову пони, а сам вцепился в Бэтти.

Втроем они повисли на поводьях, пони же продолжала биться, стараясь сбросить пиджак. Однако постепенно ее рывки ослабевали. Усмиренная темнотой, пони брыкалась все ленивее. Бэтти перехватил поводья, а погонщик тем временем сбегал за брезентом, который он с большой сноровкой набросил кобылке на голову, сдернув с нее предварительно пиджак Блэара. Блэар поднял пиджак и, шатаясь, побрел к одной из опор и прислонился к ней. Всякая работа на шахтном дворе при виде происходящего замерла. Сердце Блэара стучало часто и сильно. Сам он был весь покрыт лошадиным потом, как будто специально извалялся в нем.

— Чего вы полезли? — ярился погонщик. — Думаете что, я работы своей не знаю?

— Извините, — ответил Блэар.

— Вы его выставили дураком, — пояснил Бэтти. — Ему легче было бы помереть, чем оказаться в таком положении.

Подошли другие погонщики, совместными усилиями они втащили пони на платформу и связали ее новой подпругой. Работа на шахтном дворе возобновилась: одни снова принялись взвешивать вагонетки, другие составлять поезда и цеплять их к локомотивам, опять послышался звон кузнечных молотов. Бэтти крикнул, давая сигнал подъемной лебедке. Несущий трос дернулся, по всей его длине пробежала волна вибрации, клеть немного приподнялась, но пони в наброшенном на морду брезенте теперь оставалась спокойной. Трос остановился, потом пошел вниз, и животное скрылось в зеве ствола, а вслед за ним опустилась и клеть, на мгновение приостановившись на уровне платформы, чтобы Бэтти успел в нее забраться.

Ударив в сигнальный колокол клети, смотритель проговорил:

— Цифры сходятся, мистер Блэар. Семьдесят шесть ламп, семьдесят шесть человек. А это самое главное.

— Никакой загадки тут нет. — Блэар все еще не отдышался до конца.

— В чем? — переспросил Бэтти.

— В том, от чего умирают пони. От страха.

По лицу Бэтти скользнула мимолетная грустная улыбка. Потом он вошел в клеть, и та скользнула вниз, быстро набирая скорость, но двигалась плавно, отяжеленная подвешенным пони.

Блэар двинулся по направлению к сортировочному навесу. Навстречу ему локомотив тащил с загрузочного пути состав полных вагонеток. Соединенные между собой только цепями, вагонетки с грохотом налетали друг на друга всякий раз, когда паровоз притормаживал или снова дергался вперед. По бокам поезда шли шахтерки, подбирая крупные куски падавшего угля.

Под самим навесом стояла туча угольной пыли, поблескивающая в лучах солнца. Розы Мулине не было видно ни на приемной площадке, ни среди женщин, выбиравших с конвейерной ленты камни и пустую породу, ни возле сортировочных грохотов. Когда Блэар попал сюда впервые, было уже темно. Теперь, при дневном свете, одеяния шахтерок — рабочие рубахи и брюки, плотные фланелевые платки на головах и закатанные юбки — не казались ему ни мужскими, ни женскими; это были просто робы, рассчитанные скорее на какого-то гермафродита. Одна из женщин отделилась от группы тех, кто работал у нижней части сортировочной линии, и направилась ему навстречу; по ее крупным формам Блэар узнал Фло, подругу Розы.

— Джентльмен решил нас навестить, — проговорила она и кивнула головой в сторону вышки. — Видела ваши подвиги.

Блэар скинул с плеча саквояж.

— У меня есть кое-что для Розы. Она здесь?

— Здесь, только она поранилась. Ничего страшного. Попозже вернется. Но я не знаю когда. — Фло протянула черную руку. — Давайте мне, я ей передам.

— Я хочу сам ей отдать. Мне нужно с ней поговорить.

— Ну я не знаю, когда она вернется.

— Когда вы кончаете работу? Тогда и поговорю.

— В пять. Но ей неудобно разговаривать здесь с вами, когда мужчины будут подниматься из шахты.

— Тогда встретимся в городе.

— Нет. Лучше всего на Кэнэри-вуд. Это та рощица, что ближе других к шахте. Она вас там будет ждать, после работы.

— Если она не придет, я найду ее в Уигане.

— Роза придет.

Казалось, Фло была довольна результатами переговоров.

— Мне нужно работать, — неожиданно, словно испугавшись сказать лишнее, проговорила Фло.

— Нужно — значит нужно.

— Пока.

Фло двинулась к сортировочной ленте. Она была слишком крупной, однако, чтобы ускользнуть от него легкой поступью, и ни платок, ни черные пятна угольной пыли на лице не смогли скрыть того удовлетворения, что сквозило в ее прощальном взгляде.

Блэар прошел уже полпути назад до Уигана, когда внезапно остановился. Дорога тянулась по большей части среди полей, черных от свежевспаханной земли. Изначальное намерение Блэара заключалось в том, чтобы разыскать вдову, миссис Джейксон: если верить дневнику Мэйпоула, викарий заходил к ней в день своего исчезновения. Правда, были люди, которые видели преподобного и позднее, но, возможно, викарий сказал этой женщине что-нибудь заслуживающее внимания.

Блэар даже не сразу понял, что стоит на месте; он остановился так резко и неожиданно, как будто ноги его внезапно обессилели. Сейчас он видел перед собой не черные поля, а бьющуюся на подвеске пони. Ее захлестывал страх, черный, словно зев шахты, но это не был страх перед падением в ствол. В том, как билась кобылка, мотая во все стороны головой и напрягая все силы, чтобы освободиться, был ужас перед чем-то неизмеримо худшим. Вызванный этим ужасом лошадиный пот все еще покрывал его.

Блэар обнаружил, что стоит на земле, на коленях. Но то, что он сейчас испытывал, не было приступом малярии. Лошадь исчезла, ее вытеснило воспоминание о колесном пароходе, пробивавшемся куда-то в расщелине между черным морем и серым небом. Хриплое шипение волн соперничало с неровными шлепками колес по воде, и судно то немного продвигалось вперед, то застывало, тяжело и неуклюже барахтаясь на месте, то снова делало рывок вперед. Капитан старался держать раскрытую Библию так, чтобы можно было хоть что-то прочесть на ветру, таком сильном, что от него развевались даже бороды матросов. Шесть моряков держали на плечах доску с телом, завернутым в муслиновую простыню. Потом они приподняли дальний конец доски, и тело скользнуло с нее в воздух, словно бескрылый ангел. Маленький мальчик подтянулся и повис на ограждавших борт перилах, чтобы лучше видеть, что будет дальше.

У поверхности воды полет ангела закончился. Конец простыни зацепился за доску, ткань сорвалась с тела и раскрутилась, образовав огромную, бившуюся на ветру белую дугу, другим своим концом привязанную к телу. Пароход, зарываясь в морскую пену, шел вперед, и тело накрыло волной, но оно всплыло, тканью его притянуло к судну, оно ударилось о борт, погрузилось в волну, снова показалось на поверхности. Поскольку к телу был прикреплен свинцовый груз, мальчику были хорошо слышны удары о борт.

Один из матросов обрубил ткань ножом. Освободившись, простыня мгновенно вытянулась по ветру и постепенно, виток за витком, опала на воду. Тело, накрытое пенной волной, быстро исчезло из виду, хотя мальчику казалось, что какое-то время он еще видел простыню на воде. Блэар, шахтер-золотодобытчик, с которым мальчик и его мать познакомились на пароходе, потрепал мальчика по голове и произнес: «Ничего, бывает». Потом, по мере того как Джонатан подрастал и становился взрослым, ему суждено было узнать, что подобные вещи случаются сплошь и рядом.

Не поднимаясь с колен, Блэар склонился к земле и всхлипнул. — «Проклятая пони», — проговорил он про себя. Пиджак, накинутый пони на голову и порывисто треплющийся во все стороны, заставил его вспомнить о зацепившейся за доску простыне. А клеть, раскачивавшаяся на тросах, напомнила об ударах о борт корабля. Блэар забыл уже, когда он в последний раз плакал, но сейчас мучительные воспоминания рвались наружу, требуя какого-то выхода. Чертова пони!

— Вы себя хорошо чувствуете?

Блэар поднял голову. Сквозь еще застилающие глаза слезы он разглядел коляску и сидевшего в ней Леверетта. Блэар даже не слышал, как тот подъехал.

— Вполне.

— Вы, кажется, чем-то расстроены.

— Леверетт, вы поразительно тонкий наблюдатель. — Опасаясь, что у него могут хлынуть слезы из глаз, Блэар, не поднимаясь с колен, опустился набок и перекатился на спину. От этого упражнения ребра его застонали так, словно им никогда не приходилось заниматься ничем подобным. «Шел себе спокойно, — злился он, — ни с того, с сего вспомнил эти похороны в море и вдруг, неожиданно для себя, чуть не превратился в фонтан слез!»

— Помочь вам подняться?

— Если хотите мне помочь, скажите, что меня уволили и что семейство Хэнни больше не нуждается в моих услугах.

— Наоборот, епископ говорит, что весьма доволен вашей работой. И хочет, чтобы вы и дальше продолжали в том же духе.

— А что насчет Шарлотты Хэнни? — Блэар сел. — Сказал, чтобы я держался от нее подальше?

— Напротив. Епископ хочет, чтобы вы поговорили с ней еще раз.

— Вы рассказали ему, что произошло?

— Да, и он сказал, что вам следует подставить другую щеку.

Блэар рассмеялся сквозь слезы, и Леверетт добавил:

— И еще епископ сказал, что если вы не расположены будете поступить подобным образом, то защищайтесь от нападения так, как сочтете нужным.

— Епископ так сказал?! А он знает, что его дочь не выносит даже одного моего вида?

— Я рассказал ему о том, что произошло. Шарлотта и Эрншоу еще раньше сообщили ему все во всех подробностях. Так что неприятный эпизод в саду получил всестороннее освещение.

«Эпизод в саду! Чисто английский способ описания чего угодно, от убийства до газоиспускания», — подумал Блэар. Он заставил себя подняться.

— Хэнни явно не в себе, — проговорил он.

— Епископ сказал, что исчезновение преподобного Мэйпоула, слишком неотложное и важное дело, и никакие соображения личного порядка не должны мешать вашему расследованию. Кажется, он сейчас убежден более чем когда бы то ни было, что вы как раз тот человек, кто способен наилучшим образом справиться с этим делом. Он сказал, что, возможно, вы даже получите премиальные.

Блэар со злостью забросил саквояж в коляску, вскарабкался сам и уселся рядом с Левереттом.

— Не нужно мне никаких премиальных, и я понятия не имею, как справиться с «этим делом». Мун, ваш начальник полиции, считает, что Мэйпоула никогда не найдут. Возможно, он прав.

— Вы что, ездили верхом? — Леверетт потянул носом воздух. — Вас лошадь сбросила?

Блэар подумал над вопросом, потом ответил:

— Что-то в этом роде.

В гостинице Блэар переоделся. Странно, но он испытывал прилив сил и какое-то душевное очищение. Даже цвета вокруг стали как будто сочнее, свежее и ярче. Блэар сходил в канцелярскую лавку и купил лупу, чтобы читать дневник Мэйпоула. У него даже появился аппетит, и он уговорил Леверетта зайти в таверну «Скольз» съесть по пирогу с зайчатиной и по соленому угрю.

Внутри помещения висело такое густое облако едкого трубочного дыма, что хотелось немедленно заткнуть нос. У столов, где старики в кепках и засаленных шарфах играли в домино и спорили друг с другом, стояли костыли и даже инвалидная коляска; здесь же сидели молодые рабочие, у которых был сегодня выходной. Пироги в этом заведении принято было поглощать при помощи раскладных ножей, и от подобных манер Леверетт сразу же сделался чопорным и привередливым. Блэар же привык к тому, что арабы и африканцы едят вообще руками. И еще была у него слабость к такого рода картинам и застольям, он любил смотреть на беззаботных и азартных игроков, которые всегда и везде одинаковы, будь то в Аккре, Сакраменто или Уигане. Два звука отчетливо выделялись из общего шума, сливаясь каждый в свой самостоятельный ритмический хор: стук костяшек из слоновой кости и сопение глиняных трубок, когда каждый из курильщиков делал очередную затяжку.

Пиво было густо-черным, Леверетта от него зримо передернуло. Управляющий еще не снял повязку с головы и казался слегка жеваным, как пришедший по почте конверт.

— Не бывал в подобных местах с тех самых пор, как мы тайком захаживали сюда с Шарлоттой, — прошептал он.

— Она здесь бывала?!

— Когда мы были еще детьми. Нам обоим нравились соленые угри.

— Шарлотта Хэнни?! Представить себе не могу.

— Вы не знаете Шарлотты.

— Мерзкий и жестокий моллюск.

— Нет. Она… по крайней мере, когда-то была другой.

— Рыбой?

— Полной жизни, с авантюрной жилкой.

— А сейчас она полна предрассудков. По-моему, она еще слишком молода, чтобы быть умнее всех, а?

— Она образованна.

— Интересно как?

— Классические литература и история, естественные науки, французский, латынь, немного греческого…

— Понял. О шахтерах и шахтерках ей что-нибудь ведомо?

— В традициях Хэнни тайком ходить по городу. Епископ, когда был молодым, сам постоянно посещал рабочие кварталы Уигана. У мальчишек здесь принято прыгать через старые шахтные стволы. Знаете, это требует мужества. Некоторые вообще никогда не прыгали. А Хэнни был чемпионом.

— Ну, это же его шахты, верно? Быть может, стоило бы ввести правило, что право на владение шахтой дается только тому, кто способен прыгнуть через шахтный ствол. А Мэйпоул бывал здесь?

— Иногда. Он хотел страдать вместе с шахтерами, а для этого и питаться как они. Но, как он мне сказал, выяснилось, что шахтеры на самом-то деле едят хорошо. Ростбиф, баранина, ветчина и, конечно, реки пива. Джон себе такого позволить не мог, так что пришлось ему снова начать жить как викарию.

— Большинство местных прихожан посещало его церковь?

— Нет. Не знаю, заметили ли вы, но в редакции газеты продавалась книжка под названием «Ланкаширские католики: упрямые души». Ланкашир, несмотря на Реформацию, так и остался графством, где преобладает католичество. Мы же еще и самые рьяные методисты. Мы вообще всегда самые-самые, чем бы мы ни занимались. В средние века Уиган был прибежищем для беглых рабов. А во время гражданской войны мы были роялистами. Но не такими, как южане[31].

— Какие южане?

— Лондонцы. Южане — особые люди, они привыкли делать лишь то, что им нравится. А работа на шахте вряд ли может нравиться.

— Мэйпоул когда-нибудь носил клоги?

— Да, но надевал только на игру, потому что все остальные там тоже были в клогах.

— У него в комнате я клог не видел. А вы их когда-нибудь носили?

— Боже упаси, нет, конечно.

— А когда были ребенком?

— Мой отец никогда мне этого не позволял. Не забывайте, он же стал управляющим имением еще до моего рождения. Для сына шахтера это было огромным рывком вверх: от клерка подняться до помощника управляющего, а затем и до самого управляющего. Он любил говорить: «Больше в нашей семье ни у кого не будет кривых ног». Ноги моего деда были как обручи, оттого что мальчишкой, когда кости еще мягкие, он таскал уголь. Леверетты поднялись за одно поколение.

— Своего рода эволюция?

— Мой отец называл это изменениями к лучшему, — немного подумав, ответил Леверетт. — Отец моей матери был начальником шлюза, и я, бывало, проводил целые дни на канале — замечательное место для мальчишки: рыбалка, лошади, лодки и все такое, — пока мой отец не положил этому конец. Он был большим другом начальника полиции Муна, а Мун всегда верил в пользу изменений к лучшему для рабочих вообще и шахтеров в частности. Он только считает, что такие изменения начинаются на конце здоровой дубины. Страшный человек. Но в таком городе, как Уиган, начальник полиции — важная фигура.

— Мун просто бандит в форме.

— Неплохо сказано. — Леверетт подавил улыбку.

— Видите того человека, что режет сосиску? — Блэар кивнул в сторону стоявшего в углу столика. — Лицо черно от угля. В волосах, под ногтями, в каждой складке кожи — всюду уголь. Молескиновая куртка висит на плечах. Говорит на таком языке, что ни один англичанин его не поймет. Обут в клоги. Возьмите его, отмойте, побрейте, оденьте в лондонский костюм, обуйте в штиблеты, научите говорить по-лондонски, и вы ни за что не поверите, что это тот же самый человек. Он это вам ничем доказать не сможет. Вот только можно ли это считать изменением к лучшему?

— По-вашему, одежда делает человека?

— И мыло, — ответил Блэар.

— Знаете, во что здесь верят люди? Они убеждены, что лучшая защита от тропической жары — английская шерсть. Уверены, что это истинная правда. И они верят, что это огромное преимущество английских первопроходцев. Надо родиться англичанином, чтобы быть в состоянии понять подобное мышление.

— Без сомнения. Вот я и не понимаю, с чего это епископ сейчас более, чем когда-либо, уверен, что я самый подходящий человек для его дела. Если мне до сих пор не удалось разыскать Мэйпоула, то что же тогда, по его мнению, я делаю правильно?

Леверетт мучительно размышлял, силясь найти положительный ответ.

— Не знаю, — признался он в конце концов. — И хотя мне кажется, что ваш подход отмечен воображением, все же, по-моему, мы не приблизились к тому, чтобы найти Джона или выяснить, что с ним случилось. После вашей ссоры с Шарлоттой я был уверен, что епископ вас уволит. Вместо этого он ясно дал понять, что ей следует с вами сотрудничать. По сути, он велел мне передать вам, что, если Шарлотта и будет поначалу сопротивляться, это не должно остужать ваше рвение.

— Быть может, мне повезет застигнуть его дочь в таком месте, где у нее не будет никакого оружия. Даже роз.

— Шарлотта может оставлять впечатление трудного человека потому, что у нее много обязанностей и ко всем она относится серьезно.

— Ну да, как к делу Мэйпоула. Скажите, что ее связывало с викарием?

— Их объединяло стремление изменить жизнь в Уигане к лучшему посредством распространения образования, трезвости, гигиены.

— Ну конечно, лучший способ завоевать сердце девушки, да? Меня интересует, ходили ли они когда-нибудь, взявшись за руки, целовались ли, танцевали?

— Нет, в их взаимоотношениях не было ничего низменного или физического.

Иногда у Блэара возникало ощущение, что они с Левереттом говорят на разных языках.

— Они были счастливы друг с другом? Я имею в виду не то счастье высшего блаженства, что приходит от совершения добрых дел, а низменную удовлетворенность от тепла находящегося рядом тела.

— Им это и в голову не могло бы прийти. Они были просто союзниками, соратниками в борьбе за общие социальные идеалы.

Блэар попытался зайти с другой стороны:

— Скажите, вам не доводилось видеть какие-либо размолвки между ними? Шарлотта ведь женщина со, скажем так, вспыльчивым характером.

Леверетт заколебался:

— Возможно, Шарлотта бывала несдержанна с Джоном, но только потому, что стремилась помочь очень многим.

— Возможно, еще и потому, что она дочь епископа, а он всего лишь викарий?

— Нет, она всегда испытывала отвращение к классовым различиям. Потому-то она и не живет в имении. И отказывается держать служанку.

— Конечно, она просто командует всеми вокруг. А какие отношения были у Джона Мэйпоула с Хэнни? Что думал епископ по поводу брака своей дочери с человеком неаристократического происхождения?

— Обычно у епископов не бывает общих дел с простым викарием. К тому же Джон — реформатор, а епископ это не очень одобрял. Для Шарлотты такой брак действительно стал бы ужасающим шагом вниз по социальной лестнице. Но поскольку она все равно не может унаследовать ни титул, ни имение, то вопрос о том, за кого она выйдет замуж, не так уж и важен.

— Скажите, а как получилось, что Хэнни оказался одновременно и епископом, и лордом?

— Их было три брата. Хэнни, как средний из братьев, пошел по церковной линии, а младший брат, отец Роуленда, — по военной. Когда старший брат умер бездетным — я хочу сказать, не оставив сыновей, — титул унаследовал епископ.

— А кто наследует после него?

— Следующим по очереди должен был быть брат Шарлотты, но он погиб два года назад в результате несчастного случая во время прогулки верхом. Отец Роуленда умер в Индии лет десять тому назад. Так что следующим лордом Хэнни вполне может стать Роуленд.

— Шарлотта сюда никак не вписывается?

— Поскольку она представительница женского пола, то никак. Разве епископ ничего вам об этом не говорил?

— С чего бы ему обсуждать со мной подобную тему?

— После гибели сына он совсем потерял голову. Тогда-то он и отправился с вами в Африку. Может быть, поэтому он так к вам благоволит.

— Благоволит?! — Блэар даже расхохотался.

— Шарлотта тоже стала другой. Она скакала рядом с братом, когда он упал с лошади. После того несчастного случая она и начала меняться, становиться серьезнее — именно это и привлекло к ней Джона, но уже позднее, конечно, когда он появился в Уигане.

— Естественно.

Блэар ощутил даже некоторое сочувствие к Шарлотте; впрочем, длилось оно ровно до тех пор, пока Леверетт не добавил:

— А вы чем-то похожи на ее брата. Не понимаю, почему она вас так терпеть не может.

— Судьба. А кто из них кого подцепил — Мэйпоул Шарлотту, или же Шарлотта Мэйпоула? Только не надо мне рассказывать о том, как благородно они ухаживали друг за другом, просто ответьте, с чьей стороны была инициатива.

— Учитывая разницу в их общественном положении, для Джона было бы невозможно проявить такую инициативу. Но Шарлотту он боготворил.

— Как вам кажется, в таком месте, как Уиган, мог Мэйпоул встретить кого-то, в кого бы он по-настоящему влюбился? Какую-нибудь ядреную неумытую девку из числа местных работниц?

— Странный вопрос.

— Сколько составляет недельная плата за аренду у компании Хэнни дома, скажем, на Кендл-корт?

— Три фунта.

— А недельная зарплата шахтерки?

— Десять пенсов в день. До всех удержаний. После них остается чуть меньше пяти шиллингов в неделю[32].

— И еще говорят, что Англия против рабства! При таком раскладе у двух шахтерок денег на квартиру просто нет, не говоря уже о том, что надо еще покупать еду и одежду. Вы уверены, что Мэйпоул никогда не помогал какой-нибудь девушке, оказавшейся в подобном положении?

— У него не было никого, кроме Шарлотты. Попробуйте другие версии, Блэар.

— Другие версии? Допрашивать имеет право только полиция, но обратиться туда значило бы предать дело гласности, а этого семейство Хэнни категорически не хочет. Так что мне не остается ничего другого, кроме как пытаться проследить те слабые и почти бездоказательные версии, какие у меня есть.

— И что же это за версии?

— Например, зависть. Преподобный Чабб настолько не любит своего чересчур удачливого викария, что бьет его подсвечником по голове и прячет тело в склеп.

— Не верю.

— Я тоже в это не верю. Другой мотив — деньги. Член парламента мистер Эрншоу слушает страстную речь Мэйпоула в защиту шахтерок, но ум его занимает на самом деле лишь то, что викарий помолвлен с состоятельной девушкой. Эрншоу тайком приезжает в Уиган, перерезает горло Мэйпоулу, возвращается в Лондон и уже потом открыто, в облике благородного борца за трезвость, появляется в Уигане, чтобы обхаживать безутешную мисс Хэнни.

— Исключено.

— Возможно, что исключено. Тогда остаетесь вы, честный и порядочный Оливер Леверетт[33], который всегда любил Шарлотту Хэнни и, несомненно, должен был быть шокирован, когда она из упрямства предпочла делить постель и банковский счет не с вами, а с вашим лучшим другом. Вы вроде бы приставлены мне помогать, однако не сделали ничего, лишь описали святого, который никогда не существовал. Такого Мэйпоула, каким его обрисовали вы, я никогда не найду. Но Джон Мэйпоул не был святым. Он не подчинялся Чаббу. Он был не прочь приударить за шахтерками. Шарлотту Хэнни, скорее всего, он считал просто ведьмой, которой можно попользоваться и бросить. Вы подозревали, что назревает что-то неладное. За неделю до его исчезновения вы спросили его об этом, и, когда он ответил, что все хорошо, вы отлично поняли, что это ложь. Вот вы и есть моя последняя версия, Леверетт.

Леверетт вспыхнул так, будто получил пощечину.

— Джон и вправду ответил мне, что не стоит беспокоиться. Откуда вы узнали, что я его спрашивал?

— Что заставило вас спросить?

— Он был чем-то очень взволнован.

— Что именно он вам ответил?

— Что переживает духовный кризис. Что шахтеры куда более чисты перед Богом, нежели священнослужители. Что его поминутно бросает то в восторг, то в отчаяние. Но при этом уверил меня в том, что с ним все в порядке.

— И вам это показалось убедительным?

— Я понимал, что Джон — живой человек. Как и я сам. Пусть я любил Шарлотту, но я никогда не домогался ее. И никто не радовался за Джона сильнее, чем я, когда объявили об их помолвке.

— Давайте вернемся назад к восторгу и отчаянию. Восторг — это какая-нибудь работница? А отчаяние — Шарлотта Хэнни?

— Для него существовала только Шарлотта.

— В обоих качествах? Вот это женщина!

— Блэар, неужели вы и в самом деле меня подозреваете?

— Нет, но, по-моему, пора бы уже вам начать мне помогать. Можете вы это сделать?

Леверетт покраснел до корней волос:

— Каким образом?

— Достаньте мне материалы расследования причин взрыва на шахте Хэнни.

— Существует официальный отчет. Мы с вами говорили об этом. Здесь, в городе, в конторе фирмы он есть, но этот экземпляр нельзя выносить оттуда, об этом я вам тоже говорил.

— Принесите мне его в гостиницу.

— Зачем?

— У меня будет ощущение, что я хоть что-то делаю. В Англии и англичанах я ничего не понимаю. А в шахтах разбираюсь.

— Что-нибудь еще?

— Мне понадобится ваша коляска.

— И это все?

Блэар вспомнил притчу о царе Соломоне:

— Какие-нибудь чернокожие женщины через Уиган не проезжали? Африканки? [34]

— Нет, а что?

— Так, просто кое о чем подумал.

Блэар катил по направлению к шахте Хэнни, а навстречу ему по обочинам дороги устало брели по домам шахтеры и шахтерки. Коляска Леверетта в самом прямом смысле слова возносила Блэара на высший социальный уровень. Отсюда он уже не различил бы ни Фло, ни Билла Джейксона. Никто из возвращавшихся с работы не поднимал глаз. В сумерках этих людей вполне можно было принять за стадо овец.

Блэару очень не хватало здесь яркого экваториального солнца, резких переходов от дня к ночи, однако он не мог не признать, что и в красках английского пейзажа тоже есть свое странное очарование. Грозовые облака поднимались такой высокой стеной, что на ее фоне груженный углем состав казался не более чем легкой складкой на местности. Среди живых изгородей и между печных труб носились воробьи, шнырявшие вверх и вниз, внезапно вылетавшие на свет, но так же мгновенно скрывавшиеся в темноте. Повсюду ощущалось какое-то особое спокойствие, не нарушаемое даже поездами и паровозами; пейзаж был словно погружен в легкую дымку, уничтожить которую не могла никакая завеса сажи.

И во всем остальном тоже царили сплошные противоречия. Епископ Хэнни, которому был совершенно безразличен Мэйпоул, почему-то хотел его найти. Шарлотта Хэнни, невеста Мэйпоула, наотрез отказывалась помогать в этих розысках. Чем больше Блэар злил ее, тем вроде бы довольнее становился епископ. Леверетт был прав, сказав, что Блэар ничего не понимает. С каждым днем он действительно понимал все меньше и меньше.

Неподалеку от шахты Хэнни темнела рощица высоких, безлистых, серовато-коричневого цвета ив и дубов, раскачивающихся на ветру над плотным пологом из ежевики. Лишь на кустах терновника виднелись белые почки; во всем же остальном в этом последнем кусочке уиганских лесов было не больше жизни, чем в опахале из перьев. Дорога огибала рощицу стороной, признаков присутствия Розы Мулине не было видно. Блэар привязал лошадь, отыскал петлявшую в кустах тропинку и направился вглубь, саквояжем раздвигая перед собой колючки там, где они особенно плотно преграждали ему путь.

Рощица служила пристанищем для кротов, лис и горностаев; вокруг шахт оставалось мало нетронутого леса, и Блэар почти физически ощущал необычайно высокую концентрацию живых существ и их незаметной глазу суеты вокруг. Очень быстро он дошел до маленькой полянки, в центре которой стояла серебристая береза, — места, показавшегося ему центром рощицы, — и увидел зяблика, сидящего на ветке и изливающего непрерывный поток чудесных музыкальных фраз. Блэар застыл, пораженный, как если бы, бродя по развалинам города, вдруг наткнулся на старинную миниатюрную часовенку, где за нити колокольчиков дергал зяблик.

— Это канарейка, — раздался голос Розы.

Она выступила из глубокой тени под ивой; закутанная в шаль, с толстым слоем угольной пыли на лице и при сумеречном свете сама казалась тенью.

— Откуда она тут? — поинтересовался Блэар.

— Улетают из забоев, иногда их отпускают; это самый ближний к шахте лес, вот они сюда и летят. И живут здесь вместе с другими птицами.

— Даже трудно поверить.

— Чего же тут особенного?

Волосы ее свисали медно-коричневыми, чуть вьющимися прядями, грубошерстная куртка казалась бархатной от покрывавшей ее угольной пыли, ансамбль дополняла обвязанная вокруг шеи атласная лента. Блэар увидел перевязанную руку и вспомнил слова Фло о том, что Роза поранилась.

— Повредили?

— Я на сортировке угля работаю, а не чай подаю. Бывает, и острые камни попадаются. Что вы хотели мне сказать?

Береза вдруг осветилась яркой вспышкой. Вспугнутая птичка вспорхнула и улетела, сопровождаемая раскатами грома. В тот миг, пока все вокруг заливал свет молнии, Блэара внезапно осенило, что он ни разу еще не видел Розу Мулине при хорошем освещении. Всегда лицо ее или наполовину скрывала угольная пыль, или делал едва видимым тусклый огонек лампы или свечи. Молния высветила такой же, как у Шарлотты Хэнни, высокий лоб, но с более ясными глазами под ним, и такой же правильный нос, только рот выглядел полнее и мягче и казался ярко-красным по сравнению с черными от сажи щеками. Роза производила впечатление более высокой, чем Шарлотта, но главное, в ней было больше жизненной силы — как в дикой кошке по сравнению с домашним котом.

— Хотел попросить вас кое-что вернуть от моего имени, — ответил Блэар. Он вытащил из саквояжа клоги. — Мне их оставил в гостинице Билл Джейксон. Я видел, как он их выиграл у ирландца, которого забил почти до смерти. Я знаю, что Джейксон — ваш парень. По-моему, он полагает, что у меня есть на вас виды, так что эти клоги, видимо, предупреждение, что, если я не оставлю вас в покое, он и со мной сделает то же самое, что с тем ирландцем. Передайте Джейксону, что его предупреждение понято и что клоги нам не понадобятся.

— А они красивые. С трилистниками. — Роза внимательно оглядела простроченный рисунок и обитые медью мыски.

— Ну, ирландцу они не принесли счастья. — Блэар протянул клоги Розе, но та не взяла их.

— Что, боитесь Билла?

— Конечно, боюсь. Он жестокий и не так глуп, как кажется.

— О-о, ему бы понравилась такая характеристика.

— Не стоит ему передавать. — Может, вам клоги не нравятся? Для вас это слишком низко? Вы предпочли бы драться на шпагах или пистолетах?

— Я бы предпочел вообще не драться. И вы мне понадобились только для того, чтобы спросить вас о Джоне Мэйпоуле.

— Вы же приходили еще раз, — проговорила Роза.

— А второй раз я приходил к вам потому, что обнаружил в доме Мэйпоула вашу фотографию.

— И пообещали, что больше не будете меня беспокоить.

— Поверьте, я вовсе не стремлюсь вас беспокоить.

Первые дождинки упали сквозь кроны деревьев. Роза не обратила на них никакого внимания, настроение ее менялось, как у актрисы на сцене:

— Если бы я была мисс Хэнни, вы бы вели себя иначе. Будь я леди, вы бы не притащили меня сюда, чтобы бросить мне клоги в лицо. И не донимали меня расспросами, словно домовладелец бедного неплательщика.

— Роза, это место для нашей встречи предложила ваша подруга Фло. Я не бросаю клоги в лицо, я пытаюсь вам их отдать. А что касается мисс Хэнни, то вы куда большая леди, чем она.

— Скажите просто, что вы трус. И не надо мне льстить.

— Возьмете вы наконец эти проклятые ботинки? — потерял терпение Блэар.

— Вот видите? С леди вы бы так разговаривали?

Вечно у него с Розой ничего не получается. Дождь расходился все сильнее, мокрые волосы налипли Розе на лоб, черная грязь стекала у нее по бровям, но почему-то именно Блэар чувствовал себя с ног до головы в грязи.

— Ну пожалуйста, — попросил он.

— Не знаю. — Она спрятала руки за спину. — Такой знаменитый путешественник, как вы, мог бы ответить Биллу и сам. Если после этого в Уигане для вас окажется небезопасно, в вашем распоряжении весь мир, можете спрятаться где угодно.

— Чего вы хотите, Роза?

— Две вещи. Во-первых, чтобы вы довезли меня до города. Можете высадить где-нибудь на окраине. Затем, вы должны обещать мне никогда не приходить в мой дом и не беспокоить меня на работе. Еще один Мэйпоул мне не нужен.

Сравнение с Мэйпоулом неожиданно больно укололо его.

— Роза, возьмите клоги, и я никогда больше вас не потревожу.

— Возьму, но только с этими условиями.

Пока они выходили к коляске, гроза разбушевалась вовсю, деревья гнулись от ветра и шумели безлистыми кронами. Идя впереди, Блэар спрашивал себя, почему он вроде бы выводит Розу из леса, когда она, несомненно, знает дорогу лучше него; и тем не менее она явно ожидала, что ее выведут, — словно была принцессой из какого-нибудь маленького королевства.

Глава десятая

— Когда меня первый раз спустили под землю, мне было только шесть. Нас поднимали и опускали в корзинах. Я поворачивала рамы с холстом, направляла воздух, куда надо. Иначе людям внизу нечем было бы дышать, они бы все задохнулись.

Потом, когда мне стукнуло восемь, я стала уже большой и могла оттаскивать уголь. Мы его выволакивали из забоев. На шею надевали цепь, она шла между ног к салазкам. И я в такой цепи поползала, и мать, и все мои сестры. Девчонка я была крепкая, могла тянуть по сорок, по пятьдесят фунтов угля. Тогда в шахте никаких пони не было. Такая теснотища, одни мы только едва протискивались.

Жарко ли было? В самом забое, там, где рубали уголь, все работали голыми. Как Адам и Ева. Ползали по воде и грязи. С девчонками происходило всякое. Потому-то и сделали ту большую реформу, когда парламент приказал убрать нас всех из-под земли. Мораль их наша волновала, а не то, в каких условиях мы работали. Так вот я и стала шахтеркой.

Ничего, я не против и такой работы. Могу уголь сортировать. Могу вагонетки опрокидывать. Только зимой очень холодно. Все время приплясываешь на месте, чтобы согреться. А то случается и хуже. Моя старшая дочка, когда пришла на сортировку, попала между вагонами, и ее раздавило. Ей тогда десять лет было. Владелец и начальники приходили, пять шиллингов нам за нее предлагали. Такая такса, если кого из детей раздавит. Пять шиллингов за старшую, по три за каждую следующую.

— И что же вы сделали? — поинтересовался Блэар.

— А чего тут можно сделать? Только в ножки поклониться: да, сэр, спасибо, сэр, премного благодарны, сэр.

Чайник зашумел, Мэри Джейксон переставила его на холодную конфорку и поставила сверху чайничек с заваркой так, что нижняя его часть оказалась погруженной в кипяток. Центром любого шахтерского дома служила большая чугунная кухонная плита. Ее решетка всегда блестела; из духовки обычно исходил запах свежеиспеченного хлеба. Дом Мэри Джейксон по внутренней планировке ничем не отличался от дома Розы Мулине, только тут на ступеньках начинавшейся из кухни лестницы набилось с десяток детей, набежавших поглазеть на гостя.

За столом собрались соседи Мэри Джейксон, мужчины с характерными для шахтеров черными шеями и красными глазами. Блэар не знал ни одного из них, если не считать низкорослого конюха, обругавшего его утром на шахте Хэнни. За спинами мужей стояли жены: так уж было заведено, что пришедшие с работы мужчины обладали преимущественным правом занять имеющиеся в доме стулья. И хотя женщины прикрыли сильно поношенные платья лучшими, какие у них были, шалями, по тому, как они — с прищуром — смотрели и держали на груди сложенные мускулистые руки, Блэар понял, что шахтерские жены настроены крайне недоверчиво и подозрительно. Все они, как и Мэри Джейксон, знали в жизни только шахту и такой же стандартный небольшой домик с терраской; все ежегодно рожали, поднимая детей на скудную зарплату, еще более усыхавшую летом, когда цены на уголь падали, или пересыхавшую совсем в периоды забастовок. Как хозяйка Мэри Джейксон являла собой нечто вроде кормящей самки в стае волков: занятное сочетание свирепости и гостеприимства. Вернув коляску Леверетту, Блэар пришел сюда пешком, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания, но, едва он объявился, Мэри Джейксон тут же распахнула заднюю дверь и созвала в дом народ со всей улицы. Блэару она заявила, что, если приходит интересный гость, принято приглашать всех: так уж здесь заведено.

— Чаю хотите? — предложила Мэри.

— Выпил бы с удовольствием, спасибо, — ответил Блэар.

— А ты правда из Америки? — спросила одна из девочек, сидевшая на средней части лестницы.

— Правда.

— Ты краснокожий индеец, да? — поинтересовался мальчишка, расположившийся на нижней ступеньке.

— Нет.

Ничуть не разочарованные ответом, ребятишки не отрывали от Блэара глаз, как будто ожидая, что он в любой момент может превратиться в индейца.

— Когда к вам в последний раз заходил преподобный Джон Мэйпоул, о чем вы с ним говорили? — обратился Блэар к миссис Джейксон.

— О тех благодеяниях, какие ниспосылает Господь честному труженику. Об умении терпеть, страдать, быть благодарным за благие вести, что приносят нам ангелы. Женщинам, так тем Господь вдвойне воздает.

Шахтеры недовольно поерзали на стульях, но согласные кивки их жен дали понять, что Мэри Джейксон говорит и от их имени тоже.

— А еще о чем-нибудь говорили? — поинтересовался Блэар.

— Преподобный Мэйпоул хотел, чтобы мы встали на колени и помолились во здравие принца Уэльского, у которого тогда был насморк. Но у королевы слишком много родственников, и все они одни сплошные немцы, пусть скажут спасибо, что мы их до сих пор не перевешали, вот это и будет им во здравие.

Волна смешков и хихиканья прокатилась снизу вверх по ступеням лестницы.

— А еще Мэйпоул, как добрый христианин, любил спорт, — произнес один из шахтеров.

— Какой именно? — спросил Блэар.

— Крокет, — ответил один из сидевших на лестнице мальчуганов.

— Регби, — поправил его мальчик постарше и влепил первому затрещину.

— Не забывайте, — напомнила Мэри Джейксон, — на следующий день на шахте Хэнни лежали во дворе семьдесят шесть трупов. Обугленные, как сгоревшие спички. Никто и не смотрел, был там священник или нет. Вот если бы он оживил мертвых, на него бы обратили внимание. Понимаете, что я хочу сказать?

— Да. — Блэар понял и то, что никакой информации он здесь не получит. «Наверное, все дело во взрыве», — подумал он. Каждая семья потеряла тогда отца, сына, мужа или брата, в лучшем случае кого-то из близких друзей. Наверное, потому-то и сейчас они все сидели в задней части дома, на кухне: ведь в гостиных, в передней части после взрыва стояли гробы с погибшими. И наверняка его расспросы только раздражают миссис Джейксон и ее соседей. В общем, Блэар был уже готов уйти, хотя собравшиеся на кухне не сводили с него угрюмо-настороженных глаз, словно ждали чего-то.

— Расскажите нам об Африке, — попросила Мэри Джейксон.

— Об Африке?

— Ага. — Взгляд ее устремился к лестнице. — Эти ребята ничего не знают о других странах, вообще о мире. И никогда не узнают, так и останутся на всю жизнь невеждами. Они не хотят учиться ни читать, ни писать, говорят, им это не надо, раз все равно придется под землей работать.

— Что, лекцию им прочесть, что ли? — уточнил Блэар.

— Если вы не против.

Блэар понимал, что свежие люди были в Уигане редким развлечением. В подобном месте появление на улице самой обыкновенной шарманки и то собирало огромную толпу. Но Блэару почему-то подумалось еще и о том, что другие исследователи, возвращаясь из экспедиций по Африке, выступали с докладами в знаменитом Картографическом зале Королевского географического общества. Конечно, это были первопроходцы из числа людей благородного происхождения. Джентльмены, действительно знаменитые исследователи. На такие доклады рассылались специальные приглашения, приходить на них надо было в официальном костюме, а в завершение церемонии подавалось шампанское, провозглашались тосты, и виновнику торжества вручалась серебряная медаль Общества. Конечно, ему такую медаль не дадут никогда, на этот счет иллюзий у Блэара не возникало ни разу; но все равно отношение к нему Общества было вопиюще несправедливым. Общество располагало его отчетами, составленными им картами, даже парой его монографий; и тем не менее свой первый доклад он должен делать здесь, в Уигане, на кухне, пропитанной запахами скудной еды и сохнущей одежды, под время от времени раздававшийся стук детских клогов по ступеням лестницы.

Блэар поднялся:

— Мне надо идти. Спасибо за чай.

— А вы и вправду тот самый Блэар, из Африки? — спросил один из шахтеров.

— Возможно, и не тот. Всего хорошего.

— Так я и знала. Самозванец, — проговорила жена шахтера.

Проходя через темную гостиную к выходу, Блэар наткнулся на стол. Резко остановившись, в овальном зеркале рядом с вешалкой он увидел отражение изможденного человека, который, пригнувшись, словно жулик, торопился покинуть дом, откуда не уносил ничего, кроме собственной подорванной репутации. Сам он мало что сделал, чтобы заработать у этих людей добрую славу: это они одарили его своим вниманием и отношением просто потому, что ничего другого дать ему не могли. И вообще, могли, не могли — какое это имело значение? Важно, что он сам ничем не заработал их доброго к себе отношения.

— Знаете, о чем я сейчас подумал, — проговорил Блэар, возвращаясь в кухню. Лица взрослых еще сохраняли оскорбленное выражение, вызванное его уходом. Половина ребят уже успели сбежать с лестницы, но при первых же звуках его голоса мгновенно взлетели назад. Блэар занял свое прежнее место, как будто и не выходил. — Если когда-нибудь вы все-таки соберетесь в Африку или другую часть света, вам обязательно надо будет научиться разборчиво писать. И читать, понимая, что именно вы читаете. Отличное подтверждение тому — история, произошедшая с сэром Чарльзом Маккарти, последним губернатором Сьерра-Леоне. Он заключил союз с племенем фанти и с отрядом в тысячу человек выступил против живущих на Золотом Береге ашанти. Разведчики предупреждали бравого губернатора, что у ашанти гораздо больше солдат, но Маккарти с презрением отверг возможность вернуться, так что два войска сошлись в битве при Ассамако.

Слушатели, даже низкорослый конюх, снова расселись или встали по своим прежним местам. Мэри Джейксон налила еще чаю.

— Фанти — воины крепкие и стойкие, обученные на британский манер. Однако ашанти — это народ, создавший королевство, которое сумело не только завоевать половину других африканских племен, но и противостоять голландцам, датчанам и португальцам. На карте оказалась судьба всей Западной Африки. И хотя Маккарти был храбрым генералом, но ашанти имели численное превосходство и наседали на его отряд со всех сторон. Сражение шло с переменным успехом; сначала обменялись ружейными залпами, потом схватились врукопашную, на мечах и копьях. А потом с отрядом Маккарти произошло самое страшное, что только может быть на войне: у него кончились боеприпасы.

Блэар умолк, сделал несколько глотков из чашки. Множество глаз с лестницы неотрывно следили за каждым его движением.

— По счастью, в отряде Маккарти был отличный гонец. Генерал написал записку своему начальнику тыла, чтобы тот обеспечил доставку боеприпасов, и гонец отправился с ней в путь, сумев прорваться через специально взломанные на короткое время боевые порядки ашанти. Маккарти и его союзники-фанти упорно держались, экономя каждый выстрел. Можете представить себе облегчение, которое они испытали, увидев, что гонец вернулся, ведя по берегу реки двух навьюченных деревянными ящиками мулов. А теперь представьте себе их разочарование и отчаяние, когда они раскрыли ящики и обнаружили в них не боеприпасы, а макароны. Начальник тыла плохо прочел записку Маккарти. Согнувшись в три погибели под вражескими пулями, Маккарти пишет вторую записку. Снова гонец пробирается через вражеские порядки под прикрытием порохового дыма. Снова Маккарти и верные ему войска, ряды которых, однако, редеют, держатся изо всех сил, на этот раз вообще без боеприпасов, обороняясь только холодным оружием. И снова гонцу удается пробиться туда и назад, и он возвращается в сопровождении двух нагруженных ящиками мулов. Солдаты генерала взламывают вновь прибывшие ящики.

Блэар опять умолк, отпил из чашки и медленно опустил ее на место.

— И снова в ящиках оказываются лишь макароны. Тыловик просто не в состоянии был разобрать, чего именно требовал от него Маккарти. Закончилась эта история очень скверно. Ашанти одержали полную победу. Всех фанти перебили, почти поголовно. Сам Маккарти отбивался, прижавшись спиной к дереву, сколько хватило сил, а потом предпочел застрелиться, но не сдаться в плен. Наверное, он поступил правильно. Ашанти отрезали его голову и сварили мозги, а все остальное зажарили. Череп его они прихватили с собой, в свою столицу, чтобы поклоняться ему, как и черепам многих других побежденных ими врагов, заслуживших тем не менее их восхищение и уважение. Вот что может случиться с доблестным воином — а Маккарти был именно таким, — если он не умеет писать как следует.

В кухне повисла тишина. Лица сидевших вокруг стола людей раскраснелись и подобрели.

— Да-а, вот это история, — проговорил один из шахтеров и откинулся на спинку стула.

— Выдумки все это, — откликнулась одна из женщин.

— Действительно так все и было? — переспросил ее муж.

— В Африке случается и не такое. Эта история — одна из самых правдивых, какие я знаю, — ответил Блэар.

— Черт, вот это да! — выдохнул какой-то мальчишка.

— Не ругайся! — одернула его мать.

— А там, на этом Золотом Береге, золотые рудники есть? — Шахтер даже подался вперед.

— Да; и есть залежи гранита, гнейса и кварца, указывающие, что далеко не все месторождения там уже открыты. Знание геологии в тех местах — отличная подмога любому, кто им владеет.

— Что касается угля, тут мы все — геологи.

— Это верно, — согласился Блэар.

— А вы на горилл охотились? — полюбопытствовал самый маленький мальчик.

— Нет, даже никогда их не видел.

— А слонов?

— Видел, но не убивал.

— Настоящие путешественники убивают, — категорическим тоном заявил мальчик.

— Знаю. Но настоящих путешественников сопровождает не меньше сотни носильщиков. Они тащат на себе все, вплоть до лучших вин и мыла для бритья. Обязанность самого путешественника, однако, — обеспечить экспедицию свежим мясом. И, кроме того, он же хранит все ружья. Поскольку меня обычно сопровождали лишь несколько человек, то я охотился только на антилоп — это вроде оленей.

— Значит, на золоте там можно сколотить целое состояние, — заговорил, наконец, молчавший до сих пор конюх.

— Совершенно верно. Но гораздо больше шансов помереть от малярии, местных глистов или желтой лихорадки. Я бы запретил посылать туда семейных или даже тех, у кого просто есть надежда добиться счастья где-нибудь поближе к дому.

— Люди же едут. Сами.

— С шорами на глазах, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Понимаю. — Лицо конюха расплылось в улыбке.

Потом Блэар рассказывал им о том, как сушат крыс и летучих мышей, готовят и пьют вино из пальмовых листьев, как выживают в период страшных суховеев и в сезоны долгих тропических дождей, как засыпают под сумасшедший хохот гиен и просыпаются под вопли обезьян. О том, как положено обращаться к царю ашанти — только через посредника, которому излагается необходимое, а царь в это время сидит почти рядом, на золотом троне под золотым зонтом, и делает вид, будто ничего не слышит. Как положено уходить от него после аудиенции — пятясь задом и не разгибая спины. О том, какая у царя ашанти походка — такая же медленная и величественная, как у королевы Виктории, только он выше и массивнее королевы, гораздо ярче нее одет, а сам весь черный.

В вопросах, что задавали собравшиеся на кухне, начисто отсутствовали лукавство и скрытые колкости, обычные для любого салона. Интерес этих людей был столь силен и искренен, что, когда они спрашивали о чем-нибудь, лица их — и детей и взрослых — загорались этим интересом, как будто внезапно распахивали окно и в кухню врывался солнечный свет. Рассказ и ответы Блэара ничуть не походили на ту лекцию, о выступлении с которой он иногда позволял себе мечтать; скорее они напоминали беспорядочный поток впечатлений, обычно обрушиваемых путешественником на сидящих за семейным столом родственников. Тем не менее общение с этими людьми оказалось Блэару интересно и доставляло ему удовольствие.

Выйдя через час из дома Мэри Джейксон, он вдруг обнаружил, что совершенно позабыл про шедший на улице дождь — холодный и беспросветный ливень, от которого с крыш по желобам стекали сильные струи воды. Лавки стояли с уже закрытыми на ночь ставнями витрин. Проливной дождь заглушал шум, обычно несшийся из дверей пивных и забегаловок. На улицах почти не было видно повозок, извозчики же просто отсутствовали. Блэар натянул поглубже широкополую шляпу и зашагал по направлению к гостинице.

Улицы, разделявшие длинные кварталы, уже погрузились в темноту, только на перекрестках углы их освещались редкими фонарями. Там, где под улицами просели подземные выработки, на мостовых образовались громадные лужи, и Блэару, чтобы добраться пешком до центра города, приходилось все время сворачивать в боковые улочки и проулки, обходя подобные разливы. Чем дальше он продвигался, однако, тем уже становилась проезжая часть, тем чаще попадались на его пути выгребные ямы для золы и тем меньше было видно на улицах людей. Блэар явно запутывался в лабиринте заборов, задних дворов, голубятен и свинарников. Местные жители, несомненно, могли бы подсказать, как выбраться, но, когда Блэар наконец-то решил спросить дорогу, спрашивать было уже не у кого.

В поисках выходов и нужных дорог Блэар провел не меньше чем полжизни. При этом он не боялся спрашивать и не испытывал от этого неудобств. Африканцы всегда с удовольствием показывали дорогу, а местный этикет способствовал тому, что получение простой справки могло вылиться в приятное часовое общение. Однако на этот раз он заблудился по-настоящему, вокруг же не было ни души, хотя бы даже и африканской.

Пройдя до конца по какому-то очередному проулку, Блэар очутился на поросшем высокой травой и чертополохом поле, очерченном по горизонту всполохами вырывавшегося из фабричных труб сернистого пламени, то здесь, то там прорезавшими пелену дождя, так что казалось, будто небо подсвечивается непрерывно сверкающими молниями. Блэар вскарабкался на нечто вроде гребня и обнаружил, что сразу же за ним начинается некоторое подобие черной дюны, справа и слева от него уходящей куда-то вниз и в темноту. Некогда дюна эта была шлаковым отвалом — горой из камней, пустой породы и шлака, росшей на этом месте, по мере того как жила и функционировала одна из местных шахт, впоследствии выработанная и заброшенная. Тяжестью своей отвал продавил шахтные выработки, и они рухнули, в результате чего сам отвал просел вниз и стал напоминать кратер старого вулкана. Как и вулкан, он тоже подавал признаки жизни: слабые, мерцающие, будто пламя свечи или жертвенного огня, опаловые язычки вспыхивали на его склонах. Это угольная пыль, нагреваясь внутри остатков отвала, давала жизнь относительно безвредным голубоватым огонькам, пробивавшимся через породу и шлак наружу, чтобы слабо полыхнуть там и мгновенно исчезнуть. Ежесекундно возникая то здесь, то там и так же быстро пропадая, они создавали иллюзию чего-то живого, словно по внутренним склонам провала носились настоящие огненные бесенята. Дождь не в состоянии был загасить их; напротив, понижение давления в атмосфере лишь облегчало огонькам путь на поверхность.

Света на заросшем травой пустыре было в целом достаточно, чтобы Блэар смог разглядеть на его краю заброшенную печь для обжига кирпича с торчащим из нее огрызком трубы, а в самой глубокой части шлакового провала — чернильно-черную поверхность воды, из которой, наклонившись, выглядывала остальная часть трубы. Не зная, какой высоты была труба изначально, невозможно было определить и глубину образовавшегося водоема. Однако света хватало даже для того, чтобы Блэар попытался воспользоваться компасом.

— Заблудились?

Голос принадлежал Биллу Джейксону. Именно его здесь Блэару только и не хватало. По показаниям компаса Блэар понял, что незаметно для себя сменил направление и двигался на север, вместо того чтобы идти на юг. Если обойти отвал с западной стороны, то можно будет выйти на улицы, которые прямиком приведут его назад к Скольз-бридж.

— Я спросил: заблудились? — Из тени проулка возник Билл; он тоже поднялся на кромку кратера и встал рядом с Блэаром.

— Спасибо, теперь уже нет.

Джейксон был на полголовы выше Блэара. В картузе, с длинными волосами, в застегнутой снизу шерстяной куртке с широкими плечами и с развевающимся на ветру белым шарфом, он казался еще выше и массивнее, чем был на самом деле. Впрочем, возможно, Билл производил такое впечатление еще и потому, что был обут в клоги? Блэар прикинул и сбросил дюйм на них.

— Я предупреждал, чтобы вы не трогали Розу Мулине, а вы к ней все время пристаете. Теперь еще и к матери моей привязались. Зачем вам это нужно?

— Пытаюсь узнать у них что-нибудь о преподобном Мэйпоуле, точно так же, как пытался выяснить это у вас. Только и всего.

— Полагаете, Роза или моя мать могли с Мэйпоулом что-нибудь сделать?

— Нет, просто расспрашиваю, о чем он говорил, каким был человеком. Я всем задаю эти же самые вопросы.

— Но я же советовал вам не делать этого.

Что верно, то верно. Блэар был внутренне уверен, что сумеет как-то заговорить Билла и вывернуться из ловушки, в которую сам же и угодил. Главным в подобных ситуациях было строить разговор таким образом, чтобы не дать противнику — будь он ашанти, фанти, мексиканец, кто угодно — уронить лицо. Некоторая толика самоуничижения также могла оказаться полезной. Но на всякий случай Блэар все же спрятал компас в карман, чтобы руки оставались свободными.

— Билл, меня нанял епископ. И поручил мне эту работу. Если я не стану ее делать, сделает кто-то другой.

— Нет, не сделает. И к поискам Мэйпоула это не имеет никакого отношения.

— Я занимаюсь только Мэйпоулом.

— Вы ставите меня в дурацкое положение. Вас постоянно видят вместе с Розой, а в результате я оказываюсь лопухом.

— Я понимаю. Билл, поверьте, меньше всего я хотел поставить вас в неудобное положение. Вы тут — чемпион, царь и бог здешнего мира. Я никак не посягаю на ваше место.

— Да вы вообще никакой не боец.

— И не любовник. Я горный инженер, меня ждут шахты по ту сторону света, а я не могу уехать отсюда, покуда не выясню, что произошло с Мэйпоулом.

Потоки воды бежали у Блэара по шее и заливались под воротник. Билл сохранял каменное выражение, в темноте и под картузом лицо его казалось высеченным из мрамора. Билл опустил взгляд на ноги Блэара.

— Во что вы обуты? — спросил он.

— Не в клоги. И драться не собираюсь.

— Боитесь?

— Да.

Билл помолчал немного, словно что-то обдумывая:

— Жаль, но у меня нет выбора.

— Есть.

— Клоги вы получили?

— Получил. Спасибо, но такого подарка мне не надо. Я вернул их Розе с просьбой передать вам.

— Значит, вы опять с ней виделись?

Вопрос, не требующий ответа. У Блэара возникло ощущение — сродни тому, какое появляется, когда летишь с верхушки высокой лестницы, — что пара крыльев была бы ему сейчас куда полезнее, чем любые, самые бойкие и гладкие речи.

— Чтобы вернуть вам…

Замаха для удара он не увидел. Просто левую ногу мгновенно парализовало сразу всю, от бедра до кончиков пальцев. Билл быстро и для человека его размеров легко отскочил назад и другой ногой, как косой, подсек Блэару одновременно обе ноги. Блэар рухнул набок и успел откатиться из-под третьего удара, который только скользнул ему по спине.

— Я тебя предупреждал, чтобы держался от Розы подальше, а? — прорычал Билл.

Блэар поднялся на колени, левая нога его ничего не чувствовала. Билл приплясывал на месте, делая ложные выпады; от одного из них Блэар нырнул вперед, спасаясь от летевшей прямо ему в лицо, обутой в клог ноги, и тут же ему пришлось пятиться назад, уклоняясь от немедленно последовавшего очередного замаха. «Какой позор», — успел подумать Блэар. В самых разных частях света ему удавалось выходить живым и невредимым из ситуаций, когда на него нападали и с копьями, и даже с ружьями, а теперь тут, в Англии, в шахтерском городке он может вот-вот оказаться забитым до смерти.

Клог заехал ему в голову чуть выше уха, и Блэар увидел, как во все стороны брызнула кровь. Джейксон делал выпады то справа, то слева, заставляя Блэара отступать все ближе к кромке кратера, пока тот наконец не очутился одним коленом на шлаковом откосе. Из-под ноги его взлетело облачко угольной пыли, и порыв ветра швырнул ее Блэару в глаза.

— Билл, если ты меня убьешь, тебя посадят.

— Не посадят, если ты исчезнешь.

— Хочешь, чтоб я уехал из Уигана, Билл, да? Дай мне еще пару дней, и я уеду.

Казалось, что на какой-то миг Билл Джейксон и вправду задумался. Взгляд его медленно двигался по склону провала вниз, до самой поверхности воды.

— Тебя не найдут, — проговорил он.

Билл сделал вид, что отводит ногу назад для удара. Блэар попытался увернуться, и от этого движения заскользил сначала по кромке травы, потом дальше вниз по шлаковому склону, оказавшемуся теплым, даже почти горячим. Бултыхаясь, как в воде, и цепляясь за что попало, Блэар почти выбрался наверх, и тут Джейксон наступил ему на руку.

— Надо было тебе прихватить клоги, — произнес Билл.

Блэар схватил Джейксона за лодыжку. Вместо того чтобы просто сделать шаг назад, Билл попытался вырваться, и Блэар успел обхватить его руками уже за обе лодыжки. Чем сильнее Билл вырывался, тем больше терял он равновесие, пока наконец сам не свалился рядом с Блэаром на шлак, и они вместе заскользили вниз, поднимая клубы черной пыли. Огненные язычки лизали их, не причиняя никакого вреда. Скатившись к подножию склона, они оказались возле самой кромки воды.

Провал напоминал по форме чашку, его грязевое дно человеку, обутому в ботинки, причиняло гораздо меньше неудобств, чем тому, у кого на ногах были клоги. Труба торчала из воды, словно полузатонувшее, нацеленное в небо орудие. Когда оба они вскочили на ноги, Блэар не дал Джейксону возможности размахнуться снова. Сильно ударив Билла в лицо, он шагнул вперед и ударил еще раз, потом снова и снова, пока наконец Джейксон, пятясь, не ухнул в воду, мгновенно уйдя в нее с головой. «А труба-то была высокой», — машинально отметил про себя Блэар.

Джейксон показался на поверхности и, задыхаясь, прохрипел:

— Я не умею плавать!

Блэар протянул руку и, дав ему немного выбраться, ударил Джейксона еще раз, от чего тот опять скрылся под водой.

— Бога ради! — Билл снова появился на поверхности.

Блэар предоставил ему вволю нахлебаться, прежде чем дал знак, что готов помочь. Он протянул Биллу руку, и когда тот, шатаясь, выбрался на берег, Блэар ударил его сильнее, чем прежде.

На этот раз прошла целая минута, прежде чем Билл, вниз лицом, снова показался на поверхности. Блэар ухватил его за волосы и вытянул на песчаную отмель. Билл не дышал. Блэар перевернул его и несколько раз сильно нажал на спину, пока изо орта у Билла не вырвался поток грязной воды. Убедившись, что Билл подает признаки жизни, Блэар снял с него клоги и зашвырнул их в водоем.

Блэар пополз вверх по мелкому, словно песок, шлаку, ежесекундно срываясь назад и покрываясь, словно второй кожей, толстым слоем черной пыли. Справа и слева от него из шлака вырывались огоньки, вспыхивали яркими цветками и так же мгновенно исчезали. Левая нога Блэара действовала плохо, как и рука, придавленная Биллом. Под конец Блэар, из последних сил цепляясь за землю пальцами, уже едва полз вверх по откосу к той самой полоске травы, с которой до этого сорвался. Сквозь мрак и дождь он различил неровные силуэты крыш и печных труб и какую-то нависавшую над ним и словно дожидавшуюся его безголовую фигуру.

— Как он, помер? — спросила его фигура.

Блэар дотянулся до кромки, ухватился, перевалил через нее и с трудом поднялся на ноги:

— Нет.

Даже в темноте он почувствовал, что фигура на мгновение оцепенела от изумления. Внезапно его ослепил яркий сфокусированный луч потайной лампы; Блэар, однако, все же успел разглядеть, что перед ним стояла Фло, шахтерка. Голова и плечи ее были покрыты шалью, блестевшей каплями дождя.

— Тогда нам лучше всего бежать отсюда, — проговорила она.

Блэар перенес весь свой вес на здоровую ногу, как бы проверяя ее; ему представилось, как он удирает по темным улицам, скача на одной ноге.

— Пожалуй, бежать у меня не получится.

— Я помогу.

Фло подставила ему плечо; вместе они стали похожи на поезд: Фло не столько поддерживала его, сколько тянула, будто мощный паровоз, а луч ее лампы бил, как прожектор, далеко вперед. Блэар оценил, что она сразу же направилась к узким улочкам, подальше от песка; но и там она предпочитала вести его по задам, не срезая дорогу даже в тех местах, где они могли бы это сделать. Через просветы в деревянном заборе он увидел белое строение голубятни. Теперь ему уже не нужен был компас, чтобы понять, что Фло ведет его вовсе не в гостиницу.

— Куда мы идем?

Фло не ответила. Словно локомотив, она продолжала тащить его вперед по грязи, мимо заборов, минуя какие-то повороты и поперечные дорожки, пока не распахнула наконец калитку, которую сам Блэар никогда бы не заметил. Где-то рядом, в темноте, ворочалась и повизгивала в хлеву свинья. Кирпичные ступени вели мимо наружных умывальников к задней двери дома, в которую Фло его поспешно и втолкнула.

Внутри она отпустила его, позволив обессиленно рухнуть в кресло. Вся комната была погружена в темноту, тускло светилась только решетка камина. Фло направила на Блэара лампу:

— Какой же вы грязный! И весь в крови! Но теперь вы в безопасности.

Нога у Блэара совершенно онемела, он едва чувствовал ее. Дотронувшись до головы, он ощутил под рукой спутанные, сбившиеся волосы и почувствовал под пальцами полуоторванный кусок кожи. Да, немного безопасности ему сейчас не помешает. Пока Фло зажигала лампу, Блэар откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он слышал, как Фло помешала угли в камине. Потом через головную боль к его сознанию пробились запахи разогреваемого молока с сахаром. Он выпрямился в кресле и осмотрелся. Светившаяся решетка оказалась колосниками плиты, на которой уже закипала вода в большой кастрюле. Зеркало в полный рост человека возле лестницы показалось ему знакомым. Стоявшая на коленях у плиты Фло обернулась к лестнице на звук шагов.

В кухню вошла Роза Мулине, одетая в простые муслиновые юбку и блузку, ее волосы, еще мокрые после купания и непричесанные, казались разбившимися на небольшие медного цвета пряди. Глаза были темны от гнева.

— Что он здесь делает?

— Я следила за Биллом, как ты велела. Они подрались, и я не знала, куда его вести, честное слово, не знала. Он ранен.

«Любопытное зрелище», — подумал Блэар. Маленькая Роза заполняла собой всю комнату так, что на ее фоне массивная Фло становилась почти еле заметной.

— Зачем было его сюда тащить? Это же глупость! Он грязен, как шахтер, и только. Ему нужны лишь вода и мыло, и он снова будет выглядеть как всегда.

— Поверьте, я и сам меньше всего хотел здесь оказаться, — проговорил Блэар.

— А я вас меньше всего хотела бы видеть, так что мы квиты, — ответила Роза.

— Роза, единственное, что вы должны были сделать, это передать клоги Биллу, как я вас просил, и сказать, что вы принадлежите ему и только ему одному и что драться с ним я не собираюсь. Тогда бы он не пытался меня убить, и я бы не сидел сейчас здесь.

— Я вам не служанка, чтобы быть у вас на побегушках. — Она ткнула кочергой в угол кухни. — Вон ваши клоги. Отнесите их сами.

— Не может он никуда идти, — возразила Фло. — Посмотри на его голову.

Роза взяла у Фло лампу и пробежала рукой по волосам Блэара, вначале грубо, потом все мягче и мягче. Он почувствовал, что внезапно рука ее словно одеревенела.

— Ну, может быть, вода и джин, — проговорила Роза.

Фло разожгла огонь посильнее, чтобы нагреть воды. Роза налила Блэару джина. Что можно было всегда достать в Африке, так это хороший голландский джин; ничего не поделаешь, в любой жизни есть свои ограничения.

— Почему бы вам не позвать врача? — спросил Блэар.

— Вам нужен хирург. Он в это время уже настолько пьян, что я бы ему и кошку не доверила зашивать.

Блэар почувствовал, что в голове у него как будто просветлело. Обе женщины и жарко горевшая плита вдруг начали медленно вращаться вокруг него. Содержимое стоявшей на плите кастрюли забурлило.

— Вода готова. — Фло подтащила по полу оцинкованное корыто и поставила его поближе к плите.

Роза подвязала фартук и ждала, уперев руки в бедра:

— Ну?

— Я могу сам помыться.

— Меня не грязь ваша волнует. К тому же мне уже приходилось видеть голых мужиков. И вы меня видели.

«Верно», — подумал Блэар, не сомневаясь, что в раздетом состоянии Роза куда привлекательнее, нежели он сам. Он стянул с себя сапоги и носки и неуверенно встал, держась за стол, чтобы расстегнуть рубашку. Глянув на себя вниз, он обратил внимание, что больше всего угольной пыли собралось по центру живота и ниже. Расстегнув брюки и кальсоны, Блэар, испытывая немалое смущение, вылез из них. На Золотом Береге он всегда стеснялся своих бледности и костлявости. Теперь выяснилось, что и в Уигане он выглядит не лучше.

Даже эти небольшие движения вызвали у него головокружение. Фло протянула руку и помогла ему забраться в корыто и опуститься на колени на ребристое дно. Роза открыла заслонку плиты. Тряпкой она сняла с углей стоявшую на них чугунную сковороду, достала из нее раскаленную до ярко-оранжевого цвета иглу и бросила ее в миску с водой. Блэар услышал шипение.

— А вы правда зарабатываете по десять пенсов в день? Воистину, рабство еще не изжито.

— Не ваше дело, — ответила Роза.

— И платите по три фунта в неделю за квартиру? Как это вам удается? Наверное, не только сортировкой угля занимаетесь, да?

— Выпейте. — Фло протянула ему чашку с новой порцией джина.

У Розы в руке появились ножницы.

— Что, подстригать меня будете? — Почему-то сейчас это показалось ему верхом неприличия.

— Просто чтобы волосы не мешали.

Блэар слышал клацание ножниц, видел падающие на пол космы спутанных волос, но голова его с одной стороны почему-то ничего не чувствовала. Все это показалось ему очень странным. «Надо бы обратиться к настоящему хирургу, — подумал Блэар. — Профессиональные медики — разве это не одно из величайших достижений цивилизации?» Тут он обратил внимание, что газовые лампы на кухне все разом вдруг ярко вспыхнули.

— Вы ведь не будете кричать, как маленький? — спросила Роза.

Нет, он оказался неправ: голова с этой стороны сохранила чувствительность. Когда Роза слегка задела его миской с холодной водой, он едва успел сцепить зубы, чтобы удержать готовый вырваться крик. Фло дала ему скрученную жгутом тряпицу, чтобы он мог сжимать ее зубами от боли, и протянула Розе иглу с красной нитью.

— Думайте об Африке, — посоветовала Роза.

Блэар принялся думать о Билле Джейксоне. Если тот и раньше хотел его убить, то каким же непримиримым врагом станет Джейксон теперь, когда узнает, куда привела Блэара Фло? Чем больше Блэар размышлял над этим, тем лучше понимал, что не может даже обратиться в полицию. Первым вопросом старшего констебля Муна будет, из-за чего они подрались, а вторым — куда Блэар пошел после драки. Его ответы оставляют впечатление обычной для Уигана грязной любовной истории. Тут игла дернулась в руках Розы, и Блэар изо всех сил вцепился в края корыта.

Фло смешала в кувшине горячую и холодную воду. Роза обрезала нить, положила иглу и вылила на Блэара очередной кувшин, от чего его будто ударило током. После этого Роза принялась мыть ему голову; ощущение было такое, словно массировали открытую рану. Блэар выплюнул изо рта матерчатый жгут: под потоком заливавшейся в нос воды он задыхался. Его уже не просто трясло: каждый мускул тела дрожал мелкой дрожью.

Фло снова подлила в чашку джина и проговорила:

— Пожалуй, пойду поищу ему что-нибудь надеть.

— Тогда поторопись, — ответила Роза.

Как только Фло вышла, Блэар дотянулся до чашки и в два глотка прикончил ее содержимое, стремясь быстрее унять дрожь. Сидя в воде, в которой смешались черное и красное, он не чувствовал ничего, кроме боли, и с трудом сохранял сознание.

Роза отжала его волосы, вылила ему на плечи кувшин горячей воды и принялась тереть его намыленной губкой. Блэар сгибался под ее сильными движениями. Вокруг них поднимался пар.

— Фло говорит, что вы победили Билла. По вашему виду так не скажешь.

— И по самочувствию тоже.

— Она говорит, что вы вообще могли бы бросить его там помирать.

— Поэтому-то вы обо мне так и заботитесь, что я этого не сделал, да? Он в вас влюблен?

— Замолчите и сидите прямо.

Ладони у нее были узкие, но сильные, и когда Роза намыливала ему шею, голова Блэара болталась, как у пьяного. В зеркале, что стояло возле лестницы, он видел отражение себя, корыта и Розы. Волосы ее были распущены и спутаны. «Единственное, чего ей не хватает, чтобы стать „музой лета“, — подумал Блэар, — это венка из цветов шиповника. А если добавить лютню и немного внешнего лоска, она вполне могла бы быть моделью». Тут, в пару, пока она мыла его, Роза сама была почти такой же мокрой, как Блэар, рукава муслиновой блузки прилипли к ее рукам. Волосы ее задевали Блэара по щеке. Они были того темно-каштанового цвета, который, чем дольше на него глядишь, тем больше кажется медным. Не кричаще оранжевым, но как бы пронизанным черными, медными, охряными, золотыми нитями.

Роза снова окатила его водой, смывая мыло с груди. Блэар почувствовал, как от сочетания горячей воды с разлившимся по венам джином плоть его стала твердеть. Вода в корыте была не слишком мыльной, так что Роза не могла этого не заметить. Блэар испытывал одновременно и изумление, и стыд. Все его тело было избито и почти мертво, и одна только эта его часть оказывалась бесспорно жива и предательски восставала из воды, словно Лазарь. Блэар повернулся боком, чтобы сделать сей физиологический факт менее очевидным. Роза обмыла ссадины у него на бедре, прикосновения ее грудей к спине Блэара повторяли круговые движения руки. Блэар почувствовал, как напряглись у нее соски.

Сердце у него стучало, кровь билась в жилах, но Роза не прерывала контакта: оба они были словно загипнотизированы шедшим от плиты жаром, равномерными ритмическими движениями губки в ее руке и испытывали нечто вроде причастности к заговору.

— Вы не должны больше приходить сюда, понимаете? — Голос у Розы был низкий и чуть хрипловатый.

— Очень жаль. — Блэар собирался произнести эти слова саркастически, но у него ничего не вышло.

— Билл не успокоится, пока не разделается с вами.

— Значит, вы с ним заодно, да?

— Это Билл так считает.

— Ну, этого же достаточно?

— Для всех остальных да.

— А для вас?

Рука Розы замерла, Блэар почувствовал у себя на шее ее дыхание. Он сам поражался тому, насколько — несмотря на боль и выпитый джин — ощущал каждое ее прикосновение, каждый удар ее сердца, передававшийся ему через едва заметное подрагивание ее грудей, само ее присутствие.

— Не нужно вам знать ответ, — сказала Роза.

— Нужно.

— Нет. Вы — «ниггер Блэар». Натворите тут дел и поедете себе дальше. Возможно, вы и смеетесь в душе над Хэнни, но над всеми остальными вы тоже смеетесь. Билл хотя бы оставил на вас свою отметину, это ему делает честь.

— Над вами я не смеюсь.

Он и в самом деле не смеялся. До сих пор Роза казалась ему кокеткой и врушкой. Но сейчас перед ним был другой человек. Теперь она стала самой собой. И, обретя настоящий свой облик, искала и не могла найти нужные слова. И сам он тоже не мог их найти. Оба они походили на поймавших друг друга в темноте противников, и ни один не хотел отступать. Блэар ощущал ее мягкое дыхание, и легкое прикосновение пряди ее волос к своей щеке. Губка, которую она держала, застыла без движения у него на бедре. Неизвестно, кто из них двоих сделал бы первое движение, если бы не вернулась Фло.

— Нашла! — объявила она, торжественно грохоча вниз по лестнице с огромными, на несколько размеров больше нужного брюками в одной руке, кепкой и бесформенным пиджаком в другой. — Только шелкового шарфика не хватает.

Блэар тут же почувствовал, что снова погружается в самую примитивную боль. Роза молча села и вытерла лоб, Фло принялась суетиться на кухне. Что именно исчезло, Блэар так и не понял, но он ясно видел, что момент ушел, напряжение спало, а сам он с каждой минутой становился все пьянее.

Роза встала и протянула губку Фло:

— Вытри его, одень и отведи назад в гостиницу. — Она сняла фартук и поднялась по лестнице, по которой только что спустилась Фло.

— Сделаю. — Фло явно удивил уход Розы, однако энергии у нее от этого не убавилось. — У вас в ботинках полно грязи, — сказала она Блэару, — но можете надеть клоги.

— Отлично. — Это было последнее слово, которое он сумел произнести членораздельно.

Глава одиннадцатая

Посреди ночи Блэар проснулся у себя в гостинице и зажег лампу. Вид пламени подействовал на него несколько отрезвляюще, хотя во рту еще стоял сладковатый привкус джина.

Визит к Мэри Джейксон, беседа с ней и ее соседями, воспоминание о том, как Фло в прямом смысле слова тащила его на спине, — все это казалось ему сейчас сном, имевшим мало общего с реальностью. И уж совсем фантастической представлялась драка в шлаковом отвале; вот только руки у Блэара были сплошь покрыты ссадинами и кровоподтеками, а нога представляла собой один сплошной черный синяк.

Подойдя к зеркалу, он увидел, что волосы с одной стороны головы, над ухом, выстрижены. Приподняв оставшиеся волосы, он чуть повернулся перед зеркалом и краем глаза разглядел аккуратный шов, голубоватый на стыке: попавшую в рану угольную пыль вымыть полностью было невозможно. Нет, это отметина не Билла Джейксона. Это ее отметка.

Голова у него раскалывалась от пульсирующей боли, тем не менее Блэар раскрыл дневник Мэйпоула, решив еще раз попытаться понять смысл записей, сделанных викарием за неделю до исчезновения. Написанные тушью по вертикали и по горизонтали строчки причудливо переплетались, при этом буквы в словах были переставлены местами. Если бы записи велись просто на латыни, Блэар не смог бы их прочесть. А шифры — совсем другое дело. Специалисты по горному делу обычно владели искусством шифрования: старик Блэар вел блокнот, в который различными шифрами заносил открытые участки и месторождения до оформления заявки и их регистрации: какие-то из них обозначались только ключевым словом, какие-то отдельными слогами, знаками или согласными буквами.

«Аян ирц асе нро иск ийл…»

Все понятно. Шифр святого Августина: фраза обозначается блоками из трех букв каждый, при этом одна буква в блоке переставляется; детская игра. И Мэйпоул еще окончил Оксфорд? Ему должно бы быть стыдно.

«Я нарцисс Саронский, лилия долин!

Возлюбленный мой начал говорить мне: встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно. Ловите нам лисиц, лисенят, которые портят виноградники, а виноградники наши в цвете».

Хотел бы я иметь возможность сказать ей эти слова».

Поскольку в окрестностях Уигана не было виноградников, Блэар заключил, что викарий цитировал Библию; но если Шарлотту можно еще было отождествить с Юдифью, отрезавшей ассирийцу голову и выставившей ее на городской стене, то представить ее себе в роли сварливой мегеры он не мог.

«Она мне говорит, что некоторые приходят на шахтные дворы только для того, чтобы попялиться на женщин, словно на существа другой расы. Неужели же угольная пыль и брюки так ослепляют людей? Разве ее ум и сила духа не сияют ярким светом даже сквозь такие одеяния? Она утверждает, что моя ряса — костюм куда более странный, нежели любые брюки, какие она может надеть; и хотя в разговорах с ней я отвергаю подобные обвинения, в душе я начинаю с ними соглашаться».

Блэар вспомнил, что, когда Мэйпоула видели в последний раз, тот бежал за Розой Мулине, на ходу срывая с себя стоячий воротничок священнослужителя.

«Как лента алая губы твои… Два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями.

О, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!»

«Зачем, — подумал Блэар, — Мэйпоулу понадобилось зашифровывать то, что есть в Библии?» Очевидно, это имело смысл лишь в случае, если библейские тексты означали для него нечто исключительно важное. «Да, — решил Блэар, — нельзя молодым викариям давать читать „Песнь Соломона“. Святое Писание поначалу катится, как паровоз по рельсам, по пути рассказа об освященном убийстве, а потом вдруг неизвестно откуда, ни с того ни с сего возникают стихи о любви». Блэар представил себе поездного кондуктора, выкрикивающего: «Не смотрите в окна на эту голую пару! Через пять минут поезд прибывает на станцию Исайи и низложения Сиона!»

Дальше шло несколько строк открытым текстом:

«Вот, голос моего возлюбленного, который стучится: „Отвори мне… возлюбленная моя, голубица моя… потому что голова моя вся покрыта росою, кудри мои — ночною влагою“.

Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину… Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка».

Следующая запись в дневнике была сделана каким-то иным шифром, что для больной головы Блэара было уже слишком. Одно тем не менее становилось ему совершенно ясно. Если этот человек был влюблен в Шарлотту Хэнни, его должны были поджидать серьезные неприятности.

Глава двенадцатая

Блэар извлек из банки пиявку и положил к тем ее товаркам, что уже разместились рядком и теперь кормились на его посиневшем и распухшем бедре. Конечно, никакой настоящей пользы от пиявок он не ждал, разве что подкожного кровотечения. Блэар лежал на боку, чтобы излишняя кровь не приливала к бедру; на нем были только свободная рубашка и носки, кожа раскраснелась от жара полыхавшего в гостиной камина. Поскольку в венах его текла смесь аспирина, мышьяка и бренди, Блэар рассчитывал, что пиявки вскоре попадают в обморок и отвалятся.

Накануне Леверетт привез ему в гостиницу экземпляр доклада по итогам расследования, и Блэар отправил его добывать список тех шахтерок, которые проходили через «Дом для женщин». Где еще могла Роза научиться накладывать швы? Где еще могла она познакомиться с Джоном Мэйпоулом?

Доклад весил не меньше имперского фунта[35].

«Слушания группы по расследованию обстоятельств и причин взрыва на шахте Хэнни в Уигане, Ланкашир, проведенные в гостинице „Ройял-инн“ 21 января 1872 г.»

Место проведения слушаний не удивило Блэара. Как правило, такого рода выездные мероприятия проводились в каком-нибудь общественном зале, что на практике обычно означало любую местную гостиницу, располагавшую помещением, где могли бы разместиться комиссия, свидетели, семьи погибших и пострадавших и все заинтересованные лица.

Доклад открывала складная карта шахты Хэнни, выполненная в масштабе пятьдесят ярдов в дюйме[36]. Нанесенные на ней стрелки показывали, как свежий воздух поступает по главному стволу шахты вниз, как от основной штольни, называющейся «главной дорогой», он расходится по пересекающимся штольням вплоть до самого дальнего забоя. Отработанный воздух возвращался назад по «обратной дороге» — специальной возвратной штольне, поднимался по наклонной штольне — так называемой «глухой выработке» — и попадал в вытяжной ствол, откуда уже выходил наружу высоко над создававшей тягу печью — с тем чтобы газ, содержащийся в удаляемом из шахты воздухе, не взрывался.

Цифры от 1 до 76 указывали на карте места гибели каждого из шахтеров. Взрывы в шахтах капризны и непредсказуемы: звук и дым взрыва способны там многократно усиливаться и с огромной скоростью распространяться по штольням, внезапно отворачивая от наиболее вероятной жертвы, чтобы настигнуть какого-нибудь несчастного в полумиле от этого места. Кроме того, по законам коварной алхимии подземных катастроф, вслед за метаном, который и вызывает взрыв и пожар, всегда появляется специфическая газовая смесь, включающая окись углерода. Поэтому ни один шахтер не может считать себя в безопасности, пока не опередит распространяющийся после взрыва газ и не выберется на поверхность.

За картой шли свидетельства о смерти. Их было много, поэтому Блэар просто пробежал по ним глазами.

1. Генри Тэртон, 8 лет, погонщик пони. Пытаясь помочь Дьюку, своему пони, запутался в вожжах и упал в ствол шахты…

23, 24 и 25. Альберт Пимблетт, 62 года; его сын, Роберт Пимблетт, 41 год, и внук Альберт, 18 лет, обнаружены лежащими рядом, без видимых внешних повреждений, на «главной дороге». По-видимому, один из них упал под воздействием газа, двое других пытались ему помочь, в итоге погибли все. Опознаны женами…

45. На «главной дороге», ирландец, прозвище Пэдди, подлинное имя неизвестно. Возраст неизвестен. Опознан по фенианской татуировке… [37]

48. Уильям Бибби, 14 лет. Опознан братом Абелем, не пошедшим в тот день на работу из-за головной боли…

53. Бернард Твисс, 16 лет. Обгорел. Найден в забое отцом, Харви Твиссом, поначалу не узнавшим его. Опознан позднее по красной материи, которой он подвязывал брюки…

66. Арнольд Кэрри, 34 года. Обнаружен в забое, сильно обожжен и обезображен. Опознан женой по клогам…

73. Томас Гринолл, 54 года. В забое. Обожжен и изуродован, опознан по недостающему пальцу, потерянному ранее…

74 и 75. Джордж Свифт, 21 год, и Джон Свифт, 20 лет. Обожжены и изуродованы. Опознаны по пряжке ремня Джорджа и по часам Джона.

76. Временный рабочий на один день, известный как Тэффи. Возраст неизвестен. Опознан по почерневшему зубу…

Недостающий палец, часы, татуировка. Впору задуматься, есть ли у тебя самого какие-либо подобные приметы.

Дальше шло перечисление тринадцати членов жюри: три банкира, два отставных армейских офицера, владелец строительной фирмы, страховой агент, шесть лавочников — все это были представители социального слоя, постоянно обращенного лицом к Хэнни подобно тому, как подсолнечник поворачивается вслед за солнцем. Воистину жюри равных.

Первым опрошенным свидетелем был Джордж Бэтти.

Следователь: Как смотритель работ, вы являетесь одним из сотрудников, более других ответственных за повседневную безопасность работ на шахте Хэнни и тех, кто трудится в шахте, верно?

Бэтти: Да, сэр.

Следователь: На прошлой неделе в этой шахте погибли семьдесят шесть человек. В каждом доме в Уигане потеряли кто мужа, кто отца, кто брата. Сегодня здесь присутствуют вдовы погибших, и они хотят знать, каким образом оказалось возможным допустить столь массовое бедствие. Мы заслушаем свидетельские показания и выслушаем мнения тех, кто выжил в катастрофе, а также спасателей, тех экспертов, которые были немедленно вызваны на место катастрофы, равно как и тех, кто осматривал шахту позднее, представителей шахтовладельца и профсоюза шахтеров и, в заключение, инспектора Горно-шахтной инспекции Ее Величества. Возможно, однако, что вы являетесь самым важным свидетелем, поскольку именно на вас была возложена ответственность за безопасность тех, кто стал жертвами катастрофы.

Блэар живо представил себе, как облаченный в воскресный костюм Бэтти ждал вопросов — словно пони, с ужасом глядящий в ствол шахты.

Следователь: Что вы предприняли утром восемнадцатого января, чтобы обеспечить безопасность людей, работавших в шахте Хэнни?

Бэтти: Я всегда первым спускаюсь в шахту в четыре часа утра, чтобы выслушать доклад ночного смотрителя работ о том, были ли накануне какие-либо жалобы или несчастные случаи. В тот день их не было. Потом я проверил показания барометра и термометра.

Аарон Хоптон, эсквайр, адвокат шахты Хэнни: Зачем?

Бэтти: Если давление падает, из угля начинает выделяться газ. Когда подобное происходит, я предупреждаю работающих, чтобы они не производили взрывов, иначе газ может воспламениться. В то утро давление упало, и я делал такое предупреждение всякий раз, когда очередная клеть со сменой опускалась в шахту. Потом я прошел по рабочим местам, чтобы убедиться, что мое предупреждение понято и исполняется, обращая особое внимание на те забои, в которых, как я знал, опасность появления газа была особенно велика. Одновременно я проверял и вентиляцию, чтобы удостовериться, что на все участки шахты есть доступ хорошего свежего воздуха и что с каждого рабочего места есть два пути отхода.

Майлс Липтрот, эсквайр, адвокат шахты Хэнни: Вы проверяли то место, где позднее произошел взрыв?

Бэтти: Да, сэр. То есть, мне кажется, я могу предположить, в каком месте произошел взрыв, и я проверял это место утром в день пожара.

Инок Нателл, эсквайр, адвокат шахты Хэнни: В то утро вы обнаружили газ?

Бэтти: Да.

Исаак Мик, эсквайр, адвокат шахты Хэнни: И как вы его обнаружили?

Бэтти: Я провел лампой вдоль стенки забоя и увидел, что пламя удлинилось. Я передвинул парус…

Хоптон: Парус?

Бэтти: Деревянную раму с натянутым на нее холстом, которая направляет вентилирующий поток воздуха. И я сказал Альберту Смоллбоуну…

Липтрот: Это работавший в том месте подрывник?

Бэтти: Да, сэр. Я сказал ему, чтобы он следил за газом и не производил взрывов.

Нателл: То есть не пользовался порохом для облегчения добычи угля?

Бэтти: Да, сэр.

Мик: Опишите, мистер Бэтти, где вы находились и что вы делали в тот момент, когда вам стало известно о взрыве?

Бэтти: Я находился на своем рабочем месте у основания шахтного ствола, когда в два сорок пять пополудни земля подпрыгнула и из штолен вырвались горячие клубы угольной пыли. Пони забеспокоились. Из-за одного из них даже погиб мальчик, упавший в отверстие, что находится в нижней части шахтного ствола. Клеть спустилась почти сразу же, но было уже поздно, опоздали буквально на мгновения.

Хоптон: Продолжайте.

Бэтти: Я написал записку управляющему шахтой, объяснив ему ситуацию, и отправил клеть наверх. Потом организовал группу, мы взяли спасательное оборудование, которое всегда наготове, — кирки и лопаты, носилки и медицинские шины, паруса и крепежный лес, инструменты и канареек в клетках — и двинулись со всем этим вглубь по «главной дороге», потому что именно по ней в основном поступает чистый воздух. Первыми, кого мы увидели, были бежавшие нам навстречу люди и пони. Вскоре я стал натыкаться на сброшенные со своих мест паруса, что затрудняло поступление свежего воздуха в глубь шахты и способствовало распространению газовой смеси, образующейся после взрыва. Мы чинили такие паруса и ставили их на место, чтобы улучшить вентиляцию и оттеснить газ назад. Продвигаться вперед можно было только по мере очищения воздуха. Одно дело, когда кому-то выпадет судьба погибнуть, и совсем другое, если руководитель спасателей опрометчивостью или поспешностью своих действий ставит под угрозу дополнительные жизни.

Углубившись на пятьсот ярдов, мы обнаружили людей, которых настиг образовавшийся после взрыва газ; все они лежали на грунте без сознания, лицом вниз — верный признак того, что они упали на бегу. Мы переворачивали их на спины, чтобы им свободнее дышалось: так мы помогли примерно двадцати человекам, да и вентиляция в этой части шахты стала налаживаться. Все эти люди выжили. Еще через пятьдесят ярдов, однако, канарейка в клетке, которую я нес, упала. Начиная от этого места мы стали находить людей, лежавших распластанными на земле, следов повреждений на них не было, но никакая помощь им была уже не нужна. Мы стали также натыкаться на обрушения кровли, и нам приходилось пробиваться через них и другие препятствия, восстанавливать по пути крепь и оборудование, убирать упавшую и сломанную крепь. По пути нам попадались «карманы» и свежего воздуха, и газа, так что мы вынесли оттуда живыми еще восемнадцать человек, а также обнаружили еще тридцать пять тел.

Следователь: Что было дальше с канарейкой? Эти птицы чувствительны к окиси углерода, поэтому их и используют в шахтах. Вы сказали, что канарейка в вашей клетке упала. И вы шли дальше с мертвой канарейкой?

Бэтти: У нас было три клетки. Только одну из них несли впереди. Когда канарейка упала, клетку передали назад, чтобы птица очухалась, а одну из других клеток передали вперед. Сильная концентрация газа затрудняла наше продвижение, потому что не только канарейки, но и люди в передовой группе вынуждены были работать по очереди. Пятерым из нашей группы стало плохо, и их пришлось отправить наверх. Но те, кто остался невредим во время взрыва, присоединялись к спасателям, а не удирали в безопасное место, так что наши ряды пополнялись. Когда произошел взрыв. Смоллбоун был ранен обвалившейся породой, и Уильям Джейксон помог ему добраться до моей конторы. Оба они присоединились к нам и действовали настолько бесстрашно и самоотверженно, что мне приходилось даже останавливать их.

Хоптон: Они слышали призывы о помощи?

Бэтти: Крепь после взрыва издает самые разные звуки, в том числе и очень странные. Но, начиная с удаления в тысячу ярдов от шахтного ствола, выживших нам больше не попадалось.

Липтрот: А вы достаточно быстро продвигались вперед?

Бэтти: Когда к нам присоединились Джейксон и Смоллбоун, было три сорок пять. Однако, несмотря на их усилия, наше продвижение замедлилось. Когда пламя в фонаре становится едва заметным, так что невозможно разглядеть даже птичку в клетке, надо отдавать приказание всем отступить, пока от притока чистого воздуха пламя не разгорится снова: от мертвых спасателей пользы ждать нечего.

Нателл: Вы упомянули о самоотверженности Смоллбоуна и Джейксона. Как по-вашему, почему они так старались?

Бэтти: Взрыв произошел в их части забоя. Когда мы добрались до ближнего конца этого забоя, лежавшие там тела были опалены. С каждым следующим шагом разрушения были все серьезнее. В средней части забоя тела жертв были уже обожжены. Некоторые из них лежали под сброшенными с путей вагонетками, других силой взрыва забросило в старые выемки. Дальний конец забоя был рабочим местом Смоллбоуна и Джейксона. Если бы во время взрыва они были там, от них бы ничего не осталось.

Мик: Кого из жертв обнаружили последним?

Бэтти: Временного рабочего, валлийца, которого мы звали Тэффи.

«Тот, с почерневшим зубом», — вспомнил Блэар.

Следователь: По крайней мере, мы можем быть уверены в том, что смерть этих несчастных оказалась мгновенной. Часы, которые, как впоследствии было установлено, принадлежали Джону Свифту, были найдены с разбитым стеклом, стрелки их остановились на двух сорока четырех, это и был момент взрыва.

«Продвижение вперед с мертвой канарейкой в клетке — какое точное описание моей собственной жизни», — подумал Блэар. Он неуклюже проковылял по ковру через комнату, чтобы подбросить топлива в огонь. Поскольку на ноге у него держались еще только четыре пиявки, он решил назвать их Голод, Смерть, Война и Победа, по именам четырех всадников из Апокалипсиса.

Все, что знал Блэар, он получил через самообразование. Что еще можно было делать в Сьерре зимой, как не перечитывать классику из библиотеки его отчима? В трезвом состоянии старый Блэар способен был говорить исключительно на профессиональные темы, а в нетрезвом — только об Откровении апостола Иоанна Богослова. Из женщин мальчик видел лишь китаянок да проституток. И, чтобы привлечь к себе их внимание, рассказывал им истории, которые крал из книг. Излюбленной его темой был вариант «Робинзона Крузо», в котором на острове оставляли не мужчину, а женщину, Пятница же оказывался не туземцем, а мальчиком. Герои жили вдвоем на острове так счастливо, что даже не обращали внимания на проплывавшие мимо корабли, не говоря уж о том, чтобы пытаться остановить их.

Хоптон: Я понимаю, что вы и другие участники группы спасателей работали в очень тяжелых условиях и при большом эмоциональном напряжении. Тем не менее проверили ли вы забой сразу же, чтобы установить, не производились ли в нем взрывы вопреки вашему предупреждению?

Бэтти: Не сразу.

Липтрот: Почему?

Бэтти: Там скопилось много газа.

Следователь: Откуда?

Бэтти: Из старых выработок, сэр. Из пустой породы и мелкого, негодного угля, которые мы замуровываем кирпичной кладкой, чтобы поддерживать кровлю. Это обычная практика, но, к сожалению, в мусоре при этом накапливаются всевозможные газы. От взрыва кладка растрескалась. Вся штольня разом осветилась, когда наши лампы отреагировали на присутствие газа. Выбор у нас был такой: либо вообще покинуть забой со всеми телами, которые могли там находиться и которые мы еще не нашли, либо прежде всего ликвидировать приток газа.

Нателл: В каком состоянии находились ваши лампы?

Бэтти: В раскаленном докрасна, сэр. Их невозможно было держать.

Нателл: Из-за газа?

Бэтти: Да.

Мик: Какой доступ у вас был к месту утечки?

Бэтти: Плохой. Газ надувало из-за кирпичной кладки, сделанной в самой глубине угольного пласта и в таком месте, где кровля располагалась исключительно низко. К тому же после взрыва доступ туда частично завалило обломками. Мы попытались, насколько это было в наших силах, наладить проветривание, а я тем временем послал за кирпичами и цементом — обычно все это хранится наготове в боковых штольнях, — и, когда их принесли, я отправил из забоя всех, кроме Смоллбоуна и Джейксона. Прямо в забое мы готовили раствор, потом Джейксон со Смоллбоуном ползли по очереди вперед с двумя кирпичами, почти в полной темноте, и заделывали кладку. Им удалось это сделать, и в результате я получил возможность подойти с лампами к тому месту забоя, которое мне больше всего хотелось проверить.

Хоптон: Почему вам хотелось проверить именно это место?

Бэтти: Именно там я обнаружил в то утро газ.

Хоптон: Вы подозревали, что один из погибших, вопреки вашему предупреждению, все же произвел взрыв?

Бэтти: Нет, сэр.

Липтрот: Возможно, вы считаете неудобным высказывать сейчас какие-либо предположения на этот счет?

Бэтти: Ничего не могу сказать, сэр. Но, кроме того, сэр, единственным подрывником в этой части забоя был Смоллбоун.

Нателл: И он был все время с вами. Так что маловероятно, чтобы Тэффи, или братья Свифты, или Гринолл, или кто-то другой из погибших воспользовались бы порохом и произвели взрыв в отсутствие Смоллбоуна?

Бэтти: Да, сэр.

Мик: Но если бы они все же попытались это сделать, их квалификация была бы для этого недостаточной?

Бэтти: Да, сэр.

Хоптон: Правда ли, что Гринолл получил когда-то выговор за попытку раскурить в шахте трубку?

Бэтти: Это было десять лет назад.

Липтрот: Но тем не менее это правда?

Бэтти: Да.

Нателл: Были ли среди работавших в забое любители крепко выпить?

Бэтти: Я бы не сказал, что крепко.

Нателл: Разве неделей раньше Джон и Джордж Свифты не получили от полиции предупреждение за распивание спиртных напитков на улице?

Бэтти: Джон тогда только что женился. Они отмечали это событие.

Хоптон: Влияет ли алкоголь на трезвость суждений шахтера?

Бэтти: Да.

Хоптон: Шахтеры пьют?

Бэтти: Некоторые.

Нателл: Вы пьете?

Бэтти: Выпиваю кружку эля по пути домой.

Нателл: Одну или две?

Бэтти: Температура внизу в шахте доходит до ста градусов[38]. За день теряешь с потом до пяти фунтов веса. Когда поднимаешься наверх, необходимо чего-нибудь выпить.

Хоптон: Вы хотите сказать, эль чище, чем вода в Уигане?

Бэтти: Вы сами так сказали, сэр.

Мик: Вы ведь связаны с профсоюзом шахтеров, верно?

Бэтти: Я шахтер, и я состою в профсоюзе.

Мик: Больше, чем просто состоите. Вы один из активных его лидеров, верно?

Бэтти: Верно.

Мик: Я ни на что не намекаю, но правильно ли будет предположить, что любой из лидеров профсоюза менее всего был бы готов признать, что кому-то из несчастных погибших в своей смерти следует винить только самого себя?

Бэтти: Я не знаю, что именно случилось в тот день внизу в шахте. Но я твердо знаю, что работа шахтера опасна и во время нее испытываешь жажду, это факт. И ничто этот факт никогда не изменит.

Блэар и сам сейчас испытывал жажду, к тому же боль в голове не давала ему возможности сосредоточиться. Он выпил бренди, пожалел, что это не эль, отложил доклад, содрал последних пиявок и задремал.

Пообедал он холодным мясом, сыром и, вспомнив предупреждение Бэтти насчет воды, выпил вина. Потом пиявки пообедали им самим. На сей раз, однако, это была другая четверка: Джульетта, Офелия, Порция и леди Макбет.

Блэар ненавидел угольные шахты. Золото благородно и нейтрально. Уголь же, ведущий свое происхождение от живой материи, продолжал жить и, даже превращаясь в камень, выдыхал газ. Разумеется, весь легкодоступный — с небольших глубин — уголь уже давно выбрали. И теперь шахты становились все глубже, уголь в них все тверже и труднодоступнее, воздух все хуже, а рудничного газа все больше. И ради чего все это? Да, это вам не золотые самородки искать.

Следователь: Господин Ведж, вы управляющий шахты Хэнни. Знали ли вы об опасности взрыва газа в забое восемнадцатого января?

Ведж: Мне сообщил об этом Джордж Бэтти, и я согласился с его предупреждением, что взрывы производить нельзя. Задача смотрителя работ в том и заключается, чтобы принимать такого рода предосторожности и защищать собственность.

Следователь: Как управляющий где вы находились и что делали в тот момент, когда узнали о взрыве?

Ведж: Я находился в шахтном дворе, взрывом меня чуть не сбило с ног. Едва переведя дыхание, я отправил гонцов за медицинской помощью и на ближайшие шахты за подмогой. При сильном пожаре необходимо транспортировать под землей раненых и погибших на значительные расстояния, причем в тот самый момент, когда ваши собственные шахтеры выведены из строя. Затем я проверил клеть, которая, слава Богу, была в рабочем состоянии, хотя из ствола шахты валил дым. Прибыл гонец от Бэтти с сообщением, что смотритель начал спасательные работы внизу. Хотя нам пришлось дожидаться, пока клеть не поднимется снова на поверхность, мы немедленно отправили вниз добровольцев с лампами. К сожалению, во время катастроф на шахтах спасатели часто сами оказываются в числе жертв. Вот почему мы строго пересчитываем лампы и так, при помощи простой арифметики, узнаем, ВСЕ ЛИ поднялись из шахты. Для семьи нет ничего хуже, когда неизвестно, нашли человека или нет.

Блэар понятия не имел о том, когда у него день рождения, и мог только предполагать, сколько ему лет. Однако старый Блэар научил его геометрии, и, когда Джонатану было лет девять, не больше, он с помощью угломера, используя среднее время пересечения Атлантики и с учетом господствующих ветров и зимних морских течений, вычислил приблизительные широту и долготу той точки, в которой в последний раз видел свою мать. С той поры он только однажды проходил через ту же самую точку. Тогда он стоял у поручней и глядел вниз, на темные волны, вздымавшиеся и опадавшие под покровом пены. Ощущение холода и одиночества вытеснило тогда все другие его чувства.

Следователь: Ваше имя?

Джейксон: Уильям Джейксон.

Липтрот: Вы тот шахтер, который обычно бурит скважины в том месте забоя, где подрывник должен произвести взрыв?

Джейксон: Да, сэр.

Нателл: В тот день вы бурили какие-либо скважины?

Джейксон: Нет, сэр. Когда мистер Бэтти предупредил, что взрывов не должно быть, всякое бурение прекратилось.

Хоптон: Но вас не было в забое, когда произошел взрыв?

Джейксон: Нет, сэр. Я помогал Альберту Смоллбоуну добраться до клети, потому что камень, отлетевший от его кирки, поранил ему ногу. Мы как раз шли туда, когда нас рвануло вперед, как в клети, когда она начинает движение. Дымом нас несло до тех пор, пока мы не закатились в одну из ниш безопасности. Из-за угольной пыли мы ничего не видели и не слышали — а еще потому, конечно, что нас контузило. Мы выбрались по боковым штольням и тогда-то и встретили Бэтти и остальных.

Мик: И решили вернуться вместе с ними в забой, вместо того чтобы спасаться самим?

Джейксон: Можно и так сказать, сэр.

Следователь: Ваше имя?

Смоллбоун: Альберт Смоллбоун.

Липтрот: Вы были единственным подрывником в той части забоя, где произошел взрыв?

Смоллбоун: Да, сэр.

Липтрот: Смоллбоун, вы получали от Бэтти предупреждение насчет газа?

Смоллбоун: Да, сэр.

Нателл: Вы должны радоваться, что остались в живых.

Смоллбоун: Я бы радовался гораздо больше, если бы остались в живых и мои друзья.

Мик: Ваша нога была сильно повреждена камнем? Тогда, когда вы решили вернуться вместе с Джейксоном и Бэтти?

Смоллбоун: Тогда, в пылу событий, сэр, я и не обратил на нее внимания.

Несмотря на принятый аспирин, голова у Блэара раскалывалась от пульсирующей боли. Хорошо наложенный шов делал свое дело, но не больше. Блэару казалось, что он испытывал примерно то же, что должен был чувствовать Маккарти с Золотого Берега, когда ему отрезали голову, сварили ее и бросили в кучу с другими черепами благородного происхождения.

Молони: Меня зовут Иван Молони. Я управляющий шахтой Мэба, что находится в миле от шахты Хэнни. Восемнадцатого января, после полудня, я увидел поднимающийся над шахтой Хэнни дым и сразу понял, что там под землей произошел взрыв. Я собрал группу добровольцев и поспешил с ними на шахтный двор шахты Хэнни.

Нателл: Что, на шахтах Ланкашира принято оказывать помощь при первых признаках пожара?

Молони: Да, это одна из форм взаимопомощи.

Нателл: Прибыв на шахтный двор, вы спустились в шахту?

Молони: Вместе с другими добровольцами.

Хоптон: Вы были первым из специалистов, кто попал в тот забой, где, как полагают, начался взрыв. Опишите, что вы там обнаружили.

Молони: Гладкую стенку в одном конце забоя и кучу обожженных тел и вагонеток в другом. Ужасающая картина — словно солдаты, которых смело шрапнелью. И посреди всего этого Бэтти с двумя из его людей уже установили паруса для вентиляции и уже клали последний кирпич в стену, чтобы остановить вторичную утечку газа.

Липтрот: От предыдущих свидетелей вы уже знаете, что перед взрывом на шахте Хэнни было сделано предупреждение о прекращении взрывных работ. С вашей, как специалиста, точки зрения, что, кроме подрыва порохового заряда, могло спровоцировать такую катастрофу?

Молони: На шахте Мэба мы обыскиваем шахтеров, чтобы они не проносили под землю трубки и спички. Мы запираем лампы и прячем ключи. Но ничто не помогает. Все равно они проносят трубки, а если шахтер, не чувствуя газа, открывает свою лампу, чтобы прикурить — что они делают, несмотря ни на какие предупреждения, — он вполне может угробить и себя, и своих товарищей.

Хоптон: Хотел бы спросить вас, как специалиста: как шахтеры относятся к предупреждениям не использовать под землей пороховые заряды?

Молони: Плохо относятся.

Липтрот: Почему?

Молони: Подрыв одного заряда обрушивает больше угля, чем можно нарубить, целый день махая кайлом. Простой экономический расчет. Шахтерам платят за то, сколько угля они выдают наверх, а не за время или труд, которые они на это затрачивают.

Нателл: Существуют ли какие-то еще способы, посредством которых шахтер может свести на нет самые лучшие намерения и усилия шахтовладельца?

Молони: Сколько угодно. Первое побуждение плохо подготовленного человека, если он оказывается в насыщенной газом штольне, — убежать. Если он будет бежать достаточно быстро, пламя в его лампе начнет наклоняться, пробиваться через защитную сетку и в конечном итоге воспламенит тот самый газ, от которого человек старается убежать.

Нателл: Принимая во внимание силу взрыва на шахте Хэнни, можно ли полагать, что вся штольня оказалась насыщена газом?

Молони: Нет. Принимая во внимание, что у шахтеров Ланкашира принято безрассудно забивать каждый забой бидонами с порохом, который когда-то понадобится для взрывных работ, достаточно было и маленького изначального взрыва. После него бидоны взрывались бы один за другим по всей длине штольни.

Хоптон: Основываясь на вашем многолетнем опыте, что, на ваш взгляд, скорее всего могло стать причиной взрыва на шахте Хэнни: недостаточный контроль со стороны владельцев шахты или нарушение правил безопасности кем-то из шахтеров?

Молони: Поскольку в самих правилах и в контроле за их соблюдением никаких упущений не обнаружено, не остается ничего иного, как ошибка шахтера, так ведь?

Согласно докладу, в этом месте среди присутствовавших в зале членов семей возникло беспокойство. Шум продолжался до тех пор, пока слово не было предоставлено представителю шахтеров. Имя его показалось Блэару знакомым, он видел этого человека, когда тот неуклюже охотился по всей тарелке за горошинами во время ужина в «Хэнни-холл».

Уолтер Феллоуз: Я представитель шахтерского профсоюза и Фонда взаимопомощи. Выступая в обоих этих качествах, я спускался в шахту Хэнни через день после взрыва, и, хотя я согласен с мистером Молони, что шахта являла собой душераздирающую картину ужасных разрушений, я возмущен его попыткой, знакомой нам по прошлым расследованиям такого рода, возложить ответственность за катастрофу на тех самых людей, кто стали ее жертвами и заплатили за нее своими жизнями. Хотел бы напомнить мистеру Молони, что несчастным вдовам и детям предъявляют безжизненные, искалеченные тела не шахтовладельцев, а шахтеров, которых эти владельцы посылают под землю. Что же касается вопросов о виновности владельцев и о том, положена ли компенсация семьям жертв, то решать эти вопросы должен Гражданский суд, и я бы посоветовал мистеру Молони держать свое мнение, будь оно профессиональным или любым иным, при себе. Хотел бы также напомнить мистеру Молони, что, если шахтер не будет выполнять определенную дневную норму добычи, он очень быстро окажется безработным, так что причиной слишком широкого использования пороха является, скорее всего, не жадность шахтеров. Я бы хотел задать мистеру Молони один вопрос.

Хоптон: Я возражаю.

Мик: Феллоуз не член Гражданского суда.

Следователь: Тем не менее, мистер Молони, согласились бы вы ответить на вопрос мистера Феллоуза?

Молони: Если Феллоуз хочет, пожалуйста.

Феллоуз: Мистер Молони, во всех тех несчастных расследованиях, которые вы осчастливили своим мнением, приходилось ли вам хоть раз признать ответственным за взрыв не бедного шахтера, а владельца шахты?

Молони: Нет, по той простой причине, что состоятельные джентльмены не машут кайлом и не подрывают заряды в шахтах. Однако, если бы они этим занялись, я бы счел их весьма опасными людьми.

Как гласил доклад, «всеобщий смех снял висевшее в зале напряжение», тем самым подготовив аудиторию к встрече с самым опытным и авторитетным в рассматриваемой области свидетелем.

Следователь: Расследование приглашает для выступления Бенджамина Тикнесса, инспектора Горно-шахтной инспекции Ее Величества.

Тикнесс: Я прослушал прозвучавшие здесь сегодня свидетельские показания. Изучил схему вентиляции шахты Хэнни и ее план в разрезе во всех подробностях. У меня есть некоторые мысли и заключения, которыми мой долг и моя совесть побуждают меня поделиться с вами.

Во-первых, от имени Королевы и всей Августейшей Семьи я выражаю соболезнование погибшим, пострадавшим и их семьям. Катастрофа такого масштаба, как взрыв на шахте Хэнни, трогает сердца всей нации. Ее Величество скорбит вместе с вами.

Во-вторых, добыча угля с большой глубины залегания была, есть и, вероятно, навсегда останется самым опасным видом деятельности, не считая войны.

В-третьих, быстрые, энергичные и разумные действия смотрителя работ Джорджа Бэтти и возглавляемых им спасателей сохранили жизни значительному числу шахтеров, застигнутых газами, образовавшимися после взрыва. Быстрое замурование места вторичного газоистечения, осуществленное Бэтти, Смоллбоуном и Джейксоном, возможно, предотвратило вторую катастрофу.

В-четвертых, я не могу оспорить мнение ни одного из выступивших здесь свидетелями экспертов. Каждый из них может быть прав, но может быть и неправ. Возможно, кто-то из шахтеров открыл лампу, чтобы раскурить от нее трубку, но мы этого уже никогда не узнаем. Искра, пламя, банка с порохом — по отдельности или все вместе — могли усилить мощь взрыва. Ответ похоронен в забое. Была ли вентиляция достаточной, чтобы выдуть газ? В конце концов, чистый воздух проходит от поверхности земли целую милю, прежде чем оказывается на нижнем уровне шахты, после чего должен двигаться по штольням еще восемь миль. Если основываться на известных нам стандартах безопасности, то расчеты показывают, что вентиляция была достаточной, но какой-нибудь мальчик со своим пони могли сбить один из парусов и тем самым нарушить работу всей тщательно рассчитанной системы подачи воздуха. Известно, что угольные месторождения Ланкашира считаются «газовыми», то есть особенно подверженными скоплениям взрывоопасных газов. И этот факт усиливается еще одним обстоятельством. Чем глубже залегает уголь, тем больше в нем газов. Но чем глубже он залегает, тем он тверже, что делает все более необходимым использование пороховых зарядов.

Наконец, есть и еще один фактор — сам уголь. Угольная пыль, которая постоянно висит в атмосфере штольни, от которой краснеют глаза и чернеют легкие шахтеров, эта угольная пыль в определенной пропорции с кислородом сама становится почти такой же взрывчаткой, как порох. Конечно, многие со мной не согласятся. И тем не менее правомерно задаться вопросом, как вообще человек рискует работать под землей, где так много явных и неявных опасностей? Как может отец, уходя утром на работу, целовать на прощание детей, зная, что уже в полдень они могут оказаться сиротами?

Но ставить так вопрос значило бы обрекать себя на эмоциональный и недальновидный ответ. Такой ответ, который привел бы к остановке всей британской промышленности. Фабрики и заводы опустели бы, паровозы остановились бы и ржавели в своих депо, безжизненные суда оставались бы в доках и у причалов.

Такая постановка вопроса еще и оскорбление науки. Британские технологии совершенствуются с каждым днем. По мере накопления знаний уверенно повышается и безопасность работ.

В конечном счете причиной этой катастрофы вполне могла стать какая-то одна-единственная человеческая ошибка, одно нарушение правил.

Трагично, но ответ похоронен катастрофой. Мы просто никогда его не узнаем.

Из доклада следовало, что жюри совещалось пятнадцать минут, после чего вернулось со своим решением.

Мы, жюри, установили, что семьдесят шесть человек встретили смерть в результате взрыва рудничного газа на шахте Хэнни восемнадцатого января: имеющихся данных недостаточно для того, чтобы сделать вывод, по каким причинам или в результате чьих действий воспламенился газ.

Жюри единогласно отмечает, что шахта, на которой произошло это несчастье, содержится должным образом и вина за случившееся не может быть приписана владельцам вышеназванной компании.

Конечно, от жюри не требовалось высказываться по вопросу о том, лежит ли вина на компании; однако одной этой фразой оно практически уничтожило малейшие шансы семей пострадавших подать на шахту Хэнни в суд.

Блэар, словно произнося тост, поднял стакан с горькой смесью мышьяка и бренди. Что ж, иного решения и быть не могло.

Приложением к докладу шла выписка из журнала регистрации выдачи ламп с полным списком тех, кто в день взрыва расписался за получение лампы. В списке значились имена и жертв, и тех, кто уцелел, и спасателей:

Бэтти, Джордж 308

Пэдди 081

Пимблетт, Альберт 024

Пимблетт, Роберт 220

Твисс, Бернард 278

Джейксон, Билл 091

Смоллбоун, Альберт 125

Список был одуряюще длинным, но главное, как и говорил Бэтти, заключалось в том, что семидесяти шести погибшим соответствовали семьдесят шесть невозвращенных ламп.

Когда девушка с выпученными глазами принесла ужин, состоявший из бараньих отбивных и кларета, Блэар, чтобы принять достойный вид, завернулся в одеяло, словно турецкий паша.

— Все только и говорят о ваших рассказах.

— Каких рассказах?

— Об африканцах и макаронах. Я так смеялась, так смеялась!

— Неплохая история.

— Как вы себя чувствуете, хорошо или не очень?

— Спасибо. Побаливает. Не очень, конечно.

— На улице ужас что творится, сегодня вечером только дома сидеть.

— Меня никуда и не тянет.

— Ой, да, тут для вас письмо.

Девушка извлекла из фартука послание. Руки ее так долго благоговели над кремовым конвертом с рельефной монограммой, что в конце концов девушка уронила письмо, однако Блэар успел подхватить его прежде, чем оно упало на пол. Блэар разорвал конверт и достал листок, на котором было написано: «Приходите завтра в полдень в „Театр-ройял“. Будьте готовы к культурному мероприятию. X.».

Типичный высокомерный вызов от Хэнни, не предполагающий никакой возможности отговориться. «Культурное мероприятие» в Уигане? Интересно, что это такое?

Подняв голову, Блэар увидел, что глаза у девушки выпучились еще сильнее, и понял, что, когда он бросился спасать письмо, одеяло соскользнуло, обнажив у него на боку ряд темных жирных пиявок.

— Извините. Малоприятные создания. Хотя для меня они уже почти как члены семьи.

— Да ну!..

— Точно. У них даже имена есть. Хоптон, Липтрот, Нателл и Мик. — Блэар запахнул одеяло. Девушка стояла на цыпочках, словно ожидая, что теперь у Блэара могут обнаружиться рога или хвост. Она сложила на груди тонкие руки и передернулась:

— Ой, у меня даже мурашки побежали.

— Надеюсь. Девушки, у которых не бывает мурашек, плохо кончают.

— Правда?

— Мурашки — последний признак благопристойности.

«Все-таки пиявки куда лучше юристов», — подумал Блэар. Вопреки тому, что утверждали адвокаты фирмы Хэнни, некоторых ошибок шахтеры не совершают никогда. Опытный шахтер не станет открывать лампу или безрассудно бежать с ней через газ. Если бы в те, самые последние секунды шахтеры заметили, что пламя в их лампах начинает мерцать, они бы бросились устанавливать паруса так, чтобы газ выдуло. Либо, если бы сделать это не удалось, организованно отошли бы в потоке свежего воздуха, который продолжал поступать по «главной дороге».

Но отсюда вытекают другие вопросы. Почему перед взрывом Джейксон и пораненный Смоллбоун предпочли пробираться из забоя по «обратной дороге», где воздух значительно хуже?

Выявляются и еще более любопытные вещи. Джордж Бэтти заявил на слушаниях, что первым его действием после взрыва была отправка гонцов наверх. Ведж, управляющий другой шахты, показал, что, после того как гонцы поднялись на поверхность, спасателям-добровольцам пришлось дожидаться, пока клеть снова поднимется наверх. Почему опустили клеть? Кто ею воспользовался? «Неужели же, — подумал Блэар, — мне наконец удалось засечь след, оставленный Джоном Мэйпоулом?»

Процесс решения этой головоломки доставлял ему странное удовольствие. Ум его работал столь стремительно, что Блэар не сразу обратил внимание на служанку, все еще стоявшую у двери.

— Что-нибудь еще? — спросил он.

— Просто все говорят о том, как вы побили Билла Джейксона. Такого раньше никогда не бывало.

— Неужели?

— И теперь он вас разыскивает.

Расследование мигом вылетело у Блэара из головы:

— Вот теперь у меня мурашки побежали. Еще что-нибудь?

— Все. — Пятясь, девушка вышла.

Блэар подождал минуту-другую, потом отодвинул поднос с ужином, аккуратно снял с себя пиявок и оделся.

Глава тринадцатая

Дождь дал Блэару повод поднять воротник. Дома стояли с зашторенными окнами, на улицах не было никого, кроме мальчишек, гонявшихся друг за другом по хлеставшим из водосточных желобов потокам воды. Блэар несколько раз сильно — чтобы его расслышали сквозь шум дождя — ударил кулаком по ее двери.

Когда Роза наконец открыла, он, прихрамывая, ступил одной ногой внутрь и прислонился к косяку, перенеся всю тяжесть тела на здоровую ногу. Кухня освещалась только треугольничком света, шедшего от лампы, что горела в гостиной. Почему у нее в доме всегда так темно? Прическа у Розы растрепалась, волосы выбились из-под гребня; оливкового цвета от въевшейся угольной пыли кожа; одета она была в те же, что и накануне, залатанные муслиновые юбку и кофточку со слишком короткими для нее рукавами. Ее подруги Фло не было видно.

— Я же вам велела не приходить сюда, — недовольно встретила его Роза.

— Я и не собирался, но вокруг идут разговоры, будто я победил в драке Билла Джейксона. По мне, лучше бы уж говорили, что Билл победил меня или что вообще не было никакой драки.

— Мне это все безразлично.

— Кто-то распространяет такие слухи.

— Только не я. Я сегодня вообще не вспоминала ни о вас, ни о Билле.

Продолжая стоять в двери, не проходя в дом, но и не отступая назад, Блэар огляделся, как бы ожидая обнаружить расположившегося в кухне на стуле Билла. Дом казался таким же пустым, как и всегда, — еще одна загадка, если принять во внимание невероятную скученность, в которой обитали жители других домов Скольза.

— Скажите Биллу, что я ему не соперник. У меня нет к вам никакого интереса.

— Ах, как приятно слышать! Вы прямо поэт — не больший, чем джентльмен.

— Я просто хочу уехать из Уигана как можно быстрее. И не хочу ни во что ввязываться.

— Во что ввязываться?

— Ни во что. Я уже говорил Биллу, что я трус.

— Значит, он вас не понял.

— Скажите ему… — начал Блэар, но тут дождь забарабанил по черепичной крыше с такой силой, что заглушил его слова, и Блэар автоматически, не думая, что делает, оторвался от входной двери и шагнул внутрь. Рука его как-то сама собой оказалась у Розы на талии. И сама собой притянула ее. Роза могла бы ударить его, просто стукнуть гребнем по руке. Вместо этого она подняла лицо ему навстречу, и он ощутил на губах привкус угля.

— Сними шляпу, — проговорила она.

Кивком головы Блэар скинул ее на пол. Роза повернула ему голову вбок, чтобы посмотреть на шов, потом вернула ее назад и изучающе уставилась в глаза. Блэар сам не мог понять, каким образом вышло так, что Роза вдруг оказалась у него в объятиях. Меж ними проскочила какая-то искра, на которую он среагировал, даже не успев ничего понять.

— Больно, наверное? — спросила Роза.

— Да.

Руке его передавалась пульсация ее сердца, бившегося так же сильно, как и его собственное. Из-за дождя он не слышал стука стоявших возле камина часов, но видел качание маятника. Если бы у него была возможность вернуть время хотя бы на минуту назад и разжать объятия, он, несомненно, так бы и сделал. Но такой возможности у него не было. А кроме того, в момент, когда от Розы можно было ожидать проявления ее обычного кокетства, которое развязало бы Блэару руки, она вдруг показалась ему не менее пораженной случившимся, чем и он сам. Или же оказалась лучшей артисткой.

Наверху, в ее комнате стояла незажженная лампа, в темной тени угадывался комод, а постель была застелена хлопчатобумажными простынями, изношенными до такой степени, что по толщине они уже напоминали батист. Там, в его объятиях, она оказалась стройнее и бледнее, чем он ожидал. В длинном зеркале Блэару видно было едва прорисовывавшееся в темноте отражение ее спины.

После года вынужденного воздержания малейшее прикосновение отзывалось резким, сказочным возбуждением. «Все-таки потребность — форма безумия», — подумал Блэар. Он вошел в Розу с тем отчаянием, с каким утопающий пытается вынырнуть на поверхность. Ей было не больше девятнадцати или двадцати лет, однако она терпеливо ждала его. На ее молодом теле он чувствовал себя настоящим сатиром, пока, наконец, не утвердился как следует, и тогда лицо ее раскраснелось и он почувствовал, как ее ноги обхватывают его.

Как можно описать ощущение, возникающее от первого глотка после целого года жажды? Какая вообще связь между водой и состоянием души человека? В этом первобытном, главнейшем в жизни акте всегда поражает то, как два тела сливаются в единое целое; но Блэар был не меньше поражен и тем, с какой легкостью он полностью подчинился влиянию простой шахтерки и оказался в ее постели. Он видел ее почерневшее от угля лицо и руки, понимал, что и его кожа тоже постепенно становится в Уигане темнее; но все подавляли ее глаза, устремленные на него и торжествующе сияющие.

Над бровью у нее выступили капельки пота, они покатились вокруг глаз вниз, отчего белки стали казаться ярче, а зрачки темнее, взгляд ее притягивал и тянул куда-то вглубь. Разве должна необразованная девушка быть непременно пустой и поверхностной? В Розе обнаружилась глубина, к которой Блэар был совершенно не готов; и он рухнул в эту глубину. Даже не рухнул: нырнул с головой.

Боль куда-то ушла. Или же Блэар поднялся до таких высот, на которые боль просто не могла вслед за ним забраться. Там, на этих высотах, была только Роза, а сам он, как ему казалось, то с удовольствием исчезал куда-то, то появлялся снова, тело его напрягалось, становилось все тверже, как камень, и она льнула к этому камню, пока их обоих не пронзила дрожь и тела из камня не стали плотью.

— Сколько тебе лет? — спросила Роза.

— Тридцать или тридцать два, что-то около этого.

— Что-то?! Как это можно не знать?

Блэар пожал плечами.

— Я знала, что люди уезжают в Америку, чтобы начать там жизнь заново, — сказала она. — Но не думала, что они настолько забывают все прежнее.

— Я начал очень рано и много чего забыл.

— А где ты сейчас, ты знаешь?

— Да.

Роза зажгла лампу, сделав малюсенькое голубое пламя, и уселась, опершись спиной на горку наваленных в изголовье кровати подушек. Обнаженная, она демонстрировала — если это слово здесь подходит — полное отсутствие стыдливости. Если отвлечься от эмоций — в конце концов, Блэар все же инженер, — у нее было стройное, почти жилистое тело с остроконечными грудями и кустиком каштановых, не медно-рыжих, волос у основания живота. Глаза ее скользнули по собственному телу и встретились со взглядом Блэара, она смотрела не мигая и явно давая понять, что ему еще много с чем придется столкнуться и побороться.

— Я не Уиган имела в виду, — сказала она.

— Я понимаю.

Он сел в ногах кровати, опустив больную ногу на дощатый пол.

— Фло не будет еще час, а возможно, и всю ночь, — сказала Роза.

— И весь дом в твоем распоряжении? Как тебе это удается?

— Это мое дело.

— А ты девушка непростая.

— Тебе нужна была простушка?

— Мне вообще никто был не нужен. Я не за этим сюда пришел. Или, во всяком случае, думал, что иду не за этим.

— Тогда в чем же дело?

— Не знаю. — Он и сам не мог объяснить себе, почему протянул к ней руки. — Единственное, что я знаю, так это то, что твой ненормальный Билл носится где-то по дождю и ищет меня.

— Здесь ты в безопасности.

— Что-то я в этом не уверен.

— Хочешь уйти?

— Нет.

— Вот и хорошо.

В голосах их звучало то возбуждение, какое объединяет двоих, отплывших на маленьком плоту от твердого берега в темноту, в бурное море и не имеющих при этом никакого плана действий. Она ведь ему не ровня, напомнил себе Блэар. Он побывал уже на четырех континентах, она всю свою жизнь провела возле шахты. Однако здесь, в постели, они казались ровней друг другу. И теперь ее претензии на отличие, индивидуальность — вроде бархатной ленты, которую она носила на голове, или даже брюк — уже не выглядели чем-то странным. Взгляд ее свидетельствовал об уме, интеллекте; впрочем, возможно, Блэару просто очень хотелось их обнаружить?

— Ты, наверное, привык жить как важная персона. Сможешь выдержать здесь всю ночь?

— Я привык жить как мертвец. Так что смогу, мне здесь даже очень нравится.

— «Жить как мертвец»? Отличное выражение, я понимаю, что ты хотел сказать. Иногда, когда я на шахте сортирую уголь, у меня возникает такое ощущение, будто я работаю прислугой в аду.

— Не любишь эту работу.

— Нет, почему? Вот работу на фабрике я бы не вынесла. Какой там шум! У меня есть подруги, которые уже почти оглохли. И в воздухе столько хлопковой пыли, что дышать невозможно! А ходить в юбке, когда вокруг все вертится и крутится? Или без ноги останешься, или задохнешься, или помрешь от чахотки. И платят меньше. Нет, мне еще повезло.

— Могла бы работать у кого-нибудь в доме.

— Служанкой! Это, конечно, престижней, но лучше уж я сохраню уважение к себе.

Разговор на время прервался — наверное, потому, подумал Блэар, что они совершенно не знали друг друга. «У нас нет ничего общего, мы не прошли через период взаимного обхаживания, нас просто внезапно потянуло друг к другу, как две планеты, оказавшиеся в пределах взаимного притяжения».

— И сколько служанок ты совратил?

— А скольких мужчин ты соблазнила?

Вместо ответа она только улыбнулась, как будто ее улыбка снимала все вопросы.

— А что, белые девушки действительно чем-то отличаются от черных? Или верно говорят, что в темноте все кошки серы?

— У меня было не так уж много женщин; но все они отличались друг от друга.

— Чем?

— Запахом, вкусом, ощущениями при прикосновении, жестами, походкой, телодвижениями, теплом.

— О Господи, да ты прямо ученый! А у меня какой вкус?

Он погладил рукой ее по боку, провел по животу, потом облизал ладонь.

— Розы. Слегка подпаленной розы.

Она повернулась на бок и легла, опершись на локоть. Брови ее скрывались под спутавшимися волосами, однако лучистые глаза словно разбрасывали вокруг карие и зеленые брызги. И хотя угольная пыль оставила у нее на лице постоянную тень, тело ее отличалось той особой белизной, какая свойственна именно рыжеволосым, а вены ее грудей были такими голубыми, что Блэару казалось, он видит их биение.

Роза провела рукой по его ноге снизу верх и там остановилась:

— Я смотрю, ты снова оживаешь.

Все-таки Роза — необычная девушка, думал Блэар. Он оказался в ее постели после годового голодания, и тем не менее ее страсть была не меньшей, чем его собственная: как будто за одну эту ночь ей, как и ему, предстояло насытиться на всю оставшуюся часть жизни. Она обладала той способностью, что позволяет наделенным ею людям отдаваться страсти, даже заведомо зная, что этим они обрекают себя на вечные муки, лишь бы только рядом был кто-то, с кем эти муки можно было бы разделить.

И она бесспорно была личностью. Не пустым местом, не натурщицей для фотографий на сувениры туристам и не силуэтом, торчащим на шлаковом отвале. Она была личностью в не меньшей степени, нежели любой из Хэнни.

Было ли испытываемое им чувство любовью? Блэар так не думал. Тела их двигались сами с энергией, более похожей на ярость, ударяясь друг о друга, словно одержимые, покрытые потом музыкальные тарелки. Она вонзалась ему в спину ногтями, оставляя глубокие длинные царапины, и глаза его вылезали из орбит, а плечи распрямлялись и напрягались еще сильнее.

Постель была в полном беспорядке, простыни перепутались и лежали поперек кровати. Пространство вокруг оставалось прежним, но на самой постели оно было иным. Здесь был не Уиган. А какая-то совершенно иная страна.

— А ты начинаешь поправляться.

Она уселась на него верхом и отвела волосы со шва на голове.

— В этом и состоял мой план, — ответил он.

— Блестящий план, если только сумеешь не попасться Биллу.

— А это главный пункт плана; по крайней мере, был главным пунктом.

Роза спрыгнула с Блэара и через минуту вернулась с шалью. Она уселась ему на грудь и повернула ему голову набок.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Роза плюнула ему на пораненное место и принялась сдувать туда угольную пыль с шали.

— То же, что делают все шахтеры, — ответила она.

Глава четырнадцатая

Пьеса Мендельсона для фортепиано закончилась, почти сразу же духовой оркестр заиграл «Вперед, Христово воинство», и на сцену «Театр-ройял» вышли дети в огромных бумажных воротниках и с ватными бородами — они изображали мучеников времен Реформации.

— Дети — шахтерские сироты. Весь сбор пойдет в их пользу, — прошептал Блэару Леверетт. Они стояли в задней части зрительного зала, прямо под бюстом Шекспира, державшего в руке перо. Театр поклонялся Барду, ставил все его произведения, и потому фрески на стенах зала изображали главных героев самых известных его пьес — как трагических персонажей, так и страстных любовников, — а над просцениумом мавр Отелло управлял гондолой, плывущей по Большому каналу.

Блэар пришел с опозданием и стоял, не снимая шляпы, чтобы не видны были посиневшие швы на голове. Он видел сидевшего в ложе Хэнни; высокорослый епископ, казалось, снисходительно наблюдал за тем, как разворачивается простодушная, но в высшей степени забавная комедия.

— Рыжая девочка в самом красивом платье — это королева Елизавета, — пояснил Леверетт, — а та, у которой руки в крови, — Кровавая Мэри[39].

— Напоминает мне Шарлотту.

— Привязанный к столбу, разумеется, Уиклиф[40], мученик. Вот почему у большинства ребят в руках факелы.

— Я примерно так и предполагал.

— Будут две части, первая религиозная, вторая культурная.

— Прекрасно, но зачем все-таки Хэнни меня сюда пригласил?

Леверетту явно хотелось уйти от ответа. Немного помолчав, он сменил тему:

— У меня есть список, который вы просили.

— «Женщин, павших впервые»?

— Да. — Леверетт вручил Блэару конверт с такими предосторожностями, как будто передавал комплект французских порнографических открыток.

Два палача в черных балахонах увели со сцены мучеников. Струнный квартет сыграл «Наполни душу мне взглядом Твоим», У.Б.Феллоуз из профсоюза шахтеров отчитался о состоянии Фонда помощи вдовам, и струнный квартет завершил первую часть программы исполнением еще одной пьесы.

На время антракта вся благородная публика Уигана спустилась по лестнице в фойе. Это были люди, чьи экипажи постоянно стояли на Уоллгейт и Миллгейт возле магазинов тканей и дамских шляп, чьи слуги полировали бронзу и подметали каждое утро мостовые, люди, которые вкладывали средства в правительственные ценные бумаги под пять процентов годовых; иными словами, люди, носившие туфли, а не клоги. Какие же усилия затрачиваются на то, чтобы одеться должным образом на подобное благотворительное мероприятие, подумал Блэар: на шнуровку корсетов, на точное, по костлявой фигуре, пришивание крючков и петелек, подгонку кринолиновых каркасов на вихляющиеся талии, навешивание на них нижних юбок; за каждой разодетой дамой стояла толпа горничных с исколотыми, окровавленными пальцами. Конечным итогом всех этих усилий и был поток наряженных в муаровые шелка, фуляр, полушелковые, в утонченный рубчик ткани фуксиновых и гранатовых цветов дам, что фланировали сейчас в сопровождении истуканоподобных, в черных костюмах с широкими галстуками, мужчин, похожих на мертвые сгоревшие деревья. Некоторые из женщин помоложе слегка прихрамывали, подражая принцессе Александре, захромавшей после перенесенного ревматизма. Поскольку у самого Блэара нога еще не прошла, он чувствовал, что вписался в местное общество как нельзя лучше.

Ум его продолжала мучить загадка, что именно должно было проясниться в театре, хотя при этом Блэар и отдавал себе отчет, что вокруг него идут какие-то многозначительные перешептывания. В центре общества находилась леди Роуленд, блиставшая эротическим великолепием женщины, привыкшей к мужскому вниманию. На ее черных, слегка тронутых серебристой сединой волосах удобно восседала украшенная зеленым камнем шляпа. Блэар не слышал, о чем шла легкая, явно шутливая беседа, но хорошо видел, как умело вела ее леди Роуленд, движениями веера управляя разговором и встречая каждую следующую остроту понимающей улыбкой зрелой, сознающей свою красоту женщины. На самой внешней орбите образовавшегося вокруг нее подобия солнечной системы вращался начальник полиции Мун, разодетый в черный сюртук, черные шелковые галуны которого тянулись с плеч до запястий, в руках у него был парадный шлем, украшенный плюмажем из черных страусиных перьев. Блэар полагал, что Муну вряд ли могло уже стать известно о его ночном визите к Розе Мулине, но на всякий случай держался от начальника полиции подальше.

Плотный кружок молодых воздыхателей окружал Лидию Роуленд, и если мать блистала, то дочь ее, прилагая к этому значительно меньше усилий, просто-таки сияла красотой. Веночек из белых роз украшал ее золотистые волосы, оттеняя и подчеркивая голубизну глаз, светившихся кристально чистой невинностью. «Впрочем, невинность ли это, — спросил себя Блэар, — или же полнейшая пустота?»

Он был настолько загипнотизирован созерцанием двух Роуленд, что не сразу заметил стоявших в уголке Эрншоу и Шарлотту Хэнни. Для последней, наверное, вынужденное пребывание в одной комнате с Лидией Роуленд должно было быть сущим наказанием: если кузина ее сверкала, то сама Шарлотта, одетая в строгое длинное платье пурпурных тонов, с небрежно наброшенной на медноватого оттенка волосы черной кружевной вуалью, казалась бледной и бесцветной. Наследницу крупнейшего в здешних краях состояния вполне можно было принять за гувернантку или же за эмигрантку из какой-нибудь малоуважаемой центральноевропейской страны. Рядом с ней стоял Эрншоу, борода его блестела так же, как и его костюм.

В ответ на какую-то реплику Эрншоу Шарлотта наградила его столь ядовитым взглядом, что любой нормальный человек от него немедленно бы смолк; однако член парламента выглядел таким же самоуверенным и довольным собой, как обычно. «Потому-то политиков и убивают, ничем другим их пронять невозможно», — подумал Блэар.

— Так значит, весь сбор пойдет в пользу сирот? — спросил он Левертта.

— Да, специально на устройство для них праздника.

Оркестр тоже спустился вниз и выстроился перед столом, на котором стояли чаши с пуншем и блюда с меренгами. Голубой серж и медные пуговицы формы оркестрантов подчеркивали их специфически английскую розовощекость. Позади стола висели непропорционально большие картины на возвышающие душу сюжеты: «Нагорная проповедь», «Усмирение волн», «Юдифь, держащая голову Олоферна». Блэар вдруг обнаружил, что рядом с ним стоят епископ Хэнни и Лидия Роуленд.

— Как вам кажется, мистер Блэар, «Проповедь» — такая умиротворяющая картина, правда? — спросила Лидия. — Эта толпа, голубое небо, оливковые пальмы и Христос в отдалении.

— Такая картина не для Блэара. Хорошую погоду он не любит, — проговорил Хэнни. — Вот штормы, поножовщина — это ему по душе. Ручным он быть не может. Жаль, что здесь, кроме пунша, ничего нет. Насколько я понимаю, Блэар, вы заслужили что-нибудь покрепче.

— Чем же?

— До меня доходят слухи, что вы уже начали бить людей, чтобы выжать из них информацию.

— Это было бы ужасно, Ваше Преосвященство, но клянусь, он ничего подобного не делает, — вступил в разговор Леверетт.

— А почему бы и нет? Если у Блэара стал наконец-то просыпаться интерес, это только хорошо.

Блэар посмотрел на других гостей: мужчины все были в черном.

— Надо мне было иначе одеться.

— Ничего, вы очень хорошо вписываетесь, — заметил Хэнни. — Леверетт, вам, по-моему, надо заняться тем небольшим сюрпризом, да?

— Да, Ваше Преосвященство. — Леверетт поспешно удалился.

Блэар ощущал направленные на него из разных концов зала ледяной взгляд леди Роуленд и наэлектризованный, преисполненный ненависти и презрения взгляд Шарлотты Хэнни. Шов у него на голове мучительно ныл. У Блэара не было ощущения, что он хорошо вписывается в это собрание.

Хотя Хэнни отвел Блэара в сторону, само присутствие епископа порождало вокруг них нечто вроде водоворота. Головы всех повернулись в сторону епископа, хотя лишь немногие из гостей обладали достаточно уверенным социальным положением, чтобы самим подойти и поздороваться. Блэара поразило, что общественное собрание может оказаться самым удобным местом для доверительного разговора.

— Поделитесь впечатлением, — небрежно спросил Хэнни, — кто из женщин здесь, на ваш взгляд, ярче других? Кто тут, так сказать, бриллиант среди серых булыжников?

— По-моему, Лидия Роуленд.

— Лидия Роуленд? Сногсшибательная девушка, в обычном смысле слова. Через месяц открывается светский сезон в Лондоне. Леди Роуленд повезет Лидию в Лондон, чтобы представить ее при дворе, сделать все необходимые визиты, поездить в каретах, потанцевать на нужных балах — пока она не привлечет к себе какого-нибудь мужчину, который и станет ее мужем. Все это ничем не отличается от обычаев тех племен, которые мы с вами видели. Нет, я не Лидию имел в виду. Да и какое мне дело до Лидии?

— А кого — Шарлотту?

— Неужели вы сами не видите? Конечно, она моя дочь. Но помимо этого, она еще была одареннейшим и самым замечательным ребенком в мире. Настоящей принцессой. Когда она поехала в Лондон, чтобы в первый раз выйти там в свет, она отказалась от всех этих выездов, вышагивания при дворе с разными щеголями — и я ее понимаю. Но теперь я ее просто не узнаю. Такое впечатление, что она каждое утро первым делом нарочно посыпает себя пеплом, чтобы скрыть собственную незаурядность. Посмотрите на тот мыльный пузырь, что стоит с ней рядом, на этого Эрншоу. Профессиональный политик. Он нанес поражение лорду Джереми, моему старому другу. Джереми вообще дурак был, что ввязался в выборы. Но ему взбрело в голову, что раз его семья служила стране со времен «Черного Принца» и раз он дает работу десяти тысячам человек и выплачивает еженедельно сто тысяч фунтов одной зарплаты, то он и должен добиваться этого места и непременно победит, потому что Эрншоу — ничтожество, у которого всех-то работников один клерк. Но победил Эрншоу, и теперь он пробивает в парламенте предложение запретить лордам избираться членами палаты общин, ограничив их, словно ископаемые, палатой лордов. Что ж, так Джереми и надо.

— Почему?

— Нечего бороться против профессиональных политиков, их надо покупать с потрохами.

— Эрншоу куплен? — «Довольно неожиданный взгляд на поборника моральных реформ», — подумал Блэар.

— Если нет, то это пустая трата средств.

— Циничный взгляд, даже для епископа.

— Когда я был молодым человеком, то исповедовал Золотое Правило[41]; в среднем возрасте я пытался следовать здравому смыслу. Теперь у меня нет времени на подобные вещи.

— И за что же вы платите Эрншоу? Чтобы он был поклонником Шарлотты?

— Эрншоу не поклонник, он локомотив. Он будет пыхтеть и тянуть, а потом, когда станет нужно, его отцепят, и он поедет в другое место. И исчезнет. — Хэнни прервал тираду, чтобы поприветствовать покрытую тонкой вуалью древнюю матрону, поинтересоваться ее здоровьем и проводить ее к блюдам с меренгами. После чего он вернулся к Блэару. — На сирот всегда собираются целые толпы.

— На сцене сегодня сирот было много.

— Сироты — цена, которую приходится платить за уголь.

— Я прочитал доклад следственной комиссии. Погибли семьдесят шесть человек, а вашим юристам удалось доказать, что на руководстве шахты нет никакой вины в их гибели. И возобновление расследования вам не нужно.

— На мой взгляд, сейчас жизнь вернулась в обычную колею.

— Только не для погибших и не для их вдов, которые лишены возможности подать на вас в суд для возмещения ущерба.

— Блэар, насколько я помню, жюри пришло к выводу, что в случившемся виноват кто-то из погибших шахтеров. Шахта потеряла двухнедельный объем добычи. Я не подавал в суд на вдов ради возмещения моих финансовых потерь, а они значительны. Так что, пожалуйста, не разыгрывайте здесь сострадания. На самом-то деле вы ведь рассчитываете, будто я настолько испугаюсь возобновления расследования, что сочту ваше задание выполненным и благополучно отправлю вас подальше. Но я этого не сделаю, не надейтесь.

— Вы не возражаете, если я начну задавать вопросы по поводу этого доклада?

— Его юридической стороны? Тут я совершенно спокоен.

Блэар перехватил быстрый взгляд Хэнни через толпу в сторону лестницы, возле которой кучкой расположились четверо мужчин. Всем им было за тридцать, все четверо уже начали лысеть, каждый из них походил на готовую сорваться с места гончую. Рядом с ними стояли жены в вышедших из моды цветастых платьях.

— Хоптон, Липтрот, Нателл и Мик?

— Хоптон, Липтрот, Нателл и Мик, эсквайры[42]. Совершенно верно. Полагаю, в судах я представлен вполне компетентно.

Блэар успел перехватить достаточно много обеспокоенных встречных взглядов, чтобы сделать вывод, что, вопреки сказанному Хэнни, адвокатам его вопросы доставили бы немало неприятных минут. Расследования, как и мертвых, лучше всего хоронить. Он чувствовал на себе и приближающийся взгляд Шарлотты Хэнни.

— Зачем вы все-таки меня сюда пригласили? И почему у меня возникает ощущение, что это представление устроено вовсе не ради сирот, а для меня?

— Ну, и для вас тоже. Наполовину.

Шарлотта подвела к ним уже успевшего вернуться Леверетта.

— Мистер Блэар, насколько я понимаю, вы вынудили Оливера украсть список тех женщин, которые воспользовались помощью и поддержкой «Дома». Неужели вы не понимаете, что у людей есть право на частную жизнь? Ради какой доброй цели могли понадобиться их имена столь испорченному морально человеку, как вы?

— Чтобы найти Джона, — вмешался Леверетт. — Все это делается только ради вас.

— Ради меня? Тогда поставьте меня об этом в известность. И каких же злодеев обнаружил знаменитый Блэар в результате своего расследования? Разбойников, убийц, грабителей с большой дороги?

— Всего лишь шахтеров, — ответил Блэар.

— А женщин среди них нет? — спросил Хэнни так, чтобы его наверняка услышали окружающие.

— Дядюшка, что за непристойные предположения?! — подошедшая к ним Лидия чуть не задохнулась от возмущения.

— Такое ли уж оно непристойное?

— С Джоном это невозможно, — запротестовал Леверетт.

— Я хочу услышать ответ Блэара, — проговорил Хэнни. — Как отец Шарлотты и как епископ, под чьим началом служил Джон Мэйпоул, я хотел бы знать, был ли он связан еще с какой-нибудь женщиной. Что скажете, Блэар?

— Мэйпоул был связан со многими женщинами, особенно с теми, кто попал в беду. Стояло ли за этим что-либо, кроме стремления помочь им, я не знаю.

— Но раз вам понадобились имена, значит, вы что-то или кого-то подозреваете, — возразил Хэнни.

— Пока еще рано об этом говорить.

— Кого-нибудь из девушек, что прошли через «Дом для женщин»? Шахтерку или работницу из тех, кого опекает Шарлотта?

— Какая разница?

— Фабричные работницы чахоточны и бесплотны, шахтерки полны сил и жизни. На мой взгляд, Мэйпоула должны были скорее привлекать чахоточные.

— Честное слово, я ее знаю.

— Ну что ж, одно по крайней мере ясно, — громко произнес Хэнни. — Блэар делает успехи. Шарлотта, по-моему, тебе уже следует позабыть о Мэйпоуле. Недалек час, когда обнаружатся либо его труп, либо его грехи. Блэар за что-то ухватился, и теперь я не слезу с него до тех пор, пока он не найдет или самого викария, или же его кости. А тебе пора менять свою жизнь.

И оба Хэнни, и обе Роуленд не сразу заметили, что все находившиеся в фойе смолкли и увлеченно наблюдают за ними. Вообще-то подобные вещи никого из Хэнни или Роулендов никогда особенно не волновали: Блэар уже давно обратил внимание на то, что епископ и члены его семьи привыкли устанавливать собственные правила поведения и что все другие люди были для них не более чем толпой лиц, небрежно намалеванных на заднике сцены. Зная все это, можно было быть уверенным, что и происходившее празднество Хэнни, по-видимому, организовал специально.

— А теперь сюрприз, — повернулся к толпе Хэнни. — В первой части сегодняшней программы наши юные артисты трогательно изобразили мучеников, с изумительным достоинством прошедших через страдания во имя славного дела: распространения Библии и Слова Божия в Англии. Сегодня перед Британией стоит задача поднять из невежества множество населяющих Землю народов, донести Слово Божие и до них. По счастью, у нас тоже есть свои герои, и вы сами убедитесь в этом, как только мы снова соберемся наверху, в зрительном зале.

В центре сцены стоял высокий, в рост человека, закрытый ящик из красного дерева. Оркестр заиграл «Правь, Британия!», и на сцене снова появились дети-сироты. Теперь они вышли чернолицыми и в черных париках, а вместо одежд на них были «леопардовые шкуры», сшитые из раскрашенного муслина. Мальчики держали в руках бамбуковые копья и картонные щиты, девочки — кокосовые орехи. Глаза и зубы детей сверкали.

— Африканцы, — пояснила Лидия Роуленд Блэару.

— Я так и подумал.

Важного вида девочка в тиаре и мантии «под горностая», связанной из крученой шерсти, выехала на сцену в обшитом парусиной корабле, который толкали два «африканца».

— Королева, — объяснила Лидия.

— Верно.

Стихли последние звуки гимна «Правь, Британия!», и корабль с королевой, несколько раз дернувшись, остановился возле ящика. Когда умолкли аплодисменты, епископ Хэнни вышел на сцену, поблагодарил девочку-королеву и других детей и выждал, пока не затих новый шквал аплодисментов.

— Мы живем с вами при начале нового века. Мы открываем новый мир, неся в него вместо тьмы — свет, вместо прежних оков — свободу и вместо примитивного выживания — возможность для всех участвовать в торговле, которая дает нам цейлонский чай, малайзийский каучук, шеффилдскую сталь, одежду из Манчестера; и все это доставляется на ливерпульских пароходах, в топках которых горит уголь Уигана. При этом мы ни на минуту не забываем, что любые наши начинания благословенны только тогда, когда путь им прокладывает Библия.

Как вам известно, мой племянник, лорд Роуленд продемонстрировал особые склонность и страсть к этому опасному роду деятельности. В частности, в Западной Африке, на Золотом Береге он неутомимо трудился над тем, чтобы добиться освобождения туземцев из-под ига работорговцев, передать их под защиту британской короны и светом Церкви вырвать их из мрака невежества и суеверий.

Сегодня утром лорд Роуленд прибыл на почтовом пароходе из Африки в Ливерпуль. Он должен был сразу же отправиться в Лондон, чтобы выступить на заседании Королевского географического общества с рассказом о своих исследованиях Золотого Берега и Конго, а также доложить Лиге по борьбе с рабством об усилиях, приложенных им для искоренения бесчеловечной торговли людьми. Пока он плыл через Атлантику, мы много раз обменивались телеграммами, и наконец нам удалось убедить лорда Роуленда почтить наше собрание не просто текстом обращения, но личным присутствием. Отсюда, из театра, он отправится прямо на вокзал. Я знаю, что в Лондоне его ждут с нетерпением, но лорд Роуленд разделяет общее убеждение всех членов нашей семьи: сначала Уиган, а уже потом — все остальное.

Во время своих путешествий по Африке лорд Роуленд, помимо всего остального, собрал также коллекцию археологических находок, остатков древних культур и просто разных любопытных вещиц, заслуживающих, по его мнению, изучения в Королевском обществе. Он согласился впервые публично показать здесь, на нашем празднике, одну из таких вещиц, которые он везет с собой в Лондон. Мне трудно скрыть чувство гордости, но я знаю: приветствуя здесь лорда Роуленда, я говорю от имени всех нас.

На сцене появился поджарый светловолосый человек. Пожав ему руку, Хэнни направился со сцены в партер, а зрительный зал, до самого последнего ряда, поднялся и стоя приветствовал Роуленда аплодисментами. Леди Роуленд даже приподнялась на цыпочки, лицо ее сияло гордостью. Лидия Роуленд хлопала так, что нацепленный у нее на запястье веер даже завертелся вокруг руки. Оркестр снова, с еще большим энтузиазмом грянул «Правь, Британия!»

— Первопроходец! Освободитель! Миссионер! — начала читать по бумажке девочка-королева. Дальнейшие ее слова потонули в новых приветственных возгласах и аплодисментах.

Роуленд слушал приветствие, стоя абсолютно неподвижно, что лишь еще сильнее приковывало к нему всеобщее внимание. Он обладал той прирожденной театральностью, которая, как вспомнил Блэар, действовала безотказно даже в Африке. Роуленд немного изменился по сравнению с тем пышущим здоровьем крепышом, каким он казался, когда впервые приехал в Аккру. Обычное влияние Африки, подумал Блэар. Так всегда: домой возвращается скелет, потом кости начинают обрастать понемногу мясом, а потом наступает шок от смены климата экватора на холодные моросящие дожди английской весны. Блэар сейчас почти сочувствовал стоявшему на сцене.

Волосы Роуленда, разделенные посередине пробором, падали с обеих сторон на лоб; под стать им была и жидкая бородка. Казалось, освещение сцены благоволило Роуленду, подчеркивая пропорциональность ничем не выдающихся черт лица. Стоя на сцене и вглядываясь в задние ряды зала, Роуленд был красив красотой склонного к философствованиям человека и чем-то напоминал Гамлета, перед тем как тот произносит свой знаменитый монолог. И на лесть он реагировал тоже как Гамлет — несколько отстраненно, как если бы она не имела к нему никакого отношения, что вызывало только все новые ее извержения. Хэнни дошел до своего места в первом ряду и сел. Взгляд Роуленда проводил епископа, потом выхватил из толпы сестру, задержался немного на ней, перешел на Шарлотту, сидевшую, опустив руки вниз. Затем беспокойно заметался по залу, пока не обнаружил в следующем ряду Блэара. И тут же загорелся каким-то внутренним огнем, словно ожил.

Трубные звуки рога просигналили завершение гимна «Правь, Британия!», и в наступившей тишине по залу пронесся шепот. Роуленд шагнул вперед, встав перед ящиком из красного дерева, и сдержанно кивнул — так, что жест этот можно было принять за скромный поклон героя. Дети-сироты пока еще оставались на сцене, шеренга их черных лиц блестела линией белозубых улыбок. Будь они настоящими африканцами, подумал Блэар, удирали бы сейчас со всех ног, спасая собственные жизни.

— Спасибо, спасибо, большое спасибо. Епископ просил меня сказать несколько слов. — Роуленд смолк, как бы не желая навязывать себя собравшимся. Голос его без усилий заполнял собой весь зрительный зал. Качество, очень важное для первопроходцев: книгами и публичными выступлениями они создают себе славу ничуть не в меньшей степени, чем научными исследованиями. «Наверное, я просто цепляюсь к нему по мелочам из-за того, что меня-то самого приглашают выступать только на кухне у Мэри Джейксон», — одернул себя Блэар.

— Путь до Африки не представлял собой ничего особенного, — начал Роуленд. — Мы отправились из Ливерпуля обычным почтовым судном Африканского морского пароходства, которое совершает рейсы с заходами на Мадейру, Азорские острова, Золотой Берег и в Сьерра-Леоне. Путешествие тянулось долго и скучно, пока мы не пересели на фрегат Королевских военно-морских сил, патрулирующий вдоль побережья Африки, чтобы перехватывать суда работорговцев. А уже с него мы попали в Аккру, на Золотой Берег, чтобы преследовать работорговцев на суше.

Роуленд отбросил со лба волосы и только тут впервые обратил внимание на выряженных под туземцев детей-сирот:

— Да. На суше. Самое скверное, что существует на побережье Африки, это смешение рас и народов. Те, в ком есть португальская кровь, получаются внешне привлекательными, английская же кровь очень плохо смешивается с африканской, и в результате рождаются неприятные, умственно ослабленные люди. Факт этот — лишнее напоминание англичанам, что в Африке на них лежит более высокая миссия, чем на португальских или арабских торговцах плотью.

Интересно, подумал Блэар, что в таком случае можно сказать о смеси крови кельтов, викингов и норманнов? — Вообразите, если можете, — продолжал Роуленд, — мир богатейшей и совершенно дикой природы, населенный рабами и работорговцами, заполненный всеми возможными хищниками, каких только создал неистощимый на выдумки Всевышний, мир, зараженный таким духовным невежеством, что он способен поклоняться бабуину, хамелеону, крокодилу. — Роуленд коснулся рукой деревянного ящика. — Одной из задач моей экспедиции было также изучение животных, точнее, образцов редких животных с целью развития науки — британской науки. Повторяю: то, что я вам сейчас покажу, всего лишь образец, имеющий чисто научное значение: надеюсь, он никак не заденет ваши чувства.

Роуленд распахнул дверцы ящика. Внутри на подушке из белого атласа лежали отрезанные у запястья две огромные черные лапы. Наружную сторону одной из них густо покрывала жесткая и колючая черная шерсть. Другая лапа была повернута внутренней стороной вверх так, чтобы видно было черную, испещренную глубокими складками безволосую кожистую ладонь с плоскими и короткими, как бы треугольными пальцами. У оснований каждая лапа была оправлена в браслет из кованого золота.

— Это передние лапы большой гориллы, которую я застрелил возле реки Конго. Там их была цела группа, они кормились, и я застал их врасплох. Мне необыкновенно повезло, что удалось их увидеть, потому что, несмотря на огромные размеры, увидеть этих обезьян удается нечасто. То, что находится здесь перед вами, — лишь третий привезенный из Африки образец подобного рода.

До Блэара донесся обращенный к Эрншоу шепот Шарлотты:

— И вы одобряете подобное?

— Целиком и полностью, — ответил ей Эрншоу. — Причем не только ради интересов науки, но и из соображений национального престижа.

Блэар увидел, что глаза Шарлотты потемнели от отвращения.

— А вы как полагаете, Блэар? — повернувшись к нему, тоном, не терпящим возражений, спросил Эрншоу.

— Я полагаю, что остальное может быть в другом ящике.

— Только подумать, такой джентльмен, а способен пойти и на дикарей, и на обезьяну. — Слова начальника полиции Муна, сидевшего с другой стороны от Блэара, прозвучали почти как сомнение. — Похоже, он вас знает.

— Да, мы знакомы.

— Должно быть, в Африке он фигура заметная.

— О да! Прекрасно держится, великолепно одевается.

— Ну, наверное, не только поэтому.

Шарлотта скосила глаза, ожидая ответа Блэара. В тот же момент и Роуленд взглянул на него со сцены.

— У него больная психика. Он сумасшедший.

Слова Блэара потонули в грохоте оркестра, заигравшего «Дом, милый дом» — мелодию, всегда так греющую душу. Роуленд слушал ее отвлеченно, с видом человека, вслушивающегося в звуки, долетающие откуда-то издалека. Или соображающего, как бы ему поудобнее исчезнуть.

Мун подергал Блэара за рукав.

— В чем дело? — Блэару пришлось почти кричать, чтобы его расслышали.

— Я говорю, я нашел Силкока, — прокричал Мун в ответ.

— Кого?

— Силкока, того человека, которого вы искали. Если он вам еще нужен, то пожалуйста. Это же ваше расследование.

Глава пятнадцатая

Они ехали вдоль канала в коляске начальника полиции, отделанной черным лаком и бронзой так, что она больше походила на похоронную карету. Блэар не снимал шляпу, хотя голову его будто пронзало иглами: из-за тряски внутренняя кромка шляпы ерзала по швам, натирая их. По настоянию Муна вместе с ним поехал и Леверетт. Густые облака закрывали небо так плотно, что почти стемнело, хотя до вечера было далеко. Фабричные трубы в слабом боковом освещении чем-то походили на колонны, стоящие вдоль Нила.

Мун все еще находился под впечатлением события, с которого они уехали:

— Это же надо, какие лапы, а? Верно сказал Эрншоу: в целях воспитания такое полезно показывать. Как вам кажется, мистер Леверетт, не стоило бы продемонстрировать эти лапы каждому уиганскому хулигану? Быть может, хоть так удалось бы припугнуть их и добиться тут некоторого порядка?

— Вы серьезно? — поинтересовался Блэар.

— Женщины все отпрянули назад при виде этих лап, так? По-моему, имей мы возможность показать при необходимости парочку подобных штуковин, народ в городе стал бы вести себя куда лучше.

— Попросите лорда Роуленда. Возможно, он сумеет раздобыть для вас еще одну пару. Тогда одна будет у Королевского общества, а вторая — у вас. Сможете демонстрировать ее в школе или у себя дома.

— Шутите, да? Мистер Блэар, что, шутит? — повернулся Мун к Леверетту, сразу заерзавшему и как-то сжавшемуся на сиденье; так съеживается высокий человек, стараясь остаться незамеченным. — Вот что мне нравилось в вашем отце, мистер Леверетт, так это полное отсутствие чувства юмора.

— Это верно, юмора у него не было, — согласился Леверетт.

— Я всегда понимал, что именно он имел в виду. Хочу думать, что и вас я тоже понимаю.

Леверетт посмотрел куда-то в сторону и молча кивнул.

— А я не шутил, — проговорил Блэар, обращаясь к начальнику полиции. — Как ученый вы по меньшей мере ничем не хуже Роуленда.

Мун немедленно переключил внимание с Леверетта на Блэара:

— Но когда Роуленд в одиночку противостоит гигантской обезьяне, на дикарей это должно производить огромное впечатление.

— И производит, не сомневаюсь. К тому же он не просто противостоит обезьяне, он ее выслеживает, заманивает в ловушку и выстрелом разносит ей череп.

— Насколько я слышал, лорд Роуленд — меткий стрелок. А с добывания редких экземпляров, как любит говорить Эрншоу, берет старт зоология.

— Таксидермия.

— Ну, называйте как хотите, но в любом случае это же начало науки и цивилизации, верно?

Блэар оставил этот полувопрос без ответа. Вплоть до самого сегодняшнего дня он полагал, что Роуленд находится где-нибудь в Занзибаре или в Кейптауне, на другом конце света. Появление его в Уигане, да еще когда его встречали как второе пришествие Христа, стало для Блэара настоящим потрясением. Отрезвляюще подействовало на Блэара и то, что, как выяснилось, он совершенно не понял настоящих места и роли Эрншоу. Но если последний — не поклонник, то ради чего же Шарлотта Хэнни тратит на него свое время? Блэар достал пакетик и высыпал на ладонь немного порошка.

— Мышьяк? — поинтересовался Мун. — Что-то мне не верится, что Ливингстон пользовался им в своих экспедициях, а?

— Он принимал опий. — Блэар забросил порошок в рот, проглотил его и тотчас же ощутил, как горечь заполняет рот, горло, даже голову. — Расскажите мне о Силкоке.

— Славный малый, но головорез. Из тех, кто, если не сможет обыграть вас в карты, обязательно подстережет потом в темной аллее. В январе я дважды предупреждал его, чтобы он убирался из Уигана, второй раз уже после пожара в шахте. Ну, теперь мы его загнали в угол.

— Кто-нибудь расспрашивал его о Мэйпоуле?

— Нет. А вы сами никогда не вступали в конфликт с законом, мистер Блэар?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что у вас такой вид. Не то чтобы волк в овечьей шкуре. Скорее явный волк, но с косынкой на шее. Другой человек мог бы подумать, что вы ее повязали для красоты. А, на мой взгляд, вы просто собрались кого-то съесть и заранее подвязали салфетку. Так что когда до меня доходят разговоры о вашей стычке с Биллом Джейксоном и о том, что вы его победили, то склоняюсь к мысли, что мой инстинкт меня не обманывает.

— И откуда же они до вас доходят?

— Отовсюду. Насколько я слышал, Джейксон полагает, будто вы приударяете за его девушкой. Но вы ведь не настолько глупы, верно?

Блэар почувствовал острое жжение вдоль наложенных Розой швов. Причиной его мог стать мышьяк, но мог и Мун.

— Вы ведь не так глупы, верно? — повторил Мун. — Женщины гораздо хуже, чем мужчины. Это факт. Вам известно, что в лазаретах британской армии большинство коек занято жертвами венерических заболеваний, полученных от проституток и женщин легкого поведения?

— Но ведь эти болезни передаются в обе стороны, верно?

— Как передаются — по неведению или профессионально, вот в чем разница.

— Мне всегда казалось, в мирное время профессия солдата в том и состоит, чтобы разносить венерические заболевания.

— Опять вы шутите, мистер Блэар, а вот на юге Англии женщин легкого поведения изолируют в специальных лечебницах, и ради их же собственной пользы. А здесь, на севере, нет никакого контроля.

— А как бы вы их определяли? По оголенным рукам? Или по брюкам?

— Для начала хотя бы так.

— То есть вы имеете в виду шахтерок?

— Я имею в виду, что шахтерки — женщины, которые решили вернуться в первобытное состояние. Дело не только в штанах и вообще не в том, как они одеваются. Вы полагаете, парламент стал бы заниматься этими женщинами, если бы речь шла только о штанах? Брюки — всего лишь один из символов цивилизации. Какое мне дело, ходят ли они в брюках, в юбках из морских ракушек или вообще голыми? Да никакого! Но меня тревожит отказ соблюдать принятые правила поведения. По собственному прискорбному опыту могу вам сказать, что цивилизация есть не что иное, как правила, принимаемые для всеобщего блага. Не знаю, как обстоят дела в южных странах, но, когда англичанка облачается в штаны, она тем самым отбрасывает всякие приличия и все соображения, связанные с ее полом. Верно, все эти соображения не более чем одно из правил; но именно они-то и отделяют нас от обезьян. Бесспорно, в шахтерках есть свое очарование. Сам епископ, когда он был молодым человеком и еще не принял сан, тоже имел обыкновение ускользать в город через какую-нибудь из старых штолен, чтобы походить по девочкам. Еще ведь святой Валентин, кажется, говорил: «Ниспошли мне воздержание, Всевышний, но только не спеши»?

— Святой Августин.

— Хэнни был именно таким. Не одной девушке пришлось уехать из Уигана с прокомпостированным билетом, вы меня понимаете? — Мун притиснулся поближе к Блэару. — Можно спросить: а как африканцы цивилизуют своих женщин?

Блэар выпрямился и чуть откинулся назад.

— Никогда не слышал, чтобы об этом говорили в таких выражениях. Да вы просто настоящий антрополог.

— Полицейский должен уметь смотреть на мир широко.

— В Африке женщинам делают надрезы, вставляют затычки в нос, пластины в губы, навешивают гири на ноги, частично обрезают половые органы.

— И что, помогает? — Мун даже поджал губы.

— Женщины считают все это нормальным.

— Вот видите! — проговорил Мун. — Самое хорошее правило: женщина должна знать свое место.

Движение по каналу всегда периодически замирает там, где судам приходится шлюзоваться, прежде чем они смогут продолжать путь по очередному отрезку русла, уровень воды в котором выше или ниже, чем в предшествующем. Однако стоило только Блэару спуститься ближе к последнему из расположенных на уиганском канале шлюзов, как ему стало ясно, что шлюз этот вообще не работает, и давно. По обе стороны от него, нос к корме, выстроились длинные очереди ожидавших прохода судов, а рядом собралась толпа людей — матросы с проплывавших барж, посетители расположенных вдоль канала многочисленных питейных заведений, берега облепили повыпрыгивавшие с барж дети.

Сами баржи являли собой подлинное чудо инженерного искусства — длиной в пятьдесят футов и узкие, шириной лишь в семь, каждая из них способна была тем не менее вместить двадцать пять тонн угля или, если она обслуживала фабрики фарфоровой посуды, то кремниевого песка или костяной муки. Более того, на каждой из барж имелась шестифутовая каюта, служившая домом для семьи из шести-семи неизвестно как втискивавшихся в нее человек. Корму такого суденышка обычно украшали нарисованные белые замки или же красные ланкаширские розы. И хотя в любую минуту мог полить дождь, толпа не расходилась, явно привлеченная если не уличной пантомимой, то каким-то не менее захватывающим зрелищем. Про лошадей, клейдесдальских тяжеловозов, что используются для проводки барж, все забыли, и они мирно отдыхали прямо в упряжи. По палубам носились, громко тявкая, собаки. Муну, Леверетту и Блэару пришлось локтями прокладывать себе путь через толпу.

В южном шлюзе стояла баржа, направлявшаяся вверх по течению. Весь ее экипаж — глава семьи, его жена, двое мальчишек, три девочки, коза с необыкновенной величины сосками и две линяющих кошки — пребывал на палубе и глазел поверх кормового румпеля на человека, по самый подбородок погруженного в воду. Одежда человека вспучилась и колоколом плавала вокруг него.

Конструкция шлюза не отличалась сложностью: одна из камер предназначалась для пропуска судов вверх, другая — вниз по течению, каждая из них была оснащена двумя парами ворот. Размерами, однако, каждая из камер была лишь немного больше баржи и, когда очередная из них заходила в шлюз, свободного пространства оставалось примерно на шесть дюймов с бортов и не больше чем по футу с носа и кормы. Находившаяся сейчас в шлюзе баржа была пришвартована так, что нос ее упирался в верхние ворота шлюза; в противном случае погруженного в воду человека было бы вообще не видно.

Уровень воды в шлюзе регулировался встроенными в ворота затворами, которые переводились вверх или вниз. Но шлюз был старый, десятки барж ежедневно на протяжении многих лет ударялись об него, а потому через обращенные вверх по течению ворота во многих местах с громким шумом били струи, и уровень воды в камере повышался на глазах. В обычных обстоятельствах во всем этом не было бы ничего особого: стоило только открыть нижние ворота, и вода бы немедленно опустилась. Но теперь падающая вода раскачивала баржу, заставляя ее биться о стены шлюза и с глухим стуком ударять в нижние ворота. При этом находящийся в воде человек всякий раз оказывался вынужден нырять, а потом выбираться на поверхность, едва цепляясь пальцами за измочаленное верхнее бревно дубовых ворот или же за покрытые илом и слизью кирпичные стены шлюза.

— Силкок каким-то образом угодил ногой в затвор нижних ворот, — пояснил Мун. — Шлюз тесный, места одновременно и для баржи, и для Силкока в нем не хватает. Но верхние ворота нельзя открыть, не подняв уровень воды, а это значило бы утопить Силкока. Нижние же невозможно открыть, потому что суда стоят впритык друг к другу. Хорошую ловушку он себе устроил.

— Почему бы не опустить затвор и не высвободить ногу? — спросил Блэар.

— Правильно, это самое простое решение, — согласился Мун. — На каждой барже есть приспособление — мы называем его «ключ», Леверетт может подтвердить, один из его дедов был шлюзовым мастером, — для опускания и поднимания затвора, но кто-то из матросов сорвал насечку на гайке храповика, на которую надевается ключ. Так что хоть ключей у нас и много, толку от них никакого.

Блэар обратил внимание, что несколько человек по очереди ныряли в воду с внешней стороны нижних ворот.

— Они пытаются отыскать эту гайку, — пояснил Мун, — но в канале черно от скопившейся угольной пыли, как в Стиксе. Мы ждем, должны привезти новую гайку; а пока, как это там говорится: «Не было гвоздя — пал конь; не стало коня — проиграли сражение»?

— И сколько уже Силкок сидит в этой ловушке?

— С шести утра. Я вам говорил, мы дважды предупреждали его, чтобы он убрался из города, поэтому он не называл своего имени и признался, кто он такой, лишь перед самым началом праздника.

— Вы могли бы сказать мне сразу, как только приехали в театр.

— И пропустить выступление лорда Роуленда? Надеюсь, вы не забудете передать Его Светлости лорду и самому епископу, что старший констебль оказал вам всякую необходимую помощь и лично сопровождал вас в процессе вашего расследования? Мистер Леверетт, вы проследите за этим?

— Разумеется.

— Как это произошло? — спросил Блэар.

— Обратите внимание, на шлюзе нет пешеходных мостков. Мы предупреждаем, что этого нельзя делать, но некоторые дураки все равно переходят шлюз по верхней кромке ворот. Обычно это делают те, кто из пивнушки-то едва смог выбраться. Наверное, Силкок тоже пытался так перейти и свалился. Поучительный пример, правда?

— Начальник полиции любит примеры, — заметил Леверетт.

— Их хорошо запоминают, — ответил Мун.

Сквозь мокрые волосы у Силкока зияла рваная, шедшая через всю голову рана, через которую виднелась кость черепа.

— А это у него откуда? — спросил Блэар.

— Должно быть, ударился при падении о баржу. Она простояла в шлюзе всю ночь.

— И что, шкипер его не видел?

— Нет.

— Вы хотите сказать, шкипер поднял затвор, защемив при этом ногу Силкока, и даже не заметил этого?

— Я хочу сказать, что шкипер, вероятнее всего, был настолько пьян, что не обратил бы внимания, даже если бы перед ним расступились воды Красного моря. И сам он наверняка был пьян, и его жена, и их дети. Не исключаю, что даже кошки и собака. Я прав, мистер Леверетт?

Леверетт, однако, успел куда-то исчезнуть. Всякий раз, когда стоявшая в шлюзе баржа качалась, из верхних ворот ударяла мощная струя воды, такая сильная, что она пересекала всю камеру. Блэар сообразил, что, не попади нога Силкока в затвор, тот бы закрылся до конца, вода из шлюза не уходила бы, и Силкок уже давно бы утонул. С другой стороны, не угоди он в эту ловушку, ему бы и не грозило утонуть. Та еще загадочка. Но Уиган, похоже, городок особый, тут любят спать на железнодорожных путях и проваливаться в заброшенные шахты, так почему бы здесь не объявиться и любителям купаться в шлюзах?

— Силкок, Силкок! — Муну пришлось окликнуть его несколько раз, прежде чем утопающий наконец обратил на него внимание. — Силкок, тебя тут хотят кое о чем спросить.

Силкок, едва переводя дыхание, вынырнул из воды, глаза у него были пустые, как у рыбы.

Блэар попробовал представить себе, как этот человек мог бы выглядеть в баулере и с колодой карт.

— Можно убрать куда-нибудь зевак? — спросил он Муна.

— Эти люди почти не знают развлечений. Не видят ни костюмированных представлений, ни лордов, ни епископов, ни даже огромных обезьян.

Впрочем, собравшаяся вокруг шлюза аудитория умела оценить по достоинству уличное зрелище, будь то крушение поезда или публичная казнь. Библия умалчивает о людях этого племени. Мужчины в дешевых цилиндрах, потомки цыган и ирландских матросов, темные кожей и разумом капитаны водных путей, женщины в неряшливых юбках, белых от костной муки или оранжевых от железной руды, — все они собрались здесь задолго до появления Блэара и были явно преисполнены решимости досмотреть представление до конца. Тем более что ждать финала оставалось, по-видимому, не слишком долго.

— Я поговорю с Силкоком, — обратился Блэар к Муну, — а вы пока отправьте кого-нибудь за пожарным или шахтным насосом.

— И что, будем откачивать весь канал, от Ливерпуля до Лидса? По-моему, пустое занятие.

— Подадим назад баржи и откроем ворота.

— Заставить пятиться два десятка барж и лошадей? Ничего не выйдет.

— Отрежьте ему ногу! — крикнул какой-то мужчина из толпы.

— Под водой? — резонно возразил другой.

— Помогите! — Силкок вцепился в одного из нырявших и чуть не утопил его.

— Действуйте, мистер Блэар, — проговорил Мун. — Если у вас есть вопросы, то, по-моему, лучшего времени, чтобы их задать, не будет.

— Можете вы хотя бы достать мне веревку? — спросил Блэар.

Мальчик на палубе с готовностью протянул ему швартовый конец. Блэар завязал его петлей и опустил Силкоку, который просунул в петлю голову и руки, приподнявшись тем самым на четверть дюйма над водой, и принялся отталкивать двинувшийся было в его сторону румпель.

— Оставьте румпель в покое! — прокричал вниз Блэар. — Не думайте о нем.

Силкок с трудом сфокусировал взгляд на Блэаре:

— А о чем же мне думать?

— Кто вас так?

— Не знаю. Я вернулся в Уиган только вчера вечером. Наверное, упал и разбил голову. Не помню.

— Вы были пьяны?

— Надеюсь, да.

— В какие пивные вы вчера заходили?

— Не помню. Я уже после первой был хорош.

Эти слова вызвали хохот собравшихся на противоположной стороне шлюза, от чего настроение у Силкока заметно улучшилось.

— А после последней?

— Немного поспал, по-моему. Потом встал и упал.

— У вас враги есть?

— Сколько угодно, — гордо заявил Силкок, явно играя на публику.

Баржа снова качнулась из стороны в сторону, загнав тем самым Силкока опять под воду. Оказавшись вдруг тоже в центре всеобщего внимания, семейство на барже сгрудилось у борта и наблюдало за всем с живейшим интересом; отец и мать, оба трезвые, посасывали трубки, девочки с бантами в волосах выстроились рядком, мальчишки с важным видом отыскивали глазами приятелей на берегу.

— Замечательный пример, — проговорил Мун. — Уголовник сам же пострадал из-за того, что покусился на частную собственность.

Когда Силкок с помощью каната, которым он был теперь обвязан, вновь появился на поверхности, от его улучшившегося было настроения не осталось и следа. Блэар решил вести разговор в открытую.

— Что вам известно о Мэйпоуле?

Даже в том крайнем положении, в каком находился Силкок, тот был искренне ошарашен:

— О ком?!

— В декабре вы встречались с преподобным Мэйпоулом. Вы подошли к нему после матча по регби, причем ваша беседа обратила на себя внимание старшего констебля Муна, и тот выставил вас из города.

Силкок скосил глаза на начальника полиции:

— Возможно, я и разговаривал с тем, о ком вы спрашиваете, но это же не преступление.

— Вы предлагали ему разного рода развлечения, — продолжал Блэар. — Какие именно?

Силкок снова вспомнил о собравшейся вокруг него толпе; в конце концов, то было время уличных ораторов.

— Возможно, и предлагал. Разные, кого что интересует.

— Девочек или мальчиков?

— Я птица не такого высокого полета, педерастией не занимаюсь. Наверное, я имел в виду карты.

— Зачем вам вообще понадобилось делать подобные предложения священнослужителю?

— Он же играл в регби. Странное занятие для священника. Но раз уж ему пришлось по вкусу регби, могло понравиться и что-то другое.

— Вы угрожали ему, чтобы он не обращался в полицию?

— Ничего подобного. По-моему, я сказал: «Ладно, забудем». Точно, именно так я тогда и сказал. Но не прошло и минуты, как старший констебль уже тут как тут и хватает меня за глотку. А я ничего не сделал, только поговорил со священником. Разве это честно?

Он снова ушел под воду. Блэар изо всех сил уперся ногами в землю и потянул конец веревки на себя. Силкок показался на поверхности, но канат повернулся так, что ему пришлось продолжать разговор, чуть ли не выворачивая голову назад, в противном случае ее вжало бы в плечи:

— Да, тяжко приходится, когда тебя спасают.

Нырявший с наружной стороны створа показался на поверхности и в полном изнеможении перевернулся на спину.

— Вы по-прежнему играете в азартные игры? — спросил Блэар.

— Я тону, — ответил Силкок.

— Играете или нет?

— Да. Играю. — Силкок не отрывал взгляда от Блэара, будто эта связывавшая их незримая нить могла стать для него спасением.

— Кто-нибудь в Уигане подсказал вам обратиться именно к Мэйпоулу?

— Люди, с которыми я соприкасаюсь, не ходят в церковь. По крайней мере, люди моего круга.

— Вашего круга?

— Путешественники, спортсмены и те, кто любит поболеть.

— Поболеть? То есть любители борьбы и драк?

— Любители кулачных боев.

— В перчатках?

— Нет, на голых кулаках. Перчатки убивают всю зрелищность.

— То есть не позволяют драться до крови?

— Где кровь, там и денежки. Если бой останавливают, потому что у кого-то из бойцов пошла кровь, то ставки делаются заново. Так что тут во всех отношениях больше жизни.

— А регби?

— Регби не для тех, кто любит играть на деньги. Скорее для шахтеров. А еще мне нравятся собачьи бои, петушиные, бои собак или хорьков с крысами.

— А пурринг? Знаете, как дерутся шахтеры — на клогах?

— Тоже неплохо.

Отдышавшийся ныряльщик с трудом выбрался из воды, подошел к Муну и отрицательно покачал головой. Силкок внимательно следил за ним: всплески воды уже заливали ему ноздри и веки.

— Наберите новых людей в помощь, — сказал Блэар Муну.

— Нет смысла выгонять человека из города, если, когда он вернется, я стану возиться с ним как с ребенком, — ответил Мун.

— Спросите еще что-нибудь, — попросил Силкок.

— Кто, на ваш взгляд, лучший боец в пурринге из тех, кого вы видели?

— Трудный вопрос. А в общем-то Маккарфи из Уигана.

— Джейксона вам не приходилось видеть?

— В бою — нет. Но я о нем слышал.

— И что вы о нем слышали?

— Некоторые считают, что лучше него бойца нет. В пурринге, я имею в виду.

— И кто так считает?

— Один человек, Харви; он говорил, что работает вместе с Джейксоном.

— Харви — это имя или фамилия?

— Не знаю.

— Один из шахтеров, с которыми вы играли?

Силкок снова ушел под воду, волосы его расплылись по поверхности, словно водоросли. Блэар еще сильнее подтянул канат вверх, хотя и чувствовал, что руки Силкока уже почти выворачиваются из суставов.

— Никогда не играю с шахтерами, — проговорил Силкок. — Они только карты мнут и мажут.

— Значит, Харви не был таким чумазым, как шахтер? — спросил Блэар и, обернувшись к Муну, добавил: — Пошлите новых ныряльщиков.

Мун не предпринял ровным счетом ничего, лишь величественным жестом указал на стоящих вдоль шлюза людей, среди которых ни один не обнаруживал желания нырнуть в воду.

— Чумазым он не был, но не везло ему здорово. — Силкок выжал из себя улыбку. — В жизни не видел большего неудачника. Я к нему приклеился, как к лучшему другу.

— Чумазым он не был, но работал на шахте с Джейксоном, да? А как вы с Харви познакомились?

— Через карты. Если б я мог всю жизнь играть с Харви, никогда бы сюда не угодил.

Силкок опять скрылся под водой. Изо рта у него вырвались серебристые пузыри. Блэар обмотался концом каната и тянул изо всех сил, но без особого эффекта. Все его усилия привели лишь к тому, что лицо Силкока побагровело от натуги, глаза выпучились.

Блэар не видел, как вернулся Леверетт и вообще обратил на него внимание, только когда управляющий имением Хэнни приладил водопроводный ключ размером с ногу взрослого человека к оси, на которой была сорвана гайка, и изо всех сил, как бы загребая веслом, нажал на рукоятку ключа. Потом перехватил гайку зажимами ключа и снова нажал. Откуда-то из глубины шлюза послышался мощный низкий звук, и выстроившиеся за воротами баржи заколыхались из стороны в сторону. Мун, глядя на него, побагровел, Леверетт же продолжал изо всех сил жать на рукоятку ключа.

Кто-то помог Блэару вытянуть Силкока наверх и сделать ему искусственное дыхание. Вытащенный из шлюза, Силкок оказался просто маленьким мокрым человечком, чем-то похожим на привязанную к веревке тряпку. Вода увеличивала изображение, в ней он выглядел куда более значительным.

Леверетт перешел к ним по кромке ворот шлюза, держа в руках водопроводный ключ:

— Мой дед, шлюзовой мастер, сделал бы именно так.

Глава шестнадцатая

Вернувшись в гостиницу и войдя к себе в номер, Блэар прямиком направился к стоявшей на столике возле окна спальни бутылке бренди. Поскольку комната была освещена, в окне он увидел собственное отражение: как будто из-под воды на него глядел утопленник.

В те минуты, что могли стать последними в его жизни — когда он был не в силах освободиться и спастись, словно матрос на нок-рее тонущего корабля, Силкок стремился до последнего по возможности сохранить хоть частицу собственного достоинства и подтрунивал со своего конца каната, пока над водой не остался один лишь его нос, а потом только руки, судорожно цеплявшиеся за канат. Он сумел каким-то образом сообщить Блэару всю мощь и глубину переживаемого им ужаса. Руки у Блэара все еще тряслись, словно это ощущение до сих пор оставалось с ним.

Затвор шлюза, как выяснилось, зажал Силкока так сильно, что сломал ему лодыжку. Видит Бог, угодивший в воду Силкок никак не годился на роль невинной жертвы: по его же собственному признанию, он был вором, мошенником и пьяницей. Но Блэар успел переговорить со всеми членами семьи шкипера баржи; все они находились ночью на борту и сидели в каюте, потому что шлюз заполняется очень медленно, а снаружи было уже темно; никто из них, однако, не слышал звука, который мог бы издать удар головы о планширь.

Кто-то раскроил Силкоку голову, потом притащил его к шлюзу, спустил в воду, зажал его ногу в затворе шлюза, как в капкане, и сорвал рукоятку кривошипа, поднимающего затвор. Но все могло произойти и так, как утверждал Мун: Силкок, переходя шлюз по верхней кромке ворот, упал в воду вниз головой, ударился в полете о планширь баржи, и течением его затянуло в закрывавшийся затвор шлюза. Сам же Силкок хвастал — даже после того, как его спасли, — что он не в состоянии вспомнить всех своих врагов. С Биллом Джейксоном он никогда не встречался, к тому же Блэар по собственному опыту знал, что Билл не умеет плавать. Спасение Силкока ничего не дало, разве что жулик остался жив да ладони Блэара все еще горели от каната.

Вначале пони в шахте, теперь вот Силкок. В этом городке нигде нельзя чувствовать себя в безопасности. Можно было беззаботно резвиться на зеленой лужайке и в одно мгновение оказаться поглощенным землей, как будто вода и шахты были живыми. Блэар представил себе, как тысячи нитей неразрывно связывают его со всем находящимся в поле зрения. Святой Блэар, покровитель всех бесследно пропавших. Смешно.

Налив стаканчик, он вышел с ним в гостиную и уселся за доклад комиссии по расследованию причин катастрофы. Ни фамилия, ни имя Харви не упоминались среди списка жертв взрыва на шахте Хэнни, хотя Блэар был уверен, что это имя уже где-то ему раньше встречалось. Он просмотрел список выживших в катастрофе. И там никакого Харви не было. Потом список свидетелей. Тоже никакого Харви. Тем более странными показались ему слова Силкока, что те, кто работает с Биллом Джейксоном, не грязны и с ними можно играть в карты. На шахте таких быть не могло. Даже работавшие на поверхности машинисты подъемной машины и сцепщики вагонеток тоже были черны от угольной пыли.

Но стоял ли за этими словами какой-то смысл? Силкока с Мэйпоулом ничто не соединяло, за исключением одного-единственного разговора после игры в регби; к тому же викарий отверг предложения, которые могли быть тогда ему сделаны.

Блэар отложил в сторону доклад комиссии и принялся изучать переданный ему Левереттом список тех, кто прошел через «Дом для женщин, падших впервые». Продемонстрированное Розой Мулине умение накладывать швы невозможно приобрести, зашивая раз в год рождественскую гусыню. Розу этому явно учили. Однако не в «Доме»: имя Мулине в списке не упоминалось.

Блэар почувствовал себя в тупике. За весь минувший день он добился лишь того, что приобрел себе еще одного врага в лице начальника полиции Муна. Верно заметил тогда Эрншоу: у Блэара просто талант наживать себе врагов. Еще один пустой день, отмеченный только появлением Силкока и еще более похожим на чудо появлением Роуленда. Который побывал у дикарей. И перед которым теперь все преклонялись. И который сейчас уже, наверное, в Лондоне.

Горилл открыли всего тридцать лет назад. Первую гориллью шкуру привезли в Англию десять лет назад. А теперь вот уже даже в Уигане есть горилльи лапы. И еще есть обломки кораблекрушения, пережитого человеком — неудачником «ниггером Блэаром». Обломки, не омываемые прибоем где-нибудь на песчаном побережье Занзибара, а болтающиеся на привязи у епископа.

Почему вообще он должен кого-то разыскивать?! Никому, кроме него, нет до Мэйпоула абсолютно никакого дела. Он же не сыщик и не святой — покровитель викариев. В жизни не занимался ничем подобным.

Блэар вернулся в спальню за новой порцией бренди. Чтобы не любоваться опять собственным отражением в окне, он убавил свет, и взгляду его предстали бегущие по небу и словно наваливающиеся на город тяжелые, рваные, грязные облака. Теперь ему стали видны и склянки, тускло поблескивавшие в окнах аптеки, и горы оловянной посуды, что громоздились в витрине хозяйственного магазина, и манекены в лавке модистки, смотревшие на улицу слепыми глазами. В кустах рядом с магазином модистки в свете уличного фонаря поблескивало что-то металлическое. Сперва Блэар подумал, что отблеск исходит от оброненной на землю монетки, но тут сверкающее нечто шевельнулось, и он понял, что на самом деле это обитый медью мысок шахтерского клога.

Блэар отступил от окна в глубь комнаты и постоял так минут десять, наблюдая; глаза его привыкли к темноте, и он различил в кустах чьи-то ноги. Для удовлетворения естественных человеческих потребностей столько времени явно не требовалось. Стоявший на улице не курил; значит, он не хотел себя обнаружить. Конечно, этим человеком мог быть кто угодно; но если в кустах прятался Билл Джейксон, тем лучше: так, по крайней мере, Блэар мог знать, где Джейксон находится. И, пока сам Блэар оставался бы в «Минорке», словно корабль в порту, он мог чувствовать себя в полной безопасности: Джейксон не стал бы ломиться в двери самой респектабельной в Уигане гостиницы.

Блэар налил себе стаканчик бренди и попытался целиком сосредоточиться на дневнике Мэйпоула. Глядя на тесно посаженные, переплетающиеся между собой строчки, он представил себе согнувшегося над страницей рослого викария, словно гиганта, корпящего над кружевной вышивкой. Блэару так и не удалось пока расшифровать заляпанные чернильными пятнами записи, датированные 13 и 14 января; единственной причиной полагать, что над их расшифровкой стоило поломать голову, был тот факт, что строчки именно этих записей были перекручены особенно сложным образом. Распутанные, они не складывались ни в какой осмысленный текст; но Блэар повторял себе, что Мэйпоул был всего лишь викарием, а не привыкшим изворачиваться и хитрить шахтером. Строчки напоминали Блэару так называемый «шифр Цезаря», когда буквы меняются местами и группируются по четыре; средний по сложности код, расшифровку его надо начинать со сдвоенных и наиболее часто повторяющихся букв, с чаще всего встречающихся комбинаций. В данном случае трудность заключалась в том, что отдельные буквосочетания выглядели так, словно были написаны на каком-то другом языке. Решив не обращать внимания на группы и перечитывая строки снова и снова так, чтобы нащупать в них какой-то ритм, Блэар почувствовал вдруг, что его внутренний голос улавливает нечто знакомое; потом несколько первых коротких буквосочетаний подсказали ему одну из гласных, та — имя, а уже оно раскрыло и ключ, давший возможность прочесть все остальное.

«Царь Соломон любил многих иноплеменных женщин, не одну лишь дочь фараона, но и женщин моавитянских, аммонитских, сидонских, хеттских».

Что ж, значит, словопрения религиозных фанатиков, невольным слушателем которых Блэару пришлось быть в детстве, не прошли для него даром. Немножечко бренди, и дело пойдет.

«Видимо, иноплеменные жены его обратили его сердце и к другим богам, потому что царь Соломон поклонялся Астарте, богине сидонцев, и Милькому, этому омерзению всех аммонитян».

«Омерзение всех аммонитян? Такие слова хорошо бы писать на адвокатских визитках вместо титулов, — подумал Блэар. — Наверное, Мильком мог бы без труда составить компанию Нателлу, Липтроту, Хоптону и Мику».

«Любовь погубила Соломона, мудрейшего из людей. Впрочем, была ли то любовь или же способность смотреть незамутненным взглядом? Соломон глядел на своих жен и видел их красоту. Сейчас, когда я чувствую, как у меня самого все шире раскрываются глаза, я начинаю понимать, сколь опасной может оказаться ясность взора. Да, раньше я был слеп, но и все остальные в Уигане тоже слепы. Сейчас глаза мои открылись — и что же я могу сделать? Не заключается ли в слепоте гарантия безопасности?»

«Жаль, мои глаза не раскрылись вовремя, — подумал Блэар. — Интересно, в какой момент Хэнни от негласного расследования, преследовавшего цель установить местонахождение Мэйпоула, перешел к публичному унижению собственной дочери?» Конечно, Шарлотта Хэнни — личность злобная и малоприятная, но, оказавшись невольным свидетелем отцовского обращения с ней, Блэар не знал, куда деваться от смущения.

«Что, однако, если меня обманывают не мои глаза, но мое воображение? Что греховного было в том, когда Соломон сумел увидеть красоту в коже другого цвета, в иного разреза глазах, в крупном и полногубом рте? Возможно, когда-нибудь мы вместе с Ш. увидим Землю Обетованную. Пока же ко мне каждую ночь приходят сны из времени царя Соломона. В них я вижу Землю Обетованную, где принял благословенные страдания Отец Наш: но вижу ее не такой, какой представлял себе — похожей на картинки волшебного фонаря, где каждая сценка безмятежна и безжизненна, а все вместе они изображают перемещение из Гефсимана на Голгофу, по сути размышление о смерти в процессе ее ожидания. Нет, все мои чувства в этих снах преисполнены жизнью, каждый сон напоен яркими красками и острым, почти осязаемым чувством открытия, откровения».

Характер типичного представителя английского среднего класса казался Блэару похожим на монету. С лицевой стороны вместо «орла» на ней изображена холодная, равнодушная к половой жизни личность. С тыльной же, на «решке», — сексуально обделенная и озабоченная. И если Роза Мулине однажды одарила Мэйпоула тем случайным взглядом, каким любая кокетка одаривает всех мужчин подряд, то, кто знает, какую любовь могло раздуть на этой почве воображение викария? Впрочем, не исключено, что они могли читать его дневник вместе.

«В этих снах я так же черен, покрыт потом, так же свободно смеюсь. И удираю вместе с ней, отбросив весь груз различий в сословной принадлежности и жизненном опыте. Только бы мне хватило мужества последовать за ней!»

«Викарий, отказывающийся от дочери епископа ради какой-то красотки с шахтного двора? Маловероятно; а впрочем…»

«Каждое утро, еще прежде чем встанет солнце, я слышу их шаги. Ее и тысяч других, стучащих клогами по длинной и извилистой, словно река, мостовой. Воистину они, как сказано в псалме, „сотворены в тайне и чудным образом спущены трудиться в самые глубины земные“. Этот псалом написан будто специально для Уигана. Когда я только приехал сюда, ежеутренний звук шагов показался мне таким странным; а теперь он представляется мне столь же естественным, как и следующий за ним рассвет. Позже, когда я сижу и готовлюсь к обедне, улицы заполняют движущиеся в противоположном направлении овцы, и только потом на ней начинают появляться повозки. Христос был плотником, он знал, что такое труд и пот тех людей, за которых он молился. Я же, исполняя день за днем свои обязанности, не могу отдаваться им всем сердцем, поскольку стыжу и корю себя тем, что ни разу не испытал на себе тяжести труда шахтеров Уигана. Нужный человек у меня есть, недостает лишь места, где я мог бы обрести необходимое мастерство, чтобы потом сойти за одного из них. Хотя бы на один только день.

А по ночам меня поджидают другие муки, когда мне хочется, как говорил Соломон, встать, пойти по городу, по улицам и площадям, и найти ту, которую любит душа моя. И я бы так и поступил, если бы только мне хватало смелости».

Два часа спустя от бренди оставалось лишь несколько капель на самом донышке стакана. В неразгаданной пока части дневника строки переплетались особенно тесно и причудливым образом, к тому же и зашифрована она была каким-то более сложным кодом. «Надо отдать Мэйпоулу должное, — подумал Блэар. — В зашифровке дневника он конспективно воспроизвел всю историю развития шифровального искусства, от самых примитивных кодов до наиболее головоломных». По-видимому, в последней части дневника викарий воспользовался цифровым шифром. Такие шифры сами по себе несложны — буквы нужного слова заменяются другими, избираемыми по определенному правилу, например, (+1 +2 +3), повторяемому на каждой группе букв; в результате «cat» — «кот» будет записано как «dcw» [43]; — но их невозможно расшифровать, не зная ключа. Блэар попробовал оттолкнуться от даты рождения Мэйпоула, однако из этого ничего не вышло, и он со стоном душевным осознал, что цифровой ключ придется искать в том единственном роднике, из которого черпал вдохновение викарий, — Библии. Таким ключом могло оказаться число апостолов, возраст Мафусаила, измеренная в локтях длина реки со святыми мощами или что-либо еще более божественное и маниакально малоизвестное вроде года, когда Нехемия проводил перепись народа в Иерусалиме, числа детей у Элама — 1254, либо у Зату — 845.

Секундная стрелка у него на часах дергалась под стеклом, словно стрелка компаса, отыскивающая север.

Блэар спрятал дневник в потайное место за зеркалом, вышел из номера, оставив лампу в нем зажженной и, спустившись по ведшей в ресторан лестнице, через заднюю дверь кухни, окутанный валившими из нее клубами пара, очутился на улице. Вопреки тому, как оценил его днем Мун, чувствовал Блэар себя вовсе не волком. А скорее козленком, бредущим по тропе, по которой до него прошел другой такой же козленок. Но он ведь сам выбрал подобный способ поисков Мэйпоула, верно?

— Вам сюда нельзя, — проговорила Фло.

— Мне надо видеть Розу.

— Погодите. — Она задула лампу на кухне, оставив его на крыльце в полной темноте.

Он ждал у задней двери, поднявшись на ступеньку над грязью и слякотью двора, в окружении запахов помоек и зольных ям. Покрытое тучами небо озарялось на западе всполохами далекой — так что гром ее не долетал до Блэара — грозы. Самих молний он тоже не видел, только серии всполохов, проносившихся по небу то в одном, то в другом направлении. «Какова причина этой странной беззвучности, — подумал Блэар, — расстояние ли до грозы, или же дымовая завеса, извергавшаяся из бесчисленных труб Уигана, напрочь отрезала от него все звуки?» Город производил впечатление мира, целиком и полностью замкнутого в себе самом и при этом такого, где то в одном его месте, то в другом постоянно происходят пожары, что-нибудь непременно горит.

Роза возникла в кухонной двери так тихо, что он даже не сразу ее заметил. Платье ее на плечах повлажнело от мокрых волос. Присмотревшись, Блэар понял, почему ей удалось подойти совершенно бесшумно: Роза стояла босиком, видимо, выскочила прямо из ванны. Подобно сандаловому или мирровому дереву, всегда стоящим в ауре специфического аромата, Роза, казалось, тоже источала вокруг себя пахучее облако — только это был запах грушевого мыла.

— Я прошел по задам. Теперь я уже знаю дорогу.

— Фло так мне и сказала.

— Фло…

— Она ушла. Билл тебя все еще разыскивает.

— А я от него все еще прячусь.

— Тогда прячься где-нибудь в другом месте.

— Мне захотелось тебя увидеть.

— Билл забьет тебя до смерти, если увидит здесь.

— Билл уверен, что я сейчас не здесь. Мэйпоул никогда не говорил с тобой о том, что есть разные типы красоты?

— И ты пришел, чтобы спросить об этом?!

— Он никогда не говорил, что бродил по городу, по улицам и площадям его, искал ту, которую любила душа его, — и пришел к тебе?

— Уходи! — Роза оттолкнула его.

— Не уйду. — Блэар вцепился в ее руки.

Странное оцепенение разлилось вдруг по всему его телу, причем он и в Розе тоже почувствовал похожую необычную вялость: она отталкивала его как-то обессиленно, и в результате оба они просто уперлись друг в друга. Рука ее скользнула по голове Блэара и поерошила волосы там, где она наложила ему швы.

— Я слышала, кто-то чуть было не утонул. Говорят, ты помог этому человеку и изгадил весь спектакль начальнику полиции. Если так, то никакой ты не герой, скорее уж дурак. Теперь или Мун, или Билл поймают тебя и испортят всю мою работу. И зачем, по-твоему, мне было тогда стараться? — Она забрала несколько прядей в кулак и подергала так, что кожа на голове Блэара будто запылала. — Или ты хочешь только побыстрее вернуться назад в Африку?

— И этого я хочу тоже.

— А ты жадный.

— Верно.

Роза впустила его. «Хватит ломать себе голову насчет Мэйпоула, — подумал он. — И насчет царя Соломона тоже».

Ее нельзя было назвать милой — это понятие какое-то безжизненное. Чувственность — вот слово, преисполненное жизни, именно такой и была Роза. Чувственность придавали ей густые завитки волос, темных на голове и слегка отдававших медью там, где шея плавно переходила в плечо. Чувственность придавало ей и то, как двигалось у нее на бедрах дешевенькое платье, когда она вела Блэара по лестнице наверх, в комнатку, освещенную одной керосиновой лампой, фитилек который не горел, а тлел едва заметным огоньком. Роза обладала способностью вызывать какой-то глупый животный восторг. Даже не восторг, а нечто большее, потому что каждое возникающее при виде ее ощущение оказывалось пронизанным восхищением. Роза словно олицетворяла собой торжество чувств над разумом. Древние греки ценили физическое совершенство, ставя его на одну доску с искусствами. Розу в эллинских Афинах приняли бы как свою. Как, впрочем, и в Сомали, и в стране ашанти.

Ее нельзя было назвать красивой. Кто-нибудь вроде Лидии Роуленд мог без труда затмить ее, — но так, как сверкающий алмаз затмевает пламя: бриллиант лишь отражает, тогда как пламя живет.

Нельзя было назвать ее и изящной, хрупкой. У нее были широкие плечи, икры ног стали мускулистыми от работы. Не могла она похвастать и богатством форм. Скорее наоборот, телесной пышности Розе явно недоставало.

Что же тогда так влекло его к ней? Своеобразное очарование представительницы низшего сословия? Навряд ли; Блэар и сам был выходцем из невысокого сословия и потому не испытывал никакого эротического возбуждения от одного лишь прикосновения к грубым рукам или к дешевой хлопчатобумажной ткани.

Но Роза безусловно была цельной натурой. Личностью, присутствие которой ощущалось везде и всегда. Блэару казалось даже, что там, где нога ее ступала по доскам, он ощущает исходящий от пола жар.

Блэар устроился, опершись головой и плечами на изголовье кровати, Роза же соорудила себе из подушек некое подобие небольшого трона. Света в комнате почти не было, скорее ее заполняли тени разной глубины, но все равно Роза казалась Блэару счастливой девушкой-джинном, только что выпущенной из бутылки. Его собственное, вытянувшееся по постели тело, бледное и покрытое синяками и ссадинами, выглядело так, как будто его только что сняли с креста.

— Что бы ты сделал, если бы сейчас вошел Билл?

— Прямо сейчас? Не знаю. С места не смог бы сдвинуться, это точно.

— Билл здоровый. Но, правда, не умный, совсем не такой, как ты.

— Конечно, я умнее, раз устроился тут с его девушкой.

Роза резко — так, что от этого движения волосы захлестнули ей глаза, — вспрыгнула ему на грудь и оседлала его:

— Ничья я не девушка, понял?!

— Ничья, ничья, конечно, ничья!

По-прежнему восседая на нем, Роза повернула Блэару голову набок и внимательно осмотрела ее там, где на месте выбритых волос виднелись наложенные швы.

— Где это ты научилась хирургии? — спросил он.

— Просто, если работаешь на шахте, полезно уметь зашивать порезы, вот и все.

Роза чмокнула его и снова уютно устроилась на подушках, ничуть не стесняясь своей наготы, как не стыдятся ее животные. Блэару опять пришла в голову мысль, что, похоже, дом находится в полном распоряжении одной лишь Розы. Дом этот стоял под общей черепичной крышей, тянувшейся с одного конца улицы до другого, выходил окнами на мощенный булыжником дворик и был окружен террасами соседних, почти точно таких же домов.

— А где Фло? Дематериализовалась?

— Ого, какие мы слова знаем! В школе учился, да?

— И ты тоже. Я обратил внимание, сколько внизу книг.

— Я не особенный читатель. В здешних школах принято все зубрить на память. Не выучишь наизусть — получишь линейкой. Меня били постоянно. Так что я все страны помню, назови любую, я скажу, где она находится. И еще я знаю сто слов по-французски и пятьдесят по-немецки. А ты меня научишь по-ашанти.

— Думаешь, я стану тебя учить?

— Уверена. И танцевать, как они, тоже.

Блэар улыбнулся: из всех известных ему англичанок почему-то только Розу он мог представить себе в шитых золотом одеяниях и с золотыми браслетами на руках.

— Смеешься, — обиделась она.

— Не над тобой. Мне просто понравилась идея. Скажи, а ты знала того человека, который чуть было не утонул вчера? Силкока?

— «Кого мне только повидать не довелось». Но человека по имени Силкок среди них не было точно. — Блэар никогда еще не слышал от Розы более ясно выраженного, определенного отрицания, и он почувствовал облегчение. — Расскажи мне о вчерашнем празднике. Присутствовали все Хэнни, Роуленды, и даже показывали пару убийственно жутких лап огромной обезьяны, как я слышала, да?

— Убийственно жуткими были не обезьяна и не ее лапы. Стоило бы показать лапы тех ливерпульских судовладельцев, что сперва нажили себе состояния на работорговле, а теперь посылают в Африку роулендов, чтобы те палили там во все живое, а заодно и несли Слово Божие. На этом празднике все мужчины выглядели как на похоронах — в память той бедной гориллы, наверное. А на каждой из женщин было по сотне ярдов шелка, но ни одна из них по красоте с тобой не сравнится.

— Ну, на мне-то ничего нет.

— Золотая цепочка тебе бы подошла.

— Ничего более приятного ты мне еще не говорил.

— Если когда-нибудь попаду снова в Африку, я тебе пришлю.

— А это еще приятнее слышать. — Каким-то образом Розе удавалось принимать такие позы, что начинало казаться, будто удовольствие выражало все ее тело. «У Розы могли бы поучиться целые гаремы», — подумал Блэар. — С начальником нашей полиции Муном вы, как я понимаю, не друзья.

— Не совсем.

— Я бы тебе и дотронуться до себя не дала, если бы вы с ним дружили. Ужасный он человек, правда, как какая-нибудь страшная маска? Говорят, у него на ногах под брюками железные щитки для защиты от шахтерских клогов. Интересно, снимает он их, когда ложится спать? Он тебе говорил что-нибудь о шахтерках?

— Что они угроза стране.

— Сам он и преподобный Чабб — вот кто угроза. Думают, будто им доверено охранять ворота на небо и в ад. Хотят, чтобы мы ползали перед ними на коленях ради их милостей, а они будут решать, кинуть нам пару крошек или наказать и дать только одну. Говорят, что мы должны молиться коленопреклоненными, а на самом деле просто хотят поставить нас на колени. Плохо, что и профсоюз заодно с ними. Полагают, стоит им выкурить женщин с угольных отвалов, и зарплата сразу удвоится. Да если рабочий класс будет состоять из одних мужиков, ему же самому будет хуже! Они меня спрашивают: «Роза, неужели вы не хотите иметь дом, детей?» Я отвечаю: «Если все это можно иметь без грязного, вонючего мужика в придачу — да, хочу!» И пусть их неистовствуют по поводу моих штанов. Я и голой попой могу перед ними потрясти, лишь бы позлить их как следует!

— Правда можешь?

— Ну, тогда меня наверняка запрут в психушку, как ненормальную. И Мун лично проглотит ключ.

— А откуда тебе известно о моих отношениях с Муном?

— У тебя свои доносчики, у меня свои. А теперь проверим, врал ты или нет. — Она положила свою ногу на ногу Блэара. — Ты говорил, что с места не смог бы сдвинуться.

Свет лампы отражался у нее в глазах, и от этого они казались золотистыми. У Блэара промелькнула мысль, что где-то в темноте его поджидают окованные медью клоги.

Она была почти девочкой, но, не обладая ни плотской массой, ни пресыщенностью, была способна предложить полное забвение, возможность сбросить с себя любую усталость и даже тяжесть собственного веса. Возникало ощущение, будто один из них был шлюпкой, а другой — веслами и, разогнавшись, они могли теперь делать более редкие, но глубокие и мощные гребки, круги от которых еще долго расходились по воде.

«Почему эти ощущения представляются мне вершиной мудрости, глубины и смысла? — подумал Блэар. — Чем-то куда более сложным и важным, нежели философия или медицина. Почему мы вообще устроены так, что нам непременно надо влезть человеку под кожу, и поглубже?» Кто из них двоих контролирует сейчас происходящее? Не сам Блэар, но и не она. Больше всего его пугало то, как удачно они подошли друг другу, даже в сугубо физическом смысле слова, неторопливо и неистово перемещаясь по постели, так что ни один, самый опытный исследователь-землепроходец не разобрался бы, кто из них где; руки Блэара оказались на спинке кровати, ноги упирались в решетку, дыхание становилось все учащеннее и тяжелее, тела их двигались все ритмичнее, сердце Блэара будто обвивал канат, с каждым движением захлестывающий его все туже и туже.

Но среди всех этих ощущений присутствовало и еще кое-что. «Действительно ли я разыскиваю Мэйпоула — или же просто следую за ним его путем», — спрашивал себя Блэар.

— А я останусь думать, с какими туземками ты развлекаешься, да? — проговорила Роза. — Я здесь заведу себе какого-нибудь волосатого шахтера. А тебя там окружат черные амазонки.

— Даже если и так, все мои мысли будут только о тебе.

Роза завернулась в простыню и соскочила с постели, сказав, что принесет им что-нибудь поесть.

Блэар лениво приподнялся на локте и прибавил, примерно наполовину, света в лампе. В зеркальном шаре, что стоял на тумбочке рядом с лампой, отражалась — искаженно и в уменьшающем ракурсе — часть комнаты.

Блэар наклонился к поверхности шара поближе. Африканцы уже очень давно торговали с арабами, португальцами, с ливерпульскими купцами, но в верховьях рек, в глубине континента до сих пор было немало людей, ни разу в жизни не соприкоснувшихся с внешним миром. Когда Блэар показывал таким людям обычное зеркало, они вначале бывали поражены до глубины души, а потом стремились любой ценой защитить неприкосновенность и сохранность зеркала, считая изображение в нем частью самих себя. Что производило большое впечатление уже на самого Блэара, которому всегда было трудно разобраться, кто же и что он сам такое.

Он внимательно осмотрел свою голову, то ее место, где были выстрижены волосы. Хотя кожа его, отражаясь в темном блестящем шаре, казалась черной, он все же насчитал восемь аккуратно наложенных ровных швов и даже сумел разглядеть, несмотря на засохшую кровь, что Роза воспользовалась нитками красного цвета. Именно поэтому в памяти его тут же всплыло имя Харви.

Блэар вспомнил доклад о слушаниях по взрыву на шахте Хэнни и упомянутое в нем свидетельство о смерти, выписанное на имя Бернарда Твисса, шестнадцати лет, «найденного в забое отцом, Харви Твиссом, поначалу не узнавшим его. Опознан позднее по красной материи, которой он подвязывал брюки».

Харви Твисс.

Глава семнадцатая

Блэар вернулся в гостиницу и спал до тех пор, пока в предрассветной мгле под окнами не застучали клоги идущих на работу шахтеров; потом клацание клогов по булыжной мостовой сменилось приглушенным блеянием овец, стада которых гнали в город; звуки эти накатывали и отступали, словно волны прилива и отлива, точь-в-точь как описывал их в своем дневнике Мэйпоул. Прослушав этот дважды просигналивший своеобразный будильник, Блэар встал и оделся, чтобы ехать на шахту.

Ведж, управляющий шахтой Хэнни, не обращал никакого внимания на смесь предутренней мглы и густого тумана, заливавших шахтный двор. В свете лампы, которую он держал в руках, мелкие капельки на его рыжеватых бороде и бровях блестели, словно роса на живой изгороди. Одетый в непромокаемый плащ-макинтош и высокие сапоги-»веллингтоны», он быстро и уверенно шагал через двор, а Блэар шлепал на лужам, стараясь не отставать от него. Двор перерезали многочисленные пути, по одним из них вагонетки подвозили добытый и только что поднятый на поверхность уголь к сортировочным навесам, по другим железнодорожные составы вывозили с территории шахты уголь, уже очищенный и отсортированный; но, кроме всего этого, через двор тянулись и третьи, что вели к промышленному комплексу длиной в целую милю, включавшему также принадлежавшие Хэнни литейный и кирпичный заводы и лесопилку. По всему шахтному двору в разных направлениях непрерывно и слепо, без фонарей, двигались паровозы производства собственных заводов Хэнни: большие, шестиколесные, и чем-то похожие на пони четырехколесные, дымовых труб которых не было видно за большими, размещенными сверху баками для воды; те и другие тянули за собой деревянные товарные вагоны, рассыпавшие вокруг себя песок либо ронявшие уголь. Когда один из составов останавливался, вдоль него вначале волной проносился металлический лязг сталкивавшихся буферов, а затем пробегал человек и дергал на каждом вагоне рычаг, включавший тормоз. И стоило только остановиться такому составу, как через пути, скрепя и покачиваясь, трогались нагруженные углем телеги и фургоны, влекомые лошадьми-тяжеловозами, от тел которых под дождем валил пар. Из ламповой выходили шахтеры, безопасные лампы у них в руках светились едва заметными, похожими на тлеющий уголек огоньками. Шахтный двор освещался висевшими на столбах керосиновыми фонарями. Из разных точек двора — от расположенных на поверхности стойл и конюшен, от мастерских, от сортировочных навесов, куда поступал еще теплый от долгого лежания под землей уголь из шахты, — поднимались вверх клубы пара, дыма и пыли.

Блэар нигде не видел Розы, да и не собирался заходить к ней — на шахте, где она была простой сортировщицей угля, каждый из них должен был подчеркнуто соблюдать свое место. Ведж, однако, заметил, в каком направлении устремился взгляд Блэара:

— Женщины — удивительнейшие создания. Работают не хуже мужчин, причем за половинную плату. Но ворюги! Любая из этих маленьких хрупких созданий может засунуть себе в штаны сорокафунтовый кусок угля и так и дотащить его до самого дома. Есть управляющие, которые пытаются поддерживать порядок на шахтном дворе из-за своего письменного стола. Конечно, бумажную работу тоже делать надо, но для нее существуют клерки. Мой опыт говорит, что, если не будешь постоянно торчать на шахтном дворе, его весь растащат по частям. Уголь, канаты, лампы — все, что смогут. Я слежу здесь за каждым, и стараюсь, чтобы все об этом знали, включая мистера Мэйпоула.

— Он часто приходил сюда?

— Достаточно часто.

— Может быть, даже слишком часто?

— Пожалуй. Я пытался заставить его понять, что шахтный двор и церковный амвон не одно и то же, что для молитвы должны быть свои время и место. Да, признаю, среди шахтеров есть любители, проповедники-миряне, которые молятся прямо внизу, в шахте, но строго во время перерыва. Это главным образом методисты. Епископ говорит, что если отбивание поклонов не мешает добыче угля, то он не имеет ничего против. Боюсь, однако, что преподобный Мэйпоул не совсем правильно понимал некоторые вещи. Священник он был еще малоопытный, да и вообще человек молодой, а потому считал, что методисты получают таким образом несправедливое преимущество. В конце концов мне пришлось потребовать, чтобы он приходил только к концу рабочего дня. Очень неудобно было так с ним говорить, но что поделаешь. Молитвы на шахтном дворе в неурочное время могли плохо кончиться.

— Вы были на шахтном дворе, когда случился пожар?

— Да, и слава Богу. В подобных ситуациях каждая секунда дорога. И то, что я, по счастью, оказался тогда во дворе, дало мне возможность немедленно организовать помощь тем, кто работал внизу.

— А где именно вы тогда находились?

Ведж немного замедлил шаг:

— Да в общем-то прямо здесь, где мы сейчас. Помню, взрыв чуть не сшиб меня с ног.

Еще не рассвело, и Блэар затруднялся верно оценивать расстояния.

— Паника возникла?

— Ни на секунду! — Управляющий, шлепая по лужам, двинулся дальше. — Я уже говорил комиссии по расследованию: шахта, руководимая должным образом, в любой момент готова к любым неожиданностям. Я буквально через считанные секунды после взрыва послал гонцов за медицинской и общей помощью. Потом организовал бригаду добровольцев и с тем спасательным оборудованием, что было под рукой, отправил ее вниз. Меньше чем через пять минут после взрыва эта бригада уже опускалась в клети в шахту.

— Вы знаете шахтера по имени Джейксон?

— Джейксон был одним из героев того дня.

— Вы его видели в то утро перед взрывом?

— Да, когда он ждал клеть перед началом смены, вместе с другими, чтобы спускаться вниз. Какой-то он был тогда… не в духе, необычно тихий, стоял, замотавшись шарфом. Правда, день тот был пасмурный, дождливый, в такие дни особенно сильно выделяется метан, а потому и шахтеры бывают обычно хмурыми и угрюмыми.

В голове у Блэара вертелась какая-то мысль, но ее никак не удавалось поймать.

— Управляющий соседней шахтой, кажется, его зовут Молони, вроде бы говорил, что видел дым со своего шахтного двора?

— Ничего удивительного. — Ведж даже взмахнул руками. — Такой дым наполовину состоит из угольной пыли. А она как вулканический пепел. Здесь, на шахтном дворе, невозможно было собственную руку перед лицом разглядеть. Лошади заметались по всему двору. Поезда тоже еще продолжали двигаться, и надо было быстренько сообразить, на путях ты стоишь или нет. Нагруженный состав сразу не остановишь. Точно, я сейчас припоминаю, тот день был ненастный и сумрачный, но Молони должен был видеть дым над нашей шахтой, это бесспорно.

— Джордж Бетти, смотритель подземных работ, прислал вам кого-то с запиской, из чего вы должны были заключить, что клеть функционировала исправно. Но вам ведь надо было еще организовать бригаду спасателей, а значит, каждому из них предстояло получить лампу и расписаться за нее?

— Да, получить у ламповщика, верно. В этом весь смысл системы выдачи ламп: постоянно знать и контролировать, особенно в такой неразберихе, как во время пожара, кто находится внизу в шахте, а кто наверху.

— Но, получив лампы, спасатели оказались вынуждены дожидаться возле ствола, пока поднимется клеть. Почему?

Ведж замедлил шаг и скосил глаза на Блэара:

— Простите, не понял.

— Где находилась клеть? Посланец от Бэтти поднялся в ней наверх. Там клеть и должна была оставаться, тогда спасателям не пришлось бы ее ждать. Почему клети не оказалось наверху?

— По-моему, это не имеет никакого значения. Мы задержались не больше чем на полминуты.

— Тогда дорога была каждая секунда, как вы сами сказали.

— Ну, не в прямом смысле слова. Даже расследование не придало потере нескольких мгновений никакого значения, а сейчас и тем более это неважно. Мы ждали десять, может быть, двенадцать секунд, кто знает, потом клеть поднялась и спустила вниз должным образом экипированную и оснащенную бригаду спасателей.

— Ни один опытный шахтер и ни один опытный спасатель не мог попытаться спуститься в шахту сам, без ваших указаний?

— Совершенно верно, не мог.

— А неопытный или не шахтер?

— Мистер Блэар, возможно, это ускользнуло от вашего внимания, но я в любой момент знаю, кто находится у меня на шахтном дворе.

— Где сейчас Харви Твисс?

Ведж даже остановился:

— Не здесь, тут его нет.

— А где я мог бы его найти?

— Зачем он вам нужен?

— Харви Твисса не было в списке спасателей, но, согласно докладу комиссии по расследованию, именно Харви Твисс обнаружил в забое тело своего сына. Отсюда я делаю вывод, что вы послали его в шахту. Я хотел бы задать ему несколько вопросов о катастрофе.

— Я не посылал его вниз.

— В докладе говорится, что он находился внизу, в шахте.

— Я его туда не посылал.

Сбитый с толку, Блэар совершенно не понимал, о чем они спорят.

— Где он сейчас?

— На кладбище при нашей приходской церкви. В тот же день, когда он похоронил Бернарда, своего сына, Харви Твисс лег на пути перед лондонским экспрессом, и ему отрезало голову. Теперь они оба лежат рядышком, бок о бок, отец и сын. Но в шахту я его не посылал.

С полей шляпы Блэара хлынул ручеек воды. Чувствуя себя полным идиотом, Блэар принялся раздумывать над тем, почему в словах управляющего шахтой сквозит явная неприязнь к Твиссу и в чем причина столь болезненной чувствительности Веджа к расспросам о клети. Сквозь завесу дождя Блэар скосил взгляд на возвышавшийся над шахтным стволом копер, потом, следуя за канатами подъемного устройства, перевел его на расположенное по диагонали через двор кирпичное строение без окон, в котором размещалась лебедка.

— Твисс работал на подъемнике?

— Этот тип был единственным во всем шахтном дворе, кого я не мог видеть. Единственным человеком, скрытым от моих глаз. И именно он, единственный, и покинул свой пост.

— Когда вы это обнаружили?

— Я поймал его, когда он пытался на руках вынести со двора сына. Оба черные, почти незаметные в той пыли, что тут стояла. Но я уже к тому времени разыскивал его в оба глаза!

— И что?

— Уволил его на месте. К пожару проступок Твисса не имел никакого отношения, упоминание о подобном в докладе комиссии по расследованию тоже ни к чему. Но, сын там или не сын, а свой пост он бросил.

Лебедочная изнутри оказалась довольно высоким зданием, выстроенным с таким расчетом, чтобы в нем свободно разместилась паровая машина размером с паровоз, с той только разницей, что тут паровик приводил в движение не колеса, а вертикально поставленный барабан диаметром в восемь футов. Канат с гулким напряженным звуком сматывался с барабана, уходя под углом вверх, к козырьку крыши, и дальше на улицу; от его похожего на стон гудения вибрировала и звенела на крыше черепица.

Блэар любил эти мощные шахтные лебедочные, от одного вида которых создавалось впечатление, будто их паровые машины крутят сам земной шар. Подъемный механизм шахты Хэнни являл собой отличное произведение инженерного искусства: тяжелый чугунный барабан, поршни двустороннего действия, приводные тяги из желтого бронзового сплава, клепаный стальной котел — все это было огромным, сложным, и рядом со всеми этими механизмами казался карликом управлявший ими человек с худым, изможденным лицом. Он сидел в темной шляпе типа тех, что надевают на похороны, в пальто и перчатках, на кончике носа у него висела капля. Руки человек держал на рычагах, а все его внимание было настолько приковано к белому циферблату, освещенному двумя газовыми лампами, что, когда в помещение вошли Ведж и Блэар, он лишь стрельнул в их сторону глазами. И хотя человек этот сидел среди рукотворных машин и механизмов, по внешнему виду он вполне мог сойти за обитателя подземного царства мертвых. Возле двери висело подписанное управляющим шахтой объявление: «Вход в помещение подъемника всем лицам категорически запрещен». Другое объявление гласило: «Не отвлекайте машиниста подъемника!»

— Не обращай на нас внимания, Джозеф, — проговорил Ведж, стряхивая с бороды капли дождя, и пояснил Блэару: — Джозеф следит за указателем.

С указателями Блэар был знаком. Этим солидно звучащим словом обозначался простой циферблат с одной-единственной стрелкой. На лицевой стороне циферблата было нанесено несколько буквенных обозначений: С, выделявшееся там, где, будь это циферблат часов, стояло бы три часа, обозначало «стоп», В на двух часах — «верх», Н на десяти часах — «низ» и С на девяти часах — «стоп». Сейчас стрелка указателя, двигаясь против хода часов, заметно приближалась к букве Н, и это означало, что клеть с людьми или вагонетками неслась по стволу шахты вниз со скоростью почти сорок миль в час. Когда стрелка дойдет до буквы Н, Джозеф должен будет включить тормоз, чтобы вначале замедлить падение клети, а потом остановить ее, едва стрелка указателя достигнет отметки С. Автоматического тормоза клеть не имела. Поэтому, если бы машинист подъемника не замедлил вращение барабана, клеть бы на максимальной скорости ударилась о дно шахтного ствола. Сама металлическая клеть при этом, возможно, и не пострадала бы, но все находящиеся в ней непременно бы погибли. Если же при движении клети вверх машинист подъемника не включил тормоз, когда стрелка указателя подошла к букве В, клеть вылетела бы из ствола шахты, ударилась о блок на вершине копра и катапультировала бы вверх все и всех, в ней находящихся.

— И никто сюда не заходит? — спросил Блэар.

— Запрещено, — ответил Ведж. — Даже топка котла загружается снаружи.

— Никакие дружки, приятели?

— Нет.

— А девушки?

— Никогда. Джозеф, в отличие от Твисса, член общества трезвости. У него нет дурных наклонностей и привычек, ничего плохого о нем не говорят, и ни в какие истории он не попадает.

Стрелка указателя поравнялась с буквой Н, Джозеф нажал на рычаг тормоза и держал его до тех пор, пока стрелка не остановилась у буквы С. Низкое гудение каната смолкло. Теперь минуту или две клеть будет оставаться внизу, пока ее разгрузят и загрузят снова.

— Джозеф, — проговорил Ведж, — это Блэар, у него есть к тебе пара вопросов. В день взрыва ты работал снаружи, на загрузке топки. Твисс самовольно, через минуту или две, после того как все мы ощутили удар взрыва, выскочил отсюда и послал тебя управлять клетью. Я не видел всего этого, и уж, безусловно, сам я не посылал его вниз в шахту, верно?

Джозеф с торжественно-важным видом кивнул, и Ведж наградил Блэара осуждающим взглядом.

— Теперь у тебя чистая работа, и работа под крышей, так? — продолжал Ведж.

Джозеф вытащил из рукава носовой платок. Сквозь люк наверху, через который выходил канат, внутрь попадали капли дождя и первые, еще серые лучи дневного света. «Удобно ли будет глотнуть сейчас немного мышьяка»? — подумал Блэар.

— Когда Твисс затащил вас сюда и заставил управлять подъемником: до того, как спустилась первая группа добровольцев-спасателей, или после? — спросил он.

— После, — ответил Джозеф.

— То есть все обернулось к лучшему, верно? — сказал Ведж.

Джозеф громко высморкался. Блэар уже готов был уйти, но Джозеф, словно повинуясь движению какого-то своего внутреннего маховика, вдруг добавил:

— Твисс был жертвой дурных привычек. Карты, пьянство. Как миссис Смоллбоун мирилась со всем этим, понять не могу.

Установленный рядом с указателем колокол прозвонил дважды, давая знать, что клеть готова к подъему.

— А почему вообще миссис Смоллбоун нужно было с этим мириться? — спросил Блэар.

Джозеф с грустным видом воздел глаза вверх, словно скорбя над гробом:

— Твисс квартировал у нее. Конечно, заработать лишний пенни не грех, но, если пускаешь грешника в дом общества трезвости, добра не жди. — Он нажал на другой рычаг, и барабан подъемника начал вращаться в другую сторону, сперва тяжело, неторопливо, а затем со все возрастающей скоростью.

Оказавшись снова на шахтном дворе и оставшись в одиночестве, Блэар, пользуясь тем, что уже рассвело, замерил шагами расстояние от подъемника до ствола шахты, потом до конторки смотрителя работ и до середины двора. Из-за проливного дождя он с трудом различал общие очертания сортировочного навеса; о том, чтобы разглядеть под ним Розу, нечего было и думать.

Шарлотту он заметил, еще только подходя к гостинице. Она вышла из аптеки на другой стороне улицы, невысокая, в простом темном повседневном платье, цвет которого Блэар затруднился бы определить: то ли черный, то ли бордовый. Лицо ее скрывали шляпка и вуаль такого же неопределенно-чернильного оттенка, в тон им были и зонтик, и перчатки; женщина, одетая подобным образом, могла оказаться либо только недавно потерявшей кого-то из близких, либо Шарлоттой Хэнни. Блэар обратил внимание на то, что походку ее на этот раз не отличали обычные резкость и энергичность. Зонтик болтался нераскрытым у нее на руке; она отошла недалеко, до витрины лавки модистки, остановилась там в нерешительности и так и стояла под дождем, словно не зная, куда идти. Скорее всего, просто поджидала свою коляску, решил Блэар.

Он старательно обошел ее стороной — как обогнул бы паука, — поднялся к себе в номер, стряхнул с одежды капли дождя, выпил стаканчик бренди, чтобы разогреть кровь, и развернул схему двора шахты Хэнни. Теперь по крайней мере в одном у него появилась полная ясность: когда после взрыва под землей произошел выброс дыма и пыли, на шахтном дворе царила полная неразбериха, усугублявшаяся непроглядной мглой. Сейчас ему казались еще более героическими те усилия, что приложил Бэтти в подземных штреках; Ведж, однако, явно не годился в надежные свидетели того, что происходило в то же самое время на поверхности. Управляющий шахтой утверждал, что отправил первую группу спасателей в клети вниз через пять минут после взрыва. Но прежде чем это могло произойти, Ведж должен был вначале прийти в себя, затем разыскать фургоны с лошадьми, не разбежавшимися от взрыва, найти и собрать добровольцев, раздать им лампы — все это, по прикидке Блэара, требовало никак не меньше пятнадцати минут.

Блэар схватил дневник Мэйпоула и принялся листать страницы, пока не нашел нужную ему запись, датированную 17 января. Из-за того, что именно в этом месте пересекались строчки, он, читая дневник раньше, неверно понял несколько слов. «Как попасть в этот другой мир? Вот в чем ключ», казалось тогда ему. На самом же деле в дневнике говорилось иное: «Твисс — вот ключ» [44].

Если единственным местом шахтного двора, недоступным взгляду Веджа, было помещение подъемника, значит, существовала возможность того, что, при соучастии Харви Твисса, машиниста подъемника, Мэйпоул мог не только прятаться в этом помещении, но и, прикрываясь дымом пожара, незаметно пересечь короткое расстояние от лебедочной до шахтного ствола и совершить поступок, в равной мере идиотский и крайне несвоевременный — спуститься с клети в тот более реальный мир, который он так жаждал узнать, как раз когда там все взрывалось и горело. В пылу религиозного рвения такому потенциальному «Спасителю», как Мэйпоул, вполне могло не прийти в голову, что при подземном пожаре любой непрофессионал в шахте оказывается в лучшем случае липшей обузой.

Блэар почувствовал легкий озноб, от которого волосы у него стали как будто жестче, и позволил себе еще стаканчик бренди. Бросив взгляд в окно, он удивился, обнаружив, что Шарлотта Хэнни по-прежнему стоит перед витриной модистки. «Если ей так нравится торчать под дождем, стоило по крайней мере надеть шляпу с широкими полями, а заодно и украсить ее вместо лент колючей проволокой», — подумал Блэар. Из лавки вышла хозяйка и с порога раскрыла зонтик, словно подавая тем самым молчаливый пример и приглашая последовать ему. Но Шарлотта казалась не только глуха к приглашению, но и слепа к уличному движению: прямо под носом у лошади, впряженной в телегу, везшую бидоны с молоком, она сошла с тротуара и направилась через Уоллгейт. Даже Блэар у себя в номере инстинктивно протянул руку, как бы пытаясь предостеречь или остановить Шарлотту. Возница резко дернул за вожжи, от рывка одна из фляг вывалилась на мостовую, и от нее по булыжникам потянулся длинный белый ручей. Не обратив на все это никакого внимания, Шарлотта все такой же отвлеченно-рассеянной походкой пересекла мостовую и углубилась в переулок, начинавшийся на той же стороне улицы, на которой стояла гостиница.

Такой видеть Шарлотту Хэнни Блэару еще не доводилось: до сих пор он лицезрел ее лишь в разного рода спорах и стычках, где она неизменно действовала со злостью и целеустремленностью осы. Возможно, ливший дождь способствовал созданию именно такого впечатления, но, глядя на Шарлотту, вымокшую и какую-то пришибленную, из окна своего номера, Блэар почувствовал почти сострадание к ней. Шарлотта удалялась, пока не скрылась из виду, и в том, как она растаяла в пелене дождя, было нечто призрачное — словно все это происходило во сне.

Блэар вернулся к докладу комиссии по расследованию взрыва, на этот раз расстелив перед собой карту подземных выработок. Если Мэйпоул действительно спустился в шахту, то что же произошло там, внизу? Благодаря тому, что Бэтти со своими людьми осторожно продвигались по главной дороге, никто из спасателей не пострадал от газовой смеси, образующейся после взрыва. Все найденные тела погибших были идентифицированы, все рабочие места осмотрены. Возможно, Мэйпоул, покрытый, как и все, с ног до головы сажей и угольной пылью, поднялся наверх неузнанным, помогая вытаскивать носилки с пострадавшими? А потом, находясь в шоке от увиденного, ушел куда глаза глядят? Интересно, какое впечатление произвела на викария, так часто поминавшего ад в своих молитвах, первая встреча с частицей этого самого ада? Но если он ушел, то куда? Блэар вернулся в своих рассуждениях к тому, с чего начинал. Чем больше предположений он допускал, тем более далеко идущими оказывались возможные выводы из этих предположений. Но, с другой стороны, после катастрофы Мэйпоула больше никто не видел. И главное, его не видели именно после катастрофы. То есть что бы ни сделали — или не сделали, — Твисс и Мэйпоул, это не могло иметь никакого отношения к самому факту взрыва.

Блэар снова подошел к окну. Разбавленное дождевой водой, разбрызганное колесами проезжавших экипажей разлившееся молоко все еще образовывало достаточно ясно видимый узор между булыжниками мостовой. Девушка, у которой вместо сердца булыжник, — вот что такое Шарлотта Хэнни, подумал он. Сам не понимая почему, Блэар вдруг схватил шляпу и выскочил из номера, бросившись на поиски Шарлотты.

Переулок был забит тележками, с которых торговали мясными обрезками, устрицами и дешевой рыбой. Они стояли так плотно, что бараньи головы на разных тележках оказывались почти впритык друг к другу; куски рубца напоминали свернутые тряпки. Блэар протолкался через рыбный ряд, где соленую селедку на тележках прикрывала материя, сплошь усеянная — будто вышитая — рыбьей чешуей. Шарлотты нигде не было видно, тем более что ростом и яркостью одежды она не выделялась.

В противоположном конце переулка располагался под открытым небом небольшой базарчик, где царили торговцы дешевой и подержанной одеждой, преимущественно ирландцы, и жестянщики, главным образом цыгане. Новые и перешитые пальто, шинели, плащи висели словно мокрые паруса. В месте, где базарный переулок расходился на два рукава, Блэар выбрал тот, что, по его прикидке, вел в сторону моста Скольз-бридж и улицы, где жил Мэйпоул. На покрывавшей мостовую грязи, среди бесчисленных следов клогов, он обнаружил лишь один-единственный отпечаток женской туфли. Там же валялись куски овечьего помета. Он вспомнил про стада, описанные Мэйпоулом в его дневнике, одно из которых Блэар сам видел в тот день утром.

За отходившим вбок тупиком, где размещалось несколько небольших литейных мастерских, на истоптанной клогами мостовой Блэар снова увидел отпечаток туфельки, такой маленький, что его можно было принять за след ребенка. Улица становилась все уже, кирпичные стены домов словно наклонялись навстречу друг другу, крыши почти соприкасались, пропуская сверху в улицу тонкую, как простыня, завесу дождя, мгновенно таявшую в уличном полумраке. Блэар остановился перед дверью Мэйпоула в полной уверенности, что обнаружит Шарлотту в комнате викария; но комната оказалась такой же пустой, какой Блэар оставил ее несколько дней назад, портрет плотника Христа висел в темноте на прежнем месте, дощатый пол был сух — за исключением лишь порога: по-видимому, совсем недавно кто-то приоткрывал дверь, чтобы заглянуть внутрь.

Блэар двинулся вглубь по переулку, мостовая которого чем дальше, тем обильнее была изгажена овечьим пометом. Он дошел до загона для скота и живодерни, на которые обратил внимание еще во время самого первого своего посещения жилища Мэйпоула. Как и на улице, в загоне изобиловали свидетельства недавнего пребывания тут большого числа овец, однако сам загон был пуст. К настилу, что вел во внутреннюю часть живодерни, прилипли клочья намокшей шерсти. Здание живодерни представляло собой накрытые крышей боковые стены, без дверей или ворот, поэтому Блэар сразу же увидел Шарлотту — и мгновенно подавил в себе возникшее было побуждение окликнуть ее: Шарлотта стояла на самой кромке провала.

Живодерня была устроена очень просто: овец загоняли на обрыв высотой футов тридцать, откуда они падали, ломали себе ноги, и тогда уже зарезать их не представляло труда. Блэар тихонько, стараясь остаться незамеченным, подобрался поближе и понял, что какой-то предприимчивый уиганец удачно приспособил для живодерни ствол старой шахты. Видимо, рабочий день закончился совсем недавно: неяркий фонарь слабо высвечивал оштукатуренные и побеленные стены и пол, деревянные плахи — рабочие места забойщиков скота, ввинченные в стены крюки для туш и желоб для стока крови, что шел под крюками и заканчивался у большой бадьи. И пол, и стены были перемазаны кровью, на полу валялись овечьи кишки и какие-то обрубки. Даже исходивший из провала слабый свет имел розоватый оттенок.

Шарлотта немного заступила за кромку, так что мыски ее туфель висели над провалом, и стояла, немного наклонившись и вся подавшись вперед. Падение с такой высоты шансов не оставит, подумал Блэар. Он видел сейчас не Шарлотту, а скорее ее силуэт, но легко представил себе, как устремится вниз ее белый лоб, как будет развеваться и хлопать в полете позади юбка ее платья.

— А у ашанти овец нет, — негромко, спокойно проговорил он. — Козы есть. И обезьяны, цесарки, ящерицы тоже есть.

Она слегка качнулась, удерживая равновесие и устремив взгляд вперед, словно канатоходец, сосредоточивающийся перед следующим шагом.

— А еще есть травоеды, это такая огромная саранча, которая все грызет, и лесные улитки, тоже очень большие. Так что бойня в Кумаси, если бы она там была, могла бы стать настоящим зверинцем.

Блэар сделал шаг по направлению к Шарлотте, и она еще сильнее наклонилась над провалом. Он отступил на шаг, Шарлотта выпрямилась. «Прямо какое-то взаимное магнитное отталкивание, — подумал он, — ничего подобного видеть не приходилось».

— Чтобы поймать улитку, нужны немалые хитрость и изобретательность. Обычно для нее рассыпают зерно, располагаются в засаде и ждут, пока взойдет луна.

— А на слонов как охотятся? — очень тихо спросила девушка. — Стреляют их или валят на землю?

— Я предпочитал ловить улиток.

— Но не горилл? Вам не понравился трофей Роуленда, или вы просто не любите моего кузена?

Говорила она негромко, однако в голосе ее отчетливо сквозило обычное для нее презрение. Учитывая обстоятельства, в которых происходил их разговор, Блэар счел этот факт хорошим признаком.

— Мне просто любопытно, что Роуленд сделал с остальной частью гориллы.

— Вы его не любите, — констатировала Шарлотта.

— А где Эрншоу, что с ним стряслось? — спросил Блэар. — Или уиганские скотобойни его не интересуют?

— Мистер Эрншоу вернулся в Лондон.

«По графику, как и говорил Хэнни?» — подумал Блэар. Он попытался взглянуть на Шарлотту, но та отвернулась. Платье ее внизу намокло и перепачкалось, туфли промокли настолько, что явно пришли в негодность. Но, по крайней мере, поднимавшиеся из ствола заброшенной шахты «ароматы» заставили ее податься от кромки провала немного назад. Блэара удивило, что разлитое в воздухе зловоние — маслянистый привкус крови и разлагающихся животных отбросов, характерный для всех мест забоя скота, — вообще не вынудило ее отступить. Шарлотта оказалась сильнее, чем он о ней думал.

— Что это за имя такое — Блэар? — спросила она. — Говорят, вы вроде бы родились в Уигане. Я просмотрела все записи в церковной книге. Никакие Блэары там не упоминаются.

— У моей матери была другая фамилия.

— Какая?

— Я не знаю.

— А у отца?

— Никто не знает.

— Вы не пытались выяснить?

— Нет.

— Вы так нелюбопытны? Джон Мэйпоул интересует вас больше, чем собственное происхождение?

— Как только я найду Джона Мэйпоула, я смогу уехать из Уигана. Вот это меня интересует больше всего.

— Вы самый безымянный человек, какого мне довелось видеть.

— Тот факт, что мне не интересен Уиган, еще не делает меня безымянным.

— Делает. Вы не американец, не африканец, не англичанин. Быть может, вы ирландец? Когда-то отшельники-кельты покидали Ирландию и отправлялись в море с молитвой и надеждой, что Провидение укажет им путь и выбросит их на берег какой-нибудь далекой земли, где бы их никто не знал. Вы себя ирландцем не чувствуете?

— Выброшенным на берег иногда чувствую, ирландцем — нет.

— Были еще пилигримы — осужденные, отправлявшиеся в Святую Землю, чтобы искупить вину за самые тяжкие преступления — за убийство или кровосмешение. А вам есть что искупать?

— Нет, ничем столь серьезным похвастать не могу.

— Значит, мало вы прожили в Уигане.

Блэар попытался зайти сбоку и приблизиться к ней, но, похоже, Шарлотта чувствовала каждое его движение — словно птица, постоянно готовая взмыть в воздух. Маленькая черная птичка с болтающимся на одном из крыльев зонтиком.

— Значит, безымянных вы не любите, — проговорил Блэар.

— Я им завидую. — Голос ее дрогнул. — Да, завидую. Насколько вы продвинулись в том, чтобы найти Джона?

— Мэйпоула? Не знаю. Вы могли бы мне помочь, если бы хоть что-то рассказали о нем.

— Я не могу вам помочь. Простите.

— Хоть что-нибудь. Он не намекал на какие-нибудь свои страхи, опасения, далеко идущие планы?

— Джона всегда переполняли далеко идущие планы. У него было доброе сердце.

— Было?

— Вот видите, опять вы передергиваете мои слова!

— Просто пытаюсь понять, ищу ли я живого человека или покойника. Человека, который скрылся по собственному желанию или потому, что его вынудили это сделать. И еще — откуда у меня ощущение, что я единственный, кому нужно его найти?

— Что вы имеете в виду?

— Когда епископ нанимал меня, то поручил мне найти Мэйпоула; сейчас, похоже, его больше всего волнует, чтобы вы просто забыли о Мэйпоуле.

— И вы меня именно об этом и просите?

— Нет. Скажите только: вы хотите, чтобы я продолжал поиски?

— Мне безразлично. Действительно безразлично.

— Но вы были с ним помолвлены. Вы любили его.

— Нет. Джон стремился мне помогать. Я позволяла ему, и с моей стороны это было проявлением слабости. — Она развела руками, как бы выражая сожаление.

— Может быть, я смогу вам помочь, — сказал Блэар.

— Что такое, неужели я слышу в ваших словах жалость? — спросила она с таким отвращением, словно он протянул ей пригоршню червей.

— Чем я могу вам помочь? — Блэар подавил желание броситься и попытаться оттащить ее от края провала.

— Летать умеете? — Шарлотта глубоко вздохнула и повернулась спиной к провалу, так что теперь мыски ее туфель прочно стояли на земле, зато каблуки оказались на самом краю обрыва. Поток поднимавшегося снизу воздуха обжимал сзади платье вокруг ее ног, и потому в слабом освещении казалось, будто она падает. — В молодости мой отец любил прыгать через стволы шахт.

— Да, я слышал. И вы тоже такая же ненормальная.

— Уж кому бы говорить, только не вам. Это правда, что вы деретесь с шахтерами?

— Нет.

— И что встречаетесь с какой-то шахтеркой?

— Нет.

На мгновение она потеряла равновесие и взмахнула руками. Несколько камней и комьев грязи сорвалось со стенки провала, отозвавшись снизу глухим звуком падения.

— Я уеду из Уигана, — проговорил Блэар.

— С чего вы взяли, будто меня интересует, уедете вы из Уигана или нет?

— Мне казалось, вы именно этого хотите.

— Отец найдет кого-нибудь другого, ничем не лучше вас. А если сможет, то и хуже. Но за предложение спасибо. По крайней мере, оно придает цельность и завершенность всей вашей лжи. — Ухватившись обеими руками за зонтик, Шарлотта воспользовалась им как балансиром и сумела сделать шаг от края обрыва. Блэар протянул ей руку. Не обратив на нее никакого внимания, она двинулась через темное, грязное здание живодерни с таким видом, будто пересекала по ковру гостиную.

— А вы уже не раз сюда приходили, — полуспросил, полузаметил Блэар.

— Десятки раз, когда была девчонкой. — У выхода она обернулась. — Неужели знаменитый Блэар перепугался?

— Да.

— Ну что ж, похоже, на сей раз вы говорите правду. Это уже что-то.

Глава восемнадцатая

Когда шахтеры возвращались с работы, стояли уже сумерки, но дождило по-прежнему. Поднимавшийся из печных труб дым сливался во второй, нижний слой облаков, создавая впечатление, будто дымятся руины стертого войной с лица земли города.

Стоя на колокольне городской церкви, Блэар скользил своей подзорной трубой с одной улицы на другую, от фонаря к фонарю. Дождь перешел в морось, от которой блестели булыжники мостовой и лучше разносились звуки. Над развалинами погибшего города поднималось нечто, издали похожее на белый дым; оно взмывало вверх, разлеталось по сторонам, кувыркалось в воздухе, выписывая петли, разделялось на группы, снова соединялось и перемешивалось, ни на секунду не переставая кружиться над крышами домов. Это были голуби.

Разошедшиеся по домам шахтеры распахивали дверцы голубятен, и птиц в небе становилось все больше. Брехали псы. Особенно черное облако дыма висело над железнодорожным вокзалом, с которого уходили поезда на Лондон и на северо-запад страны. По Уоллгейту в сторону вокзала неторопливой рысцой катились коляски извозчиков. Блэар повел трубой немного повыше, ближе к окраинам, и увидел бесчисленные составы с углем, вытянувшиеся по дуге вдоль всей линии горизонта. Наверное, подобное ощущение бесконечности должны оставлять русские степи или Великая китайская стена, подумал он. Блэара всерьез встревожила попытка Шарлотты Хэнни отыскать в церковных книгах запись о его рождении. С чего бы ей это понадобилось? Разве что семейство Хэнни, как истинные феодалы, считают жителей Уигана своей собственностью, а каждого, кто уехал из города, — беглым крепостным?

Блэар отыскал Кендл-корт — цепочку синевато-серых шиферных крыш. Вся улица, все выстроившиеся вдоль нее террасой дома тоже принадлежали семейству Хэнни. Еще по дороге в гостиницу Блэар заглянул в контору и проверил: имя Мулине значилось в списке съемщиков с октября прошлого года. И каждую неделю Роза и Фло аккуратно выплачивали за квартиру сумму, вшестеро превосходившую их общий заработок.

Птицы откружились и теперь разлетались по своим голубятням. Ночь накрывала город серыми и черными клубами дыма и смога. Продавцы хозяйственных магазинов заносили внутрь выставлявшиеся днем на улицу тазы и корыта, лопаты, грабли и мотыги. Сборщики костей с ручными тележками обходили торговые ряды, расположенные позади городской ратуши. Мясники запирали ставни своих лавок.

Мэйпоул имел обыкновение перехватывать шахтерок на мосту Скольз, главном переходе, соединявшем шахтерский район с центром Уигана. Блэар решил воспользоваться той же тактикой, но только при помощи подзорной трубы. Ровно в шесть он выследил цепочку фигур в черных платьях с турнюрами, которая, извиваясь змеей, то пропадала из поля его зрения, то появлялась вновь уже в другом месте, пока не объявилась в конце концов на Уоллгейте и не направилась прямиком к расположенной под комнатой Блэара двери. «Не церковные активистки, а скорее собирающиеся на шабаш ведьмы», — подумал Блэар.

Картина стоящей на самой кромке обрыва Шарлотты продолжала преследовать его, отвлекая от наблюдений. Шарлотта пребывала тогда в таком отчаянии, что у Блэара даже зародилось к ней некоторое сочувствие; впрочем, теплилось оно недолго, Шарлотта почти сразу же растоптала его. Но тем лучше: Блэар предпочитал ничем не портить испытываемую к ней антипатию.

В семь часов под фонарями по мосту прошел Билл Джейксон. Он был один, двигался энергично и, несмотря на свои внушительные размеры, быстро исчез из поля зрения. Блэар поводил трубой в разные стороны и в конце концов обнаружил Джейксона в мясном ряду. Оттуда у Джейксона был прекрасный обзор и центрального, и бокового входов в гостиницу. Блэар оставил в комнате свет, чтобы Биллу было за чем наблюдать. Надежнее всего, конечно, было бы оставаться в номере. Но Блэар решил, что еще безопаснее в его положении как можно быстрее завершить расследование, найти Мэйпоула и уехать из Уигана насовсем.

Он сознавал, что в его рассуждениях есть слабое место. Такое решение означало балансирование на кромке обрыва, совсем как Шарлотта Хэнни.

Смоллбоун жил на узкой улице, наполовину провалившейся в заброшенные подземные выработки, из-за чего уцелевшие дома стояли покосившись, словно замершие в падении. Блэар постучал, изнутри ответили, и он вошел.

Хотя гостиная была не освещена, Блэар ощущал на себе пристальный взгляд миссис Смоллбоун, размноженный в портретах и фотографиях собраний общества трезвости; в маленькие рамки были вставлены круглые увеличительные стекла, усиливавшие впечатление от ее сурового, неумолимого взгляда. Чехлы из темного крепа закрывали кресла и стулья. Стол покрывала черная скатерть, напоминавшая юбку, отчего казалось, будто миссис Смоллбоун незримо присутствует в комнате. Проходя через гостиную, Блэар увидел фисгармонию и коснулся клавиш: слоновая кость. Интересно, где это в Уигане кладбище слонов? В воздухе висел густой, странно знакомый запах; казалось, будто на зубах вот-вот заскрипит песок.

Смоллбоун сидел за столом на кухне, как две капли воды похожей на кухни Мэри Джейксон и Розы Мулине — такое же маленькое помещение, где большую часть занимала массивная кухонная плита и где все тепло исходило только из ее топки, — с той лишь разницей, что кухня Смоллбоунов была превращена в нечто вроде мастерской по изготовлению бомб. Мотки бечевки вымачивались на плите в больших кастрюлях с селитрой. От стены к стене тянулись подвешенные на веревках для просушки связки готовых зарядов. На полу располагался источник запаха, показавшегося Блэару таким знакомым: здесь стояли небольшие открытые бочонки с порохом. Зерна его обильно усеивали стол и доски пола, казалось, пороховая пыль густо висит даже в воздухе кухни. На столе лежали пустые трубочки, свернутые из вощеной бумаги, стояли кофейная мельница и весы с похожими на толстые монетки плоскими гирьками. В сцене было нечто величественное, как будто это не Смоллбоун сидел в жалкой кухоньке шахтерского дома, а деловой магнат восседал среди огнедышащих домен и дымящих фабричных труб.

Если Смоллбоуна и встревожил приход неожиданного гостя, то он быстро справился с собой.

— Какой приятный сюрприз, — проговорил он. — Жаль, что миссис Смоллбоун нет дома. Она сегодня вечером занята. Каким-то очередным богоугодным делом, которые она так любит. То ли перевоспитывает падших женщин, то ли побивает их камнями. Одно могу сказать с полной уверенностью: она чувствует себя не меньше чем королевской наместницей на всем севере Англии.

— Можно? — Блэар стряхнул в таз дождевую воду со шляпы.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Смоллбоун. Похоже, он ожидал, что Блэар будет по меньшей мере искалечен.

— Хорошо.

— Да вы и выглядите хорошо. Такая противная погода, а мне, к сожалению, нечего вам предложить. Миссис Смоллбоун не оставила мне ничего, кроме хлеба и чая, чтобы было куда его макать. У нас ведь в доме придерживаются воздержания.

Блэар, прихвативший с собой из гостиницы бутылку бренди, выставил ее на стол:

— Ну, тогда я совершил ошибку.

Нос у Смоллбоуна задрожал и потянулся в сторону бутылки, словно отыскивающий воду корешок растения. Казалось, он способен учуять запах бренди даже через стекло.

— Вообще-то, наверное, после целого дня работы и длинного пути домой под проливным дождем я заслужил глоточек.

— Насколько я знаю, доктор Ливингстон, тот самый известный миссионер, всегда советовал пить от простуды красное вино.

— Ну, вот видите!

Смоллбоун наконец отыскал две чашки и теперь с интересом коллеги-химика наблюдал, как Блэар разливает по ним содержимое бутылки. Лицо шахтера было отмыто дочиста по самый воротник рубашки, как и выглядывавшие из манжет руки, белки глаз покраснели от профессиональной болезни шахтеров — постоянного раздражения угольной пылью. После первого же глотка глаза Смоллбоуна повлажнели, в их взгляде отразилось облегчение.

— Наверное, миссис Смоллбоун возносит сейчас молитву за какую-нибудь безбожницу. Вместе с преподобным Чаббом. Они сейчас трудятся за нас обоих, да благословит их Господь!

— За миссис Смоллбоун!

Они выпили за ее здоровье.

— Вы не будете возражать, если я продолжу работать? — спросил Смоллбоун. — Я сам готовлю заряды, в том числе и немного лишних, на продажу.

— Конечно, продолжайте, я никак не хочу вам мешать.

— Благодарю вас. — Смоллбоун достал длинную глиняную трубку, примял табак и поднес к нему уголек из печки.

— У вас здесь столько пороха, половину Уигана взорвать можно.

— Весь Уиган, — с гордостью ответил Смоллбоун.

— Весь?

— Здесь под нами старые заброшенные шахты. Рудничный газ из них просачивается даже в чуланы и шкафы. Бывали случаи, когда кое-кто из соседей заходил в чулан с лампой и взлетал на воздух. Но зато тут квартплата низкая.

— Вам самим должны были бы приплачивать за то, что вы здесь живете.

— Обязательно передам ваши слова епископу Хэнни, как только с ним увижусь.

— А шахты, которые под вами, тоже принадлежат Хэнни?

— И шахты, и старые выработки. Этой истории уже сотни лет. Когда Хэнни были еще католиками, они водили священников этими выработками, под землей из имения «Хэнни-холл» прямо до самого Уигана. И все католики знали, что идти на молитву надо в тот дом, в окне которого горела свеча. Показать вам мой секрет?

— Покажите.

Смоллбоун зачерпнул из открытого мешочка порох, высыпал его в раструб кофейной мельницы и принялся молоть.

— Готовый порох каждый дурак купить может. На порох существует монополия правительства, и на заряды тоже. Дураку эта монополия представляется знаком качества, ему не приходит в голову остановиться и подумать, что там, где есть монополия, всякое качество вылетает в трубу. Он готовит из такого пороха заряд, и тот или шипит и не взрывается, или срабатывает с запозданием и отрывает дураку башку. А кто не верит монополии, кто настоящий специалист, тот понимает, что между крупными зернами пороха остается воздух, который и замедляет детонацию. Такой порох горит, а не взрывается. Вот почему я его перемалываю заново: чем мельче порох, тем меньше воздуха, тем надежнее будет заряд. Взгляните.

Смоллбоун вынул ящичек мельницы и пошевелил пальцем смолотый порох.

— Тонкий, как пыль. Конечно, нужна медная мельница, иначе сам взлетишь на воздух. И такой порох надо использовать сразу, пока он свежий, особенно в дождливую погоду, иначе он пропитается влагой. Я вот думаю, не добавить ли немного нитрата аммония, чтобы взрыв был посильнее. Как вам кажется, мистер Блэар?

— Я бы не стал. Вам ведь надо только отбить уголь от пласта, а не превратить его в порошок.

— Это вы точно заметили. — Смоллбоун пересыпал содержимое ящичка себе в ладонь, потом из кулака на чашу весов и прихлебнул из чашки. — Чтобы рука не дрожала.

Он взвесил порох, пересыпал его в трубочку из вощеной бумаги, крепко закрутил концы и положил готовый заряд на бидон.

— А Харви Твисс здесь жил? — спросил Блэар.

— Да. Грустная история: то, что произошло с ним и с Бернардом, его сыном.

— Из-за пожара?

— Харви так и не смог прийти в себя, после того как нашел Бернарда. Мы положили мальчика прямо здесь, в гостиной. В закрытом гробу. Бернард не был членом Похоронного клуба, но миссис Смоллбоун в таких случаях вмешивается и делает так, как считает нужным. Все было убрано черным крепом. И лиловым. Подавали чай с бутербродами. Бедняга Харви ко времени похорон уже наполовину свихнулся. Нельзя было разрешать ему шататься одному.

— Тогда-то он и лег на рельсы?

— Так говорят.

— Миссис Смоллбоун поступила очень по-христиански, позволив здесь жить спортсмену.

— Это верно, — согласился Смоллбоун. — Да и лишнее пенни никогда не помешает. Праведная жизнь — дорогое удовольствие. Мы сдаем комнату, я готовлю заряды на продажу, иногда выигрываю пари на Билла, и всего этого едва хватает, чтобы миссис Смоллбоун могла кататься по всей стране на собрания и слеты общества трезвости. Конечно, без ее присутствия они бы ничего не стоили.

— Не сомневаюсь. А Твисс был хорошим парнем?

— Мы не были с ним особенно близки. Спортсмен, но машинист подъемной машины надежный.

— Вас не удивило, что он бросил машинное отделение и присоединился к спасателям? Машинист лебедки не имеет права покидать свое место: от него зависит работа клети, а значит и жизни всех других. Твиссу наверняка и раньше приходилось быть свидетелем взрывов на шахте.

— Возможно, тогда внизу не было его сына.

— Возможно.

— А потом, общее замешательство.

— Как ваша нога?

— Простите?

— Нога, которую вы повредили во время взрыва?

— Я там ничего не повредил.

— Ну, до пожара.

— Верно, до. Я и забыл. — Смоллбоун принялся снова раскуривать трубку. Маленькие язычки пламени освещали его ладони. — Да, припоминаю, сегодня вечером они обсуждают проблему женщин сомнительного поведения. Миссис Смоллбоун настаивает на том, что для защиты мужчин, в качестве меры санитарной предосторожности, все они должны быть помещены в больницы. Преподобный Чабб и местная полиция уверены, что определить таких женщин очень легко: у них всегда обнажены руки. Но проблема в том, что все шахтерки в Уигане тоже ходят с открытыми руками.

— Да, тогда миссис Смоллбоун забот хватает.

— Верно. Я ей много раз говорил, что и ей самой, и шахтеркам было бы меньше хлопот, если бы она определяла проституток по другим, более существенным частям тела.

Блэар подлил в чашки, Смоллбоун тем временем засыпал порох в еще одну бумажную гильзу. Готовый заряд внешне напоминал церковную свечу.

— Коль миссис Смоллбоун так ревностно занимается богоугодными делами, а сами вы играете в регби, вам, наверное, часто доводилось встречаться с преподобным Мэйпоулом?

— Серьезный человек, и очень искренний.

— И в высшей степени сочувствующий шахтерам, восхищающийся ими. Он никогда не просил вам показать, как надо махать киркой?

— Нет.

— Может быть, просил спуститься с ним в старую шахту?

— Нет.

— Вы уверены?

— Чем я горд, так это своей памятью.

— Какая это была нога? — спросил Блэар.

— Какая нога?

— Ну, которую вы повредили перед взрывом на шахте?

— Левая. Левая нога.

— А мне казалось, правая.

— Возможно, и правая. — Смоллбоун снова пустился в словесные выверты. — Ужасный был тогда взрыв. Я оперся о Билла, и мы вместе двинулись к шахтному стволу.

— Каким путем?

— По «обратной дороге».

— Но по «главной дороге» от вашего рабочего места было бы ближе, и к тому же по ней поступал свежий воздух, тогда как на «обратной» он был сильно загазован. Почему вы решили идти по «обратной» дороге?

— На «главной» сошла вагонетка с рельсов. По обратной было легче выбраться.

— Вам повезло. Все, кто попытался воспользоваться «главной дорогой», погибли.

— Видите! Вот вам главная причина, почему идти надо было по «обратной».

— Но вы же все равно свернули потом на «главную». Вы ведь именно там встретились с Бэтти, который вел спасателей.

— Билл их услышал.

— Билл был контужен, он сам так сказал на слушаниях. Когда у человека звенит в ушах, он вряд ли способен что-то услышать. И опять вам здорово повезло. Вы что, дожидались Джорджа Бэтти?

— Дожидались?!

— Я просто недоумеваю, куда у вас ушло столько времени. Часы на одном из погибших остановились в два сорок четыре — значит, именно в это время произошел сломавший их взрыв. Бэтти потребовалось больше часа, для того чтобы установить, на какое направление указывает расположение тел погибших, выветрить скопившийся газ и добраться до того места, где он встретил вас и Джейксона. Когда вы с Биллом вышли на Бэтти из переходного штрека на середине «главной дороги», было три сорок пять. Мне просто трудно понять, что вы делали столько времени. От взрыва и газа вы никак не пострадали, однако к моменту встречи с Бэтти добрались только до середины «главной дороги» — почему? На что у вас ушло столько времени — если, конечно, Джейксону не пришлось тащить вас на себе?

— Откуда у вас вся эта информация?

— Из материалов расследования.

— Нога у меня тогда здорово болела, это точно.

— И тем не менее, встретившись с Бэтти, вы решили не обращать внимания на раненую ногу и присоединились к спасателям. Как вы сами сказали следователю, вы «позабыли» о боли. Допустим, так; и все равно, на что у вас ушло столько времени перед встречей с Бэтти?

Смоллбоун насыпал полную горсть смолотого пороха.

— Знаете, мы с Биллом Джейксоном герои. Все так считают. А все остальное, что там есть в этом расследовании, чушь собачья. Что могут знать о шахтерах люди, никогда не вылезающие из цивильного костюма? Да все эти тринадцать лордов и юристов знают о нас не больше, чем миссис Смоллбоун о дикарях, живущих к югу от экватора. А эксперты — да они уголь от карамельки отличить не смогут! Никто не придает итогам официального расследования никакого значения, и вам незачем это делать.

Порох черной струйкой устремился из кулака Смоллбоуна в бумажную трубку. До Блэара вдруг дошло, что руки Смоллбоуна и в самом деле больше уже не дрожали.

— Единственное, что я хочу знать, это почему вы с Биллом Джейксоном покинули забой, почему вы воспользовались «обратной дорогой» и чего вы дожидались после взрыва.

Смоллбоун поставил на весы дополнительные гирьки, отвешивая двойной заряд.

— Знаете что, мистер Блэар, уезжайте-ка вы назад, откуда приехали, в Африку там или в Америку. Вы и сами не понимаете, что можете разворошить.

— Вы имеете в виду Билла Джейксона и Розу? Передайте от меня Биллу, что Роза — симпатичная девушка, но между нами ничего нет. Я ее просто расспрашиваю о Мэйпоуле, только и всего.

— Все не так просто. Нельзя приехать в Уиган и в первый же день решить, кто есть кто и что есть что.

— К сожалению, я не могу уехать из Уигана, пока не отыщу Мэйпоула.

— Тогда вы можете остаться здесь навсегда.

Снова проходя на обратном пути через гостиную, Блэар обратил внимание на одну фотокарточку, резко выделявшуюся по стилю из множества мрачных портретов: на ней был заснят сам Смоллбоун на пляже.

— Это в Блэкпуле, — пояснил ему стоявший в двери кухни Смоллбоун. — Во время отпуска. Весь Уиган туда ездит.

На полочке рядом с фотографией находился серебряный стаканчик для бритья, на котором было что-то выгравировано. Блэар поднес его к падавшему из кухни свету и прочел: «А.Смоллбоун. Третье место. Водный спорт».

— Красивая вещь. Тоже из Блэкпула?

— Это было много лет назад.

— Но все равно, плавать в открытом океане? И заработать третье место, да еще в Блэкпуле? Где это в Уигане вам удалось научиться так плавать?

— На каналах. По прямой я могу плыть сколько угодно.

Оказавшись на улице, в задней аллее, Блэар подавил в себе возникшее было желание заглянуть домой к Розе. Хотя дорогу к ее дому он бы нашел теперь отсюда легко.

Зольные ямы парили под дождем. Окна домов были закрыты, однако до Блэара доносились то ругань, то молитвенное пение, то гвалт носящихся вверх и вниз по лестницам детей. Уиган как бы служил всему этому миниатюрным ландшафтным фоном, привносившим дополнительные детали: облака, эхо, подземные пространства, оставшиеся на местах былых выработок.

То, что Смоллбоун оказался пловцом, было, несомненно, новым и важным моментом в расследовании. Нападение на Силкока могли осуществить только двое. Не потому, что его ударили по голове, это как раз просто. Но потом его нужно было дотащить до канала, а там кто-то один должен был опустить его в воду и удерживать у донной части шлюза, пока другой зажимал ногу Силкока в замке затвора. И все это необходимо было проделать рядом со стоявшим судном, на котором полно потенциальных свидетелей, клянущихся теперь, что они ничего не видели и не слышали. Хитрый и коварный трюк, подобные дела как раз по части Смоллбоуна.

Перебирая в уме ту гору лжи, что наворотил ему Смоллбоун, Блэар как бы слышал одновременно и собственные лицемерные объяснения, которые он давал Шарлотте и Смоллбоуну насчет Розы. Какое ему вообще дело до того, что подумает о нем Шарлотта? И какое ему дело до этой шахтерки? Тем не менее она тянула его к себе, словно буйная виноградная лоза, что росла по ночам, опутывая его все сильнее и сильнее.

Глава девятнадцатая

— Погоду-то готовил повар, а не епископ[45], — проговорил Хэнни.

Шедший ночью дождь к утру прекратился, земля начала парить, тучи уступили место высокому голубому небу, под которым ярко-зеленые холмы засверкали, словно сделанные из стекла. Помимо обычных церковных гамаш и рясы, на епископе была широкая соломенная шляпа, какие обычно носят в экспедициях. Роуленды выглядели как два букета: на Лидии было бледно-розовое платье и такая же шляпка от солнца, а ее мать облачилась в нечто вычурное цвета красных пионов. На ветру их одеяния из шелка, атласа и тюля благоухали лавандой, а зонтики от солнца дрожали, как распустившиеся цветы. Блэар — в сапогах, еще не просохших с позавчерашнего дня, — старался не отставать от них. Позади него шли Леверетт со сворой тявкающих и рвущихся с поводков спаниелей, и егеря, тащившие плетеные корзины с провиантом.

— Бедняга Леверетт, ему рук не хватает. — Лидия старалась скрыть улыбку, глядя, как Леверетт силится сдерживать то одну, то другую собаку, не давая им рвануться вперед по дорожке. — А в Африке у вас были собаки? — спросила она Блэара.

— Нет, там на них живет слишком много всякой гадости.

— Блэар верен себе, у него всегда наготове жизнерадостный ответ, — заметил Хэнни. — Посмотрите вокруг, Блэар. Мир как будто только что создан заново, в нем кипит жизнь, в самом прямом смысле этого слова. Вы что-то начали казаться мне последнее время измотанным, вот я и распорядился посвятить этот день отдыху.

Они перевалили через вершину холма, где над россыпью маленьких ранних маргариток, волнообразно колыхавшихся под порывами ветра, порхали бабочки. В глубине души Блэара немного беспокоило то, что начинавшийся день, судя по всему, должен был действительно пройти в соответствии с распоряжениями Хэнни. Западный ветер не только отполировал до блеска холмы, но и оттеснил на восток дым, так что позади них не было видно даже этого подтверждения существования труб Уигана. Единственным, что выпадало из общей гармонии утра, был сам Блэар: он чувствовал себя чужаком, случайно вторгшимся в чей-то сад, где пировали и веселились.

Блэар оглянулся и бросил взгляд на объемистые и явно увесистые корзины:

— Странно, что мы не прихватили с собой рояль.

— Если желаете, в следующий раз захватим, — отозвался Хэнни. — Это все делается ради вас.

— Если хотите сделать мне одолжение, купите мне билет до Золотого Берега.

— Вы можете хотя бы на время забыть об Африке, а? Смотрите, какое великолепное утро, какие прекрасные лилии. Чудесная прогулка и отменный аппетит нам гарантированы.

Спаниели рвались и повизгивали от предчувствия одного лишь слабого намека на возможность того, что прогулка завершится охотой.

— Помните Вордсворта[46], — продолжал Хэнни. — «Как я люблю долины, горы, все, что нам дарит мир зеленый». Поэзия, Блэар, — это оправа жизни. Пейзажи Англии не поражают масштабами, но они вставлены в изысканное обрамление.

Дорожка вела их все выше, туда, где на самых высоких холмах врытые вертикально в землю большие камни резкими линиями делили на участки расположенные под крутым уклоном луга, на которых паслись стада овец и ягнят, причем ягнята были помечены пятнами яркой красной и голубой краски. Лицо леди Роуленд раскраснелось от удовольствия; впрочем, не исключено, что просто подъем в гору вызвал прилив крови и от этого леди Роуленд словно помолодела.

— Давайте поиграем в слова и стихи, — предложила она.

— Маргаритки, — тут же откликнулся епископ.

— «Мне жажду утолить готов любой родник, и щедрая любовь природы напоминает о тебе, прекрасная маргаритка», — продекламировала леди Роуленд.

— Это Вордсворт, — пояснил епископ Блэару. — Жаль, что нет Шарлотты. Она всегда выигрывает.

Овцы дружно, как одна, вздрогнули от прозвучавших друг за другом выстрелов, переступили на несколько шагов и снова замерли, подобно готовому в любой момент встрепенуться натюрморту. Блэар поискал глазами охотников, но звук, по-видимому, донесся из-за высокой гряды, что виднелась в отдалении. Собаки жалобно заскулили, будто умоляя, чтобы Леверетт отпустил их.

— А вы делаете успехи, — произнес Хэнни.

— Вы так полагаете?

— Преподобный Чабб, начальник полиции Мун и управляющий шахтой Ведж — все трое жаловались на вас Леверетту. Что это, как не успех? С другой стороны, Леверетт вас всячески поддерживает.

— А Шарлотта?

— Ну, Шарлотта считает вас чем-то вроде чумы, злой напасти. Какие чудесные бабочки, правда? Их называют павлинами, совсем как в Вавилоне. Пожалуй, это единственное, что объединяет Англию с Вавилоном.

— Значит, если Шарлотта считает меня проклятием, даже хуже, это тоже показатель успеха, да?

— Это подталкивает ее к тому, чтобы на что-то решиться. Чем скорее она начнет вам помогать, тем быстрее вы уедете, и тогда вы оба будете счастливы.

Миниатюрные павлины словно указывали им дорогу. В Англии нет присущего Африке фантастического многообразия жизненных форм; но Блэар испытывал огромное удовлетворение от того, что ему наконец довелось увидеть насекомых, которые не стремились немедленно его укусить, забраться ему под кожу, высосать из него кровь. Блэар бросил взгляд на компас, и в этот момент Лидия Роуленд взяла его под руку.

— Как ваши розыски преподобного Мэйпоула, увенчались успехом?

— Нет.

— Однако у вас есть какие-то подозрения?

Слово это слетело с ее губ совершенно естественно. Вокруг нее кружились бабочки, словно она казалась им лакомством.

— Нет.

— Но Блэар старается изо всех сил, — вмешался Хэнни. — Насколько я могу судить, он стремится опросить всех, кого только может, притом людей всех сословий.

— Это замечательно, — восхитилась Лидия. — Я как-то раз ходила вместе с преподобным Мэйпоулом навещать бедных в его приходе, и это оказались хорошие люди, очень терпеливые, и у них такие смышленые ребятишки. За повседневными делами мы забываем, что всем своим благополучием обязаны тем, кто тяжко трудится под той самой землей, по которой мы ходим. — При этой мысли голос ее дрогнул, и Лидия на мгновение смолкла. — Быть может, и сейчас прямо под нами тоже добывают уголь?

— Весьма глубокое предположение, — проговорил Леверетт.

— Мы довольно далеко от района шахт, — возразил Хэнни.

— Фиалки, — предложила леди Роуленд, дабы поднять начавшее у всех портиться настроение.

Лицо Лидии засветилось благодарностью:

— «Фиалка, скрытая от глаз у мшистого камня! Ты прекрасна, как звезда, одиноко сияющая в небе». А еще какой-нибудь цветок?

— Болиголов[47], — раздался голос Шарлотты. Она подошла по дорожке так тихо, что никто этого не заметил. «Возможно, она вообще не ходит, а перескакивает из тени в тень, оставаясь всюду незаметной», — подумал Блэар. В противоположность остальным, облаченным в яркие наряды женщинам, Шарлотта будто бросала вызов солнечному дню. На ней были платье из черного шелка и такие же черные, в тон ему шляпка, перчатки и туфли — своего рода гибрид траурного платья и костюма для прогулки. Из-под вуали ярко, как пламя в шахтерской лампе, горели глаза. Блэар был поражен тем, как молодо она выглядела, несмотря на столь мрачный наряд.

Возле пологого холма, где остроконечные камни стены торчали из высокой травы подобно зубьям дракона, егеря расстелили на земле турецкий ковер и достали из корзины ослепительное столовое серебро, украшенное великолепным перламутром. Из других корзин появились кроличий пирог, камберлендская колбаса, утка в горшочках, ароматные пироги с пряностями, фарфоровые кувшинчики с чатни[48], соусом и горчицей, бисквиты, сыры и несколько бутылок вина. Егеря на время превратились в лакеев: они нарезали пироги, разложили их по тарелкам и раздали присутствующим, а потом удалились, скрывшись за каменной стеной. Хэнни склонил голову и произнес молитву, прося у Бога благословения для людей, которые, подумалось вдруг Блэару, и без того живут более чем благословенно. Однако место, где они расположились, было чудесным, не чувствовать этого Блэар не мог. Каменные стены создавали неповторимый фон переливам высокой травы, то ходившей волнами, то начинавшей метаться под порывами ветра. Взмыл из гнезда и взлетел вертикально вверх, захлебываясь трелью, жаворонок. Ветер трепал ленты на шляпке склонившейся в молитве Лидии Роуленд. Когда все принялись за еду, Лидия откинула вуаль и, не снимая лайковых перчаток, аккуратно отрезала маленькие кусочки кроличьего пирога и так же аккуратно подносила их на вилке к похожему на бантик рту. Шарлотта, напротив, не захотела ни есть, ни пить, чтобы не поднимать вуали.

— Вы когда-нибудь едите? — спросил ее Блэар.

— Когда желудок просит, — ответила Шарлотта и повернулась к отцу: — Зачем ты постоянно навязываешь мне общество Блэара?

— Чтобы найти моего исчезнувшего викария. Ты это знаешь. Чтобы вытащить преподобного Джона Мэйпоула оттуда, где он сейчас скрывается. Или же чтобы дождаться момента, когда то, найдем мы его или нет, перестанет иметь какое бы то ни было значение.

— Что ты имеешь против Джона?

— Что я имею против Мэйпоула? — задумчиво повторил вопрос Хэнни, прежде чем начал неторопливо отвечать на него. — Не его идеализм, потому что идеализм — естественный этап в жизни каждого. И не его глупость, потому что самый большой дурак может произвести впечатление умного, достаточно только придерживаться требника и Библии. Что мне в нем действительно не нравится, так это его одержимость реформами. Она ведет к возбуждению народа, а на шахтах Хэнни это ни к чему.

— Дядя имеет в виду профсоюзы, — пояснила леди Роуленд дочери.

— Ничего, Блэар его найдет, — ответила Лидия. — Почему-то я уверена, что все кончится благополучно.

Издалека донеслись два выстрела; они прозвучали быстро друг за другом, почти как ружейный залп. Собаки мгновенно рванулись и, почувствовав себя на свободе, умчались в сторону выстрелов, таща за собой поводки.

— Кузина, а что вы понимаете под благополучным окончанием? — спросила Шарлотта. — Замужество, детей, визиты к знакомым, балы? Вам никогда не приходило в голову, что таким окончанием может быть просто возможность жить так, как сам этого хочешь?

— Я так и живу.

— Шахтерки свободнее вас. Да, они зарабатывают жалкие гроши, но вы сами когда-нибудь в жизни заработали хоть пенни? Вы бы смогли обнажить руки, носить штаны, сами платить за свою квартиру?

— А зачем ей это нужно? — поинтересовалась леди Роуленд.

— Пусть не нужно, но ей бы хватило смелости это делать? Или груз свободы сломает ей жизнь, словно пустую шляпную картонку?

— У нее есть вся свобода, какая ей только необходима. Но есть и определенные ожидания, и обязательства, — ответила леди Роуленд.

— Да уж, ожидания: на балах быть приглашенной на танец часто, но не слишком часто, чтобы не устать; не выглядеть дурой, но и не казаться слишком умной; заказывать туалеты из Парижа, но, прежде чем надеть, дать им год отвисеться в гардеробе, чтобы выглядеть модной, но не показаться француженкой.

— Совершенно верно. Еще хорошо выйти замуж и держать мужа, кто бы им ни оказался, под своим влиянием, но не демонстративно.

— Ну что ж, кузина, — Шарлотта повернулась к Лидии, — можете начинать с Блэара. Кажется, он вас заинтересовал. Отмойте его, научите манерам и пристойному языку, и он будет сидеть у ваших ног, как комнатная собачка.

Глаза Лидии наполнились обидой. Снова послышались выстрелы, теперь уже ближе. От их звука Лидия вздрогнула, и из глаз у нее хлынули слезы.

— Ваш отец нанял меня, в противном случае я был бы за тысячи миль от этого холма, — обратился Блэар к Шарлотте. — А вот почему вы здесь, коль вы так свободны?

— Кто сказал, что я свободна?

Блэар удрал. Он оставил Хэнни и Роулендов, перелез по камням через стену и пошел вдоль нее, глядя на наплывающие с моря облака. «Были бы они кораблями, на которых можно было бы уплыть», — подумал он. Мальчишкой он любил наблюдать за бегущими по небу облаками и гадать, в какие края они направляются; и сейчас такая ситуация повторялась вновь, как будто все это было только вчера. Облака плыли по небу, их тени скользили по земле, напрямик через холмы, с запада на восток. В потоке ветра, высматривая на земле мышей, висела пустельга. «Интересно, — подумал Блэар, — если бы птица могла постоянно оставаться на одной и той же широте, над какими местами она бы пролетела? Над Ньюфаундлендом, Алеутскими островами, Байкалом, Минском, Гамбургом, Уиганом?»

Он опустился в траву, закрыл глаза и стал слушать лившиеся сверху звон жаворонков, крики птиц. Ему казалось, что он слышит, как в траве под ним движутся цепочки муравьев, как роют ходы в земле черви и кроты. Глаза у него отдыхали, руки расслабились. На траве было лучше, чем в постели. Он понял, что заснул, только когда внезапно очнулся и увидел прямо перед собой, на фоне солнца, силуэт человека с ружьем.

— «Я бродил одиноко, словно облако, плывущее высоко в небе над холмами и долинами, и вдруг внезапно увидел поляну, множество золотисто-желтых нарциссов». А заодно и вас.

— Здесь нет нарциссов, одни маргаритки.

— Неважно. — На Роуленде были охотничьи сапоги и старые твидовые брюки; когда-то золотистые, а теперь потускневшие волосы его растрепались на ветру. Он переломил ружье, извлек еще дымящиеся гильзы из казенника и аккуратно вставил новые патроны. Бесстрастно, пришло на ум Блэару определение того, как Роуленд все это проделал; словно это предполагает и отрицание эмоций, и одновременно то, что какие-то эмоции все же остаются, еще не до конца изжиты. Роуленд напомнил ему Христа с картины, что висела в комнате Мэйпоула. Христа с ружьем. Подбежали спаниели, у одного в пасти была окровавленная сорока, у другого — жаворонок.

— Я в общем-то не охочусь. Просто ружье придает прогулке смысл, завершенность. — Роуленд потрепал собак, и они уткнулись в него носами, обнюхивая брюки и сапоги. — Тоже решили выбраться на природу, да? Снятся родные места?

На самом-то деле Блэару снились холмы возле Кумаси, пальмы, качающие перед дождем ветвями с крупными листьями, и муэдзин, созывающий правоверных на молитву.

— Да.

— Я тоже часто сюда прихожу. Ни одного человеческого жилища вокруг не видно. Иногда я думаю об Адаме. Какая у него, наверное, была охота в садах Эдема! Прорва зверей, и все только что сотворенные. Сейчас можно всю землю облазить, не найдешь ничего подобного.

— Сомневаюсь, чтобы в садах Эдема была разрешена охота. Адам питался фруктами, любыми, кроме яблок. Никакого секса и никакой крови — по-моему, там были такие правила.

— И никакой охоты?

— Поначалу. — Блэар поднялся. — Насколько я помню, Бог только после великого потопа разрешил Ною охотиться и вложил в зверей страх перед человеком.

— Вы теперь где, в Библейском обществе?

— У епископа.

— Да, мне что-то говорили. — Внимание Роуленда переключилось на капли пота на собственном лбу. Достав табакерку, он отсыпал из нее себе на ладонь белого порошка — доза мышьяка была по крайней мере вдвое больше самой крупной из всех доз, какие доводилось видеть Блэару, — и одним махом проглотил его.

— Малярия? — спросил Блэар.

— Как это вы догадались?

— Да и догадываться не нужно.

Но этим дело не кончилось. Оставшийся на ладони влажный мышьяк Роуленд размазал по щекам. Блэару приходилось слышать, что некоторые женщины пытаются таким образом сбросить лишний вес, но чтобы этим занимались мужчины?!

— Белые лица пугают дикарей, — сказал Роуленд.

— По-моему, в вашем случае это бесполезное занятие.

— Ну, Блэар, вы и сами на черта похожи.

— Что делать, если побывал в местах, которые для белого человека — могила.

— В Западной Африке?

— В Уигане.

Роуленд дружелюбно ткнул Блэара в грудь дулом ружья:

— Возможно, вы и правы. — Взгляд его побежал вдоль каменной стены. — А что, мои мать и сестра тоже здесь?

— И епископ, и ваша кузина Шарлотта. Я полагал, вы сейчас в Лондоне, купаетесь в славе, просвещаете Королевское общество, пишете книгу, развлекаете королеву. Почему вы вернулись?

— Обнаружил здесь кое-что.

— Что же?

— Не все идет так, как надо, — усмехнувшись, ответил Роуленд.

Когда Блэар и Роуленд присоединились к пикнику, Лидия и ее мать были вне себя от удивления и восторга, на лицах же обоих Хэнни Блэар подобных чувств не увидел, Шарлотта ограничилась лишь тем, что холодно чмокнула кузена через вуаль.

Блэару это показалось странным. Он ничего не знал ни об одной из семей. И все же, когда первое оживление прошло и Хэнни и Роуленды снова расселись на ковре, его поразило, какие все они разные и как далеки друг от друга. Конечно, Роуленд был по меньшей мере на десяток лет старше своей сестры. Насколько Блэар был наслышан об обычаях английского высшего общества, детей там принято как можно раньше отправлять в школу, поэтому быть друзьями брат и сестра вряд ли могли. Шарлотта сидела на дальнем углу ковра: портрет в черном. Леди Роуленд была из всех присутствующих самой естественной: она села поближе к сыну, чтобы иметь возможность время от времени поглаживать его по руке, словно для того, чтобы липший раз увериться — это он, во плоти, он и в самом деле вернулся.

Хэнни раздал присутствующим бокалы с шампанским, сопроводив свои действия нарочито торжественными, будто молитва, словами:

— И сказал отец блудного сына: «Принесите быстро самые лучшие одежды и наденьте их на него; наденьте ему кольцо на палец и сандалии на ноги. Забейте самого жирного тельца, будем пировать и праздновать: сын мой был мертв, а теперь он ожил; он пропал, но теперь он нашелся!» Но племянник, возвратившийся домой со славой и честью, это гораздо лучше, чем возвращение блудного сына.

— Я полагаю, это относится ко мне, а не к Блэару, — проговорил Роуленд.

— Перестань, не смешно, — заявила леди Роуленд. — Как Лондон? Расскажи, как тебя приняли в Королевском обществе? Как им понравился твой подарок?

— Какие ужасные лапы! — содрогнулась Лидия.

— Раз уж ты решил вернуться, Роуленд, — сказал Хэнни, — преподобный Чабб хотел бы, чтобы ты встретился кое с кем из рабочих. По-моему, неплохая идея.

— Блэар говорил, что все прочие части гориллы у тебя в другом ящике. Это правда? — спросила Шарлотта.

— Блэар вряд ли способен понять, чем занимается настоящий исследователь-первопроходец, — заметила леди Роуленд, обращаясь к сыну. — Не хочу обидеть Блэара, но ведь он был в Африке наемным работником твоего отца. Работал за деньги. Верно, Блэар?

— Я до сих пор его наемный работник и до сих пор работаю за деньги, — ответил Блэар.

— И при этом такое удивительно близкое знакомство со всеми нами, — съехидничал Роуленд.

— Как ты думаешь, работорговле скоро придет конец? — спросила Лидия брата.

— Только когда Британия возьмет под свою защиту всех свободных людей, — ответил Роуленд.

— Британия переправила восемь миллионов рабов в Вест-Индию и в Америку, — заметил Блэар. — Пройдите по Ливерпулю и посмотрите, над сколькими дверями висят резные африканские маски. Англия просто уходит из этого бизнеса, только и всего.

— Что может быть лучшим примером разницы между идеалистом и человеком, работающим за деньги, а? — обратилась леди Роуленд к Шарлотте.

— Что у вас с головой? — спросил Роуленд Блэара.

Блэар понимал, что из всех присутствующих только Роуленд обладал способностью учуять, где может пахнуть жареным.

— По-видимому, наткнулся на что-нибудь в темноте, — предположила Шарлотта.

— Кстати, — спросил Роуленд, — Мэйпоул уже умер?

— Еще не умер, но почти похоронен, — слова Хэнни явно предназначались Шарлотте. — И пока он существует, Блэар будет продолжать свою работу. — Епископ кивком головы указал егерям на корзины. — Боже, у меня снова проснулся аппетит.

Едва только раскрыли корзины, как спаниели стащили мясо и принялись носиться вокруг сидевших на ковре, увертываясь от пытавшихся поймать их егерей. С помощью Блэара Леверетту удалось загнать их вверх по склону и, когда один из поводков запутался меж камней, ухватиться за него и изловить собаку.

— Леверетт, что, черт возьми, происходит?

После случая на канале управляющий имением держал себя самоуверенно, почти нагло. От того, каким тоном задал свой вопрос Блэар, лицо у него вытянулось:

— Что вы имеете в виду?

— Предполагалось, что моя задача — найти Мэйпоула. А теперь получается, что я должен буду трубить до тех пор, пока либо не найду Мэйпоула, либо Шарлотта не потеряет к нему интерес.

— Пока она не разорвет помолвку с Мэйпоулом. Именно этого добивается епископ. — Леверетт стоял, наклонив голову, и сосредоточенно распутывал поводок, хотя тот вовсе не был запутан. — После этого, я полагаю, вы сможете заняться своими делами.

— А почему она этого не делает? Мэйпоул исчез, его нет уже несколько месяцев. Простите, Леверетт, но я знаю, что никакой большой любви здесь не было, по крайней мере с ее стороны. Насколько я могу судить, у нее вместо сердца камень. Почему бы ей не объявить о помолвке с кем-нибудь еще?

— Епископ хочет, чтобы она вышла замуж за Роуленда, — быстро прошептал в ответ Леверетт.

— За своего кузена?

— В этом нет ничего особенного.

— За Роуленда?

— Епископ ухватился за эту идею, как только исчез Джон. Шарлотта сопротивляется. Джон и Роуленд все-таки не одно и то же.

— Да, они похожи как христианин-мученик на бешеного пса.

— Помните сто тридцать девятый псалом? «Я был сотворен в тайне и чудным образом спущен трудиться в самые глубины земные» [49]. Джон считал, что это относится прежде всего к шахтерам и шахтеркам. Лорд Роуленд не разделяет его симпатий.

— Сто тридцать девятый?

— Да, это был его любимый псалом. Джон каждую службу с него начинал.

Возвращаясь со спаниелем вдоль стены, Блэар смотрел на сидящих вместе двоих Хэнни, во всем черном, и Роулендов, в цветастых одеяниях; теперь все они показались ему единым целым. «Словно решенная головоломка, — подумал он, хотя пока еще и не знал, в чем именно заключается эта головоломка. — Цельные и красивые Хэнни, в торжественных одеяниях из шерсти и шелка цвета слоновой кости, и женская часть Роулендов, в похожих на лепестки складках крепдешина, сидящие, словно на маленькой полянке, на персидском ковре, разложенном на другом ковре — просторном склоне холма».

Глава двадцатая

В гостинице его ждала записка от Джорджа Бэтти, в которой тот просил зайти к нему домой, но Блэар поднялся к себе в комнату, налил бренди, устроился возле лампы и принялся разбирать последнюю из зашифрованных частей в дневнике Мэйпоула. В качестве ключа к этой части шифра он решил испробовать номер псалма, более других нравившегося викарию.

139139139…

«Unk Bsxduhqkj…» в итоге превратилось в следующее:

«В Апокрифе говорится о Дарии, царе персов, который был столь велик в своем могуществе, что все иные земли боялись невзначай задеть его. Но Апама, его наложница, садилась за столом по правую руку от царя, снимала с его головы корону и водружала ее на себя, а левой рукой трепала царя по щеке. Дарий же взирал на нее, раскрыв рот. Если она улыбалась ему, Дарий смеялся; если злилась на него, осыпал ее лестью, чтобы она его простила, — это она-то простила его. Я не раз видел, что Роза делает то же самое. Раздразнить быка и оставить его на привязи рыть в ярости землю копытом — так вела себя с царем Апама. Теперь же та Роза, ради которой я готов отдать все, ведет себя со мной точно так же».

Блэару не составляло труда представить себе Розу Мулине за столом у Дария Великого, похлопывающей царя по щекам, дующейся на него или одаривающей его жарким взглядом. Ей ничего бы не стоило вскружить Дарию голову.

Блэара нисколько не удивило, что Мэйпоул, как оказалось, не понимал женщин. Кое-кто из тех, о ком говорится в Библии, тоже их не знал. Блэар был уверен, что и сам их не понимает: слишком мало довелось ему в жизни общаться с обычными, нормальными женщинами, чтобы у него могло сложиться о них правильное представление. Он знавал девушек из дешевых борделей, работавших там по кабальным договорам, то есть практически рабынь, несмотря на то что дело происходило в Калифорнии. Знал он и бразильских туземок, рабынь в истинном смысле слова. Были у него и женщины ашанти, с присущей им противоположной крайностью: каждая из них одевалась и вела себя словно царица Савская. Но все они не принадлежали к разряду обычных, на основе знакомства с которыми можно составить хотя бы библейское представление о женщинах.

«Та Роза, ради которой я готов отдать все». Блэар взглянул на дату, когда была сделана эта запись. 14 января. За четыре дня до исчезновения Мэйпоула. Если бы Роза Мулине исчезла тоже, страстное признание Мэйпоула имело бы смысл. Однако она никуда не пропала и отрицала какую бы то ни было несчастную любовь с Мэйпоулом вопреки тому, что викарий был явно одержим ею.

«Она говорит, что все Хэнни ненормальные. Что они и не могут быть другими, потому что восемьсот лет, со времен Завоевателя[50], по закону и обычаю правят Уиганом в качестве епископов, шерифов, мировых судей, всегда готовые отправить под землю или сослать за моря любого способного составить угрозу их власти. Она говорит, что она так жить не хочет».

«Весьма смелые для обычной шахтерки суждения», — подумал Блэар.

Звук, похожий на грохот увлекаемых потоком воды камней, заставил его подойти к окну. Шагая тяжело и устало, шахтеры возвращались с работы, плечо к плечу, заполонив собой всю улицу. Телеги и повозки вынуждены были уступить им дорогу. Служанки и покупатели поспешили укрыться за дверями магазинов, чтобы самим не покрыться угольной пылью. Некоторые шахтеры держали в зубах зажженные трубки, огоньки которых ярко выделялись в сумерках, словно маленькие лампочки, освещавшие им дорогу. В окно Блэара стукнул и тотчас отскочил небольшой камешек. Блэар даже не успел разглядеть, кто из толпы двигавшихся внизу темных лиц и грязных фуражек бросил его.

Появился и повод выпить еще стаканчик. Ощущая разливающееся по телу тепло, Блэар продолжал расшифровывать записи Мэйпоула.

«Я закалял руки рассолом и тайком учился походке и ремеслу шахтера, тренируясь в старой штольне. Билл Джейксон, хотя и неохотно, помогал мне. Его готовность сотрудничать необходима мне, но она основывается целиком и полностью на настроениях Розы, а не на понимании моей миссии. Я чувствую себя пилигримом[51], отправляющимся в долгое путешествие через Трясину Отчаяния и Долину Унижений к Холму Трудностей[52]. Мускулы мои болят, и даже кости мои изогнулись от тренировок. Мне предстоит всего-навсего спуститься на милю, но я жду этого дня с таким нетерпением, как будто отправляюсь в Африку, заплатив за билет цену кирки и лампы. Теперь я всецело доверяюсь Господу».

«Доверяться Господу? Зачастую в этом и состоит последняя ошибка шахтера», — подумал Блэар.

«А я доверяюсь Розе».

Но такова уж природа веры.

Глава двадцать первая

Задние дворы домов по Скольз-стрит являли собой хозяйственную зону: здесь стояли котлы для кипячения воды, располагались грядки с репой, помойки, зольные ямы.

Джордж Бэтти стоял, склонившись над лоханью, без рубашки, с болтающимися до колен подтяжками, и мыл при свете керосиновой лампы руки. Дом у него был не больше, чем у рядового шахтера, но, как смотрителю работ, ему полагался более длинный, выложенный плитами дворик, где помещалось несколько клумбочек, на которых не росло ничего, кроме розовых кустов, и стояло сооружение, показавшееся Блэару обычным садовым сарайчиком.

Войдя в калитку и оказавшись на ведущей к дому дорожке, Блэар увидел двух гонявшихся друг за другом по дворику маленьких девочек. Платья на них были такой длины, что, казалось, девочки передвигаются вообще без помощи ног. Задевая на бегу за шип розы, девочки всякий раз деланно пугались, взвизгивали и подпрыгивали. Бэтти рядом с ними казался огромной статуей, руки и обнаженный торс его были серыми от въевшейся угольной пыли, как и лицо, на котором выделялись покрасневшие глаза. «Вулкан в домашней обстановке», — подумал Блэар. Наверное, в это время года девочкам вообще не удавалось видеть отца при солнечном свете: он уходил на работу, когда было еще темно, и возвращался, когда уже стемнело.

— Мистер Блэар, хорошо, что вы пришли. — Бэтти энергично тер ладони жесткой щеткой. — Простите, что застали меня в таком виде. Когда я был молод и еще куда-то рвался, то каждый вечер мылся полностью. А потом чуть не умер от воспаления легких. Нашли преподобного Мэйпоула?

— Нет.

— По-прежнему ходите и всех расспрашиваете?

— Да.

— Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? Почему вас интересует Харви Твисс? Ведж говорил, что вы заходили на шахту.

— Твисс был машинистом подъемника и бросил свой пост.

— Твисс не имел никакого отношения к причине пожара.

— Он не расписался за получение лампы. Если верить отчету коронера, система учета выдачи ламп безукоризненна. Каждая лампа пронумерована. Каждый, прежде чем спуститься в шахту, должен предварительно расписаться за получение лампы, даже спасатели. Твисс доказал, что эта система не сработала.

— Мистер Блэар, вы разбираетесь в шахтном деле, так что вы должны понимать, что отчет коронера — не больше чем красивая куча дерьма. Девочки!

Бэтти вытер руки тряпкой и, не одеваясь, жестом велел Блэару прихватить лампу и идти за ним к сараю. Девочки потянулись следом. Бэтти открыл дверцу и вошел; навстречу ему вырвались звуки, напоминающие больше всего шлепанье чем-то по воде. Девочки затаили дыхание; наконец Бэтти снова появился в двери, держа в каждой руке по белому голубю.

— Трубастые. Некоторым больше нравятся турманы, они хорошо кувыркаются в воздухе, или почтовые, те всегда возвращаются домой, а я предпочитаю этих красавиц. Каждая считает себя королевой или по меньшей мере принцессой.

У птиц были изящные, четко очерченные головки и большущие, закручивающиеся, снежно-белые хвосты. Голуби охорашивались и чистили клювами перья, словно Бэтти служил для них зеркалом. Бэтти посадил птиц на плечи девочкам, немедленно из отверстия в крыше сарая послышалось хлопанье крыльев и еще два голубя опустились Бэтти на руки.

— Видите, они сами к вам летят. Когда покупаешь новую пару, их нужно сперва подержать в гнезде, кормить и поить до тех пор, пока они не спарятся, тогда уже все семейство ваше. Некоторые пускают отбракованных птенцов на голубиный пирог, а мы любим, чтобы птиц было как можно больше.

— Они такие хорошенькие, — проговорила одна из девочек.

— Будто маленькие лебеди. — Бэтти повернулся к Блэару. — Харви Твисс был братом моей жены. Думаете, Ведж поставил бы такого, как Харви, машинистом подъемника, если бы на него не нажали?

— Не знал, что вы родственники.

— В Уигане все друг другу родственники. — Бэтти повернул руки так, чтобы голубям пришлось забраться ему на пальцы. — А вы знаете, что отец Альберта Смоллбоуна занимался браконьерством?

— Нет.

— Они вместе с Альбертом обычно промышляли по ночам. И я вместе с ними. Легче всего ловить фазанов, они на ночь невысоко устраиваются на насест, так что, если руки у вас легкие, их можно брать по одному голыми руками. На кроликов охотились с хорьком. У нас с Альбертом была пара заступов, и задача заключалась в том, чтобы успеть откопать хоря раньше, чем он сожрет кролика. Если бы отец узнал, чем мы занимаемся, он бы излупил меня до смерти, но для меня это было самым большим удовольствием: носишься в ночи, словно леший. — Бэтти улыбнулся, глядя на гоняющихся друг за дружкой девочек. В воздухе над ними зависали, громко хлопая крыльями, голуби. — Система выдачи ламп предназначена только для создания впечатления, что компания принимает меры безопасности, а также, чтобы семьи шахтеров чувствовали себя поспокойнее. Бывали случаи, когда место, где оставались тела погибших, приходилось срочно замуровывать кирпичной кладкой, а количество трупов мы подсчитывали потом, по числу невозвращенных ламп. Правильно ли мы поступали? Кто знает? Но женщины, шахтерские жены, полагали, что правильно. Или только делали вид. Были ли там все уже мертвы, когда мы их замуровывали? О Господи, надеюсь, что да. Но иногда вопрос стоит так: или мы замуровываем этих, или могут погибнуть все, кто находится в шахте. Когда слышишь взрыв газа, это как будто дыхание ада. Самое смешное: именно канарейки обычно дохнут самыми последними. — По мере того как он говорил, улыбка то исчезала с губ Бэтти, то появлялась вновь. — От подъемника до клети можно добежать очень быстро, особенно в дыму. Оказавшись внизу, Твисс схватил лампу первого же погибшего, на которого натолкнулся в штольне, и присоединился к тем, кто тоже только что спустился из шахтного двора. Когда они появились в забое, я по виду Твисса сразу же понял, что он нарушил правила. Но что толку выкладывать все это на слушаниях? Харви потерял сына, а несколько дней спустя сам попал под поезд, и ему отрезало голову. К тому же, как бы там ни было, взрыв в шахте случился не из-за него.

— А из-за чего?

— Не знаю. Взрыв произошел в том месте, где должны были производить обычный подрыв для отбоя угля. Но подрывника, Смоллбоуна, в момент взрыва в забое не было. И Джейксона тоже не было, иначе они бы оба погибли.

— Где же они были?

— Насколько я помню, Смоллбоун говорил, что куском породы ему повредило ногу и Джейксон помогал ему выбраться из забоя.

— Он даже не помнит, правая это была нога или левая.

— Потому что, скорее всего, врет. Альберт известен тем, что, если ему не нужно производить очередной подрыв, любит соснуть в таких местах, где его не будет беспокоить грохот забоя. Правды мы все равно никогда не узнаем: те, кто могли бы сказать, исчезал Альберт из забоя или нет, погибли. И очень трудно поднимать такую тему на расследовании, когда все считают Смоллбоуна и Джейксона героями. В принципе взрыв мог быть вызван подрывом, лампой или искрой. Но ни первого, ни второго, ни третьего там не было. Вот что я силюсь разгадать.

Девочки ловили равновесие, стараясь удержать севших им на головы, как плюмажи, голубей, показывали друг на друга пальцами и хохотали вовсю.

— Твисс попал под лондонский поезд? — спросил Блэар.

— На том пути, что ведет из Лондона на северо-запад. Дело было ночью. Будь это состав с углем, его бы могли заметить, но пассажирские поезда ходят вдвое быстрее. Начальник полиции говорил: бедняга Твисс был настолько пьян, что, по-видимому, даже не успел ничего почувствовать. Не понимаю, какое все это может иметь отношение к розыскам преподобного Мэйпоула.

— Дело в клети. После взрыва вы отправили наверх посыльных. Клеть должна была оставаться наверху, чтобы спустить спасателей, но им пришлось ждать, потому что клеть оказалась внизу. Кто в ней спустился? Это не был Твисс, он спустился после спасателей. Тогда кто же?

— Она могла спуститься пустой.

— Или с принцем Уэльским. Так вы полагаете, Твисс подобрал лампу в штольне, у одного из погибших?

— Я это точно знаю, я его спрашивал. И знаю, что те, кто работает в ламповой, никогда бы не выдали лампу машинисту подъемника. Он взял ее у одного из тех погибших, что лежали на «главной дороге».

— После взрыва номера всех собранных ламп сошлись с теми номерами, что значились в книге выдачи?

— Все, до последней лампы и до последнего человека. На этот раз сошлись. Почему вы притягиваете сюда Мэйпоула?

— Потому что полагаю, что он сумел-таки добраться до подъемника и, когда произошел взрыв, воспользовался возможностью. Вы сами сказали, что добежать оттуда до клети можно очень быстро.

— Но преподобного не допускали на шахтный двор, по крайней мере в рабочее время. Шахтеру легко проскользнуть, потому что охраны нет, а внешне, лицом он не выделяется; священник же — совсем другое дело.

— Об этом я не подумал, — признался Блэар.

— И даже если Мэйпоул добрался до клети, то куда он делся потом? Внизу, в шахте его никто не заметил; среди поднявшихся из шахты его тоже не видели.

— Не знаю.

— Твисс взял чужую лампу. А какой лампой воспользовался Мэйпоул, если все они в итоге так или иначе подсчитаны?

— Не знаю.

— Ваша версия хороша, мистер Блэар, но… до определенного места.

Учитывая все слабые места своей версии, Блэар счел реакцию на нее Бэтти в высшей степени вежливой.

— Готовясь спуститься в шахту, Мэйпоул практиковался в старой штольне. Как вы думаете, где эта штольня может находиться?

— Где угодно. Возможно, прямо у вас под ногами. Здесь, под домами, все ими пронизано, не земля, а соты, по ним можно ходить часами, если знаешь, как они соединены между собой.

«В Уигане все напоминает соты», — подумал Блэар.

— Твисс, когда попал под поезд, был пьян. А с кем он пил?

— С Биллом Джейксоном. Но Джейксон говорит, что Харви ушел один, своим ходом.

— Ага. И конечно же, в расстроенных чувствах?

— И с намерением положить голову на рельсы. Надеюсь, в ваши планы выпивка с Биллом не входит?

— Я по мере возможности избегаю Билла Джейксона.

— Первые умные слова, какие я от вас услышал.

— Я бы хотел завтра заглянуть на шахту. Мне кажется, есть одно место, куда он мог бы подеваться.

— Приходите пораньше. Я к вам присоединюсь.

Девочки прыгали около Бэтти, крича:

— Папочка! Папа! Папа! Папочка!

— Минутку, — сказал им Бэтти и снова повернулся к Блэару: — Не хочу, чтобы вы ушли отсюда с ложным впечатлением. Расследование не отражает истины, это всего лишь официальная версия, процедура, при помощи которой владельцы могут свалить вину на шахтеров и возобновить эксплуатацию шахты. Но если говорить о нас, шахтерах, то знаете, как бы мы поступили, если бы они закрыли шахту, заявив, что она небезопасна? Знаете, что бы мы сделали, лишь бы не голодать? Мы бы боролись за ее открытие, вот что. Так что мы тоже виновны.

— Сыграй в ангела, папочка, сыграй в ангела! — умоляли девочки.

Бэтти снова скрылся в сарае. По дворам тянуло тяжелыми запахами варящегося мяса и подгорелого жира. Со стороны улицы доносились крики разносчиков чая, перемежавшиеся с гудением дудок старьевщиков. Бэтти появился, черные руки его были вытянуты вперед, и на каждой сидело по несколько белоснежных голубей. Бэтти сделал руками едва заметное резкое движение вниз, голуби дружно захлопали крыльями и поднялись. Казалось, взлетает сам Бэтти.

— Она уже собиралась уходить, — такими словами встретила его Фло.

— Куда уходить? — спросил Блэар, но толстушка скрылась за дверью кухни, оставив его на ступенях. Блэар сам не помнил, каким образом он, выйдя от Бэтти, очутился вдруг возле дома Розы. Он шел будто во сне и пришел в себя, лишь оказавшись перед задней дверью ее дома. Дверь открылась, и на пороге появилась Роза в наброшенной на плечи шали, с бархатной лентой на шее и в шляпке, надетой поверх незаконченной прически.

— Ты просто как сирена, — сказал он.

— Билл тебя видел? — Она посмотрела поверх его плеча.

— Не знаю. Скоро выясним. Мне достанутся тумаки, а тебе поцелуи.

— Сирена? — опустила она взгляд на Блэара. — Что-то не припомню, чтобы я тебя зазывала своим пением.

— Я бы и сам пришел. Я Одиссей, потерпевший кораблекрушение. Или Данте, застрявший в девятом круге Уигана в поисках стаканчика джина. Ноги меня сами привели.

— По-моему, это были не ноги.

— Понимаю, что ты хочешь сказать, — отозвался Блэар.

— Я хочу сказать, что не нуждаюсь в твоем снисхождении.

Кожа Розы казалась какой-то синеватой, и это был не только эффект вечернего освещения. Она еще не успела до конца отмыться после рабочего дня, вокруг глаз у нее лежала, словно грим, угольная пыль, брови отливали легким металлическим блеском. Роза Мулине, муза индустрии в роскошном одеянии из сажи, которое лишь сильнее подчеркивало бледность скрытой под ним кожи.

— Если ты меня хочешь, то так и говори, — произнесла она.

— Хочу, раз ты предпочитаешь прямой разговор.

— Только быстро. А потом уходи.

— Потом уйду.

По тому, что Роза принесла в гостиную джин и примостилась, как на насесте, на краешке стула, уступив Блэару диван, Блэар понял, что его повысили в статусе до гостя. Роза не захотела зажигать лампу, чтобы Блэара нельзя было разглядеть с улицы, поэтому они сидели в темноте, если не считать отблесков камина. И хотя у них не было золотых кубков, Роза вполне могла бы править бал за столом у Дария, награждая царя попеременно то шлепками, то поцелуями. Она была из тех, кто сам устанавливает для себя правила. Блэар не спрашивал, куда исчезла Фло или каким образом им удается содержать такой дом для двоих, когда каждая комната в Скольз забита жильцами. Роза добавила в джин немного чая, это была ее уступка этикету.

— Нашел преподобного Мэйпоула?

— Я узнаю его все лучше, но пока не нашел.

— Как это ты «узнаешь его все лучше»?

— Читая его дневник. — Блэар впервые упомянул о дневнике. — Там много любопытных записей и мыслей. Очень много о тебе. Интересно сравнивать, как ты воспринимаешься глазами разных людей.

— Очень разных людей. Ты на него совсем не похож.

— А каким он был?

Она долго молчала, как бы выдерживая Блэара.

— Хорошим. — Тень полностью скрывала Розу, освещенными оставались только ее глаза.

— Роза, я ведь толком не знаю, как ты выглядишь. Даже ни разу не видел тебя отмытой, разве что в самый первый раз, но тогда я был слишком плох, чтобы что-то рассмотреть. Твое лицо всегда или скрывается в темноте, или покрыто пылью.

— Когда я кончаю работу, уже темно; а кожа у каждого, кто живет в Уигане, постоянно покрыта углем. Я что, должна специально для тебя отмываться?

— Иногда. — Он сделал глоток и оглядел комнату. В Англии у него развилась способность видеть в темноте. Фотографии размером с визитку лежали кучкой на буфете вместе с приспособлением для их просмотра. Чуть отклонившись назад, Блэар разглядел на полке книжку, на которой золотыми буквами было написано: «Путеводитель по поэзии для благородных дам». В плетеном матерчатом саквояже лежали клубки красной и оранжевой пряжи.

— Фло делает шляпки и вяжет шали, — пояснила Роза.

— Да, я помню. Но мы говорили о тебе.

— Мы говорили о преподобном Мэйпоуле.

— О его одержимости тобой. За день до того как он пропал, ты шла с ним по Скольз-лейн, и он сорвал с себя воротничок. Мне по-прежнему любопытно, из-за чего он это сделал.

— А я по-прежнему утверждаю, что ничего подобного не было.

— Мэйпоул хотел спуститься в шахту.

— Правда?

— Он считал себя пилигримом. Путал шахту Хэнни с Трясиной Отчаяния. А тебя считал кем-то вроде ангела.

— Я не отвечаю за то, что обо мне мужчины думают.

— А все-таки почему он так считал?

— Найди его и спроси. Тебе за это платят.

— Не за это. Я постепенно прихожу к выводу, что судьба Мэйпоула не столь уж важна: жив он или умер, пропал или его найдут. По крайней мере, для епископа. Ему важна Шарлотта. Когда она разорвет помолвку с Мэйпоулом, викарий станет епископу совершенно безразличен, путь он хоть сгниет заживо. Тогда Хэнни со мной рассчитается, отпустит меня, и я отсюда исчезну.

— Кажется, тебе именно этого и хочется.

— Буду только рад, если мне не придется разыскивать труп. Иногда у меня создается впечатление, что меня наняли лишь для того, чтобы вывести Шарлотту из равновесия.

— А ты способен это сделать?

— Похоже, я именно это и делаю, сам того не желая. Правда, она абсолютно холодна. Между нею и Мэйпоулом не было никаких чувств, по крайней мере с ее стороны, это точно.

— Может быть, она и не хотела никаких чувств. А хотела только выйти замуж, чтобы оказаться свободной.

— Ну, с Роулендом у нее никакой свободы не будет. Я даже не поверил, когда услышал об их помолвке. Они же двоюродные брат с сестрой. Мне казалось, что подобные браки не одобряются.

— Благородным все можно.

— Что ж, если Хэнни этого хочет, их дело.

— А Шарлотта?

— Она, по крайней мере, избавится таким образом от меня.

— Тебе жаль будет с ней расставаться?

— Не думаю. Так или иначе, она уже почти продана.

— Продана? Звучит как-то по-африкански.

— Да. За высшее общество. — Они чокнулись.

Роза отпила немного, глядя на Блэара, потом сняла шляпку и как бы обронила ее на пол. Это еще не было согласием остаться. Скорее просто жестом, долженствующим выразить, что ее королевское величество чем-то заинтересовалось, подумал Блэар; и жест этот в точности повторял тот, каким Шарлотта однажды опустила садовые ножницы в карман юбки.

— Так значит, ангелом? — Она позволила появиться на своем лице чему-то, отдаленно напоминающему улыбку.

— Ну, ты же не отвечаешь за то, что о вас мужчины думают.

— А самого себя — пилигримом? В Трясине Отчаяния?

— Бредущим из Трясины Отчаяния через Долину Унижений к Холму Трудностей. Всем этим пилигримам полезно бы подхватить малярию, желтую лихорадку и дизентерию одновременно.

— …Сказал он так, словно был самим дьяволом. А ты соответствуешь своей репутации.

— Дурной славе, ты хочешь сказать.

— Роуленд, вот у кого превосходная репутация, верно? — с ехидцей спросила Роза.

— О, его репутация просто великолепна. Первопроходец, миссионер, гуманист. Однажды на Золотом Береге он прихватил солдат, проводника и отправился на поиски охотников за рабами. Они обнаружили караван: дюжина бандитов с примерно сотней пленников держала путь в Кумаси после налета на север. Мужчин вели связанными друг с другом, чтобы не дать им убежать. Женщин и детей тоже. Роуленд принялся отстреливать бандитов по одному. Стрелок он классный.

— Так им и надо.

— Да, но бандиты попрятались за спины пленников, а Роуленд приказал своим солдатам стрелять в них, и те стреляли, пока бандиты не кинулись бежать, тогда Роуленд всех их перебил. Те из пленников, кто остался в живых, были в восторге, что смогут вернуться домой, но Роуленд заставил их идти к побережью, чтобы рассказать обо всем губернатору и попросить у Англии защиты. Великолепная история, правда?

— Да. — Роза подлила ему в стакан.

— Когда вождь начал возражать, Роуленд застрелил его и назначил нового. Они двинулись к побережью. Проводник ночью освободил женщин и помог им бежать. Роуленд держал всех мужчин связанными друг с другом, но каждый день несколько человек все равно убегали, поэтому он расстреливал еще нескольких, чтобы добиться от остальных послушания. Примерно двадцать человек добрались до побережья, побывали у губернатора и попросили, чтобы Британия взяла их под свою защиту. Вот почему у Роуленда такая блестящая репутация. Но поскольку проводником был я, мое отношение к этой истории такое же, как у африканцев.

— И этот человек будет следующим лордом Хэнни?

— Похоже на то.

Лицо Розы чем-то напоминало маску, ее выдавали только широко раскрытые, горящие глаза.

— А может быть, ты просто ему завидуешь, — сказала она, — потому что у тебя нет такого имени, как Хэнни.

— У него будет целых два имени: Роуленд и Хэнни. Почему бы мне ему и не позавидовать?

— Блэар… В Уигане таких фамилий нет.

— Это фамилия человека, который усыновил меня после смерти матери.

— Ты мне о нем не рассказывал.

— Он был шахтер-золотодобытчик, носил бобровую шубу и шляпу-баулер, путал Шекспира с Библией, когда бывал пьян, и молчал, когда был трезвым. Не знаю, почему он взял меня, когда мы добрались до Нью-Йорка, но не сомневаюсь, что пароходная компания была счастлива сбагрить меня с рук. Наверное, я для него был чем-то вроде приблудной собачонки, и он готов был меня держать, пока я не очень ревел и на меня шло не слишком много денег. В то время люди, которым было нечего терять, стремились в Калифорнию. Он тоже туда отправился, и я вместе с ним.

— И разбогатели?

— Не вполне. Специалист он был неплохой, но как будто под несчастливой звездой родился. Когда надо было столбить участок на склоне горы, он подавал заявку на ручей, и столбил склон горы, когда надо было вгрызаться в землю на равнине. Казалось, все принципы науки нарочно встали с ног на голову, чтобы досадить ему. Кварц указывал на наличие в отмели всего лишь золотоносных песков, а когда он продавал участок, наводнение смывало пески, и под ними обнаруживалась рудная жила. В такие моменты от него лучше было держаться как можно дальше. Но я и так с ним виделся редко, раз в несколько месяцев, однажды как-то даже не видел его целый год.

— Целый год? Как же ты жил?

— В лагере были китайцы, он им платил, чтобы они меня кормили. Очень долго я думал, что «Хай» — мое имя по-китайски. И только потом узнал, что это означает «ешь!».

— Он плохой человек, если бросал тебя.

— Я ничего не имел против. Китайцы жили большой семьей, старшие братья в ней работали подрывниками на строительстве железной дороги. Для меня они были как идолы. Через дорогу от нас жили проститутки, там было нечто вроде «Дома для женщин, совершающих падение ежечасно». Все это было довольно интересно, да и Блэар на меня не сердился, если я ставил на место книжки, которые брал у него почитать, и варил ему кофе, когда он бывал пьян. Мне он уделял столько же внимания, сколько своей собаке.

— Ты его любил? Этого Блэара?

— Конечно. И собаку любил, и, сказать по совести, собака была куда лучше, чем Блэар или я сам. В последний раз я видел старика, когда он отвез меня в Шахтную школу; после этого он вернулся в Калифорнию и пустил себе пулю в лоб.

— А ты бессердечен.

Он мог бы быть еще бессердечнее. Он никогда не задавал ей вопросов насчет того, как они выкручиваются с квартплатой, каким образом ей и Фло удается жить на зарплату шахтерок. Деньги у них явно водились, и наиболее вероятным источником этих денег был Билл Джейксон, получавший свою долю с пари, заключаемых во время боев на клогах. Блэар сознавал, что готов поддерживать иллюзию ее независимости и не обращать внимания на странное положение с домом только потому, что боялся, как бы одно неверное его слово не заставило Розу отвернуться от него.

— Значит, ты станешь миссис Билл Джейксон.

— Билл так считает.

— Билл по-прежнему караулит меня возле гостиницы. Из него бы получился неплохой столб или памятник.

— Ты ему завидуешь?

— Немного.

— Я хочу сказать, он настоящий парень, да? А ты — какое-то странное создание, про которое пишут в газетах. В разделах «прибыл-убыл».

— Это верно.

— Неизвестно откуда взявшееся, как ты сам говорил.

— Создавшее само себя на базе крайне ограниченного опыта общения с китайцами, проститутками и шахтерами.

— И бездомное.

— Вечно странствующее, неприкаянное, sui generis.

— Это что, по-латински «одинокое»?

— Мисс Мулине, из вас мог бы получиться неплохой адвокат.

Она наполнила доверху его стакан.

— А как зовут твою дочь, ту, что осталась в Африке?

— А-а… Мы с ее матерью долго об этом спорили. Она хотела, чтобы у девочки было английское имя, а я — африканское. В итоге сошлись на библейском.

— Каком же?

— Кассия. Это означает «радуга». Из Книги Иова.

— Чудесное имя, — похвалила Роза.

— И девочка чудесная. А мы далеко ушли с тобой от преподобного Мэйпоула.

— Надеюсь.

В сознании Блэара неожиданно возник образ Джорджа Бэтти и его девочек. Блэар полагал, что Бэтти ведет однообразную, скучную жизнь, а он вдруг извлек из какой-то черной дыры голубей.

— Ты от нас скоро уедешь, — проговорила Роза. — По чему из того, что есть на Золотом Береге, ты больше всего скучаешь: по женщинам или по золоту?

— Трудно сказать.

— Почему?

Блэар взял из саквояжа клубок оранжевой пряжи, отмотал с фут нити, хорошо прокрашенной яркой анилиновой краской, и завязал несколько узелков:

— Их трудно разделить.

— Узелки?

— Женщин и золото.

Он обрезал нить карманным ножом, стянул с Розиных плеч шаль и обвязал нить вокруг ее предплечья. В свете камина, на фоне въевшейся в кожу угольной пыли яркая нить резко выделялась.

— Если идти сверху вниз, то лента из королевской, ярко-красной с золотом ткани на голове, ожерелья и нагрудные пластины, сплетенные из золотых нитей, браслеты из стеклянных и золотых бусинок на запястьях и предплечьях, юбка из розовых, черных и золотых нитей, браслеты из окаменелой смолы и ножные браслеты, сплетенные из золотых проволочек. Попробуй все это себе представить.

Он отрезал еще кусок нити, сделал на нем узелки и обвязал его вокруг другой руки, потом сделал еще несколько таких же и завязал их Розе на запястьях.

— Браслеты могут быть сплетены из золотых нитей или сделаны из литого золота. Бывают они в форме цепочек, на которых висят диски наподобие монеток, золотые колокольчики, раковины, коконы, просто зерна золота.

Блэар развязал клоги, сбросил их с ног Розы и обвил нить пряжи вокруг ее голых лодыжек. Потом помог Розе подняться.

— Вот теперь ты одета полностью, — сказал он.

На ней было хлопковое платье с выцветшим рисунком и перламутровыми пуговицами, половина из которых была застегнута, половина — нет. Он аккуратно, чтобы не поломать, расстегнул все пуговицы, открыв сорочку из тонкой кисеи. Потом продел руки в плечные проемы и стянул платье и сорочку вниз.

Отрезав кусок пряжи подлиннее, Блэар завязал на нем более крупные узлы:

— Представь себе, что это — множество золотых ожерелий с амулетами и голландскими стеклянными бусами, таких массивных, что они раскачиваются при каждом движении. Сверху — нити золотых талисманов с фигурками зверей, а посредине висит самородок золота, крупный, словно кусок угля.

— А в волосах что? — спросила она.

— Волосы у тебя и так золотые.

На ней оставалась лишь кисейная нижняя юбка, самое скромное одеяние, какое только можно представить. Роза освободилась от нее и раскрыла объятия. Блэар знал, что в окно могут заглянуть в любой момент. И, если всмотреться, можно будет все увидеть. Последнюю нитку он обвязал ей вокруг талии вместо золотого пояса и отступил назад.

— Я голая? — спросила Роза.

— Для кого угодно, только не для меня.

Он на руках отнес ее наверх. Блэар чувствовал, что мужчина, не способный хотя бы на это, ей не нужен. Их лица и губы прижимались друг к другу, он ощущал вкус джина, соли и угля, и это заставляло его шагать через две ступеньки. Обхватив его руками, Роза сама обвилась вокруг него подобно большому узелку. Потом они очутились в постели, его лицо прижалось к ее животу. Украшенному золотом. Она изогнулась, вытянувшись поперек постели, им казалось, что они стали единым существом.

Тяжелая работа сделала Розу по-особому грациозной, мускулы ее налились, как у дикого животного, в ней сочетались изящество и немалая, при ее миниатюрной комплекции, сила. Плотная, но гибкая, со стальными, как у танцора, ногами, она способна была, выгибаясь, легко поднимать их обоих. Потом она оказалась сверху и пожирала его с такой же жадностью, как до этого делал он, — требуя его всего, без остатка. Блэар был одурманен ею, сознание его мутилось, он весь взмок от пота, покрылся, как позолотой, ее угольной пылью, груди ее порозовели от его поцелуев.

Кем они были в эти минуты? Англичанами? Африканцами?

«Просто позабывшими все и вся людьми», — подумал Блэар. Любовь каким-то образом лишала человека чувства пространства и времени, меняла их местами, как взаимозаменяемые части. Не оставалось ни прошлого, ни будущего, настоящее растягивалось так, что, казалось, можно было бы вдохнуть и выдохнуть пятьдесят раз в секунду. Когда он склонялся над Розой, проводил пальцем у нее между лопаток или вниз вдоль позвоночника, Блэару казалось, что время остановилось?

Роза повернулась. Волосы ее, спутанные и потемневшие от пота, откинулись назад. Лицо ее поблескивало от угольной пыли, губы распухли, лоб побелел. Слабый свет лампы падал на нее, отражаясь от смуглого тела и создавая то призрачное свечение, называемое «пепельным сиянием», какое исходит от луны, когда она бывает освещена только отраженным светом земли. В этом слабом отблеске Блэару показалось, что рядом с ним лежит кто-то даже более утонченный и прекрасный; видение было неопределенным, но беспокоящим и через мгновение пропало.

— По-твоему, это и есть любовь? — спросил Блэар.

— По-моему, это честность и равенство, — ответила Роза. — Запутались вы, мистер Блэар. Тебе нужен кто-то вроде меня.

— А Билл Джейксон что будет делать?

— Билл ничего не узнает, пока мы не уедем. А тогда набьет кому-нибудь морду, чтобы сорвать злость. — Оплывшая свеча затухала. Роза соскользнула с кровати, склонилась над ночным столиком и зажгла новую свечу. Двигалась она не как женщина, привыкшая носить турнюры. Странно, что от такой тяжелой работы она стала только изящней. Яркое пламя свежего фитиля осветило ее волосы, и она запрыгнула в постель. — Мы можем уехать так, что никто ничего не узнает.

— Уехать? Мне казалось, ты тут вполне счастлива.

— Была, пока ты не облачил меня в золотые одежды. Что я должна знать, чтобы жить в Африке?

— Уметь говорить на ломаном английском.

— Не на таком, как говорят в Уигане?

— Совсем не на таком. Знать суахили, это нужно при путешествиях. Ашанти говорят на языке твай. Если ты умеешь читать карту, ориентироваться по солнцу и ухитряться быть сухой в сезон дождей, считай, что ты практически готова. Единственное, что тебе остается, это научиться отличать пирит от золота и глотать хинин во всех мыслимых формах. — Блэар пощупал швы у себя на голове. — С хирургией ты знакома. В Африке тебе будет нетрудно. Из тебя бы даже вышла неплохая амазонка.

— Значит, ты мне не нужен? Я могу ехать и без тебя.

— Конечно. Просто держи курс по ветру. Вся торговля и все мореплавание на этом построены: ловить течения и плыть по ветру. — Он положил руку ей на грудь и провел ладонью вниз. — Уголь к югу от Ливерпуля, на Канарском течении. — Потом провел рукой по диагонали вверх. — Пальмовое масло к западу от Африки, на экваториальном течении. — Потом поперек. — Золото к востоку от Америки, на Гольфстриме.

— Когда ты так объясняешь, все очень просто.

— Кроме этого, я почти ничего и не знаю, — ответил Блэар.

— А другие маршруты ты знаешь?

— Да.

— Возьми меня с собой. — Она вложила свою руку в ладонь Блэара. — Увезите меня из Уигана, мистер Блэар, и я буду любить вас до самой смерти.

Глава двадцать вторая

От ярко-желтого, как раскаленный кратер вулкана, зева печи исходил такой ослепительный свет, что Блэар даже опустил поля шляпы, чтобы защитить глаза. Конструкция печи была очень простой: колосники размещались в нижней части арки, выложенной в три кирпича на известковом растворе прямо в скальном грунте; к печи вела наклонная плоскость, тоже выложенная кирпичом, чтобы отделить пламя от штольни, ведшей к угольным пластам шахты Хэнни. И хотя печь находилась на глубине в целую милю, она поражала размерами: внутрь нее могли бы свободно пройти два идущих рядом человека, а огонь засасывал воздух с такой жадностью, что, казалось, готов был втянуть в печь Бэтти и Блэара.

— Кажется странным, — прокричал Бэтти, — что надо сжигать кислород для создания тяги; но так лучше продувается ствол шахты, и отравленный воздух энергичнее выходит наружу. К тому же его приходится разбавлять свежим. Если отработанный воздух из шахты с большой примесью газа подавать прямо в топку, печь взорвется.

— Вы прогоняете его через горизонтальную выработку?

— Верно. Мы направляем такой воздух в специальный ствол, так называемый тупиковый, и в верхней его части отработанный воздух соединяется с выбросами, что поднимаются по трубе из печи; дым там уже успевает охладиться, поэтому газ не воспламеняется. Чистый воздух впускать, плохой выпускать — вот и вся вентиляция. Приходится поддерживать ее круглосуточно, иначе замена воздуха в шахте прекратится и все, кто окажется внизу, задохнутся.

Над подстилкой из раскаленных углей, непрестанно шевелившейся, как будто жар оживлял их, витала в топке золотистая плазма. Печь работала на угле, который добывался прямо здесь, в этой же шахте, и потому напоминала дракона, пожирающего самого себя. В конце наклонной плоскости находился вырубленный прямо в породе бункер для угля. Там, возле груженой вагонетки, стояли два кочегара в рукавицах и мешках с прорезанными для рук отверстиями.

— Здесь постоянно работают два кочегара на случай, если один упадет в обморок, объяснил Бэтти. — Ежедневно мы сжигаем тут шесть тонн угля, — сказал он. Как и в прошлый раз, смотритель работ оставил свой картуз в конторке, повязав голову носовым платком.

Блэар щурился, стараясь одновременно и заглянуть в печь, и не повредить глаза.

— А золу куда вы деваете?

— Она падает вниз через колосники, там ее собирают и периодически выгружают. После того случая разгружали уже дважды.

— Все равно, можно туда заглянуть?

— Зачем?

— Посмотреть, не осталось ли костей, пуговиц. Естественно, клоги сгорят, но их металлическая окантовка застрянет в колосниках. Гвозди могут остаться.

Бэтти посмотрел на кочегаров: вряд ли они могли слышать этот разговор.

— По шахте сразу же пойдут разговоры, что человек епископа ищет в золе трупы.

— Кочегарам можете сказать что хотите.

Предложив жестом Блэару следовать за собой, Бэтти направился вниз по наклонной плоскости в сторону кочегаров, которые, раскрыв рты, с любопытством наблюдали за ними.

— Ребята, это мистер Блэар, особый гость шахты. Он американец и любит сам все перерыть и прощупать. Лишняя ложка у вас есть?

«Ложкой» оказалась лопата на длинном черенке. Бэтти снял с Блэара шляпу, заменив ее на брезентовый капюшон с прикрепленной к нему пластинкой закопченной слюды, чтобы можно было смотреть на огонь.

— Одно только беспокойство от вас, мистер Блэар, — пробурчал он. Бэтти сунул Блэару пару брезентовых, с мягкой прокладкой внутри, рукавиц, достававших до самого локтя. — Занимайтесь этим сами. Я не буду жарить своих людей из-за чьих-то дурацких причуд. Погодите. — Он взял деревянное ведро и окатил водой капюшон и рукавицы Блэара.

Блэар, с которого стекала вода, прихватил лопату и поднялся назад к печи. Несмотря на защитную пластину, уголь в топке казался ему совершенно белым и таким ярким, что на него невозможно было смотреть. Как солнце. Жара стояла ошеломляющая, она ударяла в человека чисто физически.

Кочегары забрасывали уголь в топку с безопасного расстояния. Блэар же ворошил горящие углы прямо перед дверцей печи. Перегретый воздух врывался ему в легкие. Угли звенели от ударов лопаты, как стеклянные колокольчики. Блэар чувствовал, как волосы у него на груди, под рубашкой встают дыбом и скручиваются от жара. Но красота пламени завораживала и покоряла. Расплавленное золото блестело, пожирая само себя, одна его сверкающая волна накатывалась на другую, разбрасывая во все стороны искры под лопатой Блэара, ищущей — что же пытался он найти там, на огненном языке дракона? Мерцающую берцовую кость или хорошо прожарившееся ребрышко? Блэара вдруг обдало паром, и он понял, что кто-то сзади облил его водой. Он продолжал орудовать лопатой, пытаясь докопаться до раскаленной докрасна колосниковой решетки. Сзади кто-то потянул его за руку, и он увидел рядом с собой Бэтти в капюшоне и рукавицах, от которых тоже валил пар. Бэтти что-то показывал ему и пытался сказать. Но слов его Блэар не слышал, пока смотритель работ не оттащил его от печи; только тогда до Блэара дошло, что рукоятка его лопаты горела, а железный совок светился сердитым темно-красным цветом.

Кочегары встретили их на середине наклонной плоскости и окатили водой капюшон Блэара и его лопату. Лишь сняв рукавицы, Блэар обнаружил, что и они, и рубашка на нем спереди были опалены.

— Вам в аду бывать не приходилось? — поинтересовался Бэтти. — Похоже, подобное занятие для вас не в новинку.

— Ничего не нашел.

— И не найдете, пока не потушена печь. Что, быть чокнутым — обязательное требование ко всем первопроходцам?

Блэар, пошатываясь, двинулся по наклонной плоскости вниз, испытывая какое-то опьянение от пламени, почти веселье:

— Теперь я знаю, как себя чувствует хлеб, когда из него поджаривают тосты.

Бэтти шагал за ним.

— Вы абсолютно ненормальный. Мистер Блэар, обещаю вам, я буду смотреть во все глаза. И если найду что-нибудь хоть чуточку более подозрительное, чем шлак от обычного угля, вы узнаете об этом первым.

Наверху Блэара встретил утренний ливень, но это было даже приятно: Блэару казалось, что он все еще дымится. Шахтный двор походил на пруд, заполненный чернилами. Над паровыми машинами, лошадьми и сортировочной висели клубы дыма, не давая возможности разглядеть грохоты и работавших под навесом шахтерок. Из печи для сушки угля, из кузницы и труб паровых котлов валил дым. «Дьявольская погода, — подумал Блэар, — и слава Богу».

Он отыскал под сиденьем коляски свой макинтош, натянул его и, пошатываясь, побрел к сараю, где выдавали лампы. Бэтти утверждал, что после взрыва судьба всех выданных ламп была установлена. Блэар не сомневался в его честности, но кое-что проверить все равно стоило. Он не помнил всех номеров, упомянутых в отчете следователя, но две лампы он запомнил: 091, за которую расписался Билл Джейксон, и 125, полученную Смоллбоуном. Вдруг этим лампы или одна из них никому впоследствии не выдавались? Это было не больше чем предположение, и Блэар еще не видел, куда оно могло бы привести его, если бы нашло подтверждение; тем не менее он листал страницы регистрационной книги до тех пор, пока та не промокла почти так же, как и он сам. За время, прошедшее после взрыва, лампы 091 и 125 ежедневно выдавались кому-нибудь из шахтеров. Блэар сделал вывод, что он такой же сыщик, как Мэйпоул — шахтер.

По окну сарая бежали струи дождя, и вид их напомнил ему о дневнике Мэйпоула, строки в котором шли как по горизонтали, так и по вертикали. Что там этот сукин сын записал за день до своего исчезновения? «Завтра меня ждет величайшее приключение!»?

Леверетта Блэар нашел в «Хэнни-холл», в конюшне — строении с башней, вымощенным кирпичами двором и опускающейся заградительной решеткой, так что все сооружение вместе напоминало средневековый замок. Управляющий имением был во дворе. В долгополом пальто и сапогах, опустившись коленом на мокрый булыжник, он был целиком и полностью поглощен чисткой огромной шайрской[53] кобылы, которой он вычесывал грязь из длинной шерсти на ногах, из ниспадающих на самые копыта волос. Лошадь стояла, положив морду Леверетту на спину. Несмотря на дождь, и лошадь, и человек выглядели вполне довольными.

В углу двора кузнец бил молотом по лежавшей на наковальне красной полоске железа. Конюшня была вычищена, лошади цокали копытами в расположенных справа и слева вдоль широкого центрального прохода стойлах; одна сторона, по-видимому, предназначалась для рабочих лошадей, другая — для охотничьих. «Величественная и одновременно буколическая картина, — подумал Блэар — когда-то в этот двор съезжалось местное дворянство в розовых охотничьих костюмах, чтобы отсюда начинать псовую охоту. И, наверное, на этой же конюшне многие поколения Хэнни лишали девственности своих служанок». Странно, но Блэар вроде бы начинал смотреть на все глазами Розы.

Его лихорадило, хотя он и не мог понять отчего: был ли то приступ малярии или же сказывался перегрев возле печи. Мысли его все время непроизвольно возвращались к Розе, ему никак не удавалось разобраться, серьезно она говорила или же шутила, когда попросила, чтобы Блэар увез ее с собой. Дело не только в том, что своими чувствами он спровоцировал ее на необдуманное решение. Но это предложение делало ее реальной и важной. До сих пор Роза была для него не более чем сиюминутным эпизодом или несколькими; прозвучавшее предложение означало, что с Розой может оказаться связано его будущее. И если для этого понадобились ее постель и те угольные пятна, что перешли с нее на Блэара, — что ж, такова уж грубая природа мужчин. Он ничего ей не пообещал. Возможно, все сказанное было с ее стороны не более чем шуткой. Или еще одной из окружающих ее загадок, такой же, как ее дом. Но из-за размышлений об этом Блэар никак не мог сосредоточиться. Даже орудуя лопатой в печи, он думал о Розе. Блэар запрокинул голову назад, чтобы капли дождя охладили лицо.

— Есть такое шахтерское правило: «Чем глубже, тем жарче» [54].

— Блэар! — вспыхнул Леверетт. — Я этого не слышал.

— У вас что, не хватает конюхов, чтобы заниматься чисткой?

— Хватает, но мне нравится делать это самому. Чтобы управлять имением, надо не только постоянно смотреть во все глаза, но иногда и самому прикладывать руки. — После каждого прохода гребнем Леверетт вытряхивал из него грязь; в тех местах, где он уже прочесал, шерсть становилась белой и шелковистой. — Я работал везде в имении. На ферме, в саду, конюшнях, в овчарне, даже на пивоварне. Я воспитывался так, чтобы из меня получился управляющий имением. Джон обычно говорил, что я похож на Адама: того ведь поставили, чтобы он сторожил райский сад, а не стал его владельцем. Считаю, мне повезло, что епископ Хэнни так мне доверяет. Я никогда не стремился занять место одного из Хэнни, да мне это и не нужно.

— Мэйпоул мог бы стать владельцем, хотя бы отчасти.

— Лишь совладельцем личных доходов Шарлотты, ничего более.

— Все равно это весьма прилично для викария, у которого нет ничего, кроме пары костюмов. — Пока Блэар произносил это, мысли его снова обратились к Розе. Какую корысть можно иметь с шахтерки? Ее зарплату? Пригоршню монет, которые к тому же делали ее хуже в глазах общественного мнения, поскольку она зарабатывала эти деньги сама? Лучше уж наследство по семейной линии, в ожидании которого и под которое можно хотя бы получить кредит. — Когда мы спускались в шахту, вы сказали кое-что такое, о чем я тогда же должен был бы вас расспросить. Вы упомянули, что уже бывали однажды в шахте, старой, неглубокой — около десяти футов.

— Это заброшенная шахта с той стороны имения, что смотрит на Уиган.

— Вы говорили о ней когда-нибудь Мэйпоулу?

— Потому-то я в нее и спускался. Он спросил, знаю ли я какую-нибудь старую шахту, вот я ему и показал.

— Когда это было?

— Сразу после Нового года. Джону было интересно. Тут много заброшенных штолен, в некоторых из них прятались священники, когда Хэнни были еще католиками, сотни лет назад. Та штольня, о которой вы спрашиваете, находится в пределах имения, у северных ворот, примерно в пятидесяти ярдах по правую руку, если выходить. — Леверетт передвинулся и взялся за противоположную ногу лошади. — Кажется, я вам плохой помощник. Я и бедняге Джону ничем не помог.

— Вы всегда как-то подозрительно отсутствуете. Разве что вчера на пикнике были, и то занимались собаками. Вечно вы заняты какими-нибудь четвероногими.

— Это просто чтобы не чувствовать себя неудобно: ведь когда вы еще только приехали, я не рассказал вам всего.

— Не рассказали мне о Шарлотте? О том, что епископ хочет, чтобы она забыла о Мэйпоуле и согласилась на Роуленда?

— Да. Но это бы испортило ваше представление о Шарлотте и вообще о всех Хэнни. Вы застали их не в лучший момент.

— Знаю, знаю: Англия по большей части страна солнечная. Значит, получается что-то вроде: Роуленд или я. Шарлотта привязана ко мне до тех пор, пока не согласится выйти за него замуж, так? А я тем временем привязан к ним?

— Можно и так понимать.

— Ладно, я доведу Шарлотту, и она согласится.

— Для вас это слишком низко. Вы этого не сделаете.

— Ничто для меня не низко. Я промок, выжат и готов отсюда уехать в любой момент. Как Эрншоу. Он ведь тоже было ловушкой, да, этот великий реформатор? Хэнни притащил его сюда, чтобы занять чем-нибудь Шарлотту. Вы мне говорили, что Эрншоу не ухаживает за ней, значит, вы все знали.

— Шарлотта богата и привлекательна.

— В ней не больше обаяния, чем в молодой гадюке. В любом случае, я не хочу быть ни еще одним Эрншоу, ни одной из деталей ловушки для Роуленда.

— Он же будущий лорд Хэнни.

— Он маньяк-убийца. Ну и семейка! — Блэар взъерошил пятерней волосы, и ему пришла в голову мысль, что лошадь ухожена куда лучше, чем он сам. — Вы мне говорили, что у Шарлотты есть в имении свой коттедж. Где он?

— Зачем вам это?

— Хочу с ней поговорить, убедить ее.

— Это тот коттедж, что возле каменоломни. Идите по задней аллее, что за главным зданием, увидите каменоломню и тогда уж мимо не пройдете. А если она не захочет с вами разговаривать?

Ну, тогда у меня остается то, с чего я начал. Найду Мэйпоула, где бы он ни гнил или ни прятался. Хэнни ведь не нанял Мэйпоула специально для того, чтобы тот исчез, а?

— Джон не пошел бы на подобное, точно так же, как и вы.

— Вы неисправимый оптимист, да?

Дорога представляла собой две узкие колеи, наезженные на подстилке из прошлогодних листьев. Буковые деревья, зеленые от мха и черные от сажи, прятались позади полотно сросшегося колючего кустарника, с которого капала вода. Через полмили с одной стороны дороги открылся луг с пасущимся на нем стадом овец, казавшихся особенно белыми на фоне деревьев, а по другую сторону меж кустов замелькали дома на Уиган-лейн, все ближе подступающие к границам имения «Хэнни-холл».

Еще один, последний поворот, и начался спуск с холма; дорога пошла вдоль каменной стены, защищавшей путешественника от падения с крутого обрыва в том месте, где одна сторона холма была полностью выбрана на щебень. Блэар остановился, чтобы осмотреться с высоты одолженной ему Левереттом коляски. Обрыв был не меньше сотни футов высоты, песчаник успел уже густо порасти водорослями и отчаянно цеплявшимся за камни кустарником, внизу терялось в тени мрачное и унылое озеро. Однако дом, который, казалось, служил приложением к каменоломне, выглядел по сравнению со всем этим полным контрастом. Нижняя его часть была выложена из взятого в этой же каменоломне серовато-коричневатого камня. Фасад же верхнего этажа был белым, в стиле Тюдоров, переплетение черных брусьев венчалось веселенькой претенциозной крышей из красной черепицы. Между домом и каменоломней располагались небольшая конюшня, теплица и голубятня. Вокруг самого дома выстроилась изгородь из розовых кустов, стоявших еще голыми, без листьев, и бледно-желтых нарциссов, едва начавших открывать бутоны. Из высокой кирпичной трубы вился дымок. Вид дворика и самого дома как бы приглашал зайти.

Но, когда Блэар постучал в дверь, никто не отозвался. Поскольку Блэар видел поднимавшийся из трубы дым, он направился к задней, кухонной двери. Однако и там на его стук не ответили. Через окно было видно, что на кухне темно, стол накрыт на одного человека, на тарелке рядом с экзотическим апельсином лежало пирожное. В глубине холла горела свеча, свет ее отражался в белом платье сидевшей там молодой женщины. Блэар ясно видел ее, но это длилось лишь мгновение, потом женщина задула свечу.

Женщина была рыжеволосой, и Блэару вначале показалось, что это Роза; однако лицо сидевшей было слишком круглым. Каким-то странным образом она напоминала одновременно и Шарлотту, и Розу. Однако Шарлотта смотрела бы сейчас на Блэара с холодной яростью, Роза — с ленивым безразличием кошки. В глазах же прячущейся в доме девушки Блэар видел лишь панический страх.

Блэар позвал девушку через закрытую дверь и снова не получил никакого ответа. В ничем не нарушавшейся тишине он почти физически ощутил легкие прогибы половых досок: это девушка отошла подальше в глубь холла. Сшитое из муарового шелка платье позволяло предположить, что девушка принадлежит к высшему обществу. Но столь очевидно продемонстрированный ею страх заставил Блэара сделать вывод, что скорее перед ним одна из подопечных Шарлотты из «Дома для женщин», какая-нибудь «падшая» фабричная работница или шахтерка, скрывающаяся тут от праведного гнева отца. Кем бы она ни была, но ни стук, ни попытка подозвать ее не смогли заставить девушку подойти к двери.

Блэар махнул рукой и уехал. Под дождем от его лошади шел пар. Блэар сообразил, что похож сейчас на цыгана, старьевщика или бродячего лудильщика, вообще на человека, от которого, судя по его внешнему виду, можно ждать только неприятностей. Типам с такими физиономиями двери не открывают.

Не обнаружив в доме Шарлотты, он даже испытал определенное облегчение. Блэар не представлял себе, что и как он стал бы ей говорить: попытался бы объяснить, что ничего не знал о подлинных мотивах епископа, или же спустил бы с цепи сидящего у него в душе дьявола и сделал бы все, чтобы толкнуть Шарлотту в объятия Роуленда. Если бы во время последнего их разговора он встретил со стороны Шарлотты не холодное презрение аристократки, а что угодно иное, просто нормальное — как у Розы — биение человеческого сердца, какой-то минимум теплоты и доброго отношения, все могло бы сложиться иначе. Повинуясь внезапно возникшему импульсу, он тогда сказал, что уедет из Уигана, а Шарлотта просто бросила это предложение ему обратно в лицо, как половую тряпку.

Настроение у Блэара портилось все сильнее, чему помогали сгущавшаяся темнота, усиливавшийся ветер, перестук голых ветвей у него над головой. Он зажег фонари коляски, хотя в наступавшем мраке больше доверял инстинкту лошади, чем собственному зрению. Теперь он уже и сам не понимал, для чего предпринял эту вторую попытку заключить с Шарлоттой перемирие.

Дорога шла к северу, уводя от Уигана; если верить компасу, Блэар приближался к границе имения. Сильный порыв ветра подхватил листья, и они закружились вокруг коляски, словно летучие мыши. Когда Блэару уже начало казаться, что он едет не туда, дорога впереди осветилась двумя яркими параллельными лучами света, и откуда-то издалека докатился низкий рокочущий звук грома.

Вспышки на мгновение ослепили Блэара, и ему внезапно пришло в голову, что и Шарлотта, и Роза — каждая по-своему — в высшей степени незаурядные личности; а лицо той девушки, которую он видел в доме, внешне миловидно, но не более. И Шарлотта, и Роза были, каждая в своем роде, золотыми самородками; а эта, третья девушка — угольной пылью.

Северные ворота имения были из кованого железа. Открыли их когда-то давно, в этом положении они и проржавели. Высокие буки в этой части усадьбы уступили место согнутым ветрами хвойным деревьям. Следуя полученным от Леверетта наставлениям, Блэар отмерил пятьдесят шагов и оказался в зарослях высокого, по пояс, папоротника. В свете фонаря прямо перед ним из кипения резных папоротниковых листьев росла береза — дерево, обычно первым появляющееся на угольных отвалах.

Подойдя к ней, Блэар услышал стук капель дождя по металлу. Он пошарил взглядом и обнаружил закрепленный с одной стороны на петле металлический люк размером три на три фута; Блэар откинул его, и снизу со свистом рванулся воздух. Блэар медленно опустил в люк фонарь. Метан любит скапливаться в старых шахтах, Блэару же хотелось покинуть Уиган своими ногами, а не по воздуху. В отличие от шахтерской лампы, фонарь «бычий глаз» не предназначался для того, чтобы определять наличие газа: пламя в нем было скрыто внутри металлического корпуса, и свет выходил наружу через линзы. Единственным, что могло бы указать на наличие газа, был цвет пламени. Но когда фонарь опустился примерно на десять футов и достиг основания штольни, пламя оставалось по-прежнему желтым, свидетельствуя, что путь безопасен. Рельсов в штольне не было; значит, шахта работала еще в те времена, когда уголь из забоев вытаскивали на салазках. Блэар сходил к коляске и вернулся с толстой веревкой, один конец которой он закрепил на березе. Потом прицепил к поясу «бычий глаз» и начал спускаться по веревке в ствол шахты.

Пол штольни оказался мокрым и скользким, деревянная крепь стен и кровли просела от времени и гниения. Нижняя часть ствола шахты покоилась на свободно стоявших опорах из разъеденного временем камня; Блэару показалось, что стоит только дунуть на них посильнее, и колонны рухнут. Штольня, по сравнению с шахтой Хэнни, казалась микроскопической, но из таких штолен вела начало вся империя Хэнни. Вокруг Уигана были сотни подобных заброшенных шахт, и тысячи еще более древних, типа «колокола», представлявших собой просто ямы, из которых когда-то выбирали уголь до тех пор, пока они не обрушивались.

Держа перед собой фонарь, дававший узкий пучок света, и оттого ощущая себя одноглазым, Блэар двинулся по штольне в глубь шахты. Отпечатков чьих-либо следов нигде не было видно, но тот факт, что люк шахтного ствола вообще открылся, тем более легко, позволял предположить, что в шахте недавно кто-то побывал.

Штольня постепенно уходила вниз, что подтверждали стекавшие по стенам капли воды: следы от них шли под углом к полу, указывая на угол наклона штольни. С кровли бахромой свисали поганки. Там, где стены были посырее, поблескивали оставшиеся вкрапления угля, основная масса которого была уже давным-давно добыта и поднята на-гора. В свете фонаря промелькнул и исчез в расщелине чей-то хвост; в шахте наверняка обитали крысы, мыши, всевозможные жуки — природа не терпит вакуума. Кровля штольни становилась все ниже, и Блэар пошел дальше на полусогнутых ногах и пригнувшись, как ходят шахтеры. Рослым людям такая походка давалась очень тяжело. Недаром Мэйпоул записал в дневнике: «Все мышцы у меня болят».

Ярдов через пятьдесят штольня закончилась: пласт угля в этом месте уходил резко вниз, добывать его стало невозможно; на стене накопился слой пыли. Здесь прямо по центру штольни была оставлена опора, состоявшая из чистого угля. Блэар представил, какое искушение вырубить и этот уголь должны были испытывать работавшие в забое шахтеры: им ведь платили только за то, что выдавалось на-гора. Однако выбраться из шахты живыми оказалось для них все-таки важнее.

Поводя фонарем из стороны в сторону, Блэар внимательно осматривался. С потолка свисали окрашенные в перламутровый цвет сосульки сталактитов. Под ногами стояла чистая вода. На серебристой пыли у основания опоры четко виднелся похожий на лошадиную подкову отпечаток железной набойки клога. Царапины на каменном полу штольни могли быть оставлены человеком, еще только привыкавшим к жестким, болтавшимся на ноге клогам и потому поневоле шаркавшим ими при ходьбе. Но тот, кто здесь побывал, тренировался не только в ходьбе. На стенах виднелись относительно свежие следы, оставленные ударами кайла; одни из них шли прямо, как стрела, другие разбегались в разные стороны, как бы неуклюже пытаясь подражать первым.

В штольне стоял какой-то особый, как в склепе, холод. Блэар передернулся и отпил глоток бренди. Пряча фляжку на место, он заметил еще кое-что любопытное: в самом конце штольни к стене был прислонен парус — натянутый на деревянную раму кусок брезента. Такие паруса использовались для того, чтобы направлять поток воздуха из одной штольни в другую. Но тут вся шахта состояла из одной-единственной примитивной штольни, и никакой нужды в парусе не было. Если, конечно, за ним что-нибудь не скрывалось.

Блэар направился к парусу и уже почти подошел к нему, когда торчавший откуда-то из-под кровли кусок крепи сорвал ему с головы шляпу. Блэар нагнулся, стараясь поймать ее, и тут что-то резко и сильно сшибло его с ног, подняло в воздух и протащило, перевернув по пути несколько раз. Вся штольня заполнилась угольной пылью, и Блэар задыхался в ней, силясь сообразить, где и в какой позе он очутился. Он ничего не видел, глаза у него ослепли и горели от боли, в голове ломило так, будто лопнули барабанные перепонки.

Поднявшись на четвереньки, Блэар принялся ползать по полу, отыскивая фонарь; нашел его — тот по-прежнему горел — и обжег пальцы, прежде чем поставил фонарь вертикально: делать все это пришлось на ощупь. Потом, тоже на ощупь, пополз на четвереньках туда, где должен был быть выход, и обнаружил его, лишь ощутив падающие в шахтный ствол струи дождя. Подняв лицо кверху и широко раскрыв глаза, он стоял так до тех пор, пока глаза не промылись и не начали хоть что-то различать. Чувствовал он себя так, словно какая-то гигантская рука ударила его со всего маху сразу по всему телу. Правда, переломов и крови нигде не было видно, только в его клеенчатом плаще, пиджаке и рубашке появилось откуда-то круглое отверстие. Блэар намочил носовой платок, обвязался им, закрыв нос и рот и, шатаясь, направился снова в глубь штольни.

Там, в самом ее конце, в воздухе еще кружились водоворотом клубы дыма и пыли. Парус валялся, отброшенный в сторону, а на том месте, которое он раньше закрывал, стал виден похожий на пушку короткий и толстый ствол, закрепленный на мощном деревянном основании, в свою очередь покоившемся на массивном железном кольце. Приспособление это было известно как пружинное ружье. От спускового крючка шла цепь, каждое звено которой соединялось с тетивой. Блэар расчистил пыль, обнажив шнуры, протянутые по полу вдоль штольни. Если кто-то задевал за любой из шнуров, как это сделал Блэар, ружье поворачивалось в его сторону и срабатывал спусковой крючок. Такие ружья служили не для забавы, а применялись браконьерами. Ими ничего не стоило убить человека. Официально они были запрещены, тем не менее ими продолжали пользоваться.

Блэар посветил фонарем в том направлении, куда указывал ствол пушки. Там, где он недавно стоял, прямо у него за спиной из угольной опоры торчал стальной стержень в дюйм толщиной, вонзившийся в уголь так глубоко, что его оказалось невозможно даже раскачать. Если бы Блэар не споткнулся и не нагнулся за шляпой, он бы сейчас висел, пригвожденный, на этом стержне и истекал кровью. Родиться в Уигане и здесь же и погибнуть. «Смешно, — подумал Блэар. — Покинуть родину, объехать весь мир и вернуться назад, чтобы угодить в подобную ловушку». Перочинным ножом он отрезал кусок от одного из протянутых по полу шнуров. Он оказался сделанным из плотной хлопковой нити, точно такой же, какие применяются для изготовления фитилей и запальных шнуров.

Послышались звуки воды, размеренно, как часы, капающей с кровли в гладкую, с расходящимися кругами поверхность лужи на дне штольни: к Блэару вернулся слух.

Никогда раньше не испытывал он такого панического страха при мысли о возможности оказаться заживо погребенным под землей. Блэар стоял в штольне, чуть было не ставшей его могилой, и чувствовал, как от пережитого ужаса мороз пробирает его по коже.

Была уже полночь, когда Блэар добрался до гостиницы. Он сорвал с себя рубашку. Вдоль ребер шел красный след от ожегшего его штыря.

Блэар стянул промокшую одежду, налил себе бренди и подошел к окну. Улица была погружена в черноту, кое-где перемежаемую желтым светом фонарей, отражавшихся в мокром камне мостовой и стен. Вверх по Уоллгейту медленно, словно во сне, двигался полицейский в шлеме и плаще-накидке. Блэар всмотрелся в пространство позади лавок. Но ни блеска металлической обивки клогов, ни стука самих клогов не было ни видно, ни слышно.

Западня — штука анонимная. Пружинное ружье мог установить кто угодно. Записи в дневнике Мэйпоула и высота, на которой в штольне были сделаны свежие зарубки на стенах, указывали на Джейксона. Использование же шнура от зарядов и коварство самой западни позволяли предположить, что это дело рук Смоллбоуна — человека, державшего на дому целую фабрику по изготовлению подрывных зарядов. Смоллбоун, как бывший браконьер, должен быть знаком с пружинными ружьями.

Но этими двумя список возможных кандидатов не исчерпывался. Джордж Бэтти тоже когда-то браконьерствовал; теперь же ему очень не хотелось, чтобы официальное расследование возобновилось. И кто вообще, как не Леверетт, указал Блэару на эту шахту? Доказательств у Блэара не было никаких. Покушаться на него мог кто угодно, даже Общество трезвости или уиганский городской духовой оркестр.

Блэар пощупал свежий рубец. Ранение доказывало только одно: пора уезжать.

Глава двадцать третья

В скобяной лавке Блэар приобрел «железнодорожного попутчика» — так назывался прочный дорожный чемодан, обшитый американским брезентом, — а заодно веревку, банные полотенца, металлический стержень длиной в четыре и диаметром в один дюйм, пару гаечных ключей и фунт пороха. Он обратил внимание, что на полке магазина стояли взрывобезопасные шахтерские лампы, но покупать не стал. После этого Блэар отправился в имение «Хэнни-холл», свернув по дороге, чтобы заехать в «Дом для женщин».

На этот раз он подошел к похожему на игрушечный замок дому со стороны сада. Через высокие окна ему было видно, как по лестнице — кто вниз, кто вверх — двигались одетые в серые форменные платья тени, торопившиеся на занятия или на молитву; вся эта картина очень напоминала птичий переполох в каменной голубятне. Сырая погода расчистила скамейки на улице возле дома. На длинном склоне лужайки, что занимала пространство между домом наверху и живой изгородью внизу, не было никого, даже садовника.

Только с ближней стороны изгороди виднелась одинокая миниатюрная, легко узнаваемая фигурка. Шарлотта Хэнни, в черном платье и кожаных рукавицах, снова занималась подрезкой роз. Ее широкополая шляпа пропиталась висевшей в воздухе влагой, медные пряди волос прилипли к щеке. Лес и садовую часть участка разделяло пространство шириной ярдов в двадцать. Блэар понимал, что Шарлотта его видит, хотя она даже не смотрела в его сторону. Свежий рубец на груди Блэара взывал о сочувствии и покое, однако у Блэара было ощущение, что Шарлотте Хэнни незачем знать ни о каких его слабостях.

— Им когда-нибудь удается цвести? — спросил он. — По-моему, самое большое удовольствие вам доставляет возможность их обрезать.

Шарлотта даже не посмотрела на него. Розовый сад как нельзя лучше соответствовал ей именно потому, что в нем не было ни одной розы. «В таком саду розы должны были бы быть розового цвета, как лица у англичан, — подумал Блэар. — Но если бы они здесь появились, Шарлотта, скорее всего, отсекла бы им головы». С садовыми ножницами с острыми, изогнутыми лезвиями Шарлотта Хэнни напомнила Блэару одну из тех женщин — участниц Французской революции, — которые с удовольствием прислуживали мадам Гильотине. Платье ее блестело от влаги, как если бы она провела в саду все утро, хотя в стоявшей поперек дорожки корзине лежало лишь несколько срезанных стеблей. «Если бы не ее бледность и привычка постоянно хмурить брови, — подумал Блэар, — Шарлотта могла бы показаться не совсем уж непривлекательной; впрочем, и паук мог бы быть очень симпатичным насекомым, если бы не его жало».

— Я вас разве не предупреждала, чтобы вы больше здесь не показывались? — спросила Шарлотта.

— Предупреждали.

Она отхватила длинную лозу с красными шипами. Держа в одной руке отрезанный прут, в другой ножницы, Шарлотта выпрямилась.

— Собираетесь выпороть меня, кастрировать или то и другое вместе? — поинтересовался Блэар.

— То, что послужит вам наилучшим напоминанием.

Она бросила прут по направлению к корзине и склонилась над следующим кустом. Расчищая себе путь, она сняла верхние веточки, чтобы добраться внутрь куста и подрезать основные стебли в его середине. Хотя рукавицы защищали ее руки до локтей, выше шелковые рукава блузки были порваны.

— Можете не стараться, — проговорил Блэар. — Я уезжаю из Уигана. Вы явно не единственная, кому бы этого очень хотелось.

Шарлотта не снизошла до ответа. Она продолжала срезать мертвые стебли, однако, заметил Блэар, темп ее работы резко спал, она почти остановилась. Блэар ожидал от нее выговора и обвинений за то, что он накануне заглядывал с улицы в окна ее коттеджа, но и об этом она не сказала ни слова.

— Думаю, со временем я мог бы найти Мэйпоула, — продолжал Блэар. — Пока же я обнаружил лишь одно: меня его поиски интересуют больше, чем кого бы то ни было другого. Лично мне ясно, что сам по себе пропавший человек никого не волнует. Единственное, чего хочет ваш отец, это чтобы вы разорвали и без того утратившую силу помолвку; тогда я буду волен вернуться в Африку. Я прав или нет?

— Это не имеет никакого значения.

— Вам безразлично, найду я Мэйпоула или нет. Если бы это было не так, вы бы мне помогали. Меня заинтересовали и он сам, и его судьба, но не настолько, чтобы оказаться ради этого убитым. Признаюсь, говоря это, я чувствую себя полным дураком. Так или иначе, простите, что меня пытались использовать против вас. Я понятия не имел, что все это затеяно только из-за вас. Главное, я хочу уехать, и вы тоже хотите, чтобы я уехал.

Шарлотта наклонилась к веткам. Блэару казалось, что с каждым щелчком ее ножниц падает очередная красная роза.

— Главное, — произнесла она, — то, что я не собираюсь выходить замуж за Роуленда.

— Выходите за кого хотите. Проблема в том, что чем дольше я здесь пробуду, тем больше я буду знать. Помимо той, что известна вам, у Мэйпоула была и другая жизнь. Полагаю, для вас будет предпочтительнее, чтобы я уехал сейчас, а не позже. Так скажите епископу, что Мэйпоул вас больше не интересует. Тогда епископ благословит меня, отправит отсюда, и мы с вами квиты.

— Вы червяк, Блэар.

— Не такого ответа я ждал. — Кровь прилила ему к голове, как будто Шарлотта его ударила. — Ну хорошо, вам известна шахтерка по имени Роза Мулине?

Ветер загнул поля шляпы Шарлотты вниз. «В тонком платье и легких туфлях ей, должно быть, холодно, — подумал Блэар. Хотя еще неизвестно, где холоднее: в саду или у нее в сердце?»

— Не помню этого имени.

— Преподобный Мэйпоул был от нее без ума.

— Сомневаюсь.

Блэар посмотрел в сторону дома.

— Она кое-что умеет из области медицины. Я думал, она научилась этому здесь, в одном из ваших классов. И здесь же Мэйпоул мог с ней познакомиться.

— Опишите мне ее, — предложила Шарлотта.

— Физически, должен сказать, она привлекательна, но таких много. Что ее выделяет, так это рыжие волосы и весьма сильный характер. Не назову ее очень умной, но она сообразительна, пряма. Крайне свободный, раскованный дух. Вы занимаетесь спасением таких девушек, у вас самой должно быть о них высокое мнение.

— Я их спасаю, потому что они несвободны, потому что они простые работницы, брошенные своими кавалерами или страдающие от приставаний собственных отцов. В противном случае их дети попали бы в сиротский приют, а матери, которые сами еще почти дети, покатились бы вниз через три стадии на этом пути: вначале забота о них преподобного Чабба, затем фабричный цех, а потом проституция. Мы делаем их свободными.

— Ну, преподобный Мэйпоул считал Розу свободной и без ваших усилий. Он был по-настоящему увлечен ею.

— И пользовался взаимностью?

— Нет. Полагаю, Розе льстили знаки внимания со стороны Мэйпоула, но и только. Не думаю, что она имела какое-либо отношение к его исчезновению. Их роман существовал главным образом в его воображении.

— Вы говорите с такой уверенностью, будто были лично знакомы с Джоном Мэйпоулом.

— Я лишь хочу сказать…

Еще один стебель оказался срезан. Шарлотта легонько отбросила его в сторону:

— Позвольте мне догадаться. Вы хотите сказать, что если вы не прекратите сейчас же своего расследования, то правда о романтической привязанности преподобного Мэйпоула к другой женщине — простой работнице — выйдет наружу и я окажусь скомпрометирована? Так?

— Более или менее; но вы сами сформулировали это подобным образом.

— Поскольку я, как некоторые думают, начисто лишена всяких чувств, то с такой ситуацией как-нибудь справлюсь.

— Хорошо. Помните, ваш отец говорил, что он закроет «Дом», если разразится публичный скандал? Полагаю, известие об увлечении Мэйпоула вполне может стать таким скандалом. И вся ваша богоугодная деятельность пойдет прахом.

Шарлотта подошла к кусту, уже обрезанному до такой степени, что от растения оставалась только торчащая из земли шишка. Пока она снимала рукавицы, чтобы голыми руками ощупать ростки, смесь воды и компоста залилась ей в туфли.

— Давайте уж выкладывать все до конца. Вы готовы заставить меня выйти замуж за Роуленда, лишь бы самому получить деньги с моего отца и вернуться в Африку? Если дело только в этом, я дам вам деньги и билет.

— Но вы не сможете дать мне в Западной Африке ту работу, которой распоряжается ваш отец и которая мне необходима.

— Вы хуже, чем червяк. Вы вымогатель.

— Мне нетрудно им быть. Я не видел с вашей стороны ни одной слезинки, ни одного знака чисто человеческого сочувствия к бедняге Мэйпоулу. Не слышал ни одного слова в помощь мне. Ну так ищите его сами, если он вам нужен.

— Возможно, вы просто слишком невежественны и сами не понимаете масштабов того вреда, который можете причинить. Этот «Дом» — единственное во всей северной Англии место, где с незамужними, но беременными женщинами обращаются не как с преступницами или отбросами общества. Мы превращаем их из жертв в полезных обществу, способных найти себе работу людей. Это вы можете понять?

— Это кукольный домик, где вы наряжаете бедных девушек в серые платья. Ваш собственный маленький мирок. А вы тут — серая принцесса, принцесса угля. Уверен, девушкам эта игра доставляет массу удовольствия.

— И вы готовы все это порушить, только бы досадить мне?

— Да, если вы не скажете отцу то, что он хочет от вас услышать, а я не получу от него то, что мне нужно. Я уеду, и можете забирать свои слова обратно. Или не забирать, как хотите.

Шарлотта повернулась к Блэару спиной и направилась к растению, от которого уже оставались только голые палки, торчащие в форме единственной буквы «Y». Она принялась легко водить рукой по колючкам, медленно и машинально отыскивая молодые побеги. Блэар постоял немного и только тогда понял, что ему позволено уйти: Шарлотта ничего больше ему не скажет.

Заткнув за пояс гаечные ключи, Блэар опустился по веревке в шахту и пошел тем же маршрутом, что и накануне вечером, старательно ощупывая пол лучом своего «бычьего глаза»: не натянуты ли там новые шнуры. Пружинное ружье по-прежнему лежало в конце штольни; стержень, которым оно выстрелило, торчал из угля. С настоящим ружьем оно имело мало общего и походило скорее на какого-нибудь пасынка пушки. При виде его Блэар содрогнулся.

Он внимательно, словно археолог, изучающий древнее захоронение, осмотрел оставленные на стене кайлом зарубки. Шахтеры работали в стесненных условиях и потому пользовались кайлами с короткой ручкой; поэтому, при прочих равных условиях, высота отбоя угля обычно указывала на рост человека. Здесь отметины были на необычно большой высоте от пола; их явно оставил человек высокий, как Билл Джейксон, притом нанесший их очень профессионально: прямые следы ударов походили на туго натянутую струну, и лишь в отдельных местах внезапно меняли характер. Оставались на той же высоте, но шли неровно, криво и было плохо нанесены: слишком сильно, чересчур слабо или не в нужное место. Однако со временем ошибок становилось меньше. И Джейксон, и Мэйпоул были крупными и рослыми. Блэару нетрудно было представить себе, как шахтер обучал викария точности и ритмичности ударов, древнему искусству рубки угля. Но зачем? Если Мэйпоул стремился попасть под землю только для того, чтобы там помолиться, ему достаточно было бы просто выглядеть как шахтер, а не работать за него. Рубке угля кайлом невозможно научиться за день или неделю. Настоящие шахтеры сразу же раскусили бы его и выгнали вон как самозванца и опасного в забое неумеху.

«Этой тайне суждено оставаться нераскрытой», — решил Блэар. Он вернулся в шахту исключительно за пружинным ружьем. Весило оно добрые сорок фунтов — массивная деревянная опора и стальной ствол, закрепленные на основе, сделанной из железного колеса. Даже когда он отвернул болты и снял ружье с основания, ствол нелегко было тащить под кровлей, снижавшейся местами до четырех футов. Он оставил ружье у подножия шахтного ствола, сходил за основанием и уже возвращался, когда в зеве ствола возникло, зависнув в воздухе, нечто похожее на паука размером с человека.

— Кто здесь? — Преподобный Чабб, моргая, всматривался в темноту, делая руками и ногами плавающие движения в воздухе. Его волосы, галстук и двойной подбородок свисали вниз, раскачиваясь вместе с их обладателем из стороны в сторону. Сверху чья-то рука держала священника за пояс.

— Кто там — Блэар? — спросил чей-то голос.

— Тут слишком темно, — ответил Чабб.

— Да я. — Блэар положил основу рядом с ружьем.

— Отличная работа, Чабб, — проговорил голос, и преподобный вознесся вверх, словно ангел на проволоке. Блэар поднялся по веревке на поверхность и увидел Чабба, растерянно приводившего себя в порядок. Ударом ноги Роуленд захлопнул люк, закрывающий шахтный ствол, и небрежно прислонился к березе. В такой позе он походил на поэта, у которого случайно в руках оказался не листок со стихами, а охотничье ружье. Соломенные волосы Роуленда растрепались, бесцветные глаза казались хрусталиками, украшенными покрасневшими глазными яблоками.

— Крайне неудобно и огорчительно, — пробормотал себе под нос, в массивный подбородок Чабб.

— Минутное дело, — произнес Роуленд, — за выполнение которого я выражаю вам благодарность, а это немало, учитывая, что я будущий лорд Хэнни и ваше благополучие станет зависеть от моей доброй воли. В противном случае вам придется влачить последние годы вашей жизни существование моллюска.

— Рад был оказать вам эту услугу, — отозвался Чабб.

— Вот чем хороша государственная церковь, — повернулся Роуленд к Блэару. — Она всегда рада оказать услугу. А вы что здесь делаете? Мы увидели на дороге коляску и начали обшаривать кусты в поисках того, кто на ней приехал.

— Ищу пропавшего у преподобного Чабба викария. Начальник полиции Мун высказал предположение, что викарий мог упасть в ствол одной из заброшенных шахт.

— Да вокруг Уигана сотни таких шахт!

— Что ж поделаешь, придется искать.

— Мы можем проверить, правду ли вы говорите. Мун сейчас здесь. Кроме того, я вам кое о чем хотел рассказать. Присоединяйтесь к нам.

Они двинулись через лес, состоявший из лиственницы и дуба. С каждой стороны от Роуленда, Блэара, Чабба и Муна пристроились егеря. К мелким каплям дождя присоединялись крупные, падающие с веток деревьев. Мокрые листья заглушали шаги людей, забивались за отвороты брюк.

После пребывания в шахте Блэар с особым удовольствием вдыхал свежий воздух, несмотря даже на то, в какой компании приходилось это делать. Роуленд похвастался ружьем, полученным в подарок от Королевского географического общества. Сделанное на заказ лондонским мастером, оно представляло собой два узких ствола, закрепленных на прикладе с выгравированными на нем антилопами и львами, из-за чего приклад казался рукояткой элегантной трости.

Дятел, попорхав между деревьями, опустился на ствол лиственницы в пятидесяти ярдах перед ними. Птица сложила за спиной черные с белым крылья и только попыталась проклюнуть кору, как Роуленд выстрелил, пригвоздив ее головку к дереву.

— Учитесь! — похвалился он.

По полянке заметался зяблик.

— Слишком далеко, — заметил Блэар.

Роуленд выстрелил, и от птички, словно из лопнувшей подушки, брызнули во все стороны золотистые перья; кружась, они медленно опускались на землю.

«Вот чем хорош мышьяк, — подумал Блэар, — он здорово обостряет зрение и создает иллюзию всемогущества. Конечно, вслед за таким приливом сил обычно следует тяжелая депрессия».

Егеря устремились вперед, чтобы подобрать убитых птиц и собрать в шелковые мешки разлетевшиеся пух и перья.

Роуленд на ходу перезаряжал ружье:

— Всему можно найти применение, а каждому человеку — работу. Сила Англии, Блэар, в специализации. Один собирает железо, другой — олово, третий — тряпки, четвертый — кости. Один собирает конский навоз на удобрение, другой — собачий помет на красители. Из птичьих перьев можно делать приманки для рыбной ловли. Ничто не пропадает зря, и все с удовольствием занимаются каким-то делом. Как будет прекрасно, когда я стану лордом Хэнни!

Над плечом Блэара нависла фигура Муна:

— То вы ловите рыбу в каналах, Блэар. А теперь, как я понимаю, решили полазить по заброшенным выработкам.

— Вы же мне сами говорили, что Мэйпоул мог свалиться в ствол старой шахты.

— Польщен, что вы приняли мое предположение так близко к сердцу. Должен, однако, вас предупредить, что вся эта часть Уигана представляет собой нечто вроде швейцарского сыра. Говорят, есть штольни, которые тянутся отсюда до самой Кендл-корт.

— Это было в католические времена, — проговорил Чабб, все еще продолжая приводить себя в порядок.

«Недопустимо опускать местного викария в ствол, будто горя, даже если ты владелец поместья, — подумал Блэар. — Вот именно поэтому Роуленд так и поступил: чтобы лишний раз подчеркнуть, что для него не существует никаких правил». Все Хэнни всегда и во всем действовали подобным образом.

— Пока мы вас не встретили, — говорил Роуленд, — я тут поддразнивал Чабба насчет эволюции. В Библии утверждается, что все мы созданы по образу и подобию Божию. А, по-моему, гораздо разумнее считать, что у нас был общий предок с обезьянами и что многочисленность рас человека свидетельствует об эволюционном пути, пройденном людьми, от негров и азиатов до хамитов, то есть арабов, и семитов, или евреев, до современных англо-саксов.

— Я видел немало англичан, вывалившихся за борт жизни[55].

— Есть разные англичане, точно так же, как есть леди, а есть шахтерки. По этой самой причине последние и выполняют ту работу, которую они выполняют. Это естественный отбор. Не помню, Блэар, кем была ваша мать?

— Я тоже не помню.

— Неважно; так или иначе, но присутствие на моей стороне представителей Церкви и Закона мне приятно и придает чувство уверенности. Приятно сознавать, что они с нетерпением ждут того времени, когда здешние места действительно станут моим домом. Я, конечно, не сомневаюсь, что епископ будет оставаться лордом Хэнни еще многие годы. Мы все желаем ему прожить как можно дольше.

Со скоростью пущенного по воде камня пролетел скворец. Роуленд выстрелил, и птица колесом закувыркалась в воздухе.

— Ну как, напоминает Африку? — спросил он Блэара.

— Бесспорно. Жаль, что вокруг не разбросаны туши слонов и бегемотов.

— Стрельба не дает застояться реальности, Блэар. Иначе все становится скучным и безрадостным. Немного грохота, немного крови, и все оживает. Вы меня слушаете, Чабб? Можете использовать эту тему в проповеди.

— Не понимаю, милорд, зачем вам понадобилось тащить с нами Блэара?

— Потому что Блэар понимает, о чем я говорю, а вы нет. Мун, а вы понимаете?

Мун отвел в сторону ветку, возникшую на пути Роуленда:

— Стараюсь, милорд.

— Тогда мы не заскучаем. Знаете, Мун, вам надо было видеть Блэара на Золотом Береге. На побережье там англичан полно, а в глубине страны был один Блэар. И арабы, конечно, но они не в счет. Блэар не особый стрелок, но у него свои достоинства. Он там знает все входы и выходы. Говорит на местном языке, как паша. Видите ли, существуют два Блэара. Блэар-миф в Африке и настоящий Блэар здесь. Я верно рисую ваш портрет, Блэар? Нос не слишком длинный, в сторону не поехал? Просто в Африке у вас есть свой стиль, там вы — величина. Грустно видеть, что здесь вы почти никто. Что это вы все время смотрите на компас?

— Спасибо за прогулку. Дальше я двигаюсь один, — ответил Блэар.

— Погодите, — остановил его Роуленд.

От шахты они прошли вначале на восток, миновав несколько небольших рощиц, потом свернули на юго-восток и, пройдя через шеренгу ив, вышли к невидимому раньше отвалу другой заброшенной шахты. На этом отвале тоже росли березы, как будто предпочитавшие свалки. За деревьями виднелись подстриженная аккуратной стенкой живая изгородь и дом.

Роуленд полез вверх по склону. Наверху ветер был теплее, зато небо казалось еще ниже и чернее, чем раньше. Лицо Роуленда блестело, как у всех больных малярией. Жестом он показал на зеленевший ярдах в пятидесяти птичий трупик и приказал Муну вместе с Чаббом и егерями двигаться в ту сторону, вспугивая и поднимая птиц. Потом опять попросил Блэара подождать.

— Я не рассказал вам о приеме в Королевском географическом обществе. Жаль, что вас там не было. По-моему, присутствовали все члены Общества. И кое-кто из членов королевской семьи, чтобы продемонстрировать интерес к Африке, географии и показать, что они против рабства. Начали мы с шампанского, с выставки карт и всяких любопытных африканских штучек. Лапы гориллы пользовались огромным успехом. Конечно, все хотели бы увидеть и остальные ее части. Под конец мне повесили серебряную медаль на грудь и ленту на шею и наградили меня ружьем. Все прошло просто великолепно. Я мог оставаться в Лондоне и быть там нарасхват полгода, не меньше, но почувствовал, что должен находиться здесь. Мэйпоула вы не нашли?

— Нет.

— Но что-то вы нашли. Шарлотта не может вас так ненавидеть просто ни за что. Что же это?

— Вы собираетесь жениться на ней?

— Ради этого и затеяна вся история с вами. Вы не обнаружили ничего такого, что могло бы заставить ее ускорить окончательное решение? Знаете, епископ ведь не единственный человек, кто может отправить вас в Африку.

— Вы тоже могли бы это сделать?

— Я готов описать ему, как вы, все осознав и проникшись раскаянием, пришли ко мне и умоляли дать вам еще один шанс. Только расскажите мне о Мэйпоуле.

— Мисс Хэнни потребует, чтобы «Дом для женщин» продолжал функционировать.

— Да кого он интересует, этот ее «Дом для женщин»?! Пусть работает, почему нет? По крайней мере, она будет чем-то занята. А понадобится, закрою, как только захочу. Так что вы узнали о викарии?

Имя Розы уже готово было сорваться с его губ, но в этот момент среди деревьев раздались шум, крики и треск. «Мун и егеря похожи на вырвавшихся из школы мальчишек», — подумал Блэар. Поднялась стая дроздов, их черное лоснящееся оперение прорезали темно-красные полоски. Роуленд мгновенно сделал два выстрела. Егеря продолжали шуметь, и, пока птицы растерянно метались, Роуленд перезарядил ружье и выстрелил снова; участники его команды тем временем прорывались сквозь кусты, вспугивая птиц.

Блэар обошел живую изгородь и направился по подъездной дорожке к дому, машинально отметив про себя, что ее гравийное покрытие давно не разравнивали, а плиты, ведшие от дорожки к двери, поросли травой. Дом предназначался явно не для прислуги: это было трехэтажное кирпичное строение, стоявшее в уединенной части имения Хэнни; на взгляд Блэара, в таком доме мог бы жить управляющий имением или один из высших служащих компании Хэнни. Фасад украшали обнесенные коваными решетками балконы, слишком большие по сравнению с расположенными за ними окнами. Кирпичный фасад был как будто придавлен каменным фронтоном в греческом стиле. Дом был безобразен, по-видимому, пуст, но, судя по его внешнему виду, поддерживался в хорошем состоянии.

Роуленд выстрелил, и одно из окон разлетелось вдребезги.

— Вы не подумали, что внутри может кто-нибудь быть? — спросил Блэар.

— Вряд ли. Знаете, почему я оказался в Африке?

— Я вообще не знаю и не понимаю, почему англичане делают то, что они делают.

Роуленд снова навел на дом подарок Королевского общества, выстрелил, и разлетелось еще одно окно.

— У меня не было никакой специальности, только одни большие ожидания. Я поехал, чтобы сделать себе имя, и вдруг там вы оказываетесь у меня на пути. Я возвращаюсь домой, здесь снова вы. В этом есть что-то противоестественное, извращенное.

— Я работаю на епископа, только и всего.

— Он утверждает, будто вы нам помогаете. Я хочу, чтобы вы это доказали. Какая у вас есть информация о Мэйпоуле?

— Может быть, устроим атаку на амбары?

Роуленд выстрелил по двум верхним окнам. Стекло одного с грохотом упало внутрь дома, от другого остался только торчащий снизу стеклянный зуб.

— Я одного не понимаю, — проговорил Блэар. — Вы ведь в любом случае становитесь лордом Хэнни. Наверняка найдется масса подходящих женщин, которых привлечет титул. Красивых, талантливых и таких же алчных, как вы. Зачем вам нужно жениться на Шарлотте?

Взгляд Роуленда скользнул по Блэару, потом перешел на осины, на туман, на расположенные в отдалении холмы, и лицо его обрело тоскливое выражение:

— Потому что всю свою жизнь я мечтал об этом. Потому что она — приложение к собственности.

Роуленда передернуло. До Блэара долетел густой и терпкий запах одеколона, пота и чеснока — запах, который издает тело, когда его пробирает до костей сгорающий в нем мышьяк.

— Нет у меня никакой информации. О Мэйпоуле мне ничего неизвестно, что же касается Шарлотты, то она меня действительно ненавидит. Но вряд ли это такая уж новость, — сказал Блэар.

Дождь продолжал лить, капли его стекали по мраморному лбу Роуленда. Блэар думал не о доме с выбитыми стеклами. Ему виделись погруженный в полумрак Картографический зал Королевского общества, ряды дам в белых вечерних туалетах, лента с медалью на шее Роуленда.

— Покажите-ка мне вашу руку, — сказал Блэар.

Роуленд протянул левую руку. Ногти на ней были прорезаны белыми прожилками, а основание кисти являло собой сплошную задубевшую мозоль, явный признак пристрастия к мышьяку. «Неужели ни один из членов королевской семьи не обратил на это внимания, когда им представляли Роуленда?» — подумал Блэар. — Интересно, а если бы у Роуленда на голове росли ветвистые рога, на это они внимание обратили бы?» Блэар поскреб протянутую ему ладонь, и Роуленд дернулся от боли. Болезненная чувствительность ладоней была еще одним признаком упадка сил, вызываемого пристрастием к мышьяку.

— Через год вас не станет, — проговорил Блэар.

— Нас обоих может не стать, от болезни или от того, чем мы ее лечим.

— Да, в этом мы сходны.

— Если б я себя лучше чувствовал, я бы пристрелил вас прямо сейчас; но у меня просто нет сил оттаскивать потом куда-нибудь ваш труп.

— Это приступ. Скоро почувствуете себя лучше.

— Надеюсь.

Блэар оставил Роуленда на ведущей к дому аллее, а сам обошел живую изгородь, с трудом сдерживая искушение броситься наутек. Мимо шлаковых отвалов, однако, он шел уже широким, размашистым шагом, продолжая прибавлять его, пока не скрылся за росшими в отдалении ивами.

Под дождем ориентиры выглядели иначе, но Блэар следовал указаниям своего компаса. Когда он откинул люк шахтного ствола, в него устремились потоки воды. Блэар спустился вниз, отыскал пружинное ружье и, ухватившись за него обеими руками, вышвырнул его из шахты наверх, потом отправил туда же основание, на котором стояло ружье, и выбрался сам. Таща на себе ружье и основание, он побрел через заросли папоротника к тому месту, где все еще стояла оставленная им коляска, а привязанная лошадь негромко пофыркивала под проливным дождем. Блэар раскрыл чемодан «железнодорожный попутчик» и обернул лежавшими там полотенцами ружье и основание. Насквозь промокший, весь облепленный грязью, он погнал лошадь назад так, будто боялся, что к Роуленду могут возвратиться силы и тот решит погнаться за ним.

В гостинице Блэар собрал ружье и установил его на пороге своей спальни, протянув три шнура в гостиную и закрепив их там за стулья. Потом попробовал с разных сторон подходить к двери спальни; всякий раз, когда он задевал за шнур, зев ствола рывком поворачивался в его сторону и раздавался щелчок срабатывавшего спуска. Блэар засыпал в ружье порох, загнал свернутый из тряпки пыж и металлический сердечник и уселся в темноте, чтобы самому принять мышьяк и бренди. Однако Роуленд продолжал мерещиться ему, и мышьяк не действовал. Бренди тоже не помогало. «Дело не в малярии, а в страхе», — решил Блэар. Оказавшись между Биллом Джейксоном, Смоллбоуном и Роулендом, он боялся выйти из комнаты, боялся даже открыть дверь, не приведя предварительно в готовность свою артиллерию.

С улицы послышался равномерный марш клогов: шахтеры шли по домам. Ливень кончился, и с наступлением вечера город перешел из темноты в кромешный мрак, как будто весь Уиган опустили в преисподнюю. Блэар чувствовал, что страх захлестывает его, словно водный поток. «Ниггер Блэар» сидел в кресле и боялся пошевелиться.

Наконец он поднялся, осторожно переступил через натянутые шнуры, снял пружинное ружье с боевого взвода и запихнул его под кровать, открыл свой рюкзак и достал завернутую в кусок замши блестящую медную трубу телескопа.

Блэар вышел из гостиницы через заднюю дверь, перешел улицу в самом темном месте и направился к приходской церкви, из которой доносился негромкий гул: шла вечерняя служба, и передние скамьи были заняты немногочисленными прихожанами. Преподобный Чабб шаркал ногами[56] возле алтаря. Пока молящиеся негромко вторили словам молитвы, Блэар незаметно проскользнул в дверь колокольни и поднялся наверх.

Луны не было, и потому с открытой площадки на самом верху колокольни было особенно видно, как же мало света дают на самом деле уличные фонари. Уиган казался одним сплошным черным озером, только в отдельных местах, куда попадал свет из окон, тускло поблескивали мостовые.

Прошедшему ливню удалось на какое-то время прочистить воздух. Звезды блестели на небе так ясно и сочно, что создавалось впечатление, будто колокольня взлетает им навстречу. Блэар достал телескоп, штатив с раздвигающимися ножками, привинтил телескоп к штативу и устроился возле стены.

Картина звездного неба зависит от того, где находится наблюдатель. Орион движется вдоль экватора, на котором расположен Золотой Берег. Звезды южного полушария собраны в белые архипелаги, отделенные друг от друга черным пространством. Северное небо Уигана, наоборот, освещено более равномерно, чем-то напоминая горящий на большой плоскости уголь. Положение самого наблюдателя, однако, определяется по планетам — Полярной и Утренней[57] звездами, но более всего по Юпитеру. Невооруженному глазу последний кажется белым. В телескоп, однако, хорошо видны розовые полосы на самой планете и три вращающиеся вокруг нее луны. Слева от Юпитера красной точкой висит Ио, справа видны две серые жемчужины — Ганимед и Каллисто.

По мере того как глаз его постепенно привыкал и становился острее, Юпитер словно вырастал и превращался в кружок розоватой бумаги. На нем прорисовывались подробности: Большое Красное пятно и похожие на ленты течения, светлое и темное. С помощью обычного арифметического сложения можно было определить долготу любого видимого на Юпитере места. Более того, при помощи имевшихся у Блэара справочников с таблицами взаимных расположений Юпитера и его лун — книжек, многие страницы которых были отмечены загнутыми уголками, — он мог определить долготу той точки, в которой находился на Земле. Именно так поступали путешественники и мореплаватели до изобретения хронометра. Так выходил из положения и сам Блэар, не имевший средств на дорогие часы.

Спустя час положение лун относительно друг друга изменилось. Ио как бы раздалась вширь. Однажды Блэару довелось посмотреть на юпитерианские луны в большой «ньютоновский» телескоп, и там он увидел цвета, которые запомнил на всю жизнь: в момент, когда Ганимед и Каллисто частично перекрывали друг друга, их цвет менялся с серого на холодно-голубой. Из тени Юпитера вышла четвертая, самая большая из его лун — Европа, желтая и гладкая, как галька.

— Чем это вы занимаетесь?

Блэар обернулся. В Уигане он слишком привык концентрировать внимание на тех, кто носил клоги или сапоги; Шарлотта же Хэнни взобралась на колокольню в легких, похожих на тапочки туфлях. Блэару показалось, что на ней оставался все тот же туалет, возможно пришедший с утра в легкий беспорядок, хотя в темноте трудно было судить об этом с уверенностью.

Блэар снова прильнул глазом к окуляру телескопа:

— Определяю свое местонахождение. А вы что тут делаете?

— Леверетт подсказал мне, где вас можно найти.

«Значит, она меня специально разыскивала, — отметил Блэар, — но, судя по всему, еще не готова сказать, зачем я ей понадобился».

— Для чего вам это надо? Можно же просто взглянуть на карту, — поинтересовалась Шарлотта.

— Интересно. И нервы успокаивает. У Юпитера несколько лун, наблюдения за ними ведутся уже многие столетия. Известно, во сколько по Гринвичу каждая из них должна всходить. Разница во времени с фактическим восходом показывает, где вы находитесь. По крайней мере, указывает на долготу. Занятно: прямо в небе есть часы, по которым любой может проверять время.

Луны быстро поднимались над горизонтом Юпитера. Европа уже наполовину вошла в тот световой поток, что освещал ее сестер. Блэар что-то черкнул на листке бумаги.

— Вы весь в грязи. Где вы были? — спросила Шарлотта.

— Прогуливался.

— Что-нибудь исследовали?

— Да, «ходил вверх и вниз по земле». Так сказано в Библии о сатане, что подтверждает: сатана был первопроходцем. Или по крайней мере шахтером.

— Неужто вы читали Библию?

— Я читал Библию. Если сидишь всю зиму в лачуге, заваленной снегом, то проштудируешь Библию лучше большинства проповедников. Хотя должен сказать, что, на мой взгляд, миссионеры — не более чем статисты, подыгрывающие тем миллионерам, что стремятся продавать всему миру манчестерские ткани. Но, конечно, это мое личное мнение и только.

— Что же еще вы обнаружили в Библии, не считая того, что сатана был шахтером?

— Что Бог был картографом[58].

— Вот как?

— Вне всякого сомнения. Он только этим и занимался. Вначале были пустота, вода, небо и земля, а потом Он разбил Сад Эдема.

— Ну, это восприятие очень примитивного ума.

— Нет, коллеги по профессии. Адам и Ева — не главное. Самая существенная информация там заключена в словах: «Из Эдема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки. Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила, ту, где золото; и золото той земли хорошее».

— Вы помешаны на золоте.

— Как и Бог. Хотите посмотреть?

Блэар подвинулся, но Шарлотта выждала, пока он не отодвинулся еще дальше, на расстояние вытянутой руки, прежде чем сама заняла место у окуляра. В телескоп она смотрела гораздо дольше, чем ожидал Блэар.

— Я вижу только какие-то маленькие белые точки. Не знаю, как вам удается через него что-нибудь разглядеть, — сказала она.

— В Африке лучше, там совсем не мешают огни на земле. Луны Юпитера видны даже без телескопа. Лучше всего, конечно, смотреть вертикально вверх. Ложишься на спину, и ощущение такое, будто вокруг тебя вращается Вселенная.

Шарлотта отступила назад, в темноту:

— Вы сегодня охотились вместе с Роулендом?

— Наблюдал, как он подстрелил несколько безобидных птичек.

— Вы ему ничего не сказали?

— Нет. Не считаю вас настолько ужасной, чтобы самому отдавать вас прямо в лапы Роуленду.

— Ну, и где же мы находимся? Что говорят луны?

— Я еще не подсчитал. Вам что-нибудь известно о том рискованном предприятии, что замышлял Мэйпоул: спуститься под землю вместе с шахтерами, проникнуть вслед за ними в забой и там, во время их получасового перерыва, прочесть им проповедь?

— Джон хотел прочесть проповедь в шахтном дворе.

— Нет, внизу, на глубине в целую милю, прямо возле угольного пласта. Чего я не понимаю, так это откуда ему взбрела в голову подобная мыль. Быть проповедником одно, а устраивать маскарад — совсем другое. Понимаете, что я хочу сказать? Нет ничего необычного в том, чтобы викарий присоединялся к шахтерам в спортивных состязаниях; но пытаться выдать себя за шахтера — до этого, кроме него, никто еще не додумался. Однако у него самого на подобное не хватило бы воображения. Кто подсказал ему эту мысль?

— Еще чего вы не понимаете?

— С чего бы кому-то понадобилось ему в этом помогать.

Блэар ждал, когда же Шарлотта заговорит о том, что он напугал ту девушку в коттедже. Но поскольку вот уже вторую их встречу она об этом не упоминала, Блэар сделал вывод, что девушка не доложила Шарлотте о его посещении.

— Ждете не дождетесь, когда сможете вернуться в Африку, да?

— Да.

— Кажется, она вас очень притягивает. Я начинаю понимать, насколько вам ее не хватает.

«Что бы это значило, — подумал Блэар. — Тусклый огонек в конце туннеля? Сочувствие? Или ей просто надоело постоянно ожесточать свое сердце непрерывными насмешками?» Его вдруг поразило, что и голос у Шарлотты был не такой сухой и сдержанный, как обычно, а глаза ее блестели сейчас в темноте даже сильнее, чем днем.

— Вы явно неравнодушны к судьбе африканцев, — проговорила она. — По идее мы посылаем туда войска, чтобы им помогать, а на самом деле единственное, что делаем, это стреляем их самих.

— Англичане — хорошие солдаты. Но они воюют за пиво, за посеребренные ложки, за мыло «Пиэр»… они не знают, за что воюют. Просто их туда послали, вот и все. А я знаю. Знаю, что за картами, которые я составляю, придут новые солдаты, инженеры-путейцы, машины для промывки золота. Я хуже, чем тысяча солдат или десять Роулендов.

— По крайней мере, вы хоть что-то делаете. Полезное, а не играете в… как это вы сказали — кукольные домики.

— Ваш приют не кукольный домик. Он произвел на меня большое впечатление. Вы действительно здорово помогаете этим женщинам.

— Возможно. Но я иногда думаю: вот я научила чему-то девушку, она выходит за порог и возвращается к тому самому мужчине, который довел ее до такого состояния. Неважно, шахтер он, лакей или продавец магазина. Я поняла: девушка всегда будет верить всему, что скажет ей мужчина. Чему угодно.

— Иногда бывает верно и обратное. Я тут познакомился с девушкой, которая кого угодно убедит, что она — царица Савская.

— Вас она убедила?

— Почти.

— Ну, это просто флирт. Я говорю о трезвомыслящих женщинах, у которых уже на руках дети и которые тем не менее готовы верить мужчине, даже если тот станет утверждать, что луна — это круглый хлеб, который лучше всего идет с кружкой эля и пуховой подушкой.

— Это не вера, просто им нужны мужчина и пуховая подушка.

— А вы что ищете в жизни? — Шарлотта подняла взгляд и посмотрела прямо на Блэара.

— Я путешествую. Повсюду. Одиссея бедняка. Начал заниматься этим еще мальчишкой, сочинял тогда разные истории. Брал что-то известное, выворачивал наизнанку и пытался вообразить, что бы из этого вышло? Если бы Дева погналась за Львом, а не наоборот? И если бы они вместе переплыли через Млечный Путь к Ориону и его верному Большому Псу? Что бы придумали древние греки в этом случае?

— Вы жили в бедной, но любящей семье?

— Да, но не в своей. Меня кормила семья китайцев. Уже потом, много позже я узнал: мамаша больше всего боялась, чтобы какая-нибудь из ее дочерей не влюбилась в меня, дикаря.

— А одна из них влюбилась?

— Нет. Я был полным, абсолютнейшим дикарем. Но сам я в одну из них влюбился.

— Похоже, у вас слабость к экзотическим женщинам.

— Не знаю, слабость ли это. Вы не были когда-нибудь влюблены в своего кузена Роуленда?

— Нет, но я его понимаю. Роуленд — тот же Хэнни, только без денег. Не бедный в том смысле, какой вкладываете вы в это понятие. А гораздо хуже. Вы были бедняком и жили среди бедняков. И совсем другое дело быть бедным, когда общество, в котором вы вращаетесь, состоит из богатых. Какое унижение сознавать, что средства семьи ушли на туалеты, чтобы мать и сестра могли появляться на должных балах. Если бы не помощь моего отца, Роуленды жили бы в какой-нибудь дыре, в трех комнатах, не больше. Роуленд звезд не видит, он видит одни только деньги.

— Ну, так не выходите за него замуж.

— Если я этого не сделаю, отец закроет «Дом». У меня самой никогда не будет достаточных средств, чтобы открыть новый. Я тоже в ловушке, как и Роуленд.

— Похоже, вы в худшей ловушке, чем обитательницы вашего «Дома». Девушки страдают от последствий, но они, по крайней мере, получили удовольствие. А у вас с Мэйпоулом было хоть какое-то удовольствие?

— Полагаю, я ему и минуты удовольствия не доставила.

— Тем не менее он вас любил.

— По-моему, вы говорили, что он был без ума от какой-то шахтерки.

— Это еще одна вещь, которую я не понимаю. Вам не холодно?

— Нет. Что это за созвездие, вон тот треугольник?

Блэар посмотрел в ту сторону, куда показывала рукой Шарлотта.

— Камелопарда.

— Что значит «камелопард»?

— Жираф.

— Так я и думала. Я видела камелопардов[59] на картинках и еще тогда подумала, что они похожи на жирафов. Значит, они и в самом деле жирафы. Ну что ж, по крайней мере этот вопрос снят, легче будет отправляться в могилу.

— А вы действительно собирались спрыгнуть вниз? Там, на обрыве в живодерне?

— Нет, смелости не хватило.

— Вы имеете в виду, в тот раз?

— Сама не знаю, что я имею в виду.

Они помолчали. Снизу донесся стук проезжающей повозки; казалось, он долетел до них откуда-то издалека.

— Я плохо обращалась с Джоном, — проговорила Шарлотта. — Он бы пошел на такой ущербный брак и позволил бы мне жить так, как я захочу. Он был слишком хорошим, слишком чистым, настоящим образцовым христианином.

— Ну, не совсем образцовым. — Блэар подумал о Розе.

— Но лучше меня.

— А Эрншоу?

— Это страшный человек. Как бы мне хотелось заставить его пострадать!

— Если уж вам это не удалось, то никто не сможет. Это я говорю в порядке комплимента.

— Спасибо. Ради вашего же блага должна вам сказать, что Джона Мэйпоула вам не найти никогда. Я не знаю, где он или что с ним произошло, но уверена, что его нет в живых. Сожалею, что вас втянули в это дело. Вы интересный человек. Я была к вам несправедлива. — Шарлотта подошла к перилам. Пепельный свет с улицы упал ей на лицо. — Оставляю вас вашим звездам, — добавила она.

Он ощутил быстрое прикосновение к руке, и Шарлотта исчезла, легко и бесшумно спустившись по деревянной стремянке к ступеням лестницы, что вела с колокольни вниз.

Блэар снова отыскал Юпитер. Ио по-прежнему висела все с той же стороны планеты. С противоположной Ганимед и Каллисто слились, превратившись в двух голубых близнецов. Европа поднялась высоко и стояла на большом удалении от Юпитера, словно камень, брошенный чьей-то гигантской рукой.

Мысли Блэара, однако, были устремлены к Шарлотте. Еще когда она стояла на площадке колокольни, в том слабом свете, что падал на нее снизу, с улицы, Шарлотта показалась ему очень необычной, какой-то совершенно другой, и в сознании Блэара родилась абсолютно новая идея. Теперь он уже не мог сосредоточиться, чтобы вычислять долготу по юпитерианским лунам. Он вообще перестал понимать, где находится.

Глава двадцать четвертая

В памяти Блэара всплыла Роза, тот момент, когда он поймал ее бледное, даже очень бледное отражение. И девушка из коттеджа Шарлотты. То, как она спряталась в темноте, словно горничная, которую застали за примеркой платьев хозяйки. В силуэте этой девушки было отдаленное сходство с Розой, но Блэар не смог бы уверенно сказать, объяснялось ли оно ростом или блеском волос. Ему вспомнился недопитый чай на кухонном столе и сама кухня — без единой книжки, даже без лампы. Больше всего его поразило, что, несмотря на испытанный девушкой неподдельный страх, она ни слова не сказала Шарлотте о странном человеке, которого видела в окне.

Он сложил телескоп и треножник, убрал их в чехол, спустился с наружной площадки внутрь башни колокольни и сбежал по ступеням лестницы. Служба закончилась, и погруженная в полную тьму церковь возвышалась чернеющим бочонком, только в боковых приделах тускло мерцали поставленные прихожанами свечи. Когда он вышел на улицу, Шарлотты не было видно ни перед церковью, ни позади, на прилегающем к церкви кладбище. Вероятнее всего, возле его гостиницы Шарлотту поджидала коляска.

Кратчайший путь назад к гостинице пролегал по той аллее, что шла мимо мясных рядов. Блэар устремился по ней, надеясь догнать Шарлотту, но вдруг споткнулся, шляпа его отлетела в сторону. Чья-то возникшая из темноты нога резко ударила его в живот. Он упал и перевернулся лицом вниз, силясь перевести дыхание, но теперь уже множество ног продолжали бить его. В рот ему загнали промасленную тряпку, почти пропихнув ею язык в горло, после чего рот завязали. Скрутив ремнями руки и ноги, его бросили в какой-то деревянный ящик, и под ним немедленно пришли в движение колеса. «Тележка», — сообразил Блэар. Они пересекли улицу, и в слабом свете ее Блэару удалось разглядеть, что стенки ящика изнутри выкрашены красным. Признаков лошади не чувствовалось, однако повозка резко набирала ход под стук дюжины клогов по булыжникам мостовой.

Билл Джейксон заглянул внутрь тележки и произнес:

— Он смотрит.

На голову Блэару накинули мешок. Накопившаяся в нем едкая пороховая пыль облаком окутала Блэара, обожгла ему глаза, сделала почти невозможным и без того предельно затрудненное дыхание. Было слышно, как колеса тележки, торопливо переезжая из улицы в улицу, давили устричные ракушки, скользили в овечьем навозе. Процессия протиснулась в ворота и устремилась дальше по какому-то спуску. Блэар надеялся, что его лишь повозят по городу, просто чтобы запугать, и отпустят. То, что Билл Джейксон не один, возможно, могло служить хорошим признаком. Раскрылись тяжелые ворота, и тележка, судя по возникшему эху, загрохотала по туннелю. Блэар не припоминал, чтобы в центре города находилась действующая шахта. Рука его нащупала на дне тележки какую-то гладкую палочку. С одного конца обломанную, с другого ее густо покрывала шерсть. Блэар сообразил, что красный цвет тележки вовсе не краска и что он опять очутился возле живодерни с ее провалом.

Мешок сорвали с его головы, выдрав заодно и клок волос. На этот раз он оказался в нижней части провала, где днем, когда шла работа, живодер поджидал остриженных перед забоем овец: они падали с обрыва, ломали ноги, так их было легче забивать и разделывать. Однако теперь живодер внизу отсутствовал, как не было и овец, только весь пол покрывала корка из накопившихся жира и запекшейся крови. Сбоку стояли два стола для разделки туш, красные, как алтари. На крючьях для мясных туш висели лампы. Побелка, когда-то очень давно нанесенная на стены, едва просматривалась под толстым слоем налипшей черноты и свежими розовыми брызгами.

Билл Джейксон разделся, оставшись лишь в шелковом шарфике и обитых медью клогах. Блэар узнал Альберта Смоллбоуна. Четверо других были шахтерами, о чем свидетельствовала въевшаяся в лица угольная пыль. Еще одного, человека с густыми, как щетка, усами, Блэар вспомнил: это был конюх с шахты Хэнни, тот самый, которому Блэар помог тогда справиться с пони. С Блэара содрали одежду, рванув рубашку так, что пуговицы разлетелись в разные стороны. Когда его повалили на спину и стали сдирать штаны, Блэар вдруг обратил внимание, что все окружавшие его шахтеры были без масок. Значит, они не боялись оказаться впоследствии узнанными, такой проблемы для них не существовало.

— Теперь и у тебя черная рожа, как у нас, — Билл нарочно произнес эти слова, коверкая их так, как говорили на местном диалекте. Но Блэар понимал: его-то лицо черно от пороха, остатки которого были в мешке, а не от угля.

Билл приплясывал на месте, разминаясь и с удовольствием предвкушая то, что должно было последовать. Блэара поставили на ноги, и он ощутил себя нагим и маленьким, перепачканным кровью, что оставалась в тележке и скопилась здесь, на полу. На ноги ему насильно нацепили клоги и защелкнули застежки.

— Пойду посмотрю, не идет ли полиция, — сказал конюх и убежал.

— Понял, что бывает, когда путаешься с уиганской девкой? — проговорил Билл. — Хочешь быть уиганским парнем, учись пуррингу. Вынь пробку. — Последние слова относились уже к Смоллбоуну.

Тот извлек изо рта Блэара кляп и поднял руку с кляпом высоко вверх. Кто-то подтолкнул Блэара вперед, чуть пригнув ему голову, и Билл обвил свой шарф вокруг шеи Блэара и принялся стягивать его, пока их лбы не встретились.

— Я бы мог дать тебе утонуть, — припомнил Блэар.

— Твоя ошибка.

Смоллбоун сделал отмашку кляпом вниз, и Билл нанес два удара Блэару, прежде чем тот успел даже пошевелиться. Обе ноги Блэара мгновенно онемели, их залила кровь. Блэар, ошеломленный и будто оцепеневший, упал на колени.

— Помочь подняться? — спросил Билл.

Стоило Блэару подняться, Билл снова ударил его, и Блэар почувствовал, что нос его словно расплющило. Кровь хлынула ему на грудь. «Прошла только пара секунд, — подумал он, — а я уже похож на рухнувшую в глубокий провал овцу».

Блэар заставил себя подняться. Трудность заключалась еще и в том, что его клоги, ломая образовавшуюся на полу корку, неуклюже скользили по скопившемуся под ней бараньему жиру. Билл же перемещался легко и свободно. Он расставил руки в стороны, накинул шарф на собственную шею, сделал ложный выпад и, когда Блэар поскользнулся, несильно стукнул его в самый центр лба и начал медленно разворачиваться, готовясь нанести туда же удар страшнейшей силы, однако Блэар уже успел откатиться.

— Прекратите это! — крикнул он шахтерам, но те оттолкнули его назад к Биллу, а сами сгрудились вокруг, словно свора псов.

Билл, с важным видом чемпиона, сверкая белизной тела на фоне красного пола, взбивал пятерней свои длинные черные волосы. Его массивный торс двигался гибко и подвижно, с лица не сходила улыбка человека, привыкшего превращать спорт в искусство. Джейксон сделал одно лишь легкое движение вперед, и Блэар отлетел назад и упал.

— Помочь подняться? — снова спросил Билл.

Блэар неуверенно поднялся сам. Билл набросился на него, оторвал от пола и грохнул об стену. Блэар был раздавлен, руки его оказались за спиной Билла. Он схватил Билла за волосы, дернул назад, ударил его головой и высвободился.

Шахтеры загородили выход тележкой. Блэар взглянул вверх, на кромку обрыва, где накануне он стоял с Шарлоттой; теперь там виднелся силуэт конюха. Чтобы звук, выйдя из-под обрыва, поднялся над загонами для скота и достиг ближайших домов, надо было бы не кричать, а выть сиреной.

Билл потряс головой и поводил плечами, на нем не было никаких повреждений, лишь покраснел от удара лоб.

— Ничего интересного не заметил? — спросил Смоллбоун Блэара.

— Чего именно?

— Мэйпоул тебя уже больше не интересует.

Билл приближался, почти танцуя на мысках клогов. Блэар же скользил куда-то вбок, пытаясь отступить. Билл сделал ложный выпад, как бы собираясь подсечь ту ногу Блэара, что была ближе; Блэар отклонился назад, и тогда Билл сделал второй, мощный выпад вперед и ударил Блэара по внутренней стороне бедра, продолжил движение по инерции и другим клогом ударил Блэара в копчик. Блэар сделал шаг вперед и ответил Биллу ударом в челюсть. Это произвело не больший эффект, нежели попытка действовать кулаком против вооруженного мечами человека. Билл ударил его в грудь, и Блэар покатился к стене.

«Коты уже урчат[60]. Но они же не избивают друг друга, — подумал Блэар. — И не пытаются никого убить окованными медью деревянными ботинками». Блэар сам не заметил, как снова, опершись о стену, поднялся. Он был весь красен от налипшей крови, словно с него содрали кожу. Блэар присел, и удар Билла пробил дыру в белой штукатурке. Когда Блэар попытался провести захват, Билл отклонился в сторону, поставил ему подножку и нанес удар сбоку по голове. Но Блэар уже падал, иначе удар этот вышиб бы ему через ухо мозги.

— Хватит, Билл, — сказал один из шахтеров.

— Билл еще не кончил, — возразил Смоллбоун.

Клог Билла въехал Блэару в подбородок — не со всей силы, но достаточно крепко, так что один из зубов оказался у Блэара под языком. Сперва разлетелись пуговицы, теперь разлетаются зубы — с ним расправлялись, будто с тряпичной куклой. У Блэара все расплывалось перед глазами, Билл же прыгал и вертелся, как черт. Еще удар — и Блэар очутился у противоположной стены. Он снова поднялся. Похоже, его роль здесь только в том и заключалась, чтобы постоянно падать и подниматься. Удар под ребра отбросил его на середину пола, и он налетел на разделочный стол. «Нож мясника оказался бы сейчас кстати», — пронеслась у него в голове мысль. Цепляясь за стол, Блэар снова поднялся.

— Ты что, убить его хочешь? — спросил кто-то.

— Он же пока стоит, — ответил Билл.

«Ну, если дело только в этом, я готов упасть хоть сей миг», — подумал Блэар. Но прежде чем он успел это сделать, Билл в грациозном прыжке нанес ему удар такой силы, что Блэару показалось, будто по нему выстрелили из пушки. Он сложился. Билл сзади ударил его по ногам. «Ну, теперь я уже точно не встану», — подумал Блэар.

Но это уже не имело никакого значения. Пока он корчился на полу, Билл ударил его в бок, потом в руку, ногу. Так, непрерывно дубася, куют холодное железо. Блэар весь дрожал, но не от холода.

— Полицейский идет! — крикнул сверху конюх.

Но шел он слишком медленно. Билл рванул рюкзак Блэара.

— Только не это! — слабо простонал Блэар.

Билл развернул телескоп и со всего маху хряснул его об стену. Медная труба сломалась, разбитые стекла мелкими брызгами разлетелись во все стороны. Билл отбросил трубу и заехал Блэару ногой по голове.

Когда Блэар очнулся, ламп на крюках уже не было. Он полежал некоторое время, не шевелясь, чтобы убедиться, что здесь, в темноте, он один. Он еще не разобрался, что именно пострадало у него сильнее всего. Да и не особенно желал сейчас это знать. Часть тела совершенно потеряла чувствительность. Блэару очень бы хотелось, чтобы это произошло со всем телом.

Проще было бы столкнуть его с кромки провала. Он вспомнил, как тело его матери падало с корабля в море. Сейчас, ретроспективно, принявшие ее волны казались Блэару теплыми и нежными, и уж, конечно, куда более мягкими, чем пол живодерни.

Блэар внушил себе, что если сумеет добраться до ближайшей стены, то найдет и выход, а если найдет выход, то сможет выбраться на улицу. Но от попытки поднять голову все вокруг поплыло; последним усилием уходящего сознания Блэар постарался не проглотить зуб, все еще болтавшийся у него во рту.

Холодная струя привела его в чувство. Это вернулся конюх, притащив с собой лампу, ведро воды и простыни.

— Знаете, никакого полицейского не было, но иначе Билл бы вас всего наизнанку вывернул. Мне кажется, он и так это сделал.

«Неужели это мои руки, — подумал Блэар, — такие красные и распухшие?» Он ополоснул их остававшейся в ведре водой, потом залез пальцами в рот, нащупал дупло и сунул туда выбитый зуб.

Конюх обтирал его простынями:

— Можете обратиться в полицию, но ничего хорошего вам это не даст. Мы все будем за Билла, а он говорит, что вы путались с его девушкой.

— С Розой? — Блэар попытался говорить так, чтобы не двигать челюстью.

— А с кем же еще?

Даже самое легкое прикосновение воспринималось мучительно, словно его резали бритвой. Блэар выжидал, пытаясь разобраться, как отдаются его движения в разных частях тела, сломаны ли руки или ребра.

— У вас не голова, а сплошной кусок мяса.

Блэар застонал, выразив этим одновременно согласие с оценкой, отсутствие удивления и охватившую его тошноту.

— Я постарался вымыть угольную пыль из ран, чтобы вы не выглядели шахтером всю оставшуюся жизнь; но вам нужно наложить швы и как можно быстрее сесть на поезд. Пока вы здесь, Билл не успокоится. Я постарался привести в порядок вашу одежду, насколько смог; нашел ваши ботинки, шляпу и мешок. Сожалею, что так получилось с телескопом. Вы можете встать?

Блэар поднялся и потерял сознание.

Когда Блэар снова пришел в себя, он лежал в тележке. Он оказался одет, тележка куда-то катилась, и все это вместе уже было прогрессом. Блэар с трудом разомкнул веки: над головой его проплывали уличные фонари.

Конюх сам толкал тележку. Он заглянул внутрь и спросил:

— Что еще я могу для вас сделать, мистер Блэар? Достать что-нибудь?

— Макароны… — пробормотал Блэар.

— Мака… — А-а, пониманию. Макароны. Как в Африке. Мы уже почти добрались, мистер Блэар. Я вас прямо до комнаты доставлю, не беспокойтесь.

Конюх сделал из простыней подстилку на дне тележки, но тряска и толчки все равно создавали у Блэара ощущение, будто его катили прямо по булыжникам мостовой. Он попытался приподнять голову:

— Мэйпоул?..

— Никто не знает. Забудьте о нем. Вот что я вам скажу, мистер Блэар: вас мне будет не хватать сильнее.

Глава двадцать пятая

Он слышал чей-то голос, читавший

И часто, когда я лежу на диване

в праздном или печальном настроении,

они возникают перед тем мысленным взором,

какой дарит блаженство одиночества.

Тогда сердце мое наполняется радостью

И танцует вместе с нарциссами[61].

Это было все-таки лучше, чем отходная.

Глаза его не открывались, тело свое он чувствовал плохо и как бы издалека. Когда он пытался поднять голову, его охватывала тошнота, вызванная сотрясением мозга. Носом — который ломали не торопясь, а чинили в спешке — он свистел; и то впадал в глубокий сон, то не мог заснуть больше чем на минуту, поскольку внимание его отвлекалось на трудности дыхания или колющую боль в швах. Когда утром он услышал топот идущих на работу шахтеров, ему мгновенно привиделись клоги, и он сморщился, словно голова его была одним из булыжников мостовой.

В рот ему вливали чай и настойку опия, от которой в голове у него возникали всевозможные видения, раскрывались самые глубокие кладовые памяти. Он то сознавал, что лежит в постели в Уигане, то ему начинало, казаться, будто он прилег отдохнуть на склоне красного африканского холма, то в поисках безопасности он стремился зарыться, спрятаться как можно глубже под землю.

В шахтный ствол, где прятался Блэар, пролез одетый в униформу шахтер; сняв медный шлем, чтобы не повредить украшавшие его страусиные перья, он неуверенно потрогал стенки забоя.

— Вы меня слышите? Это Мун, начальник полиции. А вы шикарно живете, Блэар, просто шикарно. У меня такой комнаты никогда в жизни не было. Посмотрите, какие обои! Вы их только потрогайте! Мягкие, как задница девственницы. Я прав, Оливер? Правда, они мягкие, как задница девственницы? Горничная ничего не знает, Блэар. Вы и сами ничего не помните. — Он потер шлем рукавом, как бы полируя, каждое движение отдавалось дрожанием и раскачиванием перьев. — Просто несчастный случай, как я понимаю? На лестнице поскользнулись, да? Надеюсь, вы не симулируете: епископ вам платит, а вы тут бездельничаете в постели всего-навсего с пробитой головой и парой сломанных ребер. Достаточно того, что вы надоедаете честным труженикам, привязываетесь к женщинам и провоцируете мужчин. Но раз вы сами пристаете к местным девушкам, нечего потом клянчить защиты у закона. В здешних краях мужчины привыкли защищать то, что им принадлежит. — Говорящий наклонился к Блэару. — Знаете, мне даже не верится, что вы и в самом деле знаменитый первопроходец. Вот на «ниггера Блэара» вы сейчас похожи.

Каким-то внутренним взглядом Блэар увидел поляну нарциссов, по которой ходила, собирая букет, шахтерка. Она была на вершине холма, Блэар — внизу, у подножия, и солнце било ему в глаза, ослепляя его. Он звал девушку, пытался докричаться до нее, но та его не слышала.

В нору к нему заглянул Леверетт.

— Не знаю, слышите вы меня или нет, но хочу вам сказать, что Шарлотта сдалась и согласилась выйти замуж за Роуленда. Она дала согласие через день после того, как вас нашли в вашем… состоянии. Епископ весьма доволен, во многом благодаря вам, так что вы вольны уезжать, как только сами сможете это сделать. Я просил епископа выплатить вам дополнительное вознаграждение и дать гарантийное письмо, в котором епископ обязался бы оплатить ваше возвращение на Золотой Берег. Вы это заслужили. — Леверетт опустился на колени, прямо на угольный пол. — Хочу вам признаться. Когда вы только приехали, я знал, что епископа больше интересовала возможность выдать Шарлотту замуж, нежели поиски Джона Мэйпоула. Я, однако, надеялся, что вы его все же найдете. — Голос Леверетта дрогнул. — А вы спутались с женщиной. Как простой смертный. Я вам завидую, — добавил он.

Дотлел последний красный уголек. Блэару вспомнился вдруг коттедж Шарлотты, тот самый, где пряталась в темноте рыжеволосая девушка.

Темнота успокаивала. На этот раз он услышал, как по штольне шагал не Леверетт, а некто гораздо более знакомый… кто бы мог подумать, старый Блэар, в бобровой шубе и в облаке паров виски, он топал, спотыкаясь и то насвистывая, то напевая обрывки какой-то песни.

Maintes genz dient que en songes

N'asefablesnonetmenconges…[62]

Он плюхнулся в кресло, пальто распахнулось, под ним видны были черная сутана и стоячий воротничок священника. В одной руке он небрежно держал книгу в выцветшем красном переплете, в другой — лампу. Он прибавил света и поднял лампу над Блэаром.

— Почитаем стихи? Как твой старофранцузский, еще помнишь? Что, не очень хорошо? Скорее мертв, чем жив? Ну и ладно. Мне сказали, что тебе надо почитать вслух, чтобы не дать твоему мозгу умереть, если только он уже не умер. — Блэар-старший раскрыл книгу. — Запах чувствуешь?

«Роза», — подумал Блэар.

— Засушенная роза, — сказал Блэар-старший.

Пони падал в ствол шахты, его белый хвост и грива хлопали, как крылья, пересчитывая в падении кирпичи и деревянную крепь. За ним тянулся длинный лошадиный хвост.

Старый Блэар вернулся. Джонатан был рад не только видеть его снова, восставшим из мертвых, но и тому, что Блэар-старший принарядился, сменив свою изъеденную молью шубу на епископский плащ с красной подкладкой. Старик был чем-то взволнован. Поприветствовав Джонатана и не получив никакого ответа, он молча уселся в темном углу штольни и просидел так около часа, прежде чем придвинулся на стуле поближе к Джонатану. Тот, кто навещает находящегося при смерти, остается практически наедине с самим собой, и слова его обретают вес, которого обычно лишены.

— Ты прав насчет Роуленда. Надеюсь, он успеет как можно быстрее сделать сына. Потом может травить себя, сколько захочет, хоть до смерти, но вначале он должен жениться на Шарлотте. В ней есть та сила, что присуща линии Хэнни. Эта линия или продолжится через Шарлотту, или превратится в бледную карикатуру: много есть таких семей, где наследники слишком ограничены и способны общаться разве что со своими няньками или же просто люди с большими странностями. Когда Роуленда уже давным-давно съедят черви, Шарлотта, если захочет, еще долго будет управлять имением, как собственной республикой. В старинных родах странные проблемы. — Блэар снова почувствовал слабый аромат роз. — И странные вожделения. Помнишь, в свой последний приход я читал тебе «Роман о Розе»? Надеюсь, ты не ожидал, что я стану читать тебе Библию. «Роман» — это великая поэма времен века рыцарства. — Блэар услышал шорох страниц. — Когда-то ходили сотни копий; нам очень повезло, что удалось заполучить одну, последнюю из уцелевших, она хранится в нашей семье уже пятьсот лет. Жаль, что ты не можешь посмотреть на иллюстрации. — Блэар представил себе ярко раскрашенную картинку: влюбленная парочка в постели под балдахином, все это в рамочке из стеблей с золотыми листьями, мерцающими и словно шевелящимися в колеблющемся свете лампы. — Конечно, поэма аллегорическая. Насквозь сексуальная. Действие происходит в саду, но вместо древа познания в центре сада растет единственный розовый бутон, которого поэт страстно вожделеет. Сейчас так писать уже нельзя, да и издать было бы невозможно. Все чаббы и миссис смоллбоуны в стране восстанут, потребуют запрета, сожгут книгу. Я буду читать и переводить, а если тебе станет невыносимо скучно, пошевели рукой или моргни.

Блэар мысленно взбил себе наполненную углем подушку и приготовился слушать. Это была очень старая, бесконечная история, чем-то напоминающая спланированный концентрическими кругами сад; Блэар то вслушивался в нее, следя за сюжетной нитью, то отвлекался и терял ее. Венера, Купидон и Абстиненция играли друг с другом в прятки между кустов. А Нарцисс, задумавшись, сидел возле бассейна.

Сеest li Romans de la Rose.

Oul'artd'Amorsesttoteenclose[63]

Стремясь извлечь какую-то пользу из своего пребывания во тьме, Блэар пытался восстановить все подробности того дня, когда произошел пожар на шахте Хэнни. У него появилось одно преимущество. Обрывки информации, которыми он располагал, были разбросаны, подобно кусочкам какой-то неизвестной ему мозаики; и прежде Блэар не раз пытался соединить то немногое, что он знал, в единую картину. Теперь же и его собственный разум напоминал разбитую мозаику, где каждая отдельно взятая деталь вырастала до громадных размеров.

Он представил себе Мэйпоула, бредущего ранним утром вместе с шахтерами на работу. Еще темно, сыро, викарий одет в рабочую одежду, которую он позаимствовал у Джейксона, нижняя часть его светлого лица спрятана под взятым у Джейксона шарфом.

Шахтеры проходят по мосту Скольз-бридж, идут через весь город и через поля; по-прежнему темно, солнце еще не встало. Мэйпоул держится сзади, но в толпе; его принимают за Джейксона из-за его роста и еще потому, что Смоллбоун, вечный спутник Джейксона, шагает рядом.

На выдаче ламп Блэар их потерял. Удалось ли там Смоллбоуну получить лампы сразу для двоих? Или же закутанный в шарф «Джейксон» получил свою сам? Из погруженного в предрассветный мрак шахтного двора они спустились в черный ствол шахты. В клети тесно прижатые друг к другу тела загораживали испускаемый шахтерскими лампами слабый свет. «Джейксон» кашлял, и каждый норовил отвернуть от него лицо в сторону.

Внизу, у основания ствола, где их встречал Джордж Бэтти, смотритель работ, шахтеры обычно лишь приветствовали его взмахом руки и тут же скрывались в штольне. «Джейксон» и Смоллбоун быстро миновали Бэтти, но, оказавшись в штольне, остановились: у «Джейксона» что-то произошло с клогами, надо было поправить; на самом же деле для того, чтобы пропустить вперед остальных шахтеров, иначе те обратили бы внимание, что «Джейксон» внезапно утратил всю свою ловкость и стал неуклюжим, как викарий.

Им повезло: по причине сырой погоды из угля выделялся метан. Поскольку Бэтти запретил проведение взрывных работ, пока газ не улетучится, подрывнику и «Джейксону» предстоял не особенно трудный день: за неимением собственного дела рубать уголь, как и все остальные, но не перенапрягаясь, не выкладываясь до предела, так чтобы не нужно было раздеваться. Работали они в самом дальнем забое, где в нескольких футах от лампы уже ничего не было видно. Смоллбоун в тот день мог работать вместе с кем угодно. Настоящий Джейксон появился на шахтном дворе уже после начала рабочего дня и незаметно проскользнул в машинное отделение подъемника, где и сидел на случай, если возникнут какие-нибудь проблемы.

Если в угольном забое кто-нибудь и обратил тогда внимание, что Билл Джейксон был, так сказать, не в себе, если костюм или манера действий чем-то выдали его в темноте хотя бы на мгновение, наверху все равно никто не мог знать, что находящиеся в забое обречены. В исчезновении Мэйпоула не было бы никакой загадки, если бы вместе с ним не погибло так много других.

Что же происходило потом? Блэар старался восстановить дальнейший ход событий, но перед его взором возник дневник Мэйпоула, и написанные по горизонтали и по вертикали строчки, плотно заполняющие каждую страницу, сбивали с мысли. Предложения были похожи не на цепочки слов, а скорее на подпорки для усеянных колючками стеблей; Блэар всматривался в них, но перед глазами у него поплыли красные бутоны.

Блэар-старший переводил, в меру собственного понимания старофранцузского языка, читая ровным, отчетливым и ритмично льющимся голосом Хэнни:

Я обнял Розу за ее нежные члены,

Что гибче и податливее ивы,

Прижал ее к себе обеими руками,

И нежно, чтоб не напороться на шипы,

Раскрыл я сладкий тот бутон,

Какой нельзя сорвать без дрожи.

Томление сладкое и трепет ее пронзили члены;

Они не пострадали: я старался

Не причинить вреда им, хоть нарушил

Я целость кожи в тоненькой щели.

Раскрыв бутон, я маленькое семя

Посеял в самом центре, расправляя

Каждый лепесток, чтоб красотой их насладиться.

И до глубин познать душистый тот цветок.

Забавы мои привели к тому,

Что стал бутон расти и расширяться.

Конечно, Роза твердила мне об обещанье.

Желание мое считала непристойным.

Однако же ничуть не запрещала

Мне обнимать ее, рвать лепестки

И тот бутон, что цвел, найдя приют в ней.

Блэар открыл глаза.

Занавески были задернуты, сквозняк слегка раскачивал их, и тогда по краям из-под них пробивался свет — получалось нечто вроде «тени наоборот». По подоконнику стучали капли дождя. В камине потрескивали угли. Блэар осторожно сел, словно опасаясь, что голова его может треснуть и расколоться. На ночном столике стояли кувшин и таз с водой. Возле постели, близко придвинутые, располагались несколько стульев, дверь в гостиную оставалась широко распахнута.

Блэар спустил ноги с кровати. Во рту у него пересохло, язык почти приклеился к небу, но голова была ясной, словно ее продуло ветром, согнав застилавшую ее пелену пыли. Блэар встал и, держась за спинки стульев, чтобы не упасть, побрел в туалетную комнату. Ему вспомнился Ливингстон — тот был уверен, что не умрет, пока будет продолжать идти вперед, потому-то он и стремился все глубже в дебри Африки, пока носильщики однажды не обнаружили его мертвым: он стоял на коленях, скончавшись во время молитвы. Блэар сделал вывод, что ему самому смерть пока не грозит, и если уж он и умрет, то не за молитвой.

Глядя на свое отражение, он забыл про Ливингстона и вспомнил Лазаря, пролежавшего мертвым четыре дня, прежде чем чудесным образом воскреснуть. Блэар, каким он увидел себя в зеркале, вполне созрел для воскрешения. Лицо и тело его были покрыты несчетным множеством ссадин, красно-лиловых синяков и недельной давности желтыми пятнами, словно он умер от чумы или тропической лихорадки. Грудную клетку украшала мозаика пластырей, на месте выбритых над ушами волос виднелись свежие швы. Блэар покрутил головой, стараясь получше рассмотреть себя. Швы были наложены отлично. Одна бровь оказалась разбита, но нос оставался нормальных человеческих размеров. Выбитый и вставленный зуб прижился. Значит, и сам он жив.

Из тайника за зеркалом он достал дневник Мэйпоула и раскрыл его в том месте, где была вложена маленькая картонная фотография Розы.

— Вы уже проснулись. — Из гостиной в дверь спальни спешил Леверетт. — И даже встали. Давайте, я вам помогу.

Блэар шлепнулся на стул, вцепившись в дневник, чтобы не выпустить его из рук.

— Если хотите мне помочь, увезите меня отсюда. Я должен где-то спрятаться.

Леверетт поддержал его, бережно довел до постели и уложил.

— Куда вы хотите уехать? В Африку? Америку?

— Роуленд показал мне один дом.

Дом из красного кирпича казался мрачным и угрюмым, он словно тяжко размышлял о причинах своей изолированности от всех прочих строений, что находились в имении Хэнни. Недлинная подъездная дорожка соединяла его с густо заросшей уже аллеей. Живая изгородь перед домом не защищала окна фасада от западных ветров и не заслоняла картины неприглядных угольных отвалов. Никакой мебели в комнатах не было. Благодаря усилиям Роуленда, полы покрывало битое стекло. Любой потенциальный арендатор счел бы дом гнетущим, но для Блэара место было идеальным.

Леверетт установил в кухне легкую походную кровать.

— Боюсь, на этой плите вы сможете только разогревать чай, не больше. Прежние жильцы считали это место слишком изолированным и диким, и, честно говоря, я их понимаю. На отвалах ничего не растет, тут даже огород нельзя разбить. К тому же здесь дуют сильнейшие прямые ветры с моря, от которых нет никакой защиты.

— И когда же состоится пышная свадьба?

— Через две недели. Она будет не такой пышной, как, возможно, хотелось бы епископу, но ему не терпится, чтобы она состоялась как можно раньше. Служить он будет сам. Знаете, теперь вы можете уезжать. Если желаете, могу заказать вам гостиницу в Лондоне или Ливерпуле и договориться, чтобы за вами там последил врач. Я понимаю, что вы захотите уехать из Уигана, как только сможете стоять на ногах.

Леверетт поспешил к плите подбросить дров и угля, а Блэар повалился на матрас, в запах плесени и прелого конского волоса.

— Кто здесь жил раньше?

— Роуленды. Епископ предложил им переехать в главное здание только в прошлом году.

— А до того времени держал их тут?

— Да. Я вижу, дом повредили, но это совсем недавно. Могу завтра прислать стекольщика. Если хотите, могу распорядиться доставить и мебель.

— Нет. Пусть никто, кроме вас, не знает, что я здесь. Роуленд тут и вырос?

— Не совсем. Он большую часть времени был в школе. А когда приезжал сюда, то постоянно не ладил с дядюшкой… и с Шарлоттой. — Леверетт замолчал, глядя в огонь. Ему явно не хотелось подниматься и отходить от дверцы печки в холод комнаты.

— Значит, мы еще и жадюги[64].

Леверетт отогнал в сторону выбивавшийся из печи дым:

— Разгорится, и все будет в порядке. Топлива ест много, но угля здесь полно, на этот счет можете не волноваться.

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил Блэар.

— Я презираю себя.

Чтобы испытать, насколько хорошо держат его ноги, Блэар добрел до живой изгороди, обошел ее, дотащился до угольного отвала и вернулся назад. «Настоящая кругосветка, как у Магеллана», — подтрунивал он над собой.

Находясь в доме, он внимательнейшим образом изучал карту Уигана и схемы шахты Хэнни, как в наземной, так и в подземных их частях. По вечерам он вытаскивал пружинное ружье в центр кухни и натягивал шнуры от него к входной двери.

Вернулся Леверетт, чтобы снять Блэару швы.

— Насколько я знаю, это должно быть чертовски больно, а потому пациенту обычно рекомендуют напиться. Я привез крепкий портер. Шахтеры накачивают им детей, когда у тех бывает кашель или простуда. Знаете, швы наложены так хорошо, что мне даже жаль их снимать.

— Леверетт, по-моему, это неподходящая тема для юмора.

— Вам не кажется иронией, что, родившись в Уигане, вы вернулись сюда только для того, чтобы оказаться избитым почти до смерти?

— Самоочевидное не может быть иронией.

— Что же это тогда?

— Подобная глупость? Рука Господня.

Леверетт вынул одну из нитей:

— Епископ спрашивал о вас. Его интересует, когда вы хотели бы уехать. Он предлагает вам прежнюю вашу должность топографа и горного инженера на Золотом Береге. При этом от вас не потребуют становиться участником британской экспедиции в Восточной Африке или иметь какие-либо контакты с министерством по делам колоний. Для вас это просто триумф!

— А Шарлотта обо мне спрашивает?

— Требует отчета о вашем здоровье каждый раз, когда я ее вижу. Так когда вы хотите уехать?

— Когда все завершится[65].

Вершина террикона казалась белой от покрывавших ее берез. В отличие от других, это дерево способно переносить жар, выделяемый остающимся в отвалах углем. Причем не только переносить, но при этом еще и прекрасно себя чувствовать, о чем свидетельствовали зеленые листья, густо покрывавшие изящные ветви.

Блэар дождался сумерек, самого подходящего времени для проведения реконструкции событий. Полоску оторванной от простыни материи он привязал к сучку одного из деревьев, отмерил шагами тридцать футов и завязал такой же узелок на другой березе, потом отмерил еще пятьдесят футов и оставил такую же пометку на третьем дереве. Первая полоска обозначала ламповую, перед которой в утренней мгле стояла очередь шахтеров. Смоллбоун находился внутри ламповой, расписываясь за себя и за «Джейксона», оставшегося ждать снаружи.

Вторая метка обозначала машинное отделение подъемника клети, где Харви Твисс в одиночестве подмазывал размеренно двигавшиеся десятифутовые рычаги паровой машины.

Третья полоска обозначала копер и шахтный ствол с клетью, в которую Смоллбоун и «Джейксон» вошли последними, встав лицами к стенке ствола.

Блэар походил между метками, приближаясь то к одной, то к другой из них с разных сторон. Быстро темнело, и одновременно задул, усиливаясь, ветер. Полоски материи затрепетали, и Блэару показалось, что под ним заходила ходуном земля. Черный дым вырвался из ствола вентиляционной печи и, судя по силе взрыва, из шахтного ствола. Кочегары под землей старались изо всех сил, побрасывая уголь в пламя печи, засасывавшей в шахту воздух. Появились отправленные Бэтти посыльные.

Стоя в темноте между терриконами, Блэар начинал представлять себе, как разворачивались события в день катастрофы. Спортсмен, каким был Харви Твисс, мог пустить в лебедочную лишь такого непререкаемого для него авторитета, как чемпион Билл Джейксон. Что эти двое сказали друг другу, почувствовав взрыв? Билл через заполнивший шахтный двор дым рванулся к клети, и это доказывало, что он боялся быть обнаруженным так далеко от забоя, в котором предположительно должен был находиться.

Твисс, несомненно, переживал за своего сына. Но ему хватило бы дисциплины оставаться у лебедки, на своем рабочем месте, если бы Билл не помчался к клети: не последовать такому примеру, едва только клеть снова возвратилась на поверхность, Твисс не смог.

Но лампы, что же происходило с лампами? Твиссу пришлось схватить лампу первого же из погибших, чьи тела лежали на главной дороге. Биллу Джейксону не требовалось этого делать: у него в руках уже была лампа, купленная Мэйпоулом! Вот уж воистину переход в другой мир «за цену кирки и лампы», как отметил в дневнике Мэйпоул, описывая свои тренировки в штольне. Те безопасные лампы, что продавались в хозяйственном магазине, ничем не отличались от применявшихся в шахте Хэнни, разве что номерами, выцарапанными на нижней части последних. Теперь, когда ответ был найден, Блэар понял, что Джейксон не мог не иметь с собой такой лампы: он ведь сознавал, что в случае возникновения каких-либо осложнений не сможет обратиться к тому, кто их выдавал на шахте.

Со Смоллбоуном все было проще. Бэтти упоминал, что подрывник имел привычку пристраиваться где-нибудь в боковых штольнях всякий раз, когда появлялась возможность увильнуть от работы. Поскольку из-за присутствия газа смотритель работ запретил в то утро проведение взрывов, у Смоллбоуна появилась столь необходимая ему уважительная причина покинуть забой, позволившая ему уцелеть и встретиться со спешившим на рабочее место Биллом. «Что заставило Смоллбоуна присоединиться к Биллу?» — спросил себя Блэар. Во-вторых, Смоллбоун последовал бы за Джейксоном хоть на луну; кроме того, они все-таки шахтеры, и не трусы. Возможно также, что они хотели оказаться первыми на месте происшествия еще и по другим причинам.

Но зачем им все это понадобилось? Начать хотя бы с того, почему вообще Билл согласился на маскарад с переодеванием Мэйпоула? Денег у викария не было. Билл, со своей стороны, не отличался набожностью. Тогда, очевидно, остаются только личные причины. Но какие именно? Загадка, особенно если учесть, что Билла не интересовал никто, кроме Розы.

Большую часть территории имения занимали давние уже насаждения бука, покрытого сажей и изумрудным лишайником. Рано поутру Блэар, следуя указаниям компаса, прошел с полмили в сторону конюшен, свернул на проселочную дорогу, что вела к кромке обрыва каменоломни, спрятался под прикрытием зарослей боярышника и принялся наблюдать за коттеджем Шарлотты Хэнни.

Лучи солнца упали на красную черепицу крыши и неспешно заскользили вниз, на белую верхнюю часть фасада дома. Из трубы заструился дымок. С поверхности пруда на дне каменоломни поднялись на радужных крыльях стрекозы, по проселочной дороге медленно поползли за сеном пустые возы. Обгоняя их, прокатил в сторону города Леверетт. Навстречу ему проехал фургон развозчика льда. К девяти утра лучи солнца спустились уже до первого этажа дома и переметнулись на садовые клумбы. На запряженной пони таратайке приехал мальчик; он открыл расположенную рядом с коттеджем конюшню и вывел на разминку длинноногого гнедого жеребца. Пожилой садовник — Блэар видел его возле «Дома для женщин» — подвез полную тележку компоста к теплице, расположенной в боковой части сада.

После обеда вернулся мальчик и завел жеребца в стойло. Над каменоломней нависала ольха; прилетел зимородок, уселся на ветке и нагнулся, всматриваясь сверху в воду. К трем часам дня на сад легла тень, закрывшая фасад дома. Возы, полные сена, проползли по дороге назад, еще медленнее, чем утром. Их напоминающие большие блюдца колеса загребали, отчего возы переваливались со стороны на сторону. Снова показался Леверетт и проехал мимо, бросив взгляд на темные окна коттеджа. С наступлением темноты появилась мошка, а вслед за ней к пруду в карьере налетели летучие мыши.

Шарлотта так и не появилась. Один или два раза Блэар видел в окнах дома огонек свечи, но тот мелькнул и пропал так быстро, что Блэар даже не был уверен, не померещилось ли ему все это. Однако дым над трубой свидетельствовал, что в доме кто-то есть. Блэар продолжал наблюдение до поздней ночи и только тогда вернулся в свое убогое жилище.

На следующий день он повторил наблюдение. Повторилось и почти все то, что он видел накануне. По дороге проехал паровой трактор, таща за собой поднятый плуг. Мальчик вывел на длинном поводе жеребца, привязал его, а сам занялся чисткой конюшни. Вернулся зимородок и снова, как накануне, уставился на поверхность воды. Новым оказалось то, что подъехал на своем возке булочник и оставил на ступеньках парадного входа дома корзинку.

В полдень корзинка все еще оставалась на крыльце. Заметно подросшие нарциссы в саду кивали посветлевшими головками. Белые бутоны на кустах боярышника с каждым часом раскрывались все сильнее. Лошадь стояла неподвижно, как статуя.

Вдруг лошадь повернула голову. Дверь дома открылась, и на крыльцо выпорхнула женщина, чтобы забрать оставленную булочником корзинку. Она, однако, не могла не поддаться искушению постоять минуту-другую на свежем воздухе, тряхнуть под солнцем рыжими волосами; но Блэару и этих мгновений хватило, чтобы узнать девушку, которую он видел в этом доме неделей раньше. На ней снова было шелковое платье, и ей снова не терпелось доставить себе маленькое удовольствие. Из трубы над кухней вился дымок. «Греет воду для чая со свежими булочками и джемом», — подумал Блэар.

Появился мальчик, чтобы поставить жеребца на место. Фасад дома накрыла тень. По дороге проехали назад повозки фермеров. Солнце село, и облака стали постепенно обесцвечиваться. Вслед за мошкой появились летучие мыши, потом в небе зажглись звезды.

В гостиной вспыхнул свет, другой огонек появился в комнате наверху — судя по желтому оттенку, горели газовые канделябры, а не свеча, которую прикрывает, стараясь затенить ее, скрывающийся человек. После того как внизу, в холле, зажегся третий огонек, распахнулась входная дверь и на крыльцо с лампой в руке вышла Шарлотта Хэнни. Это была, несомненно, Шарлотта, в обычном для нее одеянии, начиная с полутраурного платья и до черных кружев, плотно закрывающих лоб. Это была Шарлотта и по ее резкой походке, и по той манере, с какой она бросила быстрый взгляд на сад и дорогу. Она вошла в конюшню, и Блэар услышал гортанное лошадиное ржание, тот характерный звук, каким животное выражает, что узнало хозяина, и одновременно требует от него ласки.

Пока Шарлотта оставалась в конюшне, Блэар переместился от карьера немного ниже по дороге, к ограждавшей ее каменной стене, чтобы иметь лучший обзор. Выйдя из конюшни, Шарлотта прошла через весь сад, подошла к кромке карьера и остановилась, уставившись в воду. Так она стояла столь долго, что Блэар даже забеспокоился о своем партнере по занятиям астрономией: куда безопаснее созерцать звезды, чем омут.

Мягкий свет, что отбрасывала вверх лампа в руке Шарлотты, слабо высвечивал черты ее лица, рождая невозможные предположения.

Глава двадцать шестая

Хотя она и располагалась прямо напротив уиганского городского рынка, «Фотографическая студия Хотема» своей яркой окраской и причудливыми деревянными украшениями напоминала скорее ярмарочной балаган. Вывески гласили: «Хотем. Портреты — от научных до чувственных» и сообщали: «Специализируется на фотографировании оборудования, зданий, групп, детей и животных». Окно второго этажа было плотно занавешено, по-видимому, именно там располагалась необходимая этому ремеслу темная комната. На наружной стене первого этажа под стеклом висели фотографии, подобранные, как свидетельствовали надписи, по группам: «Природа», «Смешные сценки», «Исторические». Здесь же красовались портреты дворян и аристократов, вставленные в картонные рамки и снабженные подписью «По личному разрешению».

Блэар приехал в коляске Леверетта, пересчитав, кажется, по пути все выбоины до единой; во всяком случае, об этом кричало каждое его ребро. Он привязал лошадь и вошел в студию; входная дверь привела в действие подвешенный над ней колокольчик.

— Занят, занят! Посмотрите пока то, что выставлено внизу! — Голос сверху, куда вела лестница, старался перекричать вой, напоминавший вопли купаемого в ванне ребенка.

На стенах и столах студии во всевозможных рамках обитало все население Уигана, а возможно, и британских островов. Обычные для такого места персонажи соседствовали здесь друг с другом в необычно демократической манере: королева, члены королевской семьи, герцог Веллингтонский, Гладстон, местные знаменитости — такие как лорд-мэр, члены парламента, — а также супруги местных знаменитостей в причудливых модных платьях, люди с чисто вымытыми лицами в фабричных цехах, коровы-рекордсменки, снятые на открытом воздухе рыбаки с сетями, виды Лондона с воздушного шара и увитый гирляндами паровоз на шахте Хэнни. Линкольн меланхолично созерцал орлиный профиль Дизраэли; проповедник Весли метал громы и молнии перед Джульеттой из мюзик-холла. Сам фотограф, мужчина с остроконечными усами и бровями, позировал на автопортрете с самодовольным видом, держа в руках спусковой тросик затвора аппарата. И повсюду висели снимки уиганских шахтерок — портретные и групповые, обычные и cartes de visite[66], форматом с игральные карты. Девушки позировали поодиночке и парами, с лопатами и ситами, с чистыми и перепачканными сажей лицами, но непременно облаченные в обязательные шали, толстые рубахи и юбки, закатанные так высоко, чтобы они не путались в брюках и клогах. В некоторых случаях одна и та же девушка была снята в одинаковой позе: на одной фотографии — в рабочей одежде, а на другой — в чистом воскресном платье, доказывавшем, что раз в неделю и шахтерка способна быть женщиной.

Блэар прождал минут пять, ор наверху не прекращался, и тогда он поднялся по лестнице и попал в помещение, похожее на кулисы оперного театра. Под ярким светом, создававшим эффект выцветшего неба, стояли прислоненные друг к другу задники с изображенными на них холмами Шотландии, видами Древнего Рима, венецианского Большого канала, Трафальгарской площади и штормового моря. Над стеллажами с негативами висели шелковые цветы и чучела попугаев. Вдоль одной из стен выстроились бутафорские балюстрады, урны, камины, кресла, деревенские сценки и пейзажи. Возле другой висел черный занавес и громоздились подпорки для позирования, похожие одновременно и на кронциркули, и на орудия пыток.

Окно в передней части студии плотно закрывала темная, а поверх нее декоративная ткань. Здесь-то фотограф и пытался разместить перед аппаратом двоих детей: девочку лет десяти, опиравшуюся на перила с флегматичным выражением прислонившегося к столбу быка, и малыша раза в два меньше нее, который вопил и извивался, стараясь выбраться из-под пояса, что привязывал его к креслу. На палочке, прикрепленной к треножнику камеры, сидела игрушечная обезьянка. Фотограф вылез из-под накрывавшего камеру куска материи, чтобы немного передвинуть руки девочки. Усы у него были напомажены и закручены на французский манер, но говорил он как прирожденный ланкаширец.

— Свободнее ручки, милая, держи их свободнее.

Сбоку, чтобы не попасть в объектив, с мрачным видом дуэньи сидела, нахохлившись, тяжеловесная женщина, державшая в руках что-то, завернутое в пропитавшуюся кровью бумагу. «Жена мясника, — решил Блэар, — расплачивается по принципу бартера».

— Смотрите на обезьянку, пожалуйста! — Фотограф поспешил назад к камере и покачал тросиком затвора. Это был сам Хотем, Блэар узнал его по фотографии, что видел внизу. Автопортреты давались ему явно легче. Напомаженные волосы Хотема были зачесаны вперед поэтическими завитками, но глаза светились безнадежностью, как у тонущего. Фотограф нырнул под черную материю, и в этот момент малыш снова взвыл и принялся молотить руками и ногами.

— Если нам не понравится снимок, платить не станем, — заявила мамаша. — Нет снимка, не будет и свинины.

— Ну, Альберт, сиди же! — прикрикнула девочка на братишку, продолжавшего болтать руками и ногами.

Блэар снял шляпу и шарф, по самые глаза скрывавший его лицо, покрытое щетиной и еще черное от кровоподтеков. Рассеченный лоб его был мертвенно-бледен, волосы частично выстрижены, голова в тех местах, где накладывались швы, хранила следы запекшейся крови. Губы девочки сложились в негромкое удивленное «О!». Малыш перестал вертеться и шуметь, подался вперед и открыл от удивления рот. В такой позе их и застал щелчок затвора.

— Не совсем то, что мне хотелось, но отлично, — проговорил из-под черной материи фотограф.

Хотем держался с Блэаром так, словно ждал, что посетитель может в любой момент разнести студию в пух и прах.

— Девушек снимаете? — поинтересовался Блэар.

Фотограф нервно потрепал шевелюру пятерней, отдававшей проявителем и спиртовкой:

— Приличные фотографии, в хорошем вкусе. Портреты на заказ.

— И торгуете ими?

— Я делаю cartes de visite. Визитки, с вашего позволения, сэр. Очень популярны, продаются во всех киосках, их любят дарить друг другу друзья, деловые партнеры, а особые ценители их даже коллекционируют.

— Снимки этих женщин?

— Кого угодно. Королевы, членов королевской семьи, снимки на религиозные сюжеты. Примадонн, известных артистов и артисток. Мастериц развлечений, балетных танцовщиц, женщин в рейтузах, такие снимки очень популярны среди солдат.

— И работниц?

— Работниц спичечных фабрик, швей, рыбачек, гладильщиц, служанок, молочниц, кого угодно.

— А на ком вы специализируетесь?

— На шахтерках. Я должен был бы сразу догадаться, куда вы клоните. Уиганские шахтерки — лучший способ дискриминации мужчин. Некоторые даже утверждают, что брюки на женщинах — это общественный скандал. А я вам так скажу: купите снимок и решайте для себя сами, сэр, решайте сами.

— Покажите.

Хотем указал на выставленные в витринах снимки и визитки. Но Блэар уже успел раньше рассмотреть их, и фотограф почувствовал некоторое разочарование посетителя:

— У меня их еще сотни, самых разных. Моя студия — лучшая в стране по части фотографирования шахтерок.

— Меня интересует одна конкретная шахтерка.

— Назовите мне ее имя, сэр. Я всех их знаю.

— Роза Мулине.

Фотограф рискнул в первый раз за весь разговор улыбнуться:

— Рыжеволосая, очень нахальная, классическая мегера?

— Да.

Фотограф полез в один из своих ящиков:

— Они у меня здесь все разложены по именам и сюжетам, сэр, полный архив.

— У нее еще есть подружка Фло.

— Верно. У меня даже есть снимки, где они вместе. Вот, взгляните.

Он выпрямился и положил на прилавок четыре визитки. На двух из них подруги были вместе: Фло стояла, крепко обхватив тяжелую лопату, а Роза держала, словно тамбурин, грохот для просеивания угля. На двух других Роза позировала в одиночестве: в шали, кокетливо заколотой у подбородка, и в той же шали, но распахнутой, многообещающе повернув голову в сторону камеры.

Только это была не Роза. Не та Роза, которую знал Блэар. А девушка, скрывающаяся в коттедже Шарлотты Хэнни.

Блэар извлек из кармана привезенную с собой фотографию. На ней другая, известная ему Роза снялась в шарфике, наброшенном на манер мантильи так, что половина ее лица оставалась скрытой.

— Тогда кто же это?

— К сожалению, не знаю.

— Но это вы снимали? — Блэар перевернул снимок обратной стороной, где изящным шрифтом было выписано название студии. Он просто спрашивал, не думая в чем-то обвинять фотографа, но тот на всякий случай все же отступил назад.

— Да, в декабре. Помню ее, но как зовут, не знаю. Удивительная девушка. Мне кажется, она пришла потому, что захотела рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Некоторые девушки так поступают. Я пытался выяснить ее имя, мне хотелось, чтобы она еще вернулась. — Хотем, склонив голову набок, с удовольствием рассматривал снимок. — Незабываемая девушка. В ней есть блеск, знаете, и гордость. Она даже не сказала мне, на какой шахте работает. Я показывал эту фотографию людям, расспрашивал, но перед Рождеством было много заказов, потом в январе случился этот взрыв, и я о ней забыл. Извините.

— А преподобного Мэйпоула вы о ней не спрашивали?

— Сейчас, когда вы об этом сказали, вспоминаю, что показывал ему снимок, потому что он знает по именам очень многих шахтерок. Но он ответил, что эта ему неизвестна.

— И больше он ничего не сказал?

— Нет. Но его так поразило сходство этой девушки с кем-то еще, что я отдал ему фотографию.

В редакции «Уиганского наблюдателя» Блэар взял книгу «Ланкаширские католики: упрямые души» и долго листал ее, пока не нашел то, что искал.

«В период правления Елизаветы Уиган являлся центром католического сопротивления, и поскольку семья Хэнни симпатизировала их делу, то „поповские норы“ их имения не только кишели, как настоящий муравейник, скрывавшимися там католическими священнослужителями, но последние даже осмеливались пробираться по штольням шахт Хэнни в город и служить там службы. Штольни представляли собой подземную дорогу, бравшую начало в великолепном особняке Хэнни-холл и заканчивавшуюся в весьма скромных жилищах рабочего класса. Выставленная в окне дома, где ожидался приход священника, свеча созывала доверенных людей на молитву. Память об этом маяке религиозного мужества дошла до нас лишь в названиях улиц Роман-элли (ныне снесенная) и Кендл-корт»[67].

Редактор из-под своего защитного козырька следил взглядом за Блэаром с момента, как тот вошел в контору:

— Вы ведь мистер Блэар, да? Вы сюда заходили пару недель назад?

— Сколько в городе улиц с названием Кендл-корт?

— Только одна.

— И ее построили Хэнни?

— Да, для семей шахтеров. Это сейчас одна из старейших улиц Уигана.

— И она до сих пор принадлежит Хэнни?

— Да. Помните, вы были здесь вместе с мистером Левереттом, искали в газетах материалы о взрыве? Простите, что я вас тогда не узнал. А ведь ваша книга лежала на прилавке! Я просто слепец.

«Знал бы ты, с каким слепцом разговариваешь», — подумал Блэар.

Идя по боковой аллее, Блэар не отставал от шагавших по параллельной улице домой шахтеров. День был субботний, впереди их ждали выходной, отдых и развлечения. От одного перекрестка до следующего Блэар старался двигаться в том же темпе, что и шахтеры, ориентируясь на стук их клогов по мостовой. С улицы до него доносились выкрики предлагавших сладости лоточников и игра уличных музыкантов. Над головой, в вечернем небе появились выпущенные в полет голуби.

Фабричные работницы тоже возвращались по домам, уступая, однако, дорогу шахтеркам. Под уличным фонарем прошли Роза и Фло. Блэар успел рассмотреть, что у Фло, отплясывавшей джигу вокруг Розы, к шали приколот бумажный цветок.

Потом Блэар потерял их из виду и испугался, что они могут завернуть по дороге в пивную или в трактир. Дойдя до задних дворов Кендл-корт, Блэар поболтался в проулке, пока в доме Розы на кухне не зажгли лампу. В окно выглянула Фло — но нет, не выглянула, а полюбовалась собственным отражением в стекле: она сменила шаль на плюшевую шляпку, украшенную бархатными цветочками. Фло обернулась, что-то сказала, скрылась в глубине комнаты, но через минуту снова появилась в окне, рассматривая свое отражение вначале задумчиво, потом с нараставшим интересом и, наконец, с явным нетерпением. К клумбе на шляпке Фло добавила бумажный цветок и исчезла. Едва за ней захлопнулась входная дверь, как Блэар уже стоял у заднего крыльца дома. Дверь была заперта, на его негромкий стук никто не ответил.

Из соседних домов доносились шум, крик, непрерывный перестук клогов. Выждав, когда этот гвалт усилился, Блэар локтем выдавил стекло. На звон разбитого окна никто не выскочил, размахивая кочергой, и тогда Блэар отпер раму и забрался внутрь.

Чайник на плите отсутствовал, его и не ставили. Гостиная была погружена в темноту, на выходящем на улицу окне не стояла свеча, которая сообщала бы верующим, что сюда придет священник совершить причащение, и Блэару пришлось засветить прихваченный с собой «бычий глаз». Он открыл уборную и принялся простукивать пол, ища доски, под которыми прослушивалась бы пустота. Он не видел, чтобы Роза входила в дом или выходила из него, но просто проверял свои предположения. Большинство людей, например, сочли бы невозможным постоянно находиться в темноте или под землей, но половина уиганцев жила именно так.

На кухне тоже не обнаружилось досок, под которыми была бы пустота, но в кладовке пол вдруг зазвучал как барабан, и, подняв вязаный коврик, Блэар обнаружил под ним люк. Открыв его, он увидел стремянку; вверх рванулся поток черного, противного воздуха. Блэар сбежал по ступенькам и быстро закрыл за собой люк, — чтобы находившиеся в штольне, если там кто-то был, не успели почувствовать внезапно возникшую тягу, — а потом уменьшил фитиль в фонаре, чтобы луч его не светил слишком далеко.

Пол штольни, проложенной задолго до появления рельсов и вагонеток, был до блеска отполирован тяжелыми салазками с углем, которые таскали по нему много веков назад. Стены — камень с узкими прожилками угля — приглушенно передавали звуки идущей наверху жизни: отдаленный стук двери, цокот копыт и грохот проезжающей по мостовой повозки на фоне шипения подземных вод. Поддерживающая потолок деревянная крепь постанывала от многовековой усталости. Отшагав с четверть мили, Блэар глянул на компас: тот показывал, что штольня идет на северо-восток, по направлению к «Хэнни-холл». Блэар понимал, что в штольню должен поступать откуда-то свежий воздух, иначе она давно была бы заполнена газом. И действительно, пройдя еще пятьдесят ярдов, он услышал звуки улицы, проникавшие под землю через решетку в потолке, почти заросшую кустами. Еще через пятьдесят ярдов туннель внезапно расширился: здесь стояли сооруженные прямо в скале кабинки для исповедания и скамьи. В специально оставленном пласте угля было вырублено несколько черных часовенок с грубыми алтарями, похожими на тени распятиями и постоянно обитающими здесь черными Мадоннами в виде барельефов. Впереди, где штольня снова сужалась, Блэар заметил мерцание лампы. Он прикрыл свет собственного фонаря и подождал, пока та, другая лампа не скрылась за поворотом туннеля; теперь он мог идти быстрее и не опасаться шуметь. Он понимал, что тот, кто был впереди него, двигался быстро и бесшумно, хорошо зная дорогу. Блэар побежал, перепрыгивая через скопившиеся посередине туннеля лужи. Штольня, как и ожидал Блэар, плавно уходила вниз и вбок. Выскочив из-за поворота, Блэар внезапно оказался перед двумя наставленными прямо на него лампами.

Фонарь самого Блэара осветил двух очень похожих друг на друга женщин. Одной из них оказалась та девушка в шелковом платье, которую он видел раньше в коттедже Шарлотты, только теперь она была одета в грубую рабочую одежду и штаны шахтерки. Другой была Шарлотта, в ее привычных черных шелковом платье и перчатках, но с распущенными рыжими волосами и перепачканным углем подбородком.

Почти одинаковые ростом, цветом волос, чертами, они резко различались выражением лиц: девушка из коттеджа глядела на Блэара пустыми глазами кролика, угодившего в луч прожектора; Шарлотта же смотрела на него с испепеляющей яростью. В остальном они казались как бы отражениями одной и той же женщины в разных кривых зеркалах.

— Это он. Что же нам теперь делать? — спросила девушка.

— Будь у меня револьвер, я бы его убила, — ответила Шарлотта.

— Да, вы бы могли, — согласился Блэар.

— Он все знает, — проговорила девушка.

— Иди-ка ты лучше домой, Роза. Иди, — распорядилась Шарлотта.

— Значит, это последний день? — спросила девушка.

— Да.

Блэар посторонился, давая девушке пройти в том направлении, откуда пришел сам. Когда она протискивалась мимо него, он разглядел, что лоб у нее ниже, а щеки шире, чем у Шарлотты; ее страх на глазах у Блэара сменился злостью.

— Билл с тебя еще шкуру спустит, — прошипела она, надув губы.

— На третий раз всегда самое удовольствие, — ответил Блэар.

Она посмотрела на него ненавидящим взглядом:

— И похоронит тебя там, где тебя даже черви не достанут!

Роза Мулине скрылась за поворотом тоннеля, некоторое время еще был слышен удалявшийся стук ее клогов. Блэар перевел взгляд на Шарлотту, ожидая объяснений. Она выскользнула из-под луча его фонаря.

— Если это Роза, то кто же ты? Я что, поймал тебя в процессе превращения? Из яркого пламени назад, в кусочек угля?

— Все равно это должно было кончиться, — ответила Шарлотта. — Дни становились все длиннее и светлее.

В штольне стоял холод, как в склепе. «Кажется, Шарлотта может раствориться здесь в воздухе и исчезнуть так же, как пар ее дыхания», — подумал Блэар.

— Это верно. Розу, которую я знал, я никогда не видел при свете. Только в самый первый раз, но тогда я был мертвецки пьян.

Шарлотта повернулась, чтобы уйти, и Блэар схватил ее за запястье. Ему было непривычно и странно говорить с Шарлоттой, у которой вдруг оказались рыжие волосы и сила шахтерки: казалось, он разговаривает одновременно с двумя разными женщинами.

— Ты уволен, я тебя переиграла.

— Верно. Твоя Роза Мулине мне нравилась больше, чем та, которую я только что видел. И больше, чем Шарлотта Хэнни. Как это тебе удавалось?

— Это было нетрудно.

— Расскажи. Меня из-за твоих игр пытались убить. Так что мне интересно.

— Все дело в осанке. Я закрывала волосы, опускала плечи, надевала перчатки, чтобы не было видно мозолей от работы на шахте. К тому же в клогах я выше.

— Не только в осанке. А лицо?

— Частично закрывала его, когда бывала Шарлоттой Хэнни, только и всего.

— А манера говорить?

Картинно уперев руку в бедро, Шарлотта проговорила с характерным местным акцентом:

— Откуда тебе знать, как разговаривают в Уигане и в «Доме для женщин»! А я эту речь слушаю всю жизнь. — И добавила уже с обычной интонацией: — Я играла.

— Играла?!

— Да.

— И Фло тоже играла?

— Фло — шахтерка. Она дочь моей кормилицы. Раньше мы с ней вместе ходили в город и прикидывались местными девицами.

— Забавлялись?

— Да. Я на всех маскарадах играла эту роль. Не «Угадай, кто я» и не Марию Антуанетту, а шахтерку.

— И семья всегда знала про то, что из коттеджа берет свое начало туннель?

— Мой отец пользовался им для вылазок в Уиган, когда был молодым. Он тогда бегал к девушкам, участвовал в драках.

— А об этом твоем розыгрыше отец знает?

— Нет.

Шарлотта попыталась силой высвободить руку, и Блэар прижал ее к стене. В неровном свете лампы, вырывавшем из темноты то ее огненно-рыжие волосы, то траурное платье, казалось, что она ежеминутно меняется.

— А как ты нашла Розу?

— Она пришла в «Дом для женщин» в прошлом году. Была беременна. Сама она из Манчестера. Только начала тогда работать на шахте. В список тех, кто живет в «Доме», она не попала. Мне не удалось уговорить ее остаться.

— Ты сразу обратила внимание, что вы похожи?

— Сперва меня позабавило наше физическое сходство, а потом я подумала: как странно, мы обе почти одинаковые, а жизни у нас такие разные. Потом она потеряла ребенка, заболела лихорадкой и почти наверняка лишилась бы работы на шахте, так что я за нее вступилась. Подруг у нее на шахте не было, она почти ни с кем не успела познакомиться. Все оказалось совсем не так трудно, как я думала. Поначалу мы менялись с ней местами только на день, потом на неделю, а потом стали просто работать по очереди.

— Розе эта идея понравилась?

— Я поселила ее в своем доме. Носить красивые платья и есть сладости ей нравится гораздо больше, чем сортировать уголь.

— Воистину открытие в обществознании! Так Билл Джейксон к ней неравнодушен?

— Да.

— И я, заявляясь в ее дом в Уигане, нарушал всю вашу систему, а ты не пожелала меня предупредить. Тебе-то зачем понадобились этот маскарад и игра в шахтерку?

— Ты ведь сам говорил, что я принцесса, что я понятия не имею о настоящей жизни, разве не так? Согласись, ты был неправ.

— Теперь понятно, какое ко всему этому отношение имел Мэйпоул. Бедняга. Вот почему, когда он прознал про тебя, то воспылал желанием стать шахтером. Я никак не мог понять, с чего это взбрело ему в голову.

— Он как-то проходил мимо шахты и увидел меня. — Шарлотта обессиленно привалилась к стене.

— И больше тебя никто никогда не узнавал?

— Там же никто не знает Шарлотту Хэнни.

— Так значит, ему нужно было с тобой сравняться. «Моя Роза», — писал он. Значит, это была ты.

— Мне жаль Джона. Я пыталась отговорить его. Но он сказал, что поработает только один день.

— И предложил Биллу Джейксону поменяться местами. Билл наверняка встревожился, что Мэйпоул все узнал, но ради своей любимой Розы, настоящей Розы Мулине, согласился. Чтобы она могла продолжать есть шоколад, пока ты шатаешься по трущобам.

— Это не шатание по трущобам. Это свобода, ощущение, что у тебя есть голос, способный потребовать не только того, чтобы тебе принесли чашку чая. Свобода чувствовать свое тело, у которого есть желания и которое способно удовлетворять их. Свобода ходить с голыми руками и материться, когда захочется. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Свобода иметь любовника.

— Дурака, который ничего не понимал.

— Ничего подобного.

— Я был очень большим дураком? — спросил Блэар. — Сколько народу знало? Фло, Мэйпоул, Смоллбоун, Билл?

— Только они. Больше никто.

— А Роуленд знает, что собирается жениться на шахтерке? Ему, как будущему лорду и владельцу имения, это должно доставить массу удовольствия.

— Нет.

— Почему ты вообще за него выходишь? Почему сдалась и уступила?

— Передумала. Тебе-то какое дело? Тебе ведь только бы вернуться в Африку, больше ничего не надо.

— Не хочу оставлять тебя ему. Тебе кажется, что Роуленд всего лишь неприятный кузен, из которого выйдет неприятный муж. Ничего подобного. Он убийца. Я видел, как он убивал африканцев только потому, что те сворачивали направо, когда нужно было повернуть налево. И он уже не может без мышьяка. Я сам наполовину такой же, так что в этом разбираюсь. Хуже того: он ненормальный. Если он обнаружит в тебе хоть малую частичку от Розы, считай, что тебя нет в живых.

— Ну, это была только игра.

— Не только. Мне Роза в тебе нравилась. А он ее возненавидит. Сварливая, злобная и занудная Шарлотта могла бы протянуть с ним год-другой, но тебе это не удастся.

— С тобой я притворялась.

— Нет, все было по-настоящему. Как минимум многое.

— Какое это имеет значение? У меня нет выбора. Я не Роза, я Шарлотта Хэнни и через две недели выхожу замуж.

— Когда ты была Розой, то просила, чтобы я взял тебя с собой в Африку.

— Я помню.

— Я тебя беру.

По-видимому, слова эти произнес не Блэар, а кто-то другой за него, потому что, услышав их, он сам был поражен не меньше, чем Шарлотта, сумевшая уловить это его удивление.

— Ты серьезно?

— Да. — Ему не хотелось думать об этом, тема не допускала возможности рационального ее обдумывания.

— Тебе как, понравилась Роза?

— Она начинала мне нравиться.

— Понравилась девушка, которая пьет джин и затаскивает тебя в свою постель? А как же Шарлотта: она ведь не спешит раздеться и вполне способна думать самостоятельно?

— Она тоже может ехать с нами. Я предлагаю вам обеим побег.

— Самое странное предложение, какое мне приходилось слышать! Я польщена, Блэар. Честное слово.

— Можем ехать, как только я получу у твоего отца причитающуюся мне сумму.

Она откинула волосы с глаз:

— Какая из нас выйдет пара!

— Убийственная.

Шарлотта посмотрела в глубь туннеля, как будто там, в темноте, перед ней вырисовывалась картина ее будущего. Блэару и самому уже тоже начинало казаться, что он что-то там видит, но картинка, приближаясь к нему, теряла очертания и расплывалась.

— Я не могу.

— Почему? Когда ты была Розой, ты сама этого хотела.

— Когда я была Розой. Но я Хэнни.

— Да, это действительно большая разница.

— Я хочу сказать, что на мне лежит ответственность. «Дом».

— Нет, ты хочешь сказать, что существуют классовые различия, разница в образовании, что у тебя есть настоящее имя, Роза — лишь вольная девица из Манчестера; а какое настоящее имя у меня, Бог его знает. Как же ты можешь отправиться в путешествие со мной, когда у тебя есть перспектива остаться в великолепном имении один на один с убийцей? И вообще, мое предложение несерьезно? Возможно. Но мне понравилось, как ты играла в женщину. Это была лучшая женщина, какую мне доводилось видеть.

— Ты невозможен.

— По-моему, мы оба невозможны.

— Недалеко же мы продвинулись, верно? — усмехнулась она.

— Верно, — согласился Блэар. Он не обратил внимания на то, сколь грустной вышла ее усмешка. С его точки зрения, они снова оказались в положении, когда каждое сказанное ими слово превращалось в разящий удар.

Она отвернулась, глядя на этот раз как бы в никуда.

— И что ты собираешься делать? — спросила она. — Исчезнуть?

— Это твои знакомые имеют обыкновение исчезать. На свадьбе меня не будет, но подарок я тебе пришлю.

— Какой же?

— Мэйпоула.

— Ты знаешь, где Джон?

— Скажем так: я знаю, где его найти.

Глава двадцать седьмая

Казалось, ночь выплеснулась из ствола шахты Хэнни, затопила шахтный двор, его постройки, навесы и копер, и теперь все это молчаливо стояло, будто погруженное в воду по самые облака. Не стучали железнодорожные вагоны, не звенели вагонетки, ползущие к верхней части сортировочного навеса, не грохотал сортируемый уголь, не переругивались между собой женщины, не было очереди вполголоса переговаривающихся друг с другом шахтеров перед клетью. Полные тишина и темнота резко контрастировали с оживлением на шахтном дворе по рабочим дням; сейчас же паровозы неподвижно, как мертвые, стояли на путях, а копер возвышался посреди теней незажженным маяком.

Из небольшой дверцы в верхней части машинного отделения подъемника, откуда выходили тянущиеся к вершине копра канаты, шел неяркий свет. Канаты висели неподвижно; клеть находилась внизу и, по всей вероятности, оставалась неподвижной на протяжении уже многих часов. Внутри отделения машинист подъемника сидел и смотрел на диск указателя вызова, а возможно, медленно прохаживался, чтобы не заснуть, вокруг огромной неподвижной машины, подмазывая клапаны и трущиеся части.

Из вентиляционного ствола, гонимый тягой, которую создавала расположенная на глубине в целую милю печь, вырывался воздух. Независимо от того, шла на шахте работа или нет, пламя в печи поддерживалось постоянно, в противном случае тяги бы не стало и вентиляция шахты прекратилась бы.

Возле печи работали двое, припомнил Блэар слова Бэтти, наверху тоже двое — машинист подъемника и, возможно, кочегар.

Помещение, где выдавали лампы, было заперто. Блэар заглянул в кузницу, вернулся оттуда с ломом и взломал дверь. Он поставил свой рюкзак и незажженный «бычий глаз» на стойку, открыл заслонку пузатой печи; слабый свет еще дотлевавших в ней углей упал на полки с лампами. Блэар взял безопасную лампу и банку замазки для заделывания щелей; канарейки проснулись в клетках и беспокойно захлопали крыльями.

Он прошел к платформе копра, дернул дважды за сигнальную веревку и услышал, как колокол внутри лебедочной прозвонил два раза, что означало «Вверх!» Машинист подъемника обязан был постоянно находиться на рабочем месте, не отлучаясь даже по естественным надобностям. Скорее всего, машинист должен был счесть, что сигнал поступил снизу, из шахты; но если бы он в этом засомневался, то самое большее, что мог бы сделать, это выглянуть из двери и посмотреть на площадку возле копра. Блэар был почти уверен, что машинист этого не сделает, но на всякий случай все же притушил свою лампу и встал позади одной из опор башни. Огромное колесо у него над головой пришло в движение, канаты оторвались от земли и натянулись.

Блэар ждал: клети предстояло пройти целую милю, прежде чем она окажется наверху. Работающие возле печи кочегары не могли услышать ее движения: рев пламени заглушал собой все иные звуки. Едва только клеть оказалась наверху и остановилась на одном уровне с платформой, Блэар прыгнул в нее, перескочив через предназначенные для вагонеток рельсы, и дернул один раз за сигнальную веревку: «Вниз!»

Каждый спуск был фактически контролируемым падением, особенно когда происходил в полной темноте. Где-то на середине пути клеть раскачалась и начала задевать за направляющие канаты, создавая у находившегося в ней ощущение слепого полета, хотя умом Блэар сознавал, что не летит, а падает в стальной клетке вниз. Впрочем, ему и в жизни ориентация обычно давалась с трудом. Блэар поморщился. Что он плел тогда Леверетту насчет составления карт и метода трех точек? Свое любительское расследование он вел как раз подобным методом, только вот две из его точек — Роза и Шарлотта — слились в одну.

Ноги его, от кончиков пальцев до колен, ощущали нараставшее давление. Стальные канаты напряглись, клеть мелко и часто задрожала между направляющими и остановилась у основания ствола.

Одно дело — просто оказаться глубоко под землей и совсем другое — очутиться там в полном одиночестве, когда невозможно ни на минуту забыть, что над тобой вместо неба — миллионы тонн породы. Когда внизу, возле основания ствола работают подгонщики вагонеток, сцепщики, ковали и мальчики-погонщики пони, создается обманчивое впечатление, будто вся эта зона вместе с конторкой смотрителя работ и стойлами для пони — всего лишь подземная деревня. Но теперь, когда никакой активности вокруг не было, эта успокоительная иллюзия исчезла, и поневоле приходилось сознавать расстояние, отделявшее человека от остального мира.

На платформе, на бадье с песком, стояла зажженная шахтерская лампа. Жара и вонь от лошадей висели, как всегда, невыносимые. Блэар открыл коробок спичек — само их присутствие в шахте было грубейшим нарушением, но кто сейчас мог бы его увидеть? — и зажег лампу, которую прихватил в шахтном дворе. Пламя за проволочной сеткой резко подпрыгнуло вверх. Блэар закинул на плечо рюкзак и отыскал ту центральную черную штольню, что звалась «главной дорогой». Здесь, перед входом в нее ему предстояло сделать первый выбор: передвигаться ли со страхом и опасениями или же идти вперед так, словно он хозяин всей Земли.

Блэар так долго и тщательно изучал план шахты Хэнни, что тот неизгладимо запечатлелся в его сознании. Когда передвигаешься по шахте, карта — это главное. Конечно, есть еще такой простой способ, как идти по ветру, чтобы он постоянно дул в спину. Блэар шел, пригнув голову и подобрав такие темп и длину шага, чтобы ступать по шпалам рельсового пути через одну. Теперь, когда не стучали колеса и не ржали пони, стало лучше слышно, как трещит деревянная крепь. Стойки и поперечные перекладины просаживались, между ними струйками сочились угольная пыль и песок. Он приподнял лампу повыше, и пламя в ней удлинилось — значит, в воздухе присутствовало какое-то количество метана.

Оттого, что он шел походкой шахтера, полупригнувшись, у Блэара возникло ощущение, будто его не до конца сросшиеся, стянутые бинтами ребра трутся друг о друга. Все же он продвигался вперед достаточно быстро, потому что не нужно было постоянно прятаться в боковые ниши от встречных пони и вагонеток. Он миновал ниши безопасности, боковые штреки, множество парусов — рам с натянутым на них брезентом, направлявших потоки воздуха. Миновал то место, где Бэтти обнаружил в день катастрофы двух первых погибших. Прошел небольшое расширение для разворота вагонеток — в момент катастрофы как раз на стыке этого расширения и штольни свалился пони, заперев собой, как в ловушке, десять человек. Блэар вошел в следующую, более низкую и узкую штольню и прошел по ней вперед еще около пятисот ярдов. Наконец он добрался до забоя, в одном конце которого кровлю еще поддерживали черные угольные колонны, а в другом даже и такие опоры были уже выбраны.

Лопаты и кайла с короткими ручками лежали там, где их оставили накануне. Блэар взял одно кайло и автоматически провел лампой под самой кровлей — в двух-трех местах, где из трещин в кровле сочился газ, пламя резко полыхнуло. Однако количество газа и отдаленно не напоминало то, которое должно было скопиться здесь в день взрыва. Погода тогда стояла влажная и для зимнего времени необычайно теплая. Барометр падал, и газ начал просачиваться из опор, кровли и проделанных под взрывчатку шурфов. По всей длине штольни пламя в шахтерских лампах стало отделяться от фитилей — верная примета, из-за которой столь требовательный смотритель работ, как Бэтти, и оказался вынужденным запретить на весь день проведение подрывных работ.

Иногда, если в каком-то из забоев скапливалось слишком много газа, людей оттуда выводили; но чтобы из-за этого эвакуировать всю шахту — такого не происходило никогда. Шахтеры по-прежнему махали кайлами, толкали вагонетки, мальчики погоняли пони, при этом отлично сознавая, что в насыщенной газом атмосфере любая искра способна превратить метан в бомбу, и в той смеси, что образуется после взрыва, все они погибнут от удушья. Но шахтеры никогда не прекращали работу из-за газа. В конце концов, человек, спустившийся на целую милю под землю, уже подумал о собственной безопасности и принял для себя решение на этот счет. Кроме того, в абсолютном большинстве случаев день заканчивался благополучно, и все они возвращались после работы домой.

После того как Блэар побывал здесь в первый раз, прошло две недели. За это время забой успел уже заметно продвинуться назад, следуя любопытной ланкаширской системе обратных выработок, когда шахтеры оставляют за собой в вырубаемом угле галерею опор, под тяжестью давящей на них породы постепенно обрушивающихся. «Постепенно» в том смысле, что не сразу. Кровля в выработанных забоях могла обрушиться спустя неделю, через год, могла и годами стоять как ни в чем не бывало. Но когда выработки в конце концов все же обрушивались, это происходило мгновенно, с невероятным грохотом и поднимало волны угольной пыли, доходившие даже до основания шахтного ствола.

Кровля в том месте, где они проползали вместе с Бэтти в предыдущее их посещение, вроде бы пока держалась, по крайней мере на протяжении нескольких первых ярдов; дальше Блэару из-за висевшей вокруг пыли ничего не было видно. Он сверился с компасом. С кайлом в одной руке, лампой и компасом в другой, он пополз вперед, в неизвестность.

Он помнил запись в дневнике Мэйпоула: из «Книги пророка Исайи»: «И отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства». Интересно, понял ли викарий, добравшись до забоя, сколь неохотно и скупо отдает Всевышний богатства земли?

По мере того как кровля становилась все ниже, Блэар как бы проделывал обратную эволюцию человека: от прямохождения к походке полусогнувшись, а затем и вовсе к передвижению на четвереньках. Ползти с рюкзаком было вдвое труднее, чем без него, пока Блэар не догадался снять его со спины и привязать пиджаком к ноге — получилось нечто вроде поезда с одним вагоном. Но и так он мог продвигаться вперед, только сперва проталкивая перед собой лампу, а затем подползая за ней по камням, мусору, кускам отбитого угля и отвалившейся породы. Кое-где кровля уже частично обрушилась, и упавшие большие ее куски лежали как могильные плиты. В одном месте ему показалось, что пол как будто провалился куда-то, и Блэар по самой кромке непонятно чего выполз на твердое место и протер компас, чтобы сориентироваться заново. Руки его стали черными от пыли, рукава забились ею; Блэар дышал пылью, кашлял, задыхаясь, и часто моргал, чтобы не дать засориться глазам. Было тепло: под тяжестью лежавшей на нем породы уголь нагревался.

К этому моменту Блэар уже преисполнился уверенности, что залез куда-то не туда: то ли отклонился в сторону, то ли немного не дошел, либо, напротив, забрался слишком далеко. Вокруг него, наезжая друг на друга, словно колода упавших карт, валялись куски скальной породы: где-то обрушилась кровля, где-то вспучился грунт пола. Блэар был уже почти уверен в том, что не найдет того, ради чего пришел в шахту, когда вдруг, следуя машинально взглядом за язычком пламени, поднял глаза вверх и даже сквозь пыль ощутил характерный гнилостный запах метана.

Маленький красновато-оранжевый язычок пламени, скрытый за защитной сеткой лампы, стал выше и пожелтел; теперь у пламени как будто появились планы и надежды на будущее. Блэар установил лампу понадежнее в том месте, где она стояла. Пока язычок пламени оставался просто пламенем и не превращался в бело-голубой столб, Блэар находился по желательную сторону от незримой, но реальной черты, разделявшей бытие и небытие. Он прополз еще немного вперед и обнаружил поспешно сляпанную стенку из кирпича на известковом растворе примерно в ярд высотой и два ярда шириной. Стерев пыль с одного из кирпичей, Блэар увидел оттиснутые буквы: «Кирпичный завод Хэнни». Это были те самые кирпичи, та самая стенка, которую показал ему Бэтти в его первое посещение.

Блэар приподнялся на локте и подтянул к себе рюкзак. Как и говорил ему тогда Бэтти, здесь не было крупного прорыва метана, просто обычный просачивающийся газ скапливался в пустой породе и том угле, что остались теперь замурованными за стенкой. В усилившемся под влиянием газа пламени лампы он увидел узкую контрольную щель, оставленную в верхнем слое кирпичей, за которым и должен был скрываться более легкий, чем воздух, метан. Лежа на боку, Блэар вытащил из рюкзака банку замазки. Пользуясь карманным ножом как рычагом, он открыл крышку, подцепил немного смолистой массы на лезвие ножа, замазал ею трещину и откинулся на спину посмотреть, какой это произведет эффект. Если замазка и в самом деле, как значилось на этикетке, «годилась для Королевского военно-морского флота», она должна была сгодиться и в шахте.

Пламя в лампе медленно тускнело, обретая свой обычный неяркий оранжевый оттенок. Блэар постучал острым концом кайла по самом нижнему ряду кирпичей. Поскольку метан легче воздуха, то скопившийся взрывоопасный газ должен концентрироваться главным образом в верхней части пространства позади стенки, и один из нижних кирпичей можно извлекать без опасений. Но это только теоретически. «Потому-то, — подумал Блэар, — горное дело и считается одновременно наукой и искусством: шахтеры, как и художники, умирают молодыми».

Лежа на боку, Блэар сильнее ударил в основание стенки. Два нижних кирпича немного разошлись, и по стенке тут же метнулась вверх его собственная тень. Блэар оглянулся: пламя в стоявшей у него за спиной лампе выросло и уже почти лизало ее колпачок. Он бросил кайло и вжался, как только мог, в обломки угля и камни, на которых лежал. Вырвавшиеся наружу пузыри метана вспыхнули мягким мерцающим голубоватым светом, поплыли по более тяжелому воздуху вверх, сворачивая под низкой кровлей, окутали Блэара жидким, подвижным огнем. Блэар лежал не шевелясь. Если бы газ не горел, его можно было бы просто разогнать пиджаком; теперь же от размахивания пиджаком в пламя только добавилось бы кислорода. Блэар задержал дыхание, чтобы не дать огню попасть в легкие. Шары горящего газа разбегались в разные стороны, лопаясь и рассыпаясь на более мелкие, превращаясь в огненных бесенят, которые залетали в узкие трещины в стенах и кровле, пока в конце концов не исчезли.

Пламя в лампе снова уменьшилось, однако в воздухе еще стоял острый запах метана, как если бы Блэар сидел в болоте. Вытащив из стенки поддавшиеся от его ударов кирпичи, Блэар просунул в образовавшееся отверстие руку. Пальцы его принялись вслепую ощупывать пространство за стенкой, пока не наткнулись среди камней на нечто такое, что явно не было камнем. Блэар извлек находку, поставил на место кирпичи, замазал их и перекатился поближе к свету, чтобы рассмотреть находку — лампу, обугленную и сплющенную. Безопасные шахтерские лампы специально конструировались таким образом, чтобы было невозможно, не разбирая всей лампы целиком, снять с нее защитную металлическую сетку; и тем не менее на найденной лампе такая сетка отсутствовала, была выдрана с корнем. Блэар потер нижнюю часть лампы и поднес ее ближе к свету: на медном ее корпусе виднелся выцарапанный номер — 091. За получение именно этой лампы расписался «Джейксон» утром в день взрыва на шахте. Неудивительно, что Смоллбоун и настоящий Билл Джейксон добровольно помчались назад в забой: они боялись, что кто-нибудь может обнаружить лампу или какие-нибудь иные признаки Мэйпоула. Возможность спрятать концы за уже стоявшую в дальней части забоя кирпичную стенку, а потом замуровать ее заново стала для этих двоих поистине несказанной удачей.

Теперь причина взрыва была достаточно ясна. Сопроводив Мэйпоула вниз, Смоллбоун воспользовался возможностью «придавить» в переходной штольне — Бэтти упоминал про эту его привычку, — бросив Мэйпоула, никогда в жизни не бывавшего в глубокой шахте, в самом темном конце забоя. Интересно, что пережил тогда Мэйпоул, оставшись в полном одиночестве? Упал ли он в молитве на колени или же ощутил всю тяжесть нависшей над ним породы и принялся вслушиваться в потрескивание деревянной крепи, внюхиваться во все более разреженный воздух? Рядом с ним не было друга, который мог бы помочь, направить его — как Фло направляла Шарлотту, — и его наверняка предупредили, чтобы он держался подальше от других шахтеров, так что ему неоткуда было ждать ни слов одобрения, ни верного совета. Любопытно, не возникало ли у самих шахтеров вопроса, почему «Джейксон» держится и ведет себя как-то странно? Хотя, если столь необузданный тип, как Джейксон, желал побыть в одиночестве, кто бы осмелился приставать к нему с расспросами?

Оказавшись впервые в шахте, человек часто настолько боится, как бы его лампа не погасла, что прибавляет огня до тех пор, пока кто-нибудь не прикрикнет на него: «Притуши лампу!» Тогда новичок шарахается в противоположную крайность и уменьшает пламя настолько, что лампа действительно гаснет и он остается в темноте. Не чиркнул ли Мэйпоул в такой ситуации спичкой? Что мешало ему так поступить? И разве не мог он поддаться искушению самому произвести взрыв? Джейксон накануне заготовил шурфы под предстоящие подрывы. Жестянка Смоллбоуна с подготовленными зарядами стояла у Мэйпоула под ногами. Не попробовал ли викарий опустить одну из этих трубочек с порохом в отверстие? И не попытался ли протолкнуть ее туда острием собственной кирки, вместо того чтобы взять специальный, не высекающий при ударах о камень искр медный прут, которым пользуются подрывники?

Существует еще и такое явление, как самопроизвольные взрывы. От выделяемого добываемым углем тепла могут взорваться метан или смесь воздуха с постоянно висящей в нем пылью. Всякое бывает.

Вероятнее всего, однако, полагал Блэар, произошло следующее: осторожный и дисциплинированный Мэйпоул не устраивал никаких экспериментов, а просто бил кайлом по угольному пласту и вдруг услышал свист вырывающегося наружу газа. Тогда он инстинктивно, как любой порядочный человек — каким Мэйпоул и был, — помчался предупредить всех остальных, кто работал в забое. Чего, как справедливо заметил представитель горной инспекции, ни за что не сделал бы ни один опытный шахтер: на бегу встречный поток воздуха отклоняет пламя и оно, выбиваясь из-под защитной сетки лампы, может соприкоснуться с тем самым газом, от которого пытается убежать человек.

Видимо, именно это и случилось. Не ведавший о подобных тонкостях Мэйпоул попытался предупредить остальных об опасности. Возможно, они и сами почувствовали запах газа, увидели бегущего к ним с лампой Мэйпоула и кричали ему, чтобы он остановился. Но одного маленького голубого язычка пламени, чуть выбившегося из-под защитной сетки лампы, оказалось достаточно. Сила, вырвавшая сетку и раздавившая саму лампу, словно пустую жестянку, поставила в центр взрыва именно Мэйпоула и никого другого. Осталось ли от него хоть что-нибудь? Разве что атомы, мельчайшие частицы, где и червям-то есть нечего. К тому же на такой глубине червей нет, как заметила тогда Роза Мулине.

Мэйпоул цитировал в своем дневнике Иова: «Я хожу почернелый, но не от солнца… Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара». Что ж, предсказание сбылось, только Мэйпоул прихватил с собой еще семьдесят шесть человек. А когда герои-спасатели Смоллбоун и Джейксон нашли лампу Мэйпоула, то замуровали ее навечно и выцарапали тот же самый номер — 091, — на лампе, принесенной с собой Джейксоном, так что сама система учета выдачи ламп доказывала: судьба каждого человека известна, пропавших нет.

Блэар засунул найденную лампу в свой рюкзак и пополз по камням назад в забой. Там он поднялся на ноги. Теперь, черный с ног до головы, словно угольная палочка для рисования, он выглядел как настоящий шахтер. Блэар, однако, не чувствовал себя из-за этого ущемленным, скорее испытывал грусть от сознания того, как много у него общего с этими людьми.

Спотыкаясь, он побрел к главной дороге, ориентируясь на то, чтобы воздух дул ему в лицо. После атмосферы метана даже скверный воздух штольни казался ему сладким. Блэар поднимался по шедшей вверх штольне, направляясь к месту разворота вагонеток, когда вдруг почувствовал, что рельсы у него под ногами завибрировали. Сперва он подумал, что причина этого — произошедшее где-то обрушение породы; но тут до него донесся скрежет металлических колес по рельсам. Где-то пришел в движение невидимый ему пока состав вагонеток.

Такой состав из нескольких свободно соединенных друг с другом цепями железных вагонеток весил около полутонны и при первом же толчке начинал медленно, как бы в полусне, и неуправляемо двигаться. Блэар подался назад и принялся быстро осматриваться в поисках места, где можно было бы пропустить вагонетки. Он слышал, как состав выкатился на прямой отрезок пути, пошел ровнее и принялся набирать скорость. Сам Блэар не в состоянии был набрать скорость. Под грузом рюкзака и с бинтами на грудной клетке, он ковылял по шпалам, стараясь обогнать тусклый свет своей лампы. Рельсы у него под ногами гудели. Сорвавшиеся с места составы — распространенная причина несчастных случаев и жертв в шахтах: набрав скорость, вагонетки силой своей инерции сносили или тащили за собой все, что попадалось им на пути. Вагонетки показались в штольне: они приближались к началу уклона, цепи грохотали, состав целиком заполнял собой низкую штольню. Блэар едва успел нырнуть в нишу безопасности, как сцепка, чуть не сбив его с ног, прогрохотала мимо в сторону забоя, при этом первая вагонетка зацепила его за каблук.

Когда грохот вагонеток затих вдали, Блэар услышал ритмичный скребущий звук, будто точили нож. Одним глазом он выглянул из укрытия. В позе конькобежца и в ореоле желтого света, с лампой в одной руке и кайлом в другой, на металлических набойках клогов по рельсу скользила под уклон какая-то фигура.

Блэар отпрянул назад, и мимо него, спиной к укрытию, проехал Билл Джейксон с повязанным вокруг шеи шелковым шарфиком. Опираясь на одну ногу и балансируя на рельсе, он отталкивался другой, из-под клогов у него летели искры, сыпавшиеся вниз: казалось, комета пытается пробуриться через землю. Блэар ощутил сильное жжение и понял: он остался незамеченным только потому, что лежал на собственной лампе. Повернувшись назад к рельсам, он похлопал по месту, где в пиджаке образовался обугленный дымящийся кружок. До клети ему оставалось уж только полпути, Блэар мог добраться до нее значительно быстрее, чем успел бы вернуться из забоя Билл. Однако только Блэар преодолел подъем и очутился у его начала, как услышал за спиной стук клогов человека, преследующего его легкой походкой. Значит, Джейксон и не намеревался идти в забой. Он просто выманил Блэара из укрытия.

— Роза говорила, ты опять с ней виделся! — окликнул издали Билл. — Ну-ка, расскажи мне об этом!

Убежать от Джейксона на том расстоянии, что оставалось до клети, или же спрятаться от него не было ни малейшей возможности. Лампа Блэара служила Биллу прекрасным ориентиром, однако погасить ее и остаться в полной темноте, фактически слепым, он тоже не мог, Блэар представил себе взаимное расположение «главной дороги», где он стоял, «обратной дороги» и коротких боковых переходных туннелей, соединявших между собой две главные штольни. Вход в ближайший боковой туннель был закрыт парусом, чтобы воздух дул по прямой. Блэар нырнул под экран и проскользнул через туннель на «обратную дорогу».

Спустя всего несколько мгновений его настиг голос Билла:

— Неплохой финт; но тебе не кажется, что шахту я знаю лучше, чем ты?

По «обратной дороге» шел путь для возвращавшихся порожняком вагонеток и дул в сторону вентиляционной печи отработанный воздух. Направляемый брезентовыми экранами, отдающий техническим маслом ветер подталкивал Блэара в спину. Продвигаясь вперед, Блэар ставил паруса поперек штольни, чтобы Биллу не был виден свет его лампы. Разворачивая очередную раму, он налетел головой на низкий поперечный брус с такой силой, что некоторое время не мог сообразить, в какую сторону идти дальше. Ощутив за ухом что-то мокрое, он понял, что разошелся один из швов на голове.

— Единственное, что от тебя требовалось, — это оставить нас в покое, — снова окликнул Билл.

Блэар поспешно, как только мог, продвигался вперед, слыша, как позади Джейксон крушил поставленные им поперек дороги экраны. Нырнув в следующий боковой туннель, Блэар снова оказался на «главной дороге». Через другие боковые туннели ему было слышно, что Билл бежит по параллельной «обратной дороге». Единственным преимуществом Блэара было то, что ботинки не производили такого шума, как клоги; впрочем, преимущество это практически ничего не давало. Еще немного, и Джейксон снова окажется на «главной дороге».

На рельсах стояла одинокая вагонетка. Блэар уперся в нее и подтолкнул под уклон, в сторону забоя. Оглянувшись через плечо, он увидел, что выше него по «главной дороге» появился свет; это была лампа Билла.

Блэар поставил свою лампу в вагонетку, отпустил ее, а сам, пригнувшись, нырнул в сторону. Угол наклона был слабым, вагонетка не набирала скорость, но, с другой стороны, и не останавливалась. Отсветы лампы Блэара заплясали по кровле штольни. Вслед за вагонеткой, преследуя ее, по рельсу под уклон энергичными грациозными махами конькобежца прокатил Билл.

Спотыкаясь в темноте, Блэар через боковой туннель перебрался на «обратную дорогу» и зажег «бычий глаз», что лежал у него в рюкзаке. Спичка ярко вспыхнула, узкий луч фонаря, подпитываемого примешанным к воздуху метаном, ударил далеко.

Пройдя с сотню футов, Блэар решился вернуться на «главную дорогу». Ноги у него были тяжелые, будто налитые свинцом, легкие шипели, как продырявленные меха. Но усиливавшаяся вонь стойл казалась ему сладкой, а уже видневшаяся впереди тусклая лампа, что стояла на бадье с песком, — свечой спасительного убежища. Клеть, словно поджидая его, стояла внизу.

Он услышал, что по «главной дороге» возвращался, вне себя от злости, Билл. Каким образом тому удалось так быстро нагнать вагонетку и вернуться, Блэар не мог понять, тем не менее Биллу это удалось. Блэар вошел в клеть и рванул за сигнальную веревку.

Клеть дернулась и пошла вверх, и в этот момент из штольни выскочил и полетел мимо стойл мчавшийся что было духу Билл. По глазам Джейксона Блэар видел, что тот нацеливается вспрыгнуть в уже начавшую подниматься клеть, однако в последнее мгновение понял, что не сумеет, и вместо этого перемахнул по инерции всю ширину шахтного ствола.

Блэар обессиленно опустился на пол уже набравшей скорость клети, держа на коленях рюкзак и лампу. Луч его фонаря выхватывал с открытой стороны клети смазанное мелькание сырого неровного камня; и хотя Блэар знал, что поднимается на шахтный двор, где, кроме угля и отвалов породы, ничего нет, ему казалось, что он уже чувствует запахи травы и деревьев.

Клеть начала замедлять движение, и Блэар с трудом встал на ноги. Торможению, казалось, не будет конца. Наконец клеть дернулась и остановилась, взгляду Блэара открылась блестящая, как поверхность озера, россыпь огней, в лицо ему подул настоящий свежий ветер. Во дворе, похожие на сфинксов, сгрудились замершие паровозы. Серп луны висел над вершиной копра, словно флаг.

Блэар шагнул на платформу, и в этот момент выскользнувший из-за опоры копра Смоллбоун ударил его лопатой.

Блэар, распростершись, лежал на спине, к горлу его плотно прижималось острие лопаты, другой конец которой был в руках у Смоллбоуна.

— Никогда не охотился с хорем? — спросил Смоллбоун. — Овчинка выделки не стоит. Они хуже уголовников. Хорь преследует кролика до самой дальней части норы, а там сжирает его. Его же не за этим туда посылают, верно? Если поводок обрывается, надо начинать быстро раскапывать нору лопатой, иначе самому на ужин ничего не достанется. Так вот, ты сегодня мой кролик, а Билл сейчас поднимется.

Канат над головой быстро наматывался на барабан. Блэару не было видно, много ли еще осталось, потому что при каждом его шевелении Смоллбоун сильнее прижимал острие лопаты к его горлу. У ног Смоллбоуна валялись раскрытый рюкзак Блэара и все его содержимое.

— Еще в самый первый раз, когда ты полез в нору вместе с Джорджем Бэтти, я сказал Биллу: этот тип вернется. Билл мне не поверил. Он не умен, Билл; но хорош собой, просто явление природы. И его Роза тоже. Я более предусмотрительный человек, как и ты, но приходится принимать людей такими, каковы они есть.

Блэар застонал, поддержав таким образом разговор.

— Роза пересказала нам, что она говорила тебе, — продолжал Смоллбоун. — Подозрительным людям таких вещей лучше не знать. Повезло нам, что мы сюда вовремя заявились, верно? И мне повезло, когда вся шахта взлетела к черту: я тогда отошел от забоя передохнуть. Знаешь, люди всегда меня просто поражали, удивительные они существа. На меня Роза не очень действует, а вот Билла она может убедить в чем угодно. Они как Самсон и Далила. Я бы ни за что не позволил Мэйпоулу занять место Билла, но Розе очень нравилось проводить деньки в богатом доме, предоставленной самой себе, и когда Мэйпоул разнюхал, что именно происходит, Роза испугалась, что он выдаст ее и мисс Хэнни. Мы ничего плохого не делали. Ни один из нас. Единственное, что мы сделали, это помогли проповеднику ощутить вкус настоящего мира.

— Он не был к этому готов, — прошипел из-под лопаты Блэар.

— Тут ты прав. Единственное, о чем я его просил, это посидеть тихо и спокойно, пока я вздремну. По-моему, это не очень обременительно. А теперь ты понимаешь, в каком положении мы оказались. Билл, Роза и я — все мы не сделали ничего плохого, но семьдесят шесть трупов повесят на нас. Даже миссис Смоллбоун не станет за меня молиться, а она, можешь мне поверить, готова молиться за кого угодно. Видит Бог, мы пытались предостеречь тебя, чтобы ты не лез в это дело.

— Как Силкока?

— Там схалтурили. Он прицепился к Харви после пожара, прямо впился в него, а кто знает, что мог порассказать ему Харви в том состоянии, в каком он находился. Как выяснилось уже потом, ничего не рассказал. И Силкок не утонул. Так что никому никакого вреда.

— А Твисс?

— Мы пригласили его прогуляться. В его состоянии, при том горе, я думаю, для него это было благом.

— Билл пытался меня убить.

— Билл скор на расправу, но ты его сам спровоцировал: люди могли подумать, что между тобой и Розой что-то есть.

— А пружинное ружье?

— Негуманное оружие. У мня душа не лежала его ставить, но надо же было как-то тебя предупредить, если ничего иного ты не понимаешь. Ты мог уехать из Уигана в любой момент, но ты этого не сделал, а теперь уже поздно.

Канат начал притормаживать бег. Блэар понимал, что, если он попытается крикнуть машинисту лебедки, Смоллбоун перерубит ему горло и, если даже Смоллбоун этого не сделает, машинист за грохотом поршней и клапанов, скорее всего, ничего не услышит. Так что же его ждет? Поход на железную дорогу, где он сможет, как Харви Твисс, преклонить свою уставшую голову на рельсы?

Клеть поднялась и остановилась вровень с платформой, пара клогов вышла из нее и встала перед Блэаром, загородив ему обзор. Это были знакомые клоги с обитыми медью мысками, сверкавшими, как золотые наконечники копий. Едва они уставились на Блэара, Смоллбоун дернул за сигнальную веревку, и клеть отправилась вниз.

— Здорово ты от меня удрал, — проговорил Билл.

— Гожусь в христианские атлеты? — вспомнил Блэар свой первый разговор с Джейксоном в «Юном принце».

— Почти.

«Наверное, машинист недоумевает, почему клеть гоняют вверх и вниз, — подумал Блэар, — но для него это тем большее основание не отлучаться со своего рабочего места».

— Ты был с Твиссом, когда произошел взрыв, — сказал Блэар Джейксону.

Билл глянул на Смоллбоуна, внимательно следившего, как ствол шахты в очередной раз поглотил клеть, и ответил:

— Неважно.

Ни на какие железнодорожные пути или канал они его тащить не собираются, понял вдруг Блэар. Как только клеть дойдет до самого низа, они просто сбросят его вслед, и он станет еще одной жертвой неосторожных прогулок по ночному Уигану. Он представил, как будет лететь вниз по шахтному стволу. Блэар вспомнил Вордсворта: «Я выпустил в воздух стрелу, она упала на землю, не знаю где». Ну, он-то будет знать где.

— Что же, по-вашему, произошло? — спросил Блэар.

— Из-за чего взрыв? Мое мнение? — переспросил Смоллбоун. Всей тяжестью тела он давил на лопату, глаза же его были устремлены на бегущий вниз канат. — Смех один. Господь дает, Господь и берет, а по ходу дела еще и перебегает с одной стороны на другую.

Блэар посмотрел на перекрученный кусок меди, бывший когда-то шахтерской лампой:

— А Мэйпоул знал?

— Возможно: мозги у него в принципе варили. Дело вот в чем: шахтер, который забывает, что работает в собственной могиле, — дурак. Мэйпоул именно таким дураком и был. Меня удивляет, что и ты такой же.

Он кивнул Биллу, и тот уже отвел ногу, чтобы ударом клога сбросить Блэара вниз, но тут его внимание привлекла какая-то фигура, быстро и без лампы пересекавшая шахтный двор.

Смоллбоун прищурился, чтобы разглядеть идущего:

— Кто это? Ведж? Бэтти?

— Я говорила с Розой, — послышался в ответ голос Шарлотты.

— Кончай с ним, — проговорил Смоллбоун Биллу, и тот ударом ноги перебросил Блэара через кромку ствола.

Шарлотта была в рубашке и брюках и держала лопату с длинной ручкой, такую, какими пользуются на сортировке угля. Она ударила этой лопатой Смоллбоуна, и металлический совок издал звук наподобие китайского гонга.

Блэар успел ухватиться за один из стальных направляющих тросов и пытался выбраться обратно. От второго удара Шарлотты Смоллбоун свалился. Вне себя, она орудовала тяжелой лопатой как двуручным мечом. Блэар уже дотянулся до платформы, но тут его поджидал Билл. Шарлотта вогнала лопату Биллу в спину и, когда это не произвело на него никакого впечатления, с размаху треснула его по голове, чтобы отвлечь на себя его внимание. Он обернулся и наотмашь ударил ее. Блэар, выкарабкиваясь на доски платформы, видел, как Шарлотта упала. Он схватил оставшуюся беспризорной лопату и, когда Билл оказался к нему спиной, со всей силы рубанул его сзади под колено, как рубят дерево. Билл повалился набок. Блэар бросил ему лопату. Билл ухватился за нее обеими руками, и в этот момент Блэар шагнул вперед и изо всех сил ударил его кулаком в то место, где сходились брови. Билл отступил назад, но там ничего не было, только воздух, и он ловил равновесие, стоя на одной ноге на самой кромке ствола. Шарф захлестнул его под сильной тягой устремляющегося вниз воздуха. Билл уронил лопату, падая, она стукнула его по ноге, подвинув Джейксона еще на миллиметр ближе к стволу. Лопата полетела вслед за клетью, со звоном ударяясь о каменные стенки ствола.

— Билл, мальчик, я тебя держу! — Смоллбоун крепко ухватил Джейксона за руку.

Дернувшись к нему, Билл еще больше нарушил равновесие. Несмотря на попытки Смоллбоуна удержать его, угол наклона продолжал увеличиваться, и клог Билла сдвинулся с места. Металлическая набойка, на которой он скользил по рельсам, теперь легко ехала по обшарпанному дереву края платформы.

— Чертов Мэйпоул, — проговорил Билл и добавил: — Конец.

Глаза его закатились, он качнулся назад, взмахнул свободной рукой и соскользнул вниз.

— О Господи! — воскликнул Смоллбоун.

Стараясь зацепиться за что-нибудь ногами, он полз боком, как краб, по доскам платформы, пытаясь высвободить руку из вцепившейся в нее руки Билла, но в конце концов и сам перевалился через кромку шахтного ствола и исчез.

Глава двадцать восьмая

Ветер бежал впереди Блэара, вспенивая маргаритки. Ему и раньше приходилось ходить по следу, так что делать это теперь не представляло труда, тем более что след обозначали то оторвавшаяся с юбки атласная лента то периодически вспыхивавший впереди кашель ружейных выстрелов.

Луга шли вверх по склонам; на них, отделенные друг от друга стенками из черного камня, паслись стада овец. Поверх казавшихся Блэару новыми ребер на нем висел твидовый пиджак от Хэрриса, и вдыхал он — без боли — воздух, казалось гудевший жизнью, как если бы переливчатое сверкание висящих в нем насекомых являло собой электрическое поле, заряжавшее напряжением все, что в него попадало. Время от времени Блэар останавливался, чтобы скинуть с плеча рюкзак, достать новую подзорную трубу и навести ее на парящего под полуразрушенной каменной пирамидой[68] ястреба или на пощипывающего вереск ягненка.

Наконец в поле зрения его трубы попал холм под белыми и неподвижными, словно колонны, облаками, где ветер трепал траву вокруг расположившихся на ней участников пикника. Как и в прошлый раз, траву покрывал принадлежащий семейству Хэнни восточный ковер. Леди и Лидия Роуленд опять были разодеты так, что походили на живую выставку цветов. Ансамбль матери обыгрывал в бархате розовато-лиловые тона американской астры, а крепдешиновое платье дочери — бледно-лиловые оттенки сирени. Золотистые волосы Лидии скрывала шляпа от солнца. Приглушенные цвета отражали то двусмысленное положение, в котором пребывало теперь это семейство. Мужчины — Хэнни, Роуленд, Леверетт — были в черном. Сонные мухи лениво ползали по остаткам утки в горшочках, пикантного пирога, бисквитов и по недопитым чашкам кларета. В воздухе висел мускусный запах пороха.

При виде Блэара на лице леди Роуленд появилось раздраженное выражение, а похожая на позолоченную статую Лидия завертела головой в поисках подсказки, как ей следует себя держать.

— Только этого типа нам не хватало, — проговорил Роуленд.

Сидевший на ковре Хэнни выпрямился и прикрыл рукой глаза. Блэар обратил внимание, что внешность его носила следы некоторой подзапущенности: подбородок епископа покрывала короткая серебристо-белая щетина.

— Очень хорошо. Вот кто нас подбодрит. Мы все безутешны, а вы, Блэар, похоже, полностью пришли в себя. Выздоровели, побрились, весь розовенький.

— Больше того, получил расчет, — добавил Блэар. — Успел экипироваться, чувствую себя уже на полпути в Африку, и все это благодаря вам. Мне жаль, что так получилось с вашей дочерью.

— Это было полной неожиданностью.

— И огромным разочарованием, — добавила леди Роуленд. В голосе ее, однако, не чувствовалось признаков разочарования. А в уголках рта притаилось нечто, похожее скорее на удовлетворение.

Лидия блистала, как предназначенный для украшения торжественного стола букет, который вдруг вынесли на улицу.

— Когда вы уезжаете? — спросила она.

— Завтра. Ваш дядя любезно нанял меня завершить начатое мной исследование шахт Золотого Берега, хотя я подумывал остаться еще на некоторое время здесь, чтобы отыскать следы моей матери и ее семьи. Она была родом отсюда. Возможно, другого шанса сделать это у меня уже не будет.

— Я вообще удивлен, что вы пробыли здесь так долго, — произнес Хэнни.

— Страна хороша, и место чудесное.

— От старого убежденного «африканца» это комплимент, — заметил Роуленд. — Считайте, что вы из могилы выкарабкались. Я слышал, вы целую неделю прожили в нашем старом доме, прежде чем вернуться в «Минорку». Воистину, заполонили собой все вокруг. Так сказать, наш чернокожий родственник.

— Что, мышьяк еще не кончился?

— Аптекарь — хороший человек. Да вы его и сами знаете.

— Да, это то общее, что нас объединяет.

— Первое и последнее. Как у вас с юмором?

— Впитал с молоком матери.

— Начальник полиции Мун рассказал мне о двух шахтерах, которые свалились пару недель назад, среди ночи, в ствол шахты Хэнни. Их нашли утром, когда подняли клеть. Оба они были мертвы: если верить следователю, получили смертельные травмы от удара при падении и ударов об стенки ствола во время падения.

— Какая ужасная история, — проговорила леди Роуленд. — А зачем начальник полиции беспокоит вас подобными рассказами?

— Он знает мой интерес ко всему необычному.

— Что необычного в двух свалившихся в колодец пьяницах?

— Необычно то, что два опытных шахтера свалились в ствол той самой шахты, где они работали. И эти же два человека проявили себя героями во время январского взрыва на этой же шахте. Разве это не ирония судьбы?

— Или басня с моралью, — сказал Блэар.

— А в чем же мораль? — Голос Лидии прозвучал явно растерянно.

— Этого, дорогая, мы никогда не узнаем, — ответила леди Роуленд. — Такие люди ведут очень специфический образ жизни.

Но Роуленд еще не закончил:

— Это произошло той же ночью, когда исчезла Шарлотта, так что тут есть и ирония, и совпадение. Возможно, именно на совпадение и следует обратить внимание.

— Тогда между ними должна была бы быть какая-то связь, — вступил в разговор Леверетт. — Шарлотта не знала этих шахтеров, скорее всего, даже никогда их не видела.

— Она была знакома с шахтерками. По моему настоянию дядюшка закрывает «Дом для женщин».

— Лишь бы вы получили удовлетворение, — заметил Блэар.

— Мне ничто не даст удовлетворения. Я заработал известность и славу. У меня благородное имя; или, по крайней мере, будет. Но у меня такое ощущение, будто мне был обещан сад, в центре которого растет яблоня с известным яблоком. Всю свою жизнь я представлял себе, как вгрызусь зубами в это яблоко, а теперь мне говорят, что сад мой, но яблоко кто-то украл. Это мое удовлетворение украли.

— Уголь, по крайней мере, остался вам, — утешил его Блэар.

— Блэар сам свалился и покалечился несколько недель назад, — проговорил Хэнни. — Я тогда его навещал. Он почти все время был без сознания. Его выздоровление поразительно.

— Благодарю вас, — ответил Блэар. Епископ был прав: даже малярия как будто отпустила его. И моча была теперь не коричневой, а прозрачной, как горный ручей. — Возможно, воздух сделал свое дело.

— Вам надо бы поселиться в Уигане постоянно, — сказала Лидия.

— Я подумываю над этим. Покончить с золотоискательством и заняться поисками угля у себя под боком.

— А что именно вам известно о вашей матери? — спросила Лидия.

— Ничего. Мы плыли в Америку, когда она умерла. На корабле она говорила, что родом из Уигана. Могла быть здесь горничной, фабричной работницей, продавщицей, шахтеркой.

— Должно же было быть имя на багаже или еще на чем-то, — заметила леди Роуленд.

— У нее не было багажа. Если у нее и были какие-нибудь бумаги, она их порвала или выбросила.

— Влипла в какую-нибудь историю, — предположил Роуленд. — Или, возможно, не хотела, чтобы вы со временем вернулись и стали беспокоить родственников.

— Я тоже всегда так думал, — произнес Блэар. — И тем не менее я здесь.

Хэнни налил Блэару бокал вина, тот принял его, но остался стоять.

— Видели бы вы, какой Роуленд стрелок, — сказал епископ. — Просто поразительно. Он тут всех зверей перебил.

— Мы с ним охотились вместе в Африке. Там он стрелял и по людям.

— За ваше здоровье, — обратился к Блэару Леверетт, подняв свой бокал. — Я рад, что вы еще здесь.

Леверетт ни словом не упомянул о том, что две недели назад, когда все считали Блэара слишком больным и неспособным подняться с кровати, тот появлялся в конюшне и брал у него коляску.

— Любопытно, — задумчиво проговорил Хэнни. — Мы вечно опасались, как бы Шарлотта не появилась на обеде или на пикнике. А теперь я прихожу к мысли, что она всегда была центром любого события. Без нее все кажется каким-то бессмысленным.

— Жизнь продолжается, — заключила леди Роуленд.

— Но другая жизнь. — Хэнни наблюдал за тем, как Роуленд открывал коробку с патронами. — Племянник, у вас руки дрожат.

— Это малярия, — вмешалась леди Роуленд. — Мы уедем в Лондон, проведем там зимний сезон и походим по врачам. Роуленд будет там самым желанным женихом. Боюсь, ему придется просто бегать от женщин.

— И наоборот, — заметил Блэар.

— Без Шарлотты все будет не так, — вмешалась Лидия. — На меня ее присутствие всегда действовало подавляюще, слишком уж она умная. Но зато с ней всегда бывало интересно: я никогда не знала, что она может сказать.

— Дорогая, и о чем только ты говоришь?! — возмутилась леди Роуленд. — У тебя будет собственный великолепный сезон, а ее мы даже не вспомним. И про мистера Блэара забудем.

— Сыщики нашли что-нибудь? — спросила Лидия.

— Нет. — Мамаша бросила взгляд в сторону егерей и добавила чуть потише: — Нет. Твой дядюшка нанял лучшее в Манчестере частное агентство. Но они не нашли ничего. Пора тебе начинать думать о собственной семье.

— Блэар мог бы попробовать, — предположила Лидия.

— Да, он так преуспел в розыске Мэйпоула, — отозвался Роуленд. — Дядюшка, прочтите, пожалуйста, письмо, которое пришло сегодня.

Взгляд епископа был неподвижно устремлен на каменную стенку, как бы обозначавшую линию горизонта. Рука его машинально нащупала в нагрудном кармане пальто письмо, и он протянул его Леверетту.

— Читайте! — приказал Роуленд.

Леверетт развернул лист бумаги, проглотил застрявший в горле комок и начал читать:

«Уважаемый лорд Хэнни!

Это письмо — и прощание, и извинение за то беспокойство, какое я вам причинил. Я не прошу прощения за свое поведение; у меня, однако, были для него свои причины, которые я хотел бы объяснить в надежде, что когда-нибудь вы подумаете обо мне с пониманием и прощением. Если я разочаровал вас, то себя самого я разочаровал вдесятеро сильнее. Я не сумел стать тем викарием, каким мог бы быть; а Уиган оказался не таким простым приходом, каким я его счел поначалу. В нем сосуществуют два мира: залитый солнцем мир слуг и карет, и другой, совершенно отдельный от него мир, что трудится под землей. Чем дольше я работал, тем больше понимал, что не смогу равно чистосердечно служить как викарий одновременно обоим этим мирам. Был период, когда я, подобно преподобному Чаббу, ставил сухую ученость выше дружбы своих собратьев. Теперь я могу сказать, что нет на земле награды выше, чем доброе мнение и отношение простых мужчин и женщин — тружеников Уигана. О суетном тщеславии церкви я и не вспомню. Уиган же останется в моем сердце навсегда.

Завтра я начинаю новое, собственное служение. Благодарение Господу, я понесу это бремя не в одиночестве, потому что Шарлотта присоединилась ко мне. Я не могу открыть вам, куда мы направляемся, но знайте, что мы находимся с ней в полном согласии, как два человека, вооруженных глубокой и истинной верой в Господа. Завтра начинается великое приключение!

С уважением и любовью,

ваш смиренный, послушный Джон Мэйпоул».

Леверетт осмотрел конверт:

— Судя по почтовому штемпелю, отправлено из Бристоля три дня назад.

— Я был готов поклясться, что Мэйпоула нет в живых, — проговорил Блэар.

— Если верить этому письму, он жив, — возразил Роуленд.

— Почерк Джона, — сказал Леверетт. — И он действительно думает и чувствует так, как здесь написано. Он сам говорил мне то же самое почти теми же словами.

— За последние три дня из бристольского порта вышли сотни судов, — произнес Роуленд. — Сейчас эта парочка может быть уже где угодно в Европе, а может и разыгрывать из себя миссионеров где-нибудь в трущобах южной Англии.

— Как вы думаете, они поженились? — спросила Лидия.

— Конечно, поженились, — ответила леди Роуленд. — Но это неважно, ваш дядюшка все равно лишит ее наследства. Он просто обязан это сделать. Она наплевала на всю семью, чтобы сбежать с каким-то сумасшедшим.

— И больше Мэйпоул ничего не пишет? — спросил Блэар. — Ни слова о том, почему он исчез или куда уехал?

— Это все, — ответил Леверетт.

— Мы ведь все эти месяцы ждали от Мэйпоула какого-нибудь письма, верно? — напомнила присутствующим Лидия.

— Видимо, он все это время поддерживал тайные контакты с Шарлоттой, — заявила леди Роуленд. — Мы отозвали всех сыщиков. Какой смысл искать двух беглецов!

Леверетт снял шляпу, словно только сейчас обнаружив, какая она жаркая и тяжелая. Кожа его по линии волос была усеяна голубыми точками.

— Вам не нужен будет в Африке помощник? — спросил он Блэара.

— Нет. Извините.

— Вопрос в том, — проговорил Роуленд, — не был ли Блэар с самого начала заодно с Мэйпоулом. Я обратил внимание, какими глазами Шарлотта смотрела на него, когда я приехал с дарами для Королевского общества.

— С теми перчатками из обезьяны? — спросил Блэар.

— Эрншоу говорил мне, что Блэар увивался вокруг нее и настраивал ее против меня.

— Судя по тому, как она себя вела, она не сильно в меня влюбилась.

— Вы оба играли. Вы все это время были агентом Мэйпоула.

— Ваша Светлость?! — воззвал Блэар к епископу, как бы прося о заступничестве, но Хэнни, казалось, не слышал.

— А вы узнали что-нибудь о своей матери? — попыталась сменить тему Лидия.

— Нет, пожалуй, ничего. Наверное, в душе я предпочитаю, чтобы она была окутана тайной.

— Какая там тайна! — фыркнул Роуленд. — Обычная шлюха забеременела от какого-нибудь ученика продавца, родила щенка, теперь она уже товар несвежий, снова подзалетела на ребенке, но от человека, у которого не слишком толстый кошелек, чтобы на ней жениться. Она выклянчивает у него билет в Америку и по дороге расстается со своей короткой и безобразной жизнью. Возможно, в паре мелочей я ошибаюсь, но, по-моему, никакой тайны тут нет. И нечего пытаться сотворить из этой женщины героиню, окружая подобную историю тайной.

Блэар прикинул: до Роуленда прямо через ковер было два шага, первый пришелся бы на горчицу, второй — на пирог; но Роуленд поднял ружье и проговорил:

— Что, нет здесь пальм или туземцев, за которых можно было бы спрятаться, а? И как тебе нравится мое расследование? Кажется, наконец-то я тебя достал! Твоя мать — проститутка, сифилитичка, ничтожество, даже без имени, тот мусор, что ежедневно выбрасывают с каждого корабля за борт. И она сама все это выбрала. Верно я говорю?

— Знаешь, — пожал плечами Блэар, — я сам рассуждал так же и даже хуже. На протяжении многих лет. Поскольку, что бы она там ни сделала, осталась бы жива или умерла, но меня бросила. Хорошо, что ты сказал то же самое. Услышав это со стороны, я понимаю теперь, насколько эти слова глупы и злобны. Но прежде всего глупы. Потому что она сама была еще девочкой, и когда я думаю о том, какой одинокой и всеми брошенной она должна была себя чувствовать, без единого пенни в кармане, после того как истратила все на билет, без багажа, без друзей, обессиленная, смертельно больная еще до того, как села на корабль, зная, что, вероятнее всего, умрет в море по дороге, — я понимаю, какое мужество ей потребовалось, чтобы вырваться отсюда. Так что одно о своей матери я знаю точно: она была мужественным человеком, и, поскольку я не понимал этого, пока не приехал в Уиган, значит, стоило сюда приехать.

Он допил вино и поставил бокал. Чудесно было ощущать, что ни одна кость его не болит, словно ее грызут черви. Ружье в руках Роуленда дрожало все сильнее, лицо его залил пот.

— Ты слишком много стрелял, дорогой, — озабоченно произнесла леди Роуленд. — У тебя от этого лихорадка.

— Роуленд, — подавшись вперед, тихо, почти шепотом, но очень твердо проговорил Хэнни, — если бы ты ел меньше мышьяка, у тебя не тряслись бы руки. Если бы ты был чуть побелее, то сошел бы за снежного человека, а чуточку более сумасшедшим — то мог бы стать архиепископом кентерберийским. Мой тебе совет — женись, пока ты еще не свихнулся и не стал лазать по занавескам. Все начинается с ответственности: сумасшедших в палату лордов не принимают. Вот попадешь туда, тогда можешь свихиваться.

— Разрешите? — Леверетт перехватил ружье из рук Роуленда.

— Не хочется, но надо идти, — проговорил Блэар.

Он забросил рюкзак за плечо и двинулся назад по той же дорожке, по которой пришел. Он отошел на сотню ярдов, когда услышал, что прямо по траве кто-то с трудом догоняет его. Блэар обернулся и оказался лицом к лицу с Хэнни.

— Ваша Светлость?

— Спасибо, Блэар. Не часто бывает, что вы делаете какой-то добрый жест в мою сторону. Я имею в виду письмо.

— Да?

Хэнни держал письмо в руке. Он развернул страницу и пробежал взглядом по строкам.

— Хорошо сделано. Со всеми типичными для Мэйпоула вывертами и завитушками. Вопрос только, верю ли я этому письму.

— Верите?

— Ни секунды.

Блэар не ответил. Хэнни заморгал. На глаза его навернулись слезы. Пальто развевалось по ветру, как отвязавшийся парус.

— Не буквально, — добавил епископ.

— Что вы имеете в виду?

— Не буквально каждому слову. Меня иногда спрашивают, верю ли я Книге Бытия. В то, что земля и небо сотворены за шесть дней. Что Ева сделана из ребра Адамова. Верю, но не буквально. То и другое не факт, а откровение. Самое большее, что мы можем сделать, — это попытаться понять его.

— И вы понимаете?

— Да. — Хэнни сложил письмо и аккуратно вложил его в нагрудный карман.

Пройдя еще немного вниз по дорожке, Блэар оглянулся. Хэнни присоединился к сидящим на ковре, и пикник продолжался, слов говоривших на таком расстоянии уже не было слышно. Вся сцена снова приобрела расслабленный вид английского семейства, удобно устроившегося между английскими холмами и английскими облаками, на фоне жидкого, как вода, английского неба.

Снизу, от подножия холма, Блэар оглянулся еще раз и сидевшие наверху показались ему крошечными, будто в капельке воды.

Глава двадцать девятая

В полдень, когда все вокруг еще покрывал легкий утренний туман, пароход африканской линии «Блэкленд» [69] отошел от Северного причала Ливерпульского порта и с отливной волной направился к выходу из реки Мерси. Тяжело нагруженный и потому низко сидящий в воде, он проталкивался через скопище угольных барж и небольших двухмачтовых парусников. Путь его лежал вначале на север, потом, с поворотом реки, — на запад и, наконец, на юг, в открытое море.

«Блэкленд» представлял собой отважный ковчег цивилизации, набитый под завязку тканями из Манчестера, пуговицами из Бирмингема, библиями из Эдинбурга, кастрюлями, сковородками, пилами и гвоздями из Шеффилда. Лондон представляли на нем журнал «Панч», газета «Таймс», циркуляры министерства по делам колоний, содержавшие королевские указы, правительственные постановления, таможенные распоряжения и льготы; а также мешки хоть как-то скрашивающих службу за границей частных писем. В деревянных ящиках, обложенные мягкой древесной стружкой, плыли коньяк, шерри и предназначенный для обменной торговли джин, а также хинин, опий и лимонная кислота. Из трюма поднимался аромат пальмового масла, которое доставлял пароход обратными рейсами.

Капитану полагалась премия за экономию топлива, поэтому «Блэкленд» делал в лучшем случае восемь узлов, а поскольку он боролся со встречными течениями Северной Атлантики, то, казалось, пароход вообще стоит на месте. Но в Бискайском заливе выходящее на поверхность Канарское течение должно было подхватить его и понести его по направлению к Африке. По пути судну предстояло зайти на Мадейру, осторожно обойти по большой дуге эмираты западной Сахары — европейцы на протяжении многих веков верили, что в этом месте кончается земля и море кипит, — а дальше, влекомому теплым экваториальным течением, сделать серию заходов в африканские порты.

В четыре часа дня пассажиры собрались в кают-компании первого класса на обед, в семь часов на чай, и в первый вечер путешествия допоздна оставались на палубе, прежде чем разойтись по своим тесным каютам. Извергающаяся из трубы угольная сажа сделала судно похожим на движущийся по ночному океану паровоз.

Однако перед трубой, вперед по ходу судна, вместо рельс лежали сонмы созвездий, ярких, как только что разожженные огни. Особое внимание пассажиров приковывали к себе знакомые звезды: им вскоре предстояло уступить место созвездию Южного Креста.

Наконец пассажиры устали и, поодиночке и группами, сошли вниз. Среди них были миссионеры-веслианцы, уже приступившие к молитвам о душах зулусов. Врач, сам не совсем здоровый человек, отправленный на борьбу с эпидемией оспы в Гран-Бассаме. Коммивояжеры, большие специалисты по оловянной посуде, лекарствам, пороху и мылу. Лейтенант, направлявшийся в Сьерра-Леоне обучать жителей Ямайки, отобранных для службы в Африке. Консул, плывший в Аксим к месту своего нового назначения. Креолы в сюртуках и касторовых шляпах.

Дольше всех оставались на палубе направлявшиеся на Золотой Берег горный инженер по фамилии Блэар и его жена, которую он называл то Шарлоттой, то Розой.

Примечания

1

То есть «рай». — Здесь и далее прим. пер.

2

Жесткая мужская шляпа с узкими полями и закругленным наподобие полусферы верхом.

3

Высокие резиновые сапоги.

4

Презрительное прозвище, которое давали белые колонисты всем темнокожим.

5

Веслеянец — последователь Джона Весли (1703 — 1791), одного из крупнейших английских священнослужителей и богословов. Основал одно из наиболее ранних и существующее поныне направление в методизме, делающее упор на осознанность личной веры и необходимость ежедневно делать хоть малый шаг к самосовершенствованию.

6

На английских железных дорогах каждое вагонное купе имеет свой вход прямо с платформы.

7

Презрительное прозвище католиков.

8

Существование Лунных гор ошибочно предполагалось в истоках Нила.

9

То есть тюрьму.

10

Maypole, дословно «майское дерево». В описываемое время столб, который вкапывали, украшали цветами и лентами и водили вокруг него хороводы на деревенских праздниках весны, проходивших обычно 1 мая. Его далеким предтечей был, по всей вероятности, «майский столб» — культовый символ плодородия в виде большого деревянного фаллоса, вокруг которого устраивались праздники весны в языческие времена.

11

Найтингейл, Флоренс (1820 — 1910) — медсестра британских войск во время Крымской войны (1854 — 1856) — считается основательницей современной школы подготовки санитаров и медсестер.

12

Блейк, Уильям (1757 — 1827) — выдающийся английский поэт, живописец, гравер.

13

Стоун равен 14 фунтам. 1 фунт равен 0,453 м.

14

Ламбет — один из сохраняющих самоуправление малых городков, влившихся в разное время в состав Лондона.

15

Алая роза в гербе династии Ланкастеров — одной из боковых ветвей династии Плантагенетов, второй были Йорки, имевшие в своем гербе белую розу. В войне Алой и Белой Розы (1455 — 1485) Ланкастеры и Йорки фактически почти истребили друг друга, что облегчило установление в Англии абсолютизма Тюдоров.

16

Герои древнегреческого эпоса, олицетворение неразлучной и закадычной дружбы.

17

Герои английских ярмарочных балаганов.

18

Путь к месту казней первохристиан в Риме проходил через мост и по дороге, позднее получившей по этой причине название «via Dolorosa», то есть «дорога Скорби».

19

Боадичи (? — 62 гг. нашей эры) — королева бриттов; согласно Тациту, возглавила едва не увенчавшуюся успехом попытку восстания против римских завоевателей.

20

Оргия, вакханалия, дикий разгул.

21

Город в Шотландии, славящийся тонкими шерстяными шалями с особым, характерным только для них пестрым рисунком.

22

Рескин Джон (1819 — 1900) — английский писатель, критик и проповедник социальных реформ.

23

Эдуард, принц Уэльский (1330 — 1376). Прозвище получил за пристрастие к доспехам черного цвета.

24

Намек на то, что церковные миссионеры обычно предпочитали по возможности отставать от первопроходцев и солдат.

25

Игра слов: «firedamp» (рудничный раз) состоит из двух корней: «fire» — «пожар», и «damp» — «сырость, влага».

26

Игра слов: Джейксон ответил «Want to try them?», что может быть переведено и как «Хотите попробовать?» (то есть примерить), и как «Хотите испытать на себе?» (то есть угроза).

27

Намек на стоячий воротник одежды священника.

28

Игра слов: в ответе Леверетта слово «the pit» — «шахта» имеет и другое значение — «ад, преисподняя», и вся фраза может быть понята как «Спускался вчера с Блэаром в преисподнюю».

29

Игра слов: «pig» — «свинья» в прямом смысле; оскорбительное прозвище ирландцев; но также и «нахал, наглец», и «неряха, грязнуля», «реакционер, твердолобый». В высказывании Чабба все перечисленные значения сливаются воедино.

30

Символ Ирландии.

31

Имеются в виду две почти слившиеся воедино гражданские войны — 1642 — 1646 и 1648 гг., — развязанные королем Карлом I. В них противостояли друг другу роялисты — сторонники короля, включавшие старое феодальное дворянство и представителей господствующей церкви и так называемые индепенденты — радикальное крыло буржуазии и нового дворянства. По итогам обеих войн силы короля потерпели поражение, сам Карл I оказался пленен и 30 января 1649 г. был казнен; с 1649 г. в Англии установилась республика.

32

До денежной реформы 1971 г. английский фунт стерлингов включал 20 шиллингов, каждый из которых, в свою очередь, состоял из 12 пенсов. Таким образом, в одном фунте было 240 пенсов. В данном случае, при получаемой на руки зарплате в 5 шиллингов в неделю, квартплата за тот же срок должна была составить 60 шиллингов. В современной Великобритании действует принятая в большинстве стран десятичная система, при которой один фунт стерлингов равен ста пенсам.

33

Игра слов: «honest» означает «честный, порядочный», но в сочетании с именем перекликается с выражением «honest John» — «простофиля».

34

Намек на царицу Савскую.

35

Стандартный английский фунт (имперский) — 453,6 г; тройский и аптекарский фунт — 373,2 г.

36

То есть примерно 18 м в 1 см.

37

Фении — члены организации, ставившей своей целью освобождение Ирландии от английского владычества.

38

По Фаренгейту.

39

Мария I (1516 — 1558), правившая в Англии в 1553 — 1558 гг., дочь прославившегося многоженством и жестокостями Генриха VIII. Пережила исключительно тяжелые детство и отрочество. Прозвище Кровавой получила за то, что официально разрешила католикам неограниченно и безнаказанно преследовать.

40

Уиклиф, Джон (1330(?) — 1384) — известнейший английский реформатор, популярный и влиятельный общественный деятель, священнослужитель и богослов. Умер своей смертью; однако в 1415 г. его прах был извлечен из земли, сожжен и развеян над рекой Свифт.

41

«Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой».

42

Почетный титул в Великобритании, термин часто употребляется как равнозначный термину «джентльмен».

43

При описываемом способе шифрования в слове «cat» вместо первой буквы слова — «с» должна быть написана следующая за ней по алфавиту буква «d» («с + 1»); вместо буквы «а» соответственно «с» («а + 2»); и вместо «t» — «w» («t + 3»); в результате и получается «dcw». Такая же операция, проведенная со словом «кот», но на русском языке и в соответствии с русским алфавитом, привела бы к написанию «лрх».

44

В английском написании причина неверного прочтения понятнее: «This is the key — Вот в чем ключ»; и: «Twiss is the key — Твисс — вот ключ».

45

Подразумевается поговорка: «The bishop has played the cook», примерно соответствующая: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник».

46

Вордсворт Уильям (1770 — 1850), выдающийся английский поэт.

47

Растение, из которого готовится ядовитое зелье.

48

Индийская кисло-сладкая приправа из фруктов и овощей к мясу.

49

В Псалме 139 Псалтыря таких или даже близких по смыслу строк нет. — Прим. пер.

50

Вильгельм Завоеватель (ок. 1027 — 1087), герцог Нормандский, возглавивший нормандское вторжение на Британские острова; после победы в битве под Гастингсом в 1066 г. становится английским королем Вильгельмом I.

51

Пилигримами называли также первых английских колонистов в Америке — участников отряда пуритан, основавших в 1620 г. колонию Плимут.

52

Имеется в виду роман «Странствования пилигрима», написанный Иеремией Бентамом (1748 — 1832), английским философом и политологом, родоначальником утилитаризма — философии полезности, исходящей из аксиомы, что высшей целью общества и индивида должно быть достижение наивысшего счастья для максимально возможного числа людей.

53

Шайры — порода лошадей-тяжеловозов.

54

Игра слов: «The deeper the shaft, the greater he heat» может быть понятно в прямом смысле: «Чем глубже шахта, тем жарче», но может и в переносном.

55

Игра слов: в оригинале «tip over canoes». Может быть понято как «выпавшие за борт лодки» или «стрелявшие по сидевшим в каноэ» — намек на африканские похождения Роуленда.

56

Труднопереводимая игра слов: «to shuffle» — «шаркать ногами», но также и «хитрить, обманывать, вилять».

57

Т.е. Венеры.

58

Игра слов: в оригинале «mapmaker», что может быть переведено как «составитель карт», но и как «творец карт».

59

В оригинале «cameleopard»; составлено из двух слов: «camel» — верблюд и «leopard» — «леопард», т.е. нечто вроде «верблюд в леопардовой шкуре».

60

Игра слов. Purr — урчать (англ.) — созвучно пуррингу.

61

У.Вордсворт «Нарциссы».

62

Вероятно, строки четверостишия из «Романа о Розе»:

«Нам говорят, что сны — туманы.

Миражи, сказки и обманы;

Но сонный часто нам туман

Покажет правду, не обман» — фр.

63

«Заключены в Романе Розы

Любви искусство, сны и грезы» (фр.).

64

Труднопереводимая игра слов: в оригинале «So we were the cupids», где последнее слово имеет два значения — «купидончики», и тогда фраза относится к Роуленду и Шарлотте и обретает смысл примерно «Значит, у нас было розовое детство»; но и «алчный, жадный, корыстолюбивый человек» — тогда фраза характеризует епископа и его отношение к Роулендам. Блэар имеет в виду и то и другое.

65

Игра слов: в оригинале «When I am done» имеет двойной смысл — «Когда я закончу» или «Когда со мной покончат».

66

Здесь: основа, обратная сторона визитных карточек; лицевая допечатывалась потом покупателем.

67

Дословно: Roman Alley — Римская (т.е. «римско-католическая») улица; Candle Court — Свечной переулок.

68

Невысокие, сложенные из камней пирамиды использовались в Шотландии и некоторых частях Англии как надгробия, условные знаки, искусственные ориентиры и т.п.

69

Дословно: «Черная земля».

Content

Мартин Круз СМИТ
РОЗА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Примечания