Доменик Сильвен

Голос

В начале зимы Фредерик и Делорье беседовали у камина, еще раз примиренные, еще раз подчинившиеся тому роковому свойству своей натуры, которое заставляло их тяготеть друг к другу и любить друг друга.

Г. Флобер. «Воспитание чувств»

1

Раздевшись догола перед зеркалом, он натянул хирургические перчатки и закрепил на теле сумку со всем необходимым. Наручники, магнитофон, кассеты, презерватив, виолончельная струна. Приготовившись открыть свою черную душу женщине, ждавшей его в гостиной, Вокс почувствовал, что сознание его ясно, как никогда. Поток нервной энергии, заключенной в выкованном им теле воина. Он на мгновение прикрыл глаза, чтобы почувствовать, как вибрирует эта сконцентрированная, готовая служить ему энергия.

Он легонько постучал по головке маленького микрофона, чтобы удостовериться, что тот работает, вышел из ванной комнаты, остановился в раскрытых дверях и увидел, как улыбка сошла с лица Кастро. Она отодвинулась к краю дивана, встала, прижалась спиной и ладонями к стене. Абсурд. Как будто стена может прогнуться.

Великолепная в своей простоте мысль осенила Вокса: обе наши симпатические нервные системы одновременно выделяют норадреналин. Но по разным причинам. Красота мгновения. Напряжение.

На деревянном подлокотнике, возле бутылки содовой, стоял стакан с виски. Она схватила стакан. Интересно, что она сделает: плеснет спиртное ему в лицо или попытается заговорить.

— Что ты вытворяешь?

Ее голос распространялся по всей комнате. Он держал себя в руках. Потом откуда-то из глубины пришло вдохновение, и он мягко сказал:

— Угадай.

— Я не люблю загадки!

— Раздевайся.

— Да что на тебя нашло?

— Я — Вокс.

— Что?

— Ты слышала.

— Если это шутка, то дурацкая. Собирай манатки и вали отсюда!

Она задыхалась, она тесно сдвинула колени, хотя еще пять минут назад была готова раздвинуть их, и все потому, что находила его красивым. Изабель Кастро, звезда эфира. Вокс почувствовал возбуждение. Давление повышается, кровь приливает, раздувает член. Из самых недр поднимается некая сила, превращающая его в острый нож.

— Кончай этот бред! Если тебе нравятся острые ощущения, можно придумать что-то получше.

— Меня устраивает.

— А! Подожди! Я должна тебе что-то сказать.

Он скрестил руки на мускулистой груди. Пусть она видит его таким: твердые бицепсы, стальной брюшной пресс, сдерживаемая энергия, готовая выплескиваться залпами, отмеренными по миллиметру. Гладкая кожа: чисто выбритые лицо, грудь, подмышки, лобок. Подождать — хорошо. Валяй, говори, ведь тебя научили, что с придурками надо разговаривать. Говорить — безразлично что, но только говорить, лишь бы выиграть время.

Он жалел лишь об одном. Уже слишком поздно, поезда по метромосту не ходят. Происходит убийство, а сотни пассажиров не имеют ни малейшего представления о том, какая сцена разыгрывается за красными драпировками. Вот такая метафора. Никто ничего не знает.

— Послушай, послушай! Я могу понять. Для меня не существует границ!

От страха ее красивый голос дрожал, но это его не портило. Голос, обретший физическое воплощение после одной передачи по телевидению. Густые светлые волосы, высокомерное лицо, все еще крепкое тело соблазнительной сорокалетней бабы.

— Люди моей профессии многому учатся, но все познать невозможно. Ум остается открытым. Для нового опыта. С тобой я согласна.

Такая же, как и другие. Ничего не поняла. Ей достаточно было бы позвать на помощь соседей. Заорать во все горло. Твердокаменные самки. Им хочется продержаться, продумать выход, приготовиться к драке или убежать. Порочный ход мыслей. Те, кто не обладают нужной информацией, должны умереть, потому что не сумели приспособиться к окружающей действительности. Теория Дарвина.

— Я тебя понимаю, правда. Лучше, чем ты думаешь.

Ее подкупающая мимика словно говорила: «Мы с тобой похожи, ведь так?» Жалкая уловка, а тем временем она отходила от дивана, по-прежнему сжимая стакан в руке.

Она его удивила. Что-то пришло ей в голову. Вместо того чтобы плеснуть виски ему в лицо, она выпила его одним глотком. Нервишки шалят, жидкость потекла по подбородку, она вытерлась свитером. Попыталась улыбнуться. Есть в ней что-то особенное. Без этого не стать тем, чем она стала. Но это не имело никакого значения. Круг замкнулся. Здесь и сейчас.

— Делай, что я тебе говорю.

— Подожди! Вообще, мне это нравится. Я всегда мечтала о мужчине, который подчинит меня.

Отлично. Она снова дышала ровно, снова обрела свою дивную интонацию. Вокс сделал глубокий вдох. Он должен себя контролировать. Этот голос наполнял его желанием. Этот голос подхлестывал его ненависть. Он должен был противостоять ее интонациям, шедшим издалека, словно наваждение, которое следовало уничтожить, пока оно не превратится в нечто иное. Цикл. Он знал, что следует делать.

Кастро снимала одежду одной рукой, не выпуская стакан. Он был уверен, что она разобьет его о подлокотник или о низкий столик. Или воспользуется бутылкой из-под содовой. Ее удобнее держать, стекло толще. Она изогнулась, чтобы стащить с себя юбку с разрезом на боку, обтягивающий свитер. Лифчик с застежкой спереди. Одежда шлюхи. Но очень практично. Она стянула трусики, на ее вспотевшем лице снова появилась нелепая улыбка.

Шум разбившейся бутылки из-под содовой обрадовал Вокса. Он автоматически поднес руку к сумке, пощупал магнитофон, почувствовал, как вибрирует маленький моторчик. Кастро отступала к двери, лицо вытянуто, разбитая бутылка пляшет в руке.

Не двигаясь с места, он просчитывал ее путь. Он снова глубоко вдохнул, тело Кастро превращалось в линию горизонта.

Бросок по горизонтали. До нелепости короткий. Она и он. Вместе. Правой ногой прямо в солнечное сплетение, через долю секунды — левой.

Она упала, захрипев. Он ощутил физическое наслаждение от нападения, оно предвосхищало то удовольствие, которое наступит, когда сам он превратится в чистое действие.

Уже совсем скоро. Сейчас!

Пригвождена к полу. Он вытащил из сумки наручники. Если сковать запястья, зажать их, под ногтями не останется улик. Презерватив, струна.

Наконец, она закричала. Слишком коротко, чтобы привлечь внимание соседей, достаточно долго для записи. Он зажал ей рот рукой, перебирая пальцами, чтобы крик оброс модуляциями. Виолончельная струна захлестнула горло. Он вошел в нее, затягивая струну, опьяненный запахом страха. Он ритмично ослаблял и стягивал петлю, фиксируя все стоны, всхлипы и еще слова, жалкие слова, вылетавшие из этого загубленного горла, этот почти умерший голос. Голос пифии, бьющейся в предсмертных судорогах. Цикл завершается. Осталось сказать молитву. СКАЗАТЬ молитву!

На краткий миг он ослабил давление, прошептал ей на ухо то, что хотел от нее услышать. Она повторила.

— Вселенная… это… машина!

— Повтори!

— Вселенная — это…. Машина!

— ПОВТОРИ!

— Вселенная — это машина!

Действие, чистое действие, действие, чистое действие. Время остановилось, шея вытянулась.

Конец!

Потом освобождение, такое долгое, такое полное, такое светлое. Умереть, расслабиться, вздохнуть, вернуться к биологической жизни. Пока не найдешь чего-то лучшего. Для вечности. Вокс опустил голову на неподвижную грудь и секунд на двадцать провалился в сон.

Женщина, которую когда-то звали Кастро, изменилась, Он снял наручники, сложил руки крестом на груди, терпеливо выпутал виолончельную струну из ошметков плоти на шее, уложил волосы змейками вокруг головы. Глаза вылезали из орбит под закрытыми веками. В горле навсегда остался другой голос. «Добрый вечер, Медуза, я— Вокс, приятно познакомиться». Потрясающий эффект. Он задавался вопросом: кто увидит это до Брюса, легавого. Сосед по дому, почтальон, любовник, полицейский?

Он взял свой стакан, по-прежнему стоявший на низком столике, отнес его на кухню, вымыл, вытер тряпкой и поставил в шкаф. Потом нашел бутылку с растительным маслом и, вернувшись в гостиную, вылил ее содержимое на тело. Прежде чем пойти в ванную, чтобы подготовиться и надеть перчатки, он трогал ее лицо и предплечье, засовывал руку ей под свитер, чтобы дотронуться до живота. Орошение маслом соответствовало техническим требованиям, но, кроме этого, приносило большое облегчение. Он почувствовал, как струя масла смывает остатки напряжения.

Он взял с раковины компакт-диск. В прошлое воскресенье он, пользуясь правом гражданина на анонимность, купил его в «Вержин». Жеманный, предлагающий себя любому, голос ломал последние барьеры целомудрия, сдерживающие толпы зевак. Допинг и смятение. Он навел справки о певице, прежде чем включить ее в свою мизансцену. Дженис Джоплин говорила что-то вроде: «Я чувствовала себя одинокой, и мне не удавалось избавиться от этого чувства, хотя я встречалась со многими людьми». Милая Дженис! Смелая девочка, которая предпочла раствориться в воздухе вместо того, чтобы контролировать систему. Ее называли мятежной. Еще один пример порочного хода мыслей. Дженис просто потерялась.

Немногие оказались способны на глубокую работу, на поиск источников контроля в самих себе и на осознание собственной природы. Подчинив себе эти источники, можно было остановить свое прошлое, подготовить свое будущее, выбрать свой конец. А при условии небольшого везения при выборе времени конец станет началом. Скоро человечество сможет перекачивать информацию из своего мозга в некую кибернетическую целостность и обретет бессмертие. Больше не будет страданий, секса, морали, смерти. И никогда больше не будет матери-носительницы. Вокс был готов, насколько это возможно. Готов перейти в этот новый век человечества, чтобы совершить гигантский прыжок к покорению пространства, к бесконечным мирам, абсолютной свободе, незапятнанной жажде познания.

Он оставил свою одежду на крышке унитаза — на гладкой поверхности не останется волокон. Теперь он надел куртку, спрятав под ней микрофон и сумку, потуже зашнуровал кроссовки, выпрямился, последний раз взглянул в зеркало. Воксу нравилось наполнявшее его ощущение мира, мира, за который стоило заплатить всем этим насилием. Чтобы суметь дождаться. Дождаться дня переворота и возрождения. Он приблизил лицо к зеркалу, чтобы разглядеть бесконечные оттенки радужки, несколько прожилок на безупречно белых белках, подумал о том, как образуются планеты, и с довольным видом покачал головой.

Он вернулся в гостиную, вставил компакт-диск в проигрыватель, установил звук на максимальную громкость и взял в руки пульт управления. Потом подошел к двери, приложил к ней ухо, тихо открыл, осмотрел площадку и лестничную клетку. Из квартир доносилось бормотанье телевизоров. Вокс вернулся, направил пульт на проигрыватель и нажал кнопку «пуск». Первые такты, медлительные, тяжелые, слезливая атмосфера семидесятых. Прежде, чем выйти на лестницу, он спрятал в карман пульт и хирургические перчатки. Красный ковер поглотил звук его шагов. Он контролирует свое дыхание. Его тело проворно. Третий этаж, второй…

Summertime,

An’the livin’is easy…

Дженис Джоплин рыдала над миром. Но миру было на это наплевать. Вокс натянул на голову капюшон куртки, локтем нажал кнопку замка на двери подъезда, убедился, что бульвар пуст. Только несколько машин промчались мимо. Вдали какой-то тип гуляет с собакой. Дурацкое время. Ничего страшного. Слишком далеко для Джоплин, слишком далеко для Вокса, сказал он про себя и побежал, изображая этакого ночного любителя пробежек. Иными словами, незаметного кретина.

2

Зубы окрасились в бледно-розовый цвет— свидетельство притока крови, настолько мощного, что она оставила след на эмали. Судя по кровоподтекам на запястьях, здесь не обошлось без наручников. Майор Алекс Брюс знал несколько приемов, позволявших держать смерть на расстоянии. Прежде всего, следовало сосредоточиться на подробном осмотре, а не на сострадании. В настоящий момент он стоял более чем в метре от тела, чтобы не распространять чужеродную ДНК.

Вокруг него суетились технические сотрудники судебно-медицинской экспертизы в белых комбинезонах и масках. Взяв мазки из влагалища, Марсо занялся поиском остатков ткани под ногтями. Крессанж фотографировал тело, с трудом сдерживая позывы к рвоте. Соли исследовал ковер с помощью лазерного устройства «Кримскоп», пытаясь обнаружить следы спермы, мочи, крови, волосков с головы или тела. Белло проводил обмеры, чтобы составить план места преступления. Работы хватало— квартира радиоведущей была тесно заставлена мебелью, что свидетельствовало о склонности к роскоши и интересу к этнографии, типичному для людей, много поездивших по миру и стремящихся это продемонстрировать. В последнюю очередь техники снимали отпечатки со всех поверхностей, с помощью цианоакрилата, разогретого суперклея, способного выявить отпечатки пальцев везде, от стен до самого мелкого предмета.

Честно говоря, майор Брюс не ждал многого от этих действий. Он мог бы поспорить, что убийца тщательно выбривает тело, во время нападения носит перчатки, а до того, как надеть их, принимает необходимые меры предосторожности. Он вылил на тело жертвы масло— по всей вероятности, пищевое. В прошлый раз это было жидкое мыло. Мерзавец достаточно разбирался в последних достижениях криминалистики, чтобы понимать, что йодсодержащие растворы не позволяют проявиться отпечаткам на теле жертвы насилия лишь в том случае, если использовать их в первые часы после преступления, если естественные выделения не слишком обильны и если проведению анализа не препятствует доминирующий инородный продукт.

Техники и полицейские из группы Брюса переговаривались вполголоса. Эксперт Марк Санчес включил «Реквием» Моцарта. Своего рода заклинание. Мужчины плохо переносят убийства женщин или детей.

Совсем недавно здесь звучала совсем другая музыка. Помощник Алекса Брюса, капитан Виктор Шеффер, прибывший на несколько минут раньше шефа, сказал, указывая на трех полицейских в форме:

— Это они ее нашли. Соседка сверху позвонила в час сорок, чтобы пожаловаться на поздний шум.

— Какой именно шум?

— Там играл диск Дженис Джоплин. «Summertime», фонограмма передачи Кастро «Запретные ночи». Пульт управления не нашли.

— Ты думаешь о том же, что и я?

— Конечно. Он включил музыку и унес его.

— Этим он хочет нам сказать, что закончил свое дело и мы можем заняться уборкой.

— Алекс?

— Да.

— В жизни не имел дела с такой мразью.

— Я тоже, если тебя это успокаивает. Сейчас Виктор Шеффер разговаривал на кухне с Марком Санчесом, изучавшим там стаканы. В кухне имелась посудомоечная машина. Если в ней остались волокна, весьма вероятно, что они попали туда со стакана, вымытого, вытертого тряпкой или бумажным полотенцем и убранного убийцей. Точно такой же сценарий имел место в пяти других случаях. Ни одного отпечатка найти не удалось, и они пришли к заключению, что убийца знакомился с будущими жертвами, соблазняя их, и проникал в дом с разрешения хозяек. Этот вывод подтверждался и тем, что они не обнаружили никаких следов взлома на дверях квартир десяти жертв, по большей части достаточно привлекательных, чтобы позволить себе быть разборчивыми в выборе партнеров. А уж Изабель Кастро, известной, пользующейся успехом, цветущей сорокалетней женщине, подавно не составляло труда найти любовников, отвечавших ее запросам.

Сразу после окончания своей передачи— «Запретные ночи», с 23.00 до полуночи— Кастро вышла из здания «Радио Франс» и отправилась домой. Водитель компании «Синие такси» высадил ее возле дома примерно в половине первого ночи. Узнав об этом, майор Брюс снова задумался над тем, как убийца мог войти незамеченным. Он знал код. Или же она ответила по домофону и открыла дверь, оснащенную надежным замком без всяких следов взлома. Или же у него был дубликат ключа и он ждал ее в квартире. Разбитая бутылка, стакан и два окурка в пепельнице наводили на мысль о том, что Кастро и Вокс позволили себе немного расслабиться. Небольшое затишье перед тем, как первобытная жестокость опрокинула обычаи цивилизованного общества.

Несмотря на все меры, принятые убийцей (он не записывал свой голос, чтобы на пленке остался только шум дыхания), ужас прослушанных бесчисленное число раз записей позволил майору Брюсу ясно представить себе происходившее. Мужчина на несколько минут уходил, чтобы натянуть перчатки, подготовить магнитофон, орудие убийства. Всегда одно и то же: виолончельную струну, которую он уносил с собой, вытерев предварительно об одежду, беспорядочно разбросанную по полу. Он набрасывался на жертву, записывая на магнитофон ее крики и фразы, которые сам же и заставлял ее произносить. Он терзал ее шею с нечеловеческой силой, раздирал плоть до самых сонных артерий, иногда даже до шейных позвонков. В завершение всего он вставлял в окровавленное горло кассету с записью предыдущего убийства, устанавливая тем самым страшную связь между преступлениями.

В лаборатории префектуры был проведен тщательный анализ микроскопических образцов, снятых с шей жертв. Химики выявили частицы оболочки виолончельной струны. Фирма «Джаргар», производится в Дании, продается по всей Франции. Группа Брюса, вооружившись фотографиями жертв, опрашивала парижских скрипичных мастеров и торговцев струнными инструментами. Неудачи по всем фронтам. Никто не мог вспомнить какого-то особенного клиента, приходившего в сопровождении одной из убитых женщин. Следователи из группы Брюса, объединившиеся с группой Ложе, наводили справки в консерваториях, музыкальных школах, профессиональных и любительских оркестрах Парижа и пригородов. И снова неудача.

Внезапно Брюс решил посмотреть коллекцию компакт-дисков. Несколько сотен, стоят в беспорядке. Ему пришлось потратить довольно много времени, прежде чем он нашел то, что искал. Он пошел к Виктору Шефферу. Тот снимал показания с трех охранников; сосредоточенно глядя на них, он приподнимал очки характерным жестом, за который сослуживцы прозвали его «профессором». Этот жест вполне соответствовал его склонности к размышлениям и привычке резать правду-матку, не вызывавшей раздражения благодаря манерам, которые Брюс для себя определял как крутые.

— Как скоро после поступления жалобы вы прибыли на место?

— Минут через пять—десять, капитан, — ответил самый старший из охранников. — Мы патрулировали возле министерства, за бульваром Инвалидов, когда поступил приказ отправиться сюда.

— Вы кого-нибудь видели?

— Мужчину с собакой, на набережной. Он ничего не заметил.

— Как вам показалось, он охотно шел на контакт?

— Он был немного не в себе из-за шума. Там была вечеринка, прожектора, музыка орала на всю улицу.

Шеффер посмотрел на Брюса и понял по его мимике, что следовало бы вызвать владельца собаки в комиссариат для допроса.

— Почему этот тип выгуливал собаку в два часа ночи? — спросил Брюс.

— Он вернулся из ресторана, переел, мучился несварением.

— Видимо, как и ваш коллега, — сказал Шеффер, указывая на молодого прыщавого охранника, явно находившегося не в своей тарелке.

— Это его стошнило на ковер? — спросил Брюс.

— Да, майор, это я…

— Со вступлением в клуб, мой мальчик. Алекс Брюс жестом поманил Виктора Шеффера за собой в угол, где стояла стереоустановка. Показал ему на стойку с компакт-дисками:

— Диск Джоплин, принадлежавший Кастро, на месте. Я только что проверил.

— А, значит, тот, который Санчес нашел в проигрывателе, принес убийца.

— Именно.

Брюсу не требовалось размышлять вслух, чтобы Шеффер мог следить за его мыслями. Оба знали, что Вокс принес компакт-диск, чтобы наверняка найти его в нужный момент. И быстро.

— Все продумано, — сказал Шеффер.

— Как обычно, — добавил Брюс. Их разговор прервал Санчес:

— Алекс, судя по тому, что я увидел, вероятно, был двойной удар ногой в область солнечного сплетения.

— Акробатика…

— Я бы сказал, боевое искусство.

— Кун-фу?

— Да, без сомнения, — ответил Санчес— Ребятки, у вас есть основания прочесать все клубы боевых единоборств в Париже.

— Главное, у меня есть основания дернуть Саньяка, — сказал Брюс, глядя на отходившего эксперта.

Виктор Шеффер сочувственно пожал плечами и сказал, что пойдет посмотреть личные бумаги убитой. Брюс пообещал присоединиться через пару минут, вот только сигаретку выкурит. Поскольку Шеффер пытался бросить курить, Брюс подождал, пока он выйдет, и только после этого закурил. Он подумал о судебном психиатре Алене Саньяке. Ему должен понравиться этот прием кун-фу, особенно после того, как недавно он, не моргнув глазом, заявил, что «насилие часто оказывается единственным вектором, через который могут выражаться маловероятные отношения между двумя людьми». Единственный во Франции специалист по составлению психологических портретов преступников стал советником криминальной полиции по делу Вокса, после скандала, устроенного прокурором Клодом Верньо из-за шумихи в прессе. Журналисты, разумеется, проводили параллели с делом Ги Жоржа и писали о недостатках французской полицейской системы. В свое время якобы именно они позволили «восточнопарижскому убийце» проскользнуть через ячейки сети, несмотря на два положительных результата генетической экспертизы и многочисленные задержания.

Конечно, следователи по делу Ги Жоржа не работали по всем эпизодам сразу, и в то время не существовало централизованной картотеки генетических отпечатков. Это не исключало возможности вычислить убийцу еще в 1995 году, то есть за три года до его ареста и признания в убийствах семи молодых женщин. Начиная с пятой жертвы Вокса, прокурор республики дал ясно понять шефу криминальной полиции Матье Дельмону, что «речь идет о приведении в действие всех самых современных средств» во избежание недопустимого просачивания в прессу сведений о деле нового Ги Жоржа.

В коридорах, где за пятьдесят лет черный линолеум на полу сменили два раза, шли пересуды. Неужели надо ожидать вторжения психиатров в исторические помещения на набережной Орфевр, 36? До сих пор к ним обращались только за составлением психологического портрета уже задержанных преступников. Не ущемят ли они интересы полиции, приняв участие в расследовании? И не следует ли ожидать, что в один прекрасный день полицейские-психологи, вроде тех, которых готовит ФБР в Куантико, опутают своей паутиной весь мир?

Хотя возможные перемены и не пугали майора Брюса, от одной мысли о постоянном сотрудничестве с Аленом Саньяком ему делалось не по себе. Он не испытывал симпатии к судебному психиатру, обладавшему даром изъясняться на жаргоне, который доводил до белого каления людей, ежедневно сталкивавшихся со смертью.

Саньяк цеплялся за свою любимую концепцию: способ совершения преступления. «Это— лучший параметр для оценки интеллекта преступника. — Он говорил с Брюсом, делая многозначительные паузы, сплетя пальцы, слегка усмехаясь и устремив на него презрительный взгляд. — Это переменная, меняющаяся в зависимости от целей преступника, от его желания запутать следы. Для меня Вокс— это вирус. Он приспосабливается к своему окружению и мутирует в зависимости от своих потребностей. Безусловно, он— один из самых умных хищников из тех, за которыми когда-либо охотились вы и ваши люди. Я могу помочь вам в расшифровке способа его действий, но необходимо, чтобы вы согласились работать в тесной связке со мной и научились делиться информацией».

Вирус! Скажите пожалуйста! Не дожидаясь результатов тонкого анализа доктора Саньяка, Брюс поднял дела убийц-маньяков. Он провел долгие часы в Интернете и в библиотеке научно-исследовательского института Министерства внутренних дел, изучая последнюю информацию из разных стран мира и выводы аналитиков. Прочитанное подтверждало все то, что он понял и сам после расследования дел двух серийных убийц: Вокс был организованным психопатом, чье поведение совершенно отличалось от поведения убийцы-психа, действующего под влиянием импульса.

Алекс Брюс переписал в блокнот, с которым никогда не расставался, часть классификации, предложенной одним французским университетом: «Отец неизвестен, психические отклонения в прошлом встречаются редко, живет не один, поверхностно общителен, возможны проявления сексуального садизма, возможен длительный диалог с жертвой, отсутствие патологических умозаключений, старается ускользнуть от полиции, использует оружие или средство, которое носит с собой или где-то прячет, в редких случаях— самоубийство после совершения преступления, вероятность многочисленных жертв в течение нескольких месяцев или лет».

Еще раньше Брюс скопировал все дела на свой персональный компьютер и в любое время мог свериться с ними. Он уже давно знал, что серийный убийца всегда овеществляет свои жертвы, отказываясь видеть в них человеческие существа. А сам он часто думал об этих жертвах. После долгих месяцев причастности к их судьбам Алекс Брюс начал называть их по именам. В конце концов ему стало казаться, что он знаком с ними ближе всех. «Иногда мне делается не по себе от мысли, что я никогда не встречусь с ними, особенно с Жюдит», — признался он Виктору Шефферу.

Разумеется, Брюс не делился всем этим с психиатром. Будучи одновременно человеком действия и чиновником, он не собирался оправдываться перед кем бы то ни было в том, что, выполняя свой профессиональный долг, он почти утратил душевное равновесие. Сам он мог измерить это «почти», а человека холодного, вроде Саньяка, подобные вещи не касались.

Брюс увидел, что настал момент, когда Санчес предъявит им «автограф» Вокса. «Реквием» заполнил все пространство. Все замолчали в ожидании. Марк Санчес встал на колени возле трупа и запустил в горло тонкий пинцет. Извлек микрокассету и голосом, лишенным всякого выражения, прочел название фирмы:

— «Сони», МС 90. Серийный номер АТА1 721.

Брюс покачал головой. Убийца был человеком последовательным. Тот же инвентарь, тот же метод. Распространенная марка, в результате чего пять следователей, обшаривавших все магазины аудиовизуальной аппаратуры, остались ни с чем.

Прежде чем прослушать кассету и проанализировать ее содержание, еще предстояло снять с нее отпечатки, но все члены группы и без этого знали, что их ожидало. Крики бьющейся в агонии женщины, которую насилуют, а потом душат. И несколько странных фраз. По следу серийного убийцы шли несколько групп. Но Брюс занимал особое место среди тех, кому удалось полной мерой измерить свою ненависть. Именно он дал ему имя. И тем самым создал ему известность в прессе.

Для Алекса Брюса убийца постепенно стал Воксом[1], и эта находка сразу прижилась в уголовном розыске, где каждое дело принято обозначать именем убийцы, места совершения преступления или жертвы.

Майор допустил одну оплошность. Когда жених нашел девятнадцатилетнюю Жюдит убитой в собственной квартире, Брюс тяжело переживал необходимость задержать молодого человека. Обезумевший от горя молодой служащий почты держал убитую в объятиях, его одежда и руки были выпачканы кровью, под ногтями остались сгустки. На рассвете Брюс отпустил его, но журналисты дежурили у ограды. Раздраженный, измотанный майор неосмотрительно сказал в микрофон какой-то съемочной группы: «Этот молодой человек — не Вокс». После выпуска новостей в час дня вся Франция узнала «имя» убийцы и увидела лицо его преследователя. Мужчина тридцати восьми лет, с темными волосами и голубыми глазами.

Полиция скрывала от прессы информацию о кассетах. После разговора с Матье Дельмоном, шефом криминальной полиции, было решено, что за Брюсом сохранится случайно выпавшая на его долю миссия пресс-секретаря и что официально Вокса будут представлять как убийцу, одержимого особым типом женского голоса. Брюс заставил журналистов проглотить информацию, взяв за основу аудиозаписи, сохранившиеся после некоторых жертв: речь адвоката Агаты К., убитой в 17-м округе в марте 1998 года, звуковое письмо родным от Катрин Д., убитой в июле того же года, наконец, пленку, использовавшуюся на занятиях демонстратором Виржини Д., ставшей жертвой Вокса в апреле 1999 года.

Майор Брюс понимал, что несколько случайно вырвавшихся слов установили некую связь между ним и убийцей. Он решил воспользоваться ею, как нитью Ариадны, которая должна была привести его к центру лабиринта.

3

— Передайте мне это дерьмо.

Лицо Матье Дельмона не выражало никаких чувств, но голос звучал совершенно непреклонно. Узнав об убийстве Кастро, шеф криминальной полиции пожаловал на место преступления собственной персоной, и присутствие Фредерика Геджа оказалось совсем некстати. От журналиста сильно несло спиртным, и Алекс Брюс выволок его на лестничную площадку, пока он не сказал чего-то лишнего и не усугубил ситуацию.

— Что ты тут забыл, Фред?

— Я за тобой поехал, черт побери.

— Ну и что ты делал возле моего дома?

— Я хотел поговорить. Я увидел, как ты выскочил, запрыгнул в машину. Я понял, что тут дело серьезное, поехал за тобой. Старик, я наконец уяснил, почему ты зовешь его Воксом.

Брюс всмотрелся в лицо друга. Темные круги под налитыми кровью глазами, небритый. Он обругал молодого заику-дежурного, который позволил ему войти, и потянул Геджа на лестницу. Они перешли бульвар Гренель и сели на скамейку под опорами метромоста. В двух шагах от станции «Ламотт-Пике— Гренель».

— «Запретные ночи» кончаются в полночь. Представь себе, что он ждал ее здесь. Может быть, он приехал последним поездом, — сказал Гедж.

— Мои ребята думали об этом, но кассир ничего такого не заметил.

— Из поезда метро неплохо видна квартира, так ведь?

— Когда он на нее напал, метро уже не ходило.

— Не прикидывайся большим кретином, чем ты есть, Алекс: представь себе, что это ее постоянный ухажер. Представь, что он ходил к ней какое-то время, прежде чем убить, и кто-то из пассажиров мог его заметить, из окна, как-нибудь днем, ночью…

— Ты не будешь утверждать, что не заметил двойных красных штор в квартире, Фред?

— Шторы— это ерунда, их можно раздвинуть. А главное, что я заметил, — он оставляет после себя сувенир. Во рту жертвы. Как в «Молчании ягнят»? Кассету, так ведь?

— Нет, не во рту. Только не трепись об этом на телевидении, старик. Ты помешаешь правосудию. Прокурор начеку.

— Я ни слова не сказал про Верньо. А Кастро была одной из наших, Завтра все на уши встанут. Вокс убил радиозвезду!

— Ты не отомстишь за свою коллегу, дав Воксу то, чего он добивается. Подумай об этом, Фред.

— Ты приписываешь мне возвышенные чувства, которые мне не свойственны. Я хочу жареных фактов, вот и все. И я их получу.

— Этот тип — настоящий психопат. Он чувствует себя вне системы. Для него убийство— это способ бросить вызов обществу, которое его отвергло, и найти что-то взамен.

— Вы сами дошли до этого, господин майор?

— Он берет на вооружение все, что о нем пишут. Завтра утром ты обнародуешь свои факты. Ты первый сообщишь об убийстве, но не советую тебе говорить о кассете. Это запрещено, слышишь меня?

— Что, хочешь приберечь это для себя?

— О чем ты?

— Сам знаешь. Вокс и его личный полицейский. Тип, который его окрестил. Ты его папочка. Если он чувствует себя отверженным, бедняжка, то ты рядом. Ты о нем думаешь. Все время.

— Кончай вонять, Фред, я слышал от тебя вещи и получше.

— Точно. Получше, посвежее, повеселее, поинтереснее. Но это было до того, как ты меня достал.

Теперь Алекс Брюс повернулся к Геджу. Журналист выглядел опустошенным. Он зажег сигарету только со второго раза, стряхнул дрожащей рукой крошку табака и попытался улыбнуться. Пачка сигарет упала на землю. Брюс поднял ее первым.

«Цинизм не идет тебе на пользу», — подумал он, вытягивая сигарету, прежде чем передать пачку хозяину.

Они курили одни и те же сигареты. И Тесса их курила. Если только с тех пор у нее не изменился вкус. Мужчины-то сменились. Брюс мог бы вернуться к их старому спору, прерванному, пережеванному, повторявшемуся до смешного, которого уже ни тот, ни другой не боялись. Именно в этом, без сомнения, и крылась проблема. «Ты мой приятель, но это не помешало тебе увести у меня Тессу». — «Она ушла от тебя раньше, чем дала мне знак и стала жить со мной». — «Есть в мире справедливость, тебя она тоже бросила». — «И из-за этого мы теперь оба в дураках». — «Ох, и в дерьме тоже, Фред».

Эта ночь и эти обстоятельства мало подходили для старого спора. Тесса притаилась где-то в глубине сознания Брюса. Даже свернулась клубочком. И молчала. В эту ночь — и тут Гедж был совершенно прав— все место занимал Вокс. Гедж и Брюс дружили уже больше двадцати лет, и, безусловно, именно поэтому журналист, словно прочитав его мысли, перестал хныкать и сказал:

— Я тут поразмыслил обо всем этом. Об этой связи между тобой и Воксом. И я кое-что придумал. Жутковатое дело, но может выйти толк. Во всяком случае, мне так кажется.

— Рожай, старик. У меня дел полно.

Ты мог бы заключить с Воксом сделку.

Что?

— Сделку на Тессу.

Брюс устало провел рукой по волосам и замер в ожидании. Гедж, с глазами, горевшими от пьяного возбуждения, продолжал:

— Он бы это для тебя сделал.

— Ага, по дружбе.

— Он ее убивает, и всем все понятно. Серийный убийца мстит полицейскому, который хочет помешать ему пакостить, убивая его бывшую жену. Это правдоподобно.

— Эге, приятель! Ты мозги давно не проветривал, это чувствуется!

— А потом, после этого, ты его ловишь. Ты ему обещаешь безнаказанность, если он убьет твою бывшую. Но ты его все-таки задерживаешь. Он может сколько угодно вопить, что ты предложил ему сделку, эту часть сценария проверять не станут. Слишком запутанно.

— Вот-вот. Я помещаю объявление в газете: «Брюс ищет Вокса для дополнительной работы. Звонить в нерабочее время».

— Этот тип и ты, вы связаны общей пуповиной.

— А ты заматываешься собственной пуповиной. Своего рода онанизм.

— Слушай меня. Вы связаны пуповиной, потому что в глубине души ты считаешь, как и он, что все они— шлюхи.

— Не суди всех по себе, дружок. У меня не было проблем с мамой, а если я влип с Тессой, то на этом не зациклился.

— На этом невозможно не зациклиться. Наконец, Брюс улыбнулся и обнял друга за плечи.

— Я не люблю выставлять напоказ свои чувства, Фред. Но я думаю, что самое главное— ей не удалось разрушить то хорошее, что есть между нами. Все очень просто.

— Алекс?

— Да?

— Бывает, что ты мечтаешь о ее смерти? Отвечай честно.

— Не о смерти. О том, что ей может предшествовать, — соврал Брюс— Я даю ей помучиться, а потом спасаю. Инстинкт полицейского.

— И это приносит облегчение?

— Не окончательное.

— Так как же ты держишься?

Брюс поднялся и сказал, глядя на окна Кастро:

— Я стараюсь не очень напиваться.

— Ага! И выкладываешься на работе.

— Да, работу свою я люблю.

— В конечном итоге ты простой парень, повезло тебе.

Брюс выждал минутку и сказал:

— Я могу тебе доверять в отношении кассеты, Фред?

— Мой шеф— вот тип, которому точно доверять нельзя.

— Ты ему ничего не скажешь. Когда придет время, я солью тебе всю информацию. Только тебе. Идет?

— А если он решит все слить? Это же вполне в его духе, не так ли?

—Кто? Вокс?

— Ну да. Одна женщина из этого дома мне сказала, что ночью был шум. Фонограмма «Запретных ночей». Это он поставил диск, да?

— Как мужик ты так себе, но журналист хороший, Фред.

— А что мне еще остается? Как, впрочем, и тебе, старина. Несмотря на твой стоический вид.

—Иди домой. Не советую попадаться на пути Матье Дельмона.

Брюс пересек бульвар, подняв руку в знак прощания, не оборачиваясь. Ему не хотелось, чтобы Гедж видел его лицо. Простой парень. Он швырнул сигарету в сливную решетку и подумал о ребенке, которого у них с Тессой никогда не будет. Он ни с кем не говорил об этом. Даже с Геджем. Иногда ему случалось думать о том, как все могло обернуться, роди она ему ребенка. Их ребенка. Он думал об этом с горечью, но без ненависти. Даже без ревности. Она жила своей жизнью, без него, она соблазняла других мужчин. Последним по времени был американец в расцвете лет. И при деньгах. Вот и все. Если порой он и мечтал о ней, то не потому, что хотел вернуть ее, в отличие от Геджа. Он просто хотел, чтобы она подробно, пункт за пунктом, рассказала ему, в чем ее тайна. Та магия, которую она носила в себе и благодаря которой он смог составить себе воспоминания из ничего. Несколько слов. Духи. Жест. Какая-то мелочь. Такая бесплотная. Которую так трудно забыть. Может быть, если объяснить ее как следует, она могла бы раствориться.

Брюс, мне нужно с вами поговорить.

Начальник криминальной полиции подвел его к высокому среднему окну, выходившему на бульвар. Сдвинул на одну сторону двойные шторы, открыв вид на темный силуэт метромоста и на верхушку Эйфелевой башни вдалеке.

— Помните, что я говорил вам по поводу женщины-приманки?

Брюс кивнул. Эта идея пришла в голову помощнику комиссара Клеману Леонару, а потом ее поддержал и развил судебный психиатр. Можно сказать, даже присвоил ее. Взять за основу официальную версию, предложенную прессе: Вокс реагирует на определенный тип голоса. Следует определить, на какой именно, а потом найти сотрудницу полиции с соответствующим тембром. Матье Дельмон продолжал:

— Мы ее нашли. И чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что это стоит попробовать. Что вы об этом думаете?

Это был чисто формальный вопрос. Мастер налаживать связи, Дельмон знал, что в любой войне информация имеет большое значение для поддержания войск в боевой готовности. Брюс ответил уклончиво, желая дать своему начальнику повод отругать его за Геджа; ни тот, ни другой не были дураками, тем более следовало уладить это дело как можно быстрее:

— Я тоже думаю, что попробовать можно, но нужно проявлять большую осторожность относительно того, что можно передавать в прессу.

— Безусловно. Это женщина опытная. Капитан Мартина Левин. Вы с ней не знакомы?

— Имя мне ничего не говорит.

— Тринадцать лет в комиссариате восьмого округа. Отличный стрелок, прекрасный послужной список. К тому же, думаю, она будет хорошо смотреться по телевидению.

— Почему вы так уверены?

— Она хорошо держится, и ее нелегко вывести из себя. Такая, знаете, спокойная уверенность без тени претенциозности. Идеал. Журналисты на нее клюнут.

— Когда она приедет?

— Как только сможет. Я буду держать вас в курсе. Вы говорили о прессе. Вам удалось нейтрализовать этого телевизионщика? Фредерик Гедж, я правильно называю?

— Он сообщит об убийстве с утра пораньше. Но я рассчитываю, что он не упомянет о кассете.

— Только рассчитываете?

— Почти уверен. Я дал ему понять, — что мы будем молчать на этот счет. В любом случае он не захочет лишиться своего источника ради неясного обрывка информации.

— Очень надеюсь. Я наложил взыскание на кретина, который его впустил, но это проблему не решает. Вы знакомы с этим типом, так что, по сути дела, только вы и можете его контролировать. Полагаюсь на вас.

— Я этим займусь, шеф.

Финал «Реквиема». Дельмон и Брюс подождали, пока Санчес достанет компакт-диск из проигрывателя. Он подошел к Дельмону, сказал, что обработал микрокассету, что отпечатков на ней нет— как обычно, и что можно прослушать пленку в квартире. «Хорошая работа, Санчес», — подумал Брюс. Шеф может отметить быструю работу отдела криминалистической экспертизы. Одно обидно: Брюс предпочел бы, чтобы эксперт сначала поделился своей идеей с ним. Но коль скоро большое начальство не каждый день приезжает на место происшествия…

Трем полицейским приказали выйти на площадку. Только Брюс и Шеффер обменялись взглядами. Остальные ушли в себя. В том числе и Дельмон, слушавший приглушенные крики и стоны, не вынимая рук из карманов и старавшийся держаться прямо. «Звезды… это машины… Звезды… это… машины… Звезды— это машины».

И снова стоны. Ругательства. Хриплый крик: крик женщины, которой зажимают рот. Во всяком случае, именно так объяснил Шански, профессор Высшей национальной школы телекоммуникаций, когда ему дали прослушать все кассеты. И последний крик. Самый страшный. Тот, что становится все слабее, пока не воцарится смертная тишина, тоже записанная утонченным убийцей. Дельмон, как и все остальные, только что услышал запись смерти. Смерти Эмелин Дюнан, двадцати трех лет, студентки биологического факультета и уличной певицы, найденной мертвой в своей квартире, как и все остальные жертвы. Это было четыре месяца назад. Брюс вспоминал лицо Эмелин. Каштановые волосы, энергичные черты, чарующая улыбка. Вокс забрал у нее все. Все, до последнего вздоха. Ее убийство свелось к записи: колебания акустического давления, преобразованные в колебания электрического напряжения.

Брюс пошевелился первым. Он записал фразу в свой блокнот. Матье Дельмон проследил за ним, потом подошел и наконец сказал:

— Прочтите мне, Брюс, хорошо?

— «Вспомни о „Дип Блю“./ Все взаимосвязано./ Мы можем создавать своих богов./ Мы можем стать богами./ Мы строим то, что будет управлять нами./ Это затишье перед бурей./ Ум должен лишь обрести совесть./ Мы проживаем последние часы человечества./ Животное — это машина./ Звезды — это машины».

— Каждый раз, когда я это читаю, я думаю о молитве. А когда услышал ваше чтение, убедился в этом окончательно.

— Группы Ложе и Юбера продолжают поиски в сектах, шеф. Пока ничего.

— А вам самому не кажется, что тут замешаны секты, Брюс?

— Тип, говорящий, что мы можем стать богами, отвергает религию. Даже религию сатанистов.

— И все же этот последний кусок, о последних днях человечества…

— Я думаю, что он скорее играет в Бога. Он наслаждается властью над жизнью и смертью каждой жертвы.

— Я и сам не сказал бы лучше! — произнес вкрадчивый голос— Я просто добавил бы что-то вроде «нам придется арестовать Бога».

Брюс и Дельмон повернулись и увидели Алена Саньяка, на лице которого играла восторженная улыбка. Сегодня ночью он оделся как моряк с левого берега Сены. Вязаная шапка, низко надвинутая на лоб, шикарная, хоть и поношенная куртка морского волка, потертые джинсы и роскошные сапоги. Уже второй раз он появлялся в самый разгар работы экспертов-криминалистов. Брюс пожал ему руку после Дельмона, который тоже явно не оценил по достоинству этот эффектный выход. Судя по всему, заместитель не постеснялся разбудить прокурора среди ночи.

— Майор Брюс, вам уже сообщили, что я нашел голос, который мы так долго искали?

— Только что.

— По дороге сюда я подумал и решил, что было бы интересно пригласить капитана Мартину Левин сюда этой ночью. Чтобы она… Чтобы она получила эмоциональную зарядку. Это поможет ей более убедительно выступать перед прессой. Что скажете, Дельмон?

— Может быть, это несколько преждевременно, — ответил шеф криминальной полиции, глядя вслед Брюсу, отходившему к дверям.

— Куда пошел майор? — спросил Саньяк.

— Арестовывать Бога! — ответил Алекс Брюс и вышел из квартиры.

Выходя на улицу, он попросил дежурного вызвать его по мобильному телефону, как только Саньяк очистит помещение.

4

Тело в белом пластиковом мешке вынесли на носилках. На тротуаре собралась толпа. Шеффер пытался убедить людей разойтись по домам, но любопытные напирали, чтобы лучше разглядеть, как два санитара поднимают тело в фургон. Брюс взглянул в сторону станции метро. На скамейке, где ночью они болтали с Геджем, сидел, наклонившись вперед, молодой человек. Между ногами у него стоял бумажный пакет. Только его и не занимало происходящее. Моряцкая вязаная шапочка надвинута до бровей. Не больше тридцати лет. Черные джинсы, кожаная куртка. Он поднял голову. Странный взгляд.

Майор распахнул куртку, чтобы была видна кобура, — надо играть в открытую, — и направился к парню. Тот опустил глаза, пару секунд помешкал, а потом встал и пошел к входу в метро. Брюс окликнул его, бросился через бульвар, подняв руку, чтобы остановить торговый грузовичок. Парень отшвырнул пакет и побежал быстрее. По земле рассыпались рогалики. Брюс обогнул радиатор «рено-5», затормозившего после попытки обогнать грузовичок. Он бежал ко входу в метро. Рев клаксонов. Фигура парня в черном растворяется в группе прохожих.

Брюс оттолкнул какого-то мужчину, крикнул: «Полиция! Полиция! Пропустите!» Толпа сразу расступилась. Через стеклянные двери он увидел, как парень перепрыгнул через турникет. С невероятной легкостью.

Он тоже перескочил турникет. Увидел, как парень побежал по лестнице, повернул направо. Направление «Шарль де Голль— Этуаль».

Он потерял его из виду. Поток пассажиров на лестнице. Брюс, крича, расталкивая их локтями, выбежал на платформу. Там стояли человек десять. Впереди, сколько хватало глаз, между двумя рядами фасадов эпохи Османна тянулись рельсы. Если только тип не спрыгнул в пустоту, деваться ему некуда. Брюс понял, что несколько секунд назад тот просто притаился на лестнице, спрятался за людьми. Он взлетел по лестнице одним прыжком. «Балар — Кретей» или «Булонь — вокзал Аустерлиц»? Бросился к газетному киоску. Продавец сказал ему, что видел мужчину, бегущего в направлении «Кретей».

Брюс издали увидел, как парень всматривается в туннель, откуда должен был появиться поезд. Он пошел вперед, прячась за спину женщины с детской коляской. Обогнал ее, положил руку на рукоятку своего «манурина». Жест устрашения. Он воспользуется оружием только в случае крайней необходимости. Тип повернул голову, увидел его. Брюс ускорил шаг. Парень поднял руки в знак примирения. Вблизи было заметно, что глаза у него красные. От слез, от бессонной ночи, от наркотиков?

— Стоять! Руки в стороны.

— Ладно, ладно, все в порядке! Сам не знаю, что на меня нашло.

— У тебя будет время на объяснения. Руки! Брюс надел на него наручники, потом без лишних церемоний подтолкнул вперед. Люди расступились. Майор услышал, как какая-то женщина сказала: «Я его узнала, это тот полицейский, с телевидения», У нее был певучий, ласкающий голос. Как у Жюдит, Агаты, Эмелин, Виржини. Как у Кастро. На какое-то мгновение Брюс подумал, что надо бы попросить парня остановиться, а женщину— прочитать слова из блокнота, стоя у него за спиной, так, чтобы он не видел ее лица. Молитву. Чтобы проверить. Чтобы вызвать реакцию. Эмоции из разряда тех, что возбуждали Вокса. Брюс оглянулся. Подошел поезд, пассажиры подошли к краю платформы. Молодой человек остановился на верхней ступеньке и сказал:

— Меня зовут Жюльен Кассиди.

Брюс быстро стащил с него шерстяную шапку, увидел коротко подстриженные черные волосы. Сунул шапку парню в карман.

— Кассиди. Хорошо. И что?

— Я знал Изабель Кастро. Я принес ей рогалики.

— Ты с ней спал?

— Иногда.

У парня был низкий, но мягкий голос. Брюс сразу же настроился на этот диапазон, чтобы тон и темп речи соответствовали речи собеседника, но придав своему голосу дополнительные властные нотки. Сразу показать, кто хозяин положения, чтобы выиграть время и избежать ненужных жестов.

— Что ты делал на скамейке?

— Я услышал, как кто-то говорил, что ее нашли мертвой. Мне нужно было посидеть.

— Я понимаю. Ты что, очень ее любил?

— Я ее любил.

— Почему ты убегал?

— Я не понимал, что со мной. Я был как оглушенный. И потом, у меня непростая ситуация. Моя подружка не поняла бы.

Они вышли из метро. Шеффер стоял за серым турникетом с офицером судебной полиции [2] в форме.

— Берем его, — сказал Брюс.

В машине майор снова подумал о женихе юной Жюдит. Совершенно потерянный. В участке он прежде всего сказал охраннику: «Меня привезли сюда, потому что я убил свою жену». Может быть, Кассиди убегал по той же причине? Эффект шока. И страх перед объяснением с любовницей. Посмотрим.

Обыск не дал ничего существенного: ключи, пятьсот пятьдесят франков банкнотами, документы на имя Жюльена Кассиди, проживающего по адресу: пассаж Бради, в 10-м округе, родившегося в Кретей 5 февраля 1965 года. Фотография миленькой блондиночки. Электронная записная книжка. Мобильный телефон. Три презерватива.

Парень сидел перед столом Брюса. Майор поставил его таким образом, чтобы допрашиваемые могли видеть перед собой фотографии жертв Вокса, приколотые к пробковой доске. Парень посмотрел на них, потом на минутку задержал грустный взгляд на лице Брюса. Виктор Шеффер прислонился к подоконнику приоткрытого окна, разворачивая карамельку, чтобы не зажигать сигарету. Начинался дождь. Брюс с наслаждением втягивал запах мокрой щебенки. Воспоминание о том, как он любит осенние утра, или весенние утра, или зимние утра помогло ему расслабиться перед первым раундом.

— Кто эта симпатичная блондинка? — спросил он после недолгой паузы.

— Карла, моя девушка.

— Вы живете вместе?

— Уже два года.

— Чем она занимается?

— Шьет костюмы для фильмов.

— Где именно?

— По большей части она работает дома.

— А ты чем зарабатываешь?

— Артист.

— Хорошо идет?

— Да, неплохо.

— Где же ты играешь?

— Последнее, в чем я был занят, это с труппой Людо Вебера, «По средам с Пикачу», на первом канале. И, наверное, мне дадут роль в «Воспитании чувств», телеспектакле для «Франс-2». Еще я читаю романы в кабаре «Лу де Фобур» и в Интернет-баре.

— Где ты был вчера вечером?

— Дома. С Карлой.

— Всю ночь?

— Да.

— Как со всем этим связана Изабель Кастро?

— Она очень помогла мне с работой. Она многих знала.

— То есть ты спал с ней, чтобы она знакомила тебя с нужными людьми?

— Все гораздо сложнее. Я люблю Карлу, но…

— Но что, тебе ее мало?

Молодой человек вздохнул. Сделал паузу и продолжал:

— В этом плане все хорошо. Но… О господи, кофе у вас не найдется? Мне нехорошо.

— Ты голоден?

— Нет, не думаю, что смогу есть. Кофе с сахаром, это было бы здорово, если можно.

Брюс взглянул на Шеффера. Капитан прочел анекдот на обертке карамельки, швырнул ее в корзину, встал, пошел к автомату в коридоре. Брюс взял блокнот и карандаш, начал чертить что-то на листочке, не глядя на парня, чтобы дать ему расслабиться.

— Как ты с ней познакомился? — мягко спросил он.

— Я читал текст одного писателя для «Запретных ночей». Мы сразу же сработались.

— Она была красивая, — сказал Брюс, поднимая голову.

Молодой человек кусал губы, уйдя в воспоминания, которые, судя по всему, не приносили облегчения. Одно из двух: либо он искренен, либо обладает настоящим талантом и прозябает в «По средам с Пикачу».

— Красивая, умная, забавная и по-настоящему независимая. Я провел с ней фантастические минуты. И я не скрываю, что меня интересовало все, что она могла мне дать. Мне кажется, что моя профессия немногим легче вашей. При сохранении всех пропорций.

— Я все-таки не понимаю, почему ты убегал.

— Я тоже, инспектор.

Шеффер услышал конец диалога. Он вошел со стаканчиком кофе, аккуратно помешивая сахар. Поставил чашку на стол перед Брюсом и встал за спиной Кассиди. Нагнулся к его уху и сказал своим хорошо поставленным голосом:

— Ты хочешь знать, как она умерла? Кассиди выдержал удар. Его лицо, обращенное к Брюсу, потемнело.

— Если вы считаете, что это необходимо, — ответил он голосом, лишенным выражения.

— Он ударил ее, заковал в наручники, изнасиловал. Он задушил ее, почти что перерезал шею. Потом инсценировал все так, чтобы было поинтереснее. Как это ты сказал: «моя профессия немногим легче вашей»?

— Послушайте! Карла сейчас дома. Вызовите ее, она вам скажет, что я провел ночь с ней!

— Я думаю, что ты убегал, потому что не хочешь, чтобы она узнала, что ты спал с Кастро, дружок, — сказал Шеффер, навалившись животом на спинку стула.

— Вы мне не верите. Ну, если бы меня задержите, кончится тем, что она все узнает. И потом, я совершенно не в себе. Я в жизни не был замешан в дело об убийстве! И у Изабель были другие мужчины. Я знаю. Ей звонили, когда я бывал у нее.

— Что за мужчины?

— Этого я не знаю. Ничего я о них не знаю. Кассиди закрыл лицо руками. Когда он поднял голову, Брюс пододвинул к нему пластиковый стаканчик и велел ему выпить кофе. Он бросил взгляд на Шеффера, занявшего прежнее место у окна. Дождь кончился. Небо окрасилось во все оттенки серого.

— Ты всегда приходил к ней по утрам?

— Да, это была единственная возможность. Из-за Карлы.

Она-то считала, что ты с Пикачу. «Ловко придумано», — сказал про себя Брюс, внезапно подумав о Тессе и о ее расписании, таком напряженном и загадочном в последний период их совместной жизни. Хорошенькой блондиночке предстояло нахлебаться вдоволь, причем в самое ближайшее время.

— Мы поедем к тебе, — сказал он, вставая из-за стола.

— А Карла, что мы ей скажем?

— Правду, старик, — ответил Шеффер. — Нас тут интересует только правда. Уж поверь.

Удар пришелся Жюльену Кассиди прямо над правым глазом. Шеффер подумал, что, будучи костюмершей, Карла могла бы надеть на себя и побольше. Присутствие двух офицеров криминальной полиции не заставило ее поправить розовый хлопчатобумажный халатик, из-под которого виднелись почти все ее прелести. Тонкие ключицы, маленькие круглые грудки, светлые курчавые волосы, вполне соответствовавшие ее короткой шевелюре. Казалось, она совершенно забыла, что на носу у нее прилеплена полоска очищающего пластыря от угрей. Короткая пауза, а потом она начала колотить Кассиди в грудь, выкрикивая ругательства: «Подлая гадина! Подлая… гадина!» Кассиди защищался, как мог, но она заехала ему коленом между ног, после чего он взвыл и сложился пополам.

— Успокойтесь, мадемуазель, — сказал Шеффер, становясь между ними.

Она завопила. Шеффер схватил ее за запястья. Она попыталась вырваться. От нее пахло табаком, потом, ночью и хорошими духами. Что-то итальянское. «Джио», — внезапно вспомнил Шеффер. Ими душилась Людивин, его последнее безумное увлечение перед женитьбой, детьми, переходом в криминальную полицию, тогда ему было тридцать четыре года. Людивин, чертовски приятное воспоминание. Карла продолжала вопить. Кассиди держался за пах. Свободной рукой Шеффер вкатил девице две оплеухи и усадил ее в кресло. На несколько секунд стало тихо. Они с Карлой смотрели в глаза друг другу. Потом она разрыдалась и совсем обмякла. Брюс, оставшийся стоять возле двери, поднял большой палец в знак одобрения.

Когда восстановилось спокойствие, Карла Дубровны подтвердила сказанное Жюльеном Кассиди. Ей велели прийти в участок для составления протокола. Брюс и Шеффер оставили молодых людей улаживать свои отношения и сели в машину.

— Прямо как в кино!

— Думаю, этого требует их среда, — прокомментировал Брюс— Или… Может, это действительно кино? Девица, выгораживающая своего дружка-психопата. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что тип, который признается, что не знает, почему побежал, увидев, как ты приближаешься, скорее всего, говорит правду. Врун придумал бы историю посложнее.

— Возможно. Ладно, высади меня на бульваре Гренель. А ты пока что покопайся в жизни Кассиди. «Лу де Фобур», Интернет-бар…

— И «По средам с Пикачу».

— Вот именно.

Брюс немного помедлил, прежде чем выйти из машины перед домом Изабель Кастро. Шеффер спросил:

— Что тебя мучит?

— Ничего меня не мучит. Я вот только думаю, ты что-нибудь слышал о капитане Мартине Левин из комиссариата восьмого округа.

— Левин? В первый раз слышу, а что такое?

— Вроде бы у нее голос во вкусе Вокса.

— Только не говори, что эта дурацкая идея насчет женщины-приманки всплыла снова!

— Именно так.

— Бывают дни, когда я спрашиваю себя, зачем мы надрываемся с этой конспирацией, допросами свидетелей, изучением дел и разработкой версий, Алекс, Женщина-приманка — вот в чем решение всех проблем! И когда появится это маленькое чудо?

— Как только сможет, сказал Дельмон.

— Подыхаю от нетерпения. И ты тоже, я же вижу. Надеюсь, она хоть собой ничего.

— Если верить шефу, она отлично стреляет, у нее отличный послужной список и она хорошо держится.

— Но это не означает, что собой она ничего.

Брюс раздвинул двойные шторы, открыл окно и стал ждать характерного шума поезда, прибывающего на станцию. Он посмотрел на часы. Состав вышел из туннеля. Он ясно различил пассажиров, а потом поезд ускорил ход, унося размытые лица к бульвару Гарибальди. Брюс заметил, что между отправлением и тем момент когда набравший скорость поезд превратился в смазанную полосу, прошло шесть секунд. Шесть секунд, за которые кто-то мог заметить лицо мужчины в квартире Кастро. Ее убийцу, наносящего галантный визит, перед грандиозной постановкой смерти в ночи. На фасаде следовало бы повесить плакат вроде рекламы агентств недвижимости: «Вниманию свидетелей убийства радиоведушей Кастро. Позвоните майору Брюсу из криминального отдела». Или Гедж мог бы передать это обще по телевидению. В конце концов, идея принадлежала ему.

Брюс вздохнул. Никто не хочет облегчить ему задачу. Он часто чувствовал что его затягивает тяжелая трясина администрации полицейского ведомства и, более того, общества в целом. Зябко дрожащий маленький шестиугольник. Типы, получившие высшее образовавание и засевшие в своих начальственных кабинетах думают за нас. На прошлой неделе в 20-м округе некий папаша вышвырнул малыша из окна. Что думали об этом выпускники высшей административной школы в элегантных костюмах с гастуками? Приятель Брюса, лейтенант из комиссариата на проспекте Гамбетта, провел расследование в школе и в квартале. Отец-алкоголик, иммигрань, три года без работы, неграмотная мать, день-деньской сидящая в четырех стенах, и ее отпрыски насмотревшиеся телевидения, полного чудесных реклам, озлобленная учительница, вынужденная ежедневно иметь дело с предоставленными самим себе детми и их ко всему безразличными родителями. Мерзкие уличные банды и бессильные социальные службы. В последний раз судебный психиатр сказал нечто более внятное, чем обычно: «Нам грозит разрастание феномена серийных убийц, майор Брюс. Тут достаточно открыть границу. Дело в системе ценностей. Разрушение моральных запретов, разложение семьи, стирание граней между злом и добром. С моей точки зрения, серийный убийца — это не просто продукт драматической личной истории, это и продукт коллективного поражения. Он просто определяет свое место на конце кривой». Если сам Саньяк согласен с ним! Интересно, говорил ли он об этом со своим другом, заместителем прокурора, за обедом в ресторане?

Алекс Брюс закрыл окно и позвонил Фреду Геджу. Ему ответили, что журналист готовит репортаж. Проколы по всем фронтам, но майор не собирался сдаваться. Он попробовал позвонить другу на мобильный, но услышал безликий женский голос, выбранный компанией «Итинерис» для автоответчика. Он отменил вызов. Партия откладывается.

Он бродил по квартире. В том месте, где лежало тело Кастро, осталась лужа засохшей крови. Брюс вдруг осознал, что она — единственная из всех жертв, о которой он думал, не называя ее мысленно по имени. Это, конечно, потому, что для всех она была «Кастро». Знаменитый голос. Лицо, которое уже тоже становилось знаменитым после интервью, взятых ею для «Пари-Премьер», одновременно деликатных и провокационных.

Брюс посмотрел на следы, оставшиеся на стене над диваном. Очень четкие благодаря стараниям ребят Санчеса. Две женские ладони с растопыренными пальцами. Единственное, что осталось от хозяйки в этой тихой квартире с театральными драпировками. Брюс представил себе, как она поднялась, увидев, что дело принимает скверный оборот. Спиной к стене, опираясь ладонями, рефлекс загнанной добычи. Тело, вжимающееся в стену, чтобы больше не видеть лицо собственной смерти. Брюс повернулся, пытаясь сообразить, на что был устремлен взгляд Кастро. Он понял, что убийца стоял в дверях гостиной, что его появление вызвало мгновенный ужас, плотный, как оттиск чернильной печати.

Он встал в дверях. Попятился. Ванная комната. Он нажал на выключатель. Мягкий свет. Вокс готовился здесь. Экзотическая полка из резного дерева, косметика, духи, белая раковина, испачканная техниками из отдела экспертизы. И большое старинное зеркало в позолоченной раме. Брюс был совершенно уверен, что Вокс смотрелся в него. И остался доволен своим видом. Перед тем, как перейти к делу. Он на мгновение вгляделся в собственное лицо. Несколько морщинок вокруг блестящих глаз. «Изабель», — сказал он. Провел рукой по отросшей щетине, погасил свет и вышел из ванной.

Он сел на диван, машинально оглядел прямоугольник двери, в котором, словно в рамке, стоял Вокс, и снова позвонил Геджу. Журналист снял трубку после второго гудка.

— Фред? Это Алекс.

— Приятель, у меня мало времени. Через две минуты эфир. Я уже выходил в «Телеутре», но в тринадцать часов у меня большой репортаж.

— Я в квартире Изабель Кастро. У меня есть идея. Можешь сказать в тринадцать часов, что ее окна выходили на метромост. Вроде как обращение к свидетелям.

— Теперь ты воруешь мои идеи?

— Ты ни разу не предлагал мне дать скрытое объявление для свидетелей.

— Вы рискуете получать по пятнадцать тысяч звонков в день. От хохмачей, дураков и так далее. Ладно, хоть Дельмон меня не загребет.

— Главное, что меня он уже имеет. А тебе это в любом случае несложно.

— Не люблю я импровизировать. Обычно готовлю тексты заранее.

— Ну, слушай, не заставляй себя упрашивать!

— Ладно, включай свой волшебный ящик. Договорились.

Алекс Брюс поискал пульт управления. Нашел его на телевизоре и включил канал «Франс-2». В студии были Рашид Араб и Кароль Гесслер. Дивные глаза у этой женщины, подумал Брюс, прибавляя звук. Картинка изменилась. Крупным планом— Гедж, в сером костюме, голубой рубашке, без галстука. Волосы светлее, чем в жизни. Похож на немного потрепанного жизнью американского игрока в гольф.

«Этой ночью при драматических обстоятельствах навсегда умолк один голос. Изабель Кастро, талантливая журналистка „Радио Франс“ и „Пари Премьер“, была зверски убита в своей квартире на бульваре Гренель, в пятнадцатом округе Парижа. Предполагаемый убийца — Вокс. Этот многократный рецидивист разыскивается с марта тысяча девятьсот девяносто седьмого года, после убийства двадцатичетырехлетней Мюриэль Данну, ставшей первой в длинной серии жертв, насчитывающей на сегодняшний день уже одиннадцать женщин. Напомним, что сотрудники криминальной полиции дали серийному убийце имя „Вокс“ на основании сходства, выявленного в голосах убитых. Судя по всему, Изабель Кастро обладала тембром голоса, приводящим этого преступника-психопата, мастерски уничтожающего следы своих преступлений, в состояние кровожадного исступления. Журналистка вернулась из студии „Радио Франс“ после передачи „Запретные ночи“, этой маленькой жемчужины нескромности, позволявшей нам, живущим в эпоху политкорректности, оценить ее по-настоящему благородный и живой талант. Сегодня мир средств массовой информации находится в смятении. Из-за потери прекрасного профессионала и женщины, невинной жертвы дикости. Один из руководителей с набережной Орфевр, Матье Дельмон, заверяет, что сотня лучших специалистов его отдела идут по следам человека, убивающего голоса. Но полиция, как и мы все, получила, извините за выражение, хорошую оплеуху. Она обращается к судебным психиатрам, описывающим убийцу как человека, обладающего незаурядным умом. Похвальное, но недостаточное усилие. Убийца рыщет среди нас. Безусловно, в нем нет ничего примечательного, он такой же, как все. Что делает его только более опасным. Позволю себе высказать одну мысль. Солидарность— понятие избитое, но в данном случае оно могло бы принести пользу. Задумайтесь вот над чем: окна квартиры Изабель Кастро, затянутые тяжелыми пурпурными шторами, выходят на метромост, а полиция считает, что Вокс входил в число знакомых журналистки. Может быть, кто-то из пассажиров заметил мужчину в ее квартире? Мугкчину, который был ее личным врагом, а она не подозревала об этом. Донос — мерзкая штука, а французы не любят стукачей? Неужели вы действительно верите, что подобные формулы могут иметь хоть какое-то значение в то время, когда какой-то безумец избрал своей жертвой совершенство?»

«Именно то, что я и думал, — сказал про себя Брюс, выключая телевизор. — Паршивый мужик, но хороший журналист. Наоборот было бы менее полезно. Только зачем говорить „пурпурные“ вместо „красные“?»

5

Моя территория— это территория Мертвых. Эту фразу Алекс Брюс не вычитал у какого-то поэта или греческого философа. Она просто пришла ему в голову, и он имел на нее все права. С самого начала дела Вокса он изъявил желание присутствовать на всех вскрытиях. Там требовался полицейский, исполняющий обязанности законного представителя заместителя генерального прокурора. Майор взял эту обязанность на себя, потому что хотел составить полное представление о степени жестокости Вокса. Четырнадцать лет назад, закончив математический факультет и поработав немного преподавателем, он понял, что лишен педагогической жилки, и решил стать полицейским. Теперь он находился в эпицентре подлинной жизни, может быть, лишь немного ближе к его краю, чем средние, реалистически мыслящие люди, и это ни с чем не сравнимое ощущение стоило того, чтобы ради него выкладываться.

Учитывая личность жертвы и нарастающее давление со стороны средств массовой информации, вскрытие решили провести незамедлительно. На следующий день после убийства, на рассвете, чтобы не менять намеченный распорядок дня. Брюс расположился в четвертом ряду амфитеатра Института судебно-медицинской экспертизы и спустя несколько минут сообразил, что этот ряд соответствовал этажу, где находилась квартира на бульваре Гренель. Хороший знак. Состояние полутранса, в котором он пребывал, предвещало что-то хорошее. Вся информация, все, происходившее вовне, просеивалось через сито его рассуждений, обогащая их. Становясь новыми звеньями в длинной цепи эпизодов дела Вокса. Он превратился в охотника. Собранного. Нацеленного только на свою добычу. Дельмону, Саньяку и другим не понравилось бы, что майор Брюс рассматривает себя как самостоятельного следопыта, а не как члена группы. Но какое это имело значение? Он следовал своему инстинкту. И, по сути дела, единственным, чье мнение что-то для него значило, был Виктор Шеффер.

Судебно-медицинский эксперт только что сделал скальпелем надрезы на теле и конечностях, позволяющие определить направление ударов и ранений, полученных до смерти. Он подтвердил наличие удара в область солнечного сплетения, о котором говорил Санчес. Копна золотых волос Изабель Кастро свешивалась за край оцинкованного стола. Брюс не мог отогнать мысль о том, какими шелковистыми они должны быть на ощупь, и тут же вспомнил слова Геджа о Тессе:«Бывает, что ты мечтаешь о ее смерти?» Затем вспомнилось и остальное. Идея Геджа. Сделка на Тессу. Достаточно было подстегнуть свое воображение. Представить Тессу на месте Изабель. Плотное тело вместо тонкого, черные волосы вместо светлых. Разрешат ли бывшему мужу не присутствовать на вскрытии жены? Безумие, какие коварные мысли иногда лезут в голову! Такие же, как его одержимому местью приятелю-алкоголику. «И все-таки в этой истории горечь не заразна», — подумал он, а потом постарался сосредоточиться на действиях эксперта.

Тот сделал большой разрез, от основания шеи до лобка. Чтобы добраться до органов грудной и брюшной полости. Теперь тело расчленяли по-настоящему. Брюс знал, что вся процедура займет не менее двух часов. От взятия образцов крови до взвешивания внутренних органов. Потом он рассечет кожу черепа, отделит волосяной покров, откинет скальп на лицо, распилит черепную коробку электропилой. Совершенство убивают во второй раз, Фред.

Территория Мертвых. Как и в предыдущих случаях, он снова вернулся мыслями к мифу об Орфее, отправившемся искать свою возлюбленную в подземное царство. Он вспомнил, как еще мальчиком изучал старый словарь своего деда Жерара, лотарингца, старого металлурга, заядлого книгочея. Старик научил его путешествовать по миру, созданному воображением древних греков. Посвятил в сложные связи между богами, богинями, их отпрысками и приятелями. Зевс, Афина, Гермес, Дионис, Ио и нимфы. Самое большое впечатление на маленького Алекса произвел Аид. Бог подземного царства был единственным, в чью честь греки не воздвигли ни одного храма и не сложили ни одного гимна. Аида боялись и ненавидели, ему посвящались особые ритуалы. Священнослужитель, имевший право совершать обряды только в темноте, вскрывал брюхо жертвенного животного, обязательно черного, ножом с рукояткой из эбенового дерева. Судебно-медицинский эксперт дописьменной эпохи. Вообще-то Алекс сразу полюбил Орфея. Музыканта, который не испугался страшных Аида и Цербера, потому что верил, что любовь сильнее смерти. В десять лет Алекс Брюс познал эту великую истину. Сегодня, особенно в дни вскрытий, когда приходилось терпеть кровь, растерзанную плоть, запахи и шум электропилы, он спрашивал себя, не из-за Орфея ли он решил податься в полицейские.

Около половины девятого утра майор вышел из института на площади Мазас и включил мобильный телефон. Сигнал оповестил его о наличии голосового сообщения. Он набрал свой код и услышал Санчеса: на стакане, который, верояно, использовал Вокс, нашли волокна, но никаких отпечатков пальцев. Как обычно. Брюс сел в машину и направился в сторону проспекта Президента Кеннеди. Ему предстояла встреча с Майте Жуаньи, продюсером «Запретных ночей».

Стеклянный подъезд здания «Радио Франс» украшали несколько плакатов с портретами ведущих-звезд. На одном из них можно было видеть Изабель Кастро: распущенные светлые волосы, умные глаза и улыбка, в руках с тонкими запястьями— большие круглые наушники. Поклонники положили цветы под плакатом. Брюс остановился посмотреть и заметил букет из мелких красных роз. Он нагнулся и увидел, что к целлофану приколот белый конверт. Осторожно взял букет за стебли, приподнял клапан конверта, стараясь оставить как можно меньше отпечатков. Белая картонная карточка. Одна строчка печатными буквами: «Вселенная— это машина».

— Что вы делаете, сударь? Это не ваши букеты! Брюс поднял голову и увидел перед собой взбешенного охранника. Двухметровый уроженец Антильских островов.

— Майор Александр Брюс, криминальная полиция. Вы видели, кто положил этот букет?

— Нет, майор. Утром приходили женщины с детишками. Но цветы стали класть еще ночью. Вообще-то я их видел, еще когда пришел, в шесть утра.

— Кто дежурил ночью?

— Мартен и Жерар. Сейчас они у себя. Но, если бы они заметили что-то необычное, они бы мне сказали.

— Мы с ними свяжемся. По очереди. Антилец скорчил гримасу, потом снял с пояса мобильный. Просмотрел список телефонов, набрал номер:

— Жеже! Я тебя разбудил. Прости, друг. Тут с тобой инспектор хочет поговорить. Это в связи…

Брюс выхватил телефон из рук охранника. Он хотел получить Жеже тепленьким, пока тот не успеет сочинить какую-нибудь историю. Судя по выговору, Жеже тоже был антильцем. Не совсем проснувшимся антильцем. В конце концов он объяснил, что ночью пять раз обошел здание вместе с напарником Мартеном и что они не видели никого, кто бы принес цветы в это время. Мартен подтвердил заявление коллеги и уточнил, что они видели только ведущих и техников «Радио Франс», работавших в ночную смену. Брюс вызвал Шеффера, чтобы тот организовал экспертизу букета и карточки. Они решили, что надо снять отпечатки, сфотографировать букет, а потом направить пять человек порыскать среди парижских цветочников.

Майте Жуаньи оказалась блондинкой лет пятидесяти, полной, с хриплым прокуренным голосом. Она была не накрашена, но ее пальцы украшали четыре массивных кольца. Она сидела в пустой монтажной среди разной аппаратуры. С правой стороны маленькая лесенка вела в студию с высокими окнами. В глубине— электронные часы с красными цифрами. Приглушенные звуки— программа «Франс-Интер». Брюс узнал Жерара Лефора. Он вспомнил, как слушал «Останемся вместе», когда приглашенная женщина-полицейский рассказывала о своей книге и о феминизации французской полиции.

Наверное, Майте Жуаньи хотела скрыть свою печаль, но это ей не удалось. Стянутые в конский хвост волосы оставляли открытым ее лицо, на котором ясно читались все мысли. Брюс извинился за опоздание, она кивнула и рассеянно посмотрела на него. Ее красные глаза напоминали глаза Жюльена Кассиди прошлой ночью. Брюс сел возле нее. От ее одежды, широкого свитера и черных брюк в китайском стиле, пахло табаком.

— Я только что слушала запись последней передачи, — сказала она, указывая на большой магнитофон «Награ», стоявший возле какой-то папки. — Это одна из лучших, которые мы сделали с Изабель. Но даже если бы она не была настолько удачной, она все равно хороша. Знаете, почему? — Он помотал головой. Она улыбнулась и пояснила: — Потому что у нее был такой удивительный голос. Она могла бы вам читать телефонную книгу, и вы бы просили еще и еще. Именно поэтому. Теперь осталась только Жанна Моро. Дельфин Сейриг и Изабель умерли.

Брюс не ожидал, что она так сразу перейдет к сути дела. Он тоже решил идти к цели напрямик, раз уж представилась возможность не углубляться в дебри патетики.

— Вы не могли бы передать нам записи всех передач за последние полгода?

— Послезавтра все будет готово. Я отправлю их вам в судебную полицию с курьером. Еще у меня есть для вас досье. Вырезки из прессы, фотографии. Всегда может пригодиться.

— Спасибо. Вы были знакомы с ее друзьями?

— Вы хотите сказать, с ее любовниками? Легкая горечь в голосе. Брюс продолжал:

— Да, с любовниками. Я видел одного. Жюльена Кассиди.

— Артиста? Надо же, я не знала, что она с ним спала. Красивый и вроде неглупый. Почему бы нет?

— Он утверждает, что познакомился с ней здесь.

— Да, он иногда у нас читает. И неплохо.

— А другие?

— Эмманюэль Шмидт, ведущий «Леса познания», научно-популярной передачи. Но с ним я хорошо знакома. Это нормальный человек. Очень хороший профессионал. И Жерар Сеймур с «Франс-2», но, насколько я знаю, с ним она рассталась не меньше года назад.

— У них было серьезно?

Она снова улыбнулась. Этакая снисходительная гримаска, которая все меньше нравилась Брюсу.

— Изабель была самым свободным человеком из всех, кого я знала. Ее собственные ночи запретными не были.

— Название ее передачи, это была своего рода внутренняя шутка?

— Да, можно сказать и так.

— А вам что-то говорит фраза «вселенная — это машина»?

— Нет, а что?

— Ничего. Просто пришло в голову.

— Хотите послушать пленку? — спросила она, показывая на «Нагру».

Брюс кивнул. Когда в монтажной зазвучал Изабель Кастро, Майте Жуаньи посмотрела ему в глаза, а на ее лице снова появилась улыбка-гримаса. Казалось, она всем своим существом требовала, чтобы полиция положила конец этому кошмару.

«Ваши ночи прекрасны, и нам интересно узнать о них. Позвоните Майте по телефону студии и доверьте нам свои мечты, свои сны, свои желания, свои вопросы. У микрофона „Запретных ночей“ в прямом эфире Изабель Кастро. В эту первую осеннюю ночь у меня в гостях Валери Кассен, профессор информатики Политехнического института. Валери пришла к нам, чтобы рассказать о ближайшем будущем. О будущем кибернетической революции. Останутся ли у нас шансы на выживание, когда роботы станут хитрее нас? Сможет ли каждый человек позволить себе завести маленького кибернетического домашнего Эйнштейна? Станет ли двадцать первый век веком стремительного развития технологий? Вот лишь некоторые из вопросов, которые вы можете задать нам. Здесь, в „Запретных ночах“, мы все свои…»

Минут десять они слушали молча. Безусловно, Изабель Кастро была великолепным профессионалом. Она обладала даром подвести собеседника к объяснению сложных понятий самым простым и доступным способом и знала, как успокоить смущавшихся слушателей. Какая-то девушка спросила, существует ли в обозримом будущем вероятность войны между андроидами и человечеством. Не дожидаясь ответа специалистки по кибернетике, Майте Жуаньи выключила магнитофон.

— Мы могли касаться самых странных тем, и назавтра никто не требовал от нас отчета. Ночью языки развязываются. Люди доверяют нам свои самые невероятные мечты. Стыдливость уходит. Именно поэтому Изабель хотела продолжать эту игру в полуночниц.

— Вам не казались странными некоторые из слушателей?

— Все или никто. На этот вопрос я ответить не могу. Послушайте еще раз все пленки, это неплохая идея.

— А есть способ отследить звонки?

— Уж вы-то должны знать, что это запрещено. Прежде чем выпустить человека в прямой эфир, мы немного фильтруем звонки, чтобы нейтрализовать шутников, но Изабель таких не очень притягивала. Зрелые мужчины находили ее сексуальной, женщины ее возраста— блестящей, а молодежь— современной. Идеал.

— Кто заменил Изабель Кастро в эфире вчера ночью?

— Молодой Давид Шевалье. Он решил сделать передачу о Кастро. Все плакали. Лучше было бы дать час классической музыки, честное слово.

— Вы не заметили ничего необычного во время передачи?

— Нет. Если не считать всеобщего уныния.

— А что вы делали потом?

— Пошли с Давидом пропустить пару стаканчиков виски в «Мелюзье», это бар на улице Ранела, мы туда часто ходим.

— Выходя из здания, ничего не заметили?

— Что, например?

— Букеты под портретом Изабель.

— Да. Мы сели на корточки, молча посмотрели на них, потом Давид сказал мне, что Изабель и аудиторию связывало нечто, что сильнее смерти. Я не хотела с ним спорить. В этом возрасте мы все романтики.

— А розы там были?

— Постойте… Да! Маленький букет красных роз с кремовым конвертом.

— Вы его трогали?

— Нет.

— Рядом никого не было?

— Нет. Вы думаете, что… это Вокс положил розы?

— Я ничего не думаю, но я все фиксирую. В любом случае спасибо за пленки. Если что-то вспомните, звоните, не стесняясь.

Он чувствовал, что ей не хочется заканчивать на этом. Он ждал, что она снова одарит его усталой улыбкой, но этого не произошло. Она протянула руку к «Нагре» и спросила:

— Знаете, как я узнала о ее смерти? Он помотал головой.

— Из теленовостей, вчера утром. Фредерик Гедж, чуть ли не в слезах. Какой лицемер, я полутра в себя прийти не могла.

— Почему лицемер?

— Потому что этот тип мог бы проявить немного такта и говорить о ней более нейтральным тоном. Зачем называть человека совершенством, если на самом деле ты ее всей душой ненавидишь? — Брюс застыл, ожидая продолжения. — Гедж работал у нас, когда мы делали обзорную передачу с репортажами. Года два назад. Они страшно разругались. Он обозвал ее истеричкой. Она его выгнала.

— Почему?

— Он сфабриковал репортаж о проституции. Дал фальшивое и очень сальное интервью. Потом выяснилось, что так называемая проститутка — одна из его подружек. Изабель была очень открытым человеком, но в том, что касалось профессии, компромиссов не допускала.

— Она испортила его репутацию?

— Насколько мне известно, нет. О нем больше никогда не упоминали на «Радио Франс», вот и все. Впрочем, через какое-то время он подался на телевидение.

Позавтракав в «Мелюзье» лепешками с томатным соком за неимением тостов с ветчиной, Алекс Брюс вернулся на работу. Бармен вспомнил, что много раз видел в своем заведении Изабель Кастро. В компании Майте Жуаньи, техников и ведущих с «Радио Франс» и с молодым человеком, вполне подходившим под описание Жюльена Кассиди. Ничего интересного.

Виктор Шеффер ослабил узел галстука, закатал рукава рубашки и тщательно протирал очки салфеткой. Упитанный сиаричок, сидевший между ним и его пишущей машинкой, что-то возбужденно рассказывал. Увидев Брюса, Шеффер перебил обернувшегося старика и посмотрел на него с благодарностью. «Еще один внимательный телезритель», — подумал Брюс, дожидаясь Шеффера в коридоре.

— За утро уже четвертый, с тех пор как твоему дружку-журналюте пришла в голову эта дивная идея подстегнуть население, — вполголоса сказал тот. — Первый видел, как Джон Траволта и Том Круз убивали Кастро во имя сайентологической церкви. Еще двое разоблачили своих соседей и приятелей из бистро. А этот утверждает, что это дело рук его сестры-близнеца. Но он не совсем уверен. Потому что вообще-то у него никогда не было сестры. Улавливаешь?

— Работы у нас много, старина. Помнишь, что сказал Кассиди?

Шеффер водрузил очки на нос и еще немного распустил галстук. Брюс похлопал его по спине и пошел к себе в кабинет. Открыл папку, полученную от Майте Жуаньи. Многочисленные фотографии, запечатлевшие ее вместе с Изабель Кастро. На одной из них продюсерша обнимала ведущую за талию, а та, вопреки обыкновению, вовсе не позировала. Кроме того, она и не улыбалась, и Брюс отобрал именно этот снимок для своей пробковой доски. Он отрезал Жуаньи и приколол Изабель Кастро рядом с Жюдит. Потом, как и каждый день, пробежал глазами по всем лицам. Задерживаясь на каждом, чтобы отыскать какую-то связь между ними. Гладкая кожа, кожа с отметинами возраста, легкие улыбки, серьезные лица. Варианты: хорошенькие, красивые, обычные, свежие, усталые. Ничего наводящего на след. Пока.

Брюс оставил дверь открытой. Дождавшись, пока лжеблизнец уйдет, он позвал Шеффера.

— Ну что, подведем итоги?

— О'кей! Два сотрудника из группы Ложе ходят по клубам боевых искусств, там пока ничего. То же по части цветочников. Чтобы всех охватить, нужна минимум неделя. Но поскольку все больше людей заказывают цветы по телефону, тут мы вряд ли сорвем джекпот. Карточка и букет в лаборатории. А я — у телефона или опрашиваю ясновидцев по очереди с Рейно. Иными словами, на данный момент мы в пролете.

— В любом случае я не возлагаю больших надежд на эти розы, — ответил Брюс. — По-моему, такие дешевые букетики покупают у уличного торговца или в метро. Тут следа не будет.

— Я так и подумал, когда увидел упаковку из паршивого целлофана.

Брюсу захотелось закурить, но он удержался. Немного выждал и сказал:

— Фред Гедж поссорился с Изабель Кастро. Какой-то липовый репортаж. Два года назад. Когда пресса без умолку твердила о Воксе.

Взгляд Шеффера свидетельствовал о том, как он ценит, что Брюс сказал ему правду, не пощадив при этом своего близкого приятеля.

— Ну и что будем делать? — спросил капитан.

— Надо покопать и тут.

— Хочешь, чтобы я этим занялся?

— Нет. Гедж часто приходит ко мне поплакаться в трудную минутку. Мне скоро представится такая возможность.

— Могу я тебя спросить кое о чем очень личном?

— Конечно. Тем более что я уже знаю, о чем пойдет речь. Ты хочешь знать, что у меня может быть общего с Геджем. Учитывая Тессу.

— Именно.

— Мне нужен Гедж. Я люблю его таким, какой он есть. И может быть, именно за то, какой он есть.

— А знаешь, за что я люблю тебя?

— Нет.

— За то, что иногда ты не стесняешься говорить, как шлюха.

— Ах вот оно что?

— Именно благодаря этой легкости у нас есть все шансы его взять.

— Иногда я говорю себе то же самое. Тем более что он, скорее всего, совсем другой. Систематичный и жесткий.

— Да, верно. Знаешь, что мне иногда снится? —Нет.

— Мне снится, что мы его взяли и обрабатываем, чтобы получить признание. В конце концов нам это удается. Он нам говорит: «Это я их всех убил». Это длится буквально несколько секунд. Но какой кайф!

— Слушай, Виктор, не удивительно, что тебя зовут «профессором».

6

Перед тем, как Армандо Мендоза поднялся на второй этаж дома №67 по улице Берри, на нем были серебристые солнцезащитные очки, словно приросшие к его бритому черепу, фиолетовый костюм, бордовая рубашка и черные замшевые туфли. Сейчас на нем были только красные ошейник и поводок с золотыми заклепками. Поскольку его подвесили за ноги, поводок и драгоценные причиндалы свисали вертикально вниз, повинуясь закону притяжения. Мартина Левин подумала, что, наверное, ему было забавно наблюдать за ней и двумя ее сотрудниками, вися вниз головой в состоянии полного возбуждения. «Госпожа» открыла дверь без лишних разговоров, прекрасно понимая, что трое полицейских так или иначе заставят ее заткнуться и что, когда все уляжется, она сможет разрядиться в другом месте.

В настоящее время она курила, стоя у столика, заваленного средневековыми орудиями, волнуясь не больше, чем если бы ждала автобуса на остановке, безразличная к тому, что Патрик Паже открывал все шкафы и выбрасывал содержимое ящиков на пол. Она была великолепна. Голова — как у великой жрицы инка перед человеческим жертвоприношением. Блестящая грива черных волос, доходивших до ягодиц, идеально круглых, разделенных полоской кожаных трусиков-стрингов. От ботфортов на очень высоких металлических каблуках к поясу тянулись цепочки. Левин заметила, что они состояли из маленьких черепов, еще до того, как Феликс Мандело, которого раздражала почти автономная жизнь зада проститутки, попросил ее сесть, чтобы он мог сосредоточиться. Левин нравилось, когда лейтенант открывал огонь первым. Тем самым она получала возможность проявить сдержанность и твердость сразу после него.

— Ты мне нравишься в роли люстры, Армандо. Как тебя зажечь? — начал тот, коротко дернув за поводок.

— Вот дерьмо, что вы от меня хотите?

— Чтобы ты нам прояснил кое-что по поводу Амелии.

— Да хватит вам! Я не понимаю, о чем речь!

— Мы спрашиваем тебя об Амелии, — сказала Мартина Левин.

Мандело обежал вокруг Мендозы и отпустил поводок. Тело сутенера начало вращаться, а он пытался остановить это движение взмахами рук, не достававших до паркета.

— О, какой цирк! — сказал Паже шлюхе, которая медленно поправила челку ручкой кнута и решилась улыбнуться.

— Кто такая Амелия? Кто это, черт побери? — заорал Мендоза.

— Если обращаешься ко мне, называй меня «капитан».

— Кто такая Амелия, капитан?

— Твоя соотечественница, обслуживала бар, где ты пасешь девиц. Один из баров.

— Мне не очень нравится разговаривать вниз головой, капитан.

— Твои проблемы. Скорее мысли в голову придут.

Кивок Мандело, который потянул за уздечку в горизонтальном направлении, справа налево.

— Прямо пасхальный колокол! Нам что, очень весело? — спросил Паже у шлюхи. Та покачала головой.

— Амелия в больнице, — продолжала Левин.

— Я честно не знаю, кто это!

— У меня для тебя плохая новость. Она сделала кое-что необычное: рассказала нам, кто сломал ей нос и выбил зубы. Вроде бы это твои художества.

— Дин-дон, — пропел Паже.

— Когда это было? — спросил Мендоза.

— В четверг вечером.

— В четверг вечером я работал. Спросите у Луи, хозяина «Бора-Бора».

— Луи видит тебя по три раза в неделю, он может и спутать дни.

— Но я там бываю каждый четверг. Там каждый четверг выступает певица, латиноамериканка.

— Судя по всему, четверговая певица не интересуется барменами. Она путает тебя с Мигелем.

— Да как меня можно перепутать с этим слизняком!

— Я очень терпелива, Мендоза. Не знаю, сколько ты платишь даме, чтобы она вздернула тебя лапками кверху, и сколько длится сеанс. Мы можем сделать все это бесплатно. И на всю ночь.

— Да не знаю я эту ненормальную, говорю вам!

— А кто тебе сказал, что она ненормальная?

— Да чтобы рассказывать такие бредни, надо быть не в своем уме!

— Почему, это опасно? Она рискует получить новые неприятности?

— Да нет же, капитан, я серьезно. Клянусь вам, я ее не знаю.

Мартина Левин минут десять смотрела, как он раскачивается. Мендоза бесконечно повторял одно и то же, потом замолчал. Мартина Левин села на стул, обтянутый синтетической тканью «под леопарда», и попыталась прочесть что-то на лице бармена. Вверх ногами это было нелегко. Она наклонила голову и увидела выражение, которое вроде бы свидетельствовало об искренности этого типа, но ведь все Мендозы на свете одинаковы. Иначе как бы он мог убедить своих девушек работать на бульварах, патрулируемых конной полицией? Она задавалась вопросом, удастся ли ей получить от него признания до завтрашнего дня, когда ей предстояло отправиться на встречу в уголовный розыск. Ей хотелось перед уходом привести в порядок все дела. Особенно те, что касались жестокого обращения с женщиной. Она, конечно, закаленная, но все-таки. Если немного повезет, ее стажировка в святая святых превратится в постоянную работу. Французская полиция переживала период бурной феминизации. Нужно было этим пользоваться.

Какое-то время в комнате царила полная тишина, если не считать все более затрудненного дыхания Мендозы. Тишину нарушил Паже, сбросивший средневековые приспособления в мешок для мусора. Левин понимала, как он разочарован тем, что не нашел наркотиков, и тоже считала, что это здорово облегчило бы им работу. Шлюха выкурила две сигареты, потом с резким акцентом предложила заставить Мендозу говорить с помощью ее рабочих инструментов. Паже ответил, что уже слишком поздно: инструменты конфискованы.

Мандело тихо спросил у Левин, не разделяет ли она его мнение, что Амелию мог избить какой-то тип, заставивший ее свалить все на Мендозу. Такое уже случалось. Мартина Левин ответила, что единственный способ узнать это состоит в том, чтобы мариновать Мендозу, пока у него не кончатся силы. Потому что у каждого есть свой предел, и вопрос только во времени. Мандело молча покачал головой. Он нервничал, ведь он знал о ее уходе, и отнюдь не радовался ему. Капитан, заступавший на место Мартины, считался жестким типом, аккуратным до паранойи. Левин приказала проститутке надеть пальто, чтобы ее можно было отвезти в комиссариат на проспекте Генерала Эйзенхауэра. А для Мендозы она придумала совершенно другой сценарий. Она собрала его одежду в узел. Из вещей выпали солнечные очки и связка ключей. Прежде чем подобрать их, Паже с улыбкой посмотрел на нее. Протянул ей ключи, посмотрел на марку очков и решил прицепить их к ошейнику боливийца, который снова попросил, чтобы его отвязали, а потом заверещал по-испански. Как хорек.

Левин захлопнула дверь квартиры, оборвав фразу, начинавшуюся с «hio de puta»[3] или с чего-то близкого по смыслу, и отметила, что проститутка или ее покровитель не пожалели денег на хорошую звукоизоляцию. Клиенты могли вопить, сколько вздумается, не тревожа обитателей дома. Ключи она положила в карман. По дороге на улицу Труайон, где они поставили служебную машину, она бросила узел с одеждой в помойку.

— Браво, это были безвкусные тряпки, — сказала шлюха.

— Да уж, только одни очки стоящие, — сказал Паже.

— Отвяжите меня! — зарычал Мендоза, услышав, как в скважине поворачивается ключ.

Левин и Паже вернулись после четырехчасового допроса «госпожи». Напрасный труд. Боливиец приходил на улицу Берри не для того, чтобы исповедоваться. Нижняя часть его туловища приобрела отвратительный красный цвет. Он стучал зубами и обливался потом одновременно. Паже заметил, что он обмочился, и настежь распахнул окно.

— Ну что, память вернулась? — осведомилась Левин. ;

— Спустите меня, или я сдохну.

— Я уверен, что твоя подружка с кнутиком тебя никогда не подвешивала так надолго, птенчик мой, — сказал Паже. — Ты должен нам быть благодарен.

— Спустите меня, черт возьми!

Усевшись на ковер, Мендоза снял ошейник и поводок и швырнул их к радиатору отопления. Потом он начал растирать щиколотки и озираться по сторонам:

— Где моя одежа?

— О тряпках потом, — сказала Левин. — Так что Амелия?

Гримасничая, он натянул башмаки и медленно встал. Он выглядел и пах, как человек, спавший в мусорном ящике. Он был на голову выше Паже, но создавалось впечатление, что долго он не протянет и вот-вот отдаст концы. Увидев свои очки, отлетевшие вместе с поводком, он вздохнул и нагнулся, чтобы поднять их. Внезапно резко качнулся в сторону. Удар кулаком в живот Паже, и тот с криком упал на спину. Взмах ногой назад, с прицелом в живот Левин, которая успела отскочить. Она подняла куртку. Рука потянулась к «руджеру СП». Скорее вынуть из кобуры! Мендоза выскочил в окно.

Она перегнулась через подоконник, увидела, как выпрямилась круглая спина Мендозы. Он бежал к улице Сент-Огюстин.

— Патрик, шевелись! — крикнула она, бросаясь к лестнице.

Два этажа, щелчок двери. Проспект. И Мендоза— темный торс, белая задница, черные ноги, — бегущий как газель. Левин сунула револьвер обратно в кобуру на поясе и бросилась вдогонку. На ходу сделала знак Мандело. Он остался в машине и курил, опустив стекло. Отбросив сигарету и оставив дверь открытой, он устремился за Левин, горько сожалея, что в полдень съел сосиски с жареной картошкой.

До входа в гараж было метров триста. Мендозе хватило полсекунды, чтобы представить свой белый «БМВ». Четко, как на фото. Люди смеялись, глядя, как он бежит. Он толкнул какого-то типа на столик кафе. Звук разбитого стекла. Мендоза ускорил бег. Он слышал свое дыхание, словно его уши срослись с легкими. Яйца раскачивались. Он никогда этого не ощущал. Он никогда не бегал голышом. От бабы-легавой. Она не кричала ему в спину. Он не слышал ее шагов. Но он ее чувствовал, чувствовал взгляд этой стервы на своем затылке.

Он скатился по лестнице. Серая дверь. Первый подземный уровень. «Закрывайте дверь. Спасибо». Слишком много света. Музыка. Никого нет. Никого, чтобы оглушить и забрать шмотки. Он заполз под серый «рено-эспас». Его машина стояла метров на двести дальше. Под капотом изоляционной лентой приклеены запасные ключи. Он всегда отличался предусмотрительностью. С тех пор, как один говнюк забрал у него тачку за долги. Новенький «мерседес»-купе. Теперь надо проползти под всеми этими машинами. От пола воняло. Запах собачьей мочи. «Нет, это от меня», — подумал он. Он вспомнил лицо Розанны, как она улыбалась этому гаду легавому и его поганым шуточкам. Она просила, чтобы ее называли Мортиция, как героиню американского сериала. Совсем идиотка. Самая красивая идиотка на свете. Она имела право на все.

Он спрашивал себя, не Мортиция ли это вызвала полицию, следуя какому-то кретинскому сценарию, чтобы прервать сеанс и заставить его умирать от желания. Мечтать о ней, лежа нагишом под машиной в гараже. Нет. Невозможно. Ей пришлось бы расстаться с роскошной хатой и снова встать на учет, ведь все девки, приходившие к ней на выучку, быстро узнали бы о таком визите. Нет, ей от этого никакой выгоды. Но что это за история с Амелией? Его нисколько не смущало, если порой приходилось вмазать одной-двум по ходу дела, чтобы вели себя, как следует. Но в его конюшне на бульваре Макдональда никакой Амелии не было. Может быть, речь шла о шлюшке, приходившей иногда по ночам выпить с клиентами в «Бора-Бора»? Он знал, что она давно уже подсела, и этого хватало, чтобы держаться от нее подальше. Наркоманки вызывали у него отвращение. Да и боливийка ли она, эта Амелия?

Он услышал легкие и быстрые шаги. Баба-полицейская в кроссовках. Ее парня он уложил, это точно. Значит, она одна. Проехала машина. За ней — другая. В свете фар он увидел ее ноги и низ ее джинсов. Она замедлила шаги. Обернулась. Он услышал, как она разговаривает с охранником гаража. Он увидел двух пробежавших мужчин. Она велела им обшарить второй уровень. Она говорила по рации: «Феликс, что ты копаешься? Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?» Теперь она не шевелилась. Проехала еще одна машина. Он представил себе, как она опускает руку с револьвером, когда эти машины проезжают мимо, чтобы водители не обосрались.

Тишина. Охранников нет. Помощников нет. Если ему удастся вывести машину, то благодаря магнитной карточке он проедет шлагбаум, выберется на второй уровень и быстро доберется до выезда. Два охранника не ожидают, что беглец будет на машине. И может быть, он сумеет смастерить себе подобие майки, если зубами разорвет сумку из супермаркета, валяющуюся на заднем сиденье. Да, но как обойти вооруженную бабу? Тут все сложнее. Жалко, хорошо было бы содрать с нее одежку да заставить ее побегать с голым задом, то-то смеху было бы. Вряд ли там есть, на что посмотреть, но все-таки.

Инспекторша обошла «эспас». Он видел ее пятки. Еще одна машина. Какие-то голоса. Мужчина и женщина. Они сели в машину и тронулись с места. Мендоза воспользовался шумом мотора, чтобы перебраться под другой автомобиль, потом— под следующий. И под третий.

Она присела. Выставила перед собой револьвер. Она просекла, что он прячется под тачками. Она смотрела не в ту сторону. Потом посмотрела, куда следовало, но он был уже слишком далеко. Еще три тачки до его собственной. Она шла вперед. Шум мотора. Какой-то нервный тип, не признавший в ней полицейского, нажал на клаксон. Ей пришлось выпрямиться. Спасибо типу. Скрип шин. Еще рывок. Он сунул руку под капот, нащупал ключ, отклеил его, привстал, сунул ключ в скважину. Щелчок.

— Не двигаться, Мендоза!

Инспекторша кричала наугад. Оттуда, где она стояла, она не могла его видеть. Мотоцикл. Треск мотора. Она заорала на мотоциклиста. Паршивец начал выяснять, почему она на него орет. Мендоза проскользнул в машину, включил зажигание и подал назад, смяв крыло припаркованного рядом «твинго». Теперь надо повернуть, чтобы спуститься на второй уровень. Вдруг он подумал, что его появление не пройдет незамеченным для охранников со второго уровня. Сдал еще назад, наехал на валявшийся на земле мотоцикл, полетели искры. В последний момент инспекторша успела отбросить мотоциклиста на капот другой машины.

Он увидел, как она стоит, расставив ноги, и целится в него. Сбил барьер у компостера, с жалостью подумав о своем «БМВ», обошедшемся ему в круглую сумму. Пуля пробила зеркало заднего вида. Поворот. Круто направо. Он увидел баки с бензином, сообразил, почему она не стреляла по мотору. Мендоза пригнул голову. Проехал первый бак, нажал на газ. Вторая пуля просвистела над головой. Он вырулил на выездной пандус, выехал на бульвар Османна. Одновременно с бабулькой на здоровенной тачке. Увидел старухин рот, сложенный в куриную гузку, воткнулся ей в правое крыло, повернул, смял крыло окончательно, нажал на газ. Теперь он был на нужной стороне, но, как и следовало ожидать, попал в пробку. Ему пришлось затормозить, потому что справа загудел грузовик. Кто-то прокричал его имя. С правой стороны какая-то фигура. Инспекторша навела на него револьвер.

Она заставила его лечь на капот. Надела на него наручники. Добрые парижане, не веря своим глазам, жали на клаксоны. Другие ржали. Она пнула его от всей души. Мендоза, прижавшийся телом к капоту, чувствовал тепло, идущее от мотора его некогда красивой, а теперь изуродованной машины. Лицо его было обращено к Триумфальной арке, он видел, как на ней толпятся туристы.

— Вы будете смеяться, капитан!

— Вряд ли.

— Я не знаю никакую Амелию. Мы сломали тачку и даром повеселили туристов.

— Не согласна. Раз ты убегаешь, значит, тебе есть что скрывать. Теперь мне придется копаться еще и в твоем прошлом.

Они накинули на него покрывало, царапавшее кожу. А может, все дело было в блохах с бродяги, который сначала тупо уставился на него, а теперь трепался не переставая, так что голова загудела. В машине, везшей его в комиссариат восьмого округа, самый подлый полицейский из всей команды, настоящий фашист, тот, что говорил с марсельским выговором, Паже, сказал, что ему не светит подать жалобу по поводу пропажи шмоток. Судью вряд ли заинтересуют его рассказы о Мортиции. Мендоза уже сомневался, правильно ли он поступил, когда пытался удрать от полиции. Просто какой-то приступ паранойи. Он представил себе, как Луи продал его полицейским, чтобы он рассказал им про дела Роберто с наркотиками. Тут-то Мендоза много чего знал. Может быть, даже чересчур, с точки зрения Роберто и его макак, этих типов, которые словно вчера из джунглей вышли. Болваны узколобые. Ублюдки, верящие в древесных духов. Но баба-инспектор зациклилась на какой-то Амелии. Еще одна сучка феминистка. И может быть, только по этой причине его и посадят.

Это бред какой-то— мариновать его столько времени. Время от времени заходил полицейский с бумагами под мышкой, делая вид, что совершенно им не интересуется. Но в одном ей не повезло — пьянчужка, частый гость в этой лавочке, кое-что знал о ней. Капитан Мартина Левин. Пьяница слышал разговор полицейских, которые его захомутали и думали, что он в отключке. Ошиблись. Глаза закрыты, но уши-то на месте: он слышал, как они перемывали косточки своей начальнице. Один считал ее хорошим профессионалом, второй— странноватой. Вот еще интереснее: пьяница узнал, что один раз ее чудом откачали. Легавый говорил, что это и случилось, потому что она странная. С этого момента Мендоза начал прислушиваться к болтовне соседа, хотя дух от него шел такой, что мертвецу тошно станет.

— Ее чудом откачали, говоришь, а подробности знаешь?

— Ее нашли совсем съехавшей.

— Где это?

— Ты что, совсем того? Не врубаешься, приятель.

— Я тебя спрашиваю: где ее нашли?

— Да откуда мне-то знать? Не буду же я спрашивать у двух легавых!

— Они оба знали, что она влипла в плохую историю, или один другому рассказывал?

— Оба знали. Но у каждого было свое мнение по этому поводу. Сплетничали, как бабы. Прямо как я, ха-ха!

— Ну, так легче время убить. Уверен, что ты растягиваешь удовольствие, чтобы мы не поцапались. Так ведь?

— Слушай, дружочек. Если ты мне расскажешь, почему под покрывалом ты в чем мать родила, я тебе скажу все, что знаю. Ты что, извращенец?

«Вот не было печали», — вздохнув, подумал Мендоза. Он выдал пьянчуге невероятную историю о гулянке в шестнадцатом округе, о полицейских, ворвавшихся кавалерийским наскоком, и о неожиданном повороте событий в тот момент, когда они тоже стали раздеваться, чтобы вступить в игру. Кончилось тем, что загребли всех, кроме жены и сестры одного министра. А он сам выскочил в окно голышом, чтобы попытаться добраться до своего дома в восьмом округе, а вместо этого напоролся на Левин и ее молодцов. Парень слушал, раскрыв рот. Он все скушал. Мендоза похвастал, что у него на вечеринке было шесть партнерш, причем последняя, самая лучшая, блондиночка, была как две капли воды похожа на Памелу Андерсон. «И откуда я все это взял?» — спросил он сам себя, ухватив пьяницу за вонючую глотку, чтобы тот перестал, наконец, ржать, сосредоточился на нем и закончил свою историю.

— Все, что я знаю, это что она напоролась на какого-то больного, а потом ее нашли догола раздетую на обочине. Она убежала, выпрыгнув из окна. Прямо как ты, смешно, да? Вот я и вспомнил эту историю, когда увидел тебя в наряде для стриптиза. Если вспоминать обо всем, что знаешь, конца бы не было, а, приятель? Ну, расскажи мне еще про блондиночку. Она говорила что-нибудь этакое, пока ты ее обихаживал?

«Обихаживал! Да откуда он взялся, этот болван!» — подумал Мендоза, пытаясь вспомнить диалоги из порнофильмов. Блондинка в мехах, мужик в смокинге, лимузин, морда водителя в зеркале заднего вида. Одна проблема с этими фильмами — в них почти не говорят.

7

— Можно подумать, что вам у нас понравилось.

Упитанный старичок подскочил. Она стоял перед пробковой доской с фотографиями. Под мышкой он держал газету «Франс суар». Ему потребовалось две секунды, чтобы узнать майора, выступавшего по телевизору. Ниже ростом, чем он думал, но синие глаза в жизни еще лучше. Так и сверкают. И загорелый, как индеец, а зубы такие белые. Голубая рубашка в мелкую клеточку, красивый галстук, под бежевой курткой угадывается мускулистое тело. Красота!

— Постовой сказал, что я могу подняться. Но вашего помощника, этого симпатичного молодого человека, на месте нет. И я вошел. Я раньше никогда не видел кабинетов полицейского начальства. Простите.

— Ничего страшного.

— На фотографиях они все такие живые. Наверное, тяжело смотреть на это целый день. Да еще вы работаете допоздна.

— Что вас привело сюда?

— Как я уже объяснял вашему помощнику, я каждый день езжу на метро под красными окнами радиозвезды. Вообще-то я пришел потому, что в газете увидел эту женщину.

— Какую женщину?

— Мы с капитаном Шеффером посмеялись, это и правда смешно, но я действительно ее видел, эту женщину, — сказал он, показывая газету. — Мы оба полные, вот я с ходу и сказал, что это моя сестра-близнец.

«Франс суар» поместила на первой странице фотографию Изабель Кастро с Майте Жуаньи на заднем плане. Брюс внимательно посмотрел на старика.

— Когда вы ее видели?

— Много раз. Она стояла у окна. Когда было жарко.

— Прошлым летом?

— Ну да, прошлым летом. Голова у меня еще в порядке. Было позднее утро. Как раз перед аперитивом у Габи. Я мою палаты в клинике «Неккер», но выпить захожу в бар на правом берегу. Там уютнее, чем в квартале мисс журналистки.

— А женщина?

— Она там стояла и нежилась, в пеньюаре. В одиннадцать утра замечаешь людей, которые не спешат на поезд. Я завидовал этой милой толстушке в черном между красных занавесок.

— А Изабель Кастро, ее вы видели?

— Нет. Я даже не знал, что там живет какая-то звезда.

Квартира Майте Жуаньи занимала пятый этаж небольшого дома без лифта на улице Шемен-Вер. Было девять тридцать вечера. Виктор Шеффер посмотрел на часы, потом взглянул в лицо Алекса Брюса. Тот пожал плечами и сказал:

— Законное время прошло, но все же пойдем.

— Если она нас выгонит, вернемся завтра с утра пораньше. Я их люблю тепленькими, только что из кроватки. Так труднее изворачиваться.

— Что-то мне подсказывает, что она уже давно ждет, чтобы ее расспросили.

— Женщина. Это было бы забавно. В любом случае по-латыни «голос» женского рода.

— Ты никогда не хотел стать кем-то еще, кроме полицейского, Виктор? Учителем, адвокатом, писателем?

— Больше не хочу, Алекс. Я такой, как ты: слишком привязан к реальности.

Она не казалась удивленной. После беглого приветствия посторонилась, пропуская их в просторную комнату, обставленную низкой мебелью, с ковром на полу. На ней был мужской черный махровый халат. Брюс готов бы поспорить — именно его и описал старичок. Сплошные сантименты.

Она села на пуфик, запахнув полы халата. Брюс успел заметить молочно-белую ляжку. Полное, но крепкое тело. Распущенные волосы окружали лицо таким же светлым ореолом, как у Кастро, но более тусклого оттенка. Она зажгла сигарету, жестом предложила им сесть на диван, заваленный золотистыми подушками, с кальяном сбоку. Возле Жуаньи стояли полупустая бутылка белого бургундского в ведерке со льдом и бокал.

Майте Жуаньи посмотрела в окно, где ничего нельзя было разглядеть, потому что уже стемнело; кроме того, горизонт заслоняла кирпичная стена, Брюс подумал, что какой-нибудь художник мог бы нарисовать на ней фреску: например, заполненный пассажирами поезд метро, Жуаньи взяла в руку пульт управления и направила его на телевизор, стоящий на полу.

Прошлым летом в Форментера. На вилле Жерара Сеймура, — сказала она.

Белый свет, короткая радуга, на переднем плане — рука Жуаньи, украшенная кольцами. Она держит камеру и кричит: «Мотор!», обращаясь к Изабель Кастро, лежащей на краю бассейна. Какой-то сентиментальный мазохизм.

На ведущей надет черный купальник. Абрикосовая кожа. Элегантная худоба, которой не вредят буйная грива светлых волос и чересчур броские серьги. Она ерошит рукой волосы и принимает позу кинозвезды. Но это для смеха. Она корчит гримасу. Взгляд женщины, которая вроде пропустила пару рюмок, чтобы поправить настроение. Возле нее на пестрой плитке бортика какая-то книга. Она берет ее, открывает, вроде бы наугад, садится по-турецки и начинает читать:

«Когда она поворачивала голову, ее черные волосы жесткими и блестящими прядями падали на бледные обнаженные плечи. Бровей у нее не было, а веки и ресницы казались припудренными чем-то белым, и по контрасту зрачки становились совсем черными. — Она поднимает голову, улыбается, переворачивает страницу, ищет какое-то место и продолжает: — Не смотри в лицо Айдору. Она сделана не из плоти и крови; она состоит из данных».

Жуаньи прибавила звук. Голос Изабель перешел в смех. Один из тех совершенных звуков, которые не поддаются воспроизведению; слетев с губ, они сразу же попадают в копилку воспоминаний. Ничто не может выпустить их оттуда, только новый смех, если он будет таким же. Тесса смеялась так же, жемчужины радости закатывались с ее губ в самые потаенные уголки памяти. Памяти того, кто окажется на месте, чтобы собрать их.

Ведущая закрывает книгу, вдыхает запах бумаги, закрыв глаза, и откладывает ее. Опирается руками, чтобы встать. Изящные ступни, красивые колени, длинные и крепкие бедра, плоский живот, темный треугольник декольте. Она выглядит гораздо милее, чем по телевизору. Она зажимает нос, делает гримасу и прыгает в воду, прямая, как стрела. Камера, явно влюбленная, но не забывающая о художественных эффектах, следит за золотисто-черными изгибами, потом фокусируется на бутылке шампанского и двух бокалах, стоящих на медном подносе. Из этого Брюс сделал вывод, что его вкусы совпадают со вкусами Жуаньи и что девушек бодрит шампанское. Тут не о чем беспокоиться. И не надо никого искать среди торговцев кокаином в Париже, Форментера или где-то еще. Они вломились сюда в самый разгар сентиментального кризиса. И смотрят фильм, снятый на отдыхе. Ничего особенного, преходящий момент. Жуаньи выключила телевизор и сказала:

— Жерар Сеймур уехал проветриться с подружкой. Изабель весь вечер веселилась, как девчонка.

— А вы? — спросил Брюс.

— Я ей готовила, занималась с ней любовью, подавала шампанское, чай, вообще все делала… — Она сделала паузу, довольная тем, что провоцирует представителей правоохранительных органов. — Я слушала, как она читает, пыталась угадать ее мысли. Я ее снимала. Но я все это сожгу. Это был последний сеанс.

— Один свидетель видел вас у нее, — сказал Брюс.

— Если и видел, то лишь потому, что я не пряталась.

— Вы ничего не сказали при первой встрече.

— Вы же полицейский, а не психолог.

— Вы считаете, что вам нужен психолог?

— Мне нужна Изабель. И все тут, — сказала она, отпив еще вина. — Вы меня арестуете?

— Нет.

— Почему?

— Не представляю, чтобы вы убили десять других женщин.

— А представляете, что я убила Изабель?

— Вы недостаточно сильны физически.

— Это правда, я просто толстая. Изабель— та была сложена как спортсменка.

— Другие женщины в ее жизни были?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Потому что вообще-то это было не в ее духе.

— Она не посещала специальные клубы?

— Чтобы потом весь Париж только об этом и судачил! Вы смеетесь. Говорю вам, это было не в ее духе.

Она хотела, чтобы он спросил: «Так чем же тогда она занималась с вами?» Потому что она сама задавала себе этот вопрос с самого начала и еще долго будет задавать. Брюс понимал это. Он переменил тему:

— А что это за роман она читала?

— «Айдору» Уильяма Гибсона. Что-то между детективом и научной фантастикой.

— Почему именно его?

— История любви между виртуальной женщиной и певцом из плоти и крови, ей это казалось захватывающим.

— Робот?

— Нет, киберсущество. Созданное на компьютере из миллиардов данных. Математическая эктоплазма.

Не прерывая разговор, она поднялась и пошла к окну. Очень прямо. «Не пьянеет», — подумал Брюс, и из глубины памяти всплыли выводы из одного американского исследования: серийные убийцы часто действуют под влиянием алкоголя. Эта мысль быстро стерлась. Жуаньи — это умная истеричка. Вокс— активный психопат. Абсолютно разные вещи.

Она прижалась лбом и ладонями к стеклу, потом, не отходя от окна, повернулась всем телом. Спутанные волосы падали ей на лицо. Казалось, в ней бурлило безбрежное море выпитого бургундского. В комнате не было и намека на закуску. А между тем несколько оливок с перцем вполне соответствовали бы восточному убранству. Врюс вдруг понял, что голоден. Он отбросил это ощущение, не имевшее никакого отношения к происходящему. Жуаньи показала им фильм, снятый на отдыхе, но на самом деле она могла бы рассказать кое-что интересное. Он инстинктивно чувствовал это. Она выпрямилась, уставилась на них. Шеффер, со скрещенными на груди руками, не шевелился. Он даже положил на колени записную книжку.

— А она спала с Геджем? — вдруг спросил он.

Брюс постарался не смотреть на своего помощника, чей стал сухим, почти без выражения.

— Да, пару раз, — ответила она с той самой неприятной улыбкой. — Но это ничего не дало. Он уже здорово пил. И это было до того паскудного репортажа.

— Она его бросила?

— Думаю, да.

— И он затаил злобу?

— Об этом я ничего не знаю, потому что, по сути дела… мне это совершенно все равно. Знаете… эти мужские переживания!

Они молча спустились по лестнице. Уже на улице Шеффер удержал Брюса, взяв его за плечо. Они редко прикасались друг к другу. Шеффер разжал пальцы и сказал:

— Прости меня за Геджа.

— Ничего.

— Правда?

— Да нет, все в порядке. Ты выступил в роли штопора. Я чувствовал, что из нее еще можно что-то вытянуть, но не знал, как за это взяться.

Шеффер покачал головой, и они пошли к бульвару Вольтера, где оставили машину. Когда Брюс уселся за руль, Шеффер сказал:

— Я только что представил себе, как трахаю их обеих. Толстую одалиску-неврастеничку и Кастро. На краю бассейна. Жара. Это расследование меня доконает.

«Маленькие лучики секса в окружающей нас черной смерти», — подумал Брюс. И ответил:

— Это нормально. Все эти женщины в халатах. А потом без халатов, как в детективах пятидесятых годов. Малышка у Кассиди. Жуаньи у окна.

— А, да, малышка у Кассиди. Но Жуаньи тоже очень возбуждает. Или же это все от обстановки. Тут не детектив пятидесятых, скорее восточный бордель начала века. Местечко, где можно было оттянуться с друзьями. Думаю, мне бы это понравилось.

Брюс все еще чувствовал вес руки Шеффера на своем плече. Он вдруг понял, что его помощник ревнует к дружбе, связывавшей его с Фредом Геджем, и это его тронуло.

— Думаю, мне тоже, — сказал он, чтобы доставить ему удовольствие.

8

Собрание назначили в триста пятнадцатом кабинете, у главного. Психолога тоже пригласили. До сих пор провели бесчисленное множество стратегических совещаний, но сегодня Матье Дельмон решил показать, что он твердо намерен положить конец беспределу. Прокурор Верньо быстро узнает через своего друга Саньяка о высшем военном совете в судебной полиции. Пока что психолог сидел в старом кожаном кресле, а все офицеры внимали начальнику стоя. Сесть, чтобы продемонстрировать, насколько ты выше других. Да еще и сесть на овеянную мифами реликвию, которую приберегали для упрямых подозреваемых. Мнимая непринужденность и соответствующий прикид. Потертая куртка поверх белой футболки, мешковатые брюки, мокасины. Обозначившаяся лысина, но при этом забавный хвостик. Еще хорошо, что не принес с собой ливанские четки. Он всегда перебирал их на встречах с Брюсом. «Ничего религиозного, но отлично помогает расслабиться» — объяснил он, с трудом скрывая свое разочарование безразличием майора. Заниматься такой чушью в пятьдесят три года!

Дельмон попросил руководителей различных групп представить свои отчеты. Было доложено о продолжающихся рейдах по клубам боевых искусств и о расследовании разных аспектов частной жизни Изабель Кастро. Проверка ее телефонных разговоров, записных книжек, банковских счетов, мест, где она снимала деньги. Маршруты всех ее разъездов с фотографиями, сделанными у пунктов платежа автоматами «Трафипакс». Сравнение этих данных с данными дел по другим убийствам.

Брюс также представил отчет. Как можно короче. Он не считал необходимым тщательно восстанавливать свое расписание только для того, чтобы Саньяк мог оценить, что ему не зря платят жалованье. Он быстро рассказал о работе по прослушиванию последних передач Кастро, а потом сообщил о сделанном им выводе: Воксу нравится собирать нас в тех местах, которые он сам определяет. Он ускоряет игру или меняет правила, как ему заблагорассудится. Последнее изменение: букет и карточка с надписью «вселенная— это машина». Не исключено, что это послание для следующей жертвы. Своеобразный способ сказать: «Вы успеваете следить, даже если я ускоряю темп?» И на этом Брюс остановился. Ему казалось ненужным говорить о том, что перед угрозой новой жертвы им следует действовать как можно быстрее. Быстрее всех прочих сотрудников полиции. Главное — не расслабляться и пытаться думать за Вокса, но при этом ни на минуту не отвлекаться от имеющихся досье. Работа для компьютера. Но для ходячего компьютера. Саньяку вовсе не обязательно вникать в тонкости работы полицейского.

Дельмон снова взял слово и расставил акценты, подчеркнув, что кропотливая работа продолжается, что с первого убийства она не прерывалась ни на миг. Чтобы главный растолковывал свою стратегию какому-то Саньяку! Брюсу показалось, что даже такой тонкий политик, как Дельмон, играл достаточно напряженно. И все это лишь пролог. Ведь на подмостки еще не вышел новый актер. А публика подобралась отборная: все офицеры, занимающиеся делом уже три года. И женщина в качестве примадонны. Его открытие. Знаменитая Мартина Левин.

Пока что она оставалась в тени. Примерно тридцать пять лет, гладкие каштановые волосы, разделенные прямым пробором, круглые щеки. Ничего особенного, если не считать рта. Пухлые губы, сжатые в молчании, без всякого выражения. Серый брючный костюм, черный свитер. Руки в карманах, ноги расставлены— немного по-мужски. Она произнесла лишь несколько обычных любезностей, так что никто не услышал ее знаменитый «тембр голоса».

Для очистки совести Алекс Брюс еще раз проконсультировался у своего специалиста-акустика. Ученый признавал, что существует тип голоса, Действующий на убийцу как спусковой механизм. Но, по его мнению, тайна спуска скрывалась в голове Вокса. Конечно, можно было установить особенности голосов жертв. Достаточно было определить частоту вибрации их голосовых связок— по записям восстановили одно и то же слово, произнесенное всеми убитыми. Но в этом эксперименте не было ничего научного. Саньяк засадил звукоинженера за изучение мини-кассет с записями изнасилований и звукового материала, оставшегося после адвоката и других жертв. Психологическое состояние женщин в момент нападения и уровень стресса зависели от их характеров. Бесконечное число вариантов, если сравнивать звуковую открытку Жюдит или запись выступления Агаты с предсмертными словами Изабель. Как определить сходство в скорости артикуляции или интенсивности повышений голоса в подобных обстоятельствах? И как составить идеальный не фото-, а звукоробот?

Ученый не верил в такую возможность. Брюс тоже. Несмотря на тот случай в метро, когда ему в голову вдруг пришла мысль попросить пассажирку заговорить за спиной Кассиди. Но там речь шла об интуиции, и ее можно было проверить на месте. Ничего общего с предстоящей медиаобедней, которую отслужит Левин с ее голосом-приманкой. Неужели Саньяк действительно верит в это? Он нашел повод, чтобы оправдать свое постоянное присутствие в уголовном розыске, и в течение шести месяцев зарабатывал на поисках принцессы, протестировав за это время более сотни сотрудниц полиции. В результате нашли очередную Золушку. Хрустальные башмачки пришлись впору Мартине Левин. Очень трогательно.

Наконец, Саньяк встал со своего насеста и перешел к представлению.

— Мы имеем дело с убийцей, дошедшим до крайности, — начал он. — Как совершенно справедливо заметил майор Брюс, Вокс повел игру, в которой хочет чувствовать себя хозяином. Мы решили встать на его позицию. Удалось определить, что капитана Левин способен воздействовать на нашего серийного убийцу. Поэтому ей предстоит выступить по радио и телевидению в качестве официального представителя судебной полиции по делу, волнующему и терроризирующему общество. Формально она обратится к Воксу. Она скажет ему, что мы согласны на его игру, что ее приход означает наш ход пешкой на его доске и что мы считаем партию достаточно интересной, чтобы освещать ее в средствах массовой информации. — Небольшая пауза, взгляд пробежал по собравшимся, чтобы убедиться, что тридцать полицейских следят за каждым его словом, и психолог продолжил: — Я знаю, что думает большинство из вас. Я знаю и понимаю это. Ваш опыт научил вас, что поимка преступника— это вопрос времени, тщательного труда и терпеливого анализа данных. И тут вы правы. Однако я прошу вас проявить… воображение. Серийный убийца пытается сбить преследователей со следа. По-моему, лучший ответ состоит в том, чтобы дать ему понять— в интеллектуальном плане мы не менее изобретательны. Встав по другую сторону барьера, мы побудим его к совершению движений, контролировать которые ему будет труднее. Иными словами, к риску. И следовательно, к ошибкам. Которых до сих пор ему удавалось чудесным образом избегать.

«Потрясающе. Просто доктор Франкенштейн, восхищенный деяниями своего детища», — думал Брюс, глядя на судебного психолога. Он действительно выглядит уверенным в себе, он наслаждается игрой. Как будто, несмотря на все новые и новые трупы, все на самом деле относительно: по сути дела, мы ничего не значим. Несколько пешек на доске. Несколько деревянных бусинок в четках из ливанского кедра.

Саньяк решил, что не следует размывать эффект от столь блестящего выступления. В заключение он сказал, что от Левин ждут не только голоса, но и профессиональной помощи команде, в которой не хватает ценных кадров, чтобы справиться с возложенной задачей. Далее слово взяла капитан Левин. Она говорила мало, сдержанно и спокойно. Все приглажено и причесано. В содержание никто не вслушивался. Все навострили уши в ожидании волшебного голоса. И, надо признать, в звуках, исходивших из уст этой женщины, было что-то теплое и моментально располагающее. Брюс попытался вспомнить Изабель, читающую книжку про Айдору, Изабель, ведущую «Запретные ночи». Но не смог. Никакого сходства он не услышал. Он посмотрел на Саньяка, и тот ответил ему взглядом, предвещавшим немало будущих неприятностей.

— Вселенная — это машина. Этот текст становится все прекраснее. Как вам кажется, Алекс?

— Простите, что?

Надо же, психолог обращается к нему по имени! Брюс уже успел понять его стратегию. Чем менее он доволен, тем более любезен. Контроль над эмоциями, контроль над другими людьми. Сейчас они с Саньяком очутились с глазу на глаз в коридоре, покрытом линолеумом. Бежать некуда.

— Простите, Саньяк. Надо было вам позвонить, но в последние дни все так ускорилось.

— Да, я был бы рад вашему звонку. Будь у меня время для анализа, я смог бы подготовить план сегодняшнего совещания.

— По-моему, вы были хороши, как всегда.

Психолог прижал пальцы к губам, как человек, борющийся с неприятной, но поддающейся разрешению проблемой.

— Я знаю, что вы не одобряете мое вторжение на вашу территорию. Знаю, понимаете? Но рассматривайте меня как профессионала. Вроде вас самого, Алекс. Просто в моей работе я смотрю на вещи немного по-другому.

— Я рассматриваю вас как выдающегося профессионала, не волнуйтесь.

— Вот и славно. Потому теперь Вокс, как и все во Франции, знает, что имеет дело с командой настоящих мужчин. Полицейские, психологи. Чем больше он будет уверен в том, что имеет дело с единой командой, тем лучше. Что скажете, Алекс?

— Я не имею ничего против.

— Вы знаете, что с самого начала Вокс разговаривает с нами. В этом заключен парадокс похитителя голосов.

Брюс улыбнулся и закурил, не предложив сигарету Саньяку. Почувствовал чей-то взгляд и повернулся. Мартина Левин вела вежливую беседу с Дельмоном. Хочет поговорить с ним наедине. Это нормально.

— Он пошел по спиральному пути, он использует один и тот же modus operandi [4], но создает варианты сценария, которыми как бы окликает нас. Вы навели меня на эту мысль, рассказав о карточке, о букете. Вокс говорит с нами через вас. Он говорит с представителями правоохранительных органов и закона, который сам же преступает. Он хочет, чтобы мы осознали его ярость. Знаете, почему?

— Потому что чувствует себя одиноким, — ответил Брюс немного наугад, бросая взгляд в сторону Левин.

Она улыбнулась ему, не прекращая разговора с Дельмоном.

— Можно сказать и так. В глубине души он хочет снова вернуться в лоно общества. Он пытается выйти из хаоса, в который его загнали, когда он был ребенком. Не мне вам рассказывать, что серийные убийцы в детстве часто оказывались жертвами сексуального насилия или свидетелями сексуальных сцен, в которых сочетались жестокость и страдание. Невыносимая обстановка в семье. И перенос образа. В образе жертвы они пытаются свести счеты с плохой матерью или с плохим отцом. Каждое убийство приносит лишь временное удовлетворение. Новое тело, добавляющееся к уже имеющимся, никогда не является телом того человека, которого они действительно хотели убить. Их истинная цель остается недостижимой, а их ярость все возрастает.

— Безусловно.

— Так вот, для убийц такого рода крайним проявлением может быть убийство матери или отца. После этого они сдаются, даже если не испытьшают ни чувства вины, ни угрызений совести. И вот тут-то мы и вступаем в игру. В тот промежуток времени, когда убийца хочет говорить. Ведь Вокс послал цветы и карточку не Изабель Кастро. Он послал их нам.

— Нам?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, Алекс. Нам, блоку, о который его призывают разбить свою ярость. Что же касается Мартины Левин, она — наш маленький посредник. Она символизирует голос, женщину, мать.

— Мать. Ну да, конечно.

Брюс мог бы ему сказать, что уже немало думал на сей счет и пришел к выводу, что Вокс нападал не просто на женщину или на мать, а на некое более высокое понятие. Может быть, на удачную семейную жизнь. Или на саму идею счастья. Но зачем? Фабрика по производству теорий— это сам Саньяк.

— Злая мать, мачеха, обладающая голосом, — продолжал психолог. — Прекрасным голосом, произносившим ужасные вещи. Непобедимая мишень. И Вокс хочет говорить с ней.

— Ну да, поболтать! Кстати, Саньяк, по-моему, капитан Левин хотела бы перемолвиться со мной парой слов.

— Я пришел к вам безоружным, Алекс. Уверяю вас. И не думаю, что в сложившейся ситуации ваша враждебность может принести пользу.

— Враждебность?

— Я ее ощущаю. Вам не кажется, что нам следует подняться над этим, чтобы добиться большего эффекта?

— Самооанализ — это роскошь. Я себе таких вопросов не задаю, Саньяк.

— А надо бы.

— Когда будет минутка. Извините.

Вблизи она выглядела и пахла как нормальная здоровая девушка. Белые зубы, матовая кожа, гибкое тело спортсменки и едва уловимый аромат лимонной туалетной воды. Ничего гламурного. И ничего нарочитого. Отдых от синдрома Саньяка. Психолог уже утешался тем, что доводил свои возвышенные соображения до сведения Матье Дельмона и небольшой группы сотрудников. Ветерок, свежий воздух.

— Я просто хотела вам сказать, что горжусь возможностью работать с вами, майор.

— Это хорошее начало.

— Я прекрасно понимаю, что явилась сюда как незваный гость, но сделаю все, что в моих силах, чтобы принести пользу.

— Потребуется немного больше, капитан Левин. Мы тут все фанатики. Спокойные, правда, но фанатики.

— Больше времени, больше возможностей. Я постараюсь не обмануть ваших ожиданий.

— Вы именно таким представляли себе уголовный розыск?

— Старейшины уголовной полиции в забавных старомодных кабинетах? Да, я слышала, что вы тут далеки от современных веяний.

— Это только внешнее впечатление. Работа, которую вам поручили, настолько современная, что ее еще не существует. Ну, может, только в Куантико.

— Мне следует понять, что вас не убедили?

— Меня не волнует, что из вас хотят сделать этакую козу, привязанную к колышку. Я просто хочу быть уверен, что вы хорошо осознаете пределы возможностей этого метода.

— Эта всего одна из карт, которые мы можем разыграть.

— Да, одна из многих. Единственное отличие в том, что ее нелегко контролировать.

— Саньяк и Дельмон меня хорошо накачали. Я много думала и считаю, что лучше всего подходить к этому трезво. И спокойно.

— Вы производите именно такое впечатление.

— Вы тоже, майор. Думаю, мы с вами хорошо поладим.

— Хотелось бы верить, капитан.

9

«Что такое высшая вежливость? Ответ: сесть на собственную задницу и извиниться перед ней». Виктор Шеффер швырнул в корзину обертку от карамели «Карамбар» и, увидев, что Алекс Брюс проследил за его жестом, сказал голосом, слегка изменившимся от прилипшей к зубам конфеты:

— Забавно они на меня действуют, эти бумажки. Не могу удержаться и не прочитать. Как будто жду какого-то откровения.

Брюс кивнул головой с понимающим видом. Они оба сидели, положив ноги на стол майора, за которым устроились, чтобы посмотреть утренний выпуск новостей.

Левин была одета так же, как накануне. И производила впечатление столь же спокойной, как на собрании в триста пятнадцатом кабинете. Можно подумать, что выступать по телевидению было для нее таким же привычным делом, как чистить зубы.

— Она очень хороша, — заметил через какое-то время Шеффер, разворачивая очередную конфетку.

— Ничего, — согласился Брюс.

Левин неторопливо отвечала на вопросы ведущего. Чувствуется ли усиление напряжения в уголовной полиции после убийства Изабель Кастро? Трудно ли быть женщиной-полицейским? Распространен ли в Европе феномен серийных убийц?

Брюсу пришлось согласиться, что она отлично подготовилась. Вначале голос был несколько монотонным, она словно нащупывала ритм. И вот ритм был найден, и Левин словно скользила по волнам. Очень технично, но без видимых усилий. Ясно, точно и убедительно.

— Интересно, — сказал Брюс— Из-за телевизионных фильтров ее голос становится похожим на голос Кастро.

— Верно. Интонация слегка повышается к концу. Как волны. Замедление, ускорение. Прямо морской прибой. Это успокаивает, тебе не кажется?

— Она мне сказала, что Саньяк ее накачивал. Теперь я, кажется, понимаю. Спорю, он давал ей слушать записи «Запретных ночей», чтобы она ухватила ритм.

— Возможно.

— Точно. Этого типа нельзя упрекнуть в непоследовательности.

— Может быть, это нас на что-то выведет, кто знает? Как с тем моим толстым старичком.

— Да, кстати, это поинтереснее. Я ждал, что ты заговоришь об этом.

— Я купил книжку Гибсона и вчера вечером почитал.

Я тоже, Виктор, старина!

— Ну и?..

— Ну, и есть связь между фразами Вокса и этого писателя.

—Можно даже сказать, что фразы Вокса звучат так, словно их взяли из научно-фантастического романа.

— Совершенно верно. И знаешь, что мы сделаем, пока Левин развлекается на телевидении?

— Позвоним Уильяму Гибсону?

Арно Дюкен, критик, специализирующийся на научно-фантастической литературе и друг Геджа, попросил Брюса еще раз прочесть ему текст.

— «Вспомни о „Дип Блю“./ Все взаимосвязано./ Мы можем создавать своих богов./ Мы можем стать богами./ Мы строим то, что будет управлять нами./ Это затишье перед бурей./ Ум должен лишь обрести совесть./ Мы проживаем последние часы человечества./ Животное — это машина./ Звезды— это машины. Вселенная это машина».

— Тут из контекста выбивается только «Дип Блю».

— А что это?

— Название компьютера, разработанного в «Ай-Би-Эм». Он сам по себе стал революцией.

— Почему?

— В 1997 году «Дип Блю» обыграл в шахматы Гарри Каспарова. Обычно Каспаров использовал стратегию, представлявшую смесь психологического давления и наступательной игры. Этот метод оказался совершенно неэффективным против машины, которую Каспаров, в конце концов, сам назвал монстром. Он неоднократно улавливал признаки разума в игре своего силиконового противника.

Брюс вспомнил результаты анализа одного психиатра, выложенные в Интернете: «Становясь монстром для других, для самого себя он остается невинным». Компьютер как метафора серийного убийцы. Он эффективен, потому что всеведущ в своей области, и он невинен, потому что не является человеком.

— Рассуждая в категориях научной фантастики, мы забегаем вперед, Алекс.

— Ты говоришь об этапе до научной фантастики?

— Именно. Я говорю о научных спекуляциях.

— И думаешь о последней передаче Кастро, о роботах.

— Совершенно верно.

— Виктор, ты должен позвонить Майте Жуаньи и попросить у нее координаты последней гостьи «Запретных ночей». Валери Кассен, специалистка по кибернетике.

— Почему я?

— Потому что на твои вопросы Жуаньи отвечает гораздо быстрее, чем на мои. Тут вопрос стиля.

Это точно, я куда более стильный, чем ты, старик.

В Токио он купил себе комбинезон из латекса. Четыре дырки: глаза, рот, член. В нем он становился похож на упрощенного Фантомаса. Или на гигантского Микки-Мауса, потерявшего свои уши. Левин скорчила понимающую гримасу. Он лежал на кровати, скрестив ноги, его улыбка выделялась розовой запятой на фоне блестящей черноты мрака. Со стюардом Бертраном ситуация вечно доходила до грани смешного. Но никогда не заходила за нее. По крайней мере, до сих пор. Если когда-нибудь они перейдут эту грань, придется подумать о том, чтобы его выставить. Пока что он имел право останавливаться у нее между двумя рейсами, курить ее сигареты или просить, чтобы она секла его, через латекс или прямо по коже, в зависимости от настроения. Во всяком случае, он не дойдет до того, что захочет быть подвешенным к потолку, как Армандо Мендоза. Еще не хватало!.

— Мартина, в самолете я видел тебя в теленовостях. Супер!

Она улыбнулась ему. Сняла куртку, ремень с кобурой, где лежал «руджер СП», расстегнула блузку. Раздевшись до пояса, решила остаться в брюках.

— Я не сказал другим членам экипажа, что знаю тебя. Никто не знает, что мы вместе?

— «Мы вместе», Бертран?

— Когда ты этого хочешь. Мне тебя не хватало.

Бертран Делькур был ее первым любовником-мазохистом. До сих пор она знала десяток вполне нормальных типов, иногда даже слишком нормальных. Стюард «Эр Франс» был красивым парнем — латиноамериканский тип, по-спортивному худой, двадцать восемь лет, — и ему нравилась сама идея спать с сотрудницей полиции. Он был не болтлив — что целиком свидетельствовало в его пользу, — всегда в хорошем настроении, и ему нравилось, чтобы его иногда унижали. Расслабившись после бурных забав, он превращался в обычного парня с горячим телом, запах которого был ей очень приятен, даже утром, даже когда он потел. Инстинкт подсказывал, что сейчас ей нужен именно такой запах. А обстоятельства, при которых они встретились, побуждали ее пройти вместе с ним часть пути. До какого-то перекрестка, который пока что не виден.

Сейчас ей предстояло заняться этим переодетым телом. Левин раздумывала недолго. Она не собиралась превращать каждое свидание в изысканную игру. Иначе ему это слишком понравится, и покончить с этим будет трудно. Ей тоже. Она не выносила даже мысли о зависимости. Иногда она по месяцу запрещала себе выпивать с коллегами, чтобы сохранять дистанцию, чтобы не пускаться в разговоры, к которым так располагает кружечка пива. Отношения с Делькуром развивались с крейсерской скоростью. Нужно остановиться.

Она приказала ему лечь на живот. Он молча повиновался. Со спины комбинезон придавал ему сходство с удавом. Черный удав на коричневом покрывале. Она открыла шкаф и достала хлыст. Его подарок на день рождения. От «Эрмес». Стюарду нравилось все красивое. Рукоятью из красивой туго сплетенной кожи она погладила его по шее, провела вдоль позвоночника. Между ног. Вдоль ног. По ступням. Потом Левин подняла хлыст и добрых десять минут охаживала им Делькура. Большую часть времени он лежал, уткнувшись лицом в подушку, иногда поднимал голову, чтобы издать несколько сдержанных стонов. Он знал, что поднимать слишком большой шум — не в его интересах.

Она сняла брюки, сложила их, повесила на кресло, убрала на место хлыст. Упершись руками в бедра, она несколько секунд смотрела на него, потом сказала, что предпочла бы увидеть его без этой резиновой дребедени. Он не сильно протестовал. В доме действовала централизованная система регуляции отопления, и по прихоти владелицы, постоянно зябнущей старушонки, в квартирах стояла постоянная духота. Неудивительно, что в костюме Микки-мутанта было жарковато.

Она не видела его целую неделю. Они страстно занялись любовью. В конце она заметила, что его глаза увлажнились. Он повернулся на бок. Она оперлась на локоть, приподнялась, увидела слезу, катившуюся по его щеке, и слизнула ее прежде, чем она добежала до переносицы. Она подумала, что никогда не плакала, занимаясь любовью. И что последний раз плакала очень давно. Вообще-то Мартина Левин прекрасно помнила этот последний раз. Тогда она молила о пощаде истязавшего ее жирного борова.

Она проснулась около трех часов с тяжелой головой, попыталась вернуться к реальности. Она никогда не помнила своих снов, но по своему психологическому состоянию в момент пробуждения понимала, какими они были — нейтральными, приятными или кошмарными. Сейчас она точно знала — ей снился кошмар. Тягучий, вязкий, если не липкий, теперь уже зарывшийся глубоко в извилины ее мозга.

Рядом с ней неподвижной тенью виднелось тело стюарда, она слышала его ровное дыхание. Она встала, пошла на кухню, выпила стакан воды, открыла окно в надежде услышать шум проходящего поезда. Три квартала жилых домов отделяли улицу Клапейрон от железнодорожных путей, ведущих к вокзалу Сен-Лазар. Только в те часы, когда уличное движение совсем затухало, из квартиры Мартины Левин можно было расслышать звуки жизни железной дороги, и ей нравилось, когда короткое металлическое лязганье рассекало парижскую ночь. Оно пробуждало давно забытые чувства, спрятавшиеся так же глубоко, как ее сны. Самым близким был образ буйка посреди бесконечной серой водной глади, за который она могла схватиться в случае необходимости. Похоже на какое-то пугало для души. Она снова легла и подумала об Алексе Брюсе.

Спокойная. Трезвая. Вы производите именно такое впечатление. Не было ли иронии в его словах? Определенно была. Может быть, эта ирония должна была скрыть его осведомленность о ее прошлом? Узнать о нем было несложно. Достаточно расспросить коллег. Они знали обо всем, что с ней случилось.

Александр Брюс, офицер уголовного розыска. Полицейский, отобранный среди тысяч других за свои способности. Соответствие минимальным требованиям говорит о многом. Пять лет службы и тесного соседства со смертью. Способность переносить стрессы, тяжелые удары, разочарования от расследования, которое снова и снова выводит на пути, не имеющие выхода. Упорство, ставшее второй натурой. Ничего общего с ковбойской антигангстерской удалью. Думающий, настойчивый, спокойный. Она хотела быть такой же. Она хотела вкалывать вместе с Брюсом и другими. После тринадцати лет работы в комиссариате 8-го округа она чувствовала себя готовой к этому.

Вообще-то в комиссариате ты видишь больше трупов, чем в угрозыске. Постоянные расследования случаев смерти, передозировок, происшествий. Или ты пребываешь в постоянном напряжении, или тупеешь. Потому что приходится иметь дело со всеми слоями общества. Ей нужно отличиться в деле Вокса. Нужно сделать все возможное и при этом сохранить достоинство. «Лучше всего быть трезвой и спокойной». «Вы производите именно такое впечатление».

Это не только впечатление, майор. Посмотрите на меня, шеф. Посмотри на меня, Алекс.

Его люди с ним на «ты». У них слаженная команда. Одно тело, один мозг, одно и то же спокойное упорство. И я хочу стать одной из них.

В данный момент полицейское начальство принимало все меры для решения «женского вопроса». Но чтобы пересчитать женщин, работающих в уголовном розыске, всегда хватало пальцев одной руки. Сейчас подходящее время, чтобы получить должность. Но может быть, где-то найдется психолог, который выявит в ней изъян. Ему придется потрудиться. Она все спрятала. Черный колодец под контролем. Даже если придется заглянуть в бездну, это ее не испугает. После жирного борова что-то в ней пропало. Может быть, роговой панцирь оказался слишком хрупким.

Она не умерла. У нее выросла новая кожа. Вначале — чересчур нежная. Потом время сделало свое дело и задубило ее. Стать сильной можно, только открыто признав свои промахи. И продолжая работать. И если какой-то специалист по психическим расстройствам начнет рыскать вокруг ее черного колодца, она сумеет дать ему отпор. Как сумела дать отпор Саньяку. Спокойствие и трезвость.

Как обычно, она проснулась раньше, чем он. Ему очень нравилось притворяться спящим и наблюдать, как она ходит взад и вперед из спальни в ванную комнату. Как делает упражнения для пресса на тренажере или на ковре. Как работает с гантелями. Ему нравились ее мускулистые руки, ее стройные бедра. Было видно, что она всерьез относится к спорту. Это отличало ее от других женщин. Бег трусцой, кун-фу, стрельба в тире, а теперь еще и телевидение. Хорошо. Очень, очень хорошо. Была когда-то такая песенка, подумал Бертран Делькур:

«Ее глаза — пистолет, убить может взгляд. Первый выстрел за ней, я ранен, сражен наповал…»

Как странно, эта глупая песенка словно написана про Мартину Левин.

10

Брюс протянул руку над девушкой, чтобы снять трубку.

— Слушай, где вы взяли эту деваху?

— Фред, который час?

— Какая разница, старик, если ты еще в постели? Так кто эта Мартина Левин? По-моему, она просто классная. Такая спокойная, что ничего, кроме голоса, и не замечаешь. Я уверен, что Дельмон что-то замыслил.

— Подожди минутку.

Девушка открыла глаза. Ласково улыбнулась и сунула голову ему под мышку. Ночью она его всего обнюхала, сказав, что ей нравится его кожа. Милая малышка. Брюс потянул телефонный провод, перелез через девушку, погладившую его при этом по бедру, и вышел в коридор, чтобы закрыть дверь.

— Алло! Так я говорю, что ничего, кроме ее голоса, и не замечаешь. Что у вас за план?

— Перерезать пуповину.

— У тебя отняли любимую игрушку. Тебя находят недостаточно телегеничным. Это должно было случиться, Алекс. В один прекрасный день со всеми нами случается что-то в этом роде.

— У тебя это случилось с Изабель Кастро. В тот день, когда ты сфабриковал репортаж о проституции.

— Это тебе толстуха Жуаньи рассказала?

— А что это меняет?

— Да ничего это не меняет. Кастро хотела сделать репортаж про жизнь шлюх. Так и слышу ее голос: «Фред, создай нам такую тяжелую, горячую атмосферу. Нашим слушателям нужны сильные ощущения». Я подумал: «Кому это нужно, все эти умничанья? Что Кастро знает про жизнь шлюх?» Это тяжело, это горячо. Чего еще надо? Бедные девочки и так хлебают самое мерзкое, что есть в мире. Сильные ощущения, мать ее! Ну, я и смастерил эту историю с помощью одной подружки. Мы здорово посмеялись. И это было лучше, чем в жизни. Реальность разочаровала бы Кастро. Я дал ей то, чего она хотела. Потому что на самом деле настоящей шлюхой была она сама. Она, всегда готовая ублажить своих слушателей-извращенцев.

— Кажется, ты ее ненавидел, потому что она тебя послала.

— Я не спорю. Я ее ненавидел. Но потом я все забыл. Знаешь, почему?

— Потому что подвернулась хорошая работенка на телевидении.

— Да, и потому что я встретил Тессу. Кастро по сравнению с ней— девчонка.

— Ты знаешь, что иногда писатели придумывают роковых женщин, которых на самом деле не существует, а, Фред?

— По-моему, это их работа.

— Я тебе говорю про всяких Айдору. Это виртуальные женщины. Красивые, как уравнение.

— И не зануды? Делают то, о чем их просят?

— Нет, конечно. Это — роковые женщины, друг мой.

— Что-то ты чересчур в форме для раннего утра.

— Я с утра всегда в форме.

Алекс?

Да?

— Я хочу сделать репортаж о Мартине Левин. Портрет женщины-полицейского, преследующей мерзавца, которому нравится убивать женщин.

— И все?

— Это только начало. Хочу, чтобы она сказала, что ее голос— из тех, что нравятся Воксу. И что Дельмон выбрал ее именно за это.

— Если тебе удастся заставить ее все это сказать, значит, Саньяк прокололся. И что она — всего лишь голос, причем слишком болтливый

— Что? Это не Дельмон придумал?

— Нет. Это психолог.

— Чувак, которого ты не выносишь?

— Честно говоря, не думаю, что на свете есть хоть один чувак, которого я не смог бы вынести. Просто это— потеря времени.

— Ты как я. Предпочитаешь ненавидеть женщин.

Смеясь, Гедж повесил трубку. Брюс вернулся в спальню и поставил телефон на тумбочку у кровати. Натали повернулась, откинув при этом одеяло, словно случайно. Ее красивое девятнадцатилетнее тело образовало на постели диагональ, заканчивающуюся темной копной волос. У Тессы тоже были длинные черные волосы, немного напоминавшие певицу Шер. Одну из немногих, переживших поп-эпоху. Вся на силиконе, но пышущая здоровьем. Тесса носила такую прическу с конца семидесятых.

С улицы Оберкампф доносился шум редких машин. После безумных ночей квартал просыпался поздно и неспешно.

Семь часов. Тихое раннее утро. Покой. Брюс подумал, что Вокс переживал подобные утра с женщинами, которых собирался уничтожить. Он пользовался их нежностью. Их лицами, уткнувшимися в складки его тела, вдыхающие его запах. Его руки погружались в их волосы, ощупывали изгибы их фигур. Тени и свет на вытянувшихся телах, окутанных покоем. Его руки скользили по их шеям, задерживались на них. Он шептал им слова. Те, что говорят любовники. Он говорил и делал то, что делают все. Такое вот понятие о счастье.

Счастье, которое разлетится в куски, когда настанет время.

Сейчас здесь была эта юная Натали. Она неожиданно нагрянула к нему вчера, когда он в очередной раз слушал «Запретные ночи», посвященные кибернетике. Вернулась внезапно, после первой проведенной вместе ночи, которую он считал последней. Они встретились в баре недалеко от дома. Непринужденная болтовня с будущей стилисткой, слегка расслабившейся после второй кружки пива. Свежесть девчушки, гордящейся тем, что заполучила взрослого дяденьку. Она сказала, что ей нравятся его глаза и рот, что у него очень волнующее лицо. Он сообщил ей, что служит в полиции. Она пришла в восторг. Добавила: «Значит, ты заслужил такое лицо». Что она хотела этим сказать? Забавная девичья болтовня. Она все время смеялась. Они славно провели время.

Прошедшей ночью она сказала, что любит его. Очень хрупкие слова. Очень опасные. Он положил руку ей на губы, слегка прижал. Объяснил, что не следует говорить такие вещи. Она вопросительно посмотрела на него. Такое вот понятие о счастье.

Вокс убивал женщин вроде нее. Дело было не только в голосе. Дело было в ощущении покоя. Он убивал тех, которые считали его нежным, внимательным, легким, приятным и подпускали его слишком близко. Так близко, что он мог убить их.

Натали неподвижно лежала на кровати. Покрытая пушком кожа, красивые ножки, девичий живот, гладкие волосы, профиль ребенка, мало что видевшего в жизни и находившего полицейских возбуждающими. Интересно, убивал ли Вокс в моменты полного спокойствия? Когда ощущение близости обострялось до непреодолимости. Любуясь Натали, Брюс думал о Воксе как о чудовище, обитающем в океане нежности. Взбудоражив этот океан, чудовище приводило в движение мертвую зыбь, убийственную, как та ненависть, которую оно носило в себе с детства. Море ненависти. Нет, мать ненависти[5], сказал бы Саньяк. Сила, действующая по собственным законам. Сила, поднявшаяся из глубин естества, та сила, присутствия которой в себе следовало бы бояться каждому из нас.

Брюс опустился на колени возле кровати и сжал щиколотку Натали. Она засмеялась. Он стал целовать ее ступни. Она села и притянула его к себе. Она целиком отдавалась тому, что делала. Брюс спрашивал себя — неужели и он был таким в девятнадцать лет?

Порывшись в шкафу, словно она была у себя дома, девушка вытащила одну из его просторных клетчатых рубах, натянула ее и теперь хозяйничала на кухне. Она решила приготовить им воскресный завтрак и, несмотря на очевидное отсутствие опыта, не отступала от намеченного. Она не знала, сколько класть кофе, и не догадалась, что масло стоило бы вынуть из холодильника до того, как расставлять тарелки. «Это поколение живет с родителями»,—подумал Брюс, включаясь в работу. Девушка сказала, чтобы он сел, что она все сделает сама, и сунула ему в руку стакан апельсинового сока. Он коротко, хотя и дружелюбно объяснил ей, что уже много лет живет один и усвоил основные правила выживания. Если быть точным, три года и два месяца. Она покачала головой, такой промежуток, позволявший загадывать что угодно, ей явно понравился.

Брюс съел приготовленную ею яичницу с беконом— там было много соли, но мало перца. Потом потащил ее в постель, где они задержались довольно долго. Она предложила сделать ему массаж, объяснив, что научилась этому от подружки-индианки, родом из Калькутты. Он согласился. Натали уделила особое внимание тому, что называла треугольником, геометрически правильному пространству между плечами, притягивающему тяжелые удары, злые вибрации, потрясения. Он чувствовал, как она трется мягким, влажным низом живота о его бедра, и подумал, что хорошо было бы немножко отодвинуться и просто полежать. Рядышком. Она хотела новых ласк. Он исполнял ее желания, пока их не прервал телефон.

— Майор Брюс? Это Шарль Женовези из лаборатории. Простите, что беспокою вас в воскресенье, но у меня кое-что новенькое. Я тут всю ночь слушал записи передач, которые вы мне дали. Я почти уверен, что на пять передач «Запретных ночей» звонил один и тот же слушатель. Голос сильно изменен, но можно судить по лексикону. Этот тип любит наречия типа «полностью», «конечно». Или прилагательные вроде «разумный», «двусмысленный», «революционный», «раздражающий».

— Отличная работа, Женовези. Надо будет дать послушать эти куски возможным свидетелям.

— Я об этом думал. И сделал для вас небольшой монтаж.

— Можете прислать его сегодня же утром с курьером в отдел?

— Без проблем. Думаете, мы что-то ухватили?

— Посмотрим. Еще раз спасибо.

— Иди прими душ, Натали.

Сам он только что это сделал, прежде чем надеть джинсы и черный джемпер. Он уже влез в любимые сапоги, но вспомнил, что забыл о лосьоне после бритья.

— Нет, я хочу, чтобы на мне остался твой запах.

— Хорошо, тогда одевайся, потому что мне надо уходить.

— Возьми меня с собой.

— Об этом не может быть и речи. Через полчаса у меня занятия по стрельбе.

— Ой, я хочу! Возьми меня! Хочу посмотреть, как ты стреляешь.

— Натали, мы не в телевизоре. Это настоящая жизнь. Я старый полицейский из плоти и крови, у меня есть работа. Я был очень рад, что ты ко мне зашла, но всему есть конец.

Она подошла, положила руку ему на грудь, нежно провела вверх, к шее. Ее глаза наполнились слезами. «Черт»,—подумал Брюс.

— Перерыв или конец? — спросила она наконец, пытаясь выглядеть храброй романтичной девушкой, которую не так-то легко сломить.

— Второе решение было бы более разумным.

— Но почему, Алекс? Нам было хорошо вместе, разве нет?

— Мне и одному очень хорошо. Ты очень славная, но я не хочу причинять тебе боль. Уходи, пока ты и впрямь не поверила в то, что говоришь. Тебе всего девятнадцать. А я не из тех, кто самоутверждается, заставляя страдать молодых девушек.

— Слишком поздно.

— Что? Из-за того, что мы два раза переспали?

— С первой минуты было поздно. С той минуты, когда я открыла дверь и увидела тебя в этом кафе. И через двадцать лет, когда мне будет столько же, сколько сейчас тебе, старый черт, ничего не изменится. Понимаешь?

Он вздохнул. Она разревется с минуты на минуту. «Надо как можно скорее найти себе виртуальную роковую женщину», — подумал он, подыскивая слова. Зазвонил телефон.

— Алекс Брюс?

— Он самый.

— Это Мартина. Мартина Левин. Шеффер мне сказал, что по утрам в воскресенье вы ездите в Национальный центр стрелкового спорта. Я подумала, может, мы могли бы там увидеться. Мне хотелось бы с вами поговорить.

— Это лучше, чем в забавном старомодном кабинете, а, Левин?

— Да, вот именно.

— Ну, коль скоро адрес вы знаете, там и встретимся.

— Отлично, до скорого.

Брюс посмотрел на свой «перфекто», брошенный на подлокотник кресла, мысленно представил кобуру и «манурин», лежащие под ним, и повернулся к Натали. Она уже сняла клетчатую рубаху, бросила ее на кровать и натягивала свитер и джинсы. Она надела их прямо на голое тело, как и кроссовки, сунула носки в карман. Сделала вид, будто не заметила, что забыла белые кружевные трусики на ковре. Она гордо вышла из спальни с грустной улыбкой и жадными глазами. Он услышал, как захлопнулась дверь квартиры.

«Никогда я так не радовался голосу Мартины Левин, как сегодня утром!»— подумал Брюс, относя трусики Натали в бак с грязным бельем.

11

Силуэт человека с металлическим лязганьем проехал в глубине коридора. Надев шлем и защитные очки, она заняла позицию, сосредоточилась, чтобы как следует почувствовать все точки опоры для руки на прикладе, оценила собственную хватку, подумала о предстоящем движении пальца на спусковом крючке. Потом подняла руку на уровень мишени. Надо найти равновесие между ней и прицелом и выстрелить. Мобилизовать тело и ум, чтобы бить точно в центр.

Она сделала пять выстрелов и нажала на кнопку, чтобы вернуть бумажную мишень. Пять пуль в голову, в том числе три— точно по центру. Она сняла свой трофей, скомкала в шарик, прежде чем отправить в корзину, потом укрепила на держателе новую мишень. Отправила и ее в конец коридора, вынула гильзы из барабана своего «руджера СП 101», перезарядила его и повернулась к мишени, на сей раз держа револьвер обеими руками. Выстрелила еще пять раз с перерывом в две секунды между выстрелами, и, когда мишень вернулась, Алекс Брюс увидел, что дырки от пуль образовали на «портрете» треугольник.

Брюс уже какое-то время стоял за ее спиной и думал, что она знает об этом. Хотела ли она показать ему, что является асом гашетки, или действительно ей нужно было о чем-то с ним поговорить? Все кабинки были заняты. Он крикнул: — Капитан Левин!

Она обернулась, поставила револьвер на предохранитель и спрятала его в кобуру на поясе. Она была одета, подобно ему, в джинсы и сапоги. Обтягивающая бежевая водолазка. Неплохо сложена для спортсменки, но по сравнению с Тессой ей не хватало округлостей. Она улыбнулась ему и сняла шлем.

— Здравствуйте, Алекс.

Он пожал протянутую руку. И сказал:

— Браво, Левин. Вы отлично стреляете.

— Я занималась спортивной стрельбой с одиннадцати лет.

— С отцом?

— Нет, с инструктором в средней школе. Он впервые отвел меня в десятиметровый тир. Потом я иногда участвовала в соревнованиях.

— Это все замечательно. Вы хотели со мной увидеться?

— Вы, в отличие от журналистов, работаете по воскресеньям. Во всяком случае, я так думаю. Если я вам нужна…

— Я пришел тренироваться, Левин. Кто вам сказал, что я работаю?

— Простите, майор, я думала, что поступаю правильно. Вы говорили про эти пленки с передачами, которые надо слушать…

Он улыбнулся и снял куртку. Сделал жест, означавший, что он предпочел бы, чтобы она села на скамейку в двух метрах от кабинок. Немного покрутил головой, чтобы расслабиться, потом позволил себе расстрелять четыре мишени. Убирая «манурин» в кобуру, он улыбнулся ей, но она никак не ответила. Он отметил, что она не стремится польстить ему, сказав, что он стреляет не хуже нее. Мгновение они молча смотрели друг на друга, потом Брюс сказал:

— Мартина, хочешь выпить кофе?

Они отправились в угрозыск за посылкой от Женовези. Брюс открыл ящик стола, достал магнитофон и вставил кассету. Они сели на стол, положили магнитофон между собой, и Брюс нажал «пуск»:

«В начале шестидесятых годов философы думали, что наука о мозге не может рассказать нам ничего нового о психологии. Сегодня мы знаем, что это не так…»

«Запретные ночи», посвященные кибернетике. Женовези скомпоновал свою пленку с конца, вернувшись во времени, чтобы выстроить отобранные отрывки. Всего пять разных кусков, прерывавшихся голосом Женовези, сообщавшего тему передачи. Усыновление детей гомосексуалистами. Музыка и культура техно. Новые холостяки. Генетически модифицированные продукты: когда тарелка вызывает страх. Левин и Брюс услышали пятерых мужчин, вроде бы разных, если не считать используемого ими словаря и определенного ритма фраз, который улавливался буквально через секунду.

— Ты думаешь, это один и тот же человек, Алекс?

— Вероятно. Или он обладает врожденным талантом, или использует какие-то фильтры. Есть цифровые телефоны, позволяющие менять голос и его высоту— всего вариантов двадцать.

— Он мог бы выбрать женский голос, это придало бы остроту игре.

— Женовези проверил все его звонки. Парень влезает в разные шкуры, но при этом хочет оставаться самим собой. Мужчиной.

— Ему не хватает воображения!

Он легонько хлопнул ее по спине и сказал:

— Ты действительно очень быстро стреляешь, Мартина.

— Ну надо же немножко повеселиться, шеф!

У Брюса зазвонил мобильный. Он быстро поговорил, условился о каком-то свидании. Потом нажал кнопку отбоя и улыбнулся Левин.

— Ладно, что теперь будем делать? — спросила она.

— Сейчас встреча со специалистом по роботам. Последняя гостья Кастро, Валери Кассен. Мне только что удалось с ней связаться. Она обедает в «Багатель» с приятелем.

— А почему надо с ней увидеться?

— Потому что нам с Шеффером удалось наконец понять, на какие мысли нас наводят фразы Вокса.

— На какие же?

— Надеюсь, что Валери Кассен сможет тебе это сказать.

— Шеффера не будет?

— Сегодня воскресенье. Он со своими чадами.

— Он забывает, что Вокс-то работает и по воскресеньям. Жюдит Макер умерла в феврале девяносто девятого года именно в воскресенье.

Он восхищенно присвистнул. Левин проявила себя, перелопатив объемное досье Вокса. Сделав вид, что не обратил внимания на легкую критику в адрес Шеффера, он сказал:

— Если точнее, то в воскресенье, четырнадцатого февраля. В День святого Валентина. Ее жених купил ей плюшевого медвежонка. Он шел к ней, чтобы вручить его. Такая вот деталь, мне из-за этого было жутко не по себе, когда пришлось задержать его по постановлению судьи. В камере он не выпускал медвежонка из рук.

— В тот день ты и сказал по телевизору имя «Вокс».

— С тех пор между ним и мной что-то завязалось.

— Ас тех пор, как я вошла в дело, мы повязаны уже втроем.

— Вчетвером, Мартина. Но могло быть и хуже. Нам— Воксу, Шефферу и мне— могла бы достаться какая-нибудь зануда. Ладно, Левин, пошевеливайся. Нам пора.

«Жду вас в кафе-ресторане между входом и местом, где растут клематисы». По телефону голос Валери Кассен показался ему неприятно властным. Но, увидев профессора информатики, маленькую блондинку лет тридцати, сидящую на террасе на фоне зелени, Брюс переменил свое мнение. Она показалась ему прямой, симпатичной и, главное, готовой без лишних вопросов сотрудничать с полицией. Редкое качество для ученой дамы. С ней был бородач в очках, которому, казалось, тоже понравилось, что разговор перешел в допрос. Брюс сразу же определил его для себя как университетского профессора, а потом посмотрел на сосредоточенное лицо Кассен. Она несколько раз перечитала текст Вокса и сказала:

— По-моему, тут нет никаких сомнений. Речь идет о теории, пользующейся успехом главным образом в США. Некоторые ученые, немного перевозбудившись от перспективы скорого вхождения в двадцать первый век, предсказывают беспрецедентную революцию в истории человечества. Они называют ее «the great breakthrough». «Большой прорыв», благодаря которому мы войдем в новую эпоху, но без обратного билета. Глобальное преобразование, знаменующее собой самый грандиозный эволюционный процесс с момента зарождения жизни. Они утверждают, что совокупность достижений кибернетики, нанотехнологий и искусственного интеллекта приведет нас к созданию машин, далеко превосходящих умом человека. Иными словами, способных не только овладеть всеми знаниями, накопленными человечеством к настоящему времени, но и пойти дальше, причем самостоятельно.

— Самостоятельно?

— Да. Потому что они будут наделены способностью самостоятельно приобретать новые знания.

— Самообучающиеся машины?

— Именно так. А для человечества это станет началом великого переустройства. Динозавры царили на планете, а потом исчезли, уступив место млекопитающим. Может случиться, что самое умное из млекопитающих, человек, скоро будет побежден обстоятельствами. Новый организм, не биологический, более совершенный и более эффективный, сделает его ненужным.

— Это объясняет слова: «Мы проживаем последние часы человечества./ Мы строим то, что будет управлять нами./ Это затишье перед бурей./ Мы можем создавать своих богов». Но как разобраться с «Мы можем стать богами»?

— Ну, что же, вот тут-то и начинается самое интересное, майор. Или же это значит, что адепты «большого прорыва» перестраиваются на полном ходу. Одно из двух.

— Ну и?..

— Нам предсказывают нечто иное, нежели простое вымирание. Речь идет скорее о слиянии. Вот в чем идея: человечество как биологический вид не исчезнет. Все, что есть в нем лучшего, останется, — пояснила Валери Кассен, постукивая пальцем в такт своим словам.

Брюс нахмурился. Левин терпеливо ждала продолжения. Бородач, казалось, посмеивался про себя; безусловно, это было не первое его воскресенье в «Багатель», но ни одно из них не повторяло другие. Валери Кассен выдержала паузу и закончила с лукавым видом:

— Просто появится возможность перекачать нашу память в чудесные машины, которые мы создадим.

Все замолчали. Можно было услышать шаги официантов по гравию, позвякивание приборов, пение птиц, шум ветерка в ветвях деревьев. И солнце озаряло все это беззаботным светом.

— Для чего? — спросила Мартина Левин, опередив Брюса, который вжался в свое кресло и, казалось, погрузился в бесконечные раздумья.

— Да чтобы стать бессмертными, черт побери! — ответил бородач, сразу же обратив на себя внимание.

Он прочистил горло, с невинным видом пожал плечами и заказал всем кофе.

— А в ожидании этого, чтобы не слишком скучать, мы наконец-то всерьез занялись освоением пространства, — добавила Валери Кассен.

— Вообще-то, — снова подал голос бородач, — все это— новое с примесью старого.

— Ну почему же, Бенуа? — спросила Валери Кассен.

— Да потому что, если вглядеться повнимательнее, отбросив весь этот технологический и апокалипсический бред, видно, что под всем этим скрывается легенда о Фаусте.

— Да, но мы не продаем душу дьяволу в обмен на вечную молодость и власть, Бенуа. Дьявола больше нет!

— Да почему же нет, Валери! Дьявол — это машина.

— В легенде не было речи о том, чтобы создавать дьявола собственными руками.

— О, ну это зависит от того, как прочитать! Дьявола нет лишь потому, что мы стали уже достаточно взрослыми, чтобы разнести все в клочья без него. Вот и все.

— А остальное: «Животное— это машина./ Звезды — это машины», что вы об этом скажете? —) спросил Брюс, вынырнув наконец из своих размышлений.

— Это вопрос определения, — ответила Кассен. — Вообще все, что использует энергию для производства работы или распоряжается информацией в соответствии с собственным набором логических правил, является машиной. Даже если это не создано человеком. Можно определить звезды как естественные машины, использующие собственную энергию для производства света. Немного утрируя, я могу сказать, что мозг, посылающий информацию от нейронов к нейронам, это такая же работающая машина, как компьютер.

— В таком случае, собака также является «биомашиной»! — пояснил бородач. — Доказательство: японцы скопировали естественную модель и с прошлого года продают роботы собак, обладающие бесспорным достоинством: они не гадят на тротуарах. Чудо современности и цивилизации!

— От этого лишь один шаг до утверждения о том, что вселенная— это гигантская машина, — сказал Брюс.

— Вижу, вы все отлично поняли, майор, — добавила Валери Кассен.

— Да, но остается проблема осознания, — возразил бородач. — Я знаю, что существую, но осознает ли свое существование робот?

— Судя по всему, как только мы проникнем в тайну функционирования мозга и сможем воспроизвести его, машина естественным образом обретет эту способность.

— Как это, Валери?

— Ведь в конечном итоге сознание— это, может быть, всего лишь очень совершенная форма функционирования мозга. Если это так, то ее можно расшифровать. Нужно лишь время. И деньги. А в сфере наук о мозге долларов хватает.

Они молча допили кофе. Бородач предложил выпить чего-то покрепче, аргументировав это тем, что следует торопиться, пока не вымер род человеческий. Валери Кассен и Мартина Левин выбрали коньяк, и Брюс счел своим долгом последовать их примеру. Посмотрев через бокал на деревья, он сравнил золотистый цвет напитка с цветом листьев, потом сказал себе, что настало время перейти к пленке Женовези.

— А что, если я дам вам послушать отрывки голосов? По-моему, вы оба настроены поработать.

— Что до меня, я— за, дружок! — ответил бородач.

Брюс включил магнитофон, и профессорская чета, не переставая потягивать коньячок, сосредоточилась на записи. Брюс обратил внимание, что Левин не притронулась к бокалу. Она заметила его взгляд и выпила коньяк. В три глотка. Брюс представил себе, что лежит вместе с Левин в окопе, оба вооружены лазерными ружьями. На фоне пейзажа цвета крови и коньяка. Небо озаряется голубыми молниями, розовыми вспышками огня, издали доносится тревожный звук трубы. Земля содрогается. Они с Левин стреляют по роботам, стремящимся расправиться с человечеством. Он отпил глоток и признался себе, что просто слегка изменил сцену из «Терминатора-2».

— Да, я помню этого слушателя, — сказала Валери Кассен, — Он производил впечатление человека, разбирающегося в материале. Но кроме этого…

— Что «кроме этого»? — спросил Брюс.

— Не знаю, что я могла бы вам сказать. Один из многих слушателей. Ночная атмосфера. Люди предаются фантазиям перед тем, как выпить ромашкового чая и лечь. А назавтра все идут на работу.

— А мне хотелось бы послушать еще разок, — сказал бородач.

Брюс перемотал пленку, нажал на «пуск». Посмотрел на Левин — ее лицо оставалось бесстрастным. Как у Арнольда Шварценеггера в фильме. Я стану будущим лидером восстания людей. Она станет Терминатором, пришедшим из будущего, чтобы спасти меня.

— Я уже слышал этот голос, — сказал бородач, когда зазвучал отрывок из передачи «Генетически модифицированные продукты: когда тарелка вызывает страх».

— Где именно?

— Вот в этом-то и загвоздка.

— По телевизору? — попыталась помочь Левин.

— В кино, в театре, в метро, в университете? — вмешалась Валери Кассен.

— На улице, в супермаркете, по радио? — спросил Брюс.

— Но ведь это запись с радио, так? — спросил бородач.

— Да, но я имею в виду другое радио, не «Франс-интер», — уточнил Брюс.

— Это крутится у меня в голове. Звучит в ушах. Ах ты, боже мой, ну конечно! По телевизору, вот где. Да, да, по телевизору.

— Ты что, смотришь телевизор, Бенуа? «Арт»?

— Нет, «Арт» я не смотрю. Я смотрю каналы, где показывают американские сериалы.

— Это что-то новенькое, Бенуа.

— Ничего нового. Меня всегда привлекала поп-культура. Это помогает расслабиться.

— Она не так уж плоха!

— Все, вспомнил! Сериал называется… «Тротуары Лос-Анджелеса». И я почти уверен, что этот голос принадлежал главному герою. Дэну Роджерсу, лейтенанту полиции Лос-Анджелеса. Красивый парень, забавный, умный, но, по мнению его девушек, чересчур зацикленный на своей работе.

— Бенуа! В жизни бы не подумала, что ты смотришь такую бредятину!

12

Клуб, где играют японскую музыку техно. Лейтенант Дэн Роджерс, немного похожий на Брэда Питта, танцует с роскошно сложенной рыжеволосой девушкой. Пучки лазерного света скользят по морю людских голов. Камера снимает вид сверху, затем резко ныряет вниз. Роджерс обнимает девушку, что-то шепчет ей на ухо. Она откидывается назад и дает ему пощечину. Роджерс потирает щеку, издает восхищенный свист, потом расплывается в улыбке. Девушка нервно танцует, резко останавливается. Неподвижно стоит среди погруженной в транс толпы. Крупный план— ее глаза, полные слез. Камера отъезжает, мы видим спину Роджерса, который приветствует охранника клуба и выходит. На часах — половина шестого.

Дэн Роджерс садится в машину. Достает из бардачка пистолет, закрепляет его на поясе, надевает куртку, трогается. Голос с азиатским акцентом, звучащий из динамика, дает понять, что ему предстоит встреча с коллегой в чайном домике в китайском квартале.

Роджерс паркуется, поднимается по лестнице, над которой мигает неоновая вывеска «Птичий рай».

Роджерс входит в просторное помещение, где за столиками сидят одни китайцы. Все выглядит мирно: игроки в маджонг пьют чай. Камера скользит по птицам в клетках, висящих под потолком. Посетители приходят со своими клетками, ставят их на столики. Роджерс подходит к невозмутимому метису:

— Держу пари, что ты никогда еще не вставал так рано, Роджерс.

— Не твое дело! Так что у нас?

— Спроси у канарейки.

Роджерс корчит гримасу. Метис улыбается, незаметно показывает на клетку. Роджерс берет маленькое зеркальце, укрепленное на дне клетки. Пользуясь им, как зеркалом заднего вида, он наблюдает за группой мужчин за одним из столиков. Один из них протягивает какой-то конверт другому, лет сорока, в очках, тот прячет его в карман куртки, поднимается и берет клетку.

Роджерс в упор смотрит на метиса и говорит:

— Держу пари, ты никогда еще не вставал так быстро, Ли.

Рука Роджерса на кобуре. Широко раскрытые глаза Ли. Роджерс встает, поворачивается, в руке у него револьвер.

—Полиция Лос-Анджелеса! Не двигаться!

Сорокалетний мужчина выкрикивает приказ по-китайски. Два его сообщника вытаскивают пистолеты, Роджерс убивает одного из них наповал выстрелом в лоб, бросается на пол. Обменивается взглядами с Ли, лежа под столом. Крики, толкотня. Крупным планом— перепуганные птицы. Роджерс перекатывается под столом, стреляет еще раз, убивает второго.

По лицу Роджерса катится пот, рубашка забрызгана кровью китайца. Он кричит:

— Ложись! Все на пол!

Выстрелы. Еще одна группа клиентов с воплями разбегается.

Сорокалетний мужчина открывает свою клетку. Достает из двойного дна пакетик с белым порошком, который прячет под курткой, и пистолет. Третий китаец вытаскивает из-за скамейки пистолет-пулемет. Перестрелка, трое посетителей убиты. Ли и Роджерс стреляют, лежа на полу. Убит третий китаец.

Сорокалетний мужчина бежит по лестнице. Роджерс гонится за ним. Китайские фонарики, подвешенные к столбам на улице, отбрасывают красные тени. Человек бежит в ту сторону, откуда восходит солнце. Дэн Роджерс стреляет. Китаец спотыкается, прижимает к правому бедру руку с пистолетом, падает на столик, за которым группа людей ест лапшу. Направляет оружие на Роджерса, тот стреляет первым и убивает его.

Лейтенант встает на колени, распахивает куртку на убитом. Пакет с порошком залит кровью. Крупным планом: на плечо Роджерса опускается рука.

— Ты так и останешься ковбоем, бедный мой Роджерс, — говорит Ли, похожий на раздраженного философа.

Он от души смеется. Странно, рот его при этом остается закрытым.

— Стоп! — крикнул директор студии. — Что с тобой происходит, Нгуен?

— Это совершенно идиотская реплика, — ответил артист-азиат, продолжая смеяться.

— Может быть, но актер, играющий Ли, произносит именно это.

— «Ты так и останешься ковбоем, бедный мой Роджерс», — кривляется Нгуен. — Нельзя это как-то переделать?

— Да, правда, это как-то глупо, — подал голос Жюльен Кассиди.

— И ты туда же, Кассиди!

— Слушай, не так-то легко влезть в шкуру Дэна Роджерса в таких условиях!

— Ребята, мы дублируем телесериал. Это вам не последний фильм с Робертом Де Ниро.

— О! Это полностью содрано с фильмов Джона Ву, — сказал Нгуен.

— Содрано это или нет, но оживлять такие диалоги чертовски трудно, — настаивал Кассиди.

— Ну что ж, попроси технического совета у полицейских, которые пришли тебя допрашивать, дорогуша, — сказал директор студии, снял наушники и включил освещение.

Алекс Брюс и Виктор Шеффер, неподвижно стоявшие в разных углах маленькой студии, смотрели на Жюльена Кассиди. На заднем плане по-прежнему шел фильм, но без звука, текст появлялся на суфлере в виде субтитров; Дэн Роджерс стоял перед чрезмерно упитанным и чрезмерно возбужденным мужчиной. Вероятно, это был его шеф; с его губ слетали неслышные реплики.

Они устроили ему «вызов на ковер». Кассиди ввели в просторный кабинет патрона, действительно затянутый ковром, усадили его в старинное кожаное кресло. Он выглядел куда менее спокойным, чем судебный психолог. То так, то этак скрещивал ноги, руки, переводил глаза с окна, за которым виднелась Сена, на лицо Дельмона, задерживал взгляд на цоколе лампы в виде черепа и на магнитофоне. Парочка Брюс — Шеффер расхаживала взад и вперед на почтительном расстоянии, образуя основание треугольника, вершиной которого служило бесстрастное лицо шефа уголовной полиции, а актер сидел как бы внутри него.

— Ты слишком часто путаешься у нас под ногами, Кассиди, чтобы считать это простым совпадением, — начал Шеффер.

— Объясните мне, что происходит, и тогда, может быть, я смогу вам ответить.

Дельмон нажал кнопку «пуск», включив пленку Женовези. Когда запись закончилась, он нажал на «стоп», закурил. Крышечка его зажигалки сухо щелкнула в тишине кабинета.

Наконец Кассиди вздохнул, провел рукой по затылку и сказал:

— Я оставил все это себе, потому что от этого зависела репутация «Запретных ночей».

— Что «все это»? — вмешался Брюс.

— По просьбе Майте Жуаньи я с некоторых пор «разогревал» передачу. Я звонил и менял голос. Иногда, если дело не раскочегаривалось, я изображал разных слушателей. .. .

— Чем докажешь, что она просила тебя об этом?

— Двумя квитками об оплате, суммы там больше, чем за чтение романа. И она вам подтвердит, если захочет.

— Что значит: «если захочет»?

— Вряд ли ей будет приятно сознаться, что она организовывала звонки слушателей.

— Чем она это мотивировала?

— Изабель начинала задумываться к переходу на телевидение. Жуаньи боялась, что она уйдет с радио и бросит ее. Она хотела, чтобы каждая передача была удачнее предыдущей. Это был бег против времени, ей не хотелось ничего оставлять на волю случая.

— Как ты готовился к передачам? Читал книги? — спросил Брюс.

— Майте давала мне материалы, мы обсуждали то, что она хотела услышать.

— Тебе что-то говорит слово «Айдору»?

— Это название английского романа. Мне его дала Изабель.

— Зачем?

— Он ей понравился. Она любила обсуждать со мной книги.

— Об этой книге вы тоже разговаривали?

— Нет, я не стал, потому что она показалась мне скучной.

— Почему?

— Я вообще не люблю научную фантастику.

— Вернемся к передачам. У Майте Жуаньи были конкретные идеи?

— Да, всегда.

— Тебе не хотелось самому предложить ей какие-то темы?

— Нет. Хозяйкой была она.

— А передача о кибернетике?

— Последняя. Так что?

— Она вдохновила тебя больше, чем остальные.

— Не совсем так. Я позвонил от лица потенциального слушателя, как делал обычно.

—Нет, на этот раз все было серьезнее.

— Может быть. Люди, которые надеются, что будущее будет интереснее, чем то время, в котором мы живем, вообще более масштабны.

— Объяснись, Кассиди, — сказал Шеффер. Что это значит по— простому?

— Это мечтатели. По-моему, они трогательные.

— А ты тоже мечтаешь? — продолжал Шеффер.

— У меня нет времени, инспектор. В моей профессии восемьдесят процентов безработных.

— Ну так вот, Кассиди, у меня есть подходящая роль для тебя, — сказал Шеффер, протягивая ему лист бумаги. — Продекламируй-ка это с выражением, а?

Кассиди взял бумагу и прочел про себя текст, не выказав никаких эмоций. Брюсу пришла в голову одна мысль. Он подошел к столу и нажал на клавишу «пуск».

— Зачем вы меня записываете?

— Да так, есть идея, — ответил Брюс. Кассиди открыто взглянул в лицо Дельмону и начал читать, обращаясь к нему как к партнеру. Брюсу показалось, что голос актера заполняет все пространство кабинета. Он уже не был ни Дэном Роджерсом, ни Жюльеном Кассиди:

— «Вспомни о „Дип Блю“./ Все взаимосвязано./ Мы можем создавать своих богов./ Мы можем стать богами./ Мы строим то, что будет управлять нами./ Это затишье перед бурей./ Ум должен лишь обрести совесть./ Мы проживаем последние часы человечества./ Животное— это машина./ Звезды— это машины./ Вселенная — это машина».

— Еще раз, — приказал Дельмон.

Кассиди бросил на него удивленный взгляд, но послушно начал сначала. Закончив, он помешкал, словно ожидая, что его попросят повторить в третий раз, но, поскольку все молчали, положил листок на стол. Прошла целая минута, потом Кассиди спросил:

— А что это за текст?

— А по-твоему? — ответил вопросом Шеффер.

— Какое-то стихотворение, переведенное с английского?

— Почему с английского?

— Звучит, как стихи, но не рифмуется. Я и подумал, что это, наверное, перевод.

— По-английски это тоже не рифмуется, — сказал Брюс. — Я пробовал. Ты любишь стихи?

— Конечно. И вообще все хорошие тексты. И, честно говоря, даже маленькие диалоги в сериалах. Главное — это работать. Нельзя плевать в колодец.

— Но ты вроде бы согласился с коллегой-азиатом, когда тот сказал, что диалоги паршивые.

— Я не сильно спорил, да и в любом случае это входит в игру. Те, кто дублируют, часто говорят между собой, как трудно вложить смысл в дурацкие диалоги. А раз трудно, значит, это стоит денег. Профессионалам не надо стесняться продавать себя подороже.

— А если ты профессионал, то почему скрыл от нас, что работаешь на дубляже? — спросил Шеффер.

— Мне было очень трудно проникнуть в закрытый мир дубляжа, но тем не менее я этим не хвастаюсь.

— Ну, мы не регулируем распределение работы! — засмеялся Шеффер. — Уличное движение иногда, это мы можем, но не более того.

Кассиди улыбнулся, как человек вежливый, но разочарованный плоской шуткой.

Мартина Левин приехала к семи вечера. Брюс сообщил, что им хватило нескольких телефонных звонков, чтобы найти студию, осуществлявшую Дубляж «Тротуаров Лос-Анджелеса». Они обсудили последний допрос Кассиди, который завел их в новый тупик, несмотря на ритуал «вызова на ковер» и вмешательство Дельмона. Левин рассказала, как прошло ее сегодняшнее общение со средствами массовой информации: «Канал +», «Франс-3», «РТЛ». Уточнила, что по собственной инициативе отклонила проект передачи о себе, предложенный Фредериком Геджем для «Франс-2». По ее мнению, получался какой-то фарс: он хотел снимать ее в квартире, во время утренней пробежки, в магазине, и даже сымитировать сцену задержания преступника. Брюс спросил ее, не думала ли она о том, чтобы посоветоваться с Саньяком, и Левин ответила, что предпочла действовать своим умом. Виктор Шеффер сказал, что она заработала еще одно очко в табеле, который по секрету ведет майор Брюс, а последний предложил пойти выпить по кружечке в пивной Дюгеклен. Расслабившись, Шеффер рассказал, что после телевизионного выступления Левин число звонков по поводу дела Вокса удвоилось. Пришлось выделить двух сотрудников, которые в течение всего рабочего дня отвечали на вопросы и отсортировывали интересные сообщения. К сожалению, таковых было мало. Брюс настоял на том, чтобы заплатить за всех, после чего все трое направились на стоянку перед зданием судебной полиции и там расстались. Брюс, правда, задержался, чтобы посмотреть, как Левин управляется со своей мощной машиной. Быстро и ловко, даже по-мужски, но при этом как-то по-особенному. «Этакая спокойная уверенность», — сказал Дельмон. Майору пришлось признать, что шеф не ошибся.

С порога в нос ударил запах табака. Брюс увидел в гостиной Геджа, расположившегося перед телевизором. На столе— бутылка виски и почти пустой стакан. Пепельница, полная окурков. Перед восьмичасовым выпуском новостей крутили рекламный ролик нового французского сериала. История зрелой женщины, комиссара полиции и профсоюзной активистки, двух ее молодых, не чуждых выпивки поклонников-лейтенантов и неблагодарного тридцатилетнего сына, жертвы затянувшегося переходного возраста. Гедж схватил пульт, выключил телевизор и воскликнул неожиданно высоким голосом:

— Поздновато возвращаешься, дорогой!

— Привет, Фред, — вздохнул Брюс, проклиная день, когда рассказал журналисту, что оставляет запасные ключи от квартиры над газовым счетчиком на площадке. — Тебе не хватает только клетчатых тапочек.

— Ты мне не одолжишь?

— Чему я обязан?

— Новенькая не хочет давать мне интервью. Это по твоей милости?

— Представь себе, она уже достаточно взрослая, чтобы почуять, где пахнет гнилью.

— А между тем идея была прекрасная. Думаю, что если уж мы ставим подножку серийному убийце, капризничать не пристало.

— Раз она отказалась, я ничего поделать не могу.

— Позволь мне не поверить.

— Охотно, Фред.

Журналист налил себе новую порцию и с гримасой отхлебнул изрядный глоток. Потом продолжал:

— Может быть, все дело в том, что ей есть что скрывать.

Брюс взял стакан из бара, налил себе немного. Сел, снял ботинки и куртку, положил ноги на низенький столик, отпил глоточек и приготовился слушать.

— У меня есть один хороший приятель, который работал в комиссариате на проспекте генерала Эйзенхауэра. Лет пять назад на Мартину Левин напал какой-то мерзавец. Он ее мучил и морил голодом много дней подряд, пока ей не удалось, не очень понятно, каким чудом, от него смыться. — Он замолчал, ожидая реакцию. Брюс молча смотрел на него. Гедж продолжал: — Это случилось на проспекте Кладбища в Сен-Дени. Она напоролась на поэта, вроде того бельгийца, который расчленял свои жертвы и разбрасывал пакеты для мусора с частями их тел в местах с красноречивыми названиями, вроде дороги Ненависти или улицы Тревоги.

—Да, я знаю, потрошитель из Монса. И что же?

— Она много раз возвращалась туда, но не обнаружила ничего, кроме складов, принадлежащих солидным компаниям.

Брюс отпил еще глоток, не спуская глаз с лица Геджа. В голосе чувствуется торжество, прямой взгляд. Взгляд разгребателя навозных куч, знающего, что в его руках какая-то информация, сказал бы Дельмон.

— Это случилось пять лет назад, и она вроде бы в порядке, — сказал Брюс.

— Ты уверен?

— На что ты намекаешь?

— На то, что вы подставляете девчонку, на которой и так живого места нет. Два сценария: либо она срывается, либо начинает убивать. Лично я предпочел бы второй вариант. Левин— классный стрелок, она серьезно занимается кун-фу и, несмотря на милую внешность, никогда не выпускает из лап добычу. Так сказал один из ее дружков-легавых, которому я отстегнул приличные бабки. Он мне сказал, что она со странцой. Что она выкинула в помойку шмотки одного сутенера и потом преследовала этого типа, который в чем мать родила бежал по бульвару Османна. Короче, тут игра на грани сумасшествия. И тут встает вопрос, который ты должен был бы себе задать уже давно: как могло случиться, что Саньяк, этот психолог, не почувствовал надлома в Левин?

— А ты, Фред, почему ты так часто приходишь ко мне, чтобы продемонстрировать свой собственный надлом?

— Поддерживаю огонь, старик.

— Какой огонь?

— Огонь, что согревал более или менее известных солдат, сгоревших в окопах страсти. Жертв Тессы.

— Фред, у меня были непростые выходные и тяжелый понедельник.

— А ты знаешь, что она уже нашла себе нового хахаля?

— Тесса?

— Да. Американцу стоит побеспокоиться. Тем более что уже начался сезон служебных командировок.

— А откуда ты знаешь?

— У меня есть скверная привычка время от времени звонить Тессе. Слушаю ее голос и сразу кладу трубку. Иногда звоню по нескольку раз, пока она не пошлет анонима куда подальше. Мне нравится тембр ее голоса, когда она злится. В последний раз я попался. Она перезвонила тут же, как только я повесил трубку. Напрасно я клялся, что это был не я, она меня обзывала, а потом просто убила. Сказала, что встретила мужика, с которым буквально воспаряет до небес.

— Бедняга!

— Если ты пытаешься меня убедить, что ты выше всего этого, то знай, что играешь ты неважно, мистер Крутой.

— Я не могу помешать тебе верить в то, во что ты хочешь верить.

Да и виски у тебя на том же уровне. Он тоже неважный, Алекс.

После ухода Геджа Брюс почувствовал настоятельную необходимость принять душ. Он долго стоял под очень горячей водой, опершись руками о стену, чувствуя, как струйки сбегают по его плечам. Потом надел белый хлопковый халат и сел на крышку унитаза, чтобы подумать. Придя к выводу, что следует приставить кого-нибудь следить за Геджем, он вышел из ванной и позвонил Патрику Говену, одному из новичков в бригаде. Дал ему адреса журналиста и Тессы Роббинс и попросил найти человека, чтобы присматривать за Геджем днем и ночью.

Алекс Брюс сел за компьютер и начал рыскать в Интернете в поисках информации о кибернетической революции. Он набрел на сайт, где группа американцев вела дискуссию о том, какими будут сверхреальные миры, где искусство, приключения и секс приобретут масштабы бесконечной сложности и реальности. Дискуссия шла тихо и спокойно до тех пор, пока в игру не вступил новый участник. После этого все испортилось.

—Наше неизбежное будущее— это технотранс-мутация. Биологическая эволюция утратила свое лидирующее положение. Человеческий род будет эволюционировать по-прежнему, но это уже не будет иметь ничего общего с генами.

— Вы мечтаете об аннигиляции! Это совершенно дико!

— Эволюция ДНК происходит крайне медленно. Искусственные системы могут эволюционировать в миллионы раз быстрее, чем биологические единицы.

— Эволюционировать в бешеном темпе, но для чего?

— А ты не заметил, что эволюция — процесс неотвратимый? Что ничто не останавливается, и прежде всего— странность нашего мира?

— Вовсе нет, это может остановиться, раз все вы мечтаете о коллективном самоубийстве.

— Вот именно, приятель! Не надо мечтать. Экономика, культура и вера вряд ли спасут человечество или человеческую дущу. А вот технология может обеспечить спасение человеческого разума.

— И что ты будешь делать со своим телом робота? Конец плотской любви?

— Давай поговорим о любви. Это— химический процесс, который сегодня досконально изучен и, следовательно, может быть воспроизведен и улучшен. А лучше поговорим о наслаждении! Получив чувствительную синтетическую кожу, ты сможешь без проблем возноситься к вершинам блаженства в мире, где будет царить безграничное сексуальное воображение. С мужчиной, женщиной, с десятью, двадцатью партнерами или с твоим собственным клоном, ты сможешь получать столько разносторонних оргазмов, сколько захочешь.

Брюс еще немного последил за дискуссией, потом отключился. Он вставил в проигрыватель компакт-диск группы «Morcheeba» и закурил сигарету. Неизбежное будущее. Он попытался представить себе мир, где каждый человек будет самодостаточным, где не будет никаких разочарований. Наши мельчайшие желания будут исполняться моментально. Наши страсти умрут своей прекрасной смертью. Бессмертные существа, находящиеся в состоянии постоянной и экспоненциальной эволюции в идеальном мире, раскроют все тайны вселенной. Забудется все, вплоть до имени Орфея. Очарование Тессы Роббинс или загадка Мартины Левин будут стоить не больше пакетика фисташек. А серийные убийцы останутся без работы. Как и полицейские.

13

Скотч, наклеенный на веки, не позволяет закрыть глаза. Мел Гибсон, привязанный к креслу-каталке, скатывается по лестнице под градом пуль, мыча, как теленок. Девушке нравилась эта сцена. Сидя нагишом на краю кровати, она глупо смеялась. А ведь он с трудом уговорил ее переключиться на канал кино. Перед тем, как отправиться в ванную, он прибавил звук. Он знал, что она, в отличие от других, будет громко кричать. В течение двух месяцев он терпел эту тупую болтовню, эту нелепую наивность, превращавшие ее в весьма посредственный материал. Все остальные были суками. Эта— скорее глупой индюшкой. Стюардесса наземных служб. Вот именно: эта девка не способна взлететь. Тем хуже, придется ускорить игру.

Мгновение он смотрел на ее спину, на длинные блестящие черные волосы. Сзади ее можно было принять за бывшую жену этого легавого, Брюса. Роскошная телка, ее запросы явно превосходили возможности полицейского. По телефону голос Тессы звучал, как надо. Далее в нескольких словах:

«Алло, алло, кто говорит?» Но некоторые интонации были слишком прозрачными. Фразы отскакивали, как капельки воды, а надо было бы, чтобы к концу они стекали непрерывной струей горячего ила. Чуть-чуть недотягивает до совершенства. Но чуть-чуть — это слишком много. Стюардесса же подошла вплотную к границе приемлемого. В любом случае сходство с волосами Тессы создавало дополнительный стимул.

Хотел ли он дождаться, чтобы дурочка почувствовала его взгляд и на пару секунд отвлеклась от фильма? Именно в этот момент она повернулась, приоткрыла рот от удивления. И бросилась к двери. Вокс был сбит с толку. Она стала первой, кто решил спасаться, не раздумывая. Неправильный выбор. Неправильный выбор!

Он бросился на нее, обхватил за бедра. Они упали. Девушка ударилась головой о дверь. Она застонала, обмякла. Распростерлась на вощеном паркете. Такого он не предвидел. Он хотел получить ее голос, хотел, чтобы ее горло и киска вибрировали в унисон. А она валяется как тряпка на бежеватом ковровом покрытии гостиничного номера. Положив руку на ее тело, он проверил, работает ли магнитофон, потом сел верхом ей на живот. Увидел свой обмякший член и сжал зубы. Звук выстрела. Он повернулся к экрану: Мел Гибсон срывал скотч с лица. Вокс начал бить девушку по щекам. Справа, слева, справа, слева. Все сильнее и сильнее. Пока ее веки не задрожали, как у куклы. Увидев, как карие глаза расширяются от ужаса, он зажал ей рот рукой.

Оп убил ее, потому что нужно было как-то закончить, но она ничего не дала ему. Индюшка — она индюшка и есть. Она произнесла слова, но магии не получилось. Он не почувствовал трепета оболочки. Открытая рана не превратилась в бездну времени. Одиночество сжало ему горло, на секунду он ощутил, как смертельный холод сковал его дыхание. Сжимая шею, он уже чувствовал, что ничего не выйдет. Что колодец слишком глубок. Слишком высок. Слишком скользок. В памяти всплыл голос матери. На краткое мгновение она ожила. Ее переполняли проклятия, которые она произносила, стараясь как можно четче артикулировать. В первый раз он увидел ее так ясно. В первый раз с тех пор, как покинул дом. С тех пор, как он убил ее перед телевизором. Она смотрела «Маппет-шоу».

Болезнь Альцгеймера разрушала ее мозг. Единственное, что пришло к ней слишком рано, ей было всего шестьдесят два года. Она умерла в состоянии телевизионного отупения и полного ничтожества. Как и жила.

Приближалась его новая, не биологическая жизнь. Ему предстояло сделать крутой поворот. Но он не мог уйти, не найдя того единственного, действительно трогавшего его голоса. Голоса, который сохранял бы чистоту, даже когда его обладательница изрыгала ругательства. Этот голос станет голосом его Айдору. Высшего существа, которое будет жить вместе с ним во все предстоящие века. Они создадут династию клонов и будут общаться только друг с другом на священном языке богов.

Вокс подумал, что настало время позвонить на квартиру Мартины Левин. Она сняла трубку сразу после второго гудка. Вялый голос. Хуже, чем в последний раз по телевизору. Он ждал. Полная тишина и сонный голос, мягко повторявший: «Алло? Алло?» Он разбудил ее; она не смотрела фильм. Мартина Левин замолчала. Он послушал, как она дышит в микрофон, потом положил трубку. Разочарование.

Он быстро овладел собой и позвонил домой легавому Брюсу. Послушал, как тот говорит: «Алло! Алло? Алло?» Пауза. Потом снова: «Алло, я слушаю, алло, говорите!» На сей раз можно было различить звук телевизора; он надеялся, что это тот самый фильм. С помощью пульта он усилил звук телевизора в номере: мимолетное ощущение от соединения двух звуковых миров через телефонную сеть. «Алло, говорите!» Вокс повесил трубку. Потом вытащил два мотка скотча из своей сумочки, встал на колени возле индюшки и подклеил ей веки. Сейчас в этом зрелище не было ничего интересного. Интересное начнется, когда на сцену выйдет Брюс со своей командой.

Алекс Брюс отложил телефон и уставился в телевизор. Стоя под окнами квартиры Джулии Робертc, Мел Гибсон смотрит, как она бежит по дорожке тренажера. Молодая женщина не подозревает о присутствии наблюдающего за ней параноика-таксиста. Брюс уже видел фильм, и ему нравился этот эпизод, сочетавший в себе нежность и извращение.

Его рука по-прежнему лежала на телефонной трубке; он спрашивал себя, уж не решил ли Гедж щекотать себе нервы и дальше, не набирает ли он вместо номера Тессы его номер. Тесса. У Брюса мелькнула мысль, что, может быть, это она позвонила ему, а потом передумала и бросила трубку. Может быть, она почувствовала себя неуверенно и хотела поговорить с кем-то, кто выслушал бы ее без лишних замечаний. До сих пор ничего похожего с ней не случалось, но она должна была знать, что он поймет такой порыв.

Он подумал, что надо бы позвонить ей и просто узнать, как дела. Понять, отдает ли она себе отчет в том, что делает, провоцируя Геджа. И кстати, проверить, правду ли рассказал журналист. С улицы доносились странные всплески музыки. Он опустил электроуправляемые жалюзи, чтобы отгородиться от внешнего мира, взял записную книжку и набрал номер. Тесса сняла трубку в конце второго гудка. Игривый голос. И сразу же, фоном, голос мужчины. «Алло, да! Я слушаю!»— повторила Тесса Роббинс. Брюс положил трубку.

Он достал из холодильника пиво и сосредоточился на фильме. Подумал о том, что Джулия Роберте, при всей своей трогательной свежести, безостановочно меняет мужей и любовников и этим весьма напоминает Тессу.

Внезапно Брюс вспомнил об американской дискуссионной группе. А что, если конечной задачей Вокса было избавление от своих побуждений и страстей? Что, если он хотел стать небиологическим существом, освободившимся от чувственных терзаний? От разрушительных эмоций. Способным анализировать свое прошлое и возрождаться на других основах. Что, если ключ в этом?

Брюс подумал о Саньяке. Вокс хочет реинтегрироваться в общество. Он пытается вырваться из хаоса, в который погружен с детства. Брюс решил на время забыть о своей антипатии и позвонить психиатру, чтобы проверить эту теорию. Сложить драгоценные обрывки информации в сложную мозаику, состоящую из крохотных кусочков, зная, что некоторые из них являются ключевыми элементами. Кто знает, может быть, столкновение их точек зрения хотя бы раз принесет желанные плоды. Но Алена Саньяка не было дома. Брюс нажал кнопку повторного набора, потом положил трубку. Досматривая фильм, он позволил своим мыслям блуждать свободно. Между адвокатом и таксистом-параноиком зарождалась любовь. А почему бы нет?

Он не хотел звонить Шефферу, чтобы не нарушать его семейный покой. Вдруг он подумал о Мартине Левин. О ее личной жизни он не знал почти ничего, кроме того, что она не замужем и бездетна. В общем-то, как и он. Она не рассердится за телефонный звонок после отбоя. Найти ее номер в интернет-справочнике оказалось нетрудно. Тем более зная, что живет она на улице Клапейрон в 8-м округе. Этот район был ему хорошо знаком, ведь он учился в лицее «Шапталь».

— Мартина? Это Алекс.

— Да, шеф.

— Только не говори, что я тебя разбудил!

— Нет. Минут пять назад уже был какой-то звонок. Так иногда бывает: у меня номер на цифру отличается от номера кафе «Шарло, король ракушек». Я пыталась снова заснуть. Когда получается, я ложусь рано, потому что люблю вставать на рассвете, чтобы побегать.

— Да ты прямо стахановка!

— Из-за этого телефонного звонка я даже запомнила кусочек сна. Такого уже давно не случалось. Вообще я никогда не запоминаю свои сны.

Б рюс вспомнил слова Фреда Геджа. В Левин есть какой-то надлом. На секунду он прикрыл глаза, словно пытался телепатически перехватить кусочек ее сна.

— Ну и что тебе снилось? Мужчина?

— Нет, тень. Присутствие.

— Ну, значит, это был кусочек кошмара.

— Может быть. А ты зачем звонишь? Есть новости?

— Как тебе такая идея: Вокс мечтает стать бессмертным существом, потому что хочет избавиться от своих страстей?

— Он мечтает перекачать свою память в робота, да?

— Ну да. Но ты можешь понять, какую роль в этом играет похищение голосов?

Левин на мгновение замолчала. Брюс слышал ее дыхание. Он прислушивался, не прозвучит ли в трубке мужской голос, как это случилось с предыдущим звонком. Но ничего не было. Этой ночью Левин спала одна.

— Алекс?

Н очь придавала ее голосу бархатные нотки. Он выждал, пока она заговорит дальше.

— Алекс, ты тут?

— Да, я слушаю.

— Допустим, что в один прекрасный день мы сможем перекачивать нашу память в компьютер или в какую-то кибернетическую штуковину. Тогда нам придется расстаться с нашим бренным телом.

— В этом-то и дело.

— Ну, так вот, все, что останется от нас, прежних, это наши голоса. Даже если это будет просто запись. Уже сейчас делают великолепные записи. А что будет в будущем, представляешь?

— Неглупо, Левин.

— Честно говоря, я над этим много думала.

— А это доказывает, что мы были правы с самого начала и что, вопреки всем теориям Саньяка, Вокс западает именно на голос.

— Да, но не только по сексуальным мотивам.

14

Ему снилось, что он бежит по темному лесу за женщиной в белом и никак не может догнать ее. В воздухе замелькал золотой колокольчик; его маленькие, покрытые пушком крылышки трепетали, как у птички. Колокольчик плясал в поле его зрения, закрывая от него мускулистое тело бегуньи. Потом колокольчик зазвонил. Он звонил, звонил, звонил…

— Алло, Брюс! Это Матье Дельмон. Снова Вокс.

— Когда?

— Этой ночью. В «Шератоне» у второго терминала в «Руасси-Шарль де Голль». Жертва — стюардесса наземных служб аэропорта. Элоди Дожье, двадцати шести лет. Он снова напал ночью. Поскольку там хорошая звукоизоляция, тревогу подняли только потому, что кто-то снял номер, соседний с тем, где произошло убийство. На сей раз там на всю мощь работал телевизор. Я послал на место Санчеса и Шеффера. Они вас ждут.

— Я выезжаю немедленно.

Брюс посмотрел на будильник. Без четверти пять. Он позвонил Левин, извинился, что будит ее во второй раз, и попросил как можно скорее присоединиться к остальным. Она спокойно ответила, что на мотоцикле доберется туда за полчаса.

Войдя в тридцать седьмой номер, Брюс отметил, что Левин точно рассчитала время. Она сидела на корточках перед обнаженным телом жертвы и смотрела, как Санчес аккуратно отклеивает прозрачный скотч с ее век. Молодая женщина, брюнетка с длинными густыми волосами. Брюс отогнал от себя мысль о том, что они напомнили ему Тессу. Как обычно, волосы были разложены венком вокруг лица, обезображенного стигматами удушения. Шея: то же кровавое месиво. Брюс подошел поближе. Шеффер и Левин повернулись к нему. Ее лицо оставалось спокойным, как всегда. Шеффер пояснил:

— Две полоски скотча удерживали глаза открытыми.

Брюс посмотрел на телевизор, на пульт управления, валявшийся на ковре, словно его бросили туда от двери, и сказал:

— Вчера вечером показывали американский фильм с Мелом Гибсоном. В одной сцене его пытают и подклеивают веки скотчем.

— Прямо в яблочко, — сказал Шеффер.

— Во время фильма мне кто-то позвонил и не назвался, — продолжал Брюс.

— Ладно, звонок отследят, — сказал Шеффер. — Мы быстро узнаем, если звонили из «Шератона».

— Он хотел убедиться, что я смотрю фильм, — сказал Брюс.

— Можно подумать, что вся мизансцена поставлена специально для тебя, Алекс, — сказала Мартина Левин.

— Может быть, но шоу изменилось, — вмешался Санчес.

В се повернулись к эксперту, а тот продолжал:

— Видны следы наручников, он пользовался музыкальной струной. Но в горле нет кассеты, и я почти уверен, что не было никакого сексуального контакта.

— Так что же, мы имеем дело с имитатором? — спросила Левин.

— Когда получим из лаборатории данные о частицах виолончельной струны, тогда узнаем, — ответил Брюс— Фирма ни разу не упоминалась в прессе. Ты знаешь, что тебе остается сделать, Санчес?

— Подстегнуть моих ребят или заставить их принять амфетамины.

— А ты еще этого не сделал? — спросил Шеффер, но улыбнуться у него не получилось.

У Брюса зазвонил мобильный телефон. Он отошел от группы, чтобы ответить, пошел к окну. Звонил Патрик Говен, который всю ночь разыскивал Фреда Геджа и только что нашел его, в стельку пьяного, в машине перед домом Тессы Роббинс. Врюс велел ему ни на шаг не отходить от Геджа, перезвонить, если Гедж попытается проникнуть в дом, и повесил трубку. Он раздвинул шторы — ночь прорезали огни двух рейсовых самолетов, летевших, казалось, совсем близко. Вокс вполне мог сесть в один из них, чтобы удрать подальше, увезти свою ненависть. Но Брюса почему-то не покидало смутное ощущение, что он приближается. Приближается к некому центру, где мгновение будет существовать только для него одного. До сих пор между двумя убийствами проходило не менее четырех месяцев. Брюс чувствовал, что убийство стюардессы не было делом рук имитатора. Он вспомнил ощущение, посетившее его, когда раздался анонимный телефонный звонок. Он сразу же подумал о Гедже, потом о Тессе. В тот момент он не знал, что звонили из «Шератона».

— Алекс?

— Да, Виктор.

— Не помнишь, ты никому не говорил, что тебе нравится Мел Гибсон или этот конкретный фильм?

«Теория заговора»?

Да.

— Может быть, тебе. Геджу, наверняка Тессе. Кому еще?

«Только не мне, — машинально подумала Мартина Левин. — Я слишком недавно вступила на территорию уголовного розыска, майор».

Второй терминал обслуживал азиатские рейсы. Они опрашивали персонал, пока эскадрон Республиканской службы безопасности обшаривал все закутки аэровокзала. Улов оказался невелик: нашли зсего одного уборщика, курившего травку в туалете. Брюс разговаривал с начальницей убитой, женщиной лет сорока, с трудом сдерживавшей слезы. Две молодые сослуживицы Элоди Дожье упрашивали заведующего аптекой аэропорта дать им что-нибудь успокаивающее. На смену шоку и состраданию сразу после получения новостей пришел запоздалый страх. А если бы он выбрал меня?

— Вы не видели, чтобы она уходила с кем-то, кто показался вам странным?

— Ох, инспектор, здесь за день столько людей проходит, мы их не запоминаем. Даже не знаю, что вам сказать.

— Элоди Дожье зарегистрировалась в «Шератоне» около восьми. Она была одна, но могла встретить своего убийцу раньше, в аэропорту.

— И вот так уйти с неизвестным человеком! Это было не в ее стиле. Элоди была хорошей девочкой. Такая сдержанная, такая мягкая.

— А голос у нее тоже был мягкий?

— Да, вроде как у девочки-подростка. То, что с ней случилось, это кошмар! Такой страшный конец!

Женщина разрыдалась. Брюс отвернулся.

Группа молодых японок с длинными черными волосами. И как вспышка в памяти— тело Элоди Дожье в бежевой комнате. Включенный телевизор. Стюардесса смотрит на Мела Гибсона. А Вокс, незаметно для стюардессы, смотрит на нее. Она не обладает завораживающим голосом, как все прочие, но все же Вокс убивает ее. И меняет привычный ритуал. Почему?

Алекс Брюс заставил себя вернуться к реальности. Виктор Шеффер остался в «Шератоне» с двумя офицерами судебной полиции, чтобы опросить персонал и постояльцев отеля. Левин допрашивала стюарда, судя по всему, из «Эр Франс». Брюс вдруг заметил, что молодой человек (довольно красивый, латиноамериканского типа) положил руку на плечо Левин и та отступила. Впрочем, недостаточно далеко для женщины, к которой прикоснулся незнакомец. Он направился к ним.

— Мартина, объясни же мне, что происходит! Она не ответила, повернулась к Брюсу, и ему показалось, что ее взгляд неуловимо изменился, привычное спокойствие куда-то ушло. Страх, нервы? Трудно сказать.

— Что происходит?

— Это Бертран Делькур, мой друг. Бертран, это мой начальник, майор Брюс.

Короткое рукопожатие, и Брюс понял, что стюарду не понравилось его появление на сцене. После недолгого колебания молодой человек заговорил, вроде бы шутливым тоном, но за ним явно скрывалась обида:

— Мартина не хочет мне сказать, что случилось.

— Она права, — ответил Брюс. — Говорить слишком рано.

— Увидимся, когда прилетишь из Токио, Бертран. Мне надо идти.

— Но, Мартина, подожди! Я не закончил.

— Что?

— Я тебе привезу книжку про девушек, из которых сделали фарш. Сказано — сделано.

Левин повернулась и молча ушла.

— Чао, — сказал Делькур в пространство, а потом тоже удалился.

«Чао! Девушки, из которых сделали фарш! Что еще?» — думал Брюс, глядя, как он идет вдоль очереди перед 12-м выходом на паспортный контроль.

— Забавный у тебя дружок.

— Ну, как сказать.

— Мне кое-что не нравится, Мартина.

Она выжидала, спокойно глядя ему в глаза. Ее серые глаза снова стали непроницаемыми. В Левин есть какой-то надлом.

— Мы уже два часа вместе занимаемся этим убийством, а ты не сказала мне, что твой дружок— стюард в «Эр Франс». Да еще работает на линии Париж — Токио и регулярно проходит через второй терминал.

— Ты думаешь, это мой дружок?

— Если нет, зачем он провоцировал тебя передо мной? Он вел себя как человек, увидевший потенциального соперника.

— Он сексуальный, но немного дурной.

— Ведь это ты говорила: «Я тут как незваный гость, но сделаю все, что в моих силах, чтобы принести пользу»?

— Это не подразумевало, что я должна жить как монашка.

—Я говорю не об этом. Ты прекрасно понимаешь.

— Алекс, я сплю со стюардом между его рейсами. Больше мне сказать нечего.

— Меня больше волнует вопрос времени.

— Ты хотел, чтобы я об этом рассказала тебе, когда ты позвонил сегодня утром?

— Ты наверняка спросила его, был ли он с ней знаком.

— Конечно, и он сказал, что нет.

— Надеюсь, ты не говорила с ним об убийстве.

— Я спросила, говорит ли ему что-нибудь имя Элоди Дожье, наземной стюардессы и сотрудницы службы объявлений аэропорта. Он выглядел искренне удивленным и хотел узнать, в чем дело. На этом все кончилось.

— Когда он возвращается?

— Через два дня.

Брюс кивнул и вернулся к разговору с начальницей Элоди. Мартина Левин молча слушала. Они узнали, что Элоди Дожье выбрали в службу объявлений не за особенный тембр, а потому, что она прошла курсы постановки голоса. Объявления по громкоговорителю были лишь частью ее обязанностей, в основном она отвечала на вопросы посетителей справочного бюро. Остальные коллеги Дожье ограничились формальными сведениями: у молодой стюардессы был ясный и нежный голос, совершенно не похожий на бархатистый тембр Изабель Кастро.

Вернувшись в отель, он узнал от Виктора Шеффера, что в «Шератоне» помнили Элоди Дожье, останавливавшуюся в отеле четыре или пять раз в течение месяца. Одну из сотрудниц удивило, что девушка брала комнату ненадолго— на два-три часа. По мнению Шеффера, Вокс и Элоди Дожье несколько раз встречались в отеле, прежде чем он решился на убийство. Наконец, Левин подала голос:

— Почему именно она? Ей стоило открыть рот, чтобы он убедился, что она не в его вкусе.

— Он не смог ее изнасиловать, — сказал Шеф-фер. — И все-таки он ее убил.

— Убрал опасного свидетеля, — предположил Брюс.

— Такой одержимый убийца не оставит свой «автограф» без всякой цели, — сказала Левин. — Судя по всему, он постоянно метит в тебя, Алекс. Следовательно, у него нет никаких причин радикально менять все остальное. Может быть, все-таки осталась кассета.

— Он мог решить, что бесполезно оставлять ее в горле, если оно не отвечало его требованиям.

— Так где же она? — спросил Шеффер.

— Может, он ее оставил себе, — предположил Брюс.

— Или спрятал, — добавила Левин. — Чтобы продолжить игру.

Их разговор прервало появление необычно серьезного Саньяка. Он объяснил, что приехал в «Шератон» по просьбе Дельмона. Эксперт рассказал ему, чем это убийство отличалось от предыдущих.

— Не сочтите за хвастовство, — сказал психолог примирительным тоном, — но вполне вероятно, появление Мартины ускорило события.

— То, что вы говорите, ужасно, — вмешалась Левин. — Как будто бы я косвенно спровоцировала смерть этой женщины.

— Я не это хотел сказать.

— А что? — спросила Левин, впервые теряя выдержку.

У Брюса зазвонил мобильный. Он отошел, чтобы ответить на звонок. Голос Фреда Геджа звучал хрипло, что казалось вполне естественным для человека, проведшего часть ночи в машине без отопления, перебирая воспоминания, не менее мучительные, чем спазмы в желудке.

— Алекс, ты удивишься.

— С тобой я ничему не удивлюсь.

— Я провел ночь под окнами Тессы.

Часть ночи, мысленно поправил Брюс. Фред Гедж ждал реакции, но ее не последовало. Он вытерпел несколько секунд, потом продолжил:

— Угадай, кто выходил от нее часов в семь утра.

— Во всяком случае, не я.

— Я бы предпочел тебя, старина.

— А это был?…

— Ален Саньяк собственной персоной. Со счастливым видом человека, оттрахавшего весь свет. Начиная с майора Александра Брюса.

15

Они ехали по окружной. Дорога тонула в сером дожде. Уже было больше десяти часов, но Брюс не выключал ближний свет. Он предложил Саньяку сигарету, и оба молча курили. Это очень помогало заглушить едва уловимый аромат духов Тессы, витавший в салоне и слегка мешавшийся с другим запахом— майору он напоминал туалетную воду «Аби Руж». В свое время ею пользовался Гедж. Саньяк раздавил окурок в пепельнице и снова заговорил о деле. Шеффер поделился с ним соображениями о кибернетике. Капитан чувствовал, что Левин выбита из колеи, хотя и не мог объяснить себе причину этого, и, чтобы вернуть ей уверенность в себе, даже расщедрился на сдержанные похвалы, рассказав, что это именно ей пришла в голову идея о голосе как о свидетеле нашего биологического состояния. Психиатр назвал предположение гениальным. Затем он долго распространялся на эту тему и упивался собственными догадками, в восторге от того, что его слушателю некуда деваться.

Этот голос, плотский с первого крика до последнего вздоха, голос, на протяжении всего нашего существования подверженный влиянию наших гормонов, голос, определяющий половую принадлежность, — неужели наступит день, когда можно будет синтезировать его и передать роботу? Да, безусловно, Левин заработала очко, предположив, что именно голос станет связью между нашим прошлым и будущим состояниями, что в нем сконцентрируется наша сентиментальная привязанность к давно минувшему. Но как записать множество вариантов голоса, служащих векторами наших эмоций? И что делать со всеми этими эмоциями, когда они реинкарнируются в наших телах андроидов?

— Мне кажется, эта тема вас волнует, Ален, — сказал Брюс.

Он сразу же почувствовал, какое удовольствие доставил своему попутчику, впервые назвав его по имени. Саньяк должен был утвердиться в своем превосходстве. Что делать с эмоциями? Да играть с ними, черт побери!

— Вспомните, Алекс. Я говорил вам, что текст Вокса становится все более и более изысканным. Я почувствовал глубину его психики. Если бы этот тип не скатился в мерзость, он мог бы стать первоклассным актером. Вам не кажется?

— В своем жанре он и так артист.

— Вы не хотите признаваться, Алекс, но я чувствую, что это приключение захватило и вас. Оно держит вас тут и тут.

Брюс повернул голову: психиатр указывал на свой живот и на голову. Потом снова сосредоточился на дороге. Только что они поднялись до Курнев. Брюс поддерживал беседу с Саньяком до стадиона «Стад де Франс». После длинного туннеля, пересекавшего промзону Сен-Дени-Ла Плен, он сбавил скорость и повернул на проспект Кладбища. Судя по тому, каким тоном психиатр спросил, куда они направляются, происходящее его забавляло. Брюс ответил, что хотел бы узнать его свежее мнение по поводу одного следа, но добавил, что пока больше ничего не скажет, чтобы суждение было совершенно беспристрастным. Саньяк скорчил снисходительную гримасу. Не выключая мотора, Брюс поставил машину на проспекте между двумя грузовиками.

Он ждал, как отреагирует Саньяк, увидев краснокирпичную стену склада, где мучили Левин. Но тот ничего не сказал. Они вышли из машины под аккомпанемент рассуждений психиатра о погоде. Дождь превратился в пронизывающую морось. Брюс поднял воротник куртки и направился в сторону ворот парижского кладбища Ла Шапель, находившихся метрах в ста впереди. Он подошел к подъезду здания и посмотрел на названия возле домофона. В помещении склада квартировала добрая дюжина компаний. Одна из них носила английское название: «Beyond Humanity»[6]. Брюс выждал несколько секунд, чтобы Саньяк догнал его и прокомментировал надпись. Ни звука. Тогда он пошел к кладбищу. Обернулся, уже войдя в ворота. Психиатр, укутавший голову шарфом, ускорил шаг, чтобы догнать его.

Кладбище было пустынно. Брюс шел по аллее, ведущей в самое укромное место, окруженное деревьями.

— След на кладбище под дождем — в этом есть что-то готическое, — сказал Саньяк, широко улыбаясь.

Брюс двинул его в живот. Вскрикнув, Саньяк рухнул на колени. Он поднял голову и словно выхаркнул:

— Вы идиот или что?

— Вам виднее, Саньяк! Вставайте! Психиатр повиновался. Брюс потирал кулак.

Ему не приходилось драться с тех пор, как он отслужил в армии, а боксерская груша, на которой он время от времени тренировался, была гораздо мягче Саньяка. Удар ногой в пах и Саньяк согнулся пополам с воплем испуганного зверя. Впрочем, гордость быстро взяла свое. Он отступил и простонал на остатке дыхания:

— Проклятый фашист, легавый! Я с тебя шкуру спущу! Останешься без места, яйца оторву, гад!

— Имя Тессы Роббинс вам ничего не говорит, Саньяк? — спросил Брюс, вынимая пистолет из кобуры.

Психолог поднял голову, увидел направленный на него ствол «манурина». Покачиваясь, он выпрямился. Успокаивающим жестом поднял руку к лицу. На фоне всей этой дерготни движение получилось неожиданно медленным, рухнули последние бастионы надменной наглости, лицо исказилось гримасой. Впрочем, Брюса это не обрадовало. Он надеялся, что противник продержится подольше.

— Это она вам сказала?

— Нет, Тесса не из таких. Почему именно она, Саньяк?

— Я скажу вам чистую правду, все очень просто. Но не убивайте меня за это.

— Валяйте.

— Потому что она привлекательна и не похожа на других, Брюс.

— И, главное, потому что она— моя бывшая жена.

Мгновение они смотрели друг на друга, потом психолог покачал головой:

— Признаю, что вел себя, как скотина.

— Я вот подумал в машине, пока вы мне излагали результаты вашего тонкого анализа. А что, если вы вели себя как скотина и в более широком смысле слова?

— Что вы хотите сказать?

— Что, если вы вели себя как скотина и убили одиннадцать других женщин, прежде чем решили убить мою?

— В то время, когда Вокс убивал Элоди Дожье, я был у Тессы Роббинс. Для вас, Брюс, это алиби самое идиотское, но оно железное.

— Да еще и манера игры артиста, которой вы так восхищались, изменилась именно на Элоди Дожье. Может быть, мы имеем дело с имитатором.

Саньяк вздохнул и, скривившись, сел на какое-то надгробье.

— Чего вы от меня ждете? Чтобы я сказал, что был в Соединенных Штатах в момент смерти Жюдит Макер? Это я точно помню. Что касается остального, дайте мне время. Я никогда не видел нужды в том, чтобы искать себе алиби, уж поверьте.

— Мы их проверим, можете быть спокойны. Но в глубине души я думаю, что у вас кишка тонка, чтобы убивать. Вы играете по маленькой, Саньяк. Для меня это уровень школьной переменки, даже если вы считаете, что в одиночку разыгрываете перед нами «Опасные связи».

Казалось, Саньяк успокоился. Наверное, подумал, что, раз Брюс разговаривает с ним, дело принимает нормальный оборот. На его лице снова заиграла тонкая улыбка, он сказал:

— А для полицейского вы начитаны.

— Сколько презрения, Саньяк! Только это вас на плаву и держит. Вообще-то мне даже не хочется вам морду начистить.

— Ну ладно, тогда спрячьте вашу пушку и отпустите меня с миром.

— Не сразу. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о Мартине Левин.

— Ну, уж с этой-то я не спал, уверяю вас.

— Нет, но могли бы. У меня ощущение, что вы нам подсунули ее по каким-то темным соображениям. Вся эта история с тестированием голосов, это ведь туфта, верно?

Саньяк хихикнул, и этот звук прекрасно вписался в дождливый пейзаж. Короткое и безнадежное кудахтанье. Несмотря на то что его яйцам и репутации грозил конец, он продолжал забавляться.

— Идея с голосами казалась мне не глупее остальных. Я понял, что пора бросить камень в пруд, чтобы вы перестали ходить по кругу. Я тестировал ваших сотрудниц по самым современным научным методикам. Появилась Левин. Мы поняли друг друга с четверти оборота. Она почувствовала, что может попросить меня поставить ее на линию огня. Она усекла, что меня это позабавит. Конечно, она попыталась скрыть от меня, что умирает от желания помочь уголовному отделу в надежде перейти туда на работу. Честно говоря, я действовал по велению инстинкта. Инстинкта охотника. Готов поспорить, что вы задержите Вокса благодаря ей и, следовательно, благодаря мне. Она выглядит этакой тихоней, но она не слабее Вокса. Я вижу, как соединятся их пути.

— Психолог и ясновидящий. Какой талант!

— Вот, первый раз говорю вам всю правду, а вы смеетесь. Вам не хватает тонкости, майор. При всей внешней примитивности у Левин ее в десять раз больше.

— Согласен. С тех пор, как она с нами, я чувствую, что с каждой минутой становлюсь тоньше.

«Демонстрация», — подумал Брюс. Он представил себе, как Левин швыряет в мусорный бак одежду сутенера, а потом гонит парня нагишом по шикарному проспекту восьмого округа. Он представил себе, как Левин, обнаженная и израненная, падает перед складом, а потом бежит к дороге и к цивилизации.

— Раздевайтесь!

— Эй, вы что надумали?

— Ничего сексуального, не бойтесь. Вы не в моем вкусе.

— А если я откажусь, вы же меня не прикончите? Как вы объясните все это своему начальству?

— Достаточно будет пули в задницу. Я заявлю о несчастном случае, а вам будет достаточно сложно объяснить свое поведение. Но это слишком шумно.

Брюс вложил «манурин» в кобуру и шагнул вперед. Две пощечины с размаху. Потом обеими руками— за воротник куртки. Коленом в низ живота. Он толкнул Саньяка к надгробию. Психолог ударился спиной, взвыл. Из носа потекла кровь.

— Я могу из вас котлету сделать, хотя мне этого даже и не очень хочется. Тут большой силы не потребуется. Раздевайтесь. Слушайте дельный совет.

Саньяк поднялся. Он по-прежнему дрожал всем телом. Он снял крутку, вытер нос подолом рубашки, потом быстро сбросил одежду.

— Ботинки тоже, — сказал Брюс.

Саньяк повиновался. Брюс собрал все вещи и спросил:

— Какой код на домофоне у Тессы?

— АБ 488, а вам зачем?

— Затем, чтобы продолжить игру. Это так забавно.

Брюс ощупал куртку, нашарил под мягкой кожей шарики ливанских четок. Вынул их из кармана и кинул психологу, тот поймал четки на лету.

— Ничего религиозного, но очень помогает расслабиться, — сказал Брюс и пошел к машине.

Он услышал голос Саньяка:

— Майор! Постойте! Мы можем поговорить!

— Мне надоело разговаривать, — ответил он, захлопывая дверцу.

Саньяк запрыгал за ним, раня ноги о гравий. Когда Брюс включил зажигание, он с воплем уцепился за дворник и оторвал его. Дождь усилился; лицо психолога за ветровым стеклом казалось размытым. Майор прибавил газу, выехал задним ходом с кладбища и помчался по проспекту Президента Вильсона, с облегчением думая о том, что Саньяку достался дворник только с пассажирской стороны.

16

В подъезде дома, где жила Тесса Роббинс, сидела консьержка, пахло старой восковой мастикой, а широкие мраморные ступени покрывала красная ковровая дорожка. Покой, нега и легкий налет скуки. В двух шагах от улицы Оберкампф. Брюс поднялся на пятый этаж на лифте. Он позвонил, услышал шаги, встал точно напротив дверного глазка, свет в котором на некоторое время исчез. В распахнутой двери появилась Тесса Роббинс в роскошном черно-сером халате. Затянутые в «конский хвост» волосы позволяли лучше, чем когда-либо, рассмотреть ее слегка асимметричное лицо. Она была почти не накрашена и казалась усталой. Тем не менее она встретила его лукавой улыбкой, совершенно не отличавшейся от тех, которые иногда дарила ему в годы совместной жизни.

— Могу я зайти на пять минут?

— Конечно, Александр.

Она посторонилась, давая ему проход, закрыла дверь, потом поцеловала его в щеку.

— Ты гулял под дождем?

— Да, с нашим общим другом.

Она пожала плечами, не выразив особого интереса, и повела его за собой по коридору, завешанному натюрмортами, заставленному комодами XVIII века и бюстами маркиз. Салон был меблирован скорее в американском стиле, с широкими кожаными диванами и баром, занимавшим целую стену. Широкое окно выходило на Сену, мост Альма и купола Гран-пале. Она предложила ему сесть, потом принесла полотенце. Сама села на другом конце того же дивана и смотрела, как он промокает волосы. Она сказала:

— Ты все такой же красивый. Даже когда мокрый и пахнешь, как старый пес.

— И ты тоже.

— Что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?

— Ты знакома с Аленом Саньяком.

— Ты не спрашиваешь, значит, я не должна отвечать.

— Этот тип сотрудничает с нами по делу Вокса.

— Да, я знаю.

— Ты это знаешь?

— Да, я встретилась с ним, потому что он хотел получить от меня сведения о тебе. Он опасался, что ты примешь слишком близко к сердцу роль координатора этого расследования.

— Что ты ему сказала?

— Безобидную неправду. Что ты любил бывать за городом, ловить тунца. Да вообще все, что мне приходило в голову. — Брюс поднял брови. Она продолжала: — Мне не хотелось говорить с ним о тебе. Мне не хотелось произвести на него плохое впечатление. Нужно было найти компромисс.

— Почему ты с ним спишь?

— Первый раз это случилось, потому что он ужасно этого хотел.

— Ну, такое можно сказать о почтальоне.

— Ален Саньяк появился в тот момент, когда я перечитывала бурную биографию Клауса Кински.

— Это могли быть и «Приключения Пифа». Что за чушь!

— В конце века мне стало скучно, Александр. В семидесятые все казалось таким возбуждающим.

— В те годы ты была слишком молода.

— Я из молодых, да ранних.

— Ну а во второй раз?

— Какой второй раз?

— Саньяк.

— Знаешь, секс без любви доставляет мне больше удовольствия.

— Да, иногда этим вещам совсем не обязательно совпадать.

Она снова улыбнулась ему и пожала плечами. После этого закурила. Он посмотрел, как она зажигает сигарету, вспомнил и другие ее жесты, такие же плавные. Ему захотелось провести рукой по ее шелковистым волосам и погладить ее по подбородку. Но, сказав себе, что вполне достаточно знать, что в мире существует такое очарование, он встал.

— Береги себя, Тесса. И не открывай дверь, кому попало.

— У меня надежный инстинкт.

— Даже Фреду Геджу.

— Фред носит свое отчаяние с той же гордостью, как другие— очки «Рэй Бэн». Это придает ему стиль.

— Я думаю, что он от него балдеет.

— Ну, такое с нами со всеми случалось. Извини, я себя виноватой не считаю.

— А с Саньяком, это будет продолжаться?

— Еще не знаю. Мне нравятся его разговоры. Ален— очень умный извращенец.

— Его разговоры?

— Он мне рассказывал много захватывающего о власти Глагола. О силе мантр в самой древней индийской религии. Самое великое из литургических восклицаний — это Ом! Все ведические молитвы начинаются и кончаются этим слогом. Он родился по меньшей мере за шестнадцать столетий до Иисуса Христа, ты знал?

— Нет.

— Ом! Это таинственный возглас, придающий энергию религиозным церемониям. Это абсолютный звук. Еще Саньяк сказал, что это первородный Глагол, чьи отголоски звучат в бесконечности.

— По-моему, он это где-то украл, а если я могу тебе дать совет, то оставалась бы ты лучше со своим американцем. Может быть, он не такой блестящий рассказчик, как Саньяк, но было бы обидно лишиться такого вида из окна.

— Я предпочла бы приобрести точку зрения на существование.

— Одна точка зрения у тебя уже есть. Немного старомодная, но может помочь.

— Как я люблю, когда ты пускаешься в философию.

— А я люблю, когда ты живешь своим умом,

— Ты думаешь, мы когда-нибудь еще увидимся, Александр?

— Судя по всему, скоро род человеческий эволюционирует. Следующий этап— это бессмертный робот. Он появится, как только мы научимся перекачивать наши души в машины. Вот тогда я тебе и позвоню.

— Как забавно, Саньяк мне тоже рассказывал что-то в таком роде.

— Хороший прием, чтобы завлечь девчонку.

— Честно говоря, меня это не завлекло. Кому будут нужны женщины в новом мире? Ведь детей-то не будет.

Она уже не улыбалась, на лице появилось выражение ожидания. Он подошел, с закрытыми глазами поцеловал ее в лоб и сказал, что ему пора уходить.

Алекс Брюс проехал мост Конкорд и повернул на набережную Анатоля Франса. Он мне рассказывал много захватывающего о власти Глагола. Может быть, именно так Вокс соблазнял своих жертв. С помощью власти слов. Он мог быть великолепным собеседником с внешностью, не вызывающей никаких подозрений, ищущим голос, который раздразнил бы его извращенное желание. Чтобы усыпить бдительность, он будил интерес. Интерес к истории, ко всем этим историям, правдивым или вымышленным. Брюс подумал, что и Фред Гедж соблазнил Тессу таким же образом. Своими речами он заставил ее мечтать. Но он не продержался тысячу и одну ночь. Он получил отставку, как только ей наскучили телевизионные и журналистские анекдоты.

Брюс включил радио, нашел какую-то станцию. Он сразу же узнал группу «Morcheeba» и с радостью вслушивался в ее звучание. Года три назад, когда они расстались с Тессой, он, привлеченный нежностью черных голосов, купил диск «Полное спокойствие» и в последнее время часто слушал его.

Я так счастлива, что ты мой, хотя нам все хуже.

Я сошла с ума, что люблю тебя, а ты — это зло.

Хор электрогитар, как в семидесятые, а на него накладываются фиоритуры умных компьютеров. На конверте были изображены Будда и девушка, похожая на Тессу. Какие странные мостики связывают эпизоды наших жизней.

Если ему придется расстаться со своим телом, он пошарит в памяти, выберет, что взять с собой, и возьмет немного. У этой перекачки данных, по крайней мере, будет то преимущество, что она позволит выкинуть из памяти все ненужное.

А Вокс? Ему показалось, что убийца, мечтая о реинкарнации, надеялся стать святым. Захочет ли он забрать с собой воспоминания о своих преступлениях? Или, напротив, он захочет возродиться в синтетической коже, сохранив лишь то хорошее, что в нем было? Частицу незапятнанной совести. И возможность огласить бесконечность своим синтезированным голосом, повторяющим волшебный слог, как сказал бы Саньяк. Ом! Ом! Ом!

Брюс улыбнулся, потом подумал, что ему редко случалось размышлять так, как сейчас. Учитывая все «может быть», рассматривая научную фантастику как область вероятного, сопоставляя чуждые друг другу данные. После визита к Тессе ему казалось, что время растянулось и что прошлое, настоящее и будущее уже не так разобщены. Главное, понимать, что все эти впечатления — следствие недосыпа и волнения, которым было отмечено утро. Он ехал к улице Оберкампф, чтобы принять душ, выпить настоящего кофе, а потом заехать к Мартине Левин. Состояние восприимчивости, в котором он находился, облегчит его задачу.

Получилось так, что она позвонила первая. Брюс допивал кофе, когда зазвонил его мобильный. Мартина Левин сказала, что у нее есть одна идея относительно кассеты. Он предложил ей приехать для разговора к нему на улицу Оберкампф. Неуверенным голосом она уточнила, что именно это и имела в виду, и добавила, что сейчас приедет. Кофе у него уже не оставалось. Он подумал, что им с Левин не помешает выпить по чашечке, и решил пойти в супермаркет на углу.

По дороге майор с удивлением отметил, что после промозглой ночи наступило очень красивое утро. Характерный осенний свет заливал желтые кроны немногочисленных деревьев квартала. Он сел на скамейку, позвонил Виктору Шефферу и попросил его поехать и обшарить квартиру Левин, заверив, что ее на месте не будет. Он объяснил, что она плела интриги с Саньяком, чтобы получить роль подсадной утки, рассказал о ее дружке-стюарде и о странностях в ее поведении. И описал свое приключение с Саньяком. Шеффер оценил его по достоинству. Брюс попросил, чтобы он официально вызвал психолога для составления протокола и самым тщательным образом проверил, где он находился в моменты убийств. Главное, ничего не упустить, хотя он не очень представляет его в роли серийного убийцы.

— Если ему удастся вернуться домой, значит, он выиграл битву за выживание, — сказал Шеффер.

— Это было не так забавно, как я себе представлял.

— Ах так?

— Сейчас единственное, что имеет значение, — это Вокс.

— Вообще-то ты чертовски прав. И ты думаешь, Левин как-то со всем этим связана?

— На нее тоже напал какой-то придурок.

— Вот поэтому ей так хотелось участвовать.

— Она должна прийти ко мне, я жду, что она мне это объяснит.

Пауза. Брюс задержал взгляд на прохожих и на хорошеньких девушках, сидевших за столиком на террасе кафе «Шарбон». Он услышал, как Шеффер вздохнул, а потом сказал:

— Странная она девушка, правда?

— Она вроде… колодца.

— Но никто не знает, высох он или нет.

— Точно.

— Не слишком дави на нее!

— Я не отважусь. Она мастер кун-фу.

— И загадок, Алекс.

17

Мартина Левин приехала через десять минут после звонка Алексу Брюсу. После набережной Орфевр улицы были на удивление свободными. Она поставила мотоцикл на тротуаре, надела противоугонное устройство и вошла в дом. Ее удивило, что после нескольких звонков дверь так и не открылась. Она забеспокоилась. А что, если Вокс, который, казалось, сорвался с цепи, решил разделаться с майором Брюсом? Судя по анонимному телефонному звонку и векам, подклеенным скотчем, он по-прежнему целил в Алекса.

В свое время некий «дядюшка», король домушников, научил ее вскрывать замки. Алекс не удосужился лишний раз повернуть ключ: дверь открылась бесшумно. Прежде чем войти, Левин постояла у приоткрытой двери. В квартире пахло кофе. Она вошла в гостиную, держа руку на рукоятке «ругера СП», выдававшейся из кобуры на поясе, и осторожно обошла всю квартиру.

Левин решила остаться и дождаться Алекса; она объяснит ему мотивы своего вторжения.

Она сняла куртку, положила ее на кресло. Осмотрела мини-стереосистему и телевизор, стоявшие в красном шкафу в китайском стиле. На низеньком столике лежали два компакт-диска. «Morcheeba». Таких не знаем. На крышке диска — Будда в компании девушки довольно помятого вида с прической, как в семидесятых годах. Второй диск—«Jam&Spoon». Там на обложке тоже была девушка, на сей раз с очень большой грудью и с нимбом. Левин с улыбкой спросила себя, не руководствуется ли майор Брюс при покупке дисков картинками на упаковке, потом записала названия в блокнот.

Она подумала, что ей нравится эта квартира. Теплее, чем ее собственная. Квартиры разных приемных семей, где она жила, не отличались особым уютом. По ее воспоминаниям, две первые были просто ужасными. Из всех виденных ею квартир симпатичной была только квартира ее инструктора по стрельбе. Мужественная и аккуратная обстановка. Дипломы в рамках, гравюры с изображением старинного оружия, морские пейзажи разных эпох. Она пила мятные коктейли-дьяболо и ела соленое печенье, слушая, как он говорит, что ей надо заниматься стрельбой, потому что у нее настоящий талант. И что настоящий талант— это лучший подарок судьбы. Он убедил ее еще в одном; главная добродетель— это дисциплина. В тире, в школе, в выборе знакомств (до Делькура она никогда не отступала от правил). У него было двое детей моложе Левин и очень приятная жена. Честно говоря, квартира Алекса была первой, понравившейся ей после квартиры инструктора.

Она почувствовала, что у нее закрываются глаза. В кухне она заметила включенную кофеварку. Кофе там оставалось всего на одну порцию. Левин заколебалась, потом открыла шкафчики в поисках чашки и налила себе. Поискала кофе, чтобы сварить новую порцию, но не нашла. Она подумала, что Брюс, наверное, пошел за ним в магазин, и вернулась в гостиную. Вставила диск с помятой девушкой на обложке в проигрыватель и нажала на «пуск». Приятная музыка. У певицы был красивый голос, а кофе был крепким.

Одна из дверей оказалась приоткрытой. Левин толкнула ее. Его спальня. Все очень просто. Большая белая кровать. Еще одна мини-стереосистема, компьютер. Лампа в форме японского фонарика. Джинсы на стуле. Картины с цветами и фруктами, как рисуют в старинных каталогах растений. Белая орхидея. Левин вошла в комнату, чтобы рассмотреть ее.

В стекле отразилась тень.

Если бы Алекс вернулся, она бы услышала шум.

Она инстикнктивно напрягла мышцы живота. Мужская рука обхватила ее. Плечи и грудь блокированы. Запах алкоголя. Она присела, чтобы лишить его равновесия, со сдержанным криком ударила локтем. Ругань. Он обозвал ее: «Шлюшка!» Рассмеялся. И снова: «Грязная шлюшка!» И ударил ее сбоку. Страшный удар в зубы. Она почувствовала вкус крови во рту. Он схватил ее за блузку и рванул. Треск рвущейся ткани. Смешок. Он задрал блузку ей на голову.

В глубине живота зашевелился страх смерти, словно животное, разбуженное после спячки, длившейся вечность. Незнакомец, почувствовав ее слабость, сильнее обхватил ее обеими руками под черной тканью. У нее перехватило дыхание. Она увидела склад. Потерянное ощущение времени. Ночь, словно пропасть, бесконечная, как спираль. Потом часы электрического света: бело-розовые стены, заложенные окна. Мужчина. Жирный мужчина. С чулком на голове. Голос, искаженный прибором.

Она увидела себя, выпрыгивающую из окна. Она бежала, вся в крови. Значит, в ней была скрытая сила.

Левин представила себя тигром света, нашла центр тяжести нападавшего, согнулась, чтобы принять его на себя, напрягла все физические и душевные силы, подняла его и на выдохе швырнула к кровати.

Лязг пружин, похожий на взрыв. На кровать приземлился тип в мятой твидовой куртке. Вельветовые брюки, светлые, словно обесцвеченные волосы. Она вытащила пистолет и сказала:

— Руки на голову. Встать, только медленно.

Он со смехом повернулся: загорелое лицо завсегдатая баров или персонажа хроники. Усталое, но вполне нормальное, пьяное и неглупое, довольное и пресыщенное. Он грохнулся на кровать и захохотал во все горло. Пьян в стельку.

— Руки на голову. Медленно поднимайся, я сказала.

Она отступила и направила пистолет на его яйца. Иногда это срабатывало, особенно если она бесстрастно смотрела им прямо в глаза.

— Мартина Левин? Фред Гедж! Рад вас видеть!

— Руки на голову!

Он со смехом подчинился. Она велела ему прислониться головой к двери и обыскала его. Оружия нет.

— Иди в гостиную.

— А где мой дружок Брюс? Я хочу ему сказать, что встретил Мартину Левин, ту самую, которая не хочет, чтобы я задавал ей вопросы.

Она жестом велела ему сесть на диван. Подумала о кофе, запачкавшем ковер и низ кровати. Фред Гедж рыгнул и потер себе живот.

— Ну, вы мне и врезали, капитан Левин! Вот ведь сила!

Левин молча сидела на стуле, целясь ему в щеку. Он лег, пробормотал:

— Этот мудак вечно оставляет ключ на газовом счетчике, так теперь его там нет, а я все равно вошел. — Он выпрямился с гримасой и заговорил громче: — Я думал, вы его последнее увлечение. Я хотел создать атмосферу. Раньше мы спали с одной и той же женщиной. Почему бы не повторить?

Вдруг цвет его лица изменился. Он сложился пополам, и его вырвало на ковер. Потом он упал ничком. Левин спрятала пистолет в кобуру, перевернула Фреда Геджа на спину и открыла окно.

Брюс вошел, когда она пыталась оттереть лужу блевотины бумажным полотенцем.

— Что случилось?

— Он прыгнул на меня сзади. Он мертвецки пьян.

В разорванной блузке, из-под которой виднелся черный лифчик, с грязной бумагой в руке, с кровью на нижней губе, и все такая же спокойная. Между черной полоской лифчика и белым мускулистым животом он увидел старый и грубый рубец в форме буквы «V».

У Брюса зазвонил мобильный. Голос коллеги Патрика Говена звучал взволнованно:

— Я пытаюсь вам дозвониться уже давно, но у вас все время занята линия. Фред Гедж в вашем доме.

— Спасибо, я в курсе.

— Не сомневаюсь, потому что видел, как вы вернулись. Я бежал за вами, но вы не слышали. Честно говоря, я немного сбит с толку.

Не волнуйтесь, все нормально. Можете прекратить слежку до нового распоряжения.

Оставив Геджа в больнице «Сент-Антуан», они подъехали к стоянке у «Шератона», где все еще стояла машина Элоди Дожье. Санчес вместе с Белло брал пробы с места происшествия. У Мартины Левин появилась догадка, требовавшая проверки. Она предположила, что кассета может находиться в магнитоле в машине жертвы. Им пришлось доехать до самого аэропорта, потому что Санчес не отвечал, его мобильник не ловил сеть в подземном гараже. Однако Брюс не возражал против поездки; напротив, эта перспектива навела его на кое-какие мысли.

Санчес нашел в магнитоле кассету стандартного формата. Брюс надел перчатки и вынул ее: духовой оркестр Джеймса Ингрема. То, что его интересовало, лежало в нише под магнитолой. Единственная мини-кассета знакомой фирмы.

— Блестяще, — сказал он, глядя на Левин.

— Я попыталась думать, как он, — ответила она. Санчес заметил, что рано или поздно он нашел бы кассету, так что им вовсе не стоило приезжать. Брюс дружески похлопал его по спине, сказав, что ему нравится возвращаться на место преступления, и, прежде чем сунуть кассету в карман, положил ее в пластиковый пакет. Он попрощался с техниками, потом сделал Левин знак, чтобы она шла за ним. Когда стало совершенно очевидно, что их уже не услышат, он спросил:

— А разве можно думать как убийца женщин, если ты сама женщина?

— Я полицейский, не забывай.

— Я не хотел тебя обидеть, Мартина. Мгновение они смотрели друг на друга, потом Брюс направился к лифту. Войдя в кабину, он придержал двери, дожидаясь Левин. Лицо у нее стало еще более замкнутым, чем обычно. Брюс пошел к стойке регистратора, попросил ключ от тридцать седьмого номера. Не обменявшись ни словом, они снова поднялись на лифте. Майор открыл дверь и пропустил Левин вперед. Прежде чем уйти, эксперты открыли шторы, и яркое солнце бросало золотые отблески на бежевую комнату, которая при других обстоятельствах показалась бы весьма уютной. Левин выжидающе повернулась к нему. Он закрыл дверь, бросил взгляд на полосы скотча, обозначавшие место, где находилось тело, и пошел в ванную.

Брюс оперся руками на раковину из искусственного мрамора, наблюдая в зеркало за входящей Левин. На мгновение она задержалась в проеме двери. Он подумал, что за ее лицом могут скрываться любые чувства. Отстранившись, он сказал:

— Сделай, как я, и посмотри на себя в зеркало. Она послушалась. Он встал сзади нее. Он был выше ее на целую голову, поэтому он немного нагнулся и положил руки ей на плечи.

— Я представляю себе, что он стоит, как ты, — тихо сказал он ей на ухо. — Он уже сбросил одежду и мысленно готовится к тому, что должно случиться.

Она не ответила, но не отвела глаза. Он продолжал:

— Безусловно, он занимается боевыми искусствами. — Он положил руку ей на живот, она не отодвинулась; он немного сдвинул руку вверх, почувствовал, как чуть затвердели мышцы: — Он владеет своим телом. Кроме того, он владеет своим дыханием. Он ищет в себе необходимую энергию. Может быть, он даже любуется собой, гордится своим телом, этой машиной для убийств.

Он поднял руку и коснулся указательным пальцем нижней губы Левин, слегка распухшей после дружеского приветствия Фреда Геджа. Выждав немного, чтобы ее взгляд чуть смягчился, он заговорил снова:

— Может быть, он разговаривает сам с собой. Он твердит свою молитву. Или повторяет то, что потребует от женщины, которую собирается убить.

Мартина Левин приоткрыла рот. Он ощутил ее дыхание, легкое, несмотря на напряжение. Он продолжал:

— Он думает, что в один прекрасный день все содержимое его черепной коробки будет перемещено в искусственное тело. — Он убрал руку с ее губ, перенес ее на висок, чтобы указательный палец касался того места, где под кожей сосредоточено густое сплетение нервов: — Он радуется, думая об этом моменте. И вот он выходит из ванной.

Брюс отступил, взял Левин за руку и повел в комнату. В центре комнаты он отпустил ее, повернул к себе спиной. А потом резко схватил за плечи и повысил голос:

— Он ударяет эту женщину, насилует ее, убивает.

Она стремительно повернулась, схватила его за правое запястье. Он сказал:

— Саньяк уверял меня, будто ты настаивала, чтобы он выбрал именно тебя.

— Это правда.

— Зачем?

— Потому что я хочу поступить в уголовную полицию.

Она ослабила хватку. Он указал пальцем на ее грудь, туда, где из-под полузастегнутой куртки торчал разорванный край черной блузки.

— Ты хороший полицейский, Мартина. И ты умеешь драться. Тебе не надо было заискивать перед этим типом.

— Я просто сказала ему, что создана для этой работы.

— Создана для работы: что это должно означать?

— Что у меня есть требуемые качества.

— Ты же не думаешь, что я устроил весь этот спектакль, чтобы услышать именно это? — Она вздохнула и молча посмотрела ему в глаза: — Надо иногда выбираться из скорлупы, Левин. Это и тебе, и мне будет на пользу.

— Ты наверняка уже знаешь, что со мной случилось пять лет назад. Любой другой психолог меня бы отверг, а Саньяк не такой, как все.

— Это так. Он игрок. И притом нечестный.

— Я решила, что он— мой входной билет, а остальное меня не интересовало.

— Жалко.

— Что ты собираешься предпринять?

— В отношении чего?

— В отношении меня.

— Ты— член группы Брюса, Левин. До новых распоряжений. Но хватит держать меня за болвана.

— Я никогда не держала тебя за болвана.

— Это просто так говорится.

Брюс сел на кровать и зажег сигарету. Минуту он смотрел на серый экран телевизора, а потом повернулся к ней и сказал:

— У меня есть к тебе личный вопрос. В общем, очень личный, если учесть, на каком этапе…

— Давай, говори.

— Шрам у тебя на животе, это с тех пор?

— Да. И это не единственный. Я выпрыгнула в окно с третьего этажа. В закрытое окно.

— Ну, ладно… я хочу, чтобы ты мне все рассказала.

Лицо Левин приняло обреченное выражение, она села в кресло напротив него и заговорила. На протяжении всего ее рассказа Брюса не оставляло чувство, что он видит все на экране. Он не перебивал ее.

Воскресным утром, около семи, она выходит на пробежку в парк Сен-Клу. Она собирается пробежать свои обычные восемь—десять километров в приличном темпе. Видит других бегунов. Егерь, управляющий фермой, находящейся на перекрестке аллей, перестроенной и превращенной в музей. Знакомые лица. Левин уже много лет бегает в Сен-Клу два раза в неделю. Под высоким деревом ее бег прерывается. Обжигающий укол в спину, она шатается и видит, как дорожка приближается к ее лицу, чувствует, что ее поднимают под руки. Левин проваливается в пропасть. Вынырнув из нее, она просыпается в пустой комнате. Она раздета.

Место для нее было подготовлено. Помещение площадью около пятидесяти квадратных метров. Бело-розовое, как брюхо чудовищного зверя. Почти не отапливаемое. Окна законопачены. Неоновый свет не гаснет ни на минуту. Ее руки скованы наручниками. На щиколотках — стальные обручи, припаянные к цепочкам, прикрепленным к стене. Все звуки приглушены. Она кричит, пока не срывает . Ей холодно, она хочет есть. Она мочится под себя. Проходят часы, дни. Иногда она сворачивается клубком и засыпает. Она теряет ощущение времени. В какой-то момент она перестает звать, потому что язык становится сухим, как промокашка. Она говорит себе, что умрет.

Она просыпается в темноте, поднимается, ищет стену, чтобы опереться. Прислушивается. Тишина. И вдруг она слышит шаги и зовет: «Кто вы? Ответьте!» Она невероятно остро воспринимает все происходящее. Даже свой собственный голос, который, кажется, ей уже не принадлежит. И дыхание мужчины. Она ощущает его так, словно он дышит ей в самые уши.

Вдруг кто-то набрасывается на нее. Чьи-то руки ощупывают ее тело. Она отбивается, бьет по жирной туше, которая возвращается снова и снова, принимает удары без заметной реакции и пыхтит, как будто легкие у нее сделаны из какого-то нового материала. В то время она уже начала заниматься кун-фу, но еще ничего в нем не понимала. Ничем не прониклась. В конце концов, он ее оставляет. Она дрожит всем телом, ее тошнит от отвращения и страха. Возвращается тишина, она снова может контролировать свое дыхание и свое тело. Она прислушивается, она вся обращается в слух.

Вдруг она слышит, как он идет в глубину комнаты. Щелчок. Вспыхивает свет. Она видит совершенно голого отвратительного жирного борова с чулком на голове. А на шее у него странный прибор, меняющий звук его дыхания. Он ходит взад и вперед, иногда останавливается, чтобы посмотреть на нее. Она решается заговорить, спокойным голосом сообщает ему, что работает в полиции. Он не отвечает; это длится бесконечно. Она говорит, говорит. Потом она начинает умолять его, чтобы он дал ей пить. Он приносит ей бутылку воды и коробку соленого печенья, похожего на собачий корм. Она ест и пьет. Он приносит ей ночной горшок и уходит.

В течение долгих дней мужчина не произносит ни слова. Время от времени он кормит ее. Ненадолго освобождает ей ноги. Это происходит через разные промежутки времени, она не может понять, чего он добивается.

В какой-то день он впервые заговаривает с ней. Отвязав ее, он произносит: «Танцуй! Танцуй! Танцуй!» искажен. Прибор придает ему металлический тембр. Он забавно пришепетывает на «ц». Ей почти хочется рассмеяться, но в то же время ей страшно. Страшно, как никогда в жизни.

Другого она от него не услышит. «Танцуй! Танцуй! Танцуй!»

Кончается тем, что она подчиняется и начинает кружиться перед ним. Она ускоряет движения, чтобы справиться с холодом. Понемногу, день за днем, она начинает ждать мгновений, когда он освободит ее ноги и она сможет разогреть мышцы движением. Когда он заставляет ее танцевать, то меняет освещение, словно режиссер шоу.

Проходят часы искусственной ночи, сменяясь часами искусственного неонового дня. Она никогда не знает времени его прихода. Ее тюремщик умеет сбивать с толку. Она с самого начала поняла, что он поставил своей целью сломить ее сопротивление. Он похож на вьетконговца, на красного кхмера, на нациста. Он хочет уничтожить ее женское «я». Сделать из нее игрушку. Танцующую куклу. Ничего другого он не хочет. Это действительно жирный боров, который пытается овладеть ею после того, как она поест, но у него ничего получается, он только щупает ее жирными руками.

Однажды он в очередной раз освобождает ее и приказывает танцевать. Она подходит к закрытому окну. Она ставит на кон все, рискуя разбить себе голову о заделанное окно. Или выбить его и переломать себе руки и ноги, позвоночник, выпрыгнуть в пустоту и умереть, пролетев метров пятнадцать—двадцать вниз.

Окно с грохотом разбивается. Она чувствует, как летит в темноту, и начинает кричать. Приземлившись, она чувствует страшную боль. Ей кажется, что у нее сломаны лодыжки. Она встает. Бежит среди пустынных складов ноябрьской ночью, совершенно голая, в крови, утратившая ощущение времени, ее конечности сводит после пребывания в плену, продолжительности которого она даже не представляет.

— В Париж меня привез Бертран Делькур.

— Это кто?

— Стюард, с которым ты столкнулся на втором терминале. Он возвращался из аэропорта, один в машине. Сначала, увидев меня в свете фар, он прибавил газ, но потом остановился и дал задний ход. Он отвез меня в больницу. Потом он часто приходил меня проведать. Мы остались вместе.

— Почему?

— Ну, так получилось. Он был милым и красивым мальчиком.

— Не верю.

— Его восхитила моя сила. Или то, что он считает силой. А мне нужна была опора. Я не согласилась идти к психиатру.

— А сейчас?

— Что — сейчас?

— Какого черта ты с ним?

— Я жду, чтобы это кончилось. Чутье мне подсказывает, что еще не время.

— А озарение с магнитолой, это тоже твое чутье?

— Ты же согласился, что я хороший полицейский.

— В данный момент я рассматриваю тебя, прежде всего, как женщину, которая здорово нахлебалась и сумела выпутаться вопреки всякой логике.

— Ну и какая разница?

— Еще не знаю.

— Ну вот видишь, мы в чем-то похожи.

18

Алекс Брюс высадил Мартину Левин у магазина «Монопри» на Елисейских полях, и она купила себе футболку вместо разорванной черной блузки. Потом ей предстояло отправиться на радиостанцию «Европа-1» на улице Франциска I, где в шесть часов должны были состояться дебаты, завершавшие ее выступления в средствах массовой информации. Шеффер ждал Брюса в коридоре. Дойдя с ним до кабинета, он плотно закрыл за собой дверь.

— Я нашел у капитана Левин порноматериалы, причем жесткой направленности.

Брюс никак не отреагировал на это известие. Он вспомнил, как стоял перед зеркалом в «Шератоне», положив руки на плечи Левин. Тогда ему показалось, что она неуловимым образом открывается, что он может прочитать то, что скрыто за ее серыми глазами и сжатыми губами. Она даже рассказала ему о том, как на нее напали. Он был уверен, что стал единственным после Делькура, перед кем она так разоткровенничалась. И тем не менее.

— Какого рода? — спросил он наконец.

— Хлыст, кожаные браслеты с цепочками, комбинезон из латекса, кожаные мужские стринги, японские порножурналы.

— Девушки, из которых сделали фарш?

— Ага, и мужчины тоже. Высокохудожественно. Что скажешь?

— Сейчас— ничего, Виктор. Мне надо все это переварить.

— Я тоже не сразу опомнился. Потом я поехал в аэропорт, чтобы справиться о датах нахождения Бертрана Делькура во Франции.

— И?..

— И все сходится. Стюард был в стране во время одиннадцати убийств.

— Это уже теплее.

— Даже горячо.

— Надо предупредить Дельмона.

— Хорошая мысль, шеф.

Выйдя из здания «Европы-1», Левин села в метро на станции «Франклин Рузвельт». Она решила поехать домой и поспать часок-другой. Уже много месяцев она не испытывала такого желания выспаться. Левин вынула пистолет из кобуры на поясе, положила на тумбочку у изголовья, убедившись предварительно, что он поставлен на предохранитель, и, одетая, вытянулась на кровати. И сразу же заснула как убитая. Телефонный звонок вырвал ее из сна, населенного тенями, среди которых ясно выделялось только лицо Фреда Геджа. Выл ли он частью ее сновидений или всего лишь воспоминанием о реальности, столь же осязаемой, сколь и неприятной?

— Алло! Мартина?

— Да, Бертран.

— Я тебе звоню прямо из самолета. Гениально, правда?

— Что случилось?

— Теперь, когда нас никто не слышит, ты можешь мне все рассказать! Один коллега мне сказал, что убили наземную стюардессу. Это дело рук твоего серийного убийцы?

— Пока никто ничего не знает.

— А, знаменитая профессиональная тайна?

— Вот именно.

— Официально я должен вернуться послезавтра, но на самом деле я буду в Париже завтра, часам к трем. У меня была стоянка в Нарите на пару часов перед следующим рейсом. Я потихоньку договорился с другим стюардом. Конечно, будет нелегко, но у меня появилась прекрасная возможность, и я хочу, чтобы ты со мной пошла. Нас пригласили на праздник на каком-то складе в Сен-Дени. Это на всю ночь или даже дольше.

— Ты что, шутишь?

— Да нет же, подожди! Не злись. Выслушай до конца, а потом решишь. Меня пригласил один приятель. Это будет в промзоне Сен-Дени-Ла Плен. Компания по выпуску дисков. Там ребята записывают группы андеграунда. Недалеко от того места, где… где мы встретились. По-моему, это потрясающий случай.

— Ты совсем спятил.

— Да нет, Мартина! Это знак судьбы. Думаю, надо пойти. Кто знает? Может быть, ты узнаешь что-то о том происшествии. Или же это поможет тебе освободиться.

Мартина Левин считала, что есть и более радикальное средство освободиться. Раз и навсегда порвать со стюардом. Однако, подумав, она сказала себе, что это скорее странное совпадение, потрясающий случай. И что надо копнуть поглубже.

— А кто этот твой приятель?

— Это не он устраивает. Он один из приглашенных.

— А чем он занимается в жизни, кроме того, что танцует в промзоне?

— Да всем понемногу, по-моему. Хочет писать песни. Ой, мне надо завязывать, пассажир хочет позвонить. Ну, так ты придешь?

— Ладно. Встретимся у меня.

— Нет, я поеду прямо из аэропорта. Приятель меня встретит.

— А что ты будешь там делать днем?

— Там будет много интересных людей, музыкантов. Я немного помогу с подготовкой. Как приеду туда, позвоню.

— Адреса у тебя нет?

— Еще нет.

— Ладно. Договорились. Я жду твоего звонка.

— По-моему, я люблю тебя, капитан Левин. Чао!

Мартина Левин тоже положила трубку. Последняя фраза Делькура не выходила у нее из головы. Он произнес ее особенным голосом. Как будто шутил. Застенчивость? Глупость? Трудно понять. Она часто спрашивала себя, а случайность ли привела машину Бертрана Делькура на проспект Президента Вильсона ноябрьской ночью 1995 года. Потрясающий случай. После которого она постепенно втянулась в его садомазохистские игры. Это она связывала, секла, била кнутом, требовала. Но кто на самом деле оставался связанным во всей этой истории? Она снова подумала о поведении Делькура в аэропорту при встрече с Алексом. Эта почти осязаемая враждебность. Кого невзлюбил Делькур в майоре Брюсе — мужчину или полицейского?

Она повернулась к радиобудильнику. Оказывается, она проспала всего двадцать минут. Сознание отключилось на двадцать минут, а мир ее грез уже, казалось, всплыл на поверхность. Очень медленно. Как будто вытягиваешь кусок обтрепанной ткани, зажатой в металлической двери. Нужно ухватить за конец, а потом действовать очень медленно, но настойчиво. Она была уверена, что начало процессу положило нападение Фреда Геджа. Может быть, Алекс это тоже почувствовал. Ванная комната, зеркало, их тела, одно за другим. Это было приглашением проникнуть в психику Вокса и в то же время походило на электрошок. Которого он требовал от нее. Майор Александр Брюс требовал. В отличие от Бертрана Делькура, который никогда ничего не спрашивал о ее прошлом. Какое поведение ей больше нравилось?

Она выключила телефон из розетки, отключила мобильный, положила его в карман куртки и решила, что заснет опять, представляя себе лицо Геджа — чересчур загорелое, и лицо Делькура — может быть, фальшиво невинное. Она мысленно увидела зеленые деревья парка Сен-Клу и странную комнату в Сен-Дени. Впервые поняла, что речь идет о здравом смысле и что эта связь не глупее остальных. Вспомнила бельгийского серийного убийцу, оставлявшего расчлененные тела своих жертв в местах с символическими названиями. Улица Греха? Аллея Лжи? Больше она ничего не помнила. Мартина Левин скрестила руки на груди, представила себя средневековым покойником, и провалилась в сон.

Она бежала одна по коричневой аллее, состоявшей из какого-то вещества, похожего на массу опавших листьев. Высокие и прямые деревья были сделаны из того же синтетического материала. Она услышала за собой шаги, остановилась, обернулась. Увидела саму себя, ее собственный клон следовал за ней, ставя ноги в ее собственные следы. Она потянулась к этой новой Мартине Левин. Та, не видя ее, равномерно вдыхала и выдыхала воздух. Вдруг клон повернул налево, погрузился в коричневую массу, и та поглотила его.

Левин возобновила свой бег в направлении желтоватой линии горизонта, пронизанной лучами искусственного солнца. Придется ли ей и дальше бежать в одиночестве в этом неизменном пейзаже? Может быть, надо последовать примеру клона и свернуть, чтобы выйти из игры? Вдруг она увидела того, кто ее ждал. Он вышел из коричневой массы и побежал по той же дорожке перед ней. Она различала его плотную спину, его руки и ляжки с трясущимся жиром. На голове у него был чулок, переходивший в длинный плащ домового. Она ускорила бег, потянула руку, чтобы схватиться за край плаща, развевавшегося перед ней и не касавшегося земли.

Справа от нее одно дерево вспыхнуло словно факел, за ним— другое, третье. Она поднесла руку ко рту, чтобы не вдыхать запах горящего дерева. Смесь дыма и дурманящего аромата цветов. Заболели глаза и горло. Стена огня перед ней поглотила тело жирного борова.

Левин открыла глаза и увидела, что он сидит напротив ее кровати. Он улыбался, его руки удобно лежали на подлокотниках кресла. Между указательным и большим пальцами правой руки дымилась сигарета. Вроде бы не вооружен.

Левин схватила пистолет, спустила предохранитель и прицелилась в Армандо Мендозу.

Не переставая улыбаться, он медленно поднял руки и сказал:

— Эй, капитан! Я пришел с миром. Не волнуйтесь!

— Что ты у меня делаешь?

— Я видел вас по телевизору и слышал по радио. Это произвело на меня жуткое впечатление. От вашего голоса все просто обалдели.

Она поднялась, держа пистолет перед собой, приказала ему подняться с кресла и встать лицом к стене, расставив руки и ноги. Запах из ее сна шел от него, словно он пропитался жасминовой туалетной водой. Она обыскала его левой рукой, подняла подушку кресла в поисках возможно спрятанного оружия, потом отошла. Велела ему сесть и держать руки за затылком.

— Да и то, что вы говорите, очень интересно. Если кто умеет говорить, тот в конце концов получает большую власть. Например, с тех пор, как я избавился от акцента, люди прислушиваются ко мне больше, чем раньше. В чем тут дело, а?

— Как ты вошел?

— Расковырял замок.

— Мог бы позвонить.

—Я звонил! Вы тут спали как убитая. Я сначала звонил по телефону, так или было занято, или никто не брал трубку. Вместо того чтобы вас трясти с риском получить пулю или затрещину, я предпочел дать вам подышать дымком от моей сигареты.

— И ради чего все это?

— А помните тот случай, когда вы меня замели? После истории с Амелией?

Левин молча разглядывала его. На лице у сутенера-мазохиста растительности было больше, чем на голове. Сегодня он нарядился в серый шелковый костюм с черной рубашкой и пестрый галстук в сиреневых тонах. Темные очки подняты на лоб, улыбка до ушей. Он продолжал:

— Ну, так вы помните? Я вам всегда говорил, что это не я ее отлупил, и продолжаю стоять на своем. Хотя на следующей неделе меня и должны судить.

— Или именно потому, что на следующей неделе тебя должны судить.

— Признаюсь, я думал о возможности вашего вмешательства, но послушайте дальше. Я навел справки. И этот сукин сын Луи, хозяин «Бора-Бора», мне кое-что продал. Амелия— одна из его девушек. Она столкнулась со странным клиентом, просто с психом. И после этого Луи взбрело в голову засадить меня в каталажку вместо того типа, потому что он уже давно хотел подставить Роберто.

— Кто это — Роберто?

— Боливиец, которого Луи не может обойти в каких-то делишках, но я к ним касательства не имею.

— И какую роль во всем этом играешь ты?

— Луи решил, что я наложу в штаны и продам вам Роберто в обмен на свободу. Он просчитался. И именно поэтому на следующей неделе меня будут судить.

— Но все это не объясняет, почему ты оказался у меня.

— Амелия мне рассказала, что тип, который ее избил, хвастался, будто однажды уделал бабу из легавых. Говорил, что эта женщина выскочила в окно, и сказал какую-то гадость типа: «Сделай то же самое, если не хочешь, чтобы я тебе устроил танцульки». Они были на четвертом этаже, она предпочла получить взбучку. Потом Луи заставил Амелию пойти к вам. Вам могло прийти в голову, что шлюха пойдет жаловаться в полицию?

Выпрыгнуть в окно. Устроить танцульки. Танцевать. Умереть.

— Ну и почему я должна тебе верить?

— Теперь все считают, что я— крутой парень, который не раскололся перед полицией. Тем лучше. Только мы с вами будем знать, что когда мне нужно, я могу раскрыть рот. Сплошная выгода.

— Ты думаешь, мне нужен такой, как ты, Мендоза?

— Всем легавым в мире нужны такие, как я. Если Амелия заберет жалобу, я сдам вам Луи. Он торгует кокаином с Роберто, но теперь хочет самостоятельности. С недавних пор у него в Нормандии есть хаза, укромное местечко, куда привозят порошок из Гавра. Крупное дельце, слово даю.

— Как выглядел тип, избивший Амелию?

— На меня не похож. Честно, капитан. Больше ничего не знаю.

— А что ты сделал с Амелией, чтобы она тебе все это рассказала?

— Амелия умная девочка, до нее дошло, что ее мужик — это дырка в заднице, он даже защитить ее не может. И у нее раскрылись глаза. Если Луи хочет сохранить свои кадры, ему придется раскошелиться.

— Думаю, что ты метишь на его место.

Я об этом думал, но сейчас мне не до того.

Алекс Брюс и Виктор Шеффер вышли из кабинета Дельмона с приказом доставить Левин в отдел судебной полиции, осторожно расспросить ее и уточнить дату возвращения Делькура. Они пытались дозвониться Левин домой и на мобильный, но безуспешно. Шеффер уверял, что она никак не могла догадаться о его визите в квартиру на улице Клайперон. Брюс ответил, что рано или поздно она вернется домой, хотя бы для того, чтобы поспать. Он позвонил в «Эр Франс», где ему подтвердили, что Делькур действительно находится в пути в токийский аэропорт Нарита и вернется в Руасси послезавтра к девяти вечера. Внезапно Брюс вспомнил о кассете, так и лежавшей у него в кармане, и предложил Шефферу послушать ее. Они расположились в кабинете майора. Надев перчатки, Брюс вынул кассету из пластикового пакета, вставил в магнитофон и посмотрел на Шеффера. Капитан вздохнул и сказал:

— В первый раз мы знаем, что будет на кассете, еще не прослушав.

Брюс кивнул. Он пытался не думать о лице Изабель. О ее теле абрикосового цвета на краю бассейна в Форментера. О ее смехе и о манере читать вслух романы. Ему показалось, что он ясно слышит свой разговор с Майте Жуаньи:

— Роман между виртуальной женщиной и певцом из плоти и крови, это ей казалось захватывающим.

— Робот?

— Нет, киберсущество. Созданное на компьютере из миллиардов данных. Математическая эктоплазма.

Алекс Брюс сделал глубокий вдох, как Изабель Кастро перед прыжком в бассейн, и нажал «пуск».

— Вселенная… это… машина. Вселенная— это… машина! Вселенная— это машина!

19

Вначале Левин хотела допросить Амелию. Найти ее было нетрудно: та снимала клиентов на улице Прованс. Но, немного подумав, она решила действовать по порядку: прежде всего надо, чтобы ребята из бригады по борьбе с наркотиками или из отдела нравов побывали у Луи. Хозяина «Бора-Бора» и бывшего работодателя Армандо Мендозы следовало изолировать до того, как Амелия заберет свою жалобу и согласится описать напавшего на нее человека. Никого из сотрудников этих отделов Левин не знала, но не сомневалась, что Алекс Брюс все уладит. Может быть, попросить его вмешаться? Она подумала, что ему бы это понравилось. Раз он так хочет, чтобы она вскрыла нарыв. Даже при всей занятости делом Бокса он не откажется. «Надо иногда выбираться из скорлупы, Левин. Это и тебе, и мне будет на пользу». Было уже больше восьми часов вечера, но Алекс наверняка еще на работе. В противном случае она заедет на улицу Оберкампф. Она много раз задавалась вопросом, один он живет или нет. Вот и возможность удовлетворить свое любопытство.

Спускаясь в гараж за мотоциклом, на котором она собиралась доехать до набережной Орфевр, Левин вдруг вспомнила, что во всей этой суматохе, вызванной смертью стюардессы, она со вчерашнего утра не заглядывала в почтовый ящик. Там оказались два счета, письмо из страховой компании и ненадписанный конверт средней величины из крафт-бумаги. Она вскрыла его и увидела кассету стандартного формата, завернутую в пупырчатую пленку. Шестьдесят минут. Японская фирма. Левин положила конверт в карман куртки, надеясь, что оставила на нем не слишком много своих отпечатков, и поднялась в квартиру. Там она надела резиновые перчатки, вставила кассету в магнитофон и стала слушать:

— Танцуй! Танцуй! Танцуй!

— Я больше не могу, скотина!

— Танцуй! Танцуй! Танцуй!

— Да что тебе надо, в конце концов, а? Чего ты хочешь, говнюк поганый, жирный боров, импотент?

— Танцуй!

Пустота. Пустота в голове, на стенах, на кухонном столе. И почти физическое желание, чтобы рядом был Бертран. Или Алекс. Да, Алекс Брюс. И — в сумятице мыслей, закружившихся в голове, — инструктор по стрельбе. Магнитофон продолжал крутиться, но на пленке больше ничего не было. «Откуда во мне эта сила, —подумала Левин.—Эта сила».

Алекс Брюс и Виктор Шеффер вошли в квартиру на улице Клайперон с помощью слесаря. Он вскрыл дверь, взломав оба замка. Потом поставил новый и отдал ключи Брюсу. Майор и капитан обошли квартиру. Брюс заметил отключенный телефон, почувствовал легкий запах сигаретного дыма и мужского— или похожего на мужской— одеколона, не имевшего ничего общего с духами Левин. Он вспомнил, что она не курит, а стюард находится в Токио. Она что, принимала других мужчин в его отсутствие? Что она с ними делала? Чего ждала от них?

На Брюса квартира произвела впечатление служебной. Левин там существовала, но не жила. Это бросалось в глаза. В кухне висело несколько фотографий Брюса Ли в рамочках— чуть ли не единственный отпечаток личного вкуса. В спальне он нашел ее спортивное снаряжение, аккуратно расставленные гири и гантели. Кровать была заправлена тщательно, как в казарме.

— Слушай, ты знаешь, откуда она?

— Из комиссариата восьмого округа, — с улыбкой ответил Виктор Шеффер. — В остальном — тайна, покрытая мраком.

Брюс позвонил начальнику Левин, комиссару Дантренаву. Узнав о сложившейся ситуации, тот без обиняков рассказал все, что знал. Разговор получился долгим. Повесив трубку, Брюс сказал Шефферу:

— Она из управления по санитарному и социальному надзору. Так застилать кровати учат только там или в армии.

— Это кое-что объясняет, правда?

Майор сел на кровать. Капитан нагнулся, пощупал матрас и сказал:

— Если бы перины могли говорить! Они переполнены тайными сновидениями и глубоко запрятанными воспоминаниями.

Брюс повернулся к шкафу и спросил, указывая на дверцу:

— Там она держит свои штучки?

— Хочешь посмотреть?

— Нет.

Виктор Шеффер развернул карамельку, прочел шутку на обертке, сунул обертку в карман и выждал, пока начальник не прервал молчание.

— Дантренав утверждает, что у нее отличный послужной список. Он полагает, что после той истории она уже вполне пришла в себя. Она всегда производила на него впечатление человека с устойчивой психикой.

— Они пытались найти мерзавца?

— Конечно. Но безуспешно. Проспект Кладбища — это тупик, ночью совершенно пустынный. Ни одного свидетеля, кроме Делькура, а он видел только невменяемую Левин на проспекте Президента Вильсона. Он не стал тянуть и сразу повез ее в больницу. Назавтра комната, где ее мучили, оказалась пустой. Ни одного отпечатка. Там так все и оставалось до тех пор, пока это здание не сдали в аренду.

— А кто хозяин?

— Долгое время оно принадлежало какому-то старику из Сен-Дени. После его смерти все перешло городу, теперь арендой занимается какой-то управляющий совет.

— Не верится мне, что не нашли ни одного свидетеля.

— Коллеги Левин прочесали промзону Сен-Дени— Ла Плен, побывали в немногочисленных жилых домах, опросили десятки людей, и все они видели каких-то жирных толстяков в этом месте. Ничего удивительного: там находятся разгрузочные площадки и целыми днями толпятся грузчики и прочие здоровые мужики, которые ворочают ящики. Но ни один из них не производил впечатление извращенца.

Левин выключила мотор мотоцикла и бросила взгляд на поток машин на проспекте Президента Вильсона. На проспекте Кладбища ничего подобного не наблюдалось. Она увидела у входной двери складского здания освещенный домофон и маленькую камеру. В здании разместилось двенадцать компаний: импорт—экспорт, промышленный дизайн, торговля экзотической мебелью, мебельный склад, студия «Beyond Humanity», фрахтовое предприятие. Когда она была тут последний раз, года два назад, трех четвертей из них не существовало. Она снова подумала о приглашении, о котором говорил Бертран Делькур. «Это будет в промзоне Сен-Дени— Ла Плен. Компания по выпуску дисков. Там ребята записывают группы андеграунда. Недалеко от того места, где мы встретились». Она нажала на кнопку звонка «Веуопй Ниташ1у».

— Кто там? — спросил молодой мужской .

— Капитан Левин из бригады уголовного розыска. Откройте, пожалуйста.

— О'кей! Мы на третьем этаже, — без колебаний ответил мужчина.

Раздался щелчок, и Левин толкнула дверь. Она узнала серый подъезд, лестницу с металлическими перилами справа и грузовой лифт слева. На каждом этаже располагались две-три компании. Без сомнения, ребята из «Веуопй НшпапНу» обосновались в розовой комнате жирного борова. В прошлый раз маляры заканчивали новую отделку компании информационных материалов. Нечто серо-голубое. Она заколебалась, подумала, что им с Аленом Саньяком только и удалось, что разбудить жирного борова. Она вознамерилась оказать майору Брюсу помощь в задержании того, кто воровал голоса. А вместо этого она почувствовала унижение, едва услышала своего отвратительного мучителя. Несмотря на прошедшие годы, этот неизменившийся голос сразу же обжег ее стыдом. Ни к кому, а к Алексу — и подавно, не могла она обратиться с просьбой помочь ей навести порядок в ее собственной жизни. Нужно, чтобы она смогла посмотреть ему в лицо. А не в зеркало, которое он предлагал ей и в котором она видела только отражение его лица, красивого открытого лица с глазами цвета морской волны.

Она поднялась по лестнице. На третьем этаже за приоткрытой черной бронированной дверью с тройным замком и надписью золотыми буквами «Beyond Humanity» виднелись белые стены. Левин достала из кармана мобильный телефон, чтобы выключить: звонок мог бы помешать ей вести допрос, на который она уже настроилась. Увидев, что телефон так и остался выключенным после звонка Бертрана Делькура, она просто положила его в задний карман джинсов. Однажды во время погони она сломала телефон. Он выпал из кармана куртки и разбился.

— Есть кто-нибудь? — спросила она. Никакого ответа. Она вытащила «ругер СП» из кобуры, спустила предохранитель и прижала к бедру, не напрягая руку, чтобы давление на спусковой крючок было минимальным. В мозгу промелькнула мысль о кассете в кармане, и она решила, что даст послушать ее людям в студии звукозаписи. Раз уж они специалисты по звуку, надо этим воспользоваться. Если только они не заняты чем-то совсем другим.

— Сейчас подойду! Заходите, — ответил молодой человек, чей, казалось, шел из глубины комнаты.

Левин вошла. В помещении не было никого и ничего, если не считать большого магнитофона «Награ», стоявшего на полу у задней белой стены. Прежде чем она поняла, что голос шел из магнитофона, на голову ей обрушилась страшная тяжесть, и Левин провалилась в черный колодец, из которого она по-настоящему так и не сумела выбраться. Как ни странно, в последнюю секунду она подумала, что, может быть, Делькур обманул ее, когда сказал, что звонит из своего «Боинга-777».

20

— Подождем ее здесь, — сказал Алекс Брюс, пытаясь разобраться с покрытой накипью кофеваркой Мартины Левин.

В кофеварку вставили фильтр, который Виктор Шеффер смастерил из бумажного полотенца; несмотря на начинавшийся грипп, капитан не утратил всех талантов.

— Ты так думаешь? — спросил он простуженным ом. — Ведь именно сегодня майор Ложе потрошит Саньяка. Ты не хочешь пойти?

— Делать мне нечего! С Марсиалем Ложе он в хороших руках. И в любом случае у Саньяка кишка тонка, чтобы быть Воксом.

— Как хочешь, Алекс.

— Будем периодически звонить Мартине на мобильный. Несмотря на все эти причиндалы в шкафу, я чувствую в ней какую-то чистоту, Виктор.

Брюс замолчал, не донеся до кофеварки мерную чашку, доверху наполненную дешевой арабикой. Он услышал Мартины, словно звучавший изнутри его черепной коробки. «Чутье мне подсказывает, что еще не время». Действительно ли в тот момент она имела в виду свои отношения с Делькуром? Шеффер ждал, его слезившиеся глаза не выражали ничего конкретного, но, судя по поджатым губам, эти слова его не очень-то убедили. Брюс продолжал:

— По крайней мере, оставим ей шанс объяснить все нам, прежде чем вести к Дельмону.

— А если ждать придется долго?

— Будем оптимистами.

— Кто тебе сказал, что она не сбежала за границу с помощью своего дружка-стюарда?

— Зачем? Он полный кретин.

— Ну, раз ты так считаешь!.. Допустим, что она вышла купить фильтры для кофеварки, и больше об этом говорить не будем.

— Я бы выпил кофе с сахаром и с каким-нибудь печеньем. А ты?

— Я тоже. Но, увы, тут ничего этого нет. Левин—мастер по кун-фу и стрельбе, но ее не назовешь феей домашнего очага.

Через двадцать минут у Брюса зазвонил мобильный. Он сказал, что это наверняка Левин, ответил и стиснул трубку. Перепуганный Тессы Роббинс.

— Ты где?

— Забаррикадировалась в ванной. Фред вошел вслед за разносчиком пиццы, он разбил ему все лицо. Парень убежал, не дождавшись сдачи. Соседи боятся вмешиваться. Александр, тебе надо приехать. У него бейсбольная бита, и он крушит квартиру.

Он сидел у входной двери по-турецки, в позе самурая, готовящегося к харакири, положив бейсбольную биту перед собой, как меч, держа руки на коленях. Фред Гедж обладал врожденным актерским талантом. Он не шелохнулся, когда Брюс приблизился к нему и обошел его кругом. Он сидел с закрытыми глазами и улыбался. Майор бросил взгляд на стеклянную дверь в разгромленную гостиную.

— Это тебе дорого обойдется, Фред.

— Существуют бесценные удовольствия, — ответил журналист, открывая глаза.

— У меня есть и другие дела, кроме как пасти тебя тут в такое время. Завязывай с этим раз и навсегда.

— Ты слишком рассудителен. Я иду до конца. До конца, старина!

— Ну, что нее, это заявление очень своевременно. Ты уже на конечной остановке.

— На конечной! Иди ты, знаешь куда… Я сам решаю, когда заканчивать.

— А ведь ты уже трезвый. Так что у тебя нет никаких оправданий.

— А вот и есть, потому что я как раз пьяный!

Брюс задумался, потом, повысив голос, спросил у Тессы, где находится вторая ванная комната. Она ответила, и Брюс тут же двинул ногой прямехонько в челюсть Геджу. Тот опрокинулся назад и отключился. Он потянул его за ноги через завалы битого стекла и фарфора. Геджу не хватит всей жизни в дерьмовом аудиовизуальном бизнесе, чтобы оплатить убытки.

Повсюду белый мрамор, сауна и великолепное старинное зеркало, разбитое точно посередине безупречным ударом. «Лучше бы Гедж занимался гольфом, у него для этого подходящая морда и настоящий талант», — подумал майор, открывая краны над ванной. Маленькое круглое и глубокое чудо с джакузи. Он пустил воду подходящей температуры, достаточно теплую, чтобы не вызвать термического шока у журналиста. Сковав Геджу руки за спиной наручниками, он макнул его лицом в воду, чтобы привести в чувства. Гедж пришел в себя и забормотал:

— Ах ты… Ах ты, сукин сын!

Брюс взялся за наручники и потянул. Заставив журналиста опуститься на колени перед ванной, он крепко взял его рукой за затылок. Надавил и целую минуту держал его голову под водой. Потом отпустил.

— Эй, кончай, мать твою! Что на тебя нашло?

— Давай еще раз. Теперь на пятнадцать секунд больше.

— Кончай! Я тебя другом считал!

— Я и есть твой друг, — ответил Брюс.

Но Гедж уже не мог ответить, потому что на сей раз его голова оставалась под водой ровно две минуты. На процедуру ушло не более пятнадцати минут. Лицо Фреда Геджа приобрело синеватый оттенок. Майор выпустил его, и тело журналиста медленно сползло на банный коврик. Брюс закурил и предоставил ему приходить в себя. Когда наконец Гедж смог зафиксировать на нем взгляд своих голубых глаз, его лицо выглядело измученным, но спокойным. Брюс навел на него сигарету и сказал:

— Фред, выслушай меня внимательно.

— Слушаю.

— У Тессы никогда не будет детей. Никогда. Ты меня слышишь?

— О чем ты говоришь? Она их не хочет!

— Она не может их иметь. В один прекрасный день она останется одна. Совершенно одна. Когда состарится. Когда типы вроде тебя прекратят ошиваться вокруг нее. Ты к тому времени будешь старым доходягой, мечтающим о женщине, примерно такой же роскошной, как она, только гораздо моложе.

— Я не знал.

— Но ты и сейчас этого не знаешь. Я тебе ничего не говорил, а ты ничего не слышал, Фред. Не советую тебе когда-либо распространяться на этот счет.

Гедж прищурился, как человек, не понимающий, о чем идет речь. Его лицо уже приобрело нормальный цвет, за исключением подбородка, ставшего красно-кирпичным. Он недоверчиво покачал головой.

— Никогда. Тебе ясно? — продолжал Брюс.

— Да, вроде бы ясно.

Брюс сделал длинную затяжку, потом посмотрел на свою сигарету. Потом поднял голову и сказал:

— Когда я покончу с тем гадом, я повезу тебя на Кубу.

— Что мы забыли на Кубе?

— Будем пить ром. Пойдем вдвоем в бордель. Это и есть мужская дружба, ведь так?

Ну да, почему бы нет? В этом что-то есть, Алекс.

Завезя Фреда Геджа домой, Алекс Брюс вернулся на работу. Виктор Шеффер разговаривал по телефону. Он совсем охрип, нос у него покраснел. Брюс дождался, пока он повесит трубку, и сказал:

— Что ты тут до сих пор делаешь? В такое время и в твоем состоянии ты должен баиньки в постельке;

— Всегда находится кто-то, кому повезло еще меньше, чем тебе. Саньяк вышел из кабинета Марсиаля Ложе. Почти что с воспалением легких. Майор просил меня проверить некоторые из его алиби. В отношении Жюдит, адвоката и стюардессы он уже оправдан. А ты сам что тут делаешь?

— Мне надо двигаться. Я зашел узнать, не звонила ли кому Мартина.

— Никому! Дома ее еще нет, а мобильный стоит на автоответчике. Но вместо нее к тебе заходила молодая девушка. Она оставила для тебя конверт, причем настояла на том, чтобы самостоятельно положить его в нужное место.

— Какая девушка?

— Хорошенькая брюнетка, которую ты мне конечно же не представил. Она рассматривала твой невзрачный кабинет так, словно это Тадж-Махал.

Брюс позвонил к себе домой, чтобы проверить записи на автоответчике. Может быть, Левин оставила ему личное сообщение. Пленка содержала только лаконичное, но полное энтузиазма высказывание Геджа относительно Кубы и ее радостей. Брюс с разочарованным видом положил трубку, потом посмотрел на конверт. Вскрыв его, он обнаружил простую картонную карточку с текстом, написанным аккуратным почерком:

Срываю вереск… Осень мертва…

На земле — ты должна понять —

Мы не встретимся больше. Шуршит трава,

Аромат увяданья… Осень мертва…

Но встречи я буду ждать.[7].

Я заходила, но это было ошибкой. Эти стихи Аполлинера — мое прощание. Я тебя люблю.

Натали.

Брюс сунул карточку в карман. Ему пришло в голову, что можно взять Натали на Кубу вместе с Геджем. Они будут пить ром. Они не пойдут в бордель. Вместо этого они будут играть в белотту на террасах кафе. Фред Гедж постепенно влюбится в Натали. И наоборот. Он оставит их наедине, а сам вернется в Париж. Жалко мужскую дружбу. Если только… Если только не пригласить еще и Виктора Шеффера.

21

С того места под шкафом, где он лежал уже больше двух часов, были видны серые комки пыли. Скопившиеся под кроватью и под ночным столиком. Полная гармония с горой вонючей посуды в раковине и жирной грязью на стенках ванны. Убранство квартиры шлюхи вполне соответствовало диапазону ее мышления. Все омерзительно. Сейчас она, наверняка занятая поисками очередной дозы, где-то задерживалась. Но она придет. Она точно придет. Такие уроды отвратительны настолько же, насколько предсказуемы.

Четко очерченное пятно света, ожившая геометрия, несколько секунд плясало на паркете. Это проехала машина, и свет ее фар ворвался через ставни. Было уже семь тридцать, вот-вот рассветет. Вокс вспомнил свет фонарей, проникавший через слуховое окно подвала, где мать укладывала его в те ночи, когда ее жирная мерзкая плоть требовала удовлетворения. Ночи, когда безымянные мужчины заставляли ее говорить, пить, кричать, изрыгать свою пошлость. А он лежал на циновке и слушал все это, а потом пытался найти в глубине своего сознания способы исказить эти звуки, чтобы очистить их от грязи. Он всегда засыпал. Свернувшись клубочком в собственном жире. Она день за днем заставляла его наращивать этот жир, пичкала его, чтобы превратить в маленькое толстокожее домашнее животное, этакий шарик, который можно было бить, гору безобидного сала, сносившую все оскорбления, которые она выкрикивала своим голосом сирены. Изумительным голосом, так не соответствовавшим тому, что она собой представляла. Этот был ошибкой космического масштаба. Ошибкой космоса.

Он думал, что, может быть, в нее вселился инопланетянин или она была киборгом, зачатым в лаборатории. И что его настоящая мать умерла, а эта, подставная, заняла ее место. Но нет. Приходилось соглашаться с реальностью. Его мать и была этим существом. Это существо и было его матерью. Его отец когда-то случайно обрюхатил ее. И уехал. Высший разум. Гений, не имевший ничего общего с этим существом. Не оставивший ничего, ни имени, ни фотографии. Только гены. Эту научную интуицию, эту тонкость мыслей, это знание самых невероятных тайн. Его наследие. Оно оставалось нетронутым. Спрятанным в этом жирном теле. Невидимым даже для существа, носившего имя Амели. А-ме-ли. Три нежных слога. Смертельный парадокс.

Итак, он засыпал, и самыми сладкими были моменты, когда он превращался в золотую дораду, плавающую в океане тишины. Потом всегда наступало утро, и побои, и все остальное. Тогда океан прятался внутри него. Аккуратно собранный, сложенный, темный. В один прекрасный день он должен был развернуться. В десять лет он окончательно понял это.

Но сейчас спать было нельзя. Удержаться от сна помогал запах. И отблески света на паркетинах. В видимой вселенной всегда находились полезные элементы, интересные знаки, новая информация. Ожидающая того, кто знает, как ею воспользоваться. В любой момент.

Звяканье ключей. Точно, что без клиента, ведь с такой рожей, какую он ей обеспечил… Амелия, Амели. Встреченная им на тротуаре, совершенно случайно. Ночь, Амели.

То же имя, та же белая кожа космической проститутки. Те же волосы. Рыжие блестящие змеи, наверняка такие мягкие. Бойтесь иллюзий! Желание избить ее до смерти, эту шлюху с улицы Прованс. Сжигаемый властной необходимостью, он пошел в супермаркет и купил чулки. Кассирша улыбнулась при виде его симпатичной физионмии, наверное, решила, что это подарок для невесты. Спрятавшись в туалете на лестничной площадке, он дождался, пока шлюха привела клиента, дождался, пока шлюха закончила с клиентом. Он смеялся про себя, он чувствовал, что вот-вот заскользит, как маленький мальчик-дорада, которым он был столько лет, что все пройдет легко. Легко, как всегда. Когда клиент закончил свое дельце, он, в свою очередь, проник в комнату, натянув чулок на лицо.

Опять звякнули ключи. Да сумеет ли она, в конце концов, открыть эту чертову дверь! Он нуждался в ней для своей истории. Истории, которая так раскручивалась. Нужно сделать это для Брюса-легавого.

Дверь открылась. Наконец-то она вошла, шлюха. Одна, расслабившаяся в предвкушении укольчика. Щиколотки у нее распухли, как бочки, — нечего было таскать свое никому не нужное тело всю ночь. Он видел одну ее туфлю с каблуком, отклонившимся к югу, видел, как она тащится, словно старая кляча, а потом всем своим весом валится на кровать. В полумраке — раздвинутые ноги, рука тянется к выключателю, а затем, тут же— к ящику, где хранятся все ее штучки. Железная коробка со шприцем, жгутом, ложкой, зажигалкой. Он услышал, как она нервно роется во всем этом.

Она укололась, вздохнула, вытянулась на постели, даже не сняв туфель.

Он ждал, глядя на свешивающуюся ногу и правую руку, гладившую низ кровати, потом рука за что-то уцепилась, замерла.

Он дал ей время уплыть подальше, чтобы она не удивилась, увидев мужчину, вылезающего из-под шкафа. Потер одежду ладонями, чтобы немного почиститься, не сводя глаз с лица и обмякшего тела девицы. Один глаз полузакрыт, нос картошкой, жгут на левой руке, иголка еще торчит из предплечья. На сей раз он не натянул чулок на лицо. Он медленно протянул руку. Никакой реакции. Он положил палец на еще видящий глаз и нажал. Она застонала, нога механически поднялась. Упала. Он нажал еще раз. Он мог бы выдавить ей глаз, а она среагировала бы на это не больше, чем полумертвая подопытная лягушка. Он убрал руку. Она глупо улыбнулась:

— Ты красивый.

— Конечно, я твой ангел-хранитель. Я дам тебе много порошка. Пойдем со мной, Амелия.

Он протянул ей руку, она ухватилась за нее и встала. Он привлек ее к себе. Он даже погладил ее по щеке, их головы были так близко друг от друга, что он видел черные точки на ее носу картошкой. И ее зрачки, расширенные, как звезды. Вокс открыл дверь, осмотрел лестницу и мягко потянул Амелию за собой. Они спустились по лестнице, словно пара влюбленных.

Шел дождь. Грязное и серое утро. Редкие прохожие бежали, чтобы поскорее оказаться под крышей, или ускоряли шаг. Какой-то тип пережидал непогоду под навесом магазина, глядя себе под ноги. Вокс обнял шлюху за талию, и они пошли по блестящему тротуару к улице Лафайетта, где прошлой ночью он оставил машину, «пежо-305», угнанную в Обервийе. Она рухнула на сиденье, все так же растопырив лапы. Слизняк, лишенный манер, лишенный перспектив, лишенный интересов. Он завел мотор, включил дворники, и те задвигались по стеклу. Это вызвало у нее смех, она протянула руку к ветровому стеклу, имитируя их движение.

— С тем, что я дам тебе, ты станешь счастливой навеки, — сказал он, кладя руку ей на бедро.

Он ощутил мышцы, связки ее ноги. Он подумал о хрящах, о венах, о суставах, словно бы его пальцы могли служить не только тактильными, но и визуальными датчиками и с их помощью он мог увидеть часть тела киборга. Будущее обещало быть чудесным. Ему только надо продержаться. Еще немного.

Виктор Шеффер только что проглотил две таблетки антигриппина, запив их кофе из термоса, и наслаждался температурой, эффект которой всегда ценил чрезвычайно высоко. От высокой температуры ему казалось, что в его теле живут одновременно несколько человек и что совместная работа их мозгов расцвечивает мир совершенно невероятными красками. Он посмотрел на часы: девятнадцать двадцать. Он выпил еще немного кофе. Сидя в машине перед Институтом судебно-медицинской экспертизы, он уже полчаса ждал Брюса, присутствовавшего на вскрытии тела Элоди Дожье. Он приехал за ним, чтобы лично пересказать последнюю информацию, полученную от Санчеса.

«Почему жизнь лампочек так хрупка? Ответ: потому что она висит на волоске!» Шеффер вздохнул, скомкал обертку в комочек и сунул его в карман. В зеркале заднего вида он увидел Алекса Брюса— тот остановился на тротуаре, чтобы позвонить. Он понял, что майор пытается дозвониться Мартине Левин. Дважды набрав номер, он выключил телефон и сразу увидел машину. Подойдя к ней, он закурил, а когда поднял голову, Шеффер подумал, что он отлично выглядит. Напряженный, похудевший, торжественный.

Брюс сел в машину, не говоря ни слова, приоткрыл окошко, чтобы не дымить в салоне, и бросил взгляд на своего закашлявшегося помощника. Прежде чем поднять стекло, майор раздавил сигарету в пепельнице. Потом уставился прямо перед собой. Шеффер последовал его примеру, чтобы убедиться, что ничего стоящего внимания впереди нет, и прервал молчание:

— Марк Санчес сообщил мне о результатах. Виолончельная струна «Джаргар». Также отследили твой анонимный телефонный звонок. Действительно, звонили из «Шератона». Вокс по всей линии. Но и тут есть сюрприз.

— Какой?

— Из «Шератона» звонили также и в квартиру Левин.

— Мартина мне сказала, что ее номер всего на одну цифру отличается от номера пивной. Она решила, что кто-то ошибся.

— Ну так вот, никто не ошибался, Алекс. Саньяк был прав: им с Левин удалось приманить Вокса. А у тебя что новенького?

— Эксперт подтвердил, что изнасилования не было.

— Если мерзавец начал мутировать, как вирусы, нам придется нелегко.

Шеффер повернулся к окну, чтобы чихнуть. Зазвонил телефон, и ему показалось, что этот звук сверлит ему череп. Он снял трубку. Голос Дельмона звучал холодно, как ледяная капель. Шеффер послушал, потом молча отключился. Подумал, что, может быть, это просто сбываются предсказания с карамельных оберток и что он еще неплохо выкрутился. Он повернулся к Брюсу, выжидающе смотревшему на него:

— Ты тянешь резину, Виктор!

— Шеф звонил мне, потому что не может дозвониться до тебя.

— Естественно, я отключал телефон во время вскрытия, — сказал Брюс, включая звонок. — Что случилось, старина?

Шеффер поднял очки на лоб и сказал, отвернувшись:

— Только что в «пежо-305», разбившемся о дерево, нашли два полностью обуглившихся трупа. В парке на Курнев. Эту машину вчера угнали в Обервийе. В салоне лежал «ругер СП».

Виктор Шеффер повернулся к Алексу Брюсу и увидел, что тот как-то странно на него смотрит. За шесть лет совместной работы он видел у него такой взгляд раза два-три, не больше. В последний раз— когда они задержали жениха убитой девушки, не желавшего расставаться с плюшевым мишкой. Он продолжал:

— Проверка установила, что это— служебное оружие капитана Левин.

22

На следующее утро на площади Мазас, перед обгоревшим каркасом «пежо-305» Шеффер и Брюс слушали доклад Санчеса.

— Переключатель стоял на второй передаче. Следовательно, в момент столкновения с деревом машина ехала медленно. Сгорел только салон. Однако, если бы утечка бензина произошла вследствие удара, неизбежно загорелся бы и мотор.

— Симуляция аварии? — вмешался Брюс.

— Совершенно верно. В золе найдены следы свинца. Думаю, тела облили бензином.

— Что от них осталось?

— Пять граммов костей и два зуба мудрости. Думаю, что нам еще повезло, если учитывать силу огня.

— Я попрошу дантистов Бертрана Делькура и Мартины Левин предоставить нам снимки их зубов, — спокойно сказал Брюс.

— А я предупрежу нашего эксперта по одонтологии, чтобы он отложил все дела и в первую очередь занялся тобой, — ответил Санчес.

Шеффер и Брюс провели остаток утра в поисках хирургов-стоматологов Бертрана Делькура и Мартины Левин. Шеффер уехал, чтобы лично передать документы эксперту по одонтологии в Институте судебно-медицинской экспертизы, а потом отправился допрашивать командира самолета, на котором летал Делькур.

Алекс Брюс поехал домой к Мартине Левин. Открыв дверь своим ключом, он обошел всю квартиру. Задержался в ванной комнате, поколебавшись, открыл флакон туалетной воды, стоявший на раковине. Тонкий аромат Мартины Левин. Тот, благодаря которому при первой встрече она произвела на него впечатление здоровой девушки-спортсменки. Он открыл одно из окон в гостиной. Оно выходило на мрачный фасад административного здания. Конструкция из стекла и металла, несколько затянутых штор грязно-серого цвета. Бывают виды и покрасивее. Из окна он мог видеть служащих конторы. Собрание, какой-то тип активно жестикулирует, говоря по телефону, женщина сидит за компьютером. Брюс нагнулся и посмотрел вниз: человек с собакой, собака гадит посередине тротуара.

Перед зданием росли деревья. Желтые шапки дубов, кое-где еще с зелеными пятнами, шумели на ветру. Дождь не прекращался. С порывами ветра в лицо майора летели брызги и запах листвы. Он представил себе Левин, стоящую у окна ночью, наслаждающуюся ароматом шумящих деревьев. Издали доносился шум транспорта. Он любовался колыханием листьев до тех пор, пока его не отвлек шум поезда. Долгий металлический гул катился к северу и затихал, пока не смолк окончательно.

Брюс закрыл окно, и шум ветра изменился. Его порывы хлестали по фасадам и угасали в недрах здания. Он обошел квартиру. Никакой беллетристики. Только несколько книг о судебной полиции и по уголовному праву. Видеокассеты: мультфильм «Саутпарк», фильмы с Брюсом Ли. И хорошие американские фильмы в жанре «экшн». Еще одно очко в пользу Левин: Брюсу тоже нравились эти динамичные фильмы. Он вошел в спальню и сел на кровать, не спуская глаз со шкафа. На ночном столике стояла пустая пепельница.

Брюс закурил, сделал несколько затяжек, положил сигарету на край пепельницы, надел перчатки и открыл шкаф. «Материалы» находились в спортивной сумке: четыре черных кожаных браслета с цепочками, хлыст из плетеной кожи и костюм из черного латекса. На этикетке обозначен размер — ХХL. Брюс развернул его. Это был облегающий комбинезон с четырьмя отверстиями. Два для глаз, одно для рта, одно между ног. На спине — застежка-липучка.

Он повернулся к кровати и представил себе Делькура, лежащего на спине, одетого в этот комбинезон, с растопыренными конечностями, прикованными к деревянным стойкам. И Мартину Левин, стоящую над ним в черном белье, с розовым V-образным шрамом на плоском животе, с хлыстом в руке. С тем же бесстрастным выражением лица. Рот с пухлыми губами чуть приоткрыт, как тогда, когда он заставил ее смотреть в зеркало в «Шератоне».

Брюс разложил комбинезон в центре кровати в форме буквы «X» и отступил, чтобы оценить эффект. А если все шло по другому сценарию? Может быть, надо представить себе обнаженную Левин и переодетого Фантомасом Делькура, ритмично стегающего ее хлыстом? Кто из двоих играл роль палача? И до чего могла завести игра влюбленного, ставшего безумцем? До поджога машины. После пробега, усеянного телами мертвых женщин.

Так что же: Вокс и Делькур— это одно лицо? Если да, зачем он звонил Левин из «Шератона»? Она сказала, что ее якобы разбудил некто, хотевший заказать столик в «Шарло, короле ракушек». Нет, не совсем так. Брюс вспомнил, что она сказала: «Пять минут назад звонил телефон. Так иногда случается: мой номер всего на одну цифру отличается от „Шарло, короля ракушек“. Вообще-то она ни разу не сказала, что звонивший говорил. Может быть, она сочинила эту историю, потому что знала, что звонок из „Шератона“ проследят? В таком случае ее „ложь“ свидетельствовала о редком владении собой, ведь своим звонком Брюс ее разбудил.

Если Вокс испытал потребность позвонить Левин после убийства стюардессы, это означало, что он попался на крючок. И услышал голос Левин. Этот необычный голос. Этот воспламеняющий голос.

Жуаньи сказала что-то вроде: Дельфин Сейриг и Изабель Кастро умерли, осталась только Жанна Моро. Они могли удерживать внимание слушателей, читая телефонную книгу. Левин тоже. Он заметил, что ему не хватает ее голоса. Скрывавшейся в нем глубины, так не соответствовавшей гладкому лицу, холодным серым глазам. Этой силе. Этой мощи, с которой она одним спокойным движением наводила свой «ругер СП» и поражала мишень. Он знал, что такое достигается годами упражнений, позволяющих постепенно обрести идеальное и трудноуловимое равновесие между физическим и психическим состоянием. Такое же самообладание, как при занятиях кун-фу. Кстати, ей ведь удалось уложить на обе лопатки Геджа. А Фред Гедж весит немало. Даже в пьяном виде.

Звонок мобильного прервал его мысли. Виктор Шеффер встретился с начальником смены Делькура, дамой лет пятидесяти. Стюард прилетел в «Руасси» вчера, четырехчасовым рейсом. То есть на день раньше, чем предполагалось. Действительно, едва приземлившись в токийском аэропорту «Нарита», он изменил свое расписание и поменялся сменами с коллегой. Создавалось впечатление, что начальница Делькура отнюдь не одобряла его поведения, ведь она охарактеризовала своего подчиненного как «незрелого». В частности, ввиду чрезмерного «заигрывания» со стюардессами. Одна из них разговаривала с Делькуром на пути из Токио в Париж. Молодой человек возвращался досрочно, чтобы пойти на вечер, организованный какой-то фирмой звукозаписи.

— Ты узнал адрес? — спросил Брюс.

— Нет, и стюардесса его тоже не знала. Но, возвращаясь из «Руасси», я сообразил, что место, где сгорела машина, находится на пути из аэропорта.

— Я тоже подумал об этом, — сказал Брюс после паузы.

— Ты где?

— У Мартины.

— Хочешь, чтобы я приехал?

— Нет, все будет нормально. Увидимся завтра в конторе. Если надо будет связаться со мной этой ночью, звони на мобильный.

— Почему? Останешься на улице Клайперон?

— Не забудь, что слесарь оставил мне ключи от ее квартиры, Виктор.

— Не забуду. Ты уверен, что все в порядке?

—Да мне куда лучше, чем тебе, старина. Твой грипп, похоже, нешуточный. Ты бы полечился чем-то более действенным, чем карамельки. Пока.

Брюс сунул телефон в карман, потом сложил комбинезон из латекса и положил его на место. Попытался найти серийный номер на браслетах. Безуспешно. Хлыст дал больше информации: его купили у «Эрмес». Великолепная кожа, настоящий предмет роскоши. Это не вязалось с обстановкой квартиры, с обыкновенной одеждой Левин, с американскими фильмами в жанре «экшн» и с Брюсом Ли. Да и с «Саутпарком», пожалуй, тоже. И вот что еще. Брюс изучил ее документы. Из паспорта, выданного четыре года назад, явствовало, что родилась она в 12-м округе Парижа 20 июля 1964 года. На фотографии у нее была другая прическа и более светлые волосы. Похожа на немецкую террористку. Он нашел несколько дипломов за стрельбу, тетрадку с подсчетами, где она записывала свои расходы по карточке и по чековой книжке. Капитан Левин вела нормальный образ жизни служащего полиции. Такая не покупает у «Эрмес».

Брюс позвонил Санчесу, который со своими ребятами хозяйничал у Делькура, и попросил найти счет или выписку с кредитки, соответствовавшие покупке хлыста. Потом он возобновил собственное расследование и занялся содержимым шкафов. Там лежало очень простое белье из хлопка, пахнущее лавандовым кондиционером, спортивная одежда, хорошие кроссовки, плейер на ремне. Левин бегала под музыку. Главным образом под английскую танцевальную музыку. Брюс проверил кассеты. Никаких подозрительных записей. Каждая кассета лежала в собственной коробочке.

Он вернулся в гостиную и изучил небольшое собрание компакт-дисков, сложенных возле стереопроигрывателя. Вивальди, Моцарт, Жак Брель, Миоссек. И еще два, выпадавших из подборки: «Калейдоскоп» группы «Jam&Spoon» и «Полное спокойствие» группы «Morcheeba». Два диска, которые он сам без конца крутил в последнее время. Брюс заметил, что с них не сняты наклейки с ценой. Совсем новые. Он задумался, глядя на девушку-блондинку с обложки «Калейдоскопа». В ее бесстрастном лице было что-то общее с Левин. Он вспомнил, что перед нападением Фреда Геджа она оставалась одна на улице Оберкампф, а оба его диска лежали там на столике, под рукой.

Он открыл «Калейдоскоп», вставил диск в проигрыватель и выбрал свою любимую песню — «Свет, ведущий меня». Нарастающее звучание басов. Мощный ритм. Брюс закрыл глаза.

Самой темной ночью,

Когда звук тишины оглушает меня,

Станешь ли ты светом, ведущим меня,

ведущим меня,

Спасешь ли меня…

Он открыл глаза и уставился на белую стену перед собой. Он представил себе Мартину Левин в мраке самой темной ночи, оглушенную звучанием тишины в камере, выкрашенной в розовые тона, зовущую на помощь. Он машинально поднес руку к кобуре. При нем был только «манурин». Единственное оружие, с которым ему предстояло спуститься по ступеням ада. И еще его мозг. Мозг, который работал в новом, непривычном для него режиме с той самой минуты, когда он увидел растерзанный салон «пежо-305». Может быть, откуда-то его звал Левин? Или женщины, которую он, сам того не зная, всегда ждал. Мертвой или живой женщины, пленницы собственного «я» или настоящей мученицы? Ему показалось, что лицо Тессы расплывается и его место постепенно занимает лицо Мартины. Если прислушаться к внутреннему голосу, он говорил ему, что Левин еще жива, что ее глаза горят от стыда, боли или надежды, что из ее полных губ вылетают слова: «Спаси меня, спаси меня, спаси меня!» И этот воображаемый Левин, помимо его воли врезавшийся в память, нес в себе одновременно боль и счастье.

23

«Акклиматизация — процесс приспособления животных и растений к новым условиям среды обитания. Аккомпанемент— музыкальное сопровождение…»

Сидя по-турецки, положив толковый словарь на колени, она читала, делая секундные паузы между статьями, и по едва заметным изменениям ее тона можно было отличить слова от их определений. Он слушал с наслаждением, его восхищало все, вплоть до звука, с которым ее указательный и большой пальцы скользили по тонкой бумаге в тот момент, когда она переворачивала страницу и прижимала ее к предыдущей. При этом ее большой палец описывал кривую линию и одним движением, одновременно быстрым и ласкающим, передвигался к трем заглавным буквам на правой странице. Она закончила страницы 23 и 24, помеченные, как АКУ, и перешла уже ко второй колонке АЛА. Последняя страница начиналась с ЯСН. Этот магический пароль открывал перед ними бесконечные просторы нового существования.

Вокс рассчитал, что при средней скорости чтения— одна страница за четыре минуты— ей потребуется примерно восемь дней, чтобы прочесть весь словарь, при условии, что она будет заниматься этим по шестнадцать часов ежедневно. Он был уверен, что она справится: сильный характер. А сироп, содержащий опий, ей поможет. Она будет читать в приятном расположении духа. Оставшееся время она сможет спать. Он станет будить ее перед каждым сеансом.

Он купил ей свитер и шерстяные носки, чтобы она не чувствовала холода и не охрипла. Слова, словно жемчужины, выкатывались из ее полуоткрытых нежных губ. Ему нравилось, что ее лицо оставалось бесстрастным. Благодаря этому не искажалась суть. Она сразу же согласилась читать, выслушала его указания, выпила полпузырька сиропа, открыла словарь и без малейших колебаний приступила к чтению. Он знал, что в его отсутствие она будет послушно читать до полного изнеможения. Она уяснила, что это необходимо и что тут он не уступит. Она, конечно, заметила, что он проверяет пленки. Мартина Левин была самой умной из всех женщин, которых он когда-либо встречал.

Он по-прежнему закрывал лицо чулком, а на шею прикрепил прибор для изменения голоса. Забавно вспоминать, как она смотрела на него, когда он подходил, на его мускулистое тело, безупречное в своей скульптурной наготе. Он предоставил ей любоваться этой красотой, достигнутой ценой многолетних усилий. Он не сожалел о том, что нашел в своем архиве ту запись, где она вопила: «жирный боров, импотент». Какое великолепное столкновение эпох! Сегодня эта женщина понимает, что не стоит доверяться наружности. Так начинается ее инициация. Рано или поздно она поймет, что он предлагает ей возродиться вместе с ним и открывает ей путь. Пока что она еще не до конца приняла его, еще не узнала. Не важно, для этого у них будет целая вечность.

Он глубоко любил эту женщину. Лишь она одна была достойна этого священного имени. Женщина. Дама. Лама. Пламя. Когда она дойдет до этих слов в словаре, он придет, чтобы слушать ее живой голос, как сейчас. Он придет, чтобы насладиться той силой, которая подчинила его с первой же минуты. «Я люблю тебя, Мартина Левин. Я очень люблю тебя. Ты— единственная для меня, и мы будем жить вечно. В масштабах сверхвселенной».

Пять лет назад он пытался овладеть ею физически. Это было ошибкой. Ему потребовались долгие месяцы, чтобы понять, что он хочет от нее иного. На самом деле он хотел срастись с Мартиной Левин. Соединить свое и ее сознания, чтобы превратиться в полное и, следовательно, идеальное существо. А это можно осуществить единственным способом — убить ее тело воительницы и смертной женщины, но заранее позаботиться о том, чтобы сохранить ее голос, передатчик ее сознания. Заставить ее произнести все существующие слова, чтобы впоследствии иметь возможность вести с ней диалог. Словарь. Какая прекрасная идея! И какая простая.

Покинуть свое тело— это не жертва. Только идиоты рассматривают свое существование как нечто материальное и устоявшееся. Они забывают, что мы состоим всего лишь из субатомных частиц, движущихся туда и обратно, появляющихся и исчезающих с непостижимой скоростью. Они забывают, что на 99% мы состоим из пустоты. Устойчивые объекты, перемещающиеся в чуждом мире, не подчиняющиеся законам здравого смысла. Устойчивые, но тем не менее… Число нейронов каждого человека примерно равно числу звезд в Млечном Пути.

Вокс сел по-турецки в трех метрах от нее, вообразил сияющую ось симметрии, по которой они вписались бы в периметр прямоугольной комнаты. Благодаря стене, возведенной по всей длине помещения, никто не догадался бы о существовании этого тайника: полтора метра в ширину на восемь метров семьдесят сантиметров в длину, звукоизоляция, скрытая проводка, освещение и камера управляются снаружи. Немного неладно с вентиляцией. Он поставил маленький вентилятор возле скользящей по желобкам заслонки, которую оставлял открытой на час или два, когда удавалось. Что касается стен, на сей раз ничего розового. Он решил остановиться на бежевой обивке, точно соответствующей оттенку его кожи. И для своей синтетической кожи он выберет тот же оттенок. И еще он выберет почти точное воспроизведение их прекрасных биологических тел. Мускулистых и готовых к битве, как у высших животных.

«Аллегория— иносказание, в литературе и искусстве, выражение отвлеченного понятия с помощью конкретного образа.

Аллея— дорога, обсаженная по обеим сторонам деревьями (в парке, саду)…»

Она не шевелилась. Величественная поза. Женщина вне возраста и вне эпохи. Он закрыл глаза, оперся на вытянутые назад руки и слегка запрокинул голову, чтобы погрузиться в волны ее голоса. Чудесная Мартина Левин. Великолепная Айдору.

«Почему мы говорим: чеченцы, но не говорим: ру-русские?»

Алекс Брюс прочитал шутку еще раз, потом скомкал обертку карамельки, забытую Шеффером во время их первого посещения, и продолжил изучение помойного ведра. Он нашел номер «Франс суар» двухдневной давности, чек из «Мо-нопри» за футболку. Упаковку от замороженных продуктов и банку из-под вишен в сиропе, свидетельствовавшие о том, что Левин не особенно увлекалась кулинарией. Банку из-под мексиканского пива и, наконец, пластиковую бутылку от «Гаторад». Тонизирующий напиток, полезный для спортсменов. Хорош для последней пробежки.

Он сложил мусор обратно в ведро. Моя руки над раковиной, он увидел свое отражение в стекле. Хотя он позволил себе поспать всего несколько часов, усталость не чувствовалась. Занимался день, он поспал в кровати Мартины Левин. Вернее, на кровати, не раздеваясь. Место, навевавшее мысли, в которых не признаешься и самому себе. Проснувшись, он сразу позвонил на площадь Мазас, и эксперт по одонтологии сказал ему, что остаток челюсти и два зуба по всем параметрам соответствовали снимку зубов Бертрана Делькура. Брюс вернулся в гостиную и снова выглянул в окно, чтобы посмотреть на тихо шелестевшие листья дубов. В ветвях самого большого дерева запутался оранжевый воздушный шарик с нарисованной на нем смеющейся тыквой. Брюс подумал, что, несмотря на серые офисные здания на противоположной стороне улицы, вид из этой квартиры ему определенно нравится. Он снова попытался ухватить мысль, блуждавшую где-то в глубине сознания, но не желавшую выплывать наружу. Застрявшую в мозгу, как шарик в ветвях. Зазвонил мобильный. Санчес нашел чек от «Эрмес». Действительно, хлыст из плетеной кожи стоимостью в полторы тысячи франков был куплен в модном магазине на Фобур-Сент-Оноре. Дата покупки— 16 июля этого года. Брюс понял, что Бертран Делькур купил хлыст в подарок Мартине Левин на ее последний день рождения. Все говорило о том, что это она стегала Делькура, а не наоборот. «Мы остались вместе. Так получилось. Он был милым и красивым мальчиком. Я жду, чтобы это кончилось. Чутье мне подсказывает, что еще не время».

Алекс Брюс почувствовал, что голоден. Он спустился в кафе на углу, чтобы съесть бутерброд с ветчиной и выпить кофе. Посмотрел новости по телевизору вместе с двумя завсегдатаями, пришедшими пропустить по стаканчику с утра пораньше и увлеченно комментировавшими последние события. Диктор не упомянул о сгоревшей машине, найденной в Курнев. Когда Брюс расплачивался, его мобильный зазвонил снова. Шеффер приехал в квартиру Делькура, чтобы помочь Санчесу, и только что сделал важное открытие. Его голос казался еще более охрипшим, чем раньше, он еле сдерживался, чтобы не чихнуть.

— Послушай-ка! — сказал он. (Брюс напряг слух). — «Не… смотри… на лицо Ай-до-ру. Не смотри… на лицо Айдору. Не смотри на лицо… Айдору».

— Что это? — спросил Брюс.

— Может быть, последняя молитва Вокса. Мы только что нашли все кассеты с записями убийств в тайнике под паркетом в спальне Бертрана Делькура. И в качестве довеска — пульт управления от компакт-проигрывателя Изабель Кастро.

— Какое отношение история Айдору имеет ко всему остальному… — спросил майор, словно про себя.

— В его, прямо скажем, небогатой библиотеке мы нашли роман Уильяма Гибсона. Между книгами Патриции Корнуэлл и Мэри Хиггинс Кларк Это тоже как-то не вяжется.

24

Брюс устроился в гостиной и вставил в магнитофон кассету с голосом Кассиди, которую постоянно носил с собой. Он внимательно прослушал ее, потом повторил вслух фразу про Айдору. Следовало согласиться с Шеффером. Что-то не связывалось. Предыдущие фразы складывались в научную гипотезу, а «последняя молитва Вокса» была заимствована из литературного произведения. Он поднялся и подошел к окну, чтобы колышущиеся ветки помогли ему сосредоточиться. Он увидел, как на улицу въехала зеленая мусороуборочная машина.

Майте Жуаньи сказала, что Изабель Кастро восхищалась этой историей виртуальной женщины, но, может быть, радиоведущая открыла для себя Уильяма Гибсона не самостоятельно. Безусловно, какую-то роль в этом сыграл Вокс. Однако, даже если Делькур был Воксом, специфическая научно-фантастическая книга странно выделялась среди популярного чтива, составлявшего его «прямо сказать, небогатую библиотеку».

Можно было рассматривать множество теорий, по большей части не менее идиотских, чем страстная любовь между певцом и математической эктоплазмой. Среди них и теорию о дьявольской паре — Левин и Делькуре. Темная любовь, получающая подпитку в убийстве. Вокс с двумя голосами.

Но в то утро в «Шератоне» лицо Мартины Левин не лгало. В этом он был уверен. Внезапно он подумал, что в ту минуту мог бы обнять ее. Мужчина и женщина в номере отеля. Так близко друг от друга. Она рассказала ему свою историю, но что случилось бы, дотронься он до нее? Может быть, она сказала бы еще одну фразу, еще одно слово и все изменилось бы?

Внезапный шум прервал его мысли. Шум падающего металла стих так же медленно, как шум поезда. Брюс резко вскочил. Он сообразил, что только что слышал звук из мусоропровода. Как же он не подумал, что в этом здании мог быть мусоропровод? Он сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки, и спустился в подвал. Под трубой стоял зеленый контейнер. Он нагнулся. Пусто. Он бросился к лестнице и побежал к стеклянной двери. Мусорщик тянул бак к машине. Брюс показал ему удостоверение офицера полиции и приказал остановиться.

Пока он копался в содержимом бака, вывернутом на тротуар, мусорщик, высокий блондин с подкрученными на кончиках усами, наблюдал за ним с философским видом. В мусоре были пластиковые мешки всех цветов, по больше части с логотипами близлежащих супермаркетов. Майор нашел аудиокассету, на сей раз нормального формата, марки ТОК — она единственная лежала не в мешке (если не считать трех бутылок из-под шампанского). Брюс поднялся с улыбкой, вытирая кассету о брюки.

— А! Хотел бы я послушать эту пленку, — сказал мусорщик. — Выглядит она волнующе.

— Вы были бы разочарованы, — сказал Брюс.

Судя по вашему довольному виду, вряд ли.

Шумовой фон. Словно какой-то дефект, в отличие от «чистых» записей Вокса. Голос мужчины. И сразу — ощущение чего-то странного. Голос, казалось, резонировал б пустой комнате, наталкивался на обитые ватой стены, которые в конце концов поглощали его. Розовое брюхо. Брюс представил себе человека с прибором, меняющим голос, как в «Афере Томаса Крауна», когда Стив Маккуин нанимает грабителей и хочет остаться неузнанным. Что касается женского голоса, он принадлежал Мартине Левин. Сомнений быть не могло.

«— Танцуй! Танцуй! Танцуй!

— Мне это надоело, урод!

— Танцуй! Танцуй! Танцуй!

— Да что тебе надо, в конце-то концов, а? Чего ты хочешь, говнюк, жирный боров, импотент!

— Танцуй!»

Танцуй! Танцуй! Танцуй! Или последняя модная мантра. Может быть, Саньяк и тут обнаружит «первородный Глагол, чьи отголоски звучат в бесконечности»? Брюс закурил, затянулся и раздавил сигарету в пепельнице, отметив, что приобретает скверную привычку курить по утрам. Он пожалел, что под рукой нет пророческой карамельки, и задумался. Кассету просто выбросили в мусоропровод. Почему? Что, Левин хранила ее много лет, а теперь вдруг решила от нее избавиться? Или… или она каким-то образом получила ее, но не знала, что именно на ней записано? Прослушав ее, она вполне могла испытать шок, почувствовать, как к ней внезапно вернулось ее прошлое. Он помнил, как говорил Шефферу, что она похожа на колодец. Секреты, в которых не признаешься. Настолько потаенные, что она ощутила иррациональную, но отчаянную потребность выбросить кассету. В черную дыру мусоропровода. А может быть, и в огонь действий, уходя из дома. Но зачем она ушла? Не для того, чтобы спрятаться, как думал Шеффер: Левин, безусловно, не принадлежала к тем, кто пытается избежать ответственности.

Легкий холодок под ложечкой. То самое чувство, которое всегда испытывал майор, понимая, что вышел на верный след. Он позвонил Жан-Пьеру Марешалю, одному из своих коллег по Службе внешней документации и контрразведки, занимавшемуся идентификацией голосов. Они договорились встретиться в кафе перед вокзалом Сен-Лазар. Марешаль заказал пиво, Брюс— чашку кофе. Майор уже хотел вставить кассету в маленький магнитофончик, только что купленный по дороге, когда Марешаль жестом остановил его и сказал:

— Прежде всего, ты должен знать, что у нас очень мало шансов идентифицировать голос твоего человечка. Даже если учитывать только параметры записи и передачи звука, это уже будет чертова путаница. А добавь еще к этому все средства для изменения голоса, электродные и естественные, и ты поймешь, какой это геморрой.

— Я вовсе не надеюсь, что ты найдешь мне его по записи голоса. И я уже знаю, что этот тип пользуется каким-то аппаратом и говорит в комнате со специально нарушенной акустикой. Но я также знаю, что ты — ас, Жан-Пьер. Идентификацию голосов используют и в национальной обороне, и в разведке. Вряд ли тебе и твоим коллегам платят просто за то, что вы сидите и плюете в потолок.

Польщенный Жан-Пьер Марешаль не удержался от легкой улыбки. Он отпил глоток пива и жестом показал Брюсу, что тот может включать запись. Прослушав ее до конца, он попросил повторить еще раз, потом надел наушники, чтобы в третий раз слышать звук непосредственно с магнитофона. Марешаль немного растянул удовольствие, наслаждаясь напряженным взглядом Брюса, который закурил было сигарету, но, сделав две затяжки, раздавил ее в пепельнице.

— Что я тебе точно могу сказать, Алекс, так это то, что у твоего мужичка — если это мужик, что еще требуется доказать, — есть небольшие проблемы с речью. И они не имеют ничего общего с присвистом, который создает аппаратура.

— Какого рода проблема?

— Заикание. Он пытается справиться с ним, все время повторяя одно и то же слово. Могу поспорить, что он раньше тренировался. Но запинка, даже очень легкая, все равно заметна. Это я тебе гарантирую. Он заика. Который отчаянно пытается скрыть свой дефект. И ему это удается.

Майор Брюс сидел перед лейтенантом Феликсом Мандело в его кабинете в комиссариате 8-го округа. Молодой человек принес ему последнее дело, над которым работала его группа под руководством капитана Левин. На папке было написано «Амелия Ди Сантано». По долгу службы Мандело принес ему и кофе с сахаром. Сейчас лейтенант разговаривал по телефону с кем-то, кто вполне мог дать ценную информацию относительно перекрашенных автомобилей, найденных в одном из гаражей округа.

Брюс дважды внимательно прочел досье. Подняв голову, он выждал, пока Феликс Мандело положит телефонную трубку, а потом спросил:

— Если я правильно понял, Амелия Ди Сантано— проститутка и наркоманка. Капитан Левин задержала ее в феврале этого года за перепродажу и употребление наркотиков во время рейда в восьмом округе. Три недели назад девушка по собственной воле пришла к ней и принесла жалобу. Ее избил клиент.

— Так точно.

— Скажи мне, Феликс…

— Да?

—Тебе раньше приходилось иметь дело с проституткой, подающей жалобу на клиента? Да еще с проституткой, которая снимала бы клиентов в девятом округе, а жаловаться шла в восьмой?

— Нет, майор.

— И мне не приходилось. Это не удивило капитана Левин?

Мандело улыбнулся, словно вспомнил что-то приятное. И ответил:

— Мартину не так-то легко удивить. Она решила, что шлюха пришла к ней, потому что она женщина. И к тому же имеющая больше мотивов для вмешательства, чем коллега-мужчина.

— Ты знаешь, что произошло с ней пять лет назад?

— Со шлюхой? —Нет. С Мартиной.

— Да, знаю. И… думаю, это сыграло роль. Если требовалось прижать какого-нибудь типа, измывавшегося над женщиной, она принимала это близко к сердцу.

— Дело осложняется тем, что в деле фигурирует и баба, измывавшаяся над мужчинами.

— Ах да, Мортиция! Тоже боливийка, но в амплуа «госпожи». Та еще штучка. Бьет, но разговаривать не любит.

— Почему, как ты думаешь?

— Думаю, что она интересуется только своим бизнесом. Своей «нижней лавкой», как говорят африканские шлюхи, уж не знаю, как это называют в Боливии. Мортиция мало что знает. А вот об Армандо Мендозе я бы такого не сказал.

— Это клиент Мортиции и тот самый тип, на которого подала жалобу Амелия?

— Именно он. Так что видите, тут дело семейное.

— Известно, где найти этого Армандо?

— Конечно. С ним одна проблема — языком мелет без остановки, но говорит в конечном итоге очень немного.

— Он не заика?

— Нет. А почему вы спросили?

— Просто так. Ну что же, если Армандо Мендоза будет ставить нам палки в колеса, ему же хуже. Время поджимает.

— Майор, а что именно стряслось с Мартиной?

— Ничего нового по сравнению с тем, о чем я сказал тебе по телефону, Феликс. Никто не знает, где она.

— Ну, если хотите, Мендозу можем навестить вместе.

Свисавшая с потолка галогеновая лампа заливала нестерпимым светом обширную круглую кровать с красными шелковыми простынями. Плед «под оцелота» соскользнул на черный ковер. Армандо Мендоза, одетый в ярко-синюю пижаму, резко сел. Его выбритый череп служил своего рода пьедесталом для девушки в наряде из красной кожи, изображенной на фотографии в натуральную величину, висевшую в позолоченной раме над кроватью. Алекс Брюс с трудом подавил гримасу, а Феликс Мандело сказал, указывая на это произведение искусства дулом своего пистолета-автомата:

— Я всегда знал, что у тебя говенный вкус, толстячок. Теперь это подтвердилось.

Округлившиеся глаза Мендозы перебегали с резиновых перчаток на руках посетителей на стальное рыло «манурина». Мандело добавил:

— Да-да! Шестизарядный, подогнанный под «магнум-357». Тебе такие нравятся?

— С каких это пор вы расстреливаете людей у них дома? — выговорил боливиец. — Готов поспорить, вы к тому же взломали мой замок. Это совершенно противозаконно. И почему это вы в перчатках?

Брюс присел на край кровати и зажег сигарету. Мендоза взглянул на него, потом выразительным жестом протянул руки к Мандело. Этим он как бы спрашивал: «А это еще кто?» Потом боливиец поморгал и воскликнул:

—Эге! Да вы же тот легавый, из телевизора. Тот, что гоняется за серийным убийцей.

— Точно.

— Ну и чего вам от меня надо.'

— А по-твоему?

— Понятия не имею!

— Подумай получше, — сказал Брюс, пощупав простыню.

Спать под легким шелком, но держать ноги в тепле. Так предпочитал Мендоза. Как ни странно, его носки оказались нейтрального серого цвета.

— Я правда не знаю!

— Тебе следовало бы знать, что причинение вреда сотруднику полиции не приветствуется, —добавил Брюс.

— Какому сотруднику?

— Капитану Мартине Левин. Ты с ней хорошо знаком.

— Да, мне предстоит суд по поводу одной жалобы, которую она зарегистрировала. И, к несчастью для меня, нет ни одной зацепки. Она на стороне легавых, я на стороне отверженных, все ясно. Я не трогал Левин, как вы тут сказали. А Левин не трогала меня. Все предельно ясно.

Мандело жестом приказал боливийцу встать. Он поднял его подушку, потом вторую. Присвистнул и сказал:

— «Смит-и-вессон», модель сорок девять «телохранитель»! Маленький, легкий, тридцать восьмого калибра. Легко прятать. Пушки ты выбираешь лучше, чем тряпки, толстячок.

Лейтенант вынул патроны из магазина, опустил их вместе с револьвером в пластиковый пакет, а пакет положил в карман. Открыв ящик ночного столика, он обнаружил там маленький пакетик с белым порошком, зеркальце и соломинку.

— Это тоже совершенно противозаконно, — отметил он. — И очень вредно для твоих нервных клеток. Но их у тебя, безусловно, осталось еще достаточно, чтобы ты мог нам рассказать парочку интересных вещей.

Мендоза тяжело вздохнул, сел по-турецки на кровать и начал растирать пальцы ног через серые носки.

— Пузанчик, времени у нас немного!

— Она что, не хочет вмешиваться в связи с этой жалобой? Она вам сказала, что я знаю про Роберто. И вы пришли за информацией. Ну, так и идите себе дальше! Вы хотите заграбастать этого гада Луи задаром.

Брюс отметил про себя, что «ц» у боливийца звучало совсем не так, как у «жирного борова» Левин. Ни присвиста, ни малейшей запинки. Он позволил лейтенанту Мандело продолжать:

— Армандо, я не знал, что у тебя все так зашифровано. Можешь растолковать?

Боливиец еще немного поломался, а потом выдал историю, более или менее похожую на правду. Дело было так. Мендоза предложил Мартине Левин, что станет ее информатором в обмен на прекращение следствия по жалобе Амелии Ди Сантано. Он не нападал на свою соотечественницу. Той попался странный клиент, которому нравилось бить полицейских и заставлять их прыгать в окно. Левин поначалу вела себя сдержанно, хотя на нее и произвело впечатление сходство между ее собственным приключением и тем, что рассказал Мендоза, но потом она взвесила все «за» и «против» и дала понять, что предложение заслуживает внимания. И надо же такому случиться, что вскоре после этой плодотворной беседы одна девушка с улицы Прованс сообщила Мендозе об исчезновении Амелии. Холодный пот и дикие нервы. После безуспешных попыток связаться с Левин боливиец решил, что какое-то время будет правильным делить свое шелковое ложе (и вообще жизнь) только с револьвером.

Армандо Мендоза надел на синюю пижаму кожаное пальто с меховым воротником, а на ноги — красные кроссовки. Брюс снова воспользовался услугами лейтенанта Мандело, чтобы препроводить его на набережную Орфевр. Там он поручил Мендозу заботам майора Марсиаля Ложе. После этого Алекс Брюс пошел повидаться с Виктором Шеффером.

Он застал капитана за разговором с Марком Санчесом. Эксперт сказал, что он пришел очень кстати: они как раз пытались обобщить имеющиеся данные.

— С самого начала мне не дает покоя одна деталь, — сказал Санчес. — То, что в салоне «пежо» нашли фрагменты зубов только одной жертвы.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Брюс, закуривая.

— Я уверен, что тела полили бензином. Но можно предположить, что убийца тщательно поливал одну жертву, а голову и туловище другой, а именно— Бертрана Делькура, оставил нетронутыми. Для того, чтобы мы могли его опознать.

— А «ругер СП» Левин он положил на заднее сиденье лишь для того, чтобы мы подумали, что вторая жертва— она, — продолжал Брюс— А на самом деле там кто-то другой.

— Что вполне соответствует стилю «полного управления ситуацией», к которому нас успел приучить Вокс, — заключил Виктор Шеффер.

Алекс Брюс вспомнил «Полет над гнездом кукушки», который смотрел сто лет назад. Джек Николсон играл в этом фильме психа в сумасшедшем доме. Среди его товарищей по палате был один бесстрастный индеец. Он выражал свою радость с каменным лицом, как у Бастера Китона, сообщая: «Мое сердце воспаряет как сокол». Вот именно, подумал Брюс, не вставая и не позволяя себе даже моргнуть: мое сердце воспаряет как сокол.

— Единственная проблема, — добавил Марк Санчес, — в том, что Левин могла срежиссировать свое исчезновение.

— А если пойти по другому пути? — предложил Брюс. — Тут у меня пропала одна проститутка. Некая Амелия Ди Сантано, замешанная в последнем деле, которое Мартина вела в восьмом округе.

— И ты думаешь, что в тачке могла быть она? — спросил Шеффер.

— Я тем скорее склоняюсь к этому, что на нее напал один тип, хваставшийся, что «уделал бабу-легавую». Сотрудницу полиции, которая якобы выпрыгнула в окно.

— Многовато совпадений, — признал Санчес.

— И надо учесть, что Мартина общалась с Амелией в прошлом феврале в связи с делом о наркотиках. Напали на девицу непосредственно перед тем, как Мартина вошла в нашу группу. А теперь исчезли обе— и Мартина, и девица.

— Что позволяет нам сделать вывод о том, что оба дела связаны между собой, — с широкой улыбкой подытожил Шеффер.

— Какие оба дела? — спросил Марк Санчес.

— Похищение Мартины Левин и дело Вокса, — ответил Брюс.

Виктор Шеффер развернул карамельку и швырнул обертку в корзину, не прочитав шутки.

«Такое с ним впервые», — подумал майор, посмотрев на товарища.

25

Брюс поднял бутылку с виски. Того, что оставил Фред Гедж, с трудом хватало на одну порцию. Он вылил виски в стакан, поставил диск «Morcheeba», убавил звук Было около одиннадцати ночи. Он только что вернулся домой после того, как они с Виктором Шеффером прокрутили ситуацию во всех вариантах. Марк Санчес сдался после первого же раунда. А они не зря потратили время.

Если оба дела связаны между собой, Вокс и жирный боров в принципе становятся одним и тем же человеком. А Мартина Левин— не последней, а первой жертвой. На этой стадии их размышлений Виктор Шеффер высказал первую истину: «Не представляю, как при внешности Гаргантюа он мог соблазнять этих женщин». И на этом они действительно споткнулись. Потом начали обсуждение заново, и в конце концов Брюс предложил интересную теорию:

— Глубинное желание Вокса— метаморфоза. Представь себе толстого заику, который силой воли сумел переделать свой облик и свою речь.

— Да, эта идея метаморфозы мне нравится.

— Его конечная цель— это андроид. С внедренным в него человеческим сознанием.

— Тогда, значит, Мартина была права: единственным, что сохранится от его бывшего человеческого естества, станет вибрация, то есть голос.

— Верно, Виктор. Голос, на который опирается сила Глагола, открывающего ворота сознания.

— То, что ты сказал, Алекс, звучит красиво.

— Я нашел это в одной электронной энциклопедии по ведической религии. Ом! Ом! Ом! Знаешь, что это? Это мантра.

— Примерно представляю.

— Танцуй! Танцуй! Танцуй! Почти то же самое, Виктор.

— Я тебе верю, Алекс.

После этого Алекс Брюс и Виктор Шеффер обзвонили чуть ли не сорок специалистов по проблемам речи, ища кого-то, кто в последние пять лет мог наблюдать страдающего ожирением заика. Извилистая дорожка оборвалась вечером, когда у врачей закончился прием, но завтра они снова пойдут по ней. Перед самым уходом произошло еще одно событие. Позвонил офицер судебной полиции и сообщил, что на стоянке второго терминала в Руасси нашли мотоцикл Левин. Шеффер молча посмотрел на Брюса. Безусловно, по мнению капитана, Левин находилась очень далеко от Гринвичского меридиана.

Брюс продолжал рассуждать. Он принял две таблетки аспирина, и это, в сочетании с виски, способствовало физическому раслаблению и подстегивало работу мозга. До сих пор все складывалось логично. Вокс изменил способ действия. Он ускорил ритм до такой степени, что уже не выбирал голоса, по-настоящему соответствовавшие его вкусам. История про Айдору позволяла предположить, что он мечтал дематериализоваться и увидеть, как его разум пересадят бессмертному роботу; он хотел также начать новое существование в достойной компании. И если он избрал в попутчицы Мартину Левин, у нее были все шансы оставаться в живых. До момента пересадки мозга. Брюс нуждался в отдыхе, но понимал, что вряд ли уснет. Все же, допив виски, он лег. Но уже через пять минут вскочил и начал блуждать по Интернету в поисках информации об обучении заик нормальной речи. Если эта тема его ни на что не выведет, он всегда сможет переключиться на кибернетическую революцию. Неисчерпаемый сюжет.

«Человек приходит к врачу: „До-до-доктор, я за-за-заикаюсь“. Врач отвечает: „Ну-ну-ну, ни-ни-ничего, ммы этто ис-ис-исправим“. Уместная шуточка, Алекс как раз ввел в расклад заику. Виктор Шеффер улыбнулся, глядя на желто-красную бумажку, потом разгладил ее на колене и положил в карман своей куртки из дубленой овчины. Он поставил машину на улице Фобур-Сен-Дени, совсем рядом с домом Жюльена Кассиди. Такое случалось с ним третий раз за месяц, а он до сих пор ничего не сказал Алексу. Прежде, чем вернуться домой к Катрин и детям, он чего-то выжидал на этой улице, хотя сам вряд ли мог объяснить, чего именно. Большую роль в этом играл запах духов Людивин на вспотевшем теле Карлы Дубровны, но не только он. Инициатива, основанная на чистом инстинкте, принесла свои плоды. Шеффер дважды видел, как Кассиди выходил из дому и шел к метро. Проходило полчаса, а актер все еще не возвращался. Тогда капитан подумал, что он-то себе такого позволить не может. В отличие от Кассиди, у него имелись обязательства перед семьей.

Сегодня Шеффер позвонил Катрин и сказал ей, что он с Алексом и задержится дольше, чем предполагал. Она приняла это спокойно. Катрин была хороша собой, и настроение у нее тоже всегда было хорошее. Виктор Щеффер поднял воротник куртки и спустил шарф, которым прикрывал нос, чтобы отпить немного кофе из термоса. Он ждал не более пятнадцати минут. Жюльен Кассиди, весь в черном, в вязаной шапочке, натянутой на уши, вышел из пассажа Бради и направился к метро «Страсбур — Сен-Дени». В зеркальце заднего вида Шеффер наблюдал, как он удаляется. Выждав пять минут, он вышел из машины.

В пассаже пахло карри. В глубине виднелись еще открытые индийские ресторанчики. Шеффер посмотрел на витрину. В нескольких местах она была пробита. Наверняка работа каких-то пьяниц, любителей метания бутылок. С наступлением ночи квартал заполняли более или менее опасные типы. Шеффер вспомнил, что именно в этом закрытом пассаже жила одна старушка, которую лет десять назад серийный убийца Тьерри Полей, специализировавшийся на бабульках, задушил поводком ее же собачки.

Капитан нажал кнопку звонка. Из динамика домофона донеслось лаконичное «да?» Карлы Дубровны. Ясный голос, немного тягучий. Не во вкусе Вокса. Шеффер назвал свои фамилию и звание. Она сказала: «А, вы тот полицейский, что приходил в прошлый раз. Тот, что дал мне две затрещины». Потом, вопреки всяким ожиданиям, щелчок отпираемой двери. Шеффер вошел в подъезд, провел рукой по волосам, поправил очки и поднялся по лестнице.

Ночь была холодной, а квартира отапливалась плохо. Вместо пеньюара в стиле пятидесятых она надела шерстяной халатик, из-под которого виднелась байковая пижама, застегнутая до горла. Он ожидал, что она напомнит ему о позднем времени и о праве частных лиц, но ничего этого не случилось. Она просто вошла в квартиру, оставив дверь открытой. Он вошел за ней, закрыл дверь. Тихо работал телевизор. Какой-то бородач в очках интервьюировал Энтони Хопкинса, передача шла с субтитрами. Шеффер прислушался. Актер рассказывал о своей роли людоеда Ганнибала. Карла Дубровны выключила телевизор и села в кресло возле безголового манекена, одетого в некое подобие костюма субретки XVIII века.

Дубровны могла бы сказать, что работает над костюмами к какому-то телеспектаклю, но она снова промолчала.

— У вас не найдется выпить чего-нибудь покрепче? — услышал Шеффер собственный голос.

— Текилы?

— Отлично. Вы тоже выпьете?

— Почему бы нет?

«Вот именно, почему бы нет?» — сказал он про себя, глядя, как она открывает бар. Она налила им, не скупясь, и сделала глоток, не сводя с него глаз. В ее взгляде он уловил странное выражение, которому вряд ли было суждено задержаться надолго. Он шагнул к ней, поставил стакан на телевизор и схватил ее за плечи. Она не сопротивлялась. Тогда он взял ее стакан и поставил рядом со своим. Теперь он погладил ее по голове и прижался губами к ее шее, он искал запах, запомнившийся с прошлого раза. Он целовал ее, одновременно развязывая пояс ее халата. Она помогла ему справиться с байковой пижамой, и он увидел ее белое тело, груди, похожие на яблоки, пупок идеальной формы, светлые волосы внизу живота. Виктор Шеффер опустился на колени, поправил очки и уткнулся головой между ног Карлы Дубровны, а она запустила руку в его волосы.

Алекс Брюс выключил компьютер и посмотрел на часы. Тридцать семь минут первого. Слишком поздно, чтобы звонить Шефферу, а между тем так нужно с ним связаться. Брюс встал и пошел в кухню выпить воды. Прислонившись к холодильнику, он зажег сигарету, потом взвесил все «за» и «против». Он никогда не беспокоил Виктора Шеффера дома после десяти часов. Было бы глупо вот так вдруг взять и позвонить. Вроде как перейти на курение по утрам. Стоит только начать. Он представил себе Виктора и Катрин спящими, прижавшись друг к другу, и тут в коридоре загудел домофон. Брюс машинально повернул голову.

— Алекс, открой! Это Виктор.

У него был непривычный взгляд, от него пахло спиртным. Он сразу пошел к дивану, сел и выждал, пока Брюс устроится в кресле напротив него. Майор сказал:

— Ты очень кстати. Мне надо было с тобой поговорить.

— Ты мне звонил? — спросил Шеффер с беспокойством.

— Нет, но собирался.

Шеффер вздохнул с облегчением и снял куртку. Потом он скрестил руки и уставился на стену.

— Я чувствую себя грязным.

— Ну что ж, пойди прими ванну.

— Ах да, правда! Хорошая мысль. Шеффер пошел в ванную. Брюс послушал, как он возится с кранами, и вошел в тот момент, когда капитан укладывал свою одежду кучкой на крышке унитаза. Брюс отметил, что для интеллектуала у него мускулистая спина, тонкая талия и очень красивые ягодицы. Пока капитан устраивался в ванне, майор открыл шкафчик в поисках банной рукавицы.

— Голубую, розовую или желтую? — спросил он.

— Желтую. Очень подойдет к моей шакальей печенке, — ответил Шеффер и окунулся в воду с головой.

Брюс присел на край ванны и бросил в воду рукавицу, которая медленно погружалась, пока не достигла правого колена Шеффера. Вспомнив, что его помощник старается бросить курить, он окунул кончик сигареты в воду, а потом бросил ее в мусорное ведро. И еще майор вспомнил, что в детстве просил дедушку считать, пока он будет держать голову под водой в розовой ванне. Дело было во время летних каникул в маленьком домике в Агонданже. Его лучший показатель составил пятьдесят семь секунд. Он запомнил эту цифру, потому что, по словам деда, она совпадала с годом, когда запустили спутник. «Первый искусственный спутник Земли и начало всяких неприятностей», — любил уточнять старый металлург.

Из воды показалась голова капитана, очки были залиты водой. Брюс снял их, вытер махровым полотенцем и положил на край раковины. Он подумал, что, нечетко видя его лицо, Шеффер скорее сможет рассказать, что у него на душе. Интуиция не подвела. Через минуту, устремив на него свои близорукие глаза, капитан сказал:

— Я трахнул Карлу Дубровны. И все прошло точно так, как я мечтал. Фантастика.

— Может быть, ты опять мечтал?

— К сожалению, нет. Алекс, такое со мной впервые.

— Ты надел презерватив?

— Да, конечно, но они не спасают от чувства вины.

— Ну не все же сразу!

— У тебя нет лишней сигаретки?

— Нет.

Брюс вышел из ванной, выкурил сигарету у окна, потом лег на диван, ожидая, пока Виктор Шеффер выйдет из ванны. Когда капитан вернулся в гостиную, он сказал ему:

— Я нашел в сети одного Кассиди. Вернее, Майкла Кэссиди. Специалист по мозгу, работает в фирме, которая занимается исследованиями в области имплантируемых кибернетических устройств, в Балтиморе. «Нейтроникс Энтерпрайз». Ему около пятидесяти, он опубликовал кучу статей о функционировании мозга, о мыслящих машинах и искусственном интеллекте.

— А я нашел снотворное в тумбочке Карлы Дубровны. Находясь на таблетках, она вряд ли может быть уверена, что ее парень все ночи проводит с ней.

26

Алекс Брюс позвонил в Соединенные Штаты Джейсону Дагерти, агенту ФБР, с которым познакомился на конгрессе в Вашингтоне. Они сразу прониклись симпатией друг к другу. Агент Дагерти отличался могучим телосложением и большой сдержанностью. Он внимательно выслушал майора, рассказавшего ему о Майкле Кэссиди и об обстоятельствах расследования, и, не задавая лишних вопросов, пообещал перезвонить как можно скорее. Затем Брюс позвонил в отделение актов гражданского состояния города Кретей, где родился Жюльен Кассиди, и попросил служащего найти соответствующие документы. Час спустя пришлось смириться с очевидным. В муниципальных регистрах не значилось никакого Жюльена Кассиди, родившегося 5 февраля 1965 года. Брюс уже готов был положить трубку, как вдруг ему пришла в голову мысль попросить переслать по факсу в криминальную полицию имена всех детей, родившихся в тот день. Когда служащий предложил ему перезвонить назавтра, чтобы уточнить, насколько это возможно, Брюс повысил голос и назвал ситуацию не терпящей промедления. Через два часа он получил нужные сведения и вместе с Шеффером изучил список. Пятого февраля 1965 года в Кретей родились пять детей, в том числе три девочки, сразу же исключенные из рассмотрения. Оставались два мальчика — Бастьен Верньо, сын Фабьенн Тессар и Патрика Верньо, и Жюль Куаньяр, появившийся на свет в клинике Кретей. Имя отца неизвестно, мать звали Амели Куаньяр.

— Невозможно носить имя Жюль Куаньяр, будучи актером, — заметил Шеффер, который, казалось, уже пришел в себя.

— Да, Жюльен Кассиди звучит куда лучше, особенно для дубляжа американских сериалов, —ответил Брюс.

Ближе к обеду пришел ответ от Дагерти. Профессор Майкл Кэссиди родился в Бостоне в 1952 году. В 1973 году он женился, жен не менял, у него было трое детей, и он никогда не жил нигде, кроме США. В 1969 году Кэссиди, которому только что исполнилось семнадцать лет, поступил в престижный Калифорнийский университет в Беркли благодаря стипендии, учрежденной неким фондом, оценившим его незаурядные для столь юного возраста способности. В научных кругах его считали одним из самых выдающихся специалистов по человеческому сознанию, а широкая публика знала его по телепередачам и книгам, где доступным языком излагались сведения о функционировании мозга. Шеффер быстро подсчитал:

— Если Майкл Кэссиди— отец Жюля Куаньяра, то он рано развился не только в интеллектуальном плане. В год рождения мальчика ему было всего тринадцать лет.

— А сегодня ему всего сорок восемь, но выглядит он лет на десять старше, потому что он бородатый, лысый и в очках, — добавил Брюс. — Я видел его фотографию в Интернете.

— Ты был прав, нельзя же иметь все сразу, — сказал Шеффер, поправляя очки.

— Поскольку Майкл Кэссиди, скорее всего, не является неизвестным отцом, думаю, нам надо поискать Амели Куаньяр.

Последним местом жительства Амели Куаньяр был дом для престарелых «Большие ивы» в Франковилле. Директор объяснил двум полицейским, что Амели Куаньяр прожила в его заведении три года и за это время ее ни разу никто не навестил, если не считать сотрудницу социальной службы. Она страдала болезнью Альцгеймера, но умерла не от разрушения мозга. В последние полгода жизни у нее появилась дурная привычка возвращаться в свой бывший дом, стоявший возле леса Монтиньи, который она при переезде в «Большие ивы» продала одному художнику. Она по-прежнему считала себя хозяйкой, и художник регулярно находил ее сидящей в своем лучшем кресле перед телевизором. Она твердила, что находится у себя дома и хочет, чтобы ее оставили в покое, в полной прострации смотрела детские передачи и отказывалась вставать с кресла.

Новый владелец дважды обращался в жандармерию, затем— непосредственно в администрацию «Больших ив» и просил увезти старую даму. А в один прекрасный день Амели Куаньяр нашли в ее старом доме с перерезанным горлом. Она сидела в том же кресле перед включенным телевизором. Художник ходил взад и вперед на втором этаже дома и хохотал во весь голос, поскольку находился под воздействием ЛСД. После психиатрической экспертизы его признали способным отвечать за свои действия и отправили в тюрьму Бометт, где он и пребывал по сей день, несмотря на постоянные протесты. Он упорно не желал признавать себя виновным.

Все это произошло четыре года назад. Сотрудница социальной службы, ухаживавшая за обитателями дома для престарелых и знавшая Амели Куаньяр, все еще работала. Брюс и Шеффер нашли Марту Ламбрези у нее дома, в Ла Фретт-сюр-Сен. Они пришли в обеденное время. Сотрудница социальной службы не забыла убитую старушку, но мало что могла вспомнить о содержании своих с ней разговоров. Судя по всему, они говорили только на две темы — программы телевидения и жизнь обитателей богадельни. Амели Куаньяр больше любила сплетни, чем людей, и предпочитала общению одиночество своей комнаты. Марта Ламбрези была совершенно уверена в одном: она никогда не упоминала о существовании сына. Амели Куаньяр едва перевалило за шестьдесят, но к моменту ее переезда в дом для престарелых болезнь уже давала о себе знать, и она часто теряла нить разговора. «А вы помните, какой у нее был голос?» — спросил Шеффер. «Вот вы сейчас у меня спросили, и я сразу вспомнила. Голос — это, наверное, единственное, что ее отличало. Теперь, когда прошло столько времени, я даже должна признать, что именно из-за этого красивого голоса я проводила с Амели немного больше времени, чем с другими старичками. До сегодняшнего вечера я не отдавала себе в этом отчета. Это странно».

Брюс оставил Марте Ламбрези номер своего мобильного телефона и попросил позвонить ему, если она найдет еще кого-то, с кем общалась старая Амели. Сотрудница социальной службы выслушала эту просьбу с неуверенным видом, но пообещала сделать все, что сможет.

— Я как на иголках, — сказал Шеффер, открывая банку пива.

— Послушай вот это, — ответил Брюс, поднимая глаза от протокола, который все это время перечитывал. — «Бертран Делькур сказал мне, что хочет поскорее вернуться в Париж, чтобы пойти на праздник, устроенный какой-то звукозаписывающей фирмой в промышленной зоне». Ты помнишь это заявление?

— Да, это сказала стюардесса с последнего рейса Делькура Токио—Париж.

—Я почти что уверен, что в том здании в пром-зоне, где держали Мартину, есть то ли студия, то ли звукозаписывающая фирма.

— Откуда ты знаешь?

— До того, как набить морду Саньяку, я немного попутешествовал.

— Так чего мы ждем, пошли туда!

— Уже почти десять часов, Виктор.

— В любом случае я слишком вымотан, чтобы уснуть.

— А Катрин?

— Я пообещал ей, что, когда закончится дело Вокса, я повезу ее отдыхать на солнышко.

А ты бывал на Кубе?

Брюс погасил фары и медленно повел служебный автомобиль по проспекту Кладбища, освещенному натриевыми фонарями, один из которых уже подавал признаки слабости. Он мигал, и в результате все вокруг казалось вибрирующим, как на экране компьютера. В таких условиях трудно было понять, горит ли свет за высокими окнами фасада. Брюс остановился перед подъездом и выключил мотор.

— «Сумасшедший сидит на верхней ступеньке высокой лестницы с книгой в руках. „Что ты делаешь?“— спрашивает прохожий. „Получаю высшее образование“. Похоже, мне пора завязывать с этими конфетками1 — сказал Шеффер, засовывая скомканную обертку в пепельницу.

— А эта шуточка не так уж плоха. В ней есть что-то поэтическое.

— Ага, как и в нас. Надо обладать поэтическим воображением, чтобы надеяться что-то здесь найти.

— Я ни во что не верю. Только в то, что мы должны копать в том месте, где стоим, потому что выбора у нас нет. Пока не сядут батарейки.

— А я иногда верю в приметы, Алекс. Кое-кто считает меня интеллектуалом, но они ошибаются. На самом деле я— человек инстинкта и немножко мистик. Именно поэтому я переспал с Карлой Дубровны. Потому что почувствовал, что тут надо копнуть поглубже,

— А может, еще и потому, что чертовски этого хотел.

— Ну да, не без того.

— У тебя нет сигаретки?

— Нет.

Шеффер брызнул аэрозольным раствором на кнопки домофона, светя себе карманным фонариком. Отпечатки пальцев на четырех кнопках. 5, 8, 3, 6.

— Может быть, они действуют парами, по вертикали, — сказал он. — Так часто делают. Людям нравится, когда можно запомнить по виду или по известным датам. Попробую фокус сверху вниз и справа налево: тридцать шесть и пятьдесят восемь.

Щелчок. Замок открылся.

— Я счастлив работать с человеком, обладающим таким инстинктом, хотя и немножко мистиком, — сказал Брюс, толкнув дверь.

Они поднялись по лестнице на третий этаж в темноте и без шума. На площадке две двери: грузового лифта и компании «Beyond Humanity». Брюс вдруг вспомнил, что это — название одной из книг Майкла Кэссиди, которое он машинально записал, бродя по Интернету. Из-под двери выбивался луч света.

Шеффер осветил свое лицо фонариком, чтобы Брюс мог прочесть по его губам: «Что будем делать?»

Вместо ответа майор трижды постучал в железную дверь. Несколько секунд тишины, потом звук приближающихся шагов. В открытой двери стоял Жюльен Кассиди в черном пальто и вязаной шапочке. Брюс и Шеффер отпрянули на шаг и одновременно вытащили револьверы. Брюс скомандовал:

— Руки в стороны! Не шевелиться! Кассиди воздел глаза к небу, затем медленно поднял руки.

— Майор, капитан! Быть не может!

— Какого черта ты тут делаешь, Кассиди?

— А вы?

— Отойди.

Он послушался, и Шеффер ударом ноги распахнул дверь. Он первым вошел в помещение, водя револьвером во всех направлениях. За ним вошел Брюс. В пустой белой комнате не было ничего, кроме телефонного аппарата и стула возле центрального окна. Брюс вложил револьвер в кобуру и сделал Шефферу знак обыскать Кассиди. Капитан быстро выполнил требуемое, после чего убрал оружие.

— Я задал тебе вопрос, отвечай.

— Вечером мне позвонил один тип. Он дал мне адрес звукозаписывающей фирмы и сказал, что тут будет кастинг для следующего клипа «Нуар Дамаж». Так уж получилось, что я очень люблю эту группу.

— И ты приехал один глубокой ночью сюда, на проспект Кладбища, в пустынную промзону.

— Видно, что вы не знаете этого района.

— А ты? Ты знаешь, кто ты сам такой?

— Вы о чем? Это вы все придумали, или что?

— Мы спрашиваем тебя, кто ты есть на самом деле? Жюльен Кассиди или Жюль Куаньяр? — вмешался Шеффер.

Кассиди улыбнулся. Улыбка получилась кривой. Он произнес тусклым голосом, не вязавшимся с его гримасой:

— То, чем вы тут занимаетесь, называется преследованием.

— Ты— подозреваемый, Кассиди, — заговорил Брюс. — Мы имеем право заглядывать во все закоулки твоей жизни, если сочтем необходимым. Кстати, в одном из них только что нашли труп. Труп твоей матери.

Выражение лица Кассиди изменилось— теперь на нем читалось самое искреннее потрясение. Брюс признал, что играет он превосходно, и с трудом сдержал желание влепить ему не менее выдающуюся затрещину. Потом странная улыбка вернулась на лицо актера, и он сказал:

— Дверь была открыта. Я вошел, здесь никого не было. Давайте, обыскивайте меня. Поищите ключ!

Виктор Шеффер снова обшарил его карманы, извлек пачку «Лаки страйк», коробку спичек, швейцарский ножик, бумажник и связку ключей. Он попробовал их один за другим на замке с тремя язычками. Ни один не подошел. Шеффер заглянул в пачку сигарет, порылся в бумажнике и вернул все владельцу. Кассиди спокойно закурил. Брюс отметил, что руки у него не дрожали. Артист добавил спокойным голосом:

— Вы сгораете от желания ударить меня, майор. Так давайте, бейте, если вы только ради этого заставили меня прийти сюда. Но сначала хотел бы вам кое-что сказать. — Брюс ждал с непроницаемым лицом. Кассиди сделал паузу и продолжал: — Мой адвокат считает, что у меня есть повод создать вам определенные неудобства. Капитан Шеффер вынудил Карлу вступить с ним в сексуальные отношения. Вы в курсе? Вроде бы в криминальной полиции с вопросами этики не шутят. Особенно с тех пор, как все средства массовой информации воспылали страстью к тому, кого вы окрестили Воксом, майор.

27

Вернувшись домой, Брюс бросил куртку на диван и закурил— ему хотелось сделать это всю дорогу, пока они ехали с Шеффером. Он стоял посередине гостиной и думал о Мартине Левин. Потом он отправился на кухню, открыл холодильник, достал банку пива и открыл ее. Было так поздно или так рано, что даже его улица спала сном праведника. Брюс подумал, что никогда еще не пил пиво в четыре утра. Вообще-то вкус пива показался ему странным; он сделал еще один глоток и поставил банку на посудомоечную машину.

Когда Жюльен Кассиди ушел, он позвонил Марку Санчесу и попросил его приехать и снять отпечатки. Войдя в помещение, эксперт посмотрел на него как на ненормального: снимать отпечатки в совершенно белой и практически пустой комнате. Стул, телефон. Нет нужды разогревать суперклей. Все же техники приступили к работе. Времени на нее ушло немного. Брюс попросил Санчеса блокировать замок, чтобы можно было закрыть дверь помещения, не запирая ее. Санчес использовал для этой цели голубую синтетическую массу, похожую на пластилин.

Брюс отвез своего помощника домой; в дороге они почти не разговаривали. Когда капитан вышел из машины, окинув его своим взглядом интеллектуала, у майора чуть было не вырвалось: «Слушай, Виктор, а как ты отнесешься к тому, чтобы поехать на Кубу и пойти в бордель, когда все это закончится?» Но он просто улыбнулся, и это было гораздо лучше.

Приехав на стоянку судебной полиции, откуда он собирался вернуться домой на такси, он увидел на пассажирском сиденье обертку от «Карамбар»: «В 1940 году пепел Наполеона II привезли в Париж», — рассказывает учитель. «Ах вот что! — говорит Николя. — Я и не знал, что он погиб на пожаре».

«Жаль, — подумал майор. — Было бы здорово, если бы Шеффер прочитал это непосредственно перед тем, как нашли „пежо-305“ и обугленные трупы».

Он проверил автоответчик. Витиеватое послание от Натали. Короткое сообщение от одного ортофониста, об институте в Тулузе, где занимались проблемами голоса, в частности у певцов. Он оставил номер телефона. Брюс наугад набрал его и прослушал автоматическую информацию о часах работы. Он положил трубку, пошел было в ванную, чтобы принять душ, и тут только сообразил, что так и не снял пиджак, как будто забежал в собственную квартиру на минутку и только и ждет сигнала, чтобы снова пуститься в путь. Когда он резким движением снял пиджак, его мобильный телефон выпал из кармана и нырнул прямо в унитаз. Врюс попытался реанимировать его с помощью фена, но трубка приказала долго жить. Он с удивлением почувствовал, что это его огорчает. Непонятно почему, но грусть была совершенно искренней. Без сомнения, определенную роль в этом играло то, что аппарат был запрограммирован на то, чтобы при выключении говорить «до свидания».

Раздеваясь, Брюс снова вспомнил о собаке-роботе, придуманной японцами, и о том, что можно испытывать нежность и к кибернетической машине. Какое-то время он размышлял об этом, стоя под душем, но постепенно его разморило от тепла. Майор в полубессознательном состоянии натянул пижаму и провалился в сон, как будто соскользнул по черному ледяному желобу.

Сотрудница социальной службы позвонила, когда он брился. Она только что нашла одну старушку, которая утверждала, что бывала у Амели Куаньяр. «Но ее послушать, так она знает всех на свете, даже Патрика Пуавр д'Арвора. Так что разбирайтесь сами». Последовала пауза, как будто Марта Ламбрези ожидала чего-то большего, чем простое «спасибо», например, приглашения на ужин. Перед тем как повесить трубку, она сказала, чтобы он не стеснялся звонить ей в любое время, если этого потребуют интересы следствия. Брюс стер пену для бритья с телефонной трубки и быстро закончил свой туалет, а затем позвонил администратору «Больших ив». Тот соединил его со своей подопечной.

Старая дама рассказала ему чуть ли не всю свою жизнь, причем некоторые события— по нескольку раз. У нее был сын его возраста, живший за границей. На острове вблизи от экватора, где у людей возникало ощущение, будто они дышат сырой ватой. Она не могла поехать к сыну, потому что не вынесла вы такого климата. После многих подробностей дошло и до Амели Куаньяр.

— Только я с ней и разговаривала, другие ее не любили. Мне это было безразлично. Я лажу со всеми на свете.

— У нее ведь тоже выл сын, как и у вас, верно?

— О нет. Совсем не как у меня. Вовсе не как у меня, господин инспектор.

— В каком смысле?

— Мой сын очень милый. Мы с ним в чудных отношениях. А у Амели с ее сыном все было по-другому. Мальчик создавал ей проблемы. И у меня есть свое мнение по этому поводу.

— Какое же, мадам?

— Старая Амели никого не любила. Никого, вы меня слышите? О своем сыне она рассказывала, что он ел за четверых, что он плохо говорил. Однажды его забрали люди из мэрии. И она этому обрадовалась. Да, она мне так и сказала, что обрадовалась, инспектор. Старая Амели никого не любила, и ее никто не любил, но мне это было безразлично. Я лажу со всеми на свете. А за разговорами с ней и время быстрее летело.

Время шло к десяти. Майор позвонил в институт речи в Тулузу. Его связали с оториноларингологом, специализирующимся на лечении расстройств речи, и тот объяснил, что проблемы такого рода связаны прежде всего со слухом. С помощью соответствующих методик переобучения можно вернуть нормальную речь большинству заик. Однако наибольшие шансы имеют те, кто способны говорить нормально в полный голос, когда их никто не слышит. Специалист перечислил имена некоторых известных актеров, которые в начале карьеры страдали заиканием и научились преодолевать его благодаря «обучению навыкам владения телом в целом». Брюс спросил о роли материнского голоса. Специалист ответил:

— До рождения ребенок плавает в околоплодной жидкости, но и после рождения на него влияет ритм дыхания матери. Позже мать питает его не только своим молоком, но еще и звуками. Голос матери оказывает большое влияние на развитие ребенка. Болезнь, какие-то потрясения могут нарушить нормальный ход освоения ребенком звука. В нашем институте мы творим чудеса, чтобы вернуть голоса языковым инвалидам— для этого мы учим их владеть собственным телом, но обучение требует от них железной дисциплины.

Часы показывали десять сорок пять. Брюс позвонил Шефферу на работу и попросил его опросить всех нотариусов в районе между Сен-Дени и Понтуазом, чтобы найти того, кто вел дела Амели Куаньяр. Сам майор связался с мэрией Сен-Дени и узнал номер телефона общества, ведавшего наймом помещений в здании, где размещалась «Beyond Humanity».

В отсутствие начальства секретарша Восточно-Парижского агентства не решалась рассказывать о звукозаписывающей фирме. Брюсу удалось вытянуть из нее лишь то, что владелец, личность которого оставалась ей неизвестной, уже много лет не интересовался своей собственностью и даже забывал оформить доверенности на ведение дел. Видимо, он обладал «большой силой инерции», поскольку директор агентства в конце концов перестал заниматься этим зданием. Потом о нем заговорили снова, когда в агентство пришли полицейские «в связи с похищением своей сотрудницы». После скандала к директору явился помощник мэра и потребовал найти какое-то решение и предотвратить самовольное заселение. Секретарша не знала, как именно шеф договорился с владельцем, но помещение снова стало сдаваться внаем. В течение двух лет его снимало общество, занимающееся информатикой, а после того, как оно переехало в Понтуаз, — «Beyond Humanity». Секретарша помнила имя сотрудника агентства, подписавшего договор об аренде: Жан-Макс Батисти. Недавно он ушел с работы в Париже и переехал в Прованс.

Брюс нашел Жана-Макса Батисти в агентстве недвижимости в Гарданне. «Типичный парень из музыкального бизнеса, обесцвеченный блондин, бриллиант в ухе, одежда такого размера, что туда двое таких, как он, влезут». Агент помнил молодого человека из «Beyond Humanity», но совершенно не помнил его имени, а копий договора не осталось. Что же касается владельца, то это был «маленький старичок из Сен-Дени, с виду не очень деловой», и он умер за месяц до того, как Батисти перебрался на юг. Судя по всему, у него не было наследников, или же он решил ничего не оставлять потомкам, потому что помещение перешло в ведение мэрии. Брюс вспомнил слова комиссара Дантренава: шеф Левин тоже охарактеризовал владельца как «маленького старичка».

После этого комиссар позвонил в коммерческий суд. Напрасный труд, название «Beyond Humanity» не фигурировало ни в одном реестре. Как только он положил трубку, телефон зазвонил. Шеффер сообщил, что нашел мэтра Эрика Сфаза, жившего в Энгиене. Среди клиентов нотариуса значилась Амели Куаньяр, но его сотрудник не желал ничего рассказывать по телефону. Брюс сказал Шефферу, что поедет на место и перезвонит ему, как только появятся новости.

Мэтр Сфаз уехал на встречу. Брюса принял его помощник. После того, как майор упомянул о связи своего запроса с делом Вокса, он согласился показать дело Куаньяр. Старушка действительно продала свой дом в Кормей-ан-Паризи, на опушке леса Монтиньи, художнику по имени Дамьен Рок. Она никогда не упоминала о наследнике.

— Вы не припоминаете ничего странного в связи с этой сделкой?

— Ну, дело особого рода, поскольку покупатель в конце концов умертвил бывшую владелицу.

— Да, конечно, но кроме этого? Подумайте. Любая деталь может иметь большое значение.

— Нет, ничего не припоминаю.

— А вы скажите первое, что придет, не фильтруйте. Все, что придет в голову.

— Ну, конечно, были забавные детали, но ведь она уже болела и иногда говорила странные вещи. Я по многу раз повторял ей тексты. Это было довольно сложно.

Майор на минуту задумался. Клерк дружелюбно смотрел на него, постукивая ручкой «Монблан» по портфелю из красивой кожи. Казалось, он был удовлетворен беседой, но не понимал, насколько она действительно важна. Тогда Брюс внезапно спросил:

—И она принимала решения самостоятельно, несмотря на свое состояние?

Клерк сглотнул. Брюс понял, что он вспомнил еще одну забавную подробность. Неожиданную, как пощечина. Клерк немного покраснел и сказал:

— Да, кое-что припоминаю. Она подписала доверенность. В самом конце.

— На кого?

— На двоюродного брата. Фамилия та же, что у нее, но имени не помню. Извините.

Тон клерка стал суше. Ему вовсе не понравилось, что его поймали на крючок. Брюс сразу принял спокойный и примирительный вид. Он расслабился, поглубже уселся в кресле, улыбнулся и сказал:

— То, что вы мне сообщили, очень важно. Но еще один вопрос. Вы могли бы описать этого человека как маленького старичка, не очень делового с виду?

— Сам бы не решился. Но после ваших слов — да! Без сомнения. Между нами, у него проблемы были не с Альцгеймером. Скорее с божественной бутылкой. Если вы понимаете, о чем я. А если хотите узнать мою личную точку зрения…

— Да, конечно.

— Я бы назвал эту семейку Куаньяр дисфункциональной, как выражаются психиатры.

— А кроме Амели и ее двоюродного брата, других Куаньяров вы видели?

— Нет, но достаточно было посмотреть, как эти двое разговаривали друг с другом… Этакая первичная жестокость…

Их разговор прервало возвращение мэтра Сфаза. Нотариус горячо пожал руку майору и сказал, что много раз видел его по телевизору. Брюс поинтересовался, владела ли Амели Куаньяр другой недвижимостью. Нотариус сообщил, что при продаже дома и ее переезде в «Большие ивы» он спрашивал, собирается ли она продавать что-либо еще. Она упомянула о здании коммерческого предназначения, доставшемся ей от отца. Здание сдавалось уже сорок лет, с момента его смерти. Амели Куаньяр сказала, что подумает, но из-за ее болезни общение с нотариусом прекратилось. Брюс попросил уточнить адрес здания, и Сфаз подтвердил, что речь идет о складском помещении в Сен-Дени-Ла Плен.

Выйдя из конторы, Алекс Брюс направился в промзону, решив позвонить Виктору Шефферу уже оттуда. Ему пришлось оставить машину на проспекте Президента Вильсона. Проспект Кладбища перегородили два грузовика. Грузчики перетаскивали ящики с мебелью из Джакарты. Брюс смог войти в склад, не набирая код: дверь оказалась открытой настежь, один грузчик заносил ящики в грузовой лифт. Брюс хотел было описать ему Кассиди и спросить, не видел ли он такого, но в этот момент грузчик начал орать на двух молодых ребят, работавших, по его мнению, слишком медленно. Майор поднялся на третий этаж. Он толкнул дверь, но она не поддалась. Голубую замазку Санчеса кто-то снял.

Брюс зажег сигарету и стал рассматривать вывеску с золотыми буквами на двери. «Beyond Humanity». «Над человечеством». Он читал в Интернете отрывки из книг Майкла Кэссиди и его выступлений на конференциях. Судя по всему, специалист по наукам о мозге придерживался теории «большого прорыва». Во всяком случае, он заглядывал далеко вперед. Его концепция близкого будущего — через какие-нибудь тридцать лет — включала все темы, затронутые Валери Кассен.

В разных лабораториях, зачастую не превышающих размерами обычную кухню, люди искали секреты искусственной жизни. По мнению Майкла Кэссиди, последние достижения медицины позволяли надеяться, что им удалось выйти на многообещающий путь. Поразительного прогресса удалось достичь в области протезирования: уже всерьез говорили о соединенной с мозгом синтетической роговице, которая позволяла бы слепым различать форму предметов. Один американский исследователь сумел имплантировать парализованному человеку устройство, с помощью которого тот силой мысли мог писать короткие фразы на экране компьютера. Мозг по-прежнему оставался самой сложной структурой в мире. Но ненадолго. Благодаря развитию нанотехнологий уже готовилась почва для создания машин, собираемых на молекулярном уровне. А что касается расставания с нашими бедными бренными телами, то тут в конечном итоге все упиралось в проблему восприятия.

Майкл Кэссиди высказывался недвусмысленно: «Все, что вы видите, трогаете, ощущаете, — это лишь то, что осознает ваш мозг. Реальность совсем иная». Мы думаем, что видим предметы. На самом же деле мы видим всего лишь фотоны, проецируемые или отражаемые этими предметами. Касаясь нашей сетчатки, этот поток света провоцирует химические реакции, позволяющие нашему мозгу расшифровывать информацию и перестраивать ее таким образом, чтобы получить изображение. Это изображение полностью создано нашим мозгом. И точно так же обстоит дело с тем, что мы слышим и обоняем. Мы находимся в прямом контакте не с реальным миром, а с миром наших ощущений. Майкл Кэссиди утверждал: «Наш мозг можно рассматривать как машину для создания виртуальной реальности».

Фотоны, сетчатка, восприятие. Алекс Брюс понял, что только что уловил действительно необычную деталь. Точка над буквой «i» в слове «Humanity» словно выступала над табличкой. Он поднял руку, чтобы дотянуться до нее, и вытащил полый деревянный цилиндр. В нем лежал ключ. Брюс надел перчатку и достал его. Перегнувшись через перила, он прислушался к тому, что происходило на первом этаже. Грузчики все еще работали, но скандал закончился. Брюс вставил ключ в скважину, и замок открылся. Та же чистая комната. Из обстановки— только стул и телефон. Брюс закрыл дверь и пошел вперед. Шаги звучали необычно. Последний раз, когда он вместе с Шеффером допрашивал Кассиди, дверь была открыта настежь и приток воздуха менял акустику. Майор встал в центре помещения и произнес первую фразу, пришедшую в голову: «Не смотри в лицо Айдору». Собственный голос показался ему чужим.

Он осмотрел стены и потолок в поисках трещины, какого-нибудь дефекта. Ничего. Комната поражала идеальной белизной. От выложенного плиткой пола отражался бледный свет галогеновых светильников из матового стекла. Брюс сел и зажег вторую сигарету. Необычно громкое потрескивание пламени. Он погасил спичку и положил ее в центр одной плитки. Оценив контраст между маленьким обугленным тельцем и чистотой керамики, он предоставил своему мозгу зондировать пространство. Неработающий телефон в этой ситуации был только кстати.

Сидя в одиночестве посередине пустой комнаты, он не воспринимал внешний мир таким, каким мог бы воспринимать его в компании трех сотрудников технической службы и одного помощника. Вскоре кое-что всплыло. «Когда мучитель Мартины Левин заставлял ее танцевать, он менял освещение, словно режиссер шоу». Реостат бросался в глаза, как нос на лице. За пять лет в этом помещении мало что изменилось: можно подумать, что владельцы «Beyond Humanity» оценили световые эффекты, придуманные «жирным боровом». Брюс включил реостат, попробовал несколько вариантов освещения, остановился на приглушенном свете, превращавшем эффект блеска в блики. Немного похоже на пятна, которые видишь в сумерках на лесной дорожке после только что прошедшего дождя.

Брюс снова уселся в центре комнаты. Повернулся по очереди во все стороны и осмотрел все, что было вокруг, пытаясь рационально анализировать. Он казался самому себе похожим на посетителя музея, со страстью изучающего монохромную картину и ее глубокую тайну. Он несколько раз повторил эти свои вращения и в конце концов заметил, что в углу напротив стула с телефоном пол блестел не так ярко. Он поднялся, ощущая, как затекли ноги, еще не вполне сосредоточившись, установил реостат на максимальную мощность и встал на колени возле непонятного места. Ничего, кроме красивой, аккуратно уложенной плитки.

Брюс вынул из кармана куртки шариковую ручку и простучал плитки одну за другой, потом немного дальше от центральной точки. Разница в звуке была едва уловимой. Чтобы ощутить ее, надо было провести много времени в помещении, привыкнуть к его странной акустике. Брюс снял колпачок с ручки и провел им по бледно-серому шву между плитками. Ему удалось нащупать трещину. Вставил в нее кончик ручки, надавил. Шов поддался. Ему удалось аккуратно извлечь полоску цемента, словно палочку. Он продолжил работу и освободил четыре плитки. Квадрат восемьдесят на восемьдесят сантиметров. Достаточно для худого человека. Брюс отложил плитки в сторону, стараясь не производить шума. Тонкая металлическая решетка, уложенная на скомканные тряпки. Он убрал все это.

Тряпки оказались старыми диванными подушками. Под ними скрывался узкий проход длиной около двух с половиной метров, выложенный линолеумом и шедший прямо к перегородке. Майор не взял с собой фонарик. Он вышел из помещения, притворил дверь и спустился по лестнице в поисках грузчиков. Их начальнику удалось ускорить ритм работы настолько, что оба грузовика уже уехали. Он увидел человека в рабочей одежде в фургончике, отъезжавшем задним ходом. Брюс помахал ему, окликнул. Тот притормозил, и Брюс спросил, не найдется ли у него фонаря. Человек знаком показал, что нет, и уехал. Майор помедлил, а потом вернулся в здание.

Он опустился на колени у дыры, наклонился, хотел было позвать. Но Мартина могла быть там, внутри, живая, одна или с Воксом, и ситуация грозила измениться каждую секунду. Он освободил проход почти бесшумно. Теперь он решил так же бесшумно проникнуть в него.

Алекс Брюс просунул в проход руки, потом голову, потом плечи. Места хватало только на то, чтобы ползти, задевая свод спиной, медленно отталкиваясь локтями от линолеума. Вскоре проход превратился в темную кишку. Если он продвинется еще сантиметров на двадцать, все его тело окажется под перегородкой. Он перевел дух и прополз дальше. Руки наткнулись на стенку. Он ощупал ее. Пластина из гладкого металла. Он толкнул изо всех сил, но пластина не шевельнулась. Брюс подумал, что лучше бы лезть ногами вперед, тогда бы у него было больше шансов пробить препятствие. Он протянул руку вправо. Пластина оказалась шире прохода. У ее основания он нащупал желобок, по которому она скользила. Вытянув руку, насколько это было возможно, майор на ощупь нашел наконец рукоятку, вероятно приваренный крючок, и потянул. Пластина с легким шумом поддалась. Он прислушался. Тишина вдруг показалась ему вязкой. Потом в лицо ударило зловоние. Какую-то секунду он размышлял над тем, что будет делать, если найдет ее мертвой. Тогда мозг, действуя через зрительный нерв и не зависящий от эмоций, автоматически нарисует ее изображение. Виртуальная реальность, жестокая реальность. И Брюс двинулся вперед.

28

Его тело соскользнуло на ткань. Он оказался в полной темноте. Объем, заполненный зловонием, оказался достаточно большим. Информация, полученная через органы чувств, позволила ему понять, что тут хватит места, чтобы выпрямиться. Он медленно встал во весь рост и поднял руку, не встретив препятствия. Шаг назад. Как можно медленнее и тише. Остановка. В помещении царил полный мрак, но не полная тишина. Алекс Брюс подумал о звуке центра вселенной. О звуке, которого он никогда не слышал. Или слышал еще до рождения. Он снова сделал шаг, повернулся, вытянул правую руку и вскоре нащупал стену, выложенную тем же материалом, что и пол. Судя по всему, комната, где он очутился, была не более двух метров в ширину. Брюс прижался спиной к стене и двинулся вбок. Несколько раз он шарил ногой в темноте. Пустота.

Он дошел до угла, остановился. Через мгновение он уже мог с уверенностью сказать, что в этом углу кто-то дышит. Сантиметр за сантиметром, он приблизился к этому дышащему телу, нагнулся. Этот кто-то спал. Или находился без сознания. Он хотел бы, чтобы это была она, но в этой вони не мог различить запах ее туалетной воды. А о ее коже он почти ничего не знал.

Его голова наткнулась на какой-то предмет. Он замер, не шевелясь. Почувствовал, что предмет возвращается, касается его щеки. Поднял руку, нащупал гладкий шар, ощупал его. Шар висел на проводе. Он пошарил, нашел кнопку, нажал.

Комната постепенно наполнилась светом. Мартина Левин была одета в толстый .шерстяной свитер и джинсы. Он лежала скорчившись на полу с полузакрытыми глазами. Он опустился на колени и положил руку ей на щеку. Она не реагировала. Он нагнулся, прижался ухом к ее рту, послушал, как она дышит.

Поднявшись, Брюс огляделся. Узкое помещение, куда он только что проник, в длину было около восьми метров. Стены обиты бежевой стеганой тканью. Возле Левин— толстая книга. Он внезапно подумал о «Ведах» и подошел ближе. Это оказался всего лишь толковый словарь с закладкой ближе к концу тома.

В комнате стояли пластмассовый ночной горшок и миска с чем-то, похожим на сухой корм для животных. Прозрачная канистра. Он схватил ее и понюхал горловину. Ничем особенным не пахло. Две обувные коробки. В каждой стояло по десять бутылочек с сиропом, содержащим кодеин. Двенадцать уже пустых. Ему уже приходилось сталкиваться с мерзавцами, использовавшими опийные препараты, ничего удивительного, что Мартина под кайфом.

Возле лаза он увидел маленький вентилятор и профессиональный магнитофон с выносным микрофоном. Магнитофон был пуст, но у его черной коробки лежала стопка чистых кассет в еще не тронутой целлофановой упаковке. Брюс поднял голову: из правого угла, над Левин, на него смотрел потухший глаз маленькой камеры. От нее шли провода. Наверное, камера управлялась снаружи, из комнаты, и была подключена к домофону. Брюс обхватил руками голову Мартины Левин, посмотрел ей в глаза. Зрачки настолько сократились, что почти терялись на серой радужной оболочке.

— Мартина, это Алекс. Ты меня слышишь? Мартина, проснись!

Что-то прошелестело. Легко и быстро. Звук сдвинутой пластины! Щелчок. Звякнула задвижка. Все погрузилось в темноту. Майор вытащил револьвер из кобуры, наугад подошел к пластине и дважды выстрелил. Лязг железа, от детонации, казалось, вот-вот взорвется череп. Боль. Брюс одной рукой поднял воротник куртки до ушей, придержал его и еще раз выстрелил, а потом встал на колени и стал ощупью искать пластину. Он нашарил три отметины от пуль на металле, в упор выстрелил три оставшиеся пули в направлении задвижки. Пуль в магазине не осталось. В кармане у него лежал запасной магазин с шестью пулями. Он перезарядил револьвер и выстрелил еще раз.

Он бил по пластине ногами, пока не стало очень больно. Он вспомнил о микрофоне. Вырвал его и стал бить по краям лаза. Брюс колотил микрофоном очень долго, пока тот не сломался. Он попытался использовать магнитофон как таран, долго бил им, потом прислонился к обитой ватой стене, не в силах справиться с собственным дыханием. Он старался дышать ровно, не обращая внимания на запах пороха и экскрементов.

Он нащупал в кармане телефон и вынул его, чтобы нажать на кнопку включения. Он знал, что это бесполезно. В батарейке не оставалось ни грана энергии. Он постарался успокоиться, подумать под мерное дыхание Мартины Левин. Сказал себе, что, в конце концов, превратился в Орфея. Но Эвридика осталась в аду, потому что он обернулся, чтобы посмотреть на нее. Не смотри в лицо Айдору.

Вокс уложил на место подушки, металлическую решетку, четыре плитки и псевдошвы. Он только что приехал на сеанс чтения к Мартине Левин. Вчера она остановилась на «образце». Вернее, уснула на этом слове. Жалко, что она не смогла закончить, читая день и ночь, что еще не замкнула круг, произнеся «ясновидение». Шесть красивых слогов, которые скользнули бы по бархату ее голоса. Он никогда не услышит их. Тем хуже. Он уже согласился с тем, что остановка на «образце» имела некий глубинный смысл. И многообещающий, если вдуматься. В любом случае он уже набрал достаточно материала. Мартина Левин была готова умереть, а Айдору— родиться. Случаю было угодно, чтобы Брюс-легавый проник туда, куда не следовало проникать ни одному человеку. В комнату символической дезинтеграции. Они оба умрут.

Он не желал им зла. Они его уже не интересовали. Два биологических организма, обреченных на страдание и смерть. Неизбежная участь человека. Дух Левин останется жить на магнитофонных пленках, которые он носил на теле, в специальном поясе. Все остальное — всего лишь эпизод.

Вокс думал о своем отце, исследователе. Настало время поехать к нему и сказать, что он готов пережить кибернетическое приключение. С той минуты как он, одиннадцатилетний, увидел его по телевизору, он инстинктивно и с абсолютной уверенностью понял, что этот ученый — его отец. Его посетило откровение: путь существует, и он должен пойти по нему. Он прочел все научные книги, какие смог достать, и с каждым днем продвигался все дальше по этому трудному, но такому волнующему пути. По нему он добрался до глубин собственного сознания, до областей, где никогда не решился бы бродить в одиночку. Все жертвы, которые ему пришлось принести, постепенно открыли ему тайны сознания. Он превратился в существо, живущее вне добра и зла. Сын — отвергнутый, потом избранный, потом посвященный.

Вокс натянул свою вязаную шапочку и пальто. Запер за собой дверь и спокойно спустился по лестнице. Впереди его ждали еще несколько препятствий, но худшее осталось позади, в комнате символической дезинтеграции. Если больше он не совершит никаких ошибок и правильно использует играющую в нем силу, то скоро достигнет цели.

Легавый Врюс проиграл Воксу. Выйдя за дверь склада, тот утратил имя, которым окрестил его майор Александр Брюс. Game over. Игра окончена.

Жюльен Кассиди сел в свой «форд-фиеста», стоявший перед зданием склада, и медленно дал задний ход. Он включил фары только на проспекте Президента Вильсона и взял курс на «Руасси». Его самолет вылетал в Нью-Йорк в двадцать пятьдесят. Утром он купил билеты в агентстве «Эр Франс» по своим настоящим документам. Легавые следили за Жюльеном Кассиди, но совершенно упустили из виду Жюля Куаньяра. А в Нью-Йорке он выбросит свой паспорт. Благодаря отцу его фальшивые документы на имя Жюльена Кассиди станут подлинными. Там все знают Майкла Кэссиди. Знаменитому ученому не составит никакого труда добиться официального удостоверения личности для того, кто сообщит ему, что является его сыном.

Кассиди доехал до аэропорта, тщательно соблюдая все ограничения скорости, и оставил машину на подземной стоянке. Он выбросил пальто, шапочку, ключи от комнаты символической дезинтеграции и от всего помещения в мусорный бак. Двинулся было к лифту и вдруг остановился: ему всегда нравилась эта шерстяная шапочка. Он носил ее с тех пор, как… Всю жизнь. Он вернулся, вынул шапочку из бака и положил в карман куртки. Потом поднялся на лифте в зал регистрации.

Вылет не задерживался. Нью-Йорк, рейс «Эр Франс» 258, двадцать пятьдесят, выход 22. Метеорологические условия хорошие. Судя по сводкам новостей, тумана не предвиделось. Часы показывали восемнадцать тридцать. Отличное время, он сможет избежать возможных проблем с лишними билетами. Бертран Делькур объяснил ему, что компания нередко продавала билеты на одно и то же место нескольким пассажирам, чтобы подстраховаться на случай неявки и наверняка заполнить самолет. Случалось и так, что кому-то не удавалось улететь, но тот, кто путешествовал в одиночку и приезжал в аэропорт заблаговременно, имел все шансы избежать подобных неприятностей. Никогда не нужно пренебрегать полезными знакомствами. С первой же минуты их якобы случайной встречи в одном из парижских баров Бертран Делькур стал для него бесценным источником информации. Жюльен Кассиди сперва поработал над своей внешностью, а потом уже познакомился с ним. Потом он долгие месяцы тщательно выстраивал эту искусственную дружбу. Стюард много раз рассказывал ему о Мартине Левин. Даже о том, что ей нравится бурный секс.

Кассиди не удивился. Мартина Левин, как и он сам, принадлежала к числу сильных и непокорных личностей. Она была Избранной, и он до сих пор не пожалел о своем выборе.

Он дошел до окошка регистрации, вынул из кармана паспорт и билет. Смешные они, эти люди в очереди. Стюардессе наземных служб явно не хватало оперативности. Кассиди прислушался и из разговоров понял, что в информационной системе что-то нарушилось. Стюардессам приходилось регистрировать вручную. По словам Бертрана Делькура, это случалось нередко. Да, самое время уехать из Франции— по сравнению с США это всего лишь маленькая доисторическая страна. Несмотря на эти мелочи, его не покидала уверенность в том, что сегодня вечером он улетит. Он понял, что эта уверенность пришла к нему в тот момент, когда он вышел за дверь склада и навсегда обрел новое имя— Жюльен Кассиди, сын Майкла. Он почувствовал на себе чей-то взгляд, обернулся и увидел уставившегося на него помощника майора Брюса. Кассиди глубоко вздохнул, положил паспорт и билет обратно в карман и спокойно пошел в сторону туалета.

Всего один человек. Моет руки. Кассиди обогнул его и зашел в последнюю кабинку. Там он опустил крышку унитаза, сел на нее, скрестив ноги, но задвижку не закрыл. Виктор Шеффер появился очень быстро и ударом ноги распахнул дверь. Просто мания какая-то. Кассиди успел перехватить дверь, пока она не врезалась ему в колено. Он посмотрел на полицейского, размахивавшего револьвером на уровне его лица и указывавшего в сторону выхода.

— А я-то думал, Шеффер, что вам нравится Карла. Теперь я понимаю, что дело во мне.

Он встал и вышел, стараясь казаться беззаботным. Теперь надо убедиться, что в туалете никого нет. Быстро встать на колени, стальной захват, удар ногой в живот. Легавый качнулся к умывальнику, но устоял. Револьвер упал на пол. Скорее! Двойной удар ногой. Мимо. Легавый вытащил баллончик, протянул руку и нажал на кнопку. Слишком слабая струя, подумал Кассиди. А потом в голову пришла гениальная идея: лучше всего будет выйти из аэропорта, не привлекая к себе внимания, и уже потом избавиться от легавого. Жюльен Кассиди упал на колени, прижал руки к глазам и застонал.

Виктор Шеффер усадил Кассиди на заднее сиденье специально переоборудованного «рено». Тот, не открывая глаз, сидел в наручниках, цепочка от которых шла к держателю, установленному над дверцей, и, казалось, ушел в себя. Аэрозоль для снятия отпечатков подействовал. В пакете на его поясе Шеффер нашел магнитофонные пленки. Он положил их на пассажирское сиденье. Держа одной рукой телефон, другой— руль, он несся со скоростью 150 км в час по дороге А1 в направлении Парижа. Марк Санчес рассказывал ему, что снова изучил пустое пространство вместе с Белло и Солтисом. «Ничего интересного в „Beyond Humanity“ не обнаружено, если не считать того, что кто-то вытащил пасту, которую я залил в замок. Пришлось его взламывать, так что, уходя, мы просто прикрыли за собой дверь.

— Уходя? Вы что, уже не в «Beyond Humanity»? — воскликнул Шеффер.

— Конечно нет! Мне надоело там без толку болтаться, мы едем в офис, только что проехали Порт де ля Шапель, — добавил эксперт довольным голосом. Шеффер сдержался и сообщил ему, что задержал Жюльена Кассиди и будет на набережной Орфевр меньше чем через полчаса. Он надеялся, что на забитой окружной сумеет проложить себе дорогу, включив сирену. Санчес сказал, что от Алекса Брюса пока не было никаких известий и на месте они уточнят план действий.

Шеффер нажал на клавишу «сброс» и посмотрел в зеркало заднего вида. Кассиди по-прежнему сидел смирно, опираясь головой на вытянутые руки. Совсем недавно, проезжая по проспекту Кладбища, он увидел, как молодой человек вышел из склада и сел в «форд-фиеста». Он еще колебался—идти ли в «Beyond Humanity» или следовать за артистом. Шеффер выбрал второе и позвонил эксперту, чтобы тот поскорее приехал и выяснил, что происходит в студии звукозаписи. К сожалению, Санчес не оправдал его ожиданий. Последнее время этот тип слишком много себе позволял. Как тогда, в квартире Кастро, когда он дал прослушать пленку Матье Дельмону, не спросив мнения Брюса. «Да чего от него можно ждать, на свете немного людей такого класса, как майор», — подумал капитан Шеффер.

На его горле сомкнулся обруч. Нога соскользнула с педали, телефон выпал из руки. Он вцепился в руль. Ноги у мерзавца были словно стальные клещи. Шейные позвонки вот-вот переломятся! Его голова откинулась назад, он понял, что уже не держит руль. Но устоял. Машина вильнула вправо, чудом не врезалась в грузовик, и Шеффер выпрямился с ощущением холода где-то в животе. Резкий шум. Ноги на его шее разжались. Шеффер почувствовал, что всем телом валится на руль.

Но больше он ничего не почувствовал, потому что машина словно растворилась.

29

Скоро ощущение времени пропало. Очень медленно они вплывали в другой мир, такой черный и плотный, что в конце концов он неизбежно поглотит их. Не утратив спокойствия в этом кошмаре, Алекс Брюс старался не потерять и нить рассуждений. Он провел в этом помещении около двух часов, но кроме этого, ничего определить он не мог. Они все еще были живы и относительно в здравом уме, уж он-то точно. Он мог думать и не отказывал себе в этом удовольствии, но ничего конкретного в голову не приходило.

Он лег возле Мартины Левин и уткнулся лицом ей в шею. Теперь, вдыхая ее тепло, он почти не чувствовал духоты и зловония их темницы. Она повернулась и инстинктивно прижалась к нему. Чтобы не заснуть, он начал шарить рукой под ее свитером. Она снова пошевелилась, и майор повторил ее движение, чтобы не разрушить близость, не потерять ощущения ее тела. Прошло немного времени, и он признался самому себе, что хотел бы дотронуться до ее шрама, прочитать букву «V» на ощупь, как слепой. И он сделал это, он ощупал мышцы ее живота, настоящее чудо, созданное силой воли. Он представил себе тренажер в комнате на улице Клайперон и кровать, на которой спал.

А потом Алекс Брюс подумал совсем о другом. Об этом деле и его поворотах. Он со своими людьми долгие месяцы переворачивал небо и землю, чтобы найти Вокса. Сотни часов тяжелой работы, засад, допросов. Действия, напряжения, сотрясения воздуха. И вдруг такой парадокс. Стоило ему притормозить, и он нашел Вокса. Это напоминало движение частиц, замедляющееся и постепенно останавливающееся под действием холода. Словно воронка смерча наоборот. От спирали к неподвижности. Он просто сел посередине пустой комнаты и смог увидеть мир по-иному, без участия зрительного нерва, ощутить его всем телом. Он пролез под полом. Каких-то три метра. Три метра—и перед ним оказалась граница другого мира. В этом мире между жизнью и смертью он нашел женщину. А теперь он размышлял, прижавшись к ней, его движения свелись к невинной ласке, но он продолжал искать. Искать так, как никогда в жизни. Алекс Брюс, человек дела и полицейских дел. Именно так.

Он оторвался от ее живота, провел рукой к ложбинке на талии, ощутил всеми порами пальцев невероятную нежность женской кожи. М обнаружил, что в заднем кармане джинсов Мартины Левин лежит мобильный телефон. Майор приподнялся и достал его. Перевел дух, попытался представить ее, говорящую по мобильному. Ничего не вышло: она никогда не пользовалась телефоном в его присутствии. Он ощупал гладкую поверхность маленького телефончика и в конце концов понял, что это та же модель, что и у его собственного телефона, утонувшего при обстоятельствах, которые нельзя было не признать гротескными. Он очень надеялся, что мобильный телефон не работает потому, что Левин выключила его по собственной воле, а не потому, что сели батарейки. Брюс нажал на все кнопки, но ничего не произошло. Он ощупал аппарат еще и понял, что с аппарата снят блок питания. Вокс позаботился об этом, прежде чем положить телефон в карман Левин. Безусловно, для того, чтобы она в полной мере ощутила степень своей изоляции. Поразительно извращенный поступок.

Брюс опустил бесполезный предмет в карман куртки и снова лег возле Левин. Снова уткнулся носом в шелковистую шею. Подумал, что с удовольствием закурил бы, но место к этому не располагало. Тем не менее он машинально поднес руку к правому карману и вздрогнул от удивления, обнаружив батарейку, — он положил ее туда вчера вечером, когда его мобильный стал подавать признаки слабости. Батарейка была почти разряжена. Ее хватило бы на один короткий звонок. Уж никак не больше минуты. Он вставил батарейку в телефон Левин. Вспыхнул зеленый экран, а на нем появился малоприятный вопрос: «Код?»

Разумеется, этого кода майор знать не мог. Он выключил телефон, сунул его в карман и схватил молодую женщину за плечи. Приподнял ее, осторожно встряхнул:

— Мартина! Мартина! Ты меня слышишь? Она не реагировала. Ее плечи были настолько же мягкими, насколько твердыми были мышцы живота.

— Проснись, Мартина! Мне нужен код твоего телефона! Код!

Брюс долго и безуспешно тряс ее, тер ей виски, гладил по голове, кричал в самое ухо. Потом он решил надавать ей пощечин. Сначала потихоньку, потом все сильнее. Она застонала, но он не останавливался. До какого-то предела. Сильнее бить он не мог, опасаясь сделать ей по-настоящему больно. Вдруг он вспомнил про хлыст. Он вытащил ремень из брюк и начал хлестать им по ягодицам своей сокамерницы. Ремень сухо щелкал по джинсовой ткани. Тут можно было бить сильнее, чем по лицу, не рискуя поранить ее. И он решил не сдерживаться. Левин застонала, извиваясь под ударами, что-то пробормотала. Наконец он услышал, как она вскрикнула. Взвыла, словно зверь. Он почувствовал, что она схватила его за правую щиколотку. Рванула, и он опрокинулся назад. Тело Левин припечатало его сверху свинцовой массой. Она назвала его жирным боровом. Всего один раз. И двинула ему прямо в челюсть. От сильного удара он выругался, потом заслонился и выкрикнул:

— Мартина, остановись! Это я, Алекс, Я пришел вытащить тебя отсюда, но мне нужен код твоего телефона. Ясно?

Код был 421. И как он не догадался! Он знал на память только три телефонных номера. Своей матери в Агонданже. Мобильный Виктора Шеффера. И мобильный Фреда Геджа. Судя по индикатору на зеленом экране, батарейка уже почти разрядилась. Он знал, что ее хватит на двадцатисекундный звонок. От силы на тридцатисекундный. Придется экономить слова. Брюс набрал номер Шеффера. При свете экрана он различал лицо Левин. Она еще не совсем опомнилась, но явно приходила в себя. Иногда ей удавалось сфокусировать взгляд. Он выждал больше десяти гудков — все в пустоту. Брюс нажал на «сброс» и набрал номер Геджа. Два гудка, три…

— Алло!

— Фред, это Алекс. Слушай внимательно.

— А ты злючка! Сначала пытаешься меня утопить, потом сколько дней не звонишь, а теперь я должен…

— Вокс запер нас с Левин в таком месте, что и не найдешь. Фирма «Beyond Humanity», на проспекте Кладбища, в промзоне Сен-Дени-Ла Плен. Предупреди Дельмона. Это за перегородкой в глубине помещения. Надо лезть под пол в правом углу. Пусть возьмут пилу для металла! Стальная пластина загораживает выход. Фред, ты меня слышишь?

— Я весь обратился в слух!

— Так шевелись!

— Я выжидаю.

— Чего?

— Я смакую это ощущение — твоя жизнь у меня в руках.

— Фред, у меня сядут батарейки.

— Я хочу эксклюзива, Алекс. Вокс— только мой.

— Я собирался тебе это предложить.

— Ты меня так хорошо знаешь, милый!

— Именно поэтому я позвонил тебе, вместо того, чтобы узнавать в справочной номер судебной полиции. Ты соображаешь быстрее, чем наши телефонистки.

— Ты не знаешь номер судебной полиции? Шутишь!

— Никогда не пытался запомнить.

— Но мой-то ты знаешь. Это трогает.

— Побратаемся потом, ладно?

— Левин в порядке?

— Ничего.

— Мне это важно! Я рассчитываю на нее, чтобы сделать…

Батарейка села, и зеленый свет погас, унося с собой голос Геджа и лицо Левин. Алекс Брюс притянул ее к себе. Она нашла его губы и поцеловала. Для женщины под кайфом сыграно было неплохо.

30

Он совершил ошибку. И, как следствие, его отец не захотел, чтобы он улетел сегодня. Майкл Кэссиди, с его стремлением к совершенству, не согласится совершить трансмутацию, если он не доведет процедуру до конца. Никак нельзя останавливаться на «образце». Надо дойти до «ясновидения». Замкнуть кольцо и заглушить последние голоса, которые могли что-то сообщить полиции. Уничтожить все следы. От этого зависела репутация Кэссиди. Упавший на руль легавый с разбитым в кровь лицом, которого он бросил подыхать, — вот знак, смысл которого еще предстояло разгадать. Капот «рено» был обращен в сторону Парижа.

Он без труда освободился от наручников благодаря своим ловким ногам. Он потратил годы на то, чтобы его тело стало гибким, как у боа-констриктора, и ловким, как у орангутана. Ногами он мог убивать и доставать ключи из кармана так же легко, как руками. Он зубами стащил с себя ботинки и носки. Перед этим наручники немного смягчили удар при аварии. Голова немного кружилась, но это пройдет. Его способности уже возвращались к нему, он спокойно смотрел на проносящиеся пейзажи из такси, положив руку на пакет с пленками.

Он снова увидел себя, пересекающим шоссе с легкостью африканской антилопы. Он выковал себе тело сверхчеловека, взяв за основу лучшие из биологических организмов, наиболее приспособившихся к своей среде. Он поймал такси, как только свернул с автострады на первое же ответвление дороги. Не более чем в шестистах метрах от места аварии. Он не был ранен. Таксист ничего не заметил. Прежде чем выйти из машины, он подчинился первому побуждению и взял револьвер легавого. Шесть пуль в барабане. Он заставит Левин дочитать словарь до конца, а потом прикончит ее и Брюса перед тем, как отправиться в аэропорт. Он купит новый билет на месте, и никто его не узнает. Чтобы не создавать паники, Шеффер повел себя точно так, как он и ожидал. Задержал его незаметно. И приехал один, этакий идиот! Конечно, ведь для него это стало личным делом. Как будто бы в его ничтожной личности могло быть что-то интересное.

Кассиди остановил такси на уровне улицы Прудона и пошел дальше пешком. Он не жалел, что выбросил пальто. Несмотря на моросящий дождь, ему не было холодно. Тело казалось наэлектризованным. И мозг работал на полных оборотах. Его отец был прав. Надо всегда идти до конца во всех своих начинаниях. До конца, чтобы в один прекрасный день уйти за предел. «Beyond Humanity»! Он не жалел и о том, что выбросил ключи. Он чуть было не попросил таксиста отвезти его в Руасси, чтобы вытащить их из мусорного бака, но потом вспомнил, о чем говорил по телефону легавый до аварии: их ребята вернулись в помещение, взломали замок и, разумеется, ушли, оставив дверь незапертой.

Кассиди повернул на проспект Кладбища. Оранжевый свет натриевых фонарей, мерцающий косой дождь, кирпичные стены складов, кладбище как фон этого пейзажа — все готово для последней сцены, которую жаль было бы испортить. В тот момент, когда он набирал на домофоне 36-58, на улице послышался шум автомобиля. Он повернулся и немного подождал. Телевизионная машина (на капоте надпись «Франс-2»), внутри четыре человека. Кассиди толкнул дверь склада и вошел внутрь. Он решил, что снова станет Воксом, пока не доведет дело до конца.

Вокс нажал выключатель, и на лестнице вспыхнул свет. Он поднялся на третий этаж, убедился, что приехавшие идут по лестнице, и притаился в грузовом лифте. Внезапно его посетило вдохновение. Маленькими ножничками своего швейцарского ножа он прорезал три дырки в шапочке и натянул ее на лицо. Готово! Маска террориста. Потом он замер неподвижно, держа руку на рукоятке «манурина», и стал наблюдать за происходящим через щель в черной резиновой занавеске грузового лифта.

— Ты снимаешь план с Кристофом, который будет вскрывать замок дрелью, — сказал очень загорелый и светловолосый тип, безусловно, Фредерик Гедж. — Потом прицепись к нему, чтобы всю сцену мы видели твоими глазами.

— Ладно, — ответил оператор. — Зритель войдет в помещение, как будто сам открыл дверь. Что потом?

— Потом проход по помещению, и снимаем в самой что ни на есть классической манере освобождение моего приятеля. Возьмешь меня, когда я буду снимать плитки, и все вокруг Кристофа.

— А когда мы вызовем полицию? — спросил звукооператор.

— Посмотрим, когда будем на месте! Вы ведь не меньше меня хотите снять этот чертов сюжет, так или нет?

— Не нервничай, дверь уже открыта, — сказал тот, кого называли Кристофом.

— Гениально! Вперед, пошли! — скомандовал Гедж.

Оператор прицепился к Кристофу, не выпускавшему из рук свою дрель, и они вошли в помещение, словно пара медведей в период спаривания. За ними шел звукооператор, поднимавший над головой стойку с микрофоном. Воксу они показались очень смешными. Гедж пару секунд постоял на пороге, держа руки в карманах кашемирового пальто того же цвета, что и куртка, которая была на Алексе Брюсе в первый день, когда он появился на экранах телевизоров со своим знаменитым: «Этот молодой человек— не Вокс». Целая эпоха. Вокс задумался. Каким образом Гедж сумел установить местонахождение комнаты символической дезинтеграции и узнать, что там находится Брюс, если капитан Шеффер ничего не знал о ней и не получал никаких известий от своего начальника? Вокс позаботился о том, чтобы снять батарейку с мобильного Мартины Левин (того, что она сунула в задний карман джинсов). Он положил мобильный на место, а батарейку выбросил в сточную решетку. Видимо, Алекс Брюс воспользовался своим телефоном. Но почему он предупредил Геджа, а не своих коллег из полиции? Вокс не мог не признать, что ситуация складывалась замечательно: легавые не знали того, что знал Гедж и три его клоуна.

Вокс слышал, как четверо мужчин спорили в комнате. Гедж настаивал: вход надо искать под плиткой, в глубине, справа. Тип по имени Кристоф отвечал, что не видит ничего особенного. И вдруг Вокс понял, что Брюс смог сделать только один звонок и выбрал Геджа. Проблема с сетью или с батарейкой. Не исключено, что они действительно отрезаны от внешнего мира. Кто-то простукивал плитки твердым предметом. Это длилось довольно долго. Вокс воспользовался передышкой, чтобы продумать несколько сценариев. Он входит, убивает по очереди всех четверых. Или убивает только троих, одного за другим, потребовав от оператора, чтобы тот снимал происходящее. Что касается звука, то помощник ему не нужен, его «Награ» должна быть хорошо настроена и все сама запишет.

Красивая идея. Вокс с закрытым лицом убивает троих мужчин на глазах телезрителей. Потом, выждав немного, убивает четвертого. Далее Вокс кладет камеру на стул, не выключая ее. Все видят, как он исчезает под полом. Долгое время ничего не происходит. Никто не увидит, как он проникает в комнату, убивает Брюса, заставляет Мартину Левин дочитать словарь, а потом убивает ее, чистенько, пулей в затылок. Увидят только, как он выйдет из дыры и покажет кассету с записью.

Интересный эффект, но его не поймут те телезрители, которые не знакомы с деталями дела Вокса. Проблема с концовкой сценария: камера будет работать вхолостую. Есть риск, что не все досидят до финальной сцены. Но, если прервать съемку, никто не увидит, как он выходит из лаза. Или ему придется выйти, снова включить камеру, вернуться обратно, дойти до комнаты, там повернуться и снова вылезти. Очень сложно и неестественно. И главная проблема в том, что последняя сцена неизбежно получится плоской. Наверняка можно придумать что-то получше.

Решение состояло в том, чтобы дать телевизионщикам возможность вызволить Брюса и Левин. Позволить оператору и звукооператору снять и записать их радость от обретения свободы и встречи с людьми. Эту странную дружбу между полицейским и журналистом. И надо бы дать им возможность показать интересное лицо Мартины Левин и ее первые слова на воле. И после всей этой иллюзии — возвращение прежней ситуации и новое отчаяние. Шесть пуль, шесть смертей. Он никогда не считался хорошим стрелком. Но это решение позволит ему в случае необходимости перезарядить «манурин» Шеффера пулями Брюса.

Если реализовать такой роскошный сценарий, телеканалы всего мира будут сражаться между собой за право получить «эту чертову съемку Геджа». И Вокс станет мировой знаменитостью. Кроме того, это отличный способ доказать Кэссиди-отцу, что все свидетели действительно мертвы. Вокс заслужит его признание под своим сценическим псевдонимом. И никто больше не станет искать Жюльена Кассиди.

Единственная проблема в том, что нет никакой возможности быстро и спокойно закончить чтение словаря. Вокс быстро нашел решение. Он убьет пятерых мужчин, прикажет Мартине произнести «ясновидение» и лишь после этого пустит ей пулю в затылок. Моему отцу придется удовольствоваться этим, сказал он сам себе, выходя из грузового лифта и прячась за приоткрытой дверью.

Все складывалось отлично. Вокс слышал, как телевизионщики обсуждали пустую комнату. Конечно, звукооператор первым заметил, что в определенном месте пол иначе отзывается на простукивание. После этого все пошло быстрее. Они с энтузиазмом освобождали проход. Время от времени Гедж бросал взгляд на камеру— ему хотелось убедиться, что она запечатлевает его действия для потомства. Затем Кристоф надел каску сварщика с укрепленной на ней лампой, взял пилу по металлу и скользнул в лаз, выложенный линолеумом. Прошло немало времени, прежде чем он вышел обратно. Гедж набросился на него, задавая тысячу вопросов в минуту, но парень сказал, что там темно, как в преисподней, и что майор Брюс хочет как можно скорее выйти вместе со своей коллегой, которая находится под кайфом. Гедж по-прежнему настаивал на том, чтобы в проход полез и оператор, однако камера и осветительные приборы оказались слишком громоздкими, и от этой идеи пришлось отказаться. Тогда Гедж велел оператору снимать выход из лаза и медленно отходить, чтобы снять измученное лицо Левин и записать первые слова Алекса Брюса на крупном плане.

— Ты увидишь, что даже после долгих часов, проведенных в этой чертовой яме, он очень телегеничен, — добавил он, хлопнув коллегу по спине.

— Знаю, — ответил тот. — Он достаточно мелькал на экране, так что мы в курсе. Это довольно интересный мужик с синими глазами и индейским профилем.

— Довольно интересный мужик! Ты хочешь сказать— красивый мужик. И к тому же мой друг!

— Ну что, а коллег твоего друга мы вызываем? — спросил звукооператор.

— Ладно, валяй! — вздохнул Гедж.

— Сам позвонить не хочешь?

— Нет, у меня кое-какие разногласия с Дельмоном, шефом уголовного розыска, — ответил Гедж, листая записную книжку. — Вот, держи, его номер.

Звукоинженер достал из кармана мобильный. Вокс подумал, что это очень необычно— понимать, что твое время отмерено, как в интерактивной игре: у игрока остается пятнадцать минут, чтобы убить шестерых. Он заколебался. Если убить сейчас звукооператора, то Брюс и Левин не выйдут и придется лезть за ними после того, как он уложит Геджа, Кристофа и оператора. А это невозможно, имея всего две пули в барабане. И даже шесть, честно говоря. Вокс дал звукооператору возможность объясниться с собеседником, который, судя по всему, не верил в то, что ему рассказывали. Оператор не сдавался и добился соединения с начальником уголовного розыска для короткого, но плодотворного разговора.

— Едут, — сказал он, разъединяясь.

— Хорошо! В конце концов, все куда-то приезжают.

В точно намеченный момент из дыры показалась голова Левин. Гедж подтянул ее за руки, потом вытащил наружу.

— Остановите камеру!

— Ты же говорил, что дамочка под кайфом, а, Фред? — хихикнул звукоинженер.

— Капитан Левин, вы были похищены Воксом. И освобождены майором Алексом Брюсом и нашей съемочной группой. Хотелось бы узнать ваши первые впечатления.

Мартина Левин с остановившимся взглядом прошла несколько шагов и опустилась на стул, вынув мобильный из заднего кармана и положив его на колени. Теперь из дыры показался Брюс. Гедж предоставил ему выбраться самостоятельно, потом спросил:

— Думаю, что в деле Вокса наступил решающий момент, майор?

Алекс Брюс улыбнулся, шагнул к Геджу и обнял его:

— Ты сукин сын, но все-таки я тебя люблю! Спасибо, что вытащил нас оттуда, Фред.

— Бесподобный план! — воскликнул звукооператор.

Слова мелькали у нее в голове, как маленькие метеоры. «Это не так уж неприятно, но мне хотелось бы, чтобы мой голос наконец умолк, — думала Мартина Левин, поглаживая телефонный аппарат допотопной модели, из бакелита, нежного, словно кожа ребенка. — Я не представляла себе, что могут быть слуховые галлюцинации. Править. В обществе должен править закон. Править. Редактор правит текст. Править. С помощью вожжей форейтор правит лошадьми. Править, править, править». Слова намертво въелись в ее память и никак не желали уходить. Мир казался ей сладким и приятным, а это означало, что она совершенно выбита из колеи.

Она сосредоточилась на Алексе, Гедже и операторе, потом посмотрела на человека с дрелью, принимавшего позы в стиле Джеймса Бонда. Он целился дрелью в нос и в бороду Геджа. Это страшно веселило другого парня, с микрофоном и шестом, звукооператора.

Грохот заполнил помещение. Парень с дрелью упал. Оператор снял его залитую кровью спину и перевел объектив камеры на человека в маске, сжимавшего в руке «манурин». Он направил револьвер на Алекса и Геджа. Левин разбудила в себе тигра света. Швырнула телефон в руку Вокса в тот момент, когда он выстрелил. И еще раз выстрелил. Она увидела… ей показалось, что она увидела, как Алекс оттолкнул Геджа, выхватил револьвер, выстрелил, упал. Через мгновение убийцы уже не было. Его оружие валялось на полу. Алекс с искаженным лицом держался за левую руку. Живой. Гедж стоял на четвереньках, его светлые волосы были забрызганы кровью.

«Пусть форейтор подстегнет вожжами моего тигра», — подумала Левин. Она подобрала револьвер. Бросилась в погоню. Шаги Вокса на лестнице. Над перилами — голова в черной шерстяной шапке. Она целилась в него из «манурина», куда более тяжелого, чем ее «ругер». Слишком тяжелого для ее измученного тела. Она выстрелила. Слишком поздно. Вокс петлял. Левин перескочила через несколько ступенек, голова кружилась. Они выбежали на улицу. Он— впереди, черная фигура на фоне серого неба и асфальта. Между красными зданиями складов.

— Стой!

Держа «манурин» обеими руками, она открыла огонь. В метре от него. Он резко остановился, обернулся.

— Не двигаться!

Он повиновался. Она увидела, как он медленно поднял правую руку к голове и стянул свой шлем.

Левин увидела безумные глаза на красивом лице, так гармонировавшим со скульптурным телом из комнаты со словарем. Жирный боров совершенно преобразился. И он улыбался. Он отшвырнул шлем, вытащил ключи из кармана и открыл дверцу машины.

— Я сказала: стоять!

— Пока, Мартина, до встречи над человечеством!

Она всадила ему пулю в правое плечо. Его тело отбросило назад, он ударился о дверцу. Посмотрел на нее с ужасом. За спиной Левин услышала шаги, приглушенные голоса. Вокс закричал:

— Мир—это всего лишь иллюзия, Мартина! Ты и я в вечности— вот единственная истина. И это возможно. Сейчас.

Он выпрямился, двинулся к ней, он взывал о жалости.

— Не двигайся!

— Подбери ключи. Заведи машину, давай уедем в Руасси. Ты не представляешь, что я могу тебе дать!

— Не двигайся, говорю тебе!

Движение справа, металлический звук. Она быстро повернула голову. Человек с камерой, поддерживаемый сзади звукооператором, вскарабкался на капот автомобиля. Гедж смотрел на них, плечи его красивого пальто были забрызганы кровью. Вокс снова завопил:

— Ты же не убьешь меня перед камерой! Пойдем со мной! Пошли их всех к черту, и пойдем.

Она держала его на мушке, ее руки не дрожали. «Этот мир так сладок, этот мир так жесток», — подумала она, и тут ее обогнул Алекс. Он остановился. Окровавленная рука безвольно свисала вдоль туловища. Здоровой рукой он держал наручники и знаком велел ей следовать за ним. Вдвоем им удалось надеть наручники на Жюльена Кассиди.

— Я люблю тебя, Мартина Левин, я люблю тебя, я люблю тебя! — кричал он, извиваясь на капоте. — Ты не представляешь, как я люблю тебя!

— Это гениально. Лучший кадр в моей жизни, — сказал Фред Гедж и упал без сознания.

Два офицера судебной полиции с недовольными лицами смотрели на телевизионщиков.

— Уберите этих разгребателей дерьма, — тихо приказал им Матье Дельмон.

— По-моему, шеф, они и так уходят, — сказал философски настроенный охранник.

— Им же лучше!

В фургончике медицинской службы Алексу Брюсу накладывали повязку на руку, а не спускавшая с него глаз Мартина Левин допивала третью чашку кофе. Матье Дельмон выждал, пока машина «Франс-2» повернет на проспект Президента Вильсона, и заглянул в фургон.

— Алекс?

— Да, шеф?

— Виктор попал в аварию.

— Он не умер? — услышал свой голос Брюс.

— Нет. Но ему очень скверно. Кассиди напал на него по дороге из аэропорта. Автокатастрофа.

— Где он сейчас?

—В госпитале «Клод Бернар» в Биша.

— Я туда поеду!

— В вашем-то состоянии? Не лучшая идея двадцатого века.

— Ничего, в двадцать первом исправлюсь. Виктор — мой лучший друг. Он и Фред Гедж.

— Гедж? О вкусах не спорят. Ох, да делайте что хотите, Алекс. Но я бы все-таки хотел, чтобы вы присутствовали, когда этого мерзавца поведут по ступенькам комиссариата. Пресса, радио, телевидение — все на свете уже толпятся у решетки. И ваши ребята там. Ждут его в полном составе.

— И хорошо. Мы взяли его благодаря их работе. Но я поеду к моему другу в Биша.

— Я с тобой, — сказала Мартина Левин.

— А ты не хочешь посмотреть, как мерзавца поведут по ступенькам?

— Я хочу быть с тобой.

— Ладно! Я вас оставляю, ребятки, — сказал Дельмон обиженным тоном и повернулся, чтобы уйти. — Кажется, вам есть о чем поговорить друг с другом.

— Когда доведем дело до суда, я смогу почитать тебе словарь, — сказала Левин, подходя к Брюсу.

— Мартина, мы обнимемся, когда повидаем Виктора.

— Да, да, понимаю — мужская дружба прежде всего!

Примечания

1

Vox — голос (лат.)

2

Французская судебная полиция выполняет задачу раскрытия правонарушений и задержания виновных.(Прим. перее.)

3

Сукин сын (исп.)

4

Способ действия (лат.)

5

В оригинале непереводимая игра слов: mer— море и mère— мать

6

«Над человечеством»

7

Пер. М. Кудинова.

Content

Доменик Сильвен
Голос

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания