Эрик Сигал

Сценарий счастья

Посвящаю Карей, Франческе и Миранде, единственным, кого я люблю

«Лучшие годы нашей жизни проходят сначала в рассуждениях:

«Еще слишком рано», — а затем: «Уже поздно».

Г. Флобер. Письма

Пролог

Вынужден сделать страшное признание.

Узнав о том, что Сильвия умирает, я не испытал большого отчаяния.

Знаю, это может звучать негуманно, особенно из уст врача. Но я просто не в состоянии думать о ней как о какой-то очередной пациентке. На самом деле, когда мне в первый раз сказали, что после стольких лет она хочет меня видеть, я чуть ли не вообразил, что это жест примирения.

Интересно, что у нее на уме? Может, для Сильвии наше воссоединение — не более чем последняя отчаянная попытка спасти свою жизнь? Или под занавес, в состоянии полной безысходности, она вдруг захотела меня увидеть? Так же сильно, как хочу ее видеть я?

А что тогда ее муж? Если даже предположить такую невероятную вещь, что до сих пор она не говорила ему о наших с ней давнишних отношениях, ей, несомненно, пришлось рассказать ему об этом сейчас.

Однако, что бы ее муж ни чувствовал по этому поводу, он не сможет воспрепятствовать нашей встрече. В конце концов, он из тех, кто привык получать все самое лучшее, а в этой области медицины мне, бесспорно, равных нет.

Сильвия на два года моложе меня, ей всего сорок три. И судя даже по недавним газетным снимкам, она, как и прежде, очень красива. Вся такая лучезарная, такая живая… Не может быть, чтобы она была так серьезно больна! Для меня она всегда была воплощением самой жизни.

В первом телефонном разговоре со мной Нико Ринальди — муж Сильвии — был вежлив и официален. Речь идет о его жене, но в голосе нет и намека на эмоции. Напротив, он абсолютно уверен, что я незамедлительно окажусь в его распоряжении.

— У миссис Ринальди опухоль мозга. Вы не могли бы ее посмотреть прямо сейчас?

Несмотря на все его высокомерие, я, однако, улавливаю косвенное признание того, что обладаю некими способностями, которых у него нет. В бизнесе он виртуоз, но с Ангелом Смерти даже ему не сторговаться.

И это приносит мне удовлетворение.

Внезапно, будто вдогонку, он с едва заметным надломом в голосе добавляет:

— Я вас прошу!

Я обязан был помочь. Им обоим.

Через час история болезни и рентгеновские снимки уже лежали у меня на столе. Едва за секретаршей закрылась дверь, как я вскрыл конверт, наивно ожидая увидеть там что-то от самой Сильвии.

Но, конечно, там были только снимки ее мозга, сделанные на самой современной аппаратуре. Странно, но раньше мне казалось, что я знаю ее изнутри. Я забыл, что душа — не орган тела. А мозг — не вместилище души. И тут, как врач, я возмутился.

Даже на самых первых снимках было видно новообразование в мозгу. Кто ее консультировал? Я быстро пролистал историю болезни. Стандартно-стерильная медицинская терминология. Больная, белая замужняя женщина в возрасте сорока одного года, обратилась к профессору Луке Винджиано с жалобой на сильные головные боли. Он отнес их на счет эмоционального стресса и прописал новейшие транквилизаторы.

Затем, в нарушение принципа врачебной объективности, профессор позволил себе небольшое наблюдение личного характера. Судя по всему, отметил он, в жизни Сильвии имеется некий источник психологического напряжения. Должно быть, из некоего злорадства я поспешил приписать это ее браку.

Ведь она хоть и появлялась регулярно на фотографиях в обществе мужа (в качестве неотъемлемого украшения), но будто намеренно отводила себе весьма скромную роль — где-то на самой обочине его насыщенной событиями жизни. Нико же, напротив, был куда более публичной персоной. Его мультинациональный гигант, Миланский автомобильный завод (по-итальянски сокращенно — «ФАМА»), являлся не только крупнейшим в Италии производителем автомобилей, но и включал строительное и металлургическое производства, а также страховой и издательский бизнес.

Периодически в прессе появлялись сплетни о его связях с той или иной молодой талантливой особой. Конечно, все изобличающие его фотографии были сделаны на каких-то благотворительных мероприятиях, так что нельзя исключать, что это были не более чем пошлые репортерские домыслы. Но ведь сильные мира сего всегда в центре сплетен. Я в своей области достиг достаточных высот, чтобы знать это не понаслышке.

Правда или нет, но само по себе это предположение было сродни спичке, поднесенной к сухому хворосту моих эмоций. Я решил довериться журналистским инсинуациям и приписал отмеченное ее врачом внутреннее беспокойство интрижкам супруга на стороне.

Я силой заставил себя читать дальше.

Винджиано слишком долго не принимал болезнь Сильвии всерьез, и время было упущено самым преступным образом. Наконец он направил ее в Лондон на консультацию к невропатологу, снабдив письмом, которое начиналось с обращения «сэр» и перечисления всемирно признанных заслуг последнего.

Англичанин обнаружил опухоль, но счел ее уже неоперабельной. И действительно, на этой стадии уже и самый искусный хирург, вооруженный новейшим микрохирургическим инструментом, не мог бы удалить новообразование, не повредив жизненно важных центров. А скорее всего — не убив Сильвию на операционном столе.

И вот я стал для нее последней надеждой. Чувство, признаться, было довольно неловкое. Не спорю, к тому времени разработанный мною метод генно-инженерной терапии в нескольких случаях приводил к уменьшению опухоли. Метод заключался в расшифровке природы генных нарушений на уровне ДНК, коррекции дефектного гена и последующем обратном введении «исправленных» клеток больному.

Тут, впервые в жизни, я начал понимать, почему врачам не рекомендуется лечить своих близких. Иметь дело с кем-то, кто тебе дорог, означает с особой силой сознавать свое несовершенство.

Я не хотел видеть Сильвию в роли своей пациентки.

Не прошло и пятнадцати минут после того как принесли бумаги, как зазвонил телефон.

— Итак, доктор Хиллер, ваше мнение?

— Прошу прощения, но я еще не успел прочесть всю историю болезни.

— А разве ее последних снимков недостаточно, чтобы составить представление?

Он, конечно, был прав. Интересно, он что, хочет, чтобы я не слишком вдавался в подробности ее истории болезни? Может, он боится, что я стану винить его за длительное бездействие? Хотя в каком-то смысле так и было.

— Мистер Ринальди, боюсь, я разделяю мнение вашего лондонского врача. Такого рода опухоли неизлечимы.

— Но ведь ваш метод особенный! — настойчиво возразил он. И сказал то, чего я, кажется, подспудно ждал: — Вы не могли бы ее сегодня же посмотреть?

Я машинально взглянул на настольный календарь. День был расписан под завязку, а в половине пятого у меня был семинар. Зачем было сверяться с календарем, если я заранее знал, что не могу исполнить его просьбу? Если честно, перспектива такой скорой встречи меня даже обрадовала. Значит, не придется провести бессонную ночь в ее ожидании.

— В два часа вам удобно? — предложил я.

Но я, оказывается, недооценил Нико. Следовало бы догадаться, что он не удовольствуется предложенным, а станет торговаться.

— Вообще-то от нашей квартиры до вас всего несколько минут. Мы можем подъехать прямо сейчас.

— Хорошо, — со вздохом уступил я. Надо с этим поскорее закончить.

Через считаные минуты позвонила секретарша и доложила о прибытии мистера и миссис Ринальди.

Сердце у меня часто забилось. Через несколько секунд дверь распахнется — и в кабинет хлынет лавина воспоминаний. И до той минуты, когда я ее увижу, я не смогу дышать.

Первым я увидел его: высокий, импозантный, напряженный. Покатый лоб. Он бросил мрачный кивок в мою сторону и представил жену — как будто мы уже и так не были знакомы!

Я пригляделся к Сильвии. В первый момент мне показалось, что время никак не изменило ее лица. Глаза пылали все тем же черным огнем, хотя она нарочито избегала моего взгляда. Распознать, что у нее на душе, я не мог, но мало-помалу стал замечать какую-то перемену в ее облике.

Возможно, то был всего лишь плод моего воображения, но в ее лице мне почудилась усталость и непонятная печаль, не связанные с болезнью. Наверное, это было выражение человека, живущего не самой счастливой жизнью.

Я неуклюже шагнул вперед и протянул руку ее мужу. А Сильвии тихо сказал:

— Рад тебя снова видеть.

ЧАСТЬ I

Весна 1918 года

1

Местом встречи был Париж. Те из нас, кто выдержит третью степень устрашения и последующую суровую подготовку, будут вознаграждены командировкой в Африку, чтобы с риском для собственной жизни спасать других людей. Если получится. Для меня это была первая поездка на восток от Чикаго.

Самолет прилетал на рассвете. В десяти тысячах футов под крылом оживал великий город — как чувственная красавица в ранних лучах солнца стряхивает с себя ночную негу.

Через час, получив багаж, я уже ехал на метро в самый центр Сен-Жермен де Пре. Район оглашали звуки оживленного утреннего движения — я бы назвал их «музыкой асфальта».

Я нервно взглянул на часы. Оставалось всего пятнадцать минут. В последний раз сверившись с картой города, я как безумный помчался бегом в штаб-квартиру организации «Медсин Интернасьональ». Это оказалась склеротичная архитектурная древность на улице Сен-Пэр.

Я прибежал весь взмыленный, но все-таки успел.

— Присаживайтесь, доктор Хиллер.

Франсуа Пелетье, ехидный Великий Инквизитор, сильно напоминал Дон Кихота. Вплоть до клочковатой бородки. Единственное отличие заключалось в сорочке, которая у него была расстегнута чуть не до пупка. А еще в сигарете, которую он небрежно держал в костлявых пальцах.

Как и подобает, с ним был лысеющий Санчо Панса, с маниакальным упорством записывающий что-то в блокнот, а также пышногрудая голландка тридцати с небольшим лет. Дульсинея?

С первого момента собеседования стало ясно, что Франсуа имеет предубеждение против американцев. Он взваливал на них вину за все недуги современного человечества — от радиоактивных отходов до повышенного холестерина.

Француз с самым недружелюбным видом обрушил на меня град вопросов, на которые я поначалу отвечал как вежливый человек и профессионал. Но когда стало ясно, что конца этому не будет, я стал язвительно огрызаться, мысленно гадая, когда ближайший рейс на Чикаго.

Прошел целый час, а господин Пелетье все продолжал выпытывать у меня микроскопические детали моей биографии. Например, его интересовало, почему во время войны во Вьетнаме я не сжег свою повестку.

В ответ я спросил, сжег ли он свою, когда французы воевали там до нас.

Он быстро сменил тему, и мы продолжили нашу пикировку.

— Скажите, доктор Хиллер, вы знаете, где находится Эфиопия?

— Вы подвергаете сомнению мою эрудицию, доктор Пелетье?

— А если я вам скажу, что трое других американцев, с которыми я проводил собеседование, полагали, что эта страна расположена в Южной Америке?

— Я отвечу, что вам попались кретины. И не нужно было тратить на них время.

— Согласен с обоими утверждениями.

Он вскочил и зашагал по комнате. Потом так же резко остановился, развернулся и выпалил:

— Представьте на минуту, что вы находитесь в убогом полевом госпитале, в дебрях Африки, за многие мили от любого из тех мест, которые у вас ассоциируются с цивилизацией. Как бы вы в такой ситуации сохранили ясность рассудка?

— При помощи Баха, — не моргнув глазом ответил я.

— Что, что?

Иоганна Себастьяна. Или любого из его родственников. Я всегда начинаю день с пятидесяти отжиманий, пятидесяти приседаний и двух-трех бодрящих прелюдий и фуг.

— Ах да! Из вашего досье мне известно, что вы неплохо музицируете. К несчастью, в списке оборудования для наших госпиталей рояли не числятся.

— Это не страшно. Я с таким же успехом умею играть мысленно. У меня есть портативная клавиатура, я могу взять ее с собой. От нее никакого шума, зато она позволит мне сохранить гибкость пальцев и душевный покой.

Впервые за все утро мне, кажется, удалось произвести короткое замыкание в этой сети антагонизма. Какой камень он теперь в меня зашвырнет? Я был весь начеку.

— Ну что ж, — вслух рассуждал Пелетье, оглядывая меня с головы до ног, — пока что вы держались молодцом.

— Вас это как будто огорчает?

Франсуа уставился на меня в упор и с сомнением произнес:

— А как насчет антисанитарии? Голода? Страшных болезней?

— Я год проработал в приемном отделении. Думаю, меня уже не удивишь никакими медицинскими ужасами.

— А проказа? Оспа?

— Должен признаться, в Мичигане я ни одного такого случая не встречал. Вы что, задались целью меня отговорить?

— В каком-то смысле, — признался он, заговорщицки нагнувшись и выпустив мне в лицо отвратительное облако дыма. — Потому что если вы в конечном счете сломаетесь, то лучше сделать это здесь, чем в Африке.

Вдруг подала голос голландка:

— Объясните, почему вы решили ехать в страны «третьего мира», вместо того чтобы посещать больных на дому где-нибудь на Парк-авеню?

— А желание помогать людям вы в счет не берете?

— Ну, это очень банальный ответ, — заявил Санчо Панса, предварительно законспектировав мои слова. — Может, придумаете что-нибудь пооригинальнее?

Я начал терять терпение. И самообладание.

— Сказать по правде, вы меня разочаровали. Я думал, что в «Медсин Интернасьональ» работают сплошные альтруисты, а не такие прожженные циники и зануды.

Троица обменялась взглядами, после чего Франсуа Пелетье опять повернулся ко мне и в лоб спросил:

— А как насчет секса?

— Ну, Франсуа, не здесь же… Не при всех, — огрызнулся я. Мне уже было все равно, что они решат.

Его клевреты расхохотались. И сам Франсуа тоже.

— Ну вот, Мэтью, вы ответили и на другой крайне важный для меня вопрос. С чувством юмора у вас все в порядке. — Он протянул руку. — Добро пожаловать в команду.

К этому моменту я уже и сам не был уверен, что хочу быть в этой команде. Но, вспомнив, в какую даль мне пришлось лететь и через какое унижение пройти, я решил принять предложение. По крайней мере, не отвергать его с порога. Утро вечера мудренее.

Трехнедельная подготовка к поездке в Эритрею должна была начаться через день. Так что у меня было сорок восемь часов, чтобы насладиться красотами Парижа.

Я въехал в ночлежку на Левом берегу, снятую организаторами для кандидатов на поездку, и сразу решил, что она не лишена колорита. Это был клоповник, из тех, где каждая комната представляет собой воплощенное убожество (в том, что обстановка одинаково обшарпана во всех номерах, у меня сомнений не было), а каждая кровать издает страшный скрип. У меня мелькнула мысль, что Франсуа нарочно решил закалить нас перед грядущими испытаниями.

Мой брат Чаз говорил мне, что в Париже, даже если постараться, не найти плохой еды, и оказался совершенно прав. Я питался в заведении под названием «Ле Пти Зэнк», где на первом этаже надо было выбрать себе экземпляр из всевозможных экзотических ракообразных, а потом тебе его подавали наверх. Если бы у меня хватило смелости поинтересоваться названием тварей, которых я поедал, я, вероятно, не получил бы от них такого удовольствия.

Следующие два дня оказались настоящим шоком для моего организма. Задаться целью осмотреть художественные сокровища Парижа за такое короткое время — все равно что попробовать одним махом заглотить слона. Но я приложил к тому максимум усилий. С рассвета до поздних сумерек я каждой порой вбирал в себя этот волшебный город.

После того как меня выставили из Лувра, с тем чтобы сразу запереть музей на ночь, я наскоро перекусил в каком-то бистро по соседству и пешком побрел по бульвару Сен-Мишель, пока не оттоптал ноги настолько, что был не в силах больше куда-нибудь двигаться, как только вернуться в компанию тараканов в своей комнате.

Стоило мне присесть — кажется, впервые за весь день, — и я окончательно сломался перед разницей во времени, преследовавшей меня с самого прибытия.

Не разуваясь, я рухнул на кровать и моментально погрузился в постпарижскую кому.

Естественно, я в точности помню эту дату: 3 апреля 1978 года. Начался этот день, впрочем, как все другие: я побрился и принял душ, выбрал свою самую крутую рубашку (голубой батник с коротким рукавом), после чего направился на улицу де Сен-Пэр, где меня ожидал первый день подготовки к операции «Эритрея».

Ко мне уже вернулась уверенность в себе, я снова знал, чего хочу, и был готов ко всему.

Только не к ожидавшей меня засаде эмоционального свойства.

Большинство моих товарищей уже были в сборе и непринужденно общались за чашкой кофе. Франсуа Пелетье, делая короткие перерывы между затяжками, познакомил меня с четырьмя кандидатами-французами (одна из которых была очень симпатичная девушка), двумя голландцами (у одного на голове была большая шляпа, ему предстояло проводить основную часть анестезии — только не спрашивайте меня, какая тут связь).

И с Сильвией.

У меня перехватило дыхание. Это была поэма без слов.

Все в этой девушке было прелестно. Сильвию можно было назвать антиподом Медузы: та была столь страшна на вид, что одним взором обращала все живое в камень — тут от одного взгляда ты превращался в желе.

Девушка была в джинсах, тонком свитере и без всякой косметики. Длинные черные волосы собраны сзади в конский хвост. Но этой простотой вряд ли можно было кого-то обмануть.

— Не делай поспешных выводов из ее внешности, — предостерег Франсуа. — Сильвия — искусный диагност, поэтому я взял ее, невзирая даже на то, что дед у нее был фашист, а отец всеми силами способствует распространению рака легких.

— Добрый день, — выдавил я, хватая ртом воздух. — Грехи ее деда я еще могу понять, но в чем заключается канцерогенность ее отца?

— Все очень просто, — усмехнулся Франсуа. — Его фамилия — Далессандро.

— Владелец «ФАМА»? Итальянского автомобильного концерна?

— Вот именно. Главный загрязнитель шоссейных и прочих дорог. Не говоря уже о вредных отходах их производства… — Франсуа произносил это с каким-то извращенным восторгом.

Я взглянул на девушку и спросил:

— Он меня опять разыгрывает?

— Нет, все правильно. Обвинение обоснованно, — призналась она. — Прошу обратить внимание, что наш апостол Лука забыл упомянуть, что мой экологически грешный отец в войну воевал на стороне американцев. А вы сами откуда, Мэтью?

— По случайному совпадению, из еще одной столицы автомобилестроения — Диборна, штат Мичиган. Только моя фамилия не Форд.

Франсуа, показывая на меня пальцем, шутливо предостерег:

— Между прочим, Сильвия, с этим типом надо держать ухо востро. Это он только притворяется таким простачком с крестьянской фермы. А на самом деле он профессиональный пианист и владеет итальянским.

— Правда? — Она взглянула на меня с уважением.

— Ну, до вашего английского мне очень далеко. Но когда вы всерьез занимаетесь музыкой, итальянский вам просто необходим.

— Un amante dell opera? Вы любите оперу? — живо спросила она.

— Да. А вы?

— Безумно! Если вы родились в Милане, то неизбежно будете сходить с ума по двум вещам — футболу и опере. La scalciata и La Scala.

— И la scallopina[1], — добавил я, гордый своей эрудицией.

В этот момент Франсуа прорычал:

— А теперь все займите свои места и закройте рот! Коктейль будет позже.

Разговор моментально стих, и мысли присутствующих сосредоточились на медицине.

Все расположились как кому удобнее. Сильвия и еще двое сели прямо на пол, по-турецки.

— Позвольте вас сразу предостеречь, — с места в карьер начал Франсуа. — Если кто-то еще не успел возненавидеть меня всей душой, то это наверняка произойдет к концу первой недели нашей работы в поле. Там будет очень жарко и опасно. И все время на нервах. В таких условиях вам еще бывать не приходилось. Эфиопия и до гражданской войны входила в число беднейших стран мира, с годовым доходом девяносто долларов на душу населения. Народ там живет в условиях постоянного голода, усиливаемого нескончаемой засухой. Это подлинный кошмар.

Он перевел дух и сказал:

— А теперь, как и подобает, начнем с чумы.

Проект номер 62 организации «Медсин Интернасьональ» был запущен.

Судя по всему, в том, что касается женщин, я испытываю комплекс киноперсонажа Гручо Маркса, которому открывают двери там, куда он вовсе и не рвется. Стоит какой-нибудь особе противоположного пола проявить ко мне маломальский интерес, как я пускаюсь в бегство. Так случилось и в Париже в то утро.

Но, конечно, не с Сильвией, а с Дениз Лагард.

Это была бойкая остроумная докторша из Гренобля с впечатляющим «балконом» — как живописно выражаются французы. (Поразительно, как быстро набираешься полезных словечек!) В любой другой ситуации она показалась бы мне исключительно аппетитной.

Ужинать мы все отправились в какой-то ресторан, где подавали — хотите верьте, хотите нет — более двухсот сортов сыра. В обычных обстоятельствах я бы сейчас пребывал в гастрономическом раю. Но в тот вечер мои вкусовые рецепторы, как и все прочие органы чувств, совершенно одеревенели. Слишком сильным оказалось первое впечатление, произведенное на меня Сильвией.

Дениз ухитрилась сесть рядом со мной и, не смущаясь, двинулась в атаку. Через три часа, попивая кофе, она с беззастенчивой откровенностью объявила:

— Мэтью, я нахожу тебя крайне привлекательным.

Я отреагировал ответным комплиментом, надеясь, что это не заведет меня туда, куда, несомненно, должно было завести.

— Хочешь, я покажу тебе Париж? К несчастью, ответил я неудачно:

— Спасибо, я его уже видел.

Она все поняла, и у меня появился первый враг.

Сильвия никогда не бывала одна. Подобно персонажу известной сказки, она всюду появлялась в сопровождении вереницы поклонников и прихлебателей обоего пола.

И я быстро понял, насколько плотно ее опекают. В самом зловещем смысле.

В ту пятницу я пришел на лекцию рано. Взглянув от нечего делать в окно, я заметил Сильвию, она грациозно прошагала по тротуару и вошла в здание. Любуясь ею, я вдруг заметил, что в дополнение к обычной свите метрах в ста сзади за ней следует огромный, похожий на шкаф тип средних лет. У меня появилось пугающее ощущение, что он ведет за ней слежку. Конечно, это мог быть и плод моего воображения, поэтому сразу я ей ничего не сказал.

Получасовой перерыв на обед мы (согласен, не слишком по-французски) проводили тут же, поглощая свои сандвичи-багеты. Сильвия вышла на улицу, чтобы купить газету. За несколько минут до начала следующей лекции я увидел, как она возвращается. В десятке метров от нее торчал тот же дядька, напряженно следивший за ней взглядом.

Теперь я точно знал, что ничего не придумываю, и решил ее предостеречь.

После занятий, когда мы дружной стайкой вернулись в свой «Термит-Хилтон», как мы окрестили ночлежку, я бесстрашно спросил у Сильвии, не откажется ли она пропустить со мной по стаканчику и переговорить по одному конфиденциальному вопросу.

Она ответила дружелюбным согласием, и мы отправились в небольшой винный погребок по соседству.

— Итак? — улыбнулась она, глядя, как я втискиваюсь в тесную кабинку с бокалом белого вина в каждой руке. — В чем дело?

— Сильвия, я не сомневаюсь, что у тебя этот вечер уже распланирован. Поэтому буду краток. Не хочу тебя расстраивать… — Я колебался. — Но мне кажется, за тобой кто-то следит.

— Я знаю. — Она нисколько не удивилась.

— Знаешь?

— За мной всегда следят. Отец боится, как бы со мной чего не случилось.

— Иными словами, этот тип — твой телохранитель?

— В некотором роде. Но я предпочитаю думать о Нино как о моем добром волшебнике. Ты не думай, папа у меня не сумасшедший. Мне горько это говорить, но причины у него достаточно веские… — Голос у нее дрогнул.

О господи! Я, кажется, наступил на больную мозоль. Я вдруг вспомнил, что ее мать много лет назад была похищена и убита. Я сам читал в газетах. Пресса кричала об этом по обе стороны океана.

— Ах ты, — смущенно пробурчал я. — Прости, что спросил. Мы можем вернуться к остальным.

— А куда нам спешить? Допьем лучше свое вино и немного посплетничаем. Ты следишь за чемпионатом НБА?

— Не очень внимательно. Ты же знаешь, ординатор каждую свободную минуту использует, чтобы поспать. А почему ты спросила?

— Понимаешь, «ФАМА» содержит собственную профессиональную команду в Европейской лиге. Каждый год мы вербуем игроков, вылетевших из НБА. Я думала, может, ты приметил одного игрока из «Детройт-Пистоне», в последнее время он немного сбавил, но, кажется, еще в состоянии пару сезонов продержаться в лиге пониже.

— Знаешь что? Я проконсультируюсь у специалиста. Когда стану писать своему брату Чазу, спрошу его. Он на спорте просто помешан.

— Вот чего мне будет недоставать в Африке! Всякий раз, как наши ребята играли в Англии, отец прилетал и брал меня на игру.

— А между матчами ты в Англии чем занималась?

— После смерти матери я там училась без малого десять лет. И медицинский диплом получила в Кембридже.

— Ага, вот откуда у тебя это потрясающее произношение. А какая у тебя врачебная специальность?

— Пока не решила. Но думаю, что-нибудь вроде детской хирургии. Это будет зависеть от того, какие у меня руки — что я и намерена выяснить. А ты?

— Ну, поначалу меня тоже манил скальпель. Но я совершенно уверен, что через несколько лет этот инструмент отойдет в прошлое и все будет делаться посредством генных технологий. Именно этим я и хотел бы в конце концов заняться. Так что после Африки пойду изучать что-нибудь вроде микробиологии. А пока я весь в предвкушении нашей поездки. А ты?

— Вообще-то, только это между нами, я иногда сомневаюсь, что у меня получится.

— Не волнуйся. Если учесть, сколько факторов было против тебя, я уверен, что Франсуа не стал бы тебя брать, если бы не считал, что ты справишься.

— Надеюсь, — едва слышно сказала она. В голосе все еще слышалась неуверенность.

И я вдруг почувствовал, что под этой безупречной внешностью кроется сомневающаяся натура. Было приятно знать, что ничто человеческое ей не чуждо.

На выходе из бистро я приметил Нино, торчащего возле парковки. Он делал вид, что читает газету.

— А кстати, Сильвия, он и в Эритрею с тобой полетит?

— Нет, слава богу. Вообще-то мне впервые придется по-настоящему позаботиться о себе самой.

— Что ж, если тебя это утешит, можешь сообщить своему отцу, что я стану тебя оберегать.

По ее лицу было видно, что она благодарна мне за эти слова. Сильвия улыбнулась мне, и моментально все мои усилия не влюбиться пошли прахом.

2

Подходила к концу вторая неделя наших занятий. Я узнал, что в Парижской опере дают спектакль, который бывает только раз в жизни. Легендарная Мария Каллас будет в последний раз петь Виолетту в «Травиате». Я твердо решил не упустить свой шанс. Это, конечно, было ребячество, но я сослался на недомогание и отпросился с семинара, чтобы отстоять очередь за входными билетами.

Надо ли говорить, что таких желающих послушать Каллас в Париже и окрестностях было хоть отбавляй. Передо мной оказалось столько народу, что их с лихвой хватило бы, чтобы заполнить театр до отказа. Однако я напомнил себе, что всегда вел жизнь праведника и если моя добродетель заслуживает хоть какого-то вознаграждения, то почему бы этому не случиться теперь.

Мои безмолвные мольбы были услышаны. Около половины седьмого, когда очередь продвинулась на каких-то двадцать шагов и дела казались безнадежными, меня окликнул женский голос:

— Мэтью, ты ведь, кажется, себя плохо чувствовал?

Взят с поличным! Обернувшись, я увидел, что со мной говорит не кто иной, как сама Первая Красавица.

Сильвия изменила своей обычной строгой прическе и распустила волосы. Волосы каскадом падали ей на плечи. На ней было простое черное платье, открывавшее куда большую часть ее ножек, нежели неизменные джинсы. Короче говоря, она была ослепительна.

— Со мной полный порядок, — объяснил я. — Не мог же я пропустить Каллас! Но в любом случае я наказан за прогул: не похоже, чтобы я попал на спектакль.

— Тогда идем со мной. Фирма моего отца держит здесь ложу, а сегодня я в одиночестве.

— Вот было бы здорово! Но ты уверена, что я одет подобающим образом? На твоем фоне… — Я показал на свою потрепанную джинсовую рубашку и вельветовые штаны.

— Мэтью, тебе же не на сцену выходить! Тебя никто, кроме меня, не увидит. Идем, а то увертюру пропустим!

Она взяла меня за руку и повела через толпу возбужденных соперников, не доставших билета, и дальше, по знаменитой мраморной лестнице. У меня захватило дух от сводчатого фойе, выполненного в красном, голубом, белом и зеленоватом камне, похожем на мрамор.

Мои опасения подтвердились: во всем театре я оказался единственным мужчиной без смокинга или фрака. Но я утешил себя тем, что невидим. То есть — кто бы стал смотреть на меня, когда рядом находилась Венера Миланская?

Служитель в униформе провел нас по опустевшему коридору к входу в ложу, обитую алым бархатом. Мы смотрели сверху на переполненный зал, на высоченный свод авансцены. В центре зала с окаймленного позолотой потолка, расписанного самим Шагалом, свисала на цепях легендарная театральная люстра. Сюжетами росписи служили сцены самых знаменитых оперных и балетных спектаклей с явным преобладанием влюбленных пар.

Где-то внизу оркестранты настраивали инструменты, и я ощутил себя поистине на небесах. Мы заняли два передних кресла, в ложе для нас была приготовлена небольшая бутылка шампанского. Я вспомнил навыки, приобретенные за годы работы официантом, и наполнил наши бокалы, не пролив ни капли. После чего провозгласил подобающий моменту тост.

— За тех, кому я обязан этим спектаклем! — начал я. — За Миланский автомобильный завод и ближайших родственников его руководства.

Она рассмеялась, оценив шутку.

Свет начал гаснуть. В ложу вошел медведь Нино (тоже в смокинге!) и скромно устроился сзади. Выражение лица у него было, как всегда, лишено эмоций, и я все гадал, с удовольствием он сюда пришел или нет.

— Ты хорошо знаешь «Травиату»? — спросила Сильвия.

— Так себе, — скромно ответил я по-итальянски. — В колледже по «Даме с камелиями» писал диплом. А вчера после занятий оживил в памяти кое-какие фрагменты. Почти час играл!

— Ого! А где же ты пианино нашел?

— Я отправился в «Ла Вуа де Сон Мэтр» и сделал вид, что собираюсь у них что-нибудь купить, а сам незаметно пристроился к «Стейнвею». К счастью, они меня не выставили.

— Жаль, что я не слышала. Почему ты меня не позвал?

— Да я и сам не знал… Но мы с тобой можем пойти туда завтра, если захочешь. Менеджер магазина меня приглашал в любое время.

— Мэтью, считай, что ты мне пообещал! — Она подняла бокал, словно заранее выражая свою благодарность. Даже в темноте зала ее улыбка сверкала жемчугом.

Вступительный хор — «Высоко поднимем мы кубки веселья…» — вполне соответствовал моему настроению. Я был заворожен присутствием легендарной Каллас на сцене, но тем не менее регулярно украдкой бросал взоры на Сильвию, наслаждаясь ее идеальным профилем.

Прошло полчаса от первых аккордов. Теперь на сцене стояла героиня, начиналась ее ария «Как странно, как странно…». «Ужели это сердце любовь узнало?» — пела Виолетта, имея в виду, что, невзирая на ее многочисленные любовные похождения, Альфред был ее первой настоящей любовью.

Каллас была в ударе и всей своей уникальной силой перевоплощения передавала страсть героини. Сильвия на мгновение повернулась ко мне, желая разделить охвативший ее восторг, а я подумал, было ли у нее в жизни подобное чувство. И если да — то к кому.

Первый акт подошел к концу, и под гром аплодисментов опустился занавес. В ложе появился еще один лакей с новой бутылкой шампанского и с канапе на подносе. Будучи в гостях, я счел необходимым внести свою лепту, хотя бы интеллектуальную. И сделал довольно нудное замечание:

— Ты обратила внимание, что на протяжении всего акта в музыке не было ни единой паузы? Ни одного речитатива — ни даже арии вплоть до самой «Как странно…».

— Да? А я даже не заметила…

— В том-то и фокус! Верди был дьявольски хитроумен.

— Как и мой сегодняшний спутник.

Свет снова погас, и на сцене начала разворачиваться трагедия.

Через несколько минут, под громоподобный рев духовых Виолетта поняла, что обречена: «Ах, гибну, как роза, от бури дыханья…» И наконец Каллас упала без чувств, чтобы ожить лишь на мгновение, взять невероятно высокое си-бемоль — и умереть от этого финального усилия.

Публика была так захвачена происходящим, что боялась разрушить чары высокого искусства. Постепенно разрозненные всплески аплодисментов слились в гром восторженных рукоплесканий, а я вдруг ощутил в своей ладони руку Сильвии. Я посмотрел на нее. Она была в слезах.

— Прости меня, Мэтью. Это так глупо…

Момент был трогательный, а извинения — излишними. У меня самого глаза были на мокром месте.

Я накрыл ее другую руку своей ладонью. Сильвия не двигалась, и в такой позе мы оставались вплоть до финала.

Я сосчитал: оперная дива четырнадцать раз выходила на поклон. Обожатели приветствовали ее стоя. Я хлопал без устали из эгоистических побуждений: пока в Каллас летели букеты, я оставался с Сильвией наедине. Мы наконец вышли из театра и сразу же увидели деликатно поджидавшего нас Нино.

Сильвия взяла меня под руку и предложила:

— Может, пройдемся?

— Охотно.

Она сделала едва заметный знак своему телохранителю, и мы отправились на ночную прогулку по Парижу. По пути нам попадались рестораны, заполненные театралами, которые поднимали свои «кубки веселья» и «жадно льнули к ним устами». Мы делились впечатлениями от артистизма Каллас.

— Понимаешь, дело ведь не только в голосе, — говорила Сильвия. — Она так перевоплощается в своих героинь, что их образы становятся совершенно реальными.

— Да. И особенно если учесть, что первая исполнительница у Верди весила почти сто двадцать килограммов. Серьезно! В сцене гибели Виолетты публика рыдала. От смеха! А Каллас в свои годы выглядит как стройная молодая женщина, а не какая-нибудь рекордсменка по борьбе сумо.

Сильвия отреагировала мелодичным смехом.

Пройдя всю улицу Сент-Оноре, я предложил поймать такси — или, на худой конец, сделать знак Нино, который покорно следовал за нами в «Пежо» со скоростью около двух миль в час (не в машине «ФАМА», отметил я). Но Сильвия, полная энергии, настояла, чтобы мы и остаток пути проделали пешком.

Перед тем как перейти через Сену по мосту Нёф, мы присели на скамейку, чтобы перевести дух. Отсюда город являл собой целую Галактику, разбегающуюся в бесконечность.

Мы были совершенно одни, и я гадал, поделиться ли с ней своими спутанными мыслями и переживаниями. Достаточно ли хорошо мы друг друга знаем? В этом я еще не был уверен. Однако решил рискнуть.

— Сильвия, ты всегда так плачешь, когда слушаешь «Травиату»?

Она кивнула.

— Мы, итальянцы, сентиментальный народ…

— Американцы тоже. Но знаешь, я заметил, что происходящее на сцене находит у меня отклик потому, что имеет параллели в моей собственной жизни. Театр для меня — это своеобразный способ вспомнить свои былые переживания.

По ее глазам я видел, что она меня прекрасно понимает.

— Ты ведь знаешь про мою мать?

— Да.

— Знаешь, сегодня, когда врач на сцене объявил, что Виолетта мертва, я невольно вспомнила, как те же слова произнес мой отец о маме. Хотя… Чтобы вспомнить это, мне не требуется никаких театральных предлогов. Я по-прежнему ужасно по ней тоскую.

— А как с этим справился твой отец?

— Да никак. Прошло уже почти пятнадцать лет, а он все еще прячет голову в песок. Иногда мы с ним говорим по душам, но по большей части он весь в работе. Сидит у себя в кабинете, отгородившись от людей.

— И от тебя в том числе?

— Думаю, от меня — в первую очередь.

Я подумал, не слишком ли тяжела для нее эта беседа. Но она вдруг сама разговорилась:

— Я была совсем маленькая и не могла в полной мере оценить ее: она была первой женщиной-редактором «Ла Маттины», была предана делу социальных реформ и очень храбрая. А этой планке соответствовать нелегко. Но я думаю, мама была бы довольна тем, кем я стала. Точнее, кем пытаюсь стать.

Я не знал, ответить ли какой-нибудь ханжеской банальностью или высказать то, во что я действительно верил — что после смерти родители продолжают жить в душах своих детей.

Сильвия вздохнула и стала молча смотреть на другой берег реки. Я почти физически ощущал ее печаль.

— Эй, — тихонько произнес я после паузы. — Прости. Не надо мне было касаться этого.

Ничего. Честно говоря, я все еще нуждаюсь в том, чтобы говорить о маме. А новый друг — самый подходящий слушатель.

— Надеюсь, — тихо ответил я. — То есть… я надеюсь, что мы станем друзьями.

Сильвия смутилась. Потом сказала:

— Конечно. Мы ведь уже друзья.

Она тряхнула головой, взглянула на часы и торопливо поднялась.

— Бог мой, ты знаешь, который час? А мне к завтрашнему дню еще две статьи прочесть!

— Какие именно?

— По тифу, — ответила она уже на ходу. И мы двинулись в сторону дома торопливым шагом.

— Ага, — менторским тоном изрек я. — Позвольте вам напомнить, доктор, что это название включает, по сути, три заболевания…

— Да, — моментально отозвалась она, — сыпной тиф, болезнь Брилла-Цинссера и крысиный риккетсиоз.

— Отлично, — похвалил я, кажется, невольно покровительственным тоном.

— Перестань, Мэтью! Ты что, не веришь, что я окончила медицинский?

— Угадала, — беззлобно признался я. — В это действительно верится с трудом.

Светало. Сильвия повернулась ко мне с улыбкой:

— Благодарю за чудесный вечер.

— Да ты что? Это я должен тебя благодарить!

Возникла неловкая пауза. В обычной ситуации мы бы сейчас попрощались и разошлись. Но вместо этого Сильвия робко заметила:

— Я видела, что и тебя спектакль тронул до глубины души. Судя по тому, что ты сегодня рассказывал, можно предположить…

Я не дал ей договорить.

— Да. — Воспоминания до сих пор причиняли мне боль. — Это мой отец. Когда-нибудь расскажу.

Я легонько поцеловал ее в обе щеки и поспешил уединиться, чтобы уйти в мир сновидений.

3

Отца я любил, но и стыдился одновременно. Сколько я себя помнил, его жизнь всегда была похожа на какие-то психологические качели. Он либо оказывался «на вершине мира», либо был этим миром угнетен.

Иными словами, отец или был мертвецки пьян, или мучительно трезв.

И как ни печально, и в том, и в другом состоянии он был недосягаем для собственных детей. Я так просто не мог находиться в его обществе. Нет ничего страшнее для ребенка, чем неспособность отца или матери себя контролировать. А Генри Хиллер являл собой крайний пример такого папаши — он бросался от ответственности, не надев парашюта. То есть очертя голову.

Он был адъюнкт-профессором литературы в колледже Катлер Джуниор в городе Диборн, штат Мичиган. Думаю, главной целью своей жизни он выбрал саморазрушение. И весьма в том преуспел. Настолько, что допустил, чтобы коллегам по кафедре стало известно о его проблемах с алкоголем как раз за пару месяцев до того, как он должен был получить постоянную штатную должность.

Этот карьерный вираж они с мамой объяснили моему младшему брату Чазу желанием отца целиком сосредоточиться на писательском труде. Он сказал так: «Многие люди только мечтают создать ту великую книгу, которая есть в каждом из нас. Но требуется настоящее мужество, чтобы отважиться на это без страховочного троса в виде оплачиваемой должности».

Мама, напротив, не стала созывать семейный совет, чтобы объявить, что отныне будет совмещать обязанности хозяйки дома и добытчика.

Поскольку муж; «засиживался» допоздна, она поднималась спозаранку, готовила нам завтрак, делала бутерброды в школу, отвозила нас на занятия, после чего сама ехала в клинику, где раньше служила старшей медсестрой. Теперь из-за того, что ей требовался гибкий график, она низвела себя до роли «кочующей» сестры на подменах и выходила то в одно отделение, то в другое — в зависимости от того, где в этот день ощущалась нехватка рук.

Это свидетельствовало о ее разносторонних способностях, а также о большой жизнестойкости. В обмен на несколько свободных часов в дневное время, которые уходили на то, чтобы развезти нас из школы по многочисленным друзьям, зубным врачам, а самое главное — доставить меня на музыку, она возвращалась в больницу вечером и отрабатывала еще несколько часов. Увы, сверхурочной работой это не считалось.

Мама заботилась о нас всех, но кто заботился о ней ? Она вечно казалась усталой, вокруг глаз залегли глубокие черные тени.

Ни о чем я так не мечтал, как поскорее вырасти и снять с нее часть нагрузки. Чаз поначалу был слишком мал, чтобы понимать, что происходит. И я всеми силами старался оберегать его. Что означало свести до минимума его общение с отцом.

В десять лет я вызвался бросить школу и поискать работу, чтобы частично избавить маму от забот. Она посмеялась. Мама с благодарностью восприняла мой порыв и одновременно была им глубоко тронута. Однако объяснила, что по закону все дети должны учиться по крайней мере до шестнадцати лет. А кроме того, она надеется, что после школы я пойду в колледж:.

— Ну тогда хотя бы научи меня готовить ужин! Все-таки тебе полегче станет!

Мама нагнулась и крепко меня обняла.

Меньше чем через год мне было доверено это ответственное дело.

После моего дебюта отец весело похвалил:

— А шеф-повар у нас молодец!

От этих слов меня бросило в дрожь.

Если за ужином отец был «в приподнятом настроении», он принимался пространно допрашивать меня и Чаза о наших делах в школе и общественной работе. Мы оба всячески старались увильнуть. Так мне пришла идея поменяться с отцом ролями и начать расспрашивать его о том, что он написал за прошедший день. Ведь даже если замысел произведения еще не был воплощен на бумаге, он, безусловно, существовал в голове автора — что-то вроде «концепции образов». И отец стал делиться с нами мыслями, которые, по его мнению, заслуживали внимания.

На самом деле через много лет, в колледже, я получил пятерку за сравнительный анализ образов Ахилла и Короля Лира, что фактически было точным воспроизведением одной такой вечерней лекции моего родителя.

Я рад, что мне довелось получить хотя бы поверхностное представление о том, каким вдохновенным педагогом он некогда был. Очень скоро я начал понимать, какой пыткой стал для него добровольный уход от жизни. В то же время, будучи так называемым специалистом по всемирной литературе, он испытывал такое благоговение перед классиками, что практически оставил надежду создать что-нибудь стоящее. А жаль.

Мой брат уже в раннем детстве видел всю нетрадиционность нашего семейного уклада.

— Почему он не ходит на работу, как другие папы?

— Его работа — у него в голове. Неужели не понимаешь?

— Не совсем, — признался Чаз. — Разве головой он что-нибудь зарабатывает?

Этот малявка начинал выводить меня из себя.

— Заткнись и либо займись уроками, либо иди чистить картошку!

— Чего это ты тут раскомандовался ? — возмутился Чаз.

— Тебе еще повезло. — Я решил, что нет смысла объяснять, что я чувствую себя виноватым в том, что невольно заменяю ему отца.

Пока на плите что-то тушилось — а скорее всего, размораживалось, — я улучал полчасика, чтобы посидеть за пианино. Вот уж что действительно доставляло мне удовольствие.

Жаль, что в те годы у меня не было времени заняться спортом. Иногда мне недоставало друзей в потных футболках, которые занимали такое большое место в моей жизни в раннем отрочестве. Некоторым утешением, однако, служило то, что к старшим классам я музицировал на всех мероприятиях и практически был единственным парнем, кто мог составить конкуренцию нашим спортсменам в борьбе за лучших девчонок.

Фортепиано было моей неприступной крепостью, в которой я безраздельно царствовал как самодержный и единовластный монарх. Это был для меня источник неописуемой, почти физической радости.

Ужин в нашем доме обычно проходил очень быстро. Да и много ли нужно времени, чтобы проглотить макароны с сыром ? С последней ложкой, на ходу похвалив меню, отец обычно исчезал, оставляя сыновей прибираться на кухне.

Перемыв посуду, мы с Чазом усаживались за стол, и я помогал ему с математикой.

У него были проблемы в школе, по всей видимости, из-за невнимания и плохого поведения. Его учитель, мистер Портер, как-то отправил родителям записку. Она была перехвачена отцом, который пришел в невероятное возмущение. И решил разобраться лично.

— Чаз, в чем дело ?

— Ни в чем, — стал отнекиваться тот. — Он ко мне просто придирается.

— Ага, — промычал отец, — так я и думал! Очередной высокомерный обыватель. Так-так, придется пойти и приструнить его.

Я изо всех сил пытался его отговорить:

— Папа, папа, не нужно!

— Что такое, Мэтью? — вскинул брови отец. — Я, кажется, еще здесь глава семьи. Вот, чтоб ты знал, прямо завтра пойду и познакомлюсь с этим мистером Портером.

Я не на шутку встревожился и, дождавшись маминого возвращения с дежурства, поделился с ней своими опасениями.

— О господи! — простонала она. Было видно, что она дошла до точки. — Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он это сделал!

— Но как мы его остановим ?

Она не ответила. Позже, когда я сидел у себя за уроками, вдруг появился Чаз. Он уже был в пижаме. Брат сделал мне знак не шуметь и поманил на лестничную площадку.

На темной площадке мы были как двое моряков на плоту после кораблекрушения. До нас доносилась резкая перепалка родителей.

— Ради всего святого, — в негодовании взывала мама, — не порть ребенку жизнь!

— Черт побери, отец я ему или нет? Этот урод к нему цепляется, а я должен молчать?

— Не уверена, что все обстоит так, как говорит Чаз. В любом случае позволь мне самой разобраться.

— Джоан, я уже сказал, что сам займусь этим вопросом.

— Ля считаю, Генри, будет лучше, если им займусь я, — твердо заявила мама.

— Это почему же, хотел бы я знать?

— Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух.

Повисла тишина. Отец медленно трезвел. Потом в его голосе прозвучала озабоченность:

— Джоан, у тебя усталый вид. Может, присядешь, а я приготовлю тебе выпить?

— Нет!

— Я имел в виду кока-колу… Хоть эту малость я могу для тебя сделать?

— Нет, Генри, это не «малость», — объявила мама, и в ее голосе, в котором мы привыкли слышать заботу и тревогу о нас, теперь прозвучала горечь. — Боюсь, это самое большее, что ты можешь для меня сделать.

Весь дом, каждый его уголок был пропитан одиночеством. Я едва различил в темноте лицо братишки — он смотрел на меня снизу вверх, ища поддержки.

На сей раз я не нашелся, что ему сказать.

4

На другой день нас с Сильвией одолевала зевота. Все утро Франсуа ловил мой взгляд, но я вовремя отводил глаза. Пусть себе делает те выводы, которые ему больше нравятся.

Доктор же Далессандро вновь нацепила свою маску сельской училки, ничем не выдавая происходящих перемен в своей душе.

Мне показалось, она украдкой мне улыбается, но, может, я просто принял желаемое за действительное. Мне не терпелось переговорить с нею с глазу на глаз.

Лектор, приглашенный прочесть специальный цикл лекций по сыпному тифу, профессор Жан-Мишель Готтлиб из знаменитого госпиталя Ля Сальпетриер, был специалистом по так называемым «древним болезням» — таким, которые большинство людей считают давно искорененными. Например, оспа или чума. Или проказа, от которой и в наши дни страдают миллионы африканцев и индийцев.

Кроме того, он неназойливо напомнил нам, что, пока мы ведем свои разговоры в парижском комфорте, на земле регистрируется больше случаев туберкулеза, чем когда-либо в истории.

Если бы у меня еще оставались сомнения относительно работы в «Медсин Интернасьональ», то профессор Готтлиб мог по праву считаться живым аргументом в пользу этого выбора. И очень красноречивым. Я считал себя настоящим врачом, но в жизни не имел дела с черной оспой! В Америке даже самым малообеспеченным больным, получавшим лечение по обязательной государственной страховке, были сделаны прививки. Если не считать малыша нелегальных иммигрантов из Гватемалы, то я и полиомиелита толком не видел.

Декларация Независимости может сколько угодно провозглашать всех людей равными перед богом. Но трагическая правда нашего мира состоит в том, что за пределами развитых индустриальных стран бессчетное число беднейшего населения планеты лишено элементарного права на охрану здоровья.

Думаю, именно это наполняло меня гордостью за то, что я вознамерился употребить свои умения на пользу «третьему миру». Мы будем не только лечить людей от болезней, от которых погибали их соплеменники, лишенные медицинской помощи, но сможем творить чудеса посредством профилактической медицины благодаря вакцинам, изобретенным учеными разных стран — от Эдуарда Дженнера, создавшего прививку от оспы в конце восемнадцатого века, до Джонаса Солка — «отца» вакцины от полиомиелита в двадцатом столетии.

Во время нашего, как никогда краткого, обеденного перерыва мы с Сильвией не стали вместе с остальными протискиваться к Готтлибу в стремлении выжать из него все до последней капли.

— Ну, как лекция? Нравится? — спросил я.

— Очень, — улыбнулась Сильвия. — Мне вообще-то повезло: вчерашний вечер я провела в обществе одного молодого доктора, который знаком со всеми новейшими публикациями о тифе.

Я хотел спросить о ее планах на этот вечер, но тут Франсуа стукнул указкой об пол и объявил о продолжении занятий.

Таким образом, мне пришлось весь день терпеливо выслушивать лекцию о всяких экзотических бациллах и не знать своей дальнейшей судьбы.

Ровно в пять часов профессор Готтлиб завершил лекцию и пожелал нам всем удачи.

Я стал собирать свои записи, и тут ко мне подошла Сильвия. Она как бы между прочим положила мне руку на плечо и спросила:

— Ты мне сегодня поиграешь? Обещаю, что после этого мы позанимаемся.

— При одном условии, — предупредил я, — в промежутке я свожу тебя на ужин.

— Это не условие, это удовольствие. Когда встречаемся?

— В семь часов в вестибюле отеля.

— Отлично. Как мне одеться?

— Во что-нибудь красивое, — нашелся я. — До встречи.

Она помахала мне рукой и нырнула в толпу воздыхателей, чтобы в сопровождении своей свиты проследовать домой.

Когда мы встретились вечером, я не сразу понял, что, собственно, она изменила в своем одеянии. При ближайшем рассмотрении я заметил, что джинсы на ней были не синие, а черные, маечка — без логотипа и несколько более обтягивающая, чем всегда. А кроме того, она была при драгоценностях — тоже на свой лад: на ней было небольшое жемчужное ожерелье.

Моя «элегантность» была подчеркнута только что купленным в «Галери Лафайетт» голубым свитером.

Расцеловав меня в обе щеки, она немедленно спросила, не забыл ли я о домашнем задании. В ответ я показал на свою дорожную сумку, давая понять, что у меня в ней не белье для прачечной.

Выходя на улицу, она небрежно бросила:

— Я договорилась в отеле «Лютеция».

— Прошу прощения, — возмутился я, желая отстоять свою независимость, — но я зарезервировал нам столик в «Ле Пти Зэнк». Я же тебе говорил, это…

— Мэтью, одно другого не исключает. С отелем я договорилась только относительно рояля.

Как? Самое элегантное заведение во всей округе! Я не знал, чувствовать ли себя польщенным или негодовать. Поэтому решил не спешить с выводами и, взяв Сильвию под руку, зашагал к бульвару Распай.

Однако к тому моменту, как мы вошли в роскошное фойе отеля, мне уже сделалось не по себе. А войдя в гигантский танцевальный зал с высоченными потолками и множеством зеркал на стенах, я и вовсе был раздавлен. В дальнем конце зала стоял царственный рояль с поднятой крышкой.

— Ты и публику заказала? — попытался я пошутить.

— Не глупи. Я и этот зал не «заказывала».

— То есть мы здесь незаконно?

— Отнюдь. Я всего лишь позвонила менеджеру отеля и очень вежливо попросила у него разрешения прийти поиграть. Стоило ему услышать, кто ты такой, как он моментально согласился.

— А кто я такой?

— Талантливый пианист, который по контракту с «Медсин Интернасьональ» скоро уедет в такую глушь, что будет за тысячи миль до ближайшего инструмента. Он был потрясен твоим самопожертвованием.

Мое настроение сменилось с минорного на мажорное. И я понял, что мне оказана большая честь. Мне вдруг захотелось извлечь из этого инструмента все, на что он годен. И на что годен я.

Рядом на столике была приготовлена бутылка белого вина и два бокала.

— Тоже твоих рук дело? — спросил я. Она покачала головой и заметила:

— Там, кажется, карточка приложена. Я открыл конверт и прочел:

«Милые медики!

Желаю вам приятного музыкального вечера. Знайте, что люди всегда и везде восхищаются вашим стремлением нести добро несчастным мира сего.

Счастливой поездки вам обоим.

Луи Бержерон, менеджер».

— Сильвия, что ты ему наговорила? Что я — Альберт Швейцер?

Она рассмеялась.

— А почему ты думаешь, что ты хуже?

— Сейчас узнаешь.

Я сел и пробежал пальцами по клавиатуре. Звук вроде неплохой.

— Ого! — оценил я. — Только что настроили!

Моя единственная слушательница удобно устроилась в кресле, и я стал играть. Для начала я выбрал Прелюдию Баха № 21 си-бемоль-минор, внешне совсем несложную вещицу. Это хорошая пьеса, чтобы разогреть пальцы и не наврать. На протяжении всей вещи, за исключением четырех тактов, никаких аккордов, только одна нота для каждой руки. Но насколько это выверенная нота!

Сначала, тронув клавиши, я ощутил душевный трепет. Я почти три недели не играл всерьез и сейчас испытывал томительное нетерпение воссоединиться с музыкой. Я и не подозревал до этого момента, какое большое место она занимает в моей жизни.

По мере того как я переходил от одной пьесы к другой, я все больше отдалялся от своего физического местонахождения и сливался с самой музыкой.

Никакой программы заранее я не продумывал. Просто дал рукам слушаться веления сердца. А в тот момент моя душа пожелала до-минорной Сонаты Моцарта, соч. 457 по каталогу Кёзеля. С ощущением аллегро мольто не только в музыке, но и в душе я с чувством заиграл октавы, решительно задающие настрой всей пьесе.

Я был настолько загипнотизирован музыкой, что совершенно забыл о Сильвии. Я все меньше ощущал себя исполнителем и все больше — слушателем, внимающим чьей-то игре.

Сонату легко можно было принять за бетховенскую — мощную, выразительную, исполненную неизбывного страдания.

К середине медленной части я уже совершенно отрешился от реальности и ощущал себя космическим кораблем, плывущим где-то посреди Галактики.

Сколько времени прошло, я не знал, но постепенно начал приходить в себя и осознавать, где я и что я. Музыка снова была мне подвластна, и последние несколько тактов я сыграл с особым чувством. Затем в эмоциональном изнеможении уронил голову на грудь.

Не знаю, как Сильвия, а я чувствовал себя превосходно.

Она не издала ни звука. Только подошла ко мне, обхватила мое лицо ладонями и поцеловала в лоб.

Через несколько минут мы уже шагали в сторону ресторана. Бульвар Сен-Мишель успел погрузиться во тьму, и из кафе и бистро на улицу прорывался смех, эта самая человеческая из всех видов музыки. А Сильвия до сих пор не сказала ни слова о моей игре.

Из выставленных внизу морских тварей мы заказали себе ужин, после чего поднялись наверх, где официант открыл нам бутылку фирменного красного. Сильвия взяла в руки бокал, но пить не спешила. Она была задумчива. Наконец она смущенно начала:

— Мэтью, не знаю, как это получше сказать. Понимаешь, я родилась в мире, где все продается и все покупается. — Она помолчала, потом нагнулась ближе ко мне и с жаром закончила: — Нельзя купить только то, что ты мне сегодня подарил.

Я растерялся.

— Ты играешь, как бог. Ты мог бы стать профессиональным музыкантом.

— Нет, — поправил я. — Я — любитель в полном смысле слова.

— Но ведь мог бы! Я развел руками.

Может, да, а может, нет. Проблема в том, что невозможно играть Баха туберкулезному ребенку, прежде чем его вылечишь. Он его просто не услышит! Поэтому-то мы и едем в Эритрею. Ты согласна?

— Конечно, — с легкой заминкой согласилась она. — Я только подумала… Мне кажется, у тебя могло бы быть такое будущее!

Я вдруг понял, что ее тревожат собственные сомнения относительно столь значительного жизненного решения. Скорее всего, сомнения вполне объяснимые. Ведь она отправлялась в одно из немногих мест на земле, где о продукции «ФАМА» никто и слыхом не слыхал.

Было уже одиннадцать, когда мы наконец приступили к делу. Мы оккупировали столик в «Кафе де Флор», заказали по чашке кофе и принялись штудировать раздел учебника о болезнях, которые должны были стать темой наших завтрашних занятий.

Как и следовало ожидать, Франсуа, вечно восседавший в отдельной кабинке где-нибудь в уголке, подошел полюбопытствовать, чем мы заняты.

Взглянув на наши конспекты, он повернулся ко мне с шутливым упреком:

— Мэтью, ты меня разочаровал.

— О чем это ты? — К этому времени мы уже все перешли друг с другом на «ты», включая шефа.

— Ну просто, если бы я был в обществе такого прелестного существа, как синьорина Далессандро, я бы не стал тратить время на эпидемиологию.

— Скройся, Франсуа, — ответила Сильвия с таким же деланым негодованием.

И он скрылся.

Почти два часа мы штудировали завтрашний сложный материал, изобиловавший статистикой.

Наконец Сильвия объявила, что мы готовы.

— Может, закажем по чашке кофе без кофеина на сон грядущий?

— Конечно, почему бы нет. Тем более, если ты хочешь.

Вечер выдался длинный. Волнующий, но утомительный. Я не мог дождаться, когда наконец упаду на подушку.

— Мне одна мысль пришла в голову, — произнесла Сильвия, когда мы складывали книги. — Директор нашего японского филиала только что прислал моему отцу крошечный магнитофон. Новая модель. Что, если тебе записать несколько кассет? Мы их возьмем в Африку и будем там слушать.

У меня есть идея получше, — возразил я. — Поскольку нам не на что тратить деньги, мы можем купить записи каких-нибудь настоящих исполнителей, например, Ашкенази или Даниэля Баренбойма…

— Я предпочитаю тебя, — не унималась Сильвия.

— Пора отвыкать, — посоветовал я.

Мы вышли из кафе и медленно зашагали к отелю.

— С чего у тебя все началось? — спросила она. — Я имею в виду музыку.

— Ты хочешь услышать длинную или короткую версию?

— Я никуда не спешу. Хочешь, я покажу тебе хлебопекарню, и мы там купим себе по багету на завтрак? — Она улыбнулась.

В детстве меня часто посещала одна и та же фантазия: отец приходит к нам в школу на традиционный семейный спортивный праздник и побеждает всех других пап в стометровке. Само собой, это было из области нереального, поскольку в такие дни он всегда оказывался «не в духе».

Иногда отец все же объявлялся, »но садился в сторонке, как погруженный в свои мысли наблюдатель, и украдкой потягивал виски из фляжки. Так что я никогда не видел; чтобы он проявлял какую-то активность в физическом плане, пока в то утро он не появился у входа в школу. Я понял, что он направляется к мистеру Портеру, преподававшему математику у моего братца.

Я старался сосредоточиться на игре в баскетбол (она шла на половине площадки), и вдруг Томми Стедман как закричит: «Ну, Хиллер, твой отец и дает!»

В первый момент меня почему-то охватил минутный и ни на чем не основанный восторг. Мне ни разу не доводилось испытывать гордости за отца. К несчастью, радость так же быстро сменилась стыдом. Ведь восторженный возглас Томми был вызван не чем иным, как ловким хуком, который отец нанес мистеру Портеру. От удара математик потерял равновесие, и отец повалил его на землю.

Не успел я подбежать на помощь учителю, как он уже опять был на ногах и сердито грозил отцу пальцем.

— Ты еще об этом пожалеешь, пьяный дурак! — громко крикнул он и поспешил войти в здание.

Отец остался стоять на улице. Он часто дышал, а на лице его расплылась обычная торжествующая ухмылка. Он заметил меня и окликнул:

— Привет, Мэтью. Видел, как я этого верзилу уложил ?

Сердце у меня упало. Никогда еще я не испытывал подобного унижения. Мне захотелось распасться на отдельные капельки и просочиться в песок.

— Пап, ты это зачем сделал? Мама же тебя просила… — Тут я одернул себя. — Чазу только хуже будет.

Он присвистнул.

— Извини, сынок. Но не мог же я позволить, чтобы этот неандерталец преследовал твоего брата. Думаю, ты можешь мной гордиться. Идем, свожу вас пообедать.

— Не получится, пап. У нас еще четыре урока. Ты лучше иди домой.

Я видел, что он не уйдет, если я не возьму инициативу в свои руки, поэтому крепко ухватил его за рукав и довел до ворот. Спину мне жгли огнем пристальные взгляды одноклассников, но я не смел обернуться.

К несчастью, от ворот я краем глаза все-таки увидел ребят. Они все стояли и смотрели на меня и отца, храня многозначительное молчание.

От этого мне сделалось еще хуже. Я понимал, что насмешек не избежать, и в ужасе приготовился выслушать их, пусть не сейчас, а в другой раз.

Я двинулся назад, к одноклассникам, глядя только себе под ноги.

— Мэтью, с тобой все в порядке ?

Я поднял глаза и с изумлением увидел мистера Портера. Никакой враждебности я в его лице не заметил.

— Да, сэр. Все в порядке.

— И часто с ним такое ?

Я не знал, что ответить. Усугубить позор признанием, что отец хронический алкоголик? Или попытаться сохранить толику достоинства ?

— Время от времени, — туманно ответил я и не спеша направился к Томми Стедману. — Эй, мы играем или нет ?

— Играем, играем, Хиллер.

Как ни парадоксально, но больнее всего в этом, как ни крути, болезненном эпизоде было то, что мои друзья повели себя так благородно. Это мучило меня во сто крат сильней.

Слава богу, отец больше не предпринимал таких донкихотских вылазок во внешний мир. Он засел дома, «работая над книгой» и громко возмущаясь несправедливостью мироустройства.

Тот эпизод заставил меня со всей остротой почувствовать, что судьба ко мне не очень-то расположена. Но я несколько утешился вечером, когда отыгрался на Чазе.

Он, к счастью, быстро взрослел и вскоре уже был в состоянии убираться со мной по очереди. После этого он обычно удалялся к себе и учил уроки. Я оставался один и мог сесть за пианино. Играть я мог часами напролет, давая выход своей злости и демонстрируя самодисциплину, которой так недоставало моему отцу.

К старшим классам я уже был настолько загружен, что не имел возможности сидеть и выслушивать его, теперь уже ворчливые, лекции. А однажды он и вовсе перешел все границы.

Как-то поздним вечером я потел над «Фантазией-экспромтом» Шопена, как вдруг в дверях появился пошатывающийся отец и рявкнул:

— Я пытаюсь работать! Обязательно нужно играть так громко?

Я на секунду опешил, вспомнив, что наверху корпит над учебниками Чаз, однако не ропщет на громкую музыку. Я посмотрел отцу прямо в глаза и со злостью, но не повышая голоса, огрызнулся:

— Да.

После чего повернулся к инструменту.

С того момента отец перестал для меня существовать навсегда.

Я немного помолчал, потом тихо сказал:

— А вскоре он наложил на себя руки.

Сильвия крепко сжала мне руку.

— Он сроду никуда не ездил, но в гараже у него стояла машина. Иногда он выходил, садился за руль и, наверное, воображал, как мчится по дороге в какие-то дивные края. И вот однажды он надел на выхлопную трубу шланг… Я воспринял это как его окончательный отказ контактировать с миром.

Я взглянул на Сильвию. Она не могла найти слов.

— Вообще-то я редко об этом рассказываю…

— Конечно, — она меня поняла. — Об этом и не нужно часто говорить. Это всегда с тобой, за тонкой дымкой воспоминаний, так и ждет, чтобы выйти наружу, когда ты меньше всего ожидаешь.

Она меня понимала, эта девушка. На самом деле понимала.

Остаток пути мы прошли в полном молчании.

Дойдя до отеля, она тихонько меня поцеловала, снова сжала мою руку и ускользнула.

Была глубокая ночь, самое ненавистное для меня время суток. Но сейчас мне было не так одиноко, как всегда.

5

Как ни странно это звучит, но смерть отца принесла нам своего рода освобождение, хотя в нашей жизни наступил сложный период.

Смотреть на него было все равно что следить за человеком, балансирующим на канате над Ниагарским водопадом. Хотя окончательно отец сломался не сразу, можно сказать, что судьба его фактически была предрешена, едва он стал опускаться. И его кончина стала для меня всего лишь разочарованием.

Надо отдать должное священнику: он не стал говорить приторных надгробных речей. Не было нелепых слов о замечательном человеке, трагически вырванном из жизни в расцвете лет.

Пастор в нескольких коротких фразах выразил нашу общую надежду на то, что мятущаяся душа Генри Химера наконец обретет покой. И этим ограничился.

Как ни странно, слова горькой правды принесли мне куда большее утешение, чем могли бы принести какие-нибудь лицемерные мифы, доведись их выслушивать.

Неудивительно, что в нашей жизни со смертью отца мало что изменилось. Он просто исчез с ее периферии, а мы продолжали существовать как неполная семья, в которую превратились еще задолго до его смерти.

Что для меня действительно переменилось, так это темп жизни. Как раз в этот момент я был отобран представлять нашу школу на конкурсе молодых пианистов штата и занял там второе место.

Год назад я бы прыгал от радости, что меня вообще послали. Теперь же был разочарован тем, что получил вторую премию, а не первую.

В автобусе по дороге домой мой учитель мистер Адам утешал меня, говоря, что обладательница первого места Мариза Гринфилд «переиграла» меня не исполнением, а умением эффектно держаться на сцене.

— Она держалась с видом триумфатора, выглядела уверенно и одухотворенно и целиком отдавалась музыке.

— Но ведь то же самое можно сказать и обо мне!

— Знаю, знаю. Но она сумела создать себе в глазах жюри образ загадочной личности, в то время как ты оставался все тем же честным перед собой, открытым парнем. Но играл ты безупречно! Если бы конкурсанты выступали за ширмой, первая премия была бы твоя, это точно.

Вообще-то эта Марта потом подошла ко мне на банкете по случаю окончания конкурса и предложила выступить вместе на концерте фортепианных дуэтов. Я был польщен, и, наверное, мне надо было согласиться. Но у меня в планах было поступление в школу медицины, предстояло одолеть несколько курсов по естественнонаучным дисциплинам, не говоря уже о вступительных экзаменах как таковых.

И все же мы обменялись телефонами и пообещали друг другу не теряться. Один раз она мне даже звонила, но я в тот день выступал на вечере в школе (шлифовал свой сценический образ). Я так и не собрался ей перезвонить.

После двух часов прослушивания музыкальный факультет Мичиганского университета предложил мне полную стипендию. Я был на седьмом небе от счастья и домой, кажется, летел на крыльях. Но по-настоящему радость дошла до меня только тогда, когда я поделился ею с мамой и братом.

На семейном торжестве я сказал маме, чтобы она взяла все деньги, которые с таким трудом откладывала мне на образование, и купила себе новую машину. Старая уже давно требовала замены. Но мама возразила, что я не должен страдать из-за моего же успеха, и настояла, чтобы я купил себе что-то такое, что действительно доставит мне удовольствие. Выбор был очевиден — подержанное пианино. В одну из моих разведывательных поездок в Анн Арбор, где мне предстояло учиться, я набрел на необычайно симпатичную даму, которая не только была готова сдать комнату, но и разбиралась в классической музыке. Она согласилась пустить меня вдвоем с инструментом. («Мэтью, я делаю вам большое одолжение, так что, пожалуйста, никаких рок-н-роллов!»)

Естественно, чем ближе был момент расставания с домом, тем больше меня одолевали смешанные чувства. В глубине души мне было неловко, что я бросаю маму с Чазом. Одновременно я и сам боялся остаться без них.

Следующие четыре года прошли для меня крайне насыщенно.

Надо сказать, что науки, которые требуется осилить, прежде чем поступить на медицинский, несомненно, призваны разрушать душу. Однако моя душа была крепко защищена музыкой. Мои интересы теперь простирались далеко за пределы фортепиано, я стал изучать оркестр с его поистине неограниченными возможностями. Кроме того, я влюбился в оперу и в качестве иностранного языка взял итальянский. Теперь я мог не просто слушать «Свадьбу Фигаро» и видеть, как искусство либреттиста и композитора взаимно дополняют друг друга. Моцарт и сам по себе был велик. Но Моцарт в паре с да Понте рождал божественное пиршество чувств.

Течение моей жизни изменилось кардинально.

Сколько себя помнил, я всегда был занят тем, что мучительно продирался через лабиринт, выстроенный из тяжкого труда и повседневных забот. Теперь я наконец оказался на залитой солнцем равнине, простиравшейся до самого горизонта. Синего и безоблачного. Я даже обнаружил, что это новое, непривычное для меня состояние имеет название: счастье.

Выступая в качестве солиста с различными камерными ансамблями и оркестрами, я вскоре превратился в университетскую знаменитость. Это дало мне новую уверенность в себе, и я больше не робел при знакомстве с другими студентами, в том числе писаными красавцами и интеллектуалами.

Однако главным событием первого курса для меня стала встреча с Эви.

Это была хорошенькая и славная девушка, розовощекая, с коротко стриженными каштановыми волосами, заразительной улыбкой и большими карими глазами, лучащимися оптимизмом. Но самое важное заключалось в том, что Эви была талантливая виолончелистка.

С раннего детства — которое прошло в Эймсе, штат Айова — она стремилась подражать своему кумиру, Жаклин Дю Пре. И теперь мы с ней повсюду искали пластинки с записями Джеки в дуэте с ее мужем-пианистом Даниэлем Баренбоймом. Мы слушали эти записи до бесконечности, пока не стирались желобки на пластинках.

Хотя мы почти все дневное время проводили вместе, Эви не была для меня подругой в романтическом смысле. Мы просто видели друг в друге те качества, которые считали неотъемлемыми для лучшего друга.

Когда мы познакомились, она уже училась на втором курсе. И поначалу я заподозрил, что за ее дружеским расположением к зеленому первокурснику кроются подспудные мотивы: виолончелистам вечно требуется аккомпаниатор, а я умею играть с листа.

Думаю, в то время мы еще не до конца ценили уникальность наших отношений. Они начинались с Моцарта и Баха, а заканчивались всем миром. Наверное, это была подлинная гармония взаимопонимания.

Мы поверяли друг другу тайны, которых не доверили бы никому другому: Не только рассказывали о своих романах, но и делились самым сокровенным. Например, сомнениями о том, чему посвятить свою жизнь.

Мистер и миссис Уэбстер очень не хотели, чтобы дочь становилась профессиональным музыкантом. Они искренне полагали, что эта профессия несовместима с замужеством, которое каждая девушка должна почитать для себя главной целью в жизни.

Поступи она так, как хотели мама с папой, Эви бы пошла в местный педагогический колледж, возможно, несколько лет проучительствовала бы в средней школе, после чего устроила бы свое счастье с каким-нибудь парнем, вернувшимся в родной Эймс с университетским дипломом.

— Неужели они не понимают, что для тебя значит музыка? — недоумевал я.

Она неохотно распространялась на эту тему.

— Мама у меня хороший человек, но она искренне убеждена, что мои музыкальные «потребности» с лихвой можно удовлетворить участием в воскресном хоре и исполнением генделевского «Мессии» на Рождество.

— Откуда же у тебя страсть к виолончели ?

От тети Лили, маминой сестры. Она училась в Италии, какое-то время в составе трио гастролировала по Европе, а здесь до конца дней занималась преподаванием. Она никогда не была замужем. С пяти лет брала меня на все концерты, куда можно было добраться на машине, — иногда это занимало целый день, как, скажем, в Де-Муанс. Должна признаться, что мое восхищение виртуозами типа Рубинштейна или Хейфеца отчасти основано на том, что они не ленились тащиться сквозь пургу и метель, чтобы выступить перед нами, провинциалами. Когда Лили умерла, она оставила мне свою виолончель и некоторую сумму. Это называлось «на дальнейшее музыкальное образование Эви».

— Красивая история. Первого ребенка ты должна назвать в ее честь.

— И назову, — улыбнулась Эви. — Но только если это будет девочка!

Конечно, наше общение не ограничивалось высокими материями. Мы ведь виделись изо дня в день, а значит, неизбежно обсуждали и вполне обыденные вещи, такие, как курсовые работы, футбольные матчи или приближающийся фестиваль фильмов Жана Кокто.

Однако Эви частенько приходилось разубеждать своих парней относительно характера наших с ней отношений. Кое-кто ей так и не поверил, даже после того как она устроила мне свидания с парой своих самых симпатичных подружек. Но я был слишком заворожен своей музыкой — и новообретенной свободой, — чтобы завязывать длительные отношения с девушками.

Еще были долгие субботние вечера, когда мы с Эви, как двое истовых монахов, отринув земные наслаждения своих товарищей — пиво или боулинг, — запирались в созданном своими руками мире и работали над какой-нибудь новой пьесой.

Самыми «страстными» моментами тех лет для меня были эти совместные репетиции с Эви. Мы отдавали им столько времени, что, кажется, освоили все основные произведения, написанные для наших двух инструментов. Я обожал ее привычку машинально облизывать нижнюю губу, отрабатывая какой-нибудь особенно сложный пассаж:. Мы могли провести целый час и даже больше, не обмолвившись ни словом. Когда играешь с человеком, которого хорошо знаешь, общение происходит на инстинктивном уровне — слишком глубинном, чтобы облекать его в слова. Именно совместный опыт музицирования еще больше сблизил нас.

Конечно, мы оказывали друг другу не только творческую, но и моральную поддержку. Тут мне приходит на память один случай, когда я аккомпанировал Эви в «Сицилийской сюите» Габриэля Форе, которую она выбрала на последнем курсе для выпускного экзамена. Я достаточно твердо знал свою партию, чтобы периодически поглядывать на членов комиссии, и видел, что ее игра производит благоприятное впечатление.

Как я и предсказывал, Эви заслужила высший балл — а я заслужил от нее самые долгие и нежные объятия. На другое утро мой свитер все еще хранил запах ее духов.

Век буду благодарен ей за то, что была рядом в момент моего глубочайшего душевного кризиса: меня все больше мучил вопрос самоопределения, ибо с каждым семестром я все ближе подходил к неизбежной развилке.

Какой дорогой пойти?

Факультет никак не облегчал мне принятия решения. Со стороны педагогов это было какое-то перетягивание каната — меня тянули то в сторону музыки, то в сторону медицины. Я физически ощущал, как рвусь на части.

Эви была единственным человеком, с кем я мог об этом говорить. Она не подталкивала меня ни в ту, ни в другую сторону, зато укрепляла мою уверенность в себе, чтобы я мог сам сделать свой выбор.

— Ты вполне можешь стать профессиональным музыкантом, — заверяла она. — В тебе есть божественная искра, которая составляет разницу между техничным исполнителем и подлинным виртуозом. Да ты и сам это знаешь, Мэт, ведь так?

Я кивнул. Нет вопроса: музыку я бросать не хотел. До конца дней. Но в глубине души я не представлял себе жизни без того, чтобы тем или иным способом помогать другим людям, отдавать что-то взамен того, что даровано мне свыше. Должно быть, это стремление передалось мне от мамы.

Эви и это понимала и всеми силами старалась не влиять на меня ни в ту, ни в другую сторону. Она просто сидела и сочувственно выслушивала мои бесконечные споры с самим собой.

То лето было для меня решающим.

Пока Эви находилась на Аспенском фестивале, где посещала мастер-класс Роджера Джозефсона, я вкалывал санитаром в университетской больнице.

Помню, как-то вечером, когда я дежурил в детском отделении, одна девочка не переставая хныкала. Я сказал об этом сестрам, но те заверили, что ей уже вкололи столько обезболивающего, что она не может чувствовать никакой боли.

Тем не менее, сменившись, я подошел к ее кровати, присел и взял малышку за руку. И она вдруг успокоилась.

Я просидел у ее постели, пока не рассвело. Девочка, по-видимому, поняла, что я все время был рядом с ней, потому что, очнувшись, она слабо улыбнулась и сказала: «Спасибо, доктор».

Я позвонил Эви и объявил, что решение принято.

— Мэтью, как я рада!

— Тому, что я иду в медицину?

— Нет, — нежно произнесла она. — Тому, что ты наконец решился.

А уж я-то как был рад!

В середине последнего курса Эви получила счастливое известие, что ходатайство за нее Джозефсона возымело действие и ей выделена стипендия в Джульярдской школе в Нью-Йорке.

Она умоляла меня подать документы на медицинский в Нью-Йорке, чтобы мы могли и дальше играть вместе. Затея показалась мне заманчивой, несмотря даже на то, что Чаза приняли в Мичиганский университет и уже осенью он должен был поселиться в нашем студенческом кампусе.

Как бы то ни было, я сходил к куратору по медицине, взял пачку буклетов про медицинские школы университетов Нью-Йорка и стал их изучать.

И вот настал момент отъезда Эви. Думаю, большинство закадычных друзей закатились бы куда-нибудь на прощальный ужин. Однако у нас имелись собственные представления о том, как провести последний вечер. Мы спустились в свою любимую репетиционную и пробыли там с шести вечера почти до полуночи, пока нас не пришел выгонять вахтер по имени Рон. Выслушав объяснения по поводу нашего особого случая, он разрешил нам закончить пьесу, которую мы в тот момент играли, пока он запирает остальные помещения.

И в завершение мы сыграли сонату Сезара Франка, которую недавно записали на пластинку Жаклин Дю Пре и Даниэль Баренбойм.

Музыка была исполнена печали и тоски, и мы оба играли с таким чувством, какого никогда не было во всех наших предыдущих исполнениях.

На другое утро я отвез Эви в аэропорт. Мы обнялись, а потом она исчезла.

Домой я ехал в осиротевшем автомобиле.

В сентябре в Анн Арбор приехал мой талантливый брат. Он очень вырос и был готов к самостоятельной жизни.

Естественно, его представление об этой самой жизни было в большой степени обусловлено душевными терзаниями нашего детства. Создавалось такое впечатление, что Чаз торопится поскорее обзавестись семьей и обрести некую душевную стабильность.

В подтверждение, еще даже не выбрав себе специализацию, он завел постоянную подружку.

Не прошло и нескольких месяцев, как они с Эллен Моррис, его веснушчатой однокурсницей-гитаристкой, счастливо зажили под одной крышей. Это была квартира на верхнем этаже дома на две семьи в Плейнфилде, в двадцати пяти минутах езды от университета на автобусе.

Я тем временем был с головой погружен в дипломную работу по музыке и одновременно продирался сквозь дебри органической химии — для меня это был своего рода аналог сильной зубной боли.

По нескольку раз в неделю мы с Эви созванивались. Это происходило по вечерам, обычно в одиннадцать, когда оплата производится по льготному тарифу. Звонки, разумеется, не могли компенсировать нам живого общения и уж, конечно, не шли ни в какое сравнение с совместным музицированием. Тем не менее мне доставляло удовольствие выслушивать ее суждения по самым разным вопросам — от моих девушек до дипломной работы. Эви больше интересовало последнее. Она даже считала мой диплом достойным публикации.

Я писал об одном-единственном, самом плодотворном годе в творчестве Верди, когда были созданы его вдохновенные оперы «Трубадур» и «Травиата». Я усматривал в них схожесть стиля и прослеживал эволюцию, какую претерпело мастерство великого композитора в оркестровке. Это было все равно что проникать в глубины его сознания. Оба рецензента, по-видимому, разделили мнение Эви — работа была оценена на «пять с плюсом».

На День благодарения нас с Чазом приехала навестить мама. Не одна, а с сюрпризом. Сюрпризом был некий Малкольм Хэрн, доктор медицины. Я давно заподозрил, что в маминой личной жизни кто-то появился, и оказался прав.

Малкольм был хирург. Разведенный, с двумя взрослыми детьми. Он не только произвел на нас впечатление душевного и солидного человека, не лишенного чувства юмора (и противоположного отцу взгляда на мир), но оказался еще и причастен к музыке. У него был оперный тенор, причем самый настоящий — Малкольм мог чисто и без перехода на фальцет взять верхнее до. Одного этого было достаточно, чтобы сделать его желанным гостем на любом певческом мероприятии. Малкольм был звездой больничного мужского квартета. Слушая его высокую партию в «Не будь такой бессердечной», самые отъявленные скептики таяли. Но самое главное, он, похоже, действительно любил маму, а значит, у нее появлялась новая надежда обрести свое счастье.

Эви обрадовалась, когда я рассказал ей о Малкольме. («Хирург, хороший мужик, да еще и верхнее до? Даже не верится!»)

Я сказал, что она может сама в этом убедиться, когда познакомится с ним на Рождество.

— Ой, Мэтью, я никак не решалась тебе сказать. Боюсь, я не смогу приехать. Мы с Роджером…

— Роджером ? — Я вдруг взревновал ее. — Ты говоришь о маэстро Джозефсон?

— Ну да. Собственно, он и подходил к телефону.

— Вот тебе на! — вдруг смутился я. — Что ж ты не сказала, что я не вовремя…

— Ты не бываешь «не вовремя». А кроме того, я ему все про нас с тобой рассказала. Послушай, поехали с нами в Шугарбуш на недельку! На лыжах покатаемся…

— Черт, как жаль! Я не смогу. У меня работы выше головы. Боюсь, и домой-то не выберусь. Ну, да ладно. Счастливого Рождества!

Я повесил трубку, чувствуя себя полным идиотом. Я поздравил Эви с праздником аж за месяц.

На медицинский я поступил в Анн Арборе. Это давало мне возможность регулярно видеться с Чазом и Эллен даже после того, как они официально оформили свой брак. Она уже начала работать в школе, а он получил место стажера в ассоциации медицинского страхования «Голубой крест».

В тот год случилась эпидемия свадеб. В августе Эви с Роджером связали себя узами брака в Тэнглвуде, где он играл Дворжака с оркестром знаменитого Зубина Меты. Хорошо, что я приехал на два дня раньше: пока Роджер был на мальчишнике, с Эви случился приступ неуверенности. («Понимаешь, Мэт, он такой знаменитый! И такой взрослый! Зачем ему девчонка вроде меня?»)

Мне удалось убедить Эви, что такой умный человек, как Роджер, не может не разглядеть в ней незаурядную личность. И вообще, кто бы на ней ни женился, должен считать себя самым везучим человеком на земле. К тому моменту, как в воздух полетели пробки от шампанского, от ее сомнений не осталось и следа.

Что до меня, то лучшей частью свадьбы Эви стал концерт, который дали в честь новобрачных гости по завершении официальной церемонии. Кажется, я «живьем» услышал половину своей коллекции грамзаписей.

Я вернулся домой и с головой погрузился в мир медицины. Осенью того же года Эви ушла из консерватории, чтобы сопровождать Роджера на гастролях, и постепенно наши дороги разошлись.

С Чазом мы продолжали регулярно видеться по воскресеньям, даже после того как он стал полноправным мужем. Программа у нас всегда была одна и та же: пиво и мужской разговор.

Чаз не утратил своей способности задавать щекотливые вопросы.

— Не жалеешь, что не женился на Эви ? Шансы у тебя были! — с обезоруживающей наивностью спросил он.

— У нас ничего бы не вышло. Мы с ней были как брат с сестрой.

— Тогда почему ты ходишь такой убитый?

— Я не убитый, Чаз. Я просто нервничаю из-за собеседования для Африки.

— Африки ? — Он очень удивился. — Ах, ну да, небось решил поступить в Иностранный легион, чтобы ее забыть.

— Прекрати! — оборвал его я. И признался, что подал заявку на работу в «Медсин Интернасьональ», организацию, занимающуюся устройством полевых госпиталей в горячих точках «третьего мира», чтобы лечить жертв нищеты и политики.

— Ого! Это в твоем репертуаре, ты у нас альтруист известный. А там не опасно?

Зависит от того, куда пошлют. Я рассчитываю попасть в Эритрею. Там идет гражданская война. Но, как мне говорили, у обеих сторон хватает ума не стрелять во врачей.

— Ага, только не забудь нацепить на себя бирку, что ты доктор, — рассмеялся Чаз. Но я видел, что он не на шутку встревожен. — А когда будет известен результат ?

— На следующей неделе, после собеседования. В Париже.

— Я так понимаю, ты дошел уже до финального собеседования, а родному брату сказать не удосужился ?

— Я подумал, вдруг провалюсь? Тогда зачем зря трепаться…

— Брось, Мэт. Ты никогда не проваливаешься.

— Что ж, — улыбнулся я, — стало быть, все еще впереди.

6

Милан, Сентябрь 1953 года

Они выстроились по ранжиру. Первым — господь бог. Затем Дева Мария. И младенец.

С первыми двумя самые почетные гости из тех, кто собрался в Миланском кафедральном соборе, были хорошо знакомы. С малышкой же им предстояло увидеться впервые. Девочка появилась на свет несколько дней назад.

Она была дочь Джан-Баттисты Далессандро, владельца крупнейшего итальянского концерна «ФАМА». И это было ее первое появление в свете.

Премьер-министр держал ребенка на руках, а кардинал произносил латинский текст, которым нарекал ее Сильвией Марией Далессандро. Мать новорожденной, Катарина, шепнула мужу: «Жаль, что я не верю в бога, а то я бы его отблагодарила».

Он широко улыбнулся и обнял жену.

— Он есть, любимая. Иначе бы мы с тобой не встретились.

Знаменитости слетелись на крестины со всего света, но в каком-то смысле самый длинный путь проделал Марио Ринальди. Ведь лучший друг и соперник Джан-Баттисты родился в захолустном местечке на юге Италии и до десятилетнего возраста не знал даже, что такое собственная пара обуви. Сейчас он был президентом группы крупнейших компаний, вторым в списке богатейших людей Италии, на чьих предприятиях производились самые разнообразные изделия — от фенов для волос до вертолетов, не говоря уже о покрышках, которыми укомплектовывался каждый автомобиль, сходящий с конвейера «ФАМА».

Хотя в центре внимания снова был Джан-Баттиста, вокруг которого вились промышленные магнаты, у Марио было утешение: ни второй брак, ни какие угодно деньги так и не помогли его другу обзавестись сыном и наследником.

И здесь у Марио было неоспоримое преимущество.

Наблюдая, как священник окропляет святой водой головку малышки, Марио шепнул стоящему рядом темноволосому подростку:

— Она станет твоей женой.

Юный Нико, которому только-только исполнилось шестнадцать, не знал, считать это приказом или пророчеством.

Наследник богатств группы «МЕТРО» Нико Ринальди достиг совершеннолетия, не проработав ни дня. И не собирался этого делать.

Дабы ублажить отца, Нико окончил университет, оказав существенную материальную поддержку нескольким студентам, которые писали за него курсовые работы и даже сдавали экзамены. У Нико были занятия поинтереснее.

Он с детства был влюблен в скорость — на земле, в воздухе и на воде. Эта всепоглощающая страсть давала ему широкие возможности рисковать своей жизнью.

Летом он ставил свою гоночную яхту на прикол в гавани Ниццы и в компании таких же шалопаев оккупировал гостевую виллу в отцовском поместье.

Джан-Баттиста Далессандро старался привить дочери осторожность в отношении чужаков, но Нико — сына своего соседа по Ривьере — он к таковым не относил. Кроме всего прочего, Нико был любимым партнером Джан-Баттисты по теннису, они из года в год устраивали нескончаемый турнир длиною в целое лето. Оба терпеть не могли проигрывать.

Сильвия обычно сидела возле корта, время от времени поднимаясь, чтобы на английском, французском и итальянском языке объявить счет.

Нынешняя «повелительница» Нико, роскошная Симона Гаттопардо, была в восторге.

— Как-нибудь сыграем вдвоем? — предложила она как-то девочке.

— По какой ставке? — бесхитростно спросила та. — Папа с Нико всегда играют на очень большие деньги.

— Это она говорит, чтобы тебя деморализовать, — с улыбкой сказал Нико.

— Милая у тебя племянница!

— Она мне не племянница, она мой друг, — уточнил Нико и, обняв Симону за плечи, направился к террасе.

Сильвия смотрела им вслед и еще не понимала, что одолевшее ее неприятное чувство называется «ревность».

А Нико, конечно, был слишком увлечен своими романами, чтобы замечать, что девочка его боготворит.

Как-то зимой отец и дядя Марио взяли Сильвию в Кортина д'Ампеццо на соревнования по бобслею, в которых должен был участвовать Нико. Глядя, как ее герой со своим напарником вихрем летят по треку, она почувствовала, как парит вместе с ними частичка ее существа, обычно запертая в рамки приличий и удушенная телохранителями. Нико в буквальном смысле воплощал ее тайные мечты о свободе.

К концу соревнований его сани налетели на подтаявшее пятно, потеряли управление и несколько раз перевернулись. Напарник Нико высвободился из сиденья цел и невредим. Чего нельзя было сказать о Нико.

Сильвия рыдала. Отец ее утешал.

На станции «Скорой помощи» врачи обследовали сломанные кости Нико и подготовили его к транспортировке в Милан вертолетом.

— Ты поправишься? — со слезами на глазах спросила Сильвия.

— Конечно, радость моя, — ответил он с бравадой. — Я несокрушим!

Вскоре Джан-Баттиста навестил молодого Ринальди в его просторной палате на верхнем этаже дорогой клиники и доложил жене и дочери:

— Возможно, ему придется провести там несколько месяцев.

Надеюсь, врачи пересадят ему хотя бы крупицу мозгов, — неодобрительно заметила Катарина. — Может, он тогда найдет себе более достойное применение.

— Мне кажется, он уже кое-что предпринимает в этом направлении. Список его посетителей напоминает справочник «Кто есть кто в мире бизнеса». Думаю, теперь он будет сражаться за золотые медали в этой сфере.

— Отлично! Ему давно пора остепениться. Не понимаю, чего он ждет?

В этот момент Сильвия, тихонько игравшая рядом, прощебетала:

— Меня.

Весной 1964 года Катарину Далессандро похитили боевики одной левацкой группировки и запросили колоссальный выкуп.

Итальянская полиция проявила чудеса расторопности — что было для нее нехарактерно — и заблокировала все банковские счета Далессандро, дабы семья не могла пойти на поводу у террористов.

В этот момент отец и сын Ринальди повели себя как настоящие друзья.

Пока Марио летал в Лондон за долларами, Нико мчался в Лугано за швейцарскими франками, чтобы Далессандро было с чем прийти на встречу с вымогателями.

К несчастью, карабинеры, прослушивавшие все телефоны, поспели к террористам раньше, чем чемодан с деньгами.

В перестрелке Катарина была убита.

Едва получив это известие, Джан-Баттиста заперся у себя в комнате. Окружающий мир потерял для него всякий интерес.

Понимая, что нужен дочери, он в то же время не находил в себе моральных сил для общения. Это было похоже на жизнь за стеклянной стеной. Он видел и слышал других людей, но не мог к ним прикоснуться.

Задача утешения Сильвии легла на плечи Нико.

Накануне похорон, пока отец уединился с Джан-Баттистой в его кабинете, молодой Ринальди направился в детскую.

В комнате никого не было, повсюду были разбросаны куклы и игрушки.

Тогда он спустился вниз и вышел в сад, миновал безжизненный бассейн, затем — такой же безлюдный теннисный корт.

Наконец, переведя взор в сторону фонтана, он увидел Сильвию. Она сидела на скамейке, уставившись в пустоту. Ее гувернантка мисс Тернер пыталась отвлечь ее от грустных мыслей чтением вслух.

На лице десятилетней девочки застыло выражение полной безысходности.

Даже при виде Нико она не улыбнулась и не бросилась, по обыкновению, ему навстречу.

Кивнув гувернантке, Нико присел с другой стороны от девочки и негромко заговорил:

— Сильвия, мне так жаль, передать не могу. И твою маму. И тебя.

Наступило недолгое молчание. Потом девочка ответила безжизненным голосом:

— Этот мир такой ужасный.

— Да, я понимаю, сейчас тебе все кажется невыносимым. Но нельзя сдаваться! Ты же знаешь, твоя мама бы этого не хотела.

Она помотала головой. На лице ее отразилось замешательство.

— Нико, папа не хочет со мной разговаривать! Разве я чем-то провинилась?

— Дай ему немного времени. Он изо всех сил пытается пережить свое горе.

Она взглянула вопросительно.

— Ты веришь в бога?

— Разве тебя этому в школе не учат?

— Да, но я сейчас тебя спрашиваю. Веришь?

— Ну… временами.

— Мне больше всего хочется спросить у него, что моя мама сделала плохого, что он ее так наказал.

«Да уж, — подумал Нико. — Сейчас, пожалуй, тот случай, когда я не верю».

Он посмотрел на горизонт и как можно более спокойным голосом произнес:

— Не знаю, как вы, а я замерз. Пойдемте в дом и выпьем чего-нибудь горяченького.

Девочка не ответила.

— Идем, дружок, — он подал ей руку. — Ну, пожалуйста!

Она медленно поднялась, и втроем они направились к дому.

Похороны были закрыты для публики, но трагедия привлекла большое общественное внимание. По отношению к родным это было очень жестоко.

Армия папарацци с телескопическими объективами выстроилась у выхода с кладбища на наскоро сооруженных помостах. Их камеры жадно хватали чужое горе, как грифы — падаль.

Участники похорон медленно шли за гробом. Нико держал Сильвию за руку, на шаг впереди шли Джан-Баттиста и Марио Ринальди.

После погребальной службы, когда знаменитости стали расходиться, Сильвия задержалась у разверстой могилы и прошептала: «Прощай, мама».

Затем она повернулась, снова взяла Нико за руку и медленно двинулась прочь.

7

Во всем Париже мы остались вдвоем. Я и Сильвия.

Целыми днями мы сидели рядом на лекциях, а по вечерам ужинали вместе в каком-нибудь бистро. Потом, проштудировав учебники, мы откладывали их в сторону и говорили, говорили, говорили.

Если можно натуру Сильвии описать одним словом, то это была сама страсть.

Она всей душой жаждала стать хорошим врачом, страстно любила оперу и была фанатичной баскетбольной болельщицей. Жизнь она воспринимала с энтузиазмом. Сейчас, когда я об этом думаю, мне кажется, что она пробуждала во мне чувство экстаза, которое было сродни словам финального хора в Девятой симфонии Бетховена: «Радость, божественное сияние, дочь Элизия…»

Каким-то образом ни бремя роскоши, ни душевные травмы детства не наложили пагубного отпечатка на ее восприятие жизни.

Или это мне так казалось поначалу.

Судя по всему, Сильвия всегда вела очень замкнутый образ жизни и если и имела близких друзей, то немногих. Ведь она была от природы человек открытый и не делала тайны из комплексов, кроющихся под ее безукоризненной внешностью. Удивительно, однако, насколько часто она возвращалась к разговору о своей матери.

— Когда мама выходила замуж за отца, она была главным редактором «Ла Маттины», крупнейшей в Италии утренней газеты. И представляешь, с того дня, как они познакомились, они ни единой ночи не провели врозь. После моего рождения мама превратила одно крыло дома в служебные кабинеты и с помощью бесстрашных посыльных-мотоциклистов, своего безграничного обаяния — и очень громкого голоса — стала управлять газетой из дома. Но она была не из тех женщин, что целиком поглощены карьерой и забывают о детях. В любое время дня и ночи она была рядом, если я в ней нуждалась.

Учитывая, что речь шла о прошлом, а горе утраты все еще не утихло в душе Сильвии, мне было трудно определить, соответствуют эти напоминания действительности или воссоздают некий идеальный образ.

— И как же ты пережила это горе?

— Ну, у меня ведь еще был отец, — тихо ответила она. Это прозвучало не слишком убедительно, скорее в ней говорило родственное чувство. Затем Сильвия негромко призналась: — Хотя, по правде говоря, ему моя поддержка была нужнее, чем мне — его. Можно сказать, папа так до конца и не оправился от горя. По-прежнему пытается уморить себя работой. Я за него очень тревожусь.

— Но кто после этого заботился о тебе? Играл с тобой, пока ты не выросла? Отвозил тебя в школу?

Да разные люди. Никого конкретно не припомню. Тогда это не имело большого значения, тем более что все они носили одну и ту же униформу.

Я не удержался:

— А я всегда считал, что есть две вещи, которые невозможно перепоручить другому: ходить в парикмахерскую и выполнять родительские обязанности.

Сильвия понимающе улыбнулась. Она была со мной согласна.

— Моя лучшая школьная подружка Сара Конрад одно время увлекалась психиатрией. Согласно ее непросвещенному мнению, у меня классический случай родительской депривации. Она считает, если я не обращусь к психотерапевту, у меня вся личная жизнь может пойти наперекосяк.

«Только не со мной!» — самонадеянно подумал я. И попытался избавить ее от этого чувства обреченности.

— Перестань, Сильвия! Каждое правило имеет исключения. Некоторые выросли в больших, дружных семьях, а все равно всю жизнь страдают от одиночества. Помнишь у Роберта Янга, про старушку?

— Да, — рассмеялась Сильвия, припомнив смешной рассказ.

— Интересно бы прочесть по-итальянски, — сказал я.

— Наверное. Но мне Нико читал по-английски.

— Ах, Нико…

— Да. И еще он научил меня играть в теннис. И в шахматы. И водил меня в цирк.

— И ты, наверное, собираешься за него замуж, — утвердительным тоном произнес я, стараясь не выдать своего глубокого волнения.

— С чего ты взял? Это же когда было! Он уже древний старец.

— Ну, начнем с того, что это неправда. Он еще достаточно молод, чтобы с ним можно было играть в теннис, и достаточно зрел, чтобы слушать его с открытым ртом. Но главное, он, как я понял, всегда рядом. А это для тебя имеет большое значение, ведь правда?

Она кивнула, и я почувствовал, как гаснут мои последние робкие искры надежды.

— В каком-то смысле ты прав, — согласилась она. — Во времена моего заточения, как я его называю, он проявил себя прекрасно.

— Что ты называешь заточением?

Естественно, после того, что случилось с мамой, отец помешался на моей безопасности. Он забрал меня из школы и взял домашних учителей. Можешь себе представить, с какой строгостью отбирали этих несчастных! Что же касается моей светской жизни, — весело добавила она, — кто-то скажет, что иметь дома свой кинотеатр — и даже с попкорном, — это классно. Но когда из выходного в выходной в зале сидишь только ты да еще трое или четверо детей, это быстро надоедает. В четырнадцать лет я обнаружила, что в кино происходящее на экране отнюдь не самое важное. Мне страшно не хватало людей.

— Как же ты в конце концов освободилась? Тоже Нико помог?

— Перестань меня поддразнивать! — упрекнула она. — Но, кстати, это он мне всегда советовал ехать учиться за границу. Только я не могла бросить отца, пока он как следует не пришел в себя.

«Как странно — родительский инстинкт проявился в дочери», — подумал я.

— И тогда я наконец поняла, что, если он собирается жить среди людей, мне нужно уехать. Понимаешь, я подумала, что без меня он будет вынужден найти себе кого-нибудь.

Как бы то ни было, единственной страной, удовлетворявшей отца в плане безопасности, оказалась Англия. Само собой, это должна была быть католическая школа. Так я оказалась в школе Святого Варфоломея в Уилтшире.

Мне там было хорошо, хотя я не сразу привыкла ко всем этим религиозным штучкам. Там я познакомилась со своей лучшей подругой Сарой, освоила все мыслимые виды спорта, а кроме того, получила великолепное образование. Но каждый день, просыпаясь и отходя ко сну, я молила господа, чтобы в следующий родительский день папа приехал не один, а с симпатичной новой леди. — Она горестно добавила: — Так и не дождалась…

Это означало, что летние каникулы я должна была проводить с ним, в Италии. Меня мучила мысль о том, что он живет один. Не могу похвастать, что активно общалась со своими сверстниками, зато с папой мы прекрасно проводили время. Он брал меня с собой в поездки по своим предприятиям, и я знаю, ему это нравилось. Он так мною гордился! По сути дела, только в такие моменты он словно вылезал из своей раковины и по-настоящему оживал. Представлял меня каждому работнику и всякий раз улыбался, а это теперь случалось нечасто. Мне эти поездки тоже нравились. Судя по всему, рабочие его любили.

Я вспомнил один материал, недавно попавшийся мне в «Монд». Автор называл отца Сильвии первопроходцем за то, что он одним из первых североитальянских промышленников предложил своим рабочим с юга страны дешевое жилье, чтобы они могли перевезти к себе своих жен и детей.

— Но самые худшие мои воспоминания связаны с выходными, когда мы с папой отправлялись в Ла Локанду, небольшой ресторанчик в тосканской глубинке. Это место было предназначено для отдыха представителей миланского и туринского высшего света. Представляешь, все такие сдержанные и сухие…

— Ну тогда это действительно было заведение для очень узкого круга! — пошутил я.

Она рассмеялась:

— Ты прав, Мэтью, в этом и состоял его колорит. Несмотря на свое простецкое название, этот «Постоялый двор» был весьма элегантен. По вечерам ужин подавали в саду, напоенном ароматом жасмина. И мне, совсем еще девчонке, все мужчины казались такими красавцами. Все загорелые, в белых костюмах… А мой папа — самый красивый. Женщины были в модных, очень элегантных платьях, а для желающих потанцевать играло трио.

— Фортепиано, ударные и скрипка, угадал?

— Да, мой милый музыкант, — улыбнулась она.

— Пальцем в небо… Я просто подумал, что для романтичности скрипка была бы очень кстати.

— Точно, — кивнула она. — Только не для пятнадцатилетней девчонки с папашей.

«Не стал бы утверждать это с такой уверенностью», — подумал я.

— Каждое лето я тешила себя надеждой, что теперь-то уж мы найдем папе жену.

Я представил себе, как юная Сильвия танцует с отцом, высматривая ему подходящую спутницу среди богатых вдовушек, и мне это показалось очень трогательным.

— Однажды прямо за соседним с нашим столиком оказались две дамы. Та, что помоложе, была темноволосая, яркая. Возраст — как раз то, что нужно. Они сидели от нас совсем близко, так что я разглядела, что кольца у нее на пальце нет. На протяжении всего ужина они поглядывали на нас и перешептывались. Перед тем как принесли кофе, пожилая дама встала, поцеловала молодую и исчезла.

— Ну-ка, ну-ка, это уже интересно! И кто же сделал следующий шаг?

— Естественно, я. Я сослалась на головную боль, извинилась перед папой, а его заставила остаться и закончить ужин.

В дверях я обернулась и увидела, как отец достает портсигар. Судя по всему, уходить он не торопился. Вот он, момент, которого я так долго ждала! Я не могла ни спать, ни даже читать. Не меньше часа я провисела на подоконнике, изо всех сил вытягивая шею, чтобы разглядеть, не танцуют ли они. Наутро я проснулась и стала представлять себе, как эта дама придет с нами завтракать на террасу. Ее не было, но папа пребывал в таком прекрасном настроении, что я была уверена, что они договорились встретиться на обеде. Так долго ждать я была не в силах и напрямик спросила его, что он думает о той красивой брюнетке, что вчера сидела с нами рядом.

Сильвия сделала паузу и сокрушенно помотала головой.

— Молчи, я угадаю, — остановил ее я. — Он предпочитает блондинок.

— Нет! Он ее вообще не заметил! Я, кажется, заболталась? — извиняющимся тоном спросила Сильвия.

Был почти час ночи. Мы стояли в пустом вестибюле «Святого клоповника» (еще одно прозвище, изобретенное мною для дыры, в которой мы жили).

— Вовсе нет, — вполне искренне возразил я. — Как еще можно узнать другого человека, если не в разговоре?

— Но узнать еще не означает симпатизировать… — осмелилась она.

— Сильвия, в нашем случае это полные синонимы.

Мы поцеловали друг друга в щечку на сон грядущий, и она на лифте поехала к себе. Я, как неисправимый американец, получил положенную порцию физической нагрузки, пешком поднявшись на свой десятый этаж (во всяком случае, мне в тот момент показалось, что этажей не меньше десяти). Шагая по лестнице, я думал, что в ее последней безобидной на первый взгляд реплике кроется тайный смысл. Нико еще не завоевал ее сердце окончательно. И у меня есть шанс.

На следующий вечер в «Кафе де Флор», завершив последнюю тему нашей подготовки — то есть досконально прочитав все, что касается появления, развития и лечения шистосоматоза (распространенного инфекционного заболевания крови, возникающего вследствие контакта с водой из зараженного источника), мы заказали кувшин сухого белого вина и по уже привычному ритуалу перелистали друг другу свои семейные альбомы.

Мы главным образом говорили о том, что нас привело в медицину.

— Если честно, — сказала Сильвия, — сколько помню, я всегда хотела быть врачом. Это, наверное, началось еще с Джорджо.

— А кто это?

Она перегнулась через столик, как делала всегда, когда делилась со мной чем-то сокровенным. Сегодня на ней был пуловер с глубоким вырезом, и я невольно пялился на ее красивую грудь. Она тем временем поведала мне о Джорджо Ридзутто.

— Он был моим первым мальчиком, если так можно сказать. Моя первая симпатия. Худющий, с большими черными глазами, довольно тщедушный. На переменке, пока другие ребята носились и валяли дурака, он устраивался где-нибудь в сторонке совершенно один. Тогда я подходила и садилась рядом.

Как я ни звала, он ни разу не захотел прийти ко мне домой поиграть. Как выяснилось, каждый вечер ему надо было идти в больницу на диализ.

Она вздохнула.

— Черт! Сколько лет прошло, а мне все еще тяжело об этом говорить. Уже тогда было видно, что он, как говорят, не жилец. Мой отец предложил оплатить ему операцию по пересадке почки. В Америке. Я была так горда! Я думала: у моего папы всегда все получается.

Она помолчала, потом сказала:

— Джорджо прооперировали в одной бостонской клинике. После операции он так и не очнулся.

Сильвия низко опустила голову.

— С тех пор отца преследует чувство вины. Что уж говорить о миссис Ридзутто! Если бы мы не влезли со своей помощью, ее сын прожил бы еще, может, полгода, а может, и год. А вышло, что медицина лишь ускорила его конец.

— И ты решила стать врачом?

— Тогда еще неосознанно. Но, наверное, именно с тех пор это желание подспудно поселилось во мне. Отец моей подруги Сары, профессор медицины в Кембридже, был в то время главным врачом хосписа для безнадежных больных. Однажды он позволил нам сопровождать его на утреннем обходе.

Джон Конрад был великолепен. Свой разговор с каждым больным он обставлял так, как если бы тот был самой важной персоной на земле. Он выслушивал их ответы и каким-то образом умудрялся найти нужные слова, чтобы их, страдающих и обреченных, приободрить.

Там лежал восьмилетний мальчик. Он был очень слаб, но еще мог смеяться над шутками доктора. И я вдруг остро пожалела, что у Джордже не было возможности провести последние дни в таком заведении. В тот день, на обратном пути в школу, я и приняла решение.

— Представляю, как среагировал твой отец!

— Ничего ты не представляешь. Он сначала удивился, но как будто согласился с моим выбором. И только спустя какое-то время стал с ним бороться. Естественно, его первым аргументом был комплекс вины. Он говорил, что мое желание идти в медицину связано с ранней утратой матери.

— Известный прием!

— Когда это не сработало, он принялся рассказывать, как тяжело учиться в медицинском, да какая потом трудная практическая подготовка…

— Ну-ка, ну-ка, доктор, поведай! — улыбнулся я. — Он тебе не говорил о дежурствах по трое суток кряду?

В мельчайших подробностях. Я отвечала, что другие же выдерживают, значит, смогу и я. Затем последовала попытка своеобразного подкупа. Отец предложил создать что-то наподобие Фонда Форда и выдавать гранты на научные медицинские исследования. Признаюсь, искушение было велико. Но в конце концов, после целого лета бесплодных уговоров отец сдался. А когда я уезжала, он поцеловал меня и сказал, что больше всего мечтает о том, чтобы я занималась тем, что будет доставлять мне удовольствие.

— Но ведь это все имеет значение ровно до того момента, как ты станешь женой Нико? — опять поддразнил я.

— Господи! — воскликнула она с деланым негодованием. — Ты еще хуже, чем мой отец! С чего ты взял, что я в него влюблена? Разве хоть слово об этом прозвучало?

— В любом случае это было бы грандиозное слияние капитала. — Я уклонился от прямого ответа. — Ваши отцы были бы в восторге.

— С этим не поспоришь, — согласилась она.

— Так, может, и дата уже назначена? — Я вдруг понял, что не очень хочу слышать ответ на этот вопрос.

— Вообще-то, — ответила она с лукавой улыбкой, — наши отцы сговорились на последнюю субботу августа.

— Этого августа ?

Она кивнула.

— Но теперь, ясное дело, им придется все отложить.

У меня отлегло от сердца.

Наконец мне стали понятны подспудные мотивы, побудившие ее пойти в «Медсин Интернасьональ».

Помимо того, что это даст ей возможность работать с больными детьми, она будет находиться за тридевять земель от Нико Ринальди и семейных проблем.

— Признайся, Сильвия: твое решение поехать в Африку случайно не связано с возможностью пропустить собственную свадьбу?

Она хотела подавить усмешку, но это у нее плохо получилось.

— Между прочим, я объяснила всем заинтересованным лицам, что мне требуется время, чтобы все обдумать.

— И как это было воспринято?

— У них не было выбора. Я ведь не только папина дочка, но и мамина. А мама бы боролась за свою независимость. Ну что, мистер любопытный репортер, на все вопросы получил ответ?

«Если бы! — подумал я. — Как раз наоборот, появилась куча новых вопросов».

8

Наступил последний день наших занятий. В пять часов Франсуа, затянувшись очередной сигаретой, позволил себе несколько заключительных замечаний. Он был предельно откровенен:

— Итак… Мы с вами завершили официальную часть подготовки, которая не имеет ничего общего с подготовкой реальной. Вам это станет ясно в тот момент, как вы сойдете с трапа. Каждый новый день в полевом госпитале — это новый опыт, а мы тут можем вас вооружить лишь правильным подходом, научить не бояться никаких проблем — а они, как правило, будут из числа тех, к которым мы вас не подготовили. У тех, к кому я несправедливо придирался, я хочу сейчас попросить прощения. А тем, с кем я был мил, хочу сказать: не беспокойтесь, вы свое получите на месте.

По классу пронесся смешок. Думаю, под его ехидной внешностью скрывался застенчивый, симпатичный человек.

— А теперь всем желаю удачи, — заключил он и добавил то, чего я от него никак не ожидал: — Больше мне сказать нечего.

Вылет был назначен на следующий вечер, так что еще три четверти суток в Париже мы могли провести по своему усмотрению.

Утром мы с Сильвией отправились в музей Родена, затем в последний раз явились в штаб-квартиру «Медсин Интернасьональ».

Нам надо было оформить разные бумажки, в том числе поручения в банк, медицинский страховой полис на случай болезни и застраховать свою жизнь, чтобы родные могли рассчитывать хотя бы на компенсацию в случае чего…

Я распорядился, чтобы после моей кончины Чаз с мамой обогатились на пять тысяч долларов каждый.

Затем мы разошлись по магазинам, чтобы накупить подарков родным. Я отослал маме и Малкольму «антикварные» часы из бронзы с позолотой — в качестве запоздалого свадебного подарка, а моей беременной невестке накупил классных детских вещиц в магазине «Ле Бон Пуан».

По дороге в отель я проходил мимо «Ла Вуа де Сон Мэтр» и решил напоследок заглянуть. Конечно, я не устоял и купил три кассеты, одну из которых попросил завернуть в подарочную упаковку. Для Сильвии.

Я нервно выхаживал рядом с автобусом. Было уже поздно. Пора ехать, не то мы опоздаем на самолет. Я поглядывал на часы, гадая, что с ней могло произойти.

— Эй, Мэтью! — прокричал Франсуа. — Садись в автобус. Не волнуйся, если мы уедем без нее, она наймет лимузин. Не обеднеет.

Меня эта реплика не успокоила и не насмешила. Но я повиновался.

Не успел я усесться, как на верхней ступеньке появилась Сильвия. За ней следовал ее верный страж.

В голубом свободном свитере, обтягивающих джинсах и черных кожаных сапожках она была неотразима. Она плюхнулась рядом со мной и ободряющим жестом потрепала меня по руке.

— Прости. Никак не могла закончить разговор. От них не отвяжешься!

Я счел за лучшее не спрашивать, о ком идет речь.

В транспортном потоке на площади Этуаль Франсуа воскликнул:

— Смотрите хорошенько, мальчики и девочки! Сейчас у вас за окном больше транспортных средств, чем во всей Эритрее.

Преданному Нино оказался отдан в распоряжение весь последний ряд. Поймав его взгляд, я помахал рукой, приглашая пересесть к нам поближе. Но он смотрел куда-то мимо. Нино находился при исполнении и был не расположен к панибратству.

В аэропорту Шарль де Голль, когда мы покидали свои вещи на тележки и покатили их к выходу на регистрацию, цербер продолжал с почтительного расстояния наблюдать за своей подопечной. Наконец, когда мы добрались до паспортного контроля, его обязанности были исчерпаны, и Нино подошел к нам с Сильвией. Неловко переминаясь с ноги на ногу и не отрывая взгляда от носков своих туфель, он стал прощаться.

— Счастливого пути, синьорина Далессандро! Жаль, что меня там не будет, чтобы за вами присматривать. Но… — Тут он замолчал, охваченный робостью.

— Ты очень милый, Нино, — нежно произнесла Сильвия. — Спасибо тебе за все. Передавай привет жене и дочке. Арриведерчи!

Он краем глаза посмотрел на меня, словно желая сказать: «Я на тебя рассчитываю, парень. Уж не подведи». Затем он повернулся и медленно зашагал по проходу.

— Скучать будешь? — пробурчал я.

— Нет, — помотала она головой.

Я взял ее за руку, и мы поспешили к остальным, в магазин дьюти-фри, чтобы сделать последние покупки первой необходимости — например, коньяк и виски. Морис Эрман тащил двухлитровую бутыль голландского джина.

— Известно ли тебе, что этот джин из можжевеловых ягод изобрел голландский профессор медицины? — немного смущаясь, изрек он.

— Ты, кажется, собрался им лечить всю Эритрею, — посмеялся я.

— С хорошей скидкой взял! Я подумал, может пригодиться. Вдруг в самолете горючее кончится?

После этого вся наша группа численностью одиннадцать человек сгрудилась у выхода на посадку. Мы болтали о всякой всячине, стараясь не показывать друг другу своего волнения.

Наконец объявили посадку на рейс 224 компании «Эфиопские авиалинии» до Асмэры. Франсуа с видом армейского сержанта встал в дверях самолета, желая убедиться, что все до единого командос от медицины, прошедшие беспощадную муштру под его бдительным руководством, взошли на борт. Само собой, он не мог пропустить без едкого комментария Мориса с его мощной бутылью.

— Вот это пузырь! Ты прямо как ребенок, Эрман. Не мог, что ли, взять что-нибудь более респектабельное? Например, «Курвуазье»?

У него нашлось доброе словечко и в адрес моего рюкзака, из которого высовывался длинный прямоугольный сверток.

— А это еще что за чудище, доктор Хиллер? Шоколадка «Хершз»?

— Вынужден тебя разочаровать, Франсуа. Это моя клавиатура, я тебе уже говорил.

— Ага, — ответил тот. — Жду не дождусь, как ты станешь играть, а я ничего не услышу.

Измотанные, как стайеры после забега, мы с Сильвией пробирались по узкому проходу к своим местам.

Когда мы уселись и пристегнулись, она повернулась ко мне с улыбкой.

— Это за что? — не понял я.

— Просто так. Я… piena di sentimenti. — Она вдруг перешла на итальянский.

Полна разнообразных чувств, — машинально перевел я. Эта формулировка весьма точно отражала и мое собственное состояние. Определить словами то, что я сейчас испытывал, я бы тоже не взялся.

Я полез в карман и протянул ей сверток.

— Это чтобы слушать на твоем новомодном японском магнитофоне.

— Спасибо. «Все хиты Хиллера»?

— Гораздо интереснее.

Она уже сняла упаковку и прочла. Это были избранные места из знаменитой оперы Глюка восемнадцатого века «Орфей и Эвридика».

— Никогда не слышала, — призналась Сильвия.

— Там есть ария, которая считается самым проникновенным выражением в музыке любовного томления.

Она протянула мне магнитофон.

— Найди мне этот фрагмент.

Я надел наушники и, быстро отыскав нужное место, вернул Сильвии кассетник. Она закрыла глаза и стала слушать арию Орфея «Как мне жить без Эвридики?» «Che faro senza Euridice?»

Где-то в середине арии она схватила меня за руку и с жаром произнесла:

— Мэтью, che faro senza te? Как мне жить без тебя?

Я наклонился и поцеловал ее. Долго. Медленно. Страстно.

Внезапно самолет взревел, оторвался от земли и взмыл в ночное небо.

Я наивно полагал, что полет даст нам хоть небольшую передышку от зловещих поучений со стороны нашего предводителя. Но я недооценил его чувство ответственности.

Как только начали разносить еду, в динамиках зазвучал знакомый голос:

— Говорит доктор Пелетье. Хотел бы напомнить всем пассажирам — а особенно членам моей группы — о необходимости принять профилактические таблетки от малярии. Спасибо. Приятного аппетита.

В Асмэру мы прибыли в час ночи. От возбуждения сна у нас не было ни в одном глазу.

Живо вспоминаю свои первые впечатления от Черной Африки. Именно такая она и была — черная. Едва самолет сел, как немедленно погасили сигнальные огни на посадочной полосе, и весь аэропорт превратился в большую черную дыру с отдельными светлыми пятнами в виде белков глаз и зубов. Зрелище, надо сказать, было жутковатое.

Таможня в аэропорту была чисто символической, и мы очень быстро загрузились в душный микроавтобус. Следом три допотопных грузовика везли наш скарб и оборудование. Обоз почти два часа трясся по ухабам, и Сильвия уснула у меня на плече.

Наконец мы добрались до Ади-Шумы. Нашему взору предстали дряхлые хибары под жестяными крышами, которые на обозримое время должны были стать нашим домом.

Пока африканцы разгружали багаж, Франсуа отозвал меня в сторонку.

— Мэтью, я распределяю, кому с кем жить, и хотел тебя спросить, где ты намерен проводить ночи. Вопрос чисто практический.

Я честно ответил:

— Знаешь, Франсуа, я сейчас не могу тебе сказать. Ты можешь пока пристроить меня где-нибудь? Временно.

Он пожал плечами и отошел, бормоча себе под нос что-то вроде: «Американцы… Пуритане чертовы!»

Вот как получилось, что первую ночь я провел в компании Жиля Нагле, коренастого серьезного француза в очках в металлической оправе.

Мы распаковали вещи при свете свечи, поскольку имевшийся в поселке примитивный бензиновый движок обслуживал только операционную и другие лечебные помещения.

Свой громоздкий сверток я пока не распаковывал, но Жиль его приметил и забеспокоился.

— Это что? — спросил он с нескрываемой тревогой.

— Пианино, — ответил я.

— Нет, правда. Серьезно!

— Я серьезно говорю. Это клавиатура. Без инструмента.

— То есть шума от нее не будет?

— Шума? Не волнуйся, Жиль. Она издает музыку, которая звучит только у меня в голове.

— Все равно должен тебя предупредить, — грозно молвил он, доставая штук пять или шесть биноклей, — я очень аккуратен. И надеюсь, что ты тоже будешь поддерживать здесь порядок.

— Не бойся. Тебе не придется меня воспитывать. Я не грязнуля.

Я невольно смотрел на его коллекцию оптических приборов, и он счел необходимым объяснить:

— Если тебя это интересует — у меня есть хобби. Орнитология. — Он произнес это с оттенком гордости.

— А, я так и подумал, — сказал я и полез в кровать в надежде хоть немного поспать.

— Если мне повезет, я увижу северного лысого ибиса. Их осталась всего одна колония в мире.

— Ну, прекрасно. Спокойной ночи.

Не знаю, сколько я на самом деле спал, но помню, что на рассвете я был на ногах. В комнате уже было не продохнуть, и с каждой минутой делалось все тяжелее.

Я подошел к окну, чтобы впервые взглянуть на Эритрею при свете дня, и был поражен.

— Бог ты мой! — ахнул я вслух.

Мой сосед резко пробудился, нащупал очки, вылез из кровати и спросил:

— Что такое? Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказал я. — Кажется, вечером здесь собираются давать большой рок-концерт.

— Ты в своем уме?

— Видишь ли, — продолжал я его разыгрывать, — там собралась целая толпа фанатов. Не могу себе представить, чего еще они могут ждать. Их так много! И Марта, кажется, уже раздает программки.

Жиль в изумлении уставился на нескончаемую очередь, выстроившуюся от дверей полевого госпиталя до горизонта. Толпа изнуренных, пропыленных, страждущих людей.

— Господи Иисусе! — ахнул он. — Они что, не знают, что мы открываемся в семь?

— Понимаешь, Жиль, у них не у всех «Ролексы» при себе. В общем, нам предстоит денек!

— А ты прав, Хиллер. Марта, похоже, уже начала формировать из них очередь. По степени срочности.

Он был немного нудноват, но, судя по всему, делу предан.

Все время, пока мы торопливо одевались и брились (с холодной водой), Жиль без умолку говорил о птицах. О том, что за время нашей «экспедиции» он рассчитывает увидеть представителей таких редких видов, как венценосный журавль и — я не шучу! — коричневая олуша. Он продолжал трещать и по дороге в «столовую» — большое (по сравнению с нашей хибарой), наспех возведенное дощатое сооружение, похожее на амбар.

Большинство наших уже сидели за длинным прогнувшимся столом, в том числе и Сильвия. Она жестом показала, что заняла мне место.

По дальней стене располагалась неказистая кухня — дровяная печь и груда щербатых кастрюль. Нас заверили, что местные повара знакомы с основами гигиены и дважды подвергают все кипячению, прежде чем подать на стол. Говорили ли им о чем-то, кроме этого, оставалось загадкой.

Меню нашего завтрака было, можно сказать, составлено на компьютере: немного папайи, бананы и козий сыр, который полагалось съесть с инджерой — плотным, как резина, хлебом, испеченным из местного злака под названием тьефф. Так называемый кофейник наводил на мысль о том, что прежде он служил емкостью для растительного масла (так и оказалось).

Я сел рядом с Сильвией.

— Как самочувствие? — поинтересовался я.

— Боюсь до смерти. А ты?

Я бы определил свое состояние как нетерпение. Скорей бы уж приступить к делу! Мы ведь для этого приехали, а?

Она кивнула.

Заглатывая еду, я оглядел своих товарищей и понял, что и другим так же не терпится поскорее начать работу.

Одна Сильвия выглядела подавленной.

— Что-то случилось? — спросил я.

Она покачала головой.

— Не помню ни одного симптома шистосо-матоза.

— Перестань! — Я обнял ее за плечи. — Они же у тебя как от зубов отскакивали! Паникуешь на пустом месте. И не забывай, эти болезни ни с чем не спутаешь, они сами о себе кричат. Можешь мне поверить: узнаешь с одного взгляда.

Она выдавила из себя улыбку и тут вспомнила, что не представила меня сидящему напротив юноше из народности тигринья, с которым перед этим разговаривала.

— Кстати, Мэтью, познакомься, это Йоханнес. Мне повезло. Он будет работать со мной медбратом, и он здесь лучше всех говорит по-английски.

От похвалы молодой человек расплылся.

— Доктор ошибается, — возразил он. — У меня с языком не больно хорошо.

Из его произношения и построения фраз я заключил, что он скромничает не без оснований, и мысленно понадеялся, что он хотя бы сможет правильно переводить вопросы врача пациентам — а главное, их ответы.

— Эй! — вдруг встрепенулся я. — А где же наш замечательный босс? Неужто дрыхнет еще?

— Издеваешься? — возмутилась Дениз. — Франсуа с Морисом с самого приезда не выходят из операционной. Когда мы прибыли, тут уже ждали несколько партизан с тяжелыми ранениями, и они решили не откладывать до утра, чтобы не рисковать.

— Молодцы, — похвалил я и встал. Обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, я объявил: — Давайте последуем их вдохновляющему примеру и двинемся в бой. — Эта не слишком удачная фраза выдавала мое волнение.

Все направились к выходу, а Марта прокричала:

— Не забудьте, обеда как такового не будет. Еда вся здесь, так что приходите и питайтесь, когда проголодаетесь. Ужин в половине восьмого, а в девять у нас собрание. Могу вас заверить, у вас сегодня полноценный рабочий день.

— Верю, — буркнул я, обращаясь к Сильвии, и вышел на слепящее солнце. Мы зашагали к «Консультационному центру» (точнее сказать — сараю), куда они были приписаны вдвоем с Дениз.

Я чмокнул ее в лоб, а она вцепилась мне в руку.

— Можно, я к тебе загляну, если надо будет посоветоваться?

— Конечно. Только тебе этого делать не придется.

Какое-то время я размышлял над ее типичным случаем «страха перед публикой». Но, дойдя до своего богато оборудованного кабинета, разом отбросил все посторонние мысли. Я набросил белую куртку, вымыл руки и поставил диагноз первому туберкулезному больному. Даже без помощи стетоскопа.

Это была маленькая девочка. Ее болезнь носила столь выраженный характер, что я по дыханию слышал, что у нее в легких имеется патология.

После этого я надолго потерял счет времени.

За последующие три часа мне предстал такой спектр экзотических заболеваний, какого я не видел за всю свою предыдущую клиническую практику. Я, кажется, своими глазами увидел все без исключения считающиеся исчезнувшими недуги, о которых нам рассказывал Жан-Мишель Готтлиб. В том числе и проказу.

Медсестрой при мне была закаленная в боях дама по имени Аида. В отличие от ее оперной тезки ее никак нельзя было назвать «небесным созданием».

Аида была миниатюрная и жесткая, и, должен сознаться, в первый момент ее манера обращаться с больными показалась мне излишне агрессивной. Однако я скоро понял, что это следствие многолетнего опыта. Ибо бессчетные больные, постоянно пытающиеся пролезть вперед, слушались только ее окрика, периодически подкрепляемого тычком.

Кроме того, с помощью Аиды я начал осваивать язык тигринья, и первое слово, какое я запомнил, было «йеканйела», самое сладкое для любого врача — оно означало «спасибо».

К концу дня я уже сам мог спросить, где и что болит, а также без помощи медсестры разобраться, как долго длится заболевание. А когда больной меня благодарил, я отвечал на его родном языке: «Не за что».

Я был настолько занят, что, только сделав перерыв, чтобы выпить очередной — обязательный — литр воды, заметил, что взмок до нитки.

Почему-то мне вспомнилось парижское собеседование (теперь мне казалось, что оно было сто лет назад) и язвительный вопрос Франсуа, не буду ли я скучать по таким плотским благам цивилизации, как телевидение или «Макдоналдс». Оглядываясь назад, я подумал, почему же он ни словом не упомянул о кондиционерах?

Единственным местом, где приемлемые для человека условия худо-бедно поддерживались, была операционная. (Небось хитрый француз потому ее и захватил, подумал я.) Терапевтической части госпиталя кондиционеры были обещаны «в ближайшее время». Что следовало понимать как «никогда».

Во время короткой передышки, которую я сам себе предоставил, я вдруг вспомнил о Сильвии.

Оставив Аиду сдерживать осаду, я объявил перерыв. Слово «обед» я выговорить не мог, поскольку больные почти поголовно были на грани истощения.

Солнце стояло в зените и напоминало огненный шар. Наступал трехчасовой период, когда персоналу было запрещено выходить на улицу, разве что куда-то совсем близко. И только в случае крайней необходимости.

У больных, разумеется, выбора не было. Они сидели на палящем солнце, по возможности укрываясь от безжалостных лучей своими лохмотьями, и молча страдали, покорно (по крайней мере, в большинстве случаев) дожидаясь своей очереди к облаченным в белые халаты медикам обоего пола, прибывшим из какого-то другого мира.

Матери сидели в застывших позах, как смуглые статуи, тихонько покачивали хнычущих малышей, над которыми роем вились мухи. Старики, высохшие, как скелеты, и сгорбленные под грузом лет, также молча стояли рядом.

Многие шли сюда по полдня и даже больше и были готовы ждать сколько потребуется. Они будут спать там, где стоят, и поддерживать силы глотком воды, символической миской каши и мыслями о том, что в другой раз «повезет больше».

Достаточно было взглянуть на их лица (чего я тщательно избегал), и у вас начинало ныть сердце.

Когда я пришел к Сильвии, у нее в отделении царил настоящий хаос. Крик, визг, толкотня. Я сразу понял, что при всем красноречии Йоханнес не наделен способностью моей Аиды отражать физический натиск самых напористых пациентов.

Я сразу обратил внимание на одну женщину, она стонала от боли и извергала ругательства. Потом я увидел Дениз, которая накладывала другой больной швы на рваную рану брюшной стенки. Та стонала, ее держали несколько добровольных помощников из числа больных.

— Что ты делаешь, черт побери? — спросил я. — Неужели нельзя дать наркоз?

— Нельзя! — прошипела она. — Лигнокаин уже несколько минут как кончился.

— Я принесу тебе еще! — прокричал я.

Она уставилась на меня пылающими от гнева глазами.

— Больше нет, идиот! Отстань от меня. Думаешь, мне самой это нравится?

— А где Сильвия? — спросил я уже более сдержанно.

Не знаю! Должно быть, в салон красоты пошла, — огрызнулась Дениз. — Если найдешь ее, скажи, чтобы немедленно шла работать. — Внезапно она сменила сердитую интонацию на беспомощную мольбу. — Пожалуйста, Мэт! Я уже на пределе.

Я видел, что она вот-вот расплачется. Было ясно, что по неведомой причине Сильвия дезертировала с поля боя. Что у них тут произошло? Я поспешил в столовую и в дверях чуть не налетел на Франсуа.

По выражению его небритого лица я понял, что настроение у него не из лучших. Судя по всему, он был прямо из операционной.

— Если ищешь свою подружку, могу сообщить, что она устроила себе самый длинный перерыв в истории. Чашка кофе большая попалась. — В его голосе слышалась ярость. — Как я сразу не сообразил? Это все Далессандро со своей взяткой. Сбил меня с толку. Похоже, здесь ее чувствительной натуре и впрямь не место.

— О чем это ты?

— Она ничего не знает, но, когда она подала заявку, ее отец предложил нам миллион баксов…

— Чтобы ее взяли?

— Нет, чтобы отсеяли. Это до такой степени меня взбесило, что я ее принял. А сейчас, если не возражаешь, я пойду работать. И ты тоже!

Без лишних слов он стремительно вышел. Я увидел Сильвию. Она сидела в дальнем конце стола, подперев подбородок рукой, и с тоской смотрела на свой кофе. Я попытался сдержать злость, но разочарование осталось. И стыд. Не только за нее, но и за себя тоже.

Однако, приближаясь к Сильвии, я принял другое решение. Она уже получила хороший выговор от Франсуа и вряд ли нуждается в дополнительной взбучке. Ясное дело, Сильвия стала жертвой неуверенности в себе и сама нуждается в поддержке.

— Привет, Сильвия, — тихо сказал я. — Поговорим?

Она молча помотала головой.

— Зря. Поделишься — легче станет.

Она еще немного помолчала, потом сказала:

— Мэтью, мне так стыдно! У меня не было ни малейших сомнений, что я приняла правильное решение. А стоило увидеть этих малышей — сердце перевернулось и я моментально сломалась.

Ах, вот оно что! У нее не получилось дистанцироваться. Как же она не понимает, что сейчас не время поддаваться жалости?

— Мне следовало быть жестче! — корила она себя.

— Если б ты была жестче, это была бы не ты, — горячо возразил я.

— Ну, значит, смелее. Эти люди живут в аду, и у меня не получается смотреть на них равнодушными глазами.

— Прекрати немедленно! — командным тоном приказал я. — Франсуа слишком много от тебя хочет в первый день. А кстати, ты воду регулярно пила?

Она отвела глаза.

Не было смысла ругать ее еще и за это. Я пошел и принес ей две литровые бутылки воды.

— Одну выпей прямо сейчас. И не забудь выпить вторую до конца дня. Что до остального, могу прокомментировать ситуацию двумя словами.

— Да? — Она испуганно подняла глаза.

— Стань взрослой!

Почему-то этот совет вызвал у нее улыбку.

Через десять минут мы наконец пошли работать. Сильвия снова была готова к самым суровым испытаниям.

У крыльца она остановилась и обняла меня.

— Спасибо тебе, Мэтью.

Затем поцеловала меня с такой страстью, что наш поцелуй в самолете показался мне невинной дружеской лаской.

Это был необычный день.

В промежутке между партизанскими огнестрельными ранениями я поставил диагноз и назначил лечение такому количеству больных, что сбился со счета. Не окажись они у нас, многие просто не протянули бы долго, настолько запущены были их болезни.

Кроме того, наше счастливое появление спасло от слепоты по меньшей мере дюжину детишек, больных трахомой. Им грозила полная потеря зрения от этой, протекающей вначале бессимптомно, глазной инфекции, распространение которой тем шире, чем хуже санитарные условия. Однако своевременно назначенный доксициклин (как все просто! — разве можно представить себе жизнь без антибиотиков?) полностью ее излечивает.

Никогда не забуду последний случай трахомы в тот день. Это был умненький мальчик по имени Дауит, который, пока стоял в длинной очереди, выучил несколько слов по-английски. Он радостно на все лады называл меня «докта», всякий раз хихикая от восторга. Его болезнь достигла уже опасной стадии, но до рубцов на конъюнктиве или роговице еще не дошло. Курс доксициклина мог бы полностью его исцелить, без каких бы то ни было последствий для здоровья.

Но в тот момент лекарство у нас кончилось, и я попросил Аиду объяснить маме Дауита, что надо принести ребенка снова на следующее утро.

На другой день ни матери, ни мальчика мы не нашли.

Впрочем, как выяснилось, и ни единого тюбика доксициклина. Как только мы пополнили свои запасы и до последнего дня моего пребывания в Африке я неустанно искал этого мальчика, чтобы спасти его от жизни в темноте. Я его так и не нашел.

Мне кажется, лучшие врачи — это те, кто помнит о своих поражениях так же хорошо, как и о победах. Это не позволяет им возгордиться. И поэтому, когда я мысленно возвращаюсь в Эритрею, я всегда думаю о тех, кого мне не удалось спасти. О маленьком Дауите.

И о Сильвии. Всегда о Сильвии.

9

Если за завтраком мы были возбуждены, то за ужином столь же сильно подавлены.

Конечно, нас тысячу раз предупреждали, что Эритрея терпит лишения. Но никто, включая нашего закаленного в боях руководителя, никогда не видел, чтобы люди жили в такой нищете и запустении. Лично я задавался вопросом, смогу ли я когда-нибудь позволить себе обыкновенную пиццу, зная, как много африканских детишек ночами напролет хнычут от голода на руках у своих матерей.

День выдался такой суматошный, что теперь почти не вспоминалось, что были какие-то проблемы с Сильвией. К середине дня она взяла себя в руки и вернулась в наши ряды, стала тверже ставить диагноз и держалась намного увереннее. Больше того, она даже умудрилась отличиться.

Дениз осматривала шестилетнюю девочку, которой неделю назад врачи из передвижной группы ООН назначили антибиотики от какой-то легочной инфекции. Теперь ее срочно доставили в наш госпиталь, бледную, липкую от пота, с едва различимым нитевидным пульсом. С трудом расслышав в стетоскоп сердечный ритм, Дениз впала в панику и призвала на помощь Сильвию.

— Боже мой! — моментально среагировала та. — Йоханнес, неси сюда аппарат УЗИ!

— Ты это о чем, Далессандро? Это же вирусная инфекция…

Сильвия оборвала ее и повторила свое распоряжение медбрату:

— Йоханнес, живее!

Тот послушно выбежал.

— Нет, ну правда, — возмущалась Дениз, — ты же действуешь наугад! У тебя даже догадок никаких!

— Закрой рот, Лагард. Мне кажется, я знаю, что у нее.

В считаные минуты Йоханнес прикатил примитивный аппарат, который был у нас с собой. Сильвия быстро его включила и поднесла зонд к груди ребенка. Ее подозрения моментально подтвердились.

— Так я и знала! Экссудативный перикардит. У нее сердце зажато. Неудивительно, что ты ничего не услышала. Ты уверена, что у нас совсем ничего нет для местной анестезии?

— Ни капельки.

— Черт, придется делать так.

Она велела Дениз вдвоем с Йоханнесом держать малышку, а сама попыталась себя приободрить, произнеся вполголоса:

— Ну же, Далессандро, выбора у тебя нет. Так что действуй, и побыстрее!

В следующее мгновение девочка вскрикнула от боли: Сильвия ввела ей иглу под грудину и быстро отсосала шприцем мутную жидкость. Через мгновение сдавление сердца было ослаблено, и дыхание у девочки пришло в норму.

Сильвия наклонилась, погладила ее по лбу и ласково произнесла:

— Прости, маленькая, мне пришлось это сделать. Я знаю, что это больно, но другого выхода не было.

У Дениз тоже не было другого выхода. Она выдавила:

— Молодец, Далессандро.

Когда Франсуа вошел в столовую и призвал наш удрученный тяжелым днем отряд к порядку, все уже знали о самоотверженном поступке Сильвии.

— Буду краток, ребятки, — начал он, — ведь вам не терпится вкусить от здешней кипучей ночной жизни. — Мы слишком устали, чтобы реагировать на его шутки.

— Ну да ладно, — продолжал Франсуа. — Единственное, что нам с вами необходимо срочно обсудить, это как оптимальным образом распорядиться теми жалкими медикаментами, которые у нас остались после визита грабителей.

— Ты сказал «грабителей»? — в изумлении воскликнул Морис.

— Вообще-то, старик, здесь их называют «шифта». Но, как ни называй, это все те же злодеи, которые, куда бы мы ни ехали, каким-то образом умудряются стащить у нас львиную долю наших запасов.

— Франсуа, нельзя ли… — попробовал я остановить этот поток ненужного красноречия.

— Хочешь сказать — прекратить словоблудие?

— Вот-вот. Если ты заранее знал, что нас попытаются ограбить, то почему не поставил к машинам охрану?

— Ну что ты, Хиллер? Неужели я этого не сделал? К несчастью, как раз эти «сторожа» вчера и увели у нас целый грузовик.

Прищемив меня, как клопа, он повернулся к остальным:

— Необходимо самым тщательным образом продумать очередность хирургических операций.

Он пустил по кругу рукописный список, а недовольный ропот все нарастал.

Морис был очень раздосадован.

— Ушам своим не верю! — Он в сердцах швырнул листок на стол. — Насколько я понимаю, мы остались без лигнокаина, без эритромицина и всего с половинным запасом галотана. Что мы вообще с этим можем делать, Франсуа? Лечить вросшие ногти?

Я про себя отметил, что, помимо названных лекарств, исчез весь запас глазных антибиотиков. В ближайшее время Дауит и еще десятки таких, как он, будут получать диагнрз вместо лечения.

— Когда мы можем рассчитывать на пополнение запасов? — сердито спросил я.

— Как только наши люди в Париже получат деньги по страховке, — ответил Франсуа. — Только не надо мне ничего говорить про бюрократию. Хорошо еще, что вообще страховка есть!

В этот момент подняла руку Сильвия.

— Да, мисс «ФАМА»? — Франсуа не скрывал раздражения.

— Я могу позвонить домой?

Не дожидаясь ответа босса, несколько человек хором крикнули: — Нет! Дениз даже позволила себе съязвить:

— Что, Далессандро, хочешь вылететь домой первым рейсом?

После четырех часов в гуще сражения Сильвия была уже далеко не тем изнеженным цветком, который они видели поникшим каких-то несколько часов назад. Меньше всего ее сейчас заботило общественное мнение.

— Я знаю, что вы сегодня мною недовольны, и хочу перед всеми извиниться за то, как вела себя утром. Особенно перед Дениз. А позвонить я хотела, чтобы помочь, насколько в моих силах.

— Слушаю, — сказал Франсуа и скрестил на груди руки.

— Я хочу позвонить отцу.

Все опять стали вздыхать, свистеть и шикать. Группа явно нашла себе мальчика для битья.

Высокомерие и самодовольство моих товарищей вывели меня из себя. Я встал, оперся о стол и одного за другим смерил их взглядом.

— Ну вот что, ребята, заткнитесь все! Дайте ей сказать.

Шум стих, и Сильвия сформулировала свое предложение:

— Поскольку мой отец, как вам известно, принадлежит к мироедам-буржуям, то у него есть связи с такими же буржуями из фармацевтической промышленности, а значит, он мог бы организовать отправку нам партии медикаментов.

Первой реакцией было молчание. Все повернулись к нашему руководителю, который на удивление кротким голосом объявил:

— Что ж, как гласит эфиопская пословица, «чтобы поймать шифта, нужен другой шифта». Почему бы не дать папуле шанс?

Он полез в карман, достал ключ и протянул его Сильвии.

— Раз уж будешь звонить, попроси, чтобы прислал несколько ящиков кьянти.

Сильвия заставила себя с прямой спиной выйти из комнаты, отлично зная, какой град насмешек понесется ей вслед.

— Типично буржуазная барышня! — рассмеялась Дениз. — Всякий раз бежит к папе.

— Прекратите! — рявкнул я, имея в виду всех. — Вы несправедливы. Если учесть, как вы к ней относитесь, нужно было определенное мужество, чтобы предложить помощь отца, не находите? Разве у вас никогда не было никаких сомнений? Тревоги? Мне, несмотря ни на что, кажется, что стержень у Сильвии есть.

— Да, — язвительно поддакнула Марта, — и этот стержень называется «деньги».

Ехидный смех был прерван возвращением Сильвии. Все резко смолкли.

— Спасибо, — негромко сказала она Франсуа, возвращая ключи. — Он знает, к кому обратиться. Бог даст, к концу недели получим партию. Продержимся.

— Браво! — обрадовался мой сосед Жиль. — Молодец, Сильвия. И кстати, я хотел сказать: здорово ты сегодня поставила тот диагноз.

Его инициатива была поддержана несколькими вежливыми хлопками. До всеобщей любви еще было далеко, но, по крайней мере, лед начал таять.

— Хорошо, мальчики и девочки, — объявил Франсуа. — Собрание окончено, всем спокойной ночи.

Не прошло и нескольких секунд, как мы с Сильвией остались вдвоем. В руках у нас было по свече. Она смущенно улыбалась.

— Спасибо, что за меня заступился.

— Спасибо за то, что ты сделала. Теперь дело у нас пойдет.

В мерцающем свете свечей она была очень красива.

— Как там дела в Милане? — спросил я по возможности небрежно.

— Все в порядке. Все хорошо.

— Как Нико?

— Я не спросила.

— А отец тебе разве не сказал?

— Если хочешь знать, он был до смерти рад, что слышит мой голос и может расспросить обо мне и о вас всех.

Я вдруг подумал, какой отчет Нино представил своему работодателю. И много ли тому известно обо мне.

Но я решил больше не забивать себе голову этими мыслями. По крайней мере, сейчас.

— Сильвия, идем, уже поздно. Гаси свечу.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она, словно почувствовав на лице мой взгляд.

— Потому что хочу запомнить тебя такой.

Потом, не сговариваясь, мы задули свет и остались стоять в темноте, близко-близко.

Я обнял Сильвию и зажег фонарик. Мы медленно побрели к ее бунгало.

В лагере было тихо, если не считать уханья где-то вдалеке ночных птиц, название которых знал только такой специалист, как Жиль. Хижины и деревья на фоне луны были похожи на тени, а воздух наконец обрел температуру, близкую к терпимой.

— Знаешь что? — прошептала она. — День, который начинался как самый худший в моей жизни, закончился как самый прекрасный. И тому есть единственная причина. — Она стиснула мне руку. — Как мне тебя отблагодарить?

— Ну что ты, какая ерунда, — ответил я.

Мы стояли у ее крыльца. Она подняла ко мне лицо.

— Не хочу, чтоб этот день кончался.

В следующий миг мы уже были внутри и при тусклом свете свечи бросились друг на друга.

Не могу передать словами ощущение, которое рождалось у меня, когда я обнимал и целовал Сильвию Далессандро. И то чувство наполненности жизни, которое появлялось у меня, когда мы прижимались друг к другу.

Внезапно она отстранилась.

— Мэтью, мне надо тебе кое-что сказать. Я боюсь. Я никогда прежде не была с мужчиной.

Я был искренне удивлен. Вот бы не подумал, что такая современная девушка, как Сильвия, может оказаться девственницей. Но по выражению ее лица я видел, что это правда. Из чего сделал собственный вывод о том, что я для нее значу.

И вот мы в первый раз занимались любовью в маленькой комнатке полуразвалившейся хибары в забытой богом эфиопской деревушке.

10

Это был не сон. Посреди ночи я проснулся и убедился, что по-прежнему лежу рядом с Сильвией. И она мирно посапывает в моих объятиях. Я не верил своему счастью. Сейчас она была еще прекраснее, чем всегда. Мне захотелось ее поцеловать, но я не хотел нарушить ее сон.

Я посмотрел на часы: начало шестого. Сквозь импровизированные ставни уже можно было различить полоски света, начинающие озарять ночное небо. Мне надо было возвращаться.

Я одевался очень тихо, но Сильвия вдруг открыла глаза, приподнялась на локте и в брезжущем свете пробуждающегося дня стала смотреть на меня.

Сначала она просто смотрела. Потом сказала:

— Нет.

— Что — нет?

— Не уходи, Мэтью. Я наклонился к ней.

— Хочешь, чтобы все узнали?

— Какое это имеет значение? Они все равно узнают, у меня это на лице написано.

— Это точно, — улыбнулся я. — На моем тоже?

Она кивнула.

— Значит, ты можешь остаться.

— Нет, — засмеялся я. — Не хочу, чтобы Жиль ревновал.

Она тоже рассмеялась, а я стряхнул ее чары и заставил себя сделать то, что должен был.

— Мэтью…

Я замер и прошептал:

— Не волнуйся, мы еще только открываем новую главу. Пока.

Я вошел в наш домик, и Жиль зашевелился. Он сразу потянулся к очкам, но я его успокоил:

— Не дергайся, еще рано. Я просто выходил прогуляться.

— Ах да, конечно, — сказал он таким тоном, что я не понял, догадался он или нет. — Не волнуйся, ты меня нискодько не побеспокоил. Я привык просыпаться в пять и идти смотреть на птиц. Раз ты уже на ногах, может, вместе пойдем?

Я поблагодарил его за приглашение и пообещал пойти как-нибудь в другой раз. Одновременно я был признателен ему за то, что он не видит, что происходит, или великодушно делает вид, что не видит. В любом случае я мысленно пожелал ему сегодня увидеть синюю птицу.

Мы продолжали играть в загадки еще почти двое суток. Остальные словно не замечали никаких перемен в нашем поведении, а мы были счастливы, что нас никто не трогает.

Потом, на третий день, Франсуа отправил нас оказать помощь больному вождю какого-то племени. Вдвоем в открытом джипе. Надо было отдать должное его благородству: он позволил мне взять с собой подружку на обычный вызов к больному. Вообще-то с этим прекрасно справляется один врач.

Когда мы вернулись, Франсуа встретил нас улыбкой.

— Ребята, я вас переселяю. Отныне вы оба живете в домике номер одиннадцать. Если, конечно, вы не против…

Мыс Сильвией переглянулись.

— Нет, не против, — ответил я за двоих. — Мы сделаем над собой усилие.

Тут меня осенило.

— Послушай, Франсуа, но ведь у нас только десять домов!

— Можешь мне не верить, Хиллер, но мы уже перенесли твои вещи в новое бунгало.

— И мои тоже? — ужаснулась Сильвия.

— Нет, мы решили, что ты предпочтешь это сделать сама. После работы, разумеется. Между прочим, среди наших выздоравливающих пациентов есть мастера на все руки. Эти умельцы возвели вам жилище в рекордно сжатые сроки — пока вы были в отъезде.

Это было заметно. Сооружение в каком-то смысле можно было считать архитектурным шедевром — оно сочетало прямоугольные очертания телефонной будки с легким наклоном Пизанской башни. Но все это не имело ровным счетом никакого значения против одного неоспоримого достоинства: оно стояло отдельно от всех других домиков, позади складского сарая. А главное — это был наш первый дом, пусть и неказистый. Мы с Сильвией стояли рука в руке, глядя на свое свежевыстроенное жилище.

— Рада? — спросил я. Она улыбнулась:

— Я же тебе говорила: все и так узнают.

— Вот и хорошо. Не надо никому ничего объяснять.

В этот момент нас издалека окликнул Франсуа:

— Позвольте вам напомнить, что это ни в коей мере не оправдание для того, чтобы опаздывать на работу. Даже на минуту!

Незачем говорить, какие замечательные ночи нас ждали в этом шалаше.

И мы были очень, очень счастливы.

Мы плавились от зноя, но все-таки были в состоянии замечать, что творится вокруг.

Земля была выжжена. Если не считать бесстрашных лиловых цветков палисандрового дерева, ничто здесь не только не цвело, но даже и не росло. Пейзаж подавлял своей однообразной окраской — он был уныло-бурый с едва заметным рыжеватым оттенком. В минуты задумчивости я порой представлял себе, что это — следствие огромного количества человеческой крови, впитанной этой землей.

И в госпитале время от времени до нас доносились звуки перестрелки. Тревожные звуки, и в первую очередь потому, что они предвещали прибытие к нам на операционный стол новых жертв кровопролития. Политическая принадлежность раненых пациентов меня не интересовала. Некоторые были такие юные, что, я думаю, они и сами не осознавали своих пристрастий. Что только лишний раз подчеркивало бессмысленность этой войны.

Отец Сильвии умел держать слово. Не прошло и недели, как вертолеты, задействованные на его нефтеразработках на островах Дахлак в Красном море, благополучно доставили нам из аэропорта Асмэры новую партию лекарств. Толпящиеся во дворе госпиталя пациенты возрадовались и исполнили приветственный танец в честь волшебных машин.

Мы, со своей стороны, отметили это событие возобновлением операций. И раздачей доксициклина страдающим трахомой (увы, не Дауиту).

Только благодаря сумасшедшему ритму работы можно было сохранить рассудок. У нас просто не оставалось времени ощущать в полной мере весь ужас тех опасных заболеваний, с которыми мы изо дня в день сталкивались. Одно дело видеть картинку в учебнике, и совсем другое — живьем лицезреть изуродованное лицо симпатичного крохи.

Если не считать работы, мы с Сильвией все время проводили вместе. Изнурение наших коллег неизбежно усугублялось изматывающим однообразием дней, похожих друг на друга как две капли воды. Мы же воспринимали эти дни как бесконечное повторение неземного блаженства. Однако и нас не миновала горечь утрат, которые мы ежедневно несли. Большинство из них ничем нельзя было оправдать.

Я еще мог бороться со своей болью, играя на своем бутафорском рояле. У Сильвии такой отдушины не было, и ей надо было перед кем-то изливать душу. Я и без слов мог сказать, когда после особенно тяжелого дня ей требовалось утешение.

В такие дни она приходила домой, надевала халат и спешила в импровизированную душевую под открытым небом. Если успеть, вода в баке могла еще не остыть после дневной жары.

Возвратившись, она садилась рядом со мной на кровать, а я лихорадочно «играл», разложив «инструмент» на коленях. Поскольку звука не было, Сильвия не могла определить, какую пьесу я играю. И я объяснял:

— Последняя часть так называемой «Лунной сонаты» Бетховена. Тот, кто дал ей это нелепое название, никогда этой части не слышал — она поистине исполнена страсти. В ней Бетховен выпустил на волю смерч.

И я снова со всей силой бросался в безумные арпеджио и сокрушительные аккорды.

— Ты фантастический артист, — восхищалась она, целуя меня сзади в шею. — Вот смотрю я на тебя — как ты отдаешься музыке! — Она улыбнулась. — Я тоже иногда ее слышу.

Потом я заканчивал «играть», и мы говорили о том, как прошел день. Без этого мы бы не смогли. Только так здесь можно было не свихнуться.

У Сильвии была одна особенность. Потеряв больного, она видела в этом свою вину. Однажды, приняв роды двух мертвых близнецов, она кляла себя весь вечер.

Мне понадобилось все мое красноречие и логика, чтобы убедить ее, что дородовый уход в этой стране не просто поставлен плохо — он вообще отсутствует. И действительно, многие женщины на сносях, готовые пройти много миль до госпиталя, теряли детей еще в пути. Она помолчала, а потом без тени иронии и немного сердито произнесла:

— Иногда я ненавижу эту страну!

— Неправда! — возразил я и заключил ее в объятия.

Поскольку столовая была единственным местом «отдыха», где имелось освещение, мы все после ужина торчали в этом сарае, читая газеты недельной давности, сочиняя письма на «большую землю», обсуждая профессиональные проблемы и — о да! — позволяя себе сигаретку-другую. Мы действительно испытывали жестокий стресс, и кое-кто из нашей группы вернулся к прежним привычкам.

Частенько мы пробовали поймать новости Всемирной службы Би-би-си по коротковолновому приемнику. Мы жадно ловили сообщения, особенно когда речь шла о борьбе эритрейских повстанцев за независимость от Эфиопии. Было такое впечатление, что там, в Лондоне, знают о том, что происходит у нас под носом, больше нашего.

У остальных членов нашей группы не было личной жизни, достойной обсуждения. У Жиля она в каком-то смысле была, но объектом его страсти были пернатые. Большую часть времени он сидел один, читал или о чем-то думал. И при всем том было впечатление, что он скучает в одиночестве. Я пытался как-то привлечь его в нашу компанию, но он всячески упирался.

— Эти посиделки неизменно кончаются обсуждением твоей биографии, — угрюмо проворчал он.

— И что? Это бывает любопытно?

— Только не в моем случае. У меня никакой биографии нет и никогда не было.

Во мне продолжал говорить добрый самаритянин.

— Детали всегда можно придумать. Уверен, что многие так и делают.

— У меня и воображения для этого нет.

Я почувствовал, что мой запас христианского великодушия исчерпан.

И вот когда все книжки были по нескольку раз читаны и перечитаны, нам ничего не оставалось, как предаться сплетням, чтобы скоротать время.

Постепенно мы многое узнали друг о друге, о всевозможных приключениях и злоключениях, случавшихся с нами в прошлой жизни и приведших в конечном итоге сюда, в этот оазис неимоверной скуки. И естественным образом обсуждение прошлого наших коллег превратилось в наше основное развлечение.

Думаю, можно было заранее предугадать, что первым нам раскроет душу Франсуа. О том, что он женат, нам было известно благодаря обручальному кольцу на его руке. Что союз был не из тех, что заключаются на небесах, явствовало из постоянного отсутствия мадам Пелетье — даже в момент нашего отлета из Парижа.

Вышло так, что однажды Франсуа сам инициировал оживленную дискуссию на тему брака, мимоходом назвав себя «счастливым мужем». У меня невольно вырвалось:

— Правда?

— Правда, Хиллер, — подтвердил он. — Мы вместе вот уже двадцать лет, и у нас трое замечательных детей.

— И сколько времени ты с ними проводишь?

— Такие вещи не измеряются количеством, старик.

— Знаю, знаю. Но, судя по тому, сколько времени ты проводишь за рубежом, твои редкие приезды домой должны быть особенно насыщенными.

Тут Морис Эрман задал вопрос, который давно уже вертелся у всех на языке:

— Не сочти за бесцеремонность, Франсуа, но что такой брак дает твоей жене?

Ну… — неспешно начал он, закуривая сигарету, — она замужем, и при этом муж не мешается у нее под ногами. Конечно, она гордится тем, что я делаю. Сама она возглавляет наше подразделение, занимающееся финансированием. А кроме того, она прекрасная мать.

«Пока что ответа мы не услышали», — подумал я. Но это, оказывается, еще было не все.

— Каждый август мы проводим в загородном доме в Нормандии, где напоминаем друг другу, что секс подобен шампанскому: если вначале просто искрится, то через двадцать лет делается только лучше. И наполняем наше мимолетное общение такими интеллектуальными беседами, что на какое-то мгновение забываем, что давно не любим друг друга.

Надо ли говорить, что дальнейших вопросов не последовало.

Шло время, и постепенно в наших разговорах все чаще начинали звучать фразы типа: «Вот вернемся в Париж…» Нам то и дело приходилось напоминать друг другу о тех романтических идеалах, что привели нас в этот забытый богом, истерзанный край. Мы все больше превращались в персонажей сартровского «Возврата нет». Только это происходило уже не с посторонними людьми, а с нами самими.

В начале нашей одиссеи любитель гармошки Морис Эрман устраивался музицировать на крыльце. С течением времени он не только переместился со своей музыкой в дом, но стал прилагать усилия к тому, чтобы заглушить нам радио.

В принципе, даже с этим еще можно было мириться. Но, к несчастью, его репертуар включал только две вещи — «Долину Красной реки» и «Клементину». И кое-кто начал поговаривать о линчевании.

Однажды вечером — это было в начале мая — мы услышали по радио, что бывший премьер-министр Италии Альдо Моро убит боевиками левацкой группировки. Сильвия была потрясена. Трагедия не просто напомнила ей судьбу матери — Моро был еще и личным другом ее отца.

Я пытался ее утешить:

— Здесь ты, по крайней мере, от этого ограждена.

Я взял с Сильвии слово, что она перестанет слушать радио.

— Надо радоваться, что мы находимся в такой глуши. Не хватает тебе забот с больными?

Она кивнула и стиснула мне руку.

— Ты прав. Надо ценить то, что имеем.

Для меня эти слова прозвучали с оттенком грусти. Они напомнили, что идиллия не может продолжаться вечно.

Время от времени я пускался в размышления о том, что ждет нас в будущем. Но сама мысль о неизбежном расставании была мне невыносима.

И все же, вопреки усилиям моего «рацио», я позволял себе строить планы относительно женитьбы на Сильвии. Как-то вечером мне пришлось делать экстренное кесарево сечение: акушерка не могла справиться с родами в ягодичном предлежании. Я завернул младенца в одеяльце и протянул его матери. В этот момент у меня перед глазами возник образ ребенка, который мог бы родиться у нас с Сильвией. Это был краткий миг ничем не омраченной радости, но дальше воображение мне изменило.

Я не мог представить себе нашу совместную жизнь в реальном мире. Неужели она поедет со мной в Диборн, чтобы заниматься врачебной практикой? Вряд ли. Или я поеду с ней в Италию? Тоже маловероятно. Я не мог себе представить, как войду в ее миланское окружение.

Я все больше укреплялся в мысли, что мы не более чем игрушки в руках жестокой судьбы, которая свела нас вместе с единственной целью — побольнее ударить потом, когда станет нас разлучать. Естественно, я не мог скрывать этих опасений от Сильвии, а она призналась, что ее тоже не покидает страх грозящей разлуки.

— Но ведь сейчас мы так счастливы! — твердил я. — Что нам мешает жить так всегда?

— И я так говорю!

В первый момент я решил, что чего-то не понял.

— Нам сейчас так хорошо, — пояснила она. — Вот и давай останемся в Африке! Работы здесь хватит до конца наших дней.

— Сильвия, ты это серьезно? Ты правда готова бросить все?

— Мэтью, что еще может иметь значение в жизни, кроме любви и работы? Здесь сейчас вся моя жизнь.

— А я хочу разделить ее с тобой. Если ты уверена, что ты этого действительно хочешь.

— Я этого действительно хочу.

— И ты выйдешь за меня замуж?

На это у меня только один ответ: да, да и еще раз да. Глаза у нее горели. Она крепко меня обняла.

— Тогда, может, поедем и обвенчаемся?

— Согласна.

Я подумал, неважно, как именно будет обставлена наша свадьба, главное, что мы поженимся.

Я вызвался позвонить в католический собор в Асмэрё и попросить об аудиенции у настоятеля. Я спросил, когда она хотела бы поехать.

— Чем скорей, тем лучше, — ответила Сильвия.

Тут меня осенило:

— Послушай, а ты, часом, не беременна?

Нет, но мысль кажется мне интересной. — И уже серьезно добавила: — Если честно, раз мы решили это сделать, я думаю, что будет лучше, если мы поставим моего отца перед свершившимся фактом. Не могу этого объяснить, но интуиция мне подсказывает…

Я понимал, что она права. Чем дольше мы ждем, тем больше вероятности, что до этого влиятельного человека каким-то образом дойдут слухи, а уж он-то сумеет перевернуть небо и землю — не говоря уже о такой малости, как Эритрея, — чтобы отнять у меня свою дочь.

Не объясняя Франсуа причин, мы попросили у него давно обещанный отгул, чтобы съездить в Асмэру.

— Конечно, — благодушно согласился он. — И обязательно сходите в ресторан на шестом этаже отеля «Ньяла». Там столики оформлены в виде маленьких шатров. И готовят вполне прилично.

Через пару дней мы в семь часов утра выехали из Ади-Шумы и уже к полудню были в столице Эритреи. Город лежал на целую милю выше над уровнем моря. Климат здесь разительно отличался: мы выехали из пекла, а попали в весну.

Едва въехав в город, мы испытали настоящий шок. После стольких месяцев, проведенных в выжженной африканской глуши, мы вдруг очутились чуть ли не в миланском пригороде. И тому было объяснение: большая часть города была застроена после его захвата итальянцами в 1889 году, после чего Асмэра превратилась в столицу итальянских владений в Африке.

Название города в переводе означает «Цветочный лес», и Асмэра его в полной мере оправдывала. Повсюду благоухающие бугенвиллея и джакаранда. Сияющие чистотой улочки с кафе под открытым небом. Настоящие магазины вместо импровизированных развалов по базарным дням. Как ни странно, наш разбитый джип вовсе не выбивался из общей картины. Тем более что чуть не половину всего транспорта в городе составляли конные повозки.

Поскольку мы прибыли не обозревать достопримечательности, а по делу, то сразу проехали по Либерти-авеню и поставили машину на стоянку возле католического собора. Это внушительное сооружение в итальянском стиле величественно царило над округой. До назначенной встречи у нас оставалось еще несколько минут, которые мы посвятили осмотру внутреннего убранства собора. В нем выделялись изготовленные в двадцатом веке витражные окна с претензией на шедевр готического искусства.

Меня вдруг привлек один замечательный предмет — сказалось длительное вынужденное воздержание. Не спрашивая ни у кого разрешения, я неожиданно для себя направился к органу. Ведь я не играл уже несколько месяцев.

Конечно, я начал с великого творения Баха — «Фуги соль-минор». Я уже возносился к небесам первыми тактами, как вдруг раздался строгий голос:

— Кто вы такой, позвольте спросить?

Я испытывал такой восторг от возможности снова сесть за инструмент, что мой ответ, кажется, прозвучал без должного почтения:

— В данный момент я всего лишь смиренный слуга Иоганна Себастьяна Баха. Нам назначена встреча с главным викарием Йифтером. Вы не подскажете, где нам его найти?

— Вы его уже нашли, — ответил незнакомец. — Вы рано приехали, дети мои. — И несколько высокопарно прибавил: — Должно быть, вас несли крылья любви.

Подобно большинству своих сограждан монсеньор Йифтер был крепко сбит, хотя куда лучше одет, чем те, с кем мы общались в Ади-Шуме. Это был лысоватый, с тяжелой нижней челюстью человек. Очки в металлической оправе тесно сидели на мясистом лице каноника, придавая всему его облику интеллектуальный вид. Некоторое время он многозначительно смотрел на меня, давая понять, что пора оставить орган в покое. Наконец пастор был вынужден объявить:

— Достаточно музыки, мистер Хиллер. Не соблаговолите ли вы оба пройти за мной?

В его уставленном книгами кабинете были приготовлены три чашки кофе. Мне бросилось в глаза обилие книг на латыни.

— Прошу вас, — он указал на угощение. — Это местный кофе, его выращивают монахи-капуцины. Ага, — не удержался я, — стало быть, это настоящий капуччино.

Он как-то странно на меня посмотрел и изобразил то, что в его представлении следовало называть улыбкой.

— Итак, дети мои, вы сейчас очень далеко от родного дома. Вы познакомились здесь, в Африке?

— Нет, монсеньор, это было три месяца назад в Париже, во время подготовки к поездке.

— Так-так, — заметил пастор. — Выходит, вы знакомы совсем недавно?

Не знаю, было ли это игрой моего воображения, но мне в его вопросе почудилось недоверие.

— Полагаю, с точки зрения чистой хронологии это действительно срок небольшой, — ответил я за двоих. — Но все это время мы прожили вместе — я имею в виду работу, которой мы занимаемся денно и нощно. В таких условиях нетрудно как следует узнать человека.

Ну да, — согласился монсеньор Йифтер. — Даже до нас дошли вести о ваших успехах на медицинском поприще. Поздравляю. Итак, с чего начнем?

«Для начала, — подумал я, — неплохо бы перейти на более приветливый тон». Насколько я мог судить, он не мог похвастать успехами в прозелитизме, а тут такая возможность — увеличить паству сразу на двух человек.

Викарий откинулся на спинку кресла, сомкнул кончики пальцев и посмотрел на Сильвию.

— Мисс Далессандро, брак — это очень серьезное решение. И разумеется, оно принимается раз и навсегда. Вы связываете себя неразрывными узами на всю жизнь.

Сильвия повернулась и примирительно сказала:

— Мы это понимаем, монсеньор. Именно поэтому и отдаем себя в ваши руки. В Уилтшире я посещала приход Святого Варфоломея.

Судя по всему, эти слова пришлись ему по душе, во всяком случае, он поддакнул:

— Вот именно.

Что он имел в виду?

Сильвия поставила вопрос ребром:

— Так вы нас пожените?

— Разумеется, только в свое время. Церковь предписывает готовить пары к браку. Это означает, что вам потребуется еще пять или шесть раз ко мне приехать. Раз в месяц вас устроит?

Не могу сказать наверняка, но у меня создалось впечатление, что это была не более чем уловка, чтобы отложить наше венчание на полгода. Но я ошибся.

— Конечно, в вашем случае, — добавил он, — существует еще одна проблема: один из будущих супругов не принадлежит к католической вере. — Он посмотрел на меня. — Правильно ли я понимаю, что вы готовы принять от меня наставление?

— Да. А правильно ли понимаю я, что, если я не захочу принимать католичество, мне этого делать не придется?

— Да, при условии, что вы согласитесь растить детей в истинной вере.

Я ответил не сразу. Я уже говорил Сильвии, что охотно стану воспитывать детей в католическом духе, но мне не нравилось, что этот тип на меня давит. Однако я понимал, что от меня сейчас требуется только один ответ. Поэтому я сказал:

— Да.

— Отлично. — За всю беседу это было самое бурное проявление энтузиазма. — Уверен, для человека вашей эрудиции это потребует не более трех месяцев дополнительно к основному сроку.

Так. Значит, отсрочка составляет уже не шесть, а девять месяцев. Я молча кивнул.

— Прекрасно. — Он поднялся. — Еще одно: это время дня вас устраивает?

— Устраивает, монсеньор, — вежливо ответила Сильвия. — Так мы успеваем обернуться туда-обратно за один день.

— Очень хорошо. Значит, жду вас… — Он сунул руку в карман и извлек аккуратный блокнот в кожаном переплете. Полистав его, он закончил: — Двадцать четвертого. Договорились?

Это означало через три недели.

— Отлично, — за двоих ответила Сильвия, схватила меня под руку и вывела из кабинета.

Убедившись, что нас никто не слышит, она шепнула:

— Дыши глубже, Мэтью. Глубже! Мы еще не на улице.

Чтобы попасть к машине, нам надо было выйти из собора через парадный вход.

И тут мой взгляд упал на бронзовую табличку. Она была датирована 1922 годом и поименно называла жертвователей на строительство собора. Среди этих имен значился не кто иной, как Винченцо Далессандро, основатель корпорации «ФАМА». Был там и его задушевный друг Бенито Муссолини, Дуче, которому он служил верой и правдой.

— Что ж, — с сарказмом заметил я, — это многое объясняет. Ты что же, не знала, что это фамильный храм?

— Если б знала, стала бы я тебя сюда тащить?

Тут она посмотрела на меня своими прекрасными глазами и нежно произнесла:

— Ты еще хочешь на мне жениться?

— Конечно, Сильвия. Только не здесь.

Прием, оказанный нам в американском и итальянском посольствах, был прямо противоположным. Дружелюбно настроенные функционеры обещали сделать все от них зависящее, чтобы получить от своих правительств разрешение зарегистрировать наш брак за рубежом. В обоих случаях нас заверили, что это произойдет недели через две.

Рискуя вызвать разочарование у Франсуа, мы отменили свой заказ на вечер в ресторане отеля «Ньяла», наскоро выпили по чашке кофе в кафе и выехали назад.

— Мэтью, о чем ты думаешь? — спросила Сильвия.

— Да так, пытаюсь угадать… — ответил я.

— Что именно?

— Сколько потребуется времени твоему отцу, чтобы расстроить наши планы.

Она стиснула мою руку.

— Не глупи. Нас ничто и никто не может разлучить.

— Я бы не стал говорить так уверенно.

— Да брось, не будь пессимистом. Мы совершеннолетние. Как он может нам помешать?

Сильвия, — сказал я с усмешкой, хотя мне было не до шуток, — имея такие связи, как у твоего отца, можно специально для этой цели организовать первую итальянскую экспедицию на Марс и включить тебя в состав группы.

Домой мы приехали очень поздно. Мы были так счастливы вновь оказаться в привычной обстановке, что еще долго и страстно занимались любовью.

Затем мы лежали, не разжимая объятий.

Сильвия прошептала:

— Мэтью, это ничего не меняет.

— Что именно?

— Мы с тобой уже муж и жена.

Я сжал ее крепче. Ничто другое действительно не имело сейчас никакого значения.

11

— Нет, Франсуа, ты не заставишь меня это делать!

Будь мы в армии, меня бы уже отдали под трибунал за неподчинение приказу командира.

Собираясь в Африку, я думал, что нет такого задания, даже самого неприятного, какого я не мог бы выполнить. Но я ошибался. Я обнаружил, что не в силах целиться и стрелять в человека. По иронии судьбы, мой пацифизм сейчас подвергал сомнению не кто иной, как Франсуа.

— Послушай, Мэтью, надо быть реалистом. В каких-то ста метрах от наших ворот идет война. Неровен час, тебе придется защищать своих больных. Твой долг перед ними — и перед собой — научиться пользоваться оружием.

Однако его поведение помимо его воли выдавало истинную картину: по тому, как он с нарочитой небрежностью вертел автоматический пистолет тридцать восьмого калибра, я видел, что ему тоже претит держать смертоносное оружие в руках, привыкших спасать людские жизни.

— Я тебе вот что скажу. Чтобы ты не чувствовал такой вины, предлагаю тебе компромисс: ты учишься стрелять, а реально пользуешься оружием только тогда, когда это станет действительно необходимо.

Он сделал паузу, тяжело вздохнул и добавил:

— Хотя бы обещай, что освоишь это дело. Пойми же, это необходимо!

Я уступил.

В последующие две недели в половине седьмого утра мы в полном составе собирались в дальней части территории, как можно дальше от скопища пациентов, выстраивавшихся в очередь задолго до начала приема.

Франсуа проявил невиданный художественный талант: соорудил три картонные человеческие фигуры с концентрическими кругами вокруг условного «сердца». После этого он расставил Харпо, Чико и Гручо[2] в десяти, двадцати и тридцати метрах от нас и показал, как с ними расправиться. Кому-то из моих коллег — включая Сильвию — это упражнение пришлось по вкусу. Однако по неведомой иронии лучший результат показал я. Даже Франсуа был восхищен.

— Хиллер, когда тебе надоест медицина, сможешь пойти к мафии в боевики, — пошутил он. Я не оценил подобного юмора.

Ружье в руках Франсуа очень скоро приобрело для нас значение талисмана. Оно стало нашим Эскалибуром: подобно легендарному мечу Короля Артура, охраняло нас от злых сил, давая возможность выполнять свой священный долг.

Наш приезд в Эритрею пришелся на 1978 год, когда гражданская война вступила в новую, опасную стадию. Большое участие в этом конфликте, со свойственным им авантюризмом, приняли Советы, которые осуществляли массированные поставки вооружений эфиопскому режиму. Многократно возросшая огневая мощь правительственных сил склонила чашу весов не в пользу эритрейских повстанцев; они отступали, оставляя за собой кровь и разорение.

Подобное развитие событий привело к перемещению огромных масс людей, и работники гуманитарных миссий ООН судорожно обустраивали лагеря беженцев. В одном из таких недавно разбитых лагерей в нашем районе, в сорока милях восточнее Камчивы, работали всего две медсестры, там имелось оборудование для оказания первой помощи и некоторый запас «закрепляющих» средств наподобие диоралита, дабы сдерживать распространение дизентерии, уносившей десятки жизней, в первую очередь среди детей. Поскольку мы были ближайшим «госпиталем», то регулярно направляли в лагерь двух врачей, чтобы оказывать помощь самым неотложным больным из числа беженцев.

Как ни беспечно с нашей стороны (правда, в тот момент мы так не считали), но мы с Сильвией с нетерпением ждали своей очереди. Мы воспринимали это как сочетание нашей гуманной миссии с возможностью побыть вдвоем. Мы наивно полагали, что заработаем поощрение от начальства, а заодно насладимся обществом друг друга в дороге.

Однако мы отдавали себе отчет, что такая поездка не лишена опасностей. Эфиопские войска, эритрейские повстанцы и заурядные бандиты вели здесь нескончаемую и бессмысленную войну за контроль над территорией и не обращали внимания на то, кто попадал под их перекрестный огонь.

Мы собирались в Камчиву уже в третий раз. Франсуа с Мартой напоследок еще раз помогли нам проверить груз, уже размещенный в заднем отсеке нашего видавшего виды внедорожника. Франсуа молча достал из бардачка пистолет и проверил, заряжен ли он.

Он поцеловал на прощание Сильвию, а я попросил избавить меня от подобных нежностей. Не потому, что я его недолюбливал — я не выносил запаха его сигарет.

Как и следовало ожидать от наследницы «ФАМА», Сильвия лихо водила машину. Если бы я ей разрешил, она бы всю дорогу была за рулем. Рано поутру погода еще была терпимой, и поездку на машине можно было с натяжкой назвать удовольствием.

Мне была доверена роль штурмана и диск-жокея. Первым номером программы я поставил кассету с телемановским концертом для трубы — мне показалось, что он лучше всего передает радостную атмосферу нового дня. Наслаждаясь нашим уединением, мы с Сильвией завели разговор.

Для начала мы предались излюбленной игре собственного изобретения. Она называлась: «Кто будет больше всего раздосадован, что пропустил нашу свадьбу?» За этой игрой незаметно пролетели первые несколько миль, после чего мы перешли к следующему постоянному пункту повестки дни: как надолго мы останемся после окончания нашего двухлетнего контракта?

— Что до меня, — искренне сказал я, — то я готов быть здесь целую вечность, лишь бы с тобой! А ты? Или ностальгия одолевает?

— С чего бы?

— Ну, не знаю, может, спагетти вдруг захотелось.

Она слегка зарделась.

— Не волнуйся, Мэтью, я научусь готовить.

— Перестань, ты же знаешь, я шучу. А вообще-то, если говорить о семье и детях…

— Хочешь сказать: где мы их будем воспитывать?

— Вот-вот, — ответил я, ощутив внезапный прилив отцовских чувств. Ответа на этот вопрос у нас пока не было.

Какое-то время мы ехали молча. Рената Скот-то и Плачидо Доминго услаждали наш слух и окрестности ариями из «Тоски». Сильвия была задумчива.

— О чем грустишь, синьорина?

— Думаешь, мы вообще когда-нибудь вернемся?

— Куда?

— Откуда приехали.

— Да, на свадьбу нашего первого внука.

Она улыбнулась.

Мы были в пути уже два часа. Сейчас в колонках звучали «Вариации Голдберга» Баха в исполнении Гленна Гоулда (на мой взгляд, в чересчур быстром темпе). Воздух уже был как раскаленная жаровня. Когда мы поравнялись с эвкалиптовой рощицей, я попросил Сильвию остановиться. Мы выпили чая с медом (рецепт мамаши Франсуа для запивания солесодержащих таблеток и предотвращения теплового удара), и дальше машину повел я.

Через несколько минут мы подъехали к большому холму. Нас предупреждали, что подобный рельеф таит наибольшую опасность, поскольку высота дает возможность потенциальному противнику видеть нас, оставаясь незаметным. Но мы были молоды, влюблены… И вообще, кому взбредет в голову на нас нападать?

В следующий миг мы это узнали. Сначала звук был похож на удар камешка. В африканской глуши? Мне очень не хотелось верить, что справа в капот попала пуля. Но тут из пробитого радиатора стал с шипением выбиваться пар. Мне ничего не оставалось, как остановить машину. Помню, в тот момент я прокомментировал ситуацию одним словом: «Черт!»

— Что это? — спросила Сильвия. Она испугалась.

— Не «что», а «кто», — поправил я. — Интересно, действуют здесь американские водительские права? — Юмор висельника.

Чувствуя, как пульсирует жилка на лбу, я полез в бардачок, схватил пистолет и вышел из машины, пытаясь оценить обстановку. И сразу оказался лицом к лицу с «врагом» — двумя худосочными бойцами с перекрещенными на груди лентами патронов. С угрожающим видом они направили на меня дула своих автоматов советского производства.

Не изменяя своим интеллигентским привычкам, я попытался завязать с ними разговор.

— Ребята, вам чего? — призвал я на помощь все свое знание языка тигринья. Сердце у меня так сильно колотилось в грудной клетке, что я испугался, что не расслышу ответ.

На какой-то миг они растерялись — не ожидали, что американец будет говорить на их наречии. Высокий ожег меня взглядом. Нелепым фоном продолжал звучать Гленн Гоулд.

— Марш за нами! — скомандовал старший. Я не мог допустить, чтобы Сильвию забрали эти типы. Только через мой труп. В буквальном смысле.

— А ну, прочь с дороги! — проревел я в ответ, прибавив несколько ругательств, которые слышал от больных, когда им было особенно больно. Мой богатый словарный запас снова заставил боевиков опешить.

Я крикнул Сильвии, чтобы она быстро садилась за руль и дала мне знать, когда будет готова ехать. Она была в шоке.

— Не надо, Мэтью! Лучше сделаем, как они говорят.

В этот момент один из нападавших сделал мне знак подойти. Я не двинулся с места, хотя видел, что он готов нажать на курок.

— Сильвия, скорее! — снова крикнул я. И опять — никакой реакции.

Глаза бандита вспыхнули злобой. Было видно, что он не намерен шутить. В эту минуту мной руководил инстинкт — я стал самцом, готовым любой ценой защитить свою подругу.

Над моим ухом вдруг просвистела пуля, со всей определенностью обозначив мой отрыв от цивилизации. В слепой ярости я выставил пистолет и выстрелил в грудь своему врагу. Выстрел был меткий, я бы его наверняка уложил, если бы он не успел присесть на колени и уклониться от пули. Не дожидаясь, когда он поднимется, я вскочил на подножку джипа. И тут увидел третьего, он стоял с другой стороны от дороги. Он поднес автомат к плечу и целился прямо в Сильвию.

Инстинктивно, без малейших колебаний, я выстрелил. Его отбросило назад. Боже мой, я убил человека! Это был самый ужасный момент в моей жизни, но времени на раздумья не было. Я быстро перегнулся в кабину, тряхнул Сильвию за плечо и что было мочи прокричал ее имя. Это привело ее в чувство. Она вдруг ожила, взялась за рычаги, и мы тронулись с места, вздымая облако пыли.

Но пули уже летели в нас со всех сторон. Мы постепенно набирали скорость. Я высунулся из окна и разрядил во врага всю обойму. Что тут началось! Воздух был напоен ощущением близкой смерти.

В следующее мгновение меня что-то ударило в висок. В голове у меня вспыхнуло, как салют в День независимости.

И все померкло.

ЧАСТЬ II

Лето 1978

12

Из окна лился нежный солнечный свет. Луч ласкал мое лицо. Я медленно приходил в себя. Постепенно я осознал, что лежу в больничной палате. Череп у меня раскалывался; в руку была вколота игла, от нее шла трубка к капельнице. Надо мной с измученным и обеспокоенным лицом склонилась мама. Что она тут делает? Где я? На мамином лице отразилось облегчение, когда я наконец открыл глаза.

— Мэтью, ты меня слышишь? — в тревоге спросила она.

Я еще не вполне очнулся, но первой моей мыслью было: «Где Сильвия?»

Я изо всех сил пытался что-то сказать, хватал ртом воздух, но звука не было.

Чья-то рука нежно коснулась моей, и я услышал голос брата:

— Мэтью, не волнуйся. Тебе здорово досталось. Теперь будешь хвастать перед внуками, как получил пулю в голову и выжил. Мало того — еще дожил до того возраста, чтобы им рассказывать.

Мне наконец удалось издать членораздельный звук.

— Чаз, с ней все в порядке? Она спаслась? Брат будто не понял моего вопроса и успокаивающим тоном сказал:

— Постарайся не волноваться. Главное — что ты поправляешься.

— Нет! — возразил я, все больше впадая в раздражение.

В поле зрения возник коренастый седой мужчина в белом халате и прервал наш разговор. По-английски он говорил со странным акцентом.

— Доктор Хиллер, вы знаете, где вы находитесь?

В тот момент я не смог бы с уверенностью сказать даже, кто я такой.

Джентльмен все с тем же забавным акцентом пояснил:

— Вы в университетской клинике города Цюриха.

В Швейцарии? Не сказать, чтобы от этого известия у меня наступило просветление в мозгу. Как я тут оказался?

— Меня зовут профессор Таммус. Вы поступили к нам пять дней назад с «пулей в клиновидной кости, совсем рядом, с веществом мозга. Положение было весьма серьезное. Я незамедлительно провел операцию и рад, что вы снова с нами.

Мама продолжила объяснение:

— Мы прилетели на прошлой неделе, вместе с Малкольмом. Всю операцию он был рядом с профессором Таммусом. Говорит, блестящая работа. Но у него, к несчастью, масса своих неотложных пациентов, и он был вынужден тут же мчаться назад в Диборн.

В голове у меня был туман, а то, что я услышал, никак не способствовало его рассеиванию.

— Но как я здесь очутился?

— Тебя доставил частный санитарный самолет, — ответил Чаз.

Я в отчаянии взглянул на профессора.

— А кто еще со мной был?

— Один молодой нейрохирург и медсестра.

— А девушки-итальянки там не было? — Я смотрел на него умоляюще. — Там должна была быть девушка! Со мной была Сильвия, я это точно помню. Красивая, темноволосая, рост примерно сто шестьдесят.

— Боюсь, на борту больше никого не было, — с категоричностью хирурга объявил Таммус.

Должно быть, меня здорово накачали лекарствами, потому что мне никак не удавалось донести до моих родных, что это дело крайней важности. В тот момент я даже не знал, жива ли Сильвия. При одной этой мысли у меня упало сердце.

— Чаз! — Я требовательно посмотрел на брата. — Как вы узнали, что я здесь?

— Нам позвонил один доктор из Милана. Он не вдавался в детали. Просто сообщил, что ты был ранен и отправлен самолетом в Цюрих, на операцию к одному из лучших нейрохирургов мира. Насколько я мог убедиться, это была чистая правда.

Тут в разговор опять вмешался профессор.

— Вы помните, что было до вашего ранения? — спросил он.

Я напрягся. Попытка припомнить совсем недавние события оказалась для моего мозга непомерным усилием. Однако я, вопреки напряжению, попытался взять штурмом крепость своей памяти и разбить ее каменные стены.

— Там были эти двое. Нет, трое. С автоматами. Хотели взять нас в плен. Они открыли огонь. Я отстреливался. Кажется, одного уложил. — Даже теперь мне была невыносима мысль о том, что я мог убить человека. Меня больше волновала судьба любимой женщины, и я воскликнул: — Когда на нас напали, со мной была Сильвия Далессандро! Кто-нибудь, в конце концов, скажет мне, что с ней?

Ответила мама. В ее голосе слышалось беспокойство:

— Мэтью, мы сами знаем только то, что тебе рассказал доктор. В Америке промелькнуло сообщение о том, что в Эритрее получил ранение американский врач. Ни о каких других пострадавших информации не было.

А брат добавил:

— Надо полагать, если речь идет о такой знаменитой фамилии, газеты написали бы что-нибудь вроде «Похищена богатая наследница».

Я не знал, что и думать.

— Но это невозможно! — взорвался я. — Не могла же она просто исчезнуть!

Мое отчаяние передаюсь окружающим. Родные начинали все больше тревожиться за меня. Каждый старался придумать способ меня успокоить.

— Может быть, доктору Пелетье что-то известно? — предположил Чаз. — Вообще-то он вчера звонил, и мы обещали дать ему знать, как только ты придешь в себя.

— Хорошая мысль! — обрадовался я. — Давай прямо сейчас с ним и свяжемся.

Чтобы дозвониться до Эритреи, пришлось потратить почти два часа, но наконец я услышал в трубке голос Франсуа. Он звучал так, словно пробивался через огромную толщу помех.

— Добро пожаловать в мир живых, Мэтью. Я рад, что ты снова с нами. Восхищаюсь твоей отвагой. Только я не понял: что на тебя нашло, что ты ударился в дешевый героизм?

— Кончай болтать. Сильвия жива? Она не погибла?

Он помялся, потом ничего не выражающим тоном произнес:

— Конечно, жива. Благодаря тебе. Она и привезла тебя назад.

— Тогда где она?

— Я правда не знаю, Мэтью, честное слово!

Хвала господу, подумал я. Женщина, на которой я собрался жениться, жива и невредима. Но почему она не здесь? Не со мной?

— А кто организовал мою транспортировку? — спросил я.

— Ну, я, — ответил он.

В своем беспомощном состоянии я и то понимал, что он что-то утаивает.

— А куда поехала Сильвия?

— Я думал, она с тобой, в Цюрихе. Последнее, что я видел, — как она держит тебя за руку, пока тебя загружают в вертолет.

— Какой еще вертолет?

— Да все из тех же, что работают на нефтяной платформе в Красном море. Ну, которые помогли нам перевезти медикаменты из аэропорта. Помнишь? Тебя взяли на борт, и Сильвия была с тобой. Слушай, старик, ты ведь ей жизнь спас!

— Франсуа, у тебя есть номер ее телефона в Милане?

— Есть. Только боюсь, он тебе ничего не даст.

Так, он что-то знает, но не хочет говорить.

Но что?

— Все равно дай его мне.

Я протянул трубку Чазу, и тот под диктовку Франсуа записал длинный ряд цифр. После этого я быстро попрощался и велел брату немедленно набрать этот номер.

Ответил глубокий мужской голос.

— Могу я поговорить с Сильвией Далессандро? — очень вежливо по-итальянски произнес я.

— Прошу меня извинить, сэр, — лаконично ответил он.

Черт, даже не спросишь, дома Сильвия или нет. Я собрал остатки сил и решил пойти ва-банк.

— А с синьором Далессандро можно поговорить?

— Простите?

— Послушайте, не валяйте дурака, — разозлился я. — Соедините меня со своим боссом. Дело касается его дочери, которой я спас жизнь.

Почему-то эти слова произвели впечатление. Меня попросили не вешать трубку. Через несколько мгновений к телефону подошел джентльмен, который говорил по-английски не хуже диктора Би-би-си.

— Добрый вечер, доктор Хиллер. Это синьор Далессандро. У меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность за ваш поступок. И я очень рад слышать, что вы пошли на поправку. Я за вас очень беспокоился. Слава богу, теперь прогноз благоприятный.

Вот это да! Он, значит, следил за моим состоянием, но не удосужился снять трубку и лично меня поблагодарить? Внутренний голос подсказывал, что долго говорить мне не дадут, поэтому я сразу перешел к делу:

— А где Сильвия?

Его ответный выпад — ответом и не назовешь! — был гладок, как шелк.

— Мэтью, она была очень расстроена всем случившимся. Думаю, вы и сами это понимаете.

— А могу я с ней поговорить?

— Не думаю, что сейчас удобное для этого время.

Черт, какой менторский тон!

— Когда же, по-вашему, будет «удобное время»?

— Полагаю, в данный момент нам лучше прервать этот разговор, — вежливо, но твердо заявил он. — До свидания, доктор.

У меня было сильное предчувствие, что с семейством Далессандро я общаюсь в последний раз, поэтому я был полон решимости не класть трубку, а высказаться до конца.

— Черт побери, господин Далессандро, неужели вы не понимаете, что ради нее я убил человека?

Он даже не дрогнул. Ответ прозвучал с безукоризненной сдержанностью — и, кажется, вполне искренне:

— Мэтью, я по гроб жизни буду вам благодарен за то, что вы спасли жизнь моей дочери.

Он повесил трубку.

Я в отчаянии упал на подушку. И пожалел, что пуля, попавшая мне в голову, не сделала своего дела до конца.

13

«ДИНАСТИЧЕСКИЙ БРАК ОБЪЕДИНЯЕТ ДВА КРУПНЕЙШИХ ПРОМЫШЛЕННЫХ СЕМЕЙСТВА ИТАЛИИ

Милан, 4 августа 1978. Сегодня в Милане произошло знаменательное событие. Самый богатый жених Италии Никколо Ринальди, сорока одного года, сын и наследник владельца мультинационалъной корпорации «МЕТРО», соединил свою судьбу с доктором Сильвией Далессандро, двадцати пяти лет, дочерью председателя Совета директоров еще более крупного промышленного конгломерата «ФАМА».

Наблюдатели уже предсказывают, что этот брак неизбежно приведет к самому крупному корпоративному слиянию за всю историю итальянской промышленности.

Церемония бракосочетания прошла в узком кругу, с участием только самых близких друзей.

Невеста, уроженка Милана, получила образование в римско-католической школе Святого Варфоломея в Уилтшире, Англия, после чего закончила медицинский факультет Кембриджского университета. Молодая пара намерена жить в Милане».

Мама с Чазом поначалу пытались утаить от меня эту новость. Наивные! Они забыли, что весь мир хлебом не корми, дай посудачить о таком событии. Как в сказке про принцессу и принца. В клинике стояли телевизоры, и каждый телеканал счел своим долгом поведать о бракосочетании. Так что я видел этот репортаж бессчетное число раз и на всех мыслимых языках.

Следующие несколько недель мой рассудок балансировал между неверием и навязчивой идеей. Временами я молился о том, чтобы это оказался кошмарный сон. Вот я очнусь и к великому облегчению обнаружу, как обстоят дела в действительности.

В моменты наивысшего помешательства мне мнилось, что ее отец специально нанял бандитов, чтобы убить меня и забрать ее домой.

Но по большей части я пребывал в состоянии растерянности. Я не знал, что думать о Сильвии, обо всем мире, о себе самом.

Моя агония носила затяжной характер. Тем более что не было такого журнала или газеты, где не печатались бы фотографии их медового месяца. И это продолжалось довольно долго.

— Мэтью, — ласково произнес Чаз, — забудь о ней. Считай, что ее больше нет. Тебе надо смириться с тем, что ты вообще можешь никогда не узнать, что на самом деле произошло. Надо радоваться, что ты жив и поправишься.

«Это не благо, — подумал я. — Это наказание».

Мне оставалось три дня до выписки. Я сидел у распахнутой двери на террасу, делая вид, что читаю и дышу воздухом. Неожиданно вошла медсестра и объявила, что ко мне посетитель. Это была молодая женщина, назвавшаяся Сарой Конрад, подругой подруги.

Она оказалась хорошенькой женщиной с блестящими, коротко стриженными волосами каштанового цвета, ласковыми глазами и тихим голосом. Выговор у нее был как у образованной англичанки, по нему я сразу понял, кто она такая. И догадался, зачем она пришла. Я попросил сестру оставить нас наедине. Она, как мне показалось, с долей смущения посмотрела на меня и спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— В зависимости от того, кого это интересует, — с вызовом отвечал я. — Это она вас послала?

Сара кивнула.

— Вы были на свадьбе?

— Была.

— Зачем она это сделала?

Девушка развела руками:

— Не знаю. Думаю, она и сама толком не знает. Наверное, это было давно решено.

Было такое впечатление, что она тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести.

— Но ведь это же было до Парижа! До Африки!

Сначала моя посетительница не ответила. Сидела молча на краешке стула, как прилежная ученица, положив сжатые кулаки на колени и пряча от меня глаза. В конце концов она достала из сумочки конверт. Затем встала, протянула мне письмо и молча направилась к выходу.

— Подождите! — прокричал я. И извиняющимся тоном добавил: — Пожалуйста.

Сара опять села и стала нервно смотреть, как я вскрываю письмо.

«Мой самый дорогой человек!

Я обязана тебе жизнью и обязана объясниться. Я всегда буду благодарна судьбе за то, что мне выпало хоть недолгое время провести с таким замечательным человеком, как ты. Жаль только, что все закончилось так, а не иначе.

А пока могу лишь сказать, что поступила так, как считала нужным. Для нас обоих.

Пожалуйста, прости меня. Уверена, ты найдешь свое счастье. Которого ты, несомненно, заслуживаешь. До конца дней буду бережно хранить в памяти драгоценные мгновения, которые мы провели вместе.

Твоя Сильвия».

Я вдруг понял, что до этого момента во мне еще теплилась какая-то надежда. Остатки иллюзий Сильвия разрушила собственноручно. Убитым голосом я обратился к Саре:

— Скажите честно, как они ее заставили?

— Могу сказать, что пистолет к виску не приставляли, — едва слышно ответила она. Потом покраснела, по-видимому, устыдившись своей метафоры.

Я наивно надеялся, что, если как следует на нее нажать, можно вытянуть из нее правду.

Сара это уловила и, несмотря на мои настойчивые расспросы, стояла насмерть. Хранила верность своей подруге. Наконец она поднялась.

— Приятно было познакомиться, — смущенно произнесла она. — Я рада, что вы поправитесь. Если вам что-нибудь будет нужно…

Девушка осеклась на полуслове. Было видно, что она чуть не отступила от утвержденного сценария.

— Вы не могли бы передать ей кое-что в ответ?

Она беспомощно развела руками.

— И это все? — воскликнул я, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Мы встречаемся, влюбляемся, а потом она просто исчезает, даже не попрощавшись?

— Мэтью, мне очень жаль, — вздохнула Сара. — Но сейчас больно не вам одному.

Она медленно двинулась к выходу. Я. крикнул ей вслед:

— Что вы хотите этим сказать? Что все это значит?

Она остановилась и повернулась ко мне. Я с изумлением увидел, что у нее в глазах стоят слезы.

— А знаете, Мэтью, она была права. Все, что она о вас говорила, — все правда.

И ушла. Оставив меня наедине с последними словами Сильвии.

Когда меня наконец признали окрепшим настолько, чтобы выписать из клиники, профессор Таммус самолично строго-настрого наказал мне не нервничать и избегать любых стрессовых ситуаций. В обычной для себя высокопарной манере он объявил, что древние были правы: за два тысячелетия не придумано лучшего лекарства, чем то, про которое говорил еще Гиппократ: время.

— Мэтью еще не вполне здоров, — наставлял он моих родных. — Он быстро утомляется и нуждается в восстановлении сил — и моральных, и физических.

Мы с Чазом проводили маму на самолет. Она обняла меня на прощание и с обеспокоенным видом пошла на посадку. Мы убедили ее, что она нужна Малкольму. Эллен, на пятом месяце беременности, была у своих родителей, так что само собой выходило, что Чаз должен был составить мне компанию.

Спустя два часа мы уже сидели в поезде, мчащемся через всю страну.

— Куда ты меня везешь? — в раздражении спросил я. Должен сказать, брат у меня просто святой. Он спокойно терпел все мои выходки. Я почему-то все время и всем был недоволен. — В Швейцарии две вещи имеются в избытке — это часы и горы. Какого черта тащиться в такую даль, чтобы поглазеть на очередной лесистый склон?

— Во-первых, мы едем по очень живописным местам, — терпеливо объяснял брат. — Во-вторых, то место, куда мы направляемся, это практически «крыша мира», откуда видно все вплоть до Маттергорна. И в-третьих, там совершенно нечем заняться, как только ходить, гулять, расслабляться и любоваться снегом.

— Еще слишком рано, — проворчал я. — Никакого снега там не будет.

— Снег на леднике лежит всегда, — торжествующим тоном объявил Чаз. — Уверен, ты там отоспишься и наберешь вес. А главное, сможешь найти человека, которого давно ищешь.

— Да? Кого же это?

— Себя, идиот!

Мы вышли в Сионе, пешком прошли два квартала до фуникулера, который шел круто вверх и через двадцать минут доставил нас в городишко Кранс-Монтана целой милей выше.

Случайно или так оно и задумывалось, но «Отель дю Парк» в начале века служил туберкулезным санаторием. В его коридорах все еще витала атмосфера выздоровления. Отсюда открывался величественный вид на Маттергорн.

Вопреки расхожему утверждению, что из-за разреженного высокогорного воздуха первые ночи человек не спит, едва мы добрались до номера, как я, как был в одежде, рухнул на кровать и провалился в сон. Последнее, что я помню, — это как Чаз стаскивает с меня ботинки.

— Вот так, братишка, вот так… — приговаривал он. — Отдохни. Это волшебные горы. Ты поправишься, это я тебе обещаю.

Наверное, при виде могучего заснеженного пика, сверкающего на ярком летнем солнце, пошатнулся бы пессимизм даже в самом закоренелом мизантропе. Именно такая панорама открывалась с террасы, на которой мы завтракали. Хлеб нам доставляли из пекарни через дорогу. Масло — от коровы с соседней фермы, а сыр — из близлежащей деревни.

Мы, как два школьника, стащили по лишней булочке, чтобы употребить в качестве ленча на открытом воздухе, который мы планировали устроить себе на леднике, еще на милю выше.

Выйдя из вагончика канатной дороги на высоте трех тысяч метров, я почувствовал, что мне не хватает воздуха, настолько он был разрежен.

Перед нами расстилалась обширная долина, покрытая снегом.

Чаз со свойственной ему добросовестностью настоящего гида привлек мое внимание к самым симпатичным лыжницам в очень откровенных купальниках.

— И что? — с кислой миной проворчал я. — Ты уже женат, а мне плевать. Давай лучше поедим!

Чаз рассмеялся.

— В чем дело? — не понял я.

— Еще только десять часов! Но твой хороший аппетит меня только радует.

Целую неделю мы бродили по исполненным покоя лесам, по берегам кристально чистых озер над игрушечными городками и деревнями, и я постепенно набирал силу. Душевные раны, казалось, начинали затягиваться. По крайней мере, болели они меньше.

Я предложил взять напрокат лыжи.

— Но профессор Таммус не разрешил тебе напрягаться!

— Брось, этот ледник ровный, как сковородка. Где и кататься, как не здесь?

Поначалу колени у меня подгибались, но к середине дня я почувствовал, что стою на лыжах увереннее и даже могу прилично кататься. Это было радостное ощущение. Я видел, что и Чаз доволен.

Несколько дней спустя, проходя по центральной площади в поисках, где поесть, я вдруг заметил вывешенный на дверях церкви плакат. Это было объявление о предстоящем концерте легендарного Владимира Горовица. Кране, расположенный на полпути между Женевой и Миланом, всегда привлекал космополитичную публику.

После обеда посреди ослепительно белого святилища соорудили помост, украшением которого стал величественный, безупречно отполированный рояль черного дерева.

Чем ближе был концерт, тем больше я волновался. Я так долго не слышал живого исполнения! По сути дела, за все эти месяцы я по большей части «слышал» только ту музыку, что звучала у меня в голове, когда я «играл» на своей безмолвной клавиатуре.

В четыре часа небольшой храм заполнился до отказа. На сцену вышел Горовиц, худой и сутулый. В лице у него было что-то птичье. Он заметно волновался.

Но ровно до того момента, как сел за инструмент. Он еще не коснулся» клавиш, а от него уже исходила поразительная уверенность.

Это был незабываемый концерт! Никогда не слышал, чтобы музыку исполняли так деликатно и в то же время с таким чувством. На какой-то миг я даже пожалел, что не пошел в профессиональные музыканты.

Разнообразие его программы свидетельствовало о том, что он не страшится ни одного музыкального стиля и ни одного композитора. Его трактовка была необычна, а виртуозность исполнения, причем с неизменным чувством, потрясала. Было такое ощущение, что он в каком-то смысле желает продемонстрировать, на какую виртуозность способны пальцы музыканта без ущерба для выразительности. При высочайшем темпе это был не спринтер, а подлинный музыкант.

Аллегретто из моцартовской сонаты было исполнено в быстром темпе. Скерцо Шопена — еще быстрее. И уж совсем неотразимым был финал — этюд ля-мажор Морица Московски, малоизвестного прусского композитора. После этой пьесы продолжительностью всего полторы минуты и солист, и вся аудитория с трудом перевели дыхание.

А выход Горовица на «бис» и вовсе стал большим сюрпризом и чрезвычайно меня порадовал. Это была его собственная аранжировка «Звездно-полосатого флага» Джона Филиппа Соузы, исполненная в таком темпе и с таким блеском, что, когда в финальной части он подражал партии флейты пикколо, возникало ощущение, что у него не две руки, а три. Когда великий пианист закончил, я первым вскочил на ноги и захлопал, преисполненный одновременно патриотизма и восхищения талантом этого гениального музыканта.

Атмосфера церкви преобразила пришедшую на концерт публику в своеобразную паству. Многие невольно испытали желание подойти и пожать руку маэстро — по его лицу было видно, что он и сам не очень привык к такому горячему приему. Дожидаясь своей очереди, я взирал на клавиши величественного «Стейнвея» с вожделением мужчины, впервые после многих месяцев заточения на необитаемом острове увидевшего сладострастную женщину.

Чаз поневоле перехватил мой взгляд и шепнул:

— Когда он уйдет, останься поиграть.

Наконец Горовиц избавился от восхищенных поклонников, и в мгновение ока зал опустел. Остались только мы с Чазом и рояль.

— Неужели они его не запрут на ночь?

— Это же деревня, — ответил брат. — Здесь ни одна дверь не запирается. Ну же, не стесняйся. А мне пока надо открыток купить. Встретимся в отеле.

Искушение было велико. Я долго сидел на табурете, не осмеливаясь прикоснуться к клавишам. Сначала я не знал, что играть.

Потом стал гадать, что я вообще могу сыграть.

Медленно, с нарастающим ужасом, я понял: ничего. Абсолютно ничего.

В этот момент мне стало ясно: утрату Сильвии я, скорее всего, смогу пережить. Но музыки в моей жизни уже не будет никогда.

Ни в руках. Ни в голове. Ни в сердце.

14

Пробираясь сквозь толпу оживленных туристов, бурно обсуждающих предстоящий ужин, — я чувствовал себя человеком-невидимкой.

Я решил никому не говорить о внезапно постигшей меня внутренней немоте. Не нагружать никого своими проблемами.

В отеле, за столом, я изо всех сил старался поддерживать с братом оживленную беседу, отлично понимая, что рано или поздно мучительный вопрос из уст Чаза прозвучит. Позднее, когда мы мирно сидели на крыльце, он поинтересовался:

— Ну, как?

— Что именно?

— Твое воссоединение с инструментом.

Я сделал неопределенный жест — дескать, так себе.

Он был невозмутим.

— Не спеши. Все вернется.

Откуда он знает? Как же…

…После нескольких дней безмолвных раздумий я принял решение. Надо перестать скорбеть. Надо перестать причинять боль своим близким. Не будь их, я бы, наверное, давно бросился с какой-нибудь живописной скалы. Но Эллен готовилась сделать меня дядей. И пора было перестать прятаться в этом придуманном мире, где красота ландшафта заставляет усомниться в его подлинности.

Чазу удалось убедить меня в справедливости девиза Скотта Фицджеральда (позаимствованного у Джорджа Герберта): лучший способ отомстить — это жить полной жизнью.

— В твоем случае, — добавил он тоном зрелого мужа (следствие выпавшей ему нелегкой братской доли), — можно начать с того, чтобы просто жить.

Я изобразил улыбку. Эту простую мимическую реакцию, столь необходимую для общения с другими людьми, мне теперь придется осваивать заново.

Вечером я приступил к воплощению своего решения. Брат недоуменно смотрел, как я кидаю в чемодан вещи.

— Ты что, шутишь? — спросил он. — Надеюсь, ты не собираешься всерьез возвращаться в Африку?

Так-так… Вижу, тебе еще не поздно кое-чему поучиться у старшего брата, Чаз. Это называется «верность долгу». Я подписал контракт на два года и своими глазами видел, как я там нужен. И теперь я возвращаюсь туда, где смогу приносить пользу.

Он видел, что меня не разубедить, и принялся помогать мне в сборах к поездке в африканскую глушь. Денег у нас было предостаточно, поскольку все расходы на мое лечение были покрыты «Медсин Интернасьональ». Кроме того, пока я был в клинике, мне продолжали начислять зарплату. Я накупил всем подарков, включая бутылку джина (правда, стандартного объема) для Мориса.

Чаз заволновался только тогда, когда мы уже сидели в зале ожидания и диктор объявил посадку на мой рейс. Надо признать, на всем протяжении выпавшего на его долю душевного испытания он держался молодцом. После того как я побывал на волосок от смерти, мы с ним сблизились еще больше. Этого обстоятельства Чаз словно не замечал, пока не настал момент прощания.

Я похлопал его по плечу.

— Чаз, не волнуйся. Я вернусь в целости и сохранности, обещаю тебе!

— Ты и в тот раз это говорил, — криво усмехнулся он.

— Но ведь вернулся? Разве нет? Поцелуй от меня Эллен.

Мы обнялись, и я, не оборачиваясь, пошел на посадку.

…Не успели мы оторваться от земли, как я вспомнил, что забыл купить подарок для Франсуа. К счастью, в Каире была пересадка, и я смог исправить эту непростительную оплошность. Я купил ему гипсовую статуэтку сфинкса за двадцать пять долларов. Единственный ее недостаток заключался в том, что ее нельзя было ни пить, ни курить. Зато она воплощала неоспоримую мудрость.

Как и обещал, обрадовавшись, что я лечу назад, Франсуа собственной персоной приехал встречать меня в Асмэру и теперь ждал на летном поле.

Я сделал несколько шагов по трапу, и у меня перехватило дыхание. Это не была поездка в неизвестное, как в тот раз. Напротив, я возвращался в хорошо знакомую ситуацию.

Франсуа сердечно обнял меня.

Несмотря на все мои возражения, он подхватил и понес мой багаж к машине. Но самым великодушным его жестом был отказ от курения на всем протяжении пути — в знак почтения к обретенной в Швейцарии чистоте моих легких.

По дороге он ввел меня в курс дела — рассказал о кадровых изменениях и обо всех, даже самых незначительных, происшествиях, имевших место в мое отсутствие.

И очень умело ни разу не упомянул о Сильвии.

Как стало ясно чуть позже, она уехала раз и навсегда. Другие члены группы тоже вычеркнули ее имя из своего лексикона.

— Нам тебя не хватало, — признался Франсуа без обычного своего сарказма. — Ты уехал — и я понял, насколько ты был ценным работником. Ну да ладно, — он хлопнул меня по плечу. — Теперь ты снова с нами, и мы, можно сказать, опять в полном составе. Мне удалось заполучить австралийца, которого я поначалу отверг.

— Ну, и как он? — поинтересовался я.

— Как врач — превосходный. Как человек — никудышный. Судя по всему, подтверждается расхожее мнение о том, что в Австралии скромность не в почете. Он отнюдь не столь неотразим, как мнит о себе, но к моменту его приезда Дениз была в таком душевном кризисе, что немедленно убедила себя, будто господь послал ей его в ответ на ее молитвы. Если бы не она, его самолюбие увяло бы без соответствующей подпитки. Вообще-то наличие общего объекта для неприязни очень сплачивает коллектив.

Как обычно, наблюдения Франсуа оказались весьма меткими.

Все меня ждали и не ложились. На стол было выставлено пиво «Сент-Джордж» местного производства, а какая-то добрая душа не пожалела даже последней бутылки виски из дьюти-фри.

Один за другим мои товарищи подходили и обнимали меня. Все, кроме здоровяка, который лишь протянул мне волосатую лапищу и с характерным австралийским выговором назвал свое имя.

— Даг Мейтланд-младший, — объявил он. (Как будто я знал Дага Мейтланда-старшего!) — Жаль, что меня здесь не было, когда тебя подстрелили, старик, — скромно произнес он. — Я бы тебя мигом заштопал.

— А вы нейрохирург? — удивился я.

— Нет, ортопед. Но в черепушке я хорошо разбираюсь, а насколько я слышал, ранение было не очень серьезное. В любом случае, рад тебя видеть в наших рядах, старик.

Секундочку, подумал я. Это же я должен так говорить! Или он уже считает, что был здесь в первом составе? Да, долго же Франсуа копался в своем резервном списке!

Как хорошо было снова увидеть своих! Даже неразговорчивая Марта от души меня расцеловала. Не говоря уже об Аиде, которую особенно тронули привезенные ей в подарок духи.

Однако я умудрился прилететь за несколько тысяч миль и ни разу не вспомнить о том, что меня ждет в конце пути.

Пока меня не было, Франсуа не стал никого переселять.

Мне выдали фонарик, и Жиль помог мне отнести багаж в домик номер одиннадцать. У дверей он попрощался, и внутрь я вошел один. В доме было душно, но, наверное, так было всегда, только раньше я этого не замечал. Я тогда не обращал внимания на климатические нюансы.

Я осветил фонариком постель. Она была аккуратно застелена светлой простыней, в ногах лежало сложенное одеяло. Каких-то три месяца назад мы были здесь вместе, любили друг друга, а теперь я один. И такое впечатление, будто Сильвии здесь вообще никогда не было. Я подошел к шкафу, который когда-то умельцы соорудили для нас на скорую руку. Открыл ящики с правой стороны. Моя одежда лежала точно там, где я ее оставил. Открыл другую сторону. Ее вещи тоже были на месте. Не было только запаха, смеха, голоса, самого человека.

Неужели я смогу здесь спать?

Ответ был ясен: только если очень постараться.

За время моего отсутствия отношения между некоторыми членами группы переменились. Было такое впечатление, что наш австралийский друг присоединился к нам, преследуя такие же грандиозные цели, как размер его башмаков. Он почти сразу же стал требовать выделить одиннадцатое бунгало для него и Дениз. («Какого черта! — возмущался он. — Пропадает же жилье! Никто из них не вернется».)

На что Франсуа отвечал: «Когда меня в этом убедят, я подумаю о том, чтобы предоставить этот домик кому-то еще».

Когда Даг Мейтланд-младший приехал, его разместили вместе с беднягой Жилем. Самое мягкое определение для этой ситуации — столкновение цивилизаций. В моменты страсти они с Дениз словно нарочно выбирали самое неподходящее время, чтобы попросить Жиля удалиться. Или, как выражался Даг, «пойти поискать какую-нибудь редкую птичку».

Я сразу вызвался въехать в свое старое жилище, но Франсуа был как кремень.

— Это ничему его не научит, этого австралийца. Но если тебе так не терпится выручить Жиля, было бы великодушно с твоей стороны пригласить его к себе в одиннадцатый.

— Конечно, — ответил я. — Не хотел бы я доставлять удовольствие этому неандертальцу.

В результате победу праздновали обе стороны. Что, как доверительно сообщил мне Франсуа, есть один из секретов умелого руководства.

Естественно, шкаф надо было убрать, чтобы поставить на его место кровать для Жиля. Это позволило Франсуа употребить вещи Сильвии на пользу дела. То есть раздать тем, кто в них нуждался.

Мне не потребовалось много времени, чтобы вновь войти в нашу рутину. Больные были другие, а хвори — те же самые. И по-прежнему было очень много бессмысленных страданий.

У нас продолжали гибнуть больные, которых в обычных обстоятельствах мы вылечили бы без промедления и отправили домой, где они прожили бы еще много-много лет.

Однажды вечером, перед тем как мы сели ужинать, Франсуа отвел меня в сторонку и заметил:

— Между прочим, Мэт, завтра вторник.

— Рад это слышать. Тем более что сегодня понедельник. Я бы удивился, если бы было иначе.

— Прекрати, Мэтью, ты же знаешь, что мы с Морисом делаем по вторникам.

— Да, это точно. — Я вдруг вспомнил. — День катаракты, да?

— Вот именно. И я хотел бы видеть тебя в операционной.

— С каких это пор вам требуется помощь в деле, которым вы занимались уже, наверное, тысячу раз?

— Вот с каких, — ответил он и выставил вперед руки. Я увидел, как у него распухли костяшки пальцев. То ли это появилось у него недавно, то ли я раньше просто не замечал. Зрелище было весьма красноречивое.

— А в чем проблема? — спросил я, оставляя за ним право не выкладывать всего, если он не хочет.

— Смелей, Мэтью, ставь свой диагноз. Похоже на ревматоидный артрит, так ведь? Он и есть.

— Черт, жалость какая!

Не расстраивайся. У меня было время свыкнуться с этим. К счастью, мне по душе преподавание, и я жду не дождусь, когда вновь увижу огни Парижа. А тем временем и здесь подоспело решение проблемы.

— То есть?

Он посмотрел на меня в упор и улыбнулся.

— Я говорю о тебе, мой дорогой. С завтрашнего дня начинаю готовить из тебя смену. Будешь вместо меня оперировать катаракту.

— Дагу это не понравится, — заметил я.

— А мне не нравится сам Даг, так что мы квиты. Это несложная операция, и в традициях нашей организации привлекать к ее проведению нехирургов. Только к одной офтальмологической процедуре. Не волнуйся, тебя не заставят пересаживать хрусталик или делать еще что-нибудь подобное.

Я не знал, что и сказать. Помимо всего прочего, я понимал, насколько нелегким было это решение для такого человека, как Франсуа.

— Мэтью, ты что так погрустнел? — с укором спросил он.

— Знаю, ты удивишься, но ты мне симпатичен.

— Спасибо, только не вздумай кому-нибудь еще об этом говорить, я не хочу испортить себе имидж.

— Черт, да как же мы без тебя будем управляться? — сказал я.

— Думаю, прекрасно управитесь. Из тебя получится первоклассный руководитель.

В тот вечер я вернулся в свое бунгало, обуреваемый противоречивыми мыслями. Еще вчера я жалел себя. Сегодня у меня появилась более существенная тема для раздумий: я стал жалеть Франсуа.

«Катаракта является самой распространенной причиной слепоты и требует самого пристального внимания со стороны медиков… Ее широкое распространение в развивающихся странах, по-видимому, связано с высоким уровнем солнечной радиации…»

Мне не спалось. Я добрел до опустевшей столовой, подогрел себе кружку вчерашнего омерзительного кофе и принялся читать материал по моей новой хирургической специальности.

В таких местах, как Эритрея, это заболевание распространено по меньшей мере в двадцать раз чаще, чем в Европе или Америке. Вот почему любая группа медиков, выезжающая в эту глушь, непременно имеет в своем составе если не дипломированного хирурга-офтальмолога, то хотя бы специалиста, способного оперировать катаракту.

На другой день к Франсуа вернулся его былой сарказм. От вчерашней жалости к себе не осталось и следа. Уверен, он понимал, что я отныне смотрю на него другими глазами. Не просто как на врача, а как на руководителя. И только начав мысленно представлять себя в этой роли, я стал понимать, насколько это действительно трудная и сложная миссия.

Что касается операции, то он оказался прав. Вся процедура заняла от силы тридцать минут и проводилась под местной анестезией. Надрезы производились бесхитростно, хотя и аккуратно. Ассистируя Франсуа, я начал понимать, почему он решил подыскать себе замену, и за это еще больше его зауважал.

В следующий вторник я уже собственноручно вернул зрение пятерым больным. Это был один из самых волнующих моментов в моей жизни. Какой-то старик впервые увидел своих внуков. Женщина смогла посмотреть на своего взрослого сына, которого в последний раз видела еще мальчиком. Подумать только, ведь Франсуа переживал это каждую неделю! Я не мог отделаться от мысли, насколько теперь ему будет не хватать этих операций.

Едва он официально доверил мне оперировать катаракту в полном объеме, как по группе поползли слухи. Мое положение в коллективе стало довольно двусмысленным — уже не батрак, но еще и не босс.

Единственный человек, с которым мы по-прежнему не испытывали затруднений в общении, был Жиль. Он, как жаворонок (если можно так сказать), радовался, что мы с ним снова соседи.

Поскольку мое продвижение по служебной лестнице уже было вопросом решенным, мне была выдана керосиновая лампа, чтобы я мог работать по ночам. Что вызвало новую волну зависти. (Я не сомневался, что уже на следующее утро Даг потребует такую же себе.) И конечно, освещение было на руку и Жилю тоже: он мог допоздна читать про своих птиц.

Однажды вечером, собираясь просмотреть кое-какие отчеты, я взглянул на увлеченного своей орнитологией Жиля, и мне вдруг показалось, что он как-то изменился. Не сразу я сделал поразительное открытие: в отличие от всех остальных, рассматривавших свое пребывание на этом утлом плоту жизни посреди африканской пустыни как тяжкий, но необходимый этап, Жиль здесь словно обрел второе дыхание.

— Ну-ка, признайся, неужто дело только в том, что ты освободился от этого тупоголового австралопитека?

— Ты это о чем, Мэтью?

— С тобой что-то произошло за время моего отсутствия?

— Ну… — запнулся он, — я брал небольшой отпуск. Летал в Кению.

— А-а. У тебя там друзья?

— Вообще-то да. Там есть люди, работавшие еще с моими родителями.

— А что это была за работа?

— Мои отец и мать были врачи-миссионеры. Оба умерли много лет назад, я был еще ребенком. Но я уже тогда больше жил у тети с дядей во Франции и виделся с родителями, только когда они приезжали в отпуск. Я никак не мог понять, почему они не берут меня с собой. А теперь, когда я наконец повидался с их старыми друзьями, мне рассказали, как переживала мама, оставляя меня на попечение родни. А я-то все эти годы и не подозревал, как она по мне скучает.

Он отложил книгу и снял очки.

— Они погибли во время восстания May May в пятидесятых годах, и я с тех пор ожесточился. Но ровно до того момента, как приехал сюда. Теперь я делаю то дело, которому они посвятили жизнь, и мне понятно, во имя чего они ее отдали. Я побывал в школе, названной в их честь. Отнес цветы на их могилы. — Он немного помолчал, потом вздохнул и негромко сказал: — Вообще-то, я думаю, когда я тут закончу, поеду в Кению и продолжу их дело.

Я был растроган, что Жиль поделился со мной самым сокровенным. Теперь и он, в свою очередь, решился задать мне вопрос:

— Мэтью, можно тебя спросить? Я все время об этом думаю.

— О чем?

— О твоем маленьком пианино.

Так. Рано или поздно эта тема должна была возникнуть.

— Так что о моем пианино?

— Я больше не вижу, чтобы ты играл. Ты бросил? Почему? Извини, если я лезу не в свое дело, — смущенно добавил он.

— Ничего страшного, — соврал я. — Просто у меня нет на это времени.

Я видел, что не убедил его своим ответом.

— А говорят, ты здорово играл. Действительно, здорово.

— Наверное. Но это в прошлом.

Жиль понял, что я не хочу дальше раскрывать перед ним душу. Однако, ворочаясь в постели, он невольно пробурчал:

— Да, жаль!

— Чего именно? — не понял я. Теперь мне и самому было неловко.

Он повернулся и посмотрел на меня близорукими глазами.

— Я жил в одной комнате с великим пианистом и ни разу не слышал, как он играет.

Прошло несколько месяцев с того дня, как Франсуа объявил, что мне предстоит сменить его на посту руководителя группы. Периодически меня одолевали приступы сомнения, смогу ли я обходиться без него, ведь он был ходячая энциклопедия. Но постепенно я понял, что уже жду его отъезда, чтобы начать внедрять кое-какие новые идеи, в особенности по части системы общественного здравоохранения, которые я уже давно вынашивал.

В последнюю неделю перед моим вступлением в должность я провел со всеми членами отряда беседу с глазу на глаз. Я заверил их, что в их работе ничто не изменится, если они сами того не захотят. (Мейтланд, как всегда, отличился: он требовал, чтобы я доверил ему катаракту. Пришлось отказать.)

Приятно было узнать, что коллеги довольны, что выбор пал на меня. Каждый на свой лад обещал мне свою поддержку, пока я не войду в курс дела. Коллектив у нас, признаться, был потрясающий. С опытом преданность людей делу только возросла. Молодец Франсуа, не зря отбирал.

Наш босс не хотел устраивать шумихи по случаю своего отъезда и настоял на том, чтобы в этот день госпиталь работал как обычно. Исключение было сделано только для меня и водителя — мы должны были проводить его в аэропорт. Накануне вечером мы нарушили все предписания и здорово набрались. Наутро нашу головную боль Франсуа мог истолковать как проявление чувств в связи с «его отъездом.

Следующие полтора года прошли в непрерывном созидании. Нам помогало то обстоятельство, что в Париже в лице Франсуа у нас теперь был свой человек. Он был близок к распределению финансов, а его дипломатическое искусство позволило выбить для нас давно обещанные деньги на кондиционеры в амбулатории.

С финансированием моей программы, пышно озаглавленной «Кампания по развитию системы народного здравоохранения», Франсуа творил чудеса. Я был преисполнен решимости оставить в Эритрее после себя что-то постоянное, вывести охрану здоровья этого многострадального народа пускай на скромную, но новую ступень. Я задумал в оставшееся время привить каждого ребенка, какого будет возможно, против оспы и полиомиелита.

Если мои записи точны, к моменту моего отъезда мы провели вакцинацию почти сорока тысяч детей. Кроме того, подготовили двадцать четыре медсестры и создали две передвижные клиники, чтобы вести санитарно-просветительскую работу среди населения.

Постепенно мы все больше превращались в одну семью, в которой, вопреки моей неопытности, мне выпала роль патриарха. В тот год Рождество мы отметили по православному календарю, 7 января. Мы были гостями соплеменников нашей Аиды и мисками потребляли местное угощение.

Поразительно, но за все это время мы понесли только одну потерю в личном составе. Это был могучий австралийский Тарзан — Даг Мейтланд. Как только он отослал свое резюме куда хотел, как таинственным образом под воздействием местного климата стала давать о себе знать его старая травма регбиста. Вскоре боль, как выяснилось, стала невыносима. Как и он сам. Невзирая на грозящее увеличение нагрузки, я отпустил его восвояси уже через две недели после его заявления.

Со свойственной ему деликатностью Даг напомнил мне, какой большой вклад он внес в нашу работу.

— Послушай, старик, я свое в этой дыре отбыл и теперь рассчитываю на отличную характеристику.

Я решил, что «рассчитывать» он может до самой своей смерти.

Между тем его поспешный отъезд означал, что мне предстоит неотложная пасторская миссия по спасению души Дениз. Я пытался утешить ее тем, что она достойна лучшей участи, чем этот гнусный мужлан.

— Это еще не конец, — отважно заявила она. — Я поеду к нему в Мельбурн.

— Конечно, конечно, — сказал я, стараясь, чтобы это звучало убедительно.

Жиль был готов умереть счастливым. Двоим за завтраком он уже поведал свою потрясающую новость, а теперь увидел меня и отчаянно замахал рукой. Я сразу догадался, что триумф на его лице может означать только одно.

— Я его видел, северного лысого ибиса! Сегодня утром! Ты себе представить не можешь, как я счастлив, Мэтью!

— Нет, не могу, — честно признался я. — Но я за тебя ужасно рад, ты это заслужил. Поздравляю!

У Эритреи есть одна особенность: здесь ничто никогда не кончается. Засуха началась в 1968 году, то есть десять с лишним лет назад, и все равно было ощущение, что она продлится до скончания веков. Так же и с гражданской войной, которая бушевала с прежней силой. Эритрейский народно-освободительный фронт оправился от советского вмешательства 1978 года, но ни одна сторона не проявляла желания закончить военные действия либо урегулировать конфликт тем или иным способом в обозримом будущем. И непреложным фактом жизни оставался голод.

Эти нескончаемые бедствия неизбежно сказывались на моем персонале, для которого каждое утро начиналось с такой же длинной очереди больных, как накануне. И на хирургах-травматологах, которые продолжали денно и нощно извлекать пули из раненых бойцов.

Приближалось очередное Рождество, и я видел, что все только и мечтают, что о доме.

Даже я начал уставать от необходимости поддерживать в ребятах моральный дух — не забывая одновременно и о собственном.

Контракт у всех подходил к концу, и ни один из нас не думал его продлевать, если не считать Жиля, который твердо решил остаться работать в Кении.

Наша поездка в Швейцарию научила моего брата одерживать верх в споре со мной и при этом обставлять дело так, будто он вовсе и не спорит. Он понимал, что в данный момент альтруизм отвечает моим душевным потребностям, и ни разу не прибегнул к такому аргументу, как родня, чтобы заманить меня домой (для этой цели не прозвучало даже имя моей маленькой племянницы Джессики).

Он пошел по другому пути — тонко указал на связь между новыми направлениями генетики и осуществляемым мною медицинским проектом.

«Ты только представь, — писал он. — В один прекрасный день нам не придется ломать голову над лечением того же диабета, поскольку этого заболевания больше не будет. Новая технология позволит не выпускать больше инсулин для тех, у кого в организме его не хватает, а внедрить в организм гены, которые будут сами стимулировать его выработку. Неужели тебе не хочется принять в этом участие?»

Я опять попался на удочку.

И думаю, Чаз это понял, поскольку я немедленно попросил его прислать мне более подробную информацию.

На протяжении последних шести месяцев моего африканского контракта я рассылал заявки в разные университеты для поступления в аспирантуру по молекулярной биологии. Должно быть, своеобразие моего опыта практической работы произвело большое впечатление, ибо все факультеты, куда я обращался, ответили согласием.

Я решил идти в Гарвард с единственной целью — избавить себя от необходимости всю оставшуюся жизнь объяснять людям, почему я этого не сделал. Там я имел честь учиться вместе с Максом Рудольфом и его преемником Адамом Куперсмитом[3].

Накануне моего отлета мы, по обыкновению, напились и изощрялись в шутливых тостах и печальных напутственных речах. Я уже заранее испытывал ностальгию, но старался не показывать вида.

Рейс приходился на раннее утро, и у меня не было возможности попрощаться с теми, ради кого я находился в Ади-Шуме, — моими больными. Поэтому еще с вечера, уложив чемоданы и ящики с книгами, я совершил обход лагерных костров, вокруг которых сидели те, кто рассчитывал получить помощь наутро.

Сейчас я говорил на тигринья почти как на родном языке и с легкостью перешучивался с ними по-тиграйски. Я узнал одну женщину, которую когда-то лечил. Ее первый ребенок умер от дизентерии, сейчас она была беременна во второй раз.

Я пожелал ей всех благ и удачи с будущим малышом. Она поблагодарила. Поцеловав ее на прощание, я зашагал к своему домику.

Жиль взволнованно дожидался меня.

— Послушай, Мэтью, ты кое-что чуть не забыл. — Он протянул мне клавиатуру.

— Все в порядке, она мне больше не понадобится.

— А нам что с ней делать? Нельзя же взять и выбросить!

Я согласился и предложил подарить клавиатуру будущей маме, сидящей у костра. По лицу Жиля было видно, что эта мысль привела его в замешательство. Он не мог понять, что с ней станет делать африканка. Но потом он вдруг развеселился и сказал:

— А что? Может, из него вырастет музыкант.

— Чем черт не шутит…

Я улыбнулся и вошел в дом.

…До сих пор я скучаю по этим людям, по своим больным, по самой этой истерзанной земле. Прощаясь со своими эритрейскими друзьями, я испытывал не только грусть, но и стыд оттого, что оставляю их здесь, а сам возвращаюсь туда, где можно будет задрать ноги на стол, открыть банку пива и смотреть спортивный репортаж по телевизору.

За два с небольшим месяца до моего отъезда мы обустроили новый госпиталь на двадцать четыре койки с превосходно оснащенной операционной. Я понимаю, не такое уж это большое дело. Но черт побери, это же только начало!

Если я что-то и вынес из всей своей работы в Эритрее, то это было убеждение, что все в жизни зависит только от тебя самого.

ЧАСТЬ III

Нью-Йорк. 1981 год

15

Существует легенда об аспиранте Гарварда, который двадцать лет назад вошел в лабораторию генной инженерии и так до сих пор и не вышел. Одни говорят, он все еще там, глаза у него намертво пристали к электронному микроскопу, отчаянно выискивая какой-то неуловимый ген. В этом предании есть доля истины: стоит исследователю пуститься в подобные изыскания, и часть его навсегда остается привязана к этому фантасмагорическому миру, где нет ни дня, ни ночи, ни смены времен года, ни течения времени как такового.

Когда я только начал свои исследования в Гарварде, эта отрасль науки находилась практически в зачаточном состоянии. Прошло всего двадцать лет с тех пор, как Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон открыли структуру ДНК, по сути дела найдя тот ключ, который со временем позволит науке открыть все до единой тайны семидесяти пяти триллионов клеток человеческого организма.

Однако уже тогда находились мечтатели, полагавшие, что введение в организм «исправленного» гена, который до этого давал сбои, позволит излечить практически любое заболевание.

Я был среди таких одержимых. Я был уверен, что этот результат достижим, что его необходимо добиться и что он будет достигнут во что бы то ни стало, даже если для этого нам всем придется до конца своих дней не смыкать глаз.

Первые четыре года после возвращения из Африки я провел за синтезатором ДНК в бесчисленных тестах с одной целью — найти ту комбинацию молекул, которая приводила бы к угнетению злокачественной опухоли.

Навязчивый поиск одного-единственного гена напомнил мне Жиля, который с пяти часов утра вглядывался в горизонт в надежде увидеть какого-нибудь неуловимого представителя рода пернатых. Но он только вставал ни свет ни заря — я же в своем рвений победить страшный недуг человечества ночи напролет проводил без сна.

Может ли человек питаться одной пиццей? Мыслители годами бьются над этим вопросом. Я нашел ответ эмпирическим путем, еще в аспирантуре. Для меня не было новостью, что в Эритрее люди месяцами живут практически на одной инджери. Конечно же, еда, состоящая из лепешки пресного теста, сдобренной расплавленным сыром и ломтиками помидоров, куда питательнее.

Кто-то спросит, какое это все имеет отношение к научному исследованию? Отвечаю: когда ты гоняешься за одним конкретным витком молекулы ДНК, ты не станешь тратить время на ужин или любую другую еду, предусмотренную для этого времени суток. Пицца — вот альфа и омега твоего рациона.

Тема моей диссертации была из области нейробиологии. Что и неудивительно: после пулевого ранения в голову можно без преувеличения сказать, что твой мозг постоянно у тебя на уме. И я углубился в обследование полушарий мозга, поиск нейропроводящих путей, исследование синапсов, задавшись целью найти что-то свое в этой, пока еще малоизученной, области. Мозг человека — это потаенный Эдем и одновременно место, куда порой заползают чудовища, чтобы, раскинув сети злокачественных опухолей, сеять разрушение и смерть. Я был одержим идеей с ними сразиться.

В 1984 году я завершил свою исследовательскую работу по молекулярной биологии, но остался в Гарварде. Думаю, главным образом по инерции. Лаборатории всюду одинаковы, а с точки зрения поедания пиццы Бостон казался мне ничем не хуже любого другого города.

Когда нам все же удавалось пойти куда-то нормально поесть, то я норовил затащить своих приятелей в Норт-Энд, старый итальянский район города, где почти не было ни английских вывесок, ни английской речи.

Всякий раз, оказываясь там, я представлял себе, что вижу Сильвию. Иногда мне казалось, что я слышу ее голос. А вот… не она ли мелькнула вон там, в нескольких шагах впереди? Я бросался вдогонку и только потом понимал, что это воображение опять играет со мной злые шутки.

Даже сейчас мне порой снилось, что она возвращается — я просыпался, чтобы убедиться, что по-прежнему один. И думаю, к лаборатории меня привязывала не только тяга к науке.

Едва я начал публиковать свои открытия, как ко мне пачками стали приходить письма из самых разных учреждений с вопросом, не хотел бы я перейти на работу к ним. Одно из самых заманчивых предложений пришло из школы медицины Корнельского университета на Манхэттене.

К этому времени Чаз уже, можно сказать, отчаялся меня женить. Он был уверен, что я превращаюсь в «сварливого старого холостяка». Брат был бы рад моему переезду куда угодно — он рассчитывал, что по пути от одного микроскопа к другому я познакомлюсь с какой-нибудь симпатичной стюардессой и заживу счастливой семейной жизнью. Эллен, не менее озабоченная моим анабиозом в личной жизни, высказала более тонкое наблюдение:

— Понимаешь, в Бостоне ты можешь найти себе достойную женщину, если повезет. В Нью-Йорке, даже если ты этого не хочешь, она сама тебя найдет.

Чаз на все голоса нахваливал нескончаемые возможности Нью-Йорка с точки зрения культурной жизни — театры, концерты, опера и все такое прочее. Не говоря уже о том, что место в столь почтенном заведении, как Корнель, по его мнению, будет магнитом для самых блистательных женщин.

Короче, я решил ехать. Пора было что-то изменить в своей жизни. Я наконец преодолел часть своих комплексов и решил, что вполне достоин жить в квартире с количеством комнат больше одной. Мне необычайно повезло: я нашел себе прекрасную квартиру на Ист-Энд-авеню с видом на реку, вдохновившим меня на утренние пробежки (кажется, мой живот темпами роста опережал мою карьеру).

Квартира была в идеальном месте, а цена на удивление умеренная. Однако ее уже полгода как не могли продать. Ее хозяйка, пожилая миссис Остеррайхер, была очень придирчива к будущему владельцу жилья, в котором она столько лет счастливо прожила со своим мужем-психотерапевтом.

По какой-то причине (может, отчаявшись найти покупателя) в ту минуту, как я переступил ее порог, она улыбнулась и — редкий случай! — сама вызвалась показать мне квартиру.

Однако она так и не осмелилась войти в кабинет мужа, а осталась почтительно стоять в дверях, пока я с восхищением осматривал книжные стеллажи от пола до потолка, уставленные специальной и художественной литературой на нескольких европейских языках.

— Доктор, если вас что-то интересует из этих книг… — робко начала старушка, но осеклась на полуслове.

— А вы их разве не заберете? — спросил я, внезапно проникнувшись ее скорбью.

— Я переезжаю во Флориду, к дочери. А у них и своих книг полно…

Она заметила, что мой взгляд остановился на рояле, и опять смолкла.

Это был кабинетный рояль красного дерева, какие делали до войны, великолепной работы, с почти нетронутыми клавишами слоновой кости. Я интуитивно чувствовал, что у него по-прежнему прекрасный звук.

— Вы играете? — поинтересовалась она.

— Раньше играл, — делано-беспечным тоном ответил я.

Старушка подошла поближе и с дружелюбной улыбкой пригласила меня к инструменту.

— Вы не окажете мне честь, доктор? — Было видно, что она истосковалась по музыке.

В первый момент меня словно поразил столбняк. Меня одолевали два противоречивых чувства: непреодолимое желание сыграть — и для нее, и для себя — и трагическое осознание того, что инструмент мне больше неподвластен.

Я оглядел клавиатуру. И вдруг ощутил себя туристом, стоящим над головокружительным обрывом в мексиканских скалах, когда человек не в силах устоять перед искушением рискнуть жизнью. Мне показалось, я сейчас тоже стою на такой высоте, и от одного вида черных и белых клавиш у меня закружилась голова. Сердце заколотилось. Я медленно отступил назад.

— Простите меня, — пролепетал я. — Я давно не играл.

Мне страшно захотелось убежать отсюда как можно скорей, но я заставил себя соблюсти приличия и остаться еще на какое-то время. Старушка продолжала что-то говорить, но я больше ее не слышал. При первой возможности я улизнул.

В клинике меня ждала записка от агента:

«Миссис Остеррайхер согласна на любую цену. Включая рояль. Надо быстро брать, пока бабушку не запихнули в дурдом».

В английском языке нет слова, которое можно было бы считать полноценным антонимом «ночному кошмару». «Сон наяву» тоже не вполне подходит, поскольку и ночью я упивался этой почти чувственной фантазией.

Я сижу за роялем доктора Остеррайхера. В комнате темно и тихо. Уже поздно, и я совершенно один. Я начинаю играть. Мне легко играть — как дышать. От безыскусной, простой Прелюдии до-мажор я плавно перехожу к следующим частям «Хорошо темперированного клавира», партитам, сонатам. Безукоризненно исполняю фуги. Затем начинаю все сначала: Прелюдия до-мажор и все, что за ней. По кругу. И так до бесконечности. Все фортепианные сочинения великого маэстро.

И тело, и душа моя исполнены любви. Я не просто, как раньше, исполняю музыку — я снова живу ею. Я был так счастлив, как никогда.

Потом я проснулся. После пережитых во сне вершин блаженства сейчас я ощущал не менее сильную боль — от осознания трагической реальности. Теперь я точно знал, что никогда не смогу играть на этом прекрасном рояле.

Наутро я позвонил миссис Остеррайхер и поблагодарил за готовность продать мне квартиру, а в особенности за щедрое предложение в виде рояля, которое я, увы, принять не могу. Она вежливо ответила, что хорошо меня понимает. При этом голос у нее был очень несчастный.

Итак, в июне я переехал из Бостона в Нью-Йорк. Вечера были еще достаточно свежи, чтобы давнее желание заняться бегом во мне не угасло.

Я даже нашел себе горничную, чтобы собирала по всей квартире разбросанные носки и поддерживала подобие порядка. Частенько, возвращаясь с работы, я обнаруживал ужин, который мне нужно было только подогреть в микроволновке, с какой-нибудь нравоучительной запиской вроде: «Милый доктор, не забывайте, что за здоровьем надо следить. С уважением, Мэри Бет».

По контракту мне полагались два персональных лаборанта, что, несомненно, ускорило получение результата. Кроме того, три дня в неделю я работал в клинике, в отделении детской неврологии. По большей части я имел дело с больными, которым мы уже не могли помочь ничем, кроме точной постановки диагноза. Однако я получал удовольствие от общения со своими юными пациентами. И это служило мне напоминанием о цели всей моей научной работы.

К концу восьмидесятых годов генная инженерия наконец стала приносить конкретные результаты. Если говорить обо мне, то я разработал методику активации особых клеток-киллеров, так называемых Т-лимфоцитов. Во всяком случае, в организме лабораторных мышей они успешно останавливали рост определенного вида раковых опухолей.

Не могу сказать, что вся работа сводилась к лабораторной рутине и не приносила вообще никаких радостей жизни. Раз в год я регулярно отправлялся в какое-нибудь экзотическое место типа Акапулько, Гонолулу или Токио — мои коллеги действительно мастера выбирать места для своих профессиональных «тусовок». Не ездить я не мог, поскольку с недавних пор являлся президентом профессиональной ассоциации. Такие поездки давали мне возможность вести подобие личной жизни (в те годы у меня это так называлось): обычно у меня случался курортный роман. Думаю, среди этих женщин были и такие, с кем я вполне мог бы завязать серьезные отношения. Но я никогда до этого не доводил, поскольку, при всех их талантах, уме и чувствительной натуре, я всякий раз мысленно сравнивал их с Сильвией. Сравнение оказывалось не в их пользу…

Для нашей науки это был период большой гонки. Думаю, наше общее настроение лучше всего выразил Френч Андерсон, один из пионеров генной терапии: «Спросите у больного раком, которому осталось жить несколько месяцев. Спросите у больного СПИДом, чей организм распадается на глазах… „Гонка“ проистекает из нашего человеческого сострадания к своим собратьям, нуждающимся в помощи здесь и сейчас».

Но для того чтобы научные результаты стали применяться в практической медицине, необходимо было, чтобы чиновники в Вашингтоне взяли на себя смелость разрешить нам опробовать наши методики на людях.

Были задействованы все виды моральных и медицинских рычагов. В качестве одного из принципиальных возражений выдвигался тот тезис, что мы пытаемся подменить собой господа бога. Существовало и реальное опасение, что в организме, насчитывающем не менее ста тысяч генов, мы можем по ошибке активизировать не тот, что нужно, и вместо лечения, наоборот, спровоцировать какую-нибудь страшную опухоль.

Мы понимали, что до тех пор, пока нам не удастся найти поддержку в лице какого-нибудь бесстрашного функционера Администрации по контролю за пищевыми продуктами и лекарственными препаратами, наши усилия будут оставаться драмой без финального акта. Полномочные органы всякий раз ухитрялись затягивать решение конкретного вопроса до тех пор, пока он не переходил в разряд академических. То есть пока пациент не умирал. Нужно было, чтобы кто-то заставил их разрешить нам лечить безнадежных больных тогда, когда для этого еще было время. И эта роль выпала мне.

С обаятельным взъерошенным парнишкой одиннадцати лет по имени Джош Липтон судьба свела меня в тот момент, когда он уже лежал на смертном одре. Его перевели к нам из Хьюстона, где безжалостно разрастающуюся в его мозгу медуллобластому уже безуспешно пытались лечить химиотерапией, облучением и даже хирургическим путем. Теперь ему оставалось жить самое большее несколько недель.

Хотя арсенал медицины в его случае был исчерпан без остатка, и сам Джош, и его родители не сдавались. Мальчик мужественно сопротивлялся смерти, а мама с папой настойчиво искали все возможные методы лечения, включая альтернативные методики народных целителей, практикующих в «клиниках для безнадежных больных» по ту сторону мексиканской границы.

Я решил обратиться в Вашингтон за разрешением применить свой метод в качестве последней меры. Я надеялся, что чиновники от медицины проявят к мальчику сострадание. Я заручился свидетельствами двух специалистов с мировым именем о том, что медицина не в силах помочь этому ребенку. Поскольку навредить в данном случае было невозможно, ученые обращались к правительственным чиновникам с призывом разрешить мне провести разработанную мной процедуру, которая успела доказать свою эффективность в борьбе со злокачественными новообразованиями, во всяком случае, на экспериментальном уровне.

Пока в правительстве шли пронизанные ханжеством дискуссии, жизнь стремительно покидала Джоша. Однажды вечером я осмотрел мальчика, и мне стало ясно, что следующим документом в этой нескончаемой переписке с инстанциями станет свидетельство о его смерти.

Я не был лично знаком с председателем комитета доктором Стивеном Грэбинером, но решился позвонить ему и поставить вопрос ребром:

— Вы что, доктор Грэбинер, хотите, чтобы я зачитал разрешение от ФДА на его похоронах? Давайте говорить серьезно. Это я рискую, а не вы.

Вообще-то, больше всех рисковал сам Джош, но в такого рода баталиях пациент часто бывает отодвинут куда-то на второй план.

На том конце провода что-то, кажется, произошло. Отчаянный призыв сердца дошел до разума, а тот родил волю.

— Я понял, доктор Хиллер. Постараюсь в выходные созвать комитет.

Странно, но самые значительные события чаще всего остаются у нас в памяти какими-то ничтожными деталями. Было около трех часов ночи. Четверг, 14 мая 1991 года. Мы сидели в лаборатории и готовились снять пробу с нового произведения кулинарного искусства — пиццы с копченой лососиной, которую я специально заказал в «Ле Мистраль». И тут зазвонил телефон. У меня мелькнула дерзкая мысль, что посреди ночи не звонят по пустяшному делу.

— Здравствуйте, Мэтью, это Стив Грэбинер. Извините за столь поздний звонок, но я был уверен, что вы сами хотели бы услышать эту новость поскорей. Не стану утруждать вас деталями, но сухой остаток таков: вам дается разрешение на вашу процедуру, но только однократно. Никаких повторов, только одна попытка. Утром пришлю вам по факсу письменное подтверждение.

Я лишился дара речи.

— Доктор Грэбинер… Стив… Не знаю, что и сказать!

— Ну… — ответил он добродушным, но усталым тоном, — можете, к примеру, выразить свою уверенность, что эксперимент не обернется для всех нас каким-нибудь триллером.

— Этого я вам обещать не могу, вы же знаете.

— Вот-вот. А потому я сейчас выпью большой стакан виски и залягу спать. Спокойной ночи, старина.

Я немедленно сел за составление списка сотрудников, которых надо было срочно разбудить, и тут же меня начали одолевать сомнения. В своем путешествии в мир неизведанного я осмелился взять на себя ответственность за жизнь другого человека. И хотя родители Джоша заверили меня, что не питают ложных иллюзий, я не мог себе даже представить, что будет с ними, если мой эксперимент не удастся.

Время было настолько дорого, что я незамедлительно позвонил дежурной сестре в отделение, где лежал Джош, и попросил немедленно вызвать родителей, чтобы дать им подписать бумагу о согласии на процедуру. Она ответила, что Липтоны уже и так сидят в палате сына.

Сейчас реальность для меня стала похожа на песочные часы: я почти физически ощущал, как убегают секунды. Я стремглав бросился к лифту. Мне даже казалось, что номера этажей на табло бегут сегодня медленнее обычного.

Добравшись наконец до этажа, где лежал Джош, я рванулся к его палате. Барбара и Грег Липтон были предупреждены и дожидались меня в коридоре. Настроение у них было приподнятое, хотя радоваться пока было нечему.

— Ой, доктор Хиллер, какая замечательная новость! — возбужденно воскликнула мать.

— Доктор, спасибо вам, — несколько более здраво произнес отец. — Вы дали нам еще один шанс.

Я понимал, что передо мной стоит сложная задача — вселить необходимую уверенность, не внушая необоснованных надежд. По этой тончайшей грани мне предстояло сейчас пройти. Они не меньше моего должны быть готовы к неудаче.

Мальчика уже разбудили. Мы с ним немного поболтали, пока моя старшая ассистентка Риза готовила аппаратуру.

Я спросил своего юного больного, понимает ли он суть процедуры.

— Папа говорит, это еще одна попытка. Новое лекарство или что-то в этом духе.

— Это не совсем лекарство, — объяснил я. — Я придумал способ, как подправить клетки твоей иммунной системы таким образом, чтобы после их введения обратно они раз и навсегда победили эту несчастную опухоль.

Он сонно кивнул, а я приготовил шприц. Потом взял его прозрачную руку и стал искать неисколотую вену. Как можно более бережно введя иглу, я набрал в шприц кровь.

После этого Риза бегом помчалась в лабораторию, где двое других ассистентов уже подготовили все для запуска медленной, сложной и пока еще официально не одобренной процедуры обработки Т-лимфоцитов, которая должна была «научить» их бороться с опухолью. Заставить выследить и уничтожить злокачественные клетки.

Было шесть часов утра. Аппарат у меня в лаборатории уже вовсю гудел. Процесс стимуляции был в полном разгаре. На него уйдет время, а как раз времени-то сейчас у нас и не было. Я бесцельно метался по лаборатории из угла в угол. Только у Ризы хватило смелости меня пожурить.

— Черт возьми, Мэт, неужели нельзя ходить в каком-нибудь другом месте? Ты всем действуешь на нервы.

Тут раздался звонок. Это был руководитель пресс-службы клиники Уоррен Оливер.

— Хиллер, что там у вас происходит?

Я был не в настроении делиться с кем-нибудь своими страхами и попытался от него отделаться. Но он проявил упорство.

— Что я узнаю? Вы получили «добро» из Вашингтона? Это событие, парень. Большое событие!

— Да, только если все получится.

— Еще бы не получилось! А даже если и нет, уже сам факт, что ты первым выбил из них такое разрешение, для нас большое достижение.

Я заставил себя сдержаться, мысленно напомнив себе, что это его работа — выбивать газетные строчки. Своего рода разновидность медицинской специальности.

— Извини меня, Уоррен, у меня сейчас ни секунды свободной.

— Хорошо, хорошо, Мэтью. Только не забудь обо мне, мы — одна команда. Ты внутри, я — снаружи.

Я не стал слушать его бодрую болтовню и повесил трубку, дав себе слово не переносить на своих сотрудников груз, возложенный на меня Уорреном.

Я объявил, что ухожу завтракать и несколько часов меня не будет. Что было воспринято с нескрываемым облегчением.

Прошло три дня. Мы закончили так называемую ретровирусную обработку, и новые клетки можно было вводить больному мальчику. Формально говоря, никто не знал, чем это все закончится. Общее напряжение ощущалось уже на подходе к его палате.

По обе стороны от постели Джоша стояли его мать и отец. Они держали сына за руки, а я сел на кровать и стал вводить ему в вену чудодейственное средство — как я его называл, чтобы зря не волновать мальчика.

— Доктор, а как клетки определяют, куда им двигаться? — спросила меня Барбара, когда я закончил. — Не могут они затеряться где-нибудь в другой части организма?

Это был наихудший сценарий.

— Понимаете, — уклончиво ответил я, — у каждой ткани свой «код». Я надеюсь, наш вирус распознает нужный «адрес».

Поначалу состояние больного никак не изменилось. Ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Мы вступили в фазу напряженного ожидания.

В последующие дни я уходил из госпиталя, только чтобы совершить пробежку и забрать свою почту. Я по нескольку раз в день навещал Джоша, смотрел показатели жизненно важных функций, глаза и все прочее.

В какой-то момент отец отозвал меня в сторонку и попытался выудить из меня хоть какую-то информацию.

— Доктор, как у нас дела?

— Грег, еще рано о чем-то говорить.

— Тогда почему вы его все время смотрите? — удивился он.

Не мог же я ему сказать, что просто проверяю, жив ли еще его сын!

К исходу пятого дня мы отвезли Джоша на рентген. Это был первый снимок после введения ретровируса. Мы все сгрудились вокруг нашего радиолога Эла Реддинга, а тот записывал то, что видит, на диктофон.

— Размер опухоли полтора на два. По сравнению с предыдущим снимком от четырнадцатого числа роста не отмечается.

Все разом загалдели.

— Эл, я не ослышался? — переспросил я, желая убедиться, что ничего не придумал. — Ты считаешь, опухоль не увеличилась?

— Мэтью, все, что я считаю, я уже доложил, — бесстрастно ответил Эл и пустил меня поближе к монитору.

И в этот момент во мне вспыхнула надежда. Но я еще не осмеливался ни с кем ею поделиться, даже с родителями мальчика, которые, в отличие от нашего осторожного радиолога, отреагировали очень эмоционально.

— Доктор, у вас получилось! Она больше не растет! — Барбара заплакала.

— Пока ничего с уверенностью сказать нельзя, — предостерег я. — Кроме того, пока есть опухоль, есть и опасность кровоизлияния. Мы еще не вышли на свет из тоннеля. Это может оказаться всего лишь временной ремиссией. Пока что я собираюсь ввести ему вторую порцию обработанных клеток.

Теперь я был исполнен оптимизма. Осторожного, но оптимизма.

Через четыре дня новый снимок показал не просто остановку в росте опухоли, а уже ее уменьшение на целых двадцать процентов. Мне все труднее становилось скрывать свое воодушевление, особенно когда к концу второй недели лечения Джош впервые за долгое время смог сесть и поболтать ногами, свесив их с постели.

— Скажи-ка, приятель, ты в теннис играешь? — спросил я в день третьего вливания.

— Немножко, — ответил он.

— Тогда нам с тобой пора назначить дату матча.

— А когда это будет? — спросил он. Подтекст был ясен.

— Вот начнешь ходить как следует, тогда и…

— Договорились, док.

Он улыбнулся. Теперь и в его глазах была надежда.

Чудо свершилось через трое суток. Я заканчивал вечерний обход и как раз подумывал зайти к Джошу, посмотреть, как он. Я завернул за угол коридора и не поверил глазам. В дальнем его конце мой пациент шел на своих ногах в сопровождении родителей. Но его никто не поддерживал! Это было невероятно. Я был так потрясен, что бросился к мальчику.

— Как ты себя чувствуешь? — запыхался я.

— Хорошо. Знаете, доктор, а это круто!

— «Хорошо» — это слабо сказано. Он себя прекрасно чувствует. — Грег Липтон рассмеялся счастливым смехом. Никогда прежде не видел, чтобы он так открыто выражал свои эмоции.

Мы не стали церемониться и записываться на рентген заранее. Я просто попросил первую встреченную медсестру позвонить в радиологию и сообщить, что мы ведем Джоша на снимок. Когда мы пришли, нас уже ждали.

Результаты оказались сенсационными. Опухоль уменьшилась до половины своего прежнего размера и больше не давила на мозг.

Флегматичный Эл Реддинг наконец дал волю эмоциям и с жаром потряс мне руку.

— Мазел тов, Мэт! — поздравил он по-еврейски. — Какой ты молодец!

— Нет, Эл, — возразил я. — Это Джош молодец.

Вернувшись в кабинет, я обзвонил близких мне людей. Все, и мама с Малкольмом, и Чаз с Эллен, восхищались и поздравляли. Едва я подложил трубку, как телефон пронзительно зазвонил.

— Итак, Мэтью, что мы имеем? — потребовал отчета Уоррен Оливер. — Не забывай: пресса — залог нашего финансирования. Позволь тебе напомнить, что наши исследовательские программы стоят денег. А парню из «Нью-Йорк тайме» я вообще крепко обязан. Ну же, — не унимался он, — соблюдай правила игры! Давай, выкладывай, есть у тебя, что сообщить прессе?

— Пока нет, — ответил я, думая о том, что один изолированный успех еще не может считаться убедительным научным доказательством. — Все, что я тебе скажу, может внушить людям ложные надежды.

— Что ты сказал? Ты от меня что-то утаиваешь? Есть положительный результат? Мэтью, я тебя умоляю, расскажи!

Пойманный за руку, я согласился спуститься в кабинет к Оливеру, чтобы дать интервью на пятнадцать минут и подпустить пару осторожных намеков, не больше.

Надо сказать, все собравшиеся журналисты были мастера своего дела, многие сами с медицинским образованием. Мое сообщение произвело сильное впечатление, и я не сомневался, что теперь они раздуют из него настоящую шумиху.

К известности я был совершенно безразличен.

За одним исключением. Я вдруг подумал, напечатают ли эту новость итальянские газеты.

16

Было ясно, что мне не уйти. Газетчики разузнали все телефоны, по которым меня можно было найти. Единственным спасением для меня было бы отключить пейджер, нырнуть в какой-нибудь кинотеатр и затаиться.

Или в концертный зал.

Просматривая воскресный номер «Нью-Йорк тайме», я изучил обширный музыкальный репертуар. И, не раздумывая, выбрал, куда пойти.

Как раз в тот вечер в «Карнеги-холл» выступал муж моей давнишней приятельницы Эви, виолончелист Роджер Джозефсон. В программе были Моцарт, Шопен и Франк. Эви наверняка будет в зале, и у меня будет возможность не только узнать, что у нее нового, но и похвастаться своими успехами.

Практически все билеты были распроданы, но мне все же досталось место с краю первого ряда. С момента их женитьбы Джозефсон немного располнел, в волосах появилась седина. Его более солидный вид вполне соответствовал более зрелой исполнительской технике. На мой взгляд, он был близок к тому, чтобы называться подлинным виртуозом.

Имея за плечами богатый опыт аккомпаниатора, я не мог не отметить мастерства пианистки, броской мексиканки по имени Кармен де ля Рохас. Судя по всему, они уже давно играли вместе, как можно было заключить из утонченной выразительности музыкальных фраз и талантливого рубато.

В антракте я искал Эви, но народу было слишком много. А кроме того, мне подумалось, что она может быть из тех жен, кто на концертах своих мужей от волнения не сидят в первых рядах в зале, а прячутся в гримерной.

Роджер с аккомпаниаторшей сыграли последнюю волнующую часть шопеновской пьесы и были вознаграждены горячими аплодисментами, которые они в полной мере заслужили.

Обычно у меня не хватает наглости на такие поступки, но в этот раз, в силу собственной эйфории, я решился пройти за сцену и, назвавшись другом семьи Джозефсон, без труда проник в гримерную.

Комната, естественно, была битком набита поклонниками, доброжелателями, менеджерами, музыкальными критиками и тому подобной публикой. Слегка оробев при виде такого количества влиятельных особ, я остановился в дверях, встал на цыпочки и начал высматривать Эви. В этот момент ко мне подошла пианистка-мексиканка и с весьма соблазнительной улыбкой поинтересовалась:

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Благодарю, — ответил я. — Я старинный друг миссис Джозефсон и хотел только…

— Миссис Джозефсон — это я, — парировала она с некоторой долей латиноамериканской агрессивности. На мгновение я был выбит из седла.

— Но… что случилось с Эви? — не слишком вежливо спросил я.

— Случилась… я, — улыбнулась она, сверкнув черными глазами. — Они уже несколько лет как в разводе. А вы разве газет не читаете?

— Видите ли… я несколько лет не был в стране, — промямлил я, словно извиняясь за то, что не следил за событиями в мире музыки. — В таком случае мне лучше откланяться.

— Нет, почему же? Вы можете подождать. Она с минуты на минуту будет здесь, она должна забрать девочек.

Итак, я узнал одновременно и хорошую, и плохую новость. Я был близок к тому, чтобы вновь встретиться со своей очень давней подругой, с которой некогда был неразлучен. Одновременно я узнал, что жизнь ее за эти годы сложилась несладко. Она была, разведена и к тому же мать-одиночка.

— Глазам своим не верю! — услышал я знакомое меццо-сопрано. В голосе слышалась радость. Он звенел, как колокольчик. Это была Эви. На первый взгляд за двадцать лет она почти не изменилась. Короткая стрижка каштановых волос, все тот же яркий блеск карих глаз. От мартовского ветра щеки ее разрумянились. А может, и от удивления.

Не обращая внимания на посторонних, мы тепло обнялись. Духи у нее были с ароматом весенних цветов.

— Где ты пропадал целых двадцать лет? — набросилась она, продолжая меня беззастенчиво обнимать.

— Это долгая история, Эви. — Я решил переменить тему: — Я недавно переехал в Нью-Йорк. Насколько я понимаю, в твоей жизни произошли кое-какие изменения?

— Да, — спокойно ответила она, — можно и так сказать. Иди познакомься с двумя самыми дорогими мне созданиями.

Она подвела меня к двум девочкам. На обеих были белые блузки и голубые свитера. Они болтали с какой-то дамой латиноамериканских кровей, которая оказалась их няней на этот вечер. Ошибиться было невозможно: обе были вылитая мать. И такие же обаятельные.

Эви представила меня, и девочки — тринадцатилетняя Лили и одиннадцатилетняя Дебби — восприняли новое знакомство с восторгом.

— Это мой старинный друг, тот самый гениальный пианист, о котором я вам столько рассказывала.

— Тот, что потом стал врачом? — уточнила Лили.

— Поехал в джунгли и так и не вернулся? — добавила ее сестра.

— Да, почти, — засмеялась их мама.

— Откуда ты знаешь, что я был в Африке? — удивился я. Меня одолевало любопытство.

— Секрет, — кокетливо улыбнулась Эви. — Я, между прочим, куда более пристально следила за твоей карьерой, чем ты думаешь. У меня есть тайный источник.

— Что еще за источник?

— Называется «Ежегодник Мичиганского университета». Представляешь, твой брат регулярно информировал старых выпускников о твоих успехах. Родные небось тобой гордятся!

Только сейчас она внимательно посмотрела на мой левый висок.

— Шрам почти незаметен, — сочувственно произнесла она. — Считаешь, повезло?

— Да, можно так сказать, — подчеркнуто двусмысленно ответил я.

— Каким ветром тебя занесло в Нью-Йорк?

Я тут же понял, что семейный хроникер еще не успел растрезвонить о моих последних достижениях.

— Да как сказать… Медицинский факультет Корнеля. Профессор.

— Правда? — обрадовалась она. — Что, не обманулся в выборе профессии?

— Какой ты хочешь ответ? Односложный? Или я могу пригласить вас с девочками на ужин?

— Да, да! — дружно закричали дети.

— А ты уверен, что у тебя нет более интересных планов? — улыбнулась Эви.

— Совершенно уверен.

Я повернулся к девочкам:

— Как насчет «Русской чайной»?

Обе радостно закивали.

Эви каким-то образом перехватила взгляд своего бывшего мужа и знаком сообщила ему, что принимает детей с рук на руки, после чего мы немедленно ушли.

Оказавшись на улице, девочки машинально умчались вперед, и я наконец смог сказать их маме то, что все время вертелось у меня на языке:

— Не сердись, но твой брак, кажется, не состоялся?

— Нет, Мэтью, я бы так не сказала. У нас двое чудных детей, и я их ни на кого не променяю.

— Но растить в одиночку… Или ты не одна?

— Мэтью, это же Нью-Йорк! Соотношение полов здесь никак не назовешь благоприятным для одиноких женщин.

Она была в приподнятом настроении. Я понял, что, когда мы останемся вдвоем, она поведает мне о неприятной стороне развода.

Пока же мы были в «Русской чайной», и наше внимание целиком занимали блины со сметаной и, конечно, чай из самовара.

Мы столько лет не виделись, что многие важные события в нашей жизни оказались вне поля зрения друг друга, и теперь надо было наверстывать. Неудивительно, что если детей Эви относила к светлым сторонам действительности, то уход Роджера к мексиканке — к темным. В присутствии дочерей она была вполне откровенна. По-видимому, разрыв родителей от первой до последней минуты происходил у них на глазах.

Предметом же моей гордости была клиника в Эритрее. Негативным моментом, естественно, ранение. Я рассказал о нем мельком, не желая расстраивать детей. Подробнее расскажу как-нибудь в другой раз, решил я. А заодно и про Сильвию. Сейчас я не хотел занимать своими душещипательными историями детские уши.

Эви показалась мне такой же целеустремленной, как когда-то. Сейчас, спустя двадцать лет после нашего знакомства, мое первоначальное впечатление ничуть не изменилось. Это была все та же сильная, жизнестойкая, неунывающая Эви, умеющая с благодарностью принимать подарки судьбы и не сгибаться под ее ударами.

Судя по всему, после развода она пересмотрела свои профессиональные планы. Правда, Роджер проявил великодушие и устроил ее в консерваторию Джульярд. Она вела там класс виолончелистов, давала собственные мастерклассы да к тому же выступала с разными камерными ансамблями, во всяком случае, в Нью-Йорке и окрестностях.

Конечно, у меня было к тому весомое оправдание, но я почему-то чувствовал за собой вину, что не был рядом с ней, когда она переживала кризис — и когда, как друг, я мог быть ей полезен.

— Как вы проводите лето? — спросил я, желая повернуть разговор в более нейтральное русло.

— Детей обычно забирают Роджер с… — Я видел, что ей нелегко дается это имя. — Кармен. На месяц. В последние годы я регулярно езжу в Аспен на фестиваль. Ты лучше сам раскрой секрет!

— Ты это о чем? — смешался я.

— Как ее зовут? Чем она занимается? Сколько у вас детей?

— Эви, о чем ты говоришь?

— Как это о чем? О твоей жене.

— О какой жене?

— О жене, которая есть у каждого приличного мужика в Нью-Йорке.

— Вынужден тебя огорчить: у меня жены нет.

Она задумалась. Должно быть, не знала, как реагировать на такое отклонение от нормы. Я знал, какой будет следующий вопрос, и видел, что она пытается сформулировать его поделикатнее.

— А что так? Не сложилось?

— Я тебе в другой раз расскажу, — уклончиво ответил я.

— Ну… если это тебя не слишком травмирует…

— Нет, отнюдь, — ответил я. Прозвучало не больно убедительно. Во всяком случае, для Эви, которая, как и когда-то, видела меня насквозь.

Я переключил внимание на ее дочерей. Мне было интересно получше их узнать. У меня было ясное ощущение, что сегодняшнее общение с отцом не доставило им удовольствия.

Это были два хорошеньких создания. И, насколько можно было судить, вполне приспособившихся к семейным неурядицам, так распространенным в наше время. Я видел, что их мать вот уже несколько лет бьется над их воспитанием. Они только сейчас приближались к возрасту, когда им не требуется ежечасного присутствия взрослого. Значит, Эви станет полегче.

Ужин закончился. Напоследок девочки до крошки умяли десерт — это была русская шарлотка. Я поймал такси и отвез их домой. К своему восторгу, я узнал, что живут они в квартале от меня, в легендарном Бошам-корте.

— Вы живете в знаменитом доме, — сказал я детям. — Его еще называют «филиалом Карнеги-холла». Говорят, это единственный дом во всем Нью-Йорке, где каждая квартира оборудована холодильником, морозильником, духовкой и «Стейнвеем».

— Да, — согласилась Дебби. — Мама называет нашу улицу «Филармонической аллеей».

Я взглянул на Эви — она улыбнулась.

— Квартиру можно назвать отступным, доставшимся мне по разводу. Кто останется здесь, даже не обсуждалось. Должна признаться, что получаю удовольствие не только от соседей-музыкантов, но и от того, что Кармен жаждала заполучить эту квартиру, но она ей не досталась. — Эви лукаво улыбнулась.

— Эта история еще не окончена, — вставила Лили.

— Это ты о чем, детка? — переспросила Эви.

— Я не все поняла, но Кармен сказала, что если мистер Сефарди получит место в Лондоне, то он будет продавать свой пентхауз и они имеют все шансы его купить.

Реакция Эви была однозначной. Если бы она выразила ее вслух, это было бы громкое: «Черт!» Чтобы ее утешить, я объявил, что пентхауз, о котором идет речь, меня тоже может заинтересовать и, если до этого дойдет, я стану биться за него изо всех сил. Девочкам эта идея очень понравилась.

— А теперь ответь мне на вопрос, который не дает мне покоя, — с жаром произнесла Эви. — Над чем ты сейчас работаешь как музыкант?

Я судорожно соображал, что ответить.

— Ну, восстанавливаю в памяти все фортепианные концерты Моцарта…

— Здорово! — воскликнула Эви. Пришлось смущенно пояснить:

— Только играю не я, а Даниэль Баренбойм. Понимаешь, я так загружен в лаборатории, что самое большее, на что я сейчас способен в музыке, это слушать по вечерам компакт-диски. Но это долгая история — как-нибудь в другой раз расскажу. Надеюсь, это произойдет уже скоро.

В лифте я наблюдал, как Эви глазами переговаривается с дочерьми. Девочки знаками дали ей понять, что поддерживают ее затею.

— Мэт, мы с девочками хотим пригласить тебя к себе на ужин.

— Замечательно! Непременно приду.

— Тогда скажи, в какой день тебе удобнее.

— Считай, что я сам себе хозяин, так что выбирайте вы.

Мы занялись непростой процедурой сверки своих расписаний. По понедельникам у девочек были занятия музыкой. По вторникам и четвергам Эви до пол-одиннадцатого занята в консерватории. В понедельник и четверг вечером у меня самого семинары. И кроме всего прочего, были еще разрозненные лекции в разные дни.

Ближайший день, который устраивал всех, выпадал лишь через две недели. Меня это даже обрадовало, поскольку мне требовалось время, чтобы привести в порядок свои мысли.

Новая встреча с Эви после стольких лет всколыхнула во мне волну воспоминаний. О неиспользованных возможностях, об упущенных шансах. Я не должен был допускать нашего расставания. Никогда.

Одно было ясно. Теперь, когда мы снова нашли друг друга, наши отношения продолжатся ровно с того момента, на каком они прервались. И на сей раз никаких перерывов не будет.

17

Проблема эксцентричного человека состоит в том, что стоит ему повести себя хоть чуточку как нормальные люди, как начинаются кривотолки.

Так и вышло, когда двумя неделями позже я закончил работу в половине шестого и попрощался до завтра: тут же поползли разговоры.

Вообще-то моя репутация пошатнулась уже тем утром, поскольку я явился на работу прямиком из парикмахерской. Сотрудники недоумевали, почему вдруг босс вырядился и подстригся безо всякой видимой причины — ведь не было же никакого конгресса, ни инспекции из Вашингтона!

Даже со своей секретаршей Полой я не стал делиться подробностями — только попросил пометить в моем календаре, что в 19.30 у меня ужин, и сделать приписку: «Напомнить про кукол».

В последние дни в Африке я исколесил все окрестные селения и у самых искусных мастеров накупил (а иногда получил в подарок) массу статуэток, воспроизводящих различные персонажи местной жизни. «Потом, дома, — думал я, — когда меня станет одолевать ностальгия, я смогу их разглядывать и вспоминать людей и события, с которыми они были связаны».

Сейчас я смотрел на свою Эритрею в миниатюре и гадал, кого же мне отнести в подарок дочкам Эви.

Сначала я решил подарить им миниатюрных «девочек» того же возраста, что и они. Но потом выбрал две самые дорогие для меня статуэтки — пару музыкантов, играющих на национальных инструментах: один на необычном барабане, другой — на скрипке с длинным грифом. Такие в точности музыканты играли на рождественском празднике у Аиды.

По непонятной мне причине я решил не дарить Эви никакой куклы. Наверное, мне не хотелось делать ее причастной к моему прошлому. Все это осталось далеко позади. Я просто купил Эви букет цветов. Я помнил, что она обожает нарциссы.

«Филиал Карнеги-холла» вполне оправдывал свое название. Едва войдя в подъезд, я узнал знаменитого пианиста, который, по-видимому, с женой спешил на концерт (не на свой, а чей-то еще, иначе он выехал бы намного раньше). Лифтер-итальянец, провожавший гостей к жильцам, без умолку болтал о музыке. И со мной тоже — почему-то он сразу принял меня за исполнителя.

Узнав, в какую квартиру я направляюсь, он тут же поведал мне, что миссис Джозефсон — «симпатичная дама, отличный музыкант, но главное — чудесная мать». (Интересно, он всем жильцам дает такие характеристики или Эви — счастливое исключение?) Он тут же добавил: «Моя жена тоже прекрасная мать, но она, увы, не играет ни на каком инструменте».

Ему не повезло: мы слишком быстро приехали на нужный этаж, а то бы он еще много чего рассказал.

Я не удивился, услышав льющиеся из соседней квартиры звуки Третьего фортепианного концерта Рахманинова (вживую). Зато на меня произвел неизгладимое впечатление аромат томатов и чеснока, сочащийся из-под двери Эви.

Сам не понимаю, что меня в нем так поразило. Запах ассоциировался с настоящей домашней едой, не ресторанной и не разогретой в микроволновке. Дожидающейся на плите, пока придет гость и вместе с хозяевами ее съест.

Дверь открыла Дебби. Она сразу объявила мне, что мама задержалась на факультете и всего несколько минут как пришла домой.

— Может, вы немножко попозже придете? — растерянно предложила девочка. — Мы еще не готовы.

— Дебби! — раздался укоризненный голос матери. — Немедленно веди Мэтью на кухню.

— Привет! — просияла она, едва я вошел. — Как тебе уже доложила старшая официантка, я немного припозднилась. Не поможешь мне открыть кьянти?

Лили тем временем натирала на терке сыр пармезан, а Эви уже откидывала спагетти в дуршлаг. Фартуком было прикрыто простое, но симпатичное платье, которое, я был уверен, на занятия она не надевала. Кухня благоухала всевозможными ароматами и напоминала мне о временах нашего студенчества, когда мы сами готовили себе ужин и до глубокой ночи музицировали.

Мы поцеловали друг друга в щеку. Мне показалось, что Лили неодобрительно отнеслась к столь откровенному проявлению симпатии, а Дебби — наоборот. О чем говорила и ее смущенная улыбка, когда я отечески погладил ее по головке.

После того как девочки закончили накрывать на стол — прямо на кухне, по-домашнему, — я выложил свои дары. Они с восторгом развернули своих кукол. Подарки задали тему для разговора, который продолжался почти весь ужин.

Я делился с ними воспоминаниями об Ади-Шуме, которые все еще жили в моей душе и потому оставались такими яркими, такими живыми: больные, простоявшие в нескончаемой очереди целую ночь, а то и больше, чтобы показаться врачу подчас всего на несколько мгновений, — мы называли такие моментальные диагнозы «летучими». Загадочная группа альтруистов, пожертвовавших комфортом и благополучием на родине ради спасения несчастных жертв голода, засухи и гражданской войны. Более существенные эпизоды, навсегда изменившие мое отношение к жизни — в частности, породившие во мне комплекс вины за то, что я могу сидеть за таким вот столом.

Девочки были безукоризненно воспитаны, они не позволяли маме и пальцем двинуть, чтобы что-то подать на стол или, наоборот, убрать. Однако они настойчиво игнорировали призывы матери удалиться и заняться уроками. Эви пришлось сформулировать это в виде приказа:

— Так. Я полагаю, юные леди, вам следует сейчас откланяться и начать заниматься, иначе у вас не останется времени на телефонные разговоры.

Почувствовав реальную угрозу, обе нехотя удалились. При этом Дебби все тянула время и просила мать разрешить ей присутствовать, когда мы потом станем играть.

— А кто говорит, что мы собираемся играть? — в некотором смущении ответила Эви. — У Мэтью был длинный день. Дай человеку посидеть и спокойно отдохнуть.

Желая окончательно переменить тему разговора, она повернулась ко мне и поинтересовалась:

— В котором же часу ты обычно приходишь на работу?

Эта тема была для меня более безобидна.

— Вообще-то иногда я оттуда и вовсе не ухожу. Ночую в лаборатории.

То, что все считали моим недостатком, произвело неизгладимый эффект на юные души.

— Вы что же, вовсе спать не ложитесь? — выпучила глаза Лили.

— Ну почему же, обычно устраиваюсь ненадолго у себя на кушетке, — поспешил успокоить я.

— Наверное, поэтому вы и не женаты? — простодушно спросила Дебби.

Эви густо зарделась и вернула бразды правления в свои руки.

— Ну, все, хватит, юная леди. Ты свободна.

— Ладно. Надеюсь, еще увидимся.

— Умные дети пошли! — засмеялся я. Я бы и еще их как-нибудь похвалил, чтобы успокоить мать, но румянец со щек Эви уже сошел. — Как, интересно, Роджер без них обходится?

Ну, для него это не проблема, — ответила она с нескрываемым неудовольствием. — Мне кажется, он даже свои гастроли специально планирует так, чтобы девчонки не могли провести с ним каникулы. Точнее — с ними. Как ты, вероятно, уже заметил, я не слишком жалую Кармен. Поверишь ли, у нее трое собственных детей, которых она настойчиво не замечает. Но ты же знаешь артистов — особая публика!

— Эви, мне очень жаль, — сочувственно произнес я. — Это так несправедливо по отношению к тебе и дочерям! Ты ведь тоже достойна того, чтобы ездить на гастроли.

— Ну, вот девочки подрастут… Надо только чуть-чуть подождать. Давай лучше говорить о тебе. В медицине о твоих достижениях мы уже знаем. Теперь расскажи, чем ты занимаешься в музыке.

Идя в гости, я не питал иллюзий: было ясно, что эта тема рано или поздно возникнет. В конце концов, музыка была тем, что нас когда-то связывало. Языком нашего общения. Представьте себе, что разговаривают две рыбы — и ни словом не упоминают о воде.

Хотя я довольно много об этом размышлял, долгими часами придумывая, как я открою ей (как бы это назвать?) свою потерю интереса к музыке, я так и не сумел найти подходящих слов, чтобы выразить свое состояние. Да и как с позиции разума объяснить то, что со мной произошло? Душевная травма в результате ранения? Если верить одному психоаналитическому исследованию, такое бывает. Но верно ли это в моем случае?

А кроме того, могу ли я и дальше молчать о своих отношениях с Сильвией и о том следе, какой они оставили в моей душе? Именно они сделали меня таким, какой я есть теперь.

А если точнее, то каким я уже не являюсь.

Никогда прежде я никому этого не рассказывал. И только сейчас, открывая душу перед Эви, я начал в полной мере осознавать глубину душевной немоты, в какой я жил все эти годы.

Я также понял, что Эви — единственный человек во Вселенной, кому я могу открыться. И кто меня поймет.

Я начал с рассказа о том вечере в Крансе, когда я впервые не смог играть.

— Боже, Мэт, — сочувственно прошептала она. — Как это, должно быть, ужасно! Как ты это переносишь?

Сколько раз за прошедшие годы я сам задавал себе этот вопрос! Как я сумел пережить тот момент, когда понял, что музыка ушла?

Мы долго молчали. Потом Эви сказала:

— Бетховен — вот кого мне это напоминает. Но он, хоть и был глухой, мог сочинять! Написать «Оду к Радости» и слышать ее в голове! Ты, наверное, ощущаешь себя немым.

— Эви, пожалуйста, не надо преувеличивать. Я не гений. Мир без меня нисколько не обеднел.

Но ты обеднел! — Ее голос был исполнен такого сострадания, как если бы она пережила это вместе со мной.

Мы опять на несколько минут замолчали. Потом Эви серьезно посмотрела на меня и сказала:

— Расскажи мне все. Пожалуйста, Мэт, не бойся.

Мы проговорили до глубокой ночи. О Сильвии. О Париже. Об Африке. Об ее исчезновении из моей жизни.

Эви ничего не говорила. Только слушала.

Наконец, когда я закончил, она посмотрела на меня долгим взглядом и заключила:

— Ты все еще ее любишь.

— Не знаю. Но думаю, она живет в моем сердце.

— Постоянно?

— Нет, конечно. Время от времени. Например, когда я слышу музыкальную пьесу, которую когда-то играл для нее. Да нет, поверь, это уже пройденный этап. Так, одни воспоминания.

— А у меня другое мнение сложилось, — с тревогой в голосе возразила Эви. — Послушай, Мэтью, какого беса ты до сих пор чахнешь? Неужели ты думаешь, что она о тебе помнит?

— Не знаю, — увильнул я. Потом добавил: — Вряд ли. — И наконец признал: — Конечно, не помнит. Ни капельки.

— Надо думать! — сердито сказала Эви. — А музыка для тебя была все! Как ты мог позволить ей украсть у тебя саму жизнь?

На это у меня не было ответа. Но Эви не унималась:

— Перестань, Мэт. Я же твой старый друг. Посмотри мне в глаза и скажи, что можешь жить без музыки.

У меня недоставало мужества признать, что все как раз наоборот. Что я не могу без музыки. Или она уже и сама это поняла?

Эви взяла меня за руку и сказала, что то, что со мной случилось, — самое страшное, что только может произойти с человеком искусства.

Я напомнил ей, что я врач.

— От этого ты не перестаешь быть музыкантом! — с жаром возразила она.

— Спасибо, — шепотом сказал я. — Из твоих уст это дорогого стоит.

Она задумалась, а потом спросила:

— А ты с тех пор больше не пробовал? Ну, сыграть что-нибудь несложное, например, Менуэт соль-мажор?

— Эви, ты не поверишь, все ушло. Все ноты до единой. И даже паузы. Я худо-бедно свыкся. Понимаешь, как врач, я спас много жизней. Уже это не каждому дано. Поверь мне, если бы мне пришлось выбирать…

— Но почему, Мэтью? Почему ты должен нести эту кару?

В каком-то смысле я уже пожалел, что все ей рассказал.

Но в глубине души чувствовал, что, если бы наши пути снова не пересеклись, я вряд ли смог бы дальше так жить.

18

Я корил себя за то, что засиделся допоздна. Эви надо было рано вставать и собирать детей в школу. У меня таких обязанностей не было. Но мы так увлеклись разговором, что не заметили, как промелькнуло время.

Приехав домой, я с трудом сдержался, чтобы не исполнить наш давнишний ритуал — позвонить ей, чтобы просто сказать спасибо.

Спать мне не хотелось — или я не мог, поэтому я сел за стол и стал придумывать благовидный предлог для следующей встречи. Может, пригласить Эви с дочками на концерт или дневной спектакль? Или устроить велосипедную прогулку по Центральному парку, а потом пикник? Перебирая в уме возможные варианты, я вдруг заметил, что во всех случаях мы фигурируем как подобие одной семьи. Почему, интересно, мне не приходит в голову пригласить на ужин одну Эви?

Может быть, я боюсь чересчур близких отношений? Но тогда, идиот, каким словом назвать вчерашний разговор по душам, затянувшийся за полночь? Разве могут быть какие-то еще более близкие отношения?

Я стал мысленно советоваться с братом. Чаз язвительно спросил: «Чего ты теперь испугался, братец? Боишься быть счастливым?»

Ответ был один: да.

«Но, Мэт, это же проще простого, — продолжал он меня воспитывать. — Вы почти двадцать лет как дружите. Это не значит начать сначала, это естественное продолжение ваших отношений. Почему тебе не поплыть по течению? Пусть будет, что будет».

Порой братишка говорил дельные вещи, в особенности в моем воображении. И я последовал его совету.

Наутро я позвонил Эви и поблагодарил за чудесный вечер. Она тоже обошла деликатную сторону дела, сказала только, что девочки от меня в восторге и требуют опять меня пригласить, и как можно скорее.

— А кстати, — поинтересовалась она, — не хочешь пойти на своеобразный концерт по случаю годовщины со дня рождения Моцарта? Это в будущую субботу. Мы каждый год с друзьями собираемся по этому случаю. И все желающие могут что-то сыграть.

Ой, ой! Это уже походило на нажим. Но она быстро меня разуверила:

— Кто не играет ни на каком инструменте, изображает публику. Так что тебе не придется ничего делать, кроме как сидеть, слушать чужую игру и не замечать ошибок.

— Ошибок?

— Ну конечно, там же из музыкантов сборная солянка получается. Моя лучшая подруга Джорджи преподает скрипку в Джульярде. Ее муж бухгалтер и настоящий душка, но за инструментом он, как бы помягче выразиться, не очень блещет. Но поскольку он такой энтузиаст, мы его терпим, только зажимаем уши. Так что, придешь?

— Приду, конечно. А ты что будешь играть?

— Моя прерогатива — квинтеты. А может, еще куда привлекут.

— Звучит занятно. В котором часу к тебе заехать?

— Восемь тебя устроит?

— Отлично. Что прихватить?

— Если хочешь, принеси белого вина, а я приготовлю свою знаменитую лазанью.

— Договорились. Буду ждать с нетерпением.

На вечеринку нас доставил Луиджи — тремя этажами ниже. Даже такое короткое путешествие — правда, он пустил лифт на малой скорости — он использовал, чтобы лишний раз со мной пообщаться.

— Джентльмен пианист, кажется?

— Кто вам сказал? — несколько болезненно среагировал я.

Эви повела плечами, отрицая свою причастность. Луиджи неожиданно заявил:

— Это и так видно. Вы же без инструмента. Стало быть, играете на рояле, на чем же еще!

— Ну, например, я мог бы оказаться певцом, — пошутил я.

Наш собеседник раздумывал от силы полсекунды.

— Нет, не похоже.

Разговор прервался. Мы прибыли на нужный этаж.

Я никогда не блистал в компании и потому неизменно радовался возможности сесть за инструмент. При каждом удобном случае — за исключением разве что похорон — меня обязательно просили поиграть.

Вообще-то в этот раз я не испытывал неловкости, участвуя в разговоре, поскольку тема была мне хорошо знакома и я мог не говорить о себе, а обсуждать появившиеся в последнее время молодые имена. Больше того, при виде музыкального критика из «Нью-Йорк тайме» я даже испытал облегчение от того, что сам уже не выступаю. Этот тип подвергал критическому анализу все, вплоть до закусок. Хорошо еще, что лазанья в исполнении Эви ему пришлась по вкусу, не то пришлось бы ему вмазать.

Старый добрый Моцарт в тот вечер исполнялся с упором на струнные. Постепенно дошли до квинтетов, которые я особенно люблю. В ми-бемольном особая роль была отведена хозяину дома, бухгалтеру филармонии, о котором рассказывала Эви. По ее словам, к этой премьере он специально готовился весь год.

Пока другие музыканты весело занимали свои места, настраивали инструменты и обменивались шутливыми репликами, он стоял на одном месте, явно нервничая, и оглядывал публику. По неведомой мне причине его взгляд остановился на мне.

— Послушайте-ка! — окликнул он. — Вы, кажется, приятель Эви? Я Харви. Что-то я забыл, как вас зовут?

Я представился повторно. Было видно, что он охвачен паникой перед выступлением.

— Послушайте, Мэт, я заметил, вы сами не играете. А ноты читать умеете?

— Что вы имеете в виду? — дружелюбно ответил я.

— Сможете мне страницы переворачивать? Мне сейчас выступать.

— Конечно, Харви. Охотно вам помогу.

Эви в этот момент оживленно беседовала с кем-то за стойкой с пуншем, но это не помешало ей поймать мой взгляд. Она улыбнулась, словно говоря: «Чувствуй себя как дома. Этого я тоже не планировала».

Мы начали. Харви прилагал титанические усилия к тому, чтобы хотя бы не сбиться с темпа. У меня было примерно такое же чувство, как однажды в операционной, когда я, тогда еще стажер, наблюдал простейшую операцию в исполнении абсолютно безрукого врача. На сей раз мне все время хотелось вмешаться и спасти Моцарта от надругательства. И все же, вопреки всем оплошностям бедняги Харви, я получал удовольствие уже от близости клавиатуры.

Слава богу, наконец эта мука закончилась. Следующий квинтет исполняли Эви и ее консерваторские друзья. Проходя мимо меня, она одарила меня поцелуем и шепнула:

— Мэт, ты просто герой.

— Спасибо, — рассмеялся я и тоже ее поцеловал. Не знаю, было ли это с моей стороны предлогом, чтобы опять оказаться рядом с инструментом, но я вдруг проникся дружескими чувствами к Харви и пообещал снова переворачивать ему страницы, если он сегодня еще будет играть (нет, только не это!).

Эви сдержала слово и никому не сказала, что в прошлом я был пианист. Зато, судя по всему, она поведала паре подруг о том, что видит во мне потенциального… партнера? Ибо почти все, с кем я говорил, считали своим долгом нахваливать ее личные и профессиональные качества без каких-либо вопросов с моей стороны. Один мужчина высказался в том смысле, что ее бывший муж Роджер «полный кретин, что бросил такую девчонку. Но рано или поздно Кармен приобщит его к своей коллекции мужских половых членов, и он на коленях приползет назад».

Ну уж дудки, я этого не допущу!

…Мы пробыли в гостях так долго, что Луиджи успел смениться. Перед квартирой Эви ночной дежурный по имени Боб остался терпеливо ждать, не зная наверняка, нужно ли проводить меня вниз. Я и сам не знал, чего сейчас захочет Эви. Но у нее, к счастью, таких сомнений не было.

— Нам совсем не удалось поговорить. Может, заглянешь ненадолго?

— С удовольствием, — ответил я, и Боб почтительно удалился.

— Я сделаю кофе, и мы его выпьем в студии, — предложила Эви, показывая на комнату справа от входной двери. — Тебе какой, с кофеином или без?

— Знаешь, мне завари настоящего. Я потом еще в лабораторию заскочу.

— В такое время?!

— Это у нас такая традиция. Я ее сам установил. Надо убедиться, что ребятам, которые выходят в субботу в ночную смену, засчитываются сверхурочные.

Я вошел в студию и зажег свет. Это был настоящий рай для музыканта. Стены были или уставлены книгами, или обшиты звукопоглощающим материалом из натуральной пробки — на случай, если вздумается играть в неурочное время. В библиотеке были собраны, наверное, все существующие в природе книги о виолончели.

Пюпитр стоял у окна, так что во время игры Эви могла смотреть на реку. Тут же красовался большой «Стейнвей».

В тот момент, как я шагнул к инструменту, Эви внесла поднос с кофе. С присущей ей тактичностью она промолчала.

Я взял поднос, поставил на стол и обнял ее.

Мы крепко прижались друг к другу. Затем поцеловались. Уже не как друзья, а без пяти минут любовники. Все произошло удивительно естественно. Я на секунду отстранился от Эви и прикрыл дверь, так чтобы звуки нашей любви остались внутри студии. Комнаты, предназначенной для звуков музыки.

В ту ночь я родился заново. Я знал, что вот я сейчас проснусь — и рядом будет Эви. Не просто завтра или послезавтра. Она будет рядом каждое утро, до скончания веков. Вот я открою глаза, протяну руку и дотронусь до нее. Я впервые начал понимать значение слова «вечность».

Я столько лет был знаком с Эви, а ни разу не видел ее даже в купальнике. Поэтому ее тело стало для меня настоящим откровением. Ее грудь я впервые увидел, когда коснулся ее губами.

В любви Эви продемонстрировала такую нежность и чувственность, каких я в ней и не подозревал. Как это мне раньше удавалось подавить в себе желание, которое она во мне возбуждала?

Нас разбудили лучи солнца, и это тоже было частью природы. Частью мироустройства. Я проснулся влюбленным.

Потом нам пришлось посуетиться. Девочки еще спали, так что у нас еще было время соблюсти подобие приличия. Эви побежала к себе в спальню, а я быстро оделся и прибрался в студии — точнее, придал ей такой вид, словно я в самый последний момент решил заночевать. (Я всерьез опасался, что Лили и Дебби не купятся на такую ерунду, но почему-то мне казалось, что мое присутствие их вряд ли огорчит.)

Короче, мы позавтракали как одна семья, а когда дети разошлись по своим комнатам, чтобы заняться своими обычными воскресными делами, мы с Эви остались сидеть друг напротив друга с глупыми улыбками на лице.

— Что ж, надо признать, все произошло довольно быстро, — со смехом сказала она.

— Не думаю, что секс после двадцати лет знакомства можно отнести к разряду поспешных. Ты не согласна?

Я и без слов видел, что она на сей счет думает. Оставалось решить один вопрос: что дальше?

Мы пили кофе и делали вид, что читаем газеты. А на самом деле нас просто распирало желание обсудить наше будущее. Наше общее будущее.

— Домой поедешь? — спросила она.

— Не сразу. Но рано или поздно мне придется сменить хотя бы рубашку.

— А потом?

— Не знаю. А ты что думаешь?

— Что я думаю? Я думаю, Мэт, что мы открыли новую страницу. И как будем ее продолжать?

— Именно так, как ты сказала, Эви. Будем писать продолжение. Одна проблема — квартира у меня маловата для виолончели, а тем более для твоих дочерей.

— Тогда позволь пригласить тебя пожить здесь. Скажем, недельку.

— А девочки?

— Согласна, с ними может возникнуть проблема, — призналась она с улыбкой. — Боюсь, они тебя домой вовсе не отпустят.

Именно так и случилось.

Неделя превратилась в месяц, затем два и три. Однажды вечером Дебби, никогда не лезшая за словом в карман, без тени смущения спросила:

— Мэтью, можно мне тебя, называть папой?

Покосившись на Эви, я ответил:

— Это зависит от того, согласится ли твоя мама, чтобы я назвал ее миссис Хиллер.

Для себя я это решил давно, просто ждал удобного момента спросить.

— Мам, ну что? Ты согласна?

Эви сияла.

— Только если ты и твоя сестра будут подружками невесты.

— Это что, нам купят новые платья? — вдруг подала голос Лили. До этого момента она только слушала.

— Да, детка, — ответила Эви. — У нас теперь все будет новое!

Спустя неделю судья Сидни Бричто нанес нам визит и объявил мужем и женой. Свидетелями были дочки Эви. Скрипачка Джорджи была посаженой матерью, а мой помощник доктор Морти Шульман держал кольца. Особое поощрение получил муж Джорджи, бухгалтер Харви: ему было доверено сыграть то, что в нотах называлось «Свадебным маршем».

Нам оставалось только сообщить родителям. Миссис Уэбстер прокричала свои поздравления так громко, что мы расслышали бы их и без телефона, хоть она находилась в Айове.

Чаз от радости впал в тихое помешательство.

— Прости, что не позвал на церемонию. Ты, надеюсь, не обиделся?

— Это будет зависеть от того, получу ли я приглашение на банкет.

— Получишь, получишь. Это будет на Рождество, когда мы с Эви приедем навестить вас с мамой.

— Тогда считай, что я не обиделся. Поздравляю тебя, Мэт. Ты оказался еще умнее, чем я думал.

19

Я впервые почувствовал себя живым. Я понял это лишь спустя месяц после свадьбы. Как я мог потратить столько лет на какое-то половинчатое существование? Не имея опыта совместной жизни с другим человеком (если не считать Африки), я не представлял себе, что такое брак в его повседневной действительности. И все гадал, смогу ли я совмещать маниакальную увлеченность своей работой с ролью добропорядочного мужа.

Однако Эви изначально считала, что я на это вполне способен, и постоянно давала мне возможность убедиться в ее правоте.

Она также научила меня исполнять родительские обязанности. Очень скоро я начал наведываться в школу, где учились девочки, обсуждать с учителями их проблемы так, словно я всю жизнь только этим и занимался. (Участие Роджера в их школьной жизни ограничивалось подписью, которую он ставил в их дневниках в конце каждого семестра.) В каком-то смысле я столь многому научился, наблюдая за Эви (не говоря уже об опыте «воспитания» собственного брата), что смело ринулся исполнять обязанности, которые можно отнести к числу самых сложных в человеческой жизни.

Было такое впечатление, будто мы с Эви были вместе всегда. Она интуитивно чувствовала, как вести жизнь от первого лица множественного числа.

Среди ее любимых занятий было посещение круглосуточного супермаркета по дороге с очередного концерта. Эти походы продлевали нам удовольствие совместного времяпрепровождения.

И вот, во время одной такой ночной вылазки она затронула новую тему. Достаточно смелую, должен сказать.

Весело кинув в тележку упаковку бумажных полотенец, она ни с того ни с сего вдруг спросила:

— А тебе никогда не приходило в голову, что я еще вполне молода, чтобы завести еще одного ребенка?

— А ты хочешь? — искренне удивился я. — У тебя же уже есть двое… И притом замечательных!

— А ты разве не хотел бы, чтобы мы с тобой родили еще одного? Как плод наших совместных усилий.

Я вдруг оторвался от полки с бумажными изделиями и призадумался. Мой ребенок? Которого я сам зачну? На своем врачебном веку я так много их принял в этот мир, что прекрасно представлял себе, какую радость появление этих трехкилограммовых человечков приносит их родителям.

Терпеливо дожидаясь моего ответа, Эви как ни в чем не бывало положила в тележку пачку средств для проверки на беременность.

— Погоди! — Я вернул упаковку на полку. — Дай хоть немного подумать!

— Конечно, ради бога. Это была просто идея.

Я видел, что она разочарована. Все же мой опыт участия в деторождении — чужих детей — нельзя было назвать вовсе не омраченным никакими проблемами, и я не был уверен, что хочу нагрузить этими проблемами кого бы то ни было. Однако, коли речь шла о любимой женщине, я был готов взвесить все «за» и «против».

— Давай подождем месячишко-другой, — предложил я, чувствуя себя виноватым и одновременно испытывая облегчение от того, что мы переместились в овощной отдел.

Тем временем мы энергично превращались в полновесную семью.

Порой мне даже нравилось участвовать в «войне поколений».

Как-то вечером Лили (Сообщила нам новость из своей личной жизни, которая повергла нас в шок. Объявился некий Пол. С этим «божественным» юношей она познакомилась на вечеринке три недели назад, а теперь небрежно извещала нас о том, что ближайшие выходные проведет в загородном доме его родителей в Ист-Хэмптоне.

— Ну что ж… — промолвила Эви, не показывая виду, что в душе ее хватил апоплексический удар. — Это так неожиданно, Лили. Нам с Мэтом надо это обсудить. И конечно, мы должны поговорить с миссис и мистером…

— Холандер, мама. Но какая тебе разница, как их зовут?

— Такая, что, когда говоришь с человеком, не мешает знать, как к нему обращаться, — встрял я.

— Это ты о ком? — огрызнулась девочка.

— О мистере Холандере, отце Пола.

— Извини меня, Мэтью, но я не вижу, каким местом это касается тебя. Там будет большинство ребят из моего класса, мама их всех знает как облупленных.

Я взглянул на Эви. Ее выразительный взгляд означал: «Да, я их знаю, и они мне доверия не внушают».

— Послушай, Лили, — попытался урезонить я девочку, — я сожалею, что появился так поздно и не участвовал в твоем воспитании с пеленок. Но теперь, когда мы одна семья, я считаю своим долгом убедиться, что тебе обеспечен надежный присмотр.

— «Присмотр»! Господи, боже ты мой, из какого ты века? Это уже давно никого не волнует.

— В таком случае, — вступила в разговор Эви, подражая небрежной манере дочери, — ты никуда не поедешь.

Лили не ожидала отпора и, естественно, стала искать козла отпущения.

— Мэтью, это ведь ты ее настроил, да?

— Никто меня не настраивал! — возмутилась Эви.

— Тогда почему с того момента, как он объявился, у нас воцарились такие феодальные порядки? Что он вообще понимает в воспитании детей!

— Прекрати говорить «он»! — крикнула Эви, теряя терпение. — Мэтью такой отец, что твоему родному папаше и не снилось. И именно потому, что его не было рядом, я с вами либеральничала. А зря! Но теперь ты уже не маленькая девочка.

— А, ты все-таки заметила! — съязвила дочь. — Следовательно, нет никакой нужды продолжать эту дискуссию.

— Очень хорошо, мы наконец пришли к общему знаменателю, — подытожила Эви. — А сейчас иди делать математику. Мы с Мэтом все обсудим и, если сочтем возможным продолжать эту тему, позвоним Холандерам и узнаем, кто из взрослых с вами будет.

— То есть решили опозорить меня перед всем классом? — вскинулась Лили.

Ну, я не думаю, что у вас принято подслушивать телефонные разговоры, — парировал я. — Короче говоря, если мы с твоей мамой сочтем удовлетворительным… — Я запнулся в поисках нейтрального слова.

— …то, как поставлена слежка? — подсказала дочь.

— Если угодно. Тогда будем думать, не помешает ли ваша поездка учебе, и после этого примем решение.

— А что мне сказать Полу?

— Можешь сказать, что, как взрослый человек — как ты его описываешь, — он должен понять нашу озабоченность и дождаться от нас решения.

— Нет, я должна дать ему ответ сегодня же.

— Это еще почему? — удивился я.

— Потому что все дают ответ сегодня! — С этими словами она вылетела из комнаты.

— Знаешь, Эви, — сказал я с неуместной веселостью, — в конце концов надо дать Полу шанс назначить Лили еще одно свидание, если это ей придется пропустить.

Из-за двери раздался страшный крик. Такого голоса я в этом доме еще не слышал. Эви остолбенела, а я заключил, что это закричала женщина, в которую внезапно превратилась наша дочь Лили.

Она влетела в комнату, как фурия.

— Ну, погодите! — угрожающе произнесла она. — Вот мои подруги узнают, какие у меня отсталые родители! Допотопные!

— Ого! — искренне восхитился я. — Какие эпитеты! Ты где этого нахваталась?

— Ты, Мэтью, — объявила она, тыча в меня пальцем с выражением колдуньи, — ты мне никто! Ни по крови, ни как-то еще. И если бы ты продолжал ночевать в своей лаборатории, нам бы сейчас было только лучше!

Она выскочила из комнаты, полная решимости поведать подругам о моих прегрешениях против человечества.

Мы с Эви стояли напротив друг друга, не зная, плакать нам или смеяться.

В общем и целом изнуряющая партизанская война в доме продолжалась почти до полуночи. Между стычками дочь то и дело пополняла свой арсенал боевых средств в телефонных разговорах с подружками. Она удалилась спать только после того, как вырвала у нас обещание «серьезно обдумать» ее просьбу.

— Что будем делать? — беспомощно спросила Эви.

— Знаешь, что? — Я попытался сохранить присущее мне видение перспективы. — Давай пока отложим разговор о новом ребенке.

Потом наступил рубеж.

Летом меня пригласили выступить на ежегодном съезде Международного неврологического общества, который на этот раз проводился в Риме. Я колебался. Эви мгновенно угадала причину.

— Мэтью, чего ты испугался? Что, Сильвия опять не выходит у тебя из головы?

— Эви, если ты думаешь, что я боюсь с ней встретиться, то ты ошибаешься.

— То есть ты боишься с ней не встретиться?

— Черт возьми, ничего я не боюсь! Можно, я тебе скажу, чего бы я хотел?

— Я тебя внимательно слушаю, — раздраженно буркнула она.

— Ну, так вот. Насколько я понимаю, Италия — не простая страна. Летом она превращается в один огромный музыкальный фестиваль. Там проводятся тысячи разных концертов, оперные спектакли в термах Каракаллы, на так называемой Веронской арене… Почему бы вам, девочки, не воспользоваться такой редкой возможностью? Давайте хотя бы один месяц проведем вместе.

Эви обняла меня, а я вдруг застонал.

— О, черт!

— Что теперь не так? — удивилась она.

— Теперь придется сочинять этот доклад, будь он неладен!

Тема напрашивалась сама собой. В докладе съезду нейрохирургов я представлю самые последние результаты своей методики, которая так хорошо показала себя в случае Джоша Липтона, а после него спасла жизнь еще нескольким больным.

Эви мне здорово помогала в подготовке. Она даже настояла на том, чтобы я провел перед ней генеральную репетицию, прежде чем выносить свой доклад на суд несметного множества скептиков со всего мира.

Со свойственным ей пристрастием ко всякого рода сенсациям итальянская пресса мигом ухватила суть моего исследования, и неожиданно для себя я очутился в центре внимания целого сонма журналистов. Мысленно я пытался определить, есть ли в их числе корреспондент «Ла Маттины».

Должен также признаться, что, когда мои барышни ушли по магазинам на Виа-Кондотти, я направился на гостиничный коммутатор и изучил телефонный справочник Милана.

Как нетрудно догадаться, телефона Сильвии там не оказалось.

Я приготовил своим девочкам особенный сюрприз. Эви всю жизнь мечтала побывать в Венеции. И я устроил нам поездку туда на целую неделю, перед тем как возвращаться домой. Эви была этим очень тронута.

Легендарный город с каналами вместо улиц превзошел все наши ожидания. Мы слушали музыку Джованни Габриэли в исполнении церковного хора собора Сан-Марко, а вечером того же дня — духовой концерт Альбинони, исполнявшийся под величественным куполом расписанной Тицианом церкви Санта-Мария делла Салюте.

От великого до смешного. На другой день, пересекая великую пьяцца, окрашенную закатным солнцем в пастельные тона, мы имели удовольствие услаждать свой слух «искусством» каких-то ветеранских ансамблей, фальшиво исполнявших самые избитые шлягеры в близлежащих кафе.

Я вдруг понял, что счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек. Я импульсивно расцеловал девочек и обнял жену.

На следующий день мы пошли в театр «Ла Фениче». Этот классический оперный зал красного бархата первым в истории слышал волшебные звуки «Травиаты», что напомнило мне о моем первом «свидании» с Сильвией. Сейчас я долго стоял за последним рядом и смотрел на пустую сцену.

И тут я вдруг понял, что финальный занавес наконец упал. Моя героиня больше не ждет в кулисах, готовая появиться в театре моей памяти в тот момент, когда я меньше всего жду. Я больше не буду заложником времени. Финита ла комедиа.

Окончательный поворот совершился благодаря тривиальному, на первый взгляд, инциденту.

Эви была начисто лишена тщеславия. Ее мало заботило то, как она выглядит, — главное, чтобы было чисто и приятно на вид. Поэтому я был крайне удивлен, когда, выйдя из душа в номере отеля «Даниэлли», застал ее перед зеркалом во весь рост.

Она не сразу меня заметила и продолжала выгибать шею, пытаясь разглядеть себя сзади. Одновременно она щупала себя за талию, определяя толщину накопленного жирка.

Я понял, что у нее на уме.

— Прекрасно выглядишь, Эви. У тебя замечательная фигура.

Она покраснела.

— Я не видела, как ты…

Она осеклась, но быстро перешла к сути дела.

— Мэтью, не надо меня утешать. Я знаю, что чересчур увлекаюсь спагетти.

— Ничего подобного!

— Я поправилась почти на два с половиной килограмма.

— А я что-то не заметил… — с любовью возразил я.

— Зато я заметила. Надо срочно что-то делать, пока еще не поздно, Завтра же с утра начинаю бегать трусцой.

— Где это ты в Венеции будешь бегать?

Мне сказали, что на рассвете площадь Сан-Марко — все равно что пруд в Центральном парке. Там все бегают. Побежишь со мной?

— Конечно.

В шесть часов утра я заставил себя встать, быстро проглотил чашку черного кофе и потащился на пьяцца, где уже считали круги несколько разноперых фанатов фитнеса — все, конечно, американцы — в кричащих спортивных костюмах и дорогих кроссовках.

Я пыхтел рядом с Эви. На ее потном лице было выражение решимости. Она меня действительно любит, подумал я. И хочет сохранить привлекательность. Она не желает стареть. Ей невдомек, что одна из ее самых милых черт — это то, что ее красота от времени не тускнеет.

И я стал представлять себе, как мы вместе состаримся. Надо сказать, эта перспектива меня не только не огорчала — она меня откровенно радовала. Иными словами, я наконец прочувствовал разницу между пылкой влюбленностью двадцатилетнего юноши и зрелой любовью взрослого человека, которая размеренно и мощно завладевает всем его существом.

Такого рода чувство долговечно, потому что умеет адаптироваться к переменам. Свою жену я мог представить себе с седой головой. И я знал, что, когда совсем облысею, Эви все равно будет меня любить.

Зрелая страсть не есть нечто застывшее — она есть движение вперед.

И я вдруг понял, что Сильвия, подобно рельефным изображениям нимф на греческих амфорах, ни капли не изменилась в моем воображении с того момента, как я видел ее в последний раз. В моих мечтаниях она осталась навечно юной.

Могла ли такая реальная Эви конкурировать с идеальной, не страшащейся времени Сильвией? Неизменной? Неменяющейся?

И тут мне пришла в голову странная мысль.

Что, если вопреки всякому здравому смыслу я уже встретил Сильвию? Встретил и не узнал?

Ведь я искал высокую, стройную красавицу двадцати пяти лет. А у нее, наверное, уже взрослые дети. Черные волосы подернуты серебром, лицо тронуто морщинками… И возможно, как и Эви, она немного округлилась в некоторых местах.

Я был помешан на женщине, которой уже давно нет.

Я сжал Эви руку. Она замедлила бег, потом и вовсе остановилась.

— Ну что, профессор? — ласково спросила она, немного запыхавшись. — Ты бы лучше над фигурой работал! .

— Да, правильно, — улыбнулся я. — Особенно когда у меня такая молодая жена!

Обнявшись, мы медленно пошли назад в отель. Площадь Сан-Марко уже была напоена солнцем. А мое сердце — любовью. И это счастье продолжалось довольно долго.

И тут, как гром среди ясного неба, раздался звонок от Нико Ринальди. По иронии судьбы, вопреки всякому здравому смыслу, как раз когда я решил, что окончательно изгнал ее из своей памяти, Сильвия вновь вошла в мою жизнь.

Мне надо было сразу отказаться. Так было бы куда легче для всех. И все бы закончилось — быстро и безболезненно. Как пулевое ранение в голову.

Но в глубине души меня одолевало любопытство. Какая она теперь? Какая она стала? И хотя я не сразу признался себе, подсознательно мне хотелось проверить силу своего иммунитета против ее магнетизма.

Мне было необходимо поговорить с Эви. Ее расписание я знал наизусть. Сейчас у нее самый разгар занятий в консерватории. И я тут же позвонил.

Не успел я поздороваться, как она почуяла неладное.

— Мэт, что случилось? — встревожилась она. — Что-нибудь с девочками?

— Нет, нет, с ними все в порядке, — заверил я.

— А с тобой? С тобой все в порядке?

И я рассказал о том, что только что произошло.

Ее первой реакцией на имя Сильвии было непроизвольное: «О!» Я быстро объяснил причину предстоящей встречи.

Эви задумалась, потом негромко сказала:

— Это ужасно! Думаешь, ты ей сможешь помочь?

— Может быть… Пока не знаю. Но мне как-то не по себе… Почему? Она всего лишь очередная пациентка, разве нет?

Я не отвечал.

— Разве нет? Скажи честно!

— Конечно, конечно. — Я постарался придать своему голосу убедительность.

— Чего ты тогда боишься, Мэт? Ты любишь меня, дурачок. Послушай, все будет хорошо. Ты ее вылечишь. А сам вылечишься от нее. Окончательно. Не волнуйся. Я тебе потом позвоню.

Она повесила трубку. А я невольно подумал: «Жаль, что у меня нет такой уверенности!»

20

Зачем я согласился?

Какие чувства я испытаю, когда ее увижу?

Услышу ли я запоздалые извинения?

Или испытаю удовлетворение подспудной жажды мести? (Надо сказать, что я не чужд подобных эмоций.) Ибо теперь, мы с ней поменялись ролями: теперь Сильвия больна, и лекарство в моих руках.

О том, что она жива, я знал всегда: я читал газеты. Время от времени я натыкался на заметки, из которых следовало, что она здорова, замужем, имеет двоих детей и познала радости семейной жизни. Интересно, она хоть раз поинтересовалась, что стало со мной?

Я и сам не ожидал, что так разозлюсь. Никогда не думал, что во мне сидит такая сильная обида.

Тут дверь в кабинет приоткрылась.

— Мистер и миссис Ринальди, — объявила секретарша. Этого можно было и не говорить.

Странно, но сначала я посмотрел на него. Наверное, хотел взглянуть на того, кого она предпочла мне.

Высокий, широкоплечий, высоколобый. Мы оба лысели, но у него это получалось более элегантно.

Нико ловко пользовался своим природным обаянием. Крепкое рукопожатие, уверенный, мелодичный голос. Полное самообладание.

— Доктор Хиллер! — Это — глядя мне в глаза. — Спасибо, что согласились так быстро нас принять.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Не дрогнул ли у меня голос?

Наконец я перевел взгляд на нее.

Она по-прежнему была очень красива. Все то же сияние удивительных глаз. И, как и раньше, стоило ей войти — и комната вмиг озарилась каким-то особым светом. Несмотря на болезнь и годы, в ней был все тот же магнетизм.

Сильвия прятала от меня глаза. Даже тогда, когда сказала:

— Рада тебя снова видеть.

И стало ясно: теперь она меня боится.

Странно, но после стольких лет я легко узнал в этой женщине ту, которую когда-то страстно любил. Даже у края могилы ее облик не утратил изысканности.

И как человек, стоящий у самой воды, вдруг оказывается во власти убегающей волны, я почувствовал, что теряю равновесие.

Они сели рядышком напротив меня. Ринальди держал ее за руку.

Сколько времени прошло, а мне все еще неприятно, что он ее трогает. Это, конечно, был собственнический жест с его стороны. Взывая ко мне за помощью, он хотел напомнить, что она все равно принадлежит ему.

Сильвия, со своей стороны, держалась безучастно и ничего не говорила. Ей по-прежнему было трудно смотреть мне в глаза.

Никколо взял инициативу в свои руки:

— Итак, доктор Хиллер, полагаю, вы уже ознакомились с историей болезни моей супруги?

— Да, мистер Ринальди. Ознакомился.

— И?

— Уверен, что не открою вам ничего нового, если скажу, что процесс крайне запущен.

Он, кажется, воспринял это как скрытый упрек в свой адрес и решил сказать что-нибудь себе в оправдание:

— Понимаете, доктор, я старался действовать осторожно. Считал, что хирургическое вмешательство — слишком большой риск. Она прошла химиотерапию и облучение. В большинстве случаев это бы помогло.

Самонадеянный идиот, мысленно обругал я. Кто ты такой, чтобы решать, какое лечение ей подходит, а какое — нет? Почему ты не привез ее ко мне в тот же миг, как у нее обнаружили опухоль?

Желая показать, что я внимательно изучил историю болезни, я сделал несколько самых общих замечаний. После этого, следуя стандартной процедуре, я должен был с помощью офтальмоскопа обследовать ее глазное дно.

Само собой, эту рутинную процедуру я проделывал миллион раз. Еще со времен ординатуры. И никогда мне в голову не приходило рассматривать ее как нечто личное. Но это был особый случай. Особая пациентка. Сильвия.

— Если не возражаете, миссис Ринальди, я бы хотел взглянуть.

Она кивнула.

Я встал, взял в руки инструмент и направился к ней. Я тут же узнал запах ее духов. От этого запаха то, что казалось сном, стало больше похоже на явь. Затем я наклонился и посмотрел ее зрачки. Те же глаза, в которые я смотрел, когда мы занимались любовью. Тысячу лет назад.

Мы невольно коснулись друг друга лбами.

Она хранила молчание. Интересно, подумал я, ее тоже бросает в жар от воспоминаний? Я стал вспоминать свои ощущения, когда трогал ее всю. Удивительно, но после стольких лет я помнил их очень живо.

Кажется, я несколько забылся. Меня вывел из задумчивости нетерпеливый голос Никколо Ринальди.

— Ну что, доктор? Что скажете? — резко спросил он.

Я не стал отвечать сразу, а закончил осмотр, встал и прошел назад, к своему канцелярскому бастиону. Это была моя последняя крепость, и я был полон решимости ее не сдавать.

— Мистер и миссис Ринальди, я серьезно обдумал ситуацию. Думаю, в наших общих интересах вам будет лучше обратиться к какому-нибудь другому врачу.

— Но вы же… — начал он.

— Я не предлагаю лечение каким-либо иным методом, поскольку считаю, что в вашем положении остается уповать только на генную терапию. Однако есть другие специалисты, которые делают эту процедуру не хуже моего. Например, мой коллега доктор Чиу из Сан-Диего…

Сильвия беспомощно, посмотрела на Нико. В глазах ее застыла паника. Она хотела что-то сказать, но он знаком велел ей молчать.

— Я все улажу, — сказал он по-итальянски.

Нико поднялся. Должно быть, подсознательно хотел стать выше меня.

— Ну вот что, доктор Хиллер, — медленно начал он. — Не вдаваясь в детали, скажу, что могу понять, почему вам не хочется браться за этот случай. Я в полной мере уважаю ваши чувства.

Он начал ходить по комнате, и мой кабинет сразу стал похож на сцену.

— С другой стороны, мы все знаем, что первенство в этой области принадлежит вам. Вы проделали эту процедуру больше раз, чем кто бы то ни было, и у вас наилучшие результаты.

Он подошел к столу и уперся в меня мрачным взором.

— Неужели вы сможете отказать в этом Сильвии! — Нико непроизвольно стукнул кулаком по столу.

Сильвия испуганно произнесла:

— Нико, давай лучше уйдем.

Муж не обратил на нее внимания и продолжал меня уговаривать. Теперь в его голосе слышалась явная мольба. С комом в горле он выдавил.

— Пожалуйста!

Ясно, он ее любит.

Следующие несколько минут прошли в молчании. Каждый думал о своем и гадал, что стану делать я. Наконец я услышал собственный голос:

— Хорошо. Хорошо, миссис Ринальди. Набрав полную грудь воздуха, я объявил:

Не скажу, что то, что я вижу, внушает оптимизм. Состояние глазного нерва говорит о существенном внутричерепном давлении. Так всегда бывает при опухоли головного мозга. Да что я вам говорю, вы же все это уже знаете! Конечно, миссис Ринальди уже делали магнитно-резонансную томографию, но я хотел бы сделать исследование еще раз.

— Но зачем? — воскликнул Нико. — Чего ради?

Я поднял глаза и сурово взглянул на него, словно говоря: «Затем, что теперь командую парадом я».

— Я позвоню в клинику и запишу вас на процедуру. Есть какие-нибудь пожелания в плане времени?

— Нет, мы в вашем полном распоряжении. — Он опять вспомнил о вежливости.

— Спасибо. Еще раз хочу напомнить, что опухоль разрослась до опасных размеров. Даже для генной терапии.

— Но вы ведь сделаете попытку? — перебил Нико.

Я выдержал небольшую паузу, чтобы он видел, что я в должной мере взвесил свой ответ.

— Да, если анализ крови не выявит каких-нибудь принципиальных противопоказаний. Но я не хотел бы, чтобы кто-либо из нас питал ложные иллюзии.

Я опять помолчал, потом более мягко добавил:

— Вам это понятно?

Нико сказал:

— Да, доктор. Но если предположить, что… что противопоказаний не будет, как скоро вы могли бы начать?

— Я сейчас попрошу свою медсестру взять кровь на анализ, чтобы мы могли сразу исключить некоторые моменты. Это означает, что при благоприятном раскладе мы сможем начать, как только будут результаты анализов.

Я бы также настоятельно советовал вам никуда не выезжать из Нью-Йорка. При васкулярной глиоме всегда есть опасность кровоизлияния. И чем меньше передвижений, тем лучше.

— Это не вопрос, — согласился он. — У нас здесь квартира и сиделка, так что жене будет обеспечен надлежащий уход. Что до меня, то через несколько часов я должен лететь в Италию, но самое позднее послезавтра я опять буду здесь. И кроме того, меня всегда можно найти по телефону.

— Отлично, — сказал я. И мысленно подивился, какой же он самонадеянный, что оставляет меня наедине с Сильвией.

Они ушли. Я остался сидеть за столом, обхватив руками голову и кляня себя за то, что согласился их принять.

У меня было искушение отменить прием на всю оставшуюся часть дня. Но я не хотел оставаться наедине со своими мыслями. И на ближайшие несколько часов забылся за чужими проблемами.

В три часа зазвонил телефон. Это была Эви.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально. Она очень тяжело больна.

— Мне жаль. Но ты-то как?

— Мне тоже ее очень жаль, — ответил я. Что отчасти было правдой.

— Чувствую, нам есть о чем поговорить. Давай сегодня поужинаем в ресторане?

— Хорошая мысль. Только в половине пятого у меня семинар.

— Ну и отлично. У Дебби сегодня балетная школа, у Лили — скрипка. Пока я их заберу да накормлю, глядишь, уже и восемь. А к этому времени и ты освободишься.

— Наверняка. Если только Циммерман по обыкновению не пустится в свои разглагольствования. Освобожусь — позвоню.

Она рассмеялась.

— Пока.

Я повесил трубку и попытался с головой уйти в работу — попробовал набросать тезисы к лекции, затем стал диктовать на диктофон какой-то отчет. Поскольку я велел меня не беспокоить, то не обращал внимания на звонки. Но минут через пятнадцать «секретарша все же связалась со мной по селектору.

— Мэт, я знаю, вы просили вас не отрывать, но миссис Ринальди настоятельно хочет с вами переговорить.

— Хорошо, соедините.

— Алло! Я не помешала?

— Все в порядке, Сильвия. Что случилось?

— Мы можем с тобой увидеться? Ты мог бы ко мне приехать?

Я хотел было сослаться на занятость, но она меня перебила:

— Мне правда очень нужно с тобой поговорить. — В ее голосе была мольба.

Я бросил взгляд на часы. Если попросить Морти Шульмана подменить меня на семинаре, то у меня появится два часа времени и я успею на ужин с Эви. Я сказал, что могу подъехать к пяти. Сильвия согласилась.

Был необычно теплый для января вечер. Мне нужно было привести в порядок свои мысли и глотнуть свежего воздуха, и я пошел пешком. Она жила в пентхаузе на углу Пятой авеню и Шестьдесят восьмой улицы. Всю дорогу я гадал, что она мне скажет.

И смогу ли я потом пересказать это Эви.

Дверь открыла горничная-итальянка в черной с белым униформе. Она взяла у меня плащ и проводила на просторную террасу с видом на Центральный парк. Сильвия, тепло одетая, полулежала в шезлонге. Ноги ее были укутаны пледом.

Она представила меня своей сиделке Карле, которая находилась подле. Женщина почтительно встала. Я сообщил, что анализ крови благоприятный и что сканирование назначено на завтра, на десять утра. После этого сиделка благоразумно удалилась.

Я посмотрел на Сильвию и спросил:

— Зачем ты звонила?

— Нико уехал, и мне вдруг стало страшно.

— Чего ты боишься?

— Умереть. — В голосе и впрямь слышался страх.

— Ну, что ты, Сильвия, я же обещал, что сделаю все возможное.

Она подняла на меня глаза.

— Я знаю. И сейчас, когда ты здесь, мне уже лучше… Мэтью.

И взгляд, и в особенности то, как она произнесла мое имя, говорили, что я не ошибался. Когда-то, пусть и очень давно, я был для нее самым дорогим человеком.

— Ты можешь ненадолго остаться?

Я сел рядом.

— Мне жаль, что это происходит по столь печальному поводу, — тихо сказала она. — Но я действительно очень рада тебя снова видеть.

Я не ответил. Я чувствовал, что этот разговор заведет нас за пределы дозволенного между врачом и пациентом. Но она не унималась. Была настроена иначе.

— Ты помнишь, как кончается твоя любимая опера Глюка? Когда Орфей теряет свою возлюбленную и поет эту щемящую душу арию — «Как мне жить без Эвридики?». Точно такое у меня было чувство, когда я потеряла тебя.

Это сравнение идеально передавало и мое состояние после нашей разлуки. Но куда она клонит?

— Мэтью, мне так много надо тебе сказать!

По правде говоря, я сгорал от желания знать, что тогда в действительности произошло. И если я сейчас ее об этом не спрошу, я до самой могилы буду мучиться вопросом, как она могла меня оставить, ведь она меня так любила!

— Послушай, я хочу, чтобы ты это знал, — с жаром произнесла она.

Я ждал.

— Ты единственный мужчина, которого я любила.

Я тысячу раз мысленно представлял себе эту сцену, но на самом деле до последней секунды не верил, что услышу от нее эти слова. Она застала меня врасплох, и я на мгновение потерял голову. Теперь я должен знать.

— Тогда почему, Сильвия? Почему ты вышла за него?

Она отвела глаза.

— Это очень трудно объяснить. Ты никогда не поймешь.

Я видел, что она очень расстроена, поэтому тщательно подбирал слова.

— Сильвия, что произошло после того, как меня ранило?

На ее лицо легла тень страдания. Казалось, одно это воспоминание причиняет ей боль. Сильвия была готова расплакаться.

— Мэт, это было что-то ужасное. Как я везла тебя назад, в госпиталь, — лучше и не вспоминать. Это самый страшный кошмар в моей жизни. Я была уверена, что ты умираешь. И все из-за меня! Если бы я только завела мотор сразу, как ты сказал! Я никогда не переставала винить себя в том, что с тобой случилось. Единственное, что я запомнила из всей поездки, — как ты лежишь рядом без сознания, а я ничем не могу тебе помочь, кроме как остановить кровотечение. Следующее, что я помню, — это как Франсуа с Жилем выносят тебя из джипа. Едва я передала тебя с рук на руки, как небо разверзлось у меня над головой. Я просто распалась на куски.

Она закрыла лицо руками и тихонько заплакала.

Я был тронут ее рассказом. До этого момента я и не задумывался, каким кошмаром для нее обернулась та дорога назад.

— Думаю, дальше я знаю, можешь не говорить, — негромко сказал я.

Она высушила слезы и посмотрела мне в лицо.

— У Франсуа не было хирурга, который мог бы прооперировать меня на месте. И вам пришлось отправлять меня в Европу. Единственный способ, как это сделать, был с помощью вертолетов Нико с нефтяной платформы в Красном море. И ты ему позвонила, так?

— Да.

— А ценой моего спасения стало…

Она виновато кивнула.

— Но это же шантаж! Господи, ну почему ты мне ничего не сказала?

— Мэтью, как ты не понимаешь? Я не могла. Я чувствовала себя перед ним в долгу. Особенно после того, как тебя действительно вытащили с того света.

Я смотрел на нее, не в силах поверить, что то, что я всегда подозревал в душе, оказалось правдой. Значит, она меня все-таки любила.

Сильвия так распереживалась, что мне захотелось обнять ее и утешить.

В тот момент я простил ей все.

21

Мы сидели вдвоем и молча смотрели на закат.

Мне становилось не по себе и все больше тянуло уйти.

Сильвия вздохнула.

— Мэт, теперь все будет по-другому. Не так страшно. Даже если я умру, по крайней мере, мы с тобой успели еще раз повидаться.

— Сильвия, ты не умрешь, — солгал я. — Я не дам тебе умереть, я тебе это уже говорил.

Она посмотрела на меня.

— Знаешь, почему-то, когда ты это говоришь, я тебе верю. Кроме этого мальчика, Липтона, скольких ты еще больных вылечил?

Ага, выходит, она все же следила за моей карьерой.

— Завтра принесу тебе «Нью ингланд джорнел» с моей последней статьей.

— Нет, я хочу, чтобы ты мне о них сам рассказал.

— Джош на будущий год заканчивает среднюю школу. Кэти только что родила второго ребенка. Донна Коэн и Пол Донован живут абсолютно нормальной жизнью, а Свен Ларссон только что вывел свою команду по боулингу в четвертьфинал чемпионата.

— И это все?

— Нет. Мою методику применяют врачи в Денвере и Сан-Диего. Сильвия, но ты же сама врач. Ты должна понимать, что стопроцентного успеха не бывает!

Мне не хотелось, чтобы она продолжала свои расспросы. Она и не стала.

Я непроизвольно взглянул на часы.

— Что, уже пора? — с тоской спросила она. — Неужели даже не выпьешь?

— Прости, но у меня назначена встреча.

Я вспомнил, что обещал Эви позвонить после восьми.

— А ты не можешь задержаться на несколько минуточек?

Она успела сделать знак горничной, и та стояла наготове.

— Мэтью, белое вино? Как обычно?

— Ну ладно, — капитулировал я и тут же рассердился на себя за малодушие.

Прислуга быстро вернулась, неся на подносе бутылку «Пулиньи-Монтраше» и два бокала.

Быть может, виноваты сумерки, но мне показалось, что лицо у Сильвии уже не такое мертвенно бледное. Слово за слово, мы предались воспоминаниям о счастливых моментах нашей прошлой жизни. А таких было немало. Несколько минут превратились в полчаса, после чего Сильвия сказала:

— Не поужинаешь перед уходом?

Я легко мог отказаться, но остался. По собственной воле.

Мы сидели в столовой с высокими потолками и полотнами Ренуара, Сезанна и Сера на стенах, отчего комната казалась продолжением «Зала для игры в мяч».

Ограничивать беседу темой прошлого становилось все сложнее.

— Ты с тех пор с Франсуа не встречалась? — спросил я.

— Ты знаешь, встречалась, — сказала она. — В каком-то смысле он изменил своим принципам.

— Это как понять? У него в тридцати пяти странах работают тысячи врачей, а ты говоришь, он изменил своим принципам!

Она посмотрела на меня с улыбкой.

— Теперь он не только застегивает рубашку, но даже носит пиджак и галстук.

— А-а, — засмеялся я. — Это уже попахивает буржуазностью.

— В прошлом году мы с ним ужинали в ресторане в Париже, — продолжала она. — Он пытался заставить Нико раскошелиться. К концу вечера наше состояние облегчилось на несколько миллионов долларов, а у Франсуа появился полевой госпиталь в Габоне.

— А кстати, о госпитале. Какую ты в конце концов выбрала себе врачебную специальность?

Она нахмурилась.

— Мне давно пришлось оставить медицину. Но это уже другая история.

— Расскажи! — попросил я. — Любопытно, что тебя заставило избавиться от твоего невероятного идеализма. Ты ведь так замечательно управлялась с детьми! Никогда не забуду, как ты в первый день поставила тот диагноз! Нелегко было угадать.

— Мэтью, это было в Африке. Италия — совсем другое дело.

— То есть?

Медицина плохо сочетается с семейной жизнью. Это не то, как моя мама руководила редакцией из собственного дома. Ты и без меня знаешь, какой самоотдачи требует педиатрия. А кроме того, Нико нужно было, чтобы я его сопровождала на всех вечерних мероприятиях. А потом еще дети…

Я ее не узнавал. Это была не та Сильвия, с которой я когда-то был знаком. И близок. Я не мог скрыть разочарования.

Она это почувствовала.

— Не сердись, Мэтью, но ты всегда ждал от меня слишком многого. Нельзя сделать Мать Терезу из избалованной миланской барышни, которой никто никогда не смел перечить.

— Перестань, Сильвия, я помню, какая ты была. А вот ты, кажется, подзабыла.

— Ну, хорошо, хорошо, доктор. — Она подняла руки вверх. — Можешь тешить себя иллюзиями. Но вообще-то я тоже имею кое-какое отношение к медицине, — виноватым тоном добавила она. — Я в попечительском совете большой клиники. А на будущий год буду президентом Итальянского общества Красного Креста.

Тут у меня запищал пейджер. Я вынул его — на дисплее стояли слова: «Позвони жене. 555-1200».

Я извинился и набрал номер.

— С тобой все в порядке? — спросила Эви. — Ты где?

Да тут… срочное дело возникло, — уклончиво ответил я. (Вернусь домой — все объясню.) — Я сейчас выезжаю.

— Приезжай поскорее! Нам с тобой многое надо обсудить. К твоему приходу я что-нибудь сготовлю.

— Не хлопочи, я перекусил. Я только хочу тебя видеть.

— Буду ждать, Мэт.

Я повернулся к Сильвии:

— Боюсь, мне действительно пора.

— Конечно, конечно. Я понимаю. Я тебя и так задержала. А ты мне завтра сыграешь?

Я похолодел.

— Извини, Сильвия. Мне в самом деле нужно идти.

Мы подошли к двери. Сильвия взяла меня за руку.

— Ты себе представить не можешь, какой это был чудесный вечер. Спасибо тебе за все.

В глубокой задумчивости я возвращался домой.

— Вы сегодня припозднились, — заметил лифтер. — Срочный вызов?

— Да, Луиджи, угадал.

— Что, достается иногда докторам?

— Да, — ответил я сухо, надеясь, что он отстанет.

Но увы, я был в числе его любимых собеседников, и со мной он всегда ехал на малой скорости.

— Миссис Хиллер еще не спит, — сообщил он.

— Ты откуда знаешь?

— Слышал, как она играет.

Это была уже ценная информация. Эви обычно музицировала днем. Единственная причина, по которой она могла сесть за инструмент вечером, было желание выпустить пар. Если только она не готовилась к очередному концерту.

Разве можно было ее винить за то, что она разозлилась?

Было около одиннадцати. Когда я вошел в квартиру, она все еще играла.

— Я дома! — прокричал я и сразу направился в студию.

Фортепианный аккомпанемент к Сонате ля-мажор Франка на полную мощность гремел из динамиков. Но Эви и сама играла чересчур громко. Не знаю, слышала ли она, как я вошел, но, когда я поцеловал ее в затылок, она даже не вздрогнула.

— Ну, как дела? — спросила она, не отрываясь от музыки.

— Ну и денек выдался! — пожаловался я. — Чего-нибудь выпьешь?

— Да, — ответила она. — Что себе, то и мне налей.

Я вернулся со стаканом калифорнийского «Шардонне» в каждой руке. Она не отрывала рук от инструмента. Я понял, что Эви хочет, чтобы разговор произошел в присутствии виолончели. Как свидетеля. Наконец она отложила смычок и сделала глоток.

Немного подождав, она с нарочитой беспечностью спросила:

— И что, она все так же хороша собой?

Я отвел взгляд и сказал:

— Да.

Эви чуть помедлила, потом спросила:

— И ты все еще ее любишь?

— Нет, — быстро ответил я. Пожалуй, чересчур быстро.

Она взяла смычок и снова заиграла.

— О чем же вы говорили?

— О прошлом.

— А конкретно?

— Знаешь, я был прав — Нико заставил ее пойти под венец.

— К счастью для меня, — сказала Эви без тени улыбки.

После этого она долго играла, не говоря ни слова. Я чувствовал, что она собирается спросить меня о чем-то важном. И не ошибся.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

На мгновение я задумался, но потом набрался мужества и произнес:

— Хочу. Я провел этот вечер с ней.

Она не скрывала, насколько ей больно слышать это мое признание. Почему, черт побери, я не сказал ей по телефону?

— Я устала, — объявила Эви. — Пойду спать.

Не прошло и пяти минут, как она погасила свою лампу и откинулась на подушку. У меня мелькнула мысль обнять ее, а может, пойти и дальше… Пока я раздумывал, она повернулась ко мне спиной. Я пробормотал:

— Эви, я тебя люблю.

Но она, кажется, уже успела уснуть.

Я закрыл глаза, однако сон не шел. Наконец я встал, надел халат и, выйдя в гостиную, стал смотреть в окно на спящий город.

И гадать, чем все это закончится.

22

Без четверти одиннадцать позвонил водитель Сильвии и сообщил, что они уже в двух кварталах от клиники. Я выслал Полу встретить их у входа.

Как она потом описывала, лимузин был размером с «Боинг-747». Когда они прибыли в мое отделение, все взоры разом устремились на Сильвию. Красотой она далеко затмевала всех моих прежних пациенток.

Казалось бы, дорога каждая минута, и мы уже были готовы начать процедуру, но Сильвия настояла на том, чтобы сначала обойти все лаборатории и своими глазами посмотреть на новейшее оборудование, с помощью которого осуществлялась идентификация генных нарушений на уровне ДНК. А главное, ей хотелось со всеми познакомиться лично. Как будто ее личное обаяние могло как-то повлиять на исход наших усилий!

Первым делом я представил ей своего ассистента, доктора Мортона Шульмана, не преминув похвалить его как первоклассного специалиста. Я хотел, чтобы она твердо знала: не окажись меня рядом, ее все равно будет лечить не менее компетентный доктор.

Риза взяла у Сильвии кровь, а я показал ей аппарат, который будет эту кровь «промывать».

Затем мы с Мортом отвели ее на десятый этаж в отделение радиологии и оставались рядом, пока ее помещали в аппарат магнитного резонанса.

По окончании процедуры я попросил Морти отвести ее вниз и угостить кофе, а сам тем временем намеревался обсудить с Элом»Реддингом сделанные снимки. По дороге к лифтовому холлу я сказал Сильвии:

— Доктор Шульман — потрясающий рассказчик. Обязательно попроси его рассказать, как его теща каталась на роликах.

Когда я вошел, старший радиолог с ассистентами рассматривали снимки, установленные на экране с подсветкой.

— Да, Мэт, такое нечасто увидишь, — с серьезным видом объявил Эл вместо приветствия. — Жуткое дело! Сам взгляни.

Опухоль на снимке была видна с середины кабинета. Огромное пятно, которое можно было принять за дефект пленки.

— Послушай, как она еще ходит-то?

— Недолго осталось, — мрачно заметил радиолог.

— От силы месяц.

Тут ко мне повернулся один из ординаторов и почтительно спросил:

— Доктор Хиллер, какие, вы думаете, у вас есть шансы в таком запущенном случае?

Я был не в том настроении, чтобы делиться с кем бы то ни было своими сокровенными мыслями, и поэтому сказал только:

— Я бы хотел пару минут поизучать их один. Не обидишься, Эл?

— Валяй, — согласился он. — Мы с ребятами пока спустимся перекусить.

Они оставили меня наедине со снимком опухоли в мозгу Сильвии, такой большой, что, если не произойдет чуда, она ее наверняка убьет.

Весь ужас ситуации разом обрушился на меня. Это Сильвия. Моя первая любовь.

Господи, подумал я, она еще так молода. И полжизни не прожила! Теперь она никогда не увидит, как женятся ее дети. Не будет гулять с внуками на детской площадке…

А может, моя методика каким-то чудом еще может ее спасти? Что, если этот шанс есть?

Эмоции во мне явно преобладали над рассудком. Мне требовалось чье-то объективное суждение, мнение специалиста, которому я доверяю.

Время было подходящее. В Нью-Йорке полдень, значит, на Западном побережье девять утра. Джимми Чиу в Сан-Диего я перехватил в тот момент, когда он готовился к обходу.

Я кратко поздоровался и попросил посмотреть для меня снимки, которые я перегоню ему на компьютер по электронной почте.

Джимми был настоящий друг. Он понял, что время не терпит, и сказал, что немедленно поднимется и посмотрит снимки. Поскольку в Нью-Йорке лаборант был на обеде, я сам отсканировал пленку и отправил по электронной почте в Сан-Диего, где она тут же появилась на мониторе рабочего компьютера Джимми Чиу.

Через несколько минут он перезвонил.

— Джим, я только хотел услышать твое мнение. Как ты считаешь, в такой стадии пациентке может помочь наш ретровирус?

— Ты это серьезно? Такая огромная глиома либо сама ее убьет, либо вызовет кровоизлияние. С тем же эффектом.

— Думаешь, нечего и пробовать? — Я все еще отказывался капитулировать. Он понял, что я жду, что он пересмотрит вердикт.

Послушай, Мэт, всему есть предел.. Мы с тобой не кудесники. Надо помогать тем, кого еще можно спасти. А кстати, эта женщина кто такая?

— Извини, Джим, — ответил я. — Спасибо тебе за помощь.

Я быстро повесил трубку. Сейчас мне не перед кем было разыгрывать профессиональный стоицизм. Я зарылся лицом в ладони и зарыдал. Сильвия умирает, и я ничем не могу ей помочь. Потом я вспомнил, что как раз в этот момент она ждет меня внизу.

Я быстро прошел в туалет, умылся и снова придал себе презентабельный вид.

По иронии судьбы, когда я ее увидел, Сильвия весело смеялась. Морти Шульман развлекал ее лучшими номерами своего репертуара.

Она заметила меня и, еще больше оживившись, помахала рукой.

— Вам двоим в самом деле надо выступать на сцене, — улыбнулась она. — Мэт может давать фортепианные концерты, а Морти — вести какую-нибудь развлекательную программу на телевидении.

Мой молодой коллега взглянул на меня, с удивлением.

— А я не знал, что ты играешь!

— Примерно на уровне твоего юмора, — небрежно отмахнулся я.

Я сел и посмотрел на Сильвию внимательнее, чем когда-либо. Сейчас я впервые видел на ее лице тень надвигающейся смерти. Думаю, она и сама успела это заметить. Ее сегодняшнее сияние было похоже на то, как распускается во всей красе цветок, чтобы на другой день увянуть навсегда.

То ли она не хотела с этим мириться, то ли из чистого упрямства, но Сильвия упорно продолжала говорить о своих планах на будущее. Начиная от постановок следующего сезона в Ла Скала, которые она намерена финансировать, до летних поездок с детьми. И то, и другое уже было неосуществимо.

Мы с Морти вместе проводили Сильвию до . машины.

— Ну что, Мэт? Как тебе лимузин? — воскликнул он, когда машина отъехала. — Видел такой когда-нибудь?

— Морт, я и опухоли такой никогда не видел. У нее никаких шансов.

— Не может быть! — Он был в шоке. — Такая потрясающая женщина, полная жизни…

— Послушай, Морт, — прервал я его причитания, — я хочу попросить тебя об одном очень большом одолжении.

— Черт! — Он никак не мог опомниться. — Поверить не могу!

— Умолкни и слушай! — приказал я. — Отныне Сильвия — твоя больная. Ты будешь ее лечить и сделаешь все, чтобы ей ни секунды не пришлось страдать. Ты меня слышишь?

Я видел, что это задание для него мучительно.

— Но, Мэт, она же приехала специально, чтобы лечиться у тебя!

— Морт, делай что говорят! — рявкнул я.

— Понял, — нехотя буркнул он.

— Вот и хорошо. А теперь сходи к Поле и возьми на себя все мои дела на ближайшее время. Вплоть до особых распоряжений. И убедитесь там, что у Ризы есть все необходимое, чтобы как можно быстрее сделать вливание.

Морти наверняка решил, что я совсем спятил.

— Я тебя правильно расслышал? Ты только что сам сказал, что она безнадежна, а теперь велишь ускорить лечение. Ребята и так загружены до предела! Может, объяснишь, зачем все это?

— Затем, талмудист несчастный, — вспылил я, — что надо верить в чудо!

23

Я строго-настрого велел Сильвии, когда доберется до дому, поспать, поскольку утром на нее выпала слишком большая нагрузка.

Следующие два часа я сидел в кабинете и пытался придумать, что отвечать на вопросы, которые неизбежно возникнут у нее по поводу снимков. Конечно, правду я ей не скажу, вот только врать я плохо умею. Оставалось надеяться, что то обстоятельство, что мы стали готовить ее к процедуре, придаст правдоподобия моему лукавству.

Наконец я набрал ее номер, и она сразу же попросила побыстрее приехать, поскольку, как она выразилась, у нее для меня приготовлен «совершенно особенный сюрприз». Говорила она при этом тоном искусительницы.

Через десять минут я уже стоял у ее дверей.

Сильвия взяла меня за руку и ввела в квартиру. Потом провела на террасу, где был накрыт чай.

— Мэтью, присядь. Ты себе представить не можешь, какой подарок нам преподнесла судьба.

Мне было нелегко сохранять самообладание, особенно теперь, когда я со всей отчетливостью понимал, что она обречена.

— Ни за то не угадаешь, что сегодня дают в «Метрополитен»!

— Ну, не знаю, не знаю, — отшутился я. — «Три тенора»?

— Не угадал. Ну, Мэтью, подумай как следует! Помнишь нашу оперу? Конечно, «Травиату»! И как раз сегодня поют Георгиу и Аланья. А как тебе известно, они и в жизни любовники.

— Полагаю, у вас там тоже своя ложа?

Она рассмеялась.

— Случайно да. Ты, как лечащий врач, разрешаешь мне пойти? С тобой, разумеется!

— Разрешаю. И сам пойду. — Я мысленно порадовался, что еще хоть что-то может доставить ей удовольствие.

— А когда прилетает Нико? — спросил я.

— Завтра утром, — ответила она безо всякого энтузиазма. — Он мне звонил. Сразу, как я вернулась из клиники.

— Заботливый муж!

— Да, — безразличным тоном ответила она. — Похоже, он меня действительно очень любит.

— А дети? У тебя, я слышал, два сына? У вас вся жизнь должна быть на виду. Они у тебя где учатся?

— В Англии, в Итоне. Очень мало что изменилось с прежних времен. Мы еще больше, чем раньше, обеспокоены их безопасностью. Нико приставил к ним круглосуточную охрану. Но сейчас это все высокотехнологично, так что ребята, кажется, и не возражают, им главное — чтобы с личной жизнью не мешали. Надеюсь, когда-нибудь я тебя с ними познакомлю. Они совершенно разные. Как говорят в Италии — как сыр и мел. Старший, Джан-Баттиста, вылитый отец и так же, как он, преуспел во всех видах спорта. Насколько мне известно, он в жизни ни одной книги не прочел. Но это не мешает ему быть неотразимым — в точности как Нико. Естественно, он был дедушкин баловень.

Думаю, за будущее династии «ФАМА» можно не беспокоиться.

— Твой отец, наверное, умер счастливым человеком?

— Да, все вышло так, как он хотел. А еще у меня есть малыш Даниэле, он очень застенчивый и весь в книгах.

— Небось в медицину пойдет? — предположил я.

— Нет, не думаю. Это очень чувствительная натура. Он станет поэтом, в первом поколении по обеим линиям. Он такой нежный, такой чуткий! И вечно участвует в маршах в поддержку проигравшей стороны в какой-нибудь Боснии или Руанде.

Я видел, что младший сын — ее слабость.

— Думаю, родись он в другом веке, он бы стал священником.

— А сколько ему сейчас?

— В феврале будет шестнадцать.

Меня будто кольнуло: я подумал, что до февраля она не доживет.

— А у тебя сколько детей? — спросила она.

— У моей жены две дочери от первого брака. Я их обожаю.

— Да, из тебя должен был выйти прекрасный отец, это сразу было видно. Особенно для девочек. А она какая?

— Кто?

— Твоя жена.

Я не знал, с чего начать, да и стоит ли. И просто ответил:

— Она виолончелистка.

— А-а, — сказала Сильвия. — Это, должно быть, очень удобно.

— В каком смысле?

— Ну, вы можете играть дуэтом.

Это уже было вторжение в мою частную жизнь. Я не хотел об этом говорить. Самое верное сейчас было сказать «да» и переменить тему.

Потом она извинилась и пошла одеваться к вечеру.

— Тебе, наверное, позвонить надо? Ведь у тебя и другие больные есть.

— Есть, — стараясь сохранять профессионализм, ответил я. — И правда, позвоню-ка я в лабораторию, узнаю, как идут дела.

Оставшись один, я набрал номер.

— Да?

— Эви, это я.

— Где ты пропадаешь? На пейджер не реагируешь…

На самом деле, я его осознанно отключил. Я отключил все, что не имело отношения к Сильвии.

— Прости, вылетело из головы. Я что звоню-то… Сегодня не получится.

— Мэт, ты что, забыл, что сегодня четверг? Я приду не раньше половины одиннадцатого.

Ну, все, мне пора забирать Дебби. Ты зачем звонил? Что-то случилось?

— Нет, просто хотел услышать твой голос.

— Ну вот, ты его услышал. Пока!

Снова вошла Сильвия. Она была в элегантном вечернем платье.

— Да, похоже, это действительно будет повторение парижского опыта, — усмехнулся я. — Я опять не одет.

— Не глупи. Идем, а то опоздаем.

Мы спустились. Машина уже ждала, и мы отправились в Линкольн-Центр. Только тут я понял, как сильно рискую. Театр был в каких-то ста метрах от консерватории Джульярда. Если в этом гигантском городе где-то и можно было столкнуться с Эви, то именно здесь. И как нарочно, когда машина остановилась на светофоре на Бродвее и я посмотрел в окно, я тут же увидел ее на углу Шестьдесят пятой улицы. Она несла инструмент.

— Вот черт! — пробурчал я себе под нос. Сильвия моментально догадалась, что происходит.

— Мэтью, не волнуйся, через эти окна она тебя не видит. — Потом оглянулась и еще раз посмотрела в сторону Эви. — Виолончель ростом с нее. Послушай, а она очень симпатичная!

Я промолчал и уставился на Эви.

Я всегда считал, что Сильвия с ее изысканностью во всем далеко затмевает мою жену, у которой главная красота внутри. Однако, по какой-то иронии, в этот вечер Эви выглядела еще милее, чем всегда. Должно быть, дополнительное очарование ей придавало выражение грусти в карих глазах. Я почувствовал сильное желание выпрыгнуть из машины и заключить ее в свои объятия. Прости меня, Эви, что сделал тебе больно!

Любовники в исполнении любовников.

Наверное, это было одно из самых проникновенных исполнений «Травиаты» за всю ее историю, но меня оно почему-то не тронуло. Эта опера потеряла для меня свое очарование. Я больше не сопереживал охваченному страстью Альфреду. Не верил в жертву Виолетты. Я безучастно просидел до ее заключительной арии. Теперь этот фрагмент, который когда-то в Париже тронул нас до слез, обрел новый, глубоко личный смысл: «Ах, гибну, как роза, от бури дыханья… Ах, гаснет, гаснет жизнь моя…»

Я украдкой взглянул на Сильвию — на ее лице лежала непривычная печать умиротворения. Она взяла меня за руку — впервые за весь вечер — и прошептала:

— Я снова испытала это счастье.

Через полчаса мы уже высаживались из машины перед ее домом.

— Мэтью, какой чудесный вечер! Может быть, зайдешь, выпьешь?

— Нет, Сильвия, не могу.

— Ну, пожалуйста! Нико в отъезде, а у сиделки выходной. Я просто не в силах находиться в доме одна!

Зная истинное положение дел, я не мог ей отказать.

— Хорошо. Но только на минутку.

Поднявшись, я понял, что приглашение не было сиюминутной прихотью с ее стороны. В столовой был накрыт изысканный ужин на двоих. Мною начинали манипулировать.

Горничная незамедлительно налила шампанское, и я залпом осушил свой бокал.

За ужином (я заметил, что сама она почти не ест) Сильвия вдруг наклонилась ко мне и с чувством произнесла:

— Мэтью, я хочу тебе кое в чем признаться. Что бы ни случилось, я ухожу от Нико. Я поняла, что жизнь слишком драгоценная штука, чтобы тратить ее на пустые фантазии. И если ты меня примешь, я хотела бы дожить ее с тобой.

«Сильвия, умоляю, только не продолжай!» Я попытался выпутаться как можно деликатнее и негромко, но решительно произнес:

— Прости. Слишком поздно. Для нас обоих. Ты не можешь вот так взять и перечеркнуть восемнадцать лет семейной жизни. И у меня тоже есть близкие мне люди, которые мне очень дороги.

— Мэтью, а как же я? Я для тебя больше совсем ничего не значу?

— Сильвия, ты есть и всегда будешь для меня прекрасным воспоминанием.

Я поднялся.

— А теперь мне в самом деле пора.

— Нет, пожалуйста, не уходи! — В ее глазах стояли слезы.

Я, как глупец, остановился, и она подошла ко мне вплотную.

— В этом ты не можешь мне отказать! — Она обхватила меня руками за шею и притянула к себе.

В этот момент дверь отворилась и вошел Нико. На какое-то мгновение мы все замерли.

— Добрый вечер, — сказал он. Было видно, что он с трудом сдерживает ярость. — Извините, что потревожил вас своим ранним приездом. — И многозначительно добавил: — Спокойной ночи, доктор.

— Нет! — с жаром воскликнула Сильвия. Нико обернулся и властным голосом повторил:

— Да.

— Я и так собирался уходить, — сказал я. — Спокойной ночи.

Все еще в шоке, я вызвал лифт. Через мгновение из глубины квартиры раздался женский возглас:

— Нико, ты не понял!..

Следом послышался резкий глухой звук. Звук падающего тела.

Еще через мгновение распахнулась дверь, и белый, как мел, Нико окликнул:

— Доктор, скорее!

Я рванулся в квартиру. Сильвия лежала на полу бездыханная. С одного взгляда можно было определить, что произошло.

Я наклонился, чтобы получше ее рассмотреть, и приказал Нико:

— Вызывайте «Скорую». Быстрее!

Как сквозь сон, я слышал, как он полным отчаяния голосом вызывал врача, а сам все смотрел на Сильвию. Я впервые видел это выражение на ее лице — не просто красоты, но покоя.

Навсегда запомню ее такой.

24

Через двадцать минут мы прибыли в клинику. Морт Шульман уже ждал нас у «неотложного» подъезда. Сильвию мигом перевезли в реанимацию. Однако порядок требует, чтобы до того момента, как больного подключат к аппаратуре поддержания жизнедеятельности, родных к нему не допускали. Даже если речь идет о Нико Ринальди.

Я мог бы пройти, но решил подождать в коридоре вместе с ним. Он в замешательстве взглянул на меня.

— А вы разве не там должны находиться?

— Теперь ее лечит доктор Шульман.

— С какого момента?

— С сегодняшнего утра. Я здесь только за компанию.

Как ни странно, это сообщение еще больше выбило его из седла.

— А что с ней?

— Скорее всего, кровоизлияние в мозг. Такая опасность всегда существовала, а за время, прошедшее с ее последнего обследования, опухоль сильно разрослась.

Он вдруг обмяк. Лицо его выражало безмерную скорбь.

— Нико, мне очень жаль. Я знаю, жестоко вам так говорить, но поверьте, будет лучше, если она не очнется.

Он закрыл лицо рукой, помотал головой из стороны в сторону и с отчаянием простонал:

— Это неправда, неправда! Она должна жить!

Он замолчал, боясь сорваться. Я попробовал его успокоить:

— Нико, если это вас утешит, могу сказать, что тут никто ничего не смог бы изменить.

Нет! — упрямо заявил он. — Это моя вина. Надо было раньше ее к вам везти, но я не хотел… Это трудно объяснить. Я так ее любил! Она еще была маленькая девочка, а я ее уже любил.

Я слушал его и все больше жалел. Он вдруг взглянул на меня.

— Мэтью, я на шестнадцать лет ее старше. Я должен был умереть первым. Ведь природой так предписано, правда же?

Он замер. К нам подошла медсестра и спросила, не нужно ли чего. Нико отмахнулся. Я попросил принести по чашке кофе.

Я машинально взял Нико за локоть и подвел к пластмассовым стульям у стены. Он вдруг стал послушным и даже как будто меньше ростом. Я усадил его. Он тихонько заплакал.

Мы долго сидели молча. Потом, совершенно неожиданно, Нико вдруг повернулся ко мне и с затаенной злобой объявил:

— Вы ее на самом деле не знали. В глубине души она была ребенком. Пугливым ребенком. Да и как иначе, после всего, что случилось с ее матерью?

Я слушал и недоумевал, куда он клонит.

— Когда на вас напали тогда, в Африке… Когда вас ранили, она была в ужасе. — К чему это он? — Она молила меня(защитить ее, жениться на ней как можно скорее.

Какой смысл спорить об этом сейчас? Какое теперь это имеет значение? Я не стал возражать.

Пусть себе выговорится. Он хотел, чтобы я это знал, и я покорно слушал.

— Я всегда знал, что она во всем исходит из целесообразности. В тот момент ей казалось, что вы — самый сильный. От вас зависела ее жизнь. Сильвию всегда больше всего беспокоило собственное выживание. Именно это привело ее ко мне двадцать лет назад. А теперь вот к вам.

Я внимательно посмотрел ему в глаза и спросил:

— Нико, зачем мне все это знать? Что от этого изменится?

— Мне важно, чтобы вы поняли. Она была моей при жизни. И останется моей в смерти.

В этот момент появился доктор Шульман. Ему явно было не по себе. Он не привык к той роли, которую ему сейчас надо было сыграть.

— Мистер Ринальди, — едва слышно начал он. — Мне очень жаль…

Нико опустил голову и перекрестился.

— Скажите, могу я ее увидеть?

— Да, разумеется.

Морт повел его в палату, но тут скорбящий муж вдруг остановился и обернулся.

— Она была необыкновенная, правда?

Не дожидаясь моего ответа, он опять повернулся и зашагал дальше.

Да, Нико. Она действительно была необыкновенная.

ЭПИЛОГ

Пошел дождь. Я поднял воротник и даже не заметил, как вымок до нитки.

Я прошел к Ист-ривер и стал бесцельно бродить по набережной. Закаленные бегуны пробегали рядом со мной в обоих направлениях, упиваясь своим мазохистским наслаждением. Я продолжал шагать. Сердце у меня ныло.

Прошло почти два часа, когда меня наконец осенило: я впервые за двадцать лет свободен. Окончательно. Преследовавших меня призраков больше нет.

Спустились сумерки. Я вдруг услышал, как надрывается мой пейджер. Я пошарил в кармане и прочел короткую фразу на дисплее: «Тебя ждет жена».

Наконец, мокрый и промерзший насквозь, я вставил ключ в замок и открыл дверь. Ступив внутрь, я сразу услышал звуки фа-мажорной сонаты Брамса. Играла моя любимая Эви. Обхватив инструмент и глядя в окно, она целиком отдалась музыке. Она сидела ко мне спиной.

Как обычно, фортепианный аккомпанемент звучал из динамиков. Эви играла так сосредоточенно, что не заметила моего появления. И только когда я выключил проигрыватель, она сообразила, что я пришел. Эви подняла голову. Не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я поднял палец к губам, призывая к молчанию.

Она беззвучно смотрела, как я иду к полке и беру ноты Брамса. Партию фортепиано.

Я сел за рояль, включил свет и стал листать ноты, ища то место, до которого она уже доиграла. Затем повернулся к ней и тихо сказал:

— С цифры сто девяносто четыре?

Она недоуменно кивнула.

Медленно, робко я начал ей подыгрывать.

Это оказалось нелегко, пальцы не слушались. Но пусть неуклюже, я все-таки играл. Я начал следующую тему. Один. Эви взмахнула смычком и сыграла ответный пассаж. Потом мы заиграли вместе и объяснились друг другу в любви посредством Йоханнеса Брамса.

Произошло чудо. И одновременно это было что-то очень естественное. Мы воссоединились в музыке. Продолжая играть, я стал думать, что вдруг позволило мне выйти из своего звукового плена. Точнее — беззвучного. Отчего я вдруг снова обрел голос. И запел.

Мы с чувством выдержали грандиозный финальный аккорд.

— Эви… — начал я. Она перебила:

— Давай сыграем вторую часть.

Она начала медленное пиццикато, перешла к тягучим плачущим нотам, перекрываемым моей партией, которая словно обнимала мелодию виолончели звуками рояля.

На какой-то миг во всем мире осталась звучать только одна мелодия — гармония наших отношений.

— Эви, я всегда тебя любил, — тихо сказал я. — Понимаешь, всегда! С того дня, как мы познакомились в университете. Только я был тогда слишком робок, чтобы тебе в этом признаться. Иногда, когда мы играли, я пробовал выразить это в музыке.

— Я знаю, — кивнула Эви. По ее щекам текли слезы. — Если б ты только расслышал, как я тебе отвечаю, ты бы меня ни за что не отпустил.

— Но ведь теперь это уже неважно, правда? — спросил я.

— Да, Мэт, — прошептала она. — Теперь мы вместе, а все остальное не имеет никакого значения.

Следующая часть была аллегро пассионато.

Примечания

1

Эскалоп (ит.).

2

Имена известных американских комедийных киноактеров немецкого происхождения братьев Маркс.

3

Персонажи романа Э. Сигала «Премия

Content

Эрик Сигал
Сценарий счастья

Пролог

ЧАСТЬ I Весна 1918 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ II Лето 1978

12

13

14

ЧАСТЬ III Нью-Йорк. 1981 год

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

ЭПИЛОГ

Примечания