Ани Сетон

Омела и меч

Глава первая

Поиски. — Квинт-знаменосец. — Предупреждение друида. — Сверкающее золото на священном дубе. — Навин-переводчик. — Предумышленная жестокость.

Квинт, стоя на борту римской военной галеры, нетерпеливо всматривался в клубящийся вокруг туман, туда, где проглядывали очертания высоких белых утесов.

Наконец-то Британия! Дикий туманный остров, о котором он мечтал все свои девятнадцать лет — или, по крайней мере, ему так казалось. Ибо Квинт не мог припомнить такого дня, когда бы он не слышал упоминания о жуткой и ужасной гибели своего прадеда Гая Туллия.

Я найду его, думал он с нарастающим возбуждением. Найду то место с золотым деревом и кругом камней под ним, даже если мне придется перетряхнуть каждый клочок этой варварской страны!

Он неловко двинулся по шаткой палубе, когда по галере ударила огромная волна. Потеряв равновесие, Квинт вцепился в раскрашенного орла на носу, но зеленая вода захлестнула его, и он покатился, клацая мечом, щитом и кирасой по мокрой палубе. Галерные рабы, хоть в это время и налегали с усилием на весла, чтобы подвести корабль к берегу против ветра, не замедлили расхохотаться.

Квинт, слыша это, покраснел, но, поднявшись, сделал вид, что ничего не заметил. Ниже достоинства римского солдата замечать, что галерные рабы вообще существуют. Но он бросил нервный взгляд в сторону кормы, где сгрудились десять других кавалеристов во главе со своим командиром. По счастью, центурион Флакк страдал морской болезнью, а прочие же, в отличие от Квинта, не имея личных причин стремиться на дикий, и лишь наполовину завоеванный остров, кутались в плащи.

Ветер становился резче, валы росли, и Квинт начал гадать, не отнесет ли их шторм через пролив, обратно в Галлию. Хотя стояла осень, не время для гроз, молния внезапно прорезала небо, и гребцы принялись причитать:

— Нептун! Нептун! Помилуй нас!

Квинт и сам пробормотал несколько молитв, обращенных, однако, по большей части к Марсу, богу войны, которого особенно почитал. Он обещал жертву Марсу, если высадка будет благополучна, но беспокоила его не столько собственная безопасность, сколько безопасность грузового судна, следовавшего за ними. Этот корабль перевозил лошадей, в том числе и Ферокса, коня Квинта — самое дорогое существо на свете, за исключением, конечно, матери и младшей слепой сестры, оставшихся в Риме.

Ферокс[1] был крупный, умный черный жеребец, столь же воинственный, как его кличка, и каким должен стать сам Квинт. Он вступил в римскую армию лишь в прошлом году, когда ему исполнилось восемнадцать, и не изведал еще ничего, кроме рутинной охранной службы в столице. В конце концов, дальний родственник по матери поспособствовал переводу Квинта в части, направляемые в Британию. И то родственнику пришлось потрудиться. Он даже направил петицию самому императору Нерону.

Гром прокатился над головами, и хлынул ливень. Квинт стиснул зубы, когда ледяные струи застучали по бронзовому шлему и потекли по спине под кожаной кирасой. Галерные рабы могут ныть и ругаться, но римский солдат обязан переносить такие трудности стоически.

К счастью, дождь сбил волны, и немного погодя под килем галеры уже хрустела прибрежная галька — не совсем там, где они намеревались высадиться, но все же это была земля. Грузовой транспорт вскоре показался из мглы и причалил рядом.

Квинт побежал туда, чтобы помочь лошадям. Ферокс задрожал и зафыркал, когда увидел хозяина, и послушно пошел по мелководью, где Квинт встретил своего черного жеребца и ласково его похлопал, тихо приговаривая: — Ну вот, старина — благодарение Эпоне[2], ты невредим!

О двух других лошадях, увы, сказать этого было нельзя. Они переломали ноги при падении на палубу во время качки, и Квинт вынужден был отвернуться, стыдясь подступивших слез, когда солдат перерезал лошадям глотки. Не было времени для проявления чувств. Флакк, центурион, уже носился вверх-вниз по берегу, выкрикивая приказы, проклиная погоду и вообще все на этом паршивом острове, где он уже прослужил несколько лет, прежде, чем его послали в Италию набирать новобранцев. Промозглый холод и моросящий дождь были особенно непривычны для солдат-южан, но они седлали лошадей, поднимались в седла и строились, закаленные суровой дисциплиной. Таким образом они поднялись на пологий утес и там разбили лагерь.

Никто не потревожил их. Молчаливый лес казался столь же необитаемым, как бурный океан под белыми утесами. Не было слышно ни одного звука, кроме дождя, и пока они ставили лагерь, Квинт даже испытывал некоторое разочарование, о чем немедленно и сообщил своему другу Луцию Клавдию Друзу, который был его ровесником и также уроженцем Рима, однако значительно более высокого происхождения — он был в дальнем родстве с покойным императором Клавдием.

— Я ждал, что мы увидим какие-нибудь признаки врага, когда высадимся, — угрюмо произнес Квинт, устраиваясь на земле под навесом из щита и придвигая к костерку кожаные сандалии, от которых валил пар. — Я думаю, туземцы настроены враждебно — нас ведь поэтому послали укреплять Девятый легион.

Луций пожал плечами, вытащил меч из ножен и отрезал себе кусок баранины.

— Хотел бы я снова оказаться в Риме, — заметил он, вздрагивая от холода. — Только представь себе: сияние солнца, ароматы цветов, мы все, стремящиеся на игры в Большой цирк, и повсюду прелестные девушки с золотистыми кудрями и милыми улыбками. О Юпитер! Даже толстая рожа Нерона в императорской ложе показалась бы мне сейчас прекрасной. Боги, конечно, сохранят нашего божественного цезаря, — поспешил добавить он.

Худое мрачное лицо Флакка показалось из-за костра.

— Меня тошнит от напыщенных молодых римлян вроде вас двоих! Здешнее племя в Кенте дружелюбно, но если исполнятся твои ожидания, Квинт Тулий Пертинакс, то, уверяю тебя, больше ты уже ничего не захочешь. Какой-нибудь дикарь, размалеванный синей краской, помчится, вопя, на тебя в боевой колеснице, и ты живо запросишься к маме, на свою хорошенькую беломраморную виллу, к ваннам с розовой водичкой — вот и все!

Ярость охватила Квинта, с языка его готово было сорваться множество язвительных слов в ответ, но он вынужден был их проглотить. Он ограничился тем, что прошептал Луцию:

— Этот испанский пес — всего лишь ничтожный провинциал! Ибо римская армия состояла из уроженцев всех завоеванных стран огромной империи, а в Девятом или «Испанском» легионе служило много испанцев, которых коренные римляне считали много ниже себя.

Когда Флакк удалился, чтобы сделать нагоняй кому-то на другом конце лагеря, Луций сказал:

— И почему ты перевернул небо и землю, чтобы тебя послали в Британию — ни за что не пойму! У меня-то не было выбора. Отец решил, что это будет для меня хороший опыт и воспитание. О Марс, я буду считать дни до возвращения домой!

Квинт молчал. Он не говорил никому, даже Луцию об истории, которая с детства зажгла его воображение, о странном чувстве, что в Британии его ожидает судьба, и о клятве, что душевный порыв заставил его дать много лет назад. Поспешной клятве, уверяла мать, слишком опасной, и вряд ли вообще выполнимой. И еще она упорно предупреждала об опасностях, надеясь этим смирить порывы своего сына. Поэтому в конце концов он перестал говорить о поисках золотого дерева и круга камней, но вовсе не прекратил постоянно об этом думать.

Квинт жевал баранину и ежился под холодным дождем, глядя на молчаливый, угрюмый лес. Неожиданно его прошибла дрожь. Ведь она должна была происходить где-то совсем рядом — подумал он — та давняя битва, в которой был захвачен его прадед Гай Туллий вместе со своим другом Титом.

— Что с тобой, Квинт? — спросил Луций, зевая и отрываясь от фляги с вином. — Почему ты так уставился на эти деревья?

Квинт отвернулся.

— Я думаю, где здесь произошла первая битва Юлия Цезаря. У меня был прадед, и он…

— О Юпитер! — прервал его Луций и снова зевнул. — Ты не можешь подумать о чем-нибудь другом? Какая разница, что произошло на этом проклятом месте больше ста лет назад? Хотел бы я, чтоб Цезарь оставался в Италии, где родился — тогда бы и я там оставался.

Квинт рассмеялся.

— Не слишком патриотическая мысль. Рим не был бы сейчас владыкой мира, если бы Юлий Цезарь сидел дома.

— Может, и не был бы, — согласился Луций без всякого воодушевления. — Эй, подвинься, ты занял все место у огня.

Это была неправда, но Квинт привык к ворчанию Луция, и был к нему привязан, отчасти потому, что лишь они двое из всего отряда прибыли из самого Рима. Он покорно подвинулся, и вскоре молодые люди уснули.

Когда следующим утром Квинт проснулся, дождь кончился, и, к тому времени, как он оседлал Ферокса и выехал вслед за Луцием по дороге через лес, возбуждение переполняло его. Дорога, по которой они следовали, была хороша — двадцать футов шириной, сложенная из булыжника, покрытого гравием. Прямая, как стрела, она вела в Лондон[3] через страну кантиев — мирного кентского племени. Эту дорогу, как и многие другие, выстроили римские легионы после второго и очень успешного вторжения в Британию семнадцать лет назад, когда сюда прибыл император Клавдий и победоносным маршем прошел на Колчестер.

— Представь себе! — сказал Квинт своему приятелю. — Здесь тащились слоны Клавдия — или он и верблюдов тоже прихватил? Несчастные туземцы, вроде этих, должно быть, ужасно перепугались. — Он кивнул в сторону деревни, которую только что заметили по правую сторону. Она представляла собой несколько круглых грязных хижин, сгрудившихся вокруг палисада из кольев. В воротах палисада сидела женщина и что-то сбивала в каменной ступке. Голова ее была непокрыта, платье, некогда яркое и украшенное вышивкой, превратилось в лохмотья. Рядом стоял голый маленький мальчик. Он был до крайности грязен. Когда легионеры проезжали мимо, оба — женщина и мальчик — подняли головы и пристально, без улыбки, уставились на них.

— Какого забавного цвета у них волосы, — заметил Квинт, оглядываясь на первых встреченных им британцев. — Рыжие, как кирпичная пыль. И почему они не приветствуют нас? В конце концов, они наши подданные. — Он говорил с прирожденным римским высокомерием, и холодный, безразличный взгляд женщины его раздражал.

Луций пожал плечами.

— Слишком глупы, — вяло бросил он. — Я всегда считал, что эти рыжие кельтские дикари очень глупы. О,RomaDea[4], как бы я хотел снова оказаться в цивилизованных краях! Ведь мы здесь не увидим ничего, кроме бесконечных лесов, неся службу на каком-нибудь мрачном сторожевом посту. Британцы сейчас совершенно с нами замирены, и наслаждаются благами римской цивилизации, добрым правлением и порядком, которые мы им принесли. Романтичные времена Юлия Цезаря и императора Клавдия миновали.

Квинт вздохнул.

— Да, я тоже так считаю, хотя Флакк говорит, что на севере могут быть неприятности.

— А, Флакк… — Луций понизил голос, бросив взгляд на командира. — Он пуглив как цыпленок, они все, испанцы, такие.

И далее молодые римляне ехали в молчании вслед за Флакком, но впереди остального отряда из восьмидесяти двух человек, именуемого «центурия» — сотня, ибо в прежние времена в нем всегда была сотня воинов. Луций и Квинт — оба прослужили недолго и звания имели невысокие. Луций был там оптио-ном, а Квинт — знаменосцем. Ему был поручен высокий штандарт со значком и эмблемами Девятого легиона, который был прикреплен к его седлу. Солнце играло на их начищенных бронзовых доспехах, на шлемах с плюмажами из рыжих конских хвостов,

длинных щитах и ножнах коротких, смертоносных мечей. Квинт и Луций, будучи превосходными наездниками, ехали без стремян, как и все кавалеристы. И, когда из-за высокого дерева неожиданно возникла белая фигура, простирая к ним руки, и лошади шарахнулись, молодые люди остались в седлах невозмутимы, хотя Флакк едва не свалился с коня.

— Гадес и преисподняя, что это значит? — в ярости завопил центурион, придя в себя и таращась на возникшее перед ним видение. — Эй ты, старый, прочь с дороги!

Старик покачал головой и что-то произнес на грубом, горловом языке, стоя прямо посреди дороги и воздев худые руки. Он был в поношенном белом плаще, сквозь седую бороду поблескивало золотое ожерелье с пестрым камнем в форме яйца. На лысеющей голове был венок из дубовых листьев, и Квинт расхохотался.

— Самое смешное зрелище со времен Сатурналий, — бросил он Луцию.

— Заткнись! — злобно рявкнул Флакк через плечо. Затем он подозвал переводчика. Тот подошел и отдал салют.

— Узнай, чего хочет старый козел, — сказал Флакк, — и побыстрее, или я его задавлю.

Переводчик снова отсалютовал и обратился к старику в белом плаще. Сам переводчик был британским заложником, взятым во время кампании Клавдия семнадцать лет назад и увезенным в Рим, где он провел все эти годы и прекрасно владел латинским языком. Это был высокий, костлявый, светловолосый человек средних лет. Имя у него было совершенно непроизносимое — что-то вроде «Ниамхвайии», поэтому римляне называли его его Навин.

— Этот старик, — сказал Навин, повернувшись наконец к Флакку, — наш Вер… — он осекся, и быстро поправился: — То есть, он один из британских жрецов, господин, Друид. Его имя — Конн Лир, он очень важный человек.

Навин смолк, и Квинт, наблюдая, неожиданно ощутил, что старик каким-то образом понимает латынь и поэтому внимательно слушает переводчика. После паузы Навин продолжал:

— Конн Лир пришел предупредить тебя, господин, чтобы ты не ходил в глубь страны со своими воинами. Он говорит, что мы должны при первой возможности вернуться в Галлию. Что его народ не хочет больше римлян на своей земле.

— Что! — Флакк разрывался между яростью и удивлением. — Ты посмел повторить мне эту наглую чепуху? Навин, ты свихнулся, и уж, конечно, старик тоже.

— Возможно, господин, — ровно произнес Навин. Его светло-голубые глаза глянули прямо в черные офицерские. — Но именно это он и сказал. Жрец внезапно положил руку на плечо переводчика и проговорил что-то еще — быстро и серьезно. Навин выслушал, затем повернулся к Флакку. — Он говорит, что он не хочет вреда римлянам, но все знамения и гадания предвещают ужасные беды. Священный заяц проезжал через Стоунхендж, великий круг камней на западе. Омела выросла на трех дубах возле Святого Источника Мабона, и море возле Колчестера стало красно, как кровь. Британские боги сказали: Возвращайтесь!

— Тьфу! — Флакк плюнул на дорогу к ногам жреца. — Взять его! — крикнул он Квинту. — Свяжи его и приволоки с нами. Мы докопаемся до дна этой истории, когда прибудем в гарнизон.

Квинт спрыгнул с седла, радуясь приказу. Так это друид! — думал он с жестоким возбуждением. Один из тех жрецов в белых одеждах, что убили его прадеда. Упоминание круга камней и омелы усиливало эту уверенность.

— Эй, седая борода, — воскликнул он надвигаясь на молчавшего друида и вытаскивая ременную петлю, чтобы скрутить старику руки, — иди сюда!

— Nego! — ответил старик по-латыни, и добавил что-то по-кельтски. Навин, бесстрастно стоявший рядом, перевел:

— Он говорит, что вы не имеете права ни связывать, ни принуждать его. Он пришел только предостеречь.

Квинт неизвестно почему заколебался. В горящем пристальном взгляде старика была непонятная сила.

— Поторопись, Квинт Туллий! — заорал Флакк, натягивая уздечку. —Тащи его в обоз — ты задерживаешь продвижение.

Квинт протянул руки с веревкой… и вдруг они словно наткнулись на невидимую стену. Зрение Квинта на миг замутилось, все, что он мог видеть — горящие глаза друида. Затем возник белый вихрь, и он услышал яростный вопль Флакка: — Во имя всех богов! Дурак, ты позволил ему уйти! Беги за ним!

— Бесполезно, господин, — холодно сказал Навин. — Друиды владеют магией и у них много скрытых убежищ в лесах.

Квинт, моргая, покраснел.

— П-прошу прощения. Я не знаю, что случилось… эти глаза…

Флакк, что еще удивительнее, не разразился потоком ругани, которой обычно приводил к порядку своих подчиненных. Напротив, он прикусил губу и бросил настороженный взгляд на рощу, где исчез друид. — В этой адской стране, — произнес он, переводя дыхание, — случаются странные вещи… ну, неважно. Старик безумен. — Он пришпорил коня и вскинул руку с мечом, в знак того, чтобы остальные продолжали марш.

Весь день и часть следующего, пока они не достигли Лондона, Квинт пребывал в смущении и замешательстве из-за того, что каким-то непостижимым образом их одурачил старый друид. Он пытался потолковать об этом с Луцием, но тому это вскоре надоело, и он принялся бубнить все известные ему любовные песни, а особенно одну, сочиненную самим императором Нероном, когда тот пребывал под чарами красавицы Акты. Повторяя имя прелестной греческой танцовщицы, Луций силился утолить тоску по дому и забыть о дожде, который зарядил снова. Но Квинт все еще думал о встрече с друидом, изза которой древняя история стала еще ярче и живей, чем в Риме, и пока они двигались дальше, он снова и снова возвращался к тому, что слышал от отца и старался припомнить новые подробности.

* * *

Прадед Квинта Гай Туллий был пленен британцами ровно сто четырнадцать лет назад, когда Юлий Цезарь попытался завоевать эту страну.

Гай в то время был офицером римской армии — центурионом, или капитаном Седьмого легиона. Тогда его легион перевели в Галлию, откуда Цезарь готовил вторжение.

Годом раньше Цезарь уже предпринял короткую экспедицию в Британию, но великому полководцу не повезло. Даже хуже, как сплетничали в Риме — он проявил себя плохим стратегом. Римляне прежде никогда не видели таких приливов, как в Северном море, ни таких стремительных, жестоких штормов, и на их флот обрушился ряд катастроф. Кроме того, британцы проявили себя истинными бойцами, отчаянно сопротивлявшимися засилью римлян. Цезарь вынужден был вернуться в Галлию и решил предпринять новую попытку на следующий год. На сей раз Цезарь собрал восемьсот различного класса судов, пять легионов и кавалерию, общей численностью около тридцати двух тысяч человек, так что британские передовые отряды, охранявшие великие белые скалы Дувра, устрашились таких мощных сил и отошли в свои глухие леса, где могли занять лучшую оборону.

Гай Туллий был суровым, храбрым солдатом, и его Седьмой легион был великолепен. Он был горд тем, что Цезарь выслал его вперед — занять деревянное укрепление на холме, которое варвары возвели за несколько миль от побережья. Седьмой легион легко захватил укрепление, но едва они успели водрузить там свои штандарты с орлами, новое несчастье обрушилось на римлян.

Снова, как и год назад, стихия разрушила все планы Цезаря. Поднялся прилив, разразился ужасный шторм, и весь флот был разнесен в щепки.

Гай находился рядом с полководцем, когда поступило известие. Он видел, как побагровела лысина Цезаря, как вспыхнули его глаза и стиснулись губы, когда Цезарь отдал приказ отступать — обратно на побережье.

Это было унизительно, особенно после тех язвительных насмешек, что вызывали захваченные британские пленники — крупного телосложения, со светлыми волосами и с синей татуировкой на лицах, носившие шлемы, увенчанные бычьими рогами и длинные штаны из крашеной шерсти, которые римляне находили смешными. Но в том, как британцы сражались, не было ничего комичного. Это Гай понял уже спустя несколько дней, когда были заложены новые корабли и Цезарь вновь предпринял наступление. Передышка пошла на пользу британцам. Они создали огромное войско, объединившее все соседствующие племена — не только кантиев из Кента, на чьей территории высадился Цезарь, но атребатов, живших много западнее, триновантов из Эссекса, даже иценов из Нерфолка. И британцы избрали единого полководца — Кассивелана, короля племени катувелланов, чья столица располагалась севернее маленькой деревушки Лондон, в месте, позднее называемом Сент-Олбанс.

Британская армия столкнулась с Цезарем в Кенте, примерно в двадцати милях от побережья, и римляне потерпели поражение и потеряли много людей, — обстоятельство, о котором Цезарь весьма кратко упомянул в отчете, который он позднее написал об этой кампании. Тяжеловооруженные римляне оказались бессильны перед стремительными подвижными британцами, перед их смертоносным обычаем сражаться на боевых колесницах с вращающимися ножами, закрепленными на осях колес. Влекли колесницы мохнатые маленькие пони, которыми было легко маневрировать в сутолоке боя.

Но вскоре Цезарь разработал эффективные приемы ведения войны с этими дикарями. Он пересек

Темзу и постепенно проложил путь к столице короля Кассивелана, и захватил ее. Но для Гая война кончилась с первым поражением.

Он и его друг Тит, другой центурион того же легиона, каким-то образом оказались отрезаны от своей когорты и были захвачены низкорослыми смуглыми воинами с гор на западе Британии. Эти коротышки, радуясь столь ценной добыче, как два римских офицера, поспешили отправить Гая и Тита в повозке куда-то на запад.

Тит выжил, чтобы рассказать дальнейшую мрачную историю сыну Гая в Риме — ту самую историю, которую Квинт столько раз слышал от своего отца. И теперь, вспоминая ее в той стране, где она произошла, Квинт чувствовал, как мурашки пробегают у него по спине — как и при рассказе отца.

Как рассказывал Тит по возвращении домой, они с Гаем страдали больше от стыда за свое пленение и тайного страха перед тем, что могло их ждать. Повозка день за днем тряслась через дикий, темный лес. Охранники не причиняли им вреда, по правде, они хорошо относились к ним, даже слишком хорошо, и Тит, который немного понимал по-кельтски, сообщил своему другу, что, сидя у костра, эти коротышки с выкрашенными синим лицами, постоянно говорят о «месте великих камней, месте жертвоприношений». Еще они упоминали бога Солнца, священный дуб и омелу, и жрецов-друидов. А когда их спрашивали об этом, британские воины неловко отводили взгляды и казались напуганными.

Наконец они достигли гигантского дуба на краю широкой равнины. На равнине располагались круги стоячих камней странной формы, высоких, как дома. Британцы остановились возле дуба и швырнули пленников на землю так грубо, что одна из веревок, опутывавших Гая, ослабла, но поначалу он не заметил этого от изумления.

Дуб сиял золотом. Его ветки были увешены золотыми браслетами толщиной с палку, а в его разветвлении под огромным шаром из омелы, покоился острый золотой серп.

Туземцы опустились на четвереньки, и, похоже, принялись молиться дереву. Затем они обратились к отдаленному кругу камней на равнине, и побежали туда, оставив на страже лишь одного человека. Охранник сделал несколько жадных глотков из рога с медом, уселся рядом с Гаем и задремал.

— Да будут милосердны боги наших отцов, — прошептал Тит. — Я слышал, что они говорили — они хотят принести нас в жертву в этом круге камней, разрезать нас на куски, чтобы почтить своего бога. Они пошли за жрецами.

— Нет, — так же шепотом отвечал Гай, высвобождая руку из веревок. — Мы еще не погибли. — Неожиданно свободной рукой он нанес беспечному стражнику столь могучий удар, что тот без звука повалился на землю.

Гай схватил нож британца, перерезал связывающие их узы, но бежать они не успели. Туземцы возвращались с десятком одетых в белое долгобородых друидов. Те кричали и размахивали золотыми копьями.

Тит не помнил в точности, что произошло, кроме того, что когда их окружили, Гай бросился к дереву в поисках оружия, более подходящего, чем нож, схватил золотой серп и при этом, зацепив омелу, сбил растение на землю.

Друиды и туземцы издали вопль ужаса. Они уставились на Гая горящими змеиными глазами и двинулись на него, медленно смыкая круг вокруг священного дерева и прислонившегося к нему римлянина.

— Беги, Тит! — крикнул поспешно Гай, — они забыли о тебе! — Он взмахнул золотым серпом.

И снова вздох вырвался у британцев, а затем — резкий приказ, и жрецы, все как один, подняли руки и метнули золотые копья. Гай упал, раз дернулся и затих, а британцы, переговариваясь, сгрудились вокруг, с благоговейным ужасом взирая на упавшую омелу и серп в руке римлянина. Потом Тит бросился бежать, и скрылся в лесу. Никто не обращал на него внимания, но вдали он услышал громкий крик друида:

— Не трогайте мертвого римлянина! К нему нельзя прикасаться. Он оскорбил наших богов. И будет непогребенным лежать здесь вечно!

Таков был конец истории, которую Тит рассказал, когда ему после невероятных испытаний посчастливилось вернуться в Рим. Но Квинт с детства постоянно задавал один серьезный, пугающий вопрос. Выходит, кости его прадеда все еще лежат там, в сердце Британии, под дубом? И отец Квинта торжественно отвечал, что скорее всего, так оно и есть. А Юлия, его мать, плакала и говорила, что именно с этого и начались все несчастья семьи Туллиев. Духи предков оскорблены, что один из них лежит непогребенным, и поэтому на семью пало проклятие.

По правде, дела семьи после гибели Гая и впрямь резко ухудшились. Туллии утратили милость императоров и потеряли влияние. Обычным явлением стали для них тяжелые болезни и ранние смерти. Отец Квинта скончался от лихорадки совсем молодым, четверо старших братьев умерли один за другим, а младшая сестра Ливия родилась слепой.

«Когда я вырасту, то поеду на мрачный остров туманов, — уверял в детстве Квинт свою мать, — и найду золотое дерево и под ним останки бедного Гая Туллия. Я добьюсь, чтобы он наконец был погребен, как полагается, а потом заберу золото и привезу его тебе».

Юлия всегда печально улыбалась, напоминая ему, сколь много времени миновало с тех пор, что того дерева, вероятно, более не существует, и жестоко тревожить ее бедное сердце бессмысленными разговорами.

И однако, думал Квинт, двигаясь по римской дороге на Лондон, у меня всегда было предчувствие, что однажды я окажусь здесь, и все еще есть предчувствие, что поиски увенчаются успехом, но как? И где? Когда?

Этого он не мог угадать, но удивление перед незнакомой новой страной не унималось, и за несколько миль до того, как они достигли Лондона, он пригласил Навина, британского переводчика, ехать рядом с ним.

— Странно, должно быть, возвращаться сюда после всех лет в Италии, — задумчиво произнес Квинт. — Где раньше был твой дом?

Беглая, мрачная вспышка блеснула в голубых глазах Навина. Впервые римский солдат заговорил с ним, как с человеком, а не пленником варваром или полезным орудием.

— Я был прежде вождем… племянником короля Кимбелина, — спокойно ответил он. — Я — триновант, из северной страны, где сейчас Колчестер, ваша столица. — Он немного помедлил, потом добавил: — Да, странно возвращаться домой. Оказаться здесь, — он взглянул на свинцовые, источающие влагу небеса, на грязные хижины, видневшиеся за береговой рощей, — после Рима.

Луций неожиданно перестал бубнить песню и оглянулся.

— Клянусь Венерой, вот уж в чем я согласен. Бьюсь об заклад, тебе так же хочется вернуться назад, как любому из нас. Когда я думаю о царственно жарком солнце, об изысканных удовольствиях, о термах, о пирах, вине и музыке… да, даже о наших ораторах! Благословенная толчея Форума, плеск наших фонтанов… О,RomaDea,RomaDea! — застонал Луций, обращаясь к богине-хранительнице любимого города.

— Рим для меня — не совсем то же, что для вас, — заметил Навин. Задумчивое выражение появилось на его костлявом лице. — А это, — добавил он с нажимом, — моя страна.

Луций пожал плечами и снова замычал песню, но Квинт обратил внимание на интонацию британца и впервые сомнение кольнуло его римскую самоуверенность. Добрый старый Навин путешествовал с отрядом с тех пор, как присоединился к ним в Риме. Скромный, вежливый человек, вполне романизированный по одежде и речам, и преисполненный, как, естественно, предполагалось, благодарности, за те блага, что были ему предложены. Конечно, все британские пленники совсем отбились от рук, про это знал каждый. И каждый видел царский прием, который оказал император захваченному британскому королю Карактаку. Неудивительно, что британцы ныне проживают столь мирно под благодетельным римским правлением.

А что до вчерашнего предупреждения друида… Конна Лира… то, конечно, все это суеверная чепуха. Однако, хотел бы я точно понять, что он сказал, — подумал Квинт.

Он обернулся и окликнул отставшего Навина. Переводчик пришпорил коня и снова поехал рядом с Фероксом.

— Я бы хотел узнать несколько британских слов, — сказал Квинт. — Научи меня.

Навин, казалось, изумился. Глаза его снова блеснули, и он с сомнением посмотрел на привлекательное, горбоносое лицо собеседника.

— Довольно редко бывает, чтобы римлянин сам проявил интерес к языку своих подданных, Квинт Туллий.

— Ну, я думаю, это должно быть полезно. Хочется знать, что будет происходить кругом. Как будет, к примеру, «конь»? — он похлопал по шее Ферокса.

— У нас есть несколько диалектов, — ответил Навин, — но я научу тебя словам, которые распространены у большинства британцев.

К тому времени, как они пересекли длинный деревянный мост через Темзу и достигли разбросанных строений Лондона, Квинт выучил около двадцати общекельтских слов и был готов к дальнейшим испытаниям. Однако, он не нашел их в Лондоне, который оказался довольно жалким местечком. Река была полна круглых дощатых рыбачьих судов и торговых кораблей из Галлии, и над пристанью несся гомон моряков. Сам город был жалок и уродлив. Одноэтажные дома в основном представляли собой плетеные хижины, обмазанные глиной и крытые камышом. Даже военные и административные здания были грубо сколочены из неотесанных бревен. Здесь и там в предместьях отставные ветераны возводили себе роскошные виллы, но город, несмотря на то, что там жило и работало несколько тысяч человек, выглядел лишь временным поселением.

— Ни приличного форума, — ныл Луций, когда они миновали базарную площадь по утоптанной земле, — ни терм, ни цирка… даже храма нет.

Они достигли военной штаб-квартиры, и Флакк направился доложить о прибытии своего отряда. Вернулся он почти сразу.

— Нас немедленно направляют в Колчестер. Там встретимся с губернатором.

— Но я думал, — сказал Квинт, — что мы остановимся в Лондоне, а потом отправимся на север, в Линкольн, укреплять Девятый легион…

— С каких это пор ты стал обсуждать приказы? — огрызнулся Флакк. — Они изменились, и все. Один из местных корольков умер, и возникли волнения.

Он вскарабкался на коня и дал сигнал выступать.

— Итак, с Лондоном покончено, — заметил Луций. — Pie то, чтоб я жаждал остаться… Ох, опять леса, — начал он, когда они свернули на восток. — От очаровательного разнообразия этой картины меня уже выворачивает, а уж погода… — при этих словах дождь зарядил еще сильнее.

— Перестань ворчать, — добродушно сказал Квинт. — В конце концов, нас посылают в столицу, а это, говорят, вполне приличное место. Может быть, там имеются смазливые британские девушки, и еще какие-нибудь развлечения.

— Ха! — угрюмое восклицание Луция выражало абсолютное недоверие.

Но Колчестер действительно оказался вполне приличным провинциальным городом. Раньше это была столица северной Британии, а император Клавдий, во время своего пребывания там, приказал превратить город в столицу римской провинции.

Молодые люди воспрянули духом, когда увидели мощеные улицы, каменные виллы, винные лавки — совсем как дома. Правительственные постройки, базилика и дворец стояли на углах форума, где красовались возвышение для ораторов, внушительная статуя крылатой Виктории и меньшие алтари Юпитера, Марса, Минервы и других богов. Но все они затмевались огромным зданием, высившимся в центре форума. Оно было достаточно велико, чтобы вместить тысячу человек, и, судя по множеству бело-золотых колонн и резным карнизам, несомненно являло собой храм.

— Что это? — воскликнул Квинт, удивленный такой неожиданной роскошью, и Навин, остававшийся рядом, и на протяжении трех дней марта учивший его кельтскому языку, сухо ответил:

— Это храм Клавдия, посвященный нашему великому и оплакиваемому покойному императору.

— Недурно! —. неохотно признал Луций, с некоторым самодовольством, ибо он гордился своим родством с Клавдием и надеялся использовать его для будущего продвижения по службе, и соответственно, скорейшего возвращения домой.

Впечатление Квинта от роскошного храма было менее личным.

— Неужели британцы действительно поклоняются духу своего завоевателя? — медленно спросил он у Навина.

В углах рта британца чуть дрогнули мускулы.

— Несомненно, — произнес он странным голосом, — но ты забываешь, господин, что я не был дома много лет.

Этому человеку известно то, чего я не знаю, — подумал Квинт, — или мне мерещится?

Пока они двигались вдоль форума по направлению к штаб-квартире. Квинт с удивлением разглядывал прохожих. Здесь были и римские граждане в белых шерстяных тогах, и рабы в коротких туниках, и богатые британцы в тартановых штанах и плащах, сколотых бронзовыми пряжками, и британцы очень бедные, обряженные в козьи шкуры. Но все они, включая даже римлян, жались к стенам, когда мимо проходили легионеры, и отдавали салют на манер армейского, крича: «Добро пожаловать, римские орлы, добро пожаловать!» Без сомнения, поселенцы были хорошо вымуштрованы.

Флакк отправился с рапортом, а младшие офицеры должны были сопровождать солдат в казармы. Квинт сразу проследил, чтобы Ферокс был поставлен в стойло и накормлен, но, когда он вернулся к Луцию, то узнал, что им обоим велено незамедлительно явиться к губернатору.

В «Имперском» дворце было тепло и уютно, как с удовольствием отметили продрогшие молодые римляне. Промозглая темень настала вслед за очень ранними сумерками, свойственными северному климату. Дворец был добротно выстроен из мрамора и обожженного кирпича. Атриум — большой центральный зал — был устроен под крышей, чего никогда не делали дома, а мозаичные полы обогревались расположенными под ними трубами с горячим воздухом.

Раб провел Квинта и Луция в украшенный фресками зал, где горело шесть факелов и множество масляных ламп. Эта иллюминация освещала зловещую группу, собравшуюся вокруг заваленного пергаментом стола.

— Верховный главнокомандующий! — прошептал Квинт, глядя через зал на два высоких кресла, похожих на троны, одно из них занимал краснолицый мужчина с бычьим загривком в роскошных позолоченных доспехах, который не мог быть ничем другим, как Светонием Павлином, военным правителем Британии. Другое кресло занимал жирный коротышка, покатыми плечами, лысой головой и выпученными глазами напоминавший жабу. Его белая тога была украшена золотом и окаймлена пурпурной полосой, так что опознать этого человека тоже было нетрудно. Это был Дециан Кат, имперский прокуратор Британии. В его ведении находились все гражданские дела, и он лишь немногим уступал могуществу губернатора. А возможно, он и не признавал себя менее значительной фигурой, ибо говорил непрерывно — визгливым фальцетом, лишь изредка прерываемым короткими отрывистыми репликами Светония.

— Интересно, чего они хотят от нас, — пробормотал Луций, когда минут через двадцать по прибытии они так и не дождались, чтоб их заметили. Флакк тоже был здесь, равно как и несколько других центурионов, а также старших по званию офицеров — трибунов и префектов.

Четверо командиров легионов — легатов и несколько патрициев в тогах собрались вокруг губернатора и прокуратора, но о чем идет речь, расслышать было трудно, до тех пор, пока Кат внезапно не вскочил, стукнув по столу пухлой белой рукой, и не возопил:

— Говорю вам, это случай, которого я дожидался! Мы покажем этим пустоголовым дикарям, как делаются дела! Мы взыщем все долги, и еще окажемся в выигрыше, когда наложим руку на спелые, сочные сокровища иценов, которые были от нас предательски укрыты! Огромная контрибуция, посланная нами Нерону — да хранят боги его императорское величество в здоровье и благополучии, потрясет его! — Кат облизнул розовые губы, растянувшиеся в ухмылке. — Император будет доволен всеми нами, — добавил он несколько тише, глядя — как будто тот смел возражать ему — на губернатора, который тоже встал, клацнув о стол мечом с золотой рукояткой.

— Если ты, Дециан Кат, прекратишь говорить хотя бы настолько, чтобы выслушать меня, — рявкнул Светоний, дергая тяжелой челюстью, — то, возможно, УСВОИШЬ, что я полностью согласен с тобой и не собираюсь вмешиваться в твои мелкие интриги с племенем иценов. Мои интересы лежат в другом месте — на западе. Я собираюсь покончить с опасной верой друидов раз и навсегда, даже если мне потребуется загнать это подлое жречество в ирландское море!

— Ага, — подумал Квинт, это уже интересней. Итак, мы выступили против друидов? Он осторожно передвинулся вдоль стены поближе, чтобы лучше видеть и слышать.

Разговор был продолжен. Один из присутствующих, высокий старик в тоге, называемый Сенека, отпускал редкие комментарии, к которым остальные прислушивались весьма уважительно. Этот Сенека был философом и писателем — Квинт читал некоторые его книги, когда еще учился в школе, а также, к удивлению Квинта, как явствовало из беседы, ростовщиком. Здесь были командиры четырех легионов, расквартированных в Британии — Второго, Девятого, Четырнадцатого и Двадцатого. Квинт распознавал по значкам, кто из легатов каким легионом командует, и особенно обратил внимание на легата Девятого «Испанского» легиона из Линкольна. Именно туда направлялся его отряд, и этому офицеру, Петилию Цереалису, предстояло стать его командиром. Он выглядит отлично, с облегчением подумал Квинт. Легат казался очень молодым для столь высокой должности. Он был строен, кареглаз, и производил приятное впечатление компетентности и силы.

Через некоторое время Квинт начал понимать, о чем речь. На северо-востоке отсюда лежала большая страна, принадлежащая богатому племени иценов. У них был король Прасутал, который неделю назад умер, не оставив прямых наследников, кроме жены Боадицеи и двух юных дочерей. Будьте уверены, ицены заключили с Нероном мирный договор, исправно платили дань и сдали все оружие, в соответствии с римскими указами. Вдобавок король назвал Нерона сонаследником своих жены и дочерей — в качестве жеста доброй воли. Но Кат, жабоподобный прокуратор, не видел оснований, почему это обстоятельство должно иметь значение теперь, когда король умер. Прасутал правил процветающим королевством, и было известно, что он владел огромным состоянием, хранимым в золоте. Верхом глупости было бы позволить слабой женщине и двум девчонкам позволить захватить его полностью.

— Хорошо, договорились, — сказал наконец губернатор Кату. Твоей личной гвардии должно быть достаточно. Но я дам тебе специальное подкрепление, отряд копейщиков. В конце концов, ицены сейчас безоружны и в любом случае не смогут тебе противостоять. Что до меня, то я завтра отбываю в Уэльс с основными силами.

Легат Петиллий неожиданно поднял руку.

— Губернатор, — сказал он, — боюсь, что этот план оскорбит иценов больше, чем вы оба предполагаете. Я слышал, что королева Боадицея — гордая и неистовая женщина. Кроме того, подобная политика представляется мне опасной… весьма опасной.

Губернатор, собиравший пергаменты со стола, поднял голову. Его красное лицо сделалось пурпурным, однако, он имел причины доверять Петиллию, и лишь сдержанно спросил:

— Ты полагаешь, что мое правление в Британии противозаконно?

Молодой легат, не смутившись, улыбнулся.

— Я полагаю, что подобные меры против иценов могут подорвать доверие к Риму.

— Полная чушь! — прервал его Кат своим визгливым пронзительным голосом. — Эта страна нуждается в уроке, и она его получит, иначе начнутся беспорядки. Мы обязаны показать, кто здесь хозяин!

Светоний глянул на Ката с некоторым отвращением, но вежливо ответил Петиллию:

— Я понимаю тебя, мой друг, но согласен с Катом. Кроме того, ицены сами по себе ничего не представляют… Это беглые друиды, они — причина всех бед… Кстати, я вспомнил… — он глянул через комнату на Флакка. — Центурион Девятого, где молодой знаменосец, который столкнулся с жрецом?

Флакк отдал салют, развернулся и, увидев Квинта, сказал:

— Подойди к губернатору… здесь, твое превосходительство, также мой оптион Луций Клавдий, который был свидетелем.

Луций со всем рвением шагнул вперед.

Молодые люди пересекли комнату и встали у стола. После нескольких вопросов губернатор отпустил Луция, к глубокому разочарованию последнего, ибо ему не представилось случая упомянуть о родстве с императором Клавдием, но Квинта задержал много дольше.

— Ты думаешь, — хмурясь, спросил Светоний, — твое оцепенение вызвано тем, что друид напустил на тебя злые чары?

— Не совсем. Главным образом сила была в его глазах. Я… чувствовал себя дураком.

Светоний кивнул, разглядывая знаменосца. Блестящий образец римской молодежи — сильный, красноречивый и образованный. Качество рекрутов, поставляемых нам, заметно улучшается, — подумал он.

— Не знаю, кто был этот тип, отбившийся от стаи, — сказал он возвращаясь к друиду. — Я был уверен, что мы вытеснили их всех и заперли на «священном» острове Энглси в Уэльсе, где я и собираюсь покончить с ними окончательно и бесповоротно. Но мы должны позаботиться и об этом. Терций Юлиан!

Офицер личной гвардии губернатора шагнул вперед.

— Слушаюсь, господин.

— Возьмешь солдат, направишься в Кент, найдешь жреца и предашь его смерти. Затем присоединишься ко мне в Уэльсе.

И снова его прервал Петиллий Цереалис.

— Но, губернатор, из показаний следует, что друид сказал, будто он миролюбиво относится к римлянам и пришел лишь их предупредить.

— Ну, тогда заточи его, — безразлично сказал губернатор. Посади его в подземелье под казармами в Лондоне, но будь осторожен, чтоб он не сыграл с тобой какую-нибудь шутку.

— Только не со мной, господин, — отвечал Терций Юлиан, уделив Квинту покровительственный взгляд.

Губернатор махнул рукой, отсылая его. Квинт попятился, но неожиданно вновь раздался скулящий голос прокуратора. Он затребовал дополнительную охрану, которую Светоний обещал ему для устрашения иценов.

— И я возьму с собой этого, — заявил он и ткнул жирным пальцем в Квинта, словно заказывая кусок говядины. — Он производит хорошее впечатление.

Сердце Квинта заныло. У него не было ни малейшего желания попадать в милость к прокуратору, равно как и принимать участие в деле, которое походило на бесславное нападение на женщин и детей.

Но ничего нельзя было изменить. Квинт оставался в Колчестере, будучи временно включенным в личную гвардию прокуратора. Девятый же легион следующим утром отправлялся маршем на Линкольн — включая новую когорту с Флакком и Луцием — к нескрываемой досаде последнего. У него не оставалось времени вкусить удовольствий Колчестера, и он откровенно завидовал тому, что считал удачей Квинта.

— Что же, — сказал Квинт, когда друзья прощались, — мы никогда не бываем довольны. Я бы предпочел служить у легата Петиллия, и мне не нравится этот Кат. Я буду рад, когда дело в Норфолке закончится, и я смогу присоединиться к своему легиону. Однако, клянусь Фуриями — почему меня не послали с губернатором сражаться с друидами? Вот, чего бы я действительно хотел!

— Потому что, — отвечал Луций, раздраженно очищая грязь, налипшую на его элегантную бронзовую кирасу, — армия никогда не представляет тебе шанса делать то, чего ты хочешь. Что и требовалось доказать.

А также, — мрачно подумал Квинт, — ни малейшего шанса отыскать гигантский круг камней в стране маленьких смуглых человечков на западе. Он уже обнаружил, что остров много больше, чем он себе представлял, и придется пока изгнать все мысли о поисках и вернуться к настоящему.

Квинт прожил в казармах Колчестера несколько дней, когда был не на службе, держался в стороне от собратьев-солдат, или ездил на Фероксе по прихваченным морозом дорогам за городом. Он вяло флиртовал с дочерью галльского виноторговца, потратив при этом некоторую сумму на товары ее отца. И без энтузиазма ждал приказа Ката сопровождать прокуратора в страну иценов.

Приказ поступил холодным зимним утром, когда хлопья снега сыпались с хмурого неба. И Квинт отправился на север в обществе двух сотен самых грубых и самых жестоких людей, каких он когда-либо видел — конной гвардии прокуратора.

Глава вторая

Дворец королевы Британии. — Дружеский жест. — Унижение гордой королевы. — Британская девушка, спасенная от римской жестокости. — Крик лисицы.

У них ушло три дня на преодоление шестидесяти миль между Колчестером и страной иценов, ибо, несмотря на то, что все стражники были конными, они не могли двигаться быстрее носилок Ката. Прокуратор путешествовал на некоем роскошном ложе, украшенном имперскими орлами, которое несли рабы. Оно обогревалось, вдобавок, жаровней с углями, а Кат, расположившись в гнезде из одеял на лисьем меху, постоянно отдавал распоряжения крутившимся вокруг рабам, особенно Гектору, сицилийцу с глазками-бусинками, который, благодаря своей ловкой лести, стал доверенным лицом и фаворитом прокуратора.

Гвардию возглавлял центурион Отон, великан-бельгиец, обладавший внешностью и темпераментом дикого кабана. Он мучил своего коня, орал на подчиненных, но с Катом был тише воды и ниже травы, и прокуратор был к нему весьма милостив. Хотя все стражники формально считались римлянами, большинство из них было федератами различных национальностей и с разных краев широко раскинувшейся империи. Это были жестокие боевые машины, и по большей части, столь же нерассуждающие, как и гладиаторы, крошившие друг друга на аренах римских цирков. Квинт чувствовал себя среди них совершенно чужим, и, когда они остановились лагерем в темных ночных лесах, держался рядом с Навином, который тоже отправился с ними в качестве переводчика. На третий день они выбрались из леса и увидели столбы дыма из тысячи очагов, и огромный круглый земляной вал, ограждавший город иценов.

— Ха, — воскликнул Кат, высунувшись из носилок. Глаза его блестели от алчности. — Похоже, они процветают. Это лучший туземный город, какой я видал!

Большинство домов были каменными, а посреди них высилось большое двухэтажное строение. В нем было множество окон, завешенных оленьими шкурами, а на каменной стене над высоким порталом был укреплен большой, сияющий золотой щит.

— Несомненно, дворец, — сказал Кат. — И где они взяли достаточно золота, чтобы отлить такую штуку?

Кавалькада подъехала к вратам городской стены, и Отон, забарабанив в них рукояткой меча, крикнул:

— Дециан Кат, имперский прокуратор Рима, желает войти!

Ворота сразу распахнулись, и вышел старик, кланяясь и выкрикивая кельтские приветствия. Навин выступил вперед.

— Он говорит, что королева с готовностью ожидает тебя, о прокуратор. Добро пожаловать и входи.

Кат ухмыльнулся и медленно подмигнул Отону. Гвардия, Кат, и слуги двинулись по узким улочкам. Испуганные люди выглядывали из дверей, а затем быстро исчезали. Нервно хихикающая маленькая девочка выбежала из круглого каменного дома, сунула в руку прокуратора глиняный кубок с янтарной жидкостью и поспешно метнулась обратно.

— Тебе хотят оказать уважение, прокуратор, — объяснил переводчик. — Это их превосходный вересковый эль.

— Фи! — скривился Кат, понюхав эль и выплеснул его наземь.

Несколько деревянных ступеней вели к порталу дворца, а на этих ступенях стояли четыре женщины.

Центральная фигура была столь непостижима, что у приближающихся стражников вырвался вздох, и Квинт воззрился на нее в изумлении.

Королева Боадикка, или, как ее называли римляне, Боадицея, была величественной полногрудой женщиной, ростом не уступавшей Квинту. Ей уже исполнилось сорок, но ее волосы, ниспадавшие до колен, по-прежнему были цвета спелой пшеницы или же оплечья из чистого золота, полумесяцем лежавшем на ее груди. Ее красно-лиловое шерстяное платье было перехвачено золотым поясом. На круглом широкоскулом лице гордые глаза сияли ледяной синевой.

Когда носилки прокуратора остановились перед ней, королева склонила величественную голову и произнесла с акцентом, но на правильной латыни:

— Приветствую вас, римляне. Я знаю, что вы пришли утешить меня в потере моего возлюбленного мужа, и помочь в управлении моим народом.

Она улыбнулась, и, спустившись по ступеням, протянула прокуратору ветку омелы с белыми ягодами.

— Это еще что? — буркнул прокуратор, уставившись на омелу.

— Наш самый священный символ, — торжественно сказала королева. — Я даю его тебе в знак дружбы между Римом и иценами.

— Ты отдашь гораздо больше, чем пучок ягод, и раньше, чем думаешь, — пробормотал Кат, выбираясь из носилок, и небрежно махнул рабу, чтобы тот взял ветку омелы.

Глаза королевы сузились при виде подобного оскорбления, но она лишь слегка поклонилась и продолжала, указывая на двух девушек, стоявших на ступенях:

— Это мои дочери.

Принцессы были высокими, рыжеволосыми девушками лет восемнадцати. Они выглядели столь же гордыми и царственными, как их мать, но не обладали красотой, которой та должна была отличаться в юности. Стражники, глядя на пышнотелых и златокудрых принцесс, разразились сальными шутками, свистели и причмокивали, однако глаза Квинта остановились на третьей девушке, прятавшейся за спиной принцесс, ибо она была много меньше их ростом. Ее волосы были не огненные, как у других женщин, но мягкого каштанового цвета. Они падали волнами до пояса, и в них играли отблески солнца. Она не носила украшений, за исключением покрытой эмалью бронзовой пряжки, скреплявшей ее шерстяное платье. У нее было тонкое, нежное лицо и очень большие серо-голубые глаза, взиравшие на римлян с удивлением и некоторым отвращением.

Королева и ее дочери повернулись, чтобы проводить Ката во дворец. Другая девушка тоже повернулась, и ее глаза встретились с восхищенным взглядом Квинта.

В тот миг, когда их взгляды пересеклись, Квинт испытал вспышку интереса. И более, чем интереса — острое чувство симпатии и желание погладить эти мягкие каштановые волосы. Выражение его лица, должно быть, изменилось, потому что девушка одарила его невольной беглой улыбкой, а затем поспешила через портал вслед за остальными.

В ту ночь не случилось ничего особенного. Кат остался во дворце вместе с Огоном и всеми рабами, и королева Боадицея приняла их весьма почтительно. Квинт и остальные стражники расположились в лагере за городской стеной, чтобы ожидать приказов, которые, как полагал Квинт, не поступят.

Ицены приняли их с доверием, и, конечно, даже Кат не станет выставлять излишних требований. Римляне не воюют с женщинами, и не нападают без предупреждения. Завтра, без сомнения, они отправятся назад, в Колчестер, вместе с какими-нибудь трофеями, которые старый негодяй выманит у бедной королевы, и все будет кончено. Несмотря на слабое сожаление из-за того, что он никогда больше не увидит неизвестную девушку, Квинт вздохнул с облегчением.

Он совершенно ошибся во всех своих предположениях.

На следующее утро гвардии было приказано возвращаться во дворец пешим порядком, оставив лошадей за городом. Во дворе их встретил Отон.

— Веселье скоро начнется, мальчики! — заорал он. — Прокуратор велел вам пока глотнуть доброго римского вина, которое припрятали эти скоты. Вот оно! — Он кивнул в сторону двух огромных амфор, выставленных во двор. В них плескалось красное вино. Ясно было, что Отон уже успел основательно к нему приложиться, и его люди, рыча от удовольствия, поспешили сравняться с ним. Квинт к ним не присоединился. Ему не хотелось пить. Эти пьяные громилы ничем не напоминали тех дисциплинированных римских солдат, среди которых он служил. Конечно, с презрением подумал он, ведь Кат не военный полководец, а всего лишь гражданский чиновник.

Он взглянул на портал дворца, когда звенящий яростью женский голос воскликнул по-латыни:

— Никогда! Никогда этого не будет! Невозможно, чтобы император Нерон так оскорбил своих верных союзников!

Квинт покосился на Отона и стражников, которые продолжали толпиться вокруг амфор с вином, и толкнул тяжелую деревянную дверь.

В низком длинном зале было тесно и дымно от большого очага посередине, однако он сразу увидел группу взволнованных людей вокруг Ката и королевы Боадицеи. Эти двое стояли у огня. Боадицея возвышалась над прокуратором, окруженным своими рабами. За королевой стояли с десяток ее родичей и высокородных иценов — высоких, рыжебородых людей в рогатых шлемах и безоружных, в соответствии с римскими законами. Они казались растерянными, озабоченными, стремясь уследить за латинской речью, которой их королева так хорошо владела.

Женщины тоже были здесь, сбившись за огромным ткацким станком в углу. Квинт разглядел среди них обеих принцесс и миниатюрную девушку с каштановыми волосами.

— Как я понимаю, — тихо произнес Кат, набычившись лысой головой на Боадицею, — ты отказываешься подчиниться приказам нашего блистательного императора…

Боадицея вздрогнула, ее лицо побелело, глаза вспыхнули, и она воскликнула с гневной насмешкой:

— Приказу, чтобы я отреклась? Чтобы я подчинила свой народ и свое королевство тебе, чтобы я отдала тебе наследство моих детей и склонилась ниц, как жалкая рабыня? Да, прокуратор. Я отказываюсь! — Ага… — протянул Кат, удовлетворенно улыбаясь. Он повернулся и выкрикнул приказ Гектору-сицилийцу, главному среди рабов. Тот метнулся к двери и там столкнулся с Квинтом.

— Назад, на пост! — прошипел Гектор. — Время настало.

Квинт нахмурился, но вышел во двор, где раб передавал команду Ката Отону.

Свинячьи глазки центуриона зажглись, он встряхнул головой, чтобы разогнать винные пары.

— Стройтесь! — заорал он. — Во дворец! Не позволяйте иценам бежать, но и не убивайте без нужды!

Двести стражников вытащили мечи из ножен и ринулись вперед. Квинту пришлось присоединиться к ним. Они ворвались в зал так быстро, что ицены поначалу растерялись. Затем они принялись защищаться — в ход пошли кулаки, зубы, скамейки, кувшины, но в ответ беззащитные ицены получали удары мечами плашмя. Рубить и колоть им тоже пришлось, в чем приняли участие рабы Ката. Сам прокуратор, чтобы уберечься от схватки, влез на стол, пританцовывая от возбуждения.

Вскоре все оставшиеся в живых ицены были связаны и свалены, как дрова в углу зала, а Отон, которому удалось схватить королеву, проволок ее по полу.

— Поставь ее! — завизжал Кат. — Сейчас Боадицея узнает, как Рим наказывает тех, кто противится его мощи!

Он махнул Гектору, вбежавшему с большой черной трехвостной плетью. Отон, поставив королеву на ноги, держал, ее за локти, когда раб, хихикая, взмахивал плетью. Она свистела в воздухе, длинные хвосты, как змеи снова и снова обвивались вокруг тела Боадицеи. Ее шерстяное платье было разорвано в клочья, кровь, струившаяся по плечам, склеила золотые волосы. Она не издала ни звука, но стояла молча как камень, лицо ее посерело, как пепел, а глаза были тусклые и ужасны словно глаза мертвой.

Кричали ее дочери, и Квинт, в ярости и тоске при этих воплях, повернулся, чтобы увидеть, как два здоровенных солдата сгребли двух рыжеволосых принцесс и потащили их из зала.

Кат тоже повернулся и рассмеялся.

— Пусть себе, — сказал он. — У моих солдат в последнее время жизнь была скучная, они жаждут немного поразвлечься… Прекрати, — бросил он рабу, который опустил плеть. — Без сомнения, королева усвоила урок. Убрать ее с дороги и обыскать дворец — начните вот с этого сундука.

Пока Кат говорил, Квинт неожиданно поймал взгляд запомнившейся ему девушки. Она пыталась укрыться за ткацкие станки, и на нее надвигался коренастый солдат-франк.

Квинт одним прыжком оказался рядом с франком и свалил его на пол.

— Сюда, быстрее! — крикнул он девушке, но та только смотрела на него в немом ужасе, и он подхватил ее и вынес через дверь, что вела в боковой двор. Глотнув холодного воздуха, она принялась отчаянно сопротивляться, вцепившись ему в лицо и силясь выцарапать глаза.

— Нет! — воскликнул Квинт. — Я не причиню тебе вреда. — Он не осмеливался отпустить ее, потому что франк прогромыхал во двор вслед за ними. — Дурочка! — сердито произнес он, пока бежал с ней через двор. — Я пытаюсь тебе помочь!

Она плохо понимала его слова, но уловила их смысл. Затихла, что-то неожиданно прошептала и указала на круглое строение на высоких столбах. Это был амбар, и Квинт понял, что она имеет в виду. Он втолкнул ее туда через закрытую дверь, вскарабкался сам и втянул за собой приставную лестницу, а подоспевший франк внизу бешено ругался.

— Бесполезно, мой друг, — сказал Квинт, издевательски глядя на него, — тебе сюда не залезть. Ступай отсюда побыстрее.

Франк взглянул на обнаженный меч Квинта, готовый к бою, на холодные, пристальные глаза молодого римлянина, пожал плечами и пошел прочь.

Квинт опустил меч и заглянул в амбар. Девушка лежала, сжавшись, на груде зерна и всхлипывала. Он сел рядом и осторожно погладил ее по плечу.

— Думаю, тебе лучше оставаться здесь, пока я не найду какой-нибудь способ увести тебя подальше от… от того, что происходит во дворце.

Девушка немного знала латынь, и на сей раз поняла, что он сказал. Она вздрогнула, прикрыла лицо руками, и что-то прошептала на родном языке. Затем медленно перевела.

— Ненавижу тебя, римлянин, — процедила она сквозь зубы. — И буду ненавидеть до смерти.

— Понимаю, — сказал Квинт. — И не виню тебя. Но ты не должна думать, что все римляне такие.

Она вскинула голову и уставилась на него огромными серыми глазами.

— Римляне — звери… как волки… предают, грабят… и ты тоже.

— Я так не считаю, — мягко произнес Квинт, — но это не важно. Кстати, как тебя зовут?

Она перестала плакать и уже спокойно взглянула на него во тьме амбара. Он заметил, что несмотря на свой страх, эта хрупкая на вид девушка сохраняет удивительное самообладание. Затем она произнесла кельтское имя.

— Регана? — с трудом попытался повторить он. — Это твое имя?

— Да, — ответила она. — Я приемная дочь королевы Боадицеи. Мои родители умерли. Она была мне матерью. Никогда я не забуду того, что вы сегодня с ней сделали… и с моими назваными сестрами принцессами.

Квинт ничего не ответил. Импульсивно он протянул руку и коснулся пушистых, растрепанных волос, падавших ей на спину. Она отпрянула, будто он ее ударил и вскинула руки, изготовившись к защите.

— Послушайте, Регана, — холодно сказал Квинт, скрестив руки на груди, — я не хочу тебе зла. Ты не должна меня бояться. А теперь — куда мне тебя отвести, чтоб ты была в безопасности? Думай!

Она постепенно расслабилась, сидя на груде зерна, и, полуприкрыв глаза, изучала его из-под густых ресниц. Его шлем был украшен красным плюмажем, и в полутьме поблескивал выгравированный орел — ненавистный римский знак. Но лицо под шлемом — правильное, обветренное, и спокойные темные глаза были привлекательны.

Взгляд ее смягчился, она собралась что-то сказать, когда снаружи раздался долгий, всхлипывающий вопль, отчаянная мольба к кельтским богам о помощи, и взрыв пьяного хохота.

Она побелела, страх вернулся на ее лицо. Ее затрясло, хоть она и пыталась совладать с собой.

— Я должна пойти к Боадицее… должна помочь…

— Нет! Если ты вернешься, я, конечно, не смогу защитить тебя против всего этого отребья. Но и оставаться здесь нам больше нельзя. Ты должна знать какой-нибудь дом в городе, где ты сможешь спрятаться. Бедный дом, — мрачно добавил он, — куда Кат не озаботится заглянуть.

Ее дыхание замедлилось, и она склонила голову, признав, что он прав.

— Пендок, — прошептала она через миг. — Гончар, он всегда защищал меня. Его хижина — ниже по реке.

Квинт кивнул, и толкнув дверь амбара, осторожно осмотрелся по сторонам. Никого не было видно, кроме трех рабов Ката, которые, сидя на корточках, бранились из-за пригоршни присвоенных ими иценских монет. Квинт не воспользовался приставной лестницей. Он спрыгнул вниз и протянул руки Регане.

— Я тебя понесу, — он говорил очень отчетливо, чтобы она поняла. — Ты должна лежать у меня на плече и притвориться, что ты без сознания.

Она ответила испуганной полуулыбкой. Когда он спустил ее из амбара и взвалил на плечо ее легкое тело, то с неожиданной теплотой подумал, — она доверяет мне, бедный ребенок. Хотя ей было больше шестнадцати лет, а ему еще не исполнилось двадцати, роль защитника заставляла его чувствовать себя значительно старше. Отчасти она напоминала ему младшую сестру Ливию, но, лишь отчасти, ибо, когда он нес ее вниз по склону сквозь лабиринт узких улиц, повинуясь ее едва слышным указаниям, то испытывал новую, непонятную нежность, которую даже его собственная сестра в нем никогда не вызывала.

Один раз их задержали. Трое римских стражников были заняты тем, что грабили каменный дом кого-то из богатейших иценов. Они вышвыривали из-за двери щиты, браслеты, домашнюю утварь — на предмет дальнейшей инспекции прокуратора.

— Стой, Квинт Туллий! — крикнул один из солдат. — Тебя ищет центурион. Ступай во дворец!

— Туда я и направляюсь, — отозвался Квинт, надеясь, что путаница улиц собьет стражника с нужного направления.

— А это что? — солдат указал на обмякшее тело Реганы.

— Думаю, Огону может быть интересно, — ответил Квинт и добавил кое-что в лучшем армейском стиле.

Стражник загоготал и двинулся за Квинтом, который прибавил шагу, и свернув за угол, бросился бежать.

— Сюда! — прошептала Регана. — Сюда! Она соскочила с его плеча и потянула к двери, завешенной коровьей шкурой.

Внутри тесной, круглой хижины воняло мокрой глиной и свиньями, рывшимися в мусоре на утоптанном земляном полу. Хозяин оказался высоким человеком со шрамом на лице и длинными рыжеватыми волосами. Он с изумленным ворчанием отскочил от гончарного колеса, когда в дверь ворвались Регана и высокий римский легионер.

Девушка быстро объяснилась по-кельтски. Гончар отвечал, выпрямившись и глядя на Квинта сузившимися, враждебными глазами.

— Все в порядке, — сказала Регана. — Пендок говорит, что позаботится обо мне. Но он ничего не знал о том, что происходит. Он… он очень зол.

Квинт вздохнул. Разумеется, Пендок, как и любой британец, имел право на подобное чувство, но то, что он продолжал резко и возбужденно говорить Регане, явно уничтожило зыбкое доверие девушки. Она повернулась, не глядя на Квинта. Ее прелестное нежное лицо превратилось в каменную маску. Квинт уловил слово «ловушка», которому его научил Навин, и понял: бесполезно было доказывать, что он не имел скрытых целей, спасая Регану, что он сожалеет об ужасной жестокости по отношению к иценам. Ясно было, что Пендок ему не поверит, да и Регана, пожалуй, тоже.

— Прощай, — сказал он девушке. — Да сохранят тебя Юпитер и Фортуна под своей защитой, Регана.

Теперь она на него посмотрела.

— Римские боги… — произнесла она с невыразимым презрением и отвращением, и отвернулась.

Презрение Реганы угнетало Квинта все последующие три дня, что он провел в городе иценов. В конце концов, он был легионером, принесшим клятву императору исполнять приказы без рассуждений. И недостойно римлянина проявлять чувствительность и мягкость, и брататься с туземцами, которых приобщают к цивилизации ради их же пользы. Ему почти удалось заставить себя забыть Регану и те неведомые чувства, что она пробудила в нем.

И, в конце концов, сардонически думал Квинт, когда они двинулись маршем обратно в Колчестер, иценский инцидент закончился полным триумфом Ката.

Прокуратор был чрезвычайно доволен собой. Квинт, ехавший рядом с носилками, слышал его ликующие победные восклицания. Следом за кавалькадой тянулись двенадцать повозок с трофеями — бронзой, прекрасными британскими эмалями, золотыми оплечьями, браслетами и пряжками. Были там и мешки с иценскими монетами и огромный золотой щит, сорванный с двери дворца. Там же были шестеро новых рабов или заложников, как прокуратор, с несвойственной ему деликатностью, предпочитал их именовать. Это были высокородные ицены, из тех, что захватили во дворце. На них надели тяжелые железные ошейники, прикрепленные к цепям, которыми они были прикованы друг к другу между двух солдат.

— Триновантам полезно будет это увидеть, — постоянно твердил Кат Гектору. — Наглядный урок. Позже я проучу их в Колчестере — они очень небрежны в поклонении храму нашего божественного Клавдия.

— Ужасающе небрежны, возлюбленный хозяин, — подхватил Гектор, умудряясь кланяться, пока он рысил рядом с носилками. — Да, — триновантам будет полезно услышать, как ты сломил дух иценов.

Кат дернул себя за мочку уха.

— Эта Боадицея… она так и не издала ни звука… ни когда, мы секли ее, ни после, когда я великодушно позволил ей убраться в собственные комнаты с ее глупыми, скулящими девками. Можно подумать, они так уж серьезно пострадали!

Квинт потянул уздечку Ферокса, и, к глубокому изумлению, услышал собственный голос.

— А твоя милость не согласилась бы с тем, что это серьезное несчастье, если бы твой дом разграбили, твоих родственников обратили в рабство, тебя бы публично высекли, а твоих дочерей обесчестили?

Кат дернулся и уставился на молодого человека на высоком черном жеребце.

— Ты говоришь, как предатель! Эти варвары не могут чувствовать, как римляне! — Прищурившись, он добавил: — Ты разочаровал меня, Квинт Туллий Пертинакс. Я наблюдал за тобой. Служба без усердия, лень — а теперь еще и наглость. Я надеялся ускорить твою карьеру, возможно, поставить тебя во главе своей личной гвардии. Но раз так, я прослежу, чтобы тебя немедленно вернули в твой легион, где, надеюсь, легат Петиллий Цереалис заставит тебя пообтесаться.

— Слушаюсь, — почтительно сказал Квинт, и, попридержав Ферокса, отъехал к обозу, где постарался скрыть свою радость от других солдат, которые были довольны выпадением из милости римского выскочки. Они расположились на ночь на берегу реки Стур, где проходила граница между иценами и триновантами. Там стоял жалкий РИМСКИЙ форт, в котором Кат решил заночевать, а не спешить оставшиеся несколько миль до Колчестера. Его рабы сразу же приступили к обычным занятиям. Они разогрели воду и ароматные масла для ванны прокуратора. Приготовили ему роскошную постель, и возлежа, он поедал деликатесы, коих требовал даже в глуши — маринованных угрей, жаворонков в меду, пироги с маком — все сдобренное добрым кувшином галльского вина. Квинт увидел это пиршество, когда проходил мимо помещения, где располагался прокуратор. Да пошлет ему Гинея несварение желудка, ядовито подумал он, взывая к богине здоровья.

Гвардии приходилось довольствоваться обычным походным рационом — пшеничными сухарями и сушеной рыбой, сегодня разбавленными вареной бараниной из иценских запасов. Квинт обошел форт и взглянул на шестерых пленников, сидевших на земле — молчаливых, с пустыми глазами. Их крупные светлые головы были бессильно опущены на грудь. Кровь струилась из порезов, натертых железными ошейниками.

— Что они ели? — спросил Квинт у охранника.

— Ничего, — ответил тот, вгрызаясь в кусок мяса. — Прокуратор не приказывал их кормить.

— Ну, так я приказываю, — велел Квинт. — Принеси им что-нибудь из нашего рациона. И, если бы я не служил все еще под началом Дециана Ката, я бы сказал, что он полный идиот. Если он хочет, чтоб его пленники были мертвы, он должен их убить. Если ему нужны полезные рабы, то он должен сохранить их живыми и здоровыми.

— Что ж, верно, — пожав плечами, заметил стражник. Он набрал пригоршню сухарей и раздал их иценам.

Отон остался с десятком солдат в иценском городе, чтобы поддерживать порядок, а также провести дополнительные обыски, на случай, если пропущено что-то ценное. В его отсутствие временное командование принял Квинт и еще один офицер.

Стоял один из тех, полных ожидания дней конца зимы, когда солнце пригревает и в воздухе пахнет весной. Под кустами остролиста и могучими лесными дубами еще лежал снег, но сквозь бурую землю уже пробивались зеленые стрелы травы. Дрозды запевали на гнездах, и в глубине лесов, зеленеющих по обеим сторонам от римской дороги, дикие звери играли свои свадьбы.

Квинт слишком сильно ощущал брожение и томление весны. В сумерках он вышел из форта и побрел вдоль берега реки, заросшего камышами, где водились куропатки. Он думал, как разнится здешняя весна с внезапным пышным цветением на родине. Представлял себе мать и Ливию, сидящих в украшенном фресками атриуме, прислушивающихся к плеску фонтана. Солнце, должно быть, припекает, и персидские лилии матери уже распустились и благоухают. И посылая мысленный привет далекому дому, он неожиданно вспомнил о Регане.

Накануне отбытия из города иценов он вернулся к жилищу Пендока, чтобы попрощаться с ней, постараться — хотя он не признавал это, стереть из памяти ее последний презрительный взгляд. Хижина оказалась совершенно пуста. Гончарный круг и свиньи тоже исчезли.

То, что Пендок увел девушку прочь — несомненно, в одну из множества пещер в лесу, куда бежали другие ицены, было вполне разумно. Ибо римские разрушения продолжались. Начались случайные пожары, уничтожившие много домов. За короткое время столица иценов стала городом пустым, заброшенным, мертвым. Не осталось никого, кроме королевы и ее дочерей, запертых в крыле разрушенного дворца.

Но я хочу вновь увидеть Регану, думал Квинт. Сказать ей… заставить ее понять — что? Он был римлянин, а она британка. Римляне покоряют британцев и правят ими. Что можно еще здесь объяснить?

Не в силах справиться с собой, он сгреб горсть камешков с берега, швырнул их в реку и тупо смотрел, как они скачут по воде, а затем тонут.

Позади раздался хруст, и он развернулся, схватившись за рукоять меча.

Перед ним в тени стоял Навин и глядел, иронически сдвинув кустистые рыжие брови.

— Ты далеко ушел от лагеря, Квинт Туллий, — тихо сказал он. — В лесу есть дикие кабаны и волки. А могут оказаться и другие враги — для римлян.

Квинт улыбнулся. Он испытывал глубокую симпатию к переводчику и знал, что тот отвечал ему тем же, однако он понятия не имел, о чем в действительности думал Навин и что он чувствует. Навин держался замкнуто в дни разграбления иценского города, за исключением тех случаев, когда Кат вызывал его переводить. Тогда он ясно давал понять, что судьба иценов ему безразлична. Он был триновант, а эти два племени были во враждебных отношениях.

— Я тут ходил один и думал, — произнес Квинт, печально усмехаясь, — по правде сказать, о девушке. О маленькой иценской девушке по имени Регана, которая… в общем, я позаботился о ней во время бесчестного нападения Ката.

— Да, — сказал Навин. — Я слышал, что ты спас приемную дочь королевы. Регана не из иценов.

— Вот как? — удивленно спросил Квинт.

— Да. Она из совсем другой части Британии, хотя и в дальнем родстве с Боадицеей. Когда ее родители умерли… ее дед… — Навин осекся, и видимо, передумал говорить то, что собирался. Он быстро продолжил: —Дед Реганы шесть лет назад отправил ее на воспитание королеве.

— Тогда, значит, Пендок тоже не ицен?

— Верно, Квинт, ты задаешь слишком много вопросов, и слишком много думаешь. Если не прекратишь, то никогда не станешь хорошим римским солдатом.

Квинт вспыхнул,

— Я хороший солдат! — с жаром воскликнул он. — Только потому, что я не лижу сандалий жирного дурака прокуратора…

— И ты еще не научился придерживать язык и скрывать свои мысли, — невозмутимо продолжал Навин. — Но ты научишься.

Что бы Квинт не собирался ответить, он разом все забыл, ибо нечто в британце смутило его. Он внимательнее вгляделся сквозь сумерки.

— Навин! Ты в одежде триновантов! Препоясанная туника, высокие военные калиги, бронзовая бляха заложника — все исчезло. Вместо них на Навине были узкие шерстяные штаны. Тартановый плащ, сколотый витой кельтской пряжкой, лежал на его плечах. Подбородок его и верхняя губа, которые он прежде тщательно брил, были покрыты рыжеватой щетиной. А на лбу был выведен кружок синего цвета — знак военного вождя.

— Даже так, — сказал Навин, кивая и глядя на Квинта.

— Но что это значит?

— То, что я обнаружил вещи, которые мне не нравятся — и в Колчестере, и в Лондоне, и в особенности, в стране триновантов, где прежде правил мои отец. В Риме я был убаюкан верой, что мой народ облагодетельствован римской цивилизацией, что им хорошо. Это неправда. Я обнаружил, что их выселили из собственных домов в пользу римских ветеранов, которые оскорбляют и унижают их. Я обнаружил, что они опутаны долгами. А теперь Сенека, этот философствующий ростовщик неожиданно, без причины, взыскал к оплате все свои долги. Мой народ не может заплатить.

— Да, это плохо, — печально сказал Квинт. — История с иценами была ужасна, я знаю, знаю, но…

— Ицены — сегодня, тринованты — завтра, — а потом все остальные племена. Довольно, Квинт. Я и без того сказал больше, чем должен.

Наступило молчание. Квинт испугался, однако подумал — они ничего не достигнут. Племена не могут замириться даже между собой. Бедного Навина поймают и приведут назад. А потом его поразило неприятное сознание того, что это его долг —. сейчас же схватить непокорного беглого заложника. Его рука медленно потянулась к рукояти меча.

— Нет, мой Квинт, — произнес Навин, глядя все так же спокойно. — Ты слишком далеко зашел от лагеря — и прислушайся…

На протяжении всей беседы Квинт краем уха отмечал крики лисиц. И когда Навин призвал к молчанию, совсем рядом из рощи раздался короткий резкий лай. Ему ответил другой — справа, потом слева, впереди, и еще множество в отдалении. Этот хриплый, пронзительный звук доносился повсюду.

— Лисы, — быстро сказал Квинт. — Они всегда так шумят в брачную пору…

Но по спине у него пробежал холод, ибо глаза Навина изменились так же, как и его одежда. Они были отстраненными, издевательскими.

— Это не лисы, — произнес Навин. — Квинт, мы в последний раз встретились как друзья. Теперь возвращайся в форт. Тебе не причинят вреда. Время еще не пришло… Ступай.

Квинт подчинился. И пока он мрачно шел вдоль берега реки, то чувствовал себя под прицелом сотни пристальных невидимых глаз. Темный лес был полон неразличимых шорохов и движений. А Навин стоял там, где Квинт его оставил — суровый, неумолимый.

Вернувшись в форт, Квинт неохотно отправился доложить об опасном происшествии прокуратору.

Кат раскинулся на ложе, внимая игре Гектора на лире. Когда вошел Квинт со словами: «О, прокуратор, случилось нечто, о чем, конечно, ты обязан знать». Кат нетерпеливо смахнул крошки пирога с подбородка и, приподнявшись на локте, нахмурился.

— Ну, ну, в чем дело? Тебе известно, что меня нельзя беспокоить в этот час. О Юпитер! Никогда нет мне ни мира, ни покоя!

Квинт кратко рассказал о встрече с Навином, и прокуратор, подвыпивший, полусонный и совершенно не желающий из-за чего-либо волноваться, раздраженно заявил:

— И ты считаешь, что эта дурацкая история достаточно важна, чтобы меня тревожить? В любом случае мне никогда не нравился этот Навин. Предоставь ему одеваться, как он хочет и шататься по лесам. Как проголодается — вернется, вот и все.

— Но, прокуратор, ты не понял. Навин замышляет мятеж. Их сопротивление будет возрастать, и эти лисьи крики…

— Лисьи крики! — с презрением оборвал его прокуратор. Тебе вечно что-то мерещится, как тот друид в Кенте. Похоже, ты считаешь, что эти лисы — привидения.

Квинт побагровел, но отвечал по возможности спокойно.

— Нет, прокуратор, я уверен, что кричали тринованты из собственного клана Навина, символом которого, насколько мне известно, является лисица.

— Так пусть себе лают по лесам — звуки, весьма подходящие для британцев. — Кат развалился и зачерпнул с глиняного блюда засахаренных фиг. — Пошел вон, — приказал он, отворачиваясь от Квинта и обратился к рабу: — Продолжай играть.

И Гектор забрякал на лире.

И что, во имя Гадеса, могу я сделать? — в ярости подумал Квинт, уходя.

На следующий день они вернулись в Колчестер, и Квинт с радостью подчинился приказу отбыть завтра на север, в Линкольн, где расквартирован Девятый легион легата Петиллия. Ему предстояло путешествовать с отрядом федератов, направлявшихся еще севернее, в Йоркшир, где римляне поставили крепость в дикой стране бригантов.

Квинт наслаждался вечером в Колчестере. Он впервые посетил большие термы, пройдя через парную, купальню и массаж. Потом отправился в цирк, посмотреть бой гладиатора с медведем. Гладиатор был сильно покалечен, но все-таки убил хищника голыми руками. Это не походило на те грандиозные зрелища, что устраивались у них на родине, но возбуждало. Затем последовали пляски испанских рабынь, принадлежавших одному здешнему богатому купцу-римлянину.

Не забыл Квинт и о своем религиозном доме. Он пришел в великолепный храм Клавдия и склонился перед статуей божественного императора, как и все посетители. В полутемном храме были и другие меньшие алтари, и он, как подобает, вознес благовония на алтарь Марса, бога войны, помедлил у алтаря Венеры, богини любви, и неожиданно подумал о Регане, что, конечно, было совершенно нелепо. Злясь на себя, он поспешил отойти и вышел на форум, где на фоне неба сияла белизной огромная статуя крылатой Виктории. На форуме царила привычная суета — римляне, одетые в тоги и местные британцы, — и Квинт, погружаясь в городскую атмосферу, такую же обычную, как дома, начал думать, что, действительно, был дураком, придавая столько значения Навину и крикам лисиц. И, разумеется, тому времени, что он провел у иценов. Ну, в любом случае, решил он, скоро он увидит Луция и прочих друзей из своей когорты — даже Флакк казался мил после отребья прокуратора. Он купил вина в угловой лавке, обменялся любезностями с языкастой и очень хорошенькой дочкой виноторговца и вместе они провели вполне приятный вечер.

* * *

Ночью произошло примечательное событие. Казармы Квинта были неподалеку от форума, впоследствии ему казалось, что сквозь сон он различал какой-то шум, грохот и треск снаружи, но по-настоящему не проснулся. Пробудился он, однако, на рассвете от ропота множества голосов и топота ног.

Квинт разлепил глаза, и вышел, как был, в нижней рубахе посмотреть, что происходит. Гомонящая толпа заполняла форум, глядя на мраморное возвышение. Когда Квинт пробивался поближе, пронзительный женский голос завопил:

— Это знамение! Ужасное знамение!

«Что — „это“? — подумал Квинт, а потом увидел. Виктория, рухнув с пьедестала и разбившись на десятки кусков, лежала на брусчатке форума.

— Знамение! Знамение! — испуганный шепот пронесся по толпе, как ветер. — Победа покинула римлян.

Какая чепуха, — сказал себе Квинт, и в этот миг старый философ Сенека, неожиданно появившись на балконе, вслух ответил его мыслям.

— Братья, сограждане и британцы! — воскликнул Сенека, простирая руки. — Никакое знамение не может быть связано с простым несчастным случаем. Ночью был ветер, а статуя, без сомнения, была плохо закреплена. Мы вскоре воздвигнем другую!

Толпа с уважением внимала степенному дородному римлянину, но Квинт услышал за спиной, как кто-то прошипел несколько слов. Они были произнесены пе-кельтски, но он уловил их значение — ядовитой ненависти к Сенеке. Он инстинктивно обернулся и поймал еще два слова, произнесенные насмешливым шепотом. Что-то о веревке и ветре. Он огляделся. Да, позади стояли тринованты. Хотя все они были в римской одежде, узнавались они безошибочно — рост, светлые волосы… Но Квинт не понял, кто говорил. Их было с десяток, и все крупные, широкоскулые лица, обращенные к Сенеке, ничего не выражали.

Квинт пошел обратно в казарму, готовиться к походу на север.

«Веревка»… «ветер», — удивленно размышлял он, и вдруг его осенило. Без сомнения, не ветер, а именно крепкая триновантская веревка из оленьей кожи, привязанная ночью к статуе Победы, повергла наземь ненавистный символ римского владычества.

Квинт задумался, поверит ли Кат, если ему рассказать, но понял, что это бесполезно. Что ж, если они ограничатся символами, то все в порядке, решил Квинт. И позже, когда солнце пригревало, и он уходил с федератами, его подозрения снова показались глупыми. Был базарный день, весь город неумолчно гудел. Британские крестьяне стояли возле палаток и зазывали к своим товарам глубокими голосами, выдававшими кельтов. Одни продавали отрезы шерсти, или бронзовые изделия, крашенные рубиновой эмалью, другие — красную глянцевитую керамику, которую научились делать у римлян. Выставлены были на продажу и бобровые шкуры, и плащи из перьев. Торговый корабль из Галлии встал на якорь на реке Кольне, и его команда постепенно смешалась с толпой. Кругом звучали музыка и смех, даже британцы, казалось, радуются жизни, а над всей сценой возвышался великолепный бело-золотой храм Клавдия, такой же прочный и вечный, как власть Рима, независимо от того, сколько повержено статуй…

— Мне действительно жаль покидать Колчестер, — сказал Квинт одному из федератов, когда они выезжали из ворот. — Прелестный городишко.

Но у него не было и тени предчувствия, что когда он снова вернется сюда. Колчестер уже перестанет существовать.

Глава третья

Дорога в Линкольн. — Месть Боадицеи. — Паление Кол-честера и поражение римлян. — Регана спасает Квинта от гибели. — Бегство на Фероксе в летнюю ночь.

Хотя первая половина пути в Линкольн лежала через страну триновантов, ничего необычного не случилось. По правде сказать, пока они не свернули на север по дороге, именуемой «Эрмина», Квинт вообще никого не видел. И не слышал иных звуков, кроме тех, что издавали они сами да птицы.

На третий день они двигались вдоль окраины болот. Квинт вглядывался в зеленую мешанину топей и гадал, бывают ли здесь малярийные туманы, как на Понтийских болотах за Римом. Но в любом случае, малярийные или нет, — топи представляют собой предательски опасный лабиринт островов и петляющих тропок, постоянно избегаемых как легионерами, так, разумеется, и племенем коританов, обитавшим на западной границе болот. Там, выйдя из чащи лесов, они обнаружили несколько деревушек, внушавших самые мирные чувства. Яркое солнце, установившееся в эти два дня, играло на шкурах пасущихся овец мелких лохматых британских коров. Туземцы-коританы, столь же высокие, как ицены, с которыми они были в родстве, выглядели дружелюбными. Они искренне улыбались проходящим офицерам, и порой из круглых мазанок выбегали дети, протягивая солдатам букеты анемонов и лютиков.

Предчувствие беды и отчаяния, которые Квинт испытал в стране иценов, теперь совершенно рассеялось. Хотя он немного расслабился, но испытал и легкое разочарование, припомнив о перспективе рутинного казарменного существования в Линкольне, и решил сосредоточиться на слухах о продвижении войск, и найти какой-нибудь способ отправиться на запад, где он мог приступить к поискам останков Гая.

После многочасового марша по самой плоской равнине, какую Квинт только мог представить, высокий холм Линкольна, неожиданно воздвигшийся на горизонте, являл собой приятную смену впечатлений. И, наконец, отряд преодолел дорогу на вершину и вступил в просторную крепость Девятого легиона. Квинта встретили с энтузиазмом. Не только потому, что он пользовался популярностью, — его приезд вносил некоторое разнообразие. Флакк, центурион-испанец, заявил, что к вечернему рациону будет добавлена свежая речная рыба, а также лишняя амфора красного вина.

— Флакк оказался, в конце концов, неплохим парнем, — неохотно признал Луций, когда после обеда они вышли из казармы. — Ему скучно, так же, как и всем нам здесь, на холме, поэтому он разрешает охотиться в свободное время. Мы можем также устраивать скачки и беседовать. Термы устроены совсем недурно, даже для такого паршивого мелкого аванпоста, как наш. Хорошая парилка, и на столе для массажа всегда можно сразиться в кости.

Квинт рассмеялся, глядя на друга с ласковой насмешкой.

— Ну, а делом здесь хоть кто-нибудь занят?

— А как же, — отвечал Луций, морща нос. — Дороги. Целые мили. Мы продвигаемся на север, к Хумберу. А патрули. Не считая обычных смотров и построений, сам понимаешь.

— Патрули? — задумчиво повторил Квинт. — А беспорядки среди туземцев?

— О Юпитер, нет! Наше племя паризиев кротко как кролики, они нас любят, они наши отбросы принимают, как сокровища, а их девушки… — сонные глаза Луция внезапно загорелись. — Крупные, пышные блондинки, они…

Квинт резко оборвал его.

— Тебе, Луций, лучше бы не валять дурака с этими девушками. У британцев строгий кодекс чести…

— Чушь! — грубо сказал Луций. — Чего это ты набрался там, на юге? Кудахчешь, как старая наседка. Бьюсь об заклад, ты и форму потерял на разносолах губернатора. — И он без предупреждения ударил Квинта в солнечное сплетение — полушутливо, но чувствительно.

Квинт охнул, потом сжал кулаки и дал сдачи. Они стащили с себя туники и вскоре с легкостью, достигаемой практикой, учинили отличное учебное состязание по борьбе. Катаясь по земле, схватываясь, рыча, они получали несомненное удовольствие. Остальные столпились кругом, заключая ставки. Флакк наблюдал за ними снисходительно и с легкой завистью. Хотя оба были римскими аристократами, над которыми он всегда презрительно потешался, оба были крепкими и здоровыми. Их сильные, мускулистые тела горели от ударов, что они друг другу наносили, но никто не собирался сдаваться, и трудно было определить возможного победителя, хотя Луций был несколько тяжелее и медлительнее. Квинт уже был близок к тому, чтобы свалить его, когда поединок неожиданно прервал вестовой легата, объявивший, что знаменосца Квинта Туллия Пертинакса немедля ожидают с рапортом.

Молодые люди отпустили друг друга и встали.

— Продолжим позже, — с усмешкой, одеваясь, сказал Квинт. — Я тебя почти сделал.

— Гадеса-с-два ты сделал! — процедил Луций, и добавил несколько весьма крепких выражений, вызвавших общий хохот. Смеялся и Луций. Он никогда не сердился на приятеля, как бы жестоко они не схватывались, и кто бы ни побеждал, несмотря на то, что Луций имел неуживчивый характер, и страшно не любил проигрывать.

Квинт умылся, застегнул кирасу и нащечные пластины, надел шлем, взял щит и штандарт когорты и направился к легату.

Петиллий Цереалис сидел за походным столом в чистой, выбеленной комнате и, хмурясь, изучал карту. Услышав шаги, он настороженно поднял голову. Его моложавое лицо обернулось к Квинту.

— Добрый вечер, знаменосец.

Квинт ответил и стал ждать. Легат явно не спешил. Его острые глаза осматривали Квинта от шлема до сандалий. Наконец он сурово произнес:

— Рукоять твоего щита не чищена, и завязки на левой сандалии протерлись. Весь внешний вид обличает непростительную небрежность. Смотри, чтоб к утру все упущения были исправлены.

— Слушаюсь, — сказал Квинт.

— Я знаю, что ты много дней был в пути, — продолжал легат, — но я хочу гордиться своим легионом. Мы здесь несем трудную службу и должны служить примером. Имеют значение даже самые мелочи.

— Слушаюсь, — повторил Квинт, и, несмотря на выговор, почувствовал симпатию к этому человеку, как и тогда, в Колчестере, когда его карие глаза неожиданно вспыхивали, как сейчас.

— Характеристика, данная тебе прокуратором Децианом Катом, не слишком лестна. — Петиллий отодвинул карту в сторону и выудил из груды донесений клочок пергамента. — Так, посмотрим… ага… «распущен, нагл, уличен в нарушении субординации и сотрудничестве с врагами».

— Врагами! — забывшись, воскликнул Квинт. — Клянусь духом моего отца, легат, как можно было называть этих несчастных иценов врагами, и то как мы обошлись с ними… прокуратор… о Марс, теперь-то, конечно, они враги… но… — он прикусил губу, когда полководец поднял брови. — Прошу прощения.

— Полагаю, — сказал Петиллий, откидываясь в кресле, — ваши симпатии друг к другу, безусловно, взаимны. — И Квинт с огромным облегчением услышал смех в голосе полководца. — А теперь — что действительно произошло в стране иценов?

* * *

Весна в крепости на вершине холма протекала довольно приятно. Обязанности Квинта были не тяжелы. Обычно под началом одного из трибунов он надзирал за постройкой дорог, и, хотя Луций считал это скучным, у

Квинта обнаружилась склонность к инженерным работам, и он с живым интересом встречал связанные с ними проблемы. Он учился, как правильно расчищать путь, оставляя по сторонам изгороди из деревьев и кустов, как выбирать и укладывать булыжники, как правильно утрамбовывать гравий, строить мосты и переправы и так тянуть новую дорогу, прямую, как полет стрелы, сквозь все препятствия, по мере того, как они все дальше и дальше продвигались в северную глушь.

Легионеры не могли пожаловаться на свою жизнь. Бани, как и рассказывал Луций, прекрасно служили для оздоровления души и тела. В них имелась даже музыка, ибо два пехотинца играли на флейте и лире. В общем, жизнь была совсем не плоха. Квинт был слишком занят, чтобы много думать о Регане, и об иценах. И у него имелись основания надеяться на то, что он сумеет начать свои поиски. Однажды Флакк рассказал, что легат собирается вскоре направить какие-то депеши в штаб-квартиру Второго легиона, далеко на запад, в Глочестер. Квинт, который прислушивался к любым упоминаниям о западе, где находились останки Гая Туллия, полюбопытствовал, могут ли его включить в охрану официального гонца.

— Ты просил о задании, и, думаю, ты его получишь, — вскоре сообщил Флакк вечером в бане, когда они вышли из парилки. — Будь уверен, никто больше его не захочет. Говорят, слишком много жуткого колдовства творится в этих диких краях, что на пути к Глочестеру. Люди превращаются в камни и, встав в круг, кричат каждую ночь… звери говорят и наводят на тебя чары… и еще маленькие черные гномы, которые могут сжечь тебя в плетеной клетке!

— Да хватит, Флакк, — усмехаясь, сказал Квинт, — где ты набрался подобной чепухи?

Испанец мрачно покачал головой.

— О, я слышал. Страна друидов — там, на западе. Наш губернатор Светоний, может, и думает, что все они осаждены на острове Энглси, но я слыхал, что множество их сбежало.

— Удивляюсь, сколько еще наш губернатор провозится со своей кампанией, — вмешался Луций. — Прошло не меньше месяца с тех пор, как мы в последний раз получали известия… О Юпитер, как холодно! — возопил он, резко плюхаясь в небольшой бассейн.

— Ты бы еще подождал, пока вода совсем замерзнет, идиот, — отозвался Квинт с края бассейна. — Кстати, с чего это ты так заторопился?

Луций вынырнул и поплыл вдоль берега, ничего не ответив.

Значит, опять эти блондинки из британской деревни у подножия холма, — подумал Квинт. Он тяжко вздохнул. Если бы только легат узнал, что Луций удирает из крепости почти каждую ночь, и куда он удирает… но, когда дело доходило до девушек, удержать Луция было невозможно, несмотря на то, что гарнизон получил строжайший приказ не заходить в деревню. Однако у Квинта не было никакого желания вновь услышать, будто он кудахчет, как старая курица. Поэтому, когда Луций вышел из воды и пошел одеваться, подмигнув ему за спиной Флакка, Квинт лишь поощрительно махнул рукой и бросил:

— Увидимся позже… надеюсь.

К его великому изумлению, он увидел Луция через полчаса — время, потребное, чтобы добежать до деревни и подняться обратно.

Квинт играл в кости с двумя знаменосцами из других когорт, и насмешливое приветствие замерло на его губах, когда он увидел лицо Луция.

— Что случилось… — начал было он и осекся, поскольку Луций мотнул головой и указал на угол помещения. Квинт отошел за ним. — Неприятности? — коротко спросил он, удержавшись от того, чтобы добавить: — «Я же тебе говорил».

— Не то, что ты думаешь. — Вся привычная вялость Луция исчезла, лицо побледнело, круглые глаза выражали тревогу. — Квинт, в деревне никого нет. Она пуста. Ни души, даже собаки исчезли.

— Ну так здесь нет ничего страшного. Все ушли на охоту или на какой-нибудь религиозный обряд, у них так бывает.

— Нет, нет, — нетерпеливо сказал Луций. — Ты не понимаешь. Они забрали все свое имущество, даже угли выгребли из очагов, все припасы, похоже, что они ушли насовсем, хотя они и их предки жили здесь задолго до прихода в Британию Юлия Цезаря. И это еще не все… — продолжал он, не давая Квинту переспросить, — взгляни! — Он вытащил большую глиняную таблицу, которую прятал под плащом и осторожно протянул ее. Квинт вгляделся и едва сдержал восклицание ужаса. На таблице были грубо вырезаны ряды фигурок в шлемах с плюмажами и кирасах. Одна фигурка сжимала штандарт, эмблема которого угадывалась безошибочно — орел Девятого легиона. Кое-что еще также не подлежало сомнению — грудь каждой фигурки была пронзена копьем, и вся глиняная таблица была липкой от свежей крови.

Молодые люди мрачно переглянулись.

— Где ты это взял? — наконец спросил Квинт.

— Посреди деревенской площади, на камне, который служит алтарем их богине Виктории. На нем сожгли… внутренности какого-то животного.

— Ну… — произнес Квинт, переведя дух, и отпустил окровавленную таблицу, — послание выглядит совершенно ясным. Прелестная штучка. Мы обязаны показать ее легату.

Луций прикусил губу и уставился в пол.

— И как нам объяснить то, как нам… хм… случилось ее найти?

Квинт на миг умолк, ибо испытал подлинное потрясение, почти презрение, но быстро справился с собой.

— Ты хочешь, чтобы я сказал, будто это нашел я? — ровно спросил он.

Луций отвел глаза и заговорил очень быстро:

— Ну, ты ведь любимчик легата. Он тебя серьезно не накажет. Но старик бывает жутко недоволен, когда не подчиняются его приказам. Я… я тебе не говорил, но у меня до твоего приезда была куча неприятностей.

— Ладно, — оборвал его Квинт. — Я совру, что нашел таблицу, но я не настолько благодарен, чтобы принимать на себя вину за все твои жеребячьи дела. Пошли!

Молодые люди молча направились к жилищу легата. Квинт придерживал страшную таблицу за угол. Войдя, он сказал:

— Легат, вот то, что мы считаем, тебе необходимо увидеть. Это лежало на алтаре британской деревни, но паризии исчезли. Полностью. Не оставив следа.

Легат изучал липкую красную таблицу долго и внимательно, но на лице его не отразилось ничего. Когда он взглянул на Квинта, глаза его были бесстрастны.

— Как ты осмелился войти в деревню? Тебе известен мой приказ.

Начинается, с отвращением подумал Квинт.

— Я был на валу и услышал внизу какие-то странные звуки. Решил пойти, проверить.

— У тебя, должно быть, исключительно острый слух, поскольку деревня отстоит больше, чем на милю, а ветер в другом направлении. Ты позаботился сообщить о подозрительных звуках своему старшему офицеру, прежде, чем предпринимать самовольные действия?

— Нет, легат, — отвечал Квинт, уставясь в стену над головой Петиллия.

Суровый взгляд легата переместился на покрасневшее и слегка вызывающее лицо Луция.

— Наши британцы до последнего времени были исключительно дружелюбны, — сказал легат, — но нечто изменилось, и это, — он указал глазами на таблицу, — означает объявление войны. Я хочу знать причину.

Молодые люди молчали.

— Тебе известна какая-либо причина, почему паризии внезапно преисполнились к нам вражды?

— Нет, легат. — Глаза Туллия не отрывались от стены.

— А тебе, Луций Клавдий? — продолжал неумолимый голос.

— О нет, легат, — быстро сказал Луций. — Совсем ничего.

Снова последовало молчание и полководец вздохнул. Затем встал и вызвал стражника.

— Ты, — сказал он Квинту, — проследуешь за охранником на гауптвахту и будешь ждать моего приговора за нарушение приказа… Ты, — повернулся он к Луцию немедленно доложишь своему центуриону. Весь легион должен быть наготове. Нападение на крепость вполне вероятно.

Квинт двинулся за охранником с тяжелым сердцем. Когда он пересекал плац, Луций подбежал к нему и прошептал:

— Прости, Квинт… Я тебя скоро вытащу. Увидишь. Квинт не ответил.

Гауптвахта представляла собой подземную тюрьму под башней западных ворот. В ней имелось шесть камер, очень маленьких и совершенно темных; вентиляционные отверстия, каменный пол — и все. Квинта поместили в одну из них, снабдив кувшином воды. Меч и латы у него отобрали. Тяжелая дубовая дверь с грохотом захлопнулась, клацнул железный засов.

Он остался один.

* * *

Назавтра, после полудня, за дверью камеры послышался шум. Засов отодвинулся, и Квинт, моргая от резкого света лампы в чьих-то руках, не сразу узнал Луция.

— Все уладилось, Квинт, — возбужденно воскликнул тот. — Ты свободен! Приказ легата…

— Значит, ты наконец сказал ему правду…

— Тихо! — прошептал Луций, быстро оглянувшись на охранника в коридоре. — Нет… у меня пока не было случая… но кое-что случилось. Иди, быстро!

Как негодование Квинта, так и радость освобождения мигом забылись от удивления, когда он увидел плац. Весь легион — шестьсот человек в полном боевом снаряжении строились в когорты под окрики центурионов. Кавалеристы, уже верхом, сдерживали гарцующих лошадей на площади возле конюшен.

— Юпитер Максимус! Что это? — воскликнул Квинт. — На нас напали?

— Нет, — ответил Луций. — Мы выступаем. Прибыл гонец. Ицены восстали. Мы идем освобождать Колчестер. Он осажден.

В течение отчаянного марш-броска следующих трех дней Квинт узнал, что произошло. Измученный римский гонец примчался в гарнизон Линкольна в тот же день, когда Квинта препроводили в тюрьму. Он привез из Лондона отчаянную мольбу о помощи от прокуратора Ката. Ицены и тринованты восстали во главе с Боадицеей. Она пылает мстительной яростью. Ее силы выступили из Норфолка, убивая на своем пути не только каждого римлянина, но и каждого лояльно настроенного к Риму британца. Они двигались на Колчестер. Их были тысячи — никто в точности не мог сказать, сколько, но среди них было много женщин. Женщин-воинов. Как королева.

В Колчестере происходило нечто ужасное. Прокуратор еще не был уверен — он мог послать на поддержку лишь часть своей гвардии. Он выслал гонца к губернатору, находившемуся с основной армией в Уэльсе, но только боги знают, когда Светоний вернется. Петиллий и Девятый легион должны были выступить немедленно и покончить с бунтовщиками.

«Именем божественного духа нашего августейшего императора умоляю тебя поспешить», — писал прокуратор. — «Я слышал, что к мятежу собираются примкнуть и другие племена — коританы и ваши паризии».

Легат прочел послание вслух перед собравшимся легионом. Ясно было, почему Квинта освободили из тюрьмы — перед сражением Петиллий нуждался в каждом солдате. Полководец осознал, что бегство паризиев и угрожающая таблица были частью огромного общего мятежа, и весьма сомнительно, чтоб они были связаны с какими-либо действиями гарнизона в Линкольне. Луций так и не сознался. Из-за кризиса мелкое происшествие было забыто.

И тем не менее, размышлял Квинт, пока ехал по дороге Эрмины на Фероксе, мое имя так и не очищено. И он не мог помочь себе, гадая, расскажет ли Луций правду о своем походе в деревню. Внешне отношения между молодыми людьми не изменились. Они делили скудный походный паек, спали бок-о-бок у лагерного костра, но доверие Квинта было поколеблено. Это причиняло боль, но, к счастью, обстоятельства не оставляли времени для личных переживаний. Они постоянно ждали атаки. Однако ничего не происходило. Поселки коританов возле болот тоже оказались заброшены. Они видели на дороге следы груженых британских повозок, так что какие-то силы, должно быть, этим путем проходили, но пока они не достигли Браухигна, где Эрмина пересекалась с дорогой на Эссекс. Там был устроен небольшой перевалочный пункт для размещения проходящих отрядов, и Квинт по пути на север в нем останавливался. Отставленный по выслуге римский ветеран, который жил в форте вместе с женой и детьми, исполнял обязанности квартирмейстера.

Теперь от перевалочной станции с ее деревянными постройками не осталось ничего, ничего, кроме груды пепла, а с ветвей огромного дуба за земляным валом, свисали четыре изуродованных трупа — тела римского ветерана и его семьи.

При этом зрелище легионеры смолкли, хотя до этого они были настроены очень несерьезно — радовались отвлечению от скуки гарнизонной жизни, но острили, как быстро они разделаются с кучкой вопящих туземцев, предводительствуемых женщиной.

— Представьте себе, сражаться с женщинами! — еще недавно хохотал Луций. — Мы отшлепаем этих красоток и отошлем их домой, к горшкам и кастрюлям!

Шутки Луция больше не развлекали Квинта, и он сухо ответил:

— Ты не видел королеву Боадицею. Она столь же сильна и горда, как любой мужчина. То же можно сказать, — добавил он, — о многих наших римских матронах.

Судьба Брауминга была трагична, но отнюдь не подготовила их к виду Колчестера, которого они достигли на следующий день. Запах дыма встретил их за два часа до прибытия и по мере приближения становился невыносимым, удушающим. Все внимание Квинта последнее время было сосредоточено на Фероксе — тот дрожал, бился и наконец метнулся вверх по склону невысокого холма.

Здесь Квинт постарался успокоить коня и случайно бросил взгляд на Колчестер. Только его не было. Просто не было. Форум, правительственные здания, базилика, опрятные улицы с виллами и лавками — все стало грудами дымящихся развалин. Квинт моргнул, и вгляделся снова. Мощный, величественный храм Клавдия тоже исчез. На его месте пылал огромный костер, и языки пламени были так высоки, что касались облаков.

— Милосердные боги… — прошептал Квинт. Внезапно, осознав невероятный размах разрушений, и накал ненависти, породившей его, он вздрогнул от страха. Но где британцы? Куда они двинулись, уничтожив Колчестер?

Эта же проблема занимала и легата Петиллия. Ответ пришел через несколько часов. Петиллий вывел свой легион к реке Кольне, прочь от города, отправив разведчиков искать в развалинах признаки жизни. Их отчет был ужасен. Все население Колчестера, несомненно было перебито, и город был полон полуобгоревших трупов. В конце концов, они нашли старого римского лавочника, который, дрожа, выполз из погреба возле реки, когда увидел легионеров. Его отвели к легату, который переговорил с ним под деревом на берегу реки. После чего Квинта, к его удивлению, вызвали к Петиллию. Легат приветствовал его без предисловий и напоминаний о бесчестном поступке Квинта.

— Этот старик считает, что британские силы сосредоточены на севере, откуда они собираются двинуться маршем на Лондон. Ты — единственный из моего легиона, который недавно проезжал тем путем в страну иценов. Можешь припомнить подходящее укрепление для их войска?

Квинт поразмыслил и неуверенно сказал:

— Да, легат, на холме за рекой Стур были какие-то земляные валы. Британцы— могут использовать их как укрепления.

Полководец кивнул.

— Выступаем туда на заре. Надеюсь, они будут удивлены.

Ночь для солдат Девятого легиона тянулась томительно. Они прислушивались к мерным шагам часовых или пытались урвать немного сна. Даже покрытые шрамами ветераны многих битв были взволнованы и нервны — больше, чем Квинт, никогда не видевший настоящего сражения, или Луций, который умудрился напиться даже под бдительным надзором Флакка. Каковы бы ни были обстоятельства, думал Квинт, Луций всегда отыщет обходные ходы для удовлетворения своих желаний. Флакк все больше и больше мрачнел, на длинном лице испанца выступили угрюмые складки. Он утверждал, что воды Кольны внезапно стали красны, словно кровь, когда легион приблизился к ним. Никто больше этого не заметил, но Флакк уверял, что так и было, и снова ушел молиться Марсу перед походным алтарем, установленным посреди лагеря. Еще Флакк говорил, что слышал вопли привидений из пылавшего храма Клавдия, который часть обреченных жителей Колчестера удерживала против британцев около двух дней.

Квинт не слышал призрачных криков, но когда он принудил себя закрыть глаза и расслабиться, как учили римских солдат, он услышал из темных лесов над Кольной другие крики — отрывистый лай лисиц и отдаленный ответ. И подумал — очень мало шансов поразить британское войско внезапной атакой, ибо незримые глаза следят за каждым передвижением римлян.

* * *

На рассвете Девятый легион выступил на север, к Стуру. Они двигались сомкнутыми рядами по десять человек с кавалерией по флангам, как всегда в опасной ситуации, хотя не ожидали встретить британское войско еще много миль. Стояло прекрасное летнее утро. Не слышно ни звука, кроме шороха листвы. Казалось невозможным, чтобы столь мирный день таил какую-то угрозу. Я не верю, что они вообще проходили этим путем, подумал Квинт, глядя в синее небо — но стоило ему лишь так подумать, как тишина взорвалась леденящими военными кличами. Еще ничего не было видно, но преисподняя ужасающего шума заполонила все кругом.

Легион проходил по узкой долине, окруженной холмами, и на гребнях холмов с каждой стороны, возникли толпы яростно вопящих британцев — тысячи людей. Щиты легионеров сомкнулись, привычно формируя оборонительную позицию, но атака была столь неожиданной и противник настолько превосходил их числом, что боевые колесницы, лохматые британские лошади, охваченные ненавистью, завывающие всадники смели их в первые же минуты.

Когда кавалерия поскакала на защиту пехоты, легат приказал атаковать. Но атаковать они не смогли. Британцы с выкрашенными синим лицами и в развевающихся тартанах обрушились на них, а женщина в боевой колеснице на гребне холма хрипло выкрикивала приказы. Королева Боадицея — с копьем в руке и растрепанными длинными золотыми волосами — воодушевляла свою армию. За ней собрались другие женщины, включая двух ее дочерей.

Квинт сражался как в кошмарном сне, нанося удары мечом направо и налево и глядя на льющуюся кровь, уводил Ферокса от стремительных британских колесниц и дождя стрел, защищая, как мог, знамя когорты, пока его не выбили у него из рук. Ошеломленный, обессиленный, Квинт увидел, что большинство лет-онеров-пехотинцев — пало. Тесная долина стала морем изрубленных тел, морем римской крови. Сквозь шум в ушах и леденящие душу победоносные вопли британцев он услышал приказ легата:

— Отступаем! Отступаем! Уходим на юг, в Лондон! Квинт слепо попытался подчиниться, но кровь из рассеченного лба вместе с потом застилали ему глаза. Он не увидел выросшего перед ним огромного ицена. Меч вылетел у него из руки. Ицен схватил Ферокса за уздечку, и конь заржал и забился, сбросив Квинта с себя. Тот упал на землю, ударившись коленом. Квинт утер кровь с лица и увидел, как ицен достал меч и нацелился на его горло. Тот отчаянно забился, попытавшись встать, но нога его подвернулась и он опустился на землю. Беспомощный, он глядел прямо в глаза своего врага.

Но сверкающий меч не ударил. Кто-то перехватил руку ицена, выкрикнул отрывистый приказ и снова побежал вверх по склону холма. Могучий британский воин опустил меч, и резко вздернул Квинта, забросив его себе на плечо, как мешок с крупой. Он выбрался из свалки и сбросил Квинта на землю подле колесницы королевы-воительницы.

Королева не видела Квинта. Она глядела с колесницы вдаль и громко хрипло кричала своим людям:

— Убивайте! Убивайте!

— Мы убиваем, о королева! — раздался мощный рев тысяч британцев. — Посмотри, как хорошо мы убиваем!

— Андраста! Андраста! — восторженно воскликнула королева. — Богиня победы, благодарим тебя! — Она воздела к небу сильные руки. Тело ее трепетало. Лицо побледнело и блестело от торжествующих слез.

Квинт, слишком измученный, чтобы гадать, почему он еще жив, попытался вправить ногу и с трудом поднялся. Экзальтация королевы улеглась. Она опустила голову и увидела раненого римлянина рядом со своей колесницей.

— Почему ты оставил это адское отродье в живых? — в ярости крикнула она ближайшему воину. Неожиданно она внимательно вгляделась в Квинта. — Я узнаю его. Он был в моем дворце вместе с прокуратором. Он видел, как меня унижали! — Ее лицо дернулось. — Римлянин, римлянин, это хорошо, что тебя не убили. Клянусь Лугом, богом солнца, и его священной силой, ты изведаешь пытки…

— Нет, нет! — воскликнул испуганный девичий голос. — Моя милостивая королева, ты не помнишь? Это тот римлянин, о котором я говорила тебе. Поэтому я не позволила Мардоху убить его.

— А… — произнесла королева. Яростный огонь в ее синих глазах угас, они заледенели. — Тогда сейчас я пощажу тебя, римлянин, — сказала она по-латыни. — Как прежде ты пощадил Регану. Потому что ицены платят свои долги, и я уплачу свой долг Риму, не сомневайся… — Взгляд ее был неумолим. — Мы очистим страну от вас, от каждого из вас. Видишь мой народ? — Она указала на долину внизу. — Некоторые уже мертвы, но там еще осталось пятьдесят тысяч — иценов и их союзников — триновантов, корифанов, паризиев… скоро все племена Британии будут с нами… и видишь свой гордый легион, римлянин?

Квинт взглянул на поле, усеянное трупами изрубленных римлян, окровавленными щитами, шлемами, орлами, блестевшими на солнце, и у него перехватило горло.

— Да, — продолжала королева с ужасным смехом, — нет больше Девятого легиона, верно? И эта же судьба ждет всех римлян и повсюду. — Она презрительно отвернулась. — Римлянин не говорит. Свяжи его, Мардох. Пусть узнает, каково чувствовать себя рабом.

Огромный ицен сорвал с Квинта шлем и швырнул его вниз. Тот покатился по склону и упал рядом с другими шлемами убитых. Ицен связал Квинту руки за спиной кожаным ремнем, надел на него железный ошейник, вздернул на ноги и потащил за собой на цепи. Поврежденные связки нога страшно болели, но Квинт этого не чувствовал. Ковыляя среди торжествующих британцев, возвращающихся в свой лагерь, он пытался взять себя в руки и собраться с мыслями. Они проходили вдоль поля битвы, и Квинт, чья рана на лбу прекратила кровоточить, вдруг заметил в груде мертвецов знакомую кирасу. Под разбитым центурионским шлемом белело лицо Флакка, с широко открытыми глазами, уставившимися в синее небо. Рот Квинта наполнился горечью, к горлу подступила тошнота. Он отвернулся. Да пошлет Харон легкую переправу через реку Стикс бедному Флакку и всем остальным, — молился он.

Но легат сумел бежать, как и часть кавалеристов. Квинт это видел, хотя британцы в суматохе не обратили на это внимания.

Я должен быть спокоен, повторял себе Квинт. Должен составить план бегства. Только придумать, больше ничего.

Однако для скованного римлянина не было возможности бегства среди пятидесяти тысяч врагов — включая Регану. Она спасла ему жизнь, это правда, но после разговора с королевой даже на него и не взглянула. Она вернулась к принцессам и другим женщинам, и все они укатили вперед на своих колесницах.

Регана заплатила свой долг, подумал он. И больше, конечно, помощи от нее не будет. Он стиснул зубы, стараясь не поддаваться страху.

Они двигались два дня, прежде чем достигли широкого кольца земляных валов, окружавших крепость иценов. Там британцы немедля начали победный пир. Они, лежали на земле, потягивая вересковый мед из огромных мехов. Цельные бычьи туши жарились на кострах.

Мардох пожелал покинуть пленника. Он приковал Квинта к молодому дубу за валом и ушел. Начинало темнеть. Квинт слабел от голода и жажды. Поблизости никого не было. Квинт ерзал по земле, пока не нащупал под спиной острый камень, и попытался перерезать им ремни, стягивавшие запястья. Но камень выскользнул. Квинт скрючился под деревом, упершись подбородком в железный ошейник. Он думал о матери и Ливии. Думал о своем предке Гае и поисках, которые поначалу, казалось, не представляли никакой опасности. Гай тоже попал в плен и сумел освободиться, хотя и ненадолго. Да, но Гай не был прикован. За сотню лет британцы многому научились у римлян.

Возбужденный шум внутри валов все возрастал. Там пели свои варварские победные песни. Отблеск костров окрашивал небо красным.

Прошел час. Квинт задремал от слабости и дернулся, почувствовав прикосновение к своей руке.

— Тс-с… — прошептал кто-то в самое его ухо. — Ничего не говори!

Прядь шелковистых волос скользнула по его щеке и он тупо уставился в затенные глаза Реганы. Предупреждающе сжав его руку, она притаилась у него за спиной.

Квинт проследил, куда она смотрела — на вершину земляного вала. Там смутно вырисовывалась высокая мужская фигура. Человек некоторое время вглядывался в сторону дуба. Потом высокая фигура исчезла.

— Это Навин, вождь триновантов, — произнесла Регана. — Я слышала, как он спорил с нашей королевой. Она хочет завтра, на жертвоприношении, подвергнуть тебя пыткам, ты будешь… — она произнесла кельтское слово, которого он не понял, и вздрогнула. — Это ужасно, — проговорила она.

Квинт с трудом сглотнул.

— А что говорит Навин?

— Он сказал, что, поскольку прежде ты был его другом, тебя не надо пытать, только быстро убить. Она не согласилась.

— Я постараюсь умереть, как подобает римскому солдату, — мрачно сказал Квинт. — Но тогда зачем ты спасла меня. Регана? Я бы лучше погиб вместе со своим легионом.

— Знаю, — прошептала она. — Я не думала, что королева будет так… так жестока. Я слишком ненавижу Рим… я стараюсь, но я не могу… так же ненавидеть тебя. Я принесла нож, — очень тихо добавила она, — Повернись, чтобы я могла перерезать ремни.

— Да благословят тебя небесные боги! — пробормотал Квинт сквозь зубы, пока Регана трудилась над ремнями. Узы пали и без размышлений он протянул освободившиеся руки, и обхватив ее лицо, принялся лихорадочно ее целовать. Регана вырвалась и оттолкнула, его, хотя на миг ему показалось, будто он почувствовал, как нежные губы отвечают ему.

— Глупец, — выдохнула она. — Я это делаю только ради справедливости, и ты еще не свободен. — Регана нащупала замок на его ошейнике. — Вот, сюда, — она потянула его пальцы к шее. — Для меня он слишком тугой.

Несколько мучительных мгновений они вдвоем сражались с замком, пока тот не открылся. — Теперь — дальше, — шептала Регана, когда Квинт беззвучно уронил ошейник и цепь на землю. Регана притащила под дерево небольшой куст, так, что с вала он мог показаться скрюченной фигурой Квинта.

Он сделал шаг, но хромал так сильно, что у Реганы вырвалось сдавленное восклицание.

— Подожди! Они отвели твоего коня в рощу нашей богини Андрасты для завтрашнего жертвоприношения. Думаю, я смогу его привести.

Она исчезла, и потянулось томительное ожидание. Вскоре она возникла из-за деревьев вместе с Фероксом. Квинт тихо свистнул, и конь подбежал к нему. Ферокс был по-прежнему оседлан. Квинт подтянулся в седло и склонился к девушке.

— Регана, настанет день, и мы снова встретимся. Я это знаю… и скажу тебе… скажу тебе…

— Торопись! — воскликнула она. Скорее беги, беги, и да простят меня боги за то, что я сделала этой ночью! Она повернулась, и легкая как мотылек, устремилась к валу.

Глава четвертая

Бегство в Лондон. — Регана вынуждена искать защиты Квинта. — Отступление на юг. — Квинт вызывается пойти за помощью. — Тайное путешествие с Реганой.

Если Квинт где-то и сохранял в себе остатки былой изнеженности, то утратил их во время отчаянного бегства из лагеря Боадицеи. У него не было ни ножа, чтобы охотиться, ни огнива, чтобы развести костер. Он питался ягодами и мелкой рыбешкой, которую, если удавалось, ловил голыми руками, когда двигался вдоль берега реки Ли. Ферокс был в лучшем положении, ибо он мог щипать сочную, дикую траву, но Квинт оставлял коню слишком мало времени, чтобы пастись. Он следовал по дороге только по ночам, днем спал в зарослях, или пробирался лесом, каждый миг прислушиваясь к любому необычному звуку, и гадая, в самом ли деле он слышит фырканье барсука, вопль дикой кошки или лай лисиц.

Порой он с пылкой благодарностью думал о Регане. Но потом его мысли возвращались к разрушению Колчестера, к гибели Девятого легиона, к мертвым глазам Флакка, глядевшим прямо в небо, к жуткой пытке, уготовленной ему Боадицеей. И он ожесточил свое сердце против воспоминаний о Регане, которая заплатила ему долг, но по-прежнему оставалась врагом.

На третьи сутки он дотащился до Лондона, ставшего городом страха. Кучки бледных римских граждан сбивались по углам улиц и разговаривали шепотом. Лавки были заколочены. Атмосфера неуверенности повисла над городом, чего Квинт не мог понять, ибо, пока бедный загнанный Ферокс нес его к центру города, он увидел, что прибыл губернатор Светоний. Имперское знамя с орлом реяло над губернаторским домом, а в лагере у Темзы он заметил множество разбитых палаток и штандарты Четырнадцатого и Двадцатого легионов.

— «Благодарение Марсу! — смутно подумалось Квинту, — теперь все будет в порядке». Он сумел добраться до штаб-квартиры и назвать свое имя часовому у ворот, но затем, к великому стыду, в голове у него все потемнело, и лицо часового расплылось перед глазами.

Квинт съехал с Ферокса, попытался вновь заговорить, и рухнул на мостовую.

Когда черный туман рассеялся, он обнаружил, что лежит на постели. Почувствовал, что кто-то прижимает кубок к его губам и осознал, что глотает крепкое вино, настоенное на лекарственных травах. Открыв глаза, он увидел, что держит кубок Петиллий Цереалис, его командир. Но легат ужасающе изменился — настолько худым, измученным было его лицо. И его карие глаза смотрели на Квинта с невыразимой печалью.

— Он приходит в себя, — тихо сказал Петиллий кому-то рядом. — Вот, Квинт, пей и не пытайся еще говорить.

Пока Квинт пил, он разглядел другое лицо, возникшее за Петиллием. Квадратное, лоснящееся лицо на бычьей шее. Жесткие, седеющие завитки волос под роскошным шлемом, подобающим губернаторскому званию. Позолота на шлеме слепила глаза, и Квинт зажмурился.

— Парень в очень плохом состоянии — потеря крови… истощение, — мрачно сказал легат, — но он, по крайней мере, жив.

— Ты сумасшедший, Петиллий, — раздался грубый голос губернатора. — Опасный дурак! Ты вступил на вражескую территорию и позволил заманить себя в засаду. Да простят тебя боги, ты лишил нас легиона!

— Клянусь духами всех моих предков, губернатор, — с яростью воскликнул легат, — ты думаешь, это не мучает меня день и ночь? Мне никогда не избыть позора. Я не предугадал, сколько сил у Боадицеи, недооценил их ярость. Я возвратил тебе свое командование… передал вопрос моей жизни… или смерти… в твои руки, твои и нашего Августа-императора.

Последовало тягостное молчание. Квинт чувствовал, как бьется пульс под его сомкнутым веком. Петиллий произнес: — «или смерти»… — с очевидным ударением. Да, ведь последнему федерату было известно, что смерть есть самый почетный выход для римского солдата, потерпевшего поражение. Быстрый удар собственного меча — конец позору римского полководца, потерявшего свой легион.

— Ты знаешь, что я предпочел бы соединиться в царстве мертвых с моими легионерами, которые сейчас лежат и гниют там, на севере, — с горечью продолжал легат, — если бы ты не сказал, что нуждаешься во мне и приказываешь остаться с тобой.

И снова наступило молчание, прерываемое лишь дыханием двух мужчин. Затем Светоний сказал:

— Да, это так. Мне нужен ты, мне нужна любая поддержка, что я смогу отыскать. Ты прекрасный полководец, Петиллий, и сумеешь искупить вину. Ты будешь продолжать командовать остатками Девятого легиона и помогать мне.

Неожиданно Квинт услышал резкое шарканье сандалий о плиты, когда Светоний начал мерять шагами пол.

— Но где Второй легион? — произнес губернатор словно бы про себя. — Где, где? Я посылал в Глочестер десять дней назад. Почему они не пришли? — Затем тон его изменился, словно он вспомнил о присутствии злосчастного легата. — Да, я понимаю роковую ошибку, которую ты совершил, Петиллий, но больше ошибок быть не должно! Всё, слышишь, все будет принесено в жертву единой цели, — он возвысил голос. — Мы обязаны победить эту дьяволицу — королеву.

* * *

Позже, когда Квинт поел и несколько восстановил силы, он рассказал Петиллию историю своего плена и бегства от Боадицеи, и узнал, что двумстам кавалеристам удалось вернуться в Лондон, и теперь они расквартированы здесь, вместе с двумя легионами, которые Светоний привел из Уэльса.

И тогда Квинт наконец решился задать вопрос, уже давно занимавший его.

— Что случилось с оптионом Луцием Клавдием Арузом, моим… моим другом? Он бежал?

— Да, — мрачно сказал легат. — По правде, он бежал еще до того, как я дал приказ к отступлению.

Квинт медленно краснел, по мере того, как до него доходило значение слов.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Луций Клавдий поджал хвост и удрал в тот же миг, когда британцы обрушились на пехоту. Я видел, как он скачет прочь. — Глядя на потрясенное лицо Квинта, он тихо добавил: — Увы, паника заставляет некоторых людей творить ужасные вещи — людей, которые еще не научились владеть собой.

Луций облизнул пересохшие губы.

— И куда он делся?

— Не знаю, здесь мы его не видели. Возможно, бежал в Галлию на корабле, как прокуратор Дециан Кат. Что ж, пусть прокуратор спасает свою паршивую шкуру, бросив нас в том ужасном положении, в которое он нас сам и завел.

Квинт опустил голову и уставился в мозаичный пол. Итак, прокуратор позорно удрал за пролив. Это не удивительно…

— Не думаю, чтоб Луций тоже так поступил, — грустно сказал он. — Он не может бросить нас и наш легион совсем.

— Да, ты верен, Квинт. Глупо верен, я полагаю. Полагаю также, что это не ты ходил той ночью в деревню паризиев. На сей раз я хочу правды. Это был ты?

— Нет, — пробормотал Квинт. — Но Луций бы признался, он…

Легат поднял руку и резко опустил, словно что-то разрубая.

— В свете того, что произошло позже, и все еще происходит, случай этот слишком мелок — и забыт. Луций Клавдий — не первый молодой аристократ, которого присылали ко мне на выучку, не первый, сломленный трудностями и страхом. У нас нет времени обсуждать подобные пустяки. Ступай в казарму и отдохни немного. Следующие дни будут изнурительными, если войско Боадицеи появится здесь прежде, чем мы рассчитываем.

И следующие дни были изнурительными, однако причиной были не сражения, а неуверенность. Губернатор принял ужасное, но окончательное решение. Он не собирался защищать неукрепленный Лондон. И заявил об этом с возвышения у своей резиденции потрясенному населению. Пока из Глочестера не подойдет Второй легион, вся их армия состоит из Четырнадцатого и части Двадцатого. Менее девяти тысяч человек. Он обязан выиграть время до прибытия Второго, и нескольких когорт федератов, которые он вызвал с севера — если, конечно, те сумеют прорваться сквозь вражеские ряды, или не предадут Рим и не-присоединятся к британскому войску.

Таким образом, сказал губернатор, он покидает Лондон, и быстро. Всех гражданских, что смогут уйти с армией, возьмут с собой. Их переправят на юг, в Сассекс, где племя регниев сохраняло верность Риму. Но он предупредил, что им не следует рассчитывать на снабжение продовольствием. Армейские припасы ограничены, и не могут расходоваться на небоеспособных. И отступает он немедленно. Этой ночью. После того, как армия перейдет Темзу, мост будет сожжен.

Лондонцы встретили этот ультиматум слезами и криками протеста. Некоторые были готовы уйти, и обязанностью Квинта и других младших офицеров было препроводить беженцев через реку и вывести их на южную дорогу. Но большинство умоляло дать им время: во-первых, позаботиться об имуществе, и найти возможность перевезти слишком старых, малых и больных. А многие просто не поверили в опасность. Они предпочитали остаться в своих домах и попытать счастья. Конечно же, говорили они, Боадицея не станет связываться с женщинами, детьми и больными. Она будет преследовать римскую армию, если, разумеется, она не утолила уже своей жажды мести разрушениями, причиненными в Эссексе.

На Светония никакие доводы не действовали. Ночью же легионы пересекли Темзу и последний солдат последней когорты поджег мост, как только они его миновали. Вскоре деревянный мост уже пылал, и сквозь пламя легионеры смутно различали озабоченные лица тех, кто оставался в Лондоне.

Может быть, Веста, богиня домашних очагов, как-нибудь охранит этих несчастных и их жилища, думал Квинт. Однако, он видел руины Колчестера, а лондонцы — нет. Хотя Светоний был, безусловно, прав — лучше оставить один город, чем рисковать неминуемой потерей всех завоеванных провинций.

Римляне двигались по огромной открытой равнине. Здесь они могли стать лагерем в относительной безопасности, поскольку здесь не было деревьев, среди которых могли укрыться враги, а изгиб широкой реки защищал их с двух сторон. Войско Светония не знало надлежащего отдыха уже несколько дней, и полководец объявил шестичасовой привал.

Квинт волком накинулся на скудный паек — он все еще не мог оправиться после нескольких дней голодовки, привязал Ферокса к кусту, улегся на землю и мгновенно заснул.

Его разбудила суматоха поблизости и выкрики:

— Поймали! Мы его поймали — грязного ицена! Квинт вскочил на ноги, вытащил меч и бросился к мятущейся кучке людей.

— Что происходит? — воскликнул он, увидев, как два римских часовых волокут какого-то мужчину.

— Это британец, ицен, судя по его тартану. Он шнырял вокруг лагеря. Среди бела дня, глупец несчастный — мог бы знать, что его схватят! — возбужденно отвечал часовой.

Шпион? — думал Квинт, удивляясь, почему в угрюмом, покрытом шрамами лице высокого рыжеволосого британца чудится ему нечто знакомое. Тот разразился потоком кельтских увещеваний, точно пытаясь что-то объяснить, затем неожиданно последовали латинские слова:

— Квинт Туллий… Я ищу Квинта Туллия. Часовые крепче скрутили руки пленника, издевательски крича:

— Ну так ты нашел его, британская свинья! Хотя как ты узнал его имя?

— Квинт Туллий… — повторил пленник с неким яростным отчаянием.

— Я… — начал Квинт, внимательно вглядываясь в иссеченное лицо, когда неожиданно узнал его. — Пендок, гончар! — воскликнул он, вспомнив маленькую хижину, куда он доставил Регану после нападения на Боадицею.

Пендок кивнул с облегчением, и снова кивнул, когда услышал:

«Я — Квинт Туллий». Гончар не узнал Квинта. В те напряженные минуты, что он видел его раньше, он не разглядел под шлемом лица молодого римлянина.

— Amicus — друг! — сказал Пендок, указывая на себя и хмурясь, произнося латинские слова. — У меня послание Квинту Туллию. — Он порылся в сумке из оленьей кожи, привязанной к его поясу и что-то протянул.

Квинт взглянул и покраснел до корней волос. На большой мозолистой ладони лежал локон мягких, волнистых каштановых волос.

— Регана… ты… нужен.

Часовые уставились на изумленное лицо Квинта.

— Где Регана? — спросил Квинт, справившись с собой и пристально разглядывая Пендока. Это могла быть ловушка, а злодейского вида британец не внушал особого доверия.

Пендок махнул рукой в сторону реки.

— Прячется в лодке. Идем, — сказал он по-кельтски, и Квинт понял.

Квинт мгновение подумал, затем повернулся к часовым.

— Я пойду посмотрю, что там.

— Но не в одиночку! — воскликнул часовой.

— Нет, это было бы глупо. Вы продолжайте патрулировать. Я возьму с собой несколько человек. — Он вызвал троих пехотинцев и коротко объяснил им задачу. С мечами наготове, настороже, они последовали за Пендоком к небольшой бухте у реки, поросшей высоким тростником.

Пендок издал высокий, свистящий крик, напоминающий крик кроншнепа и тот же звук ответил ему из камышей, которые зашелестели и раздвинулись.

Регана вышла на берег и взглянула на Квинта с тревожной неуверенностью. Ее нежное личико было бледным и исцарапанным, а прекрасные волосы спутанными. Лиловый тартан на ней изорван и грязен.

Прежде, чем Квинт успел что-то сказать, она покачала головой, угадав причину присутствия трех солдат и подозрительных взглядов, устремленных на нее.

— Нет… нет, — сказала она. — Здесь только мы. Пендок и я. Я… пришла к тебе за защитой.

Слезы, наполнившие ее серые глаза и дрожь маленького гордого рта выдавали, каких усилий ей стоило это произнести.

— Ты бежала от Боадицеи? — изумленно спросил Квинт. — Ты ищешь защиты Рима?

Она склонила голову, и долгий вздох, скорее всхлип, сотряс ее тело.

— Квинт, могу я поговорить с тобой наедине? Он немного поколебался, затем приказал пехотинцам:

— Ступайте наверх и будьте настороже. — Когда они поднялись, он вновь повернулся к Регане. —

Скажи, — мягко спросил он, — что заставило тебя настолько перемениться?

Оказалось, что объяснить это очень трудно, настолько она была испугана и пристыжена. Регана говорила на смеси латинских и кельтских языков, но задавая ей вопросы, он постепенно начал понимать.

Участие Реганы в его бегстве из британского лагеря было обнаружено. Заподозрив что-то неладное, Навин в ту ночь, после того, как они видели его на валу, не вернулся на пир. Он спрятался и следил за ними.

— Но почему он не помешал мне бежать? — воскликнул Квинт.

— Потому что он считает, что ты хороший человек, хоть и римлянин. Он не хотел, чтобы тебя пытали.

— Но почему тогда он рассказал Боадицее, что ты сделала? Почему он схватил тебя?

— Ах, — горько вздохнула она. — Это другое дело. Я — британка. Я предала свой народ и не подчинилась своей королеве. Он считал, что я должна быть наказана, хотя и не… — Голос ее изменился, и ужас наполнил его, когда она очень тихо продолжила: — Навин не хотел, чтобы я пострадала так, как это решила Боадицея.

Он видел, как болезненна для нее эта тема, но чувствовал, что должен знать точно, что же произошло. Пока они стояли у речных камышей, трое солдат недоуменно косились на них. Пендок скорчился на земле, изготовляя наконечник копья, а Квинт тем временем продолжал расспросы. Ответ заставил его содрогнуться.

Когда Боадицея услышала от Навина, что девушка помогла Квинту бежать, ярость королевы была неописуема. Вся материнская нежность, которую она прежде испытывала к Регане, исчезла в один миг. Она называла девушку ужасными словами, из которых самыми мягкими были «лицемерка» и «предательница». С руками, воздетыми к небесам, она прокляла

Регану к провозгласила, что раз богиня Андраста лишилась своей законной жертвы. Регана займет место Квинта в священной роще. Сначала была назначена пытка крючьями, затем огнем. Жертвы Андрасты заключали в плетеные корзины и медленно сжигали живыми на ее алтаре.

Квинт резко оборвал девушку, услышав это.

— Довольно! — воскликнул он. — Все прошло, ты теперь спасена. Не думай об этом! Но как ты бежала?

— Навин. Он не такой, как ицены. Не такой яростный и жестокий. Боадицея передала меня под его охрану, а он позвал Пендока, который был другом моего отца. Навин нашел нам лодку и позволил уйти. Его не волновало, куда мы пойдем, не утонем ли мы. Но он дал мне возможность выжить. Я не задумывалась, куда плыть — мы спускались по Темзе в надежде найти тебя, потому что у меня больше нет друзей. С реки мы увидели лагерь легионов, и я послала Пендока попытаться тебя найти.

Квинт молчал, размышляя о необычной истории девушки, о днях плавания вдоль побережья, об ужасной участи, что она избегла, и о Навине с его дикарским кодексом воздаяния, смягчившимся и цивилизовавшимся за годы пребывания в Риме. Однако Квинт понимал, что в решающей битве от Навина не следует ждать милосердия. Затем его поразила новая мысль.

— Что станет с Навином, если Боадицея заподозрит, что он позволил тебе бежать?

— Уверена, ничего. Навин придумает какое-нибудь объяснение, и она не осмелится спрашивать. Навин — вождь триновантов, у него под началом много тысяч воинов. Ей нужна его поддержка.

— Ясно, — согласился Квинт. — Боадицея все еще собирается идти на Лондон?

— Ее войска, должно быть, уже там, — сказала девушка, бросив испуганный взгляд на Темзу. — Они собирались выступить сразу после… жертвы Андрасте. — Она отвечала спокойно, но сейчас пошатнулась, и дыхание ее слегка затруднилось.

— Бедная девушка, ты измучена, — покаянно сказал Квинт, поддержав ее. — Идем в лагерь. Я позабочусь о тебе, Регана. Тебе больше ничего не надо бояться.

Рискованное обещание, и он молился, чтобы мог его сдержать.

* * *

На протяжении нескольких дней, пока легионы продолжали отступать на юг, Квинту удавалось лишь случайно бросить взгляд на Регану. Она и Пендок присоединились к лондонским беженцам, и чувства каждого из них были поглощены физическим напряжением и необходимостью достичь безопасных мест и дружелюбного населения побережья Сассекса. Небольшое мирное племя регниев под управлением короля Когидумна было небольшим, мирным, родственным галлам по ту сторону пролива, и более романизированным, чем любое другое племя. Они приняли легионы наилучшим образом, снабдив их мясом, зерном и овощами. Но ясно было, что подобная ситуация не может длиться до бесконечности, армия же была отрезана от всех источников продовольствия войсками Боадицеи на севере.

В гавани стояло два торговых корабля. Некоторые из беженцев отправились на них в Галлию, и губернатор отправил с ними отчаянные письма, прося подкрепления. Однако он знал: прежде, чем прибудет помощь, пройдут минимум недели.

Тем временем Боадицея и ее все возрастающая армия могут — и несомненно попытаются — перебить их всех.

Утром, после прибытия римлян на побережье, солнце нестерпимо раскалили небо и землю. Солдаты были беспокойны, тревожны, заразившись неуверенностью от своих командиров. Квинт некоторое время занимался Фероксом — почистил его и вынул камень из его копыта. Затем, не имея ни приказов, ни особых обязанностей, которые сейчас могли бы его остановить, поддался желанию, которое подавлял все время на марше.

Он вышел из лагеря к сгрудившимися в углу укреплений хижинам из листьев и коры, построенным оставшимися беженцами. Здесь он нашел Регану. Стоя на коленях перед большой ступкой, она рушила зерно каменным пестом. Рядом Пендок обкалывал кремень для наконечников копий. Когда молодой римлянин приблизился, она подняла голову и улыбнулась, хотя взгляд ее был затенен утомлением.

— Жарко, правда? — неожиданно смутившись, Квинт не сумел сказать ничего умнее. Он все время думал о Регане. Сердце его начинало колотиться при мысли, что она бежала к нему за помощью. Но сейчас, когда он смотрел на нее, она выглядела благодарной, но также несчастной и пристыженной. Возможно, ее терзало чувство неверности собственному народу. Несмотря на свою хрупкость и слабость, она всегда укрывалась броней сдержанности.

— Жарко, — согласилась она, продолжая дробить зерно. Она раскраснелась, влажные пряди волос прилипли ко лбу, но все-таки выглядела удивительно прелестно. Если бы не бдительное око Пендока, Квинт сам бы взял пест и принялся бы рушить зерно. Но римский знаменосец не должен ставить себя в смешное положение, исполняя женскую работу, да и Регана, возможно, не пришла бы в восторг от подобной помощи, — хотя трудно было узнать, что она думает. А чем больше он глядел на нее, тем больше хотел это знать.

— Не можешь ли ты прерваться ненадолго? — умоляюще спросил он. — Пройтись со мной на берег… там прохладнее, и… — Квинта прервал звук трубы, раздавшийся из форта.

Он обернулся и прислушался к сигналу.

— Общий сбор, — объяснил он Регане. — Наверное, губернатор собирается сделать какое-то заявление. Я должен идти. — Он вздохнул, ибо снова вернулось сознание убийственного положения римлян. —

Мы увидимся позже? — В голосе его слышалась нескрываемая страстная тоска.

Ответом был лишь угрюмый, обескураживающий взгляд. Она вновь принялась за работу.

Итак, она не любит меня! — с жаром думал Квинт, уходя прочь. Ну и что? Она имела право на его защиту, и теперь она в безопасности — в такой же безопасности, как любой из них в этой опасной стране. Он, конечно, не собирается силой навязывать ей свое внимание, тем более, внимание запрещенное римскими законами. Она, в конце концов, всего лишь невежественная варварка, и помни об этом, сказал себе Квинт и вышел на плац.

Там уже собрались офицеры, старшие — префекты, трибуны, центурионы, и младшие — знаменосцы и оптионы. Они выстроились перед полосатым шатром, увенчанным позолоченным орлом. Оттуда выступил губернатор. За ним следовали командиры Двадцатого и Четырнадцатого легионов, и Петиллий Цереалис, у которого легиона больше не было.

Светоний взобрался на колесницу и мрачно заговорил. Его грубое багровое лицо под блистающим шлемом было исполнено усталости и беспокойства.

— Римские офицеры, — обратился он к настороженным слушателям. — Я должен сказать прямо — мы в тяжелом и позорном положении. Мы отступали настолько, насколько могли, но все же не покинули этот остров, о чем, конечно, нельзя было и помыслить. Рим никогда еще не знал полного поражения, не узнает и сейчас. Но мы еще не готовы столкнуться с британскими силами. — Он сделал паузу. — Я только что получил ужасные известия. Вернулся разведчик, которого я оставлял на южном берегу Темзы… — Он снова остановился и вытер пот со лба. — Боадицея полностью уничтожила Лондон, — произнес он хриплым, срывающимся голосом. — Она перебила всех, кого мы там оставили. Когда разведчик уходил, королева выступила на город Веруалий, где, без сомнения, поступит так же.

Светоний на миг закрыл глаза и вцепился в край колесницы. Потрясенный ропот прошел среди офицеров.

Неожиданно Светоний вскинул голову и закричал в небо.

— О Марс и все священные боги Рима — где второй легион? Почему он не приходит?

Жаркое солнце опаляло молчаливое сборище в форте. Над укреплениями лениво жужжали пчелы. Губернатор продолжал уже спокойнее.

— Когда в Уэльсе я впервые услышал о мятеже, то послал доверенного гонца прямо в Глочестер. Перед тем, как покинуть Лондон, я послал второго. И в ответ — ничего. Правда, легион может быть в пути. Я намереваюсь осторожно продвинуться на север и перехватить его. Однако, я чувствую — тут что-то не так. Я собрал вас, потому что мне нужен доброволец. Нет, подождите! — резко добавил он, поскольку тут же поднялось несколько рук. — Это чрезвычайно опасная миссия. Гонцу придется тайно пройти больше сотни миль по неизвестной местности. Мы не строили дорог в этих краях, а племена белгов никогда не были покорены. Придется идти мимо святилища друидов. Правда, я уничтожил большую часть этих гнусных жрецов на острове Энглен, но, боюсь, не всех. Думаю, некоторые еще прячутся в чудовищном круге камней на западе. Это задание — почти верная смерть, знаю, что римлянина этим не напутаешь, но здесь мне нужны другие качества помимо одной храбрости, или придется попусту потерять человека. Кто вызовется?

Снова поднялись руки, уже медленнее, но Квинт протолкался и выступил вперед.

— Я, губернатор. Квинт Тулий Пертинакс, знаменосец третьей когорты… Девятого легиона!

Глаза губернатора из-под набрякших век покосились на других добровольцев, затем вернулись к Квинту. Светоний склонился и что-то прошептал легату Петиллию, который кивнул в ответ и спокойно улыбнулся Квинту.

— И почему же ты, — спросил губернатор, — так жаждешь получить это задание?

Квинт не мог признать, что страдает из-за Реганы и жаждет любого действия, ни рассказать в такой неподходящий момент о своих поисках — а сердце его подпрыгнуло, когда он понял, что задание может привести его туда, куда он всю жизнь стремился попасть. Но были и другие причины, которые он тут же привел.

— Я достаточно узнал британцев и у меня много личных оснований ненавидеть их — кроме желания отомстить за Девятый. Я немного понимаю по-кельтски, и думаю, что смогу добраться до Глочестера.

По лицу губернатора он увидел, что тот еще не убежден. Взгляд его вновь обратился к лицу другого добровольца — старого трибуна.

Неожиданно раздался звонкий девичий голос;

— О римский губернатор, могу я сказать?

Удивленные офицеры расступились, и Регана вышла и совершенно хладнокровно встала перед колесницей губернатора.

— Кто это? — хмурясь, проворчал Светоний. — Одна из беженок?

И снова легат Петиллий дал быстрое объяснение; Квинт ранее доложил ему о прибытии Реганы и Пендока.

— А, — сказал Светоний с несомненным интересом, — ты та самая, что бежала от Боадицеи? Ну и что тебе, девушка?

— Я поняла большую часть того, что ты сказал, губернатор. Но ни Квинт Туллий, ни кто-либо другой не достигнет Глочестера по указанному тобой пути.

— Почему? — резко спросил губернатор. — Откуда ты знаешь?

— Потому что этого не сможет никто из римлян. Там непроходимые леса… где происходят странные вещи, — она внезапно осеклась. — Прежде это была моя страна — я родилась на священной равнине запада… поэтому я знаю.

Вот, значит, откуда она родом! — изумленно подумал Квинт и еще более удивился, когда спокойный голосок продолжал:

— Но мы можем помочь. Пендок и я. Квинт должен одеться, как местный житель. Он темноволос, поэтому мы скажем, что он — из страны силуров за горами Уэльса. Мы будем говорить за него. И мы… — она поколебалась… — проведем его этим путем. Я не причиню вреда своему народу, но это я могу сделать для Рима.

— Ну, а… — пробормотал губернатор, взирая на эту маленькую, но решительную девушку с явным восхищением. Серые, ясные глаза Реганы в упор смотрели на него. — Если бы она не была британкой, я бы… план кажется вполне разумным…

— Да, Светоний, и я так думаю, — серьезно сказал Петиллий. — Наше положение слишком отчаянно, чтобы играть словами. Квинт Туллий, подойди сюда. — Когда тот подчинился, Петиллий тихо спросил: — Ты полностью доверяешь этой девушке?

Квинт ответил, следуя глубинному инстинкту:

— Да, легат. Она говорит немного, но то, что она говорит — правда.

Петиллий кивнул.

— Британцы необычайно обязательны в отношении своих долгов. Они педантично платят как за каждый добрый, так и злой поступок. Ты спас девушку в городе иценов, поэтому она спасла тебя от Боадицеи. Ты защитил ее от Боадицеи, поэтому она проведет тебя в Глочестер. Они все таковы, и если бы… — его лицо потемнело, — этот трижды проклятый дурак-прокуратор не учинил насилия над иценами, мы не были бы сейчас в такой переделке.

— Да, — согласился Квинт, и посмотрел на Регану, продолжавшую беседовать с губернатором.

Петиллий уловил этот взгляд и полушутливо, полусерьезно сказал:

— А теперь скажи — ты не испытываешь никаких неподобающих римскому воину чувств к этой маленькой британской дикарке?

— Если и испытываю, ты можешь быть уверен, что они не взаимны. Ею движет, как ты заметил, исключительно чувство справедливости.

— Квинт, — произнес легат, положив твердую руку на его плечо. — Я не должен напоминать тебе, что успех твоей миссии имеет невероятное значение, что от него может зависеть судьба Рима… и никакие чувства не должны вторгаться…

— Да, легат, — сказал Квинт, мрачно стиснув зубы. — Тебе не нужно мне напоминать.

* * *

Через час трое незаметных британцев покинули форт на низкорослых лохматых местных лошадках. Первым ехал Пендок, его длинные ноги в обтрепанных штанах почти касались земли, жесткую рыжую шевелюру, разбросанную по плечам, трепал морской ветер, сменивший жару, затем Регана в своем лиловом тартане — ее роскошные волосы были спрятаны под грубым льняным шарфом, и последним — Квинт. Если бы ситуация не была столь мрачной, Квинт бы вдоволь посмеялся над собой, да и уловил мгновенную усмешку в глазах легата, когда тот передавал ему свернутый напечатанный пергамент — официальное послание губернатора к Валериану, легату Второго легиона, и повторил последнее указание.

Регана проделала тщательную работу, превращая Квинта из римского офицера в туземца, приказав принести из деревни возле форта кое-какую одежду. Теперь на Квинте были заляпанные грязью штаны, перетянутые в талии и у лодыжек ремешками, и шерстяная туника, столь грязная и заношенная, что цвет невозможно было определить. На этом настояла Регана. Большинство британцев распознавали по тартанам принадлежность к тому или иному племени, и Квинт выдавая себя за силура с дальней окраины Уэльса, не должен вызывать сомнений. Довершила она наряд ветхим плащом из лохматых шкур выдры, сколотым у шеи спиральной железной пряжкой, оружием ему служило грубое копье с кремневым наконечником, изготовленным Пендоком. Регане пришлось поломать голову над тем, как разрешить вопрос с его короткими волосами и гладко выбритым лицом, безошибочно выдававшим римлянина, и она справилась с ним, велев надеть рогатый британский шлем, к которому она прикрепила пряди черных конских волос.

— Сойдет, — критически произнесла она, обозревая свое творение. — У силуров много странных обычаев, которых никто как следует не знает. Но твое лицо! Все британцы носят бороды. — Она нахмурилась, затем вытащила из очага прогоревшую головню. Намазала сажей его подбородок и верхнюю губу. — Уже лучше, хотя бороду тебе все равно придется отпустить. А пока старайся прикрывать лицо плащом.

— Не беспокойся, — сухо сказал Квинт, разглядывая свое отражение в полированном щите. — Ты превосходно поработала. Родная мать не узнала бы меня.

— Твоя мать? — быстро спросила девушка, изменив постоянно выказываемой деловой интонации.

— Да, — ответил Квинт несколько иронически.. — У меня есть мать — в Риме, очень добрая и хорошая. И младшая сестра Ливия.

— Вот как? — сказала Регана с неожиданной мягкостью. — Я не думала о тебе… о твоей жизни до приезда сюда. Моя мать умерла, когда мне было десять, и меня сразу отвезли к Боадицее… Иногда, когда мне было совсем одиноко, я считала королеву Боадицею…

Она не завершила фразу, взгляд ее приобрел прежнюю твердость. Она резко повернулась, чтобы поговорить с Пендоком, пригнавшим пони.

Бедняжка, — думал Квинт, на сей раз понимая причину ее холодности, — ей сейчас тяжело. Но в исполнение обещания, данного Петиллию, и собственной клятве Марсу, он обязан был решительно запретить себе все нежные чувства к Регане. В этой безумной миссии на запад он не должен относиться к ней как к девушке.

Глава пятая

Лагерь под луной. — История священной омелы. — Прибытие в Стоунхендж. — Тайные ритуалы друидов. — Угроза смерти. — Встреча с Конном Лиром, Верховным друидом.

Когда они покинули побережье и владения регниев, углубившись в огромный лес, вскоре Квинт понял, насколько невозможно было бы его предприятие без помощи Реганы и Пендока. Пендок, чья угрюмость почти полностью исчезла сразу по отъезде из римской крепости, был в особенности полезен, и судя по случайному ворчанию, или подергиванию рассеченных губ, заменявшему ему улыбку, даже выказывал удовольствие, возвращаясь на родину, которой не видел с тех пор, как шесть лет назад уехал с Реганой к иценам.

Тропинки через лес казались Квинту совершенно невидимыми, но Пендок знал, как их искать. Указанием служили маленькое пятно синей вайды на нужной стороне дубового ствола или три камешка, сложенных как огромные дольмены, мимо которых они порой проезжали. Дольмены состояли из плоских каменных столешниц, подпираемых стоячими камнями, и Квинт попытался расспросить о них Регану.

— Не знаю, — поколебавшись, ответила она. — Они здесь с очень-очень древних времен, старше, чем память.

— Это камни друидов? — настаивал он. — Как великий круг Стоунхенджа — так ведь вы его называете?

Девушка повернулась в седле и взглянула на него.

— Римляне ничего не понимают в друидах, — тихо сказала она. — Твой губернатор Светоний собирается перебить их всех… — Она, кажется, собиралась добавить что-то еще, но передумала. — Квинт, почему ты спрашиваешь о друидах?

Следуя за Пендоком, они ехали в молчании среди огромных деревьев, и Квинт медлил с ответом. Чувства между ними стали более естественными, менее настороженными, и теперь, когда он уже не выглядел как римский солдат. Регана во многом утратила свою замкнутость. Они, казалось, стали друг другу гораздо ближе и он решил рассказать ей о своих поисках — позже, когда они остановятся поесть и отдохнуть.

Вечером, как только взошла луна, они сделали привал у ручья, под раскидистым ясенем. Пендок разложил костерок, и они раскалили камень для жаровни. В их кожаных мешках имелась мука, и Регана, замешав ее с водой, испекла на камне лепешки. Пендок спустился по ручью набить копьем рыбы. И неожиданно Регана повторила свой вопрос:

— Почему ты спрашивал о друидах?

— Из-за своего прадеда Гая Туллия… — медленно начал Квинт. — Я не знаю достаточно кельтских слов для такой длинной истории, — задумчиво добавил он.

— Да, — она чуть улыбнулась. — Хотя мы оба быстро учимся языку другого. Рассказывай по-латыни, думаю, я пойму.

— Это было в дни Юлия Цезаря… ты знаешь, кто он такой?

Он услышал ее вздох.

— Да. Первый римский полководец, приходивший, чтобы завоевать нас. О, почему мы все не можем жить в мире? Зачем Риму нужен наш остров, когда у него и так есть целый мир?

Квинт смутился. Поначалу он не мог найтись с ответом, так самоочевидно казалось ему, что Рим должен править везде и всюду. Затем он набрал в грудь побольше воздуха и принялся объяснять Регане все блага, которые римская империя приносит завоеванным народам: высокое образование, процветание, что приносит свободная торговля с другими странами, общее улучшение состояния здоровья, проистекающее из римской чистоты и санитарии, правосудие, обеспеченное мудрыми римскими законами и преимущества сильной верховной власти, которая удерживает племена от междоусобных войн.

Она слушала внимательно, хотя и не вполне понимала сложные термины, обозначавшие эти понятия, затем с печальной усмешкой сказала:

— Да — а я-то считала, что войны происходят из-за того, что мужчины всегда хотят сражаться. Правда — наши племена воюют между собой. Вижу, что ты веришь в то, во что тебя учили верить. Это относится ко всем нам… Расскажи мне о своем прадеде, Квинт.

Она обхватила колени руками и, уткнувшись в них подбородком, взглянула в его лицо, освещенное отблеском костра.

Он начал историю, которая всегда так волновала его, и Регана слушала молча, пока он не дошел до места, когда Гай сорвал омелу и растоптал ее. Тут она охнула и воскликнула:

— Не удивительно, что жрецы убили его! Ох, Квинт, Квинт, разве ты не понимаешь… я не знаю ваших римских богов, но они для тебя святы, и если кто-нибудь оскорбит их, растопчет их — разве ты не испугался бы и не захотел отомстить, чтобы умилостивить разгневанного бога?

— Но растение не бог, — возразил Квинт. Регана нахмурилась, стараясь точнее объяснить верование.

— Нет, но омела ниспослана с небес, чтобы покоиться высоко на могучих дубах, из которых построены наши храмы. Ягоды омелы хранят жизненный сок нашего великого бога солнца. Луг его имя, и без него мы все бы умерли.

Сначала Квинт посмеялся было тому, что казалось ему глупостью, однако у римлян тоже был бог солнца — Аполлон, и его задела дрожь почтения в голосе Реганы.

— В этом мы можем не соглашаться, — мягко сказал он. — Но и британцы и римляне верят в необходимость погребальных обрядов. Ты должна понимать, почему моя семья считает, что судьба Гая годами навлекает на нас несчастья, и почему я хочу найти место, где он лежит.

— Да, — после паузы ответила она. — Я понимаю. У нас было бы точно так же. И где бы ни находился тот священный дуб посреди равнины, можешь быть уверен, что останки твоего предка все еще там — друиды их не тронули.

Он с удивлением взглянул на нее.

— Ты, Регана, похоже, довольно много знаешь о друидах. Я хочу сказать — ты говоришь с такой уверенностью… Луна неожиданно поднялась над деревьями и засияла над ними. Она окрасила серебром лицо Реганы, когда та повернулась и ответила не сдержанно как обычно, а взахлеб, смешивая кельтские и латинские слова.

— Я должна открыть тебе нечто: мы с Пендоком ведем тебя этой тропой не только потому, что я… я хочу помочь тебе. Тебе не повредят — я даю в этом слово. И я покажу тебе, как добраться до Глочестера, если ты действительно этого захочешь. Но сначала… — она остановилась и принялась теребить полы своего платья… — сначала ты должен встретиться с моим дедом.

— Твоим дедом? Но, Регана, я считал, что у тебя на всем свете нет никого из родных!

— Никого, кроме деда. Он сейчас в Великом Храме камней. В Стоунхендже.

— Почему? — ошеломленно спросил Квинт. — Ничего не понимаю…

— Потому что мой дед — Верховный друид Британии, — торжественно произнесла она. — Он должен быть в Стоунхендже, потому что в эти дни — праздник Луга.

— Юпитер Максимус… — прошептал Квинт, уставившись на нее. — Ты и вправду на редкость необыкновенная девушка. Как только я начинаю думать, что знаю тебя, как сразу открываю в тебе что-то новое и пугающее.

Регана внезапно улыбнулась, как будто открыв ему свою тайну, освободилась от какой-то тяжести, вскинула голову и взглянула на него — насколько он мог быть уверен в лунном свете — с лукавством.

— Я слышала, — с притворной скромностью заявила она, — что маленькие тайны придают женщине больше привлекательности.

Квинт, совершенно сбитый с толку и растерявшись с мыслями, не мог удержаться от смеха. Эта вспышка женского кокетства потрясла его не меньше, чем ее недавнее признание, и доставило удовольствие. Даже слишком, внезапно осознал он, вспомнив клятву Петиллию и Марсу. Сидеть вот так с девушкой, в лесном уединений, при лунном свете, было опасно. Он обнаружил, что бессознательно придвинулся к ней совсем близко, и с облегчением услышал за спиной треск шагов Пендока. С копья гончара свисали три рыбины, и сняв их, он торжественно положил добычу у ног рядом с Реганой.

Девушка сразу же вновь накинула на себя отчужденность как плащ, и принялась чистить и потрошить рыбу своим маленьким железным ножом, а затем жарить ее.

Они поели в полном молчании. Через некоторое время Квинт, швырнув через плечо рыбьи кости, сказал:

— Регана, почему ты настаиваешь, чтобы я встретился с Верховным друидом? Это задержит меня, и… — он не хотел показывать, будто сомневается в ее словах, что ему не причинят вреда, однако она могла переоценивать свое влияние на деда.

— Потому что он очень мудр и могуществен. И потому что… — она поколебалась, — мы не знаем пути до Глочестера. — Вновь последовала пауза размышления, после чего она медленно произнесла: — Конн Лир должен сказать тебе, как добраться.

— Кто! — воскликнул Квинт, — Конн Лир — так звали жреца, которого мы встретили на дороге в первый день в Британии. Значит, он твой дед? Но Светоний приказал схватить его, он послал одного из своих трибунов.

— Никто не может схватить Конна Лира, — сказала Регана, вытирая нож и убирая его в котомку. — Он маг. Он может видеть… и делать то, чего не может никто.

Квинт подумал о странной власти глаз Конна Лира, о своем оцепенении, которое позволило старику бежать — и ему понадобились усилия, чтобы сохранить мужество. Он пытался вспомнить, что Верховный друид говорил в тот день… что знамения и гадания предвещают несчастья римлянам, что он пришел тебя предупредить. Что ж, знамения были верны, дальше некуда — Квинт подумал о гибели Девятого легиона, о бойне в Колчестере и Лондоне. Пока он разговаривал с Региной, важность его миссии в Глочестер была заслонена другими мыслями, но сейчас она вновь обрушилась на него с жестокой непреложностью. Сознание его заметалось в поисках возможности оторваться от Пендока и Реганы и как-нибудь добраться до Глочестера самому. Но он знал, что это было бы глупо. Он доверился Регане и предоставил ей вести его. И обязан продолжать. Но когда они завернулись в плащи и улеглись под деревом, сон Квинта был беспокоен.

Они оставили лагерь, когда лучи рассвета были призрачны. Жуткие тени колыхались под огромными нависающими зарослями, а выбравшись на поляну, они услышали протяжный волчий вой. Лохматый пони Квинта фыркнул и задрожал, прядая ушами. Квинт успокоил его, как успокоил бы Ферокса, по которому сильно скучал. Пендок сделал знак, отвращающий зло, а Регана сказала:

— Волк воет от радости, что его не принесут в жертву, как бывало в старые времена.

— Жертвоприношение волков? — спросил Квинт, радуясь возможности поговорить, поскольку вчерашнее неуютное чувство его не оставляло.

Регана кивнула.

— Прежде многих зверей жгли в плетеных клетках… и не только зверей, но и людей тоже, как… как… — Она умолкла и закрыла глаза.

Квинт понял, что она думает о Боадичее и ужасных ритуалах Андрасты.

Затем Регана продолжала со своим обычным хладнокровием:

— Мой дед верует не так, как Боадицея, хотя и отдал меня под ее опеку, потому что она очень образованна и приходится двоюродной сестрой моему отцу. Вера иценов не истинна, так же как у бродячих друидов, которых губернатор Светоний убивал на далеком острове Энглси. Конн Лир милосерден.

— Рад это слышать, — произнес Квинт так легко, как мог, и собрался расспрашивать ее дальше, но Пендок неожиданно махнул рукой, призывая к молчанию.

Все трое замерли, прислушиваясь. Впереди невнятно раздавались гортанные голоса. Глаза Пендока сузились. Жестом он указал, что если они осторожно отъедут вправо, то проскользнут незамеченными. Квинт развернул пони, но, к несчастью, маленький конек учуял кобылу в приближавшемся отряде и приветственно заржал.

Внезапно голоса стихли.

— Прикрой лицо, — шепнула Регана Квинту, и тот поддернул плащ.

И в следующий миг десяток британских воинов с копьями наперевес выехали из-под деревьев.

Квинт, подогнав коня, загородил собой Регану, и неуклюже перехватил собственное копье, страстно желая, чтобы на его месте оказался привычный меч.

— Погодите! — закричала Регана по-кельтски, обращаясь к воинам. — Погодите! Мы друзья, мы едем как и вы на праздник Луга! Луга, бога света! — Она крикнула это наудачу, поскольку бельги, которых она опознала по татуировкам, могли быть просто бродячей шайкой разбойников, и тут уж ничего не могло бы остановить их оттого, чтобы, по меньшей мере, не отобрать у путников лошадей.

Предводитель отряда, со смуглым злобным лицом и синими полосками на щеках, нацелил свое копье на Пендока.

— Мы убиваем чужестранцев, которые приходят шпионить за нашим священным праздником, — прорычал он, но острие копья опустилось. Его маленькие красные глазки скользнули от Реганы к мужчинам. — Вы не из наших племен. У вас странная одежда! — неуверенно добавил он.

— Но мы не чужаки! — воскликнула Регана. — Посмотри на эту пряжку! Посмотри хорошо… — она указала на бронзовую с эмалью фибулу, удерживающую ее плащ. — Что ты видишь?

Маленькие глазки внимательно вгляделись, затем голова в рогатом шлеме дернулась.

— Я вижу знак красной змеи, — пробормотал предводитель с благоговейным страхом. — Знак друидов. — Он почтительно склонил голову. Его сотоварищи сгрудились вокруг, уставясь на Регану. Затем вожак снова вскинул колье. — Но где ты его взяла? — крикнул он. — Может ты его украла! А этот человек… — Так же быстро, как и легко, его копье метнулось вперед и отбросило полы плаща от лица Квинта. Тем же ударом он сбил с головы Квинта британский шлем. Тот покатился по земле вместе с длинными прядями конских волос.

— Это, конечно, не британец! — завопил воин, глядя на выбритое лицо и короткие кудрявые черные волосы. — Клянусь священными кострами Бельтана, похоже, это…

— Силур из Уэльса, — сказал Квинт, разыгрывая обиженное достоинство, и молясь, чтоб его кельтский звучал понятно. — Ты оскорбил силура!

— Да, — быстро вскричала Регана, — разве такому гостеприимству учил тебя Конн Лир? Тебе должно быть стыдно встречать угрозами тех, кто с миром пришел почтить праздник Луга!

Татуированная физиономия с длинными вислыми усами и всклокоченной густой бородой выразила недоумение. Регана, не дав вожаку времени на раздумья, сказала:

— Мы сейчас едем прямо к Конну Лиру. Следуйте за нами, если хотите, — и ударила пятками в бока пони.

Трое выехали вперед. Белый пропустили их, а потом двинулись следом, переговариваясь между собой.

— Ух, — выдохнул Квинт, — это было близко. — И сейчас еще близко, подумал он.

Трудно было сохранять уверенность из-за этих неумолкающих голосов за спиной, и кожа между лопатками покрывалась мурашками в ожидании свиста копья, что каждый миг могло туда вонзиться.

— Не разговаривай, — произнесла Регана, почти не разжимая губ.

Он кивнул. У всех этих британцев слух был, как у летучих мышей, а лес они знали, как дикие звери. Пендок, не заблудись! — молча умолял Квинт, ибо белый следили за каждым движение гончара, ехавшего впереди. Ясно было, что это проверка. Ни один чужестранец не смог бы найти пути через лес к великой равнине. Если Пендок собьется, нет сомнений, что Квинт найдет точно тот же конец и в той же самой стране, как Гай. А это, мрачно подумал Квинт, никак не входило в мои планы.

Наконец, и совершенно неожиданно, они выехали из леса и оказались на склоне, ведущем к петляющей синей реке.

— Эйвон, — буркнул Пендок. — Река. — Его изуродованная шрамами верхняя губа дернулась, и он повернулся на пони к предводителю бельгов. Указал за реку. — За этим холмом — ров, и селение под названием Ог, и много длинных курганов, насыпанных народом древности, и дальше, к западу — Великий Храм Камней.

Британцы посовещались между собой, затем предводитель сказал:

— Все верно. По крайней мере, ты не чужестранец.

Он метнул еще один подозрительный взгляд на Квинта, не обращая внимания на девушку, и, сделав знак своим людям, потрусил вниз по склону к реке.

— Надеюсь, с ними кончено, — заметил Квинт, пока Пендок вел их вдоль реки к броду.

— Я так думаю, — выдохнула Регана. Напряженные пальцы, сжимавшие уздечку, расслабились. Она взглянула на небо, где солнце уже прошло полпути до зенита. — Скорее, — сказала она. — Мы должны добраться до Конна Лира раньше полудня, когда начнется обряд.

Путь оставался недолог, а ехать по просторным, плодородным меловым равнинам, где дороги были ясно обозначены, было легко. Они миновали земляные укрепления, деревни и десяток торфяных курганов с древними захоронениями. Вскоре после того, как они пересекли реку, то оказались в некоей аллее из одиночных камней, воздвигнутых на высоких берегах по обеим сторонам пути. И они больше не были одни. Все возрастающая толпа народа шла и ехала по этой церемониальной дороге к храму. Все они — мужчины, женщины и дети — держали в руках охапки пшеницы, ячменя или льна. Общее настроение было тихим и благоговейным.

Они встретили несколько удивленных взглядов, но никто не тревожил троих, ехавших в молчании до тех пор, пока не поднялись на холм и не увидели равнину внизу. Тогда у Квинта вырвалось изумленное восклицание. Он не ожидал увидеть несколько грубых камней, кое-как расставленных, подобно тем сооружениям, что они видел севернее, он даже собирался сильно позабавиться контрастом между дикарским храмом и величественными постройками Рима.

Но в Стоунхендже не было ничего забавного. Сама неуклюжесть этого чудовищного сооружения внушала почтительный страх. Во внешнем круге стояло тридцать каменных монолитов. Каждый высотой в три человеческих роста, и каждая пара поддерживала мощную гладкую плиту, все вместе они составляли непрерывное перекрытие. Внутри внешнего круга Квинт видел другие ряды камней — целый каменный лес, но более массивных, и даже сейчас, при полном полуденном солнце, более мрачных и зловещих, чем деревья в лесной чаще.

— Но как могут эти огромные камни стоять да еще поддерживать другие? — воскликнул Квинт. — И откуда они взялись? — добавил он, окидывая взглядом голую травянистую равнину.

— Не знаю, — отвечала Регана, улыбаясь, хотя глаза ее затуманились от радости при виде храма ее детских воспоминаний. Это место всегда было здесь… всегда. Без сомнения, в начале времени Луг построил его для себя — с помощью магии. Так говорит Конн Лир. Я знаю только, что люди древности молились здесь так же, как мы теперь.

Да, конечно, какая-то магия есть в этих мощных камнях, думал Квинт по мере приближения. Он попытался сосчитать молчаливые мегалиты — девяносто? Сто? Двести? Перед глазами у него все расплылось, и не только от солнца. Виной было странное ощущение, наплывавшее из каменного леса.

— Да, — сказала Регана, взглянув на него. — Ты чувствуешь чары. Здесь всегда так. Отсюда мы должны пойти пешком, — добавила она более резко.

Они достигли ограды из деревянных столбов с северной стороны огромного рва, окружавшего Стоунхендж.

Квинт и Регана спешились, привязали пони в загоне, полном белых священных быков, и вернулись, чтобы присоединиться к людям, по одному проходившим в ворота, мимо плоского камня за оградой, к которому они прикасались. Затем они начинали молиться.

— Луг! — пели люди. — Луг, даруй благословение! Они вскидывали лица к сияющим небесам и брели так, простирая руки, среди гигантских камней.

У. входа стоял высокий молодой человек в лиственно-зеленых одеждах и наблюдал за проходящей толпой. В руке он сжимал серебристый березовый жезл, а за спиной у него висела небольшая арфа.

— Это бард, — сказала Регана с радостным узнаванием. — Я должна с ним поговорить.

Бард, принадлежавший к низшему разряду друидов, —улыбнулся и приветливо коснулся руки Реганы, когда девушка показала ему свою пряжку. Она робко спросила о Верховном друиде, и бард слегка нахмурился.

— Конн Лир, — ответил он, кланяясь при этом имени, — в тайном убежище, готовится к церемонии. Его нельзя беспокоить ни сейчас, ни до заката, пока не завершатся все обряды. — Он говорил на очень чистом и торжественном кельтском языке, поскольку его, как и всех бардов, обучали искусству декламации.

Квинт жадно прислушивался к словам барда, и был так огорчен, что не задумываясь, воскликнул:

— Но, Регана, я не могу ждать так долго! Ты же знаешь. Я должен добраться до…

Он проглотил последнее слово, потому что его захлестнула жаркая волна страха. Ибо он заговорил по-латыни. А молодой бард повернулся к нему, грациозно, как кошка, и окинул его пронзительным леденящим взглядом.

— Странно слышать этот язык у врат нашего храма, — тихо произнес он. — Мы не приветствуем здесь римлян… неважно, как… искусно замаскированных.

«Дурак, проклятый пустоголовый дурак!» — выругал себя Квинт. Он понимал, что сейчас бесполезно притворяться силуром. Бард явно отличался незаурядным умом, и на свой лад был гораздо опаснее, чем любая банда диких кельтов.

Холодные, изучающие глаза барда обратились к Регане, так же покрасневшей и напуганной.

— Ты, дева! Я нахожу крайне удивительным, что привела сюда переодетого римлянина и что ты спрашиваешь Конна Лира. До моего слуха дошло, что в других землях сотворили с друидами римляне… и что там не обошлось без предателей и шпионов. — Его взгляд, внезапно ставший угрожающим метнулся в сторону Пендока, стоявшего неподалеку, затем к отряду мужчин в южном боевом вооружении, собравшемуся за воротами. Квинт с ноющим сердцем заметил, что среди них находятся подъехавшие бельги.

— Ты ошибаешься, о бард, в своих подозрениях, — воскликнула, наконец, Регана дрогнувшим голосом. — Отведи меня немедленно к Конну Лиру, ибо я его внучка.

Губы молодого барда сжались, когда он взглянул на иценский тартан Реганы.

— Я никогда не слышал, чтоб у Верховного друида была внучка, — невозмутимо сказал он. — Никто не может тревожить сейчас Конна Лира. Думаю, лучше будет, если ты не потревожишь его вообще. Думаю… — он снова поднял руку и взглянул на воинов.

Он собирается приказать взять нас под стражу или хуже того! — подумал Квинт, но Регана, поняв то же самое, вдруг схватила его за руку.

— Бежим, Квинт! — закричала она. — Бежим в храм!

Прежде, чем ошеломленный бард смог остановить их, они пронеслись мимо, и Регана, подтащив Квинта к наклонному камню, закричала:

— Я призываю защиту! Защиту Луга! Бард подъехал к ним и остановился.

— Ты не можешь коснуться нас! — выдохнула Регана.

— Вижу, тебе известен древний закон, — хмуро ответил бард. — Тогда ступай к камню убежища, и оставайся там, не двигаясь или… наказание тебе известно?

Она склонила голову и молча повела за собой

Квинта по узкой дорожке, пока они не достигли границы великого круга мегалитов. Здесь находился валун, отличавшийся от других формой и цветом. На нем лежала ветка омелы.

— Мы должны оставаться здесь, — сказала Регана, усаживаясь на камень. — Пока длится церемония, мы в безопасности.

— А потом?

— А потом мы должны добраться до Конна Лира.

Квинт стиснул зубы и глянул за ограду, где рыжеволосая голова Пендока возвышалась среди рогатых шлемов бельгов. Значит, они все же взяли Пендока…

— Регана… это бесполезно говорить… но, когда я думаю, как навлек на тебя опасность… почему я не смог прикусить свой проклятый язык… как я мог забыть… я всегда сначала делаю, а потом соображаю… — Он ударил по камню кулаком.

— Неважно, — нежно прошептала она. — Что было, то было. И все будет хорошо, как… как только мы сможем встретиться с Конном Лиром.

Квинт немного поразмыслил.

— Верховный друид будет вести службу, так? Когда ты увидишь его там, — он указал на алтарь, смутно видневшийся сквозь концентрические ряды мегалитов, — не сможешь ли ты добежать до него и сообщить ему, кто мы?

Она покачала головой и печально вздохнула.

— Посмотри за тот камень и за этот.

Тогда он увидел две полускрытые в тени фигуры в белых плащах, молча наблюдавшие за ними — и перед каждой поблескивало золотое копье.

— Они не дадут мне убежать далеко, — мрачно сказала Регана. — Это друиды Правосудия. Камень убежища, где мы сейчас сидим, назывался раньше Камнем Убийств, и может стать им снова.

Да сжалятся над нами боги! — подумал Квинт. Он не призывал ни римских, ни кельтских богов — это просто была отчаянная молитва о помощи.

Припекало солнце, из каменного круга, куда все еще прибывал народ, доносилось ритмическое моление Лугу. Пришел бард в зеленом, не оглянувшись на них, извлекая из своей арфы резкие монотонные звуки! Он исчез в храме. Туда же ушли воины-бельги, все, кроме тех, кто остался охранять Пендока. Квинт и Регана остались одни, если не считать белых фигур в тени. Если бы не они, Квинт взял бы ее руку и сжал в своей. Он не мог больше сдерживать нежности к ней, нежности, смешанной со жгучим стыдом за собственную глупость, ввергшую их в беду. Сидя рядом с ним на камне, она казалась очень маленькой и беспомощной, голова ее поникла, солнечные лучи играли на мягких, волнистых волосах. Несмотря на все опасности, сквозь которые они прошли, он ни разу не видел, что она потеряла мужество, но по напряженности ее взгляда, по тому, как плотно были стиснуты алые губы, он понимал, что сейчас она с трудом сдерживает страх.

— Сага… — по-латыни это означало «дорогая», но он прошептал это слово так тихо, что она не расслышала. — Не надо бояться, — добавил он уже громче. — Мы оба побывали в худших переделках.

— Знаю, — она попыталась улыбнуться, — но так страшно, что мы не сумеем добраться до него… видишь ли, он милосерден, но друиды Правосудия — нет. Думаю, меня из-за моей пряжки они не тронут, разве, что я сойду с камня, но тебя… в тот же миг, когда церемония завершится…

Она сцепила руки и умолкла.

Да, подумал Квинт, они меня прикончат. Римлянину, конечно, не будет дозволено увидеть священные обряды и остаться в живых. Прекрасный тайный агент из тебя получился! Миссия в Глочестер! Он был так уверен в успехе, когда они выезжали из крепости… когда? Меньше двух дней назад. А кажется, месяц прошел. И он еще только на полпути — если, разумеется, путь был бы ему открыт.

Всеобщее возбуждение в храме отвлекло его от черных мыслей. Раздалась дикая, резкая музыка — смешение волынок, арф и голосов.

— Гляди! — прошептала Регана. — Там Конн Лир!

Квинт проследил за направлением ее взгляда и увидел, как с дальней стороны храма, между камнями движется процессия. Это были босые, одетые в белое, жрецы, помавающие ветвями омелы и дуба. Они вели белого быка с позолоченными рогами, с венком из пшеничных колосьев на шее. А позади шествовал удивительный впечатляющий человек, также весь в белом. Голову его венчала золотая корона, украшенная серыми крыльями.

Руки Верховного друида были воздеты в молении, лицо было обращено к небу, пока он шел прямо к середине храма и алтарному камню.

Музыка по мере приближения Верховного друида зазвучала громче. Люди падали на колени, крича: «Луг, осияй нас! Луг! Луг!». Солнце палило над алтарем, где для благословения были разложены ячмень и пшеница. Белого быка подвели ближе к алтарю. Два друида держали его за рога.

Началась торжественная древняя церемония, и полный ритуал занимал много времени, Квинту же с Реганой мало что было видно со своего камня. Но был миг, когда Квинт различил блеск золотого серпа в руке Верховного друида, и как серп взметнулся над быком. Тот рухнул без звука. Кровь из его горла окропила алтарь и народ закричал в экстазе. Это не слишком отличалось от жертвоприношений в Риме, и Квинт знал, что кровавый обряд очищает землю и делает ее плодородной в будущем году. Но других частей церемоний он не понимал. Странные танцы с омелой и дубовыми листьями… женщины в черных одеждах с капюшонами, окружившие алтарь с жалобными причитаниями…

Обряды длились, пока солнце не склонилось на запад и лучи его не коснулись камня, который прежде был в тени. Тогда Верховный друид поднялся на этот камень и заговорил с притихшим народом. Квинт мог расслышать его глубокий звучный голос, но не слова, сливавшиеся в тяжелую трель. Голос словно убаюкивал, и Квинт почувствовал сонливость. Он перестал бояться наблюдающих стражей, перестал беспокоиться и строить планы бегства, он взглянул на Регану и увидел, что она тоже успокоилась, напряжение покинуло ее лицо — на нем было внимание, граничившее с экстазом.

Миновали предзакатные часы, и Квинт, внезапно очнувшись от грез, понял, что время их безопасности почти истекло. Багровые лучи догорали, и солнце наполовину скрылось за холмом на западе.

Верховный друид прекратил речь и указал на солнце. Тысяча голосов немедля возобновила исступленные молебствия Лугу, и страх вернулся к Квинту. Он видел, как начала выстраиваться процессия, которая должна была увести Верховного друида прочь туда, откуда он пришел. Увидел, как бард в зеленом неожиданно возник между ближайшими камнями и его ледяной взгляд, устремленный на них. Увидел, как белые друиды Правосудия переложили копья из левых рук в правые.

Регана также видела все это, и что Конн Лир поворачивается дабы уйти, и смятение и страх, сковавшие ее, исчезли. Как только солнце пропало из виду, она схватила ветку омелы с камня убежища, и вскочив на камень, подняла ветку высоко над головой, так, что последние лучи заката коснулись белых, восковых ягод и бледно-зеленых листьев. И закричала во всю мочь:

— Конн Лир! Конн Лир! Подойди ко мне! Тебя зовет Регана, дочь твоей дочери!

Друиды Правосудия подняли свои копья. Дыхание Квинта перехватило. Казалось, голос девушки не достигает подобного расстояния и заглушён молитвами. Какой-то миг Верховный друид не двигался, потом чуть повернулся в их сторону. Регана протянула к нему руки.

Сердце Квинта глухо заколотилось, и он сделал глубокий вздох. Ибо медленно-медленно, тяжелыми шагами, Верховный друид вышел из святилища и направился к ним.

Конн Лир шел среди лабиринта мегалитов, и люди расступались перед ним. Наконец встал, взглянул на Регану, слегка улыбнулся. Его горящий гипнотический взор смягчился.

— Ты испугана, бедное дитя, — произнес он глубоким, глухим голосом. — Ты не доверяешь моей власти? Однако ты была под защитой все время твоего путешествия. Я знал, что ты здесь, и никакого вреда не принесли бы ни тебе, ни… — мудрое старческое лицо повернулось к Квинту, — римлянину, которого ты привела… молодому человеку, которого я уже встречал раньше.

Регана опустилась на колени перед Верховным друидом и прижалась щекой к его руке.

— Я боялась, — прошептала она, — казалось, что мы окружены врагами и не можем добраться до тебя.

— Этот путь записан на звездах и знамениях, — торжественно сказал Конн Лир. — Через страх и зло ты должна прийти к безопасности. Так же, — добавил он, — как многое там записано о будущем, и настанет в свое время.

Бард жался поблизости, опасаясь говорить, но внимательно слушал. Два друида Правосудия также приблизились, и один из них сказал:

— Великий учитель мудрости… этот римлянин… он видел ваши священные обряды, его нельзя отпускать отсюда… живым. Великий учитель, разве ты не помнишь сон? О предателе, который придет к нам переодетым… римском солдате, что идет призывать против нас других римлян!

Верховный друид поднял руку. Его лицо сильно опечалилось, глаза были устремлены на закат, словно он что-то видел в небе.

— Я помню сон, а также пророчество, друид Правосудия. Тем не менее я говорю — этот римлянин останется жить и продолжит свой путь, невредимым. Довольно! — воскликнул он тоном, исключающим всякое неповиновение, ибо друид Правосудия явно собирался возражать. — Я сказал.

Повинуясь силе яростного, горящего взгляда, друид Правосудия побледнел, и, кланяясь, удалился.

— Освободи Пендока, слугу моей внучки, — обратился Конн Лир к барду, затем повернулся к Регане. — Идем, я должен поговорить с тобой и римлянином.

Глава шестая

Признание в любви. — Трава забвения. — Потеря памяти. — Кельтская пряжка. — Путешествие с Браном, немым проводником.

Верховный друид жил в круглом каменном доме посреди большой рощи древних дубов к северу от Стоунхенджа. В священной роще были и другие строения, составляющие некую академию, где жрецы жили и наставляли тех, кто стремился вступить в их орден. Здесь была школа бардов, носящих зеленые плащи, где они изучали поэтические разделы друидических преданий, тогда, как еще одна школа преподавала более практические знания другому рангу друидов, которых называли оваты.

Когда Квинт и Регана следовали за Конном Пиром, они видели как представители жречества прогуливаются, серьезно беседуя между собой. В роще царило умиротворение, и сумерки бросали таинственные тени на темнеющие дубовые листья. Страх перед смертью оставил Квинта. Когда они вошли в удивительный дом Конна Лира, смятение полностью уступило место почтительной тишине.

Квинт оказался в большой круглой комнате, стены которой были завешены тканью, где были изображены деревья и различные символы. Здесь были пятиконечные звезды, солнце, серп молодой луны, кубок, сиявший рубиново-красным, а омела и другие символы на ветках выглядели такими же реальными, как яркий огонь, пылавший в очаге у двери. Комнату заполняли острые смолистые благовония, курившиеся на бронзовой жаровне. Здесь было несколько деревянных скамеек, стол, постель, смутно видневшиеся в свете мерцающих лампад, но конечно же, не они, и даже не гобелены создавали в комнате такое странное настроение. Посреди нее высилась мощная колонна, и Квинту потребовалось время, чтобы понять, что это живое дерево. Огромный дуб пророс сквозь жилище верховного друида и раскинул ветви высоко над его соломенной крышей.

— О, Конн Лир, — воскликнула Регана, сжав руки, — я помню эту комнату, и этот прекрасный запах, хотя была здесь так давно… и нарисованный лес тоже! — Она подошла к гобеленам и с детским удовольствием нежно погладила их.

Суровое лицо Верховного друида смягчилось при взгляде на нее.

— Ах, малышка, — сказал он, — ты долго прожила в жестокой стране иценов… это было необходимо… такова твоя судьба. Но теперь ты можешь остаться со мной.

Квинт испытал несомненную боль, когда увидел радость в глазах девушки. Разве это будущее было не лучше всего для Реганы? И какое право он имеет на разочарование, оттого что должен оставить ее и продолжать свою римскую военную миссию в одиночестве?

— Садись, Квинт Туллий, — неожиданно произнес Конн Лир по-латыни. — Конечно, — он улыбнулся удивлению Квинта, — я могу говорить на твоем языке, когда хочу, и помню твое имя с нашей последней встречи прошлой осенью на кентской дороге.

— Прошу прощения, — Квинт испытал неловкость при мысли о своей тогдашней тщетной попытке схватить этого самого жреца. — Я должен был исполнять приказ.

— Именно. — спокойно согласился Конн Лир.

Верховный друид снял золотую корону с крыльями, обнажив голову, наполовину обритую в друидской тонзуре.

Под седой бородой Квинт различил камень, пестрый, как змеиная кожа, подвешенный на золотом шнуре, однако, в отличие от первой встречи, не испытывал никакого желания смеяться.

Конн Лир — даже сидя на простой деревянной скамье, в грубом каменном доме в глуши Британии — был наиболее царственной фигурой из всех, кого Квинт когда-либо видел. Гораздо более, чем губернатор Светоний, и, со страхом осознал Квинт, даже более, чем император великий август Нерон, чье пухлое и порочное юношеское лицо возникло в его памяти. Квинт немедля пресек эти предательские мысли. Он встал и, несколько стыдясь столь непатриотичного сравнения, резко заявил:

— Я здесь не останусь, Конн Лир. Я должен идти своим путем. Твоя внучка обещала мне…

Он осекся, поскольку Регана, сдавленно всхлипнув, подбежала к Верховному друиду и бросилась к его ногам.

— Да, это правда, высокочтимый мой дед. Прости, что я привела сюда римлянина. Но ты знаешь как переубедить его и отвратить от цели! Ты, Конн Лир, знаешь искусства, которые заставят его увидеть, что его намерение — ужасная ошибка.

— Регана. Ты обещала мне! Я доверился тебе… Думаешь, если ты так быстро говоришь по-кельтски, я ничего не понимаю? Ты обещала мне, что покажешь дорогу в Глочестер!

Она вскинула голову, устремив на него взгляд. Его лицо было таким же белым, как плащ Верховного друида, губы дрожали, когда они отвечала:

— Да, обещала — если ты захочешь пойти.

— Но ты думала, что я не захочу? Ты хотела добраться до Конна Лира только для того, чтобы он подчинил мой разум, как наверное, он сделал на Кентской дороге! Регана, теперь я вижу, что мы происходим из разных народов, мы и мыслим по-разному. Я был дураком, что верил тебе! — сглотнув, он перевел возмущенный взгляд с Реганы на Верховного друида, который встал между разгневанными молодыми людьми, и сказал:

— Спокойно! Квинт Туллий, ты отправишься в Глочестер, как обещала моя внучка.

— Но, Конн Лир! — отчаянно воскликнула Регана, повернувшись к нему. — Ты не знаешь… Квинт идет, чтобы призвать легион, он хочет, чтобы ширились убийства, это поток насилия и крови. Конн Лир, заставь его понять, что римляне не имеют права на нашу землю. Пусть он увидит, что они должны вернуться в свою страну. Не дозволяй ему добавлять новых и новых несчастий к тем, что уже обрушились на нас… и превратили мою названую мать Боадицею… в дьявола!

Она резко осеклась, и спрятав лицо в плаще своего деда, залилась слезами.

Конн Лир нагнулся. Его длинная морщинистая рука коснулась ее затылка.

— Бедное дитя, — сказал он.

Старческое лицо опечалилось, горящий взгляд затуманился, словно обратившись внутрь. Квинт, неловко переминавшийся рядом, оказался забыт, ярость его улеглась. Однако Квинт запретил себе всякую жалость к Ретане, решив ни на шаг не отступать от своей цели. Он подозрительно смотрел на Верховного друида, готовый к защите от любых магических чар.

Через миг Конн Лир вздохнул и выпрямился. Суровость в его чертах сменилась печалью и он заговорил тем певучим голосом, каким говорил, стоя на камне — голосом пророка.

— Будет то, что будет, Регана, — торжественно произнес он. Я спрашивал у всех священных оракулов. Они ответили, будет кровь и еще больше крови… будут страдания… для нашего народа… а в конце… — Он закрыл глаза, а когда снова открыл их взглянул прямо на Квинта, и закончил тем же голосом, но ниже, почти обычным тоном. — А ты, молодой римский солдат… ты пойдешь призвать Второй легион из Глочестера, как велит твоя судьба, но… —Он встряхнул головой, во взгляде его мелькнула несомненная усмешка. — Неважно. Сам узнаешь.

У Квинта едва не закружилась голова от облегчения.

— Тогда я немедленно уйду!

Он услышал сдавленный вздох Реганы и удержался от того, чтобы посмотреть на нее.

— Ты уйдешь после того, как поешь, — сказал Верховный друид. — Мой слуга проводит тебя. Но есть одно условие. Твой путь будет тянуться вдоль наших священных источников и рощ. Там есть вещи, которых тебе не должно видеть. Я также не хочу, дабы ты помнил то, что уже видел сегодня. Я дам тебе траву забвения.

— Нет! — попятившись, воскликнул Квинт. Все его страхи вернулись. — Значит, ты все же хочешь заставить меня забыть задание!

Pot Конна Лира стал жестче.

— Ты глуп, Квинт Туллий! Думаешь, я не мог заставит тебя забыть твое задание без предупреждения? Ты смеешь думать, что я солгал, когда сказал, что доставлю тебя в Глочестер? Зелье сотрет из твоей памяти только один день, не больше.

— А если я откажусь выпить зелье?

— Тогда ты останешься здесь, пока не согласишься.

Квинт стиснул зубы. У него не было выбора, кроме как довериться старому друиду, и он инстинктивно чувствовал необходимость в этом. Но, Великий Юпитер, думал Квинт, какие жуткие и невероятные вещи творятся с ним в этой стране! И при этой мысли он вспомнил о поисках, которые впервые привели его в Британию.

— Конн Лир, — неожиданно сказал Квинт, — возможно, я уже выпил зелье забвения, потому что за весь день ни разу не вспомнил о причине, по которой так хотел увидеть ваш Великий Храм Камней.

— Какой причине? — спросил Верховный друид почти отстраненно, подперев голову рукой.

— Сто лет назад мой прадед Гай Туллий, римлянин, пришедший с Юлием Цезарем, был убит возле…

— Довольно! — возгремел Конн Лир. Он вскочил, выпрямившись во весь свой огромный рост. Взгляд его полыхнул синим огнем на ошеломленного Квинта. — Ни слова больше, или я забуду о своей милости и доброте! Итак, это твой предок впервые вторгнулся на нашу мирную равнину, чьи грязные кости осквернили святая святых! Клянусь Лугом, если бы я знал это… — его рука потянулась к магическому камню на груди. Высокая белая фигура излучала опасное спокойствие.

— Конн Лир! — Регана была в ужасе, заметив перемену в настроении деда. — Это не вина Квинта! Он только искал останки своего предка, чтобы похоронить их, как подобает.

— И он никогда не найдет их! — эхом по комнате отозвался яростный голос. — Римлянин принес нам проклятье. Проклятье… — повторил он. Его худое тело содрогнулось, словно подавленное жестокостью намерений. Но рука медленно отодвинулась от змеиного камня. Затем он внезапно хлопнул в ладоши. Немедленно вошел мальчик в красной тунике, неся блюда с дымящимся мясом и кувшин меда.

— Ешь, — холодно сказал Квинту Конн Лир, — и пей. Он вынул из-под плаща мешочек, изготовленный из пушистой серой шкуры священного зайца, достал оттуда щепотку зеленоватого порошка, и бросил ее в кубок Квинта. — Он поднес кубок к губам молодого человека. — Пей!

Квинт отшатнулся.

— Я только что читал ненависть в твоих глазах, Конн Лир. Могу ли я верить, что это просто трава забвения?

— Дедушка, — прошептала Регана, вцепившись в его руку. — Я тоже боюсь… не причиняй ему вреда… потому что я… — Что-то еще прошептала она так тихо, что Квинт не расслышал.

Ярость, постепенно исчезая с лица Верховного друида, сменялась грустью.

— Печально, печально, — пробормотал он, словно про себя. — Всегда ОН таится в укрытии, темный бог теней, чье имя нельзя произносить… — Не договорив, он нетерпеливо повернулся к Квинту. — Пей мед спокойно, о неверующий римлянин, темный бог не придет к тебе через меня… и знай в сердце своем, что Верховный друид всех британцев не говорит двойным языком.

Квинт резко повернулся к Регане и уловил на ее беззащитном лице умоляющий взгляд, устремленный к нему. На ее губах читалось слово: «пожалуйста».

Квинт склонил голову и взял кубок. Мед оказался сладким, прохладным, со слабым ароматом. Осушил кубок и стал ждать каких-нибудь странных ощущений. Но ничего не было. Он услышал легкий вздох облегчения, вырвавшийся у Реганы. Она подошла и улыбнулась ему.

— Теперь ешь, — деловито сказала она, — и я тоже буду есть. Мы оба с рассвета не проглотили ни крошки. — Она взяла блюдо с мясом и села рядом с Квинтом на скамью.

Верховный друид бросил на них только один взгляд, затем задумчиво отошел на другую половину круглой комнаты, где в гобеленах было прорезано окно. Некоторое время он сидел у стола, и казалось, что-то писал. Потом отошел к окну, открыл его и встал, взирая на звезды и бормоча какие-то заклинания. Мощный ствол дуба посреди комнаты почти скрыл его белую фигуру от Квинта и Реганы, пока они ели, их посетило новое чувство близости. Они сидели на скамейке совсем близко. Квинт необычайно остро переживал тепло ее гибкого тела, шелковистое прикосновение ее длинных волос к своей руке. Горло у него сжималось, когда она искоса поглядывала на него из-под ресниц. Ямочка, которой он никогда прежде не замечал, появилась на ее щеке, когда она сказала:

— Но, Квинт, ты же не ешь! Разве тебе не нравится вкус этого жареного ягненка? Повара Конна Лира, наверное, так старались!

— Думаю, ты очень хорошо знаешь, почему я перестал есть, — отвечал Квинт, глядя прямо ей в лицо.

Она покраснела и опустила глаза, но ямочка на щеке не исчезла.

— О, я надеюсь, что не трава забвения испортила тебе аппетит! Если Конн Лир сказал, что она безвредна, так оно и есть.

— Нет, — ответил он очень тихо и хрипло, — не трава… сarа.

Она отставила блюдо и пальцы ее принялись перебирать полы одежды. Ямочка исчезла.

— Почему ты назвал меня так? — прошептала она. Он чувствовал, как дрожат ее плечи.

— Потому что это значит «дорогая». Я люблю тебя, Регана.

Ее дыхание участилось. Она сидела прямо и неподвижно, он видел, как вздымается ее грудь под тонкой тканью платья.

— Ты не должен, — наконец произнесла она. — Это запрещено… — Ее затененный взгляд метнулся к фигуре Верховного друида. — Между нами никогда не может быть любви… никогда…

— Но она есть!

У нее вырвался всхлип, и она медленно, словно бы против воли, подняла лицо.

Он поцеловал ее, не так быстро и с благодарностью, как в ту ночь, когда она спасла его из лагеря Боадицеи, а жарко и страстно. Это был крепкий поцелуй мужчины, а возвращала его женщина. Длился ли их поцелуй вечность или мгновение — для него не было измерения, кроме красоты — и боли, когда рассудок вернулся.

Его руки упали. Лицо ее было мокро от набежавших слез. Верховный друид не двигался, его взгляд по-прежнему был прикован к звездам.

— Саrа… моя Регана… Я вернусь к тебе. Жди меня здесь, я вернусь… Не знаю, когда и как, но после…

— После… — повторила она безжизненным голосом после того, как исполнишь свой долг римского солдата… после того, как мой и твой народы перебьют друг друга. Все бесполезно, Квинт. Да, я люблю тебя, но у нас нет будущего.

— Как ты можешь это говорить? — воскликнул он. — Теперь, когда мы признались во взаимной любви, когда, после поцелуя мы узнали, что принадлежим друг другу! Это все меняет.

Она покачала головой. Слезы струились по ее щекам, но она вымученно улыбнулась.

— Ты не вспомнишь ничего, что мы говорили, Квинт. И нашего поцелуя тоже, иначе бы я его не допустила.

— Не вспомню? Ты имеешь ввиду зелье? Но это невозможно?

— Конн Лир никогда не ошибается, — прошептала она. — И, однако, о, да смилуются надо мной все наши боги!.. я хочу, чтобы ты когда-нибудь вспомнил. Вспомнил хоть немного. — Ее рука потянулась к пряжке, державшей ее плащ — бронзовой фигуре, украшенной по кельтскому обычаю, спиралями и эмалью с эмблемой друидов — рубиново-красной змеей. — Быстрее, возьми ее и спрячь! — Она поспешила засунуть пряжку ему за пазуху шерстяной рубахи, ближе к сердцу, не преминув бросить взгляд на Конна Лира. — По крайней мере, она поможет твоей безопасности. А я буду молиться… молиться за тебя Лугу.

— Регана! — Он стиснул ее руки, столь ошеломленный переполнявшими его чувствами, что голос отказывался ему повиноваться. Но он и не смог бы высказать ей все, что хотел, потому что Верховный друид отвернулся от окна и подошел к ним, обойдя дубовый ствол. Квинт выпустил руку Реганы и умолк.

— Звезда Севера высоко поднялась в небе над Звездой Воина. Квинт Туллий, — сказал Конн Лир, мрачно глядя на молодых людей. Возвысив голос, он позвал: — Бран!

Странное создание неуклюже ввалилось в комнату и опустилось на колени перед Верховным друидом, издавая что-то вроде мычания. В Риме Квинт видывал больших обезьян, привозимых на галерах из Африки. Это существо очень походило на обезьяну — коротким телом, одетым в шкуры выдры, длинными могучими руками и круглой головой с шапкой жестких, ржаво-черных волос. У него был вздернутый нос, низкий покатый лоб, но глаза под этим лбом светились умом. Конн Лир, нагнувшись, вручил созданию большую сумку из оленьей кожи, и, казалось, стал давать ему какие-то указания, хотя говорил он на быстром диалекте, которого Квинт не мог разобрать, ответом же было нечеловеческое мычание и бульканье.

— Это Бран, — сказал Верховный друид, возвращаясь к Квинту. — Мой слуга. Он принадлежит к маленькому народцу запада, который жил здесь в древние-древние времена, задолго до того, как мой народ, кельты, пришел в эти края. Он проводит тебя в Глочестер.

Квинт поклонился.

— Благодарю тебя, Конн Лир. — Несмотря на ощущение сердечной пустоты, и сознание присутствия Реганы, он старался изучить странного проводника. — Разве он не говорит?

Верховный друид нахмурился.

— Он не может говорить, — потому что у него нет языка. — Он махнул рукой. Бран приблизился к Квинту и открыл рот, показав зарубцевавшийся мясистый обрубок на месте языка.

Квинт отшатнулся, а Верховный друид холодно продолжал:

— Это было необходимо, ибо прежде Бран говорил слишком много. Тем, кто знает наши тайны, не дозволено о них рассказывать.

Квинт сглотнул. Не такая ли судьба ждала его, если бы не Регана?

— А теперь уходи! — Верховный друид поднял руку и указал на дверь, но когда Квинт инстинктивно повернулся к девушке, Конн Лир встал между ними, заграждая ее от взора Квинта. — Тебе нечего сказать ей, римлянин! — угрюмо добавил он. — Иди! — его горящие синие глаза были преисполнены той же силы, как на Кентской дороге, но на сей раз Квинт подчинился не Верховному друиду, а собственному разуму. Он не смел подвергать Регану ярости ее деда.

— Vale, — произнес он дрогнувшим голосом, — прощай, — и быстро повернулся.

Но когда-нибудь, как-нибудь, я вернусь к ней, поклялся он себе, выйдя вслед за Браном из круглой каменной комнаты с живым деревом.

* * *

Квинт проснулся под орешником и, открыв глаза, увидел густой туман, сквозь который не проникали лучи новорожденного солнца. Рядом обретался, грызя куриную ногу, очень странный человек, похожий на обезьяну.

— Кто ты, во имя Гадеса? — воскликнул Квинт и потянулся за копьем. Человек отложил куриную ножку и что-то прокудахтал. Его волосатая лапа погрузилась в кожаную сумку и подцепила оттуда широкий дубовый лист, который он и преподнес Квинту. На листе было грубо нацарапано несколько латинских слов. Квинт, морщась, разобрал их:

«Это Бран, который проводит тебя в Глочестер. Верь ему».

— Бран? — спросил Квинт, мучительно хмурясь. Он был страшно удивлен.

Человек кивнул, ударил себя в грудь, дружелюбно усмехнулся и вновь вернулся к обгладыванию кости.

— Откуда ты взялся? Где мы? — Квинт с трудом подбирал кельтские слова.

Бран пожал плечами и открыл рот, показав Квинту, что у него нет языка и отвечать он не может.

Это уже было до того, как я уснул, подумал Квинт, но где я это видел? Он протер глаза и вновь воззрился на Брана, однако, где Пендок? Где костер, у которого мы сидели прошлой ночью и жарили рыбу? Где Регана? На него обрушилось чувство боли и утраты, гораздо большее, чем он мог представить. Но среди этого кошмарного смятения сохранялась уверенность, что с ней не стряслось ничего дурного. Она была вне опасности. Значит, она и Пендок ускользнули ночью, оставив ему удивительного проводника и записку? Умела ли Регана писать по-латыни? Странно, хотя это было единственное объяснение.

Тогда получается, что Регана его все-таки обманула? Выходит, она вовсе не намеревалась провести его в Стоунхендж к своему деду? Эта мысль ранила его, хотя в глубине души он полностью отказывался ее принять. Он знал, что Регана говорила правду. Однако, были и другие странности. Смутные сонные видения возникали в его памяти: яркое солнце и огромные зловещие камни, злобные голоса, комната, полная таинственных теней. И нечто утраченное. Нечто прекрасное и очень дорогое. У меня была лихорадка, вот в чем дело, подумал он. Коснулся своей щеки, но та оказалась холодной. Ну, так сейчас он здоров, что бы ни случилось раньше, и на пути в Глочестер. Вот что единственно важно. Его военная миссия. Насколько он задержался?

Он снова перечел записку, затем порвал лист на кусочки.

. — Что ж, тогда идем, Бран! Скорее — в Глочестер!

Свой кельтский язык он подкрепил жестом.

Проводник кивнул и бросил кость. Указал на двух пони, которых Квинт не заметил, хотя один был его собственный — лохматый местный конек, на коем он покинул крепость регниев. По крайней мере, в этом он был уверен, убеждал себя Квинт. Они выехали с Браном во главе, по мере того, как туман поднимался и таял в сером небе.

Перед ними лежал плодородный край кладбищ, ручьев и полей со спеющими колосьями. Повсюду виднелись процветающие сельские дома местных жителей. Странно, подумал Квинт, покуда крепкие туземные лошадки безостановочно трусили мимо. Удивительно, почему мы даже не заехали на широкую равнину с каменным храмом? Все выглядит совсем не так, как я ожидал.

Несмотря на путаницу пересекающихся тропинок, Бран, ни разу не поколебавшись, ехал так быстро, как только Квинт мог за ним поспевать. Через некоторое время они достигли гряды холмов, и перевала за ними, где Бран свернул севернее, к реке, вдоль которой они ехали довольно долго, пока не начали подниматься на холм. Когда они достигли вершины, Бран придержал пони, и, замычав, указал вниз.

Квинт с удивлением посмотрел на чашеобразную долину. На берегу реки виднелось скопление строений — не круглых британских хижин, а солидных каменных домов, и белое сооружение, весьма напоминавшее римский храм. Рядом вздымалось облако пара.

Наверняка здесь есть горячие источники, сообразил Квинт, и вспомнил, как бедный Флакк упоминал как-то о целебных источниках запада. Возможно, это уже Глочестер, хотя нигде не видно признаков крепости.

Он вопросительно произнес «Глочестер?», но Бран отрицательно помотал головой и указал на север. Затем, жестами изобразил еду и сон, дал понять, что здесь они должны заночевать.

Квинт неохотно кивнул — он жаждал поскорей добраться до конца трудного пути, но понимал, что сильно нуждается в отдыхе и пище, ибо мясо, извлеченное из кожаной сумки, они прикончили по дороге. На протяжении последнего часа глаза у него слипались, и сонливость боролась с удивлением, когда они въехали в городок с мощеными улицами, заполненными лавчонками и благоустроенными виллами. Бран направился прямо к храму, который вблизи выглядел не совсем римским, хотя его неуклюжие колонны были выстроены из беленого камня, а на фасаде над входом, красовалось грубое скульптурное изображение женщины, явно какой-то богини, но какой — Квинт не мог распознать.

Они спешились и пошли к деревянному навесу, откуда вырывались клубы пара. Неожиданно сонливость Квинта улетучилась при виде римской тоги. Да нет, двух! Два глубоких старика сидели на скамье у навеса, беседуя со своей ровесницей, облаченной в синюю паллу и нижнюю столу римской матроны. Квинт уставился на ее круто завитую корону седых волос, уложенных по моде, которой следовала его мать, когда он был ребенком.

— Интересно, с чего этот грязный британец так на нас таращится? — громко сказала женщина своим спутникам. — И посмотрите на эту обезьяну. Фу! Самые невозможные люди являются в Бат. Если бы не мой ревматизм…

Квинту понадобилось время, чтобы, во-первых, сообразить, что «грязный британец» — это он, а затем решить, стоит ли ему обнаруживать свою национальную принадлежность. Но, в конце концов, терять было нечего, напротив, следовало узнать, воспользовавшись встречей, что эти римляне делают в таком уединенном месте, и что им известно о мятеже, сотрясающем восток.

Они не знали ничего. Квинт обнаружил это, когда заговорил с ними по-латыни, столкнулся с их недоверчивостью и обменялся с ними объяснениями.

Старики оказались отставными ветеранами кампаний Клавдия семнадцатилетней давности. Они рассказали, что с десяток подобных им римлян поселилось здесь оттого, что мягкий климат и целебные горячие ключи, именуемые «Акве Сулис», где они ежедневно купались, помогали им сохранить здоровье. Римская матрона оказалась женой одного из них, приехавшей после наступления мира из Италии.

— Ну, нет, — заявила матрона, по-прежнему подозрительно косясь на Квинта, ни о каком мятеже мы не слышали. Но туземцы, знаешь ли, знаменосец — если ты действительно таков… кого в действительности волнуют туземцы? Они не беспокоят нас, когда приходят к источникам, а мы позволяем держать здесь их глупый храм. — Она указала на лицо статуи. — Это их богиня Сулис, но мы называем ее Минерва, и все это не имеет значения.

Многие вещи будут иметь значение для тебя, милая дама, раздраженно подумал Квинт, если Боадицея решит включить тебя в свои планы. Но он промолчал. Эти люди были стары и неспособны понять положение, оставалось лишь надеяться, ради их же блага, что их уютная изоляция будет продолжаться.

— Вы что-нибудь знаете о Втором легионе в Глочестере? — спросил он. Но старики только без интереса покачали головами.

— Префект легиона Пений Постум — такой высоченный германец — приезжал сюда в прошлом году на воды; — заявил один из них, — но он туп, как пес. Ни с кем не разговаривал… слишком много ел — у него что-то было с желудком.

— О нет, Марк, — нетерпеливо перебила его жена. — У него были фурункулы. Вечно ты все забываешь.

— Дорогая Октавия, моя память ничуть не хуже твоей, и я абсолютно уверен, что префект страдал желудком.

Квинт быстро пробормотал прощальные приветствия и ретировался. Какие недуги мучали префекта Второго легиона, ему было вполне безразлично.

Он узнал, что при купальнях сдаются комнаты для приезжающих и, наскоро перекусив, улегся спать.

Глава седьмая

Римские удовольствия в Бате. — Дорога ко Второму легиону. — Позорная тайна. — Бегство с двумя товарищами.

Квинт проснулся от знакомого, но давно позабытого звука — скрипения и клацанья колесницы. Этот звук часто будил его в украшенной фресками спальне на материнской вилле. Он вскочил и приоткрыв дверь, увидел вчерашнюю супружескую чету—Марка и Октавию, подъезжающих к купальням, некрупный старый конь, несомненно, кавалерийский ветеран, обитая бронзой колесница, тщательно уложенные складки его тоги и ее столы — все выглядело таким почтенным и добропорядочным, что Квинт неожиданно расхохотался.

Бран, спавший на полу, настороженно взглянул на него.

— Они могли быть моими дядей и тетей, приехавшими из Ости и навестить бедную маму и заодно отчитать ее за то, что она неправильно ведет хозяйство и балует нас с Ливией! — объяснил Квинт.

Бран, естественно, ничего не понял, но усмехнулся, и жестами показал, что им пора собираться. Квинт вздохнул.

— Да, знаю, выводи лошадей, купи поесть… вот. — Он дал Брану несколько монет. — Я буду готов тогда же, когда и ты.

Когда Бран кивнул и пошел исполнять приказание, Квинт побежал к купальням. Он не мылся как следует уже много дней и рад был обнаружить в таком маленьком городке столь превосходный образец римского комфорта и прогресса. Британцы посещали здешние горячие ключи веками, для них это всегда было священное место исцеления под покровительством богини Сулис. Но несколько престарелых римлян, также обнаруживших достоинство целебных вод, естественно, не могли просто довольствоваться горячим паром и глинистым прудом. Они сразу же стали переделывать их в термы, пусть и далекие от совершенства. Квинт, посетив парилку, устроенную под навесом вокруг ключей, встретился с Марком и другими римскими отставниками, которые завтракали на краю большого плавательного бассейна, выложенного камнем.

— А! — сказал Марк, попивая вино из кубка. —

Привет, знаменосец. Должен заметить, ты гораздо больше похож на римлянина без этой смешной туземной одежды. Видишь, что мы здесь сделали? Хотя работы заняли много времени, а рабов у нас совсем мало. Каждый дюйм этого водопровода приходилось тянуть с Мендинских холмов, и мы еще не построили даже приличного тепидариума — ужасно трудно сделать что-нибудь в этой глуши!

— Да, вижу, — вежливо ответил Квинт, торопливо направляясь к каменным ступенькам в углу бассейна. — Но думаю, вы уже сотворили здесь чудеса.

— Массаж тебе нужен? — окликнул его старик. — У нас есть раб, искусный в обращении с маслом и скребками.

— Спасибо, нет времени! — Квинт бросился в ледяную воду. Когда он вынырнул с другой стороны бассейна, Марк поджидал его у кромки.

— Так эти дикие восточные племена взаправду восстали? — хмурясь, спросил старик. — Вы, молодые люди, все так преувеличиваете…

— Они восстали, — коротко отвечал Квинт.

— Что же… — безмятежно произнес Марк, кутая морщинистые сутулые плечи в шерстяное покрывало. — Наши легионы скоро справятся с беспорядками. Может, все уже кончено. Между прочим, если префект Постум все еще в Глочестере, ты можешь убедиться, что в прошлом году он приезжал сюда лечить желудок. Я уверен, — он бросил взгляд в сторону небольшой аркады у пруда, где среди других старых дам виднелась башня седых кудрей Октавии, — уверен, что это были не фурункулы.

— Я постараюсь выяснить это, — вежливо сказал Квинт. Он быстро попрощался и побежал в прихожую, где оставил свои вещи. Одевшись, он поспешил во двор, куда только что въехал Бран с лошадьми.

На траве еще лежала роса, когда Бран и Квинт покинули мирную долину Бата, однако последняя часть их путешествия продвигалась даже медленней, чем в лесах, ибо местность была холмистая.

Тропы петляли по этим живописным лесистым холмам вверх и вниз, неожиданно пересекаясь мелкими ручьями, через которые пони с плеском переправлялись вброд.

Хотя возбуждение Квинта возрастало с каждым часом. Приближавшим их к цели, молодой человек проникся особой красотой местности. Однажды, когда они остановились напоить лошадей, Квинт оглядел небольшую лощину, откуда открывался вид на туманные розовеющие холмы и подумал, что это чудесное место для загородной виллы. Здесь были вода, тень и сочные луга, пригодные для сельских трудов. И он обнаружил, что рисуя себе эту виллу — свою виллу, просторную, построенную из кирпича, хорошо отапливаемую, украшенную прекрасными мозаиками — он также представлял хозяйкой здесь Регану. Он видел ее прелестное личико, склоненное над домашним очагом, между двумя алтарями, одним — посвященным домашним божествам — Ларам и Пенатам, другим — милосердной Весте.

Очень глупая картина, внезапно осознал он. Регана ясно показала ему свое безразличие, когда передумала отвести его к своему деду, и бросила его посреди леса, сбежав с Пендоком.

А уж если молодой римский солдат настолько смешон, что строит в своем воображении мирные виллы в сельской глуши и мечтает о жене, так пусть, по крайней мере мечтает от образцовой римской девушке с кудрявыми черными волосами, большими томно-маслянистыми глазами и оливковой кожей. Как Помпония — он вспомнил о дочери одной из материнских подруг, в прошлом году бросавшей на него на пиру зазывные взгляды.

Но теперь Помпония совсем не казалась ему привлекательной. Квинт рванул уздечку, и они начали подниматься на следующий холм. Пора наконец покончить с Реганой, подумал Квинт с неожиданной яростью, злясь от мучительной тоски и чувства потери, охватывающих его, стоило вспомнить о девушке, и справиться с которыми он не мог… и это странное ощущение, будто случилось нечто, о чем он в глубине души знал, но скрытое так глубоко, что он был не в силах найти.

Они ехали и ехали, а потом шли пешком, ибо даже выносливые британские пони нуждались в отдыхе. Временами накрапывал мелкий дождь, и снова припекало солнце, но, наконец, оно село, окрасив розовым и лиловым устье широкой реки, видевшейся далеко внизу.

С трудом они пробирались долгими северными сумерками, пока над отдаленными горами Уэльса не взошла луна, подобная золотому блюду. В конце концов они достигли открытой равнины, и Бран удовлетворенно фыркнул. В лунном сиянии Квинт безошибочно различил впереди укрепления и башни большой римской крепости.

Добрались! — радостно подумал Квинт. Однако же в крепости так тихо… Они выступили, благодарение Марсу! Он не испытал даже разочарования оттого, что его долгое путешествие оказалось напрасным, настолько важно было облегчение при мысли, что Второй легион уже соединился с войсками Светония. Может, даже старикашка Марк был прав, и мятеж подавлен. Тут ему стало обидно, что великая битва произошла без него, но он стоически решил, что должен довольствоваться тем, что верно исполнил задание.

Когда они приблизились, Квинт увидел темную фигуру часового, шагавшего по стене между башенками. Возможно, не стоило удивляться, что они оставили в крепости какую-то часть гарнизона для охраны, хотя и не должны были этого делать. Светоний требовал, чтобы легион выступил в полном составе, поскольку он нуждался в каждом солдате. Но затем Квинт заметил кое-что еще.

Над крепостью реяло знамя легиона! Оно хлопнуло и развернулось, а внизу, под флагом, Квинт ясно увидел изображение козерога-полукозла, полурыбы, символ, присвоенный гордому имперскому Августову Второму легиону.

Итак, они все еще здесь! Штандарт всегда следует за легионом,

Сердце у Квинта забилось быстрее.

— Посторожи пони! Оставайся здесь! Я позову тебя позже!

Он передал уздечку Брану. Но немой покачал своей обезьяньей головой и что-то отрицательно замычал, указывая в сторону откуда они пришли.

— Ты хочешь сказать, что не можешь ждать? — удивленно спросил Квинт. — Но тебе нужно поесть и отдохнуть.

Бран снова покачал головой, и ясно дал понять, что уходит вместе с лошадьми.

— Хорошо, я не буду задерживать тебя, — грустно сказал Квинт, и благодарю за помощь, но хотел бы я знать, откуда ты взялся и куда уходишь.

Из глотки Брана вырвался хриплый звук, заменявший смех, и даже в лунном свете Квинт видел, что немой смотрит на него с каким-то особенным выражением — так, будто он рассказал бы странные вещи, если бы мог говорить. Бран прощально поднял руку и вскочив на пони, погнал другого в ночь.

У Квинта не было времени для размышлений. Он крикнул: «Прощай, Бран!», и затем побежал к одному из четырех порталов обширной прямоугольной крепости.

Часовой на стене, заметил движение внизу и услышал голос. Он нагнулся, взмахнул копьем и резко выкрикнул предостережение.

Квинт собрался было назвать свое имя, звание и номер легиона, но прежде, чем он успел это сделать, напуганный часовой у ворот бросился на него, размахивая мечом и вопя: — Силур! Силур!

— Я не силур, дурак! — Квинт отскочил в сторону, едва увернувшись от удара меча. — А гонец от губернатора! — Он сорвал местный шлем и произнес универсальный армейский пароль: имени Цезаря Августа Нерона!

Часовой медленно опустил меч, в то время, как другой сбежал со стены, крича:

— Что там, Тит? Кого мы поймали?

— Никого вы не поймали, приятели, — нетерпеливо сказал Квинт. — Я такой же римлянин, как вы, знаменосец Девятого. Отведите меня к легату Велериану!

— Еще один… — неторопливые и таинственные слова Тита были обращены к его собрату-часовому. — Интересно, что префект сделает с этим.

— При чем здесь префект? — сердито сказал Квинт. — Отведите меня к легату. Глядите, вот у меня послание от его превосходительства губернатора Светония Павлина. — Он вытащил свиток пергамента, полученный при отъезде. — Дело чрезвычайной необходимости… чрезвычайной.

— Ну, — Тит пожал плечами, — чрезвычайной или нет, придется тебе встретиться с префектом Пением Постумом, и, смею сказать, результат тебе понравится.

— Почему? — воскликнул Квинт, не обратив внимания на последние слова, которых не понял. — Почему с префектом ?

— Потому что он сейчас командует легионом, вот почему.

— Но где легат Валериан?

— А это, — отвечал часовой с непостижимым смешением грубости и Неуверенности, — вопрос гадательный, уж никак не для посторонних, парень. — Он быстро сделал знак защиты от дурного глаза и резко добавил: — легат в отсутствии.

Квинт нахмурился, пытаясь понять, что здесь происходит. Что-то странное. Хотя оба часовых старались не встречаться с ним взглядом, вид у них был не столько враждебный, сколько пристыженный и озабоченный.

— Тогда отведите меня к префекту, — мрачно сказал Квинт.

Часовой кивнул и двинулся строевым шагом по виа Принципалис, или Главной улице, начинающейся сразу за воротами.

Пока они шли, Квинт неосознанно замечал обычные постройки крепости легиона: казарменные бараки, склады, кухни, конюшни, бани, плацы — все, что нужно для размещения шести — семи тысяч человек. Впереди виднелись большие каменные строения, которые всегда возводились для размещения штаб-квартир: дом командующего, казначейство, административные здания.

Было очень поздно. В спящей крепости не было слышно ни звука, только собака лаяла у северных ворот, да из стойла донеслось ржание.

Когда они достигли массивных дверей жилища командующего, Тит неожиданно повернулся и сказал:

— Ну, вот. Старый слон Пистум здесь. Удачи тебе и прощай. Не думаю, что увижу тебя снова.

— Почему? — огрызнулся Квинт.

— Потому что никто не видел двух других, с тех пор как их привели сюда.

— Двух других — кого?

— Гонцов от губернатора. Но крайней мере, они так себя называли. Я не поручусь.

Квинт повернулся и схватил Тита за руку.

— Слушай, часовой! Я ничего не понимаю. Если к вам приходили два гонца, они должны были призвать легион, так же, как и я. Почему же они этого не сделали? Небесные боги, что здесь происходит?

— Полагаю, ты скоро узнаешь, — сочувственно ответил часовой. — А мы здесь не для того, чтобы размышлять. Мы исполняем долг и подчиняемся приказам. — Он взялся за тяжелое железное дверное кольцо и назвал пароль.

Через миг дверь приоткрылась, вышел сонный стражник с факелом и уставился на часового.

— Чего тебе, Тит? Часовой кивнул на Квинта:

— Гонец. Хочет немедленно видеть префекта.

— А-а! — без выражения сказал стражник, разглядывая черную щетину на подбородке Квинта, его туземный наряд. — Пошли.

Квинт вошел в экономно обставленную прихожую командирского дома, и с некоторым облегчением увидел в углу обычный алтарь Марса. Прием, оказанный ему, был столь странен, что все, напоминавшее о нормальной гарнизонной жизни, успокаивало.

Стражник, человек средних лет с пронзительными серыми глазами, сунул факел в держатель и спросил без интереса, словно заранее зная ответ.

— Есть документы, подтверждающие твою личность?

Квинт протянул письмо.

— Вот послание губернатора с его личной печатью. Немедленно разбуди префекта Постума!

Стражник и не взглянул на печать. Его глаза выражали то же смешение смущения и сочувствия, что раньше выказывал Тит.

— Префект не спит, — монотонно сказал он. — Он редко спит в эти дни. Иди за мной.

По пути они миновали мощную, обитую железом дверь в сокровищницы с надписью «II Augusta»[5], свидетельствовавшей, что здесь хранится казна легиона, а также значки и эмблемы, когда они на марше.

— Разве при сокровищнице не положено стражи? — удивился Квинт.

— Я, Бальб — на страже, — был тихий ответ. — Префект не хочет, чтобы здесь были другие.

Он поднял руку, чтобы отодвинуть тяжелую кожаную завесу, ограждавшую личные комнаты коменданта, и безотчетно замер, когда оба услышали странный звук. Он напоминал раскаты смеха, безрадостного, высокого, — подобно женскому, но тем не

менее, принадлежавшему мужчине. Он исходил откуда-то слева и оборвался, когда хриплый голос позади завесы крикнул:

— Перестань! Перестань!

У Квинта мурашки побежали по спине от этого жуткого смеха, но Бальб не дал ему времени на раздумья. Он резко отбросил занавес и сказал:

— Почтенный префект Пений Постум, здесь гонец!

Потом опустил занавес и удалился.

За столом в комнате сидел человек.

Квинт уже был готов столкнуться почти что с любыми странностями префекта. Но он не ожидал того, что увидел.

Огромный человек с копной русых волос восседал за абсолютно пустым столом, уронив голову на сжатые кулаки. Его простецкое крестьянское лицо повернулось к Квинту, круглые голубые глаза глядели с выражением запутанного быка.

— Гонец? — произнес префект с резким горловым акцентом, свойственным уроженцам рейнских земель. — Не хочу никаких гонцов. Оставь меня!

— Это невозможно! — воскликнул Квинт. — Весь восток Британии охвачен мятежом, губернатор окружен многократно превосходящими силами противника. Он приказывает твоему легиону немедленно выступить на помощь. Вот его послание. — Он выложил пергамент на стол перед префектом.

— Может это ловушка, — тупо сказал префект. — Откуда я знаю, что это не ловушка?

— Юпитер Максимус — прочти! — закричал Квинт. — И вот же личная печать губернатора!

Крупная русая голова вяло покачалась из стороны в сторону.

— Я не знаю личной печати губернатора. И не буду читать письмо — оно адресовано легату Валериану. Поэтому я не должен его читать. Видишь, оно направлено моему легату?

Поверить невозможно, подумал Квинт. Он чувствовал себя так, словно сражался с тенями в кошмарном сне.

— О Марс, конечно! Но раз ты сейчас командуешь легионом, то можешь его прочесть! — Мощные плечи великана ссутулились, словно он пытался защититься от голоса Квинта, неожиданно крикнувшего: — Где легат Валериан? Требую ответа!

Квинт знал, что подобный тон — грубейшее нарушение субординации, низший знаменосец не может так обращаться к командиру легиона, но борясь с погружением в отупляющее болото, он уже не беспокоился о дисциплине.

Последовало молчание. Префект невидящим взглядом взирал на письмо. Казалось, он забыл о Квинте, когда снова раздался шум — обрывок песни и пронзительный то ли смех, то ли плач.

Квинт обернулся и увидел другую дверь, скрытую еще одним кожаным занавесом.

— Что это?

Префект неуклюже поднялся на ноги — колосс шести с половиной футов роста, чья всклокоченная голова касалась низкого потолка. Он прикусил нижнюю губу и поманил Квинта рукой, похожей на окорок. Тяжело добрел до завесы и поднял ее.

— Вот, — произнес он хриплым, дрогнувшим голосом, — легат Валериан.

Квинт заглянул в маленькую комнату, освещенную лишь настенной лампой. На соломенном тюфяке скорчился человек в белой рубахе. Он выдергивал из подстилки соломинки и раскладывал их на полу в шесть аккуратных кучек. Он был страшно истощен, коротко обрезанные седые волосы открывали шишковатый череп. Рука, похожая на желтую птичью лапу, осторожно выкладывала соломинки в кучки, двигаясь от одной к другой.

Во рту у Квинта пересохло, ибо в ту же секунду человек начал тихо хихикать. Он разметал солому по полу и разразился металлическим смехом.

Квинт отшатнулся и прошептал:

— Да сжалятся над ним боги, он безумен… Префект опустил завесу.

— Не всегда, — тупо произнес он. — Только иногда, легион не знает. Я сказал всем, что он уехал в западную крепость Казрлеон.

— Всё они знают, — тихо заметил Квинт. — Или, по крайней мере подозревают. Это ужасно, и теперь я понимаю здешнюю загадку, но, Пений Постум, его трагедия не касается вот этого!

Он схватил письмо губернатора и сунул его префекту.

— Ты не понимаешь? Вся наша армия в ужасной опасности. Вас здесь около семи тысяч, почти столько же, как в войске Светония, с тех пор, как мой легион — Девятый, был перебит королевой Боадицеей. Твой легион должен завтра же выступить на восток, и молитесь, чтоб не было поздно!

Он говорил яростно, но четко, глядя прямо в грубое бычье лицо, пытаясь пробиться сквозь стену сомнений и нерешительности.

Бесполезно. Постум явно уловил лишь одну фразу, потому что сказал:

— Весь ваш легион был перебит, да? Видишь? Это может случиться и с нами, и что я отвечу своему легату, когда он придет в себя? Нет, гонец, мы останемся здесь, как приказал мой легат.

— Но он приказал это до того, как узнал… и он безумен… — начал Квинт и осекся. Круглые голубые глаза казались пустыми как камешки. И для скрытого за ними упрямого, ограниченного и явно запуганного сознания не существовало никакой логики.

Трибуны! — подумал Квинт. Шестеро следующих по рангу офицеров легиона должны быть расквартированы где-то поблизости. Конечно, если он сумеет передать им послание, они отважатся сместить этого опасного дурака с его нелепой преданностью безумцу. Как-нибудь вырваться отсюда, найти трибунов.

— Нет, нет, — пробормотал великан, словно он прочитал мысли Квинта. — Я командую здесь. Я знаю, что делать. Я не хочу чтобы меня все время тревожили, волновали, приставали… я решил… Бальб! — внезапно позвал он.

Возник стражник с мечом наизготовку, словно он уже ждал.

— Слушаюсь.

— Отправь его к остальным.

— Нет! — закричал Квинт. — Я под имперской защитой губернатора! Не смей меня трогать! — Он проклинал все на свете за то, что у него нет меча, ничего, кроме туземного копья, которым он не мог воспользоваться в тесном помещении. Безнадежно! Огромный германец бросился через комнату и скрутил Квинта, как младенца. Заломил ему руки, швырнул копье в угол и потащил его в зал.

Больб отодвинул засов на тяжелой двери сокровищницы, и Постум втолкнул Квинта внутрь. Засов со скрежетом вернулся на место.

* * *

Несколько мгновений Квинт неподвижно лежал на каменном полу. Когда сознание вернулось, он увидел свет и удивленные лица двоих склонившихся над ним мужчин. Оба были молоды, в армейской одежде, на кожаных безрукавных номер и эмблема Четырнадцатого легиона. Один был смугл, невысок, курнос, с веселыми карими глазами. Другой, постарше — лет двадцати шести — отличался веснушками, кудрявыми рыжеватыми волосами, решительным подбородком, а также глубоким, еще не зажившим порезом на щеке.

— Вижу, ты приходишь в себя после радушного приема префекта, сказал смуглый коротышка. — Добро пожаловать в наше избранное общество. Выпей-ка вина. — Он протянул кубок.

Квинт жадно выпил и сел, ощупывая голову, на которой вырастала шишка размером с яйцо.

— Без сомнения, гонец от Светония Павлина? — осведомился мрачный веснушчатый молодой человек. Когда Квинт кивнул, он продолжил: — Мы тоже. Дион прибыл первым, около двух недель назад. Губернатор послал его из Уэльса, как только поступили вести о мятеже. Меня послали позже, когда мы прибыли в Лондон, и все еще не было признаков Второго легиона. У меня было много неприятностей, когда я пробрался через страну атребатов — это от их копья, — он потрогал рану на щеке. — Но я пришел. Пять дней назад. Мы ведем счет. — Он указал на ряд черточек на стене. — И вот мы здесь. Откуда ты пришел, и что случилось после того, как мы сюда угодили?

— Дай ему сперва поесть, — сказал Дион. — Он еще слаб, и, боги свидетели, у нас еще полно времени.

Он протянул Квинту пригоршню сухарей. Тот пробормотал слова благодарности.

— Ты из Рима? — жизнерадостно продолжал Дион. — Так я и понял — по твоему произношению, когда ты буркнул свое «спасибо», хотя сейчас ты не слишком напоминаешь элегантного уроженца имперской столицы.

Квинт улыбнулся. Он понимал, что Дион болтает, чтобы дать ему возможность прийти в себя, и вскоре он убедился, какая проницательность таится за легкомысленной болтовней молодого человека.

— Я из Неаполя, — рассказывал Дион, — во мне течет греческая кровь. А Фабиан, — он с притворным пренебрежением ткнул другого гонца под ребро, — проклятый галл, но при этом совсем не плохой парень. Нам пришлось довольно близко познакомиться.

— Я думаю, — сухо сказал Квинт. Оглядевшись, он заметил несколько обитых железом запертых сундуков. Дион сидел на одном из них. И объяснил, когда Квинт подошел поближе, что здесь находится гарнизонная казна, имперские деньги на жалованье легионерам. Священные эмблемы, знамена и значки были аккуратно сложены в углу… Больше никакой обстановки в этой небольшой комнате не было. Не имелось и окон. Зато, к счастью, здесь проходила труба с подогретым воздухом, спасавшим от сырости. А рядом с сухарями и вином стояла лампа. — Бальб следит, чтоб у нас был свет и достаточно пищи, так что тюрьма не так уж и плоха, — признал Дион. — Нас могли бы бросить и в подземелье.

— Постум не мог бы этого сделать, не объяснив положения множеству людей, — медленно произнес Квинт. — Уверен, на свой лад он столь же безумен, как несчастный Валериан.

— Нет, — сказал Фабиан. Его худое, веснушчатое лицо стало задумчивым. — Префект не безумен, но он запуган… запуган ответственностью. Типичный образ мысли германца. Я воевал среди них, и хорошо их знаю — они превосходно исполняют приказы, да и отдают их — пока над ними есть кто-то, указывающий, что делать.

— Губернатор Светоний и велит префекту, что делать, — возразил Квинт.

— Да, но Постум никогда не видел губернатора, а воображения у него не больше, чем у быка. Все, что он действительно знает, и что его заботит — это его собственный легат и его собственный легион. Он любит и защищает Валериана, который, как я слышал, выpoc в том же прирейнском поселении, что и он.

Квинт вынужденно кивнул.

— Все это очень хорошо — и я думаю, что с точки зрения префекта он страдает во всю меру своих комариных мозгов… но что нам теперь делать?.. и, что гораздо важнее, что сможет сделать Светоний без легиона.

— А это, — сказал Дион, поудобнее усаживаясь на сундуке и приподняв бровь, — мы с Фабианом в основном и обсуждаем. Но, полагаю, прежде, чем ты присоединишься к нашим блестящим, но совершенно бесполезным дискуссиям, тебе, друг, следует немного поспать. — Он указал на каменную плиту возле груды штандартов. — Вот удобное местечко, пока что не занятое. Я говорю, пока что, поскольку мы не знаем, когда от губернатора может прибыть еще один гонец и оказаться в беспримерной гостинице Постума! Вот, — его тон стал более деловым, — возьми мой плащ и обвяжи голову, потому что я вижу, твой ушиб все еще болит.

— И будет болеть, если ты не прекратишь трещать, балаболка ты южная! — усмехнувшись, прервал его Фабиан. — Я-то сам неразговорчив…

Но вы оба замечательные парни, с благодарностью подумал Квинт. Но это был единственный луч света в безысходной тьме. Перед тем, как заснуть, он успел подивиться иронии судьбы. После всех опасностей, которые он сумел избежать — от британцев, от Боадицеи, после всех дней опасного путешествия по вражеской стране — каково было оказаться заключенным, с разбитой головой, в самом сердце того, что представлялось ему безопаснейшим местом Британии — римской крепости прославленного Августова Второго легиона!

Днем он проснулся, но, конечно, никакого света в комнате, кроме лампы, не было. Квинт, чувствуя себя много лучше, поднял голову и увидел, что Дион с Фабианом играют в шашки разноцветными обломками сухарей. Доску они начертили на крышке сундука маленьким столовым ножиком, который дал им Бальб взамен отобранного оружия.

— Моя игра, — сурово сказал Фабиан, отправив в рот одну из «фигур». — Теперь ты должен мне сорок тысяч сестерций. Запомни!

— О нет, Фабиан, ты обсчитался, — запротестовал Дион, с напыщенным видом нацарапывая черточки на стенах. — Сорок одну тысячу. Ты забыл про ставки на мушиных бегах, когда моя муха позорным образом попала в вентиляцию!.. Привет! — он обернулся к Квинту. — Проснулся наконец?

— Угу, — зевнул Квинт, приподнимаясь, и осторожно пощупал шишку на голове. — И страшно рад обнаружить, что у меня такие богатые товарищи. Удивляюсь, как это вы не подкупите Бальба и весь легион заодно.

— Да, верно, — хохотнул Дион. — Только, боюсь, число черточек на стене их не впечатлит. Вся наша наличность — четыре медяка на двоих. А у тебя?

— Немного лучше. Мне дали денег на дорогу, но я… кажется, не особо потратился.

— Расскажи-ка о своих приключениях с самого начала, — серьезно произнес Фабиан. — Мы тут просто убивали время до твоего пробуждения.

Два гонца, естественно знали мрачную историю римских неудач до отбытия Фабиана из Лондона, и внимательно слушали повествование Квинта о марш-броске на юг, о речи губернатора перед офицерами, о бойне в Лондоне и том, как Квинт добровольно вызвался стать гонцом. Даже жизнерадостное лицо Диона вытянулось.

— Плохи дела, — тихо сказал он. — Только боги судьбы знают, что сейчас происходит с войсками Светония. Ты говоришь, он собирался идти на север к Темзе и ждать соединения со Вторым? Давно ли ты вышел.

— Ну… — Квинт начал подсчитывать. — Я выехал днем в понедельник, и прошло… сейчас вспомню… два с половиной дня. Сегодня должен быть четверг.

— Но сегодня пятница, — сказал Фабиан, взглянув на зарубки, отмечавшие дни.

Квинт недоверчиво уставился на него. Его густые черные брови сдвинулись.

— Меня все время мучает странное чувство, будто я как-то потерял день. Ничего не понимаю.

— Возможно, из-за удара по голове, — добродушно сказал Дион. — Из-за этого все путается. И вообще, это неважно.

Квинт знал, что шишка на голове здесь ни при чем, но промолчал. Нужно было решить более насущные проблемы.

— Каковы, по вашему мнению, намерения префекта? Просто держать нас здесь до бесконечности, пока — или если — Валериан не излечится от безумия?

Молодые люди кивнули.

— Таково мое предположение, — добавил Дион. Последовало мрачное молчание, затем Квинт произнес:

— Если бы могли как-то передать трибунам наши послания…

Фабиан покачал головой.

— Сомневаюсь, что из этого выйдет что-то путное. Они, в основном, германцы, как и большая часть легионеров. Не думаю, что они взбунтуются против своего командира, особенно, если Постум скажет им, что письма поддельные, а я считаю, что он, свиноголовый тупица, заставляет себя в это верить.

Квинт вздохнул, подавленный неопровержимостью этих доводов. Снова последовала пауза. Затем Квинт вскочил и яростно крикнул:

— Но — Марс и дух моего возлюбленного отца! Мы должны вырваться отсюда и вернуться к Светонию! Мы не можем просто сидеть здесь, как крысы в норе, зная, что происходит! Мы нужны своему легиону, да и мой легат Петиллий нуждается в той слабой помощи, что я могу ему оказать. Ведь они, может быть, в эту минуту сражаются с Боадицеей!

— Точно, — Дион чуть улыбнулся, затягивая ремень на сандалии. — Мы с Фабианом давно пришли к такому же выводу.

— Да, конечно, — извиняющимся тоном произнес Квинт. Он принялся мерить шагами узкое пространство между сундуками. — Как насчет Бальба? — через некоторое время спросил он. — Его нельзя оглушить, когда он приносит еду?

— Мы никогда не видели стражника, — отвечал Фабиан. — Он просовывает еду вон в ту дыру.

В нижней части двери было прорезано квадратное отверстие дюймов на восемь, закрытое запертой снаружи деревянной ставней — ясно… Да, ведь большинство казначейских помещений построено так, что они могут временно служить темницами.

— Но есть одна, очень слабая надежда, — медленно произнес Дион. — Пятница — день выплаты жалованья. Сюда приходят за деньгами для солдат, и от этого нельзя отказаться; если не желаешь вызвать подозрении. В прошлую пятницу Фабиан еще не прибыл, и я был здесь один, когда пришли Постум и Бальб и взяли необходимые деньги. Они меня связали, и можете представить, что при моей комплекции и безоружный, я вряд бы мог сразиться с этим дубоголовым слоном… Но теперь нас трое, и ты, Квинт, уж совсем не маленький…

— Но не такой большой, — скромно признал Квинт, однако глаза его внезапно зажглись. — Но это замечательная мысль, чудесная! Наконец-то у нас есть шанс.

Фабиан кивнул. Он был не столь впечатлителен, чем остальные, но на свой лад был возбужден не менее их.

— Мы должны подготовить все очень тщательно, — сказал он. Обдумайте каждую возможность и постарайтесь быть к ней готовы.

* * *

Часы тянулись. Они понятия не имели, сколько прошло времени, но были уверены, что все еще день — по слабому проблеску света из вентиляции. Дион считал, что в прошлый раз за армейским жалованьем приходили на закате, и когда отблеск померк, насторожились и умолкли.

Они уже закончили приготовления, в основном, заключавшиеся в том, чтобы снова превратить Квинта в нечто подобное римлянину, ибо одежда силура здесь только привлекла бы лишнее внимание — подкоротили длинные местные штаны, и прикрыли тартановую рубаху плащом Диона. При этом Квинт удивился, ощутив что-то твердое под рубахой на груди и обнаружил пряжку Реганы. Он сжал ее в ладони, и несмотря на всю свою настороженность, ощутил наплыв невероятной радости — радости и покоя. Словно приоткрылась ставня и в просвете он увидел милое лицо, глядящее на него с любовью, и услышал тихий, нежный голос:

«И однако, я хочу, чтобы ты когда-нибудь вспомнил… Это сохранит тебя в безопасности».

— Квинт, Квинт, — Дион вытянул шею, чтобы рассмотреть пряжку, — это, конечно, не дамская брошка? Или британские дамы такие носят? Хотя, теперь я припоминаю, что ты как-то упоминал девушку, которая тебя сопровождала… уж не пустил ли наш слепой божок Купидон случайную стрелу?

— Да заткнись ты, Дион! — Квинт со смущенной усмешкой прикрыл пряжку рукой. — Я очень рад, что у меня есть эта вещь. У меня такое чувство, что она принесет нам удачу. — И поспешил спрятать пряжку за пазуху.

— Что ж, удача нам нужна, — мрачно заявил Фабиан. — Никто, даже щедрая милость Фортуны не спасет нас из этой ловушки, и я клянусь поставить ей жертвенник, если она защитит нас.

Квинт и Дион пробормотали ту же клятву, и умолкли.

Они ждали.

Через некоторое время их чуткий слух уловил шум в прихожей, и затем медленный скрип засова в двери.

Молодые люди мгновенно вжались в стену за дверью. Неожиданность была их единственной надеждой.

Поначалу план работал превосходно. Дверь широко распахнулась. Вошел Бальб со связкой ключей к сундукам. Он был в шлеме и полном вооружении, с блистающим мечом. Следом шел префект, его слоновое тело также было заковано в церемониальные Доспехи из позолоченной бронзы с красными шнурами — таким он должен был предстать перед легионом. Он был без шлема, иначе гребень его мел бы потолок, и без оружия, полностью полагаясь на мощь своих огромных рук.

— Ну, где они? — спросил он Бальба.

Трое понимали, что их обнаружат не больше, чем за секунду, на эту секунду они и рассчитывали. Они выскочили из-за двери. Фабиан, сжимая столовый ножик, бросился на Бальба, а Квинт и с Дионом бросились под ноги префекту, и вцепившись в них, совместными усилиями попытались лишить великана равновесия. На миг Квинту показалось, что они преуспели. Когда Квинт с отчаянной силой обрушил кулак на его массивную челюсть, гигант дрогнул и со сдавленным хрюканьем пошатнулся. Крупная голова префекта моталась из стороны в сторону, скорее от удивления, чем от ударов Квинта, поскольку до тугодума с трудом доходило, что происходит.

* * *

Он пытался поднять руки, но не мог, поскольку Дион болтался на них, как обезьяна, а Квинт продолжал бить.

Внезапно префект взревел от ярости. Он стряхнул Диона и схватил Квинта за горло.

Мы погибли! — подумал Квинт. Красный туман застилал глаза, а мощные пальцы сжимались на его шее. Потом он услышал глухой удар, и пальцы на шее обмякли.

Он заморгал и с удивлением увидел, как префект топчется, хватаясь за воздух. Затем тот рухнул ничком на один из сундуков.

Дион подошел к Квинту и оба воззрились на падшего гиганта.

— Что случилось? — заикаясь, выдавил Дион. В тот же миг они обернулись, вспомнив о Фабиане.

Фабиан стоял у стены и таращился — не на префекта, а на Бальба, опускавшего свой меч.

— Это он сделал! — выдохнул Фабиан, указав на стражника. — Он ударил Постума по голове, и оглушил его.

— Ага, — сказал Бальб. — Я это сделал, иначе у вас, молодых дураков, все кости были бы переломаны. А теперь бегите скорее, пока он не очнулся.

Префект уже зашевелился и застонал.

— Бежать? — повторил Квинт.

Перемена в их положении произошла столь стремительно, что все трое растерялись.

— Назад, к своим легионам, назад, к губернатору! Да сохранит вас Юпитер! — и несколько тише Бальб добавил: — Может, верховный бог сжалится и над этим легионом, и командиром, навеки опозорившим Рим. Идите к южным воротам. Там на страже Тит. Скажите ему, что вас отослали назад. Больше ничего. Пароль на сегодня — «Gloria et Dignitas» — «слава и благородство» — достойные слова для достойного Августова Второго легиона, разве нет? — произнес он с невыразимой горечью. — Идите! Ваше оружие в углу зала!

Молодые люди подчинились, взяли свое оружие, и вышли, демонстративно не торопясь, и в штаб-квартиры. Большинство легионеров собралось сейчас на форуме вожидании жалования. Они подошли к южным воротам и назвали пароль. Тит, часовой, пропустил их без всяких замечаний, пока Квинт, который шел последним, не ступил через ворота. Тогда Тит прошептал:

— Я рад, что с вами, парни, ничего не случилось. Что там происходит? — Он глянул на штаб-квартиру. — Мы скоро выступаем?

Квинт не осмелился ответить, но поспешил вслед за Фабианом и Дионом по тропинке на восток.

Глава восьмая

Трое в пещере. — Возвращение волков. — Как много можно узнать в крестьянской хижине. — Поросенок барышника. — Сделка о трех лошадях.

Довольно долго молодые римляне шли молча. Квинт, как кавалерист, не был так хорошо приспособлен, как официальные гонцы, к длительным пешим переходам. Это входило в подготовку легионеров — они должны были преодолевать не менее трех миль в час, невзирая ни на что. Но он был сильнее остальных и не отставал от них на холмистой тропинке.

Их вел Фабиан, потому что ему приходилось идти тем же путем на прошлой неделе из Лондона.

Луна сияла, как прошлой ночью, но потом небо внезапно затянули тучи, и пришлось блуждать среди утесов, прокладывать путь через ручьи и подлесок. Начался дождь, когда они выбрались на проталину, посредине которой высился древний могильный курган, увенчанный стоячими камнями. Здесь Фабиан остановился.

— Думаю, нам надо передохнуть. Помню, когда я проходил здесь, то видел пещеру в холме. Уверен, она была справа от могильника. Там мы могли бы обсушиться.

Местность была пустынна, и на всем пути от крепости они не видели ни одной туземной хижины. Могильник и тропинка служили доказательством, что британцы порой здесь бывают, но римская дорога в этом направлении еще не была проложена.

— Да, хотел бы я обсушиться, — сказал Квинт, когда они свернули с тропы и начали взбираться на холм, — но еще больше я бы хотел поесть. Даже сухари сошли бы.

Некоторое время после бегства из крепости Квинт не чувствовал ничего, кроме облегчения, но теперь понимал, что нынешнее их положение дает мало оснований для радости. Впереди было, по меньшей мере, четыре дня пути, и они не знали точно, где искать войско Светония. К тому же предстояло пересечь земли атребатов. А по тому приему, который они оказали Фабиану, ясно было, что племя также восстало против римлян. К тому же все их оружие состояло из двух мечей и грубо сработанного туземного копья, что мало годилось как для охоты, так и для самозащиты.

— Но у меня есть немного еды, — неожиданно сказал Дион со своим обычным смешком. — Я прихватил ее со стола в зале, когда мы забирали свое оружие. Угадайте, что это?

— Сухари! — в голосе Квинта была благодарность и покорность судьбе.

— Точно. Наш дневной рацион, который собирался принести Бальб.

— Это ты хорошо придумал, — с одобрением заметил Фабиан. — Я был так потрясен, когда понял, что Бальб не только не собирается драться со мной, но выбирает момент, чтобы треснуть Постума по голове, что у меня все вылетело из памяти.

И у меня тоже, признал про себя Квинт. Он понимал, что крепок задним умом, и совершал немало промашек, действуя и говоря под влиянием порыва. Например… что-то словно бы кольнуло его память. Как-то раньше он сболтнул по глупости нечто такое, что навлекло на него ужасную опасность. На него и на кого-то еще… Регану? Но как это было? Как отражение в воде перед ним мелькнуло видение — человек с холодным и жестоким лицом, в зеленом плаще, на фоне огромных стоячих камней. Но образ расплылся при словах Фабиана:

— Смотрите, вот пещера!

На холме, поросшем березами, они смутно различили нагромождение камней и среди них — черный проем. Приблизившись, они увидели, что он ведет в пещеру, достаточно большую, чтобы три человека могли там поместиться, и сухую.

Они уселись поудобнее, привалившись к скальным стенам и принялись жевать принесенные Дионом сухари.

Стандартные армейские сухари служили на марше однообразной, но сытной пищей. Они выпекались из дробленой пшеницы, смешанной со СВРным жиром и водой. Вся троица утолила голод, но на завтра ничего не оставалось.

— Интересно, — сказал Квинт, — смогу я убить кролика этой штуковиной? — Он взвесил копье в руке. — Британцы могут, но и не знаю, сумею ли точно попасть, хотя и упражнялся.

— Может, бобра? — предположил Фабиан. — Я заметил запруду на ручье внизу. Попробуем завтра, когда рассветет. Бобры на вкус не так уж плохи, правда, честно признаюсь, мне не хотелось бы есть их сырыми.

С разведением огня дело обстояло еще хуже, так так римляне брали с собой в дорогу только сухой паек или готовую пищу. При необходимости они забирали угли из крестьянских очагов.

— Я видел, как Пендок… ну, тот британец, о котором я рассказывал — добывал огонь трением двух палочек. Я попробую сделать так же. Сдается мне, что существует много полезных областей знания, которым не учат ни римские школы, ни армия… — Квинт резко осекся. — Послушайте! Что-то сзади… в пещере.

Они притихли, повернулись к узкой черной норе за их спинами — откуда донеслись приглушенные звуки — не то мяуканье, не то писк.

— Летучие мыши, конечно, — сказал Фабиан, более опытный, чем другие. — Они всегда живут в пещерах.

Остальные кивнули.

— Ясное дело. Дион кивнул.

— Ну, так я не нуждаюсь в колыбельной летучих мышей, чтобы уснуть. Разбудите меня, ребята, когда поймаете и зажарите бобра, надеюсь, раздобудете какой-нибудь приправы для вкуса!

— Нет уж, ленивый увалень, — сурово заявил Фабиан. — Каждый будет есть то, что заслужил.

Дион фыркнул, Квинт засмеялся. Последовала добродушная перебранка за более удобное место для сна, каждый понимал, что они шутят, чтобы не думать слишком много. Наконец, все трое улеглись на плаще Диона и укрылись плащом Фабиана.

Белые березы у входа в пещеру отбрасывали на спящих призрачные тени, а небо светлело по мере приближения зари.

Квинт спал крепко и ему грезился Рим. Это был удивительно прекрасный мир — его мать улыбалась Регане, одетой в роскошное платье, в точности такое же, как у любовницы Нерона Помпеи, из переливчатого атласа, и в золотом уборе, который каким-то образом добыл дли нее Квинт.

Он не знал, что за звук разбудил его, но вскочил, хватаясь за копье. Остальные проснулись при его рывке и, не задавая вопросов, единым движением метнулись к стене и схватили мечи.

В первый миг, еще полусонные, и при неверном свете, они ничего не увидели, но затем звук, пробудивший Квинта, повторился. Низкое рычание, от которого волосы вставали дыбом. Квинт никогда не слышал этого звука раньше, но понял, что это такое, прежде, чем Дион прошептал: — Волки.

Затем Квинт разглядел две большие тени, надвигающиеся из-за берез.

— Кричите! — завопил Фабиан. — Больше шума! Они уйдут, они не голодны и это время года!

Молодые люди орали и шумели так, что эхо заполнило пещеру, но две зловещие фигуры среди берез не исчезали. Они стояли и смотрели, в их жестких желтых глазах мерцала угроза.

— Юпитер Максимус… вдруг простонал Фабиан. — Я понял, в чем дело — это их логово, и в пещере мы слышали их волчат. Они хотят напасть на нас!

Огромный серый волк и его подруга снова двинулись с места. Они медленно приближались, и жуткое низкое рычанье становилось громче.

Рука Квинта стиснула копье. Но в пещере было слишком тесно. Он не мог здесь размахнуться. Квинт шагнул вперед из-под скального навеса.

— Не надо… — прошептал Фабиан. — Если промахнешься, мы лишимся копья. Держись рядом с нами, у нас мечи…

Квинт не слушал. Сердце его колотилось, но сознание было холодным и ясным. Он тщательно соразмерял расстояние между собой и надвигающимся волком. Квинт отвел руку и ждал. Он видел обнажившиеся белые клыки и красный язык, видел, как вздымается шерсть на загривке, как зверь готовится к прыжку.

Квинт набрал в грудь побольше воздуха и выждал еще секунду. Наконец волк прыгнул. Квинт метнул копье прямо в светлое пятно на груди. Фонтаном брызнула кровь — острие копья вонзилось волку в сердце. Зверь дергаясь рухнул на землю. Волчица ворча и тяжело дыша, остановилась, ее желтые глаза не отрывались от бьющегося в агонии самца, от крови, которая снова хлынула — и перестала.

— Браво, Квинт! — воскликнул Дион. Они с Фабианом кинулись на волчицу, но та оказалась слишком быстра для них. Она развернулась, и припав к земле, проскочила мимо их мечей прямо в пещеру.

— У! — выдохнул Квинт, глядя на мертвого волка. — Благодарение Диане, Фортуне, даже кельтским богам, что я наконец научился обращаться с этой штукой!

Он с усилием выдернул копье, с которого стекала кровь. Осмотрел кремневый наконечник — тот остался цел. Даже ремешки, крепившие наконечник к древку, не ослабли.

— Эй, быстрее, помогите мне! — проворчал Фабиан, опустившись на колени рядом с волком. Своим маленьким ножиком он пытался вырезать кусок волчьей ляжки. — Дайте палку.

Квинт нашел длинный заостренный прут, они с Дионом посадили на него мясо. Дион закинул палку на плечо.

— Любопытная замена в рационе, — сказал он. — Волк вместо бобра — кто бы мог догадаться…

— Никто не догадается, что сделает волчица, — прервал его Фабиан, бросив через плечо взгляд на пещеру.

— Разве она не останется с детенышами? — спросил Квинт.

— Возможно, или рядом с трупом самца, но…

— … но лучше нам уйти, — докончил Квинт предложение.

Они со всей возможной скоростью припустили вниз по холму, продираясь сквозь кусты, пока не достигли вновь кургана и протоптанной вокруг него тропинки. Они уже успели немного пройти по ней на восток, когда Дион, перекидывая палку с подвешенным мясом с одного плеча на другое, заметил:

— Знаешь, Фабиан, я только что сообразил, что мы оставили свои плащи и шлемы в пещере. А также, — продолжал он, — что меня вовсе не тянет за ними возвращаться. Госпожа волчица в своих владениях и думаю, она созовет на помощь всю родню.

Как бы в ответ они услышали со стороны холма долгий ужасный волчий вой.

Все трое замерли, прислушались, затем молча пошли.

— Итак, мы оказались в одной лодке с Квинтом, — через некоторое время заключил Дион. У нас нет ничего, явно подтверждающего, что мы римляне, кроме знака Четырнадцатого легиона, а его можно прикрыть.

— И ваших мечей, — сказал Квинт с легкой завистью, но не так, как мог бы сказать это вчера. Сейчас он уверенно сжимал копье.

— И наших мечей, — согласился Дион. — Хотя, надеюсь, нам не придется пускать их в ход — до самого сражения. Я понял, что приключения последних двух недель… как бы это выразиться… поубавили во мне тягу к острым ощущениям. Я обнаружил, что постыдным образом тоскую о мягкой постели, о теплом неаполитанском солнце, о музыке, о нежных веселых девушках… а главным образом о спокойной жизни.

— Тоскуй, да не отставай, — сухо сказал и Фабиан. Он размашисто шагал впереди, надвинув капюшон безрукавки, поскольку поднялся холодный сырой ветер.

Но в душе Квинта болтовня Диона пробудила пугающие воспоминания.

— У меня был… друг, в Девятом, который часто так говорил, — неуверенно произнес он, хотя сразу понял, как мало в действительности общего было между Дионом и Луцием. Нарочито жалобные сетования Диона не могли восприниматься всерьез. При всем видимом легкомыслии Дион обладал исключительной верностью долгу и высоким чувством ответственности, в то время, как Луций…

— С твоим другом что-то случилось? — спросил Дион. — Голос у тебя стал такой странный…

Квинту хотелось разделить с кем-нибудь боль и разочарование, которые он испытал из-за Луция, но он не мог заставить себя сказать: «Я очень любил его, и считал его другом, но он меня предал, и, что гораздо хуже, когда всех наших товарищей убивали, он сбежал». Поэтому он просто кивнул и уставился в спину Фабиана.

— Это плохо, — мягко сказал Дион. Он решил, что друг Квинта погиб при уничтожении Девятого легиона, и сменил тему: — Фабиан! Долго мы еще собираемся тянуть этот проклятый кусок волчьего окорока? Я так голоден, что готов съесть его сырым.

Старший гонец оглянулся.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Здесь, в долине есть крестьянская хижина. Может они пустят нас к своему очагу.

Они взглянули вниз на одинокую британскую ферму. За частоколом виднелась круглая мазанка, крытая камышом. Над отверстием в крыше кудрявился дым. Они спустились с холма и приблизились к плетню, окружавшему двор. Внутри яростно залаяла собака, заблеяла коза, испуганно захрюкали свиньи. Римляне остановились у запертых ворот.

— Позвольте мне, — сказал Квинт. — Я достаточно знаю язык, — он закричал: — Привет! Привет! Мы друзья! Ответьте нам.

Собака рыча и гавкая, кидалась на ворота, однако иного ответа не последовало.

— Держи лучше, Квинт, копье наготове, — съязвил Дион. — Собака такая же злая как волк.

— Я уверен, что в доме кто-то есть, — сообщил Фабиан. — Разве это не ребенок плачет?

Квинт кивнул и снова закричал:

— Привет, друзья! Все, что нам нужно — немного огня из вашего очага! Мы заплатим!

При этих словах из-за оленьей шкуры, служившей дверью, высунулась старуха. У нее были длинные спутанные седые космы и тупое толстое лицо. Она обозрела пришельцев и прикрикнула на собаку, прекратившую бешено лаять.

— Чего вам надо? — буркнула она.

Квинт снова, объяснил. Старуха исчезла в доме, но через миг выкатилась во двор.

— Вы заплатите? Когда Квинт подтвердил, ее отвислые губы расплылись в глупой, довольной ухмылке. Она отперла ворота.

— Откуда вы? — спросила она, покуда они прокладывали дорогу между овцами, козами и свиньями, а собака тем временем с подозрением ворчала на Диона и прыгала, пытаясь достать волчатину.

— С севера, — уклончиво ответил Квинт.

— А, — заметила она, — вот почему ты говоришь не совсем так, как мы. Вы, наверное, тоже идете сражаться с римскими свиньями?

Она вошла в дом, а Квинт пробормотал нечто, способное сойти за согласие.

— Она принимает нас за британцев, будьте осторожны, — быстро прошептал он друзьям, прежде, чем они переступили порог хижины.

Когда глаза их привыкли к дымному полумраку, они увидели звериные шкуры, развешенные на стенах, и большой ткацкий станок, на котором молодая женщина с голым младенцем на коленях натягивала серые пряди грубой шерсти. Она была красива, с темными волосами и зелено-карими глазами, присущими западным племенам. При виде троих мужчин она подняла голову, и, зардевшись, хихикнула.

— Жарьте свое мясо здесь, — сказала старуха, указав на очаг. — Мы рады гостям. Нам с дочерью было одиноко, с тех пор, как все наши мужчины ушли на подмогу великой королеве иценов.

Молодая женщина вздохнула и сказала:

— Верно. Они ушли так далеко…

Квинт глядя на них, понял, что они обе — простые, бесхитростные женщины, вряд ли когда-либо отходившие дальше, чем за три мили от своего дома. Может, я смогу что-то у них выведать, — с внезапной надеждой подумал он.

— Когда это было? — спросил Квинт, спускаясь на колени рядом с Дионом, который жарил мясо. Фабиан тем временем сел на груду шкур, посматривая на Квинта. Он догадывался, что речь о чем-то важном, но не понимал слов. — Когда ваши мужчины ушли?

Старуха пожала плечами.

— Давно. Не знаю. Дни прошли…

— В тот день у Mora прорезался зубик, — охотно сообщила молодая мамаша, забыв про свою застенчивость. Вот сколько дней! — она загнула три пальца.

Не так давно, с нарастающим возбуждением подумал Квинт.

— И где они хотят найти королеву Боадицею? Мы хотим знать, идем ли мы верным путем..

Но обе женщины глядели бессмысленно.

— Где-то там, — сказала старуха, тыча на восток. — Мимо Великого Белого Коня, потом вдоль древней дороги малого народа, и дальше, на восход солнца.

Столь смутные указания разочаровали Квинта, но он скрыл это, подгребая угли к мясу в очаге.

— А почему другие не разговаривают? — внезапно спросила молодая женщина, переводя удивленный взгляд с курносой жизнерадостной физиономии Диона на худое, мрачное, веснушчатое лицо Фабиана.

— Ну, они, видишь ли, из далекой страны за горами, — быстро нашелся Квинт. — У их племени другой язык.

Женщины удовлетворились ответом, и Квинт подивился их наивности, пока не сообразил, что они вряд ли когда-нибудь видели римлян, и уж конечно, не без доспехов и полного вооружения. А что до него самого, то сейчас, с недельной щетиной, копьем, и в невыразимо грязном тартане он вполне мог сойти за подлинного британца.

Молодая женщина оставила пряжу, осторожно положила младенца рядом с Фабианом, который шарахнулся в сторону, принесла большой кувшин и вылила его содержимое в глиняную чашку.

— У нас есть козье молоко, — застенчиво сказала она Квинту. — Возьми.

— Не раньше, чем они заплатят! — перебила ее старуха.

Квинт снова заверил ее в этом, гадая, сколько же может заломить жадная старуха. Молоко он принял с благодарностью. Когда они выпили молоко и съели волчье мясо, Квинт понял, что пора уходить, но попытался получить еще какие-то сведения.

Он поставил кубок на стол и улыбнулся молодой женщине.

— А что, все мужчины атребатов ушли на войну с римлянами?

— Атребатов? — повторила она с некоторым удивлением. — Возможно. Не знаю. Они живут дальше, в Стране Великого Белого Коня. Мы — добунии, — гордо заявила она.

— Ясно… — страх коснулся Квинта. Итак, мятеж охватывает все новые племена. Сколько же их сейчас собралось под рукой Боадицеи? Где ее войско? Знают ли женщины об этом хоть что-нибудь? Непохоже. Однако интуиция подсказывала ему продолжить.

Дион глядел на него, явно удивляясь причине задержки, но боялся спрашивать по-латыни. Фабиан уже встал и ждал у выхода.

Квинт сделал им быстрый предупреждающий знак и покачал головой. Они сразу поняли, повернулись спиной и небрежно откинули входной полог, словно интересуясь погодой снаружи, и предоставил Квинту свободу действий.

— Нам нужно долго идти, чтобы успеть к сражению, — на сей раз Квинт сообщил чистую правду. — Так долго, что мы стали опасаться, что можем пропустить битву. Как вы думаете, может, великая битва между британцами и римским губернатором уже была?

Женщины внимательно смотрели на него, явно желая ответить, но то ли мысль его до них не доходила, то ли он сам не мог точно выразиться на своем ломаном кельтском.

Он попытался снова, тщательно подбирая слова. Старуха дернула плечом, и потеряв к нему всякий интерес, принялась мешать какую-то бурду, кипевшую в железном котелке над огнем. Но молодая, радуясь возможности отвлечься от повседневного однообразия, уловила, наконец, смысл вопроса и отрицательно замотала головой.

— Думаю, нет. Гонец, который пришел за моим мужем и братьями, сказал, что великая королева будет выжидать, пока вокруг не соберется столько племен, что земля станет черна от воинов, насколько сможет видеть глаз. И женщины тоже будут сражаться, — с завистью заметила она, — но мне муж не позволил пойти. Это не в обычае добуниев.

— Надеюсь, — пробормотал Квинт, обдумывая следующий вопрос.

Женщина подняла младенца, и прижав его к груди, воскликнула:

— Андраста, преславная богиня, пошлет нам победу, но у меня мурашки бегут, когда я думаю, как много римских чудовищ — так много, словно песчинок на дне реки.

«Хотел бы я, чтоб это было так», — уныло подумал Квинт.

— Я никогда не видела римлян, — продолжала женщина, — но слышала, что у них клыки, как у диких кабанов, а головы сделаны из золота и горят на солнце. Иценский гонец рассказывал, что, когда по пути сюда он проходил мимо их лагеря, то с холма видел одного — у него с головы спускался рыжий лошадиный хвост» а сам он весь переливался золотом.

Квинт прервал эти испуганно-восхищенные излияния.

— А где был лагерь, в котором гонец видел римлянина в золоте? Вдоль реки? Вдоль города?

Она выглядела озадаченной.

— Он этого не сказал… кроме того, что римские чудовища всегда останавливались в этом месте с тех пор, как пришел первый из них.

— Первый? Он назвал его имя? Юлий Цезарь?

— Может… да, я вспомнила, он сказал что-то вроде Цезаря. А зачем тебе нужно это знать?

— Просто мы с друзьями тоже хотим поглядеть на римских чудовищ прежде, чем встретимся с ними в битве…

— Милая женщина, ты и твоя мать были очень добры. Спасибо, но мы должны идти.

— Плата — проныла старуха, отрываясь от горшка. — За огонь… за козье молоко!

— Да, да… — Квинт потянулся за кошельком. — На трех монетах сойдемся? — Это было щедрое предложение. Он выложил деньги. Они были, разумеется, с изображением Нерона, но Квинт считал, что сможет сплести какую-нибудь историю, если женщины обратят на это внимание.

— Это еще что? — презрительно фыркнула старуха. — Простые кусочки металла! Ты обещал заплатить!

— Я и плачу, — возразил Квинт. — Это хорошие деньги, они имеют хождение по всей стране.

— Это не плата! — толстая физиономия старухи побагровела. Она в бешенстве ударила Квинта по руке, так, что монеты покатились по земляному полу. — Вы лживые воры!

— Эй, подожди, подожди! — Квинт разрывался между яростью и недоумением, а Дион с Фабианом, угадав неладное, молча подошли ближе. — Не понимаю…

— Конечно же, мама хочет брусок железа, — хмурясь сказала молодая женщина. — Маленький.

— Большой! — завизжала старуха, потрясая кулаками.

— Маленький или большой, я не знаю, о чем вы… — огрызнулся Квинт, но почувствовал, как его дергают за руку, и обернувшись, увидел, что Фабиан делает ему знаки. — Сейчас я поговорю с друзьями.

У выхода Фабиан очень тихо объяснил:

— Эти отсталые племена используют для расчета железные бруски — дело в этом, я угадал? Они никогда не видели денег.

— Как же нам быть?

— Постараемся им как-нибудь втолковать. Квинт вернулся к женщинам. Молодая женщина вскоре согласилась принять обстоятельство, что племя, из которого явились пришельцы, не пользуется железными брусками, и что монеты на полу — вполне достойная плата, но старуха — нет. Ее тусклые глаза заполыхали гневом.

— Лжецы! Воры! — продолжала она вопить, яростно мечась по хижине. — Платите! Платите!

Не заходя больше никаких доводов, Квинт бросил на молодую женщину извиняющийся взгляд, и повернулся, чтобы присоединиться к товарищам, но старуха в бешенстве выхватила из горшка половник и швырнула им в Квинта. В горшке была какая-то тушенка и обжигающее варево выплеснулось из половника. Квинт бросился наутек, и все трое обратились в позорное бегство через двор, в то время, как старуха призывала на них проклятия, а собака рычала и хватала их за пятки.

Они выскочили за ворота, захлопнули их перед носом у пса, и неслись по дороге, покуда хватало дыхания, потом Дион окинул взглядом Квинта и разразился смехом.

— Стойте! Стойте! — давился он. — Давайте, сочтем наши раны после постыдного отступления. И, по крайней мере, счистим с Квинта бобы и… ага! — он что-то выдернул из волос Квинта, — и куски тушеного кролика.

Квинт с отвращением соскребал с шеи налипшие бобы.

— Это проклятое варево было горячее! — злобно заявил он, затем внезапно расхохотался вслед за Дионом. — Ну, мы прекрасно представили наши доблестные легионы! Обращены в бегство половником!

Даже Фабиан хохотнул: — И паршивой собаченкой, которая оторвала кусок моей сандалии.

— Радуйся, что не кусок твоей ноги… — Квинт нашел ручей, и мыл голову, пока полностью не избавился от следов старухиной тушенки. Вернувшись к остальным, он сказал:

— Однако послушайте, я добыл кое-какие сведения. Хотя не уверен, есть ли от них польза. Существует ли место под названием Лагерь Цезаря?

— Конечно, — хором ответили Дион и Фабиан. Затем Фабиан продолжал:

— Это британский форт с земляной насыпью, где Цезарь устроил укрепления. Мы там останавливались, когда Светоний шел из Уэльса. Он на этой стороне Темзы, юго-западнее Лондона. А что?

— Я думаю, Светоний сейчас там.

И он рассказал, что услышал от женщины. Фабиан кивнул.

— Похоже на то. По крайней мере, мы знаем, куда идти. Что еще она сказала?

— Я попытался узнать, где собираются силы Боадицеи, но все, что они знали — нечто вроде «За Белым Конем, потом по древней дороге малого народца и дальше, к восходящему солнцу» — короче никакого смысла.

— Смысл есть, — задумчиво сказал Фабиан. — Я знаю Долину Белого Коня. Мы и сами будем там завтра. А древняя дорога ведет оттуда на северо-восток, хотя я и не уверен, как далеко. В любом случае, Боадицея явно где-то поблизости от своих родных краев.

— Интересно, что она делала с тех пор, как ты, Квинт, последний раз слышал о ней? — спросил Дион. Голос его сразу стал серьезен.

— Ничего хорошего для нас, это ясно, — ответил Квинт. — Боадицея — ужасная женщина с сердцем льва… или волка… — Мрачно добавил он, вспомнив утреннюю встречу с волками и яростное их стремление защищать своих сородичей и мстить за них.

Когда они двинулись дальше, он думал о Регане и ужасающей пытке, которой подвергла бы ее Боадицея, если бы той не удалось бежать. Его рука сама потянулась к пряжке Реганы, спрятанной под рубаху, у сердца. Он надеялся, что другие не заметили этого проявления слабости. Возможно, если бы в хижине он показал пряжку старухе, она не стала бы упорно требовать свой железный брусок — знак друидов, похоже, творит с британцами чудеса… погоди-ка! Он внезапно встал, как вкопанный. Откуда я знаю, что красная эмалевая змейка — знак друидов? Разве Регана об этом что-нибудь говорила?

— В чем дело, Квинт? — спросил Дион. — Тебя кто-то укусил?

— Мысль, — ответил Квинт и двинулся дальше.

Коротышка-неаполитанец хихикнул, и трое продолжали свой путь. Но весь остаток дня, пока они осторожно огибали город добуниев — едва ли больший чем грязная деревня, и спускались по холмам к истокам Темзы, Квинт мучился недоумением. Он припоминал каждое слово, сказанное ему Реганой в ту ночь у костра в лесу. На пряжку не было и намека. И тем не менее у него было ощущение, что он присутствовал при том, как пряжку показали враждебно настроенным людям, и те отнеслись к ней с уважением. Когда молодые римляне остановились напиться из реки, Квинт неожиданно спросил:

— Вы верите в чары? То есть… как вы думаете, может что-нибудь заставить человека забыть один из дней своей жизни.

Дион рассмеялся и заявил, что он и так постоянно все забывает, но Фабиан отвечал серьезно:

— Это случается… Я видел магию в Галлии и знаю, что такое возможно. А что?

— Сдается, что это произошло со мной. Но память о том дне иногда возвращается.

— Это важно? — спросил Фабиан. — Имеет отношение к нашему заданию, или к Риму?

— Я так не думаю. — Кажется… — на смуглом лице Квинта выступил румянец. Он вымучил улыбку… — Это личное дело… — очень странное.

«Если Регана в действительности не бросила меня, если она была со мной в тот день, который я, похоже, забыл… » На него нахлынули чувства невыразимой нежности и облегчения, но не успели захлестнуть, прерванные восклицанием Диона:

— Смотрите! Обед… там… впереди! Стоило мне только пообещать еще одну жертву Фортуне…

На речном берегу сидел человек и жарил над костром жирного поросенка, насаженного на вертел.

Квинт принюхался к одуряющему запаху жаркого, затем увидел за костром нечто, еще более привлекательное.

— Лошади! — выдохнул он. Глаза его сверкнули. — Это лучше, чем обед!

— Надеюсь, мы получим и то, и другое, — прошептал Фабиан, увлекая товарищей за раскидистый куст орешника, — честным путем или грязным… Но сперва убедимся, что он один.

Они различали человека не очень ясно, поскольку он сидел по другую сторону костра, но, казалось, он был высок, с гривой светлых волос и вислыми рыжими усами, одетый в плащ, наподобие тех, что Квинт видел на британцах-горожанах. За ним стояла местная двуколка, запряженная волом, а кругом нее семеро лохматых пони щипали сочную траву.

— Похоже, он один. Попытаем удачи. Квинт, тебе снова придется прибегнуть к знанию кельтского.

Они вышли из-за орешника, протягивая открытые ладони в знак мирных намерений, в то время, как Квинт произносил дружеское приветствие.

Человек взглянул на них сквозь дым костра.

— Эгей! — отозвался он глубоким басом. — Чего вы хотите от несчастного, которого защищают боги?

— Кто он хочет этим сказать? — удивился Квинт. Но подойдя поближе, трое оцепенели.

Когда человек повернулся к ним, выяснилось, что у него нет одного глаза. На его месте зиял ужасающий провал, и тот же чудовищный удар в свое время снес ему половину носа. И это еще не все. Одна его нога представляла всего лишь обрубок, прикрытый подвернутой штаниной.

— Одна нога, один глаз… — прошептал Квинт. — Воистину, он несчастен.

Трое беспомощно переглянулись, пораженные единой угнетающей мыслью. Они хотели есть, им нужны были Лошади, и они намеревались отобрать их, если хозяин не отдаст добром, но обстоятельства изменились. Перед ними был калека.

— Кто ты, и куда направляешься, друг? — спросил Квинт.

Человек отрезал кусок мяса, попробовал, облизал пальцы. Единственный глаз насмешливо смотрел на пришельцев.

— Я — Гвиндах, торговец лошадьми. Езжу, где хочу, и ни один человек не посмеет причинить мне вреда.

Это была правда — как по отношению к римлянам, так и британцам. У обоих народов считалось, что калеки находятся под непосредственной защитой богов, которые сами их покарали. А боги ревнивы к своим правам и могут наслать жуткие несчастья на тех, кто покусится на их избранные жертвы.

— Мы хотим есть, о Гвиндах, — сказал Квинт, жадно глядя на жарящегося поросенка. — И нам отчаянно нужны лошади, так как мы спешим по делу великой важности. Как ты думаешь, можем мы их получить?

Трудно было судить точно, но, казалось, под рыжими усами появилась улыбка. Пронзительный глаз спокойно обозрел каждого из молодых людей…

— Подойдите сюда, все трое, — сказал конский барышник наконец. Они медленно повиновались, и встали перед ним. Гвиндах поднял руку и ткнул пальцем в Диона. — А ну скажи: «Цезарь Август Нерон, император Рима»! — приказал он.

Дион был так потрясен, услышав вполне сносную латынь, что охнул и оглянулся на Квинта, ища поддержки, но тот и сам не знал, что предпринять.

— Скажи эти слова, — резко произнес калека, — или не дождешься от меня никакой помощи.

Дион сглотнул и очень быстро пробормотал: «Цезарь Август Нерон, император Рима». Гвиндах критически прислушивался.

— А теперь ты, — обратился он к Фабиану, который неохотно подчинился. То же получилось и с Квинтом.

— Итак, — сказал Гвиндах, — я все понял. Вы — римляне, хоть и пытаетесь это скрыть, и к тому же легионеры. Я вижу это по форме ваших мечей.

— Твой единственный глаз, добрый Гвиндах, служит тебе хорошую службу, — отвечал Квинт, пытаясь храбриться. — Но откуда тебе знать точно? Мои друзья могли украсть эти мечи.

— Могли, — согласился Гвиндах, невозмутимо поворачивая вертел. — Но никто не может «украсть» подлинного пиетета римлянина, когда тот титулует своего императора.

Так вот в чем дело. И нет нужды притворяться.

— Ну, — неуверенно сказал Квинт, поскольку не мог знать, как этот человек отнесется к открывшейся ему правде. — Ты угадал. Но нам действительно нужны пища и лошади. У нас есть деньги — римские деньги, но недостаточно, чтобы уплатить тебе, как подобает.

— Ты честен, — заметил Гвиндах, пробуя другой кусок поросячьей шкуры. — Большинство моих собратьев-британцев в это не верят, но и среди римлян встречаются честные люди. Я мог бы одолжить вам половину моего поросенка. Я мог бы одолжить вам трех лошадей… если бы вам не предстояла вскоре битва с британским войском, где вас, конечно, убьют. А я понесу убыток.

Квинт перевел его слова Диону и Фабиану, а Гвиндах внимательно слушал. Он неплохо понимал латынь, —поскольку, живя в Лондоне, он поставлял лошадей римскому правительству.

— Ничего не остается, — сказал Фабиан, — кроме как заплатить за поросенка и забрать лошадей, нравится ему это или нет.

— И заслужить мое проклятие? Проклятие богов? Всемогущего Луга, который правит небом и землей? — провозгласил Гвиндах с величайшей торжественностью.

— Извини, — сказал Квинт, — придется рискнуть.

И проклятие Луга вряд ли действует на римлян.

Гвиндах молча признал это, затем принял решение.

— Ну и ладно. Давайте мне все ваши деньги, и делайте все, что хотите. По правде говоря, я рад подложить свинью иценам, ибо именно иценская колесница с ножами на ободьях много лет назад сделала это, — он указал на свое лицо. — А это, — он дотронулся до обрубка ноги, — произошло при другом случае, в который мы не будем углубляться.

— Премного благодарны! — пылко воскликнул Квинт, и остальные эхом повторили его слова.

Гвиндах пожал плечами.

— Если вас не убьют, — а повторяю, вряд ли это возможно, — я вас найду, будьте уверены, и заберу своих лошадей.

— Ты их получишь, — заверил его Квинт, — и кошелек золота впридачу, обещаю тебе.

Фабиан состроил гримасу, услышав о таком расточительстве, но промолчал. Они уселись рядом с Гвиндахом, когда поросенок дожарился, осторожно сняли его с вертела. Съели часть того, что им причиталось, сложили остальное в сумки, отдали Гвиндаху все свои наличные и отбыли с тремя подходящими пони.

Когда они в последний раз оглянулись на барышника, тот карабкался на повозку, ловко управляясь единственной ногой. Он заметил, что на него смотрят, и помахал рукой, всем своим видом показывая, что не обиделся.

— Я верю, что удача к нам вернулась, — сказал Дион. — и теперь мы взаправду можем поспешить — хвала Фортуне!

Глава девятая

Теплый прием. — Квинт-центурион. — Встреча с Фероксом. — Стратегия Эппингского леса.

Расставшись с барышником, римляне пересекли Темзу и заночевали в Долине Великого Белого Коня, в виду этой странной меловой фигуры размером с целую деревню, которую народ древности выложил на склоне зеленого холма.

Этому белому коню с длинными изогнутыми ногами и откинутой головой поклонялись атребаты, и он был сердцем их страны. Потому молодые люди продвигались дальше с величайшей осторожностью, но больше никаких приключений с ними не случилось. Они свернули на дорогу и некоторое время следовали по ней. Дорога была почти пустынна. Туземцы, порой встречавшиеся им, были либо очень стары, либо слишком юны, и не проявляли любопытства. Ясно было, что большая часть местного населения отсутствует, и не требовалось большого ума, чтобы догадаться, куда они ушли.

Каллева, столица атребатов, также казалась заброшенной — обстоятельство, которое Фабиан счел зловещим. Он рассказал, что рядом с британским городом был римский лагерь, и многие годы после Клавдианского нашествия атребаты вели себя достаточно дружелюбно, чтобы поддерживать торговые связи со своими завоевателями. Но теперь римский лагерь выглядел таким же пустынным, как город. Хотя молодые люди и не решились подойти слишком близко.

Однако позже они нашли немое свидетельство того, что здесь произошло. Обойдя город, они почти споткнулись о труп человека в римской одежде со значком военного ветерана. Он лежал ничком, словно удар настиг его при попытке бежать. Череп его был размозжен, на валявшемся рядом камне из пращи засохла кровь.

— Я видел подобное, когда шел из Линкольна с Девятым легионом, — мрачно сказал Квинт, глядя на убитого. — А у нас даже нет времени, чтобы похоронить его как положено.

— Да, — согласился Фабиан.

Они долго молчали. Свернули на добротную римскую дорогу, и после полудня достигли каменного указателя с надписью «A Londinio XX». Указатель был перевернут, залеплен грязью и полуобгоревшими внутренностями какого-то животного.

Они смотрели на это бессмысленное проявление ненависти, затем Фабиан произнес:

— Двадцать миль до Лондони… или того, что раньше было Лондоном… но Лагерь Цезаря, несомненно ближе. Скором мы узнаем, там ли Светоний.

Они ударили пятками в бока лошадей и поскакали галопом.

Солнце вышло из-за облаков. Оно сияло над изгибами Темзы, и — после того, как они пересекли лес — озарило то, что все они жаждали увидеть. Над мощными валами из земли, бревен и камня гордо высился штандарт с орлом и реяло имперское знамя.

Они спешились у рва, окружавшего внешнее кольцо укреплений, и внезапно все трое переглянулись и соединили руки в быстром, крепком пожатии. Они не нуждались в словах, выражающих дружбу, сознание того, что они пережили вместе, и что им еще предстояло пережить, было достаточно.

Ведя лошадей, они подошли к первому посту. Часовой на стенах уже заметил их и узнал Джона с Фабианом.

Здесь не было ни трудностей, ни тайн, как в крепости Второго легиона. Их встречали радостными восклицаниями, хлопали по плечам, и то и дело слышались возбужденные вопросы: «Где Второй? Он скоро прибудет? Мы давно его ждем!»

Вскоре эти же вопросы повторил и сам губернатор, как только гонцы вошли в его красно-белую полосатую палатку посреди крепости. Он встал навстречу, его грубое лицо с тяжелой челюстью выражало облегчение.

— Добро пожаловать! Добро пожаловать, имперские гонцы! — воскликнул он. — И ты тоже? — добавил он, узнав Квинта. — Итак, вы вернулись вместе. Это хорошие новости. Где легат Валериан и Второй легион? Вы их намного опередили?

— Твое превосходительство, — Фабиан опустился на одно колено, и не отводя глаз от позолоченных сандалий губернатора, продолжал очень тихо… — мы принесли дурные вести… Второй легион не покидал Глочестера.

— Не покидал Глочестера? Но это чудовищно! Я не могу больше откладывать сражения! Чтобы привести сюда полный легион, потребуется по меньшей мере пять дней! Что с ним случилось? Когда он выступает?

Фабиан сильно побледнел. Бросил быстрый взгляд на Диона и Квинта, потом поднял глаза на побагровевшее лицо губернатора. — Боюсь… губернатор… они не выступят вообще.

В палатке слышалось хриплое дыхание губернатора.

— Они перебиты? Крепость пала? Во имя всех богов, что случилось?

— С легионом ничего не случилось, все они живы… я… мы… — Фабиан поглядел на офицеров и стражников, столпившихся в палатке и входа в нее. — Но ради чести Рима, губернатор, лучше будет, если мы поговорим с тобой наедине, — почти беззвучно закончил он.

Сначала казалось, что буйный и жестокий характер Светония возьмет над ним верх, но губернатор овладел собой и сделал знак остальным выйти. Палатку покинули все, кроме легата четырнадцатого и Петиллия Цереалиса, встретившего Квинта быстрым приветливым взглядом. Тогда Фабиан объяснил, что произошло.

— Ты хочешь сказать, — прорычал Светоний, грохнув кулаком по столу, — что раз Валериан — сумасшедший, а префект — трус, имперский Августов легион отказывается подчиниться моим приказам? Ты хочешь сказать, что половина римских военных сил в Британии болтается без дела на другой стороне острова, пока британцы готовятся перерезать нас всех?

— Так точно, губернатор.

— А что скажете вы? — Светоний взглянул на Диона и Квинта.

Оба склонили головы.

— Так точно, губернатор.

Светоний тяжело рухнул в кресло. Его плечи под позолоченной кирасой обвисли. Толстые пальцы медленно постукивали по столу, а сам он, хмурясь, глядел в пол.

— Оставьте меня одного, вы все! — буркнул он. — Я отдам приказы позже.

Два легата и три гонца молча вышли из палатки. Петиллий положил руку на плечо Квинта.

— Пойдем, я хочу поговорить с тобой.

У Петиллия Квинт впервые за несколько дней получил удовольствие от полноценного обеда. Легат добавил к нему флягу галльского вина, и снисходительно смотрел, как Квинт ест и пьет, не торопясь с расспросами.

Через некоторое время Квинт решился сказать:

— А ты разве не будешь есть.

— Нет, я не голоден, — резко ответил Петиллий, хотя его усталые глаза усмехались. Квинт заметил, что худые щеки Петиллия запали еще больше. Легат уже не выглядел слишком молодым для своего звания. Неожиданно до Квинта дошло.

— Так я ем твой обед, правда? — несчастным голосом спросил он. — В лагере должно быть очень мало пищи.

— Хватит еще на несколько дней… У войска Боадицеи припасы тоже кончаются. Они пронеслись, как туча саранчи по всей стране к северу от Темзы. И они даже не сеяли по весне — так уверены были в победе.

— Я удивляюсь, почему они не перейдут Темзу и не нападут, — сказал Квинт, отставив кусок. — Мы… то есть Дион, Табиан и я — страшно боялись, пока добирались сюда.

— Боадицея так уверена в себе, что не спешит к финальному представлению. За эти три недели, считан с нашего… — он смолк, потом продолжал сквозь зубы, —… после несчастья с Девятым легионом, она полностью захватила, сожгла и сравняла с землей Лондон, Колместер и Вергулалий. Она предала пыткам и казням около пятидесяти тысяч колонистов. Так что она, я бы сказал, очень занята.

Сухое рассуждение Петиллия открыло Квинту всю тяжесть положения. Он чувствовал дрожь ненависти к королеве, ненависти, вызванной воспоминанием об ее обращении с Реганой. И однако, справедливость заставила его сказать:

— С Боадицеей с самого начала ужасно обошлись. Я был там и видел. Я видел, как рабы Ката избивали ее. Я слышал, как кричали ее дочери, когда солдаты Ката…

— Знаю, — оборвал его Петиллий. — Рим совершил ряд грубейших ошибок, из которых моя — не последняя. Наша собственная глупость породила чудовище смерти и разрушений. Но чудовище должно быть убито, и мир вернется в Британию.

Мир? Здесь? Квинт не мог себе этого представить.

— Иногда меч — единственный путь к миру, — тихо сказал легат. — А теперь я хочу, чтобы ты поведал мне подробно, что случилось за последние семь дней, с тех пор как ты, обращенный в довольно странного силура, уехал, трясясь на местном пони, в компании британца разбойничьего вида и на редкость прелестной девушки!

Привычная усмешка мелькнула в карих глазах Петиллия.

— Да, легат, — ответил Квинт несколько краснея. — Но — я не уверен, что тебе известно… но я беспокоюсь за своего коня, Ферокса. Не слышал ли ты, доставили ли его сюда вместе с другими кавалерийскими лошадьми? Это очень хороший конь, — быстро закончил он, опасаясь, что легат заподозрит его в излишней чувствительности.

— Здесь твой Ферокс, — улыбнулся Петиллий. — Я за этим проследил.

Квинт взглянул на легата с искренней благодарностью и приступил к сообщению, тщательно подбирая слова для пущего бесстрастия.

Петиллий слушал не прерывая, затем кивнул.

— Да, здесь есть новые сведения, полезные, хотя и удручающие. Итак, добунии и атребаты также присоединились к Боадицее — что ж, зато регнии присоединились к нам.

— Как федераты?

— Да. Старый король Когидумн выделил нам две тысячи человек. Они не так хороши, как наши легионеры, но тоже славные бойцы.

— Сколько же нас всего? — спросил Квинт. Они с Дионом и Фабианом обсуждали этот вопрос, и он не был уверен, что ему доверят военную тайну. Но Петиллий дал понять, что беседа происходит без оглядки на чины, и ответил сразу:

— Наши силы состоят из Четырнадцатого легиона в полном составе — шесть тысяч человек, трети Двадцатого, плюс регнии из Кента. Всего десять тысяч.

Они умолкли, думая о войске Боадицеи, насчитывавшем сейчас по меньшей мере шестьдесят тысяч человек.

— Да, — заметил Петиллий, словно прочитав мысли Квинта. — Перспектива не слишком блестящая. — Он резко махнул рукой и переменил тему. — Весьма интересно все, что ты рассказал касательно друидов. Итак, ты думаешь, что забыл день?

— Да, легат. Я уверен в этом. И начинаю думать, что побывал в Стоунхендже — обрывочные воспоминания сохранились И, похоже, видел Верховного друида… он дед Реганы… той девушки.

— Ага, — задумчиво сказал легат. — Я однажды встречался с Конном Лиром — замечательный человек. Я не согласен с нашим губернатором, что всех друидов надо уничтожить… Расскажи мне все, что ты можешь припомнить о твердыне друидов.

Квинт попытался, и легат, выслушав его, спросил:

— У тебя была какая-то личная причина вызваться на это задание? Теперь я это понял.

— Да, легат. Я хотел найти останки моего предка Гая Туллия, убитого друидами во время похода Юлия Цезаря.

— И ты их нашел?

— Уверен, что нет. Припоминаю, что был разговор об этом и кое-кто — Конн Лир, наверное, — пришел в страшную ярость.

— Девушка тоже пришла в ярость? Ладно, не надо, я не должен был об этом спрашивать. — Петиллий улыбнулся и хотел спросить о чем-то еще, но в этот миг в палатку вбежал гонец, и опустившись на колени, прошептал нечто легату на ухо.

Петиллий встал.

— Этого я и ожидал. Губернатор наконец принял решение. Он будет говорить с войском на закате.

— Какое решение? — тихо спросил Квинт.

— Тебе еще надо спрашивать? — легат взглянул в серьезное лицо Квинта, затем посмотрел на колышки, где были развешены его парадные доспехи, шлем с султаном из рыжего конского хвоста, церемониальный шит и позолоченный меч. — Мы выступаем.

— Благодарение Марсу, — пробормотал Квинт, и он был искренен. Скоро это изматывающее напряжение закончится. Хотя в глубине души он ощутил укол страха, — мерзкое чувство. Он словно увидел, как с дощатого пола на него смотрят мертвые глаза Флакка… «Я еще молод, я не хочу умирать!» Эта фраза прозвучала в его мозгу так ясно, будто кто-то произнес ее вслух, но его лицо не выразило ничего, пока он стоял, почтительно ожидая приказа.

— Прежде, чем мы пойдем слушать губернатора, — после короткой паузы сказал Петиллий, — обрати внимание на одно… хм… обстоятельство.

— Слушаюсь.

Легат подошел к походному столу и взял с него лист пергамента и белый жезл двух футов длиной.

— Это тебе. — Петиллий протянул пергамент Квинту, и в глаза тому бросилось собственное имя, выведенное четкими черными буквами…

«Квинт Туллий Пертинакс, знаменосец третьей когорты Девятого Испанского легиона имперских войск… » Далее следовало еще множество слов, которые Квинт пропустил, потому что увидел последние, прозвучавшие для него громом: «… с этого времени производится в центурионы». Он перечитал их трижды.

— Мне… — прошептал он, уставясь в пергамент. —

Легат Петиллий…

— Тебе, центурион, — отвечал тот с показной небрежностью. — Ты очень молод, порой безрассуден, но у тебя есть храбрость, ум и воля. Ты также выказал превосходные способности в общении с британцами. Я хочу, чтобы ты был одним из моих офицеров. Вот знак твоей должности. — Он передал Квинту центурионский жезл. — Ступай немедленно к квартирмейстеру и получи подобающий шлем и щит. И, — резко добавил он, пресекая готовые вырваться у Квинта излияния благодарности, — я уверен, что солдаты называют меня «старым занудой», но тем не менее приказываю, чтоб ты был побрит, умыт и пострижен к тому времени, как я тебя снова увижу. Исполнять!

— Слушаюсь! — радостно выдохнул Квинт и выбежал из палатки.

* * *

И, конечно, он был самым щеголеватым и блестящим молодым центурионом из всех легионеров., что вышли из казарменных бараков прослушать обращение губернатора Светония к войску.

Часть старого вооружения Квинта, которое он вновь надел, была привезена из Чичестера и начищена одним из федератов. Шлем с плюмажем и шит с длинным заостренным шипом посередине ему выдал квартирмейстер. Раньше они принадлежали другому центуриону, а что с ним произошло, Квинт запретил себе думать.

На поясе вновь висел его собственный меч, в одной руке он нес убийственное кавалерийское копье, в другой — жезл. Оседлать Ферокса времени не оставалось, но, пока Квинт пересекал плац, за его высокой фигурой следило много одобряющих глаз. Квинт был популярен в Девятом, и теперь уцелевшие солдаты его уничтоженного легиона, временно переведенные в Четырнадцатый и Двадцатый, распространяли новости о нем. Диону и Фабиану было запрещено рассказывать об их путешествиях, но многие знали, что, хотя опасная миссия в Глочестер каким-то образом провалилась, личная храбрость от этого не пострадала.

Квинту еще не сказали, какой центурией он будет командовать, поэтому он подошел к Диону, стоявшему у алтаря Марса.

— Вот это да! — воскликнул Дион, преувеличенно церемонно кланяясь и отдавая честь. — Смотрите, что случилось с нашим оборванным силурийским приятелем с черных холмов! Я трепещу от почтения! Я ослеплен славой! — И Дион прикрыл глаза ладонью.

— Не паясничай. — Квинт засмеялся и шлепнул Диона по руке. — Я тот же простой парень, как бы роскошно я не выглядел.

— Ты сам в это не веришь, — фыркнул Дион. — Не рождалось еще милых простых парней, которые были бы заодно и римлянами. — Вы, ребята, хозяева мира, и как раз так ты и выглядишь.

С внезапным испугом Квинт подумал, что Дион завидует его повышению и считает его причиной обычное предпочтение, которое верховное командование оказывало коренным уроженцам имперской столицы.

Дион это почувствовал, и его взгляд смягчился. Он встряхнул темной кудрявой головой и дружески сжал руку Квинта.

— Дурак я, и шутки мой дурацкие! Квинт, я от души тебя поздравляю, и Фабиан тоже. Мы этого ожидали. И вот что я тебе предрекаю. Когда-нибудь ты станешь трибуном, а потом и легатом. Хорошим!

Квинт вернул ему рукопожатие. Он испытывал воодушевление от столь щедрых пожеланий и одновременно чувства вины, что у него есть перспективы для продвижения, а у друзей нет. Официальные гонцы, такие, как они, были приписаны к штабу легионов и специальных званий не имели, хотя их работа весьма щедро оплачивалась.

— Этого бы не случилось, — грустно произнес Квинт, — если бы в моем легионе не оставалось так мало офицеров… и кто из нас может быть уверен… — он не закончил вслух: «… что каждый из нас проживет достаточно долго, чтобы продвинуться тем или иным путем», — но Дион понял, быстро кивнул и сказал:

— Вот идет губернатор.

Выход Светония сопровождали торжественные фанфары. Губернатор являл собою впечатляющую фигуру, когда поднялся на земляное возвышение и встал под высоким штандартом императорского Рима — мощным серебряным орлом. Позади подняли меньшие значки представленных здесь легионов — Двадцатого, Четырнадцатого и и Девятого.

Общее приветствие вырвалось у собравшихся войск, пока Светоний озирал ряды легионеров, и на тяжелом лице губернатора появилась улыбка. Он медленно поднял руку, требуя внимания.

Когда шум улегся, Светоний поднял руку и заговорил сильным уверенным голосом, в котором не было ни намека на страх и потрясение, выказанное им ранее в палатке.

Они не могут больше ждать Второй легион, — сказал Светоний. К несчастью, он задерживается. Но мы прекрасно справимся без него! Один обученный римский солдат стоит десятка тупых Дикарей. Это всем известно. Разве все здесь не помнят множества славных побед прошлого, когда горсточка легионеров легко справлялась с полчищами врагов. Кроме того, известно, что британское войско включает женщин, и возглавляет его женщина!

— Мне почти стыдно! — вскричал Светоний с невыразимым презрением, — что я должен приказать вам сражаться с таким слабым и ничтожным врагом! Однако слишком долго мы давали волю этим размалеванным варварам, этой орде, покорной женщине. Да, были некоторые неудачи, это правда. Были несчастья, о которых вам известно — с одним из наших легионов, с городами Колчестер, Лондон и Веруламий, — но мы должны забыть о них! Все это лишь мелкие временные неудачи!

— Хм-м, — прошептал Дион. — Храбрые слова…

— Но необходимые. — Квинт находился под впечатлением этого мощного, волевого голоса, и от всего сердца восхищался губернатором, чего никогда не испытывал раньше.

— Вы не должны думать о прошлых поражениях, — продолжал этот голос, — но наполнить сердца жаждой битвы и мщения за погибших римлян и других невинных людей, настигнутых ужасной судьбой по вине беззаконных орд, не многим лучших, чем дикие звери! И вот о чем я должен вас предупредить. Как дикие звери, эти дикари, отправляясь на битву, воют, визжат и ужасно вопят. Так заткните ваши уши, и каждый в строгом спокойствии исполняйте свой приказ — тогда все покорится вам!

Затем Светоний объяснил некоторые подробности своего плана. Они выступят утром, перейдут Темзу, и займут позицию на севере, в Эппингском лесу, — место, которое он определил, тщательно сверившись с картами и после бесед с лондонскими беженцами, хорошо знавшими окрестности. Он имеет основания считать, что войско Боадицеи повернет и достигнет этого места примерно через два дня. Тогда произойдет битва. Остального солдатам знать необязательно. Дальнейшие указания они получат от своих офицеров.

В заключение Светоний внезапно повернулся, выхватил серебряного орла у главного знаменосца, взмахнул им и закричал:

— Как имперский орел реет над нашими головами, так крылатая Виктория воспарит над нами. И мы победим ради закона и правосудия, победим ради чести, победим ради великой славы нашего любимого и вечного Рима!

— Ave!Ave!Ave! — загремели войска. — Savle! Roma! Roma!RomaDea! Затем они принялись славить императора и губернатора, ударяя мечами о щиты.

Крики восторга еще не стихли, когда Светоний с двумя легатами и штабными офицерами, ушел обратно в палатку.

— Хорошая речь, — сказал Квинт, переводя дыхание, глаза его сияли. — Я понятия не имел, что Светоний такой оратор, ему удалось уничтожить все сомнения, которые, признаюсь, у меня были. Но откуда он знает, когда Боадицея достигнет выбранного им места?

— Шпионы из кантиев, — объяснил Дион. Он успел кое с кем пообщаться, пока Квинт мылся и переодевался. — Они проскользнули на север, и следят за передвижением сил Боадицеи. Мне рассказали, что один из шпионов вернулся как раз перед нами.

— Так, — задумчиво сказал Квинт. — А шпионы Боадицеи, надо полагать, следят за нами.

Дион кивнул.

— Говорят, позавчера в лесу поймали двух шпионов. Один ничего не сказал даже под пытками, а другой признался, что у войска Боадицеи почти кончились припасы, и она выступила, собираясь уничтожить нас и повернуть на юг, где, по ее разумению, остались наши провиантские склады.

Квинт хотел бы продолжить обсуждение избранной Светонием позиции и военной тактики, но прибежал вестовой, отдал честь и спросил, он ли центурион Квинт Туллий Пертинакс? После несколько возбужденного подтверждения, заявил, что новому центуриону приказано явиться в штаб за инструкциями.

* * *

Утром, на заре, когда римская армия выступила из крепости. Квинт ехал на Героксе во главе центурии из девяноста человек. Она состояла из федератов-регниев на местных пони, за исключением трех кавалеристов регулярной армии, ранее состоявших в прежней когорте Квинта при Девятом легионе.

Квинт гордился своими подчиненными. Регнии были высоким светловолосым племенем, сильно романизированным, поскольку их Сассекское побережье так же, как и земли контиев, имело постоянное сообщение с Галлией по ту сторону пролива. Они были отличными наездниками, хорошо обученными обращению с кавалерийским оружием, и довольны, что попали под начало к римлянину, который понимал их язык.

Ферокс вырвался с мелководья на берег одним мощным скачком, конь застоялся, и, к тому же был так рад встрече с хозяином, что гарцевал от возбуждения и вставал на дыбы.

— Тише ты, черный демон, — прошептал Квинт. — Я бы так же хотел поскакать галопом, как и ты, но пока не время! — Он похлопал по черной шелковистой жилке, и Ферокс, скосив блестящий глаз, фыркнул, словно понимал.

Квинт проехал по берегу, следя, как его отряд с плеском переправляется через реку, и оказался рядом с одним из солдат, коренастым италийцем по имени Руфий, с которым часто играл в шары в линкольском гарнизоне.

— Ферокс сегодня так и рвется вперед, — дружески заметил Квинт. — Бьюсь о заклад, он обскакал бы твоего коня на милю, будь здесь свинья или нет! — Он намекал на гонки, которые они с Руфием устроили в Линкольне, и ставшие предметом постоянных гарнизонных шуток, так как между всадниками затесалась свинья.

Прежде Руфий никогда бы не позволил оспорить достоинства своего коня, и Квинт изумился, когда тот вежливо улыбнулся и сказал:

— Да, центурион. Без сомнения.

Юпитер, подумал Квинт, он же отвечает мне так, как мы отвечали Флакку! Между ним и товарищами разверзлась пропасть, он выбился из ряда, стал офицером. Это звание предполагало одиночество, и Руфий был совершенно прав, напомнив ему об этом. Квинт мрачно пересчитал людей, увидел, что все здесь, и приказал двигаться дальше.

Позади и впереди центурии Квинта шли легионеры, по четыре в ряд, как широкая, сияющая золотая лента, что развертывалась под жарким солнцем позднего лета.

Они следовали вдоль реки, пока не достигли острова на Темзе, что была справа от них, болотистого острова Терновника, где виднелась пара туземных хижин, над которыми курился голубоватый дым.

Губернатор Светоний, и большая часть легионеров уже миновали остров под ритмичный топот марширующих ног, а отряд Квинта как раз с ними поравнялся, когда Квинт— услышал голос, зовущий его по имени. Он не был в этом уверен из-за цокота копыт, но принялся озираться.

— Квинт! — снова окликнул голос, — мужской голос, и неожиданно из рощицы на берегу выехала знакомая фигура. Это был римский легионер на отощавшем, заляпанном грязью коне, в потрепанных доспехах. Лицо его было полускрыто шлемом, но еще до того как всадник приблизился, Квинт узнал надменную посадку головы, да и в голосе, повторявшем его имя, звучал вызов, несмотря на смущение.

— Итак, это ты, Луций Клавдий? — ровно произнес Квинт, когда конь пришельца оказался рядом с Фероксом. — Чего ты хочешь?

— Легионы снова на марше? — Луций говорил, полуобернув свое красивое лицо. — Я видел, как проехал Светоний. И ждал, пока появишься ты.

— Откуда ты видел?

Луций дернул плечом в сторону.

— Оттуда. С острова Терновника, где я… был… находился…

— Ты нашел туземцев, которые тебя приняли? Луций, они укрывали тебя даже тогда, когда войска Боадицеи опустошали эти мести?

— Нет… не эти. Она свернула к северу, не доходя сюда. Я нашел британскую женщину, которая дала мне приют в своей хижине.

Разумеется, женщина, подумал Квинт. А то где бы он пробыл целых три недели!

— Тогда тебе лучше вернуться к ней, Луций Клавдий. Ты еще сильней будешь нуждаться в ее защите, чем раньше, но мы направляемся на битву, а силы Боадицеи несоизмеримо возросли после поражения Девятого, которое ты, может быть, отчасти помнишь.

Пальцы Луция, сжимавшие узду, побелели.

— Что с тобой случилось, Квинт? — резко спросил он. — Ты был моим другом. Да, я вижу, тебя сделали центурионом, и это, должно быть, вскружило тебе голову. Но ты не имеешь права так говорить со мной! Вы все бежали, каждый за себя!

Не раньше, чем легат приказал отступать, подумал Квинт, и, когда это случилось, я был схвачен, — но некоторое время он ехал молча, стыдясь собственной злобы, воспоминания о прежней дружбе, к которой взывал Луций, пробудились вновь. Но вернуть истинное доверие было невозможно. Наконец он холодно спросил:

— Почему ты вышел из укрытия?

— Меня тошнит от грязных туземцев и вонючих лачуг. Я хочу быть там, где, по крайней мере, буду слышать родной язык! — легкомысленно бросил тот.

— Тогда поезжай вперед и найди легата Петиллия. Доложись ему. Он человек справедливый. И решит, что с тобой делать. — Луций положил руку Квинту на плечо. Его рассеянный мягкий голос преисполнился былого очарования и убедительности:

— Почему бы мне не поехать с тобой, Квинт? Верховное командование никогда не узнает. Ты теперь офицер, можешь делать, что хочешь. Я укроюсь среди твоих людей. Никто ничего не заметит. Клянусь Меркурием, я скучал по тебе… моему старому товарищу!

У Квинта заныло в груди. Он вспомнил трусливые мысли, от которых страдал еще вчера. Вспомнил всю былую привязанность к Луцию. Думал, что если Луций взаправду устыдился, он хочет искупить свое былое бесчестие.

Но — Квинт заставил себя взглянуть на события с другой стороны — он офицер, обличенный ответственностью, а легионеры подчиняются строгой дисциплине. Они собираются вступить в битву, где не должно быть места никаким личным привязанностям. А Луций, если называть вещи своими именами, — обычный дезертир. И решать должен не Квинт.

— Извини. Я не стану тебя прятать. Если хочешь присоединиться к легиону, доложись нашему легату.

— Он ненавидит меня, Квинт… всегда ненавидел… он закует меня в кандалы… велит меня запороть… я не…

— Тогда возвращайся на остров Терновника, где можно торчать до конца дней своих. Я мешать не буду.

Луций бросил на него странный взгляд, и нем была ненависть, и, тем не менее, мольба. Безвольное патрицианское лицо на миг выразило отчаяние. Квинт стиснул зубы и отвернулся. Луций медленно тронул поводья и выехал из колонны. Задержался у обочины, потом исчез между деревьями, но в каком направлении, — Квинт не видел. И было Квинту чрезвычайно тошно.

Вскоре они пересекли еще одну мелкую речку и достигли развалин Лондона — еще более страшных обгоревших руин, чем являл собой Колчестер.

Лица легионеров побледнели, когда они вспомнили стоявший здесь недавно процветающий городок, и тысячи людей, которые остались здесь, чтобы встретить смерть.

Легионы свернули на север и некоторое время продвигались по древней британской дороге, пока в глубине Эппингсского леса не вступили на позицию, определенную Светонием. Это была воронкообразная лощина, с узкой стороны которой, защищенной плотным кустарником и лесом, было достаточно места для размещения римских войск, широкий ступенчатый выход из лощины открывался на кремнистую равнину, также окруженную лесом.

Квинт сначала не понимал стратегических выгод этого места, покуда Светоний не приказал всему войску строиться в боевом порядке, в чем они и практиковались весь остаток дня и даже ночью, до тех пор, пока каждый не уяснил свою позицию и задачи, пехотинцы, вооруженные двумя дротиками, или пилумами, тяжелыми и легкими, расположились в центре, ибо передовые ряды не могли надеяться сдержать атаку многократно превышающих сил противника, кавалерия располагалась на флангах, по склонам лощины, легионеры должны были не двигаться, когда британцы появятся в поле зрения, но прикрыв головы щитами ждать, пока Светоний не даст сигнал метать смертоносные дротики. Светоний сам возглавлял предполагаемые силы Боадицеи во время учений выезжая с севера на равнину, уточняя точное расстояние между двумя армиями, необходимое для нанесения верного удара, выверяя место расположения всех своих отрядов, и, наконец, наблюдая, как исполняются действия после того, как он подаст сигнал к атаке.

В полночь войскам было разрешено отдохнуть. Каждый солдат съел сухой паек и выпил ключевой воды. Квинт сделал то же самое, и, задав Фероксу овса, пошел искать легата Петиллия.

Легаты и трибуны совещались со Светонием у костра возле края лощины. Армия двигалась налегке и даже у губернатора не было палатки, Квинт подождал, пока Петиллий согласно кивнув головой губернатору, не отошел от костра и не увидел его.

— В чем дело, центурион? Затруднения с новой командой?

— Нет, легат. Они выше похвал. Прости, что я тебя беспокою, но… Луций Клавдий Друз нашел тебя сегодня?

— Луций Клавдий Друз? — Петиллий нахмурился. — Ты о том оптионе, что дезертировал? Конечно, нет. Что ты имеешь в виду?

— Вот что, — сумрачно ответил Квинт и рассказал о своей встрече с Луцием, не упомянув, правда, где она случилась, а также места, где скрывался Луций. — Не знаю, прав ли я. Он… я думаю, что он отчаянно стыдится в глубине души. Наверное, он хочет сражаться, а у нас на счету каждый человек, но…

— Но он — гнойник, который следует отсечь. Это проклятье 'нынешнего аристократического Рима, и даже наш император Нерон… — Петиллий прикусил язык. — Нет, ты был прав. Если бы он пришел, я не был бы к нему излишне строг. Забудь об этом и ступай отдыхать.

Глава десятая

Возвращение памяти. — Звук трубы. — Проблема верности. — Поражение Боадицеи. — Сны и лихорадка. — Надежда на будущее.

Некоторым опытным легионерам удалось в ту ночь немного поспать, но Квинт не принадлежал к их числу. Он сидел рядом с Фероксом, привалясь к скале, и, глядя в ночь, размышлял. Думал о матери и сестре, и о поисках, которые привели его в Британию и некогда казавшимся ему самым важным, что есть на свете. Потом подумал о Регане, — он все еще носил ее пряжку, приколов ее к белой льняной тунике под начищенной центурионской кирасой, — о Регане, что была далеко, на другом конце Британии, в странном доме Верховного друида вокруг живого дерева. Возле этого Дерева он поцеловал ее, там они признались друг другу во взаимной любви.

«Ты не вспомнишь этого, Квинт — иначе бы я не допустила… » Но теперь он помнил! Пока он сидел здесь, в лощине, в ожидании битвы, последние туманы внезапно рассеялись. Трава забвения больше не затуманивала память о том удивительном дне.

— Регана… — прошептал он. Мольба, исполненная страстной тоски и желания была столь сильна, что ему казалось, будто девушка может ее услышать. Но она тут же пресеклась — бледные лучи рассвета уже пробивались сквозь деревья.

Квинт внимательно осмотрел Ферокса — копыта, седло и уздечку, затем поднял своих людей и велел им снова проверить лошадей и оружие. Пожелал доброго утра Руфию. Тот отдал честь и сказал:

— Похоже, будет отличный день, центурион.

— Похоже на то, — ответил Квинт, и, обернувшись, увидел Диона и Фабиана.

— Отличный день, чтобы приканчивать королев? — хихикнул Дион. — А мы пришли, чтобы позавтракать с тобой. Чувствительный порыв. Виват пшеничным сухарям! — И он раскусил сухарь крепкими ровными зубами.

Фабиан неторопливо улыбнулся Квинту.

— Все, что беспокоит Диона, это его брюхо, как ты должно быть, помнишь.

— Помню, — Квинт усмехнулся в ответ. Он был глубоко рад видеть их обоих, понимая, хотя никто не допускал и намека на это, что оба пришли с ним попрощаться, на всякий случай. — Где вас разместили?

— В Четырнадцатом, в пятой когорте, как раз за штурмовыми отрядами, — сказал Фабиан. Оба гонца были сейчас в полном армейском вооружении, при двух дротиках, легком и тяжелом, и коротких мечах.

— Я, по правде, в лучшем положении, — заявил Дион. — Как выгодно порой быть коротышкой! Отступив немного, я могу полностью спрятаться за спиной этого здоровенного галла. Очень удобно!

Квинт и Фабиан, знавшие отвагу Диона, не обращали внимания на его болтовню.

— Интересно, когда Боадицея почтит нас своим прибытием? — спросил Квинт.

— Думаю, вскоре после рассвета, — отвечал Фабиан. — Один из наших шпионов-кантиев сообщил, что в эту ночь она стояла лагерем в Браухинге.

Едва он договорил, над лагерем раздался трубный сигнал тревоги.

— Ну, мы пошли развлекаться. — Дион хлопнул Квинта по плечу. — Доброй охоты!

— И вам того же.

Они пожали друг другу руки. Спеша через лощину к своим постам, Фабиан с Дионом задержались у грубого каменного алтаря, Юпитера, дотронувшись до него на ходу. Да, подумал Квинт, вознесший клятву у этого алтаря несколько раньше, может быть верховный бог сохранит сегодня Рим под своей защитой. Он обернулся и убедился, что все его люди уже поднялись в седла.

Кирпично-красный диск солнца поднялся над лесом. Лучи его озарили лощину, где ожидали легионеры. Затем собрались облака и небо стало жемчужно-серым. С севера потянуло холодным ветром. Все еще ничего не происходило. Лошади переминались, пощипывая чахлую траву. Люди приглушенно переговаривались. Напряжение разбил губернатор, подъехавший на высоком гнедом коне.

Светоний окинул взглядом расположение и экипировку солдат.

— Повтори, что ты должен делать, — приказал он Квинту.

— Ждать… Не двигаться, когда легионы пойдут в бой сразу после твоего сигнала. Затем атаковать здесь, — Квинт указал вправо, на склон, — следовать внизу за легатом Петиллием и пробиваться, сквозь врага навстречу левому крылу кавалерии.

Губернатор кивнул.

— И сомкнуть клещи. Легат Петиллий решит, когда поворачивать. — Он тронул поводья и поехал к следующему центуриону и его отряду. В два часа Светоний проверил все свои силы и вернулся обратно, заняв место в тылу пехотинцев.

Это сон, и ничего не случится, думал Квинт, как и все неотрывно вглядываясь в кремнистую равнину. Не было ни проблеска солнца, ни дождя, лишь пасмурное серое небо и порывистый ветер.

Именно ветер принес первое предупреждение, когда Квинт в двадцатый раз проверял острие кавалерийского копья и взвешивал на руке тяжелый щит.

Дрожь прошла по затихшим сомкнутым рядам легионеров, когда они услышали отдаленный шум — смешение грохота и воплей. Трубач губернатора дал долгий пронзительный сигнал, легионеры передовых рядов, все, как один подняли щиты и сомкнули у себя над головами, образовав знаменитую римскую «черепаху», металлическое укрытие, защищавшее от града копий, стрел и камней. Шум с севера нарастал, но все еще никого не было видно.

Квинт, сосредоточившись на равнине, не слышал ни шороха сыплющихся поблизости камешков, ни топота копыт, пока Ферокс не дернулся, когда морда другого коня коснулась его крупа. Квинт резко обернулся и увидел Луция, глядевшего на него с тем же выражением неуверенности и вызова, как и вчера, когда он появился с острова Терновника.

— Какого Гадеса? — прошипел Квинт. — Откуда ты взялся?

— Следовал за легионами, переждал ночь, подъехал по тропинке сверху лощины.

— Так возвращайся туда и не путайся под ногами! Не хватайся за копье и не двигайся, пока не увидишь, что мы двигаемся. Следи, когда легат Петиллий — он впереди, на белом коне — даст сигнал, понял?

Луций сглотнул:

— Презираешь меня, Квинт, правда? То есть, я хотел сказать…

«Да, мой центурион, понял», — горько добавил он про себя, но подчинился и выехал по склону на место, указанное Квинтом.

Затем Квинт забыл Луция, забыл обо всем, кроме отдаленного края равнины, когда тысячи завывающих британских воинов вывалились из-за деревьев.

Равнина быстро чернела, наполняясь фигурами, сжимавшими дубинки, копья и круглые маленькие бронзовые щиты. Повсюду Квинт замечал лучников, а потом, вслед за конными воинами загрохотали ряды боевых колесниц. Смертоносные кривые ножи блистали, крутясь на осях их колес.

Римляне не двигались, не издавали ни звука. Британцы понятия не имели об их числе, ибо форма лощины открывала обзор только легионерам.

Британцы, глядя на лощину, перестали победоносно вопить и замерли, явно чего-то ожидая. Квинту со склона было хорошо видно, и когда в поле зрения показалась большая боевая колесница, он понял, кого они ждали. Седоки узнавались безошибочно.

Боадицея, не уступавшая ростом никому из племенных вождей, окружавших ее колесницу, кричала и потрясала копьем. Грива ее рыжевато-золотистых волос развевалась по ветру. На ней был бронзовый шлем, на груди блистало королевское ожерелье. За ней, цепляясь за высокие борта колесницы, жались ее дочери, в то время, как королева, нахлестывая лошадей, мчалась перед своим внезапно утихшим войском.

Квинт видел, что она обращается к своим воинам, и улавливал обрывки фраз. «Месть!» «Очистим нашу страну от ненавистных тиранов!» «Убивайте всех, без снисхождения!» Выкрикнув это, она бросила поводья и вытащила что-то из-под широкого плаща. Маленькое животное выпрыгнуло из колесницы на землю.

Квинт опознал зверька по длинным ушам. Это священный заяц, понял он, а британцы испустили дикий восторженный вой, когда заяц развернулся и побежал на восток.

— Победа! Андраста! Андраста! Заяц побежал в сторону солнца за победой! — Хриплый торжествующий крик королевы перекрыл все остальные.

Они же пьяны, подумал Квинт, пьяны от самоуверенности, так же как от верескового эля, который, без сомнения, хлестали всю ночь, им казалось невероятным, чтобы римляне решились атаковать, теперь, после несчетных побед британцев. Без сомнения, они считали, что римляне в страхе побегут. Но огромная неорганизованная толпа британцев уже продвигалась вперед, чтобы дать места новоприбывшим. Это были повозки, сотни повозок, заполненных женщинами и даже детьми. Квинт видел их длинные развевающиеся волосы.

О Марс, как они уверены, — подумал он с ужасом, обратившимся в ярость. Они привезли свои семьи полюбоваться на избиение римлян, как мы приходили в Большой Цирк посмотреть, как наказывают рабов.

И как их много! Верно, половина британских племен присоединилась к Боадицее, ибо надвигающаяся орда собрала много тысяч воинов, не считая женщин и детей в повозках.

Начинается, подумал Квинт, и дрожь прошла по его телу, хотя он не чувствовал страха, только холодное, расчетливое ожидание.

Колесница Боадицеи скрылась среди воинов, и конные племенные вожди заняли ее место. Взглянув направо, Квинт узнал Навина в триновантском шлеме. «Как ты и предрекал, Навин, пришло время и мы встретились как враги», — мрачно пробормотал Квинт.

Передовая линия британцев начала быстро выстраиваться. Как и ожидали римляне, она состояла из лучников и пращников. Квинт глянул вперед, на прямую спину Петиллия, восседавшего на белом жеребце, а затем, против воли — назад, на Луция. Лицо молодого человека посерело, пот стекал по подбородку на ремень шлема.

— Удачи тебе, — тихо сказал Квинт с оттенком жалости, и так никогда и не узнал, услышал ли его Луций, поскольку в тот же миг воздух заполнился леденящими кровь боевыми кличами, пением тетив и шипением пращных ремней, а затем — бессильным грохотом и звяканьем стрел и камней о заслон из щитов, поставленных легионерами.

Вскоре раздался звук трубы и крик Светония:

— Легионы, в атаку!

Щиты единым движением опустились, и первый боевой порядок, выстроенный клином, бросился вперед, бросая легкие пилумы — по-змеиному тонкие, по-бритвенному острые дротики, летевшие на такое же расстояние, как стрелы.

Самоуверенные британцы были охвачены изумлением. Лучники и пращники, не имея возможности перестроиться, пали под ударами дротиков. Клин римлян расширился. Тяжелые дротики пришли на смену легким. Они поразили бешено бьющихся лошадей. В то же мгновение Петиллий закричал и бросил своего коня в галоп. Правое крыло кавалерии устремилось за ним по склону. Над ухом Квинта просвистело копье, но он лишь машинально пригнул голову, следя за легатом. Тот взмахнул копьем и свернул направо, в глубь вражеских рядов, среди мешанины британских колесниц и пехотинцев.

Левое крыло кавалеристов пробилось им навстречу, и взятые в кольцо британцы оказались полностью окружены врагами, чьи копья, короткие мечи, и шипастые щиты полностью превосходили грубые изделия британцев. Тяжелое римское оружие наносило удары, от которых у британцев не было защиты.

Квинт полностью забыл чувство самосохранения, он стал машиной, которая рубила, колола, резала, отбивала удары, однако, управлял Фероксом, прокладывая путь между вертящихся ножей на колесницах, ныряя в мгновенно образовавшуюся среди занесенных дубинок пустоту, вонзая копье в прикрытую тартаном грудь. Все кругом казалось синим — цвета боевой раскраски на лицах дикарей, а потом красным — от крови.

Один раз он ощутил словно бы ожог в ноге, но забыл об этом. Дикий паризий вцепился в уздечку

Ферокса, Квинт пригнулся и ударил его в лицо острым шипом посреди щита. Паризий упал среди трупов британских лошадей, отрезав Квинта от битвы, которая откатилась вперед, ибо легионеры наступали с выверенной и безжалостной методичностью.

Квинт вдруг почувствовал, что задыхается, и с усилием выровнял дыхание, успокоил дрожащего Ферокса, затем он замер, парализованный зрелищем, разворачивающимся поблизости, за валом из перевернутых колесниц и убитых лошадей.

Он увидел легата Петиллия, пешего — его белый жеребец валялся мертвым на земле — отчаянно сражавшегося с Навином, вождем триновантов, который все еще был на коне. Лицо Навина покрывала боевая раскраска, изо рта его вырвалось рычание, когда его копье переломило копье легата. Петиллий отражал непрерывные удары щитом и коротким мечом, но британец расчетливо загонял его в угол, образованный перевернутыми колесницами. Копье Навина вздымалось вновь и вновь, и Квинт с ужасом видел, что Петиллий изнемогает. Он поднял собственное копье и нацелился в спину Навина, молясь о том, чтобы не промахнуться и не поразить Петиллия.

Но пока он медлил и выбирал время для удара, к бойцам метнулся всадник. Квинт увидел блеск римского копья, летящего в Навина. Увидел, как кровь хлынула из его груди, и как вождь последним усилием метнул копье в римлянина, который пошатнулся от удара, медленно сполз с коня и рухнул на землю.

Квинт пришпорил Ферокса, перепрыгнул завал и достиг всех троих. Петиллий стоял, глядя на двух человек, лежащих на земле. Легат все еще не отошел от полученных ударов, от потрясения поединка, едва не ставшего для него роковым.

На Квинта он взглянул без удивления.

— Вождь триновантов мертв, а этот малый, похоже, спас мне жизнь.

— Луций! — воскликнул Квинт, уставившись на фигуру, скрючившуюся рядом с мертвым вождем.

— Луций Клавдий? Так он все-таки пришел сражаться. — В голосе легата прозвучало изумление. — Но он все еще дышит! — Петиллий встряхнулся и полностью пришел в себя. Он бросил взгляд на равнину, куда сейчас переместилось сражение, — равнину, усеянную трупами людей и лошадей. Британскими трупами. ~ Помоги мне перенести его под то дерево, — сказал он Квинту.

Копье Навина вонзилось глубоко в предплечье Луция, задев легкое. Квинт и Петиллий перебинтовали рану тугой повязкой из нижней рубахи Луция и остановили кровотечение, затем осторожно перенесли его в сторону. Дышал он прерывисто, но сердце прослушивалось хорошо.

— Твой конь-мертв, — сказал Квинт легату. Возьми моего.

Легат кивнул и вскочил на Ферокса.

— Следуй за мной так быстро, как сможешь! — крикнул он и поскакал в сторону продолжающейся бойни.

Когда Квинт пешком достиг поля сражения, битва уже почти закончилась. Самоуверенность британцев обратилась в ужас. Они бросились бежать, хотя королева хрипло призывала их продолжать биться. Но их охватила слепая паника, и когда в своем безумии, они обратились в бегство, путь к отступлению им преградили собственные громоздкие повозки. Повозки, заполненные женщинами, приехавшими полюбоваться зрелищем.

Так работа легионов значительно облегчилась, и они исполнили ее с беспощадным совершенством.

Были убиты тысячи британцев, и к вечеру этого дня стоны умирающих сменились тишиной, прерываемой лишь протяжными причитаниями — кельтским погребальным плачем.

Ибо Боадицея тоже лежала мертвой на земле, среди своего народа. Щит был подложен ей под голову, рядом — копье, золотые волосы распущены. Лицо, ужасное в ярости, было сейчас спокойным, бледным и мирным. Когда она увидела, как пал последний из ее людей, то не стала дожидаться римского плена.

На ее груди был спрятан флакон с ядом, и она проглотила его содержимое.

Она умерла на старой британской дороге к северу от поля битвы, и не было рядом с ней никого, кроме дочерей и четырех старых иценов, ее родичей. И эти причитания двух принцесс раздавались эхом римской победы.

Римляне не тревожили их. Этого добился легат Петиллий. Светоний не намеревался быть столь милостивым. Несмотря на свой великий триумф, он был в бешенстве из-за того, что Боадицея избежала плена. Он хотел, по крайней мере, схватить принцесс, и протащить для примера по земле труп мятежной королевы.

Петиллий имел мужество противостоять губернатору, показывая, что подобные действия превратят Боадицею в мученицу, и зажгут в британцах пламя ненависти столь жаркой, что римляне лишатся надежды править здесь мирно.

— Покажи им, что римляне могут быть милосердны, — умолил он.

Светоний неохотно согласился позволить оплакать королеву, пока он не решит, что делать с принцессами. Но раньше, чем он решил, те исчезли. Все шестеро положили тело королевы в повозку и укатили по какой-то тайной тропе через лес, чтобы похоронить ее согласно своим обычаям.

Когда смертные причитания принцесс еще оглашали равнину, Квинт и Петиллий пошли за Луцием, ведя с собой носильщиков. Луций лежал под тем деревом, что его оставили, изо рта его вытекала кровь, но он взглянул на них, силясь улыбнуться и спросил: «Мы победили?» — Победили, — сказал Петиллий. — Наиболее славный триумф над худшими врагами, что знал Рим. Благодарение богам! Похоже, мы потеряли не больше четырехсот человек, а британское войско полностью разбито, и Боадицея мертва.

— Хорошо, — болезненно выдохнул Луций, он повернулся к Квинту. — Удивлен, верно? — Ты никогда не ожидал увидеть, как я умираю геройской смертью! — в его слабом голосе послышалась тень горькой насмешки.

Петиллий сделал знак носильщикам, и те осторожно уложили Луция на носилки.

— Уверен, что ты не умрешь, Луций Клавдий, — мягко сказал легат. — Ты будешь жить, и знай, что твой нынешний храбрый поступок искупил все, что ты сделал раньше. Это забыто.

Луций вздохнул, смежил глаза. Носильщики прокладывали путь среди окровавленных трупов. Петиллий и Квинт шли рядом. Неожиданно Луций заговорил снова — Смутно, почти бессознательно.

— Но я сегодня вовсе не сражался. Я выжидал на холме и смотрел, пока не увидел, что легат в опасности, и только тогда я забыл свой страх.

— Знаю, — сказал Петиллий. — Забыто все, что было до убийства вождя триновантов.

— Я патриций. Я из рода божественного императора Клавдия, — продолжал тот, не обращая внимания на слова Петиллия. — Я не был рожден быть простым солдатом в варварской стране. Я был несчастен… полон ненависти и страха… ненависти и страха…

— Молчи! — резко приказал Петиллий, и слабый голос оборвался, хотя затрудненное дыхание все еще слышалось.

В глазах Квинта защипало, при мысли о том, что Луций может умереть, в горле появился ком. Он не пытался понять то смешение пороков, от которых страдал Луций — от себялюбия, от трусости, от высокомерия — весь этот гнойник, который был отсечен одним бескорыстным, храбрым ударом. Он чувствовал только жалость и прежнюю привязанность, ныне очищенную от презрения.

Они уложили Луция на постель из листьев, на краю лощины среди других раненых, лекарь Четырнадцатого легиона осмотрел его рану при свете факела и дал молодому человеку сильного снотворного.

— Думаю, он может выжить, — сообщил он Петиллию, — хотя утверждать слишком рано. Эй! — добавил лекарь, поглядев на Квинта. — Центурион, ты же весь в крови. Это твоя или британская?

Квинт удивленно осмотрелся и увидел, что его левое бедро и нога покрыты сплошной коркой запекшейся крови.

— Я не заметил, — сказал он, хотя и припоминал теперь жалящую боль, которую почувствовал в ноге.

— Заметишь, — сумрачно заявил лекарь, промыв его ногу теплой водой. — Завтра будет как полено. Ты надолго запомнишь эту битву! Ложись-ка рядом со своим другом, пока я тебя перевяжу.

Итак, Квинт улегся на землю рядом со спящим Луцием, и неожиданно ощутил, что рад этому. И он был счастлив. Экзальтация, разделяемая всем измученным войском была слишком глубока для громких изъявлений, и слишком сильна, чтобы ее осознать, и однако некоторых, и Квинт в том числе, подозревали, что этого дня мир не забудет. Римское правление вновь утвердилось в Британии.

* * *

Три последующих недели прошли для Квинта как в тумане. Его рана, грязная — впрочем, как почти у всех, — воспалилась. В жару и лихорадке он лишь смутно осознавал, что его перевезли в основной лагерь на другом берегу Темзы и уложили в госпитальной палатке. Различные впечатления мешались со снами о войне, снами о доме и снами о любви, терзавшими его потрясенное сознание.

Он узнал, что Дион с Фабианом целы и невредимы, если не считать царапин и порезов, и приходили повидать его. Узнал, что в его центурии убит только один федерат, и вообще тяжелые ранения чудесным образом редки — почти все они достались штурмовому отряду пехотинцев.

Он узнал, что Луций, лежавший в другой госпитальной палатке, чувствует себя лучше, хотя опасность еще не миновала.

И наконец настал день, когда Квинт проснулся без лихорадки, с интересом взглянул на завтрак, и, шатаясь, уселся, чтобы его съесть. Тем временем в палатку влетел Дион. Он нес тарелку с гроздью спелого пурпурного винограда.

— Ага! Вижу, нам много лучше, — заявил Дион, шлепнувшись рядом с тюфяком, и подсунув виноград Квинту под нос. — Гляди, что я тебе притащил!

— Великий Юпитер, — прошептал Квинт. — Я этого не видел с самого отъезда из Рима. Откуда…

— Корабль с провизией для нас вчера прибыл из Галлии. Он пришвартовался в Лондоне, который мы, между прочим, уже начали отстраивать!

— С грузом винограда! — воскликнул Квинт, и впервые после битвы по-настоящему улыбнулся.

— Конечно, нет. Там только несколько гроздей, предназначенных его превосходительству. Мне случилось быть поблизости, когда их разворачивали… и вот… — Дион выразительно пожал плечами, отщипнул виноградину и бросил себе в рот. — Впрочем, я сомневаюсь, что губернатору в любом случае сейчас будет до винограда.

— Что? — Квинт откинулся на соломенном тюфяке. — Неприятности!

Дион быстро огляделся, прежде, чем ответить. Квинт, как офицер, лежал в углу палатки, несколько в стороне от остальных, и ближайший к нему пациент спал.

— Неприятности по вине самого Светония, — сказал Дион серьезно и очень тихо. — У нас новый прокуратор, Юлий Классицион, прибыл прямо из Рима. Отличный парень, не то что этот жирный мерзавец Кат, заваривший всю кашу с иценами. Я часто носил послания к Классициону, поэтому знаю, каков он.

— Ну и в чем тогда дело? Если не считать того, что Светонию не понравится снова делить власть над Британией с гражданским чиновником.

— Вот именно. Светоний — превосходный полководец и человек войны, и славная победа вскружила ему голову. И трудно его осуждать, но беда в том, что он не может перестать сражаться. Он хочет продолжать избиение британцев, казнить и разорять тех, кто уже потерпел полное поражение, и начал выводить из себя даже наших союзников, таких, как регнии. Классициан собирается положить этому конец.

— Уверен, легат Петиллий тоже так считает, — поразмыслив, сказал Квинт. — Рим всегда поддерживал с завоеванными народами дружеские отношения — если они покорялись. Посмотри на галлов, на испанцев, на германцев, да и на всех остальных — они сейчас так же верны Риму, как и мы с тобой.

— Я-то, если уж быть точным, грек, — с усмешкой заметил Дион. — Что лишь подтверждает сказанное, однако какие глубокие рассуждения для пылкого молодого центурия, у которого три недели соображения было не больше, чем у мухи. Ты как-то напугал меня, когда принял за ицена и пытался придушить, но еще больше в другой раз ты перепугал Фабиана, когда называл его «Регана» и пытался поцеловать…

— Благие боги… — покрываясь краской, прошептал Квинт. — Неужели…

— Было дело, мой мальчик… Ладно, мне пора идти. Отправляюсь за новым заданием. Надеюсь, снова пошлют в Лондон. Ты не поверишь, как быстро его привели в порядок. Конечно, не без помощи тех войск, что прибыли из Германии.

— Войск?

— Ах да, ты же не знал. Подкрепление Девятому. Твой легион восстанавливают. Они высадились на прошлой неделе. Светоний заявил, будто рад, что они не успели к сражению, — тем больше ему славы. — Дион красноречиво усмехнулся и повернулся, чтобы уйти, но Квинт остановил его.

— Подожди немного… Я вот думал… когда приходил в сознание… как Второй? Он пришел?

Дион посерьезнел и склонился ближе.

— Через три дня после битвы Светоний послал в Глочестер легата Четырнадцатого и отряд в тысячу человек. Они нашли положение таким же, каким мы его оставили. Валериан по-прежнему безумен, Постум по-прежнему в плену собственной тупости. Но потом… — Руки Диона опустились. — Потом префекта Постума заставили взглянуть в лицо правде. И когда до его бычьих мозгов наконец дошло, как он опозорил свой легион, превратил его в посмешище, и выказал постыдное неповиновение губернатору и самому императору… ну… он бросился на свой меч.

Последовало молчание. Молодые люди вспоминали странные приключения в крепости Глочестера. Затем Дион добавил:

— У них теперь новый легат. Произведен из трибунов… Пока! Квинт! Мне пора бежать.

После ухода Диона Квинт съел виноград и уставился в потолок палатки. Рана его ныла, и он был слаб, но мозг ясен и способен к размышлениям.

Мысли его от самоубийства Постума вернулись к дому Верховного друида в Стоунхендже. Теперь, когда каждая подробность потерянного дня ожила в нем, он вспоминал удивление, испытанное, когда Конн Лир позволил ему продолжить путь, и неожиданно увидел суровое лицо старика, когда тот сказал: «А ты молодой римский солдат, ты пойдешь призвать Второй легион, как велит твоя судьба, но… И особая усмешка блеснула в его глазах, когда он добавил: „Неважно. Сам узнаешь… “

Теперь Квинт понимал, что имел в виду Верховный друид, предупреждая, что миссия Квинта провалится. Всякому известно, что есть люди, которые могут видеть будущее. Авгуры, и сивиллы, и пророки. И Конн Лир сказал также: «Будет кровь и еще больше крови, страдания для моего народа, и в конце… » Его гибель — этих слов Конн Лир, конечно, не произнес, но у его глубокой скорби была причина. Он знал, что Рим победит, видел сумерки, опускающиеся на кельтов.

В ушах Квинта вновь зазвучали горестные причитания принцесс над телом матери на поле битвы. Тогда он едва замечал их, не чувствуя нечего, кроме радости, что жестокая, ужасная королева мертва. Но теперь причин для ненависти больше не было, зато было много причин для забот и неуверенности — из-за Реганы. Она сказала: «Твой народ и мой убивают друг друга… бесполезно, Квинт… у нас не может быть будущего». Но она дала ему пряжку.

Я должен вернуться к ней, думал Квинт, должен найти ее… Но как? Он — центурион, ответственный за подчиненных, как только он встанет на ноги, последует приказ — отправляться на восстановительные работы в Лондон, или возвращаться в свой прежний гарнизон. Жизнь римского солдата не оставляет времени для увеселительных прогулок.

И это было не единственное препятствие для его любви к Регане. Существовал закон, запрещавший римским военным жениться на британках. В смутных розовых мечтах, которым он предавался в прошлом, Квинт постарался забыть это обстоятельство. Но это были бесплодные фантазии — он видел это с ясностью, что дали ему выздоровление и зрелость, порожденной жестокими испытаниями последних месяцев.

Таким — мрачным и притихшим, нашел Квинта Петиллий, когда после полудня зашел в палатку.

— Лекарь сказал, что ты пришел в себя, — улыбаясь, сказал легат.

Ординарец подставил ему переносное кресло, и он был рядом с Квинтом.

— Нога еще будет тебя беспокоить какое-то время. Но ты крепок. Скоро будешь разъезжать на Фероксе не хуже, чем раньше. Кстати, это очень хороший конь.

— Да, легат, — благодарно ответил Квинт.

Петиллий пристально посмотрел на него.

— Я получил крупное пополнение и ожидаю еще. Когда поправишься, примешь центурию в Девятом, вместо федератов. Мы очень скоро возвращаемся в Линкольн, а потом, возможно, нас переведут в Йорк — поддерживать порядок на севере.

— Слушаюсь, легат. Спасибо, что сказал мне… А как сегодня Луций? Ты не знаешь?

— Я его видел. Он все еще плох. Лекарь считает, что легкое почти исцелилось, но он почти не говорит, и не ест, если его не заставят. Но после того, как я его повидал, ему стало лучше, — знакомая усмешка мелькнула в глазах Петиллия. — Много лучше. Я уволил Луция Клавдия из армии по инвалидности и отправляю его в Рим. Ты бы видел его лицо, когда я сообщил ему об этом!

— Это наилучший выход для меня!

— Да. Он всегда был неудачником, а я ему, бедняге, весьма обязан. Он хотел повидать тебя, Квинт. Скажи, чтобы тебя перенесли в его палатку.

— Так я и сделаю, легат. — И Квинт решил, что Петиллий, разумеется, сейчас уйдет, но тот не двигался. Он в задумчивости поскреб подбородок, глядя на Квинта.

— Его превосходительство, — наконец вымолвил он, — создал затруднительную ситуацию, будучи уверен, что с мятежом нельзя покончить без ряда акций устрашения. Я-то считаю, что их можно было бы провести жестко, но без кровопролития… По правде, большая часть выживших северо-восточных британцев голодает. Они так рассчитывали захватить наши припасы, что нынешней весной не пахали и не сеяли. Новый прокуратор, Классициан, пытается им помочь, и это приводит Светония в бешенство… Я говорю с тобой откровенно, и ты скоро поймешь, почему. — Петиллий нахмурился, словно припоминая нечто неприятное. — Классициан получил от Нерона неограниченную гражданскую власть, и в силах пресечь некоторые действия губернатора, но сейчас Светоний снова начал преследовать друидов. Если он не может добить британцев в главном, он жаждет, по крайней мере, уничтожить религию друидов — ага, вижу, тебе это любопытно, — добавил Петиллий, заметив, что Квинт приподнялся и дыхание его участилось. — Классициан, будучи типичным римским сенатором с широкими религиозными взглядами вовсе не заинтересован в уничтожении друидов, если они не выказывают прямой враждебности. Однако, они со Светонием пришли к компромиссу — что необходимо провести предварительное расследование, направив миссию мира в таинственную землю на западе, чтобы провести переговоры с Верховным друидом и попросить его о сотрудничестве. Губернатор с прокуратором согласились на том, что экспедицию должен возглавить я, в основном, потому что я выказал некие особые познания о Стоунхендже и Верховном друиде. — Легат сухо усмехнулся. — Я не упомянул, что большей частью мои знания исходят от пылкого молодого центуриона, который был вовлечен в романтическую интригу с участием друидов, да вдобавок забыл самый важный день, проведенный с ними!

— Уже нет, легат! — воскликнул Квинт. — Все вернулось!

— Прекрасно, — сказал Петиллий и встал. — Я беру с собой, по приказу Светония полную когорту, и мы отбываем завтра.

— Завтра… — прошептал Квинт, глядя на свою ногу. — Значит, меня не возьмут… — Разочарование было таким тяжким, что он не мог скрыть его и прикусил губу.

— Завтра, потому что мне необходимо скорее вернуться в Линкольн, и я не могу больше терять времени, и — да, я возьму тебя. Пока ты не сможешь ехать верхом, тебя будут нести в носилках. Это приказ.

— Благодарю, легат! — Лицо Квинта просветлело.

— Никаких благодарностей. — Резко сказал Петиллий. — Тебя включают в экспедицию не из фаворитизма и не из сентиментального желания сделать тебе приятное. Ты отправляешься, потому что можешь помочь Риму. Все романтические надежды, которые ты, возможно вынашиваешь, лишены основания. Более того — они запрещены. Понял?

— Да, легат, понял. — Квинт был совершенно искренен. Верность своему легату, легиону и Риму стала неотъемлемой частью его жизни — и однако, он не мог справиться с мыслью, что почти наверняка снова увидит Регану.

Немного погодя Квинта перенесли в палатку, где лежал Луций. Тот тепло приветствовал его.

— Клянусь Меркурием, Квинт, рад тебя видеть! Слышал, ты сильно страдал из-за ноги… Квинт, легат сказал тебе…

Луций. несмотря на бледность, запавшие глаза и страшную худобу, был полон живости, которой Квинт прежде не замечал в нем.

— Сказал ли легат, что он отсылает тебя домой? — смеясь, переспросил Квинт. — Ты ведь этого и хотел?

— Этого я и хотел, — повторил Луций. Глаза его сияли. — Кто может желать чего-то иного?

— Ну, я, например, — мягко сказал Квинт, — и это довольно удачно, поскольку мне предстоит служить здесь еще много лет. Но, честно признаюсь, я начинаю любить эту страну. В ней много красоты, когда умеешь понять ее.

Луций фыркнул почти на прежний манер.

— Тогда счастливой жизни со страной и с армией, я же прощаюсь с ними навеки. Петиллий сказал, что он напишет моему отцу, и все будет в порядке. — Он сделал паузу, но, поскольку Квинт, от которого явно ожидались поздравления, отмалчивался, Луций покраснел, отвернулся и в замешательстве облизнул губы. — Надеюсь, ты забудешь все… все, что я… что здесь случилось. Квинт, я тебя очень люблю… и восхищаюсь тобой. И так было всегда.

Квинт покраснел в свою очередь. Он быстро сжал исхудавшую руку Луция.

— Не валяй дурака, — грубовато сказал он. — Мы оба натворили кучу глупостей, с тех пор, как пришли сюда; я буду скучать по тебе. — Откашлявшись, он добавил: — Луций, я хочу попросить оказать мне услугу, когда отправишься в Рим. Сделаешь?

— Конечно.

— Отвези письмо моей матери Юлии Туллии. Я напишу его вечером, поскольку завтра отбываю на запад с Петиллием. Кроме того я не потратил большую часть своего армейского жалования. И прошу тебя, отвези и его.

Луций кивнул.

— Буду рад сделать это, и буду там за твоими приглядывать. Ты знаешь моего отца… он не лишен влияния, — в голосе Луция проскользнуло былое высокомерие.

— Знаю, — усмехнувшись, ответил Квинт. — И может, когда-нибудь попрошу тебя использовать это влияние, чтобы помочь маме и Ливии перебраться сюда, ко мне.

— Благой Юпитер! Ты им такого не сделаешь!

— Когда-нибудь… возможно… — тихо сказал Квинт. — Если будет мир. Думаю, им здесь понравится, но что проку толковать об этом сейчас. И запомни — не упоминай о моем ранении, и ни о чем, что может их обеспокоить.

— Не буду, — пообещал Луций. — Просто скажу, что ты стал надутым центурионом, и к тому же собираешься полностью одичать.

Они посмеялись, и Квинт приказал перенести себя обратно. В своей палатке он долго лежал и размышлял — что подумает мать если он напишет ей о Регане? Он знал, что может заставить ее понять, но что пользы. Он тяжело вздохнул. Не мог он упомянуть о провале своих поисков.. Правда, Юлия никогда и не ожидала от них успеха. Она была разумной женщиной. Квинт снова вздохнул и начал писать письмо, тщательно взвешивая каждое слово, чтобы никоим образом не встревожить своих близких.

Глава одиннадцатая

Сотня миль в носилках. — Блуждание в тумане. — Появление Брана. — Снова Стоунхендж. — Конн Лир говорит. — Конец поисков. — Регана отдает свою любовь.

Как ни стремился Квинт вернуться в Стоунхендж, он был рад, что стомильное путешествие продлилось более пяти дней. В конных носилках он чувствовал себя глупо и ему страшно не хотелось предстать перед Реганой таким жалким и унизительным образом. Он и без того выглядел по-дурацки, когда она видела его в последний раз в качестве лже-силура. Поэтому он стискивал зубы, и, не обращая внимания на боль в ноге и позвоночнике, ежедневно ненадолго выезжал на Фероксе. И силы быстро возвращались к нему.

Они продвигались медленнее обычного по разным причинам. До Каллевы, столицы атребатов, их сопровождали несколько когорт Четырнадцатого легиона, возвращавшихся в свой гарнизон. И все они заночевали в Каллеве, где Петиллий и легат Четырнадцатого осмотрели бывший римский лагерь и строили планы по его восстановлению.

Каллева казалась городом скорби: двери были заперты и заколочены, улицы пусты, но в окнах то и дело показывались женские лица, глядевшие на легионеров с немым отчаянием. На некоторых удаленных термах, куда новости доходили с опозданием, все еще оплакивали убитых… Однажды из хижины выбежала старуха со спутанными седыми космами, и размахивая костлявыми руками, выкрикивая проклятья, плюнула прямо в сторону легата

Петиллия. Легат проехал, сделав вид, что ничего не заметил.

В другой раз в пригороде Каллевы, они увидели двух маленьких, хорошо одетых девочек с белокурыми косичками, в ярких туниках, сколотых богатыми пряжками. Дети, плача, жались под деревом. Они отчаянно вцепились друг в друга при приближении легионеров, слишком испуганные, чтобы убежать.

Петиллий сдержал коня и обратился к проводнику-регнию, ехавшему следом:

— Спроси детей, почему они плачут.

И когда проводник, наконец успокоил их настолько, чтоб они могли говорить, Квинт услышал ответ:

— Потому что мы голодны, и наш отец убит, и мы не можем найти свою мать.

Петиллий печально улыбнулся, глядя на девочек, и сказал переводчику:

— Отведи их в Каллеву, передай какой-нибудь доброй, достойной доверия женщине, которая сможет найти их мать. Скажи им, что римляне пришлют в город провизию, и они не будут больше голодать, однако накорми их сейчас. — Он сделал знак ординарцу, который достал пакет полевого рациона из собственных запасов легата и передал его испуганным девочкам.

Видите, дети, думал Квинт, не все римляне жесткие чудовища как вы, без сомнения, верили. И он надеялся, что придет время, когда угнетенный народ сможет взирать на римлян без ненависти или апатии безысходности.

Но когда они миновали страну атребатов и достигли великой священной равнины, атмосфера изменилась. Сюда волна не принесла ни голода, ни разрушений. Маленькие фермы выглядели процветающими, туземцы встречали римлян недоуменными взглядами, и, собираясь вместе, удивленно переговаривались, ибо эти края лежали в стороне от всех римских военных дорог, и тропы, ведущие сюда, трудно было бы найти без проводника-регния.

Как бы то ни было, но в последний день перехода, когда они достигли границ священной равнины, они заблудились.

Регний не мог найти дорогу среди мириад холмов, испещрявших равнину. Эти травянистые курганы — могильники древнего народа — делали пейзаж столь жутким, и, однако, однообразным, что римляне ходили среди них кругами. Вдобавок, весь день не было солнца — только моросящий дождь и плотный туман, сильно затруднявший видимость.

Когда стемнело, они прекратили поиски и встали лагерем. Вскоре легат послал за Квинтом. Тот, редко видевший вечно занятого Петиллия после перехода через Темзу, поспешил доковылять до его палатки. Легат приветствовал его беглой улыбкой:

— Садись, рад видеть, что ты быстро поправляешься. У тебя есть хоть какое-нибудь представление о том, где мы?

Квинт покачал головой.

— Боюсь, что нет. Как тебе известно, я выезжал на равнину с южной стороны, а покидал ее с западной. К тому же у меня был проводник.

— Я думал, что у меня он тоже есть, — сухо заметил Петиллий. — Этот регний клялся, что знает страну, как собственную ладонь, но явно врал. Хуже того, кажется, он испуган. Утверждает, что его преследуют духи мертвых, и что этот туман наслали друиды, чтобы мы не нашли Стоунхендж.

Квинт испытал некое сочувствие к проводнику. Здесь царила странная атмосфера. Темные, молчаливые могильники, казалось, толпятся кругом, словно наблюдая.

— Это смешно, — нетерпеливо продолжал Петиллий, — чтобы шестьсот человек могли так заблудиться. Остается уповать, что завтра погода прояснится.

—Я знаю, что мы должны пересечь большую реку… Эйвон, — неуверенно произнес Квинт. — Она должна быть к западу от нас… если мы определим, где запад. Прошу прощения, легат, что я не могу оказать большей помощи…

— На заре я пошлю разведчиков искать реку, — сказал Петиллий. Затем он со свойственной ему трезвостью ответил на извинения Квинта. — Ты не виноват, что мы заблудились. Я и не ожидал, что ты послужишь проводником. Я взял тебя потому, что Верховный друид тебя знает. Когда мы встретимся, надеюсь, он будет сговорчивей, из-за того, что ты с нами.

— Не знаю, будет ли рад Верховный друид моему присутствию, — откровенно сознался Квинт. — Было мгновение, когда я был уверен в обратном. — Квинт вспомнил о ярости Конна Лира, когда он упомянул Гая Туллия.

— Да, но, насколько я понимаю, его внучка тебя любит, — лукаво заметил Петиллий, — и удивительно, чего могут добиваться женщины, когда они того хотят.

Квинт закаменел. Затем холодно и резко произнес:

— Я не стану использовать ни Регану, ни ее чувство ко мне, если оно вообще существует, поскольку между нами не может быть ничего… и никакого будущего.

Легат вскинул брови, изучая красивое суровое лицо, решительную линию рта, умные выразительные глаза.

— Конечно, — сказал он без всякого выражения. — Итак… Спокойной ночи, центурион. Довольно на сегодня.

Квинт вернулся в свою палатку. Ему было не по себе при мысли, что он разгневал легата, и пугала собственная ярость от предложения использовать любовь Реганы как орудие для достижения целей Рима. Несколько позже, успокоившись, он понял, что замечание легата было вполне разумным с точки зрения римлянина. Но для Квинта, когда речь заходила о Регане, все разумные доводы теряли значение, и он начал искренне надеяться, что они никогда не найдут Стоунхендж.

На следующее утро показалось, что надежды эти оправдаются. Туман и морось не развеивались. Разведчики Петиллия, которым было приказано не удаляться больше, чем на расстояние оклика, чтобы тоже не заблудиться, возвращались, докладывая, с небольшими вариациями, об одном и том же — что они не нашли никаких признаков реки, и вообще ничего, кроме курганов и круглых холмов.

Легат уже собрался приказать выступать в направлении, указанном издерганным проводником, поскольку больше ничего не оставалось, когда последний разведчик вернулся, ведя пленника. Квинт заметил движение перед палаткой легата, и услышал шум, и подъехал на Фероксе посмотреть, что происходит.

Пленником оказался Бран. Он стоял перед легатом, бил себя в грудь и указывал куда-то через плечо.

— Он следил за нами вон с того холма, — объяснил разведчик Петиллию. — Я не смог добиться от него, кто он такой.

Квинт вышел вперед и отдал честь.

— Я знаю, кто он такой, легат. Это немой слуга Верховного друида, о котором я рассказывал.

Когда он заговорил, Бран обернулся, и, увидев Квинта, расплылся в улыбке. Освободившись от железной хватки державшего его разведчика, он бросился к Квинту.

— Вижу, что и он тебя узнал, — сказал Петиллий. — Ты можешь понять, что он старается объяснить?

Квинт, с облегчением отметив, что голос и взгляд легата, обращенные к нему, были такими же, как обычно, ответил, что попытается.

Он медленно спросил Брана по-кельтски, и его прежнее знакомство с языком жестов, которым объяснялся немой, помогло ему понять.

— Думаю, — наконец сказал Квинт, — что его послал разыскать нас Конн Лир.

Когда он произнес имя Верховного друида, Бран яростно закивал и приставил к голове ладони, растопыренные, как крылья, изображая церемониальную корону жреца.

— Похоже на то. Хотя откуда Конн Лир узнал о нашем прибытии?

— Нетрудно догадаться, — заметил Квинт. — Какой-нибудь тайный гонец с тех ферм, мимо которых мы шли. Я считаю, что Бран хочет проводить нас к Конну Лиру. — По крайней мере, куда-то он хочет нас проводить.

Бран снова ударил себя в грудь и указал в сторону.

— И на это похоже. — Петиллий разглядывал смуглое, как спинка жука первобытное лицо, длинные мощные руки, одежду из клочковатых выдровых шкур. — Но можем ли мы доверять ему? Он способен завести нас в болото… в какую-нибудь ловушку…

— Бран никогда не позволил бы поймать себя, если бы не был настроен дружелюбно. А что до того, куда он нас отведет, я уверен…

Квинт умолк. Он был почти уверен в намерениях Брана, но существовал способ удостовериться — однако, чтобы прибегнуть к этому способу, Квинту пришлось пережить душевную борьбу. На сей раз чувство долга победило, пересилив стыд, из-за которого он прошлой ночью огрызнулся на легата. Правда, Квинт не мог побороть краску, выступившую на лице, когда под внимательным взглядом Петиллия, разведчика и нескольких других офицеров, он вытащил из-под кирасы пряжку Реганы, пряжку, которую не видел ни один римлянин, исключая Диона и Фабиана.

Среди офицеров раздались смешки, но легат мгновенно пресек их, а Квинт, держа пряжку перед глазами Брана, торжественно спросил:

— Клянешься ли ты красной змеей, знаком друидов, что безопасно отведешь нас к Конну Лиру?

Бран взирал на пряжку с благоговейным страхом. Он медленно кивнул. Затем, наклонив голову, прижался к пряжке лбом в знак подчинения.

— Бран поклялся перед эмблемой друидов, — объяснил Квинт. — Мы можем доверить ему.

— Хорошо, — сказал Петиллий. — Тогда выступаем немедленно.

Бран повел их в направлении, прямо противоположном тому, что указывал регний, и меньше, чем через час они достигли реки. После того, как они переправились, сердце Квинта забилось быстрее. Туман рассеялся, выглянуло блеклое солнце, и он узнавал многие черты местности: поросшие травой земляные валы, длинный холм, формой похожий на лежащего льва… А потом он увидел длинную дорогу между стоячих камней, что вела к великому храму.

Когда Квинт видел эту дорогу прежде, она была заполнена британцами, направлявшимися на праздник Луга. Сегодня по пустынной дороге маршировала только римская когорта.

Достигнув дороги. Петиллий велел Квинту ехать рядом, однако легат не говорил с ним, пока они не поднялись на вершину холма, и перед ними предстал Стоунхендж, мощный и таинственный. Огромные камни темнели на тоне зеленой низины и дальнего леса.

— Впечатляет… — удивленно пробормотал легат, более про себя. — Я и понятия не имел…

Они медленно двинулись дальше, и даже среди грубых легионеров когорты прошел изумленный ропот, когда пришел их черед впервые взглянуть на Стоунхендж.

Квинт, который был настороже, увидел, что их встречают.

— Вот Конн Лир, легат!

Верховный друид стоял на кургане, против Священного Камня, охранявшего вход в храм. Отчетливо различимы были седая борода, белое одеяние, крылатая корона и золотой серп в руке. Вокруг, плотно сбившись, собралась тысяча друидов всех рангов: барды в зеленом, оваты в синем, жрецы в белом. Все они были безоружны, за исключением двенадцати друидов Правосудия с золотыми копьями, стоявшими по сторонам от Конна Лира. Копья поднялись и сразу опустились при появлении римлян, пока все друиды не завели пронзительное, жуткое песнопение, и снова поднялись золотые копья, но на сей раз замерли, нацеленные на римлян.

— И это дружеский прием, Квинт? — спросил Петиллий с коротким смешком. — Похоже, если мы приблизимся, одним легатом в Британии станет меньше… возможно, невелика потеря, но лучше предупредить когорту. — Он повернулся и приказал:

— Дротики к бою!

Квинт резко окликнул Брана.

— Куда ты нас завел? Ты клялся, что опасности нет.

Бран отчаянно замахал руками.

— Он хочет, чтобы мы отъехали от когорты, — догадался Квинт. — И — смотри, Конн Лир выступил вперед.

— Хорошо, — поразмыслив, согласился Петиллий. — Если они бросят копья в меня и Квинта Туллия, — сказал он ближайшему центуриону, — ты знаешь, что приказать когорте.

Центурион угрюмо отдал честь и отошел к солдатам. Легат и Квинт двинулись в напряженном молчании, глядя на золотые копья в руках Друидов Правосудия. Чуждое слуху римлян пение друидов обволакивало как болотная топь, угнетало сознание. Оно было подобно журчанию воды, но в нем была также и угроза, как в жужжании потревоженных пчел. Квинт чувствовал, как его пальцы, сжимавшие уздечку, покрываются потом, и вздохнул с облегчением, когда по знаку Конна Лира пение внезапно оборвалось. Верховный друид величественно спустился с кургана и сделал три шага навстречу легату и Квинту.

— Что привело вас сюда, римляне? — произнес он по-латыни. Его суровый звучный голос эхом отдавался среди камней.

— Мир, Конн Лир! Мир. между твоим народом и моим! — отозвался Петиллий.

— Тогда зачем вы привели сюда солдат?

— Губернатор Светоний приказал взять когорту. Но разве я и центурион Квинт Туллий осмелились бы предстать перед твоими копьями, если бы не пришли с миром?

— Римляне на многое осмеливаются, — холодно заметил Конн Лир. — Приблизьтесь! — легат и Квинт подчинились. Верховный друид также сделал, несколько шагов вперед. — Теперь сойдите на землю! — приказал он.

Они снова подчинились, и Квинт, силясь скрыть хромоту, отметил, что Верховный друид, должно быть, произвел хорошее впечатление на Петиллия, иначе он бы ни за что не потерпел подобного обращения.

Конн Лир подошел и встал перед легатом.

— Теперь мы равны. Ты пришел ко мне, а я пришел встретить тебя. Так и должно быть, если мы хотим мира в Британии.

— Верно, Верховный друид, — серьезно ответил Петиллий. — Мы поймем друг друга.

Конн Лир обернулся и сделал знак страже. Друиды Правосудия медленно опустили копья.

— Вели своей когорте стать лагерем на равнине, — сказал он Петиллию. — Тебе она не понадобится. Затем ступай за мной, и мы поговорим.

— Должен ли центурион Квинт Туллий остаться с когортой? — спросил Петиллий.

Верховный друид впервые прямо взглянул на Квинта — загадочно, неопределенно, не враждебно, но и не дружелюбно.

— Центурион может пойти с нами. В моем доме есть глупая девчонка, которая будет рада его видеть.

Сердце Квинта подпрыгнуло. Ему понадобилось все самообладание, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, пока он шел за легатом и Верховным друидом по дороге к Священной роще. Друиды следовали в отдалении. Он пристально вгляделся в странный дом Верховного друида с выраставшим из него огромным деревом. Дубовые листья и сучковатые ветви отбрасывали множество теней, не только на кровлю, но на окружавший дом палисад. Дверь и окна были открыты. Внутри было светло, когда они вошли в круглую комнату с гобеленами.

Квинт услышал какой-то звук — то ли вздох, то ли плач, и прошептал: — Регана…

Девушка выбежала из-за дерева, протягивая руки. Квинт бросился к ней, но Верховный друид быстро встал между ними, как в прошлый раз.

— Нет, дочь моей дочери, ты не будешь говорить с римским центурионом, пока я не решу множества вопросов. — Садись, где ты была, а ты, — Конн Лир махнул Квинту, — вон там.

Девушка невольно бросила на Квинта быстрый взгляд. Прикусив губу, она гордо вскинула голову и подчинилась деду. Затем вернулась на скамейку у очага, подняла прялку, которую выронила и принялась неторопливо наматывать пряжу.

С места, указанного Верховным друидом, Квинт мог хорошо видеть ее. На ней был новый лилово-желтый тартан; прекрасные волосы каштановыми волнами опускались до талии.. Оплечье битого золота, прекрасной работы, отбрасывало искры на склоненное прелестное лицо.

Регана больше не поднимала на него глаза, но сам он смотрел на нее не отрываясь, вновь и вновь узнавая каштановые пряди, падающие на ее чистый лоб, родинку, подчеркивающую форму полных алых губ, длинные ресницы, затеняющие ее щеки.

Он не обращал внимания на Верховного друида и Петиллия, которые беседовали в другой половице комнаты, пока внезапно возвысившийся голос Конна Лира не оторвал его от созерцания Реганы.

— Тебя удивляет, легат, что я хочу заключить мир с завоевателями? Так было не всегда. Прежде я ненавидел римлян так же яростно, как Боадицея, как все мои предшественники — Верховные друиды, со времен вторжения Юлия Цезаря. Но теперь я стар, и что пользы ненавидеть то, что есть — и будет!

— Кто может сказать, что будет? — задумчиво произнес Петиллий.

— Я могу, — ответил Конн Лир. — Потому что Луг даровал мне видение. Я принес в жертву быка. Я возжег в полночь священный огонь в Великом Храме Камней. И я видел.

— Что ты видел, Конн Лир? — тихо спросил легат. Старик встал, повернулся к восточному окну, и взглянул на Стоунхендж. Затем поднял золотой серп и заговорил напевным голосом, полным воодушевления.

— Я видел кровь и разрушения. Я видел нисхождение тьмы на британских кельтов — мой народ. Я видел римские легионы, шагающие по всей стране. Но я видел больше этого… — Он сделал паузу. — Гораздо больше. Я видел, как смешивается кровь британцев и римлян, как они становятся одним народом, и через сотни лет будут неразделимы.

— Ты мудр, Конн Лир, — очень тихо сказал Петиллий. — Я верю, что тебе было даровано правдивое видение будущего.

— Боги тоже смешаются, — продолжал этот звучный, властный голос. — Наши боги, кельтские боги, будут приняты в семью римских, и назовутся латинскими именами, так же, как вы со временем ослабите и переплавите на свой лад наши друидические обычаи — если мы это дозволим.

— Дозволите? — воскликнул Петиллий. — Ты заговорил так, словно вы собираетесь сопротивляться!

— Мы не будем сопротивляться. Если бы мы сделали это, то были бы перебиты, как друиды острова Энглси. Я знаю натуру вашего губернатора Светония. Нет… вы должны дать нам немного времени, может быть, месяц… и тогда мы предоставим эту страну ее судьбе.

— Куда уйдут друиды? — Петиллий подался вперед.

— На острова Запада за Ирландским морем. Там нет римлян, чтобы преследовать нас.

Итак, друиды собираются покинуть Британию, поник Квинт с неожиданной паникой, — а Регана… Он видел, что девушка тоже прислушивается, стиснув зубы. Внезапно она выпрямилась и встала.

— Дедушка, — сказала она, подойдя к старику. Ее голос дрожал. — Я боюсь твоего гнева, но я должна говорить.

— Тогда говори. — Верховный друид уселся и внимательно посмотрел на нее.

— Ты знаешь, что у меня на сердце, Конн Лир, а я знаю твои условия. Проведи же испытание, умоляю тебя. Спроси Квинта Туллия.

— Ты нетерпелива, дитя, ты перебила меня, — сурово произнес Конн Лир, но в глазах его не было гнева. — Но, поскольку я люблю тебя, дочь моей дочери, будет так, как ты хочешь. Подойди, центурион.

Квинт поднялся и встал перед Верховным друидом, озадаченный и озабоченный, ибо догадывался, что произойдет нечто значительное.

— Друиды уйдут на острова Запада без меня, — сказал Конн Лир, — ибо я стар, болен и очень скоро умру. Когда я скончаюсь, меня положат в этой комнате с деревом и сожгут. Мой дух соединится в пламени с духом дуба, как велят древние обычаи. Я хочу, чтоб ничто здесь не было потревожено, пока пепел моего тела, и дуба, и дома не истлеет и не смешается с мирной землей… не потревожено, — торжественно повторил он, — никакими смертными руками.

Но какое отношение это имеет ко мне? — думал Квинт. Ему было не по себе, горящий взгляд, казалось, проникал в его душу. Петиллий тоже выглядел озадаченным. Регана стиснула руки, дыхание ее участилось, взгляд перебегал с деда на Квинта.

— Что ты хотел найти, Квинт Туллий, когда прибыл в Британию? — спокойно спросил Верховный друид.

— Останки моего прадеда Гая, — после паузы пробормотал Квинт.

Верховный друид встал и взмахнул золотым серпом.

— Останки твоего предка лежат здесь, среди корней дуба.

Квинт схватил ртом воздух. Он глядел на мощный ствол посреди комнаты. Петиллий сделал резкое движение, но Регана оставалась неподвижной — выжидая.

— Этот римлянин, Гай Туллий, осквернил наши святыни. Поэтому тогдашний Верховный друид и возвел здесь твердыню нашей веры, чтобы отвести зло. Что ты сделаешь, центурион, теперь, когда ты это знаешь?

Квинт глубоко вздохнул и взглянул в глаза Конна

Лира.

— Я не вполне понимаю, Верховный друид, но… я изменился, с тех пор, как прибыл в эту страну. Я не оскверню вашу святыню, как по неведению сделал Гай, не потревожу то, что должно покоиться с миром.

Лицо старика смягчилось, обжигающий холод исчез из его взгляда, но он упорно продолжал:

— С твоим предком, центурион, погребено золото друидов — много золота. Ты ведь хотел его, не правда ли?

— Да, — медленно ответил Квинт. — Хотел. Но теперь есть нечто, его я хочу больше.

Он взглянул на Регану и заметил, как радость блеснула в ее глазах.

— Ты хорошо выбрал, — сказал Конн Лир. — И вот что я скажу тебе. Если дух твоего предка блуждал неупокоенным, то больше так не будет. На костре, который поглотит нас обоих, все различия будут стерты — римский захватчик и кельтский верховный жрец вместе войдут в рай, где всегда царит мир.

Замолчав, старик прошел к своему креслу и устало опустился в него. В комнате установилась трепетная тишина. Слезы струились по щекам Реганы. Она встала перед дедом на колени и поцеловала ему руку. Петиллий наконец стряхнул с себя оцепенение и заговорил. По хрипоте, звучавшей в его голосе, Квинт понял, что того обуревают сильные чувства.

— Так и будет, Конн Лир, все, как ты захочешь. Квинт сказал, и я сказал.

Верховный друид медленно кивнул.

— Вы оба — хорошие люди. Вы — та опора, на которой будет построена новая Британия. — Он вздохнул, затем губы его тронула легкая улыбка. Он положил голову на склоненную голову девушки. — Эй, Регана, — ласково сказал он, — теперь ты можешь говорить со своим римлянином. Уведи его отсюда, потому что нам с легатом надо еще многое обсудить.

Квинт сдержал дыхание, когда девушка поднялась с колен и направилась к нему, но он обернулся к Петиллию.

Легат взглянул на него с мягкостью, которой Квинт никогда в нем не замечал, также улыбнулся и произнес:

— Да, ступай с ней, Квинт. И говори с ней, о чем хочешь, потому что Верховный друид прав. От таких, как вы с Реганой, может произойти новый народ Британии. Ты должен подождать, пока не изменится закон, но я уверен, что до этого осталось немного времени.

— Благодарю, мой легат, — очень тихо сказал Квинт. Он взял Регану за руку, и они молча вышли в рощу. Их счастье было столь глубоко, что они не могли говорить.

Они остановились рядом, словно по согласию, под ясенем и взглянули друг другу в глаза.

— Регана, — прошептал Квинт, — ты поняла, о чем говорил легат?

— Не совсем, — также шепотом ответила она. — Ах, Квинт, я молилась об этом… не знаю, сколько раз… чтобы ты вернулся… но ты ранен? Что случилось с твоей ногой?

Он положил руки ей на плечи и сжал их, вглядываясь в невинные, прекрасные глаза.

— Я был ранен копьем, брошенным одним из твоих соплеменников, Регана, и многих из них убил в битве, что опустошила половину Британии. В битве, в которой погибла королева Боадицея. Ты должна знать и принять это.

Ее ресницы на миг дрогнули, затем поднялись. Зрачки были темными и неподвижными, взгляд спокоен.

— Я знаю. Я горько плакала по своим убитым соплеменникам и по названой матери, которая всегда была добра ко мне. Это навсегда останется с нами, но оно не должно разделять нас с тобой. Вскоре выпадет снег, затем придет весна, и снова прорастет трава — даже на поле битвы.

— Да, моя Регана. Поэтому я хочу объяснить тебе слова легата. Существует закон, разлучающий нас, но когда трава снова прорастет на поле битвы, я смогу попросить тебя стать женой римского солдата. И что ты ответишь, Регана?

Она не произнесла ни слова, но медленно вскинула руки и обвила ими его шею. Он прижал ее к себе, и так они стояли обнявшись под деревом. Закатные лучи, проникая сквозь листья, играли в светлых, струящихся волосах девушки, отражались в кирасе молодого римского центуриона, который нашел в Британии не то, что искал когда-то, но новый дом, и любовь и судьбу.

Примечания

1

Яростный, воинственный {лат.).

2

Конская богиня.

3

Здесь и далее автор употребляет современные названия британских городов, а не те, что были в употреблении в 1 в. н. э. Лондон вместо Лондоний, Кончестер вместо Комдлодуна, Энглси вместо Мона (прим. переводчика).

4

Богиня Рома — покровительница Рима.

5

Второй Августов (лат.).

Content

Ани Сетон
Омела и меч

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания