Даниэла Стил

Калейдоскоп

Посвящаю эту книгу трем необыкновенным сестричкам: Саманте, Виктории и Ванессе, очаровательным маленьким дамам; их милой старшей сестре Беатрисе; их замечательным старшим братьям Тревору, Тодду и Ники и младшему братику Максу. Пусть каждого из вас судьба одарит благополучием, удачей, добрым сердцем, любящими людьми. Будьте всегда сильны духом, счастливы и неразлучны! Пусть каждый поворот калейдоскопа жизни приносит вам радость. Нам калейдоскоп подарил вас — дражайшие, бесценные создания. А вам он пусть дарит любовь, цветы… улыбки… Держитесь вместе, милые, поддерживайте друг друга, побольше смейтесь, старайтесь не растерять ту любовь, которую мы вам привили. В знак любви к вам и вашему папе, в знак тех чувств, которые мы питаем друг к другу и к вам, искренне.

Д. С.

Момент бытия, мерцающий миг, бриллиант в морских волнах, светящийся живой огонь, драгоценный луч, но вот, вдруг, поворот — и меркнет свет, и целый мир во мрак одет, будто в первый раз, а после — песни, рифмы вновь, опять любовь, опять мерцанье это — лучей рассвета и темноты; и, снова тень на свет сменив, так прихотлив и так неведом каждый шаг надежды в нас, так резко свет сменяет тьма, тоски и радости мерцанье, и вновь назавтра ожиданье превратится вдруг в лихой галоп… лишь незримый поворот руки — и вновь событий искр слепящий сноп… ведь наша жизнь — всегда большой калейдоскоп.

Часть I

СОЛАНЖ

Глава 1

24 декабря 1943 года северо-западнее Неаполя шли проливные дожди. Сэм Уокер, съежившись в окопе, зябко кутался в плащ-палатку. До войны он не бывал в Европе. Но участие в военных действиях далеко не лучший способ знакомства с миром — Сэм повидал то, чего никогда не хотел бы видеть.

Он находился по эту сторону океана с ноября 1942 года: сражался в Северной Африке, принимал участие в операции «Факел» и считал, что хуже Африки, с ее страшной жарой и ослепляющими песчаными бурями, ничего нет, но теперь понимал, что ошибался. Руки у него так окоченели, что пальцы едва удерживали «бычок» — подарок, полученный на Рождество от друга. О том, чтобы его раскурить, вообще не могло быть и речи.

Ветер с гор пронизывал до костей; это была худшая из зим, так по крайней мере считали итальянцы, и Сэм вдруг затосковал по зною пустыни. На Сицилию он прибыл в июле в составе 45-го пехотного полка Пятой армии Кларка, а в октябре участвовал в битве за Неаполь. Потом был бой под Термоли. Последние же два месяца они ползком, по скалам и буеракам, пробирались к Риму, сражаясь с немцами за каждую пядь земли, и каждый пройденный дюйм обильно поливали своей кровью.

— Черт! — выругался Сэм, обнаружив, что промокла последняя спичка, да и «бычок» — единственный рождественский подарок — тоже отсырел.

Сэму был всего двадцать один год; когда японцы атаковали Пирл-Харбор, он учился в Гарварде. Гарвард… При мысли об университете он бы рассмеялся, если бы не чувствовал такую смертельную усталость.

Гарвард… с его кипящей событиями жизнью, старинным комплексом зданий, заполненный ясными молодыми лицами, излучающими желание когда-нибудь завоевать мир. Если бы он только знал, что его ждет… Теперь трудно поверить, что он когда-то был частью всего этого.

Сэм немало потрудился, чтобы поступить в Гарвард. Для него, обычного городского паренька из Сомервилла, поступление в этот престижный университет было мечтой всей жизни.

Сестра над ним смеялась — единственным ее желанием было выйти замуж за кого-нибудь из одноклассников, причем их пригодность к супружеской жизни она нередко проверяла в постели. Эйлен была на три года старше Сэма и, когда он наконец поступил в Гарвард, уже успела выйти замуж и развестись. Родители их погибли в автокатастрофе, когда Сэму было пятнадцать, и мальчику пришлось жить с сестрой и ее восемнадцатилетним мужем.

Но долго он с ними не выдержал, впрочем, юный супруг тоже вскоре оставил Эйлен. С тех пор Сэм ее практически не видел.

Лишь на третий день после призыва он все-таки поехал попрощаться с сестрой. Эйлен работала в баре. Она сильно изменилась, обесцветила волосы, и Сэм едва узнал ее в полумраке. Вначале она смутилась, но в ее взгляде все равно горел тот самый алчный огонек, который Сэм так ненавидел. У Эйлен на уме были только кавалеры, и младший брат никогда ее особенно не интересовал.

— Ну что ж, удачи тебе…

Эйлен нервничала — ее ждали клиенты — и не знала, что еще сказать брату. Сэм же не решался поцеловать ее на прощание.

— ..Сообщи, где ты находишься.

— Да, конечно… не беспокойся…

Прощаясь с ней, Сэм снова чувствовал себя двенадцатилетним мальчиком. Ему вспомнилось все, что он не любил в сестре. Впрочем, трудно было бы назвать то, что он в ней любил. Они всегда были очень разными, словно прибыли с разных планет.

Эйлен в детстве изводила брата россказнями о, том, что он якобы был усыновлен, и он верил ей, пока в один прекрасный день мать ее не выпорола и с обычной, для себя пьяной откровенностью не сообщила Сэму, что вес это вранье. Эйлен врала всегда и по любому поводу и при каждом удобном случае сваливала на Сэма вину за свои проделки. Отец, как правило, верил именно ей.

Все его родственники казались Саму чужими: и могучего сложения отец, всю жизнь проработавший на рыбацкой шхуне, и мать, злоупотреблявшая спиртным, и сестра, каждую ночь пропадавшая на гулянках. Порой, лежа в кровати, он мечтал о жизни в настоящей семье, где регулярна готовится горячая пища, стелют чистые простыни, ездят на пикники, где много детей и собак, а родители часто смеются. Сэм же не мог вспомнить, чтобы его родители когда-нибудь улыбались, смеялись или держались за руки, ему казалось, что они этого вообще никогда не делали.

Втайне он ненавидел их за ту нищенскую жизнь, которую они вели и на которую обрекли и его. Он желал гораздо большего. А они, в свою очередь, ненавидели его за честолюбие, ум, первые роли в школьных спектаклях и за нежелание жить той жизнью, что устраивала их. Однажды Сэм признался отцу, что хотел бы когда-нибудь поступить в Гарвард, в ответ тот посмотрел на него как на чужака. Таким он, впрочем, и был для них всех.

Наконец мечта Сэма сбылась — его приняли в Гарвард, да еще и дали стипендию — лучший в его жизни подарок… Наступил тот самый волшебный день, ради которого пришлось так много и так долго трудиться. И вдруг через три месяца все это кончилось.

Дождь хлестал по его окоченевшим рукам. Вдруг где-то рядом раздался незнакомый голос. Сэм обернулся.

— Может, огоньку?

Рядом стоял высокий голубоглазый светловолосый солдат. Ручейки дождя стекали по его впалым щекам. Казалось, что все они плакали в эту жуткую погоду.

— Ага, спасибо… — кивнул Сэм, улыбнулся, и на мгновение его глаза вспыхнули прежним светом. Когда-то, целую вечность назад, он был веселым юношей и мечтал стать душой театральной студии Гарварда.

— Рождество что надо, а?

Блондин в ответ тоже улыбнулся. Он выглядел старше Сэма, но и Сэм казался старше своих лет. После Северной Африки и итальянской кампании все они чувствовали себя стариками, а некоторые и внешне напоминали стариков.

— Артур Паттерсон, — чинно представился он. Сэм рассмеялся. В этот момент порыв ветра заставил "их обоих прижаться к стене окопа.

— Очаровательная страна Италия, как тебе кажется? Я всегда мечтал здесь побывать. Прекрасные возможности для отдыха!

Сэм огляделся, словно кругом были пляжи с бесчисленными красотками в купальных костюмах.

Паттерсон ухмыльнулся и спросил;

— Ты здесь давно?

— По-моему, добрую тысячу лет. Прошлое Рождество я отмечал в Северной Африке. Место — лучше не придумаешь. Нас туда пригласил Роммель.

С благодарностью воспользовавшись предложением Паттерсона, Сэм раскурил свой «бычок» и даже успел два раза хорошо затянуться, прежде чем обжег себе пальцы. Он бы поделился со своим новым другом, если бы оставшиеся полдюйма окурка не затушил дождь. Сэм виновато посмотрел на своего благодетеля:

— Кстати, меня зовут Сэм Уокер.

— Откуда ты?

Он хотел сказать «из Гарварда» — просто из тоски по старым временам, но это прозвучало бы глупо.

— Из Бостона.

— А я из Нью-Йорка…

Как будто теперь это имело какое-то значение. Ничто теперь не имело значения — это лишь названия несуществующих городов. Реальными же были Палермо, Сицилия, Салерно, Неаполь и Рим — их конечная цель, до которой надо еще добраться.

Артур Паттерсон поглядел по сторонам, щурясь от ветра и дождя:

— Перед всей этой заварухой я был юристом. В любой другой момент Сэма бы это впечатляло, но теперь кто кем был на гражданке, значило так же мало, как и то, кто где раньше жил.

— А я хотел стать актером.

Он почти ни с кем не делился своей мечтой, уж во всяком случае не с родителями и не с сестрой. Даже те немногие друзья, кого он посвятил в свои планы, смеялись над ним. Учителя же считали, что при его способностях Сэму следует заниматься чем-то более стоящим. Никто не понимал, что значила для него актерская игра, что он чувствовал, когда ступал на сцену. Магическое движение души помогало ему перевоплощаться, забыть о ненавистных родителях, нелюбимой сестре и всех своих страхах и сомнениях.

Но, похоже, никто не мог его понять, даже в Гарварде. Выпускники университета не становились актерами — они были врачами, юристами, бизнесменами, президентами корпораций и фондов, послами…

Сэм мысленно рассмеялся. Он теперь тоже был чем-то вроде посла, только с ружьем в руке и постоянно примкнутым штыком, чтобы можно было вспарывать животы врагам. Именно это он не раз и делал на протяжении последнего года.

«Интересно, сколько человек убил Паттерсон?» — подумал он. Но такие вопросы было не принято задавать, надо просто жить со своими мыслями и воспоминаниями об искаженных лицах и вытаращенных глазах в тот момент, когда вытаскиваешь штык и вытираешь его о землю…

Он взглянул на Паттерсона и подумал: удастся ли им дожить до следующего Рождества?

— Почему тебе захотелось стать актером?

— Что?

Сэма удивил интерес во взгляде парня. Они присели на камень, выступавший из грязи. На дне их окопа вода стояла по щиколотку.

— А… ты об этом… Господи, да я не знаю… Мне просто было это интересно.

Но на самом деле все было сложнее, гораздо сложнее. Только на сцене он чувствовал себя человеком, был силен и уверен в себе. Но он не мог этого объяснить Паттерсону. Смешно делиться мечтами, сидя в рождественский сочельник в окопе, — Я в Принстоне пел в хоре…

Разговор получался абсурдный. Сэм ухмыльнулся:

— Тебе не кажется, что мы психи? Говорим о хоре и театре, о Принстоне, сидя в этом чертовом окопе! Мы же можем не дожить до следующей недели, а я рассказываю тебе, что мечтал стать актером…

Ему вдруг захотелось расплакаться. Все это было жутко, но реально, так реально, что можно было попробовать на вкус, потрогать и понюхать. В течение года Сэм чувствовал лишь запах смерти, от которого его уже мутило. Всех их мутило, а генералы тем временем планировали штурм Рима.

Но кого волновал Рим, Неаполь или Палермо? За что они сражались? За свободу Бостона или Сан-Франциско? Там и так была свобода, люди ездили на работу, ходили в кино и на танцы и абсолютно не представляли себе того, что происходило здесь.

Сэм покачал головой и грустно посмотрел на высокого светловолосого Нью-Йоркца. Ему ужасно захотелось домой… все равно к кому… пусть даже к сестре, которая не написала ни строчки с тех пор, как он отбыл из Бостона. Сэм два раза посылал ей письма, а потом решил, что не стоит понапрасну тратить время.

Мысли о сестре всегда злили его: будучи ребенком, а потом подростком, он чувствовал себя с ней неловко, как, впрочем, и с матерью, и с флегматичным, неразговорчивым отцом. Он всегда был к ним равнодушен. Теперь же, заговорив с незнакомым парнем, который пел в хоре Принстонского университета, он сразу почувствовал к нему симпатию.

— Где ты учился?

Казалось, что Паттерсон отчаянно цепляется за прошлое, за воспоминания, словно надеясь таким образом вернуться туда. Однако Сэм слишком хорошо понимал, что от действительности, с ее холодным дождем и грязью окопа, никуда не деться. Он криво усмехнулся, мечтая о сигарете — настоящей, а не каком-то полудюймовом «бычке», и ответил:

— В Гарварде.

Там были настоящие сигареты, когда захочешь — «Лаки Страйк»! Воспоминание об этом ничуть не улучшило его настроения.

Паттерсон удивился:

— И ты собирался стать актером? Сэм пожал плечами:

— Вообще-то я учился на филологическом, по специальности английская литература. И стал бы, наверное, школьным учителем и от силы руководителем драмкружка для сопляков.

— Ну, это не так плохо. Я посещал Шкоду святого Павла, у нас там была отличная театральная студия.

Сэм в изумлении уставился на него — Принстон, Школа святого Павла… Что тут делает этот парень? Что все они тут делают?.. Почему здесь бессмысленно гибнут хорошие американские ребята?

— Ты женат? — вдруг полюбопытствовал Сэм. Он и его собеседник явно были разными людьми, но в то же время у них было кое-что общее.

Артур покачал головой:

— Я был слишком занят карьерой — работал в юридической фирме в Нью-Йорке. Поступил туда, а через восемь месяцев меня призвали.

Ему было двадцать семь лет, и глаза у него были серьезные и печальные, у Сэма же — еще светилось в них мальчишеское озорство. Черноволосый, невысокий, широкоплечий Сэм, казалось, обладал энергией, которой не хватало Артуру. Тот вообще был более сдержан, осторожен, спокоен, что, возможно, объяснялось и его возрастом.

— У меня сестра живет в Бостоне, если ее еще не укокошил в баре какой-нибудь парень…

Им казалось важным поделиться чем-то личным, словно другой возможности могло не представиться, хотелось подружиться, оставить о себе память на случай, если придется погибнуть.

— ..Мы с ней никогда не ладили. Я перед отправкой зашел к ней попрощаться, а она так мне ни разу и не написала. А у тебя как? Сестры, братья есть?

Артур впервые за все время улыбнулся:

— Я единственный ребенок, и мои родители были единственными детьми в своих семьях. Отец умер, когда я учился в университете, мама так больше и не вышла замуж. Судя по письмам, ей сейчас очень тяжело.

— Я думаю…

Сэм кивнул, пытаясь представить себе, как выглядит мать Артура: высокая худощавая седая женщина, родом, возможно, из Новой Англии.

— А мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать…

Он не сказал Артуру, что не особенно горевал об их потере, что не любил их, а они никогда его не понимали. Это было бы слишком сентиментально, да и не имело теперь значения.

— ..Ты что-нибудь слышал о том, куда мы отсюда двинемся?..

Пора опять думать о войне, не имело смысла долго задерживаться в прошлом. Действительность была здесь, северо-восточнее Неаполя.

— ..Я вчера что-то слышал о Кассино, это где-то в горах. Весело будет туда добираться: вместо дождя получим снег.

Сэм задумался: какие еще пытки припасли им генералы — нынешние хозяева их жизней?

— Сержант что-то говорил об Анцио, это местечко на побережье.

— Великолепно. — Сэм озлобленно ухмыльнулся. — Может, хоть поплавать удастся.

Артур Паттерсон улыбнулся. Ему нравился этот разговорчивый парень из Бостона. Чувствовалось, что за горечью его слов скрываются доброе сердце и острый ум. С ним по крайней мере можно было поговорить.

Война стала для Артура во многих отношениях трудным испытанием, если не жестоким ударом. Ребенком его баловали, в подростковом и юношеском возрасте чрезмерно опекали. Души в нем не чаявшая мать особенно усердно сдувала с него пылинки после смерти отца. Артур всегда жил в комфорте, никогда не испытывал неудобств, опасности, страха, свалившихся на него после прибытия в Европу. Стойкость Сэма его восхищала.

Сэм вытащил праздничный паек, который приберег для рождественской трапезы. Конфеты он уже раздал голодным местным детям. Теперь же открыл консервы и с кислой миной произнес:

— Хочешь рождественской индейки? Соус немного жирноват, но каштаны великолепны.

Он широким жестом предложил новому приятелю жестянку, и Артур рассмеялся. Ему пришелся по душе Сэм, нравилось в нем буквально все. Он инстинктивно чувствовал, что его новый друг обладает смелостью, которой ему самому не хватало. Артуру просто хотелось выжить, вернуться домой, в теплую постель, на чистые простыни, снова флиртовать с длинноногими блондинками — выпускницами лучших колледжей Восточного побережья.

— Спасибо, я уже поел.

— М-м-м… — выразительно причмокивал Сэм, словно уплетал по меньшей мере фазана. — Изысканная кухня, не так ли? Никогда не думал, что в Италии так хорошо готовят!

— В чем дело, Уокер?..

Мимо них по окопу пробирался сержант. Он остановился и уставился на парней. С Сэмом у него не было проблем, правда, иногда приходилось его сдерживать — из-за горячности он нередко понапрасну рисковал жизнью. С Паттерсоном была другая история: храбрости мало, зато образования чертовски много.

— ..Ты что, заболел?

— Нет, сержант. Я просто говорил, что здесь классная жратва. Хотите печеньице прямо из духовки? Сэм протянул полупустую банку.

— Кончай паясничать, Уокер, — буркнул сержант. — Тут тебе не вечеринка.

— Вот черт… Значит, я не правильно истолковал приглашение.

Ничуть не смутившись сердитого вида сержанта, Сэм рассмеялся и снова принялся за еду. Тот, отойдя на несколько шагов по хлюпающей грязи, обернулся:

— Завтра, джентльмены, мы отчаливаем из этого милого местечка, если позволит напряженный график ваших светских развлечений.

— Мы сделаем все возможное, сержант… приложим максимум усилий…

Невольно улыбнувшись, сержант проследовал дальше. Его восхищало умение Сэма не терять присутствия духа в самой безнадежной ситуации и заряжать своим оптимизмом других. Именно это было им теперь так необходимо. Он знал, что предстоят еще более трудные времена. Может, даже Уокеру будет не до смеха.

— Этот парень не дает мне спуску с тех пор, как я сюда попал, — пожаловался Артур.

— Это неотъемлемая частичка его обаяния, — пробормотал Сэм, шаря по карманам в поисках какого-нибудь случайно завалявшегося «бычка».

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, Артур протянул ему почти целую сигарету.

— Бог ты мой, старина, где ты это добыл?.. — Сэм давно не видел такого богатства. Артур прикурил и отдал сигарету ему. — Я перебиваюсь «бычками» с прошлой недели, когда нашел целую сигарету в кармане убитого немца.

Артур содрогнулся при этих еловая, но в то же время понимал, что Сэм способен на подобное из-за бессердечия молодости и тех тяжелых условий, в которых он находился. Вообще этот паренек казался Артуру очень смелым и хладнокровным, если он мог спокойно рассказывать в окопе непристойные анекдоты или болтать о Гарварде.

Ночью они спали рядом, бок о бок. Утром дождь утих. В мелкой стычке их подразделению удалось захватить овчарню, где они провели следующую ночь, а двумя днями позже поступил приказ следовать в направлении реки Вольтурно. Это был трудный переход, стоивший им больше дюжины человек.

К тому времени Сэм и Артур стали неразлучными друзьями; Сэм буквально тащил Артура на себе, когда тот клялся, что не может больше идти. Сэм спас товарища, когда они попали под обстрел снайпера.

Наступление на Неттуно и Анцио провалилось, главная тяжесть прорыва немецкой обороны под Кассино легла на дивизию Сэма и Артура. В этом бою Артур был ранен. Услышав свист пролетевшей рядом пули и обернувшись, Сэм сначала подумал, что Артур убит: он лежал навзничь, с окровавленной грудью и остекленевшими глазами. Разорвав гимнастерку, Сэм понял, что пуля попала в руку. Он вынес друга с передовой и, передав медикам, оставался с ним, пока не убедился, что все в порядке. Потом вернулся и сражался до момента, пока не поступил приказ отступать.

Следующие четыре месяца были настоящим кошмаром. В общей сложности под Анцио погибло пятьдесят девять тысяч человек. В условиях непрерывных дождей американские войска продвигались на север, к Риму. Сэму и Артуру казалось, что люди на собственной шкуре прочувствовали каждый дюйм раскисшей от грязи земли Италии.

Артур после ранения быстро вернулся в строй, и Сэм радовался, что Друг снова рядом. За время, прошедшее с момента знакомства, их связали тесные узы, о которых ни тот ни другой не говорили, но которые оба явственно ощущали. Они не сомневались, что эта дружба выдержит испытание временем, что совместно пережитые события останутся в памяти навсегда. То, что они вместе пережили, значило гораздо больше, чем все, что было в их прошлой жизни и, как им теперь казалось, ожидало и дальнейшем.

— Ну, Паттерсон, поднимай свою задницу… Они отдыхали в одной из долин южнее Рима в ходе форсированного наступления на войска Муссолини.

— Сержант говорит, что через полчаса мы тронемся дальше…

Паттерсон только застонал, но не пошевелился.

— Тебе, лентяю, даже под Кассино драться не пришлось.

Пока Артур поправлялся, шли тяжелейшие бои за Кассино, в результате которых город превратился в руины. Массированным артобстрелом был полностью разрушен огромный монастырь, стоявший на горе. С тех пор крупных боев не было — лишь стычки с итальянцами и немцами.

Однако с 14 мая вновь предпринимались большие усилия, на этот раз совместно с Восьмой армией, по форсированию рек Гарильяно и Рапидо, и все солдаты были измотаны. Артур выглядел так, словно готов был проспать всю неделю, если бы Сэм ему разрешил.

— Ну вставай, вставай!..

Сэм продолжал тормошить друга.

— Или ты ждешь приглашения от немцев? Артур покосился на друга одним глазом, надеясь, что удастся еще хоть чуть-чуть подремать. Рана время от времени беспокоила его, и он уставал быстрее Сэма, что, впрочем, было понятно — Артуру, выросшему в тепличных условиях, не хватало закалки. Сэм же был просто неутомим, но Артур был склонен объяснять это его молодостью и лучшей физической формой.

— Кончай, Уокер… У тебя в голосе появляются сержантские нотки.

— Какие у вас проблемы, джентльмены? Сержант всегда вырастал как из-под земли и, казалось, шестым чувством улавливал, когда речь шла о нем, тем более с использованием не самых лестных выражений. Как обычно, он бесшумно возник за спиной Сэма, и Артур с виноватым видом тут же вскочил на ноги.

— Опять отдыхаешь, Паттерсон?

Этому человеку ничем нельзя было угодить. Их марш длился много недель, но, как и Сэм, сержант, казалось, никогда не уставал.

— Война почти закончилась, так что смотри не проспи момент нашей победы.

Сэм ухмыльнулся, сварливый сержант неодобрительно уставился на него, но промолчал. Между ними существовал некий союз и царило взаимное уважение, чего совершенно не мог понять Артур. Он считал сержанта законченным прохвостом.

— А ты, Уокер, тоже собираешься почивать, как спящая красавица, или можно надеяться, что вы с приятелем соизволите к нам присоединиться?

— Мы постараемся, сержант… мы постараемся.

Сэм подобострастно улыбнулся. Сержант наконец оставил их в покое и заорал остальным:

— Ста-а-ановись!..

Через десять минут они снова шагали на север. Артуру казалось, что этому маршу не будет конца.

Но 4 июня, до крайности измученный, он вдруг осознал, что находится на площади Венеции в Риме, а визжащие от восторга итальянки забрасывают его цветами и целуют. Кругом царил страшный шум: смех, пение, ликующие возгласы, а Сэм, с недельной щетиной на лице, радостно кричал ему и всем, кто был рядом:

— Победа! Победа! Победа! У Сэма в глазах стояли слезы, как и у женщин, которые его целовали: толстых, худых, старых, молодых, одетых во все черное, а порой в какие-то обноски, в кожаных и тряпичных туфлях, женщин, которые в другое время могли быть красивыми, но теперь не были таковыми из-за лишений, причиненных войной. Однако Сэму нее они казались очаровательными.

Какая-то римлянка воткнула в ствол его карабина большой желтый цветок, и Сэм так долго и крепко ее обнимал, что Артур смущенно отвел глаза.

В тот вечер они ужинали в небольшом ресторанчике, куда странным образом набилось множество солдат и итальянок.

Этот праздник, необыкновенное чувство ликования и восторга, обилие пищи и песен стали достойной наградой за все пережитые мучения. Лишения, раны, страдания, холод как-то потускнели в памяти.

Римские пирушки продолжались три недели, после чего сержант велел Артуру и Сэму снова собираться в путь. Часть солдат оставалась в Риме, но они в эту группу не попали. Им предстояло в районе города Кутанс во Франции пополнить Первую армию генерала Брэдли.

Назначение не казалось таким уж плохим. Стояло начало лета; как в Италии, так и во Франции природа была красивой, воздух теплым, а женщины приветливыми.

Настроение портили только немногочисленные немецкие снайперы, терпеливо поджидающие свои жертвы в укромных местах. Однажды сержант спас жизнь Сэму, вовремя заметив такого стрелка, а спустя два дня уже благодаря Сэму весь взвод избежал вражеской засады. Но в целом продвижение было не слишком утомительным.

К середине августа отступление немецких войск приняло характер настоящего бегства. Американской армии предстояло, соединившись с французской дивизией генерала Леклерка, двинуться на Париж. Узнав об этом, Сэм не мог сдержать своего восторга:

— Париж! Артур… сукин ты сын! Я всегда хотел там побывать!

Глядя на сияющего Сэма, можно было подумать, что его пригласили пожить в отеле «Ритц» и посетить Оперу и «Фоли-Бержер».

— Не строй слишком радужных надежд, Уокер. Может, ты этого не замечаешь, но пока еще идет война. Мы можем не дожить до Парижа.

— Вот это я в тебе люблю, Артур. Ты всегда такой оптимист и весельчак…

Но сбить воодушевление Сэма было невозможно. Он не мог думать ни о чем другом, как только о Париже, о котором столько читал и так давно мечтал. В его представлении там было сосредоточено все самое лучшее в мире. Сэм ни о чем, кроме Парижа, не говорил, когда они шли через города и деревни, радостно встречавшие свободу после четырех лет жестокой оккупации. Мечта всей жизни полностью овладела им, даже прежние тяготы войны были забыты.

На протяжении следующих двух дней они почти без остановок продвигались к Шартру. Немцы методично отступали в направлении Парижа, словно бы вели их к цели. Артур не сомневался, что город будет превращен в руины.

— Знаешь, Уокер, ты, по-моему, спятил. Совершенно спятил. Можно подумать, что ты отправился на экскурсию.

Артур с изумлением взирал, как его друг убивает немцев и при этом не переставая твердит про Париж. От радостного волнения Сэм забывал даже о своей привычке вечно шарить по карманам в поисках сигарет.

Ранним утром 25 августа мечта Сэма наконец-то сбылась. Париж встречал их странной тишиной, пустынными улицами и любопытными взглядами горожан, прильнувших к окнам.

Это было совсем не похоже на победное вступление в Рим. Здесь люди были испуганы, осторожны, не торопились покидать свои жилища и убежища. Лишь постепенно парижане стали появляться на улицах, и, конечно же, не обошлось без радостных приветствий, объятий и слез.

В полтретьего дня генерал фон Хольтитц капитулировал, таким образом, Париж был официально освобожден союзниками. 29 августа на Елисейских полях состоялся парад победителей, и Сэм, шагая в шеренге своих товарищей, не скрывал слез. От сознания, что они столько прошли, столько испытали, что освободили Париж — город его мечты, у Сэма захватывало дух.

Парижане восторженно приветствовали победителей, выстроившись вдоль тротуаров, а войска торжественным маршем проходили от Триумфальной арки к собору Парижской Богоматери, чтобы принять участие в благодарственной литургии. Сэм тоже был исполнен благодарности за то, что остался жив, удостоился счастья прийти в этот необыкновенный город и принести свободу его жителям.

После торжественной мессы, которая тронула Артура и Сэма до глубины души, они вышли из собора и медленно пошли по рю д'Арколь. До вечера у них была увольнительная, но Сэм даже не задумывался, чем бы себя занять, ему просто хотелось упиваться воздухом Парижа, его архитектурой и улыбаться прохожим.

Они зашли в маленькое бистро, чтобы выпить кофе. Жена владельца подала друзьям по чашечке горячего цикериевого напитка, который все здесь пили, тарелочку дешевого печенья и вдобавок каждого расцеловала в обе щеки. Когда настало время уходить, она не хотела брать с них денег, несмотря ни на какие уговоры. Артур немного говорил по-французски, Сэм же только жестами выразил благодарность и поцеловал радушную парижанку. Американцы хорошо знали, как напряженно в городе с продуктами и каким ценным подарком является скромная тарелочка печенья.

Сэма взволновало посещение бистро. «Может, война — это в конце концов не так уж плохо? — подумал он. — Может, стоило в ней участвовать?» Ему было двадцать два года, и он чувствовал себя так, словно покорил весь мир или по крайней мере его важнейшую часть.

Артур улыбался, глядя на воодушевленного друга. Ему самому почему-то больше нравился Рим. Возможно, из-за того, что до войны он уже успел в нем побывать. Рим стал для Артура чем-то особым, с ним были связаны дорогие сердцу воспоминания, а Париж для Сэма являлся воплощением его юношеской мечты.

— Мне даже не хочется возвращаться в Штаты, представляешь, Паттерсон? Глупо звучит, а?

Говоря это, Сэм обратил внимание на молодую женщину, которая шла впереди, и уже не слушал ответ Артура. Ее огненно-рыжие волосы были собраны на затылке в узел, темно-синее креповое платье от старости местами лоснилось, но подчеркивало все достоинства ее фигуры.

Своей гордой осанкой она словно говорила: «Мне некого и не за что благодарить, я пережила немецкую оккупацию и никому ничем не обязана, даже американцам и другим союзникам, освободившим Париж».

Сэм не мог оторвать глаз от ее стройных ног и покачивающихся бедер. Разговор с Артуром прервался.

— ..тебе не кажется? — спросил Артур.

— А? Что?

Сэм не мог сосредоточиться на словах друга. Все его внимание обратилось на рыжие волосы, грациозную фигуру и гордую походку. Незнакомка остановилась на углу, потом пересекла мост через Сену и повернула на набережную Монтебелло. Сэм следовал за ней, словно привязанный невидимой нитью.

— Куда ты идешь?

— Еще не знаю.

Он был напряжен, словно охотник, идущий по следу, и боялся хотя бы на мгновение выпустить рыжеволосую француженку из поля зрения.

— Что ты делаешь?

— А?..

Сэм посмотрел на товарища отсутствующим взглядом и ускорил шаг. И тут Артур тоже заметил ее. Он посмотрел на нее как раз в тот момент, когда девушка обернулась к ним, словно вдруг почувствовала их за своей спиной.

Лицо ее напоминало камею — матово-белая кожа, тонкие черты, огромные зеленые глаза пронзали насквозь и, казалось, предупреждали, что приближаться к ней опасно.

Сэм был парализован своим незнанием французского языка и ее холодностью, но, когда рыжеволосая парижанка пошла дальше, ринулся за ней с еще большей решимостью.

— Ты когда-нибудь видел подобные лица? — спросил он у Артура, не глядя на него. — Я никогда не встречал женщины красивее.

Она излучала нечто, сразу привлекавшее внимание, а также силу, чувствовавшуюся даже на расстоянии. Эта девушка не принадлежала к числу тех, кто забрасывал цветами маршевые колонны союзников и был готов повиснуть на шее у первого встречного солдата.

— Да, симпатичная девушка, — согласился Артур, сознавая неадекватность своего определения. Он испытывал некоторую неловкость от того, что Сэм так настойчиво следует за ней по пятам. — Но мне все же кажется, что она не в восторге от того, что мы за ней увязались.

— Заговори с ней, — попросил Сэм. Казалось, что он околдован рыжеволосой француженкой.

— Ты спятил? Она же минуту назад смерила нас ледяным взглядом.

Незнакомка исчезла в магазине, а они остались стоять на тротуаре, беспомощно топчась на месте.

— Ну и что дальше?

Артуру, похоже, неловко было преследовать эту женщину по улицам Парижа. Пусть они победители, но все равно это ему не нравилось.

— Подождем. Давай пригласим ее на чашечку кофе.

Сэм вдруг пожалел, что они съели те печеньица, которыми их угостили, а не забрали с собой. «Она такая худая, наверное, давно не видела сладостей, — подумал Сэм. — Я-то что: просто полз себе на брюхе по Северной Африке и по Италии, а потом на четвереньках пробирался по Франции. А вот она пережила немецкую оккупацию. И, наверное, женщине это несравненно тяжелее».

Ему вдруг захотелось оградить ее от всего случившегося с ней в прошлом и защитить от еще возможных неприятных происшествий, поскольку Париж был наводнен опьяненными победой солдатами союзнических армий.

Она вышла из магазина с кошелкой, из которой торчал длинный батон хлеба, и с нескрываемым раздражением взглянула на поджидавших ее американцев. Сверкая глазами, она что-то сказала Сэму, но тот ничего не понял и попросил Артура перевести:

— Что она сказала?

Ее слова не отличались любезностью, но Сэма это не смутило — главное, что она заговорила с ними. Артур, глядя на Сэма, не узнавал своего приятеля, весьма скромного до сих пор. В Италии Сэм вел себя прилично: дальше объятий, невинных поцелуев, нескольких щипков дело не шло. Но сейчас, судя по всему, Сэм совершенно потерял голову.

— Она говорит, что если мы сейчас же не отстанем, то она пожалуется нашему командиру и потребует, чтобы нас арестовали. И, по-моему, Уокер, мадемуазель не шутит.

— Скажи ей, что ты генерал, — ухмыльнулся Сэм. К нему, похоже, возвращались обычная самоуверенность и чувство юмора. — Бог ты мой… ну скажи ей, что я в нее влюблен.

— Может, пользуясь случаем, предложить ей также плитку шоколада и шелковые чулки? Сэм, прошу тебя, опомнись и оставь девушку в покое.

Поразившая Сэма особа тут же зашла в другой магазин, но он, очевидно, не намеревался последовать совету друга.

— Пошли…

Артур безуспешно пытался уговорить приятеля уйти, и, пока они спорили, девушка вышла из магазина и направилась прямо к своим преследователям.

Она остановилась совсем рядом, и Сэм подумал, что сейчас ему станет плохо от се близости. У нее была такая матово-белая кожа, что она напоминала драгоценный фарфор, и Сэму захотелось коснуться ее руки.

Между тем незнакомка попыталась выразить свой гнев, употребляя известный ей скромный набор английских слов.

— Идите отсюда! Идите назад! Уходите! — кричала она. Смысл ее слов можно было понять без труда. Казалось, она вот-вот набросится на них, надает им пощечин. Почему-то особую агрессивность она испытывала по отношению к Сэму.

— C'est compris?

— Нет…

Сэм бесстрашно пустился в разговор с француженкой, немыслимо коверкая слова.

— Я не говорю по-французски… Я американец… Меня зовут Сэм Уокер, а это Артур Паттерсон. Мы просто хотели познакомиться и…

Он подарил ей одну из своих самых обаятельных улыбок, но в ее взгляде сквозили гнев и боль, которых Сэм не мог понять. Ему было жаль ее, но он не мог выразить ей свое сочувствие.

— Non!

Она замахала на них руками.

— Merde! Voila! C'est compris?

— Merde?

Сэм, озадаченный, повернулся к Артуру:

— Что такое merde?

— Это значит говно.

— Очень хорошо…

Сэм улыбнулся, как будто она сказала ему что-то приятное.

— А нельзя ли пригласить вас на чашечку кофе… cafe? Не переставая улыбаться ей, Сэм взмолился, обращаясь к Артуру:

— Ради бога, Паттерсон, как пригласить ее на чашку кофе? Пожалуйста, скажи же ей что-нибудь!

— Je m'excuse… — смущенно произнес Артур, глядя в глаза очаровательной француженки и пытаясь вспомнить школьный курс французского, который куда-то вмиг испарился из головы.

Сэм был прав. Красивее девушки Артур в своей жизни не видел.

— Je regrette… mon ami est trfis excite… voulez-vous un cafe? — выдавил он из себя в конце концов. Ему вдруг тоже захотелось, чтобы она не уходила. Но в ответ немедленно раздался поток ругательств:

— Quel sacre culot… bande de salopards… allez-vous faire…

Затем, со слезами на глазах, она тряхнула головой и торопливой походкой, миновав их, пошла в обратную сторону с тем же гордым видом, как прежде. От быстрой ходьбы сильно поношенные, растоптанные туфли хлопали ее по пяткам — видно было, что они ей велики, как, впрочем, и темно-синее платье.

— Что она сказала, Артур?

Сэм поспешил за ней, проталкиваясь сквозь неизвестно откуда взявшуюся толпу солдат.

— По-моему, она послала нас ко всем чертям, я не совсем понял остальное. Кажется, это был арго.

— А что это? Диалект? — поинтересовался Сэм, хотя филологические тонкости французского языка сейчас мало волновали его, он больше всего боялся потерять ее в толпе прохожих.

— Это парижский жаргон.

Девушка метнулась в короткую улочку, рю де Гран-Дегрэ, свернула к одному из подъездов и исчезла внутри, с силой хлопнув дверью.

Сэм остановился и расплылся в довольной улыбке.

— С чего ты так обрадовался? — удивился Артур.

— Теперь мы знаем, где она живет. Остальное будет проще.

— Почему ты решил, что это се дом? Может, она к кому-то зашла?

Артура поразила сила страсти, охватившей его друга. Сам он никогда ничего подобного не испытывал, но, конечно, и такие женщины ему не встречались. Она в самом деле была обворожительна.

— Рано или поздно она выйдет. Должна выйти.

— И ты собираешься стоять здесь весь день и ждать? Уокер, ты, несомненно, спятил!

Артур не знал, что ему делать. Он не намеревался, будучи в Париже, торчать у подъезда какой-то девицы… которая даже и говорить-то с ними не захотела, в то время как в этом городе были тысячи других девушек, которые бы с радостью пылко их отблагодарили за освобождение.

— Я здесь торчать не собираюсь, если хочешь знать… Сэм некоторое время пребывал в замешательстве.

— Ну ладно, — сказал он, — иди. Встретимся позже. В том же кафе, куда мы заходили.

— А ты будешь ждать здесь?

— Совершенно верно.

Сэм закурил и с терпеливым видом прислонился к стене дома, в котором, как он полагал, жила девушка. Он подумывал, не войти ли внутрь, но решил пока воздержаться. Вдруг она снова выйдет? Ему некуда торопиться, он может и подождать.

Артур, раздраженный его упрямством, пытался убедить друга более разумно распорядиться свободным временем, но все было напрасно. Сэм не собирался никуда уходить. В итоге Артур сдался и решил ждать с ним; с одной стороны, он не хотел оставлять Сэма одного, а с другой — сам проявлял интерес к девушке.

Их терпение было вознаграждено. Меньше чем через час девушка появилась из подъезда с какими-то книгами в руках. Волосы у нее теперь были распущены, и она выглядела, пожалуй, еще привлекательнее. Она их тут же увидела и сделала шаг назад, но быстро передумала и с гордо поднятой головой зашагала по тротуару.

Когда она проходила мимо, Сэм, чтоб привлечь ее внимание, легонько коснулся ее руки. Сначала казалось, что девушка шарахнется в сторону, но она остановилась и, гневно сверкая своими зелеными глазами, посмотрела на него. Взгляд был красноречив. Она, по-видимому, сознавала, что не имеет смысла ему что-то говорить, поскольку он все равно не поймет и, более того, просто не захочет понять.

— Мадемуазель, вы не желали бы с нами перекусить?

Сопровождая свои слова всем понятным жестом, Сэм продолжал проникновенно смотреть ей в глаза, словно желая убедить, что не собирается ее обидеть или воспользоваться ситуацией. Сэму просто хотелось глядеть на нее… видеть ее… а может, дотронуться, если повезет.

— Oui? — спросил он с надеждой. Красавица парижанка покачала головой:

— Non. О'кей?

Ее французский акцент прозвучал так мягко, что Сэм улыбнулся. Артур наблюдал за ними, не в силах выдавить ни слова по-французски. Присутствие этой девушки словно лишило его дара речи.

— Нет…

Она повторила жест Сэма и покачала головой.

— Почему?..

Сэм мучительно пытался вспомнить, как это будет по-французски.

— ..Pourquoi?

Он вдруг в страхе посмотрел на ее пальцы. Может, она замужем? Может, ее супруг очень ревнив? Но кольца на безымянном пальце не было. Она выглядела очень молодо, хотя, конечно, в это военное время могла быть вдовой.

— Parce que…

Она говорила медленно, чтобы американец понял, хотя не слишком на это надеялась.

— ..Je ne veux pas.

— Она говорит, что не хочет, — шепнул Артур.

— Почему?..

Сэм, похоже, обиделся:

— ..Мы же хорошие ребята. Только ленч… еда… Он снова жестами изобразил прием пищи.

— ..кафе… о'кей?.. Пять минут?..

Сэм поднял вверх растопыренную пятерню.

— ..О'кей?

Он поднял руки вверх, демонстрируя беззащитность и миролюбие, но девушка снова отрицательно покачала головой. Было ясно, что ей все это надоело: и приставания солдат, и чужеземцы, хозяйничающие на ее родине.

— Нет немцы… Нет американцы… Нет… Нет кафе… Нет…

Сэм молитвенно сложил руки, и казалось, он вот-вот расплачется. То, что она не ушла, а осталась стоять и слушать его — это уже было кое-что. Он показал на себя, а потом на Артура:

— Северная Африка… Италия… Теперь Франция… — И языком жестов попытался изобразить стрельбу и ранение Артура в руку. Затем снова взмолился:

— Одна чашка кофе… пять минут… пожалуйста…

Она опять покачала головой, но на этот раз почти с сожалением:

— Non…je regrette…

И, отвернувшись, быстро пошла прочь. Друзья глядели ей вслед. Даже Сэм не стал на этот раз ее преследовать, понимая, что это не имело смысла. Но когда Артур собрался уходить, Сэм не двинулся с места.

— Пошли, старик, она ушла и не желает нас видеть.

— Меня это не волнует… — ответил Сэм, словно разочарованный школьник. — Может, она передумает, когда вернется.

— И разница будет только в том, что на этот раз она приведет с собой папашу и семерых братьев, которые повыбивают нам зубы. Она сказала нам «нет», причем совершенно серьезно, так что давай не терять зря времени. В Париже полно женщин, горящих желанием продемонстрировать свою благодарность героическим освободителям.

— Ну и черт с ними… — Сэм был невозмутим. — Они мне даром не нужны… А она особенная.

— Ты прав, черт подери, она действительно особенная девушка.

Артур наконец в самом деле разозлился.

— Она сказала, чтобы мы шли куда подальше. И лично я намерен последовать ее совету, как бы ни были красивы ее ноги. Ты идешь или нет?

Сэм на мгновение замешкался, не зная, на что решиться, а потом с явным сожалением поплелся за другом. Однако куда бы они ни пошли в этот день, все его мысли были только о рыжеволосой зеленоглазой девушке с рю д'Арколь. В ней было что-то незабываемое, и после ужина он, оставив Артура за столом с тремя подругами, тихо выскользнул из ресторанчика, намереваясь прогуляться по улице, на которой она жила, просто чтобы быть к ней поближе.

Сэм понимал, что поступает глупо, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел увидеть ее еще раз, пусть даже издалека. Дело было не только в ее внешности, но еще в чем-то, чего Сэм не мог конкретно выразить или понять, как не мог противостоять желанию познакомиться с ней или хотя бы повидать…

Он зашел в небольшое кафе напротив ее дома, заказал чашку кофе, который все здесь пили без молока и сахара, и сел за столик, не спуская глаз с ее подъезда.

К своему изумлению, Сэм вскоре действительно увидел ее шедшей по тротуару все с той же сеткой, заполненной книгами. Она медленно поднялась по ступенькам крыльца, поискала в кошельке ключ, обернулась через плечо, словно желая убедиться, что никто ее не преследует.

Сэм вскочил, высыпал на столик горсть монет и бросился к ней через улицу. Девушка ошеломленно глядела на него, и казалось, что она сейчас убежит, но она взяла себя в руки. В оккупированном Париже ей приходилось иметь дело с гораздо худшими типами. На этот раз в ее взгляде было меньше гнева, а больше обычной усталости.

— Бонжур, мадемуазель, — произнес Сэм робко. Незнакомка покачала головой с видом матери, укоряющей сына-школьника.

— Pourquoi vous me poursuivez?

Сэм не имел понятия, что она сказала, и Артура не было под рукой, но оказалось, что она больше знает по-английски, чем он поначалу думал. Своим низким, с хрипотцой голосом девушка повторила:

— Почему ты это делаешь?

— Я хочу с тобой поговорить, — мягко ответил Сэм, мучительно желая погладить ее изящные плечи, слегка вздрагивавшие от вечерней прохлады. На ней было только старенькое синее платье.

Она указала взмахом руки на толпу прохожих, будто предлагая их вместо себя.

— В Париже много девушки… рады говорить с американцы… — Ее взгляд стал жестче. — Рады говорить с германцы, рады говорить с американцы…

Сэм ее понял:

— А ты говоришь только с французами? Она улыбнулась и пожала плечами:

— Французы тоже говорят с германцы… американцы… Ей хотелось объяснить ему, как Франция предала саму себя, но она слишком плохо владела английским, да и вообще не собиралась вступать в разговор с незнакомым мужчиной.

— Как тебя зовут? Меня Сэм.

Она замешкалась в нерешительности, думая, что ему это совершенно не нужно знать, а потом пожала плечами и безразличным тоном произнесла:

— Соланж Бертран.

Но руку Сэму не протянула, только равнодушно спросила:

— Все?

Сэм показал на кафе напротив:

— Одна чашка кофе, и я уйду. Пожалуйста! Он думал, что сейчас она снова разгневается. Но Соланж впервые заколебалась:

— Je suis tres fatigue.

Она указала на книги. Сэм знал, что учебные заведения в Париже закрыты, и поэтому удивленно спросил:

— Ты студентка?

— Я учу… дома маленький мальчик… очень больной… Сэм кивнул. Он не сомневался ни на минуту, что такая девушка, как Соланж, преисполнена благородства.

— Ты не голодна?

Соланж, видно, не поняла, и Сэм снова прибег к языку жестов. На этот раз она рассмеялась, и от ее искренней улыбки сердце Сэма ушло в пятки.

— D'accord… d'accord…

Она подняла руку с растопыренными пальцами.

— Cinq minutes… пять минута!

— Тебе придется пить быстро, а кофе у них очень горячий…

Сэм чувствовал себя так, будто у него за спиной выросли крылья, когда он, взяв сумку с книгами, вел Соланж через улицу в кафе.

Хозяин заведения встретил ее как старую знакомую и, похоже, удивился, увидев девушку в обществе американского солдата. Соланж называла его Жюльеном, они некоторое время поболтали, потом она заказала чашку чаю. От еды Соланж категорически отказывалась, но Сэм заказал ей сам немного сыру и булочку.

Не удержавшись, она все это с жадностью съела. Только в кафе Сэм, рассмотрев ее поближе, впервые заметил, как она худа. Из выреза платья торчат острые ключицы, скулы на лице туго обтянуты кожей. Она с удовольствием осторожно отхлебывала горячий чай.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Соланж, отставив чашку и с любопытством глядя на него, — Je ne comprend pas.

Сэм не мог ей объяснить, почему ощущал такую внутреннюю потребность поговорить с ней, просто с первой минуты, увидев ее, он понял, что не сможет повернуться и уйти.

— Не знаю… — произнес он задумчиво, но Соланж, видимо, не поняла.

Сэм развел руками, а потом, чтобы было понятнее, приложил их к сердцу и к глазам.

— Когда я впервые тебя увидел, то почувствовал что-то странное…

С явным неодобрением восприняв его слова, Соланж покосилась на других девушек, сидевших в этом кафе с американскими солдатами, но Сэм торопливо замотал головой:

— Нет, нет… не то… гораздо больше.

Он показал «больше» руками, а Соланж печально посмотрела на него, словно умудренная жизненным опытом женщина на наивного подростка.

— Это не существует.

— Что?

Она показала на сердце и повторила его жест, обозначавший «больше».

— Ты потеряла кого-то на войне?.. — Сэм чувствовал себя ужасно неловко, задавая этот вопрос. — Может быть, мужа?

Она покачала головой и почему-то вопреки своему намерению решила ему рассказать о себе:

— Мой отец… мой брат… немцы убивать их… моя мама умирать от туберкулез… Мой отец, мой брат… dans la Resistance.

— А ты?

— J'ai soigne ma mere… Я… смотреть моя мама…

— Ты ухаживала за своей матерью? Соланж кивнула.

— J'avais peur, — махнула она рукой, злясь сама на себя, и изобразила испуг, — de la Resistance… потому что мама очень сильно меня нуждаться… Мой брат был шестнадцать…

Глаза Соланж наполнились слезами. Сэм невольно коснулся ее руки, и она почему-то не отдернула руку. Повисла напряженная пауза. Потом девушка снова взяла чашку и отпила глоток чаю, стараясь, чтобы не было заметно, как дрожат ее пальцы.

— А другая родня у тебя есть?

Она не поняла.

— Еще братья? Сестры? Дяди, тети? Соланж серьезно посмотрела на него и покачала головой.

На протяжении последних двух лет она была одна. Одна в оккупированном немцами Париже. Давала уроки, чтобы заработать себе на жизнь. После смерти матери часто думала о вступлении в Сопротивление, но страх был слишком силен, да и брат ее, которого выдал сосед, погиб так бессмысленно, не успев совершить никакого геройского поступка, что его смерть охладила ее пыл.

Казалось, что все кругом пособники врага и изменники, кроме горстки истинных патриотов Франции, которые, рискуя жизнями, боролись за свободу своей страны.

Все переменилось. Другой стала и Соланж. Из смешливой, жизнерадостной девушки она превратилась в раздражительную, обозленную, замкнутую особу. И все-таки этот парень чудом сумел ее растрогать. Соланж, пусть ненадолго, снова почувствовала себя прежней, и это ей очень нравилось.

— Сколько тебе лет, Соланж?

— Dix-neuf…

Она пыталась вспомнить соответствующее число по-английски.

— Девяносто, — сказала она неуверенно. Сэм рассмеялся и покачал головой.

— Не может быть! Девятнадцать? Соланж поняла свою ошибку и тоже рассмеялась, поразительно преобразившись при этом.

— Et vous? — спросила она.

— Двадцать два.

Их разговор со стороны ничем не отличался от обычной болтовни юноши с девушкой. Вот только опыт у этих молодых людей был совсем не юношеский: у нее — оккупационный, у него — фронтовой.

— Vous etez etudiant?.. Студент? Сэм кивнул:

— Гарвардского университета, в Бостоне. Он этим невероятно гордился и обрадовался, когда заметил в ее глазах интерес и уважение.

— Арвар? — повторила Соланж на французский манер.

— Ты о нем слышала?

— Bien sur… конечно! Как Сорбонна, да?

— Да, наверное.

Сэму было приятно, что Соланж известно название его университета.

Чай был выпит, тарелка давно опустела, но Соланж, казалось, теперь уже не спешила уходить.

— Соланж, можно с тобой завтра увидеться? Может, сходим погулять? Или съедим вместе ленч… или поужинаем?

Сэму нетрудно было догадаться, что она голодает, плохо питается, и он почувствовал желание хоть немного подкормить ее.

Соланж отрицательно замотала головой и указала на книги в сумке.

— Потом?.. Или до?.. Пожалуйста… Я не знаю, сколько еще здесь пробуду.

Ходили слухи, что им вскоре придется покинуть Париж и двинуться к германской границе. Мысль о возможном расставании с Соланж казалась Сэму чудовищной. «Не сейчас… не так скоро… а может, и вообще никогда», — думал он.

Это была его первая юношеская любовь, и, едва обретя ее, он не мог так быстро ее потерять.

Соланж вздохнула. Сэм был таким настойчивым, что поначалу даже напугал ее. Но после нескольких минут беседы она изменила о нем свое мнение. За все время оккупации она не водила знакомства ни с одним немцем, а уж тем более с солдатами, и теперь ее принципы не изменились, но все же… Этот парень был американцем и казался таким дружелюбным и открытым.

— D'accord, — наконец сдержанно произнесла она.

— Я очень надеялся, что ты согласишься, — кивнул Сэм и, видя, что Соланж смутилась, с улыбкой взял ее руку. — Спасибо.

Они медленно поднялись из-за столика, и Сэм проводил ее через улицу, к подъезду. Соланж протянула ему руку и вежливо поблагодарила за ужин, потом тяжелая входная дверь закрылась за ней.

Медленно шагая по парижским улицам. Сэм чувствовал, что его жизнь изменилась буквально в считанные часы, что эта женщина… эта девушка… это необыкновенное создание — его судьба.

Глава 2

— Где ты пропадал вчера вечером? — поинтересовался Артур за завтраком.

Квартировали они в гостинице «Идеал» на рю Сан-Себастьян. Солдаты союзнических армий были размещены в подобных гостиницах по всему Парижу. Сам Артур предыдущий вечер провел в исключительно приятной компании, хотя вина было многовато, а женщин — наоборот.

— Я ужинал с Соланж, — невозмутимо ответил Сэм, допивая кофе.

— Кто это?! Ты, значит, «снял» парижанку после того, как смылся от меня?

— Нет…

Сэм со свойственной ему озорной улыбкой посмотрел прямо в глаза приятелю:

— Ты тоже знаком с Соланж… Мы вчера встретили ее на рю д'Арколь… Рыжие волосы, зеленые глаза… стройные ноги… классная походка…

— Ты серьезно?..

Артур быстро оправился от изумления и тут же рассмеялся — Сэм, конечно; шутил.

— Я тебе чуть было не поверил. Ну правда, где ты был?

— Я же сказал тебе. С Соланж.

На этот раз он говорил абсолютно серьезно.

— Уокер, ты не врешь? С той девушкой? Где ты се нашел, черт тебя дери?

— У ее дома. Я вернулся — так, на всякий случай, а она как раз возвращалась домой. Она занимается с больным ребенком.

Артур удивленно уставился на друга:

— Как ты это выяснил? Насколько я помню, она с нами говорила только по-французски, к тому же на жаргоне.

— Она немного говорит по-английски. Она, правда, сказала, будто ей девяносто лет, но в остальном мы общались вполне нормально.

Сэм не мог скрыть своего самодовольства, считая, что Соланж теперь его девушка.

Глядя на друга, Артур пожалел, что сам не проявил настойчивости. Сэм принадлежал к тому типу людей, которым достается в жизни все лучшее.

— Сколько ей лет?

Артура разобрало любопытство. Ему тоже хотелось все о ней знать.

— Девятнадцать.

— И ее папаша не набросился на тебя с кухонным ножом?

Сэм покачал головой:

— Ее отца и брата убили немцы, а мать умерла от туберкулеза. Она живет одна.

Артур был поражен. У них, видно, действительно состоялся обстоятельный разговор, раз приятелю удалось столько узнать о ней.

— Ты с ней и дальше будешь встречаться? Сэм кивнул и, уверенно улыбаясь, произнес:

— Обязательно. И хотя она этого еще не знает, после войны мы обязательно поженимся.

Артур с трудом скрыл свое изумление, но ничего не сказал, потому что понял — его друг и не думает шутить.

Вечером, за ужином, Соланж рассказала Сэму, как ей жилось в Париже при немцах. В некотором смысле ее испытания были даже тяжелее тех, что выпали на его долю.

Беззащитной девушке пришлось применять всю свою смекалку, чтобы избежать ареста, пыток или изнасилования. Немцы вели себя в Париже как хозяева и считали всех французских женщин своими. После гибели отца ей пришлось содержать мать, и Соланж отдавала ей все продукты, которые удавалось добыть. В конце концов их выселили из квартиры, и мать Соланж умерла у нее на руках в снятой комнатушке, где девушка жила и сейчас наедине со своими печальными воспоминаниями.

После ужасных лет оккупации у нее пропала вера в людей. Выдача немцам ее брата стала последним ударом по ее патриотическим чувствам к соотечественникам.

— Я хотел бы, чтобы ты когда-нибудь повидала Америку, — произнес Сэм, прощупывая почву.

Он с удовольствием наблюдал, как Соланж с аппетитом ест все, что он заказал.

Она в ответ пожала плечами, показывая, что мечты об этом нереальны:

— Очень далеко…

И соответствующий жест подкрепила французской фразой:

— C'esttres loin…

Для нее это было решающим аргументом.

— Да нет. Не так уж это далеко.

— А ты? После война опять Арвар? — Может быть…

Сэм не знал, продолжит ли он теперь учебу в университете. Может, все-таки стоит попробовать себя на актерском поприще? — задумывался он.

На привалах, в окопах они с Артуром много об этом говорили. Тогда университет казался чем-то очень важным, но трудно было предугадать, как псе сложится после возвращения домой. Многое может измениться.

— Я хочу быть актером…

Ему хотелось увидеть ее реакцию. Соланж заинтересовалась.

— Актером? — переспросила она, а потом кивнула в знак одобрения.

Сэм просиял и чуть не расцеловал ее. Для Соланж, правда, причина его радости была не совсем понятна.

Он заказал вазу фруктов; их Соланж не ела уже несколько месяцев. Щедрость Сэма смущала ее, но в то же время казалась очень естественной, словно они были старыми друзьями. Не верилось, что это всего лишь второй совместный ужин.

Их дружба расцвела. Они регулярно встречались, гуляли вдоль Сены, заходили в маленькие бистро и кафе поговорить, перекусить или посидеть молча, держась за руки.

Сэм в те дни почти не виделся с Артуром, а когда наконец встретился с ним за завтраком, услышал новости, которые ему совсем не понравились.

Спустя два дня после победного парада на Елисейских полях войска под командованием генерала Патона форсировали реку Мез, а еще через неделю заняли город Мец на реке Мозель, вплотную приблизившись к границам Бельгии. Было маловероятно, что их полку дадут долго прохлаждаться в Париже. 3 сентября Брюссель и Антверпен освободили британские войска.

— Вот увидишь, Сэм, нас точно опять пошлют на фронт, — мрачно заметил Артур за кофе.

Сэм знал, что он прав, и приходил в отчаяние при одни!! мысли, что придется расстаться с Соланж.

В день взятия Брюсселя англичанами он пришел к ней в комнату, осторожно снял с нее старенькое синее платье, доставшееся Соланж от матери, и впервые овладел ею. К своему изумлению и радости, Сэм обнаружил, что она девственница. Он осушал поцелуями слезы счастья на ее щеках, когда она лежала у него в объятиях. Сэм целовал Соланж и чувствовал, что этой рыжеволосой красавице навсегда отдано его сердце.

— Сэм, я так тебя люблю… — ласково говорила она, старательно произнося слова.

— Я тоже, Соланж… Я тоже…

Мысль о предстоящем расставании была теперь для него невыносима. Он знал, что Соланж тоже будет очень страдать. Она привязалась к нему, стала доверчивой и откровенной, во всем на него полагаясь.

Прошло еще две недели, и поступил приказ отправляться на фронт. Война продолжалась, хотя ее конец близился. Никто не сомневался, что скоро вся Европа будет освобождена от фашистов и Германия падет… возможно, даже к Рождеству.

Как-то вечером Сэм повторял это Соланж, страстно лаская ее прекрасное тело. Кожа у нее была атласная, распущенные волосы словно бы лизали плечи и грудь огненными язычками.

— Я люблю тебя, Соланж… Боже мой, как я тебя люблю!

Он никогда не думал, что обретет свою любовь в далеком прекрасном Париже.

— Ты выйдешь за меня, когда кончится война? Глаза ее были полны слез, она ничего не ответила. Потом взглянула на Сэма, и слезинки покатились по ее щекам.

— В чем дело, милая?

Соланж было трудно говорить, тем более на чужом языке.

— На войне все меняется, Сэм…

Он обожал то, как она произносит его имя, обожал ее легкое дыхание, ее манеру говорить, ее запах. Он страстно любил в ней все и чувствовал себя на седьмом небе. Никогда прежде Сэм не переживал эмоций, которые познал с Соланж.

— Ты идти опять в Арвар… после… и… — Она беспомощно пожала плечами. — Ты забудешь Париж.

На самом деле она имела в виду, что Сэм забудет ее. Он в изумлении уставился на свою любимую:

— Ты и вправду думаешь, что я смогу это забыть? Ты и вправду думаешь, что это нечто вроде солдатского спорта? Да я же люблю тебя, черт возьми!

Соланж впервые видела его таким сердитым.

— Я люблю тебя. Понимаешь? Вот что важно! И когда война кончится, я заберу тебя с собой в Штаты. Поедешь?

Соланж медленно кивнула, все еще не в силах поверить, что он действительно намеревается связать с нею свою жизнь навсегда… если, конечно, он останется в живых. Она похолодела при мысли, что Сэм может погибнуть. За годы войны она потеряла всех своих близких, а теперь могла потерять и его. Но она решила не заглядывать так далеко в будущее, а жить сегодняшним днем, наслаждаться близостью Сэма, пока война не разлучила их.

Сэму казалось, что его душу рвут на части.

В день их отправки на фронт Соланж пришла попрощаться, но ни она, ни Сэм не могли произнести ни слова от слез, душивших обоих. Артур никогда не видел друга таким подавленным и несчастным, как в тот день, когда маршевые колонны шли через пригороды Парижа. Сэм старался заставить себя не оборачиваться, он не мог смотреть, как она, глядя им вслед, рыдает. Временами у него появлялись мысли о дезертирстве, и они приводили его в ужас, заставляя страдать еще сильнее.

Когда они достигли Арденн, Сэм сражался еще более самоотверженно, чем прежде, словно мог этим ускорить возвращение к Соланж, а потом, вместе с ней, — домой.

Но к исходу сентября мечты об окончании войны к Рождеству стали таять. Немцы оказались не так слабы, как все думали, они дрались с отчаянием обреченных. Лишь в конце октября был взят Ахен, его освобождение снова пробудило определенные надежды у Сэма, Артура и их товарищей. С Арпемом дело обстояло сложнее, кроме того, наступила зима — пронизывающие ветры и холода напомнили Сэму и Артуру предыдущую зиму, проведенную в горах Италии.

С октября по декабрь им пришлось сражаться в трудных условиях, увязая в грязи и снегу. Гитлер бросал в бой все новые танковые бригады; казалось, бронированные волны будут накатываться без конца.

— Господи, когда же все это кончится? — вздыхал Сэм по вечерам, когда они, окоченевшие от холода, сидели в темноте.

Артур прежде не видел друга таким надломленным. Он говорил только о праздновании Рождества с Соланж, по всем давно стало ясно, что этим надеждам не суждено сбыться.

10 декабря началась решающая битва за Арденны. Целую неделю шли ожесточенные бои. Лишь двадцать третьего числа удалось отбросить немцев назад, но даже тогда победа союзников казалась далекой. Особенно удручающим явилось известие о расстреле немцами 17 декабря в городке Мальмеди девяноста военнопленных, эта жестокая акция была нарушением всякой военной этики, если таковая вообще существовала на этой кровавой бойне.

В рождественский сочельник Артур и Сэм сидели рядом в засыпанном снегом окопе, пытаясь не замерзнуть, и делились пайком.

— Не знаю, Артур… По-моему, в прошлом году индейка была лучше. Видно, придется заменить повара…

Сэм шутил по привычке, но глаза у него остекленели от усталости, а на впалых щеках чернела недельная щетина. Он, казалось, постарел на десять лет, с тех пор как покинул Париж, может быть, потому, что теперь у него появилось то, что он боялся потерять.

Их сержанта убили в Арденнах, и Сэм вдруг затосковал по нему… по Соланж… даже по сестре, которая по-прежнему ничего не писала.

— Интересно, что делает сейчас Соланж? — задумчиво произнес Сэм.

Артур бы улыбнулся, если бы замерзшие губы повиновались ему.

— Наверное, думает о тебе, счастливчик ты этакий. Он вспомнил ее удивительную красоту и снова пожалел, что не проявил тогда настойчивости, в ту первую встречу. В конце концов, он говорил по-французски, может быть, он смог бы покорить ее… Но Артур тут же одернул себя. Теперь она была девушкой Сэма, и этим все было сказано.

— Хочешь шоколадное пирожное?.. Сам протянул кусочек твердого как камень печенья, которое носил в кармане куртки целую неделю. Артур, скривившись, отказался.

— А-а, ты предпочитаешь суфле со взбитыми сливками?

Ладно, съем это сам, я не такой разборчивый.

— Кончай, а то у меня от голода начинаются рези в желудке.

Но на самом деле они были слишком прозябшими и обессиленными, чтобы хотеть есть; слишком прозябшими, слишком усталыми и слишком угнетенными.

Лишь через два дня немцы дрогнули и начали отступать, и битва за Арденны наконец закончилась. В марте части Ремаген, недалеко от Бонна, переправились через Рейн, а в апреле в Липпштадте соединились с Девятой армией. В Руте в плен было взято триста двадцать пять тысяч немецких солдат и офицеров. Война, похоже, действительно заканчивалась. 25 апреля в Торгау произошла встреча с русскими.

Двумя неделями раньше умер Рузвельт; новость всех огорчила, но солдаты были полны решимости победить и скорее вернуться домой. Началась битва за Берлин, и 2 мая в немецкой столице наконец воцарилась тишина.

7 мая Германия капитулировала. Артур и Сэм глядели друг на друга, не стесняясь слез. Неужели все кончилось? Не сон ли это? Они прошли Северную Африку, Италию, Францию, Германию. Казалось, что позади полмира, полмира, в освобождении которого есть и их заслуга.

— Боже мой, Сэм… — прошептал Артур, когда они услышали сообщение. — Война кончилась… Я не могу в это поверить.

Они обнялись как братья, которыми в самом деле стали, а у Сэма мелькнуло чувство сожаления, что такая минута больше никогда не повторится, но в следующее мгновение он все же был благодарен за это судьбе. Он подбросил в воздух каску и радостно закричал…

Домой! Сэм собирался выполнить данное Соланж восемь месяцев назад обещание забрать ее с собой.

Глава 3

Командование дало ему три дня перед отправкой на пароходе в Штаты, и Сэм тут же помчался в Париж. За время их разлуки Соланж ничуть не изменилась, может быть, стала только красивее. Увидя его живым и невредимым, она испытала огромную радость и облегчение. Три дня пролетели для влюбленных незаметно. Когда Сэм садился в поезд, чтобы снова вернуться в Берлин, Соланж дала волю слезам Он хотел оформить с ней брак до отъезда из Парижа, но на это потребовалось бы слишком много бюрократических формальностей, легче было им пожениться в Штатах.

Сэм пообещал, что к концу лета организует ее переезд.

Для начала надо было заработать хоть немного денег. Он уже решил не возвращаться в Гарвард, а попробовать себя на актерском поприще. Деньги требовались прежде всего для оплаты ее билета и устройства на новом месте.

Сэм хотел, чтобы Соланж прибыла из Франции с туристической визой, тогда брак можно было бы оформить сразу после ее приезда. Он строил радужные планы, но предстоящая пара месяцев ожидания казалась ему вечностью.

Артур уговорил друга поселиться в Нью-Йорке у него, пока тот не найдет себе квартиру. На это тоже требовалось время, — Не плачь, моя радость, — утешал Сэм любимую, когда они прощались на перроне вокзала. — Обещаю… не позже сентября мы будем вместе.

Он надеялся, что за это время сумеет все организовать и соберет достаточную сумму денег на ее содержание. Сэму было двадцать три года, он пережил войну, и весь мир был у его ног.

— Я люблю тебя, Сэм! — крикнула Соланж, когда поезд тронулся, и махала до тех пор, пока эшелон не пропал из виду.

— Красивая у тебя девушка, рядовой, — заметил с восхищением сержант — сосед по купе, когда они заняли места, но Сэм в ответ только сдержанно кивнул.

Ему не хотелось ни с кем обсуждать Соланж и не особенно нравилось, что другие солдаты на нее глазели. Она была очень красивой молодой женщиной, однако принадлежала теперь только ему.

Поезд прибыл в Берлин в полночь, и Сэм направился к месту расположения своей части на поиски Артура. Артур, который предпочитал пышных блондинок, не скучал в одиночестве.

Не дождавшись в тот вечер возвращения Артура, Сэм лег, мечтая о своей невесте, размышляя об их будущей совместной жизни в Нью-Йорке. На короткий миг он забылся тревожным сном, не и состоянии забыть заплаканное лицо Соланж.

Спустя дна дня Сэм покинул Германию. Артур но графику должен был отправиться домой двумя неделями позже.

Прибыв и Форт Дикс, штат Нью-Джерси, Сэм демобилизовался и поездом направился в Нью-Йорк.

Очутившись на вокзале Пенп-Стейшн, он почувствовал себя словно на другой планете. После трех лет, проведенных в кровавой мясорубке войны, трех лет сражений, лишений, потери товарищей, невероятным казалось снова быть дома и видеть кругом нормальную жизнь. Сэм вдруг почувствовал себя чужим, никак не мог привыкнуть к нормальной жизни н особенно остро тосковал по Артуру и Соланж.

Остановился Сэм в маленькой гостинице в Вест-Сайде; ежедневно он обивал пороги антрепренеров и театральных студий, искал работу, которая позволила бы свести концы с концами. При демобилизации ему выдали пособие в размере ста пятидесяти четырех долларов, но эта сумма быстро таяла.

К счастью, спустя две недели прибыл Артур, и Сэм смог поселиться с ним и его матерью — до этого он не хотел ее беспокоить. Радовала не только экономия денег на жилье, но и то, что наконец можно было с кем-то поговорить по душам. Перед сном они с Артуром болтали часами, как дети. Мать Артура укоризненно качала головой, когда молодые люди опаздывали к завтраку. Казалось, что она считает виновным в войне Сэма, думает, что они там, в Европе, неплохо развлекались и долго не возвращались, чтобы нарочно заставить ее волноваться.

Сэм чувствовал, что был для нее постоянным печальным напоминанием о трудных временах, и поэтому испытал облегчение, когда Артур нашел себе отдельную квартиру и предложил переехать к нему.

Сэм в то время уже работал официантом в ресторане Кларка на Третьей авеню и поступил в театральное училище на Тридцать девятой улице. Он продолжал наведываться в театры и актерские агентства, однако никаких предложений пока не получал. Сэм начинал уже думать, не было ли все это бесплодной мечтой, когда наконец его пригласили на прослушивание в один из театров.

Роль ему не дали, но все же у него появилась надежда, что рано или поздно он достигнет своей цели. Сэм сумел понять свои недостатки, обсудил их со своим педагогом и после прослушивания в конце июля в другом театре получил эпизодическую роль, о чем с гордостью сообщил в письме Соланж.

В сентябре он наконец послал ей сумму, необходимую на переезд в Америку. Денег было достаточно, чтобы купить билет на пароход и приобрести кое-что из одежды. Сэм честно написал, что жить они будут пока на его официантскую зарплату и чаевые и какое-то время им придется нелегко. Однако по-прежнему был преисполнен решимости создать семью с Соланж.

Она прибыла 26 сентября туристическим классом на пароходе «De Grasse», который пока единственный после войны совершал рейсы между Гавром и Нью-Йорком. Сэм с причала разглядывал в бинокль, одолженный у Артура, палубы, изучал каждую женщину и на мгновение впал в панику, подумав, что непредвиденные обстоятельства помешали Соланж прибыть в Америку… Но вот на нижней палубе увидел белое платье, маленькую белую шляпку, рыжие волосы, которые так любил, и лицо, по которому так истосковался. Он неистово замахал, но на пристани было слишком много встречающих, и она, конечно, не могла его заметить.

Ему пришлось ждать довольно долго, прежде чем Соланж прошла таможенный досмотр. Сэм просто изнывал от нетерпения. Погода выдалась солнечная, теплая, в порту дул легкий бриз. День был идеальным для встречи влюбленных, хотя никакие природные катаклизмы не могли бы омрачить их радости.

И вот наконец Соланж порхнула к нему в объятия. Шляпка съехала набок, слезы текли по щекам, а Сэм целовал ее, обнимал, плакал и смеялся от радости и облегчения. Он так давно ждал этой минуты.

— Боже мой, Соланж, как же я тебя люблю! Страсть Сэма, так долго сдерживаемая, прорвалась наружу, словно лава из кратера вулкана.

Он не мог оторваться от Соланж ни на минуту, в первые дни после ее приезда пропустил большую часть занятий по актерскому мастерству и с трудом заставлял себя ежедневно в пять вечера идти на работу.

Сэм нашел дешевую однокомнатную квартиру в районе Сороковых улиц, под железнодорожным мостом, там они и поселились, и каждый вечер, независимо от погоды, Соланж провожала его на работу. В полтретьего ночи Сэм возвращался, приносил продукты, а она всегда его ждала.

Они сначала утоляли свое желание, потом голод — иногда в четыре утра.

Наконец на Рождество Соланж категорически заявила, что он должен серьезно подумать о своей карьере актера, а не растрачивать свои силы на никчемную работу. Сэму это еще казалось отдаленной мечтой, она же верила в него и хотела, чтобы он занялся любимым делом. Иногда Соланж ходила с ним на занятия и сидела в уголке, зачарованная его талантом. Однако педагог был строг к своему ученику и требовал от Сэма полной отдачи. По утрам Сэм читал пьесы и готовился к прослушиваниям.

Время от времени они виделись с Артуром, но не так часто, как Сэму бы хотелось. Встречаться друзьям было сложно, потому что Сэм вечерами работал, а у Артура появилась постоянная девушка. Звали ее Марджори. До войны она окончила Вассарский колледж, говорила в нос, имела гладкие светлые волосы и носила прическу «под пажа». Сэм ей не слишком нравился, она всегда находила повод, чтобы напомнить, что он работает официантом.

Более того, Марджори демонстративно игнорировала Соланж, чем ставила в неловкое положение Артура. В разговорах с ним она всегда пренебрежительно отзывалась о Сэме и Соланж. Ее не трогали ни рассказы Артура о войне, ни факт, что Соланж пережила оккупацию Франции и потеряла всю семью.

Сама Марджори в годы войны работала в Красном Кресте и Молодежной Лиге и считала это гораздо более достойным уважения. По ее поведению становилось очевидно, что в свои двадцать восемь лет она ужасно боится остаться старой девой. После войны многие девушки утверждали, что они бы давно вышли замуж, если бы все лучшие кавалеры не были за океаном. Вот и Марджори прилагала все усилия, чтобы стать замужней женщиной.

Но Артур, у которого были свои проблемы, не торопился делать ей предложение. Его мать хворала, кроме того, она не хотела, чтобы сын женился на Марджори. Вопрос был не в возможных материальных затруднениях — Артур вернулся в свою прежнюю юридическую фирму и хорошо зарабатывал, но миссис Паттерсон считала, что ее сын мог найти себе другую невесту, помоложе… или вообще подождать с женитьбой.

Сэм видел, что представляет собой миссис Паттерсон, когда жил с ними, и сожалел, что Артур позволяет вмешиваться в свои личные дела. Мать хотела владеть им безраздельно, держаться за него, жить его жизнью, а в его подругах и даже друзьях видела соперников. Она хотела, чтобы сын чувствовал себя виноватым за каждую минуту, проведенную вдали от нее.

— Le courage lui manque, — как-то сказала об Артуре Соланж, когда они с Сэмом болтали за очередным ночным ужином. — У него… нет… характер… — Она обрадовалась, что нашла нужное слово. — Нет сердце… нет… смелость.

— Сердце у него есть, Соланж, и очень хорошее, — встал на защиту друга Сэм. — Он просто не такой пробивной, каким мог бы быть.

«Да и мать держит его как в тисках», — добавил он мысленно.

— Voila, — согласилась Соланж. — Нет смелость. Он должен жениться на Марджори, если хочет, или сказать an revoir, или, может быть, — сказала она озорно, — должен пороть ее…

Сэм рассмеялся — он не мог с этим не согласиться.

— ..И он должен сказать своей мамаша… merde!

Сэм расхохотался. Они с Соланж прекрасно понимали друг друга в любой ситуации, в какую бы ни попадали, по большинству вопросов их точки зрения совпадали. У Соланж было золотое сердце, она, искренне преданная Сэму, в то же время очень хорошо относилась к Артуру, что для Сэма много значило.

Артур был свидетелем на их бракосочетании, состоявшемся в городской ратуше через три дня после прибытия Соланж, и занялся оформлением се документов. Она звала его своим grand fierc, старшим братом, и проникновенно глядела на него своими огромными зелеными глазами. Артур относился к ней с симпатией и нежностью.

В конце концов Марджори добилась своего, и весной 1946 года в Филадельфии, откуда она была родом, состоялась «скромная» свадьба. По мнению Сэма, которого он, правда, не высказывал другу, Артур променял одну женщину со сложным характером на другую — с не менее сложным.

Мать Артура плохо себя чувствовала и по совету доктора не поехала в Филадельфию на бракосочетание сына. Соланж и Сэм тоже не поехали, будто бы из-за того, что это всего лишь маленькое семейное торжество в узком кругу, на которое Марджори пригласила только своих ближайших друзей. Потом, это слишком далеко… слишком сложно… им наверняка не понравится… Но все это были отговорки, потому что Соланж видела объявление в газетах, где речь шла о пышном венчании в епископальной церкви Святого Петра в Филадельфии с участием пятисот гостей и о роскошном приеме в Филадельфийском клубе. Артур тоже заметил это объявление и молился, чтобы Уокеры не обратили на него внимания, потому что он испытывал чувство вины перед своими друзьями.

— Это нехорошо с его стороны, Сэм. Соланж было обидно за мужа, но Сэм, похоже, отнесся к такому поступку на удивление снисходительно.

— Это вина Марджори, а не его.

— Quand meme…

И все-таки… это только подтверждало слова Соланж. У Артура не было характера, и Сэм подозревал, что Марджори может серьезно осложнить их дружбу.

Так все н получилось.

Они с Артуром иногда днем встречались и где-нибудь перекусывали вместе, порой в обществе Соланж, но Марджори никогда с ними не обедала. Теперь, чувствуя, что обручальное кольцо плотно сидит у нее на пальце, она объявила, что собирается изучать право и не намерена в ближайшее время заводить детей, Артур опешил от такого заявления супруги. Он надеялся завести детей как можно скорее, и Марджори до самой свадьбы полностью с ним в этом соглашалась.

Однако у Сэма и Соланж было достаточно своих забот.

Соланж буквально жила делами мужа и постоянно уговаривала его серьезнее относиться к актерской карьере. К осени 1947 года она знала уже все спектакли на Бродвее, прокрадывалась на репетиции и читала все статьи и заметки о театре, которые ей только попадались. Сэм тем временем ежедневно посещал занятия в театральном училище и ходил на все прослушивания, о которые только ему становилось известно. Их совместные усилия принесли плоды раньше, чем они ожидали.

Великий перелом наступил для Сэма сразу после Рождества. Он получил ведущую роль в спектакле одного из театров и имел очень хорошие рецензии и отзывы критиков. Спектакль через четыре с половиной месяца сняли, но опыт работы в нем был бесценным.

Летом Сэм играл в театре города Стокбридж, штат Массачусетс, и, будучи там, решил навестить сестру. Ему стало стыдно, что за целых три года, прошедших с окончания войны, он ни разу не попытался найти ее. Соланж даже упрекала его за отсутствие родственных чувств, пока сама не познакомилась с Эйлен и Джеком Джоунс и не поняла, почему муж игнорирует свою сестру.

Сэм разыскал ее благодаря старым соседям. Эйлен жила на грязной улице в беднейшем пригороде Бостона и была замужем за бывшим моряком, который для начала угостил шурина и его супругу изрядной порцией похабных анекдотов. Сама Эйлен, когда они сидели у нее в гостиной, говорила мало и, похоже, была сильно пьяна. Волосы у нее были, как и прежде, обесцвечены, но у корней уже отрастали темные; платье так плотно облегало фигуру, что с таким же успехом она могла бы не надевать ничего и этим явно порадовала бы своего мужа. Трудно было предположить между ней и Сэмом даже отдаленное родство.

Окончание визита и Соланж, и Сэм восприняли с облегчением. Когда они вышли от Джоунсов, Сэм глубоко вздохнул и посмотрел на жену с улыбкой, в которой сквозили грусть и разочарование.

— Ну вот, дорогая, теперь ты видела, что представляет собой моя сестра.

— Я не понимаю… как такое могло с ней случиться? — изумилась Соланж, которая с возрастом только хорошела и одевалась очень красиво, несмотря на их стесненность в средствах. Ее саму можно было принять за актрису или за преуспевающую манекенщицу.

— Она всегда была такая, — объяснил Сэм. — Мы никогда не ладили. — И со вздохом добавил:

— Честно говоря, я никогда ее не любил.

— Как это плохо!

Бостон они покидали с чувством облегчения, зная, что отсутствие общения с Эйлен — это не такая уж большая потеря.

Зато о том, что контакты с Артуром стали гораздо реже, оба, безусловно, жалели. Один раз за лето он приехал посмотреть спектакль, и игра Сэма его очень впечатлила. Он, конечно, извинялся за Марджори, которая якобы очень плохо себя чувствовала и поэтому не смогла приехать, но на самом деле она отправилась к родителям в их загородный дом под Филадельфией. С осени Марджори приступала к занятиям на юридическом факультете Колумбийского университета и хотела отдохнуть перед началом учебного года. Конечно же, Соланж и Сэм не стали ни о чем расспрашивать.

Однако в сентябре Артур и Марджори отошли на второй план. Сэм получил свою первую значительную роль. Соланж на радостях купила бутылку шампанского, которую они и выпили вдвоем, преисполненные надежд на будущее.

Это была главная роль в пьесе «Дикость», обещавшей стать гвоздем сезона на Бродвее. Роль была как будто специально написана для Сэма — и режиссер не сомневался в его успехе. Артур проследил за оформлением контрактов, Сэм предупредил в ресторане, что с осени уже не будет у них работать, и с энтузиазмом приступил к репетициям. Спектакль имел богатых спонсоров и ставился одним из лучших режиссеров Бродвея. Карьера Сэма Уокера имела блестящее начало: в ту зиму ему предстояло играть вместе с такими знаменитостями, как Рекс Харрисон, Генри Фонда, Дэвид Уэйн и Энн Джексон. Это был год, который мог стать решающим в его жизни.

Чтобы отметить такое событие, Артур пригласил Сэма и Соланж на ленч в ресторан «21». Он объяснил, что у Марджори много занятий в университете, поэтому она не могла присутствовать. Соланж поделилась с Артуром новостью, с которой ночью уже познакомила мужа и от которой тот пришел в совершенный восторг. Свершилось долгожданное событие — Соланж ждала ребенка. Он должен был родиться в апреле, а к тому времени Сэм успеет утвердить себя в спектакле.

Все складывалось просто великолепно. Артур за ленчем задумчиво смотрел на своих друзей. Ему было только тридцать два года, но он выглядел гораздо старше своих лет. Он тоже хотел иметь детей, но ко времени окончания юридического факультета Марджори должно будет исполниться тридцать три года, потом она захочет делать карьеру… Артур понимал, что реально ему своих детей не видать, поэтому будущий ребенок Соланж и Сэма казался еще более важным.

— Завидую я вам, ребята!

Он имел в виду не только ребенка, но все, что у них было: взаимную любовь, веру Соланж в талант мужа. Для них все только начиналось. Сэму было двадцать шесть лет, а Соланж двадцать три, хотя с их первой встречи в освобожденном Париже минуло, казалось, много световых лет. Соланж, элегантная и ухоженная, была еще красивее, чем прежде. Казалось, счастье и энтузиазм переполняют ее.

К осени энтузиазм супругов ничуть не уменьшился. Сэм репетировал с утра до ночи, оттачивая роль до совершенства. Домой приходил усталый, но всегда находил в себе силы для того, чтобы приласкать Соланж, рассказать о труппе и театральных новостях. Его партнершей в спектакле была Барбара Джордж, звезда Бродвея первой величины. Она многому его учила, о чем Сэм говорил Соланж с восторгом.

Премьера состоялась 9 декабря. Рецензии театральных критиков превзошли все ожидания. Трудно было в это поверить… более того — просто невозможно… Но он смог, сумел!

Глава 4

Ребенок родился в счастливый момент их жизни, когда супруги Уокер продолжали упиваться неслыханным успехом Сэма на Бродвее. Складывалось впечатление, что Соланж все превосходно подгадала: роды начались, когда в субботу вечером опустился занавес, а на следующее утро, в десять часов, в «Докторе Хоспитал» на Ист-Энд-авеню появилась на спет девочка с темными, как у отца, волосиками и зелеными, как у мамы, глазами. Сердце Сэма, как только он увидел малышку, было отдано дочурке. Он был безмерно благодарен Соланж, усталой, но гордой, словно она теперь владела каким-то важным секретом, доставшимся ей с большим трудом.

На следующий день первым посетителем был Артур. Глаза его увлажнились, когда он смотрел на новорожденную. Девочку назвали Хилари, Соланж это имя нравилось, хотя выговаривать его ей было трудно. Она так и не освоила звук "х", называла дочь Илари и шептала ей что-то по-французски, когда сестры приносили новорожденную на кормление. Счастливые родители попросили Артура быть крестным, что его очень тронуло, но в качестве крестной вместо Марджори Сэм пригласил свою партнершу по спектаклю, Барбару Джордж.

Крещение состоялось в торжественной обстановке, в кафедральном соборе святого Патрика. На малышке была чудесная кружевная рубашечка, которую крестная купила в магазине Бергдорфа Гудмана, а на Соланж — новая норковая шуба, которую, как и кольцо с бриллиантом, Сэм подарил жене по случаю рождения дочери.

С момента получения им роли в бродвейском спектакле их материальные условия значительно улучшились, они переехали в более просторную квартиру на Лексингтон-авеню — не шикарную, но все-таки трехкомнатную: там была детская, выходившая окном на маленький скверик, уютная спальня Сэма и Соланж и гостиная, достаточно большая, чтобы принимать друзей. К ним теперь частенько кто-то заходил, преимущественно это были актеры, новые товарищи Сэма по труппе. Соланж не возражала против их визитов, наоборот, это ей нравилось.

Спектакль шел весь год и был снят лишь после Рождества 1949 года. В течение следующего месяца Сэм получил множество предложений, и когда он наконец выбрал наиболее подходящее, надо было уже приступать к репетициям и не оставалось времени перевести дух в кругу семьи.

Хилари исполнилось девять месяцев, она то появлялась у Сэма под ногами в ванной, когда он брился, то под столом, за которым он утром пил кофе, и беспрестанно лопотала «да-да-да», чем приводила его в умиление. Он хотел, не особо откладывая, завести еще одного ребенка, надеясь, что будет мальчик, но Соланж предпочитала подождать. Она радовалась маленькой Хилари и считала, что должна уделять ей максимум внимания. Она была заботливой матерью, по Сэма, казалось, любила даже больше, чем до рождения ребенка, — словно ее запасы любви с появлением дочери десятикратно увеличились.

Материнство нисколько не повредило ее внешности. Соланж оставалась потрясающе красивой молодой женщиной; теперь и пресса стала о ней писать как о фантастически привлекательной жене Сэма Уокера. Частенько у нее брали интервью, но она всегда переводила разговор на Сэма и его актерский талант. Критики совершенно с ней соглашались, особенно после премьеры нового спектакля. Он шел на протяжении двух сезонов, когда же был в конце концов снят, Сэм решил немного передохнуть, и они с Соланж отправились на побережье.

Соланж вскоре забеременела. Спустя девять месяцев, в вечер премьеры следующего спектакля Сэма, родилась еще одна девочка, на этот раз рыжеволосая, как ее мама. Соланж пришлось мчаться в больницу в сопровождении Артура сразу после того, как поднялся занавес. Она ужасно жалела, что не посмотрела премьеру, но и так едва дотянула до больницы, по дороге все время сжимала руку Артура, а тот торопил шофера.

Александра появилась на свет через десять минут после их приезда, прямо на каталке, не доезжая до родовой палаты. Малышка громко закричала, появившись на свет, и медперсонал поздравил Соланж с рождением здоровенькой девочки.

Артур пришел ее навестить, как только Соланж поместили в палату, и шутил, что она могла бы уже с малышкой успеть на финал пьесы. Соланж идея понравилась, она сожалела только, что это нереально. В качестве утешения Артур пообещал после спектакля доставить к ней Сэма и уехал, тепло простившись.

Сэм появился в больнице только на следующее утро. Он объяснил, что не мог вырваться с нескончаемого банкета по случаю премьеры, и старался при этом не замечать обиды в глазах жены. Соланж ждала его всю ночь, а он даже не позвонил.

Словно искупая свою вину, Сэм принес ей в подарок великолепный изумрудный браслет, но не смог этим унять ее боль. Соланж пыталась догадаться, где он на самом деле был. Он вообще в последнее время уделял ей мало внимания, объясняя это необходимостью отдавать все свое время спектаклю, и все же… в ее представлении ребенок был гораздо важнее. Однако Сэм говорил только о своей партнерше но спектаклю. Она, похоже, его совершенно очаровала.

Из больницы Соланж и Александру забирал Артур, потому что Сэм был занят на репетиции. Он постоянно отсутствовал, возвращался домой лишь поздно ночью.

Соланж ничего не говорила мужу, тщательно скрывала свои переживания, надеясь, что все образуется. Она сознавала, что в их браке наступили перемены, и начинала чувствовать в душе некую пустоту, причинявшую постоянную боль.

Похоже, лишь Артур это замечал, с ним единственным она могла говорить по душам. У него, правда, были свои проблемы. Он хотел иметь детей, а Марджори не желала об этом и слышать. Осуждая поведение Сэма, Артур считал его круглым дураком, но вслух этого не высказывал, а лишь пытался морально поддержать Соланж во время их частых встреч, обычно происходивших в обеденное время. Артур осуждал Сэма за нечестность по отношению к столь беззаветно любящей жене и нередко жалел, что тогда, в Париже, не проявил большей настойчивости, чем Сэм, но что было толку теперь в этих сожалениях? Соланж принадлежала другому и любила своего мужа.

— А ты, Артур, ты счастлив? — спрашивала она и тут же сама отвечала:

— Нет, конечно же, нет… Я напрасно спрашиваю тебя…

Артур только смотрел на нее тоскливым взглядом. Как можно быть счастливым с женщиной вроде Марджори? Это же просто эгоистичный, честолюбивый айсберг.

— Тебе следовало бы заставить ее родить детей, если ты хочешь их иметь. Время работает против вас.

Соланж сказала это с серьезным видом, но Артур с горечью рассмеялся. Невозможно было заставить Марджори сделать что-то, чего она не хотела. По крайней мере, он не мог этого. Не такой он был человек.

— Невозможно заставить женщину иметь детей, — покачал головой Артур. — В конце концов получится, что и мать несчастна, и дети тоже. Не то что твои.

Хилари и Александра были прелестными малышками, Артур боготворил их. Хилари была темноволосая, как Сэм, и зеленоглазая, а Александра ярко-рыжая и голубоглазая.

Артур улыбнулся Соланж и увидел в ее глазах печаль.

Она знала, как проводит время Сэм — слухи о его похождениях распространялись по Нью-Йорку быстро, да и газеты уделяли ему много внимания.

— Он ужасный глупец. Ему тридцать один год, мир лежит у его ног… и жена у него такая, за которую любой мужчина дал бы отсечь себе правую руку.

— Зачем мне рука? — усмехнулась Соланж. — Мне нужно его сердце, а не рука… или все эти дорогие безделушки. Когда он нашкодит, то непременно приносит украшения с бриллиантами.

— Я в курсе, — нахмурился Артур.

Он по-прежнему давал Сэму рекомендации относительно его финансов и в последнее время настаивал, чтобы тот жил экономнее. Но Сэм его не слушал и упивался успехом: все покупал, покупал и покупал… все только самое лучшее для дочек… меха и ювелирные украшения для жены… одежду для себя и дорогие подарки для любовниц. О нескольких его возлюбленных Артур был осведомлен, но в глубине души надеялся, что Соланж ничего не знает. Но, оказывается, дело обстояло иначе. Ему впервые показалось, что она действительно несчастна.

— Я не знаю, Артур, что мне делать. Устроить ему сцену и сообщить, что знаю обо всем, или тихо сидеть и ждать, когда это закончится. А закончится оно скоро. С Сэмом так всегда… Потом он ко мне возвращается.

Соланж улыбнулась такой улыбкой, за которую Артур многое бы отдал, если бы она предназначалась ему.

— Ты очень разумная женщина, Соланж, в отличие от большинства американок. В этой стране жены сходят с ума, если подозревают мужа в связях на стороне. Они нанимают сыщиков, подают на развод, грызутся за каждую сколько-нибудь ценную вещь…

Соланж лишь улыбнулась на это своей легкой, мудрой улыбкой, которая как-то не вязалась с ее юной внешностью.

— Мне не нужны пещи, Артур. Мне нужен только мой муж.

Было очевидно, что она его боготворит. Артур в очередной раз позавидовал своему другу. Он всегда задавал себе вопрос: что бы случилось, если бы тогда, в Париже, он осмелился заговорить с Соланж в тот день, на рю д'Арколь?.. Что, если?.. Этот глупый, лишенный смысла вопрос не даст ему покоя всю жизнь. «Везет же паршивцу, — думал о друге Артур. — Он сам не понимает, как ему везет!»

— Я полагаю, что он опять успокоится, — вздохнула Соланж и допила вино. — Теперь каждая его новая партнерша — это маленькая проблема, но в конце концов он устает от них. Ему нелегко, он всего себя отдает спектаклю… У актера тяжелая жизнь. Театр требует напряжения всех сил.

Соланж, похоже, действительно перила в то, что говорит. Однако Артур покачал головой:

— Нет, это не совсем так. Просто Сэм избалован. Избалован успехом, женщинами… и тобой, Соланж. По-моему, он для тебя чуть ли не бог, честное слово.

— Он… для меня… Он для меня все. Она устремила на Артура взгляд своих выразительных глаз. Ее слова задели его за живое.

— Ну тогда сиди и жди, пока он вернется. Он просто играет, Соланж. Пока ты относишься к этому с пониманием, это не так уж серьезно.

Соланж кивнула. Это был хороший совет. Она всегда была готова потерпеть, была готова скорее погибнуть, чем потерять его.

В результате очередной роман Сэма затянулся на целых шесть месяцев и закончился попыткой самоубийства его партнерши, после чего она оставила роль «по состоянию здоровья», и жизнь Сэма вошла в норму.

Соланж почувствовала большое облегчение. Угроза миновала, хотя и оставила неприятный осадок. Шел уже 1954 год, Сэм играл в спектакле еще целый сезон, вернувшись, как и прежде бывало, к жене и детям. Ни одна пьеса из тех, в которых он играл, не шла так долго, и, когда ее сняли, и Сэму, и Соланж было грустно.

На лето они с дочерьми отправились в Европу, в Сан-Тропе. Сэм давно об этом мечтал. Он там был во время войны, правда, всего один день и всегда хотел еще раз побывать на этом курорте.

Артуру они послали открытку из Сан-Тропе, а потом еще одну, из Канн, затем совершили экскурсию в Париж, и Соланж показала дочерям, где жила, будучи ребенком. Для Соланж это было сентиментальное путешествие в прошлое — спустя девять лет после переезда в Америку ее посетили как печальные, так и радостные воспоминания.

Хилари исполнилось пять лет, и Соланж надеялась, что поездка доставит ей удовольствие, Александра же еще была слишком маленькой, чтобы понять, куда она отправляется. Для помощи с детьми в путешествие специально взяли няню.

Это было несравнимо с тем, как Соланж покидала Францию в 1945-м — с билетом третьего класса и суммой денег, которой едва хватило на еду. Тогда у нее было три платья, две пары туфель, шляпка и поношенное пальтишко, доставшееся от матери. Теперь же чемоданы были битком набиты дорогой одеждой. Приплыли они во Францию первым классом, на лайнере «Liberte», в Париже остановились в отеле «Ритц». Сэм попел жену за покупками в магазины «Живанши», «Шанель» и «Диор», у «Картье» выбрал ей в подарок изящный браслет с бриллиантами.

— Но он мне не нужен, Сэм! — смеясь, протестовала Соланж, когда он надевал браслет ей на руку.

Сэм опять был сердечным и баловал супругу так, словно хотел заново покорить ее.

За последние годы он запел некоторые дорогостоящие привычки, и это беспокоило Соланж. Она, как и Артур, уговаривала его начать откладывать деньги на детей.

— Нет, Соланж, такой женщины, которой был бы не нужен бриллиантовый браслет, — возразил Сэм.

— Но у меня их уже три! — Она с улыбкой отдернула руку и покачала головой:

— Non, cheri! Je ne Ie veiix pas! He стоит так разбрасываться деньгами.

Сэм взглянул на нее с легким раздражением.

— Ты говорить, как Артур.

— Но он прав. Нам пора задуматься о будущем девочек.

— Хорошо. — Сэм указал продавщице на другой браслет, лежавший на черной бархатной витрине. — Мы возьмем оба.

— Ah, non, Sam! Quand meme voyons! Вернувшись в Париж, Соланж снова перешла на французский, ее радовало, что и Хилари свободно общается на этом языке. С девочками она говорила только по-французски, поэтому старшая дочь совершенно свободно говорила на двух языках. Александра пока только что-то лопотала на своем, одной ей понятном языке.

Соланж не забывала свою родину, и ей было приятно снова посетить Францию. Многие места будили воспоминания, согревая душу. Когда они вечером гуляли по Вандомской площади, на которой стоит статуя Наполеона, сердце Соланж переполнял такой восторг, которого она не испытывала с момента, как покинула Париж.

В первый вечер они ужинали «У Максима», а на другой день — в «Тур д'Аржан». Перед отъездом из Парижа Сэм в придачу к бриллиантовым браслетам подарил жене еще и кольцо. Соланж пыталась возражать, но знала, что это бесполезно.

Когда они плыли обратно в Штаты, она думала, каким приятным получилось это путешествие. Хорошо было повидать родину и хорошо было вернуться домой. Ее домом теперь был Нью-Йорк, где она прожила девять лет и к которому успела привязаться. Их новая квартира с прекрасным видом на реку располагалась на Саттон-Плейс. По соседству была квартира Мэрилин Монро, которая знала Сэма по артистическому кругу. Соланж иногда видела их вместе, но ей и в голову не приходило ревновать мужа к этой женщине. Ей Мэрилин очень нравилась. Когда та твердила, что ей самой следует играть в кино, Соланж только смеялась в ответ.

— Хватит и одной звезды в семье! — всегда говорила она с милым французским акцентом.

Осенью Сэму предложили роль в новой пьесе, но он от нее отказался — счел недостаточно интересной для себя. А потом, неожиданно для всех, согласился сняться в кино. Они отправились в Голливуд, показавшийся Соланж совершенно удивительным местом, заполненным странными людьми, которые не ощущают разницу между реальной жизнью и фантазией. Поселились они в бунгало отеля «Беверли-Хиллз», девочки с няней жили по соседству с родителями.

Целый год их существование было совершенно оторванным от действительности. Соланж фильм, в котором снялся муж, понравился, но сам Сэм не был удовлетворен результатом работы. Они вернулись в Нью-Йорк, и в январе 1956 года Сэм приступил к репетициям новой пьесы — опять с головой ушел в работу, а через два месяца завел роман со своей партнершей — исполнительницей главной женской роли.

На этот раз Соланж была по-настоящему рассержена.

Она регулярно виделась с Артуром и чаще, чем бы того хотела, выплакивалась на его плече.

Артуру самому было несладко — он испытывал жуткое одиночество. Марджори постоянно где-то пропадала по делам, а его мать умерла, пока Уокеры находились в Калифорнии. Соланж тоже сильно страдала. Сэм все отрицал, но ей было еще больнее от его ласк. Он делал ей дорогие подарки и, когда чувствовал угрызения совести, был особенно ласков с дочерьми.

— Почему? Почему ты мне такое устраиваешь? — спросила она однажды утром за завтраком, указывая на колонку сплетен в газете.

— Ты опять начинаешь фантазировать, Соланж. Ты так делаешь каждый раз, когда я начинаю работать над очередным спектаклем.

— Да ну тебя… — Она швырнула газету в корзину для мусора. — Все потому, что ты спишь со своими партнершами каждый раз, когда начинаешь работать над очередным спектаклем. Это что — тоже часть твоей работы? А не мог бы тебя в этом выручить кто-нибудь другой? Например, твой дублер? Пусть это будет его обязанностью!

Сэм рассмеялся, привлек ее к себе, посадил на колени и уткнулся носом в копну роскошных рыжих волос, которые так ему нравились:

— Глупышка, я же тебя люблю.

— Не надо называть меня глупышкой. Я вас раскусила, мистер Уокер. Вам больше не удастся водить меня за нос. Никогда!

Она погрозила ему пальцем, но вообще-то Соланж ему всегда прощала. Сэм иногда напивался и, приходя домой в таком состоянии, порой бывал груб и даже жесток. Однако Соланж не в состоянии была долго сердиться на него, потому что слишком сильно его любила. Слишком сильно и слишком бескорыстно, как говорил Артур, и, может быть, он был прав. Единственно, что Соланж хотела бы изменить в муже, — увлечение женщинами. С остальным она вполне могла мириться.

Весной Соланж снова забеременела; ребенок родился сразу после Рождества, когда Сэм находился в Калифорнии. Это опять была девочка, которую назвали Меган. Сопровождал Соланж в больницу и в этот раз Артур.

Только через два дня после рождения дочери ей удалось разыскать супруга. Благодаря многочисленным слухам она знала, чем тот занимается в Голливуде. Чаша ее терпения переполнилась, о чем она и заявила Сэму после того, как он возвратился в Нью-Йорк. Соланж даже пригрозила разводом, хотя она очень хотела сохранить семью.

— Ты позоришь меня перед всем миром… делаешь из меня дуру и хочешь, чтобы я сидела и молчала. Я требую развода, Сэм.

— Ты с ума сошла! Это все плод твоей фантазии. С кем ты опять говорила? С Артуром?

Сэм старался не подавать виду, но на самом деле расстроился.

— Артур тут ни при чем. Достаточно почитать газеты. О тебе пишут все кому не лень. Что ни год, что ни месяц, что ни фильм, что ни спектакль — то новая актриса, новая театральная партнерша, новая женщина. Все это продолжается слишком долго. Ты все развлекаешься и настолько занят самим собой, что считаешь свое поведение нормальным, считаешь, что можешь это себе позволить. Что ж, о'кей, но я, наверное, тоже могу себе кое-что позволить — позволить иметь мужа, который меня любит и сохраняет мне верность.

— А ты?..

Сэм решил, что лучшая защита — это нападение, и заговорил об Артуре, хотя прекрасно знал, что упрекнуть ни жену, ни друга ему не в чем.

— Как насчет твоих частых ленчей с Артуром?

— Мне больше не с кем говорить. Он по крайней мере не станет потом звонить журналистам и пересказывать им мои слова.

Сэм знал, что она права, и возразить ему было нечего.

— По крайней мере я могу выплакаться у вето на плече.

— В то время, как он сам льет тебе слезы в суп. Вы самая трогательная пара, о которой я когда-либо слышал. Запомни, Соланж, развод я тебе не дам. Точка. И больше об этом даже не заговаривай.

— Что ж, обойдемся без разговоров…

Соланж впервые решилась на открытую угрозу.

— Вот как?

В голосе Сэма зазвучала нотка удивления, которую он тщательно маскировал, но Соланж ее заметила.

— Достаточно организовать за тобой слежку. Я могла бы уже пятьдесят раз с тобой развестись за это время, уличив в измене.

Он больше ничего не сказал и вышел, хлопнув дверью, а на следующий день опять улетел в Калифорнию. Из-за этого репетиции спектакля были отложены на месяц, но Сэм Уокер стал звездой такой величины, что подобные выходки сходили ему с рук.

Когда он вернулся, Соланж продолжала злиться. Она знала, кого Сэм взял с собой на Западное побережье, и уже была сыта его любовными похождениями по горло.

Сэм приехал из аэропорта поздно ночью. Соланж ждала его. Между ними произошла столь бурная ссора, что даже проснулась Хилари. Комната Александры находилась дальше от родительской, а Меган тогда было только восемь месяцев — она безмятежно спала в своей кроватке. Но Хилари исполнилось восемь лет, и она запомнила все. «Скорую помощь», полицию… вой сирены… неподвижную маму, которую накрыли простыней и унесли на носилках. Запомнила, что говорили вокруг, как плакал отец, когда его уводили. Он даже не заметил, что она стоит в дверях и смотрит. Потом няня позвонила дяде Артуру.

Он приехал очень скоро. Лицо у него застыло, он никак не мог поверить в то, что ему рассказали. Наверное, произошла какая-то ошибка… наверняка… Это невозможно. Он знал, что у них периодически возникали проблемы, но Сэм боготворил жену, и она любила его. Эта любовь зачастую выходила за пределы здравого смысла, это было чувство, которое оставляло след на всех, кто с ними общался", любовь, которая…

Артур просто не мог понять, как такое несчастье могло случиться. Он просидел у них в квартире до самого рассвета.

Утром в дверь негромко постучал швейцар, который принес свежую газету. Артур дрожащей рукой взял ее. Там было все написано… все…

Конец мечты… конец жизни… Сэм убил ее.

Часть II

ХИЛАРИ

Глава 5

Тяжелая дверь камеры с лязгом захлопнулась за Артуром, когда он пришел навестить своего друга. Сэм находился в 17-м отделении на Пятьдесят первой улице, и лишь во второй половине дня Артуру было разрешено свидание.

До того, в течение многих часов, Сэма беспрерывно допрашивали, хотя в этом не было особой необходимости. Он во всем признался, рыдал, глядел в одну точку остекленевшими глазами…

Он помнил каждую минуту той первой встречи в Париже, не понимал, почему это сделал… Помнил, что был пьян… что разозлился в ответ на ее угрозу уйти от него. Но все равно не мог понять, почему так поступил. Ему просто не хотелось ее потерять, и еще она сказала… она сказала…

Сэм в отчаянии уставился на Артура, когда того впустили. Казалось, он смотрит сквозь него.

— Сэм-Голос у Артура был хриплым. Он проплакал все утро-Прикосновение его руки было похоже на попытку отвести друга от края пропасти. Сэм выглядел таким потерянным, что в сердце Артура шевельнулось сострадание. Сэм стоял посреди камеры, на том же месте, где его оставили охранники, и глядел на Артура, но словно бы не видел его.

— Я убил ее, Артур… Я убил ее…

Казалось, у него перед глазами не лицо Артура, а все еще лицо Соланж в тот момент, когда он душил ее… рыжие волосы, которые он так любил… Почему?.. Почему он это сделал? Почему она говорила все эти ужасные вещи? Он невидящим взглядом смотрел на друга, и слезы текли по его лицу.

— Присядь, Сэм… успокойся.

Артур мягко усадил его на один из простых стульев, стоявших по разные стороны узкого, исцарапанного стола.

— Нам надо поговорить…

Сэм как будто не слышал, но поговорить все равно было надо.

— Ты можешь рассказать подробно о том, что произошло?

Сэм лишь тупо смотрел на него. Все было слишком просто.

— Я убил ее.

— Я это знаю, Сэм. Но что произошло до того? Она тебя как-то спровоцировала?..

Артур хотел найти ему хорошего адвоката, но прежде должен был выяснить, за что можно зацепиться защитнику.

— Может, Соланж тебя ударила? Сэм покачал головой, глаза у него были пустые и отсутствующие.

— Она говорила много плохого… очень сердилась. Артур догадывался о причине их ссоры, но все равно решил уточнить:

— Почему она была рассержена?

Сэм уставился в пол, вспоминая охватившее Соланж бешенство. Он никогда не видел ее такой и знал, что сам подал к этому повод, и ни в коем случае не хотел ее потерять. Но все равно потерял… Единственную женщину, которую любил…

Он в отчаянии поднял глаза на Артура:

— Она знала, что у меня опять был роман… но он ничего не значил… как и все прежние…

— Для тебя, Сэм, но не для Соланж, — тихо произнес Артур и напомнил себе, что теперь защищает Сэма, а не его жену.

Сэм в ответ только странно на него посмотрел и надолго замолк.

— Она грозила тебе разводом?

Сэм кивнул, а потом решил выяснить все до конца. Он должен был задать этот вопрос, должен был знать. Ведь это одна из причин, почему он убил Соланж, помимо того, что был пьян и потерял контроль над собой, снова услыхав из уст жены слова о разводе.

— Соланж сказала, что у тебя с ней был роман. Это правда?

Сэм пронзил взглядом друга. Артур печально посмотрел на него:

— А ты сам как думаешь?

— Да я как-то раньше и не думал… Я знаю, что у вас были доверительные отношения… вы часто вместе обедали…

— Но разве она это от тебя скрывала? Как все хорошие юристы, Артур, задавая вопрос, знал на него ответ.

— Нет… Она всегда мне говорила… во всяком случае, я так думаю.

— А тебе не пришло в голову, что Соланж так сказала, чтобы отомстить тебе за всю боль, которую ты ей причинил? Как еще она могла это сделать?

Теперь Сэм это понимал. Но накануне ночью, в приступе гнева, он ей поверил… пришел в ярость и убил ее. К его горлу подступил комок, словно рука тянулась откуда-то изнутри и душила его самого. Сэм знал, что заслужил это, что заслужил смерть за содеянное. Он снова расплакался, Артур обнял его за плечи.

— Что теперь будет с девочками? Сэм в панике посмотрел на Артура. Артур думал об этом все утро.

— Я думаю, у тебя достаточно денег, чтобы обеспечить их пока ты будешь в тюрьме. Дома остались няня и горничная, они присмотрят за дочерьми.

— Сэм, бледный как полотно, спросил:

— А сколько моя защита будет стоить? Соланж уже не вернуть… Артур снова и снова боролся с собственными чувствами. Как мог Сэм совершить такое злодеяние?

Но все же Сэм был его другом, более того, он был почти что его братом. Они плечом к плечу прошагали всю войну, Сэм тащил его на себе по горам, выносил раненого с поля боя под Кассино. Они освобождали Рим и Париж. Париж… Рю д'Арколь, где они впервые ее увидели. Все было очень тесно переплетено. А теперь речь шла не только о Сэме и Соланж, надо было подумать об их дочерях — Хилари. Александре и Меган.

Однако Артур заставил себя вернуться к проблемам и ответить на его вопрос:

— Все зависит от того, кого из адвокатов ты наймешь. Я подумаю, кого тебе рекомендовать. Но следовало бы кого-нибудь из лучших. Процесс предстоит громкий, а симпатии будут на стороне Соланж. Газеты в последние годы много писали о твоих любовных похождениях, Сэм, и это тебе сильно повредит.

Сэм замотал головой.

— Я не хочу никаких адвокатов. Я хочу, чтобы ты меня защищал.

Он взглянул на Артура. Тот содрогнулся, представив себе такую перспективу.

— Я не могу.

Голос Артура отозвался эхом в стенах камеры.

— Почему?

— Потому что я твой Друг. И не занимаюсь уголовными делами.

— Это ничего. Ты — лучший. Я больше никого не хочу, только тебя.

Глаза Сэма наполнились слезами; все это было так ужасно, просто невероятно, и все-таки это была явь. Он сам сделал кошмар явью.

На лбу Артура выступила испарина. Сэм был убийцей женщины, которую Артур боготворил, и после этого быть его защитником? Нет, он не мог.

— Я не думаю, что мог бы за это взяться, Сэм. У меня нет опыта в этой области. Тебе нужен хороший специалист, самый лучший. Не стоит…

Артур готов был расплакаться. Но Сэм умоляюще глядел на него и не отступал:

— Ну пожалуйста. Ради меня, ради девочек… ради Соланж… Пожалуйста…

Ради Соланж? Господи, но он же убил ее. Однако Артур понимал, что Соланж хотела бы, чтобы он выполнил все пожелания Сэма. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, как безумно она любила мужа.

— Нам обоим надо все обдумать, но я убежден, что это было бы ужасной ошибкой. Тебе нужен лучший адвокат по уголовным делам, а не друг, преисполненный к тебе сочувствия. Я не могу! Понимаешь, просто не могу!..

Сэм впервые видел у Артура столь эмоциональную реакцию, но по-прежнему хотел, чтобы тот его защищал.

— Но сейчас, Сэм, важнее судьба девочек. Хочешь ли ты, чтобы я кому-нибудь позвонил?

Сэм подумал и покачал головой. У них были сотни знакомых в театральном мире, но ни с кем их не связывали столь близкие отношения, как с Артуром. У Соланж не было близких подруг. Она полностью посвятила себя детям, мужу и его карьере. У нее никогда не было времени, да и желания общаться с кем-либо другим.

— Слушай, у тебя вообще есть родня?

Артур понимал, что, проведя с другом несколько лет на войне, должен был бы это знать, но в тот момент никак не мог вспомнить. Он знал, что родители Сэма погибли, но сомневался, был ли у него еще кто-нибудь, может быть, какие-то дальние родственники, которые могли бы принять участие в судьбе девочек.

Но Сэм только покачал головой:

— Никого, на кого можно было бы рассчитывать в этом деле. У меня в Бостоне сестра, но, бога ради, не звони ей.

— Почему?

— Я не виделся с ней целую вечность. Она настоящая бродяжка. Забудь про нее.

Но Артур не мог теперь пренебрегать такой информацией. Может, тетя как раз и понадобится девочкам?

— А как ее зовут? Просто на всякий случай. В таких ситуациях не знаешь, что может пригодиться…

— Эйлен. Эйлен Джоунс. Муж у нее отставной моряк, его зовут Джек. Они живут в Чарлстауче. Но поверь мне, они бы тебе не понравились.

Сэм встал, прошелся по камере и глянул в зарешеченное окно.

— Я же не собираюсь приглашать их на уик-энд, в конце концов, но в данной ситуации пренебрегать родственниками не стоит.

У Сэма было три дочери. Две из них — практически еще малышки, и некому было ими заняться, кроме няни, горничной… и Артура…

Сэм снова повернулся к другу:

— А я могу увидеть девочек?

На глазах у него выступили слезы… Его маленькие ангелочки… его малютки… Как он мог оставить их сиротами? Лишил их мамы, мамы, с которой им были бы обеспечены счастливое детство, идеальная жизнь, мамы, которая их обожала, которая всегда была с ними. Это она их всегда целовала, обнимала, купала, укладывала спать, играла, читала им книжки, а теперь…

Одна мысль об их будущем вызывала у него содрогание. Сэм задавал себе вопрос, сможет ли позаботиться о них, когда выйдет на свободу. Но раздумывать об этом не имело смысла. Как бы там ни было, это его долг, ведь, кроме него, у них никого не осталось на свете. Артур посмотрел на него с удивлением:

— Ты действительно хочешь их повидать здесь?

— Нет, наверное, нет… — Сэм говорил едва слышным шепотом. — Я просто думал… Я хотел попробовать объяснить… Хотя бы Хилари…

— Ты сможешь это сделать и потом. Прежде всего надо вытащить тебя отсюда.

— Думаешь, тебе это удастся?

Сэм впервые об этом спросил. Артур не хотел внушать другу ложных надежд.

— Я думаю, у кого-нибудь другого это получилось бы лучше, чем у меня.

— Не важно. Я уже сказал тебе, Артур. Я хочу, чтобы меня защищал только ты.

— Думаю, что это будет нелегко… для любого адвоката… Честно тебе говорю, Сэм.

Артур понимал, что все-таки должен сказать ему правду.

— Тебе придется ссылаться на умопомрачение… состояние аффекта… Ты во всем признался, вопрос ясен, да и за последние пару лет ты заработал себе соответствующую репутацию.

Пришло время признать горькую правду. Артур давно хотел указать Сэму на то, как чертовски глупо тот поступает. Он ненавидел Сэма за боль, причиняемую мм Соланж, но, с другой стороны, они были друзьями, к то муже успех пришел к Сэму так стремительно и был таким бурным, что он, вероятно, просто не сумел с ним совладать. Сэм стал звездой, когда ему еще не было и тридцати. Ему пришлось оправдывать ожидания почитателей, а кроте тога, быть мужем и отцом.

Он заплатил за это высокую цену, но Соланж неизмеримо большую. Многих переживаний и проблем Соланж Сэм просто не замечал, потому что был слишком занят собой и своей карьерой и в последние годы стал эгоцентричным и избалованным.

Даже его дочери это замечали. Александра недавно сказала Артуру:

— Когда папа дома, мы должны о нем заботиться, а то он очень сердится. Нашему папе нужно внимание.

Соланж постоянно им это говорила, объясняя, что не надо досаждать папе, когда он устал, что лучше угостить его чем-нибудь: шоколадкой, фруктами, или спеть ему только что выученную с мамой песенку. Все домашние привыкли во всем потакать папуле.

А теперь девочки потеряли и Соланж, и Сэма. Артур думал об этом всю дорогу, пока ехал к себе в офис. Он по собственной инициативе решил позвонить крестным и выяснить, не проявят ли они интерес к судьбе детей.

Но крестными в основном были известные актеры, выбранные из-за громких имен, и никто из них не выказал участия к детям. Их гораздо больше интересовало, почему Сэм это сделал, сошел ли он с ума, спровоцировала ли его Соланж, когда будет процесс… но никто не спросил, что теперь будет с детьми.

В итоге Артур понял, что рассчитывать на них не приходится. Он решил иметь в виду сестру Сэма, но пока, учитывая сто пожелание, не стал ей звонить.

Затем Артур занялся проверкой банковских счетов Сэма, чтобы сориентироваться в его делах. Их состояние привело его в ужас. Сэм тратил все, что зарабатывал, — главным образом на шикарную жизнь и любовниц. Он взял крупную ссуду в счет будущего гонорара за очередной спектакль, но это не решало проблемы его долгов. Денег едва хватило бы на зарплату няне и горничной в ближайшие несколько месяцев до окончания процесса, Дети оказались в критической ситуации, а Артур вспомнил, что Соланж не один раз об этом заговаривала с мужем. Она всегда хотела, чтобы Сэм подумал о девочках и откладывал деньги на их образование. Но вместо этого он покупал ей драгоценности и шубы, а сколько тратил на других женщин — одному богу известно. Сэм слыл щедрым человеком и никогда не скупился, если был при деньгах.

Но теперь, в итоге, у него осталось десять тысяч долларов в банке и сто тысяч долга. К сожалению, часто оказывается, что о друзьях знаешь слишком мало. Артур сожалел, что в свое время не поговорил с Сэмом более сурово по поводу его денежных дел. Он никогда не предполагал, что Сэм настолько безответствен. Сейчас эта беспечность поставила его детей на грань катастрофы.

Артур попытался поговорить с Марджори, сокрушаясь о судьбе бедных детей, в надежде вызвать в ней сочувствие. Но, к его большому разочарованию, Марджори отнеслась к несчастью в семье Сэма с холодным любопытством, в основном интересуясь подробностями убийства. Она была лишена сострадания.

На протяжении следующих нескольких дней Артур редко виделся с женой, он был целиком занят судьбой Сэма и девочек, отбивался от настырных репортеров, не дававших покоя даже детям, и готовил похороны Соланж — больше некому было это делать.

Похороны были назначены на третий день после трагического происшествия. Два дня гроб был выставлен для прощания, а затем состоялась заупокойная служба. Артур удивился, что пришло столько людей, многие прибыли не только из уважения к Сэму, но и потому, что знали и любили покойную.

— Она была очаровательна… изумительно красива… Сэм не ведал своего счастья… Ей следовало тоже быть актрисой… фотомоделью… Какой великолепной матерью она была… Иметь такую жену — большое везение… Настоящая француженка… Потрясающая женщина… Непонятно, почему он это сделал… Она безумно его любила…

Подобные фразы все звучали и звучали. Артур сидел о первом ряду с девочками и их няней, пытаясь сдержать слезы. Хилари, притихшая и напряженная, сидела рядом с ним. Один раз она подошла к гробу, посмотрела на мать, поцеловала ее и вернулась на свое место, словно парализованная горем и болью утраты, но Артуру прикоснуться к себе не позволила и вообще никого к себе не подпускала. Она только крепко держала за ручку Александру, которая все спрашивала, почему мамуля спит в ящике, покрытом белыми розами. Артур сам заплатил за все цветы. Он не хотел трогать денег Уокеров, хотя речь и шла о похоронах матери девочек.

Александра считала, что Соланж очень похожа на Белоснежку, съевшую отравленное яблоко. Она спрашивала у сестры, когда мама проснется и придет ли папуля поцеловать ее.

— Нет, она так и дальше будет спать, Акси, — шепнула Хилари. В этот момент органист заиграл «Аве, Мария».

— Почему?

— Потому. Помолчи немного, — приструнила Хилари сестренку, крепче сжала ее ладошку и побледнела словно полотно, наблюдая, как мимо проносят гроб с телом матери.

Хилари в молчании стояла, а потом вдруг протянула руку, вытащила две белые розы из огромного венка, покрывавшего крышку гроба, и дала одну Александре. Та стала плакать и шептала, что хочет, чтобы мамуля проснулась, потому что в закрытом ящике нельзя дышать. Казалось, она знает, что ее мама умерла, но не хочет принимать этого к сведению. Даже маленькая Меган разревелась, и няне пришлось вынести ее на улицу.

Стояла солнечная зимняя погода. Казалось, даже природа отдает дань Соланж, провожая ее. Все, что было связано с Соланж, всегда было наполнено светом, цветами и солнцем: огнем пылали ее рыжие волосы, ярко сияли зеленые глаза, теплом дышала мягкая улыбка.

Артур на лимузине отвез детей домой и поехал на кладбище, чтобы проследить за дальнейшей церемонией. Потом он заехал на Рикерс-Айленд навестить Сэма. Он привез ему белую розу, такую же, как Хилари взяла себе и Акси.

Когда Артур входил в камеру — высокий, худой, бледный, в черном костюме, со шляпой в руке, то был похож на посланника Смерти; отчасти он им и был. Сэм посмотрел на друга и содрогнулся.

— Я подумал, что ты захочешь это иметь.

Он протянул розу, и Сэм дрожащими пальцами взял ее.

— Как девочки?

— Неплохо. Хилари опекает сестер. Она как бы взяла на себя роль матери.

Сэм опустился на стул и обхватил голову руками, не выпуская цветка, пахнувшего смертью, печалью и похоронами. Для Сэма больше не существовало радости любви к Соланж, не существовало радости жизни. Он чувствовал, что всему пришел конец.

Это действительно было так. Сэм, лежа в своей камере, днем и ночью думал только о Соланж. Даже дочери казались ему теперь очень далекими. Он задавал себе вопрос: насколько сильно они будут его ненавидеть впоследствии, когда поймут, что он убил их мать? Это сделало бы невозможным какое-либо общение с ними.

Все теперь было окрашено в черный цвет. И жизнь потеряла смысл. Сэм уже говорил это Артуру, считавшему, что прежде всего в данный момент надо думать о девочках. «Но что я могу им дать? — размышлял Сэм. — Свои долги? Свою вину? Свои дурные привычки? Свое беспредельное раскаяние?..» Он был уверен, что дочери никогда не найдут ему оправдания.

— Я думал о твоих детях, Сэм.

Артур откашлялся и, молясь в душе, чтобы у друга не возникло возражений, продолжил:

— Я хотел бы продать все украшения Соланж, чтобы собрать хоть какие-то деньги для девочек, да и тебе потребуется немало на гонорары адвокату, если мне удастся уговорить тебя взять хорошего защитника. Что касается меня, то сам я от тебя ничего не возьму. Нужно будет только компенсировать фирме мое отсутствие.

Артур был далек от мысли заработать на защите Сэма и по-прежнему не имел желания брать на себя роль его адвоката. Сэм убил единственную женщину, которую он когда-либо любил, пожалуй, даже боготворил, и, какими бы ни были тесными узы их дружбы, Артур не считал возможным защитить его. Однако Сэм и слышать не хотел никаких доводов на этот счет.

— Ты согласен?

Сэм повернул к нему бледное небритое лицо:

— Я не возражаю. Если это поможет девочкам, продавай. Тебе нужны ключи от нашего сейфа в банке?

— Я уже их нашел. Соланж все содержала в исключительном порядке.

Сэм лишь кивнул, не в силах ответить. Там не могло не быть порядка — ведь она была необыкновенной женщиной. Но теперь это не имело значения… она покинула их… в том ящике, который на глазах Артура всего пару часов назад опустили в землю. Воспоминание об этом не покидало Артура и создавало вокруг него атмосферу печали, которую Сэм явственно ощущал.

— На этой неделе я этим займусь.

Артур хотел располагать возможно большей суммой для защиты Сэма и помощи девочкам.

Процесс был назначен на июнь, до этого времени дочерям Сэма надо было обеспечить содержание. Кроме того, немалых денег потребовало бы психиатрическое обследование Сэма для подтверждения его невменяемости в момент совершения преступления. Только в этом Артур видел возможную зацепку для защиты.

Полгода казались громадным сроком. Няня вела себя с детьми не слишком ласково. Соланж никогда не была разборчива с нянями, потому что все время проводила дома и сама заботилась о дочерях.

Особенно грустными стали для малышек рождественские праздники. В отсутствие обоих родителей они их встречали, по существу, как сиротки.

Артур на Рождество взял Александру и XI мари в ресторан на ленч, но это было скорее удручающее, чем радостное событие. Александра тоже это почувствовала. Она с серьезным видом глядела то на Артура, то на сестру, наконец с огорченным и смущенным видом спросила:

— Почему ты злишься на дядю Артура?

— Я не злюсь.

Хилари подняла глаза от тарелки и взглянула на младшую сестренку.

— Злишься. Ты отдернула руку, когда он хотел до тебя дотронуться.

— Ешь индейку, Акси, и не говори глупостей. Хилари, казалось, не слышала музыки, которую в зимнем саду отеля «Плаза» играли скрипачи. Она была погружена в собственные мысли, и Артур жалел, что Марджори не составила им компанию, отдав предпочтение обеду в «Колони Клабе» с коллегой-юристкой. Он умолял ее пойти вместе, но Марджори решительно отказалась:

— Меня не интересуют эти дети, и тебе тоже не следовало бы водить их в ресторан. Ты им не родня, пусть привыкают к той ситуации, в которой оказались.

— В таком возрасте? Ведь им восемь и пять лет. Сейчас все-таки Рождество. Хоть это мы можем для них сделать…

— Я не хочу об этом слышать. Если тебе нравится, разыгрывай из себя благодетеля, но меня в это не впутывай.

После этого разговора Артуру пришлось одному вести на праздничный обед Хилари и Александру.

Непримиримость Марджори к девочкам была продолжением ее неприязни к семье Уокеров вообще и неодобрительного отношения к частым совместным обедам мужа и Соланж в частности. Она не то чтобы ревновала, ей просто не нравилось французское изящество супруги Сэма и то, что сам он актер, хотя и популярный.

Сэм в рождественские праздники не виделся с девочками. Ему не разрешили им позвонить, хотя он и так не стал бы этого делать, он был слишком подавлен, чтобы думать о чем-то другом, кроме Соланж и последствиях своего преступления.

Артур пытался показать другу фотографии дочерей, но тот на них не реагировал — все время говорил только о Соланж и о прошлом, без конца вспоминая свои грехи, ошибки и проступки. Он напоминал старика, чья жизнь уже позади.

Старания Артура привлечь его внимание к проблеме защиты на предстоящем процессе были безуспешны. Сэма это, похоже, не волновало, он часто говорил, что заслуживает самого сурового наказания. Артура такие разговоры отнюдь не вдохновляли.

Так или иначе зима близилась к концу. Хилари оказалась взрослой не по годам и опекала младших сестер. Правда, в ее взгляде появилось постоянное выражение боли и печали, которое так пугало Артура. Она не искала у него утешения и с тех пор, как погибла ее мать, не шла с ним на более тесный контакт. Артур напоминал, что он ее крестный и очень любит ее, Хилари же вежливо слушала и ничего не отвечала.

Потеряв мать, она стала какой-то не по-детски сдержанной, отстраненной, а об отце говорила так, словно он больше для нее не существовал, словно давным-давно умер. Больно было сознавать, что из-за трагедии она так рано повзрослела.

Артур старался водить их обедать в рестораны так часто, как только мог. Его начинал очень беспокоить денежный вопрос: плата за услуги горничной и няни, за школу, питание и квартиру. Малышка Меган несколько раз болела — надо было заплатить врачу, да и расходы на одежду и обувь для всех троих оказались немаленькими.

Большая часть денег, вырученных от продажи украшений Соланж, ушла на защиту Сэма, а остального едва хватало на прочие расходы. Скромные резервы быстро таяли. Порой Артуру казалось, что Хилари об этом догадывается. Она заставляла всех экономить и даже научилась чинить свою одежду и вещи сестренок. Меган стала относиться к Хилари как к своей маме.

К началу судебного процесса Сэм потерял в весе тридцать фунтов. Было закончено психиатрическое обследование. Доктора констатировали у него глубокую депрессию. Они склонялись к заключению, что Сэм в момент убийства жены действовал в состоянии аффекта и, возможно, не отдавал себе отчета в происходящем, хотя в общем сочли его психически нормальным и интеллектуально развитым человеком. Единственной проблемой была его вполне понятная депрессия.

Артур с ним общался с трудом; Сэм, по сути, никак не помогал готовить защиту. Его словно бы не интересовали все усилия Артура, который ночи напролет готовился к процессу, изучал аналогичные случаи и отчаянно искал новые, нетрадиционные подходы.

Сам процесс был кошмаром. Прокурор действовал напористо и уверенно. Он разыскал всех шлюх и «актрису-лек», с которыми Сэм когда-либо спал. Через зал суда прошла вереница женщин, которые дружно подтверждали тот факт, что он слишком много пил, в пьяном виде бывал груб и вообще был человеком безнравственным.

С портретом Соланж, который обрисовал обвинитель, Артур не мог не согласиться. Ее характеризовали как женщину умную, полную очарования, боготворившую мужа, готовую сделать все ради его карьеры и счастья. При этом она великолепно заботилась об их трех дочерях и держалась подальше от склок, в которые впутывались большинство жен известных актеров. Было подчеркнуто, что следствие не установило ни одного случая измены Соланж своему мужу. По мнению свидетелей, она была ему беззаветно, до фанатизма предана.

Обвинение четко показало, что у Сэма не было ни малейшей причины убивать ее, то есть не могло быть и речи о преступлении в состоянии аффекта или временного затмения рассудка, спровоцированного самой жертвой. Обвинитель даже просил суд квалифицировать это убийство как преступление первой категории, то есть как умышленное, совершенное с целью освободиться от жены и без помех вести далее распутный образ жизни. Артур же доказывал, что все произошло но неудачному стечению обстоятельств.

В конце концов, после более чем трехнедельного процесса и провозившись без малого целый день, суд присяжных признал Сэма виновным в убийстве — Артур чувствовал себя так, будто стены падают ему на голову. У Сэма, когда его выводили из зала, глаза были стеклянные и отсутствующие. Он явно был в шоке, депрессивное состояние за время процесса, несомненно, усилилось. На вопросы судей Сэм отвечал совершенно бесстрастно, и не верилось, что он в самом деле любил свою жену. Чувство подавленности и вины лишило его способности выражать эмоции. Артур боялся, что это произведет крайне неблагоприятное впечатление на присяжных.

Сразу же после оглашения вердикта Артур попросил дать ему возможность увидеться с клиентом прямо в здании суда, в специальном помещении для подсудимых, но Сэм отказался от этого свидания. Навестить его в тюремной камере Артуру не разрешили.

Он покидал суд в полном отчаянии. Он ведь предупреждал Сэма, умолял нанять адвоката — специалиста по уголовным делам. Всю дорогу до дома Артур проклинал себя за то, что поддался на уговоры Сэма и все-таки взялся его защищать.

Дома он налил себе виски и долго просидел неподвижно в гостиной своего пустого неуютного дома. Он хотел поехать навестить девочек, но не собрался с духом. Марджори оставила записку, что к ужину не вернется. Артур сидел, не зажигая света, и думал, что, пожалуй, это и лучше. Сэма она и так всегда недолюбливала, а ему самому теперь больше всего нужно было бы ласковое прикосновение руки Соланж и ее бескорыстное дружеское участие. Все они в этом нуждались, но Сэм отнял у них Соланж.

Потом Артур погрузился в раздумья над правильностью вердикта присяжных. Воспоминания о процессе вызывали у него только бессильное отчаяние.

Внезапно зазвонил телефон. Сержант тюремной охраны сказал, что желает кое-что сообщить господину Паттерсону о его клиенте. Артур подумал, что, может, Сэм захотел в конце концов с ним повидаться, и взглянул на часы. Было четверть девятого. Несмотря на усталость и выпитое виски, ради Сэма он готов был сейчас же поехать в тюрьму.

— Ваш клиент, мистер Паттерсон, час назад в своей камере покончил жизнь самоубийством. Мы только что обнаружили его тело.

Артуру показалось, что сердце у него остановилось.

К горлу подступил комок, виски сдавило тисками, потемнело в глазах.

— Что? — шепотом переспросил он.

Сержант повторил страшное сообщение. Артур опустился в кресло, не в силах унять дрожь.

— Господи, почему же вы за ним не следили?

Сэм не первый месяц находился в состоянии депрессии, охране следовало это учесть. Один из психиатров даже предостерегал их. Но никто не думал о возможных последствиях.

Теперь не стало их обоих. Для Артура это было невыносимо… его единственный друг… и единственная женщина, которую он когда-либо по-настоящему любил… Теперь надо было подумать о девочках. Как с ними быть? Артур решил серьезно обсудить это с Марджори, когда она вернется. После ухода из жизни Соланж и Сэма у их дочерей не было никого. Они остались круглыми сиротами.

Глава 6

— Ты с ума сошел, Артур?

Марджори в изумлении уставилась на мужа, словно он при всех вдруг снял с себя одежду.

Когда она пришла домой, Артур ждал ее. Но известие о самоубийстве Сэма не вызвало у нее почти никакой реакции. Поразило же ее предложение Артура взять к себе Хилари, Александру и Меган. Другого выхода из ситуации он не видел. У девочек не было ни денег, ни близких. Артур считал, что, имея просторную квартиру и прислугу, они с Марджори вполне потянули бы это — если бы она согласилась.

— Ты спятил? Что мы будем делать с тремя маленькими детьми? Мы своих-то никогда иметь не хотели, с какой стати нам ломать нашу жизнь ради чужих?

Артур пытался собраться с мыслями и жалел, что не подождал со своим предложением до утра. Он в этот вечер многовато выпил и опасался, что поэтому его аргументы могут прозвучать неубедительно.

— Сэм Уокер был моим лучшим другом. Он на войне спас мне жизнь… Эти дети нам не чужие, даже если ты склонна так считать.

— Но ты представляешь себе, какая это ответственность — иметь одного ребенка, не говоря о троих?

— Хилари им как мать. Она тебе во всем поможет. Правда, Марджори…

Артур чувствовал себя так, словно вернулся в свое шестнадцатилетие, когда умолял мать купить ему машину, но столь же безрезультатно.

— ..И я всегда хотел иметь детей. Это ты решила, что детей и карьеру совместить нельзя…

Он посмотрел на жену с упреком, но та, похоже, не обратила на это внимания. Она не чувствовала за собой вины, ею руководило лишь справедливое негодование.

— Я не возьму чужих детей. У нас нет места, нет времени. Мы оба очень заняты. К тому же для того, чтобы вырастить трех девочек, нужно целое состояние. Нет! Забудь об этом, Артур. Отдай их в приют.

Всю эту тираду Марджори произнесла, пока готовилась ко сну. Самым удручающим для Артура было сознание того, что она действительно так считает.

На следующее утро, за завтраком, он повторил попытку, но ничего не добился. Ее позиция была твердой, я у него не было ни силы, ни изобретательности, чтобы повлиять на нес.

— Я не хочу иметь своих детей, так зачем мне чужие? Тем более эти! Господи, Артур, я всегда знала, что ты наивен, но никогда не думала, что ты к тому же и глуп. Этот человек убийца, не говоря обо всем остальном. Ты представляешь, какие черты они могут унаследовать? А их мать…

Артур нахмурился, но Марджори была слишком увлечена своей речью и не обращала на него внимания.

— ..Мне она всегда напоминала французскую шлюху. Одному богу ведомо, чем она там занималась во время войны, до того как ей попался Сэм Уокер.

— Хватит, Марджори! Не болтай о том, чего не знаешь. Я присутствовал при их знакомстве.

— В борделе? — ехидно спросила она, и Артуру вдруг захотелось дать ей пощечину. Но это не имело бы смысла. Марджори, как всегда, победила. Он не сможет взять к себе детей Сэма.

— Я не буду дискутировать с тобой о публичных домах. Марджори, но только могу тебе с полной уверенностью заявить., что Соланж Уокер никогда ни в одном из них не была. Мне очень жаль, что ты не хочешь проявить сострадания. Ты меня сильно разочаровала.

Но Марджори не трогали такие фразы. Она больше ни слова не сказала Артуру и уехала на работу. Она считала, что это его проблема.

Артур действительно видел для себя в этом большую проблему. Сэм и Соланж были его самыми близкими друзьями. Он был крестным Хилари. Эти дети не были для него чужими, как пыталась это представить Марджори. Артур очень любил их. Родители их тоже очень любили, и для Артура было важно, чтобы девочки не забыли, что также родительская любовь, чтобы не чувствовали себя брошенными на произвол судьбы. Идея отдать их на удочерение казалась ему варварской, но он просто не знал, что можно сделать в сложившейся ситуации.

Все еще более осложнилось на следующей неделе, когда и горничная, и няня объявили о своем уходе. Обеих, похоже, оскорбил скандал, в который они невольно были втянуты. К детям они проявляли удивительно мало сочувствия. Артуру надо было найти новую прислугу, что представлялось весьма сложным делом. Он тщательно перебрал все бумаги, связанные с процессом, и отыскал листок, где со слов Сэма записал имя и фамилию его сестры.

Эйлен Джоунс… Артур не был уверен, живет ли она по-прежнему в Бостоне. «Если живет. — подумал он, — может, удастся уговорить ее на какое-то время взять на себя заботу о детях Сэма. Тогда можно будет сдать кому-нибудь квартиру на Саттон-Плейс и таким образом сэкономить деньги». Сумма, доставшаяся девочкам от родителей, была почти на исходе. Пребывание сестер у тети дало бы Артуру время как-нибудь определить их дальнейшую судьбу или все-таки уговорить Марджори взять их к себе.

Так или иначе ему требовались время и некоторая передышка. Больше всего Артуру хотелось убедить Марджори, что ничего безумного в его желании нет. Конечно, пришлось бы внести кое-какие коррективы в привычный образ жизни, но ради этих трех несчастных девочек стоило пойти на некоторые жертвы. Однако если Марджори так и не согласится, что тогда? Кто может согласиться их взять? Эти вопросы не давали Артуру покоя.

Первым делом надо было найти тетку девочек и выяснить, захочет ли она взять их хотя бы на лето. Не может быть, что она такая плохая, как ее характеризовал Сэм. Она, в конце концов, его сестра, а кровное родство — великая сила.

Артур поручил своей секретарше позвонить в справочную Бостона. Оказалось, что Джек и Эйлен Джоунс живут в Чарлстауне, пригороде, расположенном на самом берегу моря и известном своей судоверфью. Для летнего отдыха место казалось идеальным, и Артур сразу же позвонил Эйлен.

Звонок был для нее неожиданным; она сказала, что читала в газетах о процессе и самоубийстве брата, но, похоже, не особенно горевала по поводу его смерти, потому что первым делом спросила, оставил ли Сэм какие-нибудь деньги.

— Боюсь, что очень немного. Это тоже одна из причин, почему я вам звоню.

Артур решил перейти прямо к сути дела и узнать, можно ли рассчитывать на ее помощь. Больше обращаться было не к кому.

— Как вам, наверное, известно, у Сэма и Соланж три дочери: Хилари, Александра и Меган. Теперь девочки осиротели и нуждаются в заботе. Я хотел поговорить с вами о возможности… хотел узнать, не пожелаете ли вы их приютить, на время или постоянно, как вы сами решите.

На другом конце провода воцарилось долгое молчание. Потом раздался ее резкий голос, ничем не напоминавший хорошо поставленный голос брата:

— Хорошенькое дело! Вы что, мистер, шутите? Троих детей! У меня своих-то нет. С какой стати мне возиться с девчонками Сэма?

— Это же ваши племянницы. Больше у них нет никого из родных. Если вы возьмете их хотя бы до конца лета, у меня будет время подыскать им какую-нибудь другую подходящую крышу над головой. А сейчас их некуда девать.

Артур попытался пробудить в ней сострадание, но мысли Эйлен Джоунс занимало другое.

— А вы мне заплатите, если я их возьму? Артур на мгновение задумался:

— Конечно, я могу давать вам деньги на их содержание, пока они будут у вас.

— Я вообще-то другое имела в виду, но и от этого не откажусь.

— Понятно.

Теперь Артуру стало ясно, почему Сэм не любил сестру, но обращаться было больше не к кому.

— Триста долларов вас устроят, миссис Джоунс? По сто на каждого ребенка?

— И сколько они у меня будут жить? В голосе Эйлен звучало недоверие. Недоверие и жадность.

— Пока я не найду для них новый дом… Пару недель, месяц, может, до конца лета.

— Только не дольше. У меня тут, знаете ли, не сиротский приют. Муж будет недоволен.

Но она знала, что ее супруга очень обрадуют эти триста долларов, и рассчитывала выманить у Артура еще кое-какие деньги.

— А у вас есть где их разместить, миссис Джоунс?

— У меня есть свободная комната. Две девочки могут спать в одной кровати, а для третьей что-нибудь придумаем.

— Да. Меган нужна детская кроватка. Ей чуть больше года.

Артур хотел спросить сестру Сама, сумеет она обращаться с маленьким ребенком, задать еще ряд вопросов, но не решился. У него все равно не было выбора. Оставалось только верить, что она сделает все, что в ее силах, во имя Сэма. Да и девочки были такие прелестные. Он не сомневался, что Эйлен полюбит племянниц, как только их увидит.

Однако, приехав с девочками в Чарлстаун, Артур понял, что на любовь с первого взгляда вряд ли можно рассчитывать. Накануне он объяснил Хилари, что она и сестры поедут на лето к тете Эйлен. Горничной велел упаковать детские вещи и сообщил, что они с няней с утра следующего дня, после отъезда девочек, могут быть свободны.

Хилари и Александре он предложил взять с собой только любимые игрушки. О том, что вся обстановка квартиры будет продаваться, Артур никому не сказал. Даже небольшая сумма, вырученная от продажи мебели, послужила бы подспорьем, кроме того, отпали бы расходы по аренде огромной квартиры на Саттон-Плейс. Долги Сэма продолжали оставаться астрономическими, а поступлений на его счет не было никаких. Артур был рад, что избавится хотя бы от квартиры и двух служанок.

Хилари подозрительно посмотрела на него, когда узнала о предстоящей поездке в Бостон. С момента смерти матери она стала относиться к Артуру гораздо холоднее, но трудно сказать, что было причиной этого: боль утраты или что-то другое.

— Почему ты нас туда отправляешь?

— Потому что там вам будет лучше, чем здесь. Ваша тетя живет у моря, там по крайней мере прохладнее. Нельзя же вам все лето сидеть в Нью-Йорке.

— Но мы потом вернемся сюда?

— Конечно.

Чувство вины и страха охватило его. Что, если она догадается, что он лжет?

— Тогда почему ты велел Милли упаковать все наши вещи?

— Потому что посчитал, что они вам понадобятся. Ну, Хилари, будь умницей. Познакомитесь с папиной сестрой — это тоже неплохо.

Хилари стояла посреди комнаты. На ней были желтое кисейное платье с отделкой из белого пике, безукоризненно чистые белые носочки и лакированные туфельки. Блестящие, черные, как у Сэма, волосы были тщательно расчесаны и заплетены в две косы. Своими большими зелеными, мудрыми, как у Соланж, глазами она изучала Артура, словно знала, что он что-то от нее скрывает.

Артур в определенном смысле побаивался ее — Хилари была проницательной и расчетливой не по годам, готовой самозабвенно защищать сестер. Известие о самоубийстве отца она приняла стоически, почти не плакала и успокаивала Александру, объясняя, что папочка ушел на небо, чтобы быть с мамулей. Александре трудно было все это понять. В конце концов, ей было всего пить лет, но Хилари изо всех сил старалась, чтобы младшие сестры как можно меньше страдали от отсутствия родителей. Казалось, что Соланж, уходя, поручила ей заботу о сестрах.

— А почему мы до сих пор не знаем тетю Эйлен? Папа что, не любил ее?

Она была столь же восприимчива, как ее мать, и моментально реагировала на любое отсутствие логики. Лучистый взгляд ее глаз напоминал Артуру Соланж.

— Да, Хилари, они не были особенно близки, но это не значит, что тетя Эйлен плохой человек.

Хилари кивнула, не желая с ним спорить. Но нетрудно было отгадать ее мысли, когда Артур привез их в Чарлстаун.

Тетка жила в мрачном, темном переулке. Маленький щитовой дом без ставен, которые оторвали резкие ветра. Краска всюду облупилась от стен, двор зарос сорняками, две ступени крыльца были сломаны. Вид у этого жилища был совсем непривлекательный.

Хилари поднялась на крыльцо, держа за руку Александру; Артур нес малышку. Няня тоже с ними приехала, но должна была вернуться вместе с Артуром в Нью-Йорк.

Артур позвонил в дверь. Реакции не последовало. Тогда он понял, что и звонок сломан, и постучал в окно, чувствуя на себе холодный взгляд Хилари и ее немой вопрос — зачем они сюда приехали? Но посмотреть на нее он не решился — не смог бы вынести итого укора с примесью тихой злости, которым были наполнены ее глаза.

— Да?!

Дверь наконец открылась. На пороге стояла женщина с неопрятными, обесцвеченными волосами, в заношенном грязном халате.

— Чего надо?

Она с явным недовольством уставилась на визитеров. Из угла рта у нее торчала сигарета, один глаз был прищурен от табачного дыма. Эйлен наконец сообразила, кто к ней пожаловал, смущенно улыбнулась и на мгновение стала чем-то похожа на Сэма. Вообще же сходство между ними обнаружить было очень трудно.

— Миссис Джоунс?

Сердце у Артура упало. Когда они вошли в гостиную, оптимизма у него не прибавилось. Там стоял сломанный диван, три потрепанных кресла, журнальный столик, видавший лучшие дни, в углу моргал экран телевизора. Внутри дом выглядел даже хуже, чем снаружи. Эйлен Джоунс явно не утруждала себя наведением в нем порядка.

Была суббота, по радио транслировали бейсбольный матч, по телевизору выступала Габби Хайес. Шум стоял невообразимый, детей он, похоже, даже напугал. Гости стояли посреди гостиной, испытывая неловкость.

— Пива хотите?

Эйлен посмотрела на Артура, не обращая на детей ни малейшего внимания. Трудно было поверить, что это сестра Сэма Уокера, безукоризненно ухоженного, привлекательного, энергичного мужчины. Она являла собой воплощение всего дешевого, банального и безобразного. Выглядела она гораздо старше своих тридцати девяти лет — злоупотребление спиртным наложило на нее свой пагубный отпечаток.

Когда-то Эйлен, наверное, выглядела привлекательной, но все приятное, что было в ее внешности, давно исчезло. Ее обесцвеченные волосы были грязны и неопрятны, плохо остриженные, они висели сальными прядями. Ярко-голубые, как у Сэма, но опухшие от пьянства глаза смотрели уныло и тупо. Кожа была дряблой, а фигура уродливой, с торчащим животом и тонкими как спички ногами.

Девочки никогда не видели подобной женщины, и Артур заметил, что Хилари с ужасом уставилась на нее.

— Это Хилари… — представил ее Артур в надежде, что девочка поздоровается с тетей за руку, но она не шевельнулась.

— ..Это Александра…

Средняя из сестер как раз в этот момент почувствовала в доме запах прокисшего пива, которым было пропитано буквально все, и, посмотрев на старшую сестру, состроила недовольную гримасу.

— ..А это Меган.

Он указал на малышку, бессмысленно глядящую вокруг. Меган, похоже, единственная не была огорчена споим новым пристанищем и сто хозяйкой. Старшие ее сестры выглядели испуганными.

Хилари едва сдержала слезы, когда увидела комнату, в которой им предстояло спать, — тесную клетушку без окон; к одной стене была прислонена сложенная детская кроватка, казалось, подобранная на свалке. Так и было на самом деле — Эйлен нашла ее там вскоре после звонка Артура. В углу стояла узкая, проваленная, незастеленная кровать для старших девочек.

— Постелит простыни потом.

Эйлен, махнув рукой, деланно улыбнулась старшей племяннице:

— Ты мне поможешь? — Потом равнодушно взглянула на Артура и добавила:

— Глазищи у нее, как у матери. Артур был озадачен.

— Вы знали Соланж?

Соланж никогда в разговорах с ним не упоминала эту женщину.

— Я однажды с ней виделась. Сэм играл где-то здесь и наведался ко мне с нею.

Теперь Артур вспомнил. Соланж дурно отзывалась об этой женщине. Как, впрочем, и Сэм. Они приезжали, когда Сэм однажды летом играл в театре Стокбриджа. Это было вскоре после войны. С тех пор, казалось, прошли миллионы световых лет…

Артур огляделся, чувствуя комок в горле и горько сожалея, что приходится оставлять здесь девочек. Он испытал прилив ненависти к своей жене за то, что она обрекла детей на такое. «Как она может быть такой жестокосердной?» — с горечью подумал он. Ощущение собственной вины терзало его, он старался успокоить себя тем, что они пробудут здесь только до конца лета. А потом…

Вот в чем настоящая проблема. Что потом? Марджори оставалась непреклонна, поэтому он уже всюду вел поиски людей, которые могли бы помочь, хотели бы взять девочек; Артур опрашивал тех, у кого были большие семьи или, наоборот, не было своих детей, но кто хотел бы их иметь, опрашивал всех своих партнеров из юридических фирм.

Хилари все еще смущенно стояла на пороге своего нового жилища и испуганно глядела на нищенскую обстановку. Здесь не было ни шкафа, ни комода, не было даже стула или стола, не говоря уж о красивых вещах, которые наполняли ее прежний дом.

— Деньги захватили? — спросила Эйлен, и глаза се алчно вспыхнули.

Артур полез в пиджак за конвертом, чувствуя неловкость от того, что приходится вручать их при девочках.

— Этого, я думаю, будет достаточно.

Будучи гораздо менее щепетильной, чем Артур, Эйлен открыла конверт и пересчитала купюры. В общей сложности Артур дал ей тысячу долларов, и Эйлен подумала, что, если разыграет партию правильно и будет кормить детей все два месяца одними макаронами с сыром, у нее останется еще приличная сумма.

Она более приветливо улыбнулась девочкам, глотнула из бутылки пива и, привычным движением бросив окурок в раковину, заверила:

— Порядок, мистер Паттерсон. Если будут проблемы, я вам позвоню.

— Я, наверное, через пару недель приеду навестить их, если вы и ваш муж не возражаете.

Хилари изумленно смотрела на него. Неужели он в самом деле собирался их здесь оставить, в жуткой грязи, среди пивных бутылок и неубранных постелей… и с этой ужасной женщиной? Если раньше Хилари была отстраненной, то теперь, при прощании, стала холодной как ледышка.

— Я позвоню тебе, Хилари, через пару дней, и сама не стесняйся, звони, если будет нужно.

Хилари только кивнула. Она не могла поверить, что ее крестный оказался способен на такое. В ту минуту ей хотелось убить его. Но рядом тихо плакала Александра, и Хилари повернулась к ней:

— Перестань, Акси. Тут будет очень здорово. Помнишь, дядя Артур говорил, что мы можем гулять на берегу океана?

— Чего? — хрипло рассмеялась Эйлен, заглушая звук мотора отъезжающей машины Артура. — Где вы собираетесь это делать? В доках?

Она снова засмеялась. Тысяча баксов — это отличная цена за пару месяцев неудобств, которые в принципе можно будет свести к минимуму. Малышка, похоже, непоседа, средняя — плакса, а старшая пользуется у них авторитетом. Пусть и занимается ими. Она могла бы даже готовить и делать уборку в доме.

Эйлен развалилась на диване перед телевизором, откупорила новую бутылку пива и закурила. «Можно было бы по этому случаю отправиться с Джеком ужинать в ресторан», — подумала она.

— Извините, пожалуйста… — Хилари стояла рядом с телевизором, держа на руках малышку.

— ..Где можно взять постельное белье?

— На задней террасе, кажется. Поищи сама. Эйлен больше не проронила ни слова. Хилари же спокойно занялась устройством быта. Она нашла порванные, но по крайней мере чистые простыни, постелила их. Подушки и пледы отсутствовали. Детскую кроватку Хилари установила между стеной и их кроватью, чтобы она не упала, поскольку действительно оказалась сломанной.

Она помогла Александре умыться, показала ей, где туалет, поменяла Меган подгузник, налила себе воды и дала напиться сестрам. Потом они тихонько сидели в своей новой комнате и глядели по сторонам.

— Здесь так некрасиво, — шепнула Акси, боясь, что тетя с сигаретой и пивом может услышать ее. — Она правда папина сестра?

Хилари кивнула. Трудно было в это поверить и неприятно думать, но она была их теткой, у которой предстояло пробыть до конца лета. Им негде было разложить игрушки, и платья пришлось оставить в чемоданах.

Лишь в пять часов Эйлен поинтересовалась, чем они заняты. Как она и ожидала, старшая из сестер полностью взяла на себя заботу о сестрах.

— Извините, пожалуйста…

Хилари стояла перед ней, темноволосая, зеленоглазая. Этакий маленький борец за права человека.

— ..Нельзя ли дать моим сестрам что-нибудь поесть?

Они обе проголодались.

Эйлен даже не подумала об этом. Дома царило запустение. Она заглянула в холодильник, но там ничего не было, кроме пива, нескольких подпорченных лимонов и куска черствого хлеба. Эйлен и Джек старались питаться в городе. Дома они лишь пили.

— Конечно, детка. Как тебя звать-то?

— Хилари.

В глазах девочки сквозила какая-то отстраненность, словно последние месяцы надломили ее. Ей было всего девять лет, но она уже испытала столько боли и горя, "'о иному хватило бы на целую жизнь.

— Ты могла бы сама сходить в магазин и купить чего-нибудь? Думаю, пары банок тунца хватит.

— Тунца?..

Хилари глядела на нее так, словно никогда прежде не слышала такого слова. Она привыкла есть горячие блюда, которые в квартире на Саттон-Плейс готовила домработница, а еще раньше мама: наваристые супы, тушеное мясо, румяные бифштексы и шоколадные пирожные с ванильным кремом.

— Это такая рыба?

— Ну да. Вот тебе деньги.

Эйлен вручила Хилари несколько долларов, но даже Хилари знала, что за такую сумму ужин приготовить невозможно. Няня на мороженое давала ей больше.

— Магазин на углу, ты легко найдешь. И купи мне еще пивка, ладно?

Она всегда боялась, что пиво в доме кончится, даже когда его было полно.

Хилари взяла с собой сестер только потому, что боялась их оставлять одних. Магазин был такой же убогий, как и весь этот район кирпичных развалюх и облезлых, выцветших деревянных домишек. Все кругом казалось поломанным, облупленным и ветхим.

Она купила две банки тунца, банку детского питания, буханку хлеба, немного майонеза, масло, полдюжины яиц, пакет молока и банку пива для тетки. Этих продуктов, по расчетам Хилари, должно было хватить на приличный ужин и на следующий день на завтрак. Едва она переступила порог, нагруженная покупками, держа Меган и не выпуская руки Акси, как Эйлен накинулась на нее с вопросами:

— Где мое пиво?

— Здесь, в сумке.

— Давай сюда, — гаркнула она на Хилари, и Акси стала хныкать.

Ей очень не нравилось, когда кто-то повышал голос на нее или на сестер. Их мама никогда этого не делала и няня тоже, хотя вообще-то они ее недолюбливали за то, что та говорила всякие гадости про родителей.

Хилари торопливо отдала тетке пиво. Эйлен, вместо благодарности, свирепо посмотрела на нее и задала следующий вопрос:

— А где сдача?

Хилари протянула три цента. Эйлен швырнула их обратно, при этом одна из монет чуть не попала в глаз малышке Меган.

— Ты что, все потратила? Тут тебе не Парк-авеню, запомни. Где остальные деньги?

Казалось, она уже забыла, для чего Артур дал ей тысячу долларов.

— Мне надо было купить продуктов на ужин, — объяснила Хилари, — и еще на завтрак.

— Без моего разрешения ничего гас покупай, поняла? И в следующий раз не смей тратить столько денег.

Услышанное от сломило Хилари. Руки у нее дрожали, когда она готовила ужин. Но, словно у опытной хозяйки, дело у девочки спорилось. Через десять минут еда была готова: яйцо всмятку, тост и пюре для Меган, для себя и Акси — сандвичи с тунцом и майонезом, и всем троим по большому стакану молока. Девочки проголодались и очень устали от поездки и отрицательных эмоций, вызванных знакомством с Эйлен и всей новой обстановкой Чарлетауна.

Хилари не предложила тете поужинать с ними вместе. Впрочем, Эйлен не проявляла никакого интереса к тому, что они делают. Девочки ели у себя в комнате. В гостиной включенные на полную громкость радио и телевизор не давали возможности говорить, да и Эйлен все они боялись, даже малышка Меган. Однако еще больше Хилари испугалась, увидев хозяина дома.

Он пришел, как раз когда она складывала в раковину посуду и собиралась ее мыть. Это был огромный, плотный, плечистый, большерукий мужчина, одетый в рабочие брюки и майку. От него так разило спиртным, что даже Хилари на кухне его почувствовала. Едва переступив порог, он стал орать на Эйлен, но та, упредив его побои, помахала у него перед носом конвертом и показала его содержимое. Пятьсот долларов! Супруг Эйлен расплылся в глупой улыбке, даже не подозревая, что его женушка спрятала такую же сумму под кучей старых чулок — там она хранила свои личные капиталы.

— Ого, малышка! Ты смотри! Вот это богатства! — Хилари наблюдала за ними, оставаясь незамеченной.

— ..За что это?

— За них.

Эйлен неопределенно махнула в глубь дома. Джек только теперь заметил на кухне Хилари.

— За кого за них? — переспросил он, так и не поняв. Хилари было противно видеть его тупое выражение лица и поросячьи глазки. Она возненавидела этого пьянчугу с первого взгляда, муж Эйлен был даже хуже ее самой, во всяком случае внешне.

— Помнишь, я говорила тебе про детей моего брата?

— Того, что укокошил свою старушку? И долго они у нас будут жить?

Он явно не был в восторге от их прибытия, несмотря на неожиданно свалившийся денежный куш.

— Несколько недель, пока тот юрист не найдет им другое жилье.

Так вот оно что! Хилари вздрогнула, услышав эту новость. Артур перед отъездом ничего такого им не сказал. Теперь ей стало совсем тревожно, когда она поняла, что они не вернутся в прежнюю квартиру.

Эйлен улыбнулась мужу:

— Эй, сходим сегодня на танцы?

Для нее дети словно не существовали, как и для него. Хилари показалось, что для танцев оба слишком пьяны, но Джеку идея, видно, понравилась. Лицо у него лоснилось, редкие волосы липли к голове, большие ладони напоминали два ростбифа.

— А детей одних оставить можно? — неожиданно проявил он заботу.

— Конечно, почему нет? Старшая все умеет делать.

— Все?

Джек осклабился и, похотливо посмотрев на жену, придвинулся ближе к ней. Хилари вся сжалась, чувствуя, что он намекает на что-то непристойное. Эйлен же лишь рассмеялась и привлекла его к себе.

— Ах ты, негодный развратный морячок — Ей же всего девять лет.

Эйлен хихикала, а он стал ее целовать в губы и запустил свою толстую лапищу ей под халат.

— А тебе сколько было, когда ты делала это в первый раз?

— Тринадцать, — ответила Эйлен, хотя оба знали, что это не правда.

Хрипло засмеявшись, она пошла на кухню за очередной бутылкой пива и увидела, что Хилари наблюдает за происходящим.

— Какого черта ты тут делаешь, шпионишь за нами, маленькая дрянь?

— Я просто… убирала после ужина… Извините… Я…

— Отправляйся в свою комнату! Нечего путаться под ногами, — закричала Эйлен и с яростью хлопнула дверцей холодильника. — Чертовы дети!

Она знала, что придется еще какое-то время терпеть их присутствие в доме, но, пока Джек особенно не возражал, ради денег стоило на это пойти.

Джоунсы ушли из дома в восемь вечера. Меган и Александра уже спали в душной узкой комнатенке, а Хилари лежала, глядя в темноту, и все вспоминала свою маму. Та никогда бы не позволила ничему подобному случиться. Никогда! Она бы ни за что не оставила своих дочек у грязнули Эйлен, которая ценила только бутылку и своего мужа.

Хилари понимала, что теперь она должна позаботиться о сестрах, создать им нормальные условия жизни. Она должна найти выход, место, куда им отправиться… и раздобыть достаточную для этого сумму денег. Она не позволит, чтобы с ее сестрами случилось что-то плохое, она все сделает для их защиты. А пока надо просто держать их подальше от Джека и Эйлен, забавлять, играть с девочками в заросшем сорняками дворе или в комнате. Она будет им готовить еду, купать их, следить за их одеждой .

Хилари лежала и все обдумывала, пока не уснула. Разбудила ее в шесть пятнадцать Меган, которой надо было сменить подгузник. Младшая из сестер была милым, покладистым ребенком, глаза у нее были большими и голубыми, как у отца, рыжие, как у матери, волосы слегка вились. Хилари, напротив, от отца достались темные волосы, а от мамы — зеленые глаза. Но больше всего на Соланж была похожа Александра, у Хилари порой сердце разрывалось при взгляде на нее. Даже голос у нее был такой же, особенно смех.

Пока Джек и Эйлен еще спали, Хилари приготовила себе и сестрам завтрак, а потом вывела их на прогулку, одев в голубые хлопчатобумажные платья. Сама она надела красное платьице с маленьким передничком. Мама купила его незадолго до кончины, и Хилари по-прежнему любила это платье больше всех остальных. В этой чужой обстановке оно давало ей успокоение, словно бы протягивало ниточку между ней и матерью.

Был уже полдень, когда Эйлен Джоунс появилась на пороге и с недовольным видом уставилась на них. Она выглядела больной, но если бы девочки были старше, то поняли бы, что у их тети жуткое похмелье.

— Послушайте, дети, вы не могли бы заткнуться? Орете на всю округу. О боже!

Дверь захлопнулась, Эйлен ушла обратно в дом, и девочки не видели ее до самого ленча. Она весь день никуда не ходила, смотрела телевизор и пила пиво. Джек, похоже, отправился пить куда-то в другое место.

Будние дни отличались от выходных только тем, что Джек уходил раньше и надевал рабочую одежду. Он редко говорил с маленькими племянницами своей жены, лишь иногда отпускал шуточки а адрес Хилари и говорил, что она в будущем станет очень красивой, а девочка смущалась и не знала, что на это ответить. Эйлен вообще с ними почти не общалась.

Казалось, миновала целая вечность, пока наконец позвонил Артур. На самом деле прошла всего одна неделя. Артур интересовался, как им живется. Хилари отвечала как автомат, что все в порядке, но любому было бы ясно, что это не таи.

Акси начали мучить ночные кошмары, Меган по ночам просыпалась, в комнате было невыносимо жарко, питались девочки плохо. Хилари делала что могла, чтобы смягчить все неприятные моменты, но на большее ее сил не хватало. Ей, девятилетней, с каждым днем труднее было барахтаться самой и держать на плаву сестер. Но Артуру она об этом не сказала ни слова.

— У нас все в порядке.

А голос у нее был усталый и удрученный.

— Через несколько дней я тебе опять позвоню. Но Артур не позвонил. Он был очень занят на работе, вся трудное дело, кроме того, все еще пытался разобраться с делами Сэма и найти кого-то, кто ваяя бы девочек.

К августу стало ясно, что найти таких людей нереально. От попыток убедить жену тоже пришлось окончательно отказаться. Марджори в конце концов поставила вопрос так: или я, или дети. Артур не отличался сильным характером и не решился идти против воли жены.

Глава 7

В конце лета двое коллег Артура неожиданно предложили решение его проблемы. Один, Джордж Горам, принадлежал к числу старейших компаньонов фирмы. Он был предпенсионного возраста, но всего год назад женился на чрезвычайно привлекательной молодой женщине, гораздо младше себя. Маргарет Миллингтон происходила из хорошей семьи, была одной из самых очаровательных среди своих ровесниц, когда начала появляться в обществе, а потом удивила всех исключительно хорошей учебой в Вассарском колледже.

Однако она неожиданно свернула с пути, предназначенного девушкам ее круга, и вопреки ожиданиям родителей вышла не за кого-то из знакомых молодых людей, а за Джорджа Горама. Вдовец, старше ее на сорок лет, он по всем статьям устраивал ее, кроме того, что не мог иметь детей, в чем честно признался. Маргарет считала это не важным, но Джордж боялся, что когда-нибудь она передумает, а терять ее не хотел. Маленькая Александра заполнила бы единственный пробел в их браке.

Они обсуждали идею удочерения всех сестер Уокер, чтобы не разбивать семью, но, хотя цель была благородной, Джордж и Маргарет все же решили, что ее осуществление им не под силу. Джордж считал себя слишком старым для ухода за такой малышкой, как Меган. Хилари же, в случае удочерения, в ее возрасте могла создать определенные проблемы. Пятилетний ребенок казался им во всех отношениях идеальным вариантом. Маргарет была в восторге.

В тот же день, когда Джордж обратился к Артуру по поводу удочерения Александры, к нему зашел и другой его коллега, Дэвид Абраме. Ему было только тридцать четыре года. И он, и его жена Ревекка были адвокатами. Ревекка, правда, работала в другой фирме. Они поженились на старшем курсе колледжа и все годы супружеской жизни безуспешно пытались обзавестись ребенком. Наконец им сказали, что ситуация безнадежна. Ревекка не могла иметь детей.

Для обоих это был тяжелый удар, особенно учитывая то, что они мечтали о большой семье. Теперь же супруги Абраме хотели иметь хоть одного, пусть приемного ребенка; Как и Горамы, они сначала думали удочерить всех троих девочек, но потом поняли, что не справятся с такой ношей, и решили взять младшую, Меган.

Таким образом, оставалась только Хилари. Перед Артуром встал серьезнейший вопрос. Разделять ли сестер? Имеет ли он на это право? Но, с другой стороны, Сэм, убив Соланж, и так поломал им всем жизнь. Может, и нет другого выхода, кроме как спасать каждую в отдельности?

Горамы замечательные люди, к тому же очень состоятельные. Артур не сомневался, что Александра была бы всем обеспечена. Слова Джорджа свидетельствовали о готовности супругов окружить ее любовью. Более того, поскольку они Нью-Йоркцы, можно было бы всегда контролировать, как идут дела, хотя Артур не думал, что в случае Джорджа и Маргарет Горам это необходимо.

Ревекка и Дэвид Абраме были менее состоятельны, они были молоды, трудолюбивы, успешно продвигались по службе, все их родственники жили в Нью-Йорке, так что их отъезд куда-то далеко был маловероятен. Таким образом, и для Меган Артур мог играть роль ангела-хранителя.

Конечно, больше всего Артура беспокоила судьба Хилари. Что теперь с ней будет? К большому сожалению, ни Горамы, ни Абрамсы категорически не хотели брать второго ребенка. Артур еще раз поговорил с Марджори, но в ответ услышал твердое «нет» и понял, что настойчивость в этом вопросе может поставить под угрозу его собственный брак.

Пару недель назад он уже пообещал жене больше не возвращаться к этой теме. Теперь для Хилари не было другой возможности, кроме как остаться у Джоунсов в Бостоне, если те, конечно, на это согласятся.

После окончательной распродажи имущества Сэма должно было остаться около десяти тысяч долларов. Артур думал предложить их Джоунсам в качестве платы за заботу о Хилари в течение того времени, что она у них пробудет. Это был не лучший вариант, но в данном случае единственный.

Оформляя документы на удочерение двух младших девочек, Артур все же испытывал неудовлетворенность от решения проблемы будущего детей своего покойного друга. Вскоре документы были оформлены. Горамы и Абрамсы с огромным нетерпением готовились к встрече приемных дочерей. Ревекка планировала взять месячный отпуск, а Маргарет и Джордж собирались осенью поехать с Александрой в Европу. Детская комната, ожидающая девочку, выглядела как магазин игрушек. Мать Ревекки на радостях накупила для Меган столько кофточек, комбинезончиков и других вещичек, что их хватило бы для целой оравы малышей. Этим двоим очень повезло — их ждали с надеждой и любовью. Но судьба Хилари продолжала беспокоить Артура.

В середине августа у него состоялся непродолжительный разговор с Эйлен Джоунс, и он объяснил ей ситуацию. Эйлен прямо сказала, что за десять тысяч долларов готова держать у себя племянницу столько, сколько будет нужно, но не видит необходимости удочерять ее. Ведь Хилари может просто жить у них. «И готовить, и убирать», — подумала Эйлен, но не сказала этого вслух.

Ее устраивал: подобный вариант, эта было все равно что иметь дома постоянна живущую прислугу. Она и так заставляла Хилари все делать по хозяйству. Девочка ужасно ее боялась и послушно выполняла все приказы.

Однажды Эйлен сильно ударила Александру по лицу за какую-то маленькую провинность. Малышку она била неоднократно, как только та трогала телевизор или радио или вообще покидала свою комнату, а ее трудно было удержать в душном тесном помещении. Комнатенка была явно тесна для трех девочек, а Меган не исполнилось еще и двух лет, к она не понимала, почему должна сидеть на одном месте.

Так или иначе Эйлен согласилась оставить у себя Хилари за десять тысяч долларов наличными. Старшая племянница стала для нес хорошим источником дохода. Она решила, что восемь тысяч припрячет, а Джеку скажет только о двух и прибавит сказочку про то, что ради памяти брата готова почти даром приютить его дочь.

— А я думал, ты его не любила, — удивился Джек, услышав это.

— Но он же все-таки был моим братом… а Хилари его ребенок. Кроме того, она очень хорошая девочка, работящая.

— Дети — это головная боль…

Джек знал это не понаслышке. С прежней женой у него было их трое, и они сводили его с ума.

— ..Но если ты хочешь с ней возиться — возись, я тут ни при чем. Главное, чтобы она мне не надоедала.

— Если будет, просто вломи ей хорошенько. Последняя фраза, похоже, успокоила Джека, и он согласился оставить Хилари.

Вечером Эйлен заперлась в ванной и, пересчитав свои сбережения, спрятанные среди белья, пришла к выводу, что вместе с грядущими восемью тысячами у нес будет целых десять тысяч долларов. Это ее обрадовало — с такой суммой уже можно будет свалить отсюда. Хилари она возьмет с собой, если от нее будет какая-нибудь польза. Если нет, то пусть Джек ее кормит или юрист забирает. Эйлен считала, что она этому ребенку ничем не обязана, а вот племянница перед ней в долгу.

Артур приехал в мрачном настроении. С ним была няня, которую он пригласил на один день. Его поразили худоба Хилари и бледность других девочек. Они выглядели ужасно, у Артура даже возникли опасения за их здоровье.

Он попросил Хилари выйти с ним во двор, чтобы поговорить наедине, узнать, как она себя на самом деле чувствует. Она покорно вышла, но ничего толком не сказала.

Казалось, что теперь их разделяла еще большая дистанция, чем прежде. Артур даже не подозревал, как сильно Хилари его ненавидела за то, что он их оставил в этом кромешном аду.

Все два месяца она пыталась из мизерных средств, выделяемых теткой, обеспечить более или мен нормальным питанием сестер, а о себе даже и не думала. Она стирала, убирала, готовила, занималась с младшими и постоянно охраняла их от побоев со стороны тетушки и дядюшки. По вечерам Хилари пела им колыбельные песни и утешала, когда они плакали, тоскуя по маме. Но на ее лице Артур ничего этого прочитать не мог и только удивлялся, почему она такая отстраненная.

Теперь ему еще предстояло сообщить Хилари новость, к которой ее никто заранее не подготовил, что сестры уезжают, а она остается, и они никогда больше не будут вместе, а видеться смогут только время от времени и то с разрешения приемных родителей. Артур предполагал, что Абрамсы не слишком настроены на общение сестер. Они не хотели, чтобы Меган что-либо знала о своей прошлой жизни, родителях и даже сестрах. Все это должно было исчезнуть из ее жизни. Навсегда.

— Хилари… — начал Артур смущенно. Они сидели на ступеньках заднего крыльца дома Джоунсов. Ноги им кололи сорняки, кругом жужжали тучи мух.

— Я… Я думал… Я хотел тебе кое-что сказать. Артур желал бы ей сказать все, что угодно, но только не это. Он знал, как Хилари привязана к сестрам. «Однако это ведь не моя вина, что все так получилось, — подумал он. — Я сделал все, что мог… Эх, если бы Марджори согласилась взять их…»

— Что-нибудь случилось, дядя Артур?

«Может, он собирается сказать, что мы не вернемся в нашу квартиру?» — решила Хилари. Эйлен уже сообщила ей, что квартира их сдана, и девочка свыклась с этим.

Самым главным для нее было то, что они все вместе, пусть даже в этой дыре.

Она подняла на крестного свои большие зеленые глаза. Артуру показалось, будто сама Соланж смотрит на него. От этого он почувствовал себя еще более скверно.

— Я… Твои сестры ненадолго уедут… Не было иного выхода, кроме как сообщить ей тяжелые новости, по возможности смягчив их.

— Меган и Акси?

Хилари была ошеломлена и растеряна. На Артура снова обратились такие знакомые изумрудные глаза.

— Почему? Почему они куда-то уезжают?

— Потому что…

Сердце его разрывала мука. Он молил бога, чтобы тот не позволил ему произнести это… Но не сказать было нельзя.

— Потому что, Хилари, больше нет возможности оставаться вам вместе. Тетя не может, другие тоже. Меган и Александра поедут в две очень хорошие семьи в Нью-Йорк и будут там жить. А ты останешься здесь, в Бостоне, у тети.

«Легче было бы вонзить ей в сердце нож», — подумал Артур. Увидев, как из глаз Хилари потекли слезы, он позавидовал Сэму, что тот выбрал такую легкую судьбу, и возненавидел его за это.

— Хилари, пожалуйста, дорогая, я старался устроить, я правда старался…

Он протянул к ней руку, но Хилари вскочила и бросилась прочь, сквозь сорняки к главному крыльцу, словно боясь, что сестры уже уехали, и на бегу кричала:

— Нет! Нет! Я не разрешу тебе!

Она вбежала в дом, метнулась в их безобразную комнату и без всяких объяснений крепко прижала к себе сестер. Она оставила их за игрой и поручила Акси присмотреть за Меган. Хилари обнимала сестричек и горько плакала, чувствуя себя беспомощной, зная, что не может пойти против воли крестного.

Ей некуда было деваться, у нее не было денег, никто не мог ей помочь, и ей было всего девять лет. Но они не могли так с ней поступить… не могли… Сестры были для нее всем… Мать и отец предали ее… и дядя Артур тоже… Хозяева этого дома ее ненавидели, и она их… На всем белом свете у нее никого не было, кроме Меган и Акси.

— Что случилось, Хилли?

Александра устремила на сестру свои большие голубые глаза; Меган расплакалась, не понимая, что происходит, и Хилари принялась утешать малышку.

— Я люблю вас… вот и все… Я просто люблю вас… всем сердцем. Ты будешь это помнить?

— Да, — серьезно ответила Александра, будто знала, что должно произойти что-то важное.

Вес трое немало вместе пережили и научились угадывать настроение друг друга.

— А что, Хилли, опять случилось что-то плохое? Как с мамочкой и папочкой? Тебя тоже унесут в ящике?

Она стала плакать, и Хилари поспешила успокоить сестру:

— Нет, пет. Не бойся, Акси. Дядя Артур хочет взять тебя и Меган с собой обратно в Нью-Иорк, в гости к своим друзьям.

Хилари знала, что должна облегчить переживания сестер, как бы ей самой ни было больно. Ради них она готова вынести все. Меган, конечно, легче всех, ведь она еще ничего не понимает. Она поплачет, когда ее будут забирать, а потом забудет… навсегда… А она никогда-никогда их не забудет, пронесет с собой через всю оставшуюся жизнь и обязательно разыщет, когда вырастет. Обнимая Александру, Хилари поклялась в этом.

На пороге появился Артур с няней. — Хилари, нам пора, Ослепшая от слез, она молча кивнула. Александра вдруг закричала:

— Не хочу уезжать от Хилли!

И уцепилась за руку старшей сестры.

Хилари вытерла ей слезы и ласково поцеловала.

— Ты должна ехать и помочь заботиться о Меган, а то она перепугается. Хорошо? Сделай это ради меня, пожалуйста.

Александра сквозь слезы кивнула. Что бы ей ни говорила старшая сестра, девочка понимала, что происходит нечто ужасное, и тем более в этом убедилась, видя, как Хилари паковала все ее вещи.

Эйлен в проводах племянниц не участвовала. Ее так взволновали новенькие зеленые банкноты, которые Артур ей вручил, что она заперлась в ванной и без конца пересчитывала их. Перед тем как спрятать большую часть, Эйлен хотела наглядеться на всю пачку.

Хилари помогла усадить Александру и Меган на заднее сиденье машины рядом с няней. Меган тянула ручки к сестренке и плакала, Александра громко рыдала. Артур последний раз взглянул на крестницу:

— Я скоро приеду тебя навестить.

Хилари ничего не ответила. Он предал ее. Выше ее сил было слушать плач сестер, она с трудом сама сдерживалась, отошла от машины и, когда та тронулась, замахала вслед и закричала:

— Я тебя люблю, Акси!.. Я тебя люблю, Меган!.. Я люблю вас!..

Ее крик перешел в рыдание. Хилари стояла и все махала, пока машина, в которой была вся ее жизнь, не исчезла, повернув за угол. Потом она упала на колени, не переставая повторять дорогие имена и желая, чтобы кто-нибудь ее убил, прекратив страдания. Окружающий мир перестал для нее существовать.

В таком состоянии она пребывала до тех пор, пока не почувствовала толчок в плечо и болезненную пощечину. Хилари подняла глаза и увидела Эйлен, торжествующе смотревшую на нее и сжимавшую под мышкой свою потрепанную сумочку.

К племяннице она обратилась, как всегда, грубым тоном;

— Какого черта ты тут делаешь?

И, поняв, что младшие девочки только что уехали, добавила:

— Слезами тут не поможешь. Лучше иди в дом и займись уборкой, дуреха. Соседи, чего доброго, подумают, что мы с тобой плохо обращаемся.

Эйлен рывком поставила девочку на ноги и подтолкнула к дому, Хилари горько рыдала, и даже вторая пощечина на нее не подействовала. Она, пошатываясь, вошла в их комнату и бросилась на кровать, еще сохранявшую запах сестер, только что игравших на ней.

Хилари лежала, рыдая, много часов кряду, пока наконец, изнуренная и подавленная, не погрузилась в глубокий, но тревожный сон. Ей снилось, что она бежит… бежит… бежит за машиной… пытается их найти… повсюду ищет… а в отдалении слышен пьяный смех Эйлен.

Глава 8

В тот год Артур звонил Хилари несколько раз, но она отказывалась подойти к телефону и поговорить с ним. В конце концов, чтобы не испытывать чувство вины, он стал звонить все реже и реже. Он знал, что с другими девочками все в порядке: Горамы были в восторге от Александры и сильно привязались к ней, а Абрамсы просто влюбились в «свою» малышку. О жизни же Хилари Артур не имел понятия, поскольку Эйлен его не информировала, а сама девочка не подходила к телефону.

Перед самым Днем Благодарения Артур поехал в Бостон повидать крестницу. Но во время свидания Хилари сидела в гостиной словно истукан, ей нечего было ему сказать, и Артур уехал с ощущением вины и тихого отчаяния. Он чувствовал, что нанес ребенку сокрушительный удар, но оправдывал себя тем, что у него не было выбора, к тому же Эйлен все-таки приходилась ей теткой. По пути домой Артур выдумывал тысячи оправданий для успокоения своей совести.

В следующий раз он позвонил только на Рождество, но никто не поднял трубку, а потом на него навалились другие заботы. Джордж Горам скоропостижно умер, а Дэвид Абраме неожиданно решил переехать в Калифорнию. Таким образом, у Артура значительно увеличился объем работы. Конечно, в фирме были и другие юристы, но Артур — один из самых опытных — должен был принимать многие решения, особенно относительно средств Горама, значительная часть которых была вложена в их фирму. На похоронах он видел Маргарет, но Александру оставили дома.

Лишь весной Артур снова навестил Хилари и нашел ее еще более замкнутой, с пугающим выражением отчаяния в глазах. Дом был в безукоризненном состоянии — хоть это его обрадовало. Он решил, что Эйлен наконец занялась наведением порядка. Артур понятия не имел, что она теперь вовсю использовала Хилари в качестве прислуги. На десятилетнюю девочку свалились все обязанности по дому, включая прополку сорняков во дворе, стирку и глажку вещей тети и дяди, уборку и готовку.

При этом она ухитрялась всегда получать хорошие оценки в школе, хотя времени на приготовление уроков у нее оставалось мало. У Хилари не было подружек, она сама не хотела ни с кем дружить. Что у нее могло быть общего с другими детьми? Те жили в нормальных семьях, имели маму, папу, братьев и сестер. А она жила у тети и дяди, которые были к ней равнодушны и слишком много пили. Ежедневно ее ожидало множество домашних дел, только закончив которые она садилась за уроки, а ложилась н полночь.

Кроме того, с некоторых пор Эйлен стала себя плохо чувствовать. Она постоянно говорила о своем здоровье, худела, несмотря на употребление большого количества пива, и ходила по врачам. Хилари краем уха слышала, как Джек что-то говорил о переезде во Флориду. У него там были друзья, работавшие на военно-морской верфи, которые могли устроить и его. Он думал, что теплый климат был бы полезен Эйлен, и к следующей зиме рассчитывал организовать переезд туда.

Однако Хилари ничего не сказала Артуру об этих планах. Ведь они для него теперь не имели значения. А ее саму волновал лишь один вопрос — как разыскать Акси и Меган. Хилари верила, что когда-нибудь это сделает… Надо только дожить до восемнадцати лет, и тогда она их обязательно найдет. Она мечтала об этом по ночам и словно чувствовала на щеке прикосновение рыжих локонов Акси и слышала тихое сопение Меган… Когда-нибудь… в один прекрасный день… она их обязательно найдет.

В октябре они переехали в Джексонвилл, штат Флорида. К этому времени Эйлен была серьезно больна. Она почти ничего не ела, а незадолго до Рождества окончательно слегла, и Хилари инстинктивно поняла, что тетка умирает. Джек не проявлял заботы о жене, постоянно отсутствовал, пил и гулял в свое удовольствие. Иногда Хилари видела, как он, выходя из соседнего дома, целовал чужую женщину.

На Хилари легла забота о тетке, выполнение всего, чего требует уход за умирающей. Эйлен не хотела ложиться в больницу, впрочем, Джек говорил, что они и так не могли бы себе этого позволить. Поэтому все делала Хилари — с момента прихода из школы и до наступления утра. Порой она вообще не смыкала глаз — просто ложилась на пол рядом с кроватью больной и в случае надобности обслуживала ее. Джек больше не спал в одной комнате с супругой, он стелил себе на большой веранде позади дома, приходил и уходил когда хотел и иногда целыми сутками не заглядывал к Эйлен. Та плакала и спрашивала, где был ночью муж, а Хилари лгала ей и говорила, что он спал дома.

Но даже болезнь не смогла пробудить в Эйлен ни капли теплоты или признательности к Хилари за ее непосильный труд. Она считала это в порядке вещей и, даже будучи совсем слаба, грозила племяннице побоями, если усматривала в ее действиях недостаточное рвение. Теперь это была лишь пустая угроза, по ненависть Хилари к тетке от этого меньше не становилась.

С момента переезда во Флориду Эйлен прожила еще полтора года и умерла, когда Хилари было двенадцать лет. Перед смертью она тянула к племяннице исхудалую руку, силилась что-то сказать, но Хилари не сомневалась, что добрых слов от нее все равно бы не услышала.

Жизнь после смерти тетки стала, с одной стороны, проще, а с другой — намного сложнее. Не было больше обязанностей по уходу за больной, но теперь Хилари приходилось все время избегать Джека и женщин, которых он приводил в дом.

На следующий же день после смерти Эйлен Джек сказал Хилари, что согласен на ее проживание в этом доме, если она не будет создавать ему проблем. Еще он поручил ей разобрать вещи умершей, взять себе что хочется, а остальное выбросить. Похоже, Джек не хотел, чтобы хоть что-то напоминало ему о жене. Хилари долго это откладывала, словно боясь, что Эйлен вернется и накажет ее за копание в чужих вещах, но наконец все-таки пересилила себя. Одежду она отдала в церковь, на благотворительный базар, всю дешевую косметику выбросила.

То же самое она хотела сделать и с бельем, когда на одной из полок заметила небольшой полотняный мешочек. На всякий случай заглянув в него, Хилари обнаружила больше десяти тысяч долларов, преимущественно мелкими купюрами, если не считать нескольких пятидесяток, — как будто тетка копила деньги годами, втайне от всех, даже от мужа. Хилари долго глядела на мешочек, потом сунула его в карман, а ночью спрятала среди своих вещей. Именно это было ей необходимо для побега и поиска Меган и Александры.

Весь следующий год Джек практически не обращал на нее внимания. Он без устали бегал за всеми женщинами, живущими по соседству, часто терял работу, но обычно без труда находил новую. Его ничего не волновало, пока у него была крыша над головой, женщина в постели и упаковка пива в холодильнике.

Но когда Хилари исполнилось тринадцать, он вдруг стал более требовательным — постоянно брюзжал, давал разные поручения, придирался, что дома не убрано, за ужином, на который вообще-то являлся редко, ругался, что еда приготовлена невкусно. Ему невозможно было угодить; прежде совершенно равнодушный к племяннице жены, теперь он стал всему придавать значение.

Он даже критиковал то, как Хилари одевается, говоря, что блузки у нее слишком свободные, а юбки слишком длинные. Шел 1962 год, и в моде были мини-юбки. Джек считал, что в одежде ей следует больше подражать девушкам из модных журналов и с телевидения.

— Тебе что, не хочется, чтобы парни на тебя обращали внимание? — спросил он с пьяной развязностью как-то под вечер.

Джек только что вернулся домой после игры в софтбол с друзьями, такими же, как и он, бывшими моряками. Ему было всего сорок пять лет, но многолетнее пьянство наложило свой отпечаток на его внешность, он растолстел, обрюзг, огромный живот нависал над брючный ремнем.

— Ты что, не любишь мальчиков, а, Хилари? Хилари надоели его приставания. У нее никогда не хватало времени, чтобы интересоваться мальчиками. Она была слишком занята учебой и домашними делами. Осенью ей предстояло пойти в девятый класс, на год раньше своих ровесников. Десять тысяч долларов были надежно спрятаны в комоде, ожидая своего часа. Ни в чем больше она не нуждалась.

— Не особенно люблю, — наконец ответила Хилари. — У меня нет на них времени.

— Да? А как насчет мужчин? На мужчин у тебя найдется время, малышка Хилли?

Хилари не стала ему отвечать и пошла на кухню готовить ужин, подумав, что Джек за эту пару лет превратился в настоящего южанина. Он растягивал слова и говорил так, словно родился во Флориде, а не в Бостоне. Бостон… Хилари всегда вспоминала его как место, где она недолго жила с Меган и Акси и где их потеряла. От Артура Паттерсона не было никаких известий с тех пор, как они переехали во Флориду. Впрочем, Хилари этот человек совершенно не интересовал. Она его ненавидела.

В действительности причина, по которой Артур не звонил, была проста. Джек и Эйлен при переезде не оставили своего нового адреса, они исчезли бесследно, и Артур не имел понятия, где их искать. У него к тому же было много собственных проблем.

Примерно в то время, когда Джоунсы переехали во Флориду, от него ушла Марджори. — Что сегодня на ужин? Джек появился на кухне с банкой пива и сигаретой. Он в последнее время стал с большим интересом приглядываться к Хилари, и это ей не нравилось, она чувствовала себя неловко.

— Гамбургеры.

— Отлично, — произнес он, уставясь на ее юные плотные груди.

У Хилари были длинные стройные ноги, тоненькая талия, густые черные унаследованные от отца волосы спускались до пояса. Она становилась красивой девушкой, и все труднее было это скрыть. Выглядела Хилари старше своих лет, может быть, из-за глубокой печали, затаившейся в ее глазах.

Джек похлопал ее пониже спины и как бы невзначай задел своим животом. В этот вечер он впервые крутился вокруг Хилари все время, пока она готовила ужин. Девочка была так смущена, что потом даже не могла съесть ни кусочка. Она поспешно помыла посулу и поскорее ушла из кухни.

Поужинав, Джек куда-то отправился, вернулся же он совершенно пьяный около полуночи. Хилари давно спала, несмотря на шум непогоды: на улице разошелся настоящий тропический ливень, сверкали молнии, гремел гром. Джек, пошатываясь, зашел в дом. Он пытался вспомнить, что намеревался сделать, но мысль ускользнула…

Ругаясь про себя, он пробирался по коридору и, проходя мимо комнаты Хилари, вдруг вспомнил свое намерение. Пьяно ухмыляясь, он постоял некоторое время перед дверью, потом без стука вошел и включил свет. С его мокрых ботинок вода текла на пол, тяжелое дыхание многолетнего курильщика нарушало тишину, но Хилари ничего не слышала. Она спала не укрываясь, в легкой хлопчатобумажной ночной рубашке, закинув руку за голову. — Кхе-кхе…

Джек с натугой откашлялся. Однако Хилари до конца не проснулась. Она только повернулась на бок, при этом соблазнительно открылось изящное бедро и длинная нога.

Джек стал медленно расстегивать рубашку, пока она не упала мокрой тряпкой на пол, потом снял джинсы, вместе с ботинками и остался в одних трусах к носках, которые в следующую минуту тоже были брошены на пол рядом с кроватью. Лишь большое количество выпитого спиртного не позволило его эрекции достичь полном силы. Он медленно приходил в себя, сгорая от страсти и влечения, которое много лет втайне испытывал к этой девочке… Но теперь она уже достаточно повзрослела… Черт подери, ведь можно еще многие годы иметь себе дома такой лакомый кусочек… прежде чем она вырастет и куда-нибудь умотает, а может, потом и не захочет уматывать…

Джек, кряхтя, улегся рядом с ней на кровать. Это наконец-то разбудило Хилари.

Она открыла глаза, еще не понимая, что происходит, где находится, и тут же, вскрикнув, вскочила с кровати. Но Джек был проворнее и успел крепко уцепиться за ее ночную рубашку, которая порвалась и осталась у него в руках, а Хилари, нагая и дрожащая, стояла перед ним. Джек с вожделением глядел на свою жертву.

— Бог ты мой… что за прелестная сцена. Хилли! Она пыталась прикрыть наготу, хотела заплакать, убежать, но не решалась и просто стояла испуганная, зная, что, если попытается бежать, Джек ее поймает.

— Иди обратно в кроватку, вставать еще не пора. Дядя Джек сперва тебе кое-что покажет.

Хилари видела в своей постели его огромную зловещую фигуру, она была достаточно взрослой, чтобы понимать, чего он хочет, и готовилась умереть, но не дать над собой надругаться.

— Не тронь меня!

Сквозь раскрытую дверь она выбежала на кухню, а Джек в темноте последовал за ней, спотыкаясь и скользя по лужам, которые сам же оставил на полу.

— Иди сюда, маленькая бродяжка… ты хорошо знаешь, чего хочешь, и я тебе это дам.

Он схватил ее за руку и попытался затащить обратно в спальню. Но Хилари царапалась как кошка, кусалась и брыкалась.

— Пусти меня!

Хилари вырвалась и бросилась к черному ходу. Почти у самой двери Джек снова поймал ее, однако она успела незаметно схватить со шкафчика предмет, о котором вспомнила в последнюю секунду.

Притворившись затем послушной, она позволила привести себя в комнату. На самом деле, призвав на помощь всю свою храбрость, Хилари решила убить мерзавца, но не дать совершить над собой насилие.

— Вот и молодец, хорошая девочка… Ты же не против поразвлечься с дядюшкой Джеком, да, малышка Хилли?..

Она ничего не ответила. Джек грубо толкнул ее на кровать и уже приготовился взгромоздиться сверху, как вдруг увидел направленное в его живот острое, блестящее лезвие.

— Если ты ко мне прикоснешься, я отрежу тебе яйца… Я не шучу… — Тон ее не оставлял сомнений, что она именно так и поступит, и Джек поверил.

Он на долю дюйма отодвинулся, Хилари на столько же выдвинула вперед нож.

— ..Вон из моей комнаты.

— Ну ладно, ладно… Бог ты мой… — ворчал Джек, пятясь назад. — Убери, бога ради, эту штуку, черт тебя подери.

— Только когда ты отсюда выйдешь.

Она все наступала с направленным на него ножом.

— Ах ты сучка… Так вот чему вас теперь учат в школе! В мое время девочки были гораздо покладистее!

Джек сделал еще шаг назад, вдруг выбил у Хилари нож и так сильно ударил ее в лицо, что она отлетела к противоположной стене. Из разбитого носа девочки хлынула кровь, голову пронзила адская боль от удара затылком.

— Ну что, сучка, получила?

Хилари всхлипнула и с трудом поднялась на ноги, снова готовая защищать свою честь, но Джека она больше не интересовала, он просто хотел наказать сопливую девчонку за испытанное унижение. Остальное он всегда успеет получить потом… Черт подери, ей же некуда деваться. Теперь она в его власти. Практически его полная собственность.

— Ну, в следующий раз будешь слушаться дядю Джека?

Со зловещим блеском в глазах он снова наотмашь ударил ее. Падая, Хилари налетела на стул, ушибла ребра и до крови поранила грудь. В ушах у нее звенело, губа была рассечена, челюсть ныла.

Джек наконец повалился на диван, довольный проделанной «работой»… В следующий раз она не будет сопротивляться. В этом он не сомневался. Она получила хороший урок…

После этого «хорошего урока» Хилари с трудом выползла из своей комнаты; нагая, под проливным дождем она доплелась до крыльца соседей, где и потеряла сознание.

Только утром ее обнаружила миссис Арчер, вышедшая за газетой.

— О Господи!.. Боже мой! — закричала она и бросилась обратно в дом искать мужа. — Господи!.. Берт, у нашей двери лежит мертвая женщина, совершенно голая!

Мистер Арчер побежал к входной двери. Хилари все еще была без сознания, многочисленные раны кровоточили.

— Господи… Это же соседская девочка, ее тетка не так давно умерла… Ее саму не видно и не слышно… Надо позвонить в полицию.

Но Молли Арчер уже и так набирала номер. Полиция явилась почти мгновенно, так же быстро приехала «Скорая». Хилари отвезли в больницу, через полчаса она пришла в себя и увидела стоявших у ее кровати Арчеров.

Миссис Арчер расплакалась — Хилари была очень похожа на ее дочь. Не вызывало сомнения, что ее избили, изнасиловали и подбросили под их дверь.

Однако проведенное затем обследование показало, что девочка вовсе не была изнасилована, а лишь жестоко избита. Ей в нескольких местах наложили швы, в частности зашили глубокую рану на груди, но самым тяжелым последствием побоев было сотрясение мозга, полученное от удара головой о стену.

Сразу после возвращения сознания у Хилари началась рвота, потом она еще несколько раз впадала в беспамятство, но доктора заверили миссис Арчер, что девочка поправится, и та спустя пару часов уехала домой. Хилари не хотела признаваться, кто ее так изувечил, тем не менее полиция продолжала расследование.

Лишь через несколько дней удалось установить правду, но помогла в этом не Хилари. Джек сам признался, когда к нему в третий раз пришли следователи. Дело было передано в суд, хотя Хилари умоляла прекратить его, боясь, что теперь-то Джек точно убьет ее. Полицейские же предложили совершенно новый вариант:

— Хилари, ты ведь не обязана к нему возвращаться, ты можешь пойти в «дом временного проживания».

— А что это такое?

Глаза у нее расширились от страха, но что могло быть хуже того ада, в котором она жила?

— Ну, это такой дом, где какое-то время или даже подолгу могут жить дети, которым некуда больше деться.

— Что-то вроде сиротского приюта?

Офицер покачал головой:

— Нет. Там по-настоящему семейная обстановка. Ну так как?

— Я согласна.

Чтобы направить туда девочку, сначала надо было, чтобы суд штата Флорида признал ее беспризорной. Это оказалось несложно, поскольку Хилари была сиротой, а тетка и дядя так ее и не удочерили.

В доме Джека она появилась еще всего один раз, чтобы собрать вещи. Ее сопровождала Молли Арчер, Хилари боялась, что дядя расправится с ней за то, что она пожаловалась на него в полицию. Но Джек только злобно смотрел и не решался высказываться в присутствии миссис Арчер.

Хилари упаковала свое скудное имущество в единственный принадлежавший ей чемодан, тщательно спрятав маленький полотняный мешочек за подкладку. Она понимала, что теперь должна беречь его как зеницу ока. Это был ее единственный друг на всем белом свете, способный помочь найти сестер… Десять тысяч долларов… «если бы Джек знал об их существовании, он обязательно убил бы меня», — подумала Хилари.

Джек захлопнул за ней дверь и нарочито громко щелкнул замком. Хилари же спокойно направились к дому миссис Арчер, где ей предстояло дожидаться прибытия инспектора по делам несовершеннолетних. Утром следующего дня инспектор должна была отвезти ее в «дом временного проживания».

Все складывалось само собой, и Хилари решила, что для нее теперь наступила легкая жизнь. Еще несколько лет пройдут быстро, она вернется в Нью-Йорк, найдет Меган и Акси, они снова будут жить вместе, и она будет, как прежде, заботиться о сестрах. Все это станет возможным благодаря «манне небесной», найденной среди нейлонового тряпья Эйлен. Это было единственное доброе дело, которое тетушка сделала для нее, и то сама того не желая. Но теперь это не имело значения. Деньги лежали в чемодане у Хилари, которая должна была сохранить их во что бы то ни стало. Для нее это было целое состояние.

Инспектриса появилась, как и обещала, на следующее утро, заехала с Хилари сначала ненадолго в суд, а потом отвезла ее в один из окраинных районов Джексонвилла.

Дверь довольно облупленного дома им открыла средних лет женщина. В доме было еще пятеро детей в возрасте примерно от десяти до четырнадцати лет, как определила Хилари. Обстановка сразу же напомнила ей дом Эйлен и Джека в Бостоне: тот же затхлый воздух, та же потрепанная мебель. Все исцарапанное, поломанное, обшарпанное. Впрочем, это было неудивительно — ведь тут проживало полдюжины сорванцов.

Женщину звали Луиза, она проводила Хилари в комнату, где ей предстояло жить еще с Тремя девочками. Там стояли четыре узкие армейские койки, на одной из которых сидела негритянка — худая, высокая, с большими карими глазами. Она с любопытством посмотрела на вновь прибывшую. Инспекторша представила их друг другу:

— Это Хилари, а это Мэйда. Она здесь уже девять месяцев.

Инспектриса улыбнулась и ушла на кухню поговорить с Луизой и другими детьми. Дом был шумным и полным суеты, но каким-то неприветливым. Хилари показалось, будто ее поместили в трудовой лагерь.

— Хилари?.. Че это за имя?

Теперь, после ухода инспектрисы, взгляд Мэйды стал неприязненным, она рассматривала новенькую — от воротничка простенького платья до каблуков дешевых туфель, которые купила еще Эйлен. Хилари одевалась плохо, некрасиво. Кисея и бархат, которые она носила в детстве, теперь были забытой роскошью. Своими серьезными зелеными глазами она глядела на собеседницу и пыталась угадать, каково будет здесь жить.

— Откуда сама-то?

— Из Нью-Йорка… Из Бостона… Здесь я два года. Негритянка кивнула. Она была худа как палка. «Грызет ногти, — заметила про себя Хилари. — Значит, злая и нервная».

— Да? Тогда как ты здесь оказалась? Мамка и папка в тюрьме?

У Мэйды был именно такой случай. Ее мать сидела за проституцию, а отец — за сутенерство.

— Мои родители умерли.

Хилари произнесла это еле слышно. Она по-прежнему стояла у двери.

— А братья и сестры у тебя есть?

Хилари уже хотела сказать «да», но потом передумала и покачала головой. Мэйду, похоже, ее ответы удовлетворили.

— Тебе, голуба, придется вкалывать на Луизу, эту сучку, — предостерегла она.

Данная информация не была ободряющей, но Хилари, переступив порог этого дома, и так поняла, что тут будет не так сладко, как ей расписывали.

— А что надо делать?

— Убирать в доме, за ее детьми присматривать, двор подметать, огород полоть… стирать — все, что она скажет. Как рабство, только спишь и ешь у нее в доме…

В глазах Мэйды блеснула злая усмешка, а Хилари не знала, как на нее реагировать.

— ..Но все равно здесь лучше, чем в приюте.

— В каком приюте? — не поняла Хилари.

Ей все это было внове: приюты, сиротские дома, тюрьмы, хотя ее собственный отец умер в тюрьме. Трудно было привыкнуть к переменам, которые он внес в ее жизнь, дав однажды волю неистовому бешенству. Часто по ночам Хилари думала, вспоминая тот случай, что уж лучше бы он тогда убил и ее. Это было бы гораздо проще, а так он обрек дочь на медленную мучительную смерть, вдали от дома и тех, кого она любила.

— Ты что, с луны свалилась?

Мэйда была раздражена ее неосведомленностью.

— Ну, сиротский дом…

Она с расстановкой выговорила это. Хилари кивнула.

— ..Тюрьма для малолеток. Если тебе не находят места в приюте, то отправляют туда, никуда не выпускают и обращаются как с говном. Я уж лучше понадрываю жопу у Луизы, а через месяц мамку освободят, и я вернусь домой… А ты сколько здесь пробудешь? У тебя родственники-то есть?

Мэйда решила, что родители Хилари умерли совсем недавно и она пришла в этот дом на время. Хилари отличалась от других манерой говорить, двигаться, тем, как она молча и отстраненно на все смотрела.

Но в ответ Хилари покачала головой. В этот момент в дверях снова появилась инспекторша.

— Ну как, девочки, знакомитесь?

Она улыбалась, будто совершенно не понимала, что происходит на самом деле. На ее взгляд, все детишки были замечательные, она им создавала чудесные условия и все были счастливы.

Обе девочки посмотрели на нее как на полоумную. Мэйда нашлась первой:

— Ага. Мы это… знакомимся. Да, Хилари? Хилари кивнула, не зная, что следовало бы ответить, и почувствовала облегчение, когда инспектриса увела ее обратно на кухню. Мэйда почему-то вызывала у нее страх.

— Мэйда здесь на очень хорошем счету, — поведала инспекторша, когда они шли по мрачному холлу.

Луиза ждала их одна, дети были уже за домом, во дворе. Следов ленча на кухне не осталось, и Хилари, у которой от голода урчало в животе, подумала, дадут ли ей что-нибудь поесть или придется ждать ужина.

— Работать готова? — спросила Луиза, ответив тем самым на ее невысказанный вопрос. Хилари кивнула.

На улице Луиза дала ей лопату и велела копать канаву, пообещав, что пришлет на подмогу мальчиков, но те так и не появились — они курили за сараем, и Хилари пришлось на жуткой жаре мучиться одной.

В течение последних четырех лет она выполняла тяжелую работу: убирала дом, обстирывала Эйлен и Джека, ухаживала за больной, но физическим трудом не занималась никогда. Он оказался гораздо труднее всего, что было прежде. Когда Луиза наконец позвала ужинать, Хилари едва не плакала от изнеможения.

На кухне у плиты с торжествующим видом стояла Мэйда. Ей досталась почетная обязанность готовить ужин, если так его можно было назвать. Блюдо, которое хозяйка очень хвалила, состояло из немногочисленных кусочков жира и хрящей, плававших в неаппетитной жиже. Луиза наделила каждого небольшой порцией, прочла благодарственную молитву, после чего дети приступили к еде. Хилари, несмотря на сильнейший голод и усталость от работы весь день да солнцепеке, не смогла заставить себя притронуться к содержимому тарелки.

— Ешь, детка, не стесняйся. Сильнее будешь. Луиза мерзко ухмыльнулась. Хилари это напомнило слышанные в детстве сказки про ведьм, которые намеревались съесть детей, но на то они и были сказки — в них ведьма всегда умирала, а детишки спасались и становились принцессами и принцами.

— Извините… Я не голодна… — слабым голосом пролепетала Хилари.

Мальчишки начали пересмеиваться.

— Может, ты больна? — заволновалась Луиза. — Они не говорили мне, что ты больна…

Казалось, она готова была уже отправить девочку обратно. Хилари вспомнила, как Мэйда рассказывала про детдом, эту тюрьму для малолеток. Только этого ей еще не хватало. Но деваться больше было бы некуда. К Джеку вернуться нельзя. Остается либо Луиза, либо детдом.

— Нет, нет. Я не больна… это просто солнце… на улице было жарко…

— А-а…

Остальные дети принялись насмехаться над ней, а Мэйда не преминула больно ущипнуть Хилари, когда они вместе мыли посуду. Странная атмосфера царила в этом доме, отнюдь не семейная и не дружеская, как успела заметить Хилари.

Луиза даже не пыталась изобразить материнскую заботу о питомцах, они были для нее просто рабочей силой, и соответственно относилась к ним. Все здесь было временным и бездушным. Муж Луизы появлялся редко. Он был инвалидом — потерял на войне ногу, а другая была сильно искалечена, поэтому работать он не мог, и Луиза использовала детей для выполнения его части работы по дому, а заодно и своей.

Кроме того, власти штата платили ей за каждого взятого ребенка; разбогатеть на этом было нельзя, но все же деньги получались вполне приличные. Максимально Луиза могла приютить семерых детей, после прибытия Хилари оставалось вакантное место, все знали, что скоро появится кто-то еще.

Помимо Мэйды, была еще одна девочка — бледная пятнадцатилетняя блондинка по имени Джорджина, и три хулиганистых чернокожих подростка. Двое, что были постарше, с самого ужина ехидно поглядывали на Хилари.

Все питомцы Луизы выглядели неважно. Впрочем, на такой диете трудно было иметь здоровый вид. Луиза экономила, как только могла. Хилари была к этому привычна, прожив у Эйлен и Джека, но хозяйка «дома временного проживания», похоже, даже их перещеголяла.

В семь тридцать она приказала детям готовиться ко сну. Девочки и мальчишки сидели по своим комнатам, разделенным лишь тонкой перегородкой, болтали, жаловались друг другу, обменивались рассказами о родителях, сидящих в тюрьмах, и собственными впечатлениями от пребывания в приюте.

Все это было для Хилари чуждо, она сидела на кровати и молчала. Джорджина и Мэйда не обращали на нее никакого внимания. Потом, надев ночные рубашки, они отправились в ванную, дверь которой захлопнули у Хилари перед самым носом.

«Я как-нибудь это переживу, — говорила себе Хилари. — Это лучше, чем Джек… Это не так страшно».

Она вспоминала о деньгах, спрятанных в чемодане, и молила бога, чтобы никто их не нашел. Надо было потерпеть всего лишь пять лет… Пять лет…

Слезы жгли ей глаза, когда она наконец попала в ванную. Хилари закрылась и разрыдалась в жесткое рваное полотенце, которое ей выдала Луиза. Трудно было поверить, во что превратилась ее жизнь.

Через минуту в дверь стали ломиться мальчишки.

— Чего ты там делаешь? Может, тебе помочь? — спросил один из них, а другие громким смехом оценили его «блистательный» юмор.

Хилари поспешила выйти из ванной, тем более что там было противно находиться — везде сновали тараканы. Она юркнула мимо мальчишек в свою комнату, где Мэйда как раз гасила свет. Минутой позже, к изумлению Хилари, в дверях появилась Луиза, держа в руке связку ключей. Похоже, она собиралась их закрыть, но Хилари посчитала, что такого не может быть. Из комнаты мальчишек донесся хохот.

— Закрываем лавочку, — прокомментировала Мэйда. В этот момент Луиза захлопнула дверь и раздался скрежет ключа в замке. Мэйда и Джорджина, видимо, восприняли это как абсолютно нормальное явление. Хилари, при сумрачном свете, проникавшем в окно, с удивлением глядела на них.

— Зачем она это сделала?

— Чтобы мы не встречались с мальчишками. Она любит, чтобы все было тихо, — ответила Мэйда и вдруг хихикнула, будто хорошо пошутила.

Джорджина тоже засмеялась. У Хилари сложилось впечатление, что они хихикают постоянно.

— А что, если захочется в туалет?

— Писай в кровать, — пояснила Джорджина.

— Но убирать утром будешь сама, — добавила Мэйда, и они опять заржали.

— А если случится пожар? — испуганно спросила Хилари, но Мэйда снова рассмеялась:

— Тогда ты, детка, поджаришься, как картошка во фритюре, и кожа у тебя станет коричневой, как у меня.

На самом деле они могли бы разбить окно и выскочить, но Хилари от охватившего ее страха не подумала о такой возможности. Она легла в кровать и накрылась простыней, стараясь не думать обо всех ужасных вещах, которые могли произойти. Прежде никто никогда не запирал ее в комнате. Это было новое, не слишком приятное впечатление.

Хилари лежала молча, глядела в потолок и судорожно дышала. Ей казалось, будто кто-то душит ее подушкой. Она слышала, как ее соседки по комнате шептались, потом зашуршали простыни и снова раздалось хихиканье.

Хилари повернула голову, чтобы посмотреть, что происходит, и увидела зрелище, к которому была совершенно не готова. Мэйда, голая, лежала в кровати Джорджины, та тоже сбросила на пол свою рваную ночную рубашку, и они при свете луны гладили, ласкали друг друга и целовались, при этом Мэйда стонала и закатывала глаза.

Хилари хотела отвернуться, но от ужаса и отвращения не могла пошевелиться. Джорджина заметила, что она смотрит на них, и ехидно спросила:

— Что, золотко, никогда раньше не видела, как две девочки этим занимаются?

Хилари молча покачала головой. Мэйда уткнулась Джорджине лицом между ног, та хрипло засмеялась, потом оттолкнула ее.

— Подожди минутку. — И обратилась к Хилари:

— Хочешь попробовать?..

Хилари опять испуганно замотала головой, понимая, что никуда от них, не может деться. Дверь была заперта, приходилось если не смотреть, то слушать.

— ..Вдруг тебе понравится?

— Нет… нет…

В конце концов именно из-за этого она сюда попала… Там к ней подбирался Джек, а здесь — эти две девчонки. Хилари даже не представляла себе, что они могут с ней сделать, но, к счастью, Мэйда и Джорджина, продолжив свои ночные игры, забыли о соседке. Они стонали, извивались, а Мэйда один раз так громко вскрикнула, что Хилари подумала, как бы Луиза не услышала, не пришла и не поколотила их всех. Но в тишине раздавались лишь вздохи и стоны двух подружек.

Наконец, утомленные, они заснули друг у друга в объятиях, а Хилари тихонько плакала и не сомкнула глаз до самого утра.

На следующий день они снова тяжело работали. Сначала Хилари копала в саду, потом вычищала грязь из сарая. Мальчишки, как и накануне, над ней издевались. Еще Луиза велела ей приготовить ленч. Хилари попыталась приготовить что-то приличное, но это было невозможно при том мизере продуктов, которые выделяла хозяйка. Дети получили по ломтику колбасного фарша и подогретые остатки картошки фри. Такой еды хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду.

Ночью Хилари опять пришлось слушать вздохи и стопы Мэйды и Джорджины. На этот раз она отвернулась к стене, натянула на голову простыню и притворилась, что спит.

Однако двумя днями позже Джорджина скользнула к ней в постель и, сунув руки под ночную рубашку, стала гладить Хилари ягодицы. Это было первое ласковое прикосновение с тех пор, как у Хилари умерла мать, но оно очень отличалось от материнских ласк и не было приятно.

— Не надо… пожалуйста…

Хилари отодвинулась на самый край, так что чуть не упала с кровати, но Джорджина крепко обхватила ее за талию, прижавшись к ней. Спиной Хилари чувствовала груди Джорджины. Та свободной рукой принялась поглаживать ее соски, — Ну, золотко, разве тебе не приятно, а?.. Разве это не здорово? Нам с Мэйдой надоело забавляться только друг с другом, мы хотим разделить нашу радость с тобой, ты могла бы теперь стать нашей подругой…

Сказав это, Джорджина скользнула рукой от маленькой груди Хилари вниз по телу к плотно сжатым бедрам.

— Ну пожалуйста, пожалуйста… не надо!

Хилари умоляла, плакала. В некотором смысле это было хуже, чем Джек. Под рукой не было ножа, некуда было убежать, спастись от этих девчонок. Джорджина крепко удерживала ее, обхватив ногами, как железными щипцами. Мэйда между тем втихомолку подкралась и стала гладить извивающуюся девушку, а Джорджина старалась, преодолевая сопротивление Хилари, как можно шире раздвинуть ей ноги.

— Вот так… смотри…

Мэйда показывала Хилари то, чего та вовсе не хотела знать, запускала пальцы в такие места, которых Хилари сама никогда не касалась. Она от ужаса хотела закричать, но Джорджина одной рукой крепко заткнула ей рот и предоставила возможность Мэйде продолжать «ласки».

Обе мучительницы действовали сначала мягко, а потом все грубее и напористее — казалось, это будет продолжаться бесконечно. Хилари тихо рыдала, пересиливая страх, боль и унижение…

Наконец она им надоела. Джорджина, выбираясь из ее кровати, заметила на простыне и на ногах Хилари кровь, которая была видна даже при лунном свете.

— Черт, у тебя что, месячные? — спросила она раздраженно.

Но Мэйда могла сама ответить на этот вопрос, ведь она сделала все, что хотела сделать. Она ухмыльнулась:

— Не-ет… она была девственницей.

Джорджина ехидно улыбнулась… Привыкнет… полюбит это… Как все. Страшно только первый раз" А раскапризничается, можно будет ее немного припугнуть.

На следующее утро Луиза, увидев, в каком состоянии у Хилари постель, принялась кричать на нее, и девочке пришлось извиняться и бежать в ванную стирать свои простыни.

Мальчишки, видя ее за этим занятием, издевались над ней. Хилари казалось, что ей на голову обрушились все обиды и оскорбления, какие могут быть в мире, словно кто-то вознамерился ее уничтожить. Она думала о своих сестрах и молилась, чтобы ничего подобного с ними не приключилось, впрочем, с ними такого и не могло произойти — ведь они были отданы друзьям Артура Паттерсона, а те люди не знают о таких вещах… Они не знают о пытках, которые умеют изобретать личности вроде Эйлен и Джека, Луизы, Мэйды и Джорджины.

Стирая простыни, углубляя по приказанию Луизы канаву, Хилари непрестанно молилась, чтобы ее мучений было достаточно, чтобы Акси и Меган избежали такой участи. Она разрешала богу делать с собой все, что угодно, но просила только не трогать сестер… «Пожалуйста, господи… пожалуйста…» — бормотала она, работая под палящим солнцем, и не заметила, как сзади подошла Джорджина.

— Привет, малышка! Что, разговариваешь сама с собой?

— Я?.. Нет…

Хилари поспешно отвернулась, чтобы Джорджина не заметила, как она покраснела.

— Прошлой ночью было классно… Тебе в следующий раз больше понравится.

Хилари повернула к ней лицо. В этот момент, сама того не зная, она была очень похожа на свою мать.

— Нет! Не понравится! Не смей ко мне больше прикасаться, слышишь?

Она с угрожающим видом схватила лопату. Джорджина засмеялась и отошла, зная, что ночью в комнате у Хилари не будет никакого орудия защиты.

Его в самом деле не было, и Хилари подверглась таким же «ласкам», после которых наутро выглядела как тень. Спасения от ее соседок не было.

Когда спустя неделю к ним приехала инспектор, то посмотрела на Хилари и спросила, не слишком ли она утомляется на работе. Хилари, помедлив, покачала головой. Джорджина сказала ей, что если она пожалуется, то попадет в детдом, а там все это делают и иногда даже используют свинцовые оплетки от кабелей и бутылки из-под лимонада…

— Не то что мы с Мэйдой, — добавила она. Хилари им верила. Теперь все было возможно. Любое страдание. Любая мука. Она сказала инспектору, что все в порядке, и продолжала молча переживать свои ночные кошмары.

Так продолжалось семь месяцев, пока Джорджине не исполнилось шестнадцать и ее не отпустили, как подростка, способного вести самостоятельный образ жизни. Мать Мэйды освободили из тюрьмы под честное слово, и Мэйда вернулась к ней. Таким образом Хилари оставалась одна с тремя мальчишками. Вскоре на освободившиеся места должны были прибыть новые девочки, пока же Луиза, считая, что угрозы для нравственности нет, решила не утруждать себя запиранием дверей и тем самым лишила Хилари всякой защиты.

Однажды ночью мальчишки тайком прокрались к ней. Хилари, оцепенев от страха, видела, как они заходят и тихо закрывают за собой дверь. Она сопротивлялась, как могла, но уступила их силе, и они сделали то, ради чего пришли.

Утром Хилари позвонила инспектрисе и попросила, чтобы ее перевели в интернат. Причину она объяснять не стала. Ей пообещали оформить перевод через два дня.

С ужина Хилари прихватила нож и вилку и теперь была хорошо подготовлена к встрече незваных ночных визитеров. Один из парней чуть не лишился руки, остальные в страхе ретировались. Луиза, похоже, равнодушно восприняла известие о переводе девочки в интернат, а Хилари с радостью покидала се негостеприимный кров.

Ее поместили в отдельную комнату, потому что она только хандрила и не отвечала ни на чьи вопросы. Прошло две недели, пока доктора и воспитатели выяснили, что она все-таки здорова. Хилари была худа как палка и ослабла оттого, что не вставала с кровати, однако, как полагали, в коллективе к ней должна была вернуться жизнерадостность. Ее «болезнь» определили как «подростковый психоз».

Хилари назначили работать в прачечной, а для сна отвели койку в комнате, где помещалось еще пятнадцать девочек. Ночью там звучали такие же стоны и вздохи, которые издавала Мэйда, но к Хилари тут никто не приставал, с ней не разговаривали, ее не трогали.

Через месяц ее поместили в другой «дом временного проживания», «коллектив» которого состоял из трех ровесниц Хилари. Хозяйка была на этот раз приятная, не душевная, но вежливая и очень религиозная. Она часто говорила о боге, который карает тех, кто его не приемлет. Соседки по комнате пытались пробить панцирь, которым Хилари себя окружила, но в конце концов ее холодность и молчаливость оттолкнули их. Хилари ни с кем не могла найти общий язык, а на ее место прислали одиннадцатилетнюю, дружелюбно настроенную девочку, которая много болтала и всем улыбалась.

Срок пребывания в интернате оказался долгим, но Хилари так ни с кем и не подружилась. Она ходила в школу, работала и очень много читала — буквально все, что попадало ей в руки. Хилари для себя решила, что, раз хочет начать самостоятельную жизнь, — надо получить образование, а для этого много трудиться. Она понимала, что знания будут ее единственным спасением, по уши погрузилась в учебу и окончила школу с отличием.

На следующий день после вручения аттестатов старшая воспитательница вызвала ее к себе в кабинет и сказала:

— Поздравляю, Хилари, с успешной сдачей экзаменов.

Больше ее не поздравил никто. Никто не приехал на торжественный акт. Никто за девять лет не поинтересовался ее жизнью, и в будущем она никому не будет нужна. Такая выпала ей судьба, но Хилари с этим давно смирилась. Только бы удалось разыскать Меган и Александру…

Но теперь эта мечта казалась нереальной. В подкладке чемодана по-прежнему было спрятано десять тысяч долларов, но и они вряд ли могли бы помочь… «Обратиться к Артуру?.. А помнит ли он еще свою крестницу? Александре сейчас должно быть тринадцать, а Меган девять… я для них буду чужой…» — думала Хилари, понимая, что близких у нее нет никого.

Воспитательнице она без тени эмоций ответила:

— Благодарю вас.

— Теперь ты должна сделать выбор.

— Я?

Наверняка речь шла о чем-то неприятном. Хилари к этому привыкла и всегда была готова защищать себя от страданий, которым другие хотели ее подвергнуть. Она многому научилась в своем первом «доме временного проживания» и в интернате.

— Обычно, как ты знаешь, наши подопечные находятся здесь до достижения восемнадцати лет, но в данном случае, раз ты окончила школу на год раньше, то имеешь право оставить детдом, поскольку считаешься человеком, способным к самостоятельной жизни, хоть и несовершеннолетним.

— И что это означает?

Хилари недоверчиво, словно из-за бетонной стены, устремила на нее взгляд своих зеленых глаз.

— Это означает, что ты, Хилари, свободна, если желаешь. Или можешь остаться, пока не решишь, чем тебе заняться. Ты уже об этом думала?

Хилари хотела сказать: «Да, на протяжении каких-то четырех лет…» — однако ответила:

— Да, немного.

— И?..

Воспитательница подумала, что этот разговор напоминает удаление зуба, но подавляющее большинство этих детей были такими — слишком травмированными жизнью, и с их трагедией ничего нельзя было поделать.

— Ты не хочешь посвятить меня в свои планы?

— Это обязательно?

Хилари решила, что отсюда так просто не отпускают — надо дать что-то вроде честного слова, как при условном освобождении из тюрьмы. Но воспитательница покачала головой:

— Нет, Хилари, не обязательно. Я просто хотела бы тебе помочь, если смогу.

— Ничего, я справлюсь сама.

— Куда ты собираешься ехать?

— Наверное, в Нью-Йорк. Это мой родной город. Я его знаю.

Хотя Хилари провела в Нью-Йорке лишь первую половину своей жизни, он по-прежнему казался ей домом. И, конечно, там были ее сестры…

— Это большой город. У тебя там есть друзья? Хилари покачала головой. Странный вопрос. Если бы были, разве она провела бы столько лет в интернате для беспризорников в Джексонвилле? Теперь друзья ей были не нужны. У нее имелось десять тысяч долларов — на всякий случай. А нужны были только работа и жилье. Наверняка Хилари знала одно — что в детдоме не останется.

— Я хотела бы уехать поскорее. Когда это возможно?

Впервые при мысли об отъезде глаза у Хилари засветились.

— В течение недели документы будут готовы. Тебя это устроит?

Воспитательница виновато улыбнулась. К Хилари они так и не смогли найти подход. Что ж, такие случаи, к сожалению, были, но порой трудно предвидеть, как будет воспринимать жизнь в интернате тот или иной ребенок.

Она встала и протянула руку.

— Мы сообщим тебе, как только все оформим. — Спасибо.

Хилари сдержанно попрощалась, вышла из кабинета и направилась к себе в комнату. Жила она теперь, на правах старшей, одна.

— Лежа на кровати, Хилари, улыбаясь, глядела в потолок. Все закончилось: муки, боль, унижение, страх, преследовавшие ее на протяжении последних восьми: лет. Начиналась своя, взрослая жизнь.

Неделей позже она сидела в автобусе, не испытывая ни сожаления, ни грусти. Взгляд ее зеленых глаз был холодным и твердым. Она мечтала о мире, которого еще не знала. Кошмар прошлого остался позади.

Глава 9

Автобус ехал до Нью-Йорка целых два дня. С остановками в Саванне, Роли, Ричмонде, Вашингтоне и Балтиморе. Хилари всю дорогу молчала и не отрываясь глядела в окно. Другие пассажиры заговаривали с ней во время остановок для ленча или вечером перед сном; два моряка даже пытались познакомиться, но Хилари решительно пресекла эти поползновения, и больше к ней никто не приставал.

Выходя из автобуса в Нью-Йорке, она почувствовала сильное волнение. Она была дома… спустя девять лет… Уехала она отсюда маленькой девочкой, через три дня после самоубийства отца. Целых девять лет ушло на то, чтобы вернуться, и вот она вернулась.

Комиссия по делам несовершеннолетних штата Флорида выделила ей подъемные в размере двухсот восьмидесяти семи долларов. Имея их и еще десять тысяч, доставшихся от Эйлен, Хилари первым делом направилась в банк на Сорок второй улице. Затем она сняла себе номер в маленькой захудалой гостиничке в районе Тридцатых улиц в Ист-Сайде; комната была хоть не притязательная, но просторная, и никого не интересовало, когда она приходит и уходит. Питалась Хилари в кафе на углу и много времени тратила на чтение в газетах объявлений о приеме на работу.

В старших классах она обучалась машинописи, но другими навыками не владела и не питала иллюзий относительно своих перспектив. Надо было начинать с самого низа. Но Хилари отнюдь не собиралась на этом останавливаться, честолюбия ей было не занимать.

Она вспомнила тетю Эйлен, Луизу, других женщин и знала, что никогда не будет такой, как они, будет работать и посещать вечерний колледж, будет лезть из кожи вон и когда-нибудь добьется положения в обществе. Хилари дала себе слово, что непременно займет достойное место в жизни.

На второй день пребывания в Нью-Йорке она отправилась в универмаг «Александр» на Лексингтон-авеню и на пятьсот долларов приобрела себе одежду. По ее меркам, сумма была громадная, но она знала, что должна выглядеть подобающим образом, если хочет получить приличное место.

Хилари предпочла темные цвета и строгий стиль; купила себе несколько юбок и блузок, лакированные туфли и подходящую сумку. Надев у себя в гостиничном номере обновки, она стала похожа на девушку из хорошей семьи, и никто бы не догадался, какие ужасы она испытала с тех пор, как умерли ее родители.

В одном месте, куда она обратилась по объявлению, ей сказали, что она слишком молода, в трех других требовалось знание стенографии. Наконец Хилари пришла в бухгалтерскую контору, где с ней беседовал лысый грузный мужчина. Он обильно потел и сжимал в руке Мокрый платок.

— Вы печатаете на машинке?

Он искоса поглядывал на собеседницу, та же спокойно за ним наблюдала. Хилари держалась хладнокровно — она видывала типов и похуже. Кроме того, ей очень была нужна работа. Нельзя было бесконечно жить только на свои стремительно таявшие «капиталы». Работу надо было найти как можно скорее. Она бы согласилась работать здесь, если бы только этот толстяк Не давал воли рукам.

— Стенографировать умеете?

Хилари отрицательно покачала головой, но толстяк, казалось, не придал этому значения.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать, — соврала Хилари, по опыту первых собеседований зная, что никто не хочет брать семнадцатилетних.

— Вы кончали курсы секретарш?

Она опять покачала головой. Мужчина пожал плечами, встал, держа в одной руке пачку каких-то бумаг, обошел письменный стол, будто собирался их ей показать, но вместо этого, приблизившись, прикоснулся к ее груди. Хилари мгновенно вскочила и, не задумываясь, влепила ему пощечину.

— Если вы еще раз ко мне притронетесь, я так закричу, что сюда прибежит полиция, — предупредила она, задыхаясь от возмущения. Ее зеленые глаза сверкали, все тело было напряжено, руки дрожали. — Как вы посмели?

«Что им всем от меня надо?.. Дядя Джек… девочки и мальчишки в доме Луизы… Почему это продолжается?..» — спрашивала себя Хилари. Она не понимала, что причина этого в ее красоте, и думала, что, наверное, бог так карает ее за какие-то проступки, совершенные в детстве. Все же ей казалось несправедливым, что с пей непрестанно происходит подобное.

Хилари медленно отступала к двери, не сводя глаз с лица толстяка.

— Послушайте, извините… не обращайте внимания… мисс… Как ваша фамилия?

Он вперевалку торопливо направился к ней, но Хилари хлопнула дверью у него перед носом и со всех ног бросилась вниз по лестнице. Всю дорогу до гостиницы она чувствовала себя оскверненной и удрученно думала, что, наверное, вообще никогда не сможет найти работу.

Однако в конце концов Хилари все-таки устроилась секретаршей в агентстве по трудоустройству. Там понравилась внешность девушки; отметили, что она хоть и молода, но умна, аккуратна и уравновешенна, неплохо печатает на машинке и умеет говорить с людьми по телефону — этого им было достаточно.

Ей предложили девяносто пять долларов в педелю — Хилари восприняла такую сумму как подарок судьбы. Ома дала согласие и как на крыльях помчалась в гостиницу готовиться к своему первому рабочему дню. У нее была первая работа! А потом начнется быстрое восхождение. Хилари еще точно не знала, чем бы хотела заниматься в будущем, но уже определила, где бы хотела учиться. Она читала все газетные объявления, в пару мест звонила, подала заявления и ждала ответа. Дальше она пойдет по выбранному пути.

Теперь оставалось сделать еще одно дело, которому Хилари решила посвятить вторую половину дня. Потом могло не оказаться времени, а звонить этому человеку она не хотела, предпочитала увидеться с ним лично. Всего один раз — получить от него информацию, после чего останется лишь набрать номера телефонов…

Мысль об этом вызывала у Хилари дрожь нетерпения, пока она переодевалась в своем номере. Она надела простое синее платье, темные чулки и лакированные туфли. Платье было коротким, по моде, но приличным. Волосы она собрала в узел, что делало ее старше, и опять отправилась в центр. Но, чтобы сэкономить время, поехала не на автобусе, а на такси. Водитель высадил ее на углу Сорок восьмой улицы и Парк-авеню. Хилари, задрав голову, смотрела на высоченный небоскреб из стекла и стали, который и был целью ее поездки.

Скоростной лифт взмыл на тридцать восьмой этаж, и Хилари со страхом подумала, что будет, если он вдруг застрянет. В таких зданиях она раньше никогда не бывала, во всяком случае, не помнила такого… Зато помнила многое другое: путешествие с родителями во Францию на пароходе «Liberte», квартиру на Саттон-Плейс… чаепитие с мамой в отеле «Плаза», с маленькими пирожными, горячим шоколадом и горой взбитых сливок… Еще помнила ту ночь, когда мама погибла, и се с отцом разговор…

Двери лифта плавно открылись, и она оказалась в приемной, устланной мягким зеленым ковром. За столом сидела светловолосая, коротко подстриженная девушка в розовом льняном костюме. «У нее тот бойкий вид, который, наверное, полагается иметь всем секретаршам, — подумала Хилари в связи со своей будущей работой. — По я никогда не смогу так выглядеть. Я не миловидна, волосы у меня не светлые, нет готовности вскочить со своего места по первой просьбе». Действительно, Хилари выглядела слишком серьезной и замкнутой. Она подошла к столу и посмотрела девушке прямо в глаза.

— Я пришла к мистеру Паттерсону.

— Вы с ним договаривались? — очаровательно улыбнулась секретарша.

Хилари без улыбки сдержанно ответила:

— Нет. Но я хотела бы увидеть его. Окружающая обстановка подавляла ее, но она этого не показывала и выглядела совершенно непринужденной и уверенной в себе.

— Как вас зовут? — просияла маленькая Мисс Улыбка.

— Хилари Уокер. Мистер Паттерсон мой крестный.

— А, да. Конечно.

Блондинка нажала несколько кнопок и, сняв трубку, что-то в нее произнесла. Это был еще один элемент ее работы — говорить по телефону так, чтобы посторонние не слышали: «К вам мистер такой-то… а, вас нет?.. Что ему сказать?»

Этим искусством Хилари тоже предстояло овладеть в агентстве по трудоустройству.

С той же безукоризненной улыбкой секретарша подняла глаза и указала на дверь справа:

— Проходите. Секретарь мистера Паттерсона встретит вас и проводит в его офис.

На нее произвело впечатление, что эту девушку так запросто пропускают к Артуру Паттерсону, к которому вообще попасть было не просто.

Хилари открыла дверь и оказалась в широком и длинном коридоре, который тянулся по всему этажу. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами по юриспруденции в кожаных переплетах, а у кабинетов адвокатов сидели за столами их секретарши.

— Мисс Уокер?

К ней подошла пожилая женщина с коротко остриженными седыми волосами и, приятно улыбнувшись, указала на другой конец коридора:

— Мистер Паттерсон ждет вас.

Вот так, просто, словно это планировалось, словно он знал, что она придет, и все девять лет ждал ее появления. Но что он мог знать, сидя здесь? Что он мог знать о ее жизни у Эйлен и Джека, об уходе за смертельно больной теткой, о том, как его крестница защищала с кухонным ножом в руках свою честь, как чуть ли не голодала все эти годы, что мог знать о «доме временного проживания» в Джексонвилле, о Мэйде и Джорджине… детдоме… и даже о «милейшем» толстяке, который «беседовал» с ней всего пару дней назад? Что он обо всем этом знал?

Хилари же была уверена, что именно он повинен в смерти ее матери, да и отца в конечном итоге тоже. Теперь ей нужно было от него только одно, а потом она больше никогда его не увидит, потому что никогда больше не захочет видеть этого человека.

Секретарша остановилась и постучала в дверь, на которой была прикреплена сверкающая табличка с надписью:

АРТУР ПАТТЕРСОН.

За дверью раздался его голос, до боли знакомый. Хилари до сих пор помнила, как он лгал ей тогда, много лет назад: «Я ненадолго забираю твоих сестер… Я за тобой приеду…» Артур так и не приехал, но для Хилари это не имело значения, она его и без того ненавидела. В памяти всплыло, как она, стоя на коленях в уличной пыли, звала сестер, которых он увозил.

Хилари с трудом подавила подступившие слезы… В последний раз она видела их без малого восемь лет назад…

— Заходите!

Секретарша улыбнулась и, распахнув дверь, посторонилась. Хилари тихо вошла. Она не сразу увидела письменный стол из стекла и металла, стоявший у окна, из которого открывалась великолепная панорама Нью-Йорка. За столом сидел Артур — внешностью совсем не подходивший к современному дизайну его кабинета. Высокий, худой, лысый, с грустными глазами на бледном лице, он выглядел по крайней мере на десять лет старше своих пятидесяти.

Артур поднялся ей навстречу и взирал на нее, словно на вдруг появившийся призрак. Хилари была красивой, высокой, темноволосой, как Сэм, но этим сходство с отцом исчерпывалось. У нее были глаза Соланж… и тот же поворот головы, и она стояла перед ним с таким же гордым выражением, с каким Соланж шла по рю д'Арколь двадцать один год назад. Это было все равно что увидеть привидение… Если поменять черные волосы на рыжие — получится вылитая Соланж… но со злостью, горечью в глазах и выражении лица, которых у Соланж никогда не было. Все в ней, казалось, говорило; «Не подходи, не прикасайся, убью», и Артур в страхе задавал себе вопрос, что могло с ней случиться, отчего она стала такой?

И тем не менее Хилари стояла перед ним, здоровая, невредимая, совершенно взрослая и очень красивая. Это было чудо, и Артур медленно направился к ней, протянув руку, мечтая вернуться в прошлое, еще раз ощутить магию присутствия Сэма и Соланж. Хилари могла в этом помочь. Но, подойдя к ней, он почувствовал стену, окружавшую его крестницу; она стала по мере его приближения пятиться, и Артур, заметив это, остановился.

— Хилари, ты здорова?

Вопрос явно запоздал; Хилари ненавидела слабость, которую читала в его глазах. Она прежде никогда не думала, что он настолько робок. Теперь Хилари поняла, что он размазня, поэтому и бросил ее, после того как всех их предал… Бесхарактерность… Это отметила в Артуре Соланж много лет назад, хотя Хилари об этом не знала.

— Я совершенно здорова.

Хилари решила не тратить времени понапрасну. Она пришла не ради теплой встречи с другом семьи, а чтобы только узнать об одном, что помогало ей выжить, что стало предметом ее мечтаний на протяжении восьми лет.

— Я хотела бы знать, где находятся мои сестры. Неподвижными, ледяными глазами она всматривалась в его лицо, пытаясь угадать, что оно выражает: страх или печаль, и, затаив дыхание, ждала, что он скажет.

Но если до того Артур просто был бледен, то теперь стал белым как бумага. Он понял, что не сможет ее обманывать. Ей были нужны только сестры, а он не мог сказать ей, где они, как бы сам этого ни хотел.

— Хилари… Давай сядем…

Артур показал на кресло, но она покачала головой, не отрывая от него взгляда.

— Я не собираюсь долго разговаривать с тобой. Ты убил моих родителей, ты разрушил мою семью. Мне тебе нечего сказать. Но я хочу знать, где находятся Александра и Меган. Когда ты мне это скажешь, я уйду.

Она терпеливо ждала, горделиво вскинув голову, в этой позе особенно напоминая свою мать… Только в отличие от Соланж в ее дочери была жесткость и большая внутренняя сила. С ее силой нельзя было не считаться, теперь Артур осознал это. Из ее слов он понял, что его крестница тогда, много лет назад, знала гораздо больше, чем он думал, но он не решился ее об этом расспрашивать.

Как бы это ни было трудно, он должен сказать ей правду — что семья Уокеров действительно перестала существовать у него на глазах и его это всегда мучило. Своей семьи у него не получилось, Марджори давно его бросила. Вышло так, что женщина, которую он любил, погибла, а ее детей судьба разбросала по свету. Он чувствовал себя в ответе за случившееся со всеми ними, даже с Сэмом. Но невозможно объяснить это Хилари, невозможно оправдаться перед самим собой, тем более перед ней. Один бог знает, что она пережила за минувшие восемь лет.

— Я не знаю, где твои сестры, Хилари. Я даже не знаю, где была ты. Семь лет назад я поехал в Бостон навестить тебя, но все вы уехали… Джоунсы никому не оставили своего нового адреса. Я не мог найти тебя…

Его голос дрогнул и стих. Тогда, чувствуя на себе груз вины, он втайне испытал облегчение от того, что больше не надо будет с ней встречаться и объясняться, а теперь понял, что Хилари об этом догадалась. Глаза у нее были всевидящие, а сердце, похоже, не умело прощать.

В этой девушке не было тепла, не было доброты, как будто она была сделана из гранита, колючей проволоки, стали и стекла. Артур по глазам Хилари видел, что ей известны отвратительные стороны жизни, и на мгновение испугался, что она, при первой же возможности, постарается отомстить ему. Но, учитывая псе обстоятельства, он не мог осуждать ее.

— Ты, наверное, и не особенно старался найти меня… — Тон у Хилари был жесткий. Ее не интересовали ни его объяснения, ни извинения. — Мы переехали во Флориду.

— А потом?

Ему необходимо было знать, что с ней случилось, почему она стала такой. Он должен был знать… должен был… Артур почувствовал подступивший к горлу комок и сделал над собой усилие, чтобы не расплакаться перед ней.

— Что с тобой произошло?

Артур хотел, чтобы они сели… поговорили… чтобы Хилари выслушала его… а он бы рассказал о Марджори, отказавшейся от детей, но сделавшей блестящую карьеру — она стала членом Верховного суда, объяснил, почему тогда не мог взять ее к себе, почему никто не хотел брать всех троих, почему он поступил именно так, а не иначе.

— Скажи, а Эйлен и Джек все еще… Они с тобой хорошо обращались?

Хилари горько рассмеялась, и от этого смеха Артуру стало страшно. Она думала о Джеке и той ночи… о живых мощах, в которые превратилась Эйлен незадолго до смерти.

— Эйлен скончалась несколько лет назад, а я последние четыре года была на попечении комиссии по делам несовершеннолетних города Джексонвилла, жила в «домах временного проживания» и в интернате, а теперь я свободна, мистер Паттерсон. Я никому ничем не обязана, и прежде всего вам. Мне сейчас нужны только мои сестры.

Хилари не могла свыкнуться с мыслью, что Артур потерял их.

— Почему ты не позвонила мне, когда умерла твоя тетя? — глухо спросил Артур. — Я бы не допустил, чтобы ты жила у чужих людей, в интернате… Я бы что-нибудь придумал… Прости меня, Хилари…

Но ее глаза вспыхнули холодным зеленым огнем. Она резко взмахнула рукой:

— Не надо извинений. Тебе всегда было на нас наплевать и теперь тоже. Тебе ничего не стоит притвориться благочестивым и рассказывать мне, как ты сожалеешь. Честно говоря, меня это не трогает. Это ничего не изменит в моем прошлом. Мне нужны адреса моих сестер, и не говори, что ты их не знаешь. Ты должен знать. Ты их туда отвозил.

Хилари даже не могла себе представить, что Артур мог потерять их след так же, как потерял ее. Это просто не укладывалось у нее в голове. Хилари всматривалась в его глаза, но видела в них только раскаяние, сожаление и страх. Этот человек боялся ее.

Артур опустился в кресло, сокрушенно покачал головой и взглянул на нее печальными, пустыми глазами. Время расплаты настало.

— Александру взял один из моих компаньонов по фирме. У него была очаровательная молодая жена, из хорошей семьи, гораздо моложе его. Детей у них не было, они решили удочерить Александру, когда узнали от меня, что она осиротела. И удочерили… Они ее боготворили.

Артур посмотрел на Хилари, словно надеялся, что она хоть немного смягчится, но его надежды не оправдались, ее глаза были как две зеленые ледышки, а руки дрожали. Хилари не сводила с него напряженного взгляда и внимательно слушала.

— Они брали ее в Европу, повсюду с ней путешествовали… но шесть месяцев спустя Джордж умер от сердечного приступа. Маргарет была в шоке и куда-то увезла Александру. По последним сведениям, они находились на юге Франции… Документы относительно наследства мы послали ей в Париж, но это было давно… Больше никаких сведений у меня не было. Может, она еще там, а может, нет. У нас не было повода поддерживать с ней контакты, и…

Голос у него сорвался, две слезы скатились по щекам.

— То есть ты не знаешь, где находится Александра? — глухо спросила Хилари. — А как фамилия этой женщины?

— Горам. Маргарет Горам. Но она могла снова выйти замуж… Всякое могло случиться. Может, она вернулась в Штаты. Но не думаю, что в Нью-Йорк, Я бы услышал об этом от общих знакомых.

Артур неуверенно взглянул на крестницу.

— А Меган?

— Ее удочерили Дэвид и Ревекка Абраме, сразу после того как я… после того как она…

Он едва держал себя в руках. Объяснение с Хилари давалось ему с трудом.

— После того как я привез ее обратно в Нью-Йорк. Дэвид не был совладельцем фирмы, он просто у нас работал, и через несколько месяцев они переехали. Ревекка тоже была адвокатом, они получили приглашение на работу от юридической фирмы из Лос-Анджелеса. Абрамсы отказались от всяких контактов со мной, потому что решили начать новую жизнь и не хотели, чтобы Меган знала о своем прошлом. Я не имел сведений от них с тех пор, как они уехали. Если он член коллегии адвокатов штата Калифорния, я мог бы, наверное, установить его координаты. Но живет ли он еще там?.. Не знаю…

— Какой же ты негодяй! — Хилари с ненавистью смотрела на него. — По твоей вине мы потеряли друг друга. Ты пораздавал нас, думая, что таким образом избавишься от собственного чувства вины, думал ведь, правда?.. Она словно бы читала его мысли.

— Твою жизнь это тоже разрушило, но ты это заслужил. Ты заслужил все, что с тобой произошло. Тебе не видать покоя до конца твоих дней. Ты убил двух человек и еще три жизни поломал. Таким образом, на твоей совести пять человек. Как ты можешь с этим жить?..

Хилари подошла к сгорбившемуся в кресле Артуру и посмотрела на него с ненавистью и презрением.

— Как ты можешь спокойно спать?.. Один бог знает, что случилось с Александрой и Метан. Один бог знает, на какую жизнь ты их обрек. Только мне известно, что выпало на мою долю. Но она еще не кончена, и я не позволю тебе исковеркать ее до конца. Я намерена сама чего-то в жизни добиться… и, может быть, когда-нибудь разыщу моих сестер… может быть… А пока…

Хилари направилась к двери. По ее лицу медленно текли слезы. Она многого ждала от этой встречи, но теперь испытывала разочарование.

— Я не желаю вас больше видеть, Артур Паттерсон. Никогда. Вы за мой счет свою совесть не успокоите. Нам больше не о чем говорить, дорогой крестный.

Она стояла и долго смотрела на него, прежде чем шепотом произнесла слова, которые преследовали Артура всю оставшуюся жизнь:

— Я никогда не прощу тебе то, как ты с нами поступил… никогда… и всегда буду тебя ненавидеть. Запомни это… Помни, что ты сделал и как сильно я тебя ненавижу.

Сказав это, она вышла из его кабинета. У Артура не хватило смелости последовать за ней. Он тяжело, как старик, опустился в кресло, вспоминая Соланж и сожалея о своих ошибках. Хилари была права: ему никогда не будет прощения за то, как он с ними всеми поступил. Он и сам не мог себе этого простить, и теперь, как и Хилари, задавал себе вопрос, где находятся две другие сестры. Но ответов не было.

Хилари, выйдя из здания на Парк-авеню, направилась в публичную библиотеку и сделала то, что ей в первую очередь пришло в голову. Она открыла телефонную книгу Манхэттена, однако не нашла там ни Джорджа, ни Маргарет Горам. Под этой фамилией значилось пять человек, и, когда Хилари им позвонила, никто ничего не знал о Маргарет или Александре, было ясно, что это просто однофамильцы.

Проверка списка членов коллегии адвокатов штата Калифорния также ничего не дала. Дэвид Абраме там не значился, следовательно, он давно уехал из Калифорнии, но куда — неизвестно. Больше Хилари не могла ничего предпринять, она не смогла напасть на их след, она была бессильна. Артур в очередной раз подвел ее, по его вине Акси и Меган пропали. На этот раз, вероятно, навсегда.

И мечта, дававшая ей силы жить, тихо выскользнув из сердца, как камешек упала к ее ногам. Хилари медленно отвращалась в гостиницу, брела, как лунатик, не скрывая слез. Она вспомнила белые розы на похоронах матери и испытала такое же чувство жалости в отношении своих сестер.

Из ее жизни они исчезли много лет назад, но после встречи с Артуром перед глазами возник тот ужасный день, когда он их увозил… «Акси» я люблю тебя!.." Хилари не могла забыть, как тогда кричала и как увала на колени в грязь. Ей казалось, что она с них так до сих пор и не поднялась. Но теперь поднимется… должна подняться… и сделает это без посторонней помощи, как жила все эти годы… И всегда будет их помнить. Всегда.

Хилари испытала горечь утраты, щемящую тоску и боль. Она была одинока и никому не нужна, как и все последние девять лет своей жизни.

Часть III

АЛЕКСАНДРА

Глава 10

Особняк на Фош-авеню был окружен высокой, безукоризненно подстриженной живой изгородью, которая скрывала от глаз прохожих прекрасный парк и кирпичный особняк, построенный в XVIII веке. В доме были резные двери, бронзовые дверные молотки и ручки, красивые ставни, выкрашенные в темно-зеленый цвет.

Это был дом, отгороженный от внешнего мира, от шума и суеты, дом, в котором царило совершенство, который наполняли изящные безделушки, живописные полотна, хрустальные люстры и другой антиквариат. Особняк принадлежал барону Анри де Мориньи и его супруге. Род де Мориньи был одним из старейших аристократических семейств Франции, но считался обедневшим, пока четырнадцать лет назад барон Анри не женился на очаровательной дочери старого графа де Борне.

Дом на Фош-авеню был свадебным подарком молодоженам от графа, Александра же в качестве своего подарка мужу отреставрировала его родовое гнездо, замок в Дордоне и охотничий домик в Солоне. С тех пор они приобрели еще летний дом в Сен-Жан-Кап-Ферра, куда каждый год ездили с детьми. Их семейство привыкло к роскошному образу жизни. Впрочем, Александра де Мориньи другой жизни и не знала и прекрасно играла спою роль супруги, хозяйки дома и матери. Она следила за порядком в доме, составляла меню обедов для Анри, развлекала его друзей, следовала его советам и прекрасно воспитывала двух дочерей, Аксель и Мари-Луизу. Девочки были самой большой радостью в ее жизни.

В тот день она сидела за столом и с улыбкой думала о них. Скоро они вернутся из школы, и она пойдет с ними выгуливать собак. Это была хорошая возможность поболтать с ними, узнать, как идут дела, кто им нравится, а кто нет, какими предметами им интереснее заниматься. Потом они вернутся домой, девочки сделают уроки, искупаются, поужинают, поиграют и лягут спать. Александра всегда была с ними, пока не наступало время ужина с Анри.

Дочери шести и двенадцати лет отличались друг от друга, как ночь и день. Мари-Луиза была серьезной и очень походила на отца, Аксель же была точной копией своей мамы в детстве — немного застенчивой, очень доверчивой и эмоциональной. Было одно удовольствие находиться с ней рядом, гладить ее светло-рыжие кудри и смотреть в ее огромные голубые глаза. От одной мысли о ней на сердце Александры теплело.

Она сидела, глубоко задумавшись, и не услышала шагов мужа по начищенному до блеска паркету. Только когда он оказался почти перед ней, Александра очнулась и подняла глаза на высокого, привлекательного мужчину, своего супруга.

Лицо этого пятидесятидевятилетнего, крепко сложенного человека было выразительным, взгляд, как всегда, был серьезен и тверд. Он не отличался жизнерадостностью и имел своеобразное чувство юмора, но Александра знала, что может ему доверять и полагаться на него. И она его уважала. Полюбила она его, когда ей было девятнадцать лет, два года они были помолвлены. Отец Александры хотел убедиться, что дочь не делает ошибки, не поступает опрометчиво — все-таки Анри был старше ее на двадцать четыре года.

Однако Александра ничуть не колебалась. Она хотела в мужья только кого-то похожего на ее отца, графа де Берне. Ее, шестилетнюю, он удочерил, когда ему было шестьдесят шесть, и любил без памяти. Своих детей у графа никогда не было, после сорока лет супружеской жизни он овдовел и решил перебраться на юг Франции, где и познакомился с двадцатисемилетней Маргарет Горам, которая жила там после смерти своего мужа.

Роман был очень бурным, через шесть месяцев они поженились, и Пьер де Борне удочерил Александру. Только он и Маргарет знали, что девочка уже раз была удочерена четой Горам в пятилетнем возрасте в Нью-Йорке. Никому не требовалось это знать, да и значения это теперь не имело. Она была Александрой де Борне, и граф любил ее как свою родную дочь. Не многих детей любят и балуют так, как любили и баловали Александру" а она взамен боготворила того, кого считала своим отцом, именно к нему обращалась со всеми бедами, пожеланиями, мечтами, с ним делилась секретами, ему признавалась в дурных поступках, которых, впрочем, было немного.

Маргарет жила счастливо и безмятежно, исполненная любви к мужу и дочери. Сама она обладала озорным характером и вела себя как ребенок: шутила над Пьером и Александрой, неожиданно пряталась, переодевалась в смешные костюмы, чтобы их повеселить. Маргарет любила смех и радовалась каждому мгновению жизни. Александра застенчивостью, чуткостью больше напоминала Пьера, но в то же время восхищалась необузданностью фантазии, и чувством, юмора матери.

Росшая как под стеклянным колпаком, Александра всех удивила, когда влюбилась в возрасте девятнадцати лет и заявила, что собирается замуж. Пьер де Борне не одобрял ее выбор прежде всего потому, что Анри де Мориньи был намного старше Александры. Он также считал его человеком слишком серьезным и сложным в общении. Мориньи никогда прежде не был женат, и граф знал, что причиной этого были поиски подходящей кандидатуры из приличной семьи, с солидным состоянием и по возможности с титулом.

Александра, конечно, всем этим обладала. «Но что он предлагает тебе? — спрашивал Пьер у дочери. — Достаточно ли в нем душевной теплоты, будет ли он с тобой добр?» Пьер постоянно говорил об этом с Маргарет, которая тоже сильно беспокоилась по поводу предстоящего брака.

Но Александра была тверда в своем решении и в двадцать один год стала женой Анри де Мориньи. Венчание состоялось в церкви загородной резиденции де Борне, в Рамбуйе. На нем присутствовали семьсот человек из лучших домов Европы. Медовый месяц молодожены провели на Таити, где пили экзотические пунши и занимались любовью на частном пляже дома, который снял Анри.

Когда они вернулись в Париж, Александра любила мужа еще более страстно, чем прежде, и мечтала только об одном — иметь от него детей. Однако забеременеть ей удалось лишь год спустя, несмотря на все их старания.

Ее приемный отец успел еще понянчить свою первую внучку — он умер спокойно, во сне, в возрасте восьмидесяти трех лет. Маргарет была безутешна, Александра — потрясена, она не могла представить жизни без этого доброго, мудрого, любящего человека.

Смерть отца сделала ее особенно зависимой от Анри, которого Александра обожала и в то же время немного побаивалась. Теперь он стал самым важным в ее жизни человеком, но ей не давали покои опасения потерять и его тоже. Александра знала, что ничего не сможет с этим поделать. Ею всегда владел какой-то подсознательный страх потерять людей, которых она любила и которые любили ее.

Маргарет огорчалась, считая, что Анри пользуется этим, чтобы держать жену под контролем. В определенном смысле он обращался с Александрой как с ребенком: распекал ее, порой говорил резким, приказным тоном. В глазах Маргарет он был больше отцом, чем мужем. Александра делала все, чтобы ему угодить, выполняла даже бестолковые и глупые требования.

Анри мечтал о политической карьере и придавал огромное значение внешним атрибутам. Все должно было быть идеально и продуманно. Александра — безукоризненна, дети — в десять раз вежливее любых других. Маргарет утомляло даже чаепитие в их доме, ее беспокоило, что Александра, похоже, считает ситуацию нормальной. Выходило, что для нее все хорошо, что нравится мужу.

— Такой уж он человек, маман. В этом ничего плохого нет. Анри серьезный мужчина и хочет, чтобы все было идеально.

Отец Александры никогда не был таким требовательным ни к дочери, ни к жене и обладал удивительным чувством юмора. Маргарет считала зятя жутким занудой по сравнению со своим покойным мужем, но никогда этого напрямую не говорила. Она желала Только, чтобы Александра была счастлива, того же всегда желал и Пьер. Он завещал дочери львиную долю своего состояния, а Маргарет получила более чем достаточно для беззаботной, веселой жизни в течение многих лет. Она стала вдовой в сорок пять, выглядела же гораздо моложе, была по-прежнему очень привлекательна и знала толк в увеселениях. Зять был на три года старше ее.

Маргарет де Борне никогда не скучала, всегда рассказывала что-нибудь смешное, отличалась скандальными и забавными выходками. За ней ухлестывали все лучшие кавалеры Европы, но Маргарет не имела желания выходить замуж. В свое время она была счастлива с Джорджем, Пьер обеспечил ее всем. Не имело смысла искать чего-то лучшего, Маргарет знала, что все равно не найдет, и не хотела даже пытаться. С Александрой же дело обстояло иначе, и Маргарет за нее очень переживала.

Чтобы не разочаровать зятя, Пьер и Маргарет решили не говорить ему о прошлом Александры, которого она сама не помнила. Она помнила только папа — так Александра называла Пьера, хотя Маргарет знала, что какие-то смутные впечатления раннего детства у нее сохранились. Однако в памяти Александры отсутствовал даже Джордж Горам, поэтому они просто сказали ей, что после смерти отца ее удочерил Пьер, и именно этот факт запечатлелся в ее памяти.

Александре никогда не приходило в голову, да ей об этом и не сказали, что Маргарет не родная ее мать, что однажды ее уже удочерили после трагической смерти настоящих родителей. Пьер до конца жизни в разговорах с Маргарет был непреклонен: он не хотел, чтобы муж Александры что-либо знал об одном и о другом удочерении, поскольку Анри был очень щепетилен в вопросах чистоты аристократической крови.

Маргарет придерживалась того же мнения и ради блага Александры хранила в этом вопросе молчание. Впрочем, прошло столько лет, что, кроме нее, об удочерении никто и не помнил.

Радости Маргарет не было предела, когда родилась Мари-Луиза, а годом позже она горевала вместе с дочерью, когда у той произошел выкидыш. Это был мальчик.

Потом, после труднейшей беременности и длительных родов, на свет появилась Аксель. Врач посоветовал Александре больше не рожать, поскольку это было бы связано с риском для ее жизни. Ее вполне устраивали две дочки, однако Анри был горько разочарован, что жена не подарила ему сына, и многие годы после рождения Аксель упрекал Александру, когда сердился, а она испытывала по отношению к нему какое-то неясное чувство вины, будто обманула его и осталась перед ним в долгу.

Потерю сына Анри воспринял как крест, который ему пришлось нести, вторым таким крестом была его теща, Маргарет де Борне. Она бесила его своими длинными американскими ногами, размашистой походкой, которую он находил неженственной, чересчур громким смехом и отвратительным произношением.

Анри ненавидел шуточки тещи, не переносил ее чувство юмора и буквально весь сжимался, когда она являлась с визитами, нагруженная подарками для внучек: водяными пистолетами в форме губной помады, другими дешевыми игрушками, которые они обожали, и бесконечными коробками с одеждой американского производства, которую Анри считал чрезвычайно вульгарной, о чем постоянно говорил Александре. Ему было противно все, что Маргарет покупала и о чем говорила. Он не мог понять, как старый граф мог жениться на такой женщине, и ежедневно благодарил бога за то, что Александра на нее не похожа. Ее отличали сдержанность, доброта, тактичность, даже застенчивость и покорность. Последнюю черту Анри особенно ценил в супруге.

Он смотрел сверху вниз на Александру, сидящую за письменным столом, и кто-то тихо, отстранение улыбался. Анри был не из тех, кто проявляет свои эмоции, и хотя многого от нес требовал, питал к жене глубокие чувства. Он знал, что без Александры его жизнь была бы другой — не только в материальном плане, но и во всех остальных отношениях. Ока заботилась о донге, была элегантной, а ее прекрасное воспитание проявлялось буквально во всем. Александра де Борне де Мориньи являлась образцом настоящий дамы.

— Ты, кажется, о чем-то замечталась, Александра? — спросил он своим ровным голосом, лишенным эмоций. Анри никогда ни на кого не повышал голоса, да в этом и не было необходимости. Одного его взгляда было достаточно, чтобы люди, и жеста в том числе, спешили выполнять его распоряжения.

В молодости Анри был необыкновенно привлекателен, мужествен и спортивен, по и прожитые годы его не портили. Представительный, крепкого сложения, темноглазый, с благородной сединой на висках, он выглядел моложе своих пятидесяти девяти лет. Тридцатипятилетнюю Александру тоже молодили ее ясные голубые глаза и шелковистые светлые волосы, которые она обычно заплетала во французскую косу или собирала в узел.

— Ты отдала распоряжения насчет приема, который мы устраиваем на следующей неделе?

Анри протянул ей список дел, за которыми надлежало проследить. У Александры была помощница — секретарша, но она предпочитала все контролировать сама, чтобы все делалось безукоризненно, на что и рассчитывал ее муж.

— Все готово.

Она с улыбкой подняла на него глаза. Анри был, как всегда, серьезен, но ей показалось, что ее муж чем-то озабочен.

— Пожалуйста, проверь еще раз.

Он посмотрел на нее так, как иногда смотрят на шаловливых детей. Александра улыбнулась. Порой муж внушал ей трепет, но это случалось не слишком часто. Она знала, что, несмотря на внешнюю суровость, сердце у Анри доброе.

— Завтра мы ужинаем в Елисейском дворце, — сообщил он.

— Замечательно. А по какому поводу?

Она опять улыбнулась, хотя новость и не произвела на нее особого впечатления. Они довольно часто там бывали. — По поводу назначения нового министра обороны. Александра не была в восторге, званые ужины в Елисейском дворце никогда ей не нравились. Однако Анри считал их очень важными. Он все еще лелеял мысль о политической карьере, после того как через несколько лет уйдет на пенсию, закончив работу в банке.

— Завтра я обедаю у мамы. Но вернусь пораньше, чтобы иметь достаточно времени подготовиться к вечеру.

Она отвела взгляд, чтобы не видеть неодобрительного выражения его глаз, которого всегда так не любила. Александра долго надеялась, что Анри изменит свое известное всем отрицательное отношение к ее матери, но в последние годы оставила эту надежду.

Словно в отместку его тон стал холодным:

— Меня сегодня не будет за ужином… — Анри не сообщил причину, но Александра и так не стала бы спрашивать. — Полагаю, ты охотно поужинаешь с детьми.

Она кивнула и снова посмотрела ему в глаза, задумавшись о том, куда он собрался. Александра знала, что несколько лет назад у него была любовница, и надеялась, что это не начало нового романа. Хотя она это воспринимала спокойно. Во Франции измены мужа не являются чем-то необычным.

— Я скажу кухарке. — Она очень любила есть с девочками, если только причиной этого не был разлад с мужем. В данном же случае ситуация была для нее не совсем ясной. — У тебя деловой ужин, дорогой?

Александра пыталась сохранять непринужденный тон, а сама внимательно наблюдала за супругом.

Анри сердито нахмурился — вопрос был неуместен, но кивнул, и в этот момент в комнату вбежали дочки.

Раздались восторженные возгласы. Мари-Луиза, с длинными, как у жеребенка, ногами, худенькая и грациозная, застенчиво посмотрела на отца, а потом нежно обняла за шею маму. Анри молча глядел на них. Сам он никогда при детях не проявлял нежности к жене. Аксель была ее миниатюрной копией, что особенно бросалось в глаза теперь, когда она сидела у матери на коленях, играя предметами с ее письменного стола, чуть не опрокинув при этом чернильницу.

— Аксель! — одернул ее Анри, чтобы предотвратить плохие последствия этой шалости.

Дочь подняла на него глаза, полные озорства, но отнюдь не страха. Временами ему казалось, что Аксель может стать похожей на свою бабушку Маргарет, и поэтому он был с ней строг.

— Не надо шалить у мамы в кабинете.

— Я не шалю, папа.

Аксель улыбнулась ему своими ангельскими глазами. У нее были розовые губки, круглые щечки и пухленькое тело, тогда как Мари-Луиза была худощавой, высокой, элегантной и уже во многом напоминала отца.

— А меня сегодня выгнали из класса, — гордо сообщила Аксель всем присутствующим.

Александра рассмеялась. Она очень жалела, что ее отец не дожил, чтобы порадоваться обеим внучкам, он бы наверняка без памяти любил Аксель и, конечно, очень гордился бы Мари-Луизой. Обе они были чудными девочками.

— Хвастать тут нечем, мадемуазель. Что ты натворила? — спросил Анри, глядя на них тоже не без гордости, которую, впрочем, старался скрывать.

Он любил обеих дочерей, хотя никогда этого не говорил, и по-прежнему сожалел, что не имеет сына, которому мог бы передать свою фамилию. Он часто думал, что это единственное обстоятельство, которое омрачало их брак.

И Александра это чувствовала.

— Можно мне пожевать жвачку? — громко шепнула Аксель, и Александра покраснела.

Иногда она позволяла это детям, когда Анри не видел, потому что он им это запрещал. Однако Аксель всегда выдавала их маленькие секреты. Она обожала надувать пузыри из розовой жвачки. Мари-Луиза предпочитала шоколад и мармеладки.

— Разумеется, нет.

Анри, насупив брови, оглядел всю троицу, напомнил Александре про список дел, который оставил у нее на столе, и ушел в свой кабинет, находившийся рядом, плотно закрыв за собой дверь. Вскоре, однако, он ее чуть-чуть приоткрыл и через щелку с улыбкой наблюдал, как жена дает девочкам конфеты и жвачку. Его забавлял вид Аксель, когда та набивала полный рот этой липкой дряни и выдувала пузыри, строя при этом смешные рожицы, но считал для себя неприличным признаваться в этом. Закрыв дверь, он со вздохом направился к своему письменному столу, а девочки продолжали болтать с матерью.

— Сегодня папа рано вернулся домой, — заметила Мари-Луиза, опускаясь в кресло в стиле Людовика XV, стоящее рядом с письменным столом матери.

У старшей дочери Александры были большие, темные, одухотворенные глаза, тонкое лицо и изящная фигурка, так что имелись все задатки к тому, чтобы через несколько лет стать настоящей красавицей. Однако внешность Аксель была более броской, прежде всего из-за рыжих, как у матери, волос. Правда, Александра многие годы пользовалась обесцвечивающим ополаскивателем и превратилась в блондинку, что больше нравилось Анри. Он считал рыжие волосы слишком экстравагантными, и в угоду ему Александра поменяла их естественный цвет.

— Папа уходит сегодня на весь вечер, — сказала Александра, вручая Аксель новую пластинку жвачки, а Мари-Луизе — шоколадку.

— Ты тоже?

Глаза у малышки немедленно наполнились слезами, хотя предложенную ей жвачку она не преминула поскорее схватить.

Александра рассмеялась и покачала в ответ головой:

— Нет. Я не иду. У вашего отца сегодня деловой ужин а я буду ужинать с вами.

— Ур-ра! — восторженно завопила Аксель, а Мари-Луиза улыбнулась.

Она обожала, когда мама садилась за стол вместе с ними, особенно если отца не было дома. Они всегда много смеялись, Александра рассказывала о своем детстве, о проказах, которые она учиняла.

— Няня знает, что вы уже дома? — спросила она девочек, но по грязным рукам и рожице Аксель поняла, что дочки пришли к ней без ведома гувернантки, которая пускала их к матери только безукоризненно одетыми и причесанными. Сама Александра предпочитала их именно такими, более естественными и непринужденными.

— Кажется, мы забыли сказать няне, что вернулись домой, — призналась Мари-Луиза.

Аксель при этом ловко надула из жвачки большой розовый пузырь, и все трое дружно рассмеялись.

— Няне ты этого лучше не демонстрируй. — Александра с улыбкой поставила Аксель на пол. — И сообщите ей, что вы дома.

Шофер обычно привозил девочек из школы на «Ситроене», хотя Александра сама любила заезжать за ними, если позволяло время.

— Мне пока надо заняться делами.

Она хотела просмотреть список дел, принесенный Анри, чтобы убедиться, что ничего не забыла для званого ужина, который он запланировал на следующую неделю. Список гостей был давно составлен, Александра еще три недели назад разослала всем официальные приглашения, а позднее еще и напоминания на карточках с золотым обрезом, где говорилось, что барон и баронесса де Мориньи имеют честь пригласить на ужин, в вечерних туалетах, к восьми часам, по адресу: авеню Фош, 14.

Она уже знала, что сама наденет, заказала цветы и согласовала меню. Анри по такому случаю наверняка распорядится подать их лучшие вина: «Шато Марго» 1961 года или «Лафит-Ротшильд» 1945 года. Будет шампанское «Кристалл», потом «Шато д'Икем» и, наконец, множество ликеров. Дамы удалятся в отдельную гостиную, а мужчины закурят сигары и, попивая бренди, будут рассказывать друг другу фривольные истории.

Это была традиция, которую сейчас соблюдали очень немногие, но Анри любил старые традиции, а его супруга всегда делала все так, как ему нравилось. Александре никогда не приходило в голову предложить ему что-то другое. Она потакала мужу во всем, словно избалованному ребенку.

После ухода девочек Александра стала думать о муже, гадая, куда он отправится сегодня вечером, и о дочерях. На улице раздавались их голоса, значит, они играют с няней. Скоро кончится учебный год, и на все лето она с девочками переедет, как всегда, в Кап-Ферра, где ей так хорошо с детьми. Анри присоединится к ним несколькими неделями позже, уладив все дела на работе.

Оставив детей на попечение няни и прислуги, они, несомненно, совершат круиз вместе с друзьями, у которых своя яхта. Может, сплавают в Италию или в Грецию… Это была райская жизнь. Александра другой и не знала, но временами, чрезвычайно редко, задавала себе вопрос, что бы было, если бы она вышла замуж за кого-то другого, а не за Анри — за более молодого, темпераментного. Однако, стыдясь этих мыслей, она гнала их прочь и в очередной раз убеждала себя, что ее брак — большая удача.

С мужем она увиделась перед его уходом. Выглядел Анри безукоризненно — на нем были прекрасно сшитый темно-синий костюм, идеально накрахмаленная белая рубашка со строгим галстуком, на манжетах поблескивали сапфировые запонки. Глаза его оживленно светились, он, впрочем, всегда был полон энергии, словно обладал какими-то скрытыми резервами, силами, благодаря которым казался гораздо моложе своих лет.

— Ты, как всегда, элегантен, — улыбнулась ему Александра.

Она уже переоделась в розовый атласный халат и в тон ему домашние туфельки. Волосы, подколотые кверху, спадали каскадом. Выглядела она прелестно, и Анри окинул жену одобрительным взглядом.

— Спасибо, дорогая, я вернусь не поздно.

Слова его были банальны, но взгляд был полон нежности и любви. Он знал, что жена, как всегда, будет ждать его в своей спальне и он, если захочет, сможет зайти к ней. Чаще всего он действительно тихо стучал в дверь и наносил ей визит, перед тем как удалиться в свою спальню.

Анри предпочитал отдельные спальни. Он настаивал на этом с первого дня их супружества. Поначалу Александра противилась этому и пыталась его переубедить. Но Анри был тверд. Он сказал, что нуждается в уединении, и убеждал жену, будто и у нее со временем возникнет такая потребность. Это была одна из его многих привычек, которую он не хотел менять после женитьбы.

В конце концов Александра с ней смирилась. Их спальни сообщались через дверь, и по ночам Анри регулярно появлялся в спальне супруги. Глядя на нее, он неизменно испытывал желание, как и сейчас.

Правда, ему нравились и другие женщины. Анри старательно скрывал это, но подозревал, что Александра кое о чем догадывалась, может быть, чисто инстинктивно. Он с молодых лет знал, что у женщин на такие вещи безошибочное чутье, и воспринимал это как должное.

— Приятного тебе вечера.

Александра легонько поцеловала его в щеку и направилась на первый этаж, в небольшую уютную комнату, где был накрыт стол для нее и девочек.

Помогая Аксель резать мясо на тарелке, она услышала, как от дома отъехала машина, и постаралась не думать о конечной цели поездки мужа.

— Почему папа уехал без тебя? — как ни в чем не бывало спросила любопытная Аксель с набитым ртом. Мари-Луиза неодобрительно нахмурилась.

— Невежливо задавать такие вопросы, — пристыдила она сестру.

Александра улыбнулась:

— Ничего. Иногда у вашего папы деловые ужины, куда он предпочитает ходить один.

— А там очень скучно?

Любопытству Аксель не было предела.

— Бывает, — рассмеялась Александра. — Я предпочитаю ужинать здесь, с вами.

— Это хорошо, — просияла Аксель и объявила, что у нее шатается зуб.

Мари-Луиза, взглянув на сестру, с отвращением поморщилась. Для нес это было уже пройденным этапом. Тем большее возмущение у нее вызвало предложение малышки продемонстрировать шатающийся зуб.

— Перестань! Мне противно!

Она скривилась.

Александра, глядя на них, улыбалась. Для нее не было счастливее минут, чем время, проведенное с дочерьми. После ужина она немного побыла в комнате Мари-Луизы, которая рассказала ей о своей новой подруге, потом почитала сказки Аксель, произнесла с девочками вечернюю молитву, поцеловала обеих и вернулась к себе.

Странное дело. Временами Мари-Луиза кого-то ей напоминала, но Александра не могла понять, кого. Может, Анри?.. Или… Она постаралась об этом не думать, сняла халат, приняла ванну и легла в кровать с новой книгой.

В первом часу ночи Анри наконец вернулся. Александра услышала шаги у него в спальне, потом он зашел к ней пожелать спокойной ночи.

— Еще не спишь?

Она с улыбкой кивнула. Ей нравилось ждать его. Иногда Анри ночью становился менее чопорным, охотнее делился с ней своими идеями, планами или проблемами.

— Как провел вечер?

— Хорошо.

Он, казалось, искал ее взгляда, а потом сказал нетипичные для него слова, которые, однако, принесли Александре огромное облегчение и избавили ее от подозрений;

— Мне надо было взять тебя с собой. Один я скучал весь вечер.

Александра не привыкла к таким комплиментам. Она. улыбаясь, похлопала рукой по краю кровати, предлагая осу сесть, а когда Анри выполнил ее пожелание, наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, Анри. Я по тебе тоже скучала..

Говорила она ласково с той особой улыбкой, которая всегда его так трогала.

— Я сегодня очень славно провела время с девочками.

Мари-Луиза такая серьезная и взрослая, а Аксель все еще… ну, в общем, она еще маленький ребенок.

Александра засмеялась, и ее супруг не удержался от улыбки. Он тоже ими гордился, хотя и не показывал этого.

— Они хорошие девчушки, — согласился Анри и, наклонившись, поцеловал жену в шею. — Прямо как их мамочка… ты тоже хорошая девочка, моя дорогая.

Александра обожала слушать такие ласковые слова, они грели ей душу.

— Что ты говоришь?.. И всего-то?..

Она лукаво улыбнулась; Анри лег рядом с ней, стал ласкать ее грудь и страстно целовать. В этот вечер он собирался провести время перед сном за деловыми бумагами, но Александра была необыкновенно обворожительна, когда так лежала, на серо-розовых простынях, в своей розовой атласной ночной рубашке. Ему порой трудно было выразить словами, как много она для него значила, легче — Почему папа уехал без тебя? — как ни в чем не бывало спросила любопытная Аксель с набитым ртом. Мари-Луиза неодобрительно нахмурилась.

— Невежливо задавать такие вопросы, — пристыдила она сестру.

Александра улыбнулась:

— Ничего. Иногда у вашего палы деловые ужины, куда он предпочитает ходить один.

— А там очень скучно?

Любопытству Аксель не было предела.

— Бывает, — рассмеялась Александра. — Я предпочитаю ужинать здесь, с вами.

— Это хорошо, — просияла Аксель и объявила, что у нее шатается зуб.

Мари-Луиза, взглянув на сестру, с отвращением поморщилась. Для нее это было уже пройденным этапом. Тем большее возмущение у нее вызвало предложение малышки продемонстрировать шатающийся зуб.

— Перестань! Мне противно! Она скривилась.

Александра, глядя на них, улыбалась. Для нее не было счастливее минут, чем время, проведенное с дочерьми. После ужина она немного побыла в комнате Мари-Луизы, которая рассказала ей о своей новой подруге, потом почитала сказки Аксель, произнесла с девочками вечернюю молитву, поцеловала обеих и вернулась к себе.

Странное дело. Временами Мари-Луиза кого-то ей напоминала, но Александра не могла понять, кого. Может, Анри?.. Или… Она постаралась об этом не думать, сняла халат, приняла ванну и легла в кровать с новой книгой.

В первом часу ночи Анри наконец вернулся. Александра услышала шаги у него в спальне, потом он зашел к ней пожелать спокойной ночи. — Еще не спишь? Она с улыбкой кивнула. Ей нравилось ждать его. Иногда Анри ночью становился менее чопорным, охотнее делился с ней своими идеями, планами или проблемами.

— Как провел вечер?

— Хорошо.

Он, казалось, искал ее взгляда, а потом сказал нетипичные для него слова, которые, однако, принесли Александре огромное облегчение и избавили ее от подозрений:

— Мне надо было взять тебя с собой. Один я скучал весь вечер.

Александра не привыкла к таким комплиментам. Она, улыбаясь, похлопала рукой по краю кровати, предлагая ему сесть, а когда Анри выполнил ее пожелание, наклонилась и поцеловала его.

— Спасибо, Анри. Я по тебе тоже скучала.. Говорила она ласково с той особой улыбкой, которая всегда его так трогала.

— Я сегодня очень славно провела время с девочками. Мари-Луиза такая серьезная и взрослая, а Аксель все еще… ну, в общем, она еще маленький ребенок.

Александра засмеялась, и ее супруг не удержался от улыбки. Он тоже ими гордился, хотя и не показывал этого.

— Они хорошие девчушки, — согласился Анри и, наклонившись, поцеловал жену в шею. — Прямо как их мамочка… ты тоже хорошая девочка, моя дорогая.

Александра обожала слушать такие ласковые слова, они грели ей душу.

— Что ты говоришь?.. И всего-то?..

Она лукаво улыбнулась; Анри лег рядом с ней, стал ласкать ее грудь и страстно целовать. В этот вечер он собирался провести время перед сном за деловыми бумагами, но Александра была необыкновенно обворожительна, когда так лежала, на серо-розовых простынях, в своей розовой атласной ночной рубашке. Ему порой трудно было выразить словами, как много она для него значила, легче было продемонстрировать это здесь, в приглушенном свете ее спальни.

Анри дорожил часами, проведенными с ней в постели, ночами любви, после которых он под утро на цыпочках возвращался к себе в спальню. Анри связывал с ней большие надежды… Хотел, чтобы она стала воплощением всего, о чем он когда-либо мечтал, и именно поэтому на ней женился. Он никогда бы не женился на женщине менее достойной, чем Александра. Дочь графа де Борне происхождением и воспитанием идеально подходила ему в жены; четырнадцать лет совместной жизни подтвердили правильность его выбора. Анри гордился ею и тем, чему ее научил. Александра была идеальна во всех отношениях, он хотел бы видеть ее на пьедестале… кроме тех редких моментов объятий в ее постели… тут он мог позволить ей быть немножко другой, именно в эти минуты…

Откинувшись на подушку, Анри взглянул на жену, которая светилась счастливой улыбкой, повернулся на другой бок и уснул, ощущая полное удовлетворение.

Глава 11

«Ситроен», управляемый шофером, проехал по мосту Александра III на левый берег Сены, миновал площадь Инвалидов и оказался на рю де Варенн. Именно здесь Александра всегда чувствовала себя дома. Для нее приезд в особняк родителей, не уступавший по красоте резиденции на авеню Фош, по-прежнему означал возвращение в родные стены.

При виде этого дома у Александры всегда радостно замирало сердце. Дворник открывал ворота, пропуская машину во двор, а потом обычно сердце сжимала грусть, когда она сознавала, что больше уже никогда не встретит здесь отца. На протяжении всех этих лет Александра тяжело переживала потерю. Но перспектива повидать маму сулила радость.

Старый швейцар с приветливой улыбкой открывал перед ней входную дверь. Дом был заполнен бесценными предметами старины, собранными ее родителями: инкрустированная мебель, комоды в стиле Людовика XV, бронза, античные вазы, приобретенные на аукционе в Лондоне, картины Ренуара, Дега, Тернера, Ван Гога и Мэри Кассат, которую ее мать особенно любила. И особняк, и все эти замечательные пещи когда-нибудь должны будут стать собственностью Александры. Правда, она не хотела даже думать о такой перспективе, однако для Анри это являлось единственной наградой за неприятную необходимость общения с тещей.

— Это ты, дорогая?

Знакомый голос долетел со второго этажа, из гостиной с видом на сад, любимой комнаты Маргарет, и Александра побежала вверх по мраморной лестнице, улыбаясь, радуясь, чувствуя себя снова ребенком.

Маргарет сидела на диване и вышивала, сквозь очки поглядывая на свое рукоделие. На столике рядом стояла рюмка вина, у камина, растянувшись, лежал Лабрадор — лучший ее друг. Аксель и Мари-Луиза обожали этого старого добродушного пса, Анри же всегда коробило, когда тот всех обслюнявливал, облизывал и оставлял шерсть на каждом, кто к нему прикасался.

— Дорогая!

Маргарет отложила вышивание и поднялась навстречу дочери — высокая, красивая, светловолосая, с голубыми глазами, похожими на глаза Александры, в ярко-розовом костюме от Шанель, синей блузке, с большими рубиновыми серьгами в ушах.

— Боже мой, что, кто-то умер?

Поцеловав Александру, она вдруг подалась назад и нахмурила брови.

Александра улыбнулась. Ее мать всегда носила яркие цвета и вещи от лучших модельеров: Шанель, Живамши, Диора и де Рибсса. Александре живые цвета тоже шли, но Анри предпочитал, чтобы она ходила в черном, синем и бежевом, а за городом — в серой фланели. К матери она приехала в новом черном платье от Диора.

— Ой, перестань. Это новое платье. Анри оно нравится. Александра всегда говорила с матерью по-английски и хорошо владела этим языком, хотя французский акцент был заметен.

— Оно ужасно. Тебе не следовало бы его покупать. Маргарет де Борне снова опустилась на диван, велела дворецкому налить Александре вина и опять занялась вышиванием, время от времени с улыбкой поглядывая на дочь. Она всегда любила ее визиты и разговоры с глазу на глаз, любила также бывать с Александрой в разных модных местах, но таких вылазок в их жизни и так было предостаточно, поэтому обе предпочитали простой домашний ленч из салата, сыра и фруктов, который ели в комнате Маргарет, выходящей окнами в сад.

Маргарет в очередной раз посмотрела на дочь и с явным неодобрением покачала головой:

— По-моему, тебе лучше перестать обесцвечивать волосы, дорогая моя. Ты похожа на одну из этих вульгарных крашеных калифорнийских блондинок. Будь у меня такие волосы, я бы гордилась и даже делала их еще более яркими!

Она для убедительности потрясла очками, а затем положила их и пригубила вина. Маргарет прежде обожала рыжие волосы Александры. Обесцвечивание их казалось ей издевательством над замечательным даром природы. Сама она дважды в месяц посещала парикмахера.

— Ты же знаешь, что Анри не выносит рыжих волос, он считает их экстравагантными, а такой цвет находит более женственным.

— Анри… он, бедняга, так боится всего необычного.

Странно, что он еще не заставляет тебя надевать черный парик и вообще носить паранджу.

— Я серьезно, дорогая. Бог дал тебе рыжие волосы, и над оттоку радоваться.

— А мне и с такими неплохо.

Александра слегка улыбнулась и отпила из рюмки. Она привыкла к тому, что мать по любому неводу критиковала своего зятя. Впрочем, упреки Анри в ее адрес были гораздо серьезнее.

Все это продолжалось уже четырнадцать лет. Александра сожалела, что они не пришлись по нраву друг другу, и давно прекратила попытки их примирить. Было очевидно, что эти двое никогда не воспылают взаимной любовью.

— Ты слишком добросердечна. Кстати, как тебе нравится это? — Маргарет с гордостью показала на новые серьги. Она могла себе многое позволить, отчасти благодаря щедрому наследству мужа, отчасти же благодаря собственному немалому состоянию. — Я их только что купила.

— Я так и подумала, — рассмеялась Александра, зная, что мать испытывала слабость к красивым нарядам и украшениям. Обновки ей, как правило, шли и доставляли радость, что бы там Анри ни говорил по поводу расточительности тещи. — Они очень симпатичные и тебе идут.

— «Ван Клиф»!.. — Похоже, Маргарет была собой довольна. — И совсем недорого.

Данное утверждение еще больше развеселило Александру. Она отставила рюмку.

— Могу себе представить!

— Нет, правда! Меньше ста тысяч.

— Долларов или франков?

— Ты шутишь? Долларов, конечно, — без тени смущения ответила Маргарет.

— Ах да, разумеется, — улыбнулась Александра. Анри вряд ли одобрил бы такое «удачное» приобретение и то, что его теща, прожив почти тридцать лет во Франции, по-прежнему коверкает французский язык и считает все в долларах.

— Чем ты еще занималась?

— Тем же, чем обычно. А вчера обедала с Мими де Сан-Брэ.

Это была еще одна американка, которая вышла замуж за титулованного француза и, как и Маргарет, обладала живым умом и большим чувством юмора.

— На следующей неделе мы с ней собираемся в Нью-Йорк.

— Зачем?

— Сделать прическу и кое-что купить. Я там не была несколько месяцев и подумала, что надо туда слетать, пока не наступило лето. Потом я встречаюсь с друзьями в Риме и, возможно, пару недель проведу в Сан-Ремо, но я еще точно не решила.

— Почему бы тебе потом не пожить какое-то время у нас?

Александра, похоже, была рада своей идее, но Маргарет отнеслась к ней осторожно.

— Я не хочу нервировать твоего супруга.

— Ты просто не привози девочкам этих дурацких подушечек и пищалок, и все будет в порядке.

Обе расхохотались, вспомнив, как Анри однажды чуть не стало плохо, когда он при гостях сел на одну из «музыкальных» подушечек, разложенных по комнате Маргарет и девочками, и раздался совершенно недвусмысленный звук.

— Помнишь, какой произошел конфуз?

Маргарет никак не могла унять смех, у Александры от хохота на глазах даже выступили слезы. Для Анри это, конечно, был конфуз, но вообще все тогда получилось ужасно смешно. Маленьких озорниц отправили по своим комнатам, где изгнанная с ними же бабушка продолжала обучать внучек всяким шалостям. Ни для кого из присутствующих не было секретом, что она не принадлежала к числу любимых гостей барона де Мориньи.

— Вообще-то я как раз собиралась поискать им что-нибудь подобное в Нью-Йорке… конечно, не столь шокирующее…

Несмотря на это заверение, глаза у нее хитро поблескивали. Она покупала подобные глупые безделушки своему покойному мужу, и он всегда был от них в восторге. Он воспринимал Маргарет как еще одного ребенка в доме. Даже Александра была серьезнее матери, особенно это стало заметно после ее замужества.

— Я скажу Анри, что ты приедешь. Маргарет ехидно улыбнулась:

— Подожди момента, когда действительно захочешь досадить ему.

— Мама! — рассмеялась Александра, понимая, что у матери нет иллюзий по поводу зятя. — Ты представляешь его таким ужасным человеком, но он ведь не такой!

Александра всегда защищала мужа. Анри же считал, что она защищает свою мать. Она была лояльна к обоим.

— Он не ужасный человек, дорогая, — усмехнулась Маргарет. — Он просто зануда.

Время летело быстро, как, впрочем, всегда, когда они встречались, и в полпятого Александра с сожалением посмотрела на часы. Ей было так хорошо в этой уютной комнате в компании матери. Они всегда так хорошо проводили вместе время. Мать как была, так и осталась ее лучшей подругой.

— Очень жаль, но мне пора…

Александра поднялась с дивана. Маргарет с удивлением посмотрела на нее:

— Почему? У тебя сегодня вечеринка?

— Нет, на следующей неделе. А сегодня мы ужинаем в Елисейском дворце, и Анри будет нервничать, если я задержусь и не начну заранее готовиться.

— Тебе надо бы придумать что-нибудь необычное, чтобы его поразить, . — оживилась Маргарет, — например, надеть облегающее платье, расшитое искусственными бриллиантами, и распустить волосы. В Елисейском дворце это бы хорошо смотрелось.

Маргарет захихикала от одной этой мысли. Александра улыбнулась. Возможно, мать на ее месте сотворила бы что-нибудь в этом роде, а Анри утром подал бы на развод. Он бы точно пошел на такую меру. Чуть переступишь границу и… Александра никогда не испытывала судьбу. Она слишком любила мужа, чтобы рисковать всем ради каких-то глупых проделок. Кроме того, она просто была не такая, как ее мать.

— Ты гораздо храбрее меня, мамам.

— Это только потому, что я не замужем за твоим супругом и могу делать то, что мне заблагорассудится. Да и папа прежде не ограничивал меня запретами. Мне очень повезло.

Она ласково улыбнулась дочери.

— Папа тоже повезло, и он знал это, — напомнила Александра.

Обнявшись, они медленно спустились вниз, где швейцар почтительно ждал, чтобы открыть Александре дверь. Он знал ее еще ребенком и называл «мадам Александра». Теперь он вышел на улицу и помог ей сесть в машину.

«Ситроен» тронулся, Александра помахала матери и почувствовала грусть, как всегда, когда прощалась с ней. На рю де Варенн с родителями жилось так хорошо… Но несправедливо было так думать. Она любит Анри и, конечно, детей, свое самое большое сокровище… И все же визиты к матери всегда пробуждали в Александре тоску по менее строгой, размеренной жизни, которая не предъявляла бы к ней столь высоких требований.

Она продолжала думать об этом, пока раздевалась, принимала ванну и надевала строгое вечернее черное платье. Девочки зашли пожелать доброй ночи, когда она была еще в ванной.

Потом Александра слышала, пока одевалась, как в своем кабинете ходил Анри, но к ней он не заглянул, и встретились супруги уже только в вестибюле, готовые к выходу.

Александра выбрала на сегодня одну из коллекционных моделей Сен-Лорана — длинное, до пола, узкое платье, внизу украшенное красивой золотой вышивкой, закрытое под шею и с длинными рукавами. К нему Александра накинула короткое манто из соболей и вдела в уши изумительные бриллиантовые серьги, подаренные отцом.

— Ты сегодня выглядишь прелестно. Глаза Анри одобрительно смотрели на нее, но тон был сдержанным, а поведение строго официальным.

— Спасибо.

Александра повернулась к мужу. Волосы у нее были заплетены в аккуратную французскую косу, в точности такую, как некогда у Грэйс Келли. Александре такая прическа шла, кроме того, Анри одобрял ее.

— Как у тебя прошел день?

Во взгляде Александры вдруг промелькнула тоска, она внезапно захотела, чтобы муж поцеловал ее, но Апри этого не сделал.

— Очень хорошо, спасибо, — бесстрастно ответил он.

Временами они напоминали чужих людей, когда интимные переживания ночи уступали место официальному общению.

Анри помог жене сесть в машину, шофер включил зажигание. Супруги де Мориньи были погружены в собственные мысли, а сверху, из окна, за их отъездом наблюдали две девочки в ночных рубашках.

Глава 12

Признание Артура Паттерсона в том, что он не знает, где искать ее сестер, Хилари восприняла как известие о конце света. Ей было семнадцать, а чувствовала она себя так, словно жизнь ее кончена. Многие годы она жила только ради того, чтобы отыскать Меган и Акси. А теперь надежд не стало. Они ушли навсегда.

Свой первый рабочий день Хилари начала опустошенная, но лицо ее было спокойным, глаза холодными, и никто бы не догадался о муке отчаяния, которую она испытывала. Единственным, что поддерживало в ней энергию, была решимость выжить, несмотря ни на что, и ненависть к Артуру.

Время шло, Хилари казалось, что она превратилась в бездумный автомат, однако работу свою выполняла хорошо. Она стала лучше печатать на машинке, по самоучителю освоила стенографию, вечерами посещала колледж — делала все, что себе раньше наметила, но поступала так не ради достижения конкретной цели, а скорее чтобы заглушить овладевшую ею безысходность.

Хилари собиралась любой ценой добиться успеха и при этом даже не знала, зачем ей это. Доказывать что-либо было некому. Никого это не интересовало. Она никого не любила и никем не была любима.

После года работы в бюро по трудоустройству ей подвернулся лучший вариант. Хилари узнала о нем прежде других в своем агентстве и первой явилась на собеседование. Речь шла о должности секретаря в Си-би-эй ньюс с оплатой, почти в два раза превышавшей ее нынешний заработок. От кандидатки требовались исполнительность, сообразительность и оперативность, всеми этими качествами Хилари обладала.

Она очень понравилась женщине, проводившей собеседование, получила это место и ухитрилась при этом не бросить колледж.

С тех пор ее карьера стала идти по восходящей. Через некоторое время Хилари стала ассистентом постановщика, а еще через пять лет — постановщиком. Это совпало с окончанием колледжа.

Хилари исполнилось двадцать три года, и на работе перед ней открылись большие возможности. Руководство ее уважало, а некоторые из подчиненных даже побаивались. Ни с кем из сотрудников она не дружила, держалась особняком и часто задерживалась допоздна, упорно работая над циклами, за которые получала призы.

Когда в двадцать пять лет она стала одним из главных постановщиков вечерних новостей, директор информационных программ компании, Адам Кейн, пригласил ее отметить это событие. Хилари сначала засомневалась, но потом решила, что отказываться было бы неразумно по тактическим соображениям, и приглашение приняла.

Ужинали они в ресторане «Брюссель». Пили шампанское, говорили о работе, перспективах телекомпании и ее, Хилари, собственных планах. Адам удивился, что девушка ставит перед собой столь далеко идущие и более честолюбивые, чем у него, задачи.

— Эй-эй, постой-ка… Тебе здесь что — митинг в защиту женской эмансипации?..

У него были каштановые волосы, добрые карие глаза и философский подход к жизни.

— К чему такие грандиозные планы?

Она была первой женщиной, которая призналась ему в своих честолюбивых планах, а он сознался, что такие планы лично его пугают. Адам только что развелся, потому что его супруга решила, что ее больше не устраивает быть «просто женой». Развод нанес ему глубокую душевную травму.

Они мирно жили, растили двоих сыновей и имели дом в Дариэне. Теперь Адам лишился всего этого и вдруг оказался в холостяцкой квартире в Вест-Сайде.

Молодая женщина, сидящая напротив за столиком, говорила о своих намерениях со временем возглавить корпорацию, и это не укладывалось у него в голове.

Он рассмеялся, глядя на нее. Хилари была очень красивой, способной, энергичной, но все-таки чего-то в ней не хватало.

— Куда делись женщины, которые хотели бы иметь много детей и жить в пригороде? Это что, вовсе вышло из моды?

Хилари улыбнулась, понимая, что, вероятно, переборщила с обсуждением своих грандиозных планов, но произошло это от непривычки — она крайне редко нарушала свое уединение. Адам же был симпатичным, располагал к себе, поэтому она так разболталась.

— Думаю, что просто некоторые женщины считают такую жизнь неподходящей для себя.

Хилари не собиралась оправдываться. Она наметила себе цель, и ничто не могло ее остановить. Хилари продолжала бегство от демонов прошлого, зная, что, вероятно, оно не прекратится никогда. Она смирилась, но не стала всего объяснять Адаму, как, впрочем, не делилась и с другими — жила одна, много работала, и больше ничто ее не интересовало. Адам это почувствовал и пожалел ее. Он знал, сколько разнообразных возможностей дает человеку жизнь. Ему было тридцать восемь, за плечами пятнадцать лет семейной жизни, но Адам и теперь открывал для себя бесконечные новые горизонты.

— А тебе не захочется когда-нибудь выйти замуж, иметь детей?

Хилари покачала головой. С Адамом, похоже, можно было говорить искренне.

— Для меня это не очень важно.

Более того, она не хотела иметь близких, которые могла бы потерять… а уж тем более двух маленьких девочек… двоих детей, которых кто-то мог бы у нее отнять… Хилари не хотела больше испытывать такую муку. Она хотела быть одна и была одна.

Одиночество причиняло боль лишь временами, как сейчас, когда она смотрела на этого мужчину и думала, что бы было, если бы их связывали более тесные отношения. «А может, всему виной шампанское?» — задавала себе вопрос Хилари.

— Мои дети — это лучшее, что у меня есть в жизни, Хилари. Не лишай себя этого.

Она не могла объяснить ему, что в некотором смысле у нее уже были дети. Хилари никому об этом не говорила и знала, что не скажет. Никогда.

— Почему все считают, что для полной самореализации обязательно надо иметь детей?

— Нет, в наши дни не все. Большинство женщин рассуждают, как ты, но они ошибаются. Женщины, которые сейчас не рожают, лет через десять-пятнадцать впадут в панику, попомни мои слова, Хилари. Сейчас они спокойны, думают, что впереди у них многие годы. Однако глубоко ошибочно исключать из своей жизни такую важную ее часть. Ты никогда не была замужем?

Адам заглянул ей в глаза. Ему понравилось, что в них были смелость, искренность, собранность, ум. Но он увидел также страх. Хилари от чего-то убегала, однако Адам не мог догадаться, что ее так травмировало. «Может быть, у нее был неудачный опыт с кем-то? — думал он. — Вроде как у меня с Барбарой…» Он все еще не мог поверить, что жена ушла от него, забрав детей.

Хилари в ответ па его вопрос покачала головой:

— Нет, никогда. — И рассмеялась:

— Мне всего двадцать пять. Зачем спешить?

— Конечно, спешить незачем. Я просто так спросил. Когда я женился, мне было двадцать три. А жене двадцать один. Пятнадцать лет вместе — это большой срок. Мне казалось, что мы хорошо знаем друг друга, но я заблуждался. Сейчас семьдесят четвертый, а мы поженились в пятьдесят девятом.

Адам улыбнулся ей, разлил остатки шампанского по бокалам.

— А что ты тогда делала? Ты же была совсем маленькой?

Глаза Хилари затуманились. Она вспоминала… Пятьдесят девятый… Жила ли она тогда в Бостоне, с Эйлен и Джеком, или уже в Джексонвилле?.. Больно было об этом думать. Акси и Меган уже не было…

— Да так… Ничего особенного. Я, кажется, тогда жила у тетки, в Бостоне.

Хилари постаралась подать это буднично, почти шутливо.

— А где были твои старики?

— Они погибли, когда мне было восемь… и девять лет.

— Не одновременно?

Хилари кивнула, мечтая снова вернуться к теме работы. Ей не хотелось говорить с ним об этом. Не только с ним, а вообще с кем бы то ни было.

— Какой ужас. В автокатастрофах? Хилари молча кивнула головой и залпом допила свое шампанское.

— Ты была единственным ребенком? Она посмотрела ему в глаза с удивившей Адама холодностью и жестокостью и подтвердила:

— Да, единственным.

— Невеселая история.

Адаму было ее жаль, но Хилари это только злило. Она не хотела, чтобы ее жалели — ни он, ни кто-либо другой. Чтобы рассеять мрачное настроение, она попыталась улыбнуться:

— Может быть, поэтому я так люблю свою работу. Для меня это дом.

Ее высказывание показалось Адаму излишне патетическим, но он ничего не сказал.

— Что ты окончила?

— Нью-Йоркский университет. Хилари не стала говорить, что занималась на вечернем отделении без отрыва от работы.

Адам кивнул.

— Мы с Барбарой учились в университете Беркли.

— Представляю, как это здорово, — улыбнулась Хилари. Адам накрыл своей рукой ее руку. Он больше не хотел говорить о своей бывшей жене, все его мысли занимала девушка, сидящая напротив.

— Я рад, что мы выбрались сегодня вместе поужинать. Я давно хотел с тобой поговорить. Ты замечательно работаешь.

— Приходится, — усмехнулась Хилари. — Я же в Сибиэй достаточно долго. Семь лет.

Все эти годы она пробивалась наверх, пока не стала постановщиком. Она имела право гордиться собой и гордилась. Путь из джексонвилльского детдома, а тем более из Бостона, был очень, очень долгим.

— Переходить никуда не думаешь?

— Из Си-би-эй? Зачем?

— Потому что в этом бизнесе вообще все динамично. Адам это знал на собственном, и не единственном, примере.

Хилари покачала головой с решимостью в глазах, которая поразила его:

— Я никуда не собираюсь переходить. Я присмотрела себе оч-чень красивый кабинет.

Адам почувствовал, что Хилари действительно не шутит.

— Зачем тебе это?

Его озадачило такое честолюбие. Он любил свою работу, добился в ней успеха, но никогда не стремился к высотам карьеры и не мог вообразить себе таких устремлений у красивой молодой девушки.

— Потому что для меня это важно… — Хилари решила быть с ним откровенной:

— Это означает безопасность. И самореализацию. Это нечто ощутимое, что я могу забрать с собой вечером домой.

— Пока тебя не уволят и не возьмут кого-нибудь другого, — возразил Адам. — Не делай ставку только лишь на работу. В один прекрасный день ты окажешься одинокой и разочарованной.

— Это меня не пугает.

Хилари была одна всю жизнь, она привыкла к этому. Ей так даже нравилось, никто не мог ее ни обидеть, ни предать.

«Странная девушка, — думал Адам. — Мне, пожалуй, никогда не встречались такие независимые, честолюбивые особы».

Он отвез ее домой и надеялся на приглашение зайти, но Хилари лишь с теплой улыбкой пожала ему руку и поблагодарила за вечер.

Всю дорогу до своего дома Адам думал о ней и, едва переступив порог, набрал ее номер телефона. Он даже не подумал, что может ее разбудить, почему-то был уверен, что она еще не спит.

Голос Хилари в трубке звучал хрипловато; Адам, вслушиваясь, прикрыл глаза. «Я неплохой парень, — думал он, — и ненавижу жить один. А она так привлекательна… И мальчишкам моим тоже бы понравилась…»

— Алло?

— Привет, Хилари… Я просто хотел тебе сказать, что замечательно провел сегодня вечер. Она мягко рассмеялась.

— Я тоже. Но не пытайтесь отвлечь меня от дела, мистер Кейн. Я не намерена жертвовать работой ради кого бы то ни было. Даже ради вас.

— Я понял. А можно пригласить тебя на ленч как-нибудь на этой неделе?

— Конечно. Если я не буду слишком загружена.

— Может, завтра?

Хилари снова засмеялась. В этом смехе одновременно звучали чувственность и холод.

— Успокойся, Адам, Я же сказала тебе, что никуда не собираюсь переходить из компании.

— Отлично. Тогда давай этим пользоваться. Я зайду за тобой в четверть первого. О'кей?

Он упрашивал ее, как ребенок. Хилари, лежа в кровати, улыбалась в темноте. Не желая самой себе признаваться в этом, она чувствовала, что Адаму удалось пробудить в ней что-то, чего не удавалось другим мужчинам. Кроме того, она ему доверяла.

«Что в этом плохого, в конце концов? — думала Хилари. — Раз или два сходить на ленч. Вреда это не принесет».

С самого приезда в Нью-Йорк она большего себе не позволяла и, как бы это ни было странно, не проявляла интереса к мужчинам. У других девушек были друзья, романы, разбитые сердца. Хилари же интересовало только продвижение по должности и зарплата. Труд был ее возлюбленным, который пока не доставлял ей неприятностей.

— Так что, в двенадцать пятнадцать? — переспросил Адам, не услышав ответа.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Адам, вешая трубку, чувствовал себя на седьмом небе.

Утром Хилари нашла на своем рабочем столе розу, а в полдень отправилась с Адамом на ленч в ресторан «Золотой телец» и в офис вернулась лишь в три часа.

— Это ужасно, Адам. Я никогда такого себе не позволяла…

Она отбросила назад длинные черные волосы и закатала рукава блузки. День был чудный, теплый, и возвращаться на работу совсем не хотелось.

— Ты на меня очень плохо действуешь. Меня только что повысили, а из-за тебя могут выгнать.

— Вот и хорошо. Тогда ты выйдешь за меня, мы переедем в Нью-Джерси и родим десятерых детей.

— Какой ужас!

Она посмотрела на него своими ледяными зелеными глазами, и Адам ощутил что-то, чего прежде не чувствовал — желание во что бы то ни стало преодолеть стену, которой Хилари себя окружила, но он не был уверен, что это возможно.

Они продолжали осторожно изучать друг друга. Адам так много хотел ей сказать, она умела слушать, как никто другой. Хилари Адам очень нравился, хотя вся эта история казалась ей опасной и пугала, особенно тем, что нарушала привычный уклад жизни, пробуждала в сердце давно забытые теплые чувства.

В субботу он пригласил ее на ужин, но Хилари отказалась, потом отвергла еще два приглашения на ленч. После этого у Адама был такой несчастный вид, что Хилари наконец смягчилась и согласилась провести с ним вечер в пятницу. Они пошли к «Кларку» на гамбургеры, а потом пешком направились в ее новую квартиру на Пятьдесят девятой улице.

— Почему ты стремишься сохранить между нами дистанцию?

Адама это явно расстраивало. Он был без ума от нее и мечтал, чтобы Хилари согласилась на более близкие отношения.

— Потому что не хочу осложнений на работе. Ты же все-таки мой начальник, Адам, — с улыбкой ответила она. Хилари боялась кривотолков, хотя Адам и привлекал ее.

Он с сожалением улыбнулся:

— Боюсь, что ненадолго, раз уж для тебя это так важно. Через две недели меня переводят в отдел маркетинга. Я только сегодня об этом узнал.

— И как ты к этому отнесся? — обеспокоенно спросила Хилари. В общем-то это было понижение, и на его месте она была бы в отчаянии, но Адам был не особенно огорчен, он пожал плечами и усмехнулся:

— Невелика беда. А для тебя так даже лучше. Может, ты теперь согласишься чаще со мной встречаться?

Конечно, все теперь становилось проще, но Хилари по-прежнему не была убеждена, что следует заводить с ним роман. Жизнь без мужчины казалась ей более легкой. Одиночество вошло у нее в привычку, отказ от него означал риск.

— Хилари?.. — Адам посмотрел на нее и ласково взял ее руку. — Я хочу быть с тобой… Ты очень много для меня значишь…

— Адам, ты ведь совершенно меня не знаешь… Я для тебя просто… La femme aux yeux verts…

Эта фраза выскользнула сама по себе, и Хилари рассмеялась.

— Что это значит?

— Это по-французски…

Она восстановила свой французский в колледже, с удивлением обнаружив, что этот последний подарок матери покоился где-то в подсознании, но не умер.

— Женщина с зелеными глазами.

— Откуда ты знаешь французский? Адаму хотелось знать о ней все, она же так мало рассказывала о себе.

— Я раньше говорила по-французски, давным-давно, когда еще была ребенком. А в колледже только вспомнила этот язык.

— С тобой что, родители говорили по-французски? Представился случай сказать ему что-то о себе, начать открываться, но Хилари решила, что этого не стоит делать.

— Нет, я его учила в школе.

Адам кивнул, довольный полученным ответом. Когда они дошли до ее дома, Хилари после минутного колебания пригласила его к себе. Они слушали пластинки Роберты Флэк, долго беседовали за бутылкой вина.

Около часа ночи Адам поднялся и с задумчивой улыбкой сказал:

— Хилари, я хотел бы провести с тобой ночь, но чувствую, что ты к этому не готова… так ведь?

Она кивнула, сомневаясь, что вообще когда-нибудь будет готова. Мужчины искали близости с ней, но не встречали и намека на взаимность.

— Может, у тебя уже кто-то есть?

Он и раньше хотел спросить ее об этом, но все время откладывал. Хилари в ответ покачала головой и странно на него посмотрела:

— Нет, никого… У меня давно никого нет…

— По какой-то особой причине?

— По многим причинам. Большинство из них было бы слишком сложно объяснять.

Адам опять опустился на диван рядом с Хилари и, успокоенный, посмотрел на нее:

— Попробуй, может, я тебе подойду?

Хилари снова пожала плечами. Это никого не касалось. Теперь она вела совершенно другую жизнь, в другом месте, в другом мире и стремилась избавиться от груза минувших событий, но, несмотря на все попытки, это ей не удавалось.

— Извини, Адам… Я не могу…

— Но почему? — Он взял ее ладони в свои. — Ты мне не доверяешь?

— Дело не в этом.

Хилари почувствовала, что глаза ее наполняются слезами, и ненавидела себя за это.

— Я не хочу говорить об этом… правда…

Она встала и пошла прочь, гордо распрямив плечи, словно презирала весь мир за то, что он ей причинил. Сама того не зная, Хилари в тот момент очень напоминала свою мать.

— Хилари… — Адам, подойдя сзади, обнял ее. — Почему ты себе отказываешь? Я знаю, что ты волевая, вижу это по работе, но здесь другое дело… речь идет о нас… тут ведь не зона военных действий.

Склонив голову, она усталым голосом сказала:

— Жизнь — это именно зона военных действий, Адам.

— Совсем необязательно…

Адам был таким добрым и искренним. Хилари завидовала его простой жизни. Самым сложным, с чем ему пришлось столкнуться, было решение жены освободиться от уз брака. Но он не имел представления о тех муках, которые испытала Хилари, и не мог бы их понять.

— Жизнь может быть такой прекрасной… если позволить ей такой стать…

— Это не так просто. — Она вздохнула и посмотрела на него. — Думаю, ты не сможешь понять, какую жизнь я когда-то вела, а я не смогла бы о ней вразумительно рассказать.

— Почему бы в таком случае не начать все сначала?

Можно так сделать и оставить прошлое позади?

— Не знаю…

Хилари не была уверена, что такое возможно, но очень хотела бы попытаться. Адам привлек ее к себе и поцеловал, сначала мягко, а потом более страстно. Он желал близости с ней на протяжении недель, месяцев, фактически с того момента, как ее увидел, и теперь не смог удержаться.

Сняв с нее и с себя одежду, он отнес Хилари на кровать… Но Хилари лежала отрешенная, холодная и безответная. Кое-что из того, что делал Адам, проделывали Мэйда и Джорджина, другое напоминало о мальчишках-насильниках. Очень много надо было бы ей преодолеть в себе даже ради такого хорошего человека, как Адам.

Он, впрочем, быстро понял, что Хилари не хочет продолжать, и прервал ласки, хотя его переполняло желание. Ему было непонятно, что произошло.

— Что-нибудь не так, милая?

Он говорил мягко, стараясь не выдать своего разочарования.

— Я сгораю от страсти.

— Извини… — прошептала Хилари.

Она отвернулась от Адама и уставилась на стену, задавая себе вопрос, сможет ли когда-нибудь стать нормальной женщиной, сможет ли преодолеть прошлое. Ей было двадцать пять лет, и она начинала в этом сомневаться. Слишком многие люди были ей ненавистны: Артур Паттерсон… Джек Джоунс… мальчишки, которые ее изнасиловали… Мэйда и Джорджина… Эйлен… персонал детдома… даже ее отец… Такой груз не позволял нормально жить.

— Ты тут ни при чем, — попыталась она объяснить. — Я просто не могу.

— Почему? Ты должна сказать мне.

Адам, сидя на краю кровати, старался не давать волю эмоциям и понять Хилари, которая, поднявшись, повернулась нему. «Может, лучше его шокировать, чем доставлять боль?» — подумала она и произнесла:

— Меня изнасиловали… много лет назад… Хилари больше ничего не хотела говорить, надеялась, что этого будет достаточно, но, конечно, тут же последовали вопросы:

— Как?.. Кто?..

— Это долгая история.

Да и о ком ему рассказать? О Мэйде и Джорджине, которые были первыми, или о парнях? Или о Джеке, который мог бы опередить их всех и, не достигнув своей цели, избил ее до полусмерти? Все они годились на роль насильников, но будет ли Адам в состоянии выслушать кошмарную правду?

— Когда это случилось?..

— Когда мне было тринадцать лет… — Хилари набрала воздуха в легкие. — И с тех пор у меня никого не было. Наверное, я должна была тебе об этом сказать раньше.

— Господи!..

Похоже, Адама глубоко потрясло услышанное.

— Конечно, надо было мне сказать. Откуда я мог знать?

— Я думала, что это не важно.

— Правда? Тебя изнасиловали двенадцать лет назад, ты с тех пор никого не имела и на самом деле думаешь, что это не важно? Как ты могла так поступить с собой и со мной, скажи на милость! А у психотерапевта ты консультировалась?

Адам полагал, что Хилари не могла не консультироваться, все его знакомые пользовались такими услугами. Он сам обращался к психотерапевту после разрыва с женой.

— Нет, — очень спокойно ответила она и встала, чтобы надеть халат.

У Хилари были изумительная фигура и прекрасные стройные ноги, снова пробудившие в Адаме мучительное желание, но он постарался побороть себя.

— То есть как это «нет»? Тебе была оказана необходимая помощь после изнасилования? Она с трудом улыбнулась:

— Нет. Думаю, она мне была не нужна.

— Ты с ума сошла!

— Ну ладно. Скажем, я тогда не могла ее получить.

— А где ты была? На Северном полюсе? Где в современном мире нельзя получить помощь психотерапевта?

«Господи, — подумала Хилари. — Он не понимает, какой была моя жизнь. Психотерапия? Где? У Луизы или в интернате?»

— Адам, я тебе уже сказала… — Хилари охватило раздражение. Она уже сожалела о своем признании. — Я не хочу это обсуждать. Это слишком сложно.

— Слишком сложно или слишком больно?

Она отвела взгляд, чтобы Адам не видел боль, которую сам только что причинил.

— Почему бы нам просто не забыть об этом?

— О чем, о наших взаимоотношениях? Но ты же не из тех, кто легко опускает руки!

Теперь Адам по-настоящему сердился. Ради работы она лезла из кожи вон, а ради него, ради их отношений — нет.

— Адам, давай забудем о проблеме. Она постепенно сама уйдет.

— Вот как? Сколько это уже продолжается? Ты говоришь: двенадцать лет, и мне не кажется, что ты забыла обо всем. Сколько ты намерена ждать, пока проблема уйдет? Лет тридцать? А может, все пятьдесят? Тогда ты почувствуешь себя гораздо лучше, тебе будет всего шестьдесят три года и начнется ну очень богатая половая жизнь. Хилари, будь же серьезнее!

Адам взял ее за руку и увлек опять на кровать рядом с собой. Но Хилари понимала, что он хочет от нее слишком много, столько, сколько она не в состоянии ему дать; хочет сердца, души, самопожертвования, брака, детей — всего, чего лишила его жена, и даже больше того.

Она же не могла осчастливить его. Теперь она умела только брать, делиться была готова лишь очень малым. Остальное ушло. Всю свою любовь Хилари отдала очень давно, а энергию сохраняла лишь для восхождения по служебной лестнице в телекомпании.

— Я хочу, чтобы ты сходила к психотерапевту. Ожидая ответа, он напряженно вглядывался в ее лицо. Но для Хилари визит к психотерапевту был равнозначен трепанации черепа, она не желала, чтобы кто-то копался у нее в мозгах, а отчасти и боялась этого.

— Я не могу.

— Что за чушь! Почему?

— У меня нет времени.

— Надо найти. Пойми, у тебя серьезная проблема.

. Однако постепенно и Хилари начала сердиться. Он не имел права учить ее жизни только потому, что она не хотела заниматься с ним любовью.

— Может, все наладится." — Но она говорила так, как будто это ее не особенно волновало, и Адам окончательно расстроился.

— Само собой?.. Хилари кивнула.

— Я не верю.

— Дай срок, Адам. Это же всего-навсего первый раз. Адам долго молча сидел и смотрел на нее. Он увидел больше, чем ей бы хотелось.

— Ты мне очень многого не говоришь, правда? Она улыбнулась загадочной улыбкой сфинкса:

— Это не столь важно, Адам.

— Я тебе не верю. По-моему, ты всю жизнь прожила как в крепости.

— Да, раньше я так жила.

— Почему?

— Потому что вокруг было слишком много людей, которые причиняли мне боль.

— А теперь?

— Теперь я им этого не позволяю. Адаму явно было ее жаль. Он наклонился к Хилари и, ласково положив ей руку на плечо, поцеловал.

— Я не причиню тебе боли. Хил… Клянусь… В его глазах стояли слезы. Хилари очень хотела бы ответить ему взаимностью, но не могла. Она теперь точно знала, что не способна испытывать нежных чувств к кому бы то ни было, разве этот кто-то сумел бы пробудить в ней неведомую страсть, но такого она тоже не могла себе представить.

— Я люблю тебя…

Ответом на эти слова был только ее печальный взгляд. Адам улыбнулся и снова ее поцеловал. Он понял, и это тронуло Хилари.

— О'кей… Можешь ничего не говорить… Только позволь мне любить тебя.

Он уложил ее спиной на подушки и стал пальцем нежно водить по ее телу; с боков к пупку и обратно, обрисовывал ее груди, гладил плавными движениями живот. Затем в эти ласки включился язык.

Так продолжалось очень долго. Хилари забыла о своей бесчувственности, извивалась в его объятиях и просила большего, но Адам не спешил. Он лишь позволил ей прикасаться к себе и сам слегка поглаживал ее своим пульсирующим членом, словно рукой в атласной перчатке, пока она, наклонясь, не стала его гладить и целовать. Адам трепетал, подобно ей, а потом вдруг, сначала губами, затем пальцами, почувствовал в ней страх и нарастающее напряжение, непонятное ему, — Все хорошо, Хил… Все хорошо… Я тебя не обижу… Я… пожалуйста, деточка… пожалуйста, позволь мне… пожалуйста…

Воркуя, как мать со своим ребенком, он вошел в нее и не остановился, пока не достиг оргазма. Хилари, он знал, его не испытала. Но все равно это был шаг вперед.

— Я сожалею. Хил…

Адам хотел, чтобы она ощутила то же, что и он, но для этого нужно было время.

— Не надо. Было чудесно.

Хилари тихонько лежала рядом с ним. Вскоре Адам уснул, а она глядела на него и задавала себе вопрос, будет ли когда-нибудь чувствовать к нему то, что он хочет, и будет ли способна любить кого бы то ни было или же тело ее слишком переполнено ненавистью и отравлено ядом горечи.

На следующее утро Адам ушел до того, как она встала, потом пригласил ее на ленч, но Хилари ответила, что слишком занята.

Он хотел встретиться с ней вечером, однако Хилари проводила собрание. В отчаянии он предложил ей провести воскресенье с ним и его сыновьями, которых забрал на уик-энд. Хилари долго пребывала в странной нерешительности и, похоже, хотела отказаться, но у Адама был такой несчастный вид, что она согласилась.

— У меня классные ребята, они тебе понравятся.

— Я в этом не сомневаюсь, — улыбнулась она, хотя была полна тревоги.

Хилари многие годы избегала детей и не горела желанием знакомиться с мальчиками Адама, а тем более привязываться к ним. Свои материнские чувства она давно удовлетворила. Двоих детей, которых Хилари любила, у нее забрали.

Договорились встретиться в Центральном парке. Утром в воскресенье она надела джинсы, футболку и отправилась туда. Адам обещал привезти все для игры в бейсбол и пикника.

Когда Хилари увидела их под деревом, младшего на коленях у отца, а старшего рядом, в ее сердце шевельнулось что-то давно, казалось бы, исчезнувшее. Это было невыносимо. Она остановилась и хотела бежать, но пожалела Адама. Однако, подойдя к нему, почувствовала себя еще хуже. В его глазах была любовь сродни той, которую она испытывала к Меган и Акси.

Ленча Хилари так и не дождалась — в течение получаса понаблюдала, как они играют в бейсбол, а потом сослалась на ужасную головную боль и ушла. Парк она покинула вся в слезах и всю дорогу до дома не замечала ни светофоров, ни машин, ни пешеходов.

Остаток дня она, рыдая, пролежала в кровати и еще раз осознала, что Меган и Александра ушли из ее жизни навсегда. Надо было заставить себя помнить это. Не имело смысла истязать себя или тешить напрасными надеждами, потому что никто не знает, где они находятся, и найти их практически невозможно. Кроме того, они уже не дети, а взрослые женщины. Александре двадцать два года, а Меган семнадцать. Увидеть их больше никогда не удастся. Но и других детей Хилари видеть не желала, она не могла этого выносить.

Когда вечером зазвонил телефон, она сняла трубку и тут же положила ее обратно, а на следующий день вела себя так, как будто ничего не случилось: была милой, деловой и приветливой, но холодной, и Адам так и не узнал, чем ей в конце концов не угодил.

Как и намечалось, через неделю его перевели в отдел маркетинга, и он больше никогда никуда с Хилари не ходил. Она тщательно избегала даже случайных встреч с ним, не брала трубку, когда он звонил, как будто ничего между ними никогда не было. До нее не доходило, что Адам ее жалеет, но и он в конце концов понял, что не может ей помочь.

На протяжении следующих нескольких лет Хилари еще серьезнее сосредоточилась на своей карьере. В возрасте двадцати семи лет она вошла в число ведущих постановщиков.

Что касается личной жизни, то после эпизода с Адамом она избегала отношений с мужчинами — была занята и слишком уставала на работе, кроме того, с кем бы она ни знакомилась — все были разведены и имели детей.

Иначе дело обстояло лишь с Уильямом Броком, новым ведущим программ Си-би-эй. Высокий, симпатичный блондин, он прежде был одной из главных звезд американского футбола и лишь недавно заключил контракт с телекомпанией. Уильям уже дважды развелся, детей не имел и иметь не собирался. Известный своими бесконечными флиртами, он не мог не обратить внимания на Хилари, и ее ледяные зеленые глаза совершенно его заинтриговали. Познакомившись с ней, он вел себя очень осмотрительно, пытаясь расположить к себе, делал всевозможные подарки — от цветов до шубы.

Утром, по пути в свой офис, Хилари бросила ее, нераспакованную, в коробке, ему на стол:

— Это очень мило с твоей стороны, Билл, но получи обратно.

— Что, не твой размер, дорогая?

— Не мой стиль, мистер Брок. Во всех отношениях. Она не была расположена к служебным романам, как, впрочем, и к любым другим. В ее планы не входило стать очередной добычей Билла Брока.

Билл приглашал ее на неделю в Гонолулу, на уик-энд на Ямайку, на лыжи в Вермонт, на ужин в ресторан «Баскское взморье» — куда только мог придумать, и все было бесполезно до того ненастного зимнего вечера, когда Хилари не могла после работы поймать такси, а он предложил подбросить ее на своем «Феррари». Когда Билл тронулся по направлению к центру, Хилари похлопала его по плечу:

— Хитрый ход, Билл. Но я живу на Пятьдесят девятой улице.

— А я на углу Пятой авеню и Одиннадцатой улицы.

— Поздравляю. А теперь отвези меня домой или остановись, и я пойду пешком.

Хилари не шутила; он притормозил и, не дав ей сказать следующую фразу, поцеловал.

— К вам или ко мне, мадам продюсер? Или совершим нечто, действительно безумное и направимся в отель «Плаза»?

Рассмеявшись нахальству Билла, Хилари потребовала отвезти себя домой, но уже не удивилась, когда по пути он остановился угостить ее ужином. Они ели гамбургеры в одной из его любимых закусочных, и Хилари была удивлена, обнаружив за внешностью плейбоя и атлета недюжинный интеллект.

— Итак, загадочная женщина, что же скрывается за взглядом ваших зеленых глаз, напоминающих изумруды?

— Честолюбие.

С ним первым она была столь откровенна, но почему-то думала, что он это поймет.

— Я этого когда-то тоже попробовал. Опасная штука — привыкаешь, как к наркотику.

— Я знаю.

Но это была единственная движущая сила, которая помогала ей взбираться на вершину, где никто уже не мог бы к ней подобраться. Не поднявшись туда, Хилари не могла чувствовать себя в безопасности. Однако этого она не стала ему объяснять.

— С этим ничего не может сравниться, правда, Билл? Тебе жаль было бросать футбол?

— Вообще-то да. Это классная игра, но мне надоело ходить с перебитыми коленками и сломанным носом. Такое обращение нельзя терпеть всю жизнь.

Билл улыбнулся ей улыбкой, от которой таяло большинство женских сердец, заплатил по счету и эскортировал ее обратно в свой «Феррари».

Доставив Хилари к дому, он спокойно высадил ее и уехал, а она, войдя к себе в квартиру, почти пожалела, что Билл не предпринял хотя бы попытку покорить ее — она ожидала от него большего.

Спустя полчаса, когда Хилари уже переоделась в халат, зазвонил домофон.

— Кто там? — спросила она по переговорному устройству.

— Билл. Я забыл кое-что спросить у тебя по поводу завтрашней программы.

Хилари нахмурилась, а потом усмехнулась. Его слова звучали искренне, но с таким же успехом это могла быть уловка. Она посчитала более вероятным второй вариант и решила подержать его внизу, на снегу.

— А что именно?

— Что-что?

— Я спросила, что именно?

— Я тебя не слышу!

Он принялся отчаянно звонить. Хилари пыталась перекричать его по домофону, но потом сдалась и впустила в подъезд, рассчитывая быстро спровадить, если обнаружит обман.

Когда Билл поднялся, раскрасневшийся, улыбающийся, весь покрытый не прекращавшим падать снегом, она ждала его в дверях.

— У тебя что-то с домофоном!

Глядя на него, Хилари засомневалась в своей стойкости.

— Неужели? Как мило, что ты зашел. А о существовании телефонов вам что-нибудь известно, мистер Брок?

— Нет, неизвестно.

Без дальнейших церемоний он легко, словно тряпичную куклу, подхватил ее на руки, вошел в квартиру, ногой закрыв за собой дверь. Хилари расхохоталась — сцена была комичной, а сам он по-юношески очаровательным, но не настолько, чтобы ей захотелось заводить с ним роман.

— Где ваша спальня, мисс Уокер? — спросил он простодушно.

Билл напоминал школьника, задумавшего проказу, но в то же время был невероятно сексапилен.

— Там. А что?

— Сейчас увидите.

Он положил ее на кровать, зашел в ванную и через пять секунд вышел оттуда абсолютно голый. Хилари, вскочив, изумленно взирала на него. Он был самым нахальным из всех мужчин, каких она знала, и вместе с тем самым привлекательным.

Без лишних слов он сразу приступил к делу. Несмотря на первоначальное сопротивление, Хилари вскоре была побеждена его искусством любовника и тоже воспылала страстью. На то, чтобы овладеть ею, Биллу понадобилось совсем немного времени.

Потом он, едва дыша, лежал в ее объятиях; затем, улыбаясь, повернулся на спину. Хилари, потрясенная и растерянная, смотрела на него. Билл пробудил в ней ощущения, о существовании которых в себе она не подозревала.

Не успела она что-либо сказать, как Билл опять принялся за ласки. Хилари думала, что сойдет с ума, потому что это продолжалось снова и снова, до самого утра. Такого она никогда не испытывала и полагала, что никогда больше не испытает, но теперь по крайней мере она убедилась, что не все в ней безнадежно мертво, что когда-нибудь может появиться мужчина, который это обнаружит. Пока же Билл Брок сделал то, чего она никогда не забудет.

Утром Хилари, задумчиво глядя в окно, смотрела, как он уезжает на своем красном «Феррари». Она знала, что будет помнить его всю жизнь, но не ожидала от него ничего большего.

Билл не искал серьезных отношений, ему не нужна была постоянная подруга, любовница или жена. Занятия любовью были для него тем же, что еда, сон или питье. Его в общем-то не волновало, с кем именно он это делает и будет ли когда-либо делать это снова с той же особой. Ему было важно иметь возможность это делать когда хочет, где хочет и с кем хочет.

Днем он прислал ей громадный букет роз и бриллиантовый браслет от Гарри Винстона. Браслет она с улыбкой вернула, чему Билл не удивился.

Однако больше провести время вместе он ей не предлагал. Добыча и так сама шла к нему в руки — мир был полон красивых женщин. Для Хилари это не явилось неожиданностью — лишь легким разочарованием.

Сюрприз же поджидал ее спустя два месяца, когда она обратилась к врачу. Дело в том, что, оправившись после гриппа, она никак не могла вернуться в норму: ощущала полный упадок сил, сонливость, отсутствие аппетита — даже запах кофе утром в офисе вызывал у нее отвращение.

Промучившись так шесть недель, она позвонила своему врачу и записалась на прием. Доктор порекомендовал сделать анализ крови и тщательно обследоваться, после чего предполагал прописать ей антибиотики.

— Это может быть какой-нибудь кишечный вирус, мисс Уокер. Вы никуда в экзотические места в последнее время не ездили?

Хилари покачала головой, удрученная своим плохим самочувствием.

Однако двумя днями позже она узнала его причину. Результаты обследований пришли, а доктор антибиотиков не прописал, потому что она была беременна — это показал обычный тест на беременность.

Узнав новость, Хилари, потрясенная, положила телефонную трубку и уставилась в пространство. Она точно знала, от кого зачала. Брок был ее первым мужчиной за последние два года, она никак не предохранялась, и он тоже. Ей и в голову не пришло иметь что-то на всякий случай. Он был вторым мужчиной, с которым после трагедий юности у нее произошла близость. И вот — беременна.

Был лишь один способ решить эту проблему. Часом позже она снова позвонила доктору и договорилась о визите. С работы ушла в обед и все думала о трудном положении, в котором оказалась. Сказать ли ему? Или нет? Может, он только посмеется и скажет, что это исключительно ее проблема? А если сделать аборт? Может, это грех?

С одной стороны, она хотела как можно скорее избавиться от беременности, а с другой — стала снова вспоминать маленьких Акси и Меган, сладковатый запах присыпки и шелковистые волосики, рассыпавшиеся по подушке. Хилари вспомнила, как Меган посапывала во сне, и вдруг подумала, что никогда не решится на аборт.

Она уже потеряла двоих любимых детей, а теперь убить еще и этого? Может быть, Господь решил так возместить ей потерю, заполнить чем-то иным грядущие годы, которые, кроме работы, ничего не обещают?.. Ребенок от такого отца, как Билл Брок, наверняка будет очень красивым, а ему самому и знать необязательно… малыш будет целиком принадлежать ей… только ей…

Хилари внезапно ощутила сильнейшее желание сохранить, защитить малютку. Теперь она поняла, почему юбки в последнее время стали ей тесны, хотя вес даже уменьшился.

Врач констатировал, что срок беременности составляет восемь недель. Восемь недель… два месяца внутри у нее развивается новая жизнь. Как можно прервать ее? И тем не менее нужно это сделать, потому что с такой обузой ни о какой карьере речи идти не может, а помощи ждать не от кого… Но этот запах… этот трогательный плач.

Хилари до сих пор помнила, как первый раз увидела Акси… А если кто-нибудь отнимет это дитя, как отняли Меган и Акси? Что, если Билл Брок узнает и захочет забрать своего ребенка?..

Остаток недели прошел для Хилари в терзаниях и нараставшей панике. Ей не с кем было посоветоваться, не к кому было обратиться. Она оставалась лишь наедине со своим чувством вины, растерянности и страха.

Хилари безумно хотела оставить ребенка, но не могла вообразить себе, что бы из этого реально получилось, более того, она ужасно боялась, что кто-то может его отнять, перечеркнуть ее любовь, которая больше никогда уже не повторится.

Именно страх стал решающим фактором. Хилари была готова вынести все, но только не еще одну потерю; она слишком хорошо знала, какую муку это ей причинило бы, и не могла еще раз рисковать ни своими, ни чьими-либо детьми. Этим ребенком она пожертвует в память о Меган и Акси, и больше никогда ни в ее жизни, ни в сердце детей не будет.

Все эти мысли мелькали в голове у Хилари, когда она в пятницу с дрожью в коленях переступила порог врачебного кабинета. Она назвала свою фамилию, трясущейся рукой расписалась в карточке и вернулась в приемную, где ей пришлось еще целый час ждать.

В этот день она отпросилась с работы с обеда, а накануне ночью не могла сомкнуть глаз: внутренний голос призывал ее сохранить жизнь малютке, однако важнее для Хилари был голос из прошлого, который напоминал о жуткой боли от потери Меган и Александры. В памяти всплывали сцена их отъезда и та невыносимая мука… Хотя не меньшей мукой было вырвать из себя этого ребенка.

Сестра провела ее по коридору в маленькую комнатку, где велела раздеться, надеть рубашку и бумажные тапочки, а потом пройти с противоположной стороны холла к другой сестре.

— Спасибо, — едва слышно сказала Хилари, желая, чтобы кто-нибудь остановил ее, пока не поздно. Но сделать это было некому.

Другая сестра взглянула на нее, как на совершившую государственное преступление, и протянула еще какие-то документы, которые надо было подписать. От одного взгляда на них Хилари сделалось дурно, и она опустилась на узкую деревянную скамеечку.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросила, сестра безучастно.

— У меня кружится голова.

Сестра только кивнула и велела ей забраться в кресло.

— Доктор через несколько минут придет. Но прошло полтора часа, а Хилари все ждала. От нервного напряжения ее стала бить дрожь и наконец стошнило — она с утра ничего не ела.

Зашла сестра с документами, посмотрела на нее и потянула носом воздух. Хилари от смущения покраснела:

— Извините, я… я неважно себя чувствую.

— Ничего, у вас это потом еще может повториться, — как бы между прочим сказала сестра. — Доктор сейчас придет. С другой пациенткой возникла небольшая проблема.

Все мысли Хилари были только о ребенке, который продолжал жить в ней. Чем дольше они тянули, тем дольше он жил, но скоро будет убит. Ее душило отчаяние, но иного пути не было, она не могла разрешить себе любить это дитя, не в силах была снова пройти такое же испытание. Часть ее сознания пыталась доказать, что в данном случае все обстоит иначе, другая же с этим не соглашалась…

Она самозабвенно любила Меган и Акси… и потеряла их. Когда-нибудь и этого ребенка кто-нибудь отберет у нее. Она не могла позволить такому случиться, должна была это остановить сейчас же, пока сама не оказалась уничтоженной.

— Ну-с, готовы?

Доктор ворвался в процедурную как вихрь, одетый в хирургический костюм, зеленую шапочку, с висящей на шее маской.

Хилари казалось, что его перчатки обагрены кровью от предыдущего аборта.

— Я… да… — прохрипела она чуть слышно, борясь с вновь подступающей тошнотой и слезами. — А вы меня будете усыплять?

Она ничего не знала об этой процедуре.

— Нет, вам это не нужно. Через пару минут все будет кончено.

«Что значит „пару минут“? Сколько это займет? Что они будут делать с моим ребенком?» — думала Хилари.

Сестра поставила ей ноги в упоры и закрепила их ремнями. Хилари вдруг впала в панику:

— Зачем вы это делаете?

— Чтобы вы не причинили себе вреда.

Сестра собиралась привязать Хилари и руки, но та взмолилась:

— Я обещаю, что ничего не трону… Клянусь… пожалуйста, не надо.

Процедура очень напоминала средневековую пытку.

Сестра вопросительно посмотрела на врача. Тот кивнул, надевая маску.

— Расслабьтесь. Это займет совсем немного времени.

Сейчас мы вас от него избавим.

Избавиться от него… Хилари попыталась успокоить себя этим выражением, но не смогла. Она говорила себе, что поступает правильно, но внутренний голос вопил, что это убийство ребенка.

Меган и Акси тогда только забрали, их не убили… А то, что она делает сейчас, плохо, грешно, ужасно…

Хилари почувствовала болезненный укол местной анестезии, хотела крикнуть, заплакать, попросить сестру подержать ее за руку, но сестра не обращала на нее внимания, помогая доктору. Вдруг раздался зловещий шум какого-то аппарата.

— Что это?

Хилари невольно подалась вперед, жгучая боль от укола в шейку матки не проходила.

— То, что вы и подумали. Вакуумный аппарат. Не дергайтесь. Через минуту все будет кончено. Считайте до десяти.

Хилари почувствовала, как в нее погружается какой-то острый металлический предмет. Это было невероятно больно. Никакие пытки Мэйды и Джорджины не шли с этим в сравнение… и даже грубые тела мальчишек… Это было ужасно, невыносимо…

Хилари вскрикнула, ей казалось, что мерзкая железка раздирает ее на части. Стальной инструмент с силой вонзался ей в матку, раздвигал ее стенки, чтобы можно было выдрать из нее ребенка.

— У вас матка длиннее, чем мы думали, миссис Уокер. Придется раскрыть ее пошире.

Местная анестезия, похоже, совершенно не действовала, потому что боль была адская.

Наконец доктор удовлетворенно вздохнул:

— Ну, вот так.

Он что-то сказал сестре. Тем временем Хилари вырвало, однако сестра была слишком занята, чтобы обратить на это внимание.

Вдруг Хилари осознала, что поступает не правильно, что не надо было этого делать, что надо оставить ребенка. Борясь с тошнотой, она попыталась остановить врача:

— Нет, пожалуйста… не надо… пожалуйста… остановитесь!

Но доктор лишь произносил какие-то успокаивающие слова. Останавливаться было уже поздно. Медики должны были закончить начатое дело.

— Уже почти все, Хилари. Потерпите еще чуть-чуть. Доктор снова склонился над ней.

— Нет… пожалуйста. Я не могу этого вынести… Не хочу… Ребенок…

Она была на грани обморока, все ее тело сотрясали конвульсии.

— У вас еще будет куча детей… Вы молоды. Родите себе желанного малыша.

Доктор снова попросил ее расслабиться.

Хилари теперь знала, что для нее это означает новые страдания. И не ошиблась — доктор всадил в нее наконечник вакуумного аппарата. Ей казалось, что машина поглощает все ее тело до последней унции.

Так продолжалось безумно долго. Наконец наступила тишина.

— Ну вот, скоро я перестану вас мучить, — сказал врач, и Хилари почувствовала, как он выскабливает то, что в ней еще оставалось, но ребенка там уже не было…

Двух любимых сестер у нее отобрали, а этого ребенка она убила сама. Хилари в ту минуту могла думать только об этом. Ею овладело желание умереть вместе с малюткой. Теперь она была убийцей, подобно своему отцу. Ее отец убил собственную жену, а она убила собственное дитя.

— Ну вот, теперь порядок, — раздался ненавистный голос.

Врач и сестра извлекли все свои инструменты. Хилари, привязанная, не переставала дрожать. Ей казалось, что она истекает кровью, но ей было уже все равно, она готова была даже умереть и в душе надеялась на это.

— Отдохни немного, Хилари.

Доктор заглянул ей в лицо, похлопал по плечу и вышел, громыхнув дверью, а Хилари, рыдающая, осталась в процедурной одна.

Вернулись медики лишь через час, вручили ей мокрое полотенце и перечень рекомендаций. Если бы кровотечение показалось ей слишком сильным, следовало им позвонить, вообще же нужно было только в течение суток соблюдать постельный режим. Итак, все закончилось.

Одевшись, Хилари неверным шагом вышла на улицу, поймала такси, назвала водителю свой адрес и с ужасом поняла, что уже шесть часов вечера. Она пробыла у врача более пяти часов.

— В чем дело, леди, вы больны?

Хилари выглядела ужасно, это заметил даже таксист, несмотря на сумрак: под глазами залегли круги, лицо побледнело и осунулось, тело сотрясал озноб. Она лишь кивнула в ответ и, стуча зубами, произнесла:

— Да… У меня… грипп…

— Сейчас многие болеют, — ухмыльнулся шофер и подумал, что эта девушка, наверное, очень симпатичная, когда здорова. — Ну что ж, тогда не будем с вами целоваться.

Хилари попыталась улыбнуться, но не смогла. Ей казалось, что она уже никогда никому не сможет улыбаться. До улыбок ли ей было? Ведь она только что убила своего малютку.

Приехав домой, Хилари забралась в постель, даже не раздевшись, и проспала так до четырех утра. Разбудили ее болезненные спазмы, но доктор предупреждал о подобных последствиях. Она пережила аборт и знала, что никогда его не забудет.

В понедельник она, бледная, изнуренная, отправилась в офис и вернулась вечером с охапкой бумаг. Хилари собиралась с головой уйти в работу, чтобы забыться и ничего не чувствовать.

Так она и поступила — работала как машина в течение шести следующих месяцев, потом еще на протяжении года, удивив всех в телекомпании Си-би-эй. Сотрудники относились к ней с восхищением, но вместе с тем с настороженностью, никто не хотел следовать ее примеру.

— По-моему, это ужасно, — говорила в день ее тридцатилетия одна из молодых секретарш своей подруге. — Она живет только работой, и не дай бог оказаться у нее на пути. По крайней мере, так люди говорят. Лично я ее боюсь.

Подруга согласилась, и обе пошли в туалет посплетничать о двух новых сотрудниках редакции новостей. Хилари и к этим темам была безразлична. Казалось, что ее не интересует ничто, кроме работы, карьеры и служебных вопросов.

В тридцать два года она стала вице-президентом, в тридцать девять — третьим лицом в телекомпании, и ! никто не сомневался, что близок день, когда Хилари займет в ней высший руководящий пост. Ведущие газеты — «Нью-Йорк тайме» и «Уолл-стрит джорнэл» публиковали материалы о се успехах.

Хилари Уокер добилась своей цели.

Глава 13

Артур Паттерсон был совершенно подавлен, когда вышел на Парк-авеню после посещения врача. Он не был удивлен, он этого ожидал и все-таки… втайне надеялся на другой диагноз. Правда, боли были уже очень сильными, таблетки почти не помогали, но все равно он пытался себя убедить, что это не та болезнь.

Дойдя до угла, он остановился перевести дыхание. Была только половина пятого вечера, но Артур уже совершенно выбился из сил, боль разрывала ему грудь, душил кашель. Какой-то прохожий остановился и поинтересовался, не надо ли помочь, однако Артур, кое-как справившись с кашлем, взял такси и поехал домой.

По пути он все думал о том, что сказал врач, о его страшном диагнозе, и рассуждал про себя: «Видно, другого я не заслужил. Что ж, мне почти семьдесят два… я прожил полноценную жизнь… более или менее полноценную…»

Марджори умерла три года назад, Артур присутствовал на похоронах и очень удивился, узнав, что она всего несколько лет назад второй раз вышла замуж за бывшего конгрессмена. Стоя тогда в сумраке церкви святого Джеймса, он задавал себе вопрос, была ли она удовлетворена своей жизнью, была ли когда-нибудь счастлива?

И вот теперь он тоже умирает. Странно, но это его не пугало. Он лишь сожалел, что так мало после себя оставит миру — лишь адвокатскую практику, которая значительно сократилась в последние годы, хотя он по-прежнему ежедневно ходил в контору, во всяком случае, когда достаточно хорошо себя чувствовал.

Артур понимал, что его компаньоны будут единственными, кто заметит его отсутствие, да еще секретарша — ее наверняка просто передадут другому адвокату.

Швейцар помог ему выйти из такси. В лифте Артур, как обычно, поговорил с лифтером о пустяках — о ранней жаре, результатах бейсбольных матчей. До квартиры добрался крайне утомленный.

Мысль о скорой смерти не оставляла его. Скоро все будет кончено…

Войдя в гостиную, Артур расплакался. Почему-то ему вспомнилась Соланж… Соланж с ее огненно-рыжими волосами и изумрудными глазами… Он ее так сильно любил, но это было так давно. «Увижу ли я ее после смерти? — думал он. — Существует ли загробная жизнь?.. Рай и ад, как мне говорили, когда я был еще мальчиком?..»

Артур закрыл глаза и тяжело опустился в кресло…

— Соланж… — произнес он шепотом ее имя, и слезы скатились по его щекам.

Артур снова открыл глаза от внезапного чувства отчаяния. Он ужасно подвел ее и Сэма тоже… Девочек, которых они безумно любили, судьба разбросала так, что они совершенно исчезли. Это он позволил им исчезнуть. Это была его вина. Он мог бы взять их к себе, если бы имел смелость.

Но теперь было слишком поздно. Слишком поздно. Соланж не стало больше тридцати лет назад… и Сэма… Но все-таки Артур твердо знал, что должен теперь сделать. Он должен разыскать сестер Уокер, чего бы это ему ни стоило.

Артур дотемна просидел в кресле, вспоминая прожитые годы, окопы под Кассино, свое ранение, освобождение Парижа, первую встречу с ней…

Вернуть прошлое, изменить случившееся было нельзя, да и не имело смысла. Однако Артур решил, что перед смертью должен найти девочек, объяснить все, один, последний раз свести их вместе. С мукой он вспомнил тот день в Чарлстауне, когда приехал за Меган и Александрой, а Хилари так жалобно умоляла не забирать их.

Большую часть ночи Артур пролежал в кровати без сна, думая о девочках, которые уже давно выросли, о том, как их теперь найти и хватит ли для этого времени.

Завещать им, кроме акций и облигаций, он мог только дом в Коннектикуте — может, он им пригодится. Артур купил его давно в качестве летней дачи, но наведывался туда редко. Это был большой викторианский дом, который Артуру нравился и в котором он мечтал поселиться на закате жизни. И вот этот закат наступил, а времени на спокойную жизнь, работу в саду, долгие прогулки вдоль моря уже не будет.

Для него все кончено. Врач сказал, что операцию делать поздно. Рак распространился слишком быстро, ослабленный организм не выдержит какого-либо радикального лечения. Прогнозировать, сколько осталось жить, было трудно. Может быть, шесть месяцев, может, три, а то и того меньше, в зависимости от течения болезни.

В полночь Артур принял снотворное, но заснул лишь под утро. Спал беспокойно — ему снилась рыдающая Хилари, потом он кого-то обнимал, лицо Хилари вдруг превратилось в лицо Соланж, которая плакала в его объятиях и спрашивала, за что он убил ее.

Глава 14

Несмотря на бессонную ночь, утром Артур отправился на работу. В одиннадцать часов он переговорил с одним из своих компаньонов, от которого узнал, кто является лучшим специалистом по розыску людей. Артур не объяснял, зачем ему это понадобилось, партнер, впрочем, не задавал никаких вопросов.

В полдень Артур сам позвонил Джону Чепмену и был удивлен, что тот согласился встретиться в тот же день. Правда, он сказал, что дело не терпит отлагательства, к тому же Чепмену его фамилия и положение были известны. Не часто случалось, что глава столь крупной юридической фирмы звонил сам, да еще с явным отчаянием в голосе.

Чепмен предложил увидеться во второй половине дня, хотя располагал всего часом свободного времени. Артур горячо поблагодарил и поспешил из кабинета, похлопав себя по карману, чтобы проверить, там ли таблетки. Без них он теперь не решался сделать ни шагу.

— Вы вернетесь после ленча, мистер Паттерсон? — спросила секретарша, когда Артур, покашливая, проходил мимо.

— Вряд ли, — едва слышно произнес он и направился к лифту.

Секретарша покачала головой. Шеф в последнее время выглядел ужасно. Ежедневная работа, похоже, его слишком утомляла. Она подумала, что кому-нибудь надо убедить его уйти на пенсию.

Поездка на такси заняла всего несколько минут. Хорошо оборудованный офис Чепмена располагался на углу Пятьдесят седьмой улицы и Пятой авеню. Здание было небольшим, но респектабельным и ухоженным. Чепмен занимал в нем почти целый этаж. На двери, однако, виднелась лишь скромная табличка: «Джон Чепмен».

В приемной несколько человек, по виду преимущественно адвокаты, дожидались заместителей Чепмена. Артур назвал секретарше свою фамилию.

— Мистер Чепмен вас ждет, — сказала молодая женщина и проводила его в кабинет.

Кабинет Чепмена с видом на Пятьдесят седьмую улицу был устлан пушистыми коврами, заполнен английским антиквариатом и, как и кабинет самого Артура, уставлен юридическими книгами. Столь знакомая обстановка подействовала на Артура успокаивающе, он обрадовался, что не оправдались его первоначальные опасения насчет несолидности фирмы, которую ему порекомендовали.

Навстречу Артуру из-за письменного стола поднялся привлекательный блондин с живыми серыми глазами, в твидовом пиджаке и серых слаксах, внешне он напоминал выпускника Принстона или Гарварда. И действительно, Джон Чепмен учился в обоих этих университетах: сначала в Принстонском, а потом на юридическом факультете Гарвардского.

— Мистер Паттерсон?

Он легкой походкой обошел письменный стол и пожал Артуру руку, сразу поразившись его слабости. Артур в колледже играл в футбол и вообще-то был высоким, но по сравнению с этим сорокалетним адвокатом казался тщедушным.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Чепмен с приветливой улыбкой указал на кресло и сам сел рядом.

— Я очень признателен… — Артур откашлялся, пытаясь успокоить дыхание, — что вы нашли возможность встретиться со мной прямо сегодня. Дело очень важное и срочное, а времени у меня, боюсь, осталось мало. Он подразумевал под этим словом свое состояние, однако Чепмен решил, что речь идет о близком сроке судебного разбирательства.

— Я также очень рад, сэр, что вы лично проявили внимание к моей проблеме.

— Спасибо.

Чепмен знал, кто такой Артур. Обращение его в их сыскное бюро было необычно и весьма почетно, хотя контора Джона Чепмена пользовалась отличной репутацией по всей стране, а не только в Нью-Йорке. Она функционировала скорее как юридическая фирма, а не как сыскное бюро. Большим подспорьем в этом оказалась основательная юридическая подготовка Джона. Переждав, когда Артур прокашляется, он взял блокнот и ручку и приготовился записывать.

— Изложите мне, пожалуйста, мистер Паттерсон, суть вашего дела, а я постараюсь определить, чем мы можем быть вам полезны.

Спокойствие, профессионализм, правильная речь и в то же время легкость в общении Чепмена заинтриговали Артура. Интересно, почему он не работает в фирме отца? Его отец возглавлял наиболее известную юридическую фирму в Бостоне, а два брата были видными нью-йоркскими адвокатами. Однако Джон выбрал именно эту несколько необычную карьеру. Все это было любопытно, но Артур пришел не ради этого. Ему надо было экономить силы, чтобы объяснить суть своей проблемы.

— Это вопрос… личный… — сдавленно произнес Артур и, лишь отпив воды из стакана, поданного Чепменом, заговорил нормально:

— Весьма конфиденциальный и важный. Прошу вас ни с кем его не обсуждать.

Он строго взглянул на собеседника, но в случае Чепмена можно было этого и не делать.

— Я не имею привычки ни с кем обсуждать мои дела, мистер Паттерсон. И не будем больше об этом.

— Я хотел бы также, чтобы вы лично им занялись, если можно. Один из моих компаньонов сказал мне, что вы лучший специалист в данной области. Я хочу поручить это вам и никому другому.

Чепмен помолчал, ожидая продолжения, не дождавшись его, спокойно произнес:

— Это будет зависеть от сути дела. Я стараюсь по возможности вникать во все дела, которые мы ведем.

— Я хочу, чтобы вы занялись этим лично. У нас мало времени… — Артур кашлянул и еще отпил воды. — Я смертельно болен…

Чепмен внимательнее пригляделся к пожилому посетителю, который дрожащими от нетерпения руками вытащил из кейса папку с документами. «Может, — подумал он, — речь идет о каком-то старом невыясненном деле, которое Паттерсон решил довести до конца перед смертью. Люди в такой ситуации порой ведут себя странно».

— Доктор считает, что я протяну еще месяцев шесть, а может, и того меньше. Второй вариант мне кажется более вероятным. Я хочу разыскать трех молодых женщин.

Чепмен, похоже, был удивлен. «Странное желание, — говорил он себе. — Хотя, может быть, оно касается его дочерей?»

— Это дочери моих близких друзей, моих ближайших друзей, умерших тридцать лет назад. Двух девочек вскоре удочерили, а третья жила у тети и дяди. Когда я потерял их след, им было соответственно год, пять и девять лет. Где они сейчас, я не имею понятия. Знаю, кто удочерил двух младших, старшая какое-то время находилась в Джексонвилле, штат Флорида, а затем, двадцать два года назад, приехала в Нью-Йорк, и это все. Вся информация, которой я располагаю, содержится в этой папке, в том числе газетные вырезки об их родителях. Их отец был очень известным актером на Бродвее.

— Родители девочек погибли одновременно, в результате какого-то несчастного случая?

Чепмен задал этот вопрос из чистого любопытства. Пока история была весьма интригующей.

— Нет… — Артур, превозмогая боль, глубоко вздохнул и продолжал:

— Он убил свою жену по причинам, которые так и остались неясными. Было лишь установлено, что между ними возникла ссора и он, вероятно, потерял контроль над собой. Я его защищал в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом…

Лицо Артура сделалось еще более землистым. Чепмен наблюдал за ним, удивляясь, что он когда-то вел уголовное дело. История явно не исчерпывалась изложенным.

— Он не смог пережить трагедию и покончил с собой в камере ночью, сразу же после процесса. Я старался пристроить девочек так, чтобы они остались вместе…

Артур был на грани нервного срыва. Джон Чепмен смотрел на него с сочувствием, понимая, как больно такое вспоминать, а тем более рассказывать незнакомому человеку. Любой адвокат чувствовал бы себя ответственным… но не настолько, чтобы спустя тридцать лет разыскивать детей. А может, он себя винил?

— ..но никто не хотел брать всех трех. Мне пришлось отдать младших разным людям, старшую оставить у тетки.

Артур не сказал, что намеревался взять их сам, но не сделал этого из-за противодействия жены.

— Недавно я читал заметку о молодой женщине, сделавшей карьеру в Си-би-эй, — продолжал Артур, — ее зовут так же, как звали старшую девочку. Может, это она, а может, просто совпадение. Заметку я приложил. Постарайтесь это проверить.

Чепмен кивнул. Артур вспомнил, как всего пару недель назад наткнулся на статью в «Тайме», и молил бога, чтобы это оказалась именно та Хилари Уокер. Дрожащей рукой он взял вырезку и еще раз посмотрел на фотографию. Изображенная на ней особа казалась незнакомой, но это еще ничего не значило. Газетные фотографии часто плохие по качеству.

— Ну вот и все, Чепмен. Я хочу найти этих трех молодых женщин.

«Для него, может быть, они молодые, — подумал Чепмен, — но то, что они вполне взрослые, это наверняка».

Он быстро в уме прикинул, что сестрам сейчас тридцать девять, тридцать пять и тридцать один год. Поиск предстоял не из легких, они оба это понимали.

— Приемные родители двух младших девочек давным-давно уехали из Нью-Йорка, я не имею понятия, куда… Просто надеюсь, что вы сможете их найти.

— Я тоже на это надеюсь.

Чепмен взял в руки папку и, серьезно глядя на Артура, спросил:

— А когда я их найду, то что?

— Сначала установите их местопребывание и сообщите мне об этом. Затем вашей задачей будет объяснить им, кто они, кто я, что я старый друг семьи и хочу воссоединить их. Я хотел бы, чтобы их встреча произошла в моем доме в Коннектикуте, если это возможно. К сожалению, я больше не могу совершать дальних поездок… им придется прибыть сюда.

— А если они откажутся?

Это было возможно. Все было возможно. Джон Чепмен чего только не повидал за семнадцать лет работы сыщиком.

— Вы не должны этого допустить.

— Они могут вообще не помнить, что имели сестер, во всяком случае, две младшие. Для них это может стать сильным шоком.

Чепмен задавался вопросом, идет ли в данном случае речь о сколько-нибудь значительном наследстве, но не хотел спрашивать у Артура это.

— Я обязан снова воссоединить их, поскольку виноват в том, что они оказались разделенными… что так и не смог найти для них общий дом. Я хочу знать, что у них все в порядке, что они ни в чем не нуждаются… Это мой долг по отношению к их родителям.

Джона подмывало сказать, что столь благие побуждения несколько запоздали, но он сдержался — не хотел быть невежливым.

Столько лет спустя их могли совсем уже не интересовать причины разлуки, если они вообще помнили, что имели сестер. Джон, однако, понимал, что не имеет права подвергать сомнению последнюю волю Артура Паттерсона, который смотрел на него с надеждой и отчаянием.

— Вы сделаете это? — спросил он едва слышно.

— Попробую.

— Вы возьметесь за это лично?

— Да, в основном дело буду вести сам. Но прежде надо просмотреть вашу папку. Возможно, в интересующих нас местах у меня уже есть сыщики, которые выполнили бы работу быстрее и лучше, чем я.

Артур кивнул. Ответ показался ему разумным.

— Постараюсь как можно скорее изучить материалы и, когда смогу оценить ситуацию, позвоню вам. Артур был с ним предельно честен:

— Вы там мало что найдете, Чепмен. Не больше, чем я вам сказал.

— Это ничего. Может, мне что-нибудь придет в голову… Чепмен незаметно взглянул на часы. Было почти четверть второго, ему очень не хотелось, чтобы Саша ждала.

— Я позвоню вам в ближайшие день-два. Он поднялся. Артур сделал то же самое.

— Я вам глубоко признателен, Чепмен.

— Не стоит, мистер Паттерсон. Надеюсь, что не разочарую вас…

Артур задумчиво кивнул. Неудачный исход он просто не принимал в расчет. Чепмен должен был их найти.

— ..Хотел бы вас также предупредить, что мероприятие может оказаться дорогостоящим.

Артур посмотрел на него с грустной улыбкой.

— Мне теперь уже не на что тратиться, вы со мной согласны?..

Чепмен тоже улыбнулся. Трудно было отвечать на такой вопрос. Он проводил Артура до приемной, пожал ему руку, поблагодарил за визит, а затем поспешил обратно в кабинет, убрал в сейф тонкую папку с материалами о сестрах Уокер и опрометью ринулся из конторы, думая:

«Саша меня убьет».

Глава 15

Выскочив из здания, Джон Чепмен направился на запад, на бегу поглядывая на часы. Мимо мелькали витрины роскошных магазинов — «Тиффани»… «Миллер»… «Генри Бендель»…

Расстояние было небольшое — всего два квартала, однако Джону оно показалось бесконечным. Он знал, как Саша не выносит его опозданий, но не мог же он в конце концов гнать Артура Паттерсона из кабинета. Пожилой человек, умирающий, да и случай интересный… Хотя Саша этого все равно не поймет.

Двадцативосьмилетняя балерина была сгустком мышц, каждая унция ее тела была натренирована до совершенства. Светлые волосы Саша причесывала так гладко, что они казались приклеенными, ее зеленые глаза были по-славянски раскосыми, а губы пухлыми, что покорило Джона с первого взгляда.

Познакомились они в доме его друга, балетомана, который знал Сашу с детства и восторгался ее талантом, достигшим с возрастом полного расцвета. Дочь русских эмигрантов, она несколько лет обучалась в «Русском балете» Монте-Карло, потом поступила в Джулиардский колледж, где вскоре стала звездой. В двадцать лет она была приглашена в труппу «Американский театр балета».

Теперь, восемь лет спустя, Саша, не будучи примой, была замечательной танцовщицей с послужным списком, достойным гордости. К зависти и закулисным интригам в труппе она относилась насмешливо, сердилась, что не может попасть в число прима-балерин, но понимала, что причина этого в ее малом росте. Она утешала себя тем, что достигла многого, о чем постоянно твердила Джону, когда не жаловалась на ноющие ноги и не ругала его за опоздания.

И хотя характер у нее был не из легких, Джон Чепмен уже на протяжении нескольких месяцев был ею очарован — ее неординарностью, мастерством, талантом, огромными зелеными глазами… В ней было нечто очень специфическое.

— Ты опоздал на полчаса, — укоризненно произнесла Саша, взглянув поверх тарелки с борщом, когда Джон, запыхавшийся, появился наконец в «Русской чайной».

Атмосфера здесь нисколько не менялась на протяжении последних пятидесяти лет, все так же предлагались блины с икрой, которые оба обожали. Кроме того, неподалеку был репетиционный зал Саши.

Здесь они встречались не менее полудюжины раз в неделю: во время ленча, после репетиций или даже после спектаклей, поздно вечером, — перекусывали, а потом ехали к нему домой. Саша снимала квартиру в Вест-Сайде с четырьмя другими балеринами, там невозможно было спокойно поговорить, не то что заниматься любовью.

— Я уже собралась уходить.

Она была похожа на рассерженного ребенка, и Джон в очередной раз осознал, как сильно ее любит.

— Я рад, что ты этого не сделала.

Джон ласково коснулся ее руки и улыбнулся знакомому официанту — пожилому русскому, который беседовал с Сашей на ее родном языке. Она родилась в Париже, но с родителями по-прежнему говорила по-русски.

— Я была голодна… — Саша безжалостно пронзила Джона взглядом. — И только поэтому здесь задержалась.

— Извини. У меня было важное дело. Главе крупнейшей юридической фирмы понадобилась моя помощь, я не мог выставить его за дверь.

, Джон примирительно улыбнулся, пытаясь угадать, как скоро она сменит гнев на милость. Обычно это происходило довольно быстро.

— Извини, дорогая.

Он снова коснулся ее руки, однако Саша лишь слегка смягчилась от его раскаяния.

— У меня было очень трудное утро. Она была раздражена и взвинчена, но это делало ее даже привлекательнее.

— Что-нибудь случилось?

Джон знал, как переживает Саша за свои ноги… Балериной быть нелегко. Растянутая мышца, порванная связка — и ее жизнь могла навсегда перемениться.

— Они хотят, чтобы с нами работал другой хореограф, но он совершенно невыносим. Баланчин по сравнению с ним просто лентяй. А этот какой-то безумец. Невозможно танцевать так, как он требует.

— Для тебя ничего невозможного нет, — с уверенностью произнес Джон. Он считал Сашу фантастической танцовщицей.

Теперь она ему улыбнулась. Он был почти прощен.

— Я стараюсь. Но думаю, что он хочет нас прикончить. Саша вздохнула и доела борщ. Она не хотела наедаться перед репетицией, но чувствовала, что не утолила голод. Джон заказал блины, которые ее тоже соблазняли, однако танцевать после такого блюда было бы тяжеловато.

— Я, пожалуй, закажу салат.

Она что-то сказала по-русски официанту, и тот исчез. Саша продолжала делиться с Джоном своими утренними неприятностями, о его же делах не спрашивала ничего, как, впрочем, всегда. Все ее мысли были только о балете.

— У тебя сегодня вечером репетиция? — участливо спросил Джон.

Он был покладистым человеком и не возражал против того, что их отношения были подчинены ее работе. Он к этому привык. Его прежняя жена была писательницей;

Джон на протяжении семи лет проявлял чудеса терпения, пока она сочиняла истории, которые затем становились бестселлерами.

Он уважал ее как талантливую женщину и как друга, но в их союзе было мало от супружеской жизни. Для нее на первом месте была работа, а все остальное — на втором, даже муж. Она была сложным человеком. Стоило ей взяться за очередную книгу, окружающий мир должен был замирать, а Джон — хранить покой супруги от возможных нарушителей.

Он хорошо выполнял свою роль, пока не устал от одиночества, которое стало его постоянным спутником. Единственными друзьями его жены были герои ее романов, каждый сюжет представлялся ей реальностью, с мужем она в процессе работы даже не говорила.

Работала она с восьми утра до полуночи ежедневно и спать ложилась вконец измотанная. Утром, за кофе, она с мужем тоже не говорила, потому что уже думала о следующей главе книги. Именно поэтому быть супругом Элоизы означало быть одиноким. Печаталась она под псевдонимом Элоиза Вартон, а когда не работала, либо пребывала в депрессии оттого, что не работает, либо совершала туры по городам Америки, рекламируя новый роман.

Перед тем как подать на развод, Джон подсчитал, что они говорили друг с другом всего около тридцати часов в год. Ему этого было недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливым в браке. Элоиза любила его, но свою работу любила больше.

Джон даже не был уверен, насколько она сознает происходящее, когда покидал ее. Она была целиком погружена в работу над очередной книгой и отвечала лишь что-то невразумительное. Он попрощался и закрыл за собой дверь. Развод принес Джону большое облегчение, он обнаружил, что гораздо менее одинок без Элоизы, чем с ней: теперь можно было включать стереосистему, напевать, когда хочется, приглашать друзей, не требуя от них соблюдать тишину, встречаться с женщинами.

Жизнь была прекрасна. Единственное, о чем он жалел, — что не имеет детей. Развод с Элоизой состоялся пять лет назад, но лишь сейчас Джон стал серьезно подумывать о повторной женитьбе.

Саша кивнула в ответ на его вопрос:

— Да, мы репетируем до одиннадцати.

Она еще не совсем свободно владела английским языком, хотя говорила без заметного акцента.

— Может, за тобой заехать?

Джон убеждал себя, что не повторяет прежней ошибки, не подчиняет свою жизнь увлечению Саши балетом. Кроме того, она отличалась своей жизнерадостностью, энергией от Элоизы, жившей в темном кабинете с единственной лампочкой над письменным столом в окружении вымышленных персонажей.

За пять лет, прошедших после их развода, она не изменилась, лишь достигла еще больших успехов — стала одним из популярнейших в стране авторов детективных романов. «Нью-Йорк тайме» назвала ее новой Агатой Кристи, «Паблишере уикли» согласилась с таким определением. Ей был сорок один год, и жила она в мире собственной фантазии. О Саше этого сказать было нельзя.

— Спасибо. Я выйду к служебному подъезду в одиннадцать десять.

Джон знал, что она там будет именно в это время, ее пунктуальность его поражала.

— Смотри не опаздывай.

Саша нахмурила брови и погрозила изящным пальчиком.

Джон улыбнулся и под столом коснулся ее колена.

— Не опоздаю. Я сегодня вечером не работаю. Он хотел только познакомиться с материалами, оставленными Артуром Паттерсоном, а это не заняло бы больше часа. Вообще говоря, Джон боялся, что не найдет там ничего действительно стоящего.

— Мне просто надо просмотреть папку с материалами по новому делу.

— Но ты особенно не увлекайся, — снова нахмурилась Саша.

Такие «просмотры» бывали у него и прежде и обычно заканчивались часовым опозданием. Саша не собиралась этого терпеть ни от него, ни от кого-либо другого.

— Проводить тебя?

Джон подобострастно посмотрел на нее глазами влюбленного школьника. В нем было что-то, что нравилось всем женщинам, с которыми он встречался, даже Саше, хотя она ему в этом не признавалась. Она никогда не говорила Джону, как сильно его любит или как хорошо себя чувствует в его компании, — считала излишними для себя такие откровения.

— Не надо, Джон. Через пять минут я встречаюсь на углу с коллегами из труппы. До вечера.

Она встала — маленькая, с великолепной осанкой, вся словно мраморная статуэтка — и, приподняв бровь, переспросила:

— Не опоздаешь?

— Клянусь!

Джон поднялся, поцеловал ее, проводил взглядом, допивая чай, и расплатился по счету. С Сашей он почему-то всегда робел и волновался, чувствовал какую-то неудовлетворенность, невозможность обладать ею до конца, она словно ускользала каждый раз, когда он протягивал к ней руку, но в определенном смысле это Джону нравилось. Он любил добиваться ее благосклонности, вообще Саша нравилась ему во всех отношениях. В ней было гораздо больше жизни, чем в Элоизе и бесчисленных юристках и прочих деловых женщинах, с которыми Джон встречался на протяжении последних пяти лет. Саша была совершенно другой.

Джон не торопясь возвращался к себе в офис, думая в первую очередь о Саше и во вторую — об Артуре Паттерсоне и трех женщинах, которых ему поручили разыскать. История выглядела довольно странно, Джон задавал себе вопрос: рассказал ему Паттерсон все или что-то скрыл? Многое в этом деле оставалось неясным.

Почему он хочет опять их всех собрать? Какое значение для них теперь имеет такая встреча? Они взрослые женщины, у каждой своя жизнь, что у них может быть общего? И почему Артур Паттерсон чувствует себя таким виноватым? Что он сделал? Или чего не сделал? Что представляли собой родители трех сестер?

Все эти вопросы мелькали в голове Джона, пока он шел обратно на работу. Он был профессионалом в своем деле, потому что обладал исключительным умением видеть недостающие детали головоломок и отыскивать пресловутую иголку в стоге сена. Таких иголок, сыгравших решающую роль во многих делах, он нашел уже немало. Наилучших результатов он добивался в области уголовного права и пользовался больший уважением адвокатов и судей по всей стране. Артур Паттерсон, таким образом, сделал правильный выбор. Однако сам Джон Чепмен не был уверен, сможет ли разыскать сестер Уокер.

Вечером он забрал папку домой и внимательно изучил ее содержимое. Материалов было действительно смехотворно мало. Прежде всего Джон прочел газетные вырезки, касающиеся судебного процесса, надеясь найти в них недосказанные элементы истории.

Почему в самом деле Сэм Уокер убил свою жену? Было ли это преступление преднамеренным или совершенным а состоянии аффекта? Как себя вела в тот момент Соланж Уокер, что она была за женщина? Знать это было необязательно, но вопросы все равно интриговали Джона. Он прочел также рецензии на несколько спектаклей, в которых играл Сэм, и вспомнил, что однажды видел его на сцене, будучи еще мальчиком. В памяти осталось только впечатление от прекрасной игры и красивой внешности актера.

На отдельном листочке Артур дрожащим почерком объяснял, что он и Сэм Уокер были фронтовыми друзьями, перечислял места, которые они прошли, описывал их первую встречу с Соланж, причем весьма лирично для человека его возраста да еще всю жизнь писавшего лишь юридические тексты и деловые письма.

Джон подумал, что, может быть, в этом и кроется ответ — и Артур был в нее влюблен? А возможно, это и не имело значения. Факт остался фактом: Сэм по какой-то причине убил Соланж, и в результате три их дочери остались сиротами.

Старшая была оставлена у родственников, Эйлен и Джека Джоунсов, в Чарлстауне, штат Массачусетс, по такому-то адресу. Артуру известно, что оттуда она уехала в Джексонвилл; так она сказала, когда в 1966 году приходила к нему в офис за адресами сестер.

Артур написал, что во время этого визита Хилари вела себя замкнуто, отчужденно и не упоминала о своем пребывании в джексонвилльском интернате. Джон подумал, не имела ли она в юности конфликтов с законом. Если да, то это могло повториться, и можно было бы разыскать ее в картотеке правонарушителей, что не представляло бы труда, особенно если она сидит где-нибудь в тюрьме.

Вторую из сестер удочерил один из компаньонов Артура, который вскоре умер, а вдова находилась неизвестно где и, возможно, была замужем неизвестно за кем. Тут предстояло много работы. Надо было начать с бумаг Горама в его бывшей фирме и надеяться на то, что с его вдовой в последние годы поддерживались какие-то контакты по вопросам наследования. Артур не был в курсе этих дел, потому что не входил в число попечителей имущества Горама.

Оставалась еще младшая… Она тоже в буквальном смысле слова исчезла, но не без предупреждения со стороны приемных родителей. Дэвид Абрамс был против каких-либо контактов Паттерсона с ребенком. Они хотели, чтобы девочка начала новую жизнь, никак не связанную с прошлым. Джон предположил, что это могло быть даже поводом для их переезда в Калифорнию, где никто бы вообще не знал о факте удочерения.

И это, собственно, было все. На дне папки лежала еще одна вырезка, упомянутая Артуром, но, несмотря на тождество имени и фамилии, Джон, как и Артур, полагал, что это просто совпадение.

В статье из газеты «Нью-Йорк тайме» говорилось об успешной карьере Хилари Уокер в телекомпании Си-би-эй; маловероятным казалось, что это одна из сестер. Артур не узнал ее на фотографии; кроме того, это было бы чересчур просто — обнаружить ее совсем рядом. Конечно, надо было проверить, но сомнений, что это какая-то другая Хилари Уокер, не было.

Вот и все. Ничего больше. Джон откинулся в кресле и стал размышлять об этой истории: как разыскать сестер Уокер, с чего начать. Колеса уже закрутились…

Вздрогнув, он посмотрел на часы.

— Черт меня побери!.. — пробормотал он. Было без двадцати одиннадцать. Джон схватил пиджак и помчался вниз по лестнице. Он жил на последнем, третьем этаже респектабельного дома на Шестьдесят девятой улице. К счастью, удалось почти сразу поймать такси, но вечером, во время «театрального разъезда», движение на улицах было интенсивным, и он едва успел к назначенному времени.

Саша вышла из служебного подъезда, конечно же, ровно в одиннадцать десять, усталая, с большой сумкой, в которой был балетный костюм.

— Ну как?

В их разговорах всегда присутствовало напряжение, как у хирургов перед серьезной операцией.

— Ужасно.

Джон слишком хорошо знал Сашу, чтобы сомневаться в ее искренности. Он взял у нее сумку и обнял за плечи.

— Ты слишком требовательна к себе, малышка. Ее миниатюрность всегда вызывала у Джона желание защитить ее; впрочем, он вообще по натуре был защитником.

— Нет, это правда было ужасно. У меня жутко ломит ступни. Ночью будет дождь. Я это всегда чувствую.

Джон уже усвоил, что ступни у балерин — это постоянный источник мучений, и излюбленная тема для разговоров.

— Я их тебе помассирую, когда приедем домой, — пообещал он, усаживая ее в такси.

В его квартире царили идеальная тишина и покой. Во всем доме было еще только два жильца: врач-акушер, который был моложе Джона и постоянно пропадал то на дежурствах в больнице, то у разных женщин, и сотрудница фирмы Ай-би-эм, находившаяся в командировках от восьми до десяти месяцев в году. Таким образом, большую часть времени Джон жил в доме один. Из его окон виден был небольшой палисадник и более обширные скверы у домов на Шестьдесят восьмой улице.

— Что выпьешь? — спросил он, выглянув из содержавшейся в образцовом порядке кухни.

— Только немного чаю, спасибо.

Саша села на диван и потянулась. Она никогда ничего не готовила в его маленькой кухне ни ему, ни себе, ей такое просто не приходило в голову. Готовкой всегда занимался Джон.

Спустя несколько минут он появился со стаканом чаю для нее. К этой русской традиции он пристрастился сам и даже купил для чаепития специальные подстаканники.

С таким же знанием дела он готовил закуски для Элоизы, когда та работала, а она, в свою очередь, в перерывах между книгами варила ему замечательные обеды. Она обожала печь и была непревзойденной в приготовлении блюд французской кухни. В отличие от Саши, которая считала приготовление теста оскорблением достоинства артистки.

— Ты придешь завтра на спектакль? — спросила она, медленно вытаскивая шпильки из волос.

Длинные светлые пряди заструились по ее плечам. Джон виновато посмотрел на нее. Ему очень не хотелось напоминать Саше, что на следующий день он улетает в Бостон, поскольку знал — это чревато бурной сценой. Ее раздражало, когда он куда-либо уезжал.

— Я на уик-энд улетаю к родителям. Я говорил тебе об этом пару недель назад, но ты, наверное, забыла. У моей мамы день рождения. Я пытался отвертеться, но не смог. Ей исполняется семьдесят — это важная дата.

На юбилей собирались оба его брата с женами и детьми. Джон всегда чувствовал себя неловко, приезжая в одиночку. Достижения братьев были осязаемы и очевидны: жены, соперничающие друг с другом нарядами и драгоценностями, дети с ободранными коленками и щербатыми ртами, старший из племянников даже имел аттестат зрелости.

В общем, уик-энд предстоял долгий, но Джон знал, что скучать не придется. Он любил своих братьев — старшего и младшего — и их детей, невесток, правда, несколько меньше.

Взять Сашу с собой он не решался. Несмотря на современный либерализм, родители бы обиделись, что он прибыл на семейное торжество с какой-то женщиной.

— Я вернусь в воскресенье.

— Не беспокойся… — Саша распрямила спину и спустила ноги с дивана на пол. — У меня в воскресенье днем репетиция, и меня не интересуют крохи со стола твоих родителей!

Она выглядела глубоко оскорбленной, но Джон едва не рассмеялся над ее фразой. Временами ее английский звучал очень забавно.

— Ты и меня относишь к таким крохам, да, Саша? Было более чем очевидно, что именно так она и думала. — Я не понимаю, почему твои родственники такие консервативные. Я тебя познакомила со своими родителями, с моей тетей, с бабушкой. Чем твои родители лучше моих? Они что, не одобрили бы моей профессии?

Саша, возмущенная, расхаживала по комнате, не поправляя рассыпавшихся волос, засунув руки в задние карманы джинсов. Все ее миниатюрное тело было напряжено.

— Они просто очень старомодны, вот и все. — «Как, впрочем, многие бостонцы», — подумал Джон.

Им было трудно смириться с его женитьбой на писательнице. Появление же балерины окончательно доконало бы его маму. Она уважительно относилась к представителям богемы, но предпочитала видеть артисток на сцене, а не в спальне своего сына.

— Они не понимают таких отношений, как наши.

— Я тоже не понимаю. Вместе мы или нет? Стоя перед ним, она напоминала очаровательного эльфа, но весьма разгневанного. Саша чувствовала себя отвергнутой семьей, которой никогда не была представлена, ощущала к себе недоброжелательное отношение, хотя Джон никогда ничего подобного не говорил.

— Ну, конечно, мы вместе. Но, по их мнению, это не считается, пока мы не поженились или по крайней мере не объявили о помолвке.

Именно Саша возражала против этого. Она не считала нужным оформление отношений.

— Они что, считают нас безнравственными?

— Возможно. Они предпочитают об этом не думать, не иметь дела с такого рода проблемами. И я, будучи их сыном, обязан уважать их точку зрения. Они, Саша, уже очень пожилые. Маме в субботу исполнится семьдесят, отцу сейчас семьдесят девять. Поздновато заставлять их одобрять современные нравы.

— Это смешно.

Она снова стремглав пронеслась по комнате и, встав в дверях кухни, уставилась на него:

— Если бы ты был хоть чуточку мужчиной, ты бы взял меня с собой и заставил их признать мое существование.

— Лучше я приглашу родителей посмотреть спектакль, где ты танцуешь, в их следующий приезд. Так знакомиться будет легче, тебе не кажется?

Саша, лишь незначительно смягчившись, ходила по гостиной, обдумывая его слова, а потом села на диван и стала надевать кроссовки. Джон знал, что это плохое предзнаменование. Обычно в таких ситуациях она, несмотря на глубокую ночь, как вихрь улетала из его квартиры и отправлялась к себе.

— Что ты делаешь?

— Иду домой. К себе!

Она злобно сверкнула глазами. Джон вздохнул. Он терпеть не мог сцен, Саша же обожала подобные встряски и, казалось, без них чувствовала себя не в форме.

— Оставь эти глупости… — Джон протянул руку и коснулся ее плеча. Пальцы словно наткнулись на камень. — У каждого из нас есть свои дела. У тебя — спектакли, репетиции, у меня — моя работа и обязательства перед семьей.

— Я этого не желаю слушать.

Она встала и смерила его гневным взглядом, надевая на плечо сумку.

— Правда в том, мистер Чепмен, что вы сноб и боитесь, что ваши родители сочтут меня недостойной вас. Но знаете, что я вам скажу? Меня это не волнует. Все ваши Плимут-Роки и Бостоны. Я не стремлюсь попасть в светскую хронику, потому что и так когда-нибудь попаду в справочник «Кто есть кто». А если вам этого мало…

Она сделала выразительный жест и гордо направилась к двери. Джон впервые не стал ее останавливать. Он знал, что к воскресенью Саша остынет, отказ же от поездки все равно бы ее не успокоил.

— Я сожалею, что ты это так болезненно воспринимаешь.

В ответ она с силой хлопнула дверью. Джон со вздохом опустился на диван. Временами Саша вела себя как ребенок и была удивительно эгоцентрична. Джон старался об этом не думать, но ведь она даже ни разу не спросила его о новом деле, которое он начал. На его жизнь Саша обращала внимание, только когда она по какой-либо причине вызывала у нее злость.

Джон погасил в гостиной свет и пошел спать, не помыв стаканы. Домработница утром сделает это…

Лежа в кровати, он думал о ее обвинениях в том, что он сноб и его родители не приняли бы ее. В определенном смысле Саша была права. Родители вряд ли бы пришли в восторг от Саши. Они бы посчитали ее слишком ограниченной, сложной в общении и недостаточно образованной. Тот факт, что она «не их круга», конечно, тоже имел бы для них немалое значение. Джон знал, что для родителей, в отличие от него, данный вопрос весьма существен.

С Элоизой такой проблемы не было. Правда, со свекровью она не особенно ладила, да и невесток считала жуткими занудами, но происходила из прекрасной семьи, с отличием закончила Йельский университет, была исключительно интеллигентной и умной, что, впрочем, не делало ее автоматически хорошей женой. Скорее препятствовало этому. Саша вообще-то тоже не подавала в этом смысле больших надежд, правда, по другим статьям.

Джон думал позвонить ей, когда она доберется до дома, но не захотел будить ее соседок по квартире и, кроме того, чувствовал себя слишком усталым, чтобы вымаливать прощение за то, что собирается слетать к матери на юбилей.

Поэтому он уткнулся в подушку и крепко спал, пока утром не зазвонил будильник.

Джон принял душ, побрился, выпил кофе и отправился на работу. Читая в метро газету, он наткнулся на заметку о том, что Элоиза выпустила новый бестселлер, и порадовался за нее. Писательский труд был для нее всем, делал ее счастливой.

Джон временами ей завидовал. Он желал бы быть столь же увлеченным, поглощенным трудом, чтобы не обращать больше ни на что внимания. Ему его работа нравилась, но хотелось чего-то большего. Пока же этого найти не удавалось. Именно поэтому его так взволновало обращение Паттерсона. Таких интересных и сложных дел у Джона давно не было.

Прежде всего он намеревался разыскать старшую из сестер Уокер, Хилари. Почему-то она не шла у него из головы. Одному богу ведомо, что с ней происходило после того, как Артур оставил ее в Чарлстауне.

Правда, она, посетив Артура в его офисе, сообщила, что проживала затем в Джексонвилле, штат Флорида, но обстоятельств и сроков ее пребывания там не знал никто, а может, это и не было важно. Что случилось с ней потом, также являлось загадкой. Она больше никогда не давала Артуру о себе знать. Она просто исчезла. Имелась лишь вырезка из газеты «Нью-Йорк тайме» со статьей о Хилари Уокер, сотруднице телекомпании Си-би-эй.

Но была ли это та женщина? Джон сильно сомневался. Такой вариант казался весьма маловероятным.

Глава 16

Джон прибыл в офис, когда не было еще девяти. Он собирался уйти с работы пораньше и наметил ряд неотложных дел. Во-первых, он хотел позвонить той Хилари Уокер, статья о которой была в газете. В любом случае этот факт надо было проверить. Разыскиваемая особа может действительно оказаться у них под носом, в руководстве одной из ведущих телекомпаний.

Джон взглянул на часы. Стрелки показывали четверть десятого. Он позвонил в справочную, а затем набрал названный ему номер:

— Хилари Уокер, пожалуйста.

К своему удивлению, он почувствовал сухость во рту. Он не понимал, почему так близко к сердцу принял всю эту историю.

Трубку подняла секретарша. Джон повторил просьбу.

— Извините, как ей вас представить? — спросил женский голос.

— Джон Чепмен из «Чепмен и К°». Она меня не знает, но я по весьма срочному вопросу. Будьте любезны это передать.

— Минуточку.

Секретарша по селектору связалась с Хилари, которая понятия не имела, кто такой Чепмен и зачем он звонит. В десять часов ей надо было проводить производственное совещание, и она не хотела тратить время на пустые телефонные разговоры.

— Спроси, могу ли я ему позже перезвонить, — сказала Хилари секретарше, но тут же отменила свое указание; — Ладно, не надо, я сама с ним поговорю.

Она нажала кнопку, и Джон услышал ее холодный, глубокий голос:

— Хилари Уокер у телефона.

На мгновение ему вспомнился глубокий голос матери. Первый раз Джон встретил у женщины подобный по глубине тембр голоса, но он тут же перешел к делу. Та это Хилари Уокер или нет — она наверняка очень занятой человек.

— Спасибо, что вы согласились со мной поговорить, я это очень ценю и буду краток, чтобы сэкономить время. Меня зовут Джон Чепмен, я возглавляю фирму «Джон Чепмен и К°» и разыскиваю некую Хилари Уокер, чьими родителями были Сэм и Соланж Уокер и которая проживала в Бостоне у супругов Джека и Эйлен Джоунсов. Скажите, это случайно не вы?

К счастью для Хилари, Джон не мог видеть в этот момент ее лица. Она стала белой как бумага, все поплыло у нее перед глазами, рука судорожно вцепилась в край письменного стола. Однако голос звучал бесстрастно;

— Нет. А в чем, собственно, дело?

Первой ее реакцией было отвергнуть его предположение, но Хилари обязательно хотела знать, почему Чепмен ее разыскивает. Связано ли это с сестрами? Теперь это не имело значения. Они расстались очень давно, и девочки, наверное, вообще ее не помнили. А она отказалась от поиска их много лет назад. У нее в жизни теперь было лишь одно — телекомпания. Однако, вероятнее всего, это была инициатива Артура… Этого прохвоста…

— Я веду поиск по просьбе клиента, который надеется найти сестер Уокер. Ему попались статьи о вас в «Тайме» и «Уолл-стрит джорнэл», и он решил, что вы, может быть, как раз та особа. Что ж, промашка получилась. Извините за беспокойство.

По тону ее голоса он понял, что попал на другую Хилари Уокер, и был весьма разочарован.

— Очень сожалею, что не могу вам ничем помочь, мистер Чепмен.

Говорила она холодно и спокойно. Насколько бы все упростилось, будь она той, кто ему нужен.

— Благодарю вас, мисс Уокер, что вы уделили мне столько времени.

— Не за что.

Сказав это, она положила трубку. Джон тоже опустил свою, не ведая, какой нанес удар. Он не мог видеть женщину, которая, бледная, дрожащая, сидела за своим письменным столом на другом конце города.

Это было все равно что поговорить по телефону с привидением. Хилари не сомневалась, что ее поиски предпринял Артур, негодяй и предатель. "Ему меня никогда не найти, — подумала со злостью Хилари. — Я в нем нужды не испытываю и совесть его успокаивать не собираюсь. Он никогда ничего не сделал ни для меня, ни для сестер.

К черту его! И Джона Чепмена. И всех их! Мне они не нужны".

В десять часов Хилари пошла на собрание, где поотрывала несколько голов за нерадивость, устроила нагоняй трем постановщикам, а остальных присутствующих здорово напугала. Она никогда не щадила, чем, впрочем, славилась в телекомпании; после звонка Джона Чепмена была просто более взвинченной, чем обычно.

Глава 17

Джон Чепмен сидел в своем кабинете и глядел в пространство. Он был разочарован. Женщина из статьи оказалась не той, что была им нужна… Была ему нужна… Он тяжело вздохнул и убрал вырезку обратно в папку. Позже надо будет позвонить и сказать Артуру. Пока же предстояла беседа с двумя компаньонами, которые только что передали в суд два успешно завершенных благодаря их усилиям дела.

В полдень Джон посмотрел на часы и принял решение. Большая часть неотложных дел была сделана, остальное могло подождать до понедельника.

Родители ждали его только к ужину. Вылетев двухчасовым рейсом из аэропорта Ла Гуардия, он в три будет в Бостоне и мог бы по пути к родителям заехать в Чарлстаун, попробовать узнать что-нибудь о Хилари Уокер. В принципе, имеющейся информации было достаточно, чтобы отправиться сразу в Джексопвилл, но Джон любил тщательность в работе. К тому же могли всплыть какие-нибудь подробности, касающиеся двух других сестер.

Он сказал секретарше, где в случае чего его искать, и поехал на такси домой собирать вещи. Это заняло десять минут, в час дня Джон уже был на пути в Ла Гуардия; билет купил прямо перед вылетом, в три десять прибыл в Бостон, где в аэропорту взял напрокат машину. До Чарлстауна оттуда тридцать минут езды.

Джон еще раз проверил указанный в досье адрес, чтобы не ошибиться. Въехав на улицы Чарлстауна, он внутренне сжался. Этот район был и сейчас таким же безобразным, как сорок лет назад. В других местах в последние годы проводились ремонтные и реставрационные работы, но здешних домов это не коснулось. Улица, на которой когда-то жила Хилари, стала еще хуже. По ее сторонам стояли грязные, облупленные развалюхи, многие из которых были забиты досками и, судя по табличкам на фасадах, предназначались городскими властями к сносу.

Джон почти физически чувствовал присутствие крыс, готовых с наступлением темноты выйти из своих укрытий. Место было жутким, а дом, указанный в адресе, одним из худших. Джон некоторое время постоял на тротуаре, оглядывая его: сорняки во дворе достигали роста человека, входная дверь едва держалась на петлях, воздух был пропитан тяжелым запахом гниющих отбросов.

Преодолев брезгливость, он поднялся по ступеням крыльца, две из которых были сломаны, и громко постучал. Звонок болтался на проводе и явно не работал. Хотя внутри раздавались голоса, долго никто не открывал.

Наконец на пороге появилась беззубая старая женщина. Она удивленно вытаращила на Джона глаза, а потом спросила, что ему нужно.

— Я ищу Эйлен и Джека Джоунсов. Они когда-то здесь жили. Вы их знаете?

Джон говорил громко на случай, если старуха плохо слышит. Но она, похоже, не столько плохо слышала, сколько плохо соображала.

— Никогда о таких не слышала. А вы бы спросили у Чарли, напротив. Он здесь живет с войны. Может, он их знал?

— Спасибо… — Джону было достаточно одного взгляда, чтобы понять, какой ужасный этот дом. Он лишь надеялся, что, когда здесь жила Хилари с сестрами, обстановка была немного приятнее, хотя, судя по состоянию улицы, поверить в это было трудно. — Большое спасибо.

Джон вежливо улыбнулся" женщина же захлопнула у него перед носом дверь не потому, что разозлилась, а просто потому, что не умела ее закрывать иначе, Осмотревшись по сторонам, он подумал, что надо бы поговорить с другими местными жителями, и первым делом направился в указанный дом напротив, не зная, застанет ли там кого-нибудь в такое время в пятницу.

На веранде сидел пожилой человек, вероятно, тот самый Чарли. Он покачивался в кресле-качалке, покуривая трубку, и беседовал с лохматым псом, лежавшим рядом.

— Привет!

Вид у него был дружелюбный, он улыбнулся Джону, поднимавшемуся по ступенькам.

— Здравствуйте. Вы Чарли?

Джон приветливо улыбнулся. Он очень хорошо умел располагать к себе людей, особенно раньше, когда работал детективом. Теперь он в основном руководил сыскной работой из-за своего письменного стола на Пятьдесят седьмой улице и очень радовался, когда мог чувствовать себя опять в деле.

Однажды он пытался объяснить Саше, до какой степени любит это, но Саша понять его не могла. Для нее существовали только танец, спектакли и репетиции. Все остальное не имело значения. Порой Джон задавался вопросом: придает ли она значение отношениям с ним?

— Да, я Чарли, — ответил старичок. — А кто вы?

Джон протянул руку:

— Меня зовут Джон Чепмен. Я ищу людей, которые прежде жили в том доме… — Он показал на противоположную сторону улицы. — Эйлен и Джека Джоунс. Вы их, сэр, случайно не помните?

Джон с людьми всегда был вежлив, приветлив, непринужден — в общем, представлял из себя приятного собеседника.

— Конечно, помню. Я Джеку с работой однажды помог, но он там долго не продержался. Пил, сукин сын, и она тоже. Слышал, ее это в конце концов доконало.

Джон кивнул, будто уже знал все, о чем говорил сосед Джоунсов. Это была одна из тонкостей сыскного дела.

— Я работал на верфи. Чертовски хорошая работа, особенно во время войны. У меня был «белый билет», потому что я в детстве болел ревматизмом. Ну и всю войну провел здесь, с женой и детьми. Сейчас, может, это звучит и непатриотично, но считаю, что мне повезло.

— У вас тогда были дети?

Джон с интересом посмотрел на него.

— Они уже все взрослые… — В глазах Чарли появилась грусть. Он раскачивался в кресле, покусывая трубку. — А жена моя умерла. Летом четырнадцать лет будет. Хорошая была женщина.

Джон снова кивнул, позволив старику этот экскурс.

— ..Сыновья иногда меня навещают, когда у них есть время. Дочь живет в Чикаго. Я в прошлом году на Рождество у нее был, холодина там жуткая. У нее шестеро детей, муж — проповедник.

История была интересная. Джон слушал ее, поглаживая собаку.

— А вы не помните трех маленьких девочек, которые жили у Джоунсов приблизительно тридцать лет назад, точнее, летом пятьдесят восьмого? Три девчушки. Старшей тогда было лет девять, средней лет пять, а младшей где-то годик.

— Нет… чего-то не помню… У Джека и Эйлен ведь не было детей. Может, это и к лучшему. Люди-то они были скверные. Скандалили, дрались. Я однажды чуть легавых к ним не вызвал. Подумал, что он убьет ее.

«Хорошенькая парочка, — усмехнулся Джон. — Таким только доверять воспитание троих детей».

— Это были дети ее брата. Они приезжали сюда только на лето, но одна из девочек здесь осталась…

Джон умолк, надеясь пробудить у Чарли воспоминания. Тот вдруг нахмурил брови, ткнул в Джона трубкой и разразился целым потоком информации:

— Вот теперь, когда вы сказали, я вспомнил… там приключилась какая-то страшная история… Он убил свою жену, и маленькие девочки остались сиротами. Я их видел раз или два, но помню, что Рут, моя жена, рассказывала мне, какие они славные и что Эйлен ужасно с ними обращалась. Это было преступлением — оставлять у нее детей. Она их чуть голодом не заморила, по словам жены. Рут пару раз носила им кое-что на ужин, но все наверняка съедали Джек и Эйлен, а детям ничего не давали. Я вообще-то не знаю, что с ними потом случилось. Они вскоре уехали. Эйлен заболела, и они перебрались куда-то: в Аризону, что ли… или в Калифорнию… в теплые места… Но она и так умерла. По-моему, так ее пьянство загубило. А куда делись девочки, не знаю. Должно быть, остались с Джеком.

— Да, но только одна из них, старшая. Две другие уехали в то же лето.

— Рут бы вам рассказала. А у меня с памятью плохо.

Он откинулся в кресле, словно вспоминал не только Джека и Эйлен… Все это было так давно, тогда была еще жива его жена… Возвращаться мыслями в такое далекое прошлое было и горько, и в то же время приятно. Он качался в своем кресле и, казалось, забыл о Джоне.

Собственно, Джон получил то, за чем пришел. Правда, главного узнать не удалось, но добавился важный фрагмент к общей картине, который объяснял, почему Артур испытывает такое чувство вины. Он, вероятно, знал, как здесь ужасно, но все равно вынужден был привезти сюда девочек, а потом и оставить Хилари у Джоунсов, то есть сознательно отдать ее на их произвол.

Джон с содроганием представил, что пережила старшая из сестер в доме напротив, живя у людей, описанных Чарли.

— Как вы думаете, здесь кто-нибудь еще их помнит? — спросил Джон, но Чарли покачал головой, все еще погруженный в воспоминания, и, подняв глаза, ответил:

— Нет, я здесь единственный старожил. Другие живут всего лет десять-пятнадцать, а большинство и того меньше. Поживут год-два и уезжают… — Причина этого была , понятна. — Мой старший сын хочет, чтобы я переехал к нему, но мне и тут хорошо… Столько лет здесь с женой прожили… И умру я когда-нибудь здесь… — сказал он философски. — Никуда не поеду.

— Спасибо вам. Вы мне очень помогли. Джон улыбнулся старичку, а тот впервые посмотрел на него с любопытством:

— Почему вы разыскиваете Эйлен и Джека? Им что, кто-то оставил наследство?

Это казалось не правдоподобным даже самому Чарли, однако мысль все равно была интригующей.

Джон покачал головой:

— Нет. Я вообще-то разыскиваю трех девочек. Друг их родителей хочет их найти.

— Столько времени прошло. Трудно теперь искать. Джон лучше других знал, что это правда.

— Да. Именно поэтому вы мне очень помогли. Приходится составлять картину из маленьких кусочков, обрывков воспоминаний, но порой везет, как мне с вами. Спасибо вам, Чарли.

Джон пожал руку своему собеседнику, а тот помахал ему трубкой на прощание.

— Вам хоть хорошо платят за такую работу? Это же все равно что искать иголку в стоге сена.

— Бывает, что так и есть.

Оставив первый вопрос без ответа, Джон помахал старичку, спустился с веранды и направился к машине. Удручала даже сама езда по этой улице, он словно чувствовал на себе глаза Хилари, будто перевоплотился в Артура и оставлял ее здесь. Джон не переставал удивляться, как его клиент мог так поступить.

Меньше чем через час он подрулил к дому родителей. Его старший брат уже был там. Он и отец сидели на террасе и попивали джин с тоником.

— Привет, пап. Ты великолепно выглядишь. Ему действительно можно было скорее дать шестьдесят, чем без малого восемьдесят: у него был сильный голос, достаточно густая шевелюра, бодрый вид. Джон подошел к отцу и обнял его за плечи.

— Ну, как поживаешь, мой черный барашек? Они всегда подтрунивали над Джоном, но и гордились им, его успехами. Единственное, о чем родители сожалели, было то, что он развелся с Элоизой. Они всегда надеялись, что брак среднего сына будет более прочным и у него появятся дети.

— С проблемами справляешься?

— Стараюсь. Привет, Чарлз.

Братья с улыбкой пожали друг другу руки. Между ними всегда была некоторая дистанция, но Джон все равно любил старшего брата. Сорокашестилетний Чарлз был совладельцем крупной юридической фирмы в Нью-Йорке. Он специализировался в области международного права, имел красивую жену, работавшую президентом Юношеской лиги, и троих замечательных детей. В соответствии с критериями, принятыми в их семье, Чарлз добился наибольших успехов, но Джон всегда чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает: может быть, вдохновения или просто фантазии.

В этот момент из дома вышла вместе с Лесли, женой Чарлза, сама миссис Чепмен.

— Прибыл, блудный сын! — воскликнула она своим хрипловатым голосом и обняла Джона.

Виновница семейного торжества была все еще привлекательной женщиной и выглядела очень элегантно в простом льняном платье, с волосами, собранными в узел, с ниткой жемчуга на шее — свадебным подарком мужа. Пальцы ее украшали кольца, хранившиеся в семье на протяжении пяти поколений.

— Выглядишь ты неплохо! А чем сейчас занимаешься?

— Недавно начал новое расследование, мама. Даже по пути к вам кое-что выяснил.

Миссис Чепмен была довольна. Сыновья доставляли ей радость. Все они были умными, интересными, хотя и непохожими друг на друга. Она всех их любила, но втайне чуть-чуть выделяла Джона.

— Я слышала, что ты стал настоящим балетоманом? — холодно спросила Лесли, внимательно глядя на Джона и потягивая коктейль.

В ней было какое-то ехидство, очень коробившее Джона; другие же, к его удивлению, этой черты вроде бы не замечали. Лесли принадлежала к тем женщинам, у которых было все; ей следовало радоваться своему богатству, двум любящим дочерям, очаровательному сыну, красивому, преуспевающему мужу, однако она завидовала всему и всем, особенно Джону. Ей всегда казалось, что Чарлз не столь удачлив, и это ее раздражало.

— Я и не знала, что ты интересуешься танцем.

— Чего в жизни не бывает, — уклончиво ответил Джон, удивленный, что невестка знает про Сашу, но затем у него мелькнула догадка, что Лесли, возможно, встречалась с любовником в «Русской чайной» и могла видеть там их с Сашей.

Вскоре приехал Филип со своим семейством, загорелый после проведенного в Европе отпуска. У него было двое детей: сын и дочь. Жена его — светловолосая, голубоглазая, веснушчатая — ничуть не изменилась со времен их студенческой свадьбы. Теперь им было по тридцать восемь, они жили в Коннектикуте и оба страстно увлекались теннисом.

Получалось, что среди троих братьев лишь Джон выбивался из общепринятой схемы и не оправдывал ожиданий родственников. Он подумал, что поступил правильно, не взяв с собой Сашу, — это бы только все осложнило.

С Элоизой и то возникали проблемы. Когда она хотела общаться, то делала это великолепно. Но если не имела такого желания — привозила с собой пишущую машинку и всю первую половину дня работала, отчего Лесли бесилась, а мать Джона расстраивалась. Характер Элоизы явно нельзя было считать легким, но Саша, со своими трико, облегающими джинсами, приступами раздражительности и сумасбродными выходками, повергла бы его родственников в полный шок. Мысли о ней вызывали у Джона, сидевшего и глядевшего на океан, улыбку.

— Ну, какие новости? — хлопнул его по плечу Филип. Джон стал расспрашивать брата о поездке в Европу. Все они были замечательные люди, и Джон их любил, но смертельно скучал в их компании. Поэтому в воскресенье пополудни он с большим облегчением направился обратно в аэропорт. Джон чувствовал себя неловко за такое отношение к родне, но их жизнь была чересчур устоявшейся, правильной. В конце уик-энда он всегда ощущал свою чужеродность.

«Ничего, — подумал он. — Зато мама осталась довольна». Каждый из сыновей преподнес ей в подарок что-то ценное. Джон подарил красивую старинную бриллиантовую брошь и подходящий по стилю браслет, Чарлз — акции, странный подарок, по мнению Джона, но мать была довольна, а Филип купил то, о чем она давно мечтала, — рояль, который в понедельник должны были привезти в их городской дом. Идея была в стиле Филипа, Джону она очень понравилась, он жалел, что сам до такого не додумался. Впрочем, брошь и браслет, похоже, пришлись матери по душе.

В аэропорту Джон вернул взятую напрокат машину и купил билет на челночный рейс. Самолет был переполнен пассажирами, возвращавшимися с уик-энда.

В восемь Джон был уже у себя в квартире, он сделал на ужин сандвич и еще раз просмотрел папку Артура Паттерсона. К имеющимся документам прибавилась лишь информация с характеристикой места, в котором была оставлена Хилари. Теперь ему было ясно, что следует делать утром.

Саша, когда заехала к нему из театра, не пришла в восторг, от его планов:

— Как? Ты опять улетаешь?.. — Она была в ярости. — Что на этот раз?

Джон пытался как только мог успокоить ее, но понял, что совершил ошибку, рассказывая о своих планах по пути в спальню. Все же он не терял надежды в эту ночь позаниматься с ней любовью. Они не делали этого на протяжении нескольких дней. Сашу вообще было сложно заманить в постель, приходилось ловить момент, когда она не утомлена, не должна танцевать на следующий день в ответственном спектакле и так далее.

— Я говорил тебе, малышка, что у меня трудное дело, которое я веду сам.

— А я думала, что ты начальник. Что-то вроде хореографа. Джон улыбнулся сравнению и кивнул.

— Да, но это дело — исключение. Я согласился провести розыск сам. Таково было пожелание клиента.

— И в чем там суть?

Саша недоверчиво посмотрела на Джона и, одетая, улеглась на кровать.

— Я ищу трех девочек… Вернее, трех женщин. Клиент потерял их след тридцать лет назад, а теперь хочет как можно скорее найти. Он умирает.

Больше Джон ничего не мог ей сказать, он и так нарушил обещание, данное Артуру, но сделал это для того, чтобы пробудить в Саше интерес к своей работе и развеять ее сомнения.

— Они что, его дочери?

Джон покачал головой, одновременно расстегивая рубашку.

— Бывшие жены?

Он снова покачал головой.

— Подружки?

Джон улыбнулся и опять замотал головой.

— Тогда кто они?

— Сестры. Дочери его лучшего друга.

— И они живут во Флориде?

Саше все это казалось ужасно скучным.

— Одна из них там жила когда-то. Мне приходится восстанавливать картину с самого начала.

— И сколько тебя не будет?

— Несколько дней. Я должен вернуться к пятнице. И мы отлично проведем уик-энд.

— Нет, я не могу. У меня репетиции.

Без сомнения, у нее был очень напряженный график.

— Ладно, учтем это.

Джон был привычен к таким заявлениям.

— А ты не отправляешься во Флориду, просто чтобы отдохнуть?

— Ну что ты! Я знаю много мест, куда поехал бы гораздо охотнее, причем с тобой, моя сладкая.

Он внезапно скользнул на кровать и поцеловал Сашу. На этот раз она рассмеялась, позволила Джону раздеть себя и оплела его своими мускулистыми ногами так, как он больше всего любил…

Вдруг она отстранилась. Джон испугался, что причинил ей боль.

Он вопросительно взглянул на нее:

— Ты в порядке?

Саша кивнула, но сказала капризно:

— Знаешь, чем чреваты для меня такие позиции?

Правда, потом, по мере нарастания его страсти, усиливался и ее пыл, и осторожность была забыта. Вообще же Саша всегда думала о себе, балете, о своих мышцах, о своем теле.

— Я люблю тебя, — шептал Джон, когда потом они лежали в объятиях друг друга.

Но Саша была странно молчалива. Она смотрела на стену и, казалось, была чем-то расстроена.

— В чем дело, дорогая?

— Этот сукин сын орал на меня сегодня всю вторую половину дня, будто я делаю что-то не так… а я знаю, что все делала правильно…

Саша была просто помешана на своем балете, и Джону стало от этого тоскливо. Он такое уже пережил, только прежде речь шла об Элоизиных чертовых персонажах, Книгах и их сюжетах, которые не давали ей покоя. Подобные женщины крайне утомительны. Он хотел, чтобы Саша была другая, чтобы она больше думала о нем, но временами сомневался, способна ли она вообще на это. Она была полностью поглощена собой.

И когда Джон встал, чтобы принести из кухни что-нибудь попить, она, похоже, даже не заметила его отсутствия. Он долго сидел на диване в темноте, вслушиваясь в звуки, долетавшие с улицы, и задавал себе вопрос, встретит ли когда-нибудь женщину, которую интересовали бы его работа, его жизнь, его друзья, его потребности, которая радовалась бы общению с ним.

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила Саша. Она стояла в дверном проеме. Изящество ее силуэта подчеркивал лунный свет, недостаточный, однако, для того, чтобы заметить грусть в глазах Джона.

— Думаю.

— О чем?

Саша подошла и села рядом. Джон уже подумал, что зря обвинял ее в эгоизме, но она вдруг посмотрела на свои ступни и вздохнула:

— Господи, опять надо идти к врачу.

— Почему?

— Они теперь все время болят.

— Саша, а ты никогда не думала бросить балет? Она посмотрела на него как на сумасшедшего.

— Да ты что! Я бы скорее умерла. Если бы мне сказали, что я больше не могу танцевать, я бы покончила с собой. Судя по тону, каким Саша это сказала, она не шутила.

— А как насчет детей? Разве ты не хочешь их иметь? Джон давно хотел задать ей эти вопросы, но всегда сложно было отвлечь ее от балетной темы.

— Может, когда-нибудь потом, — неопределенно ответила она.

Элоиза говорила примерно так же. А когда ей исполнилось тридцать шесть, она решила, что ребенок слишком повредил бы ее карьере, и сделала себе стерилизацию, пока Джон был в одной из командировок.

— Бывает, что «потом» никогда не наступает…

— Ну что ж, значит, не судьба. Мне для самореализации дети не нужны, — гордо сказала Саша.

— А что тебе нужно? Может, тебе и муж не нужен? Может, тебе достаточно только балета?

— Я никогда не считала себя настолько старой, чтобы думать о замужестве.

Она произнесла это искренне, глядя на Джона при свете луны. Но ему было уже сорок два года, и в последнее время он много думал обо всех этих вещах. Он не хотел до конца жизни быть одиноким, хотел быть любимым и самому любить не только в промежутках между книгами, балетными спектаклями и репетициями.

— Тебе двадцать восемь. Пора начать думать о своем будущем.

— Я о нем думаю ежедневно, а этот старый маньяк орет на меня.

— Я имею в виду не твое профессиональное будущее, а настоящую жизнь.

— Это и есть моя настоящая жизнь, Джон. Вот этого-то Джон и боялся.

— А в ней есть место для меня?

Похоже, что в этот раз получилась ночь откровений.

Джон сомневался, стоило ли затевать такой разговор, но пути к отступлению уже не было. Рано или поздно им пришлось бы побеседовать о чем-то другом, а не только о ее ступнях и репетициях.

— Это зависит от тебя. В данный момент я не могу предложить тебе больше того, что есть. Если тебе этого достаточно — прекрасно. А если нет…

Саша пожала плечами. По крайней мере, она была честна.

Джон задавал себе вопрос, сможет ли переубедить ее, уговорить выйти за него замуж… иметь детей… «Нет, — думал он, — это безумие — опять предпринимать такую попытку. У меня, наверное, склонность к рискованным и безнадежным случаям».

— Ты хочешь, чтобы я сегодня осталась у тебя? Казалось, она склонна была уйти. Ей нисколько не претил хаос, царивший в ее квартире в Вест-Сайде.

— Я хотел бы, чтобы ты осталась.

На самом деле он ожидал от нее гораздо большего, но только сейчас стал понимать, что переоценивал ее возможности.

— Ну, тогда я пошла спать… — Она поднялась и направилась обратно в спальню. — У меня завтра утром репетиция.

А Джону предстояло лететь в Джексонвилл. Когда он тоже лег и попытался снова начать ласки, Саша сказала, что слишком устала и что у нее болят мышцы.

Глава 18

Полет в Джексонвилл был недолгим, однако Джон успел просмотреть и подписать около полудюжины различных бумаг, хотя мысли его все время возвращались к Хилари и той жизни, которую ей пришлось вести у Эйлен и Джека Джоунс.

В Джексонвилле он направился прямо в интернат, нашел директора и объяснил суть расследования. Обычно дела питомцев подобных заведений никому не предоставлялись, но в данном случае прошло очень много лет, кроме того, Джон пообещал сохранить полную конфиденциальность.

Так или иначе, требовалось разрешение местного судьи, и Джону было предложено прийти на следующее утро. Он снял номер в мотеле в центре города, побродил по улицам и просмотрел телефонную книгу. Нашел в ней пятерых Джеков Джоунсов и решил не откладывая им позвонить.

Трое из них оказались неграми, четвертый номер не отвечал, пятый же Джоунс, как выяснилось, восемнадцатилетний юноша, сообщил, что его отец был родом из Бостона и вроде бы был женат на женщине по имени Эйлен, затем овдовел и женился на его матери. Паренек сказал, что отец умер десять лет назад от цирроза печени, но сам готов был поделиться тем, что знает. Джон спросил, известно ли ему или его матери, где жил отец с прежней женой. Ответ оказался очень простым:

— Он всегда жил в одном и том же доме. Мы и сейчас в нем живем.

Любопытство Джона возросло, он поинтересовался, может ли к ним зайти.

— Конечно.

Джон записал адрес.

Он совсем не удивился, увидев, что внешний вид дома Джоунсов очень напоминает чарлстаунский: такой же мрачный, грязный район поблизости от верфи, с той лишь разницей, что здесь жили преимущественно негры — черные подростки носились по улицам на мотоциклах, пугая немногочисленных прохожих. Место было не из приятных и, похоже, привлекательностью никогда не отличалось.

Джек Джоунс-младший ждал Джона во дворе, где возился со своим мотоциклом. Визит нью-йоркского гостя, видимо, прибавил ему в собственных глазах значительности. Он кратко рассказал об отце, показал несколько фотографий и пригласил Джона внутрь, чтобы познакомить со своей матерью.

В доме царили жуткое зловоние и грязь, а его хозяйка имела крайне плачевный вид. Ел, вероятно, не было еще и пятидесяти, но, совершенно беззубая, она выглядела лет на тридцать старше. Джон не мог понять, вызвана ли ее немощь пьянством или болезнью.

Неопределенно улыбнувшись, миссис Джоунс уставилась куда-то в пространство. Она не только совершенно ничего не помнила о племяннице предыдущей жены Джека, но порой, кажется, не узнавала собственного сына.

Когда Джон, отчаявшись, собрался уходить, Джек-младший посоветовал ему поговорить с соседями — старожилами этого района, знавшими Джека-старшего и Эйлен с момента их приезда в Джексонвилл. Джон поблагодарил его и направился в соседний дом.

На стук к застекленной двери подошла пожилая женщина и с опаской спросила:

— Что вам?

— Можно минуточку побеседовать с вами, мэм? Джон давно сам не занимался сыскной работой и вдруг вспомнил, как трудно всегда было входить в доверие к людям, сколько дверей захлопнулось у него в свое время перед носом.

— Вы из полиции?

Знакомый вопрос.

— Нет. Я ищу женщину по имени Хилари Уокер. Она жила здесь много лет назад, будучи еще девочкой. Вы не знаете, где она может быть теперь?

Женщина покачала головой, с подозрением оглядывая Джона:

— А зачем она вам понадобилась?

— Друг ее родителей хочет разыскать Хилари и нанял меня.

— Ему надо было это сделать двадцать пять лет назад. Бедное дитя…

Она снова покачала головой, вспоминая прошлое, а Джон обрадовался, что наконец нашел нужного человека. Дверь медленно открылась; пожилая женщина стояла на пороге в домашнем платье и тапочках, глядела на Джона, но войти его не приглашала.

— Этот так называемый дядюшка избил ее до полусмерти. Она под ливнем приползла сюда и чуть не отдала богу душу на моем крыльце. Мы с мужем отвезли ее в больницу. Девочка едва выкарабкалась. Говорят, он пытался ее изнасиловать.

— Она подала на него в суд? — спросил Джон, ужаснувшись.

История становилась все страшнее. Жизнь Хилари представлялась настоящим кошмаром.

Но его собеседница покачала головой:

— Она была слишком напугана… Малышка Хилари… Я совсем ее забыла.

— А что случилось потом?

— Потом она была в нескольких «домах временного проживания» и в конце концов, по-моему, осталась в интернате. Мы навещали ее, кажется, дважды… Только, знаете, она была странной девочкой. Конечно, винить ее нельзя, мало кто выдержал бы этот кошмар. Но Хилари ко всем относилась очень холодно.

В свете того, что Джон услышал, такую реакцию девочки легко можно было понять.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

Итак, теперь было ясно, почему она попала в интернат — не потому, что сама преступила закон. Хотя из этой среды детей из неблагополучных семей выходило большое число правонарушителей.

Но в случае с Хилари этого не произошло. Утром Джон получил ее дело. Папка не содержала ничего любопытного. Хилари являлась примерной ученицей, законы не нарушала, была в двух «домах временного проживания», адреса которых прилагались, а потом на протяжении трех лет находилась в интернате. По окончании школы она получила пособие — двести восемьдесят семь долларов, уехала и больше не сообщала о себе.

Папка была тонкая, а скупую информацию о Хилари как личности содержали лишь отчеты воспитателей, которые отмечали замкнутость, склонность к одиночеству, но в то же время дисциплинированность и способности к учебе.

Воспитатели и инспектора, которые ее знали, уже давно не работали. Джон подумал, что и оба «дома временного проживания» тоже не существуют, но на всякий случай решил проверить. По первому адресу, как ни странно, хозяйка была еще жива и даже смутно помнила Хилари.

— Да, она была такая гордая, умнее всех себя считала. Но жила у меня недолго. Не помню, как она работала. Потом что-то захандрила, ее и забрали в интернат. Больше ничего про нее не помню.

Но и этого было достаточно. Резкие слова женщины о других девочках, обстановка дома говорили сами за себя. Второй «дом временного проживания» оказался давно снесенным под новую застройку.

"Неудивительно, — думал Джон, — что женщина из Си-би-эй оказалась совсем не той, которую я ищу. Моя Хилари Уокер, наверное, продолжила свою жизнь в такой нищете, в какой ее начала или, во всяком случае, на какую была обречена с восьми лет, когда ее отец убил мать и покончил с собой, а лучший друг семьи забрал у нее сестер, а ее саму бросил на произвол судьбы.

Теперь понятно, почему она тогда, двадцать два года назад, пришла к Паттерсону в офис, чтобы выразить свою ненависть. Вопрос в том, куда она оттуда направилась? С чего следует начать поиск девушки, которая в раннем возрасте испытала столько боли и невзгод?"

Джон уже безрезультатно просмотрел списки осужденных по разным штатам и картотеку ФБР, хотя это ничего не значило. Она могла поменять фамилию, несколько раз выйти замуж. Могла вообще умереть. Много чего могла Хилари Уокер сделать за эти годы, но Джон обещал себе, что если она все еще находится в Нью-Йорке, то он ее обязательно найдет.

Джон покидал Джексонвилл без сожаления, скорее с облегчением. Грязь и высокая влажность этого города не располагала к возвращению в него. Он представил себе, с каким чувством ехала Хилари в Нью-Йорк, где надеялась найти сестер, нашла же только Артура, потерявшего их след. Какое это должно было быть для нее разочарование!

Домой Джон добрался около десяти часов вечера в четверг, позвонил Саше, продиктовал автоответчику информацию о своем возвращении. Он знал, что у Саши важней спектакль, но из-за позднего времени и усталости решил остаться дома.

На следующий день Джон из офиса позвонил Артуру Паттерсону и доложил ему о том, что обнаружил. На другом конце провода наступило долгое, тягостное молчание. Джон не мог видеть слез, которые текли по щекам Артура, пока тот слушал его отчет.

— После того как она вас посетила, ее след обрывается. Не имею понятия, куда она делась, но постараюсь это выяснить.

Джон уже поручил одному из своих помощников проверить учебные заведения, больницы, бюро по трудоустройству, молодежные общежития, гостиницы на предмет появления в них Хилари Уокер за все годы начиная с 1966-го. Задача была не из легких, но могла дать хоть какую-то зацепку. Пока же он собирался приступить к поискам Александры.

— Мне надо будет зайти к вам в контору в понедельник.

Я хочу просмотреть дела о наследстве Джорджа Горама и проверить, были ли в последнее время контакты по этому поводу с его вдовой.

Артур кивнул и вытер слезы. Джон Чепмен выполнял свою работу тщательно. Ужасно было сознавать, что пережила Хилари… Но он не мог даже догадываться… Если бы только… Размышления Артура прервал тяжелый приступ кашля, и в конце концов ему пришлось положить трубку.

Джон снова принялся за дела. За неделю пребывания во Флориде на его письменном столе накопилась целая гора бумаг, и он пробыл в кабинете до семи тридцати, а потом по пути домой заехал перекусить в «Автопаб».

Переступив в девять часов порог своей квартиры, он услышал, что звонит телефон. Это была Саша.

— Где ты весь вечер пропадал? — спросила она с подозрением.

— На работе. А потом еще заезжал перекусить. А как вы поживаете, мисс Рива?

Саша даже не справилась о его самочувствии и ни разу не звонила во Флориду, хотя Джон оставил автоответчику свой номер телефона в мотеле. Впрочем, он знал, что у нее были очень интенсивные репетиции.

— Нормально. Вчера я подумала, что повредила себе сухожилие, но, слава бору, все обошлось.

За время его отсутствия ничто не изменилось.

— Я рад. Хочешь заехать на рюмочку чего-нибудь? С одной стороны, Джону хотелось ее повидать, а с другой — нет. Неделя, проведенная во Флориде, оставила тягостный след в его душе, и ему надо было развеяться, но в то же время не хотелось слушать знакомые речи на тему связок и сухожилий.

— Я очень устала и звоню уже из дома. Но этот уик-энд у меня свободен. Мы можем завтра что-нибудь предпринять.

— Давай куда-нибудь махнем. Может, в Хэмптон или на Файр-Айленд?

Лето уже вступило в свои права, и стояла жаркая погода. Уик-энд на природе обещал быть прекрасным.

— Доминик Монтень в воскресенье празднует свой день рождения. Я обещала быть и не могу его подвести. Мне очень жаль.

Балет, балерины, танцовщики, репетиции, спектакли. Этому не было конца.

— Ну ладно. Можем поехать на один день. Я мечтаю вырваться из города и полежать где-нибудь на пляже.

— Я тоже.

Но Джон знал, что она полежит ровно полчаса, а потом начнет делать упражнения и растягивать мышцы, чтобы, чего доброго, не потерять формы за время отдыха. Порой это его ужасно раздражало.

— Я за тобой заеду в девять, о'кей?

Саша согласилась, Джон положил трубку и вдруг почувствовал грусть и невероятное одиночество. Ее никогда не было рядом, когда он в ней нуждался. Джон обнаружил, что думает вовсе не о Саше, а о той незнакомой девушке, которая более двадцати лет назад в одиночку сражалась с жизнью в Джексонвилле.

Этого только не хватало. Джон чувствовал себя, словно Элоиза с ее вымышленными персонажами. Смысла в этих раздумьях было примерно столько же, но получилось так, что за последнюю неделю Хилари Уокер обрела в его представлении реальные черты. Даже более реальные, чем он бы того хотел.

На следующий день они с Сашей поехали на пляж. В конце концов решили отправиться просто в Монток, на Лонг-Айленде, там хорошо отдохнули и приятно провели время.

Джон бегал трусцой вдоль берега, пока Саша делала упражнения. На обратном пути заехали в ресторан и съели на ужин омара. Домой вернулись лишь в половине двенадцатого и повалились в постель, как усталые дети. Саша была в хорошем настроении, и на этот раз близость не сопровождалась ее жалобами на то, что он в пылу страсти может причинить ей какую-нибудь травму.

Обнявшись, они проспали до десяти часов утра. Проснувшись, Саша взглянула на часы, вскрикнула и вскочила с кровати.

— Что случилось?.. Куда ты?..

Щурясь от яркого солнечного света, заливавшего спальню, Джон увидел, что Саша скользнула в ванную, и затем услышал шум льющейся воды. Он сбросил с себя простыню и нехотя побрел посмотреть, чем занята любимая.

— Что ты тут делаешь?

Ванная была полна пара. Саша стояла с подобранными кверху волосами, подставив лицо под струи воды.

— А как ты думаешь?

— Почему ты так рано вскочила?

— Я обещала Доминику, что буду у него в полдвенадцатого.

— О господи, зачем так спешить?

— Я должна для всех приготовить ленч, — объявила она, выключила душ стала вытираться.

— Это интересно. Я даже не подозревал, что ты умеешь готовить.

Джон расстроился. Накануне они так замечательно провели день, а теперь она в спешке убегала. Ему снова хотелось очутиться с ней в постели, но у нее уже не было времени.

— Там другое дело, — объяснила Саша с серьезным видом. — Это артисты балета.

— Они что, едят как-то иначе?

— Не глупи…

Он не глупил. Он просто устал от того бесконечного напряжения, которое Саша создавала вокруг себя.

— Я вечером тебе позвоню, когда приду домой.

— Можешь не беспокоиться.

Джон вышел из ванной, взял со столика сигарету и закурил. Вообще-то он курил редко, только когда Саша его сильно огорчала, — это успокаивало нервы, а может, наоборот — Джон точно не знал. Во всяком случае, какое-то действие никотин оказывал.

— Джон, — сказала она с ангельской улыбкой, расчесывая волосы его щеткой, — не веди себя как ребенок. Я бы взяла тебя, но там же будут только балерины и танцовщики. На такие мероприятия никто не приводит посторонних. Знаешь, — усмехнулась она, и Джон впервые увидел что-то мстительное в выражении ее глаз, — это вроде твоих семейных торжеств в Бостоне.

Так вот в чем дело. Если не совсем, то по крайней мере отчасти. Ну и черт с этими ее играми и ее танцовщиками.

— А завтра вечером мы увидимся? Саша с сомнением протянула:

— Возможно. В понедельник у меня очень много работы. Она подошла к Джону, прильнула к нему своим сильным, гибким телом и крепко поцеловала в губы. Джон стоял в дверях спальни совершенно голый, и новый прилив возбуждения сразу дал о себе знать.

— Я люблю тебя.

Ее сарказм он иногда любил, иногда же просто ненавидел.

Не успел он ответить Саше, как она исчезла. От ощущения неудовлетворенности ему хотелось кричать.

За неимением ничего лучшего Джон позвонил младшему брату и провел день в Гринвиче, играя с ним, его женой и сыном в теннис и плавая в бассейне с дочерью Филипа. День в итоге прошел приятно, позволил расслабиться, но по дороге домой Джон опять со смущением вынужден был признаться себе, что в компании родственников ему безумно скучно. Но люди они были все равно хорошие, да и приятно было убежать из Нью-Йорка и от мыслей о Саше.

Когда он вошел к себе, в квартире трезвонил телефон, но Джон не снял трубки. Он не хотел слышать о Доминике, Паскале, Пьере, Андре, Джозефе, Иване и прочих. Его мутило от них всех, и даже мысли о Саше не вызывали прежнего энтузиазма.

Утром он отправился в юридическую фирму Артура, просмотрел наследственные дела Джорджа Горама и нашел именно то, что хотел. Артур сам давно мог бы это найти, если бы поинтересовался.

Последний контакт с Маргарет Миллингтон Горам был в 1962 году, когда она являлась уже графиней де Борне и жила в Париже на рю де Варенн. С тех пор фирма с ней не контактировала, но поиск ее теперь не должен был вызвать затруднений.

Во второй половине дня Джон, полистав телефонную книгу Парижа, обнаружил в ней де Берне Маргарет с указанием того же адреса. «Если только она сейчас жива, — думал Джон, — и знает, где находится Александра, тогда дело в шляпе».

Глава 19

— Что? Ты опять уезжаешь?

На этот раз Джон спокойно воспринял Сашино возмущение. Работа есть работа.

— Слушай, может, тебя завербовали авиалинии? Саша негодовала. Это была его третья командировка на протяжении последних трех недель.

— Я ненадолго.

— А куда теперь?

Джон улыбнулся. Целью командировки было нечто более привлекательное, чем Джексонвилл.

— В Париж. Хоть в приличных условиях поработаю. Саша не ответила, только пожала плечами. Она полагала, что он врет и мотается куда-то с подругами. Ведь раньше он никогда не ездил в командировки. Ей казалось странным, что он вдруг стал сам выполнять работу сыщика.

— Вернусь в четверг, самое позднее — в воскресенье.

— Ты что, забыл? На следующей неделе я уезжаю в двадцатидневное турне. Получается, что до моего возвращения мы не увидимся. Если только ты не захочешь прилететь на один из спектаклей.

Но Джон знал, что это такое, — вся труппа в истерике, на грани нервного срыва, а Саша тоже сама не своя — едва реагирует на его присутствие.

— Ну и ладно. Я тоже буду занят.

Еще год назад его бы расстроила невозможность видеть ее в течение целого месяца. Теперь он воспринимал это как облегчение. Сашина одержимость работой начинала его угнетать.

Ночь они провели вместе, но любовью не занимались, а утром Джон по пути в аэропорт подбросил Сашу до ее дома.

— Увидимся, когда ты вернешься. Он поцеловал ее в губы, а она подарила ему милую, невинную улыбку.

— Счастливого пути. Я буду по тебе скучать.

Для нее это были необычно нежные слова. Саша чаще жаловалась на погоду и ломоту в ногах. Джону вдруг стало жаль с ней расставаться. Основной проблемой в отношениях с ней было то, что она не сознавала своего крайнего эгоцентризма. Ей это казалось в порядке вещей.

Джон помахал ей из такси и крикнул, что позвонит из Франции. Машина повернула за угол, и в следующую минуту он уже думал о том, что ждет его в Париже. Замужество Маргарет Горам с французским графом давало основания надеяться, что судьба Александры разительно отличалась от жизни Хилари.

Артур отплатил ему полет первым классом. Самолет совершил посадку в Париже в полночь. Пройдя таможенный досмотр, Джон поехал прямиком в отель «Бристоль», в два часа был уже в кровати, но из-за переутомления уснул лишь в пять утра и, к своему ужасу, проснулся лишь в одиннадцать. Он моментально вскочил, заказал в номер кофе и рогалики и, перед тем как принять душ, позвонил Маргарет.

Ответил мужской голос. Джон, коверкая французский, попросил графиню де Борне.

— De la pan de qui, monsieu? — раздался вопрос.

Джон назвал себя, но не смог перевести фразу «она меня не знает».

Через мгновение Маргарет подошла к телефону.

— Месье Шапот? — спросила она по-французски с заметным американским акцентом, не скрывая удивления.

— Простите… — Джон улыбнулся. Ему понравился ее голос. — Меня зовут Джон Чепмен. Я из Нью-Йорка.

— Господи боже! Андре совершенно не воспринимает американских фамилий. А я вас знаю?

Она говорила очень непосредственно, в ее голосе, казалось, звучал сдержанный смех.

— Нет, мадам. Я здесь по делу и хотел бы поговорить с вами, как только вы сочтете это для себя возможным. Джон не хотел излагать суть дела по телефону.

— Вообще-то… — Похоже, она была несколько растеряна. — Все мои дела ведет нью-йоркская фирма. — Маргарет сказала ее название. — Кроме дел мужа, конечно. Речь идет о капиталовложениях?

— Нет…

Пугать ее Джону не хотелось, но что-то сказать было необходимо.

— Знаете ли, это вопрос более личного свойства. Он касается расследования, которым я занимаюсь по просьбе компаньона вашего покойного мужа.

— Пьера? Но у него не было никаких компаньонов.

— Извините. Я имел в виду мистера Горама.

— О, бедный Джордж… но это было так давно. Он умер в пятьдесят восьмом, тридцать лет назад, мистер… э-э… Чепмен.

— Я понимаю, но меня интересует именно то далекое время.

— Вы обнаружили какие-то нарушения? Маргарет, видимо, была заинтригована и немного испугана.

— Нет-нет. Мы просто надеемся, что вы могли бы помочь нам найти одну особу. Но я предпочел бы не вдаваться в подробности по телефону. Если бы вы могли уделить мне несколько минут, я был бы вам крайне признателен…

— Ну хорошо… — сказала она нерешительно. Маргарет жалела, что не может посоветоваться с Пьером или еще с кем-нибудь, стоит ли встречаться с этим человеком. Что, если это шарлатан или преступник? Правда, по голосу этого сказать было нельзя.

— Может, завтра, мистер Чепмен? Кстати, как называется ваша фирма?

Джон улыбнулся. Она была права, что решила проверить, кто он такой.

— «Чепмен и К°», Нью-Йорк, Пятьдесят седьмая улица. Меня зовут Джон Чепмен. Во сколько вам удобно встретиться?

— Давайте в одиннадцать.

Ей хотелось поскорее отделаться от этой встречи. Чепмен начинал ей действовать на нервы.

Но когда она навела справки у своих нью-йоркских адвокатов, оказалось, что им известна названная фирма и даже лично знаком Джон Чепмен. За его честность они поручились, однако не имели понятия, зачем он прибыл в Париж и о чем намерен беседовать с ней.

На следующее утро Джон пришел точно в назначенное время. Пожилой дворецкий с поклоном впустил его и проводил в кабинет графини, обставленный изящной мебелью в стиле Людовика XV. С потолка кабинета свисала небольшая люстра, она, казалось, состояла из миллиона хрустальных подвесок, которые ловили проникавшие в окно солнечные лучи и отбрасывали их на стены мириадами радужных бликов. Джон залюбовался этим зрелищем и видом на прелестный сад и не услышал, как вошла хозяйка.

— Мистер Чепмен?

Она была высокой и элегантной, обладала крепким рукопожатием и сильным голосом, смотрела приветливо и с теплотой. Желтый костюм от Шанель подчеркивал стройность ее фигуры, в ушах поблескивали бриллиантовые серьги — подарок покойного мужа. Любезным жестом она предложила Джону стул — несколько больший, чем остальные, крайне миниатюрные, сама тоже села и улыбнулась:

— Боюсь, эта мебель не была рассчитана на людей наших пропорций. Я редко пользуюсь этой комнатой. Ее проектировали как «дамский кабинет», но мне все равно никогда не было понятно ее предназначение. Моя шестилетняя внучка — это единственный человек из тех, кого я знаю, кто чувствует себя здесь удобно. Вы уж простите.

— Ну что вы, графиня. Здесь очень мило. Странным казалось так обращаться к ней, такой улыбчивой и непосредственной, но Джон подумал, что официальное обращение может ей прийтись по душе, а ему Маргарет нужна была в качестве союзника.

— Знаете, я прибыл сюда по довольно деликатному делу, которым занимаюсь по поручению Артура Паттерсона.

Он ожидал, что эта фамилия произведет на нее впечатление, но Маргарет, похоже, она ни о чем не говорила.

— Он был компаньоном мистера Горама много лет тому назад и помог вам удочерить Александру Уокер.

Джон следил за ее глазами. Маргарет вдруг изменилась в лице. Она, побледнев, молча ждала, что гость скажет дальше. Теперь было ясно, что она вспомнила Артура.

— Он теперь тяжело болен и по каким-то соображениям, я думаю, личного плана, горячо желает разыскать сестер Уокер. Их родители были его близкими друзьями, и он хочет убедиться, что у сестер все обстоит благополучно, прежде чем…

Пока Джон подбирал подходящее слово, Маргарет перебила его:

— А не поздновато ли, мистер Чепмен? Они ведь уже не дети.

— Согласен. Он, похоже, это долго откладывал, а теперь хочет получить подтверждение их благополучия.

— За чей счет?

— Простите, не понял.

Маргарет была разгневана. Она встала и принялась расхаживать по кабинету, то и дело попадая в потоки радужного света.

— За чей счет он хочет получить это подтверждение? Этим молодым женщинам дела нет до Артура Паттерсона. Даже если они его прежде знали, то сейчас наверняка не помнят. Они тогда были совсем маленькие.

По выражению ее глаз Джону было ясно, что она готова сделать все, чтобы не допустить его контакта с дочерью.

— Что это вообще такое?! Они все взрослые. Не знают сто. Да и друг друга не знают.

Джон вздохнул. Ей нельзя было отказать в правоте. Но он работал на Артура, — Отчасти поэтому я их и разыскиваю… — сказал он мягко, стремясь успокоить Маргарет и снискать ее доверие. — Мистер Паттерсон хочет организовать встречу сестер.

— О господи!

Маргарет снова тяжело опустилась на один из маленьких стульев в стиле Людовика XV и категорично произнесла:

— Я не позволю. Зачем подвергать их такой пытке?

Моей дочери тридцать пять лет, сколько двум другим — не знаю. Но почему они должны вдруг открывать для себя существование сестер? Вы считаете, что это правильно? Я уже не говорю о болезненности такого открытия. Вам, мистер Чепмен, известны обстоятельства смерти их родителей?

Джон кивнул. Она продолжала:

— Мне тоже. Но моей дочери — нет. И знать ей этого не нужно. Мы с Джорджем ее очень сильно любили, как родную, и граф тоже принял ее как собственную дочь. Она выросла как наш собственный ребенок, со всеми вытекающими из этого преимуществами. Сейчас у нее своя счастливая жизнь: семья, муж, дети. Ей не нужна эта сердечная боль.

«А если узнает ее муж? — со страхом подумала Маргарет. — Что она не только была удочерена, но и что настоящий отец Александры убил ее мать!»

— Я понимаю вас, но, может быть, она захочет познакомиться со своими сестрами… Это возможно… Она, наверное, имеет право выбрать сама. А она знает, что была удочерена?

Маргарет задумалась:

— Да… И нет… Мы говорили ей, давным-давно, но я не уверена, что она помнит. Это больше не имеет значения. Ни для кого, мистер Чепмен. Я не скажу ей о вашем визите.

— Это нечестно по отношению к ней, — тихо сказал Джон. — И если вы меня к тому вынудите, я ее найду. Но я бы предпочел, чтобы вы с ней поговорили и объяснили причину моего визита. Я думаю, что так ей будет гораздо легче.

У Маргарет де Борне от гнева на глазах выступили слезы.

— Это шантаж. Вы заставляете меня говорить ей то, что сделает ее очень несчастной.

— Если она не захочет с ними встречаться, то вольна этого не делать. Она имеет право отказаться, и никто ее не может заставить. Но она имеет и право выбора. Вдруг она захочет их повидать?

— Спустя тридцать лет? С какой стати? Что они теперь за люди? Что у нее с ними общего? Ничего.

В случае с Хилари это, конечно, было так, но Джон еще ничего не знал о Меган. Пока над Хилари издевались тетка и дядя, пока она моталась по кошмарным приютам, Александра каталась на пони в Париже. Такой расклад казался несправедливым, но по крайней мере к одной из сестер судьба оказалась благосклонна. Тем большим было сочувствие Джона к Хилари, которую постигло столько несчастий.

— Графиня… прошу вас… Помогите мне, чтобы для нее это не было болезненно. Она имеет право знать. А я обязан ей сказать.

— Что сказать?

— Что у нее где-то на земле есть две сестры, которые, возможно, хотят с ней повидаться.

— Вы их уже нашли? Джон покачал головой:

— Нет. Но думаю, что найдем.

Он предпочел выглядеть в ее глазах оптимистом и не делиться с ней своими опасениями.

— Вот когда найдете, тогда и приезжайте.

— Я не могу упускать время. Я вам уже сказал, что мистер Паттерсон смертельно болен.

— Жаль, что он не умер до того, как решил всем поломать жизнь.

В словах Маргарет звучали горечь и злость. Столько лет она оберегала Александру от правды, а теперь этот незнакомый человек приехал, чтобы причинить ей боль. Маргарет готова была убить его за это.

Джону стало ее жаль. «Симпатичная женщина, — подумал он, — обидно, что вся эта история так ее расстроила».

— Простите, я очень сожалею, что так получилось. Маргарет посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом:

— А вы не могли бы просто сказать ему, что не удалось ее найти?

Джон покачал головой. Маргарет вздохнула:

— Мне надо подумать. Для дочери это будет сильным потрясением, особенно если она узнает правду о родителях.

«В конце концов, — говорил себе Джон, — Александра достаточно взрослая, чтобы выдержать этот шок. Она не ребенок. Может, это и к лучшему, что Паттерсон так долго ждал».

— Завтра я увижусь с ней за ленчем и поговорю об этом, если представится подходящий момент. Джон кивнул. О большем он просить не мог.

— Я остановился в «Бристоле» и хотел бы потом сам с ней побеседовать.

— Возможно, что она не захочет с вами встречаться, мистер Чепмен. Если откровенно, то я на это надеюсь.

Маргарет де Борне поднялась со стула и, не подав Джону руки, вызвала звонком дворецкого.

— Благодарю вас за визит. Всего доброго, мистер Чепмен.

— Спасибо, графиня.

Андре провожал гостя вниз с каменным лицом. По тому, как графиня с ним прощалась, он понял, что Джон Чепмен — «персона нон грата», и соответственно поступил сам — выпустив, громыхнул за его спиной дверью.

Глава 20

Александра нашла мать, как обычно, в ее любимой маленькой, заполненной цветами гостиной. Но на сей раз она не занималась рукоделием и, что уж было совсем нетипично, почти не имела на себе украшений и была одета в строгое темно-синее платье.

— Маман, ты сегодня выглядишь очень серьезной. У тебя что, была утром встреча в банке?

Александра нежно ее поцеловала. Маргарет улыбнулась, но ее улыбка была какой-то рассеянной и неуверенной. После визита Чепмена она ночью почти не спала.

— Нет-нет, это просто так, — сказала Маргарет неопределенно и оглядела комнату, словно надеясь найти путь к бегству.

Дочь, наблюдая за ней, нахмурилась:

— Что случилось?

Она не видела мать такой взволнованной со дня смерти отца и недоумевала, что могло ее так расстроить.

— Ничего, просто у меня вчера была одна неприятная деловая встреча… — Маргарет напряженно улыбнулась. — Не беспокойся, дорогая. А вот и ленч.

И, словно сбросив гору с плеч, принялась за салат, сообщая дочери последние сплетни, принесенные из парикмахерской. Александра с облегчением слушала ее смех, но было очевидно, что матери не дают покоя какие-то мысли. Когда ленч подходил к концу, Маргарет снова стала странно молчаливой.

— Маман! — Александра серьезно посмотрела на мать. — Что тебя тревожит? Я вижу — что-то не так. Скажи, в чем дело?

«Надеюсь, это не связано с се здоровьем, — думала Александра. — Мама выглядит очень молодо, но всякое может быть. А вдруг она летала в Нью-Йорк на прошлой неделе как раз для того, чтобы побывать у врача, а не за покупками, хотя и привезла девочкам и мне замечательные подарки?»

Но Маргарет лишь печально посмотрела на нее, в душе проклиная Джона Чепмена. Она глубоко вздохнула и ждала, пока Андре, разлив по чашкам кофе, удалится. Его присутствие вообще-то не мешало, потому что он был глуховат и не понимал по-английски. Однако Маргарет все равно медлила.

— Вчера у меня был довольно неприятный визитер — как будто явился призрак из прошлого.

Маргарет взглянула на дочь глазами, полными слез. Александра была поражена. Она никогда не видела мать такой расстроенной.

— Что за призрак?

— Ах!.. Не знаю, с чего и начать. Это такая длинная и запутанная история…

Маргарет вынула из рукава кружевной платочек и приложила его к глазам, а затем протянула дочери ладонь. Александра придвинулась к ней ближе и, крепко взяв ее руку, стала поглаживать, стараясь ободрить.

— Ты помнишь то, что было очень-очень давно, до того, как я вышла за Пьера?

— Нет, маман, не помню…

Все это было таким далеким и туманным. Александре, однако, показалось, что если очень постараться, то она могла бы что-то вспомнить.

— А что? Что ты имеешь в виду?

— Ты помнишь, что до твоего отца, то есть Пьера, я была замужем за другим человеком?

Как Маргарет и ожидала, разговор складывался трудно. Александра задумчиво прищурила глаза, а затем кивнула:

— Да… вроде бы… Кажется, это был мой настоящий отец, но, честно говоря, я его не помню. Я помню только папа.

Маргарет кивнула. Другого ответа она и не ожидала.

— Ну так вот, я прежде была замужем, а Пьер, когда мы с ним поженились, сразу тебя удочерил. Возможно, ты это помнишь.

Александра улыбнулась. Она почти все забыла, и лишь теперь, после напоминания матери, что-то стало смутно всплывать: они ходили к адвокату, в мэрию, а потом вместе отправились в ресторан «Максим» отметить событие. Это был счастливейший день в ее жизни, и странно, что он стерся из памяти.

— Знаешь, это смешно, но мне кажется, что я почти забыла о том, что была удочерена. — Зардевшись, она добавила:

— Наверное, мне надо было сказать Анри, но я никогда не придавала этому значения. Да и папа говорил…

Обе знали, что Пьер говорил по этому поводу. Александра вдруг подумала, что Анри был бы сильно разочарован, если бы узнал о факте удочерения, и поэтому ничего не сказала ему и сама постаралась забыть об этом факте.

— Твой отец относился к тебе только так. Ты была Для него родной. Однако тебя удочерил… — Маргарет сделала паузу словно для того, чтобы набраться храбрости, — не только Пьер, но также и мой первый покойный муж. Мы удочерили тебя, когда тебе не исполнилось еще и шести лет. Твоих родителей не стало, компаньон Джорджа сказал нам о тебе… и мы тебя полюбили, как только увидели в первый раз.

Слезы текли у нее по щекам и капали на их сплетенные руки. Александра изумленно глядела на мать. «Что такое она говорит? Что хочет этим сказать? Что она мне не мама?» — лихорадочно соображала она.

Александра вдруг порывисто обняла Маргарет и крепко прижалась к ней, словно боясь ее потерять.

— Я этого совершенно не помню… Я всегда думала, что… что ты моя мама… — произнесла Александра, в то же время думая: «Как я могла забыть?.. Как это получилось?.. Это ничего не меняет, но кто тогда были мои родители, кто моя настоящая мать?»

Маргарет всхлипнула и промокнула глаза. Все получилось даже труднее, чем она ожидала.

— Когда умерла твоя мама, тебе было четыре с небольшим годика, а через несколько месяцев не стало и отца. Тебя отдали тете, кажется, по отцовской линии, но она не могла долго держать у себя всех… держать тебя… — Запнувшись, Маргарет затем продолжала:

— Поэтому друг семьи стал искать кого-то, кто мог бы тебя удочерить. И ты сделала нас счастливейшими на земле людьми. А полгода спустя Джордж умер, мы поехали во Францию… остальное ты помнишь.

Маргарет кое-что затушевала, но Александра прежде всего не могла осознать тот факт, что ее матерью была другая женщина.

— А как умерли мои родители?

Наступило долгое молчание. У Александры по спине побежали мурашки. Она сердцем чувствовала, что произошло что-то ужасное. Маргарет с участием посмотрела ей в глаза и мягко произнесла:

— Они сильно поссорились. Твой отец был известным бродвейским актером, а она, говорят, была очень красива…

— Но я тебя не об этом спросила, маман…

По щекам Александры текли слезы. Она ждала. Она знала, уже знала, что эта часть истории будет жуткой, но должна была услышать ее от Маргарет.

— Твой отец убил ее.

Александра продолжила сдавленным шепотом, глядя в окно:

— А потом папа покончил жизнь самоубийством, как мне сказали…

Она приложила ладонь к губам и всхлипнула. Маргарет обняла се, но не стала утешать, дав возможность выплакаться.

— А я забыла… Я обо всем этом забыла… Как я могла это забыть?.. У мамы были рыжие волосы… и… она говорила по-французски, правда? О господи… Но это все, что я помню. — Александра снова перевела взгляд на Маргарет, на ее лице отразились боль и опустошенность от внезапно нахлынувших воспоминаний. — Она была француженка?

— По-моему, да… Кажется… — с трудом ответила Маргарет, а про себя подумала: «И, наверное, у нее были рыжие волосы, потому что такими они были и у Александры до того, как она стала их красить, чтобы угодить мужу. Аксель сейчас точь-в-точь похожа на маленькую Александру. Каждый раз, когда ее вижу, вспоминаю нашу первую встречу».

— Почему мой отец покончил с собой? Потому что убил маму?

Александра хотела все знать. Трагедия в ее семье произошла очень давно, но ей стали нужны ответы на давно забытые вопросы.

— Он покончил с собой, потому что суд не оправдал его… Так ты осталась сиротой…

Маргарет не могла обойти молчанием остальное. Нужно было сказать все до конца. Она опять взяла руку Александры и стала ласково гладить изящные пальцы, столь непохожие на ее собственные.

Действительно, внешне обе женщины были совершенно разными, но Александра никогда не придавала этому большого значения. И внезапно она это осознала… но вспомнить могла только лишь рыжие волосы — ничего больше, ни единой черты. Сердце у нее разрывалось от боли и смутных, но навязчивых воспоминаний.

— У тебя были… У тебя еще были две сестры. Эти слова вонзились в Александру, как нож, эхом звучали в голове: «..две сестры… две сестры… две сестры… Акси, я люблю тебя… Я люблю тебя…»

Господи, как она могла забыть? Она вспомнила нежные прикосновения, запах черных-черных волос и большие печальные глаза… Хилли… Хилли… и малышка… Александра поднялась и, подойдя к окну, стала глядеть на сад.

— Мы не могли взять всех троих… мы не чувствовали… Но Александра не слушала слов Маргарет, ей слышалось только: «Не забывай, как сильно я вас люблю. Я люблю тебя, Акси…» — и виделась горько рыдающая маленькая девочка. Кто она была? Выдали это ее сестра?

— Как их звали?

Но Маргарет лишь покачала головой:

— Не знаю. Я только знаю, что одна была старше тебя… Александра словно в трансе докончила ее фразу:

— ..а другая была совсем малышкой. — Гримаса страдания исказила ее красивое лицо. — Я вспомнила их, маман… Теперь я кое-что вспомнила. Но как я могла забыть?

— Может быть, тогда тебе было слишком больно? Может, легче было забыть? Ты не поступила плохо. Тут нет твоей вины. Мы тебя очень сильно любили и делали все, чтобы ты была счастлива.

Маргарет выглядела совсем потерянной. Получилось, что в один момент она лишилась своей дочери.

Александра подошла к ней и, обняв, ласково сказала:

— Ведь ты и есть моя мамочка. И всегда ею будешь. Ничто не может этого изменить.

— Ты серьезно?.. — Маргарет были нужны эти слова. Не стесняясь слез, она продолжала:

— Так ужасно, что этот человек решил снова разыскать тебя, он не имеет права этого делать.

— Кто этот человек? Почему он меня ищет? Александра хотела услышать ответы на все вопросы.

— Артур Паттерсон, бывший друг вашей семьи… твоих родителей… Ему теперь понадобилось знать, что у тебя и твоих… — Маргарет запнулась, — сестер… все в порядке. И еще он хочет организовать вашу встречу, если, конечно, сможет всех найти.

Александра была потрясена:

— А он их не знает?

— Еще нет. Но он нанял детектива. И раз нашли тебя, то, наверное, найдут и других.

Александра кивнула. Слишком много обрушилось на нее: в считанные минуты она вдруг обрела двух сестер, отца, убившего мать, которая имела рыжие волосы и, по-видимому, была француженкой; оказалось, что мать, которую она всю жизнь любила, вовсе ей не мать, и приемных отцов стало двое вместо одного — трудновато было все это проглотить в один присест.

Александра слабо улыбнулась Маргарет, отпила большой глоток вина и, словно оправдываясь, произнесла:

— Мне это сейчас необходимо.

— Мне тоже, — согласилась Маргарет и звонком вызвала Андре.

Когда он появился, велела ему принести двойное виски.

— Американские привычки дают себя знать, особенно в критические минуты. — Медленно помешивая в стакане лед, она обратилась к Александре:

— Ты хочешь увидеться с сестрами, Алекс?

Александра задумчиво подняла на нее глаза:

— Не знаю. Что, если мы все окажемся абсолютно чужими и только возненавидим друг друга? Тридцать лет — это большой срок.

— Именно это я сказала Чепмену. По правде говоря, это глупо. Что у вас может быть общего?

Александра согласилась, и все-таки мысль о возможной встрече с сестрами не покидала ее. Но существовала еще одна проблема, которую, бесспорно, следовало решить безотлагательно. Ее муж.

— Как ты думаешь, маман, что Анри скажет на это? Александра внимательно смотрела на мать, но обе и так знали, какова будет реакция Анри. Он оскорбится, считая себя обманутым.

— Ты полагаешь, что он придаст этому значение? Маргарет понимала, что Александра ждет поддержки, но не могла ободрить ее. Зять наверняка воспримет все это как чудовищную несправедливость.

— Если он тебя любит, то ему должно быть это все равно. Но думаю, что он будет шокирован. И, честно говоря, я не считаю, что ему обязательно надо говорить. Мы с твоим отцом обсуждали это обстоятельство, когда ты собиралась за него замуж, и решили, что оно несущественно. Мы тебя любим, а что было тридцать лет назад, никого не касается. В том числе и твоего мужа.

— Но это так нечестно, маман. Я обязана ему сказать, разве нет?

Александра еще не ответила себе на многие вопросы.

— Зачем? Зачем его понапрасну расстраивать? Маргарет пыталась говорить спокойно, но вся история превращалась в кошмар.

— Потому что факт, что я являюсь дочерью графа де Борне, для него очень важен, маман. Анри помешан на всех этих родословных, и ты это знаешь. Он с трудом мирится с тем, что ты американка, и то лишь из-за прекрасной репутации твоей семьи. Как теперь сказать ему, что мой отец был актером, убил мать неизвестного происхождения, то есть я — дочь безродного убийцы и самоубийцы, чистой воды американка, имеющая к тому же двух сестер, о которых ничего не знаю… — Александра невольно усмехнулась. Ситуация сложилась трудная. — Честно говоря, я думаю, что его хватит удар. И если он выживет, то разведется со мной. И заберет у меня дочерей, уж он постарается это сделать. А если я ему не скажу, то поступлю нечестно.

— Не глупи, Алекс. Сейчас ведь не раннее средневековье. Какое значение для современного человека имеют все эти титулы и родословные? Однако я все же считаю, что тебе не следует ему говорить.

— Ты не знаешь моего мужа. Если я ему скажу, он, может быть, оставит мне девочек, но остальное гораздо менее предсказуемо. Особенно учитывая его политические устремления. Господи, да он просто умрет… А если он узнает каким-то иным образом — не от меня?..

Александра принялась расхаживать по комнате. Маргарет, разделяя ее опасения, продолжала:

— Послушайся меня. Ничего не говори ему.

— А если он узнает? Если произойдет скандал? До сих пор я сама почти ничего не знала. Но теперь как я могу ему не сказать? Это будет обман.

— Не будь такой наивной… — Маргарет отпила изрядный глоток виски и посмотрела на дочь. — Нельзя же всегда быть идеальной женой. Надо иногда подумать о себе. Неразумно было бы признаваться Анри. Ничего, кроме множества проблем, это тебе не даст.

Александра не могла не согласиться с матерью. Риск был слишком велик. Можно было потерять все: мужа, детей, налаженную семейную жизнь.

— Но предположим, я захочу повидаться с сестрами?

Как я это объясню? Как мне улизнуть для этого в Америку?

Я же не могу сказать, что еду к тебе на ленч, и исчезнуть на пять дней!

— А у тебя уже появилось такое желание? — спросила Маргарет с ноткой разочарования в голосе, однако Александра покачала головой:

— Не совсем… но если появится, я не знаю, что сказать мужу.

Маргарет считала, что Александре вовсе не следует участвовать в такой встрече, ее мучили опасения, что кров-нос родство может проявить себя и дочь будет для нее в какой-то мере потеряна. Но, будучи достаточно мудрой, она этого не высказала.

— Мне кажется, что тебе не нужно ему ничего говорить. Вообще ничего. Умнее всего будет промолчать.

Маргарет нацарапала на бумажке название гостиницы, в которой остановился Джон, и номер его телефона.

— Мистер Чепмен ждет твоего звонка, чтобы все тебе объяснить. Если хочешь, можешь позвонить ему в «Бристоль».

— А зачем он приехал?

После короткого колебания Маргарет ответила:

— Чтобы увидеться с тобой.

— Он ради этого прилетел в Париж? Маргарет в ответ молча кивнула.

— Тогда я ему позвоню. Уж это я сделать обязана.

Александра положила листок в сумочку и посмотрела на часы. Было уже начало шестого. Давно пора было возвращаться домой. Ленч у матери затянулся, но эти послеполуденные часы принесли столько удивительных, неожиданных открытий…

Маргарет проводила Александру до двери и при расставании крепко обняла ее. Александра посмотрела ей в глаза, не скрывая слез.

— Мамочка, знай, что я тебя очень-очень люблю.

— Ты всегда будешь моей дочкой.

Обе долго стояли, обнявшись, и плакали. В машине, по пути домой, Александра никак не могла собраться с мыслями. Ей все время слышался голос из далекого прошлого: «Акси… всегда помни, как сильно я люблю тебя!..»

Глава 21

Всю дорогу до дома Александра не могла оправиться от шока. Все рассказанное матерью не укладывалось в голове, казалось чем-то нереальным. Она пыталась вспомнить то, что было давно-давно… женщину с рыжими волосами… и маленькую девочку по имени Хилли.

— Ты опоздала.

Анри ждал супругу в ее кабинете. Александра вошла туда с таким чувством, будто на плечи ей давили свинцовые гири.

— Извини, я…

Увидев суровое лицо мужа, Александра вздрогнула, словно очнулась ото сна. Анри же смущение жены воспринял как доказательство ее вины.

— Мама хотела посоветоваться со мной насчет кое-каких документов… Я не думала, что это займет столько времени, — поспешно стала оправдываться Александра. — Извини, Анри.

Александра повернулась к нему со слезами на глазах. Но Анри, похоже, ей не верил.

— Где ты была?

— Я же тебе сказала…

Руки у Александры дрожали, когда она вешала свой жакет на вешалку. Анри невольно заставил ее чувствовать себя предательницей.

— Я была у мамы.

Она пыталась придать своему голосу уверенность, но ей это плохо удавалось.

— До сих пор?! Сейчас шесть часов! — возмутился Анри.

Александру, у которой нервы были на пределе, вдруг охватило раздражение. Сейчас ей как никогда нужен был покой и уединение, чтобы подумать, осознать… вспомнить.

— Послушай, я очень сожалею, что опоздала, но ничего страшного ведь не произошло? Неужели я не могу провести несколько часов со своей матерью?

Анри несколько смягчился, но все еще выглядел раздраженным.

— Постарайся, чтобы это больше не повторялось. Не понимаю, почему она тебя так задерживает? Она же знает, что у тебя много важных обязанностей.

Александра сжала зубы, чтобы не ответить ему грубостью. Мама задержала ее, чтобы сказать, что она была дважды удочерена, что у нее есть две сестры, о которых она совершенно забыла… Мелочи. Ничего такого…

Она поспешно переоделась в черное шелковое платье, надела тонкие черные чулки и черные атласные туфельки, умылась, нанесла вечерний макияж, причесалась, положила в черную атласную сумочку губную помаду и пудреницу и спустилась вниз, в вестибюль.

Все приготовления к очередному званому вечеру заняли у нее двадцать минут. До отъезда она едва успела пожелать спокойной ночи девочкам, и когда прощалась с ними, то чуть не плакала. Глядя на дочерей, Александра подумала о сестрах, которых почти не помнила.

— Не обижайте друг друга, — шепнула она, целуя Мари-Луизу. — Вы не представляете, как вам повезло, что вас двое.

«Везением можно считать и их жизнь, протекающую в окружении любящих людей, в комфорте и безопасности, — подумала Александра. — Мне самой тоже повезло, что меня удочерили такие замечательные люди».

Александра посмотрела на мужа и вдруг вся сжалась, словно ее совесть была нечиста.

— Почему твоя мать не обращается со своими проблемами к адвокату или банкиру? — спросил Анри раздраженно, пока они ехали в ресторан, где должен был состояться ужин с его новыми знакомыми.

Александра с отсутствующим видом глядела в окно.

— Она думала, что я ей помогу.

Анри рассмеялся, будто услышал из уст жены что-то абсурдное.

— Она могла бы в крайнем случае обратиться ко мне. Я лучше тебя разбираюсь в делах.

Однако Анри прекрасно знал, что Маргарет никогда бы к нему не обратилась. Они едва терпели друг друга.

По прибытии в «Тальвент» Анри принялся представлять жене тех гостей, которых она не знала.

В ресторане собирался «весь Париж»: мужчины в темных костюмах и красивые, элегантно одетые женщины. Зал поражал изысканной обстановкой и обилием свежих цветов. Сюда был открыт доступ только элите, но и ее представителям иногда приходилось подолгу ждать возможности заказать столик.

Это был любимый ресторан Анри. Он получал удовольствие, бывая здесь с супругой, друзьями и компаньонами. Люди, участвовавшие в ужине в этот вечер, являлись его потенциальными политическими сторонниками.

Александра понимала чрезвычайную важность мероприятия, но, как ни старалась, не могла сосредоточиться на беседе.

К концу вечера она чуть не плача под уничтожающим взглядом мужа отчаянно пыталась поддерживать разговор.

— Простите, что вы сказали? — в который раз за вечер переспрашивала она. До нее совершенно не доходило, что говорит собеседница: про юг Франции или про своих детей? — Извините, ради бога…

Глаза у Александры наполнились слезами. Она приложила к глазам салфетку, притворившись, что закашлялась. Время тянулось ужасно медленно, ужин казался ей бесконечным.

Когда они покидали ресторан, Анри был в ярости.

— Как ты могла? — упрекал он жену по пути домой. — Твое отношение к присутствующим было просто оскорбительным.

— Мне очень жаль, Анри… Я себя неважно чувствовала… Не могла сосредоточиться… Я…

Но все ее мысли вертелись вокруг Джона Чепмена, проживающего в «Бристоле». Ем хотелось позвонить ему.

— Раз ты себя плохо чувствовала, не надо было вообще ездить со мной. Ты только навредила делу. Анри никак не мог успокоиться.

— Прости… Я старалась… правда старалась… По щекам Александры катились слезы. Ей было совестно, что она подвела мужа, но голова у нее теперь была занята массой других проблем.

— Тебе нет оправдания!.. — бушевал Анри. — Я не потерплю такого отношения с твоей стороны! — И нанес последний удар:

— Ты становишься просто невыносимой после встреч со своей матерью!

Анри сказал это так, словно Александра была непослушным ребенком, а он имел право распекать ее.

— Моя мама тут совершенно ни при чем, — тихо ответила Александра.

Анри не отрываясь смотрел на нее. Он даже не обращал внимания на присутствие водителя.

— Тогда где ты была сегодня до шести часов? — настойчиво спросил он.

Опять недоверие. Александра лишь покачала головой, поглядела в окно, затем перевела взгляд снова на мужа:

— Я тебе сказала. Я была у мамы.

— Там был кто-то еще?

Анри раньше никогда не проявлял такой подозрительности, Александре больно было слышать от мужа подобные слова.

— Конечно, нет. Господи, в чем ты меня подозреваешь?

Она хотела сказать, что не увлекается тем видом спорта, что он, но решила не открывать ящик Пандоры и не создавать еще больших проблем. Вместо этого ласково коснулась его руки:

— Анри, пожалуйста…

Однако супруг не проявил желания смягчиться.

— Ты меня сегодня опозорила!

— Прости. У меня ужасно болела голова.

Анри больше не проронил ни слова.

Когда они приехали в свой особняк на авеню Фош, он вежливо открыл Александре входную дверь, а потом ушел к себе в комнаты и там заперся.

Глава 22

На следующее утро, как только Анри уехал на работу, Александра позвонила в отель «Бристоль».

Когда она представлялась Джону Чепмену, рука с трубкой у нее дрожала, а голос срывался. Александра ужасно волновалась и не в силах была справиться с собой.

«Если бы Анри знал, что я делаю или что мне рассказала мама, — думала она, — он бы, наверное, подал на развод».

— Вы говорили с вашей матерью? У Чепмена был спокойный, располагающий к себе голос, беседовать с ним оказалось легко.

— Да, вчера… Я… Я ничего не помнила…

Но Чепмен, похоже, не осуждал ее за это.

— Может, так для вас было легче — обо всем забыть?.. — Он сделал небольшую паузу и мягко спросил:

— Мы не могли бы сегодня встретиться?.. Э-э… Извините, я не знаю вашей фамилии по мужу, мне известна только фамилия вашей матери.

Тон у него был очень деликатный. Чепмен производил впечатление хорошо воспитанного и образованного человека. Сначала Александра опасалась, что это будет один из тех наглых сыщиков, которых показывают во второсортных детективных фильмах, и это тоже усиливало ее нервозность.

— Де Мориньи. Александра де Мориньи.

Она не стала называть титула. Это казалось неважным.

— Спасибо. Я надеялся, что мы с вами встретимся. Может, прямо сейчас, в первой половине дня? Я хотел бы показать материалы, которыми располагаю. Возможно, вы пожелаете что-то дополнить или… во всяком случае, вы имеете право знать все, чем я располагаю.

— Большое спасибо. Мы могли бы встретиться у вас в гостинице…

Александра взглянула на настольные часы и быстро прикинула: надо искупаться, одеться, дать указания прислуге. К ужину Анри ждет гостей.

— В одиннадцать. Вам это подойдет?

— Конечно…

«Если повезет, — подумал Джон, — я успею на ночной рейс в Нью-Йорк».

Его ждало много работы. Он не намерен был бесконечно прохлаждаться в Париже.

— Я встречу вас в вестибюле. Мой рост шесть футов два дюйма, волосы светлые, с косым пробором. На мне будут твидовый пиджак, голубая рубашка и серые брюки.

Александра улыбнулась. Такое описание больше соответствовало внешности студента, чем частного детектива.

Тут она спохватилась, что Чепмен не знает, как она выглядит.

— У меня тоже светлые волосы. Рост — метр шестьдесят… — И рассмеялась:

— Извините. Я всегда забываю, сколько это в английских единицах. Кажется, пять футов пять дюймов. Я буду в сером костюме.

Александра имела в виду серый шелковый костюм, который она обычно надевала с розовой шелковой блузкой и розовым шарфом от Гермеса. Уши украсили изысканные клипсы фирмы «Булгари».

Смущенная и взволнованная, она вошла в вестибюль «Бристоля». Ей казалось, что сердцебиение заглушает стук каблучков по мраморному полу. Оглядев вестибюль и не заметив соответствующего описанию мужчины, она хотела уже подойти к администратору, чтобы дать объявление по громкоговорителю, как вдруг увидела его, спокойно сидящего в кресле с газетой «Геральд трибюн» в руке.

Джон Чепмен встал и направился к Александре с улыбкой, от которой у нее потеплело на сердце. У него было открытое лицо и добрые глаза, его внешность сразу же располагала к себе.

Александра чинно пожала ему руку, стараясь не смотреть на кейс, который Джон держал в другой руке, — она знала, что там кроются тайны ее прошлого и прошлого ее сестер.

— Простите за опоздание… — Александра говорила едва слышно, и Джон легко догадался, что она очень взволнована. — Я вела машину сама и никак не могла найти, куда припарковаться. В конце концов я просто оставила ее на попечение швейцара.

Джон кивнул, и они сели на два стоявших в углу кресла, обитых красным бархатом.

— Что вы желаете? Спиртное, кофе?

Но Александра покачала головой — ее снедало нетерпение, и она сейчас не могла думать ни о чем другом, кроме как о содержимом его портфеля.

— Спасибо, ничего не надо.

Джон достал из кейса папку, ставшую гораздо толще, чем вначале. Теперь в ней были сведения о жизни Хилари, а скоро будут и материалы об Александре.

— Вы близки к тому, чтобы найти моих сестер? Она заглянула ему в глаза.

— Надеюсь, да. След Хилари затерялся в Нью-Йорке примерно двадцать лет назад, после того, как она посетила Артура Паттерсона. Она была в ярости, когда узнала, что ему неизвестно, где находитесь вы и ваша младшая сестра. Полагаю, что Хилари пыталась сама вас найти, но, очевидно, не смогла. Во всяком случае, она возложила на Паттерсона ответственность за распад вашей семьи и, вероятно, ненавидит его. Что, впрочем, неудивительно, учитывая обстоятельства ее жизни в детстве и юности. Я еще не знаю, что произошло с Меган, но, во всяком случае, в сравнении с вами Хилари постигла незавидная участь.

Он рассказал ей то, что знал. Александра слушала его со слезами на глазах, думая, что для любого человека такие испытания были бы тяжелы. Она пробовала представить своих собственных девочек в подобной ситуации и содрогалась от одной лишь мысли об этом. Неудивительно, что Хилари прониклась горечью. Она — отвергнутая, беззащитная, всеми забытая — имела на это полное право.

— По моим данным, вернувшись в Нью-Йорк, Хилари навестила Паттерсона, и больше ничего о ней не известно. Но по моему поручению на этой неделе проводятся интенсивные поиски, и, думаю, когда вернусь, о Хилари будет свежая информация. Один раз я уже решил, что нашел ее, но это оказалось ошибкой… — Джон подразумевал женщину из Си-би-эй. — В следующий раз она не повторится.

— Боже мой, какая жуткая жизнь выпала на ее долю! Александра вытерла слезы и постаралась взять себя в руки. Джон дал ей папку, чтобы она сама посмотрела все материалы. Читать такое было невыносимо. Она наконец с горестным выражением подняла на него глаза:

— Как Хилари сумела все это выдержать?.. — Подумав о своей жизни в сравнении с жизнью сестры, Александра ощутила острое чувство вины. — Почему так случилось?

— Не могу ответить на ваш вопрос. Повороты судьбы не всегда благосклонны, миссис де Мориньи.

— Я знаю, — тихо ответила Александра.

Однако она никогда не осознавала этого столь отчетливо. Это было похоже на один из тех калейдоскопов, которые она дарила дочерям, — стоит чуть-чуть его повернуть, и те же самые кусочки складываются в совершенно иную картину: сейчас это цветы, а в следующую минуту — огнедышащие чудовища. Александре казалось очень несправедливым, что Хилари была оставлена с чудовищами. С усилием она снова вернулась мыслями к Джону Чепмену.

— Что я могу сделать, чтобы помочь вам разыскать сестер?

— Пока ничего, если только вы не помните чего-то особенного, что могло бы нам помочь. Я, однако, в этом сомневаюсь. Даже если вы что-то помнили в детстве, то потом наверняка это забыли. Я вам позвоню, как только мы найдем Хилари и Меган, а затем мистер Паттерсон пригласит вас в свой дом в Коннектикуте для встречи с ними. Это единственное, что он хочет выполнить перед смертью.

— А какой он из себя? Это может показаться странным, но я его совершенно не помню.

Как не помнила она и своего отца. Александра просмотрела вырезки из папки Джона Чепмена и была поражена красивой внешностью и успехами отца на актерском поприще. Ее мать была лишь на двух фотографиях. С одной глядела улыбающаяся молодая женщина с каскадом ярко-рыжих волос. Как это ни удивительно, Аксель была на нее немного похожа.

На другой фотографии были три девочки: Александра и Хилари в похожих белых платьицах и сверкающих черных туфельках и малышка Меган в длинной кружевной рубашечке на руках у матери. Снимок был сделан вскоре после рождения Меган, в последнюю при жизни матери Пасху, у дома на Саттон-Плейс, но Александра не узнала этого места.

Джон попытался ответить на ее вопрос:

— Мистер Паттерсон стар и серьезно болен. Не думаю, что он долго проживет. Он очень хочет перед смертью воссоединить вас троих, для него это очень важно.

— А если он умрет, прежде чем вы их найдете? — прямо спросила Александра.

— На этот случай он распорядился, чтобы продолжать поиск и организовать вашу встречу. Но мистер Паттерсон все же надеется на ней присутствовать.

Александра кивнула. Он подумал обо всем. Жаль только, что не сделал этого тридцатью годами раньше. Жизнь Хилари тогда не была бы такой ужасной. Именно это Александра и имела в виду, спросив:

— Если он был в близких отношениях с родителями, почему он нас не взял к себе и не растил вместе? Джон покачал головой:

— Не знаю. Он говорил о том, что его жена возражала против этого. Думаю, он теперь сожалеет о своей уступчивости. Иногда мы совершаем ужасные ошибки, но видим их только на расстоянии. — И затем решился спросить то, что интересовало Артура:

— Скажите, Александра, вы счастливы? Извините, что задаю вам такой вопрос…

Она улыбнулась:

— Я всегда была очень счастлива. Бог дал мне замечательных родителей, которых я горячо любила. Пьер де Борис был чудесным человеком. Я могу лишь благодарить судьбу, что он прожил долгую жизнь. Он был радостью моей жизни… — И, зардевшись, добавила:

— А я его. Александра широко улыбнулась.

— Ну, а с моей мамой вы вчера познакомились. Разве она не прелесть? Она моя самая близкая подруга и верная союзница. Ей было очень тяжело рассказывать мне всю эту историю.

Александра погрустнела, вспоминая, как мать накануне плакала.

— Думаю, никому не было бы легко бередить такое, тем более учитывая все подробности случившегося. Она вздохнула и твердо посмотрела на Джона:

— Известно ли на самом деле, почему он убил ее?

— Нет, — покачал головой Джон. — Я полагаю, что произошла какая-то ссора. Возможно, что ваш отец был пьян. Временное умопомрачение, как утверждала защита. Мистер Паттерсон по сей день считает, что Сэм Уокер боготворил свою супругу. Порой трудно понять, почему люди дают выход эмоциям и совершают жестокие поступки, противоречащие всякой логике.

Александра кивнула, однако ее мысли больше занимали сестры. О Меган вообще ничего не было известно.

— Я надеюсь, у Меган, у них обеих все благополучно… — Ей казалось, будто сестры вернулись к ней в образе ее дочерей. — У меня две дочки, Аксель и Мари-Луиза, Странно, но мне кажется, что Мари-Луиза похожа на Хилари… Удивительно и то, что я живу на родине моей матери.

И тут Джон задал ей трудный вопрос:

— Вы рассказали мужу обо всем этом?

Александра покачала головой.

— Боюсь, Анри этого не поймет. Думаю, он будет очень огорчен, что родители ничего ему не сказали, когда мы вступали в брак. Пока вы не найдете остальных, нет смысла говорить ему. Это только его расстроило бы.

Так она решила накануне вечером и почти уже сама себя убедила, что поступает правильно.

— А когда мы найдем остальных?

— Тогда мне придется ему что-то сказать, — смущенно улыбнулась Александра. — Я, мистер Чепмен, не смогу поехать в Америку ни с того ни с сего.

— Но вы его не обманывали, вы же сами всего не знали, — пытался ее успокоить Джон, но она имела свое мнение на этот счет.

— Мои родители, однако, знали. Муж очень рассердится, когда узнает правду. Он считает меня дочерью графа де Борне. Анри придает происхождению очень большое значение. Он знает свою родословную на протяжении девяти столетий. Не думаю, что убийца и француженка — солдатская невеста — это те, кого Анри хотел бы видеть в качестве дедушки и бабушки своих детей.

«Может, и хорошо, что у нас нет сына, — с горечью подумала Александра. — Уж тогда бы он мне точно не простил. Хотя, возможно, и так не простит».

Чувства отражались на ее лице, и Джон, наблюдая за ней, испытал жалость. Он догадался, что ее муж был сложным человеком.

— Я думаю, что он свыкнется с этой мыслью. Вы давно в браке, и он любит вас. Это много значит.

— Не для всех, мистер Чепмен, — задумчиво улыбнулась Александра, про себя рассуждая: «Как он может быть уверен, что Анри меня любит? Я сама не всегда в этом уверена. Я для него — собственность вроде изящного предмета мебели в стиле Людовика XV или картины великого мастера. А если картина окажется подделкой? Оставит ли он ее у себя только потому, что она ему нравится?»

Александра знала, что некоторые так бы и поступили, но совсем не была уверена, что Анри относился к этим некоторым. Он считал, что должен обладать всем самым лучшим. Она понимала, что, узнав о ее происхождении, Анри выйдет из себя, несмотря на свою обычную сдержанность и холодность.

Джон поглядывал на свою собеседницу и чувствовал, как растет его симпатия к этой женщине. Держалась она скромно, но с достоинством, и у нее были добрые глаза.

Именно о такой подруге жизни он всегда мечтал. В ней было столько женственности. Джон опасался, как бы изыскания Артура не причинили ей боль. Александра ее совершенно не заслуживала.

— Разрешите пригласить вас на ленч, Александра? И извините за такое неофициальное обращение.

Он улыбнулся ей своей обаятельной улыбкой. Александра рассмеялась:

— Вы знаете все секреты моей жизни. Я и не рассчитываю, что вы будете обращаться ко мне как к титулованной особе.

— Господи, так ваш муж тоже имеет титул?

— Конечно… — Александра выглядела молодо, а смех делал ее совсем юной. — Барон Анри Эдуард Антуан Ксавьер Сен Брюмьер де Мориньи. Чудесное имя, не так ли?

Она едва удержалась, чтобы не хихикнуть. Утро выдалось очень напряженным, и Александре требовалась передышка. Она требовалась им обоим.

— И в его водительских правах тоже все это перечислено? Александра улыбнулась, представив, как бы это выглядело, а потом погрустнела:

— А вы, мистер Чепмен, что вы обо всем этом думаете? Вы интеллигентный человек. Вас эта история не шокирует?

— Меня уже ничто не шокирует. Удручает, что так много жизней сломал один безрассудный поступок. И мне кажется, что нехорошо ворошить угли в погасшем очаге. Но не мое дело судить об этом. Кроме того, кому-то из вас воссоединение с сестрами может быть действительно приятно. Вас интересует судьба ваших сестер?

Александра кивнула.

— Я немного помню Хилари… какие-то фрагменты, обрывки. Они всплыли после вчерашнего разговора с мамой. — И со вздохом добавила:

— Для нее это было сильнейшее потрясение.

— И для вас тоже. — В глазах Джона светилось сострадание. Ему хотелось коснуться ее руки, но он этого не сделал. — Извините за то, что из-за моего появления у вас возникли сложности.

— Пока их еще нет.

«Но они будут, когда я найду остальных сестер», — подумал Джон и спросил:

— А вы согласились бы пообедать со мной, несмотря на все это?

Александра ему нравилась, он хотел ближе с ней познакомиться, и, хотя убеждал себя, что делает это для того, чтобы представить более полный доклад клиенту, Джон знал, что суть не только в этом. Средняя из сестер Уокер была очаровательной женщиной и нравилась ему.

Александра колебалась лишь долю секунды, прикидывая, стоит ли принимать приглашение, и решила, что стоит.

— С удовольствием.

— Какие у вас предложения? Я давно не бывал в Париже и, наверное, плохо ориентируюсь, где нам лучше пообедать.

— Лучше старых ресторанов, мистер Чепмен, ничего нет.

Александра с улыбкой встала. Джон положил папку обратно в кейс и закрыл его. Ей хотелось попросить у него фотографию, на которой она изображена вместе с сестрами, но тут же подумала, что снимок еще понадобится, когда будут найдены Хилари и Меган.

Теперь Александра вдруг поняла, почему у родителей не было ее ранних фотографий. Эта мысль мелькнула у нее, когда они шли через вестибюль.

Джон заметил странное выражение ее глаз и вопросительно взглянул на нес.

— Я только что осознала то, что мне всегда было непонятно. У родителей не было моих детских фотографий, а я принимала это спокойно, как должное.

— У вас не было причин в чем-то сомневаться. Куда мы идем обедать?

— Я подумала, что лучше всего пойти в «Ритц», где предпочитают встречаться пожилые дамы.

Александра усмехнулась и взяла Джона под руку. Тот рассмеялся:

— Звучит очень заманчиво.

— В их обществе я чувствую себя жутко молодой и привлекательной.

— А вы такая и есть, разве я не прав?

— Я стараюсь на себя не смотреть. Вижу одни морщины. Но говорилось это несерьезно. Александре нельзя было дать и тридцати. У нее были идеальная кожа и шелковистые волосы, глядя на которые Джон вспомнил, что представлял ее себе другой.

— Знаете, что любопытно? Я думал, что у вас рыжие волосы.

Александра улыбнулась, и Джон еще раз поразился ее тонкому очарованию. Казалось, за счет прически и одежды она стремится выглядеть строже и старше своих лет, Он задавался вопросом, какая бы она была внешне, если бы позволила себе некоторую раскованность, и решил, что Александра, наверное, стала бы похожа на свою родную мать.

— У меня на самом деле рыжие волосы… — Слабая улыбка мелькнула на ее лице и погасла. — Но мужу это не нравится, и поэтому я их крашу. У Аксель, моей младшей дочки, тоже рыжие волосы. Сама я уже много лет их обесцвечиваю. Анри считает этот цвет волос экстравагантным.

Александра сказала это как бы между прочим, а Джон решил, что ее муж определенно идиот.

Ленч в «Ритце» прошел приятно и непринужденно. Говорили о Бостоне и Нью-Йорке, о Кейп-Коде и Сен-Жан-Кап-Ферра — местах их летнего отдыха, о яхтах, о своем детстве.

Джон рассказал о том, как вопреки ожиданиям родственников стал сыщиком, а не адвокатом. Они перешли на «ты», беседовали, словно давние добрые друзья, и оба сожалели, когда пришло время расставаться.

Александра подвезла Джона до гостиницы и на прощание попросила:

— Позвони мне, как только что-нибудь узнаешь о моих сестрах.

— Обещаю.

Он коснулся ее руки, лежащей на руле, а потом наклонился и поцеловал Александру в щеку.

— Береги себя. И надеюсь, что, когда мы в следующий раз встретимся, у тебя будут огненно-рыжие волосы!

Оба рассмеялись. Александра помахала ему рукой и направила свой автомобиль в поток машин, чувствуя, что приобрела нового друга.

Джон был хорош собой, обаятелен, умен, но, как ни странно, не женат. Он только сказал, что разведен и имеет несчастье находить себе женщин с трудным характером. Но он так понравился Александре, что она не могла понять, почему никто не заарканил его сразу же после развода.

Однако затем мысли ее снова переключились на причину его прибытия в Париж. Вся эта история была совершенно удивительной.

Заходя в дом, Александра взглянула на часики и поразилась, что уже четыре часа. А в этот вечер они давали званый ужин. Она торопливо проверила, все ли готово — посуда, столовые приборы, цветы, повидала повара и проконтролировала, чтобы все было в порядке.

Потом Александра вышла в сад, где девочки играли с подружкой. Они были радостно возбуждены в ожидании предстоящих каникул и скорого отъезда в Кап-Ферра.

В полседьмого она пошла одеваться; услышала, что Анри у себя, но не хотела его беспокоить — включила воду в ванной и вынула из шкафа длинное, до пола, белое шелковое платье. Обычно она носила к нему длинные бриллиантовые серьги, принадлежавшие покойной свекрови.

Александра как раз доставала их из шкатулки, когда дверь открылась и в комнату вошел Анри. Вид у него был разъяренный.

— Привет, милый.

Она встала, чтобы поздороваться с мужем, но улыбка застыла на ее лице, когда она подняла на него глаза.

— Что случилось? Я все проверила, мне показалось, что все в порядке…

Но было совершенно очевидно, что произошло нечто ужасное.

— Слушай, ты вообще соображаешь, что делаешь? Ты же выставляешь меня дураком перед всем Парижем!

— Боже мой, Анри, о чем ты?

— О том, что тебя сегодня видели в «Ритце», где ты обедала с мужчиной. Неужели ты вообразила, что надежно спряталась?

Александра сильно побледнела, но абсолютно спокойно объяснила:

— Если бы я имела намерение прятаться, то вряд ли пошла бы в «Ритц». Это был деловой обед с человеком, который прибыл сюда из Нью-Йорка в связи с делами моей мамы.

— Я слышал об этом вчера. Дважды это у тебя не получится. Но твое вчерашнее поведение становится понятным. Ты перестала соображать, совсем потеряла голову. Так вот, я не собираюсь терпеть такого оскорбления. Завтра же утром ты уедешь в Кап-Ферра.

Он хотел наказать ее, как непослушного ребенка. Несправедливость его обвинений возмутила Александру до слез.

— Анри, я тебя никогда не обманывала. Ты должен мне верить.

Она не решалась подойти к нему, и они стояли в разных концах комнаты: Александра в глухом отчаянии, а ее супруг в бешенстве.

— Я тебе верил до сих пор. Но ты не можешь рассчитывать, что поверю в данном случае.

— Но это правда!

— Не убеждай меня. А твоей матери я скажу, что думаю по поводу дымовых завес, которыми она тебя прикрывает. Я не желаю нынешним летом видеть ее в Кап-Ферра.

— Анри, это же несправедливо. Она хочет повидать девочек.

— Надо было раньше думать, до того, как она стала помогать тебе встречаться с любовниками.

— У меня нет никаких любовников! — повысила голос Александра. — И мама тут ни при чем…

Анри медленно приближался к супруге со странным выражением в глазах. Александра опустилась на стул, подавленная и несчастная.

— Это…

— Так что же это за дела?

Он грубо приподнял ее за подбородок, чтобы заглянуть в лицо, так как знал, что она не сказала всей правды.

Однако Александра не могла ее сказать. Она понимала, что сделала бы этим только хуже.

— Я сейчас не могу объяснить тебе. Это конфиденциальные дела, касающиеся моих родителей.

Она выглядела бледной и подавленной. Анри, чувствуя, что одержал очередную победу, направился вон из комнаты, но в дверях обернулся и еще раз посмотрел на нее:

— Я не ожидал от тебя такого, Александра. Чтобы это больше не повторялось, не то ты отправишься обратно, в дом своей матери, без дочерей. Завтра к полудню вещи для поездки на Ривьеру должны быть собраны.

С этими словами он хлопнул дверью ее спальни.

Александра не смогла сдержать рыданий. Она так приятно и совершенно невинно провела время с Джоном, а Анри подозревает ее в супружеской измене.

Вдруг Александра осознала, что должна позвонить Джону, и, торопливо подойдя к письменному столу, набрала номер «Бристоля».

К счастью, он был у себя. Александра сообщила, что вынуждена раньше уехать в Кап-Ферра, продиктовала новый телефон и еще раз поблагодарила за ленч, не сказав, конечно, что ей пришлось только что выслушать от мужа.

— Я надеюсь, что мы прощаемся ненадолго.

— Я тоже.

Александра смутилась от этого признания. «Джон такой добрый и отзывчивый, — подумала она, — но у него своя жизнь, а у меня своя. У меня и без него проблем хватает».

— Я позвоню тебе, как только что-то узнаю.

— Спасибо, Джон. Счастливого пути.

— Спасибо. Я улетаю завтра утром.

Джон надеялся попасть на ночной рейс, но слишком поздно вернулся с ленча и, не желая впопыхах собирать вещи и мчаться в аэропорт, решил, что еще одна ночь в Париже ничего не изменит.

После обеда с Александрой он пребывал в прекрасном настроении, когда же позвонил Саше, та стала снова жаловаться на зануду-хореографа, и Джону вдруг расхотелось торопиться в Нью-Йорк. Он планировал поужинать в ближайшем бистро и совершить приятную прогулку по парижским улицам.

Положив трубку, Александра медленно направилась в ванную, не в силах поверить, что Анри так легко мог подумать о ней плохое, и отдаваясь вопросом, сильно ли испортились их отношения.

Представить себе это было, впрочем, несложно. Анри весь вечер и все следующее утро говорил с ней ледяным тоном и обращался как с парией.

— До моего приезда чтобы никаких развлечений, поняла? Из виллы ни шагу. Я буду регулярно звонить и проверять, — наставлял он ее перед отъездом.

В Александре от такого отношения постепенно вскипало бешенство. Она его вовсе не заслуживала.

— Но я могу хотя бы пойти на пляж или должна сидеть как прикованная у телефона?

— Очень сожалею, Александра, что брак для тебя — это тяжкие оковы. Я никогда не думал, что ты так мучаешься.

У него на все был готов ответ.

Когда машина отъезжала от дома, Александра впервые почувствовала к супругу ненависть.

— Почему у папа такое плохое настроение? — спросила Аксель по пути на вокзал. — Он на тебя сердится?

— Совсем чуть-чуть.

Она погладила медно-рыжие кудри и подумала о Хилари, которая когда-то так же гладила ее волосы. Александру чрезвычайно волновала перспектива снова повидать сестер. Она надеялась, что Джону удастся их быстро разыскать и можно будет улизнуть для встречи с ними.

Но Аксель не дала ей возможности долго размышлять на эту тему:

— Мне не показалось, что папа сердится «чуть-чуть», мне показалось, что он очень сердится. Мамочка, ты сделала что-то плохое?

Александра улыбнулась, взяла руку Аксель и подумала, что поездка на Ривьеру — совсем неплохо еще и потому, что можно будет несколько недель отдохнуть от мужа.

— Нет, просто чуть-чуть сглупила.

— Как тогда, когда купила шляпу с перьями и вуалью, которая ему ужасно не понравилась?

Аксель та шляпа привела в восторг, Анри же велел Александре в тот же день отослать ее обратно в магазин.

— Да, примерно так.

— Ты опять купила себе шляпу?

— Хм… да… вроде того…

— Красивую?

— О да, — улыбнулась Александра своей младшей дочурке. — Очень.

Аксель, удовлетворенная ответом, просияла.

Глава 23

Джон был весьма доволен работой, проделанной в его отсутствие подчиненными. Они выяснили, что Хилари училась на вечернем отделении колледжа, работала в агентстве по трудоустройству, откуда перешла в Си-би-эй.

Просматривая собранные материалы, Джон пришел к выводу, что первый шаг был верным. Позвонив в Си-би-эй, он говорил с той самой Хилари — старшей из сестер Уокер. Но столь же очевидным являлось и то, что она не хотела быть обнаруженной.

«Ну и ладно, — подумал Джон. — Я сперва найду Меган, а потом сам явлюсь к Хилари. Пусть пока думает, что ввела меня в заблуждение».

Но, размышляя о Хилари, он ощутил ту же ноющую боль в сердце, которая появлялась всякий раз при мысли о том, через какой кошмар ей пришлось пройти. Джону хотелось сказать ей, что все в порядке, что она не одинока, что не надо больше избегать людей. Ужасно было думать, что она по-прежнему озлоблена и несчастна, но тут Джону пришла в голову мысль, что за последние годы в ее жизни могло произойти много событий, о которых ему неизвестно, и он поручил одному из своих помощников тщательно заняться периодом работы Хилари Уокер в телекомпании Си-би-эй.

Она могла быть замужем, разведена, иметь шестерых детей. Девчушка, путь которой он проследил от Бостона через Джексонвилл до Нью-Йорка, некогда надломленная, теперь вполне могла вести счастливую жизнь. Джон на это очень надеялся.

Однако он знал, что не успокоится, пока с ней не встретится. Это было странно, но его целиком захватили судьба и жизнь сестер Уокер, захватили до такой степени, что он позвонил своей бывшей жене, пригласил ее на ленч и снова попросил объяснить, что она испытывает к своим героям, когда пишет книгу.

— Скажи, Элли, бывает так, что ты в них влюбляешься? — помедлив, задал вопрос Джон, когда они сидели у фонтана в ресторане «Времена года». Здесь обычно обедали все издательские тузы Нью-Йорка. Джон знал, что это любимое место Элоизы, хотя он сам все же предпочитал чувственный, артистический хаос «Русской чайной». Однако Элоиза была другой — неприступной, холодной, сдержанной; она блистательно делала свою карьеру и лучше подходила к холодному мрамору и тихим фонтанам «Времен года».

— Влюбляюсь в них? Что ты имеешь в виду? Ты сам собираешься написать книгу? — удивленно спросила она. Джон покачал головой:

— Нет, я провожу одно любопытное расследование. Приходится копать на тридцать лет вглубь, и все видится очень реально. Я не могу думать ни о чем другом, как о сестрах Уокер, Вижу их во сне… Размышляю о них днем… Маленькие девочки, теперь женщины средних лет, бередят мне сердце, я хочу им помочь.

— Это больше похоже на одержимость, чем на любовь, — ухмыльнулась Элоиза и сочувственно похлопала Джона по руке. Она по-прежнему испытывала к нему симпатию. — Плохи твои дела, малыш. Наверное, тебе придется написать об этом книгу.

— Никто не поверит, что это правда. Да я бы и не смог, не мое это дело. Ты же знаешь. Но меня их история просто сводит с ума. Как произошло, что люди, о которых я узнал из тощего досье, принесенного клиентом, стали настолько мне близки?

— Иногда так случается.

— Но я смогу когда-нибудь избавиться от этого наваждения?

— Да, когда ты выяснишь все до конца, — ободрила его Элоиза, доедая салат. — Когда я заканчиваю книгу, персонажи исчезают. Навсегда. Но перед этим я от них тоже схожу с ума, они меня просто преследуют.

— Вот-вот! — оживился Джон. — В точности так происходит и со мной!..

Его преследовали мысли либо о Хилари, либо об Александре, которой он позвонил сразу, как только убедился, что Хилари работает в телекомпании.

Александра была просто счастлива. Теперь она ждала новостей о ходе поисков Меган.

Джон торопил своих сотрудников, так как Паттерсон угасал на глазах.

— И что мне делать, чтобы от этого избавиться?

— Надо закончить работу, довести дело до конца, и все уйдет. Так бывает у меня. Это трудный случай?

В отличие от Саши, она всегда интересовалась его работой, возможно, потому, что искала новые сюжеты.

— Очень. Но две трети дела сделано. Мне надо найти еще один фрагмент отгадки. История довольно необычная. Я тебе ее расскажу, когда завершу работу.

— Хорошую историю я могла бы использовать. На следующей неделе я начинаю новую книгу. На лето я сняла дачу на Лонг-Айленде…

Она работала как одержимая, но, очевидно, получала от этого удовольствие. Улыбнувшись, Элоиза спросила:

— А как твоя балерина?

В ее вопросе не было ревности. После развода у них сохранились добрые отношения. Джон как-то познакомил се с Сашей, и Элоиза, сама не будучи в восторге от подруги экс-супруга, поняла, что он сильно ею увлечен.

В ответ Джон пожал плечами:

— Так себе. Люди, связанные с балетом, видимо, живут в замкнутом мирке. Она весьма далека от действительности, реалий моей жизни, во всяком случае.

— Выходит, балерины даже хуже писательниц? — опять улыбнулась Элоиза.

— Гораздо хуже. Ты по крайней мере не жаловалась денно и нощно на боль в ступнях и не дрожала за свои драгоценные мышцы. Вообще им лучше не дышать, чтобы не дай бог не травмировать себя.

— Как это, должно быть, утомительно!..

Элоиза пригубила вина и с улыбкой посмотрела на Джона. Она ценила его человеческие качества и, порой сожалея, что их брак распался, задавала себе вопрос, мог бы он сохраниться, приложи она к этому больше усилий.

Однако Элоиза была достаточно умной, чтобы понимать, что семейная жизнь — не ее поприще. Для работы ей требовалось одиночество, в то время как Джон всегда стремился к полноценной семейной жизни и хотел иметь детей.

— Мне все же не кажется, что она для тебя подходящая подруга жизни.

— Мне тоже, — согласился Джон. — Но потребовалось некоторое время, прежде чем я это понял. Вообще людей, с которыми мне было хорошо, не так уж много. Большинство или недостаточно умны, или недостаточно приятны, или, кроме себя, ни о ком больше не заботятся.

Джон поймал себя на том, что невольно пожаловался на Сашу. С момента возвращения из Парижа он проявлял к ней гораздо меньше интереса.

— А как насчет тебя? Сказочный принц на горизонте не появился?

Элоиза непринужденно улыбнулась и, помахав знакомому издателю, ответила:

— У меня на это нет времени. Пока все без перемен.

Трудно сочетать карьеру и личную жизнь.

— Но можно, если захотеть.

— Наверное, я не хочу… — Она всегда была с ним честна. — Наверное, я не хочу больше того, чем имею. Мне хватает моей пишущей машинки и стареньких халатов.

— Эл, это ужасно. Нельзя так себя растрачивать.

— Ничего не ужасно. Мне никогда не хотелось всей этой сентиментальной ерунды. О детях и думать не могу без содрогания.

— Почему?

Джону это казалось нелогичным. Он считал, что люди должны иметь детей, и сам на протяжении двадцати лет о них мечтал. Но сложилось так, что пока их у него не было.

— Они требуют слишком много внимания, слишком отвлекают. Мне пришлось бы отдавать всю себя. А я хочу отдавать себя книгам. Поэтому я была бы никуда не годной матерью. Я понимаю, что это безумство, но оно делает меня счастливой.

Джон рассмеялся:

— Ты всегда была чертовски откровенной. Знаешь, я хотел еще тебе сообщить, что познакомился с потрясающей женщиной в связи с этим делом. — Элоиза с интересом приподняла брови. — Она, правда, замужем за французским бароном и совершенно недосягаема, как принцесса из сказки.

— Однако, я думаю, это лучше, чем твоя балерина.

— Конечно. Но она далеко и принадлежит другому. Тебе бы она пришлась по душе. Она прелестна.

— В один прекрасный день ты найдешь себе подходящую женщину. Только держись подальше от «творческих личностей». Жены из них никудышные. По себе сужу!

Она грустно улыбнулась и наклонилась, чтобы поцеловать его на прощание.

— Не суди себя так строго. Мы оба были молоды.

— А ты был великолепен!

Элоиза поздоровалась со своим редактором, и они вместе вышли из ресторана. Джон пожелал ей успешной работы над новой книгой, посадил в такси, а сам пошел пешком обратно к себе в офис.

На работе его ждала приятная новость. Один из помощников нашел Абрамсов в Сан-Франциско.

Джон ликовал. Прежние попытки разыскать Дэвида Абрамса не увенчались успехом. В конце концов сыщики переключились на его жену, Ревекку, и это дало результат.

Оказалось, что Абрамсы уехали из Лос-Анджелеса в начале шестидесятых годов и направились в южные штаты, где принимали участие в маршах Мартина Лютера Кинга, забастовках и избирательных кампаниях. Они оказывали бесплатную юридическую помощь неграм в штатах Джорджия, Луизиана и Миссисипи, а затем в Билоксе открыли юридическую консультацию.

Оттуда супруги переехали в Атланту и лишь в 1981 году снова вернулись в Калифорнию, но Дэвид, после того как перенес серьезную операцию, вышел на пенсию. Ревекка же занялась в Сан-Франциско адвокатской практикой, специализируясь на защите женщин — участниц феминистского движения.

Помощник ничего не сказал Абрамсам о проводимом ими расследовании. Джон предупреждал, что сам с ними встретится, если Меган будет обнаружена.

Секретарша договорилась о встрече с Ревеккой Абрамс, и на следующий день Джону предстояло лететь в Калифорнию.

Все складывалось прекрасно. Саша по-прежнему была в гастрольном турне; можно было наконец осуществить кое-что, что он намеревался сделать все последние дни. Знал, что должен это сделать. Это было связано с тем, что он пытался объяснить Элоизе за ленчем, — с его навязчивыми мыслями.

Без нескольких минут четыре он ушел с работы и на такси поехал в телекомпанию, где при входе показал охраннику значок службы безопасности и полицейское удостоверение. Этого хватило, чтобы его пропустили внутрь.

Поднявшись в лифте наверх, Джон оказался в холле-приемной. Сняв трубку одного из внутренних телефонов, он набрал номер Хилари. Секретарша ответила, что у той совещание.

— В ее кабинете или наверху? — спросил Джон уверенным тоном, на что секретарша незамедлительно сообщила:

— Она у себя. С мистером Бейкером.

— А когда освободится — неизвестно?

— Она сказала, что уходит в пять тридцать.

— Спасибо.

Джон положил трубку. Секретарша не имела понятия, кто звонил, но решила, что это кто-то из руководства компании.

Хилари вышла ровно в пять пятнадцать. Джон сразу ее узнал, еще до того, как секретарша в приемной вежливо с ней попрощалась:

— До свидания, мисс Уокер.

Хилари на ходу молча ей кивнула. Больше она, казалось, никого в холле не замечала, в том числе и Джона, который последовал за ней в лифт.

Стоя рядом с ней в кабине, Джон едва сдерживал волнение. Он рассматривал каждую прядь ее блестящих черных волос, собранных в узел, видел хрупкие плечи, изящную шею, чувствовал свежий аромат ее духов.

Походка у Хилари была уверенная и размашистая; когда Джон случайно задел ее, выходя из лифта, она пронзила его взглядом своих зеленых глаз, которые словно говорили: «Не тронь меня! Не смей даже подходить!»

На Мэдисон-авеню Хилари не стала ожидать такси и села в автобус, на котором доехала до Семьдесят девятой улицы, затем прошла еще два квартала в северном направлении.

Когда она скрылась в здании, где два этажа были заняты медицинскими кабинетами, Джон решил, что она идет на прием к врачу. Он терпеливо подождал на улице, после чего продолжил слежку. От врача Хилари на такси отправилась в ресторан «Эйлен». Там ее ждала другая женщина. Джон сел за соседний столик, чтобы хоть частично услышать их разговор. Собеседница Хилари являлась известной ведущей телепрограмм; она выглядела очень расстроенной и однажды даже всплакнула, Хилари же была невозмутима и смотрела на коллегу грустно, но без сочувствия.

Когда дамы прощались на улице, Джон наконец вспомнил, что ведущую со скандалом уволили с телевидения, когда он был в Париже, а теперь она, видимо, либо просила у Хилари протекции, либо представляла свою версию всей этой получившей широкую огласку истории. Вероятно, она надеялась, что Хилари поможет ей восстановиться в Си-би-эй.

Но, судя по замкнутому выражению лица Хилари, неторопливо шедшей по центральным улицам, история этой дамы ее мало тронула. Она всего раз или два взглянула на витрины магазинов; несмотря на уверенный шаг, в ее движениях было столько женственности, что Джон буквально не мог оторвать от нее глаз.

В конце концов Хилари свернула на Семьдесят вторую улицу, к реке и комплексу старых кирпичных особняков, расположенных на краю небольшого парка.

Место было замечательное, однако Джону почему-то казалось, что она живет здесь одна. Хилари как бы окружала аура одиночества, отрешенности и неприступности.

Джон возвращался домой — его квартира была в нескольких кварталах отсюда — и испытывал ту же жалость к ней, как и тогда, когда просматривал папку с ее делом.

«Она живет так близко, — подумал он, — а все равно, кажется, обитает в своем собственном мирке, мирке, заполненном почти сплошь работой. Хотя, может, я и не вправе ее судить. Может, она все-таки счастлива, может, у нее есть друг, которого она сильно любит? Правда, обстоятельства ее прошлой и нынешней жизни говорят о том, что она одинока, не любит и не любима».

Когда Джон зашел к себе и зажег свет, его охватило непреодолимое желание позвонить ей, протянуть руку, стать ее другом, сказать, что Александра помнит… что не все еще потеряно… Однако, может быть, ей это совершенно не нужно?.. Как он и говорил за ленчем Элоизе, судьба сестер Уокер буквально не давала ему покоя.

Он попытался уснуть, но не смог — лишь ворочался с боку на бок и наконец, не придумав для себя лучшего занятия, зажег свет и позвонил Саше в Денвер. Она была у себя в номере — только что пришла с выступления и проклинала боль в ступнях.

— Я рад, что у тебя все по-старому, — рассмеялся Джон, ложась на спину и думая, не переборщил ли с критикой Саши в разговоре с бывшей женой.

С Сашей он пережил немало приятных минут; в эту ночь он особенно затосковал по ней.

— Хочешь, встретимся в Сан-Франциско?

— Когда?

— Я лечу туда завтра. И освобожусь через пару дней.

Когда вы заканчиваете гастроли в Денвере?

— Завтра. И отправляемся в Лос-Анджелес. В Сан-Франциско выступления отменены.

— Я могу приехать в Лос-Анджелес.

— Мне кажется, не стоит.

Наступило долгое молчание. Джон нахмурился:

— Почему?

— Это может огорчить кое-кого из нашей труппы, — сказала она неопределенно.

Джон медленно сел в кровати. Он привык к определенности в своих отношениях с женщинами.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

— Не знаю… Сейчас слишком поздно беседовать на эту тему.

В номере слышался мужской голос.

— Кто там у тебя: Доминик, Пьер или Петров?

— Это Иван, — сказала Саша раздраженным тоном. — Он сегодня растянул подколенное сухожилие и очень расстроен.

— Передай ему мои соболезнования. Но сначала объясни мне, что происходит. Знаешь ли, я не мальчик, чтобы меня водили за нос.

— Ты не понимаешь, как тяжело быть артистом балета, — простонала она в трубку.

Джон снова откинулся на подушки:

— Я же пытался это понять, черт подери. Чего именно я не понимаю?

— Артисты балета нуждаются друг в друге.

— А-а… Так вот где собака зарыта!.. И с Иваном как раз такой случай?

— Да нет же… То есть да… Но это не то, что ты думаешь.

— Откуда, черт возьми, ты знаешь, что я думаю? Ты настолько занята заботами о себе, своих ступнях, своей заднице, своих сухожилиях, что не заметила бы чужих мыслей, если бы они были написаны неоновыми буквами!

— Это несправедливо!

Саша вдруг расплакалась, а Джон впервые за многие месяцы воспринял это равнодушно. Внезапно один телефонный разговор поставил в их отношениях точку.

— Тем не менее, детка, это правда, — сказал он. — Я думаю, нам лучше раскланяться и сойти со сцены, прежде чем опустится занавес. Если я правильно прочел программу, четвертый акт только что закончился.

— Почему бы нам спокойно не поговорить, когда я вернусь?

— О чем? О твоих ступнях?.. Или о том, как артисты балета нуждаются друг в друге? Я не артист балета, Саша, я мужчина. У меня трудная работа, мне нужна женщина, которую я любил бы и которая меня любила бы, спутница жизни. К тому же и детей я хочу иметь. Ты видишь себя в роли матери?

— Нет… — По крайней мере, она была честна. Сама мысль о детях ее пугала. Саша и не помышляла о том, чтобы на целый год прервать выступления, после чего пришлось бы восстанавливать форму.

— Почему это так важно?

— Хотя бы потому, что мне сорок два года. Я не могу больше тратить время на подобные игры. Свою дань богемной среде я отдал. Теперь мне хочется чего-то другого.

— Вот это я и имела в виду… Ты не понимаешь, как тяжело быть артистом балета. Джон, дети — это совсем не важно.

— Но не для меня, малышка. Как и многие другие вещи, у которые ты не признаешь. Я тебе не нужен. Тебе никто не нужен. Скажи себе это честно.

Наступило долгое молчание. Джону вдруг захотелось закончить разговор. Все уже было сказано. Впрочем, запас слов был исчерпан уже давно, просто оба этого не замечали.

— До свидания, Саша… Не переживай. Увидимся, когда приедешь. Сходим вместе пообедать или чего-нибудь выпить.

Он знал, что Саша захочет забрать оставленные у него в квартире вещи, но она может сделать это и в его отсутствие.

— Так ты хочешь мне сказать, что все кончено? Она, похоже, была шокирована. В отдалении снова раздался мужской голос.

«Интересно, — подумал Джон, — они так и живут в номере вдвоем? Хотя какое мне теперь дело!»

— Думаю, что да.

— И поэтому ты мне позвонил?

— Нет. Просто так получилось. Наверное, пришло время.

— У тебя появился кто-то другой? Джон улыбнулся:

— Да нет…

Забавно, но у него появилось целых три женщины, которых он искал, которые днем и ночью занимали его ум и сердце, но не в том смысле, какой вкладывала в свои слова Саша.

— В общем-то никого… Не переживай, Саша. Он тихо положил трубку и погасил свет. Засыпал он с улыбкой, впервые за многие месяцы чувствуя себя свободным. Он был рад, что позвонил ей. Наконец все это кончилось.

Часть IV

МЕГАН

Глава 24

Полет был неутомительным. Джон прибыл в Сан-Франциско в два часа дня местного времени, а встреча с Ревеккой была назначена на четыре.

Ее офис размещался в старом викторианском здании, окруженном ветхими домами. Однако Джон был приятно удивлен, когда внутри помещения оказались ухоженными, хорошо оформленными, уставленными цветами.

Ревекка Абрамс, женщина шестидесяти с небольшим лет, выглядела довольно привлекательно, хотя и немного странно. Ее седеющие волосы были заплетены в косу, а одежда — джинсы и накрахмаленная белая блузка — скорее годились для молодежи, так же как и красные матерчатые тапочки. В общем, она производила впечатление интеллигентной, ухоженной пожилой хиппи.

Встретив Джона теплой улыбкой, она пригласила его в кабинет.

— Вы не похожи на большинство наших клиентов, мистер Чепмен. Хотите кофе или чаю? У нас дюжина разновидностей травяного чая.

Ревекка снова улыбнулась, указывая на маленькую, залитую солнцем кухню, смежную с кабинетом.

Джон покачал головой. Ему ужасно не хотелось ее огорчать, но, увы, такова была его миссия.

— Я здесь по личному вопросу, миссис Абрамс. Я уже довольно долго разыскиваю вас и вашего мужа. Не так легко оказалось вас найти. Я располагал только вашим нью-йоркским адресом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

Ревекка Абрамс, не переставая улыбаться, опустилась в кресло. Она многие годы занималась йогой и изучала восточную философию и научилась прекрасно владеть собой.

— Да, мы довольно часто переезжали с места на место. Много лет провели на Юге и вернулись сюда, когда муж заболел. Шесть с половиной лет назад он перенес операцию на сердце, и мы решили, что пора ему отдохнуть и порадоваться жизни. Поэтому теперь я практикую одна, а точнее, с группой коллег-женщин. Но это несколько иная практика, чем была у нас с Дэвидом. Мы занимаемся случаями дискриминации и нарушения гражданских прав. В этом у меня многолетний опыт.

— А ваш муж?

— Он два раза в неделю читает лекции в колледже и занимается садом. Дел у него полно, но все такие, которые ему нравятся.

— А ваша дочь?

Джон затаил дыхание, ожидая ее ответа.

— У нее все хорошо. Она по-прежнему живет в Кентукки. А откуда вам знакома наша семья?

Она слегка сдвинула брови, но больше никак не выразила своего беспокойства.

— Она мне знакома только косвенно. Я тоже адвокат и заведую фирмой «Чепмен и К»" в Нью-Йорке. В отличие от вас, я никогда не испытывал горячей любви к юриспруденции, много лет назад увлекся следственной работой и этим занимаюсь поныне. В данном случае моим клиентом является Артур Паттерсон. Не знаю, помните ли вы этого человека, но он помог вам в удочерении Меган в пятьдесят восьмом году. Думаю, теперь вы вспомнили.

Ревекка кивнула; улыбка исчезла с ее лица.

— А что случилось? Почему мы понадобились мистеру Паттерсону?

Теперь она казалась испуганной, словно Артур все еще мог забрать у них Меган. Собственно, она всегда именно этого и боялась.

— Все просто, миссис Абрамс. Артур Паттерсон умирает. И хочет знать, что у сестер Уокер все благополучно, что они счастливы и ни в чем не нуждаются. Еще он перед смертью надеется хоть раз увидеть их снова вместе, хочет заново познакомить сестер.

— Теперь? — ужаснулась Ревекка. — Спустя тридцать лет? А может, они совсем не хотят знакомиться?

Ревекка забыла о своей обычной безмятежности, у нес был такой вид, словно она готова вышвырнуть посетителя из своего кабинета.

— Ему кажется, что для них это может иметь значение. Но я понимаю ваши чувства. Тридцать лет — очень большой срок.

Ревекка в недоумении покачала головой:

— В свое время мы сказали мистеру Паттерсону, что не хотим дальнейших контактов ни с ним самим, ни с остальными девочками. В основном поэтому мы и переехали из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Я не думаю, что по отношению к Меган правильно было бы сейчас ворошить ее прошлое.

— А может, предоставить этот выбор ей? Вы сказали, что она в Кентукки?

— Да, в Аппалачах. Заканчивает там ординатуру. Она врач-акушер.

Ревекка сообщила это с гордостью, в то же время с открытой враждебностью глядя на Джона.

— Можно с ней переговорить?

Для него это была формальность, но Ревекка неожиданно восприняла происходящее как оскорбление. Она чуть не подпрыгнула от возмущения.

— Нет, нельзя, мистер Чепмен! Неужели вы думаете, что мы по прошествии стольких лет захотим причинить Меган такую боль? Вам известны обстоятельства смерти ее родителей?

— Да. А Меган они известны?

— Конечно, нет. Скажу вам прямо, мистер Чепмен, об этом не может быть и речи. Меган не знает, что была удочерена.

У Джона замерло сердце. «Как они могли не сказать ей? — думал он. — Такие борцы за свободу личности, вольнодумцы, и не сказали об удочерении! Это сильно осложняет дело».

— У вас есть другие дети, миссис Абрамс?

— Нет. Меган наш единственный ребенок, мы взяли ее малюткой и не считали нужным ставить ее в известность, что она нам не родная, когда девочка подросла.

— Не пожелали бы вы сейчас это сделать?

Он заглянул ей в глаза и испугался их выражения. Ревекка Абрамс явно не собиралась облегчать ему задачу.

Но по крайней мере он теперь знал, где находится Меган. В случае чего можно будет разыскать ее в Кентукки. Как бы это ни было жестоко, она имеет право знать о существовании сестер.

После долгого колебания Ревекка сказала:

— Не знаю, мистер Чепмен. Думаю, что нет. Мне надо обсудить это с мужем, а прежде с его врачом. Дэвид нездоров, я не хочу его расстраивать.

— Понимаю. Вы дадите мне знать через день или два? Я остановился в гостинице «Марк Хопкинс».

— Я дам вам знать, когда смогу это сделать… — Она встала, давая понять, что беседа окончена, и имела при этом такой официальный вид, как будто на ней был синий костюм в полоску. — Может, вы пока вернетесь в Нью-Йорк?

— Я лучше подожду здесь, на случай, если ваш муж захочет со мной увидеться.

— Я вам сообщу.

Она подала ему руку на прощание, но смотрела при этом холодно. Проводив Джона до двери, Ревекка вернулась за свой письменный стол, уронила голову на руки и заплакала.

Прошло тридцать лет, а они все еще пытались отнять у нее ребенка, хотели пробудить у Меган интерес к вещам, о которых она никогда не знала, познакомить с родственниками, по которым она никогда не тосковала.

Это было несправедливо после всего, что они с Дэвидом для нее сделали, принимая во внимание огромную любовь, которую к ней питали.

В тот же вечер Ревекка зашла к врачу, который счел, что состояние Дэвида позволяет сообщить ему о визите Чепмена.

Но она целых два дня собиралась с духом, пока наконец не рассказала все мужу, горько при этом плача в его объятиях, изливая все свои страхи. Дэвид гладил ее седые волосы, прижимал к себе и шептал ласковые слова утешения.

— Никто не собирается отбирать у нас Мег, дорогая. Это невозможно.

Дэвиду было жаль супругу. Когда Меган была маленькой, Ревекка боялась того же. Она всегда хотела, чтобы Меган принадлежала только им, и больше никому.

— А вдруг она захочет знать все о своих настоящих родителях?

— Что ж, мы ей расскажем.

— А если она после этого станет к нам иначе относиться?

— Это невозможно, Векки. С какой стати? Она нас любит. Мы ее полноправные родители. Меган никогда не станет этого отрицать. Но это не значит, что она не захочет познакомиться со своими сестрами. Если бы мне завтра кто-то сказал, что у меня было две сестры, которых я не знаю, я тоже захотел бы их повидать, но от этого не стал бы меньше любить тебя или Меган.

Однако страх Ревекки не проходил, и они проговорили до поздней ночи. Дэвид считал, что они обязаны сказать Меган, Ревекка же — что тайну следует сохранить. Обсуждение проблемы заняло у супругов Абрамсов весь следующий день.

Когда они наконец позвонили, Джон облегченно вздохнул. Он уже извелся в своем гостиничном номере, но не хотел уезжать, не зная результата, и не хотел торопить Абрамсов.

Ревекка пригласила его приехать вечером к ним домой. Втроем они долго говорили о том, как трудно по прошествии стольких лет сообщить Меган, что она была удочерена. Ревекка еще была полна опасений, но Дэвид был тверд и поддерживал Джона.

Он только попросил предоставить им возможность самим поговорить с Меган, причем не по телефону, а непосредственно.

Через две недели она должна была приехать в короткий отпуск, тогда бы и представилась возможность для разговора. Абрамсы обещали сразу после этого позвонить ему в Нью-Йорк.

Затем могли бы состояться и беседа Джона с Меган, и определение даты встречи, которой так хотел Артур Паттерсон.

Джону ничего не оставалось, как принять эти условия; впрочем, он сам желал наилучшего для Меган и ее приемных родителей варианта.

К выходным Джон вернулся в Нью-Йорк и сразу позвонил Артуру домой. Дела у того были совсем плохи, Джон знал, что он уже не ходит на работу.

Артур неохотно согласился две недели подождать звонка Абрамсов и выразил надежду, что успеет завершить свою миссию.

— Что еще осталось сделать? — поинтересовался он у Джона.

— Дождаться от них известия. После чего я обговорю с Меган и ее сестрами дату встречи. Александра готова прибыть по первому звонку. Надо еще побеседовать с Хилари, но я это сделаю в последнюю минуту… — Он инстинктивно чувствовал, что чем позже такая беседа состоится, тем больше вероятность участия Хилари во встрече сестер. — Таким образом, у нас в запасе дне недели. Я вам сообщу, если что-то появится раньше.

— Спасибо, Джоя, — поблагодарил Артур и неожиданно добавил:

— Ты хорошо поработал. Я изумлен, что ты их разыскал.

— Я тоже, — улыбнулся Джон на своем конце провода и подумал: «Через пару недель они опять будут вместе, и моя работа закончится…»

Отчасти он сожалел об этом, отчасти же чувствовал облегчение. Он вспомнил слова Элоизы, сказанные за ленчем: «Надо закончить работу… и все уйдет».

Глава 25

Абрамсы позвонили через две с половиной недели. По напряжению в голосе Дэвида Джон понял, как нелегко им было говорить с дочерью.

— Меган восприняла это как надо… — Дэвид осекся. — Мы ею очень гордимся… всегда гордились. — И продолжил уже более спокойно:

— Она сказала, что сама позвонит вам, когда вернется в Кентукки, если вы хотите поговорить с ней.

— А нельзя ли побеседовать с Меган прямо сейчас? — осторожно поинтересовался Джон.

Дэвид с кем-то посовещался, и в трубке раздался голос, который Джон сразу узнал. У Меган были те же интонации, что у Александры, тот же тембр, такой же смех, не было только французского акцента.

— Мистер Чепмен?

— Да.

— Для меня все это так неожиданно…

— Я очень сожалею, что так резко вмешался в вашу жизнь. Поверьте.

— Ничего не поделаешь. Как я понимаю, вы хотели со мной поговорить?

— Да. Я надеялся встретиться с вами в Кентукки незадолго до вашего свидания с сестрами. Кстати, когда вы могли бы приехать в Коннектикут?

— Пока не могу сказать. Мой график дежурств в больнице выяснится только после моего возвращения. Если хотите, я вам тогда позвоню.

— Буду вам очень признателен.

Меган действительно позвонила именно в назначенный день. Джон задавался вопросом, значит ли это, что она жаждет встречи с сестрами, или она просто очень обязательный человек.

Она сообщила, что будет свободна для беседы с ним в ближайшее воскресенье, с часу до пяти, а в Коннектикут сможет приехать на два дня не раньше чем через три недели.

Джон, слушая ее, нахмурился: Артур мог так долго не протянуть. Своими опасениями он поделился с Меган.

— Я попробую поменяться с кем-нибудь из наших врачей, но срок удастся приблизить не более чем на несколько дней. У нас жуткая нехватка персонала, а проблем сами увидите сколько.

— Но через три недели вы смогли бы?

— Да. Если только не будет чего-то экстренного, но этого никогда предусмотреть нельзя.

— Понятно.

Для молодой тридцатилетней женщины Меган была очень деловой и твердой в решениях, и хотя голос у нее был таким же, как у сестер, она, похоже, сильно от них отличалась.

Впрочем, она поставила перед собой иные цели и воспитывалась в других традициях и другой системе ценностей, чем Хилари и Александра. Меган посвятила себя помощи обездоленным и войне с бедностью. Александра об этом, конечно, никогда даже и не думала, а Хилари была слишком занята вопросом собственного выживания, чтобы вдаваться в проблемы окружающих. Удивительно, насколько разными были сестры Уокер…

Джон пообещал прилететь в Кентукки в ближайшую субботу и согласовал с Меган дату «семейного съезда» — первое сентября, которую сразу же сообщил Артуру.

Утром он позвонил Александре в Кап-Ферра. Слышимость была поначалу плохая, но потом наладилась.

— Уже? — Александра была в восторге. — Ты нашел их обеих? Удивительно! А где была Меган?

Джон улыбнулся. Александра уже говорила о младшей сестре так, словно никогда ее не теряла, словно та просто уезжала на длительные каникулы.

— Она работает врачом в Кентукки.

— Боже ты мой! А Хилари в порядке?

— Да, я ее видел.

— Она согласилась приехать первого сентября? Александра затаила дыхание в ожидании ответа, но он ее разочаровал. Джон Хилари еще не звонил.

— Я не хочу давать ей слишком много времени на размышление. Я ей позвоню примерно через неделю.

— А если она куда-нибудь уедет?

— Не беспокойся, я ее найду.

Оба рассмеялись и простились. Александра тут же позвонила матери, которая, как всегда, остановилась в Кап-д'Антиб, в «Отель дю Кап». Анри наконец смягчился в вопросе контактов тещи с Александрой и девочками.

— Маман?

— Да, дорогая, что случилось?

Голос у Александры был очень взволнованный.

— Он нашел их обеих.

— Кого?.. — не поняла Маргарет. Она только что встала и сидела за чашкой кофе с «Геральд трибюн». — О чем ты?

— О моих сестрах! Чепмен нашел их обеих! Александра ликовала. У Маргарет же кровь похолодела в жилах. Она в душе надеялась, что поиски Джона закончатся безрезультатно.

— Очень хорошо! — Маргарет постаралась скрыть свою тревогу. — Как у них дела?

— Младшая — врач, а старшая, Хилари, работает в Нью-Йорке, на телевидении.

— А ты баронесса. Замечательная троица! Им бы надо снять о вас фильм.

Маргарет по обыкновению шутила, но Александра чувствовала, что ей отнюдь не весело.

— Не огорчайся, мама. Наши отношения не изменятся. Пожалуйста, знай это.

Однако у Маргарет такой уверенности не было. Она опасалась примерно того же, что и Ревекка Абрамс.

— Когда ты с ними встречаешься?

— Первого сентября, в Коннектикуте. Чепмен мне только что звонил.

— А что ты скажешь Анри?

— Еще не знаю. Я думала, может, скажу ему, что лечу с тобой… или, скажем, по твоим делам.

— Он этому не поверит.

— Да. Но я не могу сказать ему правду. Что-нибудь придумаю.

Они еще немного поговорили и распрощались. Через пять минут Маргарет позвонила дочери и заявила:

— Я лечу с тобой.

— Как?! Маман… Не стоит…

— Почему?

Маргарет считала свою идею великолепной. Помимо обеспечения Александре необходимого алиби, она хотела находиться неподалеку. От этой встречи можно было ожидать чего угодно.

— Для тебя это очень хлопотно. Ты же даже не собиралась до конца сентября возвращаться в Париж, говорила мне, что на несколько недель поедешь в Рим.

— Ну и что? Я могу поехать в Рим в октябре. Или на обратном пути из Нью-Йорка. Я там хотела только навестить мою подругу Маризу и купить себе приличные туфли. Но гораздо охотнее полетела бы с тобой в Нью-Йорк… если ты меня возьмешь.

— Конечно, мамочка…

У Александры на глазах выступили слезы. Она понимала опасения матери, но считала их совершенно необоснованными. Никто: ни кровный родственник, ни муж, ни подруга — не мог заменить ее.

— Ну конечно. Я с удовольствием полечу с тобой. Просто я не хотела тебя в это впутывать.

— Не говори глупости. Если я останусь здесь, то превращусь в клубок нервов.

Тут Маргарет посетила совершенно шальная идея, однако ей самой она понравилась:

— А давай возьмем с собой Аксель и Мари-Луизу? Александра просияла. Ей не хотелось расставаться с дочерьми даже на несколько дней. Да и Анри, возможно, благосклоннее будет смотреть на такой семейный вояж.

— Гениальная мысль. Вы втроем можете остаться в Нью-Йорке, пока я буду в Коннектикуте, а потом мы все развлечемся перед возвращением в Париж. Занятия в школе начинаются только с одиннадцатого.

— Великолепно. Я сегодня же позвоню в «Пьер» и забронирую номер. А ты позвони в авиакомпанию. Когда мы прибудем в Нью-Йорк?

— Первое — это пятница… Может, вылетим в четверг, тридцать первого августа?

— Отлично. Заказываем гостиницу на десять суток. Если захочешь вернуться раньше, всегда можно аннулировать.

— Маман… — у Александры к горлу подступил комок — так она была растрогана. — Любимая моя…

— Все будет хорошо, дорогая. Не сомневайся в этом. Впервые с момента появления Джона Чепмена на рю де йаренн она на самом деле так думала.

Еще в течение недели Александра мужу ничего не говорила. Наконец в один из вечеров, когда они устроились в шезлонгах на террасе, как бы между прочим сообщила:

— Мама хочет, чтобы я слетала с ней в Нью-Йорк в конце лета.

Анри сердито взглянул на супругу. Он не переставал сердиться на нее за провинность, допущенную перед отъездом из Парижа. Хотя эта тема больше никогда не обсуждалась, Александра знала, что Анри ей ничего не простил.

— Что у нее опять стряслось?

— Ничего. Просто у нее в Нью-Йорке дела, связанные с какими-то семейными капиталовложениями. Она попросила меня составить ей компанию. Может быть, я полечу вместе с ней и возьму девочек.

— Это смешно. Что делать в Нью-Йорке в августе? Анри подозревал, что его ожидает какой-то подвох.

— Речь идет о самом конце месяца. Да и для девочек это будет какое-то разнообразие.

— Абсурд. Вы можете слетать в Нью-Йорк в любое другое время, например зимой, без детей.

От его резкого тона у Александры по спине пробежал озноб. Но ее решение было непреклонным, хотя обычно она легко уступала мужу.

— Нет, Анри. Я полечу сейчас. С мамой. И с детьми. Он сел в шезлонге и гневно уставился на нее.

— Ты вдруг стала что-то чересчур независимой, Александра! Позволь тебе напомнить, что здесь я принимаю решения и за тебя, и за детей!

Анри выразился слишком резко, но это была правда, во всяком случае, до недавних пор. Однако визит в Париж Джона Чепмена положил начало значительным переменам в сознании Александры.

— Я думаю, что не стоит ради этого так волноваться, Анри. Я собираюсь принять приглашение матери.

— А если я запрещу тебе лететь туда?

Его лицо побагровело от ярости.

— Я все равно должна буду полететь. Мама просила ее сопровождать.

— Твоя мама не инвалид. Я сам ей позвоню и скажу, что ты остаешься здесь.

На этот раз Александра не собиралась сдаваться. Она говорила спокойно, но твердо:

— Я не хотела бы спорить с тобой, но должна лететь в Нью-Йорк с моей мамой.

— Почему? Объясни мне. Приведи хоть одну вескую причину.

— Слишком сложно это объяснить. Это семейные дела.

— Александра, ты лжешь!

Он был прав, но у Александры не было выбора; Правда была слишком страшной, чтобы Анри мог ее знать.

— Пожалуйста, не говори так. Я улечу ненадолго. Всего на несколько дней.

— Но почему, черт подери? Почему? Он стукнул кулаком по стеклянному столу так, что Александра вздрогнула.

— Анри, пожалуйста, ты ведешь себя неразумно… Александра опасалась, что муж, которому она привыкла подчиняться, вынудит ее все рассказать.

— Моя мама собирается навестить своих родственников и хочет взять меня с собой. В этом же нет ничего предосудительного.

— В этом предосудительно то, что ты поступаешь против моей воли.

— Но в соответствии со своей.

— Ты не можешь самостоятельно принимать такого рода решения. Ты замужняя женщина.

— Однако я не рабыня. Ты не можешь все за меня решать, ей-богу. Сейчас двадцатый век, а не средневековье.

— Но и ты не феминистка, между прочим, чтобы делать все, что тебе вздумается. А если желаешь таковой быть, моя крыша не послужит тебе кровом. Пожалуйста, имей это в виду, прежде чем начнешь собираться в дорогу.

— Это смешно. Ты ведешь себя так, словно я совершила преступление.

— Совсем нет. Но я решаю, что тебе делать и когда. Так было на протяжении четырнадцати лет, и я не вижу причин это менять.

— А если я их вижу? — спросила она зловеще. Впервые в жизни его обращение до глубины души оскорбило Александру. Она знала, что Анри добрый и порядочный человек. Но он так переделывал на свой лад ее жизнь, что Александру она перестала радовать.

— Попытки добиться подобной независимости будут для тебя чреваты большими неприятностями, предупреждаю.

— А я тебе говорю так вежливо, как только могу, что тридцать первого августа лечу с моей мамой в Нью-Йорк.

— Мы это еще посмотрим. Даже если ты решишься лететь, моих дочерей ты с собой не возьмешь! Тебе ясно?

Разговор превратился в пробу сил, и Александра вдруг возненавидела супруга за это. Для полноты картины ему не хватало только кнута.

— Значит, они здесь тоже узницы?

— Ты себя считаешь таковой?

— В последнее время да. С тех пор как ты отправил меня сюда в качестве наказания за грех, которого я не совершила. Ты все лето обращаешься со мной как с преступницей'.

— Наверное, тебя мучает чувство вины, раз ты так это воспринимаешь, дорогая моя.

— За мной нет никакой вины. И я не собираюсь чувствовать себя виноватой из-за поездки с матерью на ее родину, как не собираюсь расшаркиваться и упрашивать тебя — мне это не нужно. Я взрослая женщина и могу действовать по собственному разумению.

— А-а, молодая баронесса расправляет крылышки! Не хочешь ли ты сказать, что не нуждаешься в моем иждивении, поскольку сама имеешь достаточные доходы?

— Я бы такого никогда не сказала, Анри. Александру потрясло его злорадство. Анри же был взбешен неуступчивостью супруги.

— Вот и хорошо, моя дорогая. В любом случае я решил. Ты никуда не полетишь.

Она посмотрела на него с отчаянием и покачала головой. Анри не понимал, что выбрал ошибочную тактику. Ничто не могло остановить Александру. Даже муж.

Глава 26

Штат Кентукки показался Джону Чепмену другой планетой. Сначала он летел с двумя пересадками, потом на встретившем его джипе три часа трясся по ухабистым горным дорогам, пока наконец не очутился в мотеле; там ему предоставили отдельный номер, но с туалетом на улице.

Вечером Джон сидел у себя, вслушивался в уханье сов, другие звуки, которых никогда прежде не слышал, и задавался вопросом, как выглядит Меган. Ему предстояло встретиться с ней на следующий день.

Спал он чутко, рано проснулся и отправился в единственный в городке ресторан, где взял на завтрак яичницу, овсянку и чашку очень скверного кофе.

Джип приехал за ним после ленча. Шестнадцатилетний беззубый водитель отвез Джона в больницу, расположенную высоко в горах, в окружении вековых сосен. Им попадались по пути лачуги местных жителей, вблизи которых носились толпы детей, босых и в лохмотьях, и своры шелудивых дворняжек, рыскающих в надежде найти какие-нибудь объедки.

Трудно было представить, что этот забытый богом поселок находился всего в нескольких часах пути от Нью-Йорка, Вашингтона или Атланты. Бедность здесь царила ужасающая. Молодые парни от тяжелой работы, плохого питания и болезней напоминали согбенных стариков. Молодые женщины не имели зубов, а их волосы были жидкими и слабыми. У детей от недостатка пищи были вздуты животы.

Джон удивлялся, как Меган может здесь работать. В больницу он заходил, готовый увидеть там все, что угодно.

Амбулатория находилась сзади здания. Приема ожидали, терпеливо сидя на скамейках, около двадцати-тридцати женщин, окруженных орущей детворой и снова беременных, причем в некоторых случаях восьмым или девятым ребенком, несмотря на молодой возраст. Зрелище было удивительное.

Прием вела симпатичная девушка с ярко-рыжими, заплетенными в косички волосами, одетая в джинсы, обутая в грубые туристические ботинки. Когда она вышла навстречу Джону из-за стола, у того не было сомнений, что это Меган — так она была похожа на Александру.

— Здравствуйте, доктор.

Меган улыбнулась и проводила его в соседний кабинет, где они могли спокойно поговорить.

Джон показал ей папку с собранными материалами, которую прежде показывал Александре, рассказал о ней, сообщил, что срок встречи — первое сентября — остается в силе.

— Вы сможете приехать? — спросил он обеспокоенно. Меган с улыбкой подтвердила. Манерой поведения она немного напоминала Ревекку.

— Смогу. Если удастся вырваться от них. Она махнула в сторону приемной.

— Это ужасное зрелище.

— Я знаю, — с серьезным видом кивнула она. — Поэтому я сюда и приехала. Им требуется помощь: продовольственная, медицинская… Учителей здесь тоже не хватает. Трудно себе представить, что у нас в стране существует такое.

Джон кивнул, соглашаясь и одновременно восхищаясь тем, что Меган старается как-то помочь этим людям.

Меган снова задумчиво просмотрела папку и задала несколько вопросов о своих родителях. Как и Александру, ее интересовало, почему Сэм убил Соланж и что случилось с остальными сестрами. Материалы, касающиеся Хилари, опечалили ее. Под конец рассказа Джона об Александре она улыбнулась:

— Ее жизнь в сравнении с моей — небо и земля, правда? Французская баронесса… Как это далеко от Кентукки, мистер Чепмен!

Она произнесла это, растягивая слова на местный манер, и оба рассмеялись. Меган все же была полна желания повидать сестер, несмотря на их столь разные судьбы.

— Знаете, моя мама очень опасается этой встречи.

— Я это почувствовал, когда был в Сан-Франциско. Ваш отец пытался ее успокоить.

— Я думаю, всех приемных родителей страшит, когда их ребенок проявляет интерес к родной семье. Я знаю такие случаи. Но моя мама напрасно расстраивается…

Меган непринужденно улыбнулась. Она, как и люди, воспитавшие ее, точно знала, кем является, к чему стремится и ради чего. Дэвид и Ревекка тоже жили в соответствии со своими принципами, именно такие родители ей и были нужны: порядочные, интеллигентные, цельные, человеколюбивые и преданные своему делу. Меган это прекрасно понимала.

— Все будет хорошо. Я обещала позвонить ей по окончании нашей встречи. Насколько я знаю своих родителей, думаю, что они затем приедут навестить меня.

Оба рассмеялись. Джон не мог отвести взгляда от глаз Меган. Они были полны света, жизни и радости. Эта девушка любила свое дело, жила им. Приятно было просто находиться с ней рядом. Она так отличалась от эгоисток типа Саши. Меган думала только о нуждах окружающих ее людей.

Разговор пришлось прервать, потому что Меган срочно вызвали к пациентке.

Вернулась она через два часа, извиняясь за задержку..

— Вот так выглядит мое «свободное время». Иначе не бывает, поэтому я слишком от больницы не отдаляюсь.

Затем она пригласила Джона к себе на ужин. Меган жила в маленьком домике, обставленном простой мебелью и украшенном лоскутными ковриками, купленными у пациенток.

Она приготовила тушеное мясо, и они славно и непринужденно поболтали о ее юности, родителях и многих других вещах. Было очевидно, что Меган горячо любит своих родителей и благодарна им за все, что они для нее сделали, но в то же время ее интересовала семья, в которой она родилась.

— Как ни странно, это меня очень волнует… Улыбчивая, она выглядела совсем молодо, как студентка. Джон засмеялся и похлопал ее по руке. Из всех трех сестер Меган производила впечатление самой спокойной, уверенной в себе и счастливой. Она делала именно то, что хотела.

После ужина Меган на подаренном ей отцом джипе отвезла Джона в гостиницу. Он с удовольствием проговорил бы с ней еще несколько часов, но было уже поздно, и Меган надо было возвращаться. В полпятого утра она заступала на дежурство.

— Мы увидимся с вами первого сентября в Коннектикуте? — поинтересовалась она. Джон улыбнулся:

— Да, я там буду. Хотя бы ненадолго. Я обещал мистеру Паттерсону, что встречу вас всех и помогу вам познакомиться.

— Тогда до скорого.

Меган помахала и уехала, а Джон стоял, долго смотрел ей вслед и жалел, что не может остаться с ней здесь, в горах, навсегда.

Часть V

ВСТРЕЧА

Глава 27

Александра уже упаковала свои вещи и собиралась приняться за вещи дочерей, когда Анри, столкнувшись с ней в прихожей, схватил ее за руку:

— Я думал, что ты меня поняла. Я же сказал тебе, что ты останешься дома.

— Анри, я должна лететь.

Она не хотела скандалить С ним из-за этого. Ей надо было лететь, и он не в силах был теперь ее остановить.

Анри последовал за супругой в их спальню, где на кровати лежали раскрытые чемоданы, и, с трудом сдерживая бешенство, произнес:

— Почему ты так на этом настаиваешь? Он инстинктивно чувствовал, что тут замешан мужчина. Иной причины быть не могло.

— Потому что для меня это очень важно.

— Ты мне ничего не объяснила. Почему поездка с матерью в Нью-Йорк так для тебя важна? Не соблаговолишь ли ты объяснить это?

Глаза Александры наполнились слезами. Анри все лето был с ней неласков и теперь осложнял и без того трудную ситуацию.

— Я в самом деле не могу этого объяснить. Это касается событий далекого прошлого.

— В них замешан мужчина?

Анри осуждающе посмотрел на жену. Александре он вдруг показался очень постаревшим. «Наверное, Анри боится, — подумала она, — что я увлеклась более молодым мужчиной».

Ей стало жаль его, и, потеряв на мгновение бдительность, Александра покачала головой:

— Ты зря меня подозреваешь, мужчина здесь ни при чем. Это связано с моими родителями.

Хотя Александра говорила правду, она не имела в виду графа и графиню де Борне.

— Но о чем именно идет речь? Изволь мне объяснить. Вдруг Александра, словно больше была не в силах ему противостоять, опустилась в кресло и расплакалась. Однако Анри к ней не подошел и не стал ее успокаивать. По его мнению, она обязана была дать разъяснения.

— Я не могу… это очень трудно сделать… Я сама узнала об этом недавно.

Александра подняла на него полные тревоги глаза, и Анри вдруг понял, что дело тут гораздо серьезнее, что два месяца, назад произошло совсем не то, о чем он думал, когда наказывал жену за «проступки». Чувство вины на мгновение кольнуло его. Стоя у окна, он ждал продолжения.

— Моя мама… мои родители… они должны были тебе это сказать… Я должна была тебе это сказать, но я почти ничего не помнила и, наверное, внушила себе, что это не важно… А теперь думаю иначе…

Анри никак не мог понять, о чем она говорит. Александра перевела дыхание и наконец решилась:

— Анри, я была удочерена.

Он в изумлении уставился на нее:

— Ты была удочерена? Почему же мне никто не сказал? Твой отец об этом ни словом не обмолвился.

Александра продолжала. Она собиралась рассказать мужу все, чего бы это ей ни стоило:

— А до того я была уже удочерена. Мамой и ее первым мужем.

Александра ждала, пока смысл ее слов дойдет до супруга. Анри, побледнев, медленно опустился на кровать.

— Ты серьезно? Выходит, ты не родная дочь Маргарет и Пьера де Борне?..

Это было все равно, как если бы кто-то сказал ему, что картина Ренуара, за которую он заплатил пять миллионов долларов, фальшивая. Его прелестная, безукоризненно воспитанная жена оказалась не потомственной графиней, а неизвестно кем.

Александра кивнула. Она сама была потрясена, когда узнала об этом от Маргарет, и предполагала, насколько ошеломлен будет Анри.

— И Маргарет вообще не является твоей матерью? — прошептал он.

— Нет.

Анри хмыкнул:

— Подумать только, а я столько раз расстраивался, что ты или дети слишком похожи на нее. Тогда кто были твои родители? Ты хоть знаешь?

Она может быть кем угодно… девчонкой с улицы… с самого дна… без роду без племени…

От самой мысли об этом ему становилось дурно. В течение десяти веков его род тщательно следил за чистотой крови, а он женился неизвестно на ком.

— Я узнала об этом два месяца назад. Но я хотела поберечь тебя и держала эту новость в секрете. Больше скрывать мне нечего.

Однако Анри ее слова не успокоили. Он гневно поглядывал на нее, шагая вперед-назад по комнате.

— По мне, уж лучше бы это был мужчина…

— Извини, что я так тебя разочаровала, — грустно произнесла Александра.

В глубине души она надеялась, что Анри не придаст этому столь большого значения, примет ее такой, какова она есть. Но вопросы происхождения были слишком важны для ее супруга, чтобы он мог великодушно отнестись к подобному сюрпризу. И Александра в этом убедилась. Ее надежды не сбылись.

— А твои родители? Кто они? Те, настоящие?.. Александра для храбрости вздохнула поглубже и сказала:

— Моя мама была француженка, я только знаю, что ее звали Соланж Бертран, она была «простолюдинка», как ты бы сказал. Мой отец познакомился с ней, когда освободил Париж в составе союзнических войск. Отец мой был известным актером, его звали Сэм Уокер. Говорят, они были очень любящей парой. У них родились три дочки, средняя из них — я. А потом…

Слова застревали у нее в горле, но все равно, произнося их, Александра чувствовала большое облегчение.

— В приступе бешенства он убил маму. Состоялся процесс, его осудили, и отец покончил с собой в тюремной камере, оставив меня и сестренок без средств и круглыми сиротами. Несколько месяцев мы прожили у тетки, а потом один адвокат, друг семьи, двух из нас отдал на удочерение. Мне очень повезло, что я попала к Маргарет Горам и ее первому мужу, юристу Джорджу Гораму. Тогда мне было пять лет, но я его совершенно не помню, как и смерти родителей. Примерно полгода спустя Джордж Горам умер, и моя мама… то есть Маргарет… поехала во Францию поправить свое здоровье и познакомилась с моим папой… Пьером… Остальное ты в основном знаешь. Женившись на маме, он сразу же удочерил меня, и мы жили очень счастливо. Затем появился ты, Анри.

Александра попыталась улыбнуться, но улыбка замерла у нее на губах при виде искаженного гневом лица мужа.

— Что за миленькая история! — Анри смотрел на жену с откровенным презрением. — Как ты смела обманывать меня на протяжении всех этих лет? Даже если ты, как говоришь, забыла, твоя мать, несомненно, обо всем помнила. А твой папаша?.. Bande de salopards!.. Я мог бы подать на развод и выдвинуть против тебя обвинение в мошенничестве и нанесении мне ущерба!

— Под термином «ущерб» ты имеешь в виду своих дочерей, Анри? Ведь я действительно не имела понятия… Правда…

Слезы текли по ее щекам и капали на желтую шелковую блузку. Александра искала в глазах мужа хоть каплю снисхождения, но не находила.

— Всю эту мистификацию я считаю постыдной! А вояж в Нью-Йорк? Ради чего он совершается? Чтобы возложить цветы на могилы твоих родителей?

— Адвокат, который отдал нас на удочерение, был лучшим другом моих родителей. Сейчас он при смерти. Он потратил месяцы на то, чтобы установить местонахождение моих сестер, и хочет организовать нашу встречу, поскольку чувствует себя виноватым в том, что причинил нам боль, разделив нас. Мне очень повезло, но по крайней мере об одной из нас этого сказать нельзя.

— А кто она? Нью-йоркская уличная проститутка? Господи, это невероятно! В течение часа я получил в наследство солдатскую невесту, убийцу, самоубийцу и бог знает что еще, а ты ожидаешь, что я буду махать платочком и плакать от радости по поводу твоего воссоединения с сестрами, которые по прошествии стольких лет просто не должны тебя интересовать. А твоя мамаша? Какую роль она сыграла в этом? Это она вывела на тебя адвоката? Может, она считает, что тебе в жизни не хватает острых ощущений? Я знаю, что, по ее мнению, я ужасный зануда, но уверяю, что подобные острые ощущения не в моем вкусе.

— И не в ее тоже…

Александра гордо посмотрела на супруга. «Я рассказала ему о себе, хотя это было нелегко, — подумала она. — Если он меня отвергнет — это будет его беда, его грех, его бессердечие. Я сделала все возможное, чтобы оградить его, но он требовал ответа на свои вопросы. Теперь он получил его. Дело за ним».

— Моя мама была в отчаянии, что ей пришлось мне все это рассказать. Она не хотела, чтобы когда-либо данные факты всплыли. Но лично я хочу повидать моих сестер.

Хочу знать, какие они. Кстати, моя старшая сестра вовсе не проститутка. Она руководит одной из крупнейших телекомпаний, а жизнь у нее сложилась трагично. Моя младшая сестра работает врачом в Аппалачах. Я не знаю, понравятся ли они мне и понравлюсь ли я им. Но хочу их повидать, Анри. Хочу понять, что они собой представляют и что я сама собой представляю, не только как твоя жена.

— Тебе стало этого не хватать, так ведь? Тебе понадобилось свалить на мою голову новые проблемы? Ты можешь представить, что будет с моей карьерой, если все это всплывет? Что произойдет с моим банком? С моими политическими связями? С моими родственниками? Ты представляешь, что подумают твои собственные дети, когда узнают, что их дедушка убил их бабушку? О боже… Я себе этого представить не могу.

— Я тоже, — тихо произнесла Александра. — Но почему это обязательно должно всплыть? Никто не собирается предавать нашу встречу огласке. Девочки даже не знают причину моей поездки. Они просто думают, что бабушка нас пригласила и мы летим в Нью-Йорк. Я сказала им, что уик-энд проведу в Коннектикуте с друзьями, а они с бабушкой останутся в Нью-Йорке.

— Не понимаю, зачем ты хочешь взять их с собой? Это лишено всякого смысла.

Так считал он. Но не Александра… и не Маргарет.

— Вероятно, они мне нужны для моральной поддержки. И тут Александра решила сделать шаг, о котором секундой раньше даже не помышляла.

— Я была бы рада, если бы и ты к нам присоединился. Немного страшновато ехать на встречу с людьми, которых не знаешь, но которых когда-то, должно быть, любил.

— У меня это в голове не укладывается. Нет, я не составлю тебе компанию, не надейся. И вообще, Александра…

Он мрачно посмотрел на нее. В его представлении их жизнь была непоправимо поломана.

— Я умоляю тебя не ехать. Не знаю, что из нашего брака еще может быть спасено, и возможно ли это вообще, но свидание с теми людьми этому явно не поможет. Они по положению ниже тебя. Ты не должна туда возвращаться… — И шепотом добавил:

— Прошу тебя…

Но на этот раз она не могла уступить ему. Период четырнадцатилетнего беспрекословного послушания Анри де Мориньи закончился. Она должна была лететь в Нью-Йорк ради самой себя, а может, и ради дочерей; должна была повидать сестер, обнять их, возможно, полюбить и избавиться от призраков, которые сидели где-то в подсознании.

— Извини, Анри… Но я должна ехать… Надеюсь, ты сможешь это понять. Для меня это очень и очень важно. И наш брак вовсе не должен пострадать от этой доездки. То, что я делаю, нужно… для меня. Я поступаю так не для того, чтобы тебя обидеть.

Александра подошла к мужу и попыталась обнять его, но он отстранился. Анри обращался с ней как с чужой и таковой ее теперь, видимо, считал.

— Я теперь даже не знаю, кто ты такая.

— Разве мое семейное древо имеет такое значение? Но она заранее знала ответ на этот вопрос. Анри печально покачал головой и вышел из комнаты. Александра же вытерла слезы и решительно направилась вниз, собрать вещи девочек. Что бы ни случилось с ее браком, никаких сомнений у нее не было… Она должна лететь в Нью-Йорк. Должна. И полетит.

Глава 28

Лишь за три дня до назначенной даты встречи Джон отправился в телекомпанию, предъявил все свои пропуска и поднялся наверх. Улыбнувшись секретарше, он поинтересовался, у себя ли мисс Уокер.

— Она собирается уходить через пару минут…

Секретарша хотела спросить, кто он, но Джон уверенно двинулся к кабинету Хилари, и она только пожала плечами.

Не могла же она цепляться ко всем, кто приходил к ее начальнице. Таких был легион, а этот мужчина выглядел прилично, даже более того.

Девушка про себя улыбнулась, подумав, что это, может быть, возлюбленный Хилари. О ее личной жизни никому ничего не было известно.

Джон тихо прикрыл за собой дверь кабинета. Хилари удивленно подняла на него глаза:

— Да?

Она подумала, что этот человек ей что-то принес; тексты или срочные распоряжения. Новые лица часто появлялись в ее кабинете, но вошедший вел себя странно: стоял и спокойно смотрел на нее. Потом он направился к столу.

Хилари вдруг испугалась и протянула руку к телефону, чтобы вызвать охрану, но, видя, что мужчина улыбается, смутилась собственной реакции. Посетитель производил впечатление интеллигентного человека, имел приятную внешность, однако Хилари никак не могла взять в толк, кто он такой и что ему надо.

— Мисс Уокер? — спросил он низким голосом. Джон задал этот вопрос только из приличия. Он точно знал, кто перед ним, знал эту женщину, возможно, лучше, чем она сама себя знала.

— Извините за вторжение, но мне надо с вами пару минут поговорить.

Хилари поднялась из-за стола, словно, видя его приближение, хотела взять ситуацию в свои руки. Зеленые ее глаза были холодны как лед, тон резок:

— Я ухожу. Вам придется зайти завтра. Из какого вы отдела?

Это был трудный вопрос, Джон не знал, что ответить. Он не хотел, чтобы Хилари вызывала охрану, которая вышвырнула бы его из кабинета, и решил действовать напрямик.

— Причиной моего визита являются Меган и Александра… Джон сделал паузу, чтобы увидеть эффект от своих слов. Но, подобно глубокому ножевому или пулевому ранению, кровь появилась не сразу. Ее глаза по-прежнему были зелеными ледышками.

— Они хотят с вами увидеться.

— Кто вы?

Хилари протянула дрожащую руку к телефону, но Джон опередил ее и, придержав трубку, взмолился:

— Пожалуйста, дайте мне пять минут, и я вам все расскажу. Это долгая история, но постараюсь изложить ее кратко.

Вдруг она поняла, что имеет дело с мужчиной, который тогда звонил ей. Джон знал, что Хилари помнит тот звонок.

— Я не хочу видеть их.

— Но они хотят видеть вас. Обе… Александра прилетит из Франции… Меган из Кентукки…

У нее в глазах появились боль и невыразимая печаль.

— Вас прислал этот старый прохвост, не так ли? Но почему именно сейчас?

Хилари распрямилась во весь рост и, забыв про телефон, не отрываясь смотрела на Джона.

— Он умирает.

— Вот и хорошо.

— Возможно, он решил искупить грехи. Он хочет, чтобы вы трое встретились в этот уик-энд в его доме в Коннектикуте. Он искал вас несколько месяцев…

— Говнюк… — прервала она. — Знаю я, как он искал. Двадцать лет назад я приходила к нему. Он не имел понятия, где мы находимся, и не слишком переживал из-за этого. Кто нас разыскал? Вы?

Джон кивнул, не зная, возненавидит ли она его за то, что он разбередил в ней давнюю боль. Хилари давно подвела черту под прошлым. Она отказалась от поисков сестер после встречи с Артуром. Спустя десять лет мечта умерла окончательно, и теперь она не хотела ее реанимировать. Сестры ей были больше не нужны.

Хилари удалила из своей жизни все, что могло о них напоминать; отказалась от мужчин, детей, любви. Остались лишь работа и стремление подняться на вершину карьеры. В движении по выбранному направлению Хилари не считалась ни с кем, не испытывала ни вины, ни сожаления. Она рассчитывала только на себя.

— Слишком поздно, мистер… Как вас?

— Чепмен. Джон Чепмен.

— Так вот. Скажите ему, что меня это не интересует. Он опоздал на двадцать лет… даже на тридцать.

С искаженным от боли лицом она опустилась в кресло. С одной стороны, как заметил Джон, Хилари казалась моложе своих лет. С другой же — старше. Глаза ее были не по возрасту печальными и мудрыми.

— А что мне сказать вашим сестрам?

— Скажите им… Скажите им… — Хилари запнулась и грустно взглянула на Джона. — Скажите им, что я их тогда очень любила, но… теперь для меня слишком поздно.

Джон покачал головой и сел за стол напротив нее, в глубине души надеясь, что не все ее чувства оказались убитыми перенесенной в детстве болью и что ему удастся их затронуть.

— Нет, Хилари, еще не поздно… не может быть поздно… Вы были для них всем…

Так говорил Артур. Однажды он рассказывал, как Хилари заботилась о сестрах, и плакал при этом.

— Вы не можете теперь отвернуться от них. Хилари посмотрела ему в глаза, задаваясь вопросом, кто этот человек, как он ее нашел и откуда столько знает.

— Они во мне больше не нуждаются, Чепмен. Они теперь взрослые. Кто они?. Секретарши? Домохозяйки?

«Лучшей судьбы она, вероятно, для них не мыслит», — подумал Джон и улыбнулся:

— Одна — баронесса во Франции, имеет двоих детей, а другая — врач в Кентукки. Обе милые женщины и интересные личности. Думаю, они вам понравятся.

— А кто из них врач?

Трудно было представить врачом кого-либо из тех маленьких девочек.

— Меган. Она молодец. И Александра тоже. Она душевная, добрая и отзывчивая.

— Александра такой была и в детстве, — прошептала Хилари и, закрыв лицо руками, покачала головой:

— Надежда на нашу встречу позволила мне пережить десять лет ада. Я украла десять тысяч долларов, принадлежавших моей тетке, и приехала в Нью-Йорк, чтобы разыскать сестер.

Она глухо рассмеялась, не отнимая ладоней от лица, и Джону стало не по себе от этого смеха.

— И тогда Артур сообщил мне, что потерял их след, не имеет понятия, где они находятся… Я тоже не смогла их найти…

Когда она опустила руки, взгляд ее был опустошенным и надломленным.

— Что может принести такая встреча, кроме боли и воспоминаний о случившемся?

— Эти воспоминания есть только у вас, Хилари. У других их нет. Александра помнит только вас, а Меган вообще ни о чем не знала. То, что случилось с вашими родителями, теперь не важно. Главное, что вы теперь нужны друг другу. Не отвергайте своих сестер, даже не повидавшись с ними.

— Этот старый негодяй разделил нас. С какой стати я буду потакать его желанию успокоить свою больную совесть? Моя жизнь не изменится, даже если я с ними увижусь. Все кончено. Они ушли. Как… как мои родители. Как прошлое.

— Ваши родители ушли навсегда, но ваши сестры — нет. Они живы и реальны и хотят с вами встретиться. Не отказывайтесь от этого шанса.

Она медленно покачала головой и снова встала. Ее глаза опять горели холодным зеленым пламенем.

— Нет. Скажите Паттерсону, что я его ненавижу… Вы не можете даже себе представить, как я его ненавижу.

— Почему? Я знаю, что он вас разделил, но разве было еще что-то?

Джон хотел спросить ее об этом с тех пор, как впервые прочел материалы о ней.

— Теперь это не имеет значения. Он знает, что с нами сделал. Ну и пусть умирает с сознанием вины… Для меня все кончено… У меня своя жизнь… своя работа… Больше мне ничего не надо.

— Такая жизнь чертовски пуста, Хилари. Я знаю это, потому что сам живу так же. С кем вы можете поговорить в тишине ночи? Кто берет вас за руку, когда вы больны, устали или испуганы? У меня есть бывшая жена, родители и двое братьев. А кто есть у вас? Можете ли вы себе позволить отвернуться от тех двух женщин?

— Убирайтесь из моего кабинета!

Хилари подошла к двери и распахнула ее. Она больше не в силах была это слушать.

Однако Джон, прежде чем уйти, достал из кармана и положил ей на письменный стол листок бумаги с инструкциями, как добраться до дома Артура в Коннектикуте, его телефоном и адресом. У двери он посмотрел Хилари в глаза и произнес:

— На протяжении нескольких месяцев я жил вашей жизнью. Страдал за вас. Побывал в Чарлстауне, Джексонвилле, говорил с вашей соседкой, которая нашла вас едва живую на своем крыльце… Я знаю, что Паттерсон нанес вам тяжелейшую рану… Знаю, сколько вы пережили… — Голос Джона дрогнул. — Но ради бога, пожалуйста, не делайте этого, не отворачивайтесь теперь от них. Они нуждаются в вас, и вы нуждаетесь в них… Хилари, прошу вас… приезжайте. Я тоже там буду и сделаю все, чтобы вам помочь.

Хилари изумленно глядела на него, не понимая, как он до всего докопался.

— Приезжайте… пожалуйста.

С этими словами Джон легонько дотронулся до ее руки и вышел из кабинета.

Хилари стояла и смотрела ему вслед. Вся боль прошлого ожила с новой силой. Она не хотела ехать и встречаться с ними, не хотела вспоминать рыжих кудрей Акси и тихого посапывания Меган по ночам.

Сестры ушли из ее жизни. Ушли навсегда. И она не могла к ним вернуться. Даже по просьбе обаятельного детектива Джона Чепмена.

Глава 29

— Все-таки едешь?

Анри стоял на пороге спальни. В Кап-Ферра она была у них общая. Но после того как Александра все рассказала ему, Анри переселился в гостевую комнату. Его поступок был достаточно красноречив.

— Да, еду.

Вид у Александры был серьезный и решительный. Девочки и багаж ждали внизу. С Маргарет предстояло встретиться в аэропорту Ниццы. Им удалось достать билеты на прямой рейс в Нью-Йорк, без необходимости пересадки в Париже.

— Не передумаешь?

Она медленно покачала головой.

— Извини, дорогой, не могу.

Александра хотела подойти к мужу, чтобы попрощаться, но тот отстранился, чем обидел ее до глубины души.

— Пожалуйста, не надо, — тихо сказал он. — В таком случае желаю тебе счастливого пути.

— Я вернусь не позднее десятого. — Анри кивнул. — Остановлюсь в отеле «Пьер». Буду тебе звонить.

— Не нужно. Я буду очень занят.

Он отвернулся и вышел на террасу. Александра проводила его взглядом и направилась вниз.

Она не знала, что Анри наблюдал за их отъездом, и не видела слез в его глазах, когда он глядел на море, думая о ней. Анри казалось, что Александра безвозвратно потеряна для него. Это было невероятно… Он просто не понимал, как такое могло случиться…

«Вообще-то, — подумал он, — Александра такая же жертва обстоятельств, как и я. Но я страдаю гораздо больше. Вот теперь она отправилась на эту бессмысленную встречу с незнакомыми ей сестрами. Жаль, что мне не удалось ее остановить, но она оказалась так упряма».

Маргарет настояла, чтобы они летели первым классом. Девочкам в самолете очень понравилось. Они беспрестанно баловались, например, дули друг на друга через соломки для напитков.

— Девочки, успокойтесь! — уговаривала их Александра, все еще думая о муже.

Маргарет посоветовала разрешить детям подвигаться и, когда сестрички ушли на поиски других детей, с которыми можно было бы поиграть, спросила, как Анри воспринял новость. Александра перед этим лишь кратко сообщила ей, что сказала мужу всю правду.

— Он не высказал этого прямо, но думаю, что все кончено. Я уверена, когда вернусь, окажется, что Анри уже связался с адвокатами и подготовил документы для развода.

— Но ты же могла ему ничего не говорить. Можно было просто сказать, что я решила вытащить тебя в Нью-Йорк.

— Он догадался, что дело не только в этом, маман. Мне пришлось рассказать ему.

И несмотря на цену, которую предстояло за это заплатить, Александра не жалела о том, что сделала. По крайней мере, у нее была чистая совесть.

— Думаю, что ты совершила большую ошибку. Маргарет не сказала этого Александре, но считала ее подозрения вполне обоснованными. «Анри наверняка подаст на развод, — подумала она. — Не просто подаст, а потребует развода, и Александра этому не воспротивится. Только бы он оставил ей детей».

Ее невеселые мысли прервали Аксель и Мари-Луиза, которые, возвратившись, заявили, что «в самолете никого нет», хотя все места в нем были заняты.

— Вы хотите сказать, что в нем нет детей? — с улыбкой переспросила Маргарет. Девочки захихикали. — Тогда вам придется довольствоваться нашим обществом.

Она занимала внучек всякими играми, смотрела с ними фильмы, Александра же сидела, погруженная в собственные мысли. Ей надо было подумать о своих родителях. Сестрах, муже, если после возвращения во Францию его еще можно будет считать таковым… Но она по-прежнему не сомневалась, что поступила правильно.

На следующее утро, выспавшись как следует в уютном номере отеля, она позвонила и записалась к парикмахеру. Результаты визита в салон «Бергдорф», находившийся неподалеку, всего в нескольких кварталах ходьбы, пришелся ей по душе.

Когда она за ленчем встретилась с матерью и дочерьми, те остолбенели — Александра снова была рыжей.

— Мамочка, ты прямо как я! — взвизгнула от восторга Аксель.

Мари-Луиза хлопала в ладоши, а Маргарет довольно улыбалась.

— Что тебя вдруг осенило? — спросила она.

— Я давно хотела это сделать. Плохо мне так или хорошо, но я стала собой, и мне это нравится. Маргарет с нежностью посмотрела на нее.

— Любимая ты моя, — шепнула она, касаясь руки дочери. Обедали они в ресторане «21», а потом зашли в «Шварц», где бабушка купила внучкам «маленькие» подарки. Она их, как всегда, баловала.

В четыре часа, как и планировалось, Александру ждал лимузин. Она объяснила девочкам, что проведет уик-энд с друзьями в Коннектикуте, а они остаются в городе с бабушкой.

— Я вам вечером позвоню, — пообещала она, садясь в машину с маленьким чемоданчиком. Элегантное черное льняное платье от Шанель составляло контраст с ее рыжими волосами.

— Мы с бабушкой пойдем в кино! — воскликнула Аксель.

Александра, крепко поцеловав мать и девочек, долго глядела на них, пока машина удалялась. Она была уверена, что Маргарет, махавшая рукой, плачет, да и ей самой слезы жгли глаза. Страшновато было возвращаться в прошлое и в то же время делать шаг в будущее. Страшновато, но интригующе.

Глава 30

Путь до Стоннингтона на Коннектикутском побережье занял меньше двух часов. Александра, расположившись на заднем сиденье, думала о людях, которых оставила: о Маргарет и любви, которой она окружала приемную дочь на протяжении тридцати лет, об Аксель и Мари-Луизе, бесконечно дорогих ей, об Анри, вообразившем, что она его предала.

Она собиралась позвонить мужу утром, но не могла сообразить, что ему сказать. В самом деле, казалось, что все уже сказано. Александра знала его отношение к ее поездке в Штаты. Он запретил этот вояж, а она, впервые за всю их супружескую жизнь, не подчинилась.

Вдруг Александра почувствовала себя удивительно свободно, иначе, чем все последние годы… почти так, как когда была маленькой девочкой и бегала с отцом по полям около их загородного дома, уверенная в себе и счастливая. Ей казалось, что он сейчас сопровождает ее в этом путешествии в прошлое.

Она невольно провела рукой по волосам и улыбнулась про себя. Она снова была Александрой де Борне… Александрой Уокер… и впервые за четырнадцать лет опять была рыжей.

На въездных воротах был домофон, по которому отозвался незнакомый голос. Имение выглядело малоинтересным. Дорога долго вела вверх, на холм, и за крутым поворотом показался симпатичный викторианский дом с широкой верандой и галереей. От него так и веяло гостеприимством. Веранда была обставлена плетеной мебелью, а за домом находился старинный сарай. Здесь было уютно и приветливо.

Александра, выходя из машины, подумала, что детям здесь бы очень понравилось. Внезапно она увидела знакомое лицо. Мужчина, наблюдавший за ней с веранды, поспешил навстречу.

— Привет!.. Как доехала?

Это был Джон Чепмен, в слаксах цвета хаки и голубой рубашке с открытым воротом. Он не скрывал радости по поводу ее появления, глядел на Александру тепло и дружелюбно и, поздоровавшись с ней за руку, взял у шофера ее чемодан.

— Замечательно, большое спасибо. Какое чудное место!

— Ты уже заметила? Я тут бродил все утро. Все вокруг так и дышит стариной. Похоже, мистер Паттерсон давно купил это имение. Пойдем, дом тебе наверняка понравится.

Джон повел ее к входу, восхищаясь огненно-рыжими волосами, делавшими ее такой непохожей на прежнюю банальную блондинку. Наконец он не выдержал и сказал:

— У тебя потрясающие волосы, позволь тебе заметить. Александра засмеялась. Ей было приятно, что Джону понравилось ее преображение.

— По случаю этой поездки я решила вернуться к моему естественному цвету. Ведь теперь нам и так будет трудно узнать друг друга. Зачем осложнять сестрам задачу?

Александра улыбнулась, их глаза встретились, и наконец она набралась храбрости спросить то, что ее больше всего интересовало:

— Они уже приехали?

Джон посмотрел на нее, стараясь сохранять беззаботный вид, хотя на душе у него было беспокойно. Хилари не подтвердила своего прибытия, и Джон очень боялся, что она может не приехать на встречу.

— Еще нет. — Меган сказала, что будет здесь в районе честя. А Хилари…

Он осекся. Александра поглядела на него долгим взглядом и кивнула. Она была опечалена, но не удивлена.

— Она не согласилась приехать, да?

— Прямо она этого не сказала. А я сообщил ей, что ты бы очень хотела с ней встретиться. Мне показалось необходимым это сказать…

Александра в ответ кивнула и про себя стала молиться, чтобы Хилари решилась встретиться с ними. Она знала, сколь ужасным было ее прошлое. Это могло побудить ее отказаться от встречи.

Но Александра надеялась, что Хилари все же приедет.

В глубине души маленькая брошенная девочка горячо желала увидеть старшую сестру.

— Будем надеяться, — добавил Джон, когда они входили в прихожую.

Направо была небольшая гостиная, а налево — зал с уютным камином и хорошо сохранившейся викторианской мебелью. Александра задавалась вопросом, где Артур Паттерсон, их благодетель и инициатор встречи. Именно об этом она шепотом спросила Джона.

— Он наверху, отдыхает.

Артур прибыл в сопровождении двух медсестер, а Джон, когда увидел его утром, посчитал чудом, что он вообще еще жив. Казалось, Артур цеплялся за жизнь именно ради этой встречи. За последние четыре месяца он постарел на двадцать лет и явно все время испытывал сильные боли. Однако был в здравом уме и горел желанием увидеть трех женщин, которых наконец воссоединил.

— Вы уверены, что они приедут? — допытывался Артур, и Джон старался рассеять его сомнения, молясь, чтобы Хилари не подвела.

«Хотя, — сказал себе он, — учитывая ее ненависть к Паттерсону, может, и лучше, если она не приедет. Неизвестно, как старик вынес бы ее ненависть».

После ленча медсестры уложили Артура в постель и попросили Джона дать их подопечному отдохнуть до ужина. Артур был полон решимости вечером спуститься вниз и поужинать с гостями.

В соответствии с планом Джон после ужина должен был уехать. К тому времени женщины устроятся, познакомятся. Остальное будет зависеть от них… и Артура.

Александра осмотрела гостиную, оттуда перешла в уютную столовую.

— Похоже, что он проводил здесь много времени, — заметила она, — тут все так любовно устроено.

Джон ответил, что не знает, сколько времени проводил Артур в Коннектикуте, и не добавил, что Артур высказывал пожелание умереть здесь.

— Хочешь подняться наверх?

— Спасибо.

Александра улыбнулась Джону, пытаясь угадать, сколько ему лет. Он казался таким юным и в то же время очень зрелым. Он был серьезен и тем не менее беззаботен… По сравнению с Анри он выглядел как мальчишка. Александра привыкла к властным манерам супруга, его приказному тону, суровому выражению лица, тихой медленной речи. Как ни странно, ей вдруг стало всего этого не хватать. В сравнении с ним другие мужчины казались незначительными и слишком молодыми, хотя могли быть и очень милыми.

Она не могла избавиться от мысли, что ее ждет после возвращения во Францию… «Может, Анри вообще не пустит меня на порог? — спрашивала себя Александра. — Придется переехать к маме или найти себе новое жилье. Пока все еще очень неопределенно».

Джон показал ей нагретую вечерним солнцем угловую комнату, где сияло белизной кружевное покрывало на кровати, манило присесть в него уютное кресло-качалка, та же викторианская мебель, что и во всем доме, фаянсовый умывальник; чья-то заботливая рука поставила на стол вазу с цветами.

В этой комнате Александра, сама не зная почему, вдруг почувствовала себя снова юной, словно была девочкой, приехавшей в родной дом на каникулы. Со слезами благодарности на глазах она повернулась к Джону.

— Здесь просто удивительная атмосфера, — попыталась объяснить она, но не находила нужных слов. — Как будто ты очень молод и одновременно очень стар… Визит в прошлое… Все это как-то сбивает меня с толку.

— Я тебя понимаю…

Джон покинул комнату, чтобы она могла привести себя в порядок с дороги, и вскоре она спустилась вниз в бежевом костюме и бежевых туфельках в тон ему от Шанель. Рыжие волосы, казалось, совершенно преобразили ее. Александра выглядела потрясающе.

Услышав на лестнице голоса, она обернулась. Две медсестры помогали Артуру сойти. Он был сутул и тщедушен, каждый шаг давался ему с трудом, но, увидев ее, издал изумленный возглас, низ его глаз потекли слезы.

Александра поднялась на полпредств, чтобы с ним поздороваться.

— Здравствуйте, мистер Паттерсон, — сказала она тихо и, нагнувшись, поцеловала его в щеку. — Спасибо, что вы меня сюда пригласили.

Артур так дрожал от волнения, что не мог говорить. Он лишь взял ее руку и крепко, из последних сил, пожал, а потом позволил, чтобы она помогла ему спуститься вниз.

Когда они усадили Артура в гостиной в удобное кресло, он, вглядываясь в Александру, наконец хрипло произнес:

— Господи, ты так на нес похожа… Ты Александра или Метан?

Он помнил, что у Хилари были черные как смоль волосы, унаследованные от отца.

— Я Александра, сэр.

Артур, слыша ее голос, снова расплакался:

— У тебя даже тот же акцент. За все годы, что она прожила в Америке, Соланж так и не избавилась от французского произношения…

Он покачал головой, ошеломленный сходством между Александрой и се матерью. Александре странно было ощущать себя похожей на кого-то, кого она не помнила.

— Она вам нравилась?

Об этом можно было поговорить в ожидании остальных.

Снова появился Джон, предложил Александре рюмку вина, но она отказалась. Она хотела сосредоточиться на общении с Артуром Паттерсоном и ждать сестер. С каждой минутой в ней нарастали напряжение и волнение. Артур покачал головой:

— Да, она мне очень нравилась… она была такая очаровательная… такая красивая, такая гордая… такая сильная… и такая жизнелюбивая…

Делая частые паузы, он рассказал Александре о том, как они с Сэмом впервые повстречали Соланж в Париже.

— Я думал, что она собирается вызвать патруль, и она бы это сделала… если бы твой отец не был так чертовски настойчив и обаятелен. — Он улыбался, вспоминая Сэма, их дружбу и военные годы. — К тому же он был замечательным актером.

Артур рассказал ей о некоторых его ролях. Александра молча слушала.

Вдруг на улице раздался шум мотора, Джон исчез, и через мгновение послышались голоса.

Артур, казалось, тоже прислушался. Непроизвольно он взял руку Александры и крепко сжал в своей.

Дверь открылась. Артуру с его места была хорошо видна гостья. Она огляделась, заметила на себе взгляды и робко, словно застенчивый ребенок, вошла в комнату. Это была копия Александры, только немного моложе.

Александра медленно поднялась и, движимая порывом, направилась к сестре с протянутыми руками. Она чувствовала себя так, словно нашла частицу прошлого и в то же время смотрелась в зеркало. Разница, состояла лишь в том, что у Александры глаза были голубые, а у Меган зеленые, как у Соланж. Но с первого взгляда становилось очевидно, что это сестры.

— Меган? — спросила она осторожно.

Ответом был кивок, и обе бросились друг к другу в объятия. Слезы блестели у них на глазах, хотя и Меган, и Александра давали себе слово сдерживать эмоции. Александре на мгновение даже показалось, что она вспомнила сестренку.

— Ты на меня так похожа! — рассмеялась сквозь слезы Меган и снова обняла сестру, а потом отстранилась, чтобы ее получше разглядеть, и добавила:

— Только ты одеваешься хуже.

На ней были джинсы, туристические ботинки и футболка, тот же наряд, в котором она еще утром вела прием в больнице. Впрочем, так она одевалась на все случаи жизни.

— Господи, какая ты красавица! Она смущенно сделала шаг назад. Александра взяла ее за руку и представила Артуру.

— Здравствуйте, мистер Паттерсон, — вежливо поздоровалась Меган.

Артур пристально разглядывал ее. Она была почти так же хороша, как Соланж, хотя и не совсем: не обладала изысканностью Александры, но имела нечто свое — некую чистоту и одухотворенность, которые явственно запечатлелись на ее лице. Одним словом, она была прелестной молодой женщиной.

— Ты врач, так ведь?

— Да, сэр. Почти. К Рождеству я заканчиваю ординатуру. Артур кивнул, глядя то на одну сестру, то на другую. В их облике не чувствовалось горечи или гнева, их жизнь сложилась хорошо — это было видно. Для них он сделал правильный выбор… но не для бедной Хилари. После предостережения Чепмена Артур боялся того, что она могла бы сказать ему, если бы приехала, но все равно хотел ее увидеть.

Они прождали Хилари до восьми часов. То молчали, то вдруг начинали говорить, нервничали, чувствовали себя неловко. Артур вспоминал истории из прошлого, Меган и Александра пытались рассказать о своей жизни ему и друг другу.

Александра привезла фотографии девочек, Анри и своих приемных родителей. Меган тоже захватила снимки Ревекки и Дэвида, дома в Тибуроне и больницы, где работала в Кентукки. Казалось, сестры хотят поскорее наверстать тридцатилетнюю разлуку.

В то же время было очевидно, какими разными были их судьбы. Фото больницы в Кентукки лежало рядом с фотографией девочек перед виллой в Кап-Ферра. Анри на фоне замка в Дордоне выглядел как настоящий аристократ. Забавно смотрелось и соседство фотографий Ревекки и Маргарет: первой — в джинсах и с цветком в волосах, а второй — в вечернем платье и драгоценностях, снимок был сделан перед отъездом на бал в Монте-Карло.

Меган с застенчивой улыбкой отметила эти различия, когда они шли в столовую. Артур шел за ними, поддерживаемый Джоном.

— Невероятно, насколько разной была у нас жизнь, правда. И все-таки мы остались сестрами… мы похожи, родились от общих родителей, и, возможно, у нас одинаковые вкусы и привычки, которые мы унаследовали, даже не зная об этом. Но посмотри на нас: ты выросла в роскоши, а я полдетства провела в домах друзей, пока мои родители боролись за идеи, в которые свято верили.

Тем не менее Меган не казалась несчастной. Она говорила о родителях с гордостью и действительно ими гордилась.

Потрясенные этой встречей, сестры молча заняли места по разные стороны от Артура. Джон сел рядом с Меган, а рядом с Александрой стул остался свободен. Стало ясно, что Хилари не приедет. Александра почувствовала, что сердце у нее сжалось от боли.

Чтобы разрядить обстановку, она стала говорить о всяких пустяках, Артур, похоже, задремал, и вдруг снаружи раздался шум.

Джон поспешно покинул столовую, послышались сердитые голоса, стукнула входная дверь. Артур встрепенулся, словно почувствовал, что на встречу прибыл еще кто-то.

— Что случилось? — спросил он у Александры, на мгновение смутившись оттого, что уснул.

Александра успокаивающе похлопала его по руке, не отрывая глаз от двери. И тут увидела Хилари: высокая, стройная, с черными как смоль волосами, она уверенно вошла и устремила на присутствующих взгляд своих зеленых глаз. На ней был мятый деловой костюм из льняной ткани. Хилари вообще-то не собиралась приезжать, но вдруг после работы решила взять напрокат машину, приехать и высказать Артуру все, что о нем думает, чтобы наконец освободиться от него до конца своей жизни.

Встреча с сестрами отступила для нее на второй план. Они теперь были для нее чужими. Но, войдя в столовую, она не могла не обратить внимания на двух рыжеволосых женщин, сидящих по обе стороны от интересовавшего ее человека.

Хилари поглядела сначала на Меган, потом на Александру. Джон молчал. Он чувствовал напряжение, воцарившееся в комнате, страдание женщины, появившейся, когда ее уже перестали ждать. Когда глаза Хилари встретились с глазами Александры, та медленно поднялась и, словно лунатик, пошла навстречу, а ее губы сами шептали:

— Хилли… Хилли…

Ей виделось лицо маленькой девочки с длинными черными волосами, и вот теперь перед ней стояла женщина с такими же черными как смоль волосами… теми же зелеными глазами… Сама не зная почему, Александра расплакалась.

Хилари нежно обняла се, совсем как в далеком детстве.

— Акси… моя маленькая Акси…

Это объятие было первым с тех пор, как Александру отняли у нее и оставили ее одну с Эйлен и Джеком в Чарлстауне, рыдающую по любимым сестрам. Хилари испытывала нестерпимую боль от этих воспоминаний. Теперь она обнимала элегантную, надушенную, красиво причесанную парижанку… но все равно это была сестренка, которую она когда-то любила.

Плача, Хилари без конца повторяла:

— Акси… любимая моя…

Они обнимались, как в те давние времена, а Меган молча наблюдала за встречей сестер.

Вдруг Артур закашлялся. Джон поспешил дать ему стакан воды. Экономка, прислуживавшая за ужином, принесла таблетки. Хилари медленно повернулась к младшей сестре:

— Ты, должно быть, Меган?.. — Она улыбнулась сквозь слезы, не выпуская руки Александры. — Ты чуточку изменилась с тех пор, как я тебя видела в последний раз.

Все трое рассмеялись, но тут Хилари посмотрела на Артура, и глаза ее потемнели.

— Я сказала, что не приеду, Артур, и действительно хотела так поступить…

Он кивнул. В глазах Хилари он увидел все то, что боялся увидеть. Она его ненавидела, ненавидела всей душой. Но Артур знал, что заслуживает этого.

— Я больше не хотела тебя видеть.

— Я рада, что ты все-таки приехала, Хилли, — мягко сказала Александра. — Я так хотела повидать тебя… вас обеих, — добавила она, улыбнувшись Меган.

Но с лица Хилари уже сошла улыбка. Она отпустила руку сестры и обратила весь гнев на Артура:

— Почему ты так с нами поступил? Зачем пригласил сюда после стольких лет разлуки? Чтобы посмеяться над тем, что мы упустили, чем оказались обделены из-за того, что нас разделили?

Артур схватился обеими руками за край стола и с трудом произнес:

— Я чувствовал вину перед вами за то, что сделал.

Он задыхался, но Хилари не волновало его состояние.

— И ты думаешь, что можешь это исправить теперь? Она горько рассмеялась, и все в комнате замерли, ожидая ее дальнейших слов. Джон боялся, что она будет действовать безжалостно. Он знал, насколько велика ее ненависть к Артуру, копившаяся на протяжении тридцати лет.

— Ты и в самом деле думаешь, что можно забыть тридцать лет одиночества и боли?

— Твоим сестрам повезло больше, чем тебе, Хилари, — честно признал Артур. — И они не так меня ненавидят, как ты.

— Они не знают того, что я знаю… Правда ведь, Артур?.. Правда?!

Ее крик эхом повторили стены столовой, и Артур сжался в своем кресле.

— Все это в прошлом, Хилари.

Разговаривали только они двое. Только они понимали, о чем идет речь. Остальные лишь могли строить догадки.

— Вот как? А ты? Как ты мог спокойно жить все эти годы, после того как убил моих родителей? Зеленые глаза Хилари пламенели.

— Хилли, не надо… теперь это не имеет значения… Александра ласково коснулась се руки, но Хилари отдернула руку и обернулась:

— Не имеет? Как ты можешь так говорить? Ты спокойно жила себе во Франции, в то время как я мучилась в интернате, подвергалась насилию, не переставая думать, как вас разыскать. А этот негодяй даже не знал, где вы находитесь, где каждая из нас находится. Он даже не позаботился о том, чтобы не потерять наш след, после того как вас, рыдающих, вырвал из моих объятий… Вы этого не помните, но я-то помню. Я помнила это… Я помнила о вас обеих… — Она перевела взгляд с Александры на Меган. — Помнила о вас ежедневно всю мою жизнь и плакала, что не могу вас найти. А теперь ты говоришь, что это не имеет значения.

Выходит, я не должна ненавидеть его за то, что он убил наших родителей? Как ты можешь такое говорить? По ее щекам текли слезы.

— Но он не убивал их, — возразила Александра. — Его единственным упущением было то, что он разделил нас и потом потерял наш след…

Она сочувственно посмотрела на Артура. Меган молча кивнула, не понимая, почему Хилари так сильно ненавидит этого старого, больного человека. Он совершил ошибку, но не предательство, как утверждала сестра.

Хилари покачала головой.

— Вы ничего не знаете, потому что были слишком маленькими. А я помню ту ночь, когда папа убил маму. Я все слышала, все их разговоры…

Она разрыдалась. Джон стоял рядом, готовый броситься на помощь, если она вдруг понадобится. Он был рядом, как и все последние месяцы, хотя Хилари этого не знала. Она продолжала:

— Я слышала крики матери, когда он наносил ей удар за ударом, а потом крики прекратились…

Хилари, всхлипывая, подошла ближе и встала прямо напротив Артура.

— А вам известно, почему папа это сделал? Она не сводила глаз с Артура. Этого момента Хилари ждала всю жизнь.

— Папа это сделал, потому что у мамы был роман с вами, и она в этом призналась…

Хилари говорила, а сама словно слышала голоса из прошлого. Казалось, она погрузилась в другой мир, вспоминая ту страшную ночь.

— Мама сказала, что папа ей изменяет много лет с разными женщинами… партнершами по спектаклям, говорила она… а он сказал, что это не правда… что она все выдумывает… она сказала, что у нее есть доказательства, что знает, с кем он только что ездил в Калифорнию… с кем проводил прошлую ночь, и добавила, что теперь ей на это наплевать, потому что у нее тоже есть кто-то, и если он не исправится, она уйдет и заберет нас к этому мужчине. Папа ответил, что убьет ее, если она так сделает… а мама смеялась… еще он сказал, что не позволит нас забрать… мама продолжала смеяться… а потом сказала, с кем у нее роман…

Слезы мешали Хилари говорить, но она уже не могла остановиться:

— Она ведь сказала правду, Артур?.. Правду?! — Хилари обратилась к сестрам:

— У нее был роман с Артуром, лучшим папиным другом, и папа сказал, что убьет ее за это, а она только смеялась. Когда он сказал, что не разрешит нас забрать, мама объявила, что все равно только две из нас являются его дочерьми…

В столовой воцарилась гробовая тишина. Артур откинулся на спинку стула, словно пораженный молнией. Дальше Хилари говорила уже тихо. Она сделала то, ради чего приехала.

— Мама сказала, что Меган — ребенок Артура, — произнесла она мрачно, с презрением глядя на старика. — И тогда папа убил ее.

Обессиленная, она плача опустилась на стул. Александра обняла ее за плечи.

— Я не знал… она мне никогда не говорила, — пролепетал Артур и растерянно посмотрел на Меган. — Поверь мне, я не знал. Я всегда думал, что ты его дитя, как и остальные… — Он расплакался, а Меган, казалось, была в полном шоке. — Если бы я знал… — виновато произнес Артур, обращаясь ко всем присутствующим.

Но Хилари, посмотрев на него, только покачала головой:

— Что бы это изменило? Думаешь, ты бы ее забрал, а нас оставил прозябать? Нет, ты бы и этого не сделал. Ты не был защитником ни мамы, ни собственного ребенка, ты предал своего лучшего друга и своим поступком убил обоих. У тебя на руках их кровь… и наша. Без тебя наша жизнь была бы совсем другой. Как все эти годы тебя не мучила совесть? Как ты мог защищать отца, после того как предал его?

— Хилари, он умолял меня… Я не хотел… Упрашивал его согласиться на другого адвоката. Но он был против. И, по правде говоря, он не хотел жить после смерти вашей мамы… — Его голос понизился до шепота. — Я тоже… Для нас обоих жизнь потеряла смысл… Я горячо полюбил ее, как только впервые увидел.

По щекам Артура катились слезы. Меган изумленно глядела на него. Он теперь был не просто другом семьи. Он был ее отцом.

Хилари же смотрела на Артура бесстрастно, словно впервые его видела. «Он старый, смертельно больной человек, — думала она. — Что сделано, то сделано. Для него и так все кончено, чья бы кровь ни была у него на руках. Кровь эта давно высохла… все в прошлом…»

Она встала и, глядя на него сверху вниз, произнесла:

— Я приехала, чтобы сказать тебе, как тебя ненавижу. Но знаешь, Артур, как ни странно, теперь мне кажется, что это уже не имеет значения.

Она почувствовала на плече руку Александры и, повернувшись, посмотрела на сестер:

— Я когда-то очень сильно любила вас обеих… Но, может быть, это тоже отошло в слишком далекое прошлое?

Пережитые эмоции утомили ее. Хилари казалось, что она опустошена и не в состоянии ничего ни брать, ни давать. Однако как Александра, так и Меган ни за что бы ее теперь не отпустили. Именно Меган заговорила первая:

— Для всех нас это далекое прошлое, но мы все же приехали. Я вас не помнила и не знала, что мистер Паттерсон — мой отец. Мы приехали, чтобы отдать дань прошлому, но и начать новый этап в жизни. У нас теперь другие родители, у каждой своя жизнь, свой круг близких людей. На протяжении этих тридцати лет мы жили не в вакууме, и ты тоже… — Это был тихий упрек, но он попал точно в цель. — Ты не можешь так просто бросить нам на колени эту бомбу и уехать. Ты обязана помочь нам залечить раны, как и мы обязаны помочь в этом тебе. Именно ради этого мы сюда и приехали.

Меган глядела на старшую сестру с надеждой и печалью. Джон молчал, хотя очень хотел ободрить Хилари. Все рухнуло бы, если б она сейчас уехала. Прежде всего навсегда рухнула бы ее жизнь. Ей необходимо было остаться, несмотря на Артура, остаться ради сестер.

Хилари посмотрела на Александру, словно ждала от нее подтверждения. Александра кивнула и тихо произнесла:

— Пожалуйста, Хилли, останься. Я этого так долго ждала…

Все они пошли на риск, заплатили высокую цену. Сама она оказала неповиновение мужу, которое, вероятно, дорого будет ей стоить, — и все ради того, чтобы увидеться с сестрами.

— Всем нам потребовалась большая смелость, чтобы сюда приехать. Мой муж запретил мне отправляться в это путешествие… Я даже не знаю, пустит ли он меня на порог, когда я вернусь. А моя мама… то есть женщина, которую я считаю своей мамой, прилетела со мной — она очень боится этой встречи, боится, что теперь, когда я встречусь с вами, вдруг потеряет меня…

Меган согласно кивала, слушая сестру. Ревекка очень боялась результатов свидания приемной дочери с сестрами. Накануне вечером они целый час говорили по телефону, и Меган обещала сразу же по окончании встречи позвонить ей и все рассказать.

— Ты потеряла больше, чем любая из нас, Хилари, но ты не одинока, мы тебя любим, мы нуждаемся в тебе. Ты не можешь отвернуться от нас.

Снова обняв старшую сестру, Александра тихо заплакала и добавила:

— Я тебя не отпущу!..

Хилари какое-то время стояла неподвижно, а потом обняла Александру…

«Откуда Акси могла знать, какой была моя жизнь, — подумала она. — Я не могу ее винить и Меган тоже, а может быть, даже и Артура… Он поступил глупо и жестоко поплатился за это».

Артур, горестно глядя на Хилари, спросил:

— Вы меня когда-нибудь простите, вы все? Хилари, помолчав, ответила:

— Не знаю. Я сама не понимаю, что чувствую. Обнимая Александру, Хилари ласково посмотрела на Меган.

— Я все равно рад, что вы приехали. Вы имеете право быть вместе. И если бы я был более сильным человеком, я бы не подчинился моей жене и сам бы вас всех растил. Я хотел так сделать, но она возражала, я не решился пойти ей наперекор. Теперь я очень жалею об этом, но ничего не поделаешь"

Он печально посмотрел на Хилари, а затем на Меган, свою дочь:

— Я совершил ужасную ошибку. Но я заплатил за нее. Я был всю жизнь одинок… с тех пор как умерла ваша мама.

Артур не мог продолжать. Он лишь покачал головой, а затем, пошатываясь, поднялся. Джон и одна из медсестер поддержали его.

— Я пойду к себе. Нам всем есть над чем подумать. Откровения Хилари потрясли их всех, особенно Меган и Артура. Меган теперь мучили странные вопросы, не виновата ли она в смерти своей матери?.. Не родись она, может быть, Сэм Уокер и не убил бы Соланж? Но теперь поздно было думать об этом, поздно было оплакивать случившееся тридцать лет назад. Пора было думать о будущем.

Покидая комнату, Артур еще раз к ним обернулся:

— Я хочу, чтобы вы остались здесь столько, сколько сможете… Столько, сколько захотите. Когда-нибудь этот дом будет вашим, я его завещаю вам всем, чтобы у вас было место, куда вы могли бы приехать, чтобы у вас наконец был общий дом, вы привозили бы сюда ваши семьи, ваших детей. Я вам не буду больше мешать, но хочу, чтобы вы остались и познакомились друг с другом.

Александра и Меган поблагодарили его. Меган поспешила помочь ему подняться по лестнице. Хилари наблюдала и ничего не говорила, а когда Артур удалился, она повернулась к Александре и покачала головой:

— Не знаю, перестану ли я его когда-нибудь ненавидеть, Акси.

Хотя прошло столько лет, это имя по-прежнему так легко произносилось. Александра улыбнулась:

— Перестанешь. Непременно. Да и как можно ненавидеть его? Он на пороге смерти.

Хилари кивнула. Было очевидно, что Артур долго не проживет.

— Но я ему благодарна, что он нас успел воссоединить, что позаботился об этом.

Держась за руки, сестры медленно поднялись в спальню Александры, и Хилари вдруг вспомнила комнату в доме Джека и Эйлен, где они все жили и спали в одной кровати, вспомнила, как во избежание побоев тетки старалась, чтобы малышка Меган не плакала.

— А на кого похожи твои дети? — спросила Хилари, сев в кресло-качалку.

Комната была уютная, но она еще не решила, останется ли ночевать в этом доме. Она просто хотела немного посидеть и поговорить с Акси.

Александра улыбнулась:

— Мари-Луиза очень похожа на тебя. У нее твои глаза… Аксель — это точная копия меня в детстве. Ел шесть лет, а Мари-Луизе двенадцать. Между ними у меня родился мертвый мальчик.

Хилари с болью вспомнила собственный аборт. С тех пор она тщательно избегала контактов с детьми, а теперь у нее вдруг появились сразу две племянницы.

— Ты еще не забыла французский?

— Нет, — улыбнулась Хилари. — Немного помню.

— Впрочем, Мари-Луиза и Аксель говорят по-английски благодаря моей маме.

— А какой у тебя муж?

У Хилари проснулся интерес ко множеству вещей, связанных с сестрой: к ее мужу, родителям, жизни, детям, привычкам. Хотелось выяснить, осталось ли спустя столько лет между ними что-то общее.

Александра вздохнула и честно признала:

— Он человек сложный. Требовательный, сдержанный. Он любит везде руководить: и на работе, и дома. И требует полного подчинения.

— Тебе это не мешает?

Александра с улыбкой пожала плечами:

— Нисколько. Я привыкла. И, несмотря на внешнюю суровость, он, я это знаю, нас любит… во всяком случае, любил. — И, вздохнув, добавила:

— Я не знаю, что будет теперь. Анри был шокирован, когда я рассказала ему нашу историю… То есть про наших родителей.

— Это не самая веселая история, правда?

— Особенно для Меган, — тихо согласилась Александра. Меган уложила Артура в постель. Он страдал от ужасных болей и жалобно плакал. Она сделала ему укол успокоительного.

— Жить ему осталось недолго, — тихо сказала Меган, входя в комнату, и Хилари заметила то же, что в свое время Джон — сходство ее голоса и голоса Александры. — Думаю, что у него везде метастазы. Но он все еще бодрится.

— Старый прохвост, — произнесла Хилари вполголоса. Меган повернулась к ней и сказала укоризненно:

— Не говори о нем так! Он покаялся в своих грехах… пригласил нас сюда. Чего ты еще от него хочешь?

— Того, что он нам не может дать, — возразила Хилари. — Прошлого. Чего-то доброго, что могло стать нашим уделом вместо сердечной боли, вызванной разлукой.

— Но, несмотря на это, мы все-таки выжили… даже ты, Хилари. Погляди на себя, ты добилась большого успеха.

У тебя великолепная работа, комфортабельная жизнь. О том, какой пустой на самом деле была ее жизнь, знала одна Хилари да Александра смутно догадывалась.

Их разговор прервал появившийся в дверях Джон Чепмен. Он хотел попрощаться. Сестрам предстояло многое обсудить, многое узнать друг о друге, а его миссия на этом закончилась.

— Джон, мы с тобой еще увидимся? — первой спросила Александра.

Он с грустной улыбкой покачал головой:

— Нет, если только вы когда-нибудь не захотите кого-нибудь разыскать, но я надеюсь, что вам это не понадобится. Мое дело сделано. — И тихо добавил:

— Мне будет вас не хватать.

На протяжении нескольких месяцев сестры Уокер были его спутницами; он искал их следы, собирал о них сведения, все ближе их узнавал. И Джону вдруг подумалось, что больше всего ему будет не хватать Хилари. Он очень переживал из-за ее прошлого, но с помощью слишком запоздал.

— Желаю вам всем удачи.

— Спасибо!

Сестры встали. Меган, застенчиво улыбаясь, нежно поцеловала его в щеку. Он ей действительно очень понравился.

— Если окажешься в Кентукки, позвони мне.

— А ты там будешь еще долго? — спросил Джон. Ему ужасно не хотелось их покидать. Меган улыбнулась:

— До конца ординатуры, то есть до декабря. Но я почти уверена, что останусь там и после. Родителям, правда, я пока об этом не сказала. — Она пожала плечами и рассмеялась. — Но думаю, что они и так догадываются. Во всяком случае, папа. Он знает, какая я ненормальная.

Александра на прощание тепло обняла Джона.

— Береги себя.

Она ко всем относилась по-матерински. Джона тронуло, когда она похлопала его по плечу со словами: «Спасибо тебе за все».

— А ты не поддавайся на уговоры красить волосы. Тебе очень идет рыжий цвет, — улыбнулся Джон.

— Спасибо.

Александра зарделась.

Хилари протянула ему руку и смущенно сказала:

— Извини, что я тебя так нелюбезно приняла в своем кабинете. Я была против всего этого. — И, понизив голос, с усилием добавила:

— Но я рада, что приехала сюда.

Она посмотрела на обеих сестер, и на глазах у нее снова появились слезы, потом опять поглядела на Джона. Тогда он, не дожидаясь приглашения, привлек ее к себе и заключил в объятия.

— У тебя теперь все будет хорошо, Хилари, все будет просто замечательно.

Его голос тронул в Хилари те чувствительные струны в душе, о которых она и не подозревала. Она с сожалением отстранилась и со смущенной улыбкой взглянула ему в глаза:

— Заходи ко мне на работу.

— Хорошо. Может, как-нибудь вместе пообедаем. Хилари кивнула, не в силах вымолвить ни слова; ей пришлось отвернуться, потому что слезы текли у нее по лицу. После стольких лет одиночества она была окружена людьми, которых горячо любила и которые, похоже, любили ее.

На этот раз Александра обняла се и стала гладить по волосам, успокаивая сестру.

Они проводили Джона до машины и помахали ему вслед, а потом вернулись наверх. Хилари в своей комнате переоделась в халат и пришла к Александре, у которой сидела Меган.

Они болтали о Париже и Кентукки, о юге Франции, обсуждали вопрос, стоит ли Меган заводить детей. Она опасалась, что это может повредить ее карьере, Александра же сказала, что для нее это самая большая радость.

Хилари больше слушала сестер, все еще с трудом привыкая к мысли, что они воссоединились. Не верилось, что все они снова вместе и разговаривают как ни в чем не бывало.

— Я никогда не хотела иметь детей и не жалею об этом, — соврала Хилари и тут же вспомнила про аборт. — Не знаю, может, и хотела, когда была моложе. Теперь все равно уже поздно.

— А сколько тебе лет? — нахмурилась Меган, прикидывая в уме: «Мне тридцать один, а Хилари… на восемь лет старше».

— Тридцать девять.

— В наши дни многие женщины в твоем возрасте , как раз и рожают первого ребенка. В развитых странах, во всяком случае. — Она улыбнулась. — Там, где я работаю, матерями становятся в двенадцать и тринадцать лет, эдакие дочки-матери.

Там был совершенно другой мир, столь отличный от этого удобного дома в Коннектикуте и образа жизни, который вели ее старшие сестры. Вдруг Меган рассмеялась:

— Скажите, а разве не удивительно, что мы такие разные и все равно такие похожие?.. Я живу в горах Кентукки, ты в чудном доме в Париже, в каком-то замке, лето проводишь на вилле на юге Франции, ты… — она обратилась к Хилари, — ты, по сути дела, руководишь телекомпанией. Разве это не удивительно?

— Вы бы еще больше удивились, — тихо сказала Хилари, — если бы видели меня двадцать пять лет назад. Моя жизнь была тогда далеко не из приятных.

— А какой она была? — решилась спросить Меган. Мало-помалу, в течение следующих двух часов Хилари, часто прерывая свой тяжелый рассказ, поведала все, ничего не приукрашивая и не скрывая — ни мерзостей, ни безобразий, ни трагедий, ни жестокостей. То, что она смогла поделиться с сестрами своими переживаниями, принесло ей большое облегчение. И если раньше она защищала их, то теперь Меган и Александра утешали ее.

Потом Меган рассказывала свою историю — о забастовках в Миссисипи, о том, как ее отца обстреляли и ранили в одну из дождливых ночей в Восточной Джорджии, какие ее родители порядочные люди и как они преданы своему делу, как она их любит.

Александра, в свою очередь, рассказала о Маргарет, Пьере, своей жизни с Анри, опасениях, что он может подать на развод.

— Он будет круглым дураком, если так поступит! — возмутилась Хилари, тряхнув черными волосами.

Этот жест вызвал у Александры волну воспоминаний детства.

— Но он так озабочен чистотой своей родословной, а наша, ты ведь согласишься, несколько экзотична для человека вроде моего мужа.

Все три рассмеялись. Проговорили они до рассвета и, зевая, разошлись спать.

Спали они до полудня. Первой проснулась Александра.

Она позвонила матери и дочерям в гостиницу и, не застав их, попросила передать, что все в порядке и что вернется в воскресенье вечером. Еще она подумала, не позвонить ли Анри, но что сказать ему, не знала, поэтому опять пошла наверх, приняла душ и оделась, а когда снова спустилась на первый этаж, там уже была Меган — в извечных джинсах, белой блузке и с лентой в волосах. Она была больше похожа на юную девушку, чем на врача, что Александра ей и сказала.

Они поболтали за кофе с печеньем, потом пришла медсестра и сообщила, что у Артура была очень тяжелая ночь.

Меган поднялась его проведать.

В это самое время завтракать спустилась Хилари — босая, в шортах и шелковой блузке, с волосами, собранными в тугой пучок. Она выглядела гораздо моложе, чем накануне.

«Так, наверное, случилось со всеми нами, — подумала Александра. — Мы возвращаемся в прошлое и молодеем, потому что избавляемся от того, что нас угнетало. Меня угнетал страх, что Анри подаст на развод и никто меня больше не полюбит. Но даже если он так сделает, у меня же есть мама и дочки, а теперь еще и сестры, которые всегда помогут. Теперь я этого уже не боюсь». Действительно, она прекрасно себя чувствовала и впервые за долгое время не ощущала страха.

— Поздновато мы вчера легли, тебе не кажется? — улыбнулась Хилари, отхлебывая кофе. — А что сегодня будем делать? Мы так, чего доброго, до завтрашнего вечера заговорим друг друга насмерть.

Обе рассмеялись. Александра задумчиво посмотрела на нее:

— Ты здесь только до завтрашнего вечера?

— Да. У меня в понедельник утром запланирована важная встреча. А ты?

— Я тоже должна завтра вечером вернуться в Нью-Йорк. Я оставила в гостинице маму с Аксель и Мари-Луизой. Думаю, к завтрашнему вечеру они ее вымотают до предела. Хотя она их и очень любит, все равно это утомительно.

Александра сделала паузу, думая о Маргарет и о том, как она беспокоится за результат их встречи.

— Еще мне надо вернуться, чтобы успокоить ее. Мама боится, что потеряет меня после свидания с вами. Хилари с улыбкой кивнула:

— Если хочешь, я тебя подвезу. Можем на неделе где-нибудь поужинать или пообедать.

Она с надеждой посмотрела на сестру, как застенчивый ребенок смотрит на нового друга.

Глаза Александры засияли от радости:

— С удовольствием. И ты познакомишься с моими девочками! Мы здесь пробудем еще неделю. А потом ты могла бы приехать к нам в гости в Париж!

— Отличная идея! — рассмеялась Хилари. Вошла Меган.

— Что вы тут замышляете?

Она улыбнулась, но глаза были серьезные.

— Хотим немного развлечься в Нью-Йорке, — улыбнулась Хилари. — Составишь нам компанию? Остановиться можешь у меня.

— Или с нами, в гостинице, — предложила Александра. Но Меган уже приняла решение.

— Я бы с удовольствием и всегда буду рада к вам приехать, но мне нужно остаться здесь еще на несколько дней. Ему сегодня гораздо хуже. — Она показала глазами наверх. — Я хочу быть здесь, если что-то случится.

Было очевидно, что развязка наступит очень скоро. И единственное, что она могла теперь сделать как дочь, это быть с ним в смертный час. Потом, когда они гуляли в саду, Меган пыталась объяснить Александре свои чувства:

— Он такой слабый, такой раздавленный, словно уже переступил черту. Я знаю, что Хилари ненавидит его за малодушие, но у меня к нему претензий нет. Моя жизнь сложилась хорошо. Я люблю тех, кого всегда считала своими родителями. А он для меня как запоздавший подарок, как кто-то, кто мог бы когда-то для меня много значить, но не теперь. Единственное, что я могу для него сделать, это проститься с ним и помочь ему тихо уйти. Если у меня это получится, я буду счастлива.

— Тогда так и поступай, Меган, — ласково улыбнулась ей Александра. Младшая сестра почему-то напоминала ей дочерей.

Ужин проходил в уютной, спокойной обстановке. Экономка была очень тактична и большую часть времени отсутствовала. В конце концов разговор у сестер зашел о Джоне Чепмене.

— Я подумала, что он собирается на меня напасть, когда ворвался в мой кабинет, — смеясь, сказала Хилари.

Александра улыбнулась и, по своему обыкновению, зарделась:

— А я, когда его в первый раз увидела, подумала, что он очень интересный мужчина.

— Я тоже, — призналась Меган. Три женщины весело расхохотались и принялись строить предположения насчет его жены.

— Кажется, он сказал, что разведен, — нахмурила брови Александра, пытаясь вспомнить точно, но Хилари только пожала плечами.

Она годами никому не открывала сердце, достаточно, что открыла его двум сестрам. Это были изнурительные сутки, но они закончились возвращением домой, в теплое, уютное жилище. Их корабль наконец обрел безопасную гавань.

Глава 31

На следующий день они долго разговаривали, сидя на веранде; обещали писать друг другу, приезжать в гости. Прощаясь, ни одна из них не могла удержать слез.

Хилари и Александра долго из машины махали Меган, пока не потеряли ее из виду. Меган обещала но пути в Кентукки задержаться в Нью-Йорке и поужинать с ними.

Александра перед отъездом зашла на цыпочках к Артуру попрощаться, но он спал после укола — лицо его разгладилось и приобрело умиротворенное выражение. Хилари стояла у двери и наблюдала. Ей нечего было ему сказать.

Посмотрев на крестного некоторое время, она повернулась и пошла вниз, к машине.

— Как ты думаешь, он скоро умрет? — спросила Александра по дороге в Нью-Йорк. Ей было жаль Артура в его одиночестве, и она была рада, что Меган решила с ним остаться.

— Возможно. Он сделал то, что хотел.

В тоне Хилари не было теплоты, но по крайней мере уже не было злости.

В гостиницу они приехали перед ужином. Александра настаивала, чтобы Хилари зашла и познакомилась с девочками и Маргарет.

Хилари сначала отнекивалась, ссылаясь на то, что ей надо переодеться, что уже поздно, хотя на самом деле просто боялась знакомиться с семьей Александры, не зная, что ожидать от этой встречи, но в конце концов пошла с ней наверх. Они замечательно смотрелись рядом — совсем разные, но в чем-то неуловимо схожие, связанные кровными узами женщины.

Александра открыла дверь апартаментов своим ключом и почувствовала, как напряглась Хилари при виде бегущей к ним Аксель.

— Привет, моя радость, смотри, кто со мной приехал!

Аксель остановилась как вкопанная и вытаращила глаза на черноволосую женщину, замершую на пороге со слезами на глазах.

— Кто это?

— Это моя сестра, — ласково сказала Александра и взяла Хилари за руку. — Мы давно-давно не виделись. И у нас есть еще одна сестра, ее зовут Меган… Но она не смогла сегодня приехать. Познакомься, это твоя тетя Хилари.

Аксель медленно подошла. Хилари, рыдая, обняла ее и, не в силах ничего сказать, только шептала слова из далекого прошлого:

— Ох, Акси, Акси.

Затем подошла Мари-Луиза, чинно ее поцеловала, и Хилари обратила внимание, насколько действительно девочка на нее похожа. Можно было сказать, что это ее дочь.

С Маргарет они обменялись рукопожатием. Александра представила их друг другу;

— Маман, это Хилари. Хилари, это моя мама — Маргарет де Мориньи.

И вдруг все три женщины расплакались; Маргарет заключила Хилари в объятия, словно еще одну свою дочь.

— Как вы обе себя чувствуете? Я за вас так беспокоилась!

Александра улыбнулась и вытерла глаза. Хилари сделала то же самое, а потом обратилась к девочкам:

— Вы, наверное, думаете, что мы помешались, но я просто очень-очень давно не виделась с вашей мамой.

— Почему? — спросили девочки в один голос. Для них все это было не очень понятно.

Александра посадила Аксель на колени и, переводя взгляд с нее на Мари-Луизу, потом на Хилари и свою мать, объяснила:

— Давным-давно с нами приключилась очень печальная история, и мы больше не виделись с тех самых пор, как мне было пять лет, столько, сколько тебе, Аксель. Хилари росла в таких местах, где ей было очень плохо. Мы очень тосковали друг без друга, но до сих пор никак не могли встретиться.

— А-а! — сказала Аксель, будто теперь все поняла, и тут же поделилась тем, что волновало ее:

— А мы вчера ходили в зоопарк, а потом были в мюзик-холле «Радио-Сити»!

Все засмеялись. Маргарет заказала в номер шампанского и, пока Александра укладывала девочек спать, тихо сказала Хилари, что очень рада, что встреча прошла хорошо и ее опасения не оправдались.

— Александра вас очень любит, — успокоила ее Хилари, которой очень понравилась эта женщина. Она сразу почувствовала в ней душевное тепло, легкость и замечательное чувство юмора. — Она нам все рассказала о вас и вашем покойном супруге. Ничто не может изменить ее чувств к вам и того, что вы для нее сделали. В ее сердце вы всегда останетесь ее родителями.

От этих слов Маргарет снова прослезилась. Она с благодарностью похлопала Хилари по руке и спросила;

— А Анри? О нем она говорила? Хилари кивнула.

— Он не звонил с самого нашего отъезда. Он все это воспринял очень плохо. Для него это был сильный шок, и я думаю, Александра не правильно сделала, что сказала ему.

— По-моему, она хочет, чтобы ее приняли такой, какая она есть. Для нее это очень важно. И я не могу с этим не согласиться. Ему придется привыкнуть. Как и нам всем.

Маргарет грустно улыбнулась:

— Ты не знаешь ее мужа.

— О чем речь? — поинтересовалась Александра. Она только что уложила дочек спать, несмотря на их протесты и желание пообщаться с тетей. Но Александра пообещала им организовать это на следующий день.

— Кстати, девочки хотят завтра обедать с тобой. Ты свободна?

— Для вас? Черт возьми, конечно, да! — улыбнулась Хилари.

Ей самой не терпелось показать девочкам телекомпанию, сводить их на ленч и на ужин в ресторан «21». Внезапно она стала тетей и была изумлена тем, что ей это нравится.

Сестры составляли план на следующий день, а Маргарет слушала их и улыбалась. На прощание она по-матерински поцеловала Хилари, а когда та ушла, заглянула в глаза Александре и спросила:

— Ты счастлива, дорогая? Александра кивнула:

— Да. Для меня очень важно, что я повидала сестер. Даже важнее, чем я думала. Я так рада, что мы встретились. — И, крепко обняв Маргарет, добавила:

— И очень рада, что ты приехала со мной.

— Я тоже рада.

Маргарет с трудом сдерживалась, чтобы снова не расплакаться. Все они и так пролили много слез за прошедшие несколько дней.

Потом Александра рассказала ей о Меган.

— Какое потрясение для мистера Пэттерсона! — ужаснулась Маргарет.

— Еще бы. Я думала, он этого не вынесет. Меган осталась с ним на несколько дней. Она считает, что дольше он не проживет. Это печально, но мистер Паттерсон, как говорит Хилари, сделал свое дело и теперь может с миром уйти, обретя перед смертью дочь.

Глава 32

Ленч, состоявшийся на следующий день, удался на славу. Маргарет, правда, на нем не присутствовала — у нее были свои дела, но девочки и так прекрасно провели время и обществе мамы и тети.

Впервые пожертвовав работой, Хилари удалось даже высвободить себе вторую половину дня, и они пошли в парк, а потом в «Плаза» пить чай.

Глядя на то, как девочки уплетают французское печенье, Хилари и Александра рассуждали о том, что, если бы их родители не умерли, они так и жили бы в комфорте на Саттон-Плейс, а их отец, актер первой величины, наверняка тоже водил бы их полдничать в «Плаза».

— Мы никогда не узнаем, как все бы сложилось, правда, Акси? Но ведь и то, что есть сейчас, неплохо, — улыбнулась Хилари.

Из «Плаза» они пешком пошли в гостиницу, где вечером все вместе поужинали. К себе в квартиру Хилари вернулась усталая, она не привыкла к общению с детьми, и хотя племянницы ее были прелестны, усталость после общения с ними была не меньше, чем после дня работы в офисе.

Открывая дверь, она услышала телефонный звонок.

К ее удивлению, это оказался Джон Чепмен. Час назад ему звонила Меган и сообщила, что Артур тихо скончался во сне и похороны состоятся через два дня в Коннектикуте.

Меган в связи с этим продлила свое пребывание там.

— Я подумал, что надо тебя поставить в известность. Я могу отвезти тебя на похороны.

Хилари подумала и покачала головой:

— Нет, Джон. Я думаю, что мне не стоит туда ехать.

— Ты все еще сердишься на него?

— Может, и нет. Не знаю. В любом случае это теперь прошлое. Просто я не считаю нужным там присутствовать.

Джон оценил ее честность, он был рад, что представилась возможность позвонить ей, пусть даже по такому печальному поводу.

— Как прошел уик-энд?

— Он был самым счастливым в моей жизни. Необыкновенным. А сегодня я всю вторую половину дня провела с моими племянницами. Девочки прелестны, и Александра тоже. И Меган. — Смущенно Хилари добавила:

— Спасибо тебе, Джон, за все, что ты сделал, чтобы мы снова встретились.

Она была гораздо более благодарна ему, чем Артуру.

— Мистер Паттерсон сделал это возможным. Я всего лишь вас разыскал, — ответил Джон, мысленно добавив про себя: «Еще я думал о тебе днем и ночью, волновался за тебя и твоих сестер, не спал по ночам». — Я хотел спросить… хотел спросить, не сходишь ли ты со мной как-нибудь на ленч? Скажем, позже, на этой неделе, после того, как я вернусь из Коннектикута?

Он вдруг ощутил робость, словно был пятнадцатилетним подростком. Его самого это рассмешило.

— Может, это глупо звучит, но я по тебе скучаю. Джон замолчал. Его слова тронули Хилари. Ее душа вдруг откликнулась на нежность, боль и переживания других людей. Она чувствовала в Джоне силу и теплоту, и это всколыхнуло в ней целую волну новых чувств.

Уик-энд подарил ей нечто, чего она не знала на протяжении тридцати лет, — любовь. Под ее живительным влиянием Хилари расцвела, словно долго лишенный солнечного света цветок.

— Я очень за тебя переживал.

Джону легче было признаться ей в этом по телефону, чем сказать лично.

— Почему? — В ее голосе зазвучало удивление. — Ты же меня даже не знал?

— Знал. В некотором смысле. Я знал тебя лучше, чем многие родители знают своих собственных детей. — Он убеждал себя, что это безумство — говорить ей такие вещи, но почему-то не мог остановиться. — Ты, наверное, думаешь, что я спятил.

— Вроде того, — рассмеялась она. — Но спятил в хорошем смысле. Похоже, что ты слишком близко к сердцу принимаешь свою работу.

— Не всегда. Но на этот раз действительно. Когда можно пригласить тебя на ленч? — Он решил действовать. — Как насчет четверга?

Хилари улыбнулась:

— Отлично.

«Что бы ни было, — подумала она, — я все отменю, может, даже встречу с Александрой», а вслух добавила:

— Где мой кабинет, ты знаешь. Оба рассмеялись.

— Я за тобой зайду в четверть первого. А если немного опоздаю, не волнуйся. Иногда мне бывает сложно вырваться с работы.

Но Хилари, в отличие от Саши, хорошо это понимала. Она часто сама сталкивалась с такой же проблемой.

— Не беспокойся, будем считать удачей, если я не застряну на каком-нибудь совещании. Я постараюсь к двенадцати освободиться, чего бы мне это ни стоило.

Хилари рассмеялась.

Попрощавшись, Джон с улыбкой положил трубку. Два дня, отделявшие его от встречи с Хилари, казались ему вечностью.

Глава 33

Как Хилари и предполагала, Александра поехала на похороны Артура главным образом для того, чтобы быть рядом с Меган. А потом они и Джон на лимузине вернулись в Нью-Йорк, и вечером три сестры в последний раз ужинали вместе. Меган в полночь улетала в Кентукки.

Александра познакомила ее с Маргарет и девочками. Вечер прошел очень мило, хотя Меган была несколько подавлена. Для нее эта неделя была странной: она вдруг обнаружила своего отца, которого прежде не знала, а потом, пару дней спустя, он умер у нее на руках. Но самым большим подарком, который он ей оставил, были две ее сестры.

Они говорили о доме, который им завещал Артур, о том, как его использовать. Артур оставил достаточно средств на его содержание. Остальная часть его наследства должна была быть поделена между ними тремя.

Никаких родственников Артур не имел.

Александра предложила совместно провести там часть следующего лета.

— Мы могли бы делать так каждый год! Пусть это станет традицией! — воскликнула она радостно.

Меган улыбнулась:

— А можно мне будет привезти с гор пару кавалеров?

— Почему бы и нет? — с озорным видом поддержала ее Хилари.

Она радовалась предстоящей встрече с Джоном Чепменом, но сестрам ничего об этом не сказала. Во-первых, она немного стеснялась, а во-вторых, опасалась, что они заподозрят, что она к нему неравнодушна.

Хилари и Александра в одиннадцать часов отвезли Меган в аэропорт, а потом вернулись вместе в город.

Хилари, высадив сестру у гостиницы, поехала домой. Обе ужасно устали. Для них всех неделя получилась очень волнительной, и Александра мечтала пораньше лечь спать.

Свет в ее комнате горел, хотя дверь была закрыта.

Маргарет явно уже легла, однако по комнате кто-то ходил — Александра слышала звук шагов, стоя у двери.

Вдруг она открылась, и перед Александрой предстал ее супруг.

Он только что приехал. Маргарет, поздоровавшись с ним, предусмотрительно ретировалась. Анри не сообщил ей причину своего появления и вел себя так, словно визит был запланирован заранее.

— Анри?

Александра уставилась на него, словно увидела призрак.

— Ты ждала кого-то другого? — Но на этот раз в его тоне не было упрека. Он улыбался. — Надеюсь, что нет? Дети здоровы?

— Да, спасибо. Мы прекрасно проводим время.

— Твоя мама мне уже это сказала. Я ее видел, когда приехал.

Александру мучили вопросы. Почему он прилетел? Зачем? Чем теперь собирается угрожать?

Но, как ни странно, она не испытывала даже ничего похожего на прежний страх. Она просто с любопытством смотрела на мужа.

Анри сел и пригубил шампанского, которое заказал, пока ждал ее.

— Хочешь шампанского?

Он протянул ей бокал. Александре его поведение было совершенно непонятно.

— Нет, спасибо. Анри, зачем ты прилетел? — как можно спокойнее спросила она.

— Прилетел повидать тебя и детей, — сказал он нерешительно. Такого Анри Александра еще не видела. — Я подумал, что нам надо серьезно поговорить.

Анри озабоченно посмотрел на супругу.

— Ты мог бы мне позвонить.

Александра держалась спокойно и уверенно. Она приготовилась защищать себя от боли, которую, она это знала, муж мог ей причинить.

— А ты бы это предпочла?

Он посмотрел на нее с такой грустью, что сердце у Александры дрогнуло, но она сдержала порыв и не бросилась к нему в объятия. Она все еще боялась оказаться отвергнутой, вспоминая сцену прощания.

Может, он приехал сообщить, что подает на развод?

Ей необходимо было сейчас же это выяснить.

— Я просто не понимаю, зачем ты сюда прилетел? Анри встал, поставил свой бокал и медленно подошел к ней.

— Чтобы повидать тебя, та cherie. Хотя в это иногда трудно поверить, но я тебя очень люблю… кем бы ты ни была… или какой бы ни стала. — Он застенчиво улыбнулся:

— Я вижу, ты снова стала рыжей. Это совсем не так вульгарно, как мне когда-то казалось.

Анри следил за выражением ее лица, с надеждой вглядывался в глаза жены.

— Я был потрясен, когда ты рассказала мне о… о своей семье. Я думаю, любого бы эта история потрясла… И я прибыл сюда не для того, чтобы сказать, что стал другим, что больше не буду требователен и не буду таскать тебя на ужины в Елисейский дворец. Просто я хочу сказать, что принимаю тебя такой, какая ты есть, если ты примешь меня таким, каков я.

На глазах у него были слезы. Александра изумленно смотрела на мужа. Она считала, что этот человек ее ненавидит, а он прилетел и говорит, что любит ее.

— Я тебя очень люблю. И хочу, чтобы ты вернулась домой… через несколько дней… или, если хочешь, я с тобой останусь здесь.

Он привлек к себе и крепко обнял Александру, и она поняла, что Анри прибыл с открытой душой, и за это она была ему бесконечно благодарна и обязана. Обязана жизнью.

Она ласково улыбнулась.

— Знаешь, мне нравятся твои волосы, — сказал он, перебирая шелковые пряди.

И Александра со вздохом облегчения прильнула к нему. «Может быть, достаточно и этих перемен?.. — подумала она. — В конце концов, мы прожили вместе четырнадцать лет… В горе и в радости… Я не хочу ничего другого».

Анри закрыл дверь и вновь заключил жену в объятия. Он радовался, что совершил это далекое путешествие, а когда почувствовал ласковое прикосновение ее ладоней, окончательно убедился, что поступил правильно.

Глава 34

Их последний вечер в Нью-Йорке был одновременно и счастливым, и грустным. Они договорились поужинать в ресторане «Баскское взморье».

Анри и Александра привели с собой дочерей. Маргарет, по настоянию Александры, тоже пришла. Хилари предупредила, что придет с другом, что несколько удивило Александру, но расспрашивать сестру она не решилась, однако, увидев, что этим другом оказался Джон Чепмен, в душе порадовалась. Он ей всегда нравился, да и Анри, похоже, пришлись по душе его воспитанность, интеллигентность, хорошие манеры и привлекательная внешность, которую подчеркивал строгий темный костюм.

За столом царило веселое оживление. Маргарет рассказывала забавные истории, Анри был необычайно оживлен и даже разрешил дочерям выпить по глотку шампанского.

Ужин стал замечательной кульминацией поездки: расходясь, все обнимались и целовались, будто никогда больше не увидятся, хотя Хилари решила, что на следующий день обязательно приедет в аэропорт проводить новообретенных родственников.

Сцену в аэропорту надо было видеть: Аксель тащила в каждой руке по огромной кукле, Мари-Луиза судорожно сжимала новую игру — конечно же, подарок от тети Хилари, трофеев Александры, добытых в магазине «Бергдорф и Бендел», буквально было не перечесть, багаж Маргарет также за эти десять дней явно увеличился.

Анри пытался не упустить все это из поля зрения и при этом не потерять билеты и паспорта, которые очень хотела подержать в руках Аксель. Хилари и Александра говорили наперебой: они обещали друг другу как можно скорее встретиться вновь. Хилари думала провести с ними Рождество в Сент-Морице. Если же в эти сроки в Нью-Йорк приедет Меган, визит во Францию был бы перенесен на весну.

Однако наступил момент, когда надо было закончить объятия, обмен поцелуями, прощальными напутствиями и расставаться.

Маргарет повела девочек в самолет, постоянно оборачиваясь и махая рукой. Анри с Джоном отошли в сторонку, оставив сестер одних. Хилари вдруг посмотрела Александре в глаза, протянула к ней руки и расплакалась.

— Акси, я не могу с тобой опять расставаться. Слезы душили ее. Александра крепко обняла сестру.

— Я знаю, но расстаемся ненадолго. Обещай мне, что будешь себя беречь.

Обе плакали. Хилари подумала, что на этот раз ни за что не отпустит сестру. Это слишком напоминало прошлое: рыжие кудри, маленькая девочка, объятия…

«Акси!.. Я люблю тебя… Акси!..» В ушах Хилари эхом раздавались отзвуки того далекого страшного дня.

Александра не выпускала ее из объятий:

— Мы скоро увидимся, а я тебе буду часто звонить из Парижа.

Анри поторопил жену. Она знала, что надо идти, что посадка уже заканчивается, но не могла бросить Хилари, оставить ее одну.

И в этот момент к ним тихо подошел Джон и заключил рыдающую Хилари в объятия своих сильных рук.

— Счастливого пути, Александра! До скорой встречи!

Александра медленно отошла, еще раз сквозь слезы посмотрела на старшую сестру, на ее бледное лицо, залитое слезами, постаралась улыбнуться и в последний раз помахала рукой.

Хилари глядела ей вслед и шептала знакомые слова:

— Прощай, Акси!

И тоже, с трудом улыбнувшись, помахала Александре, входившей с мужем в самолет.

— Все хорошо, моя радость, — шептал Джон, сжимая Хилари в объятиях, и вдруг, впервые за всю свою жизнь, она почувствовала себя защищенной. Она подняла на него глаза и улыбнулась. — Все хорошо, Хилли…

Объятия его были крепкими, и Хилари знала, что он говорит правду: теперь все будет хорошо.

Content

Даниэла Стил
Калейдоскоп

Часть I СОЛАНЖ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II ХИЛАРИ

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III АЛЕКСАНДРА

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть IV МЕГАН

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть V ВСТРЕЧА

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34