Татьяна СТЕПАНОВА

КЛЮЧ ОТ МИРАЖА

ПРОЛОГ

Чтобы прикоснуться к тайне, необязательно отправляться за тридевять земель. Достаточно порой оказаться на Ленинградском проспекте. Через широкую арку зайти во двор девятиэтажного кирпичного дома и в тот же миг перенестись в неизведанные земли, в тридесятое царство, исполненное тайны, даже еще и не подозревая, что оно действительно существует.

Зимний вечер в городе. Самый обычный вечер. Ленинградский проспект сияет огнями. Красные, желтые, оранжевые — они вспыхивают, мигают и гаснут. И снова загораются, сливаясь в разноцветный хоровод. Сотни огней, сотни машин, тысячи ярко-желтых квадратов освещенных окон. Кто спит в Москве в восьмом часу вечера? Никто не спит. Так, по крайней мере, кажется и тем, кто на улице, и тем, кто, уже дома. Кто встает с кресла, подходит к окну, смотрит через затуманенное стекло. Но видит там лишь смутные тени, оранжевые огни и свое собственное отражение в черном квадрате, обрамленном серой от дождя и непогоды рамой.

Женщина из окна смотрит на улицу: фонари, шум машин, лязг трамваев, голоса прохожих. Она все это видит, все слышит. Но ничего не замечает. Она присаживается боком на широкий холодный подоконник, смотрит и думает о чем-то своем. И улыбается, скользя взглядом по сдвинутым в сторону керамическим горшочкам — там цветут фиалки и вот-вот должен распуститься долгожданный гиацинт.

Комнатные цветы милы женскому сердцу. Потому что они цветут даже зимой. И напоминают о любви. Женщина дает себе слово, что не забудет полить цветы на ночь. И потом не забудет снова наполнить водой бутылку, чтобы дать воде отстояться. Как мало надо этим комнатным символам любви. Но хлорка, очищающая воду, губительна. Она бьет не только микробов и плесень. Она убивает романтизм. Прогоняет мечту. Возвращает к реальности.

Женщина прислушивается: в квартире — тишина. Верхний свет погашен. Зажжена лишь настольная лампа. И телефон молчит. Но ничего. Это еще не смертельно. Ведь сейчас всего-навсего восемь часов вечера. И тот, кто должен, кто обязан позвонить сегодня, наверное, еще не вернулся с работы домой.

Женщина наклоняется и берет с кресла маленькую темную коробку. Гладит глянцевую поверхность крышки, но не открывает ее, словно не хочет заглядывать внутрь. Откладывает коробку, а потом снова берет в нерешительности. И снова откладывает.

Шум за окном отвлекает ее внимание. Шум мотора въезжающей во двор машины. Женщина оживляется, вскакивает на подоконник, тянется к форточке, распахивает ее настежь, выглядывает и… Нет, нет и нет. Это совсем не та машина. Другая. Чужая. Кто-то приехал домой с работы. Возможно, сосед. Вариантов множество, и с первого раза никогда не угадаешь. Женщина захлопывает форточку, неловко спрыгивает с подоконника. Вот и все. Наверное, это все на сегодня, Она смотрит на часы — как медленно ползут стрелки, эти чертовы стрелки…

Приглушенный звук нарушает тишину. Женщина прислушивается. Вот опять. Снова и снова. Плач ребенка. Из-за стены, из чужой квартиры — плач, еле-еле слышный и тем не менее так назойливо врывающийся каждый вечер в вашу комнату, в ваши мысли, в ваше одиночество.

Женщина бросает так и не открытую коробку на кресло. Идет на кухню, берет бутылку с уже отстоявшейся водой и аккуратно и бездумно, точно послушный домашний робот, начинает поливать цветы. Эти комнатные символы любви.

Глава 1

ЖЕРТВА РАЗБОЯ

Жизнь сразу начинает казаться серой и безрадостной, а существование тяжким бременем, когда на улице хлопьями валит мокрый февральский снег, а ваша машина вдруг ни с того ни с сего предательски глохнет посреди дороги.

Екатерина Сергеевна — Катя Петровская, в замужестве Кравченко, — криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, даже толком не представляла себе, где она находится. Вместе с телеоператором пресс-центра Марголиным она возвращалась из Реутова. Там находился военный госпиталь, где лечились раненные в Чечне омоновцы. О них Катя и оператор делали телерепортаж. Но на обратном пути машина — старенькие, обглоданные коррозией «Жигули» — отдала концы прямо посередине забитого автомобилями, укутанного снежной мглой Горьковского шоссе. Марголин чуть ли не по звездам определил направление — мол, мы где-то на подъезде к Окружной. Вдвоем с Катей они вышли из машины, открыли капот и тупо уставились в автомобильные внутренности. Марголин хотя бы имел представление, где там мотор. А Катя после нескольких занятий в автошколе смутно помнила только одно железное правило: если из капота внезапно повалил пар, как из вскипевшего чайника, нельзя сразу же отвинчивать пробку на какой-то там железке. Можно ошпарить руки. Но как выглядит эта железка с пробкой, Катя уже не помнила. К тому же в этом конкретном случае пар не валил. Машина просто тихо засипела и дальше не поехала. Финита.

— Может, просто бензин кончился? — со слабой надеждой предположила Катя.

Марголин мрачно хмыкнул и буркнул что-то насчет какой-то «искры», которая «не проскакивает». Где не проскакивает? Катя готова была схватить из багажника молоток и стукнуть сначала по предательнице-машине, потом по затылку неумехи, незнайки, растеряхи Марголина. Он ездил на «жигульке» лихо, руль крутил так, словно хотел оторвать с концами, но починить на месте какую-то там «искру» не мог!

— В чем дело? Поломка? Почему тогда знак аварийной остановки не выставили? Хотите, чтобы в вас врезался кто-нибудь?

Хмурый мальчик в форменном комбинезоне и ярко-салатовом жилете ГИБДД походкой охотящегося на серну барса приближался из снежной мглы посередине шоссе, игнорируя мчащиеся мимо машины. Катя уступила Марголину честь объясняться со стражем дороги. Пусть поругаются. Возраст у обоих примерно одинаков, взгляды на жизнь тоже должны совпасть.

«Салатовый жилет» ГИБДД разглядывал их служебные удостоверения весьма придирчиво, явно сначала не веря, что два этих снеговика (Катя уже перестала стряхивать снег с шубы) — коллеги и соратники по борьбе с криминальным злом. Вернув удостоверения, «салатовый жилет» с важным видом обошел машину, заглянул под капот.

— Все ясно. Откуда на такой развалюхе следуете? — спросил он, закуривая.

— Из Реутова, из военного госпиталя, — доложила Катя.

— Удивительно, как вы вообще с Никитского-то метр отъехали. Тут же… — «Салатовый жилет» ткнул жезлом в капот и изрек длинную фразу, полную технических терминов и едких выражений по неизвестному адресу. Марголин, кажется, понял, что случилось с мотором, лицо его просветлело. — Трос найдется? — спросил «салатовый жилет». — Цепляйтесь ко мне, тут пост недалеко со стоянкой, дотащу вас. Оттуда на базу нашу звоните.

Катя пискнула «спасибо».

«Салатовый жилет» окинул ее взглядом — надо же, снеговик-то женщина, и молодая, слегка подобрел и снова распорядился Марголину доставать трос и «садиться рулить». А Катю повел куда-то вперед по шоссе. Там, мигая сине-красными огнями, как НЛО, стоял белый с синими полосами «Форд» ГИБДД. Вот так и получилось, что в половине четвертого ненастного февральского дня (по календарю была пятница) Катя оказалась на посту ДПС и самым непредсказуемым образом попала в эпицентр неких событий, имевших весьма странные, загадочные и трагические последствия.

«Жигулька» отволокли на стоянку. Марголин стал звонить на базу. А Катя стряхнула снег с шубы, сняла шапку и присела на стул у окна в тесном, жарко натопленном пространстве между пультом дежурного и нагромождением каких-то ящиков. В стеклянном павильоне ГИБДД было душно, как в бане, и светло, как в аквариуме. С улицы то и дело заходили патрульные, перебрасывались c дежурным фразами и снова скрывались за стеклянными дверями в снежном тумане. Погода вызывала у дежурного резкое осуждение. Именно от него Катя услышала странное выражение «четверть-нулевая видимость».

На стоянку подрулили еще несколько патрульных машин с мигалками. Начинался развод. ГИБДД стягивала силы на опасные участки трассы. Все разговоры вертелись вокруг каких-то «противотуманок» и «прямых попаданий». Вернулся Марголин и сообщил новость: машину придется оставить на стоянке до утра. Надо было думать, как добираться до ближайшего метро.

— Погрейтесь пока, чайку вот попейте, — к Кате подошел тот самый «салатовый жилет». Из-за комбинезона и толстой куртки с надписью «ДПС» он казался почти богатырем. Он вручил Марголину термос, а Катю угостил апельсиновой карамелькой. После грозного окрика на дороге по поводу какого-то там аварийного знака это было не совсем логично. Катя развернула карамельку и сунула за щеку — вкусно. А в автошколе пугали, что все гаишники — кто? Ну, одним словом…

— Значит, из пресс-центра нашего? — поинтересовался «салатовый жилет». — Пишете все. Про нас хоть бы кто слово написал.

Катя сказала, что «уж вашу-то службу вниманием никто не обходит».

— Ну да, — хмыкнул «жилет». — В прошлом году прислали какого-то дедка с бородой, фотокорреспондента. Все на операцию, бедный, рвался, в натуре процесс заснять. Взял я его, сжалился. На «Арсенал» — машины досматривать на оружие, наркоту. А ночью как мороз ударил за тридцать, гляжу — дед-то мой посинел, руки камеру не держат. Намучился я с ним, отпаивать пришлось, и не только чаем. А потом он…

— Ну, ты не очень-то распространяйся… Все же пресса, — усмехнулся дежурный, косясь на Катю. — А то дадут тебе потом за это «не только чаем».

«Салатовый жилет» обернулся к Кате.

— Погрейтесь пока с полчасика. — Он понизил голос. — Я сменяюсь. Доброшу вас в Москву. А вы в субботу вечером что делаете?

— А что? — спросила Катя, разглядывая его.

— Вы на лыжах катаетесь? У нас тут места есть, лыжня хорошая.

Катя улыбнулась: на лыжный марафон ее еще никто никогда не приглашал. Это даже как-то чудно. Сказал бы еще — на каток.

— Я не катаюсь на лыжах, — сказала она. — За то, что подвезете, большое спасибо. Вы и так нам очень помогли. Если бы не вы — ночевать бы нам сегодня на дороге.

— А вы сами машину водите? — спросил «салатовый жилет».

— Только учусь.

— Где?

— В автошколе, конечно.

— Ерунда. Я вас сам научу. В эту субботу первое занятие. У меня машина. Договорились?

Катя засмеялась, смутилась: напор и натиск. И все это под любопытными взглядами Марголина и дежурного. Когда «жилет» скрылся за дверью, дежурный по-отечески ободрил Катю:

— Да вы не обращайте внимания. Балабол — он и есть балабол.

Он хотел развить эту тему далее, но тут дверь снова распахнулась, и вместе с февральской вьюгой на пороге возник незнакомый гражданин. Он сразу бросился к стойке и осипшим голосом закричал на всю дежурку:

— Помогите, на меня напали! Украли машину… Я… Боже, я даже не знаю, где я… Это.., это ведь не Ленинградское шоссе?!

Когда «салатовый жилет» зашел за Катей и Марголиным, они в один голос попросили подождать их. Катя хотела дослушать до конца историю о разбойном нападении. Если повезет, из этого мог бы сложиться неплохой репортаж о «раскрытии по горячим следам».

Фамилия незнакомца оказалась Бортников, имя Александр Александрович. Дежурному пришлось поверить ему на слово, потому что ни водительских прав, ни документов у Бортникова не было.

— Все в машине было, все украли. А меня затолкали на заднее сиденье, ударили и куда-то повезли. — Бортников задыхался от волнения. — А потом на снег выбросили. Я по дороге шел, там все какие-то садовые участки, ни души кругом. Я даже не знал, где я нахожусь.

Катя разглядывала потерпевшего. На вид Бортникову было лет тридцать пять. Он был маленького роста, однако жилистый и крепкий. Заметно поредевшие пепельные волосы его были коротко, по моде, острижены. Короткая коричневая дубленка была местами мокрой от грязи и снега. Под дубленкой виднелся теплый свитер. Шарф, перчатки и шапка отсутствовали.

Рассказ Бортникова был короток и сбивчив. Дежурному несколько раз пришлось переспрашивать его.

— Вы поймите, я никак не ожидал… Я ехал на машине из аэропорта, из Шереметьева.

— На своей машине? Марка, госномер, цвет, приметы? — Дежурный сразу взялся за трубку.

— На служебной. Я работаю в авиакомпании «Трансконтинент», у нас офисы в Шереметьево-1. Машина авиакомпании, не моя. «Волга» номер.., черт, сейчас, одну минуту, никак с мыслями не соберусь даже… Синяя «Волга», служебная, номер… — Бортников с трудом вспомнил цифры. — Обычно мы ездим не на ней, а…

— Кем вы работаете в авиакомпании? — спросил дежурный, записывая его показания в журнал.

— Я начальник службы охраны.., безопасности, одним словом. За нами закреплено несколько машин, но сегодня я поехал на этой «Волге».

— Куда вы ехали?

— В центр, в Палашевский переулок, там расположен наш банк. Но выслушайте же меня. — Бортников снова заторопился:

— Я ведь даже на Ленинградку не успел выехать. А их я даже не видел. Они откуда-то сбоку вывернулись — вишневая «девятка» с тонированными стеклами. Обогнали, подрезали меня, к обочине прижали. Я им едва крыло не смял. Дорогу загородили. Я думал, это из-за ДТП, но… Двое вышли и ко мне — один дверь рванул с моей стороны и ударил меня кулаком в грудь. Не надо меня снимать, зачем это? — Бортников резко отвернулся от Марголина, наставившего на него объектив камеры. — Значит, в грудь меня ударили, аж дух захватило от неожиданности. Вытащили меня вдвоем и запихнули назад. Один пистолет мне к ребрам приставил — сиди и молчи, говорит, дернешься, пристрелю. Второй сел за руль. И куда-то повезли меня. Этот, что со мной сидел, шапку мне на глаза надвинул. Долго ехали, часа, наверное, полтора. Потом они остановились и меня пинком вон. А сами — газу. Я поднялся — ничего не знаю, где я, что за место? Снег валит, дорога какая-то проселочная… Кладбище, участки вроде садовые.

— Во сколько вы выехали из аэропорта? — спросил дежурный.

— В половине второго.

— А сейчас без четверти пять. И это не Ленинградское, это Горьковское шоссе. Не Москва, область.

— Черт! — Бортников стукнул кулаком по колену. — Ну да, они же долго меня мотали. Но чтобы столько времени прошло…

— Вы нападавших-то в лицо запомнили? — подала голос Катя. Она украдкой записывала показания Бортникова в блокнот — пригодятся, если дело раскроют.

Бортников резко обернулся. Видимо, он принял ее за сотрудника или за секретаршу.

— Да я.., да они мне каждую ночь, эти твари, сниться будут! Конечно, запомнил, рожи бандитские. Два кавказца. Молодые, лет по двадцать. В шапках таких шерстяных, ну маски-шоу, в куртках кожаных. У того, что меня держал, кажется, нос перебит. Прямо перед глазами они у меня стоят до сих пор. В жизни такого не забудешь…

— Хорошо не убили еще, — философски изрек Марголин.

Дежурный связался с управлением и местными отделами, передавая приметы похитителей и «Волги».

— Подождите, я еще не все сказал, — Бортников страдальчески поморщился. — Машина-то черт с ней совсем, права мои, документы, ну и это ладно. Главное-то ведь… Они наверняка следили за мной от самого аэропорта. Им все наверняка известно было.

— Что? — спросил дежурный.

— Деньги я вез, понимаете? Сегодня пятница — последний день срока платежей по кредитам. Я вез деньги в банк в Палашевский переулок. Деньги нашей компании. Они были в кейсе, рядом со мной на сиденье.

— И что — большая сумма? — спросил дежурный. Бортников затравленно оглянулся на присутствующих и нехотя кивнул.

Глава 2

ЖИЛЬЦЫ

Надежда Иосифовна Гринцер не переносила февраль. Каждый день затяжной пасмурной оттепели отдавался в ее висках тупой болью. Давление скакало. Предчувствие неумолимо надвигающегося нового снегопада наполняло тело свинцовой тяжестью. В феврале Надежда Иосифовна, по ее собственному признанию, чувствовала себя так, словно ею завладело какое-то невидимое глазу злобное существо, которое высасывало из организма все соки, как беспощадный и жадный паразит. В такие тяжкие дни нечего было даже и помышлять об уроках на дому. Ученики не приходили. А до музыкальной школы на Старом Арбате, где Надежда Иосифовна раньше преподавала, она давно уже не в силах была добраться общественным транспортом.

Обычно день начинался с того, что, проводив дочь, Надежда Иосифовна прикладывала ко лбу по старинке мокрое полотенце и читала, сидя на диване, старые газеты. Когда головокружение и мигрень немного отпускали, она завтракала, пила кофе с молоком, а затем потихоньку пыталась продолжить разборку вещей, до которых с момента переезда в этот дом ни у нее, ни у дочери Аллы никак не доходили руки.

Переезд на эту квартиру Надежда Иосифовна внешне восприняла спокойно, но внутри очень тяжело. Как она постоянно жаловалась по телефону всем своим многочисленным знакомым — «еще бы чуть-чуть, и мне уже надо было ехать на Ваганьково». Ей до сих пор каждую ночь снилась их прежняя квартира — та самая, в старом сталинском доме у «Белорусской». Эту большую удобную квартиру получал еще отец Надежды Иосифовны. Там прошла вся ее жизнь, все семьдесят лет. Шутка сказать! Туда еще женихом Борис Гринцер, будущий муж Надежды Иосифовны, носил вот такие охапки белой сирени. Ах, как он умел красиво ухаживать! Они познакомились в пятьдесят четвертом на первом курсе консерватории, а поженились в пятьдесят седьмом. Борис был старше ее, сильно хромал — сказывалось ранение. Но она тогда, полвека назад, сразу выделила его из всех. С первого взгляда. Букеты сирени, в принципе, никакой роли уже не играли. На той старой квартире в пятьдесят восьмом родилась их старшая дочь Алла, а через десять лет младшенький, долгожданный, — Леонид. И горе пришло туда же, в те старые привычные стены, когда умер муж.

Но даже после его смерти они так хорошо, так долго, так уютно и так дружно жили втроем в просторной большой светлой квартире у Белорусского вокзала. До прошлого года, пока вдруг Леонид в один прекрасный день не объявил: «Мама, я женюсь».

И все сразу полетело кувырком. Привычный уклад жизни рухнул. Наступила эра перемен и «переселения народов». Старую квартиру продали. Леонид съезжался с женой, а для Надежды Иосифовны и Аллы подыскали через жилищные фирмы подходящий вариант двухкомнатной квартиры. Выбор района и дома Надежда Иосифовна целиком доверила дочери. В конце концов, ей ведь жить там в будущем, когда… Когда, образно говоря, старое, отжившее сойдет со сцены, перестав коптить небо. И ждать этого не так уж и долго, увы…

Надежда Иосифовна поставила лишь одно условие: невысокий этаж. Эта квартира Алле понравилась — вроде бы просторная, двухкомнатная, большая. И этаж подходящий — четвертый. И дом хороший, крепкий, вроде бы, как она говорила, чем-то отдаленно напоминавший тот старый, родной.

Однако Надежда Иосифовна сходства между домами никакого не нашла. Новая квартира располагалась на Ленинградском проспекте рядом со станцией метро «Сокол». Дом был кирпичный девятиэтажный начала шестидесятых. Некогда он считался ведомственным и принадлежал какому-то проектному институту. Дом этот Надежда Иосифовна прекрасно знала: в прежние времена здесь был известный всей Москве магазин «Смена». И сама Надежда Иосифовна сколько раз, бывало, приезжала сюда, в этот магазин, и тридцать, и тридцать пять лет назад и выстаивала жуткие очереди, чтобы купить подросшей Алле демисезонное пальто, а младшему Лесику лыжный костюм.

И тогда, тридцать лет назад, этот дом казался ей настоящим дворцом, построенным по последнему слову архитектуры и градостроительства. Но сейчас все его великолепие померкло. Это была всего-навсего массивная монолитная кирпичная коробка, точнее, несколько коробок, потому что в доме было несколько корпусов. Коробка эта мало отличалась от других таких же каменных коробок, заполонивших Ленинградский проспект. Дом, выбранный дочерью, показался Надежде Иосифовне унылым и мрачным. И как-то неспокойно стало на сердце от мысли, что вот в этом доме, видно, и придется умирать, когда пробьет час.

Однако имелось у этого дома и одно бесспорное достоинство. Гринцеры въехали в квартиру на четвертом этаже четвертого корпуса. А как раз этот корпус был только-только после капитального ремонта. Это и было то главное, что привлекло Аллу к этой квартире, — высокие потолки свежепобелены, двери, подоконники, косяки и рамы заново покрашены, стены оклеены неброскими, но качественными обоями, трубы отопления и сантехника заменены.

Узнав все это, Надежда Иосифовна дала согласие купить именно эту квартиру — потому что на ремонт другой денег все равно уже не хватало. Надежда Иосифовна считала: десять-двенадцать лет Алла спокойно проживет в этой квартире без ремонта. Потому что одна, без мужа, она не осилит эту адскую канитель никогда.

Дочь замуж так и не вышла. Ей было уже за сорок. И разговоры о замужестве между ней и Надеждой Иосифовной уже более не возникали. Втайне Надежда Иосифовна сильно переживала и тревожилась за дочь. Как же так? Такая умная, красивая, с высшим образованием, эрудированная, тонкая, добрая, хозяйственная, такая верная, честная, нежная, заботливая дочь и до сих пор одна. Старая дева. Вековуха.

Сын Леонид женился в тридцать два на хорошей женщине с хорошей зарплатой и из хорошей семьи. А вот Алла… Надежда Иосифовна вздыхала: нет, все как-то не везет дочери в этих самых делах. А какие надежды были, какие планы! И ведь ухаживали за ней, когда ей было и двадцать, и тридцать, и даже тридцать пять. А потом все как-то… Старые подруги Надежды Иосифовны активно пытались помочь: кого-то рекомендовали, находили женихов через знакомых знакомых, сватали. Но и тут все как-то не выходило. Один кандидат в мужья оказался скрытым запойным алкоголиком. Второй давал согласие на брак, но только с условием выезда за рубеж на постоянное место жительства. Алла же ехать не хотела. А третий… Третьему жениху Надежда Иосифовна отказала от дома сама. В первый раз он явился только для того, чтобы «посмотреть жилплощадь», в чем без зазрения совести признался будущей теще. Это случилось еще там, на старой квартире. Два года назад.

А в эту въехали в конце сентября. Перевезли вещи, мебель. С какими адскими трудами втаскивали на четвертый этаж по лестнице рояль! Пришлось платить грузчикам двойную цену. На старой квартире рояль стоял в зале и никому не мешал. А здесь он сразу же занял почти всю Аллину комнату. И шкафы с книгами по истории музыки и нотами, которые всю жизнь собирал покойный муж Надежды Иосифовны, пришлось размещать в коридоре. А он и так был страшно узкий и темный — ни толком раздеться в прихожей, ни сесть с телефоном в старое кресло, всласть потолковать с приятельницами о здоровье и телепередачах, не мешая дочери заниматься с учениками. С конца сентября в коридоре до сих пор громоздились неразобранные коробки и ящики. В углу пылился свернутый ковер. А чтобы пробраться в ванную, в туалет или в кухню, надо было чуть ли не прижиматься к холодной, выкрашенной тусклой розовой краской стене.

А в туалете, несмотря на недавний ремонт, уже отвалилась наверху плитка. К тому же за стеной у соседей часто плакал ребенок. Особенно вечерами, когда за окнами темнело и ветер бросал в стекла пригоршни колючего снега.

Кроме всех этих досадных неудобств, Надежда Иосифовна на новом месте еще много чем была недовольна. Ученикам, например, приходившим и к ней, приходилось теперь добираться до «Сокола», а прежде почти все они жили рядом. Часто занятиям мешали разные посторонние шумы: ремонт в доме вроде бы закончился, но и на третьем этаже, и на восьмом, и на девятом что-то там доделывали — стучали молотки, свистели дрели, ревели машины, циклевавшие паркет.

В четвертый корпус за месяцы, прошедшие после капремонта, въехало подозрительно мало жильцов. Надежда Иосифовна познакомилась во дворе с Клавдией Захаровной Зотовой. Они были ровесницами и гуляли по утрам и вечерам почти в одно и то же время. Надежда Иосифовна просто дышала воздухом, а Зотова с седьмого этажа прогуливала старого, страдавшего астмой и ожирением пекинеса Кнопку.

Зотова охотно по-соседски рассказывала о многих полезных вещах: к какому часу надо подходить в местную поликлинику, чтобы уж наверняка записаться на прием к участковому терапевту, где находится ЖЭК, как правильно пользоваться этим новым ключом-магнитом от домофона. Рассказывала и о жильцах — кто в какие квартиры, на каких этажах уже въехал. О себе, правда, Зотова не слишком-то распространялась. Надежда Иосифовна узнала лишь то, что Зотова живет в трехкомнатной квартире с сыном, невесткой и взрослым внуком. Чуть позже она увидела этого самого внука. Звали его Игорем, было ему уже восемнадцать лет, и от армий у него была какая-то там отсрочка (Клавдия Захаровна всегда это подчеркивала, но никогда не уточняла). Молодой человек нигде пока не работал, к пожилым людям выказывал мало уважения и однажды чуть не до смерти напугал Надежду Иосифовну на лестничной клетке, неожиданно прыгнув с лестницы, грохоча по ступенькам высокими шнурованными башмаками.

Но Клавдия Захаровна Зотова во внуке души не чаяла. Надежда Иосифовна, из деликатности и чтобы не портить с соседкой дружбы, не высказывала ей своего недовольства и тревоги по поводу подрастающего поколения. Даже после того случая, после той возмутительной драки во дворе она Зотовой ни одним словом ни о чем не намекнула.

Да, странный был какой-то случай. Непонятный. Надежда Иосифовна сидела у окна в кресле, читала. Мальчишки во дворе галдели, а потом начали так грубо, по-взрослому ругаться. И кто-то вдруг дико, истошно заорал. И такими словами начал выражаться — одним словом, ужас. Эх, дети-дети, учить вас некому, воспитывать…

Наутро прошел слух, что кого-то вроде убили возле «ракушек» на выходе со двора. Слух не подтвердился — не убили, а только чем-то сильно ударили по голове: то ли прохожего постороннего, то ли кого-то из тех дравшихся во дворе парней.

А затем однажды Надежда Иосифовна встретила в лифте молодого человека в милицейской форме. Он представился местным участковым, однако фамилии своей не назвал. Надежда Иосифовна вышла на своем четвертом этаже, а он поехал выше. И вышел на седьмом, и, судя по всему, звонил в квартиру именно Зотовых.

Надежда Иосифовна хорошо запомнила тот день: драка во дворе произошла накануне того, как во двор приехала свадьба. В одну из квартир вселялись молодожены. По слухам — снимали квартиру, а не покупали. Конечно, откуда у молодых-то деньги! Но у этих деньги вроде водились. Потому что снять квартиру, да еще, как говорила Клавдия Захаровна Зотова, с мебелью и полной обстановкой, в таком доме на Ленинградском проспекте — это в какую копейку влетит! А у них, у молодоженов, была еще и машина хорошая. Надежда Иосифовна сколько раз видела ее во дворе — красная такая, маленькая. Правда, Алла говорила — не иномарка. Настоящая иномарка была у соседа Надежды Иосифовны по этажу. Его звали Евгением. Он уже успел поставить в своей квартире железную дверь. Два дня работали мастера из «дверной» фирмы. Надежда Иосифовна от скуки живо интересовалась этим делом — времена-то сейчас какие! Она сама ходила смотреть дверь, а затем позвала посмотреть и Аллу.

Сосед не возражал. Надежде Иосифовне он понравился — культурный, вежливый, спокойный. Молодой — лет тридцати пяти. И вроде вполне уже обеспеченный. И холостой — один занимает такую же двухкомнатную квартиру, что и они с Аллой. Только уж больно высокий — прямо каланча. В лифт входит, пригнувшись, еще шутит по этому поводу.

Надежда Иосифовна велела Алле спросить у соседа телефон фирмы по установке дверей. И в результате они с этим Евгением совсем познакомились. Он даже предложил по-соседски, если что случится — ну там с пробками, с проводкой, — не стесняться и обращаться прямо к нему. Все ведь бывает при переезде. В глубине души Надежда Иосифовна даже размечталась: а чем черт не шутит, а? Вот бы жених был для Аллы подходящий. Ничего, что моложе, но…

Это было в начале октября. А сейчас на дворе стоял уже февраль. И ничего не изменилось. Только Алла стала работать еще больше. У нее появились какие-то новые ученики. Причем уроки с ними проходили только в вечернее время.

Иногда она возвращалась из музыкального училища, где преподавала, в пять, наскоро обедала, переодевалась, а потом часов до семи ждала каких-то телефонных звонков. Кто-то звонил, она хватала трубку, говорила минут пять, потом срывалась из дома на очередной урок. По ее словам, ей приходилось ездить к ученику на дом куда-то далеко, к «Водному стадиону». Однако за эти занятия ей, по ее словам, платили вдвое больше.

Домой она приезжала поздно — часов в одиннадцать. Усталая, но всегда такая веселая, радостная, такая счастливая, что…

Надежда Иосифовна ничего не имела против, чтобы Алла хорошо зарабатывала, однако эти поздние вечерние уроки, эти подозрительные звонки… Однажды она прямо спросила дочь: в чем дело? И та сразу все объяснила: состоятельный клиент, какой-то фирмач. У него дочь готовится к поступлению в эстрадное училище. Они с ней занимаются на дому по полной программе — уроки фортепиано, вокал, сольфеджио. Приходится быть не просто учительницей музыки, но и комплексным репетитором, а ведь за это не все преподаватели берутся. Но зато и платят хорошо. А отчего уроки всегда поздние? Так ведь девочка учится днем в колледже, а потом еще и в театральной студии занимается.

Надежда Иосифовна этими объяснениями вполне удовлетворилась. Что ж, полвека назад она и сама была такой. Упорной, трудолюбивой. Готова была работать и днем и ночью, лишь бы поступить в консерваторию. Надежду Иосифовну даже умилила до слез мысль, что у ее Аллы есть такая достойная ученица. На таких детей не жаль никаких денег, никаких сил. Возможно, у девочки талант и призвание. И Алла ей поможет — она ведь отличный музыкант и талантливый педагог. Ведь каждый педагог мечтает о хорошем материале. Сейчас среди всеобщей музыкальной безвкусицы это большая редкость.

Глава 3

ПОТЕРПЕВШИЙ ИСЧЕЗАЕТ

Никиту Колосова Катя встретила в коридоре главка. Начальник отдела убийств шел по зеленой ковровой дорожке, словно солдат, вернувшийся из дальнего похода в родную деревню. Катя была рада видеть Колосова. Так случается: сначала уходите в отпуск вы, потом уходит в отпуск ваш коллега, а при встрече вы вдруг совершенно случайно осознаете, что прошла уже осень и половина зимы, а вы за это время даже ничего и не слышали друг о друге.

Начальник отдела убийств обычно уходил в очередной отпуск в то самое время, в которое нормальные люди отдыхать чураются — то есть зимой. Причем зимой не новогодней, рождественской, а самой что ни на есть унылой, послепраздничной, когда на улицах с трех часов дня — ночь, на тротуарах — лед, а в загородных домах отдыха — мертвый сезон после новогоднего бума. Как-то раз Катя из любопытства спросила Колосова о том, как он проводит свой зимний отпуск. Никита ответил предельно кратко: «Сплю». Увидев выражение Катиного лица, он пояснил:

— Ну, как медведь в берлоге спит.

— Все сорок дней отпуска ты спал? — спросила Катя.

— Угу. Красотища! — На лице начальника отдела убийств при этом сияла такая детская, такая счастливая улыбка, что Катя вопросов больше не задавала.

На этот раз при встрече на зеленой ковровой дорожке Катя решила проявить снисходительность и про отпуск Никиту не спрашивать. Просто обрадовалась:

— Ой, Никит, это ты, привет!

— Это я, здравствуй, Катя, — ответил Колосов.

И у нее сразу же появилось ощущение, что месяцев разлуки просто не было.

— По делам или в гости на огонек? — спросил Колосов.

— По делам. К транспортникам вашим.

Катя старалась отвечать ему предельно лаконичным языком, который был всеобщим языком в милиции. На том, который не привлекал постороннего внимания — иду, мол, по делам служебным за информацией для прессы не к тебе, милый мой, в отдел по раскрытию убийств, а в автотранспортный отдел розыска, чтобы прояснить ситуацию по делу о нападении на сотрудника авиафирмы «Трансконтинент». Но этот длинный комментарий так и остался за кадром. Колосов улыбнулся, пожал плечами: ну, раз ты к транспортникам идешь, так и путешествуй себе, но…

Мимо сновали сотрудники, хлопали двери кабинетов, трезвонили телефоны — сотовые, городские, внутренние.

— Ты что, волосы покрасила? — неожиданно спросил Никита.

— Нет, — ответила Катя.

— Значит, это просто так… Солнце из окна. Блики…

— Где ты видишь солнце, Никита? Здесь просто такой свет дурацкий, лампы горят…

Колосов повернулся, открыл ключом дверь своего кабинета:

— Заходи.

И Катя вошла.

— Садись, рассказывай.

Катя подумала: одни глаголы — и все в повелительном наклонении. Как же они все любят командовать. Даже когда вот так по-мальчишески вспыхивают румянцем. Даже когда бормочут что-то там о солнце и каких-то бликах на ваших волосах.

Она скромненько присела и как ни в чем не бывало завела вполне деловую светскую беседу. На языке мужа, Вадима Кравченко, это называлось обычно по-разному: «трещать», «молоть языком», «выдумывать». А на языке закадычного друга детства, Сергея Мещерского: «фантазировать и восхищаться». Но Колосов слушал терпеливо.

— Вот ты в отпуске когда была, к нам тут тоже газетчики приезжали, — заметил он, когда Катино красноречие иссякло. — Мы с ребятами час целый на их вопросы отвечали. Шеф распорядился, никуда не денешься. Ну, то дело, это, как этого взяли, как на того вышли… Л в конце один пацан с диктофоном — бух прямо в лоб нам: и чего, мол, вы, братцы, тут сидите? Зачем вам все это надо? Что, неужели некуда уйти?

Катя махнула рукой — а, брось. И поднялась с деловитым видом.

— Значит, к транспортникам торопишься? — Колосов подвинул к себе телефон. — Дела, значит, там круче некуда, надо же… Подожди. Так они тебе все равно ничего не скажут. Умрут там над своей секреткой. — Он набрал номер и включил громкую связь, подмигнув Кате:

— Сладков? Привет, Колосов. Как жизнь, дышите еще? — В переговорнике кто-то нехотя буркнул, как филин из дупла. — Что за дело там у вас с нападением на водителя «Волги»? Подвижки есть?

Катя вся обратилась в слух, жадно ловя ответы из селектора. Начальник автотранспортного отдела Сладков слыл в главке человеком тяжелым и несговорчивым. Прессу и телевидение на дух не переносил. И даже к сотрудникам пресс-центра относился с плохо скрываемой неприязнью. В душе Катя была благодарна Никите за то, что с присущей ему грубоватой чуткостью он угадал ее трудности и постарался помочь. Она слушала пересказ Сладковым событий на Горьковском шоссе, о которых и так уже знала.

— И машину взяли, и деньги? — уточнил Никита. — А сумма какая?

— Сто семьдесят пять тысяч долларов, — ответил Сладков. — Следователь в офис авиакомпании ездил, изъял часть финансовой документации. Они там говорят: эти деньги в банк везли — процент по кредиту проплачивать.

— А почему только один охранник деньги вез, без сопровождения?

— Ну, они там в компании мутят что-то. Что-то крутят. Пока ответ такой: всегда так деньги возили. Этот Бортников, потерпевший, у них вроде на очень хорошем счету, доверенное лицо управляющего, начальник службы безопасности. Но мне лично сдается — химия у них там какая-то с этими деньгами. Хоть по документам это кредитная платежка, но вполне может быть, что все это и липа. Может, просто послали этого Бортникова передать из рук в руки кому-то наличку.

— А он, зная, что его от самого Шереметьева вели…

— Никита, — Сладков кашлянул, — там, кажется мне, кое-что другое. Он нам ведь что сразу сказал, этот Бортников? Он сказал: напали на него на выезде с аэропортовского шоссе. Обогнали, к обочине прижали… Так вот, это все вранье. Мы сводки из ГИБДД получили за сутки. В то самое время, когда он говорит, что на него напали, там мертвая пробка стояла. Видимость была плохая из-за снегопада, там сразу три машины столкнулись, в зад друг другу въехали. Пока с ДТП наши разобрались, пока пробка рассосалась. Если бы на него напали на выезде, они бы все там намертво застряли на два часа и стояли бы, а не мотали его по всей Окружной.

— Ты хочешь сказать, это все инсценировка?

— Я выводов пока никаких не делаю. Я фактами оперирую. А Бортникова этого мы со следователем хотим повторно допросить. — Ну и? — Колосов кивнул притихшей Кате: слыхала, нет?

— Ну и ждем пока. Ищем. Сегодня утром звонили ему домой — глухо. Повестку мои сотрудники ему отвезли, соседям отдали. А ты, Никита Михайлович, что вдруг этим вопросом так заинтересовался? Какая-то информация прошла по Бортникову?

— Да нет, ничего конкретного. Вышел вот из отпуска, на оперативке слышу — транспортники какое-то дело сложное раскручивают.

— Да несложное, я думаю. Если все инсценировка, а я на семьдесят процентов уверен, что так оно и есть, считай — главный подозреваемый уже налицо. Вообще, если честно, замучили нас эти инсценировки с разбоем на дороге! И какой ведь народ пошел — вор на воре.

— Ладно, понял, удачи. — Колосов дал отбой и обратился к Кате:

— Ты сейчас к Сладкову лучше не ходи. Выжди до понедельника. Отыщется хмырь этот. Он ведь не судимый ранее, значит, в бегах долго не протянет. Слышала? Сто семьдесят пять кусков к нему в руки попало. За такие деньги не только разбой на дороге инсценируешь, сказку о похищении инопланетянами сочинишь, честное слово.

— Спасибо, Никита, — Катя вздохнула: жареный репортаж о разбое явно откладывался, а дело о подлом мошенничестве и краже пока было покрыто густым туманом. — Ой, а я сказать тебе совсем забыла: у Мещерского Сережи день рождения в субботу. Он, правда, специально никого не приглашает, но…

— Ты с мужем, конечно, придешь?

— Нет, Вадим уехал. Работодатель его в деловой вояж по Сибири отправился. И в Китай потом. Бизнес расширяет. А мой при нем — и за охранника, и за няньку. Ну, это у нас правилом уже стало. Работодатель его, Чугунов, старый уже…

— Не пыльная у твоего мужа работенка. И зачем этому старику личный телохранитель?

— Для важности, они все сейчас так, — Катя усмехнулась грустно. — А если честно, Чугунов Вадима просто… Ну, не любит, а привык он к нему за все эти годы. И Вадька к старику привык. Сказал, что работать у него не бросит до тех пор, пока… Ну, я раньше тоже этого не понимала, он же часто смеялся над Чугуновым, и вообще, а теперь… Чугунов без Вадима никуда, он ему как сын, что ли, даже не знаю. Вот поехали в командировку недели на три, в Китай потом полетят. А я одна. Дома… Ладно, если не забудешь, поздравь Мещерского. Он рад будет тебя услышать. Сколько раз у меня о тебе справлялся.

— У тебя обо мне? А что ты ему сказала?

— Что не видела тебя сто лет, — Катя поставила последнюю точку в разговоре. — Ты ведь когда в отпуск уходишь, прямо исчезаешь, словно под шапкой-невидимкой.

Глава 4

ВЕЧЕР, КОТОРЫЙ ТАК НЕ ЛЮБИЛ ВСПОМИНАТЬ ГРАЖДАНИН МУХОБОЕВ

Василий Васильевич Мухобоев прибыл в Москву по служебным делам. В родном городе Мухобоева Солигорске, удаленном от столицы на две тысячи километров, затерянном среди сопок и тайги Уссурийского края, набирала обороты кампания по выборам мэра. Василий Мухобоев считался в Солигорске третьим реальным кандидатом на этот пост и имел шансы выиграть гонку, если бы случилось чудо и двум первым кандидатам отказали в регистрации.

В столицу Мухобоев отправился за поддержкой. Ехал с двумя вечными секретаршами — надеждой и верой, с пухлым портфелем проектов, программ и предложений. Еще в Солигорске его предвыборный штаб пытался наладить контакты с руководителями неких частных корпораций, кои вполне могли заинтересоваться личностью и программой Мухобоева и оказать ему в будущих предвыборных битвах поддержку.

Мухобоев прибыл в столицу в среду и три дня ездил от порога к порогу, из кабинета в кабинет, поднимался по сверкающим мраморным лестницам, блуждал по просторным тихим коридорам учреждений, банков и министерств, топтал алые ковровые дорожки, курил, ждал по два-три часа в приемных, звонил по мобильному, снова курил, объяснял, излагал, докладывал, информировал, обещал, интриговал, угрожал, просил, умолял.

Вечером в пятницу (самолетов родной Солигорск вылетал рано утром в воскресенье) Мухобоев почувствовал себя усталым, разбитым, постаревшим на двадцать лет, опустошенным морально и физически и совершенно, совершенно лишним в этом огромном, никогда не спящем, залитом разноцветными огнями, чужом сумасшедшем городе. Он сделал все, что мог, для себя лично, своей команды и предвыборного штаба. Остальное же теперь зависело от… Ну, по крайней мере, от него, Мухобоева, уже не зависело ничего, и он это знал и переживал жестоко и горько, как переживает всякий крепкий еще, здоровый пятидесятилетний мужчина первые признаки надвигающейся старости и немощи.

Чтобы развеять мрачные мысли, взбодрить себя и утешить, снова по-орлиному расправить крылья и взмыть в мечтах высоко-высоко над родной тайгой, Мухобоев решил тряхнуть всем, чем еще можно позволить себе тряхнуть в пятьдесят, и сделать этот последний столичный вечер по-настоящему памятным и ярким.

Мухобоев порылся в справочнике своего мобильника и отыскал номер Алины. В последний раз они встречались полгода назад во время такой же вот командировки. Алина приехала к нему в номер гостиницы, и они провели два незабываемых дня. Денег, правда, улетело — вагон, однако…

Сейчас Мухобоев готов был заплатить Алине вдвое. Все, конечно, могло измениться за это время — и номер мог стать другим, и вообще Алина могла кануть в Лету. Мухобоев в глубине души опасался этого. С женщинами был он робок и пассивен, несмотря на то что казался игривым и развязным. Некоторых, в том числе и его дражайшую супругу, это крайне раздражало. А с Алиной тогда в самый первый раз прошло все как нельзя лучше. И потом тоже было хорошо. Мухобоев чувствовал себя на высоте. Дома в Солигорске за завтраком, наблюдая порой за отяжелевшей, обрюзгшей и расплывшейся за двадцать лет счастливой семейной жизни женой, он с острым вожделением и щемящей тоской вспоминал гибкое, юное, стройное, позолоченное искусственным загаром тело, разметавшиеся по подушке волосы, сочные сладкие губы, зовущие к поцелуям. Губы Алины напоминали ему клубнику. Или даже вишню — пьяную, сладкую, в горьком шоколаде.

Конечно, Алина могла быть занята в этот вечер. Или мобильник ее мог быть выключен. Мухобоев боялся этого, потому что знал: другой женщины он уже не найдет и не захочет искать. К счастью, телефон работал и Алина ответила. Вспомнила его или притворилась, плутовка, и пригласила: хочешь — валяй, приезжай. И назвала свой адрес: Ленинградский проспект, дом на углу, четвертый корпус, тринадцатая квартира на пятом этаже. — Алиночка, а мы маму с папой твоих не разбудим? — игриво шепнул Мухобоев в трубку.

— Чего? — Она даже не поняла, что он шутит. — Я тут на съемной живу, переехала осенью. Там у нас домофон внизу. Набери 25, сам себе откроешь. Ну, чао, котик. Выпить привези, не забудь, а то у меня все пусто. И что-нибудь сладкое. Только никаких апельсинов, слышишь? Все вы отчего-то апельсины тащите, а у меня от них аллергия.

По пути на Ленинградский проспект Мухобоев заехал в круглосуточный супермаркет и все купил. Правда, делать покупки было уже трудно. В баре гостиницы он для храбрости, для куража опрокинул двойной скотч, потом пару коктейлей и коньяк. В супермаркете долго блуждал между стеллажей и купил четыре бутылки хорошего марочного вина, закуски, американского мороженого, винограда и несколько коробочек клубники. Ягоды были крупные, яркие, тугие, алые. И напомнили Мухобоеву отчего-то пластиковые игрушки.

В такси Мухобоева слегка развезло. Голова была вроде кристально ясной, но мысли все как-то прыгали, точно девчонки через скакалочку. И все хотелось расстегнуть дубленку, пиджак и ослабить галстук или вообще снять его, выбросив за окно.

Двор, в который через арку въехало такси, был хоть и темным, но вполне обжитым московским двором. Мухобоев долго расплачивался, роняя деньги, еще дольше собирал и вытаскивал пакеты с провизией. Такси укатило, мигнув на прощание фарами, а он все стоял, пошатываясь, соображая, куда же теперь? Где, блин, дверь-то в этот самый подъезд?

Сколько было времени, Мухобоев не знал — поздно, скорее всего, за полночь уже. Алине он позвонил без четверти десять. Пока пил в баре гостиницы, пока ловил тачку, пока делал покупки, пока ехал. Высокие кирпичные стены окружали двор со всех сторон. В окнах горел свет. Правда, уже не во всех. А левый корпус на первых двух этажах был вообще темным. У подъезда громоздился железный контейнер, доверху набитый строительным мусором, ржавыми трубами и битой плиткой. Где-то в доме шел ремонт.

Мухобоев взошел по ступенькам и дернул дверь, и она легко открылась. Однако он попал не в подъезд, а только в небольшой тамбур. Вторая входная дверь была железной с домофоном. Мухобоев при тусклом свете лампочки набрал 25, дернул на себя дверь, шагнул за порог и…

Дверь сразу с лязгом захлопнулась. И Мухобоев очутился в кромешной темноте. В подъезде не горел свет. Мухобоев, крепко прижимая к груди пакеты с бутылками и провизией, ощупью двинулся вперед: лестница. Три шага, еще три. На лестничной площадке Мухобоев, точно слепец, методом тыка отыскал сначала двери, а затем и кнопку лифта. Нажал и.., ничего. Кнопка так и не загорелась рубиновым огоньком. Лифт, видимо, тоже не работал. Двери его были плотно сомкнуты, а сама кабина застряла где-то на верхних этажах.

Мухобоев расстегнул дубленку, вытер со лба пот, сгреб пакеты в охапку уже кое-как и снова ощупью двинулся искать лестницу. Ему предстояло подняться на пятый этаж. Он почти уже одолел первый пролет, как вдруг услышал нечто странное. Сверху донесся какой-то шум. Причем звуки шли с лестницы и вроде бы даже с близкого расстояния — шорох в темноте. Легкий, едва уловимый шорох. Мухобоев остановился — что за черт? Крысы, что ли, здесь или кошка?

Голова его вроде бы по-прежнему была ясной, только вот в ушах шумело — то ли от выпивки, то ли от тепла, то ли от усталости и подскочившего давления. Мухобоев теперь отчетливо ощущал все признаки опьянения, и еще у него возникло странное пугающее чувство: он тут не один, там впереди, на лестнице, кто-то есть. Кто-то смотрит на него из темноты, вроде даже дышит или как-то странно сипит… Или, может, это просто осыпается отсыревшая штукатурка? Или ветер гудит в шахте лифта?

— Эй, кто здесь? Ты это.., давай не балуй, — строго, но не совсем твердо изрек Мухобоев. — Алина, ты, что ли? Я уже иду. Тут у вас не видно ни черта… Т-тоже без света сидите, как чукчи…

Он одолел еще один пролет, затем еще один и еще. Эти лестницы с крутыми высокими ступеньками, эти широкие пролеты, эта пустота. На третьем этаже у лифта горела тусклая лампочка. В ее свете Мухобоев разглядел стены, выкрашенные зеленой свежей краской, коричневую плитку пола, испачканную белой известкой. На этом этаже еще шел ремонт. А лестница наверх снова тонула во мраке.

Стук…

Мухобоев снова остановился. А что это опять такое? Стук легкий, слабый, глухой. Словно кто-то, быстро перебирая ногами, преодолел одним махом все крутые ступеньки… Мухобоев снова хотел строго крикнуть: кто это здесь, вы что? Но.., не закричал. Медленно, очень медленно поднялся еще на один пролет. И замер. Это было — он это помнил точно, — это было на площадке между четвертым и пятым этажами. Это было… Нет, этого не было. Этого не было наяву, он же был пьян. Но он видел это: из стены выползла тень и тихо заструилась, поплыла по лестнице. Мухобоев смутно различал скрюченную человеческую фигуру, ее очертания сначала были зыбкими, но по мере приближения они становились все четче. И сама фигура словно вырастала, распрямлялась. Мухобоев видел человека: мужчину в кургузом твидовом пиджаке покроя шестидесятых годов, в белой сорочке, галстуке-удавке и узких брюках, которые носили во времена его молодости. Он видел фигуру и одежду, но не видел лица. Послышался тихий всхлип, вздох или стон, словно чьим-то заплесневелым легким не хватало воздуха и…

Фигура замерла. Медленно, плавно начала поворачиваться, точно плыла, парила над лестницей. Мухобоев попятился. Пакет с бутылками выскользнул у него из рук и ударился об пол. Звон разбитого стекла. Темная терпкая влага, хлынувшая на плитку пола.

Наверху, на пятом этаже, лязгнули запоры, открылась дверь квартиры. Узкий сноп света прорезал темноту.

— Эй, кто там? Ты что там разгрохал? — женский насмешливый голос. Мухобоев узнал его — это была Алина. — Ну, ладно, давай поднимайся. Адрес, что ли, перепутал? Я тебя прямо заждалась.

Мухобоев точно знал: он пьян, он разбил бутылки, а там наверху Алина открыла дверь, зовет его и… И только это одно и было реальностью, но… Он услышал тихое угрожающее шипение — тень впереди по-прежнему плыла, колыхалась над лестницей и одновременно словно бы таяла, снова врастая в стену. Мухобоев слышал шипение: так шипит, пузырится масло на раскаленной сковородке, так шипит газ, уходящий из прохудившегося газового баллона.

Мухобоев слабо вскрикнул, повернулся и бросился по лестнице вниз, к лифту, к входной железной двери. Ударился в нее руками с разбега, ощупью попал ладонью на кнопку домофона, полуоткрыл-полувыбил эту дверь, вырвался в тамбур, на улицу, по скользким, обледенелым ступенькам во двор.

Он стоял, хватал ртом холодный воздух, дышал, дышал. Кирпичные стены окружали его со всех сторон. Кое-где светились желтые квадраты окон. Вспыхивали и гасли огни, точно чьи-то хищные глаза, стерегущие во мраке. Мухобоев вдруг с ужасом ощутил в руке что-то скользкое, холодное, липкое… Поднес руку к глазам — ладонь была красной, мокрой, но… Он вдохнул свежий аромат парниковой клубники. На руке была не кровь — клубничный сок. Сам Мухобоев этого не помнил, но это, видно, тоже было реальностью: там, на лестнице, он в какой-то момент судорожно сдавил в кулаке хрупкую пластиковую коробочку, расплющив ягоды в сплошной кисель.

Глава 5

ЛУЖА

Утром в субботу Надежда Иосифовна Гринцер проснулась ни свет ни заря. Впрочем, удивляться этому она уже перестала. Случалось ей просыпаться и в четыре утра, и в пять. Она ворочалась, вздыхала, потом включала свет и читала. Удивляло ее совсем другое: сколько же книг не довелось прочесть в молодости. Сначала казалось — все впереди и так много еще времени: как же все не успеть? Потом разом обрушился быт — дети подрастали, было много работы, появлялись новые ученики, подававшие большие надежды, приходилось тратить на них силы, вкладывая душу в каждого. Потом начал хворать муж. Было все как-то не до книг. И так получилось, что вот только в старости появилось свободное время — украденное бессонницей время вынужденного бдения, время назойливых горьких мыслей о приближающемся конце жизни, спасением от которых было одно только средство: хорошая, умная книга. Субботним утром Надежда Иосифовна проснулась около пяти. Лежала и читала, сначала Тургенева — «Первую любовь». А на тумбочке рядом с лекарствами и чашкой остывшего чая стопкой лежали томики Вересаева, Ахматовой и Пастернака.

На чеканных строфах «Поэмы без героя» Надежда Иосифовна слегка задремала, но потом разом пробудилась. Мысль пронзила как током: а сколько же времени? Стрелки на будильнике показывали всего лишь половину седьмого. В комнате Аллы было тихо, дочь спала.

Надежда Иосифовна отложила книгу и встала. Сегодня выходной, но Алла вчера вечером обмолвилась, что у нее частный урок, причем очень ранний для выходного дня — в половине девятого. Кто-то из студентов музыкального училища перед экзаменами берет дополнительные занятия. Что ж, такое рвение, конечно, похвально, но… Нет, все-таки странно все это! Вчера поздно вечером кто-то снова позвонил. Надежда Иосифовна сама взяла трубку, и приятный молодой мужской голос спросил Аллу.

Дочь потом объяснила: мама, ну что ты, это звонит студент, мой ученик, подающий надежды молодой лирический баритон. Ему, мол, на выходные понадобился аккомпаниатор. Для занятий, естественно, для чего же еще?

Для занятий… Да, но с утра ведь так трудно распеваться. Сколько времени на это обычно уходит. Для чего же назначать аккомпаниатору в такую рань? А дочь непременно просила разбудить ее в половине восьмого, боялась опоздать. А накануне приобрела в магазине модный молодежный свитер кричаще-пестрой расцветки. Такие свитера для ее возраста уж как-то слишком смелы. Ей все же не восемнадцать…

Надежда Иосифовна встала с постели, сунула ноги в, шлепанцы, запахнула бархатный синий халат и поплелась, шаркая, на кухню. С вечера в раковине, конечно, осталась грязная посуда! А на стене над плитой Надежда Иосифовна засекла, включив свет, крупного рыжего таракана. Вот вам и капитальный ремонт. Надежда Иосифовна в столь ранний час поднимать шума не стала и мухобойку в руки не взяла. Таракан удрал с миром. Но все же надо было навести на кухне хоть какой-то порядок. Надежда Иосифовна проинспектировала мусорное ведро: так и есть, полнехонько — пакеты от сока, стаканчики от йогурта и сметаны. Алла все же очень рассеянна и неорганизованна и, как все творческие натуры, домашним хозяйством интересуется мало. Сколько раз ведь ей было сказано: мусор надо выносить ежедневно, никогда не оставлять на ночь. Оставила, забыла — готово дело, вот вам и банкет для мелких домашних паразитов.

Надежда Иосифовна повздыхала, поворчала себе под нос, вытащила из-под кухонной стойки ведро с мусором и, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить сон дочери, направилась по темному коридору к двери. Вышла на площадку. У лифта горела тусклая лампочка, а лестница наверх к мусоропроводу была совершенно темной.

За окном лестничной клетки тоже было еще темно. Что ж, февраль все-таки — длинные ночи, короткие дни. Надежда Иосифовна начала подниматься по лестнице. И вдруг обо что-то споткнулась. Что-то зашуршало, потом звякнуло. Надежда Иосифовна нагнулась — что там еще? На ступеньках белел пластиковый пакет. В нем были какие-то осколки разбитых бутылок. Надежда Иосифовна перешагнула через этот мусор. Господи, ну что за люди? Прямо на лестницу кидают, лень крышку мусоропровода открыть, что ли? Она поднялась еще на несколько ступенек и… Внезапно ощутила, что наступила в какую-то лужу.

Шлепанцы сразу намокли. А на площадке стоял какой-то странный запах. Тяжелый…

Надежда Иосифовна оперлась на перила и… Отдернула руку, поднесла к глазам — рука оказалась чем-то испачкана. Чем-то липким, темно-бурым. А ноги… Ноги тонули в какой-то луже и… И тут тишину нарушил грохот и стук. Оглушительный, как показалось Надежде Иосифовне, грохот. А это всего-навсего поехал лифт. Кто-то вызвал его снизу, кто-то вошедший в подъезд в этот ранний утренний час.

Надежда Иосифовна уронила свое ведро с мусором и так быстро, как могла, начала спускаться вниз по лестнице. Кинулась к двери — не к своей, а к ближайшей. Нажала кнопку звонка, забарабанила в дверь. А лифт снизу приближался…

— Помогите! Откройте, пожалуйста, откройте! — Надежда Иосифовна колотила в дверь чужой квартиры, совершенно позабыв, что дверь ее собственной квартиры рядом, в нескольких шагах, и открыта.

Щелкнул замок.

— Кто там? В чем дело? Пожар, что ли? Надежда Иосифовна услышала голос соседа — того самого Евгения, который был неженатым, молодым, имел машину и сразу поставил себе железную дверь.

— Надежда Иосифовна, вы? Что стряслось?

Он явно только что встал с постели — был в одних спортивных брюках и голый по пояс. В глубине квартиры шумела в ванной вода.

— Женечка… Там на площадке наверху… Женечка, пойдите посмотрите.., там кровь! Целая лужа… И на перилах тоже… — Надежда Иосифовна почувствовала, что у нее вот-вот начнется сердечный приступ.

Лифт проехал выше. И остановился на шестом этаже.

— Какая лужа, где? — Евгений вышел на площадку, но явно ничего не понимал, не верил ей.

— Там, пойдите посмотрите сами. Надо в милицию звонить…

Сосед подошел к лестнице, быстро поднялся.

— Тут темно, Надежда Иосифовна. Черт, лампочку, что ли, разбили?

— Мама, что ты кричишь? Что случилось? — Из двери высунулась Алла в ночной рубашке, испуганная, сонная, недоумевающая. — Мама, тебе плохо, да? Врача?!

Ее голос гулко отозвался в лестничных пролетах. Откуда-то сверху послышались шаги: кто-то быстро, дробно спускался по лестнице.

— Надежда Иосифовна, да что вы, тут кто-то бутылки с вином уронил, — послышался от мусоропровода голос Евгения. — Черт, стекол понабили… Лужа целая натекла. Это вино, Надежда Иосифовна!

Евгений чиркнул спичкой. Робкий огонек осветил темноту. Надежда Иосифовна оттолкнула дочь, пытавшуюся увести ее в квартиру, и, забыв о своем сердце и ревматизме, быстро вскарабкалась по лестнице.

— Это, кажется, вино, — Сосед Евгений наклонился и дотронулся до лужи, темной кляксой растекшейся по плитке пола. Но голос его теперь уже звучал не так уверенно. Спичка в его руке погасла. Надежда Иосифовна нащупала перила. Дотронулась в том самом месте.

— Какое вино, это кровь, вот смотрите… Сгустки, у меня рука испачкана, — она протянула руку соседу.

Евгений чиркнул новой спичкой.

— И вон еще след на трубе, — произнесла Надежда Иосифовна упавшим голосом. — Вон там, смотрите!

При слабом свете им удалось разглядеть темные пятна на свежепобеленной трубе мусоропровода.

— Мама, что это такое? — спросила Алла. Она поднялась следом.

— Что случилось? Что за крики с утра пораньше?

Они вздрогнули, обернулись. На лестнице стоял молодой мужчина в джинсах и расстегнутой черной пуховой куртке. Крепкий симпатичный блондин. Надежда Иосифовна встречала его в лифте. Это был жилец с шестого этажа.

— У тебя дома фонарь найдется? — спросил его Евгений.

— Фонарь? — Блондин пристально смотрел на Аллу. — Да что случилось-то?

— Молодой человек, пожалуйста, принесите фонарь, — попросила Надежда Иосифовна. — А нам надо позвонить в милицию. — Она понизила голос:

— Женя, вы как считаете — надо одновременно и в диспетчерскую домоуправления звонить? У них там кто-нибудь дежурит по выходным?

Глава 6

МЕРТВЕЦ И «ВОЛГА»

Худшей погоды нельзя было даже и представить. Небо было свинцовым. Шквалистый ветер гнал тяжелые снеговые тучи, ломился в окна, опрокидывал рекламные щиты, сдувал старое железо с крыш. Москва была пуста, как бубен, и, как бубен же, гудела от непогоды и потревоженной ветром автомобильной сигнализации.

Накануне Никита Колосов слыхал от соседки в лифте мрачные замечания о капризах погоды. «Чудные дела творятся в феврале, — изрекла соседка тетя Саша. — Семьдесят лет живу, такого не видала». Оказалось, что чудные дела творятся в феврале не с одним только климатом.

Субботу Колосов хотел провести тихо, по-семейному. Семьи, правда, не было и в помине, но это еще ничего не значило. К девяти утра, как и в будни, можно было, например, подъехать в Никитский переулок — не работать, нет, сохрани бог, на то и законный выходной. Просто спуститься в спортзал и там как следует размяться. Покрутиться на тренажерах, постучать в боксерскую грушу, потренировать удар в паре с коллегой. Потом можно было бы принять душ, перекусить чего-нибудь горячего в главковском буфете, а потом навестить родной отдел убийств. И там слегка поработать с одним нужным человечком. Точнее, не поработать (на то ведь и законный выходной), просто потолковать за жизнь.

Человечка на одни только сутки этапировали из Матросской тишины: Проходил он по делу о групповом разбое, а по верным слухам, располагал еще и информацией по группе Артохина, совершившей в Подмосковье несколько убийств. Колосов планировал многое узнать от подследственного. Однако все эти тихие семейные планы пошли прахом.

Еще в спортзале Колосову позвонили на мобильный из дежурной части. На проводе был Сладков из автотранспортного отдела. Он мрачно и коротко поставил Колосова в известность о том, что «тот самый потерпевший Бортников, которым он, Колосов, так интересовался накануне, нашелся».

— Я им интересовался? — искренне удивился Никита. — Да когда? Не помню я что-то.

Сладков хмыкнул и еще более мрачно сказал, что ему нужна срочная консультация начальника отдела убийств.

— Ладно, я сейчас в кабинет к себе поднимусь, — вяло отреагировал Никита: он был уже в спортивной форме, и напарник затягивал ему на запястье шнурок боксерской перчатки.

— Нет, не в кабинет, надо прямо на место нам ехать, — отрезал Сладков. — Шефу я уже звонил, он распорядился, чтобы и ты там был. Записывай адрес. Это недалеко, на Ленинградском проспекте. Рядом с «Соколом».

Насчет шефа Сладков явно приврал для солидности, но Никита не стал выводить коллегу на чистую воду. Он всегда был выше этого. А потом в голосе Сладкова он уловил кое-какие странные нотки. Сладков явно чего-то недоговаривал. Было ясно: транспортникам нужна помощь.

Дом Колосов нашел быстро. Собственно, его и искать было нечего — если ехать от центра в сторону области, слева, на Ленинградском проспекте. Приземистые мощные корпуса, розовые кирпичные коробки, похожие одна на другую.

Во дворе возле четвертого корпуса стояли сразу три милицейские машины. За рулем скучали водители. Два лейтенантика, таинственно перешептываясь, осматривали припаркованную между «ракушками» новую «Волгу» синего цвета. Во двор лихо зарулила белая «Нива» с синей мигалкой. И оттуда колобком выкатился маленький плотный капитан в куртке ДПС нараспашку, пятнистых камуфлированных штанах СОБРа и в заломленном черном берете. Так одеваться мог в милиции только один человек, остальных же ждала гауптвахта. Человеком этим был старинный кореш Колосова Николай Свидерко. Он недавно перешел в УВД Северо-Западного округа, и район Сокола был его территорией. Встреча с другом прибавила Колосову оптимизма, хотя он пока ни черта не понимал в происходящем.

— Ну, погода, ну, зараза. — Свидерко был жестоко простужен и дудел, как труба, выговаривая слова с комичным прононсом. — Ваши хороши: прошляпили. И наши тоже хороши: бездельники! У меня температура тридцать восемь, а они свое в управе: давай выезжай. Ты-то чего тут варежку стоишь разеваешь? Он же ваш, с области!

— Кто? — спросил Никита.

— Да хмырь этот, мертвяк. — Свидерко снова закашлялся. — Убитый, кто? Сюда наши-то два раза выезжали. С жильцами прямо истерика уже. А наши тоже, ну как первый раз замужем. Участковый — дуботол! С первого раза разобраться не мог, что это не ложный вызов, не пустышка, а чистейший криминал.

Никита молча ждал: Свидерко известный горлопан. Но отходчив. Сейчас схлынет первая волна эмоций, а потом все рассосется — и с ним можно будет работать.

Но, увы, на этот раз не рассосалось.

Прошел час, миновал второй, пролетел третий. С осмотром места было покончено, начался поквартирный обход и опрос жильцов. Колосов наблюдал все это как бы со стороны, не мешая Свидерко распоряжаться и руководить. Сладкова он обнаружил в подъезде, на площадке между четвертым и пятым этажами. Коллега из автотранспортного отдела курил у мусоропровода, наблюдая за тем, как «москвичи» — эксперт-криминалист с Петровки и судебный медик — изымали образцы с пола, перил и ступенек, буквально залитых какой-то темно-бурой жижей.

На площадке витал кислый винный дух, но к нему примешивалась сладковато-тошнотворная вонь, которую невозможно было ни с чем другим спутать. Это был запах крови. Однако трупа на площадке не было.

И это было первым звеном в цепи довольно странных обстоятельств, отмеченных про себя Колосовым. Основной осмотр шел этажом выше — в одной из квартир на пятом этаже. Однако милиция попала туда не сразу. Этому предшествовала, как выразился Свидерко, целая «история с географией».

— Значит, так, что я знаю со слов нашего дежурного и говорю тебе, Никита, чтобы и ты знал, — начал Свидерко. — Первый раз нам жильцы позвонили в половине седьмого утра. Старуху с четвертого этажа понесло мусор выносить спозаранку. Она всех и переполошила. Наши утром, естественно, засомневались: старухе и присниться ведь могло, так или не так?

— Что? — Колосов усмехнулся.

— Ты зубы-то не скаль. Возраст у старухи, воображение могло разыграться, так? Ну в дежурке так и рассудили, и правильно рассудили, и послали сюда наряд и участкового. Ну поднялись они сюда. На лестнице винищем разит. Участковый покрутился, в обстановку не вник, балбес, Жильцов по квартирам разогнал, чтоб не мешались. Короче, доложил в отделение: никакого криминала нет. На палу действительно лужа, только не крови, как старуха и жильцы другие по телефону уверяли, а пролитого кем-то вина. Три бутылки «Киндзмараули» марочного кто-то разом кокнул. Там действительно осколков полно.

— Тут кровь. Коля, И запеклась уже, успела, — перебил Никита.

— Ты мне это говоришь? Мне? — Свидерко снова ощетинился как еж. — Да я вообще на больничном, температура тридцать девять, от бронхита загибаюсь… Хмырь-то этот, между прочим, ваш, и дело по разбойному нападению на вас висит. Меня информировали уже.

— Как его нашли? Убитого! — рявкнул Колосов — он уже начал терять терпение и тихо звереть. Вообще, что он-то делает здесь, в этой московской неразберихе?!

— Не ори на меня. Как нашли… А ты не перебивай, слушай. А то я сам сейчас запутаюсь, — Свидерко хмыкнул. — Ну, значит, смылись наши отсюда. И жильцы утихомирились, досыпать пошли. А в девять на пятый этаж рабочие пришли — маляры, штукатуры. Там ремонт до сих пор — вроде две квартиры в одну большую переделывают. Открыли они дверь и сразу снова нам звонить кинулись. Готово дело — в квартире мертвец, а при нем дубленка и паспорт в кармане на имя Бортникова Александра Александровича. Между прочим, прописанного в вашем подмосковном Менделееве. Кроме паспорта, бумажник целехонький с деньгами и… — И что еще?

— Права водительские и ключи от машины.

— А машина внизу во дворе, — как боевой конь на звук трубы, откликнулся Сладков. Он подошел к ним и вступил в беседу. — Синяя «Волга», та самая, что числится у нас с пятницы в розыске по разбою. Из аэропорта. Я ее сам только что осматривал — и заперта аккуратно, и даже на сигнализацию поставлена. А на руле — блокиратор.

— Значит, разбой отпадает теперь полностью, — подытожил Колосов. — А что остается? Инсценировка? Радуйся, что же ты не радуешься?

— А я радуюсь, — Сладкое угрюмо дымил папиросой. — Ты что, не видишь?

— Говорят, деньги еще пропали? — Свидерко остро зыркнул на коллег из области. — Давайте все выкладывайте. Крупная сумма?

— Сто семьдесят пять тысяч долларов, — ответил Сладков.

Свидерко присвистнул.

— Тогда ничего удивительного нет, — изрек он.

— В чем? — спросил Сладков.

— В том, что этот Бортников уже покойник.

— Слушайте, надо тело-то все же осмотреть в конце-то концов, — напомнил Колосов. — Мы что тут, совсем уже лишние люди или нам тоже можно поучаствовать, раз уж нас вызвали сюда неизвестно зачем?

— Как это неизвестно зачем? Нити убийства тянутся к вам в область, — быстро отреагировал Свидерко. — И потом, Никита, ты же меня знаешь: я всегда за сотрудничество и взаимодействие. А ты против, что ли?

В квартире на пятом этаже была уйма народа. А на лестничной площадке у лифта тоже яблоку негде было упасть. Колосов с трудом мог разобраться, где сотрудники, а где жильцы, высыпавшие из всех квартир и ни за что не желавшие расходиться, несмотря на все увещевания следователя, патрульных и участкового.

Последнему приходилось совсем туго. Жильцы громко и яростно обвиняли его в халатности, черствости, равнодушии, непрофессионализме и невнимательности. И все в один голос угрожали подать коллективную жалобу самому министру МВД на то, что участковый с первого раза не сумел отыскать труп.

— Да квартира-то эта на замок была заперта, что я, должен был дверь, что ли, ломать? — отбивался участковый.

— Это правда. — К Свидерко, Колосову и Сладкову подошел эксперт-криминалист. — Здравствуйте, мы только что там осмотр закончили. Мои пояснения нужны? С чего начнем?

— С замка. — Колосов окинул взглядом дверь квартиры, она была самой обычной, обитой коричневым дерматином.

— Замок старый, еще от прежних жильцов. Выпилим его полностью, отправим на исследование. Но даже сейчас ясно, что никаких следов взлома нет. Ни на корпусе замка, ни на притолоке, — эксперт постучал по дерматину. — Возможно, дверь открыли путем подбора ключа. Для умелого человека это сделать не так уж и сложно.

— Для слесаря? — Колосов осматривал дверь.

— Для любого, кто руки ловкие имеет. — Эксперт кивнул на дверь рядом:

— Эта дверь тоже заперта. Там внутри идет перепланировка полным ходом, перегородки уже сломали. Из трехкомнатной и двухкомнатной будут делать одну с большой студией. Но с той стороны эта дверь сейчас загорожена, там стройматериал сложен, кирпичи, так что…

— Так что некто был в курсе, какую дверь из двух можно открыть, — кивнул Свидерко. — Ну, пошли внутрь?

Внутри шел ремонт. Фигуру, распростертую на полу огромной пустой комнаты (Никита поразился: сколько же места, оказывается, освобождается, если убрать в квартире перегородки), они увидели сразу же. Человек лежал ничком. Пол рядом с телом был обильно запачкан кровью. Они подошли ближе.

— Некто Бортников, документы у него из кармана достали, — сказал эксперт. — Здесь он не прописан, в доме не проживает.

— Я его и без документов узнаю, — Сладков, кряхтя, нагнулся над трупом. — Как его разделали-то…

— Рубленые раны шеи и затылка. Удары были нанесены сзади и с большой силой. Били несколько раз. — Эксперт достал из кармана куртки свежие резиновые перчатки. — Причем орудие преступления, на мой взгляд, довольно необычное.

— Что это значит — необычное? — спросил Колосов.

— Раны-то рубленые, но на обычный топор это не похоже. Короткое лезвие. Что конкретно за орудие, определим только после экспертизы.

— Так и говори по-человечески, — буркнул Свидерко. — А то тень на плетень напускает тут… Убивали здесь, в квартире?

Эксперт покачал головой.

— Там? — Колосов кивнул на дверь. — На площадке?

— Я, конечно, могу ошибаться при визуальном осмотре, точнее все экспертиза определит, но мне кажется, что первый удар или два первых удара Бортникову нанесли на площадке, затем волоком потащили тело по лестнице на пятый этаж и уже здесь, в квартире, добили. Он так и лежал лицом вниз, а ему снова и снова наносили по голове удары.

— Молодой еще парень. — Колосов присел на корточки, сбоку заглянул в лицо убитого. — По паспорту ему сколько лет?

— Тридцать четыре года… Я ж его недавно допрашивал, ах ты. — Сладков тоже нагнулся:

— Эх, парень, угораздило тебя… Где его личные вещи, что при нем нашли?

Эксперт указал глазами на подоконник, где в ожидании следователя лежали аккуратно запакованные в пластик предметы.

— Мы все в карманах нашли. — Эксперт осторожно перевернул тело на спину и указал на внутренние карманы дубленки.

— Все ты, выходит, врал мне, парень, — тихо сказал Сладков, глядя в лицо убитого. Скулы Бортникова покрывала мертвенная бледность, глаза были закрыты, короткие пепельные волосы слиплись и потемнели от крови. Колосов вспомнил: об этом человеке только вчера говорила ему Катя. И они так, между делом, обсуждали — жулик он или же просто несчастная жертва дорожного разбоя. Оказалось же, что он уже мертвец.

— Когда наступила смерть? — спросил он эксперта. — Пока только ориентировочно между пятью и шестью часами утра.

— А тело нашли в девять?

— Точнее, в половине десятого.

— Тоже мне, сразу как следует все место происшествия осмотреть не сумели, — буркнул Сладков.

— Значит, по-вашему, первый удар ему нанесли там, на площадке, а затем притащили тело сюда, предварительно открыв замок на двери? — Колосов прошелся по комнате, разглядывая стены. — А кто владелец этой квартиры?

— Выясняем, — отрезал Свидерко. Хотя он сам и не был виноват в том, что тело не сразу нашли, но критику коллег воспринимал на свой адрес и страшно переживал и злился.

— А по какой причине он здесь в доме оказался, тоже выясняете? — продолжал Никита. — К кому-то ведь он сюда приехал? Или, может, сам здесь квартиру снимал? Здесь ведь наверняка кто-то сдает.

— Выясняем и это. — Свидерко хмурился. — Ты, Никита, давай вот что, коней-то не гони. И не командуй мной. Только начали ведь работать.

— Да я не тороплюсь, — усмехнулся Колосов. — Однако уж полдень на дворе. На вещи-то его мне можно взглянуть?

— Пожалуйста, вот, — эксперт протянул ему пакет.

Никита просматривал предметы один за другим: кожаное мужское портмоне, деньги и паспорт. И даже медицинский полис. А ведь Бортников заявлял, что у него все документы похищены.

— Он вчера на допросе как показывал: все похищено или только права и документы на машину? — уточнил он у Сладкова.

— Права и документы на машину. Насчет паспорта не сказал ничего. Но при себе вчера паспорта у него не было.

— А как же он деньги в банк сдавать собирался? Или там удостоверения личности не требуется?

— У него было удостоверение сотрудника авиафирмы с его фотографией.

— В банке этого недостаточно. Так, значит, не показал он тебе вчера свой паспорт.

Колосов отложил портмоне, взял ключи — увесистая связка. Кроме ключей, было еще несколько разных брелоков: брелок автосигнализации, мельхиоровая бляшка с зодиакальным знаком Козерога и медальон из какого-то черного камня в форме сердца.

— Он по паспорту в каком месяце родился? — спросил Колосов.

— В январе, — ответил Сладков.

Козерог стан понятен — талисман удачи, а вот черное сердце…

— Это агат? — спросил эксперта Колосов.

Тот пожал плечами:

— Возможно, но может быть и темный сердолик, и гагат, я не разбираюсь в минералах.

Никита взвесил ключи — надо разбираться, какие тут ключи от его, бортниковского, дома, какие от кабинета в офисе, а какие, быть может, и от…

— От кейса с большими деньгами случайно ключика золотого нет? — спросил Свидерко. — Махонький такой.

— Махонького нет. Здесь и Магнитки от домофона нет. — Никита разглядывал ключи. — А тут внизу домофон в подъезде. Значит, либо кто-то ему открыл, впустил, либо он сам здешний код знал.

— Код одни только жильцы знают, — сказал Сладков.

— Не только жильцы, и работники ЖЭКа, и почтальон. Кстати, почтальон-то есть тут? А то, я гляжу, в Москве совсем почти их не стало. Одни распространители рекламных листовок. Кстати, они тоже кодом от домофона всегда пользуются.

— Да они просто звонят в первую попавшуюся квартиру и просят им открыть, — возразил Свидерко. — И Бортников тоже так мог сделать.

— Это в пять-то утра в субботу? — возразил Сладков.

— А мы конкретно ничего пока не знаем — во сколько он сюда приехал, когда. Кстати, — Никита обернулся к коллеге, — вы его с допроса во сколько отпустили?

— Ну, где-то около семи. А потом нам как раз сводку из ГИБДД принесли, ну, я тебе говорил насчет пробки у Шереметьева, Бортников уже уехал. А потом ты позвонил.

— А как же он без документов, без денег, без машины до своего Менделеева бы добрался?

Сладкое пожал плечами.

— Ты что, даже не поинтересовался у него? — спросил Колосов. — Подбросить до Речного вокзала не предложил — потерпевший все-таки.

— Слушай, у меня работы еще было выше крыши. Мы ведь разбой подозревали сначала всерьез… Он не жаловался особо, ничего у нас не просил. Написал заявление, ответил на вопросы, по виду испуган был сильно, переживал. От меня начальству своему в компанию звонил.

— А потом улимонил от вас, — хмыкнул Свидерко. — В семь вечера улимонил с Никитского, а в девять утра уже на Ленинградском всплыл в чужой квартире с черепушкой проломленной.

— У вас что, к нам претензии какие-то? — Сладкое сразу перешел на жесткий официальный тон. — Мне за руку, что ли, надо было водить этого хмыря?

Колосов посмотрел на убитого. Мертвое лицо было совершенно бесстрастно. Бортникову было уже все равно, как его называли. В чертах этой застывшей, бледной посмертной маски не было ни страха, ни боли, ни удивления, ни страданий. Лицо было спокойным, тихим. Никита подумал: возможно, смертельным оказался самый первый удар, нанесенный там, на площадке. И Бортников умер сразу.

Среди прочих его личных вещей были только расческа, зажигалка, пачка сигарет, дисконтная карта продуктового супермаркета и деньги — две купюры по пятьсот рублей и мелочь.

— Негусто, — Свидерко через плечо Колосова заглянул в портмоне. — Не взял убийца заначку, не снизошел. Не та сумма. Может, мобильник взял? Телефона-то у потерпевшего нет.

— Может, он им вообще не пользовался, — сказал Колосов.

— Ну да, сейчас. Охранник аэропорта, у него по инструкции и телефон, и пейджер, и рация быть должны.

— А может, на этот раз он телефон не взял намеренно. А может, мобильник в «Волге» остался. Вы машину еще не вскрывали?

— Нет, я пока лишь наружный осмотр сделал, — отозвался Сладков.

— Ну, тогда предлагаю спуститься во двор и вместе с понятыми вскрыть машину. — Свидерко позвенел ключами. — А вот и ключики от нее, родимой. Целехоньки.

Спустились на лифте. Никита слышал, как гудит от голосов весь подъезд. Жильцы по-прежнему по квартирам не расходились. Во дворе же было тихо. Кроме патрульных — никого.

«Волгу» открыли. Сразу тревожно, визгливо завыла сирена сигнализации. Пока Свидерко вместе с экспертом-криминалистом ее отключали, Колосов и Сладков открыли багажник. Еще теплилась слабая надежда: а вдруг там кейс с большими деньгами лежит себе, их дожидается? Но в багажнике, кроме запаски, домкрата, пустых канистр и тряпок, ничего не было.

— На «Волге» этой только Бортников ездил? — спросил Колосов Сладкова.

— Он мне говорил, что нет. Что у них несколько машин для службы охраны. В тот день он взял эту «Волгу», потому что она была свободной.

— А водитель там на фирме за ней какой-нибудь закреплен?

— Выясняем, — Сладков ограничился любимым словечком Свидерко. — Я как раз в понедельник с представителями авиакомпании должен встретиться. Вот теперь не знаю…

— Ну, чего уж тут, встретимся, потолкуем, — сказал Никита. — Все только начинается. А машину-то он, по всему, сам сюда пригнал, сам и поставил, сам и закрыл.

Это уж как пить дать. Надо жильцов опросить — может, кто раньше тут видел эту «Волгу»? Может быть, кто-то и водителя вспомнит. Ну-ка, а тут у него что? — Колосов обошел «Волгу», заглянул в салон и открыл «бардачок» — пусто, хоть шаром покати. Сразу видно — машина служебная.

— Отпечатки все снимем на всякий пожарный, — Свидерко важно кивнул эксперту. — И снаружи, и в салоне, чтобы не тыкали потом, что мы при осмотре прошляпили.

— Это когда же потом? — полюбопытствовал Никита.

— На суде.

Колосов усмехнулся, сам он так далеко не заглядывал. Свидерко снова начал сердиться. И как раз в этот самый момент, когда он вскипал, как чайник, от недоверия коллег, на место происшествия прибыло его непосредственное начальство. И началось! Никита молча наблюдал эту публичную порку. Зрелище было одновременно и скучным, и забавным, и знакомым до боли.

— Крутые какие, а? — шепнул Сладков. — Приехали, рассыпали ЦУ. Министерские, что ли? Или все из Москвы? А нам ведь с ними работать теперь вместе, взаимодействовать. Вот невезуха! Скандалисты какие-то.

Но он ошибался. Встреча с настоящим скандалистом была еще только впереди. И свидерковское грозное крикливое начальство здесь просто отдыхало.

* * *

Впоследствии Никита часто вспоминал ту самую первую встречу с жильцами ЭТОГО ДОМА. Там, на лестничной площадке между пятым и шестым этажами, были многие из них. Тогда они все были для него еще совершенно незнакомыми, совершенно чужими людьми, чьи возмущенные голоса сливались в нестройную какофонию и воспринимались просто как досадный назойливый шум, как помеха работе.

Их лица невозможно было еще запомнить, а названные имена и фамилии почти сразу же вылетали из головы. В ту самую первую встречу на площадке у лифта все эти люди даже еще не были для Колосова свидетелями, а являлись просто гражданами, жильцами. То есть чем-то абстрактным и далеким.

Позже все изменилось. Он и сам не понял, в какой момент это случилось. И был удивлен и заинтригован этой переменой. Но в тот самый первый раз он еще не знал, что ДОМ видел на своем веку немало такого, что могло бы удивить и показаться странным. Дом был свидетелем многих перемен. И кажется, по-своему предвкушал и ожидал их.

Но при той встрече с жильцами первое, о чем Колосов подумал, было: нет уж, дудки, так у нас с вами, дорогие граждане, дело не пойдет! Крики, ругань просто оглушали. Складывалось впечатление, что на площадке у лифта кого-то линчуют. Жильцы линчевали участкового. В их агрессивном окружении он казался совсем беззащитным. Хотелось прийти ему на выручку — не то его заживо могли съесть, не оставив даже форменной фуражки.

Упреки сыпались градом, казалось, в избиении и уязвлении профессионального самолюбия участкового принимали участие все до одного жильцы, но уже через минуту слегка даже обалдевший от крика Колосов понял, что скандалят не все. Нет, как раз большая часть тех, кто собрался на площадке, выжидательно молчала, с недобрым любопытством наблюдая за тем, как скандалит и наскакивает на милиционера один-единственный жилец — крохотная, как гном, круглая, как мячик, красная, как рак, старушонка в спортивных брюках с белыми лампасами, вязаной кофте и наброшенном на плечи старом драповом пальто с коричневым норковым воротником, побитым молью.

— Да что вы нам чепуху-то говорите! Что вы нас тут за нос-то водите! Мы вас во сколько вызвали? Мы вас утром рано вызвали, а вы что? Всех перебулгачили, перебудили, напугали всех до смерти. А у меня стенокардия, давление ползет, чуть глаза не лопаются! У меня невестка беременная на восьмом месяце! А в ее-то возрасте роды еще перенесть надо суметь. Тебе вот за тридцать будет, сам рожай — попробуй! Да вам-то что, что вам, и правда рожать, что ли? Вы того даже делать не умеете, на что вы от государства поставлены, за что вам деньги плотят! Мы вас когда вызвали? Когда еще показали все — и следы, и кровищу на лестнице! А вы что? Фыр-фыр, восемь дыр, хвостом только повертели. От Надежды Иосифовны вон, как от мухи надоевшей, отмахнулись и поминай как звали — уехали! А мы тут…

— Я молодому человеку сказала, что он должен все осмотреть тут, все выяснить, я ему сказала: кровь не могла сама собой взяться.

Это густым басом, как труба, зычно и одновременно по-царски снисходительно, изрекла стоявшая рядом с маленькой крикуньей полная седая пожилая женщина в синем бархатном халате и шлепанцах.

— А я о чем толкую? Откуда кровь-то взяться могла? Виданное ли это дело — кровищи цельная лужа, а покойника след простыл?

— Да там же в пятнадцатой квартире до девяти утра дверь была заперта. Откуда я знал, что… — Участковый увидел Колосова и подходивших на выручку коллег.

— Дверь закрыта! — Маленькая старушка аж подпрыгнула. — А у вас ордера-то на что? Нет, дорогой-любезный. Вы что думаете, мы так все это оставим? Мы жаловаться всем подъездом будем. Прямо начальству вашему жаловаться!

— А чего откладывать, гражданка? — Колосов решил подлить масла в огонь и в суматохе вывести участкового с линии огня. — Вон оно, начальство, во дворе. Прямо к нему все и ступайте.

— А вы мне не указывайте, молодой человек! Я и сама знаю, что мне делать. Вы откуда, из прокуратуры? Вы нам лучше вот что скажите: до каких пор это безобразие продолжаться будет? Когда покойника из квартиры заберут, а? Или, может, так нам на все выходные тут его и оставите? Ночевать нам, что ли, с ним тут?

Колосов кивнул участковому — уходим. Он понял, что момент для приватного опроса жильцов сейчас крайне неудачный. Все раздражены, испуганы и обозлены на милицию. И что сейчас ни скажи, о чем ни спроси — все будет восприниматься в штыки. Он разглядывал жильцов. На площадке, кроме пенсионерок, были граждане и помоложе: трое или четверо мужчин, несколько женщин — одна и точно беременная. Была и девочка лет тринадцати в клетчатой рубашке и джинсовом комбинезоне. Вот как раз ее в ту первую встречу Никита запомнил: девочка была веснушчатой и рыжей. И смотрела на шумевших, растерянных, испуганных взрослых с насмешкой и осуждением.

Глава 7

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЕЩЕРСКОГО

На день рождения Катя идти вообще-то не собиралась. Сергей Мещерский болел гриппом и вот уже вторую неделю сидел дома в обнимку с градусником и кипой бумажных носовых платков. Общения с гриппозным другом детства Катя в эти дни дипломатично избегала. Мещерский, как и все мужчины, в дни болезни был страшно мнительным: любой, самый слабый, симптом недомогания повергал его чуть ли не в панику. При температуре (а она повышалась обычно к вечеру) он всякий раз звонил Кате и жалобным тоном перечислял ей, где, что и как именно у него болит, «колет» и «схватывает», какой внутренний орган, по его расчетам, уже серьезно поражен и каких последствий (самых ужасных) следует ожидать при таком течении болезни. После визита в поликлинику к врачу и постановки окончательного диагноза — ОРЗ Мещерский страшно обиделся на всю медицину в целом и на весь белый свет. А когда Катя назидательно посоветовала ему не раскисать по пустякам и быть мужчиной, он обиделся и на нее — перестал звонить и замкнулся в гордом одиночестве дома.

И заглох до самого своего дня рождения. Увы, Сергей Мещерский родился в феврале. И, по выражению Вадима Кравченко, был настоящий «февралик» — Водолей из Водолеев, с которого можно было писать прямо образец гороскопа. По мнению Кати, родиться в феврале было просто кошмаром — ни зимы, ни весны, ни снега, ни солнца, ни дня, ни ночи. Серый сырой туман, сумерки с утра до вечера, пронизывающий ледяной ветер, сплошная простуда и грипп.

В такие скверные дни не только к приятелю на день рождения идти не тянуло, даже сновать по модным магазинам, наряжаться не хотелось. А уж магазины-то для Кати были вообще делом святым. Но в феврале ее не радовали и обновки. Не хотелось ничего. Душа тосковала по весне, теплу, заботе и ласке.

Началось все, когда уехал муж — «драгоценный В.А.» — Вадим Кравченко. Его работодатель Чугунов платил деньги, и он же заказывал музыку. Москва с некоторых пор для Чугунова становилась все менее и менее приветливым городом. Петербург вообще не улыбался. И взоры предпринимателя Чугунова теперь все чаще обращались к провинции, к далеким Уральским горам, к городам в сибирской тайге, к местам, где прошла его давняя комсомольская юность.

Бизнес-тур Москва — Новосибирск — Барнаул — Абакан — Иркутск — Чита — Хабаровск — Харбин — Пекин — Гонконг планировался Чугуновым давно. А начальник его охраны Вадим Кравченко воспринимал все, даже самые вздорные, идеи шефа философски. Только иногда, как замечала Катя, меланхолично напевал что-то себе под нос про «Шилку и Нерчинск» и про тучи, которые «ходят над Амуром хмуро».

Из Новосибирска сразу по прилете туда Кравченко звонил из гостиницы. И теперь на очереди уже был Барнаул. Катя очень скучала по «драгоценному В.А.». Присутствие мужа наполняло дом жизнью: шум, гам, суета, споры — дым коромыслом. «Драгоценный» в редкие минуты кипучей деятельности на домашнем фронте напоминал смерч.

Когда Кравченко уезжал — дом сразу пустел. Катя, болтая с приятельницами по телефону, тысячу раз могла повторять, что, когда «Вадьки нет дома, я просто отдыхаю — не надо ни готовить, ни убираться». Все это были враки чистейшей воды. Когда «драгоценный» уезжал, маленькое домашнее солнце меркло и в квартире наступала долгая полярная ночь.

И конечно, идти на день рождения к Мещерскому без мужа Катя не собиралась. Вот Вадька приедет, тогда уж и нагрянем в гости. К тому времени и грипп Мещерского пройдет, и дурь с него соскочит, но…

В субботу «драгоценный В.А.» объявился не ночью, телефонный звонок разбудил Катю ровно в девять утра. Последовал залп обычных горячих, однако чисто ритуальных приветствий:

— Алло, дорогуша, как ты? Скучаешь без меня, мой зайчик? И правильно делаешь. А мне, знаешь ли, некогда тут скучать — шеф такие дела закручивает, мне вздохнуть некогда от этой канители, не то что скучать!

— Вадик, ты меня любишь? — спросила Катя. — Что ты там мелешь про какие-то дела! Ты меня любишь?

— Угу, конечно, люблю. Между прочим, у нас тут три часа ночи. И я с ног валюсь от усталости, — тон «драгоценного» был убийственно прозаичен. — Я чего звоню: у Сереги-то нашего ведь день ангела сегодня. Нет, завтра. Нет, это по-нашему сегодня, а по-вашему… — И по-нашему сегодня, — вздохнула Катя. — И в чем дело? Ты ему тоже позвони. Прямо сейчас.

— Я-то позвоню. Ты-то не забудь поздравить. И подарок отвези. Я заранее купил, но ты скажешь — это общий от нас. И что ты его сама лично выбирала, понятно? Ему втройне приятно будет.

— А что за подарок? Где он?

— В прихожей, в шкафу, коробка стоит. Ну все, целую, привет. Карточка кончается.

Коробка в шкафу была большой и тяжелой. Катя не хотела сначала ее открывать — все же чужой подарок, но потом любопытство и сомнения (бог его знает, «драгоценного», что он там такое купил — может, крокодила сушеного?) заставили ее ловко, по-воровски открыть коробку.

И ноги у Кати подкосились: в коробке в папиросной бумаге был столовый сервиз. Это было так не похоже на «драгоценного»! Это совершенно не шло и к Мещерскому — аккуратненькие тарелочки в трогательный розово-золотой цветочек, блюдца, чайник, чашки, масленка. Даже супница имелась. Катя водрузила ее на стол и отошла на три шага оценить, полюбоваться. Господи боже, только супницы Сереге не хватало для полного счастья!

Насколько Катя помнила, сервизов, тем более столовых, у Мещерского не водилось. У него была холостяцкая квартира в доме на Яузской набережной. Квартира была славной, и дом был славным — старым, но после капремонта, и место было чудесным, но, так как в квартире обитал молодой неженатый парень, квартира вскоре превратилась в смесь медвежьей берлоги, походной палатки и вещевого армейского склада, где хранилась львиная доля имущества туристической фирмы «Столичный географический клуб», в которой Мещерский работал.

У Мещерского часто ночевали друзья. Еще чаще к нему заваливались в гости среди ночи с вокзала или из аэропорта приезжие корешки — из какой-нибудь очередной экспедиции. Экстремалы-шизики с баулами, рюкзаками, досками для серфинга, парашютами, снаряжением для дайвинга, рафтинга, трекинга и мотослалома. Корешки были иногородние, со всех концов бывшего Союза, а Москва была местом, откуда в любую точку планеты шли поезда и летели самолеты. Корешки жили у Мещерского неделями в ожидании поезда или чартерного авиарейса. А квартира от этого менялась прямо на глазах.

Особенно страдала посуда. Чашки, тарелки, вилки у Мещерского, конечно, водились, но были все сплошь разные, с бору по сосенке, и бывали случаи, когда на всю компанию посуды просто не хватало. Так случилось и во время последних на Катиной памяти посиделок у Мещерского. Собралась целая орда (кажется, это было Рождество). Гостям раздали всю лучшую посуду, а Кравченко, как своему в доме человеку, достался эмалированный тазик, куда ему и положили салата и тушеной с айвой баранины, которой, собственно, и потчевал гостей Мещерский.

Он, как и все холостяки, воображал себя великим кулинаром и копил рецепты восточных блюд, как скряга копит деньги — хищно и неутомимо. Баранина с айвой, пять часов томившаяся в духовке на медленном огне, была отменной, но Кравченко, несмотря на это, поклялся, что эмалированного тазика он не забудет никогда. И так этого не оставит.

В результате на день рождения другу детства он купил столовый обеденный сервиз на двенадцать персон. Катя решила, что на этот раз «драгоценный» поступил правильно. Мещерскому пора было кончать с бытом и привычками пещерного существа. Она запаковала коробку и сделала это снова так ловко, что никому и в голову бы не пришло, что сервиз уже подвергался строгой экспертизе.

Теперь дело было за малым — за приглашением от Мещерского. Тот все еще дулся. Видно, воображал, что все его позабыли и бросили. Катя, чтобы немножко помариновать его, выждала до обеда, а потом набрала знакомый номер. Попутно уже соображала, как везти сервиз. Коробка была тяжелой, надо было брать машину.

— Алло, я слушаю вас, — в голосе Мещерского, когда он взял трубку, слышалась полная покорность судьбе, как у ослика Иа. — Кто говорит?

— Это я, Сережечка, — пропела Катя. — С днем рождения тебя, мой дружочек. Счастья тебе, здоровья, золотко мое!

— Катюша! Ты?

На этот восторженный банальный вопрос и ответ полагался тоже самый банальный: «Конечно, я, а то кто же?»

— А я думал, ты… Я что-то раскис безобразно… И кашель все не проходит никак. Сидишь дома один…

Тут Катя сообразила про подарок: все точь-в-точь, как учил Кравченко. И пообещала приехать — как только, так сразу, но все же сегодня.

Однако сборы заняли гораздо больше времени, чем Катя предполагала. Пока наполнялась ванна, пока сушились волосы под феном, пока шли авральные инспекции гардероба — что надеть. В последнее время Катю мучила, выводила из себя одна странная закономерность: с какими бы намерениями она ни открывала шкаф, в конце концов выбор ее всегда падал на одно извечное сочетание: брюки — свитер, брюки — кофточка, брюки — пиджак. На сей раз Катя просто закрыла глаза и ткнула пальцем — это надену, баста. Жребий пал на вечернее платье. Но рука предательски потянулась к джинсам…

Катя натянула джинсы, водолазку, потом с трепетом примерила новые замшевые сапоги на высоченном каблуке-шпильке (в февральский гололед это было, конечно, круто), схватила сумку, сдернула с вешалки шубу и…

Уже в лифте она вдруг вспомнила, что забыла самое главное — подарок. Пришлось вернуться. Когда она наконец поймала машину и сквозь вьюгу и пробки добралась до Яузской набережной, было уже почти четыре часа. Катя тащила коробку, кляня в душе тяжкую долю грузчиков, и прикидывала: во сколько примерно Мещерский садится обедать? И водится ли в его холостяцком холодильнике что-нибудь более аппетитное, чем яйца и замерзшие мясные полуфабрикаты?

Мещерский открыл дверь, разговаривая по телефону. Катя сразу поняла, с кем — с Кравченко. Тот либо так и не уснул там в своем Барнауле, либо чуть свет уже был на ногах, на службе своего работодателя. Мещерский громко кричал в трубку: «Да, да, спасибо! Вот и Катюша только что приехала! Спасибо, Вадим! Когда назад тебя ждать? Когда? Не слышу! Связь плохая!»

Все действительно напоминало сеанс космической связи со станцией «Мир», уже утонувшей в океане. Катя, не надеясь на помощь именинника, поволокла подарок в комнату. «Вот сейчас достану посуду, — думала она, — расставлю тарелки, Мещерский кончит переговоры, войдет и ахнет».

В комнате на диване сидел Никита Колосов. Расположился он уютно, словно дома. А перед диваном на низком столике на географической карте (в квартире Мещерского даже стены вместо обоев были оклеены географическими картами) был сервирован праздничный холостяцкий обед (или ужин?) — курица-гриль, жареная картошка на сковородке, яичница на другой сковородке, соленые огурцы, капуста, водка и пиво.

Катя едва не уронила сервиз. Мещерский не упоминал, что Колосов тоже приглашен. Однако кто ему-то напомнил про Серегин день рождения?

— Ой, Никита! — никаких иных восклицаний с Катиных губ при виде начальника отдела убийств не срывалось. И это была уже традиция. — Откуда ты?

— Оттуда. — Колосов поднялся, забрал у Кати коробку и водрузил ее на подоконник. Легко, как перышко.

Потом вернулся Мещерский, и они все вместе достали сервиз. Мещерский был тронут. Подарку обрадовался, лживым Катиным словам, что это она посуду и выбирала, и покупала, поверил простодушно. Однако в глазах его Катя ловила скрытое недоумение. Мещерский явно не понимал, для чего ему надо так много и такой разной посуды. Действительно, для чего, если есть сковородки и эмалированные тазы?

Катя это отметила и начала доходчиво учить: эта вот тарелка для первого, эта для второго, эта — десертная, для пирожных. Ведь ты любишь пирожные? А это чашки — что ты, своих, что ли, не узнаешь? А это розетки для лимона, для варенья.

— А это что за ваза такая с ручками и крышкой? — спросил Колосов, указывая на гордость коллекции — супницу.

Катя в отчаянии замахала на них руками — все, хватит, ну вас всех.

— А рюмки где? — не унимался Никита. — Водку мне по чашкам разливать?

Мещерский метнулся на кухню. Чего-чего, а уж рюмки, стаканы и бокалы в этом доме были. Катя уселась на диван. Ее внимание привлекла водочная бутылка. Не то чтобы очень уж тянуло выпить, нет, просто бутылка стоила того, чтобы после опустошения ее не бросили в мусорное ведро. Водка называлась загадочно «Восьмерочка». Катя не сразу поняла, что к чему, пока не прочла на этикетке, что водка эта выпущена к юбилею 8-го управления МВД и специально предназначена «исключительно для внутренних органов».

Колосов по-хозяйски разлил водку в принесенные именинником рюмки, и Катя поняла, что это и есть его личный подарок другу Сереге на «день варенья».

— Ну, с праздником тебя, Сережа, личным, и нас с твоим праздником тоже. Всего тебе. И в тройном размере. Всех благ.

Это был чисто мужской косноязычный тост. Слова были не важны, главное — идея и интонация.

Катя водку терпеть не могла. Но «Восьмерочки» все-таки глотнула из любопытства.

Потом за столом Катя все порывалась спросить у Колосова — как же это путь-дорога привела его в гости к Мещерскому? Но ей долго не удавалось вставить ни словечка. Колосов произносил все новые и новые тосты за здоровье именинника, и все они сводились к одному: как он его уважает. А потом слово взял Мещерский. Но его уже повело куда-то не в ту степь: начал он с того, что пожелал Никите и Кате успехов в их нелегкой опасной работе, а закончил рассказом о том, как недавно видел по телевизору женщину-генерала, и начал делиться неизгладимым впечатлением, которое на него это зрелище произвело.

Колосов слушал его, отрицательно мотал головой, и в глазах его Катя читала: что ты, Серега, друг, этого просто быть не может, потому что этого не может быть никогда. Мещерский принял еще рюмку «восьмерки» и пустился повествовать о буддийских святынях острова Цейлон. Катя спросила шепотом у Колосова то, что давно хотела узнать.

— Да я Сереже позвонил поздравить, а он спросил, обедал ли я, он курицу в духовку как раз ставил. А я там с самого утра кружился, в этом дурдоме, есть захотел. — В каком это дурдоме? — спросила Катя. — Ты разве дежуришь сегодня по главку?

Мещерский взахлеб рассказывал про зуб Будды. И про змеиный питомник — и такие там кобры королевские и сякие… А Колосов, явно завороженный рассказом о волшебном Цейлоне, буркнул нехотя, что он не дежурит сегодня, но выезжать на происшествие все-таки пришлось.

Вот так Катя и узнала про убийство гражданина Бортникова. Честно признаться, она не сразу даже вспомнила, о ком речь, когда Никита назвал фамилию. Ему пришлось пояснить: ну как же? Тот самый, который… Катя поначалу никак не отреагировала на эту новость. Ну, убили и убили. Земля ему, бедному, пухом. Однако чуть позже… Мещерский отправился на кухню варить кофе. И хлопнул там нечаянно одну из чашек нового сервиза. Координация подвела. Катя пошла помочь ему собрать осколки. Она бросила их в мусорное ведро. Еще минуту назад чашка была цела, и вот ее не стало. Хрупкий фарфор. Кратковечный. И внезапно ей вспомнился он, Бортников. Как он сидел, писал заявление. С его ботинок на пол дежурки натекла лужица. Катя помнила и это. У него не оказалось ручки, чтобы писать, и Катя дала ему свою. И забыла забрать.

Время словно потекло вспять: стоя на кухне Мещерского, Катя одновременно все еще была там, на шоссе, в дежурке поста ДПС, и видела, как потерпевший Бортников пишет свое последнее заявление.

Катя еще не подозревала, прологом каких событий станет та случайная встреча с этим человеком. Ей было немного не по себе от мысли, что человек-то, оказывается, по сути своей не более долговечен, чем эта вот чашка из белого дешевого фарфора в трогательный розовый цветочек.

Глава 8

ЛЕТЧИКИ

«Это был обычный день майора милиции. Один из многих, из которых складывалась вся его жизнь…»

Колосов в понедельник явился на работу рано. В дежурной части работал телевизор. Шла древняя картина «Это случилось в милиции» про майора-полупенсионера. И голос диктора проникновенно повествовал с экрана о «многих, многих днях». Никита вздохнул — эх, жили люди! Гражданским розыском занимались и об этом фильмы снимали. А тут… Он прислушался — Марк Бернес в телевизоре, облаченный в синюю генеральскую форму, строго внушал кому-то из отрицательных персонажей, что, мол, тот «звонит в лапоть». «А сейчас так никто уже не говорит, — подумал Никита. — Ни они, ни мы. И феня стала какая-то темная».

— Что вздыхаешь, как старый дед, Михалыч? — поинтересовался дежурный, приглушая звук телевизора. — Не выспался, что ли, за выходные?

Колосов задираться не стал. Выспался… Тебе б так спать на посту, товарищ капитан, и видеть во сне министерскую проверку. Единственной отдушиной за все выходные оказались именины Мещерского. Да, это уж точно был «один из обычных дней майора милиции». Колосов вспомнил именинника: Мещерского под конец торжества так славно развезло. «Восьмерка» не подкачала. Но это уже случилось после того, как он, Никита, отвез Катю домой. Они с Серегой еще врезали как следует и…

А Катерина Сергевна их покинула. Пробило девять на часах, и она, как Золушка, вскочила и… Как Лиса Патрикеевна вильнула хвостом перед самым носом охотника, а в руки не далась. Там, в машине, когда он вез ее домой по вечернему снежному городу, он твердо решил: вот сейчас приедем и у подъезда он ее поцелует. А что? Давно пора! Сколько раз слово себе давал. А слово начальника убойного отдела — не воробей. Муж этот еще ее… Ну и что, что он муж? Давно и с ним пора все прояснить. Точки все поставить. Он, правда, друг детства Мещерского, но… А в таких делах кто друг, а кто первый враг.

Колосов вспомнил, как они приехали к Катиному подъезду. И он хотел сдержать слово, только вот колебался, что сделать сначала — обнять ее крепко или с этим не спешить, а привлечь Катино внимание фразой: «Послушай, я давно собирался сказать тебе…»

— Ты назад осторожно смотри возвращайся, — строго опередила его Катя. — Я гляжу, здорово вы с Сережкой нагрузились. Вообще-то зря я тебе разрешила за руль в таком виде сесть. Да, а что ты на меня так смотришь, Никита?

Что он мог сказать ей на это? Буркнул, что за руль садится в любом состоянии и ни в чьих разрешениях не нуждается. И вообще просит не учить его…

— Я и не учу, очень надо. Подумаешь, тоже мне! — фыркнула Катя и хлопнула дверью.

Да, и это тоже был обычный день майора милиции. Хмурый, безрадостный день, без надежды на сочувствие и взаимность.

— Никита Михайлович, доложите обстановку по убийству Бортникова. Вы на место выезжали? Что сделано за выходные?

Колосов очнулся от дум. Ба! Оперативка уже началась. А он-то замечтался. И снова от него что-то хотят. Каких-то рапортов, докладов. Прямо вынь да положь.

Оперативка, как всегда, протекала бурно. Дело Бортникова (Колосов с великим трудом переключился на обстоятельства смерти этого бедного жмурика с Ленинградского проспекта) было признано в конце концов «чисто московским», но с одной нудной оговоркой — началась-то эпопея эта с пропажи денег, причем весьма внушительной суммы. А пропали они в области. А значит, в рамках взаимодействия со столичными коллегами надо этот свой участок досконально отработать. А потом уж с чистым сердцем передавать все материалы в Москву. С рук долой.

— На сегодня назначена встреча с руководством авиакомпании, — доложил на оперативке Сладков. — Там часть документации финансовой уже следователем изъята. А по обстоятельствам происшедшего мы с Никитой Михайловичем можем туда вместе поехать, побеседовать.

Однако начальство решило иначе: допросом руководства авиакомпании займется только Колосов. Дело Бортникова — дело об убийстве, значит, и работать по нему сыщикам «убойного» отдела. А транспортники могут переключаться на дела другие, благо их — пруд пруди. Начальство славилось своей справедливостью, как футбольный рефери. Сладков с облегчением вздохнул и кивнул Колосову — что ж, я умываю руки. Никита хмыкнул: вот и выдали на оперативке всем на орехи. От каждого по способностям, как говорится…

В результате в Шереметьево он отправился один. Дорога, как всегда по утрам, была забита. По Ленинградскому проспекту он ехал как раз мимо того самого дома. Темно-розовые кирпичные корпуса его видели все, кто следовал по этой дороге. Колосов машинально подумал: а сколько всего жильцов обитает в этом самом четвертом корпусе? Этажей-то в доме девять. И на каждой площадке по четыре квартиры, а это значит… Черт, тут прямо калькулятор надо, по головам считать, как овец. Проверять придется абсолютно всех. Это еще там, на месте происшествия, стало ясно. Свидерко так и брякнул загробным тоном: тотальная поквартирная проверка. Версий у него уже было предостаточно. Только вслух он о них пока не говорил. И действительно, что зря в этот самый лапоть звонить?

Однако сам Никита решил с версиями пока повременить. Сначала надо разобраться в ситуации. Возможно, кое-что станет более понятным после сегодняшней встречи с руководством компании, в которой работал этот Бортников.

Аэропорт Шереметьево-1 Колосова прямо-таки обескуражил и огорчил. Теснотища, народу кругом уйма — к стойкам регистрации не протолкнуться, где зал вылета, где прибытия, непонятно. И вообще, нагорожено всего — какие-то пластиковые перегородки, какие-то ларьки-стекляшки. В Шереметьево-1 Никита не был давным-давно и смутно помнил, что аэропорт этот вроде бы внутренний, а не международный.

Однако на деле оказалось все не так просто. В справочной он поинтересовался, где расположен офис компании «Трансконтинент». Дежурная пожала плечами и неопределенно махнула куда-то в самый конец длинного терминала.

Никита протискивался сквозь потную толпу пассажиров — баулы, сумки на колесиках, тюки, чемоданы. Вид у пассажиров был такой измученный, что он сразу решил: летят, бедолаги, куда-нибудь в Тынду заполярную, а там аэропорт из-за снежного бурана не принимает. «Рейс 718 авиакомпании „Трансаэро“ Москва — Римини задерживается до 17 часов», — объявили по радио.

Словно ветер прошумел по толпе, пассажиры поникли, как хлебные колосья в грозу. Еще полдня ожидания. А Никита искренне удивился: надо же, это они, оказывается, в Италию летят! На Средиземное море с такими-то похоронными физиями.

«Чартер есть чартер, что вы хотите, — делились соображениями стоявшие рядом с Никитой две гражданки. — Пока самолет до упора не набьют, пока у него дно не отвалится — не полетят. Это что, мы хоть дома сидим. А я вот в прошлом году в Испании отдыхала, в Аликанте. Авиакомпания другая была, но все то же самое. Туда, правда, долетели ничего. А обратно, представляете, самолет за нами не прилетел. Чартер проклятый! Так мы три дня прямо в зале ожидания спали. Денег ни у кого нет, визы закончились, а эти, из представительства фирмы, говорят: отель за свой счет. Ну, мы в крик все. Испанцы на нас вот такими глазами, как на диких… А я говорю: полицию давай сюда, пусть нас всех в участок забирают и потом за их счет депортируют из страны. Но до этого не дошло. Прилетел самолет за нами на четвертый день. Я было зареклась: больше никуда на отдых не поеду. А вот, видите, опять лечу!»

Колосов мысленно зааплодировал храброй землячке. Продрался сквозь толпу и увидел в конце зала несколько дверей с противоречивыми надписями: «Служебный вход. Вход воспрещен».

За дверью дремал на стуле охранник. Он и пояснил Колосову, что офисы «Трансконтинента» не здесь, а в пятом терминале, что проход через летное поле строго карается, но, если в офисе его ожидают, он может позвонить туда по внутреннему телефону и за ним придут. Сказано — сделано.

Ждать пришлось долго. Потом появилась энергичная девица лет сорока в модных кожаных брюках и парике от «ревлон» и повела Никиту в глубь территории аэропорта.

Офисы «Трансконтинента» располагались на третьем уровне пятого терминала и были похожи на крохотный пластмассовый рай: в тесных светлых комнатках все было словно какое-то игрушечное, как в кукольном домике, — пластиковые шумоулавливающие панели на стенах, жалюзи на окнах, цветы в кашпо, ковровые дорожки. Все было новенькое, точно вчера из магазина, и какое-то липовое. Складывалось впечатление, что все это декорации для мыльной оперы «Аэропорт».

Колосова провели в небольшую приемную, заставленную кожаной мебелью, и попросили немного подождать. Через пять минут в приемную тесно набился народ: персонал компании — летчики, инженеры, механики. Все молча, выжидательно смотрели на Колосова. Дверь кабинета открылась, и появился высокий седоволосый краснолицый мужчина в дорогом синем костюме и модном галстуке.

— Я Жуков Михаил Борисович, — представился он с важностью. — Вы из милиции? Прошу вас, заходите. Есть какие-нибудь новости?

Никита оглядел кабинет — небольшой и тоже какой-то игрушечный, новый. Главное место в кабинете было отдано отнюдь не рабочему столу или карте мира, а гигантскому, чуть ли не во всю комнату, телевизору из семейства домашних кинотеатров.

— Новости есть, Михаил Борисович, — Колосов опустился в предложенное кресло. — Я вам о них скажу, но чуть позже. Сначала вы мне расскажите, что у вас тут произошло.

Жуков нахмурился и сухим официальным тоном начал излагать то, что Колосов и так уже знал со слов Сладкова и из материалов дела. В частности, из того самого первого и последнего допроса потерпевшего Бортникова.

— Александр Бортников давно работает в вашей компании? — спросил Никита.

— С самого ее основания, семь лет уже.

— И что вы о нем как о сотруднике можете сказать?

— Он толковый, грамотный. Инициативный, умный. Реорганизовал тут у нас полностью всю службу охраны. Честный. Что еще? Никаких нареканий никогда не имел. Инициативный, ах да, это я уже говорил.

— А эта служба охраны ваша, она вообще для чего вам? — полюбопытствовал Никита. — Пассажиров проверяете своих, да?

— Мы пассажирскими перевозками не занимаемся. Только грузоперевозками, — отчеканил Жуков. — Служба охраны ориентирована как раз на этот наш профиль. Ну, сами понимаете, только те грузы берем, которые по инструкции, никаких там иных… Охраняем также свой авиапарк силами службы…

— Большой авиапарк?

— Это что, имеет непосредственное отношение к нашему вопросу?

Колосов посмотрел в окно: жалюзи. И никаких тебе самолетов.

— Утрата ста семидесяти пяти тысяч долларов для вашей компании существенная потеря? — спросил он, прислушиваясь к гулу мужских голосов за дверями кабинета. Летчики что-то бурно обсуждали.

— Это взнос компании по банковскому кредиту, по процентам, — уклончиво ответил Жуков.

— Это я понял. Но для вашей компании потеря этих денег — солидная брешь в бюджете или так себе, пустячок?

— Я вас не совсем понимаю. Вы.., вы что, нашли тех, кто напал на Бортникова?

— Мы нашли вашу «Волгу», Михаил Борисович.

— Нападавшие ее бросили? Машину бросили, а деньги забрали? Так вас надо понимать?

— Нет, не так. Но с вашими вопросами не торопитесь, — Колосов покачал головой. — Значит, Бортников, как вы его характеризуете, сотрудник выше всяких похвал?

— У меня.., у руководства компании к нему никогда никаких претензий не было.

— А роль кассира-инкассатора он у вас и раньше выполнял?

— Ну да, он иногда отвозил деньги в банк. — И всегда такие вот крупные суммы?

— Нет, суммы были гораздо меньше. У нас просто в этом месяце срок платежей по банковскому кредиту.

— А что, у вас острая нехватка кадров, да? Что, очень дорого вам обошлось бы посадить в ту «Волгу» вместе с Бортниковым пару-тройку крепких ребят из охраны?

— Но.., конечно, это наша ошибка. Но он ведь сам руководитель службы охраны. Он отличный, опытный сотрудник. И он.., он не был против. Руководство ему всецело доверяет и всегда полагалось на его опыт и… Ну, я не знаю, что вам еще сказать, кроме того, что мы наказаны за нашу же собственную ошибку. Вы что, хотите, чтобы мы Бортникова наказали? За халатность? Но он ведь и так пострадал — на него напали бандиты. Хорошо, еще жив остался, могли ведь и прикончить. Разве мало таких случаев?

— Да, — согласился Никита. — К сожалению, так и вышло.

— То есть? — Жуков удивленно вскинул голову. — О чем вы? Он же мне сразу из милиции звонил, все рассказал, доложил…

Когда он услышал о том, что Бортников убит, лицо его сначала выразило сомнение — как же так? Что вы говорите? Жуков явно не верил. Колосов вкратце рассказал ему о случившемся в субботу.

— Вы говорите, он найден мертвым в каком-то доме, в квартире? — Жуков опять не верил. — В какой квартире? Он же… Саша… Саша ведь за городом живет, в Менделееве, у него там дом, от отца остался…

— А ваша машина обнаружена нами во дворе того же дома, где найден труп Бортникова. Машина оставлена закрытой, с включенной сигнализацией.

— Вы хотите сказать, что… — Жуков ошеломленно смотрел на Колосова.

— Я хочу сказать, что, по нашим данным, никакого разбойного нападения не было. Бортников солгал и нам, и вам. Инсценировал все, чтобы присвоить деньги, которые вы ему доверили. А потом кто-то убил его.

— Кто? — хрипло воскликнул Жуков.

— Это я и выясняю. С вашей, Михаил Борисович, помощью. И я хочу теперь услышать ваш ответ на свой прежний вопрос: потеря этих денег сильно ударила по вашей компании?

Жуков прислушался к голосам за дверью.

— А как вы думаете? — спросил он устало. — Это была основная часть платежа. Денег нет — завтра срок истекает, банк наш счет заморозит. Ни горючего для самолетов, ни средств на зарплату персоналу. Слышите? Вон уже собрались, митингуют.

— Как же вы допустили, чтобы Бортников ехал один, без сопровождения?

— Но он же… Я ж его сам на работу сюда брал. Отец его тогда еще жив был, мы же с ним четверть века знакомы, в одном экипаже отлетали вместе сколько лет… Я ж Саньку вот таким пацаном знал. Он на моих глазах рос. Я ему, как себе, верил. Он у нас тут всей безопасностью заведовал.

— Дозаведовался, — Колосов вздохнул.

Так и есть, как он и думал: слепая вера в «своих» людей, верных до гроба. Можно было, конечно, заподозрить и другое. Например, что и эти показания Жукова — инсценировка. И существует, точнее, существовал прямой сговор начальника и подчиненного, направленный на завладение деньгами компании. Но тогда выходило, что этот седой бывший летчик — сообщник Бортникова. И возможно, его убийца.

— А откуда вам Бортников вечером звонил? Из Менделеева?

— Он обычно всегда звонит со своего мобильного телефона.

«Так, — подумал Никита, — телефон у Бортникова все же имелся. А там, на месте происшествия, его не оказалось. Случайное ли это совпадение?»

— И что же, вы за эти дни даже не потрудились к нему домой съездить, поговорить, выяснить все: что произошло, где деньги?

— Я.., он все очень подробно мне тогда по телефону доложил. Потом я с вашим сотрудником лично разговаривал. Он мне тоже все подтвердил: разбойное нападение, машина угнана, ваш сотрудник Бортников пострадал. У меня и в мыслях не было, что все это ложь, что Санька все это придумал, чтобы… Да полно, — Жуков снова недоверчиво глянул на Колосова. — Так ли все это было? Может быть, вы ошиблись? Я же его знаю — не мог он так подло поступить с компанией, с коллегами, со мной, наконец. Он же меня… Я же его как сына тут принял, как родного сына.

Колосов вздохнул: да, развели тут семейственность, летчики-налетчики…

— Друзья-приятели у него здесь, в аэропорту, были какие-нибудь? С кем он хорошие отношения поддерживал, кроме вас?

Жуков пожал плечами:

— Да он со всеми был в отличных отношениях. Любого спросите — от пилота до механика, все Бортникова знали. Мне он как родной был. Со всеми болячками своими куда шел? Сюда, ко мне. «Дядя Миша, помогите».

Колосов посмотрел на Жукова.

— А болячки-то у него насчет чего были? — спросил он. — Что-то личное?

— Да нет, в основном за дела наши он душой болел, Что бы еще такого сделать, чтобы компания лучше работала, эффективнее, выгоднее.

— Но это ведь не вопросы службы охраны.

— Ну, мы фирма небольшая. Весь коллектив — сто человек. У нас все проблемы — общие. Собрание акционеров все решает, а акционеры — весь коллектив.

— Выходит, особо близких друзей здесь у Бортникова не было? Так я вас понял?

— Да нет, особо чтобы близких не водилось. Он ровный был со всеми, приветливый. Но это чисто внешне, а так он замкнутым человеком был, молчуном. Приезжал на работу раньше всех, уезжал позже — охрана есть охрана. Пожалуй что, — Жуков тяжко вздохнул, — я ему тут самым близким человеком был. Потому и с деньгами этими так вышло.

Жуков достал сигареты и закурил. Руки у него были крупные, костистые. Сигарета казалась в них тоненькой, как спичка.

— Бортников не был женат? — спросил Колосов.

— Нет.

— Но у него кто-нибудь был?

— Вы мне такие вопросы задаете, молодой человек…

— Ну, может, какие слухи тут у вас ходили. Какая-нибудь молоденькая стюардессочка? Вон они тут какие красавицы у вас.

— Нет, не слыхал я ничего про эти дела. Он не говорил никогда, я не спрашивал. Я ж говорю, он молчун был, в отца весь. Серьезный не по годам.

Колосов помолчал, ожидая, может быть, Жуков еще что-то вспомнит, но тот молча курил.

— «Волгу» можете забрать, — сказал Колосов. — Мы ее на стоянку нашу перегнали к посту ДПС. Если временем располагаете, можно прямо сейчас туда подъехать. Расписку нам напишете, машину осмотрите.

— Хорошо. Я поеду со своим водителем, он «Волгу» потом сюда перегонит. Только, если вам не трудно, подождите минут десять-пятнадцать. Я тут кое с какими делами покончу, и поедем.

Колосов вышел в приемную. Завидя его, все, кто там находился, точно по команде умолкли. Под пристальными взглядами Колосов опустился на диван. В приемной было сильно накурено.

— Ну, заходите, что ли, — пригласил Жуков хмуро, и летчики повалили в кабинет. Дверь захлопнулась.

Разговор за закрытыми дверями сразу же перешел в яростный спор. И продолжалось все это довольно долго. Наконец Жуков вышел из кабинета.

— Все, я сказал — все, хватит, довольно! — Лицо его покраснело еще сильнее. — На сегодня я сыт по горло вашим базаром. Хотите митинговать дальше — митингуйте без меня. А я вам все сказал. Все доложил, о чем меня вот правоохранительные органы проинформировали.

— Но нам-то что теперь делать? — выкрикнул кто-то. — Другую работу искать? Увольняться? Платить-то кто нам теперь будет? Даже за горючее не сможем рассчитаться, за то, которое уж в баки залили!

— Будем изыскивать средства, как-то выходить из положения! — рявкнул Жуков. — А вы как хотите, а? Когда мы тут все только начинали, думаете, легче нам было?

— А милиция-то что — воды в рот набрала? — снова крикнул кто-то.

Колосов поднялся, заглянул в кабинет. Все молчали.

— Мы работаем, — скромно ответил он. — Ищем убийцу Бортникова.

Все смотрели на него с таким видом, словно он сказал нечто неприличное.

— И деньги ваши тоже ищем, — закончил Колосов. — Не переживайте.

И все снова зашумели. Возбужденно и громко. Но в нестройном шуме этом слышалось явное облегчение и смутная надежда: а вдруг повезет? Вдруг найдут?

— Мы тоже, того, сложа руки тут сидеть не будем. — Жуков откашлялся. — Раз такие подозрения, мы внутреннее расследование проведем.

— Это ради бога, как хотите, — разрешил Колосов. — Ну, мы едем за машиной или нет?

Вместе с ними за «Волгой» отправился водитель Жукова по фамилии Антипов. Оба сели в колосовскую «девятку» — Жуков по-хозяйски решил: раз милиция готова подвезти, чего ж зря еще и служебную машину гонять? Возвращаться-то все равно на «Волге» придется.

«Волга» ждала своих владельцев все там же, на Соколе, только уже на стоянке ДПС, расположенной недалеко от железной дороги. По пути на Сокол Жуков почти все время угрюмо молчал. Колосов наблюдал за ним в зеркало. Бывший летчик Аэрофлота, а ныне топ-менеджер «Трансконтинента» выглядел сильно расстроенным. Оставалось только гадать, в чем кроется истинная причина этого его подавленного настроения. То ли в том, что Бортников — сын друга его юности — мертв, то ли в том, что он оказался таким вот подлецом и обманщиком, а может, и в том, что труп жертвы найден слишком уж быстро, несмотря на все старания и расчеты убийцы.

Как бы там ни было, Жуков молчал. А вот шофер Антипов — смуглый, быстрый, похожий на цыгана парень — засыпал Никиту целым градом вопросов. Сначала все они касались исключительно «Волги» — цела ли, не разбита, не поцарапана ли? Все ли на месте или, может, что снято? Кто осматривал машину, где протокол осмотра, дадут ли ему его копию на руки? Кому в случае чего предъявлять претензии?

— Что-то вы слишком уж тревожитесь, — хмыкнул Колосов. — Так уж прямо и жаловаться. На то, что машину вашу нашли на второй день?

— Мало ли, — Антипов пожал плечами. — Она ж за мной числится. Я за нее отвечаю. А то знаю я — приедем на стоянку, а там один кузов — без стекол, без дверей, без колес. Что я, первый раз, что ли, наивный я? Так я говорю, Михал Борисыч?

Жуков поморщился, как от зубной боли.

— Никакого похищения машины не было, — сказал Колосов. — Ее пригнали во двор дома на Ленинградском проспекте. Поставили на стоянку, заперли, сигнализацию включили. И, скорее всего, дело так обстояло: «Волга» прямо из Шереметьева была перегнана на Ленинградский проспект и поставлена во дворе. Спрятана там. Произошло это примерно около часа дня — времени надо не много, чтобы доехать от аэропорта до Сокола. Позже на аэропортовском шоссе произошла авария из-за снегопада, там все движение застопорилось. Думаю, все это произошло до той аварии. А спустя еще два с половиной часа о пропаже «Волги» и разбойном нападении было заявлено нам. И мы ее начали искать — на трассе. То есть там, где ее не было и быть не могло. Умно придумано, а, Михаил Борисович?

— Саша никогда не был… Он никогда прежде не… Ну, я просто не знаю! — Жуков отвернулся к окну.

— «Волга» ведь почти новая, да? — спросил Колосов Антипова.

— Совсем новая, пробег три тысячи всего, — ответил тот. — Недавно новые машины пришли.

— Ну, может, покупатель какой уже имелся на примете? Машина-то недорогая, наша, но все ведь деньги. Зачем зря добру пропадать? — усмехнулся Колосов.

— Я одно не пойму, — Жуков говорил тихо, — как он нам всем после такого.., такого.., в глаза собирался смотреть? Как выходить думал на работу в понедельник, лгать, изворачиваться?

Они уже ехали по Ленинградскому проспекту.

— А вот и наш дом, — Колосов указал направо. — Тот самый.

Дом проплывал мимо — кирпичные корпуса, ровные квадраты окон.

— Магазин тут раньше был хороший, — заметил Антипов. — Я, помню, пацаном еще тут лыжи с отцом покупал. А Сан Саныча я как раз сюда подвозил. Было такое дело.

— Когда? — быстро спросил Колосов. — Вспомните поточнее, прошу вас, это очень важно.

— Когда? Да как раз когда у нас катавасия с самолетом в Эмиратах приключилась… Точно!

— Что еще за катавасия? С каким самолетом? — Колосов посмотрел на Жукова. — Когда это было?

— В конце сентября. Самолет и груз у нас на таможне в Дубае арестовали, — ответил тот. — Неприятная история, но это вообще не может иметь никакого отношения к…

— Да тогда у нас все целую неделю сутками работали. Ну, и охрана тоже, — перебил его Антипов. — А как выпустили в Эмиратах самолет, то и… Я ж помню — вечером дело было. Бортников подошел ко мне — куда, спрашивает, в Москву? Я говорю: домой еду, я-то сам в Чертанове живу. А он мне, давай не через Окружную — я-то обычно так езжу, — а давай через центр. Меня подбросишь. Он-то хорош был, теплый уже. Наши вылет самолета отпраздновали. Ну, и поехали мы с ним. Этой вот самой дорогой. Он сказал, что ему надо на Сокол. Я его хотел у самого метро высадить, а он вот тут, у этого самого дома, велел остановиться и в арку зашел, к тому, последнему, корпусу, я видел.

— А к кому он ехал? — спросил Никита. — Вспомните, пожалуйста, может быть, говорил о ком-нибудь, имя называл?

— О самолете мы всю дорогу говорили, больше ни о чем. А ехал он, видно, не домой, а в гости. Потому что вечер поздний — а у него в руках сумка была с короб-кой ха-ароших дорогих конфет и шампанское было — это я точно помню. И про цветы он меня спрашивал, ну, насчет букета, где бы достать?

— Ну, купили вы букет по дороге?

— Купили. У «Войковской». Хоть и поздно уже было, там цветочный ларек еще работал. Здоровый он букет купил. Розы. Я еще пошутил, словно на свадьбу веник. А он так вот рукой махнул небрежно — живем, мол, один раз. Как в воду, выходит, глядел, — Антипов вздохнул и покосился на Жукова.

Дом они уже проехали. Колосов свернул к железной дороге.

Глава 9

САЖИН

Евгений Сажин уехал с работы сразу после обеда: из магазина в этот день ему должны были привезти мебель. Отпрашиваться ни у кого не пришлось. С тех пор как полгода назад Сажин занял пост коммерческого директора проектно-строительной фирмы «Ваш дом», он лично распоряжался своим служебным временем и был этим очень доволен. Фирма, правда, была скромной, входила в ассоциацию столичных строительных компаний, но с легкой руки такого строительного гиганта, как «Мосжилкомстрой», имела регулярные заказы: вела строительство индивидуальных коттеджей в Подмосковье и одновременно занималась реконструкцией старинного особняка в Замоскворечье, приобретенного под представительский офис Строительным банком.

Через «Мосжилкомстрой» фирма «Ваш дом» занималась еще и тем, что выкупала у различных жилищных фирм и организаций жилье — ведомственное, реконструированное, после капремонта, — а затем перепродавала его.

Квартира на Ленинградском проспекте поначалу была приобретена «Вашим домом», а затем коммерческий директор фирмы Евгений Сажин выкупил эту квартиру для себя.

Коллеги по работе советовали другое: приобрести коттедж, например в Куркине, — это престижнее и выгоднее, учитывая льготы для строительной фирмы. Но Сажин отказался наотрез, объясняя отказ тем, что у него больная пожилая мать. И случись что с ней, «Скорая» в Куркино в коттеджный поселок просто не доедет.

Мать Сажина страдала астмой. Но ее голос в выборе места жительства не был решающим. Сажин лукавил: квартира на Ленинградском проспекте приглянулась ему самому. А мать даже не знала, куда они переезжают со своей старой квартиры на Профсоюзной. Она так ничего и не узнала — умерла в июле в самый разгар переговоров о покупке квартиры.

Сажин похоронил мать на Преображенском кладбище, где был похоронен брат и все прочие родственники, а уже в сентябре переехал на новую квартиру и занялся ее обустройством. Точнее, сначала были только планы. И они более двух месяцев так и оставались планами: летне-осенний сезон, как известно, в строительном бизнесе — самая жаркая пора. Фирма «Ваш дом» была связана контрактом, за просрочку грозили крупные штрафы.

Сажин пропадал на объектах целыми днями и просто не мог снять со строительства ни одной бригады. А доверять ремонт своей квартиры не «своим» не хотел. В результате отделкой собственного жилья он занялся только в ноябре. К Новому году почти все было готово.

Все время Сажин жил в условиях ремонта, выбрасывать деньги на «съемную» он не собирался, а к спартанским условиям привык. В феврале все эти лишения и неудобства вспоминались уже как нечто несущественное. Ремонт и отделка квартиры закончились, уступив место мебельно-интерьерной лихорадке.

Сегодня как раз должны были привезти из магазина купленную мягкую мебель.

Заехав во двор дома, Сажин поставил машину на свое обычное место — между двумя занесенными снегом «ракушками». В последние дни место это занимала синяя «Волга», но сейчас ее не было, и Сажин занял стоянку со спокойным сердцем. У него самого был «Фольксваген Пассат» — не новый, конечно, но вполне еще сносный.

Сразу подниматься в квартиру Сажин не стал — грузчики должны были вот-вот прибыть. И действительно, минут через пять грузовая машина, украшенная аляпистой рекламой магазина мебели, въехала под кирпичную арку. Разгрузка началась.

На площадку перед подъездом выставлялись белые кожаные кресла, запакованные в целлофан. Затем настала очередь секций углового дивана.

В этот момент во двор въехала еще одна машина — серебристая новая «десятка». Из нее вышла высокая брюнетка средних лет в меховом жакете из чернобурки и девочка в клетчатых брючках и ярко-алой спортивной куртке.

Сажин узнал своих соседок. Брюнетку тоже звали Евгенией. Евгенией Игоревной. Они познакомились пару месяцев назад в ЖЭКе, а до этого только вежливо здоровались в лифте. Имя девочки — дочери Евгении Игоревны — Сажин не помнил. Не знал, как зовут и ее мужа — плотного, лысого, очень близорукого и очень серьезного, носившего модные очки и обычно приезжавшего домой на черном служебном «БМВ» с шофером.

Евгения Игоревна закрыла машину, энергичной походкой направилась к подъезду.

— Добрый день, — поздоровалась она с Сажиным. — Это вы. А я подумала, новые жильцы приехали.

— А это только я. Здравствуйте, — Сажин, улыбаясь, виновато развел руками.

— Оля, иди, вызывай лифт, — обратилась Евгения Игоревна к дочери.

Та пошла к подъезду, однако у двери вдруг в нерешительности остановилась. Евгения Игоревна этого не заметила, все ее внимание поглощала мягкая мебель, выгруженная из машины.

— Ваши? Очень миленькие кресла… И диван какой, боже, какой чудесный диван! Стильный и какой же большой. Это угловой, да? Кожа натуральная? А не боитесь, что белая, вид быстро потеряет? Замылится?

— Ну, замылится — почистим, — Сажин продолжал улыбаться.

— Вы, мужчины, все такие. Почистим! — усмехнулась Евгения Игоревна. Она наклонилась и потрогала обивку. Сажин ощутил аромат тонких дорогих духов. — Качество превосходное. Где покупали? В «Гранде»?

— Нет, в Доме итальянской мебели.

Евгения Игоревна выпрямилась — она была высока, но все равно едва доходила Сажину до плеча.

— И где же этот дом находится? — спросила она, окидывая собеседника оценивающим взглядом. Во взгляде этом было что-то кошачье — лукавое, жесткое и одновременно загадочно-манящее.

— На Варшавке.

— У вас отличный вкус, Женя.

— Спасибо, вы мне льстите. — Сажин кивнул грузчикам и пошел к двери подъезда набирать код. Мебель должны были втаскивать по лестнице. В лифт ни кресла, ни тем более диван не входили. Евгения Игоревна поспешила следом.

И только тут увидела, что дочь ее все еще переминается на ступеньках. — Оля, в чем дело? Я же сказала: вызывай лифт. Девочка оглянулась на них и нехотя взялась за ручку.

— Не бойся, мы следом за тобой, — громко сказал Сажин.

Евгения Игоревна искоса глянула на него.

— С ума сойти, — произнесла она. — Ну, просто ни в какие ворота. Вы понимаете, о чем я?

Сажин вежливо пропустил ее вперед, нагнулся и подсунул под дверь кирпич, чтобы грузчики беспрепятственно вносили мебель.

— Убийство прямо в доме, — Евгения Игоревна нервно хмыкнула. — Неудивительно, что… Оля, Олечка, я иду, иду, не волнуйся. Неудивительно, что дети так напуганы. Я и сама уже вторую ночь не сплю. Кстати, к вам милиция тогда приходила?

— В квартиру нет, но нас всех на лестнице опрашивали — меня, Надежду Иосифовну и…

— А к нам заявились прямо в квартиру. Слава богу, мой муж был дома, — Евгения Игоревна говорила быстро. — Ну он, короче, их всех вежливо послал. А что в самом деле? Мы знать ничего не знаем. Я ему прямо так и сказала: Стаc, мы с тобой знать ничего не знаем. И все. Но так все это неприятно, так дико неприятно! Хоть прямо уезжай, бросай все. А сколько денег вбито в этот дом, и вот нате вам, пожалуйста!

— Лифт, — сказал Сажин. — Вы поезжайте, я все равно c грузчиками, — он вежливо пропустил соседку к лифту. — Всего доброго.

— У вас, повторяю, отличный вкус. А мы пока со старой мебелью еще, — Евгения Игоревна была в настроении поболтать еще. — Но думаю, вскоре тоже начнем ездить по салонам, смотреть. Точнее, все это, как всегда, ляжет на мои плечи. У мужа предстоит длительная загранкомандировка… А вы ведь, кажется, тоже перепланировку в квартире делали? А можно как-нибудь к вам зайти, взглянуть?

— В любое время заходите, буду рад, — Сажин был само гостеприимство. — Лучше вечером, я поздно с работы приезжаю.

— Ловлю вас на слове, Женя. — Евгения Игоревна наконец вошла вслед за дочерью в лифт, и двери закрылись. Сажин подумал: надо же, она помнит, как его зовут. А говорят, у женщин, тем более у замужних, — короткая память.

Он дождался, пока лифт доедет до четвертого этажа, еще немного помедлил, а затем вместе с грузчиками начал подниматься по лестнице. Открыл дверь своей квартиры, давая указания вносить диван и кресла и куда ставить. Грузчики шумели, переговаривались.

Тут открылась дверь двенадцатой квартиры. Сажин увидел еще одну свою соседку. Это была молодая светловолосая женщина в старых джинсах и домашнем свитере. Густые волосы ее были собраны в пучок и подколоты заколкой. Лицо бледное, встревоженное.

— Добрый день, — поздоровался с ней Сажин. — Простите за шум. Это я.., мы мебель вот грузим.

— Это вы, а я думала…

— Нет, это я. — Сажин задержался в дверном проеме. Ему приходилось сильно сгибаться — соседка была маленького роста, худенькой. — Вы не волнуйтесь и ничего не бойтесь. Вы сегодня не работаете?

— Я приболела. — Голос соседки был действительно болезненным, тихим. — Грипп, наверное, подхватила.

— Надо поберечься, — сказал Сажин. — Сейчас февраль, самая гриппозная зараза. Осторожнее! — крикнул он грузчикам — те как раз пропихивали через дверь одну из секций дивана. — Видите же, что так не проходит, повернуть надо! Боком!

Соседка закрыла дверь. Щелкнул замок, звякнула цепочка. Сажин вытер со лба испарину. Кто сказал, что у грузчиков легкий хлеб?

Глава 10

КЛЮЧ И ТОПОРИК

В отделении милиции на Соколе тоже шел ремонт. Ползучий — как назвал его Николай Свидерко. Часть кабинетов от этого походила на руины, а в другой части на головах друг у друга ютился личный состав. Работать в условиях ползучего ремонта было просто страшно. А переезжать милиционерам было некуда.

Оперативный штаб по раскрытию убийства на Ленинградском проспекте заседал в одной из таких комнатушек: Николай Свидерко и человек семь оперативников.

Когда Никита Колосов после выполнения всех формальностей с возвращением «Волги» заехал к Свидерко поделиться впечатлениями, у «москвичей» как раз случился обед. Сыщики пили растворимый кофе из огромных керамических кружек, жевали пирожки с мясом и повидлом, приобретенные в ларьке у метро. Кто-то оживленно предлагал «слетать» за пивом.

— Сухой закон!

Это было первое, что услыхал Никита от Николая Свидерко, переступив порог.

— Сухой закон, жесткий. До тех пор, пока дело не раскроем. — Свидерко восседал в углу за столом. — А то я знаю вас.

Колосов понял: выбившись в начальство, Свидерко решил круто завернуть гайки. И по лицам сыщиков он понял, что процесс завинчивания как раз в начальной стадии. Он поздоровался и тут же получил свою долю пирожков. Прихлебывая кофе, он выложил на стол перед Свидерко расписку Жукова о получении «Волги» и диктофон, взятый из «девятки», с записью беседы по пути на Сокол. Прослушивали запись всем кабинетом.

— Так, — хмыкнул Свидерко, — есть такое дело. Потянулась, кажется, ниточка. Ну-ка, крутани еще раз, что там шофер про поездку на Ленинградский сказал. Крутанули еще раз. Свидерко придвинул к себе позапрошлогодний календарь и что-то быстро записал на нем.

— Надо все переварить, — сказал он. — Но чуть позже. Сначала, Никита, это вот прочти, ознакомься. — И он передал Колосову два отдельных экспертных заключения. Одно было от патологоанатома, второе из криминалистической лаборатории.

Колосов начал с заключения по техническому исследованию замка двери пятнадцатой квартиры, где обнаружили труп Бортникова. Вывод эксперта был категоричен: никаких следов взлома не обнаружено. Не обнаружено и следов подбора ключа. Замок открыли непосредственно тем ключом, который к этому замку прилагался. Или же его дубликатом.

Заключение патологоанатома по исследованию трупа в основном подтверждало все, что было уже выяснено на месте происшествия при первичном осмотре. Даже примерное время смерти указывалось то же самое. Но одна деталь все же патологоанатомом выделялась особо. Он весьма подробно описывал механизм нанесения Бортникову ран, а далее делал вывод, что «судя по их конфигурации, состоянию повреждений затылочной области черепа и кожных покровов головы, в качестве возможного орудия убийства был использован небольшой топор. Скорее всего, — писал эксперт, — это мог быть кухонный топорик для разделки мяса с коротким заточенным лезвием и специфической формой обуха, имеющей характерную ребристо-шахматную поверхность».

— В самый раз для антрекотов, — сказал Свидерко, увидев, что Колосов прочел заключение до конца. — Вот такой у нас люля-кебаб, Никита. Ну, и что ты обо всем этом скажешь теперь? — Да я вас приехал послушать. — Колосов отложил заключение и уселся поудобнее на шатком стуле. — Вы тут всему голова, дело фактически полностью ваше. Ну а мы так, на подхвате.

— Не прибедняйся. Началось-то у вас все, повторяю, а к нам просто гармонично перетекло, — Свидерко вздохнул. — Сволочь он, конечно, порядочная был, этот Бортников, мир его праху. У родной фирмы деньги стырил. Дождался момента, когда сумма кругленькой оказалась. Но бог-то, он все видит. Вот он его и покарал. За подлость и за жлобство.

— А кто же, по-твоему, выступил в роли промысла божьего?

— Чего? — спросил Свидерко. — В чьей роли?

Колосов слыхал про промысел божий от Мещерского. Смысл выражения самому ему был ясен и даже нравился своей заумностью, однако объяснить все коллеге не хватало красноречия.

— Кто его, по-твоему, пристукнул? — спросил он просто.

— То есть как кто? Сообщник, конечно, — Свидерко изрек это как нечто само собой разумеющееся. — Я как его в квартире увидал, сразу понял — подельника надо искать. Того, что в тени пока остался. И у кого сейчас кейс со ста семьюдесятью пятью тысячами.

Свидерко пустился вдохновенно рассуждать: само по себе появление Бортникова в доме на Ленинградском проспекте, где он не был прописан и не проживал, становилось ясным только при самом простейшем раскладе — он к кому-то туда приехал сразу после аферы с деньгами, машиной и липовым заявлением о разбое.

— Приехал с украденными деньгами и на «Волге» той самой еще до того, как заявил нам о «нападении», — подчеркнул он. — Я думаю, у них все так и было спланировано. — Свидерко покосился на расписку Жукова. — Бортников получает в финотделе авиакомпании деньги, чтобы везти их в банк. В банк он не едет, а едет сразу же на Ленинградский проспект, прячет машину во дворе, деньги передает сообщнику, а сам мчится на другой конец Москвы — на такси или на частнике — это еще выяснять придется, — к Кольцевой, разыгрывать из себя жертву дорожного разбоя. Затем, после всех своих врак и липовых объяснений на допросе, он снова возвращается на Ленинградский проспект, зная, что там его ни одна собака искать не станет. Они с сообщником приступают к дележу краденого. Тут возникает конфликт, и сообщник его убивает. Прячет труп в пустой квартире — возможно, одной из соседних и… Или, возможно, все было так: они еще не успели приступить к дележу денег. Бортников только появился, и сообщник сразу же отправил его на тот свет.

— Значит, по-твоему, сообщник проживает в доме на Ленинградском проспекте в четвертом корпусе? — спросил Никита.

— Да, думаю, именно там он и проживает. Но мне лично кажется, что он там не прописан, а просто снимает квартиру. Так легче потом следы замести: съехал, и концы в воду.

— А этот Жуков Михаил Борисович у тебя подозрений не вызывает?

— А разве этот дядя, такой доверчивый, я бы сказал, преступно, наивно доверчивый, не мог снимать там хату на время всей этой аферы? А что? Вполне они на пару с Бортниковым могли сообразить, как облапошить родную фирму. А все это его словоблудие сегодняшнее о «вере и доверии» так, для отвода глаз.

— А как быть тогда с букетом роз, конфетами и шампанским, как быть с той поездкой и словами шофера Антипова?

Свидерко подумал.

— А разве наш сообщник ею быть не может? — спросил он. — Куда ты клонишь, понятно — цветы, конфеты, шипучка, ночной визит. К бабе так ездят, но… Может, та баба мужа имеет? И не только одна во всем этом замешана? Шерше ля фам, как говорится.

— У тебя полный список жильцов четвертого корпуса есть? — спросил Колосов.

— Только по данным ЖЭКа. Я сотрудникам уже поручил собрать более подробные сведения. Работают по списку, составляют. Полный кондуит, Никита, сделаем. Пахать, чувствую, нам по нему ой как придется.

— Нам? — спросил Колосов. — По-моему, пахать тебе, Коля, придется. Убийство ваше.

— А денежки ваши. — Свидерко сладко, как кот на завалинке, потянулся. — А ты сам-то что летчикам пообещал? — он кивнул на диктофон. — Так-то, друг. Вместе мы, в одной лодке. Но ничего, я сердцем чувствую, пойдет дело. Да что, уже пошло! Круг подозреваемых уже очерчен. Мотив налицо.

— Ты в этом уверен? На все сто процентов?

— На двести, Никита. Когда человек крадет много толстых пачек, перетянутых банковскими резиночками, а спустя сутки откидывает коньки, спрашивается — мог ли он стать жертвой некорыстного преступления?

— Странное какое-то орудие убийства — кухонный топорик, — заметил Никита, — я, признаться, ожидал совсем иного.

— А, ерунда. Стукнули первым, что под руку подвернулось. Лишь бы наверняка. А если у нас не сообщник, а сообщница, то с этим топором вообще нет никаких загвоздок. Все и так сходится. Привычный инструмент домохозяек.

— Да, но почему тогда Бортникова ударили этим топориком не на кухне в квартире, а на лестничной клетке у мусоропровода?

— А кому кровища в своем доме нужна? Чтобы потом эксперты на карачках ползали, паркет выпиливали? Никакому умному дальновидному человеку эта бодяга не нужна. Ни сообщнику, ни сообщнице, если у нее мозги варят. Там и дел-то раз плюнуть — вышла вслед за Бортниковым к лифту, пряча топорик за спиной, улучила момент, бац, трах, и все, финита.

— Но все произошло не у лифта, а на пролет выше, между этажами.

— Это если с четвертого этажа считать, тогда на пролет выше, а если с пятого, то ниже. Может, Бортников с верхних этажей по лестнице спускался? Скорее всего, так и было. Но это мы будем досконально выяснять — к кому приезжал, с кем контактировал.

— А что первичный опрос жильцов дал?

— Ну, на труп окровавленный любоваться, естественно, мы их не пустили. Правда, одна старуха все рвалась. Настырная такая, я, кричит, общественница, из совета ветеранов. Но мы не пустили никого, кроме понятых, а их я из домоуправления пригласил. Паспорт Бортникова, точнее, его фото в паспорте, показывали жильцам, правда, никто его не опознал.

— Не опознал или не захотел опознавать, — возразил Никита. — А вы абсолютно всех опросили?

— Погоди, тут у меня рапорты есть, — Свидерко порылся в папке. — Так, кого удалось опросить во время осмотра и обхода дома. Опросили неких Гринцер Надежду Иосифовну… Она милицию первый раз как раз вызывала, и Гринцер Аллу Борисовну. Алмазова опросили, некоего Олега Георгиевича, из двадцатой квартиры… Сажина Евгения Павловича, квартира одиннадцатая. Этот тоже по первому эпизоду еще, как Гринцеры и Алмазов, когда трупа еще не нашли, а только пятна крови на лестнице обнаружились. Далее, когда уже труп выплыл, голубчик, опросили неких Унгуряну Дмитрия, Загоруйко Тараса Тарасовича, Шмитовского Павла Мазеповича… Ну и отчество, мать моя, был бы Кочубеевичем уж лучше… И Пилипенко Ивана Афанасьевича, номера паспортов, адреса временной регистрации… Это как раз бригада рабочих, что в пятнадцатой квартире работала. Все приезжие с Украины, в Москве зарегистрированы временно, разрешения на работу нет. Теперь с ремонтной фирмой разбираться насчет них придется. Так, а это вот еще жильцы опрошенные — из квартиры на седьмом этаже Зотова Клавдия Захаровна, Зотова Зоя Алексеевна, Зотов Игорь… Выводок целый, семья. С четвертого этажа «опрошена через дверь»…

— Как? — переспросил Колосов.

— Ну, через дверь… Ну, дам я Соловьеву, — Свидерко аж кулаком по рапорту стукнул. — Работать с людьми не умеет! Дверь даже ему не открыли… Квартира под номером девять. Некто Тихих Станислав Леонидович, так через дверь показания и давал. Никакой полезной информации не представил. Еще была опрошена гражданка Герасименко Светлана Михайловна. Тоже информацией о личности убитого, с ее слов, не располагает.

— Это что, все?

— Все, кто опрошен сразу на месте происшествия. А квартир гораздо больше. Ничего, будем разбираться теперь и с квартирами, и с жильцами. Железный список, Никита, составим. Мои уже все озадачены, работают.

— Ты уж поторопись, — сказал Никита. — А то три дня прошло, а мы еще даже не в курсе, кто в теремочке живет.

— Ты меня обижаешь. — Свидерко оглядел своих, сразу насторожившихся при этом замечании, сыщиков. — Слыхали? Вот как о нас думают. Я сказал — сегодня железный список будет. С полной биографией каждого, с фото, хоть в контрразведку посылай.

Колосов лишь неопределенно пожал плечами, что означало: он плохо верит обещаниям, но пока старается быть вполне лояльным.

Глава 11

«ЖЕЛЕЗНЫЙ СПИСОК»

Однако сомневался Колосов напрасно: список появился. И скорее, чем Никита думал. Это был истинный образец оперативного творчества — несколько листков бумаги, столбики цифр — номера — и рядом перечень фамилий. А к ним рапорт-комментарий на девятнадцати страницах, набранный на компьютере с приложенными фотоснимками.

Свидерко придирчиво изучил бумаги и потом воскликнул:

— Да тут все ясно как день!

— Это окончательный вариант? Или будут какие-то дополнения? — съязвил Колосов.

Но коллега ответил вполне благодушно:

— Вариант окончательный, а дополнения будут. Как не быть, Никита? Все тут как по нотам — фамилии жильцов, номера квартир, этажи, метры, справка из домоуправления вот, показания техника-смотрителя, — он алчно потер руки. — Дом у нас девятиэтажный? Чудненько. Тогда согласно собранным данным начинаем отсчет. На первом этаже магазины: обувной, цветочный, продуктовый. Раньше вроде один магазин «Смена» был, а теперь вон их сколько. Ставим первому этажу знак минус. Согласно справке из домоуправления квартиры на втором и третьем этажах после капитального ремонта выкуплены фирмой по продаже недвижимости «Бонус» и сдаются в аренду под офисы. Все площади пока свободные, заявок на аренду не поступало. Совсем чудненько. Ставим еще два минуса. Так, теперь четвертый этаж.

— А вообще какие в этом доме квартиры? Сколько двухкомнатных, трехкомнатных, однокомнатных?

— Не гони, все по порядку. Значит, на четвертом этаже квартиры — тут вот написано — «со стандартной планировкой».

— Это что значит? Есть и нестандартная планировка? Пентхаузы, что ли?

— То значит, что перестройке не подлежали. Две двухкомнатные квартиры на этаже, трехкомнатная и однокомнатная. Кто в них проживает… Трехкомнатную квартиру под номером девять занимает семья Тихих — муж, жена и двое детей, тринадцати и семнадцати лет. Разнополые дети — пацан и девочка. Муж — Тихих Станислав Леонидович, жена — Тихих Евгения Игоревна, дети — Ольга и Леонид. Квартира приобретена через агентство недвижимости банка «Социум-траст». Купили, значит, они, эти Тихие, квартиру после ремонта.

— Название у банка…

— Что название? Чем оно тебе не по вкусу?

— Так, заумное, — Колосов пожал плечами. — Что за банк? Столичный, региональный? Офиса, случаем, в Палашевском переулке не имеет?

— Да какая нам разница? А.., вот ты куда клонишь. — Свидерко махнул рукой:

— Ладно, это выясним, далее по списку — ага, эти вот как раз голубчики из нашего первого рапорта. Двухкомнатную квартиру под номером десятым занимает семья из двух человек: Гринцеры — Надежда Иосифовна и Алла Борисовна, мать с дочерью. Так, первая двадцать девятого года рождения, бабулька уже, вторая с пятьдесят девятого.

— Не замужем?

— Нет, девица пока еще. Чудненько. — Свидерко поднял голову и остро взглянул на Колосова. Так смотрит, прицеливается ворона, узрев на тротуаре хлебную корку. — Ставим плюс этой Алле Борисовне.

— Второй плюс. Тихим ты забыл поставить. Там жена по паспорту с какого года? Эта самая Вероника Игоревна?

— Евгения Игоревна, она у нас с шестидесятого. Но она вроде замужем.

— Ставь плюс, это еще ничего не значит, — распорядился Никита. — Еще женщины в списке есть?

— Только перечислять ведь начал! Соседка их из однокомнатной двенадцатой квартиры с четвертого этажа, Герасименко Светлана Михайловна, семидесятого года рождения, разведенная, проживает вместе с сыном Павлом шести лет… Карапуз еще. Так, тут вот пояснения в рапорте. Квартира перешла к этой Герасименко в наследство от родителей. Приватизированная жилплощадь, предоставлена сразу же после капремонта, въезд осуществлен…

— А до того где эта Герасименко проживала? У мужа?

— Установим. Не сразу Москва строилась. Далее по списку продолжаю. Жилец из одиннадцатой двухкомнатной квартиры с четвертого этажа Сажин Евгений Павлович. Этот тоже из нашего первого рапорта. По сведениям ЖЭКа, квартира приобретена им через строительную фирму «Ваш дом», вот ведь есть такие фирмы, квартиры своим сотрудникам приобретают, а тут семь лет в коммуналке болтаешься…

— Чего тут про этого Сажина так много написано? — Колосов заглянул в рапорт.

— Это насчет того, что документы на прописку сначала по этой квартире на двух человек в паспортный стол и ЖЭК поступили: на самого Сажина и его мать-пенсионерку, тридцать второго года рождения, но прописан был только он один.

— Почему?

— Умерла старушка накануне новоселья. — Свидерко придвинул к себе справку из паспортного стола. — Так, с четвертым этажом все. Пятый этаж. Что у нас тут?

— Кому принадлежит квартира, где был найден труп Бортникова? — быстро спросил Никита.

— С пятым этажом все так же, как и с шестым. Трехкомнатные квартиры и примыкающие к ним двухкомнатные перепланируются в одну. На пятом этаже обе квартиры, в том числе и эта наша нехорошая — у нее теперь общий номер 15-й, выкуплены после капремонта фирмой «Соцгарант». Что? Да, тут так и написано, фирмой «Соцгарант», которая и получила разрешение на перепланировку. Кроме того, фирма владеет и оставшимися свободными на этих этажах квартирами и сдает их внаем. Значит, так, на пятом этаже квартира однокомнатная под номером тринадцать сдана сроком на год с уплатой всех налогов гражданке Вишневской Алине Измаиловне, двадцати пяти лет… Чудесно, чудесно, еще один плюс в нашу женскую коллекцию, как и по Герасименко.

— Не москвичка она, что ли, эта Вишневская?

— Уроженка города-героя Одессы. Ба, одесситочка! Никита, напомни мне, я тебе такую историю расскажу, как мы с Сашкой Ивановым и Эдиком Коробкиным в Одессе отдыхали. Коробкин-то сам оттуда, у него там приятелей… Ну и, конечно, девочки были. Одну я до сих пор забыть не могу — она художественной гимнастикой занималась. Фигура, Никита, фигура…

— Кем эта Вишневская работает? — оборвал воспоминания друга Никита.

— Так, документы по временной прописке, отметка о регистрации, так… Насчет работы ничего, будем выяснять. Это ж только основа пока, что ты цепляешься к каждому слову? — Свидерко даже обиделся. — Что у тебя за мания такая, сразу за горло брать? Вынь да положь? Значит, ставим по одесситочке плюс.

— Во второй двухкомнатной квартире на пятом этаже кто проживает?

— Пока никто. Сдается она, все той же фирмой «Соцтраст».

— Это банк «Социумтраст», а фирма «Соцгарант».

— Один черт, — Свидерко хмыкнул. — Назовут же, мозги засохнут запоминать. Теперь на шестом этаже у нас…

— Так что же выходит, на пятом, кроме этой Вишневской, других жильцов нет? — перебил его Колосов. — Там, на месте происшествия, твои ее опросили тогда? Что она сказала?

— В первом рапорте среди опрошенных ее фамилия не значится, я потом участкового вызову, спрошу, — Свидерко тяжко вздохнул. — На шестом этаже девятнадцатая квартира сдается этой же фирмой супругам Васиным — Николаю — тезке моему Николаевичу — и Дарье Валентиновне. Сопляки какие-то, супруги эти — он с восьмидесятого года, а она с семьдесят седьмого. Молодожены, что ли? Скорее всею. От предков, наверное, сбежали, от тещи. Однокомнатная у них. А двухкомнатную квартиру под номером 20 на шестом этаже занимает некто Алмазов Олег Георгиевич. Тоже молодой, тридцать лет.

— Тоже приезжий?

— Нет. Тут вот справка из домоуправления. Вселение на уже ранее приватизированную жилплощадь. Это его квартира, собственная, он до ремонта в этом доме проживал. Вот тут копия свидетельства о смерти… Раньше он проживал вместе с матерью, перед Новым годом похоронил старушку. Теперь, как и этот Сажин с четвертого этажа, один двухкомнатную занимает. И оба не женаты.

— Дальше давай. — Колосов чувствовал, что все это перечисление неизвестных фамилий, номеров квартир и числа комнат начинает уже действовать ему на нервы. Они дошли только до седьмого этажа. А ведь их девять — мамочка моя родная!

— Седьмой этаж. Тут все квартиры заняты. Две квартиры на момент убийства временно пустуют. Погоди ты, не перебивай, сейчас все объясню… Семья Слоновых из 21 —й двухкомнатной в длительной командировке с выездом за рубеж. Он сотрудник МИД, этот Слонов. В сентябре они вселились, а в ноябре уже уехали. А пенсионер Вятичев, одна тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, из 22-й квартиры, тоже двухкомнатной, — господи, да сколько же лет дедку? Он находится на реабилитации в госпитале ветеранов войны. Дай бог ему здоровья, конечно, но по нему и по этим Слоновым ставим мы минусы. И остается у нас на седьмом этаже кто? Трехкомнатную квартиру №23 занимает семья Зотовых. Ага, снова знакомые лица из рапорта. Целый выводок: Зотов Федор Семенович, Зотова Зоя Алексеевна, Зотова Клавдия Захаровна, Зотов Игорь Федорович.

— Женщинам по сколько лет?

— Одна Зоя с пятьдесят девятого. Свекровь ее Клавдия шестидесяти девяти лет. Игорю — восемнадцать полных уже. Военком по нем скучает, весной, видно, в армию забреют, если не отмажется. Ставлю по Зотовой Зое плюс, старуху игнорируем, так? И переходим к однокомнатной квартире, последней в нашем списке.

— Как последней? — удивился Никита. — У нас же еще два этажа?

— На восьмом и девятом, согласно справке из ЖЭКа, квартиры не заселены. Там до сих пор продолжается ремонт. Ползет, гад, как и у нас тут, нервы тянет… Ты что, недоволен? Я обеими руками перекреститься готов за этот их ремонт, а ты… — Свидерко усмехнулся. — Значит, в однокомнатной квартире у нас проживает некто Литейщиков Валерий Геннадьевич, сорока двух лет. Вселен на основании решения горздравотдела при префекте округа. И по Литейщикову этому есть, Никита, кое-какая информация. Но об этом чуть позже. Ну, вот мы и познакомились со всеми. Что молчишь, а?

— Думаю. — Колосов забрал «железный список», начал просматривать фотоснимки. Успели уже отщелкать. Что ж, так оно, конечно, лучше, с иллюстрациями. — Копию сделай мне с этой писанины.

— Думаешь-гадаешь, кто из них сообщник? — Свидерко закурил. — На наше счастье, баб не так уж и много. Старухи не в счет, так что… Но вообще, я с тобой солидарен.

— В чем ты со мной солидарен?

— В том, о чем ты думаешь с таким кислым видом, — Свидерко усмехнулся, выпустил дым. — Что без хорошего агента по этому делу работать, конечно, можно, но сложно. Ну, пригласим мы этих жильцов и жиличек одного за другим на допрос. «Здрасьте-здрасьте, хорошая погода. А вы по убийству какой-нибудь информацией располагаете?» — «Нет, что вы, откуда?» — «И про денежки в чемоданчике ничего не знаете?» — «Ничего». — «Все, арриведерчи». И с обыском, с обыском. — Свидерко пристукнул кулаком по столу. — Ни к кому ведь не сунешься. Пошлют!

— А у тебя что, есть хороший агент? — спросил Никита.

Свидерко снова усмехнулся — на этот раз горько, оглядел стены разоренного ремонтом отделения милиции и приставил себе к виску указательный палец, точно дуло пистолета — бах!

— Копию мне сделай, не забудь. И фотографии я на время заберу. Ненадолго, — сказал Никита. Свидерко поднял брови: даже так? Как и в старые добрые времена, они с Колосовым понимали друг друга с полуслова.

Глава 12

ЛИТЕЙЩИКОВ

— Ну, и как продвигаются дела по тому убийству? — невинно, совершенно без всякой задней мысли спросила Катя у Колосова, встретив его в вестибюле главка у лифта.

— По какому убийству?

Катя вздохнула: после именин Мещерского они с Никитой еще не разговаривали. Впрочем, был всего-то понедельник, и мало воды утекло с тех пор.

— По делу об убийстве похитителя чемодана с деньгами. Или там сейф был переносной? — Катя хотела продолжать в том же духе, но невольно запнулась: чего это Никита так на нее уставился? Собирается с мыслями, чтобы достойно огрызнуться?

— Я сегодня звонил Мещерскому, — неожиданно сказал Колосов. — Послушай, Катя, а ты что, одна до сих пор?

— То есть как это одна? Ты что?

— Ну, муж твой.., не вернулся еще? Ты одна сейчас живешь?

Катя горделиво выпрямилась. Такие вопросы… Такие странные вопросы и таким тоном не задают в вестибюле у лифта, где полно сотрудников. Такие вопросы вообще не задают, потому что…

— Ты это с Мещерским обсуждал? — холодно осведомилась она. — Мой муж в командировке. И вернется примерно…

— Недели через две? — быстро спросил Колосов.

— Да, наверное. Если дела не задержат. — Голос Кати с каждой фразой терял уверенность. С «драгоценным В.А.» она накануне вечером разговаривала по телефону. Он по-прежнему жаловался на «адские морозы», простуженно сипел, трогательно «любил и скучал», но о возвращении пока не заикался.

— Послушай, Катерина Сергевна, у тебя сейчас время есть? — спросил Колосов. — Ты можешь уделить мне час? Хочу, чтобы ты посмотрела одну пленку, запись допроса как раз по тому делу. И высказала свое мнение.

— У вас уже подозреваемый есть? Убийца? Ух ты! — Катя сразу позабыла, что собиралась рассердиться. — Что же ты сразу не сказал! А у нас как раз давно не было хорошего репортажа о раскрытии какого-нибудь запутанного дела. «Человек и закон» постоянно напоминает, и «Криминальный вестник» теребит и…

— Дело не такое уж и запутанное, но… Помнишь, ты все допытывалась, спрашивала… Хотела статью сделать о процессе поиска, о раскрытии убийства, непосредственно участвуя в операции?

— Конечно, помню… А ты все — нет, да потом, да некогда мне. Важничаешь…

— Я не важничаю. Просто не те дела были. А убийство этого Бортникова… Одним словом, идешь смотреть пленку?

— Иду. — Катя цепко ухватила начальника отдела убийств за рукав кожаной куртки: он еще спрашивает!

В кабинете было чудовищно накурено. Совсем недавно здесь заседал цвет отдела убийств, совещаясь и строя очередные оперативные планы. Колосов распахнул форточку, впустив холод, достал из сейфа видеокассету и вставил в магнитофон перематывать. А Кате придвинул какую-то папку.

— Вот, взгляни пока.

Катя открыла папку. Много бумаг. Список каких-то фамилий, имена, номера квартир, этажи. Какие-то граждане Тихие, Васины, Гринцеры, Зотовы. Она пожала плечами — кто это? Колосов включил запись с самого начала. Катя увидела на экране стены, стол. За столом кто-то сидел, но в кадр попали только его руки, устанавливающие микрофон, — крепкие такие, цепкие, ухватистые. На тыльной стороне кисти этих рук виднелась татуировка. Катя тут же по простоте душевной решила: вот он, убийца-душегуб, попался. Но оказалось, что некто с татуировкой и был тем, кто задавал вопросы, играя роль следователя. А в следующем кадре появился и тот, кто на эти вопросы отвечал.

Катя увидела мужчину лет сорока — худощавого, смуглого. Волосы у него были волнистые, пышные и сильно тронутые сединой. Черты лица — резкими. Темные глаза под густыми черными бровями дерзко смотрели прямо в камеру. Одет он был в черную шерстяную водолазку и в супермодный пиджак из отличной итальянской кожи бордового цвета. На левой руке — массивная золотая печатка.

Колосов выключил звук.

— Вот, это у нас некто Литейщиков Валерий Георгиевич из квартиры №24 на седьмом этаже в том самом доме на Ленинградском проспекте, где нашли Бортникова.

— И вы подозреваете его в убийстве? — спросила Катя. — Он что же, его сообщник?

Колосов посмотрел на экран и нажал кнопку «пауза». Кадр замер.

— А ты полагаешь, что у Бортникова был сообщник? — спросил он.

— Возможно, и был. Возможно, именно к нему Бортников и приехал в тот дом. Ведь к кому-то он пришел туда? — Катя тряхнула списком. — Это, значит, жильцы? А почему вы начали именно с Литейщикова?

— Потому что он сидел, — Колосов не очень весело усмехнулся. — Восемь лет в колонии с восемьдесят девятого года. Дали вообще-то ему двенадцать, но отсидел он восемь — был досрочно освобожден за хорошее поведение.

— Он сидел за убийство такой срок? — спросила Катя.

— За контрабанду и валютные операции. — Колосов убрал «паузу». — Теперь послушай, — он чуть прокрутил запись вперед и включил звук.

Катя услышала хрипловатый, насмешливый голос: « — А я вообще не понимаю, как это я вдруг снова попал в эти стены?»

— Кто его допрашивает? — спросила Катя. — Чьи это там руки мелькают с татуировкой блатной?

— Это Коля Свидерко. Тебе фамилия эта должна быть знакома.

— Да уж, слыхала, видала, — ответила Катя. — Что-то обручального кольца нет. А он ведь вроде снова у нас женился. Ты же на его свадьбе был, сам хвалился.

— Они, кажется, снова не сошлись характерами, — Никита уклонился от сплетен. — Коля натура тонкая. Женщины этого не ценят и не понимают.

« — Ты, Валерий Геннадьевич, — Катя услыхала голос „тонкой натуры“, — такие вещи должен не переспрашивать, а с налета сечь. На лету схватывать. Неужели за восемь-то лет не выучился понимать, что и почему в нашем деле?»

Далее Катя следила за вопросами и ответами на пленке, словно за игрой в пинг-понг.

ЛИТЕЙЩИКОВ. Я свой срок, начальник, давно отмотал. Надзор с меня тоже вы сняли. Перед законом я чист. Совесть моя спокойна. На лету мне схватывать нечего.

СВИДЕРКО. Квартира, гляжу, у тебя новая. В хорошем доме. Ты как прописаться-то туда сумел? Ты вроде у нас в картотеке по другому адресу проходил раньше?

ЛИТЕЙЩИКОВ. А за взятку. Дал бабки, и все. Шутка, начальник. Хотя… А если и за взятку, так что? Вы при этом не присутствовали.

СВИДЕРКО. Ты Бортникова Александра давно знаешь?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Кого?

СВИДЕРКО. Кого… Ну, мужика, которого у вас в подъезде убили, — ты его раньше знал?

ЛИТЕЙЩИКОВ. А его что же, Бортников была фамилия?

СВИДЕРКО. Да, Бортников.

ЛИТЕЙЩИКОВ. Нет, начальник, не знал.

СВИДЕРКО. И раньше не видел, никогда не встречал ни во дворе, ни в подъезде?

ЛИТЕЙЩИКОВ. И не видел, и не встречал.

СВИДЕРКО. В пятницу вечером и в субботу утром ты где был?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Дома. А что? Я ж говорю: надзор ваш за мной кончен.

СВИДЕРКО. Это тебе только так кажется, Валерий Геннадьевич. Такие люди — и без надзора!

ЛИТЕЙЩИКОВ. Что ж, так и будете меня теперь таскать по каждому пустяку?

СВИДЕРКО. Это не пустяк, это убийство, Кислый. Тебя ведь в колонии так величали? Мокруха это, Кислый, скверная мокруха.

ЛИТЕЙЩИКОВ. Да я же говорю, я этого мужика в глаза не видал! Я дома был. Утром проснулся в субботу — слышу хай какой-то у лифта на лестнице. Я дверь открыл — соседи, мент в форме, горланят все, как в зоопарке. Орут — убили! А кого убили — черт его знает.

СВИДЕРКО. Ты где работаешь сейчас? Кем?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Ну, на фирме, а что?

СВИДЕРКО. Что за фирма? Адрес? Чем занимается?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Ну, автосервисом занимается. Круглосуточным.

СВИДЕРКО. Но ты ведь, кажется, не слесарь, не механик.

ЛИТЕЙЩИКОВ. А моя работа, начальник, не в жестянку молотком стучать. Головой думать — вот моя обязанность. Дело расширять, клиентов привлекать.

СВИДЕРКО. Адрес давай фирмы своей, телефон.

ЛИТЕЙЩИКОВ. Да что вы, в самом-то деле? Ваше-то какое дело? Ну, в Медведкове у нас офис, телефон только сотовый.

СВИДЕРКО. Мне что, прямо сейчас в автотранспортный отдел на Петровку звонить, дальше разбираться с фирмой?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Да звони куда хочешь! Еще пугает… Пошел ты! Я уже пуганный, понял? Тоже вот тогда к таким же вот попал. Все вопросики тоже кидали — был — не был, брал — не брал. И посадили. А за что? Валюту продавал. Валюту! Пару сотняжек «зеленых» поменял каким-то грузинам… Сейчас вон на каждом углу меняй хоть «лимон», хоть в евро-разъевро… А мне восемь лет припаяли. А я вас спрашиваю: за что?! Когда с зоны пришел, думаешь, хоть кто-то обо мне вспомнил? Я от туберкулеза загибался, кровью плевал… Десять лет жизни вы моей украли так, за здорово живешь. Я у начальника колонии потом спрашивал: справедливо, мол, разве так? А он мне: тебе не повезло, тогда такой закон был. Система такая. А сейчас все изменилось. Да мне-то что с того теперь? У вас ведь всегда одно и то же: на словах — закон, а на деле…

СВИДЕРКО. И на деле у нас закон. А ты давай потише митингуй. Я сказал — горло свое сократи. Тут не барак, а госучреждение. Тебя как свидетеля пригласили показания давать. И нечего тут в истерику впадать, не на кого тебе жаловаться, понял? За то, что было, ты отсидел. А сейчас у вас в доме убийство произошло зверское.

ЛИТЕЙЩИКОВ. Ну, логика, а? А я судимый. Значит, давай хватай меня снова, дави признанку. Знаю я вашу методу, ученый.

— Он что, правда туберкулезом болен? — спросила Катя Колосова.

— Да, пару лет назад курс лечения проходил в больнице. Он потому и квартиру-то получил однокомнатную. После освобождения в коммунальной жил, его родственники туда выпихнули. А там еще две семьи, дети маленькие. По правилам нельзя. Дали ему, как туберкулезнику, отдельную. Насчет взятки это он так, дерзит Кольке. Там по квартире было совершенно законное решение вынесено.

— Жаль его, — сказала Катя. — На вид он совсем не злодей. Задерганный какой-то. А что за контрабанду он возил? Где? Через границу, что ли?

— У них группа была организованная. Согласно материалам дела, туда разные люди входили — и торгаши, и спортсмены. В конце восьмидесятых привозили из-за рубежа технику — телики, видео, магнитофоны и все такое. И в одну комиссионку загоняли втридорога. Правда, за деревянные рубли, — Никита хмыкнул. — Сейчас об этом и говорить-то даже чудно. Как во сне все было.

— А он за этот сон восемь лет отсидел в тюрьме, — сказала Катя. — Зря вы так с ним. Этот твой Свидерко такими вот разбойничьими методами убийцы не найдет.

— Какими методами? — Колосов задумался на секунду. — Значит, тебя не устраивает такой подход к работе по этому делу?

— А тебя он устраивает? — Катя отвернулась к экрану. — Дай до конца дослушать.

Литейщикова ей было просто жаль.

СВИДЕРКО. Ну, значит, ты не хочешь нам помочь в этом деле? Не желаешь, значит, ценить доброго к себе отношения?

ЛИТЕЙЩИКОВ. Я, начальник, наседкой вашей сроду не был. Когда на нарах сидел, не сломался, не прогнулся под вас. А сейчас я вольный, начальник. Человек и гражданин, с паспортом, с пропиской. Так что иди ты от меня… Ищи информатора себе в другом месте, может, найдешь. Сейчас сук много развелось. А меня не пугай. Я плевать на твои испуги хотел, понял? А наезжать на меня снова начнете, я жалобу прокурору напишу. Я свои права знаю. За восемь лет кодекс назубок выучил.

Колосов выключил телевизор.

— И это все? — спросила Катя. — И больше по убийству у вас ничего нет?

— Еще список есть вот этот и снимки кой-какие, — Колосов кивнул на папку. — Ну и что скажешь?

— Ничего, очень плохо. Садись, «два». Если это действительно все, то, Никита, это у вас в перспективе «глухарь». Висяк.

— А почему так категорично?

— Потому что такое дело требует особого подхода. Я, конечно, не знаю всех деталей, но даже после этого медвежьего допроса это ясно как день.

— Тебе уже все ясно. Правильно. А детали узнаешь все, если согласишься…

— Что?

— Помочь.

— Кому? — Катя внимательно следила за Колосовым. Внешне начальник отдела убийств был сама серьезность. Только вот в глазах прыгали какие-то искорки, какие-то чертики лукавые. «Сейчас снова спросит, когда Вадька приедет», — решила Катя.

— Свидерко надо помочь. Без нас он это дело не потянет. Без нашего опыта, без мышления нестандартного, без творческого подхода к фактам. — И снова было непонятно, говорит ли Колосов серьезно или придуривается. — Я вот думал, как ему помочь, а? А сейчас вот тебя послушал, и меня осенило, в натуре.

— В самом деле? — Катя поднялась. — С чем тебя и поздравляю, Никита. Но мне пора. Меня своя работа ждет. — Катя, — Колосов тоже поднялся. — Катя… Ладно, это все так, глупости, зубоскальство, а если честно… Я рад, что наши мнения совпали. Я услышал от тебя то, что хотел. То, о чем и сам думал. Но мне этого сейчас мало. Катя, мне нужно, мне необходимо, чтобы ты мне помогла.

— Так бы и сказал сразу. А что, у тебя есть по этому делу какой-то план?

— Я тебе сейчас все расскажу. Мы все обсудим и подумаем. А потом поедем в отделение на Сокол. И заодно по пути дом посмотрим. С начальством я уже договорился — и с моим, и с твоим. Я думаю, все это у нас займет не больше недели, максимум десять дней. Только тебе надо будет как-то все самой объяснить мужу.

— Ну, в этом Серега Мещерский тебе поможет, он объяснения на себя возьмет, я его уже просил, он обещал.

— А что я должна буду мужу объяснить? — тревожно спросила Катя.

— То, что ты временно переедешь на другую квартиру. В интересах дела.

Катя потеряла дар речи. Дар этот к ней так и не вернулся, а потерялся почти окончательно, когда в отделении милиции на Соколе Колосов и Свидерко, перебивая друг друга, как Добчинский с Бобчинским, пересказали ей суть своего ПЛАНА.

Поначалу он показался Кате почти бредовым. Затем она несколько изменила свое мнение, стараясь убедить себя, что все совсем не так глухо и безнадежно и что в оголтелом оперативном авантюризме есть своя логика и смысл.

А затем она впервые увидела ДОМ. И вошла в его двери, под его крышу. И поняла, что время подобно реке, для того, чтобы прикоснуться к тайне, не надо отправляться за тридевять земель. Достаточно перейти на другую сторону Ленинградского проспекта, когда на светофоре зажжется зеленый свет.

Глава 13

НОВОСЕЛЬЕ

Колосов сказал: все это дело займет от силы неделю, максимум дней десять.

Катя стояла во дворе перед домом. Они с Мещерским на его машине только что приехали на Ленинградский проспект. Было пять часов вечера, но уже стемнело. И холодно тоже было, как на Северном полюсе. Во дворе серыми глыбами высились сугробы. Катя чувствовала себя так, словно высаживалась на другую планету. Она сунула руку в карман шубы, нащупала там ключи. Странно как. Это были чужие ключи от чужой квартиры чужого дома.

В отделении милиции на Соколе эти ключи вместе с копиями рапортов ОРД и толстой пачкой свежих фотографий с подробными пояснениями на обороте каждой Кате вручил Николай Свидерко. Он же ввел ее в курс дела: спасибо, что согласились помочь нам, значит, действуем так — мы селим вас в квартиру на пятом этаже под видом нового жильца. А вы за эти дни стараетесь войти в контакт с соседями и получить информацию о том, кто из проживающих в четвертом корпусе жильцов (женщин, подчеркнул Свидерко), возможно, был знаком с Бортниковым.

— Вы так уверены, что у Бортникова была именно сообщница, а не сообщник? — спросила Катя.

Ответил ей Колосов:

— Мы ни в чем еще не уверены. Возможно, сообщников было несколько. Но женщина в этом деле замешана. Я это чувствую.

— Ну, если все дело в чувствах… — Катя посмотрела фотографии и отложила снимки жильцов. — А еще вопрос можно?

Свидерко подсел поближе, кивнул. — Квартира, куда вы меня хотите поселить, та самая, где.., где тело нашли? — голос Кати невольно дрогнул.

— Нет, нет, что вы, Катюша! — Свидерко замахал руками. — Труп нашли в пятнадцатой, в той, что сейчас из двух квартир переделывают. А та, что сдается, напротив, четырнадцатая, двухкомнатная. Эту квартиру фирма «Соцгарант», та, что жилплощадь в доме выкупила, для себя и своих сотрудников приобрела. А сейчас временно сдает. Квартира гостиничного типа, с мебелью уже.

— А кто же будет оплачивать ее? — поинтересовалась Катя. — Неужели ваш МУР раскошелится?

Колосов и Свидерко переглянулись. А затем Никита изложил Кате саму суть операции, благодаря которой «внедрение в преступную среду» стало возможным.

— Я с авиафирмой договорился, с «Трансконтинентом». Лично с управляющим это обсудил, с неким Жуковым. Они ведь чего хотят? Деньги свои хотят вернуть. И мы этого хотим и хотим убийство раскрыть. Значит, интересы наши совпадают. А раз так, они согласились на время стать для нашего сотрудника крышей.

— То есть? — спросила Катя.

— Я с Жуковым договорился: «Трансконтинент» через своего посредника снимет у «Соцгаранта» эту квартиру вроде бы для своих сроком на месяц. И полностью оплатит все расходы. А поселим мы в квартиру своего человека, то есть тебя.

— На месяц? Ты же говорил, только на десять дней? — всполошилась Катя.

Свидерко загадочно заулыбался, бормоча: что вы, что вы, там и недели будет предостаточно. Колосов промолчал. А Катя подумала: так мне и надо! Снова влипла в историю. Сама же фактически подала им мысль, что банальными полицейскими методами это преступление не раскроешь. Вот и получила приз за смекалку.

А тут вдруг вроде бы совершенно случайно Колосову на мобильник позвонил Мещерский. И Катя с изумлением узнала, что он уже в курсе всего (Колосов с ним уже, оказывается, обсудил это переселение народов). Мещерский обещал помочь с переездом и осторожно поинтересовался: как Катя и что все-таки ему говорить Кравченко? Как объяснять это самое оперативное задание?

— Ах, Сереженька, дорогой, оставь эти прелести мне, — безнадежно ответила Катя, отняв у Колосова мобильник. — А ты лучше вот что мне скажи: как по-твоему, надо мне все это, а?

— Но Никите надо помочь, — твердо ответил Мещерский. — Он же редко когда о чем-то просит. А тут, значит, все очень серьезно. Ну, если тебе трудно, если.., если с Вадимом будут проблемы и ты этого так боишься, то… — Он запнулся и продолжил еще более решительно:

— Хочешь, я вместо тебя в эту квартиру вселюсь? Поживу там. Мне ведь все равно, где кантоваться, у себя или на Ленинградке.

И Катя поняла: от оперативного задания ей не отвертеться. И даже не стала больше допытываться у Свидерко, что за «конспиративная» квартира ей уготована, какая там мебель — раскладушку-то брать с собой или нет?

А вечером состоялся памятный разговор с «драгоценным В.А.». Лучше бы он вообще не звонил из своей Сибири! Катя начала сбивчиво, взволнованно объяснять: дело на работе.., просили помочь.., начальство.., опасный преступник.., надо поработать, переехать в один дом, на квартиру…

«Драгоценный» с того края света спросил: чего-чего?! Она снова залепетала, он снова переспросил: я что-то вас не понял. Куда это вы собрались переезжать?! Катя снова начала объяснять, все с самого начала, запуталась, и тут раздался гудок — то ли у Кравченко карточка закончилась, то ли связь оборвалась неожиданно и бесповоротно.

В трубке пульсировали гудки. Вадим так больше в этот вечер и не позвонил. Катя разревелась с досады. Ей все сразу стало безразлично. И на следующий день в пять часов вечера в сумерки она стояла во дворе дома в самом отвратительном, в самом похоронном настроении.

Помогал с переездом Мещерский. Коллеги из отделения милиции, Колосов и Свидерко, вроде были где-то рядом, согласно плану, оставаясь при этом в тени.

— Мы будем держать связь с вами… — важно заявил на прощание Свидерко.

— Если я вам нужна, вы ко мне приезжаете, если вы мне нужны, я вызываю такси на свое имя, — угрюмо пошутила Катя.

— Зачем такси? — Свидерко забыл «Бриллиантовую руку». — Мы вам позвоним. У вас, Катюша, все наши телефоны есть. Мой домашний вы тоже запишите на всякий случай… — Свидерко посмотрел на Катю, на Колосова, кашлянул. — Там одна женщина может трубку снять, не обращайте внимания, это соседка, спросите меня.

Бумажка с телефонами связи лежала в сумочке. Когда Катя во дворе дома вылезла из машины, она проверила сумочку — там ли телефоны. Позвенела связкой ключей. Было как-то тоскливо сознавать, что эти вот чужие железки теперь — твои.

— А дом ничего, капитальный, — Мещерский разглядывал здание. — В шестидесятых, наверное, построен, монолит прямо. Это вон, судя по номеру, наш четвертый корпус.

Катя взглянула на тускло освещенный подъезд. Одна дверь была открыта, за ней был тамбур и вторая дверь — железная с панелью домофона. Тут где-то на связке должен быть ключ-магнит. Она снова достала из кармана ключи, перебрала их, взглянула на дом и…

Порыв ледяного ветра через арку мощной воздушной волной ворвался в тесный двор. Захлопал, загремел оторванным куском жести возле мусорных контейнеров, зашумел в ветвях высоких деревьев. Катя смотрела на дом. Он был похож сейчас, как ей показалось, на шахматную доску: черные глухие квадраты окон соседствовали с квадратами ярко-желтыми, освещенными. Там, за толстыми кирпичными стенами, был Ленинградский проспект. Только что они проезжали по нему — шумному, забитому транспортом, сияющему огнями.

А здесь, во дворе, в ста метрах от проспекта, было пусто, тихо и темно. Катя стояла возле машины Мещерского. Тот копался в багажнике, вытаскивая сумки с вещами.

— Ну идем, а то тут такой сквозняк, — сказал он, захлопнув багажник и направляясь к подъезду. Оглянулся — Катя не тронулась с места. — Ты что, Катюша?

— Так, ничего… Значит, этот дом на Ленинградском. Я ведь здесь никогда не была раньше. А сейчас.., я вдруг вспомнила — точнее, даже не вспомнила, а я знаю — он мне знаком, известен. Что-то я уже слышала об этом доме раньше. И это не связано с нашим делом. Это совсем другое, Сережа.

— Что другое? — Мещерский вернулся к ней. — Что ты могла слышать? О чем?

— Не могу вспомнить. Просто понимаешь, этот дом мне.., знаком.

— Пьеса такая раньше в театре шла — «Ленинградский проспект». Ты ее, наверное, в школе смотрела, — Мещерский улыбнулся. — Дежа вю, Катя.

— Возможно, — Катя кивнула. — А о чем эта пьеса?

— О людях. Помнишь: «И новая юность поверит едва ли, что папы и мамы здесь тоже гуляли…» По крайней мере, никаких убийств в той пьесе нет, — Мещерский сказал это громко, но сразу же осекся. — Ах ты, я совсем забыл, нам нельзя раньше времени инкогнито нарушать… Ну, открывай дверь, какой тут код?

— Тут магнитный ключ. — Катя снова перебрала связку. — Не найду никак, темно тут, свет плохой.

Катя обернулась к фонарю над входом и…

Перед ней стоял мальчик. Он словно вырос из-под земли. Мальчик был совсем маленький — лет пяти-шести. Он был в темной пуховой курточке с капюшоном и вязаной пестрой шапочке с огромным помпоном, придававшим ему сходство с гномом.

— Привет, — растерянно поздоровалась Катя. — Мальчик, ты чей? Откуда? Ты тут живешь?

Ребенок ничего не ответил. Молча, исподлобья разглядывал их, особенно Мещерского. А затем повернулся и нырнул в темноту. Хотя было всего пять часов вечера, Кате показалось странным, что кто-то в такое время в такую ненастную погоду выпускает такого малыша гулять одного во дворе.

Но тут внезапно дверь подъезда открылась, и Катя увидела женщину в короткой коричневой дубленке, брюках и модной кожаной ушаночке. Женщина оглядела темный двор и громко позвала:

— Павлик! Па-авлик, домой!

И ребенок вернулся. Снова появился из темноты, как гном. Катя разглядывала женщину, стараясь вспомнить по фотоснимкам, кто перед ней. И кажется, узнала: эта невысокая худенькая блондинка — некто Герасименко Светлана Михайловна, мать-одиночка из однокомнатной квартиры с четвертого этажа. Ребенок ее сын, и зовут его точно Павлик. Павлик Герасименко, именно так и указано в списке жильцов.

— Не замерз, гуляка? — Герасименко наклонилась к ребенку. — Где платок носовой, опять потерял? А варежки? А, вот, хорошо. Все, пора домой.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался с ней Мещерский. Катя тоже вежливо кивнула.

— Здравствуйте, — Герасименко оглядела их, машину, вещи. Взяла сына за руку. — Вы на лифте?

— Да, нам на пятый этаж, — сказала Катя.

В этот момент желтые фары осветили темный двор. В арку въехала машина. Темная «девятка» с помятым левым крылом. Из ее салона гремела музыка: «Давай за жизнь, давай за нас, и за спецназ, и за Кавказ!»

Однако водителя «девятки» Катя смогла разглядеть только у лифта. Судя по фото, это был некто Алмазов Олег Георгиевич, тридцати лет, из квартиры на шестом этаже — плотный, высокий, спортивного вида блондин. Вид у него был немного простоватый, но очень даже симпатичный. Одет Алмазов был в темный свитер, черные брюки и короткую расстегнутую пуховую куртку.

Катя почувствовала запах алкоголя. Алмазов был слегка навеселе, хотя чисто внешне это вроде бы на нем никак не отражалось, за исключением, быть может, преувеличенно оживленного тона, каким он поздоровался, узрев у лифта двух молодых женщин.

— Здрав-ствуй-те! Вы на лифте? Света, это вы, а я вас что-то не.., богатая будете. А это ваша подруга? Здравствуйте, девушка, замерзли?

Герасименко недоуменно посмотрела на Катю. И сняла свою ушаночку. Светлые густые волосы рассыпались по плечам. Лицо ее было сильно накрашено: глаза густо подведены черной тушью, на скулах — румяна. Однако весь этот нарочитый вечерний макияж не мог скрыть явных следов усталости — так, по крайней мере, тогда показалось Кате при свете неяркой лампочки, освещавшей лифт, лестницу и зеленые почтовые ящики. Герасименко держала сына за руку. Мальчик снизу вверх поглядывал на взрослых. И молчал. Не шалил, не задавал матери вопросов, не капризничал, как другие дети. Терпеливо, совершенно по-взрослому стойко ждал, когда приедет лифт и заберет их. Он тоже стянул с головы шапку. Катя отметила, что он очень похож на мать — такой же сероглазый, худенький, светловолосый.

— Ну как, боец, в хоккей играл сегодня? — спросил его Алмазов, пропуская женщин и Мещерского в лифт.

Павлик молча пожал плечами.

— Вам, девушка, на какой? — спросил Алмазов у Кати. И она снова почувствовала запах алкоголя.

— Нам на пятый, — за Катю ответил Мещерский. Он поставил сумки с вещами на пол, одну на другую, чтобы в лифте хватило места всем.

Алмазов, однако, нажал кнопку четвертого этажа. На четвертом вышли Герасименко и Павлик. Алмазов снова нажал на кнопку.

— С новосельем вас можно поздравлять или как? — спросил он у Кати.

— Да вот сегодня въезжаю, квартиру сняла. Не так дорого, надо же… Я думала, такую цену заломят — все-таки район какой — Сокол, и от метро совсем близко, Ленинградский проспект, — Катя была само оживление и любезность. — Сегодня утром вдруг из фирмы жилищной позвонили — я ведь в фирму обращалась, самой-то некогда квартиру искать, объявления на столбах читать и страшно — попадешь к какому-нибудь жулику, еще ограбит… Ну, а сегодня вдруг позвонили из фирмы — есть квартира, свободна, можно въезжать. И цена невысокая. Я даже смотреть не стала, как цену услышала. Сразу согласилась.

— Зря, — Алмазов улыбался.

— Почему это зря? — спросил Мещерский.

— Зря не посмотрели сначала квартиру. Надо было сначала смотреть. Ваш этаж.

Двери лифта открылись. Катя и Мещерский вышли с вещами. Алмазов фамильярно помахал Кате рукой. Двери закрылись, лифт поехал выше.

— Пьяный в стельку, а за руль садится, — шепотом буркнул Мещерский. — И наглый такой, надо же.., разговорчивый. Интересно, что это он имел в виду, говоря, что надо было сначала смотреть квартиру?

Катя стояла на площадке у лифта. Пятый этаж. А вон дверь пятнадцатой квартиры, где нашли труп Бортникова. А это, значит, мое новое жилище. Убежище от житейских бурь и невзгод. Крепость.

Дверь была самой обычной, обитой простым черным дерматином. Катя вставила ключ в замок.

— Давай я первый войду, — сказал Мещерский.

— Обычно первой пускают кошку, — ответила Катя.

— А я Тигр по гороскопу. — Мещерский взял у Кати ключи, открыл замок и, распахнув дверь, шагнул в прихожую. Кате показалось — его маленькая фигурка словно растворилась во тьме.

Но когда вспыхнул свет, стало ясно, что в квартире, собственно, никакой прихожей нет. А есть длинный коридор — очень узкий и прямой. И еще очень высокие, просто непропорционально высокие потолки. Пахло в квартире краской, клеем, мастикой для пола, известкой…

— По планировке видно — хрущевская. — Мещерский заглянул в одну из двух комнат. — Комнаты-пеналы. Но потолки, конечно, не как в пятиэтажках. Хоть на батуте прыгай, хоть вешайся.

Катя молча разглядывала свое временное жилище. Сразу от двери начинался узкий длинный коридор. У двери — вешалка, зеркало и ящик для обуви. Все вещи были совершенно новыми, из некрашеной сосны, что навевало мысли о магазине «Икеа». Сразу за вешалкой виднелась дверь в первую комнату. Комната оказалась довольно просторной, с высоким потолком и широким светлым окном, выходившим на Ленинградский проспект.

Мебели в этой комнате было немного: новый синий диван, поролоновое кресло у окна, светильник, небольшой телевизор «Самсунг» на низкой тумбе и стенка-стеллаж из тех, что в каталогах обычно именуются «скандинавским порядком».

Шторы и дешевый палас были белые с синим, хлопковые, в тон дивану и бежевым новеньким обоям. Коридор вел дальше. Налево находилась еще одна комната, направо — тесная чистенькая кухонька с безликим белым гарнитуром, холодильником и газовой плитой. Прямо по коридору — три узкие белые двери — в крохотный чулан, пустой и темный, в ванную и туалет.

Во второй комнате, узкой, как пенал, у окна стоял точно такой же синий диван, низкий журнальный столик на колесиках, а у самой двери закрытый шкаф-купе.

Катя открыла его — пусто, одни вешалки болтаются.

— Тут окно тоже на проспект, — сообщил Мещерский, раздвигая белые с синим шторы. — А на кухне — во двор. Да, шумно тут будет, если летом окна открыть. Даже форточки… Такое движение бешеное. Что ж они, ремонт сделали, а стеклопакетов не поставили?

— Ну, уж это заботы будущих хозяев.

Катя прошла на кухню. Огляделась — пусто, скучно, чисто. Раскрыла белые дверцы верхнего шкафчика — надо же: кастрюльки, сковородка и новенький набор столовых приборов в ящике, тарелки, чашки.

— Удобно вот так, с мебелью, с посудой? — спросила она машинально.

— Сейчас многие так стараются квартиру снять, особенно приезжие. Обстановка, конечно, так себе. — Мещерский открыл холодильник. — А где же шампанское на новоселье?

— Нет? Не запасли? — наивно удивилась Катя. — Надо же какие.

Мещерский погрозил ей пальцем, вернулся в прихожую, долго копался там в сумках и потом появился с коробкой в руках. Такие коробки обычно продаются перед Новым годом в супермаркетах — бутылка шампанского и в наборе к ней два бокала.

— Открывать? — спросил он.

— Подожди, дай хоть оглядеться немного. — Катя прошла в ванную. И тут чисто, опрятно — новая ванна, раковина со шкафчиком. Зеркало над раковиной было большим в синей пластмассовой раме. Катя смотрела на свое отражение. Чужое зеркало, ну, что, свет мой, скажешь ты мне?

— А замочка на двери нет, — Мещерский указал на дверь ванной. — И там тоже нет, — он кивнул на дверь туалета. — А в гостиницах в номерах всегда замки. У нас однажды случай вышел — обхохочешься. В Тунисе, в Сусе, — курорт такой, там наша группа отдыхала. Отель ничего, сносный, четыре звезды. Ну и была там мать с дочкой. Номер занимали двухместный. И вот, представляешь, Катя, утром у нас экскурсия запланирована в оазис, автобус подали. Туда ехать три часа по пустыне, там уже ждут бедуины — ансамбль фольклорный, ряженые.

Ну, все наши собрались, только одной девицы нет, дочери. Я к ее матери, она мне — сейчас да сейчас дочь придет, подождите. Десять минут ждем, двадцать — нет. Мать за ней на лифте в номер, и тоже с концами. Ну, я к ним сам пошел. Стучу в дверь — слышу вопли какие-то, плач, истерика прямо. Захожу. Мать что есть сил на себя дверь туалета рвет, а дочка оттуда орет. Оказалось, защелкнулась она там как-то изнутри. Замок не открывается. Ну, мы с матерью и так, и этак пробовали — никак. Экскурсия наша давно уехала, а я все девчонку вызволяю. Побежал к администратору отеля. Но… Это же мусульманская страна — Тунис. Я ему объясняю, что случилось, а он глаза вот такие на меня. Я говорю, дорогой, слесаря приглашай, замок в туалете открывать. А он мне — как можно, постороннему мужчине, мусульманину, заходить к женщине в туалет… Короче, я сам дверь взломал. Потом триста баксов с нас за взлом содрали. Девица красная вся от стыда, плачет, еле ее успокоили. А чего стыдиться? Дело-то житейское, только вот в мусульманской стране это…

— Сережа, — Катя стояла у окна на кухне, смотрела на темный, заснеженный двор.

Мещерский оборвал свою туристическую байку.

— Что, Катя? — спросил он тихо, уже совершенно другим тоном.

— Ты думаешь, у нас что-то получится? — Катя обернулась. — Ты думаешь, все это реально?

— А ты сама как думаешь?

— Вот мы в лифте сейчас ехали с этими людьми. Эта женщина — Герасименко Светлана, этот парень… Узнать я их узнала по снимкам. У меня зрительная память хорошая, но…

— Что, Катя?

— Я даже не представляю себе, как все это будет, понимаешь? Что мне делать, чтобы… Никита говорит, осмотришься, войдешь в контакт с жильцами. О каком контакте он говорит, Сережа? Какой контакт может быть здесь? Ты же видишь — толстые стены, глухие запертые двери. Чужие люди. Мы же ехали в лифте — вроде даже поговорили, но… Я с самого начала, когда Никита и этот Свидерко мне предложили эту авантюру, я знала, Сережа, я предполагала: все так и будет. Именно так — глухо, тихо, — Катя вздохнула. — Вот ты мне честно скажи: ты в своем доме кого из соседей знаешь, с кем дружишь, общаешься?

— Ну, мы всегда здороваемся, — Мещерский пожал плечами. — По крайней мере в лицо я своих соседей всех знаю.

— В лицо, — усмехнулась Катя. — Я тоже там у себя на Фрунзенской в лицо всех узнаю.

— Катя, ты зря так волнуешься. В этом корпусе жильцов мало, — Мещерский говорил мягко, тихо. — Потом, почти все они новоселы, въезжали в одно время, а это всегда людей сближает, объединяет. И еще не забывай — это уже не простой дом. В этом доме произошло убийство. И это такая эмоциональная встряска для жильцов, что они этот случай не скоро забудут, если вообще забудут. Может и так статься, что у этого дома уже появилась своя собственная тайна, свой миф о «диком и ужасном преступлении».

Катя молчала.

— Ну, я не думаю, что уж так все совсем безнадежно, — Мещерский кашлянул. — В конце концов, если ничего не получится, так тому и быть. И Никита это тоже понимает. Но все-таки он хочет использовать этот шанс. Он у них пока единственный. Но я думаю, все будет хорошо. По крайней мере, от тебя в этой ситуации требуется немного — всего лишь…

— Всего лишь узнать, кто убийца, — усмехнулась Катя.

— Нет, насколько я понял со слов Никиты, задача гораздо проще — понять, кто из жильцов мог быть знаком с этим Бортниковым. Обратив при этом особое внимание на женщин этого дома — молодых и одиноких.

— Колосов и Свидерко считают, что сообщник Бортникова и убийца — одно и то же лицо.

Мещерский пожал плечами, а потом спросил:

— Они на сто процентов убеждены, что Бортникова убили из-за тех денег?

Катя кивнула. — А что ты сама думаешь?

— Я не в состоянии думать, Сережа. Это все как снег на голову на меня свалилось. Я.., я просто не знаю, что делать… Скажи, тебе Вадька не звонил сегодня утром? Нет?

Мещерский тяжко вздохнул: ах, вот в чем проблема, ясно. Кивнул: звонил, звонил. И только рукой махнул — ну, ты ж его знаешь.

— А тут даже телефона нет в этой дыре, — жалобно сказала Катя. — У меня только мобильный. Ведь он там с ума сойдет от злости, от ревности. И как мне потом с ним объясняться? Он же меня и слушать не захочет.

— Как это не захочет слушать? — рассердился Мещерский. — Пусть попробует. Я ему скажу… Я ему покажу… Подумаешь, Отелло какое! Я ему в морду дам, — он продемонстрировал Кате кулак. — Не беспокойся, я ему сам все объясню. А если моих доводов ему мало покажется, Никита сам… Хотя нет, этого, пожалуй, не стоит делать. Никита тут вообще лишний совершенно, — Мещерский запнулся. — Да, у Вадима, конечно, характер не сахар. Но должен же он понять в конце концов, что ты не на гулянку отправилась, ты занята серьезным делом, важным. И опасным. Ну, это я так, к слову, опасности тут никакой нет…

— А ты говоришь — все будет хорошо, — Катя покачала головой.

— Конечно! И сейчас самое время пить шампанское за новоселье и за успех всего предприятия. — Мещерский потянулся к коробке. Достал бутылку, бокалы.

— Там у меня сумка с продуктами. Принеси, пожалуйста. Я холодильник включу. Что-нибудь приготовлю. Давай поужинаем, что ли. — Катя с тоской оглядела белые кухонные шкафы. — Не знаю прямо, за что браться.

— Ничего, привыкнешь. Считай, что ты, как и Вадик, в командировке. А это просто номер в гостинице.

И все сразу встанет на свои места. В гостиницах мы не особенно требовательны, ну, в смысле уюта. — Мещерский разлил шампанское и поднял свой бокал. — За тебя, Катюша. Чтобы все было в порядке.

— За новоселье. — Катя выпила. Но даже шампанское не доставило ей никакого удовольствия.

— Ты пока тут на кухне оглядись, а я телевизор проверю, подключу тебе.

Мещерский ушел в комнату. Катя осталась на кухне. Распаковала сумку с продуктами, зажгла плиту, поставила чайник. Достала банку растворимого кофе. Обычно на ночь она никогда кофе не пила. Но сейчас всыпала себе в чашку две полные ложки.

Чайник, вскипев, запел-засвистел. И вместе с этим свистом в кухню просочились и какие-то другие звуки. Катя прислушалась: кто-то играл на фортепиано — громко, бравурно. Сбился, взял несколько аккордов, снова сбился. И вернулся к самому началу. Катя прислушалась: этажом ниже кто-то варварски громко, по-ученически неумело и неритмично исполнял «Времена года» Чайковского — «У камелька».

Глава 14

КОЛЛЕКТИВНАЯ ЖАЛОБА

Мещерский уехал в половине десятого. Медлил у вешалки, переминался с ноги на ногу. Катя вручила ему его куртку, шарф и шапку.

— Все в порядке, Сережа, езжай домой.

— Я мог бы.., все-таки как ты тут одна?

— Ничего, не рассыплюсь. Спасибо тебе. Ты и так мне очень помог. Только вот…

— С Вадимом я сам буду говорить. Он, конечно, снова позвонит сегодня, и я с ним серьезно поговорю. — Тем более сегодня вечером тебе надо быть дома, — мягко сказала Катя и выставила его за дверь.

Щелкнул замок. Она осталась в квартире одна.

Этот узкий длинный коридор. Голый, неуютный. «Наверное, как в общаге, — подумала Катя. — Как в коммуналке». Она никогда не жила ни в общежитиях, ни в коммунальных квартирах и довольно смутно представляла себе, что это такое.

Но этот коридор ей не нравился. Катя поплелась в комнату. Попутно начала раздеваться, достала из сумки махровый халатик. Намеренно разбрасывала вещи — это туда, на кресло, это на диван. Кофточка приземлилась на ковер, джинсы упали на пол. Милый сердцу, привычный глазу хаос немного взбодрил. «Пусть все так и остается, — решила Катя. — Завтра утром, когда проснусь, можно будет вообразить, что я дома». Она оглядела комнату — чистые бежевые обои, голый подоконник. Нет, как дома не получится, нет.

И тут она вспомнила, что завтра не надо идти на работу. Потому что работа здесь, что называется, на дому. Катя набросила халат и пошла в душ. Долго шпарила ванну горячей водой. Зеркало над раковиной запотело. Катя коснулась стеклянной поверхности, написала на матовом поле свое имя, нарисовала сердечко. Вода гудела, наполняя ванну. Дверь, не имевшая запора, никак не хотела закрываться. Кате пришлось с силой захлопывать ее, но и это не помогало.

Вот и сейчас белая дверь медленно со скрипом открылась, впуская в теплую ванную прохладный воздух. Катя смотрела в зеркало: по стеклу стекали струйки, нарисованное сердце таяло прямо на глазах. В зеркале, как в тумане, Катя снова увидела себя, дверь и…

Коридор тоже отражался до самой входной двери. Катя подумала: как неудачно расположена в этой квартире ванная — фактически напротив входа. Нет бы ближе к кухне, там, где ютится бесполезный пустой чулан.

После душа Катя быстро разобрала на диване в большой комнате постель и легла. Слава богу, ночью никакой оперативной инициативы от нее не требовалось. А утром… Там решим, утро вечера мудренее.

Около одиннадцати Катя уснула. И спала без снов. А потом вдруг проснулась — легко и сразу, как обычно просыпалась по выходным в десять или в одиннадцать часов утра. Но в комнате было темно. Катя нашарила часики, включила светильник. Стрелки показывали половину четвертого. В квартире было очень тихо. Катя приподнялась на локте. Что это? Что это было? Ведь ее что-то разбудило. Какой-то звук. Спросонья она плохо ориентировалась — где она, что это за комната? Ах да…

Звук повторился. Он шел из темного коридора. Нет, из-за входной двери, с лестничной клетки. Катя вскочила с дивана, без тапочек босиком ринулась в коридор. В двери, точно призрачный кошачий глаз, мерцал желтый огонек. Катя не сразу сообразила, что это — обычный дверной «глазок», освещенный снаружи лампочкой. Она прильнула к «глазку» — пустая лестничная клетка, зеленая металлическая труба лифта, забранная сеткой.

Звук был тот же самый. Металлический лязг. Это всего-навсего ехал лифт. Кто-то вызвал его на первый этаж и теперь поднимался. Катя подождала: лифт миновал пятый этаж и остановился на шестом.

Катя вернулась на диван. Это просто лифт. Кто-то из жильцов загулял и вернулся поздно. А я хочу спать. Я буду спать. И вообще, на новом месте приснись жених невесте…

Она вздрогнула, снова оторвала голову от подушки. Часики оглушительно тикали у изголовья. На белом потолке, бледно освещенном заоконным фонарем, точно черные змеи, шевелились тени. «От ветвей, ветер их колышет там во дворе, — Катя смотрела на этот рваный узор над головой. — Какие высокие потолки в старых домах. Сколько тут воздуха…»

Но в комнате было душно. Катя физически чувствовала это. Пришлось снова вставать, открывать форточку. Чтобы дотянуться до нее, пришлось вскарабкаться на подоконник. За окном был пустой, залитый огнями Ленинградский проспект.

Катя подумала: вот, наверное, идиотское зрелище представляет она сейчас, в ночнушке, полуголая на подоконнике. Вот если кто в окно посмотрит. Но нет, никто ее не видит. Город спит. Все окна в корпусе темны. В первом и втором корпусах тоже все спали.

Катя приоткрыла форточку, вернулась в постель. И сразу же уснула.

Ленинградский проспект за окном был безлюден. Никто не бродил по ночному городу, заглядывая в темные окна. А если бы и захотел заглянуть, ничего особенного бы и не увидел.

На подоконнике одного из окон дома в укромном уголке за шторами сидел сиамский кот, пялился бессонно и хищно на оранжевые пятна фонарей. На подоконнике другого окна скучала забытая всеми детская игрушечная машинка на батарейках. Батарейки давно сели, и машинка теперь просто пылилась за шторой.

На подоконнике еще одного окна лежала тоже вроде бы позабытая кем-то, ненужная вещь — черная картонная коробка. А на ней — пожелтевший кусочек картона: чья-то фотография с надписью на обороте, сделанная давно, когда в ходу еще были перьевые ручки и расплывчатые фиолетовые чернила.

В половине восьмого Катя проснулась — с лестничной площадки доносились голоса.

«Вставай, дорогуша, ты на работе», — скомандовала себе Катя и ринулась узнавать, что же еще такого могло стрястись в этом доме за ночь. Набросила халат, приоткрыла дверь. Возле 13-й квартиры спорили две соседки. На пороге открытой двери стояла Алина Вишневская. Катя хорошо запомнила ее фото. Правда, на снимке Алина была запечатлена во дворе в полушубке из песца и высоких замшевых сапожках-казаках. А здесь вышла на площадку босой, в надетом прямо на голое тело мужском кожаном пиджаке бордового цвета.

Правда, тело у нее было что надо, неглиже это лишь подчеркивало — гладкая кожа, слегка тронутая искусственным загаром, стройная гибкая талия, длинные ноги. От природы Алина была смуглой и темноглазой. Волосы осветляла. Катя еще на фото обратила внимание на ее прическу — мелированные пряди были заплетены в «африканские косички» и собраны на затылке в пышный хвост.

Вторую соседку Катя не узнала. Она тоже наверняка была на оперативных фотоснимках, но… Это была маленькая, круглая, как мячик, старушка. Седые короткие волосы ее были выкрашены синькой и тронуты химией, отчего голова старушки удивительно напоминала фиолетовый одуванчик.

Разглядывая фото, Катя в основном обращала внимание на сравнительно молодых жильцов четвертого корпуса, по ее мнению, пенсионеры могли подождать, однако…

— Клавдия Захаровна, я вам в сотый раз говорю: ничего я подписывать не буду! Вы вот кашу сейчас заварите, а потом нас в милицию затаскают. — Алина придерживала рукой поднятые лацканы пиджака, прикрывая грудь, и то и дело косилась через плечо в сторону своего коридора и явно пыталась отвязаться от назойливой соседки. — Мне ходить объясняться некогда, и вообще, мне уже все равно… — Вот от вашего равнодушия, от вашей пассивности так все у нас и происходит в государстве! — Пенсионерка Клавдия Захаровна потрясла перед носом Алины какими-то бумагами. — Скоро совсем нам на голову сядут! Дождались — по двору не пройдешь, голову проломят, в подъезде вообще убьют… Да разве можно это вот так оставить? Приехала милиция, называется, по вызову. Кровищи цельная лужа, а они тела даже не сыскали! А все почему? Потому что такие же вот молодые… Некогда им, скорей-скорей все… И тот тоже раз, перед Новым-то годом. Дело-то ведь замяли, прикрыли, а? А все промолчали, будто так и надо.

— Зато вы не промолчали, вот и получили, — хмыкнула Алина. — Извините, Клавдия Захаровна, мне надо…

— Успеешь, тебе не на работу! На бумагу-то, подписывай. Надо, чтобы все жильцы подписали. Нам и в прошлый раз такую вот жалобу надо было прокурору подать от всего подъезда. И с тем бы случаем разобрались, и тут бы как миленькие приехали, сразу бы все отыскали. Вот здесь против своей фамилии подписывай, тут уже все пропечатано. Невестка моя печатала на машинке, одна подпись-закорючка от тебя и нужна-то всего. — Клавдия Захаровна буквально насильно всучила Алине бумагу и шариковую ручку и круто обернулась в сторону Катиной двери. — Ну а вы что, девушка, выглядываете? Вы когда въехали-успели?

Катя открыла дверь пошире.

— Я вчера. Вечером.

— Так вы, значит, еще не знаете ничего, — старушка оживилась. — И кто же вам, извините, такую свинью подсунул?

— Какую свинью? — Кате стало любопытно.

— Тут же убийство было в квартире. Человека нашли, мертвеца, голову ему кто-то раскроил. Вся лестница кровью была залита. — Клавдия Захаровна снизу заглянула Кате в лицо. — А вас что же, даже не предупредили? О, вон оно, значит, что… А вы и поехали, обрадовались небось. Мы-то жалобу подаем в прокуратуру насчет этого беспредела. Вот подписывайте тоже, присоединяйтесь. Только живенько давайте, живенько, мне еще по другим квартирам успеть надо, пока на работу не ушли. Вас как зовут-то, милая?

— Катя. Екатерина.

— Давайте, Екатерина. Вот тут внизу имя свое, фамилию и номер квартиры. Пусть там, — старушка подняла вверх указательный палец, — проконтролируют. А то опять дождемся. Я еще в тот раз предупреждала… Вообще в этом доме пост милицейский круглосуточный должен действовать. Не первый уж случай тут у нас. Вы как же, квартиру купили или на время вселились?

— Я сняла. На время, — Катя, разыгрывая недоумение и тревогу, посмотрела на Алину, та только покачала головой: ох уж мне эта бабка! — А что тут у вас все-таки было?

— Да я ж говорю — убийство. Жуть прямо.

— Где? — пролепетала Катя. — Где убийство? Прямо в моей.., в моей квартире, да? Ой, мамочка…

Как в давние времена в школьной театральной студии, Катя почувствовала: эта мизансцена требует громкого, нет, просто оглушительного финала. И лучше всего с треском грохнуться в обморок прямо у них на глазах. Это же так по-женски трогательно, так беззащитно — лишиться чувств. Это волей-неволей заставит их проникнуться к ней жалостью и сочувствием, прийти на помощь. А там рукой подать до знакомства, до контакта и разговоров ОБ ЭТОМ во всех подробностях, на которые способны только женщины.

— Ой, да что это с тобой? Побелела-то… Ой, Аля, да держи ее скорей! Падает!

Катя тихо сползла по дверному косяку вниз, на пол. Самой ей показалось, что «обморок» — ужасная фальшивка и они вот-вот ее раскусят.

— С сердцем, наверное, плохо стало, — услышала она над собой тревожный голос Клавдии Захаровны. — Эх вы, молодежь! Алина, у тебя это.., спирт-нашатырь есть?

— Что вы опять орете с утра?!

Катя воровато приоткрыла один глаз: голос был хриплый, гневный, мужской. Рядом с загорелыми ножками Алины (а только их и можно было созерцать из неудобного положения) появились еще одни ноги — тоже голые и волосатые. Катя взглянула вверх: рядом с Алиной возвышался старый знакомый — Литейщиков с седьмого этажа: заспанный, всклокоченный, завернутый, как в тогу, в простыню.

— Ой, батюшки. — Видимо, увидеть его здесь, в чужой квартире, не ожидала и Клавдия Захаровна. — Мы-то чего.., мы ничего. Это вот она, жиличка новая. Обморок у нее. Глаза вон открыла, в себя пришла. Подняться-то ей помогите.

Катя почувствовала, что ее поднимают чьи-то сильные руки. Она глубоко вздохнула, захлопала ресницами, как это обычно играют актрисы в фильмах, и «пришла в себя».

— Что это? В глазах вдруг потемнело… — Она посмотрела на своих новых соседей. — Извините, я, кажется.., я крови ужасно боюсь. Ни видеть не могу, ни даже слышать. — Она с нежной мольбой взирала на Литейщикова (двенадцать лет общего режима по статье контрабанда и валютные махинации, отбыл две трети срока, освобожден условно-досрочно, лечился от туберкулеза и категорически не желает сотрудничать с правоохранительными органами). — Мне сказали, что в моей квартире убили человека прямо накануне. А я-то, дура, обрадовалась — как дешево сдают!

— Не в вашей квартире, а вон в той, — Литейщиков кивнул на дверь 15-й. — А вы тоже хороши, — он посмотрел на Алину. — Черт, уже опаздываю! Сколько времени? У кого часы есть?

— Без четверти восемь, милок, — ядовито подсказала Клавдия Захаровна. — Я к тебе в дверь звоню, звоню. А ты вон где, оказывается… На вот подпиши жалобу. Коллективная, от всего подъезда.

— На ментов, что ли, снова жалобу строчите, Клавдия Захаровна? — ухмыльнулся Литейщиков. Катя чувствовала на себе его взгляд — точнее, на своих голых ногах и на вырезе халатика. — Хорошее дело, так их, зараз. Давайте ручку. Только, чур, я неразборчиво. В общей массе.

«Еще бы тебе разборчиво подписываться», — подумала Катя, мысленно сравнивая Литейщикова этого с тем Литейщиковым, с видеопленки, — яростным и таким несчастным, что его было просто жаль. Сейчас фигурант был совсем другим. От него пахло алкоголем, терпким мужским дезодорантом и Алиниными духами. Тело у него было худым, костистым и волосатым. Он положил на плечо Алины руку — на пальце поблескивала все та же золотая печатка.

— Ну что, получше тебе? — спросила Алина Катю. Голос у нее был грудным, хрипловатым — то ли со сна, то ли от бурной вечеринки с Литейщиковым. Перешла на «ты» она просто, будто они давным-давно с Катей были соседками.

— Ничего, только голова немного кружится. — Катя цеплялась за косяк. — Испугалась я что-то… И ночью мне тоже как-то не по себе было. Теперь ясно от чего.

— Выпить хочешь? — Алина оглянулась на Литейщикова.

— А есть?

— Осталось немножко. Я тебе сейчас вынесу, живо взбодришься.

— Ну, очнулась, Екатерина? Вон как тебя пробрало. Теперь поняла, в какой ты дом въехала. Проклятый прямо. — Клавдия Захаровна сунула Кате под нос листки с подписями. — И правильно делаешь, что боишься. Мы все тут боимся — чуть лифт стукнет, чуть дверь хлопнет. А если мер никаких принимать не будем, если все на самотек пустим, вообще все тут свои головы сложим безвинно. Подписывай вот тут. Пусть прокурор распорядится пост у нас постоянный в доме милицейский организовать. Пусть ночами дежурят! Ты не бойся, милая, бояться волков — в лес не ходить. А оставлять все это так просто нельзя. А если прокурор откажет — я в мэрию обращусь и выше!

Бормоча что-то еще, Клавдия Захаровна направилась к лифту. Литейщиков тем временем скрылся в недрах квартиры.

Катя, оставив свою дверь открытой, вернулась в коридор и села на ящик для обуви. Вошла Алина с бокалом — на дне плескалась какая-то жидкость.

— Джин. Только неразбавленный, тоник у меня кончился. На, сразу станет легче, — она протянула Кате бокал. — Ты, значит, только вчера въехала? Ну и новоселье! Квартирка… Посмотреть можно?

— Конечно, проходи, спасибо тебе…

— Алина, Аля, — Вишневская тряхнула своими африканскими косичками. — Ты одна тут или с кем-то?

— Ну, пока одна, а там… — Катя засмущалась. — У меня друг есть, но.., мы пока еще не решили, будем только встречаться или жить вместе.

— Ты москвичка?

— Да.

— А что же на съемной? От папы-мамы улимонила?

— Да в общем, у меня брат еще младший, — Катя сочиняла на ходу легенду. — А мы с моим другом решили…

— Кто за квартиру-то платит — ты или он?

— Пока пополам.

— Понятно. А сколько?

— Да представляешь, за сто долларов всего сдали. Я так удивилась — почти в центре, на Ленинградском проспекте, двухкомнатная и за такую цену.

— И ты клюнула. Через фирму, что ли, снимала?

— Нуда, они, наверное, про это убийство узнали и… Аля, а кого же убили? Соседа вашего?

— Черт его знает. Говорят, чужой какой-то мужик совсем, не из жильцов. Что тут было! Милиции! С первого-то раза, говорят, труп даже не нашли, не сумели.

— Да что ты? Как? — Катя отпила глоток джина — горько, брр! И услышала историю, отголоски которой слышала еще в отделении милиции на Соколе. Правда, в пересказе Колосова и Свидерко все было гораздо более прозаично. — Значит, мужчину, что в 15-й квартире нашли, ты не знала? — спросила она Вишневскую. — И в доме раньше его никогда не видела?

Алина покачала головой.

— Тут все новые въехали после капремонта, — ответила она как-то уклончиво. — Я вот тоже снимаю… Ну что, теперь будешь отказываться от квартиры?

— Я? Не знаю… Деньги за месяц мы уплатили. Правда, не такие уж и деньги, но…

— А тут ничего. Тоже прямо с мебелью, как и у меня. Диван мягкий? — Алина прошлась по коридору, заглянула в комнаты. — Просторно. У меня комната тоже хорошая, но все, конечно, гораздо меньше, теснее. А я хочу в другой район перебраться, варианты ищу.

— Из-за убийства, да? А что тут за случай еще был раньше, эта старуха Клавдия Захаровна что-то говорила?

— А! — Алина отмахнулась. — Она кого угодно до обморока доведет. Полоумная какая-то старуха, неугомонная. У нее внук — скинхед лысый. И к нему участковый цепляется. Ну, а она в отместку жалобы на ментов строчит.

— А мне показалось… — Катя поставила бокал с джином. — У меня такое странное неприятное чувство было сегодня ночью… Испугалась я чего-то.

— Чего? — спросила Алина.

Катя посмотрела на свою новую знакомую. Вроде бы у нее голос изменился?

— Не знаю я.

Алина направилась к двери.

— А ты действительно собралась уехать отсюда? — спросила Катя.

Алина забрала бокал, взболтнула остатки джина и допила их.

— Паршиво тут, — сказала она. — Стремно и паршиво. Впрочем, в Москве этой вашей везде так. И все злые, как собаки друг на друга кидаются. На улицах — пробки, дворы как гробы…

— Женщины — совы, мужчины — бабы, — закончила Катя.

— Чего?

— Так, ничего, присказка одна.

— Уже шутишь? Значит, жить будешь, — Алина улыбнулась. Улыбка ей шла. — Ну бывай, как там тебя?

— Катя.

— Пока, Катя. Значит, пока будем соседками. Катя вышла следом за ней. На лестничной клетке снова звучали женские голоса. На седьмом этаже.

— Тогда я бумагу эту сначала в ЖЭК снесу, пусть ее там участковый при мне зарегистрирует, — донесся пронзительный голос Клавдии Захаровны. — Он сегодня с двенадцати принимает, пусть при мне даст ход нашей жалобе! Официально.

— Мама, да вы хоть пальто наденьте, холодно так по этажам-то раздетой бегать, — второй голос упрашивал.

— Ну, тронутая просто бабка, — буркнула Алина, захлопывая дверь.

Катя секунду помедлила: с седьмого этажа, грохоча, спускался лифт, везя Клавдию Захаровну. Катя закрыла дверь, взяла мобильник и набрала номер Колосова. С утра пораньше.

Глава 15

КЛАВДИЯ ЗАХАРОВНА

Клавдия Захаровна Зотова пришла в ЖЭК ровно к 12 часам. В тесной комнатке на втором этаже в этот день местный участковый вел прием населения. Но сегодня народ в помещении ЖЭКа толпился только на первом этаже, где заседали коммунальные службы. Второй этаж был тих и пуст.

Клавдия Захаровна сначала даже решила: она перепутала число и сегодня приема нет. Однако для порядка все же постучала в дверь кабинета. И оттуда кто-то вежливо откликнулся: «Заходите, пожалуйста». Однако вместо участкового за столом Клавдия Захаровна увидела молодого мужчину в свитере и кожаной куртке.

— Я к Бородулину, участковому, — известила с порога Клавдия Захаровна, демонстрируя бумагу, подписанную жильцами. — Что ж, не принимает, что ли, сегодня? Заболел или сбежал от нас?

— Вы из четвертого корпуса? — спросил незнакомец. — Ваша как фамилия?

— Зотова я, — представилась Клавдия Захаровна.

— Ах, Клавдия Захаровна! — незнакомец вежливо указал на стул напротив себя. — Добрый день, вы ведь от общественности, от жильцов? Вы и подписи уже собрали?

— Я? — Зотова немного растерялась. — Вот жалуем-ся мы всем домом. Беспредел у нас и разбой, а милиция мер не принимает, не защищает нас. Вы кто ж такой будете? Лицо мне что-то ваше знакомо. Из прокуратуры? Я вас точно видела где-то. В префектуре округа?

— Уголовный розыск, отдел убийств, — незнакомец извлек удостоверение и показал Зотовой. — Колосов меня зовут, Никита Михайлович. Вот по жалобе жильцов из четвертого корпуса как раз и приехал разбираться. По той вашей коллективной жалобе устной, что высказывали вы во время осмотра места происшествия несколько дней назад. Тогда в адрес местных правоохранительных органов вами были высказаны серьезные претензии. А теперь, вижу, вы их в письменную форму уже облекли. Что ж, хорошо, слушаю вас, давайте вместе разбираться.

Клавдия Захаровна опустилась на стул. Протянула свои бумаги. В красном удостоверении она успела прочесть, что этот Колосов «майор» и чего-то там «начальник». Ну и пусть его, он больше подходит, чем участковый.

— Что ж, давайте разбираться. Только уж больно вы молодой-то… — Зотова критически оглядела Колосова и сняла с головы вязаный розовый берет, расстегнула пальто. — Я вам расскажу все, как тут у нас было в субботу и какого страха мы, жильцы, снова натерпелись.

Колосов слушал, то и дело кивая. Прошел час. Зотова не умолкала. Говорила, говорила, рассуждала, сердилась, язвила, сомневалась, предполагала. Колосов слушал. Пока все показания пенсионерки были только насчет того, что «милиция ничего не делает и зря деньги получает». Песнь эта была Колосову знакома. Он слушал Зотову, а думал о Кате.

Она позвонила. А это значило, что все нормально и она уже начала работать там, в ДОМЕ. Голос ее в трубке был бодрым:

— Первый, Первый, я Пятый, прием!

— А нельзя посерьезнее начинать утренний рапорт? — спросил Колосов. Ее голос он узнал бы из тысячи голосов. Узнал, даже если бы она не ехидничала вот так. — Здравствуй, как дела? Как ночь прошла? Какие новости?

Он задавал вопросы деловито и быстро, хотя в душе ему очень хотелось подыграть ей: «Пятый, я Шестой, Юстас — Алексу». Катя быстро рассказала о Зотовой и Вишневской. Передала, что Зотова собирается явиться к двенадцати в ЖЭК на прием к участковому с жалобой. А Вишневская высказывает намерения съехать с квартиры.

— Все понял, — сказал Колосов. — Дам этих мы с Колей на себя возьмем. Ты-то как? А это… Серега где?

— Мещерский убыл домой в 21.30, — холодно доложила Катя. — Еще вопросы будут? Приказания?

— Нет, — Колосов кашлянул. Черт, он ведь совсем не это имел в виду, спрашивая про Мещерского. Правда, если честно признаться, какие-то мысли у него были.., тревожные, но… — Ладно, ты как сама? Привыкаешь?

— Привыкаю, — Катя отвечала мрачно. — А что мне дальше делать? Сидеть в квартире, во дворе слоняться или прямо к соседям в двери ломиться?

— Решай сама. Ты же хотела это… Ну, вникнуть в сам оперативный процесс поиска, окунуться в романтику наших будней. Действуй по обстановке. И помни, любая твоя информация для нас ценна. Так что сразу же звони. Других жильцов еще не видела?

— Видела некоторых. Представляешь, узнаю всех по этим вашим снимкам. Даже самой странно, впрочем, у меня зрительная память на высоте, — похвасталась Катя. — А Вишневской настоятельно советую заняться прямо сейчас; не откладывая. У нее связь с этим вашим Литейщиковым, они сегодня вместе ночь провели. И по какой-то причине она собирается отсюда уезжать.На том первый рапорт и закончился. Они со Свидерко решили: взять фигуранток — старую и молодую — в плотную разработку немедленно.

— Кому бабка, кому девица, как делить будем спички тянуть? — спросил Свидерко. — Учти, у меня на Литейщикова — досье, ребята банк данных перелопатили, по этой Алине работают, и уже кое-что любопытное есть.

— Ну, раз так, я Зотовой займусь, — Колосов не стал спорить. Это было, впрочем, совершенно бесполезно — Свидерко все равно бы «девицу» не уступил. — Я ее помню, крикливая старушка, шумная, но… Это ведь ее инициатива — жаловаться. А разбор жалоб — это не допрос. На допросе человек скучный, зажатый, слова из него не вытянешь, а когда жалуется — совсем другое дело. Сердце прямо радуется.

— И чего не было, приплетет, — сказал Свидерко.

— А это наша забота — отделить бабий вздор от полезных фактов, — назидательно заявил Колосов.

И вот уже битый час он сидел и слушал Зотову. И голова его пухла, уши вяли. Иссякала способность критически мыслить, отделяя плевелы от зерен.

— Так вы, Клавдия Захаровна, в этот дом когда въехали-то? — спросил он громко, лишь бы только заставить ее умолкнуть и отвечать только на вопросы.

— Мы-то? Это в который раз? В этот, после ремонта? — Зотова удивленно подняла брови. — Да в конце сентября. Нас ведь что хотели удумать? В Жулебино отселить! Мол, туда езжайте, тоже в трехкомнатную. Я прям так и обмерла — сорок лет жили, и на тебе в Жулебино езжайте. Я, значит, самому префекту жалобу, грозила до Лужкова дойти: у меня сын, невестка беременная, сама я — ветеран труда, инвалид, больная вся. Как это мы из центра в Жулебино поедем?

— Вы, значит, и прежде жили в этом самом доме, правильно я вас понял? До ремонта?

— Ну да, муж мой — покойник — эту квартиру в исполкоме выбивал. Нам и ремонт этот не нужен был совсем. Тоже мне отремонтировали! Трубы в унитазе ревут, краны текут. А тут, говорят, скоро на воду счетчики придут ставить. Как же это мы с текущими-то кранами расчет будем производить?

— Ваш сын где работает? — спросил Колосов.

— Охранником в магазине. Прежде-то на фирме работал, да там сокращение вышло. Ему ведь сорок уже. А чегой-то он вас интересует?

— А вот он жалобу-то что-то не подписал, — Колосов улыбнулся.

— Забыл, значит. Я ж ему говорила! Значит, забыл. Работает много, устает. Платят там в магазине хорошо. Круглосуточный магазин-то и ночью даже работает. Я вот сына спрашиваю: и кто же у вас ночью-то покупает? А он мне: мама, полный зал народу.

— А в пятницу он работал?

— Нет, он сутки-трое работает. В пятницу у него выходной был и в субботу тоже. В гараже он был. Машину мы купили. А что вы все о сыне-то моем? В тот раз все к внуку цеплялись.

— Это вы насчет какого раза?

— Какого! Да тот, что у нас тут был перед Новым годом. Как въехали после той-то страсти, тихо все было сколько лет. И вот на тебе опять.

Колосов ничего не понял. Старуха явно зарапортовалась.

— Как в сентябре въехали? — спросил он. — Что за случай с вашим внуком приключился?

— Да не с внуком! Он вообще ни при чем, — Клавдия Захаровна так и вскипела. — И что у вас за манера такая, а? Вы меры к нерадивым подчиненным должны принимать по нашему сигналу. А вместо этого вы…

— Да вы не волнуйтесь так, — мягко сказал Колосов. — Что за случай-то был? — За неделю перед Новым годом все было-то. Сразу скажу: сама я ничего не видела. Соседка моя Надежда Иосифовна с четвертого этажа, та видела из окна — вроде ребята какие-то во дворе галдели, потом подрались. Вот про этих, как их… «скин».., ну, как их там, «хедов», что ли, все по телевизору долдонят. Ну, видно, и у нас они завелись. Нерусский там один был, вроде армянчик, вроде ударили его, ну, избили… А на следующее утро, рано — батюшки, милиция к нам на машине приезжает во двор. Слух идет: у «ракушек» возле арки нашей парня мертвого нашли. По голове его вроде чем-то тяжелым ударили. Ограбили. Ну, а потом слух прошел, что не до смерти убили-то… Парень жив, в больнице, только дураком полным стал, бедный, после удара-то.

Ну и все. Мы-то при чем тут? Ищите, вы милиция. А участковый — у нас тут тогда не Бородулин, а другой был, тоже молодой, к нам вдруг явился. Внука моего Игоря спрашивать начал, где был да с кем, вечером, ночью? А он дома был, я так и сказала — дома! Про ребят каких-то все его спрашивал участковый-то, потом повестку внуку из милиции прислали, ходил он туда, допрашивали его и потом еще раз вызывали.

— Внук ваш учится, работает?

— В армию ему скоро. Чего ломаться-то мальчику? Слава богу, мы не бедные, сын у меня сейчас хорошо зарабатывает, второго вон рожать надумали. Я им говорю: куда, в вашем-то возрасте, людей бы постеснялись, малого такого заводить. А невестка мне: не ваше, мама, дело. Небось мое будет, когда на руки мне мальца скинут…

— Клавдия Захаровна, вы этого человека в доме, в подъезде, раньше не встречали? — Колосов положил перед Зотовой фото Бортникова, взятое из его паспорта.

— Нет, а ктой-то такой?

— Мертвец это ваш из 15-й квартиры.

— Ох ты, бедный… — Клавдия Захаровна торопливо полезла в сумку за очками. — Нет вроде… Не видела такого. Не встречала. Да у нас разве дом? У нас же двор проходной. Квартиры сдают, конторы какие-то на первых этажах сделали, маляры-слесаря цельный день на лифте катаются. Молдаване какие-то ремонт подрядились делать. А к Альке из тринадцатой квартиры мужики по ночам табуном ходят.

— Табуном? Ну, уж скажете вы!

— Скажу — что вижу. Живет-то она вроде с этим, с Валеркой с седьмого. Алкаш он, но вроде любовь у них. А и другим тоже не отказывает. Вечерами все и наезжают. Я-то с собакой во дворе гуляю — гляжу, то один катит, а на следующий вечер уже другой. И все на пятый этаж — шасть. Тот на «Волге» приедет, тот на этой иностранной марке. Кто тихо, как мышь — от жены-то блудить законной, а кто напоказ, с музыкой, как вон наш Олежек Алмазов, сынок покойной Елизаветы, каждый раз во двор въезжает.

— А на «Волге» на какой приезжали? На синей, что потом у вас во дворе стояла?

— Да не знаю я. На разных. Это вы лучше у Альки спросите. Кто к ней ходит, что они там ночами делают — книжки ли читают, за жизнь ли калякают. А вам это вообще зачем?

— Дело-то об убийстве расследуется. Тут каждая мелочь, Клавдия Захаровна, помочь может. Вы всех своих соседей знаете? У вас вот женщины проживают одинокие, незамужние. Как они вообще? Может, мужчин имеют знакомых? Может, этот ваш убитый какой-нибудь их приятель?

— Одиноких у нас только две в корпусе. Надежды Иосифовны дочка Алла да эта, с четвертого, Светка, у которой сынок. Муж-то ее вроде бросил. К другой ушел, к девчонке совсем молодой, восемнадцатилетней. А Пашку-то ей кинул — корми, воспитывай. — Клавдия Захаровна вздохнула. — Все вы так, мужики, норовите. У меня свой был такой, все на сторону глядел. Намучилась я с ним. Светка-то молодая еще, найдет себе кого-нибудь или уже нашла. Зарабатывает-то хорошо сейчас, хвалилась тут мне — в этом, как его, в казино! Сменами они работают и в основном по ночам. Она-то на работе, а Пашка дома один. А ведь маленький совсем, шесть лет всего мальчику. Я ей: да как же так, Света, как ребенка такого маленького ночью одного оставлять? А она мне: а что делать, есть-то надо. Пашка привык. А там в казино платят хорошо. Играют там богатые на деньги в карты. Светка-то следит, чтобы кто лишнего не выиграл, не обжулил. Крупа она там какая-то, что ли, мне говорила.

— Крупье?

— Вот-вот. Она считает ловко, быстро. Прежде-то в ящике каком-то научном работала, закрытом. А как муж бросил — уволилась. Там зарплата всего полторы тыщи.

— А дочь этой вашей знакомой?

— Ну, Алла-то интеллигентная, вежливая, вся из себя такая обходительная. Но… Ей уж сорок лет, тут не только на мужика, на козла позаришься. Хорошая она, добрая, безотказная. И Надежда Иосифовна — золото человек. А вот не везет им с мужем, с зятем. Видно, хорошие да скромные сейчас не нужны никому. Все больше такие вот, как Альки-лимитчицы, нужны, задницей чтоб ловко умели вертеть. Но у Аллы-то, видно, есть кто-то. Ну, любовник-то. Я тут как-то раз встречаю ее — нарядная такая, веселая, духами надушена. А время уж к девяти, и день вроде бы не воскресный. Надежда Иосифовна строга с ней. Я уж намекала ей: что вы так за дочкой-то? Уж она не девочка. Может, и домой кого приведет — мало ли. Пусть. Все лучше, чем одной-то. А Надежда-то ни в какую — нет и нет, в моем доме ни за что, никаких интрижек. Надо, мол, не забываться, не ронять себя, а порядочной женщиной быть. А уж Алла-то и так порядочней некуда. И работает, трудится. Ну, понятно, они интеллигенты, отец-то у них музыкант был, дирижер. Надежда всю жизнь в консерватории петь студентов учила. И Алла тоже на пианино играет. В училище музыкальном преподает. Ученики к ним и на дом ходят. Я вот что-то смотрю, спрашиваете вы все, спрашиваете меня, а по жалобе-то нашей как?

— Что как? — Колосов сразу сделал строгое официальное лицо. — Примем все меры, кого надо, строго накажем.

— Ох ты какой! Всех. Ты мне вот что скажи: будет у нас в доме покой или нет?

— Будет, Клавдия Захаровна.

— Всегда вы одно и то же твердите. В первый раз, как въехали, в самом начале тоже все твердили — не бойтесь да не беспокойтесь, а у нас душа в пятках.

Колосов сочувственно кивнул, а сам пометил в блокноте: прояснить декабрьский случай.

— Не волнуйтесь, все меры мы примем, — сказал он. — Жалобу-то мне оставите или по почте пошлете?

— Погожу пока посылать. Погляжу, как порядок тут у нас станете наводить. — Зотова свернула бумаги трубочкой. — Молодые вы, вот что я вам скажу. Неопытные. Все у вас быстро, да скорей, да с наскока. А в таких делах в корень надо смотреть. В самый что ни на есть корень, в самую середину.

Колосов снова закивал: конечно, конечно. Тогда он еще и не подозревал, насколько права была Клавдия Захаровна Зотова из 23-й квартиры.

Глава 16

АЛИНА

Алина Вишневская давно уже решила: пора всерьез заняться ногами. Ногами своими, в принципе, была она довольна — таких в Москве поискать. Однако хотелось максимального совершенства. И клиентам это бы понравилось.

На Соколе открыли неплохой салон красоты. И Алина тут же записалась туда на курс миостимуляции и прессотерапии. Сеансы были утренними, вечерами у Алины просто и времени на себя не хватало. Вечерами приходилось вкалывать в поте лица. Клиенты были в основном постоянные, некоторые не москвичи, а командированные, капризные, как дети, закомплексованные и одновременно требовательные.

Но в общем существовать было можно. Алине это существование порой даже нравилось. Когда она только приехала в Москву четыре года назад, все было вообще полным отстоем. Приходилось брать клиентов прямо на улице. Несколько раз Алина нарывалась на крупные неприятности. Но потом вместе с опытом пришла и ловкость. А затем Алину приметил и взял под свою опеку Кислый — Валерий Литейщиков.

Литейщиков был самым обыкновенным сутенером. Но с ним Алина чувствовала себя гораздо спокойнее. У Литейщикова после срока сохранились нужные связи, его никто не трогал, давая возможность зарабатывать на хлеб и на масло. Алина была с ним уже около года. Литейщиков снял ей квартиру. Правда, Алине не слишком-то нравилось, что квартира эта оказалась в его же доме, и Кислый при желании всякий раз ее контролировал. Но дареному коню в зубы не смотрят.

В салоне красоты знакомая косметичка Жанна сделала Алине сначала легкий общий расслабляющий массаж, а затем прикрыла ей спину простыней, а к ногам и ягодицам прикрепила электроды. Начался сеанс миостимуляции. Алина нежилась на кушетке, ощущая во всем теле легкое приятное покалывание и тепло. Ее словно щекотали чьи-то юркие, игривые пальчики. Жанна сидела рядом, следила за приборами и без умолку трещала, рассказывая о преимуществах новой оздоровительной системы «антиотек».

— Это славненько, Алиночка, если бы ты взяла еще и сеансов пять-шесть противоотечных, я бы порекомендовала еще шесть сеансов из курса «антицеллюлит».

Алина прикинула — это значит еще четыреста баксов, а то и больше. Деньги-денежки, летите вы как птицы… Сколько же вас надо бедной девчонке из Черноморки, чтобы почувствовать себя счастливой?

Начался этап вакуумного массажа: снова упругие волны ласкали бедра. Это было волшебно! Алина подумала: надо же, ни с одним из них, тех, что приходили и приезжали, не было такого кайфа, как здесь, на этой полубольничной кушетке. Кайф стоил денег. А они легко не давались.

Алина закрыла глаза — век бы отсюда не ушла. Жаль, что сеанс короткий. Она решила оплатить дополнительное время и немного позагорать в солярии. Жанна всегда делала для нее исключение, разрешая загорать без купальника. Клиентам нравилось гладкое шоколадное тело, а не какая-то там полосатая «зебра». В солярий надо было идти, а для этого пришлось одеваться. Алина натянула джинсы, застегнула «молнию» на сапогах. Потопала каблучками — красота какая! Ноги легкие, точно невесомые, «казаки» на высоченных каблуках словно тапки домашние. Вот вам и сеанс «противоотек».

В вестибюле ожидали своей очереди клиентки. Кто к парикмахеру-стилисту, кто на сеанс чистки, кто кмассажистке. В углу рядом с рецепцией стояла вешалка-пилот, увешанная женскими шубами, жакетами и дубленками. Рядом с вешалкой Алина увидела высокую крупную блондинку. Она разговаривала с косметологом-консультантом. Алина узнала свою соседку с четвертого этажа. Звали ее Аллой. Здесь в салоне Алина уже встречала ее.

Алина критически оглядела соседку. Стара ведь для таких дел — за сорок, наверное, уже. Тут прихорашиваться — только деньги зря транжирить. В свои двадцать пять Алина полагала, что уж ей-то никогда в жизни не будет сорок лет. Потому что этого просто не могло быть никогда.

Соседка Алла справлялась о цене одного сеанса в солярии. И Алину это даже заинтриговало — надо же… Соседка заплатила деньги, сняла дубленку, повесила ее на вешалку, обернулась и увидела Алину.

— Здравствуйте, — она всегда, даже в лифте, здоровалась первой. И сейчас, как и всегда, это вышло у нее вежливо, просто и приветливо.

Алина кивнула. Иногда ей казалось, что соседи, все эти «москвичи», догадываются, кто она такая и чем занимается… Ей казалось, что поэтому все они смотрели на нее как на… Ну, в общем, ясно, как на кого. Вежливым улыбкам Алина не верила, особенно женским. Поэтому и поздоровалась с соседкой сухо, нехотя. Эта Алла, видно, тоже слишком уж высокого мнения о себе. Образованная, на пианино играет — бум, бум каждый вечер. По всему дому слышно.

— Вы уже загорали здесь? — спросила Алла. — А я впервые. Здесь турбосолярий. А что это такое?

Алина пожала плечами: ведь она не лезет к соседке с разговорами, не навязывается. Однако вопрос звучал так, что приходилось отвечать.

— Это что-то вроде колпака с подогревом. Вы темные очки взяли?

— Нет, а разве надо?

Алина снисходительно усмехнулась: эх, тетя! Однако эта Алла чем-то неуловимо ей нравилась. Было в этой женщине что-то такое, что сразу располагало к себе. У этой сорокалетней женщины была хорошая фигура, стремительная походка и удивительно ясное, спокойное, тонкое лицо. И такие обходительные и вместе с тем такие простые манеры. Алина смотрела на нее и думала: где она научилась этим жестам, этим движениям — неужели в своей консерватории?

Одета соседка была неброско — в серые шерстяные брюки и серый свитер-пончо из льна. Алина обратила внимание на ее браслет — кожаный с мексиканским узором. Дешевенький, но ужасно стильный.

— Вы у Жанны попросите очки, у косметички, без них нельзя, глаза испортите, — сказала она. — И больше пяти минут первый раз не советую. Сгорите.

Жанна открыла солярий, и они разошлись по кабинкам. Коптясь под искусственным солнцем, Алина неторопливо размышляла: чегой-то вдруг соседка так резко за себя взялась? Вроде была она одинокой, жила вместе со старухой-матерью. И в деньгах, судя по всему, не купалась. А тут… Вывод напрашивался только один. «Мужика себе завела, точно, — решила Алина. — Нашелся, наверное, какой-нибудь старичок шестидесятилетний, вот она его теперь загаром и очаровывает».

Где-то в соседнем кабинете включили радио. Пели про «мадам Брошкину», чей «поезд ушел».

После салона Алина зашла в гастроном у метро. Холодильник совсем опустел. Кислый на продукты Алине денег не давал, а ел, когда ночевал, за троих. Сделав покупки, Алина заторопилась домой. В обеденный перерыв с двенадцати до часа к ней иногда заглядывал один постоянный клиент. По вечерам он не мог — был женат и имел ревнивую, умную жену-стерву. Навещал он Алину обычно раз в неделю, исключительно днем. Он был крупный чиновник, чем-то там где-то руководил. Платил всегда щедро, не обманывал при расчете и долго никогда не задерживался, так как, по его словам, был сильно занят на службе и у него минуты свободной не было. Но Алина догадывалась, что причина спешки в другом — он просто не мог больше одного раза, совершенно выдыхался. Однако опаздывать к нему не стоило. Обычно он звонил уже по дороге из машины по пути на Ленинградский.

Алина стояла на перекрестке напротив своего дома, ждала, когда загорится зеленый свет. Рядом остановилась невзрачная белая «Нива». В ней сидели трое мужчин. Один — невысокий, плотный, с усиками, вышел и попросил Алину предъявить документы. От неожиданности она едва не выронила пакет с продуктами: плотный с усиками совал ей чуть ли не под нос удостоверение сотрудника милиции.

— А у меня нет с собой документов, они дома остались, — Алина даже растерялась.

— И справки о временной регистрации тоже нет? Тогда проедемте, гражданочка, с нами, — коротышка с усиками открыл дверь «Нивы». Позже в отделении милиции Алина узнала, что фамилия этого типа — Свидерко.

В отделении Свидерко сразу же положил перед Алиной фотографию Бортникова и спросил:

— Алина, вы узнаете этого человека?

(Примерно в это же самое время вопросы о Бортникове задавал пенсионерке Зотовой Колосов.) Алина посмотрела на снимок.

— Понятия не имею, кто это такой.

— Какая у вас, оказывается, короткая память, Алина, — Свидерко расстроился прямо на глазах. — А между тем этот человек очень неплохо к вам относился. Букеты возил, шампанское, коробки. Вы разве все позабыли?

— Этот? — Алина недоверчиво посмотрела на фото Бортникова. — Да кто это? Что еще за рожа такая протокольная?

Первый испуг, растерянность прошли, и Алина полностью успокоилась. Ха! Видали мы таких. Налетели соколы, сразу в отделение. На Курском вокзале три года назад и на Киевском два года назад и не такое случалось. И с Тверской, бывало, забирали вместе с другими девчонками. Но все это было, и все это кончилось.

Она не соплячка им какая-нибудь, чтобы вот так запросто вешать на себя каких-то там придурков. Алина подбадривала себя, храбрилась, но мысли в голове роились тревожные: так я и знала. Как чувствовала! Съезжать надо было сразу же с квартиры, как только… Когда в доме такие похабные дела творятся, честной путане там делать нечего. Весь бизнес лопнуть может.

— Что вы ко мне пристали? Что вам надо? — Алина капризно надула губы, одновременно нашаривая в сумке сигареты и помаду. — Я ничего не знаю, я в институте учусь заочно, в пищевом… А документы мои дома. И справка о регистрации, и прописка временная, все в полном порядке.

— И лицензия тоже? — спросил Свидерко.

— Какая лицензия? — не поняла Алина.

— На интим на дому?

Алина вытащила сигареты, щелкнула зажигалкой.

— А ты меня что, с клиентом в постели застукал?

— Детский рад, — Свидерко отечески покачал головой. — Алина, вы не понимаете, в какой скверной ситуации вы оказались замешаны.

— Это в какой еще ситуации?

— Так вы знаете этого человека или нет? — Свидерко кивнул на снимок.

— Не знаю я его!

— А ведь это Бортников Александр, которого нашли в пятнадцатой квартире, что прямо напротив вашей. Потерпевший это, жертва. И у нас есть подозрения, что этот Бортников был вашим близким знакомым. И клиентом.

Алина посмотрела на снимок. До нее начало доходить, куда он клонит.

— Вы больной, что ли? — спросила она грубо. — Или меня за дуру набитую принимаете? С чего вы взяли, что этот.., этот ко мне ездил?

— А логика простейшая, Алина. Бортников этот в вашем доме не прописан, не проживал. Опрошенные нами свидетели из числа жильцов его не опознали. А у вас клиентура богатая, по нашим сведениям, обширная мужская клиентура. Фактически содержите вы, Алина Исмаиловна, притон разврата на дому, — Свидерко щурился, как кот. — Отсюда вывод: к кому на пятый этаж, где его и нашли убитым, мог приехать в пятницу вечером гражданин Бортников?

— Да я его в глаза никогда раньше не видела, вы что, совсем, что ли? Надо же, выдумали — ко мне он приезжал! — Алина курила. — Что вы так на меня смотрите? Скажете сейчас: я его клофелином опоила с водкой, обобрала, замочила, так?

— Ну, по голове его ударить и Литейщиков мог.

— Кто?

— Кислый, — Свидерко вздохнул. — Только не делайте, Алина, удивленной гримасы. Он вам разве не говорил, что вот тут, на этом же стуле, сидел, со мной беседовал? И было это на днях. Много чего порассказал он, м-да… У вас с ним тесная дружба.

— Заложил меня? Валерка?!

— Он ведь сутенер, — полуутвердительно-полувопросительно изрек Свидерко. — Что-то он не за свое дело взялся, а? Ему лечиться, бедняге, надо, в санаториях лежать. В Ялту ехать, климат менять, а он вас, такую девушку, фотомодель прямо, на короткий поводок взял.

— Я чего-то не пойму вас, — Алина снова не на шутку встревожилась. У нее появилось ощущение: этот милицейский коротышка плетет, точно паук, какую-то сеть и вот-вот накинет ее, запутает. — Я что-то ничегошеньки не пойму. Почему он должен лечиться? Чем это Валерка болен?

— Тубиком. Туберкулезом. В зоне еще подхватил. Потом, правда, лечился через пень колоду, но… У вас с ним как? Любовь или просто деловые отношения?

Алина закурила вторую сигарету.

— Ну, чахотка — это еще терпимо. — Свидерко словно размышлял вслух. — С вашей, Алиночка, профессией риск и покруче всегда имеется. Я к чему это все? К тому, что вот от вас этот Кислый секреты имел. А от нас — нет. Никаких. Все рассказал. И про этого Бортникова тоже.

— Врете! Врешь ты! — Алина вскочила. — Не мог Валерка ничего сказать. Я этого типа не знаю, в глаза его не видела. И ко мне он не ездил! Буду я разную шваль принимать!

— А он не шваль, совсем не шваль. Серьезный был мужик, деловой, в авиакомпании работал, зарабатывал неплохо. С деньгами был, с ба-альшими деньгами, особенно в последнее время…

— Я его не знаю, сколько раз повторять?

— А почему тогда утром в субботу, когда наши сотрудники обход поквартирный делали, ты дверь демонстративно не открыла?! — рявкнул Свидерко.

— Я спала.

— Чего? — Он даже ладонь приложил к уху, как старый дед. — Чего?

— Да говорю тебе, спала я! — Алина тоже решила не уступать: еще орет! — Я снотворного наглоталась и заснула. Шум какой-то слышала на лестнице, но не встала — это ж не деревня, чтобы на каждую бузу высовываться, пялиться!

— Ничего себе! Весь дом на ушах стоял, милицию жильцы дважды вызывали, обыск шел, а она спала! — Да. У меня ночь была свободная. Ну, одна я была. Не каждый раз такое счастье выпадает, — Алина презрительно хмыкнула. — Об убийстве и мертвяке в квартире я потом, позже узнала. От соседки в лифте. Старуха у нас такая есть Зотова, она мне сказала.

— И все же, Алина Исмаиловна, убитого вы знали. И был он вашим клиентом. А возможно, и сообщником.

— В чем? — спросила Алина. Свидерко молчал, изучая ее.

— Молодая ты еще, — сказал он. — Красивая. Вся жизнь ведь у тебя впереди. А такие дела на большой срок тянут — убийство, кража денег… Только за соучастие лет двенадцать можно схлопотать запросто.

— Я этого мужика не знаю, ко мне он не ездил, — отчеканила Алина. — Вообще, если уж на то пошло, у меня в тот вечер должен был быть клиент.

— А что ж ты мне говоришь тогда, что спала одна?

— Так все и было. Он мне звонил вечером в пятницу, клеился. Ну, я как дура полночи его ждала.

— И клиент не приехал? — Свидерко усмехнулся.

— Нет, он приехал. В подъезд даже зашел, по лестнице уж поднялся, — Алина погасила в пепельнице окурок. — Я шум на лестничной клетке услышала — он вино вез с собой и бутылки уронил, разбил.

— Что за клиент? Фамилия?

— Щас, фамилия, — Алина снова начала злиться. — Прямо фамилии они мне свои докладывают, паспорта предъявляют. Приезжий он, бизнесмен. Денежный. Мы с ним полгода назад познакомились. Да он такой уже пожилой папашка, лысый, толстый. А в пятницу он вдруг объявился. Позвонил мне на сотовый, сказал, что снова в командировку приехал, хочет встретиться. Ну, а я что? Я его помню — мужик солидный, не садист какой-нибудь. Я его и пригласила. Только до квартиры моей он так и не дошел.

— Ерунду ты какую-то мне плетешь, — Свидерко хмурился. — Выдумываешь ведь все, признайся.

— Да я вам чем хочешь поклянусь. Мужика этого Василием Васильевичем зовут. В прошлый раз мы с ним в гостинице были, он номер в «Аэроотеле» оплатил. А в этот раз ко мне ехал. Я ему того-сего купить велела, ну чтобы потом утром из холодильника что взять было. Он, видно, сумки вез. Ну, и вино. И уронил сумку возле мусоропровода. Я грохот услышала, звон стекла — я ведь ждала его. Думала — пьяный в стельку, с лестницы упал. Он на площадке был между этажами. Я дверь открыла, окликнула его, а он вдруг бежать. Топот такой по лестнице — как у слона…

— Подожди, ты его видела, что ли? А во сколько примерно это было?

— После двенадцати уже. Я ж тебе объясняю русским языком: прождала я его весь вечер.

— Почему ты хочешь уехать с этой квартиры? — неожиданно спросил Свидерко.

Алина помолчала.

— Потому что вы слишком часто по этажам таскаться стали, в двери звонить, — буркнула она. — А откуда вы знаете, что я уехать хочу?

— Кислый сказал, — ответил Свидерко. — Жаловался на тебя твой сутенер, Алиночка: подобрал, мол, девочке своей хорошую квартирку, а она вдруг ноги хочет сделать. И что странно: сразу после убийства гражданина Бортникова, которого она так-таки и не знает.

— Я его не знаю! А уехать оттуда хочу не только из-за вас, — Алина отвернулась.

— А еще по какой же причине?

— Вы этого все равно не поймете.

— Почему? Постараюсь, мозги напрягу, — Свидерко улыбался.

— Дом мне резко разонравился. — Алина смотрела в окно. — Дрянь дом.

— Он же только после капремонта! Алина мрачно усмехнулась.

— Вот видишь, я ж говорю — не понимаешь ты этого, — сказала она. — Бесполезно объяснять.

— Давай вернемся к вечеру пятницы. Значит, ты утверждаешь, что слышала на лестнице шум, видела этого своего Василия Васильевича…

— Да нет, я его не видела.

— Откуда же ты знаешь, что это он на лестнице был?

— А домофон-то пискнул. Я ему код назвала, сам, мол, внизу в подъезде откроешь. Я знала, что это он — машина во двор въехала, я из кухни увидела. «Волга».

— Синяя?

— Темно же было, ночь. Нет, светлая, белая «Волга». Такси, огонек такой оранжевый был наверху. Потом этот мой в подъезд вошел и начал по лестнице подниматься.

— Отчего же не на лифте?

— Я не знаю. Может, лифт не работал, у нас часто он вырубается ни с того ни с сего. Потом я услышала грохот, стекло зазвенело битое. Я дверь открыла, окликнула его, а он…

— А клиент убежал. Алина, ну разве ты сама не чувствуешь, что все это просто смешно и не правдоподобно?

— Я вам говорю, объясняю: дом поганый, — Алина снова отвернулась. — Я напугалась тогда до смерти. Трясло меня всю, заснуть никак не могла, таблеток наглоталась.

— А чего же ты так испугалась? — тихо спросил Свидерко. — Бортникова-то, которого вроде бы ты не знаешь, как раз на площадке между этажами и убили, а труп в квартиру напротив твоей затащили.

Алина молчала.

— Значит, ничего мне больше не скажешь? Алина покачала головой — нет.

— И что же мне тогда делать с тобой, Алина Исмаиловна? Каким мерам ход давать — карательным или пока все еще воспитательным?

— Тоже мне воспитатель нашелся, — Алина презрительно усмехнулась. — А это.., ты не врешь, что Кислый — туберкулезник?

— Я не имею привычки обманывать красивых девушек. Глупая, остеречь тебя хотел. Ему, думаешь, как квартиру-то в этом доме дали?

— Он сказал, сам купил, бабок уйму потратил.

— Держи карман. Ему как больному отдельную выделили однокомнатную. Бесплатно. Значит, твое последнее слово: не знаешь этого Бортникова?

— Не знаю, — тихо сказала Алина. — И как его убивали там, на лестнице, не видела и не слышала.

— Может, этот твой клиент что-то видел, оттого и сбежал?

— Может. Может, он это видел, а может, и что похуже.

— Как это понять — похуже? — спросил Свидерко. — Что может быть хуже убийства?

Но Алина снова не ответила. Позже, когда диктофонную запись этого допроса прослушивал Никита Колосов, он отметил, что его московский коллега закончил беседу с гражданкой Вишневской на этой весьма странной ноте. А ведь никаких странностей вроде бы и быть не могло в пусть и запутанном на первый взгляд, но все же вполне обычном деле о краже денег и убийстве из корыстных побуждений.

Глава 17

ЛЮБАЯ ИНФОРМАЦИЯ ВАЖНА

Катя разложила фотографии на диване. Похоже на пасьянс. Результаты негласной оперативной съемки. Интересно, как ее делали? Скорее всего, из машины. Все жильцы четвертого корпуса сняты на улице в верхней одежде у подъезда. Кто входит, кто выходит. Броуновское движение. Но тот, кто вел наблюдение, постарался — снимки качественные, планы крупные, возможно, это даже распечатка кадров видеопленки.

Катя смотрела на лица на снимках. Потом смешала «пасьянс» и спрятала фотографии на дно сумки с вещами. Ладно. Никита сказал: действуй по обстановке. А это значит — крутись как умеешь. И любая информация важна. Вот так.

После завтрака она оделась и решила пойти прогуляться. При свете дня еще раз осмотреть дом, двор, окрестности метро «Сокол». Она закрыла квартиру (с этими чужими ключами такая морока!), вызвала лифт. В этом доме лифт был самый обычный, слегка подретушированный косметическим ремонтом, однако он имел, на взгляд Кати, одну неприятную особенность: лифт, даже если он уже был кем-то занят, легко можно было остановить на любом этаже, нажав кнопку вызова.

Вот и сейчас лифт спускался и остановился на пятом этаже, когда его вызвала Катя. Двери открылись, и… Катя увидела в кабине страстно целующуюся пару. Влюбленные были совсем молодыми: худенькая брюнеточка, похожая одновременно на птичку и на червячка на ножках, и такой же худенький, щуплый, под стать ей шатен лет двадцати. Оба были в пуховых спортивных куртках. Она в белой, он в черной.

— Ой, — пискнула брюнеточка. — Ой, Колька, прекрати! Извините.

— Пожалуйста, я потом поеду. — Катя даже отступила от лифта, давая понять, что третий в тесной кабине — совершенно лишний.

Это были супруги Васины с шестого этажа, и никто больше. На оперативном снимке, кстати, они тоже целовались, только не в лифте, а в машине — новеньком красном «Иже», кое-как украшенном самодельным тюнингом.

Выйдя из подъезда, Катя увидела Васиных снова — у «ракушек». Там был припаркован красный «Иж». Васин открыл машину, и его жена вспорхнула на переднее сиденье. Пока мотор прогревался, Васин не терял времени даром. Он снова заключил свою половину в объятия.

Катя хотела сделать вид, что ей эта сладкая парочка до лампочки и она уже идет со двора по важным, неотложным делам. Но тут вдруг в арку въехала еще одна машина: «Газель»-фургон с надписью «Комнатная флора, озеленение, благоустройство». Водитель остановился прямо у подъезда четвертого корпуса и по мобильному позвонил кому-то. Через пару минут из подъезда появился еще один жилец, знакомый Кате по фотографиям. Вместе с водителем фургона он начал выгружать и заносить в подъезд горшки и кадки с цветами.

— Простите, девушка, если вам не трудно, секундочку подержите нам дверь, пока мы все в лифт не затащим, — вежливо попросил жилец Катю.

Фамилия его была Сажин. На снимке он был в кожаном черном пальто с меховым воротником. А тут спустился во двор только в свитере и потертых джинсах. Сажин был очень высокого роста, наверное, метр девяносто. Широкоплечий, костистый, долговязый.

Катя подержала дверь подъезда, чтобы ее не захлопнул замок-магнит. Сажин вместе с водителем с усилием втаскивал по лестнице к лифту тяжелую кадку с огромной пальмой-драценой.

— У вас тут настоящий зимний сад, — сказала Катя, разглядывая и цветы, и соседа. — Вы, наверное, ботаник?

— Я дилетант-надомник, — Сажин улыбнулся. — Девушка, а вы.., вы из этого подъезда? — Да, ваша новая соседка. Вчера только въехала. Ой, какой кротон! У него листья сейчас зеленые, а потом станут пестрыми, красными. А этот какой красивый. И уже с бутонами, скоро зацветет. Это что за цветок?

— Сам не знаю, но красивый, сойдет. С новосельем вас. — Сажин пошел к фургону и расплатился с водителем. Затем, захватив еще два горшка с растениями, вернулся, улыбаясь, поблагодарил Катю и повез свой «сад» на четвертый этаж.

А Катя наконец-то покинула двор и взяла курс по Ленинградскому проспекту к метро. Дошла до «Сокола». Очень быстро, за пять минут. Вот и все. В эту сторону маршрут короток. Заглянула в гастроном на уголке. У прилавков толкался народ. Катя подумала: этот гастроном у «Сокола», наверное, единственный в Москве магазин, где есть очереди. Небольшие, но все же очереди. А все потому, что магазин очень узкий и все пространство забито прилавками.

Она купила пачку чая, сыр, куриные котлеты, виноградный сок. Затем отправилась в кондитерский отдел и сразу нацелилась на берлинские пирожные. Надо чем-то запастись к чаю. Возможно, вечером после работы заглянет Мещерский. Даже наверняка заглянет.

Погода была ветреной. Проспект продувался, как аэродинамическая труба. Выйдя из душного магазина, Катя сразу как-то вся продрогла. И поплелась домой. «Ну вот, прошлась, осмотрелась, — думала она вяло. — Соседей повидала. Все заняты своими делами. Мальчишке Васину и его девчонке, кажется, наплевать на всех, они заняты только собой. Молодожены, наверное. А Сажин с четвертого этажа какой-то цветовод-любитель».

Она вспомнила, что Сажина, судя по данным справки, зовут Евгений Павлович, лет ему под сорок. Выглядел он на свой возраст. И чем-то был похож на киноартиста. Такие типажи в восьмидесятые годы выбирали режиссеры на роли героев «нашего времени» в производственно-бытовых мелодрамах про стройки, про завод или про БАМ.

Во дворе Катя опять помедлила у подъезда. Что ж, ничего такого — самый обычный дом, самый обычный двор. И что ей вчера вдруг померещилось? Вон скамейки, занесенные снегом. Летом тут, наверное, заседают пенсионеры, судача о болезнях и ценах. Вон облезлая детская карусель, тоже вся в снегу. Весной ее будут красить. Вон тополя. Старые, корявые. В июне, наверное, все окна, выходящие во двор, нельзя открыть из-за летящего пуха. Вон сиротливо стоит в центре двора одинокая береза. На ней словно черные шары — вороньи гнезда. И сколько же здесь машин понаставлено! И это среди бела дня, когда жильцы разъехались по делам, на работу. Что же творится здесь вечером?

Из подъезда вышел парень, одетый не по-зимнему легко: в короткую черную кожаную куртку-"бомберг" с заклепками и черные подвернутые джинсы. Шапки у него не водилось, голова была наголо обрита, а шея, точно флагом, обмотана ярко-красным спартаковским шарфом. Парень был молодой — лет восемнадцати. Черные брови шнурочком срослись над его переносицей, лицо было мальчишески-глупым, но мужественным. Глаза серые, широко расставленные, а нижняя челюсть немного выдавалась вперед. Сложен он был хорошо и роста был высокого. Лет этак через десять из него мог выйти очень красивый мужчина. Но отсутствие волос портило все.

Это был Игорь Зотов. Катя вспомнила, что на снимке он был запечатлен в этой самой куртке, в компании таких же ребят с красными шарфами и отмечен сверху крестиком. Это был внук Клавдии Захаровны.

Зотов-младший достал из кармана мобильник, набрал номер, не соединялось, потряс телефон, перенабрал.

— Это я, — доложился он кому-то хрипловато и грубовато. — Ну?

На том конце кто-то что-то объяснял.

— Ну? — повторил Зотов-младший и сплюнул. Катя деликатно обошла его и открыла дверь подъезда.

— Да пошел ты! — Внук Клавдии Захаровны оторвал мобильник от покрасневшего на морозе уха и, неловко скользя по обледенелому тротуару, двинулся к арке. Катя отметила: Игорь Зотов носит высокие армейские шнурованные ботинки. Тоже вроде совсем не по сезону.

Она вошла в подъезд, вызвала лифт и поехала к себе на пятый этаж. Вот и все для первого выхода в свет. Соседей поглядела, себя показала.

Когда она открывала свою дверь, снова с непривычки путаясь в ключах, кто-то вызвал лифт. Потом лифт поехал вверх. Катя вошла в квартиру, закрыла дверь и… Нет, она не ошиблась: лифт снова остановился на пятом. И кто-то из него вышел. Катя прильнула к «глазку». На площадке стоял мужчина — невысокий, плотный, одетый в светло-коричневую дубленку. «Наверное, знакомый Вишневской», — решила Катя, не отрываясь от «глазка», однако… Мужчина направился прямо к двери пятнадцатой квартиры. Катя не видела его лица — только широкую квадратную спину и затылок. Он тоже был без головного убора. Короткая модная стрижка «ежиком» не скрывала лысины.

Незнакомец повозился у двери пятнадцатой квартиры, открыл ее, вошел и тихо, явно стараясь не шуметь, закрыл за собой. Катя снова, как и утром, сразу набрала номер Колосова. «Абонент не отвечает или временно недоступен…» Она набрала номер Свидерко. Гудки.., ну же, бери трубку!

— Алло, слушаю…

— Николай, это я. Только что кто-то вошел в пятнадцатую квартиру. Мужчина. Открыл дверь своим ключом. Он сейчас там, внутри, на рабочего не похож. Что мне делать?

— Екатерина, вы? — Свидерко, кажется, не сразу узнал ее. — Так… Вошел? Там, да? Ясно. Выезжаю с группой. Буду через пять минут. Если что, постарайтесь его как-нибудь задержать.

Катя не спросила «как?». Дверь, что ли, снаружи чем-то тяжелым припереть или закричать на весь дом: держи вора!

Она не отрывалась от «глазка». Время текло убийственно медленно. Незнакомец был в квартире. В той самой. Катя чувствовала себя точно на привязи. Она даже не успела раздеться. В шубе просто запарилась, но снять ее боялась. А вдруг он сейчас выйдет и побежит? Надо будет следить за ним.

Щелкнул замок. Дверь пятнадцатой открылась, незнакомец возвращался. Катя… Ну что было делать? Как его задержать, не раскрывая себя? Катя распахнула дверь, изо всех сил стараясь делать вид, что она тоже выходит, собираясь из дома, ну, скажем, в магазин.

Незнакомец застыл на пороге. Катя узнала его. Это был жилец. И она видела его фото. Но в эту секунду не могла вспомнить его фамилии. Она видела: он явно не желал встречи с соседями. Еще мгновение — и он захлопнет дверь и скроется. И это будет даже лучше. Когда приедет Свидерко с группой, они выкурят его оттуда, и, быть может, окажется, что убийство Бортникова будет само собой раскрыто…

В этот момент послышались шаги. Кто-то, насвистывая, быстро спускался по лестнице. — Але, эй! Вы что там делаете?

Катя услышала громкий мужской голос:

— Эта квартира закрыта. Там человека убили. А вы кто сами? Ах, это вы… День добрый…

По лестнице спускался уже знакомый Кате Олег Алмазов. Именно он и окликнул незнакомца в дубленке. И явно узнал его.

— А вы как же дверь открыли? — снова спросил Алмазов.

Катя вышла на площадку. Получалось вроде бы вполне натурально: любопытная соседка, привлеченная шумом…

— Что случилось? — спросила она робким голосом., И в этот момент в подъезде грохнула дверь, послушались шаги, топот, поехал лифт. Прибыли Свидерко и компания. Сам момент задержания Катя наблюдала уже снова из-за своей двери. В «глазок».

— В чем дело? Позвольте! Отпустите меня! — восклицал возмущенный незнакомец. — Я не понимаю. Да что в самом деле… Куда вы меня… Я здесь живу!

— А вы, гражданин, вы тоже, пожалуйста, проедемте с нами. Ненадолго, — обратился Свидерко к Алмазову. — Вы — свидетель.

— Я? — изумился тот. — Я не знаю ничего. Это он из этой квартиры вышел. Он, правда, здесь живет, но только ниже этажом. Я поеду, конечно, только мне на работу надо, у меня обеденный перерыв кончается.

— Не волнуйтесь, — заверил его Свидерко. — Это всего на пару минут.

Катя за дверью, как была в шубе, так и опустилась На ящик для обуви. Ну, каша заварилась. Что же будет дальше? Сама себе сейчас она до боли напоминала кукушку в часах, ту, что каждые тридцать минут выскакивает из окошечка с глупым видом: «Ку-ку! Ку-ку, мой мальчик! Я иду тебя искать!»

Глава 18

ХОЗЯИН ДОМА

То, что этих двоих сразу доставили в отделение милиции, Никита Колосов посчитал ошибкой. Не надо было поднимать такого большого шума, следовало попытаться разобраться на месте. Однако сетовать было уже поздно.

— А что, надо было дать ему просто уйти из квартиры? — огрызался Свидерко. — Екатерина правильно среагировала. Оперативно. Тем более у нас стрелки переведены: тревогу не она подняла, а этот Алмазов. Интересно, что он-то там делал? Почему дома, почему не на работе? Ты вот что, коротко допроси его и отпусти пока. Конкретного у нас на него ничего нет. А присмотреться к нему стоит. И показания его нам пригодятся. Этот второй, в случае чего, уже не отопрется. Он-то пускай полчасика посидит, подождет, помаринуется. Мне тут должны протоколы допросов рабочих привезти, тех, что в пятнадцатой квартире ремонт делают. Они в Люблино живут, хату снимают одну на всех. Мои к ним уже поехали. Для работы с этим нашим таинственным посетителем их показания, возможно, тоже пригодятся.

Олег Алмазов терпеливо ждал в коридоре.

— Вот и суй нос не в свои дела, — невесело пошутил он, когда Колосов пригласил его в кабинет. — Черт меня дернул пешком по лестнице спускаться, — Давайте для начала познакомимся, — предложил Никита. И они познакомились с занесением анкетных данных в протокол.

— Как вы быстро приехали, — заметил Алмазов. — Не как в прошлый раз. У вас что, камера там над дверью пятнадцатой поставлена? Наверняка камера. Я так и подумал: этот, сосед-то, только вышел, а вы уже хлоп его за шкирман… Ну, вообще-то правильно. Я бы на вашем месте тоже без колпака квартирку не оставлял. Мертвяк в доме, да еще кем-то убитый — ведь надо же с этим бороться как-то, правда? Любые способы подойдут.

— Вы так считаете? А вы тоже быстро среагировали, — похвалил его Колосов. — Вам сразу что-то показалось подозрительным? Так?

— Ну, я домой заехал в обеденный перерыв…

— Простите, а где вы работаете?

— Компания «Полэкс». Это сеть фирменных АЗС. Я там менеджером-контролером работаю. Ну, слежу, как на станциях клиентов обслуживают. Платят сносно, только за день так намотаешься. Из конца в конец Москвы, да еще в область. Все время на машине, в пробках этих проклятых.

— И давно вы, Олег, в этом бизнесе?

— Я? Три года почти, — Алмазов улыбнулся. — А до этого в охранном предприятии «Щит» работал, а еще раньше учился.

— Где?

— Да в военном училище. У меня отец военный был. И дед воевал. Так вот, что было-то… Спускаюсь я по лестнице, слышу шум на пятом. Гляжу, он выходит из этой самой квартиры. Ну, мне тут интересно стало: зачем, думаю? Что он там забыл, как попал туда? Вы ж наверняка дверь закрыли, опечатали.

— Мы не опечатывали двери, — сказал Колосов.

— Ну, все равно. Он-то как туда? Кстати, его не только я, его и соседка увидела. Она выходила из своей квартиры. Она новенькая, на днях приехала. Молодая, девчонка совсем. Ну, она тоже дверь на шум открыла, видно, услыхала, испугалась. В курсе уже, наверное, всех этих наших «мертвецких» дел.

— А вы, Олег, значит, чтобы успокоить девушку, решили вмешаться?

— Ну да. А чего он в чужой квартире делал-то?

— Вы этого человека знаете?

— Знаю, конечно, я ж говорю, сосед он. Только он на четвертом этаже живет. Фамилии я его не знаю. Мы незнакомы, просто иногда, когда встречаемся в лифте, здороваемся.

— Теперь, наверное, надолго здороваться перестанете, — сказал Колосов грустно. — Какое все же это дело поганое — убийство, а? Жили все жили, были соседями, и тут вдруг — бац! Олег, у вас лично никаких соображений по поводу случившегося нет? Вы этого убитого из пятнадцатой квартиры — Бортников его фамилия — прежде в доме не встречали?

— Нет, не встречал. Меня ваши уже спрашивали, фото его показывали. Не знаю я его и не видел в доме. А думаю я что? — Алмазов покачал головой. — Ну, к кому-то ведь он приехал в наш дом? Кто-то ему дверь подъезда открыл. И если этот сосед-то наш так свободно в чужую квартиру входит, словно к себе домой, и что-то там сразу после убийства вынюхивает, значит… Я бы на вашем месте его об этом Бортникове спросил.

— Спросим, конечно, — Никита кивнул. — Ну, а вообще, в целом, дом-то ваш как?

— Что дом?

— Ну жить-то вам как в нем?

— Да нормально. Я, между прочим, с детства в нем живу.

— А вы говорили — отец военный. Я подумал, у вас вся жизнь раньше — по гарнизонам, ну, до училища-то.

— Отец работал в вашей системе, — Алмазов кашлянул. — Система исполнения наказаний, внутренние войска. Он замначальника Крюковской колонии был. Мы по гарнизонам не ездили. В Москве жили. Я, правда, когда Омское училище кончал, дома только наездами бывал. А потом нас отселили, дом на капремонт поставили. Такая мука с этими переездами! Ну, потом я вернулся. Мне другую квартиру предлагали, но мама — она тогда еще жива была — сказала: нет, сын, надо домой возвращаться. В старое гнездо.

— Правильно сказала ваша мама.

— Дом у нас хороший. Только вот все прежние соседи кто куда разъехались. Да я, честно признаться, не очень-то и помню кого. Вот Светлану с четвертого этажа. Пожалуй, ее одну. Мы в одной школе с ней учились. Потом у нее родители развелись, она с матерью куда-то переехала. А сейчас, смотрю, вернулась. Ей квартира приватизированная от отца досталась по наследству.

— Олег, а что у вас тут за случай был, говорят, драка, какая-то? — спросил Никита.

— Драка? — Алмазов поднял брови. — Не знаю. Что-то смутно слышал, но… А, говорили, вроде пацанье какое-то подралось, вроде скинхеды кого-то избили. Но точно ничего не знаю, не хочу вас в заблуждение вводить. Это месяца полтора назад было, два.

— А раньше ничего такого криминального не случалось?

— Нет, что вы. До ремонта все было вообще тип-топ. У нас компания была мировая, еще со школы. Мы с парнями весь Сокол вот так держали, — Алмазов улыбнулся. — Школа у нас была восемьдесят пятая, класс крутой. У нас секции были в школе по боксу и по самбо. А вот давно… Ну, когда я сам еще пацан был, мелкий… Этого я сам-то, конечно, не помню, но мать рассказывала. Что-то было, какой-то случай. Она говорила: страшный случай. Долго потом детей одних боялись оставлять. Мать даже с работы уволилась, со мной сидела. Ну, потом снова пошла работать.

— А что за случай-то? — спросил Колосов, закуривая и предлагая сигарету Алмазову.

— Не знаю. Может, и так, ничего особенного. Одни слухи, страшилки.

— Ну, ладно, Олег. Спасибо вам. Больше вас не задерживаю. Извините, что так получилось, что время у вас отняли.

— Спасибо-то за что, за любопытство мое? — Алмазов снова усмехнулся. — Предупреждаю: больше совать нос в чужие дела не буду, себе, оказывается, дороже. А с соседом вы построже. А то, подумаешь, деловой какой. На «бээмвухе» новой ездит с шофером. Выпендривается перед соседями, блин!

И этот небрежный шутливый совет Алмазова почти телепатически передался в соседний кабинет к Николаю Свидерко.

Колосов, заглянув туда, застал там напряженную, почти взрывоопасную атмосферу.

— Вы не имеете права! Я не совершил ничего противозаконного! — это были первые слова, точнее, крик души фигуранта, услышанные Колосовым с порога. Задержанный сидел напротив Свидерко. Он не разделся в теплом кабинете, даже не расстегнул своей щегольской новенькой дубленки. Это был мужчина лет сорока — холеный, гладко выбритый, полный, уже заметно начавший лысеть. Он был близорук и носил модные очки — стекла без оправы. При каждом гневном возгласе они подпрыгивали на мясистой переносице. — Вы не имеете права задерживать меня!

— Вас никто и не задерживает. Пока. Я всего-навсего прошу предъявить ваши документы, — голос Свидерко, однако, звучал весьма зловеще. — И объяснить, как это вы оказались в чужой…

— Вот мои документы. Вот! Паспорт, права, это вот мое служебное удостоверение. А это телефон адвоката нашего банка. Я немедленно ему звоню и все ваши дальнейшие вопросы буду выслушивать только в его присутствии!

— Тихих Станислав Леонидович? — Свидерко, как показалось Колосову, с великим подозрением сличал фото паспорта с внешностью фигуранта. — Вы прописаны по адресу: Ленинградский проспект, дом.., квартира девять?

— Да, именно там я сейчас проживаю. И что? По какому праву вы хватаете меня и тащите в милицию? — Тихих покраснел от гнева. — Где ваш начальник? Я буду говорить с вашим начальником, вызовите его сюда немедленно!

— Я тут начальник. — Свидерко закрыл паспорт, бросил его на стол. — И мы с вами уже разговариваем. Значит, вы проживаете в четвертом корпусе, в девятой квартире, трехкомнатной, вместе с женой и двумя детьми. Брак зарегистрирован. Чудесно, гражданин Тихих. А что же вы тогда делали в квартире под номером пятнадцать?

— А почему вы разговариваете со мной таким хамским тоном?

— Нормальным я тоном с вами разговариваю, — Свидерко мрачно посмотрел на фигуранта. — Я дело об убийстве расследую. Вы такого Бортникова Александра Александровича знали?

— Не знал я никакого Бортникова! Это еще кто такой?

— Труп, — вставил и свое веское слово в эту беседу Колосов. — Труп он уже, к сожалению. Бездыханный. И обнаружили мы этот труп в той самой квартире, куда вы сегодня каким-то образом проникли. Вы не кричите, Станислав Леонидович. Криком все равно ничего уже не сделаешь. Вы поймите, у нас дело об убийстве, и вы самим фактом посещения квартиры уже в нем замешаны, хотите вы этого или не хотите.

— Значит, вы задержали меня только потому, что я сегодня был в пятнадцатой квартире? — Тихих откинулся на стуле. — Да черт вас возьми, как же мне не быть там, если эта квартира моя? Она принадлежит мне. Я купил ее, понимаете, купил, и соседнюю тоже.

Я нанял бригаду мастеров сделать там ремонт и перепланировку!

— Квартира принадлежит вам? — у Свидерко был вид человека, который не верит своим ушам.

— Да, я ее владелец, и у меня все документы в порядке. Если надо, я предоставлю все от договора купли-продажи до…

— Николай, будь добр, передай мне служебное удостоверение гражданина Тихих, — попросил Колосов. Удостоверение было похоже на министерское: алая сафьяновая кожа, золотое тиснение. — Так кем и где вы работаете, Станислав Леонидович?

— У вас же мои документы, к чему эта комедия? — Тихих снова разозлился. — Я управляющий отдела страхования и инвестиций банка «Социумтраст», — он многозначительно посмотрел на Колосова, потом на Свидерко, словно давая им время оценить сказанное. — Я член правления банка и член совета директоров финансово-трастовой компании «Социум».

— Ваш банк занимается финансированием капитального строительства? — спросил Колосов, изучая удостоверение Тихих.

— Наш банк занимается кредитованием фондов социального страхования и здравоохранения. — Тихих элегантным жестом поправил сползшие на кончик носа очки. — Предвижу дальнейшие ваши вопросы: да, мы занимаемся и сделками с недвижимостью.

— А такая фирма «Соцгарант» вам случайно не известна? — спросил Свидерко.

— Эта фирма мне известна, она учреждена нашим банком. И как член совета директоров компании «Социум», я являюсь и ее соучредителем.

— Да, непростая комбинация. Но мы это позже разберем. А сейчас скажите нам, Станислав Леонидович… Ведь фирма «Соцгарант», по нашим данным, владеет сразу несколькими квартирами в вашем доме, а также и офисами на первых этажах, сдаваемыми в аренду. — Свидерко изучал собеседника, взгляд его скользил по фигуре Тихих. — Так кто же все-таки фактический владелец всего этого добра — вы?

— Будьте добры, Станислав Леонидович, поясните нам, — быстро вставил Колосов. — Кроме занимаемой вашей семьей трехкомнатной квартиры на четвертом этаже, вы, выходит, владеете также и…

— Погодите, постойте, я хочу объяснить, чтобы не было никаких недоразумений. — Тихих устало облокотился на стол. — Фирма, соучредителем которой является наш банк, и я, как член совета директоров другой его дочерней фирмы, — мы сообща, будучи партнерами, вложили в ремонт этого дома значительные средства. Затем выкупили часть жилищного фонда. Затем фирма «Соцгарант» стала единственным владельцем всех этих площадей — это второй и третий этажи, восьмой и девятый этажи, а также квартиры, сдаваемые сейчас в аренду на пятом, шестом и седьмом этажах.

— Так я не понял — они сдаются в аренду фирмой или вами? — спросил Колосов.

— Я повторяю — фирмой. Я ее соучредитель. Если хотите, мы свяжемся прямо сейчас с нашим юристом, и он объяснит вам, в чем тут суть.

— Ну, это попозже, продолжайте, пожалуйста, — попросил Колосов.

— Теперь по поводу пятнадцатой квартиры, — Тихих расстегнул наконец-таки дубленку, распустил кашне. — Как у вас тут жарко… Эта жилплощадь — двухкомнатная квартира и трехкомнатная — приобретена уже лично мной в частную собственность с целью перепланировки этих квартир в одну.

— А зачем тогда вам еще и трехкомнатная квартира, где вы сейчас живете? — наивно удивился Свидерко.

— У меня семья, двое детей. Сын почти совсем взрослый. Он сейчас учится за рубежом, — ответил Тихих. — Эта квартира для моего сына. Пока в пятнадцатой идет строительство и перепланировка, мы с женой и дочкой временно проживаем в этой, девятой. Теперь насчет моего сегодняшнего посещения пятнадцатой квартиры, за которое меня и задержали. Как же мне было туда не идти — я же владелец! Я должен был сам посмотреть, что там творится, в каком состоянии мой ремонт. Я ведь с субботы, с самого этого кошмара, приостановил там все работы. Все стоит" рабочие не приходят, ничего не делается.

— У нас тут как раз показания этих ваших рабочих. Кстати, все же нарушаете вы закон, Станислав Леонидович, — заметил Свидерко. — Рабочие-то у вас пришлые все, приезжие, без разрешений, без регистрации.

— Это мы все уладим, — Тихих поморщился. — Это такие мелочи.

— Почему же вы сразу не поставили нас в известность, что вы хозяин квартиры? — спросил Колосов. — К вам ведь тогда в субботу наши сотрудники заходили, беседовали с вами, а вы даже не пожелали…

— Ну, послушайте, — Тихих снял очки и устало потер глаза. — Вы же умные люди. Вы же там были, вы видели, какая обстановка была в доме. Все соседи взбудоражены, напуганы, все кричат, никто ничего толком не знает, не понимает. Да мы и сами тоже… Жене даже после этого случая пришлось на сеансы к психоаналитику записаться. И дочка тоже… Она же ребенок еще, ей всего тринадцать. Она в подъезд боится заходить с тех пор. Что мне прикажете делать? Охрану нанимать?

А тогда в тот раз, в субботу, я был просто ошарашен. Представляете, мне сообщают, что в моей квартире, где я с моей семьей собираюсь жить, — мертвец, совершенно посторонний человек! Что? Как? Я не знал, что делать, кому звонить, что предпринять. А тут еще соседи. Понимаете, я вообще не хочу, чтобы кто-то из них знать что… — Что глава фирмы «Соцгарант», у которой многие ваши соседи приобретали или же арендовали квартиры, — вы? Что вы фактический хозяин дома? — спросил Колосов. — Вы хотите, чтобы они этого не знали?

— Да, в какой-то мере. Отчасти. Во избежание никому не нужных разговоров и претензий. — Тихих снова недовольно поморщился. — Знаете же, какие у нас люди. Начнут потом… Моя жена, если хотите знать, вообще категорически была против, чтобы мы покупали квартиру лично для себя именно в этом доме. Это я настоял, а теперь вынужден признать: Женя была абсолютно права.

— А почему вы хотели поселиться именно там? — спросил Колосов.

— Это чисто личная причина, — сухо ответил Тихих. — К нашему делу она совершенно не относится.

— И все же, возвращаюсь к этой самой пятнадцатой квартире. — Колосов взял у Свидерко папку и достал оттуда документы. — Станислав Леонидович, вот, пожалуйста, ознакомьтесь с заключением технической экспертизы замка двери. Он не взломан, не поврежден. Он открыт ключом. И заметьте, никаких признаков подбора ключа экспертиза тоже не нашла.

— Что вы хотите сказать? — Тихих снова надел очки, взял заключение.

— Сколько всего ключей от пятнадцатой квартиры и где они? — спросил Свидерко.

— Один ключ постоянно у меня, вот он, — Тихих достал из кармана дубленки ключ и выложил его на стол. — Есть еще второй ключ, дубликат. Он у бригадира рабочих. Зовут бригадира Дмитрием. Я ему лично отдавал этот ключ, в руки. Он и другие рабочие им пользуются.

— А у жены вашей ключа от этой квартиры нет? — спросил Свидерко.

— Господи боже, да зачем Он ей? — воскликнул Тихих, и в голосе его послышалось страдание. — Я один занимаюсь ремонтом. Жена в этом ничего не понимает. И к тому же… Вы думаете, когда мастера там работают, они дверь на ключ закрывают? Как бы не так. Сколько раз делал замечания — дверь постоянно настежь, сами туда-сюда ходят, слоняются, то курят, то мусор выносят. Тут разве уследишь, это же ремонт. Стоять над ними, контролировать их я не могу — я на службе с утра до ночи. Шофера пошлешь, так он тоже — приехал-уехал. Подождите… Вы что же думаете.., что это я своим ключом открыл тогда дверь и…

— Ну, это и слепок мог быть, Станислав Леонидович, — сказал Колосов. — Кто-то мог сделать слепок с вашего ключа или с того, второго, и потом воспользоваться.

— Ерунда! Чушь! — Тихих энергично махнул рукой. — Мудрите вы что-то, молодой человек. Это же старая дверь. Поймите, старая. Я нарочно ее сейчас на время ремонта не меняю. Потом я ее просто выброшу вон и поставлю нормальную, понимаете? С хорошо укрепленной коробкой, с современным электронным замком. А это же хлам, фанера. Зачем кому-то делать слепок ключа от такого хлама?

— Ну, насчет новой крепкой двери, Станислав Леонидович, я бы советовал вам поторопиться, — заметил Колосов. — Если вы, конечно, не передумаете…

— Что? — насторожился Тихих.

— Если вы не передумаете жить в этой квартире после того, что там произошло.

— А вы знаете, сколько денег я уже потратил на перепланировку и отделку?

— Но вам же принадлежит и другая квартира на шестом этаже. Ее тоже сейчас переделывают. И она точно такая же.

— У меня.., у фирмы на нее уже есть покупатель. Солидный человек. Он внес деньги.., нет, исключено, эта квартира почти уже продана.

— Вашему сыну, извините, сколько лет? — неожиданно спросил Свидерко.

— Семнадцать. Я же говорю: он почти совсем взрослый. Учится сейчас в колледже, в Кельне, в Германии. Когда закончит курс, вернется, ему будет нужна приличная отдельная квартира. Но.., вы же знаете, какая сейчас молодежь пошла. Мы с женой и решили, что наилучший вариант, если сын будет жить отдельно, но недалеко от нас.

— Вы заботливый отец, Станислав Леонидович, — сказал Колосов. — Это сейчас большая редкость.

Тихих посмотрел на него с удивлением.

— У нас с вами какой-то странный разговор получается, — усмехнулся он. — Если учесть, что я задержан за посягательство на свою же собственность в деле об убийстве в моей же квартире. Но поверьте, этот несчастный.., этот покойник.., я даже не знаю, кто это такой, откуда он взялся! Я его раньше не видел, фамилии, что вы называли только что, не слышал. И я ума не приложу, за каким дьяволом его приволокли убивать именно ко мне! А может, это у рабочих моих были какие-то конфликты между собой? Может быть, этот покойник — их земляк, вы проверяли?

— Станислав Леонидович, банк «Социумтраст», в чье правление вы входите, ведет какие-нибудь финансовые дела с фирмами-авиаперевозчиками? — вопросом на вопрос ответил Колосов.

— С Аэрофлотом у нас договор на кредитование ремонтного завода двигателей. Это долгосрочный контракт, мы партнеры уже пять лет.

— А такая фирма-грузоперевозчик «Трансконтинент» вам не знакома?

— Нет, никогда о ней не слышал.

— А некий банк в Палашевском переулке — «Столичный банк»?

— Нет, у нас совершенно другие партнеры, — ответил Тихих. — А что, этот убитый… — он посмотрел на Колосова, — имел какое-то отношение к «Столичному банку»?

— Ну, какое-то отношение имел.

— Насколько я знаю… Насколько располагаю информацией… — Тихих поднял брови. — У них в последнее время не все гладко. Намечаются перестановки в правлении. Говорят, туда приходит команда с «Полэкса». Это нефтетопливный комплекс. В Москве у них крупная сеть АЗС.

— Вы неплохо информированы, Станислав Леонидович.

— Это моя работа.

— Между прочим, в этой самой «Полэкс» работает один из ваших соседей, — сказал Колосов.

— Кто?

— Олег Алмазов с шестого этажа, из двадцатой квартиры. Тот самый.

— Мальчишка! — Тихих покачал головой. — Я ведь его сегодня узнал. Сколько лет прошло, а он.., каким был хулиганом, таким и остался. Мы порой в лифте сталкивались, я все никак вспомнить не мог: что за физиономия такая знакомая? Разбойничья. А это оказывается…

— Вы, значит, и до ремонта проживали в этом доме, Станислав Леонидович? — спросил Колосов.

— Я уже сказал: это чисто личный вопрос. Нет, раньше я в этом доме не проживал. Но бывал. — Тихих вздохнул. — Давно, когда молодой был, в институте учился. Я сам не москвич, из Воронежа. Жил в общаге, как все. А в этом доме жила.., жил один мой однокурсник. Я у него бывал иногда. В гостях… Да… Ну, а этот из двадцатой квартиры Алмазов — он тогда мальчишка был, сопляк. Настоящий хулиган. У меня машина была — «Москвич». Старый. Я сам его своими руками собрал. Два года угробил. В стройотрядах хребет ломал, чтобы денег на запчасти заработать. А эти дворовые малолетки угнали его у меня. Я приехал к.., своему однокурснику, машину во дворе оставил. А они залезли и угнали. Вроде покататься. Ну, и разбили, конечно, в дерево въехали. Этот Алмазов тогда заводилой был, но… Они же несовершеннолетние, что с них возьмешь? Так и пропала моя первая машина. Давно это было. Словно в другой жизни.

Тихих посмотрел в окно — на заснеженные крыши, на серые свинцовые тучи над ними.

— Скажите, — спросил он, — я могу продолжать ремонт в своей квартире? Сегодня днем я нарочно из офиса приехал, выбрал время… Ну, когда мало кого из жильцов можно встретить. Я хотел сам посмотреть, что там. Что надо переделывать, что убирать. Там в студии пятна на полу… Не дай бог жена или дочка увидят. Надо срочно менять весь паркет. Черт, опять все сначала. Опять расходы!

— Вызывайте мастеров, работайте, — сказал Колосов. — Это ваша квартира, вы хозяин. Мы там свои дела уже закончили. Видите, все выяснилось, а вы переживали.

Оставалось только извиниться и отпустить его.

— Пока вы свободны, — сухо сказал Свидерко. А Колосов вежливо прибавил:

— Всего хорошего.

… — Что же ты показаниями его рабочих так и не воспользовался? — спросил он Свидерко, когда они остались одни. — Я все ждал. Что, их тебе привезти не успели?

— Привезли. На, почитай, — Свидерко достал из ящика стола протоколы. — Всех опросили. Но там на этого Тихого ничего. Ноль. Ключ он действительно отдал бригадиру. И этот ключ бригадир не терял. Унгуряну его фамилия, зовут Дмитрием. Он уверяет, что ключ постоянно был у него и никому, кроме своих из бригады, он ключ не отдавал.

— «Ключ всегда был у меня или у кого-то из моих рабочих, — прочитал Колосов показания бригадира. — Второй ключ был у хозяина Станислава Леонидовича. Однако бывало и такое, что ключ мы оставляли прямо в двери, когда работали в квартире». — Колосов пробежал глазами текст. — А вот он дальше говорит, этот Унгуряну: «Некоторые жильцы интересовались перепланировкой, заходили посмотреть. Конкретно кто заходил — не помню, но многие. И мужчины, и женщины. Интересовались отделкой, ходом работы. Кого конкретно могу припомнить? Кто приходил? Сказать затрудняюсь. Я ведь в доме не живу, а они — жильцы — все мне кажутся на одно лицо. А, вспомнил, чаще других заглядывал Федор с седьмого. У него я пару раз дрель одалживал и кабель на их щиток переключал. Там у него развод проводов общий, на весь подъезд. Этот Федор интересовался насчет отделочных материалов и обоев. Спрашивал про стоимость ремонта. Говорил, что тоже вроде планирует отделывать свою квартиру». Да уж, — Колосов сверился с «железным списком», — Федор с седьмого… Это кто же у нас будет? Ага, это Зотов. Про него бригадир говорит. А насчет истинного хозяина дома действительно ничего не сообщает. Ноль.

— Зато теперь мы знаем, кто владелец этой чертовой квартиры. И у кого были ключи, — буркнул Свидерко. — Хотя…

— Хотя пока это нам ничего не дает, — Никита чиркнул спичкой по-ковбойски о стол и прикурил. — А этот Тихих тоже будет на нас жаловаться. Вот увидишь.

Глава 19

ВЕЧЕРОМ

В шесть вечера Катя была вызвана на оперативное совещание. Колосов позвонил: надо подвести итоги дня и обсудить собранные факты. Он поджидал Катю в машине на углу улицы Алабяна. К этому времени и Алмазов, и Тихих давно уже покинули стены отделения милиции.

Кате пришлось слушать полную запись их допросов. Затем запись допроса Алины Вишневской. И в довершение всего беседу Колосова с пенсионеркой Зотовой.

— Даже не верится, что все это только сегодняшний материал, — сказала Катя. — У меня в голове настоящий сумбур.

— Кроме жалоб, еще какие-нибудь комментарии будут? — осведомился Свидерко.

— Все равно информации мало, — пожала плечами Катя. — У меня, кроме голых фото, ничего под рукой нет.

— А что тебе нужно? — спросил Колосов.

— Ну, сведения… Хотя бы о месте работы каждого и…

— Характеристики из домоуправления и справки из налоговой? — усмехнулся Колосов.

— Совершенно неостроумно, — Катя посмотрела на Свидерко, словно приглашая его в союзники.

— Тихого этого обязательно досконально проверим. Все документы на квартиры. Я сам этим займусь, — сказал он. — Алмазова тоже будем проверять. И других жильцов. Постепенно. Вас ведь соседки в первую очередь интересуют?

— Ну, у Вишневской послужной список и проверять нечего, — усмехнулась Катя. — Вся ее работа на дому. За стеной у меня. А она ничего, общительная. Мы, кстати, с ней сердечнее побеседовали, чем вы тут. Я могу, Николай, еще раз конец ее допроса прослушать?

Свидерко снова включил диктофон. Катя смотрела в темное окно. После слов «что может быть хуже убийства?» Свидерко остановил запись. Колосов курил.

— Ну, и что скажешь на это? — спросил он.

— Пока ничего, — ответила Катя.

— Ты именно это хотела еще раз услышать?

— Я? — Катя обернулась. Колосову показалось: она что-то хочет у него спросить, но… — Просто у Вишневской здесь несколько иной голос. Он вдруг изменился. Вам не кажется?

— Она сама признается, что была в тот вечер чем-то сильно напугана, — заметил Свидерко.

— А этого ее клиента Василия Васильевича вы собираетесь искать? — осведомилась Катя.

Свидерко нахмурился. Весь его вид говорил: да где же его найдешь? И вообще был ли он, клиент этот, или все это выдумка, ложь для отвода глаз?

— Хорошо бы, конечно, его установить и допросить, — сказала Катя. — Хотя это.., почти нереально, да?

— Ну, а ты чем с нами поделишься? Какими наблюдениями? — помолчав, спросил Колосов.

И Кате в свою очередь пришлось до мельчайших подробностей припомнить и пересказать весь свой день — первый день в доме.

— Может, мне лучше вести что-то вроде дневника? — спросила она. — Хронику-рапорт?

— Как хочешь, — сказал Колосов. — Что касается меня, у меня от лишних бумаг — судороги. Колян от этого вообще в обморок валится. Слышь меня, Колян, я прав? Вот это возьми на всякий случай, — он протянул Кате диктофон.

— Рапортовать-то не о чем пока. — Катя проверила диктофон — работает ли. — Ладно, буду, как ты велел, действовать по обстановке. Я — гениальный сыщик, мне помощь не нужна. А вы-то чем займетесь, могу я узнать?

— Я хочу завтра разобраться с тем случаем, что был перед Новым годом, — сказал Никита. — Вроде эта история совсем к нашему делу не относится, но все же жильцы про нее упоминают, надо вникнуть, что там было. Коль, у вас по этому факту дело уголовное или отказной — только честно.

— Ну, почему сразу отказной? — Свидерко не на шутку обиделся. — Мы что, по-твоему, совсем уж тупые тут? Кстати, я этим не занимался. Я в отпуске тогда был. И там имелись два эпизода, а не один. Они друг с другом не связаны. Почти. По одному материал в подразделении по делам несовершеннолетних. По другому действительно уголовное дело. Висяк пока. Деталей я не знаю, но, судя по всему, простая хулиганка.

— Тем не менее я хочу посмотреть все материалы, — сказал Никита.

— Да ради бога, смотри, я не даю, что ли? — Свидерко досадливо поморщился. — Катя.., а знаете что? Хотите чая с вареньем? Вишневым? Сейчас заварю. А потом я вас отвезу.

— Мерси, я сама, без вас доберусь, тут на троллейбусе три остановки всего. — Катя поднялась и взяла со стула свою шубу. — Не надо, чтобы кто-то меня видел…

— С нами? — Колосов вышел вслед за ней. Свидерко остался в кабинете. — Не беспокойся, никто из твоих соседей тебя с нами не увидит. — Уже на улице он спросил:

— А чего ты с Колькой так?

— Он меня раздражает. — Катя натягивала перчатки. — Ты меня, Никита, прости, но вы меня оба ужасно раздражаете.

— Жалеешь, что связалась?

— Я не жалею. Это работа. Моя и твоя. Просто этот дом.., он… Он какой-то не такой, Никита. Он чудной.

— То есть? — Колосов удивленно посмотрел на Катю.

— Ну, я не знаю, как тебе объяснить. Может, это мое впечатление о нем такое чудное. — Катя помолчала секунду. — Я вчера в этой квартире ночевала. А сегодня прямо заставляю себя туда возвращаться, снова ночевать. И еще… Я ни разу раньше в этом доме не была. Но у меня ощущение: дом мне знаком. Мы тогда с Сережей приехали, я только увидела дом с Ленинградки и подумала: ох, вот он какой, ЭТОТ ДОМ. И это не было связано с нашим делом. О Бортникове я в ту минуту совершенно позабыла.

— А о чем же ты тогда думала? Катя не ответила.

— Ты просто волнуешься, — сказал Колосов. — Это нервы, — он кашлянул. — Муж-то как?

— Что муж?

— Ну, как отреагировал на то, что ты переехала?

— Он мне не звонит. Куда звонить? У меня даже телефона, кроме мобильника, нет.

— Это нервы, Катя, — повторил Колосов. — Я знаю. Так бывает. Со мной тоже так было, когда… Ну, когда я впервые принял участие в таком вот.., народном театре.

Катя молча шагала, о чем-то думала.

— Значит, оба они знали этот дом прежде, еще до ремонта? — сказала она вдруг. — Алмазов и Тихих? А этот Тихих… Я вот запись слушала. Как он странно обмолвился, заметил? Говорил про однокурсника, а назвал его сначала «она».

— Я о нем думал. Тихих — богатый человек. Предприниматель. Не похоже, чтобы он позарился на деньги, украденные Бортниковым у «Трансконтинента». Ну, хорошо, предположим, именно он был сообщником Бортникова. Тогда сразу возникает много неувязок. И самая главная: деньги с самого начала предназначались сообщниками к дележу. Это около восьми-десяти пяти тысяч каждому. Для Тихих это не сумма. Он вон один почти полдома скупил. Честно говоря, для него и сто семьдесят пять тысяч — не сумма, чтобы так всем рисковать, ввязываясь в мокрое дело.

— Я не об этом вообще-то говорила, — тихо заметила Катя. — Я все к тому клоню, с чего и начала — слишком мало информации. Мы фактически ничего не знаем о всех этих людях и о…

— О самом Бортникове?

— О самом доме, — ответила Катя.

Подошел троллейбус, она села, двери закрылись. Было восемь часов вечера. Народ возвращался с работы. Улицы пустели, оживали дома.

* * *

Без четверти восемь Олег Алмазов на своей машине подъехал к кинотеатру «Варшава» на «Войковскую». Несмотря на холодный и промозглый зимний вечер, у входа в кинотеатр собралась целая толпа. Алмазов уже и вспомнить не мог, когда он вот так после работы отправлялся в кино. И когда на сеанс нельзя было купить билетов. Но на этот раз все так и было: все билеты раскупили не только на восьмичасовой сеанс, но и на поздний — ночной «нон-стоп». В «Варшаве» всю неделю шел «Властелин колец», и, приглядевшись, Алмазов понял, что кассы кинотеатра штурмуют в основном подростки.

— У вас билета не будет? — спросила Алмазова откуда-то вынырнувшая девчушка в меховой короткой курточке, с тесемочкой на лбу и закинутой за спину гитарой в черном чехле.

— Не будет, — ответил Алмазов.

— А вы кого-то ждете? — А что?

— Может, у вашего друга будет билет?

— Это вряд ли, девушка.

Алмазов застегнул куртку. Холодно. Однако надо ждать. Он и правда смутно уже помнил времена, когда вот так срывался в кино. Наверное, еще в школе с ребятами бегали в «Юность». Порой по два, по три раза на одну и ту же картину. Фильмы тогда, что ли, были круче? Или они сами еще не были избалованы? И видео ни у кого не было. Кажется, в восьмом классе Генке Сонину — у него родители по контракту на Шпицбергене работали — купили в «Березке» видюшник. Генка Сонин страшно воображал, а они всем классом однажды заявились к нему смотреть это видео. Техника эта казалась просто на грани фантастики, а кассета у Генки имелась всего одна, привозная.

Сколько времени утекло с тех пор, сколько кассет он, Алмазов, купил и пересмотрел, а ту, самую первую и единственную, помнил до сих пор: документальный фильм на голландском языке про Высоцкого и Марину Влади.

Он глянул на часы — без десяти. Скоро кино начнется. А она опаздывает. Он ее ждет, а она опаздывает. Она похожа на Марину Влади. Он заметил это. Не сразу, но потом, присмотревшись, понял: она точно на нее похожа. Копия.

На «Властелина» этого купила билеты она. Несколько дней они не встречались. А сегодня днем она сама ему позвонила на мобильник. Она гордая, почти никогда сама ему не звонила. Это он звонил — из дома, с работы, с мобильника, из телефонных будок. Но сегодня позвонила она. Не стала допытываться, где он пропадал, что делал. Просто сказала: я взяла билеты в кино, пойдем? Он ответил: конечно. Она сказала: тогда в восемь. Назвала фильм и спросила, читал ли он книгу Толкина? Толкина Алмазов не читал и желания такого никогда не имел. Ответил, что слыхал по телевизору о наших «толканутых» и про фильм тоже читал в «Комсомолке» — ничего, даже забавно.

«Это сказка, — сказала она. — Моя любимая. Тебе не кажется, что я еще не слишком старая для сказок?» С ней порой было трудно разговаривать. Алмазов вообще считал: она слишком много читала. Если бы она была не такая, а попроще, ему было бы с ней гораздо легче. Но.., тогда бы она была похожа на остальных, и он бы не чувствовал к ней того, что чувствовал. Она была первой в его жизни женщиной (а женщин у него было достаточно). Но она была первой, которую ему хотелось удивить и завоевать, совершить на ее глазах что-нибудь героическое. Например, выхватить зазевавшуюся старушку из-под колес мчащегося самосвала, или сигануть с моста в Москву-реку за утопающим, или спасти ребенка от неведомой грозной опасности, слыша за стеной его отчаянный плач.

Когда они встречались, она шептала ему на ухо: «Ты занимаешься любовью как герой» — и гладила его по голове, словно благодарила. А он.., если кому сказать — его бы на смех подняли, но это было правдой — он в эти мгновения жгуче жалел, что это просто его квартира, его диван, смятые простыни, а не поле боя. И что он просто любит ее, ласкает и берет, а не выносит из-под огня, спасая от полчищ жестоких врагов.

— Олежка, заждался меня?

Он обернулся. Она запыхалась. Видно, бежала от остановки до кинотеатра. Капюшон ее дубленки был откинут. Он видел снежинки на ее волосах. И ее глаза — сияющие, радостные.

— Привет, — сказал он. У него вдруг отчего-то перехватило горло.

— Ты что это осип? Простудился? — значит, она не поняла, что с ним. Как он рад ее видеть. — Ты почему без шарфа? Застегнись.

— Фильм начался, — произнес Алмазов. — Ты почему опаздываешь?

— Троллейбус в пробку попал, там авария в туннеле у «Сокола», — она поглядела на него.

— Я решил — ты совсем не придешь.

— Вот билеты, — она подняла раскрытую сумку. — Идем скорей, а то не пустят.

— Пустят, — сказал он, кладя ей на плечи руки. — Со мной пустят куда угодно, — наклонился и, преодолевая ее слабый протест (она всегда на улице его отталкивала, но он знал, что она хочет, просто так воспитана — по-дурацки или, наоборот, по-нормальному, по-женски), поцеловал.

— Пойдем, — шепнула она.

— Так тянет в кино? — спросил Алмазов. — Сказку смотреть?

Она не ответила.

— Поедем домой, ко мне, — он не отпускал ее.

— Нет, не сегодня, — ответила она. И он понял: его наказывают за то, что он не видел ее все эти дни.

— Так тянет в кино? — повторил он. И так как она снова не ответила, сказал:

— Ну, давай билеты.

Она протянула билеты. Он посмотрел на цену: ого, кусается, сто пятьдесят каждый. При ее-то зарплате. У опустевших касс «Варшавы» маячила все та же девчушка в меховой курточке. Рядом с ней был какой-то пацан. Гитара теперь перекочевала к нему.

— Эй, билеты нужны? — окликнул их Алмазов.

— Сколько? — спросил парень.

— Двести пятьдесят каждый, два — пятьсот.

— Олег!

Он услышал ее восклицание — растерянное и смешное. Ну просто смешное и растерянное!

— Берете? — Алмазов поднял руку с билетами высоко, чтобы она не дотянулась. Но она не тянулась за ними.

— Олег, прекрати.

— У меня всего триста, — печально изрек парень. — Машка, у тебя деньги есть?

Девушка Маша вывернула карманы меховой курточки, выпал рубль. — На, бери за триста, — Алмазов сунул парню билеты.

Она, не оглядываясь, быстро шла к остановке. Алмазов догнал ее. Ее сумочка болталась на ремне и все еще была открыта. Она забыла застегнуть «молнию». Однажды у нее так кошелек в метро свистнули — сама призналась. Алмазов нагнулся, положил деньги в сумку. Она вырвала сумку, ускорила шаг.

— Стой! — скомандовал он голосом Сухова.

Она остановилась, не оборачиваясь. Он подошел к ней сзади. Близко, вплотную.

— Ты совершенно невозможный.., ты дерзкий, наглый, — она отворачивалась, — ты…

— Спекуль несчастный, — подсказал он, касаясь губами ее волос.

— Наглый, — повторила она.

— Ужасно. Загнал такие билеты.

— Сумасшедший… Он обнял ее за плечи, зарылся лицом в волосы.

— Ненормальный.., пусти… Он повернул ее к себе. Ее лицо…

Раньше он считал: на улице на морозе под фонарем с девчонками целуются только зеленые пацаны, молокососы, кому пойти больше некуда. У нормальных взрослых мужиков для этих дел есть машины и квартиры. Иначе это просто не мужики. Его машина была тут рядом, на стоянке у кинотеатра. Но он все забыл.

* * *

Ровно в восемь Оля Тихих включила в своей комнате телевизор. По каналу «Дискавери» начинался выпуск «Путешествий на край земли». Оля уселась с ногами на диван, сняла надоевшую за день заколку, помотала головой, распуская волосы, подтянула поближе диванную подушку, нащупала пакетик фруктовых леденцов… Прибавила звук. На экране возник ведущий, очень похожий на молодого Крокодила Данди. «Путешествия» в этом выпуске были классные: Непал, предгорья Гималаев. Но сразу же пошел блок рекламы. Оля убавила звук, прислушалась.

В спальне за закрытой дверью ругались родители. В последние месяцы, как только переехали в этот дом, они что-то слишком часто ругались. Сначала Оля сильно переживала из-за этого, а потом привыкла. Ей все надоело. Только вот после таких ссор атмосфера в доме была неважной. Родители не разговаривали друг с другом. Отец возвращался поздно, хмурый, а мама заметно нервничала и часто срывалась на Олю по сущим пустякам: почему на новом свитере — пятно, почему репетитор французского снова звонил и жаловался, почему Оля написала контрольную по алгебре на три балла?

Однако сегодня вечером отец приехал не так уж и поздно. Какой-то расстроенный, встревоженный. Разделся в холле, прошел в гостиную, сел в кресло и закурил. Оля Тихих не видела отца курящим. Раньше он даже частенько с назиданием рассказывал брату Лене, что «имел в его возрасте такую силу воли, что бросил курить сразу и навсегда». Но сейчас отец сидел посреди гостиной, наследив на новом ковре мокрыми ботинками, и курил.

— На, возьми пепельницу! — прикрикнула мама. — Ковер испортишь, Шурка потом пылесосом не отчистит!

Шурка была помощницей по хозяйству, домработницей и приходила к Тихим два раза в неделю убираться в квартире. Была она приезжей из Латвии, жила в Москве у троюродной сестры без регистрации на птичьих правах и зарабатывала у Тихих полдоллара в час. Оля знала все это от нее самой. Шура порой забирала ее из школы и провожала на дом к репетитору французского. Обычно это делала мама на машине, но иногда она задерживалась в магазинах, в салоне красоты, в фитнес-клубе. И тогда Олю всюду как тень сопровождала Шура. Шуре было пятьдесят лет, и Оля так в душе и не решила, как ее называть — «тетя» или «бабушка».

Увы, последние две недели Шура болела. И маме, по ее словам, «приходилось везти на себе весь дом». Наверное, от этого она так нервничала и злилась.

— Я сказала — возьми пепельницу! Стас, ты что, не слышишь, что я говорю? — ее голос, казалось, заставлял звенеть хрусталики на люстре.

— Женя, оставь меня в покое.

— Я-то оставлю! Я оставлю, а вот другие теперь не оставят! Я же говорила тебе, тысячу раз повторяла…

Отец тяжело поднялся с кресла и пошел в спальню. Мама двинулась за ним. Хлопнула дверь. И они начали ругаться. А Оля поплелась к себе в комнату и включила телевизор. Канал «Дискавери» она обожала. Так все здорово: земля как на ладони и с птичьего полета — дебри Амазонки, африканские саванны, аборигены Австралии, пирамиды майя, разные редкие звери, тайны океана, знаменитые путешественники и натуралисты. По географии и зоологии у нее всегда были высшие баллы, не то что по алгебре, которую она терпеть не могла..

— Ты помешан на этом чертовом доме! Просто помешан!

Резкий, злой мамин голос из-за стены.

— Теперь мы оказались из-за тебя в идиотском положении. А я это знала, я словно предвидела. Помнишь, я говорила тебе — если что случится и узнают, что ты владелец, на тебя повалятся все шишки! Я тебе говорила: если ты так хочешь купить квартиры именно в этом доме — пожалуйста, кто тебе мешает? Но зачем нам-то самим тут жить? Мы могли купить две отличные квартиры — себе и Ленечке — в Строгино. Там дом новый, по индивидуальному проекту. Но ты отказался. И теперь опять хочешь поставить на своем. Хочешь, чтобы мы жили в той ужасной квартире, после того, что там…

— Женя, я тебя прошу! Я умоляю, наконец, замолчи! Оля прибавила звук. Голос отца гневный, громкий.

Ладно, пусть орут. Надо просто отключиться, не обращать внимания. Ведь не разведутся же они из-за какой-то несчастной ссоры.

— Не хватало еще, чтобы из-за этой квартиры нас теперь таскали по милициям!

Какой все же неприятный сейчас у мамы голос. Оля даже вздрогнула. А обычно она такая «душечка», особенно с чужими: добрый день, какая чудная погода! А дома…

— Еще дойдет до того, что они заинтересуются твоей фирмой и начнут проверять банк!

— Да их не банк интересует! Они расследуют убийство!

Голос отца тоже неприятный. Злой, чужой. Еще, пожалуй, ударит маму. Оля снова убавила звук в телевизоре.

— Совсем хорошо! Ну, совсем отлично! — мама выходила из себя. — Нас уже в убийство впутывают по твоей милости! А все из-за того, что ты хотел делать по-своему. Все из-за того, что ты просто помешался на этом доме. Думаешь, я не знаю, почему ты так стремишься жить тут? Думаешь, я дура совсем, ничего не знаю?

— Женя, прекрати!

— Я все знаю, дорогой: что, воспоминания спать не дают? — голос мамы теперь был язвительным. — Ностальгия сердца? Помнишь и любишь этот дом, потому что тут она жила, эта твоя… А ты лучше вспомни, Стасик, как тебя пинком под зад выставил отсюда, из этого дома, ее папа-начальничек! Выставил, выбросил, потому что кто ты тогда был? Вспомни, кто — лимита приезжая, студент-недоучка, голый, нищий. Что же она, эта твоя незабвенная любовь, тогда-то с тобой не осталась, а? Как же, нужен ты ей был тогда такой. У нее получше, у этой твоей сучки крашеной, были!

— Я тебе сказал: замолчи сейчас же!

Оля съежилась. Так папа никогда раньше не кричал. Так ведь у него горло разорвется.

— Что, правду слушать не хочешь? — мама, казалось, была ничуть не напугана. — А мне, мне, Стас, думаешь, легко все это видеть? Как приехали сюда — ты сам не свой. Все думаешь, молчишь… Я знаю, о ком ты думаешь! Ее вспоминаешь, как вы тут с ней… Молодые были, любили… А я… Может, ты с ней снова сошелся? Может, и меня бросишь с детьми? Я — что, я, конечно, пройденный этап, прочитанная книга, мне сорок. Со мной можно уже завязывать, да? Выжал меня, как лимон, высосал, а теперь давай, бросай. Давай! Думаешь, удерживать стану, цепляться? — Мама то ли смеялась, то ли рыдала за стеной. — Только вот что я тебе скажу, дорогой, — просчитаешься! Она, эта сучка-то твоя, даже старше меня… И если вы встречаетесь…

— Да не встречаемся мы! Я ее уже сколько лет не видел, я даже не знаю, куда она отсюда переехала…

— А ты ведь надеялся, — мама всхлипывала. — Справки наводил, да? Когда квартиры покупал, все надеялся, что… Эх ты! Меня сюда с детьми притащил, чтобы я мучилась, а ты гордость свою раненую тешил — вот, мол, когда-то меня отсюда выгнали, женишка, в прописке отказали, а теперь я тут — хозяин. Домовладелец хренов…

— Женя, ради бога, давай это закончим, а то я… Я сейчас из дома уйду!

Оля Тихих достала из пакетика леденец. Попался «киви». А на экране телевизора самолет летел над склонами Гималаев. Снег и синева неба. Как красиво…

А у папы, оказывается, в этом доме раньше жила любовница. Оля что-то уже слышала — родители ссорились и раньше. И мама отца упрекала.

А папа, видно, сильно переживает. Наверное, ему тяжело. Но с ней, Олей, он никогда про это не заговорит. Наверное, думает, это непедагогично. И зря. Она не мама. Она все понимает. Она бы в свою очередь рассказала ему об одном мальчике по имени Игорь. Да, она бы рассказала ему об этом Игоре Зотове с седьмого этажа. Он такой… Он не мальчик, он взрослый. И пахнет от него сигаретным дымом. И на нее, Олю, он раньше совсем не обращал внимания. Не видел в упор. Ему уже восемнадцать, и он болеет за «Спартак».

Оля вспомнила: они с домработницей Шурой возвращались с урока французского. Было шесть часов, но уже темно. И вечер выдался не по-зимнему сырой и теплый, оттепель была перед Новым годом. На скамейках у «ракушек» во дворе сидели мальчишки. И там вспыхнула какая-то ссора. Вроде бы даже стали драться. Такой крик подняли. Шура скорее повела Олю в подъезд — как она сказала, от греха подальше. А потом за ними туда вошел Игорь Зотов. У него был такой красный спартаковский шарф на шее, он с ним не расстается. А на лице кровь.

У него была разбита губа. Шура возилась у почтового ящика, а Оля стояла у лифта. Она тогда просто не знала, что ей делать. А он вдруг грубо спросил:

— Ну, чего смотришь?

У него кровоточила губа. Оля достала из школьного рюкзака пачку бумажных носовых платков и протянула их ему.

Потом они долго не виделись. И вот вчера он сам к ней подошел. Она стояла перед дверью подъезда. И никак не решалась набрать код и войти. После этого убийства и мертвеца в подъезде она каждый раз собиралась с духом, чтобы открыть дверь. — Ключи, что ли, забыла? — спросил ее Игорь. Оля ответила: нет, просто ей страшно заходить в подъезд одной после того, как там нашли этого мертвого мужика. Она так и сказала — правду. От родителей она свой страх скрывала. Из гордости. А Игорю призналась. Он набрал код, открыл дверь.

— А меня-то ты не боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила Оля. — Тебя я не боюсь.

— Хорошая у твоей матери тачка, новенькая совсем, — усмехнулся он. — Где ставите-то, на стоянку? А у отца вообще крутая. Служебная?

Он задавал какие-то непонятные вопросы. Они вошли в лифт.

— Рыжая, тебя как зовут? — спросил он.

— Ольга, — ответила Оля Тихих. — А у тебя шрам остался.

— Какой шрам? — он не понял. — Где?

— Вот здесь, — она коснулась его лица.

Лифт остановился на четвертом этаже. Она вышла. Потом, уже ночью, лежа в постели, Оля Тихих сто, нет, тысячу раз переживала это мгновение в лифте. Как она осмелилась дотронуться до него… Какая у него кожа… Какой у него был голос… Как он смотрел… Ей уже представлялось — он влюбился в нее. Он влюбился и стал ее парнем, ее защитником и другом. Точно таким, каким бывает с женщинами обожаемый Дольф Лундгрен, — грубоватым, нежным, отчаянным и трогательным. А может, он был влюблен в нее и раньше, только она этого не знала? Может, в той драке он вступился за нее? Хоть это и не было правдой, даже слабым подобием правды, но так сладко, так тревожно было мечтать об этом. Нет, все-таки здорово, что они переехали в этот дом! Пусть у отца тут раньше жила любовница какая-то, и родители ругаются, все равно это здорово — потому что здесь на седьмом этаже живет он. Ее Игорь. «Путешествия» давно закончились. Голоса родителей за стеной тоже смолкли. Мама плакала. Оля подумала: все-таки как-то ненатурально она плачет, словно напоказ.

Плач за стеной… Оля вспомнила: она уже слышала его раньше. Иногда, вечерами, когда она была в своей комнате, до нее долетали эти жалобные звуки — откуда-то из недр дома. Возможно, из соседней квартиры. Только тогда плакал ребенок. Плакат, истерически вскрикивал и снова заливался плачем. А потом умолкал. Это бывало всегда вечерами — осенью, зимой. Совсем недавно — неделю назад.

Дверь комнаты отворилась: на пороге стоял отец.

— Ты не спишь, Оля? — тихо спросил он.

— Рано еще, пап.

— Как в школе дела?

— Как обычно.

Станислав Леонидович прошел в комнату и сел рядом с дочерью.

— У тебя французский в субботу? — спросил он. — Нет, только в среду, — Оля искоса посмотрела на отца. Какой же он.., старый.

— А чем займешься в выходные?

Оля пожала плечами. Отец редко интересовался ею, а по субботам часто уезжал в банк на какие-то совещания. Но иногда все же проявлял интерес, и это означало только одно: предложит на выходные отдохнуть «семейно». А это означало поездку в какой-нибудь новый, недавно открывшийся ресторан. Мама просто обожала такие семейные обеды. Она была без ума от японской кухни.

— Хочешь, в субботу съездим в то венское кафе-кондитерскую? — спросил папа. — Тебе там понравилось.

— Я со сладким завязала, пап, — ответила Оля. — Совсем. И так в брюки не влезаю.

Станислав Леонидович смотрел на дочь. Она все, конечно, слышала. И поняла, наверное. Что ж… Он смотрел на дочь, а вспоминал свой сегодняшний допрос в милиции. Там он знал, что говорить, как отвечать, как защищаться. А здесь, дома…

— Не грусти, пап, — сказала Оля. — Не вешай носа. Тебе это совсем не идет.

* * *

Коля Васин вернулся с работы в начале девятого и еще на лестничной площадке ощутил дразняще-аппетитный аромат жареного мяса. Коля подумал: жена Даша дома, с нетерпением ждет его и готовит ужин. Васины были женаты ровно один месяц и девятнадцать дней. У Коли уже полностью сформировался эталон их счастливой семейной жизни.

Он тихо открыл дверь своим ключом. Но, войдя в квартиру, мясного аромата не почувствовал. В коридоре было темно и пыльно. Дверь в единственную комнату их однокомнатной квартиры плотно закрыта. Оттуда лилась тихая приятная музыка и плыл совершенно иной сладковатый аромат тлеющих сандаловых палочек.

Антрекотами же, увы, пахло на лестнице. Это, видно, соседи с нижнего или верхнего этажа всей своей дружной сплоченной семьей садились ужинать. А на родной кухне — Коля огляделся, как и в коридоре — мрак. Возле туалета жалобно мяукал Светик — сиамский кот, питомец жены Даши. Ему по оплошности позабыли открыть дверь в туалет, где стоял его любимый лоточек.

Коля не откликнулся на призывы кота. Дрожащими, отчего-то сразу ставшими непослушными руками он рывком расстегнул «молнию» на куртке, размотал шарф. Где жена? В комнате за дверью? И там музыка-блюз, восточный аромат… Неужели она там не одна? С кем-то? С подругой? Но голосов не слышно, никакого женского трепа. И даже его возвращение домой проигнорировано. С кем там его жена? Чем так занята? Сегодня поутру они едва не проспали — Коля на работу в офис, а жена в институт на первую пару. Она упоминала, что у них до трех лекции, а затем дополнительный семинар перед какой-то там консультацией. И она была так нежна с ним, так ласкова. А сейчас, вечером… Он ведь, кажется, сказал ей, что сегодня задержится? Работы в фирме подвалило, заказов. Или не говорил? Нет, конечно, сказал! Задержусь. И вот, пожалуйста.

Стараясь ступать на цыпочках, Коля подкрался к двери, взялся за ручку. Так и есть. Дашка там не одна. Кто с ней?! Неужели этот амбал Крольчатников — звезда институтской сборной по теннису? У них ведь с Дашкой что-то было еще на втором курсе. Он же не слепой, он все видел!

А может, там с ней сейчас этот Анзор — у которого папа якобы владелец продуктового магазина и новехонькая «Мазда»? Нет, за этого Анзора вроде бы вышла замуж Анфиса — Дашина школьная подруга. Об этом с многозначительным видом, неодобрительно поглядывая на Колю, как-то обмолвилась мать Даши. Любимая теща…

За плотно закрытой дверью сквозь музыку он услышал… Шорох. Вроде бы что-то шуршало. Коля почувствовал, что лоб его покрывается испариной. Где они? Неужели на диване?! Как поступить? Сорвать дверь с петель и убить их обоих прямо в постели? Но чем? Коля беспомощно оглядел коридор. Не ложкой-рожком ведь для ботинок? А может, оставить все как есть — не мешать, не лезть в чужое счастье, гордо удалиться? Подняться на крышу этого чужого дома и…

Кот Светик, устав взывать у двери туалета, теперь потерянно терся о ноги Коли. И тут Коля Васин почувствовал, что на глаза его наворачиваются слезы. Ну и пусть. Ладно. Все ясно. Он не станет устраивать сцен ревности и скандалов. Он просто сейчас развернется и уйдет отсюда. И направится не к лифту, нет, а пешком поднимется на чердак, на крышу. И когда все случится, когда его бездыханное тело будет лежать там внизу, на обледенелом тротуаре, эта предательница, эта лгунья Дашка поймет, какого мужа она потеря…

— Колечка? Колюнчик? Ты пришел? — раздался за дверью веселый Дашин голос. — А чего ты там притих, чего не раздеваешься? Ты голодный? Там все на кухне, на плите. Я тебе пельмешки сварила. Ты только посмотри, какие я себе сапоги сегодня купила — супер!

Дверь распахнулась, совсем павший духом Коля увидел жену Дашу. На ней был серый хлопковый Колин свитер, который она сразу же после свадьбы приспособила под домашнюю «тунику». А на ее худеньких стройных ножках, которые нравились Коле с самого первого курса, красовались сапоги из темно-бордовой кожи «под крокодила», на высоченной шпильке с модными острыми носами.

Коля растерянно озирался — в комнате никого. На диване раскрытая коробка, ком папиросной бумаги, чек валяется. На столике в глиняной курильнице эти самые сандаловые чертовы палочки.

— Ты.., ты давно дома? — хрипло выдавил Коля.

— Я из института поехала сразу в Манеж. А там бродила-бродила… Мне сапоги на весну вот как нужны… Тебе нравится?

— Очень, — упавшим голосом прошептал Коля.

— Тебе правда нравится, честное слово? — Она вертелась перед ним и так, и этак, даже приплясывала. — Девять сантиметров, представляешь? Я вот думаю — не многовато ли девять для улицы?

— Чего девять? — Коля завороженно смотрел на жену. Она была одна! А он-то… Вот дубина-то… А она просто мерила новые сапоги. Боже… Какая же она все-таки.., родная, какая красивая!

— Да каблук. Смотри, какая шпилечка — класс, да? Я хотела щепку, щепка вроде бы устойчивее, но… Померила одни, вторые, третьи. Потом взяла эти и.., хорошо сидят, а?

— Очень, — ответил Коля, чувствуя неизъяснимое облегчение, почти нирвану — не надо, было круто менять жизнь и судьбу, бежать на крышу и кидаться оттуда, как дефективный одиннадцатиклассник. Даша ему не изменяла.

— Значит, тебе нравится, да, Колечка? Ой, Колючкин, мой родной, — Даша подпрыгивала от возбуждения. — А я так переживала… Тогда я тебе.., я тебе сейчас еще что-то покажу!

— Вторые сапоги? — блаженно улыбаясь, спросил Коля.

— Нет. Вот! — Даша метнулась к дивану, извлекла из-под пледа еще один сверток, развернула бумагу. — Сумочка — прикид, а?

Коля узрел у нее на плече модную сумку-"колбаску" на двух ручках. Бордовую, «под крокодила», в тон сапогам.

— Это я в оттепель и по весне с серым пальто буду носить. К дубленке не пойдет. Я смотрела — ничего хорошего. А к пальтецу в самый раз, — щебетала Даша. — Стильненько так — серый с темно-красным сочетается. Сейчас все девчонки так носят.

Туман в бедной Колиной голове начал потихоньку рассеиваться.

— Даша, — спросил он, — а это.., это самое.., сколько это стоит?

— Что стоит? Это? Совсем недорого. Сумка, сапоги, они… У нас сколько было отложено? Двести баксов? Потом мне еще родители стольник дали… — Но мы хотели на машину. Я замок на руль хотел поставить.

— Да ну, какой замок! — Даша беспечно отмахнулась. — Это ведь все со скидкой, понимаешь? Четыре пятьсот сапоги и три сумка. Там грандиозная распродажа… К Восьмому марта так все и метут, так и метут!

— Семь тысяч рублей? — ахнул Коля.

— Не семь, а… Но это же все со скидкой! — Даша улыбалась так, словно он был умственно отсталый и не осознавал всей выгоды сделки. — А у тебя, зайка, когда зарплата?

— В конце месяца.

— Ну вот. Я же не все истратила. Деньги остались.

— А как же замок для машины? Противоугонный?

— Ты меня любишь? — Даша подбежала к нему в новых сапогах, с сумкой, обвила его руками, повисла, поцеловала. — Колька, отвечай мне сейчас же: ты меня любишь?

И как-то само собой все — ужин, пельмени, мяукающий кот Светик, воровски все же справивший нужду прямо на коврик у входной двери, растаявшие как дым накопления — все отошло на второй план. Голова Коли закружилась.

Супруги Васины рухнули на диван.

Коля был переполнен неземным блаженством. Он чувствовал дыхание жены на плече. Она сбросила свитер и трусики, а новых сапог так и не сняла. И Коля чувствовал, замирая, как их «молнии», словно остренькие коготки, царапают его кожу. Жена словно пришпоривала его. Какой кайф!

Ужинали поздно. Пельмени давно расползлись в остывшем бульоне, но Коля Васин поглощал их с жадностью. Кот Светик кормился тут же на кухне, у батареи, умильно провожая синими сиамскими очами каждую пельмешку, отправленную Колей в рот.

— А я сегодня с сумками, с коробками пешком топала, представляешь, — продолжала Даша. — Лифт опять вечером вырубился.

— Странно, а сейчас работает, — сказал Коля. — Я на лифте ехал. Монтеры, наверное, были, починили.

— В тот вечер, между прочим, тоже лифт не работал, — сказала Даша. — Ну в пятницу-то! Помнишь? Мы от моих еще в десять когда приехали.

— Да, — сказал Коля. — Точно. Помню.

— А утром, когда этот ужас начался, когда всех на ноги подняли, лифт уже работал как миленький. — Даша смотрела на кота. — Я заметила — гудел, двери лязгали, ну, когда эти из милиции на нем туда-сюда разъезжали.

— Наверное, с утра монтеров срочно вызвали, — неуверенно предположил Коля, не понимая, к чему клонит жена. — Да, жуткая история, неприятная с этим покойником.

— Еще бы! А ты думаешь, чего я после института в Манеж-то поперлась? — спросила Даша. — Я время побыстрее убить хотела, пока ты на работе. Неприятно как-то одной тут торчать в квартире без тебя. Не то чтобы страшно, а.., так, неприятно, и все. Я даже думала: может, к моим пока переедем? А потом решила — нет, мамка нас там совсем заучит, запилит. Может, другую квартиру поищем?

— Я тоже об этом подумал. Еще тогда, в субботу, но… Дашуль, мы сейчас с этими твоими приобретениями на мели.

— А еще знаешь что? — сказала Даша задумчиво. — Монтеры не приходят по субботам. Они вообще не работают в выходные. Кажется… И сегодня вечером их не было. Я бы услышала, они всегда так молотками стучат по железу, когда чинят… А ты помнишь, к нам молоденький такой милиционерик приходил тогда, в субботу? — Ну? — Коля снова ощутил тревогу. Она сказала: молодой. Значит, она обратила внимание, заметила!

— Он карточку показывал этого убитого, которого в квартире под нами нашли. Спрашивал о нем.

— Ну? — Коля нахмурился.

— А я его пару раз встречала в лифте, — сказала Даша. — Я даже, кажется, знаю, к кому он приезжал. Я вместе с ним ехала однажды.

Коля отодвинул пустую тарелку.

— Как ты считаешь, надо об этом кому-то сказать? — спросила Даша.

— По-моему, лучше не стоит.

— И я так думаю. А то прицепятся еще, начнут в милицию вызывать. Нам это не нужно, правда?

Коля нежно посмотрел на жену: нет, какая же она все-таки.., умница. Ему точно крупно повезло, что он женился именно на ней, а не на этой длинной Анфиске. Как же все-таки ошибался взводный Валерка Царев, утверждая, что все зло в этом мире — от них.

От баб!

Глава 20

МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В УВД округа Никите Колосову пришлось общаться исключительно с женщинами. В инспекций по делам несовершеннолетних с прелестной блондинкой, а в следственном отделе со знойной брюнеткой, из тех, что именуются «мечтой поэта». Блондинке было сорок, брюнетке около сорока, и обе они были еще из той старой милицейской гвардии, что и в огне не горит, и в воде не тонет. Обе дамы дослужились до чина майора, были весьма решительными, энергичными и громогласными особами и довольно быстро, хотя поначалу и с заметной неохотой (а вдруг это все-таки замаскированная проверка из министерства?), предоставили Колосову все интересующие его материалы.

Дел оказалось действительно два: собственно дело уголовное по факту причинения тяжкого вреда здоровью некоему гражданину Багдасарову и проверочный материал по факту мелкого хулиганства, совершенного несовершеннолетними Мальцевым, Петровым, Кайсуровым, Селезневым, Приходько и Стрельниковым.

Кинув беглый взгляд на все эти бумаги, Никита с тоской понял, что без пол-литра или звонка Свидерко тут не разберешься. Но пить с утра как-то не тянуло, просить помощи у Свидерко не хотелось, а выглядеть круглым дураком перед женщинами-коллегами не позволяла гордость сыщика.

И Колосов решил разобраться во всем сам. Начал он с пухлого, как Проект бюджета, материала о «мелком хулиганстве». Справок, объяснений, рапортов прелестной блондинкой из инспекции по делам несовершеннолетних было собрано великое множество. Колосов прочел все, до последней запятой, покурил, переварил и потом начертил для себя краткую схему того, что же все-таки произошло 28 декабря во дворе дома на Ленинградском проспекте. Наконец-то ему стала известна точная дата происшествия, о котором жильцы дома вспоминали так смутно и неопределенно.

А дело было так. 28 декабря примерно в шесть вечера во дворе дома тусовалась компания мальчишек, среди которых, как было установлено следствием, были некие Петров и Мальцев в возрасте восьми лет и ребята постарше: Селезнев — 11 и Кайсуров Марат — 12 лет. Все ребята проживали в соседних домах, а в первом корпусе дома по Ленинградскому проспекту проживал вместе с матерью только восьмилетний Егор Мальцев.

Со слов мальчишек, поначалу они просто «сидели на лавках у „ракушек“, курили (!) и слушали плейер Селезнева». А затем этот самый одиннадцатилетний Селезнев предложил «скинуться и купить пива на всех». Мальчишки охотно скинулись, и денег набралось у них на две бутылки. За «Клинским» на этот раз послали самого «длинного» — Селезнева. Угостились, снова покурили, послушали плейер — «Рамштайн». И все было просто отлично, как вдруг…

Старшим, Селезневу и Кайсурову, показалось мало, и они начали требовать у младших, Мальцева и Петрова, еще денег на пиво и сигареты. Колосов с интересом читал пояснения восьмилетнего Мальцева: «А я говорю Селезню (Селезневу) категорически: не дам, потому что нет денег. А Селезень говорит: дуй тогда домой и возьми у матери. А я говорю: мать ни в жизнь не даст. А он говорит: не принесешь — прибью, уши отвинчу».

Восьмилетний Петров принести деньги из дома тоже «отказался категорически». И тогда Селезнев вместе с Кайсуровым полезли в драку. Петров, по его словам, когда его толкнули в снег, сразу отполз в сторону и побежал домой. Селезнев с Кайсуровым догонять его не стали и обрушили весь свой гнев «за жлобство», как они объясняли, на Мальцева. А тот…

«Чирик (Кайсуров) стукнул меня, я шлепнулся, — читал показания Мальцева Колосов. — Потом поднялся, стукнул его. Я вообще-то дерусь редко, но всегда за правду. И это, как говорит мой родной дядя — тренер по кендо, — дело хорошее, потому что развивает смелость и шлифует удар. Я ка-ак разбегусь, как стукну Чирика (Кайсурова) башкой в живот, а он ка-ак крикнет, и шмяк в снег, как неживой!»

«Ай да третьеклассник Мальцев! — восхитился Никита. — Виват!» После всего этого «стуканья головами» травмированный Кайсуров поднялся на ноги и, по словам Мальцева, «куда-то слинял». Поединок храбрых сам собой кончился, и пыл в бойцах остыл. И вся бы эта дворовая история закончилась всего бы навсего парой-тройкой синяков, если бы…

Как выяснило следствие, 12-летний Марат Кайсуров, по прозванию Чирик, умчался с поля боя за подмогой. По его собственным, занесенным в протокол словам, у метро «Сокол» у павильона игровых автоматов он срочно разыскал своих знакомых: Руслана Багдасарова — 17 лет, Дениса Стрельникова — 15 и Антона Приходько — 13. И малодушно наябедничал старшим на кровную обиду, причиненную «мелюзгой».

Мелкого Мальцева решено было примерно наказать в назидание всем окрестным мелким. Багдасаров, Стрельников, Приходько и Кайсуров отправились к дому и там во дворе накинулись на восьмилетнего Мальцева. В этот момент Селезнев и Кайсуров, из-за которых, собственно, и разгорелся весь сыр-бор, по их признаниям, «чего-то вдруг испугались и убежали», оставив Мальцева на расправу старшим.

Мальцев далее показывал: «Я был там один против них. Хачик (Багдасаров) толкнул меня в грудь и спросил: зачем я побил его земляка?»

«Что ж, вполне мужской разговор, — подумал Колосов. — Впечатляет».

«Хачик схватил меня за куртку, — повествовал Мальцев. — Но я вырвался и побежал». Багдасаров и Стрельников кинулись за ним в погоню, а тринадцатилетний Приходько в этом марафоне не участвовал. «Потому что, — как пояснил он, — я услышал, как из окна начала вопить какая-то тетка, чтобы мы немедленно прекратили драку, иначе она вызовет ментов». С ментами Приходько встречаться не желал и поэтому тоже «взял и убежал» из двора.

"Хачик (Багдасаров) и Стреля (Стрельников) догнали меня у четвертого подъезда, — рассказывал Мальцев. — Хачик снова схватил меня сзади за куртку, за капюшон, повалил и начал бить, пинать ногами. Я закри-чал. Тут во двор въехала какая-то машина, фары нас осветили. Машина остановилась. А потом я увидел, как к нам бежит парень. Я его знаю, его зовут Лысый Игорян, он в нашем доме живет. Он спартаковский фанат, чокнутый совсем. А Стреля и Хачик болеют за «коней» и за «Аланию».

«Лысый-то — это никак Игорь Зотов, судя по нашим снимкам, — отметил Колосов. — Любопытно».

«Этот Игорян и раньше Хачика (Багдасарова) прикладывал, — философски повествовал восьмилетний Мальцев. — Ну, когда „Спартак“ с „конями“ или „Аланией“ играл. А тут он к нам подлетел и кричит: эй, чего к нашим пацанам вяжешься черно…? Хачик (Багдасаров) ударил его по лицу и сказал: вот чего вяжусь. А ты щас у меня кровью плевать будешь. Лысый Игорян ударил его ногой в живот, и тут я увидел, как сзади к нему подбегает Стреля (Стрельников), и у него в руке бутылка, и он ею на Игоряна замахивается. Ну, тут я чуть не описался, в натуре, от испуга, что он его убьет, и ка-ак крикну: берегись, сзади! Тут нас снова осветили фары той машины, что стояла у подъезда. И я побежал к себе домой».

Кроме храброго Мальцева, были подробно допрошены и все остальные «убежавшие из двора» — Петров, Кайсуров, Селезнев, Приходько и Стрельников. Не допрошен был лишь главный участник драки Руслан Багдасаров. В материале инспекции по делам несовершеннолетних не было и объяснений Игоря Зотова.

Колосов малость передохнул, покурил и перешел к изучению тонюсенького, в противовес пухлому материалу уголовного дела, — по виду сущему бесперспективному висяку, дохлому и жалкому.

После традиционного постановления о возбуждении дела первой шла срочная телефонограмма о том, что в приемное отделение 50-й клинической больницы «Скорой помощью» доставлен в 0 часов 45 минут потерпевший Руслан Багдасаров, 17 лет, с диагнозом — черепно-мозговая травма и обморожение нижних конечностей.

В семь часов утра все той же «Скорой» Багдасаров из больницы был перевезен в Институт Склифосовского, где в отделении нейрохирургии ему была сделана срочная операция. Затем в деле шли рапорты патрульных милиционеров, первых, прибывших на место, и объяснение некоего гражданина Лямкина — дворника местного ДЭЗа, показавшего, что «около полуночи, возвращаясь от приятеля», он наткнулся во дворе дома по Ленинградскому проспекту, за гаражами-"ракушками", на окровавленного замерзшего парня, лежавшего «прямо в снегу». Лямкин вызвал милицию и «Скорую» и более, по его собственному признанию, «ничего сказать по этому делу не мог, потому что был в тот вечер нетрезвым».

Следователем-брюнеткой была подробно допрошена мать Руслана Багдасарова и оба его младших брата. Допрошены также были и несовершеннолетние Приходько и Стрельников, а также 18-летний Игорь Зотов.

Колосов начал намеренно именно с показаний Приходько — все сказанное им следователю в основном повторяло прежние его показания в инспекции по делам несовершеннолетних. Денис Стрельников в целом описывал драку во дворе в тех же словах, как и остальные подростки. Правда, он клятвенно утверждал, что восьмилетнего Мальцева не бил. И на Зотова никакой бутылкой не замахивался, вообще никого пальцем не трогал, а просто стоял и смотрел. О причинах драки, однако, он говорил весьма откровенно: "Багдасаров дрался потому, что заступался за своего друга и земляка Марата Кайсурова, которого «пацаны ни за что сильно избили».

Никита Колосов перевел дух — у него уже в глазах троилось от всего этого пацанья. Мысленно он аплоди-ровал обеим майоршам — брюнетке и блондинке — за то, что они сумели разыскать всех этих мелких дворовых хулиганов, выдернуть в отдел и допросить.

Денис Стрельников далее показывал: «Когда Зотов и Багдасаров прекратили драться, Зотов ушел к себе в подъезд. Мы с Багдасаровым оставались во дворе, стояли, курили. Потом мне на мобильник позвонила моя девушка, и я ушел, потому что она ждала меня у метро. Руслана Багдасарова больше я в тот вечер не видел. И о том, что с ним произошло, узнал только на следующий день от знакомых ребят. Думаю, что это Лысый Игорян вернулся и шарахнул его чем-нибудь по голове. Они и раньше с Багдасаровым не ладили, потому что Руслан всегда болел за ЦСКА, а Игорян Зотов за „мясо“. Он какой-то шизанутый и вполне мог Багдасарова подкараулить и избить».

Однако по поводу собственного алиби на тот вечер 28 декабря Стрельников показывал весьма неопределенно. Мол, встретился со своей девушкой по имени Вика, хотели попасть в кино на «Ванильное небо», но билетов не достали, поэтому просто гуляли, пили пиво. Адреса Вики он не знает, телефона у нее нет, она иногда, когда хочет, сама звонит ему на мобильник.

«Вот как у них все сейчас просто в шестнадцать-то лет, — мысленно повздыхал Никита. — Звякнула девчонка, дернули в кинцо, туда не попали, пивка хлебнули, а потом.., а что потом?»

Самое удивительное, однако, было то, что в деле имелся протокол допроса этой самой девушки Вики. Фамилия ее оказалась Воропаева, и оставалось лишь догадываться и изумляться, как это следователь-брюнетка, знойная женщина и мечта поэта, разыскала ее среди всех остальных Викторий Москвы.

Вика показания Стрельникова в принципе подтверждала, однако… «Мы встретились с Данькой, сначала все шло тип-топ, — повествовала Вика. — Но потом он ни за что начал ко мне цепляться, и мы поссорились. Он вообще-то взрывной, а в тот вечер злой был какой-то. Мне все это надоело, я его послала и пошла к метро. Больше мы с ним не виделись. Я ему не звонила, потому что на фиг он мне такой шизанутый нужен».

«Нет, оказывается, не все так просто в шестнадцать лет, случаются и драмы», — сам себе возразил Колосов и начал читать дело дальше. Замелькали копии отдельных поручений следователя уголовному розыску, куцые рапорты-ответы, справки, допросы постовых милиционеров, протокол повторного осмотра места происшествия — участка двора за гаражами, где был найден потерпевший Багдасаров. «Пятна бурого вещества, — читал Никита, — похожие на кровь, на снегу на расстоянии 0,65 м от гаража-»ракушки" под номером 43. Иных следов и вещественных улик не обнаружено".

Не найден был и предмет, которым ударили по голове Багдасарова. Колосов отметил: следователь-брюнетка, видимо, надеялась отыскать там у гаражей осколки той самой бутылки, уже фигурировавшей в деле. Но не повезло, увы.

«Нет, к нашему случаю с Бортниковым все это действительно не имеет никакого отношения, — подумал он одновременно с сожалением и облегчением. — Колька-то был прав».

Однако для очистки совести он все же решил дочитать дело до конца, благо добрался уже до середины. Больше всего его интересовал протокол допроса Игоря Зотова. Однако пока в деле снова шли какие-то справки — из больницы об изъятии медицинской карты Багдасарова, из Института Склифосовского о том, что «операция прошла нормально, однако состояние больного по-прежнему тяжелое и ни о каких допросах и посещениях его вашими сотрудниками не может быть и речи».

Ясно было, что следователь-брюнетка набирает как можно больше процессуально-оправдательного бумажного хлама для того, чтобы клянчить у прокуратуры согласие на приостановление дела по истечении срока. Между справками Никите попался один весьма любопытный документ — факс из бюро судебно-медицинских экспертиз от патологоанатома Севастьяновой: «Медицинскую карту потерпевшего Багдасарова и прочие документы ваш курьер привез, обязательно свяжусь с его лечащим врачом и по возможности постараюсь выяснить, в каком состоянии он сейчас находится у них, и дать ответ на интересующие вас вопросы».

Такого документика во всей своей обширной практике Колосову еще видеть не приходилось. «Ну, женщины, — подумал он. — Будь она там хоть следователь, хоть атом-анатом, все равно она женщина. А у них свой особый язык, свой стиль общения».

Далее ему попался еще более причудливый рапорт некоего участкового по фамилии Бородулин о том, что «допросить и доставить в УВД несовершеннолетнего Мальцева в установленный вами срок не представляет возможности, так как мальчик убыл вместе с матерью в неизвестном направлении на зимние каникулы. По некоторым сведениям, к родственникам (бабушке) в Смоленскую область». Колосов перевернул лист с этой жемчужиной и наконец (ура, ура!) увидел то, что так долго искал, — допрос Игоря Зотова. Правда, перед ним аккуратнейшая формалистка-следователь подшила копии всех повесток, которые дважды посылались Зотову по почте и еще дважды вручались его родственникам под расписку все тем же участковым Бородулиным. Никита вспомнил: не об этих ли визитах участкового столь эмоционально рассказывала ему бабушка Игоря Клавдия Захаровна? Сам Зотов-младший по повесткам не являлся. «Что ж, — решил Никита. — С несовершеннолетками и призывниками это сейчас сплошь и рядом, это еще ни о чем не говорит, но все же…»

Лысый Игорян был доставлен к следователю принудительным приводом, о чем свидетельствовало подшитое в дело поручение следователя и рапорт-ответ участкового Бородулина.

Прочтя показания Зотова, Колосов был разочарован. Сколько сил, сколько нервов потрачено и зачем? Затем, чтобы читать всю эту муру, записанную со слов фигуранта, — «не помню», «не знаю», «не видел», «кажется».

Игорь Зотов был лаконичен. Он показал, что «где-то перед Новым годом» около семи вечера он возвращался домой и услышал «дикие вопли» во дворе. Было уже темно, и сначала он решил, что это орут коты, но потом в свете фар остановившейся у их подъезда машины увидел, как двое взрослых здоровых парней «волтузят» маленького мальчишку. Дравшихся Зотов узнал. Это были «Хачик — у него мамаша на рынке у метро фруктами в ларьке торгует», и «Стреля» из соседнего дома. «Багдасаров и Стрельников их фамилии?» — уточнила в протоколе следователь, но Зотов ответил, что «их фамилиями он вообще никогда не интересовался». По его словам, били они «мелкого» по имени Жоржик. «Этот Жоржик — младший брат Риты Мальцевой, с которой я учился в одном классе, — показывал Игорь Зотов. — Эти двое, Хачик и Стреля, повалили его в сугроб и футболили ногами, а он выл от боли. Я подошел к ним, крикнув, чтобы они прекратили и отпустили мальчишку».

«Заступился, значит, за слабого, — усмехнулся Колосов. — Дело доброе. Интересно только, заступился из врожденного благородства или потому, что этот Жоржик-Егор — брат некой Риты-одноклассницы?»

«Хачик бросился на меня, ударил, и мне ничего не оставалось, как дать сдачи. Потом я услышал вопль Жоржика: „Сзади, атас, он тебя убьет!“ Из окна орала какая-то бабка: „Прекратите, я в милицию звоню!“ Ну, и тут как-то все сразу кончилось, они испугались и убежали. А я спокойно пошел к себе домой», — рассказывал Зотов.

На вопрос следователя, видел ли он Руслана Багдасарова в тот вечер еще раз, Зотов ответил отрицательно. По его словам, он весь вечер находился дома, смотрел телевизор, что может подтвердить вся его семья. Однако на другой вопрос следователя: «Вспомните, может быть, вы все-таки выходили вечером на улицу?» — Зотов вполне простодушно признался, что «действительно выходил где-то около десяти — взглянуть, цел ли замок на „ракушке“, где стоит их с отцом машина».

На вопрос, знает ли он о нападении на Багдасарова, случившемся в тот самый вечер примерно в половине десятого, Зотов ответил уклончиво — мол, слыхал потом от ребят во дворе.

Все противоречия, а их набралось немало, следователь попыталась устранить на очных ставках. Но из этого почти ничего не вышло. После очных имелся еще один протокол повторного допроса Зотова. И вопросы на этот раз ему задавались несколько иные. Например: «Почему вы носите такую прическу — бреете голову под „ноль“?» Зотов ответил на это не без юмора: «Мне в армию весной, привыкаю». Был и такой вопрос: «Случались ли у вас прежде конфликты со сверстниками, чьи родители — приезжие из ближнего зарубежья или с Кавказа?» Зотов ответил — нет. Последний вопрос был, что называется, в лоб: «Имеете ли вы какое-то отношение к организации скинхедов или к клубу спартаковских фанатов?»

Зотов ответил: «За „Спартак“ я болею с первого класса, у нас вся семья — болельщики, даже бабка». А вот насчет скинхедов ничего не сказал.

На этом следствие забуксовало и зашло в тупик, о чем свидетельствовал повторный факс из больницы о «недопустимости допроса Багдасарова вследствие ухудшения его состояния». И постановление следователя о приостановлении дела, фактически полная капитуляция перед неизбежным.

Колосов вздохнул: плыли-плыли, приплыли. Он, выходит, потратил почти полтора часа своего драгоценного времени на чтение всех этих пустышек. Что ж, его предупреждали, сам виноват. Однако…

Он снова пролистал дело. Не хватало среди всей этой ненужной писанины весьма существенного документа — медицинского освидетельствования потерпевшего Багдасарова и заключения эксперта о характере причиненных ему ранений. Видно, парень был действительно плох, если это освидетельствование все откладывали и откладывали.

Колосов сложил бумаги и отправился в кабинет к следователю-брюнетке за разъяснениями. Брюнетка была занята: проводила очную ставку между двумя несовершеннолетками в присутствии двух их адвокатов и двух крикливых законных представителей. В кабинете, конечно, царил ад кромешный.

— Секундочку, — Колосов все же настырно увлек ее за дверь — пошептаться. — Вот, возвращаю, спасибо, ознакомился. Только там нет заключения о…

— Знаю, помню, — закивала недовольно брюнетка. — До сих пор потерпевший без сознания, в коме. Но эксперт туда ездил, осматривал его. На днях заключение нам они перешлют. Если хотите, вот телефон, сами туда звоните насчет результата. А у меня, извините, полная запарка.

— Все понял, исчезаю, спасибо за помощь, — рассыпался в благодарностях Колосов. Хотя.., за что тут было благодарить?! За висяк? Но все же перед ним была женщина, боевой товарищ, дама, к тому же майор, как и он, и совсем, совсем не урод. Даже напротив. «И как это Колька до сих пор с ней роман не закрутил? — подумал о Свидерко Колосов. — Конечно, она старше, но у него и первая его тоже была вроде того.., или нет?» Он набрал номер патологоанатома Севастьяновой. Звали ее, как было начертано на листке, Людмилой Рэнионовной.

— Да, да, заключение готово, — ответила патологоанатом, когда он представился и спросил. Голос у нее был старушечий, скрипучий, как у легендарной Бабы Яги. И лет ей, судя по голосу, было за полтораста, не меньше. — Как же, отлично мальчика помню… Бедный, инвалид теперь на всю жизнь. Горе для матери… Да, этот вот Руслан Багдасаров. Я перешлю заключение по нему. Или вам срочно?

— Срочно, если можно хотя бы в двух словах? — попросил Колосов.

— Хорошо, молодой человек. Суть вот какая: у Багдасарова тяжкие телесные повреждения, опасные для жизни. Две рубленые раны в области свода черепа и тупая травма затылка. Судя по всему, ему нанесли два удара сзади…

— Как вы сказали? Рубленые раны? Вроде там речь-то шла об ударе бутылкой по голове?

— Нет, я сама его осматривала вместе с его лечащим врачом, снимки изучала предоперационные. Сомнений никаких быть не может, я все отразила в заключении. Парня ударили не бутылкой.

— А чем? — спросил Никита.

— Скорее всего, был использован небольшой легкий топорик. С коротким лезвием, ребристым обухом диаметром не более трех сантиметров. Я сначала предполагала — туристский. Но скорее всего это обычный кухонный топорик для разделки мяса и отбивных. У Багдасарова на коже головы остались характерные следы от ребристой поверхности обуха… Что вы там так загадочно примолкли, молодой человек? Так вам переслать заключение по факсу?

— Да, — ответил Колосов. — Пожалуйста. Если можно, прямо сегодня. Сейчас.

Глава 21

ДОМАШНИЙ ВРЕДИТЕЛЬ

Катя проснулась без четверти семь по приказу будильника. И с семи, вооружившись маленьким театральным биноклем (его посоветовал захватить с собой запасливый Мещерский), дежурила у окна на кухне, притаившись за шторой. Света она на кухне не зажигала. Так было лучше шпионить. Занесенный снегом, освещенный фонарем двор был как на ладони. Катя решила понаблюдать, кто из жильцов и во сколько покидает свои квартиры, отправляясь на работу, а кто остается дома.

В семь все было тихо, а вот с двадцати минут восьмого и до половины девятого оживший, проснувшийся дом гудел как орган — с этажа на этаж то и дело ползал лифт, клацала железная дверь подъезда. Из двора в арку вереницей выезжали машины.

Ровно в двадцать минут восьмого из подъезда вышел Евгений Сажин, счистил щеткой снег с капота своего синего «Фольксвагена», протер тряпкой лобовое стекло, сел и уехал. Через пять минут после него тот же самый утренний ритуал проделал и вышедший из подъезда Олег Алмазов со своей битой в области крыла «девяткой». Без четверти восемь из подъезда вышел еще один жилец — высокий худой мужчина в черной кожаной куртке и шапке-"жириновке". Катя быстро перебрала фотоснимки, разложенные рядом на подоконнике. С этим фигурантом она еще не встречалась. Судя по фото, это был не кто иной, как Зотов Федор Семенович с седьмого этажа — глава всего клана Зотовых. Зотов-старший неторопливо обошел детскую площадку, направляясь к «ракушкам», открыл крайний гараж и выгнал оттуда явно подержанную темно-серую «Ауди», сел, завел мотор и укатил.

Без десяти восемь в арку, наоборот, въехал весьма импозантный черный «БМВ». Хлопнула дверь подъезда, появился Станислав Леонидович Тихих, благосклонным кивком поздоровался с шофером и на «БМВ» покинул двор. Затем наступило небольшое затишье, а с восьми часов исход начался по новой.

Из подъезда вышла Клавдия Захаровна Зотова с клетчатой сумкой-коляской и торопливо заковыляла сквозь утренние сумерки по каким-то своим пенсионерским делам. Почти следом за ней вышли жена и дочь Тихих. Видимо, девочке пора было в школу, а мать ее провожала. Катя отметила, как ловко и сноровисто эта высокая брюнетка Евгения Тихих в небрежно наброшенном на плечи дорогом жакете из чернобурки управляется со своей машиной — новой серебристой «десяткой», припаркованной у самого подъезда. Эта машина, видно, была для Евгении Тихих расхожей. Она усадила дочь на заднее сиденье, открыла багажник, проверила там что-то, лихо завела машину и, дав газу, умчалась в арку.

А вот юные супруги Васины, наоборот, заводили свой красный «ижик-ежик» долго и трудно. Выкатились они из подъезда в половине девятого, хохотали, переговаривались на весь двор, но окоченевший «ежик», не желавшийся трогаться с места, видно, сильно подпортил им их праздничное утреннее настроение. Но и они наконец после долгого прогревания мотора тронулись с богом и убрались восвояси. Катя отметила точное время, подождала еще контрольные четверть часа и отложила бинокль. Утренний исход, видимо, закончился.

Те из жильцов, кто никуда не торопился в это февральское утро, остались дома. За стеной в квартире Алины Вишневской было тихо. Возможно, соседка еще спала. А вот снизу, с четвертого этажа, доносились звуки рояля: кто-то спозаранку разыгрывался.

Катя снова перетасовала, как карты, фотоснимки; отложила в сторону всех уехавших. Так и есть, как она и думала: в этот утренний час в доме остались только женщины: Алина, мать и дочь Гринцеры (это в их квартире музицировали), их соседка Светлана Герасименко с маленьким сыном и беременная гражданка Зотова. Вроде бы оставался еще и ее сын Игорь Зотов, но он вряд ли мог помешать плану, который еще вчера вечером созрел у Кати.

Итак, Никита сказал: действуй по обстановке. А обстановочка в этом доме, несмотря на все прошлые события, все больше и больше, как казалось Кате, напоминала тягучее болото. И это болото нужно было снова хорошенько всколыхнуть.

Катя оделась, достала из сумки с вещами новенькие резиновые перчатки. Их она захватила по собственному почину без чьей-либо подсказки. А вдруг прямо на месте придется проводить какие-то негласные оперативные мероприятия — изымать улики, какие-то предметы для дактилоскопии? Стараясь производить как можно меньше шума, она тихонько выскользнула из квартиры.

На лестничной клетке было сумрачно и холодно. Откуда-то сильно дуло. За узким, похожим на бойницу окном свистел ветер. Царапал по мутному пыльному стеклу ледяной колючей крупой. Уже начало рассветать, и в подъезде погасили свет. Катя зажгла карманный фонарик (подарок Мещерского) и внимательно осмотрела распределительный электрический щит на стене.

Открыла его — ничего сложного, все как дома: автоматы, провода. Сколько раз, когда Вадька болтался по своим командировкам, она сама «починяла этот примус», когда дома вырубался свет. Правда, «драгоценный В.А.» всегда именовал эти ее ремонты «домашним вредительством» и всякий раз вызывал электрика, не рискуя лично соваться на щит. Но Катя высокого напряжения не боялась — подумаешь, ток! И о своих технических познаниях в этой области была самого высокого мнения.

Она щелкнула своим автоматом — свет в квартире тотчас погас. Секунду созерцала содеянное, соображая: выключить-то легко, тут и дурак догадается, как потом дать свет. Но все будет сделать гораздо сложнее, если отсоединить… Катя поднялась на цыпочки и недрогнувшей вредительской рукой в перчатке полезла в провода — если отсоединить вот эту клемму, белый провод, то… Отсоединила, щелкнула включателем — свет не зажегся. Отлично, полный порядок!

Она спустилась на четвертый этаж. В квартире Гринцеров играли на рояле — однообразные сложные упражнения на беглость пальцев. Катя подкралась к электрощиту. Ага, тут прямо на щит подключен толстый белый провод, ведущий в квартиру Герасименко. Это наверняка от стиральной машины.

Рассуждала она примерно так: домашнее болото надо всколыхнуть — факт. И лучшего средства для этого, чем небольшая бытовая авария, еще не придумано. Ведь ничто так не сближает и не сплачивает соседей, как общие коммунальные беды — протекающая крыша, неисправная канализация, внезапно и необъяснимо погасший свет. А уж если на момент аварии в доме остались одни только беспомощные, беззащитные женщины, то…

Катя с чувством собственного превосходства безбоязненно потянулась к проводам. Вот сейчас.., сейчас мы тут устроим маленький трах-тибидох, как выражается «драгоценный В.А.». Ну, уж если и эта электрошоковая терапия не оживит здешнюю ауру, то…

Сзади послышался какой-то звук. Катя обернулась: никого. Темная лестница, безмолвно застывший между этажами лифт. Звук был какой-то странный, шедший непонятно откуда — снизу из подъезда или сверху, с чердака, — тихое и глухое, слабое шипение, словно совсем рядом кто-то наступил на хвост издыхающей гадюке или не завернул вентиль газового баллона… Но газом на площадке не пахло. И шипение стихло. А может, просто послышалось или это шуршал ветер на чердаке под крышей?

Катя отсоединила клеммы, быстро закрыла щит и ринулась к себе на пятый этаж. Юркнула в квартиру и замерла в ожидании. Чувствовала она себя самым настоящим диверсантом. Из квартиры Вишневской по-прежнему не доносилось ни звука. А вот внизу на четвертом хлопнула дверь. Катя стянула резиновые перчатки, сунула их в ящик для обуви — такая улика, как же она о ней-то забыла! Вышла на лестничную площадку. Голоса снизу: «Свет погас. Надо же… И у вас тоже? И у меня».

Женщины четвертого этажа отреагировали на аварию мгновенно. А вот соседка Алина по-прежнему безмолвствовала. Катя нажала кнопку ее звонка. Звонок не работал — черт, свет же отключен. Постучала. Никого. Где же это с утра носит куколку-Алину? Из дома она вроде бы не выходила. Может, вообще не ночевала сегодня? «А может, она у Литейщикова на седьмом?» — подумала Катя.

«Может, что-то с пробками?» — послышался снизу старческий скрипучий голос. Катя вприпрыжку с самым невинным и самым растерянным видом спустилась по лестнице. Возле щита она увидела всех, кто ей, собственно, и был на сегодня нужен, ради кого эта вредительская акция и затевалась, — Аллу Гринцер и Светлану Герасименко. Обе были одеты по-домашнему. На лестничной площадке было темновато. Катя сверху посветила фонариком.

— Доброе утро, — громко поздоровалась она. — У меня свет вдруг погас ни с того ни с сего. У вас, кажется, тоже?

— И у вас? А мы думали, это только на нашем этаже. — Из квартиры вышла Надежда Иосифовна Гринцер. Она была одета для улицы — в сапоги, норковую шапку-шляпу и старую, но все еще недурно сохранившуюся каракулевую шубу, которая, судя по ее фасону, была куплена в ГУМе еще в середине семидесятых.

— Добрый день, — еще раз вежливо поздоровалась Катя. — Я ваша новая соседка. Может, и правда что-то с пробками?

— Представляете, собираюсь к врачу, одеваюсь, прихорашиваюсь — говорят, врач-мужчина и совсем еще не инвалид, а тут свет гаснет, — величественным басом пророкотала Надежда Иосифовна. — Алла, а где мой полис страховой? Не забыть бы. Ничего в этой темноте не видно!

— Мама, может, останешься, не пойдешь? — Алла Гринцер робко открыла электрощит. — Слушайте, а кто знает, где тут эти пробки?

— Ну, как это не пойдешь? А лекарства? Я же к невропатологу записана на десять. И так две недели талон взять не могла. Спасибо вон Клавдии Захаровне, она меня попутно записала, успела… Так, полис в сумке, а… А где моя палка? Она же вот тут всегда стояла, за ковром!

— Давайте я вам посвечу, хотите? — предложила Катя.

— Большое спасибо, девушка, заходите… Осторожнее, не споткнитесь, у нас тут такой разгром. Все никак с переезда не разберемся. — Надежда Иосифовна доверчиво посторонилась, пропуская Катю с ее допотопным фонариком в коридор. Катя почувствовала запах духов «Красная Москва». Ну, конечно, как же иначе. Судя по возрасту Надежды Иосифовны, это были духи ее молодости.

Желтое пятнышко света скользило по стенам — Катя водила фонариком. Так.., вешалка, на ней только женская одежда — дубленка, пуховая куртка, еще одна куртка, серое демисезонное пальто из плащевки, столь любимое пенсионерками. И обувь в коридоре только женская — сапоги, ботинки, тапочки.

— В коридоре палки нет, — Надежда Иосифовна всплеснула руками. — Ну конечно же, я ее в комнате оставила.., девушка, милая…

— Меня зовут Катя.

— А меня Надежда Иосифовна, а дочку мою Алла, прошу любить и жаловать… Катенька, не сочтите за труд, вон там в комнате посмотрите сами, посветите.., а я… Ой, а где же мои очки? Ведь я только что их сняла, в руках держала!

— Мама, очки я положила в сумку, — откликнулась Алла и обратилась к Герасименко, стоявшей на пороге своей квартиры:

— Света, а если я вот так попробую?

— Нет, и так не горит, — откликнулась Герасименко. Катя, светя фонариком, прошла по узкому, как ей показалось, еще более узкому, чем даже у нее, коридору в комнату. Так, сколько же тут мебели, ступить некуда… Рояль? Ах вот в чем дело. Мебели как раз не так уж и много, просто красавец-рояль занимает столько места. В этой полутьме тщательный осмотр, конечно, не проведешь, но хотя бы попробовать осмотреться надо… Диван, нераспакованные картонные коробки, старинная ваза с букетом сухих роз на рояле, фотографии в рамках… Торшер — тоже старинный, на кованой бронзовой подставке, кресло, книга на кресле — «Черный принц» Айрис Мердок, очки, еще одни очки, подставка для газет, пухлая стопа нот, какая-то черная шкатулочка… Телевизор «Филипс» на столике в углу. Хотя кто сказал, что это «Филипс»? Может, «Панасоник»? У стены изящная старинная горка из красного дерева с посудой, картины на стенах — пасторальные пейзажи конца прошлого века, на втором кресле у окна — шерстяная белая шаль из тех, что обычно самостоятельно плетут крючком по самоучителю вязания…

— Ваша палка здесь, у рояля. — Катя взяла в руки палку из темного полированного дерева с металлической ручкой. Ручка по форме напоминала маленький, изящно выгнутый топорик.

— Сама оставила, сама позабыла. Память становится как решето, — жаловалась Надежда Иосифовна. — М-да, возраст-возраст… Спасибо вам большое за помощь, Катенька.

— Не за что. — Катя вернулась, вручая ей палку. Желтое пятнышко от ее фонарика снова скользнуло по стенам коридора. Нет, и здесь, как и в комнате, нет ни одной вещи, принадлежащей мужчине.

— Мама, ну, может, все-таки не пойдешь? — снова спросила Алла.

— Уже иду, лечу, ты что, разве не видишь? А то потом еще месяц к нашему эскулапу не запишешься. — Надежда Иосифовна царски элегантным жестом надвинула на брови норковую шляпку и вдруг снова спохватилась:

— А лифт-то… Девочки, а лифт работает, кто знает?

— Я знаю, работает, — раздался из серой мглы коридора тонкий детский голосок.

Катя увидела Павлика Герасименко. Он был в детской пижаме — голубой с синим зайцем на груди — и босиком.

— Ох ты, золотко, спасибо, все-то ты знаешь, умничка… А что же ты без тапочек? — Надежда Иосифовна покачала головой. — Света, посмотрите-ка… Нельзя, нельзя, Павлик, надо одеваться, пол смотри какой холодный, простудишься.

— Я тапки под диван засунул. Свет выключился, и у меня компьютер погас, — Павлик поджал одну ногу.

— Давайте я вам лифт вызову. — Катя пошла к лифту и светила фонариком, пока Надежда Иосифовна, медленно переступая, шествовала от двери.

— Что ж, девочки, не отчаивайтесь, звоните в ЖЭК, — бодро напутствовала она их, прежде чем двери лифта закрылись.

— Звоните.., как? У нас телефон тоже выключился, он же от сети, — Алла кивнула куда-то в коридор.

— И у меня тоже, — сказала Светлана Герасименко. Кате почудилось, что она слышит в ее тихом голосе радостные нотки. Надо же, чему ж тут радоваться-то? О своем мобильнике Катя пока решила «позабыть». Быстрый приход электрика в ее вредительские планы совсем не входил.

— Может, это во всем районе свет отключили? — спросила она неуверенно.

— Может быть, — Алла Гринцер снова щелкнула выключателем. — А может, это только наша линия. Подождите, а ну-ка… — Она направилась к двери одиннадцатой квартиры. «К Сажину», — отметила Катя. Алла Гринцер нажала кнопку звонка, звонок работал, но… — Звонит, значит, свет есть, только вот хозяина нет. — Алла Гринцер вздохнула. — Женя, он во всем этом хорошо разбирается… Но нет, не судьба, его дома уже нет.

— Наверное, уехал на работу, — по-прежнему тихо заметила Светлана.

— А сколько сейчас времени? — быстро спросила Алла.

— Девяти еще точно нет, — туманно ответила Катя.

— Ну-ка, еще секундочку подождите. — Алла побежала по лестнице наверх, оставив дверь своей квартиры открытой настежь. Катя снова отметила про себя, насколько доверчивы обе эти женщины — мать и дочь.

Эту Аллу Гринцер она прежде видела только на оперативном снимке, и впечатление было весьма неопределенным: женщина как женщина, средних лет, натуральная блондинка, интеллигентной внешности. Однако сейчас Катя увидела Аллу Гринцер вблизи и… Какая славная! И такая беспечная — квартиру бросила, куда-то опрометью сорвалась. Как девчонка…

Алла поднялась на пятый, затем на шестой этаж. «К Зотовым, что ли, побежала на седьмой?» — подумала Катя, но шаги наверху смолкли. Гринцер звонила кому-то в дверь. Герасименко тоже прислушалась.

— Нет, все на работе, — сказала она безучастно. — Опоздали мы. И все же я понять не могу, если это только у нас выключили на четвертом и у вас на пятом, то как же…

Алла спустилась.

— Ну что? — спросила Катя.

— Хотела крикнуть «SOS», да… Нет, точно не судьба, — Алла махнула рукой. — Тоже никого дома. А звонок, между прочим, и там работает.

— А вы в какую квартиру звонили, над нами или напротив? — спросила Герасименко, изучая провода на щите.

И тут Катя заметила: Алла Гринцер словно бы смутилась, чуть помедлила с ответом.

— Да к соседям… Над нами.

«К Васиным или к Алмазову? — быстро прикинула Катя. — Нет, Васины напротив, значит…»

— Если бы на линии что-то произошло, то весь стояк бы полетел и во всех квартирах и над нами и под не было бы света. А тут только у нас одних. Значит, что-то с нашей проводкой, — сказала Герасименко.

— Без электрика все равно не разобраться. Давайте я сейчас схожу в ЖЭК, — предложила Алла. — Не сидеть же нам век в темноте? Светлана, а вы будете днем дома, если монтер придет?

— Да, буду, я сейчас не работаю, — ответила Герасименко. — Болею, на больничном… Павлик, ты все до сих пор без тапочек? — крикнула она сыну. — Тебе что сказали? Ты что это? Темноты, что ли, боишься?

— Темноты я не боюсь, — ответил мальчик, — а другого, ты сама сказала, уже нечего бояться.

— Иди домой.., посмотри, как там твой компьютер, может, включился. Ну, иди же!

Этот окрик прозвучал как-то слишком нервно и резко. Павлик тут же скрылся в недрах квартиры. «Как в тот раз во дворе, — подумала Катя. — Сущий гномик — был и нет. Занятный какой малыш».

— Я, пожалуй, схожу с вами, — сказала она Алле. — Хоть взгляну, где ЖЭК находится. Только оденусь и спущусь. Оставить вам фонарик?

— Ой, если можно, — Алла улыбнулась. — У нас такой Клондайк дома, при свете-то все с мамой ищем круглые сутки — сапоги, вилки, помаду, платки носовые. А сейчас и вообще на ощупь надо.

— Утро уже, а темно, как в погребе, — сказала Герасименко. — На улице снова тучи обложные, наверное. Снег опять будет. — Она шагнула за порог и захлопнула дверь.

Катя поднялась к себе (в который уж раз!), надела шубу, Алла уже ждала ее у лифта.

— Вы, значит, только въехали? — спросила она. Катя вновь старательно повторила свою легенду о снятой по дешевке через фирму квартире, намеренно на этот раз даже не упомянув, что ей известно о произошедшем в доме убийстве. Ей хотелось посмотреть, будет ли эта Алла Гринцер сама говорить о трупе и следах крови на лестнице.

Но Алла спросила совсем о другом:

— А вы одна живете или с родителями?

— С родителями, с братом. У меня еще друг есть. Близкий, — тут Катя засмущалась. — Ну, мы хотели вместе пожить, посмотреть, что и как… Вот с квартирой этой затеяли… Ну, а потом все как-то…

— Не сложилось? Ничего, все наладится. Вы еще такая молодая.

— Трудно без мужчины в доме, — вздохнула Катя. — Дома все папа, брат, он у меня школу кончает, такой умелец… А тут я одна. Свет вот погас — даже не знаю, кого звать, куда бежать. У мужчин с этими делами все просто. Все-то они знают — где какой болт, какая гайка.

— А, бросьте, — усмехнулась Алла. — Ничего они не знают. Они вообще дети, только выглядят как олимпийские чемпионы — здоровые, сильные, крутые. На самом деле они.., они просто дети, мальчики. И все играют, играют со всем, что им в руки попадается. Я, когда смотрю на них, не перестаю удивляться.

— Чему? — спросила Катя.

— Загадкам бытия. Они вышли из подъезда.

— Мы тоже одни с мамой живем, — Алла смотрела на заснеженный двор, опоясанный кирпичными стенами корпусов. — Вот только осенью переехали. Сначала я думала, что сплю и мне сон один и тот же снится, словно я заехала к кому-то в гости, а вернуться домой не могу. И все какое-то другое кругом, совсем другое — улицы, магазины, даже троллейбусы.

— Вы с кем-то менялись?

— Мы разъехались.

— С мужем? — спросила Катя.

— С братом. Он женился. А я не замужем, — Алла сказала это просто: мол, нет и нет. Обычно, как замечала Катя, незамужние сорокалетние женщины на подобный вопрос всегда отвечали многословно, с пространными романтическими комментариями — мол, был любимый человек, и все шло к загсу, как вдруг случилось нечто такое…

— Это вы на рояле играете? — спросила Катя. — Вы пианистка?

— Учительница я, в Гнесинском преподаю, уроки даю частные, аккомпанирую по найму.

— Трудно сейчас, наверное, в Гнесинское поступить. А Басков у вас учился?

— Нет, — засмеялась Алла, — забавно, кому скажешь про музыкальное училище, все сразу про Баскова спрашивают.

— Наверное, это первое, что приходит на ум, — засмеялась и Катя. — А ЖЭК ваш далеко?

— Вон в соседнем доме, — Алла указала на крайний дом на улице Алабяна. — Кстати, там на двери такой ящичек есть. Если у вас на будущее, не дай бог, что случится, вы просто напишите записку и опустите в ящик. Они примут заявку и пришлют мастера.

— И когда же, интересно, этот мастер придет? Алла лишь руками развела: а кто его знает?

В ЖЭКе они разговаривали с техником-смотрителем. Точнее, говорила Алла, Катя скромненько дожидалась поодаль, у доски объявлений. Все электрики, как оказалось, были где-то на участке. Техник пообещала прислать их в четвертый корпус, как только они освободятся.

— Это значит ждите сутки, а то и двое. А у меня сегодня занятия с часа до шести, а завтра вообще с утра уроки, ученики придут, — Алла казалась расстроенной. — Вот так всегда, не везет, и все. Ой, смотрите-ка… — воскликнула она вдруг. — Не верю глазам своим! Паспорта прямо тут менять будут, — она указала на одно из объявлений, начертанных красным фломастером. Катя, стоя у доски, на эту писанину не обратила никакого внимания.

— Паспорта? — Ну да! А вы уже поменяли?

— Еще нет.

— И я тоже. Это такая морока, вы себе не представляете. Нас сначала заставляли ехать в паспортный стол, а это на «Войковской». Я однажды туда приехала — там очередь, как на вокзале, люди с пяти утра занимают. Что же, умереть, что ли, там? Я повернулась и ушла. А тут смотрите, что написано… Часы работы выездного паспортного стола… Ну-ка, а для нас когда? Вот часы приема жильцов из восьмой — двадцать четвертой квартиры, ну надо же, наконец-то! Нашему корпусу будут менять. Ох, только бы не забыть, — Алла рассеянно похлопала себя по карманам дубленки. — Ворона-кума, сумку дома оставила, и записать-то нечем даже.

Катя равнодушно скользнула взглядом по объявлению, так взбодрившему ее собеседницу. Ее это не касалось. И к порученному ей заданию тоже никакого отношения не имело. Если бы Катя только могла представить, какую роль во всем этом деле сыграет вот этот листок, небрежно приколотый кнопкой к доске, она бы немедленно позвонила Колосову и добилась, чтобы здесь, в ЖЭКе, выставили бы круглосуточный пост.

— Я позвонить хотела, — сказала Алла. — Тут телефон. Не ждать же в самом деле нам так долго электриков. Тут от техника хотела знакомому позвонить, чтобы он посмотрел, что у нас там с пробками. Но.., вроде как-то неудобно звонить из ЖЭКа. Вроде бы заявку делаем и в то же время словно не доверяем им…

— У меня сотовый с собой, звоните, — сказала Катя. Пора было налаживать связь с внешним миром. Гринцер хочет позвонить какому-то знакомому, что ж, пусть позвонит. — Вот возьмите.

— Надо себе такой аппарат купить. Сейчас у всех такие. И я хочу, но… Дорого, — Алла взяла телефон. — А как с ним обращаться? Ой, табло зажглось!

— Скажите номер, я наберу, это просто, вот так.

Алла продиктовала чей-то сотовый номер. Причем назвала весь длинный перечень цифр на память, без запинки. Катя услышала гудки, потом молодой мужской голос, слегка хрипловатый и мужественный, ответил: «Да, я».

— Вот, говорите, — Катя передала телефон Алле.

— Это я.., нет, ничего… — Алла говорила тихо. Ее оживленный голос как-то даже сел, словно она робела или стеснялась. Катя тактично отошла к доске объявлений.

— Олешек, я с чужого телефона говорю… — Гринцер снова запнулась. — Долго неудобно… Потом.., ну, прекрати… Я серьезно… У нас свет погас. Да как — очень просто. Нет, сразу в нескольких квартирах… Ну, прекрати, я же серьезно… И знаешь, как раз мама у врача.., да, ее дома нет. А я.., я до двенадцати тут. Что? Сейчас приедешь? Прямо сейчас? Хорошо… Жду. Как? Очень. Конечно.., да.., я тоже.., да.., ну, все…

Катя обернулась. Алла протягивала ей телефон.

— Вот, как выключить?

— Легко. — Катя посмотрела на соседку — надо же, румянец и глаза сияют… — Ну что? — спросила она.

— Приедет. Прямо сейчас.., сказал. С работы, — Алла покачала головой. — Примчится.., сорвиголова…

Катя положила телефон в карман шубы. Последний набранный номер остался в памяти. Что ж, неплохо, его проверят. А на знакомого Аллы надо взглянуть самой. Там на площадке у щита Алла тоже хотела кого-то позвать — Сажина, а потом пошла наверх, на шестой этаж. Сейчас она назвала кого-то «Олешек», значит, быть может…

Телефон в кармане взорвался, звонил как оглашенный. Катя даже вздрогнула. «Если звонит этот ее, то, значит, у него определитель», но…

— Привет, ты где? — услышала она голос Колосова.

— Я? В ЖЭКе, тут, — ответила Катя, глазами показывая Алле — вот и меня разыскивают.

— В каком ЖЭКе, зачем? — Колосов, судя по голосу, был сильно чем-то возбужден и встревожен. — Я тебе полчаса уже дозвониться не могу, все занято, занято… Срочно приезжай, слышишь?

— А что за паника такая? — кокетливым голосом, снова косясь на Аллу, спросила Катя.

— Ты там не одна, с тобой кто-то рядом? Приезжай скорее, мы со Свидерко тебя ждем.

Катя даже не могла спросить: да что стряслось-то?! У Колосова был такой голос… «Ой, неужели опять кого-то прикончили?» — подумала она. И сказала громко:

— На работе прямо какой-то кошмар. И что толку, что я в отпуске? Все время дергают по пустякам. Придется ехать. Вы уж, пожалуйста, если свет наладите у себя, взгляните и на наш щит, ладно?

— Не волнуйтесь, обязательно починим, — сказала Алла. — Ну, а сами не сможем, дождемся электрика.

Катя понеслась на всех парах к остановке троллейбуса. Звонок Никиты, что бы там у них ни случилось, был совершенно некстати. Какими бы ни были сейчас ее собственные умозаключения и догадки, на знакомого Гринцер, этого «сорвиголову» надо было бы обязательно взглянуть. Тем более представлялся такой удобный случай. А ведь именно на случай, на везение и была рассчитана вся эта домашняя вредительская акция под кодовым названием «электрошок».

Глава 22

СВЕТЛАНА

Когда в квартире внезапно погасло электричество, Светлана Герасименко даже обрадовалась. Вместе с холодильником, лампами, стиральной машиной отключился и телефон. А именно он стал для Светланы в последние дни врагом номер один. Сама она никак не могла заставить себя выдернуть его вилку из розетки, рука не поднималась. И телефон звонил, звонил, и каждый звонок заставлял сердце Светланы мучительно сжиматься от тревоги.

Правда, все эти дни звонила одна лишь закадычная подружка Зина Паклина. Они со Светланой учились на одном курсе в институте и дружили с тех пор. Зинка всегда была пробивной и энергичной особой. Это именно она через каких-то своих знакомых (а после развода с мужем у нее их было пруд пруди) узнала о конкурсе-наборе в столичную школу крупье и предложила Светлане попробовать поступить туда.

И работы в казино «Монте-Карло» на Кутузовском проспекте, если бы не Зинка, Светлане тоже было бы не видать. Туда она попала лишь потому, что Зинка в школе крупье сразу же закрутила бурный роман с одним из менеджеров и через него выхлопотала себе и институтской подруге место в престижном перворазрядном заведении и с нормальной зарплатой. Саму Зинку Паклину из-за ее сногсшибательных внешних данных взяли работать на второй этаж в VIP-зал, а Светлане досталось место крупье в общем игорном зале, причем в вечернюю смену. Но она и за это была благодарна и признательна. Зарплата окупала все. Но с тех пор, так как их рабочие графики почти не совпадали, они с Зинкой виделись очень редко и общались в основном по телефону.

В последние дни Зинка звонила что-то чересчур часто — по три раза на день. Поднимая трубку, Светлана каждый раз почти дословно угадывала, что сейчас выдаст ее лучшая подруга: «Светка, ты что, дура совсем, дура, да? Я тебя спрашиваю, ты почему на работу не выходишь? Добиваешься, чтобы они вышвырнули тебя вон?»

Светлана каждый раз отвечала: «Я болею, Зина» или"Павлик захворал, Зина". Но Зинка — пробивная, чуткая, умная как черт Зинка — не верила и тревожно восклицала: «Да что с тобой творится? Ты что — уйти решила? Совсем? А жить-то на что будешь? В палатку торговать пойдешь?»

Но сейчас, когда в квартире внезапно погас свет, не надо было бояться этих назойливых раздражающих звонков, не надо было судорожно выдумывать подходящие ответы, не надо было врать Зинке, причиняя боль ее верному, доброму, любящему сердцу.

И когда соседки по дому — Алла из квартиры напротив и какая-то новая жиличка, по виду совсем еще девчонка, въехавшая в квартиру на пятом этаже, — закудахтали как курицы, захлопотали, намереваясь срочно вызвать электриков, Светлана ощутила досаду и лихорадочное раздражение. Единственно, чего ей сейчас хотелось, это чтобы свет в доме совсем не включали — ни сегодня, ни завтра, никогда. Потому что это не позволяло телефону звонить и пугать ее.

Умом Светлана, конечно, понимала, что так продолжаться до бесконечности не может, что ей в конце концов придется что-то решать, что-то делать. Что прожить жизнь таким вот страусом, спрятавшим голову в песок, все равно не выйдет, не получится. Все это подсказывал ей здравый смысл — грыз, терзал, мучил ее, изматывая страхом и сомнениями длинными зимними бессонными ночами. Но сердце… Сердце хранило робкую надежду: а может, и ничего. А может, все и обойдется. Пройдет время, и я что-нибудь придумаю, перетерплю и… Да что я, лишь бы Павке было хорошо.

Больше всего ей хотелось, чтобы о ней все позабыли, вычеркнули бы ее из своей памяти — и там, в казино, и тут дома — соседи, знакомые, и даже сердобольная подружка Зинка вычеркнула бы ее из своей жизни. И чтобы совсем не звонил телефон, который так трудно, просто невозможно было самой выключить из розетки. И чтобы никто не стучал в дверь. Ни о чем не спрашивал. Не шумел бы там на лестничной площадке, то визжа включенной дрелью, то громыхая какой-то переставляемой мебелью, а то вдруг дико крича на весь дом, что кого-то убили.

Этого последнего Светлана вынести уже точно не могла. Это было выше ее сил.

Захлопнув дверь и слыша за ней оживленные голоса соседок, собиравшихся в ЖЭК, Светлана вдруг с отчаянием подумала: боже, какие же они счастливые, эти дуры… Смеются, кудахчут — свет погас, свет погас! А она…

Павлик сидел на диване — молчаливый и тихий. Она накричала на него без причины, а ведь он вообще ни в чем не был виноват. Компьютер — бесконечно устаревшее «железо», которым Светлана пользовалась еще на работе, в лаборатории НИИ пять лет назад, громоздился на столе у окна. С тех самых пор, как Павлик научился общаться с компьютером (а для своих шести лет он знал и умел удивительно много), он сильно изменился. По крайней мере, так казалось Светлане: Павлик, ее сын, изменился, начав играть на компьютере. И эти перемены в его характере совпали со временем переезда, а точнее, возвращения в дом на Ленинградском проспекте.

В этом доме, в этой самой однокомнатной квартире окнами на проспект, Светлана жила с самого детства — с отцом, с матерью. Они втроем ютились в одной комнате, и ничего — жили, терпели. И поначалу даже очень неплохо существовали все вместе. Отец работал инженером на «Серпе и молоте», мать — закройщицей-мастером в известном на всю Москву ателье на улице Герцена для «женщин партии и генеральских жен». Родители были молоды и, кажется, искренне любили друг друга.

А потом, когда Светлана училась в четвертом классе, все в доме рухнуло: отца за какую-то оплошность сняли с участка, понизили в должности, а затем и вовсе перевели в другой цех. Он сильно переживал и начал пить. Мать все чаще задерживалась, приходила поздно, говоря, что у нее много заказов в ателье. Но это было не правдой, она уже тогда познакомилась с будущим отчимом Светланы. Он был военный хирург и вдовец, имел двух дочерей от первого брака, гораздо старше Светланы, и приличную двухкомнатную квартиру у метро «Парк культуры».

После развода родителей Светлана почти не общалась с отцом. Только когда на пятом курсе выходила замуж и потом лежала в роддоме на сохранении — отец приезжал — больной, жалкий, спившийся, окончательно опустившийся.

А потом он умер, и она узнала, что свою квартиру он приватизировал и завещал внуку Павлику. Когда муж Светланы, Сергей, с которым они очень счастливо и дружно прожили семь лет, однажды, пряча глаза, объявил, что жить в семье больше не может, потому что любит другую женщину, Светлана, все семь Лет жившая в его квартире, собралась в одночасье, забрала Павлика и, ничего не сказав мужу и его родителям, переехала на Ленинградский проспект. К счастью, в доме только закончился капитальный ремонт. На дворе стоял тихий солнечный сентябрь. Светлана благодарила отца за его посмертный дар и радовалась, что у нее и сына теперь есть свой угол и не надо ничего клянчить у мужа — ни размена, ни алиментов.

Тогда в сентябре ей казалось, что под всей ее жизнью подведена жирная черта и что ничего уже не будет, ничего не случится, кроме старости. Но жизнь тут, на Ленинградском проспекте, в доме ее забытого напрочь детства, вдруг снова и неожиданно изменилась.

И перемены все продолжались и продолжались. Вот, например, сегодня утром неожиданно погас свет… За окном серело, сочилось мглой зимнее холодное утро. Ветер качал старые тополя во дворе. «Поживу тут еще немного, покантуюсь, потерплю сколько нужно, — подумала вдруг Светлана, — а потом уедем куда глаза глядят. В Питер, или нет, лучше в Сочи, к морю, купим там квартиру. Теперь это ничего, это можно.., наверное. Только надо еще чуть-чуть подождать. А потом.., потом все наладится. И я наконец сама что-то сделаю для Павки…»

Павлик по-прежнему сидел на диване, поджав босые ноги. Светлане показалось, что он дремлет, как совенок в дупле. Все эти дни он спал тут, на диване, вместе с ней. А раньше ему приходилось стелить на кухне, там у холодильника стоял маленький продавленный диванчик, и было полно игрушек — на холодильнике, под столом, на подоконнике — машинки на батарейках, роботы-трансформеры «ЛЕГО» и прочие пластиковые уродцы из газетных киосков и «киндер-сюрпризов».

— Павлик, будешь завтракать? — спросила Светлана тихо. — Или хочешь еще поспать?

— Хочу завтракать, — голосок сына был совсем не сонным.

Светлана занялась завтраком. На сумрачной кухне пришлось зажечь свечу, благо одна сохранилась с Нового года. Чайник свистел на плите, за окнами светлело, и телефон-враг не звонил. Молчал. Светлана чувствовала, что постепенно успокаивается. Присела за стол, смотрела, как ест Павлик. Сама проглотила только ложку рисовой каши — аппетит напрочь пропал. Она подумала: как давно они с Павкой не сидели вот так вдвоем за столом. Когда Светлана работала в казино, все ее дни были словно разорваны пополам. Она уходила, а точнее, убегала из дома в шесть вечера, потому что ее смена была с половины восьмого, а до Кутузовского еще надо было доехать. Домой она возвращалась когда в семь, а когда и в половине девятого утра, кое-как что-то готовила, разогревала на плите, мылась и как сноп падала на кровать — поспать три-четыре часа. Ведь надо было хорошо выглядеть, держать форму.

Павлик засыпал без нее, просыпался без нее, сам вставал, мылся, ел, потом включал свой компьютер или телевизор. А вечерами он тоже все делал сам. Она даже составила ему расписание — программу на компьютере в картинках-рисунках, — когда пить кефир с печеньем, когда чистить зубы, когда укладываться в постель.

За сына в ответе была только она одна. Заботиться и следить за ним она никого не просила. Потому что это было бесполезно. После развода с мужем Светлана поняла и смирилась с мыслью, что у Павлика отца больше нет и не будет. Не изменилось это ее убеждение и тогда, когда в жизни ее начался внезапно новый период, о котором поначалу, честно признаться, она думала с некоторой надеждой. Как оказалось — совершенно напрасно.

Когда Светлана после завтрака вымыла посуду, она снова услышала шум за дверью и голоса. Выходить на этот раз она не стала, глянула в дверной «глазок». У электрощита стояли ее соседка Алла, а рядом с ней какой-то крепкий широкоплечий парень в куртке. Светлана решила: электрик, дозвались, значит, все-таки, надо же, но…

Парень, насвистывая, что-то поправил на щите, щелкнул кнопками, и свет в квартире Светланы точно по мановению волшебной палочки включился — в коридоре, в комнате, в ванной. Заурчал, заработал начавший уже таять холодильник.

«Надо все же выйти, дать ему денег за работу пополам с соседкой, а то неудобно как-то», — подумала Светлана, с тоской и ненавистью глядя на телефон. Он словно изготовился, как зверь к прыжку, и точно угрожал ей: вот сейчас, а ну-ка, держись…

Она порылась в сумке, достала кошелек, открыла дверь и…

Соседка Алла и электрик стояли, обнявшись, у щита. Бурно, пламенно целовались. От неожиданности Светлана резко, испуганно отшатнулась и захлопнула дверь. «Электрика» она узнала — он был совсем не из ЖЭКа. Это был их сосед с шестого этажа. Его лицо было Светлане отчего-то смутно знакомо, хотя ни имени, ни фамилии его она не знала. Вроде бы не знала… А сорокалетней соседке Алле он по возрасту годился если не в сыновья, то уж в младшие братья — точно.

Глава 23

ПЕРЕПЛЕТ

— Ну, и у кого есть мысли?

Сей риторический вопрос, заданный Николаем Свидерко, повис как гостиничная вешалка в пустом шкафу.

— Умные или хоть какие-нибудь? — спросила Катя. Она только что прибыла в отделение милиции и, не снимая шубы, нахохлившись, сидела в углу у батареи — грелась. Вид ее был совершенно невозмутим, словно все, что она только что услышала и узнала о происшествии 28 декабря, для нее никакая не новость.

— Дела надо соединять в одно производство, — сказал Колосов. — Следствие по нападению на Багдасарова немедленно возобновить и…

— А судмедэксперт не мог ошибиться? — хватаясь за последнюю соломинку, воскликнул Свидерко. — Ну это ж такое дело субъективное, черт… Хотя ты говоришь, Севастьянова заключение давала? Нет, она ошибиться не могла. У нее одного стажа сорок лет с хвостом, а сколько она этих жмуриков повидала, порезала на своем веку…

— Руслан Багдасаров, между прочим, жив и находится сейчас в больнице. Я узнавал, — заметил Колосов. — Кстати, это была ваша работа, друг мой ситный, по этому висяку. Следователь вон вас поручениями закидала, а вы ни ухом, ни рылом, ни…

— Да я в отпуске был в декабре, ты что, забыл?! — рассвирепел Свидерко. — И потом… Ну, в общем, ладно, что я оправдываюсь, как битый бобик? Прокололись мы тут, факт… Я не проконтролировал, хотя должен был все проверить. Слушай, но ведь у меня не десять рук, я уж и так не знаю, за что хвататься!

— Там все дело не в чьем-то проколе, насколько я поняла, а в запоздавшей экспертизе, — примирительно сказала Катя. — Николай, конечно, если бы вам сразу стало известно о результатах освидетельствования Багдасарова и об этом топорике для мяса, вы бы, конечно…

Свидерко посмотрел на нее и густо покраснел, Катя улыбнулась: ну уж конечно, как же, держи карман.

— Ладно, что теперь считаться, кто что прошляпил, — сказал Колосов. — Я тебе не министерская погонялка. Я и сам, как услыхал сейчас эту новость про топорик, прямо обалдел. Ведь у меня полная уверенность была вот тут, — он положил руку на сердце, — что дело Бортникова — чистейшей воды автономия и хвостов никаких, кроме сообщника, тут нет, а выходит… Черт его знает, что тут теперь выходит. Катя, Катерина Сергеевна, а ты что скажешь?

— По Багдасарову? Пока ничего. А вот по своему участку… — Катя на секунду задумалась, потом вздохнула. — Зря вы меня сейчас с места сорвали, ребята. Ну да ладно, новость, конечно, того стоит. Николай, — она улыбнулась Свидерко, — у вас тут все нити, какой еще информацией к размышлению вы меня порадуете, а?

— Вот данные наших оперативных проверок, как вы тогда и просили, Катя, — Свидерко передал ей документы. — Там разный наш прикид, анализ… Сведения о местах работы жильцов, свидетельства работников ЖЭКа по ним, характеристики, выписки из паспорта, что участковый ведет…

Катя погрузилась в чтение. Точно сразу отключилась от всего.

— С мужчинами ясно — работа, работа… Какие все трудолюбивые, а? — сказала она чуть погодя. — А с женщинами, с соседками моими, что-то… Ой, а на Вишневскую-то у вас сколько всего, оказывается… Приводы в милицию в течение трех лет за проституцию, и еще вот, и еще… Рапорты… Какая она, оказывается, девочка отпетая…

— Катя, может быть, ты это потом все изучишь, на досуге? — тихо, но с вызовом спросил Колосов.

— Ты хочешь сказать — дома в этой нашей чудо-квартирке? Ну уж нет, там никакого вдохновения. И потом… — Катя искоса посмотрела на него. — Ну, что ты в самом деле, Никита? Я же говорю: все, что ты сообщил о Багдасарове, я приняла к сведению, запомнила. Но обсуждать это сейчас я просто не готова. Так… Евгения Тихих — домохозяйка, не работает. Негусто у вас на нее, всего одна строчечка… Зотова Зоя — бывшее место работы салон-парикмахерская «Этуаль», адрес: проспект Маршала Жукова… С 12 января сего года находится в декретном отпуске. Алла Гринцер — старший преподаватель… Это что же, должность такая есть в Гнесинском? Неужели и там мир делится на «старших» и «младших»… Ага, дальше кто у нас? Светлана Герасименко — место работы: казино «Монте-Карло», адрес: Кутузовский, 76. Ого, крупье игорного зала… А тут что в скобках за приписка? «Докладываю, фактом проверки установлено, что Герасименко на работу не выходит с 11 февраля сего года. Из беседы с менеджером зала № 3, где работает Герасименко, Полянской С.К, установлено, что до 11 февраля Герасименко почти постоянно работала в ночную и вечернюю смену на двойном окладе. О причинах ее невыхода на работу менеджеру Полянской ничего не известно, так как Герасименко не звонит и не сообщает, что с ней. В настоящее время решен вопрос о ее увольнении». — Катя посмотрела на Свидерко. — Бортникова ведь убили как раз одиннадцатого февраля, да? У меня такая ужасная путаница с числами. Я помню, что это в субботу было, утром, и что уже три дня прошло, а вот с числами никак не соотнесу. Коленька, если вам не жаль, подарите мне вот этот симпатичный календарик на этот год, хорошо? — Катя по-хозяйски ухватила со стола Свидерко яркий карманный календарик с трогательными котятами, выглядывающими из лукошка с клубками. — И наконец, о Васиной Дарье что тут у нас? Ага, студентка пятого курса финансового института, замужем за Н. Васиным с… Ну, точно, так я и думала, они молодожены! У нас в доме свой банкир растет, финансист, неплохо…

— Ну ладно, выяснили, точка. Если все тут так заняты, я поехал. — Колосов с грохотом отодвинул стул и поднялся. Его сильно задело, что Катя так демонстративно не замечает, ну просто отбрасывает все его попытки поделиться с ней, обсудить сложившую ситуацию. И при этом еще так улыбается, так смотрит на Кольку Свидерко! — Я в больницу. Может, удастся переговорить с Багдасаровым.

— Езжай, — сказал Свидерко. Он, кажется, по простоте и не понял, что Колосов его ревнует. — А потом с этими малолетками разберемся, я поручу, чтобы всех из-под земли достали, шмакодявок!

— Так я могу взять календарик? — спросила Катя самым невинным, самым трогательным детским голоском.

Они посмотрели на нее.

— Ну? И что вы оба такие бешеные? Не стройте такие страшные глаза, я вас не боюсь. — Катя засунула руки в карманы шубы и поудобнее уселась на стуле, положив ногу на ногу. — И отчего ни один из вас даже не спросит, даже не поинтересуется, как у меня обстоят дела с моим заданием?

— Ну и как у тебя обстоят дела? — сухо спросил Колосов. Черт их, женщин, разберет, издевается она, что ли, над ним?!

— Я думаю, очень даже неплохо, — изрекла Катя, так и лучась оптимизмом. — Очень скоро мы узнаем имя той, к кому приезжал в наш чудесный дом покойный Александр Александрович Бортников. В этом и только в этом, насколько я вас поняла, и состоит моя главная задача — назвать вам имя.

Колосов задумчиво поглядел на нее.

— Что-то произошло там прямо сегодня утром? Ты что-то узнала? — спросил он наконец.

— Я? Да как тебе сказать. Я начала вникать в домашние дела. И если бы вы так срочно не вызвали меня, узнала бы несравнимо больше. Может, это и весьма самонадеянно и дерзко звучит, — тут Катя улыбнулась им обоим. — Но оперативная работа в этих конкретных домашних, я бы сказала, просто тепличных условиях оказалась не такой уж и сложной штукой. А я-то переживала, да… А надо верить в свои силы, в свой талант… Правда, все это немного хаотично и непредсказуемо, как и всякий творческий процесс, и нуждается в весьма оригинальных трактовках и интерпретациях, но…

— А что ты делала утром в ЖЭКе? — перебил ее Колосов.

— Проявляла любопытство, ты же меня знаешь, — Катя снова кротко улыбнулась. — Не сердись на меня,Никита, я так просто, захотелось немножко потрепаться… Похвалиться. А о Багдасарове мы обязательно с тобой и вот с Николаем поговорим. Только не сейчас, потому что хоть это и действительно сверхважная новость, но… Сейчас, извини, у меня немножко не этим голова занята.

— Значит, ты вычислила…

— Никого я не вычислила, у меня, как видишь, с числами туго, — Катя легкомысленно помахала у него перед носом календариком с котятами. — Я просто делаю все, чтобы исключить всех, кто нашего Бортникова по чисто объективным причинам не знал и не мог знать. И когда все эти незнайки отпадут, останется кто-то один, точнее, одна. И наша задача чуть-чуть упростится.

— По-моему, все только усложняется, — буркнул Свидерко. — Если честно, я все новые обстоятельства по Багдасарову тоже это.., переварить должен, обмозговать немного, прежде чем сплеча-то рубить. Тут же совершенно иная, совершенно новая картина вырисовывается. Только вот какая…

— Мне кажется, это очень необычное дело, — сказала Катя. — Не хочу показаться самой умной, этакой премудрой Тортилой, но у меня с самого начала, как я этот дом увидела, было такое чувство, что… Мы с этим убийством Бортникова что-то недопоняли, ребята. Николай, я вот о чем вас хотела спросить — этот дом… Кроме этих двух случаев, до ремонта там ничего такого не происходило?

— В каком смысле? — спросил Свидерко. — Криминала, что ли? Я тут всего полтора года в УВД — да вроде нет, ничего. Там же все корпуса постепенно ремонтировали, жильцов сначала отселяли, потом вселяли. За эти полтора года, что я здесь, ничего не было. Если хотите, я данные за прошлый и позапрошлый год подыму, но… Только я не понимаю, извините, зачем это вам нужно?

Катя посмотрела на Колосова. Он явно о чем-то напряженно думал. «О Зотове, — решила Катя. — Он все это время думал только об этом Игоре Зотове. Он уже примеряет его, потому что считает, что именно он единственное связующее звено между нападениями на парня во дворе и убийством похитителя ста семидесяти пяти тысяч… Но если он сейчас откроет рот и объявит, что у него уже есть версия, я.., я его просто убью!»

— Я сам ни черта не понимаю, Николай, — сказал Колосов. — Во, снова попали в переплет, братцы, а?

Глава 24

В ПОИСКАХ СВИДЕТЕЛЕЙ

Руслана Багдасарова из Института Склифосовского уже перевели в обычную больницу у метро «Щукинская». Колосов отправился туда, однако побеседовать с потерпевшим ему так и не удалось. Руслан лежал в травматологическом отделении, в палате для тяжелых. При нем неотлучно дежурила мать. От врача Никита узнал, что Багдасаров до сих пор находится в бессознательном состоянии, ни на что не реагирует и никого не узнает.

— Что вы хотите, такая тяжелая травма головы, — сказал врач Колосову. — Он, конечно, еще молодой, его организм усиленно сопротивляется, но… Мы не говорим этого его матери, она и так уже хлебнула горя, бедная женщина, но боюсь, даже если паренек выживет, он останется полным инвалидом на всю жизнь.

Мать Багдасарова, мешая русские и азербайджанские слова, с плачем причитала, что она — вдова, что у нее трое детей, что Русланчик был старшим и надеждой всей семьи, что у нее нет денег, что для того, чтобы сын мог лечиться, ее родственники в Назрани вынуждены были все продать, что она уже потеряла работу и что пусть Аллах покарает того, кто лишил ее сына, кормильца и опоры в старости. Рыдая, она схватила Колосова за куртку и кричала, что он тоже молодой, что у него, наверное, тоже есть мать, и умоляла только назвать ей имя негодяя, а уж она сама задушит его вот этими самыми руками.

Руки у Багдасаровой были смуглыми, кисти тонкими, хрупкими, удивительно изящной благородной формы, но кожа уже успела огрубеть от тяжелой работы, а ладони сплошь покрыться мозолями.

Когда Никита списывал данные с ее паспорта, он с изумлением узнал, что ей всего только тридцать три года и что своего первенца Руслана она родила в шестнадцать в Назрани. Однако выглядела она на все пятьдесят — смуглое изможденное лицо избороздили глубокие морщины, темные глаза запали, веки опухли от слез.

Из больницы Никита уехал в самом мрачном настроении. Связался со Свидерко, коротко доложив, что с допросом потерпевшего — полный облом. Свидерко не стал уверять, что он «и так это знал», просто предложил товарищу вернуться в отделение, захватить там инспектора по делам несовершеннолетних и ехать с ней в 85-ю среднюю школу, куда как раз отправляется он сам и где, как оказалось, в разных классах учились многие участники дворовой драки. Никита вспомнил: кажется, об этой самой школе говорил ему и Олег Алмазов. Он, помнится, школу свою хвалил, именуя крутой.

В школе, расположенной недалеко от поселка художников, как раз окончились занятия в младших классах. Никита застал Свидерко в учительской, в самом центре собравшегося на перемену женского педагогического коллектива. Дворовая драка для учителей новостью не была — ведь милиция уже приезжала, беседовала с учениками. Завуч, тревожно переглянувшись с инспекторшей по делам несовершеннолетних — той самой блондинкой, сообщила, что ученики 9-го "А" и 10-го "Б" Приходько Антон, Стрельников Денис и Кайсуров Марат уже ждут в компьютерном классе и что сейчас классный руководитель 3-го "В" приведет и Егора Мальцева.

Мальцева привели буквально за руку. И, к великому удивлению Никиты, «Жорик — брат Риты» оказался внешне чистейшим ангелочком — кудрявый, золотоволосый, синеглазый, пухлощекий бутуз — по виду типичный отличник и тихоня. Однако первое впечатление, как всегда, было обманчивым, и Никита скоро убедился, что дальновидные родители Мальцева не зря нарекли свое чадо одним из имен покровителя всех лихих и отважных — Георгия Победоносца. Свидерко попросил разрешения у учительницы потолковать с Мальцевым приватно, по-мужски, без присутствия педагогов и завуча. И Мальцев, видно, этот шаг сразу же оценил по достоинству.

— Вы че, сыщики? Из милиции? — спросил он без обиняков. Его голосок, несмотря на ангельскую мордашку, оказался хрипло-писклявым, увы, уже прокуренным и совершенно разбойным. — Здорово. А пушки у вас где же — в кобуре под мышкой или в кармане? Вроде нигде ниче не оттопыривается.

— Мы к тебе по важному делу, Егор. Расскажи, что там у вас перед Новым годом во дворе произошло? — сурово и одновременно отечески-проникновенно спросил Свидерко, усаживаясь за маленькую школьную парту.

Никита стоял у классной доски. На ней чьей-то дрожащей, нетвердой рукой было начертано простенькое уравнение с иксом и игреком. Внимая Мальцеву, Ни-кита попытался его решить в уме, но вдруг с досадой понял, что он напрочь забыл, что надо делать с делением десятичных дробей.

Мальцев, направляемый вопросами Свидерко, почти дословно повторил то, что еще раньше рассказывал, как он выразился, «вашей тетке из милиции».

— Егор, а чего ты тогда из двора-то убежал, что-то я не понял, — спросил Никита простодушно. — Сдрейфил, что ли?

— Кто? Я? — Мальцев сверкнул глазами.

— Ну а как же? За тебя этот Игорян Зотов вроде вступился, в драку сунулся, а ты его бросил. Слинял.

— Я не слинял. И ниче я не сдрейфил, там бабка просто какая-то орала из окна: ментов щас позову, ментов! А этот.., ну, про кого вы все время спрашиваете — Хачик Багдасаров… Он этого Лысого ка-ак стукнет, а Игорян ему ка-ак вмажет в печень… А тут еще этот сзади с бутылкой… Я ка-ак крикну, а мне в глаза — фары. Тачка въехала, чуть в них бампером не влупилась. Ну, они все сразу и слиняли. Кому охота светиться-то? Ну, тогда и я тоже.., ушел домой.

— Значит, что же выходит? Ты со двора ушел последним? — спросил Никита.

— Я? — Мальцев слегка замялся. — Я сам ушел и никого не бросал.

— А тебе здорово от них досталось? Побили-то тебя сильно?

— Нормально. Поболело немножко и прошло.

— А разве мама тебя к врачу не водила?

— Да ну ее, — Мальцев сморщился, как от зубной боли. — Я не хотел, а она.., она думала — у меня ребра сломаны.

— Ну, а ребра целы оказались?

— Целы, — Мальцев и бровью не повел.

— А этого Игоряна Лысого — Зотова ты, что же, раньше знал?

— Он к Марго, сеструхе моей, в прошлом году клеился. Они в одном классе учились.

— А где сейчас твоя сестра? Учится в институте?

— Замуж выскочила, дома сидит. У нее во какой живот, — Мальцев наглядно показал руками. — Говорит — сразу залетела, балда. У нее муж грузин, ничего дядька, нормальный. Только старый очень. Зато знаете тачка у него какая? Джип «Гранд Чероки Лоредо»!

— Значит, драка ваша вроде бы сама собой кончилась, правильно я тебя понял, нет? — спросил Никита. — Потому что вам помешали: женщина кричала из окна, водитель машины вас фарами осветил, ослепил, видно, тоже пытался вмешаться. А этот водитель, он из машины не выходил?

— Не-а.

— А женщина кричала — ты бы мог по голосу определить — старая, молодая?

— Нервная какая-то бабка, — Мальцев усмехнулся. — Да мне там вообще никто не нужен был, понятно? Я бы и сам там с ними…

— Ну, конечно, никто в этом и не сомневается, Егор, — успокоил его Никита. — А ты что, спортом, что ли, всерьез занимаешься?

— Угу. У нас секция кендо. Я кодекс самурая учу. Дядька мой говорит: нам, мужикам, всегда в жизни пригодится.

— Это факт, кодекс чтить надо, любой. Кстати.., а что это за машина была, не помнишь? Ты вон как марки сечешь. А эта?

— Вроде темная, но не джип, это точно. Он же, водила, фарами нас ослепил нарочно. Я не видел.

— Не джип, значит… Но легковая?

— А грузовик в наш двор под арку фиг въедет. А вы че, ищете, кто Хачика по башке трахнул? Что, до сих пор не нашли? Слабо?

— Почему это слабо? — Никита даже обиделся. — Ты о нас плохо думаешь, Егор. Николай, ну-ка скажи, — подмигнул он Свидерко, — мы разве не нашли его?

— А чего его искать? — Свидерко равнодушно пожал плечами. — Такое дело, Егор, все твои приятели в один голос твердят, что Руслана Багдасарова не мог никто ударить, кроме как Игорь Зотов.

— Игорян? Да они че, опупели? — вознегодовал Мальцев. — Не верьте им, дяденьки. Заразы они все.

— А ты что так этого Игоряна защищаешь? За то, что он за тебя вступился? — спросил Никита.

— Я его заступаться не просил. Заорал — он услышал. Мне орать не надо было, — Мальцев нахмурил светлые бровки. — Самураи даже от сильной боли не орут. А просто — хряк мечом и пополам придурка. А нашим вы не верьте. Хачику-то, говорят, сзади бутылкой кто-то влепил. А Игорян — он как на ринге, поняли? Он сзади даже Хачика не стал бы долбать.

— Он что, такой честный-благородный парень? — усомнился Никита.

— Он вообще ничего, молоток. Только у него мозги плавятся, когда «Спартак» продувает, — философски заметил третьеклассник Мальцев. — А в тот день, когда мы дрались, «Спартак» не играл.

«Подвел черту, малец, — заметил Свидерко, когда молоденькая учительница увела Мальцева в класс, на продленку. — И не подкопаешься — логика железная».

Со старшими драчунами они беседовали уже в компьютерном классе. Кайсуров, Стрельников и Приходько неохотно и глухо, но в основном довольно подробно повторяли, как и Мальцев, показания, данные на предварительном следствии. Колосов не услышал ничего нового за исключением некоторых изменений в версии Приходько — тот, как оказалось, не так уж и быстро покинул двор в тот вечер. Он, например, видел, как Игорь Зотов ушел к себе в подъезд, Стрельников — куда-то на улицу после звонка по мобильнику. «А мы с Русликом (Багдасаровым) остались, курили, — повествовал Приходько. — Потом я мамку свою увидел, сумки она перла, я ей пошел помочь». Он тоже утверждал, что драка во дворе «рассосалась» сама собой, потому что «Игоряну и Багдасарову помешали». Въехавшую во двор машину он тоже припомнил, даже марку ее назвал — "кажется, «Фольксваген». Но эти его слова тут же опровергли Стрельников и Кайсуров, утверждая, что он «Тойоту» от «Запорожца» не отличает и что машина точно была темная, но никакой не «Фольксваген», а скорее «БМВ», а может, «Ауди» или «Волга».

На этом дебаты закончились — явился учитель физкультуры, в спортзале начиналась тренировка по баскетболу. Стрельников и Кайсуров пошли играть, а Приходько болеть за приятелей.

Свидерко предложил съездить перекусить чего-нибудь в кафе-бистро «тут рядышком». По дороге в машине они с Никитой еще раз прослушали записи допросов.

— Да уж, детки, — хмыкнул Свидерко. — Ты заметь, ну хоть бы кто-нибудь пожалел этого Руслана Багдасарова. Ладно Мальцев — несмышленыш еще, к тому же тот его отдубасил, но эти-то болваны здоровые… Он же их товарищ. В драку за этого Кайсурова полез, а тот… Нет, не пойму я, Никита, они сейчас совсем уж тупые стали, не осознают, не чувствуют ничего, что ли? Хоть бы спросили, поинтересовались — как он там в больнице, не надо ли чем матери его помочь? Нет, встали и пошли в баскетбол тренироваться. Вот сучата, а? Клоны, мать их… Ты-то что скажешь?

— Скажу, что свидетелей нам надо со стороны искать, допрашивать. От бойцов этих мы вряд ли еще что-то узнаем. Насчет старухи, что из окна кричала, я, пожалуй, знаю, к кому мне обращаться. Но там еще свидетель был — водитель. Может, это кто-то из жильцов дома? У тебя список транспортных средств по четвертому корпусу, там, кажется, «Фольксваген» числится за неким Сажиным, насколько я помню. — Никита спрятал диктофон в карман. — Я, пожалуй, туда на место подъеду вечерком, постараюсь еще справки навести. Если повезет, может, этот Сажин и некая Гринцер Надежда Иосифовна что-то еще к нашей скудной информации прибавят. А если Приходько с этим «Фольксвагеном» все же напутал, тогда… Ну, тогда будем искать по списку «БМВ», «Ауди» и «Волгу».

— Серая «Ауди» принадлежит отцу Игоря Зотова, — сказал Свидерко. — Кстати, у них там во дворе и гараж-"ракушка". Зарегистрирован под номером сорок три. Я по нашей установке проверил… Тебе этот номер, кстати, ни о чем не говорит?

— Я читал протокол осмотра места, — спокойно ответил Никита. — Только следователь тогда искала у гаража осколки бутылки. А бутылки-то, милый Коля, никакой и не было.

Остаток дня тянулся убийственно медленно. Так уже случалось с Никитой раньше: поисковая лихорадка, азарт, интерес, уверенность, что все идет правильно, по единственно верному, единственно возможному логическому пути, внезапно натыкались словно на какую-то невидимую преграду. Никита даже порой представлял ее мысленно: этакая прозрачная стена из пуленепробиваемого темного стекла. Обойти невозможно, увидеть, что там с другой стороны, не под силу.

Свидерко, злой и усталый, мотался в УВД с докладом к начальству, затем в бюро судебно-медицинских экспертиз еще раз проконсультироваться по поводу характера ранений Багдасарова и Бортникова, потом в прокуратуру, затем на Петровку. Оперативники тоже рассредоточились по участку, снабженные ворохом прокурорских и начальственных ЦУ. Отделение милиции опустело. Кроме дежурной группы, кинолога, Колосова, расположившегося в кабинете Свидерко, и мышей, нагло возившихся за деревянной рассохшейся обшивкой стен, не было ни одной живой души.

В пять ушли и рабочие-ремонтники. Никита открыл в кабинете форточку, чтобы изгнать терпкий дух масляной краски и скипидара, зажег настольную лампу и снова погрузился с головой в объяснения, рапорты, справки, протоколы допросов. Дело пухло и разрасталось, и процесс этот уже нельзя было остановить.

Одну за другой он снова и снова прослушивал записи бесед с жильцами, с подростками, кое-что выписывал себе в блокнот, что-то помечал. И все ждал: может быть, вот сейчас раздастся звонок, и это будет Катя. Может, там в доме и не случится никаких новых происшествий, просто… Просто она захочет поговорить с ним, услышать его голос.

Они поболтают минут пять — на большее ведь он и не претендует. У них нет никаких иных тем для беседы, кроме этого дела, работы. А Катя даже по делу сегодня говорить с ним избегала. Даже не смотрела на него. Наверное, в душе простить не может, что он втянул ее во все это, заставил переехать, фактически с мужем поссорил. Она его любит — мужа… Факт. И никуда от этого факта не денешься. Только о нем, наверное, и думает, и мечтает. А все другие пусть хоть сдохнут от тоски…

Никита внезапно почувствовал, что, несмотря на открытую форточку и ледяной сквозняк, ему душно. Телефоны не звонили. Обычно разрывавшиеся с утра до вечера, они предательски молчали.

Около семи он сложил все материалы в сейф, запер его, вручил ключ дежурному и отправился на Ленинградский проспект. Он намеревался возобновить личное официальное общение с жильцами дома. По его расчетам, тот, кто был ему сегодня нужен — владелец темно-синего подержанного «Фольксвагена» Евгений Павлович Сажин, — должен был уже вернуться с работы.

Расчет оказался точен. Синий «фолькс» стоял во дворе между ракушками. Кстати, на том самом месте, что и некогда «Волга» Бортникова. Места удобной парковки в этом дворе, как и во всех прочих московских дворах, ценились на вес золота. И те жильцы, кто возвращался домой раньше, захватывали лучшие, освещенные фонарем участки под окнами.

Дом жил самой обычной вечерней жизнью — в арку въезжали автомобили, гуляли с собачками старушки, в снегу на детской площадке визжали, бултыхались какие-то крохотные недомерки. За ними зорко надзирали бабушки и молоденькие хорошенькие мамы, некоторые с колясками. Погода к вечеру значительно улучшилась — ветер стих, заметно потеплело. Пахло сырой терпкой свежестью. И народ пользовался минуткой, чтобы глотнуть перед сном хоть немного кислорода пополам с бензином.

Вместе с Никитой в подъезд четвертого корпуса, доверчиво набрав ему код по домофону, вошла невысокая полная круглолицая женщина в брюках и белой теплой куртке. Она тяжело переводила дух, с трудом преодолевая короткий лестничный марш до лифта. Лицо у нее было землисто-бледное, усталое и какое-то отрешенное, словно женщина почти не замечала окружающие ее вещи и предметы, чутко прислушиваясь к чему-то внутри себя. Только в лифте, стоя с ней рядом, Никита увидел, что женщина беременна — она расстегнула куртку, выставив свой выпуклый огромный живот, обтянутый тесной шерстяной кофточкой.

Это была Зоя Зотова — мать Игоря. Дышала она с усилием, вытирая со лба капельки пота.

— Вам нехорошо? — спросил Колосов. — Может быть, вам помочь? — Он отчего-то страшно робел перед беременными женщинами. Они всегда казались ему существами из какого-то иного измерения.

— Спасибо, ну что вы.., так что-то, сердце зашлось немножко, — Зоя Зотова слабо улыбнулась. — Ничего. Решила вот пройтись немножко, а что-то тяжко…

Никита вышел на четвертом этаже, а она поехала к себе на седьмой. Никита подумал: поздновато что-то эти Зотовы решили завести себе второго ребенка. У Игоря с братом или сестренкой будет большая разница в возрасте. Но в таких вещах, как дети, женщины все решают сами. Видно, мать Игоря решила для себя вот так.

«В вашем доме, как сны золотые, мои детские годы текли…» — малость фальшивый и дребезжащий, но зато умопомрачительно громкий молодой лирический тенор буквально потряс весь четвертый этаж из-за двери квартиры Гринцеров. Бодрый аккомпанемент на рояле тут же негодующе смолк, оборвался. Кто-то властно взял одинокую ноту, затем вторую, третью, словно настраиваясь. И затем из-за двери мощно-фальшиво загремело: «М-ми-и м-мэ-э м-мо-о м-му-у!» — упражнение-распевка.

Под эти песнопения Никита и позвонил в дверь одиннадцатой квартиры к Сажину, решив навестить семейство Гринцеров чуть позднее.

Дверь в одиннадцатую квартиру была новой, крепкой, стальной, обшитой красно-коричневым дорогим дерматином из тех, что рекламирует товарищ Сухов по телевизору. «Если театр начинается с вешалки, то квартира, наверное, с входной двери», — философски подумал Никита. «Кто там?» — спросил мужской голос. И Евгений Сажин открыл дверь.

— Добрый вечер, — сказал Колосов. — Я из уголовного розыска, вот мое удостоверение, пожалуйста. Хотел бы поговорить с вами, Евгений Павлович, позволите войти?

Представляясь, пришлось задрать голову — Сажин был очень высокий. Колосов сто раз видел его оперативное фото, но там был просто видный молодой мужчина, чуть постарше Колосова. А оказалось, что это просто какой-то баскетболист-разрядник.

— Из уголовного розыска? Ко мне? — спросил Сажин растерянно. — Вы все по этому делу, да? Ну хорошо, проходите, только… Только я в тот раз уже все рассказал вашим сотрудникам, они записали. Вряд ли еще чем смогу помочь. Раздевайтесь, в комнату проходите, прошу.

Колосов разделся, огляделся: вот что значит качественный евроремонт. Этот Сажин, как значится в установке на него, вроде фирмач, коммерческий директор строительной фирмы. Да, вот что может сделать человек с деньгами, вкусом и строительными навыками из обычной старой двухкомнатной квартиры. Потолок, пол, стены, окна, светильники, двери с матовыми изящными витражами, дубовый узорный паркет.

— Здорово у вас, — восхитился Никита. — Сами все делали или дизайнера приглашали?

Сажин усмехнулся. Он, видно, только-только вернулся с работы — в прихожей на кожаном пуфе была небрежно брошена черная кожаная куртка-"пилот" и портфель. Теплый узорный скандинавский свитер, вывернутый наизнанку, валяется на белом угловом диване в комнате — таком роскошном диване, на который нормальному человеку и сесть боязно. Сажин был в старых джинсах и футболке, дверь он открыл, держа в руке кухонную лопаточку-мешалку. С кухни пахло чем-то удивительно вкусным.

— Секунду подождите, а то у меня пригорит, — сказал он, оставив Колосова в комнате. Комната была светлая, стильная и пустая — мебели, кроме дивана, кресел, «домашнего кинотеатра» — телевизора, какого-то черного низкого ларя-комода и такого же черного придиванного стола, не было никакой. Зато всюду, как в оранжерее, были расставлены комнатные растения. На белой стене напротив окна над диваном было укреплено огромное зеркало в простой черной раме. Все вещи были новехонькие, с иголочки, складывалось впечатление, что это не жилая комната, не берлога холостяка, а демонстрационный зал в дорогом мебельном салоне.

Это впечатление нарушали только фотографии в рамках, рядком стоявшие на ларе. Их было три. Никита мельком просмотрел их: хозяин квартиры Сажин — снимок, наверное, был сделан лет пять-шесть назад — в рокерской куртке у мотоцикла. Какой-то бравый молодой офицер с погонами капитана в лихо сдвинутой фуражке еще старого советского образца. И на третьей фотографии — молодая женщина в цветастом платьице-мини, с темными волосами, взбитыми в высокую «бабетту», с двумя пареньками — одним постарше, одетым в старую серую школьную форму, и вторым — поменьше, вихрастым, белобрысым, в курточке и шортах, прижимающим к себе огромного плюшевого зайца.

Сажин вернулся.

— Ужинать давайте, а заодно и поговорим, — сказал он. — Водки выпьете?

— Нет, спасибо. И от ужина тоже должен отказаться, я к вам ненадолго, Евгений Павлович. — Колосов даже засмущался от такой простоты и гостеприимства.

— Да я не алкаш, не бойтесь, — усмехнулся Сажин. — Замерз как собака на объекте. У нас ветром кран повело. Мы там с шести утра сегодня. Если бы, не дай бог, рухнул, раздавил бы все, как песочный кулич.

— Что, стройка большая? — поинтересовался Никита.

— Да ну, — Сажин махнул рукой, усаживаясь в кресло напротив. — Огрехи свои же подчищаем, недоделки. А так зимой обычно все ведь консервируется. Работа-то у нас в основном сезонная. Ну, раз от ужина наотрез отказываетесь… Так чем же помочь могу, слушаю?

Колосов чуть помедлил. Поначалу он сразу хотел спросить Сажина, не он ли и есть тот самый водитель-свидетель, видевший драку во дворе. Но после столь демократичного предложения выпить вместе ему захотелось познакомиться с этим Сажиным поближе. Мужик он, судя по всему, был толковый, деловой. К строителям Никита относился с великим уважением, потому что умение и талант создавать из груды кирпича, плит, стекла, бетона и арматуры дома и небоскребы восхищали его с детства.

— Евгений Павлович, я читал ваше объяснение. История, конечно, тут у вас страшная приключилась. И вам, очевидцам всего этого, не позавидуешь. Так, значит, вы одним из первых обнаружили на лестничной площадке следы крови? Вы и милицию тогда, в первый раз, вызвали, а? — спросил он Сажина.

— Нет, милицию вызвала моя соседка Надежда Иосифовна или дочка ее — не помню уже точно. Представляете — темно, ночь-полночь, и вдруг кто-то ко мне в дверь звонит, кричит…

— Так вас, значит, разбудили, с постели в то утро подняли?

— Нет, я уже встал, я вообще рано встаю, уже привык. Ничего не поделаешь, приходится, к сожалению, даже в выходные. У меня ведь стройка, сразу несколько объектов в действии, основные объемы — за городом. Туда еще надо доехать на машине. Вот и приходится в шесть, а иногда и в пять часов вскакивать, а то позже на выезде из Москвы — пробки дикие, часа два как миленький простоишь.

— А в ту субботу вы тоже собирались ехать на работу?

— Да нет, — Сажин покачал головой. — Прямо с утра я в офис ехать не планировал, потом, правда, собирался, к полудню. У нас коттеджный поселок в Одинцове, мы там дома под ключ сдаем, так с фирмы-смежника сантехнику должны были привезти. Но в это утро по привычке я очень рано проснулся, немного размялся на тренажере, — Сажин кивнул куда-то в сторону коридора. — И в душ пошел, а тут звонок в дверь. Открываю — мать моя родная, соседка…

— Храбрая старушка, — заметил Никита. — И надо же, понесла ее нелегкая в такую рань мусор выносить. Но там ведь, кажется, еще один ваш сосед был?

— Олег? Он на шестом живет, — Сажин кивнул. — Да, он был, я его еще за фонарем послал — на лестнице темень была, свет не горел почему-то.

— Вы к нему в квартиру звонили, тоже с постели его подняли?

— Нет, он как раз из лифта вышел на шестом, видно, шум услышал и спустился к нам.

— Он куда-то ехать собирался так рано? — спросил Колосов, в душе проклиная бестолкового участкового, бравшего объяснение у Олега Алмазова, — этот важный момент в его показаниях совершенно не был отражен!

— Нет, он, наоборот, откуда-то вернулся, на лифте к себе поднимался, но мы тут такой гвалт устроили, что и глухой бы услыхал, заинтересовался, в чем дело. Ведь надо же, — Сажин покачал головой, — я ведь поначалу-то ничего такого не подумал. Там вином прокисшим разило как из бочки. Я вообще думал, что… Ну, может, блеванул кто по пьянке. А это вон что оказалось, когда труп-то в квартире на пятом нашли.

— Вы погибшего, конечно, не знаете, не видели его тут в доме раньше? — Нет. А вы так спрашиваете…

— Как? — Никита усмехнулся.

— Ну с этакой полнейшей безнадегой — а, мол, все равно.

— Так никто же ничего не говорит полезного, — вздохнул Никита. — Никто ничего не видел. Хотя, признаться, трудно в это поверить. Человек-то не иголка. И по нашим данным, этот самый погибший гражданин Бортников раньше сюда приезжал.

— К кому? — спросил Сажин. Никита пожал плечами.

— Нет, я его не видел, — Сажин задумался, словно пытаясь припомнить.

— Может, машину видели? Синяя такая «Волга», совсем новая?

— «Волга»? — Сажин посмотрел на Никиту. — «Волгу» синюю помню. Точно, была. Она еще мое место парковочное во дворе заняла. Ох, я и матерился — ну, кретин! Хотя что возникать — двор у нас тесный, мы все тут в одинаковом положении.

— А когда эта «Волга» тут во дворе впервые появилась, не вспомните?

— Ну… Наверное, за несколько дней до… Так, подождите, в ту пятницу я приехал — она там стояла. Я машину у въезда в арку поставил. Да, наверное, прямо накануне этого нашего домашнего кровавика.

— Кровавика… Скажете тоже. А у вас самого какая машина?

— «Фольксваген», старый, хлам уже. Новый покупать сейчас бесполезно — и гаража у меня пока нет, и с деньгами я с этим переездом, ремонтом полностью вытряхнулся. Квартиру еще надо обставлять. А то у меня только здесь более-менее ничего, гостя можно принять, а в той комнате и на кухне — пустота: диван, плита да холодильник.

— Я еще вот о чем вас спросить хотел, — Никита плавно перешел к главному своему вопросу. — Тут одно происшествие было перед самым Новым годом, если быть предельно точным, то 28 декабря.

— Какое происшествие? — спросил Сажин.

— Драка во дворе. Подростки отношения выясняли. А потом одного из них с пробитой головой за гаражами дворник обнаружил.

— У нас во дворе, здесь? — удивился Сажин.

— Ну, что такие тяжкие последствия оказались, только потом выяснилось, а сначала-то все выглядело как обычная мальчишеская потасовка. 28 декабря это было, вечером, между шестью и семью часами. Ничего такого, значит, не припомните?

Сажин подумал, пожал плечами.

— Нет, вроде что-то… Нет, даже путать вас не хочу. Перед Новым годом я с ремонтом крутился как заводной. Хотелось, чтобы ребята мои, бригада, закончили все. Ну, вроде примета такая хорошая — в Новый год в новом доме… Может, что тут у нас и было, но как-то мимо меня прошло.

— Вы с соседями-то своими уже успели познакомиться? — спросил Никита, более не настаивая на эпизоде 28 декабря.

— Да как вам сказать? С некоторыми да. Вот на этаже. Тут у нас семья живет, а в двух других квартирах сплошные дамы. Цветник, — Сажин улыбнулся. — Во время переезда общались понемногу, все ведь мы тут почти одновременно въехали. Ну, еще кое-кого знаю — в основном это автомобилисты, с кем во дворе ежедневно встречаешься, здороваешься.

— Алмазова, например.

— Кого?

— Ну, Олега с шестого этажа.

— Да, просто я не знаю его фамилии.

— Дом у вас хороший, Евгений Павлович, только уж больно какой-то пустой. Целые этажи не заселены, — сказал Никита.

— Ну, тут у нас разговоры идут, что на первых этажах какой-то банк свои офисы разместит, — сказал Сажин. — Он вроде бы арендовал там помещения.

— А вы как к этому относитесь?

— Да пусть, там все равно в цоколе — магазины. А так шума меньше будет — банковское дело тихое. И потом, охрана круглосуточная.

— Это верно, — согласился Никита. — Да, если бы не эта кровавая история, с удовольствием поздравил бы вас с новосельем.

— Какая кровавая история? — спросил Сажин. Колосов удивленно поднял на него глаза.

— Ах эта, конечно, — Сажин кивнул, — Что-то я… Я ж говорил — водки надо было сначала выпить, а потом с милицией беседовать.

— Ну, спасибо вам за помощь, не буду больше занимать ваше время, — Никита поднялся. — Мне еще с соседкой вашей, Гринцер, хотелось бы встретиться сегодня. Я сейчас на площадке у лифта слышал — там у них кто-то так поет, как солист Большого театра прямо.

— А, это к Надежде Иосифовне и к ее дочери вечно ученики приходят из консерватории, — сказал Сажин. — Старуха-то очень известный в Москве музыкальный педагог. Сама мне рассказывала — ставит голоса. Вы вот что, вы им смелее звоните, настойчивее, а то она глухая как тетерев — когда с этими своими тенорами занимается, не слышит ни фига.

Однако предупреждения эти не оправдались, Колосову открыли сразу, едва он нажал кнопку звонка. На пороге его встретили сама Надежда Иосифовна и какой-то субтильный миловидный юноша в длинном, до пят, черном приталенном пальто, с нотной папкой под мышкой.

— Ну вот, видите, как славно, один гость за порог, а другой уже в дверь, — сочным старческим баском провозгласила Надежда Иосифовна, ободряюще улыбаясь удивленному Колосову. — А мне как раз звонила Розалия Тихоновна и говорила о вас. Но, милый мой, дорогой, как же можно! — Она вдруг трагически повысила голос, подступая к Никите. — На улице лютый мороз, а вы без головного убора, даже без шарфа, куртка вон нараспашку. Вы совершенно не бережете свой голос. Разве можно так по-варварски себя…

— Надежда Иосифовна, а я не… — Никита посмотрел на парня в пальто. Тот старательно обматывал свою тонкую шейку черным кашемировым шарфом.

— Всего хорошего, Надежда Иосифовна, — сказал он быстро и любезно. — Значит, как договорились, в пятницу в шесть? — Он устремился к лифту.

— Свидание назначено, — шутливо крикнула ему Надежда Иосифовна. — Но надо усиленно заниматься, работать над собой, вы меня поняли, а исходный материал очень, очень хорош. Ну, а вы что же стоите? Раздевайтесь, проходите, — без паузы приказала она Никите. — Смелее, молодой человек, к роялю, к роялю, прошу. Что же вы так оробели? Вон вы какой крепкий, сильный, настоящий Геркулес, а тут вдруг… Розалия мне сказала — вы с ней репетировали партию Атиллы. Похвально, молодой человек, что рискнули. Обычно ваши юные коллеги выбирают для конкурса что-нибудь более привычное для непритязательного слуха. Порядком уже запетое… Ну-с, а вы захотели быть оригинальным. Что ж, прошу, — она хлопнула Колосова по плечу, подталкивая его в комнату. — К роялю!

— Надежда Иосифовна, я не певец, — сказал Никита. И после чисто гоголевской немой сцены предъявил (в который уж раз) удостоверение. Надежда Иосифовна читала его, сдвинув Очки сначала на кончик носа, а затем на лоб, словно глазам своим не верила.

— Так вы из милиции, — произнесла она. — Ну, надо же… А у вас, молодой человек, весьма неординарная внешность. Какая жалость! А я-то подумала: наконец-то на нашей многострадальной оперной сцене появится молодой артист, которого будут не только слушать, но на которого будут ходить смотреть, как когда-то ходили на Огнивцева, Рейзена, Пирогова. Оперный бас, дорогой мой, это, конечно, в первую очередь — голос, неповторимый его тембр, но это и фигура, внешность, стать мужская. Такие вот плечи, мужественность. В костюме Атиллы вы бы великолепно смотрелись. Но… Ах ты боже, а про кого мне тогда Розалия-то говорила? Ума не приложу. Ну ладно, пустое, у вас ко мне, наверное, важное дело, молодой человек, а я вас совсем смутила, заговорила… Ну-с, прошу садиться, — Надежда Иосифовна царским жестом указала на кресло у рояля. — Вы, наверное, все по тому нашему ужасному происшествию? Так вы знаете, это ведь не кто иной, как я, первая обнаружила тогда на лестничной клетке…

Колосов, осторожненько плюхнувшись в кресло, вежливо перебил, что, мол, нет-нет, он про это как раз все знает, а явился, чтобы задать несколько вопросов совершенно по другому поводу. Украдкой он оглядывал квартиру. По метражу и планировке она вроде бы точно такая же, как и у Сажина, но выглядела совершенно иной. Свободного места, казалось, совсем не было, коридор забит шкафами с книгами, коробками, свертками…

— Надежда Иосифовна, — начал он. — Я вот по какому к вам делу. 28 декабря вечером во дворе вашего дома произошла групповая драка между подростками. Кажется, вы что-то видели из окна и даже пытались остановить дерущихся?

— Вам Клава… Клавдия Захаровна сказала? — живо откликнулась Надежда Иосифовна, и Никита понял, что уж с этой свидетельницей у него проблем не будет. — Мы как раз с ней вчера обсуждали, не надо ли нам от имени нашей общественности еще раз письменно обратиться в правоохранительные органы, присовокупив и этот прискорбный факт к нашей общей жалобе от всего подъезда? Значит, вы не закрыли это дело до сих пор?

— Нет, дело никто и не думал закрывать, его расследовали, правда, преступника пока еще не нашли. Сейчас мы снова тщательно проверяем все факты. А вы — очевидец случившегося.

— Я вам расскажу все, что видела, — Надежда Иосифовна еще больше оживилась. — А то ведь как же? Раньше никто от вас не приходил, не интересовался. А ведь там, я слышала, бедного мальчика то ли убили, то ли покалечили сильно… Вы понимаете, как все было-то? Я сидела на кухне, чаевничала по-стариковски. Дочку ждала. Она у меня иногда допоздна задерживается. Вот как и сегодня. Педагог, увы, раб верный своих учеников. И пока хоть один ученик желает заниматься, педагог свой пост не покинет. Это, наверное, у нас с вами общее в профессии — стойкость, ответственность, — Надежда Иосифовна вздохнула. — Числа, когда это случилось, я, молодой человек, не помню, но знаю, было это перед самым Новым годом и как раз после этого свадьба у нас тут в доме была, первая наша свадьба — так приятно… Молодожены въехали на шестой этаж. Ну, по поводу драки… Пройдемте на кухню, я вам все наглядно покажу, чтобы вы знали. — Она заковыляла на кухню, ведя Колосова за собой. — Вот тут я и стояла, на этом самом месте у окна. Пока чайник грелся, цветы решила полить. Фиалки надо вечером поливать, после заката, и непременно отстоявшейся, не хлорированной водой… И вдруг слышу дикие крики с улицы: «Пусти! Больно, пусти!» Я выглянула — во-он наша площадка детская и фонарь. Все очень хорошо освещалось, и я увидела группу мальчиков разного возраста — одни были постарше, другие совсем маленькие. Так вот, взрослые на моих глазах повалили одного маленького в снег и начали пинать ногами. Ужас! Я начала им стучать в окно, кричать, чтобы прекратили, — видите, какое окно высокое, форточки мне никак не достать. Ну, значит, стучала я, кричала — прекратите, перестаньте! Я тогда подумала, что этот маленький мальчик — сын нашей соседки Светы. Он дошкольник еще, но во дворе часто гуляет один, даже по вечерам. Светлана ему позволяет, гулять с ним ей некогда — она столько работает, бедняжка! Ну, он мальчик вполне самостоятельный, развитой не по годам… Но потом оказалось, что это был не сын Светы, а какой-то другой мальчик из соседнего корпуса. Но все равно — это было так ужасно, бить такого маленького ребенка! Я им кричала через Окно, а они продолжали драться — так остервенело, жестоко, как… Как стая голодных зверенышей. Тут во двор въехала машина, остановилась вон там, — она указала на площадку перед подъездом. — У нее фары ярко горели, свет прямо по окнам прошел, я даже ослепла на мгновение. Ну, я подумала, что шофер выйдет из машины, разнимет их — они же в трех шагах от него колотили друг друга. Но когда я снова обрела способность видеть, драка по-прежнему продолжалась. Причем к мальчишкам прибежали какие-то совсем уже взрослые парни. Они дико орали, нецензурно выражались, кто-то визжал от боли… И тогда я… Ну, надо же было что-то делать, раз тот, в машине, не вмешивался? Я открыла окно, высунулась и как можно громче закричала, что немедленно вызываю милицию, если они тотчас же не прекратят. И знаете, это подействовало! Они сразу же все куда-то разбежались. Их как ветром сдуло.

— А что, водитель машины так и не вышел? — спросил Колосов.

— Я не видела, чтобы он выходил. Я даже возмутилась — такая пассивность, такая трусость. Он просто сидел там и смотрел, как они лупили друг друга.

— Значит, ребята разбежались сразу, как только вы закричали из открытого окна?

— Ну да, никого там не осталось. А этот, в машине, снова фары зажег и снова меня ими ослепил.

— А что же, он до этого их выключал?

— Ну конечно. Въехал, остановился вон там, фары выключил и сидел, не мог выйти — такой трус!

— Может, это женщина была за рулем? Могла испугаться?

— Ну, могла, конечно. Только.., женщины сейчас на таких маленьких машинках ездят, ярких, горбатеньких, как жуки. А это была машина для мужчины.

— Марку случайно не вспомните?

— Ну, что вы, молодой человек, я в этом абсолютно не разбираюсь.

— Может быть, это был кто-то из ваших соседей? Тут у вас в доме полно автомобилистов.

— Что вы! Все наши соседи глубоко порядочные люди. Никто из них не стал бы трусливо отсиживаться в кустах, когда на ваших глазах терзают ребенка!

— Ну, и что же было потом?

— Вы понимаете, я не видела. Звонок в дверь раздался, дочка вернулась. Я пошла открывать. Пока рассказывала, пока охала-ахала… Мы потом с Аллой, с дочкой, снова окно открывали… Ну, одним словом, никого там уже не было.

— И той машины тоже?

— И машины не было. Наверное, уехала. Я у Аллы еще спросила: ты когда шла к подъезду, видела кого-нибудь? А она — нет, говорит, никого. Но она у меня такая рассеянная, близорукая. Это у меня дальнозоркость старческая — вон сколько очков вынуждена везде с собой таскать, на все случаи жизни. И это, к сожалению, все, что я видела. Потом уже от соседки моей Клавдии Захаровны после Нового года примерно через неделю я узнала, что в ту злополучную ночь милиция к нам во двор приезжала, что якобы паренька какого-то нашли сильно избитого, умирающего. Точнее, это потом узнали, что он жив, но покалечен сильно, а тогда-то говорили — мертвый. Ужас, представляете? Наверное, это кто-то из тех, дравшихся. Его, возможно, чем-то ударили, а когда все разбежались, его и бросили тут одного, он и замерз… Я все себя корю: нам бы с Аллой надо было выйти на улицу, посмотреть. Может быть, мы его и нашли бы сразу, подняли, вызвали бы врачей…

— Нет, не думаю, что вы могли что-то изменить, но… Вы и так нам очень помогли, Надежда Иосифовна.

— Боже, да чем? Как в традиционном английском детективе — сидит старуха у окна, за всеми смотрит, во все дела нос сует. И оказывается, что она главный свидетель… Увы, в жизни все бывает не так. Но, молодой человек, скажите — что же это такое? Ведь мы с дочкой въехали осенью в этот относительно хороший дом, в хорошем районе, а получилось, что мы попали прямо в какую-то клоаку, в прибежище убийц и хулиганов. А бедные мои соседи? У нас тут столько квартир пустует, а ведь днем, утром, когда все на работе, мы тут совсем одни остаемся — старики, дети. Поневоле страшно. Вон мой сосед напротив как въехал, в тот же день поставил железную дверь.

— Сажин? Я только что с ним беседовал, — кивнул Никита. — Да, дверь у него первый сорт. Денег больших стоила.

— Ну вот. У него деньги есть, он зарабатывает прилично. А у нас с дочкой таких средств нет. И как-то, знаете, неуютно становится за этой вот фанерой, — Надежда Иосифовна кивнула в коридор, на свою дверь. — И вот что я вам еще скажу: очень правильно, что вы снова взялись за этот вопиющий случай. Вряд ли это два разных случая. Наверняка у нас завелась какая-то шайка и орудует. Может быть, те молодцы, что мальчишек били, потом, спустя месяц, напали в нашем подъезде на того мужчину — избили его, ограбили, затащили в пустую квартиру. Ведь отчего это все? От безнаказанности. Тот раз с дракой с рук сошло, не попались, значит, в следующий раз чего-нибудь похуже задумают.

— Это вы верно подметили, — согласился Никита. — К вашей догадке, Надежда Иосифовна, есть смысл прислушаться.

Под настойчивые уговоры выпить на дорогу чая или кофе, если только он не боится вечером его пить, губя свое молодое здоровое сердце, Колосов, отказываясь и благодаря, направился к лифту.

На сегодня он вроде бы сделал все, что хотел. Наверху, на пятом этаже, вдруг хлопнула дверь.

— Шлюха!

— Ублюдок! Еще руки распускает, подонок… Не смей, не смей брать, это мое…

— Шлюха чертова! Паскуда! Да пошла ты!

Тяжелый дробный топот — на верхний этаж. На пятом, над головой Никиты, — злые сдавленные всхлипы: «Гад такой.., ну, погоди у меня…»

Клацнула дверь. А затем с силой грохнула дверь и где-то на верхнем этаже. «Вишневская и Литейщиков бузят? — прикинул Никита. — Деньги, что ли, этот сутенер у нее отбирает?»

Он снова прислушался, но все было тихо. «Какая странная тишина в этом доме, — подумал Никита; — Как вата. И все звуки глохнут в ней, растворяются. Только вот наверху ветер свистит…»

Он медленно поднялся на один пролет к мусоропроводу. Вот тут все и было — Бортникова ударили здесь тем самым кухонным топориком. А за полтора месяца до этого во дворе за гаражами кто-то ударил таким же кухонным топориком семнадцатилетнего Багдасарова. Что может быть общего, кроме орудия нападения, между этими двумя такими разными фактами? Что вообще могло быть общего у начальника службы безопасности авиафирмы «Трансконтинент», на поверку оказавшегося вором и мошенником, с этим мальчишкой, обычным дворовым драчуном?

Что это за дело? И где его начало? Тут, на площадке, или там, во дворе? Ведь они со Свидерко на сто процентов были уверены, что в убийстве Бортникова имелся один-единственный мотив — корыстный. Но за что же тогда пострадал Багдасаров? За эту вот потасовку?

По заключению эксперта, телесные повреждения Багдасарову были нанесены в тот же вечер, примерно между восемью и девятью часами. Но драка закончилась гораздо раньше. Мальчишки разбежались и… И что же тогда получается? Что произошло с Багдасаровым потом?

Никита поднялся на пятый этаж. Из квартиры Вишневской не доносилось ни звука. Дверь сдвоенной квартиры под общим номером 15, принадлежащей, как и многое в этом доме, Тихим, была заперта.

Никита чуть помедлил, собираясь с духом, и храбро нажал кнопку звонка четырнадцатой квартиры. Собственно.., что лукавить, за этим он и приехал сюда сегодня вечером. А все остальное, даже эти неуклюжие поиски свидетелей, было только предлогом…

Дверь открыла Катя — в махровом домашнем халатике, с распущенными волосами, без косметики. Лицо ее выражало тревогу и любопытство — кто это там за дверью в этот вечерний час?

Этого, конечно же, нельзя было делать. Это категорически запрещали все ведомственные специальные инструкции. И начальство свое и московское, узнай оно о такой вопиющей дешифровке негласного сотрудника, введенного в операцию, по головке бы за это не погладило. Но…

— Ты? — Катя даже отпрянула. — Ой… Что случилось? Опять?!

Он смотрел на нее. Как дурак, как немой болван. А ведь так хотелось сказать — ничего не случилось, просто я должен был тебя сегодня увидеть, обязательно увидеть, иначе…

Катя высунулась на площадку, схватила его за рукав куртки, с силой втащила в квартиру, захлопнула дверь.

— Ну? — Она, кажется, даже побледнела от волнения. — Что произошло?

— Ничего. Я тут свидетелей опрашивал. Гринцер и Сажина, — Никита не узнавал своего голоса — чужого, глупого. — Вот решил заглянуть. Не бойся, меня никто из твоих соседей не засек.

Катя молчала. Он не знал, что делать дальше. Опять он все испортил! Без приглашения прошел в комнату. На диване — пачка набивших оскомину оперативных снимков. И только один снимок лежит отдельно, точно его только что брали в руки и изучали.

— Это? — тихо спросил Никита, кивая на фото. — Оно самое?

— Да. — Катя подошла к нему.

— Метод исключения в действии? Работает?

— Работает. Надо только кое-что напоследок проверить. Я как раз собиралась тебе звонить, Никита.

— Зачем? — Он повернулся. Она была совсем рядом — только обнять. Плюнуть на все условности, не быть круглым закомплексованным дураком и болваном — обнять ее крепко-крепко, прижать к себе, такую родную, любимую, желанную, нежную…

— Мне завтра обязательно потребуется диктофон, — сказала Катя, отступая, уклоняясь от его близости. — И я.., я просто хотела, чтобы ты мне его завтра утром привез.

Глава 25

ПАВЛИК

Сколько Павлик себя помнил, он всегда гулял во дворе один. Может быть, когда-то давно, когда он был еще совсем маленький и когда у них с мамой был папа, они гуляли с ним вместе, вдвоем. Но это случалось так редко, что порой Павлику казалось — все это ему просто приснилось.

Двор в доме, в котором раньше жил дедушка, а теперь жили они с мамой, Павлику сначала очень, очень не понравился, но потом, спустя какое-то время, показался вполне сносным. Во дворе было много снега, карусель, качели. По дорожке вышагивали важные черно-серые птицы, мама называла их вороны. Павлик раньше думал, что это орлы. Но мама сказала, что орлы в городе не живут. И каждый раз повторяла Павлику басню, которую он знал почти наизусть: «Вороне как-то бог послал кусочек сыра».

Про сыр все было ясно, ворон Павлик научился узнавать и совершенно не боялся. А вот с богом было как-то смутно. Однажды Павлик спросил маму про этого самого бога — что же это такое? И отчего он посылает воронам сыр? Мама задумалась и начала как-то путано объяснять сначала что-то про дедушку-волшебника, потом про Деда Мороза, потом про доброго Оле Лукойе из любимой Павликом сказки — невидимого, приходящего к детям только по ночам с двумя волшебными зонтами и ворохом разноцветных сказочных снов.

Павлик тогда был совсем маленький и глупый и принял все эти мамины рассказы за чистую монету. Особенно про разноцветные сны. Ему так хотелось попросить этого самого бога-волшебника показать ему во сне что-нибудь такое интересное, веселое, захватывающее, искрящееся красками — ну, может, мультик какой-нибудь новый или, на худой конец, заставку, как в компьютерной игре. Но, как просить все это, Павлик не знал. И сны ему снились совсем иные.

Казалось, что это и не сны даже, а что-то совсем другое. Ведь когда крепко спишь, укрывшись с головой одеялом, то ведь ничего не чувствуешь — ни чужих отвратительных запахов, ни чужого дыхания на лице, ни боли в своем теле, ни страха, не слышишь звуков — всегда одних и тех же: скрипа паркета под чьими-то тяжелыми шагами, шума льющейся в ванной воды. И слез своих, текущих ручьем по щекам, тоже ведь не замечаешь во сне.

Сны свои Павлик делил на две категории. Одни были такими, что все происходящее в них ему виделось как бы со стороны. Эти сны снились довольно редко и даже тогда, когда мама ночевала дома.

Другие сны посещали Павлика гораздо чаще: по ночам и всегда в мамино отсутствие. И в этих снах, похожих на кошмары, он всегда что-то делал сам либо что-то делали с ним. И после них всегда было мучительно просыпаться, потому что все тело ломило и внутри, в животе, что-то сильно жгло и пекло. А в горле стоял какой-то комок, как это бывает, когда долго ревешь, ушибив коленку или сломав любимого робота-трансформера.

О снах своих Павлик ни с кем никогда не заговаривал. Даже с мамой. Особенно с мамой. И запоминать их ему не было нужды — сны и так повторялись из ночи в ночь с точностью до мелочей.

Однажды соседка по этажу, которую мама звала Надежда Иосифовна, позвала Павлика к себе, угостив конфетами. В ее квартире был бесконечный, темный, узкий коридор. В их с мамой однокомнатной квартире никакого коридора не было — только маленькая прихожая. И тем не менее этот чужой коридор показался Павлику до ужаса знакомым. И он сразу вспомнил: ведь он уже не раз видел этот самый темный пугающий тоннель во сне.

То был сон той, первой, категории. Сон, похожий на кино по телевизору: незнакомый и одновременно словно уже виденный наяву в квартире соседки темный коридор и мальчик, убегающий по нему. Совсем неизвестный Павлику мальчик — испуганный, кричащий, плачущий.

В этом сне было и еще что-то грозное и темное, быстро настигавшее мальчика, приближавшееся к нему по коридору от входной двери. Но что это было — Павлик не знал, во сне оно никогда не позволяло себя разглядеть. И от этого становилось еще страшнее.

Еще один сон виделся Павлику тоже как бы со стороны. И там место тоже было вполне узнаваемое: лестничная площадка у мусоропровода. Только вот стены были отчего-то выкрашены в синий, а не в зеленый цвет, как это было сейчас на всех этажах дома. В том сне кто-то невидимый быстро поднимался по лестнице. Павлик слышал чьи-то шаги — дробный мерный топот. Была еще отчетливо видна толстая труба мусоропровода, а за ней Павлик всегда видел в своем сне спрятавшегося мальчика — в каком-то чудного покроя странном мешковатом спортивном костюмчике. Кажется, это был тот же самый мальчик, что в первом сне убегал по коридору от чего-то или кого-то, или же некто очень на него похожий. Мальчик прятался за трубой, сжавшись в комок, а по лестнице кто-то поднимался. Кто-то, кого можно было увидеть, лишь досмотрев сон до конца. Но на это у Павлика от страха никогда не хватало сил — он просыпался, мокрый от пота, с тревожно колотящимся сердцем. Лежал, скорчившись, на своем маленьком диване на кухне за холодильником, смотрел в темноту, ждал. А сон продолжался, словно никакого пробуждения не было.

И место было уже иным — не лестничная клетка там, за дверью, а их с мамой квартира. Только мамы не было дома, она была на работе. А в кухню, где лежал Павлик, кто-то входил, осторожно и тяжело ступая по скрипучему полу. А потом в ванной шумел душ, текла вода из крана. Зеркало потело и покрывалось туманом, и сквозь эту мутную пелену, сквозь белую полупрозрачную штору для ванной Павлик с ужасом видел голое, пухлое, розовое, поросшее редкими темными волосами тело. Штора резко отодвигалась — Павлика обдавало запахом едкого пота, еще не смытого душистым маминым шампунем. Чьи-то сильные, жесткие, как клешни, руки опускались Павлику на плечи, сжимали, стискивали его так, что становилось нестерпимо больно и хотелось плакать, кричать во весь голос, призывая маму на помощь.

И хотя он просто заходился от плача, мама на помощь никогда не являлась. Она и не могла явиться. Ее не было дома, она работала. И поэтому ничего не могла знать о всех этих снах.

Однако с некоторых пор сны оставили Павлика в покое. И мама больше не уходила. И было так странно, так непривычно знать, что она всегда здесь, рядом с ним — в комнате или на кухне. И что стоит лишь позвать ее, оторвавшись от телевизора или компьютера, и она тотчас же отзовется. И придет — принесет чашку яблочного сока, сядет рядом, обнимет, взъерошит волосы, поцелует, ущипнет за щеку, озабоченно спросив, отчего это он такой сегодня бледный и не болит ли у него голова или живот.

На то, что у него что-то болит, Павлик никогда ей не жаловался. И в ванной утром, и перед сном всегда раздевался и умывался сам, чтобы она не видела синяков на его руках и бедрах. Мама, конечно, считала, что это она научила его быть самостоятельным и что в свои шесть лет он вполне может раздеться и умыться без ее помощи. А Павлик считал, что так будет лучше. Ведь если бы мама увидела эти синяки на его теле, она бы начала спрашивать, и ему бы пришлось рассказать ей о том, что он видел и делал во сне. А это было очень стыдно.

Вообще, честно признаться, гуляя один во дворе, Павлик всегда чувствовал себя там гораздо лучше, чем дома. Снег, тополя, качели, вороны, чирикающие на ветках воробышки — все это было настоящим, и не надо было пугаться никаких страшных снов.

Снег был холодным и мокрым. Качели скрипели. Вороны хрипло каркали над головой. А еще во дворе было полно разных машин. Павлик ходил между ними, разглядывал, учился различать марки и мечтал украдкой о том, что, когда он станет взрослым, у него будет вот точно такая машина — синяя с такими вот блескучими фарами или вот такой огромный джип.

Мама отпустила его во двор всего на час. Задерживаться Павлику и самому не хотелось — по телевизору начинались мультики про звездный десант. А потом до обеда можно было бы поиграть на компьютере в «Цивилизацию», которую Павлик в свои шесть лет удивительно быстро освоил. Сверстников во дворе этого нового дома у Павлика не было. Правда, на карусели вечно кружилась, визжа и хохоча, какая-то трехлетняя мелюзга в болоньевых пуховых комбинезонах и шапках с помпонами. Но с такими малышами Павлик даже разговаривать считал ниже своего достоинства. Они всегда гуляли под присмотром бабушек, бестолково копошились, ковыряли снег одинаковыми оранжевыми лопатками и то и дело хныкали, плюхнувшись на ровном месте в снег или на расчищенную дорожку.

Кроме малышни, во дворе прогуливалась только старуха-соседка с раскормленным плешивым пекинесом. Она как-то приходила к маме — Павлик ее знал — и все что-то говорила, говорила. Мама потом назвала ее «нашей главной активисткой» и еще как-то по имени-отчеству. А Павлик отчества старухи не запомнил, но четко знал, что у нее, кроме пекинеса, есть еще то ли сын, то ли внук, который потряс Павлика своим видом — особенно кожаной со сверкающими «молниями» и заклепками курткой, алым спартаковским шарфом и бритой, круглой как шар головой.

Сдвинув вязаную шапку на затылок, Павлик машинально потрогал волосы — а что, если их тоже сбрить? Колючая, наверное, голова получится, как кактус. А вдруг волосы потом никогда не вырастут? Сзади послышался хруст снега — кто-то подошел.

Павлик оглянулся: перед ним стояла соседка с верхнего этажа, та, что приходила вчера, когда неожиданно погас свет. В доме она была новенькой — как сказала мама, — только въехала. У нее была шуба из коричневого пушистого меха, который Павлику однажды в лифте украдкой удалось погладить. Что это был за мех, какого зверька, оставалось лишь гадать.

Соседка улыбнулась и поздоровалась как со старым знакомым:

— Привет, Павлик.

А затем сказала с тревожным удивлением:

— Ой, как много ворон прилетело! Смотри-ка, вон на березе, и вон там на крыше, и на гараже. Прямо стая целая. Ты не знаешь, откуда они берутся все?

Павлик молча ковырял снег носком ботинка. Обычно он редко разговаривал с чужими людьми. Даже с соседями, которых знал в лицо. Особенно с мужчинами. С соседками, правда, приходилось говорить — например, со старой Надеждой Иосифовной и ее дочерью. Они всегда окликали его, спрашивали, как дела, сколько ему лет и собирается ли он в школу. Дочь Надежды Иосифовны однажды спросила, любит ли он петь и не хочет ли ходить в какой-то детский хор. Так что говорить с соседками приходилось хотя бы для того, чтобынаотрез отказаться от этого хора. А соседки, как заметил Павлик, были все одинаковые — любопытные и бестолковые, они все что-то спрашивали и порой не знали самых обычных вещей. Например, откуда в городе берутся вороны?

— Они из леса прилетают, — ответил Павлик этой новенькой, но, увы, столь же бестолковой соседке. — В лесу сейчас еды нет, а в городе помойки. Они там клюют хлеб и объедки разные.

— Понятно, — кивнула соседка. — Надо же… А я-то думала…

Павлик с облегчением решил: сейчас она скажет, как Надежда Иосифовна, что он умный, не по годам развитый ребенок, похвалит его и пойдет прочь по своим делам. Но соседка указала на стоявшую у подъезда машину и воскликнула:

— Ну и хороша, вот бы мне такую. — И снова с любопытством спросила у Павлика:

— А ты в машинах разбираешься? Как, по-твоему, эта вот быстро ездит?

Павлик посмотрел на машину. Марку он знал — это был «Иж» — буковки были такие на багажнике приварены, а читать Павлик научился уже давно. Насчет быстроты, однако, он боялся ошибиться. Но обсуждать этот вопрос с соседкой показалось ему делом интересным. Тем более, как считал Павлик, в чем, в чем, а уж в машинах-то он разбирался хорошо — особенно в игрушечных, на батарейках.

* * *

Катя приехала в отделение милиции к одиннадцати часам. Наступило время обеденного перерыва, а они втроем все еще заседали в кабинете Свидерко под аккомпанемент визга циркулярки и голосов рабочих, которым словно не было дела до всей этой милиции, что только зря под ногами крутится, мешая такому важному делу, как ремонт.

— Поймите, я не могу явиться в квартиру просто так, без ордера на обыск, — в который уж раз повторил Свидерко, свирепо дымя в лицо Кати сигаретой. — А чтобы дать мне этот чертов ордер, с меня объяснения потребуют. И доказательства тоже.

— Но этот обыск нужен нам для поиска одного из главных доказательств, — не сдавалась Катя.

— Какого доказательства, ну какого?

— Отпечатков пальцев Бортникова, оставленных им в квартире. Если он бывал там, где я думаю, мы его отпечатки найдем.

— А если он приезжал не в эту квартиру, а в какую-то другую? Если вы ошибаетесь? — спросил Свидерко.

Никита Колосов в этот поединок пока не вмешивался, храня нейтралитет. Все, что уже сказала и скажет Кольке Свидерко Катя, он знал. Еще вчера вечером там, в доме, они с Катей говорили именно об этом. О работе и еще раз о работе — других тем так и не нашлось. А потом он оставил ей диктофон и… Было уже поздно, и надо было решать: либо ставить точки над "и", начинать переводить разговор на иные темы и оставаться, либо…

Но звезды, видно, вчера вечером были расположены неблагоприятно для всех влюбленных начальников отделов убийств. Короче, снова ни черта не вышло из этого его смешного и, увы, совершенно запоздалого сердечного порыва. Никита уехал. Катя осталась.

Он долго еще стоял во дворе, смотрел на ее окно. И в тот миг он воспринимал этот чужой дом почти как старого доброго друга и только за то, что он пусть и на короткое время, но все же приютил ее под своей крышей.

А потом он вдруг понял, что торчит во дворе в этот поздний час не один. В арку медленно въехала машина. Остановилась, осветив фарами детскую площадку и гаражи. Потом фары погасли, а из машины так никто и не вышел. Никита стоял в тени подъезда. Машина бы-ла ему хорошо видна: «девятка» — черная или темно-синяя. И в салоне — двое: мужчина и женщина. Они совсем не торопились выходить.

Никита терпеливо ждал. Долго. А они все не выходили, словно не в силах были оторваться друг от друга. Потом женщина вышла. Никита узнал ее — Алла Гринцер. Он ждал, что ее спутник сейчас развернется и уедет. Но он тоже вышел из машины, захлопнул дверь. «Квакнула» сигнализация, фары «девятки» на мгновение зажглись и погасли. Мужчина подошел к Алле, обнял ее за плечи, и они неторопливо направились к четвертому подъезду, тихо разговаривая между собой. До Никиты донеслось: «Ну ведь ты обещала мне сегодня. Пойдем, останься сегодня у меня», — это настойчиво и нетерпеливо говорил мужчина. «Нет, лучше завтра, — отвечала женщина. — Я должна сначала поговорить с мамой… Подготовить ее… Она должна нас понять…»

Они были так заняты друг другом, что даже не заметили Колосова. А он хорошо разглядел мужчину — это был Олег Алмазов.

Сейчас, слушая спор Кати и Свидерко, Никита мысленно вспоминал вчерашнюю ночь и тех двоих. У Кати, помнится, из всех оперативных снимков был отобран только один. Этот же снимок лежал сейчас и на столе перед Свидерко. А тот сомневался. И в принципе, правильно поступал, задавая Кате недоверчивые колючие вопросы. Он явно не доверял ей, потому что…

— Ну хорошо, Катя, объясни нам обоим популярно, почему ты так убеждена, что Бортников был знаком именно с ней? — тихо спросил Никита.

Катя достала из сумочки остальные снимки.

— Вот тут мужчины, а тут все женщины, проживающие в четвертом корпусе, — она аккуратно разложила снимки на столе. — Я попыталась исключить всех, кто не мог быть знаком с Бортниковым. Кому по здравом размышлении не мог предназначаться тот букет роз, конфеты и шампанское, которые, по показаниям свидетеля Антипова, Бортников вез в дом на Ленинградском проспекте. В силу их преклонного возраста я сразу исключила пенсионеров Гринцер и Зотову.

— Я их и сам сразу исключил, — усмехнулся Свидерко.

— Затем я исключила Зою Зотову и Дарью Васину, — ровным голосом продолжала Катя.

— Почему? — спросил Свидерко недоверчиво.

— Зоя Зотова, как нам известно, ждет ребенка, она уже на восьмом месяце беременности.

— И что из этого следует?

— У нее вряд ли могли быть близкие отношения с Бортниковым. Когда женщина в ее возрасте ждет ребенка, она… — Катя посмотрела на Свидерко. — Она, Коленька, видит мир несколько в ином свете, лучшем, чем он есть на самом деле.

— Неубедительно, но.., ладно, а Васина?

— Васины — молодожены. Я их наблюдала. Они заняты только своим счастьем. Это еще такая игрушка для них. Им нет никакого дела до окружающих.

— Дальше, — Свидерко отодвинул в сторону четыре снимка.

— Дальше выбирать несколько сложнее. — Катя взяла фото Евгении Тихих. — Вот взгляните на нее. Эта женщина замужем, причем давно, имеет двух почти взрослых детей, она заботливая мать — до сих пор сама возит дочь в школу. Муж у нее солидный человек, бизнесмен, как выяснилось — владелец почти половины этого дома.

— Богатый, — подсказал Никита.

— Ну, скажем, располагающий значительными средствами, гораздо более значительными, чем сумма, похищенная Бортниковым у авиакомпании.

— Поэтому ты эту бабу исключаешь? — хмыкнул Свидерко. — Знаете, Николай, что бы вы там ни думали про женщин, — кротко сказала Катя, — уверяю вас, мало найдется особ, которые в сорок лет рискнут годами благополучного устоявшегося брака, семьей и расположением обеспеченного спутника жизни ради какой-то сомнительной криминально-любовной авантюры. Посмотрите на нее, — она подвинула к Свидерко снимок Тихих. — Она всем или почти всем довольна, у нее и так все есть.

— Ничего тетка, холеная, из парикмахерской, наверное, не вылазит, — заметил Никита, тоже разглядывая снимок Евгении Тихих. — Но на Анну Каренину она точно не похожа.

— Дальше? Остаются ведь еще трое, — сказал Свидерко. — И все вполне подходящие для нас фигуранты. Особенно…

— Особенно, как вы считаете, Алина Вишневская, — сказала Катя.

— Она же проститутка. Бортников вполне мог быть ее клиентом. И для убийства она и этот ее сутенер Литейщиков — лица вполне…

— Об убийстве пока и речи нет, — возразила Катя. — Мы сейчас говорим о человеке, который был с Бортниковым знаком.

— То есть был его прямым сообщником? — спросил Свидерко.

Катя замолчала.

— Я думала сначала именно так, но теперь, после всех открывшихся обстоятельств нападения на Руслана Багдасарова, я… Над этим нам еще предстоит думать. Но в одном я с вами, Коля, согласна: по логике вещей, Бортников вполне мог быть знаком с Алиной Вишневской. Но она это категорически отрицает.

— И вы ей верите? — спросил Свидерко.

— Ну, скажем так — я бы ей не верила, будь она в нашем списке единственной подходящей кандидатурой, — ответила Катя.

— Она же линять оттуда собралась сразу после убийства!

— Я бы тоже оттуда захотела уехать, будь я Вишневской, — усмехнулась Катя. — У нее и так куча приводов в милицию в прошлом, и тут опера каждую минуту в дверь стучат… Я с ней говорила, и я думаю, наш Бортников ездил в этот дом не к ней. — Катя отложила в сторону снимок Вишневской и придвинула к себе последние два фото. — Обе фигурантки, Алла Гринцер и Светлана Герасименко, вроде бы в одинаковом для нас положении — одинокие, свободные…

— И кого же вы исключаете для себя?

— Аллу Гринцер.

— Почему? — спросил Колосов.

— Она значительно старше Бортникова. Она, как значится в этой вашей чахлой установке на нее, из потомственной музыкальной семьи, отец ее был дирижером оркестра, мать более сорока лет преподавала музыку. Сама она тоже преподает в Гнесинском. Я и с ней встречалась, разговаривала и…

— А вот Вишневская и косвенно Клавдия Зотова намекали, что у этой Гринцер был любовник, — многозначительно заявил Свидерко.

— Не был, а есть. Вот, Коля, в чем вся разница. Он есть у нее до сих пор. Она ему звонит, встречается с ним. И кажется, любит его, если только женские глаза не лгут… — Катя улыбнулась. — Ее роман в настоящем времени, а Бортников уже мертв.

— Может, вы мне имя этого ее сожителя назовете? — саркастически спросил Свидерко.

— Нет, не смогу. Я его пока не видела.

— Ну, знаете, Катюша… — Свидерко махнул рукой.

— Я его видел вчера вечером, — сказал Колосов. — Это Алмазов. Они откуда-то приехали поздно на его машине. Потом обнимались. Он все просил ее остаться у него.

Свидерко прикусил верхнюю губу, украшенную маленькими щегольскими усиками.

— Ну? — произнес он. — И кто же в конце концов у нас остался?

— Светлана Герасименко из двенадцатой квартиры на четвертом этаже, — сказала Катя. — С мужем разведена, живет вдвоем с шестилетним сыном, сразу же после убийства Бортникова по невыясненной причине оставила хорошо оплачиваемую работу в казино. По моим наблюдениям, очень редко выходит из дома. Она моложе Бортникова на пять лет, судите сами — миловидная, хрупкая, молодая блондинка.

— И это все? — спросил Свидерко убито. — А где же доказательства, что это именно она была знакома с Бортниковым?

— Доказательства даст обыск в ее квартире, — повторила Катя. — Вы там найдете его отпечатки и, быть может… По крайней мере, отпечатки там должны сохраниться, неделя — это не срок.

— И вот с этим я должен идти туда? — Свидерко ткнул пальцем в потолок. — За ордером на обыск? Там знаете куда меня пошлют со всеми этими вашими догадками-исключениями?

— Ты потише тут, — оборвал его Колосов. — Думай, с кем говоришь. — Он помолчал. — Ну что ты рыпаешься, риск проколоться всегда есть. Мало мы, что ли, с тобой ошибались? Вон с этим Багдасаровым в какой луже до сих пор… А обыск нужен. Ты пойми, весь смысл работы с внедренкой и заключается…

— ..в поиске неопровержимых улик, которым потом можно легально дать ход, — отрезал Свидерко. — А не в махровом буйстве чьих-то там фантазий. Что я, сам, что ли, так с обыском не мог, без вас? Набрал бы пачку ордеров с печатями и попер бы веером по всем адресам.

— Дело не в моих фантазиях, — сказала Катя. — Я так и предполагала, что просто моим словам и выводам вы не поверите. И провела самый последний тест, — она невозмутимо извлекла из сумочки диктофон.

— Это еще что? — насторожился Свидерко.

— Запись моего сегодняшнего разговора с Павликом Герасименко, — ответила Катя. — Он, как обычно, утром гулял один во дворе, и мы с ним обсуждали самые разные вещи — ворон, машины и…

Она включила диктофон. Сегодня утром, когда она подошла к Павлику, укараулив его из окна кухни, диктофон был в кармане ее шубы.

Колосов слушал: голосок у этого пацаненка был тихий, слабенький и какой-то тусклый:

— Вороны? Они из леса прилетают.., тут в городе помойки есть… Машина? Эта? Нет, такая мне не нравится…

— Почему? — Катин голос на пленке звучал удивленно. — А по-моему, очень даже ничего.

— Она бракованная, — отрезал Павлик, старательно выговаривая это длинное взрослое слово. — Они все такие бракованные, вся серия.

— А что такое бракованная, что это значит? — спросила Катя.

— Ну, ломается сразу. Даже.., даже до зоопарка на такой не доедешь.

— Неужели так сразу и сломается? Как же так, Павлик, она же совсем новенькая, посмотри.

— Ну и что, что новая? — капризно спросил Павлик. — Она же наша, а наши все дрянь. Хлам. Их доводить надо.

— Как это доводить?

— Как-как? Ремонтировать, чинить, — Павлик отвечал уже более охотно и обстоятельно. — С нашими намучаешься, никаких денег не хватит. Только дураки наши покупают".

Колосов посмотрел на Катю: странная какая манера речи у этого мальчишки — словно чужая, заученная с чьих-то слов, он явно подражает кому-то.

« — А умные люди какие, по-твоему, машины покупают? — спросила Катя».

Пауза. Молчание. Скрип снега.

«Вот и кончились заученные фразы», — подумал Никита.

" — Павлик, — громко окликнула Катя мальчика. — А я вот тоже машину хочу, ты мне что посоветуешь? Вот такая, например, мне подойдет?

— Не-а, что вы, — голос мальчика звучал глуше. — Это ж грузовая, «Газель» называется, на ней только вещи возят разные.

— И ваши вещи на такой машине перевозили, когда вы сюда с мамой приехали?

— Угу.

— А ты где сам-то ехал — в кузове или в кабине?

— Я на «Газели» не ехал, — ответил Павлик с грустью. — Мы потом с мамой на такси приехали.

— А разве не дядя Саша вас сюда перевозил? — спросила Катя".

Никита вздрогнул. Этот вопрос… Он был брошен так равнодушно, словно Катя уже знала, что ей ответит Павлик. Трагически заскрипел рассохшийся стул — Свидерко заворочался как медведь. Колосов увидел, как он напряженно ждет ответа мальчика.

" — Нет, — ответил Павлик. — Мы с мамой одни приехали.

— А дядя Саша приехал потом, позже?

— Потом, — голос Павлика снова стал тусклым и безжизненным. Все слабое оживление, звучавшее во время обсуждения машин, разом исчезло.

— А у него авто тоже ничего, правда? — заметила Катя. — «Волга», кажется?

— У него разные были машины, — тихо ответил Павлик.

— А он тебя на них катал?

— Нет.

— А маму?

— Да.

— А тебе с дядей Сашей разве не хотелось прокатиться?

— Нет, ни за что.

— А почему?

ПАУЗА.

Колосов и Свидерко напряженно ждали.

— А он что, жил у вас? — спросила Катя. — Дядя Саша жил в вашей квартире?

— Нет.

— Просто иногда приезжал в гости?

— Да.

— К маме приезжал?

— Да. И ко мне.

— К тебе?

ПАУЗА.

— А сейчас что, дядя Саша к вам больше в гости не приезжает?

— Нет. Он не может, — ответил Павлик, как показалось Никите, с каким-то вызовом.

— Не может? Он что же, заболел или куда-то уехал?

— Он не может, потому что его больше нет, — ответил Павлик. — Мама сказала: его больше никогда с нами не будет. А я видел: к маме милиционер приходил и показывал его карточку. Она плакала, плакала, а потом сказала, что его с нами больше не будет. Никогда.

— И ты знаешь, что случилось с дядей Сашей? — спросила Катя. — Он умер.., наконец-то он сдох! — истерически выкрикнул Павлик. — Он мертвый, его в землю зарыли. Он никогда больше ко мне не придет!"

Глава 26

ПРИЗНАНИЕ

К Герасименко двинулись сразу, как только был получен ордер на обыск и пока основная масса жильцов находилась на работе. Катя тоже считала, что огласка ни к чему, хотя ей с трудом верилось, что обыск, проведенный таким громобоем, как Свидерко, удастся хоть на секунду сохранить в тайне.

Колосов договорился с экспертами-криминалистами с Петровки, а Свидерко при помощи беспардонной лести и хитрых обещаний надежной милицейской крыши заполучил в опергруппу двух сторонних понятых из числа уличных торговок у метро «Сокол». На Ленинградский проспект отправились на двух машинах, с которых предусмотрительно были сняты милицейские опознавательные знаки.

В квартиру Герасименко Свидерко позвонил лично.

— Кто? — раздался за дверью испуганный женский голос.

— Пожалуйста, откройте, милиция.

Щелкнул замок, звякнула цепочка, Герасименко открыла дверь. Никита десятки раз видел ее оперативное фото, а сейчас не узнал ее — мертвенно-бледная, напряженная, испуганная маска вместо лица. Он даже не мог понять: хорошенькая эта Герасименко или нет и что вообще Бортников мог в ней найти.

Услышав об ордере на обыск, Герасименко попятилась в прихожую. Сразу откуда-то выскочил худенький белобрысый мальчик.

— Павлик, — она затравленно оглядывалась, словно ища место, где ее сыну было бы наиболее безопасно, — Павлик.., подожди там.., пожалуйста, посиди на кухне…

У нее был такой вид, что Свидерко, улучив момент, толкнул Колосова локтем: и дожимать не надо, фигурантка вот-вот сама поплывет! На какое-то мгновение и Никиту посетила лихорадочная надежда: все, их поиски в этом деле, возможно, окончены, потому что такие безумные, обреченные, больные глаза, наверное, бывают только у убийц, схваченных за руку.

— Светлана Михайловна, как видно, вас не особенно удивило то, что мы пришли с обыском именно к вам, — веско изрек Свидерко, оглядывая простенькую, если не сказать бедную обстановку комнаты. — Но прежде чем мы приступим к своим обязанностям, я хотел бы услышать от вас правдивый и честный ответ на один вопрос. Обещаю, что это будет обязательно отражено в протоколе в вашу пользу.

Герасименко молчала, сжавшись в комок.

— Вы были знакомы с Александром Бортниковым? Она по-прежнему молчала, потом судорожно кивнула.

— Я прошу вас ответить, чтобы слышали понятые: вы были с ним знакомы?

— Да, была, — она выдавила из себя это еле слышно. — Мы жили… Он.., приезжал сюда ко мне иногда… Но я его не убивала, здоровьем сына клянусь — я его не убивала!

Домой Катя в этот послеобеденный час совсем не торопилась. Весь путь от отделения милиции до Ленинградского проспекта шла пешком. По дороге еще заглянула в обувной магазин, угнездившийся на первом этаже дома вместо некогда располагавшейся там знаменитой на всю Москву «Смены». Катя неторопливо фланировала по просторному пустому торговому залу, рассматривала стеллажи, уставленные обувью, брала то то, то это, придирчиво разглядывала, ставила обратно. Вид ее был одновременно оживленный и сосредоточенный, как раз такой, какой обычно бывает у покупателя, решившего во что бы то ни стало купить обновку. Продавщицы, скучавшие от безделья, роем облепили Катю, наперебой советуя примерить, обратить особое внимание на скидки и на уже поступившую в продажу весенне-летнюю коллекцию. Катя замерла в немом восхищении перед стеллажом, уставленным вечерними лодочками и босоножками, украшенными разноцветными стразами. Но бог мой, если бы продавщицы только знали, насколько далеко от всего этого обувного эльдорадо были Катины мысли! Слушая веселых молоденьких продавщиц, кивая и улыбаясь на все их советы, Катя думала только об одном — о том, что не давало ей покоя с самого утра, с момента разговора с Павликом Герасименко.

Ничего так и не купив и жестоко разочаровав своих советчиц, Катя покинула магазин. Двор дома был пуст и тих. Лишь у четвертого подъезда скромненько приткнулись за гаражами потрепанная белая «Нива» и старенькие вишневые «Жигули» — машины милиции. Никаких других знакомых машин — ни «Фольксвагена» Сажина, ни помятой «девятки» Алмазова, ни серебристой «десятки» Евгении Тихих, ни красного, революционного «ежика» Васиных видно не было. Жильцы отсутствовали, а это значило, что момент обыска выбран все же удачно.

Однако на ступеньках подъезда Катя нос к носу столкнулась с Аллой Гринцер. Вид у той был встревоженный.

— Добрый день, — приветливо поздоровалась Катя. — Вы в магазин?

— На работу, у меня сегодня занятия до вечера. Гринцер закинула на плечо сумку. Сумка эта была объемистой вместительной торбой, несколько потертого хиппового вида, из мягкой светло-коричневой кожи, на длинном ремне. Катя такие торбы обожала, они всегда были вне моды, и в них входила бездна всякой всячины, которая в любую минуту может пригодиться каждой нормальной женщине — от затерянной в недрах глубоких отделений пудреницы до зонта, любовного романа в карманном издании и ароматических салфеток фирмы «Ив Роша».

— А вы домой? — спросила Гринцер, останавливаясь.

— Да, устала, замерзла, по магазинам с самого утра брожу, так все дорого — жуть, я думала, уже скидки начались к Восьмому марта.

— А я просто не знаю, как быть. Даже хотела к вам подняться, думала, что вы дома, других-то соседей никого нет, как всегда. И мама, как назло, снова у врача. — Алла близоруко щурилась. Катя подумала: наверняка она носит очки, но не постоянно, потому что стесняется. И зря — очки ей очень даже бы пошли. — Я так расстроилась, что-то неладно в датском королевстве, Катя… Дело в том, что моя соседка Светлана…

«Ну все, — Катя даже похолодела. — Прощай, конспирация!»

— Она, конечно, мать и вправе воспитывать своего ребенка так, как считает нужным. — Алла Гринцер взглянула на наручные часы и спохватилась:

— Опаздываю, а у нас сегодня класс профессора Любарского репетирует… А там у них в квартире что-то происходит — мальчик истерически плачет… Я даже хотела пойти позвонить к ним, но… Это же… Я не знаю, ведь это неудобно вмешиваться… Я думала, что все это наконец-то прекратилось, она ведь сейчас дома, и мальчик с ней, и потом, ведь сейчас день, а не ночь, но… Он снова кричит, плачет и… И это ужасно, невыносимо, я не знаю, что делать, что думать… Может быть, она его бьет?

— А что, это и раньше случалось.., вот такое? — осторожно спросила Катя.

— Ну, как она его строго воспитывает, я не знаю, но… Поймите, насчет того, что я слышала по ночам, я ей ничего и сказать не могла, — Алла говорила сбивчиво, путано, сильно волнуясь. — Как я могу учить ее, осуждать, ведь она работает от зари до зари ради того, чтобы содержать и себя и сына. Я ее понимаю, мне и самой приходится и вечерами с учениками заниматься, и задерживаться допоздна, но… Поймите, Катя, она оставляет ребенка — шестилетнего ребенка — одного в квартире ночью! И это было не раз и не два, это постоянно — у нее ужасный график работы. А малыш, он так порой плачет… Я сколько раз слышала через стену — рыдает, кричит. Он боится быть один, боится темноты. Но сказать ей, осудить ее — как я могла? Она же вынуждена это делать, иначе… А сейчас я никак не пойму, что там у них творится, отчего Павлик снова так истерически кричит?

— Алла, вы сами-то успокойтесь, — мягко сказала Катя. — Ну, мало ли что там? Мальчик мог упасть, ушибиться, дети на все так бурно реагируют… В любом случае я думаю, нам не стоит сейчас вмешиваться. Это не совсем удобно.

— Конечно, — Алла вздохнула. — Я и сама тоже… Здесь, как я заметила, вообще главный принцип — невмешательство и лояльность. — Она горько усмехнулась. — Соседи кругом.

— А что же это.., ну, когда он плакал по ночам, это и раньше было, да? — спросила Катя. — И часто, вы говорите? Как только вы сюда переехали?

— Ну, я точно не знаю, с какого времени она так работает по ночам. Но в последние два месяца мальчик все время оставался один и плакал. И хоть у нас в доме толстые, прямо непрошибаемые стены, но… Все слышно. И это так мучительно. Слышать и не быть в состоянии ничем помочь ребенку. Мама моя сильно переживала — даже одно время хотела поговорить со Светланой, предложить, чтобы он ночевал у нас, но… Я же говорю, здесь у нас главный принцип — не суй носа в чужие дела.

— А вы не знаете, у этой вашей соседки нет какого-нибудь приятеля, знакомого? — простодушно спросила Катя. — Может быть, к ней приходил кто-то?

— Она же разведена, — ответила Гринцер, и было неясно, что она подразумевает под этим уклончивым и смущенным ответом. — Ну все, я уже окончательно опоздала, придется теперь частника ловить, а в центре такие пробки…

— Главное — не волнуйтесь, — сказала ей Катя на прощание. — Мало ли что у соседей случается?

Гринцер торопливо зашагала через двор, а Катя, глядя ей вслед, подумала: вот и встретились две кукушки-соседки, обменялись мнениями насчет третьей и разошлись каждая по своим делам. И все вроде бы так и надо, все нормально. Главный принцип — невмешательство и.., равнодушие? По Алле этого не скажешь, но все же…

Она взглянула наверх. Дом был незыблем, непоколебим, как утес. Он возвышался, нависал, закрывая собой хмурое сумрачное небо. Дом был хозяином положения и, казалось, выжидал чего-то, храня в тайне от всех под кирпичной, обледенелой корой своих стен какую-то слепую могучую силу — пока еще невидимую, но уже смутно ощутимую. Катя почувствовала: как ей не хочется возвращаться сюда, открывать дверь подъезда, подниматься по лестнице пролет за пролетом по этим безмолвным этажам, мимо этих закрытых, запертых на все замки, точно задраенных, как люки тонущего корабля, дверей.

Это было то самое чувство, так напугавшее и встревожившее ее в тот самый первый вечер: так вот какой, оказывается, этот дом… Катя замерла, набирая код домофона: один, три, восемь… Так вот какой, оказывается, этот дом.., дом, в котором.., в котором произошло… На мгновение ей почудилось — вот сейчас она непременно вспомнит то, что так тщетно пыталась отыскать в собственной памяти все эти дни, но… Но ничего нет, кроме — этот дом, который.., который построил Джек. К себе на пятый этаж она поднялась на лифте. И кроме его металлического лязга и скрипа, ничего не, слышала — ни плача Павлика, ни мужских голосов за дверью квартиры.

У себя, едва раздевшись, она сразу же набрала номер Колосова. Она знала: Никита там, внизу, у Герасименко. И обыск есть обыск, и он там сейчас занят по горло. Но то, что не давало ей покоя с самого утра, настойчиво требовало объяснений. Теперь, после встречи с Аллой Гринцер, Катя, кажется, знала, как ей надо поступить.

Никита Колосов напряженно ждал: когда же наконец Свидерко спросит Светлану Герасименко про деньги. Но Николай не торопился. Он словно позабыл о признании Герасименко факта ее знакомства с Бортниковым. Сидя напротив нее, он спокойно и неторопливо задавал самые что ни на есть протокольные вопросы: год рождения, место работы, наличие судимости и все такое прочее.

Он правильно поступал, давая ей время прийти в себя. Женская истерика в таком деле не нужна никому. Но увы, истерики все же избежать не удалось.

Двое экспертов-криминалистов шаг за шагом неслышно и методично обрабатывали мебель, выявляя имеющиеся в комнате, на кухне, в ванной, прихожей и туалете, на вещах и предметах отпечатки. Сравнить их с отпечатками пальцев Бортникова по мобильной системе «Дактопоиск» было делом одной минуты. Пальцы по-прежнему были главной уликой. Герасименко могла отказаться от всех своих показаний, и Свидерко решил, видно, прислушаться к мнению Кати и подпереть шаткое обвинение чем только возможно.

Все это время Павлик суетливо и расторможенно сновал по квартире, мешая всем, путаясь под ногами. Колосов иногда ловил взгляды мальчика, и ему казалось, что тот смертельно напуган. Но увести его к соседям было нельзя.

— Ну-ка, парень, не мешай, пойди сядь где-нибудь в сторонке. — Один из экспертов хотел взять Павлика за руку и отвести на кухню, но, едва он коснулся мальчика, тот отпрянул, лицо его болезненно искривилось, и, дергаясь всем своим худеньким тельцем и молотя стиснутыми кулачками по воздуху, он закричал:

— Пусти, не трогай, оставь, не хочу, мама!

Герасименко вскочила с дивана:

— Павлик, что ты.., что с тобой такое? Ну перестань, успокойся же…

Мальчик кинулся к ней, прижался лицом к коленям, судорожно вцепившись в ее халат. Он громко истерически рыдал.

— Ну что ты, не бойся, мама тут, с тобой, — попытался успокоить его и явно обескураженный Свидерко, но едва он попытался погладить мальчика по голове, Павлик заплакал еще громче.

— Я прямо не знаю, что с ним такое, — испуганно сказала Герасименко. — Он никогда раньше так… Он, наверное, вас боится.

— К сожалению, уйти мы не можем, — сказал Свидерко. — Так вот… Светлана Михайловна, значит, вы категорически отрицаете свое участие в убийстве вашего знакомого Александра Бортникова?

— Я ничего не знаю. Я не убивала его. Меня даже не было здесь, можете проверить… Я вернулась только утром и узнала, что его нашли там, наверху, в чужой квартире… — Герасименко заплакала.

— Как давно вы знали Бортникова? — спросил Колосов.

— Сашу? Мы познакомились около полугода назад.

— Где?

— Совершенно случайно. Я опаздывала на работу, ловила машину, а он ехал мимо и остановился.

— Он что же, еще и калымил? — хмыкнул Свидерко.

— Нет, что вы… То есть он говорил — лишние деньги никогда не помешают. Я сначала и внимания на него не обратила, сказала, что мне на Кутузовский надо, в казино. Я там работаю. Ну, он сразу заинтересовался, стал расспрашивать, мы разговорились, познакомились. Потом он мой телефон попросил.

— А деньги он тогда за проезд взял с вас? — спросил Никита.

— Н-не помню… Кажется, я заплатила, он же меня довез… — Она покраснела. — Какое это имеет значение?

Колосов и Свидерко переглянулись.

— Ваше знакомство произошло, когда вы уже переехали сюда? После развода? — спросил Свидерко.

— Да, это было в начале сентября. Он мне не звонил какое-то время, а потом однажды вечером позвонил. Сказал, что.., в общем, просил встретиться, он был немножко навеселе… Я отказалась, но он настаивал, говорил, что у них на работе, в аэропорту, какой-то праздник и что он хочет его отметить со мной, говорил, что приедет, просил адрес.

— И вы дали ему адрес?

— У меня как раз в тот вечер был выходной, — тихо сказала Герасименко. — Другого случая пришлось бы ждать долго. Саша приехал на машине — с цветами, с бутылкой шампанского и… Мы стали встречаться.

— Где?

— Да здесь, у меня, он приезжал из аэропорта. Ведь сам-то он где-то далеко жил, за городом.

— Вы не знали, где он живет?

— Почему? Знала, он говорил, но как-то неопределенно… Сначала мы не часто виделись, у нас графики работы разные. У него ведь тоже в аэропорту суточные смены были… Ну, и я не могла без конца меняться.

— У Бортникова были ключи от вашей квартиры? — спросил Колосов.

— Да, я ему сделала вторые. Он ведь приезжал иногда вечером, поздно, когда я была на работе. Он ночевал здесь, ему ведь тут в Шереметьево — прямая дорога. А утром мы виделись.

— Вы планировали пожениться? — спросил Свидерко.

— Ну, я его об этом не спрашивала. А он не говорил, как мы будем дальше. И потом, я уже была замужем, и этого урока, знаете, мне вот как хватило. — Герасименко не поднимала на них глаз.

— Ну, вы как-то обсуждали свое совместное будущее? — не отступал Свидерко.

— Какое это теперь может иметь значение. Саша умер.

— А как Бортников относился к вашему сыну? — спросил Колосов.

— Нормально. Хорошо относился.

— А он давал вам деньги?

— Какие деньги? — тихо спросила Герасименко.

— На хозяйство, на содержание ребенка?

— Нет, я не нуждаюсь ни в чем. Я сама зарабатываю. Я даже от своего прежнего мужа не беру никаких подачек. — Расскажите, пожалуйста, как можно подробнее, что произошло в тот день, в пятницу, — попросил Свидерко.

— Я вам клянусь чем хотите, я ничего не знаю. Я его не убивала. А в тот день, в пятницу, Саша позвонил мне рано утром…

— Откуда?

— Со своего сотового.

— Ах, у него все-таки был телефон, — заметил Колосов. — А он где, не у вас ли случайно сейчас?

— Там, на подоконнике, он его отчего-то не взял с собой, — Герасименко кивнула на штору. — Он позвонил мне утром и спросил, буду ли я дома после двенадцати. А я как раз работала в пятницу в ночь.

— Точнее?

— С шести вечера и до восьми утра. Но приехать надо к пяти, а это значит, что я из дома должна выйти где-то без четверти четыре. Утром в восемь казино на три часа закрывается, мы свободны. Я тогда домой приехала около половины десятого, а тут уже милиции было полно, соседи шумели. Клавдия Захаровна — я ее в подъезде встретила — сказала, что на пятом этаже в квартире нашли какого-то убитого мужчину. Не знаю, но я сразу подумала, что… Мне стало так страшно, — Герасименко прижала к себе притихшего Павлика. — Я не знала, что делать.

— Вернемся к пятнице, — попросил Свидерко. — Все по порядку.

— Да, хорошо… Значит, в тот день Саша приехал ко мне около половины двенадцатого.

— Приехал на машине?

— Да, на служебной «Волге», поставил ее вон там во дворе. Я хотела собрать ему поесть, но он сказал, что ему некогда, что он только на минуту, что у него деловая встреча. А тут, как назло, машина барахлит, он, мол, еле дотянул до меня. Сказал, что пока оставит машину, а сам поедет так, общественным транспортом. Спросил, когда я уйду из дома. Я сказала: как обычно. Он сказал: ну, может, еще днем увидимся тогда, а если нет, то, как обычно, завтра утром.

— То есть он дал понять, что останется на эту ночь у вас?

— Д-да, он не раз так делал.

— А он был, может быть, взволнован, озабочен чем-то?

— Он? Он был взволнован, но… У него было такое настроение.., отличное, — Герасименко всхлипнула. — Я его никогда раньше таким не видела. Он вообще очень сдержанным был… А тут… Он схватил Павлика на руки, подбросил его высоко к потолку и сказал, что все будет хорошо… — Она снова всхлипнула. — И куда-то уехал.

— Как он был одет? — спросил Колосов.

— Как обычно — дубленка, брюки, свитер.

— А он брал с собой перчатки, шапку?

— Я не понимаю. Почему вы об этом спрашиваете?

Колосов видел: Герасименко напряженно и испуганно ждет какого-то вопроса. Но они со Свидерко пока этот самый главный вопрос не задавали.

— Ну, день был зимний, холодный, а он без машины уехал, — заметил Никита. — У вас тут в квартире остались какие-то его вещи, кроме телефона?

— Шапка и.., как раз, кажется.., перчатки, они там в прихожей, он их так и оставил…

Свидерко сходил в прихожую и вернулся с коричневой мужской норковой шапкой. В ней лежали дорогие кожаные перчатки из итальянской кожи.

— В пятницу вы больше не виделись с Бортниковым? — спросил он.

— Нет, я ушла на работу, а Саша еще не вернулся, но… Знаете, мы с ним говорили потом вечером по телефону, около восьми я позвонила домой, и он уже был тут. Сказал, что они с Павликом поужинали и смотрят телевизор.

— И больше вы по телефону с ним не говорили?

— Нет, он сказал — пока, утром увидимся.

— А утром вы вернулись и…

— Послушайте, я же не обманываю, — Герасименко умоляюще протянула к ним руки. — Я была на работе. Вы можете позвонить в казино, менеджер игорного зала вам подтвердит.

— Вы ведь сменами работаете короткими с часовыми перерывами, как и все крупье, — заметил Колосов. — За час, Светлана Михайловна, много чего можно успеть. А за полтора, если попросить коллегу о подмене, и того больше.

— Но я не лгу вам. Почему вы мне не верите? Когда я утром вернулась домой и увидела милицию, у меня сразу вот тут что-то оборвалось, — Герасименко прижала ладонь к груди. — Я бросилась в квартиру. Саши там не было. Павлик крепко спал. Я не знала, что делать. Думала, может, он куда-то рано уехал, не дождался меня. А потом увидела из окна машину, «Волгу», а возле нее тоже милицию. Потом в дверь позвонил ваш сотрудник в форме, спрашивал меня, не знаю ли я… Он показал Сашино фото…

— Почему же вы сразу не признались, что знали Бортникова? — жестко спросил Свидерко.

— Я так испугалась, растерялась.

— А вы сильно переживали? — спросил Колосов, следя за выражением ее лица. — Его смерть стала для вас ударом?

— Я не знала, что мне делать, — Герасименко не смотрела на них, уставившись на прижавшегося к ее коленям сына. — Я боялась.

— Чего? — тихо спросил Колосов. — Чего же вы так боялись, Светлана Михайловна? Не того ли, что, признавшись в том, что вы близко знали убитого, вам бы волей-неволей пришлось вернуть украденные им деньги?

Герасименко вздрогнула и еще ниже наклонила голову, пряча лицо.

— Вы вот спрашиваете, отчего мы вам не верим, а вы разве искренни с нами? Эксперт закончил свою работу, и сейчас тут у вас начнется настоящий обыск. Я не знаю, сколько времени он будет продолжаться и в каком виде после него останется ваша квартира — со вскрытым полом, снятыми подоконниками, разобранной мебелью… А вы как думали? Но обещаю одно: мы не уйдем отсюда до тех пор, пока не найдем то, что вам, Светлана Михайловна, не принадлежит. Если не хотите этих и многих, очень многих других неприятностей… Если не желаете весьма неприятного поворота судьбы, настоятельно советую вам, прежде чем мы сами приступим к поискам, добровольно выдать то, что.., днем в пятницу привез и оставил здесь у вас в квартире Александр Бортников.

Герасименко застыла. Колосов и Свидерко ждали — это, конечно, был чистейший блеф, денег могло и не оказаться, он мог спрятать их где-то еще, он мог взять их с собой, когда утром в субботу что-то заставило его выйти из этого тихого отстойника, но… Герасименко вдруг резко оттолкнула Павлика, вскочила с дивана и начала срывать с него подушки и швырять их на пол.

Свидерко хмыкнул — он не скрывал торжествующей мины: фигурантка была особой неоригинальной. Хранила пусть и большие, и краденые деньги, но все же в матрасе!

— Вот! — Герасименко вытащила из ящика для белья, встроенного в диван, щегольской кожаный портфель. — Вот, я это нашла утром, когда вернулась. Вон там нашла, — она указала на узкую щель между диваном и окном, закрытую шторой. — Я даже не видела тогда в пятницу, что он привез и оставил портфель. Я внимания не обратила. Саша часто приезжал с работы с папкой, с документами, если ему куда-то надо было, в банк или в управление… А в субботу, перед тем как приходил ваш сотрудник, я случайно обнаружила это и… Я так испугалась. Там деньги, доллары.

— Вы их трогали? Считали? — спросил Свидерко.

— Нет, что вы, сначала нет, потом.., потом да, я хотела знать, сколько там. Я все ждала, боялась, но…

— Хватится ли кто денег, ждали? А потом решили… Вы решили оставить этот волшебный портфель себе, не так ли? — спросил Колосов.

— Я не знала, что мне делать. — Герасименко уже снова плакала. — Сначала, поверьте, я хотела отнести деньги в милицию. А потом испугалась, что вы меня арестуете, подумаете, что это я Сашу из-за них… И потом, это же…

— Что? — Свидерко жестом пригласил притихших понятых подойти поближе и начал выкладывать из портфеля толстые пачки зеленых банкнот, перетянутые резинками. Один из экспертов сразу же забрал портфель, другой включил видеокамеру.

— Это же как в игре, — прошептала Герасименко. — Когда банк срываешь. Такое раз в жизни бывает, поймите же, раз в жизни!

— А вы не задумывались над тем, откуда у Бортникова может быть столько денег? — хмуро спросил Свидерко.

— Я думала, я голову сломала… Но Сашу все равно уже было не вернуть, а у меня сын растет. Я одна ему и отец, и мать.

— Вы брали отсюда деньги?

— Двести долларов только взяла, обменяла. Только двести, честное слово. Мне надо было на что-то в эти дни жить. С работы я ушла. Совсем. Я боялась сына оставить одного…

— Раньше-то вы не боялись, кажется. А теперь страшно стало оставлять такие деньги без присмотра? — Свидерко покачал головой. — Эх вы, Светлана Михайловна. Ведь он, Бортников, украл эти деньги. Украл у своей собственной компании, где ему доверяли. А вы решили их прикарманить.

— Я ничего больше не знаю. Я просто нашла портфель, — простонала Герасименко. — Верьте мне!

Павлик, зареванный, взъерошенный, сидел рядом с ней, испуганно глядя на деньги и на эксперта с камерой.

— Уведите мальчика на кухню, — сказал Свидерко.

— Нет, подожди минуту, — Колосов наклонился к мальчику, — Павлик, послушай… Расскажи нам, пожалуйста, о дяде Саше. Ведь он был с тобой в тот вечер, да? Вы телевизор смотрели… А что за передача была?

— Он все время новости смотрел, потом видик включил, — тихо ответил Павлик, поднял глаза на Никиту и…

В этот момент у Никиты сработал мобильный. Звонила Катя.

— Как дела? — тихо спросила она.

— Все, порядок. Есть.

— Все есть?

— Все. Все, кроме…

— Топорика?

Колосов вышел в прихожую, прикрыл дверь. В комнате Свидерко и компания начали пересчет и опись купюр.

— Его пока не нашли, но зато.., мы тут только начали. Я тебе позже хотел позвонить. Ты молодец, Катя, ты просто гений…

— Подожди, послушай меня, — Катя говорила быстро. — Ты помнишь Хохлова?

Колосов утвердительно буркнул: Хохлова он знал, тот сначала работал в ОБЭПе, потом ушел в министерство. При чем он-то здесь? — Катя, чуть позже, ладно? Я перезво…

— Выслушай меня сейчас, — голос Кати звучал жестко. — Я хотела о том его деле написать репортаж, но потом раздумала. У Хохлова был информатор, постоянно ходил к нему, поставлял сведения об одном ресторане в Мытищах. Там были нарушения — продажа левого алкоголя и главное — наркота. Клиентам продавали героин из-под полы. В том ресторане в ночном баре работала жена информатора, и он Хохлову на нее стучал…

— Катя, я не понимаю…

— Никита, я хочу, чтобы ты меня очень внимательно выслушал. Кажется, я это заслужила.

— Да, конечно, — он сразу сдался. — Ну?

— Хохлов набрал кучу материалов, возбудили дело. Я хотела статью писать для «Торговой газеты», а потом… Потом я стала выяснять у Хохлова, не кажется ли ему странной ситуация, когда муж всеми способами топит родную жену и старается ее посадить? Выяснилось: у его жены от первого брака была шестилетняя дочка. Жена часто работала в ночную смену, девочка оставалась дома с отчимом. Никита, девочке провели медицинское освидетельствование. Было установлено — она неоднократно подвергалась насилию, в том числе и в извращенной форме. Никита, все это проделывал с ней этот стукач в отсутствие матери. Он потому и пытался любыми способами вплоть до тюрьмы убрать жену из дома, чтобы потом самому жить с малолеткой… Ты меня понимаешь? Ты помнишь, что сказал о Бортникове Павлик? Как он реагировал на мои вопросы о нем? Здесь, в доме, как я узнала, соседи не раз слышали плач мальчика по ночам, когда его матери не было дома. Никита, я тебя прошу.., я категорически настаиваю, чтобы вы провели освидетельствование мальчика. Ты слышишь, Никита?

— Да, — ответил Колосов. — Я тебя слышу, я все понял. Свидерко я беру на себя, он согласится. Я думаю, ты права — мы должны проверить и этот, наихудший, вариант.

Глава 27

РОБИНЗОН И ПЯТНИЦА

Вечером неожиданно приехал Мещерский, и Кате показалось, что их встреча — точь-в-точь первое рандеву Робинзона и Пятницы.

— Вон из этой богадельни! — скомандовал Мещерский. — Катя, я за тобой, ты хоть на час можешь оставить свой наблюдательный пост?

— Хоть на два, Сережечка, — покладисто ответила Катя. — У меня много новостей.

— У меня меньше, но тоже ничего, — усмехнулся Мещерский. — Но дележку отложим, у меня эта ваша конспиративная явка все вдохновение убивает. Одевайся, поедем посидим где-нибудь.

«Где-нибудь» в последнее время на языке Мещерского означало только одно место — тихий уютный сумрачный пивной подвальчик в одном из переулков Замоскворечья. Назывался он «Кроличья нора». Пиво в этой норе было разное — от дорогих до самых дешевых сортов, публика — с бору по сосенке, но в основном, как и в остальных таких местах, — московские маменькины сынки со своими девочками. В «Норе» по вечерам играли в бильярд, в «дартс» и в еще какую-то заумь в стиле фэнтези, где в качестве фишек и карт использовались фигурки героев «Властелина колец» и «Сильмарриллиона».

Коротать этот вечер в «Норе» Кате не хотелось, но, взглянув на окрыленного встречей Мещерского, она решила все свои настроения запрятать подальше. И потом, ей так хотелось поговорить с Серегой! Делиться новостями она начала еще по пути в машине.

— Значит, полдела сделано, деньги вы нашли. Ничего сработали, быстро, — похвалил Мещерский. — А где сейчас эта Герасименко?

— В Морозовской больнице, — ответила Катя. — С сыном.

— Значит, то, о чем ты говорила с Никитой, подтвердилось?

— Да. Сразу после обыска они повезли Павлика и его мать в нашу детскую поликлинику. Никита мне звонил уже оттуда. Сказал, что Павлика осмотрели врачи, что освидетельствование выявило у него на теле множественные синяки на руках, бедрах, на спине. Он сказал, что Павлик… Сережа, ведь ему всего шесть лет! Он же ребенок. Как же над ним могли так надругаться? Он же его изуродовал, искалечил. Врачи сказали, что у него есть внутренние повреждения, кишечник и…

— Как на освидетельствование отреагировала его мать? — спросил Мещерский.

— Никита сказал: она была в шоке, когда врач сказал ей. Якобы для нее все, что Бортников творил с Павликом в ее отсутствие…

— Гром среди ясного неба?

— Герасименко сказала врачу, что никогда ничего такого за Бортниковым не замечала, но… Никита мне сказал: она стала какая-то странная, прямо невменяемая. Из нашей поликлиники Павлика сразу повезли в Морозовскую. Герасименко они сначала не хотели там оставлять с ним. Ведь уже решается вопрос о ее задержании, но… Никита мне только одно сказал: в этой ситуации брать ее под стражу, разлучать с сыном нельзя, будет только хуже, во сто крат хуже. Свидерко договорился с прокуратурой пока повременить с мерой пресечения. Все равно она от сына сейчас никуда не денется. На всякий случай там, в больнице, они опера оставили, приглядывать за ней.

— А обыск в квартире, кроме денег, еще что-то дал?

— Данные пришли уже из ЭКУ — пальцы Бортникова в квартире есть. В кухне, в ванной, туалете, на дверных косяках. Давность разная — от одной до трех недель.

— А на портфеле с деньгами?

— Есть — его и пальцы Герасименко.

— Топорик нашли? — Мещерский завернул в темный переулок и остановился на углу перед вывеской «Пивбар».

— Топорика в квартире нет. Они все и везде проверили. Зато нашли видеокассету. Порно с участием малолеток. Герасименко ее опознала. Сказала, что Бортников пару недель назад привез, она внимания не обратила, думала, фильм какой-то. Видимо, как раз эту кассету Бортников и смотрел в тот вечер, в пятницу, а потом… С мальчиком будут работать психологи.

— Ну что, пойдем? — Мещерский кивнул на вывеску.

Катя покачала головой.

— Я не могу, — сказала она. — Ты меня, Сережа, прости, но я не могу.

— Ладно, тогда давай просто в машине посидим. Мне Вадим звонил, — Мещерский возился, поправляя что-то под панелью. — И вчера, и позавчера, и сегодня утром тоже… Вот, он телефон передал. Если хочешь, сама ему можешь позвонить в гостиницу, в номер. Обязательно позвони! Он же не на Северном полюсе. И потом, Катя, он уже.., он остыл, не такой уже бешеный, он, кажется, понял, что нельзя быть таким дураком-то… Он все время меня о тебе расспрашивает. Прямо с ножом к горлу пристает!

— А где он сейчас? — спросила Катя.

— Это телефон гостиницы в Хабаровске, они там еще сутки пробудут, а потом Чугунов самолет частный берет, и они полетят… Черт, я забыл куда — он же говорил! Надо сегодня позвонить, там у них уже день, наверное. Вот это код Хабаровска, а это…

— Мне неоткуда звонить, ты же знаешь, у меня в квартире нет телефона.

— С сотового звони ему на сотовый! Или вот в гостиницу. Или хочешь, прямо сейчас поедем к вам домой, оттуда ему позвонишь, если тебе с Ленинградского звонить нельзя… Потом я тебя назад отвезу.

— Спасибо, Сережа. Не нужно ничего. Я сегодня с Вадькой разговаривать не могу. Я только окончательно все испорчу.

— Но он же ждет, я с ним говорил, он должен тебя понять, он хочет этого!

— Ты меня прости, — тихо сказала Катя. — Но после того, что я сегодня узнала, а я ведь была внутренне к этому готова… Я сильно сомневаюсь, что вы, мужчины, вообще что-то способны понимать и чувствовать.

— Бортников — подонок, Катя, — сказал Мещерский. — Но мерить всех нас по его мерке нельзя.

— Не обижайся, я сказала глупость.

— Я не обижаюсь. Я только хочу одно сказать: мужчины чувствуют. И сердце у нас не из камня, не из льда. Мы, конечно, не очень рассуждаем о разной там психологии, милосердии и сопереживании, потому что не у каждого из нас язык как надо подвешен. Да это и не нужно. Потому что мужчина, Катя, всегда сначала решает для себя, что он будет не говорить, а делать. А дела всегда важнее слов.

— Что бы ты сделал, если бы оказался на месте Светланы Герасименко?

— Если бы узнал о ребенке, я бы этого Бортникова убил.

— Никита сказал мне по телефону то же самое. Он сказал: фактически мы затянули на ее шее петлю. У Герасименко для убийства Бортникова даже не один мотив, а два. И какие! Вряд ли в прокуратуре и в суде поверят ей, что она даже не подозревала о том, что делает Бортников с ее сыном.

— Но та барменша из ресторана, про которую ты мне только что говорила, она же не знала, что ее сожитель регулярно насиловал ее маленькую дочь?

— А ты думаешь, ей сразу поверили? Наш Хохлов из ОБЭПа на нее дело-то сначала возбуждал за левый коньяк… И там была совсем другая ситуация. Сожитель был жив.

— Он что, сидит до сих пор?

— Нет, из колонии телефонограмма через полгода, как его осудили, пришла. Его сокамерники прикончили, вроде там была общая драка. Виновных так и не нашли.

Мещерский мрачно усмехнулся.

— Да, — сказал он, помолчав. — У Герасименко имелись мощные мотивы для убийства Бортникова. Но тот случай, с дракой и с тем парнем, которого тоже ударили кухонным топориком. Как же тогда быть с ним?

— А знаешь, что мне Никита сказал? Нашей в этом деле была только кража, понимаешь? Хищение ста семидесяти пяти тысяч долларов авиакомпании «Трансконтинент». Деньги найдены, похититель установлен. Мы свою часть работы выполнили.

— А все остальное он хочет Петровке подарить?

— Он предоставил мне все решать самой. Я хоть завтра могу уехать с Ленинградского проспекта.

— Значит, Герасименко, как только ситуация в больнице позволит, арестуют за убийство?

— Я думаю, следователь уже пишет постановление.

— Никуда ты не уедешь, Катя, — Мещерский тяжело вздохнул. — А знаешь, что мне твой драгоценный заявил? Напился там как поросенок, позвонил мне ночью — я, мол, эту вашу ментовку — это его выражение, миль пардон, по камешку, когда вернусь, разметаю.

— ,Руки коротки, — сказала Катя. — А еще он что сказал?

— Позвони ему, слышишь? Позвони сама, будь умнее. — Мещерский тронул машину, развернулся. Неоновая вывеска «Кроличьей норы» ярко вспыхнула на прощание.

Глава 28

ЛЮБОВЬ ВО ВРЕМЯ ОБМЕНА ПАСПОРТОВ

Делать было абсолютно нечего. Игорь Зотов понял это, как только, проснувшись, открыл глаза. Новый день наступил, но все было как вчера и позавчера. На кухне бубнило радио. Пахло пригоревшими шкварками. Это означало, что бабка Клавдия Захаровна уже встала и готовит отцу завтрак. Отец по утрам, когда заступал на суточное дежурство, ел одно и то же — яичницу с салом.

Вот уже четвертый месяц подряд мать готовить завтрак отцу не вставала. Бабка твердила, что матери и будущему ребенку толкотня на кухне у газовой плиты — чистая погибель. Мать во время беременности, на взгляд Игоря, стала вообще какой-то чудной. Она мало разговаривала, совсем не смотрела телевизор, спать ложилась рано. Ее мутило от запаха многих ранее любимых ею вещей — копченой рыбы, кефира, духов. А запах шкварок вообще заставлял ее запираться в ванной.

А прежде мать всегда готовила завтрак сама. Поднималась раньше всех, будила отца, Игоря. Он учился уже в выпускном классе и считал себя совершенно взрослым, но каждый раз утром, когда мать заходила к нему в комнату и говорила: «Сынок, вставай, пора», ему вспоминалось что-то давнее, полузабытое, как смутный сон, — солнце, снег за окном, мама — молодая, не с этой бесформенной стрижкой, а с длинными волосами, сколотыми в пучок, и еще красный пластмассовый игрушечный конь. Та смешная лошадка на колесиках, что была у него в далеком детстве и которую он перед сном ставил у своей кровати, привязав за уздечку к стулу.

Тогда, давно, все вообще было по-другому, все иначе. И квартира эта казалась огромной, просторной — в коридоре можно было в футбол гонять. А сейчас потолок, стены, окна, дверные проемы — все словно сузилось, уменьшилось в размерах. И стало так тесно, так душно. И во всех углах воняло бабкиным вечным нафталином, мамиными лекарствами и жареным салом.

То, что ему придется уйти отсюда, из этой квартиры, из дома, Игорь знал. Ведь кто-то должен был уйти — на всех места уже не хватало. Значит, это предстояло сделать ему, когда у матери родится этот ребенок.

За завтраком бабка, как обычно, подкладывала ему лучшие куски и зудела, зудела. И всегда об одном и том же: чтобы он, Игорек, помнил себя, вел себя прилично, не шатался бы допоздна бог весть где. С некоторых пор, когда Игорь почувствовал в доме перемены, когда его личная жизнь очень мало стала интересовать мать, занятую мыслями только об этом ее ребенке, и отца, которого интересовала только работа в магазине да дешевые запчасти для старой «Ауди», именно бабка Клавдия Захаровна стала его главным домашним собеседником.

Она, конечно, страшно доставала его своим брюзжанием, но до поры до времени он ей все прощал. Бабка любила его и уж не променяла бы на какого-то писклявого ублюдка, который вот-вот должен был появиться в их доме неизвестно зачем и почему. А еще бабка Клавдия Захаровна, как считал Игорь, любила всех поучать, а еще больше любила вспоминать о том, как оно все было раньше. Как они жили в этом доме, когда еще был жив дед, какие очереди могильные тогда стояли в магазинах за всем, какие ходили по Ленинградскому проспекту трамваи. Как она в шестьдесят шестом году справила себе бостоновое пальто с норкой, как в семидесятом они с дедом по записи купили сервант, ковер и немецкий торшер-бар, который отец не раз уже грозился выбросить на помойку. Еще бабка вспоминала, какая хорошая, культурная тогда была молодежь и какие они вообще все были в доску сознательные. А иногда начинала плести небылицы о какой-то стародавней, случившейся еще до рождения Игоря истории, наделавшей в доме великого страха.

Но часто, когда у нее прыгало давление, бабка куксилась, начинала ко всему придираться, жаловаться, что все плохо — в магазинах бешеные цены, по телевизору — безобразие и разврат, что стариков никто слушать не хочет и что, видно, все ждут не дождутся, когда старики перемрут, что она вообще понять не может, как ее родной сын Федор — отец Игоря — допустил, чтобы они снова жили тут, в этом змеином гнезде, где жизнь человеческая копейки не стоит, где сами стены помнят такое, что нормальному человеку и в кошмаре не приснится.

Сегодня утром Клавдия Захаровна как раз, по мнению Игоря, и была в таком боевом, склеротическом настроении и все порывалась рассказать внуку, пока тот завтракал, надоевшую всем в доме байку о том, как «той самой весной, когда никто из жильцов и носа не смел из квартир высунуть со страху», она и легендарная Настя-лифтерша — еще один персонаж бабкиного домашнего эпоса — задержали…

— Да кого, ба? — вяло интересовался Игорь. Он спрашивал это всякий раз, потому что не реагировать на бабкины сказки было нельзя. Бабка сразу же по-детски обижалась и бубнила, что он такой же, как все — бессердечный, пустоголовый остолоп.

— Да мы-то с Настей-лифтершей тогда решили — этот, мол, снова вернулся, душегуб-то наш, — сразу оживившись, повествовала Клавдия Захаровна. — Они ведь возвращаются иногда. Тянет их на место-то поглядеть, кровь тянет, зовет… А это не он был, слава богу, не тот. Того-то поймали потом, да не в Москве, а вроде в Казани… А у нас-то дело вон как было, слушай. Настя меня во дворе встретила, я с работы шла. Шепчет: беда, Захаровна. К Нюрке-то ломится кто-то в дверь, она мне через форточку кричала… А двери-то тогда тоже тьфу были, фанера. А Нюрка-то, соседка наша, одна жила, мужа схоронила, сына в армию проводила… Ну, я, значит, и говорю Насте-лифтерше: не иначе он вернулся опять. Бежим скорее в опорный. Тогда милиция-то была не то, что щас. Тоже никудышная, но все же…

— Ба, все, финита. Берем тайм-аут, лады? — Игорь доел завтрак и поднялся.

— Погоди, Игоречек, — Клавдия Захаровна сразу осеклась, засуетилась. — Да ты поел-то плохо, мало… А кофейку еще? Не хочешь? А на обед что будешь? Котлетки? А это.., ты не забыл, что я тебе вчера говорила? Паспорт-то твой где? Сегодня тут у нас паспорта меняют организованно. Пойдем, а то набегаемся потом.

— Ты сама идешь? — спросил Игорь.

— Конечно, а то кто же? Отец на работе, а матери разве можно там в духоте, в очереди…

— Ну, тогда заодно и мой скинь, лады? — Игорь зевнул. — А мне некогда, у меня, ба, дела.

Но бабке Игорь, как обычно, наврал. Делать ему было абсолютно нечего. И этот новый день, как и все прежние, надо было как-то убить.

Выйдя во двор, Игорь сначала закурил, затем подошел к отцовской «ракушке». Потрогал замок. Машины в гараже не было. Отец ездил на «Ауди» сам и Игорю, хотя тот неплохо водил, ключи не доверял. Ну что ж, это пока еще его право…

Хлопнула дверь подъезда, кто-то вышел. Игорь увидел девчонку-соседку с четвертого этажа. Звали ее Олькой, и была она совсем еще пацанкой, но… Волосы у нее были густые и какие-то кукольные, что ли, — кудрявые, рыжие, яркие, как огонь. Ее просто нельзя было не заметить, хотя особо хорошенькой она и не была. Так себе — бледненькая, курносенькая, сероглазая, вся в веснушках. Правда, тело у нее было уже вполне сформировавшимся. Она не была худышкой, как одноклассница Ритка Мальцева, и в топ-модели явно не годилась. Но смотреть на нее было ничего, даже приятно. Как-то они ехали вместе в лифте, и эта Олька явно нарочно расстегнула куртку. И он успел заметить, что грудь у нее уже будь здоров — округлая, упругая, как у женщины. А ведь это самое в НИХ главное. А то ведь на досках и в гробу успеешь належаться…

Девчонка-соседка тоже его заметила. И остановилась. Она была в красной коротенькой курточке, клетчатых брючках и с рюкзачком — тоже клетчатым, в тон. Сегодня она вышла из дома одна. А ведь обычно, как он успел заметить, ее даже в школу, словно принцессу на горошине, отвозила на машине ее модная мамаша. Но сегодня девчонка была одна. И он подошел к ней. И сказал:

— Привет, чего ж сегодня без конвоя?

Она смотрела, краснея, смущалась. А он в упор разглядывал ее с высоты собственного роста — надо же, совсем пацанка, классе в седьмом, наверное, учится. А волосы — как костер, и тело — крепкое, упругое.

— А, сегодня ведь паспорта меняют, — продолжил он разговор. — Мать твоя, наверное, в ЖЭК пойдет, да?

— Да, кажется, — ответила Оля Тихих. — А у меня сегодня первого урока нет. У нас учительница болеет. Химичка.

— Значит, не торопишься? — спросил он небрежно, свысока. — Хочешь, я тебя провожу?

— Ты? Меня?

Он усмехнулся снисходительно: ой, девчонки, все вы одинаковы. Даже такие вот смешные, рыжие маленькие пацанки…

Они вышли из арки. Оля Тихих направилась было к остановке, но Игорь поймал ее за рюкзак, потянул к себе легонько.

— Эй, — шепнул он. — Ты ж вроде не торопишься?

— Но как же.., мы опоздаем?

— Ну и что с того?

Она остановилась в нерешительности.

— Пива хочешь? — спросил ее Игорь.

— Не знаю, я его не люблю.

— Значит, хочешь, — усмехнулся он. Девчонка все больше и больше начинала ему нравиться. Она не была строптивой и дерзкой, не грубила, не огрызалась в ответ. Она совсем не была похожа на Ритку Мальцеву, которая, чуть что не по ней, так могла послать, уши бы завяли. У этой Ольки-соседки и предки были не чета предкам Ритки Мальцевой. И вообще, хотя с виду она была сущей малолеткой, в ней было что-то такое… — У тебя парень есть? — спросил он ее прямо.

— Нет. А у тебя… — она несмело взглянула на него. — У тебя есть.., девочка?

— Девочка? — он хмыкнул. — Мои девочки, Олечка, все давно знаешь уже где? Ладно, не буду портить такую славную детку.

— Я не детка, — она вырвала у него руку, которую он уже крепко держал в своей.

— Да ладно, не гони волну, — он улыбнулся, призвав на помощь все свое обаяние. — А ты красивая. Правда-правда. Рыжая, как белка. Рыжик… — Меня в школе рыжей все зовут. Не обидно, но все же.., а я не рыжая, я светлая шатенка. А у тебя… Игорь, — она снова несмело заглянула ему в глаза, — какие у тебя волосы?

— У меня? — Он потер ладонью бритую макушку. — Да фиг их знает, темные, обыкновенные. Твои все равно лучше. Как золото.

Он стянул с нее вязаную шапочку, запустил руку в тугой шелковистый ворох волос.

— На сегодня школа отменяется, — шепнул он ей прямо в ухо и коснулся враз пересохшими губами нежной, порозовевшей от холода мочки. — Погуляем, Оль, а?

* * *

А на шестом этаже в квартире под номером двадцать в это утро тоже встречались двое. Алла Гринцер приподнялась с подушки, потянулась к лампе. Сумерки в комнате. Диван у окна, скомканные простыни. Олег Алмазов лежал рядом, ровно, спокойно дышал. Спал? Алла так и не зажгла лампу. Нет, не надо света. Пусть в этой комнате за плотно задернутыми шторами продолжается ночь. Их ночь, проведенная вместе.

Но все это было не так. На самом деле они украли для себя всего два часа. Два коротких часа, и не ночи, а серых утренних сумерек.

В половине седьмого Алла выскользнула из своей квартиры, объявив матери, что она.., срочно торопится в музучилище на генеральную репетицию.., на конкурсное прослушивание! Алла выскочила из квартиры, вошла в лифт, доехала до первого этажа (чтобы все выглядело вполне правдоподобно), а затем пешком поднялась на шестой. Алмазов ждал ее.

Вчера поздно вечером он позвонил ей. По его голосу Алла поняла: он пьян. Алмазов выпивал не часто и не редко, как все нормальные мужчины — после работы, с друзьями, в бане, на футболе. Он садился за руль своей битой «девятки» в любом состоянии, врубал музыку, врубал пятую скорость и мчался по ночному городу.

Алла тысячу раз говорила ему, чтобы он не смел этого делать, но учить Алмазова чему-то и запрещать ему что-то было совершенно бесполезно.

А вчера он позвонил ей в полночь и заявил, что он все решил и что если она немедленно не придет к нему — сейчас же, сию же минуту, то он.., пустит себе пулю в лоб.

Алла знала: у Алмазова есть пистолет. Он возил его с собой в машине, говоря, что при его нервной работе (а он инспектировал АЗС своей фирмы часто и в ночное время) оружие не помешает. Пистолет однажды он продемонстрировал Алле с чисто мальчишеским бахвальством — оба-на, какие мы крутые! Но у нее, правда, сразу возникло подозрение, что это всего-навсего зажигалка.

Но высказывать свои догадки вслух она не стала. Он ведь был такой… Он был сущий мальчишка. И когда она вспоминала о той бездне лет, что разделяла ее с ним (тринадцать — это ведь самое ужасное, самое роковое число), на душе у нее скребли кошки.

Порой она со страхом думала: как же она будет жить потом, когда все это закончится и Алмазов ее бросит? Когда ослепление страсти, жар крови пройдут, он отрезвеет и увидит все то, что с самых первых мгновений их романа видела и осознавала она — пропасть в тринадцать лет, что их разделяла, его неуемную, неукротимую силу, молодость, кипучую жажду жизни и ее усталость, горькую печаль, нежность, боль и не оставляющее ни на миг чувство предрешенности всего происходящего.

Вчера Алмазов просто напился. Это бывает с мужчинами. Он твердил ей по телефону, что есть вопросы, которые женщины не решают в силу своей слабости. Их, эти вопросы, в силу своей натуры должны решать только мужчины. И что лично для себя он уже все решил. И что, если она сию же минуту не сделает свой выбор, не поднимется к нему на шестой этаж, объявив всем — матери, любопытным сплетникам-соседям, прохожим на улице, этим глухим кирпичным стенам, звездам на небе, которых все равно ни черта не видно, — короче, всему свету, что это навечно, навсегда.

Что она остается с ним, потому что у них — любовь. Если она не сделает всего этого через минуту, через две минуты он, Олег Алмазов — слово мужчины, — застрелится как «тот самый бедный фраер из ее любимого рассказа».

Алла Гринцер с трудом поняла, что Алмазов столь образно толкует ей о персонаже повести Куприна «Гранатовый браслет».

Алмазов немного утихомирился только тогда, когда Алла клятвенно пообещала ему, что она придет к нему утром. «Завтра все равно нам всем в ЖЭКе меняют паспорта, — твердила она. — Олег, ты же сам говорил, что отпросился с работы. И у меня утро свободное. Значит, у нас будет достаточно времени, чтобы побыть вместе, все обсудить».

То, что в их сумасшедший роман вмешивается такая проза, как паспорта, было, конечно, смешно и дико. Но что же было делать?!

Алмазов сказал, что будет ждать ее всю ночь. И он действительно ждал. Когда в половине седьмого утра она позвонила в дверь его квартиры и он открыл, она увидела в коридоре у самого порога — подушку, его автомобильную куртку, недопитую бутылку красного вина и… Ну конечно, его пистолет!

Алла нагнулась, чтобы раз и навсегда убедиться, что это только зажигалка, игрушка. Но Алмазов поддал пистолет ногой, отшвырнув его куда-то в глубь коридора. Вскинул растерявшуюся Аллу на руки и понес на диван. Он не произносил ни слова, но она, заглянув в его лицо, вдруг испугалась, что могла в это утро опоздать. В глубине души она еще надеялась, что все это — вздор, пьяный дебильный мужской розыгрыш, но он вдруг разрыдался совершенно не по-мужски, а по-детски. И она поняла, что ночной пьяный морок у него еще не прошел.

Целый час из двух отпущенных им скупердяйкой-судьбой часов счастья и близости Алла успокаивала и уговаривала Алмазова. А еще короткий час они любили друг друга. Алмазов не отпускал ее до тех пор, пока они совершенно не изнемогли.

Время истекло, и пора было вставать, пора было расставаться. Но Алла все медлила и не зажигала света. Не надо, чтобы он видел ее лицо сейчас. Утренние чахоточные сумерки. Может, хоть они сохранят иллюзию того, что не существует разницы в тринадцать лет и этих предательских морщинок в уголках глаз тоже не существует…

— Если ты думаешь: он спит как бревно, то я не сплю, — сказал Алмазов.

— Еще раз устроишь такое — пьянку, пистолет.., так, я тебя убью, — пообещала Алла, прижимаясь к нему. — Ну что на тебя такое нашло, Олег?

— Я жить без тебя не могу, вот что. Прихожу с работы домой, сижу тут, как… Только прислушиваюсь — играешь или нет ты на этом своем чертовом рояле. Я не могу без тебя, понимаешь? Я все решил.

— Ну что ты решил?

— Давай свой паспорт, — Алмазов протянул руку.

— Да ну тебя…

— Давай, говорю.

Она поднялась, сдернула с дивана простыню, закуталась в нее. Ее сумка валялась на ковре. Ее из-за матери пришлось взять с собой (она ведь уходила на занятия в музучилище — училка, бедная училка!). Алла порылась в сумке — сколько же вещей ненужных, сколько разного хлама. А это еще что такое? Она достала черную коробочку. Как это-то попало в сумку? Наверное, по ошибке сунула, когда собиралась в спешке.

— Там у тебя что? — спросил Алмазов. — Леденцы или мое фото?

Алла открыла черную коробку и высыпала ему на голую грудь карты: бубновый король, дама, десятка, девятка, туз… Алмазов не глядя взял карту.

— Туз, — объявил он. — Точно туз. Червовый. Значит, сердечко, любовь до гробовой доски.

Алла улыбнулась, забрала карту, швырнула пустую коробку на диван. Достала из сумки свой паспорт. А карту тихонько сунула на дно. Это действительно был туз. Туз пик.

— Гадаете, значит? — Алмазов забрал у нее паспорт и положил его себе под подушку. — На меня? Это хорошо. Это окрыляет.

— Олег, я должна тебе серьезно сказать…

— Слушай, что я тебе серьезно скажу. Сейчас иду, меняю нам обоим паспорта. А завтра, максимум послезавтра одеваемся, наряжаемся и маршируем.

— Куда? Ну куда мы маршируем, глупый?

— В загс, на Грибоедова. Там, говорят, только первый брак регистрируют. Значит, это нам вполне подходит. То-се, дворец, мраморная лестница, свечи, марш Мендельсона… У тебя будет шляпа и такая сеточка…

— Вуаль?

— Ага, и я ее подниму и…

— Паспорта месяц придется ждать, а то и больше.

— Чушь, — Алмазов махнул рукой. — Дам денег паспортистке. Еще на дом принесет с пламенным приветом.

— Олег, я старше тебя, я намного старше тебя. Я боюсь, это будет… Это будет ужасно, пошло, смешно. И что о нас скажут люди, соседи? Что мама подумает?

— Елки-палки! — Алмазов ударил кулаком по дивану. — Тебе сорок лет, что же ты все на мать-то свою оглядываешься? — Он внезапно осекся, увидев, как изменилось ее лицо. — Ну вот.., ну, конечно… Во сморозил… Алла, я…

Она отстранилась, поднялась, начала одеваться.

— Уходишь? — спросил Алмазов.

— Ну, мне же надо на работу, — ее голос был спокоен. — И я тебя очень прошу, Олег, не устраивай мне больше по ночам таких пьяных концертов.

— Может, мне и совсем устраниться? — спросил он. Алла быстро, молча одевалась. Уже в дверях она вспомнила, что ее паспорт и любимые старинные карты в черном футляре так и остались у Алмазова, но возвращаться она не стала.

* * *

Планы Кати на утро в оперативном плане были вполне тривиальны: узнать, есть ли новости. Свидерко обещал ознакомить ее с какой-то дополнительной информацией по одному из жильцов, которая, впрочем, как он сам честно признался, после обнаружения денег и признания Герасименко сразу отошла на второй план.

Однако Катя так не считала. Но каковы бы ни были в то утро ее собственные намерения, все срочно пришлось менять…

Она готовила себе завтрак, попутно терзаясь сомнениями — стоит или не стоит по совету Мещерского звонить «драгоценному В.А.». Машинально она поглядывала в окно, чтобы удостовериться, что обычный ритуал утреннего исхода жильцов ничем не нарушен, как вдруг увидела нечто такое, что сразу же заставило ее забыть про вскипающий в допотопной медной турке кофе.

Катя увидела Олю Тихих. А рядом с ней Игоря Зотова. Они стояли у подъезда, разговаривали, затем вместе направились к арке. Оля Тихих шла быстро, Зотов-младший шел неторопливо, вразвалочку. Поймал ее за школьный рюкзак, остановил, притянул к себе, шепча что-то на ухо.

Катя ринулась в комнату за своим театральным биноклем, впопыхах позабыла, куда его сунула, а когда наконец разыскала и вернулась, вооруженная окулярами, смотреть уже было не на что. Оля Тихих и Зотов-младший покинули двор. Кате стало тревожно. Вроде бы и не было ничего такого особенного во встрече двух подростков, но… «Знают ли ее родители, что она общается с этим бритоголовым? — подумала Катя. — И вообще что случилось? Девочку ведь каждый раз в школу отвозит мать?»

Ей вспомнился Зотов. Да, этот парень, даже несмотря на отсутствие шевелюры, вполне мог понравиться сверстнице. Но дочка Тихих была еще ребенком. Зотов не был ни ее сверстником, ни одноклассником и в товарищи для игр не годился. Такой здоровый парень, да еще подозреваемый в убийстве…

Катя отметила время — удивительное дело, девять ровно, а жильцы… Из подъезда, точно меховые колобки, выкатились, оживленно о чем-то судача, Надежда Иосифовна Гринцер и Клавдия Захаровна Зотова. Гринцер шла, тяжело опираясь на палку, Зотова семенила рядом. Поддерживая друг друга, они направились через двор к улице Алабяна. Почти следом появились супруги Васины. И тоже двинулись вслед за пенсионерками. Затем, спустя какое-то время, Катя увидела Аллу Гринцер — та почти бегом пересекала двор в направлении Ленинградского проспекта. Ее сумка-торба болталась на боку, коричневые полы незастегнутой дубленки развевались по ветру. Прошло еще минут пять, и из подъезда чинно, не спеша вышли Станислав и Евгения Тихих. И тоже направились через двор к улице Алабяна.

Катя спешно оделась, хлебнула горячего кофе и решила выйти на улицу, проверить, куда именно так резво с утра пораньше устремляются фигуранты. То, что на углу улицы Алабяна дислоцируется местный ЖЭК, она помнила, однако знаменательное событие — организованный «надомный» обмен паспортов, столь живо всколыхнувший все население четвертого корпуса, — из ее памяти ускользнуло.

Катя спустилась во двор, готовая, как следопыт, преследовать дичь, как вдруг…

Словно пушка, снова грохнула железная дверь подъезда. Появился Олег Алмазов. Он не поздоровался с Катей, даже не заметил ее. Перепрыгнул три обледенелые ступеньки крыльца и ринулся через двор. Катя еще более заинтересовалась происходящим и тоже заторопилась. Вид Алмазова встревожил ее не меньше, чем знакомство Оли Тихих с Игорем Зотовым. Алмазов явно был сильно возбужден и, похоже, зол на весь белый свет. От него за версту несло спиртным, и на работу он явно не собирался. Куда же он так летел?

Жильцов Катя узрела вновь уже перед закрытыми дверями ЖЭКа — все на той же улице Алабяна. Длинный хвост очереди выстроился на противоположной стороне улицы. На узкой, едва расчищенной от снега тропинке, петлявшей между сугробами к светофору, Катю обогнал какой-то долговязый гражданин в бордовом кашемировом пальто до пят и огромной, похожей на воронье гнездо енотовой шапке. Это был Литейщиков. На ходу он болтал с кем-то по сотовому, густо пересыпая речь отборным матом.

А на переходе у светофора Катя увидела и Алину Вишневскую. Она курила сигарету и зябко куталась в коротенький меховой жакет из щипаной норочки, явно колеблясь в нерешительности — переходить или не переходить «зебру».

— Алина, привет! — окликнула ее Катя. — Что-то совсем тебя не видно.

— Привет. Ты тоже туда? — Алина от вопроса уклонилась, кивком указала на очередь. — А я вот не знаю. Мы вроде бы лишние на этом празднике…

— А что происходит? Что они там все выстроились? — с любопытством спросила Катя. — Я вообще-то в магазин иду.

— Да паспорта меняют, — Алина затянулась. — Волынка очередная. Но это ведь, кажется, только москвичам, тем, кто прописан…

— Узнать-то все равно нужно. А вдруг и тут обменять можно без мороки? — Катя решила усыпить сомнения Вишневской и подтолкнуть ее к действию. — А я только что твоего приятеля видела. Ну, такой брюнет, очень даже ничего, очень… Кажется, сосед наш верхний? Вот ты у него все и узнай!

— А, чтоб его холера взяла! — Алина поморщилась, кинув презрительный взгляд на очередь, в конце которой маячила долговязая фигура Литейщикова.

Светофор вспыхнул зеленым, и в это же самое время на той стороне улицы двери ЖЭКа открылись и очередь мигом всосалась внутрь.

— Паспорта менты меняют, — сказала Алина. — Куда ни сунешься, у вас тут, в Москве, всюду менты.

— Там девчонки-паспортистки, — успокоила ее Катя. — Надо все же узнать. А вдруг тут примут на обмен, чтобы в свой паспортный стол не мотаться?

Вестибюль ЖЭКа и лестница были забиты народом. Кроме жильцов четвертого корпуса, паспорта меняли жителям сразу нескольких муниципальных участков. Толкотня стояла страшная.

— Да тут до вечера простоишь. А говорили — все будет быстро, моментально! Ну, народ, ну организация!

Катя оглянулась: Станислав Леонидович Тихих вытирал со лба пот и высказывал стоявшей рядом супруге свое пламенное возмущение.

— Но я не могу столько времени терять, у меня дела, я рассчитывал просто оформить заявление и…

— Ну что ты волнуешься, ты можешь ехать, я все сделаю сама. И заявление заполню, и вообще. — Евгения Тихих говорила быстро, нервно теребя концы яркого шелкового шарфа. — Ну, конечно, если они потребуют какие-то документы на владение…

— Какие еще документы? Ну что ты говоришь, Женя, это же всего-навсего паспортный стол! Безобразие, столпотворение устроили, как на вокзале, — Тихих тяжело дышал.

Катя почувствовала, что и ей становится душно.

— Вот я вам и говорю, Надежда Иосифовна, милая, милиция знать ничего не хочет и на нас плюет, а слушать обязана. Да мы до самого министра дойдем, виданное ли дело — убийство в доме, да какое зверское! И разве это первый случай тут у нас? Они ведь слушать ничего не хотят, а мы кое-что вспомнить можем, хотя бы для примера, для сравнения…

— Конечно, кто сейчас нас, стариков, в расчет принимает? Но знаете, Клава, ко мне тут приходил из милиции один молодой человек, и он был очень внимателен. Я ему сказала…

Зотова и Гринцер, голова к голове, шляпка к шапке, не обращая внимания на окружающую суету, с упоением судачили у доски объявлений.

— Тут и спросить не знаешь у кого, — шепнула Кате Алина Вишневская. — Эй, а у кого тут можно узнать насчет обмена паспорта иногородним?

Рядом с Вишневской мгновенно очутился вынырнувший из очереди Литейщиков. Глаза его гневно сверкали.

— Ты еще тут зачем? — рявкнул он. — Чего приперлась?

— Тебя, дурак, не спросила!

Катя сразу тактично отвернулась.

— Женя, идите сюда, я очередь заняла! — услышала она оживленный женский возглас.

Евгения Тихих кого-то звала, размахивая зажатыми в руке перчатками. Мужа рядом с ней уже не было. Видимо, Станислав Леонидович покинул ЖЭК ради своих неотложных банковских дел.

— Женя, да вот же я здесь, идите сюда!

Евгения Тихих приветливо улыбалась, а ведь всего пять Минут назад, разговаривая с супругом, она выглядела изрядной брюзгой. Мимо Кати прошел высокий мужчина в черной кожаной куртке-"пилот". В руке он крутил ключи от машины. Это был Евгений Сажин.

— Что, берем на абордаж? Здравствуйте, Женя, — весело поздоровался он с Евгенией Тихих.

— Здравствуйте, здравствуйте… Женя… — Она смотрела на него, продолжая улыбаться.

Сажин наклонился к ней, и они начали тихо и оживленно разговаривать. Катя подумала: надо же… Евгения Тихих буквально за рукав тащила Сажина, пытаясь втиснуть его перед собой в плотную очередь. Но народ возмущенно загалдел. Сажин только развел руками — сдаюсь и ни на что не претендую. Ему пришлось занять очередь в конце, у самых дверей.

— Кто с двадцать пятого участка, пройдите во второй кабинет! — зычно выкрикнула паспортистка.

Толпа дрогнула, послышались голоса: «Какого участка? А мы что, номера, что ли, знаем?»

— Стойте спокойно, не суетитесь, у нас тут все нормально, мы правильно стоим, — пробасила Надежда Иосифовна Гринцер. — Ну, и что же было дальше, Клавдия Захаровна?

— А то, что мы с Настей-лифтершей подумали-то, это, мол, он, газовщик-то, снова вернулся, — Катя услышала дребезжащую скороговорку Зотовой, — Нюрка-соседка переполох подняла на весь двор. Мол, ломится кто-то к ней в дверь. А это не он был, его-то потом уж поймали, и не в Москве, а, говорят, где-то в Казани. Вся милиция ловила, во как! А Нюрке-то нашей по ошибке в тот вечер слесарь Авдюхов стучал. Пьяный он был, ну, подъезд и перепутал. Думал — это его квартира и жена ему из принципа не открывает. Ну, а мы-то с Настей-лифтершей откуда про то знали? Мы с ней без памяти сюда прибегли, тут тогда опорный был пункт. Кричим: этот вернулся, караул! Ну, участковый сразу за пистолет и к нам во двор. Потом уж ошибка открылась. Слесаря Авдюхова в вытрезвитель отвезли. А Нюрка-то все равно нам благодарна была. Она в тот вечер тоже одна в квартире была, как и тот мальчонка бедный. Мать-то ведь его потом умом с горя тронулась, во как. А женщина была толковая, хорошая, я ее до сих пор помню, мы ведь соседи были. Ну, конечно, не дай никому господи ребенка потерять. Да чтобы ему такая страшная смерть выпала. Мы-то все соседи и то с этим Мосгазом года два в себя прийти не могли. Чуть дверь в подъезде стукнет, чуть лифт скрипнет, так и трясемся…

— Кто с семнадцатого участка, прошу приготовить фотографии, квитанции и паспорта, возьмите бланки заявлений! — из дверей кабинета высунулась паспортистка.

— Ах ты, батюшки, фотографии-то… — ахнула Зотова. — Ой, склероз… Все взяла, паспорта, квитанции, удостоверение даже свое пенсионное, а фотокарточки забыла!

— Ступайте, я очередь нашу подержу. Я вас дождусь,кого-нибудь вперед пропущу, — сказала Надежда Иосифовна. — Ступайте скорее, тут еще не скоро. Осторожнее, молодой человек! Не толкайтесь так свирепо, тут же пожилые люди!

Катя увидела Алмазова. Точно ледокол, он грудью рассекал толпу. Вблизи его вид еще больше не понравился Кате. С таким видом боксеры выходят на ринг мочить своего соперника. Алмазов исподлобья мрачно оглядел забитый коридор и рванул дверь кабинета.

— А тут живая очередь, между прочим! — возмущенно пискнул кто-то из толпы. Негодовала юная Дарья Васина.

— Заткнись ты! — огрызнулся Алмазов.

— А ты что так с моей женой разговариваешь? — на Алмазова, точно цыпленок на боевого петуха, вихрем налетел щуплый Васин.

— Ты не возникай, сопляк, а ну пойдем выйдем! — Алмазов явно искал повод для драки.

— Олег!

Женский крик перекрыл гневный гул всколыхнувшихся от негодования жильцов. Алмазов резко обернулся и начал энергично прокладывать себе дорогу назад к двери. Катя увидела Аллу Гринцер. Алмазов спешил к ней.

— Алла!

Катя даже на цыпочки приподнялась, чтобы не пропустить ничего из этой сцены. Ну и ну…

— Я думала, ты еще дома, не ушел, поднялась, позвонила… А ты уже здесь, — Алла Гринцер говорила быстро, тревожно заглядывая Алмазову в лицо. — Вот, видишь, я вернулась… Я что-то испугалась… Ты как, Олег, ты в порядке?

Алмазов смотрел на нее. И у него, да и у Аллы в эту минуту были такие лица, словно оба они стояли на вокзале у военного эшелона, уходящего на фронт. Совестно, конечно, было так явно и бесцеремонно пялиться на них и подслушивать, но Катя просто ничего не могла поделать с собой!

— Боже мой! — раздался возглас удивления и… Надежда Иосифовна, прислонившись к доске объявлений, широко раскрытыми изумленными глазами взирала на дочь и на склонившегося к ней молодого соседа с шестого этажа. Заметив мать, Алла стушевалась и нырнула в толпу, явно намереваясь покинуть ЖЭК. Алмазов устремился за ней. Катя, энергично работая локтями, ринулась за ними, но путь ей внезапно преградила чья-то широкая мужская спина. Это был Станислав Леонидович Тихих. Он зачем-то вернулся в ЖЭК. Его дубленка была запорошена снегом. Он оглядывался по сторонам, ища в очереди свою жену.

* * *

Оля Тихих позабыла обо всем на свете — о школе, об уроках, о родителях. Ей хотелось танцевать, петь, — как же это случилось, что вообще происходит, отчего сердце так стучит в груди? Неужели это так и бывает?

Игорь Зотов шел рядом с ней.

— Замерзла? — спросил он.

— Нет.., немножко, — Оля не узнавала своего голоса. Она вообще себя сейчас не узнавала. Неужели это она идет по улице с НИМ?

Зотов обнял ее за плечи, развернул. И снова они шаг в шаг шли по заснеженному Ленинградскому проспекту.

— Завтра что делаешь? — спросил Зотов, закуривая.

— Ничего, учусь. У меня еще французский завтра…

— Завтра увидимся.

Она кивнула. Если бы он сказал ей: завтра прыгаем вместе с Останкинской башни, она бы и тогда крикнула — да, да, конечно!

У дома во дворе Игорь бросил окурок и предложил:

— Пошли в подъезд, погреемся.

У лифта Зотов обнял ее, поцеловал.

— Пошли наверх, на площадке постоим, — голос его отчего-то вдруг охрип. — Завтра возьму у отца ключи, покатаю тебя на машине. — Он вел ее за руку по лестнице, к чему-то настороженно прислушиваясь — второй этаж, третий, четвертый.

— Здесь все было, да? — спросила Оля на площадке.

— Здесь, — Зотов остановился. — Боишься?

— С тобой — нет. Я с тобой ничего не боюсь.

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Пахло от него сигаретным дымом, мокрой кожей куртки. Оля уткнулась лицом в эту куртку. Они застыли, обнявшись.

— Татуировку хочешь покажу? — Он отстранился, резко рванул «молнию» на куртке. Под курткой оказалась черная шерстяная водолазка, он задрал ее, оголяя тело. Оля увидела на его животе татуировку: сине-багровый дракон, обвившийся вокруг молнии.

— Больно было, когда накалывали, очень? — шепотом спросила она, не решаясь дотронуться до этого живого, двигавшегося при каждом вдохе-выдохе дракона.

Он взял ее руку, положил на вытатуированную тварь, снова обнял крепко, так что, казалось, хрустнут кости. Целовался он хоть и страстно, но совсем неумело. Но Оля в этих делах ничего не понимала — она целовалась первый раз в жизни.

— Классная ты, ой какая классная, — шептал Зотов, расстегивая ее блузку, расстегивая «молнию» на ее брюках. — Какая же ты классная девчонка…

— Подожди, не надо, зачем? — Оля пыталась мягко отстранить его цепкие руки, блуждающие, шарящие по ее телу, сжимающие ее плечи, больно стискивающие грудь.

Оля уже ничего более не чувствовала, не ощущала, кроме его рук, его губ, его горячей, влажной от выступившей испарины кожи. Он притиснул ее к себе, одновременно приподнимая, стаскивая с нее брюки, трусики…

Внизу на первом этаже хлопнула железная дверь подъезда. Кто-то вошел и начал подниматься к лифту.

Оля рванулась, но Зотов удержал ее, зажимая ей рот ладонью.

— Молчи, — шепнул он, еще сильнее прижимая ее к себе. — Молчи.., пожалуйста…

Послышался еще один тихий хлопок — входная дверь снова открылась и закрылась.

— Тихо, — выдохнул Зотов одними губами, отнимая ладонь от ее рта. По щекам Оли катились слезы. Он целовал ее, словно слизывая эту соль. Приподнял, не отпуская, и ей уже ничего не оставалось, как подчиниться его силе — обвить его шею руками, обнять его ногами, повиснуть на нем как плеть. Внезапно она почувствовала острую боль внутри…

— Ах, это вы, — послышался снизу чей-то голос. — Вы тоже на лифте поеде…

Фраза неожиданно оборвалась. Послышался какой-то шум — глухая возня, вскрик, сиплое сопение, хрип. Оля судорожно вцепилась в Зотова. Словно что-то тяжелое уронили на пол, входная дверь снова хлопнула…

А Зотов словно ничего этого не слышал. Оля почувствовала, как он зарывается лицом в ее волосы, целует шею, а потом, словно волчонок, впился зубами ей в плечо. Он тяжело дышал, касаясь губами ее кожи.

* * *

Николай Васин никак не ожидал, что они с Дашей проскочат так быстро. Но счастье улыбнулось им: соседка с четвертого этажа, важная седовласая старуха, которую звали Надежда Иосифовна, великодушно пропустила их вперед. Сама она вроде кого-то ждала.

Однако в самом паспортном столе супругов Васиных ждало жестокое разочарование — паспорта, оказывается, меняли только по месту жительства и прописки. И молодоженам не оставалось ничего другого, как повернуть, несолоно хлебавши, домой.

Во дворе Коля Васин по привычке сначала подошел к машине. Проверил сигнализацию, бензобак — не слили ли за ночь какие-нибудь пронырливые сволочи бензин, купленный Колей на последние, оставшиеся до зарплаты деньги.

— Дашулька, — сказал он, — ты иди, а я мотор пока прогрею. Времени у меня полно, я ж до обеда отпросился, так что смогу тебя в институт подбросить.

Даша поцеловала его в щеку — не унывай, где наша не пропадала, ну и подумаешь, ну и поедем в свой паспортный стол!

Даша набрала код домофона и скрылась за дверью. Через минуту с ужасным воплем она вылетела наружу.

Этот нечеловеческий, кошачий вопль и перекошенное страхом лицо обожаемой жены Коля запомнил надолго. А еще, наверное, на всю оставшуюся жизнь он запомнил то, что открылось его изумленному взору в подъезде у лифта.

Глава 29

ТАК КАМНИ КАТЯТСЯ С ГОРЫ…

Это было похоже на обвал: так камни катятся с горы, сметая все на своем пути, круша, ломая, хороня все под собой. Это было похоже на катастрофу: черные провалы окон, стаи испуганных ворон, с хриплым карканьем кружащие над обледенелыми крышами, вой милицейских сирен, сразу две машины «Скорой помощи», едва не столкнувшиеся при въезде во двор, возбужденные, вконец потерявшиеся люди.

Мертвое тело Катя увидела уже потом, после, а сначала… В память ее врезались картины: Алла Гринцер, запыхавшаяся, растрепанная, испуганно вопрошавшая взволнованных соседей: «Скажите, кто умер? Ради бога, скажите же мне правду!» И Зотов-младший — истошно орущий, бешено отбивающийся от милиционеров, тащивших его к машине: «Я ничего не делал! Она сама хотела, сама пошла!»

Смысла во всем этом либо не было, либо же он был, но Катя его не понимала. Она стояла в толпе жильцов во дворе, когда увидела Колосова, Свидерко, оперативников, криминалиста, следователя, патрульных — подъезжали милицейские машины, люди все прибывали, суетились.

Позже Никита признался ей, что, как только он узнал о происшествии в доме, он тут же бросился звонить сотруднику, дежурившему в Морозовской больнице. Он был уверен: Герасименко там нет. Еще не видя мертвого тела, ничего не зная о происходящем, он думал, что увидит на площадке у лифта именно ее труп…

Катя вздрогнула, страшный, почти нечеловеческий крик потряс двор. Толпа жильцов отхлынула: из подъезда показалась процессия — врачи «Скорой» почти бегом выносили на носилках тело.

— Дайте дорогу, расступитесь, отойдите! — кричали патрульные, помогавшие врачам.

На носилках под удивленные ахи-охи жильцов несли Зою Зотову. Она громко стонала, держась руками за живот.

— Женщина рожает! Скорее, шевелитесь, а то и до роддома не довезем!

Носилки загрузили в «Скорую», но машина так с места и не двинулась. Врач, медсестра, санитары суетились, кричали. Врач орал все тем же милиционерам, чтобы они как можно быстрее принесли из какой-нибудь квартиры горячей воды, простыни, одеяло, полотенца. У Зои Зотовой начались преждевременные роды — прямо в машине «Скорой», застрявшей посреди заснеженного двора.

В другой машине — желтом милицейском «газике», за дверью, забранной решеткой, метался сын Зотовой Игорь, и его отчаянные протестующие вопли: «Отпустите, менты, гады! Я ж ничего такого не сделал, она ж сама хотела!» — мешались с криками его матери, доносившимися из «Скорой».

А в подъезде четвертого корпуса — Катя увидела это своими глазами, когда Никита Колосов под видом липового «опроса очевидца» повел туда ее и взятых в качестве понятых Алину Вишневскую и Евгения Сажина, — на полу у лифта лежала мертвая Клавдия Захаровна. Вокруг ее шеи были натуго затянуты концы ее же платка — черного в пунцовых розочках павлово-посадского платка, который она так любила носить вместо шарфа.

— Мама моя! — ахнула Вишневская, увидев труп, отвернулась, судорожно закрыв рот рукой. — Да что же это робиться-то тут? Меня стошнит сейчас…

— Удушение. Ее задушили, — услышала Катя голос врача второй «Скорой». — Мы тут уже не нужны, мертва, бедняга. Не более четверти часа прошло, тело еще остыть толком не успело. Но я не патологоанатом, а тут работы для него хватит.

Вишневская хрипло ойкнула и, с ужасом косясь на багровое, искаженное гримасой удушья лицо мертвой, зажимая рот руками, кинулась по лестнице к двери — прочь отсюда, на улицу, на воздух.

— Что, у вас тоже нервы? — хмуро спросил Колосов Сажина, молча стоявшего рядом с Катей. — От роли понятого отказываетесь?

— У меня крепкие нервы, — ответил Сажин. — И я не то еще видел в жизни. Только… Тут курить можно? Все бы отдал за сигарету.

— А мне куда идти? — тихо, робко (и притворяться было не нужно, и так коленки дрожали) спросила Колосова Катя.

— Вы тут живете? — спросил он официально и хмуро.

— Д-да, на пятом этаже, я квартиру тут снимаю.

— Ваши документы, будьте добры.

— Но они дома остались, я ведь только на минуту вышла в магазин за молоком, а тут в ЖЭКе паспорта меняли, я и решила заглянуть, узнать, нельзя ли…

— Все понятно, девушка, но все равно пройдемте в квартиру, я должен посмотреть ваши документы, прошу, — Колосов жестом регулировщика на трассе указал Кате на лестницу.

Ярко вспыхнула вспышка фотоаппарата: криминалист, следователь и судмедэксперт начали работать.

— Зотову ее же платком задушили, и веревка не понадобилась, — шепнул Никита, когда они с Катей поднялись на пятый этаж и остановились, еле переводя дыхание. Внизу глухо гудели голоса, слышимость в подъезде была превосходной. — Кто-то вошел следом за ней в подъезд.

— Никита, она была в ЖЭКе, там были все жильцы. Я слышала: Зотова сокрушалась, что позабыла дома фотографии, и отправилась за ними. Так все быстро произошло, в течение пяти-десяти минут. — Катя торопливо рассказала все.

— Игоря Зотова патруль обнаружил в подъезде между пятым и четвертым этажами, да там же, где и… — Колосов прислушался. — С ним девчонка была. Я его сейчас же сам допрошу, лично.

— Никита, подожди, ты не понимаешь — Зотова в ЖЭКе была вместе с Гринцер-старшей. Они о чем-то говорили. Я слышала их беседу урывками, потому что постоянно отвлекалась. Алла Гринцер и Алмазов, они тоже там были, они как-то странно себя вели, и я все время за ними наблюдала, но… Понимаешь, насчет Зо-товой, мне кажется… За что, почему ее убили? Ты говоришь: кто-то вошел следом за ней в подъезд. Но все жильцы были там, в ЖЭКе, я видела там всех наших. И потом, это ведь была чистая случайность, что она решила вернуться…

— Что ты хочешь сказать, короче, Катя!

— Там что-то произошло — в ЖЭКе! — взволнованно выпалила Катя. — Нечто такое, за что Зотова сразу же поплатилась жизнью. Они со старухой Гринцер говорили о… В этом доме что-то было такое, давно, еще при старых жильцах, до ремонта. Я сама слышала, своими ушами, как Зотова сказала: «Его уже потом поймали, и не в Москве, а в Казани. Вся милиция ловила».

— Кого ловила милиция? Катя, о чем ты?

— Не знаю, надо поговорить с Гринцер. Сейчас же, немедленно! — Катя схватила Колосова за руку. — Слышишь, допроси сначала ее!

Внизу с улицы послышались возбужденные мужские голоса. Шум нарастал, превращаясь в скандал. Колосов махнул рукой — ладно, пока все, договорим позже. И поспешил на улицу.

— Да что же это такое?! Милиция! Где милиция? Что же это творится-то? Он же ее изуродовал, надругался над ней этот грязный подонок!

У милицейского «газика», в котором был заперт Игорь Зотов, бушевал разъяренный Станислав Леонидович Тихих. Он оттолкнул патрульных, преграждавших ему путь к машине, рванул дверцы, вытащил упиравшегося Игоря наружу и наотмашь ударил его по лицу, крича:

— Скотина, мерзавец! Убью тебя, мерзавец! Милиционеры бросились их разнимать, но Тихих всех раскидал. Гнев и отчаяние точно удесятерили его силы. И когда Колосов подбежал, чтобы вмешаться, Тихих, схватив Зотова-младшего за растерзанную куртку, ударил его о железный борт «газика»:

— Что ты с ней сделал, отвечай! Как ты посмел? Она же еще ребенок!

У Зотова хлынула из разбитого носа кровь, и в этот самый миг из «Скорой» раздался вопль роженицы и сразу же за ним — детский плач. Человек родился.

А в стоявшей рядом со «Скорой» серебристой «десятке» сидела испуганная, заплаканная, разом постаревшая и подурневшая Евгения Тихих. Она судорожно обнимала дочь, прижимала ее к себе, словно хотела от чего-то защитить — от чего?

Когда ее отец ударил Игоря Зотова, Оля Тихих остервенело вырвалась из цепких рук матери, выскочила из машины, истерически крича: «Не смей его бить, не смей его трогать, отойди! Он не виноват! Я сама, сама!»

Из подъезда милиционеры выносили на носилках труп Клавдии Захаровны.

Катя опустилась на обледенелую скамейку — ноги ее подкашивались.

Она подняла голову — в темных квадратах окон ослепительно сверкали лучи яркого полуденного солнца, каким-то чудом прорвавшегося сквозь плотную пелену туч. И дом, еще час назад напоминавший крепость, покинутую своим гарнизоном, теперь словно ожил. Казалось, эту кирпичную безмолвную громаду забавляла вся эта жалкая бестолковая людская кутерьма там, внизу, во дворе. Кате почудилось: дом своими окнами-глазами следит за ними настороженно, недобро и лукаво и словно ждет. Ждет чего-то еще, о чем знает только он сам.

Она сказала: его поймали не в Москве, а в Казани, — Катя напряглась, тщетно пытаясь сосредоточиться, — и еще она упомянула слово «газовщик» и еще говорила что-то о… Сосредоточиться не получилось — по Катиным нервам ударил пронзительный плач новорожденного, доносившийся из машины «Скорой».

Глава 30

КУТЕРЬМА

То, что Николай Свидерко забрал Катю в отделение милиции вместе с остальными жильцами, было, по мнению Никиты Колосова, правильной тактической уловкой, хотя… Хотя они безнадежно опоздали и со своими уловками, и с ходами. Ни одна самая гениальная оперативная комбинация уже не могла воскресить Клавдию Захаровну Зотову.

«Механическая асфиксия, — вслед за врачом „Скорой“ констатировал и судмедэксперт. — Примерное время наступления смерти с половины десятого до десяти часов утра».

В отделении Никита пытался снова поговорить с Катей, но на глазах соседей-фигурантов это было невозможно. Отделение было набито перепуганными очевидцами, которые, как они утверждали, видеть ничего не видели, кроме нового трупа в родном подъезде, и затурканными озлобленными свидетелями, от которых, кроме истерических угроз «немедленно звонить в приемную министра МВД, в мэрию, в Госдуму с требованием прекратить этот террор и беспредел», ничего нельзя было добиться.

Свидерко метался по отделению с видом рассвирепевшего Бармалея. Он окончательно отупел от шума, гама, от всей этой бестолочи и никак не мог ухватить суть происходящего.

— А я думал, что это Светка там в подъезде, когда нам об убийстве сообщили, — с отчаянием признался он Никите. — Думал: упустили ее наши в больнице, и она вернулась зачем-то домой. Думал, может, она не все нам тогда сказала и тут в доме у нее был, кроме Бортникова, кто-то еще. Подельник. Ну, и замочил ее с горя за то, что призналась и деньги нам выдала. А вышло-то вон что. Никита, да что же это такое? С ума они, что ли, все тут, в этом доме, посходили? Старуха-то Зотова тут при чем?!

Жильцов четвертого корпуса как могли развели, рассовали по кабинетам, не затронутым ремонтом. Опрашивали, убеждали, уговаривали. Но дело шло туго. Не было главного — взаимопонимания. Свидерко лично разговаривал с Евгенией и Станиславом Тихих. Оля Тихих в это время ждала в соседнем кабинете под присмотром инспектора по делам несовершеннолетних. Колосов, находясь в смежной комнате, слышал, как Свидерко настоятельно рекомендовал угрюмому, еще не отошедшему после сцены во дворе Станиславу Леонидовичу и его жене написать заявление на имя прокурора и отвезти дочь к врачу, чтобы установить факт изнасилования. Но супруги молчали. Видно, Станислав Тихих никак не мог пережить то, что узнал и услышал от дочери. После долгого колебания Евгения Тихих попросила разрешения переговорить с Олей наедине. Но и из этой затеи ничего не вышло. Оля наотрез отказывалась видеть родителей, просила, умоляла инспектора по делам несовершеннолетних отвести ее к Игорю Зотову, чтобы говорить только с ним. К Зотову ее, конечно, не допустили. А перед тем как допрашивать его, Свидерко предложил Никите побеседовать с отцом Игоря.

На Федора Семеновича Зотова было больно смотреть. За какие-то считанные часы на него свалилось столько событий — гибель матери, преждевременные роды жены и задержание сына. На вид Федор Зотов был самый обыкновенный сорокалетний мужик-трудяга — жилистый, худощавый, крепкий. Но он сдал прямо на глазах. Он то вспоминал об умершей матери, и тогда Колосову приходилось отпаивать его валокордином, то лихорадочно начинал звонить по мобильнику в роддом, куда «Скорая» хоть и поздно, но все же доставила Зою Зотову и восьмимесячного младенца-девочку. То допытывался, что же происходит с его сыном — где он, за что его арестовали?

Никита терпеливо объяснял ему, что Игорь не арестован, а только задержан, но, глядя в потухшие глаза Зотова-старшего, понимал, что все его слова напрасны.

О смерти матери Федор Зотов не мог сказать ничего, только повторял, что он утром, как обычно, торопился на работу, а мать говорила, что пойдет в ЖЭК. Что на работе его застал звонок жены. Та, рыдая, сообщила, что соседи нашли свекровь мертвой в подъезде, а у нее вот-вот начнется, уже началось…

— У вашего сына Игоря с вашей матерью были хорошие отношения? — хмуро спросил Зотова-старшего Свидерко.

— Да господи, он же ее родной внук, она его вырастила, вынянчила, — простонал Зотов.

— Скажите, Федор Семенович, мне вот что… Где вы работали до того, как устроились в службу охраны гипермаркета «Открытый мир»? — спросил Свидерко.

— В Шереметьеве, в аэропорту, — ответил Зотов. Но лицо его говорило: в своем ли вы уме, о чем вы меня спрашиваете? При чем тут это сейчас?

— В Шереметьеве-один? — не отставал Свидерко.

— Да.

Никита вспомнил, как еще вчера вечером Колька намекал на некие новые установочные данные, собранные его операми на некоторых жильцов.

— А кем вы работали в аэропорту? — спросил Свидерко.

— Старшим техником-смотрителем навигационного оборудования диспетчерской службы, — ответил Зотов.

— А почему вдруг уволились оттуда?

— У нас сокращение штатов было на тридцать процентов. К тому же я в то время эту работу в маркете нашел. Тут платят хорошо и график — сутки-трое.

— А такая авиафирма «Трансконтинент» вам знакома? — спросил Свидерко.

— Да, конечно. Была такая.

— А вы знали кого-нибудь из ее персонала?

— Ну, конечно, кого-то знал, это ж аэропорт.

— Бортникова Александра — руководителя службы безопасности «Трансконтинента», знали?

— Фамилию вроде слышал, но лично знаком не был. Я там только Жукова Михал Борисыча хорошо знал, — безучастно ответил Зотов. — Он как фирму возглавил, много народа со стороны привел. Все молодые, деловые, шустрые. У нас тоже так было, эти вот молодые-шустрые нас взяли и выперли по сокращению.

Колосов отвернулся к окну. И этот ход был тоже верным. Но и он, кажется, безнадежно опоздал. Всякой информации — свое время.

— Вы мне сами-то скажите вот что, за что мать мою убили? — спросил Зотов. — Она ж старый человек была, больная вся, инвалид, у нее ж и взять-то нечего было — ни денег, ни кольца золотого. У кого ж рука поднялась?

— Это не ограбление, — сказал Колосов.

Зотов посмотрел на них недоуменно и скорбно. Согнулся, закрыл лицо руками, всхлипнул.

— Пока с ним хватит, пусть посидит, подождет, — шепнул Свидерко Никите. — Папаша тут наверху, сынок внизу в ИВС. Я сейчас к нему спущусь, крысенка этого безволосого наизнанку выверну. Оснований задержать его по 122-й, хотя бы по подозрению в изнасиловании малолетки, — полно. А пока он будет в камере париться, я с ним сам поработаю по всем эпизодам, включая Багдасарова и Бортникова.

— Дочка Тихих показаний на Зотова не даст, — сказал Колосов.

— Это еще почему?!

Никита посмотрел на коллегу: эх, Коля-Бармалей, эх ты, бедолага…

— Да потому, — сказал он. — Неужели не понимаешь?

— Черт.., ну, родители заставят… Черт… Ну, ничего, я с ним сам сейчас потолкую, с гаденышем. Небо с овчинку покажется!

Катю Колосов, как и предполагал, нашел в коридоре возле Надежды Иосифовны Гринцер и ее дочери Аллы. Надежде Иосифовне принесли из дежурки стул, она сидела в переполненном закутке, плакала и все повторяла:

— Какое несчастье, бедная, бедная Клава… Я виновата, я с ней должна была пойти, проводить… Тогда не случилось бы такой беды. А я старая ворона… Оставь меня, прошу, не надо мне ничего! — Она отталкивала руки дочери, пытавшейся дать ей таблетку нитроглицерина. — Это все из-за тебя!

— Но я-то в чем виновата, мама? — жалобно вопрошала Алла.

— Ах, не надо мне говорить. Я все теперь понимаю, все! Эти поздние звонки, эти твои странные вечерние уроки… Да кто он вообще такой? Он же еще мальчишка! А ты, потеряв всякий стыд, бегаешь за ним, прилюдно вешаешься ему на шею!

— Мама, ну зачем ты так?!

— Ах, оставь, не оправдывайся. Это все теперь не важно. Такое горе, такое несчастье… Я должна была с Клавой пойти, а вместо этого я… — Надежда Иосифовна гневно взглянула на дочь и снова зарыдала. — Такого человека мы потеряли, такое сердце…

— Но ведь это была чистая случайность, что Клавдия Захаровна решила вернуться?

Колосов услышал голос Кати:

— Конечно. Она фотографии забыла дома… Неужели без них нельзя было обойтись? Гонять старого, больного человека…

— Она ведь все время с вами была там, в ЖЭКе? — спросил Колосов, подходя к ним. — Здравствуйте, Надежда Иосифовна, помните меня?

Гринцер горько кивнула, махнула рукой.

— А о чем Зотова говорила с вами, перед тем как вернуться домой? — спросил Никита.

— Да мы просто время ожидания по-стариковски коротали. Вспоминали. Разве вам, молодым, интересно, что вспоминают старики?

— Очень интересно, — сказала Катя громко. — Извините, что вмешиваюсь, я в очереди возле вас стояла и невольно слышала. Зотова вам рассказывала о какой-то давней истории, случившейся в нашем доме.

— Мы говорили о том, что на свете становится страшно жить. Не знаешь, где, за каким углом, ждет тебя безносая с косой.

— Что Зотова конкретно говорила? — спросил Колосов.

— Рассказывала, как много лет назад она вместе с соседкой поймала какого-то хулигана, пьяницу.

— Газовщика? — быстро спросила Катя.

Никита удивленно глянул в ее сторону: о чем это она?

— Нет, — Гринцер покачала головой. — Он был, кажется, слесарем, а газовщиком был не он, а другой. У них в доме… — Тут она вдруг запнулась. — Что я говорю? В нашем треклятом доме много лет назад, когда только Клава с мужем получили квартиру, произошлаужасная трагедия. Среди бела дня на одну квартиру напали. Взрослых дома не было, был только ребенок, совсем крошка. Его зверски убили, зарубили в ванной топором. А из дома украли какую-то мелочь, хлам. Так вот, убийца, как мне Клава рассказывала, попал в квартиру под видом газовщика. Она говорила — тогда по всей Москве газ в дома проводили. Ох, как будто я сама того времени не помню, у нас на «Белорусской»…

Никита почувствовал, как Катина рука больно сжала его локоть.

— Будьте добры, пройдите в кабинет, я вам открою, а то тут душно, толчея, — сказал он быстро Надежде Иосифовне. — Подождите там, и вы тоже, Алла.

— Ну? — он понизил голос до шепота, плотно прикрывая за Гринцерами дверь. — Что такое?

— Никита, я вспомнила… Я все вспомнила! — Катин голос дрожал.

— Что ты вспомнила?

— Я вспомнила, почему мне знаком… Почему мне всегда казалось, что я знаю этот дом на Ленинградском проспекте. — Катя сильно волновалась. — Никита, как же я… Как же это мы с тобой сразу не догадались? Это же дом, где был «МОСГАЗ»!

Глава 31

«МОСГАЗ»

— Оказывается, мрачные тайны витают не только под сводами средневековых замков где-нибудь в Шотландии, но и в таких вот образцах «зодчества» эпохи развитого социализма и хрущевской оттепели, — Сергей Мещерский, не отрываясь, смотрел на дом. И было непонятно, грустит он или острит по привычке. Они с Катей стояли на противоположной от дома стороне Ленинградского проспекта. Со дня убийства Зотовой истекали уже третьи сутки. Вечерело. Шел снег. Катя плелась с очередного бесконечного совещания совместного оперативно-поискового штаба, созданного Москвой и областью для расследования «дела дома на Ленинградском проспекте». Хотя у этого уголовного дела имелся официальный номер, называлось оно в просторечии теперь именно так.

Мещерский узнал некоторые подробности последних событий от Никиты и приехал прямо из офиса турфирмы.

— Хотя почему это обязательно принято считать, что духи должны обитать исключительно в каких-то старых замшелых развалинах? — сказал он. — Если они есть, эти духи, если уж они берут на себя такой труд возвращаться к нам из небытия через тридцать лет, то они и в остальном оригинальностью не блещут. А значит, как и все на этом свете материальное и нематериальное, они должны инстинктивно тянуться к прогрессу. Ну, хотя бы к таким банальным его проявлениям, как водопровод, канализация, электричество, Интернет, газ… Знаешь, Катя, был у меня школьный дружок Кирюшка Гусев. Он жил в доме на набережной Максима Горького. Так вот, еще в шестом классе Кирюшка нам клялся, что у них в доме бродит призрак Пеньковского. Ну, того самого супершпиона. Он, оказывается, жил в этом самом доме вплоть до своего ареста. Его после суда расстреляли, а труп, говорят, сожгли. Кирюшка наслушался про него историй от соседей и начал нас всем этим подначивать. А Маркуша Марьянов, ну ты же помнишь Маркушу! Он вообще с предками на улице Серафимовича, два обитал. Жуть! Мы когда у него тусовались, так ты не поверишь… Представь — ночь, Кремль на той стороне за рекой, эта серая громада — дом на набережной, гранитные ступени к самой воде. Ей-богу, померещится, как вот-вот подрулит к подъезду черный «воронок» и какого-нибудь бывшего жильца-призрака — в гимнастерке с орденами, с парусиновым портфельчиком — призраки-гэбисты выведут под белы руки из подъезда, запихнут в машину и… Куда едем, товарищ дорогой? На Лубянку, товарищ. Был такой комбриг — и сплыл. — Мещерский вздохнул. — А вообще, наверное, у каждого дома, у каждой многоэтажки в спальном районе есть своя собственная история, свой миф. Необязательно, конечно, все они кровавые, со смертоубийством, есть и простые. Да спроси любого пацана у себя во дворе, и он с ходу тебе расскажет, что вот был тут у нас пару лет назад некий Мишка или Васька, так тому палец в рот не клади и на дороге не попадайся. Говорит-то об обычном дворовом шпаненке, но делает это так, что вся эта история — без пяти минут сага, героический эпос о местном уличном Геракле и его подвигах. Память домов на такие вещи еще крепче людской. Эти стены такое видели… Может быть, они что-то пытаются нам передать. Помнишь, Катя, тебе тогда сразу показалось, будто в этом доме что-то такое…

— Сережа, я о «деле Мосгаза» читала, понимаешь? И подробности его, пусть и в общих чертах, знала всегда, — ответила Катя тихо. — Но я совсем ничего не могла вспомнить, как ни старалась.

— У него ведь, у этого «Мосгаза», было немало убийств по всей Москве? — спросил Мещерский.

— Да, и все были по одному и тому же сценарию. Он ходил по домам в дневное время, когда жильцы были на работе, а дома оставались в основном старики и дети. Представлялся газовщиком из Мосгаза. Когда ему открывали дверь, он заходил и сразу же бил жертву…

— Чем?

— Кухонным топориком для рубки мяса. Знаешь, Сереженька, — Катя как-то странно посмотрела на Мещерского, — я ведь и про этот топорик тоже не раз читала. Он его всегда с собой носил во внутреннем кармане пиджака, петлю себе такую делал, как Раскольников. Я все это знала с самого начала, но вот вспомнить, сопоставить до самого последнего момента не могла. Здесь, на Ленинградском проспекте, он совершил свое самое ужасное убийство. Потом его поймали. Не в Москве, а в Казани. Взяли прямо на перроне вокзала, когда он приехал, сбежав отсюда.

— А почему он сбежал из Москвы? Понял, что его ищут?

— Здесь, на Ленинградском проспекте, он выбрал этот дом специально. Дом был тогда совсем новый, принадлежал солидному учреждению. Он, наверное, полагал, что в таком доме квартиры богатые, будет что взять. Он же грабил. Дверь ему здесь открыл ребенок, мальчик шести лет, он был один дома. Но он убил его не сразу, не в прихожей. Ударил топориком, но вгорячах промахнулся — ранил в плечо. Мальчик побежал по коридору, заперся в ванной. Он ломал дверь, рубил ее топориком, добираясь до него. Там все было в крови, Сережа… Соседи слышали детские крики, плач, но ведь днем было дело — дома-то одни старики были немощные, и телефона тогда еще в квартирах не было, так что никто не помог. Он взломал дверь и зарубил мальчика в ванной. Нанес ему топором огромное количество ран. А когда уходил из квартиры, взял какое-то барахло — носильные вещи, детские вещи, спортивный костюм… Это было его последнее убийство, потом его взяли, потому что удалось составить его фоторобот.

— Вы что — дело подняли из архива? — спросил Мещерский, закуривая.

— Дело многотомное. Подняли пока оперативный архив Петровки, альбомы из музея, там кое-что есть полезное — подробности, списки свидетелей, фотографии с мест происшествий.

— Где все это происходило? Там, в четвертом корпусе? — Мещерский с тревогой заглянул Кате в глаза. — Та квартира была на каком этаже?

— На пятом.

— Неужели.., неужели та самая, пятнадцатая, где убили Бортникова?!

— Пятнадцатая трехкомнатная. А рядом с ней шестнадцатая. Теперь этой двухкомнатной квартиры нет, Тихих в ходе ремонта даже ее дверь заложил. Но именно там, в шестнадцатой квартире, «Мосгаз» и совершил то убийство. Эта квартира точно такая же, как и та, в которой я живу сейчас. — Катя помолчала. — Такой же узкий темный длинный коридор и дверь в ванную в конце его… Я фото взяла из архивного альбома так, на всякий пожарный. Вот, взгляни на него, — Катя достала из сумочки маленькую пожелтевшую фотографию.

— Ионесян Владимир Михайлович, уроженец Тбилиси, — прочитал Мещерский надпись, сделанную выцветшими фиолетовыми чернилами на обороте. — Черт.., надо же… А смахивает на провинциального артиста… Но в глазах что-то точно есть.., дьявольское. «Мосгаз», так вот ты какой, оказывается. Ходячий ужас Москвы. А я ведь тоже о тебе слыхал. Все мы о тебе что-то слышали когда-то… Сколько было мальчику лет, ты говоришь, шесть?

— Да, — ответила Катя.

— А мне тоже, наверное, столько было, когда это случилось.

— И Олегу Алмазову тоже, — сказала Катя. — Его квартира как раз над той самой шестнадцатой.

— Значит, у Ионесяна это убийство на Ленинградском проспекте было последним? Тогда составили его фоторобот? Значит, его видели там? А кто видел? В деле есть фамилии свидетелей?

— Там сотни человек были опрошены. Но фамилия того, с чьих слов был составлен первый его портрет, там не значится, по крайней мере в тех материалах, которые мы с Никитой успели просмотреть.

— А убитый мальчик? Как его звали?

— Витя Комаров. Знаешь, Сережа, это было самое первое, что я бросилась проверять после номера квартиры — фамилию. — Катя вздохнула. — И ничего не совпало.

— Но какая-то связь все равно есть. Связь между той давней трагедией и этими убийствами — две жертвы убиты топориком.

— Да, кухонным топориком, таким же, каким орудовал Ионесян, но… Зотову не зарубили, ее задушили ее же платком. И чем больше я думаю об этом, чем больше вспоминаю ту сцену в ЖЭКе… Кто-то был там, кто-то слышал, о чем говорила Зотова, и кто-то пошел за ней. Но ведь до этого момента Зотова жила себе и жила, и никто на ее жизнь не покушался. Значит… Значит, в ЖЭКе произошло нечто такое, после чего убийца уже не мог оставить ее в живых. Он услышал что-то для себя крайне важное, смертельно опасное… Может быть, он боялся разоблачения?

— Но ты ведь там тоже была, Катя!

— О чем Зотова говорила с Гринцер, я слышала только краем уха. Гринцер потом нам сказала: Зотова рассказывала ей о «Мосгазе», об убитом мальчике Вите Комарове, о том, что его мать после его гибели — кстати, и я это тоже слышала — якобы «умом тронулась». Еще она сказала — и я это тоже слышала, — что она знала эту женщину, они же были соседками. Ты понимаешь, Сережа, связь, пусть пока и зыбкая и не совсем очевидная, действительно есть, и она заключается не в одном только орудии убийства — этом топорике. Есть еще одно обстоятельство, которое меня тревожит…

— Ребенок? — спросил Мещерский. — Ты хочешь сказать, что во всех этих случаях был как-то, пусть даже косвенно, замешан ребенок? — Да, причем ребенок, пострадавший от взрослых. Ребенок плачущий, кричащий… Павлик Герасименко, которого насиловал Бортников, Мальцев, избитый в драке Русланом Багдасаровым, и.., шестилетний Витя Комаров, зверски убитый Ионесяном. Но и это еще не все.

— А что еще?

— Знаешь, Свидерко познакомил меня сегодня с дополнительными данными по некоторым жильцам. По Зотову-старшему и по Алмазову. Зотов, оказывается, в недалеком прошлом работал в Шереметьеве-один и был знаком с менеджером фирмы, в которой работал и Бортников.

Мещерский пожал плечами: что ж, бывает, мир тесен.

— А что есть по Алмазову? — спросил он.

— Сведения о его матери Елизавете Станиславовне. Она скончалась незадолго до того, как было совершено первое убийство, когда пострадал Багдасаров. Елизавета Станиславовна Алмазова умерла шестнадцатого декабря в четвертой клинической больнице на улице Потешной, куда была направлена ее лечащим врачом.

— Что ты хочешь этим сказать, я не понимаю.

— Это больница имени Ганушкина, Сережа. Психиатрическая.

Мещерский помолчал.

— Чем занят Никита? — спросил он наконец.

— Тем же, чем и я, чем и Свидерко, — в архивах копается. Третий том обвинительного заключения по делу Ионесяна читает. А еще они со Свидерко через совет ветеранов Петровки пытаются найти хоть кого-нибудь из старых сотрудников, кто работал здесь, в отделении милиции на «Соколе», когда искали убийцу. В документах и архивах ведь не все может быть отражено, не все подробности.

Катя забрала у Мещерского фотографию, которую он все еще держал в руке. Она дотрагивалась до пожелтевшего кусочка картона осторожно и брезгливо, словно это было что-то нечистое, скользкое. А со старой фотографии смотрел на нее и Мещерского, на дома, на снег, на Ленинградский проспект симпатичный улыбчивый тридцатилетний шатен — кудрявый, темноглазый, действительно чем-то неуловимо смахивавший на клубного конферансье или на солиста курортного джаза, одетый по моде конца шестидесятых — в кургузый твидовый пиджачок, белую нейлоновую сорочку и черный галстук-удавку.

Мещерский снова взглянул на дом, на это старое фото убийцы, на притихшую Катю, хотел что-то сказать, но промолчал.

* * *

Вечерело. Во двор дома следом друг за другом въехали две машины — серебристая «десятка» и темно-синий «Фольксваген». Из «Фольксвагена» вышел Евгений Сажин, вытащил из багажника сумки с продуктами. Подошел к «десятке». Евгения Тихих сидела, устало облокотившись на руль.

— Добрый вечер, Женя, — поздоровался Сажин.

— Привет.

— Что-нибудь случилось, помочь?

— Нет, ничего не надо. — Евгения Тихих опустила стекло, порылась в сумке, стоявшей рядом на сиденье, достала пачку сигарет. Но не закурила, мяла пачку в руках.

— Пойдемте, — Сажин кивнул на подъезд. Она посмотрела на него и отвернулась.

— Однажды вы сказали, что как-нибудь заглянете ко мне по-соседски. Сегодня вечером, может быть? — Сажин наклонился к ней. — Поговорим. Может, я все-таки смогу вам чем-то помочь?

— Знаете, откуда я еду, Женя? — спросила Евгения. — Из милиции. Поехала за дочерью в школу. А там мне сказали, что она ушла с двух последних уроков. Сбежала… Сегодня ведь этого выпускают…

— Вы что же, так и не предприняли ничего?

Евгения Тихих отрицательно покачала головой.

— Моя дочь сейчас там, — сказала она. — Я ее видела. Сразу поняла, где мне ее искать, раз ее нет в школе. Но понимаете, Женя, она.., она говорила сейчас там со мной, как со злейшим врагом. Сказала, что если мы с отцом будем… В общем, я здесь, а она там стоит, мерзнет, ждет, когда отпустят этого щенка. Сказала мне, чтобы я оставила ее в покое. Иначе она уйдет из дома. Она никогда прежде так себя не вела. Это словно не моя дочь, я ее больше не узнаю.

— Сколько вашей девочке лет? — спросил Сажин.

— Тринадцать.

— Мне одиннадцать было, когда я впервые сбежал из дома. Ничего, меня быстро поймали, вернули матери, как забытый в поезде чемодан. Не надо, Женя, не переживайте так. Дети ведь не виноваты, что им приходится взрослеть. И вы в этом не виноваты. И ваша дочь.

— Да я ее не виню, — ответила Евгения. — За что же ее-то винить?!

— Пойдемте домой.

— Я не могу, — она испуганно взглянула на дом. — Не хочу. Ноги туда не идут, Женя. Отказываются.

— Ничего, это тоже пройдет. Все забудется.

— Это забудется? Такое?

— Все забывается, если специально не вспоминать.

Сажин открыл дверь «десятки».

— Идем ко мне, раз так не хочешь домой к мужу.

Она молча смотрела в тусклое лобовое стекло, видела свое отражение в нем, смутный силуэт.

— Пойдем, ну же, — Сажин крепко взял ее за руку, сжал. — Я замерз.

Она неловко вылезла, закрыла машину. Сажин легко подхватил набитые сумки. Звякнули винные бутылки.

* * *

Вечерело. Ровно в четыре часа кончился срок содержания под стражей Игоря Зотова, задержанного на трое суток по 122-й статье.

Николай Свидерко стоял у окна в дежурной части, смотрел на сумерки, на снег, на занесенные им милицейские машины, на зажигавшиеся вдалеке огни на путях кольцевой железной дороги, на одинокую маленькую фигурку в красной куртке и клетчатых брючках, жавшуюся к дверям отделения милиции. Оля Тихих вот уже час терпеливо дежурила у этих самых дверей. Она не заходила внутрь и не уходила домой.

А в ИВС следователь оформлял Игоря Зотова «на выход с вещами»: Николай Свидерко абсолютно ничего не мог с этим поделать. Колосов оказался, как всегда, прав: родители Оли после публичного скандала пошли на попятный, дочь их упорно молчала, а у самого Зотова-младшего не нашлось при обыске ни кастета, ни какого-нибудь ножа, чтобы можно было «тормознуть» его в камере хотя бы за ношение холодного оружия.

Бритоголовый крысенок был снова чист, и, он, Николай Свидерко, ничего не мог ему предъявить, никаких обвинений, потому что закон требовал… Свидерко горько усмехнулся: мать его за ногу, этот закон.

Из отделения вышел Игорь Зотов. Постоял, медля, вдыхая свежий морозный воздух свободы, и, не оглядываясь, побрел прочь. Только снег сочно захрустел под коваными ботинками. Продрогшая Оля Тихих устремилась за ним,. Ей приходилось торопиться, потому что Зотов не замедлял шага и по-прежнему не оглядывался. Девочка в красной куртке бежала вслед за ним, как бежит за хозяином верная собачонка, боящаяся и отстать, и подать голос, чтобы не схлопотать пинка.

Николай Свидерко отвернулся: глаза бы его не глядели на весь этот мрак!

* * *

Сергей Мещерский проводил Катю до дома. Он предлагал проводить ее до самой двери квартиры, но она отказалась. В подъезде ярко полыхали все лампочки. Их на всех этажах ввернул, включил перепуганный ЖЭК. Катя вызвала лифт. Хлопнула железная дверь подъезда. Шаги…

Катя увидела Олега Алмазова. Он держал букет белых роз.

— Добрый вечер, — поздоровался он.

— Здравствуйте, вам на шестой? — Катя медлила, прежде чем нажать кнопку.

— Мне на четвертый.

В лифте они молчали. Катя разглядывала букет, но отчего-то ей совсем не хотелось говорить Алмазову, какой он красивый и шикарный. Прямо жениховский.

Из лифта вышли вместе. Алмазов направился к дверям квартиры Гринцер. Поднял руку, коснулся звонка и…

Не позвонил.

Катя открыла дверь своей квартиры. Тут же за дверью пластырем приклеилась к «глазку». Алмазов помедлил, переложил букет в другую руку, еще три секунды подождал, помялся, потом впечатал с размаха кулак в звонок.

Дверь открыли. Алмазова впустили. Видимо, его ждали. И наверное, были ему рады.

* * *

Вечерело. Надежда Иосифовна сидела в своей комнате в кресле, обложенном подушками. Днем у нее побывал врач, ей сделали электрокардиограмму. Алла сходила в аптеку и принесла выписанные врачом лекарства: кардикет и энап. Надежда Иосифовна сидела в кресле, равнодушно читала аннотации ко всем этим пилюлям. Алла возилась на кухне. Надежда Иосифовна не узнавала дочь — Алла не любила и не умела готовить, но вот уже три часа подряд она что-то стряпала. Пахло чем-то вкусным, домашним — запеканкой, пирогами, жарким, сдобой, корицей, ванилью.

Слышался дробный стук. Словно дятел-забияка долбил по стволу дуба. Надежда Иосифовна знала: это стучит топорик для рубки мяса по разделочной доске. Алла купила в «генеральском» гастрономе на «Соколе» вырезку и теперь делала антрекоты.

В дверь позвонили. Алла бросилась в коридор. Со всех ног, спотыкаясь на высоких каблуках (она надела свое лучшее платье и новые туфли на шпильке).

Надежда Иосифовна устало откинулась на подушки, закрыла глаза. Мужской голос в прихожей. Молодой, мужественный и все же слишком молодой. Ну что же…

— Здравствуйте.

Надежда Иосифовна открыла глаза и увидела в дверях Алмазова с букетом. Но для нее, до сих пор не знавшей его фамилии и имени, он был просто соседом, совсем молодым человеком, почти мальчишкой…

— Здравствуйте!

— Не кричите так, милейший, я не сплю, не умерла и не глухая, — строго откликнулась Надежда Иосифовна, шаря рядом с собой в поисках очков.

— Мама, вот познакомься, это Олег, — Алла высунулась из-за плеча Алмазова.

— Очень приятно, и чему мы обязаны таким визитом? — Надежда Иосифовна очков так и не нашла (те, в которых она читала аннотацию, были «для близи», плюсовые).

— Он будет сегодня у нас ужинать, — сказала Алла.

— Вот, это вам, — Алмазов шагнул вперед и положил на колени Надежды Иосифовны цветы. — Я вот что хочу вам сказать. Я люблю вашу дочь. Она будет моей женой.

— Зачем же вы тогда дарите эти роскошные розы мне, а не ей? — сухо спросила Надежда Иосифовна.

— Кажется, у меня там что-то горит, — Алла всплеснула руками и скрылась на кухню.

Алмазов остался с Надеждой Иосифовной.

— Вы хорошо все обдумали, молодой человек? — тихо спросила она.

— Да. Тут и думать нечего!

— И больше вам нечего мне сказать?

— Почему? Есть. Вы тещей моей будете, — Алмазов улыбнулся. — Жить мы с Алей будем у меня, над вами, так что и мешать вам не станем, и вам скучать не дадим.

— По крайней мере, я могу познакомиться, поговорить с вашими родными?

— А у меня никого нет. Один я. Мать в декабре умерла.

— Олег, иди сюда, помоги мне, пожалуйста! — крикнула с кухни Алла.

И у Надежды Иосифовны даже сердце заболело от того, какой у нее был тревожный, испуганный и вместе с тем ужасно счастливый голос.

Алмазов отправился на кухню. И там воцарилась тишина. Конечно, они целовались! Надежда Иосифовна знала это теперь наверняка, хотя и не видела сквозь стены. Затем снова послышался стук — крепкий, ритмичный, дробный. Стук кухонного топорика о разделочную доску. Алмазов снял пиджак и взялся отбивать антрекоты сам. И это получалось у него сноровисто и ловко.

Глава 32

СТАРАЯ ГВАРДИЯ

Ветераны всегда были людьми ответственными и обстоятельными. Как только прошел слух, что поднят архив дела «Мосгаза» и сыщики ждут консультаций от старых работников МВД, помнящих хоть какие-то подробности событий более чем тридцатилетней давности, телефоны в отделении милиции на «Соколе» не умолкали ни на минуту. Ветераны, точно старая гвардия на параде, воспрянули, услышав зов боевой трубы, и выражали пламенную готовность помочь.

За трое суток Никита Колосов побеседовал с несколькими десятками старых сотрудников, и почти все они на вопрос: помните ли вы дело «Мосгаза», неизменно отвечали: а как же, отлично помним!

— Я только после юридического института в милицию по распределению попал, студентик был совсем еще неопытный, — вспоминал пенсионер, подполковник, в прошлом следователь. — Дела-то мне по молодости все пустяковые сначала давали — хулиганку да кухонные скандалы разбирать с рукоприкладством. А тут вдруг что-то невиданное — вся милиция в ружье, выходные отменили, отпуска, круглосуточное дежурство ввели, патрулирование улиц, обходы домов — «Мосгаза» ловили. Два убийства он уже тогда в Москве совершил, только-только разворачиваться начал…

— А был-то он, этот «Мосгаз», приезжий из Тбилиси, — вспоминала говорливая старушка — бывшая учетчица информационного центра с Петровки. — Потом уж о нем все узнали. Вроде играл он в какой-то художественной самодеятельности. И где-то на конкурсе познакомился с девчонкой молодой, танцовщицей, она из Татарии приехала. Сожительствовать они стали, комнату в Марьиной Роще у одной пенсионерки снимали. Она потом следователю рассказывала: придет он, «Мосгаз»-то, домой, в крови весь, все с себя на пол сбросит, девку-то свою разденет и в постель с ней. И кувыркаются они там до самого утра, стонут, а старуха-хозяйка за стенкой ни жива ни мертва. Очень она его боялась, оттого и не заявляла.

— Поймали его не сразу, — вспоминал старый сотрудник МУРа. — Уже фоторобот его был всюду разослан. Все предупреждены: милиция, дворники, слесаря, газовщики, дружинники. Ну, совершенно случайно его один участковый и заприметил — он такси ловил на улице, а участковый внимание обратил — парень вроде похож, по приметам подходит. Задерживать он его не стал, а вдруг ошибка, проследил до Марьиной Рощи. Но тот тоже что-то заподозрил. В ту же ночь вместе с сожительницей сел на поезд. Ехали они в Альметьевск, у сожительницы там родственники жили. Но от нас туда уже пошла ориентировка. Задержали его на станции Узловой, прямо с поезда сняли.

— Красивый он был, дьявол, — вспоминала бывшая сотрудница детской комнаты милиции — ныне сухонькая, хрупкая старушка. — Всем сотрудникам нашего райотдела фотографии его раздали для поиска. А мне тогда всего двадцать два года было. Гляжу я на снимок — симпатяга-парень, чуть меня постарше. Губы у него были такие припухлые, чувственные, нос с горбинкой. И завиток такой на лоб спускался. Знаете, как Петр Лещенко пел: «Вьется, вьется чубчик кучерявый». Смотрю я на фото — нет, думаю, не может быть, чтобы такой парень и такие дела творил. А потом снимки с места происшествия пришли — из той квартиры, что в доме была, где магазин «Смена» на Ленинградском проспекте. Матерь Божья, коридор, стены — все в крови. А в ванной… Мальчика он там насмерть зарубил, а из квартиры даже ничего и не взял, мерзавец..

— Вот то, что фоторобот его был у каждого сотрудника нашего, у каждого дворника и домоуправа, — это точно, — вспоминал бывший дежурный по райотделу — ныне восьмидесятилетний, скрюченный подагрой старик. — А вот откуда приметы его взялись, не знаю. Вроде слышал, что был какой-то свидетель, видевший его там, в доме, где он мальчонку зверски зарубил. А вот как дело было, не знаю, врать не хочу.

— А кто может точно знать? — допытывался каждый раз Никита.

Ему тотчас же называли множество фамилий — с этим поговорите обязательно, и тем, и с тем непременно. Но часть названных имен сразу же отпадала. Многих уже не было в живых.

— А вы вот с Пашей Лукониным потолкуйте, — подумав, сказала Колосову старушка — бывший инспектор детской комнаты милиции. — Он как раз тогда стажировался у нас в отделе, а наставником у него, как сейчас помню, был Михаил Провыч Попов — вот был участковый, от бога, умер он уж пять лет как. А Паша-то молодой тогда был, мой ровесник, только из армии демобилизовался. Где-то у меня его телефон хранится, я-то сама не звоню ему, не люблю звонить, так вы уж сами. А почему звонить не люблю? Так он же муж мой бывший! Первый мой муж. Развелась я с ним — такой был юбочник, такой гуляка, ни одной не пропускал. Терпела я, терпела, потом сказала: все, хватит.

Павел Николаевич Луконин — полковник милиции в отставке, отыскался в госпитале МВД — лежал во второй терапии, в отделении для «почечников».

Никита Колосов договорился с ним о встрече по телефону через завотделением. Разговаривали они, сидя на банкетке в стеклянной галерее, соединявшей два больничных корпуса. Галерея походила на оранжерею от обилия комнатных растений. А за окнами этого зеленого больничного сада шел снег.

Павел Николаевич был худенький, совершенно лысый, темноглазый, темнобровый старичок — импозантный, бодрый и общительный. Пока они с Колосовым сидели в галерее, он провожал глазами каждую молоденькую медсестру и вздыхал. После вежливых вопросов о здоровье Никита перешел к делу.

— Да, коллега, помню я все, как такое забыть? — Луконин, сразу же став серьезным, покачал головой. — Стажер я тогда был, а тут вдруг такое громкое дело. А я ведь тогда одним из первых туда на место попал, в квартиру-то… Даже номер ее до сих пор помню — шестнадцатая, на пятом этаже. Соседи-старики детские крики слышали, шум. А у нас опорный был рядом, через улицу на Алабяна. Я один тогда дежурил. Время час дня, обеденный перерыв. Наставник мой, старший участковый Попов, домой ушел обедать. А я на телефоне остался. Ну, вот так и вышло, что я туда раньше опергруппы нашей прибыл. Дверь в квартиру закрыта была. Он, Ионесян-то, видно, когда уходил, захлопнул ее. А на двери — пятно кровавое, где он ладонью-то коснулся…

Ну, я дверь-то с ходу плечом выбил, думал, может, кто жив еще там, в квартире. До смертного часа не забуду, что я там увидел. Мальчонка мертвый уже был, дверь в ванную вся в щепки изрублена, взломана, вещи разбросаны…

Тут из отделения группа прибыла. И тоже без ЧП не обошлось. В лифте они все застряли между третьим и четвертым этажом. Лифт там какой-то странный был. Старый, наверное. Дом новый был, с иголочки, а лифты, как у нас обычно, наверное, бэу привезли. Ну, я с пятого этажа начал спускаться — думаю, может, помогу нашим, дверь лифта снаружи как-нибудь открою. Гляжу, на площадке у мусоропровода между четвертым и пятым этажом что-то вроде… Труба у мусоропровода толстая, за ней ниша такая, в нише — мальчишка, сразу-то и не увидишь его. Скорчился он там, трясется весь, белый, испуганный. Маленький. Мячик футбольный к груди прижимает. И смотрит на меня — ну как на привидение, ей-богу. Я-то в форме был… Говорить он даже сначала от испуга не мог, зуб на зуб у него не попадал. Стал я его успокаивать, спрашиваю — ты видел кого-нибудь? Он дрожит, головенкой кивает. Вот от него-то и узнали мы самое первое описание Ионесяна-"Мосгаза". Мальчонку-то потом несколько раз допрашивали, художник с ним работал из экспертного управления, фоторобот они составляли. Видел он «Мосгаза». Спускался по лестнице в футбол во дворе играть, а «Мосгаз» этажи обходил, квартиру выбирал. Он же как волк чуял нужную квартиру, где ему никто сопротивления не окажет. Ну, паренек-то и услышал — кто-то ходит, видно, испугался чего-то, спрятался за мусоропровод. А тот мимо него прошел, рядом, но не заметил, к счастью, не заметил.

— Вы его фамилию помните, имя? Он не на шестом этаже случайно проживал? — спросил Колосов.

Луконин помассировал сердце.

— У вас, коллега, сигаретки не найдется? — спросил он. — Я-то вообще трубку всегда курил, так жена забрала все — и табак, и спички, категорически не разрешает курить. Большое спасибо, а то что-то тяжко стало… Ас мальчиком этим, со свидетелем, отдельная история. Нет, он не на шестом этаже жил. На пятом. Из той самой квартиры он был, из шестнадцатой, как оказалось.

— То есть как? — Колосов с тревожным изумлением взглянул на Луконина. — Вы не ошибаетесь, Павел Николаевич? Там же Комаровы жили. И вроде коммуналок в этом доме не было?

— А он не сосед был, он брат был родной убитому мальчику. Старший брат. С матерью-то их истерика была. Ну, понятно, такое несчастье. Но повела она себя как-то… На моих глазах прямо в отделении набросилась на старшего сына, начала бить его, кричала, плакала. Что оказалось-то? Она ушла на работу, оставила их двоих дома, старшему строго наказала за младшим смотреть, не уходить никуда. А весной ведь дело было, в каникулы. Детвора во дворе, в футбол гоняет. Ну, старший-то и побежал в футбол играть, а младшего шестилетку, оставил одного в квартире. А тот дверь чужому дяде открыл…

— Вы помните, как звали этих детей?

— Да, — печально ответил Луконин. — Я все помню. Словно кино кто-то старое передо мной крутит. Младшего, которого убили, Витей звали. Витей Комаровым.

— А старшего? — Колосов рывком достал из кармана куртки телефон. — Как его звали?

Глава 33

ЧЕРНАЯ КОРОБКА

— Он сменил фамилию. Мы проверили. — Николай Свидерко оглядел всех присутствующих в своем темном кабинете. Кроме Колосова и Кати, здесь были сотрудники отдела убийств МУРа, паспортно-визовой службы и прокуратуры. — Когда он получал паспорт, он взял фамилию матери. Комаров — была фамилия его отца. Отец их бросил. Нам удалось разыскать их родственников. Они рассказали, что Комарова скрывала уход отца из семьи, воспитывала детей сама.

— Как ее звали? — спросила Катя.

— Нина Георгиевна. Они получили квартиру сразу, как только дом был сдан в эксплуатацию. Двухкомнатную, под номером шестнадцать, на семью — родителей и двух детей. Затем Комаров после развода с женой уехал оттуда. После убийства младшего сына Виктора Нина Комарова проживала вместе со своим старшим сыном в этом доме еще около года. Она несколько месяцев лежала в больнице. Ее родственники рассказывали, что у нее появились проблемы с психикой после пережитого шока. Родственники даже были вынуждены на какое-то время взять ее сына к себе. Комарова после гибели ее младшего ребенка страдала душевным расстройством. Она вымещала свое горе на старшем сыне. Обвиняла его в том, что он оставил маленького брата одного дома и стал причиной его гибели. Она его даже била. Паренек несколько раз убегал из дома. Это подтвердил нам и полковник в отставке Павел Луконин, работавший в то время здесь в опорном пункте младшим участковым. Все это происходило примерно в течение года после убийства. Ионесяна, как известно, поймали, шло следствие, потом суд. Затем Нина Комарова поменяла эту квартиру и уехала с сыном в Новые Черемушки, на другой конец Москвы. Там ее старший сын закончил школу и получил паспорт. Мы подняли архив паспортного стола, там есть записи о смене им фамилии. Он взял девичью фамилию матери, превратившись из Комарова в…

— Сажина Евгения, — сказал Колосов. — Много лет прошло с тех пор. Все это время Сажин вместе с матерью жил на Профсоюзной, в Черемушках. А с мая прошлого года, как нам удалось установить, он через свою фирму начал вести переговоры о покупке квартиры здесь, в доме на Ленинградском проспекте. Четвертый корпус как раз заселяли после капремонта, Сажин, видимо, знал об этом и решил вернуться в дом своего детства.

— Зачем? — спросил кто-то из прокурорских. Колосов секунду помолчал.

— Как мы установили из показаний сотрудников фирмы-риелтора, он намеревался купить свою прежнюю квартиру — шестнадцатую на пятом этаже. Но из этого ничего не получилось, потому что часть квартир уже была выкуплена Тихим. В пятнадцатой и шестнадцатой квартирах шел ремонт и перепланировка. Тогда Сажин купил точно такую же квартиру, но этажом ниже, став ближайшим соседом — через стену Светланы Герасименко. Сама Нина Георгиевна Комарова до переезда в этот дом не дожила. Сажин похоронил мать летом, в июле, когда переговоры о покупке квартиры еще шли. Похороны состоялись на Преображенском кладбище. Там же, как мы установили, похоронен и младший брат Сажина.

— Но все, что мы о нем узнали, — угрюмо сказал Свидерко, — это всего лишь косвенные факты. Прямых улик причастности Сажина к убийствам Багдасарова, Бортникова и Зотовой по-прежнему нет. И, по моему мнению, в сложившейся ситуации имеется только одно средство, которое, возможно, добудет какие-то доказательства: это обыск у него дома. Обыск совершенно для него неожиданный и тотальный.

— Надо только, чтобы он не захлопнул эту свою железную дверь у нас под самым носом, — сказала Катя. — Ну что ж, думаю, соседке своей он откроет. Однажды я ему тоже помогла в этом самом деле — открывании дверей. Так что вряд ли он что-то заподозрит.

Колосов и Свидерко переглянулись. Катя поняла, что ее намек понят.

Было ровно девять часов вечера, когда она звонила в дверь одиннадцатой квартиры на четвертом этаже. Не только звонила, но и нетерпеливо и испуганно барабанила кулаком по мягкой дверной обивке.

— Откройте, пожалуйста!

Неторопливые шаги за дверью. Звякнула цепочка.

— Кто там?

— Это я, ваша соседка с пятого этажа, — Катя снова забарабанила в дверь так, словно за ней гнались серые волки. — Откройте!

— Что опять случилось? — Щелкнула задвижка, в замке повернулся ключ. Он открыл дверь.

Катя невольно посмотрела вверх — он ведь был очень высокий, почти под самый потолок, этот странный человек.

Сажин был дома один.

В комнате гремел телевизор — передавали хоккей. С кухни аппетитно пахло жареным мясом и крепким кофе. Сажин был в потертых джинсах и черной футболке. Узнав Катю, он распахнул дверь пошире.

— Добрый вечер, рад вас видеть. Ну, что случилось? Опять у нас в доме кого-то отправили на тот свет? — он невесело усмехнулся.

Катя всплеснула руками.

— Газом пахнет, вы не чувствуете? Очень сильно!

Сажин втянул ноздрями воздух.

— И правда, — нахмурился он. — Вот черт!

— Это у меня в квартире, у меня! То ли с плитой что-то, то ли с трубой, — Катя запнулась, так ей было страшно. — Я.., только что домой приехала, чувствую — газом пахнет на площадке, подошла к своей двери — еще сильнее несет. Я дверь открыла, а свет побоялась включить. А то вдруг электрическая искра и как все тут бабахнет!

— Ерунда, от искры ничего не будет, — Сажин потер гладковыбритый подбородок. — Не переживайте, девушка, я только сейчас куртку накину, а то тут холодно, и пойдем посмотрим, что там у вас. Утечка, может? Вы когда уходили, газ-то выключили?

Сам он, однако, даже не выключил телевизора. Сдернул с вешалки куртку, набросил на себя, сунул в карман ключи от квартиры и вышел вслед за Катей, захлопнув дверь.

— Точно газом несет, — сказал он, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.

— Это не дом, а просто какой-то кошмар! — воскликнула Катя. — У меня сил никаких уже нет, уеду я на той неделе отсюда. Не знаю, как вы тут жить будете. Я-то хоть снимаю, а вы тут все как на привязи, бедные.

— Да, что-то многовато испытаний для одного дома. Но… Скажите, девушка, а вы плиту не меняли?

— Да что вы? Какая была, такой и пользуюсь. Она же новая. И потом, для чего в съемной квартире плиту менять? — Ну, сейчас многие бытовую технику меняют.

— Да ну, это такая морока. Это ведь сначала надо разрешение получить в этом, как его…

— Где? — спросил Сажин машинально. Они стояли уже перед дверью Катиной квартиры. Сажин принюхивался, стараясь определить, откуда может идти утечка.

— Да в этом… В Мосгазе! — выпалила Катя.

Он обернулся к ней. На какое-то мгновение ей показалось — его лицо дрогнуло, в чертах его что-то неуловимо изменилось, но…

— Эта контора по-старому зовется? — спросил он. Катя открыла дверь ключом — темнота за порогом.

Тишина. Свет был везде погашен.

— Проходите, только, пожалуйста, осторожнее с электричеством! — она пропустила Сажина вперед, входя следом, прикрывая дверь, отрезая ему путь к отступлению.

— Ничего со мной, девушка, не бойтесь. Сейчас все наладим, — Сажин отлично ориентировался в темном коридоре. Нашарил выключатель.

Вспыхнул свет.

Из комнаты навстречу Сажину вышел Колосов. В коридоре стояли Свидерко и двое оперативников.

— Добрый вечер, Евгений Павлович, — произнес Колосов. — Будьте добры, отдайте нам ключи от вашей квартиры.

— Вот ордер на обыск, — Свидерко выступил вперед, предъявляя бланк, штамп и печать. — Сейчас мы спустимся к вам, и я приглашу понятых. Что же вы молчите? Вас не удивляет, что мы идем с обыском именно к вам?

Колосов забрал у Сажина ключи. Тот не сопротивлялся. Двое оперативников повели его на лестничную клетку. Проходя мимо Кати в узком тесном коридоре, Сажин посмотрел на нее с высоты своего роста.

— Я ведь шел вам помочь, — сказал он с упреком и презрением. — Для чего же вам потребовалась эта пошлая комедия?

Когда они все спустились на четвертый этаж, Катя поплелась на кухню, закрыла вентиль на газовой плите, вскарабкалась на высокий подоконник, настежь распахнула форточку. За окном в свете фонарей расстилался белый от снега двор — тихий и умиротворенный, как сельское кладбище.

Обыск длился более трех часов. Катя все это время сидела одна в своей темной пустой комнате перед телевизором. Она то и дело переключала каналы, но не видела и не слышала ничего. За стеной в квартире Вишневской пела Земфира. Ее голос прорывался через кирпичные стены — звук включили на полную громкость. Быть может, для того, чтобы заглушить какие-то иные звуки, а может, и нет.

Шло время, вечер давно стал ночью. Дом постепенно засыпал. Только поющая Земфира нарушала тишину.

Затем вернулся Колосов. Устало опустился в прихожей на ящик для обуви и сказал Кате: «Все хорошо».

— Что хорошо? — спросила Катя.

— Топорик был в его портфеле. Там даже визуально следы засохшей крови на рукоятке просматриваются. Он возил его с собой в машине. А ключи… Мы их тоже нашли. Ключи были в кармане его брюк, что висели в шкафу. Шкаф-купе он себе сделал супермодный в коридоре. Зеркала во всю стену…

— Ключи от…

— От той квартиры, — Колосов неопределенно кивнул. — Он перенес туда тело Бортникова. Видишь ли, Катя… Он только что сказал нам, что всегда хотел вернуться сюда. Слепок с ключей он сделал, когда заходил в квартиру к рабочим, якобы посмотреть на перепланировку. На самом деле он просто хотел побывать в своей бывшей квартире. Рабочие нам говорили — многие жильцы приходили смотреть. Оказывается, и Сажин тоже там побывал. Но его интересовали не переделки, затеянные Тихим.

— Ты его спросил, когда именно он сделал слепок и изготовил дубликат ключей?

— Спросил. Он сказал — почти сразу, как только переехал сюда. Еще он сказал, что всегда хотел иметь эти ключи у себя в кармане. Ключи и топорик следователь забрал, как вещдоки. Топорик на экспертизу пойдет… А вот эту вещицу мы с Колей уже в самом конце обыска обнаружили. Нет, Сажин и не думал ее прятать. Она на виду лежала, на подоконнике в комнате, просто мы поначалу даже и внимания не обратили, — Никита вытащил из кармана куртки пластиковый пакет.

Катя увидела в нем небольшую картонную коробку. Никита осторожно достал ее, это была старая коробка от духов «Сюита». Катя такие даже не помнила. Наверное, они были в ходу у модниц где-нибудь в конце шестидесятых. Коробка была черной с золотым тиснением, украшена знаком лиры.

Катя открыла ее — там в пожелтевшем от времени кремовом шелке, в специальных углублениях лежали пустой флакон с черной пробкой и две маленькие насадки пульверизатора. Вещи были старые, но все еще хранили терпкий аромат духов «Сюита».

А еще в коробке был пожелтевший от времени кусочек картона — фотография 3x4. Катя взяла ее, прочла на обороте подпись, сделанную расплывшимися фиолетовыми чернилами: «Ионесян Владимир Михайлович, уроженец Тбилиси». Фотография была точно такой же, как и та из архива, взятая самой Катей. Это было самое обычное, стандартное поисковое фото объявленного во всесоюзный розыск убийцы, разосланное по всей стране.

— Он что же, хранил это у себя? — тихо спросила Катя.

— Он сказал нам: его мать хранила это вплоть до самой своей смерти. Она получила этот снимок от следователя, который вел дело «Мосгаза». Она хотела постоянно видеть человека, убившего ее ребенка. И постоянно напоминать своему старшему сыну, что он не уберег от него брата.

— Она была очень жестокой, эта Нина Георгиевна. Это были ее духи? — Катя поднесла к губам пустой флакон. — А он, Сажин, что-нибудь еще вам сказал?

Никита покачал головой — нет.

— Нужно время, чтобы он рассказал нам все.

— Да, я понимаю, — сказала Катя. — У него оно теперь есть, а у нас, Никита?

ЭПИЛОГ

В камере Сажина содержалось двенадцать человек. В этот ранний, предрассветный час все они вроде бы спали. Возраст сидевших был разный. И сидели они тоже за разное. И рассказывали о себе разное — кто что. Сажин догадывался: один или двое из этой разношерстной компании стучат. А как же иначе? Там, в доме на Ленинградском проспекте, тоже кто-то стучал. Кто-то из соседей. В тот раз, когда к нему домой неожиданно явился некий майор из уголовного розыска и начал задавать вопросы про драку во дворе и про синий «Фольксваген», он подумал об этом. И растерялся, потому что на мгновение представил себе, что закончится ВСЕ ЭТО может вот так — быстро и просто нежданным звонком в дверь.

А вчера во время очередного свидания адвокат сказал, что у обвинения не останется почти никаких реальных шансов, если настойчиво придерживаться версии, предложенной защитой, о том, что топорик, изъятый в качестве главного вещественного доказательства, тот самый топорик, на котором экспертиза обнаружила следы крови первой и третьей группы, он, Сажин, якобы случайно нашел в подъезде собственного дома как раз вечером накануне ареста и положил в свой портфель для того, чтобы утром отнести его в милицию.

При всей своей очевидной, ошеломляющей глупости подобная версия, по словам адвоката, в отсутствие иных веских и достоверных улик давала возможность поломать шаткое сомнительное обвинение, выдвинутое против Сажина. Во время свидания адвокат поинтересовался, что думает об этом сам подзащитный. Адвокат был молодой, энергичный прагматик-оптимист. Сажин нанял его себе сам за большие деньги через юристов фирмы «Ваш дом». Но адвокат наверняка удивился бы, если б узнал, о чем на самом деле в тот момент с тревогой и грустью думал его подзащитный. Сажин размышлял не о том, что он будет отвечать следователю на очередном допросе, а о том.., что будет с комнатными растениями в его квартире. Ведь их теперь было некому поливать и подкармливать. Их ждала великая сушь и мучительная смерть.

— Так вы согласны придерживаться этих показаний по поводу топорика? — осторожно повторил вопрос адвокат.

И Сажин послушно кивнул: да, да, конечно. Раз вы так советуете. О топорике на допросах его еще ни разу не спрашивали. А если бы следователь или тот молодой майор из розыска поинтересовались, как топорик попал к нему в руки, Сажин, даже не прибегая к версии защиты, наверное, сказал бы чистую правду. Топорика для рубки мяса он не покупал и не находил.

Топорик купила его мать Нина Георгиевна Комарова. Давно, очень давно это было. Она купила его в самом обычном хозяйственном магазине. Принесла домой. Сколько лет прошло с тех пор — миллион, а Сажин хорошо помнил тот день. Это было ровно спустя два месяца после похорон брата. Сажину, тогда еще Жене Комарову, было одиннадцать лет. И они с матерью все еще жили в той квартире на пятом этаже, еле-еле и кое-как отмытой от крови уборщицей, которой пришлось заплатить втрое. Мать купила топорик и принесла его домой. Она сидела на кухне и рыдала, и билась головой о стену, призывая младшего сына. А топорик лежал на столе. На лезвии его тогда не было ни единого пятна. И ручка была новой и чистой.

А мать выла как волчица, оплакивая сына, а затем начала кричать на него, Сажина, на своего старшего сына Женю, стала проклинать его за то, что он не усмотрел за младшим братишкой, ушел из дома, несмотря на ее запрет, сбежал играть в «свой проклятый футбол», бросил брата, кинул, швырнул его маленькое беззащитное тело на растерзание этому зверю…

Мать кричала, что он ничем не лучше того убийцы и сам такой же зверь, звереныш, недоносок, выблядок проклятый, потому что где было его сердце, когда он бросил братишку одного в квартире, и потом даже пальцем не пошевелил, чтобы его спасти — сидел, спрятавшись, струсив, все видел, все слышал и не кричал, не звал на помощь. Спасал свою шкуру…

Мать, обезумев от горя, обвиняла его даже в этом — его, одиннадцатилетнего Женю, своего первенца, своего старшего сына.

А новенький топорик лежал на столе. Лезвие его блестело как зеркало. И тогда… Он, Сажин, хорошо помнил это — именно тогда у него возникло жгучее яростное желание схватить его и…

Сотни, тысячи раз он представлял себе — он хватает этот самый топорик, размахивается и что есть силы бросает его, попадая прямо в спину, в хребет между лопаток — ЕМУ. Женя тогда почти ничего не знал о НЕМ. Он никогда прежде не слышал ни об убийствах в Москве, ни о «Мосгазе». Просто он чего-то испугался — сам даже не понял сначала чего, когда бежал по лестнице во двор и внезапно услышал внизу, в подъезде, шаги. Кто-то поднимался навстречу, кто-то медленно обходил этажи. Кто-то чужой.

Что именно так сильно тогда его напугало, Женя не понял. Отчего-то не хотелось встречаться с этим чужим человеком. И он юркнул в нишу за трубу мусоропровода. Он хотел выйти во двор всего на час, пока мать не вернулась с работы, а младший братан Витька был занят тем, что с упоением мастерил себе танк из картонной коробки. Во дворе пацаны гоняли в футбол и охрипли кричать ему, Жене, чтобы он выходил стоять на воротах, потому что Федьку Зотова, прежнего вратаря, мать увела домой драть за полученную по сочинению двойку. За окном светило солнце. Чирикали воробьи на карнизах. А от трубы мусоропровода — Сажин помнил это даже сейчас — пахло масляной краской и картофельными очистками, кем-то рассыпанными по полу. И жужжала, билась в оконное стекло первая весенняя муха.

А кто-то медленно поднимался по лестнице. И Женя увидел его из своего укрытия — это был высокий темноволосый молодой мужчина, без плаща, без пальто, в модном твидовом пиджаке и темных брюках. Он прошел мимо спрятавшегося за трубой Жени, поднялся на пятый этаж и позвонил в одну из квартир. Прежде чем Женя успел сообразить, что это была за квартира, он уже услышал щелчок замка и голос брата Витьки. Тому было всего шесть, но он уже наловчился открывать замок, приподнимаясь на цыпочки, и открывал дверь всем — почтальонше, соседкам, приходившим к матери, Жениным одноклассникам, даже медсестре, ходившей к нему делать уколы, когда у него болело ухо. Открыл он и незнакомцу. Тот вошел, дверь клацнула, захлопнулась. А потом Женя услышал истошный крик брата — вопль боли и ужаса.

И тогда… Нет, он даже не понял, что случилось. Он не понял ничего. Его словно парализовало. Мать обвиняла его в том, что он не бросился сразу звать на помощь соседей. Она не понимала, что он не мог этого сделать — его парализовало там, на площадке между пятым и четвертым этажом, когда он услышал этот крик. Он не мог никуда бежать, не мог ни кричать, ни говорить. Мать ошибалась, обвиняя его в том, что все произошло почти у него на глазах, — нет он ничего не видел. О том, что произошло в их квартире, он узнал позже. Когда он, скорчившись от страха, сидел за трубой мусоропровода, он только слышал крики и пронзительный плач — где-то там, за толстой глухой стеной.

Так было наяву. А НЕ НАЯВУ все было совершенно иначе. Сотни, тысячи раз он, Сажин, тогда еще просто Женя Комаров — одиннадцатилетний, двенадцатилетний, четырнадцатилетний, — представлял себе, как он приходит на помощь и спасает брата. Берет топорик — этот вот, точно такой же, каким он, этот зверь, убивал Витьку, берет его и бросает что есть силы прямо ему в спину, в этот его модный пиджак!

Было ведь так просто это сделать — попасть, прикончить его, ведь он был совсем рядом, прошел всего в каких-то двух шагах и даже не оглянулся…

В детстве он часто думал об этом. А потом все это забылось. Все забывается, если не вспоминать. Сажину казалось — он забыл. Он никогда не ездил по Ленинградскому проспекту.

Но однажды в конце апреля он ехал мимо. И увидел слева на той стороне проспекта на кирпичной стене огромный рекламный транспарант: «Продажа квартир, сдача офисов в аренду. Контактный телефон…»

Это были те самые стены, тот самый дом. Тот же корпус. И телефон… Он как-то сразу врезался в память. Засел там гвоздем. И Сажин позвонил. Юная девушка-секретарь все ему рассказала, все пояснила.

И уже в сентябре он переехал. И даже не задавал себе вопросов: зачем он все это делает и что же будет дальше?

А дальше все вроде было нормально. Только однажды он медленно проделал тот самый путь — поднялся с первого на пятый этаж, постоял на той площадке. И с удивлением понял, что мало что изменилось. Кафель вот только на полу после ремонта новый, да стены выкрашены в зеленый, вместо прежнего синего, цвет. Да еще дело было не в полдень, а в полночь, когда все жильцы уже спали. И он был уже не тот насмерть перепуганный, растерявшийся одиннадцатилетний мальчишка, а взрослый, сильный, очень сильный мужчина.

Теперь, для того чтобы исполнить ту свою заветную детскую мечту — спасти брата, повернув время вспять, спасти того, в чьей смерти он не был виноват, но за кого выслушал столько ужасных обвинений и упреков от матери, ему даже не нужно было оружия. Он справился бы с убийцей голыми руками.

Но топорик… Топорик никуда не делся. Вместе с остальными домашними вещами он переехал в новую квартиру. А затем как-то незаметно перекочевал из кухонного ящика на дно щегольского делового портфеля, спрятавшись под папкой со строительной документацией. Все это вышло как-то само собой. Сажин даже не мог вспомнить, как это было, и порой сомневался — да полно, сам ли он это сделал?

Но адвокат твердил — все равно это еще не улика. Какой-то там топорик — это еще не улика. И даже если обе группы крови совпали с группами крови обоих жертв, все равно это только косвенный факт. Не доказательство, а только намек…

Но что же было тогда реальностью?

Это случилось накануне Нового года. Совершенно неожиданно, необъяснимо. Было всего шесть часов вечера. Сажин, усталый и продрогший, приехал на машине с работы домой. В тот вечер он смертельно устал — дома от нескончаемого ремонта в квартире, в офисе от бумаг, на объекте от полного бардака, именуемого нулевым циклом строительства.

Во дворе горели тусклые фонари и орали какие-то мальчишки. Кажется, кто-то с кем-то дрался. А потом испуганно, пронзительно закричал, заплакал от боли ребенок.

Сажин только что приехал, он выключил зажигание и хотел было вылезти из «Фольксвагена», но словно оцепенел. Он видел: в тусклом свете фонаря в двух шагах от его машины — двое. Высокая темная мужская фигура и маленькая, совсем маленькая, детская. Две тени из прошлого.

Взрослый наклонился, навис, повалил мальчишку в снег и бил его, пинал ногами. Мальчишка истошно испуганно визжал.

А Сажин сидел, смотрел на них и не мог двинуться с места. Его снова точно парализовало. Как тогда…

Все, все, все на свете можно забыть. Если не вспоминать. Он твердил сам себе это тысячи раз — все забывается, если не вспоминать. А если увидеть все это вновь?

Он поднял руку — она была не его, чужая: судорожно скрюченные пальцы. Они были снова бессильны что-либо сделать, прекратить это, помочь, спасти…

Преодолевая себя, он смог только включить фары «Фольксвагена». Вспыхнул свет. Тени отпрянули во тьму. Наваждение сгинуло, но…

Потом он увидел этого типа. Он стоял и курил у подъезда как ни в чем не бывало. Он был еще очень молод. Гораздо моложе того, кого он, Сажин, Женя Комаров, столько раз убивал в снах своего детства. Но все это было уже не важно. Все было не важно.

Просто Сажин пошел следом за ним по темному пустому двору. Они были одни. Что было дальше, он помнил смутно — темнота, хруст снега, бросок и…

Странное было ощущение, когда лезвие топорика, преодолевая сопротивление плоти, врезалось в кость. Удар пришелся не в спину между лопаток, а в голову. Но ощущение все равно было странное. От него стало как-то горячо и одновременно холодно в груди.

Адвокат же сказал, что по первому эпизоду с Багдасаровым обвинение вообще ничего не сможет доказать, потому что прямых свидетелей нет.

Сажин не знал ни имени, ни фамилии того типа — услышал их только на допросе у следователя. У них вообще не могло быть имен, потому что это были не люди, не живые существа из плоти и крови, а просто тени — смутные образы прошлого. И голоса.

Как и тот голос за стеной — детский пронзительный, захлебывающийся отчаянием и страхом плач и глухие крики: «Оставь, пусти, не надо, ну пусти же меня…» За стеной у соседей что-то происходило. И повторялось из вечера в вечер, из ночи в ночь.

Сажин знал: за стеной живет соседка Света с шестилетним мальчуганом. Иногда к ней заглядывает ее хахаль. И остается ночевать. Когда соседка была дома — все было тихо, ребенок молчал. Когда она отсутствовала — а она работала сменами в ночь, — ребенок, бывало, заходился плачем и все просил кого-то «не надо, не трогай, пусти».

Особенно отчетливо крики были слышны в ванной. И это было совершенно реально, наяву.

Сначала он дал себе слово: НИЧЕГО НЕ БУДЕТ. То, что произошло во дворе накануне Нового года, никогда более не повторится. Но дом, в который он вернулся после стольких лет, не хотел, не слушал клятв. Прошлое было рядом, за стеной. И ребенок все так же кричал, звал на помощь…

И та самая квартира под номером шестнадцать тоже никуда не исчезла. Адвокат, кстати, недовольно упрекал Сажина за то, что он так необдуманно и сразу признался в том, что сделал слепки с ключей от этой квартиры и изготовил дубликат. Адвокат сетовал на это скоропалительное и такое лишнее признание своего подзащитного и рекомендовал детально обсудить, как выстроить линию защиты по этому эпизоду.

А все ведь было предельно просто.

В тот вечер — была пятница — ребенок снова кричал и плакал. Матери его снова не было дома. А вот хахаль ее был. В тот вечер он снова приехал. Его «Волга» стояла во дворе на месте сажинского «Фольксвагена». Было уже очень поздно, а ребенок не умолкал. И Сажин снова ничего не мог видеть, как и тогда, много лет назад, а только слышал через стену эти отчаянные крики, эти мольбы маленького существа о помощи. Он мог лишь догадываться, что происходило там, за стеной — в коридоре, в комнате, в ванной. И от этих догадок, от этих криков, от воспоминаний он… Он даже не помнил, что делал, как прошла эта ночь. Он перестал себя узнавать.

В пять утра он позвонил в ту квартиру. Долго не открывали, потом открыли — молодой заспанный парень. Хахаль соседки Светланы. Следователь из милиции говорил, что его фамилия была Бортников, но Сажину на это и сейчас, и тогда было плевать. У них не было фамилий. Не было лиц. У них всех было только одно лицо — то самое, знакомое каждой своей ненавистной чертой лицо человека, который прошел много лет назад мимо него. Лицо, которое так мучительно он пытался вспомнить и описать допрашивавшим его милиционерам. Лицо, что запечатлела фотография, которую мать выпросила у следователя, хранила у себя и часто вынимала, в припадке ярости и отчаяния бросала на пол, топтала ногами, обливала слезами и тыкала, тыкала под нос ему, Сажину, тогда еще просто Жене Комарову, одиннадцатилетнему сыну своему, крича, чтобы он не отворачивался, а смотрел, видел, запоминал, ненавидел…

У этого Бортникова было точно такое же лицо. Сажин его сразу узнал. «Это ваша „Волга“ во дворе стоит? — спросил он его. — Кажется, у вас бензин сливают. Я проснулся, в окно выглянул, увидел». Бортников выругался сквозь зубы, заметался в прихожей, судорожно одеваясь. Он был чем-то сильно взволнован. Сажин предложил ему помощь — спустимся вместе, одному ходить не надо, темно все-таки, и потом, это пацанье, сами знаете, какие они, с ножами…

Он поднялся на пролет выше, на площадку к мусоропроводу. Бортников, накинув дубленку, кинулся было к лифту… «Гляньте, — тихо окликнул Сажин, — там, кажется, во двор милиция въехала, сейчас их накроют…»

Расчет был точен, Бортников кинулся к окну посмотреть и…

Удар топориком снова пришелся в голову. Все дело было в его, Сажина, высоком росте. Лезвие врубилось в череп. Ощущение снова было какое-то странное. Его хотелось испытывать вновь и вновь. Крови только вот было чересчур много. И на площадке у мусоропровода, и в той квартире на пятом, дверь которой уже была заложена, превратившись в стену.

Кровь была и на Сажине. Он как раз смывал ее в ванной, когда в его квартире заполошно затрезвонил звонок — соседка Надежда Иосифовна, напуганная до полусмерти, призывала Сажина на помощь.

Этого он и добивался — прийти на помощь. Спасти. Дом был этому свидетель. Только дом, эти старые стены могли подтвердить, что матери, будь она жива, не в чем было бы теперь упрекнуть своего старшего, единственного оставшегося в живых сына. Кроме…

Следователь спросил его: признает ли он себя виновным в убийстве гражданки Зотовой Клавдии Захаровны? Сажин ответил: нет. Так настаивал адвокат, убеждая, что и по третьему эпизоду у них против него вообще ничего нет, кроме каких-то виртуальных домыслов. Но… У тех двоих не было собственных лиц и имен. А у этой старухи-соседки…

Там, в ЖЭКе, все тоже произошло случайно. Он услышал, как Зотова сказала, что ЗНАЛА ЕГО МАТЬ. Сажина как громом ударило. Ему и в голову не приходило, что обо всем, что произошло с его семьей, может помнить и знать кто-то еще. Это было так давно… Никого из прежних соседей после ремонта в доме не осталось, не должно было остаться, ведь прошло столько лет…

И вот оказалось, что Зотова помнила — эта бедная, болтливая, суетливая старуха…

Сажин не забыл тот вечер, когда к нему приходил майор из розыска и спрашивал, спрашивал… Сажин не испугался его вопросов, нет. Просто ему вдруг стало ясно и понятно: конец всему этому, жизни в доме его детства может наступить очень быстро…

Зотова, сама того не подозревая, была смертельно опасна для него, опасна, как ядовитая змея, способная ужалить просто так, без причины…

Следователь спросил: признает ли он свою вину в ее смерти? Адвокат настаивал, чтобы он все отрицал. Но все дело было в том, что Сажин убил ее, эту старуху, в подъезде. Он это сделал, и это было совсем нетрудно. Зотова даже не сопротивлялась — что она могла противопоставить его силе? Он сделал это и… И не надо было лгать самому себе — он сделал это из страха. В этот раз он никого не спасал — только себя. А ведь он давал себе клятву, что это было только однажды и никогда не повторится. Так что никто уже не посмеет бросить ему в лицо, как некогда мать, — что же ты наделал? Как же ты мог? Трус…

Было без четверти четыре утра. В камере было тихо. Соседи (и тут опять соседи! — подумал Сажин) спали. Он поднялся. Он ни о чем не думал, все уже было совершенно неважно. Он давно уже смотрел на эти лампочки под потолком — эти негаснущие тусклые звезды под бетонным тюремным небом. Они были высоко, но до одной — над дверью в камеру Сажин все же дотянулся — снова рост выручил.

Лампочка была наглухо забрана прочной металлической сеткой. Но Сажин смял эту сетку в кулаке, сорвал, как срывают папиросную бумагу с елочной игрушки. Лампочка хрустнула в его ладони. Сажин выбрал самый крупный, самый острый осколок.

Было без десяти четыре, когда он вскрыл себе этим осколком вены. Никто из сокамерников не проснулся. Наверное, к счастью.

Сажин лег на нары, на серое, пропахшее чужим потом, табаком и тюрьмой одеяло. Он не ощущал никакой боли. Он старался лежать прямо, ровно, чтобы охрана, время от времени заглядывавшая в «глазок», ничего не заподозрила.

Он надеялся, что все это будет похоже на сон. Он читал об этом где-то, хотя и не верил.

Но на сон это не было похоже. Это было что-то совсем другое.

* * *

Вадим Кравченко позвонил сам. Катя была на работе — снова в родном кабинете пресс-центра в главке в Никитском переулке. Телефонный звонок был явно междугородний — длинный, требовательный, настырный.

«Драгоценный В.А.» выбросил белый флаг.

— Здравствуй, Катя, это я.

— Привет, — Катя говорила с мужем с ледяным олимпийским спокойствием, но.., видел бы «драгоценный» сейчас ее лицо!

— Как дела?

— Ничего.

— Как успехи в труде на благо отечества?

— Нормально.

— Как у нас дома обстановочка?

— Там все хорошо, Вадим.

— А ты давно там была?

— Только вчера вернулась, — ответила Катя. — И сразу везде вытерла пыль.

Кравченко помолчал.

— Я рад, — буркнул он.

— Я тоже рада, — сказала Катя.

— Чему?

— Что я снова дома. Что все прошло.

— Больше ничего не хочешь сказать?

— О чем?

— Ну, спросить — отчего не звонил все эти дни, узнать причину?

— А ты сам причины не знаешь, солнце мое. Просто это характер.

— Какой характер?

— Твой. Дурацкий. Мужской.

— А еще что скажешь?

— Еще? Ты скоро вернешься? — Катя этого совсем не желала, но в голосе ее зазвучали любопытно-умоляющие нотки. Муж все-таки. Любимый муж.

— Уже, — сказал Кравченко.

— Что уже?

— Вот-вот регистрацию на самолет объявят. Если ПВО родное ракетку не пульнет, то прилунимся завтра в пять утра в Москве, в Шереметьеве-1.

— А где ты сейчас? — Катя даже растерялась от неожиданности. — Вадик, в каком ты городе?!

— Встречай рейс Хабаровск — Москва.

— А как же… Чугунов, ваша поездка?

— Знаешь что, Катя? — сказал Кравченко. — Если все же приедешь меня встречать, возьми такси. Не тащи с собой Серегу. Пусть себе сладко спит. У меня такое настроение, жена, что.., третий абсолютно лишний. Даже дражайший дружок детства. Ну, а это.., я давно спросить хотел.., на работе-то у тебя как? Я серьезно. Обошлось, нет?

— Вроде да, — сказала Катя. — Обошлось.

Такси до Шереметьева кусалось. «Драгоценный» явно пытался жить не по средствам. Катя тут же перезвонила Мещерскому.

— Прилетает? — тот даже не удивился. — А я так и знал, что прилетит, не выдержит. Значит, говоришь, он мне в аэропорту не рад будет? Ну, змей… Ладно, запомним. А я-то за него тут распинался перед тобой. Мирил вас.

— Помирил, — усмехнулась Катя. — Сережечка, ты уж будь добр, ты меня туда отвези. Я его встречу. Вправлю ему мозги. А потом и ты подойдешь как ни в чем не бывало. Вроде бы ты там в Шереметьеве случайно, группу провожаешь. И отвезешь нас домой. Хорошо?

— Ничего себе! — воскликнул обиженный Мещерский.

— Ну, Сережечка, ну ради меня, пожалуйста, — лисой запела Катя. — Такси меня просто разорит. Да и вообще, я таксистов до смерти боюсь.

— Ничего ты не боишься, — сказал Мещерский. — Уж кто бы говорил. Ладно, во сколько мне за тобой заехать?

— Рано, — ответила Катя. — Бог знает во сколько. Только смотри не перепутай адрес.

— Ну, уж точно теперь не на Ленинградский проспект, — Мещерский с облегчением вздохнул. — С ним теперь покончено навсегда. Но он ошибся. Было без малого четыре утра и они с Катей ехали по пустынному, заснеженному, залитому огнями Ленинградскому проспекту. В аэропорт не было другой дороги…

И дом стоял на прежнем месте, точно кирпичная скала, намертво вросшая в городской асфальт.

В этот предрассветный час все его окна были темны. Дом спал, закрыв усталые глаза. И вот он уже остался далеко позади. Словно растаял в белой мгле, расцвеченной огнями фонарей.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
КЛЮЧ ОТ МИРАЖА

ПРОЛОГ

Глава 1 ЖЕРТВА РАЗБОЯ

Глава 2 ЖИЛЬЦЫ

Глава 3 ПОТЕРПЕВШИЙ ИСЧЕЗАЕТ

Глава 4 ВЕЧЕР, КОТОРЫЙ ТАК НЕ ЛЮБИЛ ВСПОМИНАТЬ ГРАЖДАНИН МУХОБОЕВ

Глава 5 ЛУЖА

Глава 6 МЕРТВЕЦ И «ВОЛГА»

Глава 7 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ МЕЩЕРСКОГО

Глава 8 ЛЕТЧИКИ

Глава 9 САЖИН

Глава 10 КЛЮЧ И ТОПОРИК

Глава 11 «ЖЕЛЕЗНЫЙ СПИСОК»

Глава 12 ЛИТЕЙЩИКОВ

Глава 13 НОВОСЕЛЬЕ

Глава 14 КОЛЛЕКТИВНАЯ ЖАЛОБА

Глава 15 КЛАВДИЯ ЗАХАРОВНА

Глава 16 АЛИНА

Глава 17 ЛЮБАЯ ИНФОРМАЦИЯ ВАЖНА

Глава 18 ХОЗЯИН ДОМА

Глава 19 ВЕЧЕРОМ

Глава 20 МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 21 ДОМАШНИЙ ВРЕДИТЕЛЬ

Глава 22 СВЕТЛАНА

Глава 23 ПЕРЕПЛЕТ

Глава 24 В ПОИСКАХ СВИДЕТЕЛЕЙ

Глава 25 ПАВЛИК

Глава 26 ПРИЗНАНИЕ

Глава 27 РОБИНЗОН И ПЯТНИЦА

Глава 28 ЛЮБОВЬ ВО ВРЕМЯ ОБМЕНА ПАСПОРТОВ

Глава 29 ТАК КАМНИ КАТЯТСЯ С ГОРЫ…

Глава 30 КУТЕРЬМА

Глава 31 «МОСГАЗ»

Глава 32 СТАРАЯ ГВАРДИЯ

Глава 33 ЧЕРНАЯ КОРОБКА

ЭПИЛОГ