Татьяна СТЕПАНОВА

ПРОЩАЙ, ВИЗАНТИЯ!

Генерал! Я вам должен сказать, что вы

вроде крылатого льва при входе

в некий подъезд. Ибо вас, увы,

не существует вообще в природе.

Нет, не то чтобы вы мертвы

или же биты — вас нет в колоде.

Иосиф Бродский «Письмо генералу 2»

Глава 1. ЗОЛОТОЙ СОЛИД

Дождь монотонно барабанил по стеклу, словно просился внутрь, в уют. Бездомный бродяга, разбойник. За темным окном радужными сполохами мерцало гигантское плазменное рекламное панно, окрашивая ночь, гранитную набережную, мост, Болотную площадь, кинотеатр «Ударник», казино то в ядовито-зеленый, то в золотушно-желтый, то в пошловато-лиловый, то в красный, как клюква. Плазменные протуберанцы, казалось, достигали противоположного берега реки, изменяя на краткую долю секунды хрестоматийные контуры стен и башен, дворца и храмов — то ревниво затеняя, то, наоборот, четко очерчивая силуэт на фоне ночного московского неба, пропитанного смогом.

Далеко на Спасской башне куранты пробили три часа. Город — огромный, многоликий спал, но кое-где еще бодрствовал, а местами уже и просыпался. По глянцевому от дождя мосту мчались редкие машины. Внизу, на набережной, словно в засаде, скучали тяжелые самосвалы. Они появлялись иногда — на всякий случай — как преграда и рубеж. Как подвижная стена на подступах к твердыне. Гула их моторов никто никогда не слышал — даже в доме напротив, сером доме на набережной, похожем на гранитный утес. Дом в этот час был темен и тих. Освещены только подъезды да одинокое угловое окно на шестом этаже. Шторы в окне были отодвинуты, и сквозь мокрое стекло можно было смутно разглядеть просторную комнату с высоким потолком, озаренную настольной лампой на письменном столе. Пространство тонуло в сумраке — ясно видно было лишь небрежно сложенную груду отксерокопированных листов с какими-то таблицами и фотоснимками, ноутбук, плоский ящичек с лакированной крышкой да пустое кожаное кресло.

Рядом с лампой дымилась чашка крепчайшего кофе, в пепельнице лежала недокуренная сигарета.

Вот в сумраке заскрипел паркет. И на стол упала тень.

Человек, не спавший в этот глухой поздний час в комнате на шестом этаже, подошел к столу неровной, неуверенной походкой. У него были темные волосы с проседью на висках, крупный нос и решительный подбородок. На широком запястье мерцали швейцарские часы. Вся фигура была крупной, кряжистой, медвежьей и плохо вязалась с антикварным письменным столом карельской березы, новеньким ноутбуком и пачкой мятых распечаток. Человек опустился в кожаное кресло, потянулся к сигарете. Смотрел в окно — в ночь на потрясающую взор, чрезвычайно престижную панораму: а из нашего, из нашего, из нашего окна — площадь Красная видна…

Докурив, он потушил сигарету в старинной бронзовой пепельнице, отодвинул ноутбук и придвинул к себе плоский ящичек с лакированной крышкой. Открыл. В мягком свете лампы стала видна черная бархатная внутренность ящичка и его драгоценное содержимое: необычного вида темные и светлые, неровные золотые и серебряные кружки — древние монеты.

В этом ящичке — одном из многих — их было двенадцать. Грузный человек, не отрывая от них взора, порылся в столе и извлек еще одну пачку распечаток. Выдернул лист с какой-то таблицей. Затем пинцетом осторожно достал из бархатного гнезда пятую в верхнем ряду золотую монету и поднес ее к глазам. Он не пользовался лупой. Прежде он даже гордился своим зрением. На монете была выбита еле разборчивая надпись по-гречески.

Человек пристально смотрел на монету, затем взгляд его снова как магнит притянуло окно. Он вперился, уперся взглядом в эту ночь, в этот дождь. Огромное рекламное панно полыхало огнем, источая ржавый тревожный цвет, похожий на дальнее зарево.

Зарево… Человек закрыл глаза. Эта монета… Золотой византийский солид седьмого века. Возможно, они держали его в руках — там, тогда… Странная вещь — память сердца. Почти такая же странная, как и память ума, память памяти…

Человек медленно разжал пальцы. Монета — золотой византийский солид — упала в бархатные недра своего хранилища. Только она была реальной, настоящей, а все остальное… Но разве не могло быть так, что они там, тогда держали ее — именно ее в своих руках? Им ведь заплатили золотом за убийства. Щедро заплатили за ту резню. И этот золотой солид мог быть той самой полновесной монетой, которой расплатились, когда все было кончено.

Человек за столом закрыл глаза. Память сердца, память ума, память памяти… Так ли это было на самом деле, как он это помнил, как представлял себе? Где-то далеко-далеко, не здесь, а там тоненький детский голос читал нараспев по-гречески. Это были не слова псалтыри, не молитва на сон грядущий. Читалось что-то светское — из Элиана, из его пестрых рассказов, лаконичное, как афоризм, и поучительное для юного ума: про Александра и его походы, про войну с персами, про смену времен года, про жестоко наказанную богами птицу-ласточку и про мышей, которые, по Элиану, щедрее других тварей наделены даром предвидения и поэтому первыми оставляют дом, обреченный погибнуть…

— В высшей степени я одобряю тех, кто уничтожает зло, едва оно народилось и не успело войти в силу, — это было тоже прочитано по-гречески голосом постарше — юношеским, ломким. Прочитано там, тогда.

Грохот солдатских сапог, калиг, подкованных гвоздями, разорвал тишину ночи. Это было так реально! Человек за столом под лампой вздрогнул, как от удара током, распрямился. Что-то происходило с ним — сейчас он был и здесь, и там, и виной этого сумасшествия, этого раздвоения была, конечно же, авария. Да-да, та авария, перечеркнувшая всю его прежнюю жизнь. Но…

Он был здесь и видел из окна своей квартиры, в которой прожил всю жизнь, мокрый от дождя мост, машины, рекламное панно, реку, набережную, Кремль, храм и одновременно — точно вторым внутренним зрением, являвшим красочный слайд, — видел и совсем другое. Другое…

Черные кипарисы на фоне ночного неба — южного, усыпанного звездами, мраморные лестницы, спускающиеся широкими уступами, непроглядную темень дворцового сада с журчащими фонтанами. Купол храма — не этого, а другого великого храма там, на Востоке и.., темный древний город, раскинувшийся на холмах по берегам Босфора. Его редкие в этот поздний час огоньки в окнах дымных харчевен, тишину пустынного ипподрома, лай собак, сторожащих сонное оцепенение улиц.

Грохот сапог. Топот солдат. Факелы, тени. Запах горящей смолы резко, нагло смешивается с терпким ароматом восточных благовоний. Кто-то с грохотом опрокидывает дымящуюся курильницу, срывает занавеси. Из мрака возникают красные пьяные лица солдат — что-то жестокое, решительное и дикое во всем их облике. Они нестройной толпой быстро идут по дворцовым залам. На мгновение огонь их факелов вырывает из тьмы дворцового атриума мраморную статую загадочной, вечно улыбающейся богини судьбы Тюхе. Ее как языческого идола вот уже лет двадцать как хотели убрать из царских покоев, заменив на статую великомученика, да все не решались, потому что предок, сам прославленный император Константин, когда-то молился у ее подножия, поручая ее милости Константинополь.

Видно, что за этой статуей кто-то пытается укрыться, спрятаться от солдат. Маленькая детская фигурка, одетая в синий не по росту хитон. Солдаты вытаскивают прячущегося с хохотом, как зверька из укрытия. Это смуглый кудрявый ребенок — он отчаянно кричит, брыкается. В его черных глазах — животный ужас. Из соседнего зала — дворцовой спальни, той самой, мраморный пол которой украшен редкостной мозаикой, изображающей праздник сбора винограда, — доносится душераздирающий вопль. Так кричат те, которым вспарывают живот, вырывая из живой плоти внутренности. Свирепая молосская собака, вбежавшая следом за солдатами, торопливо, алчно лижет свежую кровь на полу — струйки ее текут, текут, все быстрее, все обильнее.

Человек за столом видел этого пса так отчетливо… Казалось, протяни руку туда — и коснешься его вздыбленной шерсти, оскаленных клыков. Он видел и его хозяина. Это был мальчик — тоже кудрявый и смуглый, лицом чрезвычайно похожий на того маленького, который тщетно прятался за статуей богини Тюхе и которого уже успели здесь, на этом мозаичном полу, растерзать пьяные, озверелые солдаты дворцовой стражи. Мальчик стоял в сторонке, склонив голову набок. Смотрел на солдат, на пса, на черные струйки крови, текущие из спальни. Вот одна подползла слишком близко к его ногам, обутым в изящные сандалии, и он отступил, чтобы не запачкаться. Он с любопытством смотрел туда, где, ругаясь и горланя, толпились его будущие подданные и где страшно, обреченно исходил последними криками боли умирающий человек…

Струйка крови подползла, как юркая змейка, снова, и он снова отступил. Поднял голову — его глаза, казалось, кого-то искали в темноте. И вот словно нашли того, кого искали, увидели, вперились пристально, насмешливо с недобрым вызовом…

Человек за столом, освещенный лампой, закрыл лицо руками. Он не хотел видеть его глаз, его улыбки. Такой детской, такой взрослой, такой страшной. Не существовавшей никогда и нигде, кроме памяти сердца. И такой до боли знакомой.

А за окном по Каменному мосту, несмотря на проливной дождь, ехала, пыхтела, убирала, скоблила мостовую немецкая поливальная машина.

Древние монеты покойно лежали в своих бархатных гнездах. Разбуженные светом лампы, они не спали. Они многое могли порассказать этому новому незнакомому миру. Они собирались многое напомнить ему из того, что было, что когда-то с кем-то случилось на самом деле. И только потом, через века, стало похоже на чей-то ночной кошмар.

Глава 2. НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

Когда у вас адски дергает коренной зуб — белый свет не мил. И все в нем, в свете этом белом, кажется не так и не этак.

Инспектор ДПС Игорь Луков повыше поднял воротник теплой форменной куртки. Тоже мне, умники министерские, дизайнеры, форму придумали — подушка с зеленым лягушачьим жилетом. Венчает подушку фуражка. Телу жарко до пота, а уши мерзнут. И щека, пламенеющая болью, на ощупь ледышка-ледышкой. Интересно, а от зубной боли помирают? Если вдруг, скажем, бац — болевой шок? Но хоть на месте коньки откинь, в медсанчасти больничного не дадут. Направят к дантисту. Хочешь, очередь сиди километровую в ведомственной поликлинике, а не хочешь — беги к платному зубодеру. Как раз полполучки у него, садиста, оставишь.

Инспектор Луков находился на очередном суточном дежурстве. Час был ночной, хоть и не глухой, но весьма поздний — 0 часов 17 минут. Местность до тошноты знакомая: сорок первый километр. Развилка Кукушкинского шоссе. Куку-трасса, как звали ее местные.

Луков стоял на обочине шоссе — ноги широко расставлены, правая рука заботливо согревает ноющую щеку, левая держит полосатый милицейский жезл. Только вот махать, подавать повелительные сигналы этим самым жезлом — палкой-погонялкой — некому. Пусто Кукушкинское шоссе. Ночь кругом, тишина. Тут летом Бродвей, Ривьера — московские табунами на Кукушкино озеро едут. На том берегу — кемпинг, крутой кантри-клуб и коттеджный поселок Отрадное. А осенью в ноябре, да еще в такую поганую погоду — ни души, ни зги.

Луков плотнее надвинул тесную фуражку на лоб. Ну почему так? Отчего все его ночные дежурства всегда форс-мажор? Либо снег валит, либо льет как из ведра. А то еще каток — гололед, день жестянщика. И кто там в отделении такие паскудные графики составляет? Вот сегодня, например, 10 ноября — святая дата. Ребята-сослуживцы деньжат наскребли, накопили, вечером в какой-нибудь бар закатятся пиво пить, на бильярде гонять. А ты тут, как бобик проклятый, — стой, бди. А кого бди? Кто тут по Кукушкинскому из местных не пустой поедет? Местные ушлые пацаны. Секут на лету: Куку-трасса ровная, гладкая, только вот на самом интересном месте у нее стационарный пост ДПС, и там тачки шерстят, проверяют под гребенку. Так что, если ты едешь не пустой — со стволом там или с герычем, глупый ты, что ли, на шмон нарываться на стопроцентный? Поедешь в объезд — для непустого пацана семь верст не крюк.

И аварий тут мало бывает. Ну, если только кто летом из приезжих шары нальет и почудится ему, что в руках у него не родная баранка, а штурвал от «сушки». Но такие Долго не живут, такие сразу в кювет улетают, головой в лобовуху. И на таком ДТП ни «Скорой» особо делать нечего, Ни страховщикам. Вызывай кран, МЧС и похоронную команду. Вот слух идет, эстакаду в Шелепине будут возводить, тогда, может, и оживет Куку-трасса… А то как-то даже совестно, вроде и не под Москвой совсем. В Москве и области дороги забиты, тыркнуться некуда — бампер к бамперу машины жмутся, как моржи на лежбище. А тут такая тишь, пустота. Скукотища!

Зуб дернуло так, что Луков стиснул челюсти. Вот зараза! И в такой-то день, зараза. В профессиональный праздник. Еще флюс, пожалуй, раздует. И будешь урод-уродом, компрачикосом из книжки Гюго. Он вздохнул. Хоть бы полегчало, так ведь хотелось завтра в свой кровный выходной к Маришке зайти. Интересно, папаня ее завтра будет? Братан-то точно с дружками на весь вечер улимонит, а вот папаня — сыч… И так уж намекал не раз: мол, чего к девке ходишь? Когда, мол, того.., что-то конкретное у вас наметится? А чего конкретное? Ну, заберет он Маришку к себе. Ну заживут. Родит она одного, второго. И будут они жить семьей мала мала на двенадцати квадратных метрах. Своих-то ведь, родню, никуда не денешь — мать, брата, сестру.

Скорей бы уж сестра Люська замуж выходила, что ли. Все сидит в своем паспортном — он сам ее туда и устраивал, — все сидит, видно, майора или полковника себе высиживает. Принца ждет. Дождется, как же. Выходила бы вон за Пашку. Ну и что, что он только сержант? Сердце-то у него золотое. И сеструху он еще со школы любит, сам сколько раз Лукову по дружбе признавался.

Луков вспомнил сестру, приятеля и сослуживца — бесшабашного Пашку Ярмольникова — и снова вздохнул. Эх-ма, заедает молодость быт, бытовуха. Вон сегодня по случаю праздника на разводе приказ читали. Что ж, правильные все слова, верные, громкие, стопудовые. Повесят приказ в дежурке в виде плаката всем в назидание, и зачеты по нему замнач у личного состава начнет принимать. Во артист! Я б тоже мог зачеты принимать — Луков криво саркастически улыбнулся. А попробовал бы он тут поторчать на ветру, на холоде. В дождь, в снег, попробовал бы побегать, порулить, помахать жезлом. С водилами полаяться — ведь у нас все права качают, все умные. А на тебя инспектора ДПС глядят, как на злейшего врага. Будто ты специально тут поставлен жизнь им осложнять. Да ради бога! Луков в сердцах рубанул полосатым жезлом воздух. Ради бога, пожалуйста. Вон на Украине, говорят, взяли и ГАИ упразднили. Арривидерчи, мол! Сначала-то в эйфорию, конечно, впали. Как же, дождались… Поездили без ГАИ, без правил, самотеком — день, два, неделю. А потом сами же волками и завыли: безобразие, беспредел, бардак. И поставили нового городового с палкой.

Справа ползла грузовая машина. Луков узнал ее — с мукомольного завода, за рулем либо дядя Вася Глухов либо его сменщик Семенов. «Если Ленька Семенов — остановлю, — подумал Луков, — он за прошлое еще нарушение мне не покаялся». Грузовик поравнялся, остановился сам. За рулем был дядя Вася Глухов:

— Привет, с праздничком!

— Здорово, дядя Вась. — Луков обошел грузовик, заглянул в пустой кузов. — Со смены?

— Домой. Чего невеселый такой?

Дядю Васю знали все на Кукушкинской трассе. И на вопросы его отвечали правдиво — такой уж был человек уважаемый.

— Да зуб болит.

— Зуб? Рано тебе с зубами-то, молодой еще. — Дядя Вася высунул из кабины седую голову. — Чем помочь-то, командир?

— Анальгина нет или тройчатки? — спросил Луков кисло.

— Есть у меня одно народное средство.

— Не пойдет. Ты смотри осторожнее с этим народным.

— Назавтра приготовил. — Дядя Вася хотел было, да так и не решился достать бутылку. — Завтра с сыном в баню пойдем париться. Выходные у меня.

— Счастливо, дядя Вась.

— И тебе счастливо.

Тронулся грузовик, загудел и растворился во тьме. И опять ночь, шоссе. Начал накрапывать дождик. Луков сел в патрульную машину. Милицейская «семерка» стояла на обочине с выключенными фарами. И музыку не послушаешь — нельзя. Вроде и не в засаде тут сидишь, а все же заслон, пост. А пост, он тишину любит, конспирацию…

"Странно, — меланхолично думал Луков. — Тихо-то как сегодня. Как в могиле. Нудная все же пора — осень. Осень наступила, высохли цветы. На мою могилку не приходишь ты… Черт, в рифму! Вот если завтра у Маришки папаня ее снова намеки начнет делать насчет Дворца бракосочетаний, так можно ему прямо в глаза сказать: расписываться в такую хмарную пору — да ни за что! Этак вся жизнь потом как осенний кисель будет. Вот дождемся с любимой весны, лета, тогда уж и…

А чего летом-то будет такого — другого? А ничего. Какие перспективы? Никаких? Жалованье, что ли, повысят на двести процентов? Или снова льготы вернут? Или, может, квартиру их с Маришкой молодой семье дадут за пять пальцев на ладони? Эх, Игореха Луков, кто тебе, Луков, что даст? Кто о тебе, инспектор ДПС, подумает? Кто позаботится? Никто. Время сейчас такое. Шкурное, собачье время. Вон по телику никого другого не ругают, боятся — а все ГАИ, гаишников. И такие они, и сякие, и уж взяточники-развзяточники и оборотни-разоборотни… А попробовали бы они сами — вот так, здесь, на дороге, с флюсом, с температурой подежурить. Попробовали бы штук шестьдесят колымаг за сутки из дорожного потока выдернуть, проверить.

Попробовали бы жизнью своей рискнуть драгоценной. Вон Пашка Ярмольников, что в Люську-сеструху влюбленный, в прошлом году зимой двух пацанов на озере спас. Не он бы — ушли бы под лед мальцы. А он в полной амуниции, в этой вот куртке-подушке, в этих вот синтепоновых портках в прорубь за ними, не раздумывая, кинулся. Сам едва не утонул, а малявок спас. Потом две недели в госпитале с воспалением легких провалялся. А они все — оборотни, взяточники…

«Я бы тоже кого-нибудь спас», — подумал Луков. И сердце у него в груди екнуло. И даже зубная боль на мгновение отпустила, уступив место вдохновенному порыву.

Сзади послышался какой-то звук. Луков открыл дверь машины, выглянул. Вроде никого. Шоссе по-прежнему пустое. Ни одной машины. Он вылез. Кругом было темно. Внезапно звук повторился — чудной какой-то… Луков, если бы его спросили, не смог бы даже его толком описать. Шорох? Вздох?

Он достал из кармана форменной куртки фонарь. Звук доносился откуда-то сзади — из темноты. Теперь точно это был шорох — словно какое-то животное прошуршало в темноте, страшась попадаться человеку на глаза.

— Эй, кто здесь? — громко спросил Луков. Тишина.

Он включил фонарь. Пятно света скользнуло по капоту, по лобовому стеклу «семерки». Он медленно обошел машину. Темень непроглядная… Желтое пятно света вырвало из темноты куст боярышника на обочине. Дернулось вправо, влево и…

В пятне желтого света Луков увидел маленькую скорченную фигурку. От неожиданности он не поверил своим глазам — ребенок… Откуда здесь, на пустынной дороге, в такой час может взяться ребенок?

Но это был действительно ребенок — совсем маленький мальчик, лет четырех. Луков приблизился к нему. Его поразило, почти испугало лицо мальчика — бледное, застывшее.

— Эй, малыш, ты что? Откуда ты? — Луков наклонился к ребенку. Тот был неподвижен. Глаза его, казалось, Ничего не выражали, кроме…

Луков ощутил странный холодок — никогда прежде ему не доводилось видеть такого странного выражения детских глаз.

— Тебя как зовут? — Луков присел, взял ребенка за плечи, с изумлением заглядывая ему в лицо.

От прикосновения мальчик словно очнулся — дернулся и внезапно начал визгливо с подвыванием смеяться. Смех этот был — истерика. Он бился на руках Лукова, запрокидывая светловолосую голову, закатывая глаза. Луков крепко прижал его к себе одной рукой, другой начал нащупывать рацию — ситуация явно была нештатной, надо было доложить дежурному. Ребенок заходился истерическим смехом — и смех этот все набирал и набирал обороты, ввинчиваясь в уши. И вот уже было не разобрать — смех ли это, плач ли.

Внезапно Луков почувствовал на руках что-то липкое. Его бросило в жар. Он быстро посветил на ребенка фонарем. На нем был темный пуховый комбинезон, и весь он спереди был покрыт какими-то темными влажными пятнами. Эта влага была теперь и на руках инспектора Лукова. Он поднес ладонь к лицу. Ладонь была красной от крови.

Глава 3. С УТРА ПОРАНЬШЕ

Редкая жена после нескольких лет брака не сталкивается лоб в лоб с вечной проблемой: ночь, а мужа нет дома. И где он, голубь сизокрылый?

Катя — Екатерина Сергеевна Петровская, по мужу Кравченко — никого, никогда, нигде ждать не любила. А тут муж, своя собственность — Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А. Они с ним только-только приехали из Сочи, где были в отпуске. У Кати он еще самым приятнейшим образом длился, а у Драгоценного, увы, истекал. И вот в свой предпоследний день отпуска Драгоценный, вместо того чтобы уделить внимание любимой половине, отправился в сауну со своим закадычным другом детства Сергеем Мещерским. Они отправились париться и канули без следа.

Катя, хоть и не любила ждать, все же для Драгоценного сделала исключение — ждала, стоически терпела до одиннадцати вечера. Потом терпела до половины двенадцатого — уже со скрежетом зубовным. В половине первого, меча громы и молнии, она позвонила мужу на сотовый. Общалась с автоответчиком, ехидно извещавшим о том, что вы, мол, набрали правильный номер и вам непременно ответят. Но позже. Ждите!

В тридцать пять минут первого Катя, наступив на горло своей женской гордости, позвонила Мещерскому — пусть он ответит, где ее муж. Но друг детства был вообще «недоступен».

Ну сколько можно было париться в этой чертовой сауне? Сколько можно было пить?!!

А без четверти час Катя внезапно вспомнила (точнее, ей вдруг ни с того ни с сего пригрезилось в горячке ожидания), что вроде бы именно сегодня Мещерский должен был лететь ночным рейсом в Улан-Удэ. Нет, кажется, в Уфу… А что, если они после этой бани… Да нет, такое только в кино бывает под Новый год!

Часы пробили час ночи. Сердце Кати от тревоги екнуло и шмякнулось в пятки. Заскулило там брошенным щенком. Скукожилось, стало маленьким-маленьким, злым-презлым. В два часа ночи это маленькое злое сердце стало требовать расправы и мести. «Ну, приди, ну, только явись, — шептала Катя, пиная ни в чем не повинные диванные подушки, жителей кресел — плюшевого медведя, игрушечного, набитого поролоном бегемота. — Только явись у меня, я тебе устрою именины сердца». Она толком не представляла себе эти самые «именины» — возбужденная фантазия рисовала что-то громкое, апокалиптическое, с криками «караул», звоном пощечин и битьем об пол посуды. Как вдруг полет фантазии прервал тихонький, аккуратный такой звоночек в дверь — динь-дон.

Катя фурией-мстительницей полетела по темному коридору. Щеки ее пылали. На глаза попался японский зонт Драгоценного, сиротливо висящий на вешалке. Ручка у него была что надо, увесистая. Она схватила его как боевую палицу, распахнула дверь — на лестничной клетке тоже было темно — и с размаха шлепнула зонтом по просунувшейся в дверь беспутной голове.

— Ой, мама родная, это кто меня? За что?

Голос был не Драгоценного, но очень знакомый. Катя щелкнула выключателем — на пороге в авангарде стоял маленький Сергей Мещерский, обеими руками он держался за ушибленную голову. Позади него, в арьергарде, маячила крупная фигура, подпиравшая могутным плечом стену, — муж, драгоценный муж, Вадим Кравченко.

— А вот и мы, — оповестил он.

— Вижу. Хороши. — Катя покрепче ухватила зонт.

— Это мы, Катюша. — Мещерский, несмотря на ушиб головы, преданно, виновато смотрел на Катю. — А за что ты меня, а? Мы ведь с Вадиком ни в чем.., это.., мы с ним ни вот на столечко. — Он показал на пальцах и сбился, запутался.

— Хороши, хороши гуси, — прошипела Катя. — На кого вы оба похожи?

— На кого? — удивился Мещерский, сделал шаг и едва не упал.

— Жена, — громко сказал Кравченко, делая широкий жест. — Это самое.., потом. Мы вот с Серегой, видишь?

— Я не слепая.

— Мы в сауне были. Парились. Потом у нас колесо спустило. Авария, понимаешь? Абермахт. Задержались.

— В сауне абермахт? — Катя попыталась захлопнуть у них перед носом дверь.

— Ш-ш-ш, тихо у меня. — Кравченко приподнял Мещерского и, как куколку-таран, двинул его вперед, тесня Катю. Силы были, естественно, не равны. Так они и просочились в квартиру.

— Ой, хорошо. Тепло. — Мещерский, которого снова поставили на ноги, казалось, был всем доволен, лепетал, отчего-то окая по-волжски. — Катюша, ты не сердись. Не сердись, а?

— Ты-то что тут делаешь? Ты ведь должен сегодня улетать.

— Я? Куда?

— На кудыкину гору!

— Катька, не волнуй мне кореша. — Кравченко попытался приобнять жену. Катя вырвалась.

— Обиделась. — Мещерский вздохнул. — На нас, Вадик, обиделась.

— На нас? А что мы сделали плохого? — Кравченко развел руками. — Эй, там.., ну ладно тебе.., полундра, а? Эй, на камбузе, ты нам кофе сваргань.

— Обойдетесь. — Катя ушла в комнату и захлопнула дверь. Разделась, нырнула в постель. Третий час ночи!

В кухне громыхали посудой. Кто-то ворчал, как медведь. Но тревога как-то вдруг растаяла сама собой. На душе отлегло. И злое-презлое сердце потихоньку смягчилось. «Дураки, какие же дураки оба», — уже почти сочувственно подумала Катя. И ощутила запах кофе. И уснула.

Пробудилась она, когда за окном было еще темно — в ноябре светает поздно. Встала и тихо прошла на кухню. Узрела эпическую картину: разоренный стол, давно остывшую кофеварку и два храпящих тела. Большое — Драгоценного, сложенное вчетверо на угловом кухонном диванчике, как на прокрустовом ложе. И маленькое — Мещерского, улиткой скрючившееся в принесенном из прихожей кресле. В головах Драгоценного была диванная подушка. Мещерский спал на том самом игрушечном поролоновом бегемоте.

Можно было бы, конечно, поступить благородно — простить их. Разбудить, растолкать, сунуть в руки чистые полотенца, отправить в душ, наградить с похмелья, с бодуна, такими специальными зелеными таблеточками из супермаркета, напоить кофе, накормить оладушками с клубничным джемом. Но все в душе Кати противилось такому всепрощению и малодушию. «Еще чего, — подумала она. — А то потом совсем на шею сядут. Подумают, что так и должно быть. В таких случаях надо сразу давать понять, кто в доме главный!»

Она быстро оделась и выскользнула из квартиры. Половина девятого. Отпуск. Куда податься с планами мести? Неужели кандехать на работу в пресс-центр ГУВД Московской области, где она, Катя, Екатерина Сергеевна Петровская-Кравченко, капитан милиции, трудилась на ниве криминальной хроники в качестве бессменного обозревателя? Но, находясь в отпуске, ехать на работу — это просто.., да это даже приличным словом назвать-то нельзя! Тогда куда же податься в такой ранний час? Да так, чтобы еще и месть осуществилась? Любимые магазины еще закрыты — рано. Кафе? А есть что-то поинтереснее кафешки?

И Катя решила отправиться спозаранку в салон красоты. В тот самый, в который она обычно ходила, — на Комсомольском проспекте, почти напротив хорошенькой такой, пряничного вида церквушки. Салон открывал свои сияющие гостеприимные двери с девяти. «Приведу себя в порядок по полной, — решила Катя. — Хоть целый день там сегодня проведу».

Время в таких райских местах, как 8РА и салоны красоты, течет медленно, сладко. Катя для начала попросила для себя увлажняющую релаксирующую маску на лицо. Потом отдала себя массажистке — ее ловкие руки размяли все косточки, взбили тело, как тесто. Катя наслаждалась каждым мгновением — вот жизнь. Кто-то приветливый и умелый из сил выбивается, старается сделать тебя красивой, согнать прочь лишний жирок, поставить надежный заслон из фруктовых кислот вечному врагу — целлюлиту.

— Катя, хотите попробовать обертывание? — ласково спросила знакомая косметичка по имени Эльвира, слывшая совершенно неземным существом — волшебницей, богиней.

— Хочу. — Катя плыла по медово-масляному морю БРА, источавшему аромат ванили и бергамота.

Сейчас она хотела всего и сразу — все равно ведь расплачиваться предстоит кредиткой Драгоценного. Вот и месть! Да еще какая, золотая!

В тепле она согрелась и едва не задремала.

— С волосами будете что-то делать? — ангельски прозвучал над ухом глас косметологини-богини. — Между прочим, сегодня Иннокентий работает. Вы его постоянная клиентка. А у него с утра в записи окно.

Катя обрадовалась: Иннокентий! Мастер-стилист по стрижкам и укладкам. Стыдно было признаваться, но в самую первую их встречу в парикмахерском кресле Катя отнеслась к нему с великим недоверием. Совсем мальчишка, на вид вчерашний школьник — что такой может понимать в женщинах, в женской привлекательности, и в прическах в частности? Стоек был еще стереотип: парикмахерша — это обязательно она. А он — это нечто подозрительное в голубых тонах. В ту их первую встречу Катя придиралась к каждой мелочи, капризничала. Паренек Иннокентий вздыхал, кротко парировал каждый ее булавочный укол и порхал над Катей, как мотылек. Но когда она взглянула на себя в зеркало, то в мгновение ока и следа не осталось от ее прежних сомнений, а с губ сорвалось восклицание: «Класс!»

С тех пор она ходила исключительно к Иннокентию. Он был превосходный стилист, колорист, парикмахер — в общем, спец по волосам с большой буквы. Он был единственным мужчиной в салоне и совершенно этим не тяготился. Напротив, было видно, что именно женское царство для него — родная страна.

Каково же было отчаяние Кати и всех остальных постоянных клиенток, когда по салону пронесся слух, что Иннокентия забирают в армию. Это было то же самое, что жарить на сковороде соловья. Представить себе милейшего, обходительнейшего Кешу-Иннокентия в казарме среди ражих дембелей было просто страшно. Все пребывали в отчаянии. Но, к счастью, угроза миновала. Иннокентий снова порхал по салону — стриг и причесывал, колдовал, экспериментировал.

После SPA Катя попала к нему.

— Добрый день, что делаем на этот раз?

— Иннокентий, как обычно, только чуть короче, кажется, кончики секутся. — Уберем. А цвет? — Иннокентий улыбался.

— Цвет, — чувствуя свою глупейшую счастливейшую улыбку, Катя смотрела на себя в зеркало. И так вообще-то неплохо, но ведь это месть, месть. — Я даже не знаю. Но надо поменять.

— Осень — пора теплых тонов. — Иннокентий склонил голову набок, примеривая, оценивая. — Вот взгляните.

Они склонились над альбомом красок. Теплые тона… Катя подумала, во сколько обойдется стрижка, укладка и окраска, мысленно приплюсовала к уже и без того раздутому счету. А платить придется кредиткой Драгоценного — ах, какая тонкая месть. Ах, какое лицо у него будет, когда он увидит, прочувствует!

— Вот этот тон. — Она выбрала цвет.

— Отлично. — Иннокентий укрыл Катю до подбородка алым фирменным чехлом. Его бледненькое личико сияло профессиональным вдохновением. Он не накладывал краску, он творил, будто писал фреску. И такого художника хотели забрить в солдаты, словно средневекового рекрута!

— Чудесно, чудесно, — приговаривал он, прокрашивая кисточкой корни волос, подавая Кате то чашку кофе с лимоном, то последний номер журнала мод, чтобы не было скучно ждать.

В это время зазвонил Катин мобильный. Она дотянулась до сумки. Определитель оповестил: Драгоценный. «Проспались, наконец, гаврики», — подумала Катя. И ответила: «Алло».

Сопение в трубке. Тягостное молчание. Потом отбой. Раз — начала она отсчет. Когда краску смывали, совершенно некстати раздался новый звонок. Она не взяла телефон. Он зазвонил снова — настырно, страстно. И снова — молчание, многозначительный вздох. Отбой. «Два, — продолжала считать Катя. — Нет, это уже будет три». Семейный мир восстанавливался туго. Отчего-то она решила, что доведет счет до пяти. Тут пришла эсэмэска — не очень понятная: «У меня сердце болит или душа?» Катя понятия не имела, что там болит у Драгоценного и его дружка. Иннокентий кружил над ее мокрой головой, жужжал, взмахивал расческой, щелкал ножницами.

Телефон зазвонил снова. Опять Драгоценный. «Это будет четыре, про душу не в счет», — решила Катя. Но отвечать опять-таки не стала — выяснять отношения, когда у вашего уха щелкают ножницами, неприлично и небезопасно. Телефон буквально взорвался новым звонком. Высветился какой-то другой номер. Катя решила, что это все равно муженек, но уже конспиративно с телефона Мещерского (она как-то даже не сообразила, что номер-то не тот).

— Ну? Что надо? — Катя старалась, чтобы ее не заглушал фен.

Треск, тишина.

— Долго будем молчать? Вообще, как не стыдно быть таким подлым, бессовестным негодяем?

— Это я — бессовестный негодяй?

Катя вздрогнула: а это не муж. Это совсем другой человек звонит.

— Ой, Никита.., ты?

— Я. Почему это я негодяй?

Начальника отдела убийств Никиту Колосова (а это был именно он) Катя видела примерно дней семнадцать назад, когда радостно сообщила ему (дело было в коридоре главка), что уходит в отпуск (наконец-то!) и улетает с мужем в Сочи.

— В Сочи в ноябре? — мрачно хмыкнул Колосов. — Это он тебе идею подал?

За все годы знакомства Колосов (кстати, старый приятель Мещерского) ни единого раза не назвал Катиного мужа (с которым наотрез отказывался знакомиться) по имени — только словцом «он».

Сочи в ноябре были идеей Кати. Но Колосову она в этом не призналась. Расстались они сухо. Правда, все это: их разговор, прощальное «ну пока, Никита» — Катя скоро выбросила из головы. Звонков в отпуске она не ждала, тем более от начальника убойного отдела. И вдруг…

— Никита, прости, я ошиблась. Тут кто-то все время тоже ошибается. — Катя придумывала на ходу. — Я сейчас дико занята. Ты как? Нормально? Я тебе потом позвоню, ладно? Как-нибудь потом.

— Катя, я тебя должен срочно видеть.

«Ба, — подумала Катя. — Этого еще не хватало. И день сегодня будний, и утро на дворе, и он вроде трезвый… Впрочем, у них там по голосу не поймешь».

— Никита, я не могу, я занята. Если хочешь, мы увидимся потом.., как-нибудь.., в кафе или…

— Да какое, к черту, кафе! — рявкнул Колосов. — Дело срочное, не терпящее отлагательств. Ты должна приехать сейчас. И вот еще что: разыщи срочно эту свою подругу Нину.., как ее.., ну, подружка у тебя — доктор, врач. Черненькая такая, вы с ней в Май-Горе на даче вместе были. Она нам тоже срочно нужна.

— Кому это вам?

— Мне, — отрезал Колосов. — Все, приезжай, жду в управлении.

Катя ошарашенно смотрела на телефон.

— Что у нас случилось? — спросил Иннокентий, делая последний штрих укладки.

— Ему зачем-то потребовалась Нинка, — пробормотала Катя.

— Кому? — Иннокентий олицетворял легкомыслие и шарм.

У Кати едва не сорвалось с языка: человеку, еще восемнадцать дней назад казавшемуся тайно в меня влюбленным. Она глянула на себя в зеркало: оттуда ответила взглядом незнакомка — плод вдохновения парикмахера-стилиста, мага и чародея. «Ах, вот вы какие все, — вспыхнула Катя. — И этот туда же. Ну, я вам всем покажу».

Глава 4. «ШКОДА» В КЮВЕТЕ

Для начальника отдела убийств московского областного ГУВД майора милиции Никиты Колосова вся эта история началась намного раньше. Звонок Кате был следствием целой цепи событий, начало которым положила та ночь на Кукушкинском шоссе. 10 ноября — День милиции, единственный праздник, который Никита Колосов отмечал наряду с Новым годом и Днем Победы, — начался как самые обычные рабочие будни, но продолжился несколько лучше: после обеда Колосов махнул в тир, потренировался в стрельбе, позанимался в спортзале на силовых тренажерах, поплавал в бассейне.

Объявился старинный кореш Николай Свидерко, хлебосольно, лукаво начал соблазнять выпивоном, зазывая к себе в гости вечером. После развода он опять женился — на этот раз не на молоденькой свистушке-студентке, а на даме гораздо старше себя, деловой, хваткой, с квартирой и сыном-подростком.

Потом позвонила секретарша шефа Наташа и вкрадчиво сообщила, что у нее, мол, случайно оказалось два билета на праздничный концерт в министерстве. Пристальное внимание к своей персоне с ее стороны Колосов ощущал уже давно, билеты были явно предлогом познакомиться поближе. Но на концерты с попсой, даже посвященные Дню милиции, Колосов не ходил. А Наташа ему совсем не нравилась. Ну что тут поделаешь? Не нравилась. Поэтому, закупив по пути в супермаркете все, что надо к праздничному столу, он двинул в гости к другу Коле Свидерко любоваться на его новое семейное гнездо.

К одиннадцати вечера они с другом были уже хороши. Колосов, щурясь от сигаретного дыма, взял гитару. Жена Свидерко сидела напротив, слушала, вздыхала. Женщина она была симпатичная, сдобная.

— Голос у вас, Никита, неважный. Курите все небось, вон как мой. — Она как пацана потрепала Николая по стриженому затылку. — А поете ничего, с душой. Ну-ка давайте еще про клен ты мой опавший. Или из Высоцкого чего-нибудь.

На певческой ноте и застал Колосова срочный вызов дежурного по главку. Ехать предстояло прилично — в район железнодорожной станции Редниково, на какое-то там Кукушкинское шоссе.

— Давай я с тобой, Никита, а? — предложил Свидерко.

Человек он был опытный, в оперативном поиске не собаку — слона, наверное, съел, и сейчас, спустя неделю после происшествия, Никита Колосов даже жалел, что отказался от его предложения тогда — решил не нарушать его отдых, его праздник, его силы, которые ей-ей потребовались бы другу Коляну, чтобы достойно закончить этот вечер и поднять свой мужской рейтинг в глазах новой жены.

Позже, спустя неделю, Колосову казалось, что, если бы Свидерко в ту ночь поехал вместе с ним, и увидел бы все это своими глазами, и помог бы своим опытом и советом, все было бы не так, как сейчас. И даже нынешнее присутствие Ануфриева — того, кто сидел сейчас за стеной в соседнем кабинете и без устали названивал по телефонам, раздавая налево и направо ЦУ, можно было бы переносить с большей выдержкой и стойкостью.

На месте происшествия тогда ночью Ануфриева не было. Да и что бы он стал там делать? Нет, он появился позже, как только наверх просочилась информация о личности жертвы. Появился как бы из ниоткуда. Колосов, например, впервые встретился с ним в кабинете у шефа. Шеф — человек уже пожилой, много чего повидавший в жизни, — выглядел смущенным. Казалось, он тушевался перед этой серенькой, совершенно непрезентабельной с виду фигурой по фамилии Ануфриев.

В ту ночь, честно признаться, Никита ехал на место происшествия в этаком приподнятом, благодушном настроении. И досада, что вот, мол, де, вырвали его, как овощ с грядки, из-за стола, не грызла, не точила. Машина

Была новая, недавно купленная вместо разбитой всмятку черной «девятки», хоть и подержанная здорово, зато иномарка-"бээмвуха". Двигатель на ней был мощный, скорость дай боже, по ночной-то трассе. И в результате на сердце было тепло. Ну, убийство или чего там, ну сейчас разберемся на месте, сделаем свою работу. А завтра выходной. Между прочим, жена у Кольки — просто марципан, хоть и сорокалетка. Пошла провожать его в прихожую, сказала, дыша «Алазанской долиной»: «Ну и работа у вас. А то бы остались? Вон сколько всего на столе. А я еще пирог испекла — курник на четыре угла, как бабуля когда-то меня учила». Он ответил: «Не могу. Служба». Она засмеялась грустно, притянула пухлой рукой к себе Кольку Свидерко, чмокнула его звонко в щеку и сообщила: «А я вот настаиваю, чтобы он-то уходил от вас совсем. Ну ее к лешему, эту вашу милицию. Коммерцией вместе займемся, а то я все одна да одна».

По дороге в Редниково Колосов все пытался представить себе Коляна Свидерко в роли коммерсанта, мелкого или среднего там предпринимателя, торгующего пивом, обоями, стройматериалами, плиткой, автозапчастями, гвоздями, гайками. Картины выходили все какие-то мультяшные, потешные. Колосов улыбался: нет, дамочка хитрая, хоть вы и жена Кольки третья уж по счету, но вам крылья корешу моему не подрезать. Нет, это курицу-несушку по полету видно, а такого орла по…

Метафора не сочинилась. Колосов увидел посты оцепления — Кукушкинское шоссе в этот поздний час на время перекрыли в обе стороны, — милицейские машины с мигалками, «Скорую помощь». Он остановился, вылез, мысленно проверяя себя: сколько хмеля еще осталось, сколько выветрилось дорогой. И все вроде было, как всегда. Как обычно, на работе — даже чья-то трагическая безвременная смерть. Как вдруг…

Громкий вопль резанул уши. Колосов вздрогнул: где-то совсем рядом надсадно визжал ребенок.

— Успокойте вы его, ради бога, сестра! — Я не могу. Он все время кричит. Я сделала ему укол успокоительного. Но он не действует.

Колосов увидел открытую дверь «Скорой» — внутри молоденькая сестра пыталась удержать на руках судорожно бьющееся в каком-то совершенно диком припадке маленькое детское тельце. Этот кричащий ребенок… Это было первое, что он увидел там, на месте. Казалось, детское горло просто не способно издавать такие звуки. И все же…

К Колосову подошли местные сотрудники розыска, начальник Редниковского ОВД. Многие были тоже спешно подняты по тревоге из-за праздничного стола. Среди них Колосов заметил высокого гаишника — тот был бледен, без фуражки.

— Ведь он второй час уже вот так воет, — говорил он одному из оперативников. — А сначала-то все смеялся. Смеялся — страшно было глядеть.

В голосе гаишника — Колосов позже узнал, что его фамилия Луков и что именно он первый сообщил в ОВД о происшествии на трассе, — было нечто такое, что заставило Колосова окончательно протрезветь.

Он оглянулся на «Скорую», оттуда по-прежнему доносился визг, наждаком царапающий нервы.

— Докладывайте ситуацию, — сказал Колосов начальнику ОВД.

Доклад был немного сбивчивым, но очень обстоятельным. Подозвали для объяснений инспектора ДПС Лукова, и он рассказал о том, как свет его карманного фонаря высветил из ночной темноты «этого вот мальчишку».

— Вы не представляете: он смеялся, все время смеялся, а сам весь кровью с ног до головы вымазан. — Голос Лукова дрогнул. — Я испугался, что он ранен, схватил его на руки, начал осматривать. Он цел-невредим, это не его кровь. Оставить я его не мог, доложил по рации в отдел, решил проверить трассу. Ведь откуда-то он взялся, не с неба же свалился! Пошел я вперед, самого его несу на руках и вон там, — он указал в темноту, скупо освещенную фарами патрульных машин, — там, за поворотом, увидел — точнее, едва не наткнулся на иномарку. Это была «Шкода Октавия». Обнаружил я ее примерно на расстоянии метров трехсот от места, где увидел на обочине дороги мальчика. Машина съехала в кювет и там застряла. Я подошел, заглянул через лобовое стекло в салон. За рулем сидела женщина. Она была мертва.

— Авария? — спросил Колосов тихо, уже зная, что услышит совсем другой ответ, иначе его, начальника «убойного» отдела, не вызвали бы сюда среди ночи в эту глухомань.

— Убийство, — ответил за Лукова начальник ОВД. — У женщины множественные раны. Смерть наступила, скорее всего, от острой кровопотери. Там уже работает наш судмедэксперт.

Даже после этой фразы, после ребенка в «Скорой» все еще вроде было, как на самом обычном рядовом месте убийства. Только вот этот жуткий визг, плач — недетский совсем, какой-то просто нечеловеческий, ни на минуту не дававший сосредоточиться на главном — на деле.

— Этот мальчик, он что, сын погибшей? — спросил он.

— Пока ничего конкретного ни о нем, ни о ней установить не удалось. У ребенка, видимо, сильное нервное потрясение. Видите сами, в каком он ужасном состоянии. — Начальник ОВД хмурился. — Да и маленький он очень. От него мы пока ничего не узнали.

— Осмотр что-то даст. Идем, взглянем. — Колосов ускорил шаг и увидел в свете фар бежевую, сильно забрызганную грязью «Шкоду Октавию». Она действительно застряла в кювете. Съехала с дороги и буквально воткнулась в обочину фарами, капотом. Подошел инспектор ДПС Луков.

— Расскажите, что вы здесь обнаружили, — попросил его Колосов. — Фары, как и сейчас, не горели?

— Правая разбита, левая не горела. Аварийка тоже.

— Но на этих моделях вроде автомат.

— Автомат можно отключить. Аварийка, когда я подошел, не мигала, — тихо ответил Луков. — Отключить? А двери?

— Левая со стороны водителя была закрыта, но не заперта. Правая передняя распахнута настежь. Левая задняя заперта — я подергал, она не поддалась, правая была открыта, неплотно прихлопнута.

Колосов увидел судмедэксперта. Тот показывал что-то эксперту-криминалисту, вооруженному цифровой камерой. Колосов подошел к «Шкоде» и заглянул в салон. Тело все еще было там, на водительском сиденье. Все лобовое стекло изнутри было обильно забрызгано кровью. Кровавые потеки были и на боковом стекле, и на бежевых чехлах передних сидений.

Женщина лежала, завалившись на правый бок. Во всей ее позе был какой-то неестественный излом. «Для живой такая поза невозможна, — подумал Колосов, — так лежит только мертвец».

Женщина была крашеной блондинкой. Черты лица были мелкие — он не понял сначала даже, была ли она симпатичной при жизни или дурнушкой, молоденькой или не очень, — такая в этом лице была боль и мука. Одежда: потертые джинсы, розовый свитер и розовая куртка — намокла от крови.

— Семь ножевых ран — в основном в область спины, шеи, левого бедра, — сухо сообщил судмедэксперт. — Ну, давайте потихоньку осторожно извлекать, — кивнул он на труп.

Спустя два часа осмотр был закончен. Извлеченное из машины тело лежало на обочине дороги. Для него уже был приготовлен черный транспортировочный чехол.

— Причина смерти, бесспорно, ранения, несовместимые с жизнью, острая кровопотеря, — судмедэксперт говорил это Колосову и следователю прокуратуры и одновременно наговаривал для себя на диктофон информацию. — Сделаем вскрытие, посмотрим результаты.

— Удары ножом ей наносили сзади. Нападение произошло, судя по всему, в салоне машины во время движения, — сказал Колосов, — и едва не стало причиной аварии. Видимо, скорость была совсем небольшой, иначе бы машина перевернулась.

— По-вашему, в салоне находился кто-то еще, сидевший сзади? — спросил следователь прокуратуры.

Колосов в раздумье кивнул: характер ран вполне соответствует неожиданному «нападению в пути». В основном жертвами таких нападений становятся водители, занимающиеся частным извозом. Некоторых в целях грабежа и завладения машиной бьют по голове, другим набрасывают на шею удавку. А вот тут кто-то орудовал ножом, как мясник.

Только вот не похоже, что покойница вот так запросто ночью на безлюдной дороге посадила какого-то незнакомого пассажира. Ведь не таксистка же она? Нет, совсем на таксистку не тянет, одета, как кукла Барби, вся в розовое, а для извоза даже продвинутые девицы выбирают в основном кожанки-бомберы. Колосов вспомнил этикетки на одежде убитой: джинсы «Дольче и Габбана», куртка и кашемировый свитер «Эскада».

— Это ее сын? — спросил судмедэксперт, указывая на «Скорую», где медсестра продолжала возиться с ребенком. Он наконец затих. — Вроде бы они похожи.

Колосов направился к «Скорой». Оттуда не доносилось ни звука. Стараясь не шуметь, он приоткрыл дверь. Медсестра сидела на клеенчатой кушетке, держа мальчика на руках. Его голова была повернута к двери. Он уже не кричал, не визжал, не плакал. Колосов увидел крохотный крепко стиснутый кулачок, испачканный засохшей кровью.

— Давно пора увезти его отсюда, — шепнула сестра.

— Да, конечно. Но еще немного подождите, мы сейчас машину осмотрим до конца. Может, найдем что-то, что Укажет нам, кто он и кто его мать, — тоже шепотом ответил Колосов. Он видел глаза мальчика — светлые, пустые, лихорадочно блестевшие, они не выражали ничего.

— Его мать? — переспросила медсестра.

— Та женщина в машине. — Когда мы приехали сюда по вызову, — медсестра нервно сглотнула, — тут был только один ваш сотрудник, гаишник. Мальчик был у него на руках. С ним было что-то вроде истерики. Он смеялся до икоты, я никак не могла прервать этот его смех. Вообще, это было ужасно. А потом я увидела машину и ту женщину всю в крови. Я просто обмерла от страха. Ничего подобного никогда здесь у нас не случалось.

— Он точно не ранен? Вы его осмотрели?

— Конечно, осмотрела. Сразу же, хоть и трудно было — так он вырывался, бился. На нем нет ни единой царапины. Это не его кровь, а его матери.

— Скоро вы с ним поедете в больницу. Здесь в районе есть детская больница?

— Есть в Кратове, — кивнула медсестра.

К «Шкоде» вплотную подогнали милицейский «Форд», и осмотр продолжился. Искали все улики: пригодные для идентификации следы пальцев рук, собирали частицы грунта на полу в салоне, светя карманными фонарями, осматривали кровяные брызги и пятна на сиденьях, собирали волосы, волокна. На заднем сиденье царил жуткий беспорядок. Колосов обнаружил там целый ворох женских вещей — укороченную ярко-красную дубленку сорок шестого размера, явно запасные замшевые туфли-лодочки, шерстяной плед, бутылку с минеральной водой, бутылку с соком и модную дамскую сумку. Она была открыта, и содержимое ее частью валялось на сиденье, частью на полу, на резиновом коврике: связка ключей с брелоком, яркая помада, тушь, пудреница и портмоне. В портмоне в разных отделениях лежали девять купюр по тысяче каждая, несколько сторублевок и мелочь. Кроме того, там было множество дисконтных карт парфюмерных магазинов.

«Итак, деньги в целости и сохранности, — подумал Колосов. — Странно».

Он окинул взглядом салон — что ж, просторный. Между сиденьями места вполне достаточно. Он попросил эксперта-криминалиста особенно тщательно исследовать заднюю спинку переднего сиденья и пол.

Открыл переднюю дверь. Что у нас тут? Приборная панель. Бак полон на две трети, ключ зажигания торчит… Если нападение было совершено с целью завладения иномаркой, так что же это? Правда, сама машина пострадала — вон фара раскокана, но… Почему убийца не взял машину, не тронул деньги? Возможно, его кто-то спугнул, и он все бросил и ринулся наутек? Сдали нервы? Это после такой-то резни? Или он бросился следом за мальчиком, который сумел выскочить?

Кстати, где мог сидеть ребенок во время нападения? Сзади? Обычно детей, да еще таких маленьких, родители сажают сзади. Даже стульчики специальные с собой возят. Но тут такого нет. И если бы ребенок сидел сзади, то… Нет, тогда бы он не спасся. Видимо, он находился на переднем сиденье. Колосов заглянул под переднее сиденье и поднял с пола фигурку игрушечного робота-трансформера. Так и есть. Что-то блеснуло в тусклом свете карманного фонаря. Присев на корточки, Никита пошарил возле коробки передач. Пальцы нащупали какую-то пластинку, нет, пакетик из плотного пластика. Он достал его. В нем было что-то круглое, твердое.

Он окликнул эксперта. Тот очень осторожно, стараясь не повредить, извлек пинцетом из пакетика его содержимое. Колосов был готов увидеть что угодно: от пуговицы до фишки игрового автомата, но это была.., монета.

— Ничего себе находочка. — Эксперт даже присвистнул.

В свете фонаря тускло поблескивал желтый металл. Золото? Края монеты были неровные, вид у монеты какой-то чудной, совершенно лишенный пропорций. Колосов с трудом разглядел, что на странной монете выбиты некие совершенно примитивные фигурки, непонятные буквы.

— Древняя вроде монетка, — сказал эксперт, — раритет, а на полу валяется. Видно, выпала откуда-то. Тут нам специалист потребуется, Никита Михайлович, чтобы разобраться, что это такое.

Колосов разглядывал монету. Убийца не тронул и этой вещицы. А ведь это вроде как антиквариат, к тому же золото. Это было все равно как найти на берегу моря выброшенную волнами бутылку с пергаментом, испещренным иероглифами. Поглощенный созерцанием монеты, Колосов едва не позабыл осмотреть «бардачок». А ведь там своей очереди терпеливо дожидалась самая главная на тот момент улика.

В «бардачке» под запасным панорамным зеркалом рядом с маленькой иконкой лежали права. Колосов увидел на фото потерпевшую. Прочел ее имя, фамилию. В тот момент его просто удивило, что фамилия крайне редкая на сегодняшний день — двойная. Части фамилии, составлявшие одно целое, были как-то смутно знакомы. Вроде бы даже на слуху, из тех, которые ты слышал раньше не раз и не два, и если даже и забыл, то обязательно, обязательно вспомнишь.

— Сестра спрашивает: они могут забирать мальчика в детскую больницу, пока не отыщутся его родственники? — спросил Колосова один из оперативников.

— Кажется, теперь обойдемся без детской больницы. — Колосов внимательно изучал фото женщины на водительских правах. Ее имя, оказывается, было Евдокия.

Глава 5. НИНА

Со звонком Нине Катя решила не спешить. Нина Картвели была ее близкой и давней подругой. В памятное лето в дачном поселке Май-Гора обе они вместе с Никитой Колосовым были свидетелями и участниками весьма драматических событий. В то лето Нина, брошенная мужем, ждала ребенка. С тех пор прошло четыре года. Сын Нины Гога подрос. Нина работала в детском отделении частной стоматологической клиники и растила сына одна.

Они по-прежнему дружили, но виделись редко. Обе были заняты на работе, дома. Однако непременно хотя бы раз в две недели звонили друг другу, порой выбирались вместе в театр, в кино или на рок-концерт. Нина колесила по Москве в маленькой, красной с пятнышками машиненке «Дэу Матиз», похожей на божью коровку. Она вечно куда-то спешила: то в клинику на смену, то в лекторий на семинар по повышению квалификации, то на рынок Гоге за фруктами, то в химчистку, то в супермаркет. — Я как белка в колесе, Катя, — жаловалась она. — И конца-краю этому бегу по кругу не видно. Вот няньку наняла Гоге, так, чтобы ей платить, работаю по две смены. Родственники из Тбилиси звонят — тетя Тамара, тетя Лаура. Они обе вдовы, очень одиноки. Там сейчас тяжело жить. А у тети Лауры дочка Верочка в хореографическое училище в Питере поступила, в деньгах сильно нуждается. Мне и приходится всем помогать, деньги посылать. У нас в роду совсем не осталось мужчин, да и у меня, как видишь, за столько лет никого стоящего.

Хрустальной, заветной мечтой Кати было женить на Нине друга детства и холостяка Сергея Мещерского. Катя знала: повторяя «нет, нет, ни за что», Нина в душе совсем ничего не имела против такого замужества. Мещерский подсознательно ей нравился. Да как он — такой — мог не понравиться? Вообще, на взгляд Кати, они очень даже подходили друг другу — оба добрые, деликатные, верные. Вот только оба совершенно непрактичны в житейский делах. Зато во всем остальном, в том числе по росту и стати, — настоящая пара. Ну, подумаешь, Нина всего на пару сантиметров выше маленького Мещерского.

Но, увы, все намеки Кати по поводу подружки Нины наталкивались на такое замешательство и смущение Мещерского, что все попытки оканчивались ничем, а инициатива глохла на корню. Когда же Катя приступала прямо: «Сережа, а ведь Нина такая красавица. И детеныш ее подрос, такой забавный стал, смышленый», — когда она пела вот так лисой, Мещерский краснел до ушей, вставал с дивана и удалялся курить на балкон. Вадим Кравченко — Драгоценный В.А. — бурчал:

— Ну, чего ты к нему пристала, как репей?

— Я же хочу как лучше, — оборонялась Катя. — Ему давно пора жениться.

— Он сам знает, как ему лучше. — Кравченко тоже вставал и уходил к другу детства. И они перекуривали это дело.

С Никитой Колосовым за все годы после Май-Горы Нина виделась только дважды. Он передавал ей письма из колонии строгого режима от человека, который… Стоп, эти май-горские события Катя вспоминать не любила. А письма эти просто ненавидела. После них Нина делалась совершенно больной, подолгу плакала. Тот человек был убийцей. Чудовищем. К несчастью, он был соседом Нины по даче, товарищем ее детства. И, как оказалось, он любил ее. Нина считала себя виновной в том, что произошло тогда в Май-Горе, хотя — Катя поклясться в этом была готова — вины ее не было никакой. Так получилось: жизнь сыграла с Ниной злую шутку, а может быть, и сцену из античной трагедии в дачном интерьере. Но все это было давно — в прошлом, в прошлом, в прошлом.

В настоящем же сын Нины Гога отпраздновал свой четвертый день рождения. Он был тихий мечтательный малыш — кудрявый, с ресницами в полщеки.

— Приезжали из Грузии родственники, — рассказывала Нина, — так ругали меня! По-грузински Гога говорит плохо, грузинских букв ни одной не знает. Сказок грузинских тоже не знает — я ему ведь Андерсена читаю. И вообще, говорят мне хором: девчонку растишь, не мужчину, не воина, не грузина.

— А что такое? — наивно спрашивала Катя.

— Он ведь в куклы у меня играет. Обожает. — Нина при этом сама вспыхивала. — И повлиять пока на него невозможно — сразу плачет. Если приходим в игрушечный магазин, на машинки, на роботов ноль внимания. Тянется только к куклам. И приходится покупать. На день рождения я ему кукольный домик подарила. Так он даже ночью играть вставал. А родичи мои в панике: ты сама детский врач, кричат, неужели не понимаешь, чем этот перекос эмоционально-психологический чреват?

— Я тоже не понимаю, чем чреват, — отвечала Катя. — Ты не волнуйся, пусть себе пока играет во что хочет. Все равно потом все и всех затмит домашний друг — компьютер. Но, в общем-то, твои родственники правы: мальчику нужен отец.

— Да, я понимаю, — кивала Нина.

В последние месяцы они виделись совсем мало. Стояла золотая осень. Катя попыталась было построить совместные планы на отпуск — все равно у Драгоценного отпуск намного короче, и оставшиеся пару недель она бы смогла куда-нибудь поехать вместе с подругой. Но Нина каким-то особенно тихим загадочным голоском ответила ей в телефонную трубку на это предложение: «Нет, я пока не смогу уехать. Мне с тобой нужно поговорить, посоветоваться.., многое рассказать, но не сейчас, позже, потом».

Тон был странен, туманен. Заинтригованная Катя ждала, когда подруга ее созреет для разговора. Ясно было, Что в жизни затворницы, работницы, добытчицы, матери-Одиночки, кормилицы всего многочисленного старинного грузинского рода Картвели наступили какие-то важные Перемены. «Наверное, у Нинки кто-то возник на горизонте, — решила Катя, — должно быть, тоже медик, коллега».

В роду Нины, кроме тбилисских теток-вдов и племянницы-балерины, все были врачами. Покойный дед Нины Тариэл Картвели был знаменитым кардиологом, академиком. Когда-то у него лечились крупные советские партийные чины, военные, известные артисты.

Через две недели взбудораженная Нина сама примчалась к Кате домой, выбрав вечер, когда Драгоценный работал сутки. — Ну? — спросила умиравшая от любопытства Катя. — Рассказывай все-все.

Нина прислонилась к вешалке. Такого выражения на ее лице Катя не видела давным-давно.

— Катя, мне кажется.., я еще сама ничего не знаю, но мне кажется, я люблю одного человека. Очень сильно люблю.

Катя подпрыгнула: «Йе-сс!» — и коснулась пальцами люстры, схватила Нину, потащила ее в комнату — на диван к окну шептаться.

— Он, конечно же, зубной врач, с тобой вместе работает, да? — озвучила она свою догадку.

Нина покачала головой — нет.

— А кто же он? Как имя счастливца?

— Марк. Марек. — Нина повторила имя очень тихо. — Катя, я даже не думала, что в моей серой, мышиной жизни случится такое.

И она поведала Кате историю о том, как однажды после работы, в девять вечера, — работала она в Стекольном переулке — зашла в итальянское кафе на уголок.

— Вечером у нас все замирает. Деловой центр, все по домам спешат. Кафе днем полны, а вечером пусто — шаром покати. А у меня как раз была вторая смена до половины девятого. Я жутко в тот вечер устала. Давление было низкое, просто какой-то упадок сил. Если капуччино не выпить, то и домой-то не доедешь. Уснешь за рулем. И вот ты представляешь, сидела я за столиком, вся такая зачуханная, несчастная, вялая, как улитка. Думала, что вот надо пить капуччино, потом тащиться домой, а завтра снова в клинику, что няньку надо искать новую — эта больно строптивая, что Гоге надо столько всего покупать на зиму: он растет не по дням, а по часам, — что надо хлопоты эти проклятые продолжать — теткам насчет гражданства, — они сюда, в Москву, хотят перебраться, в Тбилиси жить совсем невмоготу материально, и вдруг… Я повернула голову — вот так — и увидела его. Он сидел у окна. Что-то пил, смотрел прямо на меня.

— Пил? — Катя сразу насторожилась.

— Да подожди ты, все чудесно. Он пил коньяк. — Нина вздохнула, наполненная воспоминаниями до краев.

Далее она поведала Кате о том, что в тот вечер незнакомец так и не отважился заговорить. Смотрел, курил сигарету. Молчал. Нина уехала домой. Через два дня, снова вечером («Ты только не подумай, Катя, что это я нарочно»), она зашла в кафе. Незнакомец был там.

— Лил жуткий дождь. У него весь плащ промок. Но он даже его не снял, — рассказывала Нина.

В тот вечер он снова не заговорил с ней. Но когда она допила свой кофе, расплатилась и вышла к машине, вышел следом.

В третий раз — это был вечер субботы, когда Нина дежурила, — она снова увидела незнакомца.

— Я наскоро поужинала в кафе и возвращалась к себе в клинику. Шла сквером. Он шел за мной.

— Нина, мне что-то это не нравится, — честно призналась Катя (вспомнились некстати те письма из колонии, ОТ того, кто отбывал там двадцатипятилетний срок за убийства). — Нина, ты должна быть осторожна.

— Почему? Да ты дослушай. Я же не все еще рассказала. — Нина закрыла глаза. — Катя, ты даже не представляешь себе, какой он человек. Не то чтобы собой очень видный внешне, красивый, нет, даже совсем напротив, но это Просто волшебство.

В тот вечер таинственный незнакомец молча проводил Нину до дверей стоматологической клиники. Они оба медлили: Нина — открывать дверь, скрываться за ней, он — поворачиваться спиной, уходить.

— Вам обязательно быть здесь сегодня? — спросил он.

— Да, я на работе. Я сегодня дежурю до утра, — ответила Нина.

— Хорошо, я понял.

Когда она утром (смена заканчивалась в половине девятого) вышла из подъезда, то увидела желтое такси, водитель спал за рулем. А сзади сидел он. — Этот странный тип? — спросила Катя.

— Его зовут Марк, — повторила Нина.

По ее словам, незнакомец прождал ее в такси у подъезда клиники всю ночь. И хотя она сама была на машине («Моя козявочка тут же в переулке стояла»), она согласилась, чтобы он довез ее до дома.

— И что же было дальше? — спросила Катя. — Дома?

— Ничего. Он почти всю дорогу молчал.

— Снова молчал? Какой-то великий немой.

— Молчал, держал меня за руку. Возле лифта попросил мой телефон.

Позвонил он на следующий день.

— И о чем же вы толковали? — усмехнулась Катя.

— Он спросил, как мое имя. Назвал себя. Попросил о встрече.

Встретились на Тверском бульваре. Шли рядом. Желтая сухая листва шуршала под ногами. Нина рассказывала об этом то подробно, то какими-то отрывками, — казалось бы, бессвязными, лишенными логики: "Катя, я была сама не своя, точно и не я это вовсе иду с ним по этим бульварам, держу его под руку. Голос его слышу — такой чужой, такой родной. Тебе интересно, о чем мы с ним говорили тогда? Ни о чем. И обо всем. Я сказала, что у меня есть сын, которого я очень люблю. Он сказал что-то про «кофейню, из которой мы словно были выброшены взрывом». Я и поняла и не поняла. А он сказал, что это стихи Бродского. Я его спросила: «Скажи, что с нами такое случилось? Как так вышло, что мы — ты и я встретились?»

— И что он тебе ответил? — спросила Катя.

— Ответил, что если бы не увидел меня тогда, в тот самый первый вечер, то наверняка покончил бы с собой.

— Нина! — воскликнула Катя. (Ей почудилось, что Май-Гора снова нависла над ними своим грозным призраком.)

— Он мне не лгал. Катя, это правда. Он мне сказал: «Наша встреча — судьба».

Тогда Катя решила: спорить бесполезно. Ей чудилось,

Что Нина, ее Нина, доверчивая и добрая, попала в сети какого-то хитрого обольстителя, брачного афериста. Ну, как же — полный набор: романтические прогулки, многозначительные взгляды, намек на самоубийство («Я еще не решил — жить мне или умереть»), призыв в свидетели судьбы. «Этот жулик решил ее обаять, втереться к ней в доверие, а потом ограбить».

— Ну-ка, как его фамилия, этого мистера Икса? Фамилию-то его ты, надеюсь, знаешь? Или не знаешь? — спросила она, тут же решив со всей прямолинейностью сотрудника милиции проверить Нининого ухажера по банку данных на судимость за мошенничество и брачные аферы.

— Его зовут Марк Гольдер.

Фамилия, как ни странно, показалась Кате смутно знакомой. И совсем не по криминальным сводкам.

— Ну что ты на меня так смотришь, мой милый прокурор? — Нина вздохнула. — У тебя на лице сейчас написано, что ты страшно обеспокоена моей судьбой. Не волнуйся, он не профессиональный многоженец. Он профессиональный шахматист. Гроссмейстер. Недавно выиграл международный турнир на Мадейре.

— Ой! — Катя тут же вспомнила, что действительно слышала в новостях спорта такую фамилию, и упоминалась она сразу после Крамника. — Нина… Мамочка моя! Нина, и он сказал тебе, что ваша с ним встреча — судьба? Так это же замечательно! Он же известный спортсмен, выдающаяся личность. А что вел с тобой странно, оригинально, так это теперь вполне понятно: он же шахматист, гроссмейстер. Они же все инопланетяне, из другого измерения. Ты вот что, срочно перечитай «Защиту Лужина».

— Катя, «Защита» не поможет. Он женат. — Нина положила голову на диванную подушку. — У него тоже есть маленький сын, которого он тоже очень любит. Он и жену свою, кажется, до сих пор сильно любит, чтобы там он мне ни говорил. Любит. А она.., она превращает его жизнь в ад.

Этот разговор состоялся в начале октября. Потом Катя улетела с Драгоценным отдыхать в Сочи. Они с Ниной не виделись, не перезванивались. Этот разговор так и остался бы между ними. Катя даже представить себе не могла, что у него будет самое неожиданное продолжение.

Глава 6. ТЕМНЫЙ АПОКРИФ

В отпуске на все смотришь другими глазами и как бы со стороны. Катя предъявила на проходной служебное удостоверение и вошла в до боли привычный вестибюль главка. Обычно торопясь и опаздывая на работу, она пролетала его насквозь как пуля, стараясь попасть в лифт, точно он отчаливал в последний рейс. Сейчас — в отпуске — она никуда не торопилась. И вестибюль поразил ее сумраком и непривычной тишиной. Лифт не работал.

— Электричество по всему зданию отключили, — лениво сообщил дежурный по КПП, — опять что-то там где-то вырубило. Чинят.

Катя направилась к лестнице. Надо сначала подняться на второй этаж, пройти по длинному коридору, потом снова спуститься в пристройку, где испокон веку размещается уголовный розыск. Возвращаясь в знакомое место, пусть даже после недолгого отсутствия, порой замечаешь то, на что прежде и не обращал внимания. Вот, например, это здание главка… Отпускница Катя ощущала себя здесь сейчас как праздный турист. Надо же, оказывается, какое оно — это старое здание. Сколько всего видели, слышали эти стены — каких людей, сколько секретов, сколько тайн верно и угрюмо хранили. В последние годы здание главка переживало эру перманентного ползучего ремонта. Строители, как мыши в сыр, вгрызались в стены. Все менялось на глазах — перепланировывалось, благоустраивалось, модернизировалось, компьютеризировалось, обретая черты офисного евроремонта. Однако под этой евро-

Оболочкой из пластиковых панелей и краски все равно таилась незыблемая основа, кондовый архитектурный каркас, этакий монолит, созданный в эпоху расцвета кубизма тридцатых годов.

Свет как нежданно погас, так нежданно и вспыхнул снова. Загудели обрадованно люминесцентные лампы под высокими потолками, освещая коридоры, обшивку стен, ковровые дорожки, скрадывающие звук шагов. Из дверей кабинетов хлынули сотрудники, возобновилась обычная рабочая суета.

В коридоре розыска Катя увидела невысокого, совершенно незнакомого по виду сотрудника — лысоватого, средних лет, с неприметным лицом, одетого в отлично сшитый костюм. Он скользнул по Кате взглядом. И прошел мимо, направляясь в сторону приемной начальника управления. Катя тут же о нем забыла — мало ли новых сотрудников? Открыла дверь знакомого кабинета. Никита стоял у окна, повернувшись к двери спиной.

— Привет, вот она я, — объявила Катя. Он круто обернулся.

— Здравствуй. Откуда я тебя вытащил?

— Неважно откуда. Ты попросил, точнее приказал, и вот я явилась пред твои ясные очи.

— Ты такая сегодня.., ну, не такая, как всегда. Другая совсем. — Колосов смотрел на нее. — Где ты была?

— Там меня уже нет. — Катя чинно уселась на стул. И что он так пялится? Неужели человека до такой степени может изменить новая прическа, другой цвет волос? Ой, даже жарко становится под таким взглядом — точно под прожектором.

— Что, в Сочи было так хорошо? Расцвела ты там.

— Там было славно, Никита. — Катя старалась держаться самого нейтрального тона. Черт, он сейчас прожжет у нее на лбу дырку этими своими ясными очами. — Погода, как у нас в конце августа. Но потом, конечно, дождик полил. Никита.., ау, Никита.., так зачем я так срочно тебе понадобилась? И для чего тебе Нина? — Нина? Какая Нина? — Колосов неотрывно глядел на Катю. — А… Ну, о ней после. Ты садись, пожалуйста.

— Да я сижу давно. Что с тобой? Очнись. — Катя кокетливо тряхнула новой прической. — Я прямо сюда к вам, в розыск. Даже еще к своему начальнику не зашла, не поздоровалась. Что стряслось?

— У нас убийство.

— Где?

— На сорок первом километре Кукушкинского шоссе.

— Какого шоссе?

— Кукушкинского. Это возле станции Редниково. Зверски убита молодая женщина.

— Царствие ей небесное. Ты хочешь, чтобы я дала об этом происшествии информацию в прессу?

— Ни в коем случае.

— Тогда для чего ты так спешно вызвал меня из отпуска? Ты ведь знаешь: моя работа — писать статьи о раскрытии преступлений, о ваших профессиональных подвигах, формируя в умах населения и без того донельзя положительный образ сотрудника милиции.

— Катя…

— Что, Никита? — Она заглянула ему в глаза.

— Это дело необычное. Я бы сказал, из ряда вон.

— Сколько было убийств в твоей богатой практике? И сколько из них — из ряда вон?

— И тем не менее это дело совершенно особенное. Вот снимки с места происшествия. — Он, щелкнув мышью, открыл в компьютере нужный файл. — Смотри сама.

Щелкала мышка, мелькали снимки. Он укрупнил их. Катя увидела ночную натуру — освещенный фарами дежурных машин участок дороги, деревья, светлую иномарку, явно попавшую в аварию. Потом она увидела женский труп в салоне, снятый в разных ракурсах — слева, справа. Женщина была молодая. Блондинка. Что ж, все это уже было когда-то. И даже этот салон, залитый кровью, и заляпанное красным стекло машины — тоже было, и не раз.

— Семь ножевых ран, заметь, — сказал Колосов.

Семь ран. И это тоже было. Было и двадцать семь когда-то.

— Ограбление? — спросила Катя. — Хотели забрать ее машину?

Колосов щелкнул мышкой: возник снимок, запечатлевший изъятые вещи — дамскую сумку и ее содержимое: темные очки, ключи, портмоне.

— А это что такое? — Катя указала на экран. — Ювелирное украшение?

Вместо того чтобы укрупнить снимок, привлекший ее внимание, Колосов полез в сейф и достал оттуда опечатанный прозрачный пакет, явно приготовленный для отправки либо в ЭКУ, либо следователю прокуратуры. Катя узрела внутри пакета тот самый маленький тускло-золотистый кружочек, что был на снимке.

— Это древняя монета, — сказал Колосов, — вроде как византийская — мне в нашем ЭКУ сказали. Как видишь, убийца и ее тоже не взял, как и деньги и тачку. Монету в пакете я нашел под сиденьем в ходе осмотра. Может быть, она выпала откуда-то.

— Погибшая коллекционировала нумизматические древности? — равнодушно спросила Катя и внезапно тихо ахнула:

— Никита, а это что за мальчишка? Ой, какой, боже, весь в крови… Вот, заснят в «Скорой»?

— Это ее сын.

— Его тоже ранили? Такого кроху?

— Нет, его не ранили. Он сумел убежать.

Катя смотрела на снимок погибшей. На фотографию Мальчика на руках медсестры. Возле «Скорой» там, на снимке, стоял здоровяк-гаишник, видно было по его лицу: переживал за мальчика.

— Это инспектор ДПС, он их обнаружил — сначала парнишку, потом его мать. Помочь ей ничем не успел. Она была уже мертвая.

— Это такой вот маленький сумел убежать? — Катя покачала головой. — Да, дела… Но я все равно не понимаю Раз это убийство пока вами не раскрыто, раз писать о нем нельзя, для чего я-то тебе понадобилась?

— Знаешь, как звали убитую? — тихо спросил Колосов. — Евдокия Константиновна Абаканова-Судакова.

— Ну и что с того?

— Абаканова-Судакова.

Катя посмотрела на снимок в компьютере.

— Мне эта звучная фамилия ни о чем не говорит.

— Судаков, ее прадед, после войны был министром среднего и тяжелого машиностроения.

— Да? Она его правнучка?

— По женской линии. А по мужской — она внучка Абаканова.

— Никита, честное слово, я не…

— Ираклия Абаканова, — повторил Колосов.

— Какого еще Ираклия? Черт… Ираклия Абаканова? Того самого? — Катя откинулась на спинку стула. — Это правда? А я-то думала…

— Что ты думала?

— Что это давно уж и не фамилия вовсе. Что это некий такой ведомственный апокриф. Темный апокриф госбезопасности.

— Я таких ученых слов не знаю. А в толковый словарь заглянуть — влом. — Колосов хмыкнул. — А рассказов о нем действительно до сих пор много ходит. Разных.

Катя пожала плечами. Что она могла сказать? Имя Ираклия Абаканова было ей знакомо. Оно часто упоминалось на страницах прессы и в телепередачах — в исторических хрониках всегда рядом с именами Берии, Вышинского. Что ж, если время и пространство относительны, то генерал Абаканов, наверное, и был тем самым последним, припозднившимся гостем, поднимавшимся по мраморной лестнице на знаменитый бал к булгаковскому Воланду.

— В войну он возглавлял управление контрразведки, — продолжил Колосов. — После войны стал министром госбезопасности и МВД. Говорят, сферы влияния они с Лаврентием Палычем все делили, жестоко боролись за влияние на Сталина. Абаканов молодой был, подсиживал Берию со всех сторон.

— Подожди, постой.., но он ведь вроде потом покончил с собой? — воскликнула Катя. — Бросился под электричку?

— Под поезд метро на станции «Парк культуры».

— Это случилось после XX съезда?

— Нет, раньше — в пятьдесят четвертом, после расстрела Берии.

Катя снова взглянула на снимок жертвы.

— Если она его внучка, сколько же ей тогда лет? — спросила она недоверчиво.

— По паспорту тридцать один год.

— Но, Никита…

— У Ираклия Абаканова в пятьдесят четвертом остались молодая жена — он был женат на дочери министра Судакова — и трехлетний сынишка. Вот ее отец. А самому Абаканову в пятьдесят четвертом, между прочим, было всего сорок четыре года.

Катя встала со стула, подошла к окну. За окном был Внутренний двор главка. В ворота как раз въехала бронированная машина — автозак. В глубине двора, задушенная со всех сторон асфальтом, росла старая корявая яблоня. Ее не посмели тронуть, срубить. Здесь, в этом тихом дворе-колодце, не сыскать было пучка травы, клочка живой земли, только асфальт, асфальт, асфальт. Но яблоня росла наперекор всему, упорно цепляясь корнями за что-то в своем глубоком подполье. Наперекор всему весной она зацветала — и как еще! По осени приносила урожай яблок. Их рвали водители служебных машин.

Яблоня была местной легендой. И эти здания за ней, окружавшие двор, — о них ведь тоже ходили всяческие легенды и рассказы. Катя сама не раз их слышала. Как и всякие городские байки, они не всегда были правдой. Говорили, например, что вон в том здании в подвале, как раз под главковской библиотекой (самой по себе легендарной), некогда располагался министерский тир. И якобы туда любил приезжать Лаврентий Берия, чтобы лично, собственноручно допрашивать там, размахивая пистолетом, врагов народа во времена борьбы с космополитизмом. Но легенда бессовестно лгала: и зловещий тир никогда не помещался в подвале под библиотекой, и Берия никогда не приезжал в этот двор-колодец, потому что его, двора, и этого здания министерского тогда, в конце сороковых годов, еще и в помине-то не было.

Слыхала Катя ведомственные легенды и про генерала Ираклия Абаканова. К этой фамилии прилагались обычно — в тех же ведомственных байках, мемуарах, хрониках — тысячи эпитетов: «злой гений МГБ», «гений контрразведки», «палач», «вдохновитель репрессий», «мистификатор», «жертва тоталитаризма».

Честно признаться, она не особенно интересовалась всем этим. Ее всегда больше влекло настоящее, чем прошлое пятидесятилетней давности. Было только как-то странно знать: вот вроде был такой всесильный генерал, министр, возглавлявший объединенные ведомства госбезопасности и внутренних дел, слитые в те времена в единый стальной кулак. Был-был, а потом вдруг сплыл: бросился под поезд метро — даже не застрелился! — покончил с собой.

В памяти, как эхо, возникали какие-то обрывки, от кого-то услышанные, где-то прочитанные: старая актриса, красавица, чаровница, звезда экрана, в одночасье отправленная в ГУЛАГ, рассказывавшая о своих встречах с генералом, о своем «нет, хоть умрите» в ответ на его настойчивые мужские притязания. И еще что-то — про какую-то блестящую операцию или контроперацию против немцев в конце войны, про фокстрот, которого генерал был большим любителем, про ипподром и скачки, про джаз-банд Эдди Рознера, которому тоже, увы, вплоть до лагерной баланды с генералом, катастрофически не повезло. Про каких-то неведомых космополитов (сейчас, убей бог, не вспомнить из истории — кто такие, откуда?), про черный «воронок» у подъезда и ночные аресты, паутину

Колючей проволоки, старые дачи НКВД в подмосковном поселке Кучино, про призраков страшной Сухановской тюрьмы и «облака, плывущие в Абакан» где-то там, за границей дня сегодняшнего.

Но все это было так давно. Это было уже обглодано со всех сторон, залито чернилами, перенесено на страницы мемуаров, а в реальности — похоронено и забыто. Или еще не совсем забыто? Оказывается, от тех времен наши дни отделяли всего два поколения.

— Я все-таки по-прежнему слабо соображаю, Никита: чем я-то могу тебе в этом деле помочь? — спросила Катя.

В этот момент в кабинет заглянул тот самый незнакомец в сером костюме, что, казалось, случайно встретился в коридоре.

— Беседуете? — спросил он. — Ну, не буду вам мешать.

— Это Ануфриев, — сказал Колосов. — Прикомандирован к нашей оперативной группе в связи с этим делом.

— Откуда он? — спросила Катя.

— Да вот оттуда.

— Надо же. А Нина вам для чего? — Катя внезапно встревожилась.

— Я тебе сейчас все объясню. Но сначала ты должна знать, что я узнал там, на шоссе, во время осмотра.

Катя слушала, не перебивая.

— Выходит, этот мальчик — сын Евдокии Абакановой-Судаковой? — спросила она после.

— Да.

— А как же она с ним оказалась ночью на этом Кукушкинском шоссе? Откуда и куда ехала?

— Это пока еще неизвестно.

— Но вообще, хоть что-то, кроме фамилии, вам известно о ней самой, о ее семье?

— Известно. Кое-что сами накопали, кое-какую информацию Ануфриев предоставил.

— Но почему они вмешиваются в это дело? Это же чисто уголовное преступление, не их юрисдикция.

Колосов ничего на это не ответил. Он был хмур и явно чем-то сильно озадачен.

— Ну, и какое же у тебя личное впечатление от осмотра места? — спросила Катя.

— Личное? Да как тебе сказать, чтобы было прилично, а не матерно… Что мы узнали? Да ничего особого, проливающего свет, так сказать. Евдокии Абакановой нанесено семь колото-резаных ножевых ран. По крайней мере, три из них уже изначально были смертельны. Почти все раны нанесены сзади — в шею, в спину, под лопатку. Нападение произошло в машине. Ребенок, судя по всему, в момент нападения находился на переднем сиденье рядом с матерью, и ему удалось выскочить. Или же, скорей всего, это она, спасая, вытолкнула его прочь.

— Значит, убийца находился в салоне? Пассажир?

— Вряд ли бы она ночью посадила случайного пассажира. Либо это был кто-то свой, с которым они ехали вместе, либо…

— Что?

— Ну, я подумал.., у «Шкоды Октавии» довольно просторный салон. Было же темно, ночь. Убийца мог спрятаться сзади и напасть.

— Спрятаться сзади? Что, между сиденьями, что ли, притаиться? Никита, это нереально. Такое только в американских фильмах про маньяков: бац — и выскочит как чертик из бутылки.

— В этой «Шкоде» сзади на сиденье барахла разного было накидано — целый гардероб эта Абаканова с собой возила. Ну, потом эксперты осмотрели салон. Изъято несколько шерстяных волокон с сидений, потом фрагменты грунта найдены на полу, на коврике. Нет, Катя, возможности, что убийца прятался сзади, я не исключаю. Потом, само нападение… Судя по всему, оно произошло во время движения машины. Правда, скорость на тот момент еще была небольшой, иначе авария была бы гораздо серьезнее.

— Как можно сесть в свою машину и не заметить, что сзади прячется человек? — хмыкнула Катя. — Пусть даже и ночь, тьма кругом. Хотя бывали случаи, конечно. А про скорость ты к чему? Думаешь, что эта Абаканова только выезжала на шоссе, точнее, не успела отъехать от какого-то конкретного места?

Колосов снова щелкнул мышкой. Отыскал нужный файл — подробная карта района, прилегающего к железнодорожной станции Редниково.

— Вот смотри, — сказал он, — вот здесь это самое Кукушкинское шоссе. Вот место, где обнаружена «Шкода» и труп. А вот тут — метрах в трехстах за поворотом — инспектором ДПС Луковым был найден этот самый мальчик Лева Абаканов. Между прочим, на инспектора эта встреча на ночной дороге произвела неизгладимое впечатление.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я-то? Я сам видел этого парнишку там, на месте, в «Скорой». Он был… Катя, в общем, зрелище было какое-то жуткое. Ты знаешь, у меня нервы крепкие, да и кожа, как у бегемота, на такие вещи, но даже я… Слышала бы ты, как он выл, как кричал.

— А что у нас вот здесь? — спросила Катя после паузы.

— Здесь станция. До нее от места убийства примерно километров девять. От озера и располагающегося на его берегах кантри-клуба примерно километра полтора. И примерно столько же до поселка Красный Пионер.

— Рабочий поселок или дачный?

— Дачный. Место тихое, живописное. Много художников живет, там какой-то бывший дачный кооператив. Сейчас расширяется, активно застраивается. И вот еще какая деталь: в трех километрах при выезде на магистральное шоссе — наш стационарный пост ГИБДД. А вот здесь, фактически совсем близко от места нападения, в ту ночь нес дежурство инспектор ДПС Луков. Ничего подозрительного он не видел, криков о помощи не слышал. Никто мимо него, говорит, в ту ночь не проезжал, кроме грузовой машины. Водителя он хорошо знает, тот местный. И, надо Думать, вне всяких подозрений.

— Значит… — Ничего это пока особо не значит, Катя. — Колосов покачал головой. — Это всего лишь привязка к местности. А в остальном пока только догадки. Самая главная улика — орудие убийства — отсутствует.

— А с отпечатками что?

— На приборной панели, на руле, на дверях с внутренней стороны следы пальцев рук убитой. А вот на ручке правой задней двери с внешней стороны эксперт наш обнаружил частицы талька.

— Талька?

— Если убийца не дурак, а он, кажется, не дурак, то он хватался за эту самую ручку в перчатках из латекса.

— В перчатках? Он, по-твоему, сантехник?

— Это ж классический прием заметания следов. Любой школьник, читающий детективы, это знает.

— Ладно, допустим, убийца орудовал в перчатках. Как он мог незаметно проникнуть в машину и спрятаться сзади? Только в отсутствие хозяйки и мальчика. Значит, машина где-то была этой нашей погибшей оставлена, припаркована? Но когда иномарку оставляют, ее запирают.

— Там чип-ключ, автоматика, сигнализация, — буркнул Колосов. — Я проверил вместе с Луковым. Чип-ключ на месте.

— Тогда вообще ничего не стыкуется. Получается, что убийца не мог пробраться в машину тайком и спрятаться. Значит, она все же посадила его сама. И потом… Никита, раз ребенок был в момент нападения в машине, выходит, он видел убийцу?

— Видел. Другое дело — сможет ли он его узнать?

— А где этот Лева Абаканов сейчас?

— Семья, точнее, старший брат Евдокии — Константин забрал его.

— Брат? А где ее муж? — спросила Катя.

— По нашим данным, она вот уже два месяца как разведена.

— Кто-то из их семьи был здесь, в управлении? Вы кого-нибудь уже допросили?

— Я разговаривал с ее братом Константином. Допросом это вряд ли можно назвать. Мы — он, я, Ануфриев — вместе были у шефа. Это дело уже взято на особый контроль прокуратурой, министерством, ну и, как видишь, Лубянкой.

— Потому, что жертва — внучка Ираклия Абаканова?

— Возможно, не только поэтому.

— То есть?

— У меня куцая информация. — Колосов криво усмехнулся. — Пока Ануфриев спускает нам сюда в розыск ровно столько, сколько считает нужным.

— Господи, но ведь этот самый Ираклий Абаканов уже полвека как покойник! — воскликнула Катя. — И вообще, он признан виновным в организации репрессий, незаконных арестов, фабрикации уголовных дел. Не покончи он с собой тогда, в пятьдесят четвертом, его бы наверняка судили. И до сих пор его никак не оставят в покое. Столько пишут всего. Вон Вадик мой мемуары Судоплатова читал.

— Для некоторых контор полвека — это не срок. Абаканов был шеф контрразведки, потом министр госбезопасности. Такие покойники, даже не реабилитированные Генпрокуратурой, — это особые покойники. И входить в контакт с ними и с их потомством не всякому доверят.

— Ты несешь какую-то чушь. Входить в контакт с покойником — вы что, на пару с Ануфриевым устроите спиритический сеанс: дух бывшего министра госбезопасности, явись нам!

— Если бы он явился, от нас бы только клочья полетели, Катя. — Колосов хмыкнул. — Я неверно выразился, а ты не правильно поняла. Чтобы ты правильно поняла, излагаю суть дела дальше. Значит, беседовали мы с братом погибшей Константином Константиновичем. В шоке он был, конечно, горевал. Не так чтобы головой об стенку бился — нет, все вроде в рамках приличия. И сам вполне приличное производит впечатление. Деловой такой. Кое-что, самую малость, несмотря на свое горе безутешное, он нам поведал. — Он сказал, как его сестра вместе с сыном могла оказаться ночью на дороге?

— Вот как раз этого он нам и не сказал. Но мы узнали от него телефон и фамилию ее прежнего мужа. Это некто гражданин.., черт, записано у меня, куда-то запись дел.., ладно, потом найду, скажу тебе. Ну, и кое-что рассказал нам об их семье.

— Надо было сразу вызвать сюда ее мать и отца, а не брата, — сказала Катя.

— Мать его и ее давно умерла, еще в семидесятых. Отец, Константин Ираклиевич, — это тот самый, что остался в далеком пятьдесят четвертом сиротой, тоже, оказывается, три месяца, как скончался. Константин-младший сказал нам: скоропостижная смерть, тромб оторвался. Молодой сравнительно еще был мужик — пятый десяток разменял.

— И что, больше никаких родственников не осталось?

— Полно у них родственников. Константин нам сказал, что у них с Евдокией есть сводные братья и сестры. Их отец дважды женился и даже всех своих внебрачных детей усыновил. Целый выводок наследников — этих самых Абакановых-Судаковых, аж в глазах пестрит. Вот у меня список составлен: Абаканов-Судаков Федор Константинович, Ираклий Константинович — этот явно в честь деда назван, потом Ирина Константиновна, Зоя Константиновна, потом брат какой-то ихний двоюродный Павел Андреевич — это уже просто Судаков, не Абаканов. Потом еще Абаканова-Судакова Евгения Борисовна — это жена этого самого Константина, с которым мы беседовали.

— Подожди, я окончательно запуталась. Ты вот сейчас сказал — наследники. А что, там есть что наследовать?

— Есть. И немало вроде бы, даже по самым скромным подсчетам. Дед ловил шпионов, сажал врагов народа. А вот сын его имел талант к другим вещам. Как первую половину жизни он прожил, не знаю, а вот вторую — явно с большой пользой для себя. В последние десять лет он

Успешно занимался бизнесом, возглавлял ряд компаний. Сколотил капитал. Основа его — контрольный пакет акций горно-обогатительного комбината в Анжеро-Судженске. Город такой есть, Катя, почти что Рио-де-Жанейро.

— Это называется — «ты будешь олигархом»?

— Очень возможно, но…

— Что — но?

— Да не знаю я, Катя. Не знаю пока. Все еще покрыто туманом, кроме трупа в машине. И единственного свидетеля убийства — четырехлетнего мальчишки.

— А эта монета? — спросила вдруг Катя, кивая на стол.

— Пока это только улика, изъятая с места происшествия. Неразъясненная улика.

— Ну, хорошо, а все же зачем тебе в этом деле потребовалась Нина Картвели? Ведь ты и меня — я чувствую — втягиваешь в это дело, чтобы я помогла тебе ее привлечь.

— Я тебя втягиваю? Да я помощи прошу.

— В чем?

— Позвони Нине сейчас, найди ее. Пусть приедет сюда.

— Зачем? Никита, ты вспомни Май-Гору, весь тот кошмар, что Нинке там пережить пришлось. Ей вот так тогда хватило. А ведь она тогда ребенка ждала.

— Все забывал спросить — кто родился-то?

— Мальчик. Гогой зовут.

— Мальчик — это хорошо. Вообще, хорошо, что она мать, что с детьми умеет обращаться. А то, что она к этому В придачу детский врач, — хорошо втройне. Лучшего варианта и не подберешь в таком щекотливом деле.

— Нина — детский стоматолог, — сказала Катя.

— Стоматолог? Черт… А я-то думал… Ладно, сойдет. Это не суть важно. Все равно ведь детский. А чтобы детей уговорить зубы лечить, такую психологию порой надо развести — закачаешься.

— И что ты опять плетешь? — вспылила Катя. — Чувствую, что какая-то жуткая авантюра! Объясни толком, иначе не буду тебе помогать.

— Дело в том, что семья Абакановых-Судаковых ищет хорошего детского врача, чтобы тот в ближайшие недели постоянно находился возле ребенка. А нам позарез нужно доверенное лицо, толковый конфидент — там, в их среде, потому что без объективной информации мы ситуацию по этому делу не проясним, а лишь запутаем.

— Нина не согласится.

— Она согласится.

— Не согласится ни за что.

— Я ее очень попрошу. И ты тоже. На, звони ей. — Он протянул телефон. — Пусть приедет сюда немедленно.

— Это, знаешь ли, уже ни в какие ворота. Ее нельзя втягивать во все это.

— Я тебя прошу, Катя, позвони ей. — Он держал трубку.

— Ты со мной не искренен. — Катя решила стоять до конца. — А это дело серьезное. И втемную влезать в него по вашей дурацкой прихоти я Нинке не позволю. Она и моя подруга. И она в первую очередь должна думать о своем сыне.

— А этот пацан, этот Левка Абаканов, там, в их этом чертовом доме? — Колосов грохнул трубкой об стол.

Грохота и гнева Катя не испугалась. Подошла к нему. Он отвернулся к окну. Он досадовал на себя, что невольно сгоряча сказал то, что пока не хотел говорить. То, что тревожило его все сильнее, заставляя идти на поводу у Ануфриева, как раз и предложившего всю эту «операцию по внедрению информатора».

— Никита, скажи мне все, как есть, — попросила Катя. Сказать все… Чудачка все же она! Что он, начальник отдела убийств, знал сам на данный момент? Только то, что видел своими глазами, — труп Абакановой в «Шкоде», кровь, потом странную сцену, разыгравшуюся в кабинете у шефа, когда ему представили в качестве напарника этого Ануфриева. Потом лицо этого самого братца — Константина Абаканова, — когда они разговаривали там же, у шефа в кабинете. А потом было то, о чем он решил пока умолчать, да вот не вышло. Была дорога туда, к ним в элитный поселок Калмыково, когда они целой делегацией от главка, прокуратуры и министерства отправились на бывшую госдачу министра тяжелого и среднего машиностроения Судакова. Госдача эта и примыкавший к ней парк в несколько гектаров давно уже были выкуплены из спецфонда и приватизированы его предприимчивым внуком, преуспевшим в делах бизнесменом Константином Ираклиевичем.

Они ехали по Киевскому шоссе, миновали Внуково. Вон там, за лесом, некогда жил в своей резиденции прославленный маршал, а теперь проживает банкир, напротив некогда была госдача брежневского министра иностранных дел, которого американцы прозвали «мистер НЕТ». А вон там была дача Любови Орловой и Александрова.

Повернули в сторону Калмыкова. И спустя четверть часа уже въезжали в массивные железные автоматические ворота, в тот двор, как в крепость.

Их цель была проста — побеседовать с членами семьи, которые собрались здесь, в этом загородном доме. Колосов смотрел в окно машины, и ему казалось, что время остановилось здесь, точно уснуло или остекленело на этих прямых, аккуратно подметенных аллеях, обсаженных голубыми, еще такими советскими елками. Он увидел кирпичный фасад дома, многочисленные окна, глянул наверх — и внезапно сердце его замерло.

Окно мансарды третьего этажа под самой крышей было распахнуто настежь в этот холодный ветреный ноябрьский день. А на подоконнике стоял ребенок — тот самый — Колосов узнал бы его из тысячи. Он не держался, не цеплялся ни за что — ручки его просто не доставали до краев рамы. Он стоял и смотрел вниз — на них. Еще мгновение — и он бы…

Колосов услышал сдавленный крик — это закричала беременная жена Константина Абаканова — Евгения. Крик этот полоснул его по сердцу, и он, позабыв обо всем, бросился в дом. В тот миг он не реагировал ни на что — ни на поднявшийся за спиной переполох, ни на обстановку внутри. Судаковы-Абакановы кричали и суетились, шум стоял, как в курятнике.

— Где у вас лестница наверх? — крикнул Колосов.

— Вот сюда, за мной, скорее. — От всего этого семейного содома отделился, отпочковался бледненький темноволосый паренек лет шестнадцати, увлекший Колосова через обширную, как зал, гостиную и сумрачную столовую к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. В мансарду вела еще одна лестница — винтовая. Колосов преодолел ее в три прыжка и, к счастью, не опоздал — буквально сдернул ребенка с подоконника.

— Малыш, ты что? Ты куда залез-то? — тормошил он мальчика.

Тот молча отталкивал его от себя крохотными ручками, крутил головой. Снова, как и там, в «Скорой», пытался вырваться, словно чужие прикосновения были для него нестерпимы. На этот раз он не кричал и не визжал, но это странное молчание — нет, безголосие — отчего-то напугало Колосова сильнее, чем тот поросячий визг на дороге.

— Как же вы можете оставлять его одного без присмотра? — обрушился он на подоспевшего парня. — Да еще при открытом настежь окне!

— Открытом окне? — Парень (позже Колосов узнал, что его имя Федор Абаканов-Судаков) поспешно захлопнул створки. — Я не знаю… Странно, что оно вообще открыто. Наверное, мама здесь проветривала или шпингалет соскочил.

Колосов хотел было осмотреть окно, но ему помешали. И с беседой тоже ни черта не вышло. Происшествие всех выбило из колеи. Знакомство хоть и состоялось, но все было как-то нервно, скомканно. В довершение всего то ли от испуга, то ли еще по какой причине беременной жене Константина Абаканова — этой самой Евгении — стало плохо. Позвонили врачу. И все вообще смешалось.

— Нет, так мы с этой компанией далеко не уйдем, — тихо, веско изрек Ануфриев, когда вся их пышная делегация возвращалась назад несолоно хлебавши. — Тут надо проработать иной вариант.

Этим иным вариантом и должна была стать Нина Картвели.

— Мальчик, по-твоему, хотел броситься вниз? — тихо спросила Катя, выслушав его краткий рассказ. — Не рано ли в четыре года решаться на самоубийство?

Он не ответил. Он все уже сказал ей. Все, что мог.

— Ладно, раз ты настаиваешь, я позвоню Нине, приглашу ее сюда. — Катя взяла телефон. — Только я не уверена, что она согласится.

— Можно обойтись и без согласия.

Катя резко обернулась: на пороге кабинета покачивался с носка на пятку тот самый тип — Ануфриев.

— Как это так? — Катя выпрямилась.

— Человека ставят в определенные условия, и он работает. Добросовестно. — Ануфриев прошелся по колосовскому кабинету. — А согласие, барышня, — это пустая формальность.

— Барышни в супермаркете за кассой. Я офицер милиции, — сказала Катя. — Запомните, пожалуйста.

— Я запомню. — Ануфриев улыбнулся ей. И сразу — точно ластиком — стер улыбку со своих тонких губ.

Глава 7. ДОМАШНИЙ МАСКАРАД

Над Киевским шоссе, забитым в час пик транспортом, гулял северо-восточный ветер. Резкие порывы его глохли только в густом лесу, отделявшем дачный поселок Калмыкове от шумной магистрали.

Смеркалось. Прочесав лес как гребнем, ветер со свистом вырывался на простор озера, гнал по пустынному берегу сухую листву, пыль, порыжелую опавшую хвою. Дом, где так недолго и так неудачно побывал Колосов, не сумев в горячке нового неожиданного ЧП толком рассмотреть ни его убранства, ни его многочисленных обитателей, встречал сумерки, сулившие непогоду, ярко освещенными окнами, пылающим камином, дымом из труб и тишиной. Ветер хозяйничал в парке, выдувал из укромных углов застоявшуюся осеннюю сырость, мчался по аллеям, которые за полвека существования дома и парка видели военных и штатских, пышные посольские приемы на лоне природы, правительственные кортежи, состоявшие поначалу из черных сталинских «ЗИЛов», потом «Чаек», машин спецохраны, заграничных лимузинов с дипломатическими номерами. За последние десятилетия марки машин кардинально изменились, кортежи канули в небытие.

Дом все сильнее врастал своими кирпичными стенами в землю, страстно, глухо, молча, противясь всем нововведениям. Их было пока немного — новый современный гараж с автоматическими воротами, новая яркая парковая подсветка вместо старых фонарей, новое здание гостевого дома под красной черепичной крышей в глубине парка.

При самом первом хозяине этой тогда еще правительственной госдачи — бывшем министре тяжелого и среднего машиностроения генерале Судакове — этого гостевого дома и в помине-то не было. Дом этот выстроил его единственный внук Константин Ираклиевич Абаканов-Судаков уже для своих детей, для будущих внуков, потому что старый дом при всем его просторе становился уже тесен. А потом эта бывшая госдача была успешно выкуплена из спецфонда и обращена в собственность. На месте старого дома задумано было возвести современную комфортабельную европейскую виллу. Но смерть Константина Ираклиевича положила конец всем планам. И старый дом получил отсрочку.

Порыв ветра швырнул первую пригоршню колючих льдинок в освещенные окна первого этажа. Здесь всегда, при всех хозяевах, размещалась большая гостиная. Пялились со стен чучела охотничьих трофеев: головы лосей, кабанов, косуль, горных баранов — архаров, оленей. Над

Пылающим камином скалилась голова медведя, изъеденная молью. Ее давно пора было убрать на чердак, она портила весь вид, но ее берегли. Этот трофей был, пожалуй, единственной вещью, привезенной в этот дом с другой госдачи, некогда принадлежавшей зятю бывшего министре Судакова — генералу Ираклию Абаканову. Но еще в 54-м госдачу с треском отобрали. А охотничий трофей остался. В доме все, от мала до велика, знали, что этого медведя в 1949 году поднял из берлоги и собственноручно подстрелил дед Ираклий из презентованного ему самим генералом Эйзенхауэром охотничьего ружья. Возле камина стояло кожаное кресло, а в нем дремал старый, до безобразия жирный, раскормленный кот. В этом доме у него не было особых привязанностей. Но не было и врагов, кроме одного. Сквозь дрему кот нет-нет, да и прислушивался чутким ухом, не скрипнет ли лестница наверху, не спустится ли враг из своей комнаты сюда, в гостиную.

Старый кот помнил время, когда его врага привезли в этот дом совсем еще маленьким мальчиком — шкодливым и сопливым. А теперь это был шестнадцатилетний акселерат, патологически ненавидевший кошек по причине аллергии. В его присутствии кот остро опасался и за свой пышный хвост, и за толстый загривок. Он знал: сейчас его враг наверху и совсем не в своей комнате, а в спальне своей родной сестры Ирины, с которой они были близнецами. И точно — на втором этаже было освещено только одно окно. Шестнадцатилетний Федор Абаканов — враг кота и тот самый парень, что указал Колосову путь наверх, в мансарду третьего этажа, сидел в комнате своей сестры Ирины. Она еще не вернулась из колледжа. А он в этот День в колледж не поехал, придумав себе простуду и кашель.

Спальню сестры с самого детства он любил больше своей по многим причинам. Здесь все было лучше, чем у него, гораздо привлекательнее, заманчивее. Например, вот этот шкаф — Иркина кладовая, забитая ее барахлом: свитерами, платьями, топами, юбками, джинсами, куртками, туфлями, бельем. Однажды отец (тогда еще живой, полный сил) застукал его, Федора, здесь и… Это было полтора года назад. И с тех пор Федор старался быть предельно осторожным. Отец умер, и вроде бы некому стало устраивать по этому поводу скандалы, но осторожность уже стала второй натурой Федора, превратившись в привычку.

Федор поднялся с постели сестры, на которой лежал, подошел к двери, открыл, выглянул — темно на всем этаже, внизу свет — в гостиной, в столовой, в холле, на кухне. Вот раздался телефонный звонок. Мать Варвара Петровна взяла на кухне трубку. Кто ей звонит? Наверняка какая-нибудь подруга. Что же, в доме немало новостей, которые безотлагательно следует обсудить с подругой по телефону.

Федор плотно прикрыл дверь, припер ее креслом. Затем подошел к шкафу, раздвинул его створки и рывком сдернул с себя белый шерстяной свитер. Расстегнул джинсы, содрал их энергично вместе с плавками и носками. Совершенно голый он стоял перед шкафом, точно перед сокровищницей, потом повернулся к зеркалу сестры. Внимательно, придирчиво, очень критично разглядывал себя, поворачиваясь то спиной, то боком. Ничего, скоро ему исполнится восемнадцать лет. И он станет сам хозяином своей судьбы, своего тела — станет хозяином самого себя. Нет-нет, конечно же, хозяйкой. Эта операция… Она не так уж и сложна и совсем не опасна. Сколько людей уже благополучно прошли через это. И он пройдет и разом покончит с тем, что его гробит, что мешает ему жить, как он хочет, как должен.

Федор порылся в туалетном столике сестры, достал черный испанский веер, приложил его, раскрытый, к низу живота. Вот так гораздо лучше. Этот веер привезла Ирке сестричка Зоя из Испании прошлым летом. Он тоже жуть как хотел в Испанию, в Коста-Браво, на море. Но отец — Константин Ираклиевич — отправил его в летний молодежный лагерь под Питер, на Финский залив. Туда все

Время наезжали какие-то лекторы — эмиссары из молодежных движений, все о чем-то бубнили, чему-то учили. Не отдых там был — обязаловка сплошная. Федор чувствовал себя там совершенно несчастным, одиноким, заброшенным. Но когда отец спрашивал его по телефону, как отдыхается, лгал бодрым голосом, что отдыхается ему классно.

Он вообще привык лгать с самого детства. С девяти лет, с тех пор, как они с сестрой Ириной были привезены в этот дом.

Федор начал перебирать вещи сестры. Да, гардеробец у нее еще полудетский, подростковый. Вон у сводной сестрички Зои вещи намного лучше, стильнее. А какие тряпки были у сестрички Евдокии — Дуни! Это просто полнейший отпад! Дунька была страшная модница и ненасытный шопоголик. И ко всему еще первейшая стерва. А теперь ее нет. И никогда, никогда уже больше не будет. И кому теперь достанутся все ее вечерние платья от «Дольче Габбана» и «Роберто Кавальи»?

Первое, к чему потянулась его рука, было белье. Он выбрал черные кружевные трусики-стринги. Сопя, замирая сердцем, потея, напялил их на себя. Черт, не лопнули бы спереди! Потом достал из обувного ящика черные замшевые сапоги сестры, обулся. Покачался на шпильках, привыкая к неустойчивости. Класс, ну просто класс!

Когда он сделает себе эту операцию, тогда и он сможет открыто, прилюдно носить такие. Он сможет носить все эти чудесные душистые женские тряпки. Он поднес к лицу шелковый топ сестры, жадно вдохнул запах. Духи, украдкой от всех, он покупал себе уже сейчас. Вот только приходилось лгать продавцам в парфюмерном магазине, что это подарок для девушки.

Ничего, после операции он станет заходить и в «Этуаль», и в «Артиколи» в ГУМе, и в «Эсте Лаудер» как самая капризная, самая придирчивая покупательница. Операция еще не туда откроет ему двери. Вот только надо будет Пройти эти проклятые психологические тесты, не сплоховать, прежде чем лечь на операционный стол. Да еще — и это самое главное — найти на операцию денег.

Сумму и в евро, и в долларах Федор узнал еще год назад, позвонив по мобильнику в одну из питерских клиник. Операцию он мечтал сделать именно там, а сюда, в Москву, вернуться уже… Кем? Да самим собой, конечно! Естественно, в той новой жизни после операции его будут звать уже не Федор, а… Нет, имя он себе пока еще не выбрал. Имена сестер — Ирина, Зоя, Евдокия — ему не нравились. Имя матери — Варвара — тоже. Вот у деда его Ираклия, как сейчас по телику трубят, были в свое время любовницы — певички, актрисы: Татьяна, Маргарита, Ирэна… Ирэна лучше, чем Ирина. Возможно, что он возьмет себе это имя. Но все упирается в деньги, и в немалые деньги. Надо достать денег во что бы то ни стало. И тогда…

Он нацепил бюстье сестры, сунув в чашечки скомканные шелковые шарфики. Напялил топ. Примерил джинсовую мини-юбку. Ноги у него ничего — длинные. Волосы вот только на икрах и на ляжках растут. Но это ерунда, вполне сводимо. Хуже будет с растительностью на лице — она, сволочь, уже сейчас как колкая щетка. Придется после операции по изменению пола брать сеансы фотоэпиляции. Он прочел в журнале, что это тоже совсем не сложная вещь, хоть и дорогая. Были бы только деньги… Достать их он обязан. От этого зависит его счастье.

Он набросил на плечи красный кожаный пиджак сестры, но тут же отшвырнул его. Нет, кожа груба. Он и так свою куртку вынужден таскать. Насколько лучше вот этот итальянский жакет из стриженого, крашенного под шиншиллу кролика, который подарил на день рождения Ирке отец. Мех мягонький, прямо льнущий к телу.

Он снова глянул на себя в зеркало. Ну, вот… А ведь они с Иркой и точно близнецы. И сейчас это так заметно. Ну почему, отчего ей так повезло? Он достал косметичку сестры — все тут на месте? Она обычно и в колледж с собой уйму косметики набирает. Взял помаду, блеск для губ, тушь. Сердце его стучало в груди все сильнее. Хорошо, что

Сегодня он не пошел в колледж. Хорошо, что солгал матери насчет горла. Сейчас всем в доме не до него — и матери тоже. Все только и говорят об убийстве сводной сестры Евдокии. О следствии, приезде ментов, о похоронах, о ее сыне Левке.

Федор воровато черкнул помадой по губам. Сделал штрихи на скулах, растушевал. Глаза б еще подвести, да тушь трудно отмывается. Мать может заметить. Он отодвинул кресло, выглянул. Мать из кухни перешла в гостиную, продолжая громко разговаривать с подругой по телефону. В этот вечер, кроме Федора и маленького Левы, спавшего в своей комнате, в доме никого больше не было. И она не стеснялась в выражениях:

— Да что ты мне говоришь, — услышал Федор ее резкий, отрывистый голос. — Ее зарезали. Зарезали, как свинью на бойне, — прямо в машине. Она и была-то свинья-свиньей, прости меня господи, что говорю так о покойнице, но это чистая правда!

Федор понял, что мать говорит с подругой о его сводной сестре Евдокии. Он усмехнулся, потом вздохнул — можно было краситься дальше, подводить глаза и потом смело смывать тушь и подводку в ванной. Мать всецело поглощена разговором, и этот маленький домашний маскарад она даже не заметит.

Глава 8. ВЕРБОВКА

— Да нет, что вы, как это можно! Нет, ни за что на свете. Нина Картвели вот уже час как сидела в управлении

Розыска напротив Никиты Колосова и Кати и весьма энергично отбояривалась от предложенной ей идеи. Катя позвонила Нине с тайной надеждой не застать ее дома. Но по закону подлости застала.

— Катя, ты? Привет! А я только что в дверь ввалилась. На вокзале была, — обрадованно тараторила ничего еще не подозревающая Нина в трубку. — Выходной взяла. Представляешь, тетя Лаура приезжала из Тбилиси. У ее Верико каникулы в училище, так они приехали ко мне. А сегодня уехали и забрали Гогу с собой.

— Забрали твоего Гогу? — переспросила Катя.

— Ну да, погостить. Я ужасно не хотела его отпускать — мал ведь еще. Но родня меня просто допекла — теперь будут коллективно прививать Гоге грузинские корни. Все мне звонили, упрашивали: и тетя Тамара, и бабушка Бэла, и прабабушка Гарунда. Все хотят видеть моего Гогу — правнука деда Тариэла. Ну, пришлось мне отпустить его с тетей Лаурой и Верой. У нас тут холодно, того гляди, снег пойдет, а там сейчас плюс тринадцать. Потом они в Батуми поедут на море к троюродному племяннику Котэ. Гога там окрепнет на морском воздухе. И мне хоть малая, но передышка.

— Значит, ты свободна? — убито спросила Катя, косясь на Колосова. — Слушай, мне срочно надо тебя видеть. Прямо сейчас. Приезжай ко мне на работу в Никитский переулок. Позвонишь снизу, с поста, я тебя встречу и пропуск закажу.

— А что случилось? — испугалась Нина.

— Это не по телефону.

Верная, добрая Нина Картвели поймала такси и примчалась на всех парах. Обрадовалась Кате, удивилась неулыбчивому начальнику отдела убийств (Колосов тоже спустился в вестибюль главка, чтобы встретить своего потенциального конфидента) и узнала о том, чем именно ей предлагают заняться в самом ближайшем будущем.

— Да вы что — с ума сошли? Нет, нет и нет. Никита, вы что, смеетесь, что ли? — протестовала она. — Как это я вдруг так все сразу брошу: работу, клинику, дом — и отправлюсь в какую-то чужую семью в роли какой-то самозванки?!

— Не самозванки. Детского персонального врача для четырехлетнего Левы Абаканова-Судакова, — ответил Колосов.

— Но я стоматолог по профессии. Понимаете вы? Сто-ла-то-лог. А из того, что вы мне сейчас рассказали, я поняла, что этому несчастному мальчику нужен квалифицированный детский психолог.

— Разве вы не разбираетесь в детской психологии? Нина, вы же детский зубной врач. По-моему, вы отлично должны разбираться.

— Не надо делать мне комплиментов. Я их не заслужила. Катя, — взмолилась Нина. — Ну хоть ты объясни своему коллеге. Это невозможно. Этого нельзя делать. Потоку что это против правил. Против врачебной этики. Ребенку, пережившему такой шок, нужна безотлагательная помощь, а не какие-то игры в приставленных стукачей!

— Я вас, Нина, не в стукачи приглашаю, — ужасно обиделся Колосов. — Что за слова вообще такие? Я прошу вашей помощи.

— Но почему именно у меня?

Тут их перепалку прервал приход в кабинет Ануфриева. Пока ждали приезда Нины, он то исчезал, то появлялся. С кем-то вел долгие беседы по мобильнику в коридоре, лениво листал за столом пока еще тощенькую папку оперативно-розыскного дела.

— Именно у вас, потому что вы нам подходите, Нина Георгиевна, — произнес он тихо. — Во-первых, вы детский врач, пусть и стоматолог. Во-вторых, вы сама мать, а значит, умеете ладить с детьми, в-третьих, вы — внучка академика Картвели, а в семье, с которой вам предстоит встретиться, это имя знают, помнят, а значит, не будут возражать против вашей кандидатуры, когда ее им предложат — не мы, заметьте, а ваши же коллеги, врачи. Ну и последнее, вы, насколько я в курсе, уже имели прежде дело с чем-то подобным.

— Что вы хотите этим сказать? — вспыхнула, как порох, Нина.

— Разве вы не проходили свидетелем по уголовному делу об умышленных убийствах? Проходили. А значит, должны представлять себе, что это такое. — То дело давно сдано в архив, — резко ответила за подругу Катя.

— В наших да и в ваших архивах, товарищ капитан, дела хранятся по полвека, а то и больше. — Ануфриев усмехнулся.

— Простите, а вы-то, собственно, кто такой? — спросила Нина. — Это вот мои друзья. А вы кто?

— Я коллега ваших друзей. Только из другого ведомства.

— Из ФСБ?

— Ну, уж так сразу и ФСБ.

— Нет, извините, я все понимаю, но я категорически не согласна. Я не могу. Катя, пойми меня. Никита, и вы тоже, пожалуйста, поймите. Я просто не смогу. И потом, как я брошу свою работу? Меня же уволят.

— Об этом можете не беспокоиться, — сказал Ануфриев. — В клинике вам предоставят оплачиваемый отпуск. Они ведь дорожат своей лицензией.

— Госссподи ты, божжже мой! — Нина всплеснула руками. — Вы что, волшебник, что ли, чародей? Ну, чем, чем, скажите, я смогу вам там помочь? Я, к вашему сведению, рассеянна до безобразия, ненаблюдательна и…

— Вы справитесь. У вас отличные характеристики. И потом, многого нам от вас не надо. Только информация о семье, о ее членах, круге знакомых, деловых партнерах, о том, что происходит. — Ануфриев не смотрел на Нину, разглядывал свои ногти с безупречным мужским маникюром.

— Эта семья… Да не хочу я быть в этой семье! — воскликнула Нина жалобно. — Абаканов… Слыхала я эту фамилию, как же. Сколько всего на его совести — и ГУЛАГ, и расстрелы. После войны народ только-только вздохнул, такую страшную беду на своих плечах вынес, а они, эти ваши Абакановы…

— Вы будете жить на бывшей правительственной даче министра Судакова, — сухо сказал Ануфриев. — Это их прадед. А госдача сейчас — просто частная вилла. А по поводу генерал-полковника Абаканова… Что, разве кто-то из ваших родственников — дедушек, бабушек — в конце сороковых был репрессирован?

— Нет, слава богу, никто.

— Откуда же тогда такая патетика? Такие филиппики?

— Просто я читала, слышала по телевизору.

— По ящику несут всякий вздор. Журналисты! Что они знают, кроме слухов и сплетен?

— А вы, конечно, знаете все.

— Мы знаем. У нас самая точная информация. — Ануфриев оторвался от своих ногтей и глянул на Нину в упор. — Вот что, милая моя. Вам придется согласиться поработать с нами.

— Катя, я не понимаю. — Нина повернулась к молчавшей Кате, поднялась со стула.

— Да сядьте вы. — Ануфриев встал сам. — По ряду причин мы остановили выбор на вас. Ваша кандидатура обсуждалась не только в этом кабинете. — Он презрительно скользнул взглядом по стенам. — Слушать ваш лепет у меня нет больше ни желания, ни времени. Вам придется согласиться помочь нам.

— Почему вы разговариваете с ней в таком тоне? — спросил Колосов, вставая.

— Потому что я не привык, повторяю, попусту тратить свое рабочее время. Может быть, в вашей организации так принято — не знаю. Меня же учили другому. Вы согласитесь. — Ануфриев наклонился к Нине:

— И знаете почему? Вы ведь хлопочете о предоставлении вашим тбилисским родственницам российского гражданства?

— Откуда вы знаете? — спросила Нина.

— Я же сказал: мы навели справки. Всесторонние. Я понимаю ваше горячее желание перевезти вашу родню сюда, в Москву. После этой вашей «революции роз», — он усмехнулся, — интеллигенция, устав болтать на митингах, начала думать, как и чем жить дальше. И правильно, что начала думать. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости грехи наши, как и мы… Одним словом, смена местожительства — хорошее дело, верное. Но получение гражданства, переезд из Тбилиси в Москву — процедура сложная, может затянуться на годы. А ваши родственницы — люди пожилые. Как говорится, и целой жизни мало… И племянница ваша — эта балерина. По-моему, очень талантливая девушка. Ей тоже, конечно, надо жить и танцевать здесь… Ну а в Грузии что? Есть там вообще балет? Или только ансамбль народного танца имени лезгинки? Приедет она с каникул, а тут вдруг проблема с визами. Визы — такое дело, знаете ли… Значит, прощай училище, прощай мечта. Ну а с другой стороны, никаких проблем может и не возникнуть. И вопрос предоставления гражданства в порядке исключения тоже можно решить в ускоренном порядке. Так что, Нина Георгиевна, уважаемая, выбор за вами. Я так думаю, вы подумаете.., минут пять-шесть, — он положил Нине руку на плечо, — и сделаете правильный выбор. Тем более ничего такого брутального вам делать не придется — просто жить в одной милой семье и сообщать нам совершенно безобидную информацию.

— Я думала, такие методы давно в прошлом, — сказала Нина, освобождаясь от его руки.

— Ой, что такое прошлое? Это еще один миф. Так мы с вами договорились?

Нина молчала.

— Мы договорились. — Ануфриев значительно, победно глянул на угрюмого Колосова — учись, мол, губерния. — Ну а детали вам изложат мои коллеги. Я ненадолго вас покину. — Он выскользнул из кабинета. Тон у него был такой, словно он послал Нине невидимый воздушный поцелуй.

Катя молчала. Молчал и Колосов.

— Они так обеспокоены судьбой этой семьи, потому что этот генерал Абаканов когда-то, сто лет назад, возглавлял ихнее НКВД? — спросила Нина. — Неужели прошлогодний снег — это все еще тайна? Неужели прошлое и правда — миф?

— Нина, когда-то, сто лет назад, «ихнее НКВД» было и нашим тоже. Я вам скажу, почему я и вот Катя, — Колосов искоса глянул на Катю, — почему мы обеспокоены судьбой этой семьи. Вот взгляните, и вот, вот еще снимок, — на этот раз он не ограничился компьютерными файлами, а выложил перед Ниной на стол толстую пачку цифровых фотографий с места происшествия.

Нина невольно отшатнулась, охнула.

— Вы хороший человек, Нина. Вы женщина, вы мать. — Колосов подбирал слова. — Тогда, в Май-Горе, вы старались нам помочь. Я не забыл это дело. И я вас прошу, Нина. Другого такого подходящего человека мы скоро не найдем. Это займет неделю, может, даже две. А за это время черт знает что еще может случиться.

— Ты боишься, что это убийство не последнее? — спросила Катя.

— Я бояться права не имею. Но я знаю одно: это дело очень серьезное. И очень непростое. Иначе эта наша «ошибка резидента», — Колосов кивнул на дверь, — такую бурную активность тут бы не развивала.

— Но ведь еще ничего не известно. У вас и версий каких-то вразумительных, кроме версии дорожного нападения, нет.

— Чтобы появились версии, нужен хоть какой-то объем информации. — Колосов посмотрел на Нину. — Ну что, я могу на вас рассчитывать? На вас обеих в этом деле? Или мне пробивать эту стену одному?

— Один вы поранитесь в кровь. — Нина вздохнула, вернула ему снимки. — А как все это будет организовано? Как я туда к ним заявлюсь?

— Вас порекомендуют как специалиста. Рекомендации будут отличные. А это такие люди, что привыкли все делать через знакомых. Они вам сами позвонят. Думаю, что это будет Константин Абаканов — старший брат убитой Евдокии. Сейчас он фактически глава семьи. С ним вы и договоритесь об условиях, о гонораре. Нет, нет, Нива, тут все должно быть по-настоящему, достоверно. Так что не стесняйтесь, не тушуйтесь. Проявите характер, ну и смекалку тоже. У него и у остальных членов семьи не должно возникнуть и тени подозрений. Никто не должен догадываться, кто вы на самом деле.

Глава 9. КОНСТАНТИН В «ПАНОРАМЕ»

Константин Абаканов-Судаков сидел за столиком ресторана «Панорама», что под самой крышей отеля «Золотое Кольцо». Он только-только закончил обедать, ждал кофе, десерт и коньяк, смотрел на город за окном, расстилавшийся до самого горизонта. Жизнь снова вроде бы входила в привычное полноводное русло. Только вот от жизни этой словно отсекли что-то напрочь острым мечом, и как, чем восполнить эту потерю, было не ясно. И некого было спросить об этом.

Константин сидел за столиком один. Со стороны он выглядел вполне респектабельно, что было немаловажно для этого солидного дорогого ресторана, посещаемого в основном иностранцами. Вполне приличный преуспевающий молодой мужчина, хорошо одетый, гладко выбритый, розовощекий. Хоть и упитанный, пожалуй, сверх меры, однако пока еще не обрюзгший.

Ждал он не только десерт и кофе, но еще и Марью Антоновну Сквознякову — известнейшую в столичных и региональных кругах бизнес-леди, с которой много лет вел дела его покойный отец Константин Ираклиевич и с которой приходилось налаживать контакты теперь ему самому. Марья Антоновна по обыкновению опаздывала, заставляя себя ждать. Но вот наконец она появилась в зале ресторана. Метрдотель почтительно подвел ее к столику, заказанному Абакановым.

Марья Антоновна была полной представительной дамой пятидесяти трех лет. Выглядела она, несмотря на две пластические операции и ежедневное посещение косметического салона, точно на свой возраст. Волосы у нее были не ахти какие смолоду, и поэтому она носила роскошный французский парик «а-ля Элтон Джон и Алла Пугачева», выкрашенный в платиновый звездно-голливудский колер. Одевалась она всегда в самых дорогих бутиках, но, увы, на полной ее фигуре (сто двадцать кило чистого веса) даже произведения от «Прада» сидели отнюдь не сногсшибательно. На этот раз на ней был брючный костюм — настолько весь в пестрых леопардовых принтах, что вам начинало казаться, что это и не женщина вовсе, а толстая раскормленная пантера из зоопарка, учуявшая аппетитный аромат фуа-гра и заскочившая в этот подкупольный панорамный ресторан на огонек. Аксессуаром к туалету Служил портфель из кожи аллигатора, который Марья Антоновна крепко сжимала пухлой маленькой ручкой, унизанной перстнями.

— Немцы меня задержали, целая делегация приехала. Такие безобразники, такие дотошные. А ты мне что-то уже заказал, Костя? О, да ты уж пообедал, успел. — Она уселась напротив Абаканова. — Давно ждешь?

Марья Антоновна была женщиной богатой. Но обожала быть приглашенной к уже накрытому столу, особенно если приглашение исходило от мужчины. Константин подозвал официанта. Марья Антоновна сделала по меню свой выбор. Когда официант отошел, она энергично, по-мужски закурила ментоловую сигарету и хлопнула ладонью по портфелю из аллигатора.

— Вот и факс из Красноярска, Костя, — пробасила она, — давно мы его ждали. Хочешь не хочешь, придется завтра лететь. Я уже и билет секретарю велела забронировать. Принципиальное согласие правления нашего банка на ведение переговоров получено. Так что, думаю, Костя, новости не за горами.

Константин молча ждал, не смея спросить, перебить. Марью Антоновну он знал давно — с ранней юности. Она была давним партнером его отца. В прошлом они не раз и отдыхали вместе, встречаясь то на альпийских горных курортах, то в Париже, то на Женевском озере. Константин знал и о том, что некогда (правда, очень давно) отца и Марью Антоновну связывали и гораздо более тесные, близкие узы. Она и сама этого не скрывала, называя порой Константина «сынком». Но он знал и другое: после столь неожиданной для всех кончины его отца именно Марья Антоновна стала в глазах многих той опорой, тем плечом, на которое он мог бы хотя бы на первое время опереться, не опасаясь того, что эта подпорка рухнет.

Банк «Стабильность и перспектива», вот уже несколько лет бессменно возглавляемый Марьей Антоновной Сквозняковой, осуществлял кредитование и инвестирование горно-обогатительного комбината в Анжеро-Судженске — того самого комбината, контрольный пакет акций которого принадлежал сначала покойному Константину Ираклиевичу, а теперь — после его смерти — всей их семье.

— Красноярский консорциум проявляет большой интерес. Они даже этого не скрывают, — сказала Марья Антоновна, — да и немцы тоже. Ох уж эти немцы… Теперь, видно, никуда без них. Ну, что же, слетаю, погляжу, послушаю их предложения. Первые переговоры всегда трудны, но нам не привыкать. Тебе, Костя, тоже не мешало бы лететь со мной.

— Я знаю, Марья Антоновна, но я сейчас никак не могу. Завтра у нас похороны Дуни. — Константин почувствовал, что голос его подвел — сорвался. Он всегда мечтал иметь мужественный баритон с вальяжной хрипотцой — абакановский «фирменный» голос, как у отца и как, судя по рассказам помнивших, у деда Ираклия. Но природа наградила его мальчишеским тенорком с фистулой, что совершенно не шло к его начинавшей все сильнее полнеть, раздаваться вширь фигуре.

— Недолго она пожила на свете, бедная. Что творится, а? В какое безумно жестокое время мы живем. — Марья Антоновна покачала пышной платиновой головой. — Я сроду с охраной не ездила, только вон и есть у меня, что Василий — шофер. А после этого случая, веришь, задумалась, не нанять ли и мне какого-нибудь бугая-телохранителя. Так ведь это не спасет, если что. Они, подлецы, ведь сначала о своей шкуре пекутся. Известий из милиции нет?

— Нет. Меня вызывали, потом они в Калмыкове к нам приезжали. — Абаканов увидел, что официант несет заказанного Марьей Антоновной омара-фламбе. — У меня, признаюсь вам, просто почва из-под ног выбита всем этим. Ни о чем думать не могу. Все время Дуню перед собой вижу — вот так.

— Понятно, родная кровь. — Марья Антоновна снова кивнула. — И все же, сынок, соберись с мыслями, послушай меня. Из Красноярска, чем бы эти переговоры ни Кончились, мы все равно обязательно слетаем на комбинат. Что там будет — сам знаешь.

— Собрание акционеров, внеочередное. Меня уже известили.

— И что будет там, на нем, тоже догадаться нетрудно. Сам понимаешь, покуда контрольный пакет акций был в одних руках, да еще такого человека, как отец твой, один был разговор. Теперь же… Да, как рано, как нежданно-негаданно Константин ушел из жизни. Такого отца, как твой, Костя, поискать еще. Много у нас чего с ним было за целую-то жизнь и хорошего, и не очень, но главное скажу тебе — дело он умел делать. Умел! И других заставлял. Осиротели мы без него. Вот и на собрании этом акционеров… Естественно, Костя, там не одобрят идеи, чтобы Контрольный пакет акций был раздроблен, рассредоточен.

— Но все же по-прежнему останется в нашей семье, Марья Антоновна.

— А семья ваша какая? — Она с хрустом разломила мельхиоровыми щипчиками клешню омара. — Что есть такое ваша семья, Костя, можешь мне сказать? Молчишь, не можешь. Отец твой, конечно, в делах фору бы всем нам Дал, а вот в личной своей жизни путаник был еще тот. Сколько раз я ему говорила — уймись. Не унимался. Юбки его просто с ума сводили, справиться с собой не мог, что ли? Ни одной ведь не пропускал. Ни одной! Ну ладно — жены, но ведь, кроме жен-то, еще… Эта, которая экономкой-то у вас была, домработницей… Варька-то, Варвара.., так и живет у вас по-прежнему?

— Живет.

— На твоем месте я бы ее вон в двадцать четыре часа, интриганку.

— Я не могу, Марья Антоновна. Отец так хотел.

— Не можешь. Конечно, ты не можешь… Ах, сынок. — Марья Антоновна усмехнулась печально. — Если бы только знать вперед, каким боком жизнь повернется. И надо ли вообще столько жен, столько мужей, столько детей… Не лишнее ли это? Ну что же, скажу тебе одно: что бы ни решило собрание акционеров, я целиком на твоей стороне. Получается пока, что и на стороне интересов вашей семьи. Обязательства свои наш банк выполнит. Ну, дальше, на перспективу, учитывая интерес красноярского консорциума и открывающиеся возможности… Надо вести дела так, чтобы контрольный пакет акций избежал дробления по этому вашему столь непродуманному завещанию и по-прежнему оставался бы в одних руках.

— Чьих? — спросил Константин.

— Твоих, других кандидатур у меня нет. — Марья Антоновна проглотила шарик икры. — Вкусно тут готовят. Очень вкусно.

— Когда назад вас ждать?

— Думаю, дня три на все мне потребуется. Ну и ты с похоронами управишься. Что ты на часы поглядываешь? Торопишься куда-то?

— Нет, что вы, Марья Антоновна. Просто я должен на обратном пути захватить домой врача. Врача мы решили для Левы пригласить. Пугает он нас просто.

— Не оправился еще?

— Нет, что-то с ним творится. — Константин вздохнул. — Даже не знаю, что делать. Теперь вроде получается, он — мой сын. Я решил врача хорошего детского пригласить, мне порекомендовали внучку академика Картвели, вроде бы она дельный специалист по детской психике.

— Правильно. — Марья Антоновна с треском сокрушила щипчиками красный панцирь омара. — Правильно решил. Пусть врач его понаблюдает. Теперь даже эти вопросы на тебе. А своего-то когда ждете?

— Еще только седьмой месяц. — Константин покраснел. Краснел (и это было его большой проблемой) он часто, пламенно, как мальчишка. Неожиданно, предательски, по разным поводам — например, когда речь заходила о беременности его жены. — Жека со всеми нашими бедами что-то чувствует себя неважно. Боюсь, как бы на ребенке это не отразилось.

— Ничего, выдержит твоя Жека. Свози ее в Куршавель на недельку, в Баден-Баден. Славная она у тебя. Сестра Дуня тоже славной была, только уж больно шебутной. Все жить торопилась. И все по-своему, по-своему. Мужа себе какого-то нашла непонятного, совершенно не из нашего Круга… Ну, мало ли, что он известен. И какая же это известность? Кто сейчас в эти шахматы играет, где, кроме как у Илюмжинова? Хоть развестись догадалась вовремя. За сына вон потом как воевала… Слушай, а что по этому поводу милиция говорит? Ну, насчет всего этого.., насчет убийства ее?

— Говорят, что подозревают дорожное нападение. Что кто-то хотел завладеть ее машиной.

— Люди пошли — зверье, ворье. — Марья Антоновна мяукнула щипчиками по крахмальной скатерти. — Не то что за машину, за десятку зарежут, скоты. Слушай, Костя, я вот что подумала.., ну, по поводу этой Дуниной войны с мужем за Леву. Константин мне еще когда говорил, что он, муж, вроде бы хочет забрать у нее мальчика насовсем.

— Когда он вам это говорил?

— Да вот как виделись мы с ним в последний раз, примерно за неделю до смерти его. Сильно он чем-то был встревожен, озабочен.

— Встревожен? — Да, я еще успокаивала его, спрашивала, когда отдыхать думает ехать, куда. Он только грустно так улыбнулся, а в глазах — тревога.

— А про Волгоград отец вам ничего не говорил? — спросил Константин.

— Про Волгоград? Нет. А что там — в Волгограде?

— Нет, ничего, я просто подумал… Он ведь с вами по всем вопросам советовался.

— Да по каким вопросам-то? — Марья Антоновна пристально посмотрела на него через стол. — Я про мужа сестры твоей говорила. А ты про что?

Константин молчал.

— Он что говорит-то хоть? — спросила Марья Антоновна.

— Кто? — Константин словно очнулся.

— Да муж ее бывший.

— Я с ним еще не виделся, не разговаривал.

— Но он хоть знает, что произошло?

— Знает, ему сразу, как и нам, стало известно, Зоя сообщила. Они с Дуней через нее вроде бы в последнее время отношения поддерживали. Я во все это не вникал.

— А надо было вникать. Да, дела семейные… Но жизнь, Костя, как река, дальше течет.

— Конечно, Марья Антоновна.

— Чрезвычайно вкусно. — Она «выпила» устрицу из ее раковины, промокнула губы салфеткой. — Что я тебе сказать еще хотела? Из Красноярска жди звонка. Ах, еще вот что… Тут у меня поселком вашим, Калмыковом, кое-кто очень интересовался. Солидный человек, очень солидный. Фамилию пока просил не называть. Но ты уж поверь мне.

— А что с Калмыковом?

— Делать-то что с ним станете? Делить ведь будете. Придется — по завещанию. А значит, продавать.

— Я об этом пока не думал.

— Он не думал. Пора подумать, Костя. Придется продавать. Место там у вас золотое — участок, парк какой. Дом, конечно, хибара эта советская, на слом пойдет. Это место достойно лучшего. Так у меня уже о нем справки наводят.

— Я об этом пока еще не думал, — повторил Константин.

— Вся беда, сынок, что ты все, даже этот вот наш белый свет воспринимаешь как данность — отныне, навечно

И неизменно. — Марья Антоновна усмехнулась. — Это не твоя вина. Воспитали так тебя. Всех вас так воспитали. И отца твоего. Я вот помню, как году в 88-м — у меня тогда кооператив был всего-то-навсего, дела мы свои только развертывали — познакомили меня с отцом твоим. В Министерстве внешней торговли он еще тогда работал. И как-то однажды привез он меня туда к вам, в Калмыково. Показалось мне тогда, в восемьдесят восьмом-то году, что где-то на другой планете я, так все было невиданно, круто, шикарно. А теперь ты бы мой дом на Новорижском поглядел… Я дам тебе совет, Костя, взгляды свои на жизнь ты должен срочно менять. И это свое благодушие, мягкотелость.., уж и не знаю, как назвать, тоже изжить должен. Иначе трудно тебе будет без отца — в открытой-то воде. И нам с тобой будет трудно. А я хочу, чтобы было легко. Мы ведь партнеры.

— Да, Марья Антоновна, просто я со всеми этими несчастьями… Но я подумаю обязательно.

— Подумай. Сейчас недвижимость в цене. За такой Участок в таком месте несколько миллионов можно взять. И семья твоя — сестры, братья — возражать не станет. Все равно под одной крышей вы не уживетесь. Квартиры у вас У всех есть, отец вас обеспечил, успел. Словно чувствовал, что недолго ему осталось. Торопился. — Марья Антоновна вздохнула.

— Я буду иметь в виду. Я понял, — послушно сказал Константин. Он знал, что перечить Марье Антоновне — владелице банка «Стабильность и перспектива» — открыто нецелесообразно. «Контрпродуктивно», как говаривал еще его отец. Это было «мидовское» словечко, затесавшееся в их семейный лексикон еще в те, почти забытые сейчас времена, когда отец служил в Министерстве внешней торговли. Теперь уже Константин часто повторял его про себя.

Официант принес кофе и ликеры. Константин попросил счет и расплатился за себя и за свою гостью.

Глава 10. ПОРТРЕТ В СЕМЕЙНОМ ИНТЕРЬЕРЕ

Константин Абаканов должен был забрать Нину от метро «Смоленская» — так было условлено.

— Я думала, еще не скоро, дня через два-три, а он вчера позвонил, — сообщила она Кате по телефону.

— Такие вещи всегда скоро делаются. Тебя же порекомендовали ему, а он, видимо, к рекомендациям прислушивается. — Катя разговаривала с Ниной из кабинета Колосова. — Как твое первое впечатление?

— Вежливый, деловой, немногословный. Здоровьем сына своей покойной сестры вроде бы не на шутку обеспокоен.

— Нина, все время держи нас в курсе. — Никита Колосов взял трубку. — Мы тебе звонить пока не будем, звони сама, и только на Катин номер мобильного. Мне только в крайнем случае и только со своего мобильника. У них в доме на телефоне наверняка определитель, так что не надо, чтобы наши служебные номера там светились. Как мы и договаривались, постарайся как можно скорее сделать так, чтобы и Катя посетила этот дом. Мне важны ее оценки.

Нина ждала Абаканова на троллейбусной остановке. С собой она решила взять минимум вещей. Только самое необходимое. Но все равно набралась целая дорожная сумка. Прихватила и несколько книг по детской психологии, а также по нервным расстройствам, надеясь найти там описание клинического случая, с которым ей предстояло ознакомиться. Чувствовала она себя неуютно.

Дул пронизывающий ледяной ветер. Снег, которого все ждали, так и не выпал. Москва была сухой, промерзшей до звона и пыльной. Давно уже стемнело, но на Смоленской площади было светло, как днем, от ярких витрин и ослепительной рекламы. «Вот всегда хотела посмотреть Бродвей, — думала Нина. — Так чем наше Садовое кольцо хуже?» Возле остановки затормозил спортивный «Мерседес» желтого цвета. Из него вышел полный молодой мужчина в синем пальто нараспашку. Он внимательно оглядел мерзнувших на остановке пассажиров и подошел к Нине.

— Вы Картвели? Я Константин Абаканов, добрый вечер.

— Добрый вечер, я — Нина, — сказала Нина.

— Садитесь в машину. Извините за опоздание. Пробки.

Он усадил Нину на заднее сиденье. Поехали. Нина созерцала его коротко стриженный затылок — три набегающие складки, глубоко врезающиеся в клетчатое кашне от «Барберри». Она отметила, что Абаканов назвал только первую часть своей двойной фамилии, как и при их первом разговоре по телефону. Удивила ее и машина — «Мерседес» цвета желтка. Мужчины, если они только могут позволить себе такое авто, выбирают обычно цвет престижа — черный или серебристый. А этот выбрал цыплячий.

Дорогой Константин говорил мало. Об убийстве сестры не распространялся. Сказал только: «У нас случилось большое несчастье, и Лева первый испытал его на себе». — Сколько лет вашему племяннику? — спросила Нина.

— Четыре года.

— Как его самочувствие сейчас?

— Мы вызывали врача, он его осматривал. Сказал, что физически Лева здоров. Но с ним что-то неладно. Он все время молчит, слова от него не добьешься. На нас реагирует странно, будто не узнает никого. Даже есть отказывался, сейчас вроде начал. Большего, к сожалению, я сказать не могу. Я ведь все время вне дома. Домашние вам расскажут.

Это была его самая длинная фраза за весь путь. Миновали МКАД, вот позади остался поворот на Внуково. Внезапно их машину с ревом обогнал мотоциклист. Константин прибавил скорость, и через минуту они поравнялись с мотоциклистом. Нина увидела фигуру мотоциклиста, затянутую в кожу, увенчанную шлемом — черным с красными полосами. Константин глянул на этот шлем, на сам мотоцикл и внезапно тихо сквозь зубы выругался.

Потом началось что-то странное — мотоциклист снова с ревом вырвался вперед, но они мгновенно нагнали его, причем ценой весьма опасного маневра, подрезав идущую впереди «Газель». Игра в догонялки продолжалась до самого поворота на Калмыково. Свернув, Константин резко набрал скорость, снова догнал мотоциклиста и буквально принудил его съехать на обочину и остановиться. Выскочил сам. Нина прильнула к окну: она ничего не понимала.

— Я сколько раз говорил, дрянь, чтобы ты не смела садиться за руль! — крикнул Константин мотоциклисту.

Тот медленно стащил шлем. Светлые мелированные волосы рассыпались по плечам — это была девушка, совсем еще юная, лет шестнадцати.

— Прав у тебя нет, ездить не умеешь. — Константин подошел к ней вплотную. — Разобьешься в лепешку!

— Не смей орать на меня. — Девушка прижала шлем к груди. — Я у тебя разрешения спрашивать не обязана, понял?

— Не обязана? Дрянь! — Он с размаху влепил ей звонкую пощечину. — Ах не обязана? Отцу нервы вечно мотала. Но я не он, я тебя мигом выучу, как себя вести!

Нина замерла: она была поражена этой сценой. Она даже и не подозревала, насколько бы сейчас была поражена видом разгневанного Константина Марья Антоновна Сквознякова, всего час назад за столиком ресторана упрекавшая его в мягкотелости и благодушии.

— Кончай рюмить, садись давай. — Константин вырвал у всхлипывавшей от боли и обиды девушки шлем и буквально напялил ей на голову. — Пошла домой на самой малой скорости, ну!

Мотоцикл тихо тронулся вперед. Константин вернулся за руль, он тяжело дышал.

— Это моя сестра, — буркнул он, видимо, чувствуя, что сцену с затрещиной надо объяснить. — Зовут Ириной. Совсем от рук отбилась, все драйвить лезет, шкуреха!

Мотоцикл тащился еле-еле. Потом протестующе взревел, прибавил газа и был таков.

Этот мотоцикл — уже без его лихого седока — Нина увидела за воротами дома, когда они въехали во двор. Было уже совсем темно. И в этой чернильной темноте выделялись несколько ярких световых пятен — освещенные окна, фонарь над крыльцом и фары «Мерседеса». Ирины Нина не увидела. На ступеньках дома, явно встречая их, стояла полная статная женщина, кутавшаяся в пеструю шерстяную пашмину. На вид ей было лет сорок пять. Лицо ее — спокойное, ухоженное — хранило следы былой красоты. Густые светло-русые волосы были собраны сзади в тугой узел. В ушах поблескивали длинные серьги — явно дорогая бижутерия.

— Здравствуйте, доктор, — приветствовала она Нину. — Ой, какая вы молодая. А я-то думала, привезут нам сюда какую-нибудь профессоршу кислых щей.

— Это Нина Георгиевна, — сухо сказал Константин. — А это вот Варвара Петровна наша. Вы бы, Варвара Петровна, лучше за своей дочерью следили. Я сколько раз повторял: Ирке садиться на мотоцикл запрещаю. Она разобьется. Вам что, мало того, что у нас тут? Еще одной беды "отите?

— Костя, но что я могу, она же меня не слушает. — Варвара Петровна покачала головой. — Ираклий ей тоже сколько твердил: нельзя, нельзя. Я уж просила его, чтобы он, когда мотоцикл тут свой ставит, гараж от нее запирал.

— Устройте доктора, покажите ей ее комнату, — распорядился Константин. — Лева как?

— Спит. Я заглядывала к нему дважды. Спит спокойно. Вас, значит, Нина Георгиевна зовут? — Я бы хотела сразу увидеть мальчика, если позволите, — сказала Нина.

— Я же говорю: он спит. — В голосе Варвары Петровны прозвучала жесткая недовольная нотка. — Сейчас уже девять, не будить же его. Он потом спать никому не даст. Завтра утром увидите своего пациента. Прошу, проходите в дом.

Константин вернулся к машине.

— А вы разве уезжаете? — спросила его Нина.

— Мне надо поехать к жене. Она у родителей сегодня. Мы приедем позже. — Он нехотя снизошел до объяснений.

«Мерседес» цвета желтка развернулся, освещая фарами ели, выстроившиеся вдоль парковой дорожки.

— Сегодня они уже не приедут. Завтра ведь похороны, — сказала Варвара Петровна. — Из Москвы сначала сюда, потом на кладбище — концы дай бог. Нет, завтра прямо туда поедет — это уж точно со своей-то… Вы, Нина Георгиевна, располагайтесь пока тут, в гостиной. Я наверх поднимусь, взгляну, все ли в вашей комнате приготовлено.

Она оставила Нину в просторном зале внизу, на первом этаже. Со стен пялились чучела зверей. В камине догорали дрова. Нина прошлась по ковру. Толстый ворс глушил шаги. В доме было тихо.

Она окинула взором стены. Как же все-таки вышло, что она очутилась здесь? Кто они — эти Абакановы-Судаковы? Кто эта женщина — Варвара Петровна? Константин назвал Ирину сестрой, а ей сказал «ваша дочь» — как же это понять? И кто, по какой причине убил другую его сестру — там, на дороге, далеко отсюда? Она представила себе лицо Константина — типичный «яппи» из обеспеченной семьи. Сытый, привыкший вкусно есть, не отказывать себе ни в чем, командовать. Эти пухлые розовые щеки, этот складчатый затылок. Лет тридцать всего, а плешь уже просвечивает, отсюда и стрижка короткая. И живот пивной растет. Нет, Константин был ей явно не симпатичен. Грубый, сестру бьет прилюдно.

«И ничего удивительного, — подумала Нина неприязненно. — Он же внук этого Ираклия Абаканова, про которого по всем телеканалам трубят, что он был чудовище».

В камине внезапно что-то громко треснуло, и ярко вспыхнул огонь. Блики его упали на противоположную стену, и Нина увидела на ней портрет. На нем был изображен военный в парадном генеральском мундире сталинской поры: золотые погоны, иконостас орденов на широкой груди. С портрета на Нину глядел в упор очень красивый брюнет лет сорока. У него было белое матовое лицо, широкие скулы, упрямый подбородок. В темных глазах с прищуром застыло насмешливо ожидание. Он словно спрашивал: «Ну что, узнаешь меня?» Нина невольно отступила к камину.

— Это мой дед — Ираклий, — услышала она за спиной женский голос.

На пороге гостиной стояла девушка — не Ирина, другая, постарше, лет примерно двадцати четырех.

— Вы тот самый врач, что будет лечить Леву? — спросила она. — Я — Зоя. Лева — мой племянник.

Она пересекла гостиную и встала рядом с Ниной, глядя на портрет. Нина отметила, что на сестру Ирину она Мало похожа — темноволосая и темноглазая, невысокая ростом, гибкая, с изящной кудрявой головкой. Движения ее были плавны и одновременно стремительны.

— Он вам.., нравится? — спросила она.

Нина почувствовала, словно ее легонько кольнули иголочкой — она вся подобралась под этим таким откровенным, таким чувственным мужским взглядом с портрета. Мелькнула мысль: «Хорошо, что он давно умер. Иначе я бы пропала». Почему пропала? С какой такой стати?

— Даже не знаю, что ответить. Я вашего (она сначала хотела сказать «одиозного»).., знаменитого деда представляла совсем другим.

— Монстром, да? Малютой Скуратовым? — Зоя достала из кармана вязаного кардигана зажигалку и зажгла свечи в старинном бронзовом подсвечнике. — А это вот мой прадедушка Судаков.

Она попросту взяла Нину за руку и повела в глубь гостиной, подняв подсвечник. Над кожаным угловым диваном висел другой парадный портрет — и тоже мужчины в генеральском мундире сталинской поры с погонами и орденами. Министр тяжелого и среднего машиностроения Судаков был лысым человеком, с круглой, как шар, головой и простецким лицом крестьянина.

— Вы надолго к нам? — спросила Зоя.

— Это зависит от состояния здоровья мальчика, — ответила Нина, мысленно сравнивая два этих столь непохожих семейных портрета.

— Левик болен, он с ума сошел. — Зоя водрузила подсвечник на место. — Да что же вы стоите? Садитесь. Сумку положите вот сюда. Вы психолог или психиатр?

Нина почувствовала, что не может, не в состоянии лгать ей вот так, в глаза.

— Я работаю с детьми, — сказала она.

— Не подумайте ничего такого. Просто когда тут наши ругались по поводу того, какого врача пригласить, все сошлись на детском психологе. А мое мнение — Левику нужен психиатр, его надо поместить в реабилитационный центр, пока не поздно, пока еще можно что-то сделать. Ну, туда, где лечат детей, переживших нервное потрясение.

— Возможно, это будет нелишнее.

— Зоя, ты уже познакомилась с Ниной Георгиевной? — В гостиную вошла Варвара Петровна. — Идемте со мной, я вас устрою наверху. А ты, Зоя, остаешься или едешь?

— Остаюсь. — Зоя посмотрела на часы. — Поздно уже, завтра вставать рано. У нас тут завтра похороны. Костя говорил вам?

— Да, — ответила Нина. — Он сказал мне по телефону, что мать Левы погибла на его глазах. Это был несчастный случай?

— Дуню убили, — сказала Варвара Петровна. — Мы все еще никак не можем в это поверить… Не можем прийти в себя от этого страшного несчастья. Страшного, страшного! — Она повысила голос, словно стараясь быть услышанной кем-то в этом таком тихом, таком старом, таком большом спящем доме.

Они с Ниной поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж.

— Вот ваша комната, отдыхайте. Завтра я вас сама разбужу. Мы все с утра уедем на кладбище, потом — на поминки. А вы с мальчиком останетесь. Тут придут две женщины убираться. Мы не держим постоянной домработницы, я сама справляюсь. Но два раза в неделю непременно приглашаю помощниц по хозяйству.

— У Левы есть няня? — спросила Нина.

— Сейчас нет.

— Нет? А как же?..

— Няня была, но ушла. Сказала, что не может оставаться здесь. — Варвара Петровна направилась к двери. — Молодая, нервы, видно, сдали. Две смерти одна за другой…

— Две смерти?

— Дуня, бедняжка, а три месяца назад скончался ее отец, хозяин этого дома Константин Ираклиевич — прямо здесь, в своем кабинете, — голос Варвары Петровны звучал глухо.

Она ушла, плотно прикрыв за собой дубовую дверь. Нина оглядела комнату — гостевые апартаменты маленькие, но уютные. И диван, кажется, мягкий. Она зажгла лампу на подоконнике. Достала телефон и послала Кате эсэмэску: «Я на месте, знакомство состоялось».

Все было как-то странно, непривычно. Этот дом. Эта чужая обстановка. Эти люди. Эта шифровка — «Юстас — Алексу». Наконец, эта роль, которую надо было играть рада того, чтобы тбилисские родичи, замученные нуждой, Наконец-то зажили по-человечески. Вспомнив о родственниках, Нина внезапно вспомнила и другое: покойная бабушка Ольга, сестра деда Тариэла, врач-рентгенолог, проработавшая полвека в ведомственной поликлинике МВД, что на Петровке, однажды рассказывала о том, как в пятидесятом году она делала рентгеновский снимок зуба Лаврентию Берии.

"Он наблюдался в Кремлевской больнице только формально, — рассказывала она. — Они все так делали. Там их больничная карта должна была быть без сучка без задоринки. А лечиться по-серьезному приезжали в поликлиники своих ведомств. Помню, как сейчас, меня срочно вызвал главврач. Он был сильно взволнован. Нас, персонал, буквально построили. А потом я увидела Берию. Его сопровождала целая свита адъютантов. Его провели прямо в мой рентгеновский кабинет. Я так боялась, что едва в обморок не хлопнулась. Он был в штатском, и у него были такие очочки круглые, за ними не видно было глаз, только стеклышки сияли.

А потом через какое-то время к нам в поликлинику, и тоже на срочный рентген, приехал генерал Абаканов, его правая рука. Этот вел себя совсем по-другому. Меня поразило, как он молод для такой должности. Приехал он без свиты, с одним шофером. У него было подозрение на перелом. Видимо, он испытывал сильную боль, но держался хорошо — шутил с нами. Видный такой был мужчина. Я сделала ему рентгеновский снимок плеча. По молодости, по глупости забыла, кто передо мной, и спросила, как он получил травму. Он засмеялся, сказал, что ему не повезло — лошадь сбросила. Он ведь лошадьми увлекался, призы в скачках брал и, кажется, в теннис играл, и борьбой занимался. Диагноз не подтвердился — это был просто вывих. И наш хирург Маргарита Сергеевна вправила ему плечо. А потом у нас по больнице ходили слухи, что Абаканов возил ее в Гагры, у них был роман. Маргарита очень эффектная была женщина, темпераментная. А про него все тогда говорили шепотом и в поликлинике, и в министерстве: он ни одной красивой женщины не пропускал".

Бабушка Ольга… Сколько бы ей было сейчас? Лет восемьдесят пять? Как же давно это было. И прах, наверное, давно уже истлел. Остались только сплетни, легенды. И тот портрет на стене. Портрет…

«Зачем я только сюда приехала? — подумала Нина. — Боюсь, ничего хорошего меня тут не ждет». За стеной что-то стукнуло. Она испуганно выглянула в коридор. Дверь одной из комнат была распахнута настежь. «Если там кто-то из них, спрошу, где ванная». Нина неуверенно направилась к двери. В комнате было темно. Она остановилась на пороге, привыкая, — глаза смутно различили разобранную постель. На постели стоял мальчик — босой, в пижаме. Увидев на пороге Нину, он издал горлом какой-то невообразимый звук — не вскрик, а какой-то нечленораздельный птичий клекот, схватил подушку, выставил ее вперед, словно защищаясь, потом швырнул ее в Нину, а сам спрыгнул с постели на пол и, как ящерица, юркнул под кровать.

Глава 11. ПОСЕЛОК КРАСНЫЙ ПИОНЕР

— Название какое у населенного пункта — Красный Пионер, — хмыкал Ануфриев. — И называли же люди. Откуда только что бралось? Как будто были в те времена белые пионеры или голубые.

Шла плановая отработка территории, прилегающей к месту убийства. Никита Колосов вместе с сотрудниками своего отдела вот уже вторые сутки сидел в Редниковском отделе милиции, что возле самой железнодорожной станции. Проверяли все Кукушкинское шоссе под гребенку, подряд. В отделе Колосов собрал сначала участковых, затем встретился со сменой ДПС, несшей дежурство на стационарном посту в ту ночь. Расспрашивал о бежевой «Шкоде Октавии», но, увы, та не оставила в памяти постовых никакого следа. Участковые еще больше раздосадовали Колосова. Например, тот, кто обслуживал территорию фешенебельного кантри-клуба, признался честно, что дальше ресепшн в этом шикарном месте нога его не ступала. Информация его касалась лишь обслуживающего персонала — охранников, сторожей, горничных, сантехников, да и то тех, что были из числа местных жителей, своих, кукушкинских. Про клиентов и менеджмент клуба сельский участковый не знал ровным счетом ничего.

Колосову вместе со своими сотрудниками самому пришлось нанести визит в кантри-клуб. С начальником областного отдела убийств тут разговаривали чуть повежливее, чем с участковым. Фото Евдокии Абакановой никто из обслуживающего персонала не опознал: нет, такой клиентки у нас не было. Когда же Колосов попросил список клиентов, останавливавшихся в клубе за последнюю неделю, разговор сразу же обострился и перешел в плоскость конфронтации.

— Мы не можем вас ознакомить со списком. Это коммерческая тайна, — отрезал менеджер.

— Я не финансовую ведомость у вас прошу, а список клиентов.

— К нам приезжают солидные, уважаемые люди. Вы должны понять, некоторые не желают афишировать свой отдых, круг своего неформального общения. Тем более перед органами.

— А что такое? Почему? — искренне удивился Колосов. — Или есть основания быть скрытным, а?

— Я отказываюсь предоставить вам такие сведения. — Менеджер упорно стоял на своем.

Колосов на это сказал, что таких слов, как «отказываюсь», в ведомстве, которое он представляет, не понимают, а если понимают, то делают соответствующие выводы. Справился мимоходом, как часто проверяют кантри-клуб, в том числе и полиция нравов.

— Вот список за неделю. Строго между нами. — Менеджер пошел на попятную при упоминании «полиции нравов». — Вам ведь только этот срок нужен?

Фамилии Абакановой-Судаковой в списке зарегистрированных действительно не оказалось. Колосов переписал фамилии всех постояльцев, не делая исключения даже для семейных пар с детьми. Список получился внушительный — пятьдесят четыре души. Даже в период ноябрьского межсезонья дела клуба шли хорошо. Проверкой людей из списка занялись сотрудники отдела убийств. Местных оперов и участковых Колосов организовал на отработку Поселков, прилегавших к Кукушкинскому шоссе, — Железнодорожник и Красный Пионер.

Вскоре он убедился, насколько разными были эти поселки. В Железнодорожнике в старых облупленных бараках и полуразвалившихся хрущевках проживали те, кто когда-то обслуживал дорогу и трудился на местном молокозаводе, канувшем в небытие. Местный участковый характеризовал контингент кратко: «алкаш на алкаше». В Железнодорожнике искони обитало немало судимых, еще больше люмпенов и пьянчуг, сменявших свои московские квартиры «с доплатой» (мгновенно пропитой) на комнаты в перенаселенных коммуналках. Тех, кто вполне мог с целью грабежа напасть с ножом на женщину в машине, набралось по списку человек девять-двенадцать. В придачу к этому имелись еще двое бывших пациентов психбольницы и один, отбывший срок принудительного лечения в Белых Столбах. Вкупе с VIP-публикой кантри-клуба компания для оперативной проверки подобралась пестрая.

В Красном Пионере дела обстояли совсем иначе. Поселок был дачный, расположенный в густом лесу неподалеку от озера. Кукушкинское шоссе рассекало его пополам. Окраины активно застраивались коттеджами и крутыми особняками. На стройках трудились бригады гастарбайтеров. В глубинке же сохранились старые дачи с большими, поросшими лесом участками.

Колосов проехал на машине весь поселок и не встретил на его улицах ни единой живой души. Жизнь кипела только на стройках. А тут за заборами стояли дома, закрытые, заколоченные до весны. Тем неожиданнее для Колосова был приезд в Красный Пионер Ануфриева. Его в ходе плановой отработки местности откровенно не ждали. Колосов вообще надеялся, что просто скинет ему короткий рапорт по факсу — по факту и, как говорится, арривидерчи. Но Ануфриев приехал лично.

— Как у вас дела? — осведомился он.

Колосов буркнул про себя: «Как сажа бела», но вслух доложил: «Группа работает» — и рассказал ситуацию по клубу и поселку Железнодорожник. Но эти места, казалось, Ануфриева интересовали мало.

— Что с этим Пионером? — спросил он нетерпеливо. — Сколько домов вы уже проверили?

Колосов ответил, что и проверять некого — поселок, по сути, пуст.

— Пуст? Ой ли. Вы бывали в «горячих точках», майор? В Чечне?

— Нет, — ответил Колосов.

— Оно и видно. — Ануфриев усмехнулся. — Неужели мне азбуке вас учить?

— Здесь не зачистка проводится, а нормальная работа с населением. «Опрос» называется. — Колосова взбесило словцо «азбука». — Тут в поселке должен быть сторож.

— Так ищите его. И не разводите антимонию.

Словцо «антимония» ранило еще глубже. Колосов почувствовал себя быком на арене, которого колют, дразнят, прежде чем ударить так, что небо с овчинку покажется. По поводу участия Ануфриева в работе оперативно-следственной группы он имел еще один долгий разговор с шефом. И ничего радостного для себя не услышал.

Сторож Красного Пионера — пенсионер по фамилии Митрофанов — проживал, как выяснилось, в поселке Железнодорожник. Отыскали его на квартире у «крестного» на улице имени Розы Люксембург. В поселок, что он призван был сторожить небезвозмездно, привезли его сотрудники отдела убийств прямо от стола с поллитрой — привезли размякшим, осоловевшим.

— Вы сторож поселка? — спросил его Колосов, ощущая ядреное самогонное амбре.

— Ну, это.., я сторож.

— У вас договор с правлением дачного кооператива?

— Ну, это.., есть договор. Был.

— Каковы ваши обязанности?

— Че? Эта.., обязанности.., ну, чего тут обязывать. Смотреть я должен, чтобы это.., порядок был. Чтоб не воровали. По домам не лазили.

— И как насчет порядка? Когда последний раз обход делали? Сегодня делали?

Митрофанов уставился на Колосова.

— Это.., сегодня нет. Захворал я. Билютню взял.

— А вчера здоровы были? Вчера в поселок приходили?

— Вчера? Это.., да! А то как же?

— Вчера кража была совершена в поселке, — сказал Колосов. — Вас с собаками искали, не нашли.

— Чего с собаками-то? Сразу прямо с собаками. Ну, люди! Хворал я вчера. Прямо заболеть нельзя человеку. А у кого чего украли?

Про кражу Колосов просто закинул крючок. Он терял время зря: пьяница-сторож был хреновым свидетелем.

— У кого чего украли-то? — допытывался Митрофанов. — Это не с той ли дачи, куда такси приезжало?

— К какой даче такси приезжало? Когда?

— К номеру семнадцатому по Второй Лесной улице. — Митрофанов силился вспомнить, «когда». — Это.., да вроде в среду.

— Вроде или точно? — спросил Колосов.

— В четверг. Был я в поселке, улицы обошел, посмотрел. Все чин-чинарем. Дачники-то съехали последние. Теперь только на Новый год жди. А тут гляжу — такси желтое в ворота семнадцатого номера въезжает. Дачу-то продали. Ну, думаю, хозяева новые.

— И что за хозяева? Вы пассажиров такси видели? — Один и был пассажир — парень рыжеватый такой, долговязый. А с ним мальчонка.

— Что? Ребенок?

— Пацан маленький совсем, шкет. Сумку из багажника такси этот взрослый выгрузил. Мальчонку на руки взял, и в дом они пошли. А такси уехало. Потом я уж вечером шел — гляжу, окна светятся. Дым из трубы валит. Видно, камин зажгли. Так-то газ у нас в поселке подведен.

— Это точно мужчина был? Вы не ошибаетесь? — спросил Колосов. — Может, женщина в брюках, в куртке?

— Да что я, совсем уж.., мужика от бабы не отличу? Говорю, мужик — молодой, худой такой, но одет хорошо, по-заграничному. И мальчонка махонький с ним. Комбинезончик на нем яркий такой был.

— Комбинезончик? — Колосов оглянулся на Ануфриева. Лицо того было бесстрастным. К допросу сторожа он вроде тоже не проявлял интереса. — Раньше вы этого мужчину в поселке видели?

— Нет, не видел. Я ж объясняю — дом продали, это хозяин, видно, новый прибыл.

— А раньше кому дача принадлежала, знаете?

— Конечно, знаю. Семья жила армянская. Сам-то старик умер лет шесть назад, вдова жила его с дочерью, с внуками. Деньги потребовались, видно, вот и продали. Тут многие сейчас продают, особенно пенсионеры.

— Фамилия бывших владельцев как?

— Фамилия это.., армяне они… Сатрян фамилия.

— Старик-хозяин Сатрян шахматист был, гроссмейстер? — вдруг спросил Ануфриев.

— Че? А, ну да, в шахматы играл. Известный человек. Вместе со Смысловым, с Талем играл. Как же, помню, — пенсионер Митрофанов оживился, — время было какое. Спорт наш какой. Хоккей, шахматы, катание это.., фигурное. Фишеру он, говорят, партию продул — Сатрян-то… А Карпов потом выиграл.

— Когда дачу продали? — спросил Колосов.

— Вроде летом. Не жили они, никого не было. А так обычно с мая уже тут, а в это лето и носа не показали.

— Скажите, а вот эту машину вы в поселке не видели? — Колосов показал Митрофанову фото «Шкоды» Евдокии Абакановой. — Эта машина к той даче не приезжала?

— Эта? Нет, иномарку такую не видал. Чего не видал, того не видал.

— Заеду, гляну семнадцатый номер, а потом сразу в управление, — сказал Колосов Ануфриеву.

— Получите информацию по новому владельцу дачи, позвоните мне, — распорядился тот. — А как там наша Картвели?

— Она со вчерашнего вечера в Калмыкове.

— Сегодня там у них похороны этой девицы. Вы, надеюсь, сотрудников на кладбище послали?

— Да. — Колосов отвечал ему, как подчиненный начальнику. Хотя, собственно, над какими такими мочалками был поставлен командовать этот самый Мойдодыр?!

— Если разузнаете о хозяине дома, вызовите в срочном порядке Константина Абаканова, — сказал Ануфриев. — В прошлый раз он ввел нас в заблуждение.

Смысл этой туманной фразы был Колосову не ясен до тех пор, пока (дело было уже вечером) не поступили все установочные данные на дачный кооператив «Красный пионер», его правление, и председателя, и бывших владельцев дачи номер семнадцать. Дом по документам был продан в мае. Колосов прочел фамилию его нового хозяина. Начал листать свой блокнот — сюда должен был быть вложен листок с фамилией, которую он так тогда и забыл назвать Кате, — фамилией бывшего мужа Евдокии Абакановой.

Листок нашелся. Колосов прочел телефон, имя — оно было таким же, как и в рапорте по проверке сделки купли-продажи, — Марк Гольдер.

Дача под номером семнадцать оказалась старой, бревенчатой и неказистой с виду. Чтобы осмотреть ее снаружи, Колосову пришлось перемахнуть через забор — ворота и калитка были на замке. Дача была пуста. Ее новый хозяин успел ее покинуть. Когда? При каких обстоятельствах? Вопросы размножались, как кролики.

Помня совет Ануфриева, Колосов решил пока не пороть горячку с бывшим мужем Евдокии Абакановой Гольдером, но зато сильно поторопиться с назначением повторного свидания ее брату Константину. У Абакановых-Судаковых в этот день были похороны, для поминок был нанят зал ресторана на Сретенке. Туда, в ресторан, в девятом часу вечера Колосов и послал двоих своих сотрудников с машиной. Выдергивать брата с поминок сестры и подвергать его допросу было довольно жестоким решением. Но Колосов решил принять этот грех на душу. Сведения сторожа Митрофанова требовали срочных мер. А вот каких — это целиком зависело от показаний Константина Абаканова.

Его доставили в управление розыска во взвинченном, мрачном настроении — ну, оно и понятно. На поминках Константин выпил. Алкоголь, как позже убедился Колосов, действовал на него как своеобразное снадобье, растапливающее сердечный лед и развязывающее самые тугие нервные узлы.

— Что вам от меня надо? Вломились какие-то лбы в ресторан, потащили меня сюда. — Константин стоял перед Колосовым набычившись, сжав кулаки. — Вы что себе позволяете? Я кто, по-вашему, а?!

— Вы, Константин Константинович, брат потерпевшей, убийцу которой мы активно ищем. В поиске этом, кажется, наметился серьезный прорыв. Настолько серьезный, что мы не смогли ждать до завтра и потревожили вас во время траурного мероприятия. Пожалуйста, примите наши искренние соболезнования, — мирно пояснил Колосов.

— Да что произошло? Объясните. — Константин дернул себя за галстук, ослабляя узел. Был он в черном костюме и новом черном пальто (такие пальто ввели в моду руководители Большой Восьмерки). Он сел напротив Колосова.

— Место такое — дачный поселок Красный Пионер возле станции Редниково — знакомо вам? — спросил тот.

Константин засопел.

— Это в двух километрах от того места на шоссе, где мы обнаружили вашу сестру, и где был найден ваш маленький племянник. Почему вы не сказали нам сразу, что в этом поселке бывший муж вашей сестры Марк Гольдер в мае приобрел дачу? Или вам это не известно?

— Мне это известно. Дальше что?

— В прошлую нашу беседу вы сказали, что не знаете, что ваша сестра делала в день убийства и почему она оказалась в окрестностях Красного Пионера. Вы и сейчас повторите то же самое?

— Я с Дуней в тот день не общался. По телефону мы тоже не говорили. Я мог только догадываться.

— Слушаю ваши догадки. Константин снова засопел.

— Это не может иметь никакого отношения к ее смерти, — сказал он. — Вы же говорили, это просто разбой на дороге. Это была трагическая случайность!

— Это уж нам судить. Я слушаю ваши соображения.

— Да нет никаких соображений. — Константин подался вперед. — Да, Дуня была замужем за Марком Гольдером, он известный шахматист. Шесть лет их брака кончились разводом. Это бывает, и это нормально. Да, у них были разные взгляды на воспитание сына. Лева при разводе остался у матери, а его отец.., отец заявлял на него свои права.

— Подождите, что же получается, значит, ваша сестра конфликтовала с бывшим мужем из-за мальчика?

— Они в этом были соперниками. Знаете, я сестру не оправдываю. Хотя все меркнет перед ее смертью, я ее не оправдываю. Она порой вела себя очень импульсивно, несдержанно. Марк должен был ей уступить, но он не уступал. Они буквально рвали Леву друг у друга. — Что могло произойти в тот день? У нас есть сведения, что ваш племянник был в поселке Красный Пионер на даче отца.

— Я ничего не знаю. Возможно… Я знаю только, что несколько недель назад Марк неожиданно явился на квартиру к Дуне. Она сама мне жаловалась.

— Вы в прошлый раз говорили, что ваша сестра проживала после развода отдельно.

— Наш покойный отец позаботился, чтобы мы все имели свои квартиры.

— А ваш дом в Калмыкове?

— Это фамильное гнездо. Там жил мой прадед, моя бабка, мой отец, мы все жили там. Это дом нашего детства.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Все, что происходило между Дуней и Марком, я знаю лишь со слов своей сестры Зои. Она была дружна с обоими.

— Вы не интересовались проблемами сестры?

— Я был слишком занят, чтобы вникать в эти дрязги, — выпалил Константин. — После смерти отца все было на мне: дела компании, наш бизнес. Мне было некогда. Я своей-то жене не успевал уделять внимания, не то что…

— Я понял, продолжайте. Что же вы знаете со слов вашей сестры Зои?

— Знаю, что они ссорились. Марк обвинял сестру, что она плохо заботится о Леве, как мать, что он заброшен…

— Это было правдой?

— Дуня любила жизнь. Свою свободу она всегда ставила превыше всего. Она была молодой красивой женщиной. Любила развлечения, путешествия. Мужиков, черт возьми. — Константин глянул на Колосова. — Моя сестра была женщиной с ног до головы. Не мне ее в чем-то упрекать. Она жила как умела. Леве она наняла няню. К нему была приглашена учительница английского и французского. Но, видимо, такой подход к воспитанию ребенка Марка не устраивал. Сам он человек совершенно иного

Склада. Он хотел забрать Леву к себе. Насовсем. Сестра категорически возражала.

— Почему? Если она так любила свободу, мальчик ей только мешал.

— Он не мешал ей. Он жил в нашей семье, в доме моего отца, моего прадеда. Но Марка и это не устраивало.

— Он имел что-то против вашей семьи? — спросил Колосов.

— Я так не сказал.

— Но я понял…

— Вы поняли неверно. — Константин внезапно сильно покраснел. — Что мог этот выскочка, этот.., плебей иметь против нашей семьи?

— Я не знаю. — Колосов пожал плечами. — Как же мог Лева оказаться на даче отца?

— Он увез его, другого объяснения нет. Увез, украл. К этому давно шло. Забрал на дачу, в эту конуру. — Константин хлопнул пухлой ладонью по столу. — И это он, он виновен, что она погибла!

— Он виновен?

— Она бросилась туда за Левкой. Вы спрашивали, как могла Дуня оказаться там в ту ночь? Да вот так — она бросилась за сыном, когда узнала, что он там, на даче.

— А откуда она могла узнать?

— Наверное, решила, раз Марка нет дома, в Москве, значит, он увез Левку туда.

— Но ведь Гольдер — человек не бедный. Он и номер мог снять в отеле или в клуб какой-нибудь загородный податься.

— Мог, хотя клубы — это не его стиль. Но вы же сами Утверждаете, что он был на даче.

— У нас есть свидетель, видевший его и мальчика. Так откуда же ваша сестра могла узнать, что они там?

— Это вы меня спрашиваете?

— Вы советуете спросить кого-то другого из вашей семьи? Например, вашу сестру Зою? — Возможно, она скажет больше. Да нет, она нам все уже рассказала.

— Вам — это вашей семье? Вы пытались разобраться сами?

— А вы бы разве не пытались, если бы вашей сестре всадили нож в спину? — Константин вытер со лба бисеринки пота. — Разве вы бы сидели сложа руки?

— Почему же вы нам ничего не сказали?

— А что я должен был сказать?

— Ну, хотя бы то, что у вашей сестры была война с мужем из-за сына. Вы знаете, чем порой кончаются такие войны?

— Чем? — Константин смотрел на Колосова.

— Смертью одной из сторон.

— Нет. — Константин встал. — И думать так даже не смейте.

Колосов тоже поднялся.

— Почему? — спросил он. — У меня труп, обнаруженный в двух километрах от известной вам дачи. Вы сами говорите, что…

— Нет. — Константин стиснул зубы. — Это невозможно.

— Невозможно? Что за человек муж вашей сестры? Мне известно только, что он шахматист.

— Когда-нибудь он станет чемпионом мира.

— Но каков он по характеру? Откуда родом?

— Родом из Питера. Вы имели дело с питерскими?

— Имел не раз.

— Значит, представляете себе. Для нас всех, особенно для нашего отца, это было большой неожиданностью, что Дуня вышла за него.

— Так плох или так хорош был?

— Просто он человек не нашего круга.

— Я не понимаю вас, Константин Константинович.

— Он был всегда чужим для нашей семьи.

— Но вы сказали, что ваша сестра Зоя была с ним дружна.

— Это моя сводная сестра.

— То есть?

— Она характером пошла в свою дражайшую матушку. В этом ответе сквозило какое-то очень сильное, плохо

Скрытое чувство. Только вот природа его была пока темна для Колосова.

— У вас большая семья, — сказал он. — Это редкость сейчас. Мы будем вынуждены побеседовать со всеми вашими родственниками. Не дадите ли короткую справку? Евдокия была вашей родной сестрой, а остальные братья и сестры — сводные?

— После смерти нашей с Дуней матери отец женился вторично. Появилась Зоя. — Константин тщательно подбирал слова. Щеки его снова полыхали румянцем. — А потом у него появилась вторая семья, на стороне. Там родился мой брат Ираклий. Та женщина, его мать, танцевала в кордебалете Большого театра, ну и осталась за границей с очередным своим любовником — году в 84-м, что ли. Скандал был жуткий. Ираклия она бросила, он жил у каких-то своих теток. Отец забрал его и усыновил официально.

— А ваши младшие, Ирина и Федор?

— Близнецы? Это отдельная история. Отец их тоже усыновил. Они появились в доме семь лет назад.

— Кто их мать?

— Наша домработница и экономка Варвара Петровна. — Константин отвел взгляд. — Вас еще какие-то подробности интересуют?

— А где сейчас вторая жена вашего отца, ваша мачеха?

— Она погибла в автокатастрофе. Я удовлетворил ваше любопытство?

— Это не любопытство.

— Бросьте. — Константин рубанул воздух ладонью. — Бросьте заливать. Наша семья… Кто только не хочет знать о нашей семье. Моему отцу постоянно звонили с телевидения, с радио. И мне звонили тоже, я их посылал. Всех Ираклий Абаканов и его потомки интересуют. Дед наш до сих пор многим спокойно спать не дает, так же, как Иосиф. Вот сестру зарезали… Увидите, завтра же какая-нибудь сикуха-репортерша в «Новостях» брякнет: «Убита внучка генерала Абаканова». Если бы вы знали, как я все это ненавижу!

— В средства массовой информации это не попадет.

— Да бросьте, не попадет! Ваша же милиция первая и продаст новостишку. — Лицо Константина перекосила гримаса. — Я не вас лично имею в виду, но…

— Уже очень поздно. У вас и так был тяжелый день. — Колосов решил оборвать его. — У меня последний вопрос к вам. Скажите, эта вещь вам знакома?

Он достал из сейфа пластиковый пакет с древней золотой монетой.

Константин впился в нее взглядом. Гнев на его лице сменился удивлением.

— Откуда это у вас?

— Эта монета найдена в машине вашей сестры в ходе осмотра.

— В машине? Я могу взглянуть поближе?

— Пожалуйста. — Колосов вручил ему вещдок. — Знакомый предмет?

— Это византийский солид из собрания.., из нашей фамильной коллекции. Без всяких сомнений. Очень редкая монета, седьмой век. Таких всего несколько в нашем собрании. Как она очутилась в машине Дуни?

— Это я хотел выяснить у вас. Кто в вашей семье нумизмат?

— Коллекция принадлежала моему деду. Сейчас она хранится в нашем доме в Калмыкове.

— Деду? Министру Судакову? — спросил Колосов. Логика его была проста — бывшая правительственная дача принадлежала министру, значит, все, что в ней хранится, принадлежит тоже ему.

— Это собрание моего деда Ираклия. — Константин поднес монету близко к глазам. — Моему отцу она досталась по наследству после его смерти.

Колосов был безмерно удивлен: грозный генерал Абаканов и нумизматика?

— Что вы на меня так уставились? — Константин сжал монету в кулаке. — Я говорю, это бесценный экспонат, собственность нашей семьи.

— Ваша сестра Евдокия тоже увлекалась нумизматикой?

— Нет, я не замечал. — Константин разжал ладонь.

— Тогда как же ценнейший экспонат оказался у нее?

— Почему у нее? — Константин явно растерялся. — Я не знаю. Коллекцией и составлением ее каталога сейчас занят Павел.

— Какой еще Павел?

— Наш двоюродный брат — Павел Судаков. Часть раритетов хранится у него.

— Пожалуйста, его телефон, адрес.

— Серафимовича два, дом на набережной, подъезд.., квартира.., телефон. — Константин черкнул на поданном Колосовым листке блокнота. — Вот возьмите. — Он глянул на византийскую монету.

— Это улика, она приобщена к уголовному делу, — ответил на его взгляд Колосов. — До выяснения всех обстоятельств я не могу вернуть эту вещь вашей семье.

Глава 12. ЗА УПОКОЙ

Катя получила от Нины новую эсэмэску: «Осмотрела окно на третьем этаже. К, был прав. Контакта пока никакого. Трудный случай. Здесь все уехали на похороны. А ты когда-нибудь видела его портрет?»

Никита Колосов говорил, что окно на третьем этаже, где он обнаружил стоящим на подоконнике Леву Абаканова, никак не могло быть открыто им самим. «Видимо, — подумала Катя, — Нина решила взглянуть на это окно сама». Фраза насчет контакта тоже касалась мальчика. А вот что означало «его портрет»? «Чей портрет?» — полетела мобильная молния в Калмыково. «Генерала А.» — пришел от Нины странный ответ.

— Вадик, я хочу тебя кое о чем спросить, — во всякие трудные минуты жизни Катя обращалась за советом к Драгоценному. Господи, а к кому же еще?

Драгоценный брился в ванной, что-то мурлыкая себе под нос. Как обычно, утром он собирался на службу в офис: после отпуска у начальника личной охраны — известнейшего в Москве предпринимателя Василия Чугунова — настали суровые трудовые будни. Катин отпуск официально еще продолжался, но был смят, скомкан. Инцидент с банным загулом, когда Катя оставила Драгоценного и его закадычного дружка сладко храпящими на теплой кухне и полетела в салон красоты, а оттуда по звонку Колосова на работу, а уже оттуда — как в омут с головой в новое приключение, был исчерпан и предан забвению. Река счастливой семейной жизни покатила свои бурные воды дальше — по кочкам, колдобинам и острым камням. До своего «телохранительства» при особе Чугунова Драгоценный служил в ФСБ. И Катя хотела, чтобы он ей кое-что объяснил.

— Вадик, вот ты скажи мне…

— Потом, потом, зайчик. Все потом. У меня всего пять минут. Завтрак готов?

«Зайчик», вздохнув, поплелся на кухню варить кофе, жарить тосты, готовить бутерброды — по утрам могучий организм Драгоценного требовал солидной подпитки. Расспросы и обсуждения следовало отложить до лучших времен.

Для Нины утро началось совсем по-другому. В половине восьмого ее разбудила Варвара Петровна. Все в доме были уже на ногах, собраны. Минут через двадцать в ворота въехал арендованный черный «Мерседес» представительского класса и увез обитателей дачи на похороны. Две поденные домработницы, о которых предупреждала Варвара Петровна, были уже на месте и усердно трудились: скребли, мыли, пылесосили, готовили, гладили.

Первым делом Нина направилась в комнату мальчика. Вчера вечером его реакция на ее неожиданное появление была настолько бурной, что ей ничего не оставалось, как ретироваться. При дневном свете Нина надеялась, что знакомство пройдет более гладко. Но было еще слишком рано — Лева спал, накрывшись одеялом с головой. «Вылез из-под кровати, когда я ушла, — подумала Нина. — Ну, и на том пока спасибо».

Проходя по коридору, она увидела винтовую лестницу — ту, про которую говорил ей Колосов. И решила подняться взглянуть на окно. Вид этого окна вселил в ее сердце смутную тревогу. Она подергала крепкую раму, смерила расстояние до подоконника — слишком высоко для четырехлетнего мальчика, нет, не запрыгнуть, не вскарабкаться. Попыталась дотянуться до шпингалета наверху. Из окна был виден парк — деревья стояли голые, только голубые ели радовали глаз. «Зимой здесь хорошо, наверное», — подумала Нина.

Ноги сами понесли ее в гостиную. Здесь, сидя на кожаном диване в ожидании завтрака, она и отослала Кате на мобильный SMS. На портрет она старалась не смотреть. Но это было трудно. Он магнитом притягивал ее взор. Иногда его заслонял другой образ — тот, о котором всего каких-то три дня назад она думала почти постоянно: «Я не позвонила ему, не сказала, что уезжаю. И он тоже мне не звонит. Как он? Что с ним?»

Увы, установить хотя бы первичный контакт с Левой Абакановым в этот день ей так и не удалось. Она провела почти все время до самого позднего вечера в его комнате, Давая ему привыкнуть к себе. Когда она вошла, он этого словно и не заметил. Сидел на кровати уже одетый.

— Лева, меня зовут Нина Георгиевна. — Нина села на стул возле двери. — Это я к тебе вчера приходила. Прости, что напугала тебя, я не хотела.

В выражении его сосредоточенного отрешенного личика ничего не изменилось. Нина мысленно сравнивала его со своим Гогой — они одного возраста, но какие же разные! При дневном свете и комната выглядела совсем по-другому, как самая обычная детская, полная игрушек. В углу стоял целый стеллаж, набитый ими: машинками, роботами-трансформерами, разноцветными плюшевыми зверюшками.

— Кто у нас тут живет? — Нина подошла к стеллажу. — Какие же они все грустные, печальные… Эй, жираф, привет. — Она достала с полки плюшевого длинношеего жирафа. — Привет, кенгуру. — Следом был извлечен желтый кенгуру. — А вот и бегемотик. Как твой животик, бегемот? Не болит? Болит? А что ты вчера ел? Мороженое? Клубничное, говоришь? — Нина оглянулась на мальчика.

Никакой реакции. Он сидел, уставившись в одну точку. «Только не молчать, он должен слушать мой голос». — Она сгребла плюшевых зверюшек с полок, рассадила их на полу — получился этакий отрядец, задорная плюшевая банда. Сама уселась в их круг:

— Скучно вы тут живете, по-моему. — И не говори, скучно. Так надо взять и что-то придумать, чтобы было весело. Эй, медведь. — Она почесала за ушком суконного фиолетового медведя с унылой мордочкой. — Ну-ка придумай что-нибудь. — «Я придумал — надо всем пойти гулять». — «Нет, надо затеять путешествие», — это подал мысль кенгуру. — «В Африку!» — оживились бегемот и жираф.

Напольное представление разыгрывалось в нескольких частях, пока Нина совсем не охрипла. Зверюшки играли в прятки, в слова, в догонялки, в считалки, ссорились, мирились, путешествовали в Африку, плыли через бурный океан (замену ему представлял синий ковер), продирались через непроходимые джунгли, спасались от пиратов и разбойников. Потом хором выбирали принцессу красоты, собирались на бал, искали потерянную волшебную палочку.

Короткий ноябрьский день давно сменился вечером. Нина изнемогала от усталости. Лева за все представление не произнес ни единого слова. С кровати он перешел к окну. Потом снова вернулся на кровать. В девять ему пора было ложиться спать.

— Тебе помочь раздеться? — спросила Нина.

Он все так же молча выпил стакан яблочно-морковного сока, поданный домработницей, достал пижаму из-под подушки.

— Давай все же помогу. — Она легонько коснулась его. Он быстро втянул голову в плечи.

— Не бойся, — шепнула Нина. — Посмотри на них, что они скажут? Они ведь знают, что ты никого на свете не боишься.

Лева медленно повернул голову: с пола на него смотрел разношерстный отрядец — зверюшки вернулись из своей Африки и были готовы за него в огонь и в воду.

Это был весь неутешительный результат за день. На следующее утро продолжить путешествие в Африку не пришлось. Нину снова разбудила Варвара Петровна.

— Мы едем в церковь, на заупокойную службу по Дуне, — сказала она. — Константин хочет, чтобы и Лева тоже был в церкви. На кладбище его не брали, и это правильно, но святая церковь — дело другое.

— Я бы не рекомендовала ему пока покидать дом, — сказала Нина.

— В церкви ничего дурного случиться не может, — отрезала Варвара Петровна. — Вы тоже поедете с нами, чтобы быть с Левой. Пожалуйста, собирайтесь.

В церкви — семья собралась в Елоховском соборе — Нина наконец увидела их всех. Чужих не было — под сводами со свечами в руках собрались на заупокойную службу все Абакановы-Судаковы. Константин стоял рядом со своей беременной женой Евгенией. Нина отметила, что беременность, видимо, переносится этой хрупкой, похожей на Снегурочку блондинкой очень тяжело. Рядом с Евгенией стояли Зоя и близнецы — Ирина и Федор. Нина, глядя на них, подумала, насколько все же при своем внешнем сходстве они, эти подростки, не похожи. Дело было не в разном цвете волос — темных, кудрявых у Федора и мелированных, выпрямленных по-модному у его сестры. Дело было в чем-то совсем другом. Позади них с безучастным ко всему происходящему Левой на руках стоял высокий грузный мужчина в черном пальто. Варвара Петровна сказала, что это двоюродный брат Павел. Он был старше всех Абакановых — ему было уже под сорок. Он один из всех громко подпевал словам молитвы и псалмам, которые пел за упокой души новопредставленной Евдокии нанятый за деньги церковный хор.

Последний член этой семьи в церковь опоздал. Он появился, когда заупокойная служба, по сути, закончилась. И старенький тихоголосый священник, облаченный в золотые ризы, начал читать проповедь:

«Господь Бог человеколюбивый и милосердный, долготерпеливый и многомилостивый, прощающий вину, преступления и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях их и детях детей до третьего и четвертого колена…»

Нина услышала шаги — кто-то вошел в собор, где стояли они все, слушая проповедь. И встал позади.

«Но и вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, между которыми и мы все жили некогда по нашим плотским похотям, исполняя желания плоти и помыслов, и были по природе чадами гнева, как и прочие, Бог, богатый милостью по своей великой милости возлюбил…»

Нина ощутила исходящий от незнакомца запах табака и бензина.

«Блаженны, чьи грехи прощены и чьи беззакония покрыты. Блажен человек, которому Господь не вменяет греха…»

Она обернулась. Перед ней был человек с портрета. Точнее, его юная, двадцатилетняя копия — то же лицо, белое, с матовой, тонкой, почти женской кожей и мужественными чертами, на которые зрелость и возраст еще не наложили своей жесткой хищной печати. Он был высок, широкоплеч и, видимо, очень силен для своего возраста.

— Кто это? — шепотом спросила Нина Варвару Петровну.

— Это? Да это наш Ираклий. — Варвара Петровна поморщилась. — И в церковь опоздать сумел. А вчера на поминках надрался, словно в кабаке, мерзавец!

Глава 13. ДЕВУШКА-ПРЯНОСТЬ

Из Елоховского собора все поехали кто куда, по своим делам. Зоя Абаканова отправилась на Чистые Пруды в студию танцев. Прошедший день, вместивший похороны, рыдания у гроба и поминки, и нынешняя заупокойная служба с ее витиеватой византийской скорбью, сдобренной церковной позолотой, давили ее сердце как каменная плита. Не было покоя сердцу, не было, не было покоя — на глаза то и дело наворачивались слезы. Хотелось или умереть, или сбежать куда-нибудь за тридевять земель, чтобы не слышать, не видеть, не знать.

Сбежать в этот печальный день Зоя могла лишь в одно место — в свою танцевальную студию, где занималась вот уже почти два года. На Чистые Пруды она добралась с трудом. Ее новенький синий «Пежо», подаренный еще отцом, плыл, как кораблик, в неспешном потоке машин, двигавшихся от Лубянки к Солянке и дальше в путаницу горбатых, узких чистопрудных переулков.

Студия танцев занимала подвал старого купеческого особняка в Колпачном переулке. Зоя припарковала машину, с трудом найдя свободное место, открыла тугую дверь и спустилась по стертым ступенькам.

Звуки расстроенного пианино. Теплый душный воз-дух. Ритмичный стук каблуков об пол — кто-то уже вовсю разминается, пробуя эти самые каблуки на дробь. Зоя вздохнула с облегчением. Здесь ей было всегда хорошо и покойно. Часто даже лучше, чем дома. Потолок в танцевальном зале был низкий, стены — сплошь зеркала. До начала занятий еще оставалось время, все потихоньку собирались, переодевались. Обычно в зале занимались сразу несколько групп, почти сплошь женщины разного возраста — от старшеклассниц до домохозяек-сорокалеток. Учились здесь всему понемножку — испанским танцам, фламенко и аргентинскому стрит-танго.

— Зоечка, привет, давно тебя не было видно!

— Здравствуйте, девочки.

— Скорей переодевайся, Анхель здесь, сейчас придет. Он курит.

Зоя, держа в руках охапкой свой меховой жакет и сумку с костюмом и танцевальными туфлями, направилась в раздевалку. И здесь тоже она была как дома и хоть ненадолго могла отвлечься, забыв о том, что случилось в ее семье. Когда-то и ее сестра Евдокия — Дуня хотела научиться правильно и стильно танцевать аргентинское танго и приходила сюда, в студию. Но она быстро остыла, так же, как остывала прежде к другим своим затеям — фитнесу, йоге, аюрведе, замужеству и материнству. Анхель потом говорил Зое, что она все равно никогда бы не научилась правильно танцевать аргентинское танго. Никогда, сколько ни бейся, как ни учи.

— Почему? — спрашивала Зоя.

— Потому, что в ней этого нет.

— Чего нет?

— Огня, — отвечал Анхель.

— А во мне он есть?

— Ты девушка-пряность. Есть девушки-розы, а ты — девушка-пряность. — Анхель переходил на понятный им обоим французский. — Ваниль, и корица, и перец. Перец чили. Это как раз подходит для танго. Только пожедай, я сделаю из тебя звезду. Ты и я должны выступать вместе.

Анхель был владельцем студии и учителем танцев, испанцем по крови, рожденным в Буэнос-Айресе. Каким ветром занесло его в Москву, оставалось тайной. Впрочем, все в студии знали, что у него русская жена и двое детей. Ему было сорок пять лет, когда-то у себя на родине он был известным танцором, но годы ушли. Мириться он с этим не желал, следил за формой, носил яркие молодежные свитера, шелковые рубашки в полоску, кричащие шарфы и танцевал так, что у его учениц — из числа московских офисных барышень, банковских служащих, туроператоров, менеджеров и просто жен, дочерей и любовниц — захватывало дух.

В раздевалке Зоя быстро скинула джинсы, натянула чулки, обулась в черные замшевые танцевальные туфли, вынула из сумки платье. В этом платье она всегда танцевала с Анхелем. Платье — красное, стрейч, с пышными воланами — шло ей чрезвычайно. Аргентинское танго преступно танцевать абы в чем — не тот это танец, не тот стиль. Но сейчас здесь, в этой студии, в этом женском царстве и красное платье, и грацию, и пластику, и даже огонь, и эту самую пряную корицу-ваниль мог по настоящему оценить только Анхель — единственный на текущий момент мужчина и бессменный партнер.

Зоя вспомнила, как однажды между ними произошло то, что должно было произойти непременно. Сестра Дуня тогда уже забросила танцы, Зоя посещала студию одна. Это было вечером после занятий. Она танцевала танго с Анхелем под фонограмму. Он учил ее. Был строг и требователен, как никогда. Вел, направлял, поддерживал, разрешал, отпускал, брал, повелевал. Зоя позволяла ему собой управлять, ощущала себя такой послушной, такой покорной. Она слышала только музыку. Видела себя и его — Прекрасную пару, отраженную в зеркалах. Все случилось здесь, в раздевалке. Она стаскивала тесное, мокрое от пота платье через голову, а он проскользнул, не постучав. Ослепленная, запутавшаяся в платье, она снова очутилась в его руках. «Нет, уйди, нельзя», — хотела она крикнуть, но вышло шепотом, еле слышно. «Можно. — Он высвободил ее голову из складок платья. — Я хотеть. Ты тоже хотеть. Твои глаза мне сказать».

Он всегда путал русские слова, и с произношением у него были проблемы. Он притянул ее к себе — полуголую, в одних чулках и танцевальных туфельках, поцеловал в губы и, как рычаг опоры, вложил в ее ладонь свой член.

Их спугнул… Нет, их потревожил — скажем так — охранник, обходивший студию, гасивший свет. В раздевалке было темно. Щелчок выключателя — и охранник увидел их, сплетенных, свитых, как змеи, на полу среди разбросанных танцевальных костюмов, пышных испанских юбок в горошек и кружев. Потом, позже, Зоя думала об этом чаще, чем хотела. Чем хотела… Например, его глаз в тот миг — миг щелкнувшего выключателя и ослепившего их света — ей было никогда, никогда уже не забыть. И своего ощущения тоже — последняя, самая крайняя степень унижения, стыда, наслаждения и блаженства…

Войдя в зал, Зоя увидела Анхеля. За время, что они не виделись, он не изменился. Купил новый броский свитер. Занятия начались. Зоя сначала танцевала в паре с партнершей. Потом он ее подозвал. Поставил новый диск в стереосистему и…

Танго. Это танец двоих без конца, без начала — можно обойти земной шар: проход, поворот, пируэт, изгиб. Послушное гибкое тело. Железная воля. Музыка — яд, зажигающий кровь. И нет больше никаких кладбищ, могил, заупокойных молебнов, панихид, византийских песнопений. Земля возвращается к земле, смерть к смерти, а жизнь…

— Где ты быть так долго? — Анхель, шепча ей на ухо, снова путал русские слова, но на понятный им обоим французский не переходил. — Я скучать.

— У меня сестра погибла.

— Я слышать, тут девушки говорить. Я ее помнить. Красивая.

Проход, поворот, пируэт, изгиб. Яд.

— Ты стать еще красивей, — дышал в ухо Анхель, — я сходить с ума.

Проход, пируэт, сладкий, сладкий яд… Когда урок закончился, Анхель удержал ее:

— Приходить ко мне. — Черные глаза его умоляли. — Сегодня вечер я один. Жена нет. Ты приходить, я ждать.

Зоя высвободилась. Из студии она поехала на Покровку в кафе ужинать. Стемнело. Она заказала и съела салат, стейк. Мясо, жаренное на углях, показалось ей необыкновенно вкусным. Она ела с аппетитом, почти с жадностью. Выпив чашку эспрессо (все равно сегодня не спать), закурила. Она решала, что делать дальше.

Сквозь огни бульваров, Садового кольца и пробки она отправилась к Курскому вокзалу. Подъехала к знакомому дому. Закрыла машину, вошла во двор, глянула на окно — третье справа на пятом этаже. В окне темно, но ведь он ждет ее. Она поднялась по лестнице, нашарила в сумке ключ. Тихо открыла замок, тихо вошла.

В квартире темно, шторы задернуты. Зоя расстегнула пуговицы — меховой жакет скользнул с ее плеч на пол. Она перешагнула через него. Она была все в том же красном платье с воланами. В комнате на диване лежал человек.

— Это я, — громко сказала она. Как он смеет спать, когда она уже здесь?

Заскрипели пружины дивана. Пахнуло живым мужским теплом, табаком.

— Я пришла. — Зоя потянула красное платье через голову. Это должно было случиться вновь — только уже в других декорациях, при другом освещении, под аккомпанемент капающей на кухне из незакрытого крана воды на пятом этаже дома возле Курского вокзала.

Глава 14. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ МАРЛИЗОНСКОГО БАЛЕТА

«Здесь снова ничего. Вчера все были в церкви. Сегодня дома. С мальчиком контакта по-прежнему нет» — еще одна безрадостная эсэмэска полетела от Нины Кате. Настроение у Нины тоже было безрадостным. За окном моросил дождь — холода неожиданно сменились оттепелью.

С самого утра она была в комнате Левы. Решила, что он должен увидеть ее, когда проснется. Увидеть и не испугаться. Лева, проснувшись, не испугался. Он по-прежнему был безучастен ко всему. Нина сама нашла себе компанию: снова рассадила на полу разноцветных зверюшек и стала давать им урок рисования. Рисовали все — от бегемота до жирафа (Нина водила фломастером по бумаге за всех), оживленно комментируя изображенное: вот домик с трубой, вот кот большой, вот маленький кот — котенок, вот собачка бежит, а вот летит самолет. По небу сквозь облака…

Эти самые облака не давали Нине покоя. Уж слишком низко нависали они над крышей бывшей правительственной госдачи, уж слишком были свинцовыми, мрачными. Разогнать эти тучи-облака мог один-единственный звонок. Нина все собиралась его сделать и все не решалась. «Ну что я ему скажу? — размышляла она. — Он спросит, где я. Куда я пропала. И что я отвечу? Скажу, что я переквалифицировалась из зубного врача в шпионы за чужими семейными тайнами? А почему он сам мне не позвонил ни разу за эти дни? Ведь он же обещал. Может быть, он не желает больше со мной общаться. Тогда зачем я буду навязываться?»

От такого вывода стало особенно горько. Нина корила себя: сама виновата. Не надо было подслушивать. После завтрака она случайно подслушала разговор — жена Константина Евгения, которую все в доме звали просто Жека, говорила с кем-то по телефону. «Они вызовут на допрос нас всех, мне мой Костя сказал. Да, и Марка тоже, — услышала Нина. — И все скелеты сразу полезут из шкафа. Да мне, в общем-то, все равно. Я, как и Марк, всегда была здесь чужая».

Жека говорила тихо по своему мобильному. «Надо же, — подумала Нина. — И здесь тоже, оказывается, есть какой-то Марк. Я его вчера не видела. Кто он такой? Марк — имя редкое. Марк, Марек…» Как это и бывает, чужое, случайно подслушанное имя вызвало образ. Образ — воспоминания, сожаление об упущенных возможностях, горечь. «Ну, мало ли что было, — думала Нина, разрисовывая цветными фломастерами на листе домик с трубой. — Ну, встретились пару раз, нет больше, но все равно… Разговаривали, гуляли. Так инфантильно теперь даже школьники себя не ведут. А мне уже двадцать восемь. А он меня старше. Ну, было и было. И прошло. Ведь он же мне больше не звонил. А я.., ну, хорошо, я ему позвоню прямо сейчас, отсюда и что скажу? Я, Марек, пока не могу с тобой встретиться, потому что живу в чужом доме за городом и шпионю… Смерть шпионам — кто это у нас говорил?»

Она вспомнила, кто это говорил. Тот портрет на стене в парадном сталинском мундире. Она слушала по телевизору какую-то передачу, и там говорили про Ираклия Абаканова и про СМЕРШ — лютую смерть шпионам. Она собрала законченные рисунки и протянула их Леве, сидящему на постели:

— Вот, взгляни, как получилось.

Он рисунков не взял. И она положила их рядом с ним. Внизу, в холле, в гостиной слышались громкие голоса. Сегодня дом был полон. Здесь, как успела заметить Нина, жизнь чередовала отливы и приливы активности. Сегодня был как раз прилив.

В коротенькие SMS Кате нельзя было вложить то странное ощущение, которое испытала она вчера, в Елоховском соборе, видя всех их вместе. «Какие же они разные. Какие же они молодые, — думала она, глядя на Абакановых-Судаковых. — Если не считать этой Варвары Петровны и двоюродного брата Павла, да и он тоже еще довольно молод. И до чего же этот ихний Ираклий похож на того…»

«Этот Ираклий» ночевал в Калмыкове. После службы в соборе он сразу куда-то укатил на своей «Мазде», но к вечеру приехал на дачу. Нина столкнулась с ним в гостиной. И здесь под портретом «того Ираклия» он, оглядев ее с ног до головы, спросил:

— Ты кто вообще такая есть, кнопка?

— Меня зовут Нина Георгиевна, я врач, приглашена наблюдать вашего племянника.

— Врач? Ну, прости.., те, Нина Георгиевна, ошибся. — Ираклий отвесил ей шутовской поклон, дохнув коньяком. — А я подумал, Федя наш, царевна-несмеяна, наконец-то подружку себе завел. Если честно, не тянешь… Не тянете вы на врача совсем. Молодая.

— Меня пригласил ваш старший брат Константин.

— Костян? А, у него всегда идеи бредовые. — Ираклий хмыкнул. — Маленькая ты моя, разве ты сама не видишь, что для Дунькиного пацана одно только есть на свете лекарство.

— Какое лекарство? — спросила Нина, решив не огрызаться на «маленькую мою», — она действительно была здоровяку Ираклию по локоть.

— Время. Это, которое тик-так. — Ираклий сел в кресло возле пылающего камина, подвинул Нине другое. — Сядь-ка. Вообще, лично мне приятно видеть в доме живое симпатичное лицо. А то с нашими тут дуба дашь. Все, как тени Аида, бродят… Значит, ты доктор у нас? А вот я, может, тоже болен. Меня вылечить сможешь?

— Я по нервным болезням специалист, — соврала Нина, игнорируя кресло.

— А у меня нервы — бам-м-м, как струны. Наши вон скажут тебе: Ираклий псих, алкоголик. — Ираклий потянулся всем своим мускулистым телом, как тигр. — Ну, куда ж ты уходишь?

Нина спешно ретировалась — два Ираклия: грозный, великолепный, портретный и его молодой, слегка пьяный клон — это было уже слишком.

Неприятный осадок оставила его развязность, казалось, Ираклий совершенно не скорбел по своей сестре. «Дунькин пацан» — эта его фраза покоробила Нину. Покоробила и насмешка над младшим Федором. Вообще, как успела заметить Нина, члены этой семьи не во всем были равны между собой. Например, младшие — близнецы Ирина и Федор, — отношение к ним у старших было иное, чем друг к другу. Ирина и Федор были детьми Варвары Петровны. Когда Нина поняла это, то и ее собственное отношение к ним и этой женщине несколько изменилось. Варвара Петровна была не просто экономкой, но и мачехой для старших. И это Нина отметила для себя как важный фактор, достойный самого пристального внимания. Варвара Петровна, казалось, больше всех была озабочена здоровьем Левы. Именно с ней в отсутствие Константина Нина вела все разговоры по поводу мальчика. Вот и сейчас Варвара Петровна заглянула в комнату:

— Чем заняты? Рисуете?

— Рисуем. — Нина только закончила за медведя картину — лесная поляна вся в крупных ромашках.

Варвара Петровна подошла к Леве, пощупала ему лоб. Вздохнула.

— Никаких перемен к лучшему, Нина Георгиевна? — спросила она.

— Нужно время, — ответила Нина словами Ираклия.

— Такое впечатление, что он, — Варвара Петровна понизила голос до шепота, — нас не узнает. А такой был мальчик: живой, общительный.

— Мне надо будет обязательно встретиться с его отцом.

— Зачем? — Варвара Петровна нахмурила брови.

— Но как же, он же отец ребенка — и Лева теперь… — Я ничего не знаю. Все вопросы по этому поводу к Константину, я тут ничего не решаю. И вообще, вряд ли такая встреча возможна. Марк был только на похоронах, даже в ресторан на поминки не поехал, так что… Думаю, пока в этом нет никакой нужды.

Фраза снова прозвучала как приказ. Видимо, когда-то в этом доме Варвара Петровна — экономка, домоправительница, мачеха — позволяла себе командовать всеми. Не оставила она своей привычки даже сейчас.

— Я должна ненадолго уехать, — известила она Нину, направляясь к двери. — До вечера побудьте с мальчиком.

Они снова остались вдвоем — в окружении плюшевого игрушечного народца. «Значит, твоего отца тоже зовут Марк». Нина отложила фломастеры и, уже не колеблясь больше, достала мобильный и набрала тот самый номер, который все эти дни так хотела, но не разрешала себе набрать.

Гудки, гудки, гудки. «Алло.., алло, слушаю, кто?» — Нина судорожно нажала «отбой». Нет, не сейчас, потом. Потом, позже. Какой у него голос хриплый. Он простудился на этом холодном ноябрьском ветру? Он простужен, болен, потому и не звонил так долго…

Дождь монотонно стучал в окно.

В это самое время под аккомпанемент дождя Катя имела следующий разговор с Драгоценным дома на кухне. У Драгоценного после напряженнейших рабочих дней был первый после отпуска выходной. После обеда настроение у него было самое благодушное, снисходительное.

— Так о чем ты хотела меня спросить? — осведомился он, указывая Кате глазами на кофеварку: а не испить ли нам, жена, под занавес кофейку?

— Это когда? — рассеянно спросила Катя.

— Когда я вчера утром спешил. Видишь, как я помню все, что тебя касается. Так что ты хотела мне сказать?

— Вадик, ты не представляешь, у нас произошло убийство.

— Ба! Да это разве новость? И до отпуска было убийство. И после отпуска будет уби…

— Ты знаешь, кого убили? Родную внучку Ираклия Абаканова.

— Кого?

— Внучку Ираклия Абаканова. Того самого.

— Ни хрена себе. Кто убил? — Драгоценный проявил живейший интерес.

— Если б знать кто? — Катя вкратце рассказала мужу обстоятельства происшествия на Кукушкинском шоссе. Рассказала и про решение Колосова привлечь Нину. Упомянула и про Ануфриева.

— Ни хрена себе. — Драгоценный аж присвистнул. — Что ж ты молчала-то?

— Я хотела тебе все сразу рассказать, но тебе ведь вечно некогда.

— И чего ты от меня хочешь?

— Совета. — Катя налила мужу чашку кофе. — И вообще, ясности. Вот скажи мне — этот самый одиозный генерал Абаканов, их дед, он кто вообще был?

— Сама не знаешь? Историю не изучала? Он был правой рукой Берии.

— Это я знаю. Но что он был за человек? Что у вас о нем говорили?

— Это гдей-то у нас? — Драгоценный прищурился.

— Ну, когда ты еще работал в ФСБ.

— А что у вас про него говорят, в вашей милицейской конторе?

— Ничего. Совсем ничего. Это когда было-то? Пятьдесят лет назад. — Катя пожала плечами. — Фамилию даже не все вспомнят. И потом, что у нас в милиции знают об Абаканове? Это у вас должны…

— У нас ничего не должны. — Драгоценный помахал перед лицом Кати пальцем. — Тсс, архивы молчат, не рассекречены. Между прочим, к твоему сведению, он у вас начинал, а не у нас. Да, да, у вас в областных правоохранительных органах — работал в самом начале тридцатых годов полномочным представителем ОГПУ по Московской области. И сразу пошел в гору, карьеру начал делать х-хромадную.

— А говоришь, что ничего не знаешь, — обиделась Катя.

— Я говорю, что тсс! Архивы молчат. — Драгоценный вытянул руку и приложил палец к Катиным губам. — А на кой черт тебе нужен этот Абаканов?

— Эта семья — его семья. Убили его внучку Евдокию. Отец ее занимался бизнесом, после его смерти осталось большое наследство, чуть ли не целый завод где-то в Сибири. Как-то все это странно, не вяжется совсем — такой дед был, и такой отец… И потом, в расследование почему-то активно вмешивается ФСБ. Этот Ануфриев… — Катя взглянула на Драгоценного. — В общем, без тебя мне не разобраться, Вадик.

— Ладно, задавай вопросы.

— Кем был Ираклий Абаканов? То, что он возглавлял МГБ, мне известно.

— Кем он был, ха! А кем был Сталин? Абаканов, между прочим, был его любимцем. Фильм «Иван Грозный» Эйзенштейна видела? Если Берия для Иосифа Грозного был Малютой, то Абаканов.., ну, наверное, Федькой Басмановым — этакий молодец, красавец, гожий на все: и врагам головы рубить, и драться, и перед царем на пиру в летнике плясать. В войну руководил контрразведкой. Хорошо руководил, мудро. Немцев, абвер их, во всем переигрывал. Талант имел большой, ум имел — и это в тридцать лет. Такие комбинации выстраивал — мама не горюй. А когда война закончилась, продолжал воевать беспощадно — только уже со своими. Сорок восьмой, сорок девятый год, пятидесятый — тогда всех под одну гребенку гребли. Кто в плену был, кто до войны срок отбывал по пятьдесят восьмой статье того УК. Всех, кто сидел, кто во время войны был освобожден, кровь свою проливал, воевал, награды получил — всех сгребли и без суда в Туруханский край в вечную ссылку. Льва Гумилева, например, а он ведь после лагеря, после освобождения, добровольцем на фронт ушел, до Берлина дошел, ранен был, потом диссертацию в университете собрался защищать… А его — в черный воронок и снова в лагерь, без суда и следствия, без всякой надежды. Одна надежда была только, что Сталин умрет. В последние годы, думаю, и Абаканов этого ждал, хоть и был его любимцем, любимым его слугой.

— Слугой?

— На все руки мастером. Рассказывают про него, что однажды, еще до войны, на приеме в Кремле он по желанию Сталина в стельку напоил японского посла. Того потом его самураи в вагон на руках вносили. Выболтал посол по пьянке какие-то секреты. Это потом называлось удачной операцией контрразведки. После войны Абаканов от разведки отошел, больше делами ГУЛАГа занимался. Мне дед Игоря Копылова рассказывал — он в сорок восьмом году служил адъютантом у генерала Горностаева. Поздно вечером послали его с документами на Лубянку — тогда ведь по ночам работали все, как Хозяин велел. Передать он их должен был в приемную Абаканова. Приехал он, значит, с документами, открывает дверь приемной, а там крик, ругань. Полна приемная генералов, Абаканов всех чуть ли не по стойке «смирно» поставил, кричит на какого-то интендантского — голос у него как труба был, только легионами командовать: «Посажу, сгною, расстреляю!» С генералом от страха удар случился — дед Копылова рассказал, что видел своими глазами тогда, как его, бедолагу, из абакановской приемной на носилках вперед ногами выносили. А ты спрашиваешь, какой он был человек… Такой вот и был. Джаз, говорят, страшно любил, прямо балдел от джаза, к себе даже джазменов вызывал играть. А не понравятся, не потрафят — в лагерь, как завзятых космополитов. Однажды лично приехал с опергруппой арестовывать редакцию детского журнала «Чиж» — потом объявлено было, что усилиями МГБ было вскрыто особо опасное, глубоко законспирированное космополитическое шпионское гнездо. Жена, говорят, у него была редкая красавица — дочка министра Судакова. Абаканов поздно женился, в сорок лет, а до этого был все холостяк. Холостяк — не пустяк…

— Я слышала, у него было очень много женщин, — заметила Катя. — Да и Нина мне что-то странное про него написала — видела ли я его портрет?

— Про баб я тактично опускаю. — Драгоценный хмыкнул. — За кого ты меня принимаешь? Что я тебе, сплетник завзятый? Про баб его по ящику тебе живописно расскажут: и про актрису, и про балерину, и про певичку, и про писательницу, и про члена партии — депутата, и еще про двести двадцать восемь его любовниц. По крайней мере, жена у него была одна. И сын, как видишь, единственный.

— Но как такой человек мог покончить с собой? Броситься в метро под поезд?

— А что ему надо было: сидеть тогда, в пятьдесят четвертом, ждать, когда за ним приедут, повезут с песнями в родную внутреннюю тюрьму на Лубянке, воткнут в «музыкальную шкатулку» носом в стену? А потом расстреляют как врага народа, приспешника Берии?

— Абаканов был приспешник?

— Сам он был по себе. Своей головой думал. Умная она была у него, только вот придумывала порой страшные вещи. А Берию он ненавидел.

— Они были соперниками, за власть боролись?

— И за власть тоже боролись. Только он его ненавидел. Прилюдно в приемной своей при подчиненных называл палачом и убийцей.

— А говоришь, архивы молчат, — усмехнулась Катя. — А вышел такой портрет, весь сотканный из нюансов и противоречий…

— Еще вопросы будут?

— Его сын, Константин Ираклиевич, как же он?..

— Как мальчик из высокопоставленной семьи с такой биографией и таким папашей вышел при советской власти в люди, а при демократии даже олигархом заделался?

Тут, видимо, помогло и сыграло главную роль то, что был он не только сыном Абаканова, но и внуком Судакова, весьма уважаемого и Хрущевым, и Брежневым, и вообще советской властью. Папашу после его самоубийства в пятьдесят четвертом предали остракизму и забвению, а малолетку-внука вырастил генерал и министр Судаков. Внук по его протекции окончил университет, работал потом в Министерстве внешней торговли, ездил по заграницам, в начале девяностых ушел в бизнес. Дела стал большие проворачивать, состояние наживать. Жалко умер рано, а то, глядишь, стал бы круглым миллиардером.

— После его смерти и так осталось большое наследство и наследники — дети от разных жен. Одна из дочерей, как видишь, зверски убита, — сказала Катя. — Только я вот не понимаю, по какой причине ФСБ так активно вмешивается…

— По той причине, что дело, видимо, вовсе не в семейственности и не в наследстве, — ответил Драгоценный.

— А в чем?

— Я не знаю. Возможно, в чем-то, что представляет конкретный интерес для спецслужб.

— Конкретный интерес для спецслужб? Черт, и они при моей помощи втравили Нинку в такое дело. — Катя покачала головой. — А каким может быть этот интерес, а?

— Самым разным. Таким, что мы и представить себе не можем. — Драгоценный допил свой кофе и опрокинул чашку на блюдце вверх донышком. — Хочешь, зайчик, погадаем на кофейной гуще?

Катя смотрела на коричневые разводы на белом фарфоре. Разговор с Драгоценным не успокоил. На душе опять было тревожно. Особенно от того, что повлиять хоть как-то на ход событий она сейчас, увы, не могла.

Многочисленные рисунки Нина хотела развесить по стенам, но негде было достать кнопок. И она просто расставила их на подоконнике и на полу вдоль стены. Лева этот вернисаж словно и не заметил. Правда, когда принесли ужин и Нина вознамерилась кормить его с ложки, как младенца, недовольно отпихнул ее руку и взял ложку сам. Жест был энергичный и осмысленный. И пока этим приходилось довольствоваться.

— Вот и хорошо. Ты сам все умеешь, — похвалила его Нина. — Чай будешь с молоком?

Ей показалось? Или он кивнул? Она подсела к нему.

— Чай будешь с молоком? — повторила тихо.

Ей показалось: мальчик не реагировал. После ужина он лег. Взгляд его был устремлен мимо Нины на дверь. Он будто стерег ее. Потом глаза его начали слипаться, Лева уснул.

Внизу снова громко разговаривали. Нина вышла из детской. Голоса, голоса… Кажется, в гостиной снова полный сбор. Она подошла к лестнице, облокотилась о перила. Сверху ей была видна вся зала. Зоя, Ирина, жена Константина Жека сидели в креслах перед камином в расслабленных ленивых позах. Возле самой лестницы стоял Федор, — видимо, он собирался подняться наверх, но брат Ираклий, как скала, преградил ему путь:

— А я тебе говорю, тренируй мускулы, хиляк, занимайся спортом, — внушал он с высоты своего роста. — Смотри, вот через годик забреют в армию, так там на тебе, уроде хилом, весь взвод выспится.

— Отстань от меня. — Федор пытался его обойти, но не тут-то было.

— Думаешь, отмажешься? Щас. Отец умер, а Костян не будет за тебя в военкомате пороги обивать. Очень надо. И денег мы не дадим на отмазку. Не жди. Я лично не дам. И Костян не даст.

— У меня свои деньги есть.

— Свои. Скажите, пожалуйста. У него свои. Ничего у тебя нет, запомни. Ты несовершеннолетний. По закону опекуны у тебя до восемнадцати. И опекуны эти — мы. А мы считаем, что армия тебе только на пользу пойдет. Зойка, скажи?

— Оставь его в покое, — бросила Зоя через плечо. — И вообще хватит пить и ко всем цепляться.

— А я пью не один. — Ираклий, точно фокусник, поднял над головой бутылку коньяка «Реми Мартен», она все время была у него в руках. — Девки, надо выпить. Ирка, тащи бокалы.

Ирина встала и пошла. Вернулась через минуту с хрустальными бокалами.

— Ты-то хоть не пей, Жека, — сказала Зоя Евгении.

— Я знаю, что нельзя, но я не могу. Такой день ужасный, такая тоска. И вчера был ужасный. И позавчера. И поза-позавчера. Сколько же можно? Когда этот ужас кончится? — простонала Жека, томно откинувшись на спинку кресла.

— Ехала бы к родителям. — К ее креслу подошел Федор. Его взгляд был устремлен на ее выпуклый живот. — Тебе просто страшно.

— Ты сам вот попробуй, роди. Я погляжу, будет тебе страшно или нет. — Жека взяла у Ираклия бокал с коньяком. — Это мне много. Этот возьми себе, а мне плесни один глоток.

— Два глотка. — Ираклий щедро плеснул. — Да, Федюня, ты вот сам попробуй роди. Слабо? А, да ты только об этом и мечтаешь, по-моему.

— Отвяжись ты от меня. — Федор забрал у него бутылку, налил себе полный бокал и залпом выпил.

«Видела бы это Варвара Петровна», — ужаснулась Нина.

— Если этот бесконечный траур продлится еще, мы все сойдем с ума, — объявила Ирина. Голосок ее звучал жалобно. — Я лично точно сойду. Это не ее, это нас всех заживо похоронили. Ничего нельзя. Мать не разрешает. Костька бросается, как пес бешеный. Кататься на мотоцикле нельзя. Я в кино хотела, в «Ролан» на «Хроники Нарнии», так мать мне такой скандал закатила. Та-акой скандал! А что я такого сделала? Ну, поехала бы в кино, отвлеклась.

— Девки.., ау, сестренки, сестреночки. — Ираклий хлопнул в ладоши. — А хотите, прямо сейчас махнем в «Пропаганду» на всю ночь, там диджей новый, или нет, лучше поехали в «Вудсток».

— А что люди скажут? У них сестру зарезали, а они в клубе отрываются? — спросила Зоя.

— Да какие люди-то? Кто чего скажет? — хмыкнул Ираклий. — Всем наплевать.

— Это тебе наплевать. — Зоя встала. — Ты ведешь себя как.., как настоящая скотина. Как скот бездушный. А ведь она.., а ведь Дуня.., ты вспомни, сколько она тебе добра сделала. Мать тебе, по сути, заменяла, когда ты был мальчишкой… И потом позже, ты вспомни, когда ты грязный, пьяный, с мордой своей наглой, в кровь разбитой не к отцу сюда, а к ней домой являлся, разве не она тебе ссадины твои лечила, обрабатывала? А кто с тобой по всем врачам в ЦИТО таскался, когда ты ногу сломал?

— Упал с мотоцикла неудачно, подумаешь. И я ее заботиться о себе не просил, она сама…

— Она-то сама. А ты.., ты сволочь порядочная. — Зоя топнула ногой. — А теперь, когда она мертва, ты тащишь всех в клуб!

Ираклий поставил бутылку на каминную полку.

— Да ладно тебе, Зойка, я пошутил.

— Так по-скотски не шутят.

— Я сказал, что пошутил. И все, баста. Что, Ирка, ушки свои розовые навострила? Старшие ругаются — малявкам кайф, да? — Ираклий щелкнул Ирину по лбу, она тихо взвизгнула, ударила его по руке. — Ни в какой «Вудсток» мы, конечно, сегодня не поедем.

— А завтра? — спросила Ирина.

— И завтра, скорей всего, тоже.

— Тоже мне, строит из себя скорбящую Ниобею. — Ирина, выказав похвальное для своего юного возраста знакомство с греческой мифологией, покосилась на Зою. — Еще нотации читает. Думаешь, не знаю, куда ты вчера после церкви моталась? В студию к Анхелю своему? Танго танцевать?

— Танго — это другое дело, — гордо ответила Зоя.

— Другое дело? — Ирина тряхнула мелированными волосами. — Ни фига себе.

— Танго есть танго. Его танцуют всегда, даже после смерти тех, кого любишь. — Зоя встала перед сестрой. — Вставай.

— Чего?

— Вставай, я тебе покажу. Это тебе не в клубе задницей трясти и не на мопеде гонять.

— Пошла вон. — Ирина отвернулась.

— Зоя, покажи мне. — Федор швырнул пустой бокал на кожаный диван, коньяк ударил ему в голову. — Ирка, организуй нам музыку.

— Еще чего.

— Давай, шевелись, — усмехнулся Ираклий. — Ты ж сама только что от тоски дохла. Итак, мадам и мсье, леди и джентльмены, первая часть марлизонского балета.

Упрямая Ирина не двинулась с места. В глубине гостиной Зоя сама поставила в музыкальный центр нужный диск. Зазвучало танго.

— Ко мне, — скомандовала Зоя, и ее младший брат-школьник, вытянув руки, бросился к ней со всех ног. Двигался он смешно. Что-то нескладное и трогательное было в его щуплой подростковой фигуре, облаченной в потертые джинсы и теплый толстый свитер с оранжевым солнышком на груди.

— Только ты веди сама, — попросил он смущенно.

— Стой прямо, не горбись, следи за осанкой. Раз, два, на счет «три». — Зоя поправила его руки, повернула его голову за подбородок в профиль и…

Танго. Они танцевали танго в гостиной под взглядами семейных портретов. Зоя вела, как мужчина. Ее брат был в ее руках, как воск и как женщина — проход, поворот, пируэт, изгиб. Она вертела им, как послушной куклой. Он подчинялся. «Ногу выше», — командовала она, и он поднимал свою ногу в джинсах и клал ей на бедро. Неуклюже, однако очень прилежно и очень страстно выгибался назад, открывая взору свою мальчишескую тощую шею с выпирающим кадыком. «Темп быстрее, не спи, скользи». — И он по команде сестры, двигавшейся изящно, властно и плавно, скользил: на нем были только носки, свои модные кроссовки он скинул в углу, едва лишь зазвучали первые такты музыки.

— Давай, давай, учись, — смеялся Ираклий. — Сам же знаешь, Федя, когда-нибудь тебе это в другой твоей жизни пригодится.

Нина сверху созерцала это странное танго, где мужчиной-танцором была девушка, а ее «партнершей» — худенький женоподобный паренек. Внезапно она услышала чье-то прерывистое дыхание. Она быстро оглянулась и.., не увидела никого. Посмотрела вниз: рядом с ней, цепляясь за перила лестницы, стоял маленький Лева Абаканов. Он смотрел на своих родных дядей и тетей. И на этот раз его взгляд не был отрешенным или бессмысленным. Он реагировал. Он видел все, что происходило там, внизу, под громкие вкрадчивые звуки аргентинского танго.

Глава 15. ШАХМАТИСТ

— Впервые посещаю такое учреждение, как ваше.

— А я впервые беседую с профессиональным шахматистом. — Никита Колосов откровенно разглядывал сидевшего напротив него Марка Гольдера. Проверка Красного Пионера, весь этот поисковый аврал закончились самым обыкновенным телефонным звонком: Колосов позвонил бывшему мужу Евдокии Абакановой и пригласил его на беседу в управление уголовного розыска. Гольдер ждать себя не заставил. Колосов ожидал увидеть какого-нибудь этакого зануду в очочках — ужасно заумного, много о себе воображающего, — отчего-то именно так он представлял себе шахматиста-гроссмейстера, но муж Евдокии Абакановой оказался крупным костистым парнем простецкого вида, с большими руками, сутулым, худощавым, но даже на вид весьма жилистым и крепким.

Первое, на что обратил Колосов внимание, — это на его черный канадский свитер. В машине Абакановой было изъято несколько волокон черного цвета, и у Колосова уже имелось заключение экспертизы о том, что эти волокна — не что иное, как шерсть с добавлением лайкры. «Прямо сейчас, здесь, что ли, свитер у него изымать для получения образцов, — думал Колосов, разглядывая фигуранта. — А что, слабо? Ну-ка, гражданин, без пяти минут шахматный король, позвольте-ка ваш стильный прикид для сравнения?»

— Вызваны вы, Марк Александрович, к нам в связи…

— Я знаю, в связи с чем я сюда вызван, — перебил его Гольдер глухо.

— Должен задать вам несколько вопросов, важных для следствия. И хотел бы получить на них ответы, максимально подробные и правдивые.

— Я не приучен лгать, я отвечу на все ваши вопросы. Спрашивайте.

— Вам известно, при каких обстоятельствах была убита ваша бывшая жена?

— Мне известно, что на нее напали, ударили ножом. — Голос Гольдера звучал все глуше.

— А где именно это произошло, вы знаете?

— На дороге, ведущей к нашей.., к моей даче. — Гольдер посмотрел на Колосова. — Ночью, когда она ехала с Левой.

— Откуда ехала?

— От меня. — Гольдер закрыл лицо руками, согнулся.

— Мы вас искали все эти дни, точнее не вас, а место, откуда она ехала. Искали и причину, по которой она вместе с малым ребенком ночью оказалась на пустынной дороге. — Колосов смотрел на его плечи, на его рыжеватый затылок. — Вы могли бы нам помочь, если бы пришли сами и все рассказали. — Что я должен был вам рассказать?

— Что случилось там, на даче между вами.

— Я не знал, куда и к кому мне прийти. Кто ведет следствие.

— Следствие ведет областная прокуратура, я веду розыск убийцы. — Колосов налил воды из электрического чайника в стакан. — Вот, выпейте. Успокойтесь.

— Я спокоен. — Гольдер провел ладонями по лицу.

— Так что же произошло между вами и вашей женой?

— Я забрал сына. Увез его к себе на дачу. — Голос Гольдера звучал по-прежнему глухо. — Я решил забрать его совсем. Она, Дуня, примчалась на дачу на машине поздно вечером. Мы поссорились. Она была в ярости — как я посмел… А я… Я думал, что я прав. Это была ужасная ночь. Но я и представить себе не мог, что…

— Вы забрали мальчика — откуда, когда?

— Она не разрешала мне видеться с Левой. Ее покойный отец, а потом и брат Костя с большим трудом заставили ее дать мне один-единственный день в месяц, когда я мог общаться с сыном. Это и был тот день.

— Вы приехали за мальчиком на квартиру вашей жены?

— Она не разрешала мне бывать там. Леву ко мне домой утром привезла Ира, младшая сестра.

«А Константин про это мне ничего не сказал, — отметил Колосов, — не хотел впутывать девчонку?»

— Я должен был встретиться с Ирой в пять часов. Мое время быстро истекло. Но я решил… Я давно уже собирался. Это не могло так дольше продолжаться. Мой сын… Лева.., он погибал с ней, она губила его…

— Ваша жена была плохой матерью?

— По-своему она любила Леву.

— Почему же тогда вы хотели отнять его?

— Потому что там у нее, в их семье, мой сын.., он просто погиб бы. Погиб бы, когда подрос, стал больше понимать. И я ничего уже не смог бы сделать, ничего изменить.

— Я не понимаю вас. Вы опасались за его жизнь — так, что ли?

— Не за жизнь. О его жизни я должен был думать тогда, когда отпустил их ночью одних. Идиот, болван. — Гольдер покачал головой. — Называется, увез ребенка, называется, спрятал, скрыл: она примчалась на машине, кричала, что я вор и подлец, что я украл ее сына, что она убьет меня за это.

— Она — вас?

— Она — меня. — Гольдер смотрел на Колосова. — А вы подозреваете, что это я убил ее там, на дороге?

— Скажите, Марк Александрович, в больших шахматах верят в случайности или исключают их? — спросил Колосов.

— Исключают. Однако верят.

— Во что, по-вашему, должен верить я? С логической точки зрения? Ваша жена найдена в машине с ножевыми ранами недалеко от вашей дачи, куда она, как вы сами говорите, примчалась на ночь глядя с целью отнять у вас сына, которого вы туда увезли, умыкнули без ее согласия, без разрешения. Найдена она убитой после скандала с вами, после того, как, вы сами говорите, грозилась убить вас.

— Я сам себя убить должен за то, что отпустил их ночью одних.

— Как же это вы отпустили их ночью одних?

— Я виноват.

— Только в одном этом виноваты?

— Только в этом. — Гольдер хрустнул пальцами. — Я виноват, что затеял все это в тот злополучный день. Мне говорили, меня просили, она просила меня…

— Кто вас просил?

— Зоя, сестра моей жены. Я должен был вернуть сына Ирке, нашей маленькой… Она приехала за ним ко мне, а я уже собирал вещи, уже вызвал такси. Ирка растерялась, позвонила Зое — это единственный человек в той семье, который.., который хоть сколько-то понимал меня, понимал, что и я тоже имею право на Леву, что я его отец… Я сказал, что забираю сына насовсем, что теперь он будет жить со мной, у меня. Зоя умоляла меня не делать этого, просила, но я ничего не желал слышать. Пришло такси, мы сели и поехали. Я думал, что мой сын теперь всегда будет со мной. А потом среди ночи на дачу нагрянула она, моя жена.

— Значит, о том, что вы забрали мальчика и увезли его на дачу, ваша жена узнала от своих сестер Ирины и Зои? — уточнил Колосов.

— Да, наверное, они ей сказали. Как же они могли не сказать? Она примчалась. Такой я ее никогда прежде не видел.., нет, видел, она и раньше со мной особо не церемонилась.

— Во сколько она приехала на дачу?

— Ночью, где-то около двенадцати.

— Где она оставила свою машину? Въехала во двор или оставила ее за воротами?

— Ворот я ей не открывал. Я вообще дар речи потерял, когда она вдруг возникла на пороге — Лева уже спал, я сидел на террасе. И тут вдруг — она.

— Что же произошло?

— Она съездила меня по физиономии, закричала, что я вор. Я пытался объяснить ей, что это мое решение, что я тоже имею право, но она не слушала, бросилась в комнату, подняла Леву и начала его одевать.

— Вы не пытались ей помешать?

— Как я должен был ей помешать? Тоже ударить?

Колосов смотрел на его руки — подковы гнуть можно этакими граблями, а он ладьи да пешечки по доске ими переставляет. Гроссмейстер… Надо же, этот парень гроссмейстер, шахматист. Что за люди — эти шахматисты? С чем их едят? Оказывается, и у них, в их шахматном мире, есть кое-что, кроме их любезных шахмат: семейные страсти, скандалы, разводы, споры из-за ребенка. Мог такой вот тип в запальчивости, в ярости, в пылу скандала ударить жену ножом? Другие, не шахматисты, но тоже мужья — могут. Сколько подобных случаев было. А этот? Этот тоже мог, что бы он сейчас тут ни говорил, какую бы лапшу ни вешал, как бы ни оправдывался. Как все было? Да очень просто. Евдокия схватила мальчика, понесла к машине, а он вполне мог схватить какой-нибудь нож со стола, догнать ее и ударить в спину — раз, потом еще раз, еще. Состояние аффекта или что-то близкое к нему.

Он снова глянул на руки Гольдера. Стоп. А как же тогда тальк? Частицы талька, обнаруженные на рукоятке двери? Как же тогда полное отсутствие чужих — не потерпевшей — отпечатков в машине? Что же, этому парню, кроме ножа, пришлось искать там, на даче, еще и перчатки, натягивать их на свои ручищи и гнаться в таком виде за женой? И потом, самое главное — нападение произошло на дороге, когда машина уже отъехала от дачи. Что же, он сел в машину? Спрятался? Спрятаться он не мог сзади, не поместился бы такой лось здоровый между сиденьями.

— Я вынужден просить вас проехать на дачу в поселок Красный Пионер, — сказал он Гольдеру, все еще думая о ноже и следах талька. — Я обязан осмотреть дом.

— Прямо сейчас поедем? — спросил Гольдер. — Ладно, я вызову такси.

— Мы поедем на моей машине. А у вас что, своей нет?

— Я не умею водить. — Гольдер покачал головой. — И все никак не могу научиться. Боюсь дороги.

— Ваша бывшая жена водила, кажется, очень неплохо?

— Она отлично водила. С ранней юности за рулем. А надо мной смеялась, трусом меня называла, тряпкой, рохлей. Говорила, что такой, как я, ничего не в состоянии дать мальчику. Ничего полезного.

— А ваши успехи в спорте, в шахматах ее что же, совсем не впечатляли?

— Я с одинаковым постоянством проигрывал и выигрывал турниры, — ответил Гольдер. — Ее устраивало, если бы я только выигрывал. Она любила только победителей и презирала проигравших. Когда я проигрывал, она меня презирала. И не давала себе труда это скрывать.

— Но это же спорт, соревнование, все время выигрывать ни у кого не получается. Даже у чемпионов мира. Я читал про вас в Интернете. Вы вот международный турнир выиграли, с Крамником собираетесь играть… Вообще, Марк Александрович, зачем вы заварили всю эту кашу?

— Какую кашу?

— Ну, с похищением сына? Зачем он вам? Неужели ему с вами было бы лучше? Вы человек занятой, наверное, вот так занятой — в шахматы ведь играете, не в городки. Голова, наверное, все время работает, думает — испанская партия там, защита Алехина, турецкий гамбит. Ну что бы вы с сыном-то делали? Уехали бы на очередной турнир, куда-нибудь опять на Мадейру или в Касабланку, а сына бы на няньку кинули. Ваша жена, насколько я знаю, тоже воспитанием сына особо не занималась, но няньку и она имела, а потом у нее была мощная поддержка в лице такой обеспеченной семьи…

— Из этой семьи я и хотел забрать сына.

— Почему? Гольдер не ответил.

— Так все-таки почему? Чем вам не нравилась семья вашей жены?

— Мне все нравилось. Все и все.

— Тогда я снова вас не понимаю. Извините.

— Я не буду, не вправе обсуждать кого-либо после того, как Дуня погибла такой страшной смертью. Они — ее семья, они бы сумели ее защитить, несмотря на все их недостатки, а я не смог.

— Мы так и не выяснили, где ваша жена оставила свою машину?

— За воротами, на дороге. Я видел, как она уехала вместе с Левой — огни мелькнули и пропали за поворотом. А я, идиот, стоял посреди двора и… Если бы я только мог представить себе, что произойдет через несколько минут…

— Как, по-вашему, ваша жена, в том состоянии, в котором она уехала от вас, могла посадить случайного попутчика к себе в машину? — спросил Колосов. — Там, на Кукушкинском шоссе?

— Могла, — тихо ответил Гольдер. — Вполне.

— То есть как это вполне?

— Она была победительницей, она сломала, унизила меня, забрала сына. Она торжествовала. Ехала и торжествовала. Если этот самый попутчик оказался молодым парнем — вполне могла посадить.

— Она была так неразборчива и так падка на случайные знакомства?

— Она была чересчур разборчива, потому и рассталась со мной, — тихо ответил Гольдер. — Но в тот момент она была победительницей на коне, ей сам черт был не брат.

— Но она же везла ребенка.

— Ну и что? Это бы было не помехой. Я сам думал, как могло такое произойти, что ее убили в машине? Вывод только один: там, на дороге, она кого-то подцепила назло мне.

— Назло вам? — Колосов внимательно смотрел на собеседника. Вот вам и тихий шахматный мирок, вот вам и е-2 — е-4. Вот вам и развод, и война за сына. У этого гроссмейстера такой голос и такая сейчас физиономия, что и слепому ясно: к той, что грозила там, на даче, его убить, не все еще у него в душе перегорело.

— Вы не помните, когда ваша жена садилась в машину, она что, просто распахнула дверь и села или использовала чип-ключ, сигнализацию отключила?

— Что?

— Ну, машину она свою закрывала или нет? Или «Шкода» там, возле вашей калитки, открытой стояла?

— Я не видел, не помню… Почему вас интересуют такие странные подробности?

— Потому что это важные подробности. — Колосов вздохнул. — И для меня, и для вас важные.

— Я даже не заметил. Она посадила Леву вперед, сама села за руль и поехала. А я стоял посреди двора, как дурак… Я и есть дурак. Знаете, я до сих пор еще даже не видел своего ребенка. Они, семья, не разрешают мне, а я.., я уже больше не настаиваю… Я знаю, они все винят в ее смерти меня. Если бы я не забрал Леву, она бы не поехала туда, ко мне, и осталась бы жива. — Ваш сын пережил сильное нервное потрясение. Пока мне кажется, будет лучше, чтобы вы его не тревожили. Вам сейчас надо подумать о себе.

— Мне все равно, что будет со мной. Я понимаю, вы подозреваете меня. Надо же вам кого-то подозревать. Я самая удобная на данный момент кандидатура. Отсюда и этот обыск на даче. — Гольдер говорил тихо. — Это ваше право, мне все равно. Я должен понести наказание за то, что не сумел их спасти.

По дороге в Красный Пионер он все время молчал. Когда подъехали к уже знакомой калитке, молча полез в карман плаща и протянул Колосову ключи от дачи. Осмотр дома занял два часа. В кухонном буфете было обнаружено несколько ножей — столовые, кухонные. Колосов сразу, с первого взгляда, в них разочаровался, однако все аккуратно изъял. Он писал протокол выемки, когда в его машине во дворе затрещала рация. Почти одновременно с ней зазвонил мобильник. Недовольный тем, что его отрывают от дела, отыскав даже в глуши Красного Пионера, он буркнул: «Да, я» — и почти сразу же заорал: «Что?! Что ты сказал? Когда?! Где?!»

Со старой березы, росшей во дворе у крыльца, с карканьем взлетела потревоженная ворона. Кроме Марка Гольдера, она была единственным свидетелем того, как Колосов, выскочив на крыльцо, отчаянно матерясь, шарахнул кулаком по перилам, грозя обрушить ветхую дачу, похоронив под обломками так и не найденные улики.

Глава 16. ВТОРАЯ ЧАСТЬ МАРЛИЗОНСКОГО БАЛЕТА

В этот день последним уроком в колледже была химия. А по химии была контрольная. Федор Абаканов специально к контрольным никогда не готовился. Но химия, как, впрочем, и физика, и алгебра, давались ему на удивление легко. Не особенно тянул он гуманитарные предметы — историю, обществоведение, литературу. С детства он не любил читать. Книги казались ему скучными, а все, что в них было написано, — не правдой, старьем, фальшью. Вся эта школьная литература — все эти затертые до дыр, заученные наизусть Чацкие и Печорины, Наташи Ростовы и Раскольниковы, — по его представлению, намеренно умалчивала о главном: о том, о чем сам он в свои шестнадцать думал постоянно. Химия же была делом другим. По крайней мере, тут смело можно было верить и в полимеры, и в валентность, и в рибонуклеиновую кислоту.

Колледж, в котором учился Федор, был довольно известным учебным заведением в Москве. Располагался он на Мичуринском проспекте. Выбран он был специально еще покойным отцом. Здание колледжа было заново отстроено, здесь имелись собственный бассейн, теннисный корт и даже школьная театральная студия. Шефствовала над колледжем крупная нефтехимическая компания, поэтому, соответственно, и уклон у этого учебного заведения был свой, особый, — физико-химический. Сестра Федора Ирина училась здесь же, но ее химия и физика интересовали мало, она больше увлекалась спортом: посещала теннис, фитнес и постоянно грозилась записаться в секцию бокса.

Федор всегда относился к сестре со смешанным чувством снисхождения, нежности и легкого презрения. И сегодня, после вчерашнего домашнего «марлизонского балета», снисхождение как раз только усилилось. В сущности, в семье после матери Ирка — сестра-близнец — была для него самым близким и родным человеком. Но приученный лгать с девяти лет всем и всегда, он постоянно, буквально на каждом шагу, лгал и ей. Когда она спрашивала: «Ты опять рылся в моих вещах?» — он обижался: «Ты с ума сошла, зачем мне твое барахло?» Когда она швыряла ему свои трусики-стринги: «А это что, дурак? Они ж надеванные!», он огрызался: «Да иди ты!». Ирка фыркала, как кошка, а потом где-нибудь в гостиной, забравшись с ногами на кожаный диван, они, забыв все раздоры, голова к голове склонялись над новым номером «Вог» и пламенно обсуждали: что модно, а что уже совсем не модно и следует ли этой осенью во всем подражать Кейт Мосс и Саре Джессике Паркер. Кейт Мосс сильно нравилась Федору. Возможно, когда-нибудь в своей новой жизни он.., да чем черт не шутит, пластическая медицина сейчас идет вперед семимильными шагами.., и он выберет для себя за образец такой вот настоящий «кейтмоссовский» кошачий разрез глаз, этот точеный подбородок и стильные подрезанные скулы. Сестра же просто тащилась от Сары Джессики Паркер и от всего «Секса в большом городе» в целом. Смотрела все серии подряд, знала поименно всех персонажей. Это не мешало ей украдкой самым хулиганским бесшабашным образом гонять на мотоцикле и грезить о секции бокса. Федор хорошо помнил, что во всех их прежних детских драках (а их было немало) побеждала всегда Ирка.

В классе они с ней принципиально никогда не сидели за одной партой. Федор предпочитал сидеть один сзади, на «Камчатке». Так было и сегодня на химии. С заданием контрольной он справился быстро. О чем там вопрос? Процесс поликонденсации? Ну, это мы помним. А второй? Еще проще. «Свободный радикал Н-О, получаемый при расщеплении перекиси водорода, имеет одну свободную валентность…» — Федор оторвался от тетради, глянул на маячивший впереди светлый затылок сестры. Ирка вертелась всю контрольную как на иголках. Влипла, дурочка, учить надо было, а не коньяк вчера глушить. Он знал, что сестре нравится спиртное. Но это его не волновало. Матери он про это не говорил, а сама она Ирку пока до поры до времени в таком виде не засекала. Чего же больше?

Он сдал свою тетрадь учительнице одним из первых и вышел из класса еще до звонка. В вестибюле толпились ребята из параллельного класса. У них последним был

Урок физкультуры, и они решали, куда податься после него: в кино, в интернет-кафе, просто в кафе. Особых друзей здесь у него не было, но знакомые были. В колледже учились в основном дети обеспеченных родителей. За многими приезжали к окончанию занятий машины с шоферами. За Федором и Ириной одно время, еще при жизни отца Константина Ираклиевича, тоже приезжала машина с водителем. Но затем отец решил, что это барство и излишество.

Федор же думал, что дело вовсе не в барстве. Просто они с Ириной были для отца… Вот если бы в этом колледже учились старшие: Константин, Евдокия, Зоя, — за ними, будьте уверены, авто приезжало бы всегда, как часы. Они были законные, а он, Федор, и его сестра-близнец Ирина только лишь усыновленные. Эту хитрую разницу однажды, крепко подвыпив, объяснил ему брат Ираклий — тоже, кстати, не законный, а усыновленный. За ним никакое авто с шофером вообще никогда и никуда не приезжало, да и приезжать-то было особо некуда: Ираклия едва не вышибли в девятом классе из школы за поведение, а потом благополучно отчисляли после первого семестра из всех институтов, куда его пристраивал за деньги отец.

Но и эта хитрая разница неравенства особо не волновала Федора. Он мечтал о том, что в его новой жизни все будет по-другому. И водить стильное самое-самое женское авто он будет сам, восседая за рулем с грацией и шиком истинной Кейт Мосс. В его школьном рюкзаке вместе с учебником по химии лежала стремная брошюрка «Сто ответов на сто вопросов тем, кто хочет изменить свой пол».

Ребята из школьного вестибюля вышли во двор. Двор колледжа был обнесен кованым забором, на воротах в будке всегда дежурил охранник. Вообще меры безопасности после Беслана в колледже соблюдались очень строго. Все учащиеся имели карточки-пропуска, для людей с улицы территория была закрыта, и даже родители попадаливо двор и в здание «по звонку», предварительно договорившись с кем-то из преподавателей и дежурным охранником.

Рядом с территорией колледжа строился новый многоэтажный дом. Часто Федор, жестоко скучая на уроках литературы, наблюдал из окна класса, как там, на стройке, копошились турки — рабочие в оранжевых касках и спецовках. Но с октября стройка замерла, рабочие куда-то исчезли, кран и тот разобрали и увезли. Недостроенная многоэтажка смотрела на колледж темными глазницами оконных проемов.

Федор решил подождать сестру. Достал из рюкзака банку кока-колы, вскрыл. Кола была теплой, но он осушил банку с наслаждением — во рту отчего-то вдруг пересохло. Банку он бросил в урну — к порядку и аккуратности его приучила дома мать. Курившие старшеклассники громко болтали, обсуждая кино. Федор лениво прислушался: «Хроники Нарнии», «Дневной дозор» — все, кажется, это посмотрели, кроме него. А вот он не пошел. Ему очень нравился «Ван Хельсинг», особенно та девчонка — сестрица оборотня. И бал вампиров ему там нравился — вампирши в бальных платьях, увешанные драгоценностями, были такими обольстительными, такими сексуальными, что и на них тоже хотелось быть похожим, как на Кейт Мосс. Интересно, сейчас на современных балах танго танцуют? Может, и ему стоит тоже записаться в танцевальную студию? Сестра Зоя, с тех пор как занялась танцами, стала такой.., такой… Ну, она и прежде была ничего себе. Дали они с ней вчера жару на этом марлизонском балете!

— Федя, ты что, Ирку ждешь? Скоро она? — К Федору подошел Стулов из параллельного класса.

Этот самый Стулов уже дважды ходил с Иркой в кино — она сама хвасталась. Отец у него был известный автогонщик, и сам Стулов, еще не имея прав, отлично водил машину и утверждал, что, когда ему стукнет наконец восемнадцать, отец подарит ему «Хонду». Девчонки на него просто вешались — он был крашеный блондин, метр восемьдесят. Но с некоторых пор он интересовался только Иркой.

— Может, в кино втроем, а? — предложил он.

— А что идет?

— В «Киноплексе» на Ленинском до фига всего. Можно в «Пять звезд», если тачку возьмем, то на четырехчасовой сеанс успеем, там «Кинг-Конг».

Федор хотел было ответить: зачем, мол, куда-то мчаться смотреть Кинг-Конга, когда и сам Стулов вполне за него сойдет, как вдруг внезапно почувствовал сильный толчок в солнечное сплетение. Ощущение было странным, он ничего не успел понять. Ничего не услышал. Увидел удивленное лицо Стулова, потом глаза заволокло туманом, и.., он плюхнулся на колени, еще совершенно не чувствуя боли, ничего толком не ощущая…

Странный звук, словно брошенный камешек ударил по железной урне. Она с грохотом опрокинулась набок. Покатилась, покатилась… Стулов испуганно отпрянул. И это было последнее, что увидел Федор. Что-то жгучее, острое с лета ужалило его в висок, и он, повалившись, как мешок, ткнулся лицом в асфальт. Истошно закричали школьники. От ворот бежал толстый охранник. Федор лежал ничком, ноги его все еще дергались в последней агонии, но он уже был мертв. Из пробитого пулей виска алыми толчками била кровь.

Глава 17. ДАЛЬНИЙ ПРИЦЕЛ

— Стреляли из недостроенного дома напротив. Двор колледжа там как на ладони. Петровка туда сразу экспертов-баллистиков нагнала. И мы тоже потом с фонарями эту стройку осматривали. Исходя из траектории выстрела, стрелявший должен был находиться где-то на уровне четвертого этажа.

За окнами кабинета было темно. Колосов, грязный, в цементной пыли и известке, пил крепчайший горчайший кофе, чтобы хоть как-то восстановить силы. Они, эти самые силы, после поездки в поселок Красный Пионер, а оттуда по срочному звонку дежурного обратно в Москву на место нового происшествия, после многочасовой работы там вместе с оперативно-следственной группой Петровки и прокуратуры, были на исходе. Вымотался он до предела. Кате, срочно приехавшей вечером в главк, было просто больно на него смотреть.

— Представляешь, я как раз Гольдера допрашивал, на дачу с ним поперся осмотр делать, а тут бац — звонок. — Он поперхнулся кофе и закашлялся.

— Какого еще Гольдера? — Катя подошла к нему, тихонько постучала его по спине. Не удержалась, погладила по голове, уж больно вид у начальника отдела убийств был несчастный, так и хотелось утешить. Но чем? Как при таком обороте дела?

— Мужа Евдокии. Ножи я там на его даче кухонные изъял. Аж четыре штуки. А тут в это время этого мальчишку прикончили. — Колосов сильно сжал Катину руку. — Застрелили шестнадцатилетнего пацана!

Гольдер… Фамилия была смутно знакомой. Но в тот момент Кате некогда было вспоминать, от кого она ее слышала. С Ниной она вообще эту фамилию никак не связала. От Нины были новости. Именно поэтому Катя так срочно и приехала.

— Так что вы там обнаружили, на Мичуринском проспекте? — спросила она.

— Конкретно ничего. Никаких следов стрелок не оставил. Ни окурков, ни гильз. Опытный, аккуратный. Ясно пока одно — выстрелы были произведены из винтовки с оптическим прицелом. Причем использовался глушитель.

— Это эксперт так сразу без гильз на глаз определил?

— Дальний прицел, Катя. Из пистолета парня просто

Бы не достали. Сделано было три выстрела. И ни одного из них окружающие не услышали. Никто не услышал: ни школьники, ни охранник, который стоял на воротах. Толку от этой охраны…

— Я представляю, что там, в этом колледже, потом творилось, — поежившись, как от озноба, заметила Катя. — Никита, да у нас такого и в практике-то никогда не было! Чтобы стреляли по школе, по колледжу фактически среди бела дня. Раньше мы про такое только в новостях слышали про Америку — школьник вошел в класс и разрядил в своих одноклассников всю обойму папиного револьвера. Представляю, что там творилось…

«Нет, — подумал Колосов, — нет, Катя, дорогая, не представляешь ты себе этого. И я не до конца представлял, пока сам туда не попал, в этот школьный двор, забитый милицейскими машинами, высочайшим министерским начальством и операми с Петровки, к шапочному разбору».

— И в «Новостях» наверняка об этом теперь скажут, — продолжала Катя тревожно. — Это же неслыханное ЧП: несовершеннолетний убит из винтовки на школьном дворе после уроков. А если это попадет в «Новости», сразу же всплывет фамилия Абакановых. И про наше убийство на Кукушкинском шоссе мигом вспомнят.

— Это убийство тоже наше, хоть и произошло оно в Москве, — хрипло ответил Колосов. — Катя, пойми, за парнем охотились, его караулили, подстерегали, как охотник подстерегает дичь. Там, на этой стройплощадке, просто было самое удобное место. Встань у окна на четвертом этаже, откуда двор как на ладони. Займи выгодную для стрельбы позицию и жди, когда цель будет перед тобой.

— Но, может быть.., может быть, это все-таки хулиганство, типа американской пальбы… Может быть, какой-нибудь псих просто по злобе стрелял и случайно попал в Федора? Ведь ты же сам говорил, было три выстрела, и на одном он дал промах? — Катя и сама не верила в то, о чем спрашивала. — Какой там случайно! Хотели убить этого самого Федора, и его убили. А то, что один выстрел прошел мимо, попал в стоявшую рядом урну, ну, значит, рука в какой-то миг просто дрогнула. Первый выстрел угодил мальчишке в живот, третий, контрольный, точно в висок. А на втором стрелок промазал — это бывает.

— Ануфриев был там с тобой, на Мичуринском? — спросила Катя.

— Нет, но он уже в курсе. Знаешь, у меня сложилось впечатление, что он.., не удивился, словно чего-то ждал в этом роде.

— Ждал? Он? — Катя покачала головой. — Никита, а тебе не кажется, что по этому делу он говорит нам не все, что знает? Вообще, сдается мне, они там у себя знают гораздо больше, однако почему-то скрывают. Но почему? По какой причине? А кроме того, что он «совсем не удивился», как еще он отреагировал? Что сказал?

— Спросил, какая информация от агента.

— От кого?

— Он Нину так именует.

— Ну, знаешь ли…

— А разве это не так? — Колосов смотрел на Катю. — Только все дело в том, что эта самая агентурная информация поступает ко мне не прямо, а опосредованно, через тебя.

— Никита, я тебе сейчас все доложу, что сообщила Нина. Ведь я за этим и приехала. Но сначала давай закончим по Мичуринскому. Ты ведь тоже еще мне не все сказал.

— А что я еще могу добавить? Тело парня увезли в морг. Будет вскрытие, экспертиза, в том числе и баллистическая. Гильз не обнаружено, но есть пули, так что хотя бы минимум информации по оружию, из которого были сделаны выстрелы, собрать мы в силах.

— Обычно киллеры бросают винтовки на месте выстрела.

— Этот, как видишь, не бросил, забрал с собой. Даже гильзы собрал.

— Выходит, это опытный стрелок? Не побоялся, что его схватят возле места происшествия с поличным, с винтовкой.

— Схватить его с поличным никто не мог. После того как парнишка упал, там, во дворе школы, началась настоящая неразбериха. Никто ничего поначалу вообще не понимал. Вызвали «Скорую помощь». И только потом уже милицию. У стрелка было время, чтобы скрыться, забрав оружие с собой.

— По-твоему, мальчика убил киллер? Настоящий киллер? — Катя почувствовала, что вопрос вышел глупым, непрофессиональным. Но он был точным — именно это она хотела спросить, именно это желала услышать.

— Тот, кто стрелял, умеет обращаться с оптикой, умеет использовать глушитель, умеет выбирать наилучшую позицию для стрельбы, умеет заметать следы, умеет уходить незамеченным. Все эти признаки свидетельствуют, что был задействован профессионал. Он умеет стрелять с дальней дистанции, умеет убивать. По показаниям свидетелей, во дворе школы в тот момент находились примерно человек пятнадцать — в основном старшеклассники. Звонок еще не прозвенел, их просто отпустили раньше с урока физкультуры. В классе Федора Абаканова была контрольная, и он, по показаниям его учительницы, закончил отвечать на вопросы одним из первых. Он сдал тетрадь, и учительница не стала удерживать его в классе. В тот момент, когда были произведены выстрелы, рядом с ним находился его приятель-старшеклассник. Так вот он не пострадал. Катя, если бы какой-нибудь псих или маньяк с такого расстояния затеял стрельбу в школьников, были бы еще жертвы, раненые. Обязательно были бы. Нет, здесь мы имеем дело не с психом, не с хулиганом. Тот, кто стрелял, хотел убить именно этого мальчишку, и он его убил.

— Представляю, что там творилось, когда ты туда приехал, — повторила Катя.

Колосов закрыл глаза. Осенние сумерки. Огни. Синие сполохи милицейских сирен. Труп на асфальте — совсем пацан еще, шестнадцать лет, господи боже… Рядом место, очерченное мелом, — белый контур, смазанный силуэт, внутри которого пустота. Испуганные школьники, преподаватели, столпившиеся в вестибюле колледжа, — им на время осмотра запрещено было выходить во двор. Толпа жителей соседних домов, встревоженные родители за воротами — новость мгновенно облетела всех, и все примчались, чтобы забрать своих чад, но их не пропускали на территорию колледжа за милицейское оцепление. Крики, плач, суматошные вопросы. Вспышки репортерских фотокамер. Да, конечно, завтра об этом убийстве будут трубить все телеканалы, все газеты. А когда до них дойдет, что убит внук того самого генерала Абаканова и что это уже второе убийство в этой семье, то…

— Что? Что ты сказала? — Он вздрогнул, открыл глаза.

— Прекрати об этом думать вот так, — тихо повторила Катя. — Мы должны принять это как данность. Так случилось. Ты, и я, и Нина, и даже этот ваш агент 007 Ануфриев — мы ничем не могли помочь этому парню.

— А если могли? — спросил Колосов. — Если мы что-то проглядели с самого начала? И поэтому опоздали?

— Что мы.., ну, что ты, — быстро поправилась Катя, — мог проглядеть? По убийству Евдокии Абакановой работа идет полным ходом. Ты делаешь все, что можешь. Но обстоятельства против. Единственный наш свидетель — мальчик до сих пор в таком состоянии, что какие-то его расспросы невозможны. Нина пытается установить с ним контакт, но… Никита, ты лучше прочти, какое сообщение она мне прислала, — Катя сунула Колосову в руку свой мобильный, открыв в архиве нужное SMS.

— А просто позвонить она не могла? — хмыкнул Колосов.

— Ты читай, тебе все понятно сразу станет. "Срочно надо посоветоваться, но позвонить отсюда,

Из дома, никак не могу — здесь полно народа. Приехала милиция, сказали, что Федор погиб, застрелен во дворе школы, — писала Нина. — Здесь творится что-то страшное. Когда его мать это услышала, она грохнулась без памяти. Думали обморок, но оказалось, сердечный приступ. Как раз сейчас у нее «Скорая», забирают ее в Склифосовского. Звонила Ирина. Она до сих пор там, в колледже. С ней истерика. Все, наверное, случилось прямо на ее глазах, ведь они учились с Федором в одном классе. Сюда приехали Константин и двоюродный брат Павел. Я слышала их разговор с Зоей. Я не поняла, о чем речь, но по тому, каким тоном они об этом говорили, мне показалось, что это крайне важно для них. Именно в этот страшный момент, когда их младший брат погиб. Они упоминали про Волгоград. Константин сказал: «Отец именно этого и боялся. Он так боялся, что с нами произойдет то же самое, что и с теми несчастными в Волгограде». Зоя побледнела, сказала: «Да, теперь я готова в это поверить. А ты, Павел?» Он сказал: «И я тоже». Тут они увидели меня и разом замолчали. Зоя начала плакать, все никак не могла успокоиться. Сейчас я на кухне ищу для нее валерьянку в домашней аптечке. Пишу к вам. Выдастся удобная минута, обязательно позвоню".

— Как ты думаешь, при чем тут Волгоград? — спросила Катя. — О чем шла речь? О каких таких несчастных?

Колосов молчал. В этот момент он думал об Ануфриеве. Что на этот вопрос ответил бы он?

— Катя, я думаю, тебе самой надо будет поехать туда, в Калмыково, к ним, — наконец сказал он.

— Хорошо, мы же это с самого начала планировали. Но как это обставить поубедительнее, чтобы я там появилась?

— Нина позвонит, обсуди это с ней. Инициатива должна исходить от нее, как от лечащего, или как это там у них в медицине называется, врача. Но попасть тебе туда к ним надо как можно скорее.

— Хотите с Ануфриевым заиметь двух информаторов вместо одного? — Катя вздохнула. — По правде.., по полной правде, Никита, мне отчего-то даже думать тошно, что я переступлю порог этого дома.

— Ты боишься?

— Я не боюсь, но.., я не знаю, просто я чувствую: ничего хорошего меня там не ждет. Знаешь, Нина, перед тем как туда отправиться, мне говорила абсолютно то же самое — слово в слово. Есть такие дома, такие семьи, такие фамильные истории, от которых хочется держаться как можно дальше.

— Если тебя так пугает их покойный дед, то…

— Знаешь, мне муж про него рассказал прелюбопытнейшие вещи, оказывается, в начале тридцатых годов он работал здесь, у нас в области. Возможно, даже ходил вот по этим нашим коридорам. Только тогда это все называлось ОГПУ, — заметила Катя.

— А ты что же, мужу обо всем доложила, успела? — Колосов нахмурился.

— А как же я могла не сказать? — Катя пожала плечами. — Он в этих вопросах сведущ. И потом, если вдруг что случится там с Ниной или со мной, кто, интересно, бросится нас спасать?

— Я. — Колосов встал. — Ты это, пожалуйста, запомни на будущее. А своему ненаглядному…

— Драгоценному.

— ..передай, чтобы я его даже близко от Калмыкова не видел, иначе…

— Иначе что?

— Иначе я обойдусь без вас. Без тебя.

Катя усмехнулась: ах ты, батюшки, вспыхнул как порох. Без тебя: надо же, испугал, решительный наш! А всего только полчаса назад этого решительного успокаивать пришлось, веру в себя внушать, поддерживать морально. Мало-мало с силами собрался и, надо же, — опять выдал на-гора текст из до боли знакомой роли гениального сыщика и ревнивца. Однако перечить коллеге она не стала. Бог, бог простит. А мы — люди мудрые, ученые, мы проглотим.

— Как скажешь, Никита, — голос ее звучал кротко. — Ведь операцией ты руководишь. Ну, если, конечно, не брать в расчет господина Ануфриева.

Глава 18. КАЖДОМУ — СВОЕ

Эту ночь Нина провела без сна. Внизу в столовой часы глухо пробили сначала полночь, потом — половину первого, потом — час. Все это время она находилась в комнате Левы, дежурила возле мальчика. Он снова был до крайности напуган: в доме кричали, рыдали женщины, приезжала милиция, следователи, врачи. Варвару Петровну увезли в больницу, и это лишь добавило страха и сумятицы. Лева метался на кровати, Нина испугалась, что у него подскочила температура. Но это был не жар, это снова было что-то вроде истерического припадка. Ей пришлось взять его на руки, успокаивать, уговаривать. На этот раз он не отталкивал ее от себя, напротив, цепко и болезненно цеплялся за нее, словно именно она была его последней защитой. Когда в изнеможении он наконец уснул, она почувствовала, что надо выполнять и другие свои обязанности. И позвонила Кате домой, разбудив ее и Вадима Кравченко, шепотом сбивчиво пересказала то, что уже передала в SMS.

— Нина, постарайся сделать так, чтобы в ближайшие дни я побывала там у вас, — попросила Катя. Ночной звонок с бывшей госдачи в Калмыкове застал ее в постели, рядом ворочался Драгоценный, и при нем вспоминать о том, что эта идея подана Колосовым, она не решалась. — Помнишь, мы обсуждали такой вариант? Я могла бы сойти за твоего коллегу, которой ты хочешь показать больного ребенка.

— Я постараюсь, хотя пока здесь не с кем говорить об этом. Все совершенно невменяемы. Катя, парня-то как жаль, Федора… Ведь мальчишка еще, я разговаривала с ним…. Как могли с ним такое сделать? Кто? — Голос Нины дрожал от волнения. — Тут, как про убийство узнали, все словно с ума посходили, но я все равно постараюсь. Ты обязательно приедешь, я найду предлог, использую любую возможность. Вместе нам будет легче. Пусть ненадолго, но легче.

— Нина, вспомни, они еще что-нибудь говорили про Волгоград?

— Нет, но ты не представляешь, каким тоном это все было тогда сказано и какие у них были лица! Они чего-то боятся, Катя, что-то безумно их пугает.

— Ты сама держись там.

— Со мной пока все в порядке. Ну, все пока, а то нас кто-то может услышать. Спокойной ночи, а насчет твоего приезда буду прямо завтра почву готовить.

Лева во сне глубоко вздохнул. Нина поправила ему подушку. Все, сеанс связи «Юстас — Алексу» закончен. Она как радистка Кэт. Господи боже, какая же все это муть… Она подошла к окну: снова тьма, хоть глаз коли. Этот парнишка, их младший брат-близнец, что вчера там в гостиной дурачился, танцевал танго… Его застрелили прямо во дворе школы. «Вчера мы, — подумала Нина, — и не подозревали, что ему остается жить всего каких-то несколько часов…»

Она вздрогнула и оглянулась на дверь. Что это? Ей послышалось? Шаги? Нет, все тихо. Ночь. После катастрофы дом словно впал в летаргию. Будь проклята эта летаргия, эта ночь, это одиночество, этот противный, липкий, сосущий сердце страх. Она быстро вытерла непрошеные слезы и, более не задумываясь о том, который сейчас час, каким будет ее первое слово, что она скажет, что спросит, что ответит, набрала по мобильному номер Марка Гольдера. Она хотела слышать голос человека, который однажды вот такой же осенней безнадежной ночью ждал ее в желтом такси. Занято… В такой час?!

Нина и не подозревала, что в это самое время с Марком по телефону из своей комнаты говорила… Ирина. Ее комната располагалась тут же наверху, только в другом конце коридора. Девушку душили истерические рыдания:

— Марк, я не могу, не могу! Что с ним сделали? За что?!

Марк Гольдер на том конце провода в своей холостяцкой квартире на Соколе, куда он вернулся после того, как обыск на его даче так неожиданно и так фатально оборвался, пытался что-то сказать, но девушка не слушала:

— Мать увезли в больницу, я хотела поехать с ней, мне не разрешили. Я знаю, она не перенесет его смерти, она всегда любила его больше, чем меня!

— Ириша, что ты говоришь?

— Она любила его больше, а в детстве нас часто путали… А потом путать перестали. Марк, за что они нас так? Почему они все нас так ненавидят?!

— Кто? О чем ты? Кто может вас ненавидеть? — Голос взволнованного Марка срывался.

— Ты все отлично знаешь, что ты мне впариваешь? Ты знаешь, что наша дражайшая семейка.., наша семейка Аддамс обречена. Приговорена, слышишь ты?!

— Ириша, девочка, я прошу, успокойся!

— Я не могу успокоиться. Как подумаю, что они там сейчас в морге ножами его режут… Словно это меня режут, вскрывают… Скажи, за что они его убили? Хотя что ты скажешь? Ты сам во всем виноват, Марк, ты! Мы все виноваты, но и ты тоже. Бросил жену, уехал, хлопнул дверью, характер выдержал, да? Сестре, Дуне, себя показал? Левку увез, тоже ей назло, чтобы побегала за тобой. Она-то побегала. А потом ее взяли и зарезали. И ты, ты был там почти рядом и палец о палец не ударил, не помог, не спас! Ты и нас с Федькой бросил здесь загибаться. А ведь ты что нам говорил? Чему нас учил? Ты вспомни. Обещал, что, несмотря на развод с Дуней, ты нам с братом по-прежнему останешься другом… Где же сейчас твоя дружба, твоя помощь? Ты и сына своего тоже бросил, трус ты последний после этого, трус! — Ира, ты безжалостна, ты несправедлива…

— Это потому, что мне страшно, Марк, мне дико страшно. Я знаю, меня тоже убьют. Нас всех убьют, отец правду говорил: они все нас ненавидят, все хотят нашей смерти.

— Да кто они?!

Ирина судорожно всхлипнула.

— Мы все сдохнем, вот увидишь, — простонала она, — а ты.., ты нас бросил, тебе на нас наплевать.

— Я вас не бросил, я… Ну, хочешь, я приеду прямо сейчас? — отчаянно спросил Марк. — Ира, ты хочешь, чтобы я приехал?

Она снова истерически всхлипнула.

— Молчишь. Кто там у вас? — после долгой паузы спросил он.

— Все.., наши… Они все здесь: Костя, Павел.

— И ты хочешь, чтобы и я тоже приехал?

— Нет, они.., они не разрешат, не позволят, опять вытолкают тебя взашей. — Ирина снова зарыдала. — А я так боюсь. Матери нет, мне и поговорить-то даже не с кем.

— А Зоя?

— Она у себя заперлась. Велела, чтобы ее оставили одну.

— Ира, как Лева? — тихо спросил Марк.

— Не бойся, хуже ему уже не будет. При нем врачиха дежурит.

— Завтра мы вместе поедем к Варваре Петровне в больницу. Куда ее увезли?

— В Склиф.

— Позвони мне утром, мы встретимся, и я тебя туда провожу. Скажи, а что за врач приглашен к сыну?

— Не знаю я, кажется, из тех, что психов лечат. Ладно, Марк…

— Только я тебя очень прошу, девочка, больше не пей.

— Ладно, учить и болтать вы все мастера. — Ирина швырнула трубку.

Часы внизу в столовой глухо пробили половину второго. Нина наконец-то решила идти к себе: Лева спал беспокойно, но дежурить возле него до рассвета не было никакого смысла. Надо было дать отдых и своим нервам. Раздеваясь, она думала о Марке Гольдере. Занят, занят его телефон в такой час… Может быть, он вообще не в Москве? Может, снова уехал за границу, а там перебои со связью? Но если он уехал куда-то, почему не позвонил? Не захотел, забыл, порвал с ней? А было ли что-то между ними, что можно вот так разом оборвать?

А тот, о ком она думала, сидел в этот поздний час на полу в комнате своей холостяцкой квартиры — новой, пустой, сохранившей запах евроремонта, без мебели, штор и жалюзи на окнах. На полу были разбросаны фотографии. Много фотографий. Почти все пятилетней, трехлетней давности. Он взял из вороха одну: яркие летние краски, улыбающиеся лица — три года назад он был еще женат и относительно счастлив. Они с женой Евдокией Абакановой и совсем тогда еще маленьким Левой отдыхали на Корфу. Евдокия… У его жены было редкое имя. Она смотрела на него со снимка, улыбаясь, обнимая его там, на снимке, нежно и властно. Тогда они еще были вместе — загорали, катались на яхте, строили планы о том, Как будут жить, как растить сына. Он коснулся лица жены — совершенство в каждой линии. Как же она, его жена, была красива. Как он любил ее за это и как потом — за это же самое ненавидел.

Он вспомнил, как сегодня днем о ней — его прекрасной, его неверной, его мертвой жене — его расспрашивал там, в этом сумрачном учреждении с решетками на окнах, этот меланхоличный здоровяк-опер из розыска, этот майор с лицом человека, измученного, как метко отметил Бродский, государством (именно так он охарактеризовал для себя Никиту Колосова). Что он знает о них, этот опер, этот милиционер? Что он может понять в их жизни? Если сам он, Марк, с некоторых пор ни черта в ней понять не может?

Часы пробили два раза. Ночь. Завтрашний день еще предстоит пережить. Нина легла, накрылась одеялом и.., и тут же откинула его. Села. На этот раз ей уж точно не послышалось. Шаги. Мимо по коридору. По лестнице вниз. Сердце ее забилось так, словно хотело выскочить. Ну, чего, чего, чего ты? Это ведь их дом, они в нем хозяева. Властны делать, что хотят, — когда хотят, не спать…

Она соскочила с дивана, поверх пижамы набросила шерстяную кофту. Вышла в коридор, спустилась по лестнице. Тихо в этом огромном неуютном старом доме. Но нет — внизу видна полоска света. Нина спустилась, пересекла темный холл, гостиную. Там кабинет их покойного отца Константина Ираклиевича. В кабинете она ни разу еще не бывала, его дверь всегда закрыта. А сейчас она лишь притворена, и из-за нее сочится свет. «Ну что же ты встала столбом, — сказала себе Нина. — Открой дверь, загляни. Давай, давай, смелее. Разве не для того ты здесь, чтобы подглядывать и подслушивать за всеми?»

Она зашла в кабинет — без стука, без спроса. Свет настольной лампы на письменном столе. Возле книжного стеллажа стоял высокий грузный мужчина в синем махровом халате. Он медленно обернулся. Нина узнала Павла Судакова. Позади него за отодвинутой створкой с книгами в стене был небольшой сейф. В его толстой стальной дверце торчала связка ключей. В руках Павла Судакова был какой-то плоский черный футляр — так в первое мгновение показалось Нине. Крышка его была поднята, и там, в его бархатном нутре, что-то тускло поблескивало. Нина почувствовала, что ей не хватает воздуха, уцепилась за дверь — ей померещилось бог знает что в этот ночной час, в этом доме, впавшем в смертную летаргию. В чувство ее привел спокойный (так ей показалось), почти ненормально спокойный мужской голос:

— Вам тоже не спится, Нина Георгиевна?

— Мне послышалось, показалось, что…

— Вам показалось, что в дом забрались воры или убийца? А это всего лишь я, бессонный, смиренный. — Павел наклонил голову. — Решил немного поработать. Работа отвлекает от бед и переживаний.

— Поработать? — Нина смотрела на футляр в его руках. Теперь она различала в бархатных гнездах монеты — такие желтые, очень странной, невиданной формы и, кажется.., золотые. Неужели правда золотые?

— Их здесь, в этой коробке, согласно старой описи, должно быть восемь, — тихо произнес Павел. — А их только пять. Вы, наш юный доктор, не знаете, что это может значить?

— Нет, — ответила ошеломленная, ничего не понимающая Нина.

— Ну, вот и я пока не знаю. — Павел закрыл крышку футляра. — Но разобраться придется. Я видел вас в соборе, Варвара сказала мне, кто вы такая. У вас было такое лицо.., милое, растерянное и отчего-то жутко несчастное. Вы очень несчастливы здесь у нас, правда?

— Я? Почему? Нет. Я тут на работе. Ваш племянник Лева — мой пациент. За эти дни здесь столько всего произошло, я никак не ожидала.., такое горе, ваш Федор убит, боже, — залепетала Нина.

— Племянник, брат… Все это очень плохо, ужасно. Я какое-то время буду жить здесь, — тихо сказал Павел. — У нас еще будет время с вами познакомиться. А теперь идите. Поздно уже, Нина Георгиевна… Идите, пожалуйста, спать.

За его широкой спиной зиял открытый сейф. В его двери все еще торчала связка ключей. Внезапно Нина вспомнила: эту самую увесистую связку она видела в руках У Варвары Петровны, причем не далее как вчера вечером.

Глава 19. ВАРСОНОФЬЕВСКИЙ

Утро Никита Колосов провел на Петровке, 38. Вместе с московскими коллегами он отправился в экспертно-криминалистическое управление, где ознакомился с результатами баллистической экспертизы пуль. Долго сидели с экспертами над схемой места происшествия, смотрели видеозапись осмотра, устанавливая тот самый оконный проем в строящейся многоэтажке, откуда были сделаны выстрелы. Эксперты-баллисты сошлись во мнениях: судя по траектории, все три выстрела были сделаны с четвертого этажа (всего в недостроенном здании было девять законченных этажей). Для проверки повторно выехали на Мичуринский проспект, осмотрели дом, лестничные пролеты, стройплощадку, пытаясь установить, каким образом преступник попал на территорию строящегося объекта и, самое главное, каким путем мог оттуда уйти. К сожалению, удобных путей отхода было выявлено сразу несколько. Ничего конкретного не дала и детальная отработка прилегающего микрорайона. Московские оперативники бросили значительные силы на установление возможных очевидцев. Но этих самых важных очевидцев, несмотря на то, что убийство произошло днем, не было. Жители окрестных домов, пассажиры автобусов, прохожие не слышали выстрелов. Никто не заметил ничего подозрительного — ни человека, убегавшего через стройплощадку от многоэтажки, ни припаркованной машины, скрывшейся сразу же после того, как во дворе колледжа поднялась суматоха. Тот, кто застрелил Федора Абаканова, сделал свою работу чисто, быстро, крайне дерзко и профессионально. Не оставив следов, этот «некто» как фантом растворился в огромном городе. Колосов сравнивал оба убийства. В том, что оба они связаны, не было ни малейших сомнений, но разный на первый взгляд почерк, разные обстоятельства заставляли задуматься. «Там, на шоссе орудовал ножом, — размышлял Колосов. — Здесь использовал оптику, дерзость, жестокость… Эпатаж в обоих случаях налицо, но все же… Почему там нож, а здесь стрельба по живой мишени? Если правда он выслеживал мальчишку, вполне мог бы встретить его где-нибудь на улице вечером возле клуба или где они там, эти тинейджеры, собирались, финкой под ребро пырнуть, а не устраивать пальбу в белый свет, как в копейку… Или же это демонстрация силы? Стреляя среди бела дня, он хотел не только убить намеченную жертву, но и запугать.., запугать остальных?»

Вопросов было множество. И на прославленной Петровке, 38 ответов на них пока было не найти. Там сами еще только-только въезжали в картину происшествия в целом, запрашивая для себя у Колосова материалы по убийству Евдокии Абакановой.

Мешало еще кое-что. Катя оказалась права: о стрельбе по колледжу и «трагическом убийстве школьника» с утра пораньше передали все новостные телеканалы. Фамилия «Абаканов» еще не засветилась в эфире — пресс-служба Петровки данные о личности потерпевшего журналистам намеренно не предоставила. Но уже к вечеру — Колосов был в этом уверен — средства массовой информации сами бы все разнюхали. Достаточно было их корреспондентам просто приехать в колледж, где к этому времени уже закончила работу следственно-оперативная группа.

Колосов вернулся в главк, доложил ситуацию по делу начальнику управления розыска. «Как с товарищем Ануфриевым сработались?» — поинтересовался шеф. Никита пожал плечами. Ануфриева в главке не было. И где он обретался, никто не знал. Колосов вспомнил свой вчерашний разговор с ним. Да, коллега из «Большого дома» новому повороту абакановского дела не удивился. Означало ли это, что он был внутренне готов к тому, что список жертв будет день ото дня расти?

Это и кое-что другое Колосов решил прояснить для себя, причем не откладывая. Он всеми фибрами души ощущал, что коллега «оттуда» держит его на голодном информационном пайке. И такое положение дел после того, как среди бела дня был как заяц подстрелен шестнадцатилетний пацан, Колосова уже категорически не устраивало. Он позвонил Ануфриеву. Услышал знакомое тусклое «алло, я слушаю». Сухо проинформировал коллегу о результатах баллистической экспертизы. Спросил, приедет ли тот в главк на Никитский. Ануфриев все так же тускло ответил, что как раз сегодня он занят: «Что же вы думаете, что, кроме вашего дела, у меня иных обязанностей нет?»

— И все же нам надо встретиться, поговорить, — настаивал Колосов.

— Как наш источник поживает? — хмыкнул Ануфриев. — Неужели валаамова ослица заговорила?

Про валаамову ослицу Никита не очень понял и поэтому сразу же разозлился.

— Если сами не можете подъехать, я приеду по месту вашей службы, — буркнул он. — Я прошу всего полчаса.

— Если так горит, то жду вас, майор, через час, — снова хмыкнул Ануфриев. — С пропуском только сплошная морока, так что встретимся на Варсонофьевском. Варсонофьевский, 22 — запомнили?

До Лубянки Колосов прогулялся пешком (все равно там, на площади, парковка запрещена, а возле «Большого дома» и его филиалов тоже особо не припаркуешься). Он быстро шел мимо «Детского мира». День выдался холодный, ветреный, на Большой Лубянке, стиснутой со всех сторон монолитами зданий, ветер выл, как в аэродинамической трубе. Вообще, думал Колосов, с погодой что-то не то — середина ноября, а на дворе морозная, бесснежная пыльная сушь. Вроде был дождь, но его словно и не было — шарахнул холод, все выморозило, начался гололед, его полили химикатами, и в результате снова под ногами сухой пыльный асфальт, а над городом морозная пыльная мгла.

Он прошел Пушечную, миновал Кузнецкий Мост. Следующий как раз Варсонофьевский переулок. Выходит, этот Ануфриев работает не в главном здании — Никита через плечо оглянулся на каменного гиганта, оставшегося позади, — облицованный гранитом цоколь, парадные подъезды, двери: снаружи — из дерева, внутри — бронированные…

Свернул в Варсонофьевский. Он слышал — или это была очередная ведомственная байка, — что именно здесь, в этом переулочке, когда-то размещалась в тихом уютном особнячке одна страшно законспирированная лаборатория. Много чего в ней делали, в этой лаборатории, во времена былые. Например, такие продвинутые шприцы-пистолеты, стреляющие цианидными парами в лицо разным там вождям националистического подполья, неугодным журналистам, сбежавшим на Запад диссидентам… Не в этом ли особнячке назначил ему встречу господин резидент? Однако Никите пришлось испытать жестокое разочарование — номер двадцать второй действительно оказался особнячком под новой еврочерепичной крышей, только вот размещалась там не тайная подпольная лаборатория, а.., бар.

Колосов спустился по ступенькам и попал словно в другую эпоху — краснокирпичные стены, на стенах знамена, вымпелы, огромные щит и меч, бронзовые «феликсы эдмундычи», как языческие божки, вперяющие в посетителя свои пронзительные очи из каждой стенной ниши, уютные кабинки, так, чтобы за дубовыми пивными столиками могли комфортно разместиться целые компании. И.., совсем неожиданно.., словно из довоенного патефона — шаляпинский бас: «Уймитесь, волнения страсти, усни, безнадежное сердце…».

А справа в кабинке пировала горластая компания.., иностранцев. Кажется, французы. Ануфриев тоже был уже здесь, приветливо помахал из угла. «Усни, безнадежное сердце, я плачу…» Где-то в недрах бара крутилась на патефоне старая пластинка. Или это тоже была имитация, как кремлевский кирпич, как вымпелы и знамена? «Я плачу, я стражду… Душа истомилась в разлуке…» Колосов сел за столик Ануфриева. Тот кивнул, поймал его взгляд на иностранцев.

— Это второй помощник атташе французского посольства с приятелями-журналистами из «Либерасьон». Они тут завсегдатаи, — пояснил он.

— Бара в Варсонофьевском я не ожидал, — признался Колосов.

— Привыкайте. В общем-то, тут все свои. — Ануфриевглянул на «второго помощника атташе». — Пиво здесь славное. Возьмите «Полайнер».

Колосов заказал официанту «Старобрно».

— Итак, в чем проблема? — спросил Ануфриев.

— Я хочу знать все, что известно про Волгоград. — Колосов сразу попер вперед. Чего тень на плетень наводить? Если домашний источник Нина что-то такое.., пусть даже эфемерное.., связанное с этим самым Волгоградом, действительно почувствовала, то надо немедленно выяснить.

— Про Волгоград? Ах вот оно что. — Ануфриев поднял вверх белесые брови. — Информатор наконец-то выдал хоть что-то путное?

— Я не знаю, с чем это есть, — признался Колосов, — а вы, Игорь Валентинович, информацией с нами не делитесь. Мое начальство — а я только что от него — высказало по этому поводу свое неудовольствие и недоумение.

— А мое начальство, я как раз утром ситуацию докладывал, неудовольствия не высказало.

— Даже по поводу того, что мы не уберегли от гибели подростка?

— Не мы не уберегли, а вы. И если вы и дальше будете так же неумелы и нерасторопны, боюсь, ситуация будет только ухудшаться.

— Но…

— Вы сами говорили: розыск уголовных преступников — наша, то есть ваша, прямая обязанность, — Ануфриев слушал Шаляпина, — и не скрывали, что наше сотрудничество и помощь вас тяготят и обременяют.

— Помощь никого тяготить не может, если она реальна и честна, — отрезал Колосов.

— Не будем считаться, не будем искать блох. Соглашаюсь, с мальчишкой мы оба виноваты. Мальчишка мог бы жить да жить. Кстати, вам не показалось, что этот их младшенький «голубой»?

— Нет, мне не показалось.

— А, ну вы же даже его и не допрашивали. Не успели. — Ануфриев смотрел на Колосова снисходительно. — Поразительная нерасторопность. Я вообще-то ожидал большего, когда мне сказали, что моим партнером по этому делу будет доблестный областной уголовный розыск.

Колосов отодвинул бокал с пивом.

— Что с Волгоградом? — спросил он.

— А что такое с Волгоградом?

— Судя по информации нашего источника, родственников наших жертв пугают какие-то события, происшедшие там… — Колосов, вспоминая сообщение Нины, на ходу анализировал и делал выводы. — ..еще при жизни Константина Ираклиевича Абаканова, их отца. И все это как-то связано с убийствами.

— Все? Это все?

— Все, что мне на данный момент известно.

— Негусто. Но все же неплохо. Значит, там, в семье, про Волгоград все же между собой говорят. Не дает он им покоя, — хмыкнул Ануфриев.

— Хватит темнить. — Колосов повысил голос. — Я не мальчик вам тут шарады разгадывать.

— Вы уверены, что моя информация поможет вам в розыске убийцы?

— Не знаю, посмотрим.

— В ночь на 26 июля сего года в поселке Старая Пристань — это известное дачное место отдыха на Волге, — в собственном особняке была убита семья из пяти человек: трое взрослых, двое несовершеннолетних детей, — сказал Ануфриев. — Кроме них, был убит и находившийся в доме охранник-водитель. Преступник около трех часов ночи проник в особняк. Все спали. Он использовал пистолет «ТТ» с глушителем, из которого застрелил всех в их спальнях, в постелях, в том числе и детей — девчонку и парня. Охранник, спавший внизу, в комнате для прислуги, видимо, все же что-то услышал. Были обнаружены следы борьбы. Охранник, видимо, пытался задержать убийцу, но был тоже застрелен.

— Из особняка что-то пропало?

— Ничего. Складывалось впечатление, что ценные вещи, а их в доме было немало — одна телевидеоаудиоаппаратура чего стоила, — убийцу не интересовали.

Ответ Ануфриева прозвучал категорично, и все же Колосов уловил в нем некоторую неуверенность, сомнение.

— А что это за семья? — спросил он.

— Семья директора торгово-промышленного банка. Были убиты он сам, его жена, его престарелая мать, его дети-подростки. Ну и вот охранник-водитель.

— Они что, были знакомы с Абакановыми?

Ануфриев посмотрел на Колосова и неожиданно спросил:

— Вы какое учебное заведение кончали?

— Высшую школу милиции.

— Московскую?

— Да, только это было давно.

— Историей органов интересовались?

— Как сказать.

— Имя генерала Ираклия Абаканова вам известно. Думаю, мне не надо вдаваться в подробности и объяснять вам, кем когда-то был при нем генерал-полковник Афанасий Мужайло?

— Первый заместитель Абаканова, начальник следственной части? — удивленно спросил Колосов. — Его потом вроде к стенке…

— После падения Берии он был осужден Верховным судом на пятнадцать лет. Умер в заключении. — Ануфриев пил пиво. — Волжский банкир — его родной внук — Мужайло Андрей Станиславович. Его мать Ольга Афанасьевна — дочь генерала. В прошлом их семья с семьей Абакановых-Судаковых была близка, как видно, связи сохранились и по сей день, раз в Калмыкове все только и говорят, что об этом летнем групповом убийстве.

— Вы подозреваете какую-то связь? — тихо спросил Колосов.

— Мы подозреваем. — Ануфриев промокнул салфеткой губы. — В эти выходные я улетаю в Волгоград. С июля розыск там по этому делу буксует, хотя сделано не в пример вам немало.

Глава 20. ДОЛЖНИК

— Подожди еще немного, Валет, я тебя прошу. Деньги у меня скоро будут!

— Для кого — Валет, а для тебя — Семен Иваныч. Усек?

— Запомнил.

— И хайло свое сократи. Ты ж меня об одолжении просишь. Ведь просишь, ну?

— Прошу, я очень прошу тебя, пожалуйста. — Ираклию Абаканову ничего не осталось, как все подтвердить и со всем согласиться.

Неизвестно, как бы отреагировала его поредевшая за последние сутки семья, но с Преображенского кладбища, куда он был послан старшим братом Константином утрясать все вопросы, связанные с будущими похоронами, в этот скорбный день он отправился по своим личным неотложным делам. Дела были все прежние, и дорога прежняя — к Валету в гости.

Как они познакомились с Валетом? Ираклий особо не распространялся на эту тему. К чему такие подробности? Было дело, пересеклись их стежки-дорожки. Валет был намного старше его. «Ты в восьмидесятом в Олимпиаду еще под себя гадил, пеленки в коляске мочил. А я уж срок тянул вовсю под Магаданом, — говаривал Валет, когда на него нисходил ностальгический стих. — Да я в твои-то годы знаешь какой был? Орел. Вокруг меня уж двадцать человек кормились, с дел моих хлеб с маслом ели. А ты все бабло у меня стреляешь, в моей кассе пасешься. Загнешься ты со своим дерьмовым характером, Бетон, загнешься вконец, умрешь где-нибудь под забором, несмотря на папашу своего олигарха. Это я тебе говорю — не кто-нибудь. А я таких, как ты, неудачливых, нефартовых, видал-перевидал».

Загибаться Ираклий не собирался. Напротив, он очень любил жизнь. И теперь, после смерти сестры и брата, особенно. И нефартовым себя не считал. С Валетом — в миру Семеном Ивановичем Кондаковым — связывали его финансовые дела. Ко всему прочему, не брезговал Кондаков-Валет ростовщичеством. Ираклий, как и многие, брал у него деньги в долг под проценты.

Валет был хозяином игорного клуба «Джус-Джокер», в который Ираклий наведывался довольно часто. И вовсе не потому, что он был такой уж оголтелый, отчаянный игрок, картежник с сорванной башней, — нет, он играл, только когда хотел развлечься, стряхнуть с души своей прилипший к ней тлен житейский, этакую мутную паутину, от которой ныло и тосковало сердце. Просто этот клуб с некоторых пор чрезвычайно нравился ему, в масть ложился, соответствуя настроению.

Нет, это был отнюдь не Лас-Вегас, не VIP-игровуха, разукрашенная рекламными огнями, как новогодняя елка. Это было истинное логово, этакая клоака с достоевщиной по пятницам, с поножовщиной по субботам, расположенная в самом чреве столичной промзоны, — темный зал с низкими потолками, душный, насквозь пропитанный дымом дешевых сигарет, спирта и прокисшего пива. И добираться туда было далеко и неудобно — через весь город на Автозаводскую, через мост, там по набережной до железнодорожного переезда, потом направо, налево, снова направо — мимо бывших заводских цехов и пакгаузов, петлей назад к Москве-реке, к терминалам порта, в которые буквально упирался Погрузочный тупик — то ли улица, то ли переулок, то ли проезд, черт его разберет. Вот здесь, в бывшем заводском бараке, где в прошлом размещались какие-то мастерские, теперь после капремонта, после немалых вложений были оборудованы шашлычная, сауна-джакузи, бар и небольшой игорный клуб для своих.

Все это вместе принадлежало Кондакову-Валету и еще каким-то личностям, которых Валет называл «солидными людьми» и имена которых старался не афишировать. Да никто особо и не интересовался. Те, кто бывал здесь, знали только Валета. Он имел много знакомых, его уважали. Ираклий любил это место в основном за то, что все здесь было по-иному, не так, как дома. Здесь всем на всех было в принципе наплевать. Никто не лез тебе в душу, не учил тебя уму-разуму, не расспрашивал, не интересовался, кто ты такой и откуда, как там твоя фамилия, кем был твой отец, кем был дед, сколько иностранных шпионов он поймал на своем веку, сколько министерств возглавлял, скольких виновных и невиновных послал на расстрел. Какие слухи породил своей неоднозначной персоной, вот уже пятый десяток продолжавшие терзать нервы всему вашему святому семейству.

Здесь всем было наплевать и на то, законный ли ты сын своего отца или усыновленный вопреки и назло семейным традициям и принципам, кем была твоя мать, сколько у нее было любовников, с кем она в конце-то концов дала деру — туда, в забугорную, запретную землю обетованную. Всем было наплевать на то, что в свои двадцать три, имея семью, сестер и братьев, ты, по сути, сирота, волк-одиночка, которого, как говорится, кормят собственные же ноги. За вот это самое — за полный однозначный пофигизм, за ненавязчивость и нелюбопытство Ираклий и любил «Джус-Джокер». Он отдыхал тут, что называется, душой. И одновременно наблюдал, открывал для себя жизнь — ту, другую, которую не видно было из окон бывшей правительственной госдачи и из отцовского, дедовского, прадедовского лимузина.

С легкой руки Валета здесь к нему прилипла кличка Бетон, намекавшая на его физическую силу и действительно железобетонную непрошибаемость в любых потасовках, и одновременно некую эмоциональную заторможенность. Нет, в доску своим он тут не был, но и чужим, с улицы залетным тоже. Вообще, много разного любопытного народа толклось здесь с утра до ночи и с ночи до утра (заведение было круглосуточным, и, когда спали-отдыхали сам Валет, его охранники-медведи Арнольд и Синий Вова, пожилой сифилитик-крупье дядя Саша, жизнерадостный бармен Рашид и выдававший деньги по выигрышам кассир Степаныч, было непонятно). Здесь собирались те, кому был заказан путь в «Кристалл», в «Казино-роял», в «Ударник» и в «Красный мак». Приезжали на подержанных битых «бээмвухах», джипах, «Маздах», иногда и на новых (из числа угнанных), притабанивали пехом — с вещевых рынков, с вокзалов. Бывали здесь «крыши» мелкого и среднего бизнеса — люберецкие, томилинские, малаховские, красковские, владимирские, рязанские, ефремовские, тульские: кто приезжал в столицу погулять, встряхнуться, расслабиться, спустить нахапанное, заработанное честным рэкетом. Рэкетиры и вокзальные карманники, наперсточники, веселые говорливые аферисты, жулики всех мастей появлялись и потом исчезали, потом снова появлялись — парились в сауне, пили пиво, приводили девок с вокзала, с Ленинградки, — украинок, молдаванок, кайфовали, мокли — расслаблялись с ними в джакузи, снова пили пиво, переходили в игорный зал к рулетке, к карточным столам. Играли по-черному и по-красному, громко выясняли отношения, делили выигрыши, переживали душевно, гасили неразбавленным спиртом проигрыши. Толковали между собой о том о сем…

Некоторые обращались к Валету с просьбой спроворить новую ксиву-паспорт. И он делал это — кому за деньги, кому и так, из одного голого уважения. Он пускал к себе всех, кого знал. Развлекал игрой, ставил бесплатную выпивку, давал деньги в долг. Ждал, когда отдадут, не включая счетчика. «Валет, сука, человек, — говаривал про него Паша Сухой, на счету которого были три ходки (одна, правда, по глупости, по молодости, по пьянке) туда и обратно, — ежели бы все, суки, такими, как он, людьми, суки, были!»

Ираклий брал деньги в долг под процент на игру и на жизнь. Валет давал, давал, давал, не отказывал, пока Ираклий окончательно со всеми потрохами не запутался в его беспримерной, почти христианской доброте.

И вот после нудных, тягостных переговоров на Преображенском кладбище по поводу будущего захоронения урны с прахом новопреставленного брата Федора в фамильный склеп — могилу отца и деда — приехал он в «Джус-Джокер». Сидели «на задах заведения» в кабинете Валета.

— Я человек православный, — вещал Валет, вперяя тяжелый воловий взор свой в вечно включенный японский телевизор. — Слышь, Бетон?

— Слышу, — отвечал Ираклий.

— Бога я узрел, потому и хочу вести себя по-божески с такими, как ты. Что долги мне не платишь — это грех, тяжкий грех это, Бетон. Долги надо платить, и причем вовремя. Ты вникни в это, пойми.

— Я понимаю. Скоро у меня снова будут деньги. Часть я ведь уже вернул, — отвечал Ираклий.

— То, что ты вернул, я принял, вычел с твоего долга. Но это, парень, капля в море. — Валет щурился в телевизор. — Широко жить хочешь, красиво… Как с малолетства привык, да? Отвыкать, если что, тяжело тебе, Бетон, будет. Ой, смотри, тяжело… А жизнь, она ведь того… Как повернется… Сегодня этим боком, завтра тем. Гляди, гляди, это то самое место, что ли, показывают? — Он ткнул пальцем в экран — как раз по четвертому каналу шла «Дежурная часть» и корреспондент вел бойкий репортаж с Мичуринского проспекта, от ворот колледжа, называя вчерашнее убийство школьника «кровавой и небывалой трагедией». — Значит, это братана твоего младшего замочили? — спросил он. — Совсем плохие дела… Никудышные, говенные, прямо скажем… А ты что-то не шибко расстроен, Бетон, а? Или это мне только кажется? Так, говоришь, будут скоро деньги?

— Будут, Семен Иванович, слово даю.

— Мне твое слово, Бетон, не нужно. Ты его лучше себе дай. Я человек православный, добрый, терпеливый. Того же и тебе, щенку жадному, нахальному, от души желаю. Думаешь, приятно мне будет глядеть на тебя, как будешь ты в роще за Кольцевой на березе висеть, язык набок, дерьма полные штаны? А ведь дождешься, достукаешься, — Валет вздохнул, — исчерпаешь до дна мое божеское долготерпение…

— Я сказал — деньги будут. — Ираклий невольно услышал свой голос со стороны — хриплый, фальшивый, черт-те что, а не голос. Таким здесь, в Погрузочном тупике, в «Джус-Джокере» только шваль последняя разговаривает, когда пять баксов на ставку в долг стреляет. Надо что-то делать, брать себя в руки, перерождаться, проходить становление, меняться к лучшему, иначе…

— Ну ты смотри, что делают. — Валет, Семен Иванович Кондаков, человек православный, проведший в местах не столь отдаленных совсем немного — каких-то двенадцать лет оптом (подумаешь!), — комментировал уже репортаж о борьбе с птичьим гриппом в Турции, сменивший в «Новостях» репортаж с Мичуринского. — Курей живых в землю закапывают самосвалами, падлы. Вот, Бетон, гляди, что есть такое человек — дрянь, слизь, мокрота вонючая. А как шкуру свою, жизнь свою гнилую обезопасить, спасти хочет… Готовы все живое сгубить, в землю катками втрамбовать, лишь бы только им-то ничего не угрожало!

С экрана орали дурными голосами турецкие куры, которых по-варварски жестоко, за крылья, за шеи волокли какие-то совершенно фантастические (словно из «Звездных войн») персонажи в защитных противочумных костюмах, запихивали орущих птиц в полиэтиленовые мешки, ломая кости, обрывая перья. И этот птичий апокалипсис, эта птичья смерть здесь, в «Новостях», ставилась в один ряд с репортажем о другой смерти — от пуль, там во дворе колледжа на Мичуринском проспекте…

Ираклий почувствовал, что его вот-вот стошнит — слишком свежи еще были воспоминания, слишком точна, слишком жестока ассоциация.

— В следующий раз приеду уже с деньгами, — сказал он хрипло. — А сейчас… Семен Иваныч, в последний раз, а? Поставить хочу. Отвлечься, ну хоть немного — сотен пять?

— Проигрываешь же все время, Сашок наш мне докладывал, — хмыкнул Валет.

— А, пускай. Мне все равно.

— Зато мне не все равно. Сегодня ни копейки не дам, просадишь, — отрезал Валет. — Ну, вот и набычился, готово дело. Обиделся, что ли? Эх, ты, босота… А как вот за это расплачиваться будешь — оптом или в розницу? — Он полез в ящик стола (в кабинете, кроме вечно включенного телевизора, кожаных кресел, аквариума с тропическими рыбками, несгораемой кассы и факса, был еще и помпезный, красного дерева с инкрустацией, стол) и достал небольшой, изящной формы пистолет — в прошлом газовый, ныне же переделанный тайным умельцем для стрельбы боевыми патронами. — Такого еще не имеешь? Нет? Такой, как заказывал?

— Такой. Удобный, вполне подходящий. — Ираклий взял пистолет в руки, ощутил его холодную тяжесть. Он вспомнил, как неделю назад здесь же, в этом кабинете, был у него с Валетом этот самый разговор «о заказе».

— Полтора куска ствол, — сказал Валет, — плюсуем, считаем… Восемь кусков ты вернул, это точно, мне чужого не надо… Значит, выходит, долгу еще семнадцать с половиной. Попал бы ты, парень, не ко мне, добряге, к другому, с включенным счетчиком, давно было бы уж сто семнадцать… А там и до березы за Кольцевой недалече.

— Семен Иваныч, я…

— Ты вот, помню, говорил, у отца твоего покойного машина была хорошая, «Мерседес» — нет? — спросил Ваяет.

— Да, был, он сейчас в гараже на приколе. Брат мой старший мне его брать не разрешает. После раздела наследства мы эту тачку продадим.

— У тебя еще и старший брат, значит, имеется? — Валет снова щурился в телевизор. — Небось тоже хорошо жить хочет? Долго, богато, сладко?

— Что богато, это точно. Так я беру это? — Ираклий взвесил на ладони пистолет. — Ну, забирай, раз нужен. Что я, не даю, что ли? Раз надобность возникла, бери, владей. — Валет смерил его пытливым взглядом с ног до головы. — Да помни: Семен Иваныч добрый-то добрый, терпеливый, привыкший клиентов, друзей своих выручать, даже таких вот паразитов нахальных, как ты. Но и у него терпение не шар резиновый. В один прекрасный день лопнуть может. И тогда — догадайся, что?

— Я догадываюсь, — тихо сказал Ираклий, засовывая пистолет во внутренний карман своего щегольского английского кашемирового пальто.

— Пейзаж с березой, петлей, распоротым брюхом, с выпущенными к ., матери кишками. — Валет шумно вздохнул. — Как в кино, дорогой мой должничок, как в красивом американском кино.

Глава 21. ДОМАШНЯЯ ПРОПАЖА

— Ну, вот и побеседуем, днем это как-то все по-другому, чем ночью, правда, Нина Георгиевна? — сказал Павел Нине после завтрака.

Завтрак прошел в гробовом молчании. Сразу после завтрака Константин отослал Ираклия хлопотать о похоронах. Уехал сам — таким мрачным Нина его еще не видела. В Институт Склифосовского к Варваре Петровне собралась Ирина, с ней вызвалась поехать Зоя — ее синий «Пежо» скрылся за воротами. Нина с барабанным боем покормила Леву, судя по всему, ей теперь приходилось выполнять при нем обязанности не только врача, но и няни. В отсутствие Варвары Петровны о мальчике никто не вспоминал: всем сейчас было не до него. Говорить о приезде в Калмыково консультанта, специалиста по детским нервным заболеваниям — именно в такой роли, по мнению Нины, дом этот должна была посетить Катя, — сейчас тоже было просто не с кем. Кроме, конечно, Павла Судакова…

А он явно искал общества Нины — даже заглянул в детскую. Нина передала мальчика с рук на руки одной из домработниц. Та взяла Леву на руки и понесла в ванную — купать. Потом она должна была сменить белье и по просьбе Нины повесить новые шторы: те, что были на окнах, — темно-зеленые тяжелые с золотыми кистями, были слишком мрачны, затеняли комнату.

— Мальчику нужен свет, больше света, солнца, — пояснила свою идею Нина в присутствии Павла.

— Где вы видите солнце? — спросил он. За окном стояла пасмурная мгла.

Следом за ним Нина спустилась вниз, в кабинет. Днем он выглядел вполне респектабельно, даже скучновато — книжные стеллажи от пола до потолка, письменный стол. Потайного сейфа сейчас не было видно, он снова был замаскирован книжными полками. Нина прошлась вдоль них — Гёте, Гораций, Гомер, философ Ильин, физиолог Павлов, рядом Карл Маркс, Ленин — издание пятидесятых годов, труды Сталина — в этом доме с ними не подумали расстаться, целое собрание военных мемуаров, полки, сплошь заставленные технической литературой, а затем неожиданно «История церкви», Эллиан «Пестрые рассказы», «История Византии» в семи томах — дореволюционное издание, Ефрем Сирин, Сократ Схоластик, Библия.

Павел Судаков молча следил за ней. Нина чувствовала на себе его взгляд. Она уже успела отметить про себя, что он двигается по дому как-то странно — то ступает вроде нормально, уверенно, а то внезапно вдруг замирает, крепко держась за дверной косяк, за угол шкафа, за спинку стула, поворачивается всем своим тяжеловесным корпусом, медленно, неловко, словно бы с опаской. «Был бы очень даже ничего мужчина, если бы не эта странная спотыкающаяся походка, — думала Нина. — Как будто он после инсульта. Но ведь он еще совсем нестарый, для инсульта вроде рановато».

— Наверное, смотрите на меня и думаете: вот еще потенциальный пациент, да? — неожиданно спросил Павел Судаков, словно угадав ее мысли.

— Нет, ничего такого я не думаю, хотя… Вас что, головокружения беспокоят?

— А что — заметно? Это после аварии. — Павел подвинул ей кресло. — Сам виноват. Какой же русский не любит быстрой езды? А в результате — полгода в госпитале, потом еще полгода на реабилитации, а теперь вот медленно, но верно прихожу в норму. Но головокружения сильные бывают, это точно, особенно при такой вот поганой погоде, при таких вот семейных драмах… Да уж, семья моя бедная… Нина Георгиевна, позвольте вопрос?

— Да?

— Вы замужем?

— Была, пять лет как разведена. У меня маленький сын. — Нина выпрямилась. Отчего-то она знала, о чем будет этот вопрос — уж слишком пристально глядел на нее этот грузный, покалеченный странноватый сорокалетний мужчина, с которым судьба свела ее под крышей этого дома.

— Я дважды был женат, и оба раза, что называется, нам обоим не повезло, — Павел усмехнулся. — Детей своих нет, чему я очень, знаете ли, рад.

— Ничего радостного в этом нет, — возразила Нина. — Одинокая старость в перспективе.

— А я до седых волос не доживу, — сказал он. — Мне гадалка нагадала. Цыганка, не какая-нибудь там, а настоящая таборная.

— И вы ей поверили?

— Это было еще до аварии. Тогда не поверил и потом в госпитале, когда лежал, кости сращивал, тоже не верил — думал, соврала, ошиблась, а сейчас вот верю.

— Почему сейчас?

— Нина Георгиевна, что, по-вашему, с моим племянником? — не отвечая, спросил он.

— С Левой?

— Да, с Левой. Вы сейчас напустите на себя врачебную строгость, скажете: мальчик пережил шок, и его последствия до сих пор не преодолены, нужно время…

— Естественно, но…

— А вам не кажется, что он никогда уже не будет прежним? Никогда не поправиться?

— Он поправится обязательно.

— Извините, но вы совсем еще молодой, неопытный врач.

«Он меня раскусил. Наверняка справки навел, узнал, что никакой я не детский психиатр-психолог, самозванка несчастная, шпионка, сейчас вот выведет меня на чистую воду и выгонит с позором», — испуганно подумала Нина.

— Если бы вы были более опытны, вы бы ответили мне, всем нам: не надейтесь, граждане, этот ребенок, последний из рода, никогда не поправится.

— Но почему? Откуда у вас такая уверенность?

— Да потому, что он — последнее звено в длинной, очень длинной цепи, которая наконец-то разорвана раз и навсегда. Нина Георгиевна, неужели вам еще не ясно, что эта семья, наша семья, больна, она вырождается. И то, что случилось с моим племянником, — прямое этому подтверждение.

— Мальчик пережил сильнейший шок, у него на глазах убили его мать. Человек здоровый, взрослый реагировал бы на произошедшее точно так же. При чем здесь вырождение семьи? Как вы вообще можете так зло.., так резко, — Нина, допустив оплошность, быстро поправилась, — говорить о своих близких?

— В том-то и дело, что это все близкие мне люди. И я вижу.., понимаете, вижу, наблюдаю, как они меняются. Здесь все было иным, а теперь все стало таким, каким вы это видите сейчас. Вырождение… Странная это вещь. Какие стороны оно затронуло? С физическими данными все вроде бы в полном порядке. У нас в семье все всегда были физически здоровы, выносливы, красивы. Дядя Костя — их отец с юности играл в теннис, отлично плавал, увлекался в последнее время дайвингом — два года назад они всей семьей летали в Австралию, на Большой барьерный риф… Его жены — я помню всех их — были очень хороши собой, особенно мать Ираклия… А вы заметили, как сам Ираклий похож на их деда? Это же одно лицо. Сразу всем в глаза бросается. Он занимался карате. Положите друг на друга пять кирпичей, и он разобьет их одним ударом кулака. Дайте ему подкову, и он разорвет ее пополам. А Зоя? Какая она изящная, гибкая, хрупкая — просто само совершенство. А Дуня — Евдокия, мать Левы, старшая в роду, — вы не видели ее, но честное слово, поверьте мне, она была настоящей красавицей. И близнецы Ириша и Федя тоже всегда были милы, симпатичны. У Иришки все данные еще больше похорошеть. И Федя наш, он тоже.., если бы не погиб… В общем, с чисто физическими данными у них всех полная норма.

— Но вы же тоже, — перебила его Нина.

— Я тоже не урод, хотите вы сказать? — в свою очередь перебил он ее.

— Нет, я хочу сказать, вы тоже член этой семьи, почему вы все время повторяете «они», «их»?

— Почему я отделяю себя? Да потому, что я еще способен мыслить критически, а они все уже, к несчастью, нет. Я могу смотреть со стороны и видеть перемены. А они, наверное, слишком молоды, слишком заняты собой, чтобы понимать, насколько все уже далеко зашло. Насколько все непоправимо. Вы думаете, только наша семья такая?

— Я ничего такого не думаю, я хотела поговорить с вами о… — Нина решила прервать этот странный, непонятный монолог, чтобы наконец-то предложить «пригласить для консультации специалиста», но Павел снова быстро перебил ее. У него было лицо человека, который слышит только себя, который долго, очень долго молчал и теперь жаждет выговориться, не замечая, что его излияния утомительны и неприятны.

— Сотни, тысячи семей сейчас же в том же положении. Вырождение, деградация. Я не боюсь этого слова. Деградация полная, неотвратимая. Потолкуйте с любым из них — спросите Ираклия, Зою, Ирину. На первый взгляд они все очень разные молодые люди, но под этой разностью, под словами, общие мысли, общие примитивные стремления: еда, деньги, секс, успех, власть, деньги, секс, богатство, еда…

— Но это близко всем людям: мне, вам…

— Неужели? Значит, вы поняли, о чем я? Вырождение, оно, как раковая метастаза, расползается, захватывает все новое и новое. — Павел покачал головой. Он словно гипнотизировал Нину своим тяжелым темным, несмотря на иную фамилию, таким «фирменным» абакановским взглядом василиска. — Мне сказали, вы внучка академика Тариэла Картвели?

— Да.

— Значит, и вас это тоже не минует, — он криво усмехнулся. — И вашего сына тоже.

— Простите, мне совершенно неясен предмет нашего спора, — сухо оборвала его Нина. — Я пришла сюда, чтобы…

— Чтобы узнать то, что так поразило и так испугало вас ночью? Узнать про те монеты, — тихо, безапелляционно закончил он.

— Нет, совсем нет. Я пришла просить вашего согласия на приглашение коллеги, консультанта по детским нервным болезням, — выпалила Нина и невольно покраснела от собственной лжи. — Если на то будет ваше согласие, я бы пригласила ее сюда, ваш племянник нуждается в дополнительной врачебной консультации.

— Приглашайте кого хотите, вам, как врачу, виднее. Только это все равно ничего не изменит. Мой племянник обречен. Он уже не поправится. Цепочка оборвалась. Вы разве не видите, какое у него лицо, какой взгляд? Коррекционная школа, потом специнтернат — вот его удел.

— За здоровье детей надо бороться.

— Бороться? Зачем? Чтобы еще продлить эту бессмыслицу? — Он пожал плечами. — Я скажу сейчас страшную вещь — наша маленькая Ириша и ее мамаша, если бы слышали меня сейчас, не простили бы мне этого никогда, но это правда, я действительно так думаю: то, что случилось с их братом и сыном, с Федором, — это.., это даже очень хорошо.

— Хорошо, что его убили? — Нина встала с кресла.

— Хорошо, что, по крайней мере, эта нежная веточка нашего родословного древа, сломавшись, уже не даст никаких новых побегов.

— Я не понимаю, вы говорите какими-то загадками.

— Вам безумно — я по вашему лицу это вижу, — просто безумно хочется спросить, что я делал сегодня ночью в кабинете, зачем лазил в сейф, — усмехнулся Павел. — Вы ведь меня за вора приняли, да? Не краснейте, не качайте головой. Я не обиделся. Открою вам секрет: я был ночью не вор, а сыщик. Пытался определить размеры ущерба, установить, что уже украдено до меня…

— Украдено?

— Я же ночью сказал вам: пропали три византийские монеты из нашей фамильной коллекции. Было восемь, осталось пять. Вы что — забыли?

— Я как-то не придала значения.., думала, это шутка. Но меня удивило, что в такой день, когда в доме такое горе, когда убит ваш брат, вы.., вас волнует какой-то сейф, какие-то монеты…

— Не какие-то, а византийские. В последний год — год моего вынужденно безделья — я коротаю время, приводя по просьбе семьи в порядок домашние архивы, реликвии, в частности, эту вот коллекцию, которую начал собирать еще дед Ираклий.

— Он собирал монеты?! — невольно вырвалось у Нины.

— Таким тоном вы это сейчас воскликнули… Даже забавно. Выходит, несмотря на молодость, на разницу поколений, вы, Ниночка, слыхали про нашего деда Ираклия.

— Конечно же, слышала.

— Предвосхищаю ваш вопрос: как это он, со всем, что

Про него болтают по телевизору, и вдруг нумизмат, коллекционер-любитель? Да очень просто. По чистой случайности. Вообще-то, по семейным преданиям, он любил власть, свою трудную и опасную работу чекиста, интриги, джаз, скачки на ипподроме и ветреный женский пол. А коллекция византийских монет попала к нему в руки в сорок шестом году. Он тогда по делам контрразведки ездил в Румынию, где стояли наши войска. Органы выявляли всех, кто сотрудничал с фашистами. Ну, и был один румынский аристократ и помещик, вроде как барон. У него был фамильный замок в Трансильвании, виноградники, было и хобби — античная нумизматика и тайная страсть продавать чужие секреты. В войну он работал сразу и на румынскую разведку, и на немецкую, и на итальянскую. В результате дед Ираклий отдал приказ этапировать его под конвоем в Москву. Забрал весь его архив и коллекцию монет, которую барон собирал всю жизнь. Тогда это было обычным делом: из Германии картины вывозили, ценности, и тут поступили точно так же.

— И что стало с этим трансильванским бароном? Случайно он был не потомком Влада Цепеша? — спросила Нина.

— Нет, предки у него были другие. А судьба, как и у миллионов в то суровое время, — лагерь, где его следы и затерялись, — ответил Павел. — Коллекция его пережила, пережила она и деда Ираклия, как видите. Свыше трехсот экспонатов, в основном античных и византийских. Вот таких, например. — Он протянул руку, взял с письменного стола черный плоский футляр — тот самый (Нина только сейчас его заметила среди книг и бумаг), открыл — тусклые не правильной формы кружочки в бархатных гнездах. Три гнезда пусты.

— Это золотые солиды, это вот серебряный фоллис шестого века. — Павел провел по монетам ладонью, словно погладил. — Костя, братец мой, сказал мне, что не все гладко в этом нашем фамильном королевстве, в этом коллекционном склепе. Я приехал взглянуть, разобраться. Трех монет, самых уникальных, самых дорогих, действительно не хватает. Я хотел спросить вас, уважаемая Нина Георгиевна, Ниночка, вы их случайно не брали?

— Да вы что? Да как вы смеете мне говорить такое?! — Нина снова вскочила с кресла.

— Тихо, пожалуйста, тихо, только не кричите. Конечно, я знаю, что вы их не брали. Вам они не нужны, потому что… Да, потому, что у вас совсем другие цели в жизни. Еда, секс, деньги, успех — да, конечно же, как у всех. Но, судя по вашему лицу… Судя по вашим поступкам и кое-чему еще, вы лечите детей, чужих детей, забывая порой о своем ребенке. Видите, я умею читать по лицам тех, кто мне нравится, кто мне симпатичен, кого мало интересует чужое, прикарманенное во время войны… Вы негодуете, отворачиваетесь. Я оскорбил вас, простите. Я сделал это умышленно, чтобы вы поняли, что такое вырождение, что означает это слово, как оно омерзительно пахнет, смердит, — вырождение близких тебе людей, которых ты знал с детства. Когда из твоего дома начинают тайком пропадать вещи… Когда после смерти отца, сестры, брата, таясь друг от друга, они тащат из дома то, что можно с выгодой продать.

Внезапно Нина вспомнила: Колосов и Катя говорили ей, она вот только совсем позабыла, эта золотая византийская монета… Ну конечно же! Ее же нашли там, в машине, на месте убийства его сестры Евдокии… Господи, какое же у него лицо сейчас страшное, жалкое. Неужели он знает о том, где именно была найдена одна из этих пропавших монет? Неужели он кого-то подозревает?

— Возможно, это какая-то ошибка, — пробормотала она, думая о своем.

— Ошибка? Черта с два. Нет, это просто еще один знак. Чтобы уже не оставалось более никаких сомнений, никаких надежд. Полнейшая деградация, приведшая в конце концов к полному краху, к крови, к гибели всех. Как и там, в той несчастной выродившейся семье…

— В чьей семье? — Нина насторожилась. Ей отчего-то

Показалось: вот сейчас она услышит нечто очень важное. Возможно, что-то новое про тот самый город Волгоград, который отчего-то их всех так страшит. Но ответ Павла ее совершенно обескуражил:

— Знаете, что это за монета? — Он осторожно извлек из бархатного гнезда неровный золотой круг. — Это солид византийского императора Ираклия. Седьмой век. А это вот еще более редкая монета — фоллис времен краткого — всего-то несколько месяцев — царствования его старшего сына императора Константина, по всей видимости, отравленного ядом. А это солид еще более редкий — времен совместного, тоже очень недолгого, царствования его младших детей и внука, совсем еще юных, совсем еще подростков, пока они не убили, не уничтожили друг друга. Не перегрызли друг другу горло, как бешеные псы. Это было в Константинополе на берегах Босфора давно, очень давно. Про курорты Анталии и про клуб «Али-Бей» в те баснословные времена там еще не слыхали.

— Я не сильна в истории Византии, — честно призналась Нина. — Я ничего об этом не знаю.

— А вы поверьте мне на слово. — Он взял ее руку и вложил ей в ладонь тяжелый золотой кружок. — Чувствуете? Это необязательно знать. В это надо поверить. Пропустить через себя, ощутить. — Он медленно закрыл своей широкой жесткой ладонью ее задрожавшие пальцы.

Нина почувствовала холодок в крови. Она снова испугалась. Ей показалось, что из темных глаз Павла на нее, как из зеркала, смотрит кто-то совсем другой, незнакомый, безумный, вконец отчаявшийся, страшный.

Глава 22. ТОРЖЕСТВО ЛЕГКОМЫСЛИЯ

Когда в один прекрасный день на вас, долго сидевшую на скудном информационном пайке, внезапно обрушивается лавина информации по принципу то пусто, то густо, радости это вам, честное слово, доставляет мало. Надо все запомнить, соединить концы с концами, проанализировать, осмыслить. А если не анализируется? Если концы с концами пока невозможно связать — что тогда?

Обилие информации в этот день преследовало Катю по пятам. Нина прислала длиннющую путаную эсэмэску, Никита Колосов рассказал о сообщении Ануфриева и его визите в Волгоград, Драгоценный утром с заговорщическим видом попросил «сегодня освободиться пораньше, потому что, мой зайчик, будет один сюрприз», и в довершение всего в главк прибыл следователь областной прокуратуры Пивоваров, ведущий дело Евдокии Абакановой. Прибыл на встречу с консультантом по вопросам частных нумизматических собраний.

По совести признаться, Катю больше всего занимала в этот суетный день мысль о сюрпризе от Драгоценного: что это вдруг на него нашло, чего это он там затеял? На прочие же вещи приходилось отвлекаться.

Во-первых, отвлекаться приходилось на Нину. В ее послании было сказано: «О твоем приезде в качестве коллеги-врача по детским нервным болезням косвенно договорилась с Павлом Судаковым. Приезжай завтра в Калмыково, предварительно мне позвони, уже как врач-коллега. Тут всем эта моя инициатива до лампочки. П. С. (Катя догадалась, что опять же имеется в виду Павел Судаков) дал согласие, имела с ним разговор по поводу их семьи. Очень странный. Он сказал, что их семья вырождается. Кажется, это причиняет ему сильную душевную боль. В чем-то он меня даже пугает».

Ну, как прикажете анализировать такую вот шифротелеграмму? Всерьез? Катя общалась с мобильником, перечитывала послание. Интересно, что Нина имеет в виду? Стиль у нее какой-то такой.., уж очень эмоциональный, нет бы попроще, объяснила: что под всем этим подразумевается — «сильная душевная боль», «семья вырождается», «в чем-то он меня пугает»? Это точно так же непонятно и странно, как тот намек на портрет генерала Абаканова.

«Я ведь хотела его где-нибудь отыскать и посмотреть, — подумала Катя. — Чтобы составить впечатление, понять Нинку. Ладно, где теперь его искать, вот поеду туда к ним и все увижу своими глазами».

О том, что не далее как завтра она окажется там, у них, Катя поначалу размышляла как-то отстраненно, словно это ее совсем не касалось. Словно кто-то другой, а не она должен был ехать туда и наблюдать, анализировать, делать выводы. «Кому все это нужно? — уныло думала Катя. — Никите? Но он, кажется, всецело поглощен этой новой, так неожиданно возникшей версией».

По поводу новой версии она пока не имела никакого иного мнения, кроме того, что версия эта — из всех возможных самая не правдоподобная. Но спорить с Колосовым пока было рано — слишком мало еще она знала.

Ей было известно лишь то, что и сам Колосов ищет для себя новые факты и разъяснения. За разъяснениями он, например, направился в Институт Склифосовского к гражданке Феклистовой Варваре Петровне — именно так по паспорту была фамилия матери близнецов Ирины и теперь уже покойного Федора. Катя поймала его на выходе из главка, сказала, что с Ниной все улажено и завтра она едет туда.

— Куда ты еще едешь? — хмуро спросил Колосов.

— К ним домой, ты что, забыл, мы об этом столько говорили!

— Мне кажется, пока надо повременить.

— Нина договорилась с Павлом Судаковым, он дал согласие. Потом все может измениться, и другого случая побывать там мне может уже не представиться.

— Я вообще против, чтобы ты сейчас туда ездила.

— Еще вчера утром ты был «за» обеими руками.

— А теперь против. — Колосов хмурился.

— Это на тебя так повлияла новость об убийстве в Волгограде? — прямо спросила Катя. — Ты, конечно, со своим фээсбэшником все что угодно можешь думать по этому поводу, но я, лично я, пока никакой — ну, ни малейшей связи между этим и нашими случаями не вижу.

— Связь уже в том, что им про события в Волгограде известно, и они их пугают, — ответил Колосов.

— Ну, тогда тем более мне надо там побывать, а вдруг я что-то узнаю. Что-то важное?

— Ты там будешь не жить, ты просто приедешь, побудешь недолго и уедешь как частный врач. Кстати, тебе ведь за этот визит они должны заплатить. — Он усмехнулся. — Нина твоя этот вопрос провентилировала?

По поводу оплаты Катя решила обговорить все на месте. Бесплатная консультация могла вызвать подозрения, в том числе и в отношении Нины, а Кате меньше всего на свете хотелось таким образом осложнять ее положение в этой семье. Вся эта авантюра, с одной стороны, и жутко ее привлекала, будоражила любопытство, но вместе с тем, с другой стороны, на сердце скребли кошки, и совесть была неспокойна. Подопытным кроликом во всех этих авантюрных оперативных играх, комбинациях был ребенок — больной, остро нуждающийся в помощи. «Боже, они же будут спрашивать мое мнение по поводу его состояния. Что я им скажу? — думала Катя. — Это до какой наглости надо будет докатиться, чтобы чего-то там еще советовать?»

Но в этом трудном вопросе Катя решила целиком положиться на Нину — пусть она врач-стоматолог, но она все же самый настоящий «человек в белом халате», а они, даже в авантюрных патовых ситуациях, помнят о клятве Гиппократа и мудром девизе «Не навреди».

Драгоценный позвонил в обеденный перерыв (Катя только-только оторвалась от компьютера, закончив сочинение эпохального репортажа по теме улучшения раскрываемости и проблеме борьбы с укрытием преступлений, — несмотря на то, что формально она находилась все еще в отпуске, ее шеф попросил срочно сделать этот материал для интернетовского сайта).

— Катя, во сколько освободишься? — спросил Вадим.

Катя хотела было ответить: «Да я уже вроде все закончила», но что-то ее остановило, и она уклончиво ответила:

— Часа через полтора, но лучше я тебе сама позвоню, Вадик, хорошо?

Он буркнул что-то нечленораздельное. Катя подумала: вот в кои-то веки муж драгоценный собрался сделать ей какой-то сюрприз, а она тянет время, юлит. Она выключила постылый компьютер, забрала дискету с репортажем (дома вечером доделаю), забрала сумку, накинула пальто и спустилась вниз, решив, что зайдет в любимое кафе у консерватории выпить кофе и уже туда вызовет Драгоценного. Но в этот момент она увидела следователя прокуратуры Пивоварова — того самого, что вел дело по убийству Евдокии Абакановой. Он только что разделся в гардеробе в вестибюле главка и причесывался перед зеркалом. Катя была с ним знакома по прежним делам, по прежним своим репортажам.

— Вы к Колосову, Александр Саввич? А он уехал, — сказала она.

— Я знаю, мы созванивались. Я — в розыск, должен подойти эксперт-нумизмат. — Следователь глянул на часы. — Сюда к вам ему ближе, чем ко мне в прокуратуру. Опаздываю, наверное, уже ждет меня у ваших ребят в кабинете.

Словосочетание «эксперт-нумизмат» произвело на Катю магическое действие: она тут же решила остаться, мысленно поздравив себя, что так умно распорядилась временем, оттянув свидание с драгоценным мужем на полтора часа.

Эксперт действительно уже ждал Пивоварова: сотрудники отдела убийств в отсутствие Колосова выделили ему просторный кабинет. Катя просочилась за следователем, он не возражал. Она ожидала увидеть в роли эксперта по нумизматике какого-нибудь пожилого профессора с бородой и в твидовом пиджаке, вышедшем из моды. Но в кабинете за портативным ноутбуком с достоинством восседал безусый ясноглазый мальчик с лицом доверчивым и разрумянившимся от волнения.

— Каховский Денис… Денис Иванович, доцент, — представился он. — Экспертиза готова, я решил не посылать по факсу, а прийти сам.

— Большое спасибо. — Следователь Пивоваров окинул эксперта оценивающим взглядом — молод, соплив, доцент, но где лучше-то взять, когда Академия наук в таком печальном положении?

— По поводу представленной на исследование монеты, — доцент Каховский покосился на Катю и еще больше разрумянился от усердия, — могу сообщить следующее. — Он открыл файл в ноутбуке с фотоснимками.

Катя увидела на экране что-то похожее на два золотых блюда с грубым рисунком. «Та самая монета, надо же, какая она в увеличенном виде, — подумала она. — Рисунок словно детский, какие-то фигурки… Здесь вот одна, а здесь целых три. Лица — точка, точка, запятая. На головах вроде венцы или короны, у одного в руке какая-то палка…»

— Перед нами, без всякого сомнения, византийский золотой солид, — сказал Каховский, — датированный второй четвертью седьмого века. Место чеканки — Константинополь, вот здесь указан вес, диаметр. Монета отчеканена в период кратковременного совместного правления императоров Константина, Ираклия и Феодора-Давида, единокровных сыновей императора Ираклия. Нет никаких сомнений, что монета абсолютно подлинная, и в связи с этим она представляет собой огромную художественную и коллекционную ценность.

— Ценность? — переспросил следователь Пивоваров. — Что, неужели такая редкая?

— Совершенно уникальная! — воскликнул доцент с жаром. — Из истории нам известно, что период совместного царствования юных детей императора Ираклия был очень недолгим и занимал всего несколько месяцев. Существуют монеты царствования самого императора Ираклия — их немало, и они весьма ценны, но золотой солид времен совместного правления Константина и его братьев — это настоящая находка. Событие для нумизматики. Вот тут видите, — он указал на снимке, — реверс и аверс монеты. На аверсе изображен юный император Константин с акакией в руках.

— С чем, извините? — перебил его Пивоваров. — С акакией?

— Так в Византии назывался свиток с прахом, символизировавший бренность человеческого существования. Император Константин правил совсем недолго и погиб в результате дворцового переворота, затеянного его малолетними братьями и сестрами — детьми его мачехи, второй жены императора Ираклия Мартины. Вот тут на реверсе монеты — видите — он изображен вместе с ними: с Ираклием и Феодором-Давидом. Они все трое увенчаны коронами. Справа на монете изображен знак креста — символ смирения и одновременно божественности власти.

— Сколько может стоить такая монета? — спросил Пивоваров.

— На аукционах цена на византийские золотые солиды эпохи раннего Средневековья обычно колеблется от четырех до шести тысяч долларов, — ответил Каховский. — Что касается этой уникальной монеты, ее ценность гораздо выше. От десяти тысяч и дальше в соответствии с запросами и возможностями тех коллекционеров, которые захотят приобрести эту монету. Если бы она попала на нумизматический аукцион, думаю, таких охотников нашлось бы немало. Особенно за рубежом, на Западе сейчас огромен интерес ко всему, что связано с Византией. Простите, я могу задать и вам вопрос?

— Да, конечно, Денис Иванович.

— Эта монета фигурирует по уголовному делу, я правильно вас понял? — спросил Каховский. — Вы не могли бы назвать мне фамилию человека, возможно, коллекционера, которому она принадлежит или принадлежала? — К сожалению, пока в интересах следствия мы не можем этого вам сказать. — Пивоваров покачал головой.

На лице эксперта отразилась досада. Но он — хоть и молодой, да ранний, но вежливый — ни единым словом не выразил своего жесточайшего разочарования…

— Ты представляешь, Вадик, в этом деле замешано еще и византийское золото, — сообщила Катя Драгоценному, с которым встретилась ровно через полтора часа на привычном месте — на Большой Никитской, возле зоомузея (сколько уж раз верный Драгоценный приезжал сюда и терпеливо ждал ее за рулем — не счесть!).

— По какому еще делу?

— По абакановскому. — Катя вздохнула и рассказала мужу о выводах эксперта и, самое главное, об информации по Волгограду. — Семья генерала Мужайло убита при невыясненных обстоятельствах. Кто такой был этот генерал? Фамилия вроде на слуху, но я про него ничего не знаю.

— А признаться в этом своему оперу гордость не позволяет, да? — хмыкнул Кравченко — Драгоценный, выруливая от зоомузея к консерватории.

— Во-первых, он не мой опер, а просто опер. — Катя пожала плечами. — И потом, Колосов сам, кажется, сильно плавает во всей этой эмгэбэвской истории. У него и память плохая, не то что твоя профессиональная, тренированная. — Она опускалась до грубой лести мужу. — Ну так кто же был этот генерал Мужайло?

— Афанасий Петрович-то? Зам Абаканова он был в конце сороковых — начале пятидесятых, в его ведении как раз дела следствия были. А во всем остальном неразлучны они были в те годы, как Труляля и Траляля. — Кравченко свернул на Тверской бульвар (Катя понятия не имела, куда он везет ее с таким загадочным видом). — В пятьдесят четвертом его арестовали, дали большой срок за перегибы, нарушения закона, фальсификацию уголовных дел. Фактически он один отвечал за то, что делали они вместе с Абакановым. Попал он в свою же собственную систему исполнения наказаний, эти жернова его и раздавили. Он умер в заключении. Кто там в этом твоем Волгограде убит был — его дочь-старуха, внук и его семейство? Ну да, дочь у него была. Ничего конкретного я про нее не знаю, но, кажется, ей в жизни повезло меньше, чем абакановскому сынку, деда-министра у нее не было. Из столицы их, конечно, после ареста отца выслали. Но, как видишь, сына своего она вырастить сумела: кто он там был, банкир?

— Кажется, банкир.

— Вот Афанасий Петрович Мужайло поразился бы, если б узнал. Он людей во враги трудового народа записывал за курицу лишнюю, за веялку, за молотилку — все, мол, кулаки или подкулачники, эксплуататоры. И внучка бы к стенке поставил, шлепнул бы всенепременно. Рука несгибаемого борца не дрогнула бы.

— А что тебе еще про него известно?

— Да больше, кажется, ничего… Нет, вспомнил. Это вроде и в его обвинении потом на суде фигурировало. Он в сорок девятом году вместе с Абакановым держал на личном контроле дело одного летчика, героя войны, орденоносца. Он свою молодую жену к Берии приревновал, якобы тот ее открыто домогался. Летчик — человек отважный, пробовал бороться, но в результате оказался арестован, его делом занимались лично Абаканов и Мужайло, пришили ему обвинение в шпионаже и измене родине, отправили в лагерь. Грязная история, вполне в духе тех времен.

— Как ты все это помнишь? — удивилась Катя.

— А это и тебе надо помнить, — назидательно сказал Кравченко. — Помнить, чтобы не забывать, какая предыстория у той системы, которой ты служишь.

— Я служу в милиции, — ответила Катя, — и пока об этом еще ни разу не жалела. — Она помолчала (они еле ползли по забитой машинами Тверской, смеркалось). — Новость об убийстве семьи этого Мужайло отчего-то вдруг сейчас вышла на первый план. Я не понимаю… И Нинка какие-то странные вещи выдает. Говорила с одним из Абакановых, точнее, с их двоюродным братом Павлом Судаковым, так тот что-то плетет о вырождении их семьи.

— Да уж куда им вырождаться дальше, — хмыкнул Кравченко. — Или для него их дед Ираклий — идеал во всем?

— Понятия не имею. Я их и в глаза-то никого не видела, только потерпевшую Евдокию на оперативном фото. Я хотела тебе сказать, ты не возражаешь: я завтра собиралась поехать туда.

— Куда? — спросил Кравченко.

— В Калмыкове, к ним на дачу. Ненадолго. Нина все устроила. Это будет с моей стороны маленькая оперативная разведка боем.

— Тебе что, просто любопытно на них посмотреть?

— Нет, то есть, конечно, да. — Катя не хотела лгать Драгоценному. — Конечно же, да, ты же меня знаешь. Но и для дела это будет полезно: я должна помочь Нине, приободрить ее, а то, судя по ее посланиям, она там все время как на иголках.

— Это твой опер додумался заслать туда Нинушу в качестве агента? — Кравченко сделал ударение на первом слоге. — В этот замок людоеда?

— Нет, это предложил твой бывший коллега — Ануфриев.

— Набрали в органы бог знает кого, — подытожил Кравченко и остановил машину.

Огни рекламы. Ярко освещенная витрина — меховой салон.

— Выметайтесь. — Кравченко галантно обошел машину, открыл дверь и предложил Кате руку.

Катя поплыла за ним по тротуару — она все еще не верила. Но нет, он распахнул перед ней стеклянную дверь салона.

— Что это значит? — спросила она. — Ты что, собрался купить мне шубу?

— Ага. — Драгоценный простецки кивнул. — Вот поднакопил деньжат, умом пораскинул и пришел к выводу, что в новой шубке ты еще больше будешь соответствовать…

— Чему, господи? — Катин взор уже неотрывно влекли к себе ряды модных меховых изделий, особенно жакеты и восхитительные парки из чернобурки и норки.

— Тому портрету, что я нарисовал себе вот здесь. — Драгоценный хлопнул себя по левой стороне груди.

— А без шубы я не соответствую?

— Пожалуйста, помогите мне уговорить мою жену, — лукавый Драгоценный, как всегда, уклонился от лобовой атаки, жестом подозвал манерную продавщицу. — Вот ехали мимо и решили заглянуть, купить, что ей понравится, а ей тут у вас в отличие от меня ничего не нравится!

— У нас итальянские и шведские модели нового зимнего сезона, — запела продавщица. — Позвольте, я вам покажу. Что скажете об этой модели? А вот этой — прямой под пояс?

Генерал Мужайло — погубитель летчика-героя, генерал Абаканов, их потомки, грядущая поездка на бывшую госдачу, золотой византийский солид времен каких-то неведомых императоров-соправителей — все это вихрем в темпе вальса пронеслось в Катином мозгу и мгновенно выветрилось. Женская натура, убийственное всепобеждающее легкомыслие торжествовали победу!

«Я, наверное, жуткая дура, — счастливо думала Катя. — И выгляжу во всем этом как кукла, но.., господи боже мой, до чего же хорошо, до чего же приятно! Нет, мне все-таки здорово повезло с мужем».

На миг перед ее взором всплыло хмурое лицо Колосова. И тут же пропало, словно человек с такой фамилией, по имени Никита просто и на свете-то не существовал.

Глава 23. В БОЛЬНИЦЕ

Версия, в которую не поверила Катя, заставила Колосова сделать срочный запрос в УВД Волгограда, чтобы получить информацию о групповом убийстве непосредственно от тех, кто на него выезжал и кто занимался розыском преступника. Вместе с шефом из его генеральского кабинета они звонили в Волгоград начальнику УВД и прокурору. Данные обещали переслать, но, как известно, обещанного три года ждут — ведь официально пока никто и не заикался о какой-то связи между тем, что произошло летом там, на Волге, и осенью здесь, в Москве и Подмосковье.

Колосов запросил министерский банк данных по огнестрельному оружию, посадил одного из своих сотрудников работать с файлами пулегильзотеки «Таис». В убийствах семьи Мужайло и Федора Абаканова-Судакова было использовано разное оружие — пистолет «ТТ» и снайперская винтовка, но и там и здесь применялся глушитель, и в этом Никите Колосову после долгого и очень неоднозначного разговора с Ануфриевым там, в баре в Варсонофьевском, уже мерещилась некая общая объединяющая и весьма красноречивая деталь.

Мерещилась… Каково сказано, а? Это в отношении вещественных доказательств по делу об убийствах! Но это было чистой правдой. Сам себе Никита Колосов в этом врать не желал.

Чтобы хоть немного прояснить для себя то, что ему «мерещилось», он решил… В уме он прикинул, с кем бы из абакановского семейства поговорить на тему, очень еще смутную, не проясненную тему страхов и подозрений, связанных с Волгоградом. Он перебрал всех членов семьи, и никто его на этот раз не устроил — все эти пай-мальчики, пай-девочки, все эти генеральские внуки и внучки были, по его мнению, слишком молоды и глупы, чтобы их соображения по этому вопросу как-то подкрепили пока еще шаткий каркас этой новой и совершенно неожиданной версии.

Он вспомнил про Варвару Петровну. Да, конечно, она была сейчас в больнице. Мать, у которой убили сына. Мать, у которой от этого известия не выдержало сердце… Допрашивать ее в таком состоянии было жестоко, но…

«Она там одна, — рассуждал Колосов, спускаясь во двор главка, к машине. — Посещения там, в Склифосовского, кажется, во второй половине дня. Значит, встретимся мы без свидетелей из числа ее домашних. Я только спрошу ее, известно ли ей что-нибудь по интересующему нас вопросу. Если она будет не в состоянии говорить или просто откажется — ладно, пусть мне не повезет. Но вдруг мы все-таки поговорим? Вдруг ей известно что-то конкретное? Она столько лет провела в семье, сожительствовала с их отцом, имела от него двоих детей. Ее сын теперь убит, она должна, просто обязана желать, чтобы мы как можно скорее нашли его убийцу».

Так думал он по дороге в Институт Склифосовского, но все его расчеты и надежды в мгновение ока рухнули, когда в больничном коридоре кардиологического отделения у дверей одноместной коммерческой палаты, которую занимала Варвара Петровна после перевода из реанимации, он увидел целую семейную делегацию в составе Марка Гольдера, двух сестер — это были Ирина и Зоя — и долговязого подростка с соломенными волосами, в котором ясно узнавался вчерашний свидетель по делу — соученик Федора по колледжу. Фамилия подростка была Стулов, имя, кажется, Денис — вчера в ходе осмотра места убийства его допрашивали и следователь прокуратуры, и опера с Петровки, а сегодня — поди ж ты — он оказался здесь, вместе с Абакановыми в больнице.

— Вы? — увидев Колосова, удивленно воскликнул Марк Гольдер. — Вы что же, сюда? Зачем?

— Здравствуйте, майор Колосов, уголовный розыск области, отдел убийств. — Никита представился сестрам. — Марк Александрович, я сюда затем, что мне необходимо встретиться с Варварой Петровной, матерью Федора.

— К маме сейчас нельзя, у нее лечащий врач и профессор Марков, — с нескрываемой неприязнью выпалила одна из сестер, очень молоденькая, со светлыми волосами, стянутыми на затылке в тугой хвост. Никита понял, что это Ирина. Вторая, значит, была Зоя. Там, в Калмыкове, в первый свой приезд он видел их обеих, но не запомнил — в той-то кромешной суматохе, поднявшейся из-за мальчика на окне.

— Ничего, я подожду, — смиренно ответил он. Ирина явно хотела бросить ему еще что-то гневное, но тут из палаты вышли врачи. И Колосов сразу же взял инициативу в свои руки. Профессор Марков — пожилой, седовласый — на его просьбу побеседовать с больной коротко ответил: «Хорошо, только недолго». Колосов открыл дверь — девушки сунулись было за ним в палату, но он жестом попросил их обождать — айн момент.

Варвара Петровна лежала на кровати, на высоко приподнятых подушках. Она была очень бледна. Широко открытые глаза ее были устремлены в сторону окна. Рядом стояла капельница. Соединенная с капельницей игла была в вене Варвары Петровны — Колосов видел ее белую полную руку на одеяле с квадратиком пластыря.

Он назвал себя, но она тут же оборвала его:

— Что вам нужно?

— У меня к вам несколько вопросов, Варвара Петровна, если позволите…

— Если позволю? — Она обратила свой взгляд на него. — Я вас знаю. Вы приезжали к нам тогда, когда убили ее.., нашу бедную девочку. У вас тоже тогда были одни только вопросы. Вас приехало сорок человек в погонах. И вы все только спрашивали, но никто ничего не сделал. Палец о палец не ударил. Не спас моего сына. — Она с усилием приподнялась на локте. На бледных ее щеках зажглись пятна румянца. — Вы, который только сыплет вопросами и ни ., не делает, знаете вы, что такое потерять такого сына, как мой?!

— Варвара Петровна, успокойтесь. — Колосов видел, что у нее начинается истерика.

— Успокоиться мне? — Она дернулась, и от этого резкого движения игла выскочила из вены, и кровь из ранки брызнула вверх маленьким фонтаном. — Мальчишка, сопляк! И это твой совет?

Из капельницы сочился раствор, кровь пачкала одеяло, глаза Варвары Петровны горели ненавистью, пухлые пальцы судорожно царапали ткань. — Колосов понял, что сегодня здесь, в этой светлой стерильной коммерческой палате, разговор, ради которого он приехал, не состоится. Возможно, даже этот разговор с ней — этой женщиной, обезумевшей от горя и болезни, не состоится уже никогда.

— Я позову сестру, — сказал он.

В коридоре его ждали девушки и школяр Стулов.

— Сестру к вашей матери скорее! — крикнул Колосов, и Ирина, вонзая шпильки своих высоких замшевых сапожек в бельгийский пластик пола, побежала на пост.

— Что вы ей сказали? Почему Варвара Петровна так кричала? — испуганно спросила Зоя.

— А где же господин Гольдер? — не отвечая, осведомился Колосов. Потерпев жестокое фиаско, он пытался сделать вид, что, в общем-то, все нормально и ничего страшного не произошло.

— Он поехал в аптеку. Ей нужен препарат, которого здесь в больнице нет. Марк его достанет и привезет, — ответила Зоя.

Вернулась Ирина с медсестрой. Они вошли в палату.

— Я думал, что здесь больных посещают строго по часам, — заметил Колосов.

— Что? — Зоя прислушивалась к тому, что творилось там, за дверью. — А, да.., наверное… Но у нас тут знакомые врачи. Папа здесь лежал.

Колосов окинул ее взглядом. Девица Зоя… Та самая, с которой надо было встретиться и побеседовать еще после первого происшествия там, на Кукушкинском шоссе.

— Твоя фамилия Стулов? — Он повернулся к парню. — Вчера виделись. Ты, значит, с Федором дружил?

— Это Денис, Ирин друг, — сказала Зоя за Стулова.

— Вот что, друг, пойди погуляй минут десять, а? Сока внизу в киоске купи, минералки для больной. — Колосов показал ему глазами — линяй, пацан.

— Вы ведь Зоя, да? — спросил он девушку. — Я давно хотел встретиться с вами, Зоя.

— Со мной? Почему? — Она смотрела на него снизу вверх. Она была невысокой в отличие от рослой младшей сестры.

— Вот жаль, шурина вашего нет, Марка, а то бы при нем поговорили. — Колосов вздохнул. — Сбежал он, чуть меня увидел и сбежал, а жаль.

— Он не сбежал. Он поехал за лекарством. А вы что же.., у вас такой тон.., вы что же, его в чем-то подозреваете?

— Кого подозревают? Кто? — Из палаты вышла Ирина. — Маме укол сделали, она сказала, чтобы мы уходили, она хочет побыть одна. Я ей мобильный свой оставила. Кто кого здесь подозревает?

— Они. — Зоя кивнула на Колосова. — Представляешь, Марка!

— В чем? — Ирина подошла к Колосову вплотную. Она кусала губы.

— Не знаю. — Зоя подняла вверх ниточки тоненьких темных бровей, придав лицу своему выражение удивленное, надменное и презрительное.

— Никто никого ни в чем не подозревает, — сказал Колосов примирительно. — Девушки, вы что, белены объелись? Я приехал сюда к вашей матери, — он покосился на Ирину, — чтобы задать ей несколько вопросов. К сожалению, общение с правоохранительными органами ей сейчас по состоянию здоровья не на пользу. Может, у нас с вами выйдет разговор?

— О чем?

— Ну, например, о событиях в городе Волгограде. Такой реакции он не ожидал. Сестры замерли.

— Вы уже знаете про Волгоград? — сдавленно прошептала Зоя.

— Кое-что…

— Слава богу. — Она неожиданно всхлипнула. — Ирка, слышишь, они знают… А вы все дома мне твердили, что нам в жизни никто никогда не поверит!

— Так, девушки, теперь отвечайте только на мои вопросы. — Колосов решил выжимать эту семейную свидетельскую базу досуха. — Фамилия Мужайло вам знакома?

Зоя кивнула. Ирина смотрела на сестру.

— Когда-то давно, еще при Сталине, он работал у нашего деда, был у него в подчинении, потом его арестовали, и он сидел. Его дочь и ее семья жили в Волгограде. — Зоя говорила сбивчиво. — Иногда Ольга Афанасьевна, она уже очень пожилая была, звонила к нам в Москву, разговаривала с отцом. Он устраивал ее в госпиталь Бурденко на обследование, потом, кажется, помогал ее сыну — у нее ведь был взрослый сын… Что-то с банковским бизнесом связанное, но это надо вам спросить у Кости, он лучше знает. Иногда она звонила в слезах, когда по телевизору шли эти жуткие передачи…

— Какие еще передачи? — спросил Колосов.

— В которых по-всякому клеймили нашего деда Ираклия и ее отца Афанасия Петровича. — Голос Зои плаксиво дрожал. — Мы сами столько всего видели, слышали по телевизору о них ужасного. Как только их не называли — подонки, мерзавцы, палачи… Мы все очень переживали, особенно отец. Думаете, с чего он умер так рано? Дня не проходило, чтобы по какой-нибудь программе не полоскали нашу фамилию: генерал Абаканов, генерал Абаканов, и про Мужайло тоже ужас что говорили. Ведь это же просто пытка! Постоянная, изощренная пытка. Я понимаю, отчего дочь Сталина сбежала в Америку. Это же невозможно выносить — каждый день… Все эти сплетни, эти передачи, эти фильмы… Между прочим, дочь Пиночета тоже сбежала в Америку — и опять же мне ясно, почему. А одни наши хорошие знакомые — внуки одного генерала, он при Сталине когда-то возглавлял строительство Беломорканала, все здесь бросили и перебрались в Израиль. Там они могут жить, а здесь.., здесь таким, как мы, невозможно становится жить. Они выживают нас, убивают, уничтожают!

— Кто вас уничтожает? Кого вы имеете в виду?

Зоя только всхлипывала, трясла своей маленькой изящной кудрявой головкой. Полезла в сумочку за носовым платком.

— Когда вы узнали об убийстве семьи Мужайло? — спросил Колосов.

— Летом. Отцу позвонили из Волгограда. Кто звонил, я не знаю, у него было много знакомых. Он воспринял это очень серьезно. Он испугался: я знаю, не за себя, он был мужественный человек, он испугался за нас.

— Он что же, если я правильно понял, воспринял это известие как прямую угрозу?

— А как бы вы восприняли, когда по всем каналам почти каждый день все долбят и долбят: палачи, подонки, убийцы, а потом звонят и говорят, что ваши знакомые — потомки генерала — убиты, расстреляны ночью у себя в доме из пистолета с глушителем. — Зоя дрожала от возбуждения. — Сейчас ведь столько сумасшедших… Что им стоит, наслушавшись, насмотревшись, взять пистолет, нож и пойти уничтожать нас только потому, что мы его потомки, из той же семьи, носим ту же фамилию… Как будто спустя столько лет и мы в чем-то виноваты! Виноваты, что родились.

— Значит, ваш отец…

— Папа умер спустя две недели после этого звонка, — тихо сказала Ирина. — Он хотел нанять нам всем частных охранников, но не успел.

— Он кого-то подозревал конкретно? — спросил Колосов.

— Я не знаю. — Зоя покачала головой. — С нами он старался не касаться этой темы, боялся пугать. Они говорили об этом с Костей, кажется, еще с Ираклием. Спросите у них.

— Хорошо, мне надо будет побывать у вас дома, побеседовать с вашими братьями. — Колосов смотрел на девушек. Вот, видно, зря он думал о том, что молодость ничего не помнит, ничего не знает. — Вы передадите им, что я хочу с ними встретиться? Если я приеду завтра часам этак к одиннадцати, это будет удобно?

— Мы скажем, что вы приедете. — Ирина кивнула.

— Зоя, я еще вот о чем вас хотел спросить. — Колосов чуть не забыл, но вовремя спохватился. — В день убийства вашей сестры Евдокии вы виделись с ней?

— Я с ней виделась, я забирала Леву, — за сестру ответила Ирина. — Дуня не хотела встречаться с Марком, она всегда просила меня, чтобы я отвозила к нему домой Левку и забирала его назад — ну, конечно, если это был выходной или у меня с утра не было занятий в колледже.

— Я с Дуней в тот день не встречалась, но мы разговаривали с ней по телефону, — тихо ответила Зоя. — Когда стало ясно, что Марк.., что он увез Левика…

— Мы с ним должны были встретиться в пять, а он так тогда и не приехал, — перебила ее Ирина.

— И разыскивая сына, ваша сестра позвонила вам? — уточнил Колосов.

— Да, мне.

— И вы сообщили ей, что мальчик может находиться на даче Марка Гольдера?

— Мы так обе решили, — ответила Зоя, — раз их нет нигде, раз с Ирой он не встретился, то.., куда же ему с Левиком еще деваться?

— Ваш шурин мог бы снять номер в отеле, он ведь не что-нибудь — он сына похищал, — хмыкнул Колосов.

— Марк ненавидит отели, он и так, когда ездит на соревнования, все время по ним болтается. — Зоя покачала Головой. — И потом, он ведь дачу купил. Сколько раз при мне говорил: «Вот сделаю там ремонт, перевезу туда вещи, книги, заберу Леву, и станем мы там жить вдвоем».

— Значит, туда, в дачный поселок, ночью Евдокия поехала по вашему совету?

— Ничего я ей не советовала. Она ничьих советов никогда не слушала. — Зоя сморщила носик. — Зой, ты что, не помнишь? — снова перебила сестру Ирина. — Ты же сказала: она тебе позвонила, стала орать, что мы — я и ты — заодно с Марком, что мы сговорились увезти Левку. И чтобы ее как-то успокоить, ты и посоветовала ей проверить его дачу.

— Да, конечно, все так и было, — согласилась Зоя. — Просто у меня из головы вылетело. Столько всего страшного случилось за эти дни, что я.., плохо помню. У меня все в голове путается.

Колосов расстался с сестрами в больничном коридоре. Зоя пошла переговорить с врачом. Ирина разыскала Стулова — тот курил на лестнице. То, что Стулов — тот самый Стулов из параллельного класса — позвонил ей и отправился вместе с ней в Склифосовского, она восприняла равнодушно. Вольному воля, все равно ведь в колледже все занятия в связи с произошедшей трагедией отменили. То, что в больницу приехал и шурин Марк, приехал, как обещал, ей было теперь тоже все равно. Прошедшая ночь уже стерлась из памяти, а с ней и разговоры, и жалобы, и слезы, и страхи. Марк сдержал слово, явился и был тут же отряжен в аптеку за дорогостоящим сосудорасширяющим препаратом. Если бы он не приехал, за лекарством послали бы Ирину, и она убила бы на аптеки весь день.

— Ну, ты как сама-то, Ир? — спросил ее Стулов. Он был необычайно тих и грустен. Ирина вспомнила, а как он обычно вел себя — самоуверенно и развязно, даже с ней, которая, судя по всему, в этом месяце нравилась ему больше других девчонок в классе, вспомнила, как он ржал, когда они ходили вместе в кино, как хвастался, как откидывал со лба свою соломенную челку, как сально щурился на новеньких, разыгрывая из себя «Печорина-блин», как лапал ее у Машки Муравьевой на дне рождения на даче, когда все они уже были пьяные и вконец раскрепостились.

— Ты сам-то как? — Она осторожным движением убрала челку с его вспотевшего лба. На лбу прыщи. И на щеках, надо же, а она прежде никогда этого не замечала…

— Нормально, но вообще-то… Я, Ирка, знаешь, тут подумал: не попади та пуля в урну, лежал бы я вчера там во дворе тоже с пробитой башкой. — Тихий Стулов снова строил из себя «Печорина-блин», героя нашего времени.

— Да кому ты нужен? — Она дернула плечиком. — На фиг ты кому-то сдался, Стулов.

— А чего сюда следователя принесло? — спросил он. — О чем вы с ним говорили так долго?

— О наших делах, тебя это совсем не касается.

— Ничего себе — не касается! Меня вчера чуть не пристрелили. Да меня самого пять часов вчера менты долбили, допрашивали!

— Чего тебя допрашивать, что ты можешь знать. — Ирина выглянула с лестницы в коридор. — Зойка вон идет. Зойка, мы тут.

Зоя была уже одета, прижимала к меховому жакету сумочку.

— Врач заверил, что никакой опасности нет, это был только приступ, — сказала она сестре. — Но пока ей лучше быть здесь, под наблюдением. Ей сделали укол, она спит. Все-таки славно, что ее профессор посмотрел… Ира, Вот что, мне пора ехать, ты тут останешься с Варварой Петровной или тебя до метро подвезти?

— Наверное, останусь… Вообще, и так тут полдня провидели… Я завтра к матери заеду. Сегодня ведь еще Марк тут будет, лекарства привезет. — Ирина глянула на Стулова.

— Я Иру довезу домой, — сказал он с мальчишеской важностью. — Я на машине.

— Опять на отцовской без прав? — Зоя покачала головой. — Ира, идем, я отвезу тебя сама.

— Нет, я домой не хочу.., не могу я сейчас домой, я Лучше побуду с ним. Да не волнуйся ты за нас, доедем. Значит, что же, этот вот утюг завтра снова к нам припрется?

— Какой утюг? — не поняла Зоя.

— Ну, этот мент, опер, кстати, как там его фамилия? — Я не обратила внимания… Кажется, Колосов? Так ты едешь со мной?

— Нет, я с Денисом. — Ирина, пожалуй, наверное, впервые в жизни назвала Стулова по имени.

В его машине (это была не вожделенная «Хонда», а старый «Форд Мустанг», на котором Стулов-старший бросил ездить еще год назад, хотел продать, не нашел покупателя и держал в гараже — для сына-подростка и просто так, до более подходящих времен) она, прежде чем он включил зажигание, тесно прижалась к нему, доверчиво положила голову на плечо.

— Ну вот я и совсем одна, — сказала она, закрыв глаза. — Федьки нет, мать в больнице… А ты насчет того, что тебя чуть не застрелили, не беспокойся, не переживай. Ты им вовсе не нужен, Стулов.

— Кто же это все-таки Федьку убил? За что? — Он боялся пошевелиться, ему было приятно чувствовать щекой эти душистые светлые волосы, эту легкую хрупкую тяжесть, эту женскую мягкость, податливость. — Что у вас следователь выспрашивал?

— Ничего. — Ирина искоса глянула на него. — Спрашивал, слышали мы про леди-смерть? Ты вот, Стулов, слышал? Не слышал, это точно, никогда. А хочешь, я тебе погадаю? Дай руку. Какая она у тебя, как грабля… У всех потенциальных автогонщиков такие? Линий много, вот это самая главная — линия жизни, она у тебя длинная. Длиннее моей, смотри, насколько длиннее. — Она продемонстрировала ему свою ладонь.

Он хотел обнять ее, но она оттолкнула его.

— Нет, давай заводи мотор.

— Куда едем? — послушно спросил Стулов.

— Только не ко мне домой. — Ирина накручивала на палец прядь светлых волос.

— Тогда можно ко мне, — неуверенно предложил он. — Отец на сборах, мать в «Крокус-Сити молл» улимонила, а это на весь день, до вечера.

— По дороге заедем куда-нибудь, купим джин-тоник, хорошо? — сказала Ирина. — У тебя деньги есть?

— Найдутся. — Стулов кивнул, вспомнив, какой пьяной была она на том, памятном обоим дне рождения Машки Муравьевой. Пьяных девиц он вообще-то не терпел, чурался, но с этой вот Иркой Абакановой отчего-то все было по-другому. Она и пьяная была желанна. И в конце концов, надо было и в положение войти, понять: у нее брат погиб, сестра, мать чуть ли не при смерти. Надо же как-то чем-то ей сейчас лечиться, успокаивать нервы?

— Все-таки кто убил твоего брата, как ты думаешь? — спросил он на первом светофоре.

Она не ответила, смотрела вперед, на машины, на дорогу пустыми, светлыми широко открытыми глазами.

В то время, когда они подъезжали к дому Стулова (новый элитный дом на проспекте двадцати шести Бакинских комиссаров), Зоя на своем «Пежо» ехала по Садовому кольцу. Как умная преданная сестра, она сразу же после разговора со «следователем», фамилию и лицо которого запомнила еще в тот, самый его первый визит в их дом, позвонила старшему брату Константину и пересказала всю беседу слово в слово.

Возле Курского вокзала ей попалась на глаза церковь — недавно отреставрированная и открытая, она сияла яркой сусальной позолотой своих куполов. Зоя остановила машину, зашла в церковь. Купила свечки. Стены в храме были голые, свежевыбеленные, икон было мало. Иконостас скрывали леса. Зоя поставила свечки, стояла тихо, глядя на мерцающие разноцветные лампады, на оранжевые огоньки, чувствуя, что жгучая тревога и беспокойство в душе словно бы тают, тают, плавятся, как этот вот желтый горячий душистый воск.

«Хорошо, — повторила она себе, — что там, в милиции теперь знают про ту семью в Волгограде».

Помедлив, вернулась к прилавку, купила еще свечек и поставила по новому кругу. Последний черный комочек страха растаял в сердце, как колкая льдинка. «Верно говорят, что это лучшая терапия, — подумала она с облегчением. — Энергетика здесь, в храме, и правда мощная, в этом точно попы не врут».

Глава 24. СТРЕЛЬБА ПО ЖИВОЙ МИШЕНИ

— Нехилое гнездышко, шер ами, — изрек Кравченко. Он довез Катю до самых ворот бывшей госдачи в Калмыкове. Часы показывали без четверти десять. День обещал быть ветреным — на бледном осеннем небе, освещенные неярким солнышком, паслись стада сизых, пухлых, как вата, облаков.

— Ты уезжай, я обратно автобусом. — Катя медлила покидать машину. Перед отъездом рано утром она созвонилась с Ниной, еще раз повторила «легенду внедрения», но здесь перед этим высоким забором, перед этими монолитными воротами «легенда» казалось такой жалкой, такой не правдоподобной. Катя чувствовала противный мандраж. Если бы она только знала, какие события ожидают ее в этом доме, мандраж, как шторм, сразу бы вырос до двенадцати баллов!

— Между прочим, если тебе это интересно, — продолжал вещать Драгоценный, уютно облокотившись на руль. — Генерал А, в этом гнездышке никогда не живал, шашлыков не едал, «Хванчкары» не пивал. Это постройка конца пятидесятых.

— Отсюда же не видно дома, — вздохнула Катя. — И все-то ты, Вадик, знаешь.

— Я точно знаю одно: здесь на пенсии сочинял свои мемуары и растил внука генерал С. Он же министр всякого там машиностроения, он же член совета обороны и всяких других тогда еще всесоюзных советов и союзов. Кстати, знаешь, какая байка ходила про этого министра Судакова? Как-то ночью Сталин — он, как известно, любил по ночам работать — звонит к Судакову на квартиру в сером доме на набережной. К телефону подходит домработница — деревенская, простая, без комплексов бабулька и спросонья: «Второй час ночи» — не просекает, что это за дед там, в трубку бухтит, да еще с кавказским акцентом. «Спал бы ты лучше, старый идол», — бросает она и вешает трубку.

— И что происходит дальше?

— Виссарионыч решает, что ошибся номером и тоже вешает трубку. Всего и делов-то, — Кравченко хмыкнул.

— Все, пока, я пошла. — Катя открыла дверь. (Господи, отчего ей так не хочется туда? К ногам точно гири привязаны. А ведь там Нина, там важное дело, связанное с раскрытием и расследованием убийств!)

— Бон суар, шер ами. А поцеловать меня страстно?!

Поцелуй. И еще поцелуй. С его сладким вкусом на губах и этим самым «старым идолом» в голове Катя, стараясь быть очень серьезной и собранной, стараясь не улыбаться, позвонила в калитку. Открыла ей тоже по виду явно домработница или дворничиха — не бабулька из анекдота, но весьма уже пожилая тетка в спортивном костюме с метлой. Катя увидела парковые аллеи, засыпанные сухой бурой листвой, ели, кирпичный фасад. И правда, никакого пузатого «сталинского ампира» с колоннадами — кирпичная трехэтажная коробка под крышей. Парк был лучше дома — просторный и тихий. Вот только эта затянувшаяся сухая стылая осень была ему абсолютно не к лицу. Все казалось каким-то голым, неприкрытым, болезненным, обглоданным — деревья, корявые спутанные сучья, кустарники-веники. На крыльце Катя увидела Нину в наброшенном на плечи пальто. И безмерно ей обрадовалась.

— Привет. — Нина, забыв об осторожности, схватила «коллегу-медика» за руку. — Ну, наконец-то!

— Ты что, одна тут? А где же хозяева? — шепотом спросила Катя.

— За завтраком были только сестры Ира и Зоя. Где их братья, понятия не имею. Даже этот, который Павел — ну, чудной-то, жертва аварии, и тот куда-то спозаранку то ли уехал, то ли сама не знаю что. — Нина повела Катю в холл. — Без этой их домоправительницы Варвары Петровны тут все на самотек пущено.

Катя почувствовала жестокое разочарование. Она приехала смотреть, наблюдать — а наблюдать-то и некого! Как говорится, не в зоопарке. Со стен (они с Ниной как раз переступили порог гостиной) пялились только охотничьи чучела-трофеи. И все в основном, как показалось донельзя раздосадованной Кате, какие-то сплошные козлы с рогами.

— Поднимемся сразу к мальчику, а потом Зоя выйдет, по-моему, она ванну принимает, и я тебя ей представлю как врача-консультанта. — Нина смотрела на Катю. — Ну и как тебе тут?

— Да пока не знаю. — Катя видела только просторный зал, высокий потолок, холодный камин, диваны, кресла, лампы, тяжелые шторы на окнах, картины.

— А как тебе он? — Нина подвела ее к полотну в тяжелой раме над диваном.

«Генерал…» — Катя узнала его, никогда не видевши прежде. Так вот, значит, с чем, точнее с кем было связано то странное Нинкино послание про портрет… Она обернулась — этот Нинкин взгляд — долгий из-под ее прекрасных длинных грузинских ресниц, вскользь… Черт побери!

— Между прочим… — Катя вспомнила Драгоценного, а также «старого идола» и все то немногое, что она сама лично слышала или читала про Ираклия Абаканова. — Между прочим, он страшно матом ругался. И говорят, что в застенках Сухановской тюрьмы он…

— Да, конечно.., конечно… Но отчего злу позволено быть вот таким? — тихо, как эхо, откликнулась Нина.

— Каким это таким? Что ты себе тут напридумывала? И совершенно ничего особенного. Просто очень красивый, точнее смазливый мужик. — Катя смотрела на портрет с вызовом, но в глубине души тоже была поражена. И было совершенно невозможно.., почти физически больно представить, что вот по этой могучей груди атлета, украшенной орденами, по этим широким золотопогонным плечам — причине женских вздохов и вожделений, — с хрустом ломая кости, проехались тяжелые колеса метро…

— Я хотела увидеть фото его сына, их отца Константина Ираклиевича, — шепнула Нина. — Но тут нет ни одного. Только в кабинете на столе маленькое в рамке. Больше всех из них на него похож Константин.

— А мальчик? — спросила Катя.

Нина покачала головой — нет, взяла ее за руку и повела наверх. Они поднялись на второй этаж. Прошли по коридору — Кате казалось, что они совсем одни в этом пустом огромном, похожем на советский санаторий, доме. Нина поманила ее к винтовой лестнице, ведущей на третий этаж.

— То самое окно, — шепнула она. — Я его уже трижды осматривала, и знаешь, там действительно высокий подоконник и запоры окна тугие. Лева мог бы туда влезть, но самостоятельно открыть окно ему было бы не под силу. Мне кажется, окно открыли специально и поставили его туда, на подоконник, тоже специально…

— Кто? — Катя тревожно оглянулась.

— Твой Никита сам ведь сказал, что тогда здесь были все они. — Нина сжала Катину руку. — А Лева ведь свидетель… Сейчас, конечно, тот, кто открыл тогда это окно, убедился, что он в таком состоянии, что не может ни рассказать о том, что случилось, ни опознать убийцу своей матери, их сестры…

— Их сестры? — Катя рассматривала окно наверху. — Нина, ты знаешь, у Никиты насчет этих убийств теперь, кажется, совсем другая версия.

— Другая версия? Какая?

Ответить Катя не успела — внизу послышались женские голоса. Перегнувшись через перила, Катя увидела домработницу в спортивном костюме. Она получала какие-то указания от невысокой молоденькой шатенки в шелковом коротком пеньюаре, сушившей при помощи фена короткие мокрые волосы.

— Зоя, приехала Екатерина Сергеевна, врач-консультант, — громко объявила Нина. — Мы сейчас пойдем к Леве, Екатерина Сергеевна его осмотрит.

— Добрый день. — Зоя вежливо улыбнулась Кате. — Прошу прощения за мой вид. Я только оденусь и присоединюсь к вам.

При виде Левы сердце Кати сжалось. Ломать комедию с «врачебным осмотром» здесь, в детской было невозможно. Мальчик сидел на кровати, обложенный игрушками. Он не касался их. На вид он был совсем прозрачный.

— Необходимо как-то связаться с его отцом. Я заикнулась было об этом Варваре Петровне, она разозлилась. Сейчас она в больнице, а этим всем наплевать. А может, кто-то и специально хочет, чтобы ребенок как можно дольше оставался невменяемым. — Нина опустилась на кровать рядом с Левой. — А с ним надо заниматься. И это должен делать настоящий специалист, а не я.

— Что тут было, Нина?

— Я не знаю, что случилось у них вчера, но тут в доме что-то изменилось. Я чувствую, это в воздухе носится. Интересно, куда это все они вдруг пропали: вчера Ирина где-то шлялась до самого вечера, Ираклий — тот вообще не ночевал. А этот их старший, двоюродный Павел, занят только коллекцией монет. И это когда похороны его брата на носу! Разве это нормально? Ты помнишь, что я тебе написала про него?

— Он считает, что их семья вырождается?

— Он считает, что из коллекции их деда Ираклия кто-то из домашних тайно украл редкие монеты.

— Никита Колосов уже предъявлял монету, найденную на месте убийства Евдокии, Константину, и тот ее опознал, — ответила Катя. — Наверное, из-за этого они и решили проверить все собрание.

— Я не помешаю? — В детскую вошла Зоя. Она успела уже переодеться в джинсы и черную водолазку. — Ну что, доктор?

— Да пока ничего обнадеживающего сказать вам не могу. — Катя, призвав на помощь всю отпущенную на ее долю наглость, развела руками. — Мы тут вот с Ниной Георгиевной советовались. Думаю, вашего племянника надо всесторонне обследовать в стационаре.

— Его смотрели врачи: ну тогда, сразу. — Зоя вздохнула. — Боюсь, сейчас, в ближайшие дни, это невозможно.

— Я понимаю, Нина Георгиевна вкратце изложила мне ситуацию, все это очень печально. — Катя кивнула. — Но может быть, этим мог бы заняться его отец?

— Да, конечно, это выход. Но все эти вопросы решают Мои старшие братья. Доктор, вы должны понять, что мы…

За воротами раздался громкий автомобильный гудок. Зоя подошла к окну, попутно глянув на часы.

— Уже одиннадцать! Я совсем забыла, — она направилась к двери. — Клавдия Михайловна, ступайте, откройте, это приехала милиция!

— Милиция? — в один голос воскликнули Катя и Нина.

— Да, опять, а дома, как назло, никого, только мы с сестрой. Клавдия Михайловна! — Зоя взывала к домработнице. — Что же я кричу, ведь она же в магазин поехала за продуктами! Я сама ее послала. У меня что-то с памятью творится, доктор. Не помню совсем, что делала пять минут назад… Вот на улицу надо, а я только голову помыла, просушила.

— Не беспокойтесь, Зоя, я открою ворота, — вызвалась Нина, услышав новый нетерпеливый гудок. — Мы вот с Екатериной Сергеевной по воздуху прогуляемся.

Они снова спустились вниз. Наскоро оделись. Пошли по аллее к воротам. «Милиции сейчас только не хватало, — думала Катя. — Наверное, кто-то из московских, с Петровки, если бы Никита сюда собирался, он бы сказал мне!»

Нина возилась у ворот. — Зоя, не получается, тут что у вас, сенсорный замок, что ли? — крикнула она.

Зоя, надев на голову пеструю перуанскую шапочку из альпаки, замотавшись теплым шарфом, выскочила на улицу. С замком она справилась в мгновение ока. Автоматические ворота открылись, и… Катя, едва не упала, увидев за ними такой знакомый, такой неказистый с виду подержанный черный и все же «новый» (то есть совсем недавно и с большой помпой приобретенный) колосовский «БМВ». Прежняя его старушка — черная жужелица — «девятка» жестоко пострадала в аварии при задержании опасных преступников и была окончательно и бесповоротно сдана в металлолом.

Зоя помахала: заезжайте во двор. Ворота были широко распахнуты. Она посторонилась, пропуская машину и…

Бах! Звук был такой, словно где-то над самым ухом лопнула и разорвалась новогодняя хлопушка. В металлическую створку ворот почти над самой головой Зои ударилась пуля, срикошетила, отскочила.

Все дальнейшее было как в кино — Катя видела, как из машины буквально вывалился Колосов, рвавший из кобуры под курткой пистолет. «На землю, быстро!» — крикнул он. Но крик его заглушил новый выстрел — бах! Ба-а-бахх!! — ответило ему эхо подмосковного дачного леса. Катя, опомнившись, что есть силы толкнула ошеломленную, оглушенную Зою в спину. Та растянулась на земле. «Нинка, прячься за машину скорее!» — крикнула Катя, падая сама, — и это тоже было, как в кино, но земля — промерзлая, твердая, как камень, была совсем не бутафорская. «Все, теперь на подбородке у меня будет синяк и на груди тоже», — совсем некстати подумала Катя, ощущая эту самую каменную землю под собой и еще толком не понимая, чего же в данный момент надо на самом деле бояться.

Она видела, как Колосов из-за капота «БМВ» выстрелил из пистолета куда-то в сторону дороги, в чащу леса. Бах! — ему тут же ответили — пуля то ли случайно, то ли намеренно попала в переднее колесо.

— Лежать, не подниматься! — гаркнул Колосов и, пригнувшись, бросился туда, откуда был слышен выстрел.

— Нин… Нина Георгиевна, ты.., вы целы? — Даже в такую минуту Катя помнила и о «легенде внедрения», и о конспирации.

— Даже не знаю, Екатерина Сергеевна, кажется… — Хотя голос Нины дрожал, она тоже о конспирации не забывала.

Катя, извиваясь, как ящерица, подползла к лежавшей ничком Зое. Та испуганно дернулась, подняла голову. Губы ее кривились.

— Доктор, что это было? — задыхаясь, спросила она.

— Из леса стреляли. — Катя рукой прижала ее к земле, не давая подняться. — Кажется, вас хотели убить.

Никита бегом пересек шоссе. Перед ним была стена леса. Слева лес хорошо просматривался, а вот справа начинались хвойные заросли. Позади по шоссе прошла машина, будто ничего и не случилось. Он отвлекся на звук, обернулся и…

Бах! — новый выстрел грохнул оттуда, со стороны хвойных зарослей. Пуля чиркнула по стволу дерева. Колосов в нарушение всех правил, вместо того чтобы лечь, ринулся вперед. В зарослях затрещали ветки. Он выстрелил на этот звук. На фоне темной хвои он увидел что-то зелено-бурое, пятнистое. Это был военный бушлат. Колосов увидел спину убегавшего человека, за плечами его была винтовка!

— Стой! Буду стрелять! — Колосов прицелился, стараясь попасть беглецу в ноги. Убегавший вильнул в сторону, нырнул в кустарник — снова затрещали ветки. Колосов бросился за ним. Лес, лес, лес, лес… От черных, растрескавшихся от холода стволов рябило в глазах. Неожиданно земля под ногами словно поехала вниз — начался крутой спуск. Что там было, за этим спуском, густо поросшим молодым ельником, — дно оврага, река или болото, Колосов не знал.

На короткий миг в просвете елок он снова увидел того, за кем гнался, — это был высокий сильный мужчина в пятнистом военном бушлате, таких же армейских штанах, на голове у него был черный шерстяной шлем из тех, что так любят спецназовцы. За его плечами была ловко прилажена винтовка — Колосов ясно видел ее коричневый приклад. Человек остановился, вскинул руку — у него был и пистолет, выстрелил в Колосова, не целясь. Правду говорят: дурной выстрел — самый точный. Если бы Колосов чисто инстинктивно не дернулся в сторону, опередив стрелявшего на сотую долю секунды, пуля-дура попала бы ему в голову. А так зззз-зык! — зыкнула мимо, срезав почти у самого виска ветку.

Снова затрещали ветки, осыпалась земля под ногами убегавшего, а затем раздался сильный всплеск. Колосов, рискуя поломать ноги, сверзился вниз с откоса. Последний метр преодолел уже чуть ли не кубарем через голову. Когда он вскочил на ноги, перед ним был наполовину обмелевший пруд — летом затхлый, заросший ряской, а сейчас, в ноябре, точно стеклом, подернутый пока еще тонким слоем льда. Бухая тяжелыми армейскими ботинками, кроша этот лед, по пруду бежал человек в армейском бушлате. Ледяная вода была ему не помехой, вот он провалился почти по грудь, снова выкарабкался и вылез на тот берег. Колосов выстрелил и промазал — черт! Промазал! Незнакомец побежал к шоссе.

Когда Колосов в обход тоже добежал до дороги — перед ним было только шоссе, обычная трасса, по которой, как угорелые, радуясь отсутствию пробок и заторов, неслись машины. За кем было гнаться? Кого преследовать? Вон тот удаляющийся на большой скорости джип? Или вон ту «Мазду»? Или «Волгу», или «Тойоту», или, быть может, вон тот «КамАЗ»?

«Он весь мокрый, далеко он такой не уедет. Так, какой у нас тут ближайший пост ДПС? — Колосов, тяжело дыша, спрятал пистолет, вытащил телефон. — А может, он, сволочь быстроногая, закаленный? Наверняка у него, у сволочи, в салоне печка!»

Глава 25. ВЕРСИЯ

Ночью выпал снег. Все стало белым: крыши, улицы, дороги, лес, аллеи сонного парка. И только возле ворот бывшей госдачи в Калмыкове вся эта снежная чистая белизна была испещрена следами колес патрульных машин, следами людей, работавших над новым ЧП со стрельбой.

Пришедшая зима давала повод надеть новую шубу, но Катя поводом не воспользовалась. Она слишком еще была потрясена случившимся. Свист пуль над бедными легкомысленными любопытными женскими головками — она все еще слышала его, видела зверское выражение лица Колосова, когда он ринулся задерживать стрелка, помнила похожий на шелест шепот Зои: «Я совсем не испугалась, не успела.., как это неожиданно все было, я даже сначала не поняла…»

Миссия наблюдения с треском провалилась. Да, Катя увидела их всех: старшего брата Константина, двоюродного брата Павла, среднего брата Ираклия, младшую Ирину, — они все, кто раньше, кто позже, спешно прибыли в Калмыкове по вызову милиции. Легенда про «консультанта-невропатолога» не потребовалась, в той сумятице никто из них просто не стал слушать ее. Их встревоженные лица мелькнули перед Катей в этом хаосе и померкли, словно бы ушли на второй план. Запомнилось только бледное лицо Зои: Ираклий налил ей стакан скотча. «Что вы делаете, прекратите немедленно! — одернул его следователь прокуратуры, прибывший на место происшествия. — Потерпевшая нужна нам вменяемая».

Из створок ворот эксперты-криминалисты выковыривали срикошетившие пули. Утром, приехав в главк и зайдя в розыск, Катя увидела на столе Никиты заключение баллистической экспертизы, тут же лежала и папка с факсами из Волгоградского УВД.

Таким угрюмым Катя не видела начальника отделаубийств давным-давно. Незадержание стрелка Колосов переживал как личное поражение. Катя вглядывалась в его сумрачное лицо — ну как к такому подступиться?

— Хорошо хоть он промахнулся, не убил ее, — сказала она тихо. А что еще можно было сказать в этой ситуации? Чем ободрить?

Колосов молча бросил на стол перед ней папку с рапортами — это были отчеты о поиске возможных свидетелей среди водителей машин, проезжавших по Боровскому шоссе. Искали очевидцев, видевших в районе одиннадцати часов дня припаркованные на обочине недалеко от пруда машины любых марок. Информация была рыхлой — две «Газели», «Волга», бензовоз, «Ауди», «Жигули» пятнадцатой модели. Номерных знаков никто, конечно, не помнил: зачем запоминать? Кто мог предполагать, что такое может случиться здесь средь бела дня?

— Мне страшно за Нину, — сказала Катя, прочтя эти сухие бесполезные рапорты.

— Там осталась охрана, наряд ППС. — Колосов открыл папку, присланную Волгоградским УВД. — Правда, эти абакановцы категорически возражали, Константин говорил, что они сами позаботятся теперь о своей безопасности.

— Как ты их назвал — абакановцы… Словно махновцы. — Катя улыбнулась через силу. — Ты очень удивился вчера, увидев меня там?

— Нет, не очень.

— А я очень, ворота открылись, и я увидела тебя. Так обрадовалась.

— Чему?

— Просто. Там, в их доме, странная, тяжелая атмосфера. Засасывающая, липкая какая-то, как паутина. Этот мальчик — кажется, он и правда сошел с ума… А Нина, она за эти дни там тоже как-то изменилась… Это на нее так портрет действует.

— Какой еще портрет?!

Катя вздохнула: ну что ты рычишь? Я-то в чем виновата? Ну не сложилось, не задержал ты этого типа с винтовкой и пистолетом.

— Никита, послушай меня.

— Что еще?

— Ты вчера и так сделал все, что мог. Никто в такой ситуации не сделал бы больше.

— Ты чего, меня утешать, что ли, пришла?

— Нет, я пришла, чтобы снова услышать ту твою версию.

Колосов хмыкнул.

— Вчера вечером я звонил в Волгоград Ануфриеву, — буркнул он.

— И что он сказал тебе?

— По его версии, розыск в Волгограде надо сворачивать.

— Почему?

— Потому, что он орудует теперь здесь, у нас. Потому что он уже трижды весьма громко заявлял о себе здесь. Потому что я гнался за ним.., я видел его.., видел своими собственными глазами!

— Кто же он такой, по-твоему? — тихо спросила Катя

— Он? Ты же в прошлый раз моей, точнее нашей с Ануфриевым, версии не поверила.

— Вот пуля пролетела — и ага… — Катя вздохнула. — Вчера я видела, как они все там перепуганы. И про Волгоград, про убийство семьи генерала Мужайло, сподвижника их деда, там тоже говорили.

— Для них там все давно уже ясно, это для нас, олухов, были потемки. — Колосов рубанул рукой воздух. — Нет никаких сомнений теперь, что эти происшествия связаны напрямую. В Волгограде семью Мужайло расстреляли из Пистолета «ТТ» с глушителем. Тут у нас тоже фигурирует глушитель…

— Снайперская винтовка и нож, — перебила его Катя.

— И пистолет «ТТ». Он был вчера у него в руках, он стрелял из него в меня, там, в лесу.

— Но экспертиза пока не дает нам точных… — Потому что гильзы отсутствуют. Ничего, отыщем. Там уже мои работают — лес прочешем, отыщем.

— Это в таком-то снегу? — тихо спросила Катя.

Он снова рубанул ладонью воздух — был ли это жест отчаяния?

— Но почему, Никита? Почему, за что этот тип.., этот стрелок, как ты его называешь, убивает этих людей? Там, в Волгограде, здесь, у нас? Мотив где? В чем?

— А ты разве не слышала, что они там вчера говорили, что твердила Зоя, что кричала в истерике эта девчонка — ее младшая сестра — Ирина? Они считают, что их семье и той мстят таким образом, сводят счеты.

— Мстят? Как ты сказал? Повтори! Мстят? Сводят счеты?! Господи, но за что?

— Знаешь, скольким в оные времена хотелось посчитаться с Ираклием Абакановым и его замом, спросить с них полной мерой за все: за сломанные судьбы, за годы, проведенные в лагерях, за погибших родственников, за смерть, за ложь, за несправедливость, за зло, которые они причинили?

— Но это было полвека назад. Тех, кто хотел спросить полной мерой, кто страдал по их вине, — многих уже и на свете-то и нет! Месть через пятьдесят с лишним лет — это.., это миф, Никита.

— Миф? Ты, значит, говоришь миф. На вот, послушай. — Он включил магнитолу, стоявшую на подоконнике.

«Жертвой неизвестного преступника стали потомки генерала Ираклия Абаканова, возглавлявшего в годы тоталитарного сталинского режима…», «В результате покушений были убиты Федор и Евдокия Абакановы — внуки небезызвестного сталинского министра госбезопасности, сосредоточившего в конце сороковых — начале пятидесятых в своих руках…», «Сразу все правоохранительные силы, вплоть до ФСБ, брошены на…», «Раскрытие серии громких убийств родственников генерала Ираклия Абаканова — всесильного министра МГБ взяла под свой контроль Генеральная прокуратура…» — Возбужденные голоса комментаторов в эфире старались заглушить друг друга.

— Эту версию Ануфриев выдвинул? Они что, с самого начала знали об убийстве в Волгограде? — спросила Катя, стараясь отвлечься от этих назойливых радиоголосов.

— Естественно, знали. Уже одно то, что они сами так активно, так настойчиво начали участвовать в оперативно-розыскных мероприятиях, говорит за то, что эта версия с самого начала была для них главной. И единственной.

— И теперь ты тоже подпал под их влияние?

— Никуда я не подпал, я сам, с самого начала.., я думал — не все так просто. Версия наследства, наследников, раздела имущества — сколько раз мы встречались с этим, но здесь — нет, здесь что-то другое. И вот вчера, Катя, я видел его, я гнался за ним.

— По-твоему, ты гнался за мстителем? Колосов молчал.

— По-твоему, мы имеем дело с кем-то, чьи родственники когда-то безвинно пострадали по вине Абаканова и Мужайло? — Катя покачала головой. — Разве возможна месть через столько лет? Нет, я отказываюсь в это верить. В эту вашу с Ануфриевым версию. Или ты хочешь сказать, что мы имеем дело с фанатиком? С сумасшедшим?

— Для сумасшедшего он слишком уж профессионален, — ответил Колосов. — Я ж говорил тебе, он профессионал во всем: в слежке за своими жертвами, в выборе места нападения, в стрельбе. Жаль, ты эти наши гонки вчерашние не видела: как он уходил, как в ледяную воду бухнулся, как стрелял, как мастерски сумел уйти, фактически из-под самого моего носа. Нет, Катя, это не псих, это человек умный, расчетливый, с холодной головой. Он знает, что делает, знает, чего хочет.

— И чего же он, по-твоему, хочет?

— Уничтожить их. Всех, весь род, как раньше говорили, до седьмого колена. Возможно, для него это что-то вроде навязчивой идеи или обета мести. В Волгограде ему удалось в одну ночь расправиться со всеми, но здесь он предпочитает уничтожать их — потомков, внуков, людей этой самой ненавистной ему фамилии — по одному.

— Вендетта популярна только в мексиканских сериалах, Никита.

— А ты не замечала, что наша нынешняя жизнь все больше и больше местами тянет именно на мексиканский сериал?

— Нет, не замечала. И я по-прежнему отказываюсь видеть тут какую-либо связь… — Катя внезапно осеклась. Что это? Она снова подумала о связи.., точнее, о совпадении… Вот и сегодня утром, как обычно, она ехала на работу — спустилась по эскалатору на свою родную, ближайшую к дому станцию метро «Парк культуры», вышла на платформу, где грохотали голубые поезда и… С чем они были связаны напрямую, эти поезда метро? Эта станция «Парк культуры»? С тем болезненным, почти физическим ощущением, которое испытала она вчера там, глядя на портрет генерала… Прошло полвека с тех пор, а она почти каждый день, отправляясь на работу, садилась в поезд именно там, на той самой платформе, где он, этот самый генерал, бросился под поезд…

— Вот прочти, факс из Волгограда, тут копия осмотра места происшествия, то есть загородного особняка семьи Мужайло. — Колосов протянул ей папку. — В дополнение к профессиональным навыкам этого нашего стрелка он умеет проникать в такие вот загородные особняки путем свободного доступа, не взламывая замков и запоров.

Катя взяла папку. Ей не хотелось ее читать, не хотелось знать о том, как умерли все эти незнакомые далекие чужие люди. Она думала о Нине.

— Мне на пару дней надо будет самому выехать в Волгоград, — сказал Колосов.

— Зачем? Ты же сам говоришь, что розыск переместился, что теперь он орудует здесь у нас?

— Эта информация неполная. — Он хмурился. — Я хочу изучить обстановку на месте. Возможно, там будут какие-то данные по личности этого типа. Какие-то зацепки… Ведь сейчас он для нас как фантом. Я даже фоторобот его не могу составить, хотя вплотную гнался за ним, запах его пота чувствовал.

— Но Ануфриев же сказал тебе, что…

— Да мало ли что он там сказал! Они и так столько времени с нами темнили. Пора, Катя, думать своей головой. Иначе.., иначе при таких темпах мы их дражайшую семейку не спасем.

— И все же, Никита, я в эту версию не верю, слишком уж она искусственна и не правдоподобна. — Катя покачала головой. — Не проще ли и на этот раз принять за основу ну хотя бы версию киллера-наемника, а?

— А как быть тогда с этими Мужайло — вот, читай, убиты: бабка — дочь генерала, ее сын банкир, его жена, дети, его шофер.

— Но, может быть, и для этого убийства были какие-то иные причины, кроме такой запоздалой мести через пятьдесят лет?

Глава 26. КАМЕРА СЛЕЖЕНИЯ

Колосов что-то хотел ответить на этот Катин вопрос, но тут в кабинет, как пушечное ядро, влетел лейтенант Серов — сотрудник отдела убийств, которому Колосов поручил поддерживать постоянную связь с Петровкой, 38 по всем оперативно-розыскным мероприятиям, проводимым МУРом по убийству Федора Абаканова. Дела пока еще так и не объединили в одно производство, и это очень мешало. Но на этот раз, кажется….

— Есть, Никита Михайлович, Екатерина Сергеевна, есть, есть! — веснушчатое лицо рыженького лейтенанта Серова пылало от возбуждения.

Колосов вскочил:

— Что есть, говори ты толком, Саша!

Лейтенант плюхнулся за компьютер.

— Вот я специально для нас переснял. Это данные просмотра видеозаписи уличных камер слежения. Были изъяты пленки со всех камер, которые работали в тот день на этом участке Мичуринского проспекта — вот внешние камеры банка «Энергия», камеры супермаркета, камера автостоянки. К сожалению, они ничего интересного для нас не зафиксировали.

— Не зафиксировали? — спросила Катя разочарованно. — Так что же тогда?..

— Работала еще одна камера в тот день, только не на Мичуринском, а на Никулинской улице. Никита Михайлович, тут у вас электронная карта Москвы имеется? — Пальцы лейтенанта так и летали над клавиатурой. — Вот этот участок, видите? Вот улица Никулинская. А вот здесь, на Мичуринском, — колледж, а вот та наша стройплощадка — с этой стороны ее ограда как раз торцом выходит на Никулинскую. А камера имеется вот здесь, над подъездом соседнего здания № 17/2 — это офис благотворительного спортивного фонда «Олимпийские резервы». Теперь смотрите вот этот фрагмент записи, я его на диск скопировал, и обратите внимание на время.

На мониторе появилось нечеткое, расплывчатое изображение. Катя вглядывалась, различая только какие-то серые бесформенные пятна — вроде контур какого-то крупного предмета, попавшего в объектив.

— Что это такое? Не разобрать.

— Это капот машины — вид сверху. Тут, на углу возле здания этого самого фонда, была припаркована машина. Смотрите, что сейчас будет.

Катя увидела темный силуэт, быстро приближавшийся, укрупнявшийся, росший прямо на глазах, — фигура человека, мужчины, который бежал во весь опор по.., черт возьми, да это же участок улицы, вон тротуар, вон фонарь виден, но снято как-то это все сикось-накось, словно сюрреалистический мультфильм. Фигура, приблизившись, совсем заслонила экран, потом снова уменьшилась.

— Это он машину обходит. — Колосов напряженно вглядывался в изображение. — Что у него под мышкой зажато? Ну-ка, ну-ка… Ба, да это же приклад! Катя, ты видишь?

— Или у меня что-то со зрением, или же.., где, где приклад?

— Да вот же. — Колосов под одобрительный возглас лейтенанта ткнул в монитор. — Вот, у него под мышкой винтовка зажата, вот приклад торчит.

Изображение на мониторе снова расплылось, задвигалось.

— Дверь машины открывает, садится. Вот сейчас, Никита Михайлович, он посмотрит вверх и заметит камеру! — воскликнул лейтенант Серов.

Неожиданно из серой мути экрана возникло лицо мужчины, снятое в совершенно уже парадоксальном ракурсе — сверху и сбоку.

— Стоп, останови, сделай крупнее, — приказал Колосов.

Они смотрели на экран. Черты лица были искажены, более того — чуть ли не сплющены, но все же по ним можно было составить себе хоть какое-то впечатление. Это был совершенно незнакомый человек. Катя поклясться могла, что никогда прежде не видела этого тяжелого подбородка, этих широких скул, этих глаз. Человек смотрел вверх.

— Никита, это тот? — спросила она.

— Тот был в черной маске, я же сказал. — Он кивнул лейтенанту, и тот «отпустил» стоп-кадр. Незнакомец на экране дернулся и словно погрузился в серовато-мутную мглу, на экране мелькнул фрагмент дверцы автомобиля — верхняя часть, стекло. Изображение снова дернулось, поехало и пропало.

— Все, к сожалению. Марку авто установить по попавшему в кадр фрагменту невозможно. — Лейтенант Серов водил по монитору пальцем. — Если бы камера была закреплена не над самым подъездом, а, скажем, здесь, на углу дома, она все бы зафиксировала, а так только вот это. Но все равно это такой шанс — морда его запечатленная. А вы на время обратили внимания?

— 15.32, а выстрелы во дворе колледжа прогремели пятью минутами раньше, — сказал Колосов. — Выстрелил раз, два, три и быстро сделал ноги со стройплощадки сюда, на соседнюю улицу к тачке. Бегать-то он здоров, этот спринтер-стрелок, я это на себе вчера испытал.

— Хоть режьте меня, хоть ешьте, но никакого винтовочного приклада здесь, на изображении, я так и не различила, — грустно призналась Катя. — Это вы такие у нас зоркие.

— Дело не в зоркости, а в опыте. — Колосов хлопнул лейтенанта по плечу. — Прояви еще раз завидную оперативность, Саша, распечатай мне прямо сейчас это фото с его физиономией, и покрупнее. А я сейчас в МУР коллегам позвоню.

— Они уже по своему банку данных проверяют фото, — доложил Серов.

— Мы тоже будем проверять и ГИЦ МВД запросим, учитывая волгоградский хвост. А этот снимок я одному из наших друзей-"абакановцев" сейчас покажу, не с пустыми же руками мне с ним беседовать.

— Кому ты собрался показывать это фото? — удивленно спросила Катя.

— Ираклию Константиновичу. — Колосов, воодушевленный этим пока еще скромным, но все же прорывом, глянул на наручные часы. — Я забыл тебе сказать, как раз в половине двенадцатого в этих стенах назначена наша с ним встреча. Надеюсь, он не опоздает.

Глава 27. ЖЕРТВЫ ПРОКЛЯТИЯ

Ираклий не опоздал. Перешагнув порог кабинета, он окинул взглядом стены, сейф, стол, компьютер, окно с решеткой. Губы его скривила усмешка — горькая, недобрая.

Никиту Колосова никакое там особенное внешнее сходство Ираклия-младшего с Ираклием тем самым не поразило по той простой причине, что портрета всесильного генерала он в отличие от Кати никогда прежде не видел.

Перед ним был фигурант — сводный брат жертв и сам потенциальная жертва — здоровый, физически развитый парень — брюнет, симпатяга с серыми, нагло прищуренными глазами, модной стрижкой, в шикарном английском пальто и потертых джинсах. В первый раз в Калмыкове — в день «открытого окна» — они так и не познакомились. Вчера, во второй приезд, совпавший с выстрелами из леса, они познакомились самым официальным образом, но толком не успели даже побеседовать.

Никита вспомнил, что вчера Ираклий приехал из всех «абакановцев» самым последним, да и то лишь по настойчивым и неоднократным звонкам старшего брата Константина. Приехал на «Мазде» — нетрезвый. Прямо на глазах у следователя прокуратуры, не обращая ни на него, ни на других членов опергруппы ни малейшего внимания, он налил сестре Зое, которая после пережитого все никак не могла успокоиться и взять себя в руки, полный бокал скотча из домашнего бара. На окрик следователя: «Что вы себе такое позволяете, нам вменяемая свидетельница нужна!» — он только оскалился, как волк.

В общем, легкого разговора с этим генеральским внуком и сыном богатого папика-бизнесмена Колосов не ждал. Но, окатив презрением неказистую «уголовно-розыскную» обстановку кабинета, Ираклий на самого Никиту взглянул вполне мирно, даже сочувственно.

— Вот оно, значит, как вы тут работаете, землю пашете, — протянул он. — В сериалах про вас и мебеля поновее, и техники разной множительной до фига, а в реальности-то вот оно, значит, как. Бедновато. Хреновато. Ну и неудивительно.

— Что неудивительно? — спросил Колосов.

— Да то, что жизнь сейчас кругом такая: спасение утопающих — дело рук самих утопающих, ударный лозунг, самый актуальный. — Ираклий скосил глаза на плакат, изображавший старого французского актера Лино Вентуру в роли комиссара полиции, с которым, несмотря на его ветхость и полинялость, Колосов был не в силах расстаться.

— Ираклий, я вызвал вас для серьезного разговора. — Он перешел к делу.

— Будем говорить о гибели моих близких? Об убийствах? А что вы — вот вы — можете мне сказать по этому поводу? Это ведь нас убивают, не вас, — какое вам вообще дело?

— То есть как? Что вы такое говорите? Возбуждены уголовные дела, ведется розыск — МУР его ведет, мы ведем, активно ищем убийцу.

— Активно ищете? — Ираклий снова усмехнулся. — Да бросьте!

Это «да бросьте!» вышло у него совсем как у старшего Константина, с той же интонацией, с тем же отчаянным сарказмом.

— Если бы вы искали, вы бы давно нашли, — сказал он. — Еще тогда.

— Летом? Там, в Волгограде, когда жертвой убийцы стала семья соратника вашего деда — генерала Мужайло? — спросил Колосов.

— Надо же, дошло наконец. Размотали клубочек, раскопали могилку. Поздравляю. — Ираклий, сидя на стуле, шутовски поклонился, разведя при этом руками с зажатыми полами пальто.

— Значит, вы лично напрямую связываете то групповое убийство с убийствами ваших близких? Тогда почему же сразу после того, как погибла ваша сестра Евдокия, вы и словом не обмолвились о ваших подозрениях? Не сообщили того, что вам известно? — Колосов перешел в наступление. — Почему вы молчали? Почему молчали ваши братья, сестры, ваша мачеха?

— Кто? — Ираклий скривил гримасу.

— Варвара Петровна, ваша экономка, мать Ирины и Федора.

— О, это вы уж у нее спросите, отчего она молчала. Хотя вряд ли она правду ответит. Ограничится, как обычно, страшной сказкой о фамильном проклятии.

— О каком еще фамильном проклятии?

— Как, вы еще не знаете? Разве она вам не сказала, что наша семья проклята, что таким, как мы, место не здесь, а в аду?

— Варвара Петровна в больнице, тяжело переживает гибель сына, ничего такого она о вашей семье не говорила.

— Ну, тогда и я лучше помолчу.

— Нет, раз уж начали, раз заикнулись, внесите ясность.

— Вы вот в органах служите. Вы знаете, кем был мой Дед?

— Имею некоторое представление.

— Ага, тогда буду краток. В ноябре сорок пятого во Владивостоке, куда дед мой Ираклий приехал по делам службы, с ним произошла история. В тюрьму из освобожденного от японцев Харбина доставили одного поэта, бывшего белогвардейца, эмигранта. Дед подозревал его в связях с японской разведкой. Его допрашивали, допрос проходил в присутствии деда. Во время допроса поэт умер. Да вы не хмурьтесь, коллега, не отворачивайтесь. Да, его били, током пытали. А вы о таких методах допроса что, не слышали?

— Слышал.

— А сейчас скажете — это было давно, в середине XX века, при вашем деде — людоеде, садисте, враге народа, а сейчас все изменилось, все совсем не так, и допросы стали другими, гуманность цветет и пахнет, права человека там разные, демократия.

— У нас вот с вами допрос.

— Допрос? Да, если бы кто до меня хоть пальцем дотронулся, я б того на месте бы убил. — Ираклий скрипнул зубами. — А там суди меня суд и сто тысяч прокуроров.

— Это понятно. Историю-то полувековой давности продолжайте, пожалуйста.

— Историю? Историю продолжу. В общем, откинул коньки поэт из Харбина, но перед смертью проклял он своих палачей, в том числе и деда-министра, страшной клятвой, проклял и весь род наш — знаете ли, этак по старинке, по-библейски, кондово, несмываемо. Ну вот, а теперь мы уже в начале века нового пожинаем печальный результат.

— Так я не понял: это версия вашей мачехи Варвары Петровны или ваша собственная?

— Это семейная версия. У нас в семействе с некоторых пор ее вытащили со дна фамильного сундука и мусолят на все лады.

— А первый зам вашего деда генерал Афанасий Мужайло, он тоже был в ноябре сорок пятого во Владивостоке?

— Нет. Под проклятие поэта-колчаковца он не попал. Но ему тоже хватило вот так, — Ираклий чиркнул ребром ладони по шее. — Из-за колючей-то проволоки в лагерях не здоровья ведь ему зэки желали, не долгих лет жизни его потомству.

— Это все правда, что вы мне рассказали, или вы все это выдумали по дороге сюда? — тихо спросил Колосов.

— Это уж мое дело, понимайте как хотите.

— Я так понимаю, что вы по какой-то причине не желаете оказывать содействия следствию и розыску убийцы ваших родных.

— Да я вам не верю. Ни вот на столько не верю. Разве вам жаль нас: меня, Федьку, Дуню, Зойку? Да плевать вам на нас. Плевать. Розыск вы ведете, потому что вам деньги за это платят, это ваша работа, рутинная, постылая работа, а в остальном вам ведь до лампы: перестреляют нас, перережут ли всех до единого или кого-то оставят. Наоборот, кому-то, может, даже воздух чище покажется, когда нас всех пришибут.

— С такими мыслями раньше, в том числе и при вашем деде-министре, уезжали из страны.

— Я всегда говорю, что думаю. Это моя слабость. А из страны я никуда не уеду. Это вон Зойка наша мечтает отсюда как можно быстрее слинять. О большом мире мечтает, дура, о богатстве, о свободе. А я Ираклий Абаканов. — Ираклий вздернул подбородок. — Я никуда не побегу — ни от страха, ни от позора. Никто меня не заставит. И подыхать, как бы там кто ни старался, я пока не собираюсь. У меня девять лет как минимум еще в запасе.

— Почему именно девять?

— По старым византийским поверьям — про них вы у Павлика нашего спросите, он знаток таких вещей, — жертва проклятия не живет дольше возраста Христа — тридцати трех лет. Мне двадцать четыре, так что времени у меня впереди достаточно, еще состариться успею.

Колосов, которому в этом году как раз стукнуло тридцать три, хмыкнул.

— А ваш брат Павел действительно большой знаток Византии? — спросил он как бы между прочим. — Нумизматикой увлекается, да? Он что — по образованию историк?

— Он по образованию физик-атомщик, работал раньше в Курчатовском центре.

— А сейчас что же, перешел в коммерческую структуру?

— После аварии он вот уже два года как не работает. Семейное судаковское добро проживает. Ему квартира в доме на набережной досталась пятикомнатная, так он ее вроде как продавать собрался.

— Нумизматика — это у него что же, вроде хобби?

— Он говорит, что так от суеты мирской, от мирских забот о хлебе насущном отвлекается. Каталог составляет нашей семейной коллекции. Ее ведь тоже в конце концов продать придется.

— Почему?

— Да потому, что наследство мы делим. — Ираклий усмехнулся, — отцовское, дедовское. Вот разделим и разбежимся в разные стороны.

— Как вы о родственниках-то своих небрежно… Ну это дела ваши, семейные. Вернемся к коллекции, к монетам.

Ираклий подался вперед, потом резко откинулся на спинку стула, который затрещал под его весом. Что-то в его лице неуловимо изменилось, в глазах мелькнул настороженный огонек.

— Вот эта византийская монета, по заключению эксперта, «золотой солид эпохи совместного царствования императоров Константина, Ираклия и Феодора-Давида… Надо же, черт, тоже Ираклий.., тезка ваш был император.., датированный приблизительно второй четвертью седьмого века нашей эры», — прочел Колосов, предварительно показав снимок монеты на экране компьютера, — была обнаружена нами в ходе осмотра автомашины вашей покойной сестры. Ваш брат Константин опознал монету, но объяснить, как она попала из коллекции к вашей сестре, затруднился. Вы ничего не можете сказать по этому поводу?

— Дуня взяла монеты, чтобы продать. — Ираклий вперился в монитор. — Ей нужны были деньги.

Колосов сразу отметил, эти самые прозвучавшие «монеты» во множественном числе. «А ведь Нина говорила, что они обнаружили пропажу сразу трех наиболее ценных монет из коллекции…»

— Это ваше предположение или вам точно известно? — спросил он.

— Ну, раз вы нашли эту золотую вещицу в ее машине… Как же она иначе могла туда попасть? И ежу ясно, Дунька взяла ее из сейфа тайком.

— Иными словами, украла? И вы так о сестре-покойнице?

— Но это же правда. Что, вам лучше будет, если я солгу? — Ираклий пожал плечами. — Да и что тут такого особенного? Все равно это все наше, семейное, все равно рано или поздно с молотка пойдет на антикварном аукционе. Нужны были сестренке деньги, ну и собралась продать. А что Костяна нашего в известность о том не поставила, так это, может, просто не успела, срочно надо было гешефт провернуть.

— Константину она об этом не сказала, а вам? Вы, я так понимаю, были в курсе?

— Ничего она мне не говорила, вы что? Но я на это совсем не в претензии.

— Что-то, Ираклий, мне не совсем ясно. Выходит, это все-таки ваше предположение, причем голословное?

— Ну, пусть будет предположение, хрен с ним. — Ираклий досадливо махнул рукой. — И что вы ко мне с этими монетами привязались? Какое вообще вам до них дело? Вы лучше ответьте мне, когда вы наконец того подонка поймаете, который на мою семью охоту устроил?

— Розыск идет полным ходом.

— Ага, сейчас скажете: я сам, лично его преследовал, гнал во все лопатки, но, увы, обстоятельства оказались сильнее и…

— Парень, там в лесу, у вашего дома я его не догнал, — отрезал Колосов. — Но не такие уж мы беспомощные олухи, какими ты нас себе представляешь. Кое-что все-таки на него у нас появилось.

— Отпечаток большого пальца правой ноги? — криво усмехнулся Ираклий.

— Вот, взгляни.., взгляните, может быть, этот человек рам знаком? — Колосов выложил на стол снимок, отпечатанный лейтенантом Смирновым.

Ираклий потянулся к снимку, долго вглядывался, хмурил брови.

— Нет, — сказал он наконец. — Впервые эту рожу вижу. Где вы вообще ухитрились так его снять?

— Это камера видеонаблюдения постаралась, расположенная на соседней с колледжем улице, ну, где учился ваш брат Федор.

— А почем вы знаете, что это именно тот тип, что в него стрелял? — Ираклий недоверчиво разглядывал фото.

Колосов не стал распространяться о «прикладе винтовки», запечатленном камерой.

— У нас есть основания предполагать, что это он.

— А там, в лесу, во время погони вы сами-то его разглядеть успели? — Ираклий задал Катин вопрос.

— Он был в шапочке-маске.

— Вот гад. Предусмотрительный, сволочь. — Ираклий щелкнул по фото, словно хотел выбить своему неизвестному врагу глаз. — Я могу это взять с собой?

— Зачем?

— Ну так, вдруг случайно на улице встречу — он ведь охотится за нами. Потом сестрам покажу, пусть и они запомнят, рот не разевают. Еще дед мой говаривал — врага надо знать в лицо.

— Нет, это вещественное доказательство. Когда мы сочтем нужным, мы предъявим это фото на опознание и вашим сестрам, и братьям тоже. — Колосов забрал у него снимок: еще чего захотел, чтобы эта фотка у вас там по рукам гуляла!

— Хозяин — барин, я как лучше хотел, помочь вам собрался. Часть работы вашей за вас же и сделать. — Ираклий снова криво усмехнулся.

— Значит, этот человек вам не знаком?

— Нет, никогда раньше его не видел.

— После известий о происшествии в Волгограде вы имели разговор с отцом?

— Ну, был у нас такой разговор. Отец принял все это близко к сердцу.

— Он что, предупреждал вас об опасности?

— Да нет, просто на судьбу сетовал, советовался, не нанять ли охранников, ну и вообще… Насчет охранников как-то вопрос сам собой заглох. Он хотел, чтобы мы все на лето куда-нибудь уехали за границу. Ну, это, конечно же, всех больше устроило, чем постоянный колпак.

— Колпак?

— Ну, охрана, мордовороты эти. — Ираклий вздохнул. — В общем, мы собирались кто куда — я лично на Ибицу хотел мотануть. Оторваться захотелось. Близнецов в молодежный лагерь в Австрию отправляли, Костян с женой хотел ехать в круиз по Средиземноморью. Но никто никуда не поехал: отец скоропостижно умер, и.., в общем, наша прежняя жизнь сразу рассыпалась в прах. Настала новая жизнь — та, которой мы живем сейчас.

— И что же это за жизнь? — спросил Колосов.

— Сами видите, до краев полная опасностей и приключений. И потерь, как же без потерь? — Ираклий вздохнул. — Ах, если бы не вся эта кровавая канитель, мы бы… Мы бы давно уже уладили все дела с наследством в нотариальной конторе, получили бы по ха-арошему куску и.., разошлись каждый своей дорогой. Костян бы со временем в олигархи выбился, у него отцовский талант деньги наживать, Зойка уехала бы куда-нибудь в Париж, она давно отсюда вырваться за бугор мечтает. Ирка бы замуж выскочила, она спит и видит, как от мамаши своей поскорей отделаться, а я.., я бы тоже нашел чем заняться.

— Пока, к сожалению, все эти ваши личные планы надо корректировать. Убийца до сих пор на свободе, и, пока он не арестован, вы все должны быть предельно осторожны. Вы, насколько я знаю, живете отдельно?

— У меня квартира на Багратионовской, отец мне еще на мое совершеннолетие сделал подарок.

— Я просил бы вас пока жить вместе с семьей в Калмыкове.

— Хорошо, мне в принципе все равно.

— Мы установили там пост круглосуточной охраны. Вам они докучать особо не станут, находиться будут за территорией дачи, на этом ваш брат Константин настоял. Вот вам телефоны для связи. — Колосов подал ему листок бумаги. — Если что заметите подозрительное, немедленно звоните нашим сотрудникам.

— Мы теперь и сами за себя постоять сумеем, — хмыкнул Ираклий, но под взглядом Колосова листок с телефонами все-таки взял и небрежно сунул его в карман пальто.

— Как ваш маленький племянник? — напоследок спросил его Колосов.

Ираклий удивленно глянул, словно не понял, о ком идет речь. — Сын вашей покойной сестры, — уточнил Колосов.

— Левка? А никак. Вон врачиху к нему пригласили — и все без толку. — Ираклий говорил о мальчике совершенно равнодушно, без какого-либо сострадания. — Ну что, все? Я свободен, могу идти?

Глядя ему вслед с порога кабинета, Никита Колосов невольно подумал: мать моя командирша, что же это за семья такая? Правда, что ли, проклятая? Потом мысли его переключились на стрелка. Он вызвал лейтенанта Сидорова и попросил забронировать для себя авиабилет на завтрашний утренний рейс до Волгограда. Потом позвонил в приемную шефа — о своей предполагаемой командировке с непосредственным начальством он пока еще не говорил.

Глава 28. ПРОЛЕТАЯ НАД ГНЕЗДОМ И ДАЛЬШЕ

Наступила суббота, все вокруг было покрыто белым пуховым одеялом: Нина, проснувшись и выглянув в окно, не могла оторвать взгляд от этой снежной белизны. Ночью сквозь сон она слышала какой-то шум в коридоре, но не было сил подняться с дивана, оторвать голову от подушки — во сне все тоже было белым, снежным…

Заглянув утром в детскую, она застала Леву стоящим в пижаме у окна. Он смотрел во двор, сосредоточенно водя пальцем по холодному стеклу. В доме было тепло и душно, все еще спали — поздний рассвет едва брезжил.

— Хочешь на улицу? Что, если нам с тобой немножко погулять, а? — шепотом спросила Нина мальчика. Он оглянулся на ее голос, но не ответил.

Однако его молчание Нину не смутило, она одела его потеплей, он не сопротивлялся, давая себя одеть послушно, как кукла. Набросив куртку, она взяла мальчика на руки и вышла на улицу. Льдистый колкий, совсем уже зимний воздух, как крепкое вино, сразу ударил в голову. Нина

Опустила Леву на снег, он неуверенно шагнул прямо в сугроб, хватая снег рукавичками. В новом комбинезоне, в ярком вязаном шлемике он до боли напомнил Нине ее сына Гогу.

— А хочешь, прямо сейчас слепим снеговика? — спросила она.

На лице мальчика отразилось удивление, он словно прислушивался к чему-то внутри себя, словно что-то вспоминал. Нина бросилась навстречу сугробам, как пловец навстречу волнам — возле вот этих старых, очень старых, видевших так много на своем веку, слышавших выстрелы совсем недавно, елей стоять снеговику с морковкой вместо носа. И да будет так! И никакие подозрения, несчастья, убийства и страхи тому не помеха. О том, что рядом с дачей теперь круглосуточно будет находиться пост охраны, состоящий из сотрудников милиции, Нина, конечно же, знала. Помнила. Но охрана, соблюдая конспирацию, не выказывала никаких признаков своего близкого присутствия.

Стояло снежное утро. Пахло хвоей, морозом, печным дымом. Где-то в елках каркали, переругивались вороны. Им вторил едва слышный лай собак — из-за леса, из-за пруда. И все пережитое казалось таким нереальным… Вот только любимое пальто, что осталось в прихожей на вешалке, все извожено в грязи, когда пришлось шлепнуться в нем на землю и прятаться от пуль за машиной. Химчистка теперь по нему плачет, а может, и химчистке не под силу вывести следы этого опасного приключения. «Кому рассказать — не поверят ведь ни за что, — думала Нина, сгребая снег, чтобы лепить из него первый шар. — У Кати было такое лицо несчастное… И потом тоже, когда приехал прокурор и милиция со своей командой. Правда, они были в курсе и не задавали ей лишних вопросов, Катино инкогнито не пострадало в глазах домочадцев. Интересно, а какое у меня было лицо? По-моему.., я под выстрелами Держалась на „три с плюсом“. Нет, даже на твердую четверку. Не визжала со страху, и то слава богу! Коленки, правда, потом тряслись ужасно, но это ведь не видно было никому. Или видно? А Зоя испугалась, не правду она потом твердила, что не успела даже понять, что именно произошло. Она сразу поняла, что по ней стреляют, вот уж у нее-то все на лице было написано…»

Лепился снег плохо, но Нина не унывала. Ей стало жарко, она расстегнула куртку, шерстяной свитер сразу намок от снега. Внезапно лесную тишину нарушил гул мощных двигателей — из аэропорта Внуково взлетал самолет. Через минуту Нина увидела его над лесом — авиалайнер набирал высоту.

Она и не знала, что на этом самом самолете утренним восьмичасовым рейсом вылетел в Волгоград Никита Колосов. Она просто стояла, держа мальчика за руку, глядя самолету вслед: «Лева, смотри, какой огромный!» Никита в свою очередь, пролетавший там, в небесах над лесом, на борту рейса «Континентальных авиалиний», и не подозревал даже, что это самое место вот тут, прямо под ним сейчас, — если спрыгнуть с борта на парашюте, приземлишься чуть ли не на крышу. Мысли его влеклись к Волгограду, он рассчитывал быстро управиться там и уже следующим утром, в воскресенье, вернуться в Москву. Все эти планы очень скоро растаяли, как дым. Он и представить себе не мог, что ждет его там, на берегу Волги.

Самолет скрылся. Снег захрустел под чьими-то шагами. Нина обернулась. Она увидела Ираклия. Он вышел из дома на снег голый по пояс, в одних спортивных брюках и кроссовках. Наклонился, зачерпнул снег полными пригоршнями, подержал: Нина видела, как напряглись бугры мышц на его широкой груди — он бросил на себя снег, как воду. Нина думала: вот сейчас он заорет, зарычит, как орут, рычат все мужики, когда строят из себя таких вот крутых и закаленных, но Ираклий растирался снегом молча, остервенело и вместе с тем с видимым, чисто физическим наслаждением.

Нина ждала, что после этих экстремальных водных процедур он вернется в дом под горячий душ. Ничуть не

Бывало. Ираклий неторопливо направился к ней. Холода он словно и не замечал.

— Привет, — сказал он хрипло. — Это что ж такое будет?

— Снеговик. — Нина под его взглядом моментально смутилась. Портрет ожил, скинул генеральский парадный китель и помолодел лет этак на двадцать…

— Баба?

— Снеговик. — Нина отступила. Ираклий подошел к ней вплотную.

— А ты красивая, сразу в глаза бросается, потому что ты без макияжа, — сказал он. — И материнство тебе, — он кивнул на Леву в сугробе, — нет, вам.., к лицу, добрый доктор… Тихо как здесь, а? Не то что в Москве. А меня вчера в милиции два часа мурыжили. — Он усмехнулся. — Что, да кто, да почему… Попросили здесь пока пожить. Ты, то есть вы, не против, доктор?

— Это ваш дом. — Нина пожала плечами. Второй снежный шар был готов. Надо было поднять его и водрузить на первый. — Помогите мне, пожалуйста.

Ираклий поднял тяжелый шар, бухнул его на постамент.

— Нет, это у нас будет снежная баба, — сказал он. — Ну, Лев, слепим ей грудь?

— Так что же было еще в милиции? — спросила Нина.

— Ничего хорошего. Тупые они все. — Ираклий провел ладонью по снежному шару. — Дальше носа своего еле-еле видят.

— Хорошо еще, что теперь здесь будет их охрана.

— А. — Ираклий ткнул «бюст» снежной бабы кулаком. — Мура это все. Теперь я тут ваша охрана. — Он покосился на мальчика. — А насчет ментов… Побывал я там вчера и… В общем, подумал, что, видно, бог ни делает — все к лучшему. Что смотришь так удивленно на меня, доктор? Туманно выражаюсь? Объясняю популярно: я, когда молодой был, мечтал ведь об этом самом.

— О чем? — спросила Нина. — Об их работе. Ну не об их конкретно — не урло разное там сажать воровское, а просто об оперативной работе. Какой дед мой занимался всю жизнь, в которой он асом был недосягаемым, что бы там про него сейчас ни врали.

— Зачем вам это? Вы же из такой обеспеченной семьи.

— Дело не в семействе, а в принципах было. Точнее, в восстановлении статус-кво.

— Вы что же — хотели ловить шпионов?

— Я в разведке хотел работать, в ГРУ, в ФСБ. — Ираклий смотрел на сугробы. — Документы в вышку подавал дважды, отказали. Я, дурак, еще переживал из-за этого… Так переживал! Ну, молодой ведь, ума-то нет. А вчера побывал в этом оперативно-милицейском заповеднике с решетками на окнах и чуть ли не перекрестился обеими руками — слава богу, на фиг, на фиг… Миновала меня чаша сия.

— Еще не все потеряно, — усмехнулась Нина. — Ираклий, какие ваши годы. А что, ваш мотоцикл точь-в-точь такой же, как у мистера Бонда?

— Смеешься? Ах ты, доктор, ах ты малышка маленькая. — Ираклий шагнул к ней.

— Идите в дом, вы простудитесь.

— О здоровье моем заботишься? А по ночам на ключ закрываешься? — неожиданно он рывком притянул ее к себе.

— Что? Я не понимаю, отпустите меня.

— По ночам, говорю, дверь на ключ? Стучишь тебе, стучишь. — Ираклий обнял и без всяких усилий приподнял ее. — Что, скажешь, даже не слыхала?

— Я спала, отпустите меня!

— Отпущу, когда захочу. — Он попытался ее поцеловать, держа на весу. Нина, поняв, что он не шутит, начала отчаянно вырываться из его рук.

— Что вы делаете? Вы с ума сошли? Ираклий, я прошу, прекратите…

— Отпусти ее! — раздался гневный окрик.

На крыльце стоял Павел — без шапки, в одном тонком шерстяном свитере.

Ираклий нехотя разжал объятия.

— От меня на ключ не запрешься, — шепнул он тихо. — Я такой, я дверь сломаю.

— Ираклий, подойди ко мне, — тоном полководца приказал с крыльца Павел.

— Да пошел ты. — Ираклий махнул рукой.

— Я сказал, ступай сюда. Надо поговорить. Извините нас, Нина Георгиевна. — Голос Павла срывался. — Вы что, воздухом решили подышать с Левой?

— Да, утро очень хорошее. — Нина резким движением застегнула «молнию» на куртке.

— Ну и правильно… Все правильно. Ираклий, мне долго тебя ждать?!

Ираклий одним прыжком перепрыгнул сугроб и спортивной трусцой направился к дому. Он поднялся на крыльцо с независимым видом, но, когда проходил мимо Павла, тот словно пацану-школьнику отвесил ему увесистого «леща» по шее, буквально втолкнув в дверь.

— Нина Георгиевна, — обратился Павел к Нине, — если возможно, после завтрака уделите мне несколько минут, я буду, как всегда, в кабинете.

Волгоград встретил Никиту Колосова настоящей метелью. Из окна машины (благо в аэропорту его встречали коллеги из местного уголовного розыска) он узнавал и не узнавал город. Двенадцать лет назад, в самом начале своей службы, он провел здесь, в этом городе на Волге, три долгих месяца на курсах повышения квалификации в известной на всю страну Волгоградской высшей школе милиции. За это время город очень изменился, особенно его центр. Только вот гранитная набережная осталась прежней…

Колосов вспомнил, как темными зимними вечерами он гулял по этой самой набережной с девушкой. Кажется,ее звали Вика, нет, не Вика, а.., да, конечно же, Вика. Как он мог забыть? Именно с этой Викой, студенткой местного энергетического института, они бродили по набережной, не замечая ни вьюги, ни холодного ветра, ни обледенелого тротуара под ногами. А из окон соседних домов гремел «Наутилус Помпилиус» и Цой пел — еще живой. В школе милиции под самый Новый год устроили дискотеку. Вот было зрелище не для чужих и не для слабонервных!

Сколько же воды утекло в Волге с тех самых пор? Где теперь эта беленькая пухленькая студенточка — наверное, замужем давно, детей народила. А вот здесь, кажется, в этом монументальном сталинском доме напротив центрального универмага был тогда ресторан — что-то навроде московского «Арагви». А теперь тут — ну да, так и есть — казино. А в этом вот доме — тоже сталинском — был салон новобрачных. Студенточка Вика каждый раз томно вздыхала, когда они, гуляя, фланировали мимо его витрин. О чем она, интересно, тогда думала? А теперь что в этом доме? Ну, так и есть, конечно же, банк, и название какое перспективное — «Евразийское сотрудничество».

Приехав в чужой «монастырь» — городское управление внутренних дел, — не стоило сразу начинать с цитат из собственного устава. Колосов решил подчиниться уставу местному и не ломать традиций. Немало времени ушло на представление руководству управления и уголовного розыска, на координационную «летучку», на вежливый обмен мнениями — пока еще самыми общими. Потом был обед — коллегу из Москвы приняли хлебосольно. И только уже потом началось то, ради чего он, собственно, и проделал весь этот долгий путь.

— Для начала, наверное, съездим в Старую Пристань, — бодро предложил прикомандированный к Колосову, слегка подвыпивший за дружеским обедом капитан Углов — невысокий краснолицый крепыш-волгарь, похожий одновременно и на потомственного бурлака, и на борца-дзюдоиста. Он, как выяснилось, как раз и был чемпионом УВД по дзюдо и в настоящее время исполнял обязанности старшего оперативной группы, работающей по делу об убийстве семьи Мужайло.

Дачный поселок Старая Пристань оказался совершенно потрясающим по красоте местом на берегу Волги. Ехать из города пришлось прилично — к тому же вьюга и снегопад и не думали прекращаться. Зато в конце пути перед Колосовым материализовался из снега и сгущающихся сумерек до боли знакомый еще по школьным визитам в Третьяковку пейзаж «Над вечным покоем». Высокий заснеженный берег и водный простор — необозримый, мглистый, только-только начинающий покрываться первым хрупким льдом.

— Раньше тут у нас были обкомовские дачи, теперь вот бизнес-элита это место облюбовала, — рассказывал капитан Углов. — Вон там был раньше рыбосовхоз. Отсюда и название Старая Пристань. Вот таких осетров по весне ловили, когда я еще пацаном был. Теперь там артель работает, еле концы с концами сводит. Тут все места обжитые. Дом же, куда мы с вами едем, расположен подальше — в полукилометре отсюда.

Дом семьи Мужайло действительно стоял на отшибе — новехонький, яркий, как пряник, евроособняк «под ключ» над самой Волгой. Деревянные ворота были распахнуты настежь, во дворе стояли милицейские машины — Колосова и Углова уже ждали сотрудники местного Отделения милиции из тех, кто тогда, в июле, выезжал сюда на групповое убийство.

— Тут что же, с тех пор так никто и не живет? — спросил Колосов, заходя следом за милиционерами в нетопленый, промерзший еврохолл.

— Нет, дом по-прежнему опечатан, — ответил Углов.

— А наследники?

— Нет у них наследников, не объявляются. Обратите, Никита Михайлович, внимание на дверные запоры.

Колосов внимание обратил — бронированная импортная дверь, и на ней несколько видов запоров: механические, электронно-сенсорные. Открыть такие отмычкой невозможно, применить подбор ключа — тоже, остается только автоген. Но, помнится, как раз в этом случае речь шла о проникновении путем «свободного доступа»…

— Как преступник проник в дом? — Колосов решил этот важный момент уточнить.

— Через дверь, путем свободного доступа, — многозначительным тоном ответил Углов, по его скуластому лицу борца-дзюдоиста Никита понял, что с профессиональной точки зрения начал разговор с самого главного вопроса, и это коллегой было моментально оценено.

— Как же прикажете это понимать?

— А вот так и понимайте. — Углов окинул взглядом холл. — Мы все тут проверили, и, поверьте, не раз и не два, — окна, чердак, подвал. Способ проникновения один — путем свободного доступа через дверь.

— Как же он справился с замками?

— Они все были открыты.

Колосов прошел из холла-прихожей в другой — просторный, с диванами, мягкими креслами — это была гостиная. Более часа они с Угловым бродили по холодному темному дому, светя фонарями. Комнат было много, некоторые были совершенно без мебели. Все выглядело новым, только-только отстроенным и одновременно мертвым, осиротевшим.

На втором этаже располагались спальни, ванные комнаты, комнаты для гостей. В спальне супругов Мужайло на матрасе широкой кровати Колосов увидел огромное бурое пятно. Кровь пропитала итальянский матрас, набитый альпакой, насквозь. Углов показал ему комнаты детей. Бурые засохшие потеки крови на полу…

— Детей он застрелил спящих из пистолета с глушителем. Девочка десяти лет так и осталась лежать в кровати. А паренек сполз на пол. — Углов достал пачку захваченных с собой снимков с места происшествия. — Сам Андрей Мужайло и его жена тоже были застрелены спящими в кровати. Каждому досталось по два выстрела, но вторые,

Контрольные, по сути, уже были сделаны по трупам. Видимо, мать Мужайло Ольга Афанасьевна что-то подозрительное услышала, но сделать ничего не успела. Ее труп нами был обнаружен вот здесь, на пороге ее комнаты. Тоже выстрел из пистолета «ТТ» в голову. Вот тут следы, она, видимо, хваталась окровавленной рукой за косяк двери.

— А охранник? Где был обнаружен его труп? — спросил Колосов.

— В холле внизу возле дивана.

— Имелись следы борьбы?

— Самой активной борьбы. — Углов поманил Колосова в одну из дверей, это была пустая комната, на полу которой кучей были сложены рулоны обоев, вагонка, куски ковролина. На стене громоздились деревянные полки с банками, полными гвоздей.

— Вроде стена как стена. — Углов подошел к полкам. — А если сделать вот так, — он сунул руку за банки, что-то повернул, и полки отъехали, открыв дверцу потайного стенного сейфа. — Мы нашли его только в ходе повторного осмотра. Он был открыт и пуст.

— Вскрыт? — Колосов осмотрел сейф: вроде гостиничного, с наборной электронной кодовой системой замка.

— Вскрыт, — повторил Углов. — Там даже ключ магнитный в гнезде торчал.

— Так была ж первичная информация о том, что из дома ничего не пропало.

— Все вещи, в том числе и дорогая телевидеоаудиоаппаратура, украшения хозяйки, золотые часы хозяина, остались на месте.

— Что же тогда пропало из сейфа? — Колосов внимательно посмотрел на собеседника.

— Как раз этот вопрос мы все эти месяцы и выясняем, — ответил Углов. — Видели здание на проспекте? Офис банка «Евразийское сотрудничество». Как раз этот самый банк и возглавлял покойный Андрей Станиславович Мужайло. Вот уже четыре месяца, как УБЭП и УБОП вместе с налоговиками ведут там финансовую аудиторскую проверку.

— И каковы же ее результаты? — спросил Колосов.

— О результатах чуть позже, у нас пока самые предварительные данные. Давайте спустимся вниз, туда, где мы тогда нашли тело шофера-охранника Игоря Суслова.

Они спустились в гостиную.

— Вот тут везде были налицо следы активной борьбы. Вот фото, взгляните.

Колосов взглянул, сравнил. М-да…

— Как был убит этот самый Суслов? — спросил он.

— Тремя выстрелами из пистолета «ТТ» с близкого расстояния. Сначала мы думали, что он, услышав шум в доме, пытался задержать убийцу…

— Ну да, нас тоже поставили об этом в известность. — Колосов вспомнил разговор с Ануфриевым и первые рапорты-отписки отсюда, из Волгограда. — А что же теперь, вы изменили версию происшедшего?

— Мы проверили личность Суслова. Сначала мы знали о нем лишь то, что он у Мужайло работал два года, являлся его личным охранником и водителем по совместительству. Тут у нас ведь не Москва, провинция. Тут никто большой охраны для себя не держит. Экономят на охране, в том числе и банкиры. — Углов усмехнулся. — Послужные характеристики у Суслова были первоклассные. Он не только своего работодателя Мужайло ими на мякине провел, но и нас в тупик поставил поначалу.

— Он что.., не за того себя выдавал? — быстро спросил Колосов.

— Нет, фамилия у него была своя, а вот характеристики послужные, автобиография, которую он представил, нанимаясь на работу в банк охранником, — все это полнейшая липа. Отличные профессиональные характеристики ему выдало некое охранное агентство «Легион Феликс» за взятку в две тысячи долларов. Сейчас наши сотрудники с этим агентством разбираются по полной программе. В этом самом «Легионе» он и дня не работал.

Скрыл он из своей биографии весьма существенный факт о том, что и в армии тоже никогда не служил, не демобилизовывался.

— Он что — сидел?

— У него две судимости — первая за угон. По молодости, видно, залетел с пацанами, а вторая уже серьезнее — разбойное нападение с целью завладения автотранспортом. Джип они с подельниками украли — остановили на дороге, хозяина выкинули под угрозой макета пистолета. Было все это в Хабаровске, и отсидел он за это там пять лет.

— Как же судимого взяли на работу в банк, в телохранители к банкиру? Куда их служба безопасности смотрела?

— Кандидатуру для себя подбирал лично Андрей Мужайло. Обычно ведь как делают? С нами по таким вопросам умные люди советуются, делают соответствующий запрос. Но господин Мужайло с нами по таким вопросам не контактировал. Он вообще старался не иметь с правоохранительными органами контактов. Против нас у него по целому ряду причин было стойкое предубеждение. — Углов глянул на Колосова, давая понять, что он вполне в курсе, чьим внуком являлся покойный председатель банка «Евразийское сотрудничество».

— Ануфриев с вами по этому вопросу встречался? — прямо спросил Колосов.

— Особист? — Углов хмыкнул. — Версию он любопытную толкнул. Мы тут поначалу прямо ахнули — всем версиям версия.

— Вас что-то в ней смутило? Я ведь приехал именно в связи с этой версией.

— Я внимательно ознакомился с вашей ориентировкой, Никита Михайлович. И с этим вашим Ануфриевым мы поговорили, но… Кстати, он вчера улетел. Вы с ним рейсами разминулись. Он что — помощь вам в розыске оказывает?

Колосов кивнул. — Не знаю, может, из столицы, конечно, и виднее, но… Туману какого-то он тут нам напустил. Вроде все умно, логично, а начнешь детально разбираться, — Углов развел руками, — одно трепанье мочалки получается. И вот все треплют, треплют эту бесконечную мочалку. Ну, был дед Андрея Мужайло начальником следственной части при Берии, Гоглидзе, Меркулове и Абаканове. Ну, посадили его в пятьдесят четвертом, что ли, году, ну выслана была его семья сначала в Астрахань, потом сюда. Но, слава богу, с тех пор пятьдесят лет минуло. Какое, к черту, может быть сведение личных счетов? Какая месть? Кому? Теням забытых предков?

— Но с правоохранительными органами эта самая тень — внук именно по этой причине отказывался дело иметь, — вставил Колосов, — значит, все эти годы в семье обида-то жила. Ну а потом, как быть с нашими случаями убийств и нападений на семью Абакановых?

Углов нахмурил темные шнурочки бровей.

— По поводу вашего советов давать не могу. Скажу только за свое. Значит, так, коллегу вашего из ФСБ в большей степени интересовали данные финансовой проверки банка «Евразийское сотрудничество», а также установленные нами новые факты по делу.

— Какие именно? — Колосов почувствовал, что услышит от коллеги нечто важное.

— Убийство, как вы знаете, произошло в ночь на второе июля. Это был выходной день — воскресенье, и семья Мужайло в полном составе с детьми проводила его, как обычно летом, здесь, в своем новом загородном доме. В этом не было ничего странного. Странным было другое — на двадцать седьмое июля ими были заказаны авиабилеты в Барселону. Туда должны были вылететь жена Мужайло, его дети и пожилая мать.

— Чего же странного? Лето, пляжи Коста-Брава ждут, — усмехнулся Колосов.

— Сам Андрей Мужайло должен был лететь в Лондон, и тоже двадцать седьмого июля, только вечером, проводив семью за границу. Как мы выяснили, целью его визита в

Лондон были некие финансовые проблемы, возникшие у банка. К своей семье Мужайло должен был присоединиться в Испании через несколько дней.

— Что же во всем этом странного?

— Они все летели не в отпуск, не отдыхать, — ответил Углов. — Они уезжали на весьма долгий срок. Если бы Мужайло остался здесь, ему бы вообще пришлось надолго забыть о путешествиях.

— Почему?

— Проверка выявила в его банке ряд серьезнейших нарушений. По сути, из-за целой серии финансовых афер банк стоял на пороге банкротства и разорения. Все это долго и тщательно скрывалось правлением, но к концу июля скрывать это стало уже невозможно. Назревал скандал, который привел бы банк и самого Мужайло к следствию и судебному разбирательству. Мужайло решил до этого дело не доводить и самым банальнейшим образом скрыться вместе с семьей за границей — от всех своих долгов, невыполненных обязательств и обманутых вкладчиков. Но его опередили, убив буквально накануне бегства.

Колосов посмотрел на коллегу: в его глазах светилась твердая убежденность в своей правоте. Здесь, в Волгограде, была сформирована своя собственная версия произошедшего. И за просто так из-за каких-то там московских, пусть и громких, событий ломать ее здесь никто не собирался.

Глава 29. ЧАО, ВИЗАНТИЯ!

Воспользоваться приглашением Павла Нина не решилась: в кабинете гремели раскаты грома. Павел о чем-то гневно объяснялся с Ираклием. За плотно закрытой дверью, увы, разобрать, о чем шла речь, было невозможно, но ссора была такой силы, что отзвуки ее долетали даже до тихой детской на втором этаже. К скандалу в кабинете чутко прислушивались Ирина и Зоя. Зоя, бледная, осунувшаяся, с синими кругами под глазами, за завтраком, как заметила Нина, почти ничего не ела, пила только крепкий кофе. После завтрака Ирина начала собираться в больницу к матери — Варваре Петровне.

— Я с тобой сегодня поехать не смогу, что-то совсем у меня нет сил, — тихо сказала ей Зоя.

— Я все сделаю сама. — Ирина с помощью приходящей домработницы Клавдии собирала большую сумку: укладывала белье, чистые полотенца, фрукты, соки, минеральную воду.

— Я сейчас вызову такси. — Зоя взяла телефон.

— Я сяду на автобус, а за Кольцевой поймаю машину. — Ирина подняла тяжелую сумку. — Ого!

— Никаких машин. Вот тебе деньги. — Зоя — старшая сестра — достала из своей сумки, валявшейся в холле, кошелек и протянула Ирине несколько купюр. — Вызову тебе такси, оно будет ждать тебя у Склифа. На нем и вернешься сюда. И нигде, пожалуйста, по дороге не задерживайся.

— Я хотела к Денису…

— Нет, только не сегодня, — жалобно взмолилась Зоя. — Я прошу тебя.

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась, и на пороге возник Ираклий с перекошенным лицом.

— Ну, хочешь, я сейчас вены вскрою и покончу со всем этим?!! — крикнул он так, что на люстре в гостиной дрогнули хрустальные подвески. Он пронесся мимо девушек к входной двери и вылетел во двор.

Через минуту тишину разорвал рев мотоцикла. Ворота раскрылись, закрылись…

— Куда же он по такой ужасной дороге на мотоцикле? — тревожно спросила Нина. — Очень скользко, так и до беды недалеко.

Зоя, стоявшая у окна, только махнула рукой. Спрашивать: а при чем тут, собственно, вскрытые вены? — таким образом, было не у кого. Нина поднялась в детскую — после утренней прогулки Лева ел за завтраком с чуть-чуть большим аппетитом, чем обычно. И это уже был некий прогресс. Теперь он дремал на кровати. Рядом с ним на подушке покоился плюшевый жираф. Левина рука обнимала его за шею. Нина долго смотрела на них — на глаза ее отчего-то наворачивались слезы.

После бегства Ираклия (он забыл свое утреннее обещание служить своим домашним защитой) и отъезда Ирины в доме все замерло. В этой давящей могильной тишине Нина не знала, куда себя деть. Снова тщательно исполнила роль «радистки Кэт», послав Кате длиннющую подробную эсэмэску с описанием всех последних домашних перипетий. Получила ответ. «Никита улетел в Волгоград, — писала Катя. — Попытайся изыскать новый предлог к тому, чтобы я опять приехала к вам».

Ответ Нину несколько приободрил. Острое чувство заброшенности и сиротства прошло. «Поговорю снова с Павлом, — храбрилась она. — Наверное, теперь уже можно, он успокоился после этого их адского ора друг на друга».

Она подошла к дверям кабинета и постучала. Ей никто не ответил. Она постучала снова — и снова молчание. Сердце Нины сжалось — не помня себя, она рванула дверь. Залитая дневным светом комната, книжные стеллажи, загроможденный стол, на нем — горящая лампа под абажуром. Электрический свет при дневном казался лишним, фальшивым. Павел, закрыв руками лицо, сидел в углу на диване. Он не пошевелился, когда Нина подошла к нему.

— Вам что, плохо? — тревожно спросила она.

Он поднял голову. Взгляд его темных глаз был мутным, его застилала от испуганного вопросительного взгляда Нины, вообще от всего этого привычного, набившего оскомину комнатного мира какая-то пелена…

…Звуки флейты. Ветер с моря колышет легкий шелковый занавес. Просторная мраморная терраса залита солнцем. Здесь не там — здесь никто никогда не вспоминает, не печалится о снеге и надвигающихся холодах. Здесь печалятся совсем об иных вещах…

…Ветер несет с собой соленый запах моря и аромат цветов нижнего парка. Магнолии нависают над мраморными скамьями. Лестница, пышущая полуденным жаром, кажется бесконечной — ступени, ступени, ступени… В императорском пруду плавают лебеди, белые цапли ловят лягушек, чинно ступают по мелководью, распугивая алых священных ибисов — дар давно утраченных египетских провинций. В коридорах и переходах огромного дворца тихо и прохладно. Только недавно сменился караул. Солдаты на солнцепеке на сторожевых дворцовых башнях маются от жары и безделья. Играть в кости строго запрещено. Солдаты, сняв железные шлемы, лениво переругиваются, обсуждают портовых шлюх, новости ипподрома. Смотрят из-под ладоней туда, в солнечную даль, на великий город, раскинувшийся на холмах по берегам пролива. Тут, во дворце, — служба, там, в городе, — воля. Шумная гавань, набитая судами со всех концов света, многолюдный рынок, монастыри, храмы, паперти, полные нищих и убогих — ослепленных пленных болгар, покалеченных славян с отрубленными пальцами, чтобы никогда уже не держали боевых луков и копий. Дальше — ипподром, конюшни, таверны, где за медную монету подают красное вино с Кипра, общественные уборные, термы, лупанары, по старинным, еще римским, вкусам полные жеманных евнухов и женщин — стройных и полных, тощих и толстых, как слонихи, с белой, желтой, смуглой и черной, как эбеновое дерево, кожей. И все это там, на жаре, внизу, за стенами дворца бродит, варится в собственном соку — закрой глаза и представь, протяни руку и коснись. И все это город императора — Константинополь, драгоценная жемчужина, светоч христианского мира…

В домовой дворцовой церкви двери заперты на замок. В атриуме рабы моют мраморные полы, трут их песком, натирая до блеска. За шелковым занавесом в покоях журчит фонтан. Капельки падают в яшмовую чашу. Женоподобный раб-сириец, завитый, умащенный розовым маслом, вдохновенно читает по книге стихи Паллада: «Став христианами, боги — владыки чертогов Олимпа здесь обитают теперь…» В горле у него першит от волнения, но он не смеет нарушить этикет и откашляться и только повышает голос, стараясь пафосом строк искупить изъян исполнения: «Чужд я надежде, не грежу о счастье, последний остаток самообмана исчез…»

Там, за шелковым занавесом, где журчит фонтан, на постаменте в резном кресле сидит худенький смуглый Мальчик с угрюмым лицом. Болтает ногой в сандалии, не достающей до пола, гладит огромного свирепого на вид, но вконец обленившегося от сытой жизни пса. Занавес отдергивается, и толпа слуг и рабов бесшумно окружает мальчика плотным кольцом. Он испуганно вжимается в спинку кресла, стискивает подлокотник потными пальцами. Но страх его напрасен: на специальных деревянных распялках слуги несут своему юному императору златотканые ризы, парадный плащ-таблион из драгоценной парчи. Мальчик покорно склоняет голову. На темные напомаженные вихры его возлагается императорский венец — солнце горит золотым, синим, рубиновым в его самоцветах. Чужд я надежде…

— Что с вами, вам плохо? ..Последний остаток самообмана исчез.

— Павел, что случилось? Вы меня слышите? Вдохните, вдохните глубоко…

Пелена… Неяркий дневной свет. Белое за окном. Туман. Женское лицо, склонившееся над… Эта женщина, эта девушка хочет знать, что происходит…

— Откиньте голову. Вот так. Что, снова приступ, головокружение? — Нина осторожно трясла Павла за плечо. — Вдохните. Я сейчас форточку открою, тут очень душно.

— Подождите, не уходите никуда. — Он сжал ее руку. — Ну вот, все прошло.., кажется… — Это спазм сосудов. Вы перенервничали, утомились. — Нина мягко освободилась. — Вам надо отдохнуть.

— Разве здесь можно отдохнуть?

Нина не ответила. Каков должен был быть ответ — она не знала. Отошла к столу — его поверхность сплошь занимали плоские коробки и футляры из черного и алого сафьяна. Местами их уголки были потерты и обтрепаны, сафьян на крышках был испещрен сетью трещинок.

— Хотите взглянуть? — спросил Павел. — Вот вся наша за некоторым исключением коллекция перед вами.

Он грузно поднялся, обошел стол, встав напротив Нины, начал медленно открывать футляры — тусклые золотые, серебряные, медные, позеленевшие от времени гнутые, деформированные, неровные кружки древних монет. Впечатление было такое, что вы нашли клад в сундуке. Только сундука никакого не было и в помине. А может, когда-то он был, но остался в подвале разоренного войной трансильванского замка, забытый контрразведкой как ненужная рухлядь.

— Вот это бронзовая монета императора Константина Великого, отчеканенная в Риме еще до Миланского эдикта. Здесь четыре монеты царя Антиоха, это византийские монеты времен крестоносцев. — Павел смотрел на Нину, видимо, тайно наслаждаясь произведенным впечатлением. — Вот оболы и сестерции Боспорского царства, вот редчайшая готская монета из Крыма — подражание римскому денарию с выбитым «идущим Марсом».

«Марс» — бог войны был похож на человечка-огуречка: ручки, ножки — все прочерчено резцом, как бы детской неумелой рукой.

— Возьмите их, монеты созданы для наших рук. — Павел осторожно извлек из бархатного гнезда золотую монету и снова, как тогда, в первый раз вложил ее в ладонь Нины. — Золотой солид — считайте, что это была самая главная, самая твердая мировая валюта раннего Средневековья. Это солид императора Ираклия, видите, тут на аверсе монеты его бюст? А вот это монеты времен царствования

Его сыновей: Константина, Ираклия, Феодора. Совместное их царствование было очень кратким, длилось всего несколько месяцев, и подобных монет было отчеканено мало. Теперь они чрезвычайно ценятся нумизматами. — Говоря все это, он пристально смотрел в лицо Нины.

— Странно, я помню, вы говорили, и я еще тогда подумала, — она дотронулась до золотых тяжелых кружочков, — вообще странно это.., столько веков прошло, а мы держим их деньги в руках… И потом еще…

— Что?

— Да вот вы называли их имена: Ираклий император, его сыновья Константин, Ираклий, Федор… И здесь.., здесь ведь у вас то же самое.

— Вас это удивляет?

— Удивляет. Такие совпадения.

— Чтобы еще больше добавить совпадений, скажу, что в той семье были не только братья, но и сестры — дочери императора. К сожалению, у всех у них была трагическая судьба.

— Почему?

— Потому, что все они погибли вскоре после смерти их отца — императора Ираклия. Он выиграл страшную войну с персами, которая в те времена для Византии была самой настоящей отечественной, так как велась во имя освобождения из плена Креста Господня, увезенного персами из Иерусалима. Ираклий победил в той войне, погасил священное пламя Авесты, горевшее в храме почти две тысячи лет, утвердил, насадил торжество христианства. В его царствование велась война с арабами, проводились страшные гонения на иудеев. Он беспощадно расправлялся со всеми, кого считал врагами государства. Всюду ему мерещились заговоры. И он отвечал на них казнями, репрессиями. Наверное, ему казалось, что только так он сможет укрепить и обезопасить свою власть и огромную империю. Но, когда он умер, все рухнуло. В своей жизни он совершил много ошибок, но одну роковую: он имел детей, причем от разных жен, от разных браков. — Голос Павла звучал тихо. — Вот эта монета была отчеканена в месяцы совместного правления его старшего сына Константина и его младших братьев. Вскоре Константин, которому было тридцать лет, умер от яда. В отравлении подозревали его братьев-соправителей, которым в то время было одному пятнадцать, другому десять лет.

— Да как же такое возможно, они же были дети! — воскликнула Нина.

— За спиной несовершеннолетних цезарей стояла клика придворных, возглавляемая их матерью — императрицей, мачехой Константина. Но их вина в отравлении тоже была для придворных очевидна: Константину дали яд на пиру, он никогда бы не принял чаши вина из рук мачехи, которую ненавидел, а вот из рук братьев — парнишек, с которыми рос, принял бы безбоязненно. Хотите знать, что произошло дальше?

— Да, хочу. — Нина чувствовала, что это не просто праздный разговор. Павел словно пытался донести до ее сознания какую-то важную мысль, которая не давала покоя ему самому.

— После смерти брата Ираклий и Федор правили совместно тоже очень недолго. В нашей коллекции была монета — золотой гиперпирон императора Константина Погоната, к сожалению, она пропала… Константин был сыном Константина, внуком императора Ираклия, ему тогда было не больше двенадцати лет. Вокруг него во дворце сформировался заговор, и однажды ночью этот мальчик во главе отряда своих телохранителей ворвался в покои своих юных дядей — соправителей и… В общем, расправа с Ираклием и Федором была совершена на его глазах. Подросткам сначала изуродовали лица, отрезав носы, а потом оскопили. Федор истек кровью и умер. Изуродованного Ираклия наутро обезглавили. Их сестер, своих теток-девочек, которым не исполнилось еще и пятнадцати лет, мальчик-император отдал на потеху своим солдатам, их изнасиловали, потом зарезали. Мачеху тоже изнасиловали, потом убили. По легенде после всего, что произошло той ночью во дворце, много лет подряд Константину снился один и тот же сон: ему являлись убитые родичи и подносили ему чаши, полные крови, собранной из своих ран. Предлагали попробовать, пригубить. Он был болен, этот мальчик-император, этот малолетний убийца.., он чувствовал, что сходит от этих своих снов с ума… Однажды, уже взрослым, он не выдержал: сел со свитой на корабль и покинул Константинополь, плюнув в сторону города. Его прикончили собственные рабы — утопили в чане с водой, когда он принимал ванну…

— Неужели такая жестокость возможна?

— Когда на кону стоит большой куш, возможно все, что угодно, Нина Георгиевна.

— Но они же были совсем дети, подростки, как же они?..

— При некоторых обстоятельствах те, кого мы считаем детьми, взрослеют рано. Особенно, повторяю, когда на кону стоит большой куш. В случае с детьми императора Ираклия на кону стояли государство, империя, власть, все богатства Константинополя. Есть вещи, которые невозможно делить даже между близкими родственниками — братьями, сестрами. Такими вещами может владеть и распоряжаться только кто-то один.

Нина молчала. Он сказал сейчас или слишком много, или слишком мало.

— Ну, о чем задумались, Нина Георгиевна? — Павел закрыл футляр — один, другой.

— Скажите, вы разобрались с тем, о чем говорили тогда.., ну, по поводу монет, которые пропали? — спросила Нина совсем тихо.

— Я разбираюсь.., как вы слышали, наверное, вот сейчас, здесь. — Павел обвел кабинет взглядом. — Но до конца еще далеко.

«Он что же, скандал с Ираклием имеет в виду?» — подумала Нина тревожно.

— Как же такое возможно? — повторила она. — В семье, среди родных людей… Родным надо доверять, любить их, так меня всегда учили мама, отец.

— Доверять… Знаете, Нина Георгиевна, я вам расскажу о своей матери. — Павел отошел к окну. — Ближе ее у меня не было человека. Когда-то я тоже рос в этом доме, на этой даче… Так вот, моя мать любила меня и гордилась мной. Когда я после физмата поступил в аспирантуру, она радовалась моим успехам, обзванивала подруг, рассказывала, какой у нее умный гениальный сын… Однако, когда мы оставались вдвоем, стоило мне чем-то поделиться с ней серьезным, волнующим меня, она либо начинала меня учить, либо уличала в чем-то, упрекая. Мать моя сама в жизни ничего не добилась, ей и не надо было добиваться — она жила на всем готовом в этом нашем советском совминовском питомнике, и, когда она слышала от меня же о моих планах, о моих делах, успехах, она.., она одновременно и радовалась за меня, и завидовала мне. Она, продолжая меня любить, находила какую-то особенно болезненную для меня точку и долбила в нее, долбила, доводя меня до исступления. Я видел в ее глазах наслаждение, когда она задевала меня за самое живое, самое больное… Я взрывался, а она, как добрая мать, успокаивала, утешала меня. Кончилось все тем, что я перестал ей доверять, перестал с ней делиться, мы стали говорить только о незначительном, внешнем, как добрые знакомые.

— Так о своей матери говорить грех, — сказала Нина. — И потом.., я уверена, вы были не правы. Вы ошибались.

— Отчего вы так думаете?

— Оттого, что я сама мать и у меня тоже есть сын. Ни одна мать не будет искать болевых точек у того, кого она родила себе на радость.

— Вы талантливый психотерапевт, Нина Георгиевна. — Павел усмехнулся. — Видно, не зря вас сюда пригласили.

— Я вообще-то пришла к вам как раз насчет приглашения — повторного приглашения Екатерины Сергеевны — консультанта-невролога. В прошлый раз, сами понимаете, ничего нам с ней толком сделать не удалось.

— Она, наверное, до смерти испугалась? В какую переделку попала.

— Мы все испугались. Зоя держится молодцом, я бы на ее месте, зная, что по мне стреляли, хотели убить, так бы не смогла.

— Может быть, вы хотите уехать от нас? — спросил Павел. — Вы скажите, это без обид, тут все ясно при такой ситуации.

— Нет, я думаю.., прямой опасности ведь нет.., ну, относительно нет. И потом, сейчас милиция выделила охрану для дома.

— Так вы останетесь с Левой?

— Ну конечно. Но на повторной консультации невролога вынуждена настаивать. А потом, необходимо отвезти вашего племянника в детский неврологический центр и показать дополнительно специалистам.

— Это на ваше усмотрение.

— И потом, снова не могу не напомнить — мне, как врачу, необходимо встретиться с его отцом.

Павел помолчал.

— Ладно, я скажу Косте об этом вашем желании.

— Отчего вы не хотите, чтобы отец навещал Леву?

— Это не я не хочу. Я в этом деле вообще сторона.

— Тогда в чем же дело?

— Константин.., у него были всегда сложные отношения с мужем Евдокии — Марком. Он не мог простить ему одной вещи.

— Женитьбы на сестре?

— Нет, нелюбви к нашей семье. Бунта против всего того, что здесь, в этом доме, всегда считали и до сих пор считают незыблемым. Вы что, уже уходите?

— Да, мне пора в детскую.

— Простите за Ираклия. Он вел себя утром как скотина. Он не уважает женщин, и все потому, что они слишком много для него значат. Он совершенно не способен без них обходиться. Шалеет, теряет над собой контроль.

Нина хотела спросить: «А вы что же — способны обходиться?» — но не стала. Тихонько вышла из кабинета, тихонько прикрыла тяжелую дверь.

В гостиной пылал камин. Работал с приглушенным звуком телевизор — шла передача про какие-то «кремлевские тайны». Бойкий ведущий взахлеб с многозначительным видом вещал о Сталине, Ежове и Берии. Нина услышала и фамилию генерала Абаканова. На диване с ногами, укрывшись пледом, сидела Зоя и, не обращая на передачу внимания, с кем-то тихо трепалась по телефону. Увидев Нину, она быстро попрощалась, отложила трубку.

— Что-то меня знобит, — пожаловалась она.

— Температура подскочила? Смерьте.

— Нет, это от зимы. — Зоя зябко поежилась под пледом. — Вот и опять у нас зима. Если бы вы только знали, как я ненавижу снег! Так хочется куда-нибудь уехать, чтобы никогда не видеть его, проклятого. Вообще ничего этого не видеть, не слышать.

— Вам надо успокоиться. Давайте я выключу телевизор.

Нина отыскала пульт, нажала кнопку. Зоя следила за ней, глаза ее лихорадочно блестели.

— Здесь нельзя успокоиться, — сказала она. — Нет, это не страх… Это гораздо хуже. Я не знаю, что это, просто вот уже вторые сутки я не сплю. Мне все кажется: там за окном за мной следят чьи-то глаза, я все еще для кого-то мишень, как куропатка…

— В доме есть корвалол или валокордин? Примите на ночь капель пятнадцать. Снотворным не стоит увлекаться, а то потом без него не уснешь, а эти препараты вполне безвредны.

— Хорошо, я выпью. Но вряд ли это поможет.

— Тогда лучше действительно сменить обстановку, можно ведь поехать отдохнуть.

— Я хочу уехать не отдыхать, а совсем, вообще — как можно дальше отсюда. Знаете, есть такие острова в Тихом океане — Бора-Бора, Таити… Разве это не счастье — жить на таком вот острове, где-нибудь на своей вилле, иметь свою яхту и, когда надо, плыть на ней, куда тебе захочется: в Сан-Франциско, в Гонконг, в Сингапур, Сидней, Нью-Йорк. Только это и может называться настоящей жизнью, настоящей свободой.

— Для такой свободы надо иметь огромные средства.

— Да. — Зоя подоткнула под спину яркую диванную подушку, приняла изящную позу. — Я видела по телевизору, показывали яхту одного нашего олигарха. Это плавучий дворец. Он, кажется, купил ее у какого-то аравийского шейха. Как бы я была счастлива, если бы и у меня был свой корабль. Ну конечно, не такой, водоизмещением поменьше, миллионов этак за двадцать.

Нина хотела было сказать, что уплыть от семейных бед и угроз даже на яхте-дворце невозможно. Но, как и в случае с Павлом, ничего не стала говорить. Зоя и так все еще сильно переживала случившееся с ней. Бить по ее больной точке не стоило, можно было навредить. А как раз этого, как врач, давший клятву Гиппократа, Нина не посмела бы сделать ни за что на свете.

Глава 30. КАПИТАН УГЛОВ ПО РЕЗУЛЬТАТАМ РАБОТЫ

— Взгляните, Алексей Иваныч, этот человек вам случайно не знаком? — Никита Колосов предъявил капитану Углову фото незнакомца с камеры наблюдения, захваченное с собой в Волгоград.

Они возвращались со Старой Пристани. Дом семьи Мужайло на берегу Волги скрыла вьюга, но он по-прежнему стоял перед глазами Колосова — евроособняк под ключ, пропитанный кровью своих мертвых хозяев.

Углов внимательно рассматривал фото, подсвечивая себе фонариком, — они с Колосовым устроились рядом на заднем сиденье машины.

— К ночи вообще все здесь кругом на фиг заметет, — делился своими опасениями милиционер-водитель. — Ездить-то еще нам долго, товарищ капитан?

— Ездить сколько надо, ты-то чего, Воробьянов, переживаешь? У тебя ж все равно до утра сегодня смена, остановился, включил печку — и спи себе. — Углов вернул фото. — Нет, сего гражданина мы не знаем.

Колосов вкратце изложил, при каких обстоятельствах была получена фотография. Поделился и личными впечатлениями преследования подозреваемого по пересеченной местности.

— Силен мужик. Думаете, один и тот же? — хмыкнул Углов.

Колосов кивнул, но в жесте этом сейчас не было прежней уверенности — простой вопрос Углова совершенно неожиданно породил в его душе целую бурю сомнений. Внезапно он вспомнил, как вместе со своими сотрудниками осматривал «Шкоду» Евдокии Абакановой там, на Кукушкинском шоссе. Мысль мелькнула: «А разве мог он, тот бугай, за которым я гнался в лесу, незаметно спрятаться на заднем сиденье малолитражки? Нет, вряд ли, уж больно здоров». Колосов мысленно сравнил незнакомца с мужем Евдокии Марком Гольдером, с ее братьями Константином, Ираклием и Павлом. Последнего он видел лишь мельком, но… «Вот черт, — его даже в жар бросило, — что ж тогда у нас получается? Либо мы неверно представляем себе всю картину нападения на первую жертву — Евдокию — там, на шоссе, либо… Да нет же, нет, я несколько раз все там осматривал, и следователь прокуратуры осматривал, и эксперты. И вывод у нас один: на Евдокию Абаканову напали в тот момент, когда она только-только отъехала от дачи Гольдера, и нападавший, судя по характеру ранений, находился сзади. Но разве мог этот громила в камуфляже и маске незаметно спрятаться на заднем сиденье? Тогда что же получается.., что там, в машине ночью был не он, а кто-то другой?»

Его душила досада — вот летел сюда, чтобы во всем окончательно для себя разобраться, подпитать новыми фактами версию, а выходит, что дело все больше и больше запутывается!

— Мы сейчас с вами в седьмое отделение милиции подскочим, — сказал Углов. — Там у нас опергруппа базируется, что по этому делу пашет. Вы мне интересный снимок показали, и я вас, в свою очередь, кое с каким фотоархивом хочу познакомить.

Снег валил, не переставая. В снежной мгле мигали желтые сигнальные фонари снегоуборочной техники. Отделение милиции находилось в заводском районе, недалеко от грузового порта. В отделении Колосов застал сбор всех частей: опергруппа была в полном составе, в дежурке и свободных кабинетах расположился СОБР. Рабочий день давно закончился, но никто по домам не расходился. Было такое ощущение, что все находятся в ожидании каких-то важных событий, которые вот-вот и грянут.

«Полгода сидели, спали, — с непреходящей досадой думал Колосов, наблюдая с неодобрением эту привычную, в общем-то, милицейскую суету. — А как кто-то из столицы приехал, зашевелились, видимость кипучей активности создают. Спорить готов, что они во мне инкогнито из Петербурга видят: на местах ведь в любой нашей командировке, по любому вопросу уже инспекторскую проверку негласную подозревают с далеко идущими выводами для руководства. Ишь ты, деятели во главе с Угловым. Это их тут еще, наверное, Ануфриев строить в шеренгу начал».

— Кофейку? — предложил Углов и взглянул так ясно, так добродушно, что Колосов невольно устыдился своих мыслей.

— Что здесь у вас намечается? — спросил он.

— Да вот информацию кой-какую для себя полезную ждем. — Углов ставил чайник в маленьком тесном кабинете, звенел ключами, открывая сейф, выкладывая папки ОРД, но отвечал по-прежнему уклончиво. «Кой-какой» было любимым его словцом и вполне могло стать прозви-щем. Он позвонил куда-то, но там его ничем не обрадовали — это было видно по его враз помрачневшему лицу.

— Вот архивчик наш небольшой. — Он с тяжким вздохом выбрал одну папку и протянул ее Колосову. — Взгляните теперь вы, не проходят ли эти вот граждане у вас по какой-то информации?

Колосов раскрыл папку. С фотографий явно из уголовного дела на него смотрели три совершенно незнакомые физиономии. Все трое — молодые мужики лет тридцати — тридцати двух: бритоголовый «бич» с приплюснутым носом боксера и полным отсутствием шеи, красавчик с орлиным носом и темными бровями и невзрачный блондин с узким, однако каким-то дьявольски привлекательным — увидишь однажды, не забудешь — лицом и внимательным цепким взглядом.

— Не пересекались, увы. — Колосов покачал головой, некого здесь ему было узнавать.

— Это некто Макаров, Кириченко и Юргин, — сказал Углов. — Все трое проходили вместе с Игорем Сусловым, охранником семьи Мужайло, по делу о разбойном нападении на водителя внедорожника. С Макаровым вот этим, — Углов ткнул в бритоголового, — они с детства знакомы, с одной улицы пацаны были, дружбаны — оба хабаровцы. У Кириченко и Юргина на момент того ареста тоже, как и у Суслова, уже было по судимости, причем и у того и у другого за грабежи. Вы вот к нам из Москвы приехали, а я в Хабаровск по этой вот троице летал, сидел там три недели безвылазно. За то разбойное нападение получили они не на полную катушку — судья, видно, добрый попался. Первым освободился вот этот Макаров, отбыв четыре года. У Суслова и Кириченко было по пять лет, они вышли почти одновременно. Юргин, признанный организатором нападения, — Углов ткнул в невзрачного блондина, — баланду хлебал дольше всех их — шесть с половиной лет. И вот когда он наконец вышел, как раз и произошло одно знаменательное событие.

— Какое?

— Его бывший подельник, Игорь Суслов, попробовавший себя к тому времени на многих поприщах, обратился в охранное агентство и получил там за приличную взятку липовые документы и отличную характеристику. После чего вместе со своим приятелем Макаровым они перебрались к нам, в Волгоград. А уже спустя полгода Суслов устроился охранником в банк «Евразийское сотрудничество», а спустя еще три месяца его взял к себе водителем-охранником директор банка Андрей Мужайло.

— А кем стал Макаров? — быстро спросил Колосов. — Устроился на работу здесь же, у вас, в Волгограде?

— Стал работать в частной фирме радиотакси.

— Вы его допрашивали в связи с убийством Суслова?

— Мы планировали его допросить, как только нам стали известны эти вот скрытые факты биографии охранничка, но мы не успели.

— Он что, тоже погиб?

— Девятого сентября в двух километрах от Старой Пристани нашли утопленника. В тяжком он был для установления личности состоянии, давность нахождения в воде около двух недель — сами понимаете, во что он превратился. Причиной смерти, по данным экспертизы, однако, было не утопление, а сквозное пулевое ранение в голову. Ему кто-то выстрелил в затылок. Долго он у нас проходил как неопознанный. И вот только недавно суммировали все данные, назначили целенаправленно генетическую экспертизу и опознали его.

— Это Макаров? — спросил Колосов.

— Да, без всяких сомнений, это он, и, судя по всему, погиб он в конце июля, либо тогда же, в ночь на двадцать шестое число, как и друг его и подельник Суслов, либо днем позже.

— А что с этими двоими? Какая по ним информация? — Колосов, чувствуя, что начинает все сильнее и сильнее волноваться, кивнул на фотографии Кириченко и Юргина.

— Этих мы начали проверять, как только получилиданные, которые я вам изложил. С Кириченко вопрос ясен: он с февраля прошлого года отбывает новое наказание. Снова за грабеж. К событиям июля здесь, в Волгограде, он никоим образом не может быть причастен.

— А Юргин?

— Ох, сколько ж крови у меня эта сволочь выпила, ох и упырь, мать его. — Углов мотнул круглой, как шар, головой. — Информацию по нему по крупицам собирали: в Хабаровске, Иркутске, Сочи, Ростове. Вот тут его досье. — Он хлопнул рукой по папке. — Много чего там на него лишнего, но и кое-что полезное есть. По нашей информации, в июле он тоже был здесь, в Волгограде. Я по поводу него беседу имел кое с кем из наших блатных. Он тут у нас чужак, а прямо с ходу начал строить из себя сильно крутого. Ну, местной братве это совсем не понравилось. Короче, горой они за него из-за своей бандитской солидарности не встали.

— Сдали? — хмыкнул Колосов.

— Поделились информацией, скажем так. — Углов вздохнул. — Часть этой информации была просто бесценна: по ней мы вышли на человека, который продал Юргину — Жоре Хабаровскому — он у нас тут под этой кликухой проходил в определенных кругах — ствол.

— Пистолет «ТТ»?

— Точно. Его, родимый. Увы, коллега, протокола допроса купца у меня нет, есть только запись беседы. — Углов включил маленький диктофон. — Сам понимаешь, коллега, информация была приватной, и уговор был, что меж нами будет джентльменское соглашение. Потому фамилии тебе этой твари подзаборной не называю. Но как речевку он толкает, послушай.

Беседа в диктофоне скрежетала, как старый ключ в ржавом замке. Собеседник Углова был человек крайне немногословный, он окал, как волгарь, кряхтел, сопел, вздыхал: «Глушило.., ну, было дело, продал я ему, Жорке-то.., ну Хабаровскому-то… — донеслось до Колосова. — Он, Жорка-то, особо на глушило-то напирал в разговоре. Ствол-то быстро достали, заплатил он, как и договаривались, а вот глушило через третьи руки доставать пришлось.., маята сплошная».

— Ануфриев об этих ваших данных знает? — спросил Колосов. Он действительно был сильно взволнован. Информация обрушилась лавиной, а ведь еще там, во время осмотра дома, в уклончивых ответах Углова он ничего такого прочесть не мог.

— Нет, он как-то особо-то не вникал, чем мы тут на земле занимаемся. — Углов усмехнулся. — Его, я ж говорил, банковские дела Мужайло в основном интересовали. Он сюда к нам, как и ты, уже со своей готовой версией прибыл. Еще командовать начал, командир.

— Я про свою версию тебе, — Колосов неожиданно для себя тоже перешел на «ты», так было намного проще общаться с умницей Угловым, — сказал, да, видно, рано я ее озвучил. Слушать надо было, а не возникать.

— А я люблю, когда возникают. — Углов хмыкнул. — Некоторые бесятся. А я люблю. Это как искры высекать — бац, из какой-нибудь пламя-то и разгорится. Я и спорить люблю.

— Мне тут пока с тобой спорить не о чем. — Колосов выключил диктофон. — Так какое положение дел у вас сейчас?

— Ну, вопросов-то уйма еще. — Углов был явно польщен. — Уймища вопросов, я говорю, непроясненных. Вот финансовая проверка банка нас сильно тормозит. Приватная-то информация, конечно, есть, но документально ее пока подтвердить без данных финансовой и налоговой проверки мы не можем.

— Алексей, говори, не темни, — взмолился Колосов. — Что я, не понимаю, что вы тут уже на пороге раскрытия?

— Ох, уж этот порог-порожек, дался он мне, стоил волос седых. Веришь, снимать меня со старшего группы хотели еще в октябре. Розыск буксует, наработок нет, бардак — каждый день меня на оперативке у шефа вот так драли, как Сидорова козла. Ну и разозлился я, ох как разозлился. Хотел вообще, к чертовой матери, рапорт на увольнение написать. Но куда пойдешь? Кому ты, опер, нужен? С работой у нас тут швах, сам понимаешь. Не в таксисты ж наниматься, как сусловскому дружку? Ну и остался я. Подналегли мы с ребятами из отдела и… Одним словом, приватная информация из банка «Евразийское сотрудничество» такова: банк, как я и говорил, находился уже в июле на пороге банкротства. Большая часть активов была уже заморожена. Меньшая вывезена за рубеж и положена на разные счета в разных банках. По документации не прослеживается движение одного транша в восемьсот тысяч долларов, поступившего на счет двадцать третьего числа. Транш со счета был снят, и куда эта сумма делась, по документам непонятно. По предварительной информации, деньги эти, собираясь с семьей за границу, взял, точнее просто прикарманил, сам Мужайло. Помнишь сейф в его доме? По нашим предположениям, эта сумма перед отъездом хранилась Мужайло именно там. Ну это для него было что-то вроде денег на первое время на карманные расходы за бугром — оплату отеля, того-сего, ведь он уезжал с семьей. Суслов — его водитель и охранник — знал о реальном положении дел в банке. Знал он и о том, что хозяин его собирается дать деру за границу. Знал он, конечно, и про деньги в сейфе — ведь он был в семье Мужайло своим человеком: телохранителем-личником.

По нашим предположениям, его устройство по липовым рекомендациям в банк было спланировано его подельником Юргиным именно с целью того, что рано или поздно вокруг банкира создастся ситуация, когда его можно будет ограбить, сорвав при этом максимально большой куш. Мы навели справки про Суслова. Мужайло ему доверял, он не раз возил из банка и в банк суммы в десять, даже двадцать тысяч долларов. У его работодателя не было к нему никогда никаких претензий. Судя по всему, они: Юргин, Макаров и он, Суслов, — просто терпеливо выжидали удобный момент, когда в их поле зрения действительно попадет сумма, ради которой они не побоятся даже убить. И надежды их оправдались двадцать шестого июля.

— Но это пока всего лишь ваши предположения, — возразил Колосов. — Вы здесь продвинулись гораздо дальше в поиске, чем мы у себя. Но, как и у нас, у вас все тоже держится лишь на словах и на интуиции.

— Если повезет, скоро это будут не только слова. — Углов смотрел в темное окно, залепленное снегом. — Мы вышли на сожительницу Юргина. Думаешь, он случайно послал этих двух «шестерок», Суслова и Макарова, сюда, в Волгоград, как только вышел на свободу? Нет, он располагал достоверной информацией о том, что здесь подобное дело провернуть можно, если приложить мозги и тщательно подготовиться. Суслова в банк охранником не с улицы взяли. А по протекции. И составила ее ему некто Рощук Тамара Ивановна, в то время сотрудница одного из городских отделений банка «Евразийское сотрудничество». А по нашим данным, вот уже два года она сожительствует с Юргиным. Они познакомились в Сочи, вскоре после того, как он освободился.

— Что-то совсем не похож он на соблазнителя. Углов только хмыкнул — ну, про это-то хоть не будем!

— Мы вот уже месяц ведем за ней наблюдение. Отслеживаем звонки. Она ждет Юргина — это без всякого сомнения. Рано или поздно они с ним встретятся.

— Это может произойти через год, — сказал Колосов. — Никаких гарантий к тому, что…

— Если нужно будет, год будем следить, но.., что-то мне подсказывает, что так долго ждать не придется. Между прочим, это по поводу профессиональной интуиции… Рощук всю последнюю неделю не вылезает из салонов красоты, марафет наводит. — Углов жестом триумфатора выложил новые снимки. Все явно сделаны из машины в ходе негласного наблюдения — на всех молодая эффектная брюнетка в кожаных брюках и норковом жакете входит в стеклянные двери с яркой неоновой рекламой «Салон красоты Лилиана».

Колосов смотрел на любовницу Юргина — Жоры Хабаровского. Все это было так далеко от дела, которым он занимался. И с каждой минутой, с каждым новым фактом удалялось все дальше…

— Где она живет? — спросил он.

— На улице Красной Армии, — ответил Углов. — Раньше жила в коммуналке в Речном. А в октябре справила новоселье, квартиру себе приобрела двухкомнатную в новом элитном доме. На какие шиши, никому не сказала, даже матери родной, которая у нее в Волжском проживает. Так что, коллега… Сидим и ждем, как рыбак у моря погоды. Ничего, там место для задержания просто идеальное. Если Жорик Хабаровский к ней туда все же рискнет пожаловать, некуда ему будет деваться из этой их элитной мышеловки.

Глава 31. ДВЕ ВСТРЕЧИ ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Клубок колючей проволоки мчался, подскакивая по дороге, как перекатиполе. Внезапно высоко подпрыгнул и развился змеей, обвивая горло удавкой с шипами. Катя проснулась от собственного немого крика. Драгоценный тоже проснулся. Катя как маленькая, как в детстве, прижалась к нему. Он включил ночник. За окном была темнота, электронный будильник высветил половину седьмого.

— Опять поедешь туда? — тихо спросил Драгоценный.

— Вадичка, я должна.

— Никому ты ничего не должна.

Вопрос с новым визитом под видом «консультанта-невролога» решился на этот раз очень быстро. Нина позвонила, сообщив, что разговаривала с Павлом и приехавшим на дачу вместе с женой Константином, давшими свое согласие на повторный приезд «доктора». Препятствий внешних, таким образом, не было никаких. Препятствие было внутри: все Катино существо, казалось, сопротивлялось этой поездке. И дело было совсем не в пережитом страхе, не в прогремевших из леса выстрелах. Дело было в самой атмосфере, окружавшей дом и его обитателей. Собственно, их — обитателей — Катя и собиралась вторично наблюдать, так сказать, в их естественной домашней обстановке. Но после выстрелов с прежним безмятежным репортерским любопытством делать это было уже невозможно.

Да к тому же еще и Никита улетел в Волгоград. Катя помнила его лицо, когда он очертя голову, с пистолетом наголо бросился в лес за стрелявшим. Тогда Катя за него даже не успела испугаться толком. Все было как-то нереально, словно мальчишки затеяли игры в войну: пиф-паф, ты убит. И я, кажется, тоже…

Перед отъездом он коротко, деловито, без всяких сантиментов попрощался с ней, строго предупредил: «Без меня никакой самодеятельности, связь с Ниной в обычном режиме». Однако все же весьма детально ознакомил со схемой расстановки постов охраны вокруг дома — на всякий пожарный.

Драгоценный был занят при особе своего работодателя Василия Чугунова, и ехать на бывшую госдачу на этот раз Кате предстояло одной. Визит был назначен на двенадцать часов дня. Катя добралась на метро до «Юго-Западной», а там поймала такси — желтое с шашечками, как в старые времена. Когда она назвала водителю адрес, тот посмотрел на нее весьма многозначительно. Он был уже в летах и, наверное, от этого всю дорогу без устали рассказывал байки правительственной трассы Внуково: как ездили по ней в оные времена Брежнев, Суслов, маршал Гречко и Андропов, которого водитель почтительно именовал Юрием Владимировичем.

У ворот дачи Катя увидела милицейскую «Ниву» с областными номерами — пост охраны номер один в этот день занял самую выгодную позицию. Такси въехало на территорию, замелькали аллеи парка. Катю встречали Нина, Зоя и миловидная блондинка, похожая на беременную Снегурочку, — жена Константина Евгения, Жека. Ее Катя видела впервые, остальные были все знакомые лица.

— Рады вам, — сказала Зоя. — Правда, я, когда увидела такси, подумала, что это наш Марк. Нина Георгиевна, — она обернулась к Нине, — Павлик мне говорил, что вы настаивали на том, что вам и вашей коллеге надо непременно встретиться с отцом Левы. Павлик мне разрешил, и я ему вчера позвонила, он, возможно, скоро приедет. Правда, — она глянула на Жеку, — я не знаю, во что все это выльется.

Беременная Снегурка, жена Константина, только вздохнула. Она-то все поняла, а вот для Кати все здесь: и слова, и многозначительные мимолетные взгляды — было пока загадкой.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она Зою.

— Да ничего вроде. А вы-то у нас, доктор, вот попали в переделку. — Бледненькая Зоя явно храбрилась.

— Ну, мы к мальчику с Екатериной Сергеевной, — сказала Нина. — Чуть позже все обсудим, если не возражаете.

— Ой, что тут было, Катя! — Когда они поднялись наверх в детскую, Нина, дав себе волю, радостно, отчаянно затормошила подругу. — Наконец-то ты тут, у меня прямо камень с души свалился.

Домработница Клавдия принесла на руках Леву, закутанного в розовое махровое полотенце — его купали в ванной.

— Ну, как твои дела? — спросила его Катя.

Он не ответил. Она выпростала из-под полотенца его ручку, пожала. Ручка была слабенькой, влажной.

— У нас с ним все по-прежнему. — Нина приняла мальчика с рук домработницы. — Спасибо, идите. Никаких, Катя, перемен особых. Это только в кино показывают: добрая тетя, психолог лаской и терпением за два дня ставит больного малыша на ноги. Здесь будет долгий, очень долгий процесс. И потом, я не психолог, я самозванка. Сегодня, если и правда приедет его отец, мы с ним

Серьезно переговорим и на днях с его отцовского согласия повезем Леву в детский неврологический центр. Я тут этот вопрос обдумала на досуге, уже кое-кому звонила из папиных знакомых врачей, нам устроят дельную профессиональную консультацию. Больше откладывать это невозможно. Здесь мальчиком никто не занимается, всем ни до чего сейчас. Их можно, конечно, понять — такие несчастья, такие беды в семье одна за другой. И потом, они все ведь не родители ему — дяди, тетки, а такие ответственные вопросы должен решать отец.

— А ты знаешь, кто его отец? — спросила Катя.

— Я знаю только, что его зовут Марк. — При упоминании этого имени голос Нины дрогнул.

И тут внезапно Катя вспомнила, что говорил ей про отца Левы Никита. Боже… Фамилия Гольдер — Марк Гольдер звучала. И о шахматах тоже шла речь, о титуле гроссмейстера… Как же она могла забыть?! Ничего не сообщать Нине? Ведь Нина до сих пор не в курсе, что…

За окном послышался резкий автомобильный сигнал. «Как тогда», — подумала Катя.

— Нинуша, тебе надо знать одну важную вещь… — начала она осторожно.

— Какую? — Нина подошла с Левой на руках к окну. — Смотри, еще кого-то принесло следом за тобой. И тоже на желтом такси… Машину охрана встречает. Я не говорила тебе? Вчера вечером приехал Константин с женой, а за ними — целый джип с охранниками. Он нам за ужином сказал, что заключил с какой-то охранной фирмой договор. Вон, вон они идут — форма у всех черная… Ты только посмотри, Катя, как муравьи…

Катя подошла к окну. Увидела, как трое дюжих охранников, экипированных, как американские копы, энергичными жестами показывают, где остановиться желтому такси. Пассажир вылез из машины, но широкие спины охранников заслоняли его. Затем все скрылись в доме.

Пауза. Потом шум. Громкие мужские голоса. Разговор явно на повышенных тонах. — Я Леву одену, а ты пойди посмотри с лестницы, кто это приехал, — сказала Нина. — Может, это его отец?

Катя вышла в коридор. Этот дом. Он весь — от крыши до фундамента — пропитан бедой, как талой водой…

— Я хочу видеть своего сына. Я приехал за ним, — услышала она мужской голос из холла.

— Мало ли чего ты хочешь. Я лично тебя сюда не звал.

С лестницы Катя увидела в холле сбившуюся, как овечье стадо, группу охранников и домочадцев под предводительством Константина Абаканова — она узнала его. Он был в деловом костюме, при галстуке, он явно собирался куда-то уезжать, но его задержали. Он был красен от гнева, казалось, что гнев проступает алыми пятнами даже сквозь белесый ежик его модной короткой стрижки, маскирующей раннее облысение. В холле также были Зоя и Жека, но они испуганно молчали. А противоречил хозяину этого дома высокий нескладного вида незнакомец в твидовом пальто. Кате он напомнил Паганеля — только подзорной трубы не хватало. Но Паганель, кажется, и без нее прекрасно мог постоять за себя.

— Я приехал за своим сыном, — повторил незнакомец. Это, конечно же, был Марк Гольдер.

— Я тебе снова повторяю: этот вопрос мы будем обсуждать в суде, — отчеканил Константин.

— Что, как в Америке, при твоих и моих адвокатах? — «Паганель» сжал кулаки.

— Убирайся отсюда. — Константин кивнул охране.

— Костя, да ты что, подожди, нельзя же так с ним! — вскричала Зоя.

— Ты вообще молчи! Ты это все затеяла, ты ему позвонила. Назло мне. Интриганка!

— Костя, пожалуйста. — Жена попыталась утихомирить его, но и ей досталось.

— Не вмешивайся, когда я говорю с сестрой!

— Когда учишь нас всех жить! — крикнула Зоя. — А чему ты нас научил? Чему, скажи?

— А чему он вас научил? Он — этот ваш.., чистоплюй,

Интеллигент?! — прошипел Константин, кивая на Марка Гольдера. — Ты думаешь, чего он сюда приперся? Думаешь, дело в Левке? Он ему не нужен. Он был ему не нужен здоровый, думаешь, он будет нужен ему такой, как сейчас?!

— Я приехал предложить свою помощь, — сказал Гольдер.

— Ах, помощь? В чем? Ты можешь сделать так, чтобы нас перестали ненавидеть в этой стране? Не убивали, не стреляли в нас, не уничтожали? Не размазывали, как последнее дерьмо в этих подлых статьях, в этих паскудных передачах? Ты это можешь, да? Ты, тряпка, слюнтяй, не смог даже защитить свою жену, мою сестру, когда ее резал какой-то взбесившийся маньяк! И еще неизвестно, что вообще там тогда у вас произошло на этой твоей.., даче! Какова мера твоей вины, твоей ответственности перед нашей семьей за ее гибель. И после всего этого ты смеешь являться сюда без моего разрешения и заявлять: «Я забираю у вас сына»? — Константин бешено топнул ногой (ох, видела бы это Марья Антоновна Сквознякова, всегда упрекавшая его в излишней мягкотелости!). — А ты знаешь, что говорила мне сестра? Она сто раз повторяла, что никогда, ты слышишь, никогда, ни за что не отдаст тебе Левку. Это было ее желанием, ее завещанием мне, всем нам. И в память о ней я сделаю все, чтобы все было так, как она хотела. Мы встретимся в суде, и ты этот суд проиграешь!

— А ты, Котька, до того суда не доживешь! — крикнул Марк Гольдер и с самым решительным видом попер на разгневанного брата своей покойной жены.

Кто сказал, что шахматные гроссмейстеры не умеют драться? Очень даже умеют, особенно когда силы не равны, когда один против всех, когда все на одного.

Такого Катя увидеть в этом доме не ожидала. Шахматный гроссмейстер, возможно, даже будущий чемпион мира, съездил внука грозного генерала Абаканова по багровой от гнева перекошенной физиономии. Тот в ответ размахнулся, промахнулся, крикнул охране, та резв овмешалась и — пошло-поехало, только искры полетели в разные стороны. Треснула ткань, в драке Гольдеру оторвали с «мясом» рукав его твидового пальто.

— Прекратите, что вы делаете! — взывала к коллективному разуму Катя с лестницы. Ей жалобно вторила беременная Снегурка-Жека. Зоя сползала по стене на пол, истерически-заливисто хохоча. Из кабинета на шум выскочил, как ошпаренный, Павел — вид у него был заспанный, темные волосы всклокочены, видимо, он спал.

— Ой, а что тут творится?

Это, конечно же, спросила Нина. С одетым Левой на руках она, как тихий любопытный ангел, выплыла из детской на лестницу. И.., увидела Марка Гольдера.

— Что тут творится, господи?!

От ее крика все замерли. Марк Гольдер, которого охранники под руки тащили к дверям, обернулся и.., тоже увидел ее — со своим сыном на руках.

Так впервые зрят воочию призраков, в которых не верят. Так видят миражи в пустыне. Так впиваются жадным взглядом в алые паруса на горизонте вместо траурных, черных…

— Вы?!!

«Сейчас он ее выдаст. Мамочка моя! И вся наша операция провалится. Никиту удар хватит. И меня тоже. Нет, ни за что! Я здесь, и я этого не допущу». Катя ринулась по лестнице вниз.

— Молчать! Прекратить скандал немедленно! — крикнула она самым настоящим, как ей в тот миг казалось, командирским тоном главврача. — Что вы себе позволяете в присутствии ребенка? Неудивительно, что его психика в таком плачевном состоянии! — Она, боясь оглянуться наверх, на замершую в ступоре Нину, летела прямиком к Гольдеру, отпихнула охранников. — Отпустите его. Это что еще за обращение? Он же отец ребенка, он приехал сюда по нашему вызову. Или вы что, хотите, чтобы мы с Ниной Георгиевной обратились в комиссию по делам несовершеннолетних, в милицию, в прокуратуру, поставили вопрос об опекунстве?!

Криком своим она не думала напугать их, просто затыкала им всем рот. Схватила ошеломленного, избитого, расхристанного Гольдера за руку, потащила его на улицу.

— Я должна с вами поговорить. Вы отец мальчика. У нас с вами много тем найдется для обсуждения.

Охранники остались в доме. Домочадцы тоже. И Нина.

— Марк, пожалуйста, выслушайте меня, — тихо, уже совсем другим тоном сказала Катя, едва не задохнувшись от холодного ноябрьского воздуха. — Только, пожалуйста, не перебивайте!

Капитан Углов, как верный коллега и товарищ, Колосова не бросил, повез устраивать в ведомственную гостиницу. Рядом с гостиницей была шашлычная, в ней они скромно и поужинали. Поднялись в номер и в спартанской обстановке выпили на посошок. Углов начал было прощаться, но тут, как на грех, речь снова зашла «о работе». Беседа оживилась, выпили еще по одной — за знакомство и за сотрудничество. Часы показывали уже полночь, а новоиспеченные коллеги и не думали расставаться.

— Все, сейчас в седьмое заеду, гляну, как там наша смена дежурит, — и домой, — сказал Углов.

— Я с тобой, Леша. — Колосов, взвинченный разговором, чувствовал, что в этой тихой ведомственной гостинице ему сегодня уже не уснуть.

А город, заваленный снегом, дрых во всю ивановскую. Коммунальные службы тоже, видимо, взяли тайм-аут. Углов вел машину по снежной целине осторожно. В отделении милиции все было по-прежнему, только народу клубилось поменьше — часть дежурных сотрудников спали в комнате отдыха и свободных кабинетах.

Углов связался с мобильным постом наблюдения, дежурившим на улице Красной Армии, у дома гражданки Рощук. Там, как и многие ночи подряд, было тихо. — По такой непогоде и по городу-то особо не проедешь. — Углов зевнул умиротворенно. — Ну все, Никита, довезу тебя назад до гостиницы и…

Как выяснилось позже, он хотел сказать «и айда». Но в этот момент у него в руке ожила рация:

— Товарищ капитан, он только что вошел в подъезд!

— Кто?! Юргин?!!

— Кажется, да.

— Ну, ребята, я ж минуту назад с вами говорил, у вас там ноль был полный!

— Виноваты, товарищ капитан, отвлеклись. Он словно ниоткуда взялся, возник из темноты у подъезда. Машины мы не видели, шума мотора тоже. Значит, пришел пешком.

— Значит, пешком. Если это, конечно, Юргин. — Углов глянул на Колосова. — Ну, коллега, кажется, удачу ты нам принес своим приездом. Вот-вот пойдут тут у нас веселые дела.

На улицу Красной Армии выдвинулись мгновенно. Подключилась местная ГИБДД, с ходу блокировала весь жилой массив. Дом гражданки Рощук — новая кирпичная четырнадцатиэтажка — располагался в районе элитных новостроек на набережной.

Шел второй час ночи. Падал, валил стеной снег.

— Полчаса еще даю им на интим, — распорядился Углов. — Если и правда это наш Жора Хабаровский, то брать его будем теплого в постели, когда рассиропится с девкой своей Тамаркой, размякнет в конец.

Разговор этот шел уже в подъезде на первом этаже у лифта. Колосов по московской привычке ожидал встретить в элитной многоэтажке охрану, но ее не было. Имелась будка консьержа, но и его пришлось разыскивать с собаками через дежурного по ДЭЗу. Консьержа вырвали из объятий Морфея, пригласив вместе с дворником быть понятыми.

— А в чем дело? — тревожились понятые. — У нас дом

Приличный, у нас вот и глава районной администрации тут сыну квартиру купил.

Квартира, приобретенная гражданкой Рощук, оказалась на третьем этаже. На лестничной площадке этажом ниже замерла в ожидании группа захвата. Колосов был в самой гуще событий. Возвращаться в гостиницу, когда вот-вот могло произойти такое экстраординарное событие — вооруженное задержание особо опасного, подозреваемого в совершении группового убийства, — значило потерять и профессиональное лицо, и уважение волгоградских коллег. Однако в роли праздного зрителя Никита чувствовал себя весьма неуютно. Дома, в области он привык сразу же подминать аналогичные ситуации под себя. И привычка стала его второй натурой.

— Как планируете брать? Через дверь? — спросил он Углова.

— А как же еще?

— Я с такими дверями уже имел дело, это стальная дверь, такие делают в Израиле, — хмыкнул Колосов. — Там отлично укреплена дверная коробка и сталь в два пальца толщиной. У замков защита от автогена. Нужен будет тол, чтобы своротить ее, заряд малой мощности.

— Тола у нас нет. Да если я тут толом шарахну, нашему управлению потом ни в жизнь с владельцами здания не расплатиться. Меня ж начальство линчует, ты что очумел? — Углов хмыкнул. — Ничего, это все ваши столичные фишки. А у нас вон в спецназе Боря Сабянин — видал его? Нет? Увидишь еще. Вот дадим ему кувалду, он эту вашу дверь «мейд ин Израиль» в четверть часа на куски разнесет.

— И все же про запас надо иметь и другой вариант штурма квартиры, — не уступал Колосов.

— Ну какой?

— Мы вот с тобой дом снаружи осматривали. Там пристройка — что в ней?

— В подвале паркинг, на остальных этажах что-то вроде спортивно-развлекательного центра для жильцов: боулинг, тренажерный зал.

— Туда, на крышу подняться будет несложно. Там эркеры по стене. Если постараться, при определенной сноровке с крыши по ним можно будет добраться до окна их квартиры.

— Коллега, уж извини, чего-чего, а альпинистов-экстремалов у меня в группе захвата нет.

— Я бы мог попробовать, — предложил Колосов скромно, вспомнив свои не слишком, впрочем, удачные опыты альпинизма в Домбае, куда ездили они с Сергеем Мещерским. — Только мне нужна будет крепкая веревка.

Углов ничего не ответил, но насчет веревки распорядился найти. Полчаса, отпущенные себе самим на подготовку к операции по задержанию, а подозреваемым — на «интим» истекали.

— Ну что, сейчас разыграем все как по нотам. — Углов с помощью коллег на площадке второго этажа облачался в бронежилет и шлем. — Я звоню под видом соседа снизу — якобы там протечка, стояк у них общий, так что эта Тамарка Рощук поверить должна: с постели-то встать, открыть. Так, все по местам. Всем помнить — если это действительно Юргин, терять ему нечего. Он вооружен и пушку свою в ход пускает, не задумываясь, так что всем быть максимально внимательными и осторожными. Если же там с Рощук в квартире не он, то… Ладно, тогда, значит, будем начинать все по новой.

Естественно, начинать по новой не хотелось никому. Все надеялись на успех операции. Колосов попробовал врученную ему кем-то из спецназовцев капроновую веревку. М-да.., может, до нее дело не дойдет, конечно, но если уж взялся за гуж, то…

— Ну все, начали! — Углов поднялся по лестнице к двери квартиры под номером 115, обитой ярко-красным итальянским дерматином. Сотрудники заняли свои места, вжавшись в стены.

Звонок в дверь. Тишина. Еще один звонок Углова — длинный, резко звучащий в ночной тишине дома. Ни шагов за стальной дверью, ни шума, ни возни — ничего. Новый звонок. И внезапно в ответ ему — хрипловатый женский голос в переговорнике:

— Кто там?

— Лампочку разбейте, потушите быстро, у нее ж там камера! — шепнул Колосов стоявшему рядом спецназовцу. Тот замешкался — все вроде ведь предусмотрели, а то, что в квартире переговорник и видеонаблюдение, упустили! Колосов выхватил у кого-то из вблизи стоявших резиновую дубинку и что есть силы запустил ее в матовый плафон, висевший на стене напротив лифта.

Звон стекла. Голос за дверью, уже испуганный: «Да кто это?!» Углов, понимая, что легенда «потопа» таким образом рухнула на корню, шарахнул в стальную дверь кулаком:

— Гражданка Рощук, немедленно откройте дверь! Правоохранительные органы!

Шум за дверью.

— У вас в квартире скрывается некто Юргин. Юргин, ты слышишь меня? Открывай дверь, хватит прятаться за бабью спину. Открывай, выходи из квартиры без оружия, с поднятыми руками!

«Так он тебе и вышел, — подумал Колосов. — Может, его там и вовсе нет, Может, он дежурным твоим, Углов, в ночи снежной приснился».

Пах! Пах! — ответом на этот чисто провокационный вопрос зазвучали из квартиры пистолетные выстрелы.

— Там он, сволочь! — свирепо-весело рявкнул Углов. — Юргин, выходи, последний раз тебе говорю, это тебе на суде, гнида, зачтется!

Пули не пробили стальной двери, застряли, но особо рассчитывать на это не стоило. Предстояло ведь ворваться в квартиру, штурмуя эту самую дверь под шквальным огнем.

— Я на улицу, пусть кто-нибудь меня с крыши подстрахует! — крикнул Колосов. — Ломайте, к черту, дверь, отвлекайте его с этой стороны.

В стальную дверь великан спецназа Сабянин под прикрытием щитов начал лупить железной кувалдой. Пах! Пах! — снова защелкали выстрелы. Колосов спустился во двор, у дверей пристройки его уже ждали сотрудники милиции, предупрежденные Угловым. Вскрыли двери — это было нетрудно. Бегом по черной лестнице мимо погруженных в темноту спортивного и боулинг-зала поднялись на чердак, выскочили на крышу. Тут Колосов обвязал себя веревкой. Его страховали двое спецназовцев.

— Тут прыгать далековато, неужели рискнете? — спросил один, светя мощным фонарем на кирпичный эркер.

Колосов заглянул в темноту. В луче фонаря, как белые мухи, кружились снежинки. На кирпичном эркере скопилась целая шапка снега. Ни ударов кувалды, ни выстрелов здесь, снаружи, слышно не было. Однако в окнах дома то там, то тут начинал вспыхивать свет. Разбуженные шумом жильцы просыпались.

— Эх, мама не горюй! — крикнул Колосов и прыгнул в темноту.

Пустота под ногами… Потом кирпичный бордюр — опора. Слава богу… Снег под пальцами. Из-за этого самого снега он едва не соскользнул вниз, но все же вовремя нащупал сквозь снег опору и для рук. Осторожно ступая, прошел по карнизу. Перепрыгнул на другой эркер.

— Трави веревку! — крикнул спецназовцу. Одно из окон квартиры Рощук на третьем этаже теперь было прямо под ним.

Тем временем со стороны двери штурм продолжался — кувалда лупила, как молот гигантов. И дверь потихоньку поддавалась. Вот лопнул один из массивных запоров. Его заклинило, но уже затрещала под богатырскими ударами спецназовца дверная коробка, про которую Колосов наивно вещал, что взять ее можно только толовой шашкой.

Колосов проверил страховочную петлю. Достал пистолет из кобуры. Окна он не видел — оно было под ним. Кажется, там не стекло, а стеклопакет. Такие высаживают вместе с рамами. Надо будет только как следует раскачаться в этих своих веревочных качелях и потом ударить ногами, всем телом. Как это делал Шварценеггер… Интересно, что сказала бы она, Катя, увидев его здесь сейчас в позе новичка-альпиниста, прилепившегося к стене дома… Ничего бы не сказала, наверное. Там, в Калмыкове, когда он один погнался за стрелявшим, она этого его поступка словно и не заметила. Ее больше подружка волновала, Нина. И эта Зойка — абакановская внучка.

Странно, но даже сейчас Колосов чувствовал к Кате невольную обиду. Ладно, мы все тут делаем не ради того, чтобы кто-то там нас хвалил или переживал из-за наших поступков. А просто потому, что это наша работа.

Он услышал пронзительный женский крик: «Что ты делаешь, Жорка, я боюсь!!!» Потом где-то там, в глубине, в недрах здания послышался грохот — толстые кирпичные стены многоэтажки уже не могли его скрыть — лязг металла по металлу. Пах! Пах! — зачастили выстрелы. Колосов дернул веревку и спрыгнул с кирпичного бордюра.

Окно теперь было прямо напротив — его закрывали жалюзи. За ними на фоне скудного света метались какие-то осатанелые тени. Пах! Пах! — гремело из квартиры. «У него там не одна обойма», — подумал Колосов. Раскачался, сгруппировался всем телом и…

Он представил себя снарядом, пробивающим броню. Тело его со всего размаха ударило в окно. Он ошибся — там был не стеклопакет, а обычное стекло. И оно с грохотом разлетелось вдребезги, поранив ему руки и правое плечо. Но в горячке он этого даже не заметил. Сверзся в водопаде осколков с подоконника, упал на пол:

— Юргин, бросай оружие!!

В это самое мгновение дверь, снесенная могучими ударами кувалды, с лязгом сорвалась с петель, и в образовавшийся тесный проем хлынул спецназ. Загремели выстрелы. Закричала женщина. Все это происходило в прихожей. Колосов, приходя в себя от удара в кухне на полу, ничего этого поначалу не видел. А потом он увидел его — это действительно был Юргин, тот блондин с тюремной фотографии. Отстреливаясь, изрыгая ругательства, он, как загнанный зверь, метнулся на кухню, увидел на полу среди осколков Колосова и…

Колосов опередил его на какую-то долю секунды, выстрелив первым. Пуля угодила Юргину в живот. Он скорчился и со всего размаха рухнул на кухонный стол. Оттуда — на пол.

В кухню ворвались спецназовцы и Углов. В прихожей страшно, как роженица, орала женщина.

— «Скорую» сюда, Рощук в перестрелке ранена! — крикнул Углов. — Дружище, ты-то как?

— Вроде нормально. — Колосов, все еще оглушенный, поднялся.

— Индивидуальный пакет сюда быстро, — скомандовал Углов. — Тебя надо перевязать, порезался ты, братишка.

Он пнул ногой Юргина. Тот захрипел, перевернулся и буквально завизжал от боли. Он был в звездно-полосатых американских плавках и белой футболке, видимо, действительно только-только с постели. Он зажимал рану на животе обеими руками. А оттуда сильными точками била кровь.

— Ну что, ушел от нас, скрылся? — спросил его Углов. В его глазах не было ни малейшего сострадания к поверженному.

— Врача мне.., я кровью истеку на хрен, — хрипел Юргин.

— Ничего, подождешь, не истечешь.

— Да я подыхаю.., давай «Скорую» сюда мне!

— Я сказал, подождешь. Видишь телефон, мне только номер набрать, «Скорая» уже у подъезда. Тамарку твою сейчас заберут, но к тебе я врачей не допущу, пока всей правды мне не скажешь. — Углов склонился к Юргину. — Что, молчишь? Убийство в Старой Пристани твоих рук дело?

— К-какое уб-ббийство? — Юргин захлебывался кровью. — Я сдыхаю, в натуре, начальник, ты что?!!

— Убийство банкира Мужайло и его семьи? Правду говори! Не хочешь? Ну, тогда подыхай, мне молчальники не нужны.

— Ну, мое это.., я это, я.., мы вместе, втроем.., я не хотел их всех кончать, так получилось. — Юргин задыхался, хватаясь за живот, корчась на полу кухни среди разбитой посуды. — Я не хотел. Суслик обещал, что все тихо будет, мы только сейф вскроем, и все…

— Он тебе помогал — Суслов, охранник Мужайло?

— Да, да!

— Это ты его надоумил устроиться в банк с Тамаркиной рекомендацией?

— Да! Я! «Скорую» вызывай, начальник!

— Мы не все еще вопросы выяснили. — Углов был сама неумолимость. — Кто там в доме стрелял из пистолета с глушителем, кто убил Мужайло, его жену, его мать-старуху, детей?

— Ну, я стрелял, я! Я не хотел.., так вышло, что всех разом пришлось кончать!

— А за что ты убил Суслова?

— Он раскис. Он сам, падаль, напортачил, а потом раскис, слюни распустил, щенков этих малолетних пожалел, начал заступаться, пистолет у меня вырывать. Мне пришлось и его.

— А за что ты убил Макарова?

— Он бы мне Суслика не простил, они ж друзья были. Начальник, умираю я, врача мне давай!

— Дам, когда скажешь, где деньги, которые вы взяли там, в доме, из сейфа. Сколько там осталось от восьмисот тысяч? Вы ведь не все еще с Тамаркой успели потратить, а Жора?

— Она, Тамарка, скажет. Она все знает! — взвыл Юргин, харкая кровью. — Она скажет, если не сдохнет, шлюха подзаборная! Это из-за нее я тут… Она во всем виновата. — Ладно, сволочь, будет тебе врач. — Углов набрал номер. — Пусть врачи сюда поднимутся, можно. Благодари бога, Жора, что никого из моих ты сегодня здесь не положил. Это вон его, коллеги нашего московского, во многом заслуга. — Он покосился на Колосова. — Наши пули тебя не достали, зато вон его мимо не прошла.

Колосов долго вспоминал взгляд, которым наградил его с пола окровавленный Юргин, — этот взгляд, казалось, мог прожечь насквозь, как серная кислота. А потом появились врачи.

Глава 32. К ИСХОДНОЙ ТОЧКЕ

Увидев Никиту Колосова в таком виде на работе в главке — с ссадинами на лице, с забинтованными руками, — Катя потеряла дар речи. Вот такой он вернулся из города на Волге?! В какую передрягу он там попал?

На ее умоляющий отчаянный взгляд он ответил коротко, по-мужски: «Со мной все нормально». Потом, помолчав (они встретились в коридоре розыска, кругом были люди), добавил тихо: «А его я чуть не убил».

— Кого — его?

— Посиди тут минуту, мне надо к шефу. — Он открыл свой кабинет. — Сейчас я приду.

Ожидание показалось Кате бесконечным. Наконец он вернулся.

— Можно я закурю, Катя?

— Никита, что случилось в Волгограде?

Он начал рассказывать. В кабинет то и дело заходили, заглядывали сотрудники отдела убийств, что-то спрашивали, перебивали — как же, шеф вернулся! У Кати голова шла кругом. Колосов называл совершенно незнакомые фамилии — Суслов, Макаров, Рощук, Юргин. Рассказывал про дом Мужайло на берегу Волги, про пустой сейф, про какую-то банковскую проверку, про липовые рекомендации охранного агентства, про засаду на улице Красной Армии, про штурм.

— Я его чуть не убил — Юргина, Жору Хабаровского, — повторил он. — Выстрелил ему в живот. Хотел было соврать сам себе, что целился в ногу, но… Нет, Катя, себя не обманешь. И на этот раз я опять пошел по пути наименьшего сопротивления: стрелял наверняка.

— Что ты болтаешь? Ну что ты такое болтаешь?! — воскликнула Катя. О, она слишком хорошо помнила эту фразу про «наименьшее сопротивление»! Это уже было однажды — вооруженное задержание, выстрел. Колосов убил того, кого они задерживали. Это был солдат-дезертир из воинской части, сбежавший с автоматом, успевший на момент схватки с милицией уже ранить троих гражданских. Колосов застрелил его в ходе штурма заброшенной фермы, где он прятался. Прокуратура тогда признала применение оружия вполне правомерным, однако…

Катя слишком хорошо помнила, что было с Никитой после того, как труп дезертира, которому было всего девятнадцать, отвезли в морг, после опознания и доклада руководству результатов, после формального допроса в прокуратуре по обстоятельствам организации операции по задержанию. Она увидела Колосова тогда таким, каким его не должен был видеть никто и никогда. Каким вообще сотрудника милиции, сыщика-профи посторонним видеть не положено. Самое страшное было в том, что он был тогда совершенно трезвый. Если бы напился, было бы лучше, проще. Но он не напился. Она не сразу даже его заметила, когда вошла к нему в кабинет — был поздний вечер, главк давно опустел. Он сидел в кабинете на полу у стены. Весь окаменелый. Ни слова не отвечал ей. Она хотела помочь ему подняться с пола, но он оттолкнул ее от себя. С силой ударился затылком о стену, словно хотел раз и навсегда выбить из себя то, что стояло у него перед глазами…

Они с Катей потом никогда об этом не говорили. Это была запретная тема. Скорая психиатрическая, слава богу,

Не потребовалась. Роль психотерапевта сыграла тогда Катя. С трудом, ох, с каким же трудом… И сейчас, видимо, тоже следовало приступать к лечению застарелой болячки, иначе…

— А как же ты должен был поступить? Свой лоб под пулю, что ли, подставить? Вот было бы славно, да? — резко спросила она (нет, нет, только никаких сантиментов сейчас, иначе та грань снова будет нарушена! И тогда может снова грянуть взрыв). — Ты что же, должен был там, в квартире, дать себя убить этому проклятому Юргину?! Да кто он вообще такой? При чем тут вообще эта волгоградская история? Этот чертов разбой? Он только спутал нам тут все карты!

Она кричала, бушевала, как гроза. Ей не хотелось быть сейчас грозой с ним… Она видела: эти ее нелепые, чисто женские вопли отвлекают его, удерживая здесь, в этой реальности, где все так ясно и просто: закон, долг, порученное дело, эти вот папки с документами на столе, этот вот компьютер, сейф, не позволяя очутиться по ту сторону, где нет ничего, кроме отчаяния и острого чувства вины.

— Ну что ты все кричишь на меня? — тихо спросил он, наконец.

— Ничего. А обо мне ты подумал? О нас всех? С ума с вами со всеми можно сойти. Хорошенькое дельце — уехал как нормальный человек, а приехал весь в бинтах, руки вон все изрезаны стеклами. Мог ведь вены задеть. — Катя всхлипнула.

Он взял ее за плечи.

— Катя, я…

— Сейчас же в санчасть пойдем, слышишь? Они там тебе все по новой, как следует, смажут, обработают.

— Да мне обработали уже давно, это когда было-то — сутки назад.

— Я их врачам не доверяю. Идем в нашу санчасть. — Катя попыталась сдвинуть его с места.

— Нет, подожди, это успеет. — Он отпустил ее. — Выслушай меня до конца.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться. Когда он закончил, она сказала:

— А у меня для тебя тоже есть новости. Я снова была у Абакановых в Калмыкове. И знаешь, туда вдруг неожиданно приехал Марк Гольдер.

И она поведала ему свою историю. Но кое о чем все же умолчала. Да и словами того было не передать, как они с Марком потом, после разговора в парке, когда он не верил ей, а потом верил, а потом снова не верил, вернулись в дом. Как Марк встретился с Ниной. Как под настороженными взглядами домочадцев они все втроем, точно на эшафот, поднялись в детскую. Константин Абаканов на этот раз ни словом не возразил, удалился вместе с Павлом в кабинет, нарочито громко хлопнув дверью. Как в детской на три голоса они разыграли, как по нотам, комедию «врачи-специалисты и безутешный папаша». Две несчастные самозванки. И он, веривший и неверивший, но ради Нины принявший эту игру…

— Ну, вы даете! — не выдержал Колосов, перебив ее на полуслове (о, это уже был вполне прежний Никита. Новость огорошила его, оглушила и моментально вылечила от собственных переживаний). — Так, значит, Нина и этот шахматист были знакомы раньше?

— Да. И, представляешь, Никита, я про это знала. Она говорила мне о нем. Она вообще-то ужасно скрытная, но про Марка Гольдера, про их роман, если, конечно, это можно назвать романом, она мне говорила. А я, идиотка, забыла. Я только там, в доме, поняла, что может случиться, хотела Нину предупредить, но не успела. Он приехал, Константин Абаканов начал выяснять с ним отношения. Ну и пришлось действовать сообразно обстановке — ужасно грубо и неуклюже.

— Семья что-нибудь заподозрила, только честно?

— Честно? Кажется, нет, но…

— Что же, тебе пришлось все рассказать этому Гольдеру?

— Пришлось, Никита. Другого выхода не было. — Ну, блин, вы даете! Ну и операция… Ну, Ануфриев и навербовал себе деятелей. Чтоб еще раз когда я с вами связался… А говорят, не бывает на свете совпадений.

— Как видишь, Никита, бывают, и еще какие.

— Ну и что.., это.., как они там пообщались: Нина твоя разлюбезная и Гольдер? Мило?

Катя только вздохнула. Тогда там, в детской, все было просто ужасно. Они говорили одно, глаза их говорили совершенно другое. Она была третьей лишней, но выйти ей из детской было невозможно. Они вынуждены были соблюдать эту пошлую конспирацию до конца. Ведь Нине еще предстояло работать в этом доме.

— А как мальчик воспринял появление родителя? — буркнул Колосов хмуро.

Как? Там, в детской, Марк схватил Леву на руки, прижал к себе. Он заплакал, повторяя: «Сынок, сынок, Левушка», он стыдился своих слез и не мог, бессилен был их скрыть. Но об этом Катя Колосову говорить не стала. А Лева.., увы, с ним ничего не произошло. Совсем. Отца своего он словно не узнал. Будто и не помнил этого человека, как не помнил ничего из своей прошлой — такой коротенькой жизни.

— Мальчику там очень плохо, Никита, — сказала Катя. — И волшебное явление «те же и отец» его не спасет и не вылечит. Его очень трудно будет вылечить, поставить на ноги. Нина это ясно осознает. Она пыталась объяснить это Марку.

Какое же сумбурное это было объяснение… Катя снова была бесконечно третьей там, бесконечно лишней. «Я не знал, что мне просить у бога после смерти жены, я просил, чтобы он сохранил, сберег мне сына, — шептал Марк. — Нина, он сжалился.., он послал сюда к моему ребенку вас.., тебя…» «Ты» и «вы» вообще постоянно мешались в их речах, обращенных друг к другу. Эти бессвязные отчаянные речи нечего было слушать третьему лишнему. И уж тем более нечего было пересказывать, перевирать в этих таких чужих, таких официальных милицейских стенах.

— Они договорились, что буквально завтра-послезавтра вместе повезут мальчика в неврологический центр на консультацию, — только и сказала Катя. — На том и порешили. И расстались. Марк вынужден был уехать.

— Вот, значит, какой там расклад. — Колосов закурил. — Что же, пора подводить итоги.

— Какие итоги?

— Ну, хотя бы такие, что наша версия не выдержала испытания ни фактами, ни временем. — Он невесело усмехнулся. — Право, стоило слетать в Волгоград, чтобы убедиться, что все последние дни ты, как дурной бобик, бежишь, высунув язык, по ложному следу за собственной тенью.

— По ложному следу?

— Абсолютно ложному, Катя. — Он сел за стол. — Сейчас вот «партайгеноссе» Ануфриеву позвоню, проинформирую его. То-то будет звону на всю Лубянку.

— Лично я никогда в эту вашу фантастическую версию о мстителе не верила. — Катя не удержалась, чтобы не уколоть. — И это все Ануфриев виноват. Это он сбил тебя с толку своими бреднями!

— Я был готов, чтобы меня сбили с толку. Я ориентировался не только на информацию Ануфриева. Для меня другое было важнее.

— Что? — спросила Катя тревожно.

— Реакция семьи. Ведь Абакановы, Катя, как мне казалось, сами искренне верят в то, что все они, как и семья Мужайло, стали жертвой застарелой мести. Но все дело в том, что Мужайло никто мстить и не думал. Там, в Волгограде, это было разбойное нападение с убийством. Юргин, Суслов и Макаров вместе с этой девкой Рощук готовили его долго и тщательно. Банкира Андрея Мужайло и его близких убили не потому, что он внук своего деда — генерала МГБ, а потому, что в сейфе у него дома, как на грех, оказалась сумма, равная восьмистам тысячам долларов.

— Никита, а если.., а не забегаешь ли ты снова вперед? Ведь, насколько я поняла, там, в Волгограде, все концы сейчас почти обрублены. Охранник Мужайло — этот Суслов — мертв. Его подельник Макаров тоже. Рощук, ты говорил, была ранена в перестрелке. А Юргин, которого ты чуть не.., которого вы там задержали… — Тут Катя едва не оговорилась, но вовремя одернула себя, поправилась. — Он же, когда признавался во всех этих убийствах, был ведь совершенно неадекватен: от ран, от потери крови, от штурма, от страха — от всего…. Мало ли что он мог там в болевом шоке наплести?

— Его сожительница Рощук, слава богу, в перестрелке пострадала легко, ей пуля лишь плечо оцарапала. Орала она зверски, мы думали: кончается баба. Ну а потом разобрались. Из больницы ее прямо в прокуратуру повезли. Я был там. Ничего у следователя она скрывать не стала. Назвала номер банковской ячейки. Деньги, что Юргин забрал из сейфа после убийства семьи Мужайло, она хранила, пока он в бегах был. Честно хранила, верно, как собака цепная. Только ей одной, любовнице своей, Юргин и доверял. А подельников своих знаешь почему прикончил? Да потому, что зачем было на троих делить, когда можно было взять все себе? Он ведь ради этих восьмисот тысяч пять человек грохнул там, в доме, — всю семью. Ну а потом и корешков своих не пожалел.

— Значит, вы нашли похищенные деньги?

— Изъяли в банковской ячейке, кстати, банк был тот самый, в котором Рощук работала, после того как из «Евразийского сотрудничества» уволилась. По месту работы и капитал свой хранила. Сто сорок тысяч они потратили. Остаток мы с капитаном Угловым обнаружили в кейсе, в банковской ячейке. Рощук потом показания Юргина полностью подтвердила. Это было самое настоящее разбойное нападение, Катя. И оно никак, ты слышишь, никаким боком не связано с убийствами, которые происходят в семействе Абакановых.

— Но ведь ты только что утверждал, что Абакановы верят в эту связь! И отец их покойный тоже верил, боялся.

Да что, я и сама там, на даче, видела, когда стреляли в Зою… Ее лицо. Их лица. Они верят. Они боятся. Никита, они до смерти напуганы!

— Напуганы. Только знать бы истинную причину их страхов. — Колосов смотрел в окно. — Так я лажанулся с этой волгоградской историей…

— Но как же тогда?..

— А вот так. Знаешь, где мы сейчас? Мы думали, что прошли такой огромный путь, столько всего узнали про это дело, про его подоплеку, про них. А оказалось, что мы.., мы, Катя, в начале пути. Мы снова вернулись в исходную точку. Все то, чем я занимался, о чем думал неотступно, на чем строил свои выводы, — все это ложная версия. Обман. Мираж.

— Что же в таком случае, по-твоему, не обман?

— То, что и было в самом начале. Богатая семья, потерявшая своего главу, владеющая большим состоянием, имуществом, которое унаследовали ее члены и которое можно делить, а можно и.., не делить. Понимаешь? И еще то, что в этой семье происходят убийства. Это и есть исходная точка, Катя. Та посылка, с которой мы начали и которую отвергли, отбросили как ложную, погнавшись за призраками. Но все дело в том, что это и есть, кажется, самая настоящая версия.

— Голый корыстный мотив и никакой там мести через пятьдесят лет за прошлые семейные грехи?

— Да, голый корыстный мотив. Все остальное — шелуха.

— Хорошо, а как быть с этим типом — стрелком, которого сняла видеокамера после убийства Федора, за которым ты сам гнался в лесу, который пытался на наших глазах убить Зою?

Колосов подошел к компьютеру, кликнул мышью, вызывая нужный файл. С экрана на Катю смотрело смутное фото. Незнакомец с винтовкой.

— Какой можешь сделать вывод по нему? — спросил Колосов.

— Не знаю, у меня все в голове путается. — Ты же первая мне говорила, вспомни.

— Я не знаю, Никита.

— Ну вспомни, мне важно, чтобы ты снова это сказала. Если это не что иное, как голый корыстный мотив, то какой — ну, самый простой — вывод напрашивается по этому типу? Ну?

— Наемник? — спросила Катя неуверенно. — Платный киллер?

Колосов дотронулся до экрана.

— Мы должны понять, кто за ним стоит, — сказал он. — Кто из них мог его нанять.

— Никита, это же…

— Теперь мне нужно внушать тебе то, что всего неделю назад ты сама здесь же, в этом кабинете, пыталась внушить мне?

— Я ничего такого не внушала, просто… Неужели, правда, кто-то там у них расчищает себе дорогу к наследству? Никита, но это же.., господи, это невозможно. Они же все такие молодые… И потом, они все родственники, сестры и братья…

— Одну сестру убили, пацана убили, другую сестру тоже пытались убить, к счастью, не попали. — Колосов стукнул забинтованной ладонью по столу и тут же скривился от боли. — Заметь, начали с самых слабых — девчонок, школяра. А все вместе приводит к тому, что с каждой новой смертью круг конкурентов-дольщиков на получение наследства редеет. Соответственно — доля наследства возрастает. Стреляет меткий стрелок, Вильгельм Телль, а выгоду от каждого его выстрела получает кто-то из… Ну-ка, кто там у нас в этой семейке? К счастью, выбор не слишком широкий — старший брат Константин и его сводный брат Ираклий. Девчонку-близняшку Иринку я не считаю. В шестнадцать лет такой аферы с наемником не провернуть. На это нынешние школьники пока еще неспособны.

— А Павел Судаков? — спросила Катя. — Ты, что же, его не считаешь? Нина про него мне любопытные вещи рассказывала. Он странный тип.

— Я его считаю. Если все Абакановы умрут, семейный капитал, акции завода и даже эта дача с парком перейдут к нему, как к ближайшему родственнику.

— Никита, а вдруг мы опять ошибаемся? Он не ответил.

— Вдруг мы опять что-то упустили?

— Самое главное наше упущение — это то, что мы до сих пор не можем установить его личность. — Колосов кивнул на монитор с фото незнакомца. — Если он наемник, которому платят, он должен выходить на связь к своему хозяину. Вот только к которому из трех вышеназванных? Все они вполне способны нанять себе такую палочку-выручалочку. Возможности и ресурсы у всех троих для этого есть.

— У Константина этих возможностей больше — он ведь после смерти отца заправляет всеми делами семьи. У него доступ к деньгам, к счетам. Киллеру ведь надо платить за каждое убийство, — заметила Катя.

— А вот их Ираклий мне говорил про Павла, что тому по наследству досталась фамильная судаковская квартира в пять комнат в доме на набережной. И вроде бы он ее почему-то продает. Знаешь, сколько стоят такие апартаменты? На десять киллеров с лихвой хватит.

— А Нина мне говорила про монеты — золотые византийские монеты, которые исчезли из их семейной коллекции.

— Ираклий намекнул, что монеты могла взять покойная Евдокия.

— А Нина была свидетельницей скандала там, на даче. Павел поругался с Ираклием. Нине показалось, что это как-то было связано с пропажей монет.

— Что, он обвиняет в краже Ираклия?

— Нет, прямо он этого Нине не сказал, но что-то такое было. Она это почувствовала. Тут на днях в главке был эксперт-консультант по нумизматике, помнишь? Я спросила, сколько приблизительно могут стоить византийские монеты — такие, как та, что ты обнаружил в машине Евдокии. Эксперт назвал сумму от десяти тысяч евро и выше, так что… Возможно, кто-то решил расплатиться с наемником таким вот способом?

— Завтра с утра я поеду в Склифосовского, — сказал Колосов, — попытаюсь снова поговорить с их экономкой Варварой Петровной. В первый раз она меня послала. Что ж, попытаюсь снова. Уж кто-кто, а она знает об этом семействе немало…

— А ты не думаешь, что она тоже замешана?

— У нее убили сына, Катя. У нее было двое детей, а теперь осталась только дочь. Неужели ты думаешь, что она пыталась такой ценой увеличить долю ее наследства?

Глава 33. ИЛИ ЖИТЬ, ИЛИ БОЯТЬСЯ

И на следующий день Колосов действительно отправился в Институт Склифосовского, чтобы сделать вторую попытку допросить Варвару Петровну. Он не знал, в каком она состоянии, но надеялся все же, что врачи разрешат ему побеседовать с ней. Поездке предшествовало оперативное совещание в отделе убийств, на котором он проинформировал опергруппу и следователя прокуратуры Пивоварова о результатах операции в Волгограде и складывающейся в связи с этим ситуации по делу Абакановых-Судаковых. Он связался с постом наблюдения за домом в Калмыкове. Оттуда доложили, что особых изменений в обстановке, сложившейся вокруг дома, не наблюдается, но что еще с утра зафиксировано перемещение фигурантов и охраны. «Все вдруг куда-то ехать намылились, товарищ майор», — докладывали Колосову с поста наблюдения. Для того чтобы следить одновременно и за домом, и за его обитателями, не было пока ни сил, ни ресурсов. На тотальную слежку еще требовалось получить согласие руководства и прокуратуры. Колосов решил поставить этот вопрос перед начальством ребром после поездки в Склифосовского — он очень надеялся, что разговор с экономкой и одновременно сожительницей покойного главы семейства пусть немногое в этом запутанном деле, но прояснит.

Однако он жестоко ошибался. Уже тогда, утром, ситуация была непоправима. Они опоздали. И спасти положение было уже невозможно.

Колосов подъезжал к Институту Склифосовского. А тем временем в доме только-только кончали завтракать. Нина, спустившись из детской, увидела за столом не всех. Константин вместе с женой собирались уезжать. После вчерашнего скандала с Марком Константин был мрачен и неразговорчив. Когда Нина сказала ему, что, возможно, сегодня она вместе с отцом Левы повезет мальчика в Москву на консультацию в неврологический центр, он только пожал плечами. Однако ни словом не возразил. Еще вчера за ужином Нина слышала, как его жена Жека разговаривала с Зоей, оказывается, ей тоже сегодня предстоял визит к врачу. Жека тревожилась по поводу каких-то анализов. Она вообще очень болезненно и мнительно переносила свою беременность. Зоя успокаивала ее, как могла.

Следом за ними дом собрался покинуть и Павел. За ним в десятом часу приехало такси, сам за руль он пока не садился.

— Ты далеко? — спросила его Зоя.

— Мне надо по делам, потом в банк, потом к антиквару по поводу оценки. — Он зашел в кабинет и вышел оттуда с туго набитым кожаным портфелем в руках.

— Что, Ираклий так и не ночевал? — спросил он.

— Нет, — вместо Зои ответила Ирина. Она и в этот день, который уже раз подряд, пропускала занятия в колледже.

Нина отметила, что вчера она единственная среди домашних во время скандала почти в открытую поддерживала Марка Гольдера. К завтраку она вышла с заплаканным, опухшим лицом, непричесанная, небрежно одетая. — Павлик, можно я тебя попрошу об одной вещи? — спросила она.

— Что такое, Ириш?

— Можно я поеду сегодня с тобой?

— Куда?

— Мне все равно. Я не могу здесь быть. И к матери ехать тоже не могу.

Он растерянно развел руками.

— Не берешь меня? — Она запустила руки себе в волосы. — Ну конечно, ты занят. Все тут у нас заняты делами, только какими — непонятно. А я бы тебе не мешала. Просто в такси бы прокатилась. Ты — в банк, а я бы в какой-нибудь кафешке тебя подождала.

— Ириш, это невозможно, извини, — сказал он тихо.

— А Марк бы меня взял с собой. Он бы непременно взял меня, не бросил. Он бы помог мне, понял. А вы его вчера выгнали, как собаку!

— Зоя, дай ей воды. У нее, кажется, истерика начинается, — сказал Павел нервно.

Нина вместо Зои протянула Ирине стакан с апельсиновым соком.

— Ира, попейте.

Но Ирина оттолкнула ее руку. Сок пролился на белую крахмальную скатерть. Она выскочила из-за стола и ринулась в гостиную.

Павел раскрыл портфель, проверил его содержимое. Защелкнул замок. Глянул на Нину. Он был бледен, на висках его блестела испарина, словно он в это тихое домашнее утро успел пробежать марафон.

— Она зря психует, — произнес он медленно. — Здесь, в доме, больше ничего такого не случится. Константин оставил здесь двух охранников. Вон они во дворе, в машине.

Ему никто не ответил. Зоя, сидя в одиночестве за большим накрытым столом, намазывала себе вишневым джемом бутерброд. Он сел в такси и уехал. Нина, прежде чем снова подняться к Леве, заглянула в гостиную.

Ирина лежала на диване, уткнувшись лицом в кожаный подлокотник. Портрет смотрел на нее со стены. Тень лежала на матовом породистом лице, выписанном маслом. Нина подумала: вот он, ее дед, она — его внучка, а ощущение такое, что он.., пялится на нее с холста несытыми глазами любовника…

Ирина подняла голову — лицо ее было в слезах. Она перехватила Нинин взгляд.

— А, — прошипела она, — что, нравится? Он нравится, да?

— Кто? — спросила застигнутая врасплох Нина.

— Он. — Ирина схватила диванную подушку. — Сволочь, вампир!

— Ира, успокойтесь.

— Да я спокойна, ты что — не видишь? Я совершенно спокойна. А он… Вот, на тебе! — Она с силой запустила подушкой в портрет на стене. — Ненавижу его! С детства ненавижу! Это он, он во всем виноват! Федьку из-за него убили. И нас всех скоро прикончат. Прибьют, как навозных мух!!

Подушка ударила генерала по лицу, но не причинила портрету никакого урона. Тяжелая резная сталинская рама даже не покосилась.

— Сестра, послушай меня.

На пороге стояла Зоя. Она пересекла гостиную и присела на диван рядом с Ириной.

— Отстань ты от меня, Зойка. Тоже еще — утешительница нашлась. — Ирина тряхнула волосами. — Ты бы в морге давно уже на столе валялась, если бы не.., если бы тот подонок тогда не промазал.

— Знаешь, что я тебе скажу, сестренка? — Зоя обняла ее за плечи. — Или жить, или бояться — одно из двух. Понимаешь? Третьего нам, видно, сейчас не дано. Так вот я выбираю первое.

— Это после всего, что с тобой было?

— Да. Бояться я уже устала. Тряслась от страха два дня, но это уже слишком. Еще одни такие сутки, и меня в Соловьевку можно будет отправлять, как Павлика нашего. — А что, разве Павел Андреевич лечился в Соловьевской больнице? — спросила Нина.

— Лечился. Только не надо нас спрашивать, от чего, ладно, доктор? — Зоя вздохнула. — А я в психушку не хочу. Нет, девочки. Я.., я танцевать хочу, я танцевать хочу, — спела она из «Моей прекрасной леди», закружилась, закружилась и замерла, закрыв лицо руками.

— Неужели в школу танцев свою поедешь? — спросила Ирина удивленно.

Зоя кивнула. Отняла от лица руки. Гибко нагнулась, подняла валявшуюся на полу подушку.

— Зойка, а что, если мне тоже попробовать? — спросила Ирина. — Я помню, когда вы с Дуней начали танцами заниматься, вы так изменились обе. Были такие счастливые обе. С Дуньки потом все это слетело. С нее быстро все слетало, не задерживалось. А ты… Тебе это правда помогает?

— Отчасти.

— Танго?

Зоя улыбнулась — вопрос был детски-наивный.

— Тогда я тоже в эту вашу школу танцев запишусь. — Ирина тряхнула волосами. Перемена в ее настроении была мгновенна и весьма непоследовательна. — А что? Всего и делов-то, деньги твоему Анхелю заплатить.

— Дело не в деньгах.

— Думаешь, у меня не получится? Помнишь, ты однажды сказала, что я пластичная.

— Танго такой танец, Ира. Одной пластики мало. И техники тоже мало. Даже страсти. Страсть может украсить, а может и все испортить. Нужен расчет, понимаешь? Трезвый, холодный расчет здесь и здесь. — Зоя ткнула сестру пальцем, как указкой, в лоб и в сердце.

— Мне щекотно, Зойка, перестань!

— Ну, вот слезы и высохли, — усмехнулась Зоя. — Быстро у тебя это. А он, Ира, — она кивнула на портрет на стене, — ни в чем таком перед нами не виноват, запомни.

— Ну да, как в «Бумере», не мы такие, блин, жизнь такая, — фыркнула Ирина.

— Какие были у него грехи, — Зоя говорила о своем деде снисходительно, как о ровеснике, — он их искупил. Думаешь, тогда, в пятьдесят четвертом, ему под колесами метро за нас за всех умирать легко было?

От этой фразы, брошенной через плечо на пороге, у Нины остался странный осадок. Из окна детской она наблюдала за тем, как машина Зои — маленький храбрый синий «Пежо» один, без охраны выезжал за ворота дачи. Сердце Нины сжимала тревога.

Тревожно и муторно было на сердце и у Ираклия Абаканова. В тот самый момент, когда Никита Колосов справлялся в ординаторской кардиологического отделения о самочувствии Варвары Петровны, Ираклий как раз садился в свою машину, хмурый, высосанный бурной бессонной ночью до дна.

Ночь он провел с проституткой, снятой на «Белорусской» возле «Комеди-Холл». Девка была уже в летах, потасканная, однако шустрая и отвязная до предела. Ираклию она сразу заявила: «Ты мне глянешься, много я с тебя не возьму». Ему было плевать на ее комплименты. И хотеть он ее особо не хотел — такую рыжую, сырую, наглую, обабившуюся, прокисшую от пива и джина. Но ему надо было где-то ночевать. А в свою квартиру на Багратионовской он в эту ночь по целому ряду причин возвращаться не хотел. С некоторых пор в квартире этой ему стало неуютно и беспокойно. В «Комеди» обещали посетителям «бурное шоу на базе виртуозной ненормативной лексики и нахального стриптиза». Ираклий хотел развеяться, но очень скоро устал от всего этого шумного бардака. Девка прониклась участием и повезла его, пьяного, на свою хату — куда-то в Люблино. И там, в Люблине, в чужой заплеванной квартире, в несвежей койке он и очнулся.

Оделся молча, швырнул на столик скомканные купюры. Во рту было кисло, погано. Сев в машину — благо не угнали в этой дыре, — пошарил в бардачке, ища сигареты, но их не было. Эх, сейчас бы поехать в «Джус-Джокер», попытать счастье — первое, дневное, незатраханное, незасаленное — на рулетке или в карты… А потом в сауну или в турецкие бани. А вечером снова в «Джус». К папе Валету под крыло…

Он ехал, высматривая киоск по продаже сигарет. Но, как на грех, все они были закрыты. А кругом уже были все знакомые в доску места: Автозаводская, салон авто, контролируемый людьми Валета, забегаловки, залы игровых автоматов, бар «Сирота казанская», а там промзона, набережная, кривые заводские переулки и до боли знакомый, милый сердцу Погрузочный тупик, с которым столько всего связано! Ираклий остановил машину у продуктовой лавчонки — вот здесь сейчас он купит сигарет. Подумает о том о сем. Соберется с духом и позвонит Валету — Семену Ивановичу Кондакову. И не надо, не надо дергаться, психовать, все скоро уладится само собой…

В лавчонке под потолком работал телевизор. Продавщица отсчитывала сдачу за сигареты, а Ираклий смотрел «Новости». Как и тогда в «Джус-Джокере», по телевизору шел репортаж о птичьем гриппе — люди в костюмах химзащиты собирали дохлых, зараженных вирусом птиц, швыряли их в закрытые брезентом фуры. Некоторые птицы — утки, куры, гуси — еще дышали, еще трепыхались, их убивали ударами палок. Палками били по голубям, воробьям, расплющивая их в лепешку, в загонах травили домашнюю птицу хлором, собирали в полиэтиленовые мешки. Жгли в кострах птичьи трупы, еще живых, кудахтавших, но уже приговоренных кур закапывали в огромные рвы.

— Что творят! — тихо сказала продавщица. — Ну, народ, ну люди-человеки… Это над живыми существами так измываться. Да им ведь никого не жалко! Только себя. Доведись вот так, не дай бог, эпидемия, друг друга ведь со страха истребят под корень, не пощадят.

«А не надо никого щадить, — подумал Ираклий, покидая магазин, — жалкая это вещь — пощада. Дед наш Ираклий это хорошо понимал…»

Он подошел к машине, а возле нее его уже ждали трое. Ждавших он сразу узнал — сколько раз встречал у Папы Валета в «Джус-Джокере» за игорным столом.

— Привет, пацаны, — поздоровался он.

— Валет приказал спросить: долго будешь финты такие выкидывать, Бетон? — тихо спросил один.

— Какие финты?

— В должниках долго будешь бегать?

— Мы же с Вальтом.., с Семеном Иванычем все уладили. Я же сказал — на днях заплачу. Максимум через пару недель деньги будут.

— Валет такого уговора не помнит. Если через час не привезешь бабло, он, велел передать, врубает тебе почасовой счетчик.

— Да вы что?! Что случилось-то? Объясните. Столько ждал, и вдруг — нате вам — счетчик!

— На «Джус» налоговики наехали по-крупному. Вчера проверка была, лицензию могут отобрать. Папа Сеня решил по сусекам тряхнуть, — миролюбиво объяснил второй. — Слушай, Бетон.., ты это, не ори, можем договориться. Папа Сеня тебя про тачку велел спросить. Про «Мерседес».

— Я же сказал ему в прошлый раз — это машина моего покойного отца, она в гараже, она мне не принадлежит. Потом, когда-нибудь, возможно, да, но не сейчас.

— Ты ведь адрес гаража знаешь, и номер бокса, и код. Валет сказал — или бабло, или эта тачка как залог.

— Да не могу я «Мерседес» ему отдать! На меня и так уже дома все наши волками глядят. — Ираклий глянул на посланцев. У них были скучные лица. — Все равно у меня ключей нет.

— Ключи нам не нужны, мы и так заберем. Говори адрес, номер и код. Или предпочтешь почасовуху?

Ираклий выругался, его душило бешенство. Но делать было нечего. Через пять минут все было кончено — они уехали вполне удовлетворенные. «В гараж погнали, твари», — подумал он и вспомнил, как не далее, как третьего дня, Константин в его присутствии упоминал про «Мерседес» отца. У него был свой «Мерседес» — желтый, спортивный, а это была машина класса люкс, новая, которой отец, бедняга, купив, так и не успел особо порадоваться — смерть помешала. Как и все фамильное абакановское имущество, «Мерседес» ждал в своем боксе раздела наследства и аукциона. «Пусть пока забирают на… — подумал Ираклий. — Что уж теперь.., теперь уж все равно. Недолго осталось ждать».

— Больная еще очень слаба. Она все собирается ехать на похороны сына, но об этом в ее состоянии и речи быть не может, — заявил Колосову лечащий врач Варвары Петровны. — Допроса больной разрешить вам не могу. Могу позволить лишь короткую беседу, и то с условием, что вы попытаетесь отговорить ее от поездки на похороны, которая может стоить ей жизни".

Колосов вынужден был согласиться. Он не знал главного: как воспримет экономка Абакановых-Судаковых его повторный визит.

В палате Варвары Петровны ничего не изменилось. А вот с ней самой перемены произошли огромные.

— Опять вы? Из милиции? Я же сказала вам, чтобы вы оставили меня в покое.

В прошлый раз она кричала это яростно, теперь ее голос был тихий, почти умоляющий.

— Варвара Петровна, я прошу, выслушайте меня. За эти дни едва не произошло новое убийство.

— Ириша? Моя девочка?! — Варвара Петровна привстала.

— Нет, нет, успокойтесь, не она. — Колосов мысленно жестоко обругал себя — разве с этого надо было начинать, идиот? — Убийца стрелял в Зою, но все на этот раз обошлось. Я приехал к вам потому, что мне необходима ваша помощь.

— Чем я могу помочь? Я для сына.., для Феди не смогла ничего сделать.

— Варвара Петровна, буду с вами откровенен. — Колосов торопился: в любую минуту в палату могла заглянуть сестра и вытурить его вон. — Сначала мы связывали убийство вашего сына, Евдокии и покушение на Зою с убийством некой семьи Мужайло, совершенным летом в Волгограде.

— Вы знаете о них?

— Да знаем, буквально еще три дня назад я был уверен, что эти убийства — звенья одной цепи, что их совершает некто — фанатик, одержимый, ослепленный ненавистью, решивший мстить семьям генералов Абаканова и Мужайло за те преступления, которые.., они совершали, как это теперь говорят «в эпоху тоталитаризма».

— Вы что, сумасшедший, молодой человек?! — воскликнула Варвара Петровна. — Как вы могли такое себе вообразить?

— Ваши домашние сами уверены в этом до сих пор. Но они заблуждаются. Мы располагаем вескими доказательствами того, что связь между этими убийствами отсутствует. Отсутствует и мотив мести. Убийство семьи Мужайло было совершено в Волгограде с целью завладения денежными средствами и ценностями.

— Как.., как вы сказали? Повторите! — вскрикнула Варвара Петровна.

«Ну, все, сейчас ей станет плохо, и на этом все закончится», — испугался Колосов.

— Подождите, ради бога успокойтесь.

— Ничего.., это так, ничего, уже прошло. — Она хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. — Так вот вы как думаете… Боже, боже мой…

— Я пришел к вам поговорить о семье, в которой вы прожили долгие годы, о людях, которых вы так хорошо знаете. Вы умный взрослый человек, вы мать. Вы должны, обязаны нам помочь. Вы должны помочь своей дочери Ирине, ее сводным братьям, сестре, этому малышу… Все они в большой опасности. Нет, нет, не волнуйтесь вы так — там в доме им ничего в данный момент не грозит. Дом постоянно находится под нашей охраной.

— Какая охрана спасет от стрелы, летящей в ночи?

— Я не понимаю, какой стрелы?

— Это в Библии. — Варвара Петровна закрыла глаза. — Стрелы ненависти, стрелы жадности, стрелы злобы… Что вы меня спрашиваете о них? Хотите знать, кто пускает эти стрелы? Так я не знаю. Я знаю одно: никакой семьи Абакановых нет и не было никогда. Это миф. Еще когда был жив Костя… Константин Ираклиевич, их отец, мой гражданский муж — это уже было мифом. Они братья и сестры друг другу только по паспорту, а на деле…

— Что на деле? Что, Варвара Петровна?

— Боже мой, это я виновата, я во всем виновата, зачем я тогда поддалась на его уговоры и привезла Иришку и Федю в этот проклятый дом? — Варвара Петровна заметалась на подушке. — Я думала, что я обеспечиваю этим шагом им место в жизни — такое, к которому стремятся тысячи, миллионы. А вышло, что своими же руками подтолкнула моего ненаглядного мальчика в могилу!

— Варвара Петровна, я прошу вас…

— Они все, вы слышите, все ненавидели моих детей. Они все и друг друга-то ненавидят. С тех пор как умер Костя… Константин Ираклиевич.., все вообще пошло прахом.

— Это как-то связано с наследством? С разделом капитала, да?

Варвара Петровна застонала, закрыла глаза.

— Расскажите мне об Абакановых, — попросил Колосов.

— Что я могу рассказать? Неужели вы сами не поняли, с кем вы имеете дело?

— Нет, вроде на первый взгляд обычные молодые люди. Конечно, эгоистичные, занятые собой, но вполне нормальные. Чисто внешне очень даже красивые — ваша дочь, например, ее сводная сестра Зоя.

— У нее есть любовник, — хрипло сказала Варвара Петровна. — Это, надеюсь, вам известно?

— Нет. Кто он такой?

— Точно не знаю, это как-то связано со школой танцев, куда она постоянно таскается! — Впалые щеки Варвары Петровны покрылись пятнами. — Она такая же потаскуха, как и Дунька — ее дражайшая сестрица. Та мужу со всеми подряд рога наставляла, неизвестно еще, от кого ребенка прижила, а эта дрянь все из дома, как сорока, тащит, чтобы любовника своего, альфонса, содержать.

— Объясните, что вы имеете в виду.

— Нечего мне объяснять. Это вы сами должны были узнать, милиция, называется. — Варвара Петровна из болящей, умирающей на глазах превращалась в яростную фурию. Колосов подумал: как же должна она ненавидеть всех их, чтобы в своем «предынфарктном состоянии» вот так бесноваться. Вспомнились ему слова Ираклия про «семейное проклятие» — да уж.., ничего не скажешь…

— Она любовника содержит, а где вы, думаете, деньги на это берет? Ей от покойной матери такие украшения достались — загляденье. Бриллиантовое колье, браслеты, кольца, жемчуг. Мамашу ее Константин Ираклиевич подарками задабривал, когда при ней — живой жене — роман с матерью Ираклия крутил. Она ведь — Зойкина мать — из цековской семьи была, таких жен со связями тогда не бросали, таким серьги от Картье дарили, чтобы в очередной раз с легкой руки тестя в Штаты в командировку слетать.

— Вы говорили про ювелирные украшения, — напомнил Колосов.

— Ну да, все материно после ее смерти перешло к Зойке. Было-было, а теперь вдруг куда-то исчезло. Нету теперь ничего — ни бриллиантов, ни жемчуга. Все на любовника потрачено! Потаскуха она, дрянь и дочь мою, Ирку мою, с пути сбивает. Внушает ей, шестнадцатилетней, что здесь таким, как они, жить нельзя. Это в нашей-то стране, представляете? Я ее спрашиваю: а где ж, по-твоему, Зоя, жить-то таким, как вы, можно — это в Америке, что ли, на Карибах или на Гавайях? А как же семья, традиции, любовь к родной земле, патриотизм? Я, например, детей своих с малых лет в духе патриотизма воспитывала. А эта… У нее и мечты какие-то вывихнутые — уехать, бросить все здесь, виллу себе купить, яхту многомиллионную и плавать по морям, царицей-госпожой себя воображать, мадам Онассис. — Варвара Петровна выругалась. — А сама ведь — б.., последняя!

— А брат ее сводный, Ираклий?

— Мордой своей красивой бесстыжей он в деда пошел, а вот характером — не знаю, в мать, наверное, свою, шалаву. — Варвара Петровна зло прищурилась. — Конченый он.

— Почему?

— Игрок, мот, бабник, пьяница. Хорош набор для двадцати четырех лет? Представляете, в органах госбезопасности работать рвался. Это такой-то хулиган! На деда мечтает походить, разбойник, страх людям внушать. Ну, его, естественно, и на порог этого учреждения не пустили. Выгнали взашей. И из институтов он вылетел. А после смерти Константина Ираклиевича совсем в полный разнос пошел, да так в этом разносе и пребывает до сих пор. Шатается где-то постоянно, то на мотоцикле гоняет, то на машине, а дома не показывается сутками, у себя на квартире не ночует. Или СПИД у путан подцепит, или пьяный в аварию загремит — ну, это конечно, если не убьют его раньше, не прикончат. В доме стал вести себя крайне подозрительно.

— Как это?

— А так, что плохо ничего не клади. Я как-то ключи от кабинета и сейфа оставила на столе. У меня все ключи хранятся, за все годы соринки в доме не пропало. Стала искать — нет ключей. А он как раз один и был дома, под вечер откуда-то его принесло, злого, как сатану.

— А потом-то нашлись ключи? — спросил Колосов.

— Они-то нашлись, а вот в сейфе — я краем уха слышала — потом чего-то наши недосчитались. А ведь там ценности, коллекция монет золотых древних, которую еще сам Ираклий Абаканов в своих руках держал.

— А что Павел Судаков — двоюродный брат? Какую вы ему можете дать характеристику? — спросил Колосов. Он чувствовал себя здесь, в этой больничной палате, все хуже и хуже, почти физически ощущал, как льются потоки яда. «А чего ты хотел? Ты ведь сюда за этим и стремился».

— Павлик-то? Вы и про него ничего не знаете? Да он ведь двоих человек убил!

— Убил двоих?

— Они с товарищами по работе ехали с какого-то банкета. Он пьяный машину вел, не справился с управлением, врезался в столб. Один товарищ его прямо там, на месте аварии, скончался, другой потом в больнице во время операции анестезии не вынес — умер. Павлик себе перелом обеих ног схлопотал, разрыв почки, головой трахнулся так, что потом полгода из госпиталей не вылезал. Виновен он был, да дело замяли, представили все так, будто за рулем сидел тот, кто во время операции умер. Ну, за взятку, естественно.

— А кто же взятку-то давал?

— Константин Ираклиевич, конечно. — Варвара Петровна вздохнула. — Добрая душа, не мог он допустить, чтоб Павлика-то засудили, он ведь его как родного сына любил. Он всех любил, жалел — детей, жен своих, любовниц. Работал всю жизнь, как вол, состояние наживал, капитал детям сколачивал, будущее обеспечивал, да только вот ничего хорошего из этого не вышло. Павлик-то после аварии малость тронутый стал. Да, да, даже психотерапевтов к нему приглашали, вон как к Левику маленькому сейчас. Большой псих и маленький… Тот в больнице лежал, и этому, бедняжке, видно, тоже туда же дорога — в казенный дом… Он-то, Павлик, хоть по рождению-то не Абаканов, а Судаков настоящий, судьбой все одно Ираклия напоминает. Тот, знаете, наверное, как жизнь свою кончил? — Знаю. — Колосов понял, что речь снова идет о незабвенном генерале.

— Под поезд бросился в припадке безумия. Насажал народа безвинного полный ГУЛАГ, а отвечать — сбрендил, нервы генеральские подвели, не выдержали. — Варвара Петровна не жалела яда и для покойника. — Вся порода их такая — неврастеники. Только других губить горазды, а сами трусы. В этом доме, если хотите знать, было только два мужика настоящих — я да еще Дунька, Костькина сестра родная. Ой, ей было палец в рот не клади. Муженька своего, еврея-шахматиста, она назло отцу, назло всем домашним выбрала. Подцепила, использовала, высосала парня, как паучиха, а потом, как промокашку, и скомкала. А ведь он любил ее очень. И до сих пор любит, хоть она этого и не стоила никогда, стерва такая.

— Значит, Абакановы были против того, чтобы Евдокия выходила замуж за Марка Гольдера? — спросил Колосов. — Почему?

Варвара Петровна только махнула рукой.

— У Гольдера был конфликт с ее братом Константином, — сказал Колосов, вспомнив рассказ Кати.

— Конфликт! Ха! А с кем, скажите, Костя наш конфликтов не имел? Это он с виду такой мямля, мякушка. Если хотите знать, характер у него самый поганый из всех. Ираклий — что, он просто балбес и хам порядочный, а Костя наш… Нет, он не балбес, он умный, хитрый. С ним и Константин Ираклиевич на равных всегда разговаривал, не то что с другими. И бизнес он весь постепенно еще при жизни отца начал к рукам своим прибирать. И женился по расчету с прицелом, с выгодой для себя — Жека-то, жена его, она ведь дочка Шумова, а он в Федеральном собрании заседает. А меня он всегда терпеть не мог. Я ждала, что после смерти отца выгонит меня с детьми, но нет.., не выгнал, оставил.

— Вы этим недовольны?

— Зачем-то нужны мы ему были, — прошипела Варвара Петровна, — и не где-то там, а тут, в доме, под боком, вот и оставил, снизошел… Жалованье начал мне платить.

Будто я чужая, будто полжизни своей их отцу, этому дому, им всем не отдала! — Она зарыдала.

В комнату заглянула сестра: все, пора, вы должны уйти.

— Варвара Петровна, взгляните, вам не знаком вот этот человек? — спохватился Колосов. Фото незнакомца, естественно, было при нем.

Она взглянула на фотографию. Внезапно лицо ее исказила гримаса, губы задрожали.

— Кто.., это?

— Это тот, кто стрелял в вашего Федора. Посмотрите внимательно, вспомните, может быть, вы сталкивались с ним где-то случайно, невзначай?

— Нет, я никогда его не видела. Это лицо мне незнакомо. А наших вы о нем спрашивали?

— Да, но его никто из ваших домашних не опознал.

— А Ирише вы это фото показывали?

— Нет, по-вашему, стоит?

— Нет, нет, не надо, чтобы она его видела.

— Варвара Петровна, а ваша дочь Ира, она что — другая, не такая, как они все? — быстро спросил Колосов.

— Она чистая, слышите вы? Она хорошая дочь… Они там все в подметки ей не годятся. И сыну моему не годились. Они с Федей были младшие. Им было труднее всех там, в доме. Я старалась оберегать их. И отец… Константин Ираклиевич тоже любил их больше всех. Когда он их усыновил официально, я думала, что.., я надеялась. Но он всегда повторял: «Для меня все мои дети равны и одинаково дороги». Я не смела настаивать. Но я знаю, любил он по-настоящему только моих близнецов.

Как всякая мать, Варвара Петровна была на стороне своих детей. И очень пристрастна. Последние жгучие капельки яда впитались в больничные простыни. Остались только материнские слезы — горькие, соленые.

А тем временем, пока Колосов находился в Институте Склифосовского, те, о ком он так пытливо расспрашивал, занимались своими делами. Зоя благополучно добралась до школы танцев на Чистых Прудах. Павел Судаков, как и говорил, посетил банк на Тверской. Оттуда на такси он поехал в Сивцев Вражек, в известный столичный антикварный магазин, где имел с его топ-менеджером — очаровательнейшей женщиной — долгую беседу за закрытыми дверями. О чем была эта беседа, так и осталось тайной, известно только было, что в ней фигурировал кожаный портфель, захваченный Павлом из кабинета.

Распрощавшись с антикварами, Павел, отпустив такси, прошелся пешком по Волхонке, свернул на Знаменку. Здесь, за музеем, находился ресторан, который он когда-то давно, еще до аварии посещал. Но на месте ресторана теперь располагалось дешевое молодежное кафе. Павел открыл его стеклянную дверь, вошел, как всегда в таких заведениях, все столики забиты служащими, забежавшими перекусить, студентами и просто праздными бездельниками, каких немало в Москве. Свободный столик все же отыскался у самой витрины. Павел уселся за столик прямо в пальто, не раздеваясь. В кафе варили славный кофе — это чувствовалось по аромату. Но после аварии и травмы Павел кофе не пил. Подошла молоденькая официантка, он отослал ее жестом. Открыл портфель, достал ноутбук — в портфеле оставалось еще что-то. И это «что-то» были плоские футляры из черного сафьяна, которые Нина видела на столе в кабинете.

О Нине здесь, в кафе, Павел Судаков тоже вспомнил. Мельком… Потом включил ноутбук. В кафе было беспроводное подключение к Интернету, этим сюда и заманивали клиентов. Павел оглядел зал — в свои сорок он чувствовал себя здесь таким старым среди этих горластых желторотых юнцов. В зале гремела музыка.

Павел заглянул в компьютер, как некоторые заглядывают в колодец — просто так, бездумно от нечего делать. Мысли его сейчас были далеко. Он думал о своей семье. О том, что случилось и еще может случиться. Он был как натянутая струна — весь до кончиков ногтей воплощенное ожидание.

А в то самое время, когда Колосов, распрощавшись с Варварой Петровной, покидал кардиологическое отделение Института Склифосовского, Константин Абаканов коротал часы и минуты в холле, оборудованном под зимний сад, коммерческого медицинского центра акушерства, гинекологии и материнства, ожидая, когда его наконец, пригласят в кабинет, где вместе с врачами находилась его жена Евгения, Жека. Консультации в центре были назначены на 15.00, однако, отправляясь утром по делам, Константин категорически настоял, чтобы Жека ехала в этот ранний час вместе с ним. Не то чтобы он боялся оставлять ее на даче в Калмыкове, но… С некоторых пор его отношение к дому, в котором он вырос и который любил с детства, изменилось. Утром он отвез Жеку на квартиру ее родителей на Кутузовский проспект. А в два часа дня заехал за ней, как преданный муж, чтобы сопровождать к врачу.

Жека была в подавленном настроении. Она была недовольна чужой машиной — Константин оставил свой желтый «Мерседес» на даче, предпочтя на этот раз автомобиль охраны — серый внедорожник, куда, помимо него с женой, сели водитель и нанятый «личник». Рядом с этими чужими, неразговорчивыми мужчинами Жека чувствовала себя скованно и неуютно. Константин знал, что она ужасно комплексует из-за своей беременности. Бремя седьмого месяца заставляло Жеку страдать. Нет, нет, нет, конечно же, она хотела этого ребенка… У нее и мыслей даже не возникало… И он тоже хотел, даже мечтал о нем. Он помнил, как завидовал Марку Гольдеру и своей сестре Евдокии, когда они ждали Леву. Он, Константин, тогда еще был не женат. Ему казалось тогда, что сестра и ее муж, которого он терпеть не мог, в чем-то важном сильно преуспели перед ним. Обошли его. А когда у них родился сын, это чувство зависти, злости и горечи усилилось стократно.

Но все равно, завидуя им, он еще пару лет так и не решался жениться. До тех пор, пока не познакомился с Жекой. Она его вполне устроила, она была целиком из их круга, у нее были уважаемые родители. Она училась дизайну в Венеции, свободно владела английским и итальянским и вообще была очень стильна, общительна и мила. Но эта беременность — вполне запланированная, ожидаемая ими обоими — как-то все это в ней разом погасила. Словно какую-то искорку задули — остались только вечные жалобы на плохое самочувствие, капризы и фобии всех мастей. Жека боялась всего: что она может потерять ребенка, что он родится больной, недоразвитый, что роды будут тяжелые, что она вообще умрет на столе под капельницей. Теперь, после всего случившегося в семье, к этим страхам добавился новый страх — что ее убьют, что убьют его, ее мужа и она останется вдовой.

Страхи приходили к Жеке по ночам. Она будила его, и вместо того, чтобы спать, он до трех, а иногда и до пяти утра успокаивал ее, убаюкивал, убеждая, что все будет хорошо.

Был ли уверен он в этом сам? Сложный вопрос. Константин избегал задавать его себе, избегал отвечать на него. Это было, как в старой забытой детской игре «да и нет не говорить».

Сегодня утром, когда он приехал в отцовский офис, ему снова позвонила Марья Антоновна Скознякова. По ее словам, переговоры с Красноярским консорциумом нельзя было больше откладывать.

— Промедление проблематично, Костя, — сказала она. — Я понимаю, что тебе сейчас трудно, столько бед навалилось в одночасье, но если мы пустим все сейчас на самотек, то контракт от нас уйдет. Эти деятели из Красноярска не из тех, кто может ждать бесконечно. Они решат, что мы уклоняемся от переговоров, водим их за нос. Начнут искать причину. Им ведь не объяснишь, что все проволочки вынужденны, что все постоянно срывается, откладывается из-за этой вашей ужасной семейной катастрофы. Кстати, ты был у нотариуса? Как обстоят дела с вступлением в права наследования?

— Никто из нас пока не переступал порога нотариальной конторы, Марья Антоновна, — ответил Константин. — Мы сейчас в первую очередь заняты похоронами брата. Охрану вот дополнительно наняли.

— Ты себя побереги, мальчик. — Голос Марьи Антоновны звучал мягко и одновременно вопросительно-настойчиво. — Нам с тобой ведь еще большие дела предстоят.

— Я делаю все возможное, Марья Антоновна.

— Но все-таки… Костя, какая-то версия у милиции насчет всех этих ужасных событий есть?

— Да, теперь есть. Насколько я знаю, в убийствах подозревается какой-то психопат.

— Боже мой? Сумасшедший?

— Психопат, решивший свести счеты с нашей семьей за.., те ошибки и нарушения закона, в которых сейчас так огульно обвиняют нашего деда Ираклия, бывшего министра органов госбезопасности.

— И ты что же, веришь в такую версию?

— Мне ничего больше не остается, Марья Антоновна. У меня уже убили сестру и брата. А третьего дня пытались убить еще одну сестру.

— Бедные, бедные вы мои… Ну да, конечно.., от нынешней нашей полоумной жизни чего угодно можно ожидать. Но вообще как же это…. Как можно обвинять вас в том, в чем вы, молодежь, ни сном ни духом не виноваты? Мало ли что в свое время делал ваш дед! И что такого он, скажите, делал? — Марья Антоновна возвысила голос. — Это Сталин был виноват во всем. А дед ваш Ираклий Абаканов ведь всего лишь исполнял его приказы. Попробовал бы не исполнить!

— Психопату всего этого не объяснишь, Марья Антоновна. Он одержим местью.

— Как ты спокойно об этом говоришь, Костя!

— Я не знаю, что нам делать, Марья Антоновна.

— Ну ничего, ничего, все обойдется. Поймают его, вот увидишь. И все образуется. Но как бы ни было тебе, мальчик мой, тяжело сейчас, ты не должен забывать о главном.

— Я не забываю, Марья Антоновна. Я помню. — Если мне снова позвонят из Красноярска, я, как глава банка, могу начинать вести переговоры и от твоего имени?

— Да, я вам полностью доверяю.

— И что же, я могу в ходе этих переговоров заверить наших партнеров, что пакет акций компании не будет разделен?

— Да.

— Я не слышу, Костя, ты говоришь очень тихо. Ты что, там, в кабинете, не один?

— Я один, нам никто не мешает, Марья Антоновна. Я думаю.., я думаю, что вы можете это твердо пообещать нашим партнерам.

— Ну, конечно же, иначе вся сделка вообще потеряет всякий смысл. — Она помолчала. — Костя, я чем-то могу тебе помочь?

— Нет, спасибо, Марья Антоновна.

Странная женщина. Ну скажите, чем она может ему помочь сейчас?

— Вы супруг? Можете зайти, доктор вас ждет. — Из кабинета в холл вышла сестра. Была она вся в небесно-голубом, как ангел.

Константин стряхнул с себя оцепенение, поднялся из мягкого кресла и зашел в кабинет. Жека — тоже вся в голубом, больничном, лежала навзничь на кушетке рядом с громоздким медицинским аппаратом, главной составляющей которого был плазменный экран. Компьютерное обследование было закончено. Сестра осторожно стирала с обнаженного выпуклого живота Жеки излишки крема.

— Ну что ж, нет никаких причин для беспокойства, — бодро объявил Константину врач, — беременность протекает вполне нормально.

— Кто у нас родится — девочка, мальчик? — осипшим от волнения голосом спросил Константин.

— Мальчик.

— Это точно?

— Это для вас настолько важно? — Врач снисходительно улыбнулся.

— Я должен знать.

— У вас будет мальчик.

Константин смотрел на живот жены. Жека медленно, смущенно натянула подол голубой больничной робы.

— Костя, я сейчас оденусь.

— Я подожду.

Он ждал ее в зимнем саду. А за окном был другой сад — больничный, засыпанный снегом, тонувший в ранних ноябрьских сумерках. Медицинский центр находился на Пироговке, недалеко от Новодевичьего монастыря, на территории городской больницы — одной из стариннейших, известнейших в Москве. Больничные корпуса располагались в особняках девятнадцатого века — когда-то эту больницу на паях строило все московское купечество. Сейчас некоторые корпуса были сданы в аренду различным клиникам и диагностическим центрам. В старом больничном саду среди сугробов и лип можно было заблудиться.

Под окнами медленно проехала «Скорая». Константин проводил ее взглядом, вздохнул — ну вот и день прошел. Сейчас они с женой сядут в машину и поедут куда-нибудь ужинать, а потом.., конечно же, надо будет возвращаться домой…

Сумерки сгущались.

— Я готова, Костя, идем. — Жека спустилась в зимний сад, подошла, положила сзади ему руку на плечо.

— Ну вот, видишь, а ты боялась, — сказал он.

— Ты меня любишь? — тихо спросила она.

— А ты сама не знаешь?

— Нет.

— Ты как маленькая. — Он обернулся, обнял ее. А ведь и правда, какой огромный, какой безобразный у нее живот. Но я все равно буду очень любить того, кто сейчас там внутри…

— Идем, что ли, — вздохнула Жека. Они направились к лифту.

Константин не подозревал об одной важной вещи — в двухэтажном больничном корпусе, что находился как раз напротив медицинского центра акушерства, гинекологии и материнства, вот уже месяц как начался ремонт. После внешней реставрации с фасада убрали леса. Но к ремонту внутри еще и не приступали. Двери корпуса были закрыты снаружи на замок, и тем удивительнее было то, что, несмотря на это и на категоричную надпись на дверях «Посторонним вход воспрещен», посторонний в этот тихий предвечерний час все же в корпусе был. В одной из пустых ободранных бывших операционных на втором этаже возле окна стоял высокий широкоплечий мужчина. На полу и на подоконнике перед ним были разложены газеты. На газетах алела ярко-алая горка какого-то порошка. Он густо обсыпал порошком подоконник, затем, то и дело поглядывая в окно, швырнул несколько горстей порошка на пол. Наступил тяжелыми ботинками прямо в эту алую жижу. Поднял ногу, оглядел подошву.

Он был в спортивной куртке, кожаных перчатках и вязаной черной шапочке, сдвинутой на самый затылок, чтобы не мешала. В сумерках в темной заброшенной операционной лица его было не различить. Но все же, если очень постараться, приглядеться, можно было бы уловить некоторые смутно-знакомые черты. По крайней мере, Никита Колосов, окажись он здесь, на этом пустом этаже, непременно опознал бы незнакомца, и не только по фотографии, которую предъявлял на опознание столько раз и таким разным людям и пока, увы, безрезультатно.

Незнакомец сделал из алого порошка дорожку к дверям. Скомкал газеты, поджег их зажигалкой. Потом, когда они догорели и стали золой, аккуратно вытер руки бумажным носовым платком, который спрятал в карман куртки. Движения его были неторопливы и уверенны. Он знал, что у него пока еще есть в запасе время. Возле его ног под подоконником стояла спортивная сумка «Адидас»: самая обычная, модная, яркая. Из тех, что продаются в «Манеже». Она на днях и была куплена в «Манеже» специально для такого случая. Незнакомец легко поднял ее, расстегнул «молнию». Водрузил сумку на подоконник. Глянул на часы, достал мобильный телефон и набрал номер, который набирал очень часто.

Гудки. Потом они оборвались, и наступила напряженная тишина. Он тоже молчал. Он знал, что о нем знают, что его слышат. Это был условный знак — никаких переговоров вслух не допускалось. После всего случившегося телефон вполне могли прослушивать. На том конце, где тоже молчали, звучала музыка. Мелодия была знакома человеку в куртке. Это было как дальнее эхо… И его предстояло спугнуть.

Внезапно он дал отбой — он увидел, как к дверям центра гинекологии и материнства медленно подъехал выруливший с больничной стоянки серый внедорожник. Подъехал и остановился.

Человек в куртке быстро достал из сумки то, что он принес с собой. Это была винтовка с оптическим прицелом, уже собранная, готовая к работе. Он проверил ее. Потом достал глушитель. Здесь, на больничном дворе возле Новодевичьего монастыря, как и на Мичуринском проспекте, лишний шум мог только помешать.

Константин, заботливо поддерживая жену под руку, помог ей спуститься по скользким ступенькам. Жека, даже беременная, никак не желала расставаться с сапогами на высоченных шпильках. Он знал — она хоть этим хотела компенсировать свою отяжелевшую походку.

— Осторожнее, держись за меня, — сказал он, чувствуя себя на скользких ступеньках не слишком уверенно в своих дорогих ботинках на тонкой подошве.

Серый внедорожник стоял прямо перед ними. Охранник вышел, открыл дверь. Протянул руку — Жеке осталось преодолеть две последние крутые ступеньки. Внезапно она как-то странно судорожно дернула головой. Взмахнула руками. Константин, испугавшись, что она поскользнулась на своих проклятых шпильках и упадет, подхватил ее. Но тело жены как-то странно обмякло и стало тяжело оседать вниз. Он подумал, что ей дурно, что это обычный в ее состоянии обморок.., нет, он ничего такого не успел подумать, он просто смертельно испугался… Хотел было крикнуть, позвать на помощь и…

Ему показалось, что он проглотил шершня — обжигающая, разящая острота его огненного жала, страх, ужас — это было последнее, что он запомнил. Пуля попала ему в рот, выбив передние зубы, и он захлебнулся собственной кровью, рухнув на ступеньки рядом с мертвой женой, которой пуля мгновением раньше пробила висок.

Ни первого, ни второго выстрела никто в больничном саду не услышал. Снежное безмолвие нарушили лишь отчаянные крики о помощи.

Глава 34. НИАГАРА

— Да как же он сумел уйти?!

Этот вопрос Катя слышала уже в который раз — на работе, и тут, у себя дома. Что она могла ответить? Это был такой удар! Когда она узнала о новом убийстве — двойном, по сути, тройном, потому что вместе с Константином Абакановым погибла и его жена, ожидавшая ребенка, она растерялась, испугалась, ужаснулась. Первая мысль после шока была о Нине — ее немедленно надо выводить из операции, убирать из этого дома.

Нина позвонила сама, ночью. Покидать свой пост она не собиралась. Хотя бросить все и уехать ей предложила не только Катя, но и Драгоценный — Вадим Кравченко. Разбуженный ночным звонком, он буквально отнял у Кати трубку:

— Нинуша, послушай меня, я дам тебе совет: ситуация, видимо, такая, что надо оттуда бежать без оглядки. Хочешь, мы с Катей приедем за тобой прямо сейчас?

— Вадик, нет, что ты, я не могу.

— Забирай пацана и уходи. Ну, хочешь, я сам позвоню этому твоему Марку, скажу, чтобы он сейчас же ехал с нами за своим сыном и тобой?

— Нет, я должна остаться. Будет только хуже. Дай мне, пожалуйста, Катю. — Голос Нины был тих, но тверд. В трубке что-то шумело, лилось, словно разговор проходил на берегу быстрой реки.

— Я говорю из ванной, воду включила, — зашептала она, когда Катя схватила трубку. — У нас тут — словами этого не передашь. Из тех, кто еще жив, никто не спит. Катя, что же это.., как же это могло случиться — ведь их убили прямо на территории больницы!

— О том, что Константин с женой собираются в центр акушерства и гинекологии на Пироговку, домашние знали?

— Конечно, всем это было отлично известно. И я тоже с Левой хотела ехать, ты же знаешь. Марк должен был позвонить и…

— Он сейчас у вас?

— Нет. Ирина настаивала, чтобы его вызвали. Но Ираклий…

— Что Ираклий?

— Он сказал, чтобы она не совалась, когда ее не спрашивают. Они кричали друг на друга. Катя.., это страшно в такой момент. Но их можно понять, они все в ужасном состоянии. Они смертельно напуганы.

— Все напуганы или кто-то только делает вид? Нина не ответила. Катя слышала шум воды. Ниагара…

— Так как же он смог уйти — этот ваш киллер, стрелок? — спросил Кравченко, после того как разговор закончился.

Катя сидела на постели. Она сама всего несколько часов назад так же настойчиво и отчаянно допрашивала об этом же самом тех, кто входил в оперативную группу, работающую по делу Абакановых.

— Он ушел, Вадик, — ответила она.

— Его что, ждала возле больницы машина или он по-простому, на своих двоих оттуда убрался в общей суматохе? Там же снегу полно в парке-то, следов небось до фига. Собаку-то ваши хотя бы применяли, чтобы пути отхода установить?

— Туда Москва выехала, наши только потом. — Катя отбивалась, он словно обвинял ее в произошедшем (разговор происходил при свете ночника в третьем часу ночи). — Конечно, собаку пустили, только все без толку. Наши мне сказали, что место, откуда он стрелял, — корпус, закрытый на ремонт, — подоконник на втором этаже, пол в коридоре и в бывшей операционной был густо обсыпан красным перцем. Поэтому собака след не взяла. И в сугробах, в снегу он не наследил. После выстрелов, когда началась неразбериха, тихо вылез через то самое окно, через которое и забрался внутрь корпуса, и пошел по расчищенной тропинке к воротам. На территорию больницы как раз начали пускать посетителей к больным, так что народу шло много. Он просто смешался с толпой.

— Просто… Это что, тебе умник твой из розыска всю эту лапшу на уши повесил? — зло спросил Кравченко. — А где он сам-то был, когда этого парня и его жену беременную там убивали?

Так Драгоценный мог говорить только об одном-единственном человеке, которого никогда, ни при каких обстоятельствах принципиально не называет по имени.

— Его в Волгограде ранили. Он… — Катя всхлипнула. — Зачем ты так жесток, Вадик? Ты же ничего про Колосова не знаешь!

— А, понятно. Он все знает, а я ни хрена. Он умный, а я дурак, значит. Так что ж ты, мой зайчик, дураку все время на умника жалуешься?

— Я не жалуюсь, я.., прошу совета, помощи у тебя. Ты мой муж.

— Ну, мерси, что хоть это ты еще не позабыла. Катя молчала.

Ей вспомнилось, как она сама всего несколько часов

Назад буквально кричала на Колосова: «Как же вы снова все прошляпили? Как позволили ему так безнаказанно уйти?» Какое у него было лицо…

— Чего его, умника, в Волгоград в разгар таких событий вдруг понесло? — буркнул Драгоценный.

Катя закрыла глаза. Или ругаться, или обсуждать ситуацию, советоваться… Ей хотелось вскочить, схватить Вадима за ухо, как нашкодившего мальчишку: «Не смей со мной так разговаривать, не смей. Слышишь?» Но она только вздохнула глубоко-глубоко, усмиряя свой гнев. Или ругаться, или обсуждать, спорить…. Что важнее? В спорах рождается истина.

— Он ездил разбираться с одной версией, — тихо ответила она, — которую нам так некстати и не вовремя навязали…

Кравченко хмуро слушал.

— Ведь вы, по сути, работаете с внедренным агентом. То есть, с профессиональной точки зрения, почти в тепличных условиях, — сказал он. — Что же так бездарно-то Нинкины возможности используете, а?

— Ты мне это говоришь?

— А кому же еще? Она у тебя на связи. Ты за этот участок отвечаешь. А вы с ней как дефективные «точка — тире» по мобиле друг другу шлете.

— Она не может мне оттуда звонить, это рискованно, поэтому мы шлем SMS-сообщения.

— Ну да, про портрет генерала Абаканова: ах, какой он был интересный мужчина, — хмыкнул Кравченко. — Что, я не знаю, что ли, вас? Совсем дурачок?

— Мы с Ниной делаем все, что можем, — обиделась Катя. Странно, обличать Колосова Вадим вдруг резко перестал после того, как она поведала ему волгоградскую эпопею с раскрытием убийства семьи Мужайло и задержанием Юргина и Рощук. Объектом несправедливых нападок стала она — Катя. Или все же нападки эти в чем-то справедливы?

— Значит, версия мстителя отпала категорически? — спросил Вадим.

— Вадик, я всегда считала ее искусственной, не правдоподобной. Это только Ануфриев и его начальство могли такое выдумать!

— Насколько я понял из твоего лепета, в эту версию верят сами Абакановы?

— Да, но…

— На кону стоят горно-обогатительный комбинат, миллионный капитал, квартиры, земельный участок в несколько гектаров в правительственной зоне, где сотка стоит под девяносто тысяч «зеленых», а вы это игнорируете?

— Да я сто раз Никите твердила про корыстный мотив, про раздел наследства! — малодушно воскликнула Катя. — Он же у нас как Фома неверующий, ему кажется, что в простоте правды нет. Что чем сложнее, тем ближе к истине!

— А кто тебе сказал, что правда именно в простоте? — хмыкнул Кравченко. — А где же место хитрости, интриге? Ладно. К счастью, этих ваших Абакановых в живых осталось совсем немного. Ты их видела. Кого ты — лично ты — подозреваешь? Кто мог нанять стрелка для устранения родственничков-сонаследничков?

— Мне еще вчера казалось… Вадик, это сложно сказать. Я их видела дважды, и каждый раз в их доме творилось бог знает что. Теоретически убийства могли заказать трое: Константин, Ираклий и Павел. Честно говоря, я, да и Никита тоже, больше остальных подозревала именно Константина.

— Потому что он самый деловой, что ли?

— Ну конечно. Видишь, как опасны стереотипы в таких делах. А теперь его застрелили, и.., их осталось всего двое. Ираклий — прямой наследник, Павел, двоюродный брат, — косвенный, но если все Абакановы умрут, все достанется ему.

— А приятель Нины — Марк Гольдер? Ты его не считаешь?

— Вадик, сам он ничего не получит, наследником является его маленький сын.

— Он что, полным идиотом стал или есть какая-то надежда на выздоровление?

— Вадик, нельзя так о ребенке.

— Я выбираю самые точные выражения, Катя. Сейчас не до глупых сантиментов.

— Он очень болен. Он не в себе.

— Понятно. — Кравченко кивнул. — А девиц вы исключили полностью?

— Ирина — совсем еще девчонка. А Зою саму чуть не убили. Ведь устранять начали, как правильно Никита подметил, самых слабых, самых беззащитных: сестер, брата-школьника.

— Слабость и беззащитность в таких делах никакой роли не играют. Думаю, убийства совершены в такой последовательности только потому, что появлялся удобный момент выследить и прикончить очередную жертву. С одной только девицей — этой вашей Зоей — сорвалось… Кстати, тебе не кажется странной одна вещь?

— Какая? — настороженно спросила Катя.

— Константина Абаканова и его жену ваш стрелок замочил из той же самой винтовки, что и Федора.

— Да, и гильзы и на этот раз все забрал. У нас по этой винтовке до сих пор ничего конкретного. Только приклад ее заснят на фото. Куцый фрагмент.

— В обоих этих убийствах был использован глушитель.

— Нуда, специально, чтобы выстрелов было не слышно.

— А в Зою стреляли из пистолета «ТТ» без глушителя.

— Так там же лес вокруг их дачи, — ответила Катя. — Соседние дома далеко. Пали себе — никто не услышит, на помощь не прибежит. На Мичуринском проспекте в Федора он стрелял вон с какого большого расстояния. В Константина и его жену стрелял в сумерках, видимо, только и надеялся на свой оптический прицел. А в Зою — это же все на моих глазах было, мы только к воротам подошли, и вдруг — бах-бах! Он тогда стрелял метров с пятидесяти, из ближайших кустов.

— И промазал?

— Он бы не промазал, Вадик. — Катя покачала головой. — Он бы ее точно убил. Это Колосов его спугнул — бросился за ним в погоню, перестрелка началась. Если бы его там не оказалось, мы бы одни с Ниной Зою не спасли.

— Ну да, вообще-то логично. — Вадим задумчиво кивнул. — И что же после всего этого твой умник собирается предпринять?

— Я не знаю, — сказала Катя тихо. — Даже спрашивать у него боюсь.

— Его, часом, не по голове там в Волгограде шарахнули?

— Нет, голова у него в порядке.

— Еще что-то соображает? Так какие у вас с ним соображения по первому убийству?

— Самые общие. Евдокию Абаканову одну из всех жертв убили ножом. Колосов считает, что убийца прятался непосредственно в ее машине.

— А еще что он там считает?

— Что если так все и было, то это не тот человек, за которым он гнался в лесу.

— То есть это не стрелок? Не тот тип с фотографии?

— Да.

— А кто же тогда?

— Видимо.., его сообщник. — Катя отвечала неуверенно.

— То есть сам заказчик? Так, что ли, получается?

— Это Колосов так считает. По его мнению, тот, за кем он гнался, незаметно спрятаться сзади в машине Евдокии Абакановой не мог — слишком здоровый, не поместился бы.

— А ты как считаешь?

Катя снова ничего не ответила.

— Кто из них по физическим данным способен убить таким вот способом?

— Ираклий, — ответила Катя. — Он молодой, ловкий. Очень сильный. Павел Судаков, он.., я его видела — он старше их всех. Все еще никак не может оправиться после аварии. Двигается как-то скованно, видно, что травмирован.

— А может, все это специально разыграно? Напоказ?

— Ты думаешь?

— Золотко мое, я их не видел, это ты их рвалась наблюдать на пленэре. Ну а этот Марк?

— Колосов его первого в убийстве жены подозревал. Но он тоже вряд ли бы смог прятаться там, в машине… Он такой долговязый, такой неуклюжий.

— Ты его все время защищаешь.

— Я его не защищаю, Вадик. Но если бы ты их только видел с Ниной там…

— У них действительно это серьезно? Давно хоть она с ним знакома-то?

— С осени. Насколько я знаю, они виделись всего несколько раз. Он ее в свои дела не посвящал. Она до последнего времени не подозревала, что он тоже принадлежит к семье Абакановых.

— И как она собирается с ним поступать?

— Ты меня об этом спрашиваешь? Я, что ли, влюблена без памяти?

— Даже так уже. Ничего себе лав-стори! Ну а вы с этим умником на пару что собираетесь теперь делать?

— Может быть, ты мне.., нам что-то дельное посоветуешь? — тихо сказала Катя. И по глазам Вадима поняла, что это на данный момент самый мудрый ответ.

Глава 35. БУРЯ В ПУСТЫНЕ

По дому гуляли сквозняки, хлопали двери. Царил полнейший хаос. На всех вещах, на всех предметах лежал слой пыли, словно песчаная буря пронеслась в выжженной дотла пустыне. А за окнами белели сугробы… А за окнами в парке была зима. Здесь же, в доме, все было засыпано горьким песком, жгучим пеплом. Лица казались серыми, углы — темными, лестницы — бесконечными, комнаты — опасными, ворота — замурованными…

Именно так Нина представляла себе все это. Отказываясь покидать этот дом, она жестоко лгала себе: ноги сами несли ее прочь отсюда. Прочь! Скорей! Но.., как же она могла уйти?

Голоса — шепот, крики сливались в невнятный хор. Словно все кругом сошли с ума и бормотали, бормотали, не слушая друг друга:

— ..Строим домики благополучия.., складываем кирпич к кирпичику, возводим на развалинах. Закрываем глаза, чтобы не видеть, не знать… (Павел — прядь волос прилипла к потному лбу, жесты отчаянны и нелепы.)

— Я завтра же уеду отсюда, уеду за границу, к черту собачьему. У меня шенгенская виза еще действует. Куда-нибудь, где тихо, где мухи от покоя дохнут, — в Финляндию, в Швецию. Я не могу здесь оставаться дольше, я с ума схожу! Я боюсь!! (Зоя с жаром, с великой женской непоследовательностью, ведь только вчера внушала своей младшей сестре, что либо — либо: либо жить, либо бояться.)

— Но как же мама? Как же теперь без Кости вообще все?! (Ирина — ставшая словно меньше ростом, вконец потерявшаяся в этом домашнем содоме.)

— Вот и охрана братану не помогла… От судьбы-суки не уйдешь, она такая, она достанет. (Ираклий — тем же тоном, каким днями раньше Нине: «Я такой, я дверь сломаю».)

Невозмутимым и спокойным в этом истерическом хаосе был только портрет. Он смотрел из золоченой рамы на своих внуков мертвыми глазами. Нине впервые за все эти дни хотелось повернуть его лицом к стене. Но она не смела. Она ведь была не хозяйка в этом доме. А кто же был здесь теперь хозяин?

Пока на бывшей госдаче метались, плакали, кричали, горевали, выходили из себя, Никита Колосов и Катя чинно сидели в кабинете розыска напротив друг друга. Все это было похоже на партию в шахматы, только вот нигде не было видно шахматной доски. Ночь вопросов была позади, настал день вопросов.

Катя встала, подошла к окну — вид был все тот же: внутренний двор главка, здание министерства. Двор был аккуратно расчищен от снега. Под окнами выстроились в ряд милицейские машины. Черный корявый ствол старой яблони, казалось, был прочерчен на фоне стены углем. В ворота въехал автозак: стальная коробка на колесах с синей полосой — причудливый гибрид дилижанса и «черного воронка», с годами, с новыми веяниями поменявшего, как хамелеон, цвет.

— Что ты намерен делать, Никита? — спросила Катя, следя глазами за «гибридом».

— Я должен его взять.

— Кого?

— Сначала того, кто стреляет. А потом того, кто заказывает.

— И у тебя больше нет сомнений в том, что причина — корыстный мотив, наследство?

— Убит Константин, убита его беременная жена. Если уничтожаются даже еще неродившиеся наследники, какие могут быть сомнения?

— Что ты уже реально предпринял?

— Прокуратура дала согласие на установление круглосуточного наблюдения за ними — благо, их теперь всего двое.

— Ты думаешь, что заказчик убийств — либо Павел, либо Ираклий?

— Да. И он сумел устранить самого главного конкурента на наследство — Константина.

— А ведь именно Константин…

— Да, он подходил на эту роль больше всех. Ты, как всегда, права, Катя. — Я не права, я ни в чем не права. Столько смертей, а мы ничего не знаем, кроме массы каких-то второстепенных фактов. И даже Нина, хоть и старалась, нам не помогла.

— Ее информацию о школе танцев, которую посещает Зоя Абаканова, о чем упоминала и Варвара Петровна, мы проверили. Школа танцев расположена на Чистых Прудах, в Колпачном переулке. Заведение довольно популярное среди молодежи. Владелец — некто Анхель Гутьерес, гражданин Аргентины, он же преподаватель-хореограф. В России уже несколько лет, женат на русской, имеет двоих детей. Возможно, он и есть тот самый «любовник», про которого мне говорила экономка.

— Возможно, или тот самый? — спросила Катя.

— В этой школе танцев других мужчин-танцоров нет. Занимаются сплошь одни женщины. Менеджер школы — баба, бухгалтер — тоже. Мужики там раньше были только в охране, но вот уже три месяца, как владелец школы всех охранников уволил из экономии.

— Нина сообщает, что Зоя на полном серьезе собирается уезжать за границу, — сказала Катя. — Видимо, она до такой степени напугана, что решила бежать.

— Бегство потенциальной конкурентки-сонаследницы может не входить в его планы.

— Ты думаешь, следующей жертвой станет она? Он натравит на нее этого своего киллера снова?

— Если заказчик убийств — Ираклий, то на его пути к единоличному владению семейным капиталом остались только сестры.

— И маленький племянник, — напомнила Катя.

— На пути же Павла, если заказчик он, стоит в первую очередь сам Ираклий.

— Ты что же, теперь будешь круглосуточно следить за ними обоими?

— Я должен засечь момент, когда у заказчика состоится контакт со стрелком-наемником. Они должны, обязаны контактировать! Ведь как-то они обмениваются ин-

Формацией. Но как, где? Одними звонками по мобиле в таких щекотливых делах не обойдешься. И потом ведь надо как-то расплачиваться.

— А может, заказчик просто переводит на банковский счет наемника деньги — гонорар за каждое новое убийство. Кстати, ты обязательно проверь, есть у них свои банковские счета. У Павла обязательно должен быть. А вот насчет Ираклия… И у него должна быть кредитка. А ориентировки по фотороботу стрелка ничего нового не дали?

— Нет. По нашим учетам эта тварь не проходит.

— Он определенно как-то должен быть связан с военной службой, — сказала Катя. — Ты сам говорил: очень уж он профессионально стреляет. Он или бывший военный, какой-нибудь контрактник, или…

— Договаривай. Что ж ты замолчала?

— Или уволен из органов.

— Или же связан с криминалом, хотя по нашей картотеке пока и не засвечен, — Колосов хмыкнул. — А может, не первое, не второе и не третье. А четвертое.

— Он наглый и бесстрашный, раз рискнул поднять руку на такую известную семью, — сказала Катя.

— А может, ему просто щедро заплатили. Или же.., или же в самой этой семье его что-то привлекает.

— Одиозная фамилия? Это, Никита, подошло бы больше версии мстителя, а не киллера-наемника.

— В любом случае первая наша цель — он. Через него мы выйдем на заказчика.

— Который и так перед нами весь как на ладони, — вздохнула Катя. — Только вот который из двух… Знаешь, Никита, еще когда мы.., то есть когда ты полностью был во власти версии «мстителя», Нина.., ты же знаешь, она умница, наблюдательная, память у нее отличная.., так вот, она мне сообщила одну любопытную деталь про Павла Судакова.

— Какую?

— Он рассказывал ей о византийских монетах из коллекции. И как бы мимоходом поведал историю Византийского императора Ираклия и его детей. Они остались совсем молодыми, когда он умер. Они все тоже были сонаследники — эти его дети от разных браков. Речь шла о том, кто из них станет императором, кому достанется все, вся Византия. Я тут кое-что на досуге почитала о них и.., просто удивительные совпадения. Представляешь, самого императора звали Ираклий, от первого брака у него был сын Константин и дочь Евдокия… Колосов удивленно глянул на Катю.

— Сына от второго брака звали Ираклий, были еще и младшие братья и сестры. — Катя помолчала. — Они все очень недолго правили совместно, а потом погибли в одну ночь во время кровавого дворцового переворота. Византия досталась одному.

— Это Павел Судаков рассказывал Нине?

— Да. Она не была заражена «версией мстителя» в отличие от нас… Она воспринимала все, как есть там, в доме. И ей показалось, что Павел тогда рассказала ей эту историю не случайно.

— Я не понимаю, какое это может иметь отношение к делу?

— Прямое. — Катя смотрела в окно. — Если сам Павел только делал и делает вид, что верит в версию мстителя.

— Он сказал, кому из царских детей там, в этой Византии, тогда досталось все? Это ведь был братец по имени Ираклий, да?

— Нет, — Катя покачала головой, — согласно истории это был не Ираклий.

Колосов только хмыкнул.

— Знаешь, Никита… Говорят, прошлое — ложь. И мы не Византия. И никогда ею не были, даже во времена генерала Абаканова. Но если это так, если прошлое — ложь, что тогда есть настоящее? Ты видишь эту яблоню? Где ее яблоки?

Колосов облокотился на подоконник.

— Генку Сивцова по кличке Сова с подельниками из Матросской Тишины доставили. — В отличие от Кати он смотрел на автозак во дворе. — Это по разбойному нападению на семью предпринимателя в Люберцах. Там уже дело на мази, Сове обвинение в полном объеме предъявили… В отличие от нас, у них там все идет гладко. Даже стволы изъяты. И похищенное, правда, еще не в полном объеме. Эх, звали меня шесть лет назад отдел краж и грабежей возглавить. Сейчас бы как сыр в масле катался. Раскрываемость традиционно тридцать пять процентов, большего там никогда и не спрашивали, не требовали. Ловил бы таких вот, как Сова, жизни бы радовался… Так ведь нет, уперся, отказался… Теперь сиди тут к едрене-фене, подбирай трупы, как похоронная команда.

— Как поступим с Ниной? — прервала эти его излияния Катя.

— Я бы попросил ее оставаться пока там.

— Она в одном доме с убийцей, Никита. И потом там ребенок. Каким бы ни было сейчас его здоровье, мы не должны забывать, что и он тоже наследник всего этого абакановского добра… Я боюсь, что…

— Комманданте Ануфриев после волгоградского облома от операции на время самоустранился, а я.., что ж, если Нине там так страшно, она может оттуда уехать хоть сегодня. Это дело добровольное, но я все же попросил бы ее остаться.

— Ей страшно, но она не из тех, кто подводит друзей в трудную минуту. Она и там, в Май-Горе, помнишь, сражалась до конца. И тебе это отлично известно. Но одна она не справится, ей надо помочь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу снова поехать туда.

— Пока это невозможно, — сухо отрезал Колосов. — Можно все испортить.

«Чего уж больше портить?» — отчаянно подумала Катя, но, взглянув в лицо начальника отдела убийств — а он сейчас был именно начальник, а не добрый малый Никита, промолчала.

Глава 36. «В КОНЦЕ КОНЦОВ, МЫ ВСЕ ДАВНО УЖЕ…»

Прошло четыре дня, и все закончилось похоронами. А после похорон жизнь по капельке потекла дальше. Никита Колосов все эти дни ночевал на работе. Но это была напрасная жертва: у Абакановых-Судаковых ничего, кроме подготовки к похоронам и самих похорон, не происходило.

День пятый начался с того, что позвонила Нина и сообщила: Зоя Абаканова уезжает. «У нее билет на поезд в Санкт-Петербург. Оттуда она едет в Хельсинки, а потом — на пароме в Стокгольм».

— Удирает девчонка от братьев, — резюмировал Колосов. — А почему не сразу из Москвы в Финляндию? Отчего через Питер?

— По словам Нины, Зоя едет через Питер потому, что в Питере могила ее матери. Она была похоронена там по завещанию, и там у Зои есть родственники. Перед отъездом она хочет их повидать, она сама так сказала Нине, — ответила Катя. — Поезд у нее в 15.10 с Ленинградского вокзала. Нина сообщила, что ее собирается провожать Павел. Он сейчас там, в Калмыкове.

— Это я знаю, — хмыкнул Колосов (за домом, вообще за всеми Абакановыми-Судаковыми, как он и обещал, все эти дни велось круглосуточное наблюдение).

— Твои сотрудники будут на вокзале? — тревожно спросила Катя.

— Конечно. Если это он, от него — провожающего — чего угодно можно ждать. Еще толкнет девчонку под поезд и потом скажет, что она сама бросилась, как дед их Ираклий.

— Кстати, а где… Ираклий? — тихо спросила Катя. — Нина сказала, что дома его нет.

— Он ночевал в своей квартире на Багратионовской. С самого утра торчит в баре на Сеславинской улице у станции метро.

— Никита, у меня в одиннадцать брифинг в министерстве, так что я уеду на Житную. — Катя отчего-то (вроде бы не с чего было совсем!) нервничала. — С Ниной я буду на связи — и сейчас, и вечером. Раз ты мне не разрешаешь к ней поехать, то… Ладно, ладно, подчиняюсь. Продолжайте вести наблюдение, майор.

И майор Колосов продолжил вести наблюдение. Мобильные группы, прикомандированные к фигурантам, докладывали ему ситуацию каждый час. В целом она была стабильной. В 13.30 на бывшую госдачу в Калмыково приехало такси. Павел и Зоя отправились на нем на Ленинградский вокзал. Провожать на крыльцо их вышли Ирина и Нина с Левой на руках.

Одна из машин наблюдения осталась у дома. Другая последовала за такси. На Ленинградском вокзале двое оперативников прошли за фигурантами на перрон.

— Она садится в поезд, — докладывали они Колосову. — Они о чем-то говорят. Прощаются.

У вагона действительно прощались. Зоя вынула из сумки билет. Павел держал в руках ее роскошный дорожный баул «Луи Вуитон» с вещами.

К платформе пригородных поездов подходила электричка из Твери. Платформа была забита «челноками» с полосатыми тюками и громоздкими сумками на колесах. Там было шумно, здесь, возле фирменного серебристо-синего поезда Москва — Санкт-Петербург, чинно и тихо.

— Ну вот. — Зоя теребила билет. — Как приеду завтра, позвоню… Нет, сначала на кладбище пойду к маме… Павлик… Павлик, о чем ты думаешь? Ты сердишься на меня?

— За что? — Он переложил тяжелый баул в другую руку. Прежде, до аварии, такая ноша показалась бы ему смешной. Но сейчас все было по-другому.

— Ирка должна была ехать со мной. — Она не может бросить больную мать… Ты не волнуйся, Зоя. Все хорошо, ты не волнуйся за нее.

— Пора в вагон? Нет, еще не пора… Минут пять еще есть.

Гудок тепловоза, шум вокзальной толпы. Павел Судаков поставил баул на перрон. Прямо над ними светилось, переливалось яркими огнями гигантское рекламное панно. Он уже видел такое когда-то…

А что там было еще? Шелковый занавес, парусящий на морском ветру, прохладный портик, тени на мраморных плитах пола. Гудок тепловоза. Стук колес, что вот-вот настигнут, раздавят… Раб-сириец, бубнящий стихи Паллада, заткнувший уши воском, притворившийся глухим к звукам, наполнившим дворец, — крикам о помощи, стонам, детскому плачу, предсмертным хрипам, что вот-вот оборвутся… «Полон опасностей путь нашей жизни. Застигнуты бурей, часто крушенье в нем терпим мы хуже пловцов. Случай — наш кормчий. Мы как по морю плывем, сами не зная куда…»

— В Хельсинки сядешь на паром.

— Да, Павлик. Но разве это плавание — всего одна ночь?

— Когда-нибудь ты совершишь настоящее морское путешествие. Как называются те острова?

…По мраморному полу — потоками кровь. Потом, когда все будет кончено, рабов заставят отмывать пол, снова натирать его до блеска морским песком с берегов Золотого Рога. Чтобы ничего, ничего не напоминало…

— Школу танцев не жаль бросать?

— Нет, при таком раскладе, Павлик, никакие танцы уже не помогут.

На открытой, залитой солнцем террасе дворца стоит мальчик, закутанный, несмотря на жару, в златотканый парчовый плащ-аблион. Он смотрит на раскинувшийся перед ним город на холмах — драгоценную жемчужину, светоч христианского мира, препорученную милостям богини счастья Тюхе.

В дворцовой церкви гудят колокола. Настойчиво зовут к обедне. А может, к покаянию в смертных грехах? В конце концов, мы все давно уже христиане.

— Пора, Павлик.

— До свидания, Зоя. Серебристо-синий поезд отходит от перрона.

— Никита Михайлович, девица убыла благополучно. Поезд отошел по расписанию. Павел Судаков на стоянке у вокзала сел в такси. Мы последовали за ним, — докладывал Колосову оперативник из группы сопровождения. — Он доехал до университета на Воробьевых горах, до главного здания. У него пропуск, он миновал проходную и вошел. Мы сейчас договариваемся с местными сотрудниками, тут сложности… Вы не могли бы позвонить их непосредственному начальнику? Диктуем телефон.

Пока Колосов, чертыхаясь, звонил в ОВД, обслуживающий территорию университетского городка, пока утрясал, согласовывал и увязывал, преодолевая бюрократические препоны, мешающие слежке за фигурантом, пришло сообщение от старшего группы, ведущей наблюдение за Ираклием Абакановым.

— Вышел из бара. По виду нетрезвый. Садится в свою «Мазду», — докладывали Колосову. — Машина не заводится. Нет, завелась. Следуем за ним.

В главное здание университета оперативники все же попали. Павла Судакова отыскали (с большим трудом) в оживленной толпе студентов-старшекурсников и преподавателей, направлявшейся в актовый зал. Оказывается, проводилось какое-то торжественное мероприятие, приуроченное к юбилею Курчатовского центра, которое совместно с руководством Минатома проводил физико-математический факультет МГУ.

— Не упускайте его из вида, — приказал Колосов сотрудникам и тут же связался с группой, ведущей Ираклия: что там?

— Он сейчас на Новом Арбате, возле ресторана «Прага». Припарковал машину, идет пешком в направлении Старого Арбата. Следуем за ним. Он входит в магазин по продаже антиквариата.

— Куда? — спросил Колосов.

— В антикварный магазин. Никита Михайлович, его тут, кажется, ждут. Его мужик встречает, менеджер. Уводит куда-то вглубь.

— Смотрите в оба. Еду к вам.

От Никитского переулка до Арбата на машине десять минут езды. Колосов решил, что пора и ему выдвигаться. Ученое мероприятие в университете можно пропустить, а вот известнейший в столице антикварный магазин ни в коем случае. Когда он прибыл на место, ему доложили, что Ираклий все еще внутри. Прошло полчаса. Потом Колосов (машину наблюдения поставили в переулке напротив дверей магазина) увидел, как он выходит.

— Так, вы следуйте за ним, а я в эту антикварную лавку, — распорядился он.

Ираклия «повели» к машине. Колосов выждал, а затем с самым решительным видом вошел в магазин. Красота… Стильный интерьер, только амурчиков с луками и лепнины не хватает. Бдительная охрана, приветливый предупредительный персонал. Сейчас мы проверим, чего стоит эта приветливость.

— Уголовный розыск Московской области, отдел убийств. Пригласите сюда владельца магазина.

— Владелец за границей.

— Тогда старшего менеджера.

— Простите, а в чем дело?

Перед Колосовым материализовался из воздуха менеджер — молодой, набриолиненный, в отличном сером костюме в полоску и розовом галстуке.

— Уголовный розыск, отдел убийств. Только что из вашего магазина вышел некто Абаканов Ираклий Константинович. — Колосов не желал терять в пререканиях и лишней минуты. — Нам нужна информация о том, что

Именно здесь, в вашем магазине, он приобретал или продавал.

— Это информация частного коммерческого порядка. Мы не можем…

— Мы расследуем дело об убийстве четверых человек. Если вы не предоставите мне нужную информацию, я прямо отсюда еду в прокуратуру и в суд. Вернусь с официальной повесткой и ордером на обыск вашего магазина. — Колосов отчаянно блефовал. — Вам нужны неприятности?

— Неприятностями такого рода занимаются наши адвокаты. Но я не вижу надобности обострять… Сделка вполне законна, уверяю вас. Наш клиент, которого вы сейчас назвали, три недели назад сдал на оценку и комиссию два предмета. Мы провели оценку и согласились их у него приобрести. Вот и все. Сделка абсолютно законная.

— Что за вещи он сдал?

— Две золотые византийские монеты из своей семейной коллекции. Мы располагаем сведениями об этой коллекции. Вскоре она, возможно, будет выставлена на аукцион, и мы хотели бы…

— Покажите монеты.

— Это обязательно? Ну хорошо. Прошу, одну минуту. — Менеджер кивнул одной из своих сотрудниц. Та исчезла и через минуту появилась. На демонстрационный стол перед Колосовым легли два золотых кружочка.

— Это уникальные вещи. У нас широко представлены предметы нумизматических коллекций, в том числе и монеты Византии. Но такие вещи у нас впервые. Это вот очень редкая монета — золотой солид седьмого века, отчеканенный в период кратковременного совместного правления наследников трона императора Ираклия. В мире таких монет от силы две-три. А вторая монета — это золотой гиперперон императора Константина, ставшего в результате дворцового переворота единственным правителем Византийской импе…

— Ираклий Абаканов продал вам эти монеты? — Колосов смотрел на золотые кружочки. Точно такой же он видел там, в залитой кровью «Шкоде» на Кукушкинском шоссе. А потом, позже, во время их такой на первый взгляд непродуктивной и пустой беседы Ираклий уверял его, что эти монеты могла тайно взять — считай, украсть — его покойная сестра Евдокия.

— Так он продал их вам?

— Да. Сначала сдал на комиссию, мы провели экспертизу. Монеты подлинные. В этом нет ни малейшего сомнения. Очень редкие и ценные. Мы приобрели их. Сегодня он приезжал за деньгами.

— Сколько вы ему заплатили?

— Пятнадцать тысяч евро за солид и одиннадцать — за гиперпиерон, всего двадцать шесть тысяч.

В антикварном магазине Колосов оставил сотрудника, предварительно позвонив следователю прокуратуры и вызвав его на Старый Арбат. Необходимо было произвести выемку монет и приобщить их к уголовному делу как вещественное доказательство.

— Где сейчас Ираклий? — Главным помощником для Колосова стала рация в машине. Управляться с ней было трудно — все еще мешали повязки на руках. Вообще-то пора было снять их, к чертям: он уловил удивленно-презрительные взгляды лощеного менеджера-антиквара, которого явно шокировали такие «натуралистические» детали.

— Пересекает Садовое кольцо, направляется к Варшавскому шоссе. Тут движение интенсивное, Никита Михайлович.

«У него в кармане сейчас двадцать шесть кусков в валюте — куда и кому он их везет?» — Мысль эта, как хлыст, буквально подстегивала Колосова. В голове роились тысячи предположений.

— Едет по Варшавке, въезжает на Третье кольцо. Вроде к Автозаводской путь держит.

Тысячи предположений постепенно складывались в одно: кому он везет деньги?

Рация загадочно потрескивала. Колосов на ходу созвонился с группой, «ведущей» Павла Судакова: а там что у нас?

— Ничего. Торжественное заседание в разгаре. Академики выступают. А «наш» с какими-то приятелями-физиками сидит в одном из последних рядов. У них оживленная беседа, — докладывали наблюдатели.

— Ираклий пересек Автозаводский мост, съезжает на набережную. Никита Михайлович, что-то он очень петляет.., возможно, что-то заподозрил, заметил слежку.

— Этого еще не хватало, не упустите его. Я еду за вами. Только бы не было пробок. Господи, ты все можешь,

Сделай так, чтобы не было пробок: мы, кажется, почти у цели… Она, Катя, спрашивала про яблоки той яблони… Вот то, что нам нужно… Это абакановское яблоко.., червивое.., падаль….

— Петляет, Никита Михайлович. Снова свернул на набережную, тут старые заводские корпуса, зиловские… Пакгаузы. Снова свернул. Остановился. Это у нас что? Это называется Погрузочный тупик, — докладывала рация. — Тут шашлычная и что-то вроде казино…

— Казино?

— Игорное заведение. Называется «Джус-Джокер». Он закрывает машину и входит туда. Что нам делать? Оставаться у дверей?

— Пусть двое идут за ним туда. Если он в игорном зале, ничего пока не предпринимать, держать его под наблюдением. Внимательно смотрите, с кем он будет контактировать.

Колосов гнал машину, как мог. Автозаводский мост. Ну-ка, брат-навигатор, подсказывай ближайший путь до этого чертова Погрузочного тупика!

— Никита Михайлович, он в зале. К нему подошли двое — явно охранники, он говорит с ними. Они уводят его. Как и в антикварном магазине, его ведут из зала, куда-то внутрь здания. Нам туда за ним не пройти.

— Я уже на месте. Вижу вашу машину. — Колосов резко затормозил на углу. — Так, пока всем оставаться на своих местах. Сюда еще три машины как можно быстрее. Блокируем этот переулок и… Да тут действительно тупик, нам повезло, но на всякий пожарный два поста пусть займут выезды на Кожуховский проезд и улицу Трофимова.

Ираклия Абаканова и правда весь день не оставляло ощущение, что за ним пристально следят чьи-то глаза. Но в «Джус-Джокер» он все-таки поехал.

— ..Так, надо узнать, кому принадлежит этот игорный клуб. — Колосов из машины позвонил коллегам в «убойный» отдел МУРа и в столичный УБОП. Продиктовал название клуба и адрес, попросив пробить по банку данных, есть ли какая-либо полезная информация. Ответ пришел быстрее, чем он ожидал.

— Владелец клуба некто Кондаков Семен по кличке Валет, — сообщил он по рации. — Ранее неоднократно судим. По информации МУРа, имеет самые широкие связи в криминальных кругах, занимается ростовщичеством, ссужает деньги в долг. Игровуха эта, по сути, «малина», притон. Ну, вот мы, кажется, наконец, и оказались в нужном месте в нужное время. Видимо, здесь Абаканов-младший и назначил встречу своему наемному киллеру. И деньги привез, чтобы расплатиться с ним. Возможно, здесь они когда-то и познакомились, заключили договор… «Так, ребята». — Колосов волновался. Он был на пороге раскрытия такого дела! В этом он был железно уверен. И от этого у него пересыхало во рту, кулаки в бинтах наливались свинцовой тяжестью, а за плечами вырастали крылья — надо действовать, надо брать их обоих с поличным! Немедленно! — Так, орлы… Осмотрите внимательно игорный зал. Там должен быть второй — тот, с фотографии.

— Его здесь нет, Никита Михайлович, — через пару минут ответила рация.

— Где Ираклий?

— Мы его не видим, его увели из зала.

— Немедленно проверьте, есть ли в клубе запасной выход, — обратился Колосов к сотрудникам, машина которых блокировала Погрузочный тупик со стороны набережной.

— Запасной выход есть, взяли под контроль. Там у дверей один охранник, больше никого.

— Они оба там, в здании. — Колосов чувствовал, что ожидание убивает его. Возможно, пока он тут в машине раздает направо и налево цеу, Ираклий из полы в полу передает там, в этом игорном притоне, киллеру-стрелку свои двадцать шесть тысяч евро, вырученные за украденные из дома золотые византийские монеты. «Гад. Вот гад. А сестру, покойницу, в воровстве обвинял…»

— Так, всем приготовиться. Я иду в клуб с запасного входа. Со мной лейтенант Михайлов, Шухов и Бойко. Остальным оставаться на своих местах.

Колосов вышел из машины. Вывеска клуба призывно мигала, соблазняя рискнуть кошельком. Погрузочный тупик был забит машинами и снегом: дворники в оранжевых куртках скребли снег на набережной за углом, но сюда еще не добрались. Напротив высилось шестиэтажное здание заводского корпуса. Колосов мельком взглянул на его тусклые грязные окна — когда-то в этом корпусе был компрессорный цех, а теперь, по всей видимости, склады.

К запасному входу он со своей «группой захвата» направился вразвалку, неторопливо — со стороны посмотреть, приехала развлекаться, пар выпускать за рулеткой этакая «бригада» откуда-нибудь из Люберец или из «Наро-Фомы». Охранник преградил им путь: «Брателлы, тут не положено, ступайте в зал через главный вход». Но его культурно затолкали внутрь, за дверь — обошлось без предъявления «корочек». Конспиративно.

В игорном зале было накурено влом. У столов ошивались какие-то личности — стайка бритоголовых провинциальных качков, трое помятых субъектов с испитыми лицами, некто в модном прикиде, с актерскими манерами — пьяный, проигравшийся в пух и мрачный. Человека с фотографии Колосов не увидел. Внезапно раздался какой-то шум — охранник, которого вроде как нейтрализовали, ринулся в зал качать права. Лейтенант Михайлов (это была его недоработка) снова попытался его утихомирить, но не тут-то было:

— Откуда такие? Крутые, да? — Охранник лез в бутылку.

Тут в конце зала распахнулась дверь — видимо, услышали шум и в «чреве» клуба. В тусклом электрическом свете Колосов увидел две фигуры — высокую и приземистую, квадратную. Первый был Ираклий Абаканов, второго Колосов никогда прежде не встречал. Лишь потом, позже, он узнал, что это и был владелец заведения Семен Кондаков, более известный здесь, в Погрузочном тупике и по всей Автозаводской стороне, как папа Сеня, или Валет.

Ираклий моментально узнал Колосова, что-то тихо сквозь зубы бросил Валету и быстро, чуть ли не бегом направился к дверям главного входа.

— Задержите коротышку, я за ним. — Колосов, оттолкнув охранника, ринулся за Ираклием.

Они выскочили на улицу. «Тот, другой, явно посредник», — мелькнуло в голове Колосова. И вместе с этой мыслью мелькнула другая — молнией, вспышкой. Это было похоже на наваждение, на предчувствие…

Он так никогда и не смог впоследствии облечь это самое предчувствие в логическую форму, даже в слова — ясные, обычные, понятные другим. Он просто на мгновение замер, узрев прямо перед собой стену шестиэтажного заводского корпуса, которая, казалось, следила всеми своими слепыми окнами-глазами за Ираклием Абакановым, сбегавшим по ступенькам игорного клуба к своей машине. Там, в том больничном саду на Пироговке, тоже были обледенелые ступеньки… Они оба — муж и жена — были на них отличной мишенью для стрельбы из окна корпуса…

Луч заходящего солнца острой слепящей иглой вонзился в окно-глаз на четвертом этаже — это Никита тоже скорее почувствовал, чем увидел. Инстинкт сработал быстрее сознания — одним прыжком он настиг Ираклия и вместо того, чтобы схватить, резко толкнул его в сторону.

Они не услышали выстрела, но он был. Пуля впилась Ираклию в левое плечо, а должна была пробить здесь же слева сердце. Вскрикнув, он упал лицом в снег, еще ничего не понимая, ощущая только жгучую боль…

— Вон то окно!! — заорал Колосов не своим голосом. — Четвертый этаж, третье справа!

Он рванул пистолет из кобуры. К заводскому корпусу со всех сторон бежали оперативники. Они ворвались в здание. Пустые заброшенные цехи внизу, лестницы наверх, заваленные мусором. Колосов чувствовал, что сердце его вот-вот выпрыгнет из груди. О, как он ждал этого момента! Но он снова ошибся. Он думал, что все будет не так, совсем не так…

Пуля, выпущенная из винтовки, ударилась о бетонную переборку в метре от него. Тот, кто стрелял, не собирался вот так просто сдаваться. Такому Вильгельму Теллю (Колосов знал это по личному опыту лесной погони) бесполезно предлагать: «Бросай оружие. Выходи с поднятыми руками!»

— Спецпакет есть? Готов? — крикнул Колосов лейтенанту Михайлову. — Так мы его сто лет оттуда с верхотуры будем выковыривать. Еще угрохаем в горячке. А он нам нужен живым. Свидетелем, иначе все коту под хвост. Дай мне пакет, применим спецсредство! Прикройте меня.

Затрещали выстрелы. Хоронясь от шальных пуль, Колосов вбежал по лестнице на четвертый этаж и швырнул Шашку «черемухи» в дверной проем. Помещение наполнилось едким запахом, дымом. Колосов услышал кашель — там, в глубине, за этой сизой завесой. Они с сотрудниками ринулись туда. «Черемуха» — штука коварная: их самих без спецсредств защиты едва не вывернуло наизнанку. В нос ударил запах рвоты: на бетонном полу у двери скорчился человек в яркой оранжевой куртке, какие носят работники коммунальных служб. Рядом валялась винтовка с оптическим прицелом. Ослепленный, задохнувшийся, он дернулся, услышав их, последним усилием вскинул пистолет, зажатый в руке. Колосов выбил его ногой. Оперативники скрутили незнакомца.

— Тащите его на воздух, — скомандовал Колосов. Он грубо схватил задержанного за волосы — короткая стрижка, бычья шея. Рывком повернул к себе — это лицо, синюшно-бледное от «черемухи», было тем самым лицом со снимка. Но кем был этот человек, Колосов до сих пор не знал.

Глава 37. УСТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Погрузочный тупик заполонили оперативные машины. Примчалась по вызову «Скорая». Ираклия Абаканова уложили на каталку. Колосов подошел к нему. Ираклия наскоро уже успели перевязать, врачи «Скорой» говорили, что он потерял много крови.

— Я умираю? — Он попытался приподняться.

— Лежи, ты что сдурел? — Колосов удержал его. — Жить будешь, вытащат из тебя пулю, до свадьбы заживет.

— Кто в меня стрелял?!

— Спроси что полегче, парень…

— Как тех кур нас всех.., в мешок, шеи свернули, только перья одни.., потом зароют. — Ираклий, казалось, бредил.

— Каких кур? — Колосов показал газовый пистолет, который передали ему сотрудники. Пистолет этот (явно переделанный для стрельбы боевыми) извлекли из кармана пальто Ираклия, когда оказывали ему первую помощь. — Это твой?

— Мой, хотел постоять.., за себя, за всех нас, не смог. — Ираклий потянулся к пистолету.

— Это тебе уже не понадобится, парень. Зачем деньги сюда вез? Играть?

— Долг отдать.

— Кому? — Колосов наклонился к самым его губам: Ираклий терял силы.

— Валету… Он тут.., в клубе… Они машину отца забрали в залог, «Мерседес». Я был ему должен, много…

— И чтоб погасить долг, ты взял из семейной коллекции три монеты и продал их?

— Я взял две. Третью забрала она…

— Кто?

— Дуня. Ей тогда, как и мне, срочно нужны были деньги. Эти монеты… Они все равно были наши… Они пойдут с молотка…. Скоро… Нам ими все равно не владеть.

Его погрузили в «Скорую». Завыла сирена. Ираклия ждал операционный стол. «Ничего, выкарабкается, парень здоровый», — решил Колосов. Его ждало другое, более важное дело — установление личности задержанного.

Стрелок, скованный наручниками, приходил в себя после «черемухи» в оперативном «рафике». Двери машины были распахнуты: задержанному нужен был воздух. Оранжевую куртку «дворника» с него уже успели снять. Как и подозревал Колосов, это был лишь очередной камуфляж — под мешковатой курткой оказалась другая куртка — модный «бомбер» на «молнии» из дорогой тонкой итальянской кожи. Под курткой был надет теплый ангорский свитер.

— Обыскали его? — спросил Колосов.

На сиденье подогнанной вплотную к «рафику» другой оперативной машины были разложены вещи стрелка: винтовка с оптическим прицелом (Колосов уже видел такие не раз — бельгийского производства), пистолет «ТТ» (и его он видел — там, в лесу, во время погони), свинченный глушитель, ключи от машины, ключи — явно от какой-то квартиры, целлофанновый пакет с красным порошком (и порошок тоже был вещью знакомой — красный перец, жгучий, кайенский, чтобы ни одна собака не взяла след).

— Ни документов, ни прав. — Колосов глянул в затуманенные глаза стрелка. «Приходи в себя, сволочь. Нам с тобой есть о чем побеседовать». — Правильно. Шел ведь на дело, зачем брать? — Он взял ключи от машины. Чип, брелок сигнализации «Мангуст», ключ замка бензобака. — Надо осмотреть весь квартал. Тут где-то поблизости должна быть его тачка.

Стрелок застонал. Потом захрипел, и его бурно вырвало на снег. Колосов почувствовал, что не может, не в силах смотреть, стоять возле него вот так спокойно — его душило бешенство, чувство гадливости. А между тем в задержанном на первый взгляд не было ничего отталкивающего. Даже наоборот. Сейчас он был без своей черной маски-бандитки. На вид ему было лет тридцать пять — не больше. Лицо, хоть и искаженное удушьем после «черемухи», было вполне нормальным мужским лицом — с грубовато-мужественными чертами, с упрямым подбородком и решительной складкой губ. Он открыл глаза — они были светлые, серые. Снова захрипел, и его опять вырвало.

Не теряя времени, приступили к поискам машины. Прочесали весь квартал — от набережной до Автозаводского моста. Помог брелок сигнализации — машина «откликнулась». Это был невзрачного вида «бумер» — подержанный черный «БМВ», сто раз битый, чиненный. Колосов отчего-то подумал, что иной тачки у него не могло и быть. Тачка до боли напоминала машину самого Колосова — и видом и статью. И от этого чувство бешенства и гадливости только усиливалось.

— Ну, очухался? — Колосов, вернувшись к «рафику», тряхнул задержанного за плечо. — Давай, давай, хорош косить. Кто ты такой? Фамилия?

Глаза стрелка все еще были затуманены. Но сознание уже возвращалось.

— Как твоя фамилия?

Он не ответил, хотя уже слышал их, понимал.

— Фамилия? На кого работаешь? Кто твой хозяин?! — Колосов снова встряхнул его. Стрелок напрягся — он был уже здесь, не там, и не желал, чтобы с ним обращались как с мешком картошки.

— Кто твой хозяин? — процедил Колосов. — На кого ты работаешь? Кто твой заказчик? Кто нанял тебя убить их? Отвечай, ну?!

Стрелок мотнул головой. Стиснул зубы.

— Номер машины пробили по банку данных. Не в угоне, с этим все нормально. Владелец некто Елецкий Петр Николаевич, — сообщил Колосову сотрудник, проверявший «бумер» по учетам ГИБДД. — Портативный компьютер привезли, сейчас пальцы откатаем, проверим и с этого бока.

Но портативный чудо-ноутбук АДИСА электронной мобильной дактокартотеки не помог: по данным ИЦ задержанный не проходил. «Значит, не судим», — подумал Колосов.

— Ты Елецкий? — спросил он громко.

Стрелок не ответил ни слова. Он уже окончательно пришел в себя. Колосов видел: он украдкой пробует «браслеты» наручников на крепость.

— Не сбежишь. — Колосов чувствовал, как на него накатывает мутная волна бешенства — они взяли его с поличным, со стволом, из которого он едва не угрохал парня. Они почти раскрыли дело — осталось только получить признание и назвать имя главного фигуранта — заказчика

Убийств. Он должен был его назвать!

— Я тебя спрашиваю: ты Елецкий Петр?

— Пошел ты, — прохрипел стрелок. — Пошли вы все от меня на…..мусора!

— Куда? — тихо спросил Колосов. — Что ты сказал? Куда? А знаешь, куда ты пойдешь сейчас?

— Мне плевать.

— Плевать? Ну, ты это зря. — Колосов, чувствуя, что теряет над собой контроль, и от этого говоря совсем уже тихо, почти вежливо, рывком за куртку выволок задержанного из «рафика». — Это ты кому другому скажешь… А мне такое слушать обидно… Особенно после того нашего кросса по пересеченной местности… Помнишь тот кросс? Стрелок глянул на Колосова: было такое ощущение, что он только сейчас вот и узнал его по-настоящему.

— Пошел ты. — Он плюнул Колосову под ноги.

— Я пойду. — Колосов рывком пригнул его вниз — к плевку. — Я-то пойду. Но и ты пойдешь.., в ад, сволочь, пойдешь, если все не скажешь.

Коллеги Колосова, окружившие «рафик», подумали, что он толкнет стрелка лицом в снег, но они ошиблись: Колосов поволок его, упиравшегося, согнутого, к своей машине.

— Отпусти меня! Отпусти, говорю! Я ничего не знаю, без адвоката ни слова не скажу! — Тон стрелка был уже другим.

— В аду, в аду все скажешь… Я тебе его сейчас устрою. — Колосов саданул его в солнечное сплетение и затолкал в машину. — На Елецкого всю информацию, какая есть, какая возможна — адрес, телефон, место работы! — крикнул он своим. — Встречайте следователя. А мы отъедем ненадолго.

Его хотели удержать, пытались, но не смогли.

В ноябре темнеет быстро. Вроде только что заходящее солнце светило в пыльные заводские окна, искоркой вспыхивало в линзе оптического прицела — и вот уже сумерки и темнота. И разве мало в промзоне Южного порта тихих темных безлюдных углов? Колосов знал их немало. На полной скорости он съехал на набережную — к самой воде, черной, стылой. Открыл машину, выбросил стрелка на обледеневший гранит. Они были вдвоем — он и задержанный, убийца, наемник. На карту было поставлено дело. А возможно, и человеческая жизнь. Имя заказчика — Колосов знал его, ведь теперь, после выстрелов у игорного клуба, из Абакановых-Судаковых остался только один он — не Абаканов, но Судаков. Но это снова была лишь догадка. Ей нужно было подтверждение — официальное признание для протокола. Названная, произнесенная вслух фамилия. Если же ее не хотели называть — ее все равно надо было узнать, получить. Выбить. Выбить беспощадно из этой сволочи, убийцы, наемника — с потрохами, с кровью, с его поганой блевотиной. И этому не должны были помешать никакие душевные сомнения — угрызения совести, жалость… И даже ей… Кате, нечего было переживать за него по этому поводу. Но видеть его здесь, сейчас, в этом аду ей было нельзя. Это нельзя было видеть никому. Потому что…

— Последний раз спрашиваю по-хорошему — твоя фамилия, имя заказчика убийств, — сказал Колосов, подходя к лежащему стрелку.

Тот резко дернулся, не отрывая взгляда от его левой руки — в ней был пистолет.

Но стрелять по этой мишени было рано. Колосов убрал пистолет, схватил стрелка за куртку и ударил кулаком в лицо. Потом еще раз, еще — в подбородок, разбивая губы, в пах, в живот.

— Все равно все скажешь, — шептал он, чувствуя, как от ударов по этому враз обмякшему, ватному телу у него самого лопаются едва зажившие раны на порезанных волгоградскими стеклами ладонях. — Все равно скажешь.., иначе сдохнешь… Ты сдохнешь!

Глава 38. В ТЕМНОТЕ

О событиях в Погрузочном тупике на бывшей госдаче ничего не знали. За окнами стемнело. Дом словно погрузился в сон. После похорон приходящая домработница Клавдия без объяснения причин отказалась от места. Другие помощники по хозяйству, убиравшие дом и парк, тоже не появлялись вот уже несколько дней. В этот вечер во всем доме оставались только Нина, Ирина и Лева.

Нина приготовила мальчику поесть. Самой ей ужинать не хотелось — она выпила только стакан подсоленного томатного сока. Отослала эсэмэску Кате. Решила было принять душ, но тут раздался телефонный звонок. Трубку в холле сняла Ирина.

— Нина Георгиевна, вас. — Голос ее звучал удивленно. — Это Марк, отец Левы.

Нина почувствовала, как сердце ее падает куда-то вниз, вниз. Вот-вот ударится, как хрустальный шарик об пол, и разобьется. Она еще не привыкла к мысли, что та их встреча была в реальности здесь, в этих стенах. Они говорили, они смотрели друг другу в глаза, но кто мог поручиться, что это было не во сне? Катя могла поручиться? Но она сейчас была далеко, где-то там, за этим темным заснеженным парком. А он был здесь — только протяни руку, возьми трубку и услышишь.

— Да, я у телефона. — Нина произнесла первую фразу тоном «доктора». — Добрый вечер.

— Это я. Тебе что, неудобно разговаривать?

Когда тем, кто шпионит, разговаривать удобно? Что ты, Марк, неужели ты так и не понял, с кем ты имеешь дело?

— Да, то есть нет.

— Я очень хотел услышать твой голос. — Марк Гольдер говорил медленно. — Как сын?

— Все по-прежнему. Он только что поужинал.

— Там рядом с тобой кто-то есть, да? Павел?

— Нет.

— А, тогда Ириша… Она добрая девочка. Ей можно доверять. Я хотел приехать сегодня, но ничего не получилось. Завтра у меня партия. Я ее должен выиграть. Я приеду в пятницу. Ты слышишь меня?

— Да, вы можете не беспокоиться за Леву, я же здесь.

— Нина, я хочу, чтобы все это как можно скорее кончилось. Так не может продолжаться. Я много думал и… В прошлый раз, когда я увидел тебя в их доме, я подумал, что это сон. Галлюцинация.

— Я тоже.

— Ты считаешь меня плохим отцом?

— Нет.

— Я все обдумал. Я не говорил этого тебе раньше, хотя мог сказать уже при первой нашей встрече… Ты слышишь меня?

— Да, то есть не совсем.., наверное, что-то с телефоном. — Нина под упорно-удивленным взглядом Ирины, которая вернулась в холл, почувствовала, что вконец теряется и краснеет.

— Чего хочет Марк? — спросила Ирина. — Приехать?

— Ирина спрашивает, когда вы приедете, Марк? — тихо спросила Нина.

— Вы что там, совсем одни? — Марк вздохнул. — Я бы к тебе прямо сейчас приехал. Но пойми, у меня завтра партия. Я должен победить.

— Так, значит, в пятницу? — спросила Нина громко. — Хорошо, будем вас ждать.

— В пятницу его принесет? — Ирина вздохнула. — Теперь с Ираклием будут друг другу права качать. Но все равно с Левиком надо ведь что-то решать.

Она поплелась в гостиную, попутно везде включая свет. Включила было телевизор — прошлась по каналам.

— Совсем смотреть стало нечего, одни сериалы. — Голос ее звучал потерянно.

Нина, чтобы несколько прийти в себя, поднялась в детскую. Лева в своей обычной отрешенной позе сидел на кровати, смотрел в темное окно. Низко над аллеями парка висел ущербный серпик луны.

— Задернуть шторы? — машинально спросила Нина, думая о своем.

Лева покачал головой — нет. Она шагнула к окну, потом резко обернулась — ей опять показалось? Или он на этот раз действительно среагировал, ответил на ее вопрос?!

— Задернуть шторы, Лева? — стараясь говорить спокойно, повторила она.

Он снова покачал головой — нет. Потом вздохнул и протянул руку, указывая куда-то в угол детской. Нина увидела там, на стене детский ночник — пластиковая желтая лампа в виде месяца, улыбающегося, подмигивающего лукавым глазом, — изделие шведской «ИКЕА».

Нина села на кровать, прижала мальчика к себе. Он доверчиво обнял ее. Она взяла его на руки и поднесла к месяцу-ночнику.

— Правильно, видишь, как хорошо, там луна и здесь тоже, — шептала она.

Лева снова вздохнул. Она хотела было уложить его, но он прижался к ней теснее. Внизу послышалась музыка.

— Хочешь посмотрим, что там? — спросила Нина.

С Левой на руках она спустилась по лестнице. Ирина стояла посреди гостиной. Телевизор она успела выключить, включила стереосистему. Звучало аргентинское танго. Нина подумала — девочка скучает по сестре, по Зое.

Ирина прошлась по гостиной. Вскинула руки, как в балете. Движения ее были одновременно изящны и неуклюжи. Со стены на нее смотрел портрет. Она повернулась, выпрямилась, откинула голову, явно пытаясь подражать Зое, стремясь попасть в такт, не сбиться с ритма.

— Нет, ни черта не получается, — сказала она, увидев Нину на лестнице.

— Чтобы танцевать танго, нужны двое, — сказала Нина. — И кто-то должен вести.

— Павел вам не сказал, когда вернется? — спросила Ирина.

— Нет.

— Может, он вообще не захочет больше быть тут с нами. У него своя квартира, своя жизнь. Кто мы ему вообще? — Ирина подошла к дивану.

— Он ваш двоюродный брат.

— А Ираклий — мой сводный брат, что с того?

— У вас, Ира, еще есть сестра.

— Она уехала, бросила нас. Никогда мы друг другу не были нужны. Вот вы врач, скажите, моя мать умрет?

— Нет, что вы? Как вам.., как тебе это в голову могло

Прийти? Варвара Петровна скоро поправится, и вы заживете, как прежде.

— Как прежде мы уже не заживем. Некому жить-то почти. — Ирина окинула взглядом стены. — И дома этого скоро не будет. Я знаю. Скажите, по-вашему, это нам всем действительно за то, что вот он, — она кивком указала на портрет своего деда Ираклия Абаканова, — сделал когда-то?

— Ира, к сожалению, родственников, предков, как и времена, не выбирают.

— А если я возьму и сменю фамилию? — спросила Ирина. — Возьму материну? Может быть, тогда он меня не найдет? Оставит в покое?

— Кто?

— Тот, кто нас убивает. — Ирина потянулась к пульту от стереосистемы — аргентинское танго оборвалось на пике страсти.

— Скоро одиннадцать, — сказала Нина (Лева, задремавший, оттянул ей все руки). — Давайте выпьем зеленого чая и будем ложиться спать.

Катя несколько раз с работы пыталась связаться с Колосовым. Но его мобильный был либо занят, либо недоступен. Вернулась домой она около семи. В девять приехал Драгоценный. Первый же его вопрос был: «Скоро будем ужинать?» Катя юлой завертелась на кухне: приготовила салат, достала из морозильника отбивные, бросила их на сковородку в шипящее масло. В этот момент пришло послание от Нины. Там, в доме, она была с Ириной и мальчиком.

— Ну, где мое мясо? Готово? — осведомился Драгоценный голосом Папанова-людоеда из «Кота в сапогах». — Оно ж подгорело! Жаркое! Зайчик, о чем ты только думаешь?

Там, в доме, Нина с этой девочкой и ребенком одна. Где же все? Что происходит?

— Катя, ты куда? — Вадик, мне надо позвонить дежурному в розыск.

— Снова — здорово! Зачем? А ужин?

— Вот, пожалуйста, ты ешь, я сейчас.

— Говори со своим дежурным здесь при мне. Я твой муж. Кстати, дежурному сколько лет?

— Федору Михайловичу за пятьдесят. — Катя набрала номер дежурной части уголовного розыска. Как раз сегодня дежурил майор Ермолаев — человек опытный, бывалый, которого Катя чрезвычайно уважала и даже порой побаивалась.

Но на этот раз майор Ермолаев общался охотно: от него Катя и узнала о происшествии в Погрузочном тупике и задержании того, кто стрелял в Ираклия Абаканова.

— Никита Михайлович там, на месте сейчас. Тут уж из министерства звонили. Туда выехала группа МУРа и прокуратуры. По территориальности-то это их подследственность, хотя операция целиком наша, — делился дежурный, — мне распоряжение пришло группу дополнительно в Можайск выслать. Там местный отдел розыска по тревоге уже поднят.

— Почему? Что случилось? — не поняла Катя.

— Да личность задержанного они устанавливают. Вроде машину его нашли недалеко от места происшествия, проверили по номерам, а она у нас в области зарегистрирована, в Можайском районе. Приказано немедленно проверить данные на некоего Елецкого Петра Николаевича. А тут, как на грех, вызовы срочные: в Раменском убийство из хулиганских побуждений и в Королеве труп криминальный. Не знаю, кого куда посылать — вот сутки выпали, Екатерина Сергеевна. В Калмыкове возле дома оперативная машина была на всякий случай оставлена, так вынужден был ее снять с поста, направить в Королев. Там с трупом разберутся, снова в Калмыково вернутся на ночь.

— Ты слышал? — спросила Катя Драгоценного.

— Я не локатор, но у дядечки-мента голос трубный, — Драгоценный положил салат Кате на тарелку. — Ешь давай, кому сказал!

— Подожди. Ты слышал: наши его задержали!

— Кого?

— Он стрелял в Ираклия. — Катя не могла усидеть за столом, вскочила. — Киллер, наемник, задержан — ты это понимаешь?

— Ну, дело хорошее, — усмехнулся Драгоценный.

— Если он пытался убить Ираклия, то… Вадик, их оставалось ведь только двое. А теперь, когда Ираклий ранен, остался только один.

— Кто?

— Павел Судаков. — Катя мучительно попыталась вспомнить, представить себе этого человека. Она видела его там, в доме, мельком. Когда вспыхнул скандал, когда Марка Гольдера не пускали к сыну… Да, да, именно тогда она и увидела его — он вышел из кабинета. Вид у него был заспанный, растерянный. Господи, неужели этот человек — всему причина? Приятное интеллигентное лицо. Нина про него столько всего рассказывала. Ей казалось, что он с ней во многом откровенен. Откровенен?

А где он сейчас? Боже, дежурный отослал машину охраны в Королев на происшествие. Наших там никого сейчас нет. Нина одна. Этому человеку она доверяет, и если он появится в доме, то…

— Катя, ну ты что? — мягко спросил Драгоценный. — Чего ты в самом деле?

— Вадик, наши сняли охрану в доме из-за срочного вызова на другое происшествие.

— Ну и?..

— Я боюсь за Нину. — Катя чувствовала: словами этого не выразить. — Я очень боюсь.

— Ты же говоришь, ваши задержали киллера. Значит, вот-вот возьмут и заказчика.

— А если он их опередит? Он же всегда, всегда опережал! Там в доме Нина и эти двое последних Абакановых — Ирина и мальчик, они же сейчас перед ним совершенно беззащитны!

Кравченко неторопливо налил себе в стакан молока. Выпил с удовольствием. Ничего на свете — даже водку, даже ром, даже текилу не любил он так, как этот вот такой насквозь полезный, младенческий напиток.

— Ладно, давай одевайся, — сказал он.

Катя посмотрела на него: «Я правильно поняла, нет?»

— Одевайся быстро. Я готов, мне собраться — только подпоясаться, — хмыкнул Драгоценный. — Сейчас без малого одиннадцать. Сгоняем туда, в это ваше Калмыково-Внуково. Между прочим, мне эти твои «ваши» ящик коньяку должны будут поставить. За то, что я в свое свободное время их ментовскую работу буду выполнять — охранять этих ваших малолетних…

Он не договорил. Катя обняла его, буквально повисла у него на шее — от полноты чувств.

В это самое время в подмосковном Можайске группа, прибывшая из главка, вместе с местными оперативниками и сотрудниками ГИБДД выехала на улицу Ленина с намерением проверить некий адрес. «БМВ», обнаруженный возле места покушения на Ираклия Абаканова и принадлежащий согласно банку данных гражданину Елецкому, был зарегистрирован в местном МРЕО. Был установлен и Можайский адрес гражданина Елецкого: улица Ленина, 21, квартира 76.

Дверь в квартиру, расположенную в ветхой хрущевке, долго никто не открывал. Наконец послышались шаги. Зазвенела цепочка, и на пороге в тусклом свете лампочки появилась пожилая женщина, самая обыкновенная — в ночной рубашке, халате, тапочках и папильотках, повязанных газовой косынкой. Увидев сотрудников милиции, она встревожилась.

— Гражданин Елецкий здесь проживает?

Она удивленно моргала — со сна, видимо, плохо соображая.

— Фамилия Елецкий вам известна? — Оперативники вошли в прихожую тесной двухкомнатной квартиры — никого, в спальне разобрана постель, на коврике дрыхнет черный кот.

— Да, конечно. Петя — мой племянник, сын моей покойной сестры. А в чем дело?

— Предъявите документы, пожалуйста.

Документы оказались в порядке: Мария Константиновна Захарова, местная уроженка, прописана по этому адресу.

— Где вы работаете?

— Я на пенсии.

— Значит, Елецкий — ваш племянник? Он живет здесь с вами?

— Нет, он живет в Москве. — Захарова комкала байковый халат на груди. — Года полтора уже. У меня он жил недолго, как приехал из Бишкека. У него же, кроме меня, родственников в России никого.

— Какой у него московский адрес?

— Да я и не знаю. Он ведь квартиру снимает.

— Вам он звонит?

— Звонит редко. Погодите, у меня где-то был его телефон, вроде давал он мне — вот только не помню, рабочий или же…

Телефон Захарова искала долго. Вооружившись очками, проверила не одну и не две (их у нее было множество) старых записных книжек. Наконец нашла.

— А машину он покупал, когда здесь у вас проживал?

— Машину? Да, ему товарищ его продал, с которым они вместе из Киргизии приехали. Сослуживец, их обоих уволили тогда с работы-то.

— Вам известно, чем занимался ваш племянник в Киргизии?

— Сначала, ну, пареньком-то молоденьким, военным был. После военного училища на границе служил, грани-цу охранял. Мать его, сестра моя — покойница, очень этим гордилась. Ну а потом.., потом не знаю, со службы он уволился. Там же рухнуло все. Кем-то там в Бишкеке работал. Вроде тоже по военной специальности. А потом, ну как Акаева-то ихнего свергли, и с той работы его уволили. Русским-то там сейчас ой как несладко, бегут оттуда русские-то. — Захарова горестно вздохнула. — У него, у Пети-то, ведь это.., отец при советской власти в органах работал. В КГБ там, в Киргизии. Ну и Петя хотел по его стопам, да вот не вышло.

Данный Захаровой телефон проверили: он оказался телефоном квартиры. Адрес квартиры был: Земляной Вал, 27/3, 146. Но этот адрес, увы, как и фамилия задержанного, никому пока ничего конкретного не говорил.

Ночью все кошки серы, а улицы темны. Колосов был жестоко разочарован: допрос с пристрастием не дал ожидаемого результата. Стрелок молчал как рыба. Как диверсант. Единственное, что он назвал.., что было выбито из него в ходе этого допроса, — это имя и фамилию — свои, не заказчика. Звали его действительно Петром Елецким. Хотя бы это не надо было теперь документально подтверждать через громоздкое многоступенчатое опознание.

Информация из Можайска, переданная Колосову по мобильному, заставила его остановиться. Пора, пора было остановиться — здесь, на обледенелой темной южнопортовой набережной, иначе…

— Живой еще? Хватит с тебя? — Колосов толкнул лежавшего на земле стрелка ногой.

К игорному клубу вернулись несолоно хлебавши. На месте происшествия работала следственно-оперативная группа, возглавляемая следователем прокуратуры Пивоваровым.

— Почему у гражданина Елецкого разбито лицо? — строго спросил он Колосова. — Это что, произошло в ходе

Вооруженного задержания? Он оказывал активное сопротивление?

Колосов мельком глянул на сидевшего в машине Елецкого. На его лице виднелись багровые кровоподтеки. Но оно было бесстрастно, это лицо, как у бронзового Будды.

— На квартиру на Земляном валу выслали группу. Там дверь придется вскрывать, понятых ищут, — доложили Колосову сотрудники.

— Где Павел Судаков? — громко запросил Колосов по рации другую группу наблюдения.

— Торжественное заседание на факультете закончилось полчаса назад, теперь все собираются на банкет.

— Он сейчас в поле вашего зрения?

— Нет, он не стал дожидаться конца заседания, с группой каких-то своих знакомых ученых поднялся в одну из лабораторий.

— Когда выйдет, задержите его, доставьте в главк. Проведем очную ставку. — Колосов говорил по-прежнему громко, чтобы стрелок его слышал. — Иногда диалог бывает интереснее монолога. Так, что ли, гражданин Елецкий?

Тот лишь криво усмехнулся разбитыми губами. Дух его, несмотря на ядовитые пары «черемухи» и драконовский допрос, не был сломлен. И это-то и бесило Колосова больше всего.

К «Джус-Джокеру» тем временем подогнали автобус: в игорном клубе вот уже второй час шла тотальная проверка документов, там работал столичный ОМОН. Под белы руки вывели Семена Кондакова — Валета. Он крутил головой, шепотом ругался матом, видимо, никак не мог уразуметь, во что же снова влип на старости лет.

Тревожно защелкала рация.

— Никита Михайлович, мы ждали Судакова возле лаборатории. Группа вышла почти вся, но его нет. — Голос «наблюдателя» срывался.

— Вы что, его упустили?! — Тут много народа. Только что лекция закончилась у вечерников. Делаем все возможное.

Колосов чувствовал: он совершил грубейшую ошибку. Он что-то упустил — важное, крайне важное. Но когда, где? Когда вообще было думать о том, чтобы не ошибиться?!

— Обыщите здание, подключите к поискам местных сотрудников вневедомственной охраны, черта, дьявола! Судаков не должен скрыться. Если он уйдет, то… Мы все дело загубим, это вы понимаете?!

По глазам Елецкого он видел: тот все слышал.

— Ну? — Колосов подошел к нему вплотную. — Видишь, то, что это он, Судаков, я знаю и без твоих признаний.

Елецкий поднял голову. Его разбитые губы шевелились, но с них по-прежнему не слетало ни звука. Это было нечто вроде немой скрытой молитвы.

— Разрешите теперь мне поговорить с задержанным, — услышал Колосов за спиной голос следователя прокуратуры.

В половине двенадцатого Нина уже была в постели. Уснула незаметно, но даже во сне думала о своем разговоре с Марком — о том, что было, о том, что, возможно, будет. Он сказал, она ответила, сказал он, сказала она… Все слова — дым, морок, когда не видишь глаз, не можешь взять за руку, коснуться лица. Кто ответит: будут ли они когда-нибудь снова гулять по осенним московским бульварам? Может быть, придется превратиться в шахматную королеву — белую или черную, чтобы тебя всерьез полюбил шахматный король Марк…

Во сне бульвары были, как кепка, — все в клетку. А по клеткам маршировали пешки, скакали кони, стрелялись из пистолетов на дуэли щеголи-офицеры. На гигантских колесах, влекомая волами, со скрипом и грохотом проплыла мимо шахматная ладья — стенобитная башня для

Осады крепостей. Там, на ее верху, держась за зубцы, стоял Лева, смотрел вниз — так же, как тогда с подоконника окна на чердаке…

Потянуло ледяным холодом, точно где-то открыли склеп и выпустили всех мертвецов наружу. Нина проснулась с дико колотящимся сердцем. В комнате было темно. Из-под двери действительно несло холодом. Как будто окно или дверь где-то в доме были раскрыты настежь.

Нина хотела было укутаться, уткнуться лицом в подушку — сон все еще цепко держал ее. Внезапно она села, резко откинула одеяло. В комнате было темно, как в погребе. И холодно. Нина потянулась к лампе, нажала выключатель. Света не было.

Она нашарила тапочки, надела халат. Подошла к двери, потянула на себя ручку — она делала это сотни раз. Но на этот раз дверь не открылась. Нина дернула сильнее — она не понимала. Дверь не открылась: она была заперта снаружи.

В это время внизу раздался душераздирающий, полный ужаса и боли крик. Это кричала Ирина.

Катя наблюдала за Драгоценным — он вел машину так разухабисто, словно они ехали в Калмыкове в гости или на пикник.

— Ну, придумала: что скажешь, когда мы туда заявимся среди ночи и будем стучать в ворота? Кто в теремочке живет? — спросил он, прикуривая.

— Ничего я не придумала. — У Кати действительно так и не сложилось в голове никакого плана.

— Они ж тебя за спеца по нервным болезням считали. Нет, это ж надо было такое загнуть!

— Вадик, я скажу, что мы ехали мимо и…

— Угу, с симпозиума. Я ехала домой, рогатая луна…

— И я.., ну, просто, как врач, решила проверить состояние мальчика.

— Катя, а ведь вы подозреваете, что там убийца. — Кравченко укоризненно покачал головой. — Как в детском саду, ей-богу!

— В конце концов, там сейчас только Нина и эта девочка Ирина, для нее мое жалкое вранье сгодится.

— Подростки — самые наблюдательные люди, между прочим. А если вернется ее брат — этот, как его…

— Павел?

Катя замолчала, глядя на ночное шоссе. Они проехали указатель «Внуково». До Калмыкова было уже совсем недалеко. Вот и эти немногие километры остались позади. Они свернули на бетонку, освещенную редкими фонарями. Фары высветили темную стену леса, высокий забор, ворота. Кравченко подъехал к ним вплотную и заглушил мотор. Фары погасли. Стало совсем темно.

— А ваших действительно нет, — сказал Кравченко. — Ни одной машины.

— Странно, почему такая темень? — Катя вглядывалась в окно: почему там, в доме, не горит свет?

— Начало первого, спят уж давно твои девицы без задних ног. — Кравченко, хрустя снегом, подошел к воротам. Внезапно он резким жестом подозвал Катю. Подбежав, она не поверила своим глазам: автоматические, работавшие от электричества ворота были открыты.

— Генератор мог полететь. — Кравченко потянул створку ворот на себя. Она бесшумно подалась. — Хотя какой, к черту, там у них генератор, зачем?.. Просто свет вырубили.

В полной тишине они вошли на территорию бывшей госдачи. Аллеи парка были в снегу. Дом казался на фоне этой ночной зимы черной скалой.

— Погоди, стой здесь. Я фонарь забыл. — Кравченко ринулся к машине, оставленной за воротами, и мигом вернулся назад.

— А у тебя разве был фонарь? — шепотом спросила Катя.

— А у тебя? Ты же сюда собиралась. — Он включил маленький карманный фонарик — пятно света, как язычок, лизнуло сугроб.

Увязая в снегу, они добрались до крыльца. Кравченко дернул входную дверь. Она была заперта изнутри.

И в этот момент там, в доме раздался грохот, точно упало что-то стеклянное, тяжелое, большое. А потом уши резанул отчаянный женский вопль.

Разговор следователя прокуратуры Пивоварова с Петром Елецким оказался коротким. Собственно, и не вышло никакого разговора. Чистосердечное признание, как смягчающее вину обстоятельство, как следователь ни старался, задержанного не соблазнило. Колосов наблюдал все эти отчаянные прокурорские потуги со стороны, тревожно ожидая вестей из университета. «Почему этот гад молчит? — думал он. — Он что, не понимает, что при таких уликах, при таком задержании с поличным он обречен. Почему он хочет идти по этому делу один? Какой ему смысл выгораживать Павла Судакова? Неужели из-за денег? Но к чему ему теперь — вот теперь деньги, когда он сядет пожизненно? Или он на что-то надеется?»

Затрещала рация:

— Никита Михайлович, Судаков здесь!

— Где? — Колосов не верил ушам — Он не скрылся?

— Да здесь, в здании университета. Мы его обнаружили выходящим из кабинета профессора Самойлова. — Голос сотрудника, ведущего наблюдение, звучал виновато. — Тут такая уйма народа — мы его едва не потеряли из вида. Какие будут указания?

— Берите его и везите в главк, — жестко приказал Колосов. — Мы со следователем и задержанным тоже едем туда.

Он подошел к Елецкому.

— Павел Судаков задержан, — сказал он хрипло. — Вы встретитесь на очной ставке.

— Нет бинта или платка носового? — тихо спросил Елецкий. Это была первая фраза, произнесенная нормальным человеческим голосом — без мата, стонов и проклятий.

Его разбитые «при разговоре» губы кровоточили. Колосов достал из кармана носовой платок, протянул ему. Потом вспомнил, что у Елецкого скованы наручниками руки.

— Ничего, давай, — Елецкий глянул на него снизу вверх.

Крик в доме подействовал на Катю и Кравченко по-разному: Катя снова кинулась к двери, наглухо закрытой изнутри. Кравченко — к окну на первом этаже.

Сбросив с себя куртку, он обмотал ею руку и вышиб стекло кулаком. Взобрался на подоконник, выбил остатки стекла ногой, протянул Кате руку:

— Держись, я тебя втащу!

— Вадик, я не влезу!

— Некогда болтать, держись!

— Лучше открой мне дверь.

Он скрылся в темноте, спрыгнув с подоконника в комнату. Катя осталась одна перед громадой дома. Что-то было не так в этой громаде, в этой тьме, посеребренной снегом… Катя запрокинула голову: там, на третьем этаже, на чердаке прямо над крыльцом зияла черная дыра — то самое окно, из которого чуть не вывалился Лева и которое они с Ниной осматривали, было распахнуто настежь.

Этого не может быть — он не мог забраться в дом через третий этаж. Тут ведь нет лестницы. А если он попал в дом не через это чердачное окно, тогда зачем, для чего оно открыто?!

Входная дверь распахнулась — Кравченко был на пороге.

— Вадик, скорей! — запоздало крикнула Катя. — Эй! Кто здесь в доме? Что у вас происходит? Кто кричал?

Ответом была темнота, тишина. Даже эхо молчало на бывшей госдаче.

— Свет не включается, а где щит или пробки у них, я не найду. — Вадим светил фонарем. Жалкое оранжевое пятнышко металось по стенам. Они пересекли холл. Кравченко едва не споткнулся — на полу поперек холла валялся опрокинутый ореховый столик — подставка для вазы. Осколки вазы лежали тут же. Дальше — в коридор: здесь поперек дороги валялось на боку кресло, словно преграждая кому-то путь. Пятнышко света скользило по обоям, наконец нащупало двери гостиной. На ковре — подушка, какие-то пятна…

Кравченко нагнулся, тронул их:

— Это кровь, свежая!

Свет фонаря выхватил из мрака чье-то лицо. Это было так неожиданно и так страшно, что сердце Кати замерло. Она вцепилась в Драгоценного. Со стены на них, вторгшихся в этот глухой неурочный час в запретную зону, смотрел портрет. Византийская мумия — в блеске имперском и золоте погон, в дыме кадильниц, в громе победных маршей, в орденах, лампасах и легионах, километрах колючей лагерной проволоки, в ужасе и славе — воскресшая из небытия.

— Черт, вот черт… — Кравченко не отрывал от портрета глаз. — А я думал, что он такое же мурло был, как Берия!

Катя увлекла его за собой. Кровавые следы обнаружились на дверном косяке. На полу в коридоре. Здесь тоже валялась преграда — опрокинутая горка, в которой хранился кузнецовский фарфор.

Кравченко повел фонарем влево — пятно света уперлось в дверь. Катя помнила: здесь на первом этаже рядом с кухней, на пороге которой они стояли, располагался чулан. На его двери она увидела свежие светлые выщерблины, царапины, пробоины, словно в эту дверь кто-то бил чем-то острым — бил, в слепой ярости намереваясь во чтобы то ни стало добраться до…

Кравченко приложил палец к губам и.., ногой (силы ему было не занимать) саданул по двери. Она затрещала, он снова ударил — в темноте за дверью раздался испуганный вопль, визг. Дверь сорвалась с петель. Кравченко сунулся в проем — свет фонарика заплясал по стенам, полкам, заставленным разным старым барахлом, спустился ниже, ниже и….

На полу за моющим пылесосом и какими-то полиэтиленовыми мешками Катя увидела Ирину, скорчившуюся, полуголую — в одной ночной рубашке, прикрывшую голову окровавленными руками. На ее плечах, на руках алели глубокие ножевые порезы. Ослепленная светом, она боялась взглянуть на них, только выла, скулила, как раненый зверек.

Катя бросилась к ней.

— Не бойся. Тебя никто не тронет. Что тут у вас стряслось? Мы услышали крики.

Ирина смотрела на нее мутными глазами — она не понимала, кто перед ней.

— Что с тобой? Где Нина, где мальчик?! Ира, ты слышишь меня, ты меня узнаешь? Помнишь, я приезжала к вам сюда? Что с тобой произошло?

— Оно.., оно набросилось на меня, — девушка тряслась, как в лихорадке, губы не слушались ее. — Я спала, потом проснулась… В моей комнате кто-то был. Он.., нет, оно… Оно набросилось на меня, пыталось убить. Я вскочила, побежала… Оно гналось за мной в темноте. Я спряталась здесь. Где оно?! — Она впилась в Катину руку, причинив боль наманикюренными ногтями.

В это время наверху раздался грохот — словно кто-то бился взаперти, вырываясь на свободу.

— Помогите! Пожалуйста, на помощь кто-нибудь!! Катя поняла: это кричит Нина.

— Оставайся с ней, — сказал Кравченко. — Я наверх. Где лестница?

— В холле. — Катя поднялась, увлекая за собой Ирину: от ужаса и потери крови та совсем ослабла. А из затхлого чулана, лишившегося двери и ставшего в темноте настоящей ловушкой, надо было срочно выбираться.

Петра Елецкого повезли в главк. Туда же должны были доставить и задержанного Павла Судакова. Очную ставку, несмотря на поздний час, решено было не откладывать. Независимо от ее результатов, Павла Судакова должны были задержать. И по дороге в главк Никита Колосов думал только о том, как лучше и профессиональнее выстроить обоюдный допрос наемника и заказчика.

Внезапно у него сработал мобильный. Звонил старший группы, посланной для обыска московской квартиры Петра Елецкого на Земляном Валу.

— Никита Михайлович, квартиру вскрыли. Тут коллеги с Петровки, понятые, — бодро докладывал старший группы. — Квартира в сталинском доме на пятом этаже. Дом рядом с Курским вокзалом, фасадом выходит на Садовое кольцо. При обыске найдены боеприпасы — патроны к пистолету «ТТ» и винтовке, а также документы.

— Какие? — спросил Колосов: он только что свернул следом за дежурной машиной, везущей Елецкого, с Большой Никитской в Никитский переулок, где располагался главк.

— Паспорт на имя Елецкого Петра Николаевича и пластиковая карта с его фотографией. Просроченная, правда, карта. Но зато тут указано его прежнее место работы.

— Какое место работы?

— До августа этого года он работал охранником частной школы танцев, расположенной по адресу: Колпачный переулок, 17. Знаю я этот переулок — это на Чистых Прудах. Утром туда надо будет подъехать, расспросить о Елецком владельца школы. Никита Михайлович… Михалыч, ты слышишь меня?

Сквозь лобовое стекло в эту самую минуту Колосов видел, как возле освещенного подъезда главка оперативники высаживают из дежурного «газика» скованного наручниками Елецкого.

Ощущение свершившейся катастрофы… Чудовищной ошибки… Упущенных — почти или уже бесповоротно — возможностей…На лестнице стоял леденящий холод — дуло с третьего этажа, с чердака. А на втором в одной из комнат кто-то что есть силы лупил чем-то тяжелым в дверь. Вадим Кравченко ринулся по коридору на шум. Луч фонарика выхватил из темноты на полу, на ковре что-то темное, бесформенное — это было детское одеяло. Дверь детской (Кравченко понял, что это детская, только влетев в комнату) была распахнута настежь. Он увидел пустую детскую кроватку. А в комнате напротив по-прежнему в дверь били чем-то тяжелым — дубовая дверь трещала под отчаянными ударами.

— Кто здесь? — крикнул Кравченко.

Одна из филенок двери с треском вылетела.

— Помогите, кто-нибудь! Павел, это вы? Меня заперли! — за дверью кричала Нина.

— Нина, отойди от двери, сейчас я тебя выпущу.

— Кто это? Кто здесь?!

— Это я, Вадим. Ты не бойся. Мы здесь. Катя там внизу с этой вашей девчонкой, ее кто-то ножом всю порезал! — Кравченко ногой выбил замок.

Дверь распахнулась — задыхающаяся Нина с тяжелой лампой в руках стояла на пороге. Как вообще смогла она, слабая женщина поднять этот десятикилограммовый «сталинский ампир» — абажур на увесистой мраморной подставке и как кувалдой сокрушать им запертую дверь? Впоследствии, вспоминая этот эпизод, Вадим Кравченко с крайним скептицизмом относился ко всем рассуждениям о «женской слабости».

— Скорей, я слышала крики. Лева где? — Нина, еще не веря в чудесное появление здесь, в ослепшем от темноты доме Катиного мужа, устремилась в детскую. — Его нет! Где он? — Она замерла, потом бросилась в коридор к лестнице на третий этаж.

Кравченко ринулся за ней. На винтовой лестнице обогнал, преодолел последние ступени и…

В лицо ему ударил ледяной ветер. На фоне открытого настежь окна он увидел две фигуры — маленькую в белой детской пижаме на подоконнике и рядом — темную, по паучьи приникшую к своей жертве. Темная резко обернулась — луч фонаря уперся в черное пятно вместо лица. Лицо скрывал натянутый на голову черный чулок. Кравченко ринулся к окну — существо в черном яростно взвизгнуло и с силой толкнуло маленькую фигурку — это был светловолосый мальчик — с подоконника.

Дальнейшее произошло в течение одной секунды — Кравченко ударом кулака отбросил нападавшего в сторону — в луче фонаря мелькнули потертые джинсы, кроссовки, тоже обтянутые черными чулками (уловка, чтобы не оставлять следов). Он успел подхватить ребенка, когда пальцы того уже соскользнули с карниза, за который тот тщетно пытался уцепиться. Кравченко вытащил мальчика — и в это мгновение нападавший вскочил на ноги. В руке его блеснуло лезвие ножа. Размахивая им, он снова бросился на Кравченко, преградившего ему путь к лестнице, — лезвие метило в мальчика, Кравченко увернулся, закрыв ребенка собой. Нож вонзился ему в руку. Тут подоспела Нина. Кравченко сунул ей ребенка и как танк попер на нападавшего, загоняя его в угол. Теперь, когда его руки были свободны, он знал, что делать с этим.., обмотанным чулками. Смял, выбил нож, опрокинул на пол, прижал это орущее, извивающееся создание коленом к полу и содрал с головы чулок.

— Нина, возьми фонарь, свети!

В это мгновение на чердаке вспыхнул верхний свет. По лестнице застучали торопливые шаги. До чердака добралась Катя.

— Ирина внизу включила свет, там были вывернуты пробки! — крикнула она и.., замерла, цепляясь за перила.

В ярком — слишком даже ярком, болезненном для глаз после темноты электрическом свете она увидела на полу в руках Кравченко ту, которую видела здесь в доме раньше и даже пыталась ей когда-то помочь. Это была Зоя Абаканова. Нина, прижимавшая к себе Леву, смотрела на нее с ужасом. — Вызывай милицию, — сказал Кравченко. И рывком, словно тряпичную куклу, поставил свою противницу на ноги. Темные кудрявые волосы упали ей на глаза. Она дышала, как загнанная лошадь.

Глава 39. ПОКЛОННИК

Генерал! Скажу вам еще одно:

Генерал! Я взял вас для рифмы к слову

«умирал» — что было со мною…

Ночь. Мои мысли полны одной

Женщиной, чудной внутри и в профиль…

Для переживших великий блеф

Жизнь оставляет клочок бумаги.

Иосиф Бродский «Письмо генералу 2»

Очерк о деле семьи Абакановых Катя готовила для интернетовских изданий и «Вестника Подмосковья». Из «Вестника» регулярно звонил редактор — материал ждали. Однако, несмотря на громкий финал, развернувшийся прямо у них с Драгоценным на глазах, вопросов у Кати — важных, непроясненных — оставалось множество.

А к Никите вот уже месяц нельзя было подступиться — так он был занят, так страшно занят… Кате порой даже казалось, что он намеренно избегает ее. Несмотря на то, что дело было закончено, он вбил себе в голову, что.., в общем, его и его отдела заслуги в том нет никакой. Почти. Так думалось Кате, когда она мельком — в коридоре главка или на лестнице — видела сумрачного (ну просто настоящая вещь в себе) начальника отдела убийств.

Тем временем следствие по делу шло вовсю. На дворе был уже декабрь. До Нового года оставалось не так уж много дней. И Катя решила поговорить с Колосовым, не дожидаясь боя курантов.

Весь день она буквально караулила его. С утра Колосов был в районе, потом — в областной прокуратуре. Оттуда поехал еще куда-то. После шести вечера — куда-то еще… Потеряв терпение, она уже было собралась уходить с работы и лицом к лицу столкнулась с ним в вестибюле у КПП.

— Добрый вечер.

— Никита, привет… А я тебя жду, между прочим. Весь день прождала.

— Меня? Зачем?

— Затем. — Катя одновременно разозлилась и растерялась. У него была такая дурацкая манера порой разговаривать вот так.

— Моя статья о деле Абакановых почти готова, но мне необходим твой комментарий. — Она решила взять с ним самый официальный тон. Раз вы так с нами, то и мы, мы тоже… И это после стольких пережитых совместно передряг, эх!!

— Так уж и необходим? По-моему, героем твоей статьи должен стать совсем другой. Он уже, надеюсь, свое интервью тебе дал — на дому?

— Ладно, кажется, я не вовремя. Вообще зря потеряла столько времени. Извини, пока.

Он догнал ее уже на улице у подъезда.

— Ну, ты что?

— Ничего. Как ты смеешь так со мной разговаривать? — Катя попыталась вырвать у него свою руку. — И главное — за что?

— Катя, прости. Я.., я не знаю, что на меня вдруг нашло. Нет, никуда ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу. Садись в машину.

В машине они молчали. Потом Колосов включил зажигание. Поехали по вечерней Москве куда глаза глядят. И уже на Гоголевском бульваре воткнулись в пробку.

— Твои порезы зажили? — спросила Катя. — Давно уже. — Он оглянулся. Вид у него был виноватый.

— Смотри, пожалуйста, на дорогу. Сейчас въедем в тот джип с мигалкой.

— Пускай.

— Тебе все пускай. — Катя покачала головой. — Ну? И что произошло?

— Между нами? Между нами, как всегда, ничего.

— Никита!

— Ну что Никита?

— Ты так психуешь из-за того, что там, в их доме, оказался мой муж? Вадик там оказался, когда тебя там не было, да? И от этого ты такой бешеный?

Он резко обернулся.

— Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя ужасный характер? — вздохнула Катя.

— Ты вот сейчас говоришь, — он смотрел на нее, — других мнений мне не нужно.

— Да, мой муж оказался в их доме — между прочим, вместе со мной, ты это не забывай — в решающий момент. И он их спас. И задержал заказчика. — Катя стукнула кулачком по сиденью машины. — А ты.., господи боже, а ты в это время спасал Ираклия, ты взял наемника. Ты его лично задержал. Какие тут могут быть счеты? Ну какие счеты между тобой и…

— Твоим Драгоценным? Действительно, какие?

— Но ты же спас Ираклия. И ты взял стрелка — с поличным, с оружием. С железными уликами. Не мог же ты разорваться пополам — быть одновременно и там, в этом игорном клубе, и в их доме! И разве это плохо, что мы с мужем поехали туда к ним? Разве плохо, что он, мой муж, тебе помог?

Колосов молчал.

— Ты сам не понимаешь, какую боль порой мне причиняешь? — тихо сказала Катя.

Пробка тронулась. Поехали.

— Давай кофе где-нибудь выпьем? — сказал Колосов. — Или домой тебя везти?

— Делай что хочешь.

Но злится на него долго она не могла. И вообще, за что было злиться?

В маленьком баре в одном из узких арбатских переулков было пусто — центр вообще катастрофически пустеет после рабочего дня. Было тесновато, но это как-то сближало. Даже смертельно поссорившихся.

— Ну вот, я сделал, что хотел. Не совсем, конечно. — Колосов усмехнулся.

— Так ты дашь мне комментарий к статье? — спросила Катя.

— Доставай диктофон.

— Где сейчас Елецкий?

— В Матросской Тишине.

— А она? — Катя на мгновение запнулась. — Зоя Абаканова?

— Она в Лефортове. Ну что ты на меня так смотришь? Ануфриев снова возник на нашем горизонте. Они шефу звонили и в прокуратуру. Лефортово — это с их подачи. И теперь Абаканова до самого суда будет содержаться там.

В Лефортове… Катя попыталась представить себе ее — там, в этой тюрьме. Государственные преступники, иностранные шпионы, опальные олигархи и — она… Где-то там была камера, тогда, в далеком 54-м, приготовленная и для ее деда генерала. Только он туда не попал, поставив крест на себе сам.

— Ты ее видел?

— Да. В прокуратуре им с Елецким проводят очные ставки.

— Никита… Я и подумать не могла, что это она, — тихо сказала Катя, — там, в их доме, я в первый момент не поверила своим глазам.

— Ее отъезд был уловкой. — Колосов говорил медленно. — Отплытие на пароме в Хельсинки должно было состояться только через два дня. В Питере она забронировала номер в отеле. Но приехать должна была туда отнюдь не на поезде. С поезда она сошла в Твери. Мы разыскали водителя-частника, которого она наняла на тамошнем вокзале, чтобы на машине вернуться в Москву. Они с Елецким рассчитали этот день по минутам. Елецкий должен был убить Ираклия — он следил за всеми его передвижениями, и мы, хотя тоже вели за Ираклием наблюдение, этой слежки не замечали, настолько профессионально Елецкий ее выполнял. А с Ириной и мальчиком, последними, кто отделял ее от единоличного распоряжения унаследованным семейным капиталом, Зоя решила покончить сама. Они с Елецким решили разделаться с ними со всеми одним ударом. Для этого она и вернулась в Москву. Билет до Питера был бы потом ее железным алиби. Ночью она проникла в дом. Тот нож, который был у нее…

— Экспертиза по нему была? — спросила Катя.

— Да, по данным экспертов, это то самое оружие, которым до этого была убита Евдокия Абаканова. Евдокию убил не Елецкий, Катя. На счету Елецкого, — Колосов стиснул в руке чашку, — этот мальчик Федор, Константин Абаканов, его жена и их так и не родившийся ребенок. Евдокию же в машине зарезала Зоя.

— Она призналась в убийстве?

— Она призналась. Был проведен следственный эксперимент там, на месте, на Кукушкинском шоссе. В ходе него она и дала свои подробные показания. Она знала о том, что в тот вечер Марк Гольдер увез сына к себе на дачу. Она намеренно сообщила об этом сестре Евдокии. И, зная характер сестры, сразу же после звонка ринулась на машине туда, в дачный поселок. Если бы Евдокия не поехала за сыном, она бы прожила чуть дольше. Но она поехала в Красный Пионер. Зоя ждала ее там. Свою машину она спрятала, следила за домом. Когда ее сестра ворвалась на дачу, Зоя спряталась в ее машине. Было темно, она надеялась, что сестра в горячке ее не заметит. Я тогда пытался выяснить вопрос с ключом и сигнализацией. А вопрос этот решался просто. В их доме имелись запасные ключи от «Шкоды», и Зое ничего не стоило их взять. Евдокия, забрав сына, села за руль. Если бы она заметила спрятавшуюся Зою сзади, та напала бы на нее сразу же. Но она была сильно возбуждена ссорой — даже не взглянула на заднее сиденье. Когда они вырулили на шоссе, Зоя сзади ударила ее несколько раз ножом. Такая же участь ждала и ее маленького племянника. Но.., она не успела: по ее собственным показаниям, расправиться с ним она в машине не успела: ее сестра, умирая, из последних сил пыталась спасти ребенка. Она вытолкнула его из машины на дорогу. А потом тот гаишник Луков… Если бы не он, мальчик вряд ли бы пережил ту страшную ночь.

— Упуская мальчика, она подвергала себя опасности — он же мог ее опознать!

— Она была в маске там, в машине, как и в доме, когда вы ее увидели. И чулки на кроссовки не забыла надеть. Этому приему ее Елецкий обучил. Старый прием, но работает безотказно — следов не идентифицировать.

— Но почему она сама убила сестру? Почему этого не сделал Елецкий?

— Он в тот момент ездил в Тирасполь приобретать винтовку. А случай выдался подходящий — скандал Евдокии с бывшим мужем, ночная поездка на дачу за сыном. В ту ночь все сложилось спонтанно, и Зоя — надо отдать ей должное — своего шанса, первого шанса не упустила. С племянником она решила разделаться позже. Она быстро поняла, что ребенок в таком психическом состоянии, что каких-либо показаний от него долго не добиться. И если бы только это, возможно, она бы Леву не тронула. Она ведь не покушалась на жизнь Павла Судакова, так как конкурентом-сонаследником он для нее не являлся. А вот Лева, на его несчастье, конкурентом-сонаследником был.

— Это она тогда открыла окно на чердаке, да? В тот, самый первый твой приезд туда? — тихо спросила Катя.

— Для нее и риска-то никакого это не составило. Все домашние высыпали во двор — как же, такое событие, милиция, прокуратура приехали. О мальчике никто не вспомнил. Она забрала его из детской, поднялась на чердак, открыла окно и поставила мальчика на подоконник. Потом спустилась и смешалась с толпой домашних — я ее там тогда видел уже во дворе. А мальчик остался на подоконнике открытого окна — одно неловкое движение — и…

— А ты его спас тогда, — сказала Катя, — этот малыш счастливый — он спасен трижды.

— Ты правда считаешь его счастливым? Катя только тяжело вздохнула.

— Если бы не вы — ты и твой муж, — Колосов помолчал, — в третий раз ему бы не спастись. И этой девочке Ирине тоже. Там, в их доме…

— Ирина сумела спрятаться тогда в чулане.

— Это бы ее не спасло. Ты думаешь, она, — Колосов выделил это слово, — сойдя с поезда и вернувшись в Москву на машине, проникнув ночью в дом, зная, что в это самое время Елецкий приканчивает ее брата Ираклия, отпустила бы свою сестру, свою последнюю конкурентку, живой? Нет, Катя, если бы не вы, там, в доме, с ними все было бы кончено.

— Мы оказались там случайно, Никита. Никакой заслуги в этом нет. Просто я тревожилась за Нину. Очень. Прямо сердце было не на месте. И когда я узнала от дежурного о покушении на Ираклия, я.., я на сто процентов была уверена, что заказчик — это Павел Судаков.

— Вчера он был на допросе в прокуратуре. Выглядит он ужасно, — сказал Колосов, — совсем мужик не в себе.

— Нина уверена, что он.., подозревал о том, что творится в их семье. Эти его иносказания из византийской истории. Но если он что-то такое подозревал, почему же?..

— Ты хочешь спросить: почему он не делился этими своими подозрениями с правоохранительными органами? Почему не доносил на своих двоюродных братьев, сестер?

— Нет, но…

— Катя, самые страшные преступления — это те, что совершаются в семье.

— Я это знаю. Причина всему — корыстный мотив.

Деньги, наследство. Но, Никита, она же… Зоя.., ей, как и всем им, и так полагалась часть — это ведь хорошие деньги, большие. Она бы на них безбедно существовала до конца своих дней.

— Она захотела получить не часть, а все. Только по самым скромным оценкам, капитал, нажитый их отцом Константином Абакановым, — движимое и недвижимое имущество, акции горно-обогатительного комбината оцениваются в сто сорок миллионов долларов. Она хотела все и сразу. Если бы не скоропостижная смерть ее отца, если бы не то известие из Волгограда о расправе с семьей Мужайло, так напугавшее их всех, возможно.., возможно, все было бы иначе.

— Значит, именно волгоградская история натолкнула ее на мысль о том, что…

— В семье все поверили в то, что семья Мужайло пала жертвой застарелой мести. Старые грехи — они живучи, Катя. А эти семьи с громкими историческими фамилиями… Что мы знаем об их жизни? Об атмосфере, в которой они существуют? Генерал Абаканов, их дед… Они сами себе внушили мысль, что им могут мстить за него, за его дела. Что ж, грех было не воспользоваться такой вот семейной идеей фикс. А Зоя.., несмотря на юные годы, ума ей было не занимать. И потом, эти византийские истории о дворцовых переворотах, о братоубийстве… Нет, конечно же, древние сказки тут ни при чем. Они сами себе были — Византия. Я вспоминаю, как Зоя говорила со мной — она была самой горячей сторонницей версии мстителя. Неудивительно — эта версия, сбившая меня с толку, была во многом создана ею самой.

— Ануфриев и кто-нибудь из их ведомства участвуют в ее допросах? — спросила Катя.

— Да, они активно участвуют в ее допросах. Хотя убийства на почве корысти — совсем не их профиль и не их юрисдикция.

— Ты хочешь сказать, что ими движет профессиональное любопытство?

Колосов не ответил.

— Ее спрашивают о ее деде? — не отступала Катя.

— А что она может о нем знать? Он покончил с собой, когда она еще не родилась.

— Но на допросах ее спрашивают о нем?

— Да. Вопрос о яблоках и яблоне интересует не одну тебя.

— А Елецкий? Что говорит он?

— По изъятому у него оружию и боеприпасам проведена баллистическая экспертиза. Винтовка — та самая, из которой были убиты Федор, Константин и Евгения Абакановы. Пистолет «ТТ» — из него он стрелял по мне во время погони в лесу, а до этого в…

— Я спрашиваю, что он сам говорит обо всем об этом? — тихо спросила Катя.

— ..а до этого в Зою, инсценируя покушение на убийство. — Колосов на секунду умолк. — Это была целиком ее идея — инсценировка покушения. После разговора со мной в институте Склифосовского она решила сыграть на моих глазах роль потенциальной жертвы, чтобы на ее счет уже никогда больше не возникало никаких подозрений. Ни у кого. Я собирался к ним в Калмыкове, и для меня был и предназначен этот спектакль с пальбой из пистолета.

— В ходе погони Елецкий тебя едва не убил, — сказала Катя. — Она тоже сильно рисковала. А что, если бы в ходе инсценировки он промахнулся и случайно попал в нее?

— Не попал бы. Он был меткий стрелок. А с ее головы он и волосу бы не дал упасть.

Катя посмотрела на него — какой у него тон странный.

— Так что же все-таки говорит Елецкий? — спросила она тревожно. — Почему ты мне упорно не отвечаешь?

— А нечего отвечать.

— Как, совсем? Он что же, до сих пор молчит на допросах?

Колосов смотрел, как бармен за стойкой готовит коктейль очередному клиенту, словно по ошибке заглянувшему в этот тихий бар.

— Вся информация о нем собрана нами через третьих лиц, — сказал он наконец. — Мы даже запрашивали МВД Киргизии, запрашивали военкомат. Петр Елецкий закончил погранучилище, в начале девяностых служил на границе. Затем уволился, но из Киргизии не уехал. Их семья жила там с начала шестидесятых, его отец служил в органах госбезопасности. Между прочим, как мы установили, службу свою он начинал после окончания академии в Москве еще при генерале Абаканове.

— Ты хочешь сказать, что…

— Подожди с выводами. В Бишкеке Елецкий сначала организовал школу восточных единоборств, затем его пригласили инструктором — тренировать местный спецназ, отряд быстрого реагирования. Учил спецназовцев рукопашному бою, меткой стрельбе, приемам борьбы с боевиками. Он принимал активное участие в локальных боевых действиях, а также в подавлении массовых волнений. После свержения Акаева ему пришлось из Бишкека убраться. Он приехал в Можайск к единственной оставшейся у него в России родственнице — тетке-пенсионерке и какое-то время жил у нее. Сменил в Москве несколько мест работы. Затем устроился охранником в студию танцев в Колпачном переулке, принадлежащую гражданину Аргентины Анхелю Гутьересу. Там они с Зоей Абакановой и познакомились.

— Но что их связывало? Он ведь старше ее почти на двенадцать лет… Он какой-то беглый наемник, а она из такой семьи… — Катя осеклась. Мы теперь знаем, что это была за семья. Но все равно… — Все равно, Никита, как она могла? Ведь… Ладно, тут еще есть какая-то логика — она же была заказчиком убийств, ей нужен был подходящий исполнитель. И беглый наемник, этот стрелок.., он ей просто подошел. Они сговорились… Что ты так на меня смотришь, Никита? Это все не так, не правда? Но ведь их экономка говорила тебе, что Зоя продала все свои драгоценности, доставшиеся ей от матери. Она сделала это, чтобы платить Елецкому за убийства своих родственников-конкурентов?

— Деньги, вырученные от продажи украшений, пошли на приобретение оружия, боеприпасов, на оплату снятой квартиры на Земляном Валу, где жил Елецкий и где они с Зоей тайно встречались, на покупку автомашины и приобретение киллерской экипировки. Короче, на подготовку к совершению преступлений. За убийства ее братьев Елецкий денег со своей любовницы не брал.

— Она была его любовницей?! Ты хочешь сказать.., тот любовник, на которого намекали в семье, на самом деле был не иностранец из школы танцев, а Елецкий?

Колосов помолчал.

— Знаешь, Катя, я с самого начала ошибался.

— Мы ошибались.

— Ну хорошо, пусть мы. Мы с тобой. Ануфриев же со своей весьма специфической фантазией был прав. Но лишь отчасти. Он тоже ошибался, но не так фатально, как я. Как мы.

— Никита, я не понимаю твоих загадок.

— Мы в конце концов замкнулись целиком на абакановском семейном мирке. Ануфриев же с первых дней следствия предполагал в этом на первый взгляд чисто семейном деле наличие чьей-то посторонней сильной воли. Он считал его мстителем. Мстителем семье за дела их предка — генерала Ираклия Абаканова.

— Но ведь никакого мстителя не было!

— Правильно. Но все дело в том, Катя, что не было не только мстителя, но и продажного наемника.

— Кто же тогда был? Кем был Петр Елецкий?

— Для генерала Абаканова и Зои он был не мститель, он был преданный поклонник.

Преданный поклонник.., поклонник… Кате показалось, что слово это, сорвавшись с его губ, упав со стола, как монетка — тусклый кружок с неровными византийскими краями и странным рисунком на аверсе и реверсе, — покатилось, покатилось по полу… Куда?

Если бы Катя, к несчастью своему, обладала магическим зрением, которому неподвластны стены и расстояния, то она, конечно же, увидела бы. А если в довершение ко всему она еще умела бы и читать чужие мысли, то без всяких вопросов узнала бы наверняка…

Но кто может сказать, что знает наверняка то, что нельзя увидеть сквозь стены — толстые тюремные стены, нельзя прочесть, как по книге, в чужой душе, которая, возможно, с самого своего рождения — потемки?

В помещении, которое не дано было видеть Кате, было светло как днем. Свет шел с потолка. В камерах Лефортовской тюрьмы свет не выключают даже на ночь. А только слегка уменьшают накал.

Зоя Абаканова, только что возвращенная в свою одиночную камеру после очередного многочасового допроса, сидела у стены на привинченном к полу жестком табурете.

Следователь прокуратуры в ходе допроса сказал странную фразу о том, что вот, мол, все возвращается на круги своя. Что он имел в виду?

Она и на этот раз намеренно изменила свои показания. Следователь сказал, что для устранения противоречий в эпизоде, связанном с подготовкой убийства Федора Абаканова-Судакова, между нею и соучастником и исполнителем убийства Петром Елецким снова будет проведена очная ставка. Она как раз этого и хотела. И добивалась. Они должны были снова увидеться.

На допросе следователь спрашивал, как они познакомились. То, что она отвечала, было мало похоже на правду. Правда была гораздо проще. И вместе с тем в этой простоте была судьба.

Тот вечер в студии танцев, когда она переодевалась в своей раздевалке и когда туда, как вор, к ней прокрался Анхель. Да, они с ним занимались любовью. Трахались в этой пропахшей потом раздевалке. Их спугнул охранник…

Нет, не спугнул, их потревожил — скажем так — охранник, обходивший студию, гасивший свет. В раздевалке свет не горел — он включил его и.., увидел их на полу, сплетенных, свившихся, как змеи, среди разбросанных танцевальных костюмов, пышных испанских юбок в горошек и кружев. Щелчок выключателя — свет — и он увидел их. Он увидел ее на полу, под Анхелем, изнемогающим в последнем содрогании. А она из-за плеча легкого, как испанский кузнечик, партнера увидела его. Его глаз в тот миг ей никогда, никогда уже не забыть. И своего ощущения тоже — последняя, самая последняя степень унижения, стыда, наслаждения и блаженства. Что может быть слаще, что страшнее?

Если бы она поддалась стыду и никогда больше не переступила порога школы танцев, наверное.., ничего — вообще ничего — не произошло бы. И все были бы живы, даже те, кому самой судьбой — той, щелкнувшей выключателем и открывшей дверь в душную, оглашаемую стонами раздевалку, — было суждено умереть молодыми.

Но она стыду не поддалась. Приехала в школу на следующий же вечер. Она танцевала танго, зная, каждой клеточкой тела ощущая, что за ней следят его глаза. Она не знала его имени. Не знала, что с ней творится, — последняя степень унижения, пережить ее снова было равносильно смерти, но…

Он вошел в раздевалку без зова. Она была к этому готова. Как же дико колотилось сердце… Она стояла спиной, боясь и желая… Он подошел сзади. Близко. Она чувствовала его дыхание на своей шее — секунда, казалось, и он вопьется в ее шею зубами, как вампир, как самый ненасытный и самый желанный на свете любовник. И какой там, к черту, Анхель, когда…

— Я тебя ждал весь день, — услышала она его голос, — где же ты была?

Она резко обернулась — ей хотелось увидеть его глаза.

— Ты правда внучка Ираклия Абаканова? — спросил он хрипло.

Потом не раз — в постели — он говорил ей, измученной, мокрой, смятой, утонувшей в блаженстве, что он всегда знал… Они должны были встретиться, потому что когда-то давно, очень давно, возможно, в той другой, забытой, жизни, они уже были вместе. Неразлучны.

Им негде было встречаться. Он был стрелок, странник, бездомный бродяга. А у нее с самого начала было такое чувство, что ей не стоит приводить его в дом и знакомить с семьей.

Потом умер отец. И она решилась на все. И открыла свой план ему. Они с ним тайно сняли квартиру на Земляном Валу у Курского вокзала. Ему нравилось место — вокзал в таком деле, которое они затевали на пару, всегда удобно иметь под рукой. А ей нравилась его фамилия — Елецкий. Как тот — в «Пиковой даме». А имя его означало камень: Петр — камень. Он на самом деле был камнем, орудием, тем самым послушным воле кирпичиком… Эти кирпичики, эти людские кубики был мастер складывать и тасовать ее дед — генерал и министр, взбудораживший столько умов и сердец. Уж он-то как никто другой знал, на что может стать годным этот крепкий и одновременно податливый «подсобный» материал, как цементом скрепленный преданностью, ненавистью, любовью, тщеславием, обожанием…

Иногда, правда, ей приходила в голову мысль — он так предан ей лишь потому, что она ответила на тот самый главный для него вопрос: «Да». Он спросил: «Ты правда внучка Ираклия Абаканова?» Если бы ответ был другим, то наверное… Нет, нет, конечно же, нет… Ей было больно даже думать об этом!

В памяти возникал один вечер — тот, который они провели в квартире на Земляном Валу перед тем, как она решила, что на этот раз он должен будет.., стрелять в нее. Перед инсценировкой покушения. Она заехала в церковь, даже поставила свечку — на удачу. Хоть, наверное, это и было ужасное кощунство. А вечер накануне они провели вместе. Она сидела на измятой постели. Он принес из ванной таз с водой, опустился на колени. Вода была теплой, приятной. Он развел в ней ароматическую таблетку и осторожно, бережно начал мыть ей ноги. Она смотрела на его склоненную голову. На эту могучую шею, русый стриженый затылок. Она думала о том, что будет потом, когда они все наконец закончат здесь. Она думала, что будет там. Там, после всего — в мечтах было только море, нездешние райские острова, собственная белая яхта — плавучий дворец, полная свобода тихоокеанских портов и свобода поступков. И никаких воспоминаний. Она думала: возьмет ли она его с собой туда, это камень, этот преданный тщеславный могучий любящий «кирпичик». Тогда этот важный вопрос она так для себя и не решила.

Из Лефортовской тюрьмы она могла бы написать, что «условия содержания там сносные». Но некому было писать. Да и какая переписка возможна из Лефортовской тюрьмы?

Порой ночами ей снился генерал, которого она никогда не видела живым, но чью кровь и образ носила в себе.

Во сне она часто слышала стук колес. Поезд набирал ход, удаляясь от перрона. Во сне она думала о том, что даже если ее приговорят к пожизненному, то все равно ведь куда-то повезут. В другую тюрьму. И будет поезд, тяжелые колеса которого могут разрезать вашу плоть быстрее, чем нож гильотины.

Но когда она просыпалась, она гнала от себя эти мысли. Проснувшись, хотелось жить. И еще хоть на что-то надеяться.

— Давай напоследок поговорим о чем-нибудь хорошем, — сказал Колосов Кате. Они все еще сидели в том баре. Ведь они не обладали магическим зрением. — Как там Нина?

И Катя, не умея читать чужие мысли на расстоянии, сразу же подумала о поезде. Последний раз она видела Нину возле него — на перроне (еще одно совпадение) Курского вокзала. Нина встречала вернувшегося из Грузии сына Гогу, а также приехавших с ним тетю Лауру и племянницу Веру. Они переезжали в Москву насовсем. Были очень рады, но вконец убиты количеством чемоданов, тюков, баулов и сумок, которые надо было как-то выгрузить из вагона и дотащить до такси. Они приехали к Нине со всем своим имуществом, а ведь известно, на что похож переезд. Тетя Лаура, вздымая руки к небу, прямо тут, на перроне, завела было свою прежнюю песнь о том, что вот «какая была большая семья, какой род, а теперь никого не осталось — одни только бедные слабые женщины». Но ее прервали. На перроне появился опоздавший запыхавшийся Марк Гольдер. На руках он держал сына Леву. Тот сразу потянулся к Нине — из всех людей пока он узнавал только ее и отца. Марк, галантно поздоровавшись с теткой и племянницей, подмигнув как старой знакомой и Кате, рьяно взялся помогать — схватил тяжеленную сумку, крикнул: «Носильщик!» У сумки тут же оборвалась ручка, он подхватил два самых увесистых чемодана. Носильщики подкатили тележку, и Марк, как вождь, повел свой маленький, но ужасно сплоченный женский отряд к стоянке, где ожидало заказанное им такси. Нина вела своего Гогу за руку, а Леву несла на руках. Катя, шагавшая рядом с ней, видела, как они с Марком смотрят друг на друга. Так порой смотрел на нее Вадим. Но рассказывать об этом Никите она не решилась — надо было сделать скидку на его ужасный характер и мужское самолюбие. Поэтому она ответила просто:

— Мне кажется, что у Нины теперь все будет хорошо.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ПРОЩАЙ, ВИЗАНТИЯ!

Глава 1. ЗОЛОТОЙ СОЛИД

Глава 2. НЕШТАТНАЯ СИТУАЦИЯ

Глава 3. С УТРА ПОРАНЬШЕ

Глава 4. «ШКОДА» В КЮВЕТЕ

Глава 5. НИНА

Глава 6. ТЕМНЫЙ АПОКРИФ

Глава 7. ДОМАШНИЙ МАСКАРАД

Глава 8. ВЕРБОВКА

Глава 9. КОНСТАНТИН В «ПАНОРАМЕ»

Глава 10. ПОРТРЕТ В СЕМЕЙНОМ ИНТЕРЬЕРЕ

Глава 11. ПОСЕЛОК КРАСНЫЙ ПИОНЕР

Глава 12. ЗА УПОКОЙ

Глава 13. ДЕВУШКА-ПРЯНОСТЬ

Глава 14. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ МАРЛИЗОНСКОГО БАЛЕТА

Глава 15. ШАХМАТИСТ

Глава 16. ВТОРАЯ ЧАСТЬ МАРЛИЗОНСКОГО БАЛЕТА

Глава 17. ДАЛЬНИЙ ПРИЦЕЛ

Глава 18. КАЖДОМУ — СВОЕ

Глава 19. ВАРСОНОФЬЕВСКИЙ

Глава 20. ДОЛЖНИК

Глава 21. ДОМАШНЯЯ ПРОПАЖА

Глава 22. ТОРЖЕСТВО ЛЕГКОМЫСЛИЯ

Глава 23. В БОЛЬНИЦЕ

Глава 24. СТРЕЛЬБА ПО ЖИВОЙ МИШЕНИ

Глава 25. ВЕРСИЯ

Глава 26. КАМЕРА СЛЕЖЕНИЯ

Глава 27. ЖЕРТВЫ ПРОКЛЯТИЯ

Глава 28. ПРОЛЕТАЯ НАД ГНЕЗДОМ И ДАЛЬШЕ

Глава 29. ЧАО, ВИЗАНТИЯ!

Глава 30. КАПИТАН УГЛОВ ПО РЕЗУЛЬТАТАМ РАБОТЫ

Глава 31. ДВЕ ВСТРЕЧИ ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Глава 32. К ИСХОДНОЙ ТОЧКЕ

Глава 33. ИЛИ ЖИТЬ, ИЛИ БОЯТЬСЯ

Глава 34. НИАГАРА

Глава 35. БУРЯ В ПУСТЫНЕ

Глава 36. «В КОНЦЕ КОНЦОВ, МЫ ВСЕ ДАВНО УЖЕ…»

Глава 37. УСТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Глава 38. В ТЕМНОТЕ

Глава 39. ПОКЛОННИК