Татьяна СТЕПАНОВА

РЕЙТИНГ ТЕМНОГО БОЖЕСТВА

Глава 1. КАНИСТРА С БЕНЗИНОМ

Автострада давно осталась далеко позади. Луна дробилась и таяла на лобовом стекле — сеял мелкий частый дождик. Человек, сидевший за рулем, выключил «дворники». Выключил зажигание. Надо было выходить из машины под дождь. Вставать и идти. Бежать во весь дух, спотыкаться о корни в темноте ночи, раздвигать руками ветки мокрых кустов, ощупью искать дорогу, оступаться, попадая неловкой ногой в ямы и рытвины. Надо было очень спешить.

Но человек за рулем не двигался с места. Смотрел на лобовое стекло, на застывшие «дворники», на луну — там, далеко, высоко и близко, очень близко, здесь, перед самым взором. Он думал о том, что ему делать. И как при этом остаться живым. А еще он думал о том, что его новые итальянские ботинки совсем непригодны для скитаний в дождь по заброшенному кладбищу.

В ночи ухнула сова. Человек за рулем вздрогнул — сова ли это? Ведь он, всю жизнь проживший в городе, никогда не видел и не слышал сов въяве, только по телевизору. Он вообще, оказывается, слишком мало видел и слышал и толком не представлял себе реальности. И от этого прежнего инфантильного «непредставления» сейчас, здесь можно было сойти с ума. Просто рехнуться — от собственной глупости, слепоты, непонимания очевидного. Человек открыл дверь машины, вылез, сунулся в багажник. Достал увесистый ломик — единственное свое оружие самообороны. Крепко сжал, чтобы почувствовать холод металла и его тяжесть. Если потребуется, он без колебаний сокрушит этим ломом, этой святой палицей череп любому, кто нападет, кто попытается его остановить.

А остановить его попытаются. Всеми доступными способами — это он знал. Ведь для них, для тех, за кем он мчался вдогонку по ночной автостраде, сейчас слишком многое поставлено на карту. А для него? Что поставлено на его карту? И какая именно это карта?

Он достал из багажника заранее заготовленную пятилитровую канистру с бензином. Проверил в нагрудном кармане рубашки зажигалку. Что, если она подведет в самый последний момент? Огонь не вспыхнет в ночи, не охватит жадным пламенем то, что должно быть сожжено и уничтожено. Немедленно уничтожено, едва лишь будет выкопано из этой влажной, жирной, тысячи раз удобренной органикой кладбищенской земли. Надо было бы еще захватить с собой и спички — на всякий случай, для подстраховки. Но он об этом не подумал и сейчас, стоя под дождем в странной скованной нерешительности, отчаянно ругал себя за этот промах. Ругал так, словно от этого зависело все.

Но вот наконец, преодолев себя, он шагнул в темноту, забыв и про открытый багажник, и про невключенную автосигнализацию. Все это было из другого мира — привычного, обыденного, повседневного и тут в ночи, под дождем, после сумасшедшей двухчасовой гонки по шоссе уже совершенно нереального. Реальность была только здесь. Мокрая листва коснулась его мокрого лица. Пахло сиренью. Человек начал осторожно продвигаться вперед, прокладывая себе путь через густые кусты. Канистра с бензином оттягивала левую руку. В правой был зажат лом, и раздвигать ветки его налитой увесистой тяжестью было совсем несподручно. А идти надо было долго. В темноте все ориентиры лгали, но человек помнил: идти по этим зарослям от дороги до самой лощины у подножия холма.

Заросли сирени кончились, сменились боярышником, затем пошел еще какой-то колючий кустарник. А потом на пути снова темной массой встали сиреневые кусты. Мокрая цветочная гроздь оказалась у самого его лица. Человек коснулся ее губами. Цветы, привкус меда… Привкус сладкого меда старых могил. Он перевел дух и снова двинулся напролом. И через пару шагов едва не напоролся животом на низкую железную ограду. Грозя и предупреждая, вверх торчали острые ржавые пики. За ними из темноты выступал покосившийся крест. Вот она, окраина кладбища, — значит, он не заблудился, дошел.

Снова над головой ухнула сова. Издали послышался глухой скрежет, потом удар — будто где-то не близко, не рядом лопатой ударили по камню.

Человек замер. Его прошиб холодный пот. Они уже там, на месте. Значит, они опередили его, подъехали с той стороны, рискнув спуститься по крутому откосу с дороги.

Человек начал торопливо продираться через кусты. Он сунул лом под мышку и на ходу отвинтил крышку у канистры. В нос ударило бензином, от толчка бензином плеснуло на брюки.

Впереди в ночи возник желтый свет. Он слепил глаза — там была машина. Фары включили. При свете фар копать было гораздо удобнее, чем при помаргивании жалких карманных фонариков. Человек снова замер — глаза, дьявол… Ничего не видно. Этот желтый свет… Он посмотрел вверх — дождь, луна. Она высоко стоит над рощей, над кладбищем, над холмом, полями и дорогой.«Луна, сирень… Какая же тут кругом сирень — царская, волшебная. Какой от нее чудный аромат… Боже, какой аромат… Боже, боже мой, сжалься надо мной, я не могу, не хочу идти туда, к ним, мне не хочется умирать, мне не время еще умирать, я не могу, не могу, я не сумею…»

Человек едва сдержался, чтобы не застонать. Стиснул зубы, приподнял канистру, судорожно нащупал в кармане зажигалку. Вот сейчас это случится. Ничего, та минута — минута паники — прошла, и он снова контролирует себя. Он сможет, он сделает это. Вспыхнет огонь — сначала робкий оранжевый всплеск зажигалки, искра кремня, а потом багровый маяк, костер. И то, что выкопано из этой вонючей могилы, сгорит дотла и уже никогда больше не явит себя миру, не причинит вреда.

Человек резко щелкнул зажигалкой. Он был готов — в раскисших ботинках, на которые было уже плевать, в насквозь промокшей рубашке, с канистрой и ломом, он был готов сражаться не на жизнь, а на смерть.

Вороватый огонек на мгновение осветил кусочек ночи — глянец мокрой листвы, спутанные ветки и… преграждавшую путь, изготовившуюся к броску приземистую фигуру на расстоянии нескольких шагов. Мелькнуло лицо, обезображенное кривой, похожей на оскал улыбкой. Человек вскрикнул от неожиданности и ужаса. Его ждали! Его ждали здесь, в засаде, на подступах. Он ничего не успел предпринять, не успел замахнуться ломом, не успел защититься. Жестокий удар сбил его с ног. Канистра отлетела в сторону. Бензин разлился. Человек упал навзничь и почти моментально почувствовал, как сверху на него навалилась мускулистая тяжесть. Он попытался вырваться, молотя кулаками вслепую, брыкаясь, извиваясь, стоная от ужаса и отчаяния. Но ничего сделать уже было нельзя — словно гигантское осиное жало впилось ему в живот. И вонзилось еще и еще. Последнее, что он ощутил, был вкус крови во рту. Луна подмигнула ему зеленым кошачьим глазом. И медленно растворилась во тьме — уже навечно.

Глава 2. БРАГИН

Время, время — что это такое? Песок, ускользающий сквозь пальцы, прошлогодний снег, дождик четверга, рак на горе, посылающий громким трехэтажным свистом всех подряд в даль светлую. Это та самая дырка от бублика. Тот самый след на берегу, смытый волной. Лицо без морщин и подтяжек, не изуродованное вторым подбородком. Темя без плеши. Совесть без пятен. Победа без поражений. Память без снов о прошлом, без портящих кровь полночных терзаний о том, как должно было быть, но не получилось.

Не получилось что? Жизнь? Карьера? Успех? Стержень, который все крепко держал и вдруг в одночасье крак! — и сломался.

И все полетело вверх тормашками — под откос, подгоняемое пинками времени, — все быстрее, все ниже, все безнадежнее. И как положить этому конец? Что сделать, что предпринять? Покончить со всем разом одним выстрелом в висок? Или сделать над собой усилие, не стрелять, а попытаться… только лишь попытаться, попробовать… попробовать повернуть время вспять и пробить собственной бессмертной душой брешь в его тягучей вечной структуре. Брешь, что станет лазейкой в прошлое, податливое, как глина, подвластное переменам.

Надо сказать, что за свои тридцать семь неполных нот Антон Петрович Брагин никогда, ни единого дня не увлекался философией. В институте, перед экзаменами, как и все студенты времен развитого социализма, конечно же, почитывал конспекты с чахлыми выкладками из классиков марксизма, мог кое-что в двух словах вспомнить и про господина Гегеля, и про господина Канта, даже помнил, что жили. Были такие на свете Аристотель с Платоном и чему-то там учили под ясным солнцем Древней Эллады, пачками превращая варваров неумытых в эллинов просвещенных. Знал он, естественно понаслышке, и о теории относительности, но никогда не имел желания докопаться до ее сути. А о времени как о категории судил только по наручным часам — дорогим, престижным, естественно, фирмы «Ролекс». Вот секундная стрелка чинно описала полный круг, и время, значит, того, пошло, отсчитывая вехи рабочего дня — долгого, напряженного, сумасшедшего, суперудачного в смысле капиталовложений и прибыли.

Во времена, когда Антон Петрович Брагин носил на запястье золотой «Ролекс», служил он в солидной фирме — центральном офисе металлургического гиганта общероссийского значения «Стальпрокатконсалтинггрупп».

Кто в Москве не знал могучий, похожий на вздыбленный айсберг, увенчанный светящейся голубой пирамидой, новый небоскреб «Стальпрокатконсалтинггрупп», воздвигнутый меньше чем за полгода у Павелецкого вокзала, в деловом треугольнике между Садовым и высотными зданиями «Юкоса» и «Сити-банка»? Стеклянно-стальная высотка была воистину красивой — как гигантская палочка Коха, парила она над Москвой, над рекой, над вокзалом, над площадью, над Кольцом и его составляющими: машинами и всеми этими махонькими муравейчиками — пешеходами, поделенными волей судьбы на москвичей и приезжих, на льготников разных категорий, на имеющих карточку москвича и лиц без регистрации, на трезвенников и пьяниц, семейных и одиночек, торопящихся по своим делам и праздных лентяев.

Кабинет Антона Петровича Брагина — в те времена одного из менеджеров-брокеров — помещался на девятнадцатом этаже здания. И вид из панорамного окна открывался знаковый — простор небес, силуэты кремлевских башен в мглистой дымке смога, а внизу броуновское движение, мешанина и хаос, вонючие выхлопы и пот, духота, теснота, неустроенность.

Металлургический гигант «Стальпрокатконсалтинггрупп» просуществовал восемь лет, превратившись из небольшого объединения в очень перспективную, динамически развивающуюся, прибыльную компанию — монополиста рынка. Превращение сначала шло на пользу, а потом подвело — «Титаник» потерпел крушение.

О черном месяце декабре (правда, по другим сведениям, это был октябрь) Антон Петрович Брагин вспоминал с болью. Нет, не только с болью — с горячим внутренним протестом — казалось, весь мир с утра пораньше опупел! Встал с ног на голову. В одни сутки прокуратурой был арестован весь совет директоров компании и руководители первого звена, а также менеджеры — управленцы региональных предприятий. Говорили о масштабном мошенничестве, о финансовой пирамиде, о незаконных сделках с собственностью и еще о ста пятидесяти пяти грехах уголовного характера. И почти в одночасье четкий, отлаженный годами управленческий механизм замер — словно по золотым швейцарским часам трахнули молотком. И посыпалось, посыпалось, посыпалось — колесики, винтики, менеджеры, агенты, секретари-референты, специалисты по маркетингу, юристы и программисты, инженеры и техники — все, кто работал в компании, получал жалованье, чувствовал крепкую почву под ногами. Все, кто смело смотрел в будущее, брал кредиты на покупку квартиры, на строительство загородного дома, на образование детей в европейских университетах, на все то, что было целью и смыслом существования.

Винтики и колесики сразу стали никому не нужным барахлом. И одним таким потерянным винтиком в то скорбное темное время чувствовал себя, еще не веря в случившееся, Антон Петрович Брагин.

На черный день, конечно, кое-что скоплено было. Кое-что… Но деловая карьера, с таким трудом и упорством выстроенная, рухнула на пике взлета. Хрустальные осколки ее хрустели под ногами конкурентов, как простое битое стекло. И давили все, давили эти бедные осколки без жалости — все, кто завидовал, у кого не ладилось, кто пыжился, да не мог обскакать.

Именно тогда, в минуту самого острого отчаяния, Антон Петрович Брагин и задумался впервые о сущности времени, его неумолимом беге и о соотношении в его паутине прошлого, настоящего и будущего.

Память сыграла с ним злую шутку. Он помнил все восемь лет своей успешной карьеры так ясно, так отчетливо, что порой до мельчайших подробностей восстанавливал весь ход событий какого-либо отдельно взятого дня, смысл всех бесед, последствия всех телефонных звонков, встреч, переговоров, анализировал и оценивал, сопоставлял и делал выводы. Он помнил все дни, проведенные в своем кабинете на девятнадцатом этаже. Но жгуче, до сердечной боли сожалел только об одном дне. Сейчас, после глобальной катастрофы, было уже очевидно — то был совершенно особый день, день великого шанса — увы, навечно упущенною шанса. Этим шансом можно было воспользоваться. Должно было! Но по ряду причин, а в сущности, только лишь из-за своей глупой щепетильности и непростительной трусости он, Антон Петрович Брагин, не воспользовался.

Такой шанс — а это знают многие связанные с бизнесом, с крупным бизнесом, потерпевшим крах, — редко выпадает дважды. Те, кто умеет это понять, становятся богатыми и уже никогда больше никому не служат, а уезжают в Ниццу или на Карибы, покупают виллы на Ибице, яхты, самолеты, путешествуют, переезжая из одного всемирно известного отеля в другой.

Те, кто не умеет это понять, — что ж, они спокойно снят до определенного момента, потому что их совесть чиста и не запачкана подлогом, служат в компании, мечтают о прибавке жалованья, о карьерном продвижении, аккуратно являются на работу, выкладываются по полной и считают, что им, собственно, повезло, потому что у них вроде бы есть все, что причисляет их к серенькому среднему классу — без особых запросов, но, слава богу, и без долгов по кредитам.

Шанс был прост, как все великое и гениальное. И состоял он в том, чтобы ПРОСТО в один конкретный день — тот самый, конечно, — использовав служебное положение и возможности компании, весьма удачно сыграть ее акциями на бирже, заработать состояние, вывести его, опять же используя служебное положение, на счет в зарубежный банк, а затем спокойно вернуть компании то, что ей принадлежало. Схема была нехитрой, однако рискованной. Антон Петрович Брагин знал людей, которые в сходной ситуации рисковали и оказывались в мгновение ока в числе баловней судьбы. Но знал он и тех, кто рисковал и проигрывал и ломал себе жизнь возбужденным по фактам мошенничества и подлога уголовным следствием и сроком в тюрьме.

Но дело-то было в том, что мошенничество и так было! — из-за него рухнул металлургический гигант, о нем трубили газеты, по поводу него ломали копья в суде защита и обвинение. Так что на этом фоне можно было бы… Не только можно, нужно было бы! И совесть — злой червяк — могла быть спокойной. Ну, хоть отчасти…

Но время, время — день тот великий, проклятый, пятница 17 августа, — было безвозвратно потеряно! А с ним и шанс, и схема биржевых торгов, и финансовый рынок, и конъюнктура, и метод временного изъятия части ценных бумаг и запуск их в оборот — все, что с математической точностью было обдумано и просчитано в теории в тиши кабинета на девятнадцатом этаже, но так и не стало реальностью.

Время смыло ту пятницу — семнадцатое вместе с великим шансом, вместе со всеми надеждами. Как море, время смыло и самого Брагина и выбросило его на берег уже никем и ничем — бывшим менеджером бывшей фирмы, получившим уведомление об увольнении «вследствие реорганизации компании и сокращения штатов».

С той поры навязчивой идеей и самым заветным желанием Антона Петровича — рационалиста и прагматика, технократа и управленца до мозга костей, никогда не проявлявшего никакого интереса ни к философии, ни к религии, ни к мистике, ни к оккультизму, стала идея об обратимости времени и способе вернуться в собственное прошлое, чтобы твердой рукой раз и навсегда исправить ту роковую, глупейшую ошибку. Все это, конечно же, было маниловскими мечтами — в полусне, на горячей влажной подушке, — он это отлично понимал, он же не был параноиком, но…

Порой объективная реальность, данная нам в ощущении, тихо звереет от своей вызубренной наизусть веры в собственную материальную непогрешимость и делает экстравагантный финт — оборачивается даже к самым отвязным рационалистам и прагматикам самой загадочной своей стороной.

Случилось так, что в жизни Антона Петровича Брагина произошли некие события, заставившие его поверить в то, что для исполнения его самого заветного желания — снова вернуться в прошлое, в ту самую пятницу — семнадцатое, — существует путь. И это стало для него огромным потрясением — сначала. А потом превратилось в цель, достичь которую следовало во что бы то ни стало.

Глава 3. САУНА

Можно было относиться к этому как к знамению свыше: понятая упала в обморок, едва лишь переступила порог помещения, где начинался осмотр места происшествия.

Но начальник отдела убийств областного уголовного розыска Никита Колосов в знамения свыше не верил принципиально и отреагировал на инцидент сухо:

— Несите ее на воздух. Дайте ей нашатырь из аптечки. А сюда давайте другого понятого. И не барышню кисейную, а мужика.

Однако и новый понятой — водитель случайно проезжавшей мимо грузовой машины, остановленной оперативниками, сорокалетний здоровяк, грубиян и выпивоха, тоже отреагировал на увиденное на месте неадекватно: побелел как полотно и попятился назад.

— Ни хрена себе… мужики, да че ж это такое? Да этого быть не может. Как же это они… кто ж их так ухайдакал?! Мать моя командирша, меня ж щас стошнит! Как же это случилось-то, а?

Так и случилось. Никита Колосов был поставлен перед фактом: среди ночи его поднял с постели звонок дежурного по главку: на пороховом заводе в Скарятине — четыре трупа. «Четыре, Никита Михалыч, копейка и копейку, — крякнул молодчага дежурный. — Многовато».

Сообщение якобы поступило по телефону от охранника. Из местного отделения милиции на пороховой завод выехал наряд ППС и опергруппа. «От них сведения какие-нибудь уже поступили?» — спросил Колосов дежурного. «Да никаких. Вас туда немедленно требуют.Говорят, ситуация в этой сауне неопределенная — какая-то чертовщина там».

Уж так вышло, что в подмосковный поселок городского типа Скарятино Никита Колосов никогда за всю свою богатую практику не выезжал. В окрестностях бывал, и не раз, а вот само Скарятино лицезреть не доводилось. Поселок испокон веков обслуживал пороховой завод, бывший в оные времена режимным объектом. Но вот уже девятый год завод был закрыт на реконструкцию. А режимная зона вокруг него была отменена. Ехать в Скарятино предстояло к черту на кулички: сначала почти шестьдесят километров по шоссе через мост на Москве-реке в направлении Мамонова-Дальнего, а затем делать крюк по объездной дороге почти до самой границы области.

Колосов был готов к чему угодно, но увиденное весьма ощутимо полоснуло по нервам даже его.

Словечко «сауна», запущенное в оборот дежурным по главку, заставило его по дороге в Скарятино поломать голову. При чем тут сауна, когда место, куда он направлен старшим опергруппы, — пороховой завод? Но оказалось все просто: часть более-менее еще пригодных для эксплуатации корпусов администрация завода сдавала в аренду под склады и торговые терминалы. А в помещении бывшего заводоуправления, фасадом выходившего на магистральное шоссе, открылось нечто вроде магазина автозапчастей пополам с игорным заведением. И тут же в отдельном одноэтажном флигельке предприимчивые арендаторы оборудовали коммерческую сауну. Приземистый флигелек был крыт красной металлочерепицей и обшит сайдингом — все вроде чин-чинарем, по-европейски. Но на фоне угрюмых облупленных корпусов бывшего порохового завода эта евро-хибарка производила какое-то странное, нелепое впечатление.

Когда Колосов прибыл на место, было почти четыре часа утра. У флигелька стояло не меньше десятка патрульных машин. Синие «мигалки» их вспыхивали синхронно — как грозовые зарницы. Чересчур яркая для такой глухомани световая реклама «Игровые автоматы Супершок», радугой переливавшаяся над входом в бывшее заводоуправление, окрашивала предутренний сумрак в какие-то совершенно фантастические, марсианские тона. И было как-то необычно тихо. Возможно, потому, что местная ГИБДД предусмотрительно перекрыла шоссе, ведущее к заводу, направляя редкий ночной транспорт в объезд.

Над входом в сауну Колосов прочел лозунг: «Добро пожаловать, с легким паром!» Сбоку на бумажке было вывешено расписание работы и условия аренды сауны «отдельными клиентами и корпоративными группами».

«Добро пожаловать!» — Колосов повторил про себя это стебное пожелание, хмыкнул и вместе с бригадой экспертов ЭКУ и патологоанатомом прошел внутрь. На первый взгляд внутри все было уютно и очень даже мило — стены, пол, потолок обшиты светлым деревом. Передняя, холл-предбанник с кожаными диванами, телевизором и холодильником. Верхний свет погашен, горят только красные бра, создавая сонный интим. На узких окнах — ажурные решетки и глухие жалюзи. На полу, на диванах — спортивные сумки и ворох мужской одежды. Тут же четыре пары модных стильных кроссовок разного размера. На широком низком столике возне диванов — бутылки с минеральной водой, сок в пакетах и никакого алкоголя — ни водки, ни пивных бутылок. Нет и закуски. В одной из спортивных сумок, поставленной посреди комнаты, — пластиковые бутылки без этикеток с прозрачной жидкостью — вроде обыкновенная вода. Об эту сумку едва не споткнулся близорукий патологоанатом.

— Что это? — спросил он удивленно. — Зачем с собой в баню кому-то потребовалось взять такое количество воды?

Это была первая деталь, которая…

В общем, которая заставила Колосова задуматься, что же, собственно, они все наблюдают здесь, на месте этого происшествия? И что это увиденное означает на самом деле?

Из холла-предбанника можно было пройти прямо в сауну-парилку. Воздух здесь до сих пор дышал жаром, но сама парилка была пуста. Фактически она была проходной — из нее можно было либо вернуться в предбанник, либо, открыв тугую дверь в углу, попасть в просторную душевую. Порог душевой первым переступил Колосов и… замер потрясенный. Сзади напирали члены опергруппы, стремившиеся быстрее покинуть парилку, где нечем было дышать. Вот в этот самый момент, когда все застыли на пороге между жаром и прохладой, распространяемой бассейном, занимавшим центр душевой, бедная понятая, испуганно вскрикнув, и рухнула без памяти на кафельный пол. Стоявший рядом с ней опер даже не успел ее подхватить — как и все, задрав голову, он смотрел на то, что висело под деревянным потолком над самым бассейном.

Четыре голых мужских трупа в петлях. Концы веревок перекинуты через толстые трубы вентиляции, пересекавшие потолок. Голые ноги повешенных почти по щиколотки — в воде бассейна.

Колосов смотрел на багрово-синюшные лица мертвецов — в них не было уже ничего человеческого. Подбородок одного из повешенных был густо вымазан засохшей кровью, что придавало ему сходство с упырем, вернувшимся с ночной охоты.

— Да, картина, — шепнул один из экспертов, щелкая цифровой камерой. — Как же это их так сумели повесить? И как нам теперь их оттуда снимать? Опереться-то не на что — вода!

Колосов вздрогнул и перевел взгляд на темную гладь бассейна. Да, свидетелем такой картины он был впервые. Голые тела отражались в воде белыми бесформенными пятнами. Бассейн был невелик — как раз по меркам сауны, примерно три на четыре метра. Выложенные белым кафелем стены, дно. Сбоку лестница — спуск — и что-то темное, громоздкое в воде у противоположного борта. Колосов, не отрывая глаз от повешенных, обогнул бассейн, нагнулся — на воде слабо покачивалось что-то похожее на резиновый плот. Он не сразу понял, что перед ним надувная кровать-матрас из тех, что рекламируют в телемагазине.

Послышался шум снаружи — это к сауне подогнали пожарную машину. Пожарные и милиционеры ППС тащили раздвижные лестницы-штурмовки. Однако потребовалось не менее часа и недюжинная акробатическая ловкость, чтобы при помощи этих штурмовок, удерживаемых на самом краю бассейна, добраться до тел и осторожно обрезать веревки, не повредив при этом ни петель, ни крепких, весьма причудливой формы узлов.

И вот на кафельном полу перед Колосовым в ряд, как солдаты, лежали четыре трупа.

— Да, хоровод нам с этим десантом с того света предстоит еще тот, — констатировал судмедэксперт.

И точно — хоровод с удавленниками в остывающей сауне бывшего порохового, а ныне никакого завода Колосов запомнил надолго.

Мертвецы все были как на подбор крепкие молодые ребята лет этак двадцати: белокожий блондин ярко выраженной славянской внешности, рыхлый толстячок — шатен с несоразмерно развитым для парня тазом и толстыми ляжками, щупленький брюнет-коротышка и четвертый — наголо бритый, мускулистый, но на криминальную личность похожий мало — тот самый, прикусивший в жестокой агонии собственный язык. — Морг-шапито, да и только, — снова резюмировал судмедэксперт, заботливо склоняясь над мертвецами. — Поди ж ты, сколько за один раз. — Он начал осмотр. — Ну-ка, Никита Михалыч, взгляните-ка сюда.

Уже через двадцать минут вахтового осмотра с Колосова градом лил пот. Пришлось скинуть хлопковую толстовку, остаться в футболке. Бассейн в центре душевой манил прохладой, но при одном взгляде на эту воду Колосова пробирала дрожь. А взгляд уже скользил по бортам, по облицованным белым кафелем стенам душевой вверх и каждый раз упирался в вентиляционные трубы. Душный спертый воздух хранил запах нагретого камня, смолистого дерева, дорогого мыла и пота, но вместе с парами сауны в нем словно витало что-то грозное, нечистое — скрытый смертельный вирус, которым не дай бог заразиться.

— Давность смерти всех четверых одинаковая, составляет примерно шесть часов, — констатировал судмедэксперт. — Все произошло около полуночи. Сами видите, Никита Михалыч, у всех потерпевших ярко выраженные странгуляционные борозды на шее. Вот у этого, — он указал Колосову на шатена, — судя по всему, перелом гортани. Возможно, и у остальных повреждения аналогичные — переломы гортаней и подъязычных костей. Это покажет вскрытие. Но уже сейчас могу с большой долей вероятности сказать — у всех четверых налицо признаки механической асфиксии прижизненного происхождения.

— Что же их, Василь Василич, по-вашему, всех четверых одновременно вздернули? Если давность смерти у всех одинаковая, — вмешался один из экспертов-криминалистов.

Судмедэксперт Василь Василич взглянул на молчавшего Колосова:

— А ваше мнение, коллега?

Колосов смотрел на трупы: кроме глубоких странгуляционных борозд в области шеи и прокушенного языка, у потерпевших не было никаких иных телесных повреждений. В ходе долгого осмотра они не обнаружили ничего — ни ссадин, ни кровоподтеков, ни порезов. У блондина славянской внешности на левом предплечье имелась татуировка, рисунок которой показался Колосову довольно странным — ничего общего с обычным набором тюремных картинок или сюжетами, предлагаемыми салонами татуажа.

— Ну так каково ваше мнение, Никита Михалыч? — тихо повторил вопрос судмедэксперт. Он явно просил подтверждения выводу, который для него был уже почти очевидным.

— Не похоже, чтобы их кто-то вздергивал, — хмуро сказал Колосов. — Взрослые парни. Никто их не бил, не связывал — никакого физического воздействия на них не оказывалось.

— Внешне никаких следов. Но, может, вскрытие даст иные результаты. — Судмедэксперт снова склонился к телам. — Запаха алкоголя ни от одного из потерпевших не чувствуется. Может, тест на наркотики что-то выявит?

— Полагаете, что всех их повесили в состоянии наркотического опьянения? Довели до беспомощного состояния и потом убили? — спросил эксперт-криминалист. — Но как технически это могло быть выполнено? Как они не утонули в бассейне?

— Наличие воды в легких установит или опровергнет вскрытие. — Судмедэксперт пожал плечами. — Но я вообще не наблюдаю никаких визуальных признаков того, что они находились в бессознательном состоянии. Напротив — обратите еще раз внимание на характер странгуляционных борозд, на следы, которые оставлены на шеях всех четверых узлами веревок. По крайней мере, по этим следам с большой долей вероятности уже сейчас можно утверждать, что тела всех четверых потерпевших в момент наложения петель находились в вертикальном положении.

— То есть вы хотите сказать — все они стояли? Это где ж это? Здесь, в бассейне? — хмыкнул эксперт-криминалист. — Но это невозможно. Хоть бассейн и неглубокий — это невозможно.

— Никита Михайлович, а вам не кажется, что… — Судмедэксперт не договорил, словно опять не решаясь произнести вслух свою версию происшедшего.

— Василь Василич, вы помните дело Гуридзе? — спросил его Колосов. — Инсценировка самоубийства в Ногинске?

— Конечно, помню. Чистейшей воды была инсценировка. Его избили, задушили шнуром от видеомагнитофона, а потом уже повесили на люстре, инсценируя суицид. Нами были зафиксированы множественные гематомы в области грудного отдела, брюшной полости и…

— Этот Гуридзе, он ведь по комплекции своей был примерно как вот этот? — Колосов указал на бритоголового мертвеца.

— Да, пожалуй.

— И весьма активно сопротивлялся.

— Без сомнения. Когда его пытались удушить шнуром. Побои были нанесены в ходе драки его убийцей, чтобы полностью подавить сопротивление.

— А дело Павловой из Столбов помните?

— И его помню. Мрак кромешный. — Судмедэксперт поморщился, словно укусил что-то кислое. — Мать-наркоманка сначала утопила в ванне своего двухгодовалого ребенка, а потом повесилась на балконе сама. Там никаких следов физического насилия на ее теле обнаружено не было. Типичнейший суицид.

— Тут у нас тоже следов нет ни на ком. — Колосов смотрел на тела. — Каков же вывод?

— Ну, аналогия не слишком-то убедительная…

— И все же?

— Я же вам говорю: мне тоже кажется, что это коллективное самоубийство, — как бы нехотя буркнул судмедэксперт, — но без результатов вскрытия всех четверых я даже обсуждать это пока не хочу.

— Коллективное самоубийство? — Колосов переспросил это так, словно никак не ожидал услышать такое. — Василь Василич, а разве такое вообще бывает?

— Не иронизируйте, тут смерть — и какая, я вам скажу, смерть, в полушаге от нас. — Бывалый судмедэксперт поежился. — Брр, ну и поганое место. Вроде полнейшая стерильность, чистота — баня, сауна. Медом вон попахивает и деревом струганым, а у меня… а я… За все тридцать лет службы не было со мной такого. Словами не опишешь, насколько поганое это место. Двух минут лишних, если бы не работа, я бы тут не провел.

— Это точно. — Колосов кивнул. — Так, значит, по-вашему, вполне может быть коллективное самоубийство четверых, да еще в бане?

— Я вот все думаю, как они исхитрились завязать на этих трубах свои веревки? — вопросом на вопрос ответил судмедэксперт. — Над самым бассейном. Стоя на краю, никак не дотянуться. Мы вон с лестницами сколько мучились. А без лестниц вообще невозможно. Дьявольщина какая-то! Ведь не при помощи левитации они туда все взмыли из воды?

— А может, им все же кто-то помог? — Колосов обратился к своим подчиненным из отдела убийств: — Заканчивайте тут и вызывайте труповозку. Татуировку, что на плече у этого вот, сфотографируйте как можно четче. Чудная картинка, но по нашему банку данных все же проверим — а вдруг да совпадет с чем-нибудь. Я сейчас займусь их вещами. А потом осмотрим вон ту улику в воде.

— Диван-матрас? Зачем он тут, в бане? Здоровый, плавать на нем в бассейне никак невозможно. К тому же он бракованный, худой, — хмыкнул эксперт-криминалист.

— Ты не рассуждай, а сфотографируй мне этот матрас в бассейне. А потом, когда вытащим, тщательно обработаешь мне эту резину надувную на дактилоскопию.

— Есть такое дело, Никита Михайлович. Только сначала, раз уж вы с осмотром тел закончили, я пальцы потерпевшим откатаю.

Колосов вышел в холл. Итак, теперь на очереди вещи погибших — сумки, одежда, барахло. В дверь просунулась голова в милицейской фуражке — местный мамоновский участковый, поднятый по тревоге и примчавшийся из поселка на допотопном мотоцикле.

— Товарищ майор, тут у нас двое, кто трупы обнаружил, — охранник сауны Пестунов и его приятель — сторож складского терминала Зуйко Семен. Оба вдугаря, заразы, не протрезвеют все никак, — оповестил участковый. — Я им говорю: что ж вы на работе-то квасите? У вас такие дела под самым носом творятся, а вы… Это они в отделение-то звонили, милицию вызвали. Менеджера сауны я тоже хорошо знаю — Хухрин его фамилия. Дозвонился я ему только что на сотовый, разбудил. Он подъедет сюда — ему мной уж приказано. Он говорит, мол, не знаю ничего. Я ему: как это ты не знаешь, кто у тебя баню на ночь снимает? А он говорит: не я, мол, заказ этот на аренду принимал, а менеджер-диспетчер наш Борисова Мария Захаровна. Я за ней послал младшего участкового. Она в поселке Красный Маяк живет. Далековато. Ничего, к утру ее Перепелкин привезет, из-под земли достанет. Вы там закончили осмотр, да? Так я пойду еще раз на них гляну — на жмуриков-то… Может, кого и признаю. С первого раза-то, как висели они, не узнал… М-да, ну и дело. Сроду у нас такого не было. Сколько живу, сколько работаю… Это чтобы сразу четверых. — Он просунулся еще больше в дверь. — А может, вам тут с досмотром вещей помочь?

— Идите, старший лейтенант, смотрите, может, кого-то узнаете, — сказал Колосов.

— Может. — Участковый покосился на дверь сауны. — М-да… Первый-то раз, как вошел туда, прямо обалдел. Никогда так себя не чувствовал — подумал, спазм сердечный. — Участковый медленно пересек холл. — Да нет, не признаю я их. Нездешние они.

— Вы же их толком не разглядели.

— Сейчас погляжу. Конечно, погляжу… А если пришлые они, ну, с Москвы или, скажем, калужские? Не на метле ж они верхом сюда прилетели? Автобусом если? Или на машине. Так тогда машина должна стоять ихняя тут, у сауны, а ее нет.

— Нет машины? — спросил Колосов. — Точно нет? Но прояснить этот важный вопрос он для себя в разговоре с участковым и местными оперативниками не успел. И ознакомиться с вещами потерпевших — гоже. Зазвонил мобильный — похоронный марш, мелочи я, специально выбранная для так называемых деловых звонков.

— Никита Михайлович, — услышал он голос дежурного по главку, — что за сутки сегодня — прямо беда.

И снова по вашему профилю.

— Что еще стряслось?

— Еще один труп. — Где?

— На территории заброшенного кладбища в заповеднике Мамоново-Дальнее — это каких-то километров двадцать от вас.

— Что, тоже повешенный? — спросил Колосов.

— Туда вторая опергруппа из местного территориального отдела уехала. Подробности пока неизвестны. Но, судя по всему, труп явно криминальный. Начальник УУР просил передать вам, что ваше присутствие и там необходимо.

Было восемь часов утра. За окном сауны вовсю уже распевали птахи. А по небу тучными стадами бродили свинцовые тучи — с юга тихой сапой надвигался на Москву новый циклон.

Глава 4. ДРАКОН

Дракон проснулся, открыл пасть, зевнул и захлопнул ее, как гигантский капкан. Солнце, пронзившее лучами густую листву, играло на драконьей чешуе радужными бликами. Каждая чешуйка была размером с чайный поднос сочно-изумрудного цвета — Иван Канталупов видел все это своими собственными глазами и, как всегда, мечтал подкрасться к чудовищу поближе, чтобы дотронуться до его роскошной глянцевой чешуи, до острых шипов, усеявших хвост, которым дракон с одного удара валил вековые дубы в долине.

Однажды подкрасться и коснуться Ивану Канталупову удалось. Чешуя дракона оказалась гладкой и бархатистой на ощупь, как женская кожа, как нежная кожа Ирины, медом тающая под ладонями…

Ивану Канталупову снова, в который уж раз приснился все тот же сон. Дракон — сказочная тварь с клыкастой пастью. И вновь во сне он вспомнил Ирину.

До службы в армии Иван Канталупов безвыездно проживал в славном русском городе Мышкине, что на Волге, по которой день-деньской плавают теплоходы с туристами. В тишайшем Мышкине драконов не было и в помине. Там издревле царила мышка-норушка, ставшая местным коммерческим брендом. Мышей Иван Канталупов не выносил и с детства гильотинировал мышеловкой. А дракон ему нравился всегда. Дракон, дракон, дракон… Он повторял порой про себя это слово, как заклинание: дракон, дракон, дракон…

После службы в десантных войсках он вернулся в родимый Мышкин и женился на своей однокласснице Оле Митрохиной, что верно, без всяких там закидонов ждала его. Он был у жены своей первым и единственным — он доподлинно знал это и какое-то время страшно этим гордился. Через год после свадьбы родился сын Игореха. В июльскую ночь, необычайно сладкую, душную, когда они с женой в трудах, в поту и восторгах соорудили себе наследника, Ивану Канталупову и пригрезился впервые воочию дракон. Он спал в горном ущелье, под сводами древнего леса. Огромная, как дом, рептилия была настоящим чудом. Канталупов во сне хотел подойти к чуду поближе, потрогать эти его потрясающие зеркальные чешуины и шипы. Но побоялся страшных драконьих зубов — во сне.

В апреле родился сын. Жена Ольга полностью растворилась в обретенном материнстве, начала толстеть как на дрожжах, стала адски говорливой, ревнивой и как-то в момент поглупела и опошлилась, чем крайне разочаровала Ивана Канталупова, который к этому времени крепко встал на ноги и вообще был о себе очень высокого мнения.

У Канталуповых в Мышкине было пруд пруди родни. Дядя Ивана по матери работал в местной администрации. И сумел выхлопотать для племянника льготы на банковский кредит и аренду помещения под небольшой продуктовый магазин в самом центре городка — на торном и благодатном туристском маршруте. Иван Канталупов водки в рот не брал — только пиво, деньги считать умел и на ветер их не бросал, обладал ушлой сметливостью и коммерческой жилкой, и поэтому предпринимательство у него (может, и с благословения дядьки-чиновника) пошло в гору. Магазинчик превратился и, пусть и небольшой, «универмажек». Если приедете или приплывете на теплоходе в славный Мышкин-град, го от пристани сразу вверх на главную улицу. А тут ря-дом с наполовину еще отреставрированным собором и трактиром в стиле а-ля рюс — торговое заведение Ивана Канталупова: продукты, промтовары, хозтовары, товары для дома, сувениры для туристов, пиво-воды-вино, мини-салон сотовой связи (а как же!), металлоремонт и комнатушка, где стоят компьютеры с доступом в Интернет, — все под одной крышей, на небольшой площади, компактно и очень удобно.

Предприятие окупилось и стало давать доход через два года. Иван Канталупов переехал с женой в новый двухэтажный дом на высоком берегу Волги, купил подержанный внедорожник, новую мощную моторку, скатал с семейством в Сочи, в Египет и в Таиланд и начал всерьез считать, что жизнь удалась.

Но дракон, дракон, дракон спал-дремал вполглаза, ждал своего часа где-то там, в сумрачном ущелье, среди мха и влажных камней…

А потом произошло это самое дело. Только вот тут с хронологией у Ивана Канталупова было что-то не ахти. Дракон ли уже проснулся, открыл пасть, зевнул и захлопнул ее, как гигантский капкан, едва не прокусив насквозь солнце над Волгой? Или же сначала к пристани Мышкина причалил четырехпалубный туристский «Константин Коротков»? Или все это произошло одновременно, сплетясь в неразрывное целое? Солнце-то над Волгой жарило — это точно. Огненный шар плыл, казалось, над самой водой. На «Короткове» играла музыка. А Иван Канталупов просто проезжал мимо пристани на машине — просто мимо, по своим делам. С теплохода на берег валом валили туристы. И в их чужой беззаботной толпе он и увидел ее. Ирину. Он сразу остановился, ну просто невозможно было ехать мимо — непременно в столб врежешься, когда перед глазами такое. Такая…

Она шла в компании подруг, но шла так, словно была одна в целом мире — очень высокая, гибкая, как лоза, с рыжими волосами, такими обильными, длинными, шелковистыми, что аж делалось страшно. И сердце гак и екало в груди — мать моя родная, да неужели же по наяву, а не в кино?

А походка у нее была такая, что вообще… А глаза серо-голубые… На черный пыльный внедорожник, загородивший дорогу, она взглянула мельком, с досадой — конечно, москвичка коренная, удельная, видела она и не такие тачки и, наверное, каталась в них по Москве с поклонниками-женихами. Иван Канталупов за рулем в то мгновение (господи боже, а дракон-то, дракон уже проснулся, встал на свои кривые лапы и начал принюхиваться к запахам леса, чуя добычу!) совсем не привлек ее внимание. Да и как было привлечь? Внешность у Ивана Канталупова была самая обыкновенная — ну здоровяк, силой бог не обидел. Молодым парнем был еще так, ничего, не урод. Ну а сейчас тридцатник разменял — волосы поредели, пришлось стричься коротко, ежом, лысину маскировать. Живот от пива давно округлился, щеки, подбородок сытостью налились. Как тут удержишься? Торговля своя, продукты свежие, хорошие, аппетит генетический по деревенской родне — что ни дай, всего мало. И вообще, на что тут любоваться — морда красная, как у всех толстяков от жары, нос еще в давней мальчишеской драке перебить спроворили, руки сильные, хваткие — гвозди из досок рвут на спор, но пальцы, как на грех, — сосиски сосисками. А тут еще печатка на мизинце золотая — самая что ни на есть провинциальная «шикуха». И костюм спортивный «Адидас» вот с такими лампасами. В Мышкине-то красота красотой, а как такой женщине стильной, столичной поглянется?

Да никак. Она просто отвернулась, вскинула на плечо смешной модный рюкзачок, подняла над головой видеокамеру — Волгу снимать, теплоход, пейзаж. И вот тогда-то Иван Канталупов ее окликнул. Выпил до этого с друзьями пива, а потому был храбр — трезвым бы не решился ни в жизнь. Окликнул: «Девушка!» Выпалил залпом то, что думал, что вертелось на языке: «Какая же вы красивая». И с ходу, словно в родную Волгу бухнулся, — предложил, пока «Короткое» стоит у причала, показать ей и ее друзьям Мышкин, прокатить всю компанию на машине. Она посмотрела на него с удивлением — однако заметила, отделила от мышкинского пейзажа. Пожала плечами. А тут, на счастье, две ее подруги подкатились и еще мамаша подруги с десятилетним сынком-оболтусом.

Он взял в свой большой внедорожник всю эту шоблу — ради нее одной. Провез их по Мышкину от пристани до музея Мыши, провез по берегу Волги. Они фотографировали, болтали, смеялись. А он… он чувствовал, что с ним творится что-то неладное, чудное, невероятное, большое… Ликование и страх, счастье и снова страх — вот сейчас они вернутся к теплоходу, гудок, ее прощальная улыбка и…

Она сказала, что ее зовут Ирина. Что она по профессии искусствовед и работает в Третьяковской галерее. Но там платят негусто, и поэтому она подрабатывает в мастерских по дизайну интерьеров. Что сейчас вот, в данный момент, она в отпуске и путешествует с подругами — три дня на теплоходе Москва — Мышкин — Москва. В общем, полный набор — интеллигентка, москвичка, насмешница, красавица. С такой сногсшибательной внешностью легко может в столице богатого иностранца заарканить, продюсера, чиновника высшего эшелона власти, бизнесмена, а не то что какого-то там «купи-продай» мышкинского разлива. Искусством ведает в Третьяковке, в живописи сечет. Только у этих, кто искусством ведает, сейчас денег ни шиша, может, хоть это ему, Ивану Канталупову, как-то поможет? А вдруг поможет?!

«Коротков» стоял два с половиной часа. А когда опять заиграла музыка, созывая туристов на теплоход, Иван Канталупов совершил поступок, который имел далеко идущие последствия. Подошел к менеджеру тур-компании, фрахтовавшей рейс, и спросил — а нельзя ли купить тур, точнее, половину тура, Мышкин — Москва, за полную стоимость в одноместной каюте или люксе? Оказалось, что за полную стоимость возможно все.

Машину Канталупов бросил прямо на пристани — позвонил сразу в магазин, уже своему менеджеру-товароведу, чтобы немедленно послал кого-то из охранников отогнать домой и поставить в гараж. Жене Ольге он позвонил тоже — уже из каюты — и соврал, что встретил на теплоходе армейского друга и у них столько накопилось, что и за три дня душу не излить друг другу, поэтому плывут они сейчас в Москву. Ольга среагировала бурно: «Да что же это такое делается-то, а? Вань, ты что? Ты ж никуда не собирался, ничего не говорил. Ты ж поехал насос новый смотреть. А когда ж теперь вернешься? Как доедешь обратно?»

Канталупов ответил, что вернется дня через три поездом или ракетой до Ярославля, что насос он купил — в багажнике он. В общем, того, дело житейское, закругляйся, жена, до свидания — друг Леха уже в баре теплохода теплый, ждет…

Он и правда для начала пошел в бар. Надо же было обрести нужную кондицию — несмотря на смелый поступок, его колотила нервная дрожь. И он не знал, как показаться на глаза Ирине, что ей сказать.

А вечером он увидел ее у борта — гремела на верхней палубе дискотека, и она была там, веселилась, танцевала и вот вышла на воздух выкурить сигаретку. Когда она узрела Канталупова — он ведь сел на «Короткова» в чем был, в кроссовках, в мятых «адидасах», без багажа, без зубной щетки, — она… Она удивилась. Улыбнулась. Засмеялась. Сказала, что он забавный. И совершенно ненормальный тип. Но танцевать с ним пошла. И он снова бухнул ей то, что думал: «Увидел тебя и… в общем, влюбился очень, сразу и, кажется, на всю оставшуюся жизнь. Делай со мной что хочешь. Нет у меня воли своей против тебя, Ира, Ирочка…»

А вот говорят, так не бывает. Когда тридцать три, пивной живот, жена, сын, налаженное дело в Мышкине, планы расширить торговлю и патологическая любовь к рыбцу, студню и шашлыку — так не бывает. Ну что на это ответить?

В танцах он прижимал ее к себе очень крепко и сходил по ней с ума. Но она, все понимая и забавляясь его состоянием, не позволила ему ничего. Совсем ничего. Ночь они провели по-пионерски — каждый у себя в каюте. Для Ивана Канталупова койка теплоходная была как горячая сковорода — глаз не сомкнул. Млел и мечтал, изводил себя и надеялся, ликовал и страшился, желал и снова млел, как пацан.

В Москве он довез ее до дома на такси — на Новосущевскую улицу. А сам поехал устраиваться в гостиницу. Застрял в Москве на неделю — звонил в магазин, давал цеу продавцам, звонил жене, что-то безбожно врал, потом и врать перестал. С Ириной виделся каждый день — утром, как пес верный, ждал ее у подъезда, днем, как проклятый, целыми часами торчал в Третьяковской галерее — она там работала до четырех, а потом…

— Нет, ты правда ненормальный, — твердила Ирина. — Ну что ты меня преследуешь? Уезжай, слышишь, что я говорю? Все равно ничего у нас с тобой не будет. Ты женат, у тебя ребенок. А я… да я вообще тебя знаю всего какую-то неделю. И потом, у меня есть друг, я его очень люблю, я замуж собираюсь, слышишь ты, чудо в перьях?

Он слышал все — и про чудо тоже. И про друга. И не верил. Мало ли что, а вдруг? Потом он увидел этого типа. Он заехал за Ириной на своей машине — новехоньком открытом спортивном родстере — и повез ее куда-то…

Был вечер, Москва сияла огнями. Канталупов поймал какого-то задрыгу-частника и преследовал их по пятам, как неуловимый мститель. До самых дверей частного мини-отеля «Сладкая парочка» — они вышли из машины и, обнявшись, скрылись за его дубовыми дверями. Он отпустил частника и остался на улице. Стоял на тротуаре, как статуя Командора. Сдыхал, но стоял. Дежурил. Они провели там много-много времени — всю ночь. И, наверное, в любви и радости. А он… С ним ведь действительно творилось что-то странное. Дракон, вот-вот изготовившийся взмыть к облакам на своих кожистых крыльях, так и не сумел оторваться от земли, ползал на брюхе и грыз свой собственный хвост, грыз камни и корни деревьев. Плачут ли драконы? Этот, канталуповский, плакал. Сам себе он был противен — такой чудовищный, такой пошлый, такой страшный. Он почти уже совсем не ассоциировался с чудом.

Канталупов напился в ночном баре так, как никогда до этого не напивался. Он раздавил в руке бокал, поранил осколками руку и заплатил бару выкуп. Как он очутился на Крымском мосту в четыре утра — бог знает. Как забрался на опору верхней части моста, что так круга и поката и так мила самоубийцам? Он через голову содрал с себя постылую «адидаску», махал ею, как флагом…

Внизу была Москва-река — черная, вся в огнях, чужая. Было все как-то безумно жаль, особенно бесхитростный город Мышкин, куда, казалось, уже не было возврата. А о налаженном бизнесе, о магазине и товарах — даже мысли не мелькало. И о жене, о сыне Игоряхе тоже — вот парадокс.

Обычно самоубийц на Крымском ловят, так сказать, на самой взлетной площадке — на верхотуре опоры. Приезжают сто ментов, сто психологов и «Скорая помощь» — уговаривают, улещивают, просят и, наконец, снимают, как сливу с ветки, — посиневшего на ветру, продрогшего, но живого. Но Канталупов опередил всех — и пожарных, и милицию, — он прыгнул сразу: бу-ултых! Его заметили, когда он был уже в Москве-реке и камнем шел ко дну, потеряв сознание от удара о воду. Прыгнули за ним с причала прогулочных теплоходов два милиционера из патрульной машины, вооруженные спасательным кругом «Мосводоканал». А выбраться из воды всем троим помог водитель черного «Вольво», случайно оказавшийся в этот глухой час на Крымском мосту.

Лежа на асфальте, мокрый, наглотавшийся грязной воды, Канталупов был возвращен к жизни именно этим человеком. Тот сделал ему интенсивный массаж сердца и искусственное дыхание рот в рот. Канталупов увидел над собой в свете утренних фонарей лицо — оно, как белое пятно, плавало в сумраке, кружило, как птица. Канталупов зашелся кашлем, повернулся на бок — его стало бурно рвать, но он был спасен. Лицо приблизилось. Обладатель его, ничуть не брезгуя и не тушуясь, бережно вытер с подбородка Канталупова слизь и рвотные массы.

— Вам лучше? — спросил он. Голос у него был негромкий, мягкий. — Зачем же вы так глупо? — спросил он уже строже. — Так торопиться, ничего толком не выяснив, не попробовав исправить…

— Не-че-го вы-яс-нять, — по слогам выдохнул Канталупов. — Она…

— Она вас не любит. — Обладатель мягкого голоса кивнул. — Ну конечно, а что же вы хотите — все и так сразу? Конечно же, она вас не любит. Пока.

— Чего ты мелешь? Ты ж… вы ж ее не знаете. И какое ваше дело? — Канталупов уже был в силах спорить.

Обладатель мягкого голоса положил на его мокрый лоб прохладную ладонь. Так щупают лоб тяжелобольных, проверяя температуру, — жест был отработанный, профессиональный.

— Ей лет двадцать семь, она не замужем, — сказал он. — У нее красивые глаза, она блондинка… нет, волосы у нее рыжие. У нее гордый нрав и большие запросы, которым вы пока не соответствуете… Ну конечно же, она вас не любит — у нее ведь есть мужчина, которого она любит сама и очень, ну просто сил нет как хочет женить на себе.

— Откуда вы знаете? Я… я его убью. Сейчас вот пойду туда и убью. Я и себя убью. Все равно убью. — Канталупов рванулся из лужи, что натекла с него на асфальт.

Где-то далеко, наверное на Садовом еще, запела-заиграла «Скорая».

— Да это нетрудно, вы же думаете об этом, а я вижу. — Обладатель мягкого голоса снял с его лба руку. — И это даже не очень трудно. Трудно другое. Жить, верить, желать, не терять надежду. Вы в силах подняться? Гам «Скорая» едет, но, я думаю, вам лучше избежать прелестей страховой медицины. Вы ведь приезжий, да? Ну вот. Моя сестра — врач, она поможет вам лучше. Я отвезу вас к ней.

— Мне не нужен никакой врач, я… пустите меня!

— Вы сильно ударились о воду, когда прыгали с такой высоты. У вас болевой шок, потом, вы наглотались разной дряни. Если не принять таблетки, вполне можете схлопотать дизентерию. Поверьте, это уж совсем отдалит вас от предмета ваших чувств — понос, фу, вещь неэстетичная. — Обладатель мягкого голоса начал тихонько, но очень настойчиво и властно поднимать Канталупова.

И только тогда тот его рассмотрел — туман, застилавший глаза, поредел. Ну, вроде нестарый еще — лет сорока мужик, моложавый, но лицо все в мелких морщинках, с очень подвижной мимикой. Волосы странного какого-то белого кукольного цвета — не поймешь, то ли совсем седые, то ли крашеные.

— Убивать себя, а тем более свою любовь — грех, — шепнул этот тип. — И прыгать с моста ночью — мальчишество, ведь взрослый уже, солидный человек — жена, ребенок… Мало ли что бывает. Надо не отчаиваться, а искать выход, средство искать, которое поможет наверняка.

— Да нет никакого средства. — Канталупов покачал головой. — Они ж уже спят вместе. Трахает он ее сейчас вовсю. А меня она не любит, не хочет меня. Смеется надо мной. А я… я жить без нее не могу. Сдохну я без нее!

— Вера, вера и желание — это то, что отличает нас от животных. Она горами двигает.

— Да какая еще, на хрен, вера? Во что?

— В чудо. — Обладатель платиново-седой шевелюры и мягкого голоса наклонился близко-близко и сказал то, что почти убило в потрясенном Канталупове способность критически воспринимать все дальнейшее: — Дракон уже здесь. Не там, а здесь. Солнце взойдет через час, прогреет его хребет, внутренности, исторгнет пламя из его огнедышащей глотки. Очень интересный, эмоционально насыщенный образ, очень оригинальный… Кому рассказать — не поверят: такая яркая метафора любви в таком фантастическом обличье… А если я вам открою секрет, если скажу, что средство исполнить ваше желание есть, только надо приложить некоторые усилия, чтобы его заполучить? Вы слышите меня? Как вы опять побледнели… Это из-за дракона? Ничего, не беспокойтесь. Это же просто образ, мысленный образ. Ваш навязчивый сон. Вы увидели во сне, запомнили. А я увидел сейчас.

— Да кто ты такой? — хрипло спросил Канталупов.

— Меня зовут Стефан. Брат Стефан. Мы сейчас с вами поедем к моей сестре. Ее зовут Анна. По крайней мере, она точно скажет, нужно ли вам делать рентген грудной клетки или на этот раз обошлось без переломов ребер.

Глава 5. МАМОНОВО-ДАЛЬНЕЕ

— Что же это такое? Ничего подобного не было никогда. Никогда такого не было, сколько себя помню!

— А сколько ты себя, интересно, помнишь?

Катя Петровская стояла перед Никитой Колосовым с диктофоном и фотокамерой в руках. Диктофон был выключен. Камера не извлечена из чехла. Щеки Кати пылали от возбуждения. Волосы были растрепаны. Она только что приехала из Москвы вместе с телеоператором пресс-центра главка, видимо тоже спешно поднятая по тревоге. Колосов был рад ее видеть здесь, в этом аду, но не подавал и вида. Стойко держал профессиональную и не только профессиональную марку.

— Мы сразу с Тимкой сюда. — Катя кивнула на оператора, суетливо выгружавшего из машины пресс-центра аппаратуру. — На этот пороховой завод даже соваться не стали, туда столько народа нагнали — прокуратура, министерство и начальство наше все в полном составе. Я так и подумала — раз они все там, то ты, Никита, уж точно здесь, в Мамонове-Дальнем, и в гордом оперативном одиночестве.

— Ты подумала об этом типе в такую рань?

— О каком типе? — не поняла Катя, испуганно глядя через плечо Колосова на мирный пейзаж, открывавшийся с шоссе, на котором стояли милицейские машины.

— Вот о нем. — Колосов ткнул себя в широкую грудь, прикрытую хлопковой толстовкой.

— Чего-то ты о себе в третьем лице вдруг заговорил? — спросила Катя. — Конечно, я о тебе сразу подумала, о ком же еще? Не о начальнике же и не о твоих коллегах из министерского департамента розыска. Такое дело, такие события, значит, мы с тобой должны…

— Мы с тобой? — Колосов прищурился. — Жареного репортажа не выйдет, Катя.

— О, это уж мне судить, одной лишь мне, этот несносный тип должен поверить. — Теперь уже сама Катя ткнула своим острым наманикюренным коготком в его широкую мужественную грудь. — Вот этот самый тип, этот.

— Как у мужа дела? — спросил Колосов.

— Отлично, спасибо. Он уехал.

— Да? Далеко?

— В Пермь. У его работодателя Чугунова там завод, и потом, там какие-то выборы, работодатель своих людей во власть пропихивает — недели две точно Вадик там в этой Перми с ним прокантуется.

— Вадик… Вадик ненаглядный. Значит, хороши его дела?

— Я же тебе сказала — неплохи наши дела.

— Ваши… Ваши с ним, семейные. А он, Вадик твой ненаглядный, значит, все при своем боссе начальником личной охраны состоит?

— Ты у меня прямо здесь все это будешь выяснять? — спросила Катя. — Прямо сейчас?

— А почему нет? Где ж еще? Иных мест, иных встреч ты мне не назначаешь. Или тебе на труп не терпится полюбоваться? На растерзанное бездыханное тело?

— Ты не с той ноги встал сегодня, да? Тима, — Катя окликнула оператора, — пойдем, золотко, начальник отдела убийств милостиво разрешает нам быть на месте происшествия. Работу свою выполнять. Тут охрана должна быть из ППС, они нас проводят прямо до…

— Иди за мной и вперед не лезь, — буркнул Колосов, глянул на Катю и добавил: — Ну, пожалуйста, не лезь. И с камерой своей тоже погоди соваться.

Они медленно сошли с шоссе. Сразу от обочины начинался крутой склон холма, поросший травой. Трава пыла свежая, майская, зеленая — она радовала глаз и располагала к беззаботному отдыху. Тут и там по склону рос низкий кустарник, у подножия холма змеилась разбитая дождями сельская дорога, уводившая на юг в тенистую рощу.

— Это правда заповедник? Настоящий? Дежурный по главку сказал, это, ну, второе убийство на территории заповедника в Мамонове-Дальнем. Мы с оператором указатель видели на трассе, свернули. А чего тут заповедного?

— Да вроде природа красивая, река, потом музей-усадьба. Дом отдыха в двух километрах отсюда, — Колосов смотрел в сторону рощи. — Два года назад в этом самом доме отдыха ханыгу одного вместе с водителем в «бээмвухе» из автоматов расстреляли. Я выезжал. Разборка была в этом сонном сельском уголке, солнцевские с подольскими поспорили, ну а стрелять приехали сюда, на нейтральную почву… Раскрыли мы то убийство. А дом отдыха тут первоклассный: с полем для гольфа, с бассейном, ну и прочие финтифлюшки, значит, в масть.

— Какие еще финтифлюшки? — Катя начала осторожно спускаться с холма — высокая платформа ее босоножек не была приспособлена для турпоходов на природе.

— Давай руку, держись за меня, осторожнее. — Колосов крепко взял ее за руку. — Какие финтифлюшки? Неточно я выразился — ну, музей-усадьба, бывший театр крепостной екатерининских времен, парк… Э, милочка, такими ударными темпами мы с тобой до вечера тут ползти будем. — Он покачал головой, потом внезапно одним порывом поднял опешившую Катю на руки. Легко и быстро спустился с этой своей брыкающейся ношей вниз.

— Это что еще за милочка, а? — гневно спросила Катя, когда он, ослабив хватку, поставил ее на ноги. — Вообще, что ты себе позволяешь? Я тебе кто? И кто ты мне? Как ты себя ведешь на месте происшествия?

— Скверно себя веду? Что положено Юпитеру, то есть Вадику ненаглядному, уехавшему в командировку, не положено бычку, то бишь бедному сыщику. — Колосов прищурился. — Вон сук с дерева обломи, побей меня, нахального негодяя, палкой.

— Дурак. — Катя фыркнула. — Точно встал не с той ноги. Или на тебя так подействовало то, что ты там, на пороховом заводе, в бане увидел… Кстати, я так и не поняла, как это так — завод, да еще пороховой, — и какая-то баня… Что за бред?

— Завод стоит который год. Помещения они сдают. Клиентам где-то мыться надо? Надо время с бабами проводить культурно? Ну, вот и сделали вместо пороха к снарядам сауну финскую евролюкс.

— А там что, с этими четырьмя убитыми были женщины? — быстро спросила Катя и включила диктофон.

— Насчет термина «убитые» я бы не тарахтел пока. — Колосов смотрел в сторону рощи, до которой оставалось прилично идти. — Чего ж тут дороги-то вниз нет? Должно быть, со стороны музея… А то как-то странно — старинное кладбище, фамильное, дворянское, а подъезда удобного с шоссе нет… Да и вообще насчет тех четверых из сауны я пока погодил бы языком трепать.

— А никто и не треплет языком, — обиделась Катя. — Я просто уточняю детали. Ты же самый первый туда, на место, выехал. Там теперь такой ажиотаж. А ты был там самый первый. Ты там все осмотрел?

— Ничего я там толком не осмотрел. Висельников этих мы только кое-как сняли, глянули с Василь Василичем, патологоанатомом, ты его знаешь, — он, как всегда, в своем амплуа… Потом меня сюда выдернули. Сейчас здесь все сделаем, и я снова поеду туда.

— Я с тобой. — Катя бесцеремонно дернула его за рукав. — Кто сказал — иди за мной? Теперь куда ты, туда и я.

— А тебе как дежурный сказал — два убийства? — хмуро спросил Колосов после паузы, в течение которой они шли к роще.

— Ага, — Катя кивнула, — домой мне позвонили в полвосьмого — дежурный, а потом наш начальник — никогда такого аврала не было. Сказали, два убийства — групповое в бане и какое-то при невыясненных обстоятельствах на территории этого самого заповедника Мамоново. Мы с оператором подумали сгоряча: может, лесник или инспектор от рук браконьеров пострадал — ну, раз в заповеднике… Никита, а куда мы идем, что там, за теми деревьями?

— Я же сказал — кладбище, труп там.

— Кладбище? — Катя остановилась. — Вот так место. Смотри, сколько тут сирени. Почему-то именно на кладбищах сирень самая красивая и душистая.

— Погоди-ка. — Колосов тоже остановился. Потом прошел по дороге несколько шагов назад. — Черт, тут, кажется, до нас кто-то успел побывать. Следы автомобильного протектора, и свежие совсем. — Он оглянулся, жестом подзывая отставшего от них эксперта-криминалиста, отягощенного спецчемоданом. — Так, судя по следам, тут проезжал внедорожник. Ну-ка, подожди… Направление движения… — Он присел, трогая след протектора. — Давность точно небольшая. Дождь вот только ночью прошел, но след здесь, по крайней мере, довольно четкий. Дальше что? А вот дальше глина, черт… глину развезло… Ну дороги наши, мать их… Так откуда же он тут взялся, этот внедорожник? Не по склону же спустился? В принципе мог и по склону. Ну-ка стой тут, а я вернусь назад, вон там, левее.

Катя осталась внизу, а Колосов вместе с подоспевшим экспертом снова взобрались на холм. Катя наблюдала за ними — маленькие фигурки на холме, человеч-ки — чего-то там возятся, копошатся, исследуют, смотрят. Следы протектора… Следы вроде и правда ночные. А чтобы ночью съехать сюда вниз с шоссе, надо быть либо отчаянно-смелым, либо вдрызг пьяным. Тут и фонарей-то нет ни одного, а спуск вон какой крутой. Она подошла к кустам — а тут вот сирень цветет, буйная, махровая. Кладбищенская сирень. А вроде ничто не указывает на то, что здесь, за этими сиреневыми кустами, в роще располагается кладбище. К кладбищу должна вести дорога, утоптанная бесчисленными поколениями торная тропа, а тут… Внезапно что-то привлекло ее внимание: ветка сломана, и вон еще одна, и вон там. Катя шагнула в кусты. Они были помяты, складывалось впечатление, что сквозь эту зеленую чащу кто-то прокладывал себе путь. Катя углубилась в заросли — она сразу же забыла о данном обещании не забегать вперед. Вытащила из чехла цифровую камеру. «Так, сейчас мы вас проверим, сейчас мы вас сравним, сейчас мы вас проверим…» Какие-то назойливые кусачие мошки, потревоженные вторжением, заплясали у самых ее глаз. Катя мотнула головой, отгоняя их, и едва обо что-то не споткнулась. Наклонилась — это что еще за штука тут валяется? Подняла с мокрой земли короткий металлический лом — именно так ей в тот миг показалось, — довольно увесистый, испачканный глиной. Она взвесила его на руке, огляделась — ее со всех сторон окружали густые кусты, стена зарослей словно сомкнулась, не пропуская в свою душную влажную сердцевину посторонние звуки. Но справа в гуще зелени снова бросились в глаза сломанные ветки. Катя шагнула в этот пролом и…

— Никита! — Она не удержалась от крика, да что там от крика — от отчаянного, почти заячьего вопля, увидев это. — Никита, скорее сюда!

— Чего вы орете как ненормальная? — послышался из кустов в двух шагах хриплый простуженный юношеский басок. — С главка, что ли? Эксперт или следователь? — Обладатель баска — высокий, худой, как журавль, юный сержант ППС в армейской плащ-палатке вышел на открытое место. — Что, до печенок проняла картинка? То-то. А я один тут уже полтора часа — участковый меня оставил место происшествия до приезда опергруппы охранять. А сам очевидцев ищет, свидетелей. Какие свидетели на кладбище ночью? Да не дрейфь ты, успокойся, дыши глубже. Он же мертвяк мертвяком… Крови, конечно, многовато. — Сержант вздохнул. — Эй, да ты одна тут, что ли? Ну-ка покажь документы, может, ты приблудная какая? Так посторонних я сюда пропускать не имею права.

— Я из пресс-службы главка. Вот мое удостоверение. — Катя сунула ему под нос корочку. — Я не одна гут, просто они там, на холме, след автомобиля отрабатывают, сюда пока еще не дошли. А я… я действительно испугалась немного… Никак не ожидала. — Она смотрела на пролом в кустах сирени. — Он кто — ваш, местный?

— Мертвец-то? Да нет, таких я тут точно в окрестностях не встречал. Залетный. Так там ведь и тачка его на дороге брошена.

— Машина? На дороге? Где? Мы ехали сейчас и никакого транспорта припаркованного не видели. А какая машина — внедорожник, да? Там след с холма вниз как раз внедорожника и…

— «Фолькс» там подержанный, «Фольксваген» стоит во-он там. — Сержант махнул куда-то в сторону, совершенно противоположную и холму, и шоссе. — Там, у водокачки нашей бывшей.

— Вы тело уже осмотрели, документы нашли? С чего вы решили, что это его машина?

— Ничего я один тут не осматривал. Права не имею, поставлен только охранять. И документов не видел.А что это его машина, что ж… Таких «фольксов» у нас, в нашей деревне, точно нет. И потом, брошен он — на сигнализацию не поставлен, не заперт, багажник и тот открыт настежь — его дождем весь залило. А канистры-то в багажнике как раз и нет.

— Какой канистры? Я что-то вас не понимаю.

— А вон канистра-то пятилитровая, во-он бок ее в траве белеет. Бензин там по земле растекся, так что вы там смотрите осторожнее.

— Почему бензин? Какой еще бензин?

— Какой бензин? Обыкновенный бензин. Сжечь он что-то тут собирался — вот какой бензин, — сержант мрачно сплюнул, — сжечь, к свиньям. Только сжечь-то и не успел, зарезали его.

Затрещали кусты, и точно по волшебству, как из рога изобилия, на место происшествия посыпался десант: Колосов, эксперт-криминалист, сыщики местного отделения милиции, последним прибыл участковый с понятыми — ветхими деревенскими бабками из поселка Мебельный, умиравшими от любопытства и страха.

Но Катино внимание целиком приковывало к себе это… То, что пять минут назад заставило ее так позорно и так непрофессионально вскрикнуть и попятиться.

В кустах сирени на вытоптанной, судя по всему в жестокой драке, площадке среди сломанных веток и листвы, обильно забрызганных кровью, лежал молодой мужчина. Худое загорелое лицо его было искажено гримасой боли, все тело как-то скрючено, сведено судорогой, руки прижаты к животу, из которого торчала… Нет, Катя не могла на это смотреть, отводила глаза. Это было что-то дикое и нереальное — словно какой-то посторонний нарост на истерзанном теле. Это была рукоятка охотничьего ножа, вонзенного в человеческую плоть на всю длину лезвия. Ощущение было такое, словно этот нож пригвоздил, пришпилил несчастного к земле, к этим поломанным кустам, к корням. Труп, залитый кровью, измазанный глиной, был щедро усыпан опавшими цветками сирени — точно фиолетовым снегом.

Катя почувствовала, что, если она сейчас же, сию минуту не отвлечется от этого пустого обывательского созерцания, ее непременно вырвет. Через силу, но надо включиться в работу — снимать этой вот цифровой камерой, зажатой во взмокшей ладони, надо тормошить, расспрашивать эксперта, надоедать своими «что» и «почему» Колосову, оперативникам — одним словом, делать что-то, а не просто видеть это — нож, торчащий из человеческого тела, само это бедное тело, скрюченное жгутом боли вокруг этого жуткого ножа.

Осмотр места длился более трех часов. Прибыл кинолог с собакой, Колосов вместе с ним и опергруппой снова прошел весь путь от шоссе к месту убийства, а также к дороге, где был обнаружен брошенный на произвол судьбы «Фольксваген». В машине нашлись документы — техпаспорт и водительское удостоверение на имя Алексея Неверовского.

— Личность установлена, и на том пока спасибо, — хмуро сказал Колосов после осмотра. — Москвич, проживает на Ленинском проспекте, машина вон почти новая — а он бросил ее прямо на дороге, багажник даже не закрыл — так торопился смерть свою, что ли, тут встретить?

— Сколько ран ему нанесли? — спросила Катя (когда Колосов вместе с судмедэкспертом с усилиями извлекали нож из тела, она была возле «Фольксвагена» — снимала работу кинолога).

— Три проникающих ранения в брюшную полость. Все несовместимые с жизнью. Удары нанесены с большой силой. Кто-то взял, да и сделал ему харакири. И этот кто-то ждал его здесь.

— Где? — Катя вздрогнула, оглянулась. — На кладбище?

— Ты вон там нашла лом?

— Да, в тех кустах.

— Следов там нет, лом просто зашвырнули в сторону. Думаю, лом этот Неверовский взял в качестве оружия из машины вместе с канистрой — по дактопоиску еще проверим, чьи там отпечатки конкретно, но думаю, это штука его. — Колосов вытер со лба пот и отогнал назойливую мошкару, которой кишели заросли. — Взял он эту штуку для самообороны.

— От кого? — спросила Катя.

— От того или тех, кто прибыл сюда раньше его.

— Почему ты думаешь, что эти кто-то приехали сюда раньше?

— Потому что Неверовского ждали вон там. — Колосов кивнул в сторону буйного куста махровой персидской сирени. — Там следы — дождь картину подпортил, но один довольно четкий — явно кроссовки сорок третьего размера. Мы с кинологом отработали его. И знаешь, откуда он ведет?

— Куда? — поправила Катя.

— Самое любопытное, что откуда и куда в этом случае совпадают. Видишь вон то дерево? — Колосов указал в сторону старой березы. Вокруг нее рос густой и частый подлесок, среди которого торчали из земли ржавые ограды, покосившиеся кресты. — Ты там еще не была?

— Я видела, вы там с кинологом что-то осматривали. Я была здесь, а потом возле машины. А что там такое?

— Думаю, тебе лучше самой взглянуть, может, какую версию мне подкинешь.

Колосова окликнули — прибыл следователь прокуратуры и руководство местного ОВД.

Катя осторожно обошла вытоптанный участок, на котором лежало тело. Возле него все еще работал судмедэксперт. Вот он махнул рукой, снова подзывая Колосова и следователя прокуратуры. Катя, пересиливая себя, тоже приблизилась.

— Посмотрите, у него на предплечье татуировка, — тихо сказал судмедэксперт Колосову. — Она вам ничего не напоминает?

Катя увидела на предплечье Неверовского, освобожденном от рубашки, татуировку: словно оттиск синюшной переводной картинки — бледная путаница линий. Вроде похоже на человекоптицу фантастического вида — до середины туловища что-то вроде ястреба, а выше — нечто смахивающее на сиамских близнецов, какой-то сросшийся мутант с двумя головами — мужской и женской. Колосов был великий спец по татуировкам, этим своеобразным знакам иерархии уголовного мира. Но Кате показалось, что эту татуировку он рассматривал с каким-то особенным напряженным вниманием.

— Давность приличная, и, кажется, пытались свести, избавиться, нет? — спросил он.

— Кажется, пытались, а вот та, что мы видели раньше, была точно такой же, но давности небольшой. Вполне свежий модный татуаж. — Судмедэксперт крякнул и покачал головой.

Катя отметила этот обмен мнениями как нечто не совсем для себя понятное и решила уточнить попозже.

Оставив Колосова возле тела, она направилась к березе. Катю поразило, насколько в этом странном месте обманчиво расстояние. Кажется, до березы рукой подать. Но путь по прямой преграждало скопище железных оград, обычное для старых кладбищ. Каждый клочок, каждое дерево было огорожено, но ограды покосились и местами даже упали, могильные плиты заросли травой и мхом, с крестов буйно свисали плети вьюнка — все здесь было в забросе и запустении. Катя тщетно пыталась прочесть хоть какие-то надписи на надгробьях — везде все стерлось или было смыто непогодой. Складывалось впечатление, что за кладбищем давно уже никто не ухаживает и что здесь, в этом глухом уголке заповедника, все давно спит беспробудным сном. Наконец она добралась до березы — еще издали увидела сотрудников милиции и эксперта-криминалиста с видеокамерой в руках. Узловатый ствол березы покрывали черные нашлепки — видимо, дерево, обладавшее такой мощной кроной, было безнадежно больно. А под березой виднелись могилы. Катя увидела невысокий обелиск из черного мрамора, похожий на осколок античной колонны. Вокруг все заросло травой и лопухами, но трава и лопухи эти были примяты. Примерно в пяти шагах от обелиска в траве еле угадывались очертания вросшей в землю могильной плиты из серого, испещренного темными потеками гранита. Плита не была сдвинута с места, но рядом с ней, слева на расстоянии примерно полутора метров, была выкопана довольно глубокая прямоугольная яма. На дне ее стояла вода, однако совсем немного. Трава вокруг была засыпана песком и землей: судя по всему, яму копали в спешке.

— Странно, почему тут, на этом месте, собака вдруг отказалась работать? — донеслось до Кати. — Тут везде здорово натоптано. По крайней мере, двое лопатами орудовали. А собака наотрез работать отказывается — и непонятно почему, никакой обработки следов тут не проводилось — вот поди ж ты, пойми ее собачью душу.

Подошел Колосов.

— Ну, что скажешь? — спросил он хмуро.

— Скажу, что вижу какую-то дыру в земле, — ответила Катя, — или нору. Они что, по-твоему, пытались вскрыть могилу?

— Да могилы-то вроде целы. — Колосов вздохнул. — И эта вот, — он кивнул на обелиск, — и эта. И плита не тронута. Выщербина вот тут, правда. — Он нагнулся и потрогал гранитную плиту рукой. — Возможно, лопатой ударили, но так визуально все цело. А яма вырыта.

— Может, они клад искали, ценности? — выпалила Катя. — А что? Тут ведь какой-то заповедник, дворянское гнездо, да? Самое место фамильные ценности искать ночью. Эти, что на внедорожнике сюда по склону съехали, явились на поиски клада, — продолжала она развивать осенившую ее догадку. — А Неверовский хотел им помешать или хотел получить свою долю, а может, вообще все себе забрать. Поэтому его и прикончили. Ты версию хотел — чем не версия?

— Версия. — Колосов снова вздохнул. — Клад, говоришь, ценности…

— Может, они вообще все братки, мафиози, — не унималась Катя. — Ты с экспертом про татуировку говорил — он что, этот Неверовский, сидел, да?

Колосов не ответил.

— Возможно, они что-то искали тут и не поделили, — неуверенно закончила Катя.

Колосов встал на самый край ямы. Потом спрыгнул вниз — ему оказалось по грудь. Он достал рулетку и смерил длину — метр двадцать. Оперся о края. Катя хотела помочь ему вылезти, но он без усилий выбрался сам, начал отряхивать испачканные джинсы.

— Ну, что ты все молчишь, скажи хоть что-нибудь, — не вытерпела Катя.

— Да я версию твою обмозговываю, — хмыкнул Колосов. — Устами женщины и младенца, как говорится… Тот, кто ждал Неверовского в кустах, пришел именно отсюда. Они, сдается, и по склону-то съехали, чтобы оказаться тут раньше, чтобы опередить. Получается, что знали, что этот самый Неверовский стремится тоже сюда. Тебе не кажется, что эта вот мраморная штука, — он кивнул на черный обелиск, — напоминает некий ориентир? Тут все кругом кресты, камни сплошные, а такая вот тумба — только одна. Правда, ночью тут сам черт ногу сломит — вот они и постарались подогнать свою тачку поближе. Там вон тоже следы протектора, — он кивнул в сторону. — Копали наверняка при свете фар и вырыли хорошую яму…— Согласись — очень похоже на поиски клада, — перебила Катя.

— Похоже. Только вот почему тогда мертвец наш, Неверовский, хотел клад этот спалить? — хмыкнул Колосов. — Волок сюда от машины пятилитровую канистру с бензином. Не костер же он тут собрался разжигать?

— С чего ты взял, что он хотел сжечь именно то, что было извлечено вот отсюда? — Катя показала на яму. — Логической связи никакой не вижу — мало ли… Вообще с чего ты взял, что в этой яме что-то было?

— Ты же сама только что мне говорила про клад, — хмыкнул Колосов. — Я просто развил твою мысль. Но попытался при этом учесть важную улику — канистру с бензином. И потом…

— Что? — спросила Катя.

— Ты спросила — сидел ли, по моему мнению, Неверовский? Я тебе сразу скажу: даже без пробивки по банку данных мне ясно — фраер он, срока в жизни не тянул, вообще клиент изначально не наш. И к уголовной братве никакого отношения не имеет.

— А как же тогда его татуировка? Ты ведь такую уже раньше видел — я слышала ваш разговор с патологоанатомом.

Колосов снова помолчал, посмотрел на часы.

— Сейчас тут закончим, и я возвращаюсь на завод в эту чертову баню, — сказал он. — Там еще работы до фига. А его татуировку мы с тобой, Катя, обсудим позже.

— Но почему? Что за таинственность? Почему ты не хочешь сказать, где ты ее видел — в оперативном альбоме, в картотеке?

— Я ее видел сегодня в четыре часа утра на теле одного из тех, кого мы вынули из петли, — буркнул Колосов. — Все, пока не приставай ко мне! Больше пока мне все равно нечего тебе сказать.

Глава 6. ВЕЩДОКИ

Катя вернулась домой вечером. И сразу прошла в ванную. Распустила волосы. Впечатления этого дня хотелось смыть с себя, словно нечистоты. В принципе она просто ретировалась, удрала с места событий — ее, не оправившуюся от впечатлений после кладбища, доконала эта сауна. Чертова баня, как выразился Никита Колосов. В Мамонове-Дальнем, по крайней мере, все происходило на вольном воздухе, и там хотя бы дул ветерок. Можно было отвернуться от забрызганных кровью кустов сирени и посмотреть на небо, отвлечься на звонко тенькающую пичугу на ветке. Можно было вернуться к подножию холма и побродить в траве, стараясь хоть на время забыть о том, что лежит там, на вытоптанной полянке в зарослях.

В сауне же ничего этого сделать было невозможно. Здесь стояла спертая духота. И было слишком много людей. Хотя основной начальственный поток из главка, из министерства и прокуратуры области уже успел схлынуть, на месте по-прежнему работала большая следственно-оперативная группа. Возвращения начальника отдела убийств здесь ждали с великим нетерпением. И Катя не стала ему мешать. Они с оператором телестудии делали свое собственное дело — снимали, брали короткие блиц-интервью у местных сотрудников, оказавшихся на месте происшествия в числе первых. Но само это место, сама эта «чертова баня» вызвала с самой первой минуты у Кати нервную дрожь — под этим деревянным потолком, над этим кафельным бассейном с прозрачной прохладной водой всего каких-то десять часов назад бились в конвульсиях четверо мужчин. Эти гладкие стены, казалось, впитали их предсмертные хрипы, а воздух, казалось, был полон темной заразы — каждый вдох давался Кате с трудом. Никита Колосов уже впоследствии признался ей — он испытал в этом помещении те же самые ощущения. Не забыл он упомянуть и про понятую, грохнувшуюся в обморок при виде удавленников.

Но сейчас тела уже успели увезти в морг. Самого страшного Катя не видела, но это, увы, ничего не меняло.

А дома, в Москве, в квартире на Фрунзенской набережной, было тихо и пусто. Сидя на краю ванной и расчесывая волосы, Катя вспоминала, как всего два дня назад собирала в дорогу мужа Вадима Кравченко — на домашнем жаргоне именуемого исключительно «Драгоценный В.А.». Все тогда было совсем по-другому, все кипело и клокотало, вращаясь исключительно вокруг Драгоценного В.А. Он на этот раз отнюдь не горел желанием сопровождать своего работодателя в Пермь, не желал и последующего вояжа на Урал. Капризничал, как ребенок, бурчал, что, мол, шеф его — небезызвестный в столичных деловых кругах предприниматель Василий Чугунов — с годами блажит все больше и больше, что он отстал от жизни и в современном бизнесе смыслит как корова в апельсинах, что вообще ему следует думать больше о душе и подорванном здоровье, лечиться в санаториях в Швейцарских Альпах и жертвовать на храм, а не вбухивать такую прорву денег в каких-то дефективных кандидатов на какие-то дефективные выборы, фактически выбрасывая деньги на ветер. Он клялся, что он смерть как не хочет оставлять Катю одну, а тем более в такое благодатное время, как конец мая — начало лета, когда душа зовет отрешиться от всего земного и окунуться с головой в реку Волгу где-нибудь в районе зеленых плавней Ахтубы.

Поехать на мировую ахтубскую рыбалку — это была заветная мечта Драгоценного и его закадычного друга детства Сергея Мещерского. Об этом велись у них нескончаемые задушевные беседы зимой за кружкой пива. Катя о рыбалке на какой-то там плавучей базе в качестве отпуска и слышать не хотела. Но слишком быстро поняла, что бороться с мечтой, с заветным желанием мужа и его дружка детства ей не по силам. Кто одолеет мечту? Никто. Может быть, только другая, более сильная, еще более заветная мечта.

И надо же было так случиться, что Драгоценный улетел в Пермь, а через два дня после его отбытия у Кати на работе произошло именно это — четыре трупа в сауне на территории бывшего порохового завода и еще один в Мамонове-Дальнем на территории заповедника. И все это всего за одни дежурные сутки.

Подобного в Подмосковье не было никогда — и в этом с Катей соглашались почти все, с кем ей удалось пообщаться на местах обоих происшествий. Такого не было никогда. В этой чертовой бане неясным осталось, даже после многочасового осмотра, самое главное — что же это, в конце-то концов, — групповое самоубийство или же…

Трупов повешенных Катя не видела. Их уже увезли в морг на срочное вскрытие. Вопросов Колосову не задавала — он просил пока оставить его в покое. Молча следила за тем, что он делал. А делал он следующее: весьма долго и тщательно осматривал вместе с экспертами вытащенный из бассейна мокрый надувной матрас-кровать. Почти весь воздух из него уже успел выйти, и он был похож на оболочку гигантского плода, лишенного мякоти. На этой оболочке эксперты пытались отыскать пригодные для идентификации отпечатки пальцев. Катя после того, как они закончили, украдкой прикоснулась к вещдоку — надувная кровать была сделана из синтетического материала, бархатистого и мягкого на ощупь. Наверное, спать на ней было удобно. Но кто и для чего приволок эту штуковину в сауну? Плавать на ней в бассейне, как на надувном матрасе, было невозможно — в надутом состоянии кровать занимала почти всю площадь бассейна. Колосов кивком указал Кате на небольшое продольное отверстие — найти его в складках оболочки было непросто. Эксперт определил, что отверстие это не что иное, как след от ножевого пореза. Получалось, что кто-то полоснул по надувному боку матраса ножом — и опять же непонятно, с какой целью. Просто для того, чтобы повредить эту дорогую новинку — любимый товар телемагазина?

Покончив с этой непонятной уликой, Колосов перешел к осмотру вещей погибших. Их уже осматривал следователь прокуратуры и оперативники из отдела убийств, работавшие в отсутствие своего начальника. Вещи — одежда, обувь, спортивные сумки — были аккуратно разложены на столе в холле-предбаннике. Вроде бы ничего необычного — добротные мужские вещи хороших европейских марок. Четыре пары обуви, два кожаных портмоне, две визитки — обе с ключами, две вместительные спортивные сумки «Пума» и «Рибок», один спортивный рюкзак — яркий, новый, четыре пары мужских носков, футболки, нижнее белье, две пары солнцезащитных очков — и нигде никаких документов: ни паспортов, ни водительских удостоверений, ни страховых карточек — ничего. Не было среди вещей и мобильных телефонов — словно кто-то специально изъял их, обрывая все нити, все связи, по которым можно было бы установить личности повешенных.

И все же одну зацепку — важную — Колосов отыскал. Катя наблюдала, как он осматривает сумки, шарит в карманах спортивных брюк, толстовок и олимпиек. Его внимание привлекла сложенная вчетверо бумажка, засунутая глубоко в боковой карман рюкзака — видимо, следователь прокуратуры просто не обратил внимание на этот потайной карманчик. Колосов расправил находку — это был медицинский рецепт. Катя, заглянув в него, сумела разобрать лишь то, что это рецепт на винпоцетин, выписанный на имя Федай В.В., — треугольный штамп поликлиники внизу был смазанным, нечетким.

На этом медицинская тема не кончилась — со дна одной из сумок Колосов извлек пластиковый пузырек, на этикетке которого шариковой ручкой было коряво написано: «Витамин В3 — разовая доза 4-5».

Вещи, несомненно, хранили отпечатки своих владельцев, но пока еще было неясно, что из вещей конкретно кому принадлежит.

Судя по всему, предстоял долгий поиск. Когда Катя вместе с оператором собралась уезжать, этот поиск был только в самом начале — Катя слышала, как Колосов звонил в главк, просил сотрудника срочно пробить данные по Федаю В.В. Возможно, эту фамилию носил один из повешенных — вот только кто из четверых? Оставалось только надеяться на удачу, ведь фамилия довольно редкая.

Катя с тоской подумала: а что, если бы рецепт на лекарство винпоцетин был выписан на фамилию Иванова? «Нет, я не буду, я прекращаю, я уже прекратила думать об этом сегодня, — внушала она себе дома, в ванной, выливая на голову сразу полбутылки цитрусового французского шампуня. — Я подумаю об этом завтра. Я подумаю об этом завтра. А сейчас спать — и никаких кладбищ, никаких ножевых ранений, никаких рецептов, никаких мертвецов».

Завтра был выходной день — суббота. Но вместе с первой в этом сезоне грозой она принесла с собой такие события, что думать о чем-то, кроме них, Катя на какое-то время просто лишилась способности.

Глава 7. В НОЧЬ НА ПЕРВОЕ ИЮНЯ

И надо же было так случиться, что в тот памятный поздний вечер — вечер субботы — перед тревожным звонком Кати Сергей Мещерский как раз целиком был погружен в мечты. Бывает так в выходные, особенно если вы молоды, одиноки, если вернулись наконец домой после долгих странствий, где видели немало нового и любопытного. Дела туристической фирмы «Столичный географический клуб», совладельцем которой являлся Мещерский, в последнее время заставляли его по нескольку месяцев проводить за границей — в Таиланде, Индии, Непале. Фирма традиционно специализировалась на экстремальных экзотических путешествиях и активно осваивала все новые и новые маршруты — в Лахор, Кашмир, Бутан, в западную Бенгалию, Раджа-стан и Бангладеш. Март Мещерский провел с экспедицией в Лахоре, а в конце апреля слетал на остров Пхукет, чтобы убедиться лично, в каком состоянии находится знаменитый тайский курорт после цунами и есть ли вообще смысл заключать с местными отелями контракты на ближайшее будущее.

«Пляжников»-туристов, честно признаться, Мещерский просто не переваривал, но где было найти столько экстремалов, мечтавших о путешествиях в Тибет и в Гималаи, столько спелеологов, альпинистов, уфологов, рерихианцев и рокеров, жаждущих неизведанного и вместе с тем способных выложить за экотур в Индокитай две-три тысячи баксов? А «Столичному географическому клубу» надо было как-то выживать в жестокой конкурентной борьбе. Поэтому его основателю и совладельцу Сергею Мещерскому приходилось скрепя сердце терпеть и оголтелых пляжников — москвичей, волгарей и сибиряков, этих детей зимы, стосковавшихся по южному солнцу, и желавшую исключительно крутого «отвяза» братву из Хабаровска и Красноярска, признававшую отдых только в тайских массажных салонах с девочками, и разных сумасшедших, «открывших» вдруг у себя «экстрасенсорные способности» и рвущихся во что бы то ни стало приобщиться к тайнам аюрведы и тибетской медицины.

Все это приходилось терпеть. Но, к счастью, все это с лихвой компенсировали чудеса — процессия слонов, случайно увиденная из окна джипа на улицах Дели, фантастический восточный базар в Карачи, крики обезьян и павлинов за затянутыми сетками окнами маленького отеля в Удайпуре, ветер, приносящий с Сионийских гор пряные ароматы джунглей, и великая река Брахмапутра, по которой так и подмывало отправиться в плавание на личном теплоходе магараджи княжества Бунди, который по молодости лет учился в СССР и — вот совпадение — был вашим закадычным однокашником по Институту имени Лумумбы.

И надо же было такому случиться, что в этот вечер — вечер субботы, ставший своеобразным мостом ко многим ужасным и трагическим событиям, о которых так хотелось забыть поскорее, Мещерский находился в состоянии полнейшей нирваны. Попросту говоря, валялся перед телевизором на обломовском кожаном диване После солидной субботней порции армянского коньяка. Лежание было вызвано отнюдь не ленью, а безмерной усталостью. Всю субботу Мещерский как пчела трудился по дому. Пылесосил, как бобик, вытирал вековые залежи пыли, жарил куренка в духовке и, как проклятый, как раб, крутил белье в допотопной стиральной (Машине, в сотый уже, наверное, раз давая себе слово Купить продвинутый «автомат» с сушилкой, отжималкой, полоскалкой, программным управлением и прочими полезными в хозяйстве прибамбасами. Но в том, что он весь выходной был сам себе домработник, Мещерский не признался бы даже под угрозой расстрела — особенно другу Вадиму Кравченко и особенно его жене Кате, Катюше…

«Жениться тебе, Сережечка, надо, — твердила она все чаще, все мягче и все деликатнее, — пора… Ну, хочешь, я с Ниной поговорю, а? Ты ведь помнишь Нину? Она так похорошела, и детеныш у нее немножко подрос — такой забавный, он тебе обязательно понравится. Ты ведь детей любишь, я знаю. Ну, хочешь, я с ней завтра же этот вопрос провентилирую?» Мещерский на это отвечал с детским простодушием: «Какой вопрос?» Катя лукаво умолкала. А ее муж, друг детства и собрат по духу — мужскому, корпоративному, Вадим Кравченко, противно и очень многозначительно хмыкал. И тут же вспоминал давнего институтского кореша Витюху Мамурина, который жил-жил себе преспокойненько тридцать лет и три года и вдруг бац! — женился. «Да, — повествовал Кравченко, щурясь, как кот, — женился Витюха наш, а что из этого вышло? Помнишь, Серега, что вышло?»

Мещерский помнил — собственно, не вышло у Витюхи Мамурина ни шиша. Был суд и развод через пару лет. Мамурин жены своей бывшей не любил никогда. Сам в этом потом признавался. Не любил, как Данте любил Беатриче и как счастливец Коля Остен-Бакен любил нежную Ингу Зайонц. А женился, оказывается, так — от скуки и по глупости, по совету друзей и по настоятельному пустому словечку «пора». Мещерский сравнивал себя с Мамуриным — получалось, что они были в этом коварном вопросе как братья, ведь Мещерский тоже совсем не любил хорошую и добрую подругу Кати красавицу Нину, жениться на которой по какой-то совершенно непонятной причине ему было «уже пора».

Эх, Катя, Катя… Что же ты наделала? Своими советами, вообще своим существованием на этой планете…

Собственно, Мещерский никогда ни в чем Катю не винил — упаси бог. Не винил он и друга детства Вадима Кравченко — успел-таки, подсуетился, обаял, пришел, увидел, победил. Стал мужем, распустил над Катей орлиные крылья — мое, не тронь. Винил во всем Мещерский всегда одного себя — эх, мямля, интеллигент, а нет чтобы ребром этот вопрос в свое время поставить, настоять, решить все по-мужски, может, тогда бы и…

Но нет. Увы, увы, увы… И тут Мещерский сравнивал себя уже не с бедолагой Витюхой Мамуриным, а с Колосовым Никитой. Вот человек цельный, который все вопросы может ставить ребром и все решает всегда сугубо по-мужски. И в зубы может дать — с его-то физическими данными это плевое дело. Но решает-то он все вопросы… кроме одного.

В этот вечер субботы после притупляющей ум стирки и готовки Мещерский, потягивая коньяк, размышлял о Никите. Вспоминал день его рождения, который отмечали они в дешевеньком баре на Пресне. Колосов настойчиво приглашал Катю. Она обещала быть и не пришла. Конечно, из-за Кравченко — Мещерский точно это знал, только не озвучивал сию версию, не желая , сыпать соль на раны друга Никиты. Никита с Кравченко друг друга не переваривали и никогда не сидели за одним столом, не раздавливали по банке.

— Вот почему все так? — глухо спросил Колосов. Он здорово нагрузился — таким пьяным Мещерский никогда его не видел.

— Да потому. Все потому, — ответил, вздыхая, Мещерский. Лежа на диване, он снова вздохнул, как бы вспоминая, дублируя тот свой горький вздох. Тогда с Никитой они понимали друг друга с полуслова, с полунамека.

— И аквариума нет — проклятье. — Колосов стукнул кулаком по столу.

— Какого аквариума? — спросил Мещерский.

— Такого, что «пейте, рыбы, за мой день рождения». — Колосов любил песню Высоцкого «День рождения лейтенанта милиции в ресторане „Берлин“, но цитировал ее только в крайних случаях, а водку в аквариумы в присутствии Мещерского не выливал никогда.

— Что поделаешь? — Мещерский сочувствовал другу. — Ничего тут не поделаешь.

Колосов снова саданул кулаком по столу — подпрыгнули бокалы, бутылка.

И тогда — это Мещерский отчетливо помнил — они заговорили про мечту. Колосов тихо сказал:

— Никогда в жизни ничего так не желал, понимаешь, Серега?

И Мещерский понял, что речь шла совсем не о том, чтобы Катя явилась в этот задрипанный пивной подвальчик и поздравила Никиту с тридцатитрехлетием. Речь шла о чем-то гораздо большем, в корне меняющем судьбы — и Катину, и Кравченко, и колосовскую.

— Никогда ничего так не хотел. Думаю об этом постоянно, — изливал душу Колосов. — На работе мозги сохнут, вкалываешь как… А встречу ее и… Она ж меня в упор не видит, Серега. Если нет убийства какого, трупешника, по которому статейку можно настрочить, она ж меня за километр обходит. Неинтересен я ей без всего этого, понимаешь ты или нет?

— Что ты мелешь? — оборвал его Мещерский. — Она… Катя к тебе хорошо относится. Просто она…

— Ну что — просто она?

Мещерский тогда снова вздохнул — сказать Никите «просто она тебя не любит, потому что любит Вадьку Кравченко» язык не поворачивался. И так вон у Никиты кулаки сжимаются и в глазах искры-молнии.

Мещерский решил деликатно перевести разговор на другую тему. И вот как это у него тогда получилось.

— Знаешь, — сказал он, прикуривая, — когда я в прошлом году был в Индии, наши ездили в Путтапарти — городок там такой есть — в ашрам к Сай Бабе. Рассказывали такое, что и я не выдержал, поехал.

— Чего-чего? — угрюмо спросил Колосов и долил из бутылки.

— Ашрам — это храм, а вокруг него что-то вроде монастыря. С виду похоже на пряничный замок — голубое, розовое, везде орнамент, позолота, фигурки индийских божков. И тысячи паломников, все в белых одеждах. Там такая огромная веранда крытая, как вокзальная площадь, и они все часами сидят на ней и ждут выхода Сай Бабы.

— Кого?

— Сай Бабы. К нему едут со всего мира.

— Зачем?

— За… Ну, одни за исцелением от болезни. Другие за просветлением. Третьи за исполнением мечты. Считается, что если очень сильно захотеть и попросить Сай Бабу — лично, мысленно или отправив ему письмо с описанием своей мечты, своего самого заветного желания, он это желание непременно исполнит.

Колосов вскинул голову.

— Он вообще кто? — спросил он.

— Он гуру.

— Ерунда. Такого не бывает.

— Знаешь, я пошел в ашрам. Нас целая группа была с переводчиком. Сидели мы три часа, ждали выхода гуру. — Мещерский рассказывал сказку, чтобы отвлечь друга — день рождения все же день знаковый, создан для радости, не для печали. Ну и пусть, что Катя не пришла и что аквариума нет под рукой, как в песне. — Сидели мы, сидели, потом он вышел, и я его увидел только издали. Он…

— И чего ты у него попросил?

— Ничего. Я растерялся сначала. Потом обрадовался, сам не зная чему, — вот живу, вижу мир, езжу по Индии, вот нос у меня облупился от загара… Я мысленно с ним поздоровался и… Я не знаю, как тебе это описать, — странное ощущение вот здесь. — Мещерский приложил руку к груди. — Мы ведь в какой-то степени с тобой братья по несчастью… Да-да, чего смотришь? Братья, друзья. Я даже ведь познакомился с ней гораздо раньше тебя… Так вот, я бы посоветовал тебе послать Сай Бабе письмо или самому туда со мной поехать. А вдруг и…

— Чушь ты мне какую-то впариваешь по доброте душевной. Эх, Серега, славный ты человек, люблю я тебя за это, но… Чушь ведь все это, такая детская чушь.

— Разве ты не хочешь, чтобы твоя мечта исполнилась? — спросил Мещерский.

— Очень хочу.

— И разве ты не желаешь чуда?

— Желаю, но…

— Так вот же — говорят, это и есть самый верный путь к исполнению мечты.

— Кто говорит-то?

— Люди, тысячи людей из разных стран. Неужели все они дураки или обманщики?

— Написать письмо какому-то индийскому гуру? — Колосов хмыкнул. — А может, мне лучше самому постараться исполнить свое желание?

— Это как же? — спросил Мещерский.

Колосов демонстративно распахнул куртку — указал глазами на кобуру с табельным пистолетом, с которым не расставался:

— А так вот.

— Дуэль? — Мещерский поднял брови домиком. — Болван ты, Никита. Ну что это даст? Скандал, следствие. Да Вадька стреляет как бог — он где работал-то до того, как в личники подался, знаешь? В ФСБ. И потом, даже если ваши ревнивые мозги что-то там подобное и сварят и пуля у виска прожужжит, это все равно ничего не изменит и не решит.

— А что решит? Вояж в этот, как его там… в ашрам?

— Может, и это тоже ничего не решит, но… Мне как-то комфортнее жить на свете становится, когда подумаю, что вот, мол, есть такое место на свете, где исполняются мечты.

— Советуешь ехать в Индию? — усмехнулся Колосов. — Посоветуй что полегче. Откуда у нищего опера бабки на полет за три моря?

— А ты пожелай, чтобы Сай Баба прислал за тобой самолет.

— Ага, держи карман… А сколько желаний он исполняет — что об этом говорят люди? — после небольшой паузы спросил Колосов. — И потом, что делать, если чьи-нибудь желания на сто процентов совпадают, — ну, например, друг Серега, как в нашем с тобой конкретном случае?

Мещерский тогда не нашелся что ответить. А действительно, что делать? И как выходит из положения гуру из Путтапарти?

Сейчас, ворочаясь на диване, глядя на то, как постепенно сумерки за окном густеют, темнеют и вечер превращается в ночь, он просто мечтал о том, что все же здорово было бы собраться всем вместе и, невзирая на ревность, любовь, уязвленное самолюбие, гордость и душевные раны, большой дружной компанией сесть на рейс Москва — Дели и отправиться туда, в страну чудес. И там, в этой чудесной стране…

К реальности Мещерского вернул телефонный звонок. Звонила Катя — она задыхалась. Мещерский даже испугался — неужели что-то с Вадькой там, в этой Перми? Но проблема была не в убывшем в очередную командировку друге Кравченко. Катя выпалила:

— Сережечка, приезжай, у нас такая беда! Я у Анфисы. Помнишь Анфису? Она мне час назад позвонила в панике. Она вся в крови, ранена в руку. Тут у нас «Скорая».

— Да что стряслось-то? — Мещерский вспомнил Анфису — занятная такая толстушка, фоторепортер по профессии. И тоже Катина подруга.

— Ты не поверишь. Да и я сначала не поверила, но теперь верю. — Голос Кати срывался от волнения. — Анфиса говорит — на нее напали. Якобы кто-то хотел ее убить. Сережечка, милый, у меня голова кругом, скорее приезжай!

Мещерский глянул на часы — было без пяти минут полночь. Вот-вот с двенадцатым ударом курантов 31 мая должно стать 1 июня. Получалось, что нынешнее лето начиналось с какой-то фантасмагории, суть которой сводилась к невероятному — милейшую Анфису, девочку-пончик, душку-толстушку, которую Мещерский и видел-то всего пару-тройку раз в обществе Кати, кто-то хотел убить. Мещерский тут же сказал сам себе словами Колосова — чушь. Что за бред? С какой стати и за что? Кому нужна Анфиса? Они или разыгрывают его специально на пару, проверяют, или вообще в отсутствие Вадьки насмотрелись ужастиков, начитались своего любимого Лавкрафта, и теперь им мерещится невесть что. Но Катин голос… Она сказала «здесь „Скорая“, сказала „Анфиса ранена в руку“… Он ринулся в прихожую — черт, где права, где ключи от машины?! С этой уборкой ничего в собственном доме не найдешь. О том, что его в легком подпитии запросто может тормознуть первый же попавшийся гаишник, Мещерский даже не подумал. Он пытался вспомнить адрес девочки-пончика — кажется, Анфиса проживала в Измайлове на какой-то там Парковой улице. Было дело, он, Мещерский, однажды подвозил ее вместе с ее парнем с Катиного дня рождения.

«Ничего, там, на месте, дом вспомню визуально», — легкомысленно решил он. Звонить Кате, когда она в таком состоянии, уточнять «а по какому адресу, собственно, прибыть вас спасать?», было как-то совсем не по-рыцарски. А рыцарем верным, без страха и упрека, без особых, уж если на то пошло, притязаний так хотелось быть! Может, именно в этом и заключалась самая заветная, потаенная и самая дорогая для одинокого сердца мечта.

Последний раз с Анфисой Берг Катя виделась зимой, когда они ходили вместе в кино на любимого Катей актера Райфа Файнса (сам фильм не имел значения) и чудно провели время. Правда, Файнс, по которому Катя украдкой вздыхала, на Анфису не произвел ровно никакого впечатления. Катя догадывалась о причинах — Анфиса с головой была погружена в роман с человеком, который ее любил, но был женат. Женатика Катя знала — это был начальник Столбового отделения милиции Константин Лесоповалов. С Анфисой он познакомился при расследовании дела об отравлении в ресторане, по которому Анфису угораздило проходить одним из главных свидетелей. Шуму по тому сенсационному делу было много. Катя из всего происшедшего слепила яркий репортаж с продолжением для «Криминального вестника Подмосковья». Анфисе же домой начал сначала позванивать, а затем и заглядывать на огонек бравый капитан милиции, который отлично водил старенькую милицейскую «Волгу», один и без всякого бронежилета в нарушение инструкций выходил на задержание ОО — особо опасных преступников, метко стрелял из всех видов табельного оружия и даже был в самом недалеком прошлом рекордсменом района по поднятию тяжестей.

В общем, достоинства Кости Лесоповалова можно было перечислять и перечислять. Катя знала их исключительно со слов Анфисы — та захлебывалась от нежности и восторга, рассказывая о нем. Катя, знакомая с капитаном Лесоповаловым по службе, прежде, до его романа с Анфисой, больше обращала внимание на его недостатки — грубоват, резковат, на язык несдержан. Да, спору нет — смел, отважен, но как-то не по-человечески, так и прет на рожон, все что-то кому-то доказать пытается, вспыльчив как порох и, кажется, особым интеллектом не украшен. Но, понаблюдав за ним однажды — дело было дома у Анфисы, с которой Лесоповалов виделся теперь уже регулярно, она поразилась переменам в капитане милиции.

В том, что «буян и бретер» Лесоповалов влюбился по уши, уже не было никакого сомнения. В присутствии Анфисы куда что девалось — он был совсем тихий, смирный, как овца, и какой-то потерянный. Приезжая вечером, готовил Анфисе ужин, нянчился с ней, как с ребенком. Фанатично чинил все подряд в квартире — от кофеварки до утюга. Когда осенью Анфиса тяжело болела гриппом с осложнениями, он в обеденный перерыв мчался на машине из подмосковных Столбов в Измайлово — мотался по аптекам, варил горячий бульон, ставил Анфисе горчичники и возил ее то в поликлинику, то на рентген.

«Я вешу девяносто пять килограмм, — каждый раз напоминала Анфиса Кате, и голос ее при этом всегда дрожал от волнения. — Такая жуткая бомба, а он, Костя мой… Он словно жира этого моего проклятого и не замечает. Твердит, что я красивая, что он с ума по мне сходит. Я ему — Костя, дорогой, взгляни на меня, глаза открой пошире — неужели в такую, как я — жиртрест-мясокомбинат, — можно влюбиться? А он мне — не смей так говорить, чтоб я больше такого не слышал. Ты для меня самая желанная, ты — моя женщина, для меня создана. Ты представляешь?»

Внешность и проблемы лишнего веса всегда были для Анфисы темой болезненной и острой. Душераздирающей темой. Сколько признаний было сделано Кате по этому поводу, сколько слез пролито на ее плече. Катя особой беды не видела — ну подумаешь, полнота!

Ну да, Анфиса — не эталон стройности, ну так что же? Зато она умна, симпатична, добра, сердечна. Она талантливый фоторепортер, настоящий художник. Она, наконец, верный товарищ и надежный друг. И если одну из радостей жизни видит она во вкусной, калорийной пище, любит сладкое и острое, жареное и обильно приправленное специями — так и слава богу. Что уж тут такого фатального?

Но Анфиса думала, увы, иначе. Она ежедневно, ежечасно, ежесекундно боролась со своими, по ее выражению, «животными привычками», со своим аппетитом, и что только не делала с собой, бедняга, на каких только диетах не сидела. Но все было зря — она очень мало худела и слишком жестоко нервничала. Как считала Катя — из-за сущих пустяков. Конечно, из-за пустяков! Вот ведь влюбился в нее капитан Лесоповалов, а значит… Значит, все в Анфисе ему понравилось — все, даже эти ее лишние килограммы. А у него, между прочим, своя жена — худышка-стройняшка. А из этого уже следовало важнейшее открытие, которым Катя втайне страшно гордилась. Мол, не все то, что с какой-то вдруг непонятной стати признается непонятно кем и почему за эталон женской привлекательности, на самом-то деле возбуждает мужчину. Ой не все — вот и думай своей головой, мозгуй.

Одно было печально — Лесоповалов был непробиваемо женат. Дом у него был как крепость — жена, шестилетняя дочка, тесть, теща. Из-за дочки он, по его словам, не мог разрушить свой брак и жениться на Анфисе. Уговаривал ее мягко — что же делать, нам надо подождать, вот подрастет дочка, тогда уж… Анфиса была готова ждать. Она была готова на любые жертвы — лишь бы только они с Лесоповаловым могли встречаться. «Он не может бросить семью сейчас, — твердила она Кате, — и я от него этого не требую. Я все понимаю. На нем держится весь дом — ребенок, старики-пенсионеры. И жена у него не работает. Уйди он от нее ко мне — что будет с ними? Материально-то мы будем им помогать, но духовно, фактически что будет? Пострадает сразу столько людей. И главное, он, я же его знаю, в душе сам от всего этого будет страдать. Нет, пусть уж лучше мне одной сейчас потерпеть придется. Ничего, я справлюсь. Я его бесконечно люблю, я так ему благодарна за то, что он обратил на меня внимание. Он радость вернул в мою жизнь, надежду. И я буду делать так, как он хочет, буду жить с ним. Буду его второй любимой женой. Женой на час».

У Кати от всех этих жертвенных рассуждений закипала в груди чисто женская злость на Лесоповалова — ах ты, змей, нашел чем запудрить мозги влюбленной романтичной Анфисе. Она искренне желала своей подруге счастья. Анфисе, как и другому неприкаянному скитальцу из «Столичного географического клуба» — Сереге Мещерскому, давным-давно было пора завести семью, детей. Но что было делать, раз уж судьба распорядилась вот так? Оставалось только надеяться на лучшее — на всепобеждающую силу взаимной любви, на верность Лесоповалова своим обещаниям и на то, что дочка его лет этак через десять-двенадцать действительно должна хоть слегка, да подрасти. «Да что ты мне говоришь! — отвечала на все Катины подобные замечания Анфиса. — Я не то что десять — я двадцать лет его согласна ждать. Мне все равно — лишь бы ему сейчас и потом со мной было хорошо, спокойно».

В этом была вся Анфиса. В душе Катя считала, что капитану Лесоповалову крупно повезло, может, и не совсем заслуженно. Он мимоходом вытянул выигрышный билет в лотерее жизни, но пока еще по молодости и ветрености не до конца это понял. Он был приятелем Никиты Колосова еще по учебе в Высшей школе милиции. А в самом конце мая сменил кресло начальника Столбового отделения милиции на должность замкомандира сводного отряда главка, направленного в командировку на Северный Кавказ. Командировка была рассчитана на полгода. Со слов Колосова Кате было известно, что Лесоповалов добровольцем отправился в горячую точку сражаться с боевиками и террористами. Там платили командировочные, «боевые». Лесоповалов мечтал заработать денег и для семьи, и для того, чтобы наконец-то поехать с Анфисой отдыхать на Красное море. У нее была дальняя родня в Израиле, в Эйлате, так что с устройством в недорогом отеле проблем не возникло бы. Анфиса сама прилично зарабатывала фотосессиями и вполне могла оплатить этот отдых из своего кармана. Но Лесоповалов был человеком гордым и жить за счет своей любимой женщины считал самым последним делом. В результате чего и отправился на Кавказ.

Анфиса только и жила его звонками по телефону и письмами. Последнее письмо, как впоследствии узнала Катя, было прислано неделю назад. После долгого периода «невстреч» Катя и Анфиса планировали увидеться на открытии фотовыставки «Ночной город» в галерее на Суворовском бульваре, где выставлялись сразу несколько Анфисиных фоторабот. Анфиса была задействована в организации выставки — у галереи на Суворовском не было богатого спонсора, и фотохудожники делали все сами, работая порой и за декораторов, и за менеджеров по рекламе, и за грузчиков, когда некому было разгружать и монтировать выставочные стенды.

Открытие должно было состояться в воскресенье — Катя очень хотела пойти, чтобы порадоваться вместе с Анфисой ее успеху. Но все получилось совершенно по-другому.

В субботу о происшествиях в Скарятине и Мамонове-Дальнем Катя старалась не вспоминать. Так и свихнуться недолго, если все о работе и о работе… Но не вспоминать получалось плохо — особенно дома, за поздноним завтраком. Чтобы отвлечься, она двинулась в долгое сладостное путешествие по магазинам — лето стучится в двери, так хочется чего-нибудь нового. Например, вон ту милую юбочку в цветочек из «Наф-Наф» или босоножки с бабочкой на грандиозной платформе из «Рандеву». Проблуждав до обеда по ГУМу, Катя угнездилась в кафе — ела мороженое. Потом снова упоительный вихрь закружил ее по магазинам — вон та кофточка из «Бетти Барклай» идеально подойдет к вон тем укороченным брючкам из «Четырех сезонов», а вон та кенгурушка ни к чему не подойдет, но она такая хипповая, желтенькая! И гольфы нужны — как без них обойтись, и лодочки на шпильке новые замшевые не помешали бы. И сумка — вместительная, объемная, — та, что глядит прямо на вас из витрины итальянского бутика и томно так подмигивает, продажно — ну возьми меня, возьми, купи…

Эх, где вот только найти столько денег на все и сразу? К пяти Катя ополовинила месячный семейный бюджет и подумала, что на все это скажет Драгоценный В.А., когда вернется. Возвращаться домой она так рано не хотела и в довершение всего отправилась на шестичасовой сеанс на «Войну миров». Обалдев от взрывов и инопланетян и оплакав в душе попранный Голливудом гений Уэллса, она выползла из кинотеатра в десятом часу. Голова немножко кружилась от усталости, но в основном настроение было бодрое — и какие там трупы на кладбищах, какие удавленники! Черт бы их всех побрал.

Она стояла на остановке и поджидала троллейбус. Троллейбуса все не было, и она решила поймать машину — часы показывали уже половину одиннадцатого. К тому же складывалось такое впечатление, что собирается дождь. Нагруженная покупками, сумками и пакетами, Катя сунулась искать зонт — его не было, она забыла его дома. Вот и еще один повод не ждать троллейбуса, а барыней прокатиться на такси — не мокнуть же на асфальте. Она проголосовала и почти сразу же поймала частника. «Куда едем?» — спросил водитель. «На Фрунзенскую набережную», — ответила Катя, и… сработал ее мобильный — динь-дон.

— Алло, да, я. Вадик, золотко мое, это ты?

— Катя… это я.

— Анфиса, ты? Завтра встречаемся, да? Очень плохо тебя слышу. Я в машине, еду домой, давай я тебе через пять минут перезвоню, мы сейчас на Садовом в туннеле…

— Катя, я не знаю, к кому мне обратиться. — Голос Анфисы, обычно звучный грудной голос, так хорошо знакомый Кате, сейчас едва шелестел. — Меня ударили ножом, полоснули по руке… Только что, прямо на улице… Столько крови — наверное, вена повреждена, я умираю, Катя, милая, мне кажется — я умираю!

Каково услышать такое от лучшей подруги в одиннадцать часов вечера в такси в туннеле на Садовом кольце? Катя на секунду потеряла дар речи. Когда обрела, заорала:

— Анфиса, ты где? Где ты, скажи мне, я еду к тебе!

— Я дома. Сумела дойти. Ты же знаешь — я не выношу вида крови… Боялась грохнуться прямо в подъезде.

— Я сейчас же вызову тебе «Скорую»! Ты еще не вызвала? Нет? Тогда я вызову. У тебя большая рана? Завяжи чем-нибудь пока. Кто тебя? Грабитель, да? Ты его успела разглядеть?

— Я не знаю, кто это был. Катя, ты, конечно, очень удивишься, но меня хотели убить!

— Ты успокойся, не трать силы. Анфисочка, милая… Ты слышишь меня, ты только, пожалуйста, не умирай! Все будет хорошо, сейчас я приеду, и все у нас с тобой будет тип-топ! Умоляю, отвезите меня в Измайлово на Пятнадцатую Парковую улицу! — крикнула Катя опешившему водителю. — Я заплачу, сколько скажете. И как можно быстрее — с моей подругой несчастье!

Летя по освещенному огнями третьему кольцу, Катя, наверное, впервые в жизни со страхом и трепетом осознала — какой все же огромный город Москва. Ваш друг ранен, быть может, истекает кровью где-то там, в недрах Измайлова, а вы все еще не миновали Сущевский вал. И «Скорая», вызванная вами по мобильнику, может не успеть.

В довершение всего на запруженное, несмотря на поздний час, транспортом третье кольцо и на мчащееся по нему старенькое такси с Катей, полуживой от тревоги и ужаса, с неба обрушилась гроза. Сверкали молнии, гремел гром. По крыше машины лупили дождевые струи, как из пожарного брандспойта. По туннелям неслись настоящие реки. Кате казалось — еще чуть-чуть, и такси поплывет по магистрали как плот. Но все обошлось — они не приплыли на Пятнадцатую Парковую, а приехали — точнее, влетели во двор как угорелые. Возле Анфисиного подъезда уже стояла «Скорая». Дверь в знакомую квартиру на третьем этаже была распахнута настежь. Анфиса была жива. Ее левая рука в области предплечья была туго забинтована. Молоденький врач делал ей успокаивающий укол. На полу виднелись красные пятна и валялись окровавленные марлевые тампоны. Катя, чувствуя, что силы покидают ее, рухнула на стул.

— Ну вот и все. Рана, к счастью, неглубокая, крупные сосуды не задеты. Так что надобности ехать в больницу нет. Через три дня придете в травмопункт на перевязку. Вообще-то я советовал бы вам вызвать милицию, — высказал свое мнение врач. — Это типичный ножевой порез. Возможно, вы, девушка, стали жертвой какого-то пьяного хулигана, и милиция обязана…

Анфиса указала ему глазами на Катю: «Вот моя милиция». Катя предъявила свое удостоверение — как в этой горячке она не выронила его из сумки, расплачиваясь во дворе с шофером, — уму непостижимо.

Через полчаса врачи уехали. Катя закрыла за ними дверь. Заперла на все замки. И сразу же позвонила Сергею Мещерскому. Ей казалось, что если он приедет, то уж на пару они справятся с ситуацией гораздо лучше. И все снова встанет на свои привычные места. Анфиса, бледная, осунувшаяся, сидела в кресле, держала раненую руку здоровой, словно боялась отпустить. — Это не был пьяный хулиган, — сказала она тихо. — Я должна тебе рассказать, что произошло. Но я не знаю, с чего начать.

— Погоди, я принесу тебе попить чего-нибудь горячего. — Катя ринулась на кухню. Включила электрический чайник. По-хозяйски открыла створки шкафа — у Анфисы все полки обычно забиты баночками какао и средствами для похудания. Эра гербалайфа канула в Лету, но у Анфисы просто мания принимать разные Препараты «антижир» или «жироблокаторы», запивая их при этом чашечкой калорийнейшего шоколада. Шоколад Катя и приготовила, подсластила от души. А когда вернулась в комнату с чашкой, застала Анфису все в той же позе — в кресле. Она баюкала свою раненую руку, как ребенка.

— На, выпей. Может, приляжешь? — Катя протянула ей чашку с шоколадом.

Анфиса всхлипнула и жадными глотками осушила чашку.

— Катя, ты не представляешь, что было. Я так испугалась… Меня хотели убить!

— Может быть, просто пытались ограбить? Ты сумку на каком плече носишь — на левом или на правом?

— На этом. — Анфиса кивнула на повязку.

— Ну вот, так я и думала. У тебя пытались вырвать сумку, вот и полоснули лезвием. Вообще-то такой способ грабежа не типичен. Эти уличные ханурики предпочитают простой рывок, — авторитетно вещала Катя, — но тебе, как назло, попался какой-то урод-новатор. — Какой там урод-новатор! Ты о чем? Я говорю тебе — меня хотели убить. Я видела, как оно замахивается на меня ножом. Финка — вот с таким лезвием. — Анфиса снова всхлипнула и развела руками на полметра. — Если бы я не отшатнулась и чисто инстинктивно не закрылась рукой — вот так, — она дернулась, демонстрируя Кате по-женски неуклюжий прием, — я бы сейчас валялась в луже крови на асфальте, а ты бы звонила в похоронное бюро.

— Типун тебе на язык. — Катя рассердилась, но тут же смягчилась, подсела к Анфисе на подлокотник кресла. — Ну-ну, перестань, успокойся. Все прошло. А этого гада, что тебя поранил, мы найдем. Я сейчас же позвоню в ваше территориальное отделение милиции. — От волнения она не обратила внимания на странное словечко оно, употребленное Анфисой.

— Катя, — Анфиса положила здоровую руку ей на плечо, — Катя, послушай меня… Помнишь, мы были в Риме?

Катя воззрилась на приятельницу — Рим? Конечно, она помнит, как они с Анфисой прошлым маем ездили в турпоездку «Рим — вечный город». Это было как раз тогда, когда Катин отпуск (увы, увы) не совпал с отпуском Драгоценного В.А. Но Катя в душе была даже этому рада — Рим с Анфисой Берг понравился ей гораздо больше: они уходили из отеля в девять утра, а возвращались в два часа ночи. Ездили в Остию, в Тиволи, бродили по музеям, исходили город, изъездили на такси вдоль и поперек. Анфиса похудела от нескончаемой ходьбы больше, чем от всех своих пилюль и чаев, и была безмерно счастлива от самого сознания, что они с Катей в Риме и что она так ударно худеет. Вот только однажды вечером, на Палатинском холме в самом центре археологического музея под открытым небом, с ней произошел странный припадок.

— Я помню, — сказала Катя. — Анфиса, что с тобой, тебе нехорошо? Ты вся дрожишь.

— Сегодня, столкнувшись с этим на улице, — голос Анфисы срывался, — я почувствовала себя как тогда — возле арки Тита. Как под проклятой аркой — смертельный ужас, Катя. Отчаяние, безысходность, близость смерти.

Катя обняла подругу, крепко прижала ее к себе, стараясь не потревожить рану. То происшествие на Палатине она помнила. Был жаркий вечер. Солнце садилось за холмы. На Форуме и на Палатине было, как всегда, полно туристов — в музей под открытым небом прекращали пускать посетителей в пять, но из тех, кто уже гулял среди античных развалин, никто еще не собирался домой, в отель. Катя с Анфисой шли по Via Sacra — священной римской дороге. Мимо прогарцевал конный полицейский патруль — полицейский-парень и полицейский-девушка. На глазах Кати и Анфисы они лихо припустили гнедых коней, галопом въехали на холм и остановились возле триумфальной арки императора Тита. Катя потащила Анфису к ним — ей не терпелось сфотографировать итальянских коллег по борьбе с криминалом и сицилийской мафией на фоне памятника. Арка Тита, ее барельефы, изображавшие разрушение римлянами Иерусалима, устояли перед натиском времени. Катя сфотографировала полицейских. Те великодушно позволили это сделать и потом лихо ускакали в сторону развалин Мамертинской тюрьмы. Она сфотографировала «мыльницей» арку, оглянулась и… почувствовала, что с ее подругой что-то не так.

Анфиса, забыв про свою мощную профессиональную фотокамеру, с которой она до этого в Риме не расставалась, как сомнамбула на ватных ногах приблизилась к арке и, не обращая внимания на запрещающую надпись, медленно вошла под ее своды. Внезапно она пошатнулась и непременно бы упала, если бы не оперлась обеими руками о стену. Катя кинулась к ней — подумала, что от римской жары у толстушки Анфисы случился тепловой удар. Но это был не удар — Анфису била дрожь, у нее, как в лихорадке, зуб на зуб не попадал. Вдруг она глубоко, очень глубоко вздохнула и начала оседать на камни. Катя шлепнула ее по щеке, приводя в чувство, и буквально вытащила на себе из-под арки, усадила на траву. Анфиса открыла глаза — взгляд ее был странен: уплывающий в никуда, испуганный.

— Что с тобой? — тормошила ее Катя.

— Я не знаю… Что это было? Я видела… Катя, я все видела!

— Что ты видела? — Катя не понимала ничего.

— Видела, как их вели. Как жертвенный скот… С деревянными колодками на шеях, рабскими колодками… Я видела стражников, видела толпы народа по обеим сторонам дороги — они смотрели, как их ведут… Я была как бы среди них, горло саднило от пыли, и ноги болели от язв. — Анфиса судорожно дотронулась до своей голой щиколотки. — Я не знаю, как это возможно, но я все видела, чувствовала — и мне было так страшно! Мне и сейчас дико страшно, сердце колотится. — Она цепко схватила Катю за руку. — Они разрушили город, все сожгли. Они убили столько людей… А тех, кто уцелел в резне, продали в рабство, погрузили на свои галеры, привезли сюда и провели по этой вот дороге, вот здесь, перед лицом императора, под этими сводами…

Взгляд Анфисы был прикован к барельефу арки Тита, где римские воины вели связанных пленников Иерусалима. Кто-то из солдат тащил украденный храмовый семисвечник…

Они покинули Палатин и до поздней ночи сидели в Трастевере в летнем кафе на Пьяцца Белли. Анфиса постепенно успокоилась и словно стеснялась происшедшего. Просила Катю не рассказывать никому, а то поползут сплетни — она с приветом, у нее видения. Удивительно, но тогда Катя поверила ей сразу и бесповоротно. Она поверила, что Анфиса в какие-то короткие секунды действительно увидела и сопережила все. Но насколько все это было реально, а насколько фантастично — это уже был вопрос иной.

И сейчас, здесь, еще ничего толком не понимая, Катя снова, не раздумывая, поверила Анфисе — поверила, что та в момент нападения пережила такой же сильный эмоциональный шок, как и тогда под сводами триумфальной арки императора Тита.

— Расскажи мне, что случилось, — попросила она.

— Если коротко, то вот что. — Анфиса прижалась к ней, словно ища защиты. — Я сегодня с трех работала в галерее на Суворовском. Там новое ковровое покрытие привезли в залы, и мне пришлось помочь ребятам. Они там все зашиваются вконец, завтра ведь открытие. Потом мы перекусили, кофейку дернули — Макс пришел, помнишь, я тебя на выставке с ним знакомила, и Женька с ним. Женька снова от него беременна — у них уже будет третий ребенок, а брак он с ней, паразит, все не оформляет официально… В общем, я с ним немножко поругалась. Ну и припозднилась в результате. Доехала до Кропоткинской на автобусе. Вряд ли оно следило за мной по дороге — в автобусе и в метро, — я бы непременно заметила…

— Кто оно? — На этот раз Катя среагировала.

— Подожди. Я хочу, чтобы ты все себе представила. Вышла я тут у себя из метро, и сразу подошел мой трамвай. Народу было мало, а на остановке вообще я сошла одна. Тут у нас стройка возле остановки, но и там, я думаю, никто меня не караулил. Меня ждали у дома.

Катя не стала торопиться с вопросом «кто?» — она смотрела на Анфису, та снова дрожала как в лихорадке.

— Я подошла к подъезду. Дождик еще на Кропоткинской начал накрапывать, а тут у нас, в Измайлове, начал расходиться все больше, больше. Во дворе нашем было темно, лампочки у нас, как всегда, над дверями подъездов вывинчивают малолетки, воруют… Но тут молния сверкнула. Я заторопилась — терпеть не могу грозу. Взбежала по ступенькам и вдруг почувствовала — спиной, что ли, что я у подъезда не одна. Что за мной из темноты наблюдают. Но это мне сейчас, после всего случившегося, понятно. А тогда я просто не обратила внимания, там доска объявлений у подъезда, я шагнула к ней — у нас вот-вот воду горячую отключат, и мне хотелось не прозевать — помыться там, постирать… В темноте ни фига не было видно, и я достала телефон — подсветить. И вот тут я почувствовала ужасный запах…

— Запах? — переспросила Катя.

— Ну да, натурально какой-то мертвечины. Я обернулась и увидела — Катя, в двух шагах от меня было оно.

— Грабитель?

— Никакой не грабитель — непонятное какое-то существо — я даже сначала подумала: ребенок. Недомерок какой-то скрюченный. И запах от него — вонь мокрой кожи. Знаешь, осенью, когда все куртки кожаные напяливают, — в метро не войдешь. Плохо выделанная кожа шибает в нос.

— Ты увидела кого-то, и от него несло мокрой, плохо выделанной кожей, так, что ли?

— Да. Этот недомерок подскочил ко мне — тут снова молния сверкнула, и я увидела, что у него в руке нож и он замахивается на меня вот так. — Анфиса широко замахнулась. — Клянусь тебе — если бы я не отпрянула чисто инстинктивно, не заслонилась бы вот так рукой, нож бы вошел мне в грудь, прямо в сердце. А так лезвие полоснуло по руке. От боли я вскрикнула, а это существо как-то зашипело, выругалось нечленораздельно — голос был какой-то полудетский и вместе с тем хриплый, злобный… Кинулось снова на меня. Я заслонилась сумкой — закричала изо всех сил, начала его отпихивать от себя. Тут, на мое счастье, в наш двор въехала машина — сосед из третьего подъезда, у него джип. Музыка у него играла на полную катушку — видно, принял мужик на грудь по случаю выходного. Этот шум меня и спас. Существо отскочило как ошпаренное и словно растворилось в темноте. Я потрогала плечо — смотрю, кровь, рукав куртки весь промок. Я побоялась упасть прямо там, на ступеньках, бросилась в подъезд. Катя, мне было так страшно, я думала — сейчас сосед уйдет к себе, а это с ножом вернется и прикончит меня прямо в подъезде. Кое-как добралась до квартиры, думала, что кровью истеку, поэтому позвонила тебе. У меня сейчас, когда Костя в отъезде, кроме тебя, никого нет…

— Значит, нападавшего ты не рассмотрела? — спросила Катя.

— Говорю тебе — нет. Злобный какой-то недомерок — метр с кепкой, вонючий…

— Может быть, беспризорник, бродяжка? — предположила Катя. — Сейчас их столько развелось, в приемники направлять не успевают. А мыться, сама понимаешь, им на улице негде.

— Не знаю… Но это точно был не грабитель. И не мужик. — Анфиса кашлянула. — Если бы ему надо было меня ограбить, он бы ограбил — выбил бы из руки телефон и утек с ним. Но ему вещей моих не нужно было. Катя, ты не видела, какой у него был нож! Меня ждали у подъезда специально, чтобы убить.

— Но почему? — не выдержала Катя. — По какой причине? Анфисочка, ну подумай, кому потребовалось тебя убивать? За что?

— Я не знаю.

— Ну, вот видишь! Это был какой-нибудь бродяжка, он…

— Я не знаю, — повторила Анфиса. — Я могу только догадываться.

— Догадываться? О чем?

— О причинах. Точнее, об одной причине.

— Анфиса!

— Катя, подожди… То, что я тебе рассказала, — это короткий вариант.

— Есть длинный?

— Кажется, есть. Доказать, что тут имеется какая-то связь, я не могу, мне нечем. Ты должна поверить мне — я сердцем чувствую после всего, что со мной произошло…

— Ну что, что ты чувствуешь сердцем, Анфиса? — мягко спросила Катя. В душе она решила не спорить и не возражать — в таком состоянии, в котором сейчас находилась ее подруга, лучше с ней во всем соглашаться, пока она окончательно не оправится от потрясения.

— Я чувствую… Я предполагаю. Я убеждена — другой причины точно нет. А это… тоже мало похоже на причину, но уж больно странное происшествие…

— Какое еще происшествие?

— Это случилось позавчера, нет, позапозавчера — в среду. Но ты должна сначала сама это увидеть.

— Что я должна увидеть? Анфиса, милая, давай-ка ты приляжешь, а я найду в твоей аптечке валокордин и…

— К черту валокордин! Катя, ты должна это увидеть своими глазами. Дай мне, пожалуйста, вон ту коробку. — Анфиса указала на стоявшую на подоконнике красную картонную коробку, разрисованную черными птичками-галочками, из тех, что по дешевке продаются в «ИКЕА».

Тут в прихожей пискнул домофон.

— Кто это? — вскрикнула она. — Кто это может быть так поздно?! Катя, это опять он, точнее, оно… Не впускай его, не открывай!!

Нервы у нее уж точно были совсем не в порядке. Катя решила завтра же утром позвонить другой своей подруге, Нине, — она врач, она подскажет, куда обратиться.

— Кто там? — спросила она, на цыпочках подходя к двери.

— Это я. — Голос принадлежал не ночному призраку с ножом, а Сергею Мещерскому. — Катюша, это ты? Наконец-то методом «тыка» я вас нашел! Я тут уже полчаса езжу между домами, адрес в памяти восстанавливаю.

— Поднимайся на третий этаж, — велела Катя. — Анфиса, не волнуйся, это Сережка приехал. Помнишь Сережку? Я подумала — лучше будет, если сейчас в этом доме появится мужчина.

— Этот шибздик? — Анфиса хмыкнула. — Тоже мне мужчина. Ну ты даешь, Катька. Да он мне по локоть и тебе по локоть. От кого он нас с тобой сумеет защитить?

Глава 8. АНГЕЛИНА

Ангелина Зотова открыла дверь квартиры своим ключом. Хоть отец и дома — вон телик орет-разоряется на кухне, — звонить бесполезно. С отцом у Ангелины — война холодная и беспощадная.

В тесной прихожей, где сам черт ногу сломит от разного хлама, горит тусклая лампочка. Сколько помнит себя Ангелина, эта постылая лампочка вечна. На улице хлещут потоки воды, гроза. А здесь, в ободранной прихожей, сухо, как в крысиной норе. «Нора. Я вернулась в свою нору. И я не сделала то, что должна была сделать, не сумела». Ангелина без сил прислонилась к двери, секунду постояла в оцепенении. Потом медленно, словно каждое движение причиняло ей боль, начала стягивать с плеч насквозь промокшую кожаную куртку, испускавшую смердящую вонь сгнившей мездры. Куртку давно пора было выбросить на помойку, но Ангелина этого не делала — внешний вид и запах, исходивший от ее одежды, были ей совершенно безразличны. Она провела рукой по лицу, стирая дождевую влагу, — ничего, сейчас, сейчас все опять войдет в норму. Она ведь только что прямо на лестничной площадке приняла новую дозу. Сейчас все снова будет ништяк. И силы появятся.

Собственное отражение в зеркале заставило ее отвернуться. Нет, зеркала не созданы для таких, как она. Однажды летом она решила даже усугубить это впечатление — взяла и обрилась под ноль. Ходила, чувствуя себя совсем парией, отверженной. Но эта отверженность была сродни печати избранничества. Парни на улице глядели как-то странно, с прищуром. Почти все они были акселераты и казались Ангелине великанами. Если вы появились на свет женщиной, очень низкорослой женщиной, почти карлицей, «кнопкой», — весь мир представляется вам подошвой мужского сапога, подбитого гвоздями, который вот-вот наступит и раздробит вам хребет.

Тяжелые сапоги военного образца имелись у отца — Ангелина помнила их с одиннадцати лет.

— А, явилась наконец. — Голос отца с кухни.

— Не твое дело, заткнись.

— Я сейчас так заткнусь — не встанешь!

Ангелина прислушалась — судя по голосу, уже хорош. Но пьет сегодня один, без приятелей — без гнилозубого, насквозь прокуренного Матвеича с четвертого этажа, без вечно потного Жоры, без Силуянова с Черкизовского рынка, который гаже их всех. Она прошла в ванную — замызганную, оплеванную, — открыла воду и сунула голову под кран. После таких дел хоть отмокай, как вобла… Такими делами она еще не занималась — это было впервые. И неудачно. Ничего, первый блин всегда комом. Удар был неловкий, замах слабый… В следующий раз, который ждать себя не заставит, она знает, как и куда бить. Она снова взглянула на себя в зеркало. Сжала кулак и поднесла его к стеклу. Внезапно ее снова охватила слабость. Так уже бывало — и спешный прием таблеток не помогал. Сначала небывалый подъем сил, веселое животное бешенство — кажется, горы свернешь и любого встречного разорвешь пополам. А потом внезапно полный упадок сил. Холодный пот на лбу — вот как сейчас… Колени как ватные — видимо, от пережитого напряжения. Все-таки что там ни говори, а мандраж ее бил — там, у этого чертова подъезда на Пятнадцатой Парковой.

Но так и должно быть — плоть человеческая слаба, тем более такая хилая, женская. Зато дух… Он говорит: надо полностью покориться, сдаться всемогущей силе. И она понесет тебя на своих крыльях. И пребудет в тебе, а ты — в ней.

В животе громко заурчало. А жрать-то, оказывается, хочется всегда — даже после того, как увидела чужую кровь… Надо идти на кухню — там отец, но там и холодильник. По крайней мере рисовая каша в кастрюльке должна остаться. Холодный рис и вода — это был ее собственный «обет». Она посадила себя на такой рацион в порядке самодисциплины — это хилое, маленькое, сутулое женское тело должно почувствовать, кто над ним истинный хозяин.

В кухне, в раковине, — грязные тарелки, на плите кастрюли. Это отец варил себе какое-то мясное хлебово. Трупоед. Нестерпимо пахнет мясом, лавровым листом. На столе недопитая бутылка водки, соленые помидоры, сало с розовыми прожилками, с чесноком.

Ангелина сглотнула слюну, перевела взгляд на красный, в складках затылок отца. Трупоед. Все они — трупоеды, гниды и лавочники: отец, его нынешняя сожительница Шурка, Силуянов — у всех у них торговые палатки, пивные ларьки. Нет, они не алкаши, не люмпены, они — лавочники, крепко, со смаком пьющие под мясную закуску за ужином в конце своего трудового торгашеского дня.

Отец оглянулся через плечо, распространяя запах перегара и чеснока. Ангелина, опустив глаза, прошла к холодильнику.

— Что, жрать захотела, шлюха?

— Не твое дело.

— Значит, там, где до ночи шляешься, жрать тебе не дают? Домой взашей гонят?

— Отстань от меня! — Ангелина замерла перед открытым холодильником, чувствуя спиной взгляд отца. Вот, вот оно снова — точно огненный цветок внутри, — и слабости никакой нет. Ничего нет, только гнев поднимается, растет, подкатывает пылающим шаром к сердцу. Вот так было и тогда, полгода назад, зимой. Памятные зимние дни, когда она чуть было не сорвалась, чуть было не убила отца.

Прошлое никогда не умирает. Оно вечно с нами — верно сказано. И его порой неохота вспоминать. Зимой семейная война Зотовых из холодной стала горячей, как лава, — застарелый нарыв взаимной ненависти лопнул. Отец, пьяный, избил ее вот здесь, на кухне, так, что она потеряла сознание. А очнулась на полу с одной-единственной мыслью — убить его, освободить от его существования сам воздух их тесной квартиры. Нет, наверное, все-таки в тот раз отец в злобе своей что-то ей и в мозгах отбил, как отбил почки. Что-то перевернулось в голове и замкнуло — мысль об убийстве была такая тихая, простая, такая житейски обыкновенная… И ни страха, ни мандража, ни упреков совести — ничего. Только два слова, как новый пароль, — надо убить. Пора избавляться, иначе он ее доконает.

План убийства сложился вроде как сам собой — нехитрый: вот возьмет и вольет ему в суп ядовитое средство для прочистки засоров в раковинах. Он, пьяный, не заметит, сожрет — там и полполовника достаточно. И если уж канализацию чистит, пробивает эта кислота, то уж кишки его поганые прожжет насквозь, никакие хирурги дыры не залатают. И он наконец-то умрет и не будет больше отравлять воздух своим дыханием, полным перегара, мата и непрерывных оскорблений: ах ты, сука малахольная, вся в мамашу свою. Еще неизвестно, от кого ты прижита, сука подзаборная, я все эти девятнадцать лет сомнения имею, что ты моя дочь!

У отца с матерью была своя война. Мать отца в молодости не любила — а за что его, такого зверя, было любить? — а свадьбу играла уже на пятом месяце, беременная ею, Ангелиной. Отец подозревал, что ребенок не его. Андрюшку, брата младшего, вроде любил, потому что тут уж не сомневался — своя кровь, зотовская. Но и его бил, пьяный, драл ремнем нещадно. Андрюшка не дожил до двенадцати лет — играл в футбол во дворе с пацанами и неожиданно упал — все врачи удивлялись, небывалый случай, инфаркт в таком раннем возрасте! Мать после его похорон чахла на глазах от горя. И вскоре тоже умерла, оставив шестнадцатилетнюю Ангелину наедине с отцом.

В день сороковин по матери отец, пьяный до беспамятства, вошел в ванную, где мылась Ангелина, сроду не запиравшаяся на крючок. Она почувствовала его тяжелые ладони на своем щупленьком голом теле. Забилась, пытаясь вырваться из его медвежьих объятий. Он хлестнул ее мочалкой по лицу наотмашь, прижал спиной к холодному кафелю. Когда она впилась ногтями ему в щеку, он, изрыгая проклятия, выволок ее за волосы из ванной и начал нещадно избивать. Так вот и началась взрослая жизнь Ангелины.

Средство от засоров она купила на рынке на «Пражской». Вполне подходящее средство — в черной бутылке, с яркими категорическими предупреждениями: «Беречь от детей. При попадании внутрь немедленно обратиться к врачу!» Весь день она болталась по Москве — мерзла, куря сигаретки, в сквере на Пушкинской, грелась то в «Макдоналдсе», то в подземном переходе у ларьков. Отец, как правило, возвращался домой к девяти вечера. А суп его — куриная лапша, сваренная им накануне, — стоял в холодильнике. Надо было только переступить последнюю черту — поехать домой и влить жижу из черной бутылки в кастрюлю.

Уже пора было ехать домой, но что-то словно удерживало Ангелину. В пять часов вечера она снова зашла в «Макдоналдс» выпить горячего кофе на дорожку. Бутылку со средством поставила прямо на стол — чтоб была на глазах. Она прихлебывала дымящийся кофе и думала — точнее, старалась как можно спокойнее думать о том, как вот сейчас минут через пять встанет из-за столика… да, встанет, натянет старенькие перчатки, накинет на голову капюшон пуховика, выйдет на улицу, спустится в метро, приедет домой, откроет холодильник и вольет этому ублюдку, этому сучьему лавочнику кислоту прямо в…

— За такие вещи, кнопка, дают минимум пятнадцать лет, а то и пожизненно. Выйдешь в сорок — на вид старуха старухой с трахомой, гонореей и туберкулезом. Стоит ли игра свеч? Ведь он и так умрет, и скоро умрет, не беспокойся. Он ведь намного старше тебя. Придется только чуть-чуть подождать. В самом крайнем случае найдешь другую работу с большим заработком, снимешь комнату и переедешь…

Голос, произнесший все это, был мужской, мягкий, какой-то обволакивающий, парализующий и волю, и ум. Ангелина подняла глаза: за соседним столиком в полушаге от нее сидел мужчина в дорогом черном кашемировом пальто и пестром шелковом кашне. Он был похож на иностранца. Волосы у него были светлые — какого-то ненатурального платинового оттенка. Взгляд был прикован к лицу Ангелины — она даже моргнула, точно ресниц ее внезапно коснулась легкая паутина.

— Дай бутылку мне, — сказал незнакомец и протянул руку. — Так будет лучше для тебя, поверь мне.

Ангелина резко поднялась — пластиковый стакан с недопитым кофе опрокинулся, коричневая лужица растеклась по столешнице, закапала на пол. Ангелина глубоко вздохнула и… села обратно. Потом она как бы со стороны увидела свою руку, сжавшую бутылку, — вот она тут, на столе, а вот уже тянется к незнакомцу.

Он забрал бутылку, усмехнулся уголками красивых губ и сунул ее в боковой карман пальто.

— Вы что… читаете чужие мысли? — спросила Ангелина хрипло. — Я в это все равно не верю, слышите вы?

— Не веришь во что? — спросил незнакомец. По возрасту он годился ей в отцы — нет-нет, уже потом ей всегда хотелось думать — Не в отцы, в старшие братья. У него было моложавое, мальчишеское лицо, покрытое сеткой мелких морщинок. Ангелине хотелось на него смотреть.

— Во что? — повторил незнакомец и улыбнулся.

— В такие дурацкие фокусы.

— Ну и ладно. Я разве прошу тебя верить? Бутылка-то уже и так у меня. — Он снова улыбнулся. — А ты сейчас дашь мне слово, что не пойдешь покупать другую и вообще выбросишь подобные мысли из головы.

— Какие мысли? Вы о чем? Да вы вообще кто такой?!

Этими тремя отчаянными вопросами прежняя жизнь Ангелины Зотовой закончилась, и началась жизнь другая. Насколько же разными они были!

Отец остался цел-невредим. Он по-прежнему напивался почти каждый вечер. Но Ангелину не бил, только ревел на кухне злобно и бессильно. Бессильно — вот странно-то… Впрочем, к странности этой Ангелина быстро привыкла — ведь он сказал ей еще тогда, когда они вместе вышли из «Макдоналдса»: «Не бойся, отец тебя больше пальцем не тронет. Я клянусь тебе, хотя ты, наверно, и в клятвы тоже не веришь».

А еще он говорил: «Вера двигает горами. В этом был прав галилеянин».

Порыв гнева схлынул. Ангелина, более не обращая внимания на отца, открыла холодильник и достала кастрюльку с холодным рисом. Она забрала ее к себе в комнату. Села на свой продавленный диван и… только тут вспомнила о том, о чем совсем уж не следовало забывать. Она снова тихо вышла в прихожую, сняла с вешалки вонючую кожаную куртку, нащупала в кармане твердый продолговатый предмет и, зажав его в руке, прошла в ванную. Предмет оказался ножом с выкидным лезвием. И это острое лезвие Ангелина старательно промыла под струей холодной воды, чтобы никаких пятен, никаких кровавых следов на нем не осталось. Нож она тоже забрала с собой в комнату и сунула под подушку. Снова плюхнулась на диван, сложила ноги калачиком и начала жадно поглощать рис.

Со стены на нее смотрел бело-черно-красный постер. Такие постеры можно купить у бывшего музея Ленина или же на каком-нибудь митинге неформальной молодежи, куда приходят анархисты. На постере был изображен Че Гевара. Ни за какие сокровища мира Ангелина не променяла бы добровольно этот глянцевый бумажный портрет ни на одного из живых и самых симпатичных, крепких сверстников. Этот постер был сердцем ее самой заветной мечты. А разве можно, думалось Ангелине, разменивать мечты свои, эти сокровища силы и духа, на самую обыкновенную пошлую половую жизнь в засаленной мещанской постели под бормотание телевизора за стенкой?

Глава 9. ФОТОГРАФИЯ

Мещерскому Анфиса повторила свой рассказ слово в слово. Тот, огорошенный длительными поисками адресата, присутствием взволнованной Кати, слушал, казалось, вполуха. Взирал на домашний Анфисин хаос, на пустые ампулы и использованный одноразовый шприц, оставленные врачом на подзеркальнике, на окровавленные марлевые тампоны, которые Катя еще не успела выбросить в мусорное ведро. Анфиса повествовала, крепко прижимая к пышной груди красную коробку, словно страшную драгоценность.

— Да, история. — Мещерский хмыкнул, когда она закончила. — Убийца с ножом. Даже с таким вот ножом. — Он повторил Анфисин широкий жест. — Анфиса, не волнуйтесь, я вас понял. Но надо же все-таки случиться такому совпадению…

— Какому еще совпадению? — не поняла Катя.

— Ну как же? Гроза, молнии сверкают, по двору несутся мутные потоки воды, а тут еще кто-то, как назло, лампочки вывернул… И тленом могильным дохнуло. И рост у нападавшего вполне подходящий — маленький…

— А в чем дело? — спросила Анфиса. — Сережа, вы что, мне не верите?

— Я верю, верю. Только если поедем в милицию, историю надо изложить как-нибудь попроще. А то, когда там речь зайдет о маленьком, чрезвычайно плотном убийце с ножом, грозе и вывернутых в уборной… пардон, в подъезде лампочках, окажется, что дежурный лейтенант — с детства поклонник Булгакова, а от главы про нападение на администратора варьете Варенуху просто тащится.

— По-вашему… по-твоему, дорогой, я все сочинила и я же похожа на Варенуху? — гневно спросила Анфиса.

Катя не удержалась и фыркнула. Мещерский покраснел, оробел под ее взглядом. Он составлял ровно половину могучей, щедро одаренной телесными формами Анфисы и в самом крайнем случае на снисхождение и пощаду мог даже не рассчитывать. Но Анфиса и сама не удержалась — фыркнула и засмеялась. И этот смех был как лекарство.

— Ладно, девушки, шутки в сторону, — сказал Мещерский. — Конечно, это дело так оставлять нельзя. Но все же с версией по поводу покушения я бы пока погодил. Если вы, Анфиса, в состоянии, поедем в отделение прямо сейчас, напишем заявление о том, что на вас напал вооруженный грабитель. Пусть принимают меры.

— Я думаю, что на меня напали вот из-за этого, — тихо сказала Анфиса и наконец-то открыла свою заветную коробку.

К большому разочарованию Кати, там оказались… старые шерстяные клубки. Когда-то, еще до романа с Лесоповаловым, Анфиса от скуки свободными вечерами вязала. Теперь же это занятие было заброшено, и клубки с аппетитом поедала моль. Анфиса вытряхнула клубки прямо на пол, на палас и достала со дна коробки большую мятую фотографию.

Еще не видя, что там на этом фото изображено, Катя, опять же долго не раздумывая, Анфисе поверила. О, она знала ее характер и ее хватку профессионального фоторепортера. Фото в наше время — это уже предлог для разборок, особенно фотокомпромат. Вполне могло случиться так, что Анфиса влезла в какую-то, с ее точки зрения, убойно-сенсационную историю и запечатлела своей досужей репортерской камерой кого-то и при таких нелицеприятных обстоятельствах, что этот кто-то не на шутку забеспокоился. И даже послал какую-то наемную погань разобраться с Анфисой у подъезда. Катя хотела было озвучить свои домыслы, но тут внезапно увидела лицо Мещерского. Он смотрел на снимок.

— Черт… Анфиса, откуда это у вас?!

Катя через его плечо глянула на снимок и… Стоп. Это еще что такое?

Снимок был старый, пожелтевший от времени. И по диагонали, и по вертикали его покрывали трещины и заломы. В первое мгновение Кате показалось, что он дореволюционный. Он был как бы составлен из двух частей — первый план более светлый, второй — темный. На снимке был запечатлен зал, в котором праздновался банкет. Центр снимка занимал богато накрытый банкетный стол. Возле него группировались напряженно уставившиеся в объектив люди. Мещерский насчитал двадцать три человека. Среди запечатленных в основном преобладали мужчины. Большинство из них были во фраках и визитках. Но было и несколько военных, причем форма их была точь-в-точь как в фильме про белых — ладные офицерские мундиры, адъютантские аксельбанты, белые и черные щегольские черкески с серебряными газырями. В тесной группе военных Катя заметила человека в штатском — во фраке, белом галстуке и в черной маске домино. Он смотрел не прямо в объектив, а на то, что лежало на праздничном столе.

Когда впоследствии Катя снова и снова разглядывала эту фотографию, она всегда поражалась тому, как богато и обильно в годы войны и лишений был накрыт этот ужасный стол: крахмальная скатерть, бронзовые канделябры, хрустальные вазы, полные спелого винограда. Однако все тарелки, приборы, бутылки и блюда с закуской были как-то хаотично сдвинуты к краям стола. А в центре, среди цветов и фруктов, обложенный по обеим сторонам аршинными осетрами, точно чудовищным гарниром, лежал…

Катя, почувствовав, как к горлу подкатывает дурнота, отвернулась. И наткнулась на взгляд Анфисы — та смотрела на фото как завороженная.

Посреди банкетного стола лежал покойник. Мертвец в смокинге и лаковых штиблетах. Такие штиблеты носили в начале прошлого века. Руки мертвеца были вытянуты вдоль туловища. Лицо было восковым, покрытым какими-то уродливыми темными пятнами, точно проказой. Это был совсем молодой человек, лет, наверное, двадцати — двадцати пяти, прямые светлые волосы его были зачесаны на косой пробор и сильно напомажены. Снимок был сделан таким образом, что ступни мертвеца, обутые в штиблеты, казались несуразно огромными, а голова — крохотной, птичьей.

Здесь же, в центре снимка, у самых ног покойника за столом в окружении мужчин сидели две молодые дамы. Катя скользила взглядом по их изображению — нарядные кружевные платья, пышные прически времен Первой мировой войны — их тогда называли звучно Клео де Мейрод, жемчужные ожерелья, меховые горжетки, длинные перчатки. Одна из женщин смахивала на породистую статную цыганку. В руках она держала какой-то странный предмет — вроде бы деревянный Андреевский крест, перечеркнутый планкой, перевитой какими-то соломенными жгутами, — Катя, приглядевшись, даже различила колосья. Вторая женщина тоже была молода и стройна, но похожа на очень красивую юродивую. Что-то такое было в ее глазах — странное, жалкое, исступленное и вместе с тем зловещее, что трудно было вынести даже на фото. Женщина сжимала в руке хрустальный бокал с какой-то темной жидкостью. Она вздымала его в неистовом, вакхическом порыве, словно приглашая всех без исключения принять участие в этом шокирующем застолье — в этой тризне.

Тризна… Это слово после долгой паузы произнес Мещерский. Он долго и внимательно разглядывал снимок. Перевернул его, посмотрел на оборот — лишь пожелтевшая бумага, ни надписей, ни дат.

— Анфиса, откуда это у тебя? Где ты это взяла? — спросила Катя. Голос ее внезапно охрип.

— Мне его дали. Буквально всучили. — Анфиса протянула здоровую руку и взяла снимок. — Я же говорю — в среду со мной произошла странная вещь. Я буквально на пять минут заскочила в нашу галерею и встретила там Мишку Гальянова из ИТАР-ТАСС. Ну, потрепались мы с ним за жизнь, угостил он меня обедом в китайском ресторанчике — он мне его должен был за то, что я его в один журнал устроила, а потом буквально силком потащил меня на открытие фоторевю в Манеже. Первая большая выставка после восстановления — мне не столько на фотки хотелось посмотреть, сколько на само здание — что там наворотили после пожара. Ну, побыла я там, потом снова пошла перекусить — там кафе сносное. Сама знаешь, Катя, скоро это у меня не бывает, да еще журналистов знакомых встретила — короче, выставка уже закрывалась, когда я собралась оттуда уходить. В дверях ко мне подскочил странный тип. — Анфиса прищурилась, словно вспоминая. — Там секьюрити дежурили в дверях и внутрь уже никого не пускали. Он, видимо, хотел попасть на выставку, но у него ничего не вышло. Он опоздал. Народу было немного. У меня на шее, как обычно, болталась камера и зарядное устройство, видимо, этим я и привлекла его внимание. Он подошел ко мне и тихо спросил: «В-вы ж-журналист? В-в г-газете р-работаете?» Я работаю в фотоагентстве, но говорить я этого ему не стала — просто кивнула. Он оглянулся по сторонам — вид у него был какой-то странный, я даже подумала, что у него не все дома, спросил еще тише: «В-вы м-можете это оп-публиковать?» — и начал доставать из внутреннего кармана пиджака что-то — я не поняла что. Внезапно он замер, смотря куда-то поверх моей головы, в сторону выхода. Занервничал, сунул мне сверток, завернутый в тонкую кальку, и забормотал что-то, страшно заикаясь на каждом слоге. Я лишь разобрала из всей его тарабарщины, что то, что он мне вручает, я, как человек, несомненно, верующий в добро и журналист, должна придать немедленной огласке в прессе. Еще он что-то бормотнул насчет какой-то кровавой июньской жатвы. Я не успела переспросить, он вдруг тихо охнул, словно увидел что-то там, на улице возле Манежа, до боли стиснул мне руку и кинулся прочь. Я поспешила за ним, но догнать его не смогла — видела только издали, как он сел в машину, припаркованную возле троллейбусной остановки. Какую именно, я в сумерках и в спешке не разобрала. Когда я развернула кальку и увидела вот это вот, я… ребята, честное слово, мне сразу стало как-то не того, лево… Жуть какая-то, а не фотка, правда?

— А какой он был из себя, этот тип? — спросила Катя. — Молодой, пожилой?

— Постарше нас. Но молодой, лет тридцати пяти. Невидный такой из себя, лоб выпуклый, с залысинами. Лицо очень худое, но на алкаша вроде не похож. И одет прилично — бежевый такой летний костюм, белая рубашка. Но что-то было в нем не то, что-то неадекватное — вы бы слышали, как он мне все это говорил! И дело даже не в его сильном заикании… У него был голос человека, за которым черти с собаками гонятся. И озирался он по сторонам затравленно, с ненормальным каким-то видом, точно в лесу, — а дело-то происходило в самом центре Москвы. Манеж, публика вся сплошняком — модняк выставочный, наш брат-журналист. Мне сразу тогда показалось — он кого-то смертельно боится. А когда я развернула эту фотку и увидела эти вот чертовы поминки, я…— Анфиса запнулась и добавила: — А сегодня вообще отходняк полный вышел.

— Вы всерьез считаете, что это фото стало причиной сегодняшнего нападения, — сказал Мещерский, и в тоне его Катя не заметила вопроса. — Но почему… Какая может быть вообще тут связь…

— А этот незнакомец — ты говоришь, он в машину сел, — перебила Катя. — Значит, его там, у Манежа, ждала машина с шофером?

— Нет, он сам сел за руль. Машина темная такая, вроде иномарка. Но вот какая — хоть убей меня. — Анфиса пожала плечами.

— Значит, он просил вас это опубликовать? — Мещерский смотрел на фото. — Ничего себе просьба. А что он сказал про какую-то жатву?

— Я точно не помню, не разобрала — вроде то ли случится кровавая июньская жатва, то ли она уже идет вовсю.

— Где? Вообще никаких жатв в июне не бывает. В июле, в августе — да, но чтобы в начале лета…

— Может, на юге где-то? — заметила Катя. — Там, где по два урожая в год собирают. Сережа, а что ты можешь сказать по поводу самого этого снимка? Когда, интересно, он сделан, кем, где?

— Судя по форме, погонам и нашивкам, эти вот господа — офицеры Добровольческой армии. Эти трое в черкесках — явно из генеральского конвоя, быть может, даже самого барона Врангеля. — Мещерский рассматривал снимок.

— Ты хочешь сказать — это фото времен Гражданской войны? — спросила Катя.

— Судя по офицерской форме — несомненно. Девятнадцатый-двадцатый год. Вроде как бы и правда — поминки вот по этому молодцу в штиблетах, но какие-то дьявольские…

— Такое ощущение, — Анфиса вытянула шею, глядя на снимок, — что они все сейчас возьмут свои вилки, ножи и… каждый отрежет от этого мертвяка по хорошему куску. Он вроде главного блюда тут на столе — видите, грушами весь обложен, яблоками, рыбами этими жуткими…

— Осетры у нас в Каспии водятся? А еще где? — Мещерский что-то прикидывал в уме. — Тогда морозильников не было, да и война кругом бушевала… Я думаю, в какое место, в какой город их могли в то время привезти, этих вот осетров, чтобы вот так подать на стол… В Одессу? Вряд ли. В Крым? В Новороссийск, в Батум?

— Действительно ощущение какого-то каннибализма это фото дает, но… Нет, не думаю — вы взгляните на их лица. — Катя смотрела на снимок. — Это же люди все сплошь интеллигентные. Скорее всего, это какое-то действо или ритуал…

— Какой ритуал? — тревожно спросила Анфиса.

— Не знаю. — Катя покачала головой. Взгляд ее скользнул по снимку и остановился на лице господина во фраке и маске домино. — Странно, все смотрят в объектив, у всех физиономии открыты, а этот вот маску надел. Словно прячется…

— Анфиса, у вас есть дома сканер? — спросил Мещерский. — Если не возражаете, я отсканирую это фото и… Интересный снимок, пугающе интересный. Хотелось бы навести по поводу него кое-какие справки. Естественно, с вашего разрешения, как хозяйки.

— Нет, я этой дряни не хозяйка. — Анфиса оттолкнула снимок. — Сканер в той комнате, там у меня вся моя лаборатория. Но знаете, Сережа, вы вот что… вы лучше возьмите эту фотку себе. Вы правда сможете что-то по поводу нее разузнать?

Мещерский забрал снимок.

— Я попробую. Хотя вряд ли получится, пока ничего не обещаю. — Он держал фото осторожно, точно боялся, что мертвец на нем внезапно оживет и вопьется, как ядовитая сколопендра, ему прямо в палец.

Глава 10. ПО ЦЕПОЧКЕ

— Так я все-таки хочу выяснить, конкретно сколько человек арендовало вашу сауну — четверо или их было больше?

Этот простой вопрос Никита Колосов задавал за эти нескончаемые оперативно-поисковые сутки уже в третий раз. Номинальный владелец сауны был в отъезде.

Все нехитрые банные дела вершил так называемый «менеджер» Хухрин, однако даже на такой простой вопрос он ответить не мог, уверяя, что сам лично сауну клиентам не сдавал и поэтому не имеет никакого представления о том, что за люди сняли ее для ночных увеселений — свои ли, местные, соседи ли из Воскресенска или заезжие москвичи. В управление уголовного розыска был срочно доставлен еще один банный «менеджер», а по совместительству скарятинский бухгалтер Мария Захаровна Борисова — рыхлая дебелая дама лет сорока пяти. Именно она, по словам Хухрина, непосредственно договаривалась с клиентами и получала с них деньги за аренду сауны.

— Да помилуйте, с какой стати меня сюда к вам привезли? Я вообще ничего не знаю. — Это было первое, что услышал от нее Колосов. — Вы меня в это темное дело не впутывайте.

Голос у Борисовой был нервически-громкий, а тон не по ситуации агрессивный.

— Нам ведь теперь из-за них закрываться придется, профиль менять, — заявила она. — Кто ж там теперь париться-то захочет после такого? Я, может, уже без работы осталась — это вы понимаете или нет? — Она трагически всплеснула руками. — Нелегкая меня дернула тогда трубку с телефона снять…

— Что, заказ на аренду сауны был сделан по телефону? — Колосов решил следовать в допросе ее причудливой бабьей логике — с этими истеричными тетками только так, иначе три часа будешь толковать и ничего путного не узнаешь.

— Ну конечно, я уж и домой собиралась, а тут вдруг — нате! У нас ведь как на фирме? День солнечный, погожий — все кто куда, врассыпную. А мне только указания сверху спускают — сиди на хозяйстве, оформляй заказы на конец недели, на пятницу и на выходные. А я ведь только бухгалтер. Мое дело деньги считать. Я хотела идти домой — семь было без малого, — Борисова прижала к пышной груди толстые руки в золотых кольцах, — и вдруг звонок. Голос мужской — я, мол, насчет аренды.

— А вы что, объявления даете, рекламу? — спросил Колосов.

— Ну а как же? Без рекламы кто ж про нас узнает? Мы ж не у Кольцевой сидим, мы вон где. — Борисова дернула двойным подбородком. — В газетах публикуем-в этих всяких «досугах», потом в Интернете. А как же? Мальчика вон наняли ушлого, сына моей соседки Клавы, он с этим Интернетом прямо на «ты», а как же?

— Голос молодой был у звонившего?

— Вроде молодой. Да я не помню. Нужно мне больно запоминать. У наших клиентов все голоса одинаковы — мужики ж, кобели те еще! — Борисова хмыкнула презрительно. — Париться все желают с комфортом, с пивом, с девками-проститутками. Что я, не знаю, что ли? Такого при этой сауне насмотришься — тьфу!

— Какой у вас разговор состоялся, припомните. Сколько человек должно было быть в сауне?

— Сколько? А я почем знаю?

— Но вы же, наверное, берете оплату по числу клиентов?

— С какой стати? У нас твердый тариф — почасовая аренда и суточная. А там хоть целый полк парься. Порядок расчетов такой — вся сумма платится сразу и вперед. Я беру заказ, я же, как бухгалтер, получаю деньги и вручаю клиенту ключ.

— Значит, они к вам приезжали? Вы их видели?

— Кого видела? Никого я не видела. Точнее, одного видела, который деньги привез. А что вы на меня так смотрите, господин милиционер хороший? На мне узоров нет.

— Странный у вас какой-то бизнес, — заметил Колосов.

— Странный? Никакой не странный. У нас все для удобства клиентов. Полный комфорт и полная анонимность. Позвонили, приехали, деньги заплатили, ключ получили. А приезжают вечером, когда удобно, — в сауне уж все готово к приему. Все убрано, тепло, светло. Белье чистое. Клиенты любят, чтобы сервис был ненавязчивый, незаметный. На ночь ведь приползают, шкурники такие, многие от семей финты налево крутят тайком. Кому ж тут понравятся лишние свидетели, пусть и из нашего персонала? Ну, попарятся, в бассейне охолонут, покуролесят с девицами, словом, отдохнут по своему мужскому глупому разумению. Ну а уж потом охранник наш и уборщица тетя Поля вежливенько так утречком в дверь постучат, поскребутся — пора и честь знать, господа, ваше время вышло.

— Мария Захаровна, конкретнее, пожалуйста. Значит, позвонил вам клиент — и что дальше?

— Позвонил, заказал без лишних слов аренду на ночь с четверга на пятницу. Про деньги спросил — сколько будет стоить. Обещал подвезти с утра на следующий день.

— Звонок когда был?

— В среду. Я ж говорю, в семь часов. А в четверг в десять он деньги привез. И ключ забрал. Я даже удивилась — обычно у нас не бывает, чтобы все в один день, это ж такая морока — туда, обратно. Но хозяин — барин. Я его проинформировала официально, что сауна в их полном распоряжении с 19.00, а к семи утра явится наша уборщица. Он не возражал. Ну и все — сказал «до свидания», сел в машину и укатил.

— Машину вы его что, из окна своей бухгалтерии видели?

— Ну да, большая такая, с темными стеклами.

— Внедорожник?

— Я в марках этих не разбираюсь. Я женщина, а не автослесарь. — Борисова скроила гримаску. — Я же говорю — большая. Средства, видно, позволяют на такой ездить.

— Ну а какой клиент был из себя? — тихо спросил Колосов. Разговор с главной, по сути, свидетельницей фактически оканчивался пшиком — это чувствовалось по всему.

— Опять спросите — старый, молодой. Молодой он был. А в остальном — мужик и мужик. Глаза б мои на них, паскудников, не смотрели. Очки черные на лоб вздидюрил, думает, красивше так — с очками-то.

Колосов молча положил перед ней на стол фотографии из сауны — четыре мертвеца, уложенные рядком на краю бассейна.

Борисова глянула, тихо ахнула.

— Голые-то… Ну, хоть бы в плавках были, все приличнее… Померли вот, а нам теперь расхлебывай, по милициям таскайся, работы лишайся…

— Узнаете кого-нибудь? Кто-нибудь из этих вам деньги привозил? — спросил Колосов.

Если бы главная свидетельница сказала: «Нет, не из этих, привозил другой», то даже такой никчемный допрос чего-то да стоил в конечном итоге. Но Борисова снова тихо ахнула и уверенно и одновременно со страхом ткнула во второго слева мертвеца — увы, безымянного, не установленного пока еще, брюнета, похожего на южанина.

— Точно этот человек у вас был? Вы не ошибаетесь, Мария Захаровна?

— Он, он… Как его перекосило-то всего… Страх страхом. Вот она, смерть, смертынька какова. — Борисова покачала головой. — А приехал-то ничего, ладный. Модный такой, в кофте белой вязаной, брючках белых. Очки, говорю ж вам, на макушку вздернул. И машина хорошая, дорогая… Как же это, а? Хухрин-то мне сказал — слух такой, что сами они того, все вроде сами собой в петлю полезли. Разве ж такое можно — чтобы четверо сразу? И где? В нашей сауне! Которую мы потом своим, трудами своими организовали, содержим… Грех это, конечно, ну уж раз так всех их припекло, раз уж небо с овчинку показалось и они решили повеситься всей компанией — так в лес бы поехали. Что, мест, что ли, у нас в округе мало укромных? Зачем же таким страшным делом сауну нашу поганить? Мы же теперь все разом безработные стали из-за них. Вот сижу я тут с вами, а я уже безработная. Это в мои-то годы! И кому прикажешь жаловаться? Вам, что ли? Как же, вы, милиция, пожалеете!

Когда она, все продолжая причитать и жаловаться, покинула наконец кабинет, Колосов плеснул на ладонь из бутылки минеральной воды и смочил лицо. Хотелось вылить всю бутылку себе на голову — остудить вскипевшие мозги. Одно лишь эта бухгалтерская клуша заметила точно — некому жаловаться. Совершенно некому. При полном отсутствии ясности в самом главном — что же это такое, самоубийство или убийство, при дежурном наборе расхожих версий — не кто иной, как он, Колосов, предложил на оперативке у своего непосредственного начальства строить оперативно-розыскные мероприятия по скарятинскому делу традиционным методом — по цепочке от бесконечно малого, ничтожного к большому. Главная свидетельница Борисова и была той первой малой соломинкой, за которую они пытались ухватиться. И вот — ухватились…

Колосов позвонил в Скарятино, где оставил двух своих лучших сотрудников, и поинтересовался, как продвигаются опросы охранников соседнего с сауной игорного клуба, дежуривших в ночь происшествия. Допросы, как и следовало предполагать, продвигались туго.

— По крайней мере, они видели, как клиенты подъезжали к сауне? Там же все рядом, напротив? — спросил он. — Что они говорят?

— Говорят, что у них своя работа — некогда им на дорогу глазеть, — передавал суть допросов один из оперативников по фамилии Самойленко. — Выжимаю я их тут как семечки, Никита Михайлович. Но ребята крепкие, упертые.

— Что они все-таки видели, эти упертые?

— Ну, фактически — только машину.

— Ага, машина все же есть. — Колосов пометил в блокноте. — Какая?

— Вроде по описанию — «Форд Экспедишн», черный или темно-синий. Увы, номера никто из охранников вспомнить не может.

— А сколько было людей?

— Один говорит — четверо, другой твердит: я не считал, но вроде пятеро.

— Пятеро?

— Он не уверен в своих показаниях.

— Так ты там на что, Саша? — вспылил Колосов. — Они не уверены! А ты что, первый год замужем? Я тебя, капитана, учить должен, как свидетельские показания снимать, уточнять, конкретизировать? Во сколько они приехали туда — время хотя бы охранники помнят?

— Приехали в восемь вечера. Машина их стояла у дверей. Такие же показания и собственный охранник сауны дает, Пестунов, ну, которого мы вместе с вами допрашивали.

Этого охранника сауны по фамилии Пестунов Колосов не только допрашивал прямо там, в сауне, на месте, но и готов убить был тоже — прямо там, на месте. Охранник был пьян-распьян и все никак не мог протрезветь. Колосов спросил банного менеджера Хухрина: «Что же вы такого алконавта в охранники-сторожа ночные нанимаете? Ведь у вас всю сауну вынесут, он и не охнет, не проснется?» — «Бездельник, пьянчуга, а что я могу с ним поделать? — отвечал Хухрин грустно. — Давно б выгнал его, если б не доводился он племянником нашему хозяину Борису Тихоновичу. Он его брал, он его, алкаша, и держит. Родня ж! За него обычно напарник его отдувается. А в этот раз не вышел напарник дежурить — по болезни не вышел».

Пестунов из событий ночи вообще ничего вспомнить не мог до того момента, когда пробудился — «сколько времени было, не скажу — часы у меня ручные встали, заразы» — и увидел свет, скупо пробивающийся сквозь жалюзи предбанника. Колосов допрашивал его битых два часа, а добился лишь признания, что пьяницу-охранника обуяло любопытство и он захотел «глянуть, как там приезжие балдеют, как баб своих ублажают». Отчего-то с самого начала он был твердо уверен — клиенты приехали не одни, а с подругами. И не увидев в предбаннике женских «тряпок», он крайне «разочаровался».

— А что, дверь входная открыта, что ли, была? — спросил его Колосов. — Или ты ключом своим пользовался?

Пестунов, туго соображая, «вспомнил», что дубликат свой он «забыл на гвоздике в сторожке», а входная дверь была вроде открыта… чуть притворена. Он и вошел на цыпочках поглядеть — как они там с бабами своими кувыркаются…

В том, что в сауне «были еще и бабы», он был уверен стопроцентно. И эта тупая уверенность только вносила в дело дополнительную путаницу.

— Когда он зашел в предбанник, машина уже возле сауны отсутствовала, — продолжал докладывать капитан Самойленко. — Момент отъезда он, естественно, проворонил. Охранники игорного клуба тоже не видели, как этот «Форд Экспедишн» отъезжал. Но мы тут получили информацию — ночью в клубе шла игра, играли свои, скарятинские. Будем устанавливать, кто конкретно играл, опрашивать, авось среди них найдем очевидцев. Может, кто-то видел этот «Форд» и запомнил точное число его пассажиров? Сколько человек приехало в сауну — четверо или больше? Этот вопрос на данный момент был самым главным. От него зависело все: сама квалификация происшествия, дальнейшие планы, версии, поисковые мероприятия. Колосов дал отбой и снова умылся минералкой из бутылки — уф, хорошо. А то лицо как-то противно стягивает, и зуд какой-то — от нервов, что ли, или крем для бритья давно пора сменить?

Внезапно в памяти его всплыло лицо Кати — как она стояла напротив него там, в Мамонове, на краю крутого откоса… Эх, при каких обстоятельствах им снова встречаться приходится — это ж просто ни в какие ворота! Он подумал: в понедельник Катя непременно объявится здесь, в розыске. Будет приставать с вопросами — что сделано, какие результаты дал первичный поиск по горячим следам. А какие результаты? Пьяница Пестунов, клуша-бухгалтерша, охранники игорного клуба, которые точно ослепли и оглохли в самый патовый момент! Он представил, как Катя покачает головой и скажет: «Да уж, негусто. И это все?» И он будет только хлопать глазами. И проглотит эту ее пилюлю.

Почти в безнадежном отчаянии он набрал номер ординаторской в бюро судмедэкспертизы — вот сейчас, конечно, скажет ему эксперт: дорогой, ты что, очумел? Не готово еще. Вскрывать-то не одного я вскрываю, а четырех. А там, в холодильнике, еще и пятый по фамилии Неверовский своей очереди ждет.

Но судьба смилостивилась в малом — голос патологоанатома был устал, но бодр:

— Сам только что хотел звонить, Никита Михалыч. Думаю: уедет домой коллега, не узнает. А информация по результатам вскрытия довольно любопытная. Что? Вообще не собираетесь сегодня домой? Между прочим, пока мы вот так на износ работаем, жизнь проходит. Это я как врач вам говорю. Ну, чем вас, коллега, порадовать или огорчить? Выводы мои в целом прежние. Причина смерти всех четверых — механическая асфиксия, какие-либо данные о применении внешнего насилия отсутствуют. Убедительных данных, указывающих на инсценировку суицида, тоже нет.

— Выходит все же, как вы и говорили, — коллективный уход на тот свет?

— Погодите. Ничего я такого прямо не говорил.

И сейчас после вскрытия вообще не стал бы утверждать…

Я тут созванивался с гематологической лабораторией. Оттуда днем приезжали — брали кровь на анализ. Так вот данные уже есть, и я о них справился — в крови всех четверых обнаружены большие дозы ниацина.

— Синтетический наркотик какой-то? — спросил Колосов.

— Не наркотик, а витамин. Витамин В3. Колосов вспомнил баночку с таблетками, найденную среди вещей в предбаннике.

— Дозы витамина в крови у потерпевших сверх всякой нормы. А у двоих к тому же при повторном анализе обнаружены следы миристинина. Вот это действительно наркотическое вещество.

— Что-то я про такое не слышал, — признался Колосов.

— И слышали, и видели, и сами пробовали не раз наверняка. — Судмедэксперт хмыкнул. — Это мускатный орех, Никита Михайлович. Мы его знаем как обычную пряную приправу, но употребление определенного количества экстракта дает наркоэффект, в какой-то мере схожий с употреблением марихуаны.

— У кого конкретно обнаружен этот миристицин?

— У брюнета и у блондина славянской внешности.

— Стало быть, двое — все же наркоманы?

— Я специально записал себе название препарата с рецепта, который был обнаружен среди вещей, выписанного на фамилию Федай, — это винпоцетин. Я проконсультировался у знакомого невролога. — Судмед-эксперт помолчал секунду. — Это лекарство стимулирует мозговое кровообращение, и в некоторых случаях его прописывают при лечении хронической наркозависимости. А миристицин — орех мускатный — как раз и предпочитают некоторые наркозависимые, которые проходят курс лечения и пытаются бросить наркотики. Сразу бросить не получается ни у кого, вот они и делают себе поблажку — постепенно заменяют жесткие препараты более легкими. В том числе и миристицином.

— Еще чем порадуете?

— Судя по вашему голосу, я совсем не обрадовал вас, только загадок прибавил. М-да… Вот вам еще факты: судя по всему, один из погибших — бывший спортсмен, в прошлом перенесший серьезные травмы тазобедренного сустава. Ему было сделано не менее двух операций — левая шейка бедра буквально собрана заново по фрагментам, но операция не дала нужного эффекта. В результате при жизни он сильно хромал.

— Это который же?

— Бритоголовый здоровяк с татуировкой.

— А у него в крови этого миристицина нет?

— У него нет, только лошадиные дозы витамина В3, что уже само по себе необычно. Такие дозы ни один врач не пропишет своему пациенту.

— А какое действие на организм оказывает этот витамин?

— Стимулирующее, общеукрепляющее. Но в разумных, а не в таких количествах, конечно. Значит, где-то дня через два пришлю вам свои выводы, документально оформленные. Ну а по делу Неверовского — вскрытие назначено на завтра на 15 часов. И там будет отдельное заключение. — Патологоанатом кашлянул.

— Да, пока отдельное, — ответил Колосов. Информация из бюро судмедэкспертизы явилась мощным стимулом для следующего звонка — в экспертно-криминалистическое управление. Несмотря на вечер пятницы, эксперты, не задействованные на дежурных выездах, корпели в лаборатории.

— Что у нас по надувной кровати? — с ходу спросил Колосов. — Данные по дактилоскопии есть?

— Есть-то есть, только с чем их есть, — устало пошутил эксперт-криминалист, тот самый, что выезжал с Колосовым на оба происшествия. Его дежурство кончилось еще утром, но домой он не ушел, значит, тому имелись серьезные причины. — На матрасе-кровати отпечатков много. Большинство принадлежат потерпевшим.

— Кому?

— Толстяку, брюнету и блондину славянской внешности. Кстати, насчет блондина…

— Что насчет блондина? — спросил Колосов. Что добавит криминалистика к гематологическому анализу крови и следам миристицина?

— Я их всех, как и положено, пробил по АДИСу — автоматизированной системе дактопоиска. Так вот, наш блондин, он…

— Был судим? Пальцы в картотеке нашей хранятся? Что ж ты мне не звонишь-то — не сообщаешь? Как его фамилия?

— Фамилия его Кублин, зовут Кирилл Иванович. Восемьдесят первого года рождения, москвич. По данным АДИСа, не судим, однако в возрасте шестнадцати лет привлекался к уголовной ответственности за соучастие в уличном грабеже и состоял на учете два года в инспекции по делам несовершеннолетних. Правда, дело давнее, прошлое, но…

— Пустячок, а приятно, — хмыкнул Колосов. — Ах ты, черт… А ты скромняга у нас. Установил личность потерпевшего и сидит молчит себе в тряпочку. Раскроем убийство, одним с нами приказом о поощрении пойдешь, скромняга.

— Вы сначала определитесь с квалификацией, — хмыкнул эксперт. — За расследование суицидов, пусть и групповых, премий не дают. А не звонил я, потому что данные проверял дополнительные.

— Какие данные, ну давай, давай, не томи.

— На исследуемой надувной кровати помимо тех отпечатков, о которых я сказал, есть еще и другие. Можно просто рассказать, а можно показать, откуда я их снял. — В голосе эксперта змеилась этакая довольная чертовщинка — результат не зря проделанной работы.

— Через четверть часа я у вас на Варшавке. — Усталость Колосова как рукой сняло. — Разберем все по полочкам, и я лично тебя домой доставлю.

— Я там живу через остановку, — хмыкнул эксперт. — Лафа, а не жизнь — пять минут хода. А то ради чего бы я к вам в прошлом году с Петровки перевелся?

Насчет четверти часа Колосов, конечно, загнул. Было уже почти девять вечера, когда он приехал в областное ЭКУ на Варшавское шоссе. Только в нескольких окнах большого здания горел свет — в том числе и в дактилоскопической лаборатории.

— Вот, взгляни сюда, Никита Михайлович, — сказал эксперт-криминалист, подводя Колосова к разложенному на полу на большой черной клеенке надувному матрасу. Высохнув, он все равно распространял вокруг себя затхлый запах сырости. — Следы пальцев рук троих потерпевших изъяты мной с поверхности, что была над водой. Кроме отпечатков пальцев, я обнаружил на этой же поверхности смазанные фрагменты следов голых мужских стоп.

— На кровать вставали ногами? — спросил Колосов.

— Вставали. Но это еще не все. Я обнаружил следы пальцев, пригодные для идентификации, которые не принадлежат никому из погибших. След большого и указательного пальцев на правой боковой поверхности кровати — вот здесь, — эксперт приподнял затхлую резину, — а также след указательного пальца и фрагмент ладони на левой боковой поверхности — вот тут, с другого конца.

— По АДИСу проверил?

— Проверил, естественно, сразу же. Но безрезультатно. В нашем банке данных обладатели этих пальчиков не значатся.

— Так из всего этого вывод — помимо четверых потерпевших в сауне были еще двое? — спросил Колосов. — А если это отпечатки продавцов или же…

— Может быть, это и продавцов, если они, например, купили эту штуку прямо по дороге в баню, но… Уж очень любопытный набор отпечатков — не находишь, Никита Михайлович, а?

Умницу эксперта Колосов все же довез до дома — прямо до подъезда в соседнем квартале.

— Зайдешь, посидим? У меня бутылка в холодильнике припасена — мировая вещь, тесть водку на даче на смородиновых почках настаивает. Поужинаем, — предложил эксперт. — Я один — жена с детьми на даче.

— Нет, спасибо, в другой раз. Тебе отдыхать давно пора. Выспишься, а завтра с утра возьми и тоже на дачу махни, — от души посоветовал Колосов.

— А чего я там не видел — грядки, что ли, комаров? Жена полоть заставит, усы клубничные подрезать. Нет уж, фигушки. Я завтра лучше в лаборатории нашей посижу за компьютером. Займусь заключением, да и в Интернет загляну — благо он у нас бесплатный.

При таком раскладе советовать что-то еще было сложно. Колосов медленно ехал по Варшавскому шоссе в потоке машин. Пятница, вечер… Ну что же, поработали всем миром, толково и бестолково, но все же, все же, все же… Экспертные исследования в таких мутных делах — первая палочка-выручалочка. Факты есть, но какой же все-таки из всех этих фактов вывод? Колосов остановился на светофоре — ощущение незаконченности, незавершенности… Странно, разве мало сделано за эти сутки?! И в чем конкретно заключается эта незавершенность? Внезапно он представил себе место происшествия таким, каким увидел его сегодня (или уже вчера) ночью впервые, — темные заводские корпуса, фонари, мигающая реклама игорного клуба, старые тополя, флигелек сауны, на отшибе и через дорогу белая пластиковая палатка, круглосуточно торгующая на трассе газировкой, минералкой, чипсами, пивом и из-под полы наверняка паленой водкой.

Продавщицу этой самой палатки они взяли понятой. И она упала в обморок, едва лишь вошла в сауну. Ее вытащили на воздух, и… в суматохе все, в том числе и он, Колосов, совершенно о ней забыли. Ее никто не удосужился допросить. А ведь она была там с самого начала. Она работала в тот вечер и, возможно, все видела. Все — и машину, и тех, кто на ней приехал.

Мчаться снова в Скарятино на ночь глядя было, конечно, форменным безумием. Да и продавщица наверняка сдала смену и давно уже дома, но… Колосов обнаружил, что делает сразу два дела — уже подъезжает по Варшавке к МКАД и одновременно звонит в Скарятино, оставленному там на хозяйстве капитану Самойленко. Тот позднему звонку шефа «убойного» не удивился: продавщица из палатки, та, что понятой первой была? Фамилия ее вроде… вроде… черт, да где-то записана…

— Ты сам где сейчас находишься? — спросил Колосов.

— Я в отделе, в дежурной части. Тут двух типов привезли, что играли ночью в клубе, ну, беседую я с ними, пока впустую — не видели они ничего вроде, в карты, подлецы, с заката и до рассвета резались — в очко.

— Не в службу, а в дружбу, подскочи прямо сейчас к палатке — там, наверное, другой продавец, но постарайся у него узнать данные и адрес этой нашей понятой. А я часа через полтора у вас буду.

— Сегодня? — удивился Самойленко. — Опять? Ну ты даешь, Михалыч. Это отчего вдруг такая срочность-то?

— Просто у меня жестокая бессонница, — буркнул Колосов. — А ты, Самойленко, все равно на суточном дежурстве.

Продавщицу из палатки звали Галя Мизулина. Это капитану Самойленко сообщила ее мать, сменившая дочь на придорожном коммерческом посту. Палатка принадлежала семье Мизулиных на правах частной собственности, и там посменно трудились все взрослые члены семьи. Галю Мизулину Колосов вместе с Самойленко застали дома — она жила в поселке порохового завода, в тесной квартирке на улице Парижской Коммуны. Позднему визиту милиции она не обрадовалась.

— Господи, и дома, ночью покоя нет! — всплеснула она руками, намазанными кремом. Крем, персиковый, душистый, густо покрывал и ее юное веснушчатое лицо. Колосов, там, на месте происшествия, даже толком и не разглядевший понятую, сейчас был вынужден признать: продавщица Галя — девушка яркая, явно стремящаяся в жизни к большему, чем просто окошко и касса придорожной палатки.

— Как вы себя чувствуете после обморока, Галочка? — спросил он участливо.

— Вы что, приехали о моем здоровье справляться? Время — час ночи, я разбитая вся, больная. Вы что, издеваетесь надо мной? — Галя не скрывала своих эмоций. — В понятые чуть ли не силой меня потащили. А я на мертвых глядеть не могу, у меня сердце слабое, может быть. Я даже когда бабу Зою нашу хоронили, не пошла на…

— Галочка, мы уж и с мамашей вашей успели познакомиться. Она там, в вашей точке торговой, сидит, пивом торгует. Послала она нас прямо к вам — говорит, девочка у меня сознательная, умная, наблюдательная.

— Я наблюдательная?

— Конечно, вы. Вы же видели их — тех, кто приехал на внедорожнике? — спросил Колосов. — Это было около восьми вечера. Вы сидели в палатке. Все как обычно — скука зеленая, покупателей мало, а тут вдруг прямо напротив возле этой вашей сауны останавливается крутая иномарка.

Галя Мизулина пожала плечами:

— Ну да, тачка у них отпадная была. Такой в нашем захолустье не встретишь. Петька вон Вдовин, сын главы Зуйковского сельсовета, купил себе джип подержанный, но разве это сравнить?

— Выходит, вы из своего окошка, как царевна из терема, любовались на машину… Ну а приезжие-то — они-то вам как, понравились?

— Они? Мне?

— Ну, ребята вроде молодые, бравые, почти все ваши ровесники.

— Не все, — сказала Галя. — Четверо — да, пацаны, а двое — дядьки такие вот, как вы, солидные — лет тридцати.

— Это мы, что ли, дядьки солидные? — хмыкнул капитан Самойленко. — Ну, Галя-Галина, ты даешь. Тебе самой сколько лет-то?

— Мне девятнадцать в сентябре будет, — ответила Галя.

— Ты этих двоих, старших, запомнила? Опознать сможешь?

— Никого я не запомнила — вы че? — фыркнула Галя. — Вы опять меня, что ли, привлечь куда-то хотите? Ни в жизнь не пойду. Не хочу. И опознавать я никого не буду.

— Это твой гражданский долг, — сказал Самойленко.

— Да не опознаю я никого, я их и видела-то всего минуты две — вышли они из сундука своего на колесах тонированного, сумки забрали здоровущие — и в дверь.

— А когда они уехали? — спросил Колосов.

— Ночью уже. Машина фары зажгла — и фюить! — Галя Мизулина лихо присвистнула.

— А сколько человек уехало, ты не видела?

— Я не видела ничего. Темно было. А вы что же, считать разучились? Четверо там в петлях висели — качались… Как вспомню, меня прямо судорогой всю до сих пор сводит — брр, гадость какая… А мочой-то как от них несло… Четверо там остались — значит, двое этих уехали.

— Одеты они, эти двое, как были, прилично? — спросил Колосов.

— Ничего. Один, тот, что повыше, — в джинсах и куртке такой яркой с красно-бело-синими полосами. А второй в черном был — невысокий, длиннорукий, как обезьяна. Мультик американский «Маугли» видели?

— Нет, — сказал Колосов. — Наш видел.

— Наш классный, а тот так — мюзикл. Там орангутанг король Луи. Так вот он — вылитая копия этого мужика. Дерганый какой-то весь. И бейсболка черная козырьком назад — вот так. — Галя взмахнула вымазанной кремом рукой.

Эту нежную, пахнущую персиком девичью ручку Колосов готов был прямо тут, в прихожей на скарятинской улице Парижской Коммуны, благодарно и преданно облобызать. Сама того не подозревая, так некстати грохнувшаяся в обморок в начале всей этой истории Продавщица Галя Мизулина внезапно стала главным Свидетелем обвинения в деле об убийстве четырех человек. В том, что это именно убийство, Колосов теперь уже не сомневался.

Глава 11. ЗАПРЕТ НА ПОЛЕТЫ

Учебный аэродром в подмосковном Басманове вот уже двое суток бездействовал из-за нелетной погоды — Сплошная облачность, дождь, туман. После грозы погода вроде бы начала улучшаться. По взлетно-посадочным полосам прошлась уборочная машина, открылись ангары. Возле топливного склада, утыканного громоотводами, появилась оранжевая цистерна-заправщик. Аэродром в Басманове все еще жил по старинке. Прежде он обслуживал только авиатехнику, занимавшуюся опылением совхозных полей, да самолеты авиапочты. Сейчас его территорию сплошь занимали ангары частных аэроклубов. Но удаленность от Москвы почти в сто километров накладывала свой пагубный отпечаток — дела почти у всех шли неважно. Москвичи-авиалюбители и владельцы спортивных самолетов предпочитали другие аэродромы — более современные и престижные, а местное сельское население учебными полетами вообще не интересовалось. Случались дни, когда с аэродрома Басманово взлетал только один спортивный самолет.

С самого утра воскресенья на аэродроме с нетерпением ждали перемен — прогноз погоды вроде бы обнадеживал. На флагштоке возле диспетчерской полоскался на ветру штандарт. Уже к девяти часам утра сырой туман рассеялся, небо до самого горизонта очистилось — день обещал быть ясным.

Возле ангара под номером пять на самом краю летного поля, обычно сдаваемого администрацией аэродрома в аренду, стоял темно-синий «Форд Экспедишн» с тонированными стеклами. В Басманове знали эту машину. Она по доверенности принадлежала владельцу двухместного подержанного самолета, который не слишком часто прилетал с известного на все Подмосковье учебного аэродрома Южный, располагавшегося по соседству с Быковом. О самом владельце в Басманове знали лишь то, что фамилия его Попов, имя Глеб, что он профессиональный пилот и имеет частную лицензию на преподавание навыков пилотирования. Что вот уже год арендует в Басманове ангар под номером пять, который по нескольку месяцев кряду пустует, и что в дополнение к подержанному самолету и роскошному внедорожнику имеет он еще и младшего брата по имени Михаил, выполняющего при самолете обязанности не только сменного пилота, но и техника.

И вот сейчас этот самый Михаил Попов в заляпанном машинным маслом синем комбинезоне возился возле ангара. Это был приземистый длиннорукий нескладный парень лет тридцати с одутловатым лицом и приплюснутым боксерским носом. На голове у него была черная фирменная бейсболка, повернутая козырьком назад. На руке красовались дорогие швейцарские часы-хронометр, никак не вязавшиеся с замызганным комбинезоном.

Увидев группу пилотов, возвращавшихся из диспетчерской, Михаил выпрямился, вытер руки ветошью. Он стоял на пороге открытого ангара, явно в нетерпении кого-то ожидая. За его спиной в сумраке можно было разглядеть спортивный самолет — небольшой, двухместный, изрядно послуживший.

К ангару подошел молодой мускулистый мужчина в джинсах и синей футболке. Это и был старший брат Михаила — Глеб Попов. Однако внешнего сходства между братьями было мало.

— Когда вылетаем? — спросил Михаил. В его голосе слышались тревога и ожидание.

Глеб молча прошел в ангар. Там что-то стукнуло, словно передвигались какие-то тяжелые предметы.

— Надо пока что забрать это отсюда, — донесся его хрипловатый голос.

— Куда забрать? — резко спросил Михаил. — Почему? Во сколько мы сегодня вылетаем?

— Ни во сколько, — последовал столь же резкий ответ. В голосе Глеба — вообще-то весьма приятном, в том числе и для женского слуха, — мужском голосе сейчас звучала неприкрытая злость и досада. — А это пока надо вывезти с аэродрома. — Пойди сюда, — сказал Михаил, — пойди и объясни по-человечески. Я же слышал прогноз погоды, все в полной норме!

— Да засунь ты свои прогнозы знаешь куда? — Глеб вышел из ангара. — Ну что вылупился?

— Почему мы сегодня не летим? — спросил Михаил.

— Потому что объявлен запрет на полеты.

— Кем? Какой еще запрет? Кто это устроил?! — В голосе Михаила звенела тихая истерика. И это было странно — ведь ничего особенного возле ангара не происходило. Просто разговаривали двое братьев — о своих делах.

Глеб внимательно взглянул на брата. Неожиданно лицо его смягчилось.

— Ну-ну, успокойся. Ты что? Никто этого не устраивал. Слышишь? Точнее — это совсем не то, о чем ты подумал. Это не только нас касается. Всех.

— Всех? — с недоверием спросил Михаил. — А что случилось?

— Пришло распоряжение из администрации. Объявлен трехдневный запрет на полеты всех спортивных, учебных и частных самолетов над городом и областью. С политикой все связано — так нам только что диспетчер объяснил, а ему с авиабазы по телефону это спустили. С подготовкой к саммиту «большой восьмерки» в Москве — меры безопасности против террористов.

— Что?! — вырвалось у Михаила. — И это после всего, что мы сделали! Глеб, мы должны улететь сегодня.

— Мы сегодня не улетим. Это невозможно.

— Да ты что, Глеб? Ты что, не понимаешь?

— Я понимаю. Не надо так паниковать.

— Тогда поедем на машине — прямо сейчас. — Михаил рванулся к «Форду».

— Машину я поставлю в гараж, я уже договорился, оплатил. — Глеб был непреклонен. — На ней мы пока ехать никуда не можем. Ты что, совсем рехнулся? Машина засветилась. Ее видели там, у этой бани. Возможно, ее уже ищут. Ничего нельзя гарантировать. И потом не забывай — это его машина.

— Он нас убьет, Глеб, — голос Михаила дрожал. — Он прикончит нас. Он нам никогда не простит, что мы забрали это себе.

— Прекрати орать. Возьми себя в руки!

— Ты мне не веришь, а я знаю. Такого он не простит. Они нас уже ищут.

— Здесь они нас не найдут. Про то, что я арендую здесь ангар, никто из наших не знает. Телефоны я отключил — вот, — Глеб продемонстрировал выключенный мобильник. — И потом не забывай — это дело нескольких дней. А потом… потом для нас с тобой все уже будет неважно. Даже его слепая ярость.

— А если у нас без него ничего не получится?

— Должно получиться. Ритуал простой. И потом самое главное, — Глеб криво и как-то жалко улыбнулся, — мы с тобой уже сделали. Жертва бескровная, гекатомба… Попробовал бы он это сам, сука… Сука подлая, чистюля… Сам мараться не захотел, грех на душу брать…

Ненавижу я его! С той самой минуты ненавижу, как…

— Но он же помог нам. Тебе и мне. И она, Анна, помогла. Реально помогла. Кем бы я был сейчас? Беспомощным калекой после той аварии, а они…

— Она просто классный экстрасенс. Да, она вместе со своим братцем поставила тебя на ноги. Но сейчас полно сильных экстрасенсов, и никого это не удивляет. Тут нет ничего такого, сверхъестественного.

Михаил посмотрел на брата.

— А если у нас все же не получится? — спросил он. — Если все это — обман? Мираж?

— Тогда тем более он не должен нам предъявлять претензии. — Глеб снова криво улыбнулся. — Ну-ну, ты брось это самое, сомнения. Тут верняк — это я тебе говорю. Я верю, я искренне в это верю, я убежден, слышишь ты? Думаешь, я ввязался бы во всю эту сучью свадьбу, если бы не был уверен?

— Это он вбил тебе в голову эту уверенность. Так же, как и мне. Он умеет внушать — ты же знаешь. И я… я боюсь. Боюсь, понимаешь ты это? Там, на кладбище, когда ножом бил, — не боялся. А сейчас боюсь.

Глеб тряхнул его за плечо:

— Прекрати сходить с ума. Две трети пути уже нами пройдено. Те сдохли, как им и положено. А он нас здесь не найдет. Это, Миха, только демоны и фурии-мстительницы нюхом чуют след, а он — всего лишь человек. Он такой же человек, как ты и я. И опереться ему теперь не на кого — мы были у него стержнем всего, ты сам это знаешь. Он держал нас за слуг. Он бог, а мы — слуги покорные, безотказные… Ненавижу его! И ты запомни накрепко — к нему нам возврата нет. Что бы ни было — там, — он кивнул на ангар, — это добыли мы, рискуя своей головой и своей свободой. Теперь это в наших руках. И лишаться этого после всего, что мы сделали, что вынесли на своих плечах, — глупо и несправедливо. Слышишь ты, несправедливо! А я за справедливость где бы то ни было — даже в аду. — Он снова грубо тряхнул брата за плечо. — И я больше не желаю быть слугой ни у кого, а тем более у него.

— Он убьет нас, — прошептал Михаил, — он дьявол. Он не позволит нам этим воспользоваться. Он все равно до нас доберется.

— Кончай причитать.

— Я говорю тебе — он нас убьет!

— Хватит! Займись вон лучше аккумулятором! — прикрикнул зло Глеб. — Я говорю, кончай ныть! Иначе я тебя ударю. Ну!

Широкоплечий приземистый Михаил неожиданно всхлипнул.

— Совсем нервы ни к черту стали, — уже мягче сказал ему Глеб и потрепал брата по небритой щеке. — Ну что ты, на самом-то деле. Был такой молодец, настоящий боец… Я тебя, Миха, просто не узнаю. Успокойся. Забудь обо всем. Займись аккумулятором, проверь мотор. Когда снимут этот чертов запрет на полеты, у нас с тобой, братуха, все должно быть готово. А это, — он оглянулся на ангар, — это на ближайшие дни надо спрятать в надежном месте. Мало ли что.

— Что? — эхом откликнулся его брат.

— Ничего. Опять совсем не то, что ты подумал. Просто вдруг опять будет гроза и в ангар ударит молния? Это было бы уж совершенно некстати. — Глеб как-то странно хмыкнул, точно крякнул. — Вмешательство небес.

Глава 12. ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ ЗАВОДА ТОЧНОЙ МЕХАНИКИ

На служебном входе Дворца культуры завода точной механики города Зеленограда дежурила специально нанятая на этот вечер многочисленная охрана. Но Антон Петрович Брагин миновал всех этих зеленоградских чоповцев беспрепятственно. Его знали в лицо как одного из устроителей и организаторов сегодняшнего мероприятия.

Еще на подъезде к Дворцу культуры Брагин заметил большое скопление машин и разрозненные возбужденные группки молодежи с аляповатыми плакатами и разноцветными воздушными шарами. Что ж поделаешь? Кому-то всегда не хватает места в битком набитом зале и приходится торчать на улице.

— Как дела, Василий? — спросил он дежурившего в служебном вестибюле знакомого милиционера. Присутствие представителя власти на подобных мероприятиях тоже было обязательным.

— Все в порядке, Антон Петрович. Народу уйма. Ну, как обычно на таких сеансах.

— Никаких звонков? Никаких сюрпризов?

— Все спокойно, — ответил милиционер, сосредоточенно прислушиваясь к гулу голосов, доносящихся из зрительного зала.

Брагин кивнул — в прошлый раз были и сюрпризы: кто-то позвонил в местное отделение милиции и сообщил о заложенной во Дворце культуры бомбе. Пришлось срочно эвакуировать зрителей. А еще на одном сеансе какой-то шизофреник в пароксизме восторга с криком «смотрите, я левитирую, летаю!» спрыгнул с балкона прямо в переполненный партер. Он сломал себе шею и жестоко покалечил еще троих человек. Приехала «Скорая», милиция. Какой-то идиот из охраны с перепугу вызвал по сотовому бригаду МЧС. «Левитатора» спасти не удалось, агония его была ужасной. Врачи ничем не смогли помочь. А результатом всего этого инцидента стало пренеприятнейшее разбирательство с прокуратурой и улаживание дел с местной администрацией, грозившей приостановить аренду Дворца культуры для сеансов «Геоастратрансцендентальной медитационной медицины», собиравшей с каждым разом все большее количество зрителей и фанатичных приверженцев.

Брагин быстро поднялся по лестнице на второй этаж. По мере того как он поднимался, гул за бетонными стенами вестибюля все нарастал — сеанс был в самом разгаре. Брагин знал, как все это начинается, как раскручивается, — сначала сумрак и тишина. Тихая мелодичная музыка, доносящаяся из динамиков. Потом свет на сцене: белый — слепящий глаза, красный — тревожный, синий — умиротворяющий, оранжевый — пробуждающий сознание, малиновый — сочный и спелый, фиолетовый — манящий за собой, снова красный — угрожающе-яркий. И — мгновенная тьма. Полная и густая, пугающе-непроницаемая, первобытная, пульсирующая, пожирающая время. Попробуйте вырубить свет в переполненном зале, где пруд пруди истеричных, сексуально неудовлетворенных сорокалетних женщин, психически неуравновешенных параноиков, жаждущей драйва неформальной молодежи и бесчисленных истинно и мнимо больных, потерявших веру во врачей и явившихся за чудесами геоастратрансцендентальной медицины. Уже через пять минут кромешной темноты в зале — тревога и беспокойство, чуткое ожидание, кашель, нервные смешки, хлопки, шепот, свист, сверлящий уши гул, крики.

Взрыв эмоций — и снова вспыхивает белый свет на сцене и как бы вносит вместе с собой в темный, пропитанный нервной тревогой зал долгожданное успокоение. Но пока это всего лишь тень, призрак желаемого — темный силуэт на белом сплошном заднике, символизирующем экран. И снова музыка из динамиков. И вот уже в нее шелковой лентой вплетается умиротворяющий испуганные сердца голос. Мягкий, настойчивый, громкий, властный, вкрадчивый, нежный, мужской, гипнотический, обволакивающий разум, освобождающий подсознание. И словно рябь по воде — дрожь по рядам: поднятые вверх руки зрителей, ласкающие воздух ладони, запрокинутые головы, глаза — широко открытые, блестящие и одновременно затуманенные, устремленные в белый подвесной потолок зала, словно в ночное звездное небо.

Брагин до сих пор никак не мог привыкнуть к тому, как быстро и легко, пугающе легко на таких вот сеансах публика впадает в транс. А потом и в полнейший экстаз, эйфорию.

Эйфория — это всего лишь химическая реакция. Выделение мозгом эндорфинов в избыточном количестве — это говаривал он после сеанса. И Брагина всегда поражало, как устало-насмешливо звучал его голос после всего того, что на его глазах и с его же собственной подачи происходило в зале. Это всего лишь химическая реакция… реакция…

Голова внезапно закружилась — вроде бы без всякой на то причины. Брагин остановился на предпоследней ступеньке лестницы и крепко вцепился в перила. Странное, наверное, впечатление он сейчас производит: солидный мужчина, симпатичный, молодой, в добротном немецком костюме, модном галстуке, а глаза закрыты, и пальцы вон побелели от усилий.

Как они кричат… Как он не боится, что они все разом вдруг сойдут с ума и разорвут его на куски — прямо там, на сцене… Эти ужасные, ужасные твари, так неискусно притворяющиеся людьми…

Что с ними, бедными, станет, когда это наконец случится? То, ради чего, собственно, и…

Брагин глубоко вдохнул. Так, все уже прошло. Неужели он все еще торчит на лестнице? Ведь ему надо спешить. У него важная новость.

«Идите за мной! Я всех вас зову за собой!» За бетонной стеной, в зале Дворца культуры завода точной механики рев тысячной толпы внезапно и без всяких усилий перекрыл голос, отраженный мощными динамиками.

Брагин замер на лестнице служебного входа. «Я зову вас подняться на новую эволюционную ступень, чтобы позволить людям возвыситься над собственной человеческой природой! — гремело из зала. — Станем как боги! Нет, превзойдем даже богов!»

Брагин сделал над собой усилие и преодолел последнюю ступеньку. О «ступенях» и «богах» он слышал не раз — собственно для трансмедитационных сеансов никаких особо новых импровизаций не изобреталось, но…

Все дело, конечно, в его потрясающем и таком переменчивом голосе. И в этом мощном гуле невидимой глазу, до предела наэлектризованной толпы, да и в собственном внутреннем тревожном состоянии, с которым он, Брагин, спешил сюда, в Зеленоград, из Москвы. И еще, наверное, в…

Тут, на лестнице служебного входа, Антон Петрович Брагин внезапно вспомнил, как впервые посетил его дом — дом человека, который стоял сейчас там, на сцене зрительного зала, и дирижировал взбаламученной толпой, как оркестром. Собравшиеся в зале люди знали его под именем Брата Стефана. Тогда в его доме Брагин впервые увидел ту, которую Брат Стефан называл своей родной сестрой.

Было холодное весеннее утро — несмотря на солнечный погожий март, на дорогах сильно подмораживало. Брагин — уж так случилось — провел ночь без сна, за рулем. Он подъехал к воротам, позвонил, и ворота автоматически открылись. Дом был большой, кирпичный, с сауной, подземным гаражом и прекрасным зимним садом. Но не он тогда поразил воображение Антона Петровича Брагина.

Поразило то, что его прямо с порога провели не в кабинет, не в гостиную с жарко натопленным камином, не в библиотеку — а прямо в спальню. Там было много воздуха и света и совсем мало мебели. Зеркало во всю стену, балетный станок и широкая кровать. На кровати среди мятых шелковых простыней лежала женщина.

Брагин увидел молочно-белую кожу, волосы странного тускло-серебристого оттенка. Точеную и вместе с тем как-то безжизненно расслабленную фигурку белой шахматной королевы, королевы-альбиноски… Женщина в кровати повернулась на спину, бесстыдно позволяя Брагину рассмотреть свое обнаженное тело. Помассировала грудь, погладила выпуклый живот, раздвинула бедра. Смутная довольная улыбка блуждала на ее тонких, изъязвленных жадными поцелуями губах. Тут и там на груди и бедрах алели следы укусов.

— Вот, — услышал Брагин за спиной, — познакомьтесь, Антон, это моя сестра. Моя любимая сестра Аня.

Брагин обернулся и увидел его — он держал в руках две чашки дымящегося кофе. На нем ничего не было, кроме короткого синего кимоно. Он подал одну чашку Брагину, сел на кровать — кимоно разошлось и на груди, и снизу, открывая голое тело. Он потянулся к сестре и, как беспомощного ребенка, начал с чайной ложки заботливо поить ее горячим кофе.

Одна кровать на двоих в светлой просторной спальне, в доме за высоким забором среди мартовских снегов, промасленных ранними оттепелями… Женщина по имени Анна взглянула на Брагина и улыбнулась. Свет ли так причудливо упал или действительно это свойственно природным альбиносам — потрясенному до глубины души Брагину почудилось, что в глазах ее сверкнули крохотные яркие красные огоньки.

В тот миг Брагин осознал, что означало это самое «будем как боги», которое он слышал десятки раз во время его геоастратрансцендентальных медиатических сеансов. Странное это состояние озарения продолжилось уже в другой спальне — для гостей, на втором этаже. Там тоже была широкая двуспальная кровать, и там уже самого Брагина — взвинченного и сгорающего от возбуждения — покорно, по-женски исступленно ждали.

Лишь потом он узнал, что ту девятнадцатилетнюю девчушку, которая молча и деловито начала расстегивать ему «молнию» на брюках, звали ужасно старомодно — Ангелиной. У нее были грубоватые ухватки сорванца, неразвитая полудетская грудь и узкие бедра. Но именно с ней, с этой бесполой безмозглой юной сучонкой, ему волей случая, а быть может, силой чужого внушения суждено было пережить необычайно острое, дурманящее разум и воспламеняющее кровь физическое наслаждение. А перед глазами даже на самом пике страсти плавала как в тумане та комната внизу, спальня, полная солнечного света, огромная, как ковчег, кровать. Шелковые скомканные простыни и два тела — не сестринских и не братских, — сплетенных, свитых накрепко в последнем страстном содрогании…

Ну что же, что же, что же, и мы будем как боги… Хотя бы для начала так, а уж потом, когда главная цель будет достигнута, тогда…

По реакции зала Брагин понял, что на ярко освещенную сцену он, как и бывало всегда на сеансах, выпустил свою бесценную неповторимую уникальную сестру — целительницу и медиума. Анна появлялась каждый раз по-разному — то выходила сама легкой летящей походкой, а то ее вывозили на специально сконструированном кресле, очень уж смахивающем на инвалидное. Брагин вошел в фойе. Там было пусто. Возле окна стояли столики, за которыми сидели — опять же как обычно на подобных сеансах — специально нанятые менеджеры, которые составляли списки желающих получить индивидуальную консультацию целительницы Анны, посетить сеанс персонального ясновидения или же записаться на лечебный оздоровительный курс геоастрамануальной релаксации. Менеджеры терпеливо ждали окончания сеанса, готовясь к массовому наплыву зрителей, которые по выходе из зала с оголтелой настойчивостью осаждали столики.

Брагин пересек фойе и прошел узким боковым коридором за кулисы. Тут снова надо было подняться по небольшой винтовой лестнице. В конце была дверь аварийного выхода со сцены — Брагин ее осторожно приоткрыл. Краем глаза увидел черноту бездонного, как колодец, дышащего ожиданием зрительного зала, яркий свет софитов. Анна была уже на сцене и теперь вела сеанс самостоятельно.

Он тревожно окинул взглядом кулисы — где он, тот, кто ему так нужен? Внезапно у него зажужжал мобильный телефон — Брагин всегда предусмотрительно отключал звонок во время сеанса.

— Ну что? — спросил знакомый голос в трубке. Так непохожий на тот, что всего минуту назад призывал через динамики тысячную толпу подняться на новую эволюционную ступень.

Брагин шарил глазами по кулисам — где же он? Ну где?! Его сестра на сцене, но он никогда не оставляет ее один на один со зрителями. Хрупкая белая королева — шахматная королева-альбиноска — может однажды не выдержать неистовой осады своих возлюбленных, вогнанных в транс черно-белых пешек…

— Я тебя не вижу, Стефан, — сказал он.

— Зато я тебя вижу отлично, Антон, — голос усмехнулся. — Просто софит бьет тебе прямо в глаза. Я у второго аварийного выхода. Ну что? — В последнем вопросе была уже не усмешка, а раздражение и нетерпение.

— Неверовский мертв, они убили его там, на кладбище, — шепотом ответил Брагин. — Я звонил его Женьке. Ей сообщили вчера из милиции. Она не стала со мной говорить, бросила трубку.

— Ты ездил на аэродром? Что там?

— Я только что оттуда. — Брагин шумно сглотнул слюну. — Прямо оттуда сюда. Самолета нет. Их обоих тоже нет. Они там вот уже неделю не появлялись. Видимо, перебрались на какой-то другой аэродром. Путают следы.

— Путают следы? — В голосе теперь вибрировало неподдельное удивление.

— Я приму меры. Мы примем меры, — тут же поправился Брагин — нет, одному ему не справиться. — Прикажи Дракону помочь мне. Там пилоты, диспетчера… Самолет спортивный не иголка, да и они люди известные… Сунем деньги, порасспросим персонал аэродрома — найдем.

— Это ни при каких обстоятельствах не должно пострадать.

— Я знаю… Что ты… ну, конечно, об этом можете не беспокоиться, только вот… — Брагин осекся. То, о чем он так хотел — всю дорогу сюда, в Зеленоград, — спросить, так и не сорвалось с языка. Не посмело сорваться.

В телефоне пульсировали гудки. Свет софита бил прямо в глаза. Брагин вернулся в фойе. Тут все как и пять минут назад: столики, за которыми скучают женщины, менеджеры в темных костюмах с табличками на груди, ворох списков, карточек, регистрационных билетов. Что ж, геоастратрансцендентальная медитационная медицина пополам с сеансами персонального ясновидения приносят неплохие дивиденды: счета в отечественных и зарубежных банках, дорогие машины, подмосковную виллу на берегу водохранилища, дома на море в Ялте, Сочи, на Кипре и Финском заливе под Сестрорецком. В принципе… Что ж, при средних амбициях и неразвитом воображении только этим можно было бы и ограничиться, но…

Он вспомнил, как однажды, еще в самом начале, он слышал — слышал из его уст — фразу: суть оккультизма, истинного оккультизма, проста: вы получаете ключ к тайной истории, истинной подоплеке того, что представляется всем нам хорошо известной, набившей оскомину реальностью.

С некоторых пор граница между реальностью и ее тайной подоплекой была для Брагина размыта. В сущности, подняться на новую эволюционную ступеньку было не труднее, чем подняться сейчас по той вон затхлой служебной лестнице…

В памяти внезапно всплыл его прежний кабинет на девятнадцатом этаже высотного офиса «Стальпрокатконсалтинггрупп» — полированный стол, кожаное кресло, панорамное окно, откуда было видно Москву и вдаль, и вширь. В офисе ходили скоростные бесшумные лифты, и тратить свои силы на подъем по эволюционным ступеням сотрудникам «Стальпрокатконсалтинггрупп» не требовалось. Было ли это хорошо? Сейчас, стоя в фойе зеленоградского Дворца культуры завода точной механики, Антон Петрович Брагин, право слово, затруднялся на это ответить.

Глава 13. ЖЕНЯ НЕВЕРОВСКАЯ

— Ой, Никита, ты откуда такой грустный? — Катя столкнулась с Колосовым в вестибюле главка. Сама она только что приехала с брифинга МВД, который, как обычно по понедельникам, проводился на Житной, и собиралась звонить Анфисе, у которой фактически обосновалась на все выходные. Анфиса начала потихоньку оправляться от потрясения, даже ела с прежним аппетитом. Но выходить на улицу пока не решалась. Дело было не в ране и не в слабости. У нее, хотя она в этом и не признавалась даже самой себе, появился какой-то навязчивый страх перед улицей. Родной двор и подъезд представлялись ей местами, полными угрозы. А о том, чтобы, как прежде, заявиться куда-нибудь — на последний киносеанс в «Пять звезд», в джаз-клуб или кафе с той же, например, подружкой Катей, — а потом возвращаться домой в первом часу ночи по темным нескончаемым Парковым улицам — пусть даже и на такси, не было и речи. Анфиса еще в воскресенье позвонила в свое агентство и сказала, что приболела и все эти дни будет работать дома — благо у нее собственная фотостудия. Однако долго такое затворничество продолжаться не могло. И, отлично понимая, что рано или поздно, но выйти на улицу все же придется, Анфиса сильно нервничала. А когда она нервничала, она начинала есть, есть, есть, опустошая полки битком набитого продуктами холодильника.

— Я съезжу на брифинг, потом вернусь к тебе и повезу тебя на перевязку в больницу. Найди пока свой страховой полис, — сказала ей Катя еще утром за завтраком.

Ночь с субботы на воскресенье она провела возле Анфисы. Мещерский уехал от них глубокой ночью, прихватив с собой злополучную фотографию. Утром в воскресенье, пока Анфиса спала, Катя на час съездила к себе на квартиру и забрала кое-какие вещи. Тут позвонил Драгоценный В. А. из своей пермско-уральской командировки.

— Я что-то не врубился, мой зайчик! — были его первые, самые первые восклицательные слова. — Я все телефоны оборвал, тебе что, по мобильнику лень ответить? Где тебя носит с утра пораньше, а?!

Катя сразу призналась: мобильник свой она впопыхах забыла в прихожей на столике, в квартире у Анфисы — ты же, золотко мое, помнишь Анфису? — она тут же взахлеб поведала мужу о ночном происшествии.

— Я поживу в Измайлове, — закончила она робко, — Анфису нельзя сейчас оставлять одну. Она каждого звонка в дверь боится, и потом, ее надо показать врачу, ей же нужен больничный. Я поживу эти дни у нее, ладно? Вадик, ты не против?

Она ждала бурного недовольства, но из далекой Перми пришел весьма мирный ответ:

— На то вы и подружки, чтоб помогать друг дружке. — Драгоценный хмыкнул. — А Серега-то что там у вас ночью делал, я не понял?

Катя не стала рассказывать мужу про странную фотографию. Не заикнулась она о ней и в разговоре с Колосовым. У него было такое адски-мрачное выражение лица, когда он обернулся на ее невинный оклик, что она вообще пожалела о том, что зацепила его словом вот тут, в главковском вестибюле у лифта. Пусть бы он шел своей дорогой — на первый этаж в розыск, а она в родной пресс-центр — своей. Но ретироваться было уже поздно.

— Так ты откуда такой? — спросила она.

— Какой такой? — Колосов выпрямился.

— Ну… невеселый?

— Я из морга, со вскрытия. Я что, после этого петь должен, чечетку плясать?

— Нет, но… ну и зверский у тебя вид, Никита.

— Да у меня скоро клыки вот такие вырастут! — рявкнул Колосов. — Завоешь тут с этими вашими свидетелями… очевидцами хреновыми, оборотнем в погонах станешь!

— Что случилось?

— Может, кому-то это вовсе и до лампочки, может, и наплевать с двадцать пятого этажа, но случилось… То случилось, что я с самой пятницы тут торчу, домой еще даже не уезжал. Во какая щетина выросла, на вот, полюбуйся! — Колосов резко схватил Катю за руку и прижал ее ладонь к своему и правда небритому подбородку. Жест был отчаянно-импульсивный. Но вот парадокс: как только Катина ладонь коснулась его лица, шторм, буря, душевный ураган словно по мановению волшебной палочки утихли. Колосов внезапно густо покраснел. Катя провела пальцами по его щеке:

— И ничего нам не до лампочки… И совсем не надо так вопить… Тут глухих нет. А где же наша походная бритва? — пропела она тихонько. — И кого же это вы так задушевно вскрывали там, в морге, а?

— Потерпевшего с мамоновского кладбища. Это который Неверовский. — Колосов потупился, чувствуя, что пожар на его небритой хмурой физиономии разгорается все ярче.

Они стояли в центре вестибюля, возле стенда фотогазеты, иллюстрирующей суровые будни областной миЛидии. Мимо проходили сотрудники. Уезжал, приезжал, открывал, закрывал свои двери лифт. Словом, было людно. Слишком людно.

— Пойдем ко мне в кабинет. — Колосов крепко взял Катю за локоть.

— Прости, но я спешу. Я только что с брифинга. Я потом к тебе зайду или позвоню.

— Потом будет суп с котом. — Колосов смотрел на Катю, чувствуя, что она видит все, особенно этот его чертов румянец. — У меня новости. Или ты уже больше нашими убийствами не интересуешься? Другой материал для публикации нашла? Может, это наш доблестный отдел по борьбе с угонами и кражонками карманными, копеечными тебе очередную сенсацию подкинул?

— Ты, по-моему, перетрудился. Поэтому чушь, что ты городишь, я тебе великодушно прощаю. — Катя заглянула ему в глаза. — Ой, как все запущено-то у нас…

Ладно, пойдем. Я тебе хоть кофе по-человечески сварю. Твоя кофеварка еще фурычит?

В кабинете розыска на первом этаже Катя и узнала самые последние, самые свежие новости и по происшествию в сауне, и по убийству на кладбище в Мамонове-Дальнем.

— И все это ты сделал за эти трое суток? — не удержалась она.

— А что, мало?

— Ну ты даешь. — Она покачала головой. — Я к тебе только в конце недели собиралась — думала фактов наскрести хоть вот столечко, а ты так быстро, оперативно…

— Пой, ласточка, пой. — Колосов покачал головой. Эх, Катя, Катя, знала бы ты, что явилось самым главным стимулом такого служебного рвения…

— Выходит, личности двух потерпевших по делу сауны тебе уже известны. Этот Федай и Кублин Кирилл. Как все-таки здорово, что он был судим!

— Не судим, а привлекался, будучи еще пацаном, — поправил ее Колосов. — Первичная информация по нему такая: проживал в Москве в Люблине. Был женат, имел трехлетнего сына. Вся его семья — мать, жена, ребенок — занимает трехкомнатную кооперативную квартиру, однако сейчас мать — Кублина Серафима Сергеевна — гостит у своей родной сестры на Украине, а жена Светлана с майских праздников вместе с сыном живет за городом на даче своих родителей в поселке Покровский. О смерти Кублина ни она, ни тем более мать еще ничего не знают. Я послал в Покровский двух сотрудников. Еще утром послал, но ты понимаешь, что такое разговаривать с женщиной, да еще беременной на шестом месяце — оказывается, Кублины второго ребенка ждали, — сообщив ей предварительно о гибели мужа. По Федаю же у нас на данный момент вот какая информация. Мои орлы — Барабанов с Лукиным — проверили рецепт на винпоцетин, выписанный на его имя. Там на бланке стоит штамп седьмой поликлиники. Но в регистратуре карты на фамилию Федай Барабанов с Лукиным не обнаружили, хотя и проторчали там в регистратуре все воскресенье. Судя по всему, этот самый Федай проходил у тамошнего невропатолога как коммерческий больной. Барабанов проверил журнал выписки рецептов и регистрационный список всех больных, которым оказывались платные медицинские услуги. Встретился с невропатологом больницы некой Бухгольц Эльвирой Леонидовной. Она и помогла с установочными данными на Федая. Вот. — Колосов протянул Кате факс, переданный старшим оперуполномоченным Барабановым прямо из седьмой городской больницы. — Федай Валерий Юрьевич, год рождения восьмидесятый. Тут вот показания этой самой Бухгольц: Валерий Федай был направлен к ней, как к опытному невропатологу, на консультацию доктором Сухарским. Мы навели справки — этот Сухарский возглавляет специализированный муниципальный наркологический центр «Надежда»: анонимное лечение от хронического алкоголизма и наркозависимости. В этом наш судмедэксперт Василь Василии как раз и не ошибся.

— Ты разговаривал с этим Сухарским? — спросила Катя.

— Еле дозвонился до него. Немногим он меня порадовал. Федай действительно, по его словам, примерно год назад регулярно посещал наркологический центр. В прошлом у него была стойкая наркозависимость. Его мучили сильные головные боли, спазмы сосудов головного мозга, и Сухарский предложил ему проконсультироваться у невропатолога Бухгольц. Еще он мне сказал, что вот уже почти семь месяцев Федай не посещал его клиники и не звонил, так что каких-либо сведений о его судьбе у Сухарского нет.

— Но самое-то главное, этот Валерий Федай — это действительно один из повешенных, или же он…

— Ты что, меня совсем за идиота считаешь? — обиделся Колосов.

— Но ты ведь нашел рецепт на моих глазах в одной из сумок, в предбаннике, а потерпевшие были…— Катя пискнула, — голые совсем.

— Первое, что сделал оперуполномоченный Барабанов, а он тоже не круглый идиот, знаешь ли, это предъявил доктору Бухгольц на опознание фотографии всех четверых из сауны. Бухгольц сразу опознала Федая — нервы у нее крепкие.

— Который же из четверых? — спросила Катя.

— Как мы и предполагали — тот, у кого в крови гематологический анализ обнаружил следы миристицина.

— Значит, тот брюнет?

— Да, брюнет. Больше всего меня заинтересовала личность этого самого брюнета и также их семья — Федай, оказывается, в прошлом фамилия известная. Знаешь, какой у них адрес?

— Какой? — Серафимовича, 2, знаменитый серый Дом на набережной. Дед Валерия служил в комендатуре Кремля, а прадед вообще во всех советских энциклопедиях прописан — легендарный герой Гражданской войны. Дача его еще довоенная за ними до сих пор числится в Серебряном Бору. Это все по информации доктора Сухарского — хоть центр у него и бесплатный, но, видно, кого ни попадя с улицы все же он к себе лечиться не берет. Сейчас, естественно, все у этой семьи в прошлом — отец Федая умер в 98-м. Сам парень, как выясняется, наркоман со стажем, да и занимался неизвестно чем. Вроде учился на режиссерском факультете ВГИКа, потом бросил, якобы занялся каким-то бизнесом. Я завтра встречаюсь с его родственниками — мать, бабка, как узнали, что он погиб, в истерике, так что разговаривать со мной изъявил желание его родной дядя Федай Федор Стальевич. — Колосов глянул на номер телефона, записанный на календаре.

— От слова «Сталь» его отчество? Броня крепка, и танки наши быстры. — Катя покачала головой. — Странно это все… Такая жуткая смерть и… такие приличные семьи… Такие люди…

— Да уж, судя по всему, все четверо покойников — не из братков. Бритоголовый тип меня сначала смутил, но вон судмедэксперт утверждает, что он в прошлом — профессиональный спортсмен. И я ему верю. — Колосов нахмурил брови. — Многое бы я отдал, чтобы узнать, что на самом деле произошло в этой сауне… Приехали шесть человек, уехали двое. Четверо в петлях закачались, как метко выразилась наша главная свидетельница — бойкая продавщица. Причем на трупах нет никаких следов насилия, никаких телесных повреждений… А вот то, что я про отпечатки пальцев на их надувном матраце рассказывал, тебя это ни на какие выводы не навело?

— Н-нет, ты знаешь, я как-то не осмыслила еще все…

Я вообще поразилась, сколько вы всего сделать успели за такое короткое время. — Катя почувствовала себя застигнутой врасплох. И поэтому тут же, как щитом, прикрылась беззастенчивой лестью. — А какие выводы я должна была сделать?

— Какие? — Колосов о чем-то думал. — Выводы, выводы… При случае составишь мне компанию в эту сауну?

— Ты снова хочешь ехать в Скарятино?

— Да, только не сейчас и не завтра. Завтра с утра я встречаюсь с гражданином Федаем — что он, интересно, нам поведает про своего таинственного племянника? Но если это будет из той же оперы, что и показания сестры другого нашего жмурика, Неверовского, то…

— Ой, а что с этим Неверовским? Ты и с его родственниками успел пообщаться? Это ты из-за них такой встрепанный приехал? А как вскрытие прошло?

— Как обычно, в духе нашего Василь Василича. Выводы он свои полностью подтвердил: причина смерти — проникающие ножевые ранения в брюшную полость.

— А на изъятом ноже есть отпечатки?

— Заключение еще не готово. Эксперты все еще по сауне пока работают. И потом, там кроме ножа еще и «Фольксваген» его, и лом рядом, и канистра эта. Потом, я памятники приказал обследовать. Особенно тот, где яма вырыта, так что работы там нашим экспертам за глаза хватит.

— Яма, канистра… Чудеса в решете… Зачем ему понадобилось тащить туда канистру с бензином? А что его родственники говорят?

— У него никого нет, кроме младшей сестры Евгении.

Катя внимательно посмотрела на Колосова.

— Я только что от нее. — Он покачал головой. — Не знаю, что за тип был этот наш покойник Неверовский. Но сестренка у него уж точно с большим приветом.

— Ну? — Катя, как лампочка, вся так и светилась любопытством.

Колосов молчал. А что он мог сказать?

Об Алексее Неверовском были наведены справки. На встречу с сестрой потерпевшего Евгенией Колосов ехал как на обычный в таких случаях и неизбежный допрос ближайшей родственницы — по собранной за эти дни информации было установлено, что Неверовский был разведен и проживал вместе с незамужней сестрой в двухкомнатной квартире на Ленинском проспекте, доставшейся им по наследству от родителей. Но Колосов и представить себе не мог, что это была за квартира!

Он поехал один — весь личный состав отдела убийств пахал в поте лица, отрабатывая вновь открывшиеся обстоятельства по сауне. Ленинский проспект встретил его неласково: пробкой на площади Гагарина. Во дворе дома под номером 87 грохотали отбойные молотки — ДЭЗ расщедрился на новый асфальт. В подъезде со сломанным домофоном пахло кошками. Лестничные пролеты были широкими, ступени выщербленными, стены монолитными. Старенький лифт, натужно скрипя, вознес Колосова на пятый этаж. Дверь квартиры открылась только после шестого по счету отчаянного настойчивого звонка.

— Кто? Кто здесь? — Чей-то темный испуганный глаз разглядывал Колосова в щель, ограниченную крепкой стальной цепочкой.

Колосов показал удостоверение, представился. Сказал:

— Я по поводу гибели Алексея. Вы ведь его сестра — Евгения?

За дверью раздался тяжелый вздох, потом цепочка звякнула, и его пропустили в прихожую.

В нос сразу ударили тяжелые пряные ароматы восточных благовоний — по прихожей плыла сизая дымка. У Колосова запершило в горле. В сумраке он не сразу разглядел ту, которая встретила его на пороге.

— Так вы правда из милиции? Вы меня не обманываете?!

— С какой стати я вас должен обманывать? — Колосов шагнул в комнату и… замер от неожиданности.

Со всех сторон со стен на него, враз утратившего от смущения всю свою уверенность, смотрели, пялились, зырили бесстыдно и весело удалые любовники — мужчины и женщины, мужчины и мужчины, женщины и женщины, слившиеся, свившиеся, слепившиеся в самых фантастических, самых умопомрачительных и нереальных с точки зрения человеческой анатомии сексуальных позах. Кругом царил первобытный разгул, какая-то невообразимая мешанина акварельных мазков, четких контурных линий, росчерков синей и черной туши, красочных пятен, составляющих мозаику бесчисленных больших и маленьких, прекрасных и уродливых человеческих фигурок, занятых исключительно самым что ни на есть экстремальным совокуплением друг с другом. Все это было нарисовано, намалевано, начерчено, набросано штрихами на холстах, листах ватмана и картона — все было в картинках и красках, но все жило и пульсировало, продолжая свой род. Ноги, руки, вывернутые ляжки, взвихренные юбки, голые коленки, мускулистые спины, острые локти, груди, задницы, крепкие объятья, распяленные в крике наслаждения рты, черные, туго закрученные спирали, углы и ломаные линии, овалы и брызги бьющего фонтаном телесного сока…

Колосов, чувствуя себя марсианином в этом калейдоскопе вселенского размножения, глянул на ту, что стояла перед ним: невысокая смуглая женщина лет двадцати шести. Черные волосы распущены по плечам. Синяя шелковая пижама с красными китайскими драконами — широкие рукава, глухой ворот-стойка, но спереди все застегнуто только на одну пуговицу — остальные оборваны. Видна полоска смуглой кожи, болтающиеся завязки шелковых пижамных штанов, смуглые маленькие босые ступни. Быстрый настороженный взгляд как выстрел в упор: длинные, в полщеки ресницы, сухой лихорадочный блеск глаз.

В комнате были расстелены циновки-татами. Валялись разноцветные подушки. На низком лаковом столике у окна в бронзовой курильнице чадили благовонные палочки. У стены сбоку стоял небольшой сундук, покрытый куском золотой парчи. Среди подушек были разбросаны компакт-диски, бумажные салфетки, сломанный веер и дистанционные пульты. В углу на подставке притулился телевизор.

— Вы что, тут живете? — вырвалось у Колосова.

— Это моя комната. Вы хотите посмотреть комнату брата? — Ее голос прозвучал глухо.

Она провела его в глубь квартиры, открыла дверь в комнату Неверовского. Тут все было вроде бы намного привычнее — диван, стеллажи, набитые книгами, кресло, письменный стол с компьютером. Над диваном висел большой деревянный крест, сколоченный грубо и неумело из неструганых досок. Деревянные и такие же грубые, самодельные кресты поменьше размером были приколочены над притолокой двери. Выйдя снова в прихожую, Колосов увидел, что деревянными крестами усеяна вся правая стена, не занятая встроенным шкафом для верхней одежды. Над входной дверью висело дешевое позолоченное распятие из пластика, из тех, что продают в церковных лавках. Позолота местами облезла и облупилась.

— А зачем столько крестов? — спросил Колосов. Сестра Неверовского не ответила. Молча прошла в свою комнату. Легко опустилась на пол, на татами, бросила вошедшему следом Колосову бархатную подушку.

Он окинул взглядом акварели, постеры, листы картона и ватмана, вставленные в рамы под стекло.

— Нехилый вернисаж. Что ж это у вас — там символы святые, христианские, а тут такие вот картинки…

— Вы пришли из-за Алексея? — спросила Неверовская.

— Из-за его убийства. Вы знаете, где обнаружено его тело? — Колосов встал напротив нее. Садиться, по-китайски поджав ноги, на подушку ему как-то не улыбалось. С языка так и рвался уж совсем неприличный вопрос: «А где же вы тут спите, девушка, среди всего этого разнообразия?» Из каждого угла, с каждой стены пялились традиционные и нетрадиционные парочки, продолжая азартно наяривать так и разэтак.

— На кладбище за городом. Мне об этом ваш сотрудник по телефону сказал. Молоденький такой паренек, судя по голосу. — Голос самой Неверовской звучал очень тихо.

— Мы ищем убийц вашего брата. Вы готовы помочь нам?

— Чем я могу вам помочь? — на Колосова уставились темные глаза. В них не было ни страдания, ни печали, ни горечи невосполнимой родственной утраты — лишь немой вопрос: зачем вы здесь? Что вам от меня-то надо?

— Вы сестра Алексея, близкий ему человек. Вы жили вместе, в одной квартире, хотя и в таких вот разных комнатах. — Колосов снова окинул взглядом стены, чувствуя, что еле-еле справляется со все возрастающим возбуждением, — черт, так и до греха недалеко с этой полуодетой босоногой девицей!

— Что вы хотите знать?

— Ну, во-первых, самое главное — что заставило вашего брата на ночь глядя поехать на это кладбище в Мамоново-Дальнее?

— Этого я не знаю.

Она не спросила «а где это — Мамоново-Дальнее?», и эту деталь Колосов сразу для себя отметил.

— Женя, у вашего брата были враги?

— У кого их нет?

— Ну, встречаются такие счастливые бесконфликтные люди. Вы, например.

— С чего вы взяли, что у меня нет врагов? — Выбившаяся прядь упала Неверовской на лицо, она тряхнула волосами, запустила пальцы в их темную гущу. Перед Колосовым мелькнули кисти ее рук — на смуглых запястьях багровели шрамы заживших бритвенных порезов. Она перехватила его взгляд и быстро потянула вниз шелковые рукава пижамы.

— Так вот оно как, значит…— Колосов прошелся по комнате. — Так кто же эти люди — враги вашего покойного брата?

— Я не знаю.

— Вы же его родная сестра. Кстати, он ведь был когда-то женат, нет?

— Когда-то был. — Неверовская по-прежнему отвечала очень тихо. — Она бросила его, предательски бросила. Ей подвернулся иностранец, голландец. Он преподавал у них на факультете. Она уехала с ним на ПМЖ. Сейчас в Амстердаме — вам ее не достать.

— А стоит доставать бывшую жену?

— Ну, когда кого-то убивают, допрашивают всех.

— Я вот с вас начал, Женя. Давно вы живете вместе с братом в этой квартире?

— Пять лет, как отец умер. Алексей после развода вернулся сюда.

— Чем он вообще занимался? Чем зарабатывал на жизнь?

— У него была своя фирма.

— И чем же эта фирма занималась? — спросил Колосов.

— Продюсерской деятельностью, устройством зрелищных мероприятий. — На этой в общем-то обычной фразе голос Неверовской как-то странно дрогнул. — А вы разве не знали?

— Нет, я от вас впервые про это услышал. Какой же адрес у фирмы?

— Это почти рядом. Улица Дмитрия Ульянова, 9, там у Леши был офис.

— Вы помогали ему?

— Нет, я ему… я сначала помогала… немного. — Голос Неверовской снова дрогнул. — Но эта работа не по мне.

— Что, хлопот много? Разъездов?

— Да, хлопот было много, — у нее вырвался истеричный смешок, — слишком много.

— Мы обнаружили «Фольксваген» вашего брата недалеко от кладбища. Скажите, а кто-нибудь из его знакомых или друзей ездил на внедорожнике?

Она не ответила.

— Что, трудный вопрос? — спросил Колосов.

— Я не знаю. Я плохо разбираюсь в машинах.

— Может, в татуировках разбираетесь? Что за картинка у него была выколота на предплечье?

— Это так, глупость. Ошибка юности.

— И поэтому ваш брат пытался избавиться от нее, свести?

Она снова промолчала.

— Когда вы видели брата в последний раз?

— Накануне вечером.

— Он что, не ночевал дома?

— Не ночевал.

— И вас это не удивило?

— Он мужчина, хозяин своей судьбы.

— Хозяин… Да вам самой-то жалко его? Жаль хоть чуть-чуть? Или совсем все равно? — Колосов резко наклонился к ней. — Эй, вы, очнитесь. Хоть на этот-то вопрос не соврите — брата жаль или плевать на то, что его зарезали там, на кладбище?!

Она низко опустила голову — темные пряди волос коснулись татами. Она словно не желала, чтобы он увидел выражение ее лица.

— Я ничем не смогу вам помочь, — прошептала она, — даже если бы и очень хотела. А ему помочь вы вообще бессильны.

— Я должен найти его убийц, — сказал Колосов. Она вздрогнула.

— С чего это вы решили, что… что их было несколько, а не один? — спросила она.

— Потому что картина места убийства об этом свидетельствует. Ваш брат не говорил, что собирается ехать в Мамоново-Дальнее?

— Нет.

— Ну, может быть, у вас там, на местном кладбище, кто-то похоронен?

— Нет-нет, у нас там никто не похоронен, вы что!

Колосов отшатнулся — ее реакция была неописуемой. Она вскочила на ноги, точно ее подбросила пружина. Смуглые щеки ее покрыла мертвенная бледность.

— Что с вами? Успокойтесь. Я просто спросил — мало ли. Может, брат ваш поехал тетушку покойную проведать и на какое-то хулиганье случайно наткнулся. — Он плел это, внимательно следя за выражением ее лица. — Сейчас кого только не носит по заброшенным кладбищам… Значит, никто не похоронен.

— Нет, я же говорю вам — нет!

— Да я понял, понял, успокойтесь… А что, брат ваш, Алексей, был очень религиозен?

Она молчала.

— Или у него это хобби было такое — кресты из досок сколачивать? — Колосов ждал ответа — напрасно. — Ну, Женя, что же вы молчите? Опять трудный вопрос?

— Я не знаю, я ничего не знаю. — Она закрыла лицо руками. — Что вы мучите меня?.. Подите вы все от меня! Я не знаю даже, как мне дальше жить, что делать вот с этим вот. — Она неожиданно с силой ударила стиснутыми кулаками по коленям. — Позвонили, сказали — вашего брата убили, Лешу убили… У меня свет в глазах померк, сердце остановилось. А они теперь являются, лезут с вопросами… Нужны ему теперь ваши вопросы? Помогут они ему теперь? Воскресят его? Да вообще, что вы можете? Что вы понимаете в этом? Вы же даже не представляете себе, с чем столкнулись. Вам и во сне такое вряд ли приснится…

— Я не могу представить себе пока только одного: почему вы категорически не желаете отвечать ни на один мой вопрос?

— Я не отказываюсь. Я просто ничем уже не могу ему помочь. Все, все погибло. Слышите вы, погибло!

Она не сказала «помочь вам», она сказала «ему», и это тоже Колосов отметил про себя как некую особенность этого странного разговора.

— Я забрал из квартиры архив Неверовского, — сообщил он Кате. — Сестра его не возражала. Пару записных книжек и второй мобильный телефон. Посмотрим, может быть, это что-то даст.

— По-твоему, почему она не пожелала разговаривать? — спросила Катя.

— Меня не покидало ощущение, что она чего-то боится. И вместе с тем не хочет, чтобы я это заметил. А когда я упомянул про кладбище, она аж в лице изменилась. Нет, что-то тут не так с этой девицей Женей… И квартира у них чудная — с одной стороны, выставка, как в публичном доме, а с другой — распятие над входной дверью, кресты. Гремучая смесь какая-то. Это видеть надо — я для описания даже слов не подберу.

— Кресты над дверью, по поверью, прибивают или рисуют для защиты, — заметила Катя.

— От кого?

— От нечистой силы, от демонов.

— Ты хочешь сказать — они оба шизанутые или сектанты?

— Ничего я не хочу сказать. — Катя вздохнула. — Поездку я нашу с тобой вспоминаю. Думаю, не только в сауну, но и в Мамоново-Дальнее нам не раз еще возвращаться придется.

— Между прочим, я тут любопытную историю про это Мамоново слышал. — Колосов хмыкнул. — В кабинете у шефа подслушал — ему Бекасов Пал Дмитрич звонил, ветеран, фронтовик.

— Знаю его отлично. Ходячая энциклопедия нашего главка на все времена.

— Он рассказал, что еще в годы войны… Точнее, летом сорок первого, когда немцы к Москве рвались, туда был сброшен десант парашютный, причем не армейский, а какой-то спецдивизии СС. С точки зрения тактики и стратегии — демарш совершенно бессмысленный вроде бы. Это юго-восточное направление. Там наши истребительные отряды стояли и полк специального назначения НКВД — прикрывали весь квадрат заповедника. Так что эсэсовцев этих всех, едва они приземлились, порубили в капусту. Бекасов говорит — почти все они в общей могиле были похоронены прямо там, на краю кладбища. Так и осталось тогда загадкой, что тому десанту понадобилось в августе 41-го в нашем Мамонове.

— Там же в нескольких километрах пороховой завод. Они были диверсанты и хотели его взорвать, — сказала Катя.

— Они-то, конечно, были диверсанты. Но завод, — Колосов вздохнул, — завод, между прочим, построили только в пятьдесят шестом году.

Глава 14. ПРАВНУК КОМАНДАРМА И ЕГО ДЕВУШКА

Когда вы входите под своды легендарного дома, о котором столько читали и слышали и мимо которого вам прежде доводилось лишь проезжать, следуя на очередной вызов дежурного по рации, то вольно или невольно, вы испытаете чувство волнения — вот он, оказывается, каков, этот Дом на набережной, где жили люди, имена и деяния которых вас заставляли зубрить еще в той, советской школе.

Дом на набережной встретил Никиту Колосова совсем не так, как дом Неверовского на Ленинском проспекте. Во дворе царила чинная тишина, в лужах купались голуби, предчувствовавшие наступление жары. Из арки, как из пещеры, тянуло прохладой. Колосов подъехал со стороны набережной и оставил машину на стоянке у моста. Брел не спеша — время до встречи с Федором Стальевичем Федаем, дядей погибшего Валерия Федая, еще оставалось. Он остановился у парапета. За рекой высилась бело-золотая громада Храма. Дом отбрасывал тень на набережную, на речной причал, на пришвартованный возле него экскурсионный теплоходик. Но тенистая громада не достигала противоположного берега Москвы-реки. Там было солнечно, и в прогретой солнцем воде струилось отражение белых стен и золотых куполов.

Колосов поймал себя на том, что думает вовсе не о предстоящем допросе свидетеля, а о том, что сейчас в данную минуту видят его глаза. И мысли все были какие-то непривычные — слишком уж красивые, возвышенные, сентиментальные. Он стряхнул их усилием воли, закурил и, обогнув Театр эстрады, прошел вдоль фасада, обращая внимание на каждую памятную мраморную доску. Возле доски с профилем командарма, правнук которого встретил свою смерть в жарко натопленной сауне бывшего порохового завода, он постоял Кругом были лишь серые стены, гранит набережной, асфальт, запах бензина.

И здесь, как и в доме на Ленинском, дверь в квартиру ему открыла женщина — точнее, совсем молоденькая девушка. У нее были темные кудряшки и смешные веснушки на носу. Но эти веснушки и кудряшки никак не вязались с горестным выражением ее заплаканного опухшего личика. Колосов представился.

— Дядя Федя тут, ждет вас, — сообщила девушка. — Они все тут. С Фаиной Захаровной, бабушкой Валеры, плохо — у нее сейчас врач, наверное, в больницу отправят. А маму Валеры вчера увезли — острая сердечная недостаточность. Подождите, пожалуйста, я ему скажу, что вы пришли.

— А вы кто, девушка? Как вас зовут? — по-свойски спросил Колосов.

— Я… я никто, то есть я дружила с Валерой, мы учились в одном классе когда-то. — Она смерила Колосова взглядом и шмыгнула как мышка за дверь.

Он остался в огромной прихожей — зеркало, дубовые шкафы, бронзовая люстра и под самым потолком лосиные рога, источенные жучком. Створки боковой двери распахнулись, и на пороге возник седой краснолицый мужчина в спортивном костюме.

— Вы ко мне? Из уголовного розыска? — спросил он густым генеральским басом. — Прошу в кабинет моего покойного брата.

«Брат покойник, прадед покойник, правнук — тоже покойник, — подумал Колосов, — и маршал Тухачевский, что жил в соседнем подъезде, — тоже покойник». Он еще подумал: «А вот предложили бы мне пожить в таком доме-мемориале, согласился бы?» Вопрос так и остался нерешенным.

— Проходите, молодой человек. — Федор Стальевич провел его в большую комнату с книжными шкафами до самого потолка и огромным письменным столом. На всех вещах лежал отпечаток прошлого. На столе под стеклом, словно намеренно, кем-то был забыт календарь 82-го года. Туркменский ковер на полу пестрел потертостями и проплешинами. У стола громоздилось кожаное кресло эпохи сороковых. А с огромного портрета над бюро сурово смотрел красный командарм, герой Гражданской войны. Колосов видел лысый череп, лихие усы, нахмуренные брови, орден на гимнастерке и темные провалы глаз — под взглядом командарма неуютно было жить на белом свете даже в Доме на набережной под такой близкий бой курантов на Спасской башне.

— Валера покончил с собой или его убили? — спросил Федор Стальевич Федай, доводившийся командарму внуком.

— У нас есть некоторые основания подозревать, что это было убийство, — осторожно ответил Колосов. — В сауне, где все произошло, ваш племянник был не один.

— Что, все наркоманы, как и наш Валерка?

— Валерий был наркоманом? — Колосов включил диктофон во внутреннем кармане куртки.

— Позор нашей семьи и ее горе… Был, был он наркоманом, что проку теперь скрывать? Доскрывались до того, что… — Федор Стальевич махнул рукой и отвернулся.

В этот момент в дверь робко заглянула девушка, что впустила Колосова в квартиру.

— Даша, что там? — спросил Федор Стальевич. — Госпитализация?

— Нет, электрокардиограмма ничего такого страшного не показывает — доктор сделал Фаине Захаровне еще один укол.

— Ну иди, Даша, спасибо.

— Можно я останусь? — тихо спросила девушка.

— Вот, это Даша, невеста Валеры. Думали свадьбу осенью сыграть, — обернулся Федор Стальевич. — Обратите внимание — редкая девушка. Даже пагубные наклонности Валеркины ее не оттолкнули… Вот какая любовь, обратите внимание. Настояла, чтобы лечиться начал, чтобы с героином своим проклятым завязал, с плесенью этой наркоманской отношения порвал — все ее, Дашуткина, заслуга. Наша семья так ей благодарна была…

— Федор Стальевич, что вы, — пискнула Даша, — я к Валере очень хорошо относилась, сил не было смотреть, как он гибнет, роняет себя.

«Что-то не похожа она на влюбленную невесту, потерявшую жениха, — подумал Колосов, — но ревела до моего прихода в три ручья — это точно. Впрочем, кто этих баб поймет, что они на самом деле думают и кого любят!»

— Вы знали, что Валерий едет в Скарятино в сауну? — спросил он Федая.

— О его планах и намерениях мы давно уже ничего не знаем и не слышали. Он жил здесь, в квартире своих предков, как жилец. — Федор Стальевич снова махнул рукой. — После смерти моего брата Оля — это жена брата-с ним просто не справлялась. Он жил как хотел, делал что хотел. Бросил институт. Сколько бы я ни возражал, они, и в первую очередь Оля, сделали все, чтобы отмазать его от армии.

— Федор Стальевич! — воскликнула Даша.

— А это истинная правда. Пусть вот майор из уголовного розыска слышит — это правда горькая и беспощадная. И в ней я вижу корень и первопричину всего того, что дальше произошло с моим племянником. В нашем роду не было дезертиров! — Федор Стальевич стукнул кулаком по письменному столу. — Никогда не было. Может, мы и ошибались, и много грешили, и жили В плену ложных призрачных идеалов, но предателей и дезертиров в этом доме никогда не водилось!

— С кем дружил, с кем общался Валерий? — спросил Колосов.

— С кем дружит наркоман? С теми, у кого можно достать — купить, выклянчить — дозу. Сюда, в этот дом, он никого из своих приятелей не водил. Совесть не позволяла.

— Но ведь ваш племянник решил порвать с наркотиками. Он лечился, посещал реабилитационный центр.

— Даша — святая душа — настояла, упросила его, а я устроил, денег дал на оплату лечения. Все коту под хвост. Походил он туда, потом бросил.

— Но он же нашел… Федор Стальевич, вы несправедливы, он же хотел как лучше, он нашел замену! — воскликнула Даша.

— Это экстрасеншу-то? Дарья, не смеши людей. Разве можно сравнивать? Врач Бухгольц — опытный невропатолог с тридцатилетним стажем — его наблюдала, доктор Сухарский, специалист, врач, известный на всю страну, им занимался. А тут какая-то полуграмотная знахарка, какая-то там целительница-самоучка!

— Валерий лечился у экстрасенса? — спросил Колосов.

— Да, нашел себе какую-то доморощенную знахарку. Сейчас пруд пруди этой нечисти развелось.

— Ее данные, адрес?

— Не знаю я адреса, никогда подобной публикой не интересовался.

— Валера ездил на сеансы в Зеленоград, — сказала Колосову Даша. — Всю зиму ездил. Он был на эмоциональном подъеме, говорил, что ему все это очень помогает, что его уже совершенно не тянет колоться. Федор Стальевич не прав — насколько я знаю со слов Валеры, эта женщина не доморощенная знахарка. Она очень сильный экстрасенс с мощным энергетическим полем и настоящий целитель. И она не брала с него платы за лечение, в отличие от вашего знаменитого доктора Сухарского.

— Вот поговори с нынешней молодежью. — Федор Стальевич покачал головой. — Эх, Дарья, что ты понимаешь, о чем судить берешься?! И твоя доля вины во всем случившемся есть — ты безоглядно потакала Валерке, так же как мать его безголовая, глупая потакала!

«Вроде бы пять минут назад он эту девицу хвалил, а теперь обвиняет, — подумал Колосов. — Вот и разберись в логике внутрисемейных отношений».

— Вы несправедливы, Федор Стальевич, — сказала Даша страстно. — У вас на все один рецепт лечения — армия. А есть люди, не созданные для этого!

— Такие люди кончают, как мой любимый племянник, предварительно опозорив и обгадив свою собственную семью, страну и историю!

— Федор Стальевич, погодите, — Колосов сделал примиряющий жест. — Я вот о чем хотел спросить… у вашего племянника была машина?

— От моего покойного брата ему «Волга» осталась, гараж тут вот во дворе. Он на «Волге» не ездил, гнушался — старая, не престижная. А гараж сдавал — тут «новые русские» какие-то въехали в третье парадное. Между прочим, деньги с них получал и клал в свой собственный карман, да.

— А вы не видели — может, он на машинах каких-то своих знакомых ездил? Например, на «Форде», внедорожнике?

Колосов задал этот вопрос, потому что менеджер — бухгалтер скарятинской сауны Захарова опознала на фото именно Валерия Федая. Он был тем самым брюнетом, который звонил ей и привозил деньги за аренду сауны. И приезжал он, судя по всему, на том самом «Форде Экспедишн», на котором вечером в сауну приехала вся их компания в составе шести человек.

— Это джип, что ли? — вместо Федая-старшего спросила Даша.

— Ну да, почти что джип-внедорожник.

— Да, пару раз он приезжал ко мне на такой машине — синяя, большая, как грузовик, с темными стеклами. Сказал, что это машина его друзей.

— Значит, все же были друзья, — обрадовался Колосов.

— Я их не знаю, — ответила Даша. — Он про них ничего не рассказывал. Раз обмолвился, что его с ними познакомил Саша Иванников.

— Это кто же такой?

— Это его приятель. Они познакомились в центре «Надежда».

— Что, тоже бывший наркоман?

— Вы что? Да я за него поручиться могу, — вспыхнула Даша. — Он горным слаломом занимался, его в олимпийскую сборную должны были включить.

— А, ты про этого колченогого, — хмыкнул Федор Стальевич. — Вранье это, по-моему, все было — сборная, спорт. Просто парень сделал все, чтобы увильнуть от…

— От армии? — Даша вскочила. — Федор Стальевич, извините, вы, конечно, намного старше меня и у вас огромный жизненный опыт, но… Неужели вы не понимаете, что вот так нельзя? Так невозможно!

— Он что, этот Иванников, травму серьезную перенес? — быстро спросил Колосов. — Ноги ломал?

— Да, он сильно разбился, когда они на Домбай ездили. Перенес несколько операций. Он страшно переживал, что в большой спорт ему дорога закрыта, начал пить. Его, как и Валеру, устроили на курсы реабилитации в «Надежду», чтобы поправился, пришел в себя. Он славный парень, несчастный только вот… А про его травму вы откуда знаете?

— Даша, Федор Стальевич, прошу прощения, что заставляю вас на это смотреть, но… На этом вот снимке кроме Валерия вам еще кто-нибудь знаком? — Колосов выложил на стол фотографии с места происшествия.

Их реакция была разной: Федай-старший, увидев голый труп племянника на кафельном полу, отвернулся. Вытащил столбик нитроглицерина и высыпал себе на ладонь две таблетки. Руки его дрожали. Даша не вскрикнула, не охнула даже, взяла фотографии, поднесла близко к глазам.

— Нам сказали, что их нашли повешенными. А тут они лежат, — шепнула она.

— Это уже после. Мы их сняли. — Колосов смотрел на ее лицо — веснушки на нем теперь смахивали на пятнышки грязи.

— Это Саша Иванников. — Даша провела пальцем по изображению бритоголового с татуировкой. — Значит, и он… и его тоже… А этого вот я тоже видела. — Она ткнула в толстяка. — Мы как-то договорились с Валерой встретиться в кафе, и они приехали вместе на том самом синем джипе, про который вы спрашивали. Его, кажется, зовут Андрей, но Валера называл его просто Грач — «Закажи эспрессо, Грач. Скачай мелодию, Грач», — это прозвище такое…

— Он еще что-нибудь про этого Грача говорил? — Колосов не решался забрать у нее страшные фото.

— Нет. Или же… я сейчас вспомню…

— Может быть, говорил, где они познакомились?

— Нет. Он говорил, что они ездят вместе на аэродром Южный возле Быкова. — Даша разжала пальцы, и снимки спланировали на стол. — Там аэроклубы. Этот Грач там что-то организовывал, шустрил… Он фанател от Мэрилина Менсона и увлекался каббалой.

— Откуда вы это знаете? Это Валерий вам говорил?

— Валера мне не говорил ничего. Это Грач сам тогда в кафе хвастал, что купил зверски дорогой билет на Менсона. А на запястье носил красную шерстяную нитку с узелками: сейчас во всех журналах пишут, что это оберег каббалистов.

— Мода, мода такая пошла — это ж надо! — воскликнул Федай-старший. — Дарья, а ты была, оказывается, в курсе всех Валеркиных дел. Что ж ты все отнекивалась, когда мы с его матерью тебя спрашивали?

— Я не отнекивалась, Федор Стальевич, я…

— Молчи. Все вы так, молодые. Старшее поколение для вас — враги, чужие. Все таитесь, молчите как партизаны… А в подъезд зайдешь — у ящиков презервативы использованные валяются! — Лицо Федая покраснело. — Вы вот жили, секретничали вовсю, любились по углам, таились. А хоронить-то нам, старикам, придется. Вас, молодых, нам, старикам, — легко ли это!

— Федор Стальевич, с вами сейчас тоже будет плохо. Я от бабушки Фани доктора позову. — Даша метнулась из кабинета.

— На … мне твой доктор! — зарычал Федай-старший. — Во, майор, видел? А знаешь, кто она такая, знаешь, чья кровь в ее жилах течет? Опанасенко-Крижановского — героя легендарного, что вместе с Фрунзе и дедом моим Перекоп брал. Дед ее с Иосифом Виссарионычем в одном президиуме сиживал, правду не боялся говорить усатому, за что сроком в лагере и ссылкой сполна расплатился. Как же мы на нее надеялись! Думали, опора нашему разболтаю в жизни будет, рука об руку вместе пойдут, а она… она, майор, — мы вчера только с Олей, женой брата моего покойного, узнали, — в прошлом году аборт от Валерки сделала. Побоялась от наркомана родить!

— У вас есть пара часов свободных? — спросил Колосов Дашу уже в прихожей. — Проедемте со мной в прокуратуру, ваши показания запишет следователь. Они очень важны для следствия.

Она не стала отказываться. Схватила сумку, скинула тапки, сунула ноги в кроссовки, натянула джинсовую куртку.

— Вы правда собирались с Валерием пожениться? —спросил ее Колосов в лифте.

Она пожала плечами:

— В последние полгода мы редко виделись. Он все где-то пропадал. Потом вдруг возникал — звонил, появлялся.

— Он употреблял миристицин?

Ее глаза округлились от удивления:

— А что это такое?

— Да так, муть одна. — Колосов не стал просвещать ее насчет вытяжки мускатного ореха. — Может, когда обмолвился, что нашел более легкий заменитель героина?

— Он окончательно порвал с наркотой, — сказала Даша. — Он дал мне честное слово, что завяжет. И потом я знаю — он сам этого очень хотел… Эти сеансы у целительницы ему правда помогли. Он говорил, что стал совсем другим человеком, совершенно переродился. И я ему верила, он мне не врал. Я сама видела — он сильно изменился за эти полгода.

— Изменения были в лучшую или в худшую сторону? Она снова пожала плечами:

— Мы стали редко видеться — это было, наверное, плохо, но… В нем появилась какая-то новая энергия, он очень окреп физически и духовно. И потом, я видела — это всецело им завладело. Он не мог уже этому противиться.

— Что «это»? — спросил Колосов. — Я что-то, Даша, вас не очень понимаю.

— Ну, это самое, то, что вытеснило наркоту. Он нашел для себя какую-то замену. — Даша на секунду умолкла, а потом продолжила: — Когда нам позвонили из милиции и сказали, что он… что его вынули из петли, Ольга Александровна, его мама, страшно закричала. Они все — она, Федор Стальевич, бабушка Фаня — думали, что он покончил с собой, наложил на себя руки. Они до сих пор в этом убеждены. Только вы им не верьте.

— Почему?

— Потому что он совсем не хотел умирать. Он хотел жить, хотел быть успешным и богатым человеком, а не люмпеном-наркоманом. Он вообще не собирался умирать, ему только всегда было любопытно…

— Что любопытно? — спросил Колосов.

— Ну, что его может ожидать там. — Даша ткнула куда-то себе под ноги. Там ничего не было, кроме пола старого лифта и темной шахты. Двери лифта открылись на первом этаже.

Глава 15. В ЛЕСУ

«Чего ты ждешь? Уезжай!»

Уезжай! Ирина повторяла это каждый раз, как они виделись. Но Иван Канталупов каждую новую встречу вел себя так, словно она не говорила этих слов никогда. Дракон давно уже покинул свое ущелье, а дорогу назад засыпал горный обвал. Впереди была иная дорога и лес — нескончаемый лес до высоких звезд.

Дорога свернула — и озадачила его. Дракон огнедышащим плевком своим легко мог поджечь чащу, как факел, и осветить себе путь. Но Иван Канталупов поступил проще: включил мощные фары новой, уже не «мышкинской», а «московской» машины. Он водил ее по доверенности. Это была бежевая «Тойота RAW».

Дорога изогнулась ужом, свернула раз и еще раз, уводя все дальше и дальше в лес. Да, подумал Иван Канталупов, это вам не сеансы медитационной релаксации в занюханном Дворце культуры точной механики. Это совсем другое дело — в лесу, на свежем воздухе, на воле, под вечным сиянием Млечного Пути. Хотя суть и здесь и там одна и та же.

Три часа назад в Москве он виделся с Ириной у нее дома. Они встречались так вот уже не один месяц. Дома была мать Ирины — сидела на кухне, смотрела одним глазом в телевизор, другим в пасьянс. Ирина выглядела усталой и подавленной, говорила капризно: «Уезжай, Иван, завтра же уезжай домой! Чего ты добиваешься?» Он ответил кротко: «Ничего, просто хочу видеть тебя». Она закурила сигарету, повторила нервно: «Убирайся, ты мне осточертел! Неужели ты не понимаешь, я не желаю тебя видеть. Я хочу остаться одна».

Он поднялся и направился в прихожую. Он давно заметил — за время их с Ириной знакомства и у него, и у нее изменилась походка. У него стала тверже, тяжелее, увереннее. Даже когда его вот так в открытую гнали прочь, он уходил походкой мужчины, твердо решившего вернуться. У нее же словно сократилась длина шага, поступь осталась все той же легкой и грациозной, но вместе с тем стала какой-то младенчески-семенящей, суетливой.

Она выставила его за дверь, и он подчинился. И теперь Ирина была отделена от него километрами пути, рокотом мощного японского мотора, догорающим закатом жаркого июньского вечера, светофорами, придорожными подмосковными деревнями.

Начало смеркаться, а он ехал все дальше. Стало темнеть. А он все ехал и ехал — прочь от Москвы. Чувствовал в груди жар охотничьего азарта и какую-то странную сумасшедшую радость. Сердце отбивало ритм — здоровое, могучее сердце Дракона. И не было в этом сердце места обиде, боли, отчаянию. И теперь уже ровным счетом не значило ни черта то, что она, его возлюбленная женщина, крикнула ему сегодня, едва сдерживая злые горькие слезы: «Уезжай! Убирайся!» Ее можно было понять. И даже по-мужски великодушно пожалеть — ведь ее бросил любовник. Тот парень на крутой иномарке, которого она так любила, за которого мечтала выйти замуж и которому так щедро и пылко отдавалась в номере второсортной гостиницы.

Канталупов помнил, как он, тот, кого звали Брат Стефан, сказал ему: не изводи себя понапрасну, у нее с этим парнем все равно ничего не выгорит.

И точно — прошли месяцы, очень тяжелые, страшные для него месяцы, а затем все уладилось как-то вроде даже само собой. Дракон едва не спятил от радости — махал перепончатыми крыльями, трепыхался, как желтый цыпленок. Еще чуть-чуть, и он чирикнул бы, гаркнул бы пламенно во всю свою луженую драконью глотку: «У нее ни черта не вышло! У моей любимой, у прекрасной моей королевы, ни черта не вышло с этим ублюдком!»

Только в этой малости Иван Канталупов лгал себе: парень, по которому сохла его Ирина, ублюдком не был. Он был весьма известный в столице скульптор — креативный и модный. В довесок к его стильной внешности и крутой спортивной тачке у него имелся еще и весьма состоятельный папаша. Имелась и салон-мастерская в Крылатском. Пару раз радиостанция «Серебряный дождь» назвала его молодым соперником Церетели, и он вел себя соответственно, чувствуя всеми фибрами души, что самое главное в его творческой жизни еще впереди. Красавица же Ирина, возлюбленная канталуповская королева, ради которой тот бросил налаженный бизнес в тишайшем Мышкине, семью и друзей, очень быстро ему надоела. Он перестал ей даже звонить.

Канталупов вспомнил, как он говорил, что все так и будет. Он был мудрым и в таким делах не ошибался. Он вообще редко ошибался в чем-то, потому что некоторые вещи видел как бы насквозь, как бы через прозрачное стекло. Вот и с Ириной, королевой светлой, не обманул, не слукавил. А возможно, даже и поспособствовал разладу, размолвке любовников и остуде со стороны скульптора-креативщика. Каким образом поспособствовал? О, об этом Иван Канталупов его не спрашивал, просто верил, всем своим честным, бедным, страстным, драконьим сердцем верил, что это возможно. А еще он свято верил его словам о том, что вера двигает горами. Дракона в его мглистом ущелье ведь и так со всех сторон окружали горы, и ему ничего не оставалось, как силой пробивать себе через их гранитную толщу путь.

Однажды он спросил его — ну ладно, ты явил настоящее чудо, ты здорово помог мне: больше она со своим скульптором в гостиницу на ночь не ездила. Но со мной-то она… меня-то она… меня ведь она так и не полюбила! Он засмеялся на это, словно услышал свежий анекдот, и ответил: «А чего ты хочешь от меня, Иван? Я же предупреждал тебя: любовь — это твое желание. Тебе искать путь, как его исполнить. А я могу указать только вехи этого пути».

Вехи пути к исполнению желания оказались с острыми разящими шипами. Канталупов и не подозревал, что его на самом деле ждет впереди. Но он был готов ко всему. Ему было уже все равно, и сворачивать на полдороге он не собирался: впереди была заветная цель, и он, как танк, пер к ней напролом.

Он часто возвращался мыслями к тому дню, когда их пути впервые пересеклись — там, на Крымском мосту, в трогательной сцене спасения утопающего. Он назвался тогда Стефаном, просто и скромно Стефаном, и привез полумертвого Канталупова в свой дом. Там были белые стены, много зелени, светлая спальня, белые шторы на окнах и маленькая медсестра в белом халатике. Она осмотрела Канталупова и сделала ему укол в предплечье. После этого сладкого укола он уснул и спал долго. Ему приснился совершенно волшебный сон — будто он в номере какой-то гостиницы и с ним его Ирина. Он сжимает ее в своих объятиях и любит, любит, любит до умопомрачения, все никак не в силах насытиться своей страстью. А она, покорная и нежная, целует его глаза, нос его такой смешной, курносый, стриженные ежиком волосы. Гладит и ласкает его, все жарче, все исступленнее.

Он вскрикнул во сне и проснулся в тот момент, когда наслаждение стало запредельно острым, отозвавшись сладкой болью во всем теле. Рядом с собой на постели он увидел медсестру — у нее было личико фарфоровой куколки и волосы странного платинового оттенка, как и у того, кто назвался Стефаном. Белый халатик разошелся, открывая ухоженное тело и упругую грудь. Тесно прижавшись к ослабевшему от наслаждения Канталупову, эта беляночка без всякого стеснения продолжила свое занятие — руки ее нежно и плавно скользили по его обнаженному животу и бедрам. Еще не успев толком проснуться и сообразить, что к чему, он весьма бурно кончил. Медсестра-беляночка вытерла свои прозрачные хрупкие ладошки о шелковую простыню. Она улыбнулась Канталупову и коснулась губами его щеки. Но это было совсем не похоже на женский поцелуй.

— Ну вот тебе и легче, парень, — услышал Канталупов знакомый мягкий голос. — Познакомься, это моя сестра Анна.

Все последующие месяцы общения с ним и с нею, его сестрой, Иван Канталупов терялся в догадках — для чего она надела на себя в ту самую первую их встречу этот прохладный, крахмальный, сияющий белизной медсестринский халат? В таком облачении он никогда ее больше не видел, хотя белый цвет она обожала и нередко рядилась в длинные, странного покроя белые балахоны во время сеансов трансмедитационной релаксации, собиравших полные залы адептов. В белом она должна была появиться и здесь, на ставших уже традиционными лесных мистериях.

Лесные мистерии… Канталупов думал о них со странным чувством. Да, это вам не семинар для полоумных левитаторов и релаксантов во Дворце культуры завода точной механики. Это действо выше градусом, и публика на него съезжается совсем иная. И никого из желающих приобщиться и поучаствовать не пугает ни этакая даль — почти двести километров от Москвы, ни этакая глушь — ближайшая деревня в пятнадцати верстах, а главный ориентир — покосившийся дорожный указатель на просеку к лесному озеру. Но суть действа все та же, как и там, во Дворце культуры. Все тот же театр, без которого пока не обойтись. Не зря, наверное, он говорил: «Время кликуш прошло, время волхвов проходит, наше с вами время, братья и сестры, еще не наступило…»

Он называл братьями и сестрами немногих. С самого первого дня знакомства с ним там, на Крымском мосту, Иван Канталупов случайно или неслучайно оказался в числе этих избранных, особо приближенных Он был горд его выбором. Но порой думал: а почему он выбрал для себя именно их тесный, спаянный общей целью круг? Может быть, потому, что все они слушались, почитали его? Потому что верили его словам, не ставя ни единой буквы под сомнение? Или же оттого, что их мысли и сокровенные желания были у него как на ладони? Читать в их сердцах и умах было ему легко, как по открытой книге. Но даже у него, наделенного таким редким даром, этот фокус получался не со всеми. Возможно, только их — немногих, избранных, отмеченных какой-то особой печатью — он видел насквозь, а другие — прочие, кто обращался к нему за советом, исцелением и помощью на всех этих нескончаемых сеансах, семинарах и мистериях, — были для его внутреннего взора темны и недоступны пониманию.

Эх, видел бы его сейчас кто из мышкинцев, подумал Иван Канталупов, крепко сжимая руль. Так ни в жизнь не поверили бы земляки своим глазам! А ведь год всего и прошел какой-то, с тех пор как сел он на родной пристани на тот московский теплоход. Нет, видно, не теплоход то был, а сама судьба.

А Мышкин — городок его кондовый, родина его изначальная — за это время совсем не изменился. Пристань все та же, и Волга все та же. И сын его Игореха тоже не изменился, не вырос особо даже — пацан мелкий. Жена Ольга, брошенная, покинутая, — о, та изменилась кардинально! Гордость свою женскую окончательно в землю втоптала. Звонит и звонит на его мобильный — плачет, упрекает, грозит, скандалит. Он, Канталупов, у нее теперь и сволочь, и подонок, и гад ползучий… Насчет последнего эпитета она, пожалуй, и права — дракон, он ведь и правда гад, из семейства гадов. В грязи, несмотря на все свои радужные крылья, чешуйчатое брюхо волочит.

Ничего, поползаем еще немного в этой грязи, в крови… А потом возьмем и взлетим на крыльях мечты. Ждать совсем недолго уже осталось. А препятствия, что на пути к общей цели внезапно возникли, общими же усилиями уже близки к устранению. Мимо Канталупова по неосвещенному шоссе промчалась на большой скорости машина. За ней другая. Тишину ночи вспорол рев мотоцикла. Канталупов сбавил скорость, уступая дорогу, — что ж, народ съезжается. Скоро и там, в лесу у озера, будет целая толпа, как и в том затхлом Дворце культуры завода точной механики застойных времен.

Через два километра он свернул направо — на просеку. Свет фар выхватывал из темноты длинную вереницу припаркованных автомобилей. И они все продолжали прибывать. Хлопали крышки багажников, двери. пикала сигнализация. Из машин высаживались шумные компании. Канталупов подъехал к озеру и оставил свою «Тойоту» в лесу. Темнота не пугала и не смущала его — здесь он бывал не раз и даже с закрытыми глазами мог найти дорогу к воде.

— Я бываю здесь регулярно. Подзаряжаюсь. Тут просто сумасшедшая энергетика. Чувствуешь себя на двадцать лет моложе…

— Что ни говори, а в языческих перформансах был и сохранился некий целительный посыл…

— Импульс!

— Я и говорю: посыл. Осторожнее, тут контейнер-мусоросборник.

— Девчонки, а какие сюда мужики порой на огонек заглядывают — отпад! Я зимой семинар тантры-йоги посещала. Так там одни дохляки закомплексованные. Руки потные, нервные все какие-то, зажатые, пугливые как зайцы. А тут у Брата Стефана и сестры Анны совсем другой народ. В прошлый раз я с одним таким познакомилась — так думала, что…

— А сексом обязательно заниматься?

— Ну, можешь, конечно, строить из себя пай-девочку, только…

— Да я просто спросила, ты что? Я же сама хотела…

— Ой, а свечи-то мы не забыли?

Мимо Канталупова, оживленно перешептываясь, прошмыгнула стайка молодых женщин — явно подруг.

Люди все прибывали. Казалось, в самом воздухе ночи витало какое-то странное всеобщее возбуждение, и оно нарастало с каждой минутой. В темных зарослях, не дожидаясь начала действа, уже вовсю обнимались парочки. В сумках звякали бутылки. Канталупов прошел мимо двух парней, целовавшихся взасос возле красного спортивного «Мерседеса». Тут и там в ночи мерцали оранжевые огоньки. Это возжигались свечи, их становилось все больше и больше — точно сюда, к озеру, слетелся целый рой светляков. Со всех сторон слышались приглушенные голоса:

— В прошлый раз сестра Анна говорила, что Изида смогла зачать ребенка даже от мертвого Озириса. Существуют мощные магические ритуалы, которые лечат импотенцию лучше всякой «Виагры»… Только надо послать к черту предрассудки и брезгливость.

— А мне только и остается теперь, что просить Изиду. Моего Сашку совсем простатит замучил. Я с прошлого здешнего сеанса фигурку священную привезла ему, ну у которой член-то шевелится, а он так на меня разорался… Шваркнул ее прямо в камин, идиот… Я ему говорю — я за нее триста баксов сестре Анне уплатила, это действенный амулет, ради нас же с тобой стараюсь. А он орет: «Дура набитая!» — точно это я виновата, что у него простатит…

— Тут мне рассказывали про одну бабу, жену бизнесмена. Посещала она эти мистерии. Так вот ей очень помогло — родила, представляете? Причем никакие там пробирки, никакие суррогаты не понадобились. Ну а уж если магия Изиды-Озириса моего благоверного оживить не поможет, ей-богу, буду на стороне замену искать. А что? За этим сюда многие ездят…

— А как же СПИД?

— Какой может быть СПИД на священных мистериях? Брат Стефан объяснял же нам, это все — как бы мгновенный перенос в прошлое на звездолете мироздания… Ну, и потом, либо — либо, тут уж всякий сам себе выбирает — бояться или просто на все эти страхи забить. Но вообще за все время тут никто пока ничем не заразился — наоборот, исцеление обрели, надежду…

— Знаете, я потом в нашем банке парня случайно встретила, ну, с которым мы здесь… Он так на меня глядел! Меня аж прожгло. Как все же мужики меняются, когда им есть что вспомнить…Сдавленный смешок, и еще одна женская, не в меру болтливая компания скрылась в зарослях. Иван Канталупов остановился, давая этому бабью убраться подальше с глаз долой. Сердце, как колокол, било в грудь. Он снова представил себе Ирину. Нет, нет — Дракон сказал «нет» — светлой королеве тут не место.

В ночи горели уже десятки свечей. Вспыхивали факелы, темнота отступала. Берег небольшого круглого лесного озера был заполнен людьми. В черное небо кто-то запустил флэш-файер. Двое парней пронесли на плечах большой деревянный ящик, похожий на гроб. Он был очень тяжел — доверху набит плодородной землей. В его деревянной крышке были просверлены отверстия, через которые пробивалась густая изумрудная зелень свежих всходов. По толпе прошел гул оживления. Тут и там вспыхивали все новые огни. Над озером плыл густой цветочно-цитрусовый аромат. Как обычно, собравшиеся навезли с собой массу ароматизированных аксессуаров.

— А что означает этот ящик?

За спиной Канталупова теснились вновь прибывшие. Видимо, их привез на озеро какой-то адепт-завсегдатай. Новички были сплошь молодежь — парни, девчонки. Они приплясывали, подпрыгивали на месте от нетерпения и любопытства.

— Я же объяснял вам, Люся, ящик — это сакральный символ бога Озириса, земля — это его темная сторона, всходы — прорыв из тьмы к свету. А столб-Джэд, это, так сказать, фаллический символ…

— Вон, вон его поднимают. Он встает. Я вижу! А почему он на плоту в воде?

— Вода — это квинтэссенция женского начала. А где должен помещаться вселенский бог-фаллос, как не в женской стихии?

— Простите, Самсон Аркадьевич, я не поняла…

— Вы смотрите, Люся, смотрите. Такие вещи постигаются визуально…

У самого берега в воде кипела работа — собравшиеся поднимали с помощью веревок высокий, гладко отесанный столб, увенчанный рогами, вырезанными из дерева. Столб крепился на небольшом плоту, убранном травой и срезанными ветками. Плот оттолкнули багром, и он медленно поплыл на середину озера. Несколько мужчин и женщин бултыхнулись следом в воду и уцепились за его края. В свете факелов, флэш-файеров и восковых свечей, оставленных у самой кромки воды, плот напоминал спину огромной рыбы, в которую вонзили рогатый гарпун. Рога столба-Джэда четко вырисовывались на фоне звездного неба, нацеливаясь на Млечный Путь.

Под звездами Млечного Пути и рогами Иван Канталупов и увидел его. Он стоял неподвижно, прислонясь спиной к столбу. Тело его было влажно от воды, белое льняное парео, прикрывающее бедра, намокло. По толпе прокатился рев, свист, радостные возгласы. Словно на рок-концерте собравшиеся приветствовали любимого исполнителя и жаждали его песен. Он протянул руки, словно собираясь обнять всю эту разношерстную, гомонящую, жадную до зрелищ орду.

Иван Канталупов внезапно почувствовал, как у него перехватило горло, — он, этот человек… Брат Стефан… Канталупов сейчас чувствовал к нему такую любовь, такую благодарность… Он спас ему жизнь там, на Крымском мосту, и он же вернул ему надежду на счастье, твердо пообещав Ирину.

Человек на плоту в белом мокром парео был выше среднего роста, сухощавый, среднего возраста, однако внешне моложавый, стройный. У него была загорелая кожа и белесые волосы — и цвет их в свете огней был какой-то неживой.«А-а-а-а! — пронеслось по толпе. — О-о-о-о-о! Оле-оле-оле-е!»

Иван Канталупов начал протискиваться ближе к воде. Ведь он ехал сюда, к нему, из такой дали. Он ехал не просто так, а по важному, чрезвычайно важному делу.

Но его опередили. Из толпы вытолкнули парня в полосатых звездно-американских плавках. Он вел себя странно — то и дело запрокидывал кудрявую голову, смеялся. Движения его были сильны и пластичны и вместе с тем беспорядочны. С разбега он бухнулся в воду и поплыл к плоту мощным брассом. Канталупов видел, что он ждет пловца. Когда тот, мокрый и задыхающийся, вскарабкался на плот, толпа снова начала скандировать, петь «оле-е-оле!», как на футбольном матче. Но вопли утихли, едва лишь заговорил он:

— Входи. Зачем ты прибыл к нам?

— Я прибыл, потому что… я просто не мог иначе. Голос новичка прерывался. Не то чтобы он был очень пьян, однако же…

— В каком состоянии ты прибыл? — Он говорил с новичком, как всегда, мягко, звучно, доброжелательно.

— Я… это, я очищен от грехов. Со мной полный ништяк. И я это… я полон желаний.

— Кто ждет тебя?

Иван Канталупов видел: новичка охватило замешательство. Обычно мистериальный текст загодя заучивался наизусть, но молодость, легкомыслие, возбуждение, вино и травка многим мешали запомнить все слово в слово. Но и к этим чисто человеческим слабостям он был весьма снисходителен.

— Меня ждет этот… как его… Тот, чей свод из огня, чьи стены из змей живых, чей вдох — ваша кровь, чей выдох — ваши мечты. — Новичок отбарабанил все это раскатистой скороговоркой.

— Скажи нам, кто он?

— Это Озирис Преображенный, Вечный, вернувшийся к нам! — Новичок в эйфории восторга обнял столб-Джэд, запечатлев на этом символе вселенского фаллоса смачный поцелуй, а затем с радостным воплем сиганул с плота назад в озеро. Тело его ушло под воду. Прошла минута, а он все не всплывал. На берегу воцарилась тишина. Все ждали. Иван Канталупов наблюдал прежде такое не раз — вся штука была в том, сколько времени очередной новичок продержится.

— Йах! — пронзительно воскликнул человек на плоту, и следом за ним люди на берегу вскинули руки над головой, указывая на взошедший над озером месяц.

— Йах! — повторил Иван Канталупов одними губами. Лунный серп. Эх, видели бы, видели его родные мышкинцы сейчас, здесь, повторяющим слова магической, истинно великой формулы, смысл которой скрыт от глупой толпы, приехавшей на озеро в погоне за раскрепощенным сексом и острыми ощущениями.

— Ашер! — провозгласил человек на плоту, и следом за ним люди на берегу наклонились в едином порыве и зачерпнули у себя из-под ног горсти земли.

— Ашер! — повторил Канталупов. — Земля.

— Нефертум! — воскликнул человек на плоту. И, словно вызванный этим окриком, из воды, как черт из табакерки, выскочил полузадохшийся, отфыркивающийся новичок. Он пробыл под водой полторы минуты, чем и показал, что выдержал первое на пути к Озирису испытание.

«Нет, — подумал Канталупов, — на нефертум — прекрасный колос, черный колос этот придурок совсем не похож».

Нефертум — прекрасный колос, черный колос, срезанный лунным серпом, упавший на землю… Жертва великой июньской жатвы.

Как же давно была эта жатва и как это давно теперь близко им всем, тем, кого он называет своими братьями и сестрами!

Толпа на озере глухо, нестройно затянула ритуальный гимн Озирису: «Многоименный! Преображенный! Дивный образами, темноликий! Тайный обрядами в храмах! Скрытый в земле…»

Над озером с треском разорвалась петарда. Красно-зеленый сноп огней взмыл над водой, точно дракон махнул своим хвостом и ударил по водной глади, сокрушая своих врагов. Плот причалил обратно к берегу. Человек в белом мокром парео сошел с него, и его тут же окружила толпа, сквозь которую было уже не пробиться.

— Что-то я не совсем врубился в этого вашего Озириса, — услышал Канталупов хрипловатый басок у себя за спиной. — На черта нам тут какой-то Озирис. Но телки тут и правда отвязные — Климыч не соврал. Но я вообще-то думал, что тут база нудистов.

— Серый, пошли, там в тачке две из Солнечногорска причапали — одна на меня прямо с первого взгляда запала. А подруга у нее как раз в твоем вкусе — смугляночка…

— Вы впервые тут?

— Я впервые?! Да я с супругой!

— А мы сюда уже четвертый раз приезжаем. Тут у нас есть две знакомые пары, ну мы и меняемся… Ощущения — прямо космические. Никогда не думала, что нас с мужем это настолько затянет…

В лесу и на берегу зажигались костры. Разговоры, смех становились все громче. Тащили ящики с пивом и красным вином. Июньская ночь только начиналась, только входила в свой ясный зенит.

Среди огней мелькали тени — кто-то кого-то уже преследовал, ловил, стискивал в объятиях, поднимал на руки, осыпая поцелуями и обещаниями, лукавя на каждом слове и изнемогая от всеобщего бьющего через край животного вожделения. Некоторые закрывались в машинах, но большинство уединялось с партнером или партнершей в зарослях кустарника, в овраге, в ельнике на берегу. В озере резвились голые пьяные купальщики. В кустах орешника нестройный хор молодых пьяных голосов вновь затянул ритуальный гимн.

Здесь, на берегу и в лесу, не было ни милиции, ни бдительной общественности, не было и чужих глаз. Здесь можно было раскрепоститься в доску, обрести любовника или любовницу на час, обменяться женами и мужьями, всласть обсудить с мимолетным партнером достоинства анального и орального секса, а потом и испробовать все сказанное на практике. Здесь никто никому не мешал и не читал нудной морали, здесь никто никого не боялся и не стыдился. Сюда, на ночные мистерии Озириса, приезжали скучающие бизнесмены и их жены, золотая молодежь и старые девы, зрелые мужчины и семейные пары, подруги, друзья, любовники, гомосексуалисты, лесбиянки, поклонники Инь — Ян и Камасутры, балерины, владельцы ресторанов, менеджеры, дантисты, художники свободных профессий, банковские клерки, туроператоры, танцовщицы, матери семейств, мужья, женатые вторым браком, бисексуалы, мазохисты, политики, уставшие от политики, и спортсмены, мечтающие сбросить стресс после ответственных состязаний. Здесь всем находилось место. Некоторых привело сюда плотское любопытство, других — врожденная развращенность. Иных же, совсем немногих, духовная жажда и поиск новых богов.

Среди этой разгорающейся как пламя всеобщей оргии Иван Канталупов, хотя он и видел все это прежде и не однажды, как-то растерялся. Мышкинская закваска все же давала себя знать. Он искупался в озере, а потом вернулся к своей машине — то ли от усталости, то ли от рассеянности, то ли но иной какой причине, он забыл на заднем сиденье то, что, собственно, и должен был сегодня привезти и показать ему, то, что пока только еще ждало своего часа. «Что это у тебя, клюшки для гольфа? — с усмешкой спросила его сегодня днем Ирина. — Ты тут у нас в Москве увлекся еще и гольфом? Ну, ты совсем даешь!»

Канталупов сказал ей, что это складной спиннинг, но он бессовестно соврал. Да, Дракон впервые соврал своей возлюбленной королеве. Это был не спиннинг и не клюшки для гольфа — в спортивном чехле хранилась винтовка с оптическим прицелом. Канталупов приобрел ее за полторы тысячи долларов в Нальчике, куда специально летал по его личной просьбе. Сюда, на озеро, в ночь мистерии он приехал к нему за дальнейшими инструкциями. Они и должны были стать кульминацией действа — той его тайной, сокровенной частью, которую из его уст сегодня достоин был услышать только он один — Дракон.

Глава 16. ОТКРЫТИЕ АНФИСЫ

Тащить Анфису из дому в травмопункт на перевязку пришлось, как бегемота из болота.

— Может, лучше завтра? Катя, правда, давай завтра, а?

— Врач велел сегодня. — Катя вовсю хозяйничала в Анфисиной квартире. Открыла шкаф, выбрала для подруги наряд на свой вкус. — Вот, одевайся, пожалуйста.

— Вечер уже, поздно.

— Сейчас всего семь часов.

— Ты только с работы, не обедала наверняка толком. А я салата наделала с креветками и мясом по-испански специально для тебя.

Катя уже засекла в Анфисином холодильнике огромную салатницу, полную зелени, помидоров, креветок и маслин. Салата и правда было много, и от одного его вида у Кати потекли слюнки, но она твердо решила бороться с Анфисиными страхами и поэтому была неумолима:

— Мы с тобой из травмопункта заедем в кофейню или в бар какой-нибудь, там и поужинаем.

— Ты что, будет уже совсем темно! — Голос Анфисы испуганно дрогнул.

— Ну так что ж, что темно, — Катя не отступала, — не полярная же ночь. Давай одевайся живее.

— Мне надо в душ.

Анфиса нехотя поплелась в душ и застряла там на полчаса. Катя сначала деликатно ждала, потом начала стучать в дверь.

— Заходи, — пригласила ее Анфиса.

Она потерянно сидела на краю ванны. Душ валялся на дне и журчал…

— Ну что? — спросила Катя. — Что с тобой еще?

— Ничего. Так просто, задумалась. Костя вот позвонит — что ему сказать? Я всегда мучительно обдумываю каждое слово, хочу быть остроумной, веселой, оригинальной, чтобы ему не скучно было со мной, чтобы он радовался мне, а позвонит — у меня прямо язык отнимается. Ничего, что напридумала, сказать не могу, только кричу, как идиотка, в трубку: «Костичек, родной, люблю тебя!»

— А ему ничего другого и не надо слышать. Ну, Анфис, давай же, нам пора.

— Ладно, сейчас. Ты вот только сначала ответь мне на один вопрос.

— На какой?

— Там, где Костя сейчас, женщины есть?

Катя ждала чего угодно — жалоб, страхов, категорических отказов ехать к врачу, но только не ревнивого вопроса «про женщин». Мысленно она поздравила себя: ага, уже прогресс, если душечка Анфиса томится ревностью к своему рыцарю Лесоповалову, то… то, значит, с ее душевным здоровьем очень скоро все будет нормально. Только еще чуть-чуть усилий и максимум настойчивости.

— Конечно, есть, а как же. — Она решила подогреть опасения Анфисы.

— Военные?

— И военные, и медики.

— Он же не в госпитале — тьфу-тьфу, не сглазить бы.

— А там есть походная медсанчасть. Им прививки, уколы делают разные, и все сплошь медсестры молоденькие.

— Ну вот, я так и знала. — Анфиса совсем поникла. — Увлечется он там боевой подругой и бросит меня, жирную кадушку.

— Да ты что? — Катя поняла, что переборщила: клавиша «ревность» дала сбой. — Да где он еще такую, как ты, найдет? Ему и во сне-то не снилось. Что, я не знаю Костю Лесоповалова? Куковал в своих Столбах, пьяниц и ханыг разных по улицам с патрульными собирал. С тобой он на интеллигентного человека стал похож, а был просто питекантроп какой-то.

Анфиса обидчиво отвернулась. Катя поняла, что снова переборщила, — вот черт, никак не угадаешь, где золотая середина!

— Ну, не питекантроп, конечно… — Она кашлянула. — Вообще-то он парень славный. Мужественный. И в главке его уважают, он ведь раньше в розыске работал… И собой он ничего, симпатичный.

— Очень. — Лицо Анфисы мигом просветлело. — А там, где он, опасно?

— Ты за него не беспокойся, ты за себя беспокойся. — Катя двинулась в наступление. — Надо ехать к врачу, рану смотреть. А вдруг нагноение? Смотри — доведешь, и останется шрам на плече страхолюдный, ничего потом не наденешь открытого — ни купальника, ни вечернего платья.

Как ни удивительно, но этот нехитрый довод сработал. Анфиса со вздохом выключила душ и начала собираться. Когда они вышли из подъезда, внешне она выглядела спокойно. Но Катя чувствовала, как она напряжена. Во дворе было светло и людно — народ возвращался с работы, подъезжали машины, на детской площадке играли дети, на лавочках под тополями дышали свежим воздухом старички и старушки. Мимо промчался парень на роликах — Анфиса, которую он чуть-чуть не задел, дико вскрикнула и шарахнулась в сторону.

— Нет-нет, Катя, оставь меня, я никуда не поеду!

— Да ты что, Анфиса? Это же просто мальчишка на роликах. Эй, дефективный! — Катя неприлично громко крикнула вслед роллеру. — Ты смотри, куда едешь. Тут люди ходят!

Чуть ли не силой она запихнула подругу в автобус — благо ехать до травмопункта было всего три остановки. Однако самой медпомощи пришлось подождать — в кабинет к травматологу, несмотря на вечернее время, выстроилась длинная очередь. На людях Анфиса немного ожила.

— Переночуешь сегодня у меня? — спросила она.

— Конечно, — ответила Катя.

— А завтра?

— И завтра. Пока не прогонишь.

— Спасибо тебе. — Анфиса положила голову ей на плечо и завела прежнюю свою песнь: — Если Костя меня бросит, никого у меня, кроме тебя, не останется.

— Он тебя никогда не бросит. Знаешь, что он мне сказал?

— Что? — Анфиса встрепенулась.

— Сказал, что сам боится, что потеряет тебя, не сможет удержать. Говорил: что я, свои недостатки не знаю, что ли? И вообще женат я, Анфиса же девушка гордая, независимая, современная…

— Врешь ты все, Катька, это совсем не его слог.

— Слог я могу перепутать, а смысл — уж поверь мне, точный.

— Врушка ты несчастная, но все равно… пусть… А когда он это тебе говорил?

— А перед самым отъездом в Ханкалу. Я его в розыске встретила у Колосова Никиты, он прощаться зашел. Дернули они по стакану, ну он и разоткровенничался.

— Колосов — это тот самый, который дело об отравлении расследовал?

— Тот самый.

— Колоритный тип. Мне его так пофотографировать хотелось. — Анфиса вздохнула. — Как-нибудь этак, в роли одинокого шерифа-борца со злодейской мафией. С «кольтом» под мышкой, наручниками у пояса и сигаретой в зубах.

— При желании фотосъемку я тебе устрою, правда вместо «кольта» у него будет «ТТ» или, если хочешь, — автомат Калашникова. — Катя усмехнулась. — Ну иди скорей, твоя очередь.

Все, слава богу, обошлось — Анфисе смазали заживающий порез мазью и наложили свежий марлевый тампон.

— Ну а теперь айда в кафе ужинать, — скомандовала Катя.

— Ой, нет. Я что-то совсем не хочу есть.

Они стояли на остановке у больницы. Вечерело. Над Измайловским парком догорал закат. Над деревьями с визгом носились стрижи.

— Итальянская кафешка. А там паста, — попыталась соблазнить подругу Катя, — а ты себе закажешь отбивную, или нет — лучше большую пиццу с морепродуктами…

— Нет, поздно уже. А там засидимся, вообще ночь наступит.

— А на сладкое закажем ягодное мороженое или фраппе…

— Нет, Катя, я… — Анфиса отчаянно боролась с собой. — Не могу, я боюсь.

— Ну чего ты боишься?

— Всего, я хочу домой.

Подошел автобус — ничего не оставалось, как сесть, доехать до Пятнадцатой Парковой и снова запереться на все замки в душной квартире. Но Катя решила не сдаваться — клин вышибается клином, и делать это надо скорее, пока патологическая боязнь улицы, открытого пространства не пустила в душе Анфисы слишком глубокие корни. В автобусе Катю внезапно осенила гениальная идея.

— Ах ты! — Она стукнула себя по лбу. — Совсем забыла, мне же завтра с утра в редакцию «Вестника», а я диск с фотографиями на работе в столе оставила, ворона!

— С какими фотографиями? — Анфиса среагировала профессионально.

— А, с очередного места убийства. — Катя импровизировала на ходу. — Сейчас провожу тебя и помчусь на работу.

— Опять? Это на ночь-то глядя?

— Лучше сейчас, чем завтра в шесть утра вставать.

— А как же я?

— Ты побудешь дома. Я ненадолго.

Анфиса посмотрела на сгущающиеся за окном автобуса сумерки.

— Нет, я лучше с тобой.

Катя в душе возликовала. Через пару минут они уже ловили машину до Никитского переулка.

— А что, милицию на ночь разве не закрывают? — поинтересовалась Анфиса, когда они уже подъезжали. — Смотри, свет в окнах горит. Это ваши допоздна так вкалывают?

Катя хотела ответить, что в оные времена и сама Анфиса возвращалась домой не раньше одиннадцати-двенадцати часов ночи. А сколько раз ради одного-единственного удачного снимка ночь напролет моталась по ночной Москве. Чтобы провести подругу в здание, пришлось звонить в дежурную часть розыска, заказывать пропуск. В кабинете Катя включила свет и выхватила у себя из стола первый попавшийся компакт-диск.

— Да ты проверь сначала, — велела ей Анфиса, — вдруг это не то?

Пришлось Кате включать родной постылый компьютер. Она вставила диск и кликнула «мышкой».

— Что за снимки? — Анфиса подошла к ней сзади.

Катя, глянув на экран монитора, поняла, что из всего многообразия фотографий с мест происшествий ей попались именно снимки с кладбища в Мамонове-Дальнем, которые она скопировала у Колосова в надежде когда-нибудь использовать в качестве иллюстрации к будущему репортажу.

— Это с места убийства некоего Неверовского. Я выезжала туда, это случилось в… — Катя осеклась — ее поразил вид Анфисы. Та подалась вперед всем своим крупным телом и буквально вперилась в экран. Губы ее задрожали, с пухлых щек сбежал привычный румянец.

— Ой, Катя, а я его знаю, — прошептала она. — А это что же у него из живота торчит — нож?! Сколько же крови… Это в лесу случилось, да? А почему кругом какие-то камни? И крест вон на заднем плане? Какое у него лицо жуткое, но все равно — это он, я его узнала. Это он, без сомнения!

— Да кто он-то?

— Да тот самый человек, что дал мне ту самую фотографию! Тот заика, что вел себя так чудно.

— Ты уверена?

— Да точно он! Я его лицо, когда он говорил про эту жатву июньскую, до смерти не забуду.

— Его звали Алексей Неверовский. — Катя почувствовала, что ей жарко, кровь стучала в висках. — Труп его был найден на кладбище на территории старинной дворянской усадьбы, ныне заповедника. А неподалеку была обнаружена его машина — темно-синий «Фольксваген».

— Темно-синий? Я же говорила вам с Сережей, он бросился тогда к машине с таким видом, словно за ним гнались. Катя, ты слышишь, я тебе говорю — это он! Кто его убил? За что? Когда это произошло?!

Катя посмотрела на Анфису:

— Кто его убил, мы пока не знаем, но получается… судя по дате, получается, что произошло это… после вашей с ним встречи — той же ночью.

Глава 17. ПО ЦЕПОЧКЕ — ДАЛЬШЕ

— Никогда, никогда себе не прощу — зачем мы уехали? Зачем оставили его, моего бедного мальчика, одного?!

Напротив Никиты Колосова в кабинете розыска сидела мать Александра Иванникова Вера Анатольевна и плакала навзрыд. Ее муж — отчим Иванникова, ждал в коридоре за дверью. Супруги ночным рейсом прилетели из Коста-Брава, где отдыхали все это время, ничего не зная о судьбе Александра.

— Как же так, что же это такое, сыночек? Почему, за что? — вопрошала сквозь слезы Вера Анатольевна.

Колосов созерцал ее средиземноморский загар, яркий брючный костюм, умопомрачительный макияж. Он и представить себе не мог, что у бритоголового такая молодая, такая красивая мать — ко всему прочему еще, оказывается, известная в прошлом театральная актриса, вышедшая вторым браком замуж за преуспевающего предпринимателя и сумевшая в сорок пять лет родить от него дочь.

— Это я, я во всем виновата!

— Вера Анатольевна, успокойтесь, вот, минералочки попейте. — Колосов терялся в этом нескончаемом потоке женских слез. Родителей Иванникова ему пришлось полностью взять на себя, потому что это было следующее доступное для исследования и анализа звено цепочки.

— Как это случилось? Умоляю, не скрывайте от меня ничего!

Колосов коротко сообщил некоторые факты, те, что можно было услышать матери.

— Боже, так они что же, сами, что ли?! — Вера Анатольевна в пароксизме горя прижала ладонь к темно-вишневым губам.

— Мы подозреваем, что им кто-то в этом помог. Поэтому, Вера Анатольевна, нам очень важно установить крут общения вашего сына. Всех его знакомых.

— Но я не знаю всех его знакомых. Я буду с вами откровенна. С тех пор, как у меня родилась Сашенька… Господи, ведь мне же говорили — нельзя называть детей одинаковыми именами, это очень плохая примета, но муж так хотел девочку, мечтал назвать ее Шурочкой в честь своей покойной матери… — Вера Анатольевна достала из своей дорогой сумочки бумажную салфетку, вытерла глаза. — У меня краска потекла, да?

— Нет-нет, хотите в зеркало глянуть? — Колосов неловко потянул на себя дверцу шкафа и только потом подумал, что предлагает матери, потерявшей сына, нечто легкомысленно-неприличное. «Но она же актриса, — осенила его спасительная мысль. — А что, актрисы — не люди, что ли?» От всего этого разнобоя он еще больше смутился. А, черт, попробовали бы сами потолковать с этими родственниками повешенных!

— Саша был не против моего брака, но когда родилась Сашенька, он… Я не думала, что он воспримет все это так остро, он ведь был уже совсем взрослый. Я все переживала за него — вот возьмет и женится. И сделает меня бабушкой. — Вера Анатольевна покачала безупречно причесанной изящной головкой.

— Он жил вместе с вами? — Колосов решил задавать вопросы, иначе тут до вечера с места не сдвинешься.

— Да, то есть нет… Мы живем с мужем в Переделкине. У нас большой дом. И Саше всегда нашлось бы там место, но он… фактически он там не жил. Говорил, что ему скучно, постоянно уезжал.

— А где же он жил, с кем?

— Ну, молодежь сейчас устраивается. И потом, мы с Юрием Юлиановичем — моим мужем — регулярно снабжали его деньгами, он снимал квартиру вместе с приятелем.

— Имя приятеля?

— Андрей… Андрюша Грачевский.

Колосов едва не подпрыгнул — слава тебе господи, ну хоть что-то за час с лишним слез и причитаний! Вот вам и расшифровка клички Грач.

— Вы знали этого Грачевского? — спросил он.

— Ну конечно, он сын Павла Дмитриевича и Светланы Игоревны. О господи, они же, наверное, тоже ничего еще не знают! — ахнула Вера Анатольевна. — Они уехали на месяц в Карловы Вары еще раньше нас.

— Но они могли позвонить, поинтересоваться судьбой сына.

— У них, насколько я знаю, с Андреем были сложности, он ушел из дома и поселился вместе с моим Сашей.

— Адрес квартиры, которую снимал ваш сын, знаете?

— Ну конечно, это в Царицыне… Господи, какой же адрес… Ах да, дом 17, квартира 41, а вот улица… как называлась улица? — Вера Анатольевна наморщила гладкий лобик. — Вспомнила! Ереванская. Я там была в последний раз зимой. Хотела Саше какую-нибудь пенсионерку найти, чтобы та раз в неделю у них убиралась, но Саша наотрез отказался.

Колосов набрал телефон соседнего кабинета, где ждали оперативники, назвал адрес: «Опергруппу туда быстро, пригласить понятых, участкового и квартиру вскрыть».

— Ваш сын в прошлом серьезно занимался спортом? — спросил он Веру Анатольевну.

— Да, и если бы не роковое стечение обстоятельств, он бы добился в спорте больших успехов — он так верил в свои силы, вкладывал всего себя в тренировки. Но горные лыжи в нашей бедной стране — это же… ах, что говорить! — Вера Анатольевна махнула рукой. — Случилось несчастье, на соревнованиях он получил серьезные травмы. Я устроила так, чтобы его оперировал сам профессор Лихоносов — мой хороший знакомый, но… Я говорила: Саша, после всего, что случилось, тебе лучше оставить спорт. Я хотела, чтобы он поступил в финансовый институт. Но он слишком был экстремален, что ли, по жизни, по своему характеру — в этом мы с ним очень похожи… Он начал делать себя заново — тренировался, ходил на курсы Дикуля, потом в реабилитационный центр «Надежда», потом еще куда-то…

— Куда именно? — быстро спросил Колосов.

— Он говорил что-то насчет релаксации… Или нет — медитации… Они с Андрюшей Грачевским ездили к какому-то экстрасенсу.

— К женщине-экстрасенсу?

— Ах, я не знаю… это был как раз период, когда мы с ним… Короче, это был трудный период для нас обоих. Я целиком была занята дочерью, она с самого рождения много болела. Я вся погрязла в домашних заботах. Саша же… он почти не бывал у нас. Очень редко звонил.

— Он с вашим мужем ладил?

— Как вам сказать? До открытых ссор у них не доходило. Мой муж деловой, очень занятой человек. Не скрою, ему претило, что мой сын болтается без дела, не работает. Он предлагал устроить Сашу в хорошее место на приличную зарплату, но тот отказался в грубой форме. И мой муж ему это не простил.

— А на какой почве приятель вашего сына Андрей Грачевский конфликтовал с родителями, вы не в курсе? Вы же, кажется, близко с ними знакомы?

— Не так чтобы близко, но… Как-то Светлана жаловалась мне, что… ну, одним словом, что у нее такое впечатление, что Андрюшу девушки вовсе не интересуют… Я не посмела расспрашивать ее. Это была крайне болезненная тема и для нее, и для Павла Дмитриевича…

— Они подозревали, что их сын — гей?

— Я не знаю, это лишь домыслы.

— А как же тогда… ваш сын?

— Что мой сын?

— Ну, вы же говорите, они жили вместе в одной квартире.

— А при чем тут мой сын? Они с Андрюшей дружили с детства. Грачевский был единственный, кто поддержал Сашу в трудную минуту, когда тот лежал в больнице после операции. Знаете, как это бывает, — в спорте масса знакомых, все вроде бы кипит, жизнь вращается колесом, а как выпал из этого вращения — ты никому уже не нужен, неинтересен. Впрочем, так же и в театре, и в искусстве. И потом — я не ханжа, я никогда не ограничивала свободу выбора Саши и не осуждала его друзей. Да, у Андрюши имелись странности…

— Какие странности?

— Ну, это его увлечение разной оккультной ерундой…

— Оккультной ерундой?

— Ну да. Чем сейчас забавляется наша молодежь? Празднует Хеллоуин по клубам, в кино ходит на какую-нибудь пошлую «резню бензопилой» или «дом тысячи трупов». Мне Светлана рассказывала, что Андрей, когда еще он жил дома, постоянно крутил на компьютере «Дитя Розмари», читал «Сад мучений», потом вдруг ни с того ни с сего увлекся каббалой… Я ей говорила — не стоит воспринимать все это всерьез. У них же сейчас в голове такая окрошка. Ну что они смыслят в каббале? Во всей этой постмодернистской философии Апокалипсиса? Им все едино: что каббала, что «Молот ведьм», что какой-нибудь «Изгоняющий дьявола-3», и все притягательно, как магнит. Это же просто юношеское хобби. Сейчас даже первоклассники вон все Гарри Поттером и его школой колдовства повально увлечены. Это период сейчас такой — время безвременья и торжества суеверий.

— У вашего сына на плече была татуировка, — сказал Колосов. — Он не говорил вам, где он ее себе сделал, что она означает?

— Татуировка? — Вера Анатольевна снова нахмурилась. — Да, кажется, была… Я как-то, знаете ли, и внимания не обращала… Юноши любят себя украшать. Татуаж — это сейчас модно. А почему вас интересует его татуировка?

— Меня все связанное с вашим сыном интересует. Такие имена, как Валерий Федай и Кирилл Кублин, вам знакомы?

— Валерий… Вроде был у него приятель с таким именем. А вот о втором я не слышала.

— Наркотики ваш сын не принимал?

— Да что вы! Никогда. Он же был спортсмен, фанатик спорта, и если бы не эти проклятые травмы…

— Ясно. А вот на аэродроме Южный в Быкове что они с Грачевским делали? Они ведь ездили на аэродром? Грачевский вроде, говорят, даже там работал.

— Возможно. Ему надо же было чем-то зарабатывать, пока он в такой жестокой конфронтации был со своими домашними. А в Быково, кстати говоря, Сашу возил мой муж.

— Ваш муж? — Колосов удивился.

— Ну да. Это было еще до того, как Саша разбился на соревнованиях, до травмы и операции. Мы были еще не женаты тогда, и мой муж за мной ухаживал — очень красиво, настойчиво. Он сам увлекался в то время авиаспортом, учился пилотировать самолет. Ну и возил нас с собой. Это с его подачи Саша тоже увлекся спортивной авиацией. Муж познакомил его с хорошим инструктором, с которым сам занимался. Ну, потом, конечно, было не до полетов — Саша почти на год загремел в ЦИТО. Но после больницы, когда с горными лыжами все для него навсегда было кончено, он… Он искал для себя какую-то замену. Они иногда ездили на аэродром. И не только в Быково.

— Я могу переговорить с вашим мужем? — спросил Колосов.

Разговор с этим новым свидетелем затянулся на добрых два часа, однако ничем существенным не порадовал. Отчим Иванникова, в ранней молодости, оказывается, дважды судимый за уличный грабеж и драку, всем своим видом каждую секунду беседы показывал, что, несмотря на свалившееся на его голову несчастье — смерть пасынка, — с милицией, а тем более с уголовным розыском никаких там свидетельски-следственных антимоний разводить не собирается. На его помощь и содействие органы могут даже и не рассчитывать.

Пришлось снова вернуться к безутешной Вере Анатольевне. Она зашла в кабинет, нервно разговаривая по мобильному с няней оставленной дома дочки. Колосов не стал ее прерывать. Ждал. Тут позвонили из дежурной части — с квартиры Иванникова вернулся оперативный десант. В однокомнатной квартире был проведен обыск, однако ничего представляющего оперативный интерес, кроме изъятого компьютера и мобильного телефона, принадлежащего Иванникову, он не дал.

— Бардак там у них полный на хате, — докладывал Колосову старший группы. — Дверь вскрывать пришлось. На оба замка была заперта. Судя по всему, жили они там вдвоем. В холодильнике продукты остались, в шкафу — шмотки. То есть возвращаться туда из сауны своей они в тот вечер явно собирались. И никаких там намеков на предсмертные записки… Видак там у них. спортивные тренажеры, кассет, дисков DVD навалом — кино пацаны крутое любили. Ну, и книжицы разные почитывали. Экстремистской литературы я там не нашел, а вот по сатанизму пара-тройка книжонок есть.

Колосов велел как можно быстрее проверить изъятый компьютер, сам осмотрел мобильный телефон — новая модель LG с встроенной фотокамерой. Он включил мобильник, начал бегло просматривать телефонную книгу — как на грех, ни одной фамилии, только номера телефонов. Потом пролистал фотоархив… Ага, тут уже кое-что — физиономия знакомая. Валерий Федай крупным планом на фоне каких-то ночных огней. А вот и сам Иванников, живой, здоровый, и тоже крупным планом. Какая-то темная абракадабра — видно, щелкнули неловко, и камера сняла абы что. А вот это уже приличная фотка — и на ней, кажется… Колосов вгляделся — да, тот самый толстячок-пухлячок, хоть и сравнить его с тем, банным жмуриком трудно… Андрей Грачевский на фоне… Постойте, погодите, да это вроде самолет! Колосов повернул мобильник под другим углом, чтобы свет из окна не падал на маленький экранчик, — да, вроде самолет, и даже часть номера на фюзеляже просматривается. Он щелкнул курсором — с крохотного телефонного экрана на него глянули уже несколько физиономий — Иванников, Федай и еще два каких-то мужика годами постарше. На одном была надета черная бейсболка козырьком назад.

Черная бейсболка… Кто из свидетелей упоминал черную бейсболку?

Колосов вернулся к себе. Вера Анатольевна, ожидая его, пудрила заплаканное лицо.

— У вас не будет сигареты? — спросила она.

Он дал ей прикурить и пожаловался мимоходом, что из беседы с ее мужем ничего путного не вышло.

— Он не любит вас. Я забыла предупредить, — ответила Вера Анатольевна. — В свое время ваши коллеги обошлись с ним жестоко и несправедливо.

— Может быть, вашему сыну не нравилось, что у его отчима криминальное прошлое? — спросил Колосов.

— Вы называете криминальным прошлым мальчишескую драку?

— Это телефон Александра? — Колосов решил не вдаваться в бесплодный спор. Просто предъявил ей мобильник.

— Кажется… да. Наверное.

— Посмотрите эти снимки, пожалуйста.

— Сашенька, Сашенька дорогой… — Увидев сына на маленьком экране, Вера Анатольевна снова бурно разрыдалась. — Волосы начал сбривать, представляете? Я все сокрушалась — зачем, ведь такие волосы хорошие у него были…

— Это кто на снимке рядом с вашим сыном?

— Это Грачевский. Что теперь с его отцом и матерью будет? Надо ведь позвонить им, а я телефон в их отель не знаю… Где-то у меня был записан мобильный Светы…

— Мы сами им сообщим. Вам пока не надо никуда звонить. А это кто?

— Этого мальчика я не знаю. — Вера Анатольевна не признала Валерия Федая.

— Ну, может быть, этих знаете? — Колосов показал групповой снимок.

— Нет, его точно не знаю. — Она ткнула крашеным ноготком в Федая. — А это… это, кажется, бывший инструктор моего мужа… ну да, пилот. Его фамилия Попов. А это, скорей всего, его брат — он ему помогает готовить самолет к полетам. Они всегда работали вдвоем. Я уже говорила вам про это наше семейное увлечение авиа-спортом. Мой муж оплатил им подготовительный курc и еще два курса тренировочных полетов, но дальше что-то у него дело не пошло. И я стала возражать — мне лишние волнения во время беременности были ни к чему. — Как бы ваш муж ни относился к правоохранительным органам, мне… нам снова необходимо его побеспокоить. — Колосов открыл дверь и выглянул в коридор, где на стуле, отчаянно потея в своем тысячедолларовом костюме из белой фланели, томился отчим Иванникова. — Пожалуйста, Юрий Юлианович, еще на два слова Вера Анатольевна, а вы останьтесь, пожалуйста. Думаю, нам ваше общество только на пользу.

Для Кати это утро началось под знаком великой новости — она проснулась с мыслью немедленно оповестить Колосова и всех, всех, всех о том, что Анфиса опознала Алексея Неверовского. Это опознание — и Катя это чувствовала — было прологом каких-то грядущих важных событий. Однако прямо с утра постучаться в кабинет начальника отдела убийств не пришлось — Б пресс-центр как снег на голову свалилась проверка из МВД. Известно, что в любом подразделении, даже таком, которое занято ненавязчиво-оголтелой пропагандой в средствах массовой информации суровых, героических будней милиции, к министерским внеплановым проверкам относятся как к досадной и вредной докуке. Но тратить свое драгоценное время на проверяющего все равно пришлось, и в результате Катя вырвалась в отдел убийств только к полудню. И еще на лестнице поняла: в розыске, судя по шуму, гаму, звонкам мобильных телефонов, треску раций, гомону и топоту, очередной аврал.

— Что, у вас тоже проверка? — ехидно осведомилась она у степенного пожилого дежурного.

— Выезд на операцию, — был краткий ответ.

— А что случилось? Дежурный дипломатично умолчал.

— Что случилось, Никита? — Катя, как бабочка на яркий огонь, впорхнула в знакомый прокуренный кабинет.

Колосов, чертыхаясь, рылся в сейфе. На столе лежали рация, две запасные обоймы и табельный пистолет в кобуре.

— Привет, мне надо с тобой поговорить.

— Катя, потом, после… мы прямо сейчас уезжаем.

— Куда?

— В Быково, на аэродром.

— На аэродром? Никита, но я должна рассказать тебе потрясающую новость. Представляешь, моя Анфиса — ты же помнишь Анфису Берг — узнала…

— Какая еще, к дьяволу, Анфиса? — Колосов надел кобуру.

В кабинет заглянул оперативник:

— Михалыч, мы готовы.

— Все, я иду. Садитесь в машину.

— Да постой ты! — Катя как клещ вцепилась в его руку. — Это ни секунды не может ждать. Дело в том, что…

Попробуйте уложиться в шестьдесят секунд, если информации у вас на два часа неспешной обстоятельной беседы. От избытка эмоций Катя аж задохнулась. Колосов слушал, застыв на пороге. Что он понял из этого информационного залпа из всех орудий, так и осталось загадкой.

— Поговорку про двух зайцев знаешь? — рявкнул он грозно.

— При чем тут зайцы? Ты подумай, Никита, мамоновское дело теперь выходит на совсем иной уровень. Моя Анфиса опознала в нашем покойнике человека, который…

— Зайцы при том, что я за одним гонюсь, а ты мне второго впариваешь! — Как это? — Катя загородила ему дорогу.

— Да потому что я еду на задержание потенциальных подозреваемых по убийству в сауне, а ты меня своими сказками про какую-то Анфису задерживаешь!

— Ой, это же… Вот поэтому, значит, и операция у вас?

— Поэтому, поэтому. Все остальное потом. Завтра. Или нет — лучше послезавтра.

— Как это послезавтра? Я сегодня с вами поеду, прямо сейчас. — Катя мгновенно прикинула — так, сумка с ключами, с диктофоном у нее наверху в кабинете. И фотоаппарат там же. Как бы исхитриться заставить его пять секунд подождать? — Никита, миленький, славненький, ты сколько раз обещал взять меня на настоящее задержание? А в случае успеха такой материал получится живенький, веселенький. Реалити-шоу в прямом эфире — пальчики оближешь! Все газеты такой материал напечатают вот с таким — нет, вот с таким вот твоим парадным портретом. — Катя по примеру Мещерского развела руками на километр. — А наше с Анфисой открытие обсудим дорогой.

— Позже, я сказал!

— Хорошо, хорошо, ты только не рычи, как тираннозавр. Я только наверх за своими вещами — подождите меня!

Она вихрем умчалась. Колосов закрыл глаза и в изнеможении прислонился лбом к дверному косяку — тук-тук-тук каблучки по лестнице. И кто только создал вас, каблучки, на нашу погибель?! Горький ответ не поспел родиться — Катя вихрем же примчалась обратно.

Дорогой она снова, как и в Мамонове-Дальнем, как и на пороховом заводе, вела себя тихохонько, как мышка. Решила помалкивать, смотреть, наблюдать. Что толку сейчас вылезать с глупыми вопросами — а кто вообще эти неизвестные ей новые фигуранты Поповы и почему именно на них падают подозрения в убийстве? Нет, надо просто смириться с мыслью, что в информационном плане она сильно отстала. За эти дни оперативный поиск значительно продвинулся вперед. И у Никиты Колосова, видимо, внезапно возникли какие-то веские и пока еще ей, Кате, совершенно непонятные основания к задержанию подозреваемых. Как и через кого он вышел на этих Поповых, он, естественно, расскажет ей, как миленький расскажет, ничего не утаит. Но это будет уже после, а пока она станет очевидцем заключительного этапа раскрытия этого из ряда вон выходящего дела. Ведь задержание подозреваемых — это почти всегда девяносто пять процентов оперативного успеха и одна из самых последних ступеней расследования. Но неужели они и правда так близки к завершению?

Катя смотрела в окно машины на проносящиеся мимо поселки, проселки, рощи, бензоколонки. Она не знала, что ждет их впереди. О, если б она могла только догадываться, какие сюрпризы готовит им аэродром!

Спортивной авиацией Катя никогда не увлекалась и понятие о том, что это такое, имела самое слабое. Сам Быковский аэродром показался ей местом довольно-таки суетным и ужасно шумным.

— Вам не сюда. Вам на Южный. Аэроклубы у нас на том конце летного поля размещаются. Давайте в объезд. Тут у нас борта МЧС, грузовые и коммерческие рейсы, — завернула все их три оперативные машины охрана аэропорта на въезде.

Было уже два часа дня — самое пекло, когда они наконец переступили порог диспетчерской, осуществляющей контроль за спортивными и тренировочными полетами. Здесь было прохладно, работал кондиционер. За панорамным окном расстилалось летное поле. Издали самолеты казались маленькими, словно игрушечными. Возле них копошились крошки-люди, подъезжали оранжевые малыши-бензозаправщики. Это был какой-то удаленный, неведомый мир. Маленькие самолеты особенно потешно смотрелись в сравнении с гигантским транспарантом: «Прыжки со всех видов парашютов. Перворазники только по предварительной записи!» Транспарант был растянут напротив диспетчерской и полоскался на ветру, как солнечный парус.

«И даже тут все по записи, как к дантисту, — подумала Катя, украдкой фотографируя цифровой „мыльницей“ транспарант. — Интересно, а сколько всего на свете видов этих самых парашютов?»

— Что-то Поповы Глеб с Мишкой сегодня прямо нарасхват, — услышала она громкий мужской баритон: с Колосовым разговаривал дежурный диспетчер — вальяжный брюнет-симпатяга, благоухающий туалетной водой «Кензо». — Утром приезжали, спрашивали, вы вот тоже…

— Кто приезжал? — спросил Колосов.

— Да не знаю я — парень какой-то, вроде клиент их. Так я и ему сказал, и вам говорю — не знаю я, где Поповы. Как две недели назад уехали, так и след их простыл, ни звонков от них, ни заявок.

— А самолет их здесь?

— И самолета их нет. Забрали с собой.

— Что, улетели на другой аэродром? — спросил Колосов.

— Перебазировались на тяге. Глеб мне вроде жаловался — двигатель у него барахлил. Может, на ремонт куда поставили аппарат свой летательный? Подогнали тягач-трал, погрузили самолет на трейлер и укатили. А вы к ним по какому делу?

— Мы из уголовного розыска, вы что, удостоверение мое плохо рассмотрели? — Колосов оперся на стол диспетчера ладонями. — Значит, две недели назад, говорите, самолет они свой увезли? А какой у них самолет?

— «Вильга». Польский, одномоторный. «Вильга-35А». Во-он такой вот. — Диспетчер указал вдаль, где стояли самолетики, чем-то неуловимо похожие на «кукурузники», облагороженные современным дизайном. — Летательный аппарат хоть куда. Хочешь в пике уходи, хочешь планируй, хочешь — на голову гражданам грохай… А что же они, Поповы-то, натворили, раз вы их… — Нам профессиональные пилоты нужны для небольшой консультации. И именно такие, которые такую вот одномоторную «Вильгу» пилотируют. — Колосов врать вообще-то не умел, и выходило это у него неуклюже. — А этот клиент, что утром о них справлялся, — он из Москвы приехал?

— Это вы меня спрашиваете? Откуда ж я знаю? У нас тут целый день табун табуном — гляньте вон, сколько народа. А почему такое столпотворение? А потому что из-за запрета на полеты в связи с госмероприятиями мы все эти дни в нормальном режиме работать не могли. Только сегодня после обеда наконец-то поступило распоряжение об отмене всех ограничений. А так все загорали мы кверху задом. — Диспетчер хмыкнул. — Ни тебе полетов тренировочных, ни ознакомительных, ни прыжков, ни групп. Парапланеристы и те загорали. Воздухоплаватели — и те!

— Этот, кто справлялся о Поповых, он тут у вас прежде здесь бывал? — прервал его Колосов.

— Вроде да, потому как ориентируется. Я ему посоветовал у Гришенкова насчет Поповых спросить. Это водитель тягача-трейлера, что тут у нас работает. Когда что-то с летательным аппаратом не так, обычно он наших пилотов выручает — транспортирует. Наверняка он и Глеба с Михаилом перевозил. Больше-то некому. Мисютин у нас в отпуске. А у Саенко тягач в ремонте.

— А где Гришенков? Я могу с ним сейчас поговорить?

— Это вряд ли. Он полчаса как уехал.

— Куда?

Диспетчер в одно касание набрал номер телефона:

— Это я, Димитрий. Ну а то кто же? Вы там совсем уже на радостях, что ли? Смотри мне, не подводи. Что? Перворазники? Гони их, сегодня не их день, не их очередь. У меня заявок — ворох, а взлетно-посадочных полос только две свободных… Перебьются, пусть Жора перепишет их на другой раз. Слушай, а Гришенков у нас куда уехал? В Сомово? Ты глянь по путевке, тут из милиции интересуются… Да нет, он ничего не натворил… Куда? В Басманово? А говорил, в Сомово… Ну, это на целый день, там возле аэродрома баба у него живет в поселке пчеловодов…

— Басманово — это аэродром? — спросил Колосов. — Это под Звенигородом, что ли, который? Так, ясно. А по журналу полетов можно проверить, куда Поповы вылетали, на какие аэродромы?

— Можно, об чем речь. — Диспетчер выудил из ящика гроссбух. — У нас и в компьютере есть расписание. Так, записываете? Вам майские последние? Или все подряд?

— Все пункты.

— Так, а не так уж и много они налетали этой весной. Я гляжу, в аэроклубе дела у них швах… Видно, чем-то другим бабки зарабатывают. Так, с 1-го по 10 мая в связи с праздниками полеты были отменены, с 11-го по 15-е — вылеты на аэродром Волосово, это под Чеховом, 21-го — вылет в Басманово, перерыв в полетах — никаких заявок на группы или частные уроки пилотажа они не брали, затем… затем с 26-го по 28-е — вылеты на аэродром в Мячково. И… все. Я же говорю — не перетрудились они.

Колосов списал данные себе в блокнот.

— Скажите, некий Андрей Грачевский вам знаком? — спросил он.

— Первый раз слышу такую фамилию.

— А у нас сведения, что он работал или подрабатывал тут у вас кем-то.

Диспетчер на этот раз сверился с компьютером:

— Нет, такой в списках, что нам подают руководители аэроклубов, не числится.

— Возможно, он у этих самых Поповых и работал, — подсказал Колосов.

— Ну, может, на договоре как-то… Не в курсе я. Вроде крутился там возле них какой-то пацан. Пухленький такой… Видел я его, но по нашей базе данных он не проходит. Они небось его сами по договору наняли, а может, и так, без всякого договора.

— А что, у вас так, без документов, не возбраняется? Случайные люди работают? А как же обеспечение безопасности аэродрома?

Симпатяга-диспетчер лишь пожал на это могутными плечами и указал куда-то наверх — я что, вы вот с кого спрашивайте.

Вышли из диспетчерской тесной сплоченной опергруппой, но уже в похоронном настроении.

— Облом, шеф.

— Вот вам и красивое задержание…

— Разговорчики! — Колосов оглядел свою «убойную» гвардию. — Раз начали операцию, на полдороге не бросим. Разбиваемся на группы — Сидоренко и Глухов проверяют аэродром Волосово, Капустин и Шелоковский едут в Мячково, Мостовой отрабатывает здешний контингент — тут много пилотов, техников, Поповых здесь знали, вдруг что-нибудь интересное по нашему профилю всплывет? Ну а я попробую отыскать этого самого тральщика Гришенкова в Басманове. Что-то мне покоя не дает этот визитер, что побывал тут в поисках Поповых раньше нас. Что ему было от них нужно? И вообще, кто он такой, откуда?..

— Я довезу тебя до остановки рейсового автобуса, — сказал он Кате, когда опергруппа рассредоточилась по машинам. — Видишь, не все и у нас в розыске как хочется, а так, как…

— Бог велит. — Катя вздохнула. — Нет уж, раз завез меня в такую даль, сам и доставишь до Москвы обратно.

— Это теперь только вечером. А до Звенигорода путь неблизкий, — хмыкнул Колосов. У него вдруг, несмотря на оперативный облом, резко улучшилось настроение. — Ты что же, несмотря на все, поедешь со мной? Тебе без меня скучно, да?

— У нас зануда проверяющий из министерства. — Катя пожала плечами. — Я не то что с тобой в Басманово, я на Луну улететь сейчас рада. И потом — вдруг эти Поповы там, как же ты задержишь их совсем один?

Колосов усмехнулся — усмешка была стопроцентно мужской, самодовольной. Увы, он, как и Катя, наивно мечтавшая улизнуть от министерского проверяющего, даже и не подозревал о том, участниками каких событий им предстоит стать всего через каких-то три часа!

Глава 18. ОТ ВИНТА!

Дорогой Катя буквально по крупицам выпытала все о том, что ее так интересовало в этом деле и в чем она так безнадежно отстала.

— Значит, ты считаешь, что Поповы — те самые двое, которые приехали вместе с Федаем, Кублиным, Грачевским и Иванниковым в сауну? — спросила она, украдкой включая диктофон — столько новостей, столько новостей! С одними фамилиями потерпевших запутаешься! И как это убойный отдел угораздило так быстро потянуть за нужный конец ниточки? Интуиция нашего гениального сыщика, что ли, помогла?

— Продавщице палатки Мизулиной их фотографии предъявить мы, сама понимаешь, пока не успели. Но если все сложится удачно, мы предложим ей опознать этих типов вживую. — Колосов ответил на телефонный звонок: — Да, слушаю внимательно. Ага, выходит, был у них темно-синий «Форд Экспедишн»! Валентин, продолжай опрос свидетелей, держи меня в курсе. Вот видишь, — обернулся он к Кате, — сразу несколько свидетелей — техников и пилотов подтвердили, что Глеб и Михаил Поповы приезжали на аэродром на «Форде». Сейчас в Басманове отыщем этого тральщика Гришенкова, и я его лично по полкам разложу.

— Никита, насколько я поняла с твоих же слов, то, что произошло в сауне, — для тебя по-прежнему загадка. Мало доказать, что эти Поповы были с потерпевшими в сауне, надо будет доказать, что именно они их и повесили. А как они ухитрились это сделать, ты, точнее, мы с тобой пока еще себе даже не представляем.

— Если сложится все удачно здесь, — повторил Колосов, — мы с тобой поедем в сауну и проведем там один эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Будет лучше продемонстрировать все наглядно на месте.

— А этот эксперимент ответит на главный вопрос? — спросила Катя. — С какой целью было совершено это групповое убийство — если ты так уверен, что это действительно убийство? Вообще, что могло связывать профессиональных пилотов Поповых и этих парней, двое из которых наркоманы?

— Кублин и Федай принимали миристицин. — Колосов словно размышлял вслух. — Оба вроде бы хотели порвать с наркотой, лечились, даже посещали какую-то бабу-экстрасеншу. Миристицин заменял им их прежнюю жесткую «микстуру». Возможно, им кто-то посоветовал попробовать эту замену… Интересно, кто? Иванников и Грачевский наркотой не баловались. Иванников — бывший спортсмен. После травмы не знал, куда себя приткнуть. Мамаше своей, красавице, не особо был нужен, с отчимом конфликтовал. Грачевский — из приличной московской семьи, но с предками тоже был не в ладах, уходил из дома. Крутился на аэродроме возле пилотов, увлекался оккультизмом… Ты говоришь, какая между ними связь? Ну, для совместной поездки в сауну простых приятельских отношений вполне достаточно. Возможно, их всех шестерых объединял аэродром, полеты… Но возможно — и что-то другое.

— Что другое? — спросила Катя.

Но на этом пришлось прервать обсуждение. Впереди дорогу перегородил бензовоз. Колосов резко сбавил скорость, остановился. Катя увидела машину ГАИ, шоферов, горячо обсуждавших что-то и показывавших куда-то вниз взволнованными жестами.

— Авария? — спросил Колосов, предъявляя инспектору ДПС удостоверение. — Как бы нам побыстрей проехать, командир?

— А что случилось? — спросила Катя.

Метрах в ста впереди виднелся узкий горбатый мост через речку-невеличку. Берега ее были круты и обрывисты. Внизу, на дне оврага, на боку лежал «МАЗ» с платформой-прицепом. Возле него суетились милиционеры. Поодаль стояла «Скорая».

— Что произошло, командир? — заинтересовался Колосов.

— Что, что — дурдом, вот что! — Инспектор в сердцах сплюнул. — Этот тягач с Окружной шел. Навстречу бензовоз из Звенигорода. Водитель бензовоза говорит, что на мосту тягач внезапно обогнала какая-то светлая иномарка — быстро все случилось, он и не рассмотрел ее толком. Вылетела прямо у него под носом на его полосу. Ну, он хотел уйти влево — а там этот тягач. У водителя тягача, видно, нервы сдали — он вправо подал и… С управлением не справился — в результате в кювет опрокинулся с такой высоты. В больницу его увезли — вряд ли жив останется. Бензовоз чудом следом за ним не загремел. А этот подонок на иномарке, что всю эту кашу заварил, скрылся!

— Как фамилия водителя тягача? Не Гришенков? — хрипло спросил Колосов.

— Точно, Гришенков. — Инспектор глянул на Колосова. — Откуда вы знаете?

— Мы за ним и ехали, допросить его нам срочно нужно было, — Колосов смотрел на поверженный «МАЗ», — да вот не успели.

— В этом месте знак висит — обгон запрещен, а этот на иномарке все же пошел обгонять. Словно специально все рассчитал, подонок, момент удобный подгадал. Сам ведь рисковал — они его на этом мосту в лепешку могли расплющить. — Инспектор не спускал с Колосова пытливого взгляда. — Вы из нашего главка? И значит, этот самый «МАЗ» преследовали?

— Мы его не преследовали, командир. — Колосов шагнул к машине. — До Басмановского аэродрома далеко еще?

— Восемнадцать километров. — Инспектор пошел вперед, помахивая жезлом, расчищая дорогу.

Катя молчала на заднем сиденье — все случилось слишком неожиданно. Колосов тоже молчал, жал на газ. Катя провожала взглядом каждую светлую иномарку, которую они обгоняли, — сколько же их попадалось! Кажется, все подряд были светлые — «Тойоты», «Рено», «Фольксвагены», «Шевроле» — белые, серебристые, бежевые, покрытые дорожной пылью, новые и подержанные…

— Не надейся, — Колосов словно прочел ее мысли, — с момента аварии прошло больше часа. Кто бы он ни был, у него имелось в запасе немало времени, чтобы скрыться.

Наконец впереди показался синий указатель — «Басманово». Колосов повернул по стрелке направо. Катя опустила стекло — дорога к аэродрому шла через березовую рощу, и воздух здесь был прохладный, свежий. Оранжевое солнце цеплялось за верхушки деревьев. Роща кончилась, и перед ними открылось летное поле. Аэродром был маленький и захудалый и не шел ни в какое сравнение с тем, что видела Катя в Быкове. На краю летного поля ютилась будка-диспетчерская, обшитая сайдингом. Поодаль теснились ангары, утыканные громоотводами. Возле ангаров скучали два самолета. Третий — белый с красными полосами на хвосте и крыльях — как раз взлетал.

Катя услышала стрекот его мотора. Колосов ринулся в диспетчерскую, а она осталась, глядя из-под ладони на взлетающий самолетик — чем-то он показался ей знакомым. Такой потешный маленький «кукурузник»… Еще не понимая, что ее так завораживает в этой механической стрекозе, она наблюдала, как самолетик закончил разбег по полосе и легко оторвался от бетона. Он летел низко, четко вырисовываясь на фоне вечернего неба.

— Да вам бы на четверть часика пораньше. Вы что, клиенты Поповых? — услышала она. — А они никаких заявок на тренировочный полет не давали. И дать не могли. У нас все эти дни полетов вовсе не было. Только сегодня в четыре часа по факсу разрешение получили.

Катя оглянулась: Колосов стоял рядом с молоденьким диспетчером. Тот указывал рукой на удалявшийся в направлении леса самолет:

— Вон она, «Вильга» Поповых. Как разрешение поступило, они мигом собрались — горючее залили, ящик какой-то погрузили, и я им добро на взлет дал. Да вы не переживайте, что опоздали, у меня их сотовый есть. — Диспетчер полез в карман джинсов за телефоном. — Я вам номер их дам, они его мне оставили, просили за машиной приглядеть. Машина-то их здесь в ангаре стоит, как в гараже…

— «Форд»-внедорожник? — спросил Колосов, не отрывая взгляд от все уменьшавшегося в размерах, набиравшего высоту самолета.

— «Форд». Они его вроде продавать хотят, избавляться. — Диспетчер окинул взглядом потрепанную «девятку» Колосова. — Так, может, вы насчет машины их? Покупатели?

Пах! Звук, прокатившийся над лесом и взлетным полем, был резким, сухим, отчетливым, хотя и приглушенным расстоянием. Пах! Пах! Пах! Пах! — словно что-то где-то лопнуло, разорвалось и разлетелось дробью. Катя не сразу сообразила, что это выстрелы.

Самолетик в небе резко дернуло вверх, потом вниз — словно к пропеллеру его была привязана невидимая нитка. Он как-то нелепо начал крениться на левое крыло.

Они застыли на месте, пораженные, — самолет стремительно падал вверх колесами. И упал — прямо в гущу леса. А-а-а-ах!! — прокатилось волной, и Катя не могла понять: то ли это эхо глухого удара металла о землю, то ли вздох изумления и ужаса, вырвавшийся у всех, кто видел это падение. Она очнулась оттого, что Колосов резко и грубо дернул ее за руку и буквально втолкнул в машину. Краем глаза она увидела, как диспетчер судорожно пытается набрать номер своего сотового — вызвать спасателей. Пальцы его не слушались, и телефон шлепнулся в траву.

Мимо бежали люди — техники, обслуга аэродрома.

— Где это место? — крикнул им Колосов. — Как туда добраться?

— По дороге до Сабурова, а там дальше через лес!

— Никита, это были выстрелы. По их самолету стреляли! Его подбили прямо на наших глазах! — Кате с трудом верилось, что все это произошло только что. — Кто стрелял? Мы едем на место аварии? А как мы его найдем? Впоследствии дорогу к месту крушения, как ни старалась, она так и не могла вспомнить — лес, лес, лес, встречные редкие машины, снова лес, деревенька, картофельное поле и опять лес. У страха глаза велики, позже выяснилось, что самолет Поповых улетел от аэродрома не так уж и далеко. В воздухе все явственнее ощущался запах гари. Внезапно они услышали с той стороны, куда упал самолет, еще один выстрел — па-пах!!

Съехав на полной скорости в кювет, Колосов выскочил из машины и бросился в лес, расстегивая на бегу кобуру. Катя побежала следом — но разве могла она его догнать! Запах гари становился все сильнее. Ноги подламывались — сдавать кросс по пересеченной местности в босоножках на высоких каблуках было ой как нелегко! Она сильно отстала, остановилась, снова побежала. Внезапно где-то сбоку в чаще затрещали кусты — кто-то прокладывал себе путь назад к шоссе.

— Никита, это ты? Я здесь! Где самолет? — крикнула Катя.

Все стихло — из зарослей не доносилось ни звука. Потом шум и возня в кустарнике возникли снова, но уже на значительном расстоянии. Кто-то продирался сквозь заросли, как медведь. На мгновение воцарилась тишина, а затем Катя услышала рев мощного мотора — там, на дороге, с места в карьер сорвалась какая-то машина.

Катя повернула назад и что было сил побежала к шоссе. Но когда она наконец выскочила на дорогу, то увидела лишь далекие красные точки габаритных огней. А с другой стороны уже слышались звуки сирен: к месту крушения самолета спешили пожарные, МЧС, «Скорая» и милиция.

Самолет, покореженный ударом, она увидела через десять минут на небольшой поляне — хвост его был охвачен пламенем. Подбежал покрытый сажей Колосов.

— Стой, ближе пока нельзя! — крикнул он. — Там, в кабине, Поповы — оба мертвы. У обоих пулевые ранения в туловище и в голову. Надо дождаться пожарных, к самолету сейчас подходить опасно.

— Никита, я слышала, я кого-то слышала в зарослях, там, в стороне. Только вот не догнала! У него была машина, он на ней уехал. Только что. — Катя задыхалась от волнения, от бега. — Это тот, кто в них стрелял, — я уверена. Но я не смогла его разглядеть. Даже номер машины не засекла, даже ее марку.

— Он тут оказался раньше нас. — Колосов вытер грязное потное лицо ладонью. — Там, у кабины, следы мужских кроссовок, размер примерно сорок третий. Когда я подбежал, дверь кабины была распахнута. У одного из пилотов выстрелом в упор раздроблен висок — возможно, он был еще жив и его прикончили тем самым выстрелом, который мы слышали последним. Катя, я голову даю на отсечение: тот, кто стрелял, что-то забрал из самолета. Диспетчер про какой-то ящик говорил, помнишь? Так вот, я наскоро осмотрел всю кабину, там нет никакого ящика!

— Что он мог забрать? Почему их убили? Боже, и мы ничего не смогли сделать. Совсем ничего. — Катя закрыла лицо руками. — Никита, ты видел, как падал самолет? На мосту этот тягач с Гришенковым, тут Поповы. В один вечер еще три трупа. Что это за дело такое, а? Что происходит?!

В ответ уже совсем близко тревожно запела сирена.

Глава 19. ЗА СТОЛИКОМ КАФЕ

Прошло три дня. И все вроде бы вошло в привычную колею. Словно и не падал с неба на ваших глазах самолет…

— Клин, Катя, вышибают клином, — сказала Анфиса. — Такие впечатления надо чем-то закрыть — ну, словно занавес задернуть. Надо нам с тобой как-то отвлечься, что ли. — Последний, правда, совет прозвучал не совсем уверенно. Кате звонил муж — Драгоценный В.А., но она и словом ему не обмолвилась о происшедшем. А вот Сергею Мещерскому выложила все. Мещерский выслушал, не перебивая, а спустя час перезвонил и… предложил Кате и Анфисе пойти вместе с ним вечером в театр: «Я сейчас заказал по Интернету билеты на „Лес“ Комеди Франсез».

Но именитые зарубежные гастролеры, увы, не стали для Кати лекарством от… Впрочем, от чего ей было лечиться? От того, что составляло саму суть ее профессии? От тревожных мыслей, прогоняющих сон? От предположений и догадок, которые пока ничего толком не предполагали и не разгадывали?

В театре было яблоку негде упасть — несмотря на разгар летнего «несезона» на спектакль Комеди Франсез собралась, как говорится, вся театральная, и околотеатральная, и совсем-совсем не театральная Москва.

Катя смотрела на сцену, теребила в руках сумочку, расшитую пайетками. Пошлая сумочка. И зачем она только купила ее? На сцене двигались фигуры. Представляли «Лес» Островского. Наверху пульсировала, светилась бегущая строка с переводом. А где-то там, в темноте, на фоне тусклых театральных декораций падал самолет. Он по-прежнему падал, падал, и с этим ничего нельзя было поделать…

Она помнила каждое мгновение того вечера. Помнила тот лес возле аэродрома Басманово. Помнила и то, как вечером уже следующего дня к ней зашел Никита Колосов. Положил на стол толстую папку документов.

— Вот, ознакомься. Это результаты дактилоскопической экспертизы. Отпечатки пальцев Глеба и Михаила Поповых идентичны тем, что обнаружены нами на надувной кровати в бассейне сауны. Но это еще не все. Мы сравнили их и с отпечатками, изъятыми на месте убийства Алексея Неверовского. Так вот, их отпечатки совпали с изъятыми там, на кладбище, с надгробья и с канистры…

— А с ножа? — спросила Катя.

— Там, к сожалению, ни одного отпечатка, пригодного для идентификации. Видимо, Неверовский в агонии хватался за рукоятку ножа, пытался вытащить его из себя, поэтому там все наслоилось, смазалось, но… Лично для меня это уже неважно. Я знаю, что Поповы были в ту ночь не только в сауне, но и в Мамонове на кладбище. На аэродроме в ангаре обнаружен их «Форд». Следы его протекторов те же, что обнаружены нами на дороге, у подножия холма возле захоронений.

Со сцены грянула музыка — бойкий такой мотивчик. Катя вздохнула и… вернулась в театр. Посмотрела на Мещерского — тот сидел с невозмутимым лицом, как маленькая буддийская куколка с усиками. Посмотрела на Анфису — на ее сильно напудренном лице было написано изумление и…

— Да что же это такое?! — громовым шепотом спросила она вдруг. — Сережа, ты только не обижайся, ты хотел как лучше, поэтому и пригласил нас, но…

— Анфиса, ты что? — спросила Катя. А ушлый французский мотивчик так и кружил над партером этакой меровингской пчелкой с остреньким галльским жалом…

— Я сейчас или закричу, или укушу кого-нибудь, или умру! Это ж просто сил нет никаких!

— Анфиса, тебе нравится спектакль? — вежливо осведомился Мещерский.

Позорно было сознаваться, но по щучьему ли велению, по своему ли хотению, под давлением ли разгневанной Анфисы — они встали и ушли, улимонили дружно со спектакля Комеди Франсез!

— Да что же это такое? — вопрошала в фойе под недоуменными взглядами старушек-билетерш Анфиса. — Дожили! Сподобились. Что это такое, я вас спрашиваю? Вот десять лет назад по дурости своей пропустили «Медею» на Таганке — теперь сиди, смотри вот это.

— Девочки, на вас прямо не угодишь, — хмыкнул Мещерский. — Ну, раз не желаете приобщаться к новейшим тенденциям, тогда пойдем в кафе.

Сплоченной компашкой они покинули Камергерский переулок. Мещерский поймал такси. Через полчаса они уже сидели на открытой веранде на крыше уютного кафе на Сретенском бульваре, смотрели на ночные огни.

— Ночь-полночь, а этот миленок, — Анфиса любовно указала на свой живот, — требует своего. Сережа, ты не удивляйся и не обращай внимания — просто я патологически прожорлива и не умею этого скрыть даже на людях. И потом, я так счастлива, что мы смылись с этой «Комеди»! Вы пейте, как пижоны, свой мартини, а я перекушу чем бог послал. Эй, официант!

— А я тоже голодный как волк, — нашелся Мещерский. — Катя, а тебе что заказать? Что-нибудь сладкое?

Славно было вот так сидеть на вольном воздухе в плетеном кресле за крахмальной скатертью, смотреть на ночной город, пить ледяной мартини, лениво болтать ложечкой в креманке с ананасовым шербетом, радоваться теплому вечеру, радоваться Анфисе, постепенно обретающей свое прежнее буйное жизнелюбие. И хоть на короткое мгновение забыть про тот лес, про кувыркающийся в небе смертельно раненный «кукурузник»…

— Катюша, эй, ты где опять? — тихо окликнул ее Мещерский.

— Я тут. — Катя закуталась в шелковую шаль, поежилась от ночной прохлады. — Я все спросить тебя хотела — как насчет той фотографии?

— Ой да, — подхватила Анфиса. — После таких-то событий!

— Я звонил в Париж Петьке Кабишу, — ответил Мещерский, — и послал ему отсканированный снимок по электронной почте.

Катя покачала головой — звонил в Париж. Как все это просто у Сереги! Про Кабиша она слышала не раз — его предки со времен революции жили во Франции. Он работал в Фонде русского зарубежья, издавал сборник по истории Белого движения. «Там же на фотографии — офицеры, поэтому Серега и начал с него наводить справки, этот Петя парижский — настоящая ходячая энциклопедия», — подумала она.

— Петюн прямо в осадок упал, как снимок увидел. — Мещерский подлил в их бокалы вина. — Звонил, интересовался, где я его раздобыл.

— И что дальше? — спросила Катя.

— А ничего, — Мещерский вздохнул, — или почти ничего. Я-то надеялся, что он мне сразу даст полный отчет, кто есть кто на фото, а он смог точно назвать мне лишь двоих. Некоего барона Шиллинга — это тот, что в белой черкеске и папахе на снимке, и Викентия Мамонова.

— Мамонова? — переспросила Катя.

— Кабиш справился в русском военном архиве — барон Шиллинг был убит в августе двадцатого года в Крыму. Значит, снимок был сделан до этого времени. Викентий Мамонов, по данным архива, в Первую мировую служил в Персидской казачьей Его величества Шаха бригаде. Было тогда такое войсковое подразделение на Кавказском фронте. В девятнадцатом-двадцатом он был в Добровольческой армии, служил начальником личного конвоя командира Таманской дивизии генерала Бескровного. Когда того убили красные, Врангель взял его в свой штаб. После сдачи Крыма он эмигрировал во Францию.

— А этот твой Петя не знает, кем мог быть тот жуткий мертвец на столе? — спросила Анфиса.

— Этого он, к сожалению, не знает. Не знает он и человека в черной маске, сидящего среди офицеров. Но он рассказал мне вот что. — Мещерский помолчал секунду. — Про Викентия Мамонова — как тот погиб в сорок первом.

— Погиб? — про Мамонова Катя слушала очень внимательно. Эта фамилия… Эта старая дворянская фамилия… Знаковая фамилия?

— Во время оккупации Парижа он вдруг вроде бы без всякой причины был арестован гестапо. Его страшно пытали. И он умер от пыток в тюрьме.

— Он что, был в Сопротивлении?

— Ни в каком он Сопротивлении не был. В том-то все и дело. Петя Кабиш говорит — он был вообще странной, одиозной фигурой в эмигрантских кругах. Его чурались, с ним не очень-то общались. Одни утверждали, что от перенесенных в Гражданскую лишений он тронулся умом. Другие подозревали его в связях с польской, румынской разведками и с ЧК — якобы он торговал информацией направо и налево. Вроде бы он постоянно изыскивал пути для нелегального вояжа в СССР. А уже после Второй мировой войны в Париже в среде эмиграции ходили упорные слухи о том, что его арест и пытки были как-то связаны с доносом, полученным гестапо, о том, что Мамонов в свое время встречался с Алистером Кроули, когда тот приезжал в начале тридцатых в Париж.

— Кроули — это ведь какой-то черный маг? — спросила Катя. — Что-то я читала… А что, он действительно реальная фигура?

— Очень даже реальная. — Мещерский вздохнул. — Вот только что могло быть общего у него с бывшим адъютантом генерала Бескровного? И что могло так заинтересовать гестапо?

— Наверное, мы так никогда этого и не узнаем, да? — Катя внимательно наблюдала за Мещерским: или он говорит не все, или же…

— Петя по доброте душевной подкинул мне одну небольшую идейку. В Прагу из Вены на эти выходные приезжает Владимир Всеволодович Головин — сын графа Головина, знаменитого историографа русского зарубежья. Петя обещал ему позвонить — он сам чрезвычайно заинтригован. Я вот что подумал — мне по делам турфирмы тоже надо смотаться в Прагу на пару деньков. Я планировал ехать позже, но теперь, раз уж такое дело, могу поехать сейчас.

— А сколько лет сыну графа? — спросила Катя.

— Восемьдесят семь.

— И ты думаешь, старичок что-то еще…

— Зачем он едет в Прагу из Вены? — усмехнулся Мещерский. — Петя сказал по секрету: туда из Америки вместе с дочерью и внуками прилетает его дама сердца. Ей восемьдесят два, она всегда была замужем, но у них был роман. И он продолжается до сегодняшнего дня. Вот вам и старикан… Нет, Катя, это такие могикане — несгибаемые.

— А чем он может нам-то помочь?

— Ну, учитывая сферу его научных интересов… Видишь ли, он, как и его отец, всю жизнь изучал историю революции и зарубежья, только в большей степени интересовался тайной, так сказать, неофициальной ее стороной — слухами, версиями тех или иных событий.

— Масонами небось, — фыркнула Анфиса.

— И масонами, конечно, но… Все, что происходило при Врангеле в Крыму, он знает досконально. И не по книгам, а из первоисточников — от собственного отца, от людей, которые принимали личное участие во многих событиях.

— И ты правда поедешь в Прагу? — недоверчиво спросила Катя.

Мещерский вздохнул. Подлил им еще вина.

— Вадик звонил, — пробормотал он смущенно, — беспокоится за тебя очень. Я сказал, что… что, в общем, все у тебя нормально.

— Скорей бы уж он возвращался. — Катя сжала хрупкую ножку бокала. — И надо же было случиться такому, когда его нет со мной!

Глава 20. ДУБЛЬ ВТОРОЙ — ПРИЗРАК САУНЫ

Произошло все опять же просто.

— Катя, у нас все готово к небольшому эксперименту в этой чертовой бане в Скарятине, — буднично объявил Никита Колосов на следующее утро. — Ты с нами — нет?

У подъезда главка ждал микроавтобус. Почти все места в нем уже были заняты. Вместе с оперативниками в Скарятино ехали следователь прокуратуры и оператор телегруппы Марголин — эксперимент должны были записать на видео.

— Никита, а почему с тобой уйма народа? — шепотом спросила Катя.

— Надо, чтобы обязательно было больше шести человек. — Ответ прозвучал туманно.

Дорогой она чутко прислушивалась к общему разговору, надеясь уловить суть будущего следственно-оперативного действа. Но следователем прокуратуры и Колосовым горячо обсуждались совершенно другие дела — результаты баллистической экспертизы пуль, извлеченных из тел братьев Поповых. Колосов говорил, что по их самолету стреляли из винтовки отечественно го производства — и, скорее всего, с оптическим при целом.

Долго ли, коротко ли — наконец-то добрались до Скарятина. И Катя снова увидела старые заводские корпуса, чахлое игорное заведение, шоссе, милицейские машины, флигелек сауны и ларек через дорогу. Пока снимали пломбу и открывали двери сауны, Колосов подошел к ларьку и поздоровался с молоденькой продавщицей, как со старой знакомой. Катя поняла, что это и есть та самая Галя Мизулина — важный свидетель.

— Вы опять к нам? — спросила она.

— А ты опять у прилавка? — усмехнулся Колосов. — Твоя смена?

— Моя. Я теперь только днем здесь.

— А что так?

— Страшно ночью. И мать моя боится. — Мизулина выглядывала из окошка ларька, как белка из дупла. — Брат за нас отдувается. Но и ему, хоть и не признается, тут ночью влом.

— Чего страшно-то? — спросил Колосов. — Кого, Галя? Может, ты опять кого-нибудь видела? Кто-то был здесь?

Мизулина нырнула обратно в ларек.

— Смеяться надо мной будете, — донеслось оттуда. — Дура, скажете, ненормальная… А я видела. Точнее, не видела, а… вроде слышала. Будто машина проехала, я смотрю — никого. Вроде шаги по ступенькам — туп, туп в темноте — отчетливо так. Посмотрела на ту сторону — опять никого. Над входом в баню эту проклятую — лампочка горит. Свет, паразит, так и мигает. Никого у дверей-то — а шаги слышны… Так испугалась, что вон к ребятам в игровуху постучалась. С тех пор больше по ночам не торгую.

— Это сон тебе такой приснился.

— Какой сон? Я не сплю — кассу караулю, клиентов из проезжающих жду. Ни в жизнь ночью тут торговать больше не буду — так своим и сказала. Они ведь это, говорят, привычку такую имеют — являться…— Кто? — хмыкнул Колосов.

— Висельники.

На такой вот ноте и начался этот следственный эксперимент.

Первое, что поразило Катю, — это то, что Колосов и пятеро его коллег из убойного отдела, едва лишь вошли в предбанник, тут же быстренько разделись до плавок. В сауне действительно было очень душно — воздух, казалось, был тот же самый — нечистый, гиблый, так и не успевший выветриться за эти дни.

— Так, надуваем эту штуку, — скомандовал Колосов, — и спускаем в воду.

Штукой оказался новенький громоздкий надувной матрас-кровать, как две капли воды похожий — даже цветом — на тот, что плавал в бассейне на месте происшествия.

— Вот, Громкое из кадров нам для эксперимента одолжил — он себе на дачу приобрел, — прокомментировал Колосов Кате, следя за тем, как оперативники при помощи специального электронасоса в один момент надули матрас. — Кстати, такой вот моторчик мы в «Форде» Поповых нашли, в багажнике.

— А кому принадлежал «Форд» — им? — спросила Катя, чтобы хоть что-то спросить. Вокруг было столько мускулистых полуобнаженных коллег, что молчать ей — единственной представительнице противоположного пола — было просто неудобно.

— Они ездили на нем по доверенности. А по документам «Форд» принадлежит некой гражданке Зотовой Ангелине Петровне. Скатали мы к ней вчера по-быстрому. Чудная какая-то петрушка — в квартире у этих Зотовых грязь, гниль, тараканы табуном на кухне. Папаша этой самой Ангелины пьяный в дугу. Где дочь — не знает, клянет ее на чем свет — и проститутка-то она, и такая-рассякая… А девчонке-то, судя по документам. всего девятнадцать. Я его про «Форд Экспедишн» спрашиваю — у него глаза на лоб. Вроде бы он и не в курсе, что его дочери принадлежала такая крутая тачка. Будем искать эту девчонку — возможно, она просто подставное лицо. Правда, найти ее пока проблематично… Черт, а где веревка? — крикнул он своим.

— Веревка? — Катя чуть не подпрыгнула. — Для чего веревка? Что вы задумали?

— Я хочу восстановить то, что могло здесь произойти. Что произошло в ту ночь, когда Поповы привезли сюда Кублина, Иванникова, Федая и Грачевского. Чего-то мы пока еще не знаем — например, зачем они взяли с собой такое количество дистиллированной воды в бутылях, почему нажрались витамина В3, но… В общем, кое-что я должен проверить на себе.

— Что? — у Кати тревожно засосало под ложечкой. — Никита, что ты еще затеял?

Но повлиять на ход событий она уже не могла — ей осталось только наблюдать.

Надувной матрас спустили в бассейн — он занял почти всю его площадь. В надутом виде он производил весьма мощное впечатление — этакий импровизированный плот. Двое оперативников прыгнули в бассейн и подвели этот плот на середину, крепко удерживая его с противоположных сторон как раз под самыми трубами отопления, проложенными по потолку. Колосов тоже спустился в воду. Катя увидела в руках его крепкую веревку. Он с силой оперся руками на матрас-плот, легко вскарабкался на него и встал в полный рост. Катя отметила, что крупногабаритный матрас только слегка осел в воду под его тяжестью.

— Вот таким образом, используя матрас, как платформу, можно было дотянуться до труб и… — Колосов закинул веревку, завязал на ней скользящий узел, с силой потянул, пробуя, затем сделал на свободном конце петлю. — Сделали это, скорее всего, Кублин с Федаем — им как раз рост позволяет. Грачевский до трубы не дотянулся бы. Иванников с травмой тоже вряд ли бы сумел. Тут у нас одна веревка, а тогда их было четыре… Так, теперь давайте трое сюда ко мне. А вы, — обратился он к двоим оперативникам, фиксировавшим матрас с двух сторон, — держите нас крепче.

В бассейн с пиратскими возгласами попрыгали еще трое колосовских коллег. Катя поняла, что их специально подбирали по весу и росту как можно более похожими на потерпевших. Они начали по очереди выбираться на матрас. Места хватило всем — они стояли в ряд, держась друг за друга. Надувной матрас почти до половины ушел в воду — все же эта штука была вещью крепкой, легко выдерживая тяжесть четверых мужчин. Двое оперативников, бывшие в воде, упершись ногами в дно, удерживали матрас-плот на месте, не давая ему перевернуться.

— Ну как? — спросил их Колосов.

— Как видишь, Михалыч, — ответили они, — отпечатки пальцев Поповых были как раз с этой и той стороны. Так они тут и стояли тогда, держали.

— Атланты хреновы. — Колосов покрутил головой и… на глазах потрясенной Кати надел себе на шею петлю.

— По-твоему, Никита Михалыч, получается, что петли эти наши четверо надели все-таки на себя вполне добровольно, сами, — громко сказал следователь прокуратуры, стоявший возле края бассейна.

— Да, сами, добровольно. Поповы этого сделать не могли, они были в бассейне, удерживали матрас, — ответил Колосов.

Катя увидела, что под тяжестью его и троих оперативников импровизированный плот еще больше осел — теперь только несколько сантиметров отделяло его верх от воды.

— Ну а теперь топите его, — скомандовал Колосов, стоя с петлей на шее.

Те, кто был в воде, навалились на матрас. Он ушел в воду, веревка сразу же сильно натянулась, и… Колосов схватился за нее обеими руками. Веревка как удавка захлестнула ему горло.

— Отпускайте! — крикнул следователь прокуратуры. Двое в воде отпустили матрас, и он вынырнул из воды. Колосов закашлялся, помассировал шею.

— Придушила, но не додавила, — сказал он. — Ощущение супер — мало не покажется.

— Что они, за ощущениями, что ли, острыми сюда приехали? — спросил следователь.

— Возможно, и за ощущениями. Возможно, это был какой-то ритуал, обряд…

— Ты мне сейчас еще гомосексуальные фокусы с асфиксией сюда приплетешь, — хмыкнул следователь.

— Возможно, и фокусы. Я тебе говорю, Пал Сергеич, это был какой-то обряд у них — этакая фишка, через которую они должны были коллективно пройти. — Колосов отдышался. — Может, все должно было закончиться всеобщей оргией — только они не успели покуролесить, насладиться, не смогли, потому что…

— Ну что — потому что?

— Я тебе скажу — ты не поверишь. Ты лучше гляди сюда. Так, по счету «три», мужики, делай, как договаривались. — Колосов смотрел на коллег, что были в бассейне. — Ну, с богом! Раз, два, три!

Все произошло одновременно — те, кто были в воде, внезапно резко толкнули матрас в сторону. Трое стоявших на нем оперативников, не удержав равновесие, бухнулись в воду, а Колосов… Его рывком бросило вниз — ноги его, лишенные опоры, оказались почти до середины голеней в воде, веревка резко натянулась и…

— Матрас назад! Скорей! — завопил следователь прокуратуры. Он едва не уронил в бассейн свою папку.

Оперативники, утопив платформу в воде, буквально подсунули ее под Колосова. Он хватался за веревку, пытаясь ослабить петлю. Двое подхватили его под руки, вскарабкавшись назад на матрас. Третий помогал с петлей.

Катя… Она оперлась на металлические перила лесенки, ведущей в воду. Сердце прыгало как заяц. В голове стучало: Никита сумасшедший! Что он вытворяет! Он чокнутый, но… он прав. Это могло произойти только так.

Уже потом, после, когда все после бурных обсуждений пили кофе из термоса и еще что-то покрепче из походной армейской фляжки, дальновидно прихваченной кем-то из оперов с собой, когда Колосов, бледный и взвинченный, сидел, набросив рубашку на голые плечи, на борту бассейна, Катя повторила ему все это слово в слово.

— Значит, я прав? Ты убедилась? — спросил он.

— Твои методы убеждения безотказны. Ты как себя чувствуешь?

— Как покойник. Глянь, у меня тут осталась странгуляционная борозда? — Он взял ее за руку, потянул к себе.

— Ненормальный. — Катя покачала головой. — У меня сердце до сих пор в пятках, а он еще улыбается! А если бы эти твои с матрасом оплошали? Что бы тогда?

— Мы в отделе с ребятами сто раз эту ситуацию проигрывали. Моделировали. Все здесь должно было случиться только так — иначе просто никак. А так все вписывалось — в том числе и отпечатки пальцев Поповых. Но надо было проверить на практике.

— Тебе надо было лично на себе, да? Даже петлю?

— А кому я на пару минут повеситься предложил бы — следователю, что ли? Или вон нашему Лехе Сабурову? Так он молодожен. — Колосов хмыкнул. — Это я сирота казанская, одинокая — мне и погибать в случае чего.

— С ума ты меня когда-нибудь сведешь своими фокусами. — Катя отвернулась, слезы вдруг затуманили глаза. — Никуда я больше с тобой не поеду. И не зови меня даже… А все же, — через мгновение она уже забыла свою угрозу, — как это ни убедительно, я не могу поверить, что Кублин, Федай, Иванников и Грачевский сами надели веревки себе на шею. Ты подозреваешь, что это была какая-то фишка, обряд, ритуал… Ритуал чего? Что вообще все это означало? Какую цель они преследовали? Смысл в чем? Именно здесь у твоей впечатляюще наглядной версии слабое место. И очень существенное.

— Ну, цели-то у них были разные. Цель Поповых была убить четверых, причем именно таким странным изощренным способом. К твоему сведению, мы проверили все их полеты за эти полгода. — Колосов надел рубашку. — Так вот, оказалось, что в марте и апреле у них трижды была вроде бы вынужденная по техническим причинам посадка в Брусках. Вынужденная посадка — так диспетчер аэроклуба в Быкове записал с их слов. Бруски — это совсем недалеко отсюда, всего каких-то семнадцать километров. Там даже не аэродром — просто забетонированная полоса, как запасное место посадки при аварийной ситуации. А Поповы сажали там самолет трижды. Почему? Чем их такая дыра привлекала, а? Мы попытались это выяснить.

— И что выяснили?

— Там, в окрестностях Брусков, есть один заброшенный дом. Местные нам подсказали.

— Заброшенный дом? А какое отношение это имеет к тому, о чем мы говорили?

— Сейчас передохнем немного и поедем туда. Я следователю хочу кое-что там показать. И тебе полезно будет это увидеть.

— Ты считаешь, того ужаса, что я увидела здесь сейчас, мне недостаточно? — спросила Катя.

И вот они снова двинулись в путь — теперь уже в Бруски. Катя наскоро занесла в свой репортерский блокнот впечатления от «эксперимента», попросила оператора Марголина показать на видеокамере то, что он заснял в сауне. Даже не верилось, что эти разрозненные записи и кадры когда-нибудь превратятся в серию иллюстрированных очерков о раскрытии этого дела. Слишком уж все было запутано и непонятно.

— Сами Поповы, как мы узнали, родом из Ростова. — На заднем сиденье микроавтобуса Колосов делился со следователем прокуратуры последними оперативными данными. Катя, погруженная в свою работу, тем не менее была само чуткое ухо. — В Москве вот уже пять лет. Характеристики на них вроде самые хорошие. Но толком никто ничего о них не знает. Создали собственный мини-аэроклуб, работали с клиентами. Летал в основном старший брат — Глеб, а Михаил был у него вроде механика, но, когда надо было, и сам садился за штурвал. В Ростове у них мать, отец, полно родни — здесь, в Москве, никого. Оба холосты. Квартиру снимали в Митине. Побывали мы там — словно там никто и не жил долгое время. При осмотре самолета обнаружены их личные вещи. Найден и один мобильный телефон, но он сильно пострадал от огня, и какие-то полезные данные с него скачать невозможно.

— А куда они летели из Басманова? — спросил следователь.

— Домой, в Ростов, — так записано в летном журнале.

— Такой маленький самолет долетит до Ростова?

— С посадками и дозаправками — почему нет?

— А что с водителем тягача — Гришенковым?

— Он в больнице в тяжелом состоянии, без сознания. Врачи пока ничем обнадежить не могут.

— Да, дела. — Следователь хмыкнул.

— В общем и целом картина происшедшего представляется мне так: в ночь убийств, судя по отпечаткам пальцев, Поповы успели побывать и в Скарятине в сауне, и в Мамонове — на кладбище. — Колосов тщательно взвешивал слова. — Самолет их в это время уже находился на аэродроме в Басманове, причем перебазировали они его туда загодя не по воздуху, а транспортировкой, словно он был неисправный.

— Может, он и был неисправный?

— С самолетом все было в порядке, мы проверили. В тот вечер они вместе с Кублиным, Федаем, Грачевским и Иванниковым около восьми часов приехали в сауну. И там произошло то, что мы только что попытались воспроизвести наглядно. Я уверен: Поповы ехали в сауну с твердым намерением совершить убийство. Причем выбрали для этого странный, изощренный способ. Могли ведь зарезать или застрелить, ан нет — для чего-то потребовалось максимально все усложнить. Федай, Грачевский, Иванников и Кублин вряд ли предполагали, что им отведена роль жертв, — иначе… иначе они бы так доверчиво не надели бы сами себе петли на шеи. Возможно, их убедили, что это — какое-то испытание, через которое надо пройти, ритуал…

— Кто убедил? Поповы? — спросил следователь.

— Поповы или кто-то другой, — ответил Колосов тихо. — Тот, кто за всем этим стоит — кто убил или приказал убить самих Поповых и Алексея Неверовского.

— А что выяснено с Неверовским?

— Пока что немного. Надо будет еще раз допросить его сестру. Но кое-какие новые данные у нас и по нему есть. — Колосов посмотрел на Катю, сидевшую рядом с оператором. — Накануне своей гибели Неверовский передал фотокорреспонденту Анфисе Берг некую фотографию. Кстати… Екатерина Сергеевна, я пока так и не видел ее.

— Она у Мещерского, — спохватилась Катя. — Ой, я совсем забыла — ее надо отсканировать. А то он на днях собирается в Прагу.

— Ладно, об этом потом. — Колосов обернулся к следователю: — Пока нами достоверно установлено: ночью и Неверовский, и Поповы оказались на кладбище в Мамонове, и их пути там пересеклись. Поповы приехали туда после убийства нашей четверки. Возможно, Неверовский что-то знал о происшедшем или подозревал, возможно, он пытался помешать им…

— Совершить убийство?

— Нет, его целью было именно кладбище. Складывается впечатление, что он пытался помешать им что-то оттуда забрать. Он нес с собой лом и канистру с бензином. Положим, лом — чтобы обороняться. А канистру — что-то жечь? Прямо там, среди могил?

— А с чего ты взял, Никита Михайлович, что эта встреча не была чистой случайностью? С чего ты взял, что все эти люди были знакомы между собой?

— У Неверовского и у Иванникова на теле идентичные татуировки весьма редкого рисунка. А в доме, куда мы едем и где, как мы установили, до этого бывали Поповы, есть то, что вас, возможно, заинтересует и кое в чем убедит.

— А кто из братьев, по-твоему, непосредственно убил Неверовского — Михаил или Глеб? — не выдержала и спросила Катя.

— Я уже говорил: отпечатки на рукоятке ножа для идентификации непригодны. Но мы показали снимок ножа пилотам и техникам аэродрома. Так вот, есть свидетели, которые видели похожий нож у младшего брата — Михаила, того, кто всем головным уборам предпочитал черную бейсболку «Пума»…

— Эта деталь к чему? — спросил следователь.

— Эта? Так, важная деталь, очень она помогла нам… Там, на кладбище, Неверовский погиб, так и не сумев выполнить то, что хотел. Поповы сделали раскоп возле захоронения и забрали оттуда…

— Так мы ж повторно осматривали кладбище, — хмыкнул следователь. — Могила старая, безымянная, но она не тронута. Раскоп сделан сбоку — яма не слишком велика. По крайней мере… на грабителей могил Поповы не похожи. Интересовал их не гроб. Да, впрочем, там и гроб давно уже, наверное, сгнил, и покойник в прах обратился.

— Так, снова запахло версией клада, — оживилась Катя. — А что я говорила в самом начале?

— У меня такое впечатление сложилось, что… вроде Поповы пытались от кого-то скрыться с тем, что они забрали с кладбища, — сказал Колосов. — Заблаговременно перегнали самолет, фактически спрятали его в Басманове. Думаю, они планировали вылететь утром. Но поступил запрет на полеты, и они вынуждены были ждать несколько дней. На квартиру они свою в Митино не ездили. Ночевали в соседнем поселке — комнату сняли у одной пенсионерки на неделю. Старуха говорит — вещей у них с собой было немного: спортивный рюкзак, сумка и какой-то ящик небольшой, но тяжелый.

— Ларец с сокровищами! — перебила Катя. — Только вот что-то это не очень вяжется с нашим банным кошмаром, фотографией и тем, что из-за нее пытались убить Анфису Берг.

— Кого еще там пытались убить? — хмуро спросил следователь прокуратуры. — Никита Михайлович, кажется, представитель вашего пресс-центра обладает более широкой информацией по этому делу, чем я.

— У нее работа такая — сначала мешать нам в расследовании, а потом писать про нас всякие небылицы. Шучу, Екатерина Сергеевна, не обижайтесь. — Колосов увидел выражение лица Кати при слове «мешать» и сразу прикусил язык. — Это так у меня сорвалось, по глупости… Я же еще контуженый как-никак, точнее, недодушенный…

— Картина происшествия неполна, — дипломатично заметил следователь.

— Да, для полноты — факты: как только отменили запрет на полеты, Поповы попытались вылететь к себе на родину в Ростов. Но к этому моменту их уже выследил в Басманове некто Икс, побывавший на аэродроме в Быкове раньше нас. О нем у нас пока самые смутные сведения. На аэродроме как раз царила предполетная суматоха после стольких дней простоя — все были заняты своими делами. И человека, который справлялся о Поповых, толком никто не запомнил. Его отослали к водителю Гришенкову — с ним он общался дольше остальных, узнал все о Басманове.

— И все же авария тягача на мосту случайна или же специально подстроена? — спросил следователь.

— В аварии виноват водитель светлой иномарки. Если удастся установить марку машины, на которой тот тип приезжал на аэродром, а затем скрылся с места убийства Поповых, мы получим ответ и на этот вопрос.

— В самолет стрелял профессионал, — заметил следователь, — хорошо владеющий оптикой, — правда, и ему потребовалось несколько выстрелов… Что ж, возможно, все это и не лишено правдоподобия, но… Слишком уж много неясностей. И самое главное — неясен мотив убийства четверых человек в сауне.

— Почти приехали, — громко оповестил оперативник, сидевший за рулем микроавтобуса. — Вон там за рощей тот дом, а вот и деревушка, где справки в прошлый раз наводили.

Микроавтобус остановился на пыльной деревенской улице у колодца. Катя вышла, огляделась — деревенька как деревенька — вся в зелени. Старые домишки, покосившиеся заборы, палисадники. Ни тебе новых коттеджей, ни кирпичных «замков» — далеко от Москвы, до границы области рукой подать. А кругом — сплошные леса и торфяные болота, которые горят каждое лето.

К колодцу ковыляла старушка в белой панамке, с ведром:

— Опять милиция к нам! Зачастили что-то вы, только позавчера ваши были, все про дом базыкинский спрашивали, — еще издали завела она разговор, — давно пора принять меры, а то все приезжали какие-то на машинах. И главное — на ночь глядя. А что им там делать ночью-то? Дом-то ничей, вымороченный. Клавка Базыкина еще когда померла, до перестройки. А сын — пьяница был у нее, и руки он на себя наложил как раз в этом самом доме. И покупать его с тех пор никто не покупал — хозяев-то нет. Мы не то что ночью, днем его стороной обходим — потому как место плохое, темное место… А эти из Москвы вдруг ни с того ни с сего облюбовали его. В иные ночи штук пять машин сразу туда съезжалось. Свет, огни горят — нам-то издаля все видно. Уж мы и в поселковую администрацию жаловались, так там, наверное, проплочено все… И в село ходили в церковь батюшке говорили: мол, что, если сатана у нас тута радения ночные справляет?

— Вроде и самолет прилетал, да, бабушка? — громко спросил старуху Колосов.

— И самолет, и не один раз — в Бруски-то. И опять на закате, на ночь глядя. Володька наш подвозил их, этих летчиков-то, — сотню они ему дали на пропой души, сам хвалился. Прямо к дому тому, а там уж машины, машины — иностранные все. И народа — полон дом. А что там ночью делать, как не сатану ублажать?

Нехороший дом за рощей оказался старой одноэтажной развалюхой — окна заколочены досками, двор зарос травой и бурьяном. Однако на ветхой двери висел новый замок.

— Участкового надо и понятых — вскрывать. — Следователь прокуратуры после долгой дороги присел на валявшееся возле крыльца бревно.

— Обойдемся своими силами. Мы же просто так — поверхностно глянуть, — хмыкнул Колосов.

Катя знала — среди прочих своих талантов он обладает умением открывать любые, самые хитрые замки отмычкой. Профессия чему только не научит!

В доме пахло гнилью, сыростью, мышами и еще чем-то — запах был тяжелый, тошнотворный, словно прокисшие нечистоты древней выгребной ямы собраны были здесь, под ветхими половицами. Было сумрачно, к комнатах напрочь отсутствовала мебель — только на полу валялись окурки. Колосов нагнулся, поднял несколько.

— Вот, пожалуйста, — «Кэмел», вот «Мальборо», вот «Давидофф». Нехило для бедной деревни, а? Давность — несколько месяцев. А вот взгляните сюда: тут, тут и вон там — следы разноцветного воска. Везде тут были свечи прилеплены — на подоконниках, на полу. А вот и самое главное, то, ради чего я сюда вас пригласил. — Он указал в простенок между наглухо заколоченными окнами, достал фонарик и посветил.

На стене отчетливо проступал рисунок, сделанный углем. Катя подошла ближе — странное и вместе с тем знакомое изображение. Только на фотоснимках, запечатлевших татуировки Иванникова и Неверовского, все было мельче, смутнее. Татуировка Неверовского и вообще была наполовину затерта, а тут…

В простенке грубыми штрихами была изображена крупная птица в какой-то нелепой раскоряченной позе — словно кто-то перепутал ее с бабочкой и распластал, подготавливая к коллекции, чтобы насадить на гигантскую булавку. Катя прикинула — по виду вроде бы ястреб, а может, сокол? Что-то для сокола выражение больно хищное. Клюв крючком, лапы когтистые. И где это видано, чтобы из птичьего туловища вырастали еще два голых торса — мужской и женский? Головы мужчины и женщины были обращены друг к другу, руки сплетены в объятии. Левое крыло птицы осеняла корона, правое — человеческий череп. Катя перевела взгляд ниже — между раскоряченных когтистых птичьих лап на месте анального отверстия под хвостом был нарисован широко открытый человеческий глаз.

— Это какой-то символ, — сказал Колосов. — Двое из наших убитых, Неверовский и Иванников, при жизни были помечены им. Похоже, это что-то вроде герба или знака отличия.

— Или клейма, — тихо заметила Катя. Когтистые лапы птицы сжимали короткий жезл в форме колоса.

— Мутант какой-то, — хмыкнул следователь прокуратуры, — плод чьей-то параноидальной фантазии. Разве здесь на птичьей заднице место человеческому глазу?!

Глава 21. НА ЛОВЦА

Из Брусков поехали прямо в прокуратуру. А когда вернулись в главк, уже смеркалось. Весь обратный путь Катя наблюдала за Колосовым. Внешне он вроде был в полном порядке. Но…

— У тебя как вечер — свободный? — спросила она, когда пора было прощаться у проходной под любопытным взглядом дежурного сержанта. — Давай где-нибудь посидим.

Они пересели в колосовскую «девятку», припаркованную на углу возле Зоологического музея. На Никитской улице, на удивление «беспробочной», зажигались фонари. Катя украдкой смотрела на своего спутника — лицо его было сосредоточенным, словно он вспоминал что-то важное. И это важное от него ускользало.

В баре напротив дома Пашкова сидели за низким столиком на мягком диване. Колосов заказал коньяк и, казалось, собирался надраться как следует.

— Странная жизнь у меня пошла, — призналась Катя, нарушая его глухое молчание, — сплошные разъезды и кафешки. А еще самолеты и эксперименты. Оккультные тайны. А кончится все глупейшей статейкой и «Криминальном вестнике».

— Оккультные тайны? — Он словно очнулся. — А наш Грачевский, между прочим, увлекался оккультизмом. Катя, ты…

— Что?

— Ничего. Жест великодушия, да? Редкий подарок? Снисхождение к слабости. — Он криво усмехнулся. — Сидишь тут со мной и сама собой гордишься — какая я вся такая чуткая…

— А что, было бы лучше бросить тебя сейчас одного?

— Бросить… Парадокс: чтобы тебя не бросили, чтобы по-настоящему обратили внимание, надо всерьез повеситься.

— Ну что ты болтаешь? Ты совсем уже пьяный.

— Я трезвый, как… как покойник. Горло вот только все еще болит, черт… глотать больно. — Он потер горло рукой. — И коньяк тут — дрянь. Эх, рыбы, пейте, рыбы, за мой день рождения… Знаешь, Серега Мещерский толковал мне как-то про одного гуру в Индии, который исполняет желания. Так вот там, в сауне, я подумал — все наши желания, собственно, сводятся к одному… Ты очень сильно чего-то хочешь, до смерти хочешь, и вдруг бац — темнота и боль. И тебе уже ничего не надо. И где все, что ты так сильно желал? И где ты сам?

— Никита, тебе пора отдохнуть. Поедем, я провожу тебя. Могу даже сама сесть за руль. — Катя смотрела на него — какое у него отчаянное несчастное лицо… Вот вам и реакция на эксперимент, на стресс. А все храбрился, хорохорился…

— А ты останешься со мной? У меня? — спросил он в упор и сам же покачал головой. — Нет. Не-ет. Просто еще один благородный жест. Жест товарища. К черту товарища! А чуткость свою пошли знаешь куда…

— Куда? — тихо спросила Катя.

Он накрыл ее руку своей, крепко сжал — до боли.

— Может быть, в этом оно и состояло, — сказал он хрипло.

— Что?

— Там, в сауне, испытание этих пацанов. В этом самом эксперименте. Только они и не подозревали, что темнота, боль и ноль желаний для них это уже навсегда.

— Никита, телефон звонит. — У Кати сработал мобильный.

— Ба! Ненаглядный муж, — хмыкнул он, — тут как тут. И не спится ему, — но руку Кати все же отпустил.

— Да, я. Анфиса? Я сама как раз собиралась тебе звонить. Это моя Анфиса, — бодро сообщила Катя, страшно радуясь звонку как выходу. — Ну? Где, где ты? На Арбате у Славских? Я их не знаю. Студия у них? Это они тебя из дома вытащили? Ты сама? Молодец. А я думала, ты дома… Ой, у нас такие дела — сейчас приеду, расскажу. Давай я встречу тебя на Арбате? Нет? Ну, тогда на остановке возле твоего дома. Все-таки поздно уже… А эти твои знакомые тебя не могут отвезти? Ты сама все хочешь? Клин клином, говоришь… Ладно, ты молодец, но на остановке все же встречаемся через час. Это Анфиса, — Катя спрятала мобильный, — наконец-то сегодня решилась выйти из дома одна. Надо ее встретить — темно же. Только…

— Что только? — Колосов жестом показал бармену — счет.

— Только давай лучше я сама сяду за руль, а?

— Не женское это дело. Лучше продолжай жалеть неудачников — их сейчас до фига. Ладно, я все понял и без ваших Анфис — мое время истекло.

В машине Катя не знала, что говорить. Поглядывала искоса — нет, все-таки у мужчин и без разных там экспериментов ха-а-роший сдвиг по фазе. И это придется учитывать в дальнейшем.

Было уже около одиннадцати, когда они приехали в Измайлово на Пятнадцатую Парковую. Их намного опередил автобус. В свете фонарей Катя увидела вдалеке знакомую фигуру — Анфиса с рюкзаком за плечами, как Винни Пух, на крыльях летела к своему дому. Летела испуганно и целеустремленно, не оглядываясь по сторонам, чтобы еще больше не испугаться. Вот она свернула в темный двор.

— Мы опоздали, она не стала нас ждать, — сказала Катя. — Сворачивай за ней направо вон туда.

Колосов включил зажигание, но мотор только ухнул, чихнул и… И в это мгновение Катя… она резко подалась вперед к лобовому стеклу — ей показалось, что в густой тени тополей промелькнула какая-то тень. Улица была пустынна. Только напротив была ярко освещена витрина продуктового магазина.

Колосов повторил попытку, и мотор заработал — им надо было проехать каких-то сто метров и свернуть во двор.

— Никита, пожалуйста, быстрее, мне что-то показалось вон там. — Катя, ощутив прилив внезапной тревоги, вглядывалась в темный двор.

И в этот миг раздался отчаянный женский крик — кричала Анфиса. Колосов выскочил из машины и кинулся к подъезду. В тусклом свете лампочки он увидел на ступеньках возле двери какой-то барахтающийся визжащий клубок. Анфиса Берг — он узнал и вспомнил эту толстушку только потом, позже, когда все уже было закончено, — отчаянно боролась с каким-то маленьким, ловким и чрезвычайно цепким существом. Колосову сначала показалось, что это ребенок — пацан, мальчишка в кепке и старой кожаной, отвратительно пахнущей куртке. Он впился в Анфису как клещ. А она, визжа, пыталась оттолкнуть от себя его руку, занесенную для удара, — в ней был нож, слишком большой для такой щуплой полудетской ручонки.

Колосов подбежал и буквально за шиворот отодрал нападавшего от Анфисы. Перехватил руку с ножом, выкручивая кисть. Существо завизжало как бешеная кошка-от боли и ярости. В тусклом свете Колосов увидел бледное, искаженное гримасой и совсем не детское одутловатое лицо. Страшно сверкнули белки глаз. Нож выпал, стукнулся об асфальт. Колосов приподнял нападавшего — он был легонький, тщедушный, но верткий как угорь. Воняло от него кислой кожей и еще чем-то… Внезапно он рванулся из рук, пытаясь освободиться от куртки. Колосов крепко ухватил его поперек туловища и почти сразу же почувствовал боль — в кисть впились острые как бритва зубы. Он вырвал руку, с силой встряхнул нападавшего — кепка свалилась с его головы и… Только тут он понял, что это никакой не пацан, не мальчишка, а… женщина — маленькая, почти карлица.

— Меня… меня опять хотели убить. — Анфиса тяжело дышала, сидя на асфальте. Возле нее уже хлопотала подоспевшая Катя. — Оно выскочило прямо на меня из темноты с ножом, как тогда…

— Это не оно, а она, — уточнил Колосов. Больше он ничего не успел сказать — они все трое разом оглохли от дикого вопля, вырвавшегося из горла нападавшей.

Спустя час они сидели в районном отделении милиции. Колосов разговаривал с дежурными оперативниками, звонил в свой главк — в дежурную группу. Катя крепко обнимала Анфису, шепча ей на ухо, как заклинание: «Все позади, все хорошо».

— Что происходит? Кто эта тварь? — спросила она, когда Колосов от московских коллег вернулся к ним. В руке он держал допотопный мобильник — явно не свой. — Что она вам сказала? — подала голос и Анфиса.

— Ничего она не сказала. Наркоманка она — герыч у нее прямо из ушей сыплется. — Колосов после этой новой нежданной передряги разом протрезвел. — Сейчас «Скорая» приедет, надо привести ее по-быстрому в чувство и забрать из отделения к нам.

— К нам? — Катя заглянула ему в глаза. — Что эта мерзавка тебе сказала? Что ты узнал?

— От нее слова сейчас не добьешься. В трансе она. И документов при ней никаких. Мы, когда обыскивали, сняли с нее эту рвань — куртку. У нее внизу майка черная, а на плече татуировочка птички-мутанта. Мы с тобой такую уже видели на двух трупах. И вот, — Колосов продемонстрировал телефон, — документов нет, только мобила у нее. Я просмотрел личный номер, пробил его сейчас по справочной. Оказывается, этот номер зарегистрирован на имя некой Ангелины Зотовой.

Катя ахнула и взглянула на Анфису.

— Я не знаю никакой Зотовой, клянусь вам, — всхлипнула та. — Она вообще не на человека похожа, а на какого-то орка!

Глава 22. МЕЧТА АНГЕЛИНЫ

Однако, несмотря ни на что, Анфиса умела собираться с духом. Минуло еще два часа. В Измайловском отделении милиции побывала «Скорая помощь». После титанических усилий врачей Ангелина Зотова постепенно начала приходить в себя.

— Если спрашивать ее о чем-то, то это надо делать сейчас, пока она не придумала, как будет врать, — сказала Анфиса Кате.

Разговор происходил возле милицейской дежурки.

Колосов снова пропадал где-то в недрах отделения, договариваясь о перевозке задержанной в изолятор временного содержания. Была глубокая ночь, и, судя по всему, она опять не сулила сна.

— Я хочу сама с ней поговорить. — Анфиса достала из рюкзака пудреницу и глянула на себя в зеркало. — Фу, ну и видок у меня. Стыдоба — завизжала как заяц со страха там, во дворе. А сейчас, как разобрались, как глянула я на нашего недомерка — вроде и бояться такую шмакодявку позорно.

— У Зотовой нож был. В прошлый раз она тебя поранила, а сегодня могла…

— Убить? Горло перерезать? — Анфиса смотрела на стальную дверь дежурной части, которая захлопнулась за Зотовой и где сейчас были врачи «Скорой». — Она это и пыталась, когда повалила меня на землю. Я такая толстая, она такая маленькая — а вот победила-то она…

— Победила ты. Осталась жива, — поправила ее Катя, — и ты права, Анфиса. Попробуем ковать железо, пока оно не остыло.

Катя переговорила с дежурным, предварительно показав удостоверение.

— Сейчас врачи закончат, и беседуйте с ней на здоровье, — разрешил тот. — Этот майор, что вас привез, сказал, что заберет эту пигалицу, в области дело на нее уголовное заведено. Нам с плеч долой, и так комнату для задержанных освободить пришлось ради нее, не сажать же девку с мужиками! А на вашу подругу она напала, чтоб ограбить. Типичная наркоманка! Денег на дозу хотела достать. Им же таким — все одно, что день, что ночь, лишь бы уколоться и забыться. Такая молодая, а уже пропащая совсем. С ножом в кармане прохожих подстерегает.

Катя не стала оспаривать тезис дежурного, что Зотова — «типичная наркоманка». Когда комнату для задержанных покинули врачи, она подтолкнула Анфису к двери. Анфиса глубоко вздохнула, словно собираясь нырять. Она явно хотела заглянуть своему кошмару прямо в глаза.

А за дверью сидел конвойный милиционер с автоматом. Ангелина Зотова лежала на боку на койке-нарах. Ей делали уколы в вену, и теперь она держала правую руку согнутой, крепко прижимая к ранке ватный тампон. Катя разглядывала ее с порога. Ангелина… И кто только назвал ее этим именем. Ангелина, Ангелина… Ровно ничего от истинной Ангелины-Ангела не было в Зотовой. Но и ничего особо страшного, демонического — тоже. Сейчас, при электрическом свете, заливавшем камеру, все встало на свои места. Сгинули оборотни-орки. Таинственная тень, промелькнувшая перед встревоженной Катей, обросла плотью. И запах, так некогда пугавший Анфису, улетучился — Ангелина Зотова была без своей вонючей кожаной куртки. Просто маленькая женщина, свернувшаяся калачиком на милицейских нарах, одетая в черные джинсы, старые кроссовки и черную линялую майку. На ее правом предплечье синела крупная татуировка — птица-женщина-мужчина-ястреб с жезлом-колосом в когтистых лапах.

Когда они вошли, Зотова повернула голову на звук их шагов. Катя не знала, каким образом лучше, полезнее начать эту беседу, этот допрос. Но Анфиса не думала о пользе — она шагнула вперед. Кошмар этих дней лежал перед ней — исколотый шприцами врачей, бледный и настороженный.

— Ты за что хотела меня убить? — спросила она громко. — Вот я перед тобой. Ответь, я имею право знать.

Зотова смотрела на нее и молчала.

— Ты узнаешь меня? — Анфиса сделала еще шаг к ней.

— Вы поосторожнее, — предупредил конвойный.

Он был высокий, крупный, да еще и с автоматом, однако строго придерживался инструкций.

— Что я тебе такого сделала? — спросила Анфиса. — За что ты меня возненавидела?

Зотова перевела взгляд с ее лица на потолок. Катя поняла, что тон разговора хоть и эпический, однако неверный.

— Алексей Неверовский мертв, его зверски убили, — объявила она. — Или ты скажешь, что не знаешь такого? А та фотография, что он передал, у нас.

Зотова приподнялась на локте. Голос ее звучал хрипло, слабо. Но ругательство, что она выплюнула, было чудовищным.

— Что изображено у тебя на плече? — спросила Катя.

— Не твое дело. — Зотова снова рухнула на нары.

«Стала отвечать — добрый знак, но повозиться придется», — подумала Катя и украдкой дернула Анфису за рукав — подхватывай тему, не тушуйся.

— Фотография у нас, — подтвердила Анфиса с запинкой, — это из-за нее ты дважды пыталась меня убить, да? Но я не ношу ее с собой.

— Я сначала бы прирезала тебя, жирная, а потом забрала бы ключи от твоей норы.

— Но фотографии нет в квартире.

— А где она?

— А зачем тебе она? — спросила Катя. — Или она нужна не тебе, а кому-то? Кто послал тебя? Кто приказал убить? Поповы? Так они мертвы, как и Неверовский.

Зотова резко поднялась, села. Ноги ее намного не доставали до пола. Кроссовки были крохотными, как у гнома. «Размер тридцать четвертый, наверное, — подумала Катя, — обувь себе покупает в „Детском мире“.

— Откуда ты знаешь? — хрипло спросила Зотова.

— Я выезжала на место их убийства. Их спортивный самолет подбили выстрелами из винтовки.

Зотова снова легла.

— Тех, кого знаешь ты, Ангелина, — Катя впервые назвала ее по имени и сделала это с трудом — язык не поворачивался, — убивают. И тебя убили бы наверняка, после того как… как ты принесла бы фотографию тому, кто тебя за ней послал. Ведь кто-то тебя послал за ней, да? Он убил бы и тебя.

— Лжешь, он не может меня убить! — хрипло сказала Зотова. — Все ты лжешь, сука легавая.

— Он… Значит, все-таки есть некто, кого ты знаешь и кто, несомненно, в курсе всех этих дел. — Катя не отреагировала на оскорбление. — А чем же ему помешала фотография? Это же просто кусок старого картона с изображением тех, кого давно уже нет на свете…

— Не твое дело.

— Ты давно колешься? — спросила Катя.

— И это не твое дело.

— А кто тебя снабжает героином? Или, может, ты, как ваш покойный Валерка Федай, подсела на миристицин? — Катя «ковала железо», как кузнец-ударник. — Кто тебе посоветовал замену? Может быть, тот самый, кто, как ты говоришь, не может убить?

— Если еще раз о нем заикнешься, я тебя задушу. — Лицо Ангелины Зотовой исказила гримаса. — Вы все мизинца его не стоите. И все, что ты тут болтаешь, — ложь, я ни одному слову твоему не верю. И я вам ничего не скажу, можете хоть расстрелять меня.

— Да кому ты нужна! — хмыкнула Анфиса. — У тебя крыша поехала на наркоте.

— У тебя у самой крыша поехала. — Зотова вроде как обиделась. — К вашему сведению, я порошок не употребляю. И не колюсь. А то эти заладили — герыч, герыч…

— Может быть, витамин В3 ешь горстями? — моментально отреагировала Катя и по глазам Зотовой поняла, что… попала на этот раз в яблочко.

— Не твое дело, — буркнула Зотова.

— Нет, мое дело. — Катя чувствовала: полный расклад в этом чисто женском разговоре не получится. Но возможно ли попытать счастья с неким компромиссом? — Я тебе ситуацию коротко обрисую. За нападение — вооруженное, у тебя ведь изъяли нож — на мою подругу тебе грозит суд и лет этак пять тюрьмы. Но мы крови не жаждем, — Катя глянула на Анфису, и та кивнула не слишком-то уверенно, — лично нам ты не нужна. Ты простой исполнитель — это очевидно — чьей-то злой воли…

— Не смей так говорить. — Зотова стукнула кулаком по нарам. — Я человек, а не марионетка, я личность. Я сама все это… а не по указке… Неверовский мертв, ты сказала? Туда ему и дорога, псу, иуде… Предателю… Я сама бы его убила, своей рукой…

— Да за что?

— За то, что он подлый Иуда. — Лицо Зотовой снова исказилось, и Кате показалось, что она действительно разговаривает с ненормальной. — Он нас всех предал.

— Предал чем? — тихо спросила Катя. — Не тем ли, что поехал на кладбище в Мамоново и взял с собой канистру с бензином, намереваясь что-то сжечь?

Вопрос был чистейшей воды импровизацией, придуманной прямо на ходу. Но по лицу Зотовой она поняла, что опять попала в яблочко — только вот какого сорта?

Зотова приподнялась. Губы ее кривились. Она что-то шептала.

— Близок, близок великий Судный день, — с трудом разобрала Катя.

— Это когда небеса разверзнутся и ангелы вострубят? — хмыкнула Анфиса.

Зотова опустила голову. Когда она подняла ее — Анфиса невольно попятилась. Кате тоже стало как-то не по себе. Никогда бы она не подумала, что ее может вот так испугать лицо девятнадцатилетней девчонки…

— Когда исполнятся наши мечты, — отчетливо слово за словом произнесла Ангелина, — наши — не ваши. Когда треснет по швам ваш гребаный мир. И все иуды получат муки по заслугам.

— Иуда был один, — сказала Катя.

— Нет, он был не один. — Зотова поднялась на ноги. — Слышите, вы, индюшки с куриными мозгами? Их много.

— Ну да, имя им — Легион, — снова хмыкнула Анфиса, — слыхали мы.

— Допустим, он был не один, — перебила Катя. — Но мы уклонились куда-то в сторону. Ангелина, скажи, как мог какой-то презренный предатель помешать исполнению твоей мечты? Ты говоришь — с твоей крышей все в порядке, она не поехала… Так убеди меня, что во всем, что ты сейчас сказала — даже в том, что Судный день стоит у нас на пороге, — есть правда и логика. Ты ведь хочешь в душе, чтобы мы тоже поверили и в близость Судного дня, и в то, что этот мир треснет по швам… Хочешь, очень даже хочешь, я по глазам твоим вижу. Так убеди же нас, ну? Поделись хотя бы тем, во что ты сама так веришь, чего так истово желаешь.

Странно, но именно в этот момент разговора с Зотовой Кате внезапно пришла мысль о секте. Язык девятнадцатилетней Ангелины был странен — складывалось впечатление, что с ее губ словно бы стерли всю привычную лексику, на которой изъясняются ее сверстники, и заменили другой. Задавая свои вопросы, Катя пыталась понять этот чужой язык. А в голове стучало: возможно, она сектантка. Возможно, все наши фигуранты — члены какой-то секты, и Зотова в их числе. Вот сейчас она объявит, что ее заветное желание — это спасение во время Судного дня. И только она и члены ее секты спасутся, потому что они…

Но ответ Ангелины ее огорошил, совершенно сбил с толку:

— Я хочу только одного: чтобы Иуда по имени Феликс Родригес и все его потомки, весь его род до десятого колена сгорел в аду. Чтобы их всех заживо сожрали черви, чтобы каждую минуту, каждую секунду они мучились и страдали.

— Кто такой Феликс Родригес? — растерянно спросила Катя и поднесла руку к виску, но не покрутила пальцем, потому что Анфиса внезапно села на нары рядом с Зотовой и спросила:

— Это тот, кто предал и убил Че Гевару, да? Анфиса часто поражала Катю своей широкой эрудицией, но сейчас…

— Я фотографии Че на выставке в Берлине видела, — продолжала она. — Большая была выставка, классная. Много народа, много молодежи со всей Европы… А в фильме он совсем на себя не похож. Я читала, как его казнили. Ужасно — он был до этого тяжело ранен в бою… А этот Родригес — агент разведки… Он говорил, что получил задание доставить Че живым или мертвым, и выполнил его.

— Он его предал, Иуда. — Голос Зотовой дрогнул.

— Но это же было так давно, еще до твоего рождения, это же все — история, как же ты…

— Если бы я жила тогда или если бы он жил сейчас, я бы его спасла. Любой ценой. Но я не смогла — время разделило нас. Я хочу покарать его убийцу и все его иудино отродье. Я должна, никто не сделает это, кроме меня.

— Но как же это возможно?!

Зотова искоса глянула на Анфису. А Кате было странно смотреть на них обеих — вот они сидели рядом, почти касаясь друг друга плечами. А всего каких-то несколько часов назад одна была жертвой, другая убийцей с ножом…

— Я скажу — ты мне не поверишь. — Глаза Зотовой веркнули. Кате снова показалось, что перед ними — психически больная.

— Скажи все равно.

— Если чего-то очень сильно хочешь, это непременно сбудется, потому что есть вещь, которая исполняет желания. И скоро она явит себя миру.

— Волшебная палочка, что ли? — не удержалась, усмехнулась Анфиса.

И это все испортило, все разрушило — в комнате для задержанных повисла гнетущая тишина. Ангелина Зотова легла на нары и отвернулась к стене.

— Смейтесь, индюшки, — процедила она сквозь зубы, — я посмотрю, как вы будете смеяться потом. И до смеха ли вам будет.

Глава 23. БЕЛЫЙ ЛИМУЗИН

Иногда полезно остановиться и оглянуться назад — что сделано, сколько верст пути пройдено. Закрываешь глаза — тьма, открываешь — свет. Все ясней ясного. Проще пареной репы. Закрываешь глаза — тебя как бы нет и ничего нет. Открываешь — ты есть. И этот мир есть. И то, что тебе в нем желанно, — тоже есть. Вот только скверно, что шея все еще болит, напоминая о той, окончательной темноте…

Никиту Колосова разбудил телефонный звонок. Был рабочий день, и начало его он бессовестно проспал — после всех этих оперативно-следственных экспериментов, вечера в баре, ночных колобродств в Измайлове с Зотовой и доставлением ее в изолятор временного содержания организм требовал одного — полноценного сна.

Звонил судмедэксперт:

— Никита Михайлович, мне дежурный сказал — вы в отгуле после суток. Не в отгуле? А я в отпуск ухожу с завтрашнего дня. Все документы по экспертизе я вам отослал. Навел тут кое-какие справки у коллег. То странное сочетание сауны и больших доз витамина В3 — ниацина отнюдь не случайно. Такой метод «очищения» организма используют некоторые так называемые целители-экстрасенсы. На вашем месте я бы проверил, не замешан ли во всей этой истории некто, практикующий нетрадиционные приемы лечения.

Колосов ответил: «Уже проверяем, спасибо за информацию» — и пожелал коллеге хорошего отдыха.

Отдых, отдых… Когда же наступит наш черед отдыхать? Видимо, очень нескоро. И десяти дней не прошло, а столько всего случилось. Столько жизней оборвалось. Розыск вроде бы значительно продвинулся вперед — а начнешь подводить итоги, сплошные белые пятна. Белые пятна, черные дыры, белые дыры, черные пятна…

Ангелина Зотова, которой, по документам, принадлежит автомашина «Форд Экспедишн», самым парадоксальным способом — по чисто случайному стечению обстоятельств — задержана. На ловца, как говорится… Но она молчит вот уже вторые сутки. Они располагают только тем, что удалось вытянуть из нее Кате и ее приятельнице Анфисе Берг. Зотову еще раз осмотрели врачи, провели освидетельствование, сделали анализ. Следов героина в ее крови действительно не обнаружено — только очень высокая концентрация ниацина. Как она только выдержала такую передозировку, эта девчонка… Судя по всему, она принимала ниацин как своеобразный допинг, сильный стимулятор. Но о том, кто ее надоумил, — молчит. И о том, кому действительно принадлежит машина, тоже молчит. Глухо, упорно, фанатически молчит…

Он вспомнил, что ему говорила Катя о Зотовой. «Е йвсего девятнадцать. А ты послушай внимательно, как она изъясняется, какие слова употребляет, такая речь совершенно нехарактерна для ее сверстников». Увы, он даже этого не может сейчас проверить — Зотова вообще отказывается разговаривать. На вопросы не отвечает. Катя вот что-то о сектах говорила. Вроде бы манера поведения Зотовой на эту версию наталкивает. «Только это что-то не совсем обычное, Никита. Ей всего девятнадцать лет. Ею явно манипулируют. По сути — она марионетка. Но веревочки, на которых ее водят, заставляя подчиняться и делать то, что велят, — странные какие-то веревочки. Хотя она и твердила нам с Анфисой про Судный день, мне с трудом верится, что ее фантазии замешаны на каких-то христианских идеях. Нет, тут что-то другое. Страстная вера в нечто, что якобы исполнит ее желание. А это желание тоже необычно. О чем сейчас мечтают ее сверстницы? Стать супермоделью, выйти замуж за олигарха, попасть в телешоу, получить много денег, купить модных тряпок. А она мечтает отомстить Родригесу, живому или мертвому, — ей это все равно, агенту разведки, расстрелявшему Че Гевару, который для нее и герой, и святой в одном лице. Каково? Кто-то умело играет на ее чувствах, на ее мечтах, внушает веру в возможность их чудесного исполнения. Она знает, кто это. Она предана ему до фанатизма. Но все равно — она должна, обязана сказать нам, кто этот человек».

Зотова должна сказать. А она молчит! Молчит как партизан. Наверное, девка вообразила себя мученицей и решила в свои девятнадцать умереть, но не раскрыть рта на допросах. Такая реальная, верная нить — а вот поди ж ты, потяни за нее. Камерная разработка с использованием агентуры пока тоже ничего не дает. Девчонка молчит и в камере, а сокамерниц своих в упор не видит. Ни в какие разговоры не вступает. Не молится. Целыми днями либо сидит, как немой истукан, либо лежит, отвернувшись к стене. А срок предварительного задержания тем временем неумолимо истекает. Скоро придется решать, что делать дальше.

И остальные дела не лучше. Вот планировал он заново допросить сестру Алексея Неверовского Женю. А та куда-то исчезла. Дома ее нет. Мобильный не отвечает. Соседи ничего не знают. Неужели и с ней прокол? После убийства Поповых и ареста Зотовой кто-то мог посчитать сестру Неверовского нежелательным свидетелем и решил убрать? Эта Женя явно что-то знала о своем брате. Не могла не знать. Те шрамы у нее на запястьях… Она пыталась покончить с собой — по какой причине? И почему она тогда так странно вела себя при первой их встрече? Она чего-то боялась. Чего? Точнее, кого? Где ее искать? Надо проверять весь круг общения — знакомых, подруг, возможно, бывших ухажеров, приятелей. Надо сначала искать живую среди живых, а уж если поиск упрется в стену, тогда…

Что тогда? С чего ты взял, что следующей жертвой станет сестра Неверовского? Надо работать, а не строить пустые догадки. Это не шахматная партия, да ты толком и в шахматы-то играть не умеешь — только в русскую рулетку после пятого стакана…

Колосов приехал в отдел, ознакомился с суточными рапортами. Его вызвали на доклад к начальству. Затем пришлось ехать в прокуратуру области и там тоже докладывать ситуацию по делу, которое было взято на личный контроль прокурором. Только после обеда он сумел вырваться туда, куда решил отправиться еще вчера после «банного эксперимента», — к матери Андрея Грачевского.

Родители Грачевского в момент гибели сына находились на отдыхе в Карловых Варах. Так же как мать и отчим Иванникова, они вылетели первым же рейсом, как только им сообщили. После похорон прошло два дня. Мать Грачевского Светлана Игоревна согласилась встретиться с сотрудниками уголовного розыска. Коло-сов предпочел бы поговорить с ее мужем, но тот наотрез отказывался от всех контактов. Он занимал ответственный пост в МИДе и, несмотря на обрушившееся на него горе, проводил в министерстве почти все свое время.

Светлана Игоревна жила на мидовской даче в Новогорске под Химками — ехать туда было не так уж и далеко.

Дача была скромной, участок — сплошь заросшим. Светлана Игоревна Грачевская встретила его в глубоком трауре. Это была полная представительная дама с заплаканным лицом.

— Прежде чем будете обо всем расспрашивать меня, скажите, что сделали вы сами для того, чтобы найти тех, кто виноват в гибели моего сына. — Это было первое, что услышал от нее Колосов еще у калитки.

— Мы нашли убийц. Теперь мы точно знаем, что это было именно убийство. И за то, что они убили вашего сына и еще троих человек, они расплатились полной мерой. Их самих отправили на тот свет.

— Кто отправил? — спросила Грачевская.

— Мы стараемся это узнать.

— Я могу вам в этом помочь, вы считаете?

— Думаю, можете.

— Я слушаю вас, молодой человек.

— Почему ваш сын ушел из дома? — спросил Колосов. — Я извиняюсь, но без таких вопросов нам никак не обойтись.

— Я понимаю. Он ушел, потому что его отец — мой муж — его выгнал.

— За что?

— Сейчас, когда Андрюши нет, все это кажется таким пустым и неважным… Но тогда мы с мужем считали, что… что эта мера наказания полезна, точнее… Господи, прости меня, что я говорю? — Светлана Игоревна прижала руки к груди. — Святой боже, прости нас за то, что мы сделали… Надо было просто терпеть, а не ломать его… Надо было жалеть, а не наказывать… Я сейчас попытаюсь вам объяснить. Мой муж — дипломат. У него строгое понятие о чистоте репутации, в том числе и семейной. Ему казалось, что Андрей своим поведением, своими наклонностями пятнает нашу фамилию. А мальчик просто был не похож на других.

— Он был нетрадиционной ориентации? — прямо спросил Колосов.

— Да. Мужу и мне это было очень трудно понять. Мы терзали его и себя, а нам надо было просто любить его таким, каков он есть. Если бы он не ушел, если бы жил дома с нами…

— Когда вы виделись с сыном в последний раз?

— Три месяца назад. Он снимал квартиру вместе с Сашей — сыном Верочки Иванниковой от первого брака. Я все сведения получала от нее — Андрюша после той страшной ссоры с отцом домой даже не звонил. Вера бывала у них на квартире. Я не говорила ей, что Андрей… В общем, она бы неправильно поняла.

— Ваш сын увлекался оккультизмом?

— Да. И это тоже раздражало и тревожило моего мужа. Я говорила ему — Андрюша молод и, как все молодые, подвержен крайностям. Увлечение оккультизмом, сатанизмом — это своеобразный бунт против… К сожалению, должна признать — это был его бунт против всего того, что мы пытались ему привить, на чем его воспитывали. Это был его бунт против нас, его родителей, против нашего неприятия его склонностей. Я поняла это только сейчас, потеряв его, моего мальчика. — Светлана Игоревна отвернулась. — Мы терзали его, а он… он делал нам все назло. По десять раз смотрел этот жуткий фильм про дитя дьявола, пропадал на каких-то сборищах…

— Вы знали, что он работает в аэроклубе?

— Знала — стороной. Он не брал у нас ни копейки, ему надо было на что-то жить.

— Фамилия Поповы вам знакома?

— Нет, никогда ее не слышала.

— Ваш сын употреблял наркотики?

— Не замечала, хотя на этих молодежных сборищах, тусовках все возможно.

— А вы не знаете, кто мог вовлечь его во все это — оккультизм, сатанизм? Вот у нас есть информация — вместе с Иванниковым и другими он посещал какую-то целительницу… Не могла она так негативно повлиять на…

— Сестра Анна? — Светлана Игоревна приподняла светлые брови. — Да что вы — нет, наоборот!

— Сестра Анна? Кто это такая?

— Это известный экстрасенс. Очень сильный экстрасенс. Андрюша посещал ее сеансы — они проводятся в Зеленограде во Дворце культуры завода точной механики. Я узнала о ней от своей приятельницы. Ее муж работает в аппарате Госдумы. Они оба посещали сестру Анну — она убрала моей приятельнице тахикардию, а ее мужу наладила обмен веществ и вылечила простатит. Их двое — сестра Анна и ее брат, что-то вроде менеджера при ней. Он ведет эти сеансы, как настоящий шоумен. Это недешевое удовольствие — особенно индивидуальные консультации…

— Но ведь истинные целители денег не берут, — заметил Колосов.

— Сестра Анна ни у кого ничего не берет, она лечит. Денежными вопросами ведает ее брат — менеджер, но и у него ко всем разный подход. Например, Андрюша посещал эти сеансы совершенно бесплатно.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю. Это я была инициатором, чтобы он общался с целительницей Анной. Она лечит даже наркоманов — у меня была знакомая, сын которой был наркоман. Так вот Анна вылечила его. Я считала, что… что раз уж она справляется с такими пороками, то уж наклонности Андрюши, эти извращения… В общем, мне казалось, что ему не повредит экстрасенсорное воздействие, быть может, гипноз, терапия, медитация. Сестра Анна огромное значение уделяет именно медитационным практикам, очищению организма.

— Очищению?

— Ну да — мне приятельница рассказывала. Очищению физическому и духовному посредством четырех земных стихий и энергии космоса.

— А вы сами бывали на ее сеансах?

— Прежде чем послать туда сына — конечно, пошла, ради любопытства. Но знаете — стыдно признаться, я мало что там видела. Я очень быстро уснула. — Светлана Игоревна вздохнула. — До сих пор помню этот свой сон — помню это чудесное ощущение, словно я вернулась в свое детство… На этих сеансах некоторые засыпают как младенцы, но большинство медитирует, следуя своим новым духовным путем.

— Я вынужден повторить свой вопрос: увлечение вашего сына оккультизмом не было следствием этих сеансов?

— Нет, нет, что вы. Нет! Весь этот сатанинский набор — пентаграммы, распечатки из Интернета, ночные отлучки из дома, этот нескончаемый ребенок Розмари на DVD — начался задолго до первой поездки в Зеленоград. Я считала, что этому кошмару надо поставить эмоциональный заслон. Сделать это могла лишь сестра Анна со своей мощной духовной харизмой. И я оказалась права — Андрей увлекся трансмедитационной релаксацией. Я слышала от Верочки Иванниковой — они с ее сыном Сашей регулярно ездили в Зеленоград. Саша Иванников искал у сестры Анны помощи после серьезной спортивной травмы, поставившей крест на его планах участвовать в зимней Олимпиаде. Господи, теперь они оба мертвы…

— А у этой вашей сестры Анны не было обыкновения пичкать своих клиентов большими дозами витаминов и посылать их париться в сауне?

— Я не знаю.

— Но ваш сын бывал в сауне?

— Да, очень часто. Но даже когда еще жил дома, никогда не ездил париться с отцом — только с какими-то друзьями. Мы всегда из-за этого переживали.

— Почему?

— Потому что где, как не в саунах, сейчас процветает разврат и разные непотребства.

— Я сам парюсь в сауне, — сказал Колосов.

— Вы — другое дело, — Светлана Игоревна тяжело вздохнула, — а мой мальчик был мягкой глиной… Слишком мягкой для этой подлой жизни.

Без помощи коллег из Зеленограда было не обойтись. Колосов созвонился с начальником уголовного розыска. Позвонил и в местный УБОП. Информация была краткой: Дворец культуры завода точной механики располагается по адресу: Седьмая аллея, 12 и в последнее время сдается в аренду для проведения самых различных культурно-массовых мероприятий.

— Молодежные группы выступают, проповедники приезжают из-за рубежа, — докладывал УБОП, — областной театр гастроли дает, ну и разные экстрасенсы тоже. Особенно часто зал Дворца культуры в последние полгода арендовало ООО «Пирамида», представлявшее сеансы какой-то там медитационной релаксации целительницы сестры Анны.

— Что у вас на эту целительницу есть? — спросил Колосов.

— У нас конкретно ничего. Это не наш профиль. ООО «Пирамида» зарегистрировано на некоего Стахиса Стефана Иннокентьевича и на Стахис Анну Иннокентьевну — это и есть сама сестра Анна, а второй учредитель — ее родной брат. Его так и называют фанаты и последователи — Брат Стефан. Он при сестре вроде продюсера, коммерческого директора и ведущего. Сеансы пользуются огромной популярностью. Очень много народа собирается, каждый раз зал битком. Наши дополнительные наряды вынуждены выставлять иногда даже оцепление, чтобы давки не произошло, особенно когда эти оба приезжают и уезжают после выступлений. Атмосфера там та еще — фанаты, больные, истерики, есть и просто шизики. Зимой вот несчастный случай во время сеанса произошел.

— Какой несчастный случай?

— Один тип сиганул с балкона в экстазе во время медитации, или как это там у них называется. Вообразил, что обрел невесомость и способность парить в воздухе. Разбился, конечно, шею себе сломал. Потом выяснилось, что он был психически больной, на учете состоял. Было разбирательство, даже прикрыть хотели всю эту канитель. Но потом как-то замяли. Формально эта экстрасенша вроде и не виновата ни в чем — мало ли на свете ненормальных. Охрана теперь у них в зале своя — они с местным ЧОПом договор заключили, чтобы избежать подобных эксцессов. Вроде сейчас к ним никаких нареканий. С арендной платой тоже все в порядке.

— А сама эта сестра Анна и ее брат что из себя представляют?

— В смысле внешне? У нас тут сотрудники были на одном сеансе — видели их. Он мужик средних лет, видный из себя. Деловой. Весьма и весьма обеспеченный. Шикарные машины как перчатки меняет. Всегда при нем один-два человека сопровождения. Не поймешь — то ли секретари, то ли телохранители. А баба, сестра его, — она, кажется, того немножко. Чудная какая-то. Вроде даже инвалид. Ее, говорят, иногда на инвалидном кресле на сцену вывозят. — Шарлатаны они, а? — спросил Колосов.

— Да черт их разберет. Такая бешеная популярность. Как сеанс, у нас как будто фестиваль какой в городе — столько туристов отовсюду подваливает. К шарлатанам бы такая толпа вряд ли собралась. Кстати, сегодня у них как раз вечер во Дворце культуры. Уже в разгаре. Так что сами можете посмотреть — если возникла такая необходимость.

Услышав это, Колосов решил ехать в Зеленоград. Какого-то четкого плана действий у него пока не было. Связь между этой новой информацией и фактами расследования убийств была призрачной. А может, и не было ее вовсе — этой связи. И все это был очередной обман, ложный след… Порой так бывает — улики складываются одна к одной, словно карты. И на пустом месте воздвигается хрупкий карточный домик надежд и догадок. Обнадеживает, вселяет уверенность, а потом внезапно от легкого дуновения рушится, заставляя возвращаться к разбитому следственно-оперативному корыту.

Но увидеть сестру Анну хотелось.

В Зеленоград приехали в начале девятого вечера — на двух дежурных машинах. Колосов взял с собой троих сотрудников отдела убийств и видеокамеру — оперативная съемка не помешала бы. Позже ее можно было бы детально проанализировать.

На въезде на Седьмую аллею — Дворец культуры располагался в городском парке, примыкавшем прямо к Ленинградскому шоссе, — их встретили наряды милиции. Оказалось, что из-за большого скопления народа возле Дворца культуры в антитеррористических целях весь личный транспорт отгоняли на заранее подготовленные стоянки. Но милицейские машины пропустили.

— В зал вы все равно сейчас не попадете, — предупредил Колосова капитан, старший наряда. — Такой ажиотаж — сроду такого столпотворения не было. Примерно через полчаса все закончится. Вам лучше встретить их на служебном входе. Возможно, и удастся поговорить — если, конечно, фанаты не помешают.

Но все закончилось даже раньше, чем через полчаса. Колосов и его сотрудники едва успели подъехать к дворцу и обогнуть его. Странное впечатление производила эта нелепая бетонная коробка с многочисленными балконами и лестницами. Дворец культуры строили в середине семидесятых и теперь, без ремонта, он стремительно ветшал. Кое-где на открытых балконах росла трава. Глухие бетонные стены без окон бороздили трещины. Штукатурку обильно покрывали граффити и полустертые дождями и непогодой рисунки. Самой четкой была огромная надпись красной краской: ЦОЙ КИНО — FOREVER! А рядом возле мусорных баков был припаркован белый лимузин — сияющий, шестидверный, длинный, как поезд.

Весь задний двор, как и главный вход, как и фойе, были запружены народом. Колосов заметил, что в толпе в основном преобладают женщины. Молодые, средних лет, пожилые, модно одетые, скромно одетые, странно одетые. Но у всех — молодых и пожилых — было одно и то же выражение на лицах — умиление, ожидание, восторг.

К сожалению, пробиться сквозь весь этот разгоряченный дамский строй можно было только при помощи патрульных. А они и так были заняты по горло. Как раз в этот самый момент из Дворца культуры начали выходить зрители, присутствовавшие на сеансе. Часть из них ринулась к служебному входу, чтобы еще раз лицезреть тех, кто до этого был на сцене. Колосов решил не лезть в толпу, а подождать. Вместе со своими оперативниками он наблюдал за тем, как одетые в черные костюмы охранники прокладывали сквозь толпу дорогу к белому лимузину. За их мощными спинами мелькала высокая фигура: блондин, одетый в какое-то странное подобие белого полотняного френча с золотым шитьем, нес на руках то ли девочку, то ли миниатюрную женщину — тоже во всем белом. Лицо ее скрывала широкополая кружевная шляпа, похожая на те, что носили наши прабабушки. Они сели в лимузин, скрывшись за его тонированными стеклами. Машина начала осторожно разворачиваться — толпа зевак и фанатов отхлынула.

Колосов ожидал, что за лимузином пойдет машина охраны, но этого не случилось. Лимузин плавно вырулил на аллею. За ним бежали люди, стучали в бронированные стекла.

— Едем за ним, — скомандовал Колосов своим. — Тут не удалось пересечься, остановим где-нибудь на трассе, подальше. Может, так оно даже и лучше — без всякой огласки.

В лимузине действительно не было никакой охраны. А за рулем сидел лично Антон Брагин. Милицейские машины он заметил еще на выезде из Зеленограда. Они шли сзади на приличном расстоянии, а после поворота с Ленинградского шоссе на Истру начали набирать скорость, постепенно сокращая дистанцию.

— За нами эскорт, — сказал Брагин. — Милиция. Вот и дождались.

Он надеялся, что пассажиры на заднем сиденье как-то отреагируют на это замечание. Но в салоне царило молчание. Это молчание возникало все чаще, когда они были все вместе. Но сейчас, по крайней мере, его можно было объяснить усталостью и упадком сил после сеанса.

Этот сеанс Брагин смотрел из зала. Он вообще был против продолжения выступлений. Любая публичность, любое привлечение внимания сейчас, после всего того, что случилось, могли, по его глубокому убеждению, только помешать. Он не понимал — как вообще можно заниматься чем-то посторонним, когда буквально считаные дни отделяют их всех от великой, судьбоносной даты, когда цель, ради которой было принесено столько жертв, близка как никогда. Но его мнением даже не поинтересовались.

Да, что говорить, для него — и Брагин понимал это сейчас особенно ясно — чужое мнение вообще не существовало. Даже его сестра…

Он хотел увидеть ее лицо в зеркале заднего вида. Но увидел только белые поля шляпы. Сестра Анна, казалось, спала на плече своего брата. Брагин глянул на эскорт— милицейские машины не отставали. Что им надо? Прибавить скорости — устроить гонки на шоссе? Не такой уж он и классный водитель. За рулем этого белого «членовоза» он всего-то второй раз в жизни. Автомобили — это вообще не его стихия. Тут больше бы сгодился мышкинский супермен — Канталупов. Или Алексей Неверовский. Но Неверовский мертв. А именно он некогда был ближе их всех к нему. Он знал его лучше всех, потому что долгое время считался его другом. Близким другом. И вот он же и взбунтовался первым, восстал, предал… Что произошло между ними? Ведь они были соратниками, единомышленниками. Они вместе все это начинали. Без Неверовского не было бы и его, не было бы вообще ничего — даже надежд. Без него они просто никогда бы не нашли то место. И все бы так и осталось легендой, преданием. Как он говорит — апокрифом. А с помощью Неверовского все стало явью. Но выходит, сам Неверовский заплатил за это слишком высокую цену…

О чем они говорили друг с другом в последний раз? Они беседовали с глазу на глаз, и он, Брагин, при этом разговоре не присутствовал. После того как Неверовский уехал, он сказал: «Ну вот, теперь все встало на свои места». Что встало?

— Я всегда хотел спросить тебя. — Брагин и сам не понял, как эта фраза сорвалась с его губ — словно мысли продолжили свой бег, но уже вслух. — О чем? — Его голос был тих и безучастен.

— Неверовский — что он хотел получить? Каким было его желание?

— Он боялся смерти.

— И что? — Брагин ощущал, как огромная машина чутко послушна каждому повороту руля.

— Он боялся смерти, как всякий человек.

— Но что он хотел получить?

Ответом было молчание. Брагин глянул в зеркало.

— Он предал нас, — быстро сказал он, — так же, как и эти два ростовских скота, которые пытались нас кинуть. Жаль, что они не сгорели заживо в своем самолете. Пуля — это слишком легкое наказание за такое предательство. Знаешь, Антон, за рулем ты смотришься намного выигрышней.

Брагин умолк — что это еще за намек? Что он лезет не в свои дела? Что его обязанность устраивать эти бредовые вечера в ДК, играть роль менеджера, секретаря, личного шофера, палача, наконец?! Это после такой благополучной жизни, такой карьеры в менеджменте «Стальпрокатконсалтинггрупп»? И роль личного шофера… Странно, а ведь с этого все и началось — с авто. И не пожелай тогда, полтора года назад, он, Антон Брагин, продать свою новую бежевую «Тойоту RAW», они никогда не встретились бы.

Это было время, о котором сейчас не хотелось вспоминать, — время крушения компании, время без надежд и работы. Взнос за новую квартиру уплачен был только наполовину. В эту квартиру в строящемся элитном жилом комплексе в Сокольниках столько сил, столько идей было вложено. И потом, недвижимость дорожала с каждым часом. Было бы глупо лишаться такой выгодной собственности. Брагин нашел самое простое решение — за его «Тойоту RAW» давали приличные деньги. Надо было только найти солидного покупателя. Этот покупатель позвонил сам:

— Я бы хотел приобрести ваше авто.

Мог ли думать он, Антон Брагин, что голос, произнесший в трубку эту фразу, — мягкий, приятный мужской голос, — в корне изменит его судьбу, его взаимоотношения с действительностью, его взгляд на мир и на время. Как же получилось, что он — он! Антон Брагин! — поверил во все это? Поверил, что если пожелать, то даже время можно повернуть вспять и вернуться в прошлое — в тот самый день: пятница, семнадцатое августа, и пойти ва-банк, и выиграть. Сколотить капитал и стать очень богатым. И никому, никогда и нигде больше не служить.

Как же он поверил во все это? И как безоговорочно подчинился человеку, который все это обещал? Ведь они встретились просто как продавец и покупатель. Совершенно случайно. Их пути пересеклись, и они заключили сделку. Сделку… Сначала просто на машину, а уже потом и на все остальное. Вроде бы все было вполне объяснимо — новое знакомство, вполне конкретное деловое предложение в период безработицы — управление делами некоего ООО «Пирамида», годовой финансовый оборот которого, даже по самым скромным подсчетам, составлял несколько миллионов долларов. Но отчего же все так сразу переменилось? Почему он, Антон Брагин, поверил тому, кто называл себя Братом Стефаном? И отчего с самой первой их встречи его не покидало странное, почти осязаемое болезненное ощущение, что его новоиспеченный работодатель способен читать чужие мысли?

«Он просто очень сильный медиум, — думал Брагин, смотря в зеркало заднего вида. — Намного более сильный, чем его знаменитая сестра. Но, возможно, скоро и это уже не потребуется. Мы все вслед за ним поднимемся на новую, недосягаемую ступень».

Позади послышалась милицейская сирена. Это был относительно спокойный участок шоссе — от Зеленограда их отделяло уже более сорока километров. — Они преследуют нас, — сказал Брагин, — пытаются обогнать. Мне рискнуть уйти или остановиться?

— Надо остановиться, — к удивлению Брагина, ему ответил не тот, к кому он обращался, а его сестра. Женский голосок звучал как надтреснутый серебряный колокольчик.

Брагин глянул в зеркало и не увидел ничего, кроме белого кружевного облака. Но это было и лучше. Он никогда не комплексовал с женщинами, но его сестра… С тех пор как он увидел их там, в доме в постели… И потом, когда так остро, так сладостно представил на его месте себя…

— Я чувствую — они не представляют для нас никакой угрозы, — тихо, словно в полусне произнесла сестра Анна. — Они как слепые щенки… У нас нет причин их бояться.

«Нет причин?! — подумал Брагин, ощутив внезапный необъяснимый прилив бешенства (кто говорил, что от вожделения до ненависти — один шаг?) — У нас нет причин? У нас?! После всего, что сделано? Да что она, издевается, что ли, — эта стерва, эта потаскуха?»

Он почувствовал болезненный укол и встретился в зеркале с его глазами — висок заломило, кровь застучала…

С белым лимузином поравнялся милицейский «Форд» с надписью ДПС.

— Водитель машины номер… — прозвучало в громкоговоритель, — немедленно остановитесь!

Никита Колосов вышел из машины. Этот участок шоссе в лесу был самый подходящий для разговора. Встречных машин — и тех было раз, два и обчелся. Первый допрос фигурантов на трассе, вдали от традиционного в таких случаях служебного кабинета, стола и сейфа имел свои плюсы и минусы. К плюсам можно было бы отнести фактор внезапности и возможность импровизации в самых широких рамках. К минусам — неофициальность. Впрочем, ее в какой-то мере компенсировали машины с синими маяками и милицейская форма сопровождавших.

«Форд» ДПС обогнал лимузин, остановившийся на обочине дороги, и встал впереди, преграждая путь. Из лимузина никто не показывался. Тонированные стекла были темны. Колосов направился к машине. Когда он приблизился, одна из задних дверей медленно, плавно открылась. Он заглянул внутрь: роскошный, обитый кремовой кожей просторный салон. И люди в салоне — шофер за рулем и двое пассажиров на заднем сиденье. Шофер — невзрачный лысоватый тип средних лет в отличном сером костюме и модном галстуке. А пассажиры…

Одни говорят — первое впечатление самое верное. Другие утверждают — первое впечатление обманчиво. Странно, но, увидев впервые Брата Стефана и сестру Анну, Колосов согласился в душе с обоими этими противоречащими друг другу наблюдениями. Мужчина был крашеный, очень светлый блондин с приятными чертами лица. Ему было лет сорок пять, и он выглядел на свой возраст, хотя и красил волосы «под викинга». У него были серые глаза, загорелая кожа. Лицо покрывала сеть мелких морщинок, которые нисколько его не портили. К его плечу тесно прижималась маленькая женщина. Колосов не мог разглядеть ее лица из-за низко надвинутой широкополой шляпы. Она куталась в некое подобие летнего пальто из белого атласа. Пальто скрывало почти всю ее фигуру, видны были лишь туфельки из серебристой кожи.

«Тоже мне, золушка-синдерелла, на хрен», — подумал Колосов. И…

Это было как вспышка. Словно что-то лопнуло бесшумно и ярко перед глазами, осыпав с ног до головы серебристыми блестками. Он увидел себя как бы со стороны — вот он садится на эти кремовые кожаные подушки, обнимает фигурку в белом, рывком поворачивает к себе. Шляпа падает, и он лицом, губами зарывается в душистые густые волосы. Обеими руками приподнимает любимое лицо, целует глаза, губы. Сколько же, сколько же раз он проделывал такое во сне и наяву, до боли мечтая о…

И вот то, чего он хотел, сбылось. Нет никакой незнакомки в белом — рядом с ним Катя. Такая, какую он всегда желал для себя. От аромата ее волос кружится голова. Она не отталкивает его — нет, она прижимается к нему все крепче. Ее горячие губы скользят по его коже. Шелк мнется под руками, потом с треском рвется… И все куда-то исчезает — только бешено бьется сердце в груди. Бьется, бьется, бьется, сейчас разорвется.

— Хочешь меня об этом попросить?

Колосов очнулся. Что это было? Спазм? Неужели на мгновение он потерял сознание? Вот эта машина — дверь ее открыта. Вокруг сотрудники розыска, за рулем — шофер. На женщине — белая кружевная шляпа. И лицо ее по-прежнему скрыто…

— Вы хотите меня о чем-то попросить? — негромкий мужской голос выражает искреннее участие.

Какой странный вопрос. Дурацкий вопрос.

Колосов глубоко вздохнул. Так, они остановили эту машину. И в ней — возможные фигуранты. Только это — реальность. Остальное… остальное пока не важно. С остальным — разберемся.

— Майор Колосов. Уголовный розыск Московской области, — сказал он хрипло. — Вы гражданин Стахис Стефан Иннокентьевич?

— Да, я Стахис. — Блондин кивнул.

— Это ваша сестра — Стахис Анна Иннокентьевна?

— Да, это моя сестра.

— Ваш шофер…

— Он не шофер, он мой добрый друг. Рекомендую, Брагин Антон Петрович. — Блондин обменялся взглядом с сидевшим за рулем.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Брагин. — Разве мы что-то нарушили?

— В связи с расследованием уголовного дела об убийстве у нас появилась необходимость задать вашей сестре Стахис Анне Иннокентьевне несколько вопросов. — Колосов постепенно обретал обычную профессиональную уверенность. — К сожалению, там, во Дворце культуры, во время вашего экстрасенсорного сеанса это не получилось. Пришлось остановить вас на дороге. Вы куда направляетесь?

— Домой. — Блондин улыбнулся.

— Мы едем домой в поселок в Радужной бухте. У Брата Стефана на водохранилище загородная вилла, — нелюбезно пояснил Брагин. — А в чем, собственно, дело?

— Дело в том, что мы расследуем дело об убийстве нескольких человек, — ответил Колосов. — И у нас есть данные, что по крайней мере четверо покойных посещали сеансы вашей сестры.

— У вас действительно такие сведения? — Блондин поднял светлую бровь. — Ну что ж, рад буду помочь, чем смогу. Прошу в машину, пожалуйста.

Колосов сел в лимузин. Места в салоне хватило бы еще на целую следственную бригаду. Напротив него сидели фигуранты — женщина в белом не шевелилась. Лицо ее по-прежнему скрывали поля шляпы.

— Видите ли, после сеансов моя сестра не очень здорова. Вряд ли она вообще будет в силах с вами разговаривать, — сказал блондин. — Ей надо прийти в себя. А это длительный процесс.

— Простите, но я должен поговорить с ней. — Колосов нагнулся вперед. — Анна Иннокентьевна, гражданка Стахис, вы…

По телу женщины прошла дрожь. Блондин нежно коснулся складок шелкового пальто, погладил бережно — точно будил спящую или больную. Женщина пошевелилась. Поля белой шляпы дрогнули — она подняла голову. От неожиданности Колосов отшатнулся — на него смотрело фарфоровое кукольное личико, изуродованное каким-то странным, тупым, бессмысленным выражением. Светлые глаза часто моргали. Из уголка губ по подбородку обильно текла слюна.

— Она что же, у вас вот такая… — Колосов кашлянул, не зная, какой поставить диагноз. Ему показалось, что он видит перед собой слабоумную.

— Задавайте ваши вопросы мне, — сказал блондин, крепко обнимая сестру за плечи, — иначе вы просто потеряете время. А мне показалось, что кроме вопросов у вас ко мне — личная просьба.

— У меня к вам личная просьба? — Колосов прищурился. — Это о чем?

— Ну, это вам виднее. — Блондин усмехнулся. — Нет, я ошибся?

— Вы ошиблись, — сухо отрезал Колосов. «Кто ты такой, чтобы я тебя о чем-то просил?» — Я не поклонник экстрасенсов, — сказал он. — Я понимаю, что деньги можно зарабатывать сейчас разными способами, если, конечно, имеется лицензия и патент на занятие врачеванием.

— Антон, милый, покажи господину майору из уголовного розыска нашу лицензию, — сказал блондин Брагину.

— Да нет, речь вовсе не о лицензии. — Колосов остановил сидевшего за рулем жестом. — Раз ваша сестра не в состоянии отвечать на вопросы… Как же она такая ведет сеансы? Как лечит людей?

— Это у нее сейчас просто стресс, после сеанса, потом все придет в норму, — ответил блондин. — Так чем я могу вам помочь?

— Вы знаете всех своих клиентов — тех, кто проходил у вашей сестры курсы медитации?

— Геоастратрансцендентальной медитационной медицины — вы хотите сказать. Относительно всех.

— Такие имена, как Валерий Федай, Андрей Грачевский, Кирилл Кублин и Александр Иванников, вам знакомы?

— Нет, впервые их слышу.

— Но у нас есть информация, что они посещали ваши сеансы.

— Вы видели, сколько там народа? И так каждый раз.

— Но вы же сказали, что знаете всех клиентов.

— Тех, кто проходил индивидуальный медитативный курс, — да. Антон, может быть, ты подскажешь, вспомнишь?

— Таких на личных сеансах сестры Анны по записи не было — я бы запомнил, — ответил Брагин. — Возможно, они просто сидели в зале, покупали билеты через кассу.

Колосов достал фотографии потерпевших, которые предоставили их близкие:

— А эти лица вам знакомы? Взгляните. Блондин внимательно посмотрел на снимки.

— Кажется, вот этого паренька нам рекомендовала одна наша постоянная пациентка, — сказал он, указывая на Грачевского. — Я даже готов был записать его на личный прием к сестре, но… Он не был у нас ни разу.

— Это правда? — спросил Колосов.

— У вас есть основания мне не верить?

— Скажите, в чем конкретно состоит метод лечения, который вы с вашей сестрой практикуете?

— Это сложный вопрос. Это целый комплекс, система. Полное очищение организма, устранение главных причин недомоганий.

— Вы лечите наркоманов?

— К нам часто обращаются именно с этой проблемой.

— В ваш метод не входит постепенная замена более жестких наркотиков более мягкими, щадящими?

— Почему бы и нет? Всем известно, что сразу, в одночасье бросить употреблять сильнодействующие препараты типа опия или героина не в состоянии ни один больной.

— Препарат миристицин входит в ваш список замен?

— Нет, — ответил блондин.

— И большой у вас процент исцеленных?

— В вашем вопросе скрыт сарказм. Но я привык к недоверию. — Блондин усмехнулся. — Знаете, мы с сестрой не жалуемся.

— От клиентов отбоя нет, — хмыкнул Брагин.

— У вас первоклассная машина, — похвалил Колосов.

— Благодарю. Мы взяли ее в аренду.

— А какой личный транспорт принадлежит вам?

— Автомашина «Мерседес»… Вы будете записывать номера? Антон, продиктуй. «БМВ» — старый, продавать пора, автомашина «Вольво» и «Тойота».

— «Тойота RAW», — со вздохом уточнил Брагин (именно эта машина когда-то принадлежала ему).

— Внедорожниками увлекаетесь? — спросил Колосов. — Говорят, «Форд Экспедишн» — очень крутая марка.

— Да? Что вы говорите? Учту ваш совет. А вы — заядлый автомобилист?

— Я? — Колосов усмехнулся.

— Это для чего же уточнения? — спросил Брагин. — На случай будущего угона, что ли?

— В нашей работе никогда не знаешь, какие сведения пригодятся на будущее, — ответил Колосов. — Ну что же, пока больше не смею вас задерживать. Извините за причиненное беспокойство. Служба. Жаль, что не удалось поговорить с вашей сестрой. — Он покосился на сестру Анну — она снова как бы задремала на плече брата.

— А что произошло с этими… про которых вы спрашивали? — спросил Брагин.

— Их убили. И еще несколько человек. Разными способами. И при очень странных обстоятельствах. Кстати, совсем забыл спросить: сауна и витамины в комплексе, ну, скажем, В3 — вы не прописываете своим клиентам такой метод очищения?

— И витамины, и сауна оздоравливают тело и дух, — ответил блондин. — Разве это запрещено? Вредно? Другое дело, что все должно быть использовано не в ущерб естеству и в разумных пределах, применительно для каждого конкретного индивидуума. Вы согласны?

— Согласен. — Колосов вылез из лимузина. — Я могу записать ваш контактный телефон — на будущее, на всякий случай?

— Антон, дай нашу визитную карточку. — Брат Стефан, одной рукой придерживая сестру, потянулся к бару. — Обращайтесь, буду рад помочь, чем смогу. Бокал белого вина за знакомство не желаете?

— Спасибо, нет, больше мы вас не задерживаем, — буркнул Колосов.

А в голове почему-то промелькнуло: «Еще подсыплешь какой-нибудь новый миристицин в свое белое, вот так ласково улыбаясь на прощание».

Глава 24. ПОЩЕЧИНА

— И все-таки эта фотография не дает мне покоя, — сказала Анфиса.

— Сегодня Сережа Мещерский улетает в Прагу. У него рейс в одиннадцать. — Катя с грустью лизнула мороженое «Эскимо».

Они стояли в уютном дворике Третьяковской галереи. Анфиса весь день в поте лица трудилась в ее залах — снимала молодых, но уже известных художников на фоне полотен Боровиковского, Айвазовского, Репина, Рериха. Фотографии заказал банк-спонсор, устраивающий осенью выставку «Век русской живописи» в Копенгагене. Новый проект властно нарушил затворничество Анфисы, для которой после задержания Зотовой жизнь вроде бы снова вошла в привычное русло. Катя была чрезвычайно довольна этим и уже подумывала о возвращении домой, на Фрунзенскую набережную. После работы она заехала за подругой. Для нее этот день тоже не пропал даром.

— Что может быть в этом снимке такого опасного для того, кто послал эту девчонку? Этот странный заика Алексей Неверовский умолял меня опубликовать фото. Зотову подослали, чтобы помешать этому. Любым способом, вплоть до убийства. Но сам факт публикации, факт огласки — чем он был так страшен для них? — Анфиса давно съела свою порцию мороженого и теперь искала глазами урну, чтобы выбросить обертку. — Все люди, изображенные на фото, давным-давно умерли. Этот барон в черкеске, этот Викентий Мамонов… А не мог он быть как-то связан с той дворянской усадьбой, на территории которой находится кладбище? Вполне мог, фамилия-то совпадает с названием. Ну и что из этого следует?

— Пока ничего конкретного. — Катя вздохнула.

— Фотография — это связь времен. Звонок из прошлого… Странно, правда? Умерли, а живут на кусочке картона, вносят разлад в наш мир или, наоборот, — гармонию. Вот я сейчас нащелкала этих наших пацанов-художников, а лет через сто, когда кто-нибудь из них станет вторым Кандинским, фотку мою продадут на каком-нибудь крутом аукционе, если она, конечно, не сгинет в этом самом Копенгагене, — хмыкнула Анфиса. — А меня не будет, я и не узнаю… Мне эта девчонка Ангелина снилась сегодня всю ночь. И так мне ее жалко стало… Сердце как-то не на месте прямо. Ей ведь всего девятнадцать, глупая она, маленькая.

— Ничего себе маленькая — с ножом, — возразила Катя.

— Ну, не убила же она меня. Порез на руке уже почти зажил. Знаешь, что меня с ней помирило?

— Да знаю я, — усмехнулась Катя.

— Правильно. Команданте. — Анфиса вздохнула. — Я бы тоже той сволочи шпионской, что его расстреляла, пожелала бы вечно гореть в аду, если бы знала, что есть такая штука на свете, которая это мое желание исполнит. Такого мужика погубил, гад! Знаешь, что я тебе скажу: Зотова в душе и фанатичка, и романтик. Стихийный революционный идеалист!

— Даже революционный?

— Не смейся. Я, может, сама в девятнадцать была такой, как она. И сейчас мне иногда хочется…

— Чего тебе, девица, хочется, чего тебе, красная?

— Скажи, а тебе бы хотелось заполучить эту штуку?

— Какую?

— Которая исполняет желания. — Анфиса сдвинула на лоб темные очки и подставила лицо вечернему солнцу. — Я тут ночью все про это думала. А вдруг бы такое и вправду было на свете? Многие бы пошли на что угодно, чтобы завладеть этим.

— Твое заветное желание мне в общих чертах известно, — заметила Катя.

— Да, чтобы Костя мой вернулся живой-невредимый. И чтобы он женился на мне — не через десять лет, когда его дочка подрастет, а сейчас. И чтобы у нас родился ребенок, обязательно мальчик. Вот будут предки у крохи Лесоповалова: мама — еврейка, папа — милиционер… И еще чтобы я похудела, стала тоненькой как тростинка, изящной. И потом, еще я бы хотела… большего, что ли, соприкосновения с этой нашей теперешней жизнью, а то я из нее как-то выпадаю. Все у меня не так, как полагается по-нынешнему: я толстая, а сейчас эра худышек, я с деньгами не умею обращаться, а надо уметь. Я ненавижу сериалы, а все их смотрят, меня тошнит от Бреда Питта, а он идеал миллионов. Я так хочу любить, понимаешь, просто по-человечески, по-женски любить того, кто мне дорог, а кругом все твердят о правилах секса, о том, сколько мужиков прилично иметь, как их на дорогие подарки раскручивать, как башку им потом отвинчивать…

— Ты желаешь быть современной в доску? — Катя обняла подругу за плечи.

— Да нет, я… Я не знаю… Просто эта девчонка, эта фанатка как-то всю меня растревожила. Ты помнишь ее лицо, когда она с нами говорила? Знаешь, я не хочу, чтобы ее держали в тюрьме. Ей же, в конце концов, всего девятнадцать. Пусть ее выпустят!

— Это уже не от нас с тобой зависит, Анфиса. Хотя… Я думаю, этот вариант Никита Колосов держит в уме.

— Колосов — он с того раза совсем не изменился. Такой же шкаф. У вас продается славянский шкаф? — Анфиса постучала Катю по плечу. — Нет, только тумбочка на колесиках осталась… Он на тебя иногда так смотрит, словно съесть хочет, вот как это мороженое. Женатый он?

— Нет, не женатый.

— А все же мой Костя лучше, хоть он и связан у-у-узами. — Анфиса вытянула губы трубочкой, словно собиралась дудеть в горн.

— Ну конечно! Конечно, Костик Лесоповалов лучше. Кто спорит? Насчет Зотовой, я думаю, Никита все варианты прорабатывает. В том числе и твое пожелание. Если отпустить Зотову и установить за ней наблюдение, возможно, она приведет нас к тому, кто во всей этой истории — ферзь, а не пешка. Я сегодня консультировалась по проблеме сект в отделе по взаимодействию с религиозными и общественными организациями. Кое-какие материалы смотрела. Мне все же кажется, что Зотова и этот тип, что отдал тебе фотографию, — Неверовский, входили в какую-то тайную…

— Секту?

— Можно ли ее так назвать? — Катя пожала плечами. — Все очень смутно, но… Эти бедные мальчишки — Кублин, Иванников, Федай и Грачевский, Неверовский, его сестра, которая как в воду канула, эти пилоты Поповы из Ростова — на сектантов вроде бы совершенно не похожи. Но если это все-таки некое подобие секты, то она весьма и весьма своеобразна — в смысле учения, объединяющей идеи. Возьмем Зотову — только о ней нам хоть что-то известно. Она верит в то, что есть вещь, которая исполнит ее желание. Какое желание? Наказать убийцу героя? Но если эта вещь так всемогуща, почему бы тогда не пожелать его воскрешения? Но Зотова выбирает наказание, смерть. Не означает ли это, что ей внушили, что эта самая вещь, этот талисман воскресить никого не может, а может только наказать, убить? И потом, эта дикая жестокость… Эта легкость, с которой они идут на убийства. Поповы — с виду вроде бы нормальные мужики, летчики, люди такой отважной профессии и… За одну ночь они убили пять человек. Пять! Ты вдумайся только. А потом кто-то выследил и хладнокровно убил их обоих. А этот водитель тягача с аэродрома? Он у меня из головы не идет. Эта светлая иномарка, что его погубила… Его посчитали свидетелем, которого надо убрать, и убрали — легко, рискованно, что называется, походя, по пути… Какие же нравы процветают в этом странном сообществе, если его члены творят такое?

— А вдруг это оккультная секта? Но лично я в оккультизм не верю, — быстро сказала Анфиса.

— Знаешь, мне кажется, от того, верим мы или не верим во что-то, правила игры не меняются. Но хотя налицо так много отличий, должны быть и закономерности.

— Какие закономерности?

— Если это какое-то подобие секты, она должна иметь двухмерную структуру. Широкий внешний круг — тот, который на виду. Возможно, это какое-нибудь объединение, движение. Ну, например, круг последователей какого-то экстрасенса, целителя или какого-то деятеля, выступающего за что-то или против чего-то. Проповедующего, чему-то учащего. Тут не обойтись без шумихи, без фанатов, пациентов, прихожан, любопытных, без каких-нибудь сборищ — сеансов, семинаров, проповедей, одним словом — без публичности. Это то, что на виду, что вполне безобидно и позволяет привлекать к себе все новых и новых последователей, из которых потом можно выбирать как будущие жертвы, так и послушных преданных исполнителей. А за всем этим должен существовать узкий, скрытый как от своих, так и от посторонних круг посвященных.

— Посвященных во что?

— Не знаю пока. В некую объединяющую тайну. Узкий круг — это ядро фанатических приверженцев, которые группируются вокруг того, кто и является основателем секты, учителем. Разница между воззрениями, дистанция между общей массой простых приверженцев и посвященным ядром — огромна. А этот основатель, этот гуру — он может быть двуликим, как Янус. Широкому кругу проповедует одно, узкому говорит совсем другое. А на себя постоянно примеряет личину этакого мифологического персонажа — полубога, полугероя, которому все ведомо и все подвластно. Он, как паук, ткет вокруг себя новый миф, вплетая в свою паутину символы христианства, язычества, колдовства, черной магии — все вперемешку, лишь бы впечатляло, внушая веру и трепет. Нам надо искать узкий круг — точнее, то, что от него со всеми этими жуткими убийствами остается.

— Я повторяю — лично я ни во что такое оккультное не верю. Но… знаешь, дыма без огня не бывает. А вдруг… кто знает. — Анфиса запнулась. — И потом, так все странно совпало. У вас дело об убийствах, а один из этих покойников мне фото всучил.

— Совпадения — это всегда случайность, — убежденно заверила Катя.

— Ты считаешь?

Теперь они медленно шли к метро по Третьяковскому проезду мимо бутика «Прада».

— Не хилые платьица, — хмыкнула Анфиса, — и все на сорок второй размер сшиты, на ш-ш-ш-шкелетов. Даже если я когда-нибудь буду много зарабатывать, мне все равно в «Прада» не ходить. Тут все на «М» да на «S», а у меня «XXL» с пеленок. Вон на эту стройняшку, наверное, все годится. Морит себя, наверное, дура, голодом месяцами…

«Стройняшка», вызвавшая такое недовольство Анфисы, оказалась очень яркой и стильной девицей — высокой, рыжей, в костюме из льна и на огромных шпильках. Катя невольно задержала на ней взгляд — ничего не скажешь, хороша! И зря Анфиса злится. Такие женщины украшают жизнь. И поклонников у них — целые тучи.

Рыжая красавица быстро шла по тротуару, то и дело поглядывая на часы, точно куда-то страшно опаздывала. Катя поймала себя на мысли, что наблюдает за ней — вот сейчас исчезнет в толпе, упорхнет, как райская птица…

Внезапно рыжая резко остановилась. Секунду точно раздумывала — идти ли дальше, не повернуть ли обратно? Потом пошла медленнее. Вся энергия ее словно куда-то разом улетучилась.

Напротив бутика «Джорджо Армани» стоял шикарный спортивный родстер с откинутым верхом. За рулем сидел загорелый брюнет, рядом с ним совсем молоденькая блондинка в модных темных очках, придерживавшая на коленях целый ворох фирменных пакетов. За дальнейшим Катя и Анфиса наблюдали как завороженные. Рыжая красавица решительным шагом приблизилась к родстеру. И ее появление явно не доставило брюнету радости. Он что-то сказал, рыжая красавица ответила. С первых же фраз вспыхнула ссора. На ссорившихся обращали внимание прохожие, оборачивались. Но рыжая красавица ни на кого и ни на что уже не реагировала. Внезапно она со всего размаха съездила брюнету по щеке. Круто повернулась и пошла назад. Заметно было, что она еле сдерживает себя, чтобы не заплакать у всех на виду. Шикарный родстер под любопытными взглядами зевак накрылся своей кожаной лакированной крышей, газанул и отъехал.

Но на этом странная сцена не закончилась. На углу Третьяковского проезда стояла припаркованная бежевая «Тойота»-внедорожник. Если бы кто-то специально следил за ней, то сказал бы, что эта машина стоит здесь уже почти полтора часа. Водитель ее явно кого-то терпеливо ждал на этой оживленной улице. Однако Катя за «Тойотой» не наблюдала. Больше того, она и представить себе не могла, что слышала рев мощного мотора именно этой машины там, на шоссе возле упавшего в лес самолета Поповых. Не знала она пока и того, что именно эта светлая иномарка стала главной причиной аварии на дороге, в которой серьезно пострадал водитель тягача Гришенков. Ей было пока невдомек и то, кому в настоящее время принадлежит эта «Тойота», однажды уже проданная с рук на руки. И кто теперь ездит на ней по доверенности.

Когда рыжая красавица на глазах у Кати поравнялась с «Тойотой», тот, кто сидел за рулем, выскочил из салона, как пробка из бутылки шампанского. Это был крупный, белобрысый, сравнительно молодой мужчина — широкоплечий, кряжистый. Выглядел он как завзятый провинциал, однако одежда на нем была хоть и не броской, но дорогой и стильной. Он что-то забормотал, размахивая руками. Курносое простецкое лицо его выражало странную смесь тревоги, радости, испуга и какой-то почти собачьей преданности. Рыжая красавица что-то бросила ему в ответ тихо и гневно. Кате показалось, что она гонит, посылает его куда подальше. Она попыталась обойти его, но он схватил ее за руку своей лапищей. И тогда…

— Оле! Вот это да! — выдохнула Анфиса в восторге.

И тогда рыжая красавица со всей силы отвесила звонкую оплеуху и ему. И бегом кинулась прочь, спотыкаясь на своих высоченных шпильках. Мужчина, ссутулившись, поплелся к машине. Катя, тая от любопытства, проводила его взглядом. Она и не подозревала, что по какому-то необъяснимому с точки зрения логики совпадению судьба или, может быть, господин случай уже во второй раз сталкивает ее с этим человеком. Его имя было Иван Канталупов. Он был родом из города Мышкина, еще со службы в десанте славился меткой стрельбой из всех видов оружия — в том числе и из снайперской винтовки с оптическим прицелом. Он искренне верил, что, несмотря на все жертвы, убийства, нервы, лишения, отказы и публичные оплеухи, его самое главное, самое заветное желание скоро, очень скоро исполнится. Там, в лесу, возле подбитого самолета братьев Поповых, эта вера стократ окрепла. Дракон наконец-то явил себя во всей своей грозной мощи и гибельном великолепии.

Но Катя ни о каком драконе и не подозревала. В тот миг она видела перед собой просто дорогую иномарку. А в ней забавного здоровяка, нежданно-негаданно получившего публичную пощечину от женщины с рыжими волосами.

Глава 25. НЕРВНАЯ ДРОЖЬ

За виллой, принадлежащей Стахисам, в Радужной бухте, немедленно установили наблюдение. После встречи на трассе Никита Колосов был чрезвычайно заинтересован этими новыми фигурантами — Анной и ее улыбчивым вежливым братом. Чтобы хоть как-то собрать информацию, он обратился к коллегам в УБОП, сделал запрос и в министерство. Сведения отовсюду были крайне скудны, но все же некоторые новости пришли.

— По нашим сведениям, ООО «Пирамида», учредителями которой являются гражданин и гражданка Стахисы, проводит не одни только массовые сеансы целительства в ДК зеленоградского завода, — сообщили Колосову в УБОП. — Примерно раз-два в месяц в весенне-летний сезон устраивается еще и что-то вроде массовых молельных собраний. Под место сбора обычно выбирается какая-нибудь удаленная зона отдыха вокруг водоема — озера или реки. Но с точки зрения организации — комар носа не подточит. Заявка на проведение поступает в местную администрацию всегда заблаговременно, разрешение получается. Обычно эти сборища проводятся в ночное время. Собравшиеся встречают рассвет на озере — это у них что-то вроде ритуала. Тусовка очень модная и популярная в определенных столичных кругах. Тьма-тьмущая последователей, поклонников, в том числе есть и очень известные персоны.

— На черную мессу-то не похоже? — уточнил Колосов.

— Нет. Это что-то скорее с древнеегипетским уклоном — поклонение богу Озирису. Красочное зрелище, иногда даже с фейерверком на воде — на всю ночь. Некое подобие религиозного языческого карнавала.

— Стахисы проводят эти мероприятия вдвоем, как и сеансы в ДК?

— Там, в отличие от сеансов целительства, в центре действа этот самый Брат Стефан — гражданин Стахис. Он играет роль этакого главного жреца-проповедника. Проповедует заумь какую-то языческую, малопонятную, но приверженцам нравится. Сейчас вообще все такое заумное, эпатажное в моде. А уж эпатажа там, на этих тусовках, хватает. Полнейшая раскованность и свобода нравов вдали от посторонних глаз. Туда целыми компаниями стремятся, как на дорогую модную дискотеку. Ночью весь берег озера, весь лес парочками усеян. Некоторые специально приезжают, чтобы знакомство приятное завести и часок-другой скоротать в компании какой-нибудь знойной продвинутой красотки — почитательницы этого самого Озириса. Но все по обоюдному согласию, вполне свободно и легально. Это нечто вроде обрядов у них, посвященных плодородию.

— Эти места сборищ случайно не вблизи от старого совхозного аэродрома Бруски? — спросил Колосов.

— Нет, это в основном Краснохолмский район — там озера, природа. От Москвы далеко. Каждый раз организуется что-то вроде выездного модного религиозного клуба для посвященных.

— А кто финансирует все эти собрания на природе?

— Само OOO «Пирамида», так же как и сеансы целительства, и выпуск духовной литературы, рекламных сопутствующих товаров — футболок с логотипами, значков, наклеек, ароматических свечей, разных снадобий. Предприятие весьма прибыльное, сколько уже лет существует. С отчетностью, с налогами у них полный ажур. Налоговая инспекция постоянно проверяет — все законно.

— Но как же эта самая сестра Анна делами фирмы руководит? Я ж ее видел. — Колосов помолчал. — По-моему, она не того… Дегенератка какая-то. — Странно. У нас таких сведений нет. Она сеансы свои ведет ярко, броско — якобы целительствует, будущее предсказывает как ясновидящая, медиума из себя изображает. Разве дегенератке такое актерство под силу?

Информация коллег из УБОП породила целый ряд новых вопросов. И Колосов тут же отправился на доклад к начальнику управления уголовного розыска, проинформировал и областную прокуратуру. После совещания он созвонился с сотрудниками, осуществлявшими наблюдение за виллой в Радужной бухте.

— Без особых происшествий, — доложили те. — Стахисы — брат и сестра — дом не покидали. Этот самый Брагин тоже там. Как приехал с ними, никуда не отлучался. Полчаса назад к воротам подъехала машина — бежевая «Тойота RAW».

— Бежевая, говорите? Светлая? «Тойота»-внедорожник? Стахису такая принадлежит. А за рулем кто?

— За рулем парень лет тридцати, кроме него, в салоне никого больше не было. Он позвонил по сотовому, и его пропустили внутрь, открыли ворота. Там у них полная автоматика.

Колосов представил себе эти ворота. Виллу Стахиса он видел на оперативной видеосъемке. Большой участок леса, огороженный высоким кирпичным забором. Вилла была построена на месте бывшей дачи главкома строительных и железнодорожных войск. Эта дача имела свою историю, поведанную местными сотрудниками: после путча генерал-строитель застрелился, и домом более десяти лет владела его вдова. Она никогда не приезжала в Радужную бухту. После ее смерти наследники выгодно продали дом и участок новым хозяевам. На месте старой деревянной дачи была построена европейская вилла с автономным электрогенератором, водопроводом и спутниковой антенной. Участок огородили глухим забором — точно стеной. И поставили автоматические ворота.

В половине одиннадцатого вечера Колосов не поленился и снова перезвонил на пост наблюдения.

— По-прежнему никаких изменений, — последовал доклад. — Окна второго этажа освещены, открыты настежь. На участке горит подсветка. Слышим, как в доме громко работает телевизор. Сюда никто больше не приезжал, и никто не уезжал отсюда.

Ах, если бы только оперативное наблюдение могло проникнуть за кирпичный забор и крепкие стены виллы! Доклад сразу бы сделался иным. В огромном доме во всех многочисленных его комнатах был включен свет. На втором этаже в зеленой гостиной грохотал роскошный широкоформатный телевизор. Но ни единого зрителя не было перед его экраном. Если бы наблюдение могло видеть сквозь толстые стены, то оно отыскало бы всех обитателей виллы в подвале.

Подвал был просторным и сумрачным, похожим на бункер бомбоубежища. Тут имелся и свой винный погреб со стеллажами, заполненными бутылками, и небольшой тренажерный зал. Имелось и еще одно помещение, отгороженное кирпичной перегородкой. Вход в по помещение охраняла крепкая стальная дверь с американским сенсорным замком. Он был настроен на биометрические данные гражданина Стахиса — Брата Стефана и открывался лишь тогда, когда тот прикладывал к сенсорной панели указательный палец правой руки.

Но сейчас стальная дверь была распахнута настежь. В подвале, в отличие от второго этажа, свет был выключен. Только в комнате за стальной дверью с кромешной тьмой отчаянно боролись тусклые огоньки свечей. Царила напряженная тишина.

Возле открытой двери стояли двое — Иван Канталупов — это он прибыл на бежевой «Тойоте», засеченной наблюдением, и Антон Брагин. Канталупов никогда прежде не видел Брагина таким — лицо его было мертвенно-бледно и покрыто мелкими бисеринками пота. Белая крахмальная рубашка взмокла на спине и под мышками. Ворот был расстегнут, галстук отсутствовал. Брагин бессильно привалился спиной к кирпичной стене, словно ноги его — неутомимые, энергичные, хорошо тренированные ноги — отказывались его держать. Он так сильно, так дико, так панически волновался, что… глядя на него, и самому Ивану Канталупову становилось страшно. Сердце стискивало, будто железными клещами. «Что же это такое? — думал он в полном смятении. — Ведь сегодня только пролог к началу. А мы все так позорно трусим. Ведь мы же сами хотели этого. Жаждали, добивались… И вот это начинается. Начинается!! Так что же мы, здоровые взрослые мужики, трясемся, как овечьи хвосты?!»

Он покосился на Брагина — взгляд того был устремлен на высокую крепкую подставку — аналой в центре этой затхлой, пустой, замурованной комнатушки без окон. Подставка была покрыта черной тканью. На ней ничего пока еще не было, но Брагин смотрел туда неотрывно. Губы его дрожали. Оранжевые огоньки свечей, расположенных кругом на полу и вдоль стен, отражались в его остекленелых глазах.

Стояла могильная тишина. Сюда, в этот подвал, не проникало ни одного звука снаружи. Не доносился даже грохот боевика из включенного наверху телевизора. Но вот в темноте послышались шаркающие шаги. Кто-то медленно и осторожно спускался по винтовой лестнице.

Канталупов увидел знакомую высокую фигуру. Он был снова с ними. Сюда, в эту потайную подвальную комнату, он принес на руках свою сестру. Она цепко и преданно обвивала руками его шею. Он был в длинном темном жреческом одеянии, а она совершенно обнаженной. Ее маленькое хрупкое тело светилось фарфоровой белизной.

Тому, что должно было произойти здесь и сейчас, предшествовал подготовительный ритуал. Когда Канталупов приехал, этот ритуал уже начался. Он — очень сосредоточенный и серьезный — сидел в спальне на полу у ног своей сестры. Мыл ее ноги ритуальным настоем из розового масла и свежей свиной крови, вытирал их куском черного шелка. Гладил ее, успокаивал, тихо о чем-то просил. Она казалась безучастной ко всему, что он с ней делает. Нагота совсем ее не стесняла. В глазах было странное отрешенное выражение — она словно смотрела мимо них, сквозь них.

Кого видела она там, за их спинами, в темноте?

Иван Канталупов почувствовал, как при этой мысли и его охватила нервная дрожь. Он вспомнил, как они с Брагиным только что присутствовали при ритуале соединения. Он и его сестра стали единой плотью — это была тоже часть подготовительного обряда. Он опрокинул ее как неживую целлулоидную куклу на постель и взял подряд несколько раз. Он стонал и извивался у них на глазах от наслаждения, как от сильнейшей боли. А она — его сестра — не проронила ни звука. Ее молчание было пугающим. Она смахивала на мертвую. Она была уже явно не с ними.

Где она была? С кем?

Мысль — нелепая и неотвязная — сверлила Канталупова: вот если бы в Мышкине про все это узнали… Вот если бы все это и то, другое, что вот-вот случится здесь и сейчас, узрела Ирина — светлая рыжая королева. Сколько бы еще злых пощечин она бы ему отвесила? А может, и ее все это затянуло, намертво привязало бы к себе? Кто ведает сердце женщины, кто знает, что ему на самом деле желанно?

На его глазах он с сестрой на руках приблизился к подставке. Наклонился и опустил женщину на холодный цементный пол. Она лежала на спине как неживая. Глаза ее были закрыты.

Он прошел в темноту — в глубь помещения. Там в стенной нише был вмонтирован несгораемый сейф. Открыть его мог только он — требовались опять-таки биометрические данные. Сейф был сделан заблаговременно — Иван Канталупов сам, лично по его просьбе нашел надежную немецкую фирму, которая сделала все точно и добросовестно, соответственно с пожеланиями клиентов.

Тишину нарушил хриплый вздох Брагина: дверь сейфа открылась. Канталупов почувствовал, как и по его спине прополз мерзкий позорный холодок. Что же это такое с ним?! Откуда такой мандраж? Ведь он уже держал это в своих руках. Держал там, в лесу, возле подбитого им же самим самолета. Он вытащил это из кабины. Поповы уже подохли — последним выстрелом в упор он добил старшего — Глеба. Они были мертвы и не могли ему помешать. Он нашел в кабине деревянный ящик, вытащил его и поволок к своей машине — бегом, через лес, стараясь оторваться от погони, которая его настигала. В его сердце тогда не было ни малейшего страха — сплошной восторг. Дракон снова расправил свои крылья и взмыл в небеса, кружа над этим лесом, над этой самолетной гарью, над трупами приконченных предателей. Так что же сейчас, здесь, в этом подвале, он, великий дракон, с испуга готов снова забиться в свое тухлое логово? Ведь это только пролог, самое главное — великая жатва — еще впереди!!!

Канталупов закрыл глаза: тьма, какая же тьма кругом. Открыл — снова тьма и огоньки свечей, голое женское тело, вытянутое на цементном полу, подставка, накрытая черной тканью, и на ней…

На вид это был совсем небольшой, но чрезвычайно тяжелый бронзовый ящик. Просто — ящик. На верхней его выпуклой крышке все еще была земля. «Это оттого, что они, Поповы, нашли его в земле», — с содроганием подумал Канталупов. Для отвода глаз они замаскировали его как багаж — спрятали в деревянный ящик из-под авиадеталей. Тогда с места крушения самолета ему пришлось тащить до машины и эту деревянную оболочку-обманку. Но дракон справился. Он привез это сюда и передал ему. У него и в мыслях не было присвоить себе это сокровище по примеру отступников Поповых.

И вот теперь это было перед ним в мерцании свечных огарков.

— Мы стоим на пороге, братья… Великая июньская жатва близка.

Канталупов услышал его голос — обычно спокойный и звучный, сейчас он срывался и дрожал от волнения. «Неужто и он боится?» — подумал Канталупов.

— Осталось совсем немного. Мы все прошли долгий трудный путь. Путь соблазнов, свершений, испытаний и жертвоприношений. Мы многое сделали, чтобы достичь нашей цели. Сделали даже невозможное… Да, невозможное… Но на глазах наших по-прежнему пелена. — Он надолго замолк.

В тишине потрескивали свечи. Хрипло, как астматик, дышал Брагин. Канталупов хотел пошевелиться и не смог. В кончиках пальцев он ощущал странное неприятное покалывание. Такое уже было с ним, когда он тащил ящик с этим от горящего самолета к своей машине. Потом это ощущение прошло. И вот сейчас, здесь, в подвале…

— Мы спросим и, возможно, услышим ответ. — Голос его снова сорвался. — Все ли мы сделали… все ли сделали так, как надо… как должно, чтобы снять самую последнюю печать…

Канталупов увидел, как он, произнеся это, буквально рухнул на колени возле своей сестры. Положил руки ей на грудь. Темное одеяние соскользнуло с его плеч — он тоже, как и она, был совершенно голый.

— Я такой, каким пришел в этот мир. У меня ничего нет, кроме тебя! Я служу тебе духом и плотью. Помоги мне… Помоги же мне… Ответь!

Его голос упал до свистящего шепота. И было непонятно — к кому, собственно, он обращается, все сильнее и сильнее надавливая ладонями на голые бесстыдные груди своей сестры. Внезапно ее безжизненное тело выгнулось дугой. Он отшатнулся. Тело обмякло, затем снова выгнулось. И вдруг она забилась в страшных судорогах, оглашая подвал глухими стонами. Это было жуткое зрелище — ее головка с белыми кукольными волосами моталась из стороны в сторону. Пальцы царапали цементный пол, царапали кожу, раздирали ее в кровь. Они все застыли над ней, бьющейся в конвульсиях, как в ступоре. В подвале нечем было дышать. Казалось, весь воздух вышел, выгорел, улетучился, обратившись в вакуум.

— Я… я больше не могу! — внезапно истерически заорал Брагин. — Хватит, довольно! Довольно! Прекратите! Мне очень плохо, у меня, кажется, сердечный спазм!

Но они словно и не слыхали его. Их взгляды были прикованы к женскому телу, бившемуся словно в последней агонии. Вот оно снова выгнулось дугой и потом ударилось об пол. А потом еще раз, еще, еще и еще. Этим щуплым женским телом словно завладела какая-то страшная сила, которая рвалась наружу, пытаясь…

— О-о-о-о! — раздался нечеловеческий вопль. Тело снова выгнулось и… внезапно обмякло. Он на коленях подполз к сестре, приподнял ее голову с разметавшимися белыми волосами. Она хрипела что-то нечленораздельное:

— П-п-п-п… — губы ее прыгали, лицо искажали дикие гримасы.

Канталупов видел, как он нагнулся к самым ее губам. Его самого трясло как в лихорадке.

— Что? Что? Аня, что?!

— П-п-п-п… — Она словно заикалась, хваталась за его руки, оставляя и на них глубокие царапины своими ногтями.

— Что тебе открылось? — Он встряхнул ее с силой.

— П-п-п-пя-ать…

— Что? Я не понимаю.

— П-пя-ать, пя-ать…

— Пять? Ты увидела это число?

— П-пять… их… д-должно б-б-б-быть п-п-пятеро…

Она выдохнула это, и голова ее упала — она потеряла сознание. Он быстро поднялся. Шагнул к подставке. Дотронулся до того, что на ней стояло, рукой и снова медленно благоговейно опустился на колени.

Прошло полчаса. Ивану Канталупову показалось, что прошла вечность. Все это время он стоял совершенно неподвижно. Даже боялся громко дышать. Глаза его были прикованы к голой мужской фигуре, скорчившейся в подобострастной позе перед подставкой-аналоем, на которой стоял бронзовый ящик.

Но вот он наконец пошевелился, словно стряхивая с себя оцепенение. Поднялся с колен. Поднял и свое одеяние. Накрыл им то, чему только что так ревностно поклонялся.

— Вы все слышали? — спросил он тихо.

— Да. — Канталупов не узнал ни своего голоса, ни сипения Брагина.

— Наша жертва, наша гекатомба состояла из четырех. Я хотел, чтобы все было как тогда, много лет назад… В точности как тогда… Чтобы снова все повторилось. Но я ошибся. Наша жертва принята, но она недостаточна… Недостаточна, чтобы вскрыть последнюю печать… Их должно быть на одного больше. Пять.

— Да где же мы пятого-то найдем? — просипел Брагин. — Что же это? Мы же не успеем. Времени совсем почти не остается.

Его голос все еще звучал слабо, болезненно, но уже конкретно и по делу. О сердечном спазме больше не было и речи.

— Мы обязаны успеть. — Он с усилием поднял с черного аналоя тяжелый ящик, закутал в ткань и понес его к сейфу.

— Но это невозможно!

— Мы делали и невозможное.

— Но это опасно! Кого мы найдем? Где? — выкрикнул Брагин.

— У Неверовского есть сестра, — хрипло произнес Канталупов.

Он закрыл сейф, установив биометрическую защиту-код. Вернулся, бережно поднял с пола свою сестру. Заглянул в ее лицо. Странное у него было выражение… Он дотронулся пальцами до ее закрытых глаз.

— У Неверовского есть сестра, — упрямо повторил Канталупов. — Может быть, она…

На его изумленных глазах он нежно, благодарно поцеловал свою впавшую в глубокий обморок сестру в губы, а потом спросил:

— А где наша девочка? Где наш ангельский цветок? Она должна быть тут, с нами. Но ее нет. Что бы это могло значить, а?

— Она должна была достать тот снимок, — ответил Брагин. — Она поклялась мне, что вернет его нам любой ценой. Первый раз у нее ничего не вышло. Она пытается…

— Она пытается? Но где она? Ты не знаешь? Завтра же найди ее.

Брагин отвернулся к стене. Он долго молчал.

— Я один не справлюсь, — сказал он глухо. И это «не справлюсь» относилось вовсе не к поиску, а к чему-то совсем другому.

Канталупов почувствовал на себе его взгляд:

— Помоги ему, Дракон. — Это прозвучало как приказ. — Помоги еще раз. Я хочу, чтобы завтра же наша девочка, наша маленькая Ангелина была снова с нами.

Глава 26. ЧЕЛОВЕК С «РАНЬШЕГО ВРЕМЕНИ»

«Ил-86» компании «Аэрофлот» вылетел из Шереметьева и приземлился в аэропорту Рузыне. Прага встретила Сергея Мещерского как старого приятеля. Прежде он бывал в этом городе и зимой, и весной, и осенью. А вот в июне, в начале туристического сезона, впервые.

Но все было в Праге по-старому, по-привычному. Тот же маленький, страшно уютный отель в Малой Стране над Влтавской протокой, именуемой пражанами Чертовкой, тот же обменный пункт, та же монастырская пивнушка «У святого Томаша». Телефоны пражских партнеров из местной турфирмы, вид на Градчаны с набережной. Ночная реклама, сумрачные средневековые улочки, звуки гитары и саксофона с площади, желтые чешские трамваи, каких уже так мало осталось в Москве. Единственно, что портило впечатление, — это несметные орды туристов, праздных отпускников со всех уголков Европы, которые, казалось, двигались во всех направлениях не только по улицам и мостам, но и по стенам домов, по крышам, шествовали вверх ногами по пражскому небу, потому что в самом городе всем уже не хватало места.

Мещерский с сознанием чувства долга позвонил Кате в Москву с Карлова моста. Отрапортовал четко и деловито: вот прилетел, устроился, в настоящее время пытаюсь исполнить, что обещал, — держу курс на отель «Адрия» на Вацлавской площади, где в настоящее время проживает граф Владимир Всеволодович Головин. Катя вздохнула на том конце и переспросила: «Граф? Ах! На Вацловской площади?» И снова вздохнула. Мещерский вспомнил, как он организовал ей с мужем Вадимом Кравченко рождественский тур в Прагу. Они улетели, а он крепился, крепился, а потом под самый Новый год не выдержал — сел в самолет, благо виза была еще не просрочена, и через три с половиной часа уже стоял на этом вот самом Карловом мосту. Они с другом детства Вадимом Кравченко обошли за два дня все знаменитые пивные. А Катя купила себе такую смешную розовую сумочку… Каждый поздний вечер они расставались в вестибюле отеля — Катя и Вадим шли к себе в номер, а он… эх! Что толку было приезжать в эту Прагу втроем? Вот и сейчас, после романтического вздоха по поводу Вацлавской площади, Катя радостно сообщила, что утром ей звонил Вадик. У него все нормально. А что может быть ненормального у такого здоровенного лба, у медведя-командированного?

Мещерский брел по Карлову мосту в разноязыкой толпе. Разглядывал статуи. Вот святая Луитгарда. Говорят, если подержаться за ее бронзовую ножку и загадать желание — ну, например, слегка прибавить себе роста и мускулатуры, — оно сбудется. Но пойди сыщи эту волшебную ножку в складках бронзового одеяния! И про статую Турка, что третирует Христианина, тоже говорят похожее: заберись вопреки полиции на парапет, коснись басурманской чалмы, и твое желание — ну, чтобы девушка, которая столько лет тебе нравится, тебя наконец-то полюбила — исполнится сию же секунду.

На голове бронзового Турка сидел сизокрылый пражский голубь. С живейшим интересом он наблюдал сверху за людьми. Зыркнул черными бусинками глаз и на остановившегося Мещерского. Заворковал, заворковал «гули-гули» и внезапно, но метко выстрелил беленьким, попав прямо на бронзовый нос ввергаемого в узилище Христианина.

Туристическая река текла к Староместской площади, и Мещерский поплыл с ней дальше — вот знаменитая ратуша, часы ее показывают половину шестого вечера и советуют поторопиться, чтобы не опоздать к господину Головину. Но торопиться так не хочется. Торопиться в Праге вообще невозможно.

В кармане у Мещерского лежала та самая фотография и снимок странного рисунка из заброшенного дома в Брусках, который накануне отъезда дала ему Катя. В день вылета он еще раз звонил в Париж Пете Кабишу. Тот подтвердил, что связался с секретарем Головина, переслал ему по электронной почте копии фотографий и предупредил его о визите Мещерского.

— Владимир Всеволодович согласен с тобой повидаться, — объявил Кабиш. — Секретарь сказал, чтобы ты непременно навестил его в отеле «Адрия». Он всегда там останавливается.

Возле отеля «Адрия» выстроилась вереница дорогих машин. Мещерский прошел мимо швейцара в холл и направился к ресепшн. Спросил по-английски у портье, в каком номере проживает граф Головин. В «Адрии» все было на старинный австро-венгерский имперский лад — кроме современных жидкокристаллических мониторов компьютеров и телефонов. Портье спросил у Мещерского имя и фамилию, позвонил в номер, уточнил — желанен ли сей визитер, и, получив утвердительный ответ, предложил подняться на лифте на третий этаж — в апартаменты В.

Отделанный дубовыми панелями лифт производил впечатление декорации к рассказу Томаса Манна. В коридоре третьего этажа царила чинная тишина. На красном ковре сидел пушистый белый кот с голубыми глазами. Навстречу Мещерскому попалась горничная. Онасгребла кота в охапку и куда-то понесла, что-то щебеча по-чешски.

Мещерский постучал в дубовую дверь и услышал русское «пожалуйста». Апартаменты состояли из холла, просторной гостиной с камином и спальни. Его встретил секретарь Головина — смуглый мужчина лет сорока. Он был родом из Аргентины и, как оказалось, являлся крестником старого графа, который много лет жил в Буэнос-Айресе. По-русски он говорил бегло, но с сильным акцентом. Звали его дон Мигель, но Головин именовал его исключительно Мишенькой.

— Мишенька, проводи молодого человека сюда, ко мне, — послышался из гостиной дребезжащий, однако весьма бодрый старческий голос.

Секретарь сделал жест — прошу. Мещерский переступил порог гостиной. И увидел старика в кресле у пылающего камина. Лицо старика было крупно, скульптурно и красно. Лысый череп, как венчик, окружал седой пух волос. Темные глаза светились умом. Нос был римский с горбинкой, однако, увы, именно он свидетельствовал о том, что его обладатель предпочитает всем другим напиткам неразбавленное шотландское виски в больших количествах. На старике был английский пиджак песочного цвета и яркий шейный платок. Рядом с креслом лежала ореховая трость с янтарным набалдашником.

— Здравствуйте, Владимир Всеволодович, — сказал Мещерский.

— Здравствуйте, милости прошу, — старик окинул взглядом невысокую фигурку визитера. — Что же… очень рад, молодой человек… Имел честь знать в Париже вашего троюродного деда князя Федора Федоровича Мещерского-Витгендорфа.

— Я никогда его не видел, не пришлось встретиться, — ответил Мещерский.

— Это печально. Выдающегося ума был человек.

И большой патриот. Да-с, патриот России. А как здоровье Елены Александровны?

— Спасибо, бабушка здорова.

— Она ведь мне ровесница? Нет, моложе меня. Помню, как мы с ней встретились впервые в 1965 году в Париже. У вас тогда была «оттепель», вашим впервые разрешили выезжать за рубеж, видеться с родственниками. Мы ведь по моей матушке Леокадии Николавне — двоюродные брат и сестра. А Варвара Петровна здорова?

— Здорова, ей в марте сто лет исполнилось, — сказал Мещерский. — Ее внуки забрали в Штаты.

— Подумать только — сто лет… А я ее видел еще в пятьдесят восьмом. Тогда Большой Балет приезжал в Лондон. Я специально туда примчался — она ведь мне тетка, урожденная графиня Головина-Щепотинская. А вот стала балериной. Танцевала под второй своей фамилией, имела в Лондоне бешеный успех. — Старик вздохнул. — Да, молодой человек, разметало нас всех время, судьба… Вы чем изволите заниматься?

— У меня свой бизнес. Небольшая туристическая фирма.

— Понятно. Мне тоже в юности пришлось самому пробивать себе дорогу. Мой отец преподавал в университете. Пользовался огромным уважением, как ученый. Но достаточных средств к существованию, увы, у нас не было. Помню, в сорок девятом году…

— Я, собственно, решил побеспокоить вас, Владимир Всеволодович, потому что вы, как и ваш отец, — крупнейшие специалисты по истории эмиграции и нашего русского зарубежья. — Мещерский поймал себя на том, что и сам впадает в разговоре со стариком в тот самый искусственный «петербуржский тон», на котором разговаривали между собой эти осколки осколков «раньшего времени» — потомки эмигрантов первой волны.

— Присаживайтесь к огню. — Граф Головин оглянулся на секретаря, и тот подал ему кожаную папку. — Мне звонили по поводу вас и вашего вопроса в Вену. Этот снимок, копию которого мне переслали… Как он попал к вам, позвольте полюбопытствовать?

— Совершенно случайно. Видите ли, Владимир Всеволодович, у меня есть знакомая. Она подруга одной девушки…

— Девушки? Судя по тому, как вы говорите, — это ваша невеста? — Старик улыбнулся.

— Не совсем…

— Что значит «не совсем», молодой человек? Вы потомок такого славного рода! Вам надо непременно жениться.

— Я не против вообще-то.

— У вас серьезные отношения — понимаю.

— Мы просто друзья. Она замужем за моим другом детства. — Мещерский поник.

— О, — старик покачал головой, — это драма, понимаю. Это такая драма… Я тоже в свое время… Все говорили: что ты нашел в ней? Кругом столько других женщин. А она — чужая жена. Я и сам все это отлично понимал. Но… прошло более полувека, а мы, а я… Вот приехал сюда из Вены повидаться с ней. У нее двое сыновей, шестеро внуков. Но для меня она нисколько не изменилась с нашей первой встречи. Правда, теперь мы говорим в основном о болезнях и докторах.

— Эта девушка — журналист, криминальный обозреватель, — сказал Мещерский, — а ее знакомая — фоторепортер. Случайно в руки к ней попала эта странная фотография. И на эту девушку дважды покушались с явным намерением убить ее. И вообще, это фото имеет отношение к весьма темной истории с убийствами. Я связывался с Петром Кабишем из Русского зарубежного фонда. Он навел справки, но смог узнать только двух человек на снимке — некоего Мамонова и одного барона, которого убили красные в двадцатом году в Крыму.

— Кабиш слушал мои лекции в Париже. Толковый молодой человек. Так, значит, вами движет не праздное любопытство, а желание помочь близкому вам человеку?

— Да. — Тут Мещерский совсем и не слукавил.

— Ну что же, это меняет дело. Тут у меня копия. — Старик показал на папку. — Оригинал с вами?

— Вот, пожалуйста, — Мещерский достал фото. Старик поднес его близко к глазам. Бдительный секретарь тут же подал ему очки. Мещерский наблюдал, как старый граф внимательно изучает снимок — каждую деталь.

— Я не доверяю компьютерным копиям, — промолвил он веско. — Только подлинники должны фигурировать в таких вопросах. — Его худые пальцы скользили по снимку. — Ну что же, молодой человек, всех я вам, конечно, не назову, но некоторые лица мне знакомы… Боже мой… кто бы мог подумать, что они рискнули пригласить фотографа…

— Кто эти люди? — тревожно спросил Мещерский.

— Это вот адъютант генерала Маевского штабс-капитан Довлетов. Это некая Лизавета Абашкина — она пела в цыганском хоре в Екатеринодаре. Известная личность была в определенных кругах в то время. — Палец старика остановился на темноволосой женщине, снятой на переднем плане. Потом медленно двинулся к ее соседке — красавице с больными странными глазами и хрустальным бокалом. — А это… это княжна Полина Сереброва-Слащова… Боже мой, я видел ее, когда был мальчишкой. После бегства из Крыма она приехала во Францию и жила в Блуа. Все считали ее сумасшедшей. Она такие дикие вещи порой говорила… Бедная, бедная княжна. — Его палец скользил дальше, по рядам окружавших тот странный невиданный банкетный стол офицеров. — Это вот ротмистр Ипполит Фендриков, он служил в контрразведке. Это Аркадий Неверовский, который не умер от своих смертельных ран…

— Как вы сказали, Владимир Всеволодович? Неверовский?! — воскликнул Мещерский.

— Да, это он. Старший офицер штаба главнокомандующего войск юга России, храбрец, первопоходник, любимец барона Врангеля. — Палец старика застыл на фигуре высокого военного с полковничьими погонами — третьего в первом ряду. Он стоял как раз рядом с уже опознанным Викентием Мамоновым.

— Но кто этот, на столе? Вы его знаете? Кто этот мертвец?

Палец старика медленно спустился вниз и на секунду замер на лежащем на богато накрытом столе среди хрусталя и канделябров покойнике во фраке и лаковых ботинках, а потом отдернулся, словно обжегся.

— Это Арман Дюкло, — тихо произнес граф Головин. — Боже мой… нет никаких сомнений… это, конечно же, он!

Глава 27. В ИЮНЕ ГРОЗЫ — ОБЫЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ…

Ничто не предвещало грозы в этот субботний день. Солнце светило ярко, с утра на небе не было ни облачка. Радужную бухту с ревом рассекали мощные катера и скутеры. Берега были усеяны отдыхающими, старавшимися поймать первый летний загар.

Но на вилле за высоким кирпичным забором царила сонная тишина. Негласное наблюдение откровенно скучало: ни новых посетителей, ни самих хозяев — господ Стахисов — не видно, не слышно. Фигурант по фамилии Брагин рано утром уехал на автомашине «Вольво» черного цвета. И с его отъезда автоматические ворота наглухо закрыты. Если бы наблюдение могло проникнуть за эти ворота, то ничего подозрительного на первый взгляд оно опять-таки не зафиксировало бы. Вот стол накрыт на веранде к завтраку. На ступени крыльца выставлены горшки с комнатными растениями — навстречу солнцу. На спинку плетеного кресла-качалки брошена белая шаль. В проеме окна — хрупкая женская фигурка в белом шелковом халатике.

— Будет гроза, будет буря. Обязательно будет. Я боюсь, я спущусь в подвал.

— Прекрати. Что ты заладила? В июне грозы — обычное явление.

Голоса, голоса… Если наблюдение зафиксировало бы этот разговор, то отчет о его содержании был бы краток: гражданка Анна Стахис, находясь на веранде дома, выразила тревогу по поводу возможности грозы. А ее брат Стефан Стахис, находящийся на лужайке перед домом, ответил, что… в общем, ничего страшного. Гроза в июне — это пустяки. Однако наблюдение вряд ли бы обратило внимания на интонацию этих реплик. А в напряженной интонации и была некая особенность, странность…

Но в общем-то со стороны могло показаться, что хозяева виллы просто отдыхают — каждый по-своему. Анна Стахис вернулась в кресло-качалку. Она прислушивалась к чему-то. Из глубины дома доносился монотонный голос — бу-бу-бу. Одно и то же, одно и то же, словно это прокручивали, выверяли чью-то аудиозапись. Вот звук сделали громче, и можно было уже разобрать отдельные фразы: «Люди никогда еще не были так одиноки в этом мире… Старые боги изжили себя. В них мало кто верит всерьез. Они покинули нас. Они навсегда покинули нас… Мы погрязли в фарисействе и лжи. Нас терзает ужас ночи и безысходность… Кто поможет нам, кто укажет нам путь? Наступает новое время новых богов, их поступь уже слышна… И самый первый из них уже близко…»

Это действительно звучала запись с последнего сеанса во Дворце культуры завода точной механики. В гостиной Иван Канталупов смотрел видео. Прослушивание видеопроповедей было частью его повседневного аутотренинга, своеобразной эмоциональной подпиткой, без которой он практически уже не мог обходиться.

Анна Стахис встала и закрыла дверь на веранду. Вот теперь настоящая тишина… Она видела своего брата на лужайке перед домом. Он стоял на солнцепеке с непокрытой головой — вот уже целый час. На нем не было ничего, кроме старых льняных брюк. Кожа на плечах и груди покраснела от загара. Руки были вытянуты вперед, ладони обращены вверх. Глаза его были закрыты.

В кустарнике, густо разросшемся вдоль забора, тенькала какая-то пичуга, перепархивая с ветки на ветку. Анна Стахис следила за ней взглядом. В их доме никогда не было никаких домашних животных. Отчего-то животные не выносили его присутствия. Убегали, улетали прочь. Но эта пичужка, видно, была не робкого десятка. Анна Стахис увидела, как тело ее брата внезапно выпрямилось, напряглось. Он резко вскинул руки вверх. Медленно, плавно опустил. И обернулся. Взгляд его был прикован к маленькой красногрудой птичке на ветке. Она нахохлилась, встопорщила перышки, но не улетала. Он не отрывал от нее взгляда. Прошло несколько минут. И вдруг птичка вспорхнула и полетела низко над травой, ныряя из стороны в сторону, словно была больна или ранена. И села ему на плечо. Он накрыл ее ладонью. Сгреб в горсть. Когда он разжал кулак, пичуга была мертва. Он размахнулся и с силой швырнул этот мертвый комочек пуха в кирпичный забор.

Вот тогда Анна Стахис и произнесла ту самую фразу: «Будет гроза». А он ответил. Его голос, обычно мягкий, звучал зло.

— Я боюсь, — повторила Анна. — Я пытаюсь представить, как это произойдет, и не могу. Я ничего не вижу. Сплошная тьма.

— Ты не должна бояться. — Он сел прямо на траву. Лицо его казалось усталым, мелкие морщины старили его. Он нагнулся, обхватил колени руками.

— Идет большая гроза. — Голос Анны дрогнул.

— Мне наплевать. Ты можешь прятаться в подвал. Я останусь здесь.

Он лег на траву.

Туча пришла с юга — темно-фиолетовая с «бородой» и порывистым ветром, гнувшим верхушки деревьев. Дальние раскаты грома звучали все ближе.

Сверкнула молния над самой Радужной бухтой — ослепительный зигзаг вспорол тучу и, казалось, вонзился в воду. Анна Стахис вскрикнула и закрыла лицо руками. Ее брат все это время оставался на лужайке. С первыми раскатами грома он вскочил на ноги. Он словно ждал чего-то жадно и нетерпеливо. Он не замечал ни холодных порывов ветра, ни того, что тело его, продрогнув, покрылось гусиной кожей.

— Ну, давай же, давай, — шептал он. — Ну убей же меня, убей, попробуй!

Сверкнула молния, и через секунду громыхнул, как из пушки, гром. Гроза шла над водохранилищем.

— Убей же меня! — крикнул Стахис. — Вот я. Не бегу и не прячусь. Попробуй, убей меня, уничтожь!

— Я прошу тебя, вернись в дом! — закричала Анна. Он не слышал ее. Хлынул ливень. Снова сверкнула молния. На веранду выскочил Иван Канталупов. Он крепко заснул после аутотренинга и теперь спросонья плохо соображал, что происходит.

— Уведи его в дом! — истошно крикнула Анна.

Канталупов сбежал по ступенькам, кинулся к Стахису. Но тот оттолкнул его с неожиданной яростью:

— Пошел прочь!

Они оба разом промокли до нитки. Дождь лил как из ведра, но раскаты грома постепенно стихали — гроза уходила дальше. В июне ведь грозы не длятся долго…

И вот снова выглянуло солнце. Дождь уже сеял редко-редко. Стахис вытер мокрое лицо рукой. Он тяжело дышал. Внезапно он засмеялся — громко и хрипло. Смех душил его, словно приступ кашля. Канталупов сбегал в дом за большим махровым полотенцем.

Пост наблюдения за домом пережидал грозу в машине. Гром, молния и ливень — казалось, это были единственные события за этот субботний день.

В доме за кирпичным забором резко зазвонили все телефоны разом. Трубку схватил Иван Канталупов — только он в эту минуту мог ответить звонившему. Это был Антон Брагин.

— Я звоню уже целый час. У вас связь вырубилась, что ли? — заорал он.

— Тут была сильная гроза, — ответил Канталупов.

— Это цело?

— Цело.

— Мне нужен сам, срочное дело.

— Он не может сейчас говорить с тобой. Брагин издал какое-то раздраженное шипение.

— Что случилось? — спросил Канталупов. — Ты нашел ее? Мне приезжать?

— Я был у нее дома. Говорил с отцом. Она арестована!

— Что?!

— Девка арестована! К ним домой — отец ее говорит — на днях явилась милиция. Они спрашивали про «Форд»! Я подозревал, что тогда на дороге нас остановили не случайно! Что теперь делать?

Иван Канталупов опустил руку с трубкой и вопившим в ней Брагиным. На вопрос, что теперь делать, мог ответить лишь тот, кто всего час назад испытывал на себе теорию вероятностей попадания молнии в живой объект.

Глава 28. УДАР МОЛНИИ

— Кто такой Арман Дюкло? — спросил Сергей Мещерский.

В камине потрескивали дрова. За окном пылал душный июньский вечер. Но духоты и жары в номере не ощущалось — работал на совесть мощный кондиционер.

Граф Головин взял в руки трость с янтарным набалдашником. Встал с кресла, медленно прошелся по гостиной. Старый дубовый паркет поскрипывал.

— Молодой человек, а надо ли вам вмешиваться во всю эту историю? — спросил он негромко. — Это темная история без начала и без конца. Я знал вашего троюродного деда… А он, в свою очередь, знал некоторых участников этих событий. Он так же, как и я, видел в молодости княжну Полину… Она кончила жизнь в доме для умалишенных. А Лизавета Абашкина, насколько мне известно, бросилась под поезд в 24-м в Константинополе…

— Я прошу вас рассказать мне. — Мещерский тоже поднялся. — Я уверяю вас — это не пустое любопытство. Ведь это старое фото как-то причастно к истории с групповым жестоким убийством.

— А сколько человек было убито? — быстро спросил Головин.

— Насколько мне известно — сначала четверо.

— Четверо?!

— Да. Их повесили каким-то совершенно немыслимым способом в сауне. А еще одного зарезали на кладбище.

— На кладбище? — Головин пытливо посмотрел на Мещерского. — Где именно?

— Старое кладбище на территории бывшей дворянской усадьбы, а ныне музея-заповедника под Москвой Мамоново-Дальнее. Убитого звали Алексей Неверовский. Потом были еще убийства. И вот на подругу моей девушки тоже дважды напали. Она чудом спаслась.

Головин вернулся в кресло. Худая рука его крепко сжимала янтарный набалдашник трости.

— Кто такой этот Арман Дюкло? — тихо повторил Мещерский.

— Это… О, в двух словах о нем не расскажешь. Да и обычным человеком, пожалуй, не назовешь. — Головин снова взял в руки фотографию. — История — поразительная наука, молодой человек. Чем дотошнее изучаешь общеизвестные исторические факты, тем сильнее отдаляешься от истинных событий. Первый слой — это всегда политика, экономика. Но все дело в том, что это действительно только первый слой. А под ним столько порой всего намешано странного… Для начала я вам расскажу один исторический анекдот — в начале Второй мировой войны Уинстону Черчиллю из Марокко пришло письмо от некоего Алистера Кроули…

— Черного мага?

— В то время его считали сумасшедшим авантюристом. Он писал Черчиллю, что, если Англия выполнит какие-то его безумные условия, он откроет способ, как выиграть войну с Гитлером одним ударом. К письму отнеслись как к выходке психически больного человека и отправили его в корзину. Говорят, что, не получив ответа из Англии, Кроули впал в ярость и написал письмо с таким же предложением Гитлеру… А через несколько недель в оккупированном немцами Париже был арестован гестапо наш соотечественник — вот этот вот офицер, что на снимке, Викентий Мамонов.

— Кабиш мне его назвал и рассказал его историю. Он вроде бы встречался в Париже с этим Алистером Кроули?

— Да, они встречались перед войной. Любопытно, о чем на этой встрече шла речь. Кроули пользовался непререкаемым авторитетом во всех оккультных европейских ложах. Там его не считали ненормальным. Там его считали почти пророком. И доверяли многие тайны. Но на этом — на аресте Мамонова гестапо — исторический анекдот и кончается. Остается только легенда.

— Какая легенда?

— Легенда о том, что из письма Кроули и из показаний, выбитых на допросах у Мамонова, немцы узнали нечто такое, что сразу же выбросили под Москвой с самолета специальный десант, целью которого было отнюдь не совершение диверсионных актов и не убийство советских руководителей, а поиски на одном из старых подмосковных кладбищ.

— Поиски чего? — спросил Мещерский удивленно. Головин молчал.

— Поиск чего-то, что поможет им выиграть войну одним ударом? — Мещерский не выдержал и хмыкнул.

— Верхушка рейха всерьез интересовалась оккультизмом, — сказал Головин. — Это европейские политики сбрасывали его со счетов. Большевики же считали суеверием и глупостью. Однако не все… Но я забегаю вперед. По легенде, десант не выполнил задание и погиб под пулями НКВД. Мамонова расстреляли в гестапо. На том легенда заканчивается. И если мы будем исследовать этот вопрос дальше, то… Как ни странно, снопа вернемся к фактам историческим.

Ранняя весна двадцатого года — жестокие бои за Крым с большевиками. Как раз в это время наша контрразведка начинает активно интересоваться двумя беженцами…

— Вы хотите сказать — белая контрразведка? — спросил Мещерский.

Граф Головин вздохнул:

— Ах, молодой человек… Мне и раньше говорили, что для нынешней молодежи все эти трагические события — революция, хаос, крушение великой империи — уже что-то вроде голливудского боевика про войну Севера и Юга. Но я отказывался верить этому!

— Извините, Владимир Всеволодович, я оговорился. Наша контрразведка. — Мещерский стукнул себя по колену ладонью. — Черт возьми, в этом что-то есть!

— Вы улыбаетесь… А впрочем, может быть, вы и правы. Молодость по-своему мудра, она вынуждена исправлять ошибки стариков… Так я говорил о двух беженцах, прибывших в Крым. Они всегда были неразлучны друг с другом. В шестнадцатом году они впервые появились вдвоем в Петрограде. О них сразу заговорили. Поползли слухи — особенно после убийства Распутина. Странная это была пара. Вот этот господин в черной маске. — Головин указал на мужчину в смокинге с закрытым лицом среди офицеров. — Он называл себя тогда неким Отто Штуббе. И заметьте, в тогдашнем военном Петрограде, где так не любили немцев, немецкая фамилия совсем не мешала ему жить. Ее словно не замечали… Этот самый Отто Штуббе всегда и всюду возил с собой шестнадцатилетнего мальчика. Его имя было Арман Дюкло.

— Вот этот вот мертвец? — воскликнул Мещерский.

— Ему оставалось жить четыре года. О нем тогда сразу заговорили. И неудивительно — он же предсказал убийство Распутина.

— Он был предсказатель?

— Он был ясновидящий. По крайней мере, так его всем представлял этот самый Отто Штуббе, который был при нем кем-то вроде импресарио. Он и сам был медиум. Но какой-то странный. Они были приняты в нескольких известных домах — тогда была бешеная мода на все это — спиритические сеансы, месмеризм, ясновидящих, убогих, блаженненьких типа Мити Козельского. Появились статьи в бульварных газетах, полиция проявила интерес, и… Представьте себе, ничего подозрительного на них обоих не нашла. Абсолютно ничего — кто такие, откуда прибыли в Петроград? У обоих шведские паспорта. Один вроде бы немец. У Дюкло — фамилия французская, но при этом мальчик на француза совсем не похож. Говорит свободно на нескольких европейских языках, на русском с заметным акцентом. На сеансах играет роль медиума-ясновидящего и иногда в трансе бегло изъясняется на сирийском, арамейском, греческом… Одним словом — полнейшая загадка. Вокруг него быстро начал складываться кружок почитателей. Стали проводиться тайные собрания в доме князей Серебровых-Слащовых на Фонтанке. Поползли слухи о новом оккультном обществе «Порог Тайны», которое якобы создал этот самый Отто Штуббе. Он уже выступал не просто в роли импресарио, но некоего жреца, последователя модного в те времена оккультиста и чернокнижника Станисласа Гуаиты. Дюкло он выдавал за земное воплощение бога Озириса. Смею сказать, что к древнеегипетской религии это мало имело отношения — просто то, что было в этом юном белокуром шестнадцатилетнем мальчике, надо было хоть как-то назвать.

— То, что в нем было? — переспросил Мещерский.

— В мемуарах Орлова-Варшавского есть любопытное описание сеансов Армана Дюкло. Мемуарист пишет, что поначалу у всех собравшихся складывалось впечатление, что эти сеансы — самое обычное мошенничество. Но затем… Дюкло словно менялся на глазах. Внешняя оболочка оставалась прежней, а во всем остальном… Им словно завладевала какая-то сила, и он втрансе говорил поразительные вещи. Просто поразительные, пишет мемуарист. Например, самому Орлову-Варшавскому он предсказал гибель брата на фронте и потерю жены. Все сбылось.

— Но Озирис — египетский бог, при чем тут он?

— О, это псевдооккультная терминология, молодой человек. Символ пирамиды, тайны Изиды и Тота, око Гора — все эти термины приняты в оккультных ложах еще со времен Казановы и Калиостро. Все это полная чепуха, как и разные клейма, печати, знаки. Все это было призвано скрывать истинную суть вещей.

— Истинную суть?

— Еще египтяне считали, что истинное, настоящее имя нужно скрывать от непосвященных. В тайне — сила.

— Владимир Всеволодович, вы не могли бы взглянуть на этот вот рисунок? Он тоже имеет какое-то отношение к убийствам и фотографии. — Мещерский достал из внутреннего кармана фото рисунка из заброшенного дома в Брусках, переданное ему перед отъездом Катей.

Головин мельком взглянул на человека-птицу-мутанта.

— Оккультный символ Гора-Озириса, олицетворяющего тайную мудрость. Триединство женского, мужского и божественного начала. Власть над жизнью, победа над смертью — по легенде, Озирис даже мертвый дал своей жене Изиде возможность зачать от себя сына Гора. Тут и всевидящее око, и корона мира, и череп — лик смерти, — одним словом, полный набор… А это что, новый, современный рисунок?

— Сделан совсем недавно. На стене в заброшенном деревенском доме.

— Псевдоегипетская мешанина оккультных символов.

— И только?

— И только, молодой человек. Я бы не стал принимать этот бредовый коллаж всерьез.

— Но эта же самая картинка была вытатуирована на теле двоих из убитых. В том числе у названного мной Алексея Неверовского. А вы упомянули эту фамилию. Вот этот человек. — Мещерский указал на офицера, стоявшего у стола над телом Дюкло.

— Мы с вами пока еще в шестнадцатом году, — усмехнулся Головин. — Полковник Аркадий Алексеевич Неверовский появился во всей этой истории значительно позже. Причем вроде бы чисто случайно. Но как же эта случайность повлияла на весь ход событий… Мишенька, чем мы будем угощать нашего молодого гостя? — Он обернулся к секретарю, который во все время беседы молча стоял у окна гостиной, смотрел на вечернюю Прагу.

Секретарь позвонил, и через пять минут стюард вкатил в номер сервированный столик на колесах.

Мещерский попросил черный кофе с лимоном. А Головин по укоренившейся привычке кофе на ночь пренебрег. Плеснул себе в бокал солидную порцию виски из хрустального графина: ваше здоровье! Лицо его еще больше покраснело. Римский нос вспыхнул как факел.

— Все, что бодрит ум и веселит сердце, полезно, — назидательно изрек он. — Доживете до моих лет, юноша, не верьте врачам — они умирают от тех же болезней, что и мы, грешные. Что проку в их глупых советах? Так на чем мы остановились?

— На мемуарах о сеансах Армана Дюкло.

— Ах да. Но все это длилось недолго. Поговаривали, что Армана Дюкло и Отто Штуббе даже хотели представить императрице, однако не успели. Грянул февраль, и все, «все смешалось в доме Облонских». — Головин вздохнул. — В революционном хаосе следы обоих на какое-то время потерялись. Ходили слухи, что сначала они очутились в Москве и зимой восемнадцатого года оба даже были вызваны в Кремль…

— Зачем?

— Ну, зачем… А зачем их хотела видеть императрица? Зачем собирались все эти тайные сборища на Фонтанке? В эпоху хаоса и краха многим не терпится заглянуть в будущее, отдернуть, так сказать, завесу… И даже если кто-то громко на всех углах митингует о полном и тотальном торжестве атеизма, изображая из себя этакого богоборца, в душе он тоже не прочь… не прочь получить весточку оттуда и оттуда. — Головин указал пальцем сначала на хрустальную богемскую люстру, потом на дубовый паркет. — Тут уже все из области слухов: якобы в Кремле тоже хотели кое о чем порасспросить Армана Дюкло. Говорят, он предсказал всем разное — кому-то успех до самого конца, а кому-то и… Особенно господин Троцкий был недоволен. От его гнева им пришлось спасаться сначала в Киеве, затем в Ростове. А весной двадцатого года Арман Дюкло и сопровождавший его Отто Штуббе оказались в Крыму. Здесь среди беженцев было немало тех, кто знал их по Петербургу. Тут была и верная последовательница «Порога Тайны» княжна Полина Сереброва-Слащова. Вокруг Дюкло энергичный Штуббе снова начал формировать кружок посвященных. Княжна Полина ввела в этот круг своего жениха — Викентия Мамонова. Он в свою очередь привлек нескольких знакомых офицеров из ставки главнокомандующего. Но все это еще было совершенно несерьезно. Это было некой игрой — весь этот смехотворный оккультизм. Кругом царил хаос — под Каховкой гремели бои. Последний оплот империи висел на волоске. Естественно, в этот период многие хватались за предсказания разных там магов и ясновидящих, как за последнюю соломинку. Крым был наводнен всякого рода проходимцами, но Арман Дюкло был не похож на других. Впрочем, сначала в Крыму его невысоко ценили, принимали за этакого шута горохового. Ему уже было не шестнадцать, а двадцать лет. Его все чаще во время сеансов спрашивали, почему он не на фронте, отчего не записывается в армию добровольцем. О, знали бы, кому они задают эти вопросы…

Все изменилось, когда Дюкло фактически предсказал гибель в бою ближайшего сподвижника барона Врангеля — генерал-майора Бабиева. Он назвал место — хутор Шолохове, день и час. Все совпало. И вот тогда ясновидящим и его импресарио вплотную заинтересовалась контрразведка. В окружении Дюкло появился ротмистр Ипполит Фендриков. Он познакомил Отто Штуббе со звездой цыганского хора, бежавшего от большевиков, Лизаветой Абашкиной. Она стала любовницей Штуббе. Именно ее необузданный темперамент привнес в оккультные ритуалы, посвященные земному воплощению Озириса, сильную оргиастическую ноту. На ночных сборищах начал процветать откровенный разврат, а это, в свою очередь, привлекало все новых и новых последователей. Крым весной двадцатого года жил странной жизнью. — Головин помолчал. — Все было пропитано идеей апокалипсиса, предчувствием конца. Днем гадали — удержат или не удержат наши части Перекоп, ночью пили в кафешантанах. Никто не знал, что будет с ним завтра. Но ведь так хотелось знать! Поэтому шли к княжне Полине, где являл свои необычайные таланты этот белокурый болезненный мальчик с французской фамилией и темным происхождением… Его предсказания становились все более мрачными. Да и сам он, по отзывам очевидцев, сильно изменился. Тайная сила, что, казалось, жила в нем, хотела вырваться на волю. Иногда во время сеанса он впадал в глубокий обморок, иногда с ним случался сильнейший припадок. Во время него он так дико кричал, что рядом с ним было страшно находиться. Казалось, что человеческое горло не способно издавать такие жуткие звуки…А потом произошло следующее. По слухам, с Арманом Дюкло захотел встретиться сам Петр Николаевич.

— Неужели барон Врангель? — спросил Мещерский.

— По одним слухам — лично он. По другим — кто-то из высших офицеров из его ближайшего окружения. Я склонен думать, — Головин поднял вверх указательный палец, — второе предположение более верное. Был июнь, и где-то числа восемнадцатого… да, совершенно точно, восемнадцатого июня Армана Дюкло и Отто Штуббе на машине с охраной повезли в Севастополь, где тогда располагалась ставка. Вместе с ними ехали трое офицеров штаба. В машине был еще и шофер. Кроме этого, была еще и охрана — по Крыму тогда было небезопасно передвигаться, даже в глубоком тылу. Охрану возглавлял ротмистр Фендриков. По пути произошло нечто непредвиденное — на дороге им попался полусгоревший автомобиль. Оказалось, что на нем с Чонгара в ставку ехал с секретным донесением полковник Аркадий Неверовский, которого сопровождал адъютант Викентий Мамонов. Они попали в засаду и были обстреляны какой-то конной бандой, их немало тогда гуляло по степи. Мамонов не пострадал, а вот Аркадий Неверовский получил четыре пулевых ранения в грудь. В тот момент, когда их обнаружил отряд Фендрикова, Неверовский был в крайне тяжелом состоянии. Его тут же положили в машину — из-за чего Отто Штуббе даже пришлось пересесть на коня, которого отдал ему казак из конвоя. Надежд на то, что они довезут раненого до госпиталя, было мало — Неверовский истекал кровью. Он был в сознании, исступленно кричал, что не хочет умирать, просил, умолял, чтобы чаша сия его миновала. В автомобиле он находился рядом с Дюкло.

В районе станицы Белокаменской они увидели на горизонте грозовую тучу. Надо заметить, что день был необычайно ясным, жарким. А тут вдруг откуда ни возьмись — гроза. Ну, морской климат капризен. — Головин снова ненадолго умолк. — Что это могло быть, как не очередной сюрприз погоды? М-да… Правда, есть и иная точка зрения на этот счет. Но я не рискну ее озвучить. Итак, их накрыло грозовое облако. И все произошло в какие-то доли секунды. Дождя не было. А вот молния была. Сильнейшая вспышка — ослепительный зигзаг, который и ударил прямо в автомобиль…

Мещерский при этих словах подался в кресле вперед. Мысль пронеслась: «Вот сейчас он скажет такое… И я ему не поверю. Не смогу поверить, потому что…»

— Надо воочию представить себе, как и где это произошло. — Голос Головина звучал тихо. — Они ехали по открытой степи, шла гроза, автомобиль изначально являлся хорошим проводником электричества, так что вполне объяснимо с точки зрения науки, почему молния ударила именно в него. Но… странно было другое.

— Что другое? — так же тихо спросил Мещерский.

— Охрана из казаков была оглушена взрывом, все попадала с лошадей, однако не пострадали. Фендриков, Мамонов и Отто Штуббе остались живы. Когда все немного опомнились и бросились к автомобилю, то увидели, что молния поразила всех, кто в нем находился: трое офицеров штаба и шофер были мертвы. Мертв был и Арман Дюкло. Его и Аркадия Неверовского при взрыве выбросило из салона. Тело Дюкло как бы прикрыло Неверовского собой. Его тоже сгоряча сочли мертвым — он ведь и так был не жилец из-за своих смертельных ранений. Но неожиданно он застонал и пошевелился. Его кинулись осматривать — и всех снова как громом поразило: на его теле больше не было ни единой раны. Четыре дырочки от пуль остались только на его офицерском кителе, а тело было чисто. Пулевые ранения словно в мгновение ока зарубцевались и пропали. От них не осталось даже следа. Только кровь на бинтах…В гостиной воцарилась тишина. Мещерский не знал, что сказать. Он не верил.

— И вот там, в этом диком поле, в этой крымской степи у покореженного автомобиля, и родилась эта страшная, фанатичная вера в… невероятное. — Голос Головина дрогнул. — Они уверовали в то, что тело Армана Дюкло, а точнее, то, что существовало в земной его оболочке, в момент удара молнии обрело могущественную силу и сила эта исполнила желание Аркадия Неверовского. Он хотел жить. Это было последнее, о чем он думал, перед тем как ударил разряд. И он был жив. Он стал первым уверовавшим в чудо. И в будущем у останков Дюкло не было более фанатичного и ревностного хранителя. Отто Штуббе объявил, что свершился великий тайный ритуал перехода, потребовавший четыре бескровные жертвы. Трое офицеров и шофер умерли для того, чтобы сила, заточенная в теле Армана Дюкло, обрела новое могущественное качество талисмана, исполнителя желаний.

— Исполнителя желаний? Но как же такое может быть? Как они в это поверили? — не выдержал Мещерский.

— На их глазах умирающий, простреленный четырьмя пулями человек встал и пошел как ни в чем не бывало, — тихо ответил Головин. — Случись такое на ваших глазах, вы, юноша, тоже изменили бы свой взгляд на мир.

— Но все это могло быть грандиозной мистификацией!

— Да, именно так потом об этом и говорили — мистификация, обман… В темные чудеса так же трудно поверить, как и в светлые, божественные… А это чудо в степи было истинно темным. Черным чудом, потребовавшим человеческого жертвоприношения.

Отто Штуббе, Мамонов, Фендриков и Неверовский вместе с телом Дюкло сразу же вернулись в Ялту. Отто Штуббе объявил о начале новой великой эры Июньской Жатвы. Видимо, в этот период — где-то в двадцатых числах июня — на тайном собрании посвященных и был сделан этот поразительный снимок. Тело Дюкло готовили по оккультному ритуалу к вечности. Его теперь именовали не иначе как Колосом, сжатым небесным Серпом, вечно возрождающимся, победившим смерть, исполняющим желания. Фактически Штуббе пытался создать новое оккультное учение. И, судя по этому снимку, в последователях у него не было недостатка. — Головин смотрел на фотографию. — Один взгляд на живого-невредимого полковника Неверовского, который теперь именовался Стражем, убеждал многих. Но все это оккультное действо, все это богохульство продолжалось недолго. В октябре Крым был на пороге сдачи. Все думали только о своем спасении, об эвакуации. Неверовский, Штуббе, Мамонов и Фендриков пытались во что бы то ни стало сохранить и вывезти за границу свою драгоценную темную реликвию.

— Они что, хотели вывезти труп? — спросил Мещерский.

— Я уже сказал: тело Дюкло было подготовлено к вечности. По оккультному ритуалу его освободили от бренной плоти. Кости сложили в ковчег. Штуббе утверждал, что ему во время сеанса открылось: реликвия исполнит любое, самое невероятное, самое несбыточное желание — после того, как будет принесена новая щедрая человеческая жертва, новая бескровная гекатомба. По слухам, ротмистр Фендриков хотел принести в жертву четверых пленных красноармейцев, его заветным желанием было уничтожение большевизма. Он верил, что реликвия выполнит его желание. Но… тут в дело вмешался, как говорится, чисто человеческий фактор. Отто Штуббе не собирался тратить мощь новообретенного талисмана на какую-то там пошлую политику. С Крымом, с нашей армией было покончено. А у него на реликвию были свои виды — для начала он хотел вывезти ее на корабле за границу. Фендриков с пеной у рта настаивал на своем желании, в нем горел безумный патриотизм. Он готов был драться, чтобы завладеть телом Дюкло. Штуббе, Мамонов и Неверовский, чтобы избавиться от его домогательств, убили его. В ноябре Крым был сдан. Началась дикая резня. Все разом покатилось под откос. Они втроем пытались бежать. И тут неожиданно пропал Отто Штуббе.

— Как пропал? Его тоже убили? — воскликнул Мещерский.

— Никто не знает, что произошло. По слухам, именно Отто Штуббе договорился с турецкими контрабандистами, чтобы те прислали катер и вывезли его, Мамонова и Неверовского вместе с их драгоценным сокровищем в Синоп. Он должен был встретить катер в бухте, но разразился шторм. После шторма не было ни турецкого катера, ни самого медиума… Он бесследно исчез.

— Может быть, он уплыл в Турцию?

— Без реликвии? Бросив ее на произвол судьбы? Не думаю. — Головин вздохнул.

— Тогда, наверное, он утонул во время шторма!

— Возможно, Мамонов и Неверовский так и подумали. Да и вообще, какое им было дело до этого странного немца, который сначала неизвестно откуда появился, потом неизвестно куда пропал…

— Странный немец, который сначала появляется, а потом пропадает как по волшебству. Это, по преданию, сам дьявол, — усмехнулся Мещерский. — Этот Штуббе часом не хромал, а?

— Об этом наша история умалчивает. Одно скажу — Крым в то время, страшное, окаянное время, был истинным адом, так что… одним словом… — Головин махнул рукой и умолк. — Об остальном известно немного. Неверовский и Мамонов пытались вырваться из страны через Батум. Сесть на пароход им не удалось. Они скрывались — сначала на Дону, потом какими-то путями пробрались в Москву. Во время скитаний они спрятали реликвию в каком-то надежном месте. Возить ее с собой было небезопасно — им постоянно грозил арест, как бывшим офицерам-врангелевцам. Кстати, это самое место, что вы называли, — кладбище в Мамонове-Дальнем… Известно, что родственники Мамонова незадолго до революции купили старинное имение под Москвой…

В конце концов их пути волей судьбы разошлись — Аркадий Неверовский тяжело заболел тифом, а Мамонова арестовало ЧК. Он бежал, его преследовали. Каким-то чудом ему удалось перейти польскую границу. Весной 21-го года он был в Варшаве, потом уехал в Париж. Я знал людей, которые в молодости видели его. Странное впечатление производил этот человек — бывший блестящий адъютант, гвардеец. Он предпринимал неоднократные попытки нелегально вернуться в Россию. У него на это была веская причина. Но все эти попытки оканчивались крахом. Наверное, еще более странное впечатление производил Аркадий Неверовский, если он, конечно, не умер от тифа. О его судьбе мне ничего не известно. Но фактически после того, как Мамонов, бросив все, вынужден был бежать от ЧК, именно он оставался последним хранителем и стражем останков Армана Дюкло.

— А у Неверовского были дети, родственники? — спросил Мещерский.

— Я не знаю. По крайней мере, ни во Франции, ни в Чехии, ни в Белграде, ни в Берлине среди эмигрантов таковых не существовало. Но если они все-таки были, — Головин пытливо посмотрел на собеседника, — их следы вам лучше искать на нашей с вами бедной, многострадальной родине.

— И следы останков Армана Дюкло?

Головин молчал.

— Владимир Всеволодович, вы что, действительно верите, что эти старые кости могут исполнить чье-то желание? — не выдержал Мещерский.

— Помните миф о Медузе? Перед тем как окончательно низвергнуться в Тартар, она в последний раз пыталась навредить миру, породив смерть.

— Голова мертвой Медузы горгоны сразила чудовище.

— Вы сказали, что были убиты четверо. Причем без пролития крови…

— Вы считаете, что это было не что иное, как…

— Речь сейчас не обо мне. — Старик покачал головой. — Возможно, это там, у вас, кто-то исступленно верит, что он нашел способ, чтобы стать всемогущим. Интересно, знает ли он или они, эти люди, что это может быть всего только одно желание, которое на всех не поделишь?

Говорят, последняя фраза особенно врезается в память, — Сергей Мещерский повторял про себя последнюю фразу графа Головина, когда шел по Карлову мосту над ночной Влтавой. Казалось, старик вложил в нее некий особый смысл, который стоило серьезно обдумать.

Глава 29. МОНАСТЫРЬ

— Дай хоть взглянуть на эту фотографию, — сказал Никита Колосов.

Самолет снова взлетел и опять приземлился. Сергея Мещерского в Шереметьеве-2 встречала целая делегация: Катя, Анфиса и начальник убойного отдела.

— Здравствуйте, друзья, — светло приветствовал он Мещерского и Кo и затем произнес эпохальную фразу про фото. Удивительно, но факт: он единственный из всех до сих пор не видел его. Только слышал — в устном пересказе Кати и Мещерского, прямо среди ночи заполошно позвонившего на колосовский мобильник из Праги.

Дело происходило прямо в зале прилета у транспортера с багажом. На губах Мещерского все еще был горький вкус чешского пива.

— Ни хрена себе, — констатировал Колосов, разглядывая старое фото, на котором мертвый Арман Дюкло стартовал в легенду.

— Я не понимаю, как во все это можно серьезно верить, — фыркнула Анфиса.

— Все дело в том, Анфиса Мироновна, что они, — Колосов произнес это словечко с непередаваемой интонацией, — верят во все это всерьез. Убийства — разве это не доказательство серьезности?

— Кажется, в Америке лет десять назад была секта, члены которой всерьез верили в то, что они — пришельцы с других планет. И за ними вот-вот прилетит космический крейсер, — сказала Катя. — Прошла комета, и лидер секты объявил, что в хвосте ее скрывается долгожданный корабль. Все приготовились к посадке на борт. Когда на виллу, где жили сектанты, ворвалась полиция, все члены секты были мертвы — лежали в своих постелях с пластиковыми мешками на головах. Они отравились барбитуратами, фанатично веря, что смерть — это простой переход в новое космическое, инопланетное качество. Эта секта существовала много лет. Обыватели считали сектантов чудаками — они ходили строем на фильмы про пришельцев и звездные войны. А чудаки взяли и подтвердили свою веру смертью.

— Фанатики. — Анфиса из-за плеча Колосова смотрела на фото. — А эти наши-то, они действительно убеждены, что…

— Сережа, милый, расскажи нам снова и все по порядку, — взмолилась Катя, — а то по телефону из Праги — какой-то сумбур. — Пошли в бар, — сказал Колосов. — Между прочим, у меня тоже есть новость.

Сидели, слушали. Мещерский — с «устатка»: рейс все-таки, взлет-приземление — хватил рюмашку для вдохновения и красноречия. Колосов составить ему компанию отказался — на то у него имелись причины, нужна была трезвая голова.

— Невероятно! — раз пятнадцать воскликнула Анфиса.

— Надо сделать скидку на то, что графу Головину — под девяносто, — осторожно заметила Катя, когда Мещерский рассказал все. — Он воспринимает эту историю слишком реально, хотя сам при тех событиях в Крыму не присутствовал. Вообще в двадцатом году он еще был так мал, что…

— А я ему верю, — бухнул Мещерский. — Вернее, я бы очень хотел не верить, но… Он мне сказал — дело не в нашей вере, в их… А судя по их поступкам — эти самые они, о которых мы до сих пор так мало знаем, верят, что… — Он запнулся, махнул рукой.

— А я не поняла: этот Арман Дюкло — этот мальчишка-ясновидящий, он кто же такой был на самом деле? — спросила Анфиса.

Все молчали.

— Старик тебе сказал напоследок, — Колосов положил фото в карман, — что-то про то, что, по легенде, прах этого Дюкло исполнит только одно желание. Да? Чье-то одно? И, мол, знают ли про это самое они?

— Да, смысл был примерно такой. — Мещерский кивнул.

— А по Зотовой, что напала на Анфису, этого никак не скажешь. Она фанатично верит, что ее желание исполнится, — заметила Катя.

— Именно ее? — спросил Колосов.

— А вот мне показалось, что она верит вообще, что исполнятся желания всех ее соратников… всех, кого она нам… то есть вам так упорно не называет, — тихо заметила Анфиса.

— Пустой какой-то разговор у нас получается, — хмыкнул Колосов. — О том, чего нет и быть не может.

— Но ведь Поповы что-то нашли на кладбище в Мамонове-Дальнем, ты сам это говорил! — воскликнула Катя. — Они что-то забрали оттуда. И хотели с этим бежать. И за это их так дерзко и так жестоко прикончили.

— Да, яма на кладбище — налицо. И какой-то ящик они в самолет грузили — свидетели на аэродроме показывают. И потом этот ящик исчез с места крушения самолета. — Колосов говорил четко, но как-то задумчиво. — И Алексей Неверовский приволок с собой на кладбище канистру, явно собираясь что-то запалить.

— И Поповы его убили, чтобы он этого не сделал. Этот Неверовский — наверняка потомок того самого Аркадия Неверовского! — воскликнул Мещерский. — Господи, какая нить оборвалась с его смертью!

— У Неверовского есть сестра, — сказала Катя, — только она в бегах?

— Мы ее нашли. — Колосов обвел взглядом маленькую, но ужасно сплоченную компанию. — Это и есть моя новость.

— Где? — спросила Катя.

— В Свято-Успенском женском монастыре.

— Где?! — воскликнули все хором.

— В женском монастыре в Александрове — сто двадцать километров от Москвы. Она там, оказывается, уже неделю живет. Словно прячется от кого-то.

— Она что же, постриглась в монахини? — Катя всплеснула руками.

— Таких подробностей я пока не знаю. Но думаю, скоро узнаем и это. У меня машина, едем. — Колосов кивнул.

— Что, прямо сейчас? — Мещерский даже растерялся. — Время не ждет. А ты, Сережа, мне там вот так будешь нужен. — Колосов чиркнул ребром ладони по горлу.

— Я небрит, потом, с дороги… А там все же — женский монастырь… Неудобно.

— Это пустяки.

— А нас вообще допустят туда?

— Вроде бы монашки с мужчинами не общаются, не разговаривают. Вот Катя возьмет на себя функции следователя. Временно, — усмехнулся Колосов.

— Я так понимаю: я могу не ехать. — Анфиса вздохнула. — Но я тоже поеду, можно? Эта история… ее надо добить до конца. Для меня это дело принципа.

— Анфиса Мироновна, вы — последний свидетель, кто видел Алексея Неверовского живым. Я думаю, сестре его будет полезно и с вами поздороваться. — Колосов сделал широкий жест, словно хотел обнять толстушку. — Все, айда в машину. По дороге кто первый увидит автозаправку — от меня премия.

— Какая? — спросила Катя.

— Для каждого — индивидуальная.

В его видавшей виды «девятке» Катя с Анфисой сели сзади, Мещерский оккупировал штурманское сиденье. Дорога была долгой. Говорили обо всем на свете, только не о том, о чем думали все, — о Праге, о чешском пиве, потом Мещерский коснулся футбола, и понеслось!

— Знаешь, я опять все о том же, — шепнула Анфиса.

— О чем? — тихо спросила Катя.

— Если существует на свете вещь, которая исполняет желания, то…

— Жалко, что твоего Кости тут нет. Ему полезно послушать.

— Костя, да, конечно… И наша свадьба — тоже… Но я не о нас с ним. Сколько еще всего можно было бы загадать, попросить! Представляешь? И эта сволочь — Родригес, убивший Че Гевару, — была бы наказана по заслугам. И вообще… Можно было бы загадать насчет войны — чтобы ее не было тогда, 22 июня. И чтобы дети никогда не болели. И чтобы сумчатый волк в Австралии не вымер… И еще я подумала…

— О чем, Анфиса?

— Помнишь, в Риме мы с тобой стояли на Палатине у арки Тита? — Анфиса вздохнула. — Я бы загадала, чтобы ее вовсе не было. Чтобы Иерусалим не был разрушен тогда, чтобы никого не вели в цепях с колодками на шее и не продавали в рабство.

За окном машины проносились подмосковные поля и деревни.

— Ничего хорошего бы из этого не вышло, — тихо ответила Катя.

— Почему? Ну почему?

— Потому что сначала надо убить. А на крови ни одно стоящее желание не исполнится. Не знаю, но мне почему-то кажется, что… Даже этот твой сумчатый волк, выжив, сделался бы бешеным оборотнем… Я не могу объяснить, но у меня такое чувство…

Анфиса вздохнула и накрыла Катину руку, лежавшую на сиденье, своей ладонью.

— Вон бензоколонка! — объявил Мещерский. Свято-Успенский монастырь увидели еще издалека.

Его древние стены тонули в зелени. За этими стенами некогда спасался от Стрелецкого бунта царь Петр, и его дочь, царевна Елизавета Петровна, заточенная здесь Бироном, с тоской глядела на них из окна своей кельи, ожидая чудесного спасения. Прежде находившийся в разоре и запустении монастырь был возрожден лет десять назад. Купола его храмов были увенчаны крестами. У ворот выстроились автобусы с туристами, путешествующими по Золотому кольцу.

За ворота попали вполне свободно. Народу было много, особенно возле Троицкого собора. Тут и там мелькали серые платки и синие сатиновые платья трудниц. — Надо у монашек спросить, — озаботился Колосов. — Сначала нам нужна их настоятельница.

Они отыскали у ворот постового милиционера. Представились. Тот связался по рации с начальством. Потом пригласил в привратницкую — там восседала полная пожилая монахиня в черном. Колосов представился ей чинно-официально.

— Из уголовного розыска, из Москвы? — Монахиня с тревожным любопытством оглядела их с ног до головы. Катя и Анфиса были в купленных по дороге дешевых газовых косынках.

— Нам надо поговорить с вашей настоятельницей.

— Мать-настоятельница в отъезде. Сейчас я приглашу сестру Варвару. — Монахиня позвонила по внутреннему телефону. — Пожалуйста, подождите на улице.

Ждали долго. Сестра Варвара — бледненькая строгая и очень молодая — выросла точно из-под земли.

Колосов официально представился и ей. Изложил кратко суть дела — расследуем убийства, важная свидетельница Евгения Неверовская, по нашим оперативным данным, скрывается в вашем монастыре.

— По вашим оперативным данным? — Сестра Варвара глянула на Колосова. — Но она не скрывается у нас.

— Она приняла постриг? — Катя вспомнила, что ей поручались «следственные функции».

— Нет, до этого пока далеко. Об этом разговор особый. И в свое время. Эта девушка приехала из Москвы. Мы охотно принимаем трудниц. У нас еще очень много работы по восстановлению монастыря. Она приехала с желанием безвозмездно работать во славу Господа.

— Мы можем ее увидеть? — спросила Катя.

— Можете, конечно, но… — Сестра Варвара снова пристально взглянула на нее и Колосова. — Я должна предупредить вас: пожалуйста, будьте с ней добры и деликатны. Девушка имела беседу с матушкой-настоятельницей и сестрами. Она недавно потеряла брата, пережила глубокое потрясение. Она пришла к нам за помощью. Ее мучают страхи, природа которых…

— Продолжайте, пожалуйста, мы внимательно вас слушаем, — сказала Катя, видя, что монахиня запнулась.

— Природа которых суть не что иное, как тьма, бесовство, — тихо, словно стесняясь чего-то, изрекла сестра Варвара. — В миру есть вещи, которых не принято замечать. О которых не говорят. Но это не значит, что их действительно нет, что они не существуют. Вы должны прежде всего проявить понимание и участие, а потом уже обвинять ее…

— Да мы ее ни в чем не обвиняем, — сказал Колосов. — Я же говорю: она важная свидетельница.

— Я понимаю. Но быть свидетелем чего-то ужасного — это тоже тяжкий крест, — кротко парировала сестра Варвара. — Вы можете ее видеть. У меня нет власти не пустить вас к ней. Но если бы эта власть была, я бы вас к ней сейчас не пустила.

— Почему? — тихо спросила Катя.

— Ей надо молиться, думать и снова молиться. А не вести пустые беседы. Мы все очень много и праздно болтаем. — Сестра Варвара указала на одну из стенных башен. — Идите туда, вы ее найдете вон там.

Колосов шел впереди. Он и вида не показывал, что пребывание свидетельницы в монастыре и для него вещь из ряда вон выходящая. Он не обмолвился ни словом о том, при каких обстоятельствах встречался с Евгенией Неверовской в тот, самый первый раз — в ее квартире на Ленинском проспекте, где на одних стенах были кресты, а на других — разнузданные постеры, вполне пригодные в качестве пособий в борделе. Резкий уход сестры Неверовского в монастырь потряс его не менее, чем то странное видение на шоссе у белого лимузина Стахисов.

У стен монастыря кипели строительные работы. Грудами был навален кирпич, разобранные строительные леса, мешки с цементом. Укрепляли фундамент стен, реставрировали фасад башни, заделывая старые трещины в кладке. Среди рабочих тут и там мелькали синие платья трудниц. Колосов увидел высокую девушку в сером платке и каком-то мешковатом балахоне, состоявшем из брезентовой штормовки и длинной, до пят, заляпанной известкой юбки. Она лопатой накладывала из корыта в ведра трудниц цемент. Это и была сестра Неверовского. Колосов с трудом узнал ее.

— Женя! — окликнул он.

Она резко, испуганно обернулась. Схватила лопату наперевес, словно собираясь от кого-то отбиваться ею. Глаза ее тревожно перебегали с Колосова на Катю, маленького Мещерского, полную осанистую Анфису. Она не узнавала их. И страх в ее темных глазах сменился удивлением.

Колосов подошел к ней:

— Женя, я приезжал к вам домой в связи с расследованием убийства вашего брата Алексея. Я начальник областного уголовного розыска. А это вот, — он указал на остальных, — наши сотрудники.

Анфиса, никогда не расстающаяся с цифровой фотокамерой и уже намылившаяся снимать монастырь, келью Елизаветы Петровны, врата, вывезенные Иваном Грозным из Новгорода, монастырский пруд с крякающими утками и молчаливых трудниц, при этих словах гордо вскинула голову, повязанную «по-бабьи» газовой косынкой.

— Зачем вы приехали? — хрипло спросила Женя. — Оставьте меня в покое. Я же сказала вам тогда — я ничего не знаю.

— Вы знаете, Женя. И знаете так много, что боитесь. Поэтому вы прячетесь здесь. — Колосов взял у Неверовской лопату. — Наш прошлый разговор окончился ничем, потому что я еще не знал, на какие вопросы у вас есть ответы.

— А теперь знаете? Отдайте лопату, мне надо работать.

— А теперь знаю. Самое главное — я догадываюсь, из-за чего там, на кладбище, убили Алексея. Его убили, Женя, и вам это хорошо известно, потому что его фамилия Неверовский и потому что именно он пытался сжечь прах некоего Армана Дюкло, которому легенда приписывает паранормальные свойства.

Словно грянул выстрел из пушки. Женя Неверовская побледнела и… стала оседать на землю. Колосов едва успел подхватить ее.

— Никита, ты напугал ее до смерти! — воскликнула Катя.

Он похлопал Женю по щекам, приводя ее в чувство. Вчетвером под тревожными взглядами молчавших трудниц они повели девушку к каменной скамье для паломников. Она судорожно цеплялась за куртку Колосова, шепча:

— Что вы, что вы, об этом нельзя говорить вот так вслух… это имя… его нельзя упоминать, оно проклято… ради бога, пожалуйста…

— Да это просто старые кости, девушка! — басом заверила Анфиса. Ей показалось, что обстановку надо хоть как-то разрядить. Пусть эта Неверовская спорит, возражает, только не падает от страха в обморок, как тургеневская барышня.

— Я знаю, кто убил вашего Алексея, — один из братьев Поповых. Глеб или Михаил, — продолжил Колосов. — А до этого они вдвоем в одной частной сауне убили четверых парней.

Женя закрыла лицо руками, сжалась в комок.

— Я был на месте катастрофы самолета Поповых — их больше нет в живых. Я был в старом доме недалеко от аэродрома в Брусках — том самом, где так много копоти от свечек и такие странные рисунки на стенах — совсем как татуировка у вашего брата, — продолжал Колосов, глядя на ее затылок. — Я встречался с гражданином Стефаном Стахисом и его сестрой.

Женя отняла руки от лица. В глазах ее плескался ужас.

— Что вы хотите от меня? — прошептала она.

— Я хочу, чтобы вы рассказали нам всю правду.

— О чем?

— Женя, вы знаете о чем.

— Это ведь секта, да? — спросила Катя. — Ваш брат был ее членом. И вы тоже и все остальные?

— Это не секта, — Женя покачала головой, — это братство проклятых Богом.

— Пожалуйста, помогите нам, — Катя села на скамью рядом с ней, — Женя, столько людей уже погибло… В Крыму в двадцатом году и сейчас… И убийства продолжаются. Ваш брат пал жертвой… он ведь хотел остановить их?

— Да.

— А почему?

Женя молчала.

— Ваш брат был знаком с Поповыми? — спросил Колосов.

— Да, конечно. — Губы Жени задрожали.

— А вы?

— И я тоже.

— А с Кублиным, Грачевским, Федаем и этим четвертым, погибшим в сауне, — Иванниковым, у которого была татуировка?

— В виде оккультного символа Озириса-Гора-Изиды, — уточнил Мещерский.

— Я их видела на озере на мистериях Озириса. — Голос Жени звучал глухо. — Я тогда была там в последний раз. Они уже тогда все вчетвером были обречены…

— Кем обречены? — спросил Колосов и, видя, что она снова молчит, помог ей: — Стефаном Стахисом?

Она кивнула. Темные глаза ее сразу наполнились слезами.

— Он что — гуру у вас? — спросил Колосов. — Странный тип. Я видел его. Белесый какой-то… Твой брат был с ним знаком?

— Да, — выдохнула Женя. — Они… когда-то они были близкие друзья.

— Вот даже как? И давно они знали друг друга?

— Много лет.

— А кто он вообще — этот Стефан Стахис?

— Когда Леша с ним познакомился, он был просто арбатский панк. А до этого учился в университете… бросил… Мой брат был тоже арбатский панк когда-то… А потом он встретил его. — Голос Жени неожиданно стал тонким, истеричным. — И он изменил его и меня тоже…

— Вас? — спросила Катя.

— Я любила его. Я очень сильно любила его.

— Стахиса? — Колосов заглянул в ее заплаканное лицо. — Но он ведь не просто арбатский панк — он вон сеансы ясновидения, целительства со своей сестрой проводит.

— Он видит будущее. Иногда. И читает мысли. Не у всех. У некоторых. Мои были для него азбукой. — Женя поникла.

Колосов указал на ее запястье, скрытое широкими руками штормовки, — он помнил про шрамы от бритвы. Он всегда помнил про них.

— Да, это из-за него. Когда я поняла, что у нас с ним никогда ничего не выйдет. Что не я ему нужна… Ведь не одна я влюбилась в него. Он умеет, о, он это умеет… Мой брат любил его. Он тоже очень любил его. Мы были вместе в Швейцарии. Ездили в горы. Я смотрела на Альпы, освещенные закатным солнцем, и думала — вот дверь в удивительную страну там, высоко в горах, на снежных вершинах богов… Он возьмет меня туда с собой. Но он меня не взял.

— А зачем вы ездили в Швейцарию? — спросил Колосов.

— Он и брат встречались в Женеве с потомками эмигрантов… Адреса нам подсказали наши дальние родственники. Они давно эмигрировали из России.

— Вы с братом — потомки Аркадия Алексеевича Неверовского? — спросил Мещерский.

— Да. — Женя даже не удивилась, что они знают и это. — Мы прямые потомки… До какого-то момента я знала лишь то, что наш прадед был сумасшедшим и провел всю жизнь сначала в сталинских лагерях, потом в психушках…

— А потом что вы узнали о нем, Женя?

— Что как-то однажды он сыграл роль воскресшего Лазаря… Лазаря, отвергнутого богом…

— Эта история, что произошла с вашим предком в Крыму в Гражданскую… Мы знаем о ней. Но в нее трудно поверить. По-вашему, мы должны в это верить, Женя?

Она не ответила.

— На кладбище в Мамонове-Дальнем Аркадий Неверовский и некий Викентий Мамонов спрятали останки Армана Дюкло? — не отступал Мещерский.

Ее лицо исказилось:

— Я прошу… я умоляю… Вы не знаете, о чем спрашиваете…

— Ответьте, да или нет?

— Да, да!

— И ваш брат знал об этом?

— Это было семейным преданием, тайной. Хранился план, чертеж. Но никто к этому никогда не относился всерьез. Честное слово! И брат тоже… Он просто интересовался рок-музыкой и немножко оккультизмом.

Сначала просто из чистого любопытства, от скуки, чтобы не так пресно было жить. А потом мы встретили его, Стефана. И все изменилось. Я и Алексей стали другими.

— Ваш брат вместе со Стахисом хотел отыскать то, что некогда спрятал ваш прадед? — Колосов решил пока не упоминать про Дюкло — раз это так ее пугало и нервировало.

— Без него они бы никогда это не нашли. Он, Стахис, не нашел бы… Алексей потом проклинал себя, но было уже поздно…

— Что же произошло? — не выдержала Катя. — Как вышло, что ваш брат… что они убили его?

— По-вашему, он стал предателем? — Щеки Жени вспыхнули.

— Нет, что вы, вы не поняли меня…

— Знали бы вы, о чем идет речь, какова ставка! — крикнула Женя. — Да что, разве вам объяснишь… навели справки, докопались, приехали… Зачем вы приехали ко мне? Вы же ничего не понимаете! Куда вы суетесь! Мой брат… Если бы он только смог сделать то, что хотел…

— Он хотел уничтожить черный талисман, исполняющий желания, — подал голос Мещерский. — Идиотски как-то звучит…

— А какое было у него желание — у вашего брата? Ведь он же в начале поисков хотел, чтобы оно исполнилось, правда? Чего он хотел? — спросила Катя, снова рискуя навлечь на себя гнев девушки.

— Он… он просто не хотел умирать, как все. Он хотел жить. Долго, вечно. И потом… ему было просто интересно. Сначала.

— А потом?

— Потом страшно. И мне тоже.

— Он захотел воспрепятствовать всему этому, когда узнал, что поездке на кладбище будет предшествовать групповое убийство? — спросил Колосов. — Это его подвигло действовать?

— Гекатомба бескровная… по их ритуалам… по ритуалам братства Июньской Жатвы, — Женя запнулась, — она… она обязательно должна быть принесена сначала. Как и тогда, давно, много лет назад, когда в живых остался только мой прадед. Без жертвоприношения ничего не произойдет. Об этом кричал во время припадков безумия в больнице мой бедный прадед, об этом шептались между собой моя бабка и ее сестры, хранившие секрет… Об этом говорил нам и тот парализованный старик-эмигрант в Женеве. Это увидела во время одного из своих сеансов она, — Женя яростно стукнула кулаком по колену, — она, скользкая гадина, увидела, и для него это сразу стало законом!

— Да кто она-то? Сестра Стахиса Анна? — воскликнул Колосов.

— Она не просто сестра ему, нет… Она и сестра, и жена, и медиум, и любовница ему, как Изида Озирису. Но не верьте, не верьте ей — в ней нет и следа истинной Изиды. Это все ложь, обман.

— То, что в ней, ведь надо как-то назвать, да? — Мещерский вспомнил странную фразу графа Головина.

Женя глянула на него.

— А ты не дурак, парень, — криво, через силу усмехнулась она. — Ему бы ты, наверное, понравился, и как знать… как знать…

— Значит, ваш брат был против жертвоприношения в сауне. Он был посвящен в его детали? — спросил Колосов.

— У них не было секретов. Они ведь были друзья с ним, они вместе затеяли весь этот ужас.

— Сам способ повешения крайне изощренный. Кто же все это придумал? Стахис?

— Нет. Это придумал тот ужасный летчик… ночной летчик Глеб Попов. Он был великий мастер на такие штуки… Ему вообще шла роль палача. Он и его дефективный братец-садист… О, они многое умели. Я впервые увидела их в том доме возле аэродрома…

— В Брусках?

— В Брусках. Это храм посвященных. Чужие туда не допускались.

— Для чужих — сеансы во Дворце культуры и мистерии на озере?

— На озеро просто съезжался трахаться разный сброд во славу Озириса. Он, Стахис, этим всегда пользовался. Там было удобно наблюдать за людьми, как за подопытными мышами.

— А что, по-твоему, свело Поповых и Стахиса? — спросил Колосов.

— Он им когда-то помог по-крупному. Он ведь всем помогал. Даже мне — своей бескорыстной любовью. — Голос Жени звенел. — Знаете, я ведь была до знакомства с ним просто шлюхой. Мне каждый день нужен был мужчина. Я ничего не могла с собой поделать. Боялась саму себя. Погибала от похоти. А он мне помог. Скоро, кроме него, мне стал никто не нужен. Я думала только о нем. Даже сейчас, после всего, я не могу… не могу. — Она резко отвернулась.

— Разве это помощь? — воскликнула Катя. Женя не ответила.

— И вот так же он лечил от наркомании? — спросил Колосов. — Заменяя одно другим? Героин миристицином?

— Ему все было подвластно, все позволено.

— Вот эта фотография. — Колосов извлек снимок. — Она что же, ваша?

Женя посмотрела, кивнула:

— Она всегда хранилась в нашей семье.

— А для чего ваш брат отдал ее мне? — спросила Анфиса. — Как раз накануне убийства?

— Я не знаю, он мне ничего не говорил об этом. — Я фоторепортер, журналист. Может быть, он хотел привлечь внимание к деятельности этой вашей секты, вашего братства? Он просил, чтобы я ее опубликовала в печати.

— Может быть, но этого я не знаю.

— Скажите, Женя, ваш брат заикался? — спросила Анфиса.

— Да, с детства, когда сильно волновался. — Она снова всхлипнула.

— Эти четверо ребят из сауны, — Колосов забрал у нее фото, — они что, не догадывались, чем все для них кончится?

— Они… Мой брат называл их слепыми щенками, ныряющими в бездонный колодец. Какие же дураки, слепцы! Наркоман, спортсмен, педик, какой-то чокнутый бывший сатанист… Они явились к нему, к Стефану. Им нужен был учитель, поводырь, лекарь, кнут и пряник в одном лице… Глупцы, мальчишки… Мой брат предупреждал их, что добром для них все это не кончится.

— Он предупреждал их?

— Да, но они ничего не желали слушать. Они слушали только его и верили только ему. Он умеет привлекать сердца. Они таскались на все его сеансы, каждый раз ездили на озеро. Они были идеальной жертвой — это было просто написано на их лбах. Им стали внушать, что они могут подняться на высшую ступень, войти в круг избранных, посвященных. Только для этого надо пройти обряд инициации. Они были готовы на все. Они словно сошли с ума. Их обрабатывали Попов и Антон Брагин.

— Брагин? Шофер?

— Он не шофер, он прежде купоны на бирже стриг, потом разорился. У него дьявольский ум. Он и Попов внушили этим мальчишкам, что путь инициации — это черта, граница между светом и тьмой, жизнью и смертью. Они, мол, должны испытать на себе и то и другое, на миг переступить черту и тем самым войти в новый круг посвященных.

— Черт, вот потому-то они там, в этой сауне, и надели себе на шеи веревки добровольно. Они были уверены, что это испытание — блеф, что надувной матрас просто немного погрузится в воду, а Поповы вытолкнули его у них из-под ног! — воскликнул Колосов.

— Между прочим, Женя, в поисках доказательств он сам испытал этот обряд на себе, едва не повесился всерьез. — Катя кивнула на Колосова.

— Значит, вы такой же дурак, как и они. Смотрите — попадете к нему, он это поймет в два счета. Если уже не понял, — Женя сверлила Колосова взглядом, так что ему даже стало как-то не по себе.

— Ну да, Стахис-то у вас, оказывается, мысли читает, — хмыкнул он и осекся.

— Вы не понимаете, о чем идет речь! — крикнула она истерически. — Вы ничего не хотите понять. Вы не верите мне! Что толку, что я все это вам рассказываю?!

— Вы рассказываете потому, что ваш брат убит. А вас саму мучает страх. И еще потому, что вы знаете — то, что ваш предок Аркадий Неверовский некогда спрятал в старой безымянной могиле, — теперь в руках у Стахиса и его приверженцев.

— Это у него? — Женя побледнела как полотно. — В его руках?

— Я спрашиваю снова: почему же все-таки ваш брат решил помешать ему, своему бывшему другу? Как же он так смог взять и отказаться от семейного талисмана, якобы исполняющего любое желание? Режьте меня, — Колосов помолчал секунду, — но тут ведь дело не в одной только жалости к невинным жертвам? Что вы молчите, Женя? Что ты молчишь? Я прав?

— Перед тем как все это произошло… они — мой брат и он, Стахис… у них произошел разговор. Долгий, наедине. После этого мой брат сказал, что… что если ничего не предпринять, то… то мы все скоро погибнем.

— То есть как? Я не понимаю.

— Мы погибнем. Мы все погибнем.

— Я не понимаю, Женя, что вы хотите этим сказать?

— Подожди, — Катя удержала его, — подожди… Женя, вы все хотели, чтобы ваши желания исполнились… Я не спрашиваю, какое было ваше собственное желание. Но вы любили Стахиса. Были с ним близки. Возможно, вы знаете — какое было его желание? Чего хочет он?

— Он хочет стать богом, — хрипло ответила Женя. — Что вы на меня так смотрите? Думаете, я ненормальная, брежу? Он всегда хотел стать богом. И он им станет, раз эта страшная вещь теперь в его власти!

— Женя, он лгал вам… Он лжет всем, этого не в силах желать всерьез ни один человек! — воскликнула Анфиса.

— А он не человек! — крикнула сестра Неверовского и, как от удара, закрыла голову обеими руками.

Над монастырем светило солнце. На небе не было видно ни одного грозового облака. В монастырском пруду крякали утки. Вокруг было много туристов, паломников и просто праздных зевак. Никто не обращал внимания на компанию, оккупировавшую каменную скамью для паломников.

— Ты поедешь с нами, — объявил Колосов Жене. Она еще плотнее сжалась в комок.

— Пожалуйста, ты нужна, твои показания очень важны.

Она не ответила.

— Ладно, — Колосов поймал умоляющий взгляд Кати, — пока побудешь здесь, в монастыре. Наши сотрудники за тобой приглядят.

— Женя, последний вопрос, — тихо сказала Катя. — Я видела, как падал самолет Поповых. Они хотели завладеть тем, что забрали с кладбища… Они пытались обмануть это ваше братство Июньской Жатвы и поплатились за это. Это зрелище — самолет над лесом — оно до сих пор у меня перед глазами. Самолет подбили из винтовки с оптическим прицелом. Кто мог стрелять? Кто, по-вашему? Сам Стахис?

Женя быстро мотнула головой — нет.

— Этот Антон Брагин? — спросил Колосов.

— Он трус, — Женя глянула на них. — Есть еще один. Он появился позже других. Его любимец… Странный такой… У него иногда лицо, как у того, кто ходит во сне… Он, Стахис, говорил мне о нем — смотри, запоминай, им движет любовь.

— Как его фамилия? — спросил Колосов.

— Дракон, — ответила Женя.

Глава 30. НА ОБРАТНОМ ПУТИ

А на обратном пути домой после всех тревог, бесед и авиаперелетов Сергей Мещерский крепко заснул. Он не слышал, о чем разговаривали Катя, Колосов и Анфиса, — а они говорили о той, которая осталась в монастыре. Он спал и видел сон.

По пыльной степной дороге ехала машина. Из тех, что теперь можно увидеть только в кино, — нелепый драндулет с «пищалкой» и откинутым верхом. За рулем сидел шофер в кожаной фуражке с кокардой. Рядом с ним — господа офицеры. На жарком крымском солнце блестели их золотые погоны. На заднем сиденье громко стонал раненый полковник. Френч его был расстегнут, грудь стягивали бинты, пропитанные кровью.

Следом за машиной галопом скакал казачий конвой. Один из всадников выглядел странно: несмотря на полуденный зной, он не расставался со старой свалявшейся буркой. Она прикрывала его смокинг с крахмальным пластроном манишки. Лицо всадника было скрыто черной бархатной полумаской. Конь под ним был в мыле и пене, артачился, испуганно ржал и все пытался встать на дыбы. Его смиряла хлесткая казачья плеть.

Мещерский видел все это так ясно, словно сам стоял там, на обочине дороги, по колено в степном июньском разнотравье. Он силился разглядеть в машине среди офицеров штатского. Он помнил его приметы — блондин двадцати лет с остреньким птичьим личиком и ровным идеальным пробором — таким, как на том старом фото…

Но, кроме троих офицеров, шофера и раненого полковника, в машине больше никого не было. Вдруг один из казаков гаркнул: «Ваш бродь!!» — и указал нагайкой в сторону моря. Моря Мещерский не видел, но знал — оно там, за холмами, за степью. Со стороны моря шла черно-фиолетовая грозовая туча. Она словно делила небеса пополам. Шофер прибавил газа, казаки подстегнули коней. Но гроза настигала их. Дохнул ветер, волнуя степь. Солнце скрылось. Стало темно. Все замерло. Было слышно только, как натужно ревет мотор да храпят кони.

«Молния не ударит. Там нет Армана Дюкло. Они спасутся», — подумал Мещерский во сне. И сразу словно ослеп — перед его глазами сияющими брызгами разорвался огненный шар. Мощным мягким ударом его подбросило вверх, завертело, завертело и швырнуло на землю. А вокруг словно рушились горы — такой стоял грохот…

Он открыл глаза. И увидел у самого лица стебли травы. И вдруг без всякого логического перехода, как это бывает во сне, он увидел всю картину как бы сверху — опрокинутый набок автомобиль, людские тела. Мимо, звеня пустыми стременами, пронеслась лошадь без всадника — за луку ее седла зацепилась старая свалявшаяся бурка. Мещерский ощутил что-то мягкое под рукой — это была черная бархатная маска, сброшенная кем-то словно в великой спешке, — шелковые тесемки ее были разорваны. Внезапно маска зашипела и… превратилась в змею. Скользнула тенью в траву, и больше ее никто не видел. «Господа, все целы?» — раздался громкий тревожный окрик. Люди в траве зашевелились — кто-то охал, кто-то щупал ушибленную голову. Офицеры были живы. Жив был и шофер, потерявший в траве свою кожаную фуражку с кокардой. «Господин полковник, Аркадий Алексеевич, как вы?» — донеслось до Мещерского. Офицеры и казаки кинулись поднимать с земли раненого. «Что это было, господа? Артобстрел?» — еле слышно шептал он.

Пошел сильный ливень — насквозь промокшие казаки ловили коней, автомобиль общими усилиями поставили на колеса, и он, на удивление всем, завелся с первой попытки. «С богом! — услышал Мещерский. — Господа, нам надо спешить. До полевого госпиталя всего две версты».

Автомобиль помчался по раскисшей дороге. Взобрался на холм и скрылся из глаз. «А где же Арман Дюкло? — подумал Мещерский во сне. — Его что же, не было вовсе? А как же тогда рассказ Головина? Как же фотография Неверовского?» Он бросился вслед за машиной во сне, крича: «Господа, подождите, я с вами!» Но его никто не слышал. Машина была уже далеко. Кругом была безлюдная крымская степь. Шел дождь.

На бегу Мещерский споткнулся и едва не угодил в глубокую яму. Это была свежая воронка, оставленная взрывом. Над ней курился смрадный дымок. Внезапно из воронки что-то вылетело, выброшенное, отринутое, — словно земля не принимала этого и не желаласкрывать в своих недрах. Мещерский увидел мужской лаковый штиблет — ну совсем как на той фотографии — только с обугленной дырой на месте каблука.

Глава 31. ДРУГУЮ ЩЕКУ

— Какое сегодня число? — спросил Колосов.

Был солнечный полдень. В кабинете пресс-центра, куда он зашел к Кате, было душно, хотя окно давно уже распахнули настежь. На крыше Зоологического музея, что напротив через Никитский переулок, дремали сморенные зноем голуби.

— Сегодня семнадцатое июня. — Катя оторвалась от компьютера: строчила очередной срочный очерк для криминальной полосы «Вестника Подмосковья».

— Значит, завтра восемнадцатое… Даже если этот пражский старикан-граф перепутал дату, то…

Катя глянула на Колосова.

— Неважно выглядишь, Никита, — заметила она тихо.

— Я только что от шефа. — Он сел на угол стола. — Ну и?

— Что? Мне нечего докладывать.

— Как нечего? Да ты что?!

— А вот так. Показания Головина устные. К тому же они больше похожи на сказку. Для следователя прокуратуры не подойдут. А суду нашему такое и во сне не приснится. Сестра Неверовского в монастыре, от дачи показаний в официальном порядке наотрез отказывается. Ты же мне запрещаешь на нее давить…

— А наблюдение за виллой Стахисов?

— Там все тихо. Тихо, как в могиле. — Колосов развел руками. — Позавчера была сильная гроза — вот и все новости в суточном рапорте. А между тем сегодня уже семнадцатое число, значит, завтра возможно…

— Тебя это так сильно тревожит? — быстро спросила Катя. — Ты что же, веришь, что они на самом деле…

— Серега прав: дело не в нашей вере, а в их. И события, если они, конечно, последуют, будут развиваться согласно их логике. А нашей логикой мало кто поинтересуется. Ладно, Катя, я пойду…

— Ты куда? — Она встала. — Никита, подожди…

— Да что ты? Что с тобой? — Он невесело усмехнулся. — Я пока что, собственно, никуда… то есть имеется в запасе на самый крайний случай одно местечко, один любопытный человечек…

— Какой человечек?

— А Зотова. — Он направился к двери. — Пора, пора нам с ней встретиться снова. Возможно, накануне, как это у них называется — дня их Великой Июньской Жатвы — она все же соизволит сказать мне пару слов.

— Ты в следственный изолятор? — спросила Катя. Ей отчего-то вдруг стало тревожно, неспокойно.

Было ли это предчувствием тех странных и ужасных событий, от которых их отделяло всего несколько часов?

— Кто куда, а я, как всегда, в тюрьму. — Колосов вернулся с порога. — Ладно, Катя, ничего… Гляди веселей, все будет хорошо.

— Заряди аккумулятор у телефона, — попросила она, — я тебе буду звонить.

Она осталась в душном кабинете за компьютером. А он поехал в следственный изолятор, где все эти дни содержалась Ангелина Зотова. Он и словом не обмолвился Кате о своем твердом решении использовать Зотову — единственного подходящего для этой цели фигуранта — в интересах расследования. Однако четкого плана действий в отношении нее у него не было даже сейчас. Все должна была решить встреча в следственном кабинете ИВС. Но на всякий пожарный Колосов еще с утра созвонился с оперативно-поисковым отделом и выбил для предстоящей операции еще одну машину наблюдения.

В следственный кабинет изолятора Ангелину Зотову доставила женщина-конвоир. Колосов указал девушке на стул:

— Здравствуй, Ангелина, садись.

Зотова, не говоря ни слова, села. Он смотрел на ее бледное угрюмое личико. Девятнадцать лет, господи, всего лишь девятнадцать лет… Метр с кепкой, гномик. Гномик с острым ножом…

— Тебе не надоело тут сидеть, а? — спросил он. Она молчала.

— Тухлое место — тюрьма. — Он покачал головой. — А в Радужной бухте сейчас сосны шумят… Лепота!

Она глянула на него исподлобья.

— Встречался я тут на днях с неким гражданином Стефаном Стахисом, хорошо тебе, девочка, известным.

Зотова резко отвернулась.

— Тертый калач этот мужик. Судя по всему, личность сильная. — Колосов говорил неторопливо, словно рассуждал сам с собой. — Рисковый дядя. Ну, на такое замахивается!

Она так хотела казаться бесстрастной — в свои девятнадцать!

— Знаешь, Ангелина, ты ведь не Жанна д'Арк, а я не святая инквизиция. На героев и на инквизиторов не тянем мы с тобой пока, девочка…

— Что вам от меня надо? Я хочу назад в камеру, — буркнула Зотова.

— А между прочим, завтра восемнадцатое июня, — сказал он.

Она глянула на него.

— Молчишь. По твоему лицу видно: тебя коробит, злит, когда о Стахисе, о Брате Стефане этом вашем, в твоем присутствии говорят неуважительно, с насмешкой.

— Вы все не стоите его мизинца, — хрипло заявила Зотова.

— А знаешь, он на меня тоже произвел сильное впечатление… странное. — Колосов говорил чистую правду. — Он что, так дорог тебе, близок, да?

— Он мне помог как никто в жизни. Как ни один человек. Я стала другой.

— И ты ему веришь?

— Верю.

— Всему, что он говорит, что обещает? Она смотрела мимо, молчала.

— Не хочешь рассказать, чем же таким он тебе помог, что ты так ему поверила?

— Вы все равно этого не поймете.

— Чего я не пойму? Его экстрасенсорных фокусов или вашей роковой тайны, связанной с прахом некоего Армана Дюкло?

Говорить этого, а тем более с усмешкой, не следовало. Рано было говорить! Он понял это через секунду, глянув на ее исказившееся лицо. Прежняя Ангелина в мгновение ока исчезла. А появилась другая — бледная фурия с горящими глазами.

— Да ты что… — Она медленно встала. — Ты что?! Как смеешь ты…

— Сядь, успокойся. Сядь, я тебе сказал! Видишь — у каждого секрета есть свое эхо. Крикни раз — ответит два. И не надо вовсе было по ночам гоняться тебе за этой фотокорреспонденткой с ножом, отнимать фотографию Дюкло и иже присных с ним.

— Откуда… откуда вы узнали?!!

— Узнали вот. — Он смотрел на нее. И ему было неприятно глядеть на ее лицо.

— Пожалеете… пожалеешь ты, ой как ты пожалеешь. — Она со свистом втягивала воздух сквозь стиснутые зубы.

— А ты жалеть не будешь?

Она с ненавистью уставилась на него.

— А ты сама? — Он наклонился к ней. — Думаешь, тот мешок с костями, которому твой обожаемый Стахис и вы все так фанатически служите, поклоняетесь, выберет тебя, тебе поможет? Твое желаньице исполнит?

— Замолчи! Замолчи ты! — Она закрыла уши ладонями, согнулась, начала качаться взад и вперед.

— Разве ты не знаешь? Разве он, этот твой великий непогрешимый гуру, не сказал тебе? — Колосов грубо тряхнул Зотову за плечи. — Посмотри на меня, ну? Открой глаза. Разве он не сказал вам всем, что это будет только одно-единственное желание?

Зотова вскинула голову.

— Столько жертв, столько убийств, столько людей погибло — и во имя чего? Во имя какой такой веры? Во что? В мираж? В туфту? В обман?

— Замолчи, — прошипела она.

— Он, твой обожаемый гуру, послал тебя убить человека, нож тебе, девчонке, в руку вложил, требовал от тебя веры, слепого повиновения. И ты ему служила, повиновалась. Ты верила ему. Верила его словам, его обещаниям. А он обманул тебя и всех вас в самом главном. А ведь это будет всего только одно желание. Одно, как было тогда в Крыму при Дюкло, Аркадии Неверовском, Мамонове и Штуббе, как рассказывается в этой вашей чертовой легенде… Одно-единственное желание исполнит этот ваш черный талисман! И неужели ты, идиотка, думаешь, что твой Стахис уступит его тебе или кому-то из вас? Неужели уступит — он ведь намылился стать ни много ни мало — богом!

Зотова бешено взвизгнула и со всего размаха ударила его кулаком в лицо. Маленький костлявый кулачишко ее въехал прямо в твердый колосовский подбородок.

— Лжешь! — завопила она. — Лжешь, лжешь, все ты лжешь, мент проклятый!

Он мог вбить ее в пол одним ударом — ему с его физической силой ничего не стоило бы расплющить это визжащее, беснующееся существо, но… Он просто вытер кровь с разбитой губы.

— Дура ты, девчонка… Фанатичка. Я тебе правду говорю. Здоровьем своим клянусь. Ты ему верила, служила, как собака. А он тебя использовал. Он вас всех просто использовал.

— Лжешь, лжешь ты. — Она вся тряслась.

— Ты сама это проверишь, сама во всем убедишься. — Колосов встал. — Я хочу, чтобы ты сама это почувствовала. Ты свободна, Ангелина. Сейчас тебя отпустят. Фотокорреспондентка взяла свое заявление обратно, у нее к тебе претензий нет. А у меня из-за этого нет больше законных поводов тебя тут держать. Твой срок истекает завтра, но ты выйдешь отсюда сегодня. Я хочу, чтобы ты сама во всем убедилась.

— Я тебе не верю, слышишь ты! — бешено выкрикнула она.

— Слышу. Ты поверишь себе. Можешь выметаться. Сказать «Я тебя отпускаю» — просто и легко. Но прошло немало времени, и было выполнено бог знает сколько процессуальных формальностей, прежде чем все это стало реальностью.

Шел уже шестой час вечера, когда Ангелина Зотова покинула стены следственного изолятора. Колосов при этой процедуре лично не присутствовал по целому ряду соображений.

— Она садится в рейсовый автобус 655-го маршрута, едет в Москву, — доложили ему через двадцать минут из машины наблюдения.

Потом был доклад от станции метро — часть наружки последовала за Зотовой в подземку.

— Судя по всему, она едет домой к отцу. Ведем, как обычно, до подъезда?

— Да. И подежурьте там — на случай каких-нибудь непредвиденных контактов.

Через полчаса наружка снова вышла на связь:

— Никита Михалыч, она домой не идет. Вышла на станции «Таганская», поднялась наверх. Кому-то звонила по телефону-автомату от метро. Потом снова спустилась вниз, села в поезд. Снова вышла и теперь стоит на остановке, кого-то ждет.

— Где именно? — быстро спросил Колосов.

— Остановка троллейбуса возле метро «Чертановская», в сторону области. Она точно кого-то ждет, постоянно смотрит на часы.

— Так я и думал. Решила проверить все сама. Ах, Ангелина… Я сейчас выезжаю. Все время держите меня в курсе.

Колосов мчался через весь город к станции метро «Чертановская». Было восемь часов. И на первый взгляд это был самый обычный московский летний вечер.

Глава 32. ПО-СЕМЕЙНОМУ

Семнадцатого июня Иван. Канталупов сел за руль и отправился куда-то. Куда? Великий день наступал, а они не были готовы к жатве. Не был готов к ней и дракон. Он словно спал с широко открытыми глазами.

И конечно, в конце концов вечером Иван Канталупов оказался у знакомого подъезда. Набрал до боли знакомый код, поднялся по знакомой лестнице, сел в знакомый лифт. Ах, Ира, Ирина, — светлая королева, раздающая направо и налево злые пощечины…

Дверь открыла мать Ирины.

— Иван? Добрый день. А Иры нет дома.

— Здравствуйте, Вера Ильинична. — С ее матерью Иван Канталупов разговаривал тихо, как ученик с директором школы. — Можно мне ее подождать?

— Можно, только… ну, проходите, проходите.

Он прошел в до боли знакомую прихожую. Интеллигентское гнездо. Когда-то и мебель была приличной, а теперь все обтрепалось. Все требует ремонта, обновления.

— Вы что-то не заходите к нам, Иван.

— Да вот зашел, Вера Ильинична.

Глядя на ее мать, Канталупов каждый раз пытался представить — а такой ли будет Ирина в старости? И даже такой, как мать, она ему нравилась, волновала сердце. Что же такое старость? Они вместе жили б счастливо до самого конца.

— Хотите чая, Иван?

— Спасибо.

Он прошел следом за ней в большую комнату с высоким потолком, сел на диван за круглый обеденный стол. На стене над пианино висела картина. В этом доме все говорили, что это Фальк. Какой-то Фальк, художник, неизвестный Канталупову.

— Покрепче заварки, послабее?

— Покрепче, спасибо.

Он смотрел, как из чайника в чашку льется янтарный поток.

— Погода сегодня восхитительная.

— Да, Вера Ильинична.

— Но по радио сказали — сильные магнитные бури.

— Я не слышал. А Ира скоро придет?

— Она поехала к подруге. Может быть, вы ей позвоните?

— Нет. Я лучше подожду.

Он пил горячий чай. Смотрел на ее мать. Она положила ему вишневого варенья в розетку:

— Вот, угощайтесь. Сами в прошлом году варили.

— Спасибо, вкусно.

На пианино громко тикали часы. Семь часов, семь часов, вечер, а светлая королева — в изгнании…

— Иван…

— Да, Вера Ильинична.

— Я давно хотела с вами поговорить.

— Со мной?

— Да, с вами. Не сочтите меня бестактной, что я вмешиваюсь… Вы любите Иру.

— Я люблю ее.

— Это ваше знакомство на теплоходе и ваш приезд сюда за ней… Я знаю, она мне говорила. Это романтично, несовременно. Это пылкий чувственный порыв с вашей стороны… Но вы ее действительно любите — это видно. И у вас это очень серьезно.

— Да, очень серьезно.

— Об этом я и хотела с вами говорить. Дорогой мой, что вы с собой делаете? Любовь — это прекрасно. Но она не должна походить на самоистязание. Иногда мне просто больно за вас. Моя дочь… Ира — сложный, неординарный человек. Она очень хороша собой, и, может, в этом ее главная проблема.

Иван Канталупов усмехнулся.

— Я попытаюсь объясниться, — ее мать подыскивала слова. — Дело в том, что она слишком много требует для себя. Вы буквально ворвались в ее жизнь, когда она встречалась с другим человеком. Не скрою, Ира возлагала на него большие надежды. Максим, он был… как вам сказать, он ведь, в сущности, неплохой парень, но…

Максим — да, так и звали того типа на шикарном спортивном родстере. Того, с кем она ездила на час и на ночь в гостиницу, кому звонила сама и чьих редких звонков ждала с исступлением, за кого мечтала выскочить замуж, кого дико ревновала, о ком плакала по ночам в подушку, кому лепила наотмашь пощечины и кого по-настоящему хотела. Хотела и желала. Любила… Его звали Максим. Но Иван Канталупов никогда не произносил это имя вслух.

— Максим человек не ее круга. Да, он талантливый скульптор, но вместе с тем он из очень обеспеченной семьи. И к жизни он относится не так, как мы, например. Я говорила Ирине: ты рубишь сук не по себе. — Ее мать вздохнула. — Он взбалмошный, ветреный парень, хотя и добрый. Он привык, что в жизни для него открыты все двери и нет никаких запретов и обязательств. Он симпатичный, щедрый, веселый, с широкими возможностями. Естественно, поначалу он просто вскружил Ире голову. Она восприняла его всерьез. И надеялась выйти за него замуж. Хотя я и говорила: одумайся, он тебе не пара.

— Она ему не пара, — поправил ее Иван Канталупов.

— Да, возможно, — ее дряблые щеки вспыхнули, — возможно. Но все дело в том, Иван, что и вы ей тоже не пара. И вообще… У вас там, дома, в Мышкине, семья. Жена, ребенок.

— Какой ребенок?

— Как какой? Ваш! Ваш сын.

Он поднял на нее взор. Сын… Разве у дракона может быть сын?

— Да что с вами, Иван? — Она тревожно смотрела на него.

— Ничего. Со мной ничего.

Какая разница… Теперь все это уже неважно. Час жатвы близок.

— У вас такое странное выражение лица… Вам неприятно, что я упомянула про вашу семью? — Ее голос дрогнул. — Но, Иван, поймите и меня. Я — мать. И судьба дочери мне небезразлична. Вы женаты, а она…

— Она любит другого. Не меня. Его.

— К несчастью, она никак не может его позабыть. Я говорила ей, предупреждала… Любовь — это прекрасно, но…

— Но она не должна походить на самоистязание? — Он криво усмехнулся. — Вот видите, Вера Ильинична… Но ничего, вы не беспокойтесь. Очень скоро все это изменится.

— В каком смысле?

— В прямом.

— То есть как?

Тут у Канталупова сработал мобильный. И ее вопрос так и повис без ответа. Звонил Антон Брагин.

— Слушай, я не понимаю, что происходит, — прошипел он в трубку. — Она мне звонила. Клянется, что ее отпустили.

— Кто?

— Наш нежный цветок… — Брагин неожиданно испустил чудовищное ругательство. — Говорит, что ее отпустили совсем.

Канталупов глянул на Веру Ильиничну и встал из-за стола.

— Где она? — тихо спросил он Брагина.

— Мне сказала, что звонит из метро с «Таганки». Я сразу же позвонил самому.

— Что он?

— Он со мной не говорил. Он занят. Готовится. Анна говорила. — Брагин волновался. — Она, эта маленькая сучка, нас всех погубит!

— Что тебе сказала Анна?

— Велела привезти ее, во что бы то ни стало.

— Но это может быть ловушка.

— Конечно, за ней следят! Менты так просто из тюрьмы никого не отпускают. Я сказал ей.

— Что она велела?

— Велела везти! Я, мол, чувствую, что за ней следят. Но ее надо забрать и доставить во что бы то ни стало. Как будто это раз плюнуть!

— Где девчонка сейчас? — еще тише спросил Канталупов.

— Я велел ей ехать в Чертаново. Пусть покатается.

Потом будет ждать у метро. Анна так велела — пусть ждет долго. И те, кто за ней следят, пусть ждут.

— Как долго?

— До темноты. Она велела тебе тоже ехать туда.

— Конечно, — хмыкнул Канталупов, — ты ж без меня не справишься.

— Она сказала — девчонка должна быть доставлена живой. Это его приказ. Иначе… ну, сам знаешь.

— А те, кто за ней следят? Если они и правда есть? Как быть с ними?

— Это на твое усмотрение. А я… я не знаю, я ничего уже толком не знаю. Мы не успеем!

— Мы все успеем, не скули. Канталупов закрыл крышку мобильника.

— Вы что же, Иван, уже уходите? — спросила Вера Ильинична.

— Да, спасибо за чай.

— Вы же хотели подождать Ирину.

— Мне надо идти. Завтра… — он помедлил, — я увижу вашу прекрасную дочь.

— Вы какой-то странный… Вы здоровы? У вас нет температуры?

— Нет. — Канталупов улыбнулся.

Улыбнулся, ощерив пасть, и дракон. Стены этой старой московской квартиры в одночасье стали ему тесны. И он смел их одним взмахом крыльев; стол, чашки, скатерть, пианино, диван, фальк — все полетело в тартарары.

Глава 33. ПОГОНЯ ЗА ТЕНЬЮ

Над Радужной бухтой сгущались сумерки. Ветер шумел в кронах старых сосен. Последние сполохи заката гасли в окнах второго этажа дома за высоким забором. Наблюдение откровенно скучало. Время словно сочилось по капле. И ничего не происходило. Автоматические ворота были наглухо закрыты. С участка не доносилось ни звука. В машине наблюдения находились двое оперативников. Оба были молоды и оба буквально изнывали от вынужденного безделья. Сидевший за рулем старший группы возился с рацией, его напарник сзади от скуки терзал свой мобильник, вымучивая какую-то нудную игру.

Прошло полчаса. Закат погас. Внезапно автоматические ворота бесшумно открылись, и в сумерках с участка медленно и плавно, как ладья, выплыл белый лимузин. Тот самый.

— Внимание, пошло движение. — Оба наблюдателя мгновенно ожили.

Их оперативная машина находилась метрах в двухстах от дома в зарослях. Белый лимузин вырулил на дорогу. Автоматические ворота плавно закрылись.

— Что делать? Ехать за ним? Надо проверить, остался ли кто в доме. — Оперативники решали, как быть.

Дом словно таял в наплывающей тьме. Ни одно из его окон не зажглось. Не включилась и мощная подсветка на участке. А вот белый лимузин, напротив, несколько раз мигнул своими яркими фарами.

— Они уезжают. В доме никого нет. Следуем за ними. — В машине наблюдения были рады-радешеньки хоть какой-то активизации оперативной обстановки.

Выждав контрольное время, оперативная машина последовала за лимузином. По дачному шоссе тот ехал медленно, но, достигнув автотрассы, сразу прибавил скорость, направляясь к Москве.

Наблюдение вело его аккуратно и грамотно, как тому и учили во всех профессиональных инструкциях, — с соблюдением режима скорости и допустимой дистанции. Огромная белая машина привлекала всеобщее внимание в плотном потоке движения. Вот она плавно остановилась у светофора. Вот снова тронулась. Вот свернула на МКАД. Машина наблюдения ехала следом.

Белый лимузин направлялся явно в центр. Проехал по Ярославскому шоссе до Ростокина, миновал Сокольники. Остановился на светофоре на Каланчевке. Затем свернул направо и углубился в сеть улочек у площади трех вокзалов. Возле желтого особняка с ярко освещенными окнами в Живаревом переулке лимузин остановился. Машина наблюдения затормозила поодаль — на углу. Оперативники ждали. Вот сейчас из лимузина покажутся те, за кем они ехали из такой дали от самой Радужной бухты…

Мягко хлопнула дверь со стороны водителя. Из лимузина вылез некто в черной форменной одежде охранника. Кроме него, больше никого не было. Некто в черной форме охранника осмотрел лимузин, включил сигнализацию и не спеша, вразвалочку направился к освещенному подъезду особняка.

Оба оперативника выскочили из машины и бросились за ним:

— Гражданин, эй, гражданин, постойте!

— В чем дело? — Он обернулся.

— Мы из уголовного розыска. — Старший группы наблюдения буквально под нос сунул ему служебное удостоверение. — Вы кто такой? Ваши документы!

— Я кто такой? Моя фамилия Глухов Игорь Петрович. Я сотрудник автофирмы «Конкорд», а это вот наш офис. Вот мои права, пожалуйста. А в чем дело?

— Это ваша машина? — Старший группы наблюдения кивнул на лимузин.

— Это машина нашей фирмы. Несколько дней назад она была взята в аренду. И сегодня вечером я должен был пригнать ее назад от клиента. Вот я и пригнал.

— То есть как? Вы приехали на виллу в Радужную бухту? — Да, я приехал. Мне же надо было забрать автомобиль.

— Когда вы приехали, на чем?!

— На такси, как обычно я и езжу за арендованными авто. А назад вернулся уже на нашей машине. Вы хотите посмотреть договор аренды, квитанции об оплате?

— Подождите, во сколько вы приехали к клиентам? — Оба оперативника растерялись.

Дело было в том, что, поставленные наблюдать за домом, его хозяевами и их посетителями, они… не видели ни машины такси, ни этого шофера из фирмы «Конкорд».

— Я приехал… погодите, чтобы быть точным, да, где-то без четверти восемь примерно, — ответил шофер.

— Без четверти восемь?! И что, подъехали на такси к самым воротам?

— Я вышел на перекрестке у кирпичной дачи. Въезд к дому под номером 12, откуда я должен был забрать машину, загораживал грузовой трейлер. Владельцам дачи доставили новую мебель, там суетились грузчики. Поэтому я отпустил такси и дошел до двенадцатого номера пешком. Это ведь совсем недалеко — по улице. А в чем, собственно, дело, я не понимаю?

— Вы позвонили и вам открыли ворота?

— Ну да, меня впустила женщина, хозяйка дома. — Шофер с недоумением смотрел на растерянных оперативников.

Они никак не могли прийти в себя. Они не спали, они бдительно смотрели за воротами дома Стахисов. Они могли поминутно вспомнить, что делали сами в период с половины восьмого до восьми. Но этого человека — шофера — они не видели! Не видели и того, как открывались дачные ворота и как его пропускали внутрь!

— Что-то случилось? — тревожно спросил шофер. — Но с нашей машиной все в порядке. И квитанции об оплате аренды у меня на руках. Вот. — Он вытащил из нагрудного кармана рубашки пачку счетов.

— Когда вы уезжали оттуда, хозяева оставались дома? — спросил старший группы.

— Была только хозяйка. Молодая, миловидная… беленькая такая… Она отдала мне квитанции, дала чаевые, как водится, и открыла автоматические ворота. Там просто — кнопка нажимается на дистанционном пульте, и все. — Шофер пристально смотрел на их опрокинутые лица. — А в чем, собственно, дело? Вы можете объяснить мне?

— Объяснить мы не можем, — тихо ответил старший группы.

Они были в центре Москвы, у площади трех вокзалов, за много километров от дома за высоким забором.

— Ты сам-то хоть что-нибудь понимаешь? — тихо спросил старшего напарник. — Как же это так? Как такое возможно? Он прошел в ворота мимо нас, а мы его не видели. Что мы, ослепли? Мы же не спали! Что нам, глаза отвели, что ли? А где же Стахисы? По-прежнему в доме или же…

Старший группы ринулся в машину, включил рацию. Но их сообщение опоздало. Когда спешно посланный милицейский наряд из местного райотдела примчался в Радужную бухту, он не обнаружил в доме за высоким забором его обитателей. Ворота были наглухо закрыты.

Никто из милиционеров не знал, что как только белый лимузин скрылся из виду и машина наблюдения доверчиво последовала за ним, через потайную калитку позади дома вышли двое. И углубились в лес. Эти двое были в одинаковых неприметных брезентовых дождевиках с капюшонами. Тот, кто повыше — по фигуре мужчина, — нес большую и явно очень тяжелую сумку. Ноша буквально гнула его к земле. И он часто спотыкался о корни деревьев. Его спутник, а точнее, спутница тоже несла ручную кладь — ее сумка была поменьше и полегче. В ней нежно звенел хрусталь.

Они лесом вышли к берегу водохранилища, спустились по крутому песчаному откосу к самой воде. И затем быстро пошли назад. Вот показался причал для катеров и моторных лодок. Богатые обитатели Радужной бухты держали здесь свои плавсредства.

Было уже совсем темно. На причале мерцали огни. Мужчина и женщина поднялись по ступенькам на дощатый настил. Навстречу вышел сторож-охранник. С его помощью они с великими предосторожностями погрузили в небольшой, однако суперсовременный японский катер свою кладь. Прыгнули на борт. Через минуту мотор катера взревел. А к ногам сторожа с глухим стуком упал конец швартовочного каната, удерживавшего катер у причала.

Мигнул прощальный огонек на корме, и катер, урча, вырвался на темный простор водохранилища, оставляя за собой пенный след.

В Чертанове Никита Колосов бывал крайне редко. А вечером вообще, как говорится, все кошки серы. Однако ему повезло — он не заблудился, не застрял в пробках, прибыв же к станции метро, тут же выделил из обычной вечерней городской толчеи два искомых объекта: машину наружного наблюдения, припаркованную возле табачного ларька, и чуть поодаль на остановке — неказистую фигурку, по-бездомному притулившуюся на металлической скамейке.

Ангелина Зотова действительно кого-то ждала и уже, судя по ее виду, ждать устала. Подошел автобус, в него набились пассажиры, он отчалил. Подошло маршрутное такси, отчалило. Затем еще один автобус. Через десять минут еще одно маршрутное такси. Через четверть часа еще, еще…

А она все сидела на скамейке, курила. Был уже одиннадцатый час. Но она уже даже и не поглядывала на часы.

«Кого она так преданно ждет? — думал Колосов, наблюдая. — Стахиса? Вряд ли он явится сам. Кого-то еще? Что они будут делать? И что станем делать мы? Вообще, как поступить нам, в случае если… Ну что „если“, что „если“? Все это ерунда, чушь… И не стоит уподобляться каким-то там шизоидам, верящим, что… Мало ли кто там во что верит! За кем-то, может, и прилетит инопланетный корабль, но только не за нами, не за мной. Кто-то верит в свет в конце тоннеля. Кто-то в конец этого самого света, в Нострадамуса, в кофейную гущу, в рай и ад, в жизнь после смерти. А я… вот сам-то я во что верю? Как-то и не задумывался, все некогда. Вон Серега Мещерский советовал в Индию письмо накатать тамошнему доброму волшебнику насчет заветного желания. А получается, и писать ничего не надо в эту самую Индию, тут у нас все под боком… А девчонка-то, Ангелина эта, мне поверила… Слышал бы кто наш с ней разговор в изоляторе, ну точно бы подумал, что мы оба с ней ку-ку… Нет, нет, прав тот старик Головин. Дело не в нашей вере. Фанатикам до нашей веры или сомнений как до лампочки. Они знай гнут свою линию, потому что…»

В этот момент возле остановки затормозило черное «Вольво». Сзади подъехала «Газель» с надписью «Аквасистемы», на миг загородив своим громоздким кузовом остановку. Когда она отъехала, черного «Вольво» уже и след простыл, не видно было и сиротской фигурки на металлической лавочке.

— Зотова села в машину, — взволнованно оповестила Колосова рация, — «Вольво», цвет черный, госномер… направляются в сторону Балаклавского проспекта.

— За ними! — скомандовал он, газанул и почти сразу же остановился на светофоре. — Красный, зараза!

— Следуем по Балаклавскому, — повторили из машины наблюдения, — проехали перекресток.

Колосов быстро сверился с блокнотом — «Вольво», госномер… Так и есть, машина зарегистрирована на имя Стахиса! Он сам упоминал о ней во время их встречи, и потом они пробивали этот номер по банку данных, чтобы проверить его показания.

— Кто в машине, кроме Зотовой? — спросил он по рации.

— Не видно. Там стекла тонированные.

На Балаклавском проспекте он догнал сначала машину наблюдения — новенький серебристый «Форд Фокус», а затем уже увидел и это черное «Вольво». Оно чинно ехало по второму ряду в потоке машин. Миновали еще один перекресток, затем следом за «Вольво» свернули на Севастопольский проспект — мимо жилых кварталов, мимо торговых комплексов, новостроек — все дальше к Битцевскому парку. И вдруг…

Все произошло совершенно неожиданно. Не доезжая до светофора, «Вольво» вдруг в нарушение всех правил развернулось через две сплошные полосы, едва не столкнувшись со встречной «Волгой», резко прибавило скорости и по свободной полосе помчалось назад. В машине наблюдения повторить этот безумный маневр не смогли: навстречу как раз шел плотный поток — грузовики и фуры. Колосов, отчаянно чертыхаясь, громко сигналя, выехал на тротуар, развернулся и по тротуару, распугивая редких ночных прохожих, ринулся к перекрестку. Здесь снова пришлось грубо нарушить правила, но зато… Далеко впереди замаячили красные габаритные огни. «Вольво» на большой скорости уходило все дальше и дальше.

— В Ясенево они дуют, — гневно известили Колосова по рации, — больше-то тут некуда. Мы сейчас прямиком через дворы, товарищ майор, и на каком-нибудь перекрестке попробуем их перехватить!

Эту инициативу пришлось одобрить. Слева замелькали темные аллеи Битцевского парка. Красные габаритные огни впереди нагло мигнули и… внезапно пропали. Колосов на бешеной скорости по инерции промчался вперед, потом резко нажал на тормоза. Поворот… Там был поворот направо, и он его проскочил. Он дал задний ход — в глубь лесопарка уводила аллея. Не раздумывая, он свернул туда. По обеим сторонам дороги тянулся парк. Горели редкие фонари. Вот лес поредел, открылись пруды. Далеко впереди Колосов увидел красные габаритные огни. Он прибавил скорость — вон она, эта машина, эта чертова «вольвуха», забравшая Зотову и так нагло пытавшаяся оторваться от «хвоста». Нет, не на таковских напали, господа сектанты. Сейчас… сейчас мы вас сделаем! Он потянулся к рации:

— Я их вижу, мы в районе Битцы — первая аллея напра…

Сзади, нарастая по восходящей, послышался рев мотора. В зеркало заднего вида Колосов узрел материализовавшуюся из мрака «Газель» с надписью «Аквасистемы». Ту самую, что мелькнула как бы случайно возле остановки в Чертанове. Он и не подозревал, что всего полтора часа назад эта самая машина была угнана с Варшавского шоссе.

На полной скорости «Газель» ударила сзади колосовскую «девятку», вытолкнув ее в кювет прямо на опору освещения.

Скрежет металла, звон разлетевшегося вдребезги лобового стекла… Тьма, свет, снова тьма. Чернота.

От сильного удара он потерял сознание.

Глава 34. НОЧЬ

Все вроде было как всегда — как вчера, позавчера, неделю назад.

— Сейчас будем ужинать, есть хочу — умираю. — Анфиса хищно рыскала по кухне.

Катя после работы заехала к ней, собственно, за вещами — пора, пора было возвращаться домой. Но просто «заехать за вещами» не вышло.

— Катя, ну Катя, ну что ты, в самом деле, — пела Анфиса. — И что ты дома не видела, а? Вадик твой когда приезжает? Послезавтра? Ах, даже послепослезавтра? Ну вот, еще куча времени. И что тебе дома одной делать? А у меня — гляди, разве не красота? Хоть и бардак полнейший, зато как вкусно, как аппетитно в кухне пахнет! А домой приедешь — пылища. И сразу за пылесос надо хвататься. Хорошенькое дельце! Тебе это надо сегодня? Надо? А тут ужин приготовлен — между прочим, я утку зажарила. И салат сырный — вкуснятина, и пирожков в супермаркете разных нахватала. И еще торта полкоробки, и варенье есть черничное…

Короче, она уговорила Катю, и та решила снова, в самый уж последний разок заночевать у подруги. Они ужинали на кухне, вполглаза смотрели видео — Анфиса воспринимала телевизор только в этом качестве, ставя любимые кассеты. И все вроде было как всегда — все было нормально, но…

Эта смутная тревога, щемящая сердце… Катя никак не могла справиться с ней. Она возникла словно из ниоткуда. И никак не уходила прочь.

— К утке хороши яблоки, но я предпочитаю делать индийское чатни, — разглагольствовала Анфиса, щедро раскладывая по тарелкам пряную сладкую приправу из фруктов, перца и меда. — Попробуй и скажи, что это плохо. Плохо, да?

— Хорошо, вкусно.

— А если вкусно, отчего у тебя такое кислое лицо?

— Анфиса, я… — Катя отложила вилку, — я что-то есть не очень хочу.

Анфиса яростно вонзила свою вилку в утиное крыло.

— А я хочу. Я буду есть. Я знаю, о чем ты думаешь. Все об этом. Я, может, тоже об этом все время думаю.

Ну так что же, сидеть из-за этого голодной? Не буду я сидеть. Я буду есть. И тебя накормлю. Мало ли кто там что выдумал? Мало ли что кому взбредет в голову — мания величия, фантазия обожествить себя заживо, идола из себя золотого сделать. И что, это как-то должно менять мой, наш образ жизни? Вот им перемены! — Анфиса сложила фигу и смачно показала ее темноте за окном. — Вот, вот и вот. О, я после этой нашей поездки в монастырь многое поняла. Да, спора нет, мы имеем дело с фанатиками. С оккультистами, сатанистами — хрен редьки не слаще. Да, верховодит ими какой-то зарвавшийся обманщик с гипертрофированной манией величия. Да, для достижения своих бредовых желаний они даже перед убийствами не остановятся. Ну так что же? Нам из-за всего этого терять аппетит? Терять радость жизни? — Анфиса вонзила зубы в крылышко. — Да если мне даже скажут — завтра Армаггедон, конец света, я все равно не забуду напоследок поужинать всласть. И тебя буду пичкать. На вот пирожок съешь с джемом.

— Анфиса, я, пожалуй, позвоню Никите. Узнаю, как там дела с Зотовой.

— Звони. Только он дома уже давно, дрыхнет на диване. Глянь, сколько уже времени, — без малого половина одиннадцатого.

Катя набрала знакомый сотовый номер. Она ведь обещала Колосову позвонить. «Абонент не отвечает или временно недоступен».

— Ну где он, боец наш? — спросила Анфиса, жуя пирожок.

— Телефон не отвечает.

— Ну, значит, выключил. Или батарейка села.

Катя смотрела на телефонную трубку в руке — выключил, села батарейка… Сколько раз она вот так звонила ему, и действительно его телефон не отвечал — по целому ряду самых банальных причин. И в этом не было ничего такого. Но сегодня… Откуда эта тревога? Этот страх?

— Что с тобой такое? — спросила Анфиса. Она поднялась. Обогнула кухонный стол. — Катя, ты чего, а?

Катя, уже не в силах бороться со странным, налетевшим почти мгновенно из ниоткуда приступом паники, торопливо набрала номер дежурной части уголовного розыска.

— Алло, с майором Колосовым можно связаться? Это очень срочно.

— А кто это?

— Капитан Петровская из пресс-центра.

— Одну минуту, тут Михайлов Олег Валентиныч. Он с вами будет говорить.

Анфиса видела, как меняется лицо Кати, — разговор был короткий, она сначала вскрикнула: «Что?», потом отвечала односложно — «да, да, нет, нет ничего, сейчас я тоже приеду».

— Что случилось? — Анфиса встревожилась.

— Подожди секунду. — Катя сразу после разговора с Михайловым, замначальника управления криминальной милиции, начала судорожно набирать номер Мещерского. Занято, занято… Вот, наконец!

— Сережа, это я, беда!

— Что такое? — Мещерский тоже что-то жевал на том конце. Приканчивал скромный холостяцкий ужин под рев футбольных трибун на спортивном канале.

— Никита пропал.

— Как пропал? Он? Да ты что говоришь-то?

— Я с начальником его говорила — там нештатная ситуация в ходе операции возникла. Они вели наблюдение за Зотовой. Понимаешь, он отпустил ее из изолятора!

— Мою шмакодявку отпустил? — воскликнула Анфиса.

— Кто там так вопит? — спросил Мещерский. — Ты не одна, с Анфисой, что ли? Что вы там такое выдумали?

— Мы ничего не выдумали. Я звонила в главк, сейчас сама туда еду. И ты приезжай, пожалуйста… Никита пропал — они забрали его!

— Кто забрал?

— Они! Я чувствовала — что-то не так, что-то произойдет. Мне только что наши сказали — за Зотовой велось наблюдение. Возле метро «Чертановская» она села в черное «Вольво». Колосов и наши следовали за ним. «Вольво» попыталось оторваться. Они его преследовали. Машина наблюдения в какой-то момент их обоих потеряла из виду. Произошло это в районе Битцевского парка. Там и обнаружили его «девятку» в кювете — всю разбитую. Самого Никиты нет. В салоне кровь. Там же брошена «Газель» — тоже разбитая. Вроде из угнанных. Сережа, они специально подстроили аварию, понимаешь? Точно так же, как с водителем тягача Гришенковым. Тот же почерк, тот же трюк. Если кровь в салоне, значит, Никита ранен. И они увезли его с собой!

— Я сейчас к вам приеду, — кратко объявил Мещерский.

— Приезжай в Никитский, я еду туда.

— Я с тобой, — объявила Анфиса, — ты только не волнуйся так, Катя…

Но Катя уже лихорадочно натягивала куртку, искала сумку.

— Погоди, не беги так, я же за тобой не поспеваю. — Анфиса выкатилась пыхтящим взволнованным шаром следом за подругой на лестничную клетку. — А мобильный взяла?

— Забыла!

— Стой, возвращаться через порог плохая примета. Особенно в таких делах, как наши. У меня есть. И даже зарядное устройство я всегда ношу с собой. И камеру.

Когда на «частнике» они примчались из Измайлова в Никитский переулок, машина Мещерского уже дежурила на углу, возле Зоологического музея. Катя сразу же побежала в розыск. Они остались ждать ее — их в этот поздний час в главк никто бы не пропустил.

Анфиса смотрела на темную громаду здания — освещены были только окна на первом и втором этажах. Однако возле подъезда скопилось много милицейских машин. И они все прибывали.

Мещерский молча курил в открытое окно. Если по правде, он с трудом верил в происходящее. Никита Колосов пропал — да вы в своем уме? Может ли быть такое? Другое дело — попал в аварию. Так, значит, надо срочно обзвонить и объехать все больницы. Может, его подобрала какая-то попутная машина. И сейчас он в реанимации, без сознания и не в состоянии дать о себе знать. Но чтобы его захватили с собой какие-то полоумные фанатики, какие-то оккультисты… Его! Такого орла. Да это же… это просто ни в какие ворота.

— Что она там так долго? — Анфиса ерзала на сиденье, как на горячей сковородке. — И вообще, чего они тут разъездились на машинах с мигалками? Чего ждут? Ехали бы туда и немедленно арестовали бы всю эту банду.

— Куда ехали-то? — спросил Мещерский. — Может, они не…

Он не договорил, бросил сигарету, выскочил из машины. Из дверей главка показалась Катя и бегом ринулась к ним. По ее лицу было видно — новости плохие.

— Они забрали его с собой, — выпалила она. — Наши не знают, где их искать.

— Как это не знают? А дом в Радужной бухте? — опешил Мещерский.

— Он пуст. Наше наблюдение обвели вокруг пальца. И «Вольво», что Зотову забрало, ушло с концами. — Катя заглянула Мещерскому в лицо. — Сережа, милый, сделай что-нибудь. Помоги. Я чувствую… он в смертельной опасности. Если мы их не найдем, они его убьют.

— Катя, ну подожди, ну не плачь… Что тебе еще ваши сказали?

— Сказали, что послали опергруппы по всем известным адресам — в Радужную бухту, в тот заброшенный дом в Брусках, потом на озеро, где обычно проводились их сборища. И нигде никого.

— А из дома в Радужной бухте — за ним же велось наблюдение круглосуточное, Никита сам об этом говорил — как же они сумели незаметно выбраться?

— Там двое из группы наблюдения — клянутся, что… В общем, там какая-то непонятная чертовщина. Наши говорят — они думали, что Стахис и его сестра уехали на лимузине. Вот и вели его до самой Москвы. А оказалось, что их в машине нет. Там сейчас окрестности прочесывают. Вроде нашли свидетеля — охранника на причале. Он показывает, что около восьми вечера Стахис и его сестра сели в свой катер. У них катер, оказывается, стоял в эллинге. На нем они и уплыли. И вроде бы с ними был какой-то груз — охранник это подтверждает. Ты видишь, что получается? Они уехали в восемь, машину Никиты обнаружили без малого в одиннадцать. А сейчас… сейчас уже почти полночь. — Катя схватила Мещерского за руку. — Сережа, я тебя прошу, сделай что-нибудь, придумай, иначе…

Мещерский бережно усадил ее на заднее сиденье рядом с притихшей, испуганной Анфисой. Никиту Колосова надо было спасать. Но как — этого он не знал.

Грохот, лязг… Словно где-то стучат пудовые колеса. Поезд. Поезд идет. Куда? Никита открыл глаза. Мгла, тусклый свет, тьма. Мгла, застилающая взор. Тусклый свет маленького матового плафона под низким потолком, обитым серой кожей. Тьма — там дальше, где грохочут тяжелые колеса. Где-то идет поезд…

Голова была чужой. Да и не голова это была вовсе — ведро, полное воды. И по нему снизу, с боков яростно лупили кувалдой. Господи, как же больно-то!

— Очухался?

Голосок был тоненький, надтреснутый, гномий. Колосов с трудом повернул голову и увидел Ангелину Зотову. Она сидела вполоборота на переднем сиденье, смотрела на него в упор. Он осознал, что он в машине. И машина эта — иномарка. Просторный салон, мотор глухо гудит, они стоят. А где-то там, в темноте за лобовым стеклом, грохочет поезд. И горит красная звезда светофора на железнодорожном переезде.

Он попытался пошевелиться и понял, что у него связаны руки. Связаны впереди, не за спиной. Скосил глаза: так и есть, запястья туго-натуго стянуты кожаным ремнем. Боль во всем теле, в голове — тупая, ноющая.

Мгла нахлынула волной пополам с тошнотой. Когда приступ прошел и слегка прояснилось, он увидел тех, кто был с ним в машине. Зотова сидела впереди. За рулем тот самый шофер — Антон Брагин. А рядом сидел плотный широкоплечий парень в байковой толстовке. В руках он держал пистолет «ТТ». Колосов дернулся. Парень глянул на него. У него было одутловатое невыразительное лицо. А взгляд странный, словно застылый.

— Узнаешь пушку? — спросил он.

Колосов закрыл глаза — это был его табельный пистолет. Он вспомнил, что произошло.

— Это ты в меня врезался на аллее? — спросил он. Парень только усмехнулся.

— Кто ты такой? — Колосов напрягся, пробуя ремень на запястьях на прочность.

— Лежать, мерзавец! — визгливо крикнул Антон Брагин, уловив в зеркале заднего вида его движение. — Я тебе говорил… Я узнал его сразу… это он тогда нас на шоссе допрашивал. А теперь слежку устроил, сволочь!

— Шлагбаум поднимают. Поехали, — приказал парень, заткнув колосовский «ТТ» себе сзади за пояс.

Машина плавно двинулась через переезд. Судя по салону, это и было то самое «Вольво», которое они преследовали. Колосов, борясь с дурнотой, разглядывал своих похитителей. Брагин… Ведет машину нервно, неровно — видно, сильно волнуется. Зотова — она то и дело оборачивается. Куртку свою кожаную вонючую держит на коленях, а сидит в одной майке. На предплечье видна та самая татуировка — словно огромный багровый синяк. А этот третий здоровяк — внешне он самый невозмутимый из всех троих. Кто он такой? Не тот ли, кто, как записано в рапорте наблюдения, приезжал на бежевой «Тойоте» на виллу Стахисов? И был там в субботу во время грозы, а потом уехал? Не тот ли самый, кого сестра Неверовского называла Драконом?

Колосов снова напрягся, пытаясь освободиться от пут.

— Не трепыхайся, — тихо бросил ему здоровяк (это был Иван Канталупов). — И тебе и нам будет проще, если ты не будешь трепыхаться.

— Куда мы едем? Куда вы меня везете?

— Скоро узнаешь. Скоро ты все узнаешь. Машина шла на большой скорости — мелькали огни, потом снова была тьма, тьма, тьма. Внезапно Брагин затормозил. Они поменялись местами — он перебрался к Колосову на заднее сиденье, а за руль сел здоровяк. Дорога изменилась. Они съехали с асфальта, запрыгали по колдобинам. Свет фар на мгновение вырывал из темноты дерево, заросли кустарника, стог сена. Внезапно где-то далеко-далеко завыла сирена.

— Сейчас через пару километров мост. На ту сторону — и с дороги вниз по склону, — тихо сказал Брагин. Здоровяк кивнул.

Сирена коротко взывала уже ближе, замелькали бетонные опоры моста. Колосов понял — они переправились через реку. Сирена выла на какой-нибудь барже. Они мчались все дальше и дальше. Колосов пытался понять, где хоть примерно они находятся, что это был за мост, что за река, но мутной волной снова нахлынула дурнота. Перед глазами бешено вертелись огненные круги, боль вонзалась в висок острой иглой. На какое-то мгновение он снова потерял сознание, а когда пришел в себя, понял, что их машина на полной скорости едет вниз, спускаясь с какого-то крутого откоса.

— Осторожнее, дурак, ты нас угробишь! — шипел Брагин.

— Вел бы сам, — огрызнулся сидевший за рулем здоровяк.

От резкого толчка Брагин навалился всей своей тяжестью на Колосова, злобно пихнул его локтем в грудь. Этот крутой спуск… Когда-то это уже было. Колосов пытался вспомнить — он это видел прежде: крутой спуск с откоса, следы протектора, ведущие к…

— Ну все, приехали. Машину оставим здесь. Дальше пройдем пешком. — Здоровяк вылез, открыл заднюю дверь и рывком вытащил связанного Колосова: — Ступай вперед.

Впереди не было видно ни зги. Вроде деревья… Высокие, вековые. Закрывающие небо. Какие-то рытвины… Какие-то кривые копья, вырастающие из земли… Колосов на непослушных ногах сделал несколько шагов. Все плыло, все кружилось. Страшно болела грудь — видимо, в аварии были сломаны ребра. Он остановился, собираясь с силами, и в это мгновение подоспевший сзади Брагин с остервенением саданул его кулаком в спину. Колосов упал, ударившись обо что-то твердое, холодное. Это была надгробная плита. Копья, вырастающие из земли, были не чем иным, как покосившейся ржавой кладбищенской оградой.

— Перво-наперво кончим психовать и начнем думать своей головой, — объявил Мещерский.

Катя только что снова вернулась из розыска — там по-прежнему о Колосове не было никаких известий. По тревоге был поднят весь личный состав отдела убийств, оперативно-поисковые группы.

— Автомашина «Вольво» объявлена в розыск, предупреждены все посты, — сказала она, — только все равно, Сережа, это ничего пока не дало.

— Может быть, их уже поздно искать на ночных дорогах. — Мещерский потянулся к «бардачку» и вытащил атлас Московской области. Начал листать.

Катя молчала. Она понимала — именно ей, сотруднику милиции, полагалось брать на себя в сложившейся ситуации все — в том числе инициативу поиска. Но… ее мучил страх! А страх — плохой советчик. Он парализовал волю, рисуя жуткие картины: боже, Никита в их руках, раненый. Что они собираются с ним делать, эти безумцы?..

— Что ты там шепчешь? — спросил Мещерский Катя поняла, что ее страхи прозвучали вслух.

— Они забрали его с собой, — повторила она. — Что они собираются с ним делать?

— Так, это первый вопрос. — Мещерский, казалось, был поглощен атласом. — Вопрос второй: рискуя быть задержанными, они забрали и Зотову. Для чего понадобилась им она?

— Ну, она же их верная соратница, — хмыкнула Анфиса.

— Ага, значит, без нее им сегодня ночью в канун этой самой их Великой Жатвы тоже никак не обойтись. Ради нее они готовы рисковать. Сколько у нас там времени — так, восемнадцатое июня уже наступило… Время «Ч». Катя, что там охранник на причале вашим сказал — Стахис и его дражайшая сестра положили в свой катер какой-то груз? Скорей всего, это и был контейнер с прахом Армана Дюкло. Они забрали его с собой.

— И что это значит, по-твоему? — спросила Анфиса.

— Это значит только одно — сегодня, восемнадцатого июня, они собираются совершить какой-то ритуал, связанный с останками Дюкло.

— В результате которого этот Стахис станет богом?

— Нет, Анфиса, каждый из них фанатично верит, что в результате этого ритуала исполнятся их самые заветные желания. Отсюда такое коллективное рвение. Отсюда и риск.

— Но зачем им Никита? Почему они не бросили его в машине там, на аллее? Зачем забрали с собой? — не выдержала Катя.

Мещерский нахмурился. Начал нервно листать атлас.

— Что ты там выискиваешь? Он смотрел на карту.

— Где же нам их искать? — воскликнула Анфиса. — Если они из Радужной бухты уплыли на катере, то они могли высадиться в любом месте — ищи ветра в поле!

— Высадиться в любом месте, говоришь? — Мещерский встрепенулся. — Погоди-ка… Где у нас водохранилище и эта чертова Радужная бухта? Вот она… Тут вот эллинги, причал для яхт и катеров. Знаю я это место. Бывал. Куда они могли направиться? К водоканалу, к Москве? Вряд ли. Там шлюзы, разрешение надо иметь на проход. Теперь само водохранилище — это наше море Московское — плыть не переплыть… А это вот Москва-река. Бухты, затоны. Тут сколько раз соревнования проводилось на скутерах, гидроциклах. Шлюзов тут нет, места живописные. А дальше вниз, вниз по течению, ну-ка, ну-ка… Куда река нас привести может? Черт, Катя, ты узнаешь это место?

Катя заглянула в атлас, в зелено-голубой квадрат, куда указывал палец Мещерского, и прочла название Скарятино. А еще дальше, вниз по течению, — Мамоново-Дальнее.

— Где столько лет хранился прах Армана Дюкло, спрятанный Аркадием Неверовским и Викентием Мамоновым? — тихо спросил Мещерский. — Здесь, на старом кладбище? А где был убит Алексей Неверовский? Тоже здесь? А принесены в жертву парни в сауне вот здесь, неподалеку, в Скарятине? Куда можно за несколько часов добраться на быстроходном катере прямиком из Радужной бухты — сюда?

— Ты думаешь, они собираются вернуться? — спросила Катя.

— Если это действительно ритуал, то это должен быть настоящий шабаш, — выпалила Анфиса. — А где проводились в Средние века шабаши — разве не на заброшенных кладбищах?

— Сережа, скажи мне, скажи ты сам, — взмолилась Катя.

Он закрыл атлас, спрятал его в «бардачок», включил зажигание, дал задний ход.

— Если мы ошиблись, — сказал он, — то будем жалеть об этой ошибке всю оставшуюся жизнь. Но если не ошиблись — мы должны оказаться там как можно скорее. Это все, что мы можем сейчас сделать. Но это лучше, чем торчать здесь сложа руки.

— Но до Мамонова добираться два с лишним часа!

— Значит, мы должны поторопиться. — Мещерский сосредоточенно выруливал на Большую Никитскую. — Ничего, ночью дороги не особо забиты. Так, девчонки, предупреждаю: поедем очень быстро, а я далеко не Шумахер. Так что всем пристегнуться и меня разговорами и причитаниями не отвлекать!

Это было то самое кладбище. Как и две недели назад, Колосов был здесь, и не один. Холод каменной плиты, ночной ветер, шумящий листвой…

Было очень тихо. Необыкновенно тихо даже для глубокой ночи. Где-то неподалеку была дорога, дальше — река, городок с его пороховым заводом, домами, магазинами, пивными ларьками, сауной во флигеле и казино, старая дворянская усадьба, превращенная в музей-заповедник, федеральная трасса с ее машинами и милицейскими постами. Все это, безусловно, существовало наяву. Но сейчас этого как бы и не было. Здесь, во тьме над каменными плитами безымянных могил, царила тишина. Только ветер шептал что-то свое старым деревьям. Вот порыв ветра разогнал пелену облаков. Выглянула луна.

Никита, борясь с тошнотой, превозмогая боль в груди, попытался подняться на ноги. Увидел своих похитителей. Они напряженно вглядывались в темноту. Брагин тяжело дышал. На его лице были испуг и ожидание.

Колосов снова и снова пробовал освободиться от ремня, стягивающего запястья. Привалился боком к могильной ограде. Искал глазами какой-нибудь штырь поострее. Сонная птица в кустах громко захлопала крыльями — ее кто-то потревожил. Он пытался вспомнить это место — склон холма, покрытый дерном, могилы, ограды… Вон там чуть левее должны быть густые заросли — черемуха, сирень. Две недели назад сирень еще вовсю цвела… Там они нашли тело Неверовского. А теперь там, в кустарнике, никак не могла угомониться спугнутая кем-то птица…

Внезапно за его спиной Брагин издал горлом какой-то сипящий звук, словно подавился воздухом кладбища. Колосов оглянулся. Лунная мгла сгустилась перед его взором, застилая, размывая, смазывая и без того нечеткие очертания.

В этой мертвенной мгле стали видны две темные фигуры. Они приближались.

Глава 35. ЖЕРТВА

Лунные лучи, сочившиеся сквозь листву, стали как будто осязаемыми. Никита почувствовал, что его легким не хватает воздуха. Лучи луны были как стекловолокно, как тусклая крепкая паутина, спустившаяся с неба. Глаза снова заволокло мглой. Темные силуэты, что были уже совсем близко, вдруг раздвоились, растроились, размножились. Откуда-то возник неяркий мерцающий свет. Призраки отпрянули, а затем приблизились вплотную, окружили стеной.

Он увидел оплывшие свечи в старинных бронзовых канделябрах. Увидел залу с плотно зашторенными окнами и богато сервированный банкетный стол. Слышались глухие залпы дальней орудийной канонады. И при каждом разрыве снаряда жалобно звенел богемский хрусталь на столе. За стол этот никто не садился, хотя приборы давно ждали гостей. Гости толпились вокруг — он увидел черные смокинги, офицерские мундиры, щегольские черкески с серебряными газырями и золотыми погонами, жемчуг и кружево бальных платьев, блеск бриллиантов фальшивых и настоящих. Костюмы виделись четко и ясно, а вот лица их обладателей — смутно. Какие-то бледные пятна, лишенные глаз…

Только двое на переднем плане были узнаваемы: покойник, возлежащий на столе среди ваз и тарелок, и женщина, сжимающая в одной руке бокал, а в другой…

Колосов не сразу понял, что это — нож.

Женщина склонилась над покойником и поцеловала его в мертвые губы. Поставила чашу на стол. Ее движения были плавны и неторопливы. Нежным касанием она провела кончиками пальцев по его лицу, погладила светлые волосы, глаза, обернулась, словно спрашивая у кого-то позволения на дальнейшее. Колосова поразило ее лицо — блаженное, безумное, исполненное бешеного восторга. Внезапно из груди ее вырвался вопль, и она со всего размаха вонзила свой нож в крахмальную фрачную манишку мертвеца.

Высоко вверх ударил фонтан черной крови, оросив все вокруг — стол, хрустальные вазы, приборы, белую скатерть. Где-то далеко грохотала последняя канонада. Толпа гостей придвинулась и накрыла собой изуродованные останки. Свечи погасли, и все обернулось тьмой.

Колосов согнулся, его рвало. Выворачивало наизнанку. Слабость и боль гнули к земле. Внезапно он почувствовал, как сзади кто-то цепко и больно ухватил его за волосы. Он рванулся и увидел подле себя ту самую женщину… нет, не ту, другую… бледную, с белыми, какими-то кукольными, ненастоящими волосами. Это была сестра Анна. Он видел ее лишь однажды — там, в лимузине, на шоссе. Но сразу узнал, как и мертвеца с фотографии.

— Т-т-т-ты-ы-ы… ты-ы-ы… сссс… — шипела сестра Анна. — Ты з-з-з-з-за-ч-че-чем здес-с-с-сь?

— Мы привезли его, — к ней угодливо сунулся Брагин, — вот он будет пятым. Разве это не выход?

Анна сразу разжала пальцы. Резко обернулась. Колосов увидел, как от тени деревьев отделился высокий темный силуэт, вышел в центр лунного круга. Это был Стахис, Брат Стефан. Он нес, как драгоценную ношу, тяжелый бронзовый ящик с выпуклой крышкой. Бережно водрузил его на каменную могильную плиту. Колосов почувствовал на себе его взгляд — пристальный, липкий, блестящий.

— А, Крестоносец, — тихо произнес он. Аккуратно обошел каменный пьедестал, приблизился. Колосов попытался подняться. Лицо Стахиса… о, как в этот миг оно было похоже на мертвый лик того, кто лежал, как жертвенное яство, на столе среди хрусталя и роз — там, тогда…

— Вот мы и опять встретились, — сказал он. — Крестоносец, ты бы попросил меня тогда… И сейчас еще не поздно попросить.

— Кто ты такой, чтобы я тебя о чем-то просил? — Каждое слово давалось Колосову с трудом. Он задыхался.

— Ты в своем вечном репертуаре, Крестоносец. — Он усмехнулся. — Это как заигранная пластинка. Вечный мотив. Думаешь, тебе скажут спасибо? Ошибаешься. Гордыня есть смертный грех. И не я это придумал. Галилеянин. Слышал про такого? Слышал, хоть и учился в простой советской школе… Мальчик… — Он повернул голову, и словно только этого жеста и дожидался Брагин. Подбежал рысцой, вцепился в связанного Колосова:

— Вот он, он станет пятым. Надо спешить, время дорого!

— Нет, Крестоносец не подойдет, — молвил Стахис.

— Как, почему?!

— Это почему? — хрипло крикнул здоровяк, Иван Канталупов.

— Он не годится. Для пятой жертвы Великой Жатвы он не подойдет. — Это прозвучало как приказ.

Брагин яростно хлопнул себя по лбу. Внезапно он метнулся к стоявшей возле покосившейся ограды Ангелине Зотовой. Рванул ее за куртку, потащил.

— Ты что? — крикнул она. — Отпусти меня, отпус-с-сти!

Но Брагин, казалось, ничего уже не слышал. В этот миг он не слышал себя, прежнего. Не узнавал. Его тело сотрясала дрожь.

— Вот, вот, вот, — шептал он, — вот, бери ее. Ты же сам велел привезти ее. Вот она перед тобой, она подойдет, она сгодится на все!

— Отпусти ее, подонок! — крикнул Колосов. — Она девчонка еще совсем, ребенок!

— Вот, возьми ее. — Брагин швырнул Зотову к ногам Стахиса.

Она сжалась в комок. Ее никто не держал, и она могла вскочить, убежать. Но она не убегала. Жалась к Стахису, как собачонка.

— Посмотри на меня, — велел он. Она подняла голову.

— Ты веришь мне?

— Да, да, я верю. Вот он, — она ткнула в сторону Колосова, — говорил, что ты не тот, за кого себя выдаешь, что ты обманываешь всех нас. Но это ложь, ложь! Я ни на вот столько этому не поверила!

— Он искушал тебя сомнением?

— Да, но все это вранье! Он клеветал на тебя.

— Крестоносец искушал тебя сомнением. А разве я… гляди мне в глаза… разве я не искушал тебя?

— Нет, что ты!

— Разве я не искушал тебя верой в чудо? Какое искушение ты предпочла?

— Я верю только тебе! — воскликнула Зотова страстно. — Ты все для меня, ты отец мой и мать!

— Ты любишь меня?

— Да, да, люблю! Ты все для меня… ты столько для меня сделал… Ты обещал, что все сбудется… все наши мечты… все… Как же теперь? Я не хочу… я не боюсь, но я хотела, чтобы… ведь, если я сейчас умру, ничего моего не исполнится!

— А если исполнится? Если я сделаю так, что исполнится? И если я тебя очень попрошу? — Голос Стахиса звучал мягко. — Если я тебя попрошу, Ангелина?

Она смотрела на него.

— И никак иначе? — прошептала она.

— Никак. Она поникла.

С боков, словно стражи, к ней подступили Брагин и Иван Канталупов.

— Не трогайте ее! — крикнул Колосов, силясь разорвать ремень на запястьях. — Зотова, беги! Беги, я тебе говорю!

Но она не шевелилась. Она словно оцепенела. Брагин положил ей руку на шею.

— Постой, — сказал Стахис. Брагин замер.

— Сначала надо выпить за успех.

Колосов не поверил своим ушам. Через секунду он и глазам своим не поверил — в лунный круг вошла сестра Анна. Она несла серебряный поднос, на котором стояла бутылка шампанского «Дом Периньон» и хрустальные бокалы. Шампанское уже было разлито, пенилось.

Сестра Анна подошла к Зотовой, склонилась к ней, предлагая ей первой бокал. Зотова взяла. Двигалась она как сомнамбула. Взяли Брагин и Канталупов. Сестра Анна приблизилась к Колосову. Серебряный поднос с хрустальными бокалами и бутылкой оказался возле самого его лица. Сестра Анна ловко, как официантка, — оп-ля! — вскинула его вверх на вытянутой левой руке, на растопыренных пальцах, а правой сняла один из бокалов и поднесла к его губам. Он отпрянул. Попытался вышибить связанными руками поднос и бутылку. Эта женщина внушала ему одним своим видом, одним своим запахом отвращение и ужас. Сестра Анна увернулась и засмеялась. Смех ее эхом разнесся по кладбищу. Колосов снова попытался разорвать ремень. Напряг последние силы — от боли в груди хотелось кричать. Господи, ну помоги же мне!

— А ты меня попроси, — услышал он голос Стахиса. — Хочешь освободиться? Попроси меня, не его!«Кто ты такой, чтобы я тебя просил?»

— Кто я такой? — Стахис взял хрустальный бокал с подноса. — Может быть, ты хочешь, чтобы я тебе это объяснил?

Все головы как по команде обернулись к Колосову. Сестра Анна нагнулась, осторожно поставила поднос на землю. Когда она выпрямилась, в руках ее тоже был бокал.

— Пью за то, что грядет, — объявил Стахис, — за то, что мы так долго ждали!

Он осушил свой бокал. Следом за ними залпом выпили шампанское Канталупов и Брагин. Зотова пригубила. Она все так и стояла на коленях на сырой холодной земле. Сестра Анна положила руку ей на плечо. Бледные пальцы коснулись татуировки, заскользили вниз, словно стирая рисунок — крючковатый птичий клюв, женский лик, мужской лик, распяленные крылья, глаз — око недреманное. Она запрокинула голову к луне, словно испрашивая у нее разрешения и совета.

— Пора? — тихо спросил Стахис сестру.

— Пора, — выдохнула она.

Канталупов рывком приподнял Зотову с земли. Колосова поразило ее лицо — покорное и отрешенное, — она была готова ко всему.

— Отпусти ее! — крикнул он. — Слышишь ты, подонок? Делайте со мной что хотите, но отпустите девчонку!

И в этот момент произошло нечто невероятное. Внезапно Брагин выронил бокал, зашатался, схватился обеими руками за горло, точно пытаясь вырвать из него что-то острое, ранящее, завертелся волчком и грохнулся навзничь. Тело его забилось в агонии. Он хрипел. Стахис быстро приблизился к нему. Лицо Брагина исказила судорога. Все замерли.

— Ну вот и все, сейчас свершится главное, — тихо, даже как-то буднично сказал Стахис.

Он приподнял голову Брагина. Тот хрипел. «За что… за что? — донеслось сквозь хрип. — Как жжет… за что мне… ответь, я же служил тебе… ты обещал… В бокале — яд? Ты отравил меня — за что???»

— Твое желание все равно не могло быть исполнено, — все так же тихо ответил Стахис. — Повернуть время… вернуться в прошлое… Ах, Антон, как ты мог такое вообразить? Ты желал вернуться в прошлое, но зачем, для чего? Чтобы ограбить свою собственную фирму, чтобы украсть капитал. Победить время и пространство, чтобы стать банальным вором… И ты хотел получить это во время Великой Жатвы! Это недостойно, это оскорбительно… Это оскорбляет, пачкает грязью новое божество, что сейчас явит себя миру.

— Какое… божество? — выдохнул Брагин. Тело его обмякло. Голова бессильно склонилась набок. Он был мертв. Яд, поданный в бокале шампанского, сделал свое дело.

— Вы едва не забыли железное правило — наша последняя жертва, наша великая гекатомба, как и все прежние, должна быть бескровной и добровольной, — сказал Стахис. — Мы все видели — он испил свою чашу добровольно и с удовольствием. — Он резко вскинул руки. — Йах! Нефертум! Свершилось!

Сестра Анна при этом возгласе упала на колени и поползла к тому месту, где стоял на каменной плите бронзовый ящик. Она что-то бормотала, голова ее тряслась. Она припадала к земле и словно слушала что-то, склонялась еще ниже, как будто чуяла там, на кладбищенской земле, чьи-то следы. Внезапно она опрокинулась на спину и покатилась к бездыханному телу Брагина, подмяла его под себя, сплелась с ним в чудовищном объятии и вместе с ним покатилась назад, к гранитному постаменту. В лунном свете она была похожа на гигантского червя, оплетающего добычу.

Стахис на глазах Колосова схватил еще не пришедшую в себя Зотову и Канталупова за руки и грубо потащил их следом за ней к гранитной плите.

— Сейчас, сейчас вы увидите все. Все! — крикнул он. — Вот я перед тобой. И это я принес тебе то, что ты пожелал иметь. Без крови, без дыма жертвенного огня, без глупых молитв, без лжи и пустых обещаний! Покажи свою мощь. Загляни в сердце мое и исполни то, чего оно так долго ждало, так жаждало!

— Ты мне руку сломаешь! Пусти, мне больно! — взревел Канталупов.

Но Стахис не слышал его, кричал — кладбищу, ночи, тусклой луне, старым могилам, ветру, темным деревьям:

— Новые боги идут. И я первый среди равных! Первый со дня нового отсчета времен, когда черный колос пал, срезанный острым серпом. Я был. Я есть. Я буду. И поклонятся мне страны и города, царства и народы. И поклонитесь мне вы — пойдете и возвестите обо мне, бессмертном и вечном, о том, кем я стал на ваших глазах!

— Слыхали? — крикнул Колосов. — Эй, вы! Вы слыхали? Зотова, очнись, слышала ты? Ты мне не верила! Ты не спросила у него, не посмела — сколько будет этих ваших чудес исполнения желаний? Одно? Единственное? Вы что, оглохли, ослепли, дурачье? Он же только что на ваших глазах пожелал стать богом! А что он оставил вам? На вашу долю?!

— Замолчи! — крикнул Стахис. — Я забью тебе глотку землей!

— А как же мы? — отчаянно крикнула Зотова.

— Что на нашу долю? — Канталупов стряхнул с себя его цепкую хватку. — Ты же говорил, что обряд будет иным… Ты обещал нам. Ты обещал, что все сбудется. Все наши мечты. Ты мне обещал! Обещал, что она полюбит меня!

— А ты попросишь ее у меня! — ответил ему Стахис. — Ты попросишь об этом меня, слышишь ты, безмозглый дурак?! Ты хотел любви? Так ты получишь ее от меня. Из моих щедрых божественных рук. И воздвигнешь мне храм. И будешь служить в нем. И воскуришь благовония. Ты попросишь… попросишь, как и она, и вот он, — он ткнул в Колосова, — и все остальные. И я дам вам все, о чем вы мечтали. Я, только я, и никто другой, исполню ваши желания, ваши жалкие мечты!

— Ты?! — крикнул Канталупов. Он и сам не узнал свой голос. Так ревел дракон. — Значит, ты лгал мне? Все это время ты лгал мне? Ты посмел? Да кто ты такой… Кто ты такой, чтобы я тебя просил?!

Он выхватил из-за пояса пистолет «ТТ» — тот самый, отобранный у Колосова.

— Не смей! Остановись, Иван, подумай, Дракон, не смей! — истошно крикнул Стахис, бросаясь к бронзовому ящику, к последней своей защите.

Но было поздно защищаться — Канталупов выстрелил в него в упор — раз, еще раз, еще! Эхо выстрелов покатилось, покатилось, покатилось к подножию холма, к берегам реки… Стахис — Брат Стефан — рухнул как подкошенный рядом с гранитной плитой.

Все произошло в какие-то доли секунды. Сестра Анна бросилась к брату. Он был мертв — первая же пуля пробила его сердце, вторая и третья попали уже в труп. Тогда с яростным воплем, в котором уже не было ничего человеческого, она метнулась к убийце. Канталупов снова вскинул пистолет — выстрел прогремел, и вот уже она забилась в конвульсиях с пробитым пулей черепом. Колосов, пересиливая боль, кинулся к Ангелине Зотовой. Связанными руками толкнул ее, повалил на землю за первое попавшееся надгробие — ведь следующая пуля могла предназначаться ей.

Но Канталупов, не думая больше ни о ком, ринулся к гранитной плите. Упал на колени, коснулся бронзового ящика, крепко прижал к холодному металлу ладони. Он не произносил ни слова, но внутри у него все кричало, рвалось. Все, что случилось здесь и сейчас, и все, что происходило раньше, было уже неважно. Эти трупы, разбросанные среди могил, — они уже как бы не существовали. Дракон мог спалить их в мгновение ока своим огненным дыханием. О, дракон всегда знал, что наступит этот долгожданный миг победы и торжества. Миг великой жатвы, исполнения желаний.

— Вот я перед тобой, — прошептал он. — Я дал тебе то, что хотел ты иметь, и взамен я могу попросить у тебя целый мир. Но мне мира не надо. Дай мне ее!

Внезапно с проклятием он отдернул руки — казалось, бронза раскалилась, налившись черным огнем, обожгла его ладони.

За деревьями на гребне холма мелькнули желтые автомобильные фары. Это было последнее, что запомнил дракон.

Колосов сзади изо всей силы ударил его по голове. Оружием ему послужила бутылка из-под шампанского «Дом Периньон», забытая на подносе среди хрустальных бокалов.

Желтые автомобильные фары, словно огненные колеса, сверглись вниз с крутого откоса. У Колосова по-прежнему были связаны руки. Но «ТТ» он себе вернул. За могильным камнем рыдала Зотова. Она уже сто раз могла убежать, но не бежала. Что-то держало ее здесь, как невидимая цепь.

Колосов оперся спиной о гранитную плиту. Совсем близко от него была эта вещь — бронзовый ящик с плотно закрытой крышкой. Но он не смотрел туда. Он смотрел на огни. Тошнота снова накатила мутной волной, но ее прогнали как морок ночи звуки: шум мотора, визг тормозов, хлопанье дверей, голоса. Мелькнул светляком огонек фонарика. Колосов увидел Катю. Увидел и не поверил. А потом увидел бежавших за ней следом сквозь заросли Мещерского и Анфису.

Глава 36. ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ

Мигали синие сполохи милицейских сирен. Мощные прожектора освещали кладбище. Сразу две оперативно-следственные группы работали на месте происшествия. Катя смотрела на лица своих коллег, на лицо Колосова. Оно было уже совсем иным, чем в ту, первую минуту, когда она увидела его — живого среди всего этого ужаса. В сущности, они опоздали, он справился сам и потом лично по своему мобильному, найденному в кармане мертвого Брагина, вызвал помощь.

Все возвращалось в свою колею. И сам Никита постепенно приходил в себя. Катя видела — работой на месте происшествия он пытается хоть на какое-то время отгородиться от воспоминаний.

— Тебе надо в больницу, срочно, — настаивала она.

— Как ты… как же вы меня нашли? — отвечал он ей.

— Так и нашли. Не знаю даже как. Это все Сережка… Никита, тебе надо в больницу, я прошу — поедем, ты ведь еле на ногах стоишь!

— Ему вон тоже больница не помешает. — Он кивал на сидевшего на земле под охраной оперативников только-только пришедшего в себя Ивана Канталупова.

Мимо провели Ангелину Зотову. Как тень, плелась она за каталкой «Скорой», на которой везли тело Стахиса. Катя видела, каким взглядом провожал его Колосов, как смотрел Мещерский. Человек, желавший стать богом, стал покойником — жертвой убийства. Ритуального убийства — эта формула уже носилась в воздухе, тут и там, сама собой возникая в разговорах оперативников, следователя прокуратуры, главковского начальства и даже понятых — насмерть перепуганных картиной преступления.

Человек, пожелавший стать богом, стал только покойником. А богом не стал. Впрочем, разве можно было этому удивляться?

А то, что было всему причиной, — бронзовый ящик (Катя в горячке поначалу даже и не сразу обратила на него внимание) — Никита Колосов сразу погрузил в багажник их машины. Странно было представить, что из-за этой вот грязной на вид, холодной на ощупь, увесистой металлической коробки погибло столько людей. Странно было представить и другое…

— Значит, это там, внутри, прах Армана Дюкло? — спросил Мещерский.

— Об этом спроси у него. — Колосов кивнул на Канталупова.

— А кто вообще это такой? — Мещерский пристально вглядывался в задержанного.

Разглядывала Канталупова и Анфиса.

— Катя, а тебе не кажется, что мы с тобой его где-то уже видели? — шепнула она. — Только я вот никак не вспомню где…

Катя вгляделась в незнакомца. И правда, что-то знакомое в чертах, но… Вспомнить что-то сейчас было почти невозможно. В памяти одна за другой всплывали картины — бешеная гонка по ночному шоссе. Как они ехали в Мамоново-Дальнее, боже, как они ехали сюда — кому рассказать — не поверят! Шоссе, огни, тьма, огни, лес, отчаяние, тревога, страх опоздать, ошибиться, и снова тьма, огни, лес, спящий поселок, река, мост, снова тьма… А потом надо было выбирать — либо мчать напрямую вниз по крутому склону холма, срезая путь, либо делать огромный крюк в объезд. Катя помнила это еще с того, самого первого раза, когда они осматривали кладбище. Мещерский же выбирал и колебался недолго — снова строго велел пристегнуться, не кричать, не визжать, сделал глубокий вдох — и вниз!

— Да нет, у меня память на лица профессиональная, — не унималась Анфиса. — Мы точно где-то видели этого типа… Какое у него лицо… Он вообще понимает, что он наделал, что происходит?

Оперативники устанавливали личность задержанного.

— Фамилия? Как ваша фамилия? — донеслось до Кати. — Вы нас слышите? Как ваша фамилия?

— Канталупов.

У него было странный голос — абсолютно спокойный. Пустой.

— Ваше имя?

— Иван.

— Отчество?

— Андреевич.

— Это тебя они звали Дракон? — спросил Колосов. Катя увидела: на лицо Канталупова легла тень.

— Это вы стреляли по самолету Поповых? — спросила она.

Канталупов молча смотрел в темноту.

— Что же вы наделали? — не выдержала Катя. — Как вы могли?.. Из-за чудовищного суеверия убито столько людей. Такие жертвы… И что все это дало? Что это дало вам? Зачем было убивать? Как можно было верить во все это всерьез?

Канталупов не отвечал.

— Тебя спрашивают, — резко бросил ему Колосов. — Как можно было верить в то, что какой-то ясновидящий дохляк с того света исполнит твое… — Внезапно он осекся. Взгляд его упал на руки Канталупова. На обеих ладонях багровел сильный ожог. — Что у тебя с руками?

Канталупов сжал кулаки.

— Что у тебя с руками? Когда ты успел обжечься? Обо что?

— А ты разве не догадываешься, Крестоносец? Колосов отпрянул. Пошатнулся. Катя тут же подхватила его, испуганно заглядывая в лицо:

— Что? Тебе плохо? Я же говорю, срочно надо ехать в больницу — рентген делать, а не допросы снимать!

— Я в норме. — Колосов выпрямился. Грудь у него и правда адски болела, и голова кружилась. Но дело было не в травме — просто на какую-то долю секунды ему почудилось… словно из зрачков Канталупова глянул на него в упор мертвый Стахис.

— Вы что же… вы хотите сказать, — Сергей Мещерский приблизился к Канталупову, — вы и сейчас верите? Вы верите, что прах Армана Дюкло исполнил ваше желание?

— Иначе и быть не могло.

— Врешь, — Колосов шагнул к нему, сгреб за грудки, — врешь ты, ведь врешь сам себе!

— Ты сам все видел. Ты чуть не убил меня. И ты забрал это себе. — Канталупов усмехнулся. — Он всегда говорил — у этой истории нет конца…

— Кто он? Кто? — Колосов грубо тряхнул его. — Значит, ты веришь? Исполнилось желание, да? А давай проверим. Рискнешь? Прямо сейчас поедем и проверим. И поставим точку. Крест на всем этом поставим раз и навсегда! Кол осиновый вобьем. Встать. — Под недоуменными взглядами оперативников он поднял Канталупова на ноги. — Ну как, рискнешь?

— Куда вы собрались? Куда ты его? — спросил Мещерский тревожно.

— Отвезу его сам в главк. А по дороге… по дороге заедем проверить кое-что, если он, конечно, рискнет. — С Колосовым творилось что-то непонятное. — Ну как, Дракон, рискнешь, нет?

Канталупов молчал. Но в глазах его появился лихорадочный блеск. Блеск торжества. Колосов надел на него наручники и подтолкнул к машине.

— Никита, что ты делаешь, куда ты его везешь? — Катя бросилась к нему. — Ты и за руль-то сейчас не в состоянии сесть!

— Я сказал, я в полном порядке.

— А что скажет следователь прокуратуры?

— Пусть идет к черту. Он все равно сейчас занят. Они встретятся завтра в ИВС.

— Но зачем все это? Чего ты добиваешься?

— Я хочу, чтобы он сам понял. Сам убедился, что это — суеверие, ложь, — ожесточенно, упрямо бросил Колосов.

Кате показалось, что последнюю злую фразу он сказал в большей степени не им, не Канталупову, а себе.

— Нам с тобой можно? — спросил Мещерский. — Давай я снова сяду за руль, а?

— Вот и ночь пролетела. Быстро-то как, ужас, — вслух поделилась открытием Анфиса.

Они въехали во двор мрачноватого с виду восьмиэтажного сталинского дома на Новосущевской, что в двух шагах от Савеловского вокзала. Адрес назвал Канталупов.

Двор-колодец, осененный кронами старых тополей, еще спал. Было пять часов утра. В глубине двора пыхтел мусоровоз. Ранние птахи — дворники-таджики в оранжевых спецовках — выкатывали новенькие мусорные баки.

Канталупов кивнул на второй подъезд — туда, на лифте на седьмой этаж. Катя поймала напряженный взгляд Колосова. Чего он добивается? Что хочет знать? Исполнилось ли желание этого парня? Но за весь обратный путь они так и не узнали, в чем оно заключалось. Тогда зачем они приехали сюда в этот ранний час? Кто живет в этом доме в квартире на седьмом этаже? Ради кого, ради чего было принесено столько кровавых жертв?

Колосов повел скованного наручниками Канталупова в подъезд. Они двинулись следом — не слишком уверенно. На пороге Канталупов замешкался. Оглянулся через плечо.

— Ну, что застыл? — жестко спросил Колосов.

И подтолкнул его вперед. Катя боялась признаться себе: оба они ведут себя неадекватно. Никита… что-то и в нем неуловимо изменилось после этой страшной ночи на кладбище. Она оглянулась на машину Мещерского, на которой они приехали. Там, в багажнике, лежал этот бронзовый ящик. Очень тяжелый ящик. Колосов не подпустил никого из них к нему. По сути, это был вещдок. А он забрал его с места происшествия с собой, причем даже не поставив в известность следователя прокуратуры, начальство и своих коллег по убойному отделу. Они даже не видели этого ящика, не знали о его существовании.

Кате было ясно: Никита не собирался оставлять это там, в чужих руках. Он забрал это с собой. И даже то, что он фактически нарушил этим закон, его не остановило.

Пришел лифт — старый, все они все равно бы в нем не поместились. Колосов кивнул Кате и Анфисе — езжайте сначала вы на седьмой этаж.

Анфиса нажала кнопку. Двери закрылись.

— Катя.

— Что?

— Ты думаешь… его желание правда исполнилось?

— Я не знаю. — Катя и правда не знала, что думать.

— А Никита твой, хоть и твердит, что это ложь, суеверие, кажется, верит… И мне сдается — дорого он дал бы за то, чтобы снова не верить ни во что такое.

Лифт поднимался, скрипел.

— Катя, а я ведь вспомнила, где мы его видели, — прошептала Анфиса. — Помнишь, возле Третьяковки… Я еще сценку хотела сфотографировать уличную. Сцену ревности… Ну помнишь, когда одна девица рыжая залепила пощечину сначала одному бойфренду, которого с другой в кабриолете застукала, а потом и второму… этому вот Канталупову. Мне кажется, он тогда следил за ней. А она съездила ему по физиономии.

Лифт остановился. Двери открылись. Катя ничего не успела ответить Анфисе. На площадке было сильно накурено, толпились какие-то люди — женщины, мужчины. Дверь одной из квартир была распахнута настежь. Кто-то выходил, заходил.

— Девушки, вы из музея? С работы ее, да? Вы Иришины подруги? — спросил Катю пожилой мужчина в спортивном костюме.

— Мы… нет, то есть да. — Она не понимала, что происходит. Откуда столько людей — ведь всего шестой час утра!

— Несчастье, какое несчастье. — Мужчина покачал головой.

Лифт привез Колосова, Канталупова и Мещерского.

— Мы-то соседи, — продолжал мужчина. — И саму Иришу, и Веру Ильиничну, мать ее, с самого первого дня знаем, как переехали с женой сюда. Такая хорошая семья была — и вот…

— Что случилось? — хрипло, громко крикнул Канталупов.

— Да что? Беда. И ведь чуть ли не прямо у самого подъезда. Двор-то у нас тихий, а выезд на улицу опасный, хреновый. Она, значит, вечером-то шла, домой, значит, возвращалась, а он — черт-то этот пьяный, образина, ехал на полной скорости, ну и подшиб спьяну-то…

— Кого? — страшно крикнул Канталупов.

— Да Иришу-то, Иру. Наши из дома все видели, кто с собаками-то допоздна гуляет. Они и «Скорую» вызвали, и милицию. Этот-то паразит машину с испугу бросил, скрыться попытался. Но задержали его, в отделение увезли. А Иру-то в больницу на «Скорой», благо больница тут вон у нас, через два переулка… Мать-то, когда узнала, как сказали ей, — чувств лишилась. Лежит не поднимается. А это все родственники ее, подруги понаехали. Всю ночь мы тут вот так, без сна… Катя увидела лицо Канталупова.

— В какой она больнице? — спросил он. Мужчина тревожно глянул на его обожженные руки в наручниках, на растерзанную, запачканную одежду Колосова.

— Да вы кто такие? — спросил он. — Откуда вы взялись-то?

И была обычная городская больница. Реанимация. Все остальное Катя помнила как-то смутно. Колосов разговаривал с дежурным врачом. Разговаривал долго. Врач был молод, очень молод. Но все же что-то он понял. И возможно, поэтому их пропустил. Не всех — Мещерский и Анфиса остались ждать в ординаторской.

В реанимационной палате Канталупов бросился к кровати, на которой лежала опутанная проводами, датчиками, подключенными к компьютерам, до пояса прикрытая простыней рыжеволосая девушка. Глаза ее были закрыты.

— Ира. — Он опустился на колени, снова позвал: — Ира!

Ее ресницы дрогнули.

— Ира, я здесь, с тобой. — Он губами припал к ее руке.

— Приехал… все-таки приехал. Любимый, единственный. — Она смотрела на Канталупова. Шепот ее был еле различим.

— Ира, я здесь, мы теперь всегда будем вместе. Всегда.

— Я все ждала, ждала… если бы ты знал… как я тебя люблю. — Она улыбнулась. — Если бы ты знал, Максим.

— Я не Максим, — Канталупов отпрянул, точно его ужалили, — я не Максим, слышишь ты? Я не он! Я это я!

— Прекратите кричать, тут больница! Не понимаете, что ли, она вас не узнает, — шикнул на него врач. — Все, хватит, достаточно, прошу покинуть палату.

— Я Иван, взгляни на меня — я не он! Ты должна любить только меня!

Она смотрела на него. Взгляд ее тускнел.

— Уйдите отсюда! Все вон! — крикнул врач. — Светлана Павловна, кислород, быстро!

Они ждали у закрытых дверей. Время остановилось. Потом врач вышел. По его лицу они поняли — все кончено.

И был пустырь — недалеко от больницы на задворках Савеловского вокзала.

Город просыпался. Гудело, смердело выхлопными газами, сигналило шоссе.

Колосов выволок из багажника бронзовый ящик.

— Возьми канистру, — велел он Мещерскому. — Бензин есть?

— Есть.

Они отошли в глубь пустыря. Канталупов остался в машине — по-прежнему скованный наручниками, но без охраны. Там, в больнице, Колосов спросил его: «Это твое желание? Теперь ты доволен?» И не получил ответа. В словах уже не было нужды — они как ненужный сор отлетели от Ивана Канталупова прочь. Навсегда.

А где-то не здесь, а там, там, в сыром и мрачном горном ущелье, догнивал, превращаясь в ничто, труп некогда могучей крылатой сказочной твари. Дракон, дракон, дракон… А впрочем, был ли он? Появлялся ли на свет божий из драконьего яйца?

Колосов швырнул бронзовый ящик на кучу мусора. Взял у Мещерского канистру и плеснул бензин. Поднес зажигалку. Пламя вспыхнуло мгновенно. Ярко и жарко. «Гори, гори ясно, чтобы не погасло», — вспомнилось Кате.

Гори, гори ясно…

В костре треснуло. Бронзовая крышка отскочила. Что-то выкатилось на пылающие угли — какой-то круглый темный предмет, похожий на шар… На долю секунды Катя и все они увидели череп с пустыми черными глазницами. А потом его поглотило пламя, взметнувшееся в утреннее небо.

Рядом с пустырем с визгом затормозила новехонькая милицейская «десятка» с надписью «ДПС». Из нее солидно высунулся милиционер.

— Эй, молодежь! — гаркнул он молодецки. — Тут костров палить нельзя! Нашли место спозаранку, понимаешь ли. А в отделение на пятнадцать суток за это не хотите?

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
РЕЙТИНГ ТЕМНОГО БОЖЕСТВА

Глава 1. КАНИСТРА С БЕНЗИНОМ

Глава 2. БРАГИН

Глава 3. САУНА

Глава 4. ДРАКОН

Глава 5. МАМОНОВО-ДАЛЬНЕЕ

Глава 6. ВЕЩДОКИ

Глава 7. В НОЧЬ НА ПЕРВОЕ ИЮНЯ

Глава 8. АНГЕЛИНА

Глава 9. ФОТОГРАФИЯ

Глава 10. ПО ЦЕПОЧКЕ

Глава 11. ЗАПРЕТ НА ПОЛЕТЫ

Глава 12. ДВОРЕЦ КУЛЬТУРЫ ЗАВОДА ТОЧНОЙ МЕХАНИКИ

Глава 13. ЖЕНЯ НЕВЕРОВСКАЯ

Глава 14. ПРАВНУК КОМАНДАРМА И ЕГО ДЕВУШКА

Глава 15. В ЛЕСУ

Глава 16. ОТКРЫТИЕ АНФИСЫ

Глава 17. ПО ЦЕПОЧКЕ — ДАЛЬШЕ

Глава 18. ОТ ВИНТА!

Глава 19. ЗА СТОЛИКОМ КАФЕ

Глава 20. ДУБЛЬ ВТОРОЙ — ПРИЗРАК САУНЫ

Глава 21. НА ЛОВЦА

Глава 22. МЕЧТА АНГЕЛИНЫ

Глава 23. БЕЛЫЙ ЛИМУЗИН

Глава 24. ПОЩЕЧИНА

Глава 25. НЕРВНАЯ ДРОЖЬ

Глава 26. ЧЕЛОВЕК С «РАНЬШЕГО ВРЕМЕНИ»

Глава 27. В ИЮНЕ ГРОЗЫ — ОБЫЧНОЕ ЯВЛЕНИЕ…

Глава 28. УДАР МОЛНИИ

Глава 29. МОНАСТЫРЬ

Глава 30. НА ОБРАТНОМ ПУТИ

Глава 31. ДРУГУЮ ЩЕКУ

Глава 32. ПО-СЕМЕЙНОМУ

Глава 33. ПОГОНЯ ЗА ТЕНЬЮ

Глава 34. НОЧЬ

Глава 35. ЖЕРТВА

Глава 36. ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ