Татьяна СТЕПАНОВА

ДАМОКЛОВ МЕЧ НАД ЗВЕЗДНОМ ТРОНОМ

Глава 1. НОЧНАЯ ПЬЕСА

Дело было в Санкт-Петербурге, и Вадим Кравченко сказал:

— А я доволен. Я очень доволен. И вообще мне в жизни немного надо. Но только того, что я сам лично хочу.

— Минимализм — это уже не модно, Вадик, — вздохнул Сергей Мещерский.

— А мне плевать. Я не прав, мой зайчик?

Зайчик — Катя Петровская, по мужу Кравченко, не вмешивалась в беседу уже четверть часа. Сил не было, просто никаких не было сил! Они сидели за столиком в баре. Бар назывался, кажется, «Борсалино». Кажется, а может, и нет. Вроде при гостинице «Англетер», которая когда-то была очень и очень знаменита, а потом сплыла, войдя после реконструкции в шикарный комплекс отеля «Астория». В этом отеле они и забронировали номера — решили на этот раз встретить Новый год в Северной Пальмире с максимальным европейским комфортом.

И встретили. Ночь с ее огнями, фейерверком над Невой, шампанским у сфинксов и нескончаемой канонадой китайской пиротехники была позади. На дворе стоял первый день нового года, да и он уже сильно клонился к закату. Город спал посленовогодним младенческим сном. Улицы и проспекты были пусты и засыпаны снегом. Сказка была вокруг — белая сонная сказка.

В отеле — в шикарных холлах, на лестницах и на этажах — царила благопристойная тишина. Такая тишина бывает только 1 января, вечером, сотканным из мглистых балтийских сумерек.

— Минимализм — это не модно, — повторил Сергей Мещерский и отпил ха-ароший глоток шотландского виски. — И, между прочим, Вадик, ты и так от жизни получил все самое лучшее.

— Например? — спросил Кравченко.

— Например, жену. — Мещерский посмотрел на Катю. Взгляд был лучезарный, уплывающий в шотландское далеко — к манящей хрустальными огнями барной стойке.

— Ну а ты что скажешь, мой зайчик? — Кравченко обернулся к Кате.

— Хорошие вы оба уже, — пискнул осипшим голоском «зайчик». — Мальчики, милые, пора закругляться, а?

— Пора, — маленький, пунцовый от виски Мещерский хлопнул ладонью по столу. — Желание женщины — закон. Еще три минуты празднуем здесь, и я везу вас в Петергоф. Я обещал.

Собственно, в этот чудный град Петров, в эту вселенскую студеную колыбель пригласил их именно Мещерский. С Питером у него всегда были крепкие связи — и делами, и друзьями, и неизбывной духовной жаждой. Катя давно заметила за Мещерским странную особенность. Он всегда говорил, что не выносит Питер, но если не приезжал туда в течение трех-четырех месяцев кряду, хандрил и заболевал. В Питере он также хандрил, звонил и на словах вроде бы рвался домой — в Москву. Но приезжал всегда переполненный впечатлениями — поздоровевший, повеселевший и самое главное — повзрослевший.

Им с Кравченко уже пора было взрослеть…

Посетителей в баре было мало. Бар при гостинице «Англетер», «абсорбированной» «Асторией», располагал к могу, большим денежным тратам и неспешной беседе. От «Англетера» же остался только зыбкий миф о том, что там некогда свел счеты с жизнью Поэт с большой буквы. В стенах отеля этим, как и многим другим, явно гордились. Слава эта, по мнению Кати, была мрачной, но она завораживала сердце. Катя ловила себя на том, что она даже у себя в номере слишком уж пристально всматривается в шелковые бежевые обои, точно в экран. И машинально то гасит, то снова зажигает белую мраморную лампу. Вот гаснет лампа, и на фоне Исаакия за окном является тень, силуэт…

Но призрака Поэта Катя так и не устерегла. Она призналась Сергею Мещерскому после третьего бокала шампанскою и под большим секретом, что на самом деле она и не хочет видеть призрак здесь, в таком роскошном, таком знаменитом, таком благопристойном евроотеле. Однако «Англетер» — даже разрушенный и реконструированный, поглощенный, перестроенный — есть «Англетер». И не узрев здесь поэта мертвого, Катя неожиданно для себя увидела поэта живого.

— Оба-на, гляньте, кто заглянул к нам на огонек, — тихонько свистнул Кравченко.

Катя оглянулась. У барной стойки, тяжело опираясь на нее всем корпусом, стоял человек. Вот он повернул голову — темные волосы, помятое лицо. Дорогой костюм сидел на нем мешковато, ворот белой рубашки был расстегнут. Катя, еще не совсем понимая, кто перед ней, подумала: «Нет, строгие деловые костюмы он носить не привык. Ему гораздо комфортнее в толстовке, в кожаной куртке, черной рокерской майке». Человек достал из кармана пиджака круглые очки и нацепил их каким-то старомодным профессорским жестом — точно пенсне.

Катя узнала Ждановича — живого Алексея Ждановича, которого прежде видела на обложках компакт-дисков с его песнями, на фотографиях и очень, очень, очень редко в последние годы по телевизору.

Жданович наклонился к бармену, и стало ясно: он пьян. И тут в зал вошли новые посетители. Это была целая компания, если не сказать толпа. Сначала явно охрана — трое крепких, как грецкие орехи, молодых людей, три совсем юные, очень худенькие, очень модные девушки — блондинка, брюнетка и рыженькая — и невысокий блондин, похожий па упругий мячик, затянутый, как в колет, в разноцветную кожаную куртку, расшитую стразами.

В плотном кольце охраны блондин с тремя веселыми спутницами проследовал в соседний зал — было видно, что люди явно с дороги, собрались отдохнуть, расслабиться после бурной клубной новогодней ночи в тесном кругу.

— Кто что? — спросила Катя. — Какое знакомое лицо.

— Понятия не имею. — Мещерский все еще был поглощен Ждановичем у стойки бара.

— Темные вы люди, — хмыкнул Кравченко. — Это ж Боков! Кирюша Боков. «Ты моя любовь, я твоя любовь» — это ж он поет. По всем попсовым радиостанциям сейчас крутят. Хит хитов. Ничего, тепленький такой музон. И еще это — «Мы с тобой друг друга полюбили, а потом пришла зима», — босс мой Чугунов очень эту песню одобряет. И потом «Девочка моя — тра-ля-ля-ля, я тебя хочу — тра-ля-ля-ля» — неужели не слышали? А у меня аж в ушах эти песенки бренчат. Босс мой, Чугунов, когда в машине едем, очень стерео послушать уважает — эстраду, Губина там, «Фабрику» в полном составе, Долину, «Виагру» и, конечно, Бокова. Куда ж сейчас без Бокова.

Катя с любопытством вытянула шею — нет, не разглядеть ей эстрадную знаменитость в соседнем зале. Мелькнул Боков, как райская, разноцветная птица-попугай, — и арриведерчи.

— Попросить, что ли, для босса автограф? — Кравченко сощурился. — А может, вон у того попросить? Э, да он уже не кондишн. Первое января — что вы хотите?

— О Ждановиче давно ничего не было слышно в Москве, — Мещерский перешел на шепот, хотя до стойки было далеко. — Что, он из Питера никуда не выезжает, что ли? Ни гастролей его, ни концертов.

— А помнишь, как мы на пего в Горбушку с пацанами прорывались? — спросил Кравченко.

— Это на втором-то курсе? — Мещерский оживился. — Там потом еще драка была у метро. Давно это было, Вадик, — миллион лет до нашей эры… Р-рок, рок-н-ролл… Как-то все это ушло, сгинуло.

Катя смотрела на его бокал с шотландским виски. В знаменитой «Горбушке» она не была ни разу в жизни, ни на одном рок-концерте. Хорошо это было или дурно — об этом она уже не задумывалась. Не жалела. Но Жданович… Она знала его, конечно же, она знала его. Его голос — с кассет, с компакт-дисков. Его песни, его стихи… Нет, в «Англетере», даже абсорбированном, не стоило удивляться такой встрече. Катя поднялась из-за стола.

— Ты куда? — удивился Кравченко.

— Пойду попрошу автограф у Ждановича.

Но она не успела. Жданович вдруг резко обеими руками оттолкнулся от мореного дуба стойки, развернулся на сто восемьдесят градусов и решительным нетвердым шагом взял курс в соседний зал.

Мгновения тишины. Потом шум, возникший сразу из ниоткуда. Громкие мужские голоса. Грохот опрокинутых стульев. Мат — как из пушки.

Явились гостиничные секьюрити — мощные, корректные. Скандал — а это был уже действительно грандиозный скандалище — выплеснулся из соседнего зала. Катя увидела Бокова, окруженного испуганными девицами. Двое его собственных охранников пытались отсечь от него взъерошенного Ждановича. Тот наскакивал на Бокова, как петух, что-то хрипло гневно выкрикивая. Всю эту компанию секьюрити отеля вежливо, но неуклонно теснили к выходу из бара:

— Господа, пожалуйста, успокойтесь. Тише, господа! Не здесь, только не здесь! Пожалуйста, покиньте помещение!

— Дерьмо! — хрипло кричал Жданович, вырываясь из рук охраны. — Дерьмо! Ненавижу!

— Сам дерьмо! Оставьте нас — я сам сейчас с ним разберусь! — Боков подпрыгивал, как мячик, на одном месте и норовил съездить Ждановича пухлым кулаком.

Потасовка, точно пробка, застряла в дверях бара, но потом мощными усилиями гостиничных охранников была выдворена за дверь — на снег, на мороз.

Кравченко (Катя не успела удержать его), не мешкая ни секунды, ринулся следом. Катя, бросив Мещерского расплачиваться с барменом, набросила шубу, схватила в охапку дубленку мужа и выскочила на улицу.

Гостиничная охрана уже благоразумно покинула поле битвы, но потасовка не утихла. Снег хрустел под ногами, глаза слепили огни рекламы. Катя увидела Ждановича — лицо его было разбито в кровь, очки отсутствовали. Он яростно рвался из рук удерживавшего его здоровяка Кравченко. По сравнению с ним он казался щуплым, как мальчишка, но бешенство утраивало его силы. Двое охранников отгораживали от него Кирилла Бокова, ухоженное лицо которого искажала гримаса гнева и презрения.

— Вон из моего родного города! — кричат Жданович.

— Это из Уржума, что ли? — ядовито парировал Боков.

— Вон из Питера, сволочь!

— Да пошел ты!

— Фонограммщик!

— Алкаш! Пьяная морда!

В эту минуту у отеля остановился, взвизгнув тормозами, черный джип. Сидевшие в нем двое мужчин и две девушки, увидев происходящее на тротуаре, видимо, с ходу решили вмешаться. Конфликт уже перехлестывал через край. На пороге парадного подъезда тревожно маячил швейцар — вот-вот могла появиться и милиция.

Двое мужчин из джипа быстро приблизились к Ждановичу и Кравченко. Один из них был совсем молодой парень с длинными мелированными волосами. Второй — гораздо старше — среднего роста, худой, широкоплечий. Лицо его в неверных сполохах рекламы показалось Кате смутно знакомым.

— Что тут творится? Что за базар? — крикнул он. — Леха, остынь!

— Сука! — взвизгнул из-за спин охранников Боков. — Совсем уже… Суки!

— Да я тебя сейчас. — Жданович дернулся из железных лап Кравченко. — Пусти! Да пусти ты меня, парень!

Но Кравченко не отпускал его, обернулся к человеку из джипа. Катя поняла, что ему этот человек хорошо, очень хорошо известен.

— Давайте сажайте Леху в мою машину, — скомандовал тот. — Вы что, из охраны гостиницы?

— Нет. Но я по профессии личник, — ответил Кравченко, легко приподнял упирающегося Ждановича и потащил его к джипу.

Паренек с мелированными волосами распахнул дверь, и Ждановича, как Жихарку в печку, затолкали на заднее сиденье. В этот момент охрана усадила Кирилла Бокова и троих его спутниц в подогнанный серебристый «Мерседес». И все рассосалось. Рядом с Катей остались лишь девушки, что приехали в джипе, да их старший спутник.

— Они что, в баре, что ли, пересеклись? — спросил он.

— Да. Мы в соседнем зале были, услышали шум ссоры. Мой муж вмешался, попытался разнять их, — Катя отвечала за всех, потому что человек из джипа обращался к ней.

— Милое дело. А где же его очки? — Я не знаю, — Катя растерянно посмотрела себе под ноги.

— Вот они, — парень с мелированными волосами поднял втоптанные в снег очки Ждановича. — Смотри-ка, целые, только оправа погнута.

— Саныч, ты иди, я его сам отвезу, — сказал ему его старший спутник. — Ладно, отпраздновали. Всех с Новым годом.

— С новым счастьем, — откликнулась Катя. Джип растворился во тьме набережной Мойки.

— Тебе-то, сокровище мое, хоть не навесили фонарей? — заботливо спросила Катя Кравченко.

— Мне? Кто? — он глянул на нее, как орел, сверху вниз.

— Кто же это был, интересно?

— А ты его разве не узнала?

— Нет. А ты узнал?

— Это Виктор Долгушин. — Какой еще Долгушин?

— Какой Долгушин? — Кравченко наклонился к Кате. — Да тот самый. Неужели и «Крейсер Белугин» совсем не помнишь?

Катя не знала что сказать. Некогда «Крейсер Белугин» был знаменитой на всю страну рок-группой, легендарной рок-группой, песни которой, казалось, витали в самом воздухе в смутные годы начала девяностых. Но лучшие песни «Крейсера» давно уже были спеты, а новых не родилось — рок-группа распалась лет семь-восемь назад.

— Как он изменился, — Катя покачала головой. — Боже, надо же… Девчонок с собой возит, парня какого-то… Но, видно, со Ждановичем они — друзья. Кстати, а ты понял, из-за чего драка началась?

— А чего ж тут непонятного? Жданович давно с попсой воюет, это всем известно, — Кравченко хмыкнул. — Очаровашку Бокова терпеть ненавидит, он для него как красная тряпка для быка. Питер считает своим, кондовым. А Боков, видно, сюда приехал на все праздники концерты в клубах давать. Ну, отсюда все и вытекает.

— А при чем тут какой-то Уржум?

— Жданович сам родом из Уржума, — Кравченко обнял Катю за плечи. — А вон и наш Серега. Ну, ты вовремя, как всегда.

— Я из вестибюля все видел. Ты и без меня тут справился отлично. — Мещерский, приподнявшись на цыпочки, хлопнул друга по плечу. — Ох и медведь ты, Вадик. Ну что, мы сегодня в Петергоф попадаем или не попадаем? Я радиотакси вызвал.

— Конечно, попадаем, раз ты этого так хочешь, — покорно ответила Катя. Она смотрела через голову Мещерского на освещенный подъезд «Астории». Только что туда, небрежно кивнув строгому швейцару, вошел тот самый паренек с мелированными волосами — Саныч. Он не уехал вместе с остальными на джипе.

Его линялые джинсы и видавшая виды куртка резко контрастировали с шикарным имиджем «Астории». Катя еще подумала: каким это ветром заносит этого мальчишку в недра роскошного пятизвездочного отеля — неужели попутным? Но Саныч скрылся за сияющими дверями, и Катя почти сразу о нем забыла.

* * *

Если бы не целый ряд последующих странных и ужасных событий, она бы, наверное, так никогда и не узнала бы, что Саныча по паспорту зовут Петром Сухим, что в свои двадцать шесть он выглядит на двадцать, что успел он уже поучиться в трех весьма престижных коммерческих вузах столицы и ни в одном не продвинулся далее третьего семестра, что он любит музыку от классики до рока, но абсолютно лишен голоса и слуха. Что, наконец, он единственный сын и наследник Александра Кузьмича Сухого — весьма известного и уважаемого в Москве бизнесмена, основателя инвестиционно-страховой компании, похоронившего свою жену и спустя всего три месяца после похорон женившегося на своей давней любовнице — Алене Леонидовне Куницыной.

Катя вместе с Кравченко и Мещерским ехала в Петергоф. А Саныч после коротких переговоров с дежурившим за стойкой портье пересек обширный холл и на лифте поднялся на третий этаж.

Его отец и мачеха Алена Леонидовна прилетели в Петербург из Москвы два дня назад и сняли в «Астории» двухкомнатный люкс. Саныч громко постучал в дверь номера. Услышал голос отца «войдите» и вошел.

В номере ярко горели все лампы. Работал телевизор. Александр Кузьмич и Алена Леонидовна отдыхали после бессонной ночи.

— А, Петруша пришел, — Александр Кузьмич поднялся с павловского дивана карельской березы. Выглядел он на все свои пятьдесят пять лет — невысокий, полный, лысоватый, хорошо ухоженный мужчина. Строгий, старающийся казаться ласковым взгляд сквозь очки — на сына, застывшего в дверях как статуя.

Алена Леонидовна изящно раскинулась в кресле. В сторону Саныча она и головы не повернула. Алена Леонидовна была холеной, интеллигентной тридцатисемилетней брюнеткой. Фигура у нее была почти идеальной, однако сама Алена Леонидовна так не считала. Настойчиво, почти маниакально стремилась она к дальнейшему совершенству. За Александра Кузьмича она вышла по любви, по привычке и по расчету — все одновременно, вышла после почти трехлетнего романа, начавшегося еще при жизни ныне покойной жены его. Жена Александра Кузьмича болела раком, перенесла три тяжелых операции на кишечнике и в конце концов скончалась.

Александр Кузьмич внешне бесконечно переживал эту потерю, однако очень скоро вступил в новый брак, чем основательно разрушил свои и до того очень непростые отношения с сыном Петрушей — Санычем.

В новом году это была первая их встреча после почти месячной разлуки.

— Я думал, Петруша, ты позвонишь нам ночью, поздравишь, — с натянутой приветливостью сказал Александр Кузьмич. — Мы ждали. Что же ты стоишь? Проходи, садись.

Саныч отлепился от дверного косяка и, как был, не раздеваясь, во влажной от снега куртке, прошелся по люксу, разглядывая антикварную мебель, шелковые обои, ковры, картины, лампы.

— Нехилое гнездышко, — он оглянулся через плечо на отца. — Как раз для медового месяца.

— Мы думали, ты позвонишь, поздравишь нас, — голос Александра Кузьмича дрогнул. — Твой мобильник был отключен. А я звонил тебе. Мы ждали. Я ждал.

— Я поздравляю тебя с Новым годом, дорогая матушка, — Саныч гибко склонился перед отцом в шутовском поклоне.

— Здесь не народный театр, Петруша. А я тебе — отец.

— Нет, моя матушка, — Саныч прозрачными, как льдинки, глазами датского принца сверлил отца. — Нет. Отец и мать — муж и жена, муж и жена — единая плоть, а поэтому…

— Твоя мать умерла, — сказал Александр Кузьмич.

— Помню. Ты вот, кажется, успел уже позабыть.

— Петруша, это ты так пришел поздравить нас с праздником? — спросила Алена Леонидовна. — Можешь больше не стараться. Нам с твоим отцом все ясно. Нам уже больно.

— Я не с вами разговариваю, — Саныч упорно избегал встречаться с мачехой взглядом.

— Ну что ты беснуешься? Что ты изводишь нас и себя? — Александр Кузьмич взорвался. — Неужели даже в такой день мы не заслужили от тебя благодарности? Что с тобой случилось? Откуда и тебе столько жестокости? И, главное, к кому? К самым близким тебе людям!

— Ты очень изменился, Петруша, — сказала Алена Леонидовна.

— А это не вам судить. Я не наш любовник, — Саныч по-прежнему смотрел только на отца.

— Оскорблять Алену я тебе не позволю, — Александр Кузьмич покраснел. — Щенок, мальчишка неблагодарный. Извинись сию же минуту!

— Саша, оставь, не надо. — Алена Леонидовна встала с кресла и, зябко кутаясь в шелковый пеньюар, заскользила в спальню люкса. — Мне не надо от него никаких извинений.

— Ты слышал, что я сказал? — Александр Кузьмич повысил голос. — Или ты сейчас же попросишь прощения, или же…

— Ну, что или? — Саныч подошел к отцу вплотную — тот доходил ему до плеча. — Или что будет с тобой и со мной?

Александр Кузьмич тяжело дышал, молчал.

— С Новым годом, дорогая матушка. — Саныч покинул отцовский номер, громко хлопнув дверью.

Звякнули хрустальные подвески гостиничной люстры. Александр Кузьмич опустился на диван. Он массировал ладонью грудь с левой стороны.

* * *

Сердце — умирающий барабанщик. Сердце стучало, светофоры мигали. Алексею Ждановичу было тошно, а джип все ехал, мчался вперед — Синий мост, Гороховая улица, Невский проспект. Светофоры мигали — красный, желтый, зеленый.

Рядом со Ждановичем на заднем сиденье были девушки, Варвара и Лиля. Лиля достала из кармана меховой куртки-парки бумажный платок:

— У тебя из носа кровь течет. На, возьми.

Жданович скомкал платок. Девушки, девушки Варвара и Лиля… Они были существами иного мира. Витька Долгушин и он, Жданович, были намного старше их. Но в принципе это ничего не меняло, не убавляло и не прибавляло.

— Выискался еще Дон Кихот, — хмыкнул Долгушин — он сидел за рулем джипа. И резко прибавил газа.

Светофоры вспыхивали, гасли, разрешая, запрещая. Джип остановился на перекрестке. У автобусной остановки почти вровень с машиной громоздился огромный снежный сугроб — где-то впереди урчала снегоуборочная машина. За сугробом в желтом мертвенном свете фонарей Жданович увидел темную фигуру. Он сразу узнал его. Он уже видел его не раз. Сердце ударило барабанными палочками в грудную клетку и замерло в испуге.

Из вьюжной ночи, замешанной на желтках фонарей, на Ждановича смотрел он — темное лицо, прекрасное и страшное, исполненное ожидания и превосходства. За спиной у него — и это было несомненно, — как у ночной птицы, были сложены крылья из длинных, шелковых, угольных перьев. Крылья эти не знали усталости. Они могли унести их обладателя и его парализованную ужасом жертву далеко — за облака. Жданович хрипло застонал и подался вперед. Сердце в груди налилось тупой ноющей тяжестью.

Тот, ночной, молчаливый, прекрасный, смотрел на него, ждал. Тяжесть в груди прорвалась острой болью. Жданович начал сползать с сиденья на пол. Он слышал, как закричали Варвара и Лиля, как хлопнула дверь джипа. Потом в глазах стало темно. Но и сквозь темноту он чувствовал его взгляд. Знал: он улыбается, прекрасный, вечный. И ждет.

Сильные руки приподняли, удерживая здесь, на заднем сиденье джипа, — Жданович ощутил вкус нитроглицерина во рту. Боль в груди стихала, откатывала волной.

— Леха, ты как? В порядке? Сейчас в больницу поедем, потерпи немного. Сейчас, ты только держись, — к Ждановичу склонился Виктор Долгушин.

— Витька.., а где.., он?

— Кто он? — удивленно спросил Долгушин. — Мы на Суворовском стоим.

— Он… Да вот же он! — Жданович снова увидел его в свете фонарей.

— Кто? О ком ты говоришь?

— Князь… Ангел, блин, черный ангел. Он тут, прямо за твоей спиной!

— Да это рекламный щит, ты что? — Долгушин обернулся через плечо. — Щит рекламный возле остановки. Написано: «Мужской аромат Йоджи Ямамото», и пацан какой-то намалеван. Эх, Леха, даешь ты… Сейчас в больницу поедем. У тебя сердце ни к черту, дурак.

В груди отпустило. В глазах прояснилось. За сугробом, где урчала снегоуборочная машина, действительно стойко сопротивлялся вьюге темно-синий рекламный шит «Йоджи Ямамото» — новый мужской парфюм. Но глаза прекрасного, как темный ангел, рекламиста были точно его глазами. Жданович отвернулся. Он хотел жить. Хотел в больницу под капельницу. Он боялся самого себя этой ночью. Эти глаза, что являлись ему теперь так часто, могли наделать непоправимой беды.

* * *

— И все же весь этот парадиз действует на меня как-то чудно, — изрек Вадик Кравченко, когда желтое такси мчало их по Адмиралтейской набережной. — Грустно как-то, не по кайфу, хотя и очень красиво.

— Там на той стороне университет? — спросила Катя таксиста.

— Кунсткамера, — за таксиста ответил Мещерский. — Помню, еще в пятом классе повезли нас в Ленинград на экскурсию. Куда только не водили нас, а вот Кунсткамеру учителя посещать запретили строго-настрого. Но мы с пацанами все равно рванули туда, просочились. Я там чуть в обморок не грохнулся, когда двухголового теленка увидел и этих заспиртованных уродцев в банках.

Катя оглянулась — в этом городе в первый день Нового года может случиться все, что угодно: например, призрак поэта постучит в двери вашего номера или Медный всадник неуклюже прогарцует мимо вас по встречной полосе.

— Что за радость была Петру собирать эту коллекцию уродов? — спросила она.

— Модно было. Необычно, эпатажно, ужасно, устрашающе, — Мещерский пожал плечами. — Уродство — вещь редкая. Красота встречается чаще, а уродство часто уникально, поэтому и вызывает к себе нездоровое любопытство. А некоторых просто завораживает. Но таких мало. Они сами по себе уникумы.

В Петергофе было градусов на пять холоднее. Вьюжило, с Финского залива дул ветер. Они никогда бы не попали на территорию парка в такой поздний час, если бы не приятели Мещерского из числа сотрудников музея. Хмельные по поводу Нового года и длинных праздников, приятели не спали уже вторую ночь. Все как-то быстро перезнакомились и породнились. Пили шампанское — за удачу в новом году, за дружбу, за любовь, увязали в снегу, барахтались в сугробах. В темноте при зажженных карманных фонарях и бенгальских огнях путешествовали по парку.

Па расчищенной от снега площадке у Монплезира смотрели на залив, на темную громаду Большого дворца.

— О чем ты думаешь? — спросила Катя Кравченко. Она заметила: после происшествия в баре был он немногословен.

— Так, вот думаю, сколько, оказывается, времени утекло. — Он повернулся, загораживая Катю от ветра.

— С каких же это пор? — Катя прижалась к нему.

— Ну так, вообще. Жданович.., я его записи, по-моему, класса с восьмого крутил. И «Крейсер» долгушинский… Сколько с их песнями связано воспоминаний.

— Например, самая первая и жизни сигарета, да? Бычок?

— Ну, это «скорпы», «Скорпионс», — Кравченко обнял Катю. — Какой вот только это класс был, пятый, шестой? Потом мопед, потом мотоцикл мне отец подарил. Я тут же седло раскурочил, приподнял. Под байкера косил, конечно, страшно. Это Оззи Осборн и опять «скорпы»… «Алиса», Кинчев.

— А первая девочка? — спросила Катя.

— Это «Наутилус». «Казанова, Казанова, ты моя женщина. Я твой мужчина», — спел Кравченко басом. — Класс этак девятый.

— Не ври безбожно.

— Я вру? Ладно, Казанова и попозже мог быть.

— Приятно все это вспоминать?

— Щекотно. И грустно как-то. Посмотрел я на них сегодня — на Ждановича, на Долгушина и… Вот ведь были люди. Кумиры. Мои, личные, не чьи-нибудь.

— Разве они умерли? — спросила Катя. — Они живы.

— О чем разговор? — Мещерский подкрался к ним с открытой бутылкой шампанского. Пластиковый стаканчик у него был только один (остальные затерялись в сугробе). — Это для Кати. Катюша, за тебя! За то, что освещаешь мне.., нам, конечно же, нам.., это вот все, — он повел рукой. — Вообще вы для меня — Катя, Вадик.., все, понимаете? Пустота была бы кругом — холод, запустение без вас. Без тебя, Катюша. Я вообще давно собирался это вам обоим сказать, но…

— Эх, Серега, — Кравченко хлопнул его по плечу. — Жизнь — хорошая штука. Ну, признайся, хорошая, а?

— Ага, — Мещерский кивнул, преданно глядя на Катю. Поскользнулся и, если бы та его не удержала, шлепнулся бы от полноты чувств и шампанского в сугроб.

Ветер с залива дул все сильнее, но, разогретые шампанским, они уже не замечали холода. На Петергоф опустилась ночь.

В старом петровском парке было темно и снежно. Темен был Монплезир, темен Большой дворец и дворец Марли. За дворцом Марли узкая тропка, протоптанная среди сугробов, вела к берегу залива и дальше, дальше за ограду парка. Все это напоминало декорации к какой-то таинственной ночной пьесе.

У самого берега вода, как стеклом, была подернута льдом. И там, на льду, что-то темнело. Что-то непонятное, бесформенное, уродливое.

Волны залива выбросили на берег мертвое окоченевшее тело.

Мертвеца обнаружили лишь утром — охрана парка наткнулась на него совершенно случайно во время обхода территории.

Глава 2. КУРГАН

Девять месяцев спустя

В начале сентября после сухой и ясной погоды в Подмосковье зарядили проливные дожди. И стройка в поселке Октябрьский-Левобережный застопорилась. Прежде в Октябрьском-Левобережном была всего одна улица из двух десятков домов, где жили в основном рабочие Мосводоканала, обслуживающие фарватер и шлюзы на Москве-реке. Но земля начала дорожать, и в Октябрьском-Левобережном, хоть он и был не близко от столицы, вспыхнул, как и по всему Подмосковью, строительный бум. Нашлось немало охотников поселиться в живописной зеленой зоне на берегу канала в нескольких километрах от водохранилища.

С самой весны в Октябрьском кипела масштабная стройка. Начали разбивать участки. Возникали новые улицы, вырастали, как грибы, коттеджи. С раннего утра и до глубокой ночи по бетонке вдоль капала громыхала строительная техника — экскаваторы, бетономешалки, грузовики с кирпичом, песком, щебнем и гравием.

Богдан Пробейголова ударно трудился в Октябрьском-Левобережном с марта. Сам он был уроженцем Полтавы, в свое время закончил строительное ПТУ, рано завел семью и вот уже который год ездил с родной Полтавщины на заработки в Россию.

Седьмой сезон работал он на столичных и областных стройках и многое успел повидать, ко многому заставил себя привыкнуть. В Октябрьском-Левобережном Богдан Пробейголова и его бригада подрядились строить загородный дом владельцу стоматологической клиники господину Лихитченко. В хозяине Пробейголова нутром чуял своего земляка и при заключении договора найма считал, что уж с земляком-то, пусть и богатым, успешно укоренившимся в Московии, он с хлопцами всегда договорится.

Но дело пришлось иметь все с какими-то представителями, менеджерами, секретарями. Сам хозяин все лето отдыхал за границей и ходом строительства, казалось, совершенно не интересовался. Вилла, судя по всему, строилась на продажу, как вложение капитала. А это значило, что стройка то пузырилась сумасшедшим авралом, то вдруг замирала в ожидании денег, подвоза цемента и приезда архитекторов.

А с начала сентября зарядили дожди. И все как-то замерло в воде и сырости. Сегодня, например, с раннего утра ждали песок, щебень и гравий. Берег канала был низкий, участок решили подсыпать.

Сам участок Богдану Пробейголове нравился. Что ж, хоть и далековато от их москальской столицы, зато тихо. Ширь кругом — леса, канал, водохранилище. Хочешь — в бассейне собственном купайся, хочешь — в бухту иди, плавай, как простой. Загорай — хочешь на лужайке под тентом, а хочешь — на берегу распластайся.

И лес к самому участку подступает. Экология вполне на уровне. В лесу, хлопцы бачили, черника, малина, грибы. Ни свалок тебе, ни грязи.

Тихо кругом. Где-то сорока трещит. Дождь стучит по крыше рабочей времянки. Девятый уж час на дворе, а хлопцы, бригада, дрыхнут. Потоп — работать неможно. Менеджер — лодырь, даже позвонить не удосужился, привезут сегодня песок и гравий, чи нэ привезут?

Богдан Пробейголова вскипятил на плитке чайник, достал из кармана бушлата пачку сдобного печенья. Он с детства любил сладкое. И хотя здесь, на заработках, на всем жестоко экономил, отказывал себе во многом, сахар, печенье и дешевые конфеты покупал в поселковом магазине обильно. Печенье хрустнуло на крепких зубах. Чайник свистел на плитке.

И тут привезли гравий — за воротами участка остановился самосвал. Шофер нетерпеливо посигналил. И Пробейголова, натянув бушлат на голову от дождя, пошел «отчинять» ворота.

— Здоровеньки булы, пан бригадир, — шофер самосвала был знакомый в доску — по фамилии Мотовилов.

По-украински он знал только эту фразу и еще уверенно выговаривал слово «горилка».

— Там еще две машины следом за мной, — объявил он, высовываясь из кабины. — Да ребята, видно, у магазина стопорнули. А ничего вы тут устроились. Я позавчера вон в Сергеевку гравий возил, так там работяги только поворачиваться успевают — мокрые все, злые. Фирма, она баклуши бить не позволит. А у вас тут лафа. Рассчитываются-то хоть в срок?

— Рассчитываются, — Пробейголова указал место, куда следовало сгружать.

Оно и ладно. Об остальном у вас и голова пусть не болит.

— У нас голова не болит. — Пробейголова угостил Мотовилова сигаретой. — Давай, друже, сваливай. Еще две машины, значит?

— Щас будут, не переживай. — Мотовилов затянулся, швырнул окурок и осторожно начал подавать самосвал в ворота задом.

Пробейголова командовал: «Давай, легонько, еще, давай, стоп!»

Самосвал остановился. Кузов его со скрежетом начал медленно подниматься. Лавина гравия ссыпалась.

— Стой, погоди! — крикнул вдруг Пробейголова. Мотовилов высунулся из кабины:

— Ты чего, бригадир?

Пробейголова сделал какой-то странный резкий жест:

— Там у тебя в кузове…

— Что у меня в кузове? — Мотовилов открыл дверь. — Ты чего так заорал-то?

Пробейголова смотрел на кучу гравия. Вид у него был такой, что Мотовилов не на шутку встревожился, спрыгнул с подножки в топкую грязь.

Дождь не прекращался. За забором начиналась темная стена леса. Дверь времянки открылась, и появились двое рабочих.

Пробейголова медленно подошел к куче гравия, нагнулся, напряженно всматриваясь.

— Там что-то есть, — сказал он хрипло. — Ты начал сгружать — посыпалось, и я видел.

— Что ты видел-то?

— Я видел. — Пробейголова начал руками разгребать гравий, потом схватил лопату. Подошли рабочие. Тоже взялись за лопаты, поднялись на кучу гравия, начали помогать бригадиру. Вдруг лопата одного на что-то наткнулась. С шуршанием посыпались мокрые камешки.

— Не может быть! — охнул Мотовилов.

Он и остальные увидели сначала клок рыжих, испачканных глиной волос, а затем и голову, шею, плечи, торс.

Это была женщина. Мертвая, голая, облепленная грязью. А куча гравия была се могильным курганом.

Глава 3. ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Золотой осенью как-то совсем не думается о минувшей зиме. Позади лето, весна, впереди новая зима, и до нее еще надо благополучно дожить. А о прошлогоднем снеге кто будет сожалеть, как о чем-то утраченном?

Новогодние каникулы в Санкт-Петербурге уже почти стерлись из памяти Кати — Екатерины Сергеевны Петровской, по мужу Кравченко. Если вы служите в таком нервном, чутко реагирующем на все криминальные происшествия месте, как пресс-центр ГУВД Московской области, вам, как криминальному обозревателю, не до ностальгии о прошлом. Каждый день несет с собой новое, новое, новое. И от этого нового — сенсационного, из ряда вон выходящего, удивительною, ужасного, парадоксального — некуда скрыться, некуда спрятаться.

И страусу не уподобишься — вокруг ни оранжевого пляжного песочка, ни соломки, чтобы подстелить абы где, одни острые камни, о которые при излишнем профессиональном рвении так можно шандарахнуться, что…

Одним словом — сейчас на дворе уже сентябрь.

Этим делом Катя заинтересовалась совершенно случайно. Только что она сдала в «Вестник Подмосковья» интервью начальника паспортно-визовой службы, и редактор «Вестника» попросил разбавить криминальную полосу очерком о раскрытии какого-нибудь очередного убийства.

— Чтобы живенько так было, живенько, — напутствовал редактор. — Чтобы у читателя мурашки по спине забегали. И чтобы с продолжением в двух, трех частях. Субботняя полоса и следующая субботняя полоса. Интригующе так, увлекательно. Чтоб взбодрился читатель, вздрогнул. Чтоб у него, подлеца, лысина дыбом встала!

Катя направилась к своему начальнику за советом. Начальник был человек мудрый и опытный. Часто и весьма корректно он подсказывал Кате правильные пути поиска оригинального материала. Но на этот раз только развел руками:

— «Вестнику» все страшилки подавай. Ты, Екатерина, построже с ними будь, похитрее. Для нас интервью, где говорится о положительном опыте работы милиции, гораздо важное. Правда, и на голодном пайке «Вестник» по части сенсаций держать не следует. С точки зрения общей стратегии… Ладно, тут надо подумать. Кстати, ты о находке в Октябрьском-Левобережном в сводке читала?

— Читала. Женский труп неопознанный вроде бы, с признаками насильственной смерти, — без особого энтузиазма ответила Катя. — Все так скупо. Я не думаю, что…

— Ты с розыском в хороших отношениях, — сказал начальник. — Я бы порекомендовал обратиться за комментарием по этому случаю в отдел убийств.

Катя посмотрела на начальника — мудрый змий, он всегда умел вкладывать в слова «обратиться за комментарием» совершенно особый смысл.

Так и вышло, что события в Октябрьском-Левобережном мимо Кати не прошли. Следовало позвонить в обеденный перерыв начальнику отдела убийств Никите Колосову, с которым она не виделась и не разговаривала вот уже два месяца. Из-за пустячной ссоры.

Набрав знакомый номер до половины, Катя задумалась: вот надо же, и ссора-то глупая, из-за ерунды, и все уже кажется таким несерьезным, а все же на душе кошки скребут. И ей приходится делать первый шаг к примирению. А в чем она, собственно, провинилась перед нашим Гениальным Сыщиком, красой и гордостью убойного отдела?

Подумаешь…

Да, Никита пригласил ее на свой день рождения. Ему исполнялось тридцать три, и этой дате он придавал особое значение. Да, он пригласил ее вместе с Серегой Мещерским. Да, она сначала согласилась — Серега ради друга хоть кого мог уговорить, а потом… Потом, в самый день рождения, Катя позвонила Колосову, горячо, сердечно поздравила его и сказала, что, к сожалению, вечером она не придет.., никак, увы, не сможет.

Муж Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценным В.А.», не переваривавший по целому ряду причин Колосова давно и всерьез, сказал свое веское «нет», едва лишь Катя робко заикнулась о приглашении коллеги по службе.

В принципе ничего такого фатального в данной ситуации Катя не видела: мало ли что бывает, сказала «да», потом «нет», обстоятельства заставили. Но Никита Колосов воспринял все уж как-то слишком мелодраматично:

— Значит, не придешь? — спросил он.

Катя залепетала: «Нет, не смогу, Никита, ты понимаешь, я не…»

— Обойдусь. Горячий привет мужу, — и бросил трубку.

С того броска прошло два месяца. Они не только не разговаривали, но даже мельком не виделись в главке. Колосов мотался по районам. Последние сведения о нем у Кати через десятые руки были следующие: он лично участвовал в задержании двух солдат-дезертиров, сбежавших из части и расстрелявших из автомата патруль ДПС.

И вот приходилось самой делать шаг к примирению.

Но что лукавить? В глубине души Катя была даже рада, что вот подвернулся какой-то там неопознанный труп в Октябрьском, в результате чего у нее появился законный повод позвонить начальнику отдела убийств. Позвонить Никите.

— Алло, Никита, здравствуй.

— Кто говорит?

Бог мой, какой у него голос! Катя даже слегка струсила — просто цепной барбос.

— Это я. Если ты занят сейчас, я перезвоню попозже.

— Подожди, Катя. Я не занят. То есть занят, но… Ты откуда говоришь?

Бог мой, как в одночасье может измениться мужской голос. И вроде ведь ничего не случилось.

— Откуда я могу творить? Из кабинета, конечно, — Катя усмехнулась. Так-то, дружок, — я по делу. Насчет убийства в Октябрьском-Левобережном. Это ведь убийство?

— Да.

— Ты им занимаешься?

— Да.

— Это не моя инициатива, — Катя сказала это строго, официально. Пусть он не воображает, что она ищет повод, чтобы капитулировать. — Мне мой начальник поручил заняться этим материалом. Если он, конечно, есть — материал по этому убийству.

— Есть. Сколько угодно.

— Я, — Катя почувствовала, что в таком тоне разговаривать ей трудно, — наверное, все-таки я не вовремя, Никита. Я тебе перезвоню. Потом как-нибудь.

— Подожди, — спохватился он. — Если у тебя есть время, зайди ко мне.

Вот так просто после двухмесячной глухой вражды по пустячному поводу — «зайди ко мне». Катя пожала плечами — он приказывает ей, а ведь она в розыске не работает. Или таким неуклюжим способом он пытается помириться с ней? В конце концов, какая разница? У нее служебное дело к Колосову, а дело не ждет.

Она выключила компьютер и поспешила вниз, в розыск. За дверью колосовского кабинета монотонно бубнил мужской голос. Катя постучала, открыла дверь и… Колосов был не один. Напротив него сидел долговязый, худой гражданин лет сорока, одетый в мятый синий костюм. Рядом с гражданином на полу стоял толстый кожаный портфель. Лицо гражданина было остреньким, птичьим. Щеки бороздили багровые прожилки. Разговаривал он, часто облизывая губы и то и дело отпивая глоточек минеральной воды из стоявшего перед ним стакана.

Колосов увидел Катю на пороге и глазами указал ей на стул возле сейфа.

— Значит, вы, Лизунов, утверждаете, что убили неизвестную вам женщину второго сентября в поселке Октябрьский-Левобережный в одиннадцать часов вечера?

Катя вся обратилась в слух. Все было сразу забыто — вражда, примирение.

— Возможно, было уже около полуночи, я на часы не смотрел, — нервно ответил гражданин по фамилии Лизунов. — Я явился к вам, чтобы во всем чистосердечно признаться и отдаться в руки правосудия. Чтобы сесть в тюрьму и испить до дна, так сказать, горькую чашу. Я отказываюсь от адвоката и… А это кто, врач? — он подозрительно уставился на Катю.

— Нет, это не врач. Это мой коллега из другого отдела. Тоже занимается этим убийством по своему служебному профилю. — Колосов обменялся взглядом с Катей. — Итак, все произошло около полуночи, вы говорите? Где же вы подкараулили потерпевшую?

— У автобусной остановки на окраине поселка.

— А там на окраине есть остановка?

— Да, маршрут восемнадцатый, — Лизунов отвечал с чувством собственного достоинства. — А вы что, не в курсе?

— Мы в курсе. Что же потерпевшая, была единственной пассажиркой, сошедшей с автобуса? — Нет. Там сошли еще две женщины. Слишком полные. Уже в летах. Это совсем не мой тип, — Лизунов поморщился. — До них мне не было никакого дела. А вот эта юная блондинка сразу же привлекла мое внимание. Классический силуэт. Прямая спина балерины. Маленькая головка, гибкая талия. Воплощенное очарование. Лживое очарование. Соблазн… Маленькая балерина в белой пачке, легкая, как пушинка. Не верьте ее очарованию. Все это мираж. А на самом деле это просто тело, сплошное тело, жадное до секса, до скотской привычки совокупляться в самых изощренных позах. Как же я ненавижу весь этот обман, всю эту лживую мимикрию!

— Что ненавидите?

— Мимикрию. Весь этот дьявольский камуфляж. Сам дьявол сидит и их точеных головках, сам дьявол глядит на нас их невинными глазами. Короче, я пошел за ней следом. За этой лживой, подлой, завуалированной сукой.

— Куда?

— Туда, куда она направлялась. Как раз в сторону того участка, на котором ее потом нашли.

— И вы преследовали ее по пятам, да? Она вас видела?

— Нет, не думаю, — на лице Лизунова блуждала кривая усмешка. — Когда это самое на меня накатывает, я не узнаю себя. Я начинаю видеть в темноте, как кошка, я делаюсь стремительным и ловким. Я крадусь, и ни одна ветка не хрустнет у меня под ногами. Я, знаете ли, воображаю себя тигром, хищником. Этакой беспощадной машиной для убийства.

— У вас было с собой оружие?

— Естественно. Вот этот нож, — Лизунов нагнулся, щелкнул замком портфеля и достал жуткого вида поварской нож. — Вот, тут и кровь запеклась, видите? Я намеренно не стал уничтожать улики. Мне нечего скрывать, — он небрежным жестом положил нож на стол. — Это самое лезвие я и вонзил.., в это упругое, жадное до секса, развратное тело.

Катю больше всего поразило то, что Колосов никак внешне не отреагировал ни на «орудие», ни на слова Лизунова. Следующий вопрос был задан самым обыденным тоном:

— Ну и как же это все между вами произошло?

— Да очень просто. Я догнал ее. Она вскрикнула, испугалась. По моему лицу она догадалась, что ее ждет. Попыталась ударить меня, вырваться. Но ей ли со мной бороться? — Лизунов закудахтал смехом. — Я ощущал жар ее тела. Меня охватил какой-то дикий первобытный восторг. Я чувствовал себя на необыкновенной высоте. Я повалил ее на землю. Разорвал на ней платье…

— Вы сначала говорили, что потерпевшая была одета в джинсы и куртку.

— Ну, я не помню таких деталей. Я был возбужден, опьянен. Я разорвал на ней верхнюю одежду. Разорвал бюстгальтер. Он-то на ней был?

— Вам это лучше знать, Лизунов.

— У нее была красивая грудь, у этой маленькой потаскушки. Грудь — это наипервейшая вещь… Я видеть спокойно не могу это.., эти… — Лизунов наклонился, закрыл лицо руками. — Я шалею. Она завизжала, и я нанес ей удар ножом в грудь. Потом ударил еще, еще. Это было море крови. Вы себе не представляете. Это половодье чувств, крови и плоти. Я просто обезумел. Я схватил ее за руку.

— За руку?

Кате в вопросе Колосова почудилась настороженность. Весь предыдущий монолог Лизунова он слушал молча.

— Ну да, за руку, — Лизунов вздохнул. — Вы хотите знать, что я сделал дальше?

— А что вы сделали дальше? Ваша жертва была мертва или еще жива?

— Она еще дышала. Но я перерезал ей горло вот так, одним движением. Схватил труп за руку и потащил. Я хотел его спрятать. Там была куча гравия на этом участке. Я забросал труп гравием.

— Зачем же было себя утруждать? — спросил Колосов. — Не проще было бы оставить все как есть?

— К этому времени я пришел в себя и ужаснулся содеянному. Меня мучил страх и угрызения совести. Я не мог видеть это истерзанное тело. Я страдал… Как я страдал! Я ведь не сразу явился к вам с повинной — заметьте. Все эти дни я боролся с собой. Поле битвы — душа человеческая… — Лизунов со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, — после жесточайшей борьбы я решил явиться к вам добровольно. С этим во мне ведь надо же что-то делать, понимаете?

— Да, конечно, — Колосов спрятал нож в сейф. — А как же наш с вами прошлый случай — тот, задушенный старичок в Мытищах?

— О, это была ошибка, — Лизунов развязно отмахнулся. — Не знаю, что на меня тогда нашло. Мужчина — это вообще не мой тип. Старика я, естественно, не душил. На черта мне сдался старик? Я убил девушку в Октябрьском-Левобережном и спрятал се тело в гравий. За это я готов сесть в тюрьму. Вот, все необходимое я взял с собой, — он ткнул ногой портфель. — Смена белья, безопасная бритва, пресса… В тюрьме разрешают выписывать газеты? Я привык регулярно читать прессу. Очень важно, что и обо мне теперь напишут. Я надеюсь, мое дело вызовет большой интерес общественности. Возможно, я сам напишу книгу. У меня есть о чем рассказать миру.

— Вы от нас ничего не утаили? — спросил Колосов.

— Я? Что вы! Я ведь даже нож вам принес.

— Нож-то совсем новый. Только что купленный. — Колосов покачал головой. — Да, история. Ну что же, пойдемте, нас с вами заждались.

— В тюрьме? Я готов, — Лизунов встал, взял портфель. — Позвольте, я только сначала позвоню маме.

— Я позвоню вашей матери сам. Пройдемте в соседний кабинет.

— В прошлый раз вы ей наговорили про меня бог знает что. Нет уж, лучше я сам.

— Пройдемте в другой кабинет, — Колосов без всяких церемоний начал теснить Лизунова к выходу.

Катя осталась одна. Ну дела. Что же, можно садиться и писать готовый репортаж о раскрытии?

Колосов вернулся через пять минут. Прямо из бутылки выпил минеральной воды.

— И как твое впечатление? — спросил он.

— Во-первых, здравствуй, Никита. Рада тебя снова видеть живого и здорового. — Катя сравнила: изменился ли начальник отдела убийств за эти месяцы? Да нет, ничуть. — Это и есть убийца? Типичный психопат по поведению. Ну хотя бы сам во всем признался. — Катя следила за реакцией Колосова. — Ножик нон окровавленный приволок в подтверждение.

— Все врет сукин сын.

— Кто, Лизунов?

— Все вранье от первого до последнего слова. — Колосов сел на угол стола рядом с Катей. — И что мне с этим уродом делать? Пятый раз он ко мне с вещами является — сознается. В прошлый раз брал на себя убийство пенсионера в Мытищах. Проволоку, паразит, в качестве улики приволок, мол, это удавка у него была такая. А до этого брал на себя убийство в подъезде барменши из Отрадного, а еще раньше…

— Откуда же он узнает о преступлениях?

— А из местной прессы, — Колосов смотрел на Катю. — Из центральной прессы, из областной. Он и «МК» почитывает, и этот ваш «Вестник», и «Криминальную хронику». Узнает какие-то подробности из газет и является каждый раз мотать мне нервы.

— И как же ты реагируешь?

— Ну, ты же все видела. — Вы, когда из кабинета вышли, часом его с лестницы не спустили?

Колосов устало усмехнулся.

— А в этих его показаниях действительно ни одного слова правды? — Катя не помнила лицо Лизунова. — Вообще кто он такой? Чем занимается?

— Да ничем он не занимается. Живет с престарелой матерью в двухкомнатной квартире. У них еще квартира есть — от бабки досталась. Ту они сдают. На это и живут. Сам он холостяк. Инвалид второй группы.

Катя покрутила пальцем у виска.

— Нет, — ответил Колосов, — Сколько мы экспертиз ему ни назначали, каких-то особых отклонений психиатры у него не нашли. Инвалидность у него из-за диабета. А явка с повинной у него вроде хобби. Сахар, что ли, ему каждый раз в башку ударяет?

— Возможно, он жаждет внимания к своей персоне, хочет прославиться, попасть в газеты. И фантазии у него весьма своеобразные: женофобия. Вы глядите за ним в оба. От таких фантазий до поступков — один шаг. — Катя покачала головой. — Значит, он все лжет?

— Ни по одному признаку, кроме того, что убитая — молодая женщина, совпадений нет. Я уж не говорю про факты, которые мы намеренно скрыли.

— А что вы скрыли? Что-то серьезное?

— Хочешь материал по этому делу написать?

— Начальник поручил — куда деваться?

— А без начальника? Так и не позвонила бы?

— Никита, ну что произошло? — Катя вздохнула. — Из-за чего мы с тобой так глупо поссорились?

— Всего лишь глупо, по-твоему?

— Ну, я поступила плохо. Обидела тебя, но я… А ты тоже хорошо. Из-за такой ерунды…

— Да я много-то давно уже не прошу у тебя. — Колосов отвернулся. — Так, каплю хотел от всех щедрот. Да и то ты для меня поскупилась.

— Пожмотничала? — Катя опять вздохнула. — Не пожмотничала я. Мне жаль, что так вышло, Никита. Но думаю, что на этом мы поставим точку. Я не стану тебя больше отрывать от дел. Начальнику скажу, что из этого убийства хорошего репортажа не выйдет. Займусь другим происшествием, мало ли.

— Подожди, ты куда? — воскликнул Колосов растерянно. — Как же это? Ничего толком у меня не спросила, а уже говоришь, материала не получится! То есть как это не получится? А ты слышала, как Лизунов потерпевшую описывал? Силуэт балерины, осиная талия, легче пушинки… А вот на это взглянуть тебе не интересно?

Он чуть ли не силой усадил Катю, собравшуюся было уйти, снова на стул, к компьютеру, тут же врубился в поисковый файл. Кликнул мышью на одном из множества фотоснимков, увеличил изображение.

С экрана компьютера на Катю в упор смотрела чрезвычайно непривлекательная молодая женщина. Медно-рыжие, прямые, как палки, волосы, разделенные пробором, падали па плечи, обрамляя грубое одутловатое лицо. Тяжелая бульдожья челюсть выдавалась вперед, нос был приплюснут, от крыльев носа шли резкие складки. Кое-где на лице были заметны прыщи, кое-как замазанные тональным кремом, слишком темным для бледного цвета кожи. Взгляд глубоко посаженных темных глаз незнакомки был исполнен презрения и какого-то горького вызова. Женщина со снимка словно говорила всем своим видом: да, я безобразна, но что из этого следует? Вам неприятно на меня смотреть? Так не смотрите, катитесь к черту.

— Как ее имя? — спросила Катя. — Вы все-таки установили личность убитой?

— Звали ее Валерия Борисовна Блохина. — Колосов увеличил еще несколько фотографий. — А это она же, только уже после.

Катя смотрела на снимки — мертвое женское тело. Совершенно голое, грязное, точно выкопанное из могилы.

— Как ее убили?

— Пулевое ранение в голову. Выстрел был сделан с близкого расстояния, в затылок из пистолета «ТТ».

— Пуля, гильза?

— Пулю извлекли из тела. А гильзы кет. Искать ее надо не на стройке в Октябрьском-Левобережном, — Колосов смотрел на снимки с места происшествия. — На стройку труп попал приблизительно спустя неделю после убийства. Такова давность смерти по заключению патологоанатома.

И он рассказал Кате о грузовике с гравием под управлением шофера Мотовилова и бригаде украинских шабашников.

— Шофера я допрашивал первым, сразу же после осмотра места. На мужике прямо лица не было — так вроде перепугался. Но знаешь, Катя, что-то темнил он, рассказал мне этакую сказочку-небылицу по поводу этого самого гравия, в котором труп нашли.

— А на теле Блохиной имелись какие-то другие повреждения, помимо пулевой раны? — спросила Катя. — Те, что вы скрыли от… Слушай, Никита, я не понимаю, откуда Лизунов-то узнал об убийстве?

— Я же тебе говорю — из прессы. Местная газетенка «Маяк» в хронике событий тиснула заметку о неопознанном женском трупе на стройке. Информация из дежурной части местного отдела поступила в усеченном виде. По сути, Лизунов пересказал нам то, что в газете прочел. Ну и от себя добавил брехни.

— А в газете было сказано, что на теле имелись ножевые раны? Лизунов говорил, что бил жертву ножом.

Колосов помолчал. Потом достал уже из стола еще пачку фотографий.

— Вот, это уже в морге снимали. Вид спереди, вид со спины.

На коже убитой на снимках четко были видны прерывистые багровые полосы — на груди, на животе почти до лобка. И на спине — от шейных позвонков до ягодиц.

— Что это такое? — спросила Катя.

Колосов достал поварской нож Лизунова, потрогал лезвие.

— Кроме пулевого ранения, которое и было смертельным, на теле, как видишь, есть еще и неглубокие ножевые порезы. По заключению патологоанатома, они имеют посмертный характер. Кто-то удалил с трупа всю одежду, разрезав ее ножом вот так. — Колосов провел ребром ладони себе по груди. — Об этих порезах в заметке не было ни слова. Эту деталь мы намеренно опустили. Лизунов не говорил, что он таким вот способом раздевал жертву.

— Он сказал, что разорвал верхнюю одежду, — напомнила Катя.

— Да забудь ты о его болтовне, — Колосов поморщился. — Зря я этого ханурика тебе показал.

— Ты его показал мне не зря. Я раньше только слышала о таких, а теперь увидела собственными глазами. Так, как он рассказывал об убийстве, он мог бы убедить в своей причастности кого угодно, не только меня, наивную. Я не знаю всех обстоятельств, не знаю, какой информацией вы располагаете. Не знаю, как вам удалось установить личность этой Блохиной, а ты требуешь, чтобы я не верила тому, что…

— Личность мы почти сразу установили, — перебил ее Колосов, — проверили банк данных по пропавшим без вести и объявленным в розыск — наш, областной и столичный. Данные последних двух недель. Блохина была заявлена в розыск матерью и теткой 29 августа. Прописаны по паспорту они были вместе, в одной квартире. Это то пока все, что мы о ней знаем.

— Опознание уже было?

— Официально пока еще нет, — Колосов пристально смотрел на Катю, — но вообще-то опознать ее нам было нетрудно.

— Ты имеешь в виду ее внешность?

Колосов прошелся по кабинету. Паркет поскрипывал.

— Еще что-то было, что вы решили пока не афишировать? — прямо спросила Катя. О, она слишком хорошо знала, что скрывается под этими зависающими в воздухе паузами.

— Вот что было на трупе. Приобщено к делу, как и пуля. Я должен предъявить это на опознание ее близким. — Колосов потянулся к своей папке, расстегнул «молнию» и достал опечатанный пластиковый пакет.

Катя с любопытством склонилась над его содержимым. Внутри было что-то наподобие металлического жетона, из тех, которые положено носить военнослужащим. Однако форма жетона была необычной — квадратной. Справа имелось круглое отверстие, в которое была продета капроновая нитка. На жетоне были выгравированы цифры и буквы.

— Это было на ее левой кисти — капроновой ниткой намертво прикручено. Нам разрезать пришлось, чтобы снять, — сказал Колосов. — По-твоему, на что это похоже?

Катя придвинула к себе лист бумаги и переписала то, что было выбито на жетоне. Получилось «К2011У № 258».

— Какой-то странный номер. — Катя рассматривала жетон сквозь пластик. — Что-то мне эта железка напоминает.

— Это вот? — Колосов расстегнул ворот рубашки и вытащил свой жетон с личным номером на цепочке.

— С каких это пор ты стал носить это на шее? — спросила Катя. — Раньше он у тебя болтался на связке ключей.

Колосов убрал свой военный талисман.

— Похоже, но форма иная, — Катя осторожно взяла пакет с жетоном в руки. — Тут квадратик, и тоньше на ощупь. Может, Блохина носила это на запястье как браслет?

— Это на капроновой-то нитке?

— А может, это оригинальное дизайнерское решение? Никита, а ты что же, сегодня к семье Блохиной собираешься?

— Сейчас с тобой договорю и айда.

— Я с тобой! — Катя забрала листок с номером. — Впрочем, может быть, ты совсем и не хочешь, чтобы мы ехали вместе?

— Знаешь, что я обо всем этом думаю? — медленно спросил Колосов.

— Обо всем? О чем?

— О наших с тобой отношениях.

— О наших отношениях? — Катя снова струсила — такой у него вдруг сделался мрачный вид. — А что опять не так с нашими отношениями? Мы же только что помирились, золотко мое?

— Золотко? Что в отношениях не так?! Пригласи я тебя как любой нормальный мужик на свой день рождения в бар, в ресторан, что ты мне скажешь? «Ой, Никита, ой, не могу, пламенный тебе привет, но не могу, не поеду». А заикнись я, что еду голый труп какой-то чертовой бабы в морг осматривать, так ты помчишься наперегонки со мной, словно я.., я не мужик, а бревно какое-то бесчувственное, бесполое!

— Ты бревно? — тихо спросила Катя. — Ой, Никита… — она взяла его за руку. — Это скорее уж я бревно.

— Веревки ты из меня вьешь. Ну, это уж в последний раз. Все, баста, к черту. — Руки своей он не убрал. — Пропаду я, наверное, со всей этой каруселью, ну туда мне и дорога, идиоту. Уж по мне-то ты точно плакать не станешь.

— Стану. Не пропадай, — Катя сама отпустила его руку. — Ну все, поехали к Блохиным. Они где живут? Далеко?

— В Бескудникове. — Колосов с грохотом задвинул ящик письменного стола, словно это он, бедный, деревянный, был во всем виноват.

Дорогой Катя помалкивала, давая возможность всем вспыхнувшим было так некстати искрам погаснуть, а неловкости испариться. В их с Колосовым отношениях как раз ее-то сейчас все устраивало. И она не хотела перемен. Они могли лишь помешать делу, которым она уже начала всерьез чисто профессионально интересоваться.

Глава 4. У БЛОХИНЫХ

Это была неприветливая, насквозь пропитанная слезами горя квартира на семнадцатом этаже высотного дома в новом микрорайоне в Бескудникове. Дом-башня, возведенный посреди пустоши, был открыт всем ветрам. По лестничным клеткам гуляли сквозняки. Но в квартире Блохиных были наглухо задраены все окна и форточки.

В двух комнатах клубилась спертая духота. Кате, вошедшей вслед за Колосовым в прихожую, едва не стало дурно.

Встретили их в прихожей обе женщины — мать Валерии Блохиной Елена Станиславовна и ее тетка Антонина Станиславовна. Она и отвечала на все вопросы. Мать Блохиной молчала. У Кати сложилось впечатление, что известие о смерти дочери помутило ее рассудок.

— Валерия проживала здесь с вами? — спросил Колосов.

— Нет, Лерочка жила отдельно, снимала квартиру, — Антонина Станиславовна, худая, жилистая, прямая, как жердь, отвечала односложно, без всякого выражения.

— Когда вы видели ее в последний раз?

— Она звонила.., звонила Лене, — Антонина Станиславовна оглянулась на сестру. — Это было.., когда же это было? Примерно числа двадцатого. Она сказала, что ей надо уехать на пару дней по делам фирмы. Сказала, что вернется в субботу и обязательно заедет к нам или позвонит. Но ни в субботу, ни в воскресенье, ни в понедельник она не приехала, и звонков тоже не было. Мы забеспокоились. Лерочкин телефон не отвечал. Во вторник мы уже обзванивали больницы. Потом пошли в милицию, заявили.

— Вы знаете адрес квартиры, которую она снимала? — Колосов приготовился записать.

— Знаем только, что это где-то в Химках. Лерочка говорила, что там снимать дешевле, а потом — самое главное ей удобнее и быстрее добираться до офиса. Она работала в фирме там, в Химках.

— А кем она работала? Что за фирма? — спросила Катя.

— Фирма.., точно не скажу. Мы были рады, что она нашла эту работу. Пусть и не в Москве. Сейчас на хорошие деньги женщине сложно устроиться, даже если она и без каких-то физических недостатков, здоровая, красивая. Что уж говорить о… — Антонина Станиславовна взглянула на сестру, и внезапно голос ее изменился, зазвучал совсем глухо. — Фирма.., мы не знаем, что за фирма. Лера говорила, что они дают объявления в газеты, в Интернет, что-то такое для молодежи.

— А куда она собиралась уехать, она вам не сказала? — Колосов задавал вопросы очень осторожно.

— Нет. Она никогда о своих делах не распространялась. Она взрослая была, самостоятельная.

— Выросла моя девочка, — тихо в пустоту произнесла мать Блохиной. — Ни единого дня радости с самого рождения, ни нормального детства, ничего… Крест свой несла, а теперь что же? Теперь как же? За все страдания — такая награда?

— Лена, ты пойди, ляг. Я уж сама тут. Ты пойди, тебе надо отдохнуть. — Антонина Станиславовна хотела было увести сестру в комнату, но та отстранила ее. Губы ее беззвучно двигались.

— Валерия одна квартиру снимала или, может быть, вместе с подругой? — уточнила Катя.

— Подругой? Какие подруги! У Леры не было подруг, друзей. Даже в школе она всегда была… — Антонина Станиславовна покачала головой. — Молодежь порой так жестока. Ну что вы спрашиваете? Неужели вы не понимаете, что этого спрашивать нельзя, это просто бесчеловечно!

Катя почувствовала, как Колосов сжал ее локоть. Удивленная, она замолчала и далее только слушала их во многом очень и очень странный диалог.

— Вы звонили ей всегда на ее мобильный телефон?

— Да, номер 8-901… — Антонина Станиславовна назвала номер, Колосов записал в блокнот. — Мы ждали, искали ее, нашу девочку, но телефон был отключен.

— А на той ее съемной квартире телефона что, не было?

— Нет.

— А фирма, где она работала, имеет телефон?

— Я не знаю. Наверное. Это же работа. Но Лерочка нам не сообщала номера. Мы всегда звонили ей на ее мобильный.

— Сколько времени она работала в этой самой фирме?

— Два года… Нет, больше. Два это она только квартиру снимала, жила от нас отдельно. Я даже сюда вот, к сестре, из Владикавказа переехать смогла. У меня там своя квартира осталась, от покойного мужа.

— Может, и этот вопрос прозвучит для вас неприятно, — Колосов кашлянул, — вы уж простите, но сейчас дело такое — убийство, не до церемоний… Короче, подруг у нее не было никогда, это я понял, а мужчина у нее когда-нибудь был?

Антонина Станиславовна отвернулась:

— Не спрашивайте меня. Вы же все видели сами!

— Я не могу не спрашивать. Ваша племянница убита. Валерия убита. Мы ищем убийцу. Мы должны знать все о ее последних днях, все о ее знакомых, круге ее общения. О людях, с которыми она встречалась после того, как звонила вам, сообщив, что куда-то едет. Без этого розыск вперед не продвинется. Убийца Валерии останется безнаказанным и, возможно, убьет кого-то еще. Вы этого хотите?

— Я этого не хочу, я бога молю, чтобы вы его нашли — иного-то ничего не остается. Но о мужчинах меня не спрашивайте.

— Так был у Валерии кто-то или нет?

— Я не знаю. Она с нами этим не делилась. Да поймите, у такой, как она… Впрочем, я не знаю — мужчины натуры извращенные. Сейчас столько разврата кругом, что кого-то из них вполне могла возбудить даже аномалия, даже уродство, что угодно!

При этих словах Антонины Станиславовны Елена Станиславовна Блохина закрыла лицо руками и начала раскачиваться из стороны в сторону. Общими усилиями они довели ее до постели, уложили. Антонина Станиславовна накапала в чашку корвалола. Дала выпить сестре. Где-то в глубине квартиры часы глухо пробили четыре раза. Оставив Елену Станиславовну в комнате, перешли на кухню.

— Лена бедная вне себя от горя, — сказала Антонина Станиславовна, капая корвалол и себе. — Ее вы, пожалуйста, не тревожьте сейчас. К нам из милиции до вас дважды уже приезжали. А ей ходить к следователю да в прокуратуру сейчас просто не по силам. А впереди-то у нас еще похороны. — Она выпила лекарство. — Вот наша женская доля какая. У меня своих детей нет. Сколько я в молодости переживала из-за этого, по врачам металась. А сейчас думаю — слава богу, что не завела. А то, как сестра, всю жизнь бы казнила себя. Гены у нас, что ли, такие, наследственность дурная? Муж-то сестры, отец Лерочки, такой здоровяк был, кровь с молоком. И не пил вроде. Бросил он их, едва мы Леру из роддома привезли. Настаивал, чтоб отдали ее в дом ребенка, отказались от нее, но Лена сказала тогда — это дочь моя, какая уж есть. Ну, он и бросил их, ушел. А теперь никого у нас с сестрой не осталась на этом свете…

— Вы разговаривали с Валерией по телефону примерно двадцатого августа, так? А виделись вы с ней в последний раз когда? Давно? — спросил Колосов.

— Где-то в середине августа она к нам заезжала. Приехала веселая такая, на такси. Денег нам привезла — пять тысяч, продуктов две полные сумки.

— Как она обычно одевалась?

— Она всегда брюки носила, кофты, свитера. Куртка у нее была такая модная, дорогая, из замши, удлиненная. Летом носила кардиганы из шелка, хлопка — тоже удлиненные, бедра прикрывала.

— А перчатки она носила? — спросил Колосов. Катя взглянула на него: перчатки? Это в августе-то месяце? Правда, дожди шли, по все же… Антонина Станиславовна кивнула:

— Да, постоянно, не снимая. Кожаные. У нее было несколько пар, сделанных специально, на заказ. Она сильно нервничала, когда кто-то смотрел на ее руки. Считала, что перчатки в какой-то мере скрывают, уберегают ее от… Господи, как они могли уберечь?

Катя увидела, как исказилось ее лицо: Антонина Станиславовна явно говорила о чем-то болезненном, важном — только вот Катя, в отличие от Колосова, пока мало что во всем сказанном понимала.

— Взгляните, пожалуйста, вот такой брелок Валерия в качестве браслета на руке не носила? — Никита Колосов достал из папки пакет с жетоном.

Антонина Станиславовна посмотрела и покачала головой:

— Нет, да и какой же это браслет? Вроде номерок от вешалки?

— Точно — это вещь не Валерии?

— Я такого никогда у нее не видела. Да и потом, не носила она никогда браслетов, колец. Часов даже и тех не носила. Я же говорю — она просто страдала из-за своих рук. И никогда не покупала украшений, которые могли бы привлечь к бедным ее рукам внимание.

В лифте, когда окончив допрос, они покинули квартиру, Катя спросила:

— Тебе доставляет удовольствие держать меня за дурочку, да? Это все-таки что-то вроде мести?

— О чем ты? — буркнул Никита.

— О том, о чем ты молчишь, — не выдержала Катя. — Что там еще у вас с Блохиной? Что за скрытые обстоятельства, которые ты мне так и не решился доверить? В конце концов, ты перестанешь со мной играть в эти тайны, умолчания? Или мы с тобой снова поссоримся, причем так, что ты никогда уже не…

— Хочешь знать, что у нее с руками? И со всем остальным? — тихо спросил Никита. — Я сам хотел предложить тебе в морг съездить. Там результаты вскрытия готовы. Только вот я не знал, как ты к этому моему предложению отнесешься. Это надо видеть, Катя, словами этого не передашь.

Глава 5. ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Один телефонный звонок может кардинально изменить привычное течение вашей жизни. Повернуть ее в такое русло, которое и представить-то себе трудно! Вадим Кравченко припарковал машину у хорошо знакомого ему особняка на Чистых Прудах. Первый этаж особняка арендовала под офис туристическая фирма «Столичный географический клуб», совладельцем которой с самого ее основания был Сергей Мещерский.

Сегодня был так называемый «денежный» день: Мещерский должен был ехать в банк отвозить деньги. Фирма была скромная, большую часть средств партнеры и совладельцы вкладывали в организацию экстремальных этнографических туров в самые экзотические и не часто посещаемые места по всему миру. А вот на штатах, на персонале приходилось экономить. Турфирма щедро финансировала самых разных специалистов: инструкторов-проводников, лесничих, альпинистов, водолазов и спелеологов, однако не могла себе позволить лишнего клерка, шофера или курьера.

Поэтому деньги в банк по очереди отвозили сами компаньоны-совладельцы. На этот раз наступила очередь Мещерского. А его друг детства Вадим Кравченко по заведенному раз и навсегда распорядку всегда в такие дни сопровождал Мещерского — туда и обратно Деньги есть деньги, а Москва — город ушлый на такие вещи, крутой.

Работодатель самого Кравченко, небезызвестный в столице предприниматель Чугунов, на весь сентябрьский бархатный сезон отправился вместе с супругой и престарелой тещей в Карловы Вары — лечиться. С каждым годом он все больше пекся о своем здоровье, и хотя по-прежнему порой любил удариться в затяжной поход по казино, клубам, саунам и загородным отелям, впоследствии тратил уже не дни, а целые месяцы на восстановление подорванных алкоголем, бессонными ночами и плотскими забавами сил.

В тихих, безопасных Карловых Варах личный телохранитель Чугунову не был нужен. Поэтому Кравченко остался в Москве, в центральном чугуновском офисе.

Как начальник службы безопасности он в отсутствие шефа вполне свободно распоряжался своим временем. И ему ничего не стоило пасмурным сентябрьским днем подъехать к другу Сереге на Чистые Пруды и сопроводить его в Китай-город в банк.

Однако до офиса турфирмы Кравченко дойти не успел: прямо на тротуаре его настиг звонок по мобильному. Кравченко на сто процентов был уверен, что трезвонит Катя. Утром он еще спал, а она, как мышка, шмыгнула из квартиры — торопилась на работу к девяти, боялась опоздать. Даже завтраком не соизволила мужа осчастливить.

Кравченко решил, что вот сейчас выскажет ей все: что он чуть не помер с голода, что молоко в холодильнике — лед, как женское сердце, что он вянет как ландыш без чуткою внимания и ежеминутной заботы — пусть, пусть жене будет горько и стыдно:

— Алло, ну и что, дорогуша, имеешь мне сказать в свое оправдание?

— Вообще-то я кое-что имею сказать Вадиму Кравченко. Вы Вадим?

Голос в телефоне был мужской, вежливый, ироничный, приятный.

— Я слушаю, кто говорит?

— Виктор Долгушин. Маленькое приключение в Питере еще помните?

От неожиданности Кравченко растерялся. То, что произошло в баре гостиницы «Астория — Англетер», он помнил, конечно же, помнил, но.., уже почти забыл. Столько времени прошло — весна, лето. Долгушин, Жданович, Кирюша Боков, мелькающий по телевизору на всех концертах и тусовках, — спора нет, личности яркие, но Кравченко и себя считал личностью хоть куда.

Он помнил смутно: там, у джипа, после того как они запихали, как куль, пьяного Алексея Ждановича на заднее сиденье к каким-то девчонкам, Виктор Долгушин по-джентльменски поблагодарил его, Вадима Кравченко за помощь и спросил имя. Естественно, Кравченко себя назвал, сказал, что он с женой остановился в этом отеле (еще бы не похвастаться!), назвал номер.

На следующее утро Долгушин позвонил в номер, еще раз поблагодарил за спасение Лехи Ждановича от боковских «горилл», спросил, как долго Кравченко еще прогостит в Питере. Кравченко был польщен в душе. Помнится, тогда он и обмолвился, что работает начальником службы личной охраны, и дал по просьбе Долгушина свой сотовый номер.

Это был приятный короткий эпизод — и только. От случайного шапочного знакомства с питерскими рокерами Кравченко не ждал для себя никаких сюрпризов и выгод. Тем более не мог представить, что жизнь сведет его с ними уже в Москве.

— Все помню, Виктор, — ответил он вежливо, — рад звонку. Никак не ожидал.

— Вы мне тогда сказали — вы телохранитель, профи, так, Вадим? — голос Долгушина звучал приветливо, но уже по-деловому.

— Так точно.

— У меня к вам предложение — не хотели бы вы поработать на меня? Вы располагаете сейчас свободным временем? Речь пойдет о какой-то неделе.

— Вообще-то, я не в отпуске, — усмехнулся Кравченко. — Но так вышло, что шеф мой сейчас в отъезде. Осиротил нас, поэтому время-то свободное изыскать можно. А вы что, Виктор, хотите меня своим телохранителем взять? Гастрольный тур в столице?

— Нет, никаких гастрольных туров у меня нет. Я здесь в Москве с друзьями. И тут одна проблема вышла, — Долгушин усмехнулся. — Не очень серьезная, но все же проблема. Возникла нужда в энергичном, смелом и опытном в таких делах человеке, профессионале. Я сразу вас, Вадим, вспомнил. В охранное агентство обращаться, честно говоря, не хочется. Да я в Москве никаких агентств толком и не знаю. Так что, если вы примете мое предложение, буду вам признателен. Насчет оплаты, думаю, договоримся. Это на ваших условиях.

— А в чем проблема-то? — спросил Кравченко.

— Ну, об этом не по телефону. Вы не могли бы приехать ко мне лично, тогда все и обсудим. Завтра в час дня вам удобно?

— Ладно, в час. А в какой гостинице вы остановились?

— Приезжайте на Северный речной вокзал. Нулевой причал — это возле грузового порта. Там наш теплоход стоит. Спросите «Крейсер Белугин», я буду вас ждать.

— «Крейсер Белугин»? Это так теперь теплоход зовется? — спросил Кравченко.

— Да, так теперь называется теплоход, — Долгушин снова усмехнулся. — Товарищу пароходу и человеку… Рад, что вы согласились, Вадим. Вы нас очень выручили. Значит, до завтра.

Кравченко хотел было переспросить — кого это «нас» он выручил? Но спрашивать было уже некого: голос Долгушина растаял в эфире.

— Что-то ты такой загадочный, Вадик? — спросил Сергей Мещерский, когда его приятель переступил порог офиса турфирмы.

— Станешь загадочным. Знаешь, кто только что объявился? — И Кравченко, распираемый новостями, тут же все рассказал Сергею.

Мещерский присвистнул:

— Дела. А ты серьезно мыслишь податься к нему в охранники?

— А кому лишние деньги мешают? — Кравченко явно что-то прикидывал. — Сдеру с него, сколько захочу, если он так во мне заинтересован.

— Он же твой, точнее, наш кумир, Вадик. Кумир юности. Мы же фанаты были какие. Сколько кассет «Крейсера» мы с тобой когда-то…

— А с кого драть бабки, как не с кумира, Серега? Это даже приятно, черт возьми, стричь барана, которого когда-то чуть ли не гуру своим считал, учителем жизни…Я вон Катьке на день рождения парку хочу норковую подарить. — Кравченко похлопал себя по карманам. — А башли где?

— Слушай, возьми меня завтра с собой, — взмолился Мещерский. — Я хоть одним глазком… Там, в Питере, все самое интересное пропустил, так хоть здесь погляжу. Долгушину скажешь, что ты всегда с напарником работаешь, а платишь ему из своего гонорара.

— Слушай, мы едем сегодня в банк или нет?

— Едем, только… Мне на этот «Крейсер» хочется и вообще… А потом мало ли какую работу он тебе предложит? Этот шоу-бизнес, — Мещерский покрутил головой, — он не очень к расслабухе располагает. Талькова-то вон застрелили, и до сих пор — полные потемки.

— Долгушин к шоу-бизнесу никогда никакого отношения не имел, — заметил Кравченко, — и уж точно сейчас не имеет.

— Это почему?

Вместо ответа Кравченко пересек офис и включил стереомагнитолу, стоявшую на подоконнике. Начал искать — «Наше радио», «Авторадио», «Динамит», «На семи холмах», «Радио-диско» — на всех пели, не умолкали Наташа Королева, старушка «АББА», Бритни Спирс, Селин Дион, «Звери», «Корни», Томас Андерс, Стинг, «Машина времени», Петр Лещенко, Алла Баянова, София Ротару, «Кукрыниксы». Но ни одной песни «Крейсера Белугина» не звучало ни на одной радиочастоте.

Да был ли этот «Крейсер» на самом деле?

Глава 6. АНАТОМИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Катя ожидала, что они поедут за результатами экспертизы в морг какой-нибудь местной больницы, однако Колосов повез ее в Лужники в анатомический театр медицинского института. Еще на входе они попали в плотный поток студентов-медиков. Толпа шумной молодежи направлялась в одну из анатомических аудиторий. Тут были студенты и с лечебно-диагностического факультета, и с санитарно-гигиенического, и с медико-биологического, а также с кафедры судебной медицины. Катя неожиданно окунулась в уже почти забытую университетскую атмосферу. Среди студентов в белых халатах преобладали ребята — медицинский институт давал отсрочку от армии.

— Не знаешь, в седьмой аудитории потом семинар будет? — спросил Катю бородатый медик лет девятнадцати.

Катя пожала плечами.

— Слон, ты «Досуг» сегодняшний смотрел? — окликнул бородача его ровесник: белый халат застегнут криво, не на те пуговицы, с плеча висельником свисает рюкзак «рибок». — Слон, там, кажется, про Ника Кейва столбец тиснули. Может, он после Питера по второму заходу в Москве концерт даст?

— Не даст он больше Москве ни разу, — сказал бородач, косясь на Катю.

— Чего?

— Кайф не тот тут, аура тусклая. Вот чего. Я ж говорил тогда — в Питер ехать надо было, не ждать. Вы ж самые умные с Максом!

— Пессимист ты, Слон, дремучий. — Криво застегнутый белый халат вздохнул и тоже спросил у Кати:

— Не знаешь, во второй аудитории скоро эта тошниловка начнется?

— Тошниловка? — Катя не знала, что и сказать. То, что молодые медики горячо интересуются концертами Ника Кейва; ее удивило.

— Ну да, — белый халат смерил Катю взглядом. — Даты с какого потока, детка?

— Идем во второй зал. — Катя услышала за спиной голос Колосова. — Черт, не думал, что они из экспертизы такой цирк сделают. Мне профессор Басов сказал — случай весьма редкий в их практике, вот они студентов сюда и нагнали, как на лекцию. Но нас все это с тобой не касается. Сначала мы, потом эти айболиты.

Возле дверей второй аудитории толпилось особенно много студентов. Но двери были закрыты.

— Вчера в «Мегу» ездили с девчонками, — делилась с приятельницами пухленькая студентка. — Думала, умру. Но вообще здорово там. Сумцы там в одном бутике — потрясающие. Но стоят! Какая-то бельгийская фирма — отпад. Мы с девками решили еще в Химки смотаться — поглядеть, что там за мегамолл. Может, родня деньжат подкинет, а может, скидки будут на сумки.

— Скидки будут в декабре, Нелька, а сейчас сентябрь. Пока ждешь, мода переменится. Чего нас в аудиторию не пускают? Заснули там, что ли, все? — нетерпеливо постукивала каблучками ее соседка. — Вообще по расписанию у нас не должно быть сегодня больше занятий.

Дверь аудитории приоткрылась, выглянул некто молодой в белом халате и поманил Колосова и Катю — заходите. Студентов он не пропустил.

— Вот, Катя, познакомься, профессор Басов Михаил Осипович, — представил Колосов толстенького, похожего на пингвина и очень молодого врача, стоявшего в окружении ассистентов возле демонстрационного стола, на котором лежало обнаженное женское тело.

Катя поздоровалась, собрала себя всю по крупиночке — только держи себя достойно, подумаешь — труп. Формалином пахнет… Голоса студентов гудели за дверью: Ник Кейв, новые сумки в мегамолле, смех, каблучки тук-тук… Все осталось там, здесь, в просторном анатомическом зале, был только свет, льющийся из широких окон, пустые ряды амфитеатра, демонстрационный стол в центре и то, что на нем.

— Ну что ж, Никита Михайлович, — профессор Басов обращался к Колосову как к своему ровеснику и старому знакомому, — приступим. По поводу причины смерти по результатам исследований наш вывод полностью повторяет выводы первоначального осмотра — пулевое ранение в голову. Насчет других телесных повреждений мы уже с вами говорили, перейдем к новым фактам. — У Басова был тонкий фальцет. Говорил он громко, так как привык читать лекции. — Прошу вас и вашу коллегу взглянуть сюда, — он указал на тело. — Что мы имеем? Судя по всему, мы имеем некоторые и весьма характерные признаки проявления гермафродитизма в анатомическом смысле.

Катя смотрела на то, что лежало на столе. Она не узнавала в ЭТОМ Валерию Блохину. Ничего общего, казалось, не было у этого мертвого, тронутого разложением лица с лицом, запечатленным на глянцевом квадратике фотографии. Все было слишком похоже на жуткий муляж.

Спереди на груди и на животе трупа Катя увидела прерывистую линию неглубокого ножевого пореза. Кто-то полоснул ножом и таким образом уже после смерти освободил от одежды Валерию Блохину. Кто-то обладал недюжинной силой, чтобы вот так одним взмахом лезвия сделать это.

— Какие характерные признаки, Михаил Осипович? — хрипло спросил Колосов.

— Ну, например, совершенно мужское строение скелета. Чрезмерное развитие мускулатуры плечевого пояса и при этом недоразвитость грудных желез…

Катя смотрела на Блохину. Они говорили о ней.

— Однако общие женские признаки, как видите, налицо, — продолжал Басов.

Катя на мгновение отвела взгляд в сторону — она никак не могла понять, что кроме ужаса смерти в увиденном так ее беспокоит, смущает, вызывая недоумение и испуг.

— Налицо слабое развитие подкожной клетчатки, что тоже может быть отнесено к признакам определенной аномалии. Взгляните на челюстно-лицевой отдел. Здесь мы тоже видим характерные признаки: например, нижняя челюсть сильно выдается вперед, постановка зубов не правильная. По результатам вскрытия делаем вывод, что и половые органы по степени своего развития соответствуют органам десятилетней девочки, хотя возраст потерпевшей на момент исследований составляет тридцать четыре года. Теперь перейдем к главным, наглядным признакам аномалии в анатомическом строении. Как вы можете видеть, — профессор Басов обошел стол, — на правой и левой руке потерпевшей…

Катя вздрогнула, впившись взглядом в руки Валерии Блохиной. Она сначала не поверила своим глазам — решила, что это обманчивый свет сыграл с ней шутку, но…

— На правой и левой руке потерпевшей имеется по шесть пальцев вместо пяти, — Басов подчеркнул сказанное голосом, как опытный лектор. — Редкий случай. В литературе описаны факты таких врожденных аномалий. Однако в основном это случаи, когда у больных имелся шестой палец только на одной руке или же стопе. На обеих руках — это редкое явление. Судя по всему, потерпевшая в прошлом перенесла несколько хирургических операций по разделению сращенных пальцев.

Катя смотрела на руки Блохиной. Чувствовала, как по спине ползет неприятный холодок: руки были какие-то не человеческие. На правом запястье, точно браслет — багровые кровоподтеки. Накрученный на кисть капроновый шнурок здесь, видимо, глубоко врезался в кожу. Катя наблюдала и за Колосовым. На лице его сейчас она видела профессиональный интерес и какую-то отчужденность, граничащую почти с физическим отвращением. Уродливый женский труп он разглядывал как диковинного зверя. И мыслями своими был где-то далеко от второй анатомической аудитории.

— Нашим студентам будет интересно воочию увидеть и изучить как эту, так и другую физическую аномалию, — голос профессора Басова пресек Катины мысли. — Переверните тело.

Ассистенты споро перевернули Блохину на живот.

— На момент рождения имелось и значительное развитие хвостового придатка, — Басов рукой в перчатке провел вдоль позвоночника Блохиной. — Вот, взгляните. В детском возрасте ей была сделана операция, и часть придатка была удалена. Однако только часть — можете убедиться в этом сами.

Катя неожиданно для себя с силой вцепилась в руку Колосова. Она видела многое в своей жизни, в том числе и кровь, и раны — огнестрельные, ножевые, но с такими вещами она сталкивалась впервые.

— Она что же, со всем этим… — Колосов запнулся, — кошмаром так и жила?

— Как видите, коллега, — профессор Басов кивнул, и ассистенты снова перевернули тело на спину. — Как видите… Заключение для вас полностью готово, можете получить его в ординаторской. Там все подробно отражено, так что здесь мы только коснулись отдельных, весьма красноречивых деталей… Если у вас ко мне больше нет вопросов, я с вашего разрешения приглашу сюда студентов.

Один из ассистентов открыл двери, и толпа медиков хлынула в аудиторию. Через пять минут занятия уже шли полным ходом. Колосов отправился на третий этаж в ординаторскую за результатами судебно-медицинского исследования. Катя ждала его на улице, у машины. Нервно крутила на своем безымянном пальце обручальное кольцо. Мысли как-то путались. Отчего-то очень ярко вдруг вспомнилось, как в детстве они в школе на переменах мазали ладони мелом и затем гонялись друг за другом, оставляя на спинах и на портфелях белые отпечатки, которые было трудно стирать. Катя видела перед собой отпечаток белой детской ладошки — пять пальцев врастопырку. Она попыталась представить себе, какой отпечаток оставили бы в этой игре руки Валерии Блохиной. И снова почувствовала внутри противный, колкий холодок.

Глава 7. НУЛЕВОЙ ПРИЧАЛ

С самого утра у Вадима Кравченко все шло совсем не так, как ему хотелось бы. То ли встал с левой ноги, то ли сон дурной пригрезился. С Катей жаждал поговорить, поделиться, а может, и пожаловаться, покапризничать, одним словом, открыть свой богатый внутренний мир жене — ан не тут-то было.

Катя снова опаздывала на работу. Чмокнула заспанного Кравченко в щеку: завтракай без меня, все на столе. Он только-только хотел проявить характер, осведомиться грозно: куда ты, жена моя? Что она, твоя работа, сквозь землю, что ли, провалится?! Но Катя уже хлопнула дверью — умчалась, бросив на ходу: «Вадичка, у нас небывалый случай в Октябрьском. Убийство. Просто не знаю, что и думать! Встретимся вечером, все расскажу».

Прошлым вечером она так ничего Кравченко и не рассказала ни о поездке в анатомический театр, ни о Валерии Блохиной. А он, Кравченко, так ничего и не рассказал ей о звонке Виктора Долгушина. Решил: чего зря языком молоть. Пока ведь неясно, что к чему. Вот встретимся на этом «Крейсере Белугине», потолкуем тогда уж.

Порой Кравченко задумывался — отчего это у них с Катей вот так иногда? Вроде жизнь одна, нераздельная, а бывают минуты и даже дни, и делится она, жизнь, распадается на две разные, отдельные половинки — его и ее. Но думал он об этом недолго. Ведь в конце концов все как-то снова налаживалось. Отдельные половинки опять накрепко срастались, и было их просто невозможно разъять.

И на этот раз после двух чашек кофе с молоком, омлета и четырех бутербродов Кравченко решил пока на все это, как говорится, забить. Опять ЧП у нее там какое-то на работе — ну и хрен с ним. Пусть Катя проявит женскую самостоятельность, пусть потешит свое неистребимое любопытство. Ведь он уж давно понял, что к ней, как к женщине, нужен совершенно особый подход. На других она не похожа. Может, поэтому, а точнее именно поэтому, он и выбрал ее из всех.

В десять Кравченко был уже на работе, в офисе своего работодателя Чугунова. Как обычно, в дни, когда босс отдыхал, в офисе царила безмятежная светлая скука. Все вроде при деле, работают, но…

Чугунов по жесткому настоянию супруги не держал в офисе ни молодых секретарш, ни даже молодых уборщиц. Среди сотрудниц преобладал возраст — за сорок пять. Мужья их почти все раньше служили с Чугуновым в Министерстве топлива и энергетики, а затем перешли работать в коммерческие структуры. Служба безопасности, которую возглавлял Кравченко, набиралась, естественно, по другим принципам. Чугунов имел немногочисленный штат телохранителей скорее из соображений престижа, чем по необходимости. И особо работой свою службу охраны не нагружал. Короче, время на то, чтобы слегка подзаработать в отсутствие босса на стороне, у Кравченко было. И упускать подвернувшийся случай он не собирался.

Вскоре в офис прибыл Сергей Мещерский. Приятели покалякали, попили кофейку, и вот уже Ленинградское шоссе влекло их к Речному вокзалу.

Мещерский был само нетерпение и любопытство. Все вспоминал, каким был Виктор Долгушин и его рок-крейсер в начале девяностых, когда толпы фанатов ломились на его концерты в Горбушку. Он поминутно сравнивал Долгушина то с Цоем, то с Бутусовым, то с Шевчуком. И тут же возражал себе — нет, в Долгушине всегда было что-то другое. Цой, Бутусов, Шевчук — поэты. И Алексей Жданович тоже поэт. А у «Крейсера Белугина» и его капитана в русском роке всегда был свой особый курс.

— Какой еще особый курс? — хмыкал Кравченко, крутя руль. — Чего ты, Серега, выдумываешь?

Мещерский улыбался меланхолично — он всегда считал себя знатоком русского рока, хотя часто путался в названиях групп и направлениях.

Они развернулись под мостом и по указателю свернули направо. Проехали тенистую аллею, миновали въезд на территорию грузового порта и опять по указателю повернули к нулевому причалу. День был серенький, самый осенний. Вода потемнела от дождей. Под ногами было уже полно желтой листвы. А вдоль всего нулевого причала стояли на приколе большие четырехпалубные теплоходы: «Виктор Коротков», «Максим Рыльский», «Александр Пушкин», «Николай Добролюбов».

Теплоходы выстроились в два ряда — бело-голубая флотилия. Сезон заканчивался. Сворачивалась московская речная кругосветка — до следующего лета, до солнечных дней.

Кравченко и Мещерский, оставив машину на стоянке, медленно шли вдоль причала. То, что Долгушин обитает на теплоходе, особо не удивляло: многие музыканты, многие группы арендуют на время летних гастролей теплоходы. И средство передвижения удобное, надежное, и гостиница сама собой вместе с багажом по воде плывет. Мещерский крутил головой:

— А хорошо здесь у дышится легко. А на том теплоходе, видно, туристов ждут — ресторан работает. Но «Крейсер» — то где?

Они дошли почти до самого конца причала. Дальше — речной простор, грузовые терминалы, стрелы портовых кранов в сером осеннем небе.

«Крейсер Белугин» лепился к боку огромного четырехпалубного теплохода «Александр Блок». Именно лепился — иначе и не скажешь. Это была низкая двухпалубная посудина, напоминавшая скорее перестроенную баржу, чем теплоход. Борта были выкрашены в серый, мышиный цвет. Тут и там выше ватерлинии пестрели пятна ржавчины. Верхняя палуба и рубка, напротив, была выкрашены белым. Все это нагромождение белого на сером венчала черная труба.

К четырехпалубному гиганту кораблик крепко, словно пуповина, притягивали толстые канаты.

С «Крейсера» гостей заметили гораздо раньше, чем сами малость ошарашенные увиденным гости, успели сообразить, что нашли на нулевом причале действительно то, что искали. С кормы их окликнул мужской голос:

— А, это вы к нам?

— К вам. Наверное, — не слишком уверенно ответил Кравченко.

Только ступив на трап, он разглядел окликнувшего их субъекта — это был не Долгушин. Он был выше Виктора Долгушина почти на целую голову, настоящий великан — веснушчатый, коротко стриженный блондин в пестром скандинавском свитере. Под его снисходительным взглядом, подбадриваемые звуками долетавшего с палубы соседнего теплохода марша, они и поднялись на борт.

* * *

Кто плавал — тот знает: жизнь на воде совсем иная, чем на суше. Для Петра Сухого, которого все на «Крейсере Белугине» звали не иначе как Саныч, свой в доску парень, это было и открытием, и правилом номер один.

Саныч был в своей каюте на верхней — второй палубе. Каютка — узкая, как пенал: койка, столик, шкаф, вделанный в переборку. За перегородкой — санузел.

На палубе слышались громкие мужские голоса — на «Крейсер» прибыли гости. Их встречал Аристарх.

Господи боже, что бы они все делали без Аристарха на этом корыте? Аристарх был бессменным капитаном «Крейсера» и техническим директором всей концессии. Именно он полтора года назад поставил эту посудину в ремонтный док и, насколько это было возможно, довел ее до ума. Именно он уговорил Виктора Долгушина — своего старинного кореша еще по питерскому рок-клубу на улице Рубинштейна — выкупить этот теплоход у его прежних владельцев и сделать его своим плавучим домом.

Аристарх взял на себя все. Набрал команду — кока, боцмана и троих безработных азербайджанцев, в оные времена работавших в рыболовецкой артели на Каспии, и строго следил, чтобы эти каспийские мореходы не зря получали жалованье. Он был прирожденным капитаном — этот Аристарх. И сейчас как капитан он сам, лично принимал у себя на борту гостей — двух каких-то чуваков, приехавших на подержанной иномарке.

Саныч не проявил по этому поводу никакого любопытства. Он был у себя в каюте. Сидел, обнаженный по пояс, на койке, скрестив ноги. Пытался сосредоточиться. Единственным украшением каюты был серый кусок холста над койкой, на котором черной тушью, стилизованно под иероглифы, были начертаны пять правил. Им Саныч старался следовать изо всех сил. Это были правила дзэн, и они Санычу были понятны.

ПРАВИЛО ПЕРВОЕ: Жизнь на воде совсем иная, чем на суше.

ПРАВИЛО ВТОРОЕ: Не жалей о прошлом. Никогда.

ПРАВИЛО ТРЕТЬЕ: Ложась спать, засыпай, будто этот твой сон — последний.

ПРАВИЛО ЧЕТВЕРТОЕ: Утром зажигай благовония и медитируй.

ПРАВИЛО ПЯТОЕ: Следи за тем, что и кому говоришь. Всегда.

Сейчас за окном было не утро, а белый день, но это было неважно — Саныч пытался медитировать. И эти гогочущие за окном мужские голоса на палубе не должны были его отвлекать. Он закрыл глаза и сразу же мысленно постарался нащупать в наступившей тьме оранжевую точку. Это сердце, что бьется, пульсирует. Великий Соэн, первый из первых учитель дзэн, говорил: «Мое сердце горит огнем, но глаза холодны, как остывшая зола».

За дверью каюты послышались осторожные шаги. Кто-то подошел и замер там, за дверью, в ожидании.

Оранжевая точка пульсировала, росла. Это солнце. Жаркое, южное солнце. Оно согреет меня на моем пути. Саныч глубоко вздохнул — вот так. Ноги мои по щиколотку утопают в теплой дорожной пыли. Я песчинка, я пилигрим. Странствуя среди чудных красот Кашмира, к северу от Стринагара я набрел на старый монастырь в горах. Отсюда видны зеленые рисовые поля в долине, сады Шалимара, покрытые лотосами озера. С гор струятся потоки. Капли воды сверкают на лотосовых лепестках. Это ведь просто — сконцентрировать всего себя на лотосе. Лотосовая нить — тончайший оранжевый стержень проходит по позвоночнику. А тело, скованное медитацией, неподвижно, отгорожено пустотой, темнотой, обтянуто кожей, словно священный барабан…

Саныч вздрогнул: сердце забилось в груди. Да, тело — он так ясно видел его сейчас перед собой. Но это было не его тело, а совсем, совсем другое. Чужое.

Он открыл глаза. Испарина на лбу. Точно просыпаешься после тяжкого сна. И этот сон твой — страшный, самый последний.

Прислонившись спиной к двери каюты, перед ним стояла Варвара. Он не слышал, как она вошла. Он забыл запереться.

Говорят, женщина на корабле — не к добру. А на «Крейсере Белугине» было аж целых две женщины — Варвара и Лиля. Саныч в принципе не имел ничего против них. Лиля была няней пятилетней дочери Виктора Долгушина Маруси. Дочку Долгушин не отпускал от себя ни на шаг, возил с собой. Весь путь из Питера в Москву на теплоходе Маруся проделала вместе с ними. А рядом с ней всегда находилась Лиля. Она была ровесницей Саныча. Родители ее были музыканты, заимевшие дочь на заре бурной юности и жившие своей собственной кочевой, гастрольной жизнью. Лиля от них не зависела. Зарабатывала себе на жизнь по-разному. Училась, потом работала костюмершей, потом в паре рок-групп была бэк-вокалисткой. Случайно жизнь свела Лилю с ними. Виктор Долгушин оценил ее ровный спокойный характер, ее веселость, преданность, ее подспудную жажду материнства и взял няней к своей дочери. Лиля полюбила Марусю и во многом заменила ей мать.

Варвара же была другой. Но Саныч, твердо усвоивший главные правила дзэн, и против нее тоже ничего не имел. В том числе и здесь, на корабле.

— Все сидишь? — спросила она. — Заперся один, как сыч, и мозги сушишь. Просветлился, нет?

— Я не заперся. Ты же вошла. И без стука.

— Буду я еще со стуком к тебе входить. — Она убрала полосы со лба. Волосы у нее были чудесные — густые, темно-каштановые, до самого пояса. Ода вечно ходила как русалка-ундина и только иногда собирала их на затылке в хвост.

Саныч иногда по ночам, когда вездесущий дзэн как-то притуплялся, думал о том, до каких высот может взлететь такой, например, человек, как он, если дерзко и властно запустит как-то однажды руку в эту густую ароматную Варькину гущу, притянет ее за волосы к себе и заставит.., попросит у нее ., нет, заставит, заставит ее… Одним словом, изменит хоть как-то этот незыблемый, давно устоявшийся порядок на «Крейсере». Разрушит порядок. Или же все останется по-прежнему?

— Эти двое, которых Витька пригласил на сегодня, приехали, — сообщила Варвара, щуря свои зеленые русалочьи глаза. — Один здоровый шкаф, второй маленький — смешной такой. Они в кают-компании сидят. Не пойдешь туда?

— Я? Нет. Зачем?

— Ну так, — она плавно повела плечом, задрала майку и почесала загорелый живот. — Просто. Я так понимаю, Витя их все-таки нанимает. Будут у нас тут ошиваться.

— Они тут ошиваться не будут. — Саныч закрыл, глаза. Ему хотелось снова туда, к зеленым рисовым полям, к лотосам, цветущим в теплой воде.

— Сейчас по МТУ опять репортаж о «Нашествии» крутили, — Варвара и не думала уходить, села на койку рядом.

Ей было скучно. Долгушин, ее любовник, был занят в кают-компании, а ей хотелось потрепаться. Августовский фестиваль «Нашествие» в Эммаусе был еще совсем свеж в ее памяти. Она ездила туда встречаться с питерскими друзьями, ездила вопреки запрету Долгушина.

— Кусок с Кипеловым показали сейчас, потоп, когда дождь ливанул с градом. Мы как раз в баре в это время сидели… Потом кадры, когда «Наутилус» «Разлуку» пел. Эх, — Варвара гибко, как кошка, изогнулась. — Вот они все смогли. Собрались, выступили в золотом составе. Такой драйв был, Саныч, я ж была там, видела, слышала. Воскрешение после долгой спячки. А ведь там на сцене Витька мог стоять. Сто тысяч зрителей — ты подумай — сто тысяч! Неужели это не повод, чтобы попытаться? Стряхнуть с себя этот мрак, это оцепенение полнейшее? И ведь как его звали, как звали — так ведь нет, отказался, не поехал.

— Будет лето, будет пиво, будет рок, — Саныч усмехнулся. — Будет тебе еще нашествие.

— А если не будет? — спросила Варвара. — Что тогда? — она ткнула в сторону холщового плаката над койкой. — Если вообще ничего больше, дальше не будет? Если этот наш день — последний?

* * *

То, что тип в скандинавском свитере — капитан этой серо-белой плавучей калоши, Кравченко понял с первого взгляда. Есть такие речники, которые обладают таким апломбом, которому позавидовал бы и капитан авианосца «Петр Великий».

— День добрый. Быстро нас отыскали? Рад знакомству — Аристарх Медведев, — представился капитан, железной хваткой пожимая им руки.

— Ничего себе кораблик, — Кравченко сразу же попытался поставить его на место. — Арендуете?

— Да нет, не арендуем.

Капитан Аристарх неторопливо, с еще большим апломбом изложил им яркую историю о том, как три года назад прогулочный теплоход «Стойкий», приписанный к Рыбинскому речному порту, погибал, насквозь протараненный сухогрузом при выходе из шлюза. Было это аж на Северной Двине. Как ржавел теплоход, как ночами ушлая местная шпана растаскивала по болту его машинное отделение. И превратился бы «Стойкий» в груду металлолома, если бы не встретились в одном питерском баре на набережной Лейтенанта Шмидта он, Аристарх Медведев, которому к тому времени смерть как надоело перегонять частные яхты в Финляндию, в Эстонию, и старый его друг Виктор Долгушин, которого помнит за его песни вся страна. Как за кружкой пива сошлись они на блестящей идее выкупить теплоход за бесценок, перестроить его и завести свой собственный экскурсионный бизнес. Так «Стойкий» обрел свою вторую жизнь под именем «Крейсера Белугина».

— Подлатали мы его. Машинное отделение заменили. Навигационное оборудование приобрели новое. Покрасили. Каюты, салон в порядок привели и вообще, — капитан Аристарх Медведев вел своих гостей от кормы к носу, — Виктору квартиру четырехкомнатную на Васильевском острове пришлось немцу какому-то продать. Хорошая была квартира, евроремонт… Но и теплоход вышел недурен, а?

— Недурен, — смущенно ответил Мещерский, поглядывая на стоявший рядом красавец «Александр Блок».

— Ну? А я что толкую? Теперь вот ходим помаленьку. В летний сезон я экскурсантов вожу Питер — Москва, Питер — Валаам. — Аристарх засек взгляд Мещерского. — За большой прибылью пока не гонимся. Но вложения, ремонт потихоньку окупаются.

— А сейчас что же, навигация закончилась? — спросил Кравченко. — Или у вас тут все же есть экскурсанты?

— Нет, это у нас частный рейс, для души. Виктор пожить на реке захотел. Отдохнуть.

Сзади послышался какой-то странный скрипучий звук. Кравченко обернулся и едва не свистнул от удивления: по палубе следом за ними важно вышагивал.., павлин. Самый настоящий, живой павлин. Заметив, что на него смотрят, павлин остановился и начал кружиться, вытанцовывая на месте. И вдруг одним волшебным движением раскрыл свой изумрудно-золотистый хвост.

— Ой, развоображался-то как, Кукин. Это он перед вами красуется. — Аристарх махнул на павлина рукой:

— Кыш, Кукин, пошел. Не вяжись тут.

Павлин издал свой протяжный скрипучий крик, и, словно заслышав его, на верхней палубе что-то ожило, покатилось колобком. Вниз по трапу застучали маленькие быстрые шажки. Вслед раздался женский оклик: «Маруся, подожди, курточку!» И на палубу с трапа этакой горошиной выпрыгнула девочка лет пяти. Увидела павлина Кукина, увидела капитана Аристарха, двух незнакомцев и замерла. Но только на одну секунду. И вот уже тряхнула туго заплетенными косичками, заулыбалась.

Такой Кравченко и Мещерский впервые и увидели дочку Долгушина Марусю. Она подскочила, ткнула Кравченко пальцем в коленку и звонко спросила:

— Ты кто?

— Я? — Кравченко растерялся. С пятилетними живыми, как ртуть, любознательными детьми опыта общения он пока не имел. — Да я так, парень один.

— А ты кто? — спросила Маруся Мещерского.

— А я.., дядя Сережа, — Мещерский кашлянул. Опыта не было и у него.

— Тоже мне дядя. Дядя — это если старый, как боцман Матвеич, который сейчас в больнице печенку лечит, — выпалила Маруся скороговоркой и попыталась цапнуть павлина Кукина за хвост. Но тот, видимо, имея опыт, ловко увернулся от ее ручонок, сложил свой радужный веер и совершенно куриной побежкой засеменил на корму.

— Маруся, куртку надень, на палубе дует. — По трапу легко сбежала девушка лет двадцати пяти в джинсах и голубой фланелевой толстовке с капюшоном. Капитан Аристарх высказался просто: «А это вот наша Лиля».

У Лили была тоненькая мальчишеская фигурка и короткая стрижка — русым ежиком. Она вежливо и сдержанно поздоровалась, не проявив ни к Кравченко, ни к Мещерскому ровно никакого интереса. У нее были красивые серые глаза — во взгляде читалась ясная приветливость и еще что-то менее безмятежное, но гораздо более глубоко скрытое.

Кравченко вспомнил, что уже видел эту Лилю раньше — тогда, зимой, у «Астории». Она была вместе с подругой и Долгушиным в джипе, помогала утихомиривать Алексея Ждановича. Своей зрительной памятью Кравченко всегда гордился и с ходу решил, что раз эта самая девица и тогда, зимой, и сейчас, осенью, сопровождает бывшую рок-знаменитость, то, стало быть, она — не кто иная, как любовница Виктора Долгушина. А то кто же еще?

Капитан Аристарх пригласил их наверх, на капитанский мостик. Похвалился новым навигационным оборудованием — полная автоматика тут и там, не баран, знаете ли, чихнул. И только после этого по узкому коридору повел их в кают-компанию.

Внутренность «Крейсера» произвела на Кравченко более приятное впечатление, чем серо-бело-ржавый внешний антураж. Все внутри было недорогое, но чистое и новое. Панели и переборки из светлого пластика «под дерево», бежевые ковровые покрытия. В коридоре, каютах и салоне было тепло — даже душно. Теплоход отапливался. Кают-компания была маленькой — круглый стол, черный кожаный диван, телевизор. На кресле лежала гитара. Это была единственная деталь, которая как-то выделялась на фоне скромной обстановки.

Виктор Долгушин сидел на диване у окна. Смотрел телевизор. Шли новости: репортаж о захвате автобуса с заложниками в Афинах.

— Не у нас и то ладно, — он выключил телевизор, сразу, как они вошли, поднялся. — Здравствуйте, Вадим.

— Здравствуйте. Это вот Мещерский Сергей, напарник мой. Мы всегда вместе с ним работаем, — Кравченко представил приятеля. — Так проще, с напарником-то.

— Проще? — Долгушин явно не знал, как отнестись к этому сообщению. — Ну, располагайтесь.

Кравченко опустился на диван. Стушевавшийся Мещерский хотел было примоститься тут же, рядом. Подвинул лежавшую на диване коричневую бархатную подушку. Она вдруг сама собой подпрыгнула и шмякнулась на пол. Из-под нее выскочил толстый рыжий котенок, мяукнул басом и шмыгнул в открытую дверь.

— Тут — кот, на палубе — павлин. Прямо зоопарк, — хмыкнул Кравченко.

— Есть еще два попугая, хамелеон. Был еще пудель, да на Валааме мы его потеряли. Слинял он от нас, за сучкой погнался, — сказал Долгушин. — Любовь-с, ничего не попишешь. Все это дочкино добро. С собой возим — оставить не на кого.

— У вас тут прямо плавбаза автономная и самодостаточная, — с завистью заметил Мещерский. — Всю жизнь мечтал вот так на реке пожить. По телевизору видел — Пьер Ришар по Сене на барже плывет. Тут тебе и спальня, и клозет, и ресторан французской кухни.

— У нас тоже кок неплохой, — откликнулся капитан Аристарх. — Говорит — в Баку в духане работал. Жаль вот только, сидел, бедолага.

— Мы думали, у вас гастрольный тур, — сказал Кравченко. — Но…

— Да нет у меня никаких гастролей, — Долгушин покачал головой. — Так просто с ребятами отдыхаем. Если по правде, то на текущий момент это и есть мой дом. В Москве надоест, пойдем своим ходом на Волгу.

— Осень, сентябрь, скоро навигации кранты. Холода начнутся, заморозки, — заметил Кравченко. — На теплоходе-то дуба дашь.

— Ерунда, — возразил капитан Аристарх. — Лишь бы труба дымила, да отопление не накрылось. Навигация же встанет полностью только в середине ноября, после праздников.

— Отменили ноябрьские, — сообщил Мещерский.

— Да? Не слыхал. Ну, да нам-то на воде какая разница.

— Там видно будет, что и как. В Питер вернемся, когда река встанет, только и всего, — улыбнулся Долгушин.

Во время этого диалога Кравченко исподволь, украдкой разглядывал его. Что ж, если время все на свете меняет, то и Виктора Долгушина оно сильно изменило. Ему было года сорок два, и выглядел он как раз на этот возраст. Он не располнел, не обрюзг, не приобрел безобразного пивного живота, не раздался вширь. Фигура его была стройной, поджарой. Но стройность эта, точнее худоба, как отметил наблюдательный Кравченко, не являлась следствием усиленных занятий в тренажерном зале. «Зашибает, видно, как следует, — решил он про себя. — Эх!»

Он вспомнил, каким видел Долгушина в конце восьмидесятых на рок-концерте в Олимпийском. Все пацаны, все малолетки тогда тащились от «Крейсера Белугина», фанатично переписывали кассеты, менялись, бренчали на гитарах.

А Долгушин носил модную стрижку под Дитера Болена, красился перекисью в блондина, рисовал на щеках зигзаги черных молний. Выходил на сцену в потертой кожаной косухе в заклепках. И вслед за Цоем пел о том, что мы все, все, все, в том числе и девятиклассник Вадик Кравченко, ждем перемен.

И перемены случились. И самого Долгушина они явно коснулись. Он уже не красился в блондина — Кравченко видел перед собой шатена с проседью на висках. Аккуратная короткая стрижка, твердый подбородок, спокойный — внешне чересчур даже спокойный — ленивый взгляд. Но что скрывалось под пленкой этого спокойствия — Кравченко определить затруднялся. Что-то было там — это сразу почувствовало его сердце и тревожно екнуло. «А не послать ли всю эту бодягу, пока не поздно, подальше?» — пронеслось в голове.

— Так чем мы можем вам помочь, Виктор? — спросил он громко. Мысль насчет бодяги была слабостью. А слабость в себе Кравченко беспощадно давил в зародыше. — Что, какие-то проблемы в плане личной безопасности?

— Да, есть проблемы, — Долгушин прищурился, явно оценивая их с Мещерским — подойдут, годятся? — Но не у меня.

— У кого-то из ваших близких?

— Вадим, помните обстоятельства, при которых мы познакомились?

— Помню, — Кравченко улыбнулся. — Побузили малость, что с того?

Ему было странно слушать этот вежливый голос — давным-давно в конце восьмидесятых невозможно было даже представить, что к лидеру «Крейсера» когда-то станут обращаться строго на «вы». Он был свой в доску парень, парень из города Питера. Он играл рок. Пил прямо на сцене пиво из бутылки. Он говорил на их языке, его слова были понятны всем. Он был старше их, но это мало что значило. Он был свой, он был наш. На него хотелось походить как на старшего брата.

— Лешка Жданович — друг мой, человек он хороший. — Долгушин смотрел на Кравченко, словно догадывался, о чем тот думает. — Характер, правда, у него сложный. Порох — характер. Покоя ему не дает. Болеть душой заставляет, переживать порой из-за такого дерьма, что… Другой бы плюнул и растер, а Леха нет — испереживается и кинется очертя голову справедливость восстанавливать. Ну и получит — сколько раз уж получал, было.

— Он поэт, — не выдержал Мещерский. — Он сам-то, интересно, это понимает? То, что мы все травой порастем, а его песни, стихи его сто раз еще вспомнят. Извините, я не то хотел сказать…

Долгушин усмехнулся:

— Да ладно, чего уж там. Сергей вас зовут? Ладно, Сережа. Я вам так отвечу — пока достаточно того, что я это понимаю. Я Лехе товарищ. И хочу ему добра. Поэтому я к вам и обратился.

— Кто-то на Ждановича наехал по-крупному? — спросил Кравченко.

— Нет. Сам он может наехать — вот в чем фишка-то.

— На кого? — изумился Кравченко. — Он?

— Он. Через три дня в Москве дает свой сольный концерт Кирилл Боков. Рекламу, может, видели? Говорят, уже по всему Третьему кольцу на щитах висит, красуется бобик нескучный. — Долгушин помолчал. — У Лехи Ждановича с ним давняя история.

— Я на сайте читал, — встрял Мещерский. — Жданович какой-то питерской газете интервью дал. Говорит там корреспонденту, мол, «боковщина» хуже фашизма. Ну, конечно, Кира Боков не Паваротти и не Джастин Тимберлейк, но есть и хуже, много хуже. А у него тенор как-никак приличный. Песни, правда, насквозь попса, но он и на классику вон замахивается. То хип-хоп споет, приколется, а то вдруг арию Ленского отчебучит. В общем, хоть как-то оригинальничает. Не совсем уж отстой поет — тили-тили, трали-вали. А из-за чего они со Ждановичем конфликтуют?

— Я не знаю. Леха его не переваривает. До брезгливости, до Дрожи, до отвращения. Бывает такое — полная несовместимость, — Долгушин поморщился. — Я этого не понимаю. По мне, если даже перед тобой законченный урод — это только повод для новых открытий. Но у Лехи на все это иное мнение. В прошлый раз там, у «Астории», как говорится, все обошлось без последствий. Но… В общем, я точно знаю, здесь, в Москве, Жданович Бокову спокойно жить не даст. Во что все это выльется, не знаю, но хочу принять меры. На Бокова, честно говоря, мне наплевать. Да у него и охрана есть. А вот Леха… Значит, дело у меня к вам, ребята, такое, раз уж вы напарники. — Долгушин положил стиснутые кулаки на стол. — Вы профессионалы, работаете не первый год, да? Реакция вон у Вадима хорошая, как я убедился. Я хочу, чтобы вы любым доступным способом уберегли Леху от самого себя, Я хочу, чтобы вы сделали все возможное, чтобы он не попал к Бокову — ни в отель, ни в гримерную. Чтобы они опять не пересеклись — в ресторане ли, в баре. А если все же это произойдет, чтобы вы были с Лехой рядом и не позволили бы ему…

— Набить Бокову морду? — без обиняков брякнул Кравченко.

Долгушин помолчал.

— Он в очень уязвимом положении сейчас находится — Леха, — указал он после паузы. — Вы даже представить себе не можете. Все сейчас стадо по-другому. А впереди — сплошные перемены.

— Опять перемены? — спросил Мещерский. — Куда дальше-то?

— Есть куда, — Долгушин невесело усмехнулся. — В случае чего, если Леха сорвется, с ним разберутся сразу и по полной программе, без снисхождения. Будет что-то вроде показательной публичной экзекуции. У вас это любят. Припаяют срок за хулиганство, а то и вообще… Ну, это смотря какой он Бокову сюрприз преподнесет; Я всего этого не допущу. Поэтому и хочу с вашей помощью…

— А Жданович в курсе, что вы нас к нему стражами приставите? — спросил Кравченко. — Если он не захочет?

— Если не захочет… Ну тогда все равно будете сторожить — негласно. Но он сейчас в таком состоянии, что…

— Да пьет он. Пьет Алексей Макарыч наш, — шумно вздохнул капитан Аристарх. Они все как-то забыли про него, а он был тут, в кают-компании. — Я уж долбил, долбил ему — чего ты, дурень. Из-за такого-то дерьма организм свой гробить.

— Из-за какого дерьма? — не понял Мещерский. Капитан Аристарх сделал неопределенный жест, а потом махнул ладонью — а, что там говорить!

— А где Жданович сейчас? — осведомился Кравченко. — В Питере, в Москве?

— С нами пришел, на теплоходе. Его каюта третья, — ответил Долгушин. — Вещи тут его все. В общем, тут он живет, с нами. Но сейчас его нет. Сына поехал проведать. Сын у него тут в Москве от первого брака. У жены — новая семья, муж бизнесмен. Леха там, в общем, пятая спица в колесе, но сына он видеть должен. Это ему сейчас — лучшее лекарство.

— Он еще того, Витя, не забудь им сказать, — вмешался капитан Аристарх. — Он в «России» номер снял.

— А где Боков будет давать концерт? — быстро спросил Кравченко.

— В концертном зале «Россия». — Долгушин посмотрел на Кравченко. — Ну что, ребята, беретесь помочь мне? Очень не хотелось бы каких-то тупиц, пофигистов нанимать со стороны. Сейчас ведь все всем до лампочки, даже если и деньги платят. А вы ребята умные. О поэтах вон загнули, значит — не все еще так безнадежно.

— Я помню концерт Ждановича в Лужниках в девяносто четвертом, зимой, — сказал Мещерский. — Я там был. И потом его по телевизору показывали. Почему сейчас его никогда не показывают? Почему вы совсем нигде не выступаете? Как же это можно вот так взять и бросить все, чем был «Крейсер»?

Долгушин скользнул по нему взглядом и ничего не ответил. Обратился к Кравченко:

— Оплата, как я и сказал, на ваших условиях.

Кравченко достал мобильник, включил калькулятор, подсчитал что-то — показал Долгушину.

— Скромные запросы, — хмыкнул тот.

— Это задаток. Остаток заплатите после выполнения работы. — Кравченко спрятал мобильник, по рассеянности выключив его, вместо того чтобы просто убрать калькулятор с дисплея. — Вы не знаете, что может случиться. Я тоже не знаю. Если же произойдет что-то непредвиденное, я сделаю свою работу, подсчитаю дополнительные затраты до копейки. Это уж — будьте уверены.

— Надо составить официальный трудовой договор? Найма или аккордных работ? — Долгушин иронизировал.

— На фиг бумаги. Мое слово, ваше слово, — Кравченко поднялся. — В девяностом у меня было двадцать штук ваших кассет — записи концертов в Питере, Челябе, Уфе, Реутове, Выборге. А БГ было две кассеты, «Кино» — пять. А «Наутилуса»…

— Раньше нас с «Наутилусом» часто сравнивали и потом, когда группа распалась. Я, когда молодой был, только начинал, воспринимал все это крайне болезненно. К Бутусову славу ревновал, психовал, злился, — Долгушин вскинул голову. — Неужели действительно нас нужно было сравнивать? Неужели все дело — в сравнении?

Мещерский чуть было не воскликнул в ответ: ну, конечно же! Но что-то подсказало ему — молчи, дурак. Есть моменты (например, сейчас), когда лучше воздержаться от сравнений.

— Ну вот, мужики, вы и в нашей команде, — гулко подытожил капитан Аристарх. — По такому случаю надо раздавить… Чего заморгали-то? Не тушуйтесь, хорошего французского вина бутылочку раздавить, да не одну. У нас все с собой, на борту, в магазин бежать не придется. Время-то самое обеденное. Сейчас склянки пробьют.

Глава 8. ВОЙСКО С ДЕРЕВЯННЫМИ МЕЧАМИ

На раскрытие убийства Валерии Блохиной Колосов бросил сразу несколько сотрудников. Оторвал с кровью, с мясом от других, не менее значимых дел, поручив каждому из них отдельный сектор отработки всех обстоятельств и фактов, выявленных первоначальными следственными действиями.

Утром он коротко доложил первые результаты начальнику управления розыска на совещании. И после совещания остался в кабинете у шефа, вызвав туда всех задействованных подчиненных.

Катя была бы крайне удивлена, если бы узнала о том, какие именно версии убийства обсуждались на этой узкой оперативке. Но о многом ей было суждено узнать гораздо позже.

В этот день Колосов Катю не видел и не звонил ей: некогда. Двое оперативников были срочно направлены им в Химки. Они должны были проверить все зарегистрированные и все действующие на территории района фирмы и товарищества с ограниченной ответственностью, сотрудницей которых теоретически могла оказаться Блохина. Проверялись все фирмы, оказывающие какие-либо услуги населению, публикующие объявления в газетах, имеющие сайты в Интернете, связанные с набором молодежи на работу. Один из оперативников был специально нацелен на рекламу — отслеживать все рекламные объявления самого широкого спектра с контактными телефонами, номера которых свидетельствовали бы о том, что офис фирмы, дающей эту рекламу, находится в Химках.

Проверялись выборочно и адреса сдаваемых в районе квартир, сотрудники отдела убийств предъявляли на опознание в ЖЭКах фотографию Блохиной Катя снова немало бы удивилась, узнав, куда и кому звонил Никита Колосов по поводу октябрьско-левобережного дела сразу же после оперативки у начальника управления розыска. Первый звонок по межгороду был сделан Колосовым в Белозерск — в местное УВД. Спустя некоторое время из Белозерского уголовного розыска был прислан подробный факс. Следом пришло и несколько дополнительных сообщений по электронной почте.

Ознакомившись с материалами, Колосов немедленно запросил данные из банка данных МВД России по пропавшим без вести и неопознанным трупам. Отслеживать эту информацию было поручено еще одному сотруднику, которого усадили за компьютер.

Сам Колосов дважды звонил в Санкт-Петербург коллегам в отдел убийств, а затем и в УВД, обслуживающее территорию дворцово-паркового комплекса в Петергофе. К обеду оттуда на имя Колосова пришли длинные обстоятельные факсы. По электронной почте были пересланы и фотоснимки. Изучив их, Колосов снова позвонил коллегам в Санкт-Петербург. И опять Катя, узнай она, о чем шла речь, весьма и весьма удивилась бы. А речь шла о привлечении к делу толковых специалистов по криптографии. Колосов записал несколько питерских телефонов и в свою очередь пообещал отыскать эксперта-криптографа в Москве.

К обеду пришла первая позитивная информация из Октябрьского-Левобережного, куда срочно были направлены еще двое оперативников. Они заново допросили украинских строителей, а также их бригадира Богдана Пробейголову об обстоятельствах обнаружения трупа Блохиной. Допрошен был и водитель Мотовилов, доставивший гравий на стройплощадку.

Именно этот самый «ЗИЛ» с гравием интересовал сейчас Колосова больше всего остального. Кате он с самого начала честно признался, что с гравием этим — пока совершеннейшая путаница.

Хотя на первый взгляд, о какой путанице могла идти речь? Грузовик привез гравий на дачный участок, и вместе со всем содержимым кузова на землю вывалился и женский труп. Следовательно, кто должен быть взят на подозрение в первую очередь? Конечно же, водитель «ЗИЛа» Мотовилов. Но Мотовилов, допрошенный самим Колосовым сразу по прибытии на место происшествия и вторично сотрудниками отдела убийств, с завидным упорством повторял одну и ту же, казалось бы, совершенно не правдоподобную историю о том, что он вообще, совсем, категорически, бесповоротно и однозначно ничего не знает ни про труп Блохиной, ни тем более про то, каким образом этот труп оказался в кузове его машины.

На простой вопрос Колосова о том, где сам Мотовилов загружался гравием, шофер клялся и божился, что и это ему неведомо и неизвестно: «У меня напарник есть, Пашка Тихонов. Он мне машину со смены оставил уже груженную. В отстойнике для большегрузов на Ленинградке она стояла, на двадцать шестом километре, — твердил, как заводной, Мотовилов. — У нас такой порядок в агентстве — если заказы утренние, срочные, то напарник с вечера, а то и с ночи загружается в свою смену. Я на работу заступил, машину принял уже с грузом. Путевой лист получил на доставку груза в Октябрьский-Левобережный. И все, и больше я не в курсах что, как. И нечего мне убийство этой бабы голой пришивать. Мало ли что могло произойти — „ЗИЛ-то“ наш целую ночь на стоянке стоял. Там десять трупов в гравий схоронить можно, не то что один».

На взгляд Колосова, все эти басни сильно отдавали липой. По его поручению оперативники проверили стоянку большегрузов на двадцать шестом километре Ленинградского шоссе. Там было все в порядке с регистрацией, имелась и охрана. По записям в журнале было установлено, что некая фирма «Вокс-груз», которой и принадлежала автомашина «ЗИЛ», в течение нескольких месяцев пользовалась услугами этого охраняемого отстойника для фур. Допрошенные охранники подтвердили, что довольно часто машины оставались на стоянке вместе с грузом. Это были в основном стройматериалы: кирпич, песок, гравий, щебенка, лес. Оперативники созвонились с представителями «Вокс-груза», однако на фирме по телефону никто никаких вразумительных объяснений не дал. Пришлось ехать в офис фирмы в Северное Бутово.

Колосов с нетерпением ждал результатов проверки. Удивительное было рядом: из восьми опрошенных милицией менеджеров «Вокс-груза» никто (никто!) не мог ответить на самый простой вопрос: где, когда и кем в грузовик «ЗИЛ» госномер такой-то, оставленный на охраняемой стоянке, был загружен гравий.

Проверены были путевые листы, и сразу кое-что прояснилось — отчетность в «Вокс-грузе» велась из рук вон плохо. Колосов не поленился связаться с московским УБЭПом и, что называется, натравил волков на овец, настаивая на полной проверке хозяйственно-финансовой деятельности автопредприятия.

Но все это, увы, пока никак не приближало главной цели, ради чего, собственно, и затевалась вся эта канитель с ревизией.

В конце концов, как это всегда и бывает, все уперлось в стрелочника. И стрелочником этим, очевидно, на роду было написано стать напарнику шофера Мотовилова — некоему Пашке Тихонову.

«Да верите, я понятия не имею, чего эти двое, Мотовилов с Тихоновым, там нахимичили с этим гравием, — разорялся уличенный, но пока еще не совсем схваченный за руку менеджер по перевозкам „Вокс-груза“. — Они левак где-то хапнули на стороне. А мы что, за них отвечай, да?»

Вся эта неразбериха съела у Колосова почти половину оперативных суток: только к пяти часам вечера местонахождение Павла Тихонова было установлено. Искали его с фонарями по пяти адресам: дома у матери, у бывшей жены, у армейского кореша, у соседа, на дачно-садовом участке. А обнаружился он у любимой женщины в Ховрине.

Пять лет назад Тихонов уже судился за мелкое хулиганство и визиту милиции не обрадовался.

В Ховрино Колосов выехал сам. Квартирка, где они беседовали с Тихоновым, была тесной, обшарпанной. За окном — железная дорога, поезда грохочут, стекла в серванте аж трясутся. В соседней комнате спал трехлетний ребенок сожительницы Тихонова. В кухне на столе — недопитая бутылка водки, кислая капуста.

Тихонов — парень еще молодой и не сумевший полностью протрезветь даже к пяти часам вечера, поначалу никак не мог взять в толк, что, собственно, у него спрашивают. Машина? Наша с Мотовилычем машина? А что, ее угнали? Нет? Так Мотовилыч в аварию попал? Не попал? Так что ж вы от меня-то хотите?

То, что он даже пьяный темнит и придуряется, для Колосова было очевидно. А поэтому… Поэтому вся эта кухонно-коммунальная сага обрыдла ему уже через пять минут.

Он встал, сгреб расслабленного Тихонова за футболку, рывком приподнял со стула.

— Ну? — спросил, — Долго еще ты мне будешь врать?

— Да че я вру-то? Че я вру? — тощенький, как мумия, Тихонов барахтался, пытаясь вывернуться.

— Кто «ЗИЛ» гравием загружал и в отстойник на ночь ставил?

— Да каким гравием? В какой отстойник? — Фирма твоя «Вокс-груз» от тебя открестилась, Тихонов, обеими руками. Менеджер ваш так мне прямо и сказал: Тихонов с Мотовиловым левак где-то на стороне взяли. А в леваке-то труп. Ты мозги свои напряги, давай, вдумайся — вы взяли левак, а в леваке — труп, — Колосов хорошенько встряхнул Тихонова. — Ну? Мотовилов машину из отстойника только утром забрал в восьмом часу. У него свидетели есть — охрана, дежурившая в то утро. «ЗИЛ» груженный был уже. И эти же свидетели в один голос показывают, что вечером накануне, а если быть совсем уж точным, в 23. 20, этот самый «ЗИЛ» с гравием оставил на стоянке именно ты, Тихонов. Левак это был, настоящий левак. А в леваке — труп. И ты мне сейчас же скажешь, сволочь, где и когда ты загрузил этот самый левый гравий, который вы с Мотовиловым в обход своей фирмы решили загнать частнику на стройку в Октябрьском-Левобережном. А выручку прикарманить, — Да не знаю я ничего! Какой левак?!

— Такой, с трупом-начинкой, — Колосов тряхнул Тихонова сильнее. — Знаешь, что Мотовилов скажет? Не знаю, скажет, ничего. Это Пашка Тихонов загружал. Может, он и убил, а труп в гравий сховал. Ему не привыкать — он же судимый.

— Да ты что, начальник? Ну, судимый я. Какой еще труп? Кого я там убил?!

— Тебе лучше знать кого. Ты же грузовик с гравием в отстойник загнал.

— Да Мотовилов с хохлами какими-то договорился! — заорал вконец измочаленный Тихонов. — Я-то при чем тут? Позвонил мне, сказал: все тип-топ, загрузишься с вечера, машину оставишь, как обычно. А я груз на стройку подкину. Там хохлы какому-то олигарху особняк строят на берегу канала. А там проехать-то всего ничего, крюк — пять километров. Я ему и говорю, я, Мотовилыч, сам могу груз вечером доставить. А он мне — не надо, Паша. Они спать залягут. Они ж, как известно, до обеда только это.., запрягают-то…

— Откуда до стройки крюк небольшой? — жестко спросил Колосов, выудив единственный полезный факт из всей этой ахинеи. — Где ты гравием загружался? Место назови.

— Да на причале — где ж еще? — выпалил Тихонов. — Там в пяти километрах на канале причал грузовой. Там баржу пригнали с гравием, прямо с воды торгуют. Экскаватор работает, сутками грузит. Мне что? Я что мне Мотовилыч велел, то я и сделал. Приехал вечером, под конец смены, заплатил экскаваторщику. Они ж без накладных там, без всего. Подогнал машину. Пока загружали, пошел ребят знакомых на причале проведать. Ну и все. Набили полну коробочку, я и уехал. Говорю ж — я мог в ту же ночь прямо на стройку в Октябрьский закинуть груз. Но Мотовилыч меня к тем хохлам не допускает. У него там с бригадиром своя бухгалтерия.

— Поедешь сейчас с нами, — велел Колосов, — покажешь, где этот причал, где баржа, где экскаватор. Любимой женщине своей скажи, чтоб скоро не ждала тебя обратно.

— Да ну ее в болото, Надьку! — Тихонов скривился. — Это я так тут время провожу, просто. Она ж с довеском, на кой мне она такая нужна? Корми еще отродье ее.

Колосов разжал хватку, отпустив его замызганную футболку. Больше всего сейчас ему хотелось звездануть Тихонова по роже — за все вместе. За вранье, за труп в «ЗИЛе», за махинации с гравием, на распутывание которых было потрачено столько драгоценного времени, за эту вот Надьку, с которой он спал и ребенка которой не желал кормить, за хохлов, но…

Полировать рожу свидетелю, даже в чисто воспитательных целях, было противозаконно. И разве зуботычиной можно было исправить хоть что-то в мозгах Пашки Тихонова? То, что в сыске строить далеко идущие планы дело в принципе безнадежное, Катя подозревала давно. Однако вообще без какого-то плана на авось работать тоже было невозможно.

* * *

План Кати был прост. В конце рабочего дня она решила сама съездить в Химки, чтобы посоветоваться там с участковым Иваном Захаровичем Кукушкиным. Кукушкин был местной достопримечательностью — работал он участковым вот уже тридцать первый год подряд, был шесть раз награжден министрами МВД именными часами, ценными подарками и оружием. Министры приходили и уходили, как вешние воды, а участковый Кукушкин был вечен, как гранит. Он работал в течение своей долгой службы на разных участках, учил молодежь, Химки знал как облупленные, а в сопредельных районах и округах Москвы и области имел крепкие давние связи и собственных сметливых конфидентов. По мнению Кати, сделавшей о Кукушкине для ведомственной и центральной прессы не один десяток очерков, Иван Захарович был полезнее целого отдела лоботрясов, имевших о работе в милиции лишь приблизительное мнение.

С Кукушкиным Катя хотела посоветоваться по поводу убийства Валерии Блохиной — Иван Захарович наверняка уже был в курсе ориентировок. Рассуждала Катя примерно так: такой необычный с физической точки зрения человек, как Блохина, если только она действительно жила и работала в Химках, городе небольшом, просто не могла не вызвать к себе волны любопытства, жалости, пересудов и всей остальной гаммы чувств, которую испытывают люди к тем, кто так резко от них отличается. Чувства эти порождают молву. А уж по части чуткой реакции на местную молву участковому Кукушкину не было равных. Если бы где-то в районе — в офисе ли, в магазине, в конторе — работала женщина с шестью пальцами на обеих руках, об этом уже втихомолку бы судачили. И слухи непременно докатились бы до участкового Кукушкина.

Катя невольно то и дело возвращалась мыслями к Блохиной. В памяти всплывала то тесная квартирка, где жили ее мать и тетка, то анатомический зал, где, точно редкий экспонат, им с Колосовым демонстрировали ее бедное, уродливое, истерзанное тело. То, что Валерия Блохина, прожив всю свою жизнь под знаком физического уродства и отчуждения, стала в довершение всего еще и жертвой какого-то осатанелого подонка, казалось Кате верхом несправедливости. Катя считала, что судьба и небеса должны были обойтись с несчастной женщиной, лишенной самого обычного женского счастья, более милосердно. Кто-то там, на небесах, просто обязан был пожалеть ту, которая вечно носила специальные перчатки, прятала свои изуродованные руки от назойливых взглядов и никогда не раздевалась — ни на пляже, ни во врачебном кабинете на диспансеризации в поликлинике. Небеса должны были проявить свою милосердную волю и восстановить и в этой бедной душе, гармонию и равновесие. А вышло так, что они — эти далекие, равнодушные небеса, звезды и планеты — просто стерли одним махом, как плевок, свое же собственное уродливое шестипалое создание.

Катя жалела Блохину. После посещения анатомического театра ее убийство стало не просто материалом для публикации, которое можно бойко описать в трех столбцах, скинуть в газету и потом забыть. Катя всем своим существом жаждала справедливости. Она хотела добиться во что бы то ни стало, чтобы человек, так надругавшийся над несчастной и без того наказанной судьбой, был пойман. Она хотела суда над убийцей. И она искренне считала, что уже начинает понимать некоторые обстоятельства случившегося.

Но она заблуждалась. Все обернулось совершенно неожиданной стороной. Настолько неожиданной и странной, что ей вновь пришлось задуматься о справедливости судьбы, равновесии и гармонии.

Началось же все с того, что, явившись в Химки к пяти часам вечера, она застала в местном розыске двух знакомых оперативников из отдела убийств. Они с самого утра занимались проверкой фирм, работавших с молодежным контингентом. Оба опера собирались ночевать в кабинете, на столах — такой был завал работы.

В дежурной части Катю огорошили неприятной новостью: участковый Кукушкин до семи вечера ведет прием населения в опорном пункте и будет в отделе лишь к разводу дежурных патрулей. Катя решила не ехать в опорный пункт, где у Кукушкина и без нее хватало забот, а подождать его в отделе. А пока убить время тем, что порасспрашивать колосовских орлов — есть ли хоть какие-то сдвиги?

Один из оперативников дал ей взглянуть на длинный список местных фирм и ТОО. Блохина могла работать где угодно. В фирме «Селена», например, дающей броскую рекламу в Интернете и газетах по поводу подбора персонала «от 18 до 28 лет для работы официантками, барменами и менеджерами в кафе и ресторанах столичной сети торговых центров и мега-холдингов». Могла она трудиться и в некой фирме «Клеоданс», объявлявшей самый широкий набор «девушек и юношей привлекательной внешности» на курсы промышленного дизайна и компьютерной графики.

В длинном списке значились также фирмы, занимавшиеся преподаванием танцев, карате-до, фэн-шуй, актерского мастерства, набиравшие молодежь на курсы японского и корейского языка, каллиграфии, пластики, предлагавшие «высокооплачиваемую работу за рубежом», приглашающие «молодых, энергичных из провинции» на работу прислугой в обеспеченные семьи с проживанием и без такового — и так далее и так далее.

Два с половиной часа беспрерывных телефонных переговоров с менеджерами и операторами — Катя, чтобы скрасить ожидание, начала помогать оперативникам обзванивать фирмы — слились в какой-то нескончаемый абсурдный диалог, в котором то и дело в разных вариациях повторялись одни и те же вопросы и ответы: «У вас работала Валерия Борисовна Блохина?» — «Нет у нас такой сотрудницы», «В штатах не числится», «Спрошу у начальника — нет, не значится», «Никогда о такой не слышали».

Это был тот самый нудный, самый изматывающий, самый неблагодарный оперативный поиск, который так не любят показывать в сериалах «про ментов», но который, увы, сжирает, как акула, львиную долю времени, нервов и сил. Вся эта бесконечная рутина в служебных документах обычно обозначается краткой фразой «в ходе оперативной проверки». А тянется эта проверка дни, недели, а порой и месяцы. И очень часто, несмотря на все титанические усилия, не дает никаких результатов.

К половине восьмого Катя почувствовала, что она или закричит, или разобьет телефон об стену. Она малодушно ретировалась в дежурную часть, решив, что Кукушкин — это последняя надежда. Но Кукушкин задерживался!

— Когда же будет Иван Захарович? — теребила Катя дежурного.

— Так прием граждан же. Смотря сколько жалобщиков придет. Не выгонишь же и домой не отправишь. Иван Захарович такой привычки не имеет, чтоб народ по сто раз гонять, — участковый изъяснялся как дипломат. — Иного и турнуть бы в шею не мешало — не ходи, от дела по пустякам не отрывай. А Захарыч нет… Да вы не волнуйтесь, к ночному разводу он уж непременно будет.

— К ночному разводу? — Катино настроение резко упало.

К восьми отдел опустел, усиления не было, развод прошел. Катя из кабинета в розыске с тоской смотрела, как разворачиваются на улице Гоголя, где располагалось УВД, милицейские машины.

В половине девятого Катя позвонила домой, но телефон в квартире не отвечал. «Драгоценного В.А.» где-то носило. Катя чувствовала себя усталой и злой. Все ее простые планы рушились, вечер пропадал впустую. Она хотела было уже бросить все — вряд ли и Кукушкин будет рад ей после затянувшегося приема граждан. Как вдруг ее внимание привлек громкий шум в дежурной части.

Слышались резкие женские голоса — кто-то хохотал, кто-то посылал кого-то далеко и надолго, кто-то орал благим матом: «Чулок мне, сволочь, разорвал итальянский!»

Первые патрули выехали на Ленинградское шоссе, собрали чохом и доставили в дежурную часть первый улов — вышедших на ночной промысел проституток. Процедура была самая обычная. Катя не раз уже делала репортажи о таких рейдах.

Но вопли в дежурке звучали так дерзко, так злобно и так весело, что равнодушной к такому концерту трудно было остаться.

Задержанных Катя насчитала двенадцать человек: десять девиц и двух жеманных размалеванных парней, одетых в мини-юбки, сетчатые чулки и дорогие жакеты из вязаной норки.

Для Ленинградского шоссе пареньки были чем-то новеньким. Они горланили громче всех сиплыми сюсюкающими голосами.

— Ну надо ж, новый чулок порвали, паскуды! — вторила им что есть мочи смуглая девица в кожаных шортах и атласном алом бомбере, под которым не было ничего, кроме черного корсета. — Куда я такая разорва теперь? Скажут еще — под забором валялась!

Черный чулок на острой коленке девицы действительно зиял дырой.

— Версаче чулки, стоят больше, чем вся ваша зарплата заразная! По суду мне ущерб вернешь, все до бакса! — орала девица молодому сержанту с дубинкой.

Сержант ткнул дубинкой в сторону скамьи — сядь и заткнись.

— Житья никакого от гадов нет. — Девица плюхнулась на скамью, покосилась на стоявшую рядом Катю:

— Ну, чего пялишься?

— Черт, жалко, такая классная вещь была, — Катя кивнула на дыру.

— Это я в их паразитской машине за какой-то крюк зацепилась. — Девица плюнула. — А ты чего тут? Тоже зацапали?

— Да нет, я участкового жду.

— Это ночью-то? Зачем? — Черные глаза девицы царапнули Катю. — Стучишь, что ли, на кого?

— Насчет знакомой одной спросить надо. Знакомую у меня убили.

— Убили? Кто?

— Ха, знать бы кто. — Катя села рядом с проституткой на скамейку. Она и сама не знала, для чего затеяла этот разговор.

— Ну, менты тебе скажут. Жди, надейся, — девица снова сплюнула. — Подруга, что ль, твоя?

— Да нет. Не подруга. Просто я думала — с работой она мне поможет. Объявления она в газетах через фирму давала насчет работы. Ну, я через нее устроиться хотела, — Катя импровизировала на ходу, — а ее убили. Она у меня паспорт забрала.

— Паспорт забрала? — Девица прищурилась:

— Да ты куда устроиться-то хотела?

— Я? — Катя вздохнула:

— Да мне в принципе все равно. Эта, которую убили, обещала с три короба — выезд за рубеж, расчеты в евро… Ну, я что-то засомневалась. Понимаешь, баба она какая-то того, чудная…

— С тараканами, что ли? — девица спрашивала лениво. — Сигаретки нет?

— Не курю, прости. Резинка жевательная вот, вкус арбуза. Хочешь?

— Давай. Я вообще жрать хочу. Думала — возьму сейчас какого-нибудь чувака, махнем в Шереметьево сначала в ресторан, — девица помассировала живот под курткой. — Паразиты ментовские, вся работа с ними коту под хвост…

— Тебя как зовут? — спросила Катя.

— Меня Камилла. А тебя?

— Катерина. Так вот, усомнилась я в предложении, а паспорт все же отдала.

— Зря. Теперь фиг возьмешь. А чего ты усомнилась-то?

— Да говорю же, баба эта, что со мной говорила, — чудная. Такая теплынь, а у нее перчатки на руках кожаные, — Катя рассказывала байки. Вроде бы зачем, к чему? Что ей эта девка с разорванным чулком? — Я на перчатки посмотрела, так меня прямо в жар бросило. Перчатки — мамочка родная — такие, что…

— Что? — неожиданно резко спросила девица Камилла.

— На шестипалую руку перчаточки сшиты, вот что, — Катя повертела перед Камиллой растопыренную ладонь. — Ты себе представляешь?

Камилла вдруг наклонилась, едва не стукнув своим смуглым выпуклым лбом Катю в висок.

— А ты точно это знаешь? — спросила она с тревожным любопытством.

— Что знаю? — Катя почувствовала, что весь этот бред, вся эта байка, весь этот экспромт, возможно, сейчас, вот сейчас сослужит ей такую службу, о которой она и мечтать-то не могла.

— Это точно, что Лерку Шестипалую пришили наконец-то? — в самое Катино ухо просвистела Камилла. — Или это только слухи вонючие?

К грузовому причалу вызвали сотрудников речной милиции. Не поставить их в известность 6 происшествии было неэтично. Речники подрулили на новеньком катере как раз в ту минуту, когда Никита Колосов вместе с оперативниками, сопровождавшими Тихонова, вышли из машины.

* * *

Причал 9-17 действительно располагался всего в пяти километрах вверх по каналу от Октябрьского-Левобережного. Место было глухое: небольшой затон, окруженный старыми, заброшенными пакгаузами.

У причала была пришвартована барка, уже на две трети разгруженная. На нее нехотя и указал Тихонов. Имелись на причале кран и экскаватор — оба бездействовали. Тихо было кругом. Не было ни машин, ни людей — причал словно вымер. Судя по всему, на местный трудовой контингент так подействовало неожиданное появление милиции.

Колосов коротко переговорил с коллегой из речного отдела, старшим лейтенантом. Тот хорошо ориентировался в обстановке и знал многих, работавших на причале, — в том числе и некоего экскаваторщика Каримова.

— Вы с ним не миндальничайте, — сразу предупредил старлей Колосова. — Я его пока за руку не ловил, но информацией располагаю — траву курит. Они тут на причале хорошую деньгу зашибают в сезон. Так у него все до рубля в дурман травяной уходит. Сбывать сам не сбывает, но для себя берет активно.

— У кого? — спросил Никита.

— Река большая, — старлей хмыкнул. — Река поит, река кормит, а кого и травой снабжает бесперебойно. Вы вон подозреваете — труп к вам на территорию по реке приплыл… — Это версия пока.

— Версию проверим. А трафик этот речной мы тут скоро прихлопнем. Так помните — с Каримовым по всей, как говорится, строгости закона.

Однако и экскаваторщика Мурата Каримова еще тоже предстояло найти на причале. Оперативники двинулись обшаривать пакгаузы, а Колосов вместе со старшим лейтенантом, не теряя времени, поднялись на баржу. Палуба ее была пуста, но над кормой над камбузом вился легкий дымок. Пахло жареным луком и гречневой кашей.

Выглянул молоденький паренек в тельняшке. Они попросили его позвать капитана. Капитан отсутствовал. Вместо него вышел боцман, он же старший помощник. Стали разбираться. По документам, баржа пришла из Костромы с грузом песка и цемента. Ни одной накладной на гравий не было. Колосов предложил боцману — это был пожилой, однако могучего сложения мужчина по фамилии Криволапенко — проверить груз, имеющийся в наличии.

Вместо песка, как и следовало ожидать, оказался гравий — груз более дорогой, востребованный и явно левый.

— Отвечать ведь по суду придется, Максим Маркелыч, — корил старший лейтенант боцмана Криволапенко. — Надо вам это, а? Ведь заслуженный работник реч-флота… Сколько навигаций у вас за плечами, одни только благодарности — и что в результате?

— Да бес попутал, — отмахивался боцман, явно не слишком-то веря в «отвечание по суду». — Предложил нам этот груз жучила один. Сезон вроде кончается, думали таким способом убытки покрыть. Ведь не навигация — слезы. Одни сплошные убытки. А горючее сколько стоит, а шлюзовые каждый месяц повышают? Ну и вот, взяли. Что сделаешь? Вот голова моя, вот порог — рубите.

Колосов наблюдал за боцманом. Попросил вызвать на палубу команду. Явились два молоденьких матроса.

— Вспомните, пожалуйста, детально все подробности погрузки и разгрузки гравия на баржу. И также как можно подробнее опишите маршрут — как шли из Костромы сюда. Где останавливались, на каких причалах. Какие шлюзы проходили, — попросил он. — Вот вам, Максим Маркелович, лист бумаги, ручка — изложите все, стараясь не упустить ни одного факта.

— А для чего это вам? — удивился боцман.

— Это очень важно. Еще представьте нам полный список вашей команды с фамилиями и адресами.

— Так у нас команда сборная, — усмехнулся боцман. — Адреса — весь СНГ.

— Ничего, проверим.

— Да чего проверять-то нас? Неужто из-за этого гравия?

Колосов не ответил. Он пока еще ни в чем не был уверен, поэтому не хотел упоминать ни об убийстве, ни о трупе. Сейчас было важнее выяснить другое.

Оперативники отыскали экскаваторщика Каримова не в пакгаузах, а на «маяке» — так называлась торговая точка в соседнем селе. Каримов запасался харчами и любезничал с местной продавщицей, по возрасту годившейся ему в матери. Был он, как и Тихонов, человек еще молодой, но молодость его уже успела как-то полинять от тяжелой физической работы и травки, которой он был верным слугой.

Когда его доставили на причал, он был слегка уже под кайфом, а поэтому расторможен и развязен. Колосов взглянул на его сморщенное коричневое от загара лицо, на лихорадочно блестевшие глаза, на гнилые зубы наркомана и решил последовать совету коллеги из речной милиции — не миндальничать.

Указал на баржу:

— Ты работал на экскаваторе, гравий разгружал в ночь на 3 сентября?

— Я по ночам не работаю, у меня женщина есть, — Каримов захихикал.

Колосов жестом подозвал стоявшего в стороне хмурого Тихонова.

— Знаешь его?

— Каримов это, экскаваторщик.

— Он загружал твою машину? Тихонов кивнул.

— А чего тут такого? Ну, загружал, — Каримов развел руками. — Аврал у нас был, начальник. Зашивались мы, забыл я.

— Трава память отшибла? Ну-ка, руки подыми.

— Чего?

— Руки, я говорю, — Колосов быстро обыскал его, достал из кармана бушлата спичечный коробок. Открыл. В коробке был маленький белый пакетик. — Что, трава уже побоку, Мурат? На порошок переходим?

— Это не мое, — взвизгнул Каримов. — Это ты мне сейчас подложил, шайтан!

Колосов подбросил коробок на ладони.

— Кто женщину убил? — спросил он. — Кто труп в гравий прятал?

— Какую женщину? — Каримов заморгал. — Начальник… Начальник, шутишь?

— У него в кузове грузовика в гравии, — Колосов кивнул в сторону Тихонова, — оказался труп женщины, зверски убитой. Он твердит — не убивал. Так ведь, Паша?

— Не убивал я никого, — страдальчески откликнулся Тихонов.

— Вот, слышал, Мурат? А ты экскаваторщик. Ты его «ЗИЛ» грузил. Выходит, ты и…

— Да вы что? Кого я убил, зачем?! — Каримов подскочил, как мяч. — Пашка, шайтан проклятый, что ты врешь-то все?

— Так вы же только вдвоем на причале в ту ночь были. Эти, с баржи которые, они, кроме вахтенного — пацана зеленого, все в город смотались, — Колосов говорил неторопливо, — а труп в кузов «ЗИЛа» попал вместе с гравием. Так как же это, а?

— Да не знаю я ничего! — Каримов бешено замахал руками. — Что, я вижу, что ли? У нас тут что — прожектора? Где ты, начальник, хоть один фонарь видишь? А я усталый был, как черт. В кабине печку включил. Печка у меня теплая, ж.., я на ней греюсь, сижу. Радио врубил себе и вкалываю, гружу. Чуть ли не на ощупь, на автомате.

— От героина на автомате? — спросил Колосов. — Ну, признавайся, обкуренный был в дым в ту ночь?

Каримов опустил голову:

— Не без этого, начальник. Болезнь это у меня. Веришь, лечиться вот хочу — денег нет.

— Лечиться? Ишь ты. Ну-ка, давай к агрегату твоему пройдем, — Колосов толкнул Каримова к экскаватору. — Давай, давай садись. Заводи.

— Зачем?

— Труд мне свой ударный сейчас покажешь. — Колосов вслед за Каримовым залез в кабину экскаватора. — Эй вы, там, на барже, атас! Давай, полный ковш нагребай, поднимай! Делай все так же, как и тогда ночью. Хорошо. Стоп!

Колосов выпрыгнул из кабины. Над баржей, намертво сомкнув стальные челюсти, точно дракон навис желтый ковш экскаватора. Тихо сыпались камешки. Этой огромной, мощной механической пастью вместе с гравием могло быть схвачено и вывалено в грузовик что угодно.

Тихий затон пересекла, беспечно крякая, стая уток. Они давно привыкли и совсем не боялись ни барж, ни людей.

Глава 9. СЕМЬЯ

Этим же вечером в центре Москвы происходили совсем другие события. Тот, о ком Вадим Кравченко вынужден был теперь помнить постоянно, был всецело захвачен, раздавлен, наполнен до краев — Москвой.

Ах, Москва, город на семи холмах. К кому поворачиваешься ты, фортуна-Москва, передом, к кому задом?

Темнело. На Каменном мосту, залитом огнями, застряла пробка. В самом центре пробки завис серебристый «Мерседес» с тонированными стеклами. За рулем «Мерседеса» сидел вышколенный спокойный, как танк, шофер из автосервисной фирмы «Ваш путь». На заднем сиденье, на мягкой оранжевой коже, жался этаким сплошным комком оголенных нервов Кирилл Боков.

Ах, Москва, Москва, до чего ты довела того, кто так жадно, так самозабвенно годами мечтал о тебе?

Рядом с Боковым сидел его менеджер Олег Свирский — внешне сама уверенность и снисходительность, Свирский утром прилетел из Киева и был Целиком еще в киевских впечатлениях и новостях.

До занятого своими мыслями Кирилла Бокова долетали обрывки его фраз:

— Чувак он прикольный, впрочем, как и все… Смотрел я их концерт по пятому каналу. Бэн говорил — это чистый готик. Бэн ошибся. Но вообще-то ништяк, живьем играют, качественно, текст броский. В общем, можно сделать офигительный материал. Я думаю — нам стоит поучаствовать, проспонсировать пацанов. Пятый киевский канал это одно, а наше родное теле-еле — это другое… Кира, ау-у!

— Что? — спросил Боков.

— Ты не слушаешь меня?

Боков и сейчас, и раньше с некоторым внутренним замешательством отметил, как разительно меняется тон Свирского, когда тот обращается к нему. Из насмешливо-разбитного становится вкрадчивым, заботливым, почти нежным.

— Кирилл Кириллович, как обычно, сначала на Пречистенку, а потом уж ужинать в ресторан? — спросил шофер из фирмы «Ваш путь».

— Да, Николай, как обычно.

На Пречистенке располагался массажный салон, который Боков, бывая в Москве, посещал. У него с детства были проблемы с позвоночником, а двигаться на сцене приходилось много. Хороший массаж в конце дни был просто необходим. Надо хорошо выглядеть, всегда быть в форме — молодым, гибким, пластичным, нарядным. Москва всех всегда встречала по одежке, а провожала кого овациями и всенародной любовью, а кого пинками и тухлыми яйцами.

Сольный концерт в Москве в ГЦКЗ «Россия» — это веха в сценической карьере эстрадного артиста, это событие номер один, перед которым просто нельзя позволить себе быть не на высоте.

— Завтра в три часа корреспондент явится, не забудь, — напомнил Свирский. — В принципе, стоило бы устроить настоящую пресс-конференцию, солиднее было бы.

— Я завтра после репетиции буду как лимон выжатый, — Боков закрыл глаза. — Так что там с залом-то?

Свирский тут же начал названивать по мобильному какому-то Гарику, менеджеру по техническому оснащению. От их телефонной трескотни у Бокова раскалывалась голова.

— Все, порядок будет с залом, полный ништяк, Гарик здоровьем клянется. В случае чего я его землю есть заставлю… А как ты решил насчет охраны?

— Как обычно, — ответил Боков, — позвони в агентство. — Вот отработаешь концерт, развяжемся со всем и махнем куда-нибудь отдыхать, а, Кира? Вдвоем? — Свирский вздохнул. — Можно в Таиланд слетать недели на две.

— Я не полечу. Я устал летать самолетами. Челябинск, Краснодар, Ростов, Нижний, Мурманск, — перечислял Боков. — Это только за лето. Я больше не могу летать. У меня нервы на пределе. Каждый взлет, каждая посадка мне седых волос стоят.

— Трусишь? Брось. Что на роду написано, то и случится. Ну, хорошо-хорошо, не надо нервничать. Тогда я забронирую номера в каком-нибудь приличном клубе здесь, под Москвой.

— Там видно будет. Как еще концерт пройдет.

— Да нормально пройдет, — Свирский улыбнулся. Улыбка у него была обаятельная. Порой Боков думал: отчего это его менеджер не женится? Такой симпатяга, вполне обеспечен, в Москве вот уже десять лет кантуется, полностью обмосквичился, не то, что он, Боков, которому все равно до сих пор еще ночами Чита родная снится. И образован Свирский неплохо, университетски. Жаргон, все эти «чуваки-ништяки» — это все так, для момента. Он и на умные, высоколобые темы поговорить горазд. И баб вокруг него столько вертится — прямо в глазах рябит. А вот не женится Олег Свирский, вроде и намерений даже таких не имеет.

— Я что тут придумал в самолете, пока из Киева летел. Кира, ты слушаешь меня? — Свирский снова оживился.

— Да, да, слушаю.

— А что, если нам в «Я не сплю ночами» полностью поменять оркестровку? Это ж, по сути, у нас аутентичный фолк. Что у нас там? Гитары, басы, электроскрипка, барабаны. Барабаны я бы для диска переписал, и знаешь где?

— Где?

— На одной киевской студии. «Чистый звук», кажется. Расценки по московским меркам смешные. А ребята там толковые, с консерваторским образованием, очень гибкие, продвинутые: Помогут кое-что смикшировать, грамотно переработать. Между прочим, по всей Восточной Европе сейчас, от Польши до Румынии, этнофолк пользуется бешеной популярностью.

— Не поеду я в Румынию.

— Так в Штаты нас с тобой пока не зовут, — усмехнулся Свирский. — И на Евровидение тоже. Ничего, Москва, она тоже кое-что значит, Кира. Многое значит. И она все сожрет и переварит — и этнофолк, и попсу, и даже эти оперные твои упражнения. С Басковым, конечно, соперничать пока рановато, но… Москва, Кира, тетка резиновая, — он хлопнул Бокова по плечу, — места всем хватит за глаза. Клубы, казино, уйма площадок. Вот сейчас сбацаем в «России» твой сольный, программный. Потом «Россию» закроют, сломают, и будешь ты, Кира…

— Кем я буду? — спросил Боков с подозрением.

— Будешь ты последним русским артистом, выступавшим на сцене этого концертного зала, — Свирский снова улыбнулся. — На тебе и точку поставят.

— Крест, — Боков отвернулся. — Что ж это сегодня такое творится? По Москве не проедешь.

— Сентябрь, Кирилл Кириллович, конец рабочего дня. Все с отпусков вернулись, — откликнулся шофер. — Потом на Каменном тут всегда стоят. Правительственная зона, центр.

— Все равно пешком мы не пойдем, так что делать нечего, будем ждать. — Свирский наклонился к окну:

— Вон, вон поехали с мигалками, это их пропускали. Сейчас и нам зеленый дадут.

— Самому сесть за руль охота, — сказал Боков. — Так и водить разучишься.

— Вы хорошо машину водите, Кирилл Кириллович, — похвалил тактичный шофер. — И машина у вас хорошая.

Боков не ответил. Хорошая машина новый «Мерседес» — кто спорит? А вот деньги… Сколько же денег вся эта прорва-Москва поглощает! Быть звездой (а он так страстно, так упорно мечтал об этом), оказывается, очень и очень дорогое удовольствие. Машина, престиж, охрана, отель (квартиры-то своей в Москве пока нет, квартира пока только в перспективе, зато такая, что потом и саму Аллу Борисовну пригласить в гости не стыдно будет). А концертные костюмы? А свой личный гардероб? Сейчас в Москве вон и Версаче носить не престижно стало, только Армани, сплошное Армани…

А помимо этого, сколько же еще побочных расходов — есть, пить, худеть (а то так к тридцати пяти будку разнесет — в экран не влезешь), отдыхать с комфортом. И потом женщины — на них-то сколько денег уходит. Он, Кирилл Боков, без женщин обойтись не может. И пусть там всякая желтая любопытная сволочь не интересуется насчет его ориентации. Нормально у него все с ориентацией. И женится он спустя какое-то время успешно. Возьмет невесту из солидной, богатой семьи. Сыграет свадьбу на зависть всем. Вот уж на это никаких денег не пожалеет.

Зазвонил мобильный. Этот личный номер Кирилла Бокова знали совсем немного людей.

— Алло, да, я.

— Кирюша, здравствуй.

Боков поморщился. Сестра звонит. Сеструха Надька. Из Читы. Опять что-то в семье. Они снова от него чего-то хотят.

— Как ты, Кирюша, здоров?

— Я здоров. Как ты?

— Ничего.

— Как дети?

— Лена в первый класс у нас пошла, а Витюшка… Витюшка приболел, неделю занятий пропустил… А как там ты?

— Я же сказал — у меня все хорошо.

— Гастроли кончились?

— Да, кончились. В Москве будет концерт, — Боков сказал это и тут же пожалел. Зачем? Сейчас заканючит — пригласи, такое событие, как же без семьи — без сестры, без шурина, без племянников-сопляков, без братьев младших, бездельников, без матери?

Вообще, семья доставляла Кириллу Бокову, по его же собственному мнению, одни только неприятности. Боков родился в Чите. И до восемнадцати лет никуда из Читы не выезжал. Боковых в Чите было видимо-невидимо. И сама семья была большая, и двоюродные-троюродные братья-сватья имелись. И тетки, и дядья. Но по крайней мере эти, дальние, только надоедали звонками — как же, родственник Кирка в знаменитости выбился. На эстраде поет, по телевизору в Москве его показывают. Дальние хотя бы денег не клянчили — знали свое место там, в Чите. А вот семья…

Боков был средним братом. А даже в сказках народных средние братья — люди умные, прижимистые. Это младшие — дураки, раздолбай. А средние — нет, средние знают, что уж лучше синица в руках, чем какая-то Царевна-лягушка в болоте.

Семья в Чите уповала всеми фибрами души на него как на кормильца и главу — вот что было самое неприятное. Сестра, ее муж, младшие братья не хотели понять одной простой вещи: он, Кирилл Боков, вырвался из Читы, из своего прошлого окончательно и бесповоротно. Он с брезгливостью отряхнул родимый читинский прах с ног — навсегда. И он — не дойная корова для семьи. Он — не курица, несущая золотые яйца.

Да, он сейчас вполне обеспечен, даже богат, если хотите. Но он помнит и другие времена. И досыта этих нищенских времен нахлебался. Он, Кирилл Боков, должен устроить свою жизнь здесь, в Москве. Завести дом, жену, детей. Потом эстрада не такое уж и прибыльное дело. Пой, пляши, пока молодой. Потом придут другие, выбросят тебя вон, как скомканную промокашку. Надо крепить свой тыл, заводить в Москве связи, заводить прибыльный надежный бизнес — кафе, ресторан, покупать недвижимость.

А на это нужны деньги, и немалые. И если все вот так бездумно транжирить на семью в Чите, то, извините, с голым задом можно остаться в конце-то концов.

— Кирюша, — голос сестры звучал неуверенно, просяще.

Боков уже знал, что она скажет. Нет, надо избавляться от этого телефона. Пусть семья из Читы, как и все — продюсеры, музыканты, поклонницы, звонит в его офис. А там уж секретарь решит — соединять или не соединять.

— Кирюша, родненький, такое дело…

— Что еще?

— Не знаю, как и сказать, деньги нужны. Очень, — голос сестры дрогнул.

— Сколько?

— Долларов пятьсот, семьсот.

— Прости, сейчас ни бакса не могу. Возможно, позже будет какая-то сумма — пришлю. У меня сейчас тут срочный разговор — прости. — Боков дал отбой. Вот так. Только так с ними. Сеструха Надька — тоже прорва ненасытная. Пятьсот баксов ей, семьсот! Куда, зачем? На что в Чите тратить? Муж у нее есть — инженер, на заводе работает. Зарплату там им платят. На племянников, что ли? Фрукты, правда, в Чите дорогие, но ничего, перебьются племяши его и без фруктов Он-то в свое время мальчишкой жил на одних макаронах и тушенке. И ничего. Вон каким стал. Нет, на себя Надька хочет эти деньги потратить. Она всегда была такай мотовка — джинсы, сапоги, дубленку, все ей дай самое-самое. Теперь как же — сестра знаменитости, разве можно чалдонкой ободранной ходить? Обойдется. Боков стиснул зубы И ведь не первый раз уже клянчит, Ну, сто баксов он ей пошлет, но пятьсот-семьсот?!

Он глянул на примолкшего Свирского. Что, все слышал, да? Коробит тебя, Олежек? Ничего, мало ли что в семье происходит. А ты не подслушивай.

— Кира, насчет завтрашней репетиции, я… Опять звонок. Боков так и не услышал от Свирского, что там насчет репетиции.

— Да, я.

— Кирюша, — голос сестры Нади срывался, — ты извини, это снова я. Я не сказала тебе — такое дело. Эти деньги пятьсот долларов…

— Ты сказала семьсот.

— Нет, нет, пятьсот хватит на первое время. Это за обследование надо заплатить — томография компьютерная, потом еще как-то называется — я забыла — двести, сто пятьдесят и еще сто пятьдесят. Столько обследование стоит…

— Кому обследование? — Боков начал терять терпение.

— Маме. Мы не писали тебе — ты был на гастролях. Не хотели тебя раньше времени тревожить. Мама просила не говорить тебе. Она плохо себя чувствовала все лето. Пошла к врачу, ну и… В общем, ей обследование как можно скорее надо пройти, в больницу лечь. А такая аппаратура только в коммерческом отделении…

Боков закрыл глаза. Ложь. До чего может дойти сестра Надька — до такой вот лжи. Мать больна! Да мать здоровее их всех! Что, он не знает, что ли — у нее со здоровьем никаких проблем не было. И как только у Надьки язык поворачивается такое городить? Для себя ведь, курва, просит, по голосу ясно, для щенков своих, для мужа-неудачника. А мать приплетает, лжет. Думает, матери он даст и пятьсот, и семьсот… — Ладно, хорошо. Я пришлю деньги, — Боков отвечал отрывисто. — До свидания, у меня сейчас репетиция.

Он снова дал отбой. И на этот раз предусмотрительно выключил телефон. Серебристый «Мерседес», вырвавшись из пробки, въезжал в уютный двор на Пречистенке. Олег Свирский вышел из машины первым и открыл Бокову дверь. На пороге салона их приветствовал швейцар.

Через четверть часа Кирилл Боков уже не помнил о звонке сестры из Читы. Не вспомнил он о нем и в последующие дни.

Глава 10. ПОСЕЛОК КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ

Участковый Иван Захарович Кукушкин, окончив прием населения в опорном пункте, зашел в отдел, по его же собственному признанию Кате, только с одной целью: переодеться в гражданку. У вдового участкового с некоторых пор завелась дама сердца — самостоятельная и разведенная, на которой он уже всерьез подумывал жениться. После служебных трудов Кукушкин намеревался скоротать вечерок у нее дома, совместив, так сказать, приятное с полезным.

Кате в связи с этими планами он не особенно-то обрадовался. Но долг для него всегда был вещью святой. Едва лишь Катя, захлебываясь от волнения, поведала ему о словах Камиллы и о том, что слова эти напрямую имеют связь с личностью убитой и разыскиваемой по всем Химкам Валерии Блохиной, Кукушкин сразу же отринул все личное и с ходу взял организацию дальнейших оперативных мероприятий на себя.

Катя с облегчением вздохнула. До этого она все пыталась дозвониться Колосову, сообщить грандиозную новость. Но получала один и тот же ответ: «Абонент недоступен». Увы, как раз в это самое время начальник отдела убийств находился на причале — вне зоны действия мобильной связи.

Кате не терпелось детально допросить Камиллу — по паспорту она оказалась Клавдией Остаповной Тростенюк, приезжей из Тирасполя. С ней уже начали беседовать колосовские оперативники, на время оторвавшиеся от проверки фирм. Катя сразу же поставила их обо всем в известность. Но, судя по напряженной и недружелюбной атмосфере, сгустившейся в их кабинете, Камилла — она же гражданка Тростенюк — с уголовным розыском сотрудничать не собиралась.

— Ты-то как к ней подъехать ухитрилась, Екатерина Сергеевна? — полюбопытствовал участковый Кукушкин.

— Да совершенно случайно, — и Катя поведала ему про свой незамысловатый оперативный подход к задержанной. — Мы просто болтали о том о сем, а оказалось — она информацией по Блохиной располагает. Она знала ее. А я ведь, Иван Захарович, специально из-за этого убийства приехала, ждала вас тут вон сколько. Теперь на вас только вся и надежда. Уж если вы не сумеете помочь нам с раскрытием, тогда не знаю, кто и сумеет.

— Пой, птичка, пой, — ухмыльнулся Кукушкин. Все же, несмотря на весь свой опыт и награды от министров МВД, был он крайне податлив на женскую лесть. Катя это отлично знала.

— Ну-ка, пойдем, Екатерина Сергеевна, — он хлопнул себя по колену и поднялся, надел фуражку, проверил ладонью козырек. — Пойдем, глянем, что там за слива-фрукт эта ваша Камилла Тростенюк.

«Слива-фрукт» сидела на стуле посреди кабинета — нога на ногу, черный чулок «от Версаче» порван, атласная куртка-бомбер нараспашку. Загорелая грудь выпирает из корсета-боди, словно тесто. Выщипанные в ниточку брови насуплены. В зубах — сигарета. В глазах — лед и презрение. — Тю, сдурели, что ли? Вам по-русски же говорят: ничего я не знаю, — долетело до Кати.

Тростенюк обернулась, глаза ее сверкнули.

— Ага! — протянула она, увидев Катю рядом с участковым. — Вот, значится, как оно тут. Что, сестричка, выходит, и тут подрабатываешь?

— Я капитан милиции, — сказала Катя, скрывать уже не было смысла.

— Ну, так и катись от меня к черту!

— Но-но, — участковый Кукушкин погрозил пальцем. — Гражданка, держите себя в рамках. Не усугубляйте. Привод-то в отделение какой у вас по счету — пятый или уже седьмой?

— Какой седьмой? Ты что, спятил, мужик? — разозлилась Тростенюк.

— Я при исполнении. Делаю вам вторичное замечание. Какой информацией располагаете по гражданке Блохиной Валерии Борисовне?

— Пошел ты!

— Больше предупреждений делать не буду, — сказал Кукушкин вроде даже с сожалением. — Все, ребята, давайте оформлять ее по указу.

— По какому указу? — насторожилась Тростенюк.

— Как по какому? — искренне изумился Кукушкин. — А вы, гражданка не в курсе? Указ вышел. Вот сейчас согласно его букве и духу оформим вас по статье как незаконного мигранта, не имеющего регистрации и определенного места жительства, — и в спецприемник. Там ночь переночуешь, санобработку пройдешь на вшивость — и в автобус до госграницы под конвоем. Депортация.

— Да я чище тебя, я, может, каждый день в джакузи моюсь с миндальным мылом! — вскипела Тростенюк. — И комнату я тут в городе снимаю. Какая, к черту, депортация?!

— Подлежите как персона нон-грата, злостно нарушающая общественный порядок путем разврата и оскорбления морали. — Кукушкин был невозмутим и вполне убедителен. — А в случае неподчинения — тюрьма. Давно мы такой указ ждали, — он хищно потер руки. — Прямо на душе полегчало, а то замучились вас, заспинных ранцев, собирать, штрафовать, отпускать, потом опять собирать. Седьмой привод…

— Какой седьмой? — Тростенюк вскочила, топнула каблучком. Лед в ее глазах сменился тревогой.

— Мы вот сейчас по банку данных проверим, — зловеще пообещал Кукушкин. — Сейчас проверим и сразу на депортацию карточку выставим. Сил нет больше нянькаться. Сейчас проверим, да и с плеч долой. Одну вон вашу, слава богу, прибили уже — нам работы меньше. А тебя — геть отсюда, в родные края.

— Да если в Лерке загвоздка вся, так бы сразу и сказал. Чего орешь-то? — Тростенюк живо обернулась к Кате:

— Ну скажи ему, что молчишь-то? То все выпытывала, а то вдруг рыба рыбой молчит!

— Если расскажешь все, что знаешь о Лерке Шестипалой, обойдемся восьмым приводом, — пообещала Катя. — По этому указу за активное содействие правоохранительным органам — значительное смягчение превентивных мер… Так, Иван Захарович, правильно?

— Я еще до этого пункта указ не дочитал. Длинный указ-то вышел, на десять страниц. — Кукушкин извлек из кармана кителя неожиданно модные очки, надел. — Ну, Клавдия, содействовать будешь?

— Камилла я, — огрызнулась Тростенюк. — В самом деле, чего это я из-за Лерки, суки рваной, всякие.., от вас терпеть должна? Прибили ее — ну и скатертью дорожка ей на тот свет. Я-то при чем?

— Что вы знаете об убийстве? — спросила Катя.

— Я? Об убийстве? Я тебе об этом хоть слово говорила? Говорила, а?

— Нет, но вы сказали…

— Да помню я, что сказала, не пьяная ж я, не занюханная. Помню. Ты тоже змея хитрая. Подобралась, — Камилла покачала головой. — Все вы здесь змеи, гадюки. Я тебе что сказала? Что плакать из-за того, что Лерка Шестипалая сдохла, не буду.

— Она что же, такая.., вот такая, тоже проституцией, что ли, занималась? — недоверчиво спросил Кукушкин.

— Она? Да ты ее видал — нет? — Камилла хмыкнула, крепче уселась на стуле.

— Тогда откуда же ты ее знаешь?

— Откуда знаю? Спросите вон у них, — Тростенюк кивнула в сторону дежурки, где вовсю еще шел разбор результатов рейда: ночные бабочки высказывали свое крайнее недовольство задержанием, виртуозно матерясь. — Спросите, сколько из них через руки этой стервы шестипалой в свое время прошли!

— Я не понимаю. — Катя придвинула стул и села рядом с Камиллой Тростенюк. — Ты толком давай, без крика.

— Да чего понимать-то? Она бабки на них зарабатывала, клиентам продавала чохом, не глядя. Поинтересуйся, сколько матрешек, сколько целок так вот лопухнулось по-крупному. Все вроде внешне солидно, доверие внушает — объявление в газете, в Интернете, телефон, реклама. Агентство по найму обслуги — так это у них называлось — горничных в отели, официанток в ночные клубы. Какие, к сучьим чертям, официантки? Что разносить-то, сперму, что ли, донорскую в пробирках? — Камилла усмехнулась. — Вы вон Ляльку-Барби как-нибудь где-нибудь разыщите и спросите у нее, как она от Лерки Шестипалой на нолю вырвалась. Тоже вот так клюнула дура с периферии — объявление насчет набора танцовщиц в ансамбль на Кипре. Позвонила, уши развесила, приехала, паспорт отдала. Потом смекнула, что к чему, деру хотела дать. А Лерка ее дубинкой резиновой сразу по почкам — шарах! Почки, сука отвязанная, девчонке псе отбила! Я знаю, я Ляльку тогда в больнице навещала. Она и сейчас все по больницам таскается, лечится, вместо того чтобы работать, деньги получать.

— Постой, не тарахти, давай по порядку разбираться, — прервал ее Кукушкин. — Значит, что же получается? Блохина, проходившая у вас под кличкой Лерка Шестипалая, занималась незаконным и насильственным вовлечением обратившихся к ней гражданок в занятие проституцией?

Камилла Тростенюк хмыкнула:

— Ну? А я о чем толкую?

Старенькие часы на стене кабинета пробили девять раз. В половине десятого вечера Катя позвонила домой предупредить «драгоценного В.А.», что в общем.., опоздает капитально — в Химках все только-только начиналось. Но телефон в квартире молчал. «Драгоценного» тоже где-то носило. Катя подумала: ну и к лучшему, меньше претензий будет. Она собиралась позвонить позднее, но в горячке последующих событий совершенно об этом забыла.

Они с Кукушкиным закончили допрос Тростенюк. Участковый по результатам допроса тут же связался со своим непосредственным начальством. Информация была такой, что по ней следовало предпринимать безотлагательные меры.

Катя мысленно поздравляла себя с тем, что догадалась привлечь к розыскам именно Кукушкина. Вообще-то, если честно, она давно удивлялась — как это он со своей энергией, опытом, смекалкой и решительностью до сих пор все еще участковый, а не начальник УВД. Видно, права поговорка — везет воз лошадка, ей и подкладывают…

В начале двенадцатого к отделу прибыл автобус с ОМОНом, спешно поднятым по тревоге.

— Ну, если девка нам не соврала, накроем мы это их гнездо паучье теплым, нынешней же ночью, — Кукушкин горел энтузиазмом. Однако изъяснялся до поры до времени туманно. Конспирация!

После короткого инструктажа ОМОН выдвинулся в поселок Красный Пролетарий, расположенный по соседству — на территории, совсем недавно отошедшей к Москве. Вместе с ОМОНом туда же спешно были направлены и несколько патрульных машин. В воздухе пахло крупной операцией. И то, что ее организовали вот так споро, было отрадно.

Хотя все же сомнения терзали… Катя ехала вместе с Кукушкиным на его старенькой «Ниве». Свет фар тщетно боролся с ночной темнотой. Ехали какими-то задворками, минуя Ленинградское шоссе. И все мимо каких-то пустырей, косогоров, оврагов.

— Сейчас Сходня будет, — оповестил Кукушкин.

— Тут, кажись, направо, — буркнула Камилла Тростенюк. Она ехала вместе с ними, показывала дорогу — то и дело путалась.

— Как же направо? Мы еще до поселка не доехали вон сколько. — Кукушкин прикурил. — Ты ж сказала — в Пролетарии хаза у них была.

— Там. Мне Лялька место это точно описала на всякий пожарный. Мало ли что… Дом, говорила, кирпичный. Двухэтажный за серым забором. Поверху забора проволока колючая. Собаки во дворе — кавказские овчарки. Дом в тупике, в самом конце улицы. А в начале улицы — остановка автобусная и палатка хлебная.

— Это Новаторов улица в Красном Пролетарии, — определил с ходу Кукушкин. — И тупик там есть, и палатка. Все сходится. Какой же это у нас номер дома будет?

На темном шоссе их обогнала еще одна патрульная машина. Участковый посигналил фарами, и она куда-то послушно свернула.

Остановились в ночи.

— Значит, так, Клавдия, — Кукушкин снова погрозил пальцем. — Сиди тут, носа из машины не высовывай. Светиться тебе там с нами ни к чему, сама понимаешь.

— Да я и так уж засветилась. — Тростенюк закуталась поплотнее в куртку-бомбер. Откинулась на спинку сиденья.

Вслед за участковым Катя шагнула в темноту. Это и есть поселок Красный Пролетарий? Хоть бы один фонарь повесили! И вроде не так уж и поздно, а ни в одном окне нет света.

— Тут что, совсем никто не живет? — отчего-то шепотом спросила она.

— Дачники сплошные, разъехались все. По выходным наведываются, а сегодня у нас только среда, — Кукушкин оглядывался. — Старики одни остались — местные, эти спят давно.

Где-то впереди в конце темной улицы глухо, злобно залаяли собаки.

— А вдруг Тростенюк что-то напутала или ошиблась? — Катю все же точило беспокойство. Все как-то слишком уж быстро выходило в этот вечер, как-то спонтанно. — Что тогда, а, Иван Захарович?

— Тогда не знаю, что я с ней сделаю, с поганкой, — вздохнул Кукушкин. — И не знаю, что со мной начальство сделает. Расплющит. Всех перебаламутил ночью, на ноги всех поднял — притон вознамерился с поличным накрыть… Эх-ма, кто не рискует, тот этого не пьет.., как его… Тихо, вон он, дом в тупике. Хлопцы уже позиции заняли. Ты что же, Екатерина Сергеевна, с нами туда пойдешь, внутрь?

— Конечно, — Катя постаралась ответить бодро.

— Тогда вот что. Держись плотнее ко мне. А то в неразберихе звезданут, не ровен час. В таких клятых местах — я по опыту знаю, — кроме девок, секс-рабынь этих самых, еще и лбы здоровенные, охрана. Да еще собаки. Слышь, опять гавкают? — Кукушкин прислушался. — Особо-то мы с тобой спешить не будем. Сначала ОМОН туда войдет, сопротивление подавит.

И, словно вторя его словам, впереди что-то грохнуло. Залились лаем собаки. Опять что-то грохнуло, затрещали какие-то доски. Послышалась отрывистая команда, топот, удары по железу чем-то тяжелым.

— Ворота штурмуют, — Кукушкин действительно туда, в конец таинственного тупика, не торопился. — Ага, собаки… Ну, сейчас их там успокоят… Ну все, теперь пошли и мы. Все поняла?

— Вроде все. Только не видно ни черта.

— Ничего, сейчас все увидишь.

В глаза Кати внезапно ударил свет мощного прожектора. Его белый луч выхватил из мрака кроны деревьев, высокую двускатную крышу, окно второго этажа, кирпичную кладку стены. В окне вспыхнул свет. Погас. Снова вспыхнул.

Прямо перед Катей зияли настежь открытые, сорванные с петель ворота. Во дворе — топот, грохот, крики. Яростная команда: «Лицом к стене! Стоять! Руки за голову!»

В глубине участка пыла собака. В ворота лихо вкатил милицейский «газик». Через пять минут штурм благополучно закончился. ОМОН выволок из дома четверых пьяных мускулистых парней и какого-то толстяка в шелковом спортивном костюме. За ними тут же захлопнулась решетчатая дверь «газика».

Следом за Кукушкиным Катя одолела высокое крыльцо. Переступив порог дома, они очутились в просторном холле-прихожей. И почти сразу же столкнулись с омоновцем — он нес на руках девушку в одних трусиках и замызганном лифчике:

— Захарыч, «Скорую» вызывай! Они ее обкололи какой-то дрянью!

Затуманенный глаз девушки смотрел на Катю. Из уголка губ тянулась нить вязкой слюны.

— Вон они где свой гарем держали, взаперти, — сказал Кате командир ОМОНа. — Вы ведь из пресс-службы. Я вас сразу узнал. А где же оператор ваш? Это надо на камеру снимать.

В глубине дома в большой комнате с забранным решеткой окном было нечем дышать. Прямо на полу — матрасы. У окна — продавленный диван. На нем, закрыв лица руками, сидели четыре совсем еще молодые девушки — босые, полураздетые. Помня, что сказала ей Камилла Тростенюк, Катя спросила:

— Блохину, прозванную Леркой Шестипалой, знаете?

Сидевшие на диване зашевелились. Одна из них, рыжая, закутанная в байковое одеяло, вскинула голову. Катя увидела у нее под глазом лиловый синяк и ссадины на лбу.

— Блохина была здесь? — Катя подошла к девушкам. — Что она делала с вами?

Глаза рыжей блеснули, как у злого зверька.

— Что она делала? — прошипела она, распахнув одеяло. — А это видала?

Под одеялом на ней были только трусы и майка-"алкоголичка". На груди, плечах, бедрах — сплошные кровоподтеки.

— Видала? А это? — Рыжая с силой рванула на сидевшей рядом с ней товарке халат, оголяя спину: сплошные синяки. — Вот она что, тварь, с нами тут делала. Норма — семь, восемь клиентов за вечер. А не хочешь ехать к клиенту, не желаешь, чтобы он тебя без резинки но все дырки поимел, не хочешь, чтобы об тебя, как об пепельницу, окурки тушил, мадам наша Валерия, сука шестипалая, сразу урок тебе преподаст — дубинкой резиновой. Лупит тебя, а сама чуть ли не оргазм от этого испытывает, тварь, садистка. Уродка поганая, злобу свою за свое уродство на нас вымещает!

У рыжей началась форменная истерика. Она рыдала взахлеб, колотила кулаками по дивану. И вторя ей, тут же, точно кликуши, ударились в плач ее избитые, полуголые подруги по несчастью.

Приехала «Скорая», врачи. Прибыл из отдела дежурный следователь. К душным запахам женской тюрьмы прибавился запах успокоительных лекарств. К Кате подошел оперуполномоченный из отдела убийств, сказал, что дозвонился Колосову, проинформировал его об операции в притоне. Что Колосов уже на пути сюда, в поселок Красный Пролетарий.

Была уже глубокая ночь, когда все оперативно-следственные действия в доме-тюрьме были завершены. Колосов прибыл уже под самый занавес. От него пахло рекой и соляркой. Вместе со своими сотрудниками он тут же занялся допросом задержанных охранников притона. Из «газика» для удобства их пересадили в автобус ОМОНа.

Они были ошарашены мгновенной переменой собственной участи — вот, казалось, только что сидели себе, выпивали, смотрели телевизор, телок этих безмозглых сторожили, ждали звонка — везти ли очередную трахалку клиенту на забаву. И вдруг — бац, ворота с петель, ОМОН, штурм, стрельба в воздух, зуботычины, наручники. И мент какой-то из угрозыска теперь дятлом долбит их больные с перепоя головы вопросами о мадам Валерии, о шестипалой чертовке. Да им-то что до нее? На фиг им эта фурия бешеная была нужна? Они к ней и к ее девкам и касательства никакого не имели. Шестипалая с девками лучше надзирателя сама разбиралась. А они — просто охрана. Их дело — смотреть, чтобы девки решетки не перегрызли, не сбежали. А мадам Валерия с Бузой непосредственно бизнес вела, с Бузыкиным Олегом Петровичем. Его тоже здесь теплым взяли. И поделом — боссу спать по ночам полагается, а не ездить проверять — не дрыхнет ли на посту, не пьет ли водку его охрана.

Бузыкиным Олегом Петровичем оказался тот самый толстяк в спортивном костюме. На Катю он произвел самое отталкивающее впечатление. Бывают такие типы, после которых хочется сразу помыть руки. В его допрос Катя не вмешивалась. Сидела, слушала, как Колосов и рьяно помогавший ему участковый Кукушкин по крупице выжимают из него показания:

— Блохину Валерию знали?

— Не знал.

— Как не знали? А вот показания гражданок Цуркан, Ясинчук, Троепольской, Мигайло, что вы и гражданка Блохина в этом доме насильственно удерживали их в течение трех месяцев, заставляя заниматься…

— Никого я лично насильственно не удерживал. А Блохину… Мадам.., что ж, я знаю, конечно. Чего скрывать? — Бузыкин смотрел в сторону.

— А вы в курсе, что она убита? — спросил Колосов.

— Убита? Когда? Кем? Где?!

Катя слушала вопросы, ответы. Бузыкин вызывал в ней чувство гадливости. Катя пыталась представить его на пару с Валерией Блохиной. Вот была парочка. Вспомнила, как омоновцы отыскали в шкафу резиновую дубинку, которой Блохина избивала строптивых пленниц. В памяти всплыло лицо Блохиной на фотографии, ее уродливое тело на столе в анатомическом театре. Тюремщица, содержательница притона, садистка, отмеченная с рождения клеймом физического уродства…

Проститутки все в один голос твердят, что она вела себя с ними как надсмотрщица в концлагере, Катя не забыла, какие чувства она испытывала к Блохиной до этой вот ночи, до того, как услышала показания Камиллы Тростенюк. Ей было жаль тогда Блохину — жаль! Но разве можно было жалеть ее?

— Да вы что, я не убивал ее! — уши резанул яростный вопль Бузыкина. — Что вы мне тут шьете? Она ж курица была для нас с золотыми яйцами — девок находила, привлекала, с клиентами связь поддерживала. Сейчас навалом извращенцев — они ж все с ее рук ели! Она знала, кто чем дышит, кто что любит с девками и как именно. Она умела заставить этих гнид ленивых работать на нас! Зачем же мне было ее, такую бабу хваткую, умную, убивать? Вы не думайте, я сам забеспокоился, когда она вот так вдруг без звонка пропала. Но не в милицию ж мне было к вам идти? Я думал — мало ли что… Может, она заболела, в больницу легла, она ж этой была, ну почти инвалидкой детства… А может, думал, там задержалась…

— Где? — спросил быстро Колосов. — Она собиралась уехать на пару дней — куда, зачем?

— Да в Углич она поехала, на переговоры с клиентом. Она мне сказала — ей по электронной почте сообщение пришло. Клиент какой-то важный, требовательный, Я ж говорю: у нее связи среди этих, шизанутых, с вывихом — ого-го были, по всей стране!

— Она что же, знала раньше этого клиента?

— Понятия не имею. Наверное, знала. Она насчет связей своих никогда не распространялась. Берегла их — это ж капитал ее был личный. Говорила мне обычно, что, мол, есть клиент, хочет то-то и то-то. Мы везли ему товар, шлюху очередную. А в этот раз — я не знаю, видимо, предложение очень выгодное поступило, она, Валерка, и помчалась туда. Сказала мне, чтобы я был наготове, ждал ее звонка. Еще сказала, чтобы в порядок привел этих наших стерв — возможно, кого-то из них или сразу нескольких придется доставить к клиенту, когда она позвонит.

— Куда доставить? Это в Углич-то? Чего ты нам лапшу-то вешаешь? — повысил голос Колосов. — Это ж провинциальный город — тишь, глушь, беднота.

— Там вроде яхт-клуб какой-то на Волге, а может, база охотничья ВИП в окрестностях, я не знаю. Только раз уж Валерка сама туда намылилась ехать, значит, клиент стоящий был, это уж точно. У нее нюх на этих уродов капитальный был — она ведь того, сама с ба-альшими отклонениями баба была, — Бузыкин поморщился. — Рыбак рыбака видит, как в пословице…

— Вот вы друг друга и увидели, — подытожил участковый Кукушкин. — Спелись, гнездо здесь свили. Ну, ничего, лет шесть у тебя, Бузыкин, уже в кармане.

— Да вы сначала докажите.

— Докажем. Дома-то и участка кто владелец? Ты? Ты. Ну, вот притоносодержательство уже есть, доказано, а там и остальное на подходе.

Мощные прожекторы во дворе погасли. В разбитые во время штурма окна дома в тупике заглядывала луна. Катя вышла на воздух. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы вся эта, по сути, ей же и заваренная каша закончилась. И они уехали бы подальше от всего этого страшного бедлама — от избитых полубезумных проституток, грязных матрасов на полу, вони, от тошнотворного Бузыкина и его рассказов, от странного, болезненного разочарования…

Катя оперлась на перила крыльца — была ночь, и она очень устала. Стыдно было самой себе признаваться, но она так хотела домой!

Глава 11. ТО, ЧТО СЛЕДОВАЛО ЗНАТЬ С САМОГО НАЧАЛА

Спустя какое-то время, передав задержанных для допроса следователю, Колосов тоже вышел во двор. Луна уже спряталась. Было темно, заметно похолодало.

— У тебя в машине случайно минералки нет? — спросила Катя.

Он кивнул — пойдем, есть.

— Меня тошнит — сил нет, — Катя с трудом плелась к машине. — Эта дыра.

— Все никак еще не могу привыкнуть, знаешь. — Колосов открыл свою "девятку, покопался на заднем сиденье и достал банку пива и бутылку с водой.

— К чему?

— К твоей способности оказываться там, где по логике вещей оказаться в данный момент нельзя.

— Можно. Вон Серега Мещерский говорит, что логики вообще не существует. А случайность — мать закономерности. — Катя с жадностью приложилась к бутылке с минералкой. А потом залпом рассказала все про сегодняшний вечер в Химках и Красном Пролетарии.

— Бузыкин и Блохина наверняка только звенья цепочки, — закончила она убежденно. — Они набирали девчонок, держали их здесь под замком и доставляли клиентам. Блохина беспощадно наказывала их за малейшее неповиновение. Но двое, даже таких, как они, такой опасный бизнес не осилят. Надо снова и снова допрашивать Бузыкина. Он наверняка в самом главном солгал нам. Либо он сам замешан в убийстве Блохиной, либо знает, кто за этим стоит. Они могли не поделить доходы. Или она просто стала слишком много на себя брать, стала мешать им. И они ее убрали. Ты видел, во что они девчонок превратили? В животных, в скотину. От них можно ждать чего угодно, даже убийства подельницы. Никита, ты должен еще раз тряхнуть Бузыкина, как следует тряхнуть, ты это хорошо умеешь. Он отвратительный, он вполне способен на…

— Ты думаешь, он убил Блохину? — Колосов забрал у нее бутылку, взболтнул остатки минералки, допил. Потом открыл банку с пивом, предложил Кате.

— Меня от него мутит, — Катя отпихнула от себя банку. — Меня и от Блохиной уже мутить стало. Они вполне подходящая пара для таких дел.

— Да? А как же тогда быть с остальными? — спросил Колосов.

— С остальными?

— С другими убийствами.

Катя резко повернулась к нему. В темноте и лица-то не различишь. Неподходящий разговор для второго часа ночи, когда в поселке Красный Пролетарий разгромлен подпольный секс-притон и ОМОН победно заталкивает задержанных в автозак.

— Вообще-то я должен был сказать это тебе с самого начала, — устало сказал Колосов. — Но я еще сам не был до конца уверен. Данные в полном объеме пришли только сегодня. Убийство Блохиной — не первое такого рода. Были еще два.

— Где? У нас в области? — Нет.

— В Москве? — Катя открыла дверь «девятки» и без сил опустилась на сиденье.

— Нет. В Питере и в Белозерске.

— В каком еще Белозерске?

— Городок есть такой на Белом озере. Придется мне туда, видно, кого-то из наших в командировку посылать.

— А с чего ты взял, что эти убийства связаны? — Катя не желала верить. Ведь вот, казалось, как и после парадоксального признания Лизунова — они у цели, дело почти раскрыто, осталось уточнить лишь детали.

— Почерк по всех трех случаях идентичен — пулевое ранение в голову из пистолета «ТТ». Трупы раздеты догола. Причем одежда, как и на Блохиной, разрезана ножом. Сила на это нужна, сноровка и лезвие как бритва. Ну, и потом эти странные жетоны на руках у всех жертв — проволокой прикручены. На всех жетонах выбиты буквы и цифры. Какие-то номера, причем везде разные.

— А где найдены тела? Когда? Кто убитые? Все тоже женщины, да?

Колосов покачал головой;

— Как раз и нет. Первый труп был обнаружен в окрестностях Питера сразу после Нового года. В Петергофе, чуть ли не на территории дворца. — В Петергофе? — Катя почувствовала холодок в груди. — Сразу после Нового года? Когда точно?

— Второго января. Тело нашли утром на берегу залива, за оградой парка. Его выбросило волнами. Тело пробыло до этого примерно с неделю в воде, поэтому с опознанием сразу возникли большие проблемы. Личность убитого до сих пор не установлена. Там будет проводиться генетическая экспертиза — так мне, по крайней мере, по телефону следователь сказал. Что-то они, видно, все-таки по этому убитому раскопали и хотят проверить. Но пока неизвестно, получится ли. Пока установлено, что убитый — мужчина примерно от пятидесяти пяти до шестидесяти лет. Давность смерти на момент обнаружения восемь-десять дней. Причем все это время труп находился в воде. Убит выстрелом в затылок. На теле — ножевые порезы. Одежда полностью отсутствует. На правой кисти, как я уже сказал, жетон с выбитыми цифрами, как и в нашем случае.

— А в Белозерске что?

— В Белозерске тоже убит мужчина.

— Неопознанный?

— Да нет, как раз этого быстро опознали. Некий Манукян Рафаэль Мовсссович, тридцати четырех лет. Личность в Белозерске известная. Труп был обнаружен в собственном гараже — без одежды, с жетоном на правой руке. В гараже стояла его машина, убийца на нее не позарился. А вот одежду Манукяна и стреляную гильзу забрал. Отпечатков, кроме отпечатков потерпевшего, ничьих обнаружено не было — ни на воротах гаража, ни на машине. Он, Манукян, видно, откуда-то приехал, ставил машину. А кто-то у гаража его и подстерег. Причина смерти — пулевое ранение в голову. Выстрел сделан с близкого расстояния. Судя по тому, что кругом дома, а выстрела никто из соседей не слышал, использовался глушитель. Согласно данным экспертизы, убийство произошло около одиннадцати часов вечера двадцатого августа. Тело же было обнаружено на следующий день.

— В Петергофе мужчина, в Белозерске тоже, у нас Блохина. И возраст жертв тоже не одинаков — там пожилой, в Белозерске и здесь тридцатилетние. — Катя помолчала. — По почерку — серия, но жертвы такие разные… Ты сказал, этот Манукян был в Белозерске известной личностью. Что, какой-то местный авторитет? А не мог он быть как-то связан с порнобизнесом? Может, он был знаком с Блохиной? У нее ведь, как мы слышали, были обширные связи.

— Насколько я в курсе, он был занят совсем другим бизнесом, Катя. Был даже судим — в июне суд прошел, дали ему, правда, два года условно.

— За что?

— А он являлся хозяином передвижного зооцирка.

— Зоо.., чего?

— Манукян владел передвижным зооцирком. Сейчас такие в провинции ездят — зоопарк на колесах плюс пара дрессированных животных — собаки, мартышки, медведи. Пляшут, через обруч прыгают. К нам из Белозерска информация пришла. У них там этот случай всю область всколыхнул. У Манукяна проблемы возникли с финансами. Он уволил персонал, перестал кормить животных. Завез весь свой цирк в какую-то глухомань и бросил там клетки, зверей на произвол судьбы, а сам смылся. Дело-то зимой было, там морозы ударили тридцатиградусные. Животные в клетках погибли почти все от холода и истощения — обезьяны, тигр, олени, птицы, верблюд и еще какая-то мелочь типа бурундуков и белок. Мне мужики из местного отдела милиции по телефону рассказывали — картина была жуткая. Звериный Освенцим. Ну, этого Манукяна, естественно, привлекли к ответственности за жестокое обращение с животными. Судили даже. Процесс открытый был, газеты о нем писали. Срок дали условный, учитывая, что он в прошлом весь из себя положительный, отец троих детей и т.д. Интересно, чему он детей-то своих научил, урод… Тем все и кончилось. А двадцатого августа ему кто-то пулю в башку влепил и труп раздел догола. Катя долго молчала.

— Не понимаю, — сказала она наконец. — Что же это? Такой разброс — Петергоф, Белозерск, наш подмосковный Октябрьский-Левобережный… Слушай, но вы все-таки установили, как тело Блохиной оказалось в кузове самосвала с гравием?

— Считай, что установили. — Колосов коротко поведал о своей речной эпопее. — Только убили ее не на том причале. И, по-моему, не на барже.

— А где же, где?

Колосов посмотрел в темное небо:

— Поздно уже.

— Ты опять что-то от меня утаиваешь? — не выдержала Катя.

— Кроме идентичного почерка и этих чертовых жетонов, все три убийства объединяет кое-что еще, — Колосов потер лицо рукой. — Башка у самого гудит — сил нет. Я ничего от тебя не скрываю. Только я сам еще все концы не связал. Если б ты только знала, Катя, сколько километров я сегодня проехал… Такая езда мозги в студень превращает.

— Ты всегда найдешь отговорку, лишь бы не посвящать меня в самое важное, — обиделась Катя, — Между прочим, я проехала сегодня не меньше твоего. И здесь, мы сначала без тебя, гениального сыщика, вдвоем с Иваном Захаровичем управлялись. Ладно, умолять тебя не буду. Обойдешься. Давай, что застыл? Заводи мотор. Кто меня домой отсюда повезет? ОМОН, что ли?

— Я пока что сам для себя не определил, что в этом деле самое важное. — Колосов послушно сел за руль и повернул ключ зажигания. — А с Блохиной правда ты здорово нам помогла. По крайней мере, мы теперь знаем, чем она зарабатывала себе на жизнь, чем занималась эта ее «фирма».

— Я и этого не понимаю, Никита.

— Чего ты не понимаешь?

— Как она могла, — Катя запнулась. — Она ведь из такой хорошей семьи. Мы же видели ее родных… Да, она инвалидом была с детства, была обезображена, но разве можно до такой степени из-за этого ненавидеть всех и вся? Ненавидеть людей? Как ты думаешь, нам удастся установить клиента, к которому она отправилась в Углич? Думаешь, Бузыкин нам в этом не соврал?

Колосов внезапно резко нажал на тормоз. Машина, уже начавшая выруливать на дорогу, остановилась.

— Как ты сказала? Черт, да она же в Углич ехала? Точно, как же это я сразу… Буза так ведь и сказал — в Углич, а это же.., это же… Тихо. Спокойно, — он перевел дух, взглянул на вконец удивленную Катю. — Не будем гнать коней во весь опор и еще раз все детально проверим.

— Что проверим-то? Никита, ты меня просто убиваешь.

— Проверим — причаливала ли в Угличе наша баржа.

Глава 12. ФЛАГИ ИЗ БЕТОНА

Катя боялась даже думать о том, что сделает с ней «драгоценный В.А.», когда она переступит порог квартиры. Она умоляла Колосова ехать быстрее. Но от Красного Пролетария до Фрунзенской набережной, до дома родного, не домчишься беспечной кометой. Колосов не спрашивал, почему она так погоняет его, отчего нервничает и явно трусит. Лишь сумрачно предложил у подъезда:

— Давай хоть до лифта провожу, темно ведь. — Ни в коем случае, — испугалась Катя. — Все, пока.

Он уехал, плюнув в сердцах. А она поднялась на лифте на свой этаж. Долго прислушивалась — не раздастся ли из-за двери рычание разъяренного голодного льва. Ей все чудилось — вот сейчас с грохотом и лязгом сдвинется вбок какая-то ржавая решетка и она, ослепленная ярким светом, очутится на древней как мир арене. И нет ей спасения — лев, господин, муж, царь, он уже ждет ее, щелкает зубами.

Катя, конечно, пыталась бодриться — ну, чего там, подумаешь, поздно вернулась, три часа ночи. Подумаешь — не позвонила, а может, в телефоне батарея села? Но дух ее был слаб.

Квартира же встретила ее темнотой и пустотой. Кравченко отсутствовал… «Ну, все, — с тоской решила Катя. — Он отправился меня искать. От него можно ждать чего угодно. Он и в главк может нагрянуть, на проходной скандал затеять. И в Химки. А они в дежурной части вполне его, скандалиста, могут задержать. Ой, что будет! Кошмар!»

Она бросилась к телефону и хотела позвонить ему. Но не решилась. Свернулась калачиком в кресле под неяркой лампой. И стала ждать — не остановится ли на набережной машина, не стукнет ли лифт.

Сама не зная как, она уснула. Проснулась от того, что почувствовала на щеке чье-то прикосновение. Открыла глаза. «Драгоценный В.А.» был близко-близко. Сидел на полу у кресла, распространяя вокруг себя такое амбре…

Катя зажмурила глаза. Ой, мамочки…

— Маленький мой, бедный Катеныш, — услышала она нетвердое, нежное, виноватое, — заждался, уснул. Меня, дурака, заждался, да?

Катя встрепенулась — что это значит?

— Ну прости, прости, мой зайчик. Задержался я. Но если бы ты знала почему! А позвонить — не позвонил, так, представляешь, сдуру телефон отключил и забыл про него совсем. А потом такие дела пошли, что… Ну, прости меня, — «драгоценный» потянулся и поцеловал ее руку, лежащую на подлокотнике кресла. — Мне про такой прикол рассказать тебе надо — не поверишь.

— Про прикол? — После всех своих приключений в Химках и в Красном Пролетарии Катя соображала туго. Кажется, он перед ней извиняется. Извиняется за то, что вернулся поздно и не позвонил. А как же тогда… Ой, мамочки…

— Ты где был, Вадик? — пролепетала она.

— Да я же говорю — прикол полнейший случился. Я раньше времени болтать не хотел. А тут такие дела поперли вдруг.

— Какие дела?

— Сначала скажи, что прощаешь и не сердишься.

— Я не сержусь. Какие дела? Ты где был? Кравченко грузно поднялся. Глянул на наручные часы.

— Скоро пять. Ночи какие-то короткие стали. А вроде осень…

— Мне вообще-то тоже многое тебе рассказать надо, — неуверенно пробормотала Катя. — У нас тоже такие дела — убийства серийные.

— Да хрен с ними — они у вас каждый день, — Кравченко легкомысленно отмахнулся. — Ты лучше спроси — с кем моя путь-дорожка снова пересеклась.

— С кем?

Кравченко усмехнулся, потом наклонился, поднял Катю с кресла и понес на диван. Он был в сильнейшем подпитии, а потому на редкость словоохотлив. Он рассказал Кате все — про звонок Долгушина, про его предложение, про поездку к нулевому причалу, про «Крейсер Белугин» и его сборный экипаж. Рассказал и про то, что задержало его до глубокой ночи.

Помимо всего прочего, Катя узнала о том, что обед на «Крейсере Белугине» затянулся. Обедали в небольшой каюте, рядом с рубкой, где все пространство занимал здоровенный овальный стол. Узнала она и о том, что пили за обедом не только обещанное хорошее французское вино, но и коньяк, и водку.

— Вообще-то выпить эти ребята там не дураки, — повествовал Кравченко. — Ну посидели душевно. Эх, ты бы видела Серегу… Он с Долгушина прямо глаз не сводил, каждое его слово ловил на лету. Ну, вроде и прощаться пора пришла. Но не вышло. Алексей Макарыч собственной персоной на борт пожаловал.

— Какой Алексей Макарович? — не поняла сонная Катя.

— Как какой? К кому меня Долгушин личником-то нанял? К Ждановичу — ты слушаешь или спишь? Ну, вот Жданович и прикандехал. Они и не ждали его, он вроде у друзей своих каких-то после встречи с сыном хотел заночевать. А он взял и приехал вот под такими шарами, — Кравченко показал наглядно. — Ну, и пришлось мне с ним знакомиться по новой — экспромтом.

— Он хороший? — в полудреме спросила Катя.

— Он? — Кравченко ткнул кулаком диванную подушку. — С приветом он большим товарищ. Неужели все поэты такие?

Об одном лишь умолчал Кравченко, рассказывая о том, какой странный дискомфорт испытал он там, на теплоходе, когда на этот теплоход прибыл Алексей Макарович Жданович.

* * *

На «Крейсере» его действительно в этот вечер не ждали. Хотя был ему «Крейсер», как понял Кравченко, все последние месяцы родным домом.

Склянки пробили десять. Пора было сходить на берег. А тут вдруг на нулевом причале остановилась машина — белая «Тойота» с разрисованными боками. Рисунок изображал пламя — в свете фонарей, горевших на причале, красная краска казалась черной.

— Алексей Макарович, вы? Кравченко услышал через открытое окно каюты радостный женский голос. Ждановича, поднимавшегося по трапу, первой встретила Лиля. До этого она, уложив маленькую дочку Долгушина спать, вместе со всеми была в каюте, сидела за столом. Но, как заметил наблюдательный Кравченко, почти ничего не ела, не пила вина — только минеральную воду. И часто выходила на палубу — то ли курить, то ли ждать кого-то.

— Тачку, наверное, у Гриши одолжил, а может, у Муромца, — предположила сидевшая напротив Кравченко девушка по имени Варвара.

В ней Кравченко тоже сразу узнал вторую незнакомку, которую видел у «Астории». И сейчас, когда она не куталась в шубку, можно было убедиться, как она дьявольски хороша — гибкая, зеленоглазая, волосы великолепные. Она была старше Лили. Зеленые глаза ее чуть косили. Но это совсем ее не портило. Она тоже ела мало, явно заботясь о фигуре. Зато пила коньяк наравне с Аристархом, Кравченко и Долгушиным. Почти не пьянела с виду. Только курила как паровоз. И все тормошила сидевшего рядом с ней скромного с виду паренька с мелированными волосами, которого все за столом называли Санычем. Этого Саныча Кравченко тоже вспомнил — и он был тогда зимой у «Астории».

Дверь каюты открылась, и на пороге появились Лиля и Жданович. Бледное личико Лили сияло. Кравченко вспомнил, что всего несколько часов назад считал, что эта девчушка — любовница Долгушина. Нет, первое впечатление — не всегда верно. Заметил он также и взгляд, который бросил на Лилю капитан Аристарх. Бросил, отвернулся и тут же подлил себе и сидевшему рядом Мещерскому водки.

— Нет, я пас, — взмолился Мещерский. — Язвенник, что ли? — спросил капитан Аристарх.

— Нет.

— Жена заругает?

— Я не женат пока, — ответил Мещерский.

— Я тоже свободен, — сказал капитан Аристарх. И снова взглянул на Лилю — на ее плечо тяжело опирался нетвердо стоявший на ногах Жданович.

— Здорово, Леша, — сказал Долгушин. — Как съездил? Как у Лехи-маленького дела?

Жданович отлепился от Лили, качнулся к стулу. Был он в джинсовой потертой куртке, пахнущей бензином. Не слишком-то гладко выбрит. Круглые очки придавали ему сходство с Джоном Ленноном. «А ты и косишь под него, — подумал Кравченко, — как пить дать».

Позже он высказал эту мысль Мещерскому. А тот возразил, что косят друг под друга одни лишь посредственности. А поэты в этом не нуждаются — они слишком поглощены тем, что у них внутри. Мещерский всегда, на взгляд Кравченко, загибал какие-то заумные салазки, когда его спрашивали о самых простых вещах. То, что он упорно называл рокера Ждановича поэтом, одновременно забавляло и раздражало Кравченко. Ну, скажите, какие, к черту, у нас сейчас поэты? Где? Вон Пушкин был, Блок, Есенин, Высоцкий. Это понятно. Но этот охрипший очкарик, так здорово, так смело, так прикольно некогда игравший рок-н-ролл…

Жданович оглядел разоренное пиршество и остановил свой взгляд на них с Мещерским. И вот тогда-то Кравченко и ощутил себя не в своей тарелке. Это было очень необычное чувство. У Кравченко от волнения аж вспотели ладони.

— Привет честной компании, — сказал Жданович и сел на свободное место.

— Ну, как сын, нормально? — снова спросил его Долгушин.

— Отсылают они его, Витька, — голос у Ждановича был подавленный.

— Как отсылают? Куда?

— Да куда — в приют.

— Не может быть! — тревожно воскликнула Лиля. Жданович оглянулся на нее, слабо усмехнулся.

— В какой приют? Ты что, очумел? — спросил Долгушин.

— Да при монастыре одном. Монастырь где-то в Рязанской области. — Жданович сдвинул очки и потер переносицу.

— В монастырь? Ничего себе! — хмыкнула Варвара.

— Это кто же тебе сказал такое? Леха-маленький? — спросил Долгушин.

— Нет, она.

— Жена?

— Да, моя бывшая. Сказала — это что-то вроде школы при монастыре. Сказала, что сейчас это очень престижно. Что отчим не против, он уже пожертвование монастырю внес. Сказала, что… В общем, они, мол, так решили — Лешке, мол, хорошо там будет. И духовное руководство, и отсутствие уличных соблазнов, и вообще…

— А что же вы, Алексей Макарович? — спросила Лиля.

Она не садилась за стол, стояла у стены, не сводя со Ждановича глаз.

— А что я должен был сделать? — спросил он.

— Я не знаю, но…

— Да не переживай ты, Макарыч, — гулко откликнулся капитан Аристарх. — В монастыре плохому пацана не научат. Раз уж он твоей благоверной не нужен, то… В общем, правильно. А так бы в нахимовское пошел или и суворовское. По совести говоря — какой ты ему отец? Ну, какой?

Жданович налил себе коньяка.

— Вот я и говорю, — капитан Аристарх вещал, изредка поглядывая на стоявшую у стены Лилю. — Готово дело — сразу концы мочить… А пацану твоему учиться надо, самому на ноги вставать. Ну, оставишь ты ему наследство — эту квартиру свою пятикомнатную на Выборгской стороне, ну дом построишь на заливе, но ведь если собьется он с панталыку, все в трубу улетит. А так, может, у него стержень будет крепкий.

— А у меня что, Аристарх, гнилье, что ли, внутри? — тихо спросил Жданович.

— Сумятица у тебя — ты уж не обижайся, Леха, я как есть, по-дружески. Сумятица и раздрай полный. Ну, ты же сам про это говоришь.

— Это кто такие? — вдруг резко спросил Жданович, кивая на Кравченко и притихшего Мещерского. — Что-то физиономия эта вроде мне знакома.

— А это няньки твои, Лешенька, — засмеялась Варвара. Была она похожа сейчас на веселую, прекрасную и коварную ведьму. — Я уж не знаю, как бы ты просек этот вот всеобщий прикол. Тут вся честная компания посоветовалась и решила нанять тебе, Лешенька, нянек — уа-уа!

— Кравченко Вадим Андреевич, — Кравченко взял инициативу в свои руки и представился своему клиенту лично. — А это вот напарник мой, Сергей Юрьевич Мещерский.

— Где я тебя видел, парень? — спросил Жданович.

— В баре в Питере. Когда вы господину Бокову морду бить собирались. Я вот только так и не понял за что.

Жданович сдвинул очки на кончик носа. Взглянул на Долгушина.

— Твои штуки?

— Леха, ну…

— Я тебя спрашиваю — твои?

— Это я Виктора Павловича упросила! — громко воскликнула Лиля. — Вы же как ребенок! Что-нибудь случится — они же как собаки на вас бросятся, в клочья разорвут.

— Кто это они? — хмыкнула Варвара. — И что ты, интересно, городишь, Лилька? Вообще, твое ли это дело?

Лиля распахнула дверь, выскочила из каюты — на палубу, в ночь.

Жданович смерил Кравченко взглядом.

— Ладно, сейчас поглядим. Вадим тебя зовут, говоришь? Андреич? Спортсмен, что ли, бывший? Или спецназовец?

Кравченко выпрямился.

— Ты на машине — нет? — не унимался Жданович.

— На машине.

— Ну и я на машине. Пойдем.

— Леха, погоди, — вмешался Долгушин.

— Да что такое? Все нормально. Пойдем, парень, — Жданович поманил Кравченко рукой.

— Макарыч, сбавь обороты, — сказал капитан Аристарх.

— Да, ребята, вы что? Мне сторожей нанимаете — должен же я проверить, что за сторожа такие, — Жданович вышел из каюты, побрел, покачиваясь, по палубе к трапу. Кравченко следовал за ним — он ничего не понимал, но был готов.

У борта застыла маленькая фигурка:

— Алексей Макарович, ну куда вы? Ночь!

— Лиличка? Да ты что? — Жданович подошел к девушке. — Вот глупая. Ну, хочешь со мной?

— Хочу!

— Айда в машину. Прокатимся по Москве, проветримся. Ну что, парень, — он обернулся к Кравченко. — Ты на тачке, я на тачке. Сыграем?

— В догонялки, что ли? — спросил Кравченко.

— Угу. Пока, парень, — Жданович увлек Лилю за руку с собой по трапу, к стоявшей на причале машине.

Кравченко ослепило фарами. Только тут он вспомнил, что его-то машина — в самом начале причала, на стоянке! Он бросился туда сломя голову. Белая «Тойота» с разрисованными боками промчалась мимо.

— Вадька, ты куда? — закричал с борта теплохода Мещерский. — А я?

— Напоретесь на ментов. Сейчас их на Ленинградке как собак нерезаных! — зычно пообещал вслед капитан Аристарх. — Мы вас выручать не будем, дудки!

Кравченко добежал до машины, бросил тело за руль. От коньяка все плыло перед глазами. Он знал лишь то, что с аллеи, ведущей к порту, Ждановичу сейчас некуда больше деться — только прямо, к Ленинградскому шоссе. А там уж…

"Он из Питера, а я коренной москвич, — Кравченко стиснул зубы. — Ну ладно, поэт, раз ты так, поиграем в «Формулу-1».

Белую «Тойоту» он нагнал только у «Водного стадиона» — на светофоре. Поравнялся, посигналил. Жданович помахал ему — а, ты тут? Кравченко закурил, самодовольно решив, что питерец хоть и знаменитый насквозь, а против него, коренного москвича, слаб в коленках. Это был скоропалительный вывод — Алексея Макаровича он просто недооценил.

Светофор мигнул — машины тронулись. Белая «Тойота» шла чуть впереди и вроде бы снова сбавляла скорость. Не доезжая «Войковской», свернула направо, под мост к железнодорожным путям. Здешние улицы уже были пустынны. «Тойота» взяла курс на Покровское-Глебово. Кравченко не отставал — в парк так в парк, дело ваше. Внезапно его снова ослепили фары — с боковой аллеи выруливала «Газель». Из кабины гремела «Осень» Шевчука. Кравченко выжал педаль тормоза до отказа, иначе бы… Вот и гоняйся за клиентом по темному парку. Объехав «Газель», он вырвался на свободный участок дороги — далеко впереди мерцали красные габаритные огни.

Эту ночную гонку Кравченко запомнил надолго — свернули на Волоколамское шоссе, домчались до МКАД. Снова резко прибавили скорости, не встретив по пути, на удивление, ни одной припозднившейся пробки. Как Кравченко ни старался, как ни бесился, а белую «Тойоту» обогнать не мог. Она мчалась, как угорелая, юлила, перестраивалась. Стрелка на спидометре приближалась к ста шестидесяти. И вдруг «Тойота» резко мотнулась вправо, перестраиваясь на первую полосу, готовясь съезжать с Кольцевой. Кравченко понятия не имел, где они находятся. Мелькнули указателя, но он в горячке погони их проворонил. Промчались под эстакадой — слева за бензоколонкой чернел какой-то лесопарк. «Тойота» снова свернула — освещенная дорога кончилась. Они опять ехали по аллее лесопарка, но уже где-то далеко, на юге Москвы. На темной дороге не было ни души. И вдруг «Тойота» снова прибавила газа, нырнула в темноту, свернула и…

Кравченко потерял ее. Он проехал наугад несколько метров вперед — фонари вдали, какая-то улица, дома. В окнах домов уже гас свет. Кравченко глянул на часы — готово дело, начало первого. Это, значит, столько они прокатались? Бортовой компьютер мигнул, напомнив — бензин на исходе.

Ясно было — гонку он проиграл. Он, москвич, проиграл приезжему, гостю из Питера. Проиграл своему клиенту, к которому его наняли в том числе и для того, чтобы осуществлять над ним негласную опеку. А клиент шил и обставил его на сто очков. Исчез, испарился с дороги!

Проклиная все на свете, Кравченко медленно ехал но какой-то кривой улице, застроенной старыми пятиэтажками. Конечно, нет здесь никакой бензозаправки. Нот кончится бензин — и тогда что?

И внезапно он увидел их: белую «Тойоту» у тротуара, а рядом согнувшегося над капотом Ждановича и эту девчонку Лилю. Она пыталась его поддержать. Как-то нелепо взмахивала руками — вообще прыгала вокруг него как перепуганная курица — так по крайней мере показалось Кравченко.

— Что же вы? — крикнула она, когда он остановился рядом. — Куда вы подевались? Помогите мне, не видите — ему плохо!

— Что стряслось? — Кравченко подошел.

— Помогите мне, — Лиля тревожно заглядывала в лицо Ждановича. — Что, приступ? Опять?

Кравченко хотел усадить клиента в машину. Но Жданович слабо отпихнул его.

— Погоди ты. Сейчас все пройдет.

— Сердце, да? — спросил Кравченко.

— Нет. Нам надо вернуться, — Жданович оглянулся назад.

— Куда вернуться?

— Туда. Там вроде бар был… Мы проехали… Давайте туда вернемся. Это ненадолго. — Голос Ждановича как-то странно прерывался, словно ему не хватало воздуха. — Там… Я должен посмотреть, убедиться…

Абсолютно ничего не понимая, Кравченко оставил свою машину, сел за руль «Тойоты». Жданович сел с ним рядом. Лиля на заднем сиденье как-то странно притихла. Они развернулись и поехали по темной улице. На углу светилась радужными огнями вывеска: «Бар „У дяди Коли“. Игровые автоматы. Джекпот. Пиво бочковое. Круглосуточно».

— Это, что ли, заведение? — спросил Кравченко. Жданович вышел. Он двигался как-то неуверенно. Из него словно бы разом вышла вся сила, весь его пьяный кураж. Кравченко заметил, что взор его устремлен вовсе не на яркую вывеску бара, а на темный рекламный щит рядом с троллейбусной остановкой. Они прошли мимо щита. И Жданович оглянулся. Кравченко толком и не разглядел, что там намалевано — вроде реклама нового мужского аромата: брюнет какой-то смазливый в черной коже держит в руках флакон.

— Это просто реклама, — тихо сказала Лиля.

— Да, я вижу, не слепой, — хрипло ответил Жданович. На пороге бара он снова оглянулся на рекламный щит.

Собственно, в этом занюханном баре они и зависли на полночи. Кравченко пригнал свою машину. Жданович заказал ему выпить — за знакомство. Но, в общем-то, разговора никакого не получилось.

— Значит, будешь меня охранять? — спросил Жданович.

— Вы против?

— Да нет. — Жданович снял очки, протер стекла. — Только маразм это полнейший. Ну, ладно, вольному — воля, спасенному — рай.

— Мне за вас деньги платить будут. — Кравченко посмотрел на Лилю:

— Ваши друзья.

Через пять минут тишины Жданович спросил:

— А ты как вообще, парень, наверное, комфорт любишь, стабильность, уют?

— Люблю, — ответил Кравченко.

— На войне не был?

— Нет.

— Алексей Макарович, довольно, хватит, — умоляюще сказала Лиля, когда Жданович снова окликнул бармена — повторить.

«А ты, оказывается, нянька-то не только для этой малышки долгушинской», — подумал Кравченко.

Еще через пять минут тишины Жданович, гипнотизируя Кравченко остекленевшим от алкоголя взглядом, снова спросил:

— Значит, любишь уют, комфорт, стабильность?

— Люблю, — повторил Кравченко. — А вы, Алексей Макарович, нет?

Жданович поднялся:

— Поехали из этой дыры.

Несмотря на протест Кравченко, он сел за руль сам. Медленно тронулся. Проезжая мимо троллейбусной остановки, Кравченко в свете фар разглядел тот самый рекламный щит гораздо лучше — это действительно была реклама мужских духов «Йоджи Ямамото». Брюнет, весь из себя в доску стильный и прекрасный, чем-то неуловимо напоминал выходца с того света.

Следуя за медленно тащившейся «Тойотой», Кравченко думал о том, что заставило его странного клиента после такой бешеной гонки остановиться в каком-то закоулке, на задворках. Его словно бы что-то испугало на этой темной сонной московской улице. Только вот что?

Глава 13. КАПИТАН

Бывало так с Аристархом Медведевым, что внезапно, вдруг, лавинообразно и вроде бы ни с того ни с сего наваливалась на него тоска.

Мигнули в ночи красные огни «Тойоты» с разрисованными боками. И вот уже пуст нулевой причал.

Пусто на душе.

Если вам уже за сорок, половина жизни уже — не ваша. И глупо, ох как глупо изводить себя из-за разной ерунды.

Аристарх Медведев постукивал ребром ладони по поручням трапа. Смотрел туда, где давно уже не было белой «Тойоты», умчавшей Ждановича и девушку по имени Лиля, Лилия… Насвистывал тихонько и вроде вполне бесшабашно: «Жил отважный капитан, он объездил много стран…»

— Ну что, капитан, грустишь? — спросил подошедший Виктор Долгушин. — Да… А они ведь теперь поздно вернутся. Леха до руля дорвался, начнет по всей Москве колбаситься, парню нервы мотать. А ничего вроде парень, а? Неглупый. И второй, этот его напарник — Сергей. Тоже ничего, безвредный пацан. Мы с ним распрощались, ушел он.

Капитан Аристарх обернулся.

— Зачем ты позволяешь ей уезжать с ним на ночь глядя? — спросил он хрипло.

— А как же я могу ей не позволить? — Долгушин явно сочувственно вздохнул. — Вот чудак-человек. Лиля уже девочка большая. Сама решения для себя принимает.

— Она Марусю без присмотра в каюте одну оставила. Сорвалась.

— Маруся спит. Я сейчас заходил к ней. — Долгушин прислонился спиной к поручню. — А ты-то что, капитан, воды в рот набрал?

— А что я ей скажу? Не уезжай, побудь со мной? — Аристарх щелкнул зажигалкой, закурил. Огонек сигареты осветил его лицо. — Да пошло оно все, подумаешь… Когда с якоря сниматься будем?

— Да, пожалуй, наверное, послезавтра. К вечеру. Позвонить мне должны по одному вопросу. Уладим, ну и все — можно отчаливать.

— Город хороший Москва, — вздохнул Аристарх. — Сытый. Веселый.

— Вообще-то одну вещь ты, Аристарх, должен помнить твердо, — Долгушин поманил его к себе пальцем, словно собираясь доверить секрет.

— Какую?

— Под лежачий камень и водка не течет. А юность любит радость. Усек?

— Много он Лильке радости доставит, — Аристарх глубоко затянулся. — Девчонка она. Не от мира сего. А ей о будущем думать надо. Семью заводить, детей рожать.

— Твоих? — Долгушин вздохнул. — Ну что же ты скис, капитан? Раз уж все так серьезно запущено, дерзай. Для кого и для чего я ее взял в это наше плавание?

— Для Маруси своей ты ее взял, — ответил Аристарх и отвернулся.

У Долгушина мелодично сработал мобильный. Он отошел, тихо вторя своему собеседнику: «Так, понял, ясно. Очень хорошо, спасибо».

Аристарх Медведев докурил, бросил окурок в воду и поднялся к себе в рубку. Дела, дела… Все какие-то дела у Витьки Долгушина. Денег вот только что-то не видно.

В принципе все, что он только что сказал, — туфта. Ведь ему все, в том числе и он, Аристарх, до лампочки. Ему бы с собой как-то разобраться.

Вот ведь парадокс — знаешь человека почти четверть века, пуд соли с ним съел, цистерну водки выпил, товарищем своим его считаешь, делишься с ним самым сокровенным — как, мол, в сорок с хвостом ухитриться уложить в койку двадцатилетнюю девчонку, с тем чтоб была она потом не любовницей на час, а женой — на всю оставшуюся жизнь, — а все равно в редкие минуты не ощущаешь между собой и этим человеком, товарищем твоим, этакую стеклянную, крепкую стену. И вроде видно все через стекло — все человеческие слабости, все хитрости, все промахи, страстные порывы души, — а понять ничего нельзя. Правду, что ли, говорят — чужая душа, как и своя собственная, — потемки?

Аристарх Медведев достал корабельный журнал, вызвал в рубку вахтенного матроса. Эх-ма, что поделаешь? Се ля ви, наверное, мать ее так… Дружба — дружбой, служба — службой. Как бы ни душила тебя когтистой лапой ведьма-тоска, забывать о том, что именно ты капитан на корабле, нельзя. Из рубки открывалась панорама ночного порта. Но нет, не впечатляла она Аристарха Медведева.

Видел он за свою жизнь немало портов, рек и морей. Ходил и на сухогрузе по Балтике и северным морям, и под парусами на яхте. Ходил и по Неве. Даже планировал по молодости поступить на лоцманские курсы. Но не сложилось.

Зато сложилось другое. Река — это, конечно, не море. Но водить суда по реке — это тоже, если хотите, судьба. Биография. Какой, например, непередаваемый драйв пройти этак ночью по Неве под разведенным Троицким мостом. Кругом огни, огни… Мимо набережных, мимо дворцов — словно по кровеносной артерии к самому сердцу города, который спит и ничего о тебе не знает. Ни о чем не догадывается. А за тобой уже какой-нибудь буксиришко пыхтит, толкает баржу с песком, кирпичом, гравием…

А ты идешь себе самоходом. Ты — капитан. А это — твой корабль. И сам бог не ведает, куда ты его направишь, оставив позади Троицкий мост, к каким причалишь берегам…

Аристарх Медведев сидел в рубке один. Включил приемник. Прослушал прогноз погоды на завтра. Что ж, синоптики вроде обещают погожий день. Осень грядет — осень, осень золотая… А впереди — только река. Чистый воздух, холодные рассветы, простор, свобода поступков.

Но от чего же тогда такая гниль на душе? Смертная, неизбывная тоска?

Он слушал радио, ритмично постукивая ребрами ладоней по колену. Это была многолетняя привычка. Когда-то он профессионально занимался карате-до. И это ему очень пригодилось в жизни. Он помнил — подобные приступы случались с ним и прежде. И всегда он находил способ прогнать сосущего сердце тоскливого уродца. Все снова возвращалось в привычную колею. Приходилось только ограждать себя от разных неприятных последствий.

Глава 14. В ТИШИНЕ

После бессонной ночи Катя была словно в лихорадке. С «драгоценного» же все было как с гуся вода — он с утра пораньше совершил пробежку по набережной, принял душ, побрился, с аппетитом позавтракал и отчалил.

— Где тебя искать-то? — спросила Катя.

— Сначала в офисе, потом со Ждановичем поеду разбираться. — Он на ее глазах включил мобильник. — Вот связь.

И все — лаконично и ясно. Словно и не было длинного ночного разговора. «Возможно, он просто привык к моей работе, — думала Катя по дороге в главк, трясясь в троллейбусе. — Возможно, для него все, чем я с ним делюсь, не более чем просто очередная новость. Ну серия убийств, ну и что с того? Он вон говорит — у вас каждый день убийства». К тому, что рассказал ей сам «драгоценный», она пока еще толком не знала, как относиться. Надо же, его наняли на несколько дней в охранники к Алексею Ждановичу — хорошо это или плохо? Судя по тому, во сколько он вчера вернулся домой, — хлопотно и беспокойно. А впереди еще и скандал какой-то маячит публичный, если Жданович все же, несмотря на все усилия и предосторожности, пересечется с Кириллом Боковым.

Но, честно говоря, все эти чужие страсти мало занимали Катю. О Ждановиче и Викторе Долгушине она вспомнила позднее — они прочно связывались у нее с городом на Неве.

На работе она первым делом позвонила в розыск — Колосову, узнать, нет ли еще каких новостей по задержанным в поселке Красный Пролетарий, по барже. Но Колосов уехал в областную прокуратуру. Оперуполномоченный из отдела убийств принес Кате дискету с материалами по убийствам в Петергофе и Белозерске. Среди материалов было и несколько фотографий.

Некоторые были ужасны, те, что были пересланы из Петергофа. Вид утопленника, достаточно долго находившегося в водах Финского залива, вызывал тошноту. Катя углубилась в изучение справок, протоколов осмотра мест происшествий. В Петергофе это был участок берега, в Белозерске — территория бывшего гаражного кооператива. На дискете не было материалов по Валерии Блохиной. Надо было смотреть уголовное дело и рабочую документацию розыска.

Для начала Катя особо выделила для себя петергофскую находку. Тело неустановленного потерпевшего, как значилось в справке, было обнаружено 2 января. Однако, судя по внешнему виду, тело до момента обнаружения пролежало на берегу не менее двенадцати часов. Катя, пересиливая себя, взяла в руки снимок с места происшествия. Признаки разложения… «перчатки смерти»… Все эти «водные» прелести налицо.

В памяти всплыла картина — она стоит на очищенной от снега террасе Монплезира. Тут же Вадим и Серега Мещерский с бутылкой шампанского. В темное небо со свистом взлетают петарды, рассыпаясь в вышине тысячей разноцветных огней. Где-то там, за аллеями парка, — темный дворец Марли, чугунная ограда. Обледенелый спуск к берегу залива. «Когда мы тогда вечером 1 января были в Петергофе, тело уже было на берегу, — подумала Катя. — Оно было там, совсем недалеко, а мы…»

Ей вспомнился их с «драгоценным» номер в отеле — бежевые шелковые обои, плотные шторы, стильные лампы, вид на Исаакий. Она так желала и так боялась увидеть на фоне окна некий призрачный силуэт, профиль мертвеца, навек лишенного покоя и блуждающего по новым, перестроенным гостиничным коридорам. А получается, что мертвец стерег ее совершенно в ином месте. Если бы тогда они в парке пошли не к Монплезиру, а к дворцу Марли, то…

«Нет, мы бы не увидели его, — Катя отложила снимок. — Было уже поздно, темно. Его даже охрана парка не сразу заметила. Только наутро».

Она выбрала из пачки фотографий другую — еще одно тело, это уже белозерская «находка». На снимке был запечатлен голый мужчина, лежавший навзничь на бетонной площадке перед гаражом. Мужчина был вполне упитанный, если не сказать толстый. Его руки, ноги, грудь, пах были покрыты густой темной растительностью. Он был брюнетом, явным южанином. Как и на теле Валерии Блохиной, спереди на теле имелся длинный ножевой порез. На другом снимке, где труп в ходе осмотра был уже повернут на живот, аналогичный порез был зафиксирован и на спине.

Некто, как и с Валерии Блохиной, срезал с гражданина Манукяна Рафаэля Мовсесовича всю одежду.

«Зачем он раздевает свои жертвы? — подумала Катя. — Зачем раздевает именно таким способом, используя нож? Ведь убивает-то он их выстрелом из пистолета. Или это для него какой-то важный ритуал? Какой?»

Она осматривалась в мертвое лицо Манукяна. Приятный, сравнительно еще молодой. Полнота вот только немного его портила… Был он владельцем передвижного зооцирка. И, не моргнув глазом, погубил всех своих питомцев. Бросил животных — голодных, на морозе, на произвол судьбы. Колосов вон сказал: там был звериный Освенцим. А сам-то, сам-то Манукян по виду такой сытый, поесть, наверное, вкусно всегда любил и ни в чем себе не отказывал.

«Что же связывает его и Блохину? — думала Катя. — Что связывает его и этого неизвестного из Петергофа?»

Она перешла к изучениям снимков улик, найденных на трупах. Да, Никита Колосов был прав — везде, видно даже невооруженным глазом, одни и те же предметы использованы — синтетический шнур и маленькие квадратные жетоны из металла с дыркой. Действительно, чем-то напоминают личные воинские жетоны и одновременно номерки для вешалки. И еще бирки. Да, бирки с инвентарными номерами.

Катя сравнила фотоснимки, достала листок с переписанным номером с жетона, найденного на руке Валерии Блохиной. Внимательно пересчитала во всех трех номерах количество букв и цифр. Что же получается? Количество букв везде совпадает, причем на всех трех жетонах буквы одинаковые — "К" и "У". Буква "К" идет первой, за ней цифры, затем идет буква "У" и после нее знак "№" и снова цифры. Число цифр на жетонах — разное. И что все это может означать?

Катя решила отсканировать и распечатать для себя снимки жетонов. Спустилась этажом ниже, в телестудию пресс-центра. У них, помимо сканера, имелся мощный, качественный фотопринтер. Из всех телевизионщиков в телестудии дежурил на телефоне только самый молодой — Костя Смагин, остальные все были в разъездах по районам. К Косте Смагину в гости заглянула знакомая девушка из информационного центра. Они собирались вместе идти в столовую обедать, а пока болтали в перерыве между телефонными звонками.

Катя попросила Смагина отсканировать и распечатать фотографии. Приятельница Смагина, в ожидании, пока он освободится, включила магнитолу. Тут же хотела переключить на другую радиостанцию, но Смагин сказал:

— Нет, Света, оставь это.

«Наутилус Помпилиус» исполнял песню «Князь Тишины». Это была явно ретро-запись начала девяностых — голоса были совсем еще юношескими.

— Да ну, — девушка Света из ИЦ убавила громкость.

— Не нравится? — спросила Катя.

— Да не поймешь ничего. Что за песня? Какой-то князь тишины. Почему-то «добрейший», куда-то идет и опять в какой-то тишине… Вообще, такое старье, сто лет назад так пели.

— Светка, это нетленка, — недовольно возразил Костя Смагин. — Если ничего в этом не понимаешь — молчи, не позорься.

— Ты много понимаешь. Подумаешь, — девушка Света из ИЦ тряхнула светлыми волосами. — Ну о чем они поют?

— Это поэтическая аллегория, — сказала Катя.

— А кому нужна эта поэтическая аллегория? На танцполе, где зажигать надо, танцевать? Колбаситься, кайф ловить? Вон про девушку Прасковью — все понятно. Про девушку Вику — тоже все понятно. У меня подружка по институту Вика есть, так она просто тащится от этой песни, тащится! Даже на мобильник ее скачала. А тут скукота какая-то: князь какой-то в тишине… Заумь какая-то. Это уже не модно совсем.

— А «Крейсер Белугин» тебе нравится? — спросила Катя.

— Нет, не знаю. Это тоже какое-то старье. Мура.

— «Крейсер» «Наутилусу» подражал. Только ничего хорошего из этого не вышло, — с видом авторитетного знатока заметил Костя Смагин. — Он вообще сейчас в загоне полнейшем. Бутусова хоть иногда по телику показывают. А Долгушина я уже года три нигде не видел. И концертов его нет. И компакт-диски почти не выпускают.

— А ты бы пошел на его концерт? — спросила Катя.

— Конечно, — Костя Смагин кивнул, — вот мужики были, вот рок был. А сейчас рок сдох. Остались только Вики, Прасковьи и прочие дебилки. Светке нашей на радость.

— Дурак! — девушка Света вскочила. — Самый умный, да? Да знаешь, кто ты после этого?

— Света, он совсем не хотел тебя обидеть, — вмешалась Катя.

— Он всегда вот так со мной. Дурак! — Девушка выскочила из телестудии.

— Чего она? — спросил Смагин. — Ненормальная?

— Она нормальная. А ты грубиян хороший, — сказала Катя. — Сейчас распечатаешь фотографии, пойдешь в информационный центр и извинишься перед ней.

— За что?

— За то, что несовпадение вкусов в музыке — не повод для того, чтобы оскорблять человека, который расположен всей душой к тебе. Ты ей нравишься, неужели не замечал?

Смагин покраснел, включил распечатку. Принтер начал выдавать снимок за снимком.

— Между прочим, Виктор Долгушин сейчас в Москве, — заметила Катя. — Только концерта его все равно не будет.

— Вот, — Костя Смагин протянул ей фотографии. — Откуда ты про Долгушина знаешь? Из «Досуга»?

Катя покачала головой:

— Нет. Костя, а тебе сколько лет? — спросила она.

— Двадцать, а что?

— Ничего, так. Удивительно, что ты еще что-то знаешь про «Крейсер Белугин», про «Наутилус» что-то помнишь.

— Как это понимать? — Смагин насупился. — Я кто по-твоему — одноклеточный? Дебил?

Катя забрала снимки, потрепала его по плечу. Грустно, но по сравнению с юным, красным от смущения Смагиным она чувствовала себя старой, как черепаха Тортилла.

У себя в кабинете она снова вернулась к сличению номеров на жетонах. Переписала их для себя на этот раз все в столбик. Уже знакомая ей запись с жетона Блохиной «К2011У№258» теперь шла последней. Первым былномер с жетона неизвестного мужчины из Петергофа: «КЗЗУ№2512». Строго под ним Катя записала номер с жетона Манукяна: «К1510У№208».

Набор букв и цифр выглядел совершенно хаотичным и бессмысленным: какие-то сотни, тысячи — чего?

Катя записала для себя в блокноте: «Спросить у Никиты — пытаются ли они установить место, где были изготовлены жетоны? Можно ли установить место, где производилась гравировка надписей?»

Жетоны были не только одной из главных деталей, объединяющих все три убийства в серию. Они являлись своеобразной визитной карточкой убийцы. Он оставлял эти знаки на трупах намеренно. "Возможно, — подумала Катя, — и это тоже для него, как и разрезание, удаление одежды с трупов, — своеобразный ритуал. А значит, и надписи имеют тоже ритуальное значение. Кроется ли в них какой-то шифр? Или это просто чисто произвольный набор букв и цифр? Может быть, буквы "К" и "У" означают инициалы самого убийцы? Например, какой-нибудь Константин Устинов, или Кирилл Утробин, или же, наоборот, Устин Карпов? Интересно, эта версия Колосовым проверяется — нет?"

Одно ясно: раз убийца каждый раз берет эти жетоны с номерами на место очередного убийства, значит, он придает им совершенно особое значение. Эти жетоны, возможно, чем-то чрезвычайно важны для него самого… Чем-то важны… Чем же?

Нет, сказала Катя сама себе, обо всем этом надо будет еще не раз хорошенько подумать на свежую голову, в тишине. Бессонная ночь и рейд в подпольный притон не располагают к разгадке цифровых головоломок. И вообще тут нужен специалист по шифрам, а возможно, и по тайнописи.

Она отложила фотоснимки и снова вернулась к справкам — перешла к материалам по убийству в Белозерску. Значит, труп Манукяна был обнаружен 21 августа, утром. А убийство произошло днем раньше — 20-го… Внезапно что-то привлекло ее внимание, она вчиталась в справку. Нет, все правильно, так и написано — двадцатого августа…

Что-то снова мелькнуло — мгновенной далекой молнией, озарением, но… В кабинете раздался пронзительный телефонный звонок — и Катя сразу же отвлеклась и забыла. Звонил Сергей Мещерский. Он был переполнен вчерашними новостями. У Кати тоже имелось, что порассказать ему.

Глава 15. БАРОН ТУЗЕНБАХ

Это был еще один не совсем обычный день для Вадима Кравченко. Позже, когда все они попали в круговорот непредсказуемых и трагических событий, именно этот день представлялся ему самым настоящим затишьем перед надвигающейся бурей.

День этот он целиком провел рядом со своим клиентом Алексеем Ждановичем и был им весьма удивлен.

Ночью после гонки по Москве он проводил Ждановича и Лилю на «Крейсер Белугин». Утром же вновь присоединился к своему клиенту уже не на нулевом причале, а в гостинице «Россия». Известил его о своей «передислокации» сам Жданович. Он позвонил Кравченко на мобильный:

— Здорово, охрана, спишь?

— За вами еду, Алексей Макарович, — изумленно ответил Кравченко. Он как раз выходил из офиса Чугунова, готовясь мчаться на всех парах в Северный речной порт. Служба на два фронта оказалась не таким уж простым делом. В офисе Чугунова даже в отсутствие шефа возникали разные неотложные дела. Их приходилось решать чуть ли не экспромтом, мгновенно. — Мне твой телефон Виктор дал. Между прочим, ты это сам должен был сделать. На фига такой охранник, с которым и потрепаться по телефону нельзя, — заметил Жданович благодушно. — Да не рыпайся ты, не гоняй зря машину на Речной. Тебя ж, наверное, «Россия» больше интересует? Ну вот, я как раз сейчас туда еду. Встретимся через двадцать минут в холле на рецепции. Если где застрянешь, поднимайся сразу в мой номер — триста сорок второй.

Кравченко переориентировался на гостиницу. Что ж, в принципе ничего нет такого в том, что Жданович снял себе по приезде в Москву номер. Так любой уважающий себя человек поступает, а уж когда-то гремевший на все постсоветское пространство рок-музыкант — подавно. Другое дело — где снять…

Кравченко еще утром уточнил для себя по Интернету все, что касалось выступления в концертном зале Кирилла Бокова. Информации, рекламы было хоть отбавляй. Предстоящий концерт широко комментировали в прессе, сплетничали в чатах. Видно было, что Боков многим интересен и концерт его ждут с любопытством. До концерта оставались сутки. Кравченко прикинул: можно было потратить время на установление точного расписания репетиций Бокова в самом ГКЦ, однако никаких преимуществ такие сведения не давали. Вообще, клиент его не Боков, а Жданович. И он, Кравченко, именно его должен сопровождать всюду, как тень. Запретить Ждановичу ехать в гостиницу «Россия», в свой номер он не вправе. Запретить Кириллу Бокову репетировать — тоже. Так что же тогда дергаться, из кожи лезть, психовать? Надо просто выбрать путь наименьшего сопротивления — постоянно находиться возле клиента, не упуская его из вида, и в случае надобности вмешаться в ход событий по ситуации.

Решив для себя этот важный вопрос, Кравченко успокоился, закурил сигарету. А, все ерунда. Ничего не случится. Он тоже, знаете ли, не профан, он профи… Он не допустит ничего такого. Все будет чинно-благородно. В гостинице он действительно увидел Ждановича в холле возле рецепции. Тот о чем-то разговаривал с красавицей-администратором. Заметив Кравченко, он помахал ему и затем подошел:

— Привет впередсмотрящему.

Кравченко очень вежливо и очень сдержанно поздоровался. Исподволь он все еще не переставал разглядывать своего клиента как некий редкий экспонат. Не хотелось казаться в его глазах этаким остолопистым Железным Дровосеком. Но и мальчиком для битья тоже казаться не хотелось. Что, собственно, их разделяло? Почти пятнадцать лет разницы? Или сознание того, что он, Кравченко, фактически вырос на песнях, которые сочинял и пел человек по фамилии Жданович? Да, несомненно, это было самое главное. И вчерашняя гонка по ночной Москве тоже свою лепту внесла. И то, что он, Кравченко, фактически ее проиграл…

— Я подумал, чем тебе из-за угла меня караулить, — Жданович через стеклышки круглых очков вопросительно взирал на Кравченко, — лучше уж мозолить глаза друг другу, верно? А если верно, сослужишь мне, парень, службу в дружбу. Ты на машине, а мне свою сегодня пришлось вернуть друзьям. Завтра опять пригонят. А сегодня надо, попросили. Ну, значит, покатаешь меня сегодня ты, лады?

— Пожалуйста, — Кравченко пожал плечами. — Куда поедем?

— Тут недалеко, в одно место. Сына я хочу туда с собой взять. Сначала за сыном заскочим на Ленинский проспект. Там школа.

Вышли из гостиницы, сели в машину Кравченко. Тронулись. Жданович по дороге все названивал по телефону. Было занято. Уже на Ленинском, на площади Гагарина, он дозвонился. Кравченко особо не прислушивался, держал марку хорошего тона — понял лишь то, что Жданович говорит со своей бывшей женой. По мере разговора лицо его мрачнело.

— Почему? — спросил он тихо. — Ну почему? У него же сегодня только четыре урока, а потом спортивные занятия… А это лучше, полезнее спорта. Да погоди, Наташа, это же.., да постой ты! Я не срываю ему учебу, я просто думал, что, пока я в Москве, мы могли бы… Я же его отец… Значит, нет? Ты не разрешаешь?

Он дал отбой. Рука с телефоном медленно опустилась.

— Не вышло ни хрена, — сказал он. — Ты, Вадим, извини. Давай развернемся где-нибудь и.., назад.

— В школу не едем? — бесстрастным тоном охранника спросил Кравченко.

Жданович покачал головой — нет. Развернулись и направились обратно в центр — на этот раз на Гоголевский бульвар. Жданович прекрасно ориентировался в московских улицах.

В тихом переулке, примыкающем к бульвару, в полуподвале старого особняка помещался, как оказалось, театр-клуб авторской песни. Кравченко никогда прежде подобные творческие площадки не посещал.

Крутая лестница вела вниз, в какое-то подобие парижского кабачка — мало свободного места, маленькая эстрада, столики, столики, стулья, стойка бара. Мебель, дизайн — все самое простое и дешевое. На стенах плакаты, афиши, автографы. В баре — батарея бутылок и огромный бочонок разливного пива.

Кравченко подумал, что бывшая супруга Ждановича не была уж так совсем не права, не пустив сюда, в эту пивнушку, сына-школьника. Но он, как всегда, поторопился с выводами.

Встречать их с шумом, гамом, шутками, восклицаниями высыпала из-за эстрады орда каких-то чудаков: целый выводок длинноволосых пареньков в джинсах и оранжевых футболках, мрачноватая на вид женщина в черной водолазке и мужской кепке, какая-то интеллигентная старушка в очках и представительный пожилой мужчина в поношенном, но добротном костюме, лицо которого показалось Кравченко смутно знакомым. Ждановича они встретили как родного.

Оказалось, что и «пивнушка» — ларчик с секретом. Репетируют здесь азартно, как в маститом театре — репетируют музыкально-поэтическую композицию на стихи поэтов Серебряного века. Длинноволосые оранжевые пареньки тут же вооружились акустическими гитарами. Женщина в кепке оказалась независимым режиссером. Старушка — известнейшим литературоведом-консультантом. А пожилой импозантный мужчина — народным артистом Малого театра.

Не понимая толком, как это с ним произошло, Кравченко быстро освоился в этом чудном подвальчике как дома. Прерванная появлением Ждановича репетиция возобновилась. Оранжевые парни с гитарами пели на разные лады стихи, музыка была явно их собственной. Женщина-режиссер то и дело прерывала их, живо комментировала, обращаясь то к старушке-литературоведу, то к Ждановичу. Жданович и сам поднялся на эстраду, взял гитару и, аккомпанируя исполнителям, начал подправлять им мелодию, расставляя акценты на те или другие поэтические строфы. Актер Малого театра прочел отрывок из «Возмездия» Блока. У него был звучный, хорошо поставленный голос, а манера чтения самая простая. Кравченко, далекий от всех этих материй, и тот невольно подумал: как ясно звучат стихи — как речь.

Он смотрел на Ждановича. Тот словно впитывал стихи. Лицо у него сейчас было совсем иное, чем там, в машине, когда он выслушивал отказ жены.

«Интересно, — подумал Кравченко. — А вот если пишешь сам и даже считаешься некоторыми, например нашим Серегой Мещерским, поэтом с большой буквы — в душе к чужому ревнуешь? Или к классикам уже и ревновать бессмысленно? Или сравнение, как ни пиши, ни ревнуй, не в твою пользу?»

— Что-то вы редко стали приезжать, Лешенька, — сказала Ждановичу старушка-литературовед. — Не забывайте нас. В следующий понедельник в Библиотеке иностранной литературы Вера Эразмовна делает доклад о творчестве Шелли и его влиянии на Байрона. Вы не уедете, будете в Москве?

— Я буду в Москве, Софья Николаевна, я обязательно приду, — ответил Жданович.

Он снова подсел к оранжевым бардам с гитарами. Начал показывать, наигрывать. Делал он это легко и с явным удовольствием. Актер Малого театра, которого все уважительно именовали Евгением Прохоровичем, снова начал читать Блока. Жданович тихо перебирал струны гитары, он словно нащупывал какую-то нить. Аккорды были как эхо стихов.

Кравченко видел: здесь, в подвале, среди этих людей — чудных, немного экзальтированных и трогательных, его клиенту — хорошо, привычно, покойно. В памяти всплыл давний рок-концерт на открытом стадионе: ревущие трибуны, толпы фанатов, свет прожекторов, бешеный ритм ударных. И Жданович с гитарой у микрофона. Хриплый крик, рвущийся из его груди, выплюнутые строфы стихов, запрокинутое к темному небу лицо. Кравченко и себя вспомнил — они с пацанами там, на трибуне, поднимали вверх зажигалки, чтобы он, их тогдашний кумир, стадионный бог Леха Жданович, видел их, чувствовал их, знал — они слышат его, они понимают, они — одно целое с ним. Он, Кравченко, помнится, разорвал тогда на себе футболку, разделся до пояса, крутил ею над головой как флагом, орал, свистел. А после концерта они, пьяные в дым, шатались по Лужникам — было просто грешно ехать домой, спать. Сердце стучало, силы, заряда внутри было столько — казалось, сдохнешь, лопнешь или совершишь что-то великое. Но что они тогда совершили?

«И вновь — порывы юных лет, и взрывы сил, и крайность мнений. Но счастья не было — и нет…» — читал актер Малого театра. Жданович слушал его, медленно перебирая струны гитары. Губы его шевелились, вслед за чтецом и поэтом он повторял: «Пройди опасные года. Тебя подстерегают всюду. Но если выйдешь цел — тогда ты, наконец, поверишь чуду.., и, наконец, увидишь ты, что счастья и не надо было…»

Они не следили за временем. Когда репетиция закончилась, оказалось, что уже почти четыре часа. Они подвезли актера в театр — у него вечером был спектакль, на который он пригласил Ждановича.

Но до спектакля оставалось еще время. Жданович сказал: надо перекусить. Кравченко думал, что он вернется на «Крейсер», но Жданович словно забыл о своих питерских друзьях. Перекусили в узбекском ресторане в Нескучном саду. Ждановича и в ресторане все знали и принимали как родного. Им накрыли на деревянной веранде «достархан». Кормили очень сытно и очень жирно — тушеной бараниной, пловом. Кравченко ожидал, что Жданович выпьет, но он, как и сам Кравченко, заказал только зеленый чай. Зато он оказался страшнейшим сладкоежкой. Заказал пахлаву, козинаки, айвовое варенье, засахаренный миндаль и начал настойчиво пичкать всем этим Кравченко — да ты попробуй! Кравченко отказывался. Ему было смешно и грустно: эх, вот вам и стальной рокер, гвоздь Питера, жестоко воюющий с попсой за призрачные идеалы — нате, пробуйте его на зуб вместе с его миндалем засахаренным и ореховыми козинаками.

— Чудило, ты хоть знаешь, от чего отказываешься-то? — хрустел сдобным печеньем Жданович. — А я люблю — ох, мама, люблю с детства… Ты, Вадик, мальчик, по всему видно, столичный, балованный, наверное, был. А я сам из Уржума. Городок такой есть — слыхал? А мы даже не в нем — в поселке рабочем жили. Из жратвы — только картошка, огурцы, капуста квашеная. Ну, сала мать нажарит сковородку в выходной. С зарплаты она мне всегда печенья покупала и конфет двести граммов — карамелек. А зарплата-то раз в месяц. Как праздник это для меня было. А орехи у нас вокруг в лесах водились. Ну, мать и догадалась мне их в сахарном сиропе варить. С тех пор и люблю.

После обеда они коротали время, играя на бильярде. На набережной катались на скейтбордах подростки. Появились и уличные музыканты — тоже совсем еще пацаны, студенты — гитара, скрипка, ударник, губная гармошка. Жданович, проиграв две партии подряд, пошел их слушать. Пацаны наяривали вовсю. Его они не узнали.

Кравченко видел: Жданович для них просто какой-то сорокалетний дядька в очках с помятой физиономией. Он проявлял к ним гораздо больше интереса, чем они к нему — они просто радовались жизни и хотели срубить немного деньжат своим громким музоном. Вдруг солист взял и запел песню из прежнего репертуара «Крейсера Белугина».

— Это что? — спросил Кравченко. — Ваше?

— Ага, — не моргнув глазом, ответил гитарист. — Вчера в баре сочинили. Кайф, а?

Кравченко хотел видеть реакцию своего клиента. А Жданович никак не отреагировал. Посоветовал лишь пацанам получше настроить гитару и не сбиваться с ритма.

К началу спектакля они были в Малом театре. Шли «Три сестры». Евгений Прохорович играл полковника Вершинина.

После спектакля Кравченко повез Ждановича на теплоход. Они снова ехали по ночной Москве — на этот раз без гонок-преследований, в плотном потоке машин.

Жданович тихонько напевал себе под нос марш из «Трех сестер». Глядя на него в зеркало, Кравченко, особо не склонный к сравнениям, думал о том, что.., его клиент, по сути, — вылитый барон Тузенбах. Даже внешне — вот только заменить модные очки-кругляшки на пенсне, а байковую толстовку на сюртук. Атак больше и менять-то нечего.

Он опять ошибался. Кое-что в характере Алексея Ждановича весьма и весьма было несхожим с натурой барона Тузенбаха. Но время открытий еще не пришло.

Глава 16. СВЯЗЬ

Вернувшись из областной прокуратуры, Никита Колосов сразу отрядил сотрудника на причал 9-17 — доставить в управление розыска для повторного допроса боцмана Криволапенко. События в Химках и в поселке Красный Пролетарий, показания Камиллы Тростенюк, охранников, пленниц притона и Олега Бузыкина кардинально изменили ситуацию по делу Валерии Блохиной. Однако, помимо Блохиной, были и другие жертвы. А вот как раз с ними все по-прежнему оставалось неясным.

В ожидании боцмана Колосов еще раз попытался проанализировать информацию по петергофскому и белозерскому эпизодам. Тот факт, что совершенные в этих городах убийства являются серией, сомнения не вызывал. Однако из этой серии по ряду очень важных факторов пока как раз и выпадал случай Блохиной. Все дело было в том, что, несмотря на все усилия, пока так и не было точно установлено, где именно была убита Валерия Блохина. И когда и каким образом труп ее был спрятан на барже с гравием. Сама баржа и ее разношерстный экипаж тоже крайне интересовали Колосова. И на это тоже имелась очень веская причина. Во всех трех убийствах, совершенных в разных регионах, просматривалась пока, правда, только косвенно этакая пространственная связующая нить, игнорировать которую было уже невозможно.

Колосов отыскал в Интернете географический атлас Северо-Западного региона, внимательно просмотрел карту Ленинградской области, карту Петербурга и его пригородов. Огромные пространства на карте были исчерчены паутиной железных и автомобильных дорог, но также и водными путями — по рекам, каналам, озерам. Никита выделил для себя водный путь, которым шла из Костромы в Москву баржа с гравием. Путь этот пролегал по карте и через город Углич. Но без точных показаний боцмана Криволапенко факт этот пока нуждался в проверке. Затем Никита выделил на карте город Белозерск. Просмотрел его — железнодорожное, автомобильное, водное сообщение с Москвой.

Белозерск, как значилось в справочнике, находился несколько в стороне от традиционного водного маршрута Санкт-Петербург — Москва. Однако это касалось лишь расписания движения экскурсионных теплоходов. Судя по корабельным документам, баржа в этот свой последний рейс ни в какие Белозерски не заходила. Но ведь до этого она курсировала всю навигацию, и маршруты ее рейсов следовало проверить самым скрупулезным образом.

Имелся в фактах, собранных по данной серии убийств, и еще один существенный пробел, касавшийся уже петергофского эпизода. Колосов снова обратился к карте окрестностей Петербурга. Дворцы и парки, Финский залив… Увы, судя по данным из Питера, там до сих пор так и не была установлена личность убитого мужчины и точное место убийства. То, что труп был найден на берегу залива, недалеко от дворца, еще ничего не говорило.

Убить первую жертву могли где угодно — на всем побережье, а труп бросить в воду. В принципе убийство могло произойти и на корабле — на барже, на яхте, на катере, на сухогрузе, на теплоходе. В порту, наконец. Да, навигация в конце декабря, когда, по примерным данным, и произошло убийство, давно уже закруглилась. Но Финский залив не замерзал. И Нева оставалась в принципе судоходной. Или нет? Колосов сделал для себя пометку: связаться с Петербургом, запросить гидромет о метеорологических условиях двух последних недель декабря.

Он вновь вернулся к карте Северо-Западного региона. И на этот раз особо выделил водный путь из Петербурга в Москву — с заходом в Петрозаводск. Согласно справочнику таких маршрутов было несколько. Но один из них как раз и пролегал через Белозерск. Больше того, все маршруты пролегали и через город Углич. Миновать его тому, кто двигался к Москве по воде, было нельзя.

Наконец в сопровождении оперативника прибыл и долгожданный боцман Криволапенко. Никита Колосов жаждал с ним пообщаться, а речной мореход что-то уж слишком нервничал, волновался. На обрюзгшем лице его явно читалось: что же это, граждане? Вроде все рассказал, в леваке треклятом признался чистосердечно, показания написал собственноручно, и снова-здорово? Везете меня, козла отпущения, не в местный отдел милиции даже — а в само управление уголовного розыска, в Москву — за что?!

— Да вы садитесь, Максим Маркелович, — постарался ободрить Колосов обескураженного боцмана. — Вы не волнуйтесь, у нас тут просто кое-какие вопросы к вам дополнительные.

— Я что? Я — пожалуйста. Если вопросы, то, конечно… Только я все, что знал про гравий, написал уже.

— Скажите, Максим Маркелович, этот ваш рейс был последний в столицу, а до этого — в августе куда вы ходили? — По Волге. В Нижний. Это с пятнадцатого по двадцатое число. Потом чинились.

— А до 15 августа?

— Тоже чинились — в Костроме. А до этого был рейс Ярославль — Астрахань. Стройматериалы возили, потом еще тару на ярославский спиртзавод.

— А на северо-запад вы в этом сезоне летом ходили?

— То есть? — боцман Криволапенко поднял удивленно брови.

— Ну, в Питер, в Петрозаводск, в Белозерск?

— Нет. У нас с мая волжская навигация была. Волго-Балта в этом сезоне не было. Конкуренция ого-го на Волго-Балте. Наше пароходство уж и не суется, — боцман шумно вздохнул, махнул рукой. На его толстом мизинце блеснул серебряный перстень — печатка кустарной работы.

— Я ознакомился со списком вашей команды. Действительно, весь СНГ представлен, — продолжал Никита. — А у вас не было никого, кого бы вы взяли, скажем, в середине навигации с другого судна? Который плавал бы до этого по Волго-Балту?

— Нет, таких не было. Мы никого в середине навигации не брали. Как сформировали штаты в апреле, так и ходим укомплектованными. Я этого вообще терпеть не могу — залетных брать. От них неприятности одни. Раз списали тебя в разгар сезона на берег, когда каждый матрос на счету, значит, лодырь ты и разгильдяй порядочный. Либо пьяница. Либо еще чего похуже.

— Что похуже-то?

— Да все, что хотите.

— А вы сами кого-нибудь списывали?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно. Я сам себе команду набираю, — Криволапенко покачал головой. — Я этих самых деятелей за милю вижу. Не беру, и баста. Нет, у нас коллектив сплоченный, здоровый, хоть и сборный со всего СНГ. А чего сборный-то? Там-то у них работы ноль, особенно для речников, вот и едут сюда.

— Максим Маркелович, а зимой что ваша сборная команда делает?

— Как что? Отпуск. Отдыхает.

— Вы связь с людьми поддерживаете?

— Ну, как? Звоним друг другу. В апреле в порт приписки съезжаться все помаленьку начинают. Судно в док ставим на ремонт. Вся команда при деле.

— Не в курсе — в декабре и в Новый год никто из ваших в Питер не ездил?

— У нас питерских нет.

— И все же?

— Не знаю. Да вряд ли. Нет. Питер — город дорогой.

— Этот вопрос я бы просил вас уточнить подробнее с людьми. Так, между прочим спросите, ладно?

— Хорошо, спрошу. Только зачем это все вам? Я в толк никак не возьму. Левак этот наш и… Вы что, кого-то из моей команды в чем-то еще подозреваете, а?

Колосов молчал.

— Мы пока просто уточняем кое-какие факты, — произнес он после паузы. — Не думаю, что это имеет прямое отношение к вашему экипажу. Но все проверить мы обязаны.

— Да что проверять-то? Я тут Каримова-экскаваторщика пытал — в чем дело? А он, черт обкуренный, на меня матом — ты, мол, меня чуть под статью уголовную не подвел. Какую статью?

— Скажите, Максим Маркелович, вы в этот рейс шли через Углич?

— Да, а то как же иначе?

— И вы в Угличе останавливались, да?

— Нет.

— Не останавливались? — Колосов поднялся. — Не грузились, не выгружались? — Да нет, прошли согласно расписанию — шлюзы ведь, не что-нибудь. С этим строго. Опоздаешь и будешь загорать, окно ждать. И так у мае график не слишком удачный был. Ночь в затоне стояли, теплоход ждали.

— В затоне? Где же это?

— Да возле самого Мышкина, на водохранилище. Там отстойник для барж и буксиров. Мы по графику шлюзы с частником каким-то должны были проходить. Ну, вот и ждали его в затоне. У нас первый шлюз в половине седьмого утра был. Ночью и теплоход этот подошел в затон.

— Теплоход? Что за теплоход?

— Да вроде экскурсионного. Частник, двухпалубный.

— И что же, вы одни в этом затоне стояли?

— Зачем одни? Барж полно, катера, буксиры. А теплоход — он, собственно, в затон-то и не заходил. Поодаль стоял, у берега — там причал экскурсионный. Ну, мы тоже у самого берега, только в затоне. К шлюзу-то тютелька в тютельку по графику подошли — этот купец двухпалубный, потом уж мы за ним.

— А что за суда рядом с вами стояли — ну, борт к борту?

— Катер буксировочный стоял.

— Команда на нем была?

— Команда в Мышкин подалась. Местные они. К своим бабам утекли в теплые кровати.

— Вы-то на барже в ту ночь — только честно, — что делали?

— Да что? Спали. Стоим же, загораем, команда отдыхает. После ужина — все как сурки, рейс муторный был, и с погодой не повезло — лило как из ведра.

— Еще вопрос: только ответьте честно, Максим Маркелович, вот если бы там, в затоне, кто-то с катера либо с причала тайком высадился бы у вас на барже — там, где груз основной, где гравий, — заметили бы вы?

— Тайком? Быть того не могло.

— Ну, предположим — было. Заметили бы? Боцман Криволапенко внимательно посмотрел на Колосова.

— Не пойму, к чему вы клоните… Честно-то? Это ежели положа руку на сердце? Да нет, вряд ли бы заметили. Если, конечно, все это по-быстрому было… Мыто спали, отдыхали. Часть команды на берег сошла еще с вечера… Ну выпили, конечно, ребята — не без этого ж… Вахтенный был, но… И он, в общем, тоже… Однозначно — нет.

— Вы названия тех барж, катера и теплохода не помните?

— Баржа-то там была одна, нашего пароходства, из Костромы. Остальные волжские. Катер местный, ярославского разлива. А теплоход… Ах ты черт… Так его по шлюзовому расписанию установить можно, — боцман почесал переносицу. — Вертится в голове название — что-то навроде «Авроры»… Нет, не помню.

— Этот ваш затон от Углича недалеко, так? — уточнил Колосов. — Слыхал, что там Волга возле Мышкина больно красивая, да не был никогда.

— Съездите. Места там отличные. Водохранилище Рыбинское. Там люди строятся сейчас по берегам… А так дома отдыха есть, базы. Гостиница имеется для рыбаков — дорогая, люксовая. И эти, как их — клубы, випы, — боцман вздохнул. — Только простому человеку, работяге в клубах-то этих не отдыхать, нет. Да нам-то и отдыхать некогда.

— Вы же говорили — зимой отпуск, — усмехнулся Никита. — А зима у нас длинная.

— А, — Криволапенко снова махнул рукой. — Какой отпуск, где? В деревню к братану езжу. Братан у меня фермер, такое хозяйство развел. Одних свиней двадцать штук. Там помогаю, потом своя семья. Подлечиться в санатории и то недосуг. А с марта в порту торчишь — то ремонт пробиваешь, то детали закупаешь. Нет, отпуск — это для бездельников. Или для тех, кому деньги с неба валятся. Если такие, конечно, есть. Я воров в виду не имею, — Криволапенко покосился на Колосова. — Все же, мил-человек, с гравием-то нашим как дело обстоит? Неужто уголовное дело будет? Из-за такой ерунды… Вся команда переживает.

Колосов смотрел на боцмана — значит, если не врешь, там у вас на этой барже экипаж больше всего волнует левак…

Что же все-таки произошло той ночью в затоне недалеко от Углича? И там ли все это случилось? А если там, то…

Глава 17. ГРОМКАЯ СВЯЗЬ

Быть не в ладах с собственной гениальностью, особенно накануне концерта, было для Кирилла Бокова делом обычным. «Я — гений. — Он повторял это в душе сотни раз в форме самого действенного аутотренинга. — Я — гений, я — гений, я… И идите вы все от меня, идите, не сбивайте, не разрушайте с таким трудом выстроенный каркас — карточный домик внутренней убежденности в грядущем успехе».

Ведь как все же обидно, несправедливо — если не скажешь сам себе таких слов, никто их тебе не скажет. Никто! На генеральном прогоне в зале встречают цветами, вспышками камер, микрофоны под нос суют. А за спиной обмениваются подлыми улыбочками, ерничают, оскорбляют. Корреспонденты вопросы с подковыркой подбрасывают, провоцируют. Все жаждут не концерта, не песен, не творчества, не полной его артистической отдачи, а скандала.

А вот не будет скандала, не будет. И концерт пройдет при аншлаге, успешно. И цветов будет море — об этом Олег Свирский давно уже позаботился, заказал. И никто, никакие гнусные вражеские выпады не помешают ему, Кириллу Бокову, провести концерт достойно — да что там достойно… Гениально! И голос он не потеряет от волнения, и в обморок не упадет — не дождетесь, господа…

— Что ты все мечешься? Пора ехать, тебе надо как следует отдохнуть перед концертом.

Кирилл Боков уставился на Свирского — а, он тут, оказывается, в гримерной. С этим генеральным прогоном не успеваешь замечать, что делается вокруг.

— Ты какой-то не такой сегодня, Кира, — Свирский покачал головой. — Весь словно ввысь устремленный… Светишься прямо. В кино вполне сниматься можешь в героической роли.

— У меня здесь, вот здесь, — Боков положил ладонь себе на грудь, на белую шелковую рубашку от Армани, — все горит.

— Волнуешься? Брось.

— Нет, это не мандраж, это.., это, наверное, вдохновение.

Свирский сдвинул на лоб черные очки (у него была такая пижонская манера не расставаться с ними даже в помещении).

— Правда? — спросил он.

— Правда, — ответил Боков. — А что, такого со мной, по-твоему, просто не может быть?

— Вот это мне нравится, — Свирский потрепал его по плечу. — Это как раз то, что нужно перед концертом — кураж. Кира, дорогой, если бы ты знал только… Ты им всем сегодня такой шомпол в задницу вставишь… Ты покажешь, на что ты способен, а потом — пусть болтают что хотят. Ты будешь уже наверху, в самой десятке. Мы с тобой такие дела завернем. Мне тут на днях недвусмысленно намекали по поводу фестиваля в Ницце. Л потом — Давос, русский десант, культурная программа. Окажешься представленным там — это уже вообще совсем другой уровень…

— Кирилл Кириллович, там внизу, на входе, корреспонденты седьмого канала. Их охрана не пропускает!

Боков и Свирский почти одновременно оглянулись — в двери гримерной заглядывал Николай — водитель из автофирмы «Ваш путь».

— Я не планировал на сегодня никаких интервью с тобой, — Свирский недоуменно пожал плечами. — Вечером концерт, репетиция только что кончилась, ты устал… Они, наверное, по своей инициативе приперлись. Я их отошлю, тебе нельзя сейчас расходовать энергию на пустой треп.

— Это седьмой канал все же, — Боков колебался.

— Ну, ты что, хочешь? Ты готов?

— Я готов.

— Ну, хорошо, как скажешь, я сейчас договорюсь, их пропустят. — Свирский взялся за телефон, стоявший в гримерной, включил переговорник. — Алло, пропустите прессу в пятый зал. Но вот, сейчас они поднимутся. Не больше десяти минут мы им дадим. — Забыв о переговорнике, он обратился к водителю:

— Николай, ну как там с нашими делами?

— Все сделано. Номера забронированы, вещи ваши я туда отвез. Красивое место, — водитель был сама предупредительность.

Это была идея Свирского — отдых в фешенебельном клубе «Рождественское» на берегу водохранилища сразу после концерта и банкета в ресторане «Московский Яръ». «Это будет глотком кислорода — вот увидишь, — внушал он Бокову. — Мы рванем туда прямо с банкета. Ты проснешься утром, как под победные фанфары, под пение птиц». «Осень на дворе, Олежек, птицы на юг подаются, — Боков толком и не знал, как ему относиться к этой поездке в клуб. — Там, впрочем, можно будет взять приличный катер, а?» — «Конечно, о чем разговор, — суетился Свирский, — зря, что ли, твоим урокам на Ибице пропадать?»

Боков действительно полтора года назад во время отдыха в Испании вполне прилично выучился управлять моторным катером. И это было отрадно, это было словно еще одним пропуском в новый мир, который все шире и шире раскрывал перед ним свои двери. А водителя Николая они послали в «Рождественское» осмотреть забронированные номера, проверить, как там идет исполнение переданных по телефону настоятельных пожеланий артиста — свежие цветы в каждой комнате, мощная стереосистема, подогрев воды в индивидуальном бассейне, шелковое постельное белье, вегетарианское меню в первый день и рыбное во второй, персональный тренер по каким-нибудь экстремальным видам водного спорта, какими еще возможно заниматься в сентябре при теплой погоде.

— Там все готово к вашему приезду, Кирилл Кириллович, — по-военному отрапортовал Николай. — Только вот с тренером — заминка. А катер уже забронирован для вас первоклассный.

— Кстати, мне буквально полчаса назад звонили из компании «Медиа», — вспомнил Свирский. — Они узнали о том, что ты собираешься отдыхать. Там, в клубе, от них тоже кто-то будет, возможны полезные контакты. «Медиа» — это центральные каналы, это самые популярные радиостанции — у них везде все схвачено. Если они захотят включить тебя в какой-то свой новый проект, то… Но об этом будем уже думать после концерта.

Раздался телефонный звонок, и почти одновременно с ним за дверью гримерной послышался шум, и в помещение ввалилась целая толпа телевизионщиков с камерами.

— Куда? Господи, я же сказал, в пятый зал, а не сюда, — страдальчески крикнул Свирский, одновременно хватаясь за трубку. — Да. О да, он здесь. Кира, дорогой, это тебя — твоя сестра. Наверное, хочет пожелать тебе удачи перед концертом. — Он протянул трубку Бокову и внезапно наткнулся на его взгляд, — Ты что, Кира? Господа, прошу вас всех в пятый зал. Звезда не заставит себя ждать. Только пару слов по телефону сестре… Господа, у вас не более десяти минут. Господин Боков должен отдохнуть перед выступлением. У него сегодня трудный день, прошу вас нас извинить. — Он начал энергично выпихивать телевизионщиков за дверь, направляя поток по тесному прокуренному коридору в небольшой зал на втором этаже.

Кроме Бокова, в гримерной остался только водитель — ему не дали никаких указаний, и он ждал.

— Алло, — буркнул Боков в трубку.

— Кирюша, это я, здравствуй.

Боков закрыл глаза. Это снова была сестра Надежда из Читы. Ведь он же сменил номер на мобильном, он специально предупредил секретаря в офисе, чтобы с Читой его не соединяли! Как еще надо говорить? Или они глухие? Или все это делается нарочно, чтобы выбить его из колеи перед самым концертом?!

Он не видел, что происходило за дверью в коридоре, а Свирский, как ни старался, еще не успел увести в зал телегруппу седьмого канала. Он не подозревал и о том, что громкая связь в телефоне не отключена, а японский динамик настроен на максимальную мощность звука.

— Я тебя внимательно слушаю, — процедил он сквозь зубы. — Что опять стряслось?

— Кирюша, у тебя концерт, я тебя поздравляю, но… — сестра Надежда всхлипнула в трубку. — У нас тут такие дела — прямо беда. Мы денег от тебя ждали, перевода, так не пришли до сих пор. Может, банк или почта что химичат, а? А деньги-то как нужны! Кирюша, врач сказал — промедление смерти подобно… Ей обследование надо делать и, наверное, операцию…

— Кому? — спросил Боков. Он действительно все забыл. Выбросил все из головы как досадный пустяк, мешающий сосредоточиться на главном — концерте. Помнил лишь то, что категорически запретил секретарю в офисе соединять его с Читой.

— Как кому, Кирюша? Да маме, маме нашей плохо — ты что? Я ж говорила тебе, звонила… Ты денег обещал. Пятьсот долларов. Ты что же.., значит, не выслал нам?

И тут Бокова прорвало. Он и сам не знал, что способен на такой яростный взрыв эмоций. Но недаром же все утро перед генеральным прогоном он настраивал себя как полководец перед сражением — дать беспощадный отпор, постоять за себя, показать, на что он способен.

— Да что ты ко мне привязалась? Да пошли вы все от меня на!.. Сволочи, попрошайки! Какие еще деньги я должен прислать? Чтоб ты их с муженьком своим бездельником?!. Что ты мне насчет матери баки заколачиваешь, Надька? При чем мать-то тут, обследование, операция, когда ты сама для себя на свои нужды все время с меня тянешь, как пиявка!

— Кирюша, опомнись, ты что? — Голос сестры дрожал. — Ты белены объелся? Мать, наша мать больна, рак у нее подозревают, на химию ее кладут в областную больницу, а ты… Да как ты смеешь, ты же сын, ты… Ну и подонок же ты, Кирюша, стал, ну и сквалыга!

— Сама ты!.. — прогремел Боков, швырнул трубку, оглянулся и.., увидел перед собой Олега Свирского. Он чуть ли не бегом вернулся в гримерную.

— Ты что, Кира? — губы у Свирского прыгали, лицо искажала кривая растерянная улыбка. — Что ты кричишь? Там же полон коридор прессы… А тут громкая связь не отключена. Они все слышали…

Боков тупо уставился на телефон. Замечание о громкой связи он пропустил мимо ушей. В душе он был до-волен, что наконец-то собрался с духом и отшил лгунью-сестру и всю эту достопочтенную семейку читинских вымогателей. Теперь не сунутся! Побоятся!

— Твоя сестра и утром звонила, когда ты был на репетиции, — тихо сказал Свирский. — Жаловалась мне чуть ли не со слезами. У тебя мать серьезно больна, а ты… Ну давай я им перевод денежный пошлю, если ты не желаешь. Это ведь смешная сумма. Я не понимаю, почему ты не… Одним словом, я пошлю от твоего имени, диктуй адрес.

— Да иди ты знаешь куда, благодетель! — огрызнулся Боков. Смысл сказанного Свирским про громкую связь и о коридоре, полном корреспондентов с телевидения, наконец-то дошел до него. — Все вы добренькими хотите слыть за чужой счет.

— Что ты на меня-то бросаешься? Я же как лучше хочу, — обиделся Свирский. — Николай, вы еще не ушли? Вы свободны.

Когда водитель вышел из гримерной, Боков тронул Свирского за локоть:

— Олег, извини.

— Да ладно, ничего. Это все нервы, Кира.

— Я дурака свалял… Теперь даже не знаю, как лучше… Свирский ждал, что Боков закончит: «Как лучше уладить это дело с посылкой денег». Но Боков сказал совсем другое:

— Лучше, наверное, будет не встречаться сейчас с седьмым каналом. Скажи им, что интервью отменяется. Дай им, если потребуют, пресс-релиз.

Глава 18. НА ВОДЕ И НА СУШЕ

— Слушай, зайчик, такое дело… Я сегодня дома не ночую.

— Как? Это почему?

Катя, услышав такое заявление «драгоценного В.А.», слегка растерялась. Как это понимать, позвольте? Прошлой ночью явился домой в третьем часу, а сегодня вообще ни ногой домой? А, между прочим, там, в телефоне, музыка слышна и женский хохот какой-то ненормальный.

— Я при Ждановиче намертво завис, — «драгоценный» и сам, казалось, был обескуражен. — Мы на теплоходе и, кажется.., отплываем.

— Куда отплываете?

— Понятия не имею, — Кравченко хмыкнул. — Где с ним были — не поверишь.

— В баре или в бане?

— В Малом театре на «Трех сестрах». Потом доставил я его на теплоход и узнал, что отплываем в ночь куда-то к Дмитрову на водохранилище — тут им в порту надоело обретаться. А мне завтра при Ждановиче надо быть неотлучно, так что ты меня сегодня не жди и не волнуйся. Я машину на платной стоянке оставил, в порту. Ты ее, пожалуйста, оттуда завтра забери.

— Как это я ее заберу? Я на твоей боюсь. И потом, я не знаю, где стоянка, — Катя волновалась все сильнее. — А что это за тетки у вас там так дико хохочут?

— Это не тетки, девушка одна по имени Варвара… Долгушинская, по-моему, пассия, но я еще не разобрался… Ну все, пошли из порта. Насчет машины позвони Сереге, скажи ему — я на воде, он знает, где стоянка. Кстати, меня о нем, о моем напарнике, тут спрашивают.

— Кто?

— Передай ему — сам Виктор Долгушин спрашивает. Серега счастлив будет до потери пульса. Ну все, мой зайчик, пока. Целую тебя.

Катя ничего не понимала — где «драгоценный», куда они плывут и, самое главное, зачем? И отчего все так спонтанно? Бывало и раньше Вадим задерживался по работе, не ночевал, сопровождая как верная тень Василия Чугунова. Но это было совсем иное дело! Чугунов хоть и взбрыкивал иногда, но, по сути, был человеком пожилым, с весьма уже ограниченными для разгула возможностями. А Жданович, Долгушин — мужчины, как говорится, в полном расцвете сил. И девицы возле них вьюном вьются. И вообще — теплоход, ночь, долго ли до греха? На Вадима, она сама сколько раз ревниво замечала, некоторые особы такие взгляды бросают, что сразу хочется одолжить у Никиты Колосова пистолет и стоять возле мужа с оружием на страже.

Катя в эту ночь вся испереживалась. И совершенно позабыла о том, что еще в конце рабочего дня ее так волновало и интересовало. Утром на работу она явилась в самом скверном настроении, еще не подозревая, какие сюрпризы ей приготовило будущее.

* * *

А Вадим Кравченко, надо признаться, тоже такого поворота событий не ожидал. А вышло все просто. Они приехали со Ждановичем к нулевому причалу. Кравченко вместе с клиентом поднялся на борт теплохода и почти сразу же получил от встречавшего их на палубе капитана Аристарха Медведева короткий приказ:

— Машину, парень, поди поставь на платную стоянку. Через четверть часа отплываем.

Алексей Жданович никак это заявление не прокомментировал и ушел к себе в каюту — спать. Кравченко перегнал свою машину на платную стоянку, вернулся на теплоход. На этот раз на палубе его встретил сам Долгушин. Поздоровался, повел на нос. Спросил: как впечатления? От него слегка попахивало коньяком. Как бы между прочим, он заметил, что торчать в порту надоело всей компании, а посему решено сменить место стоянки. «Пойдем куда-нибудь на водохранилище. На природу. Прогноз на завтра хороший обещают. Аристарх маршрут выберет. Вам, Вадим, надо тоже быть здесь, я на вас полностью полагаюсь».

Это было лестно, черт возьми! Истинный капитан «Крейсера Белугина» полагался на него, на Вадима Кравченко. Что ж, за это можно было и провести время на воде, среди рыб. Кравченко в душе аж перекрестился — завтра в «России» концерт Бокова, а если Жданович окажется далеко от Москвы, на водохранилище, то и все опасения, все напряги отпадут сами собой. По крайней мере — на день концерта. А там — видно будет.

В полночь отплыли. Теплоход тихо пошел по водоканалу. Казалось, никто, кроме Ждановича и маленькой дочки Долгушина, и не думает спать. В кают-компании работал телевизор. Чудной, на взгляд Кравченко, паренек по прозвищу Саныч вперился в спортивный канал и громко переругивался с девушкой Варварой, которой хотелось переключиться на МТУ. Кравченко магнитом притягивала капитанская рубка — там ярко горел свет, там царил Аристарх. По динамику то и дело слышались его вальяжные команды типа: «Вахтенному спуститься в машинное отделение», «Включить носовой прожектор». По теплоходу сновали матросы-азербайджанцы. Все делалось без суеты — тихо, споро, ловко.

За Химками все как-то вообще успокоилось. Теплоход лег на курс. Кравченко курил у борта. Ночным пейзажем ему было любоваться лень. Он продрог на ветру. Честно говоря, ему хотелось выпить водки. Из кают-компании доносился громкий смех Варвары — она наконец-то выжила Саныча, переключилась на свой любимый канал и трепалась с кем-то по мобильнику. Кравченко заглянул в открытое окно кают-компании.

— Что бродишь как неприкаянный? — Варвара заметила его, бросила в телефон:

— Дэви, все, кончаю, пока. Тут у меня срочное дело. Ну что, скучаешь?

— Кто тебе сказал, что я скучаю? — Кравченко отметил, что они моментально перешли с этой особой, похожей на красавицу-ведьму в джинсах, на «ты». — Да по роже твоей видно. Ты что, правда профессиональный телохранитель?

— Правда.

— Поэтому такой унылый? Что, достали тебя? Леха наш достал, успел?

— Да нет, нормальный клиент, бывали и хуже.

— А, он меня саму достал, — Варвара махнула рукой, гибко, как кошка, потянулась в кресле, поднялась. — Ну пойдем, Витька мне поручил позаботиться о тебе, разместить тут у нас. Я покажу твою каюту.

Она повела его на корму. Шла впереди. Кравченко ощущал аромат ее духов.

— Давно ты с ним живешь? — спросил он.

— С кем? — она обернулась. — Хамите, парниша.

— С владельцем заводов, газет, пароходов, — Кравченко постучал по перилам борта.

— Не твое дело, — Варвара втолкнула его в коридор. — Какой любопытный… Вот твоя каюта, — она открыла дверь. — Удобства, чистое белье. А ты, конечно, зубную щетку с собой не прихватил?

— Да ты мне спою сейчас одолжишь, — Кравченко смотрел на нее сверху вниз. Она была красивой, даже очень. Но отчего-то в душе его поднималось раздражение. Как-то досадно было за Долгушина, что он выбрал для себя именно эту, в общем-то, очень банальную и очень вульгарную красоту.

— Мало было здешних кретинов, еще одного наняли, — Варвара прищурила свои зеленые глаза. — Ты смотри, парниша… Ты вот все хамишь мне, а может, я большевичка-лимоновка, вот прикую тебя здесь, лакея буржуазии, к унитазу наручниками, а потом возьму и пущу весь этот хренов «Титаник» на дно.

— Сначала макияж поправь, — посоветовал Кравченко. — А потом уж давай, шуруй.

— Вот придурок дремучий, — Варвара шваркнула дверью каюты. — Витьке скажу — завтра же тебя здесь не будет.

Ушла, подхваченная гневом. Кравченко пожал плечами — а что я сделал? Ровным счетом достойно ответил на бабий булавочный укол. Или, может, они все тут такие нервные? У каждого свой пункт? Он осмотрел каюту. Попробовал койку — ничего, сносная, как на туристических теплоходах. И санузел вполне комфортабельный. И снова вышел на палубу — покурить перед сном.

Теплоход шел по каналу. Впереди горели огни первого шлюза. Железные створки его со скрежетом сомкнулись. Два матроса на нижней палубе орудовали толстыми канатами. Из рубки прозвучала команда.

— Это просто песня, как наш Аристарх проходит шлюзы.

Кравченко оглянулся: позади него стоял Долгушин.

— Вадим, разрешите прикурить. — Он прикурил от зажигалки Кравченко. — Филигранная швартовка. Особенно когда он влом пьяный.

— Не страшно плавать с пьяным капитаном? — спросил Кравченко.

— Что поделаешь? Да вы не волнуйтесь, он сейчас в завязке. Даже нотации насчет вреда алкоголизма в кают-компании некоторым читает. Услышите. А сам клятву дал — в рот не брать. Причина есть.

— Какая?

— Любовь-морковь, — Долгушин усмехнулся. — Ну все, выходим. Заметили, каким кромешным кажется мрак после прожекторов шлюза… Там всегда — свет, тьма. Сажа, белила. А ты плывешь где-то посередине…

— Почему вы нигде не выступаете, Виктор? — спросил Кравченко. — Неужели предложений нет? У вас? Не верю. Вон «Нашествие» летом было. Бутусов выступал, и с «Наутилусом», и так, сольно. Я по телику видел — даже пожалел, что я не там. Здорово. Половина народа-то съехалась, чтобы золотой состав снова услышать. А вас бы… Ваш «Крейсер» знаете как бы встречали? А вас не было. Как же это так? Почему?

— Вы совсем как наша Варя, — сказал Долгушин. — Я тронут вашими словами. Приятно, когда тебя еще помнят, особенно молодые. Но.., это все ушло. Совсем. Закончилось. Я подвел черту. Начинать все заново в сорок три года нереально.

— Вы говорите, как преподаватель вуза, — тронут, все ушло…

— Если б я сразу матом послал, было бы понятнее? — усмехнулся Долгушин.

— По крайней мере, кому-то показалось бы, что вы прежний.

— Прежний? — Долгушин облокотился на борт. — Иногда я думаю — на что я потратил двадцать лет своей жизни? Сейчас-то у меня совсем, совсем другие интересы.

— Бизнес? — спросил Кравченко. — Ну да, конечно, покупка теплохода, туристические прелести средней полосы. Бабки, наверное, неплохие это за сезон приносит, особенно если иностранцы зафрахтуют. Потом в Питере ресторан прикупите.

— Ресторан? Вы опять как наша Варя. Это ее слова: «Не хочешь выступать, покупай ресторан». — Долгушин выпрямился. — А что, это разве плохо, Вадим?

— Да мне все равно, — Кравченко пожал плечами. — Вот кореш мой и напарник Серега, фанат ваш в прошлом преданный, тот, наверное, загрустил бы, узнав о таких ваших намерениях.

— Да нет никаких намерений. Честно сказать, меня сейчас занимает совсем другое. Дочка вон у меня… Прямо не знаю, как быть.

Эту фразу Долгушина Кравченко не понял. Он остался один на палубе. Долгушин покинул его. От мокрого бетона шлюза тянуло стылой сыростью. Кравченко глубоко вздохнул. Ночь. Рваные клочья облаков в небе.

Железнодорожный мост. И вдруг — грохот, лязг — по мосту огненной гусеницей — скорый поезд. Кравченко смотрел вверх — вот она теория относительности в действии: поезд мчится, берега проплывают мимо, а мы вроде стоим и ни с места. Только плеск воды за кормой, серая пена. Куда плывем? Где бросим якорь? Что предстоит увидеть завтра утром, из окна каюты — какие осенние леса?

Напоследок перед сном ему захотелось зайти в рубку. Пусть это и двухпалубная калоша, переделанная из старого буксира, но все же корабль. А быть на корабле и не увидеть, не ощутить в руках своих штурвал — грешно.

Он поднялся по трапу. Хотел постучать в дверь рубки, но вдруг услышал приглушенные голоса — мужской и женский. Значит, капитан Аристарх не один, с ним дама?

— Лиличка, ты никак не хочешь меня понять… Кравченко замер — Аристарх, и эта маленькая няня — стойкий оловянный солдатик.

— Прекрасно я вас понимаю.

— Добра я тебе желаю. Добра и счастья, поэтому и говорю — что ты делаешь, опомнись. Как ведешь себя? На глазах у всех так унижаться. И перед кем? Бегаешь за ним, как дворняжка… Больно смотреть, сердце разрывается.

— А вы и не смотрите, кто вас заставляет?

— Да подожди ты! Куда? Я ж, Лиличка, не в обиду тебе, не в оскорбление… Не смотрел бы я на все это ваше с ним, да не могу… Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— И поэтому дворняжкой меня называете? — Голос девушки Лили был тихим, равнодушным.

— Да не цепляйся ты к словам-то! Мне, может, еще хуже, чем тебе, когда я это говорю… А не сказать я не могу. Ты должна понять — ты роняешь себя, ты.., что ты на меня так смотришь? Ты что? — Мне иногда кажется…

— Что тебе кажется? Ну что?

— Добра вы, может, и желаете, только не Алексею.., не Алексею Макаровичу. Остерегаться ему вас надо. А значит, и мне.

— Ну что ты городишь, Лиля? Леху Ждановича я знаю больше, чем тебя. И про него самого, и про баб его многое мог бы тебе порассказать…

— Спасибо, не нуждаюсь.

— А зря. Дураки только на своих ошибках учатся, умные на чужих. Жестокий он к бабам человек — понимаешь ты? Не женится он на тебе никогда — понимаешь ты? В лучшем случае сойдешься ты с ним, забеременеешь. А потом он тебя бросит, как бросал на моей памяти многих. Ты знаешь, какие у него бабы были? Королевы. Шведка одна — вообще модель, богатая. Он и ее бросил. А ты… Ну что такое ты? Ну, ты, Лиля, молодая — да, в этом твоя сила пока. На мужиков определенной категории, вроде меня, например, как ударная волна это действует. Но ему-то, Лехе, и молодость твоя — до фени.

— Ну и пусть. Пустите, мне к Марусе надо.

— Да спит Маруся без задних ног! Ишь ты, вчера про девчонку даже и не вспомнила, когда с ним на машине рванула, а сейчас…

— За что вы его так ненавидите?

— Я Леху ненавижу? Да много чести мужику, Что ты болтаешь?

— Нам всем надо быть с вами осторожными, вот что, — сказала Лиля совсем тихо. — Я не знаю еще почему, но я чувствую…

— Ты что, боишься меня?

— Нет, пустите, отпустите мою руку, я ухожу.

За дверью послышалась какая-то возня, сдавленный возглас, затем Лиля вылетела из рубки и едва не сбила Кравченко с ног. Быстрые шаги ее затихли, и только тогда Кравченко, постучав в дверь, вошел.

— Разрешите на ваше хозяйство взглянуть, Аристарх? Капитан Аристарх Медведев медленно обернулся.

Казалось, его мощная медвежья фигура подавляет в тесной рубке все пространство, все предметы. Впереди вновь замаячили прожектора шлюза.

— Можно мне тут с вами побыть, пока в шлюз входим, швартуемся? — повторил Кравченко. — Я не помешаю?

Капитан Аристарх словно и не слышал его просьбы. Он был здесь, на своем капитанском месте, у штурвала, и вместе с тем далеко-далеко.

После шлюза Кравченко вернулся в свою каюту. Остаток ночи он проспал как убитый и не видел никаких снов. А утром, выглянув на палубу, окунулся в туман, как в молоко.

Белая мгла. На расстоянии вытянутой руки уже ничего не видно. Теплоход стоит. Гудок, еще один, еще — два коротких, один длинный. Голоса где-то там, на корме…

Кравченко принял душ, привел себя в порядок. Эхма, на часах половина десятого — где мы, в какой акватории? Что поделывает проблемный клиент? Ему представлялось, что стоит их «Крейсер Белугин» где-нибудь посреди огромного, как море, водохранилища. А оказалось, что стоят они возле пристани Кантемировские дачи, примерно в шестидесяти километрах от Москвы. Об этом сообщил один из матросов — вынырнул, как из ваты, из тумана, удовлетворил любопытство пассажира и снова пропал, будто испарился.

На корме, в самом тихом, защищенном от ветра месте, завтракали — был накрыт самый обычный садовый стол, стояли стулья из белого пластика. На столе были термосы с горячим кофе, пакеты с соком и молоком, холодные вчерашние котлеты и гора бутербродов. За столом Кравченко застал лишь Варвару, Лилю и дочку Долгушина Марусю. Кроме них, на палубе издавала самые разнообразные крики, прыгала, ползала всякая живность: в большой клетке дышали воздухом два зеленых попугая-кореллы, рыжий кот смачно лакал молоко из блюдца, между ножками стола блуждала заторможенная черепаха. А со спинки стула, взгромоздившись на нее как на насест, презрительно наблюдал за всей этой утренней суетой уже однажды виденный Кравченко павлин по фамилии Кукин. Он первый заметил, что в полку завтракавших прибыло — издал свой протяжный мяукающий крик и.., распустил хвост.

Кравченко застыл — если это был не восторг, то что это было, скажите? Эта глупая, смешная райская птица… На фоне тумана ее глазастый изумрудно-золотой веер-хвост смотрелся просто фантастично.

Представить прежнего Виктора Долгушина рядом с этой птицей было невозможно. «Павлины, говоришь», — хмыкнул Кравченко, но… Что лукавить, если павлин и являлся новым символом «Крейсера Белугина», то символ этот лично ему, Кравченко, вполне подходил. Пусть все это на фоне тумана и попахивало отпетым кичем, но все-таки какая-то своеобразная неуловимая прелесть в этом была. Прелесть, плесень, дурман, разложение, распад, декаданс — короче, полный п….ц! — подумал Кравченко и принял из рук заботливой Лили чашку крепкого кофе.

— Доброе утро, — тоном крошки-ангела поздоровалась с ним Маруся. Для завтрака на свежем воздухе она была одета в красный комбинезон. Лиля уговаривала ее не снимать капюшон — «Ушко больное, надует».

— Привет, — Кравченко выдавил из себя улыбку.

— Ты как гора, — сказала Маруся. — Как великан из сказки. А ты добрый?

— Я? — своим вопросом она, как и в первый раз, поставила Кравченко в тупик. — Не-а, я злой. Я Бармалей.

— Тогда на, укуси меня, — Маруся доверчиво протянула ему ладошку.

— Не хочу, ты невкусная, — Кравченко отхлебнул кофе — мать моя, командирша, видела б его сейчас Катя!

— Маруся, не вертись, — одернула ее Лиля. — За столом сыпать вопросами как из рога изобилия — неприлично.

— Как из чьего рога? — уточнила Маруся.

— Как из рога козы Амалфеи, вскормившей маленького Зевса, помнишь, мы с тобой мифы читали?

— Не рановато ей мифы-то греческие запоминать? — спросил Кравченко.

— Виктор Георгиевич считает, что античность — это наше все, — ответила Лиля. — Духом античности надо проникнуться с самого раннего детства. Это основа любого образования.

— Не знал, что Долгушин на античности повернут. — Кравченко потянулся за бутербродом. — Ну, это мода, наверное, новая. Кто-то в буддизм, как БГ, кто-то Каббалу штудирует, кто-то в монастырь на Соловки подается.

— Мода тут ни при чем, — прервала его Варвара. — А ты вообще разговорчивый тип, я еще вчера это заметила. И не слишком-то радеешь о своих прямых обязанностях.

— Кстати, а где Алексей Макарович? — поинтересовался Кравченко.

— Он у себя в каюте, — Лиля потупилась. Кравченко глянул на нее с любопытством — после вчерашней сцены в рубке он пока еще не решил, как относиться ко всему услышанному.

Туман рассеялся лишь к полудню. Однако теплоход в путь не тронулся. Кравченко с борта осматривал окрестности. Пристань Кантемировские дачи располагалась в бухте, окруженной сосновым лесом. Берег был крутой, песчаный. На берегу вдалеке виднелся поселок. До водохранилища, как понял Кравченко, они так и не доплыли — оно было где-то там, впереди, за лесом и песчаной косой. Движение на реке возобновилось. Шли баржи в Москву, промчалась «Комета» из Москвы в Дубну. Пулей просвистел роскошный, белый, как снег, катер. А следом за ним, безнадежно отставая, мимо «Крейсера Белугина» пропыхтел серый буксир, обвешанный по бортам старыми покрышками. В общем, жизнь на реке вновь била ключом.

Била она ключом и на Кантемировской пристани. Место было вполне цивилизованное, радующее глаз предложением самых разнообразных услуг — пожалуйста, касса по продаже билетов на речной транспорт, рядом с причалом — охраняемая стоянка для машин. Тут же небольшой павильон — магазин «Тысяча мелочей», возле — уютная шашлычная.

Владелец ее — упитанный молодец в «адидасах», подрулив к пристани на новеньком джипе, рысью поднялся по трапу и тепло был встречен капитаном Аристархом. Было видно, что владелец — старый знакомец всей компании, не раз в прошлом получавший выгодные заказы на мясо-гриль и шашлыки. Вскоре шашлычная заработала на полную мощность — по пристани пополз щекочущий ноздри аромат жареного мяса.

Кравченко пригляделся к стоянке машин и — ба! — увидел среди других авто знакомую белую «Тойоту» с разрисованными боками. Видимо, ее снова «вернули» Ждановичу какие-то неведомые его друзья, не поленились даже перегнать за шестьдесят километров. Рядом с «Тойотой» стоял старый «Форд» с тонированными стеклами и разбитой передней фарой. Кравченко не обратил на него внимания, и, как оказалось, — напрасно.

На «Крейсере» царила полнейшая идиллия — Маруся под присмотром Лили резвилась на палубе — бегала, прыгала, гонялась за павлином, который тоже был не лыком шит — то и дело оставлял на палубе известковые следы собственного протеста и жизнедеятельности. За павлином с тряпкой и шваброй ходил матрос — убирал.

К пристани, ведя велосипед, спустился Саныч. Оказывается, он сошел на берег еще до завтрака, куда-то ездил, а теперь вернулся. За его спиной болтался тощий рюкзак. Кравченко до сих пор еще не сказал с этим парнем и пары слов. Вот и сейчас Саныч его просто проигнорировал, оставил велосипед на палубе, а сам скрылся в кают-компании.

Время словно остановилось. Часам к пяти, разомлев от сытного обеда с шашлыками и совершенно озверев от полнейшего безделья, Кравченко ушел к себе в каюту. Ему давно пора было позвонить Кате и на работу, в чугуновский офис. Катю он не застал, в офисе отметился и сказал, что заедет по возможности завтра — с утра. Это было опрометчивое обещание, давать его, находясь на какой-то дачной пристани, бог знает где, не следовало. Но Кравченко решил и на это пока забить — утрясется все и с основной работой.

Уже выходя, он заметил на столе что-то, прижатое перевернутым стаканом. Это была пластиковая карта — пропуск в ГЦКЗ «Россия». На карте отсутствовала фотография, вместо нее был пустой квадрат, а сверху значилось «Обслуживающий персонал сцены. Проход свободный».

Кравченко недоуменно повертел карту в руках, спрятал ее в карман, решив разыскать Виктора Долгушина, которого только утром видел мельком в рубке, — испросить дальнейших инструкций, а также объяснений по поводу этого странного пропуска.

Как вдруг…

Как вдруг все изменилось в мгновение ока. И от затянувшейся идиллии не осталось и следа.

— Да что ты мне говоришь?! Что я — слепой, глухой, больной, придурок недоразвитый? Или я не вижу, к чему оно все катится? В жопу, в жопу оно все катится — а ты замечать этого не желаешь. И мы все в жопе давно уже! Понял ты это или нет?!

Кравченко вылетел на палубу. О, этот голос он узнал бы из тысячи. Хриплое р-р-раскатистое "Р", такое в прошлом знакомое по концертам Алексея Ждановича в Горбушке, в Лужниках. «Во орет, как поет, — подумал на бегу Кравченко. — А вчера мямлил что-то как неживой в этом своем подвале авторской песни».

На палубе были все — Варвара, капитан Аристарх, Саныч, Лиля, Долгушин. Именно к нему, встревоженному и какому-то растерянному, и обращался Жданович. Он до пояса высунулся из окна своей каюты — опухший, всклокоченный, расхристанный, пьяный. Сквозь окно было видно, что в каюте царит страшный кавардак — все раскидано, разбросано, шторы сорваны, на столе рядом с койкой несколько пустых водочных бутылок. «Неужели он пил там с самой ночи, как мы приехали? — подумал Кравченко. — Черт, этого еще не хватало, а вроде ничего и не предвещало вчера…»

— Алексей Макарович, успокойтесь, я прошу вас, — отчаянно просила Лиля. — У вас же сердце больное!

— Сердце? А на черта мне здоровое сердце? Чтобы жить и дальше в этой вот сплошной жопе, которую вы реальностью зовете? Вот он — пацан всем доволен, — Жданович неожиданно ткнул в подоспевшего Кравченко пальцем. — Всем, вы только вдумайтесь! Комфорт любит, уют, порядок, стабильность… Господи, какая же жопа! Да промойте вы ему глаза хоть чаем, хоть купоросом! Витька, ты-то что? Как ты можешь все это переносить так стоически, так непрошибаемо? Ты говоришь — не понимаешь, не понимаешь, что со мной? Да я погибаю, я задыхаюсь в этой жопе железобетонной, в этой вашей стабильности, в этой пошлости! Мне дышать нечем, кислорода мне не хватает — нормального Н2О! Двадцать лет назад было также — казалось, все, проехали, пережили, переделали мир под себя. Нам по двадцать с небольшим тогда было. Что мы, чокнутые были? Нет. Нам говорили — застой, и мы знали: это застой, жопа! Мы себе в кровь кожу обдирали, но пробивались сквозь этот железобетон, сквозь эту стену… Мы мечтали о свободе, мы боролись за нее — мы пели, мы сочиняли. Мы плевали на ранги, на регалии, мы не боялись ни черта, мы верили в свободу, верили в поэзию! Прошло пятнадцать лет — и где все? Во что мы превратились? Мы ходячие трупы, заплывшие жиром — трупы. Наша Прекрасная Дама Поэзия — мертва. Рок сдох. И все это — как нам говорят, вообще никому уже не нужно. Но если это не нужно — тогда.., тогда что нам остается? Пить, трахаться, жрать, дохнуть от героина? Пойти убить кого-нибудь? Или самим застрелиться? Или вконец задохнуться в этой жопе с намертво перекрытым кислородом — в этой реальности, где никто никому не в силах уже сказать никакой правды, где все только жрут и потом борются с собственным жиром? Где скопились вот такие горы дерьма, как в твоих любимых Авгиевых конюшнях. И где некому уже расчищать это дерьмо, потому что мы — ты и я, мы обленились, ссучились, спились… И даже не видим, слепые, что здесь, в этой реальности, нам уже нет места, потому что это царство сплошных Кирюшек Боковых и их вонючих выродков…

— Ты, Леха, вечно так — шары нальешь и орешь, пеплом голову посыпаешь, а у Бокова-то сегодня концерт в «России», — звонко и как-то мстительно даже выкрикнула Варвара. — Только орать и осталось. Больше-то вы, алкаши дурные, ни на что уже и не годны!

— Зачем ты ему про концерт напомнила? — воскликнул Саныч. — Ты что наделала, Варька? Не соображаешь? Он же не в себе, бешеный.

И словно в ответ ему Жданович вылетел из своей каюты, хлопнув дверью. Шаги его загрохотали по палубе — к трапу.

— Рот не разевай, — крикнул Долгушин Кравченко. — Айда за ним, останови его!

Но не так-то легко оказалось остановить Алексея Макаровича Ждановича, когда он на что-то (только вот на что?) решился. Кравченко догнал его уже на пристани, когда он садился в «Тойоту». Кравченко уцепился за дверь машины, но Жданович не пожалел его — «Тойота» газанула, Кравченко протащило метра три и швырнуло об асфальт.

— Что ж ты, киборг чертов? — рявкнул над его ухом подоспевший Долгушин. — На, лови! — он бросил Кравченко ключи от машины, кивнул на «Форд» с разбитой фарой. — Садись, заводи. Догони его. Не то он с перепоя таких дел натворит!

Кравченко сел в «Форд» — как на грех с этой маркой он был абсолютно незнаком. Включил по ошибке заднюю скорость, машина наехала на бордюр.

— Останови его! — крикнул вслед Долгушин, Кравченко, чертыхаясь, вырулил на дорогу. От него ждали исполнения его прямых обязанностей. Далеко впереди, виляя из стороны в сторону, словно дразня, на приличной скорости шла «Тойота».

На Дмитровском шоссе он догнал ее, намертво приклеился сзади, несколько раз посигналил — ноль эмоций. Он наконец-то непредвзято оглядел салон видавшего виды «Форда» — собственно, а чья это тачка? Тоже каких-то друзей Долгушина или.., первая попавшаяся на стоянке, за угон которой еще предстоит отвечать? Нет, быть того не может — Долгушин швырнул ему ключи, значит, право распоряжаться этой американской развалиной все же имел.

Белая «Тойота» снова вырвалась вперед. «Ну все, — решил Кравченко. — Вон съезд к бензоколонке. Сейчас я его подрезаю, торможу, и — честное слово — будет выпендриваться, алкоголик прыткий, получит от меня в ухо».

Но восторжествовать над «прытким алкоголиком» ему было, увы, не суждено. Чтобы выполнить свой план, он резко прибавил скорости и пошел на обгон, безрассудно вылетев на встречную полосу. И почти сразу услышал милицейскую сирену и гневный приказ в громкоговоритель: «Водитель „Форда“, немедленно остановитесь!»

Другой «Форд» — новый, белый, с синей полосой и мигалкой — резво обогнал его и заставил съехать на обочину. «Тойота» скрылась в потоке машин. Кравченко в сердцах саданул кулаком по рулю — черт! Документов на эту долбаную тачку нет, доказывай теперь ментам, что ты не верблюд. Больше всего ему было обидно, что вот Жданович, пьяный в стельку, и, пожалуйста, благополучно проскочил мимо стражей дороги. А его, трезвого, стопорнули, как самого последнего лоха. Он смотрел на подходившего гаишника и лихорадочно обдумывал — как быть? Что предпринять? Если не вырваться из цепких милицейских лап прямо сейчас, то Ждановича ему уже сегодня не видать. Наверняка, узнав, что документы на «Форд» отсутствуют, ему предложат проехать на пост ДПС для дальнейшего разбирательства. А на разбирательство это уйдет не один час. «Сунуть, что ли, ему?» — подумал Кравченко, но потом вспомнил, что поклялся Кате не предлагать ГАИ взяток ни при каких обстоятельствах.

«Ладно, семь бед — один ответ». Он дождался момента, когда гаишник подойдет вплотную, резко нажал на газ и рванул с места. Оглушительная милицейская трель. Держи, держи его, нарушителя, бандита — караул!!

На первом же повороте Кравченко предусмотрительно свернул с шоссе. Ну вот, Алексей Макарович, теперь мы с вами, дорогой, на равных. Я за вами шпарю, за мной — моя милиция с сиреной. Небось впереди на посту заслон выставят. А мы там не поедем. Мы поедем в обход. В Москву родную, Златоглавую ведет много путей.

Перехватить Ждановича в дороге он уже не надеялся — самому бы проскочить. Конечный пункт, к которому стремился клиент, был известен — центр, набережная, Концертный зал гостиницы «Россия». Прямо туда и следовало ехать.

Но все же много времени было уже потеряно. Когда Кравченко наконец достиг набережной, на улице уже стемнело. Часы показывали половину девятого. А это означало, что концерт Кирилла Бокова давно уже начался.

С трудом отыскав место для парковки неподалеку от гостиницы на набережной, Кравченко бегом ринулся разыскивать служебный вход в концертный зал. В неизвестно откуда взявшийся пластиковый пропуск он верил слабо. Решил в случае чего предъявить свое удостоверение начальника службы личной охраны Чугунова. Босс его был весьма известной и уважаемой в Москве фигурой, и часто именно это удостоверение открывало Кравченко самые заветные двери. Но на служебном входе стучать себе в грудь кулаками и что-то доказывать не пришлось. Пластиковая карта сработала — на проходной лишь мельком взглянули на нее и не высказали никаких обидных замечаний.

Почти сразу Кравченко попал на какую-то прокуренную лестницу. И, не тратя времени зря, подкатился этаким раздолбаем к двум длинноногим девицам, курившим в нише на банкетке: «Привет, огоньку не дадите? А клево поет Боков, а? Я из „Экспресс-газеты“. Опоздал. Не подскажете, где его гримерная?» — «Вы что, насчет интервью? — сразу оживились девицы. — Так там целая толпа корреспондентов, ждут. Через пять минут антракт. Его пресс-секретарь обещал, Боков в пресс-бар выйдет. А в гримерную никого не пропускают, там такие лбы стоят».

Кравченко узнал, что в пресс-бар лучше всего пройти через фойе, а затем подняться на лифте. Объявили антракт между двумя отделениями концерта, и зрители начали выходить из зала. В фойе стало многолюдно. Кравченко отметил, что на концерте Бокова в основном присутствуют женщины бальзаковского возраста и семейные пары.

Публика была нарядной, модной и довольной. В кулуарах живо переговаривались, обсуждали: «У него приятный голос, с Басковым, правда, не сравнить, но на фоне прочей безголосицы этот мальчик во многом выигрывает». «А ты заметила, Машенька, какой у него торс накачанный? И ноги стройные. Вообще, он довольно стильный. Интересно, кто у него дизайнер по костюмам?» «Если будешь, Светка, и дальше пялиться по-стервозному на этого смазливого, вамп из себя разыгрывать, уйдем, сию же минуту уйдем — я не позволю тебе так со мной на глазах у всех обращаться!» — «Да пошел ты в баню, хоть тут на мужика нормального погляжу, а то дома с тобой, хмырем, совсем засохла!» «Музон просто класс, так зажигает, так зажигает… Да я с концерта Киры Бокова звоню, делюсь впечатлениями… Тут две новые песни у него — просто отпад, побеситься так и тянет… Нет, стиль вроде попсовое диско… Нет, живее, чем у Меладзе. Тут, говорят, Киркоров, возможно, приедет его поздравить… Не жалею, что ты, еще готова столько же заплатить!»

«Вот, — подумал Кравченко. — Попса, а народу нравится. И чего он к нему прицепился? Мало ли кто, как и о чем поет? Неужели и песни в нашем бедном отечестве — повод для драки?»

Он оглядывался по сторонам — нет ли где его клиента? Людское море колыхалось в фойе. Ждановича нигде не было видно. Но зато Кравченко вычислил в толпе двух фотокорреспондентов и сразу же решил по пятам следовать за ними. Они пересекли фойе, смело открыли дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» — то же сделал и Кравченко. В лифте на пятый этаж он уже ехал с корреспондентами вместе. Двери лифта открылись. Кравченко увидел небольшой, тускло освещенный холл, коридор, забитый молодежью. Впереди еще один холл, спешно оборудованный под пресс-бар — яркие софиты, теснота, духота — яблоку негде упасть.

«Боков, Боков…» — словно ветер прошумел по толпе, все задвигались, засуетились. Замелькали фотовспышки. Кравченко попробовал протолкнуться — куда там. Только благодаря своему внушительному росту он увидел Кирилла Бокова — раскрасневшийся, взволнованный, яркий, как бабочка-махаон, казалось, не шел он — летел в плотном кольце охраны, на крыльях успеха. Улыбался, задыхался, не успевая отвечать на вопросы журналистов, кого-то щедро, сбивчиво благодарил — в общем, производил довольно приятное впечатление человека, совершившего большой труд и в конце его вознагражденного большим же счастьем.

«Каково ваше впечатление от концерта?» — кричали ему папарацци. «Просто потрясающее! Такая благодарная публика!». — «Как вам Москва?» — «Я рад петь в Москве, в этом знаменитом зале!» — «Какие у вас планы на будущее?» — «Еще не знаю, впереди второе отделение концерта, дайте дожить». — «А вот хрен у меня доживешь, сволочь! Скажи прессе, за сколько сребреников фанеру себе на этот раз купил?!»

Это было подобно разорвавшейся бомбе. Все на мгновение оторопели. Кравченко, расталкивая толпу, танком попер вперед — о, этот голосок он узнал бы из тысячи! Жданович был здесь. Он тоже отличался сообразительностью и знал, как пересечься с Боковым в самом интересном месте, чтобы закатить скандал на глазах у прессы.

— Сволочь, попса, я тебе говорил — мы еще с тобой, Кирюшка, встретимся. Ну, вот и встретились!

Жданович — это был действительно он — буквально вывалился из толпы журналистов. Даже местная охрана растерялась — как же это, узнаваемая личность, артист, питерская рок-знаменитость — что же ему при всех руки, что ли, крутить?

— Алексей Макарович! — Кравченко решил взять на себя миссию буфера. — Алексей Макарович, держите себя в рамках!

— Кирюшка, сволочь слюнявая!

— Уберите его от меня! — крикнул Боков. И так этот крик его — злобный и одновременно затравленно-заячий, жалкий — был не похож на прежние его шумно-восторженные восклицания, что в толпе журналистов послышались смешки.

— Боишься меня, сволочь, правильно боишься! — хрипло орал Жданович. — Я тебя в Питере живым, не покалеченным отпустил, сжалился над тобой, уродом, а ты здесь снова за свое — воздух портишь, песенки поешь, мелодии воруешь!

— Сам воруешь — хулиган, пьяница! Охрана, да что же вы смотрите — выбросите эту пьяную морду отсюда!

— Это кого выбросить? Меня? Алексея Ждановича — выбросить? Да за такие слова я тебя, сволочь… Убью!

Охрана сомкнула вокруг Кирилла Бокова плотное кольцо. Но ни эта мера, ни какая-то другая со стороны противника не остановила бы распаленного гневом Ждановича. Наклонив голову, изрыгая проклятия, он ринулся вперед, как бык на матадора и.., буквально взмыл в воздух на полметра. Кравченко, обхватив его сзади, поднатужился, приподнял и.., вскинул это брыкающееся, орущее, вырывающееся и довольно-таки тяжелое тело себе на плечо. Голова Ждановича свесилась. Каблуком ботинка он здорово въехал Кравченко «ниже талии», кулаком выбил у не успевшего увернуться журналиста камеру.

— Вот так, господа газетчики. — Кравченко одной рукой придерживал извивающееся тело клиента, другой вытирал взмокший лоб. — Алексей Макарович, ша! Я сказал! Все равно я вас не выпущу. Вот так. А ты камеру убери — не лезь. Тысяча извинений, пардон, где тут выход? Провожать нас нет необходимости. Мы уж сами… Тысяча извинений.

Не обращая ни на что и ни на кого внимания, он потащил Ждановича к лифту. Журналисты валом повалили за ними. Сунулись было, однако в лифт Кравченко не пустил никого.

— Да поставь ты меня на ноги, дьявол! — прохрипел Жданович, когда двери закрылись. — У меня кровь в голову ударит!

— Моча, моча, а не кровь вам в голову ударяет, уважаемый. — Кравченко, тяжело дыша, опустил Ждановича на пол лифта. — Килограммов восемьдесят в вас точно есть — можете даже не взвешиваться…

— И ты тоже сволочь порядочная. — Ждановича шатало. — Предатель, охранничек…

— Ради вас же стараюсь.

— Да пошел ты от меня!

Двери лифта открылись. Кравченко думал, что они уже внизу, в фойе. Но это был еще какой-то холл — полутемный. И в холле этом, оказывается, их уже ждали.

Кравченко понял лишь то, что это снова охрана Бокова. Та самая охрана, которая на глазах прессы вела себя весьма сдержанно и корректно. О, здесь, в пустом темном холле, отношение уже было совершенно иным. Кравченко попытался запихнуть клиента в лифт — пусть катится, пока мы — профи — поставим все точки над "i" между собой. Но лифт застопорился.

Охранников было шестеро. Первому, самому решительному, Кравченко въехал кулаком под дых. Нападение — лучшая защита. Двоих отшвырнул, как котят. Но сокрушительный удар в грудь отбросил его самого к стене. Он поднялся — это последнее дело, когда на твоей спине пляшут, как на танцполе. Ринулся в бой, собираясь показать им кузькину мать, еще успел крикнуть: «Макарыч, вали отсюда, я тут сам с ними…» Удар пришелся сзади по голове — видимо, резиновой дубинкой.

Очнулся Кравченко уже в такси. За окнами мелькали огни. Этакая сплошная оранжевая карусель, головокружение…

Клиент был тут, сидел рядом, поддерживал своего побитого охранника — заботливо и осторожно.

— Куда мы, Макарыч? — интимно шепнул Кравченко. Все плыло, плыло, кружилось…

— В Склиф, — Жданович вытер кровь с его разбитого носа. — Дурья башка ты, пацан…

В приемном покое Института Склифосовского Кравченко немного оклемался. Жданович сдал его с рук на руки врачам. Те сразу направили на рентген. До рентгеновского кабинета Жданович провожал его как маленького. Спросил телефон — «Кому позвонить, чтоб сюда приехали? Напарнику твоему?» Кравченко хотел сказать — жене, но прикусил язык. Еще Кати здесь ночью в Склифе не хватало! Дал телефон Мещерского.

— У вас два ребра сломаны, дорогой товарищ, — жизнерадостно сообщил рентгенолог. — Сейчас снова в приемный, ссадины обработаем…

Спустя час Кравченко на нетвердых еще ногах вышел в коридор приемного покоя. На банкетке у смотровой уже дежурил примчавшийся в Склиф Сергей Мещерский.

— А клиент мой где? — спросил Кравченко. — Где Жданович?

— Не знаю. Я приехал, тут никого не было. При мне старушку какую-то «Скорая» привезла с улицы. — Мещерский покачал головой:

— Ай-яй-яй, Вадик, как это тебя угораздило? Такие фингалы… Что случилось? Кто это тебя так?

— Где Жданович? — Кравченко, не отвечая другу, заглянул в смотровую. — Сестра, тут со мной мужик был, тоже побитый весь… Где он? — А он уехал. Мы ему предложили оказать помощь, он отказался наотрез. Странный какой-то, — молоденькая сестра строго поглядела на Кравченко. — Вообще пить надо меньше, гражданин.

— А кто пил-то? — хмуро спросил Кравченко.

Глава 19. СИРОП ИЗ КРОВИ

Никто не подозревает о том, что сулит вам завтрашний день. Еще двое суток назад Олег Свирский думал об отдыхе в «Рождественском» как о чем-то весьма отрадном и приятном. После бешеного ритма, который он фактически сам задал себе и всей команде, готовившей сольный концерт Кирилла Бокова в «России», отдых на природе в комфортабельном VIP-комплексе «Рождественское» вместе с главным виновником торжества представлялся ему сущей нирваной. Свирский по три раза на дню справлялся у водителя Николая, ездившего в «Рождественское» арендовать люксы и оплачивать аренду и зафрахтованный катер, о том, все ли там в порядке. Желать совместного отдыха с Боковым у него было сразу несколько причин, как деловых, так и чисто личных. Да, чисто личных…

Но вот прошло два дня, отшумела «Россия», Кирилл Боков давно уже был в «Рождественском» — отдыхал, читал о себе и о своем концерте в газетах, а его менеджер и технический директор в одном лице в «Рождественское» не торопился. Более того — была такая горькая минута, когда Олег Свирский решил для себя на будущее вообще разорвать партнерские и деловые отношения с Кириллом Боковым.

Нет, не скандал в антракте явился тому причиной. Конечно, явления в виде «Те же и пьяный Жданович» они в тот поистине триумфальный вечер для себя не ждали. Но ничего фатального в принципе там на глазах журналистов не произошло. Ждановича и его наглого охранника служба безопасности, нанятая Свирским, быстро привела к нужному знаменателю и выдворила вон. А скандал лишь подогрел интерес прессы к концерту и частной жизни Кирилла Бокова. Об инциденте написали все московские газеты, трубили все музыкальные радиостанции. Навалом весьма пикантной информации было и в Интернете — грех, в общем, было жаловаться на такой масштабный рекламный «промоушн». Да и сам Боков после банкета быстро обрел утраченное душевное равновесие и уже вспоминал о скандале как о чем-то хоть и не очень приятном, но малосущественном, никак не влияющем на отношение к нему Москвы, для которой он пел целых два отделения концерта с полной отдачей, не жалея своего таланта и голоса.

И все же Олег Свирский не мог уже сказать себе, что его собственное отношение к Бокову — прежнее. Кое-что изменилось кардинально. Так что в какой-то момент он даже решил все порвать — причем без всяких лишних объяснений.

Но то была минута гнева и прозрения. И она прошла. Вмешался разум, нахлынули сомнения, здравый смысл настойчиво нашептывал на ухо — о грядущем коммерческом успехе, о партнерских обязательствах, о материальной выгоде, о перспективе многое, если не все, потерять в шоу-бизнесе при таком разрыве. Свирский испугался перемен и решил не пороть горячки. Не возникать. И, боже сохрани, не читать своему партнеру нудных прописных истин — все равно бесполезно…

Но в душе он чувствовал себя обманутым — из его собственного отношения к Бокову В мгновение ока улетучилось самое главное — то, что привязывало его, Олега Свирского, к своему партнеру и протеже крепче любых деловых обязательств, — симпатия, нежность, влюбленность, если хотите — без пяти минут тайная страсть.

Свирский подозревал, что Кирилл Боков знал о нем то, что никогда не озвучивалось, не произносилось вслух. Он знал, что небезразличен Свирскому. И милостиво позволял себя желать. Позволял заботиться о себе и воспринимал это как должное. Они никогда между собой не обсуждали эту тему. Но и запретной она не была — и это вселяло в Свирского определенные надежды. В том числе и на совместный отдых в «Рождественском» — в уединении, на лоне природы, без баб, без многочисленных боковских пассий, без полоумных фанаток с периферии…

И вот один телефонный звонок разрушил все надежды. Убил желание. Свирский ощущал, что ему сейчас, после этого звонка, не только не хочется видеть, говорить, общаться со своим партнером — ему не хочется видеть его никогда.

Самое смешное было то, что прежде Олег Свирский считал себя человеком современным, разумно-эгоистичным, мало склонным к сантиментам, тем более к осуждению ближнего своего за какие-то там его семейные, домашние проблемы, дела…

Он не ожидал, что его настолько потрясет тот звонок, разговор Бокова с сестрой о матери, о деньгах на ее лечение. Но это было именно потрясение. Удар по нервам. И влюбленность, желание — умерли. Умерла и самая обычная дружеская, человеческая симпатия. Родилась антипатия. Настолько сильная, что Олег Свирский испугался последствий.

Они с Боковым еще двое суток назад планировали уехать в «Рождественское» вместе сразу после банкета. Причем Свирский был инициатором этой идеи. Банкет прошел грандиозно. Под утро уже утомленный, пьяный и страшно счастливый Боков, опекаемый водителем Николаем, отбыл за город. Свирский в «Рождественское» не поехал, прямо в разгар банкета изобретя себе сразу несколько вполне благовидных предлогов — пресса, финансовые расчеты с устроителями концерта, изучение откликов на рекламу…

Не поехал он в «Рождественское» и на следующий день. Провел его в стенах офиса, притворяясь страшно загруженным работой, занятым.

В обед он заехал на Центральный телеграф и от своего имени перевел на читинский адрес семьи Боковых, найденный через справочную эстрадного агентства, шестьсот долларов. Адрес был давний, и Свирский даже сомневался, что деньги дойдут. Но перевод дошел.

Утром его разбудил звонок секретаря из офиса — звонили из Читы, секретарь спрашивал — можно ли переадресовать вызов? Со Свирским уже во второй раз разговаривала сестра Бокова Надежда:

— Спасибо вам. Мне с почты позвонили, только деньги уже не нужны… Я их назад попросила отослать. Адреса вашего вот только не знаю, послала на его.

— Как же не нужны, почему? — заволновался Свирский. — Деньги никогда не помешают в такой ситуации…

— Спасибо. Теперь ничего уже не нужно. Вы скажите ему — Серафима Васильевна умерла. Если он, конечно, помнит еще, кто ему Серафима Васильевна… Сегодня ночью умерла, скоропостижно. Похороны в субботу…

— Боже… Примите мои соболезнования, — Свирский почувствовал, что ему трудно говорить с этой незнакомой, по сути, женщиной — сестрой Бокова. — Я передам, я немедленно позвоню. Нет, я сейчас же поеду к нему.

Спустя час он уже мчался на машине по Дмитровскому шоссе. Он думал о том, как увидит Кирилла Бокова там, в «Рождественском». Как сообщит ему о смерти матери. «Ведь не полное же он… — размышлял он в смятении. — Может быть, мне надо прямо сейчас забронировать ему билет на самолет до Читы? Может быть, два билета? Если он попросит лететь туда, на похороны вместе с ним?»

День, как назло, был солнечный, легкомысленно-праздничный какой-то. И небо казалось чересчур уж голубым, ярким. И золотая осень как ни в чем не бывало шумела листвой, радовала глаз пестротой красок. Даже вода в канале переливалась мерцающей рябью. А когда Свирский доехал до водохранилища, у него невольно захватило дух — все было пронизано солнцем, покоем и умиротворением. А где-то там, вдалеке, точно пряник, плыл белый теплоход…

VIP-комплекс «Рождественское» на берегу водохранилища был защищен от нескромных взоров высоченным бетонным забором. Монолитная стена на фоне осеннего леса после водного простора производила удручающее, однако сильное впечатление.

Прежде Свирский в «Рождественском» не отдыхал, предпочитая останавливаться в клубах и отелях «Холлидей Инн». Однако, попав за ограду, он сразу оценил здешний размах — «Рождественское» чем-то напоминало уютнейший швейцарский городок, раскинувшийся среди холмов и парков. Городок, перенесенный прихотью архитекторов от подножия Альп в «родное Подмосковье», на берега «рукотворного моря».

На рецепции в огромном холле, отделанном мореным дубом, ему тут же по предъявлении гостевой карты вручили ключи от номера: «Ваш багаж в машине? Сейчас его вам доставят, машину отгонят на подземную стоянку». Свирский справился о Бокове — на него вновь напала странная нерешительность и нежелание общаться: «Сначала поднимусь к себе в номер, обдумаю все, а потом уж… Может быть, его сестра сказала секретарю. И тот перезвонил, сам передал…» Портье ответил, что «господин Боков уехал», и, видя, что клиент не реагирует, повторил свой ответ громче.

— Уехал? Как — совсем? — Свирский почувствовал странное облегчение: «Значит, ему уже сказали. И он помчался в Москву. Мы разминулись. Выходит, теперь мне некуда торопиться…»

— Совсем? Нет, что вы. Он по-прежнему наш гость, — портье приветливо улыбался. — Видимо, он отправился куда-то по делам. Примерно час назад он попросил свою машину со стоянки к подъезду. Он не стал заказывать меню на обед, так что…

— Простите, — перебил Свирский. — Я передумал — мою машину, пожалуйста, не оттеняйте, возможно, она мне понадобится.

Пришлось сделать то, чего он так тщательно избегал все эти дни — набрать номер Бокова. Мобильный не отвечал. Свирский позвонил в офис секретарю, справился — нет ли сообщений? "Кирилл Кириллович звонил из загородного клуба в начале двенадцатого. Да, спрашивал вас, — отрапортовал секретарь. — Просил передать, что он в час встречается с представителем группы «Медиа» в «Императорской охоте»…

«Императорская охота» был известным и очень дорогим загородным рестораном, располагавшимся здесь же, неподалеку, на берегу водохранилища. «Нет, выходит, он ничего еще не знает о матери, — подумал Свирский. — Мне надо ехать туда, в ресторан, за ним».

Оставив багаж и предупредив портье, он вернулся в свою машину и спустя четверть часа уже медленно ехал по шоссе. Он ловил себя на мысли, что вполне сознательно оттягивает момент встречи с Боковым там, в ресторане. А ведь были времена, когда они совсем в ином настроении приезжали ужинать в «Охоту»…

Он оставил позади указатель и свернул на знакомую дорогу, уводящую вправо от магистрали. Эту дорогу проложили по просеке, когда в середине девяностых строили ресторан. Раньше тут имелся даже шлагбаум и охрана, но потом пост сняли.

Погруженный в свои мысли, Свирский не сразу понял, что дорога снова перегорожена. Впереди, прямо посреди шоссе стояла грузовая фура с надписью «Евро-продукт». Свирский остановился, посигналил. И почти сразу увидел на шоссе человека — это и был водитель фуры. Заметив машину Свирского, тот бросился прямо к ней, крича: «Мужик, у тебя мобила есть?!» Чем-то он смахивал на ненормального — искаженное лицо, какая-то судорожная мимика, лихорадочные жесты. Свирский решил не испытывать судьбу на пустой дороге — газанул, пытаясь объехать фуру по обочине, и почти сразу же снова затормозил — впереди фуры стояла еще одна машина, ужасно знакомая…

Это был «Мерседес» Кирилла Бокова. Тот самый, новый, который здесь, в «Рождественском», в отличие от столицы, он захотел водить сам.

— Мужик, ты глянь, что там творится-то! — истошно вопил водитель фуры. — Ты куда?! Давай мобилу, надо ментов вызывать!

Свирский вышел из машины. «Мерседес»… Солнце тускло серебрит его капот. Боковое стекло справа, со стороны водителя — сплошные осколки. Чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, Свирский заглянул в салон — на глянцевой коже сиденья — кровь. Бог мой, сколько же крови… На сухом асфальте — кровавая дорожка, а в конце ее, в кювете… Он испуганно отпрянул.

На обочине дороги ничком лежал Кирилл Боков. Он был совершенно голый, даже без плавок. Забыв обо всем на свете, Свирский бросился к нему и.., снова попятился — светлые волосы Бокова словно красным сиропом были измазаны кровью. Какие-то странные багровые полосы змеились по его загорелой спине, по ногам, бедрам. А на запястье выброшенной вперед правой руки что-то темнело — какой-то шнурок, обматывающий запястье…

Потрясенный Свирский буквально заставил себя подойти ближе — там, в дорожной пыли, что-то блестело на солнце… Какая-то маленькая металлическая бляшка, нелепый брелок.

Глава 20. ТРЕТЬИМ ПЛАНОМ

Ночью вода — как жидкое стекло. Кажется, прыгнешь с верхней палубы вниз головой — обрежешься до крови об осколки луны. И никто не пожалеет тебя, не залечит твои раны, не порвет драгоценные шелковые одежды на бинты, не прольет живительный бальзам милосердия, сострадания…

— Пусти… Отпусти меня… Я больше не могу, слышишь? Дай же передохнуть…

Лунный свет как струя кипятка льется в каюту через не зашторенное окно. На подушке — темная волна волос. Варвара тянется через лежащего рядом с ней любовника к столику за сигаретами.

Слышно, как внизу в трюме урчит электрогенератор. Волна ударяет о борт — мимо «Крейсера Белугина» проходит баржа, как Летучий Голландец, ныряет во тьму.

Долгушин не дает Варваре докурить, отнимает сигарету, тушит о переборку. Варвара притворно сопротивляется — это игра, возбуждающая обоих. Но он, естественно, побеждает. Иначе и не может быть — даже с такой изобретательной и требовательной партнершей. Сплетенные в объятии тела двигаются сначала ритмично, затем ритм убыстряется, ломается. Вздохи превращаются в стоны. Крик как птица бьется в тесной каюте, тонет во влажных от пота простынях, каплями пота проступает на коже…

— Не бросай меня, слышишь? Мой хороший, мой единственный, любимый — не бросай меня! Я же умру без тебя. Никогда ни с кем у меня уже не будет так, как с тобой…

Этот голос, этот шепот — ах, как не похож он на прежний голос Варвары. Какие просьбы срываются с женских губ, когда сладкий хлыст подгоняет, а весь мир со всем его многообразием представляется бездонным, залитым неоновыми огнями влагалищем, бомбардируемым метеоритным дождем.

— Ты даже не знаешь, на что я пойду ради тебя! Стоит ли верить женщине на пике оргазма — вот в чем вопрос?

— Ненормальный… Больно же… Теперь наверняка след останется…

Варвара отдышалась, закурила, и вновь голос ее обрел прежнюю интонацию. Словно и не было ничего. Ничего не было. Долгушина радовало, что она почти моментально приходила в себя после близости и не вела себя мягкотело и глупо, как прежние его любовницы.

А внизу, в трюме — по-прежнему урчит генератор. Тикают часы у изголовья постели.

— Подожди, там кто-то вроде ходит за окном. — Варвара прильнула к стеклу. — Нет, показалось… А я думала — Саныч. Блуждает, кайф ночной ловит…

— Наш мальчик тебе так нравится?

— Мне? Он? Да ты что. С нашим Санычем со скуки умрешь.

— Не то что со мной, да? — Долгушин вздыхает.

— Он странный стал, — Варвара тихонько водит пальцем по его животу — точно рисует узор на коже. — Вообще он изменился. Эта еще его медитация дубовая… Где-то все время пропадает часами. О бессмертии пар-ниша грезит. Куда уж дальше?

— О жизни вечной.

— Ну, я и говорю — о бессмертии. О каждом дне как о последнем думать — это такой отстой… Знаешь, я ему говорю, — Варвара усмехнулась, — ах, тебя не устраивает, что черви тобой захрустят там, на кладбище? Так пойди в церковь, перекрестись, уверуй, что воскреснешь или там в рай сразу скакнешь… Как у Булгакова-то? Каждому по вере его — вот и тебе, может, отломится. А он на меня крысится как чумной… Это он после смерти матери такой стал — повернутый. Отца с мачехой ненавидит… А раньше он был другой?

— Другой, — Долгушин накрыл ее руку, опускавшуюся все ниже, ладонью. — Стоп.

— Почему стоп?

— Потому что начнется снова.

— Что начнется снова?

— Все, что было. А ты и так вся мокрая…

— Ну, давай тогда про бессмертие дальше бухтеть. — Варвара прижалась к нему всем телом. — Саныч — сопляк зеленый. И по-моему, девственник до сих пор, хоть он умрет — не признается. А по мне бессмертие — вот оно, здесь. И просветление тоже. Сейчас, как ты мне вломил, мне так было — светло-светло…

— Пропадешь ты со мной, Варька. — Долгушин убрал волосы с ее лба. — Добра я тебе желаю, поэтому и говорю. Пока не поздно, сматывай ты от меня удочки…

— У тебя все наладится. Ты еще будешь выступать. Вот придет зима, вернемся домой. Ребята соберутся, будет сильная группа, будут тексты, музыка… Ты же гордый, ты не захочешь, чтобы разное чмо считало тебя ни на что уже не годным… А потом у тебя столько долгов, Витька, — что с ними-то делать? Как расплачиваться-то думаешь?

— Варя-Варюша, кто куда — а наша Варя снова за пилу…

— За пилу? А кто тебе еще здесь правду-то скажет? Всех все устраивает. Все ж тут за твой счет живут. Присосались, как клопы… А ты в долгах, как в дерьме. Неизвестно, чем занят. На дела свои рукой махнул, ноль внимания. И только всем как дурак «желаешь добра». Этому пьянице полоумному — и тому…

— Кстати, напомнила. Леха так и не звонил? — спросил Долгушин.

— Нет. И где его носит — никто не знает. Охранник его прямо телефон обрывал — это Вадим который. Потом жена его бывшая — эта аж со вчерашнего дня все его разыскивает.

— Жена? Наташка? Она тоже Леху ищет? — Долгушин приподнялся на локте.

— Ну да. Вас-то никого не было, я сама с ней по телефону объяснялась… Лилька, как узнала, кто это звонит, сразу как неживая стала. Вот дура-то еще…

— Ты Лилю не трогай.

— Да не трогаю я ее, на черта она мне нужна, эта твоя кукла.

— Варя, а помнишь, ты мне говорила… Она что-то такое рассказывала тебе… Я не понял.

— А, это? Да я сама ничего не поняла. Лилька в своем репертуаре… Чушь какую-то про Ждановича болтала. Вроде когда они третьего дня с охранником гонки устроили, Жданович увидел что-то… И до этого тоже было — помнишь, после Нового года, когда мы его в больницу возили с сердцем? Ну, после «Астории». Ему плохо стало — Лилька говорит, он и тогда что-то увидел…

— Что увидел?

— Что-то… Ну, ты Лильки, что ли, не знаешь? Она любит туман напускать. Жданович спьяну наплел ей какую-то хрень, а она верит. Она как трава перед ним стелется, дура безмозглая. И куда лезет, спрашивается? Своими руками кол в себя же и забивает. Ну, спутается она с Лехой, исполнит розовую мечту детства. Так он же конченый совсем…

— А я разве не конченый? — спросил Долгушин.

— Ты? Нет. Ты не конченый, — Варвара точно хищница лапами уперлась руками в его грудь, наклонилась обдавая горячим Дыханием, заглядывая в глаза. — Нет. Слышишь ты? Нет, нет, нет. Это я, я так классно, кайфово все время кончаю с тобой. Ну, давай же, давай, покажи мне, кто ты такой!

Плеск волн. Сон палуб. Потоки луны. Сдавленные крики, объятия, шепот, царапины, нежность, телесный сок…

Глава 21. ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ПРЯМЫХ

То, что жертвы в серии, возможно, еще будут — к этому Никита Колосов внутренне готовил себя. Но то, что следующей — четвертой — жертвой окажется всероссийская эстрадная знаменитость, — это было уже за пределами самых убийственных прогнозов.

На место происшествия после звонка дежурного он выехал одним из первых. И провел на месте почти шесть часов. Ровно столько длился осмотр, в котором, кажется, принимало участие все Министерство внутренних дел со всеми приданными силами и резервами. Ждали самое высокое руководство. Статус дела оказался таковым, что к расследованию срочно подключились Генеральная прокуратура, ГУУР и консультанты из ФСБ. Почти два часа Колосов фактически угробил на введение в курс дела всех этих важных и самостоятельных в своих оценках должностных лиц, а также на доклад ситуаций представителям Генеральной прокуратуры. Но надежды, как всегда, он возлагал лишь на следственно-оперативную группу, состоявшую из самых обычных оперов отдела убийств, дежурного следователя местной прокуратуры, экспертов-криминалистов, с которыми работал годами, да еще на себя самого.

Мертвый Кирилл Боков во многом, ох как во многом отличался от Кирилла Бокова живого, виденного лишь на экране телевизора. Прежде это был лишь эстрадный фантом, телевизионная картинка, яркая, переливающаяся всеми цветами радуги иллюзия, поющая звучным приятным голосом песни « Яблоня-груша», «Любовь ушла», «Я тебя люблю», «Ты моя радость», «Сколько лет», «Почему мы вместе — не пойму», «Где любовь?», «Любовь пришла», «Я тебя не люблю, прости», «Море любви», «Сердце бьется», «Боюсь любить».

Когда голос Бокова рвался на волю из автомагнитолы по дороге в какой-нибудь дальний район, Никита Колосов, смотря по настроению, то слушал очередное боковское «Море любви» до конца, то выключал радио. Это было самое обычное дело. Боков существовал где-то там, в радио-, телеэфире, совершенно отдельно от земного бытия начальника отдела убийств. И намека даже не было, что когда-то случится вот такое: Кирилл Боков, бездыханный, голый, обезображенный смертью, будет валяться на обочине пустынной подмосковной дороги, а Никита Колосов будет осматривать его материальное тело, труп, переворачивать его, ощупывать, изымать улики, фотографировать вместе с экспертами, откатывать пальцы.

А пальцы у мертвого Бокова были холодными, хрупкими, почти женскими. Не успевшая еще окоченеть ладонь — мягкой, пухлой, не приученной к работе…

Боков был убит тремя выстрелами из пистолета «ТТ». Две пули попали ему в грудь и шею, третья — в левый висок. Колосов осмотрел «Мерседес» — судя по повреждениям, машину Бокова остановили на дороге и почти сразу же открыли по ней огонь из пистолета. Затем тело Бокова вытащили из салона, доволокли до обочины. И вот тут-то с трупом были проделаны некие манипуляции — во-первых, срезана вся одежда. Во-вторых, на правое запястье намотан уже знакомый «опознавательный знак» — металлический жетон.

Однако кое-что в серии на этот раз дало сбой. Что может быть общего у всех этих потерпевших с таким человеком, как Боков? Как вообще это могло произойти, что убийца на этот раз избрал для себя именно его?!

Колосов подумал: надо спросить у Кати — как звали того мужика, древнего грека, который сжег где-то в Эфесе знаменитый храм? Может быть, как раз в этом все дело? В жажде скандальной славы? В попытке убийцы таким вот кровавым образом заявить о себе? Но как же тогда быть с прежними эпизодами? Улики-то прямо указывают на один и тот же почерк, единый подход, на определенную сложившуюся систему.

Само место убийства тоже вызывало у него немало вопросов. Дорога — тихая подмосковная дорога… Судя по показаниям менеджера Бокова по фамилии Свирский — Боков из комплекса отдыха «Рождественское» следовал на своем «Мерседесе» в загородный ресторан «Императорская охота», где представитель какой-то продюсерской фирмы назначил ему встречу. Так утверждает Свирский. Но так ли это на самом деле? Нет сомнений — машину Бокова на этой тихой лесной дороге ждали. Об этом говорит и характер ранений, и повреждения на машине, и сама траектория полета пуль. Тот, кто держал в руках этот самый пистолет «ТТ», мастерски с ним управляется. Правда, на этот раз одним выстрелом дело не обошлось. Чтобы прикончить жертву, потребовалось три пули вместо одной. Ну да у стрельбы по движущейся мишени свои правила.

По заключению эксперта, Кирилл Боков умер между половиной первого и часом дня. Убийце потребовалось не менее десяти минут на все посмертные манипуляции с трупом. Он сильно рисковал, оставаясь на дороге так долго, однако пошел на риск, добиваясь детального повторения прежнего ритуала действий. Что все это значило? Значило ли это то, что ритуал с раздеванием и оставлением «опознавательного знака», своей «визитки», был для убийцы не менее важен и дорог, чем акт самой физической расправы над четвертой жертвой?

Этот металлический жетон… Этот чертов жетон…

Если это и правда какой-то символ, то какой шифр он скрывает?

Если верно то, что Кирилла Бокова специально выбрали на роль четвертой жертвы, не испугавшись ни трудностей такого выбора, ни последствий, значит, он был единственный возможный кандидат. Значит, что-то в сознании убийцы напрямую связывало его с остальными? Что? Где это искать? В чем кроется отгадка феномена четвертой жертвы? Что объединяет их всех — этих таких разных людей из разных мест?

И почему на этот раз все случилось на проезжей дороге, а не где-то на берегу, у воды?

Последнюю мысль Колосов от себя отогнал. Но она вернулась. Вроде бы лишенная всякого логического смысла…

Имелась и еще одна особенность, которая не давала ему покоя. На этот раз в деле имелся косвенный свидетель событий, предшествующих гибели потерпевшего, — менеджер и продюсер Бокова — Олег Свирский. Все шесть часов, пока длился осмотр, его не отпускали с места происшествия. Он как приз переходил из рук в руки в следственно-прокурорско-министерском марафоне. Его допрашивали, допрашивали, допрашивали. Колосов подозревал, что в чьих-то умных министерских мозгах, возможно, уже сложилась и некая обвинительная версия на его счет.

Для себя он должен был четко решить: как ему, лично ему, относиться на данный момент к Свирскому — только лишь как к свидетелю или же как к потенциальному подозреваемому в убийстве? От этого зависело многое, в том числе и личное доверие к его показаниям, которые были очень важны. Потому что.., тут Никита Колосов несколько сбивался в своих рассуждениях…потому что.., возможна, только Свирский, как человек, близко знавший Бокова, наблюдавший его в последние часы перед убийством, мог пролить хоть какой-то свет, хоть жалкие его капли на то, что могло привлечь к эстрадной звезде внимание серийника. Никита всеми силами пытался настроить себя на то, что свидетель поможет ему разобраться в этом, но сам в это не верил.

Уже под вечер, когда министерский аврал несколько схлынул, он подошел к дежурной машине, где все это время продержали Свирского. Тот сидел на заднем сиденье, курил.

Никита представился. Они со свидетелем были почти ровесники. Возможно, Олег Свирский был года на два моложе.

— Значит, фактически это вы его нашли здесь, Олег? — спросил Никита.

Свирский кивнул. Потом механически повторил то, что до этого уже раз пять рассказывал следователю прокуратуры, представителям Генеральной прокуратуры, министерства, ГУУРа, — все о том, как он ехал вслед за Боковым в ресторан и наткнулся сначала на фуру, а потом увидел «Мерседес» с разбитыми стеклами и Бокова, вон там, на обочине…

— Он был ваш друг или просто ваш работодатель? — спросил Никита.

Свирский молчал.

— Сколько лет вы были знакомы с ним, Олег?

— Пять. Даже больше — почти шесть.

— За эти годы он стал очень известен, просто знаменит.

— Да, очень.

— В этом, наверное, и ваша большая заслуга?

— Я старался, это был наш удачный совместный проект.

Свидетель был все еще в шоке от пережитого, от всего обрушившегося на него разом. Его не следовало пришпоривать, подгонять, уличать, выводить на чистую воду. Никита попросил рассказать ему максимально подробно о дне Бокова сегодняшнем и дне вчерашнем. Свирский сначала отвечал устало и неохотно, но постепенно, сам того не желая, разговорился. Он был общителен и словоохотлив от природы, и натура, даже несмотря на шок, брала свое. Никита слушал и не задавал пока вопросов, не перебивал. Так он узнал и о снятых в «Рождественском» для отдыха номерах, и о «совершенно сумасшедшей» неделе, предшествовавшей концерту в «России», и о репетициях, на которых «Кирка работал как зверь», и о поездке самого Свирского в Киев, и о многочисленных встречах Бокова с прессой. Узнал он и об «инциденте» — именно так Свирский дипломатично назвал скандал в антракте концерта: «Что скрывать? Об этом написали все газеты. Жданович был совершенно пьяный в тот вечер. Он и раньше себе позволял нападки и оскорбления. Кира относился к этому стоически — кто не застрахован он врагов и завистников, правда?»

— Правда, — согласился удивленный Колосов. — А все же из-за чего у Бокова со Ждановичем… А это что же — сам Алексей Жданович был, из Питера который?

— Вы что, увлекаетесь рок-музыкой? — спросил Свирский. — Не думал, что милиция…

— В молодости.., пацаном было, — Колосов кашлянул. Почему-то не хотелось особо распространяться на эту тему. Это было очень личное и очень давнее, почти уже забытое, и совсем не для посторонних глаз. — В общем, кто же такого известного артиста, как Алексей Жданович, не знает? И что же у них с Боковым был за конфликт?

— Это сильно сказано — конфликт, — ответил Свирский. — Просто в тот вечер во время концерта плохо сработала охрана. Они не должны были пропускать не-трезвого Ждановича на блиц-пресс-конференцию, устроенную мной для Киры в перерыве между отделениями. Это странное слово «блиц-пресс-конференция» он выговорил с трудом. Было видно, что он смертельно устал и держится из последних сил.

— А что, удачно прошел концерт в «России»? — спросил Колосов.

— Удачно. Мы так этого дня все ждали, готовились. Боков переживал. У него впереди такие планы были наполеоновские… Да и у меня тоже, как у его продюсера, — Свирский покачал головой. — Я, когда увидел его там, в кювете, я даже не поверил сначала, что это он… Глазам своим не поверил. Кирка Боков и.., это.., кровь, этот ужас… И в такой день.

— В какой такой день?

— У него мать умерла. В Чите. Там его семья живет. Нам в офис позвонили, сообщили. Я что помчался-то? Я ведь сказать ему ехал.

— Да, дела, — Колосов покачал головой. — Точно жизнь наша — тельняшка полосатая. Вчера успех, овации, банкет, а сегодня… Значит, вы, Олег, ехали в этот ресторан, чтобы сообщить Бокову трагическую весть. Вы не застали его в «Рождественском», правильно я вас понял?

— Правильно.

— А насчет ресторана, кто вам сказал, что Боков туда уехал — администрация отеля?

— Нет. В том-то все и дело. Что-то тут не так, — Свирский нахмурился. — В «Рождественском» не знали, где Кира. Тогда я перезвонил в офис, и секретарь сказал: Кира звонил и просил передать мне, что у него встреча в «Охоте» с представителем консорциума «Медиа». Дело в том, что в день концерта я ему сказал о том, что «Медиа» нащупывает с нами контакты. Еще радовался, дурак… Так вот, пока я тут сейчас у вас сидел, я связался с «Медиа». И знаете, что они мне сказали? — Свирский глянул на Колосова. — Что они вообще ничего не знают, представляете? Никто с нами на контакт не выходил, никаких планов у них на наш счет нет. И больше того — ни с Кирой никто из их менеджмента не собирался встречаться в ближайшее время, ни со мной, его менеджером, никто по телефону не говорил. Получается, что мне приснилось, будто оттуда был звонок?

— А вы там, в этом «Медиа», лично кого-то знаете?

— Нет. И дел никаких с ними не вел. Не приглашали. Они ж крутые. Жди наш брат, когда позовут. А выходит, что и не звали, — Свирский криво усмехнулся. — Что же это, розыгрыш, что ли, был чей-то?

— Возможно, и не совсем розыгрыш. Вот скажите, для Бокова эта встреча с представителем «Медиа» являлась заманчивым предложением?

— Еще бы. От таких встреч не отказываются. Такой шанс нечасто выпадает, даже после успеха на концерте.

— А вам самому все это не кажется подозрительным?

— Вы думаете, все это было сделано специально? — Свирский покачал головой. — Но кому это надо — весь этот театр? Зачем?

— Кирилл Боков убит. На не слишком оживленной дороге, ведущей к ресторану, куда он спешил и где, оказывается, его не ждали.

— Тогда я вообще ничего не понимаю, — Свирский покачал головой.

— Ладно, пока запишем это в разряд загадок. Олег, я что еще хотел у вас спросить. Вы были в курсе его личной жизни?

— Ну, был. Постольку поскольку. А что?

— Женщины знакомые у Бокова были, девушки?

— Очередь стояла от Москвы до Киева.

— Счастливый, значит, был человек. — Никита Колосов вздохнул. — Следующему вопросу не возмущайтесь, пожалуйста. С путанами Боков дело имел?

— С путанами? Как-то вы по старинке выражаетесь…Продажными шкурками Кира брезговал. Здоровье свое — Что, никогда-никогда? На гастролях — нет?

— Он берег свое здоровье. Он руки почти ежесекундно мыл. Мечтал в барокамере спать, как Майкл Джексон, вы что? — Свирский вздохнул. — Он из своей внешности, из своего голоса капитал делал, а вы — проститутки. У него столько подруг было, причем девочки вполне укомплектованные… Он жениться хотел на деньгах. Вот и женился на бабе безносой с косой…

— Кроме Ждановича, у него были недоброжелатели?

— Были, конечно. Завидовали, в газетах разная сволочь писала про него черт знает что.

— Кто-нибудь угрожал ему? Может, письма слали по электронной почте или так? Знаете, фанаты, то-се?

— Писем не слали. Звонки были от девиц каких-то — ну, это обычное дело: люблю тебя, жить без тебя не могу, отравлюсь. Мало ли полоумных дур? Поэтому на концертах он с охраной ходил. Так, повседневно, тоже. Мы нанимали всегда в одном и том же агентстве. Водитель у нас есть — Николай Фроленко, он же и охранник Киры. Но в «Рождественском» и так все зарежимлено, туда никто со своей охраной не ездит, это считается дурным тоном. Николай сейчас в отгуле, потому что Кира сам хотел свою новую машину тут, за городом, водить. Он водитель первоклассный был, скорость любил… Нет, я не знаю, у меня в голове не укладывается… Кому могло понадобиться его убивать? И почему его раздели? Хотели ограбить? Но тогда почему «Мерседес» не угнали? А я вспомнил — тогда на концерте в антракте Жданович кричал ему «Я тебя убью», — Свирский снова нахмурился. — Может, это он? Тоже как-то в голове не укладывается… Жданович в музыкальном мире фигура культовая… Если только он на почве наркотиков?

— А он наркоман?

— Да не слышно было про него такого. Пил он почерному в последнее время, это все знали. Из Питера не вылезал, но насчет наркотиков… Впрочем, все меняется ведь, в том числе и привычки.

— Олег, а вот вы…

— Что я? — Свирский вскинул голову. — Вы что, меня подозреваете?

— Я вас не подозреваю, — ответил Колосов совершенно искренне, — но кое-что выяснить для себя хочу. Вы вот только что мне сказали, что «Рождественское» — это была ваша идея, вы планировали сразу после концерта поехать сюда с Боковым, отдохнуть. Так что же вы не поехали? Бросили его одного?

— Я бросил?

— Ну, не поехали.

— Я был занят делами, — Свирский смотрел в сторону.

— Что, так вот сразу неожиданно привалило? — Да, привалило.

— Но у вас же номер был оплачен — вы это сами сказали. В «Рождественском» цены космические. А у вас почти двое суток прахом пошло.

— Ну не мог я поехать, не мог. Что вы так смотрите на меня? Не хотел.

— Не хотели? — Никита развел руками. — Вот те раз, почему?

— Я не хотел. Мне надо было.., надо было побыть одному. Собраться с мыслями… Что, у вас так не бывает — не хочется ни с кем общаться?

— Бывает. Но я все равно не понимаю. Вы что, поссорились с Боковым?

— Мы не ссорились.

— Тогда тем более непонятно, Олег.

— Мы не ссорились — говорю вам, это я… Я не думал, не предполагал даже… Одним словом, мне не хотелось его видеть в эти дни.

— Почему? — Я… Я не знаю, как вам объяснить. Это непросто…

— Объясните — это важно.

— Кому важно? — Свирский криво усмехнулся. — Никому это не важно, кроме меня. А теперь, когда он умер и она тоже мертва, это вообще не в счет, не имеет значения…

— Кто это — она? — насторожился Никита.

— Мать его, которая в Чите жила. Я ее никогда не видел. И сестру его тоже. Он вообще о семье своей терпеть не мог говорить. Они его все дико раздражали. Когда они звонили, он просто в лице менялся. Телефон выключал, секретарю приказывал не соединять… Я поначалу внимания не обращал — думал, это просто у него комплекс провинциала в Москве… Все мы комплексуем. Но Кирка… Вы спросили, был ли он моим другом? Я был очень к нему привязан, понимаете? — Свирский словно подбирал слова, боясь ошибиться. — Я считал его человеком — пусть со слабостями, с закидонами, но человеком. С которым можно и самому человеком быть, а не дерьмом жидким… А тут вдруг… Я узнал — и это меня поразило, ударило как-то… Он был… Я не знаю, как это назвать — уродство, что ли, моральное? У него мать, родная мать при смерти все эти дни была. Они, семья его, из Читы ему звонили — умоляли денег прислать на лекарства, на операцию. А он.., он послал их. Послал при мне — я все слышал. Послал такими словами… Сестру свою и мать послал. Он считал, что они его грабят. Что они все врут, чтобы деньги с него тянуть. Сам мне это говорил — вот с таким перекошенным от злобы, от жадности лицом говорил… А никто ему не врал. Его мать умерла. А он денег ей пожалел — пятьсот зеленых. Он при мне на Третьяковском проезде четыре тысячи на свой новый гардероб потратил. «Мерседес» купил. А матери пятьсот баксов жалких не дал… Я сам скотина хорошая, во мне этого дерьма — во! Но чтоб я вот так с матерью своей… Да я повесился бы, под поезд бросился со стыда… И вот я тогда подумал — если он такой с родной матерью, что же он со мной сделает, если что-то вдруг изменится? И мне.., мне так противно стало. Не хотелось его видеть. Я просто не мог с ним нормально общаться. Я должен был как-то успокоиться, чтобы не разрушить.., не сделать себе хуже. Поэтому он уехал, а я остался. Если бы сегодня не позвонили из Читы, я бы в «Рождественское» — ни ногой.

Он умолк.

Колосов взял у него телефоны офиса, телефоны консорциума «Медиа» — для проверки, записал в память мобильника и его личный номер.

Вечерело. «Скорая» увезла тело Бокова в морг. Начали разъезжаться и патрульные машины. Все было завершено, запротоколировано.

Колосов, прежде чем возвращаться в Москву, проехал до ресторана «Императорская охота». Дорога как раз и упиралась в его ограду. Дальше хода не было. Этот отрезок шоссе был тупиковым.

Тот, кто убил Бокова, мог быть, конечно, пешим, но это вряд ли. Скорее всего, он приехал на машине — рассуждал Колосов, — на ней он и убрался с места преступления. Асфальтовое покрытие никаких следов протектора не сохранило, а если бы даже и сохранило, от этого было бы пока мало толку, как и от гильз. Но кое-что все же это давало.

Вернуться на магистральное шоссе с места преступления на машине можно было лишь одной дорогой. И Колосов решил проехать по ней.

В сером сумраке наступающего осеннего вечера замелькали сосны, ели, дорожные указатели. Через пару километров показался поворот на «Рождественское» — туда под вечер направлялась вереница дорогих внедорожников.

Потом дорога снова пошла лесом. Темные стволы сливались с сумерками, тускло, как-то невесело желтела листва. Лес поредел, и справа открылся вид на берега водохранилища. Можно было сидеть пустую пристань, стоянку машин, какой-то теремок, похожий то ли на лавку, то ли на закусочную.

Колосов ехал, обдумывая слова Свирского. Зря он надеялся на что-то. Зря… Что он узнал от этого парня? Что покойник был порядочной дрянью по отношению к своим родным? Что ему с бодуна угрожал питерский рокер Алексей Жданович? Но какое отношение все это может иметь к главному вопросу? Неужели не будет ответа на этот самый главный вопрос?

Дорога постепенно начала подниматься в гору — берега водохранилища в этом месте были высокими. Внизу виднелись песчаные пляжи, еще один небольшой причал для моторок и катеров. Далеко впереди горбился стальной горой железнодорожный мост. На нем уже включили подсветку. Колосов смотрел на мост — куда по нему идут поезда? В Вологду? В Архангельск? И внезапно…

Это было точно во сне. Но он не спал. Он видел — там, на фоне моста…

У пустого причала как поплавок — двухпалубный теплоход. Колосов едва не съехал в кювет на полной скорости. Затормозил, выскочил из машины.

Двухпалубный теплоход стоял у причала. Он видел его серые борта, белую рубку. Он видел его нос, его корму, его палубы, трубу.

Он видел.

Он снова сел за руль и на полной скорости погнал вперед. Ему хотелось подъехать как можно ближе, чтобы рассмотреть, прочесть, узнать.

Он знал лишь одно: то, что он видит, — не пустое совпадение. Не совпадение, а двухпалубный теплоход.

Он знал, что это и не случайность. Это шанс. Тот самый… Один из тысячи, что выпадает не каждому, кто расследует дело о серии убийств.

Он помнил, что говорил боцман Криволапенко. Он говорил: "Навроде «Авроры». Он должен был прочесть название этого теплохода.

Дорога летела, летела, а сам он, казалось, в своей старой «девятке» не двигался с места.

Смеркалось.

Теплоход приблизился и словно вырос. Но не показался большим, а, напротив, очень даже небольшим, аккуратным.

Он никуда не собирался исчезать. Он спокойно стоял на якоре у пустого подмосковного причала. Дым не вился из его трубы. И обе палубы были пусты.

Колосов остановился. Какое-то мгновение сидел неподвижно, уставясь на руль. Это не совпадение — он это знал. Он всегда это знал. Но должен был доказать это сейчас же себе самому.

Он вышел. Теплоход был там, внизу. А он, Колосов, стоял на высоком берегу и смотрел на него. По серому борту вилась надпись. Он напряг зрение. Сумерки… Крей… Крейсер… Крейсер «Аврора»? Нет. «Крейсер Белугин». Крейсер, крейсер, крейсер… У Авроры на слово «крейсер», оказывается, не было монополии.

Глава 22. КРИЗИС

Случилось сразу столько событий, что Катя решила: в деле наступил кризис. И ничего хорошего это не сулит. Убийство Кирилла Бокова уже к вечеру стало новостью номер один. Каждый выпуск теленовостей начинался с репортажа из «Рождественского» — ближе к месту происшествия журналистов не допускали.

Больше всего Катю встревожила реакция на это событие «драгоценного». Кравченко вел себя непривычно эмоционально. А Катя не совсем еще оправилась от вчерашнего своего потрясения, когда Сергей Мещерский доставил Вадима из Института Склифосовского. Кравченко хорохорился: «Брось, Катька, все нормально. Заживет, как на собаке», но… Сломанные ребра — есть сломанные ребра. И сотрясение мозга (вы попробуйте, получите резиновой дубиной по своей светлой, умной голове) — есть сотрясение.

В результате ночь прошла ужасно: Кравченко было больно лежать, было больно сидеть, ходить. Дышать и то было больно. Катя, не доверяя никаким врачам, обработала ссадины на его лице, прижгла спиртом разбитую нижнюю губу. Хотела вызвать «Скорую», когда Кравченко начало тошнить, но он не разрешил. Утром она позвонила на работу и отпросилась. А в три пополудни ей лично позвонил начальник пресс-центра и сообщил об убийстве Бокова.

Кравченко, узнав о происшедшем, в сердцах шарахнул об пол в кухне электрический чайник — благо тот был не сильно горячий. Он все порывался звонить — Виктору Долгушину, своим подчиненным в чугуновский офис. Но в чугуновском офисе весть о внезапной болезни начальника личной охраны шефа восприняли философски — дело молодое, чего ж не поболеть? А мобильный телефон Долгушина не отвечал. Он не был отключен — просто его не брали в руки, видимо, ориентируясь исключительно на определитель номеров.

— Сейчас встану и поеду на это чертово корыто! — бушевал Кравченко, лежа на диване.

— С ума сошел, куда ты такой поедешь? — паниковала Катя.

— Какой такой? Все в норме, подумаешь… Ой, черт, опять повернулся неловко… Сейчас вот встану и… Да я с такой травмой на ринг выходил! — бледный, с трудом поворачивающийся Кравченко, светя фиолетовыми фингалами, имел вид комический и героический одновременно. И это слегка разряжало ситуацию.

Катя даже отговорку придумала: ну куда ты поедешь? На чем? Машина-то наша все еще на стоянке у «Речного вокзала». Кравченко тут же вспомнил про какой-то неведомый «Форд», оставленный у «России».

— Вот Сережа приедет, перегонит машину, тогда и разберетесь, куда, что и зачем, — Катя тайком растворила в чашке сладкого чая с лимоном сразу две таблетки «спокойный сон» — пора было ликвидировать это двигательно-речевое возбуждение. «Драгоценному» сейчас, как никогда, потребен был покой и отдых.

Доверчиво выпив чай, он уже через десять минут спал как дитя, жалобно постанывая во сне. А Катя, хотя и было уже очень поздно, на кухне украдкой набрала номер Колосова. Из дома при «драгоценном» она начальнику отдела убийств никогда не звонила. Это всегда было чревато мощным, как цунами, скандалом. Но сейчас выбирать не приходилось.

А утром, точно солнышком все озарилось — явился на зов Мещерский. Он об убийстве Бокова вообще еще ничего не знал. Катя шепталась с ним в прихожей — имя «Никита» при неспящем, бодрствующем «драгоценном» было табу.

— Вот это да! — ахал Мещерский. — Что ж ты раньше про все эти убийства молчала, Катя? Как все переплелось, как переплелось… А зачем ты меня-то к Никите тащишь?

— Затем, что, как я вчера поняла из его слов, он Вадика собирается допрашивать. Вообще-то это нужно, конечно… Они обязаны, раз он в качестве телохранителя присутствовал там, в «России», во время скандала. Даже пострадал… Но ты же знаешь, Сережа, чем такой допрос у них двоих может кончиться.

— Я? Я ничего не знаю, — Мещерский смотрел на Катю круглыми невинными глазами.

— Ты знаешь, не прикидывайся. Они никогда не встречались. Им вообще ни к чему встречаться. Вредно во всех отношениях, — Катя волновалась. — Никита берет на себя слишком много. Я ему сказала: я тебе и так все о Вадике расскажу. А он: это не испорченный телефон, это уголовное дело, — Катя уже злилась. — Я сама лучше его это знаю. Это вообще не его ума дело — мои отношения с мужем. Я знаю, чего он добивается. Так не будет по его! Мы сейчас поедем в главк вместе — ты и я. И ты не позволишь ему вызывать Вадика на допрос.

— Я? Никите? Не позволю?

— Ты запретишь. Скажешь ему. Ну, одним словом, объяснишь — как мужчина мужчине, как его друг. Дашь понять, — Катя путалась в словах. — Он тебя жутко уважает, он тебя послушает.

— Катюша, а тебе не кажется, что…

— Нет, мне не кажется. Короче: ты будешь мне помогать или будешь только меня раздражать? У Вадика вообще больничный, он потерпевший в этой идиотской драке, он… Вот наказание-то — Катя закусила губу. — Плету, сама не зная что. Ересь какую-то. Но все равно, ты, Сережа, поедешь со мной. Ты мне там необходим сейчас. Уж на самый крайний случай ему, Никите, упрямцу, дашь показания ты.

— Я?

— Ты же назывался груздем? Напарником Вадика? Ты был с ним на этом чертовом пароходе.

— На теплоходе.

— Неважно. Пусть он тебя допрашивает как свидетеля, если он до такой степени упрямый.

— Ох, Катя, Катя, — Мещерский покачал головой.

— Ну, скажи еще, что я страшно глупею, когда речь заходит о них, веду себя как…

— Ты ведешь себя чисто по-женски, однако нелогично для действующего офицера милиции, — деликатно поправил Мещерский.

— Ну и пусть. Нелогично… По-идиотски себя веду. Ну и пусть. Слышишь? Мне все равно.

— Да слышу я, слышу, — Мещерский вздохнул.

— И я тоже слышу! — подал голос из комнаты «драгоценный». — Что-то… Я не сплю. Это Серега тут? О чем вы с ним?

— Это насчет машины, Вадик, — нашелся Мещерский. — Я ее перегоню. А ты лежи, не вставай сегодня и ни о чем не беспокойся.

В управление розыска к Колосову Мещерский потащился следом за Катей покорно, однако без особого энтузиазма. Так же покорно он переступил порог колосовского кабинета. Встретились, обрадовались, поздоровались — не виделись бог знает сколько, с того памятного всем дня рождения. Потом начали объясняться:

— Серега, ты ко мне, как я понимаю… Это она тебя привезла, да? — Колосов в присутствии Кати повернулся к Мещерскому. — Тебя-то я очень рад видеть, ты молоток. А это.., где ж бабуля? Пардон, где же наш многоуважаемый…

— Я за нее. То есть я за него. За Вадика, — перебила Катя. — Я же тебе все вчера сказала.

Колосов выпрямился.

— Так. А между прочим, убит человек, — протянул он многозначительно.

— Убит. Конечно, убит, но… — Катя не нашлась что сказать.

— И где же главный свидетель, этот наш.., то есть ваш, ваш, конечно.., где же ваш обожаемый, ненаглядный? Мистер Совершенство — где?

— Никита, ты подожди. Ты вникни сначала. У ее мужа, — Мещерский тактично заменил все ядовитые колосовские эпитеты нейтральной фразой «ее муж», — грудная клетка травмирована, ребра… Я его позавчера ночью из Склифа забирал. Он больной, дома лежит. Вряд ли он про убийство Бокова что-то знает.

— Да это уж я сам бы решил. Я, может, давно мечтаю на этот всеобщий идеал, — Колосов покосился на Катю, — хоть глазком одним…

— Никита!

— Ну, что Никита? Я тридцать три года уже Никита.

— А между прочим, убит человек, — сухо оборвала его тирады Катя. — А мы тут о какой-то чепухе…

— Ни хрена себе чепуха.

— Сереженька, ну скажи ты ему! — взмолилась Катя.

— Никита, выйдем, пожалуйста, в коридор, — Мещерский снова кашлянул. — Катя пусть посидит тут, остынет. Пусть посидит. Она женщина. А ты.., ты — мужчина. Будь помудрее. Уступи… Женщинам следует уступать в некоторых вопросах, ничего не попишешь.

Они вышли. Катя прислушалась — спорят? Ну и ладно. Она обогнула стол и буквально прилипла к монитору компьютера: снимки. Снимки с места происшествия. Неужели этот вот голый, исполосованный ножевыми порезами ужасный мертвец — Боков?!

Вернулись спорщики через четверть часа. По их лицам Катя поняла: нет, не зря она взяла сюда с собой умницу Мещерского. У него прямо дар улаживать патовые житейские ситуации.

— Ладно. К нашим баранам, — Колосов хмуро глянул на Катю, кивнул на монитор. — Видела? Раз видела, давай садись рассказывай, что тебе известно с его слов.

Катя все просекла правильно и моментально и, далее не испытывая его адское мужское терпение, рассказала ему все, что слышала от «драгоценного». Увы, такое изложение действительно сильно смахивало на испорченный телефон. Выручил ее опять Мещерский. Поведал про свой визит на «Крейсер Белугин».

Катя увидела, как снова изменился в лице Колосов, спросил: «Жданович там? И Долгушин? Что, правда — тот самый Виктор Долгушин?» Отвернулся к окну и стоял очень долго и совсем невежливо — спиной к ним.

Спустя полтора часа Мещерский покинул их, отправившись на «Речной вокзал» за машиной. А Катя сделала для себя новое неожиданное открытие: Колосов положил перед ней графики «шлюзового» расписания и включил диктофон с записью последнего допроса боцмана Криволапенко.

— Мы сверили графики движения речных судов. Все шлюзы вместе с баржей, в том числе и в районе Углича, проходил этот самый двухпалубный теплоход «Крейсер Белугин», — сказал он, когда Катя дослушала запись. — Все совпадает. Я уверен: труп Блохиной был подкинут на баржу в гравий там, в затоне.

— Ты вышел на этот теплоход только благодаря показаниям боцмана и через графики? Или как-то еще? — тихо спросила Катя.

Он не ответил.

— А через Белозерск теплоход проходил? — не отступала Катя.

— Это мы сейчас проверяем. Весь его маршрут.

— Я тебе скажу, чего ты точно не знаешь, — Катя взяла диктофон в руки, повертела его, положила на место. — Самая первая жертва, тот мужчина в Петергофе… Мы с мужем и с Сережкой встречали Новый год в Петербурге, вечером 1 января ездили в Петергоф. А перед этим я видела.., видела их всех с «Крейсера…», кроме их капитана — этого тогда с ними не было, — у «Астории». Они все были в Питере. И Боков тоже был, — она рассказала все, чему была невольным свидетелем и что сумела вспомнить. — Собственно, с этой нелепой драки в баре и началось знакомство Вадьки с ними со всеми.

— Значит, там, на теплоходе, помимо мужиков, и женщины есть? — спросил после паузы Колосов. — И ребенок? Девочка?

— Что с этим новым жетоном? — Катя решила вернуться к главной улике… — Он на экспертизе, как и все другие. Наконец-то криптографа дельного нашли. А то прямо беда была — нет специалистов. А вот заключение физико-технической экспертизы, — Колосов порылся в папке. — Все жетоны изготовлены из самого обычного сплава с примесями меди и никеля. Обработка кустарная, не фабричная. Надписи тоже выполнены кустарным способом. И вот интересная деталь: гравировка на всех жетонах выполнена, судя по технике, разными мастерами.

— Вадик мне говорил: там, на теплоходе, есть еще и команда. Двое или трое матросов, кажется, все азербайджанцы и повар, — Катя отложила заключение. — Слышишь, Никита? Там, кроме них, есть еще и команда.

Колосов кивнул. Выражение его лица отчего-то все сильнее и сильнее начинало тревожить Катю.

— Ты что-то задумал? — спросила она. — Ведь ты точно что-то задумал. Что?

— Я еду туда, на теплоход. — Он открыл сейф, достал кобуру с табельным.

— Прямо сейчас? Сегодня?

— Да, сегодня. — Он застегивал ремни. — Чем скорее это произойдет, тем лучше.

— Ты уверен?

— Я уверен.

— Ты так уверен, что тот, кого мы ищем, там, на «Крейсере»?

Он снова ничего не ответил.

— Тогда я тоже поеду. — Катя почувствовала, что, несмотря на этот уже знакомый ей колкий холодок внутри, несмотря на это странное нежелание, она должна лично участвовать во всем дальнейшем.

— Нет.

— Я поеду, Никита. Я должна.

— А как же ваша питерская встреча? — он смотрел на нее.

— Господи, да кто из них может меня помнить? Это было полгода назад, было темно. Там все такие ошалевшие были от этой драки Ждановича с Боковым, все пьяные…

— Когда я тебя в первый раз увидел, в самый первый.., тогда, давно.., я тебя запомнил. Из всех.

— Это ты.

— Сильно твоего мужа в «России» приложили? — спросил он, помолчав.

— Ужасно.

— Ничего, он у тебя парень здоровый, спортсмен, — он смотрел в сторону. — При таком трепетном отношении.., такой заботе…

— Скоро мы поедем туда? — спросила Катя.

— Примерно через час. Соберутся все наши к началу операции. Это будет официальное проверочное мероприятие. — Колосов глянул на часы. — В связи с расследованием убийства Кирилла Бокова. У меня с утра полотдела в «России» задействовано было — обслуживающий персонал концертного зала опрашивали. Пачку протоколов набрали и во всех показаниях от осветителя до гримерши черным по белому — Жданович, ворвавшись за кулисы, на глазах у всех угрожал Бокову убийством. Так что стартовать там, на этом «Крейсере», нам есть с чего.

— На теплоходе еще трое мужчин, помимо Ждановича. И две девушки. И еще команда, — снова напомнила Катя. — А ты.., вот таким демаршем ты не боишься его спугнуть? Он может затаиться и…

— А ты хочешь еще один труп-голяк с биркой? — жестко спросил Колосов.

— Нет, не хочу.

— Тогда будь добра, не учи меня, что мне делать.

— Хорошо. Я пока буду у себя в кабинете. Когда все будет готово, ты мне позвони.

Катя направилась к двери. Но вот так просто закончить этот разговор, тем более перед отъездом туда, она не могла.

— Никита, если ты до такой степени уверен, что это кто-то из тех, кто на «Крейсере», — она оглянулась на пороге, — по-твоему, для чего он все это делает?

— Ты вот в Новый год в Петергофе, а я в прошлый отпуск осенью на Волге был, с ребятами рыбачили. Я тебе не рассказывал случай. — Колосов барабанил пальцами по столу. — Там у нас дед есть один — Михалыч, в поселке. Мы у него машины оставляем, снаряжение. Раз приезжаем в Волги вечером, Михалыч как угорелый по двору мечется: «Выручайте, овцы домой не пришли». Три овцы с ягнятами. А у него их всего десять штук. Ну, мы сели с ним на машину, поехали искать. Ездили, ездили всю ночь по каким-то буеракам. А уж под утро оказались у заброшенного зернохранилища. Одни развалины в бурьяне. Ну и нашли там, что искали: кровища, волчьи следы и все овцы на земле, ягнята. Кто-то еще живой был, ногами дрыгал… Волк загнал овец в развалины и всех порезал. Мяса вообще не тронул — просто порезал всех до единой. Инстинкт свой удовлетворил, и все.

— Это неудачный пример, — сказала Катя. — Овец мне жалко. Только это совсем неудачный пример. Дело не в слепой жажде убийства. Ты сам это отлично понимаешь. Ты знаешь: он их выбирает. Блохину шестипалую, этого хозяина звериного Освенцима из Белозерска, Кирилла Бокова — всех их, таких непохожих, разных, он не просто убил, он их сначала выбрал. Вот только по какому общему признаку — вот что я бы хотела знать… Одно тебе пока скажу: насколько я успела вникнуть в их прошлое — все они не совсем овцы, Никита. Точнее, далеко не овцы. Надо созвониться с Питером, еще раз узнать, не установлена ли личность самой первой жертвы. Об этом утопленнике у нас вообще нет никаких сведений. Но если призвать на помощь столь любимую Сережкой Мещерским логику, то…

— Что? — Колосов невесело усмехнулся.

— Он, этот самый первый из Петергофа, тоже должен оказаться не совсем овцой.

Глава 23. КОВЧЕГ

Теплоход стоял на том же самом месте у причала. Колосов, сам организовавший за этим причалом наблюдение, отлично знал, что теплоход никуда не делся, не снялся с якоря, не скрылся, не слинял. И тем не менее он был уязвлен до глубины души — как это он не уходит, не бежит? Продолжает торчать так близко от места своей очередной кровавой забавы. Что же это он, совсем не боится? Никого и ничего не боится? Играет с огнем? Или у него просто нет возможности повлиять на маршрут этого самого «Крейсера», потому что он на его борту не хозяин, не капитан, а гость?

Катя увидела теплоход из машины с высоты берега, точно так же, как впервые и начальник отдела убийств. Теплоход был двухпалубный, серый, компактный и на вид неказистый. Катя представляла себе его совсем другим. Он не был похож на тот «белый пароход», который отчего-то то и дело всплывал в ее памяти по пути на причал. Все это были старые любимые штампы — «бумажный пароход», «путь к причалу» и еще отчего-то «раскинулось море широко» и «гуд бай, Америка». При чем здесь было море, когда все происходило на подмосковном водохранилище? И где, какая Америка не ждала их на своих тучных пастбищах, на своих кисельных берегах?

Подрулили они к причалу мощно — на трех новехоньких патрульных внедорожниках ППС. Колосов решил оснастить «ознакомительный визит» на борт по максимуму. С теплохода их, конечно, заметили еще издали. Дали гудок — то ли приветственный, то ли предупреждающий. У трапа появился матрос-кавказец и возникла какая-то колоритная личность в белых мятых брюках, черной американской куртке-пилоте и странного вида белой морской фуражке с кокардой, какие так любят носить прибалты. Личность невозмутимо курила гаванскую сигару и явно тянула на капитана. Но Колосов решил выяснить это вполне официально:

— Вы капитан судна?

— Так точно, я капитан. Моя фамилия Медведев. Зовут Аристарх Аркадьевич. Прошу.

Колосов в сопровождении оперативников, Кати и двух милиционеров с автоматами, в бронежилетах поднялся по трапу. Предъявил удостоверение, представился. На палубу высыпал народ: высокая шатенка в джинсах и пестром пончо (Катя вспомнила, что Кравченко упоминал о ней неоднократно, называя Варварой) и парень с мелированными кудрявыми волосами. Лицо его показалось Кате смутно знакомым — ба, да это же тот самый, что прошел тогда в Питере мимо швейцара в «Астерию», словно принц крови. Время пролетело, а на нем, кажется, все те же потертые джинсы и кроссовки со сбитыми носами.

— Я бы хотел встретиться с владельцем этого судна, — Колосов мерил капитана Аристарха взглядом. — Он на борту?

— Виктор Павлович Долгушин в Москве по делам, будет примерно часа через полтора, — капитан Аристарх крепко прикусил сигару. — Может, я его вам заменю?

— Нет, вы его на замените. Но с вами у нас тоже будет беседа.

— А по какому вопросу?

— Простите, здесь вопросы пока задаю я, начальник отдела убийств Московского областного уголовного розыска.

— Саныч, а это они из-за Лехи тут. Точно из-за Лехи! Я так и знала — добром его война с Киркой Боковым не кончилась!

Катя видела: это тоном заговорщика бросила Варвара. Обращалась она к парню с мелированными волосами.

— Алексей Жданович здесь? — моментально отреагировал на реплику Колосов.

— Его на боргу нет, — ответил капитан Аристарх.

— Что, и он отсутствует? А когда он будет?

— Я не в курсе, — капитан выпустил дым кольцами. — Все же, уважаемая власть и вы, ее представители, по какому поводу такой грандиозный шухер поднят? Мы что — нарушили правила стоянки?

— Вы не поняли или ослышались? Мы не из речной милиции. Мы из уголовного розыска, из отдела убийств, — Колосов этого скрывать не собирался.

— Да из-за Бокова они сюда приперлись, Аристарх! Ты что, маленький, не сечешь? — снова вклинилась Варвара. — Я ж как по телику вчера увидала репортаж, все, сказала, Лехе нашему Ждановичу туго теперь придется. Ай-яй-яй, вам что же, на Ждановича донести уже успели? Вся эта шобла, да? Ну, конечно, они теперь на Лехе хип-хоп спляшут. Оттянутся на его костях по полной. Пробил их гадский час.

— Неподалеку отсюда убит небезызвестный вам Кирилл Боков, — Колосов слегка сбился с начальственного тона. — Мы действительно прибыли сюда для допроса Алексея Ждановича и… Одним словом, необходимо выяснить у него кое-какие вопросы. Детали. Вы не могли бы связаться с ним по телефону, узнать, где он сейчас находится?

— А мы не знаем, где он находится, — выпалил Саныч. В ответе явно сквозил дух мятежа — нате вам!

— Мы правда не в курсе. Его мобильник не отвечает, — с вежливой еле заметной издевкой сказал капитан Аристарх. — Увы, увы, ничем не можем посодействовать доблестным правоохранительным органам.

— Тогда свяжитесь с Виктором Долгушиным, — настаивая Колосов. — Пусть он сюда поторопится. Ну? Что же вы, забыли его номер? Или у него тоже мобильник не отвечает?

Капитан Аристарх достал из кармана куртки телефон, набрал номер в одно касание:

— Алло, Витя, ты скоро? Да тут полно милиции к теплоходу нагнали… Требуют тебя, владельца. Что? Когда? Минут через тридцать? Хорошо, я скажу. Долгушин будет через полчаса, он в дороге.

— Мы подождем на теплоходе, побеседуем пока с вами, капитан.

— Прошу в кают-компанию, — Аристарх Медведев сделал широкий жест. — А эта гвардия вооруженная, — он кивнул на милиционеров с автоматами, — что, тут останется? Да, пожалуйста, если у вас все так строго. Но для начала следовало бы…

— Для начала попрошу вас, как капитана, предъявить документы на судно, на маршрут. Паспорт свой, пожалуйста, и также паспорта всей команды и пассажиров сюда. — Колосов вместе с оперативниками загромыхал по трапу.

Катя двинулась следом за ними, но в коридоре отстала. Этот теплоход… Этот «Крейсер»… Словно ковчег. Кого скрывает он в своих недрах? Какое чудовище? Этот капитан Аристарх Медведев по виду — сущий медведь. Медведь, а не морской волк. Волк, порезавший овец с ягнятами только ради спортивного интереса… Нет, нет, тут Никита не прав. Это действительно неудачный пример… А внешне этот медведь-капитан производит очень сильное впечатление. Такие плечи, такие бицепсы. Такой может свернуть вам шею как куренку, может и одним художественным взмахом ножа срезать с женского трупа блузку… Художественным взмахом ножа… Так о поварах говорят. Тут на теплоходе есть повар. Что он собой представляет? А что представляет собой этот Саныч? Кто он вообще такой? Почему всюду сопровождает Долгушина? И что он делал тогда в «Астории»? К кому так небрежно шествовал мимо вышколенного швейцара? Неужели он, вот такой затрапезный, снимал там, в «Астории», номер?

Может, это я отстала от жизни? — упрекнула себя Катя. — Безнадежно отстала? Не узнаю в лицо какую-нибудь новую рок-звезду? Да нет, что делать новой звезде в компании этих старых погасших светил? Сейчас это называется — не тот круг общения. В мире шоу за этим следят строго. Хотя это вовсе и не мир шоу… Сережка Мещерский, кажется, говорил… Что он говорил о них там, в Питере? Что кто-то с кем-то в этом мире воюет, и никто толком не знает, чем кончится эта война? А у этого Саныча корни волос успели отрасти. Темные корни, светлые концы. Зачем он мелируется? Думает, так ему больше идет? Или стремится не быть на кого-то похожим? А девица громкоговорящая — Варвара, — она просто красавица, каких мало. Вот у нее-то и не надо спрашивать, что она делает на «Крейсере» в окружении всех этих мужчин…

Катя невольно вздрогнула: дверь, мимо которой она проходила, со скрипом приоткрылась. Снизу на Катю с любопытством уставились два глаза — темные, блестящие горошины.

— Привет, ты кто? — спросили из-за двери голосом гномика.

Дверь открылась шире, и Катя увидела маленькую девочку в длинном не по росту полосатом свитере и клетчатых брючках. Девочка стояла на пороге каюты-салона. Катя увидела за ее спиной черные кожаные диваны, кресло, стереосистему и пестрый черно-бело-коричневый ковер на полу. У края ковра валялись крохотные детские кроссовки. Катя взглянула на девочку, она была в одних носках.

— Привет, ты сама-то кто такая?

— Я Маруся Долгушина, — девочка склонила голову набок, разглядывая Катю. — Я тут живу, на кораблике.

— Одна живешь? — изумилась Катя. — Нет, с папой.

— С папой?

— Еще с Лилей, еще с Аристархом, с Санычем, с дядькой Лешей, ему пить нельзя, с боцманом Маркелычем — только он сейчас в больнице лежит, у него желтуха, болезнь такая, еще вон с этим Рыжим — Рыжухой, — Маруся ткнула кулачком в сторону кресла, где слан, свернувшись клубком, рыжий котенок. — А еще с Варькой. Только ее я не люблю.

— Вот тебе раз, почему? — еще сильнее изумилась Катя.

— Она такая, — Маруся махнула рукой. — Папа на ней никогда не женится, пусть она не мечтает.

— Ты не хочешь, чтобы он женился? — Катя вошла в салон, прикрыла за собой дверь. Колосов с капитаном пусть выясняют отношения, смотрят документы. Там и так полно народу, а этот ребенок… — Вообще не хочешь? — уточнила она. — Никогда?

— Я хочу, чтобы моя мама была Лиля. Я ее знаешь как люблю? На папа на ней тоже не женится, — Маруся покачала головой. — Я его знаешь как просила? А ей сказал — не могу.

— Почему же он не может? — Катя подвела Марусю к дивану, села.

Маруся снова вздохнула. Тень грусти легла на ее круглое личико.

— А ты любишь папу? — спросила Катя.

— Очень.

— И тебе нравится жить на кораблике?

— Нравится. Только скучно бывает.

— Ты, наверное, много разных городов проплывала?

— Много. А еще я летала на самолете. Когда совсем маленькая была. Вот такая, — Маруся показала ладошками. — Мы с папой были Италии. Я видео смотрела. А еще мы с ним были на острове Крите, там, где героя Тезея убили в лабиринте.

— Ты про Тезея знаешь? Молодец, Маруся. Только ты путаешь. Это Тезей убил в лабиринте Минотавра, страшилу такую…

— Нет, это не правда. Мне папа сказал: Минотавр — это не страшила, это монстр такой. А монстров нельзя убить, они неубиваемые, — Маруся покачала головой. — Они всегда живут, они редкие, а гибнут только герои.

— Кто? — опешила Катя. Маруся так спокойно рассуждала о совершенно несвойственных ее возрасту вещах.

— Герои. Ну, герои, как царь Тезей. Они гибнут, потому что жертвуют собой для других.

— Это лапа тебе сказал? И что вы с ним, часто вот такие сказки.., такие мифы рассказываете?

— Нет, нечасто. Он занят. Про мифы мы с Лилей книжку читаем. Только там не правильно все написано. И про Тезея не правильно, и про лабиринт. Наоборот. Вот как ты сейчас говоришь.

— А тебе самой как больше нравится, Маруся? — спросила Катя.

Девочка задумалась. Подошла к краю ковра. Катя заметила, что она словно боится наступить на него.

— А у меня тоже есть лабиринт, — сказала она тихо.

— Где?

— Да вот же, тут, — Маруся ткнула рукой в ковер.

— Здесь?

— Ну да, ты что, не видишь? Вот же снег, — Маруся осторожно показала на белый фрагмент орнамента. — Тут можно пройти. А вот тут дыра, — она опасливо кивнула на большой черный ромб, — провалишься, и все, конец. А там дальше…

— Что там дальше? — Катя смотрела на переплетение коричневых линий.

— Щупальца, — Маруся поежилась. — Тсс, они все слышат, у них уши… Монстра щупальца. Он злой, кровь сосет. Но я его не боюсь. Смотри!

Она широко шагнула и оказалась в нескольких сантиметрах от края ковра на белом поле. Катя встала с дивана. Почему-то ей вдруг стало как-то не по себе. Эта игра в лабиринт в салоне… На лице девочки читалась такая отчаянная, обреченная решимость.

— Вот я сейчас пройду тут, — Маруся на носках как по канату прошла по тонкой белой полосе к центру ковра. Щеки ее раскраснелись от усилий. Она балансировала, взмахивала руками. Во всей ее маленькой фигурке было такое напряжение.

Белая полоска закончилась у большого пятна — коричневые линии-щупальца сплелись здесь в прихотливый орнамент. Дальше снова шло белое поле, снег…

Маруся застыла на месте, не отрывая глаз от пятна. Внезапно она взмахнула руками, словно собираясь взлететь, и прыгнула. Сил у нее не хватило — вместо того чтобы попасть в «снег», она ткнулась ногами в сплетение «щупалец монстра». Уши Кати резанул отчаянный визг. Маруся пошатнулась, хватая воздух ртом, ступни ее утонули в толстом ворсе ковра, словно схваченные «щупальцами». Катя бросилась к ней, подхватила ее на руки:

— Ну все, все, все, Маруся. Видишь, он тебя не посмел тронуть. Он трус, он испугался тебя, — она заглядывала в лицо девочки, бледное от страха. — Все. Я его каблуком раздавила. Вот, вот. Этого монстра. Все его мерзкие щупальца. Вот, вот ему, видишь? Я стою и со мной ничего не происходит.

Маруся, обхватив ее руками за шею, смотрела вниз, на ковер.

— Все, твой лабиринт чист. Нет никакого монстра. — Катя посадила ее на диван, подала кроссовки. Разбуженный рыжий котенок взирал на них с немым удивлением. — Кто придумал тебе такую игру?

— Папа, — Маруся деловито возилась с кроссовками.

— Папа?

— Он сказал: победишь в лабиринте монстра, спасешь меня. — Маруся носком ковыряла уже нестрашный ковер. — Он же герой.

— Это он тебе такое сказал?

— Ну да, у него это в песне. Мой папа пишет песни, ты разве не знаешь? Это все знают.

— Ну, ты передай ему — мы с тобой вместе убили этого монстра. Пусть он не беспокоится.

— Нет, так не считается, — Маруся вздохнула, — Это только я могу сама. Ничего, я еще попрыгаю, потренируюсь.

— А скажи мне, пожалуйста, — Катя обняла ее за плечи, — твой папа, он…

Но спросить Марусю она не успела. С берега донесся визг тормозов. Мимо окон салона кто-то промчался по палубе, как лось. Послышались громкие, раздраженные мужские голоса. Дверь открылась, и в салон вошла незнакомая Кате девушка в голубом спортивном костюме «Пума» — такая стриженная под мальчика беляночка. На Катю она взглянула с явным вызовом, взяла Марусю за руку.

— Это Долгушин приехал, да? — спросила ее Катя, вставая с дивана.

— Это к Санычу.., то есть к Пете Сухому отец с мачехой. — «Беляночка» — это была Лиля — повела Марусю по коридору. — Пойдем, они ругаться будут, нечего тебе слушать.

— Пач-чиму ругаться? — спросила Маруся.

И действительно, «пач-чиму»? Катя вышла на палубу: ковчег пополнился новыми пассажирами. Возле трапа на пристани стоял серебристый «Мерседес» с тонированными стеклами. Катя так и не узнала, какой была реакция Колосова на это авто. Когда он увидел «Мерседес» с борта, он подумал, что у него двоится в глазах. Серебристый был точь-в-точь как тот, пробитый пулями на седьмом километре шоссе, ведущего к загородному ресторану. Только этот в отличие от того был цел и невредим и доставил на «Крейсер Белугин» весьма импозантную пару.

Ни о каком тождестве машин Катя и не подозревала. Она просто увидела, как по трапу медленно поднимается полный лысоватый мужчина лет пятидесяти, одетый с иголочки, а следом за ним женщина лет тридцати пяти — тридцати семи с великолепной фигурой. Она небрежно помахивала сумочкой из кожи питона, поправляла темные очки на носу, балансировала на высоких каблуках. Движения ее поражали гибкой, отрепетированной пластикой. Она словно пыталась с ходу соблазнить — всех и сразу. Лицо ее спутника было угрюмым, почти злым. Он то и дело оглядывался через плечо на стоявшие на причале милицейские машины.

— Что здесь происходит? — спросил он громко и властно. — Зачем здесь столько милиции?

— Затем, — Колосов вышел вперед к трапу, оттеснив капитана Аристарха. — Уголовный розыск области, майор Колосов. С кем имею честь говорить?

— Моя фамилия Сухой. Я Александр Кузьмич Сухой — отец вот этого молодого человека.., этого оболтуса великовозрастного, — Александр Кузьмич метнул в сторону Саныча, стоявшего поодаль, гневный взгляд. — Мы с женой, Аленой Леонидовной, приехали забрать его из этого плавучего публичного дома!

— За такие слова, папаша дорогой, за мой теплоход можно и… В больницу давно не попадал? — за честь «Крейсера» вступился его капитан.

— Тихо, тишина! — скомандовал Колосов. — Простите, я что-то не понимаю вас, господин Сухой.

— Что понимать, что понимать-то? Мы с женой потеряли всякое терпение, мы приехали немедленно забрать отсюда сына. — Лицо Александра Кузьмича покраснело.

— Я тебе давно уже не сын, а ей тем более, — откликнулся Саныч. Голос у него сорвался от волнения.

Катя подумала: странно, они еще и двух слов друг другу не сказали, а уж так из себя выходят оба — отец и сын. Видно, это продолжение какой-то истории, начало которой положено не сейчас и не здесь.

— Петр, ты сию же минуту покинешь это место. Ты попал сюда вопреки моей воле, наперекор моему запрещению. Ты болтаешься между Петербургом и Москвой, ты ничего не делаешь. И не желаешь ничего делать. Занятия в институте, куда я устроил тебя, за который я внес плату, начались первого сентября, а сейчас какое число на календаре? Ты что, хочешь, чтобы тебя снова отчислили? Ты в армию, что ли, очень захотел? — Александр Кузьмич гневался все сильнее. — На все наши с твоей матерью звонки, на все наши просьбы ты…

— Да не мать она мне, эта твоя новая жена! — крикнул Саныч. — Что ты тут всем ее под нос суешь как мою мать? Эту ведьму, эту хищницу, мачеху чертову!

— Боже мой, — мачеха Саныча Алена Леонидовна отвернулась, судорожно прижала сумочку из кожи питона к груди.

— Ты, парень, как с родителями разговариваешь? — спросил Колосов. — Ты как, сопляк, перед отцом стоишь?

Саныч выпрямился. Лицо его кривилось. Катя никак не могла понять, в чем суть конфликта. А еще она никак не могла взять в толк, как вышло, что, прибыв на «Крейсер» в поисках убийцы-серийника, они вдруг, как в омут, окунулись в какую-то застарелую и непонятную семейную распрю. Если бы она только знала, прелюдией к каким событиям является эта самая ссора в клане Сухих.

— За оскорбление Алены ты мне ответишь — дома ответишь. А сейчас, негодяй, марш в машину! — загремел Сухой-старший.

— Я с тобой никуда не поеду. Я тебе уже сто раз сказал — я с ней и с тобой, ее мужем, воздухом не желаю одним дышать! — Саныч не собирался уступать.

— Нет, ты поедешь. Я сейчас вызову джип со своей охраной, и они, если потребуется, силой тебя отсюда заберут!

— Ну, это уж вы загнули, уважаемый, — вмешался Колосов. — Но мне опять же непонятно…

— Да что вы можете понять? Вы — милиционер и чужой человек? — Сухой-старший обратил свой гнев на Колосова. — Я что же, не знаю, для чего вы здесь, на теплоходе? Все средства массовой информации второй день трубят об убийстве этого певца.., забыл, как его фамилия, черт… Прыгал такой на сцене, молодой, из новых… Все газеты его смерть напрямую с этим алкоголиком здешним связывают, которому мой сын как оракулу какому-то в рот смотрит…

— Алкоголику? — переспросил Колосов.

— Да Ждановичу, Ждановичу! Он ведь здесь, на борту. Я все знаю, мне моя служба охраны полную информацию собрала, — ярился Сухой-старший. — Вы не представляете, на что я готов пойти ради спасения сына. Ведь дожили — мой сын, плоть моя, мой наследник, моя надежда, и где? В компании каких-то морально разложившихся проходимцев, странствующих шпильманов и какого-то уголовника, которого вся столичная пресса подозревает в убийстве!

— Но Ждановича…

— Он украл у меня сына, понимаете? Украл, — Сухой-старший придвинулся к Колосову. — Он и его собутыльник Долгушин. Я собрал о них информацию — это сплошной негатив. Они украли у меня сына, подчинили своему тлетворному влиянию, замутили его разум какими-то бреднями, настроили против меня, его отца, против моей жены, которая.., которая… Ну скажите, что может связывать их и Петрушу? Какой музыкой, каким роком он может тут заниматься? Я с пяти лет заставлял его учиться музыке, бешеные деньги платил учителям, так он даже на пианино бренчать не сумел выучиться! Мне говорили, что у него к этому делу нет никаких способностей. Тогда что же он может делать в этом вертепе? Здесь какие-то темные личности, какие-то девицы… Здесь все, что угодно, — алкоголь, наркотики. А теперь вот, пожалуйста, и милиция, и обвинения в убийстве.

— Мы пока в убийстве певца Кирилла Бокова никого не обвиняем, мы разбираемся в ситуации, — перебил его Колосов.

— Да бросьте вы! Я знаю, как вы разбираетесь. И знаю, к чему это приводит. Я знаком с юриспруденцией, мои юристы в один голос твердят: Петр попал в грязную, порочащую наше имя историю. Я, как отец, обязан принять меры. Мы с женой немедленно его отсюда забираем и…

— А я никуда с тобой не поеду, — сквозь зубы бросил Саныч. — А если долбаков своих охранников пришлешь за мной.., что ж, дорогая матушка, — лицо его как судорога перекосила усмешка. Он сунул руку себе под куртку, — ну давай, присылай. У меня найдется, чем их встретить.

Катя увидела, как Колосов быстро кивнул одному из своих оперативников. И тот сразу же встал позади Саныча. «У него такое лицо, словно у него там под курткой пушка, — подумала Катя. — А вдруг и правда? Та, что стреляла уже не раз — и здесь, и в Белозерске, и в Петергофе?»

— Истерику прекрати, парень, — веско велел Колосов. — А вы, уважаемый, — он обернулся к Сухому-старшему, — потрудитесь понять: здесь, на судне, идет проверка. И сына вашего никто никуда пока отсюда отпустить не может. Так что вы пока, пожалуйста, проследуйте вот с нашим сотрудником в ближайшее отделение милиции и подождите там, если, конечно… — Я не поеду ни в какое отделение! — резко оборвал Сухой-старший. — Это мое право воздействовать на своего сына.

— Право ваше. Но сын ваш — здоровый лоб, метр восемьдесят. Совершеннолетний. Вы меня извините — горлом такие вопросы в семье не решаются.

— Уезжай отсюда, — сказал Саныч отцу. — И не потеряй по дороге свое сокровище — жену.

— Я не понимаю, что заставляет меня терпеть все эти унижения, боже?!

Катя услышала, как это громко, с чувством собственного достоинства произнесла мачеха Сухого-младшего.

— Ничего, потерпишь, за все его деньги и не такое терпела, еще при матери моей терпела, — бросил Саныч.

— Негодяй, что ты сказал? Повтори, что ты сказал? Щенок! — Сухой-старший, сжав кулаки, двинулся на сына.

Катя поспешно ретировалась на корму. Скандал. Крик. Мат-перемат. А с виду все вроде — сплошное комильфо. И это отцы и дети?

Только вмешательство милиции предотвратило рукопашную. Сухого-старшего и его жену вежливо выпроводили с теплохода. Хлопнули двери — серебристый «Мерседес» — близнец, опаленный праведной родительской яростью, развернулся и умчался — уж явно не в ближайшее отделение милиции.

— Дурак ты, Саныч. Ненормальный. Мачеха у тебя — конфетка, фотомодель, — услышала Катя за спиной насмешливый голос Варвары. — И чего ты бесишься? По ней Голливуд давно плачет, а ты какую-то жабу из нее делаешь. За что ты так ненавидишь-то ее?

— Фотомодель… Сука она грязная, вонючая, — Саныча, как и отца, душили эмоции. — Задница вся в лоскутах, штопана-перештопана, одних пластических операций восемнадцать штук… Она ж маньячка полная, помешанная на пластике. От силикона лопается уже вся.

Щеки надрезаны. Пупок разрезан. Подбородок срезан, нос перекроен, хрящи наращены, ляжки тоже все срезаны… Да в ней ничего женского, ничего человеческого уже не осталось, в этой уродине перелицованной. За такую двумя пальцами взяться — стошнит сразу, а он с ней… Ненавижу ее, физически ненавижу, мутит меня от нее, уродины. А отец.., папаша… Мать моя болела, умирала, а он с ней, с этой гадиной, обманывал ее — в последние ее земные часы обманывал. А потом трех месяцев не прошло с похорон — женился. И теперь они…

— По-моему, ты сам не прочь был с ней в койку бухнуться, малыш, — фыркнула Варвара, — только она не тебя выбрала. Или я ни черта в вас, кобелях, не смыслю.

— Одним местом ты смыслишь, — Саныч отвернулся.

Катя украдкой наблюдала за ним. Какой он, однако… А ведь на первый взгляд такой спокойный, сдержанный. Ничего себе, сдержанный — вон как рот у него дергается. Тик, что ли, нервный? С такой возбудимой психикой недалеко и до…

С дороги послышался громкий сигнал — кто-то приближался, предупреждая о своем прибытии. Это был тот, кого они все с таким нетерпением ждали.

Виктор Долгушин приехал на пыльной подержанной «Ауди», оставил ее на берегу и поднялся на теплоход. Катя смотрела на него во все глаза: вот и снова довелось встретиться. Она ловила себя на мысли — нет, нипочем бы я не узнала этого человека, встретив его где-нибудь ненароком в метро или на улице. Там, в Питере у «Астории», он выглядел совсем по-другому. Что у негр с лицом? Вид какой-то иссушенный, изможденный. Словно вся влага ушла, оставив кожу шелушиться, покрываться красными прожилками. Алкоголь виноват? Только ли алкоголь? Что там говорил отец Саныча про наркотики-то? Но нет, на наркомана он тоже не похож — их за версту видно. Неужели на него так пагубно здоровый образ жизни на воде, на свежем воздухе влияет? Она отметила, каким глазами — сплошное удивление пополам с подозрительностью и былым восхищением — уставился на Долгушина Колосов. Ах, Никита, Никита, что — встретил кумира юности? Значит, и ты тоже? Как и «драгоценный», как и Серега Мещерский? Екнуло сердце невольно, екнуло, забилось сильнее? Но ведь ты не за автографом сюда к нему явился, Никита, а совсем, совсем по другому вопросу. Что ж ты примолк, стушевался?

Катя почувствовала, раз Колосов так странно молчит, первый вопрос кумиру придется задать ей. Она построила в уме фразу и…

Виктор Долгушин смотрел на псе, а не на Колосова.

— Вы из прокуратуры? — спросил он.

— Я капитан милиции, моя фамилия…

— А я подумал, вы из прокуратуры, следователь. И такое впечатление, что я вас уже где-то видел, хотя к следствию и суду пока не привлекался. Так в чем дело? По какому поводу у нас на борту гости из милиции?

— Мы.., мы проводим расследование в связи с убийством известного вам Кирилла Бокова, — Колосов словно стряхнул с себя какое-то оцепенение. — Это певец эстрадный.., он знаком вам, его гибель…

— Боков не певец, он исполнитель. И в моих близких знакомых не числился.

— Но вы ведь знали его?

— Ну, конечно, знал.

— Его убили недалеко отсюда, от стоянки вашего судна.

— Я слышал сообщения в новостях. Мы все слышали. Неужели это произошло правда так близко?

— На шоссе к ресторану «Императорская охота», в двенадцати километрах отсюда.

— В двенадцати? Надо же, — Долгушин запахнул на себе коричневую вельветовую толстовку. — Хотите сказать, не повезло нам, что так близко стоим?

— Крупно не повезло, что пассажир ваш и друг Алексей Жданович накануне убийства имел с гражданином Боковым, эстрадным исполнителем, серьезный конфликт, в ходе которого на глазах многих очевидцев грозил Бокову смертью.

— Вот даже как. И вы все это уже установили? И поэтому приехали сюда, — Долгушин присвистнул. — А чего мы торчим тут, на ветру? Может, в каюту зайдем?

— В каюте, в рубке, мы с вашим капитаном битых полтора часа вас прождали, пробеседовали. Однако беседа наша без вас, Виктор… Виктор Павлович, все как-то не клеилась.

«Какой чудной разговор у них, — подумала Катя. — И тон какой странный у обоих».

— Жаль, — Долгушин развел руками. — Жаль, но… Может, из-за того, что вы адресом ошиблись? Не по адресу приехали?

— Мы приехали получить от гражданина Ждановича объяснения.

— Так тут нет Ждановича, — Долгушин развел руками.

— Видим, что нет, — Колосов не поднимал на Долгушина глаз и не повышал голоса. — Но допросить нам его надо. Подскажите, где нам его найти?

— Ой, не знаю. Леха наш — птица вольная, орел. Летает где хочет. Да, несколько дней был тут, с нами, а теперь нет. Он в Москве, у друзей.

— Где в Москве? У каких друзей?

— Москва большая. И друзей у Лехи Ждановича много, помимо нас, — Долгушин окинул взглядом свою притихшую команду.

Катя отметила: они все снова собрались на палубе, как и во время баталии с четой Сухих — Саныч, Варвара, этот капитан Аристарх с новой «гаваной» в зубах, даже эта «беляночка» Лиля явилась с Марусей на руках. Они все молча следили за разговором Долгушина с майором из угрозыска, как за поединком на ринге. Всем своим видом все они недвусмысленно давали понять: вы, менты, точно ошиблись адресом. Сдавать вам Леху Ждановича здесь никто не собирается. «Но все дело в том, — думала Катя, — что нам нужен здесь, на „Крейсере“, не только один Алексей Жданович. Нам нужны вы все».

Гробовое молчание на палубе нарушил протяжный крик, тяжелое хлопанье крыльев.

На белый пластиковый стол, придвинутый к борту, взлетел.., павлин. Он словно материализовался из воздуха, из косых закатных лучей солнца. Р-раз! — и раскрыл свой глазастый сине-золотой хвост.

— Блин! — выдохнул Колосов. — Ну, блин, даете!

— Убрать птицу, — бросил Долгушин, и Саныч послушно сгреб ручного павлина Кукина (это был, конечно, он во всей своей красе) в охапку. — Мы ничем вам помочь не можем. Мы не знаем, где Жданович. И связаться с ним в данный момент мы тоже не в состоянии.

— Да это я понял. Не в состоянии. Не хотите, вот в чем проблема. Может, из чувства товарищества, — Колосов проводил взглядом Саныча с павлином. И остановил свой взор на Лиле. — А вы что скажете, девушка?

— Я?

— Да, вы. Вы слышали, как дело поворачивается? Очевидцы концерта и скандала в «России» в один голос твердят: Алексей Жданович, явившись туда пьяным; грозил убить Кирилла Бокова. Полез с ним драться. Ему и его охраннику там здорово наподдали… А разве в характере гражданина Ждановича тумаки-то сносить безответно от таких господ.., от таких эстрадных исполнителей?

— Это вы у меня спрашиваете? — щеки Лили вспыхнули. Она крепче прижала к себе Марусю.

— Ну, хотя бы у вас, раз все остальные говорить на эту тему не желают.

— У Ждановича был телохранитель, — вмешался Долгушин, явно приходя на выручку девушке. — Я его сам, лично, нанял на все эти дни перед концертом и после. Во избежание эксцессов. Он при нем постоянно находился. Вызовите его, допросите, он вам даст полный отчет. Это ведь свидетель? Или вы только тем свидетелям верите, которые Леху в убийстве винят?

— Допросим мы охранника в свое время, — Колосов выпрямился. — Да, что-то и с вами, Виктор Павлович, разговор у нас не клеится. Это, как вы выражаетесь, жаль. Я совсем не так все себе представлял. Между прочим, был я на ваших концертах не раз и не два. В Лужниках был… «Крейсер Белугин» — какая группа была, эх! Распалась. Мы, пацаны, все гадали — почему, с чего?

— А теперь вам ясно, что ли, стало? Осенило вдруг? — Долгушин усмехнулся.

— Характер у вас непростой.

— Простые у амеб, майор.

— Да уж, — Колосов смотрел на Долгушина. — Совсем иначе я себе вас представлял тогда, в Лужниках. Мы в оцеплении стояли, я курсантом второго курса был. А концерт в Лужниках Оззи Осборн давал. Вы перед ним народ разогревали. «Наутилус» ждали тогда, только не было «Наутилуса». А вот «Крейсер» был. Фанаты с нашими курсантами драться хотели, но не подрались. Не с чего было драться. Все мы тогда одного поля ягоды были — вашего. А на Осборна большинству тогда плевать было.

— Какие еще вопросы ко мне? — спросил Долгушин.

— Насчет транспорта вашего хочу уточнить. В средствах транспорта вы не стеснены?

— Нет. У нас тут знакомые, точнее, друзья на одной автофирме. Подержанными тачками торгуют, — Долгушин, казалось, смягчился, — ну а нам в аренду сдают за смешные деньги. Вот ту колымагу, — он кивнул на «Ауди», — потом «Форд Мондео» старый был. Еще «Тойота» — на ней в основном Жданович ездит.

— Что же, вам на каждую стоянку к трапу машины подгоняют?

— Да, если им по пути, если удобно. Но в основном на платной стоянке на «Речном вокзале» оставляют.

— А здесь, на причале?

— Вот, все перед вами, — Долгушин снова кивнул на «Ауди».

— На этой вы ездите? — спросил Колосов.

— В основном я.

— И вчера ездили?

— Вчера я был в Москве.

— А «Тойота» сейчас, значит, у Ждановича? Где же он на ней колесит?

— Я не знаю. Ну, правда. Он не давал о себе знать.

— С какого времени?

— Сорвался он отсюда позавчера вечером. Я же говорю вам — он не один, с ним охранник. Надежный парень. Вы поговорите с ним, вот его телефон, — Долгушин на дисплее мобильника продемонстрировал номер Колосову.

Тот глянул на Катю: знакомый телефон?

— Адрес и телефон автофирмы, будьте добры, — попросил он.

— Пожалуйста. Только в чем дело? Вот. Но там у нас никаких бумаг, договоров. Мы без этой муры обходимся.

— Кстати, насчет бумаг, — Колосов словно вспомнил. — Мы вот с капитаном вашим Аристархом Аркадьевичем, пока вас тут ждали, документы на судно смотрели, маршрут. Что же это у вас, нечто вроде экскурсии Питер — Москва?

— Что-то вроде. Сезон на излете. Туристов мало. Либо ставь судно на прикол, либо сам фрахтуй, плавай, — Долгушин улыбнулся. — Летом у всех напряженка, никто толком и не отдыхал. Ну я и решил устроить себе и друзьям маленький праздник.

— С какого числа вы вот так путешествуете?

— Кажется, числа с 15 августа.

— На Валаам, наверное, заходили?

— Да. Саныч, то есть Петя наш, даже с валаамским старцем беседы имел. Душевные беседы, полезные.

— Тут без вас родители за ним приезжали, хотели забрать его, — наябедничал Колосов.

— Саныч не вещь, чтоб его забирали.

— Сложности у него с родителями. — Колосов оглянулся: Саныч как ушел с павлином на корму, так и не вернулся. — Он что, тоже рок в вашей группе играет?

— У меня сейчас нет никакой группы.

— А я думал…

— Я со всем этим давно покончил. Смысла не вижу. Да и возраст, знаете ли, — Долгушин смотрел поверх головы Колосова на берег. — Смысла нет никакого. А поднимать новый проект, не видя смысла и не веря в успех, это… В общем, это и трудно, и совсем уже неинтересно.

— На маршруте у вас были длительные стоянки, как я понял из разговора с капитаном.

— Да, где-то возле Мышкина застряли — со шлюзами получилась неразбериха, с графиком. Я даже в управление Водоканала ездил, разбирался. До этого на Валааме стояли. Потом в Петрозаводске на Онеге. В Череповец заходили.

— В Череповец? Лучше бы на Белом озере якорь бросили. Там, я слышал, места обалденные, рыбалка мировая у Белозерска.

— Нас в Череповце друзья ждали, — ответил Долгушин. — Там Леха Жданович в свое время концерты давал — помнят люди.

— Принимали, наверное, хорошо? — Колосов улыбался. — Но ведь это от Бела-озера недалеко рукой подать — Вы расстояния по-московски меряете, — заметил капитан Аристарх. — Москвичи! Прям как на луне живут. А я вот в свое время на Севере служил, вот там пятьсот километров — это уж точно близко.

— Отсюда назад в Питер пойдете? — спросил Колосов.

— Сначала в Москву вернемся. То се. — Долгушин вздохнул. — Потом дочке надо Кремль показать. А там посмотрим. Может, перед концом навигации в Нижний сходим.

— Мы в ваше отсутствие с капитаном, кроме документов, паспорта команды просмотрели. Ну, вы, Виктор Павлович, человек известный. И без паспорта вас все в лицо узнают… Я в том числе. Но ради проформы, дайте ваш телефон и постоянный адрес. Я запишу.

— Вот телефон, вот еще один, у меня два сотовых, — Долгушин был сама открытость, — а питерский мой адрес… Знаете, я в июне квартиру продал. Пока новую подыскиваю. Так что теперешний мой адрес — этот теплоход.

— А как же.., как же вы будете, когда навигация кончится? — громко спросила Катя.

Он обернулся.

— Ну, там видно будет. Вернемся в Питер с дочкой. Может, на время в отеле поселюсь. В «Астории», например. Один раз живем на свете, правда?

— Один, — Катя кивнула. Ей вдруг отчего-то малодушно захотелось спрятаться за спину Колосова. И было стыдно: чего она вылезла? И еще как-то неспокойно. Она чувствовала: превентивная акция, задуманная Колосовым, с треском провалилась. Они явились — и ничего толком не узнали. Ни о Ждановиче, ни о ком другом. Так, впрочем, всегда и бывает — первый блин комом. Но досадно было, что их на всех этих милицейских вездеходах с мигалками в окружении милиционеров с автоматами никто на теплоходе не испугался. Никто не выказал слабости или растерянности. Означало ли это, что здесь, на этом ковчеге, милицию ждали? И не сейчас, не после гибели Бокова, растиражированной по всем новостям, а с самого начала? И почему это Долгушин произнес это слово — «Астория»? Как пароль произнес. Неужели он узнал ее? Да этого быть не может! Просто не может, и все, однако…

— Павлин у вас — загляденье, — хмыкнул вдруг Колосов. — Где ж такого покупали? М-да.., все же жаль, что наш главный вопрос так и не прояснен. Ну да нечего делать. Время нас поджимает, — он глянул на часы. — Что ж, как говорится — до следующего раза.

— Да образуется все с Лехой, — сказал Долгушин. — Это ж ни в какие ворота: он и убийство Бокова.

— Ни в какие? Даже так?

— Да вы сами скоро в этом убедитесь. Леха, он… Это ж Леха Жданович! Мало ли, что там меж ними было.

— А что было-то?

— Да ничего такого, что могло кончиться убийством. Слово вам даю. Вы моему слову поверите?

— Поверю.

— Ну, тогда запомните: Жданович, хоть и на дух Кирюшку Бокова не переносил, хоть и морду ему не раз пощупать порывался, убить бы не смог. Он такой человек. Он не создан для крови.

— А для чего он создан?

— Песни его слышали, стихи? Вот для этот он и создан. Еще чуть-чуть для водки, как всякий нормальный мужик русский, еще… Ну, не заставляйте меня в пафосный тон впадать насчет его дара свыше.

— А кто, по-вашему, мог убить Бокова?

— Кто? Скажу вам так: если Леху в покое не оставите, я вот заявлю следователю прокуратуры… Почему-то мне все время кажется, что эта вот ваша спутница все-таки из прокуратуры — такая она строгая и невеселая, — Долгушин смотрел на Катю, — я заявлю, что Бокова убил я.

— Вы?

— Скажу, что я.

— Если Жданович виновен, такое лжепризнание его не спасет.

— А он не виновен.

Катя ожидала, что Колосов с ходу бросит в ответ: «А вы?» — но он не спросил.

— Аристарх, проводи господ-товарищей из милиции, — распорядился Долгушин. — Лиля, тебя на ветру окончательно продует, у тебя нос вон посинел. Ты бы Марусю увела в каюту, раньше не догадалась, нет?

Колосов, уже взявшийся за перила трапа, обернулся:

— Лиля… Она, Виктор Павлович, не уходила потому, что внимательно прислушивалась ко всему, что тут говорилось меж нами. Да, Лиля, уважаемая… Вы бы точно ребенка передали кому-нибудь. Вам придется сейчас проехать с нами.

— Мне? Зачем? Это почему? — щеки Лили снова вспыхнули. Она передала Марусю на руки Долгушину.

— Придется проехать до ближайшего отделения. Ненадолго.

— Но я ничего не сделала.

— Я и не говорю, что вы сделали. Нам просто надо кое-что выяснить. Вопросы кое-какие.

— Но я… Выясняйте. А что здесь нельзя?

— Действительно, здесь все выяснить нельзя? — спросил Долгушин.

— Нет, нельзя, — ответил Колосов.

— Почему же? — грозно рявкнул капитан Аристарх. — Что еще за новые фокусы?

— Это не фокусы. Таков порядок. У нее в паспорте, по-моему, неточность. Надо разобраться, прошу, — Колосов пропустил растерянную Лилю вперед.

Катя не совсем поняла этот колосовский ход конем.

Одно было ясно: Никита просто так, битым, «Ковчег-Крейсер» покидать не желал. В сплошной обороне, занятой его обитателями, его зоркий натренированный глаз сыщика углядел податливое звено. Катя вспомнила, что говорил ей Вадим по поводу Лили. По его мнению, она была безответно влюблена в Ждановича. Любопытно все-таки, почему Колосов выбрал именно ее для большой атаки? Неужели он решил, что к ней, единственной из всех, он сможет подобрать ключ?

Глава 24. 342. -Й НОМЕР

Когда шли к машинам, Катя спиной чувствовала на себе пристальные взгляды собравшихся на палубе.

— Зачем они Лильку забрали? — выходил из себя капитан Аристарх. — Витя, ну сделай же что-нибудь! Чего они девчонку мурыжить будут?!

Закат догорал над дальним лесом. По фарватеру промчалась моторка.

— Как она потом назад-то доберется?

— Ну а ты, медведь, на что? — спросил Долгушин.

— Не понял? — капитан Аристарх сдвинул фуражку на затылок.

— Садись в машину, дуй за ней, — Долгушин, как когда-то Кравченко, бросил капитану ключи.

— Что, так прямо за ментами?

— За ней, чудило.

— Они ж ее за Леху мотать будут, знаю я их подлую ментовскую породу.

— Леха далеко, а ты здесь, вот он. Ты о ней позаботься, а о Лехе не волнуйся. Он мне днем звонил. У него все в норме. Ну, что ж ты стоишь? Дуй, а то не догонишь.

Капитан Аристарх стукнул кулаком по перилам и одним мощным прыжком перемахнул через борт — на трап. Через две минуты «Ауди» устремилась вслед за вереницей милицейских машин.

— Батюшки-светы, за нами, кажется, погоня, — сообщил Кате Колосов, глядя в зеркало заднего вида. — Кто же это там, на теплоходе, так за вас переживает, вы не знаете, Лиля?

Лиля на заднем сиденье не ответила. Однако назад оглянулась.

— Да, Лиличка, Лилия Владимировна Пономарева, судя по паспорту, да.., такие вот пироги, Лиличка… — продолжал Колосов. — Тревожитесь вы, манерное, по поводу документов. А вы не тревожьтесь. Все там у вас в порядке с паспортом. Просто это предлог. Мы вот с коллегой, — он покосился на Катю, — посчитали, что с вами нам лучше переговорить с глазу на глаз, без разных там прытких доброхотов, навроде того, кто сейчас пылит там сзади. Они, доброхоты эти, ваши приятели, в судьбе своего товарища Алексея Ждановича слишком уж живое участие принимают. Выручить его хотят. Но укрывательство от правоохранительных органов, от следствия — это не помощь, Лиля. Это вред прямой, и в первую очередь для самого укрываемого. И чем дольше времени проходит в такой вот неразберихе, чем дольше остаются открытыми серьезные вопросы, тем все больше и больше рождается в некоторых головах подозрений. Тем сильнее они крепнут — не только у нас с коллегой, но и у следователя прокуратуры, который дело об убийстве гражданина Бокова имеет в своем производстве. Ведь как он, следователь, рассуждает? Он человек консервативный и рассуждает консервативно: чего это невинному человеку от милиции по углам прятаться? Зачем на укрывательство товарищей своих подбивать?

— Алексей Макарович никого на укрывательством подбивает. И он не прячется. — Лиля снова оглянулась. — Куда вы меня везете?

— Да, собственно, никуда конкретно, — Колосов глянул в зеркальце на «Ауди» и прибавил газа — вот тебе, лови, догоняй. — Прокатим вас по здешним подмосковным дорогам. Вы сами питерская? Ну, я сразу понял. Хороший город — Питер. Но и у нас тут неплохо, а? Да вы, наверное, со своего теплохода и на берег-то не сходите?

— Как это не сходим? Всегда сходим, везде. Мы с Марусей гуляем. С Варькой по магазинам на каждой стоянке. Когда что-нибудь из вещей надо или в аптеку, всегда едем с кем-нибудь из наших.

— И на этой стоянке в эти дни тоже сходили на берег?

— Конечно. Мы еще там стояли, у другого причала, где шашлычная. А почему вы спрашиваете?

— Лиля, ну что вы так сразу кактусом прикидываетесь колючим? Чего вы волнуетесь-то по пустякам? Ведь установлено, что гражданина Ждановича все эти дни на теплоходе не было. Следовательно… А гонщик-то наш не отстает, пыжится. Кто ж это за рулем-то? Неужели Виктор Долгушин собственной персоной? — Колосов не отрывал взгляд от зеркала. — Эх, не захотел он мне подсказать, где приятеля его и собрата по року найти, благородство сыграл. Только вредная это игра, глупая. Он Ждановичу больше навредил этой своей молчанкой. Еще знаете, как аукнется на суде.

— На суде?!

— А вы как думали. Это такая машина — правосудие. Скрипит, а едет, давит в лепешку человечка… И вы тоже сильно ему вредите, Лиля дорогая.

— Я? Почему я?

— Да потому. А ведь вы хорошо к нему относитесь — к Алексею-то Макаровичу. По лицу это вашему видно — хорошо, сердечно. Не так, как другие.

Катя, слушая эту песнь, усмехнулась про, себя: надо же, как, оказывается, начальник отдела убийств интерпретировал про себя ее «испорченный телефон» со слов «драгоценного». Все запомнил, намотал на ус, проанализировал и теперь вот выдает без зазрения совести за собственные гениальные догадки оперативного плана. Пудрит бедной девчонке мозги.

— Я даже рискну предположить, — соловьем заливался Колосов, — что вы настолько хорошо относитесь к гражданину Ждановичу, что сделали бы все возможное, чтобы раз и навсегда избавить его от всех подозрений, высказанных досужей прессой. Сделали бы все, чтобы защитить его честь и доброе имя.

— Да я жизнью и здоровьем своим вам клянусь — Алексей в смерти Бокова не виноват, — пылко воскликнула Лиля, — вы.., вы же ничего не знаете, как же вы можете говорить? Он… Он не такой, как все, он совсем другой. Другой, понимаете вы это или нет? Вы вот закон защищаете, думаете, ради истины стараетесь, ради добра. Да что вы могли бы сделать в этом мире без таких людей, как он? Ничего. Вы ведь даже не подозреваете, что они, такие, как он, охраняют нас всех, и вас в том числе, от зла, от всякой нечисти. От гибели наш мир спасают. Да если хотите знать, он… У него с тьмой, со злом своя собственная битва не на жизнь, а на смерть. Если хотите знать, он такое видел и не дрогнул, не струсил…

— Что же такое он видел? — спросила Катя.

— Черного Ангела. Смерть! — выпалила Лиля.

— Кого?

— Конечно, вы не верите. Разве вы способны в такое поверить? У вас у всех мозги точно в целлофан завернуты. Никто не верит. Наши вон и те смеются — до глюков, мол, допился, мерещится ему. А я знаю, это правда, — Лиля стиснула хрупкие кулачки. — Он мне сам сказал, признался, когда в реанимации лежал в больнице зимой. Я даже место точное знаю, где все это случилось, где он увидел… Там, на проспекте… Я знаю. Наши на смех меня подняли — это же просто рекламный плакат мужского парфюма. Да, днем, — она как-то сдавленно хмыкнула, — он, может, и плакатом «Йоджи Ямамото» прикидывается. Черный, он и не такое может, а вот ночью… Никто не верит потому, что никому видеть это не дано. А Алексею дано — он избран, чтобы всему этому противостоять. И он противостоит — как воин, как защитник, как последний поэт… Он же все через себя пропускает — все, и войну, и все эти наши взрывы, всю кровь, весь этот мрак кромешный. Через свое сердце. Оно для всех нас — как щит. А вы.., вы его такого с грязью мешаете, убийство на него навешиваете. Да как вам не стыдно? Как вы не понимаете, что такой человек, как он, не может убивать?

— Но Бокову он убийством прилюдно грозил, это факт, — заметил Колосов.

— Да подите вы с фактами своими! Кирку Бокова Алексей просто презирал, но он никогда бы…

— Ах, Лиля, как бы хотел я вам верить — если бы только вы знали. Даже этого Черного бы принял, даже глюки, даже воина-защитника от сил тьмы, — Колосов вздохнул. — Фантазия это, но… Я ж сам рос на песнях Ждановича. Вы еще соску в коляске сосали, а я уж песни его переписывал. Все, что вы говорили, в его песнях. Но, Лиля, дорогая…

— Лиля, ты скажи нам, где Жданович, — тихо попросила Катя. — Майор тебе правду говорит, честное слово — он до ужаса верить тебе хочет, что гений и злодейство несовместны. Помоги ему и мне выпутать гения из всей этой криминальной белиберды.

— Господи, ну он в своем номере в «России»! — не выдержала Лиля. — А вы думали — он в бега ударился? Он в своем номере, в 342-м, уже второй день. Виктору Павловичу еще вчера его бывшая жена звонила. Он сына Лешку прямо из школы к себе в гостиницу увез. Ну, жена и разорялась по этому поводу. Виктор ее успокаивал, как мог. Они сейчас с Лешкой-маленьким в гостинице. Алексей Макарович Лешку с собой забрать хочет, насовсем. Его в приют какой-то при монастыре престижный сплавляют. А он против. Что вы на меня так смотрите — я правду вам говорю, он мне перед вашим приездом сам позвонил!

Колосов плавно съехал на обочину, остановился. «Ауди» позади тоже остановилась, явно в недоумении.

— Ладно, Лиля, — Колосов заворочался на сиденье. — Спасибо тебе. Тебя назад доставить или вон туда пересядешь?

— Я пересяду, — Лиля заторопилась вырваться от них, открыла дверь машины. — Я сама. Вы только помните, что я вам про него сказала. Я ведь вам тоже поверила.

— Ждет тебя Долгушин, — Колосов кивнул на «Ауди».

— Это не Долгушин. Это Аристарх, — Лиля вздохнула. — Сорок раз я ему говорила. Он не слушает. Он ведь просто ненормальный мужик.

Когда уже, без эскорта, въехала в Москву и помчались по Ленинскому в направлении центра, Колосов вдруг сказал:

— Веришь, я много убийц повидал.

— Конечно, верю, — Катя размышляла, как ей поступить дальше. Все ее мысли в конечном итоге сводились к одной: как там дома Вадим? Не хуже ему? После шести Серега Мещерский обещал снова быть — это уже отрадно.

— Так вот, девяносто два процента были подонки. Но знаешь, Катя, — Колосов остановился на светофоре, — восемь процентов, как ни странно, были люди хорошие. Не просто благонамеренные, с точки зрения обывателя, а хорошие, понимаешь? Несчастные.

— Маньяков ты тоже немало повидал, — заметила Катя. — У них какое процентное соотношение?

Он не ответил.

Тот, кто нужен нам, — маньяк, — Катя покачала головой. — Возможно, он болен, одержим. Возможно, он тоже… Я понимаю, Никита, тебе больно думать, что два этих так любимых тобой еще в школе рокера причастны к…

— Больно? Да нет, не об этом речь. Просто… Знаешь, я как увидел тогда с берега этот теплоход, я понял, Катя… Я понял — он там, на борту. Он никуда не собирается бежать. Он ждет. Он готовится. Готовится к новой охоте. Он не боится или, может быть, просто не думает, что его могут вычислить. Ведь он принимал меры, чтобы обезопасить себя там, в Петергофе, и тут, у нас, с Блохиной. В двух случаях из четырех он пытался спрятать тела. Это ведь чистая случайность, что труп Блохиной был найден. И там, в Петергофе, утопленник просто мог утонуть, и все. Он, я думаю, убежден, что тела двух его жертв канули, поэтому и чувствует себя так уверенно. Он бы и труп Бокова куда-нибудь заховал, если бы у него было больше времени на той дороге, если бы это не день был, а ночь. И еще я тебе скажу, хоть сейчас я и забрал полный список команды, хоть и буду проверять всех, от моториста до повара, через миграционную службу, все это мартышкин труд. Он не оттуда, не из трюма. Он из кают-компании. Бокову нашему звонили не откуда-нибудь, а якобы из самой крутой столичной продюсерской фирмы. И это была ловушка. Знать о таких вещах, как продюсерская фирма «Медиа», мог лишь тот, кто хорошо знаком с этой кухней. Который либо сам в ней когда-то варился, либо у которого все контакты подобного рода постоянно на слуху, на глазах. А на нашем «Крейсере» таких господ только четверо. Девиц я сразу исключаю — ни та ни другая достаточной силой не обладают, чтобы так орудовать ножом. И один из этих четверых — Жданович, которого я еще каких-нибудь пять-семь лет назад слушал как… Ну, в общем, по большому кайфу мне было то, о чем он пел и как.

— А Мещерскому и моему мужу нравился «Крейсер Белугин». Группа в золотом составе, — заметила Катя. — Они распались. И если я что-то понимаю — как бы Долгушин сейчас себя высоко ни ставил, какие бы теплоходы себе ни покупал, без тех ребят он ничто. Он тебя спросил: ты, мол, понял, с чего они разбежались? Ты правда понял?

— Ни черта я пока не понял на этой посудине.

— Павлин у них правда замечательный, — вздохнула Катя. — Прямо знаковый символ какой-то. Сплошной Обри Бердслей… И капитан там с сигарой. И девочка занятная, Маруся… Знаешь что, Никита…

— Что?

— Я к Ждановичу с тобой сейчас не поеду. Я сойду вот здесь на остановке. Я там буду совершенно лишней в гостинице. Тебе лучше с ним одному встретиться. С твоими из отдела, но без меня. Без женского присутствия. Возможно, если сейчас между вами произойдет чисто мужской разговор — это даже лучше.

— Для дела лучше?

— И для дела тоже. Вот тут останови, пожалуйста. Я тебе завтра позвоню.

— Завтра суббота.

— Ну, тогда зайду в понедельник за новостями. Катя стояла на набережной Москвы-реки, смотрела туда, где всего в квартале за мостом высилось здание гостиницы «Россия», обреченной на слом. Туда уехал начальник отдела убийств. Возможно, там, в номере, его ждал тот, кого они пока так тщетно искали. Подошел троллейбус. На набережной зажглись фонари.

Спустя двадцать минут Колосов уже шел по гостиничному коридору, застеленному ковролином. Гостиница не произвела на него впечатления. Триста сорок второй номер, в который, постучав, он вошел, тоже. Обыкновенный номер. Без изысков. Правда, вид из окна — на купола Василия Блаженного, а это уже дорогого стоит. На подоконнике сидел белобрысый мальчик лет двенадцати в кроссовках, с ноутбуком на коленках. В углу работал телевизор. На бюро стояла наполовину пустая бутылка коньяка.

— Здравствуй, я к твоему отцу, он где? — обратился Колосов к мальчику.

Тут за дверью ванной зашумела вода в унитазе. И вышел Жданович. Свет тусклого плафона гостиничной прихожей отражался в его очках. На Колосова дохнуло выдержанным армянским. Алексей Макарович Жданович был нетрезв.

— Майор Колосов, уголовный розыск области, занимаюсь расследованием обстоятельств убийства Бокова Кирилла, личности вам известной, — начало было похоже на рапорт, — должен взять у вас объяснение в связи с инцидентом, произошедшим накануне во время концерта.

— Валяйте, берите, — Жданович был чем-то сильно подавлен и на появление в номере сотрудника уголовного розыска реагировал как-то вяло, без интереса.

— Сын ваш пусть пока погуляет в холле.

— Не пойду я в холл. С какой стати? — мальчишка замотал головой. — Пап, ну скоро это кончится, эта тягомотина? Когда мы домой поедем? Сколько я тут еще буду торчать? Мать звонила. Че ты в самом деле прикалываешься-то? — голос у него был недовольный, а манера разговора с отцом какая-то снисходительно-капризная. Взрослая.

— Леша, помолчи, а? Видишь, ко мне человек пришел. По делу, — тихо ответил Жданович.

— Да тут все время какие-то тусуются! У меня уж голова пухнет. Когда ты меня домой обратно отвезешь? Вообще, зачем ты меня забрал?

— Сейчас отвезу, не канючь. Я же сказал тебе. Вот закончат меня допрашивать, сразу и поедем.

Колосов молча наблюдал эту сцену: и тут отцы идети. Правда, другая возрастная категория. Но и тут нелады, как и в семействе Сухих.

— Так когда вы видели гражданина Бокова в последний раз? — спросил он Ждановича.

Было как-то чудно видеть его — такого вот расслабленного, в домашних тапочках на босу ногу, пьяненького, пререкающегося с сыном. Всплыл в памяти совершенно иной Жданович, раскатисто хрипевший в микрофон со сцены в Лужниках: эй, р-р-рок-н-р-р-ролльное племя, есть еще пор-р-рох в пор-р-роховницах?!

— Тогда и видел, в перерыве концерта.

— Мы опросили многих свидетелей. Установлено: между вами, вашим охранником и охраной Бокова произошла драка за кулисами.

— Между прочим, охранник мой в результате в больницу загремел. В Склифе до сих пор лечится, — хмыкнул Жданович.

— Из-за чего возник конфликт?

— У нас с Боковым были разные взгляды.., ну, скажем, на жизнь, на окружающий мир. Теперь он покойник. И все уже неважно.

— Для нас важно, — Колосов оглядел комнату. — Давно номер снимаете?

— С неделю.

— А я вот только что с вашего «Крейсера Белугина». Общался там с вашими друзьями. С Долгушиным Виктором Павловичем. А где белая «Тойота», на которой вы ездите?

— Здесь, на гостиничной стоянке.

— Я так понял со слов свидетелей — вас с вашим охранником силой удалили тогда с концерта Бокова и из служебных помещений. Что вы делали дальше?

— Отвез парня в Склиф, я ж говорю. Он пострадал.

— Отвезли, а потом?

— Хотите выяснять, что я делал в день убийства Бокова? — Жданович щурился сквозь очки.

— Обязан выяснить.

— Надо алиби иметь, да?

— У вас есть алиби?

— Хрен его знает, — Жданович покосился на сына. Тот не слушал их, барабанил па клавиатуре ноутбука. — Сынок.., вообще ты бы, правда, сходил бы вниз в вестибюль.

— Не пойду я, отстань, — огрызнулся мальчишка.

— Вы сына забрали к себе в гостиницу? Когда именно? — спросил Колосов.

— Ну вчера, а что?

— Вчера Бокова убили. Убийство произошло в двенадцати километрах от стоянки вашего теплохода. Но вас, как я понял, вчера на борту не было?

— Я здесь, в городе, был.

— Так, когда вы забрали сына? Во сколько?

— Как уроки у него кончились в школе. Потом еще семинар по программированию… Сынок, где-то в начале пятого, да?

— В начале пятого? А где вы находились утром, днем?

— Да я ж говорю вам — здесь, в городе. Ну, в Москве.

— Сидели в номере гостиницы, что ли?

— Да нет, сюда мы уже с Лешкой приехали вечером. Ну, в городе я был днем. В баре посидел, на кладбище съездил.

— На кладбище? — переспросил Колосов.

— На Николо-Архангельское, там ребята из ВДВ похоронены. Поехал поклонился. — Жданович снял очки. — И что вы все крутите вокруг да около? Я ж газеты читал. Ящик смотрел — все на меня Кирку вешают.

— Но это, конечно, не вы его убили?

— Не я.

— Вы про алиби говорили. Его у вас нет.

— А это хорошо или плохо, вот скажите как специалист? — спросил Жданович. — Это как посмотреть.

— Значит, вы это дело ведете?

— Я его пытаюсь раскрыть.

— Ну, флаг вам в руки кумачовый. Всяческих успехов в труде. А может, вы уже арестовать меня приехали, а?

— Пока оснований у меня для этого нет. Хотя положение у вас, не скрою, — серьезное. Все же по какой причине вы тогда пытались сорвать концерт Бокова, драку затеяли?

— По многим причинам сразу.

— Ну, хотя бы одну назовите.

— Ну, бзик на меня такой нашел, захотелось.

— Так это хулиганство циничное. А честно признаться, в дебоширы вас, Алексей Макарович, человека столь хорошо известного, грех записывать.

— Вы ж в органах служите. Подведите под дебошира статью, потом базис идеологический — мне, что ли, вас учить?

— Про базис что-то туманно, не пойму.

— Я ж говорю — разное у нас с вами мировосприятие, — тут язык Ждановича слегка заплелся. — Эх, сансары мои, нирваны… Вот и с покойником тоже — ну, не сошлись. Ди-а-мет-раль-но.

— Вы не хотели, чтобы он пел, выступал? Но разве это…

— Да, мне не хотелось. Мне все в нем не нравилось. Я терпеть его не мог. Но вот он в земле лежит. И все это мое отношение уже неважно — ему, не мне.

— Вас обрадовало известие о его смерти?

— Я не заплакал.

— Я давно как-то в газете читал ваше интервью — вы так вдохновенно о вере говорили, о боге. А разве бог не велел прощать?

— Вы из милиции или из общества адвентистов седьмого дня?

— Я из милиции. Ехал к вам сюда в гостиницу, волновался, как пацан, — Колосов усмехнулся. — М-да… В понедельник вам придется прибыть по этому вот адресу в прокуратуру области. Вот повестка на десять часов. Вас допросит следователь, ведущий дело об убийстве.

— Ладно, я приеду, — Жданович смял повестку как промокашку. — У вас все ко мне? Тогда до свидания. Мне вон сына надо к его матери везти.

— Вы хотели его с собой в Питер взять? Мне на теплоходе ваши друзья сказали.

— Хотел, — Жданович покосился на сына. — Да вот он что-то такой перспективе не рад. А, Леш?

— Пап, ну ты как маленький. Ну, как это я с тобой поеду? — рассудительно возразил Жданович-младший. — Мать против, отчим против. У меня школа, семинар, английский, французский, потом теннис…

— Доиграешься в свой теннис — сошлют вот тебя, как царевича Димитрия, в монастырь, — невесело усмехнулся Жданович.

— Да чушь все это! Это просто тетя Женя матери идею подкинула, — с досадой отмахнулся мальчишка. — Ну, мать и загорелась, ты же ее знаешь. Но это меня еще надо спросить — захочу ли я туда.

— Самостоятельный какой он у вас, — заметил Колосов.

Жданович глянул на него:

— Слишком уж. С отцом вон ехать не хочет. Скучно ему со мной, видите ли.

— Вам не нравится, что он живет здесь, а не с вами?

— А чего хорошего он тут, в Москве, видит-то? Компьютер свой? Кирку Бокова вон? «Фабрику»? Ящик этот тупой?

— Ну, раз так, то в монастыре лучше, чем…

— Я не допущу, чтобы моему сыну выбирали методы воспитания по принципу моды, — резко оборвал Жданович. — Тоже мне — Пармская обитель… Превратили все в балаган. — А с тобой, папа, я тоже не поеду, — Жданович-младший поднял белобрысую свою двенадцатилетнюю головенку. — На фиг, на фиг. Ты снова пить начнешь, а я что буду с тобой делать, а?

Колосов глянул на бутылку коньяка на бюро, на Ждановича. Лицо его было землистым, отечным. Так ли уж он был равнодушен к визиту милиционера или все это лишь маска? И этот порыв — похищение сына — так ли уж все это было спонтанно?

— Вы случайно гравера хорошего не знаете? — спросил вдруг Колосов.

— Что? Кого? Какого еще гравера? — стекла очков блеснули: Жданович дернулся.

— Так. Увидел сейчас брелок у вас на шее, на цепочке. Оригинальный брелок… Чего-то выгравировано на нем… Из гильзы сделано пистолетной вроде, а?

— Это в Косово мне подарили ребята наши, миротворцы. Я концерт им давал. — Жданович спрятал цепочку под футболку. — Давно. Зрение какое у вас острое.

— Да не жалуюсь пока, — ответил Колосов.

Глава 25. ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

В субботу Никита Колосов приехал на работу как ударник — в восемь утра. Не спалось, не отдыхалось. Лихорадочное нетерпение и тревога гнали его в главк: что произошло за ночь — там, на «Крейсере»? Он сразу взялся за рапорты суточного наблюдения за теплоходом, которое сам же и организовал вчера, после возвращения из «России». То, что такое наблюдение отныне станет неотъемлемой частью поиска, было аксиомой, которую уже не требовалось никому доказывать. Негласное наблюдение за подозреваемыми всегда являлось фактором, несколько стабилизирующим обстановку вокруг дела — вроде колпак завис, все под контролем, чего ж горячку пороть, можно и о комбинациях каких-нибудь мудреных поразмыслить. Но на этот раз никакой стабилизации Колосов не заметил и не почувствовал. Все по-прежнему оставалось в подвешенном состоянии. И завтрашний день представлялся пока еще весьма туманным. Доказательств же, доказательств, улик материальных, кроме пистолетных гильз, пуль, жетонов, не было вообще!

Рапорта наблюдения за первые сутки сводились к одному: теплоход места прежней своей стоянки в течение всей ночи не покидал, с борта никто на берег ночью не сходил, движение на палубе прекратилось около часа ночи, примерно во столько же погас и свет в большинстве кают.

Около часа Колосов работал с компьютерной пулегильзотекой «Таис» — эксперты провели исследование пуль, изъятых с мест убийства Блохиной и Бокова, и сравнили их с данными баллистических экспертиз по остальным двум убийствам. Везде фигурировали пули пистолета «ТТ», но вопрос тождества оружия пока оставался открытым.

В половине десятого позвонили с первого поста наблюдения: на теплоходе началось движение. Трое, как докладывало наблюдение — девушки и Петр Сухой — Саныч, — на вызванном из райцентра радиотакси отбыли в направлении Дмитровского шоссе. Наблюдение довело их до супермаркета, где они взяли по тележке и начади отовариваться.

К десяти от дежурного по информационному центру пришли первые данные проверки команды и пассажиров теплохода по банку данных. Колосов вчитывался в список фамилий пассажиров: Алексей Жданович, Виктор Долгушин, Петр Сухой, Лилия Пономарева, Варвара Сокольская — никто из этих людей никогда не привлекался к уголовной ответственности, не был судим.Более или менее интересна данная информация была лишь по капитану теплохода Аристарху Медведеву. Тот, оказывается, в далеком 89-м году привлекался по статье «хулиганство» за драку Петроградским РУВД города Ленинграда. Однако дело в отношении него было прекращено за недоказанностью. Формулировка прекращения была вполне ординарной, однако Колосов тут же отправил запрос в Петербург по затребованию из архива справки по уголовному делу, по которому в молодости проходил капитан «Крейсера Белугина».

Довольно оперативно были собраны, правда, небогатые материалы на семейство Сухих, которым Колосов всерьез заинтересовался после скандала на теплоходе. Увы, по поводу самого интересного фигуранта — Саныча не было ничего, кроме подтверждения паспортных данных и справки из военкомата о предоставленной ему отсрочке в связи с учебой в Финансовом институте. Сюда же прилагалась и еще одна справка о переводе его с третьего курса института на третий курс экономического факультета Гуманитарной академии. И это было все.

А вот на его родителя Александра Кузьмича Сухого данных было больше — оказывается, никакого отношения этот гражданин к самолетостроению не имел, однако владел успешным бизнесом, входил в попечительский совет сразу нескольких инвестиционных и благотворительных фондов, имел прекрасный загородный дом в Одинцовском районе Подмосковья и три квартиры в строящихся элитных жилых комплексах в Сокольниках и Крылатском. Был женат вторым браком на гражданке Куницыной Алене Леонидовне. В общем, по мнению многих, это был золотой отец в полном смысле этого слова, и такая странная открытая вражда с ним сына и единственного наследника была для Колосова фактом, требовавшим объяснения.

Он наметил себе: как можно скорее отрядить в Финансовый институт и в Гуманитарную академию сотрудника, чтобы тот на месте среди студентов-однокурсников и в деканате собрал сведения, характеризующие Сухого-младшего. О нем важна была любая информация, как положительная, так и отрицательная, В поисках такой же информации на других фигурантов Колосов внимательно проглядел небольшой дайджест, составленный подчиненными по интернетовским сайтам. Здесь он искал более детального знакомства с личностями, о которых столько слышал раньше. На Алексея Ждановича было немало всего в Интернете. В дайджесте была подборка его интервью питерским изданиям, сообщения о его редких выступлениях на концертах в Ледовом дворце и рок-клубах, репортаж о его полете вместе с какими-то экстремалами на дирижабле над Финским заливом и сплетни из чатов по поводу конфликта с Кириллом Боковым, а также домыслы самого разного свойства о произошедшем убийстве. Болтали, писали, сплетничали много, но все это была туфта чистой воды. Колосов даже не стал на ней особо зацикливаться. Было такое впечатление, что в чаты сливают воду сплошные «Лизуновы» — слышали звон, не знают, где он, но заявить о себе хотят как можно громче.

Информация на Долгушина его разочаровала до крайности. Ее просто не было — как корова языком слизала, даже в Интернете. Складывалось впечатление, что человек этот, такой популярный и знаменитый в прошлом, нынешним поколением Интернета напрочь забыт. Все, что было, касалось исключительно группы «Крейсер Белугин» — истории ее создания и распада. Все выглядело так, словно вне «Крейсера» его бывший лидер Долгушин вообще как бы не существовал. В этом Катя была, несомненно, права. Но Колосову от такого открытия стало обидно. В душе он думал о Долгушине как-то отстраненно, словно отсекая его пока от всего, что, в общем-то, и составляло суть, сердцевину этого дела, этой серии убийств с четырьмя жертвами. Так было легче — пока. Умом он понимал, что это неверно, непрофессионально, даже пагубно для дела, но сердцем…

С сердцем было сладить непросто. Оно на все имело свое собственное мнение. Оно как зонтиком прикрывалось простым человеческим любопытством — ну, ладно убийства, жертвы, ладно, но как живется такому человеку, как лидер «Крейсера Белугина», после всего — после сцены в Лужниках, после рока, после группы, после стихов и песен, которые пело целое поколение, после такой бешеной славы? В такой вот лаже болотной — в таком вот полном забвении?

И словно в ответ на его мысли позвонили с поста наблюдения и сообщили, что Виктор Долгушин покинул теплоход, отправился на машине «Ауди» в Москву. Спустя примерно час пришло новое сообщение с машины сопровождения — Долгушин, как было установлено, поначалу заехал на Пресню в банк «Финансгрупкредит», а затем на улицу Малую Ордынку, где припарковался возле дверей какой-то фирмы под названием «Монолит» и зашел в офис. Фирма работала в субботу, а это что-то да значило. Колосов немедленно сверился со справочником: «Монолит», имевший свой офис на Малой Ордынке, являлся частно-охранным агентством, предоставлявшим согласно своему прейскуранту самый широкий спектр услуг по Москве и России в целом, как-то: эскорт и сопровождение клиентов, конвоирование ценных грузов, охранная и частно-детективная деятельность.

В «Монолите» Долгушин провел около часа, затем вышел и поехал в сторону Красной площади. Оставил машину на подземной стоянке и пешком двинулся в ГУМ. Там его интересовали исключительно магазины детской одежды и отдел по продаже игрушек. Видимо, он делал покупки для дочери и денег на это не жалел.

Контакт Долгушина с частно-детективной фирмой Колосова заинтриговал: что, неужели снова возникла необходимость в охране? Или он подбирает замену личнику Ждановича, выбывшему временно из строя из-за сломанных ребер?

О том, что этот личник — Катин муж, Вадим Кравченко, он старался не думать. Не мог не думать, конечно же, но.., гнал от себя все этакие мысли. Черт, надо же было так получиться, точно нарочно… Кто это говорил, что случайностей вообще на свете не бывает? Сережка, что ли, Мещерский? Он, философ доморощенный и всеобщий буфер… По его убеждению, любая случайность — это закономерность наоборот. Вот и пойди тут разберись.

Наблюдение за Долгушиным продолжало доклад: после долгого и какого-то чисто женского блуждания по магазинам он отправился в ресторан на Никольской улице. Казалось, он никуда не спешил и собирался провести этот день со вкусом и в полном одиночестве.

«Интересно, — подумал Колосов, — чего ж он с собой девчонок не взял? Ну, Лиля эта, которая гражданка Пономарева, гражданином Ждановичем одним дышит, это и ежу ясно. Но другая — которая Варварой Сокольской зовется, — она-то чего ж обеда в ресторане не удостоена?»

Размышляя так, он и сам решил съездить куда-нибудь перекусить. Но его тормознул звонок из Мневников. Туда, в эти самые Мневники, был еще с утра направлен дежуривший сутки лейтенант Романов. Ему поручалось опросить бывшего водителя Кирилла Бокова некоего Николая Фроленко. Согласно показаниям менеджера Свирского именно этот самый Николай Фроленко в последние дни перед концертом и поездкой Бокова в «Рождественское» находился при нем почти неотлучно — занимался всеми перевозками, отвозил деньги за бронь номеров, перегонял в «Рождественское» боковский «Мерседес». «Я тогда просто зашивался перед концертом, поэтому все эти вопросы целиком легли н аплечи нашего водителя Николая, — показывал Свирский. — Мы с Кирой ему полностью доверяли. Он мужик обязательный, честный, водитель первоклассный. У него от фирмы рекомендации отличные. Он в прошлом чемпиона Олимпиады по плаванию возил, когда тот из Штатов сюда приезжал».

Верного шофера следовало опросить как можно скорее — он единственный из окружения Бокова пока еще не дал показаний. На квартиру к Фроленко в Мневники был и отряжен лейтенант Романов. Оттуда он и позвонил, сообщив новость: квартиру нашел, но там только одна престарелая теща. Самого Фроленко нет — он не далее как вчера улетел вместе с женой и десятилетней дочерью на отдых в Шарм-Эль-Шейх на две недели.

Ничего удивительного вроде бы и не было в том, что Фроленко захотел отдохнуть вместе с семьей на Красном море, однако все же как-то было странно, не по-человечески — патрон, Боков, еще даже земле не предан, похороны только в воскресенье, а шофер его как ни в чем не бывало улимонивает в отпуск. Колосов решил приглядеться к этому самому Фроленко повнимательней по его возвращении. Правда, срок был внушительный — две недели. За две недели в деле о четырех убийствах много чего может произойти.

Уже закрывая кабинет, он столкнулся в коридоре с дежурным по розыску.

— Никита Михайлович, вам факс из Петербурга, — дежурный протянул пачку листов. Колосов прочел первые строчки и понял, что с обедом ему и далее придется повременить. Он вернулся в кабинет, закрыл жалюзи, включил настольную лампу. Прочел факс от начала до конца — елки зеленые! Долго ж они там в Питере копались. Почти девять месяцев. Ну да с генетической экспертизой это бывает. Зато — вот он, долгожданный результат. Он снова вчитался в факс, присвистнул. И, потянувшись к трубке, почти машинально набрал номер, который знал наизусть. Лишь когда запульсировали гудки, он вдруг спохватился — ах ты, черт… Он ведь старался никогда не звонить Кате домой в выходные, когда муж ее был дома. Собственно, никто ему этого не запрещал, Катя ни слова не говорила по этому поводу, но…

Трубку сняли, Колосов набрал в грудь побольше воздуха:

— Екатерину Сергеевну, пожалуйста.

— Я слушаю, Никита? Ты что? — голос Кати слабо шелестел, убитый, расстроенный.

Колосов испугался:

— Катя? Ты что плачешь? Тебя кто-то обидел? Что стряслось?

— Ой, Никита, — Катя и правда всхлипывала. — Я больше так не могу. Он уехал, представляешь? Ничего слушать не захотел, встал и уехал!

— Кто уехал?

— Вадик, — Катя уже ревела. — Вадичка уехал… А у него перелом. Ему лежать надо несколько дней. А если смещение будет? Если ребро возьмет и легкое проткнет?

— С чего это оно вдруг проткнет? Так уж и проткнет. Ни у кого отчего-то не протыкает, а у твоего ненаглядного…

— Да, тебе хорошо говорить! А я Нине звонила — помнишь Нину? Она врач. Она сказала — при таком переломе нужен строгий постельный режим, иначе могут быть осложнения. А он… Вадик с утра встал не с той ноги, начал одеваться. Сам такой бледный, больной… Я его просила — умоляла, так ведь он слушать ничего не хочет! Ему, мол, надо Долгушину «Форд» вернуть, что на стоянке у «России» стоит. Я ему зачем-то ляпнула вчера, что мы их машинами интересуемся. Ну, он и вообразил что-то там себе такое… Я Сереже Мещерскому сразу позвонила, думала, он его образумит. А оказывается, они еще вчера без меня сговорились на теплоход ехать. И представляешь — сели в Сережкину машину и укатили. — Да ничего с твоим мужем не случится. Успокойся, — бросил Колосов. — Он что, маленький? Что ты вечно как курица над ним…

— Я курица? — опешила Катя. — Ну, знаешь!

— Подожди, да погоди ты, говорю… Я не ссориться позвонил. У меня новость.

— Какая еще новость?

— Факс из Питера пришел. Они наконец-то установили личность первой жертвы. Того мужика из залива, утопленника.

— Что же ты мне сразу не сказал? — совершенно нелогично рассердилась Катя.

— Да ты заладила — мой бедный Вадик, мой Вадик ненаглядный… Успокойся, слезы вытри и слушай. Я тебе прочту. — Колосов откашлялся:

— Потерпевшим является гражданин Костылев Лев Михайлович, 1946 года рождения, русский, уроженец города Луги, по образованию врач, патологоанатом. Работал до августа позапрошлого года заместителем заведующего морга семнадцатой городской больницы Песчанногорска.

— Врач-патологоанатом? — переспросила Катя.

— Слушай дальше. Костылев проходил обвиняемым по уголовному делу некоего Пригова Александра Федоровича, работавшего заведующим указанного морга. То есть по делу своего начальника он проходил. Уголовное дело было возбуждено прокуратурой города Песчанногорска Ленинградской области по вскрытым фактам незаконной продажи тел умерших, не востребованных из морга родственниками, представителям гражданина Нидерландов Гюнтера ван Хоффа, скульптора-авангардиста, устроителя скандально известных в Европе выставок-"перформансов" с использованием трупов.

— Ой, я помню, об этом столько писали в свое время, — воскликнула Катя.

— Факты незаконной продажи тел из морга Приговым и Костылевым представителям этого ван Хоффа на этапе расследования подтвердились. Уголовное дело было направлено в суд. Они тайком трупы за деньги сбывали, ты понимаешь? Мертвецов под видом анатомических пособий для медицинских и университетских лабораторий. Была налажена целая система сбыта через Молдову в Румынию, откуда их потом забирали представители ван Хоффа. Скандал начался еще за границей — пресса вскрыла всю преступную цепочку, наши уже постфактум дело возбудили. А на суде во время первого же заседания заведующего моргом Пригова хватил инфаркт. Он умер. Костылев сразу же от всех своих прежних показаний отказался. Свалил все на своего бывшего шефа, и в результате дело в отношении него было направлено на дополнительное расследование. А спустя полгода прекращено за недоказанностью. О Костылеве долго еще писали в газетах, называя его «доктор-смерть». Потом вся шумиха постепенно затихла.

— Значит, по данным генетической экспертизы, это точно тот самый Костылев? — снова переспросила Катя. — Почему же они так долго его личность устанавливали?

— Тело долго пробыло в воде, потребовался целый комплекс исследований, потом повторные исследования. Пока его родственников искали, пока образцы для сравнения запрашивали. Но теперь это факт — первым потерпевшим в нашем списке был Костылев, этот самый «доктор-смерть», торговец трупами. Черт, еще один урод в нашу коробочку…

— Как-как ты сказал?

— Что как? Еще одна образина, говорю… Торговец трупами, чего только не встретишь сейчас на белом свете… Ты тогда точно заметила — ох, не овцы они все, эти наши мертвяки… Да, тут еще один примечательный факт.

— Какой?

— Питерские коллеги расстарались — установили пусть пока примерно день, когда этот самый Костылев пропал. Тут вот справка: были опрошены его соседи по дому. Он жил один, его еще во время следствия жена бросила. Они квартиру питерскую разменяли, и он вынужден был уехать в поселок Труд. Катя, этот поселок всего в семи километрах от Петергофа, от залива. Была опрошена также сестра Костылева, проживающая в Петербурге. Так вот, соседи заявили, что в последний раз видели Костылева где-то в двадцатых числах декабря. Сестра же сказала: последний раз они разговаривали с ним по телефону около 22 часов 24 декабря. Он был у себя в квартире. Сестра просила его медицинского совета насчет какого-то лекарства от артрита. Костылев обещал узнать и перезвонить ей на следующий день, то есть 25-го числа. Но он не перезвонил. Труп его, как ты помнишь, был найден 2 января. Тело, по заключению экспертов, пробыло в воде никак не меньше недели. Катя, я уверен, этого типа прикончили не позднее 25-го числа. У меня завтра сотрудники в Белозерск выезжают. Теперь придется кого-то в командировку и в Питер, в этот самый поселок Труд направлять. Там надо самим детально все проверять. Я бы сам туда поехал, только вот…

— Теплоход здесь, а не там, — сказала Катя. — Все самое главное тоже здесь. Ты ждешь, что будет продолжение?

— Жду, — твердо ответил Колосов. — Такие, ты сама отлично знаешь, сами остановиться не способны. Сможем ли мы его остановить — вот в чем вопрос? Что так примолкла как-то таинственно?

— Ничего… Думаю о том, что услышала. Итак, первой его жертвой был торговец трупами… Второй в Белозерске тот, кто устроил звериный Освенцим и погубил весь свой зооцирк, всех животных. Третьей была наша Блохина — страдавшая физическими аномалиями и занимавшаяся торговлей живым товаром, садистка по натуре. А четвертым был певец Боков… Никита, ты мне в понедельник дай прослушать запись допроса этого Свирского, менеджера. Ты говорил, у тебя запись есть;

— Дам, но…

— И еще знаешь что? За теплоходом ведь сейчас установлено наблюдение, да? Так ты учти — там мой муж с Серегой, они вот-вот на месте будут. И вот еще что…

— Ну что? — хмыкнул Колосов снисходительно.

— Они с Серегой или упрямые, или же.., несмотря на все факты, которые я им изложила, они совершенно не верят — не верят, понимаешь, в то, что там, на теплоходе, находится человек, убивший четырех.

— А ты сама в это веришь?

— Мы в понедельник вместе с тобой сядем и детально просмотрим еще раз весь маршрут теплохода. Со всеми их стоянками, — сказала Катя. — Если это убедило тебя, то… В общем, в этой ситуации тебе, как сыщику, не стоит полагаться на чью-то там веру. Это все слишком субъективно, особенно в отношении наших прежних кумиров.

Глава 26. МАНИЯ СОВЕРШЕНСТВА

О том, что кто-то там, в уголовном розыске, в связи с подозрениями в отношении Петра Сухого собирает информацию и на его отца, жена Александра Кузьмича Сухого Алена Леонидовна даже и не подозревала. Приезд на теплоход за сыном-пасынком Петрушей воспринимался супругами по-разному. Александром Кузьмичем с гневом и болью, с горькой отцовской обидой и жгучей тревогой за будущее сына, которая точно ядом питалась все возраставшим чувством собственной вины. Алена же Леонидовна вспоминала скандал на теплоходе, разгоревшийся в присутствии милиции, с какой-то внутренней дрожью — будто она с головой окунулась во что-то грязное, оскверняющее, точно в заразный гной.

Эта тягучая, неизбывная Петрушина злоба в отношении нее… Она устала ей противостоять. Она стала испытывать что-то похожее на страх… Эти его глаза — в них только ненависть. Ненависть и отвращение. Как далеко все это может зайти? А ведь поначалу, в первые недели их брака с его отцом, ей казалось, что… Петруша и тогда смотрел на нее очень странно. Ей даже мнилось, что она, ее тело будят в нем желание. В двадцать с небольшим лет молодая красивая жена отца — как раз тот объект, который может стать для парня еще тем раздражителем… Но… Нет, не стоит себя обманывать, она видела и другое — даже тогда к его тайной похоти уже примешивалось отвращение, чисто физическое отвращение…

Алена Леонидовна многое готова была претерпеть ради мира в своей новой семье, но только не это. О нет… Ей хотелось послать этого злобного гаденыша, пасынка Петрушу, Подальше. Она так и попыталась сделать, повторив себе самой точно заклинание перед сном: «Пошел он, да пошел он… Пока жив Саша, все в этом доме будет так, как хочу я».

Но аутотренинг не помог. Ночью Алену Леонидовну посетил причудливый кошмар: пасынок Петруша приснился ей в костюме принца Гамлета с золотым медальоном на груди и с волчьей ужасной головой. Он стоял наверху мраморной лестницы отеля «Астория», а она, Алена Леонидовна, была внизу. Он сверкнул своими волчьими глазами, зажал в кулаже медальон с выбитым на нем профилем покойной матери и бистро и легко, совсем как Смоктуновский в фильме, ринулся вниз по ступенькам. Алена Леонидовна вскрикнула и бросилась прочь. Но он без труда настиг ее — этот волк-пасынок-принц, сбил с ног и вонзил в ее шею клыки.

Она проснулась с дико колотящимся сердцем и привкусом крови во рту. Привкус бывал и прежде — в последние годы у нее начали кровоточить десны, и она без устали посещала лучших дантистов, опасаясь пародонтоза.

Сон она тут же выбросила из головы. Все это было лишь миражом подсознания, отражением той ненормальной ситуации, в которой она жила в браке с Александром Кузьмичом. Впрочем, что лукавить? Она отлично знала, на что шла. Этого брака она добивалась с завидным упорством. Положение жены такого состоятельного и влиятельного человека давало ей все, что составляло главную цель ее жизни, — комфорт, свободу, деньги и полную возможность, дальнейшего совершенствования своей внешности.

Внешность свою Алена Леонидовна боготворила и ненавидела. Изменения, сулящие омоложение, подправляющие штрихи, устранявшие недостатки природы, вечная погоня за каким-то призрачным недосягаемым идеалом — были ее манией. Единственной настоящей отрадой. И вечным проклятием. Такой уж она родилась. Стремление к совершенству внешности, к изменению было неотделимо от нее, как желание пить, есть, заниматься сексом, справлять естественные надобности. Всегда, сколько она себя помнила, она относилась к своему лицу и телу как к глине, из которой надо лепить все новые и новые прекрасные формы. Первую пластическую операцию лица она сделала в двадцать лет и едва не умерла на операционном столе. Но страх смерти не остановки ее — напротив, появилось какое-то новое странное чувство свободы и жажда все повторить, испытать все снова и снова. С тех пор на протяжении почти восемнадцати лет Алена Леонидовна почти регулярно ложилась под нож пластического хирурга.

В эту субботу она отправилась на машине из своего загородного дома в Одинцове в Москву, в Спасо-Наливковский переулок, где в новом здании из стекла и стали располагался филиал знаменитого на весь мир Института пластической хирургии и косметологии доктора Франклина Лебовски. Вот уже на протяжении нескольких месяцев Алена Леонидовна проходила в институте курс общеукрепляющих омолаживающих процедур для лица и тела. В два часа у нее была назначена консультация у одного из ведущих хирургов института — доктора Маршана.

Раздеваясь перед зеркалом в ожидании косметолога, Алена Леонидовна придирчиво разглядывала себя — легкий загар, покатая линия плеч, подтянутый живот, упругие ягодицы — пластические операции пошли ей на пользу. Две операции по липосакции тоже. Результаты сносные, но… Сейчас ведь в медицине каждый день что-то новое, передовое. И это невозможно не попробовать, не испытать. Как-никак близится уже сорокалетний рубеж, и отсечь его — убрать растяжки, кожистые складки, лишний жир — может лишь скальпель хирурга, эта волшебная палочка, дарящая мучительное, ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Алена Леонидовна вспомнила, как однажды давно она пришла в одну пластическую клинику и… Хирург-косметолог была женщина, и она отказала ей тогда в повторной операции на лице. Не только отказала, но и посоветовала пройти курс реабилитации у местного психолога. Алена Леонидовна подслушала разговор по телефону: косметолог обменивалась мнением со своим коллегой-профессором: «У пациентки патологическое пристрастие к хирургическим вмешательствам, это психическое расстройство. Ее надо серьезно лечить, а не оперировать. Ставить ее в план на операцию сейчас, при ее нынешнем психическом состоянии, — это брать на себя лишнюю ответственность».

Алена Леонидовна больше никогда в эту клинику не обращалась. А сказанное про «патологию» постаралась забыть. Эти врачи — что они понимают? Им всюду мерещатся сплошные психозы и патологии.

Сеанс начался с маски для спины с самонагревающейся грязью и обертывания с каолином. Алена Леонидовна отдавалась рукам косметолога, знавшего свое дело, с упоением. Она знала: еще большее наслаждение ждет ее впереди — там, у врача, когда он объявит со своим смешным французским акцентом: «Ну что же, все анализы в порядке. Вы готовы к операции?» Она вспомнила, что она испытывала прошлый раз, когда они обсуждали ее операцию по пластике живота. Доктор Маршан детально рассказывал ей и показывал на мониторе компьютера, где именно в зоне бикини он сделает ей тот единственный надрез, с помощью которого будут удалены все лишние, накопившиеся в ее теле жировые отложения, а затем будет срезана плоть и за счет этого смоделирован совершенно «девичий» плоский живот и аккуратный пупок. Алена Леонидовна помнила, как она очнулась тогда после наркоза — этот «живот» был у нее уже шестнадцатой по счету «пластикой», и каждый раз ощущение от испытанного было все более жгучим, все более возбуждающим. Даже если это была действительно мания, что же… Ради такой мании стоило быть женщиной. Стоило рождаться на свет! Каждая женщина — мазохистка в душе, особенно когда это касается возможности любыми доступными способами, вплоть до физической боли, скинуть год-другой… Да здравствует мазохизм, да здравствует страсть к хирургическим вмешательствам — пластике, липосакции, проколам, подтяжкам, пересадкам кожи, имплантации силиконовых баллончиков в надрезы, сделанные вокруг сосков! Да сгинет беспощадное время, сгинет отвисшая задница, изуродованные целлюлитом ноги, сгинут второй подбородок и распухшие щиколотки!

Расслабленное, покрытое невидимыми глазу шрамами многочисленных операций тело Алены Леонидовны щекотали теплые пузырьки целебной грязи. После коллагенового обертывания занялись пилингом лица. Какое же это наслаждение — такой тщательный уход за собой…

— Вы записывались к доктору Маршану на консультацию по поводу повторной эндоскопической биоимплантации? — Голос сестры вернул Алену Леонидовну с небес на землю. — После ванны и ароматерапии вам придется подняться на четвертый этаж. Доктор Маршал сменил приемную.

Сегодня должны быть готовы все предварительные анализы, думала Алена Леонидовна. В прошлую консультацию ассистент доктора Маршана объяснял ей суть этой «эндоскопии» — скальпель хирурга рассекает грудную мышцу под соском, и в разрез вставляются новые современные имплантаты взамен…

— Ванна не слишком горячая? — Косметолог растворил в ванне Алены Леонидовны смесь душистых масел. — Какого чая вам принести?

— Зеленого с мятой, — попросила умиротворенная Алена Леонидовна.

Ровно в назначенное время она переступила порог приемной доктора Маршала. Доктор, молодой, бритый наголо, приветствовал ее улыбкой. Но его улыбка сразу же сменилась сухим профессиональным выражением.

— Ну как, доктор? Когда вы займетесь мной? — весело спросила Алена Леонидовна. Доктор Маршан, хоть и приехал из Парижа, говорил по-русски свободно, так как был наполовину русским по матери.

— Значит, вы хотите снова оперироваться? — спросил он.

— Вы же знаете — это необходимо, — Алена Леонидовна отчего-то вдруг занервничала.

— Прямой необходимости нет, уверяю вас.

— Доктор, прошел приличный срок и… Я чувствую — надо. Я уже далеко не девочка. Вы понимаете — с возрастом требования к внешности только растут. Я уже не испытываю прежнего удовлетворения результатами прошлых операций. Нужно стремиться к совершенству, разве не так?

— Нужно, кто спорит, — доктор возражал мягко. — Но всему есть свой предел. Это у вас по счету будет уже семнадцатая операция.

— Шер в Америке сделала пятьдесят.

— У Шер, наверное, очень выносливый организм, да и нервная система…

— С моей нервной системой все в порядке, — резко перебила его Алена Леонидовна. — На что вы вообще намекаете?

— Я ни на что не намекаю.

— Вы тоже хотите сказать — я одержимая?

— Вы женщина. Прекрасная, смелая женщина, — доктор Маршан был наполовину француз. — Тем не менее как врач я обязан предупредить вас о риске, возрастающем с каждой новой операцией. И потом, прежде чем ложиться на повторную биоимплантацию, вам придется пройти курс лечения.

— Лечения? Что я должна лечить?

— У вас анализы не в порядке. Сахар повышен, — ответил Маршан. — Пока еще никаких признаков диабета нет, но… Вас кровоточивость десен в последнее время не беспокоит?

Алена Леонидовна кивнула.

— Вот видите. Придется все привести в норму, пройти лечебный курс.

— Но как же я буду, доктор? Ведь моя грудь…

— У вас великолепная грудь. Но если вас что-то в ней снова не устраивает, мы это исправим, — доктор говорил добрым, успокаивающим тоном. — Не волнуйтесь, мы встретимся вновь, как только показатели ваших анализов будут приемлемыми. — Но как долго я должна лечиться?

— Мы проконсультируемся со специалистами, — доктор был истинный профессионал и даже за очень большие деньги, которые ему платили за операцию, не желал своим капризным психически неуравновешенным клиентам, помешанным на пластике, вреда. — Это займет какое-то время, зато мы избежим возможных осложнений.

Покинув приемную, раздосадованная Алена Леонидовна тут же полезла в сумку за сигаретой и зажигалкой. В институте по части курения законы были либеральны — здесь вообще считали, что с некоторыми, пусть и вредными, маниями клиентов не стоит даже и бороться — пустая трата времени и взамен никакой благодарности.

Глава 27. КОЛЛЕКЦИЯ ЛЮБОВНИКОВ

Сломанные ребра друга Вадика и плачущая Катя — для Сергея Мещерского в выходной день это было чересчур драматично. Никто не подозревал, что самый больной в мире вдруг резко восстанет с дивана и отправится наперекор здравому смыслу и собственному здоровью исполнять свой профессиональный долг путем возвращения работодателю Долгушину «Форда», беспечно брошенного на стоянке у гостиницы «Россия».

Но, взирая с жалостью на бледное от боли, однако исполненное решимости и упрямства лицо друга Вадика, Мещерский лишь украдкой вздыхал и помалкивал в тряпочку. Он видел друга Вадика насквозь и понимал, с чего это тот вдруг так резко начал демонстрировать характер. Ларчик открывался просто: Катя всего только один день подежурила у ложа болезни, а на другой недвусмысленно дала понять, что ей надо работать. До вечера она торчала на том самом проклятом теплоходе, да еще с Никитой Колосовым… Хороший парень Никита, но вот беда — с другом Вадиком у них полнейшая заочная, «заглазная» несовместимость. А в результате — такое же «заглазное» соперничество. И вот уже друг Вадик, закипев душой как чайник, дает понять Кате, что он в ее опеке не нуждается и уже вроде как вполне здоров. Даже может ехать на этот теплоход — прибежище убийцы. «Неужто и правда там, на „Крейсере“, — убийца?» — думал Мещерский. Он испытывал какую-то странную растерянность. Была б его воля — он вообще бы от всего этого устранился, но… Он был верным другом. А потом, как истый оптимист, он верил — тучи рассеются, все подозрения выяснятся, кумиры останутся кумирами, поэты — поэтами, просто хорошие люди — просто хорошими людьми, а убийцу в конце концов найдут — где-нибудь там, далеко, и, конечно же, не среди тех, о ком он столько думал все эти последние дни.

— Заберем тачку и туда, — командовал Кравченко. Они ехали на машине Мещерского. Самому Кравченко было трудно держать руль. — Я в «Рождественское» шефа своего возил, дорогу помню. А там по берегу поедем, найдем это корыто плавучее и… Ну, в общем, потолкуем там с ними.

Мещерский со всем соглашался: да, да, о йес! А что еще оставалось делать? В душе он жгуче завидовал другу Вадику: Катя плакала сегодня из-за него. Плакала! Эх, если бы вот так кто-то переживал за него, Мещерского, он бы… Он бы умер, наверное, от счастья. А потом воскрес и совершил бы великий подвиг. Эй, где у вас тут убийцы-маньяки, подать их сюда, мерзавцев! Я из них суки-яки, японский городовой, сделаю! Он косился на Кравченко — черт, а у него тоже такое зверское выражение в глазах, словно и он грезит о чем-то подобном.

— Ну и рожа у тебя, — не удержался он. — Ты это.., того, брат. Ты там, пожалуйста, не очень. — Чего не очень? — буркнул Кравченко мрачно. «Форд» со стоянки они забрали. Перебазировались в него. Рулил снова Мещерский. До «Рождественского» худо-бедно домчались, а вот далее на сельских кривых дорогах заплутали. Заправились на бензоколонке, отловили каких-то местных, непуганых — где у вас тут причал? И наконец после скитаний вслепую выехали на шоссе к водохранилищу. С высокого берега открывался потрясающий вид. Кругом, куда ни кинь взгляд, была вода, вода, окаймленная багряно-желтой каймой лесов. Кричали чайки. Внизу у причала стоял знакомый теплоход. Каким же он казался маленьким и невзрачным на этом просторе!

Спустились, остановились, посигналили. Никто не отреагировал на приветствие — палубы пусты. Трап, правда, опущен. Поднялись по трапу и уже на борту столкнулись с Санычем. Отдуваясь, он волок «башенку» картонных коробок с пивом.

— Здорово, а где все? — спросил Кравченко. — Я вашу машину назад пригнал. Где Виктор Палыч? Где капитан ваш?

— Аристарх в сауну отчалил — суббота же. Он каждую субботу любит париться, где бы мы ни стояли, бани находит, — ответил Саныч. — Виктора тоже нет, но он скоро подъедет. Ты.., тебя ведь Вадим зовут? Ты подожди его. А ты что же, из больницы дера дал? Жданович говорил, что ты в Склифосовского с переломом.

— Сросся перелом, — Кравченко держался прямо, словно аршин проглотил, — сгибаться ему было больно. — Кстати, а сам-то Алексей Макарыч где? Мне с ним поговорить надо, а у него телефон молчит.

— Да здесь он. Эх ты, охрана — босса потерял. Здесь он, явился не запылился. Вчера поздно вечером. Сына своего домой назад отвез и… — Саныч покачал головой. — В общем, он нервы успокаивает. Ты уж к нему сейчас не лезь, Виктора дождись. И это.., что хотел спросить, — он вдруг запнулся. — А тебя уже милиция допрашивала?

— Насчет убийства Бокова? — Кравченко показывал, что он осведомлен и открыт. — Угу, звонил какой-то хмырь, мент.

— Они вчера тут у нас были. Целый десант, — сообщил Саныч. В тоне его сквозило презрение. — Такой хай подняли. А ты тоже хорош — Витька так на тебя рассчитывал, а ты теперь Ждановича даже отмазать по-человечески не сможешь.

— А чего мне его отмазывать? Ты что же, считаешь, это он Бокова прихлопнул? — спросил Кравченко.

Саныч крепче обнял «башенку» пивных коробок.

— Ничего я не думаю. Больной ты, что ли, — к словам цепляешься? Лучше помоги донести до холодильника.

— Сам донесешь. Мышцы тренируй, а мне тяжести пока поднимать доктор запретил. Где это вы так отоварились?

— В супермаркете на Дмитровке, — Саныч поморщился. — Все утро на эту ерунду угробил, девчонки наши попросили помочь. Жратвы привезли — вагон. У нас тут только попугаи Маруськины по килограмму бананов в день уминают.

Мещерский в разговор не вмешивался, скромненько стоял у борта. Смотрел на воду. И отчего-то так хотелось плюнуть в эту серую, мерцающую солнечными бликами глубь. Саныч потащил коробки с пивом вниз, в трюм. Хлопнула дверь, и на палубе вновь воцарилась тишина.

Мещерский пошел на корму. Черт… Почему кругом такое сонное царство, если рядом действительно убийца-маньяк? Тут милиции должно быть полно, спецназа. А может, он здесь уже, только глазу невидим — скрывается в засаде? Он огляделся кругом — покой, чистота, вода, осень. Дымком тянет откуда-то с берега. Кто-нибудь на пикник приехал, шашлыки жарят… Мещерскому вдруг захотелось немедленно позвонить Колосову, доложить ему — вот, я тут, на теплоходе, и спросить.., а что, собственно, спросить? Как вести себя? С кем?

— Ты ко всей этой лабуде слишком всерьез относишься, Лилька, — услышал он голос Варвары, доносившийся из открытого окна кают-компании. — И чего ты Аристарха отшиваешь, не пойму я. Мужик он классный, такое тело, как у него, еще поискать. С ним в Питере Женька Сальникова жила. Всеми подробностями со мной делилась. В постели он сто очков двадцатилетнему даст. Хочет он тебя, видно, до смерти. А ты все кобенишься. А чего? Ну не любишь его — да кто про любовь-то говорит, какая, на хрен, любовь? Ради здоровья. У тебя вон мужика-то сколько уже не было? А, отворачиваешься. Так и засохнешь без полива, фиалка ты наша нежная на залитом солнцем поле… Так бы с ним удовольствие получила, да и опыт дополнительный. В таких делах, Лиля, как соблазнение, опыт прошлый — первая подмога. А у тебя опыта нет или почти нет. Не права я?

— Права, как всегда, — ответила Лиля. Голос ее был невеселым.

— Ты вот Леху Ждановича как собачонка все сторожишь. Страдаешь из-за него. А не подумала — может, не глянешься ты ему? Не нравишься такая вот, упертая, инертная? Ну, положим, будет момент — напьется он, контроль над собой потеряет, сжалится и затянет тебя в койку. Попробует тебя всю такую правильную, цельную, чистую — попробует и выплюнет. Не по вкусу ты ему будешь, что тогда, а? Сейчас тебе больно, а тогда во сто крат больнее будет, девочка. Ты меня больше слушай, я ради твоей же пользы стараюсь, учу тебя, — Варвара усмехнулась. — Что нам власть над мужиками дает? Красота? Красота не у всех. Только две вещи — запомни: молодость и опыт. Ты молодая, ладно… Но Леха-то на молодость твою не клюет. Значит, не это его привлекает. А что же тогда? Я тебе так скажу: жить надо начинать как можно раньше. И мужиков почаще менять. Опыта надо набираться, искусство оттачивать. Разве секс — не искусство? Но я даже не про секс. Я про наш опыт бабский в глобальном масштабе… Ой, кто к нам летит на огонек? Что, тоскливо без нас? И дзэн уже не спасает?

— Я мешаю? — Мещерский, стоявший у борта, услышал в кают-компании голос Саныча. Видно, тот покончил с погрузкой и искал компании.

— Тебе тоже полезно послушать, парниша. А то ты у нас все в гуру метишь, а сам вон уже зеленый весь от воздержания… У тебя хоть девушка-то есть, а?

— Отстань, — буркнул Саныч.

— Нет, конечно. Кулак свой собственный — он намного слаще.

— Да иди ты!

— Сам иди. Ты к нам приперся. Или слушай нас, или катись, — Варвара хмыкнула. — На медитации и воздержании в нирвану, может, и примут, только… Только не об этом, Саныч, мысли у тебя. Я же вижу, не дура. Ты другое что-то в себе задавить пытаешься. Что-то сидит у тебя там внутри, покоя не дает. Вот ты и давишь это, из кожи лезешь.

— Ничего я в себе не давлю.

— Давишь. Поэтому и закрытый такой весь, нервный. Витька вон говорит — ты прежде совсем другой был. А сейчас точно иголку съел…

— Давай лучше про мужиков своих ври дальше, — оборвал ее Саныч.

— Нечего мне врать. У меня столько мужиков было — сколько волос у тебя на башке. Я с пятнадцати лет свою коллекцию личную формирую.

— Коллекцию? — переспросила Лиля.

— Ну да. Прочла где-то, что Марлен Дитрих коллекцию любовников собирала, чтобы всякой твари по паре было — мужики разных национальностей, разного статуса. Ну и я решила — чем я хуже. Опыт — колоссальный, но и поучительный весьма. Сколько же у меня в коллекции-то моей? Сейчас.., так… Наших я пока не, беру, наши — это отдельная песня. Витька — это тоже особый разговор, без комментариев пока. Кроме наших, у меня были поляк, потом швед, итальянец, грузин, финн, латыш был, потом еще испанец — но с ним у нас до койки дело не дошло… А с итальянцем тоже не дошло, но случай прикольный вышел…

— Когда же это ты успела их всех подцепить? Где? — спросил тихо Саныч.

— И здесь, и когда за бугор ездила. Я много поездила, парниша. Бабки, что зарабатывала, в чулок не складывала. Ты ведь это проповедуешь — если каждый наш день последним может стать, чего жадничать? Так про итальянца… Его Лукино звали, мы в Лидо познакомились, там наша группа сезон целый в отеле по вечерам играла. Ухаживал он за мной — в Венецию возил, на машине своей катал. Ну, вернулись мы из Венеции, пошли ко мне в номер — все путем вроде пошло. Он уже раздел меня почти, как вдруг — бац, звонок ему по мобиле! Он аж с лица спал, залепетал что-то, как заяц перепуганный. Это ему мамаша позвонила, представляете? Мамуля разгневанна". И он бросил меня и умчался к ней — сорокалетний маменькин сынок. Что, не опыт, скажете? Такой опыт дорого стоит. А швед! О, это вообще отпад. Я его в баре увидела на пароме «Силья лайн». Там ночь долгая, делать нечего, ну народ в ищет, к кому бы прилепиться… У меня прямо челюсть отпала — такой он весь из себя красавец был, швед-то. Прямо Зигфрид златокудрый. Ну, перемигнулись мы, угостил он меня пивцом. Посидели и пошли к нему в каюту. Он мне сунул сразу же журнальчик, гляжу — порнушка. Ну листать стала, а он рядом через плечо заглядывает. И аж дрожит весь от нетерпения. Так его картинки эти зажгли. Я даже струхнула — думаю, такой бугай здоровый, растерзает меня сейчас в клочки. А он.., он навалился, сделал свое дело, натужно так, словно у него запор. К стенке отвернулся и захрапел. А с грузином вообще песня была…

— Тоже мне коллекция. Уроды какие-то, — бросил Саныч. — И сама ты уродка, Варька. Шлюха хорошая. Ты навроде мачехи моей дражайшей. Одного поля вы ягоды с ней — шлюхи, извращенки чертовы… Не пойму я, что в тебе Виктор такого нашел, что никак от себя не отпускает?

— И никогда не поймешь, парниша. Мозги сломаешь — не поймешь. И того не поймешь, что папаша твой в мачехе твоей нашел. Не дано тебе этого понять. — Голос Варвары стал злым. — Для того чтобы понять это, кровь надо в жилах иметь, а не воду дистиллированную. Не кефир прокисший. Я уродка, надо же… Приговор мне вынес. Язык свой поганый прикуси — думаешь, я про тебя ничего не знаю?

— Виктор говорил как-то, что настоящее, истинное уродство — это такое же чудо природы, достойное восхищения, как и красота, — перебила ее Лиля. — Только уродство гораздо реже встречается. Я запомнила, как он это говорил. Это не внешности касается, а внутреннего состояния души… Алексей… Алексей Макарович ему ответил, что он тоже с этим согласен, только это грех смертный — так думать, уж он-то знает. Про это, что он знает, я что-то не очень поняла, но все равно запомнила.

— Да ты все вечно запоминаешь, что он с бодуна болтает, — хмыкнула Варвара. — И чего такого твой Жданович знать может? Я вот одно знаю: все его прошлые бабы были картинки. Не то, что ты — золушка-замарашка.

— Я же сказала: не о внешности шла речь, а о внутреннем состоянии, — повторила Лиля. — А тебе надо обязательно напомнить мне про его баб?

— Да плюнь ты, я же говорю — уродина она, уродина и змея, шлюха, — сказал ей Саныч. — Не слушай ты ее. Ты, Лилька, нас тут вообще всех поменьше слушай. У нас у всех мозги с пауками большими. У каждого — свои пауки. Ты делай так, как сердце тебе подсказывает. Хочешь, притчу скажу? У одного мастера дзэн учились несколько монахов и монахиня. И была она красивой — эта монахиня, несмотря даже на бритую голову и рваные свои лохмотья. Один монах влюбился в нее и написал ей тайное письмо. Она не ответила. А на утренней молитве в присутствии учителя и всех монахов встала и обратилась к влюбленному: «Если ты правда меня так сильно любишь, подойди и обними меня здесь, сейчас».

— Да, слушай его, Лиличка, слушай нашего просветленного. Беги к Лехе, он в каюте, пьяный боров… Ну беги, обними его. А он пошлет тебя на три буковки. — Варвара что-то уронила на пол. — Эх вы! Это вы уроды-то, а не я. Уроды недоделанные. Знаете, где вам обоим место с вашими идеями? Где-нибудь на планете Ка-Пэкс долбаной, а не здесь. Ты, Саныч, если ты такой весь из себя у нас моралист, что же ты сам-то не… — она не договорила. Увидела Мещерского, неосторожно приблизившегося к окну. — А, наше вам… Подслушиваешь? Ах ты, хмыреныш любознательный… Ты откуда здесь взялся?

— Это напарник Лехиного охранника, они машину пригнали, — сказал Саныч. — Чего ты орешь-то на него?

— Чего я ору на него? — Варвара встала с дивана, где она сидела среди подушек, подошла к окну, сверля Мещерского своими зелеными глазами. — Чего, значит, я ору…

Мещерский смутился — он ведь действительно подслушивал. Чем-то этот пустой разговор его сильно заинтересовал.

— Простите. Я случайно, — сказал он.

— Случайно он. Ах ты, сукин кот, — Варвара тряхнула волосами. — И таких сукиных котов Витька в няньки Лехе нашему нанял! Да с такими сукиными котами охранничками на него не одно — пять убийств менты повесят.

— Почему пять? — спросил Саныч. — С чего это ты взяла, что пять?

Его тон заставил Мещерского насторожиться. Но ничего интересного больше он не услышал.

— Пойду Марусю будить, пора, — сказала Лиля, тоже поднимаясь. — Мы с ней после обеда клетки попугаев чистить будем. Саныч, ты уж помоги нам, пожалуйста. А то они злые, щиплются, когда их достаешь. А самочку-кореллу надо ветеринару показать, когда на Речной снова вернемся. Она что-то на пузе у себя все перья повыдергала.

— Лысопузый попугай бывшего лидера группы «Крейсер Белугин» — лот под номером 125, — фыркнула Варвара. — Ах, Лилька, на какое бабло нам ветеринаров нанимать? Скоро сами, как попугаи, все перья на себе повыдергаем, продадим этот плавучий нужник и двинем в разные стороны. Витька кредит банку должен колоссальный. Он ни шиша не зарабатывает, только тратит. Я тут сунулась счета смотреть — куда только деньги утекают, на какую-то охрану, каким-то детективам. Не понимаю, о чем он вообще думает. Такое впечатление, что будущее его просто не колышет. Никак заразился от тебя, Саныч, черным твоим депресняком, что каждый наш день — последний.

— Это не депресняк. Это очень может даже стать правдой. Но тебе это, Варька, не грозит, — усмехнулся Саныч. — Ты будешь жить долго. Сейчас твое время наступает.

С причала посигналили — приехал капитан Аристарх, красный, распаренный, как веник. Сауна, видно, пошла ему на пользу.

— Явились, красавцы? — бросил он понурым Кравченко и Мещерскому. — М-да, мы уж и не надеялись лицезреть. Грубо работаете, асы столичные. Асы — это шутка, — он щурился, — на свой счет не принимайте. Витюху ждете? Он сейчас приедет, полный отчет с вас спросит за свои кровные.

Он как в воду глядел: не прошло и четверти часа, как у трапа остановилась, лихо развернувшись, пыльная «Ауди». Кравченко и Мещерский увидели Долгушина. Он выгружал с заднего сиденья какие-то яркие коробки и пакеты.

— Папа, папа, мой папа приехал! — мимо Кравченко и Мещерского тугим колобком прокатилась звонкая, розовая от послеобеденного сна Маруся. Долгушин, нагруженный покупками, поднялся на палубу. Маруся подбежала, подпрыгнула, повиснув обезьянкой у него на шее. Он как-то сразу уронил все свои коробки, словно и не боялся что-то там разбить или сломать, обнял девочку, подкинул ее вверх.

— Как дела, хозяйка моя? — спросил он.

— Класс, — Маруся не унывала. — Почему у тебя щеки колючие? Это волосы растут да?

— Борода, не успел я, Маруська, побриться. Подарки тебе поехал покупать. Вон сколько подарков, смотри.

Маруся взглянула на палубу, на ворох покупок и еще крепче обняла его за шею:

— Не уезжай больше никуда. Не хочу подарки, хочу, чтобы ты был. Хочу ласточкой летать. Мы про Филомелу и Прокну читали, хочу как Прокна быть — ласточкой.

— Есть, летаем ласточкой. — Долгушин бережно поднял на руках ее маленькое тельце, закружил по воздуху.

Маруся завизжала, широко раскинула ручки, явно подражая ласточке. Мещерский наблюдал эту сцену со странным чувством. Его поразило, что Маруся знает миф о Филомеле и Прокне, что Долгушин разрешает ей, такой маленькой, знать подробности этой кровавой и спорной греческой сказки, о которой не все взрослые имеют представление. Еще он заметил, что Долгушин явно навеселе. Он наткнулся на его взгляд — Долгушин словно только что заметил их с Кравченко, опустил девочку на палубу:

— Вот, дочура, зови Лилю, несите все это в каюту. Примеришь обновки — мне покажешься. — Он оставил Марусю у груды подарков и шагнул к Кравченко, дохнув на него алкоголем. — Ну, здорово, приятель.

— Здравствуйте, Виктор Павлович, — сказал Кравченко. — Машину вашу вам возвращаю. Примите и распишитесь.

— Сейчас приму. Сейчас распишусь. — Долгушин подошел к верзиле Кравченко вплотную. — Я для чего ее тебе тогда дал, а? Дал для чего, ну?! — он сгреб Кравченко за куртку, дернул к себе.

Мещерский замер: такое бесцеремонное обращение друг Вадик не прощал никому. Тут и сломанные ребра не были бы приняты в расчет. Но и перемена в Долгушине была впечатляющей. Перед ними был словно другой человек. Гораздо больше похожий на того, кто стоял когда-то на сцене Лужников и крыл во всю силу своих молодых тогда еще, не убитых алкоголем и табаком легких все то, что… Но это была лишь мгновенная вспышка, Долгушин погас, отпустил куртку Кравченко и сбавил тон:

— Мы же твердо договорились. Вы слово дали, что Ждановича не покинете ни при каких условиях. Будете его тенью. Я же именно для этого вас нанимал. А вы его оставили в самый патовый момент.

— Да он в больницу попал с переломом, вы что? — не выдержал Мещерский.

— А вы на что тогда? — Долгушин обернулся к нему всем корпусом. — Вас же двое, вы напарники вроде, сами же говорили. Один в больнице, а второй должен был при Лехе неотлучно находиться. Я же рассчитывал на вас, раз вы пообещали, слово дали, а вы… Как Лехе теперь без ваших показаний доказать милиции, что он и близко в день убийства к Бокову даже не приближался? Я вас специально нанял, чтобы вы ему щитом надежным были, а вы…

— Вы так говорите, словно вы знали, что Бокова убьют! — в запальчивости за друга выкрикнул Мещерский.

— Я знал? — Долгушин осекся. — Чего я знал? Почему я должен был знать? Что ты несешь, парень?

— Оставь ты их. Ну что ты к ним пристал? Не кричи… На хрен все, голова болит, голова моя…

Голос, произнесший это, был всем знаком. На верхней ступеньке трапа, ведущего к рубке, стоял Алексей Жданович. Ничегошеньки не было на нем, несмотря на прохладный осенний день, кроме спортивных брюк и носков. Торс его был покрыт брутальной растительностью, на шее болталась цепочка с каким-то брелком. Он был без очков и близоруко щурился на мир божий, распространяя кругом сочный запах перегара.

— Эх, Витек.., ты не шуми, не надо. Жизнь это, Витек. А жизнь полна совпадений. И неожиданностей полна. А смерти Кирке Бокову я желал. Желал! — Жданович пошатнулся и ухватился за поручень. — В этом одном вчерашний мент прав — желал. Но вот сбылось желание, а мир разве изменился хоть на микрон? Так что ты не кричи, Витек. Я знаю, ты как лучше с ребятами этими хотел. А вышло… Ну, что вышло, то и вышло. Я вон тоже с сыном своим как лучше хотел. Думал, он осознает, что я.., что я отец его, чем дышу я, о чем думаю, что хочу ему передать. А сынка мой на мои хотения начихал. У него уже свой взгляд на все имеется, и на меня в том числе. Не нужен ему такой вот папашка пропащий. Не нужон, стало быть… И никому вообще я такой на.., не нужон! — Жданович согнулся, словно от боли. — И менты меня, если даже и на нары потянут, потом тоже пошлют. Что такое я? Что я собой представляю? Разве им такой, как я, нужен? Чтоб убить, натура нужна, а моя натура, моя… — Жданович стукнул себя в грудь. — Кончилась моя натура. Скукожилась.

— Ты чего, Макарыч? — спросил капитан Аристарх. — Чего ты разоряешься? Ну, мало ли что случается? Сопляк твой Лешка еще, не понимает ничего. Ну, вырастет, может, потом поймет, чего ты ему там передать, привить хочешь. А не поймет — ну, и бог с ним. Молодежь сейчас своим умом живет. И песни у нее свои. Так было и будет. Чего ты голову пеплом-то посыпаешься, какая муха тебя укусила?

— Во муха! Во, только что звонила, — Жданович вывернул из кармана штанов телефон, — Наташка звонила — моя бывшая. С сыном видеться запрещает. Говорит — это не только ее решение. Это он, Лешка, сам ее попросил. Глядеть ему на мою пьяную морду — противно.

Долгушин поднялся по трапу и почти силой повел его — полуголого — с ветра, с палубы в кают-компанию.

— Ладно, мужики, выяснили, что ничего не выяснили, — подытожил капитан Аристарх, обращаясь к Кравченко и Мещерскому. — Инструктаж кончен, по всему видно. Айда, махнем по рюмашке.

Они двинулись тоже в кают-компанию. Туда же пришел и Саныч. Как-то сами собой появились коньяк, виски, водка. Саныч сбегал в трюм за льдом.

— За тон прошу прощения, — сказал Долгушин после паузы, — досада меня взяла. Точно хотел как лучше, а вышло, как всегда.

— Я делал все, что было в моих силах на тот момент, — угрюмо бросил Кравченко. — Чтоб не было больше никаких разговоров, я вам задаток ваш прямо сейчас верну, раз вы считаете, что я со своими обязанностями не справился.

— Спрячь деньги, дурак, — бросил ему Жданович, раскинувшийся в кресле. — Витька, скажи ему, иначе…

— Не в деньгах дело, деньги вы заработали. В принципе дело. И в надеждах проваленных. — Долгушин широким жестом хозяина плеснул в стаканы виски и придвинул их Кравченко и Мещерскому. — Ситуация, в которой оказался Леха, — непростая. Надо как-то помогать. Вам, Вадим, придется съездить вместе с ним в прокуратуру в понедельник и сказать, что.., ну, что вы в день убийства все время были вместе, не разлучались.

— Хотите, чтобы я соврал? — спросил Кравченко.

— А вы что, ни разу в жизни не врали?

— Следователю ни разу, не приходилось еще, — Кравченко усмехнулся.

— Следователь тоже человек.

— Ну, вообще-то такого уговора не было.

— Я тебе говорил: откажутся они, — бросил Саныч. — Своя задница всегда ближе. Брось, не уламывай его. Черт с ними совсем. Я сам с Макарычем поеду, скажу, что я был с ним.

— Тебя еще у следователя не хватало, с твоими-то нервами, — ответил Долгушин. — Ты мне лучше скажи: что тут без меня было вчера, когда твои отец с мачехой за тобой приезжали.

— Ничего не было, — Саныч отвернулся.

— Ты бы поговорил с отцом по-человечески. Да и эту дамочку тоже как-нибудь успокоил.

— По-человечески? Это с ними? Я ее видеть спокойно не могу. И отца из-за нее. Тошнит меня от одного ее вида, — Саныч мотнул головой. — Гадина проклятая… Из-за нее, гадины перелицованной, мать моя, ты это понимаешь? Мать! — умерла.

— Саныч, бред это твой. Мать твоя умерла, потому что болела. Потому что у нее был рак.

— Она бы еще долго жила… Эта стерва ей жизнь укоротила. Самое ее присутствие на земле, сама мысль о ней. Видеть ее за это спокойно не могу, хоть бы сдохла поскорее на очередной своей живодерне!

— Чего ты женщину позоришь? — хмыкнул капитан Аристарх. — Мачеха у тебя женщина первый сорт. Стильная, ухоженная. Я как глянул, аж обалдел — тебя послушаешь, так она жаба, урод какой-то, мутант, а она.., да она просто красивая женщина.

— Красивая? А ты знаешь, что у нее вся кожа с лица срезана? Что у нее в носу — хрящи от какого-то мертвеца? Что с нее лишнее мясо, как с туши свиной, срубали? — Лицо Саныча перекосила судорога. — А ей мало, всего этого мало, она вон на новую операцию улечься норовит. Мне отцова секретарша звонила. Новость сообщила. Все ведь досужие, сердобольные, блин… Все только и стараются, чтобы я к отцу на коленях пополз прощения просить…

— А по-моему, — хмыкнул капитан Аристарх, — мачеха твоя, как оса, в одно место тебя, парень, ужалила. И чего бы ты тут нам про нее ни говорил, какую бы лапшу ни вешал…

— Да ты что? — Саныч вскинулся. — Что ты городишь, что ты вообще понимаешь? Она не человек. Не женщина она для меня. Что ты так смотришь на меня, Витька? — он обернулся к Долгушину. — И тебе тоже непонятно, да? А чего тут непонятного-то? А если бы тебя на мое место? Если бы отец твой такую вот б.., перекроенную, которая ни о чем другом думать не может, лишь бы как снова чего-то там у себя срезать-отрезать, как маньячка, в свою постель взял, а мать твою родную, которая тебе жизнь дала…

— Я отца своего не помню, а мать свою покойную, как и ты, люблю и помню, — оборвал его Долгушин. — А ты.., ты успокойся. Выпей, успокойся, вдохни глубоко, помедитируй, что ли… А то на тебе прямо лица нет. Что ты, в самом деле, так себя изводишь? Ладно… Мы об этом, о мачехе твоей, как-нибудь потом поговорим. Жаль, я ее не видел вчера.

— Много потерял, женщина царственная, — заметил со странной улыбкой капитан Аристарх.

— Мы в сторону уклонились от главного. Так как же, а? — Долгушин перевел взгляд на молчавшего Кравченко. — Насчет дня понедельника? Кто-то, помнится, в прошлый раз чуть ли не в любви нам тут с Лехой объяснялся, песням нашим… Неужели тоже вранье было?

— Ладно, я поеду с Алексеем Макаровичем в эту вашу прокуратуру, — сказал Кравченко. — Если это хоть как-то поможет ему свою невиновность подтвердить, я с радостью… Всегда пожалуйста.

Мещерский почувствовал: друг его сказал то, что от них, собственно, все здесь и ждали. Краем глаза он увидел, как капитан Аристарх усмехнулся и тряхнул свой стакан с кубиками льда так, словно собирался выдать на стол все двенадцать очков. Только это была не игра в кости. А какая-то совсем другая игра, правил которой Мещерский пока не знал.

Глава 28. КАТАЛОГ

Из окна кабинета пресс-центра видны крыши университета, угол Зоологического музея и кремлевские башни. Видно небо — серое, осеннее, в оспинах облаков. Видны нахохлившиеся голуби под застрехой напротив. Вот-вот начнется дождь. И почему-то кажется важным не пропустить момент, когда самая первая капля ударит в стекло.

Катя заставила себя оторваться от созерцания туч, башен и крыш. Она снова была в своем кабинете, за своим столом. Перед ней лежал диктофон — пленка только что закончилась. Щелчок — и Катя перемотала пленку на начало. Это были показания Олега Свирского. Она прослушала их от начала до конца. И поняла, что надо снова вернуться к началу.

Сегодня на календаре уже вторник. А в понедельник Катя проводила «драгоценного» в прокуратуру, куда он должен был явиться вместе с Алексеем Ждановичем. Но в прокуратуре их не приняли — допрос Ждановича по каким-то причинам был перенесен следователем на конец недели. Некоторые из этих причин Катя знала. А еще раньше, в субботу, Кравченко и Сергей Мещерский вернулись с «Крейсера Белугина» — вернулись поздно вечером. Кравченко был снова непривычно сосредоточен и на все Катины вопросы отвечал односложно.

Пленка перемоталась к середине. Катя щелкнула кнопкой — достаточно, вот с этого фрагмента допроса. В кабинете зазвучали голоса: «Это была ваша идея, вы планировали после концерта поехать с Боковым за город, — послышался голос Колосова. — Так что же вы не поехали? Бросили его одного?» — «Я бросил? — Свирский отвечал глухо. — Нет. Я не знаю, как вам объяснить. Это непросто…»

Кто вообще сказал, что объяснить все и всем — просто?

Вот тогда вечером в субботу Катя спросила Мещерского — его, потому что Кравченко-"драгоценный" хранил какое-то странное мрачное молчание. Она спросила: объясни мне, какие они там, на этом теплоходе, когда они одни, предоставленные сами себе? Мещерский ответил: какие они? Вроде обыкновенные. Разные… Потом умолк и продолжил уже как-то с запинкой: объяснить словами — это трудно, Катя. Такое впечатление, что… В общем, кажется, то, что у них есть, никого из них не устраивает. Там так красиво, так спокойно, но только не на этом теплоходе. А они все какие-то растерзанные, что ли… Этот вот парень — Саныч, например. В нем столько ненависти к отцу, к мачехе. Он относится к ней просто с отвращением, как к какому-то уроду. И только потому, что его богатый отец женился на ней, а она, видимо, ради этого брака сделала себе большое количество пластических операций. Странно звучит, нелогично, но… Катя, это надо видеть, передать словами это нельзя.

— А о чем они говорили при вас? — спросила его Катя. — Ведь вы столько времени там с Вадькой провели среди них. О чем-то ведь шел разговор?

Мещерский пожал плечами:

— Да вроде ни о чем таком. Вадика вон всем скопом уговаривали Ждановичу алиби обеспечить на день убийства и потом еще… Ну, про коллекцию любовников трепались.

— Про коллекцию любовников? — переспросила Катя. — Кто же там такие коллекции себе собирает?

Мещерский передал ей содержание подслушанного разговора в кают-компании.

Коллекция, коллекция…

Катя остановила пленку диктофона — отвлеклась и пропустила как раз то, что снова хотела прослушать. Перемотала чуть назад. «Я не знаю, как объяснить, — повторил голос незнакомого Кате человека — свидетеля Олега Свирского. — Мать его жила в Чите. Боков о семье своей терпеть не мог говорить. Они все его дико раздражали. Телефон выключал, приказывал секретарю не соединять. Я считал его человеком, пусть со слабостями, но таким, с которым и самому можно человеком быть, а не дерьмом…» Катя вслушивалась: голос Свирского дрожал от волнения: «Я узнал, меня это поразило, как удар. У него мать при смерти была все эти дни. Они звонили, просили денег на операцию. А он их послал. Сестру, что звонила, мать родную послал… Считал, что они его грабят. А его мать скончалась. И вот я тогда подумал…»

Катя снова остановила запись. Потом включила: «И вот я тогда подумал… Мне противно стало. — Голос Свирского прервался. — Не хотелось его видеть. Я не мог». Катя выключила диктофон. Мокрые от дождя крыши за окном. Первая капля давно уже ударила в стекло, но никто не услышал этого сигнала. В памяти вдруг всплыл образ — Катя подумала: почему это именно он приходит на ум сейчас — вот этот человек? Неужели это настолько запомнилось — лично ей, еще тогда, давно, в тот зимний вечер, когда она увидела его входящим в подъезд «Астории»? И за минуту до этого, когда он шарил голыми руками в снегу, ища сбитые во время драки очки Ждановича? И уже здесь, на теплоходе… В памяти всплывал тот же образ, то же лицо. Как он смотрел на эту красивую ухоженную шатенку с сумочкой из кожи питона — свою мачеху… Даже сейчас при одном воспоминании об этом случайно перехваченном взгляде сердце Кати тревожно сжималось.

Она набрала номер начальника отдела убийств. Телефон звонил, но трубку не брали. Колосова не было. Он вернулся только под вечер. Катя уже собиралась домой, отправив по электронной почте в редакцию «Вестника Подмосковья» несколько дежурных репортажей о проведении рейдов по изъятию оружия и взрывчатки в рамках очередной операции «Арсенал». Это была рутинная работа, но обязанностей делать ее с Кати никто не снимал.

Колосов зашел в пресс-центр сам. По его лицу Катя прочла: он отсутствовал не зря. Произошло нечто важное.

— Где ты был?

— Где я не был, лучше спроси, — он сел на край стола. От его куртки пахло дождем и мокрой кожей.

— «Крейсер» снялся с якоря, — сообщил он.

— Когда?

— Час назад. Идут в Москву. А у меня вот, — он расстегнул «молнию» на куртке, вытащил из внутреннего кармана сложенные трубкой бумаги. У него была такая дурная привычка — небрежничать с официальными документами.

Катя пробежала глазами первый абзац и…

— Неужели это то, что мы так долго с тобой ждали? — спросила она. — Криптографическое исследование шифра на жетонах?

— Да нет никакого шифра, — Колосов стукнул кулаком по столу. — Нет, и не было никогда. Я сам должен был догадаться, если бы… Черт…

— Вот тут у меня переписаны номера и буквы со всех жетонов, кроме того, что был обнаружен на Бокове, — Катя достала из стола листок с записями, которые она тоже когда-то силилась расшифровать. — Тут в описании есть гравировка с боковского жетона?

— Вот она, — Колосов выложил перед ней фото.

— Но тут надпись какая-то другая. Короткая совсем: К66У№ и все, после номера цифр нет. На всех других жетонах есть цифры после номера, а на этом нет. Как криптограф это объясняет?

— Криптограф? Он это никак не объясняет. Тебе я объясню, — Колосов развернул к себе заключение. Во всех его жестах сквозили нетерпение и досада.

— Все же что говорит эксперт? — настойчиво переспросила Катя. — Не рви документы. Они ни в чем не виноваты.

— Это не шифр — вот что он говорит. Никаким шифром тут никогда и не пахло.

— А что же это тогда такое?

— Это способ записи информации, записи данных — причем простейший.

— Простейший? — воскликнула Катя. — Ничего себе!

— По данным эксперта, перед нами не что иное, как способ записи данных, используемый при инвентаризации экспонатов с фиксацией дат происхождения и поступления.

— Поступления куда?

— В музейную коллекцию, — Колосов перелистал страницы и прочитал вывод эксперта: «Похожий порядок записи данных принят за основу при инвентаризации сводных каталогов». При таком порядке первая буква обозначает каталог коллекции, к которой причислен данный экспонат. В исследуемых записях первой везде идет буква "К". За ней обычно пишется точная или предполагаемая дата создания или изготовления экспоната, затем пишется первая буква названия коллекции — в исследуемых образцах это везде буква "У". И далее под номером регистрации записывается дата поступления экспоната в собрание. Указанный порядок инвентаризации ныне практически не используется, но в прошлом был принят за основу в ряде музеев Ленинграда-Петербурга, в том числе и в ряде каталогов Эрмитажа и музея имени Петра Великого — бывшей Кунсткамере.

— Кунсткамере?! — Катя смотрела на текст, на Колосова, но перед глазами ее прыгали одни только буквы — эти самые "К" и "У", — Никита, да это же.., боже мой…

— А вот теперь я тебе объясню всю эту абракадабру применительно к нашим случаям, — Колосов размашисто дописал к Катиному списку еще два номера. — Начнем с жетона, снятого с самой нерпой жертвы — гражданина Костылева, заместителя заведующего моргом, торговавшего налево трупами. Что мы имеем? Так: КЗЗУ №2512. Видишь эту надпись?

— Вижу.

— А теперь представь, что это запись инвентаризации, где первая цифра — дата создания.

— Никита, что ты плетешь? Я не понимаю.

— Да этот заведующий моргом, мертвяков сбывавший на скульптуры, на спет родился третьего марта. Понимаешь? Третьего числа, в третьем месяце — вот тебе отсюда и «33»! А прикончили его.., то есть в инвентаризационный каталог занесли.., помнишь, я тебе говорил — не позже 25 декабря это случилось. Так вот тут и значится: «2512». То же самое и с гражданином Манукяном, этим живодером. Родился он, как мы установили, 15 октября. На его жетоне после "К" как раз и идет цифра 1510, а застрелили его в Белозерске 20 августа — «208». На жетоне Блохиной первая цифра «2011» — день ее рождения 20 ноября. А убили ее… На жетоне «258» выбито, значит…

— Но мы так точно и не установили, что Блохину убили именно 25 августа.

— Мы не установили. А тот, кто ее убил, знал наверняка. Он знал о них все, ты понимаешь? Он следил за ними, он выбирал их. Выслеживал, как охотник. Собирал о них сведения. Знал даты их рождения, знал, что они вытворяют, на что они способны. Он не знал лишь одной вещи.

— Какой?

— Когда именно, в какой точно день он расправится с Боковым — своей четвертой жертвой. На его жетоне выбита лишь цифра 66. Боков родился 6 июня. После буквы "У" выбит только номер, даты поступления — то есть убийства, нет. Видимо, точно он не знал, когда это произойдет, а вносить путаницу в свой каталог, как истый коллекционер, не желал.

— Значит, он собирал из них из всех коллекцию? Все эти жертвы, они для него были… — Катя дотронулась до диктофона. — Я слушала запись. Боков, он… Никита, ты ведь разговаривал со Свирским о нем, о его матери… Боже, я все думала — как он их выбирает — вроде бы таких разных, совсем друг на друга не похожих? Что его в них привлекает? Никита, после того, что ты выяснил, я.., я, кажется, теперь это понимаю. Все сходится. Да-да, сходится. Потому-то он их всех и раздевает. Понимаешь? Раздевает после убийства, освобождает от одежды, от внешних покровов. Он разоблачает их, убирает все лишнее, оставляя самое главное — суть. Отсюда и эти жетоны — это же.., это же музейные инвентаризационные бирки! Скажи мне, ты бывал когда-нибудь в… Кунсткамере?

— Нет, но…

— Там со времен Петра старая коллекция — банки на стеллажах, а в них заспиртованные уроды. Ужасные, чудовищные голые уроды. Кунсткамера — это же собрание редкостей, в том числе и уродов. Вот откуда эти буквы "К" и "У". Это его личная коллекция — коллекция уродов. Все они, все его жертвы, они же были… Мы же знаем теперь, кем они были на самом деле, все эти люди — Костылев, Манукян, Блохина, Боков… Каждый из них привлек его внимание тем, что совершил нечто такое, во что нормальному человеку трудно даже поверить, нечто чудовищное, аномальное. В этом и кроется главная цель его «серии» — все они просто стали экспонатами его личной коллекции, его кунсткамеры.

— Я еще раз питерский архив запрашивал, — сказал Колосов. — Катя, ты меня слышишь? Я еще раз запросил архив по поводу дела, что на Аристарха Медведева, капитана теплохода, в дни его юности было заведено, а потом благополучно похерено… Так вот ответ пришел подробный. Дело было действительно возбуждено по статье «хулиганство». По сути, была это довольно жестокая драка с телесными повреждениями между гражданином Медведевым и неким гражданином Матюшиным, вторым помощником капитана на теплоходе «София», в помещении молодежной дискотеки. Свидетелем по этому делу проходила, кроме этих двоих, еще некая гражданка Веснина, младший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии. Как было установлено входе расследования, драка между Медведевым и Матюшиным вспыхнула из-за этой гражданки. Она была невестой Медведева, но рассталась с ним и вышла замуж за этого самого Матюшина. Судя по всему, именно она заставила своего мужа, проходившего по делу в качестве потерпевшего, изменить показания в пользу своего прежнего жениха. Обвинение развалилось, и дело в отношении Аристарха Медведева было прекращено за недоказанностью, хотя мужа своей бывшей невесты он избил зверски. Тот в морской госпиталь даже попал.

— К чему ты мне все это так подробно излагаешь?

— Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого, где в качестве сотрудницы работала невеста капитана Медведева, из-за которой он едва не убил человека, — это Кунсткамера, — Колосов смотрел на Катю. — Какие-нибудь далеко идущие выводы из этого факта уже будем делать или пока погодим?

Глава 29. ТЕМНАЯ СТРАНА

Капитан «Крейсера Белугина» Аристарх Медведев был рад, что судно его наконец-то снялось со своей затянувшейся стоянки. По мнению Медведева, сниматься было давно пора. И, возможно, этим избежать таких неприятностей, как неожиданный визит на борт милиции. Этот самый визит продолжал оставаться на теплоходе главной темой всех разговоров. Поездки Ждановича вместе с охранником в прокуратуру тоже ждали с тревогой. Но допрос был отложен, и это лишь подогрело общее нервозное настроение. Трудно было в такой обстановке сохранять ясную голову — трудно, даже капитану. Впрочем, на все происходящее Аристарх Медведев имел свой собственный взгляд. И делал свои собственные выводы. По его мнению, следовало, снявшись с якоря, идти не в Москву, как то было запланировано раньше, а, скажем, в Нижний или еще куда подальше. На реке свои законы. Как говорится, пишите письма, ловите судно — щепку утлую на необозримых водных просторах великой темной страны.

Такой темноты, какая бывает ночью на реке, нет, пожалуй, больше нигде. Мощный носовой прожектор и тот способен осветить впереди по курсу лишь узкую полосу воды. Не видно ни зги, дождь заливает палубы, потоком струится по окну рубки. Далеко впереди из тьмы подмигивают дьявольские огоньки — красный, красный, зеленый, красный. Там — шлюз. Но до него много миль. Эта ночь — ночь капитанской вахты, бессонная до самого утра.

— Аристарх, а мы тебе чаю горячего принесли, вот!

Капитан оборачивается через плечо. Он стоит у штурвала. В ночь капитанской вахты и во все другие капитанские часы посторонним заходить в рубку не заказано. Капитан видит Марусю и Лилю. Лиля держит термос с горячим чаем, Маруся, одетая в пижаму и байковую курточку, протягивает тарелку, полную бутербродов. В отличие от своей няни, она с капитаном давно и прочно на «ты».

— Спасибо, Марусенок. Никто, кроме тебя, обо мне не позаботится, не вспомнит, — он разговаривает с девочкой, но смотрит на ее няню. — А вы чего не ложитесь, братцы-кролики? Восемь склянок скоро пробьет.

— Я днем спала. Не могу я все время спать! Я хочу тут с тобой сегодня быть, — Маруся карабкается на капитанское кресло, — хочу смотреть, как мы плывем.

— Идем, Марусенок, идем мы полным ходом. Плывет, это знаешь что?

— Знаю. Какашка! — радостно объявляет Маруся. — А у нас — компас и машина-зверь.

— Точно, — Аристарх забирает у Лили термос. Словно случайно касается ее руки. — Озябла?

— На корме стояла. Темно там, — Лиля ловит Марусю, которая вертится на вращающемся кресле. — Ну, пойдем, мы тут мешаем.

— Кто мешает? Вы мне? — Аристарх улыбается девочке, но отвечает няне:

— Эх, Лиличка, ты прямо как от чумного, атипично-пневмоничного от меня бежишь. И куда бежишь? Бежать-то некуда. И не к кому. — Он умолкает, а затем спрашивает уже совсем иным тоном:

— Ну, что, угомонился наконец твой-то? Думал я, после прокуратуры он снова на мир озлобится, встретит нас уже на причале, на Речном, с бодуна хорошего, а он взял и вернулся. Тут, значит, сподручнее ему квасить. Магнит его сюда какой-то тянет.

— Алексей Макарович очень устал. Ему сейчас просто некуда больше пойти, номер свой в гостинице он сдал, — Лиля отворачивается от пристального взгляда капитана. — А вы ошибаетесь. Нет тут никакого для него магнита.

— Есть. Для меня-то вот есть. Эх, Лиличка, дорогая…

Дверь открывается, и в рубку вваливается Саныч. С куртки его ручьем течет вода.

— На корме все лампочки разом вдруг перегорели, — сообщает он. — Темень как в… — он видит Марусю и не заканчивает фразы, помня давнюю просьбу Долгушина не выражаться при ребенке.

— Саныч, ты б заглянул минут через пять, — бросает ему капитан Аристарх, — ты все равно мокрый. Помойся там еще дождиком, а?

— Лилька, не верь, что б он тебе ни обещал. Все он врет, — хмыкает Саныч и ныряет из рубки под дождь.

Они остаются, а он спускается по трапу на нижнюю палубу. В кают-компании грохочет телевизор, заглушая мужские голоса. Там Жданович и Долгушин. Саныч, не обращая внимание на дождь, облокачивается о борт и смотрит в темноту. Итак, они возвращаются… Так, пожалуй, даже лучше. Голоса в кают-компании гудят. Споры, разговоры… Вот у него сегодня тоже был один разговор. Отчего-то он все никак не идет из головы… Саныч закрывает глаза. Век бы вот так куда-то плыть и никуда не причаливать. Но завтра в пять утра они снова встанут на якорь уже в Москве. Нет, это не конец их общего большого путешествия. Это всего лишь очередная стоянка на маршруте. Так много рек на свете, и по ним можно добраться до разных мест. Жаль только вот, что нельзя доплыть по этим рекам на этом «Крейсере» до рисовых полей в зеленых долинах, садов Шалимара и озер, заросших лотосами. Туда в конце концов придется идти одному и пешком по пыльным дорогам… Возможно, это паломничество случится скоро, а возможно, и никогда.

Саныч засовывает руки глубоко в карманы своей насквозь промокшей куртки. Правая рука нащупывает холодную твердую квадратную пластинку. Металлическая поверхность ее пока еще гладкая со всех сторон. А сбоку просверлено маленькое круглое отверстие, через которое продет кусок крепкого капронового шнура. Скомканный, он занимает в кармане совсем мало места. А если ее натянуть — больно режет пальцы, однако никогда не рвется.

Глава 30. РАЗНЫМИ ПУТЯМИ

— Катя, ты столько тут всего нам сейчас наговорила, что… Одним словом, тебе не кажется, что все это как-то не очень логично и не слишком правдоподобно?

Вопрос был задан Сергеем Мещерским неуверенным и довольно-таки нервным тоном. Мещерскому снова пришлось задержаться у Кати и друга детства Кравченко. В то самое время, пока теплоход «Крейсер Белугин» на среднем ходу шел сквозь ненастную дождливую ночь в столичный речной порт, Катя дома затеяла с мужем и другом детства совещание-спор, который все никак не мог закончиться.

Однако на этот раз спорил в основном Мещерский. Кравченко по-прежнему хранил молчание. Все эти дни он провел дома и явно уже начинал тяготиться ролью «самого больного в мире».

Катя рассказала ему и Мещерскому все. До этого у нее была долгая беседа с Колосовым. Они перешли из кабинета пресс-центра в розыск и начали сопоставлять последние данные проверок маршрута теплохода. Даты стоянок «Крейсера Белугина» в портах и точное время прохождения его через шлюзы скрупулезно проверялось на всем пути из Петербурга в Москву. Колосов свободно, в отличие от Кати, ориентировался в расписаниях и графиках, проверенных сотрудниками отдела убийств, срочно откомандированными в Череповец, Белозерск и Углич.

— Вот, смотри, что у нас получается. Установлено, что теплоход был в Череповце три дня — 18, 19 и 20 августа, — Колосов показывал Кате справку местного пароходства. — Стоянка у причала была заранее зарезервирована капитаном Медведевым. Он связывался по телефону и по рации с дежурным диспетчером. Покинул порт теплоход в 17.00 20 августа — согласно своему графику. А днем этого же самого 20 августа между двенадцатью и часом в Белозерске был убит бывший директор зооцирка. На машине до Белозерска можно доехать примерно часа за полтора. Нами установлено, что там, в Череповце, согласно договору аренды местная фирма по продаже и прокату автомобилей «Стоп-сигнал» по предварительной договоренности оставила на платной стоянке у порта для заказчиков две машины — «Ладу» — «десятку» и «Фольксваген».

— А на чье имя был сделан заказ? — спросила Катя.

— Как и в Москве, на имя Виктора Долгушина. Но не он один, как мы сами убедились, ездит на арендованных машинах. Сейчас мы проверяем шоссе, ведущее в Белозерск. Хотя времени уже прошло немало, возможно, все-таки удастся найти кого-то из водителей, которые могли видеть какую-то из этих машин днем 20 августа. А вот сведения из другого пункта на их маршруте. Утром 24 августа теплоход встал на якорь у причала «Разлив», находящегося в двадцати семи километрах от Углича. Еще меньше от «Разлива» расстояние до Мышкина. Интересная подробность — в двух километрах выше по реке находится известная в районе база — организующая богатым клиентам рыбалку и охоту на водоплавающую птицу. База предоставляет также услуги отеля и аренды транспорта. Так вот с «Крейсера Белугина» опять же на имя Долгушина был сделан заказ на аренду автомашины. Утром 24 августа водитель базы перегнал на причал «Разлив» к теплоходу автомашину «Жигули» девятой модели. Из Углича до базы ходят регулярно автобусы и…

— Ты хочешь сказать, — перебила его Катя, — если Бокова здесь, в Подмосковье, могли выманить обманом в загородный ресторан, то Валерию Блохину могли вызвать под предлогом выгодной сделки в Углич, на VIP-базу и…

— Блохина имела дело с людьми, которые не афишировали своих пороков и боялись огласки. Предположим, с ней по электронной почте или по телефону связался некто, которого она восприняла как своего потенциального клиента. Для переговоров о продаже проституток или каких-то порноматериалов уединенная охотничья VIP-база — вполне подходящее, с точки зрения такого человека, как Блохина, место. 25 августа — эта дата выбита на ее жетоне — она приехала в Углич. Мы проверили: она приобрела железнодорожный билет на свой паспорт, поезд пришел из Москвы в восемь утра. В Угличе она пересела на рейсовый автобус и отправилась в «Разлив». Тот, кто ее вызвал, встретил ее на машине — место там живописное и уединенное — и повез якобы к себе на базу. Убийство произошло где-то по дороге. Труп убийца решил спрятать так, чтобы его никто никогда не нашел. Тогда в соседнем с «Разливом» затоне отстаивалась эта баржа с гравием из Костромы. И убийца решил, что лучшего места, для того чтобы спрятать тело, нечего и искать. Он, конечно, рисковал, перетаскивая тело на баржу, но.., видимо, посчитал для себя риск минимальным. Возможно, он испытывал некую эйфорию — ведь он же только что добавил в свою коллекцию очередной экспонат. Команда баржи во главе с боцманом пьянствовала, никто его не видел, так что все сошло вполне гладко. С одним вот только убийце не повезло — баржа оказалась привязанной к теплоходу по графику прохождения шлюзов. Труп Блохиной поплыл следом за своим убийцей в Москву.

— А капитан теплохода знает, какое судно должно по расписанию проходить вместе с ним шлюзы? — спросила Катя.

— Должен знать. Хотя боцман с баржи названия теплохода не помнил. И потом часто бывает так, что графики меняются — кто-то не внес предоплату, у кого-то мотор по дороге забарахлил, так что… Нет, Катя, — Колосов вздохнул, — метод исключения для наших подопечных не работает. Мы имеем дело с человеком, одержимым маниакальным стремлением следовать собственной навязчивой идее. Он фанатик, как все истинные коллекционеры. И это и есть наша самая большая проблема. Перед нами сейчас несколько путей. Завтра утром теплоход будет в Речном порту. Самый убийственный путь, на мой взгляд, снова явиться на его борт с ОМОНом и ордером на обыск. Что бы мы тут с тобой ни говорили, в суде в качестве доказательств вины будут рассматриваться лишь материальные улики. Но если я начну делать обыск на теплоходе и не найду там ни пистолета «ТТ», ни ножа, а я их точно не найду, потому что не идиот же он, этот наш коллекционер, прятать оружие так, чтобы его сразу нашла милиция, я останусь вообще ни с чем. Все наши карты будут открыты и биты. Теплоход уйдет из Москвы, и у нас не будет никаких законных оснований задержать его. И где, в каких городах, в каких реках будут потом всплывать эти самые уроды из его кунсткамеры…

— Ну а что же ты решил? — спросила Катя.

— Решил пока продолжать наблюдение за каждым из нашей четверки.

— Надеешься взять кого-то прямо с поличным с пистолетом и ножом в кармане? А если ничего не произойдет? Если он себя здесь ничем не выдаст? Что тогда? Теплоход уйдет, а у тебя так и не появится оснований к его задержанию.

Колосов молчал.

— Есть ведь еще какой-то путь?

— Теоретически есть — выйти на его следующую жертву, вычислить ее, но… Я в данный момент не вижу возможности, как это сделать точно и быстро. А увязать в этом болоте не хочу, слишком велик риск сесть в лужу. Я делаю ставку на проверенные практикой оперативные методы — на тотальное круглосуточное наблюдение за каждым фигурантом. Это самый реальный, на мой взгляд, путь, который, возможно, поможет нам его задержать. Если, конечно…

— Что, если, конечно?

— Если нам на этот раз повезет.

Вот такой разговор был в розыске. Такие выводы насчет везения и невезения. Такой выбор был сделан Колосовым.

— Я не понимаю, Катюша, что ты так переживаешь? — спрашивал уже вечером дома у Кати, выслушав пересказ, Мещерский. — Ты считаешь, Никита в своем выборе не прав?

— Да прав он, прав, как всегда, только… Я не понимаю — если есть два более или менее приемлемых пути к цели, почему надо выбирать только один? — Катя ходила по комнате. — Зачем изначально ограничивать свои возможности?

— Ты так говоришь, словно имя следующей жертвы уже написано вот такими буквами на транспарантах и развешано по всему городу, — возразил Мещерский. — Если действительно верен тот принцип, о котором ты столько нам с Вадиком сейчас рассказывала, принцип, по которому этот ваш маньяк формирует свою страшную коллекцию, то… Катя, да мало ли уродов на свете, которые могут привлечь его внимание?

— Ты-то что сама думаешь, жена? — спросил Кравченко.

Катя быстро обернулась. Странно, она ждала именно его слова. Все, что говорил милейший Сережечка, сейчас в принципе было не так уж и важно.

— Я могу ошибаться, я даже готова ошибиться, но… Вадик, ты пойми, у меня из головы не идет один человек, точнее, два человека. И они тесно связаны между собой — связаны для меня на данный момент неразрывно. Та жуткая Кунсткамера, с которой мы столкнулись, формируется по признакам аномалий человеческой природы — моральных и физических. У меня из головы не идет третья жертва — Блохина. Как раз она совмещала в себе обе аномалии. С точки зрения нашего коллекционера, она, наверное, была перлом его коллекции.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Кравченко.

— В петровской Кунсткамере в свое время демонстрировались уроды-калеки. Блохина тоже была калекой. Но это убийцу не остановило, не заставило сжалиться над ней. Наоборот, я уверена, это лишь подогрело его интерес. А сейчас в поле зрения тех, кто находится на теплоходе, попал еще один, по сути своей, физически сильно искалеченный человек. Искалеченный своей собственной патологической страстью к хирургическим вмешательствам. Я говорю о мачехе Саныча, которую мы тогда видели на борту.

— Я так и знал, что ты сведешь все к этой женщине! — воскликнул Мещерский. — Ну, Катя, ты меня просто разочаровываешь. Это знаешь, как называется? Через Владивосток в Катманду. Как можно сравнивать этих тошнотворных типов, которых убивал ваш маньяк, и эту женщину. В отличие от них она не совершила ничего ужасного, она, насколько я понимаю, просто одержима навязчивым стремлением к красоте, к совершенствованию своей внешности. Да ты сама два дня говорила нам, что мачеха Саныча тебе лично показалась дамой приятной во всех отношениях!

— А ты мне говорил, что сам слышал, как Саныч кричал, что она для него — не человек, не женщина, а…

— Так ты парня подозреваешь? — спросил Кравченко. — Лично ты подозреваешь во всех этих убийствах именно его?

Катя смотрела на мужа. Что ты хочешь от меня услышать? Ведь если я скажу сейчас да, будет ли тебе, мой драгоценный, лично тебе легче от того, что я этим своим «да» как бы исключила из списка подозреваемых тех, кто когда-то был тебе так дорог, тех, на чьих песнях ты рос, на чьих концертах бывал в Лужниках, в клубе АЗЛК, в Олимпийском? Будет ли тебе от всего этого сразу легче, свалится ли с твоей души этот камень?

— Ты поможешь мне, Вадик? — спросила она. — В том, в чем я совсем не уверена, в чем могу жестоко ошибаться — ты поможешь мне в этом?

Кравченко встал.

— Давно бы так, — хмыкнул он. — А то все со своим деревенским пинкертоном носишься как угорелая. А он, пинкертон, ни черта в таких тонких материях не соображает. Ну, что предпримем? Командуй.

— Все эти дни, пока теплоход стоит на Речном, наши будут вести круглосуточное наблюдение за его пассажирами. А я.., а мы с тобой возьмем под свою опеку Алену Леонидовну Куницыну. Это и есть мачеха Саныча-Сухого. Я тут вот данные на его семью взяла из базы по этому делу. Вот тут их адрес в Одинцове. Наша подопечная — домохозяйка. Не работает. На ее имя зарегистрирована автомашина «Шевроле», новый внедорожник.

— Теперь ты меня к ней в телохранители вербуешь? — усмехнулся Кравченко.

— Ты же профессионал в этом деле.

— А я? — воскликнул Мещерский жалобно. — Я-то что же? Вы меня игнорируете уже, да? На что ты мужа подбиваешь, Катя? Опомнись. Он же болен, ему и машину-то водить еще нельзя. Ты сама по этому поводу только позавчера слезами обливалась.

— Я сама сяду за руль, — Катя сразу поникла, как одуванчик. — Вообще я все буду делать сама. Я просто хочу, чтобы Вадик был со мной рядом. Мне с ним спокойно и надежно.

Кравченко и Мещерский переглянулись. Потом Кравченко хмыкнул, вздохнул.

— Ну, женщины! — он покачал головой. — Знаешь, Серега, иногда мне кажется, что у меня вот тут, — он ткнул себя большим пальцем в забинтованную грудь, — клавиши-кнопки, и она на мне играет, как на гармошке. Нет, не женись, Серега, как другу тебе говорю. Не женись никогда.

— Нуда, ты, эгоист, хочешь, чтобы тебе одному всегда твердили, что с тобой и надежно, и спокойно, — ревниво возразил маленький Мещерский. — Одним словом, Катя, так, если тебе это хоть как-то поможет, за руль вашей машины вместо Вадика сяду я.

Глава 31. ГРАВЕРНЫЕ РАБОТЫ

«Крейсер Белугин» прибыл точно по расписанию и встал на свое прежнее место стоянки к нулевому причалу. Утро началось как обычно. В половине десятого с поста наблюдения Колосову доложили о том, что «движение на объекте пошло». И вскоре оно приняло свои обычные формы — пассажиры явно не намеревались проводить этот день в духоте кают. В начале одиннадцатого они сошли на берег.

Колосов решил задействовать максимальное количество сотрудников. Наблюдение вели сразу шесть передвижных групп. Казалось бы, что такое мощное прикрытие должно было бы обеспечить полный контроль за всеми фигурантами на любом отрезке маршрута их передвижения. А не тут-то было! Как только началась практическая работа, пошли и неизбежные накладки. И всерьез поволноваться наблюдателей заставил капитан Аристарх Медведев.

Он сошел на берег на этот раз первым и пешком направился через территорию грузовых причалов к комплексу административных зданий управления портом. Путь преграждало КПП с охраной. Капитан Медведев спокойно предъявил какой-то пропуск и…

«Наружка» осталась у КПП. Старший группы наблюдения доложил, что без расшифровки и предъявления удостоверений сотрудников милиции пропускной режим не преодолеть, и испрашивал инструкций, как действовать дальше:

— Он вошел в здание. Отсюда, где мы стоим, виден вход. Будем ждать его или идти представляться охране на КПП и вести его в здании администрации?

Колосов приказал ждать Медведева на выходе, послал дополнительно сотрудников проверить, есть ли в порту какие-то другие выходы с охраняемой режимной территории. Оказалось, что их больше чем достаточно. Время уже близилось к обеду, а капитан Медведев обратно из здания администрации порта так и не выходил.

— Ждем еще немного, и потом.., черт, не остается ничего, как идти через КПП по удостоверению туда, в здание. Искать его там, если он только таким путем нас виртуозно не кинул, — Колосов начинал нервничать.

Пик бесплодного ожидания совпал с весьма активными передвижениями других фигурантов. В то самое время, когда капитан «Крейсера Белугина» скрылся в недрах портовой администрации и бесследно там канул, с борта по трапу теплохода сошла целая делегация. Как было доложено Колосову, среди сходивших на берег были Виктор Долгушин, его маленькая дочь, Алексей Жданович и гражданка Лилия Пономарева. Всей компанией они двинулись на платную стоянку. Стоянка была проверена по приказанию Колосова еще с вечера. Как и предполагалось, машины — знакомая «Тойота» с разрисованными боками и «Форд» с разбитой фарой — были уже заботливо перегнаны туда водителями той самой автофирмы, с которой Долгушин имел договор на предоставление услуг аренды на все время своего пребывания в Москве. Не хватало на этот раз только автомашины «Ауди», видимо, срок аренды истек и ее забрали обратно. Компания рассредоточилась по машинам. На этот раз за руль «Тойоты» сел Долгушин, забрав с собой дочку Марусю и ее няню, а Ждановичу достался потрепанный «Форд». Со стоянки Речного порта машины разъехались в противоположных направлениях. «Тойота» взяла курс на центр. Через сорок минут Колосову докладывали с машины сопровождения о том, что Долгушин везет своих спутниц по своему излюбленному маршруту — к Манежной площади. «Тойота» была оставлена на платной подземной стоянке, а ее пассажиры, точно праздные туристы, направились на Красную площадь. Там они гуляли — Долгушин фотографировал дочку и Лилю на фоне памятника Минину и Пожарскому, что-то оживленно рассказывал, как и всякий отец, впервые знакомивший своего ребенка со столь прославленным и легендарным местом. Потом все долго и терпеливо ждали боя курантов. Продрогнув на осеннем ветру, компания двинулась в ГУМ, поднялась на второй этаж и засела в ресторане обедать. Долгушин вел себя как счастливый отец семейства.

«Форд» Алексея Ждановича сопроводили прямиком до Гоголевского бульвара.

— Он паркуется, Никита Михайлович, во дворе возле дома 6/2, — доложило Колосову наблюдение, — машину ставит на сигнализацию, вроде надолго зависнуть тут собирается. Здесь в подвальном этаже что-то вроде клуба или казино… Нет, это клуб авторской песни «Серебряные купола», вон вывеска… Он спускается, видимо, у него там с кем-то встреча.

Жданович действительно «завис» в клубе авторской песни. Было уже около двух часов дня, а «Форд» его все еще стоял в пыльном московском дворике без движения. А вот в центре движение снова пошло — после прогулки по Красной площади и обеда в ресторане Долгушин забрал свое «семейство» и…

— Взял машину со стоянки, направляется теперь вдоль Москвы-реки по Софийской набережной, — докладывало наблюдение. — Видимо, город показывает. Едут дальше. Свернули под Большой Краснохолмский мост на Зацепский Вал, сворачивают на Кольцо, теперь в переулок. Паркуются возле кинотеатра «Пять звезд». Он ведет их в кинотеатр, идем за ними.

Долгушин, видимо, решил развлекать своих спутниц до самого вечера — были взяты билеты сразу на два соседних по времени сеанса на фильмы «Троя» и «Знаки».

Колосов справился, как обстоят дела с капитаном Медведевым, но.., с ним все как раз было неясно. Следовало срочно выправлять ситуацию. Колосов собрался уже было давать команду на расшифровку одного из сотрудников, чтобы тот по удостоверению смог проникнуть в здание администрации порта и проверить на месте — где и у кого так долго может находиться капитан теплохода, как вдруг пришло новое известие с «Крейсера»:

— На причал приехало такси. Сходят с теплохода на берег Сокольская Варвара и Петр Сухой, — доложило наблюдение. — Садятся в такси, следуем за ними.

Колосов решил пока не пороть горячки с капитаном и дождаться результатов наблюдения за последним из четырех фигурантов — Сухим-Санычем, который всю первую половину дня не высовывал носа из своей каюты. Оказалось, что такси повезло его и Варвару в Тушино. Видимо, это была очередная поездка за продуктами.

— Не выпускайте их из вида, — распорядился Колосов. — Когда сделают покупки и вернутся к такси, доложите.

Быстрых известий из Тушина он для себя не ждал. Кто, скажите, сейчас делает свои покупки быстро? Но известия пришли почти моментально.

— Сокольская взяла тележку и прошла в торговый зал магазина, — докладывало наблюдение, — а Сухой остался возле касс у лестницы на второй этаж. Там промтоварные отделы на втором этаже, химчистка, фотоуслуги, букмекерская контора — он читает список наименований возле лестницы. Поднимается на второй этаж. Отдел по продаже батареек и… Вывеска «Граверные работы»…

— Что? Повторите, лейтенант, — Колосов сжал трубку. — Граверные работы?

— Да, что-то типа киоска, и сидит мастер-гравер. Сухой подходит к нему, что-то спрашивает. Они о чем-то договариваются. Он платит деньги и передает граверу какой-то пакет. Что нам делать?

— Держите его под наблюдением. Не упустите… Я сейчас же выезжаю к вам.

— А если он попытается покинуть магазин?

— Под любым предлогом помешайте ему до моего приезда.

Белым днем, темной ночью — на дорогах Москвы вечные пробки. Колосов мчался в Тушино на дежурной машине с сиреной, буквально рассекая грудью сплошной автомобильный поток. Нет, он не ожидал, что все получится так буднично — граверные работы, граверные… Это словосочетание имело для него сейчас совершенно особенный, почти сакральный смысл. Но он боялся, ах как он боялся все сглазить! В душе его терзали сомнения — уж слишком все было просто, слишком складно…

Колосова встретили на входе в магазин оперативники.

— Сухой на втором этаже. Покинуть магазин все это время не пытался.

— А мастер-гравер? — спросил Колосов.

— Гравер работает. Видимо, он получил срочный заказ.

Колосов поднялся по лестнице на второй этаж. Здесь было гораздо меньше народа. Зал был разделен на небольшие стеклянные павильоны. Колосов шел мимо павильонов, торговавших бытовой техникой, женской одеждой, обувью, компьютерными играми и посудой. Внезапно он увидел Петра Сухого — тот находился в павильоне, торговавшем ароматическими свечами и восточными сувенирами. Сухой стоял спиной к двери, рассматривая стеллажи, заваленные китайскими веерами, деревянными фигурками, глиняными горшочками для благовоний, ароматическими палочками и прочей дребеденью. Вот он глянул на часы и направился к выходу.

— Вести его, не трогать, — скомандовал Колосов.

Они вели его в толпе через весь магазин. Сухой подошел к ящикам-сейфам, где покупатели оставляли свои сумки. Колосов увидел Варвару Сокольскую — она ждала своего спутника возле тележки, доверху нагруженной продуктами. Сухой начал помогать ей перекладывать пакеты и свертки в полиэтиленовые сумки. За-кончив, он снова глянул на часы. Сказал что-то Сокольской и направился к лестнице на второй этаж.

Колосов не выпускал его из вида. Здоровый парень этот Саныч-Сухой. Если брать его здесь и если он окажет сопротивление… Куртка на нем объемная — возможно, под ней у него пистолет…

Саныч-Сухой подошел к киоску с надписью «Граверные работы». Мастер-гравер — интеллигентного вида старичок в очках — закивал: выполнен, выполнен ваш заказ. И протянул клиенту какой-то маленький предмет. Саныч наклонился, забрал вещицу и…

— Стой тихо, не оборачивайся, дернешься, положим на пол!

Саныч вздрогнул и, несмотря на жесткий приказ, обернулся — позади него стояли трое мужчин. Одного из них он узнал. Этот «узнанный» в мгновение ока перехватил его руку, не позволяя разжать кулак.

— То, что ты забрал сейчас у гравера, — твое? — тихо спросил Колосов.

— Я не понимаю… Вы что?

— Вещь, что у тебя в руке, — твоя?!

— Я не понимаю.., пустите, больно руку!

— Понятых сюда быстро, — скомандовал Колосов. — Протокол.

Один из оперативников привел в качестве понятых менеджера и охранника.

— Показывай, что там у тебя. Давай показывай, и без фокусов. — Колосов заставил Саныча показать, что он держал.

Это была металлическая пластинка-жетон знакомой квадратной формы, знакомого сплава — медь-олово, с маленьким круглым отверстием сбоку. Через отверстие был продет капроновый шнурок. На сияющей поверхности жетона была выгравирована короткая надпись.

— Мы из уголовного розыска, — обратился Колосов к встревоженному всем происходящим у его мастерской граверу. — Эту надпись на жетоне кто вам заказал?

— Вот этот молодой человек, — гравер кивнул на Саныча, удерживаемого оперативниками. — Подошел, попросил выгравировать. Я сказал, что будет готово примерно через двадцать минут. Вот и бумажка его, по которой я копировал.

Колосов забрал у гравера клочок бумаги, на которой были написаны шариковой ручкой буквы и цифры — те же, что теперь были и на жетоне: К72У№159.

— В машину его быстро, в управление. — Колосов завернул улику в носовой платок.

— Я не понимаю, что происходит? — крикнул Саныч. — По какому праву вы меня задерживаете?!

Здесь, в магазине, Колосов ничего не стал ему отвечать. Им предстояла долгая, как он думал в этот момент, долгая обстоятельная беседа. Такие беседы не ведутся в публичных местах.

Уже на выходе из магазина Колосов обратил внимание на большое цветное табло. Здесь, кроме рекламы товаров, высвечивалась температура воздуха, атмосферное давление, а также сегодняшняя дата. Колосов посмотрел на табло: сегодня на дворе было пятнадцатое сентября.

Глава 32. ПАВЛИН УЛЕТЕЛ

Согласно адресным данным, семья Сухих постоянно проживала в загородном доме в поселке Зюмино, что всего в десяти километрах от Окружной дороги. Катя сама получила эти данные, но, если бы не «драгоценный В.А.», ни в жизнь бы ни поселка в Одинцове, ни тем более нужного дома там не нашла. Как найти, когда кругом сплошные дороги, поселки и лес, лес, лес: желтое на фоне темно-зеленой хвои, бурое на фоне мокрого асфальта, прелое, грибное, влажное, дачное, тихое, умиротворенное, первобытное, чужое?

На работе Катя поставила начальство в известность лишь о том, что «продолжает собирать фактический материал для очерка по серийным убийствам» — на этот раз с выездом в район. Но куда, собственно, следовало ехать, она плохо себе представляла. Если бы не Вадик и если бы не Серега Мещерский…

Было шесть утра. В далеком Речном порту призрачный «Крейсер Белугин» совсем недавно пришвартовался у нулевого причала. Никто из его команды еще даже и не сошел на гостеприимный московский берег, а Кравченко, Мещерский и она, Катя, уже прибыли в пункт назначения. За рулем машины был Мещерский. Он снарядился как на маленькую войну. Кравченко, мужественно терпевший все неудобства травмы, вооружился японским биноклем последней модели и кротко шутил, стараясь расшевелить сонную и слегка потерявшуюся в этой лично ею же заваренной каше Катю. Она сидела рядом с Кравченко на заднем сиденье, крепко обнимая огромный термос с кофе, и видела за окном машины лишь утренний сырой туман да еще красную черепичную крышу особняка за высоким монолитным забором. Дом Сухих стоял в живописном уголке дачного леса, в стороне от шоссе. К нему вела новая бетонка. На расстоянии полукилометра виднелись крыши других загородных вилл.

— В доме спят. А нас так надолго не хватит, — заметил Мещерский. — Ну просидим тут. А эта мадам мачеха никуда с места не сдвинется. Тогда что же — и завтра тут торчать?

Спрашивал он риторически, но адресовался явно к Кате. Она помалкивала. Вчерашний план, такой ясный и простой в пылу ночного жаркого спора, сегодняшним утром представлялся ей уже совершеннейшей нелепостью. Собственно, и плана-то никакого не было. Они просто сидели втроем в машине в осеннем лесу на обочине дороги. Ждали неизвестно чего и кого. Кравченко потянулся с заднего сиденья, включил магнитолу — попал на какую-то молодежную радиостанцию. В салоне зазвучал голос Кирилла Бокова — нежная песенка «Не люби меня, я уже не твой». У Кати внезапно защипало в глазах. Можно прослушивать какие угодно диктофонные записи, опрашивать каких угодно свидетелей, думать что угодно про мотивы, про причины, про версии, озаряться гениальными оперативными догадками, но… Голос того, кого уже не было на этом свете, пел простенькую попсовую мелодию, незатейливые слова: «Нет, нет, не люби, я уже не твой» — и все как-то сразу уходило на второй план.

— Выключи, — попросила Катя.

Кравченко поискал другие радиостанции. В салон просочился Лещенко, потом Кикабидзе, затем Лайма Вайкуле, за ней какая-то никем не узнанная девочка с тоненьким голосом Чебурашки, потом Бутусов с песенкой про графа Наф-Нафа.

— Это оставить?

Катя не ответила. Ей было все равно. Они ведь приехали сюда не на пикник с музыкой.

В восемь часов ворота открылись, и на бетонку вырулил «Мерседес». Кравченко взял бинокль:

— Шофер и рядом с ним мужик — лысый, солидный, в очках. Хозяин дома чешет на службу. Пропускаем.

Прошел час, потом еще двадцать долгих минут. Катя налила всем горячего кофе. Господи, день только начался — и такая тоска. Как это люди в засадах, в секретах неделями, месяцами сидят?

Мимо медленно проехала «Газель» с надписью на кузове «Чистая питьевая вода», остановилась перед воротами, посигналила. Ворота открылись, и машина въехала во двор.

Прошел еще час. Катя искоса поглядывала на Кравченко и Мещерского. Они сидели с невозмутимыми каменными лицами. О, она отлично знала это выражение мужского лица! Они не вступали с ней в споры. В пререкания по поводу бесцельности этого мероприятия. Они просто стоически ждали, когда ее собственное терпение лопнет и она объявит: да, ребята, бред какой-то я придумала, сама теперь вижу — идиотский бред.

Катя постаралась взять себя в руки. А вот и не бред. Что бы там они ни говорили, ни думали про себя — ее место в данной сложившейся ситуации здесь. Возможно, что в этом доме, крышу которого еле видно из-за забора, проживает единственная на данный момент реальная, очевидная жертва, находящаяся в поле зрения убийцы. Кем бы он там ни был — пусть и не обязательно ее собственным пасынком. «А вдруг я не узнаю эту Алену Леонидовну Куницыну? Вот сейчас она выйдет из дома, а я ее не узнаю? — подумала Катя. — Ведь я ее видела всего один раз, там на теплоходе. И потом, может, она за эти дни снова сделала себе какую-нибудь операцию? Может, она вообще не дома, а где-то в клинике находится?»

— Внедорожник выехал, «Шевроле», — оповестил Кравченко. — Баба за рулем. Одна. Ну, Катеныш, гляди — она?

Катя схватила бинокль: глянцевый синий бок машины, лобовое стекло и… Нет, она узнала эту женщину. Сколько бы пластических операций в своей жизни та ни сделала, она все равно оставалась женщиной, которую, увидев раз, с кем-то спутать было просто невозможно.

— Это она, мачеха Саныча, — Катя подалась вперед. — Мы едем за ней.

И они поехали. Было уже начало первого, когда они припарковались вслед за машиной Алены Леонидовны в Москве в Спасо-Наливковском переулке по соседству с Добрынинской площадью возле трехэтажного современного здания, смахивавшего на аквариум в стиле хай-тек. Алена Леонидовна скрылась за его дверями. Мещерский вышел на разведку.

— Это филиал Института пластической хирургии и косметологии, — сообщил он, вернувшись в машину.

— Мама моя родная, я так и знал, — хмыкнул Кравченко.

Посидели в машине с полчаса. Затем решили действовать так — напротив канадский бар, слева в переулке — японский бар, справа — кафе. Один остается в машине на посту, двое других спокойно и ненавязчиво коротают время.

— Идите вы с Катей, — сказал Мещерский. — Я подежурю.

Кравченко японскую кухню не любил. В канадском баре было пусто. Никто не играл на бильярде, никто не заказывал стейка на углях. Бармен обрадовался им как родным. Катя подумала: а непыльная работенка, вместо того чтобы стучать по клавиатуре компьютера, сочиняя очередную криминальную нетленку для «Вестника Подмосковья», сидеть вот так с собственным мужем в этом канадском бейлисе, попивая кофе.

— Мне темное пиво, — распорядился Кравченко.

— Мне кажется — я опять ошиблась, — сказала Катя. — Не хотелось признаваться при Сережке… Кажется, из-за меня вы зря потратили день.

— Терпеть этого не могу. — Кравченко поднял стакан с пивом. — Ты же знаешь — вот этого самого твоего самоедства: зря — не зря, надо — не надо. Надо. Раз начали — доведем дело до конца. Сегодня. А завтра будет видно.

— Но сколько же можно вот так караулить, я сама теперь понимаю, что…

— Я бы на твоем месте не ныл, а позвонил этому твоему пинкертону, — хмыкнул Кравченко. — Ведь он тоже чем-то там занят. Тебе не интересно, как у него складываются сейчас дела с теплоходом?

Катя позвонила Колосову. Телефон не отвечал — в это самое время начальник отдела убийств как раз мчался в направлении Тушина, где оперативники вели Саныча-Сухого. Колосову было не до личных звонков. Он висел на рации. Катя дала отбой: на чем бы это записать — «драгоценный» впервые не психанул при таком вот ее звонке, более того — сам проявил инициативу. Это значило, что…

— Ты меня спрашивал, Вадик, а теперь я тебя хочу спросить: что ты сам думаешь обо всем об этом?

— Об убийствах?

— Об убийствах и о людях, которые у нас на подозрении.

— Тебе не понравится то, что я думаю, — ответил Кравченко.

— То есть?

— Если все действительно обстоит так с этими жертвами, как ты говоришь, то я бы.., я бы не стал ему мешать.

— Не стал бы ему мешать? — спросила Катя. — Убивать? Убивать их?

Кравченко молчал.

— Ты не видел, что он делает с телами, как убивает, — сказала Катя.

— Это не главный вопрос.

— Это не главный? То, как он убивает, — не главный вопрос? А что же тогда главный вопрос?

— Главный вопрос в том, как он стал тем, кем стал. Что его заставило так измениться.

— Ты так говоришь, словно знаешь, кто убийца.

— Я не знаю, кто убийца, Катя. В том-то все и дело — я не знаю. — Кравченко резко отодвинул от себя пустой стакан. — Это для меня и есть самая острая заноза. Иначе я был бы не здесь.

— А где бы ты был? — спросила Катя.

— Пойдем-ка в машину. Надо Сереге дать шанс утолить первый легкий голод, — хмыкнул Кравченко.

* * *

— Так что это за предмет?

— Я не пойму никак, что вам от меня надо. За что меня арестовали? Разве я что-то у кого-то украл?

Разговор шел уже в управлении уголовного розыска на Никитском. Колосов обошел стол, остановился напротив сидевшего на стуле ощетинившегося Саныча. В кабинете собралась почти вся оперативная группа, участвовавшая в задержании фигуранта. На лицах всех сыщиков было написано ожидание близкой развязки. В тот момент почти ни у кого из присутствовавших не было сомнений в том, что убийца взят на одной из главных улик и вот-вот поплывет, поступательно признаваясь в содеянном.

— Я повторяю свой вопрос, гражданин Сухой: что за предмет вы сегодня днем передали мастеру-граверу для обработки? — повысил голос Колосов.

— А я не понимаю, какое вам до всего этого дело. С какой стати я должен вам отвечать. Не буду я вам отвечать до тех пор, пока мне вразумительно не скажут, за что меня схватили на глазах у всего магазина как какого-то урку, затолкали в ваш вонючий «газик» и притащили сюда!

— Вот это стало причиной задержания, — Колосов показал на лежавший на столе вещдок. — Мы требуем, гражданин Сухой, от вас конкретных объяснений вот по этому предмету.

— Да по какому предмету? Что за предмет? Что вы ко мне привязались из-за пустяка? — Саныч покраснел. — Я что, не имею права заказать граверу надпись на простой железке?

— На железке? Так вы, значит, сей предмет называете. Ладно, пусть будет железка. И что за надпись должна была быть на ней? По этой вот записке надпись? — Колосов продемонстрировал клочок бумаги, отданный гравером. — Это образец для копирования? Я спрашиваю, это образец, ну? Это ваш почерк? Вы это писали?

— Ничего я не писал. Вообще дурдом какой-то, — Саныч тряхнул мелированными, слипшимися от пота волосами. — А что, даже писать уже запрещается?

— Смотря что писать. Смотря где и с какой целью. И как это впоследствии использовать, — Колосов наклонился к самому лицу Саныча. — Думаешь, мы ничего не знаем? Думаешь, обошел нас? Думаешь, ты такой крутой, такой неуловимый, такой умный?

— Да о чем вы?

— Думаешь, если не нашли мы при личном обыске пистолета твоего на тебе и ножа — так все, ты чист, неуязвим?

— Ничего я не думаю, я вообще не понима…

— Не понимаешь? Ах, ты все еще не понимаешь. Встряхни мозги! Это вот вспомни, — Колосов швырнул на стол перед Санычем пачку цветных цифровых фотоснимков с места убийства Бокова, с места убийства Манукяна в Белозерске, со стройплощадки в поселке Октябрьский-Левобережный. — На, погляди. И вспомни. Это вот вспомни. И это, и это — вид Петергофа, дворца Марли. И вот это тоже, — он буквально сунул ему под нос увеличенный снимок из морга — рука Валерии Блохиной: шесть уродливых пальцев вместо пяти с намотанным вокруг запястья шнурком с жетоном. — Что — своих не узнаешь? На собственные художества память слабая?

Саныч впился взглядом в разлетевшиеся веером по столу снимки.

— Это что? — спросил он сипло. — Что это такое? Чего вы мне это показываете?!

— А кому же мне это показывать, как не тебе? — Колосов сдавил плечо Саныча. — Нет, ты морду не отворачивай, ты сюда смотри. На этот вот снимок. Бирку узнаешь? Я спрашиваю, эта бирка на снимке тебе ничего не напоминает?

— Ничего я не узнаю! Что вы от меня хотите? Зачем вы мне все это показываете — какую-то жуть, каких-то голых мертвецов?!

— Убитых мы тебе показываем. Убитых людей, изуродованных тобой.

— Да вы что?! Вы в своем уме? — Саныч с отчаянной силой оттолкнул руку Колосова. — Вы что на меня повесить хотите?

— Что за надпись ты дал выгравировать на жетоне? Что она означает? Смотри мне в глаза, — Колосов резко повернул его голову к себе за подбородок. — Сегодня у нас 15-е число. Отвечай, что должно произойти сегодня — пятнадцатого девятого месяца, как это выбито вот здесь? Ну? Кого ты выбрал для себя на этот раз? Я тебя спрашиваю, сукин ты сын. Кого ты готовился приобщить сегодня к своей поганой коллекции?

— Какая коллекция? Что вы городите? Что вы от меня хотите? — истошно крикнул Саныч. — Что вы меня тычете в этих дохляков? Ничего я не знаю! Я ничего не делал. Я даже не понимаю, о чем вы меня спрашиваете!

* * *

— А мадам не выходила, — сообщил Мещерский, когда Катя и Кравченко вернулись. — Пиво-то хоть там, в этой канадской норе, приличное?

Прошел еще час и двадцать минут. Мещерский перекусил в баре и тоже вернулся.

— Нет, все же чего, собственно, мы с такой настойчивостью добиваемся? — спросил он у Кати очень мягко, почти робко. — Ну, закончит она наводить там на себя красоту, выйдет и отправится домой. Или по магазинам завьется.

— Для такой гламурной женщины по магазинам уже поздно, — ответила Катя. — Почти пять уже. Время сейчас ехать куда-нибудь в модное кафе, ресторан.

— Вон наша мачеха-мадам. А вы переживали, — оживился Кравченко. — Э, сказали мы с Петром Иванычем… Я думал, намарафетится она там, выскочит этакой куколкой-барби укомплектованной, свеженькой, как огурчик, а она как была мадам, так мадам и осталась. Чего там было париться столько времени?

Катя не следила за всей этой чисто мужской болтовней — она видела сейчас только одно: высокая эффектная шатенка, Алена Леонидовна Куницына — мачеха Саныча, кутаясь в модный тренчкот, медленно спустилась по мраморным ступенькам клиники и подошла к своей припаркованной машине. Несмотря на все долгие процедуры, вид у нее был усталый, выражение лица недовольное. Видимо, на этот раз она не была удовлетворена визитом в знаменитую клинику Лебовски.

— Финита ля комедиа, покатили домой за город с ветерком. Это называется — по усам текло. — Мещерский с обреченным видом включил зажигание.

И вот тут… Катя внезапно ощутила всей кожей — что-то случилось. Кравченко, сидевший с ней рядом сзади, внезапно напрягся, подавшись вперед. Он смотрел не на машину Алены Леонидовны, что выруливала с места парковки, а налево, в сторону забитого транспортом переулка, составлявшего вместе со Спасо-Наливковским и улицей Полянкой оживленный перекресток.

— Не одни мы, оказывается, пасли тут эту дамочку, — шепнул он. — Серега, гляди вон туда — тачку узнаешь?

— Черт, надо же, — с Мещерского разом сдуло весь его сплин. — Узнаю. Только отсюда не разобрать, кто за рулем.

«Шевроле» — внедорожник Алены Леонидовны выехал из Спасо-Наливковского переулка и вклинился в плотный поток движения по направлению к Садовому кольцу.

— Он тоже тронулся, — Кравченко махнул рукой. — Пропускаем ее, потом его. И вообще-то, Серега.., теперь я должен вести.

— Еще чего, чтобы мы все в кювет улетели. У тебя перелом, тебе нельзя. — Катя тоже видела машину, последовавшую за «Шевроле» Алены Леонидовны, однако не узнавала ее. Где было узнать — в отличие от Кравченко и Мещерского она видела эту машину впервые в жизни. В салоне виднелся только водитель, но с такого расстояния за тонированными стеклами опознать его было невозможно.

Мещерский рулил так усердно, что почти сразу взмок.

— Как же он появился, откуда? — шептал он. — Словно из-под земли вырос! По Полянке он точно не проезжал — мы бы заметили. Наверное, как-то проскочил с Ордынки, дворами.

— Питерцы-питерцы, а в Москве не заблудятся, — хмыкнул Кравченко.

— Саныч, ее пасынок не питерец, он как раз москвич, — заметила Катя. И перехватила в зеркальце тревожный взгляд Мещерского.

«Шевроле» Алены Леонидовны чинно двигалось в общем потоке машин к Варшавскому шоссе в направлении въезда на Кольцевую. Преследователь не отставал. Мещерский делал все возможное, чтобы тоже не отстать, но и одновременно не мозолить глаза — их машина была слишком хорошо известна всем пассажирам «Крейсера Белугина». Так эскортом и ехали через город, по магистральному шоссе и на въезде на МКАД воткнулись в пробку. В половине шестого вечера в сентябре — пробки постоянны.

— Зависаем всей дружной компашкой. — Кравченко, пока стояли, успел уже перебазироваться на переднее штурманское сиденье. — Ну ладно, вести-то мы их обоих ведем. А вот что дальше будем делать?

— А что мы можем сейчас? Пока никаких оснований вмешиваться у нас нет. Будет дергаться — спугнем его, — ответил Мещерский. — Пока ясно только одно: он ее преследует.

— Чья это машина? — спросила Катя. — Вы оба ее сразу узнали. А я даже марку не определю, какая-то битая, что ли? Чья она? Кто из них ездил на ней?

— Они на разных катаются, — сказал Мещерский. — Там, на теплоходе, один только капитан Аристарх при нас за рулем ни разу не сидел, ездил на такси.

— Ты его узнал, да? Водителя? Это капитан? — заволновалась Катя. — Господи, мы не можем как-то с ним поравняться, чтобы я посмотрела сама?

— Помолчи, а? — бросил Кравченко сквозь зубы. Он неотрывно смотрел вперед, видимо, что-то прикидывая, решая.

Медленно-медленно они ползли в пробке вперед. «Вот так погоня, — думала Катя. — Черепашьим шагом, еле-еле». Но, как и все плохое на свете, гиблая пробка помаленьку рассосалась. Мещерский прибавил скорости, стараясь, однако, держаться на расстоянии. Проехали по Кольцевой, свернули на Одинцово. Миновали указатель «Городище», затем свернули, мелькнул указатель «Писково» и вдруг…

— Смотри, смотри, он газа прибавил, догоняет ее, равняется! — воскликнул Кравченко. — Обогнал и на большой скорости уходит вперед.

— Он нас засек? Или ему надоело ее преследовать? — Катя прилипла к окну машины.

— Черта с два ему надоело! Нет, тут расчет другой, по-моему. — Кравченко стиснул зубы. — Она отсюда с шоссе уже никуда не денется. Ясно — едет баба домой. До дома ее километров десять осталось. А там поворот с этой дороги на бетонку. Участок, что мы утром проезжали, помните? Лес сплошной почти до самого ихнего Зюмина. Ему больше не надо висеть у нее на хвосте. Он хочет встретить ее там, на дороге — в лесу.

— Так что же мы тащимся как клячи! — воскликнула Катя. — Догоните ее. Вадик, миленький, ты же профессионал в таких делах, придумай же что-нибудь!

— Делай как я, понятно? И не спорь, — Кравченко кивнул Мещерскому. — Давай догоняй ее, подрезай осторожно, прижимай к обочине, заставь остановиться. Остальное мы с Катькой берем на себя.

* * *

А в это самое время в кабинете розыска на Никитском, где продолжался допрос, Никита Колосов, взвинченный, охрипший, по-прежнему мытарил Саныча:

— Значит, когда про коллекцию, про кунсткамеру твою речь заходит — ты опять-таки Незнайку на Луне из себя разыгрываешь… Сейчас экспресс-данные будут готовы по исследованию почерка на этой вот твоей бумажонке. Я тебе один раз сказал, парень, и другой повторю — эксперты моментально определят, ты писал это… Надпись, которую потом скопировал гравер. Видишь, мне в этом даже твоего признания не нужно. Признание — тебе сейчас нужно, парень, как воздух. От этого будущее твое напрямую зависит, — он пробежал глазами справку эксперта-графолога, которую подал ему оперативник, вернувшийся в кабинет. Прочел вывод дважды, трижды, и у него внезапно пересохло во рту, он осекся. В справке эксперт делал категорическое заключение о том, что между представленным на исследование образцом и почерком подозреваемого Петра Сухого тождества не установлено.

— Дайте мне, я хочу сам прочесть, — Саныч, заметивший перемену в его лице, протянул руку к справке. — Ну вот! Тут же сказано все. И я вам твержу — это писал не я. Я всего-навсего попросил сделать гравировку на той железке, на медальоне! — Как он попал к тебе, этот медальон? Где ты его взял? Где ты взял шнурок, что мы у тебя из кармана достали? Вот этот шнурок — где? Ты малахольный совсем, что ли? На свет вчера только родился? Не понимаешь, что это убойная улика против тебя. Ты твердишь, что ни про какие убийства, ни про трупы, ни про кунсткамеру ничего не знаешь. Клянешься, что никого не убивал. Ладно, — Колосов зло прищурился. — Я тебе верю. В данный отдельный момент я тебе верю и допускаю — ты ни в чем не виновен. Тогда.., совсем уже непонятно, что ты нам тут такого вола-то крутишь, врешь, дурачком прикидываешься. Повторяю тебе в сотый раз: у тебя изъята улика, сходная с уликами, изъятыми с четырех трупов. В том числе и с последнего — Кирилла Бокова. Или ты заявишь, что и о таком ничего не слышал? Ах, про Бокова ты слышал. Ну, и на этом спасибо. Так вот на данный отдельный момент по всей совокупности улик и фактов ты подозреваешься в этих убийствах, за которые, между прочим, пожизненное светит, парень. Ты, и никто другой. И сколько бы ты тут нам лбом об пол ни стучался, сколько бы ни вопил: «Я ничего не знаю, не понимаю, я ни при чем», так вот голословно дуриком это у тебя не пройдет.

— Да меня попросили сделать эту гравировку. Просто попросили. Моя очередь с Варькой за жратвой была ехать, а там как раз мастер в ларьке, гравер есть, — Саныч на Колосова не смотрел, глядел на фотоснимки на столе. — Это же просто услуга с моей стороны. Я.., что вы так смотрите на меня, точно я больной какой-то? Я и раньше ему такие гравировку делал, то есть не я лично, а мастерам отдавал…

— Раньше? Что ты сказал — раньше? Где?!

— Да не помню я.

— Вспомни, ну! — Колосов тряхнул его за плечо. — Где именно? На маршруте, как плыли, да? В Белозерске? В Угличе? В Череповце, когда теплоход там стоял?

— В Череповце. И когда под Угличем стояли, я на такси в город ездил. Он меня попросил, и я гравера в местном универмаге нашел. Но я… Мне на фиг не нужны были эти железки. Я и не знал, для чего они. Думал так, какие-то фишки прикольные, мало ли… Он меня просил, я делал.

— Кто тебя просил? Ну? Давай, парень, рожай. Сказал А, говори Б. Кто тебя просил? Что опять замолк? Ты на простой вопрос ответить можешь? Или язык снова проглотил? Ну?!

От его крика задрожали стекла в кабинете. Саныч откинулся на спинку стула, его лицо кривила судорога:

— Долгушин. Витька меня просил, — он покраснел, опустил голову. А когда вновь глянул на Колосова, в глазах его было странное выражение — смесь боли, унижения, преданности и стыда. И от одного этого быстрого взгляда исподлобья вся эта долгая, мучительная упрямая ложь, все эти прежние «не понимаю, о чем вы» разом отлетели, как шелуха.

Колосов понял: они снова вернулись с этим парнем к самому началу. К основе основ. Им вдвоем предстоит еще шаг за шагом пройти долгий путь — уже без вранья, без уверток, без истерики, без чего-то еще, чего и сам он пока еще до конца не осознал.

— Этот жетон — медальон с гравировкой, — спросил он хрипло, — ты ведь должен был отдать Долгушину сегодня? Вы ведь так договаривались с ним, да? Где он назначил тебе встречу? Во сколько?

— На Гоголевском бульваре в три часа, — Саныч отвечал еле слышно, — там клубешник один. Барды какие-то гужуются. Леха Жданович там у них мастер-класс ведет. После супермаркета я должен был Варьку на теплоход отправить, а сам тачку поймать и ехать туда. Долгушин туда приехал бы. Я из-за вас опоздал к нему.

Колосов кивнул оперативникам, вышел в соседний кабинет и связался с постом наблюдения, сопроводившим Виктора Долгушина, Лилю и девочку в кинотеатр «Пять звезд».

— Белая «Тойота» по-прежнему на стоянке, — доложили с поста.

— А фигуранты?

— Они в здании кинотеатра. Там от наших Поспелов и Ващенко в вестибюле. Сейчас сеанс идет, фильм «Троя». Наши подопечные в зале.

— Вы в этом уверены? — Колосов на секунду замолчал. — Вот что, придумывайте что хотите, хоть сигнал о ложном минировании, связывайтесь немедленно с охраной кинотеатра, прерывайте сеанс, включайте свет. Установите — в зале Долгушин, вместе с ребенком и девушкой, или его там нет.

Он вернулся к Санычу:

— Куда вы с ним должны были направиться с Гоголевского? После того, как ты передал бы ему жетон с гравировкой?

— Я лично никуда не собирался, — Саныч смотрел в сторону. — Мы еще накануне договорились — я Ждановичу должен был помочь, там концерт в клубешнике этом намечался на вечер, ну я и… Виктор меня попросил, он мне велел, чтобы я был со Ждановичем, пить ему много не давал.

Зазвонил мобильный — тревожно, резко.

— Никита Михалыч, мы подключили охрану, проверили зал. Только что. Пономарева и ребенок на своих местах, согласно купленным билетам.

— А Долгушин?

— Его в зале нет. Видимо, он вышел через запасной выход во время сеанса. Он покинул здание, а машину свою оставил.

Слушая, Колосов смотрел на понурого Саныча, на изъятый жетон с гравировкой, на снимки. Еще два часа назад все представлялось таким ясным…

— Быстро отвечай: что Долгушин говорил тебе, когда передавал медальон? — спросил он, дав отбой. — Гляди сюда, вот это число тут выгравировано после буквы "К" — 72. Лично тебе дата седьмое число второго месяца ничего не говорит? Тебе известно, кто родился седьмого февраля? Саныч молчал.

— Я тебя спрашиваю, Петр.

Саныч по-прежнему не отвечал ни слова.

— Мне еще раз повторить вопрос?

— Эта шлюха родилась.

— Не слышу, громче. Какая шлюха? О ком ты?

— Эта сука вонючая, эта уродина — моя дражайшая мачеха. Ну, она родилась, она, она родилась!! Ненавижу ее. Я ее ненавижу, слышишь ты, мент? — Саныча трясло, как в лихорадке. — Да, я хочу, чтобы она сдохла, сдохла эта проклятая сука! Да, я сказал, про нее Витьке Долгушину, сказал наш адрес, сказал, в какой клинике она жопу свою зашивает, я… Ну, что ты опять так на меня пялишься? Да, я ему сказал, мы говорили с ним о ней. Долго говорили, там, на теплоходе. Я все ему сказал. А он мне ответил… Он ответил мне — нет такой жертвы, которую друг и наставник не мог бы принести ради друга и ученика. Ради меня, понимаешь ты это? Что ты мне тычешь под нос эти свои фотки гнусные, этих мертвяков — я ничего про них не знаю, понял ты? А суку-мачеху свою я ненавидел и ненавижу. Я желаю ей смерти, хочу, чтоб сдохла она, чтобы кто-то избавил меня от этой проклятой тошнотворной гадины! А про Долгушина я знаю только одно: вы все мизинца его не стоите. Мизинца его одного! Он сказал мне — что бы ни случилось, я должен помнить, я всегда, всю оставшуюся жизнь должен помнить — он желает мне и всем, слышишь ты, мент, всем только добра! И я знаю — это правда. Он в жизни никому никогда не врал!

Этот истерический вопль звучал в ушах Колосова, когда он мчался по городу на машине в окружении пышного милицейского эскорта мигалок и сирен в подмосковное Зюмино. Было уже шесть часов вечера — самый час пик, зверские пробки до самого МКАДа. Колосов не знал, что в данный момент происходит в доме Сухих. Он помнил только одно: тот, по чьему следу они шли так долго, так упорно и, увы, так безуспешно, опередил их почти на самом финише, выиграв драгоценное время, которое сейчас было равным человеческой жизни.

* * *

Таким Сергея Мещерского Катя не видела давно — обычно застенчивый и деликатный, сейчас, за рулем, в пылу погони, весь он был как маленькая буря и натиск. Они без труда догнали машину Алены Леонидовны — Мещерский громко посигналил, привлекая ее внимание, и тут же весьма рискованным маневром заставил ее съехать на обочину и остановиться. Взвизгнули тормоза. Разгневанная Алена Леонидовна высунулась в окно:

— Вы что, молодые люди?! Пьяные? Кто же так ездит? Вы же чуть не задели меня!

Катя выскочила из машины. Она видела перед собой эту женщину — чужую, незнакомую, встреченную прежде почти случайно и в одночасье вдруг превратившуюся в одну из самых главных фигур этого дела — в жертву (Катя была в этом уже уверена на сто процентов) того, кого они искали. И на этот раз от встречи с ним лицом к лицу их отделяли какие-то минуты.

— Гражданка Куницына, Алена Леонидовна, я капитан милиции Петровская, вот мое удостоверение, — Катя показала донельзя удивленной женщине «корочку». — Алена Леонидовна, прошу, выслушайте нас — вы в большой опасности. За вами от самого института Лебовски следует опасный преступник, которого мы подозреваем в совершении нескольких серийных убийств. Пять минут назад вас обогнала машина…

— «Форд» с разбитой фарой, вы его заметили? — вклинился Кравченко. — Этот человек там, за рулем.

— Он преследует вас от самой Москвы. Мы ехали за вами, — сказала Катя. — Мы подозреваем, что на этот раз своей жертвой он выбрал именно вас, Алена Леонидовна. Он намеревается встретить вас на безлюдном участке дороги в лесу между Зюмином и бывшим пионерлагерем.

— Я не понимаю, девушка.., что.., что вы такое городите? Вы из милиции? И вы тоже? — Алена Леонидовна растерялась. — Я никогда не имела дела с милицией, я.., лучше сейчас позвоню своему мужу.

— Пожалуйста, верьте нам, — Катя готова была лечь под колеса, но не пропустить ее дальше. — Вы в большой опасности. Этот человек, этот подозреваемый — на его счету уже много жертв. Он наверняка вооружен, у него пистолет. Мы предполагаем, что сейчас он остановился где-то на дороге впереди и поджидает вас. Он хочет вас убить — это вы понимаете?

— Убить? Меня? За что? — холеное лицо Алены Леонидовны выражало недоверие, тревогу. — Девушка, все, что вы говорите, согласитесь, довольно странно, и я…

— От того, поверите вы нам сейчас или нет, зависит ваша жизнь. Я могу, конечно, ошибаться, но.., у нас есть веские основания подозревать, что человек, который преследует вас на «Форде», — это ваш пасынок Петр Сухой, — выпалила Катя.

Алена Леонидовна глянула на нее, приглушенно ахнула и.., бессильно откинулась на спинку сиденья.

— Господи.., боже… Вы в этом уверены? — Губы ее дрожали. — Да, это уже, кажется, серьезно… А я как чувствовала. Знаете, девушка, я как чувствовала это. Что я с ним пережила — вы представить себе не можете. Это ведь не человек, это дьявол, настоящий дьявол… Он люто меня ненавидит. Вбил себе в голову, что я стала причиной смерти его мамаши, а потом чуть ли не обманом женила на себе Александра Кузьмича… Но это все ложь, все это злобный воспаленный бред этого мальчишки…Я чувствовала — он что-то замыслил против меня, что-то ужасное… Значит, он хочет меня убить? Он гнался за мной и ждет там, впереди? Боже, что же мне делать?

— Вы нам верите? — спросил Кравченко. — Тогда возьмите себя в руки, успокойтесь и пересядьте в нашу машину.

— Зачем?

— Там вы будете в большей безопасности, чем в своем таком заметном внедорожнике. А я займу ваше место за рулем. Да не бойтесь вы, я не угонщик. Просто мы должны все выяснить до конца и по возможности задержать вашего преследователя.

— Но я не могу…

— Да садись ты быстро, без разговоров, дура безмозглая! — рявкнул Кравченко и буквально втолкнул Алену Леонидовну на сиденье к Мещерскому. Такого поворота Катя не ожидала — Кравченко в мгновение ока очутился за рулем чужого внедорожника.

— Поедешь с ней и Серегой, — скомандовал он.

— Нет, я с тобой! Я тебя одного не отпущу.

— Я сказал — делай, что говорю! Ну бабы! Поедете сзади на приличном расстоянии. Вы мне там будете только мешать. Он не должен ничего заподозрить. Иначе он скроется. А мы снова сядем в лужу!

— Но у него пистолет, а ты без оружия. Он в Бокова стрелял прямо по машине. Он тебя убьет!

— Это мы еще поглядим, кто кого убьет, — Кравченко газанул. — Все, баста, я сказал!

«Шевроле» — внедорожник рванулся вперед.

— За ним! — крикнула Катя. — Сереженька, миленький, за ним. Алена Леонидовна, если услышите выстрелы, сразу же пригнитесь.

Они увидели, как вырвавшийся вперед Кравченко далеко впереди свернул направо и съехал с шоссе на бетонку.

Свернув, он почти моментально сбросил газ. Дорога была узкой, самой что ни на есть подмосковно-дачной. По обеим сторонам шел хвойный лес. Навстречу проехал грузовик с песком — еле разминулись. Потом дорога снова свернула, и дальше пошел прямой, хорошо просматриваемый участок. Нигде впереди не было и следа припаркованного на обочине «Форда» — того самого, на котором самому Кравченко столько пришлось поездить.

Кравченко ехал неторопливо, иногда слегка «вилял» — он старался косить под женщину за рулем, а именно такой неровной ему всегда представлялась женская манера езды. Пусть тот, кто, возможно, наблюдает сейчас за «Шевроле» из чащи леса, думает, что за рулем по-прежнему его беспечная, ничего не подозревающая жертва. «А выстрела я могу и не услышать, — думал Кравченко почти машинально, следя за дорогой. — Катька вон говорила, у него вроде глушитель…»

Что произошло дальше — было как вспышка. Он действительно не услышал выстрела. Просто внезапно, словно от невидимого удара, снаружи лопнуло и осыпалось осколками в салон боковое стекло. Что-то больно ожгло щеку. Кравченко резко крутанул руль — машина на скорости съехала в кювет, заглохла, мигая автоматической аварийной сигнализацией. Он сполз вниз, на сиденье. Быстро двигаться он не мог — болела грудь, но сейчас надо было думать не о сломанных ребрах, а о собственной голове. Превозмогая боль, он выбрался из салона и замер в ожидании, прижавшись к машине. Вот сейчас.., сейчас это произойдет.., они увидят друг друга — стрелявший обязательно подбежит, чтобы убедиться, чтобы совершить с телом жертвы свой традиционный ритуал…

Шаги… Шаги по дороге — быстрые, грузные. Кто-то приближается, кто-то уже почти рядом. Поравнялся с «Шевроле». Кравченко выскочил из своего ненадежного укрытия и бросился вперед, движимый одним желанием — выбить у нападавшего пистолет Он увидел того, кто был возле машины, кто стрелял секунду назад и едва его не прикончил. Он увидел и.., у него внезапно перехватило дыхание. Он остановился как вкопанный: перед ним с пистолетом в руке был Виктор Долгушин. Взгляды их встретились. Это был как дурной сон. Это было хуже дурного сна. Хуже смерти.

В этот момент на повороте показалась машина с Мещерским за рулем. Тишину леса вспорол громкий автомобильный гудок.

Долгушин попятился. Что-то творилось у него с лицом, что-то было не то, неузнаваемо… Черты лица кривились, дергались, словно от приступа истерического смеха — только было непонятно, смех ли это или гримаса боли. Внезапно он вскинул пистолет и выстрелил в сторону приближавшейся на полной скорости машины — не целясь, поверху, явно стараясь не попасть — только испугать. А потом так же, не целясь, выстрелил в Кравченко — пуля ударилась об асфальт в каком-то полуметре от него. Выстрелил еще раз, не давая сделать и шага, повернулся и побежал в лес. Через минуту его «Форд» с ревом работавшего на пределе двигателя вылетел на дорогу уже позади приближавшейся машины и взял курс обратно на Москву. А тут подоспели Мещерский, Катя, Алена Леонидовна.

— Господи! — голосила она истошно, куда только делась сразу ее напускная сдержанность. — Госссподи-божжжемой!! Кто этот человек? Почему он стрелял? Это он хотел меня убить? Но я его не знаю, это ведь не мой пасынок! Я никогда его раньше не видела! За что же ему было меня убивать, за что?! Или это киллер, наемник? Мой пасынок нанял его, да? Он нанял его за деньги? Сволочь, подонок… Боже мой, моя машина! Подарок Александра Кузьмича! Что с ней — все стекла разбиты!

— Вадик, ты ранен? У тебя кровь на щеке! — Катя метнулась к Кравченко.

— Со мной все в порядке. А вот он ушел. Звони скорее своим.

Она уже звонила — в дежурную часть, в местный отдел милиции, в главк. Она была ошарашена. Так же, как и Мещерский, как и Кравченко. Почти до самого последнего момента она была уверена: там, в «Форде», — Петр Сухой по прозвищу Саныч. И вдруг она увидела совсем не его…

— Наши сейчас будут здесь, опергруппа уже едет, — она обращалась сейчас только к Кравченко — возможно, он в эти краткие мгновения объяснит ей, все объяснит, но…

Кравченко ничего не собирался объяснять. А, скорее всего, просто не мог. Он рванулся было за руль — снова мчаться в погоню, гнаться за лесным призраком. Но его остановил телефонный звонок: Кате на мобильный пробился Никита Колосов.

— Я все знаю, — он был краток. — Знаю, что произошло, нам уже сообщили. Мы тоже вышли на него, но, как видишь, опоздали. Женщина цела?

— Цела, — ответила Катя.

— Оставайтесь там с ней до приезда опергруппы. За остальное не волнуйся. Мы его возьмем. Больше он от нас не уйдет.

* * *

О том, что случилось в этот сентябрьский вечер дальше, Катя узнала позже — из рассказов сослуживцев, из рапортов, из сводки. Впоследствии она ни разу не пожалела о том, что не стала непосредственным очевидцем случившегося. Есть вещи, которые лучше не видеть.

«Форд» Виктора Долгушина засекли уже на магистральном шоссе: на бешеной скорости он мчался в направлении Окружной, искусно лавируя в потоке машин, нещадно обгоняя, подрезая, вылетая на встречку. Его пытались остановить несколько раз еще на МКАДе, а затем, когда стало ясно, что он едет на север, — на Ленинградском шоссе. За ним следовало сразу несколько милицейских машин, объявлявших в громкоговорители приказ немедленно остановиться. Но он плевал на приказы. А доставать его автоматной очередью по колесам на оживленной трассе было в принципе невозможно. Нет, они не гнали его, как зверя, направление диктовал им он сам. И вскоре стало понятно, что целью его является.., речной вокзал, теплоход. Это было абсурдом с точки зрения логики. Но Колосов уже никакой логики от него и не ждал. Порт был ловушкой, которую легко можно было захлопнуть, — и это его устраивало.

Весь порт был уже оцеплен милицией. На нулевом причале возле «Крейсера Белугина» выстроились машины ДПС. Колосов был в одной из этих машин. Вызвали снайперов, разместив их так, чтобы вся площадь перед теплоходом хорошо простреливалась. Когда «Форд» в исступлении гонки, свернув с Ленинградского шоссе, промчался по аллее к грузовому порту, аллею тут же перекрыли сотрудники ГИБДД, подогнав два грузовика..

Колосов, облаченный в бронежилет, вышел из машины — он увидел «Форд» на аллее. Машина, едва не врезавшись в стену машин ДПС, круто развернулась и остановилась примерно в ста метрах.

— Водитель «Форда», немедленно покиньте салон. Бросайте оружие, повернитесь спиной, положите руки на капот! — громыхнуло из громкоговорителя.

Из «Форда» никто не вышел.

— Долгушин, все кончено. Выходите! — крикнул Колосов. — Долгушин, вы меня слышите? Выходите!

На этот раз выстрел услышали все — пуля ударилась об асфальт перед начальником отдела убийств. Долгушин мог легко попасть в свою мишень, так же как и в другие мишени там, на лесной дороге, но он стрелял вниз, по ногам, не позволяя приблизиться к себе.

— Долгушин, подумайте о себе, о своем ребенке! — крикнул Колосов. — Все кончено. Мы все знаем о вас. Мы нашли трупы всех ваших жертв. У вас нет другого выхода, как выйти и сдаться правосудию!

Он предложил ему только это. И ждал. Но из «Форда» по-прежнему никто не показывался. А спустя мгновение прогремел новый выстрел.

Махнув рукой на все предосторожности, Колосов бросился к машине. Он увидел Виктора Долгушина сквозь мутное стекло — четкий профиль, застывший теперь маской. Он рванул дверь — тело безжизненно осело вниз: правый висок раздроблен выстрелом. На лобовом стекле, на руле, на сиденьях — брызги крови.

Подоспевшие милиционеры начали вытаскивать Долгушина из салона, и в это мгновение со стороны теплохода, возвышавшегося над причалом, донесся странный звук. Колосов обернулся.

Теплоход нависал над ним. Команду с него заблаговременно эвакуировали, пассажиров и капитана уже доставили в милицию для допросов. И все же одна живая, позабытая всеми душа на пустом теплоходе осталась: тяжело хлопая крыльями, на крышу капитанской рубки взлетел.., павлин. Его напугал грохот громкоговорителей, вой сирен, выстрелы. Теряя из хвоста перья, он с усилием перелетел с крыши рубки на крышу соседнего портового пакгауза. Все взоры собравшихся на причале были прикованы к птице.

Колосов наклонился, быстро обыскал карманы куртки Долгушина, извлек нож с выкидным лезвием. А затем достал из салона пистолет, выпавший после выстрела из руки Долгушина. Это был пистолет «ТТ». Глушитель валялся тут же на полу, возле педали тормоза. Колосов проверил магазин — он был пуст, в нем больше не осталось патронов.

Эпилог

О том, куда делся павлин, точно не знал никто. Говорят, что какую-то необыкновенную заморскую тварь с разноцветным хвостом видели несколько недель спустя на ветвях дуба в парке Коломенское. Как она попала туда из порта, так и осталось тайной. Местному коломенскому бомжу из спившихся преподавателей вуза в утренних сумерках с большого похмелья даже пригрезилась сине-золотая птица Сирин-Гармония. Но бомжу, естественно, никто не поверил. Скорее готовы были поверить в то, что если даже и залетел откуда-то какой-то там павлин в коломенский парк, то он наверняка сдох от голода и холода, когда в конце октября наперекор всем прогнозам вдруг выпал первый снег. А труп его разорвали бродячие собаки, которых расплодилось в парке видимо-невидимо.

А в правоохранительных органах и конкретно в «убойном» отделе судьбой павлина вообще не интересовались. Было не до глупостей — уголовное дело о четырех серийных убийствах и одном покушении на убийство скрупулезно расследовалось, несмотря на трагический финал и гибель главного и теперь уже единственного подозреваемого, чтобы в конце концов после всех разбирательств и уточнений быть прекращенным и сданным в архив.

Никита Колосов однажды, крепко подвыпив, признался Кате, что.., одним словом, такой вот итог лично его как человека (а не как сыщика и офицера милиции) устраивает гораздо больше, чем суд — строгий, въедливый и справедливый.

Катя знала, что такой итог всего этого дела устраивает и Вадима Кравченко, и даже Сергея Мещерского. Возможно, в свое время они слишком много слушали рок и песни «Крейсера Белугина» в его золотом составе, чтобы быть до конца объективными и беспристрастными.

А может быть, дело было совсем в другом. Может быть…

Катя в судьи тоже не рвалась. Не осуждала она и Кравченко с Мещерским. Но и полностью согласна с ними не была. Нет, не была.

Однажды она зашла в розыск и увидела в кабинете Никиты Колосова незнакомого хмурого мужчину. Его потом повезли на допрос в прокуратуру. Колосов сообщил ей, что это Николай Фроленко — тот самый шофер Кирилла Бокова, водивший его «Мерседес».

— Не кто иной, как он, поставлял за деньги Долгушину сведения о Бокове, о его распорядке дня, расписании репетиций, о всех его передвижениях, — сказал Колосов. — Долгушин фактически нанял его к себе осведомителем. А чтобы располагать полной информацией о всех других своих жертвах, вплоть до даты их рождения, он активно пользовался услугами некой частно-охранной фирмы «Монолит». Ее сотрудники сейчас дают показания. Подняты счета, оплаченные Долгушиным. Установлено, что именно «Монолит» собирал и поставлял ему сведения о Манукяне. Фактически они же установили для него связь через Интернет с Валерией Блохиной и ее подпольным агентством интимных услуг для разных извращенцев. Долгушин тратил большие средства на то, чтобы разыскивать потенциальные «экспонаты» для своей «коллекции». Он перевел через банк на счета «Монолита» почти восемнадцать тысяч долларов — это только с июня. Знаешь, Катя, он ведь растратил почти все, что имел от продажи элитной квартиры в Питере и загородного дома, на это вот путешествие на теплоходе, на услуги детективов, на информацию о тех, кого намеревался «поместить» в свою кунсткамеру. Такое ощущение, что у него была твердая уверенность — лично для него это путешествие только в один конец. Ему фактически некуда и не на что было возвращаться, после того как теплоход встал бы на зимовку.

— Но у него же дочь маленькая на руках была, — возразила Катя. — Неужели он о ней совершенно не думал?! Или он был болен? Психически болен?

— Я тебе одно скажу: что бы там сейчас о нем ни говорили, что бы ни писали — сумасшедшим он не был. Уж насчет этого я могу поспорить с любым психиатром.

Катя и не пыталась спорить: почти это же самое утверждение она слышала сколько раз дома от Вадима.

— Теперь понятно и то, зачем он нанял для своего друга Ждановича в телохранители твоего мужа, — продолжил Колосов. — Он и правда хотел таким путем обезопасить его, обеспечить ему алиби. Мол, личник в случае чего всегда подтвердит, что его подопечный постоянно был на глазах. Правда, из этого ничего не вышло, но это, видно, судьба. А может, случайность… Нет, мне больше нравится — судьба. Ведь не зря же вы все встретились там, в Питере, зимой… В принципе, что говорить, спасением этой бабы, мачехи Саныча, мы ведь целиком обязаны твоему мужу. А то был бы у нас пятый труп. Нам бы с ним вообще-то встретиться не мешало, потолковать.

— Он не будет с тобой встречаться, Никита. — Катя вздохнула. — Это бесполезно — я его ведь силой к тебе не поведу, правда? Он сказал, что ему допросов в прокуратуре — вот так достаточно. А Мещерский Сережечка.., он приедет к тебе снова, непременно, он прямо рвется к тебе сюда, честное слово.

— Ладно, я в приятели к твоему ненаглядному не навязываюсь, — бросил Колосов. — Переживу как-нибудь.

На этом их разговор оборвался: в отдел убийств в который уж раз из изолятора временного содержания доставили Петра Сухого-Саныча. Его уголовно-процессуальное общение с Колосовым было в самом разгаре.

В конце октября неожиданно выпал первый снег. Тут же растаял, однако сразу поставил точку на речной навигации. «Крейсер Белугин» до окончания разбирательств по уголовному делу так и остался на приколе, остался на нулевом причале, среди других теплоходов. Палубы его были пусты. Окна кают темны. Команда списана на берег, а пассажиры после всех допросов и очных ставок в прокуратуре возвращались в Питер разными путями.

Капитан Аристарх Медведев, хлебнувший, как и все, следственного лиха, настойчиво, почти отчаянно звал Лилю с собой. Даже билеты взял в СВ, на «Красную стрелу». Но Лиля поехала не с ним.

Алексей Жданович возвращался в Питер на машине — той самой арендованной белой «Тойоте» с разрисованными боками. Ее двигатель барахлил, но Жданович считал, что домой они уж как-нибудь на этом металлоломе дотянут. Лилю он взял с собой. Она сидела на заднем сиденье вместе с Марусей. После гибели Долгушина Маруся почти не разговаривала, отказывалась есть, не спала. Сидела, крепко прижавшись к своей няне, боясь выпустить ее руку даже на секунду.

Везя ребенка и девушку, Жданович вел машину бережно, без лихачества. Он почти не пил, пока шли все эти следственно-прокурорские дела. О Долгушине они с Лилей почти не говорили — не потому, что им нечего было сказать друг другу о нем, а потому, что все слова казались им обоим пустым сотрясением воздуха. Все это сначала надо было пережить. Как-то пережить.

На выезде из столицы он стал свидетелем одного эпизода: рекламная служба меняла у автобусной остановки плакат на щите из прозрачного пластика. На тротуаре валялся вынутый из своего гнезда разорванный постер, рекламирующий мужской аромат «Йоджи Ямамото» — тот самый. Это была всего лишь глянцевая бумага — теперь это было вполне очевидно. Жданович видел, как один из рабочих аккуратно собрал весь этот бумажный хлам — обрывки такого знакомого, такого реального в прошлом образа, обрывки траурных шелковых крыльев, разящие черные молнии, отравленные стрелы, грязные вонючие ошметки бессмертной плоти, клочья содран ной кожи, тлетворную, смрадную пыль… — смял и засунул в мусорный контейнер.

Рекламу меняли по всему городу. На новых постерах было изображено нечто нечленораздельно-оранжевое. Этот цвет был в большом почете в новом сезоне.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ДАМОКЛОВ МЕЧ НАД ЗВЕЗДНОМ ТРОНОМ

Глава 1. НОЧНАЯ ПЬЕСА

Глава 2. КУРГАН

Глава 3. ЧИСТОСЕРДЕЧНОЕ ПРИЗНАНИЕ

Глава 4. У БЛОХИНЫХ

Глава 5. ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 6. АНАТОМИЧЕСКИЙ ТЕАТР

Глава 7. НУЛЕВОЙ ПРИЧАЛ

Глава 8. ВОЙСКО С ДЕРЕВЯННЫМИ МЕЧАМИ

Глава 9. СЕМЬЯ

Глава 10. ПОСЕЛОК КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ

Глава 11. ТО, ЧТО СЛЕДОВАЛО ЗНАТЬ С САМОГО НАЧАЛА

Глава 12. ФЛАГИ ИЗ БЕТОНА

Глава 13. КАПИТАН

Глава 14. В ТИШИНЕ

Глава 15. БАРОН ТУЗЕНБАХ

Глава 16. СВЯЗЬ

Глава 17. ГРОМКАЯ СВЯЗЬ

Глава 18. НА ВОДЕ И НА СУШЕ

Глава 19. СИРОП ИЗ КРОВИ

Глава 20. ТРЕТЬИМ ПЛАНОМ

Глава 21. ПЕРЕСЕЧЕНИЕ ПРЯМЫХ

Глава 22. КРИЗИС

Глава 23. КОВЧЕГ

Глава 24. 342. -Й НОМЕР

Глава 25. ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

Глава 26. МАНИЯ СОВЕРШЕНСТВА

Глава 27. КОЛЛЕКЦИЯ ЛЮБОВНИКОВ

Глава 28. КАТАЛОГ

Глава 29. ТЕМНАЯ СТРАНА

Глава 30. РАЗНЫМИ ПУТЯМИ

Глава 31. ГРАВЕРНЫЕ РАБОТЫ

Глава 32. ПАВЛИН УЛЕТЕЛ

Эпилог