Татьяна СТЕПАНОВА

ВЕНЧАНИЕ СО СТРАХОМ

Пролог

Зеленые ворота захлопнулись без скрежета и скрипа — бесшумно, словно смазанные маслом. Зеленые ворота бетонного забора, опутанного колючей проволокой. И лес вокруг, все равно на миг умолкнувший, насторожившийся, снова ожил, наполняясь птичьим гомоном, шелестом листвы, дальней раскатистой дробью дятла.

В этот ранний утренний час птицы в сырых и сумрачных чащах пели как-то особенно радостно и празднично. Вышедшая из ворот пожилая женщина прислушалась, вспоминая: так же радостно и громко пели птицы в Земляничном Бору на Оке полвека назад. Тогда, летом 41-го, семья женщины жила там на даче, там и встретили 22 июня. В то воскресное утро, она до сих пор это ясно помнила, в их заросшем саду заливался черный дрозд и неумолчно куковала кукушка, отсчитывая им всем, всей ее большой семье долгую счастливую жизнь.

Женщина вздохнула: и тут из глубины этого леса тоже доносится дальний голос кукушки. Врешь все ты, птица божья. И тогда, в сорок первом, врала своим гаданием — семья-то ведь почти вся полегла на войне — и братья, и дядья, и свояк… И сейчас ты, наверное, лжешь кому-то, птаха, ой лжешь…

Женщина оглянулась на зеленые ворота и тяжело и торопливо пошла прочь по дороге — узкой полосе бетона, проложенной среди хвойного леса.

Спешить ей было куда: электричка не ждет. А другой до полудня на этой тихой лесной станции не увидишь. Эта электричка — дальнего следования, до самой Москвы идет почти без остановок. Самая удобная электричка, а к платформе прибывает в 9.20. Не опоздать бы!

Но торопиться тоже ведь надо с умом. Чай не молоденькая. Женщина сглотнула горький ком в горле: годы пролетели, старость — не ждала, а пожаловала. Какая уж теперь тут радость? Где она? В чем? Ноги, что ни утро, свинцом наливаются, поясницу крутит к дождю, суставы словно чужие, так и грызет их боль. А глаза без очков точно слепые окна в брошенном доме…

Старость… Седьмой десяток разменять при нынешней-то жизни — это суметь надо. Слава богу, что вообще-то еще на своих ногах ползаешь. И не только ползаешь, а даже работать можешь. Через силу, а можешь.

Из леса снова настойчиво окликнула кукушка. Женщина замедлила шаг. Отдышаться надо. Охо-хо, с этой работой… Правильно дочь говорит: «Бросить надо тебе, мамаша, эту канитель. Все равно всех денег не заработаешь. На покой пора». А где он, покой? Где его сыскать? Работала ведь всю жизнь, весь свой век. Да и деньги тут кое-какие платят. Однако…

Она снова заторопилась: скорее уж на платформу, что ли, скорее бы сесть в поезд! Но сердце сжалось в груди, заныло, требуя, чтобы с ним считались: старая ты кляча, бегаешь все, а бегать отвыкать надо, все равно от гроба-то не убежишь.

Вместе с сердечной болью вернулась к женщине тревога. Та тоскливая, щемящая, что не давала ей покоя ночью, та, что наваливалась на нее всегда, едва только она входила в эти зеленые ворота, закрывавшиеся столь бесшумно и плотно.

И правда, всех денег не заработаешь. Это по нынешним грошовым пенсиям там, конечно, деньги, но… Но работа эта…

Ей вдруг вспомнился отец Алексий — настоятель Храма Вознесения, что на Воздвиженке — самой ближней церкви от ее дома. Она посещала церковь нечасто, только по большим престольным праздникам. Да еще в канун смерти родителей, братьев, мужа — записочку подать заупокойную, свечку поставить. А приходя, всегда подолгу слушала отца Алексия, его проповеди. Говорил он чудно, по-старинному. А любимейшим его словом было «богопротивный» — употреблял он его всегда к месту и часто. И слово это, однажды впервые услышанное, прямо по сердцу ее полоснуло. Да, то, что она видит за этими зелеными воротами, этими стенами бетонными, видит почти каждый день, — именно богопротивное дело. Иначе и назвать его нельзя. А уж отвечать за него кому-то на Страшном суде придется. Ох придется гореть за грехи в аду!

А впрочем… Она снова вздохнула и свернула с бетонки на узкую тропку, протоптанную в густом подлеске, — тут до платформы ближе, через лес напрямик, крюк делать не надо. «Впрочем, — размышляла она, — наши-то в институте ни в рай, ни в ад, ни в бога, ни в черта не верят. А только в книги свои, машины да опыты. Да еще в эту, как ее… эволюцию».

Она даже сморщилась от отвращения: до чего ж слово богопротивное! От него все и зло. И все мучения этих, которые в клетках, тоже от него.

Мудруют над ними почем зря, все опытничают, а о жалости к божьим созданиям не ведают. А про то забывают в ослеплении ума своего и гордыни, что без жалости и милосердия любое божье создание в тварь превращается. А над тварью один дьявол властен. Один нечистый крылья свои черные простирает.

Впереди в ельнике застрекотала сорока. Женщина остановилась, пытаясь разглядеть ее среди ветвей. Нет, невозможно. Даже такую яркую белобочку невозможно разглядеть сквозь этот непроницаемый полог переплетенных ветвей орешника, бузины, рябины, боярышника, опутанных куманикой. Даже сквозь такие сильные очки.

Теперь женщина шла медленно и осторожно: место тут топкое, низина, да дождь еще ночью прошел. Вот земля и раскисла. Оступишься в грязь — все ботинки уделаешь. Чисть потом дома-то! А они, ботинки-то, еще хорошие, крепкие. Дареные — дочь дарила: носи на здоровье, мамаша, — удобные, мягкие, самые старушечьи, да к тому же чешского производства.

А сорока-невидимка все надрывалась в вышине, все предупреждала лес — там, внизу, в гуще кустов, идет кто-то незнакомый, неизвестный… "Эх, птица божья, горластая ты, однако! Но голос твой — голос вольный: хочу кричу, хочу молчу. И впрямь — господнее создание. А наши… — женщина покачала седой головой, — а наши-то! Мудруют над ними — сил нет глядеть, что делают, что вытворяют. Спросишь: да зачем же все это? Отвечают — науки ради. А какая такая наука? О чем она? Радость, что ль, кому принесет? Одни только мерзости богопротивные, против естества, против порядка и природы.

А уж страданий-то сколько от этого, сколько мук горьких! Сколько воя, рева, визга — оглохнуть можно. Точно в аду с чертями. Точно в аду…"

Ей вдруг стало жутко. Вспомнилась сегодняшняя ночь. Это дежурство треклятое… Как он глядел на нее сквозь стальные прутья. Как глядел! Прямо мороз по коже от его дьявольских зенок.

Нет, надо бросать эту работу. Хватит. Домой надо, на кухню, к плите, к внучке прилепляться. Или… если уж все-таки работать — в музей надо перебираться, в гардероб на вешалку. Пусть там каждый день работа, пусть ноги жалеть не придется, зато…

Сорока, треснув напоследок, точно погремушка, улетела. И тут же ее громкое соло в лесном хоре подхватила кукушка. Женщина прислушалась: ишь ты, разбойница, как наяривает! Нешто загадать тебе, сколько еще годков куковать осталось, сколько кости носить старые по этой старой земле?

Но едва она шепотом спросила: «А мне сколько?», птица умолкла.

Лес кругом был тихий, солнечный. Басовито гудел запутавшийся в траве жук, жиденьким дискантом вторили ему маленькие болотные мошки…

Пожилая женщина шла по тропинке. Вот сейчас и платформа, а там электричка. Лишь бы места были свободные. А то стоять-то до Москвы радость невеликая. А уступить — все равно никто не уступит. Сейчас молодежь пошла дерзкая, неуважительная. Наглая молодежь.

Над тропкой нависали густые ветви кустарника. В плотную его сердцевину не проникали лучи начинавшего припекать июльского солнца. Она миновала куст, старательно обошла лужу, заскользила на топкой глине…

Сзади послышался хриплый вздох. Словно крупное животное набрало в легкие побольше воздуха, чтобы…

Женщина оглянулась. Крик, вырвавшийся из ее груди, отчаянный, хриплый крик удивления, ужаса и боли взметнулся к листве и потонул в ней, словно в изумрудном бездонном море…

А потом наступила тишина, нарушаемая глухими страшными звуками, которых никогда еще не слышал этот подмосковный лес.

Глава 1

ПОЧЕМ НЫНЧЕ ГЕРОИН?

«Отчего люди не летают?» — Вслед за героиней чеховской пьесы Сергей Мещерский задавал себе этот сакраментальный вопрос вот уже в сотый раз. Автомобильная пробка, наглухо закупорившая Новый Арбат, давила на нервы — тридцать семь минут на июльской жаре — это вам не фунт изюма! Хотя в «Жигулях» открыты все окна, вздохнуть нечем: со всех сторон ползет тошнотворная вонь копоти, бензина, солярки, горячего асфальта, пота и пыли. Куда ни кинь взгляд — авто, авто и авто.

Потерявшие, как и Мещерский, терпение водители выходили из машин, собирались группками, курили, возмущались.

— Что случилось-то? — спросил у Мещерского парень в темных очках и застиранной майке с надписью «Москва — Гавана», с силой захлопнувший дверь обшарпанного микроавтобуса.

— «Бенц» в автобус въехал, гаишника ждут, — пояснил Сергей лениво. Сам он ничего не видел, но весть о предполагаемом ДТП передавалась вдоль всей пробки из уст в уста.

— Ну оттащили бы их! На тротуар бы спихнули! Тут некогда, товар тухнет, а они… — парень сердито плюнул.

— Нельзя. «Марка»-то над каждой царапиной трясется. Деньги из водилы щас вышибать будут, — встрял в разговор шофер черной «Волги».

— Из автобуса много не выжмешь, — парень в майке снял очки и протер глаза — красные от пыли, усталые. — Эти «марочники», слышали, что теперь вытворяют? Собирается целая кодла на «мерсах», едут. Видят «чайника» на приличной тачке. Ну, один обгоняет его, занимает ряд, затем резко затормаживает у светофора, подставляя задний бампер под удар. «Чайник»-то — разиня. Где ему сориентироваться? Трах — и вдрызг бампер. Ах-ах, извините, а тут другие иномарки подруливают. И начинают «чайника» долбить: давай деньги, подписывай бумажки долговые. Фонарь поставят, пригрозят. А если платить откажется — мигом «счетчик» включат, а там сто баксов каждый час накручивается. «Чайнику» хошь квартиру продавай, хошь в петлю лезь. Опасно ездить стало путем-дорожкой, скоро все будем как в сказке: «Это хто там?» — «Это моя лягушонка в коробчонке едет».

Мещерский слушал разговор шоферов и едва не клевал носом. Жарко, и охота байки травить? Послышался вой милицейской сирены. Бело-синие «Жигули» с мигалкой лихо промчались мимо по тротуару.

— Слава те господи, хозяин трассы пожаловал. Щас растащат, — молвил водитель «Волги».

Мещерский облокотился на руль. Часы на приборной панели показывали половину третьего. Все. Пообедать он уже не успеет. А есть так хочется! Нет, ну отчего люди не летают, а? Сейчас бы крылышки расправить и порх-порх, как моль, как майский жучок, над всеми этими четырехколесными железяками воспарить к облакам и полететь в Никитский переулок, в Главное управление внутренних дел Московской области, где ждет его девочка Дюймовочка, которой он срочно понадобился. Эх! Как в этой самой «Дюймовочке»? «Я ж-ж-жук-дж-ж-ж-жентльмен, хочу на вас ж-ж-жениться…» Да…

Но самое-то главное в том, в этом ГУВД есть буфет! Шлепнуться бы жуком на буфетную стойку, сложить натруженные крылышки, налакаться бы сока вишневого всласть и заесть все это крохой сахарной булочки! Эх, отчего только люди не летают!

Сегодня утром ему позвонила Катя, милая, милая Катя — самая замечательная девушка Западного округа столицы — и елейным голоском попросила его приехать в ГУВД: «Сереженька, голубчик, без тебя никак. Тут у нас такое дело, такое дело! Проходят по нему африканцы, срочно нужен переводчик. Ты подъезжай часика в два, мы пообедаем, а к трем их привезут в розыск для беседы, и ты нашим переведешь, что они наврут, ладно?»

Ну как отказать милой девушке, к которой ты хорошо, ну просто очень хорошо относишься? Никак невозможно. И вот, бросив все дела в Российском турклубе, где вот уже полгода готовится беспрецедентная экспедиция по Центральной Африке, Сергей Юрьевич Мещерский, словно мальчишка (во-во, точно пацан зеленый), бежит, едва только его поманили, нежно обозвав голубчиком.

А буфет в ГУВД закрывается ровно в половине третьего! Чтоб его с такой пунктуальностью! В ТАССе, между прочим, круглосуточный. И на Петровке когда-то был тоже. Машины впереди тихонько тронулись. Шоферы быстренько затоптали окурки и разбежались по кабинам. Через десять минут Мещерский уже мчался по Новому Арбату. Сделал поворот у Манежа, затем еще один — на Большую Никитскую. А вот и ГУВД — желтенький, строгий, солидный. Две минуты спустя Мещерский уже звонил Кате из бюро пропусков.

— Приехал? Умница, — голос Катеньки — ласковый и довольный, — сейчас я скажу им. Алло, здравствуйте, это капитан Петровская. Пресс-центр ГУВД. Там пропуск нами заказан, есть, да? Спасибо большое.

Катя встречала его на КПП возле неулыбчивого мальчика в милицейской форме, в бронежилете, с автоматом. Катя — как всегда, свежая, сияющая. И опять на высоких каблуках! Мещерский от души проклинал эту новую моду: толстый увесистый каблук умопомрачительного размера. Катя и так Дюймовочка рослая — все сто семь-десять пять сантиметров да каблучок семь-девять. Вот и считайте. А в человеке, который ну просто очень хорошо к ней относится, — всего сто шестьдесят пять…

— Катюш, я…

— Есть хочешь, знаю, — она явно собиралась поцеловать его в щеку, но вдруг, к его великой досаде, передумала: в официальном учреждении сотруднику милиции полагается вести себя официально — чопорно и солидно. Все нежности — дома. — Но ты опоздал, Сереженька, я и так тебя заждалась. Потерпи. Ты на голодный желудок понять-то их сможешь?

— А что, собственно, произошло? — Мещерский вслед за ней шел к лифту.

— Сейчас расскажу.

Пресс-центр ГУВД располагался в просторном светлом кабинете: машинки накрыты чехлами, компьютер отключен. Тишь да гладь.

— Все в отпусках — лето. Остались я, Горелов да телеоператор, — пояснила Катя. — Они на брифинг выездной сегодня укатили. ГАИ проводит по постам Ярославского шоссе. А произошло, Сереженька, вот что. Наши из Управления по борьбе с наркотиками решили тоже ударить автопробегом по разгильдяйству и притоносо-держательству. Больше всего их сейчас интересует наркотик героин. А среди его распространителей в области — знаменская преступная группировка. Знаменских героинщиков здорово на той неделе почистили. Прихлопнули четыре притона.

— А сколько сейчас грамм героина стоит? — поинтересовался Мещерский.

— От девяноста до ста условных единиц в КВВ — конвертируемой валюте. Только — шшш-шш! Никому. Так вот. Содержали все четыре притона девицы — подружки «крутых» из ОПГ. За день выручали на четыре-пять тысяч и сдавали в «общак». Самим только на чулки выдавалось лайкровые да на мартини по пятницам, — Катя презрительно сдвинула темные бровки. — Наши стали допытываться: откуда героин? Те сначала кочевряжились, потом признались: брали у негров из Торгового центра в Лужниках. Ну, наши, естественно, туда.

Там представительство фирмы по экспорту кофе из Республики Боле. Белозубые менеджеры в ослепительной фланели от Ферре. Ничего, мол, про наркоту не знаем, торгуем мы в России кофе. А если желаете нас допрашивать, ни по-русски, ни по-английски показаний давать не будем, а будем беседовать только на родном. Я вот записала, какой он у них, — она раскрыла блокнот, — язык народности барба. Это с ума сойти просто! А по закону мы обязаны предоставить им переводчика, знающего именно их родной язык. Ну, наши, естественно, приуныли. А я… я сразу вспомнила про тебя. Ты на этом барба говоришь?

Мещерский, некогда с отличием закончивший Институт Азии и Африки имени Патриса Лумумбы и почти восемь лет проработавший на Ближнем Востоке и в Северной Африке, раздумчиво почесал подбородок.

— Боле — это бывший Невольничий Берег, там сложная языковая группа: восемь диалектов, у каждого племени — свой.

— Они людоеды, да? — Глаза Кати сверкали любопытством.

— Да нет, с чего ты взяла? Все это сказки глупые. Язык барба, конечно, сложный, но, думаю, понять я их сумею. В случае чего объяснимся на родственных диалектах. К тому же суахили всегда выручит. Ладно. Попытаемся.

Катя поднялась.

— Тогда идем. Они у Петрова в кабинете. Мещерский шел по коридору главка, застеленному красной дорожкой. Осматривался: все чин-чинарем, как и полагается в солидных учреждениях. Навстречу попадался народ — все больше офицеры в милицейской форме с папками и бумагами. «Присутственный» день — в кадры, в ХОЗУ, к начальству приезжают ходоки из районов. Вот мимо прошла группа бравых парней в тельняшках и камуфляже из комендантского взвода, за ними еще какие-то — еще выше, еще плечистее. Мещерский оглядел их и надменно выпятил грудь. Ишь ты, баскетболисты!

— У нас соревнования намечаются областные по боевой и физической. Самые-самые идут, — пояснила Катя, — Горелову репортаж придется писать с физкульт-приветом.

— А Колосов где? — поинтересовался Мещерский и улыбнулся в черные усики.

С Никитой Михайловичем Колосовым — начальником отдела уголовного розыска по раскрытию убийств и тяжких преступлений против личности — Мещерский в близком знакомстве не состоял, однако наслышан о нем был много. Однажды они едва не встретились, когда судьба подкинула им всем один странный и загадочный случай.

— Он в районе с утра. Сегодня день ужасный. Убийство какое-то в Каменске. Все туда уехали. Я ничего пока не знаю, только слухами питаюсь. В сводку пока не дали. Что-то нехорошее там, — Катя закусила губу.

— Когда убийство хорошим было? — Мещерский вздохнул. — Этот кабинет, да? — он толкнул дверь. — Здравствуйте.

Из-за стола стремительно поднялся полный молодой мужчина. Волосы его отливали медью, круглое лицо испестрили веснушки. Улыбка у него была приятной, взгляд — быстрым и внимательным.

— Добрый день, проходите. Спасибо, что откликнулись. Сергей Юрьевич, да? Мне вот Екатерина Сергеевна говорила, — он крепко пожал Мещерскому руку. — Что б мы без вас делали? Знатоков таких головоломных языков днем с огнем не сыщешь. А нас закон по рукам-ногам спутал: кровь из носа — достань им переводчика с родного. Катя вас ввела в курс дела?

Мещерский кивнул.

— В общем, разговор пойдет о наркотиках, Сергей Юрьевич. О героине. Но для разминки поговорим вначале о кофе, о налогах, госпошлине и таможенных тарифах. Это не слишком сложно будет?

— Ну, в языке барба некоторых подобных слов, я думаю, просто нет, — сказал Мещерский. — Но попробуем кое-что спросить на аджа, кое-что на фульбе — это родственные диалекты. Думаю, поймем друг друга.

— Тогда в бой. «Шоколадки» в соседнем кабинете маринуются. Там представитель фирмы и двое тех, на кого нам девчонки указали как на поставщиков героина. С каждым будем беседовать отдельно, с глазу на глаз.

И они беседовали и на языке барба, и на фульбе, и на аджа. Петров задавал вопросы, Мещерский переводил, а трое щеголеватых, надушенных и не в меру веселых уроженцев бывшего Невольничьего Берега по очереди отвечали.

Катя тихонько заглянула в кабинет: беседа длилась вот уже третий час. По лицу Петрова видно, что он вконец обалдел от этих гортанных вопросов и щелкающих ответов на тарабарском языке, в котором он ну ни черта не понимал!

— Что он сказал? — поминутно спрашивал он Мещерского. Тот с каменным выражением лица, точно Будда Невозмутимый, переводил.

— Сергей Юрьич, пожалуйста, скажите ему: я не удовлетворен беседой. В понедельник в одиннадцать им придется приехать сюда же в Следственное управление к следователю Седовой Лидии Борисовне. А вы сами-то сможете в одиннадцать?

Мещерский тяжко вздохнул.

— Только к двум я должен быть свободен.

— О чем разговор! Я и так у вас в неоплатном долгу! Но — сочтемся, — Петров подмигнул. — Банька, рыбалка, охота в Подмосковье. Все за нами — только скажите когда. Если мы эту банду международную зацепили да наших «бичей» из Знаменска к делу подколем, то… в ножки вам поклонюсь!

Мещерский вежливо улыбнулся и снова заговорил на языке барба.

Негры слушали родную речь с интересом. Изредка одобрительно цокали языками. Затем один — самый главный — встал и обратился к Петрову с длинной прочувственной речью.

Катя прикрыла дверь и вернулась в пресс-центр. Вечер на дворе, а они никак не угомонятся. Зато материал первоклассный. Она из этой операции конфетку сделает. Так распишет, так… «Щупальца Невольничьего Берега», «Нити знаменской мафии тянутся в страну Лимпопо».

А «шоколадки», ишь ты, как окрылились — героин к нам прут. Мало нам своей заразы! Однако забавный народ! — она усмехнулась. Дело уголовщиной пахнет, а вид у них такой, что, кажется, стукни тамтам — сразу в пляс пустятся. Африка — загадка для европейцев.

Ей вспомнился эпизод из далекого прошлого: фестиваль молодежи в восьмидесятых. Катя — тогда студентка юрфака МГУ — работала на фестивале переводчицей. Английский у нее был приличный, и ее прикрепили к группе австралийских студентов, разместившихся в гостинице «Берлин». Славные были ребятки, эти австралийцы. Душевные и простые. Пить только любили.

В клубах различных землячеств они, помнится, знатно тогда повеселились. И в клуб «Франция — СССР» нанесли визит. А председателем его был тогда Вадим Кравченко — молодой и красивый сотрудник КГБ (в те времена это тщательно скрывалось).

Нет, с Вадей они познакомились не на фестивале. Это произошло гораздо позже. Когда они и не подозревали о существовании друг друга.

А в том клубе ее подопечные австралийцы познакомились с делегацией из Ботсваны — расцеловались, поклялись в вечной дружбе и выпили на брудершафт. А на следующее утро ботсванцы завалились в гости в «Берлин». Хотя в то лето в Москве стояла такая жаркая погода, как на их родном экваторе, ботсванцы тщательно кутались в шерстяные кофты, носки и гетры. На одном, самом модном, даже красовалась лыжная шапка с помпоном.

Как давно это было. Словно сон… И фестивалей нет, и «Берлин» перестроен и переименован в «Савой»… Но Африка, Африка все та же. Эти весельчаки, однако, цену героину знают, и на легкую победу над ними рассчитывать не приходится.

Катя откинулась на спинку стула. День сегодняшний какой-то бесконечный. От машинки она не отрывалась с утра — репортаж делала, потом решала филологические проблемы Петрова, потом… И это убийство в Каменске… Что же там такое произошло?

Позвонила приятелям своим старинным — Сергееву — начальнику Каменского ОУРа, а тот еще даже не возвращался. Целый день на происшествии.

Ира Гречко — закадычная подруга и старший следователь — вообще ничего не знает. И в сводке ни словечка. Что же там стряслось? Кого убили-то? Почему все так секретно? Надо узнавать. Иначе грош тебе цена как сотруднику пресс-центра, Екатерина Сергеевна…

Хлопнула дверь. Вошел Мещерский. Измочаленный и несчастный.

— Все. Умереть — уснуть. Меня доконали. Сейчас этот колониальный вождек толкнул такую речугу — мы с Петровым едва живы остались. Там одних эпитетов восемнадцать, и все в осуждающем тоне. Я упаду, усталый, голодный и небритый, у ваших ног, Екатерина Прекрасная. Неужели вы не спасете меня?

Она уже энергично собирала вещи.

— Тебя спасет кусок жареного мяса. Ужинать пора.

Скорбный лик знатока языка барба просиял.

— Так почем, значит, грамм героина и каково его действие на нетвердые умы? — поинтересовался он.

Катя только махнула рукой.

Глава 2

ДВА УБИЙСТВА В ОДНИ СУТКИ

Тот, кому никогда не доводилось выезжать на место происшествия, узрев выражение лица Никиты Колосова, начальника отдела убийств, и услышав его смачные непечатные восклицания в ответ на сообщение дежурного: «В лесном массиве у железнодорожной станции Новоспасское обнаружен труп женщины в возрасте 70 лет», — подумал бы, что перед ним — самый черствый и непробиваемый сыщик на свете. Лицо Колосова выражало крайнее раздражение, а изрекал он мрачные и многообещающие ругательства по неизвестному адресу. Сутки начинались просто ненормально: в 8.30, когда он после дежурства по главку только-только собирался ехать домой, заявили об убийстве мальчика на свалке в Каменске. Теперь же, когда он с ребятами уже подъезжал, пробиваясь через грандиозную пробку на Новом шоссе, к этому подмосковному городку, дежурный по рации передал еще и об убийстве старухи в Новоспасском.

На оба места происшествия Колосову требовалось ехать лично, это было просто необходимо. Убийство в Новоспасском сулило много неприятностей — он уже чувствовал это всеми печенками. Опять чертовщина какая-то. Неужели снова встретимся там с…

Колосов кусал губы, крутил руль, пытаясь втиснуть отделовские «Жигули» в образовавшуюся щель между воняющим соляркой бензовозом и рейсовым «Икарусом». Справа и слева ему возмущенно сигналили. Майор даже не удостоил наглецов взглядом.

А убийство мальчика? Там тоже ситуация аховая, даже те скупые факты, что передал дежурный, говорят о многом. И вот надо быть сразу в двух местах. Обязательно надо. А тут — хоть разорвись! И эта пробка еще…

— Мы почти уже приехали, — подал голос Владислав Коваленко — старший оперуполномоченный Никитиного отдела. Они с Колосовым были одногодки, обоим исполнилось по тридцать четыре года. Оба носили на погонах майорские звезды. А посему считались стариками: более половины сотрудников «убойного», как его называли на главковском сленге, отдела составляли энергичные, настырные и наивные лейтенантики от двадцати двух до двадцати пяти.

— Никит, тут прямым ходом по улице Новаторов пятнадцать минут. Это Шанхай местный, трущобы. Они от шоссе до самой Братеевки тянутся, — пояснил Коваленко. Он был родом из Каменска. — Хочешь, двигай с ребятами на своих двоих, а я машину попытаюсь вытащить из толчеи. Тут мне до моста надо только дотянуть, там поворот под эстакаду. Я к вам подскочу.

Колосов открыл дверь машины, вышел, огляделся. Впереди, сзади, в первом ряду, в третьем — грузовики, легковушки, автобусы. Вон «Скорая» застряла: мигалка светит, а толку! Эх, люди, — «рожденный ползать летать не может».

— Ладно, Слава, мы пошли, — сказал он, — свяжись по рации с Борисовым. Скажи, я закончу здесь и сразу поеду в Новоспасское. Пусть там сами пока работают, но… В общем, скажи: я все равно туда приеду.

— Да тут недалеко, — ободрил Коваленко. — Это ж наше дачное место. Тут езды минут двадцать по шоссе.

— По такому? — спросил Никита мрачно, указав на дорожную пробку, хлопнул дверью «Жигулей» и в сопровождении двух оперативников начал протискиваться между нагретыми солнцем капотами к тротуару автобусной остановки.

Улица Новаторов, заросшая липами и бузиной, вилась по окраине Каменска. С давних пор место это называлось «Шанхай». Здесь доживали свой век старые бревенчатые бараки, некогда предназначенные для пленных немцев, работавших на постройке шлюзов на Московском водоканале.

Сейчас бараки разрушались. Сквозь выбитые в незапамятные времена стекла лезли внутрь сырых сумрачных помещений ветки ольшаника и барбариса, пышно разросшихся в некогда ухоженных и обустроенных военнопленными палисадниках. Дощатые полы прогнили и провалились, сквозь зияющие дыры проросли крапива, лопухи да чертополох.

В стороне от Шанхая, за шоссе располагался микрорайон новостроек. Там кипела жизнь, туда переселился последний обитатель улицы Новаторов. А здесь… здесь все было в прошлом.

Спуск к водоканалу, некогда укрепленный бетонными блоками, обветшал. Старой искрошившейся от времени лестницей из светлого песчаника давно уже, кроме кошек да воробьев, никто не пользовался. Одни грелись на солнце на старых плитах, другие — чирикали, дрались. И тем, и другим никто не мешал. Старые дуплистые липы скрипели, роняя листву на изъязвленные ямами и выбоинами тротуары.

Улица Новаторов упиралась в овраг, отгораживавший заброшенную свалку и служивший естественной границей старого Каменска. Овраг этот старожилы обходили стороной. Издавна это было любимое место собачьих свадеб. Со всех концов города в определенные дни сюда устремлялись стаи бродячих псов — рылись в отбросах, затевали яростные турниры. Всякий пришелец — будь то человек или животное — встречался ими как кровный враг. Днем собак почти не было видно, зато по ночам, особенно в полнолуние, их вой оглашал пустынную улицу, вгоняя в холодный пот случайно забредших на свалку бомжей и пропойц.

До свалки Колосов и его сотрудники добрались действительно быстро.

— Тебе стометровку бегать, Михалыч, — пыхтел Вася Славянкин — низенький крепыш в пестрой рубахе и черных джинсах. В розыск он пришел из армии и все никак не мог привыкнуть ни к гражданской одежде, ни к бешеному ритму новой службы. — Дай отдышаться.

— Сейчас отдышишься, — пообещал Никита.

Они завернули за угол напрочь сгнившей развалюхи с провалившейся крышей и по крутой тропинке, продираясь сквозь заросли каких-то колючек, спустились в овраг.

— Вон и благородное собрание, — Никита указал направо.

Примерно шагах в двухстах от них на дне оврага стоял канареечный «уазик» с мигалкой — дежурная машина Каменского ОВД. Рядом с ним в кустах бузины приткнулся облупившийся «Урал» с коляской. Мотоцикл этот Колосов узнал бы из тысячи. На нем добрый десяток лет ездил старинный школьный кореш, а ныне старший участковый Каменского ОВД Костя Загурский. За кустами мелькнула его милицейская фуражка. Хозяин «Урала» шел навстречу Колосову.

— Здорово, — он протянул Никите огромную, похожую на совок, ладонь. В Загурском было огромно все — от роскошных «фельдфебельских», как он хвастался, усов до начищенных до зеркального блеска сапог сорок пятого размера.

— Чегой-то вы из кустов к нам подкрадываетесь? — спросил он. — Машина, что ль, заглохла?

— Угадал, — Колосов пожал его «пять» своей левой рукой, правую он держал в кармане куртки. Рядом с гигантом Костей он всегда чувствовал себя так, как та мышь, которая породила гору. — Где?

— Там, — участковый кивнул на кусты, — там всё и все. Полный сбор всех частей. Карпыч приехал с чемоданом, прокуратура. А ты левшой стал, гляжу? Приемчики на ком-то отрабатывал?

Колосов кивнул и двинулся к кустам. Вот уже неделю он предпочитал здороваться именно левой рукой. Правую пришлось облечь в перчатку. На тыльной стороне его кисти внезапно вскочила какая-то гадость: фурункул — не фурункул, язва — не язва. Вид у этой заразы был самый наиотвратительнейший.

«Это у вас экзема, голубчик, — сказала ему пожилая врачиха в главковской медсанчасти. — От нервов все, нервы не бережете, а такой молодой. Насчет заразы не бойтесь, это совсем не опасно. Хотя неприятно… да… вот мазь. Мажьте утром и вечером; но главное — попытайтесь хоть немного эмоционально разрядиться».

Пижонистая кожаная перчатка (это в июле-то месяце!) доводила Колосова до зубовного скрежета — жарко, кожа мокрая, скользкая. А что поделаешь? Он не забыл еще испуганно-брезгливого взгляда молодой женщины в троллейбусе, когда она дала ему талончик, прося пробить, а он пробил и вернул его ей, держа правой рукой без перчатки. Нет уж, подальше от таких взглядов! А то еще в лепрозорий загремишь.

За кустами бузины пряталась круглая, сплошь заваленная мусором полянка. Чего там только не было! Консервные жестянки, прохудившиеся чугунные ванны, разбитые унитазы, пустые бутылки, тряпки. Словно вырванный зуб великана, белел воткнутый в кучу хлама холодильник с вывороченным нутром. Тут же нашел свой последний покой и остов древнего «Запорожца» — без салона, колес и двигателя — ржавое привидение, порожденное на заре отечественного автомобилестроения.

У «Запорожца» толпился народ. Колосов знал многих. Вон Александр Сергеев — начальник Каменского ОУРа, старичок-судмедэксперт и местный патологоанатом Бодров Лев Карпович, следователь прокуратуры Зайцев, эксперт Сеня Гольцов со вспышкой. Тут же понятые — из дежурных общественных помощников. Толстый рыхлый мужик в спецовке, бледный, потный, потерянный, смотрит куда-то вниз, под несуществующие колеса «Запорожца», второй — парень в спортивном костюме упорно считает травинки у себя под ногами.

Колосов кивнул следователю Сергееву и шагнул вперед. Судмедэксперт Бодров — Карпыч, кряхтя, начал что-то искать в своем заветном чемоданчике. Никита увидел тело. Маленькие ноги-спичечки в синих, измазанных глиной «трениках» и порыжелых кедах. Маленькие тоненькие руки — синюшно-бледные. Под обкусанными детскими ноготками — грязь, травинки. Ладошки, тыльная сторона кистей, предплечья — исцарапанные, изрезанные, что-то бурое засохло на коже.

Бурое, переходящее в темно-багровое, почти черное, — везде: на траве, на консервных банках, на листьях кустов, на железном боку «Запорожца». Колосов опустился на корточки. Теперь он ощупывал взглядом лицо. Восковое, черты заострились. Рот сведен в немом крике. Кончик языка прикушен в непереносимой муке — бурое струйкой засохло на подбородке. Не поймешь: то ли ребенок, то ли старичок, то ли истерзанная мумия.

— Сколько ран? — хрипло спросил Колосов.

— Я насчитал двадцать девять, — ответил Карпыч. — Павел Сергеич, записывайте антропометрические данные. Обмер я закончил, — он протянул следователю листок из блокнота. «Прокуратура» отошла к «уазику» и, положив папку с протоколом на капот, начала сосредоточенно писать.

— Двадцать девять, вот, — Карпыч указал на маленькое тельце, обернув к Никите старое морщинистое усталое лицо. — Шесть проникающих ранений грудной клетки спереди — слева и справа, думаю, повреждены легкие, вилочковая железа, сердечная сумка, сердце, аорта, легочная артерия, — перечислял он глухо. Бодров, проработавший судебным медиком и патологоанатомом Каменской больницы добрых сорок лет, славился среди оперов и следователей тем, что по внешнему виду ранений часто мог весьма точно предсказать их последствия. Первоначальные выводы его почти всегда подтверждались результатами вскрытия. — Три проникающих ранения грудной клетки сзади — слева и справа, думаю, повреждено легкое. Три проникающих ранения живота. Девять колото-резаных ранений мягких тканей поясничной области в районе левого плечевого сустава, правой кисти и в области гребня подвздошной кости справа. Восемь резаных ран в области левого бедра и тазового пояса.

Сзади послышался хриплый вздох. Карпыч осекся. Колосов поднял голову. Толстяк-понятой массировал сердце под рубашкой.

— Такой малыш, такие муки вынес, такие муки… — бормотал он.

Карпыч полез в чемоданчик, достал пластмассовый баллончик — валидол и протянул понятому.

Подошел следователь, отложил протокол, опустился возле трупа на колени.

— Сколько лет? — спросил Никита.

— Приблизительно девять-одиннадцать. Судя по состоянию тела, давность смерти восемь-десять часов. — Карпыч потрогал землю. — Его убили до дождя.

— Дождь под утро лил, — сообщил Загурский. — Я с собакой выходил в шесть. Он уж кончался. А начался, видно, часа в три ночи.

— Смерть ребенка, думаю, наступила в результате этих вот множественных проникающих ранений грудной клетки и живота, сопровождавшихся обильным как внутренним кровотечением, так и острой кровопотерей, — сказал Карпыч.

— Кровью истек… — Колосов смотрел на лицо мальчика. Оно напоминало белую маску.

— Подобные повреждения сопровождались сильными болевыми ощущениями. Сильными, да-с… — старик кашлянул и отвернулся.

— А это? — Колосов пристально осматривал тело.

— На первый взгляд признаков насильственного полового контакта нет. Но надо будет окончательно убедиться.

— Загурский, так он точно не с вашего участка? — спросил следователь.

— Точно. Я своих всех знаю, — забасил участковый, — у нас тут с Братеевки, с района новостроек пацаны. Из Лихонина тоже приходят. Этот либо из Заводского района, либо пришлый — с той стороны канала.

— Бродяжка? — Колосов нахмурился. Он разглядывал грязные «треники», старые кеды, клетчатую, превратившуюся в кровавые лохмотья рубашонку. Ну что ж… Мальчик, значит. Худенький. Очень худенький. Давно не стрижен. Белье — он оттянул «треники» и осмотрел трусики и майку — ветхое, стираное, чиненое-перечиненое. Руки — как воробьиные лапки, — шершавые, с цыпками и заусенцами. Нестриженые волосы и руки говорят за бродяжку, а вот белье — против.

— По всем без вести пропавшим проверять немедленно, — распоряжался следователь. Начальник ОУРа Сергеев — смуглый, кряжистый, похожий на боксера, только кивал: знаем, мол, сами, не учи ученых.

— Следы-то, — шепнул он, склонившись к Никите, — ливень смыл все. А ведь были следы, место тут топкое, вязкое. Не по воздуху же ОН летал, сволочь!

— Он? Один? — Колосов встал, отряхнул коленки. Сергеев неопределенно пожал плечами. Колосов знал: во всем, что касается организации первоначальных оперативно-розыскных мероприятий, на Сергеева можно было целиком положиться. Самое важное узнать, кто такой этот убитый мальчик. Как он попал на свалку? И Сашка узнает, его действительно учить не надо.

Сверху, оттуда, где в овраг упиралась улица Новаторов, резко просигналила машина. Это Коваленко наконец-то выбрался из автомобильной пробки.

— Ты куда, в Новоспасское сейчас? — спросил Сергеев. — Утром сегодня Соловьев звонил. Тоже «обрадовал». Два таких подарочка, а? А говорим — провинция, дачи. Чтоб их! Там что, опять то самое?

— То самое. Вроде бы, — Колосов аккуратно очищал грязь с перчатки. За его спиной Загурский и один из каменских оперативников осторожно завертывали тело мальчика в брезент.

— Эх, — Сергеев закусил губу. — Два ведь теперь, Никита, слышь? Ей-богу, ДВА. Я зря не скажу: Тот-то точно. А вот наш…

— Значит, думаешь, опять у нас ОН? Новый?

— Да ты на раны-то посмотри! На раны только. Он его ж ножом всего исполосовал, кровища хлестала, как тогда… Ей-богу, Никита, если б тот, — Сергеев понизил голос до шепота, — не сидел там, откуда не сбегают, я б на него подумал. Почерк один к одному.

— Головкин приговора ждет, Саша. Сам же знаешь.

— Значит, мы получили нового и… и… — Сергеев запнулся. — Вам-то наверху, конечно, виднее: мол, первый пока случай в области, но… я по почерку сужу: ЭТОТ на одном не остановится. Этому мало будет. А значит, Никита, надо нам…

— Ну что? — Колосов уже двинулся к машине.

— «Удава-2» запускать, вот что, — выпалил Сергеев. — Не то дождемся. Всего дождемся.

— Ладно. Вернусь — потолкуем. Я с места в морг поеду, потом сюда. Постарайся, чтобы новости хоть какие-то были, хорошо? Я своих ребят тебе в помощь оставлю. Мы со Славкой там справимся.

Как они ни торопились, а в Новоспасское прибыли к шапочному разбору. Осмотр места происшествия почти закончился. Тело уже увезли.

— Ну и денек сегодня, — посетовал Юрий Соловьев — майор милиции, начальник Спасского ОВД. Каменский и Спасский районы граничили по речке Разлетайке, а дачный поселок Новоспасское был любимым местом отдыха их жителей.

— Личность мы уже установили: Калязина Серафима Павловна. Она, видимо, шла на станцию. Одна. Он ее в кустах вон на той тропинке подкараулил.

— Пенсионерка? — осведомился Колосов.

— Нет, представь себе, несмотря на возраст, работала.

— Где?

— Не поверишь. На зообазе нашей. Вернее, это я по наиву своему считал, что это просто зообаза, — пояснил Соловьев. — Думал, ну, зверюшки разные для продажи, ну, серпентарий — гадюки там у нас однажды по всей территории расползлись. А это, оказывается, отделение «зоо-био» какое-то при НИИ изучения человека. Потерпевшая там старшей лаборанткой работала. У них дежурства ночные при зверях. Обезьяны там, изучают их, опыты проводят. Ну, Калязина после смены возвращалась домой. А ОН, видимо, у платформы караулил. Как тогда…

— Ладно. Пойдем на место взглянем.

Они шли по узкому бетонному шоссе. Справа и слева от него высились корабельные сосны и ели.

— Поселок расположен в полукилометре от станции. База чуть ближе. Мы туда подскочим потом, там вся территория забором обнесена, пропускной режим, — рассказывал Соловьев. — Она, видно, торопилась на электричку 9.20. Тут в это время как раз безлюдно. Дачники на работу восьмичасовыми едут. А отпускники дрыхнут еще. Утром по бетонке вообще мало кто ездит. И магазины все в поселке, и лавка молочная, а тут — жилья нет до самой Братеевки. Она, значит, шла одна. Вот здесь, смотри, — Соловьев указал на едва заметную лесную тропку, ведущую в тенистый ельник, — если здесь свернуть, можно выйти на станцию прямо к первому вагону — к Москве. Калязина не хотела там по вокзальному перрону путешествовать, решила время себе здесь сэкономить. Вот и сэкономила. Тут она шла. Мы ее следы сфотографировали. Земля-то влажная после ливня. А вот здесь все и произошло.

Впереди на тропинке стоял милиционер в бронежилете из патрульного взвода. Их подняли по тревоге для прочесывания местности.

— Камень нашли, — сообщил он. — В лужу его зашвырнули.

Чуть поодаль кучковались члены опергруппы. Слишком молодой для своей профессии прокурорский следователь, больше смахивающий на студента-первокурсника, паковал в целлофан ребристый заостренный булыжник внушительных размеров. Колосов подошел к нему. Поздоровался.

— Разрешите взглянуть. — Взял камень в руки, взвесил. На кило потянет.

Черт! Снова этот камень. Грубо обколотые края. Кровь, прилипшие волосы…

— Здесь поблизости можно такой найти? — спросил он у Соловьева.

— Вполне. Там, у самой станции, насыпь укрепляют. И щебенку привезли, и шлакобетон.

— Но это не щебенка и не бетон, — заметил следователь. — Это настоящий булыжник.

— Участок со следами вон там впереди, — Соловьев повел Никиту дальше. — Это ее следы. Босоножки, размер тридцать пятый, старушка маленькая была. Здесь она чуть в грязи не увязла. А он ждал ее в кустах. Там осока по колено, примял траву. Видимо, пропустил ее и напал сзади.

— Значит, его следов нет? — Никита хмурился. — Никаких?

Вместо ответа Соловьев повел его по скользкой траве.

— Вот отсюда он сделал прыжок к ней. Тоже поскользнулся, видимо, поскользнулся. Слепок уже есть. Гипс вот только что-то некачественный попался.

Колосов смотрел на влажную темную землю у себя под ногами: перед ним был смазанный, наполненный выступившей дождевой водой отпечаток БОСОЙ ступни.

Глава 3

ЦАРСТВО ОБЕЗЬЯН

— Обнаружили ее пассажиры электрички. Как раз в 9.55 московская прибыла. Дачники и наткнулись на тело, — рассказывал Соловьев, пока Никита осматривал вещи Калязиной. — Позвонил нам станционный сторож. Мы роту подняли по тревоге, лес начали прочесывать. У этого ублюдка было в запасе минут сорок между электричками, вот и получается, что…

— Что получается? — спросил Колосов с плохо скрытым раздражением.

— Что путей отхода у него могло быть только два: либо он сел на ту самую электричку 9.20, на которую так торопилась Калягина, и сразу же укатил в Москву, либо побежал в поселок. Если принять за основу вторую версию — он наш, местный: или дачник, или кто-то с зообазы. И находится до сих пор здесь.

— Легкий путь, Юра.

— Легкий, да, — Соловьев тяжко вдохнул. — Это как в сказке. Но… ты как хочешь, Никита, но не могу я его представить босого, перемазанного грязью, а может, и чем похуже, в электричке! Не могу, понимаешь? Это ж полный дурдом. И вообще, — он помолчал. — За каким чертом он разувается перед этим! В Брянцеве он тоже босым бегал, да?

— Он… — Колосов вертел в руках связку ключей, извлеченных из сумки Калязиной. — Я сегодня это слово слышу в двадцатый раз. Никаких ассоциаций, усек? Никакого воображения у меня уже не осталось. Я не знаю, для чего он это делает. Не знаю.

Он молча осматривал сумку: недавно купленная, вместительная, из пестрой плащевки на «молнии» (такие старухи почему-то особенно любят). В сумке — две газеты: «Аргументы и факты» и «Вечерка», старый перетянутый резинкой зонтик, стираные гольфы в пластиковом мешочке, пакетик с лекарствами: валидол, глазные капли, очечник (она постоянно носила очки, они упали в траву, когда ОН сбил ее с ног) и видавшая виды косметичка — бархатная, расшитая бисером. Никита раскрыл ее. Косметичка, как и все в этой сумке, хранила запах хозяйки: смесь валерьянки, мяты, нафталина, крепких дешевых духов — все, чем пахнут молодящиеся старушки.

Одну за другой он вынимал вещи: проездной «сезонка», картонный пропуск в НИИ, огрызок черного карандаша для подводки бровей, остатки польской помады коричневого цвета. В кошельке обнаружились деньги: купюра в пятьдесят тысяч и гремучая тяжеловесная мелочь, пластиковые жетоны на метро…

— Значит, полтинник внимания его не привлек. — Соловьев взял у Никиты пропуск, посмотрел фото Калязиной — кругленькая, очкастенькая аккуратная старушка. — Равно как и ее сережки с фианитом, у моей бабки, кстати, такие же были, и колечко с синим камушком неизвестного происхождения. Дешевка, конечно, но если бы это был просто бродяга, бомж — не побрезговал, забрал бы все подчистую. Этот же не грабил, он… Он и прежде ведь не грабил, а?

Колосов положил вещи в сумку. Вместо ответа спросил сам:

— Сколько времени он, по-твоему, находился возле нее?

Соловьев, прищурясь, посмотрел на солнце, пробивающееся сквозь плотную листву нависшей над тропинкой липы.

— Достаточно, чтобы снять с себя и с нее штаны. Минут семь-десять. Однако этот оригинал белья не трогал. А вот что он делал…

Ей было нанесено четыре удара. Медик сказал, двумя он оглушил ее, сбил с ног, затем бил уже лежачую. Потом зачем-то поволок тело вперед, не в кусты, заметь, а, наоборот, — из кустов, на видное, солнечное место. И тут снова ударил. Я думаю, он как-то манипулировал с ее телом — может, ощупывал, гладил. Эти, с завихрениями насчет стариков, часто так поступают. Однако вступить в половой контакт не пытался. Ее одежда на этот счет — в порядке. Потом он ударил ее еще раз.

— Значит, всего было шесть ударов? И все по голове?

— Эксперт так сказал, следователь записал. Других повреждений на теле вроде нет. А эти по брызгам крови на кустах установили, по, частицам мозгового вещества. — Соловьев сморщился, приподнял фуражку и вытер лицо платком. — В общем, он обращался с ее головой, точно с орехом. Грецким. Долбил, долбил. И все камнем, все камнем… Видишь, там след волочения на земле? Он тащил ее за кофту, а сам шел все время по траве: примял ее здесь и здесь. А след оставил нам только один. Тот, что ты видел только что. Визитную карточку свою — лапу заднюю. Дерьмовый след, Никита. Никакой идентификации там не получится. Я хоть не эксперт, а сразу скажу-в пролете мы снова.

Колосов молчал. Потом спросил:

— Проческа дала что-нибудь?

— Нет. Впрочем, когда она давала? — Соловьев криво усмехнулся. — Дирижабль улетел — ту-ту. Наши сейчас поселок трясут. Бродяг ищут в лопухах, нарушителей паспортно-визового — ну, все как обычно в таких случаях. Только даже если они притащат мне сейчас за шкирман синяка без алиби — я все равно не поверю, что это ОН. Понимаешь, Никита? Не поверю я в это!

— Ладно. Верю — не верю, как на ромашке. Пойдем переговорим с теми, кто ее обнаружил, потом на зообазу заглянем, — сказал Никита.

— Двоих свидетелей из дачников мы опросили и уже отпустили. Сейчас можно со сторожем побеседовать и с мужем кассирши станционной. Их дом прямо рядом с путями. Он со смены из Москвы возвращался. Считай, первый Калязину и увидел. Хороший мужик, я его знаю.

Колосов поднял бровь.

— Хороший? Он точно на той электричке ехал?

— Точно, — Соловьев снова усмехнулся. Теперь как-то печально. — Другие пассажиры это подтвердили железно.

До станции они дошли тем самым путем, который выбрала для себя Калязина, — миновали сырой душный тоннель, проложенный в зарослях бузины, орешника и крапивы, и вышли к перрону к «головному» вагону в сторону Москвы. Здесь к старой развесистой березе на лужайке одуванчиков лепилась бревенчатая будочка, где коротали время станционный смотритель и кассирша.

Сторож-смотритель — седоусый краснолицый старик в тельняшке и защитных диагоналевых брюках — сразу видно, отставник армейский, рассказывал взволнованно, но лаконично:

— Пассажиры с ясногорской электрички сошли, ну и в лес, к дачам своим врассыпную шуганули. Потом, гляжу — двое назад бегут: Васильич — муж Ольги нашей — и какой-то в очках с рюкзаком. Женщина убитая, кричат, звони в милицию. Вы к Васильичу непременно идите. Я-то с их слов знаю, а он об нее, сердешную, споткнулся.

— В промежутке между московской и ясногорской электричками никто из лесу не появлялся, не заметили? — Никита спросил это чисто машинально, для порядка.

На то, что бдительный свидетель тут же выложит ему приметы подозрительного субъекта, привлекшего его внимание странным поведением, он перестал надеяться уже на второй месяц службы, когда схлынул тот детективный восторг, который окрыляет новоиспеченного опера — бывшего курсанта Высшей школы милиции, когда ему дают первое самостоятельное дело (для Никиты это было добрых двенадцать лет назад — словно в небывалой, сказочной жизни, называемой юностью).

— Да я, товарищ родной, будку красил. Трансформатор видите? — сторож ткнул обкуренным пальцем куда-то за сторожку. — Краску ацетоном разводил, потом бордюр от лопухов очищал — на карачках елозил. За перроном-то я и не следил. И какие в это время пассажиры? Наши все до восьми еще уехали, кто на работу. А для дачников рановато.

— А народ с зообазы когда начинает подтягиваться?

— Да когда как, — сторож пожал плечами. — А если по правде, тот народ мало на электричках ездит. У них машина из Москвы ходит со жратвой для живности. Ну, все к ней и пристраиваются. Какие там работают, те вообще редко ездят, живут при зверях своих. Да и народу там с гулькин нос осталось. Вы вон к Васильичу идите, он кой-кого на базе знает. Сено им в прошлом году возил и в этот раз вроде подрядился.

Васильич — муж кассирши Ольги — щуплый, сожженный солнцем мужик — колол во дворе дома дрова. Увидев Соловьева, он отпер калитку, загнал в будку рвавшуюся с цепи здоровенную кавказскую овчарку, впустил гостей в заросший яблонями и вишнями садик.

— Юрий Иванович, приветствую. Заходи, присядь в холодке.

— Здравствуй, Петр Васильевич. Это вот товарищ из главка нашего, будь добр, перескажи ему, как ты эту старушку обнаружил. — Соловьев сел на врытую под яблоней скамейку. А Колосов прислонился к стволу яблони:

прямо перед его лицом висели на склоненных ветвях зеленые неспелые плоды. Васильич отложил топор.

— Ну, сошел я, значит, с ясногорской. Народ кругом. Пути перешли и…

— А чего ты не домой, а на тропинку вместе с дачниками отправился? — спросил Соловьев быстро.

— Деркуну не доложишь?

— Могила — ты меня знаешь. Деркун — это наш лесничий, — пояснил Соловьев Колосову.

— Березу я себе одну облюбовал, Юрий Ваныч. О-он там, — Васильич мотнул головой в сторону леса. — Подгнила она, все равно до первой бури стоит. Ну и хотел пойти прикинуть, с какой стороны лучше валить. Березовые дрова у меня кончились. А без них как? И банька не та, парок не ароматен. И шашлычки, и печка… В печке еловые-то стреляют, опять же — искры. А березовые ровно горят. Уголь от них хороший, зола — огород удобрять, словом, нужна береза мне. Ну, пошел я, значит, по тропе. Гляжу — впереди пестрое что-то. Ба-атюшки, женщина лежит в грязи. Думал сначала — пьяная или плохо стало. Подскочил — а ейная голова вся в лепешку расплющена. Кровищи!

— Вы тело не трогали? Не перемещали его? — спросил Никита.

— Ни-ни, что вы! Дачники, что сзади шли, подоспели. Ну, крик, шум. Звонить побежали в милицию.

— Среди этих дачников босых не было? — задал новый вопрос Колосов. — Ну, может, кто купаться шел — ребята, молодежь?

— Нет. Да что в нашем лесу босому делать? — удивился Васильич. — Эвон крапива какая. Сучья опять же. В сапогах шли резиновых — видел, а босых — нет.

— Так, выяснили. Вы, говорят, на зообазу сено поставляете. Там у них стадо, что ли? Коровы? Кому сено-то заготавливают?

Васильич ухмыльнулся.

— Корова-то у меня. Личная буренка. А у них там полезного скота — кошка да собака. Остальные экзотические. А сено для обезьян.

— Едят, что ли, они его? — спросил Соловьев с удивлением.

— Фиг их знает. Может, и едят. Вроде на подстилку — утеплять, а там — неизвестно. Я привезу на тачке — завхозу ихнему сдам и не интересуюсь — что, как.

— А кроме завхоза, вы кого-нибудь там знаете? — Колосов протянул руку, влекомый желанием сорвать яблоко, но сдержался. — У вас вот сад хороший… С базы никто фрукты-овощи не покупает?

— Им моих овощей не требуется, — Васильич поддернул штаны. — Им машинами это добро привозят. Опять же для обезьян. Нешто там учтут, сколько те съедят, сколько эти.

— Кто те и эти? — переспросил Никита.

— Ну, волосатые в клетках и эти в белых халатах — хозяева ихние. Обезьяна — она и есть обезьяна, рази скажет, сколько яблок да огурцов ей положили? Ну, значит, умные люди и пользуются. Берут себе. А со змеями вообще просто. Они ж твари молчаливые. Пить-есть не просят. Так что, — Васильич усмехался во весь рот, — мои овощи и мое молочко на базе не надобно. Я вон дачников отовариваю.

Молочком от «личной буренки» он их угостил напоследок. Парное, пахнущее духом июльских трав, отменное молочко. Колосов не пил такого с «Вышки» — курсантами они каждое лето работали в подмосковных колхозах, помогали с грехом пополам, а потом барствовали на колхозной ферме.

— Березе, Васильич, дай все же упасть, — сказал Соловьев на прощание. — Не конфликтуй с лесничим, нечего вам делить. Гроза будет — разживешься буреломом, и проблем никаких.

Муж кассирши выслушал совет милиции, намотал на ус, но остался при своем мнении.

К воротам базы они подошли в начале третьего часа. Солнце пекло немилосердно. Колосов взмок. Перед ними высились массивные ворота — железные, выкрашенные зеленой краской. Забор бетонный, наверху — колючая проволока. Базе, как пояснил Соловьев, принадлежала территория в несколько гектаров. Только небольшую часть ее занимали постройки, остальное был лес и лес.

Начальник Спасского ОВД по-хозяйски громыхнул кулаком в ворота, пробурчав комично звучащую в его устах бессмертную фразу Винни-Пуха: «Сова, открывай, медведь пришел». После короткого разговора со сторожем (или кто он там был) одна из створок бесшумно приоткрылась. Их впустили. Открывал ворота молодой парень в пестрых шортах до колен и майке «Монтана». Выглядел он растерянным: круглые очки его в тонкой серебристой оправе запотели. На курносом носу тоже, словно бисеринки, поблескивали влажные капельки.

— Вы из милиции? — спросил ОН; тревожно уставясь на форму Соловьева. — А участковый уж минут двадцать как ушел. Мы уже знаем про бабу Симу. Ужас, какой же ужас!

— С участковым мы разминулись, — ответил Колосов. — Ну, ничего. Вас как величают?

— Евгений… Женя.

— Женя, будьте добры, проводите нас к вашему начальству. Кто тут всем хозяйством заведует?

— Вообще Ольгин. Александр Николаевич Ольгин. Он завлабораторией. Но его нет. Сейчас вот только Олег Званцев. Он в первом секторе, я вас провожу. Идемте.

Вслед за Женей-очкариком они направились по усыпанной гравием дорожке, лавируя между подстриженными кустами сирени и жасмина. Зообаза, которую Колосов представлял себе неким подобием зверинца — чугунные клетки и тухлый запах навоза, — походила, однако, на хорошо ухоженный английский парк. В зелени кустов прятались невысокие строения: нечто стеклянное, смахивающее на теплицу, кирпичная дачка с верандой и какой-то длинный закрытый ангар.

— Вы кем работаете? — спросил очкарика Соловьев.

— Я подрабатываю лаборантом. А вообще я на биофаке преподаю. Вернее, — щеки Жени вспыхнули, — буду только с нового семестра преподавать.

— В прошлом году университет окончили? — Колосов улыбнулся.

— Ага. Вот только сейчас вакансия на кафедре открылась. Да и то! — парень махнул рукой. — Нашим трудно устроиться стало. Денег нет совсем: лаборатории закрываются, программы свертываются. Это вот хозяйство пока держится, и то благодаря только Александру Николаевичу.

— Много сотрудников здесь? — поинтересовался Никита.

— Что вы! Осталось нас мало, но мы в тельняшках.

Сейчас вот без бабы Симы еще меньше, — Женя отвернулся. — Тут только программа Ольгина финансируется. По старой памяти, так сказать, а так! — Он внезапно остановился. — Это ограбление? Серафиму Павловну ограбили, да?

Колосов молча кивнул: пусть пока обсуждается версия ограбления.

— Но это же беспредел! — очкарик яростно затряс головой. — Среди бела дня, в людном месте! Куда милиция смотрит!

— Куда надо смотрим, — буркнул Соловьев.

— Я не имею в виду вас. Простите. Но это же просто беспредел. Полный. Их сколько было? Ну тех, кто напал на бабу Симу, — двое, трое? Это хулиганы, бродяги, да?

— Мы Имеем несколько версий происшедшего, — ответил Колосов уклончиво. — Сектор первый здесь? — он указал на подобие теплицы.

— Нет, нет. Там серпентарий. Нам не туда.

«Слава богу», — Колосов едва не перекрестился. Он не выносил змей. Даже по телевизору их не любил смотреть.

Однажды, купаясь в Оке в Озерах, увидел в плавнях ужа. И ведь точно знал — уж это, брюхо желтое, а в воду потом залезть уговаривал себя битых два часа!

— Яд, что ль, вы тут добываете змеиный? — полюбопытствовал Соловьев. — Змеи-то зачем?

— Да для разного. Опыты, — ответил Женя.

— Опыты! Вы тут осторожнее. В прошлом году расползлись ваши гадюки, чуть район мне не перекусали. План «Сирену» хотел вводить.

— Ну, за территорию-то только два ушли. И то — полозы, — беспечно сказал лаборант. — А ядовитых они сами тут переловили.

— А есть сильно ядовитые? — насторожился Соловьев.

— Смертельно. — Очкарик взглянул на сотрудников милиции свысока: знай, мол, наших.

Когда они проходили мимо кирпичной дачки, из открытой двери донеслось тревожное попискивание зуммера.

— Ой, таймер сработал, — спохватился лаборант. — Мне аппаратуру надо срочно переключить. Вы идите во-он по той дорожке. Там летний обезьянник. Званцев там сейчас. А я вас догоню через секунду.

Колосов и Соловьев обогнули ангар и вышли на небольшую заасфальтированную площадку. К задней стороне ангара лепились клетки с решетками. Вид их наконец-то напомнил Никите долгожданный зоосад.

Две крайние клетки справа пустовали: внутри все чисто, убрано, вымыто. Они пошли мимо клеток к еще одной дачке — бревенчатой избушке с резным крыльцом и наличниками. Дверь ее была распахнута настежь. Ветер колыхал белую марлю, спасающую от комаров и мух. Третья клетка справа тоже пустовала. В углу ее красовалось толстенное поваленное дерево с корявыми сучьями. С потолка на длинном резиновом канате свисала автомобильная шина. Она раскачивалась — словно кто-то всего несколько секунд назад забавлялся на этой самодельной «тарзанке».

А вот из следующей клетки на Колосова смотрело… розовое морщинистое лицо. Это было столь неожиданно, что Никита подошел почти вплотную к прутьям решетки. Обитатель клетки был меланхоличен и волосат — черная обезьяна-шимпанзе, удивительно смахивающая на старого гнома из сказки.

Шимпанзе по-бабьи подпер голову кулаком, пригорюнился и внимательно и скорбно изучал стоящего перед ним начальника отдела по раскрытию убийств. Сделав собственное заключение о его внешности, шимпанзе вытянул губы трубочкой, издав разочарованное «у-у-у-у».

— Ох, ты, приятель! Какой ты, брат, серьезный, — Никита невольно протянул руку к прутьям.

— Не надо подходить к клеткам! — раздался за его спиной тревожный окрик.

Эхом ему из камер (так Никита по привычке окрестил жилища обезьян), расположенных за клеткой грустного шимпанзе, ответило настороженное уханье, а затем пронзительный визг — словно гигантской ножовкой водили по стеклу.

Молодой человек — невысокий, толстенький, в белом халате и детской панаме в голубой горошек — быстро спускался с крыльца, направляясь к сотрудникам милиции.

— Вы кто? Что вам здесь нужно?

Колосов представился.

— А, ясно. Очень приятно. Вернее, предпочел бы познакомиться с вами в другом месте и при других обстоятельствах, но… Званцев, Олег. — Он протянул короткопалую загорелую руку, заклеенную в нескольких местах полосками лейкопластыря.

Колосову было неловко здороваться рукой в перчатке. Он протянул Званцеву левую. Тот крепко пожал ее и заметил:

— Правая травмирована?

— Нет. Вернее, да… дрянь какая-то, — Колосов поморщился.

— Снимите, я взгляну. Да снимите же! Разве можно в такую жару в коже ходить! Вы так только все усугубляете.

Никита с удивлением отметил, что он послушно стягивает перчатку.

— Да, экзема, — Званцев бережно осмотрел руку. — Выбросьте вы эту перчатку. Вы что, вратарь, в самом деле? Мазь вам врач прописал?

— Прописал.

— Так лечитесь. А руке дайте дышать. Пусть ее ветром обдувает, солнышком сушит. А в перчатке только хуже.

Никита спрятал перчатку в задний карман брюк.

— Новости плохие, я понял, вы, Олег, уже знаете.

— Знаю. Участковый приходил, — Званцев тяжко вздохнул. — Я живого участкового впервые видел. До этого только Анискина по телевизору. Вы меня, конечно, извините, но то, что произошло с Серафимой Павловной, — это полный беспредел, чудовищный беспредел.

— Слыхали мы про беспредел, — Соловьев "нахмурился и сразу стал похож на бодливого бычка.

— Здесь же дачное место, сорок пять километров от Москвы, а не тайга глухая! Я здесь уже три года работаю — ничего подобного никогда не было!

— Вот. А говорите — беспредел. Единичный случай, — ввернул Соловьев.

— Юра, погоди, — остановил его Колосов. — Давайте-ка по порядку. Где мы можем спокойно поговорить?

— Хотите, ко мне пойдем, — Званцев кивнул на избушку. — Живу там и бумажки свои пишу, а если жарко под крышей — можно на крылечке посидеть.

Колосов выбрал крылечко.

— Сколько времени Калязина здесь работала? — спросил он, когда они уселись на нагретые солнцем ступеньки.

— Лет пять, наверное. Да — пять, это при мне. И до меня еще сколько! В нашем институте баба Сима — старожил. Она, кажется, сразу после войны пришла.

— И все эти годы лаборанткой? Это что-то типа подсобного разнорабочего? — уточнил Никита. — Колбы мыла?

— Ну почему колбы. Нет, не только. У нас работы хватает. Одно время она, кажется, и в музее была. Потом сюда ушла, на базу, здесь платят больше.

— За живностью ухаживала?

Званцев покачал головой.

— За живностью я здесь ухаживаю. И Ольгин Саша. Баба Сима скорее за нами ухаживала. А так как у нас суточные дежурства иногда случаются, то и за питомцами следила. Визуально, не то чтобы сама во что-то вмешивалась, а так — заметит что-то — нас с Ольгиным тут же в известность поставит. Прежде она вместе с нами обезьян кормила и клетки чистила, но с тех пор как Хамфри…

— Это кто такой? — спросил Колосов. Званцев мотнул головой в сторону клетки.

— Есть тут у нас один деятель. Ну, в общем ситуация кой-какая изменилась. И баба Сима стала только в рельсу бить если что, а мы с Сашей — с Александром Николаевичем то есть — меры принимали.

— В рельсу бить, значит… было, видно, с чего тревожиться. А сегодня она во сколько ушла с базы?

— Сегодня в половине девятого. Ночь у нас паршивая была. В половине девятого как раз Женя приехал на ясногорской электричке — сменщик бабы Симы. Ну а она домой стала собираться.

— У нее есть семья? — спросил Соловьев. Он вытягивал шею и все время смотрел в сторону клеток.

— Дочь, зять, внучка. На даче все сейчас под Звенигородом. У бабы Симы три выходных через сутки, вот она и торопилась: ей ведь еще по магазинам в Москве да снова на электричку — к дочери.

— Родственникам надо сообщить, — Соловьев достал из кармана милицейской гимнастерки маленький блокнот. — Телефон у вас ее есть домашний?

— Есть. Только они ведь на даче. Ну, завтра хватятся. Эх! — Званцев снял панаму, вытер лицо. Был он наголо брит, и это придавало ему разбойно-залихватский вид.

— Ваши сотрудники всегда электричками пользуются? — спросил Колосов.

— Не всегда. Два раза в неделю у нас от института идет машина с продуктами и кормами. Подстраиваются обычно под нее. Но баба Сима всегда пешком ходила: все торопилась — сумку на руку и пойдет шагать!

— Она ведь пожилая, так чего ж работала, с внучкой не сидела, как все бабушки?

— Да так, вроде работала всю жизнь — говорила мне, что привыкла. И своим помогала. Тут хоть, по вашим меркам, платят не густо, — Званцев криво усмехнулся, — но бабе Симе все доход. На нее грабитель напал, да? Так у нее ж брать нечего! Неужель не видел, подонок такой?

— Грабитель — это одна из наших версий. — Колосов полез в карман за сигаретами. — Не повредит вашей живности, если закурю?

— Курите. Клетки далеко отсюда.

— А почему к ним приближаться нельзя? Обезьяны вроде безобидные. Это ж не хищники, — поинтересовался Соловьев.

Званцев только усмехнулся. Усмешка вышла мрачной. Помолчал.

— Кто из ваших сотрудников последним видел Калязину? — Колосов безуспешно щелкал зажигалкой — бензин, что ли, кончился? Без перчатки он чувствовал себя превосходно и был благодарен этому ученому малому в детской панамке за его грубоватую деликатность.

— Я видел. И Зоя. Она с ней у ворот разговаривала.

— Зоя?

— Зоя Иванова — наш ветеринар. Ее апартаменты там, за серпентарием. Она, кажется, за ней и ворота закрыла.

— А почему у вас такие предосторожности? Забор, ворота, проволока? Обезьяны ведь все равно в клетках сидят.

— Ну, у нас там, — Званцев махнул рукой в гущу парка, — есть и открытые опытные площадки. Только… А эти заборы… Видите ли, приматы — создания очень впечатлительные. Нам не хочется лишний раз их беспокоить. А не будет проволоки — детвора полезет окрестная, да и взрослые сейчас сами знаете какие. А нам здесь чужие ни к чему. Только работе повредят.

— Серьезная работа? — осведомился Колосов.

Званцев снова усмехнулся. На этот раз двусмысленно. Но объяснять не стал.

— А вы сами с гражданкой Калязиной до станции вместе ходили? — спросил Соловьев.

— Нет. Ни разу. С ней иногда Зоя ходила, Ольгин тоже, бывало, когда в Москву зачем-нибудь срывался.

— Ольгин — ваш начальник?

— Он руководит лабораторией. Но он вот уже как три дня безвылазно сидит в институте.

— А где располагается ваш институт?

— В Колокольном переулке — между Арбатом и Большой Никитской.

— Ого! Так вы, оказывается, соседи наши. — Никита бросил окурок, затоптал его, поднялся. — А можно с ветеринаром вашим переговорить?

— Пойдемте.

Они шли мимо клеток. Колосов с любопытством разглядывал их сидельцев, уже не делая попыток приблизиться.

— Это Флора, познакомьтесь, — Званцев указал на прислонившуюся к бетонной стене крупную самку шимпанзе с обвислым волосатым животом. На посетителей она не обращала ни малейшего внимания: разглядывала свои вытянутые ноги, шевелила кривыми пальцами, недовольно ворча.

Грустный гном звался Чарли. Он снова приветствовал незнакомцев долгим «у-у-у-у». Потом аппетитно чмокнул губами. Когда Званцев подошел к клетке, Чарли издал капризное повизгивание.

— Что, голова болит? — осведомился Званцев. — А что ж ты, простофиля, на самом солнцепеке сидишь? Ну-ка дай, дай головку пощупаю, — он просунул руку сквозь прутья и безбоязненно положил на макушку шимпанзе. — Ну-ка, иди в тот угол, иначе удар схватишь. Иди быстро. Я кому сказал!

Чарли нехотя поднялся. Стоял он на четвереньках, упираясь костяшками пальцев правой руки в бетонный пол. Постоял, поразмышлял и вразвалочку заковылял в затененный угол клетки.

— Как дети малые! Чуть отвернешься, и… — Званцев покачал головой.

Тут из соседней с Чарли клетки, той, пустой, с раскачивающейся шиной, донеслось глухое «ух, ух»,

— Хамфри вас увидел. Близко не подходите. У него руки в два раза длинней ваших. И силы в них в сто раз больше, — предупредил Званцев.

Хамфри был очень крупным шимпанзе. Колосов сразу понял по его виду, что это — зрелая, сильная, много повидавшая на своем веку обезьяна. Он сидел у самых прутьев. Смотрел на пришельцев исподлобья — внимательно и настороженно. Колосова донельзя поразил умный, осмысленный взгляд этих черных блестящих, близко посаженных глазок, сверливших его из-под тяжелых надбровных дуг.

— Почему они у вас на английском именуются? — спросил он.

— Они все гости из-за «бугра». К именам с детства привыкли. Чарли и Флора приобретены из Берлинского зоопарка. Была там одна история — вот после нее наш институт их и приобрел. А Хамфри — герой и красавец мужчина, ему восемнадцать лет стукнуло, сейчас он в расцвете своем — прежде в цирке выступал. Так сейчас вот на заслуженном отдыхе.

— Это в расцвете таланта? — усмехнулся Колосов.

— В цирке работают только с молодыми шимпанзе. Такой геркулес, как Хамфри, там уже непригоден.

Услышав незнакомые голоса, Хамфри весь напрягся, затем уцепился за прутья и легко приподнялся. Никита не мог оторвать взгляда от груди и плеч этой обезьяны. Они составили бы честь любому борцу: видно было, как под черно-серебристой шкурой перекатываются бугры мышц. Хамфри снова издал свое «ух, ух». Затем умолк, плотно сжав губы, и выжидательно уставился на Колосова.

— Вы его заинтересовали, — сообщил Званцев. — Хамфри заинтригован. Ладно, старик, не кипятись, — обратился он к шимпанзе. — Это люди хорошие.

Шимпанзе издал тот самый резкий пронзительный визг — нож по стеклу и то приятнее, — обнажив розовые десна и кривые желтые зубы. Очень внушительные зубы. Колосов завороженно смотрел на обезьяну. Ничего подобного он в жизни не видел, ну и дела! Встретившись с его взглядом, Хамфри завизжал еще громче. Схватился за прутья, потряс их, затем с размаху ударил по ним длиннопалой ногой.

— Не смотрите ему в глаза. Это для него вызов, признак угрозы. Смотрите куда-нибудь вбок, — шепнул Званцев.

Никита быстро опустил голову. И тут взгляду его предстало то, что поразило его до глубины души: перед ним мелькнула занесенная для нового удара по прутьям нога шимпанзе. Розовая ступня ее была покрыта коркой жирной засохшей грязи. И это при том, что бетонный пол в клетке Хамфри был отмыт добела!

Глава 4

ДОМАШНИЙ УЖИН

После разборок с африканскими наркодельцами Сергей Мещерский твердо намеревался бездельничать и отдыхать. На этот день, пятницу, у него, правда, было запланировано еще одно мероприятие — посещение Музея антропологии, палеонтологии и первобытной культуры при НИИ изучения человека. Однако электронные часы в вестибюле ГУВД показывали уже половину шестого, а музей закрывался в пять. К тому же Катя выражала нетерпеливое желание ехать домой. «Я есть хочу!» — повторяла она через каждые пять минут. И Мещерский решил, что на сегодня с дневными трудами покончено.

— Ужинать так ужинать, — провозгласил он. — Куда едем? К тебе или ко мне? Если ко мне — учти, там Вадим Андреевич биваком расположился.

Катя скривилась. Вадим Кравченко, ее молодой человек, вот уже многие годы заявлявший на нее все мыслимые и немыслимые права при весьма зыбких обязательствах, к тому же лучший друг Мещерского, поссорился с ней ровно три дня назад. Ссора произошла из-за пустяка (так, по крайней мере, казалось Кате). А Кравченко вдруг полез в бутылку. И вот уже три дня он демонстративно жил у своего закадычного дружка и выдерживал характер.

Катя знала обоих приятелей бог знает сколько времени. Несмотря на то что ближе их у нее никого не было, она тем не менее относилась к ним довольно иронично. Но вместе с тем она очень их любила. Да и как их не любить? Они такие забавные! К тому же оба они были мальчиками из очень приличных московских семей. А в душе Катя была ужасной снобкой.

После окончания Института имени Патриса Лумумбы оба поступили в солидные по тем временам конторы. Кравченко до 1992 года служил в КГБ, а Мещерский тянул лямку военного советника. Однако затем оба они круто поменяли свою жизнь. Кравченко подался в телохранители и стал начальником охраны у известного московского притчи во языцех «предпринимателя» Василия Чугунова (более известного с Вадькиной подачи как Чучело), а Мещерский, поработав в военной фирме и накопив первоначальный капиталец, ушел из «Росвооружения» и начал вкладывать деньги в туристический бизнес.

Сейчас он являлся основателем Российского турклуба и почетным членом Московского географического общества.

У каждого из приятелей имелось и свое индивидуальное достоинство: рост Кравченко, например, составлял сто восемьдесят восемь сантиметров, к тому же он был яркий блондин (Катя млела от блондинов). А Мещерский, хотя и не перевалил за сто шестьдесят пять, был душой-человеком и к тому же потомственным князем.

В 1995 году, когда Российская геральдическая ассоциация подтвердила права и титул князей Мещерских, он на всех визитных карточках нашлепал собственный заковыристый герб. Недостатков, впрочем, у друзей тоже хватало, но… Катя вспоминала о них в самые мрачные свои минуты, твердо помня притчу о соломинке и бревне.

На квартиру Мещерского, расположенную в заново отремонтированном бывшем доходном доме на Яузской набережной, они приехали в начале седьмого. Сергей открыл дверь, впустив Катю в сумрачную, заставленную разным барахлом прихожую. Весь скарб африканской экспедиции, организуемой Российским турклубом, от надувных палаток «Рибок» до ящиков с тушенкой, казалось, перекочевал сюда. Катя дважды обо что-то споткнулась, прежде чем добралась до ванной. Из комнаты, называемой «географической» — вместо обоев стены ее покрывали карты мира и материков, — доносился хрипловато-ленивый, отлично знакомый Кате голос: Вадим Кравченко судачил с кем-то по телефону.

— Да он же из бывшей девятки, понял — нет? Он же собаку на этом съел! — сипел он в трубку.

Катя затаилась: «девятка» в устах Кравченко могла означать только одно — Управление охраны правительственных особ, где он прежде подвизался с переменным успехом.

— Да бери его смело, я ж его знаю, — распоряжался Вадим. — И Сан Саныч с ним пуд соли съел. Как говоришь, проверку? Ну, устрой, устрой ему, потешь душеньку. Только чур — не калечить. Если что, я его и к себе возьму. Дам я ему рекомендацию, не ори. И Севе в Ассоциацию телохранителей звякну. Они откликнутся. Там традиции девятки блюдут.

Завидев Катю, Кравченко выпрямился в кресле и буркнул в трубку:

— Ну ладно, тут ко мне пришли. В курсе меня держи и помни: его кандидатура уже обговорена. — Отодвинул телефон, встал и чопорно и комично кивнул Кате, всем своим видом излучая обиду и недовольство.

А она — человек до наивности отходчивый и мягкий — решила, что пора мириться.

— Ты простудился? — спросила самым заботливым тоном.

— Удивительно, что вас, Екатерина Сергеевна, интересует состояние моего здоровья. Если я подохну, вы и слезинки не уроните, — молвил Кравченко ядовито, приложил руку к широченной груди и надсадно кашлянул. — Вы меня ночью из мягкой постели выставили под проливной дождь! А теперь еще о простуде спрашиваете! Великие пираты, да этакой наглости…

— Тебя никто не выставлял, ты сам…

— Я у вас всегда во всем виноват, в любой ситуации меня мордой об стол тычете, мне не привыкать. — Когда Кравченко желал подчеркнуть тяжесть нанесенной ему незаслуженной (как он воображал) обиды, он всегда разговаривал с Катей на «вы».

Помолчали. В комнату заглянул Мещерский, тактично пережидавший в кухне.

— Ну, как вы?.. Кать, я там из морозилки сардельки вытащил. Их с соусом как делать? Я что-то забыл, пойди разберись, Вадь, это Двойкин звонил, да? Им вышибала нужен? А как, кстати, узнать, дельного телохранителя нанимаешь или нет? — затараторил он, стараясь вовлечь поссорившихся в общую беседу.

Катя демонстративно отправилась на кухню. Кравченко развалился в кресле и засипел:

— Рекомендации надо спрашивать, Серега, бумажки читать внимательно с прежнего места службы. Если из детективного агентства лба нанимаешь — узнай сначала все о самой фирме: есть ли лицензия, каков послужной список, кого охраняли, где прокололись.

— Прокололись — другими словами, не уберегли, клиента у них шлепнули, да?

Катя закрыла за собой кухонную дверь — пусть балаболят. Сейчас Кравченко перья распустит, расхвастается насчет своего охранного опыта — мигом горлышко пройдет. Знаем вас и ваше воспаление хитрости!

Она старательно готовила ужин. Сардельки жарились в печке, соус булькал на плите. Достала из холодильника масло, помидоры. Нашла баночку сладкой кукурузы. Мещерский знал, что она ее обожает, и всегда держал запас. Милый Сереженька, заботливый, не то что…

За стол сели через полчаса. Мещерский достал из холодильника бутылку пива. Кравченко облокотился на стол.

— Бронхит в туберкулез переходит, нет? — спросил он печально.

Катя не удержалась и хихикнула. Мещерский схватил его тарелку.

— Съешь сардельку горяченькую. Тебе соусом полить? Катя готовила.

— А он не ядовитый?

Мещерский пропустил замечание мимо ушей.

— Я, ребята, вчера анекдот слышал, — начал он жизнерадостно. — Встречаются, значит, чукча, Клинтон и Берия. Клинтон и говорит… Черт! Забыл. Забыл, что говорит Блин Клинтон. Вадь, а почему все нынешние анекдоты столь неуклюжи? Народ прежде такое загибал, а теперь…

— Народ! — Кравченко хмыкнул. — Какой народ, Сережа? Перекрестись. Все анекдоты, что сейчас в классические сборники входят, выдумывали знаешь где? В домике на кругленькой площади с памятником партайгеноссе "Д". Кабинетик там был под самой крышей под зеленой лампой. Как общество «Арзамас». Собирались штатные сказители от капитана и выше и… За пять минут на любую тему с любым персонажем историю могли слепить. Об этом даже анекдот ходил, — он открыл было рот — рассказать, но взглянул украдкой на Катю и сдержался, — неприличный, при дамах не буду.

— Сказители, значит, ясненько, — Катя отправила в рот ложку кукурузы. — Значит, о любых персонажах могли?

Кравченко вздохнул.

— Ну, а про… Колобка могли, непристойный только.

— Сидят чукча, Колобок и Екатерина Сергеевна на сочинском пляже, плетут небылицы и… — Кравченко внезапно вспомнил что-то. — Вот у нас в институте мастак один был на анекдоты. Сереж, Витьку Павлова помнишь? Мозги у него, как у Жванецкого были, а язык подвешен, как у Лени Якубовича. Помнишь его, а?

— Он мне звонил, — лаконично изрек Мещерский.

— Когда?

— Последний раз — позавчера. А так мы с ним с марта перезваниваемся. То он мне, то я ему.

— А-а, ну ты с ним и раньше связи не терял. Он где сейчас?

— Работает в турагентстве «Восток» менеджером. Давно уже, года четыре. Там дела у них — швах, банкроты они.

— А чего звонит?

— Да у нас дела с ним, — пояснил Мещерский. — Его тетка в Музее антропологии работает старшим научным. Ты же знаешь, наша экспедиция разные задания будет выполнять, ну их программу тоже. Он меня с нею и познакомил. А второе — он насчет усыновления справки наводил. Я вот через Катю все ему узнавал.

Кравченко покосился на Катю, отправил в рот сардельку, набулькал в кружку пива. («И горлышко бронхиальное прошло!» — злорадно отметила та.)

— Он ведь от Ленки Серовой ушел, я слышал. Они давно вроде разбежались, — заметил Вадим. — Кого ж он тогда усыновляет?

— Сказал, что после развода так и не женился. А тут были у него друзья — китайцы, представляешь? Муж и жена. Врачи. Он с ними в Таджикистане познакомился. Ну, якобы они там погибли — ехали по дороге на Мургаб, их «духи» обстреляли. Остался у них пятилетний сынок-сирота. Вот он этого китайчонка и усыновлял. Катя мне вон весь порядок в отделе по несовершеннолетним узнала: какие бумаги нужны, куда направлять.

— Альтруист Витька, ишь ты, — заметил Кравченко, вперяя в Катю пронзительный взгляд. — К семейному очагу мужика потянуло. А веселый он парень был в институте. Душа нараспашку. За это его и в Контору не взяли, и из дипломатов поперли. Он переводчиком вроде подвизался потом?

— Ага, — Мещерский смаковал пиво. — Завтра я в музей к его тетке иду, она доктор наук, хранитель всей экспозиции. Музей там классный, только закрытый.

— А можно тогда с тобой? — спросила Катя. — Ну, если он закрытый для зевак, значит, там есть что посмотреть. Завтра все равно суббота. Там динозавры, да? Скелеты?

— Там всего хватает. Вадь, а ты… — Мещерский подмигнул. — Витька туда тоже подскочит. Сокурсника не желаешь повидать?

Кравченко все смотрел на Катю. Она подняла глаза от тарелки — ну на тебе, на, скандалист! Ее взгляд, видимо, что-то ему разъяснил. Однако он не желал так быстро капитулировать. Налил себе пива, спросил томно:

— Кости-то допотопные по какому адресу хранятся?

— В двух шагах от Катиной «управы», в Колокольном.

— В Колокольном? Там напротив ресторанчик есть корейский. Так?

— Есть, есть.

— Тогда ладно. Поскучаем в музее, пылью подышим, зато потом встречу сбрызнем.

— В корейском дорого, — заметила Катя.

— Что? — Кравченко повернулся к ней. :

— Дорого в корейском. И пакость там всякая. Пауки заливные.

Вадька отодвинул тарелку. Взглянул на наручные часы. Демонстративно зевнул.

— Половина десятого… Серега, поздно уже, да? Как, на твой взгляд? Гостей вон пора выставлять. На хауз.

Мещерский улыбнулся. Катя поднялась. Кравченко поднялся следом.

— Посуду моет хлебосольный хозяин.

— Ладно, — Мещерский двинулся за ними в прихожую, — встретимся у музея в четыре.

Катя открыла дверь и направилась к лифту. Кравченко шествовал следом, позвякивая ключами от машины.

В тесной кабинке лифта лед ссоры растаял окончательно. Лифт — удобное изобретение для таких субъектов, как В. А. Кравченко. Между третьим и "вторым этажами мир был окончательно и бесповоротно заключен. Вадька успел расставить все точки над "i".

Глава 5

МУЗЕЙ

Суббота стала преддверием тех удушливо жарких дней, что обрушились на Москву в середине июля. Катя проснулась в начале восьмого. Ей показалось, что она каким-то образом очутилась в парной бане: не продохнуть, воздух в комнате точно теплая вата или кукуруза попкорн. Вадим тихо посапывал рядом. Если не просигналит электронный радиобудильник — может дрыхнуть до обеда. Она хотела было из вредности нажать на клавишу музыки в будильнике и оглушить его какой-нибудь «Армией любовников», но потом все же пожалела: пусть спит. «Мое чувство глубокое, как океан» — его шуточки, его родинка на левой ключице… Она осторожно выскользнула из постели и направилась в душ.

Кравченко покинул почивальню не скоро. Катя успела уже выпить кофе и посмотреть по кухонному телевизору «Тома и Джерри» по шестому каналу.

— Ну, чем займемся до четырех? — осведомился Вадим, выходя из ванной и растираясь махровым полотенцем.

Она пожала плечами. Улыбнулась.

— Тогда у меня есть предложение, — бодро начал он, обнял Катю и потянул ее в комнату.

— Нет, — она, смеясь, отстранилась.

— Нет?

— Потом.

— Последнее время я слишком часто слышу все эти «потом», «хватит» и это твое любимое, — он щелкнул пальцами. — Любимое «не надо».

— Завтракать садись.

Это простенькое замечание мгновенно переменило ход его мыслей. Через секунду он уже уплетал яичницу с помидорами и яростно тыкал в кнопки тостера, тщетно пытаясь поджарить себе и Кате гренки с сыром. Затем Кравченко устроился в кресле с журналом, придирчиво разбирая новую Катину статью в «Авторалли». Он считал себя самым умным и беспристрастным Катиным критиком, хотя, если честно, мало что понимал в ее ремесле.

— Ты чем сейчас занята? — спросил он, окончив чтение и критику.

— Материал о торговцах наркотиками собираю. Борьба с героином в Подмосковье.

— Дожили. Разбогатели, ишь ты! — Кравченко покачал головой. — К элитным наркотикам уже хваталки свои немытые потянули. Конопли, что ль, с ридной Украины мало стало? Сережка тебе помогает, а?

— Он Петрову переводчиком служит. Там африканцы на подозрении.

— А я, к твоему сведению, на этой неделе свободен как птица. Мое Чучело (так Кравченко именовал своего работодателя Чугунова) в Сочи подалось. Приедет только в следующем месяце. Ну, конечно, в офисе делишки кой-какие набегут, но это мелочи. Вполне могу послать на… ну, в общем, далеко послать. Может, на дачу к твоим махнем? К отцам фамилии?

— Может быть, в выходные.

— Слушай, а возьми недельку за свой счет, а? Поедем куда-нибудь на Оку. Или на Клязьму. Там домов отдыха до черта. Устроиться можно очень даже просто.

— Нет, Вадь. — Катя вздохнула и села на подлокотник кресла. — Не получится. У нас все в отпусках. Меня никто не отпустит, да и…

— Что?

— Я сейчас, даже если бы меня в отпуск силой выгоняли, не ушла бы. Там дело какое-то… Колосов занят сейчас…

При упоминании фамилии начальника отдела убийств лицо Кравченко выразило спесивое раздражение. Он так весь и надулся — Кате захотелось поступить с ним так, как поступают с воздушным шариком, когда в руке зажата булавка.

— Ясно-понятно, — он передернул плечами.

— Ничего тебе не понятно. Там убийство. Все о маньяке шепчутся. Говорят: новый Удав.

— Детей бьет?

— Точно не знаю, но похоже.

— Девочек? Мальчиков?

— Не знаю. Но узнаю непременно.

— Слушай, я давно хочу поинтересоваться, — он снова зашуршал страницами журнала. — А чего ты никогда об этаких событиях не пишешь?

— Каких — этаких?

— Ну, модных: мафия, разборки крутые, золото партии, коррупция. У вас вон в области сколько случаев было, когда разных чинуш на тот свет отправляли на заказ: главу администрации,, мэра какого-то. А ты об этом ни полстрочки в прессе.

— Ты хочешь, чтобы я писала о золоте партии? О коррупции?

— Не-а, — он ухмыльнулся.

— То-то. Тухлая тема, Вадечка. Сплошной сероводород. И вообще, — Катя тряхнула волосами, — я твердо уверена, что самые жуткие, самые запутанные преступления совершаются именно в низах, именно в провинции. В самом банальном на первый взгляд деле можно иногда отыскать такое! Смело можно сюжетом брать для классической трагедии. А золото партии и мафия — это для подготовишек, милостыня на нищету воображения.

— Ишь, расхвасталась, талантливая ты наша, — он сгреб ее в охапку. — Задаетесь, мисс. Пора наказывать. Розги уже приготовлены. Вот этим сейчас и займемся. До четырех.

Без четверти четыре они приехали в Колокольный переулок. Катя всю дорогу тихо таяла и беспрерывно пила воду из жестяной банки. Разнежившийся Вадька шепнул ей там, в полумраке задернутых от солнца штор: «На черта нам этот музей сдался, а?» Тогда она велела ему одеваться. А теперь после сорокаминутной езды на троллейбусе по раскаленной Москве ее посетили глубокие сомнения: и действительно, на черта?

На тротуаре их, однако, ждал Сергей Мещерский. Рядом с ним стоял молодой мужчина, державший за руку ребенка лет пяти. Катя помахала им рукой.

— Добрый день, вот и мы.

Кравченко уже обнимался с мужчиной:

— Витька, орел, ну-ка дай на тебя взглянуть! Вот, Катя, познакомься, наш с Серегой однокурсник по незабвенной Лумумбе — Виктор Павлов.

Катя протянула руку Павлову. Он был среднего роста, спортивный. Лицо — ничего особенного, обыкновенное: серые глаза, задумчивые и внимательные, брови упрямые, пепельные волосы коротко, по-модному острижены.

Ребенок заинтересовал ее больше. Он задрал черноволосую головку и разглядывал галдящих взрослых со сосредоточенной важностью. Это был мальчик, очаровательный «монгольчик»: глазки — черные щелочки, щечки — пухлые и румяные, как яблочки. И весь он был такой упитанный, кругленький — настоящий бутуз с картинки.

Катя присела.

— Привет, давай знакомиться.

Мальчик тут же доверчиво протянул ей руку — маленькую, смуглую, всю в ямочках. Она осторожно пожала пальчики.

— Меня Катя зовут, а тебя?

Малыш молча смотрел на нее.

— А нас зовут Чен Э, император Поднебесной, — Павлов наклонился над ними. — Мы рады познакомиться с такой милой девушкой, правда, — и он весело подмигнул Кате. Потом, когда она выпрямилась, он шепнул ей: — Он не может вам ответить. Он глухонемой от рождения. У нас с ним свой язык.

Катя тревожно взглянула на малыша, но тут он улыбнулся ей так весело, так хитро сверкнули его тлазки-щелочки, что ее печаль улетучилась сама собой.

— Ну, Чен Э, давай ручку. Пойдем смотреть разные интересные вещи.

Мещерский, Кравченко и Павлов оживленно беседовали и отстали. Катя с трудом открыла массивную дубовую дверь, возле которой на стене на черной зеркальной вывеске красовалась надпись: «Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры при НИИ изучения человека», и они с Чен Э вошли в просторный прохладный вестибюль. После жгучего солнца здешний сумрак показался Кате раем.

— Вы к кому, девушка? — окликнула ее толстая вахтерша в красной косынке. — Музей закрыт.

— Мы к Нинель Григорьевне, — ответил вошедший Мещерский. — Она нас ждет.

— Вот телефон, звоните 2-40, — буркнула вахтерша. — Спустятся — проведут, а так не пущу.

Телефон, однако, не отвечал. Вахтерша сурово поглядывала на незваных гостей. Тут вошли Павлов и Кравченко.

— Почему стоим? — удивился Павлов. — Тетя Маша, «но пасаран», да?

— Пасаран не пасаран, а не положено. Пусть их те, к кому идут, встретят.

— Да они ж со мной!

— А ты сам тут седьмая вода на киселе.

С Павловым вахтерша говорила ворчливо, но добродушно. Было видно, что человек он здесь — свой.

— Вы подождите минутку, я наверх слетаю. Сейчас приведу кого-нибудь, — Павлов двинулся к лестнице.

Увидя, что он уходит, Чен Э отпустил Катину руку и заковылял следом. «Настоящий колобок из анекдота, тот, что сидел со мной на сочинском пляже, — подумала Катя умиленно. — Вадька-то провидец». Павлов присел на корточки, его пальцы быстро замелькали: азбука глухонемых. Но малыш понял все преотлично — повернул назад, но по дороге замер в восхищении перед одной из фресок, украшавших стены музея, изображавшей охоту на пещерного медведя.

В ожидании «конвоя» Катя вместе с мальчиком путешествовала по вестибюлю, разглядывала росписи: «Добывание огня», «Совет племени» — полулюди-полуобезьяны ссорились на Скале Совета. Чен Э испугало изображение зубастого ящера посреди папоротников и хвощей.

— Глупыш, это ж динозаврик, — Катя погладила черноволосую головку китайчонка. — «Парк юрского периода» смотрел?

— Я смотрел, — Кравченко деловито погладил роспись. — Не Васнецов в Историческом, но впечатляет.

— Тетя Маша! Все улажено! — Павлов в сопровождении полного брюнета уже спускался по мраморной лестнице. — Вот Саша, Александр Николаевич словечко за гостей замолвит.

— Ольгин, — брюнет поздоровался с Мещерским и остальными. Кате он вежливо улыбнулся. — Пойдемте, Нинель Григорьевна ждет.

Катя исподтишка его разглядывала. Ну, очень даже ничего мужчина: чем-то похож на Павла Луспекаева — темные мягкие глаза, волосы зачесаны на косой пробор, широкие и сильные кисти рук, плечи — косая сажень. Лет ему, наверное, сорок, может, чуть больше…

Они шли по длинному коридору, где слева были пробиты окна, а справа — высокие дубовые двери с начищенными до блеска латунными ручками. Место это напомнило Кате коридор в старом здании университета на Моховой. Ольгин вдруг присвистнул и до пояса высунулся в открытое окно.

— Ну ты смотри, что делают, паразиты! — ахнул он. — Вы что, офонарели?! Легче, я вам говорю! Легче!

За окном из внутреннего двора музея сквозь арку ворот тщетно пытался выехать грузовик. А в его кузове — Катя едва не упала от восторга — сидел… огромный зеленовато-коричневый доисторический ящер, весь в шипах и каких-то бляхах.

— Что это? — прошептала она.

— Легче! Он же не проходит! Сень, разуй глаза! Выключи мотор! — кричал Ольгин.

Грузовик остановился.

— Это стегозавр из папье-маше. Чертова кукла! Когда Зоологический на Никитской ремонтировали, нам его сплавили. Теперь вот назад возвращаем, — пояснил Ольгин. — Сень, вы его боком положите, он же легкий!

— Легкий! Сам потягай эту образину, Сан Николаич! — ответил снизу бас шофера.

— Вы идите по коридору прямо, потом направо. Двести восьмая комната. Я пойду разберусь. А то они ему все шипы поотшибают — не расплатимся потом. Завсекцией палеонтологии у нас в срочной командировке — вот и приходится за всех все, на два фронта, — он махнул рукой и ринулся назад.

Кравченко многозначительно посмотрел на Мещерского. Тот только пожал плечами.

В кабинете, куда они вошли, Катю поразило все: от его хозяйки до обстановки. Хозяйка — представительная седая дама, внушительная и важная, как стопушечньш испанский галеон, разговаривала с кем-то по телефону:

— Боже… Боже мой!.. Какой ужас!.. Кто бы мог подумать… Это ограбление? С похоронами мы поможем… конечно, конечно… А когда тело отдадут? Будет вскрытие? Ясно, ясно. Я понимаю… Проходите, присаживайтесь. Витя, подай девушке стул, — она прикрыла трубку рукой. — Да, да, я слушаю вас…

Важная дама Кате понравилась. Ее пышная прическа и властный тон, ее искусно подкрашенные губы, а главное — нитка жемчужных бус, отлично гармонировавших с ее строгим, не по-старушечьи элегантным заграничным платьем, пришлись Кате как нельзя более по вкусу. Таких старушек Катя обожала, они внушали ей уверенность, что лет этак через сорок и она не превратится в шамкающую маразматическую развалину.

Услышав про «ужас и ограбление», она насторожилась, но… ее внимание тут же переключилось на обстановку кабинета. Ну чего тут только не было! Шкафы, где в образцовом порядке хранились древние-древние кости: челюсти с устрашающе выступающими клыками, черепа с пустыми провалами глазниц. Имелись тут и грубо отесанные камни, и наконечники копий из пожелтевшей кости.

По стенам кабинета висели портреты бородатых старичков профессорского вида — наверняка знаменитых ученых, схемы и диаграммы, рисующие эволюцию человека от бесхвостого макакоподобного уродца до красавца, статью своей напоминавшего бога Аполлона.

Возле окна, занавешенного тяжелой зеленой портьерой, стоял письменный стол, украшенный лампой сталинских времен. А в углах скромненько застыли посланцы жарких стран — фикус и войлочная пальма в деревянных кадках.

От всей обстановки веяло такой милой старомодностью, что у Кати потеплело на сердце. От Мещерского она уже знала, что хозяйка кабинета Нинель Григорьевна Балашова — весьма важная шишка в Музее и Институте изучения человека, заведениях, в которых Кате еще никогда не приходилось бывать. Обстановка, однако, рассказала ей кое-что о характере и привычках хозяйки.

Вот, например, пепельница из куска мрамора — горка пепла, недокуренная сигарета в мундштуке. А на столе, на аккуратно сложенных папках — латинская книга. И здесь же в золоченой рамочке поставлена боком — чтобы и хозяйка и гости видели — фотография какого-то мужчины: длинное вдохновенное лицо, лоб с залысинами, орлиный нос и скрипка у подбородка.

— Располагайтесь. Вас, Сереженька, я знаю, а ваши спутники…

Мещерский представил Катю и Кравченко.

— А у нас такое несчастье. — Балашова покачала пышной прической. — Умерла наша сотрудница. Старейший наш работник. И как умерла! Представляете, стала жертвой какого-то налетчика с большой дороги. До чего же мы докатились! Нет, раньше этого просто не могло бы случиться!

— Разве раньше, при старой власти, люди не умирали, тетя? — насмешливо спросил Павлов.

— Ах, оставь. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Это нельзя даже сравнивать! Видано ли, чтобы раньше надо было трепетать за жизнь здорового сильного молодого человека, когда он возвращается вечером домой? Вы представляете, — Балашова обратилась к Кате, — когда Виктор навещает меня и едет домой, я не могу уснуть до тех пор, пока он не позвонит: мол, добрался благополучно. А раньше! В дни моей юности, совпавшей с первыми послевоенными годами, мы абсолютно никого и ничего не боялись: гуляли по Москве самой поздней ночью, ездили в Сокольники, ходили в театры. Ах, какой тогда был МХАТ!

— Нинель Григорьевна, мы могли бы обсудить наши дела, — Мещерский быстро вклинился в паузу ее воспоминаний. — А товарищам моим позвольте осмотреть ваши сокровища. Если можно, конечно.

— Конечно. Возможно, это будет интересно, а возможно, и не очень. — Балашова взглянула на Кравченко, лицо коего выражало самую кислую и самую вежливую скуку. — У нас сейчас здесь все по-походному. Часть сотрудников в командировках — обнаружены интереснейшие находки на Южном Урале. А часть… ну, это не самые стойкие товарищи, вообще покинули наши стены. Последние три года были черными для нашего института. Трудно, знаете ли, без денег… Словом, осталось нас тут как пять братцев на ладони. Вот и приходится… А тут еще трения с Зоологическим музеем. Экспонаты срочно надо передавать. Сейчас вот Шура Ольгин подойдет, он вам все покажет. А пока гидом вам Витя послужит.

Ольгина, однако, они так и не дождались. «Стегозавр им закусил», — подумала Катя — они вместе с мальчиком гуляли по залам. Кравченко же и Павлов беседовали о своих чисто мужских делах.

В музее царили тишина, порядок и строгость. Кате все это очень даже нравилось. Только уж слишком много было кругом костей! У какого-то зубастого скелета с громадными клыками, выступающими точно кривые кинжалы из желтого черепа, она и Чен Э задержались надолго.

Саблезубый тигр-махайрод. Жуткий товарищ. Слава богу, что вымер. Катя смотрела на мальчика. Китайчонок. Чен Э — вот так имечко! Значит, это его Павлов хотел усыновить.

Ей не терпелось узнать, как сокурсника ее друзей и этого маленького императора Поднебесной свела судьба, был ли Чен Э иностранец, можно ли вылечить его немоту, но… Павловым целиком завладел Вадька. Они оживленно беседовали. То и дело слышалось: дела, налик, платежка, демократы, аферисты.

Чен Э дернул ее за руку и переступил ножками, взгляд его был вопросительным.

— Устал? Сейчас стульчик найдем, посидим.

Но Чен Э к стульчику идти не желал.

— Он что-то хочет, я только не пойму, — Катя подвела его к Павлову.

— Э, брат, погоди минутку, — сказал тот. — Уже идем. Летим!

— А что он хочет? — полюбопытствовала Катя.

— По делам хитрым и важным.

— Ой, — она засмеялась. — Тогда давайте мы сами разберемся. Где тут хитрый дом?

— Женский как раз в конце коридора, а в мужской бежать надо вниз.

— Не надо никуда бежать. Чен Э — ручку!

Павлов улыбнулся ей вслед.

— Что, хороша? — спросил его Кравченко, когда Катя их покинула. — Журналистка. Криминальный обозреватель. Талантливая.

— Твоя?

— Моя. — Это прозвучало так, что больше на этот счет Павлов вопросов не задавал.

На обратном пути Катя заглянула в кабинет Балашовой.

Она и Мещерский обсуждали свои дела.

— Поездка в Олдовайское ущелье для нас крайне важна, — вещала старуха профессорша, смоля сигарету. Мундштук она держала элегантно, но старомодно. — А если ваша экспедиция снимет фильм обо всем, ему не будет цены. Мы на следующий год будем готовить специальную экспозицию, посвященную Луису Лики. И фотоснимки нам просто необходимы. А уж фильм! На вас, Сереженька, вся надежда. Но поверьте мне, старой, Олдовай стоит того, чтобы там побывать!

— Какое название, точно колокольчик. Это от английского «old way» — «древний путь»? — поинтересовалась Катя.

— Интересная аллегория, — Балашова улыбнулась и выпустила дым из ноздрей. — Вот уговариваю вашего друга посетить во время экспедиции Олдовайское ущелье в Танзании. Тридцать лет назад там было сделано одно из величайших открытий двадцатого века. Сотрудник музея в Найроби Луис Лики нашел там ископаемые останки двух удивительных созданий, перевернувшие все представления о нашем возрасте.

— Возрасте? — Катя села на старый кожаный диван. Чен Э пополз на ее колени.

— Возрасте человека и человечества в целом. Мы узнали, что, оказывается, мы гораздо старше, чем думали прежде.

— А кого там нашли, Нинель Григорьевна?

— Лики нашел там ископаемый череп обезьяноподобного существа, названного им австралопитеком. И там же впоследствии обнаружил остатки черепа, кости и стопы существа гораздо более прогрессивного, названного им Homo Habilis — Человек умелый. Они, как ни удивительно, жили рядом друг с другом. С тех пор в ущелье ведутся постоянные работы. Поэтому наш институт, благо оказия подоспела, — Балашова улыбнулась Мещерскому, — жаждет получить оттуда самые свежие новости.

— Нам придется несколько изменить маршрут, но… ну что ж… — Мещерский подергал себя за черные щегольские усики. — В общем, это все не так уж и сложно. Все дело в деньгах. С финансами у нас напряженка. На путешествия гроша не выклянчишь.

Балашова потушила сигарету в мраморной пепельнице.

— И все же, голубчик, попытайтесь. На вас последняя надежда. Думаю, ваше путешествие в Африку незамеченным не пройдет. Конечно, прежде вам здесь, в нашем музее, придется покопаться, чтобы уяснить, что нам будет нужно в первую очередь. Я вам с радостью во всем помогу.

— Договорились, Нинель Григорьевна.

— И вы тоже заходите в любое время, — Балашова кивнула Кате. — Всегда будем вам рады.

— Спасибо. Приду. Но я хотела спросить: почему ваш музей закрыт для посетителей?

— Ну, наша экспозиция представляет интерес только для научной работы. Нынешняя молодежь, думаю, больше увлекается показом мод и телевизором, чем древними костями. Это и правильно, в общем: оставим тлен и прах седым старикам, «юность любит радость». — Балашова поднялась из-за стола.

Мещерский и Катя тоже встали: аудиенция окончена. Катя заметила, что ее последний вопрос слегка задел старушку — она как-то слишком быстро увильнула от прямого ответа.

«Впрочем, наверное, мне просто показалось, — подумала Катя. — Какие такие тайны могут скрываться в Музее антропологии?»

На Москву опускался благодатный июльский вечер: жара спала. Вся честная компания стояла у дверей музея.

— Ну, Вить, а теперь надо сполоснуть встречу, — распорядился Кравченко. На удивление тихий и скромный в музее, он на воле распускал свой павлиний хвост. — Тут ресторанчик есть как раз в твоем дальневосточном стиле. Вспомним-ка былые дни, махнем, друзья, туда, где много музыки и женщин!

— Нет, я пас с рестораном, — Павлов взял мальчика за руки. — Устал? Нам домой пора.

Катя почувствовала, что отказывается он именно от ресторана. В душе она обругала Вадьку: можно ли быть таким болваном? Зовет приятеля туда, куда нормальным людям (не телохранителям у «золотых мешков») ходить давно уж не по средствам. Вадька, положим, нечасто тоже себя балует, но сегодня, однако, не радушие, а хвастовство его взыграло: мол, подивись на меня, однокурсничек, какой я богатый и шикарный. А когда В. А. Кравченко хвастается — он денег не жалеет.

— У меня, Вадя, зарплаты не хватит в такие рестораны ходить, — сказала она с усмешкой. — Да и что в такой вечер под крышу забиваться? Пойдемте лучше на Москву-реку, на теплоходе покатаемся. Там и бар есть, и сосиски горячие.

Столь демократичное предложение пришлось по вкусу всем.

У кинотеатра «Зарядье» они подкараулили на пристани теплоход и отправились по реке до Филей и обратно.

На теплоходе ехала одна молодежь: и влюбленные парочки, и студенты с гитарой и подружками. Они пели так весело, что в конце концов раззадорили и Катиных спутников. Сначала было взял гитару Мещерский, но тут же передал ее Павлову:

— Вить, тряхни стариной. Покажи нынешним студиозусам, как пели в свое время седые ветераны.

Павлов ломаться не стал. Он пел такие шедевры, как: «Лежат в тазу четыре зуба», «Проснулся я негром», а также знаменитые песенки Юлия Кима. У него был отличный голос и недюжинный актерский дар, Катя смеялась до слез.

Обессилев от смеха и песен, они пили пиво и кока-колу на верхней палубе, ели горячие сосиски и смотрели, как мимо них проплывают гранитные набережные. Над парком культуры взметнулся фейерверк: серебряные стрелы падали в черную воду. В парке гуляла ночная дискотека. Освещенное огнями колесо обозрения казалось огромным фантастическим солнцем — оранжево-лимонным в синей ночи.

— Вон мой дом, — Катя указала Павлову на Фрунзенскую набережную.

— Хорошие места здесь: река, парк напротив. Я вот на Автозаводской живу. Один мазут у нас, — он кивнул на Чен Э, оседлавшего его плечи. — Лето в самом разгаре, вот отпуск взял — хотел дачу на месяц снять, чтобы пожить нам где-нибудь в тишине. Так загвоздка: что-то все вариант подходящий не попадается. То больно далеко, то дорого.

— Вам нужна дача? Я узнаю, у меня друзья в Каменске. Там иногда дачи сдают на Канале имени Москвы.

— Вот это было бы здорово! — Павлов улыбнулся. — Можно вам позвонить?

— Я в понедельник узнаю. Звоните вечером, или давайте-ка я лучше сама вам дам знать.

Он написал ей телефон в ее блокноте.

А теплоход все плыл и плыл… Этот вечер на реке Катя вспоминала долго. Особенно фейерверк над парком. Это был ее последний спокойный вечер в том жарком июле. Она даже не подозревала, с ЧЕМ столкнется в последующие дни.

Глава 6

КАМЕНСКИЕ СЮРПРИЗЫ

В понедельник, дождавшись окончания оперативки, Катя двинулась в розыск на разведку. Колосова она застала на пороге кабинета — он куда-то торопился.

Это вечно занятое, хмурое и хриплое существо — начальник отдела убийств — напоминало Кате шаблонный тип полицейского из французских боевиков: этакий бурбон, который на поверку может оказаться не таким уж бурбоном. Только вот если курить будет поменьше. И пить тоже… И если попадет в хорошие женские руки.

Глаза у него красивые. И молодой он еще. Но во взгляде — жесткость. И в упрямой складке рта — жесткость. А на правой руке — бинт: бандитская пуля. Весьма живописно, да… этакое воплощение грубоватой мужественности и отваги. (Еще бы к этому капельку ума!)

— Привет, привет, Катерина Сергеевна, — Колосов, стоя в дверях кабинета, явно не собирался пускать ее внутрь. — Ко мне?

— К тебе.

— А я, к великому моему огорчению, уезжаю.

— В Каменск? — Она не терпела, когда ее вот так сразу отшивали.

Колосов только прищурился.

— Ты обещал, дал честное слово, что когда-нибудь поможешь мне с репортажем о конкретной работе по конкретному делу, — Катя тихонько двинулась вперед: грудью взять неприятельский редут!

— Ну, обещал. И что?

— По-моему, сейчас самый подходящий случай воспеть деяния и подвиги доблестного областного уголовного розыска.

— Да? — Он удивленно приподнял брови. — Неужели?

— Я в Каменске работала, я многих знаю, я… И потом, убийство ребенка — это…

— Донесли уже. Успели. От кого только информация утекает? Дознаюсь — язык оторву.

— Убийство ребенка, — сказала Катя твердо, — это такой случай, когда ты должен быть благодарен любой помощи, если ее тебе предлагают. Тут все может пригодиться. Даже я и…

Никита смотрел на нее, словно взвешивая что-то, потом захлопнул дверь кабинета. Повернул в замке ключ.

— Пошли, — сказал он просто. — Машина в переулке. По дороге в Каменск они говорили мало. Колосов скупо рассказал о том, что видел на месте происшествия на свалке, и добавил:

— Там Сашка Сергеев сейчас землю роет, его учить не надо.

— Я знаю. — Катя наблюдала за своим спутником. Он легко и уверенно вел машину. «Жигули» почти все время летели по полосе обгона, обходя встречный транспорт.

Никита — это и слепому ясно — о чем-то напряженно думает. О чем, интересно?

— Я тебя высажу у отдела. Мне в прокуратуру. — Колосов свернул с Нового шоссе под эстакаду, вырулив на главную улицу Каменска.

— А потом приедешь? Он покачал головой.

— Оттуда я в Новоспасское.

— А там что? — спросила Катя.

— Убийство одной старушки.

— А-а, — это прозвучало довольно равнодушно.

— Что, не интересуют прессу старушки убиенные? — спросил Колосов. — Сенсаций все ищете. Кстати, насчет сенсаций… Я вот давно хочу тебя спросить, — он чуть наклонился к ней. — А что ты модные темы игнорируешь? Оргпреступность, коррупцию там… Я, откровенно говоря, ждал тебя еще на прошлой неделе.

— Это когда мэра в Октябрьске застрелили? — спросила Катя. — Но ведь и я могу спросить тебя, Никита, отчего ты, начальник такого отдела, едешь сейчас не в Октябрьск, а в какой-то Каменск, где убили мальчика, в Новоспасское, где погибла никому не известная старушка? Почему, а?

— У нас по Октябрьску целая группа работает. Первый зам самого курирует. Там без меня мозгов хватит.

— Это не вся правда.

Он посмотрел на нее в зеркальце, глаза его чуть потеплели — мелькнула знакомая зеленая искорка. Мелькнула и пропала. А Кате вспомнился Кравченко и его вопрос о «золоте партии». Как все-таки мужчины похожи! Единый стереотип мышления.

— Об униженных и оскорбленных, значит, печемся… — Он кашлянул. — Я тут твою книжку видел в продаже.

— Купил?

— Ага.

— Прочел?

— Нет. Некогда. До отпуска оставил, когда время будет. Обложка красивая. Поздравляю.

Катя только вздохнула.

В Каменске, впрочем, Колосов направился сначала не к прокурору, а в розыск, к Сергееву. Катя не стала мешать великим детективам и двинулась в кабинет своей закадычной подруги старшего следователя Иры Гречко.

Та допрашивала рыжую толстуху бальзаковского возраста и потасканного вида.

— Катька, привет, садись. Наконец-то! Я сейчас закончу. — Глаза Иры так и светились радостью, но она снова вернулась к строгому тону: — На очной ставке советую не подносить мне сюрпризов, Марья Ивановна. Повестку выписываю на завтра. Не опаздывайте.

— Да я приду, что вы! — заахала толстуха. — И сюрпризы, ну каки таки сюрпризы? Я ж все, что знаю, что видела, тож и говорю.

— Вот такие пироги, радость моя. — Ира крутанулась на стуле, когда тетка ушла. Ее золотистые волосы мягкой волной упали на плечи. — Рада тебя видеть безумно. Соскучилась. Очень, поняла?

— Я тоже, еще на той неделе к тебе хотела, но… А ты, смотрю, как инквизитор тут. А где испанский сапог?

— А, в ремонте! — Ира махнула рукой. Пальчики у нее были тонкие, тщательно наманикюренные, ноготки окрашены бледно-розовым лаком. — Осиное гнездо это. Мамаша — бандерша, мадам Гриссон. У меня дело по краже со складов «Новатора». Тринадцать эпизодов. И все ее семейка постаралась: сыновья, брательники, свояки, даже крестный руку приложил. Всех под суд потянем. А ее свидетельницей оставляю, поэтому и не сажаю, она за свободу всех продаст. А ты чем у нас заинтересовалась?

Катя рассказала. Ира спрятала протокол допроса в картонную корочку.

— Я сегодня только узнала на оперативке. Дело-то не наше, прокурорское. А мальчик до сих пор не опознан. А я, Кать, зарылась. Вот так, по самые ушки. У нас трое следователей в отпусках, так в этом месяце у меня четыре суточных дежурства. И срок по трем делам республиканский. Если не скончаюсь — это будет очень даже странно.

Катя знала Иру добрых семь лет. В этой яркой, энергичной спортивного вида блондинке было все, чего как раз не хватало ей самой. Хлеб насущный доставался капитану Гречко очень тяжело. Но этот золотоволосый капитан не унывал, не падал духом и даже находил в себе силы подбадривать других.

Ира все дела вела на «пять». Ее дела практически не возвращались из суда на доследование. И форму милицейскую, которую женщины — сотрудницы ОВД частенько игнорировали, она носила не только профессионально, но и с каким-то особым офицерским шиком. И стреляла она преотлично.

Кате вспомнилось, как шесть лет назад Ира, тогда еще тоненький и тихий лейтенантик, повергла в столбняк инспектора по огневой подготовке на стрельбах в Мытищах. При проверке результатов оказалось, что Ирина мишень трижды поражена «в девятку». Ире дали еще патронов, и она спокойненько снова засадила все в «яблочко». Дали еще — снова тот же результат.

С тех пор ее постоянно дергали на разные соревнования. И даже знаменитый Сверчков — «соколиный глаз» московского РУОПа не смог обойти ее больше чем на пол-очка.

— Вздохни немножко, — сказала Катя. — Обед у тебя не занят?

— Нет, раз ты приехала, — Ира взглянула на часики. — У меня в три опознание по грабежу на улице Победы. Там понятых еще надо отловить.

— Слушай, насчет Победы, — Катя вспомнила свое обещание Павлову. — Там сейчас дачи не сдают, не знаешь?

— Оттуда уже почти всех выселили.

— Жалко. Меня тут один человек насчет дачи попросил узнать.

— А зачем на Победу? — Ира придвинула к себе телефон. — Мы сейчас позвоним Караваеву Леше. Он же Братеевку обслуживает! Это ж одно из лучших дачных мест Подмосковья. И канал близко, и яхт-клуб, и до станции рукой подать. Ты что, про Караваева забыла, глупенькая?

— И правда. Только что мне помнить? — Катя хитро улыбнулась. — Это твоя палочка-выручалочка.

Леша Караваев, оперуполномоченный Каменского ОВД, давно и безнадежно был влюблен в Иру Гречко. Об этом в отделе знали все и тихонько хихикали по углам. Караваев сам об этом рассказывал во время посиделок, когда розыск шумно отмечал на природе удачно проведенную операцию или задержание ОО — особо опасного.

Роняя на дюжие плечи товарищей скупые мужские слезы, он клялся в любви к «жестокой» и все собирался, точно Грушницкий, ехать на Кавказ — в Чечню, под пули сепаратистов, чтобы «не видеть той, что разворотила его сердце, точно афганская пуля» (Караваев был поэт и любил цветистые выражения).

Кокетливый разговор с влюбленным опером закончился удачно. Караваев сказал, что вроде есть дача на примете и вроде недорогая, но дотошно допытывался, о ком так хлопочет Ира.

Пришлось вмешаться Кате, и он сразу успокоился.

— Я разузнаю все. Ты до каких у нас будешь? До самого вечера? С Ирой будете работать? Ну, так я к вам часиков в шесть загляну. Заодно и расскажу все.

— Обрадовался наш герой, — засмеялась Катя. — А он вообще-то ничего, забавный.

Гречко только улыбнулась и достала пудреницу. Тут в кабинет вошел молодой парень — его Катя не знала, новенький, наверно.

— Ир, я пленку проявил по выходам на место. Ты просила сразу показать.

Катя поняла, что это криминалист, и поднялась.

— Я к Сергееву. А потом приду в ЭКО.

Дверь в кабинете начальника Каменского розыска , была распахнута настежь, дабы выгнать в коридор клубы сизого сигаретного дыма. А Колосова уже и след простыл.

— Уехал пинкертон, — ворчал Сергеев, вытряхивая пепельницу в окно. — Убыл, так сказать. Нечем нам порадовать начальство.

— Значит, личность мальчика так и не установлена? — Катя достала блокнот и ручку.

— По без вести пропавшим программу прогнали, нашу и областную, — без толку.

— А отдел по несовершеннолетним что говорит?

— Что! — Сергеев хлопнул ладонью по столу. — Во где у меня спецы наши молодые! Всю эту зелень саму еще за ручку надо водить. Ничегошеньки не знают эти девочки-педагогички. А Строева — ну, помнишь ее, при тебе она инспектором была, сейчас начальник отдела, как назло, в отпуске! Была б здесь, в городе, — тут же бы пришла, глядишь, и нашелся бы конец веревочки. А она к родственникам в Сибирь укатила. Туго мне без «стариков», Кать. Ох как туго! Без всех наших, кто лет семь-десять в этой каше поварился.

— Так учить молодых надо, Саш, — заметила Катя. — И мы с нуля начинали.

— Учить! Некогда мне учить, дорогуша. У меня каждый день — ЧП. Сверху только и слышно: давай, давай. Где раскрываемость, где результаты? А с кем мне эти результаты давать? С моим детским садом?

Катя хотела что-то возразить и посоветовать показать портрет мальчика по кабельному телевидению, как вдруг дверь кабинета открылась. Быстро вошла Ира. В руках она держала пачку фотографий.

— Саш, у тебя машина свободная есть? — спросила она тихо.

Сергеев недовольно засопел.

— Тебе ж понятых Селезнев доставит. Уйма времени еще, чего горячку пороть?

— Я не о понятых. Мне надо съездить в морг.

— Зачем?

Ира положила на его стол снимки. Катя вытянула шею, стараясь разглядеть, что на них изображено.

— Кажется, я его знаю… этого мальчика со свалки… видела уже. — Ира тяжело оперлась о спинку стула.

Катю поразило, как изменилось ее лицо: всего десять минут назад, когда они болтали о дачах и Караваеве, оно лучилось лукавством и радостью, теперь же выглядело серым, точно пеплом подернутым, усталым, подурневшим.

Сергеев взял со стола ключи от машины и быстро повел их во двор, где стояли розыскные синие «Жигули».

— Я в ЭКО снимки с места происшествия увидела. Впервые. И кажется мне… Но погодите, дайте сначала убедиться. — Ира не хотела гадать.

Сергеев и Катя понимали ее и праздных вопросов не задавали.

* * *

Каменский морг занимал одноэтажный флигель на задворках городской больницы. Домик был заново оштукатурен и окрашен в ядовито-желтый цвет. Под окнами его цвели буйные кусты жасмина. На каменных, заросших мхом ступеньках грелась на солнцепеке пестрая кошка.

Катя на секунду задержалась в дверях. Это тихое место, эти солнечные блики на стеклах, эти усеянные звездочками цветов склоненные до земли ветви, эта тишина… Кладбищенская тишина. Аромат жасмина смешивался с запахом формалина, ползшим из открытой двери. И еще с каким-то запахом: липким, сладковато-тягучим, тошнотным…

Катя опустила взор, прошмыгнула внутрь. Стены, стены. Вытертый коврик-половичок привел ее к белым дверям. Она робко открыла их. Сергеев и Гречко стояли посреди зала, главное место в котором занимали столы, покрытые чем-то оцинкованным и блестящим. Много было столов. И желобки на них имелись для стока… Этот вот стол пустой, тот тоже, а там дальше что-то белое, белое и красное. Катя быстро отвернулась. Увидела бледное лицо Иры, а за ней тоже белое пятно — халат патологоанатома Бодрова — Карпыча.

— Идемте, он не здесь, — послышался его старческий голос.

От запаха было трудно дышать. Он, казалось, лип, точно клейстер к одежде, коже. Ира вместе с Сергеевым вошла следом за Бодровым в один из кабинетов. А Катя ждала их у дверей. Они отсутствовали минут пять. Затем вышли.

В машине Ира пошарила в сумочке, вытащила сигарету и зажигалку. Закурила.

— Это Стасик с Речной улицы, — сказала она хрипло. — Стасик Кораблин. Его старший брат проходил у меня по краже машин. Полгода как осужден. Три получил. Они жили в том доме, где булочная, за заводом.

Глава 7

ЦАРСТВО ЗМЕЙ

А тем временем Колосов ехал в Новоспасское и, если честно, сам не знал, что же он там будет делать. После разговора с Сергеевым и каменским прокурором Бородиным настроение его резко упало: по убийству мальчика до сих пор никаких результатов. Полный ноль… За трое суток даже личность не установлена.

Если проческа Заводского района, с которой Сашка так носится, ничего не даст, розыск по этому делу, вернее, его рахитичные зачатки вообще упрутся в глухую стену. С бродяжками, а по всему, именно им будет этот мальчик, дела всегда обстоят из рук вон плохо.

К мнению Сергеева, Соловьева и многих сотрудников отдела убийств о том, что в области появилось сразу два новоявленных серийника, Колосов отнесся внимательно, но осторожно. Хотя насчет случая в Новоспасском у него практически не было в этом сомнений. Новоспасское являлось только звеном в целой цепи странных и кровавых происшествий, начавшихся три месяца тому назад — в апреле 1996 года.

А вот убийство мальчика… Колосову вспомнилось предостережение начальника Каменского розыска насчет запуска операции, аналогичной знаменитому «Удаву»: «Надо. Иначе дождемся. Всего дождемся». Что ж, наверняка так оно и будет…

Сергеев, что греха таить, не сумел с самого начала взять быка за рога, хотя сложа руки не сидел. За эти трое суток, прошедших с момента обнаружения на свалке участковым Загурским трупа ребенка, в Каменске сотрудники милиции почти не спали. Как обычно в таких случаях, розыск работал с населением, с агентурой. Это было обычной рутинной работой: сей сквозь мелкое сито версий, предположений, сомнений и догадок то — сам не знаешь что. И все это было туфтой. Полной. Колосов уже сейчас чувствовал это.

В Новоспасском же дела обстояли несколько иначе. Зацепиться и здесь, впрочем, было особо не за что. Однако кое-что Никиту все же озадачило. Да так, что всю ночь с пятницы на субботу он беспокойно провертелся с боку на бок.

Во-первых, ему не давали покоя данные осмотра в морге трупа Калязиной. В морг они вместе с Соловьевым махнули сразу после посещения зообазы.

Патологоанатом еще не приступал к полному исследованию, но кое-что пояснить начальнику отдела убийств все же согласился.

Странное чувство охватило Никиту, когда он стоял в том маленьком сельском до ужаса таком доморощенном морге над оцинкованным столом, где покоилось тело Калязиной. Он и не представлял себе, какая она, оказывается… старуха. На фотографии, сделанной наверняка лет эдак пять назад, лицо ее ему даже понравилось: баба Сима — ничего еще старушка — крепкая, бойкая. А тут… Тут лица не было. Вместо него кровавая, изгвазданная в грязи смесь костных осколков, лохмотьев кожи, сизо-серых волос и желто-бурой слизи мозгового вещества. Патологоанатом, тыча зеленым обрезиненным пальцем в эту адскую кашу, деловито перечислял:

— Раздробление лобного, височного, затылочного отделов, перелом свода основания черепа. Частичное удаление мозгового вещества.

Последняя фраза поразила Никиту точно удар током.

— Из нее извлекли мозг?!

— Только небольшую его часть, — ответил патологоанатом, указав на сахарный осколок кости, — вот отсюда. И отсюда.

— Вы в этом уверены?

— Я не привык ошибаться. При дальнейшем исследовании можно будет сказать точнее, где и откуда еще произведены изъятия.

— А куда же… куда же мозг дели? — Колосов чувствовал, что роняет себя перед этим врачом — таким непоколебимо-спокойным над этим дурно пахнущим, голым, жалким, окровавленным старческим телом.

Но врач не унизил начальника отдела убийств снисхождением. Он был слишком хорошо воспитан.

— Надеюсь, скоро вы сами ответите на свой вопрос, Никита Михайлович, — молвил он. — А я могу сказать только то, что уже сказал.

Колосов лихорадочно думал: так, здесь у нас что-то новенькое. Сюрприз. Раньше, в тех, предыдущих, случаях «извлечения мозгового вещества» из черепов жертв не фиксировалось. Такого еще не было. Или, может, просто этого не замечали? Патологоанатомы прошляпили? И он вместе с ними?

Они с патологоанатомом осматривали тело Калязиной, точно редкий музейный экспонат. Тело старой женщины: морщинистая шелушащаяся кожа, коричневые пятнышки родинок, обвислые груди, вздутый живот весь в багровых прожилках вен, ноги точно древние корни…

— Следов спермы не обнаружено, — сообщил эксперт. — Хотя сказать на все сто процентов, что у нее не было с нападавшим полового контакта, не могу. Возможны ведь варианты.

Колосов вздохнул и склонился над трупом:

— А это что? — На желтоватой мякоти старческого предплечья, точно гигантские оспины, белели неровные борозды.

— Это заживший шрам. — Патологоанатом потрогал кожу, оттянул, что-то измерил пальцами. — Видимо, след укуса. Собака тяпнула скорее всего. Размер челюстей довольно большой — похоже, овчарка или водолаз. Но это давняя история. К нашему случаю отношения не имеет.

Второе, не дававшее Колосову покоя, было нечто увиденное и услышанное им на самой зообазе. Насчет увиденного — он решил пока повременить, записал только в блокноте: «Позвонить в ЭКО насчет изъятого следа» и жирно подчеркнул.

А вот услышанное, вернее недоуслышанное, сейчас занимало его больше. В прошлое посещение зообазы из всех ее обитателей, если не брать в расчет шимпанзе, особое внимание Колосова привлекла к себе Зоя Иванова — ветеринар. Они разговаривали тогда недолго — минут пять всего. Иванова все время плакала, монотонно повторяя: «Баба Сима, бедная, бедная». Лаборант Женя принес ей тогда воды в термосе, и ее зубы стучали о край алюминиевой крышки-стакана. На первый взгляд все это походило на обычную женскую истерику — реакцию на происшедшую трагедию. Однако на второй взгляд…

Помимо слез и искреннего горя — Колосов чувствовал, что это у нее настоящее, от сердца — было в поведении Ивановой и нечто не совсем обычное: некая заторможенность, внутренняя напряженность. В затуманенных слезами глазах ее стояло тупое недоумение, словно в перерывах между всхлипываниями женщина твердила себе: «Да как же это могло произойти?» А вот к чему относился этот вопрос — к восприятию смерти вообще или к чему-то другому, Никите очень хотелось дознаться.

И в этом ему как раз бы могла помочь Катя. Ка-тя… Коротенькое какое имя. Странно, что она так равнодушно относится к этому делу. Хотя что странного? Она просто многого еще не знает. Он же сам ничего ей пока не рассказывал. Хотя с Ивановой она вполне могла бы его подстраховать. У нее ведь, как у журналиста, великолепно развито чувство собеседника. Катя Петровская умеет понимать с полуслова все недосказанное. Даже то, что от нее пытаешься скрыть. Сам не раз в этом убеждался — Колосов усмехнулся. Катя дотошная и впечатлительная. И адски любопытная — это качество тоже иногда очень даже помогает.

Она умеет задавать вопросы. И что самое главное — что он с таким упорством вдалбливает в головы своих молодых подчиненных, — она умеет задать нужный вопрос в нужное время и в нужном месте, мастерски приправляя его лестью, вежливой заинтересованностью и очаровательной наивностью, обезоруживающей собеседника. Вот и Ивановой могла бы задать… Эх! Колосов вздохнул.

Катя — классная девушка. Надо только вот о ней поменьше думать. Не про тебя, брат Никита, этот кусочек клубничного торта.

И все же, если Кати нет, обойдемся и без нее. Пусть сидит в Каменске, если хочет. Может, на пару с Сергеевым что и раскопают интересное. А тут прямо по курсу другая молодая особа — Зоя. Только б застать ее на этой базе!

Он остановил машину у зеленых ворот. Вышел, прислушался. Кругом стояла тишина — только шелест листвы, только цикады в траве, какая-то птаха в кроне рябины надсаживается: пи-ип, пи-ип. Тоненько так, пискливо. Колосов помедлил. Нет, прежде чем снова травить баланду с ветеринаром в короткой юбке, надо кое-что сделать.

Он развернулся и пошел по бетонке прочь от ворот. Ему хотелось еще раз пройти тем путем к станции. Шел медленно, стараясь представить себе, как все это получилось у Калязиной: шаг за шагом — солнцепек, одышка, step by step — и снова солнцепек.

Бетонка белой лентой ложилась под ноги. Сосны застыли по обеим ее сторонам, точно дозорные. В кювете, заросшем колючим шиповником, гудели пчелы. Колосов посмотрел на часы — сейчас одиннадцать и ни души на дороге. И в девять здесь так же. Тихое место, очень тихое.

Он брел, глазея по сторонам, стараясь не пропустить ту тропку в ельник, на которую тогда свернула Калягина. Странный тип, тот, кто ее ждал там. Кстати, а сколько времени он ее подкарауливал? Час, полтора? Приехал восьмичасовыми электричками — других-то все равно нет. И затаился в кустах.

Но почему он был так уверен, что ему попадется именно старуха? Тогда, прежде, выбирались ведь тоже старухи, значит, он имел к ним склонность, однако те места, где он на них набрасывался, были относительно «людными», посещаемыми. Всегда было шансов примерно половина из того, что на горизонте в нужный момент появится именно желанный объект. А здесь ну та-а-кая глухомань! Ну, почему, например, он не сел в засаду возле, дороги на дачный поселок, а? Там же вероятности в тысячу раз больше, что попадется нужная жертва. Так нет, выбрал самую глухую тропу.

Может, он плохо ориентируется на местности? Выбрал первую попавшуюся станцию, когда стало невтерпеж и захотелось… Да, скорее всего. Подобные ЕМУ часто действуют под влиянием момента. Это вот только Ряховский тщательно маршруты по карте областной выверял, за что и был прозван впоследствии сыщиками Миклухо-Маклаем, а остальные… Едут шизоиды в электричке, выходят на понравившейся визуально станции, часто даже не зная ее название, устраивают логово поблизости от платформы и караулят. Тигр, стерегущий свою добычу у водопоя.

Размышления, казалось, облегчили душу. Колосов вздохнул. А вот и тропка в ельничек. Влажная земля скользила под ногами. Он вошел в заросли кустарника.

Где-то совсем близко прогрохотал поезд. Станция. Товарняк пыхтит тяжеленный.

Под сводом зеленой влажной листвы дышалось с трудом. Он сразу же взмок — рубашка прилипла к спине: парниковый эффект. Над бурой глинистой водой наполовину пересохшей лужи вилось облачко мошек. Никита остановился. И тут тоже тишина. Мертвая. Первобытная. Такая бывает только в лесу. Только в жару. Только в июле. Сзади хрустнула ветка. Колосов обернулся. Никого. Где-то в листве застрекотала сорока. Человек или зверь? Враг? «Это она на меня орет, — подумал он, невольно переводя дух. — А трус ты первостатейный, угро. Не охотник, не следопыт».

Он медленно дошел до платформы и повернул назад. Солнце пекло немилосердно. Но, несмотря на зной, над трубой дома Васильича, мужа кассирши Ольги, вился легкий дымок. «Березовые для баньки хороши», — вспомнилось Колосову.

По возвращении ему пришлось долго стучать в запертые ворота, наконец его впустил лаборант Женя.

— Спите вы, что ли? — заворчал Никита. — Начальник ваш на месте?

— Нет, он в Москве. Звонил — в музее работы полно. И Званцев до вечера к нему уехал. Там коллекция палеонтологическая и…

— А ветеринара вашего можно повидать? — перебил его Никита.

— Пожалуйста, Зоя Петровна в первом секторе. Колосов уверенно направился к обезьяннику.

— Не туда, — лаборант ехидно ухмыльнулся. — В серпентарии она. Там питон в линьке. Трещины какие-то у него на коже. Зоя вместе с Венедиктом Васильичем его в марганцовке купают.

— Венедикт Васильич — это кто такой будет?

— Это завсектором по змеям.

— Ясно.

В серпентарий Колосов шел бодро. Он чувствовал спиной взгляд лаборанта. И… и как только ему эта бодрость давалась!

На территории базы стояла все та же тишь. Он невольно прислушивался: не раздается ли из-за подстриженных кустов уханье здоровяка Хамфри, однако — нет. Дальние предки на этот раз о себе не заявляли.

— Женя, вы не знаете, Серафима Павловна или ее родственники не держали у себя собаку? — спросил он, обернувшись.

— Что? Собаку? — лаборант пожал плечами. — Не знаю. А что?

— Просто хотел уточнить. — Колосов остановился перед металлической дверью того самого строения, похожего на большую теплицу, набрал в грудь побольше воздуха и, более не колеблясь, перешагнул порог: Цезарь, форсирующий Рубикон.

Огляделся. Итак, каковы первые впечатления от царства змей? Жарко и влажно. Сумрачно. И снова тихо. Точно в гробу. Мягкий желтый свет струится с потолка. Никита оказался как бы внутри гигантского аквариума, разгороженного на сектора и разделенного посредине проходом.

Серпентарий, значит. Ну ладно, сейчас мы тебя разъясним. Он шел мимо толстых стекол, за которыми в вольерах, посыпанных желтым речным песком, под электрическими солнцами нежились змеи. Черт побери, сколько тут этих тварей!

К счастью, пытка кончилась: в дальнем конце прохода он заметил людей в белых халатах — Зою Иванову и седенького старичка в очках. Старичок закрывал стеклянную створку одного из вольеров. Никита быстро подошел к ним.

— День добрый. А вы, Зоя Петровна, отважная женщина, оказывается. Мне тут сказали, что с питонами у вас ну прямо никаких проблем!

Зоя Иванова — приземистая коротконогая и широкобедрая блондинка (кубышечка — так ее еще в прошлый раз оценил Соловьев, считавший себя знатоком женской красоты) с густыми длинными волосами, перетянутыми на затылке резинкой, матово-нежной кожей и спокойными серыми, слегка навыкате глазами — улыбнулась ему:

— Здравствуйте. Снова вы к нам?

— Вот привела путь-дорожка. Так как поживает питон?

— Сетчатый питон, молодой человек, — старичок строго кашлянул и поправил очки. — Учтите — сетчатый! Редчайший экземпляр. Красавец. Вы только взгляните.

Колосов взглянул. В вольере в небольшом углублении — этаком корытце, вделанном в пол, свернулась кольцами толстенная полосатая змеища, смахивающая на автомобильную покрышку.

— Да-а, ну и работка у вас, — Колосов поежился. —

Укольчик такому Великому Каа впороть не слабо. Не каждый мужик отважится. А мы могли бы переговорить с вами в менее экзотическом месте, чем клетка с удавом?

— Идемте в ветпункт, — предложила Зоя. Они шли мимо вольеров.

— Я слышал, у вас тут не только питоны, но и ядовитые товарищи имеются, — Никита смотрел сквозь стекло на потрясающе красивую змею — алую с черными кольцами и сапфировой приплюснутой головкой.

— Да. Вон, кстати, та, которой вы сейчас любуетесь. Коралловый аспид.

— Аспид? Да-а…

— А вот гремучник — или змея Клеопатры, — Зоя указала на другой вольер. — От ее укуса смерть наступает через две с половиной минуты. Ну, если сыворотку не ввести. А вон очковая кобра.

— Наг и Нагайна. — Никита постучал по стеклу, за которым на высохшем суку раскачивались две золотистые змеи. — А вон та, что за чудо-юдо? Точно носорог?

— Это рогатая гадюка, — Зоя небрежно кивнула на вольер с бурой змеей, украшенной рогом-наростом. — Тоже весьма ядовита.

— Вы и таких лечите? — полюбопытствовал Никита.

— И таких тоже.

— А как? Усыпляете? Под наркозом? Она только улыбнулась.

— А в ловле беглецов участия не принимали? — не унимался он.

— Каких беглецов?

— Ну, они ведь тут расползлись как-то раз. Было такое дело?

— Ах это, — она "остановилась; — Нет, тогда Венедикт Васильевич сам с ними справился. Из помещения только полозы ушли да сетчатый питон. Их у забора поймали. Ольгин, кажется, собственноручно.

— А почему это произошло? Террорист, что ли, к вам пробрался — змей поотпускал?

— Нет, это не террорист. Это проделки Чарли.

— Чарли?

— Шимпанзе Ольгина.

— Так, значит, обезьяны у вас не только в клетках сидят, но и на воле разгуливают?

Иванова, казалось, не слышала его вопроса. Колосова это удивило. И он пока решил не настаивать.

— Вон мой домик, — сказала Иванова. — Кофе хотите?

— Спасибо.

— Спасибо — да?

— Спасибо — нет.

Они поднялись по дощатым ступенькам в уютный и чистенький «вагончик», притаившийся в кустах сирени за серпентарием. Пахло здесь так, как обычно пахнет во врачебном кабинете. И чистота была стерильная: смотровой стол, застеленный накрахмаленной простыней, над ним — круглая лампа-прожектор. Какие-то приборы с дисплеем, раковина за ширмами и стеклянный шкафчик с лекарствами.

Иванова пригласила его в смежную со смотровой комнату — жилую. Тут стояли стол, накрытый клетчатой клеенкой, софа под узорным пледом, плитка на подоконнике. В стену был вделан шкаф с раздвижными дверцами.

— Зря кофе не хотите. — Она вымыла руки и села на софу. Колосову достался стул с продавленным сиденьем. — Вы что, именно ко мне в такую даль из Москвы ехали?

— К вам и к Ольгину.

— А его сейчас проще поймать в Москве. Он в институте и музее по горло занят.

— Слышал уже. И Званцева вот нет, смотрю. А кто же за питомцами ходит? — Никита откинулся на спинку стула, наблюдая из-под полуопущенных век за собеседницей. Пышка она, сдобная, аппетитная. Так что же пышка одна в такой глуши делает? Ноги у нее точно точеные столбики. Молочно-белые, в старых босоножках-шлепках на пробковой подошве. Пятки — круглые, как репки. Вкусные пятки. Чья же ты подружка, Зоенька? Званцева, Жени или этого неуловимого Ольгина? Вечно занятого и отсутствующего? Кто твое одиночество на этой софе скрашивает? — Да, как же с питомцами-то? Ведь и Калязиной теперь нет… — продолжил он.

— Баба Сима последнее время к питомцам близко не подходила. Всю работу Ольгин и Званцев делали, — ответила Иванова.

— Но их же сейчас нет. Кто, например, сегодня бедных голодных мартышек кормить будет?

— Утром Званцев кормил, а вечером, если он припоздает вернуться, — Женя.

— А вы?

— А я нет. Ольгин считает, что женщине там сейчас делать нечего.

— Где? — не понял Колосов.

— Возле клеток с шимпанзе, — она усмехнулась. — Ведь вы про них все меня расспрашиваете.

— А что тут удивительного? Да я живую обезьяну, может, впервые в жизни вблизи увидел! Такие мордашки! Как они у вас тут не померзнут только. Климат-то далеко не африканский. Они и зимой тут обитают?

— Нет, зимой их перевозят в институт. Обезьяны живут здесь только до октября. Здесь есть теплые вольеры. Ничего, обходятся. И преотлично себя чувствуют. Даже простуды редки.

— А привозят их когда?

— Весной.

— Точнее?

— В начале апреля.

— В начале апреля… Ну, бог с ними, с мартышками, со змеями… Я вот что хотел у вас спросить. В прошлый раз вы так расстроены были — не смог я. Насчет Калязиной мои вопросы будут. В то утро вы ведь с ней о чем-то говорили перед самым ее уходом. Ну, у ворот, не помните?

СТОП. А вот это уже интересно. Он насторожился, хотя в лице его ничего не изменилось. Зато что-то изменилось в Ивановой. Она вздрогнула и опустила глаза.

— Мы говорили о ее внучке. А откуда вы знаете?

— Кто-то сказал, не помню уже. А что, девять двадцать — это была ее обычная электричка?

— Да.

— И она всегда по утрам именно на ней и ездила?

— Всегда. Если опоздать, тут перерыв до трех часов.

— А-а, — Никита склонил голову набок. — А что вас так озадачило в прошлый раз, Зоя Петровна? Собственно, это я и собирался у вас узнать сегодня. Для этого и ехал из самой Москвы.

— Озадачило? — Она облокотилась на стол. — Вы считаете, что смерть бабы Симы меня всего лишь озадачила?

— Смерть Калязиной вас опечалила. Но было и еще что-то, что вас именно озадачило, но вы попытались это скрыть.

— Вы ошибаетесь.

— Я редко ошибаюсь. А с женщинами я обычно промашек не даю, — начальник отдела убийств самодовольно улыбнулся. — Когда Соловьев в прошлый раз опрашивал вас как свидетельницу, вы что-то недоговаривали. Почему?

— Да потому, что представители вашей профессии порой делают из мухи слона! Из ничего вдруг возникает целый ком домыслов и сплетен. Версии — так это у вас называется.

— Имели случай близко познакомиться с нашей деятельностью?

— Имела, — Иванова нахмурилась, — когда моя мать с моим отчимом-дураком расходилась. Очень даже имела. Вот поэтому и не хочу я впутывать…

— Кого?

Иванова отвернулась.

— Никого. Вы ошибаетесь, — сказала она мягко. — Ваша профессиональная сверхпроницательность и то, что «не дает» промашек с женщинами, на этот раз вас подвели.

Колосов поднялся. Ах ты пышка, так ты еще и коготки показываешь, царапаешься!

— Так, значит, говорите, Калязина и близко к клеткам не подходила. Игнорировала шимпанзе ваших, — сказал он, меняя тему. — Мне вот в прошлый раз Званцев тоже близко запретил подходить. Хотя, — он уже направлялся к дверям, — я б не утерпел, запрет нарушил. Милейшие зверюшки. Я б и погулять их на травку выпустил, а то сидят как в карцере.

— Так и было раньше, — Иванова вздохнула. — Пока не произошел тот инцидент.

— Какой инцидент?

— Когда Хамфри бросился на бабу Симу. С ним что-то случилось. Он ведь совсем ручной был. Цирковой. Никогда ничего подобного себе не позволял.

Глава 8

МАМА, МАМОЧКА…

Гречко занялась подготовкой к опознанию, а Катя и Сергеев, не мешкая, двинули к родителям Кораблина на Речную улицу.

— Значит, со мной? Прежние времена решила вспомнить? — спросил Сергеев. — Не забыла, как мы с тобой за Костей Слесаренко гонялись, ну, который нумизмата в Братеевке обул на все его антикварные и юбилейные сбережения.

Катя помнила все распрекрасно — было такое дело четыре года назад, когда она еще работала следователем в Каменске.

— Мальчик этот, Стасик, насколько я помню, жил со старшим братом и матерью, — напутствовала их Ира. — Брат — так, беспутный, полнейшая пустельга. А мать — трудяга. На «Новаторе» монтажницей вкалывала. Я вместе со Строевой, помнится, обыск у них в квартире делала, так этот Стасик, ему лет семь тогда было, прямо по пятам за нами ходил. Видите ли, любопытно ему было, как тетя-следователь работает. Потом, когда брат уже у нас в ИВС сидел, тоже наведывался ко мне: передачки приносил — белье, сигареты. Тихий такой, словно мышонок. Брата, по всему видно, любил очень.

— А мать? — спросила Катя. Ира пожала плечами.

— Я ее только раз и видела, когда допрашивала насчет старшего сына. Она простая, ну, обычная совсем. Все только о работе, о работе.

— Что ж, черт, возьми, эта простая ребенка-то своего не хватилась? Ведь его четверо суток дома нет! — выходил из себя Сергеев. — Она закладывала?

— Нет, вроде не похоже было, — отвечала Ира.

На Речной улице, словно гигантские спичечные коробки, среди зелени тополей и лип теснились хрущевки-пятиэтажки, выкрашенные в салатовые и небесно-голубые цвета. Имелся здесь и старый запущенный двор с покосившимся «грибком» и развалившейся песочницей.

У дома с булочной на первом этаже Сергеев остановил машину.

— Квартиру Ира не помнит, ничего, нам сейчас гор-справка информацию выдаст. — Он уверенно направился к группе старушек, сидевших на лавочке у подъезда. Вид у них был как у галок на заборе — любопытный и выжидательный.

Кате сразу вспомнился садистский стишок о том, как какая-то старушка «недолго мучилась в высоковольтных проводах». Особенно ее умиляла в этом стишке строчка о «поджаренном брюшке».

— Гражданочки, где у вас тут Кораблины проживают? — осведомился Сергеев.

Старушки переглянулись.

— В сорок шестой квартире, — ответила одна в цветастом байковом халате и белом платочке.

— А вы хто ж Любови нашей будете? — поинтересовалась другая — в толстой вязаной кофте. («И как не испечется! В такую-то жару!» — подумала Катя.)

— А мы, бабушки, родственники. Дальние, — ответил Сергеев, направляясь в подъезд.

— Хахаль ейный, — скрипнула старушка, поясняя мысль другим — более глухим и недогадливым товаркам.

— Хахаль? А вторая-то хто ж? Эта, в длинной юбке, на каблучищах?

Катя поняла, что обсуждают ее, и поспешила следом за начальником Каменского розыска.

Сорок шестая квартира располагалась на пятом этаже под самой крышей. Сергеев долго звонил в обшарпанную дверь. Наконец за ней послышалась какая-то возня.

— Кто? — спросил заспанный женский голос.

— Милиция. Откройте, пожалуйста.

Прошло минуты две. Затем дверь приоткрылась. В щель выглядывала всклокоченная женщина, придерживавшая на полной груди расходившийся полосатый халат.

— Вы Любовь Кораблина?

— Ну. А что?

— Где ваш сын?

— Как где? Срок отбывает. Он сбежал? — ее глаза округлились.

Катя отметила, что женщина — босая, и еще, что у нее под халатом явно ничего больше нет. Заметил это и Сергеев, засопел.

— Я спрашиваю вас о вашем младшем сыне. О Стасике. Женщина дернула плечом.

— Где ж ему быть? Во дворе небось шлындрает. На скулах Сергеева заиграли желваки.

— Когда он ушел из дома?

— Да позавтракал и ушел.

«Вот те на, Ира-то обозналась, шли, значит, впустую», — подумала Катя и невольно вздохнула с облегчением: слава богу, что этот Стасик жив.

— А вы почему не на работе? — сухо спросил Сергеев.

— Любань, кто там? Чего надо? — За спиной женщины зарокотал хрипловатый баритон, и возник его обладатель — низкорослый, кряжистый и волосатый мужик в застиранной майке и весьма нескромных плавках.

— Из милиции тут, Коля.

— Ну? — Колян уперся в Сергеева мутноватым взглядом. — Штой-то?

— Вот отчего мы не на работе, интересуются, — хихикнула женщина.

— А мы в отпуске. В бессрочном. Что ж, это теперь властью запрещается? — Колян оттер Кораблину татуированным плечом. — Зарплату не плотят, зато личной жизнью жить дают. Ну, что надо-то?

— Вы кто такой? — спросил Сергеев.

— Прохоров Николай. На слово поверите или паспорт предъявить?

— Войти позволите? — Сергеев шагнул вперед.

— Отчего ж. Только на «корочку» вашу взгляну прежде. Он долго и придирчиво изучал удостоверение Сергеева, наконец сказал:

— Ишь ты, май-о-ор. Ну, майор, заходи — гостем будешь, пузырь поставишь — хозяином станешь.

Катя хотела было пройти следом за Сергеевым в полутемный коридор, как вдруг сбоку открылась дверь сорок пятой квартиры. В щель высунулась белобрысая головка — мальчишка лет восьми смотрел на Катю снизу вверх.

— Вы к кому, тетя? — спросил он тоненько.

— К Стасику Кораблину.

— А его нет.

— А где же он? Во дворе гуляет? Мальчишка шмыгнул курносым носом.

— Его мать из дома выгнала.

Катя наклонилась, снизила голос до шепота:

— Ты точно знаешь?

— Ага. Он колбасу какую-то съел и банку кокнул с огурцами. Так его дядя Колян выпорол, а он его водку в унитаз вылил. Ну, чтоб в расчете быть. Тогда мать его выбивалкой по голове и вон. Я все видел и слышал. Он сказал, что больше домой не вернется.

— Когда это было?

— На той неделе еще.

— Припомни день, пожалуйста. Мальчишка только пожал плечами.

— Тебя как зовут? — спросила Катя.

— Павлик.

— Не Морозов, случаем?

— Не-а.

— Павлик, а что в тот день по телевизору показывали?

— Про инопланетян мультяшку. Там кибер на землю прилетел и начал наших, ну, людей…

— Павлик, а когда ты Стасика в последний раз видел?

— Тогда и видел. Мы во дворе постояли. Он сказал, что домой не пойдет, все равно его Колян запорет.

— А куда он пошел, не знаешь?

Мальчишка помотал головой — точно одуванчик на ветру.

— А с кем он дружил?

— С Вовкой Подколзиным из второго подъезда. Только тот в Турцию с родителями уехал, давно еще. Еще с Жуком.

— Жуком?

— Ну да, из седьмого дома. Ну ладно, мне рыбок пора кормить, тетя. — Мальчишка юркнул за дверь.

Катя, задыхаясь от гнева, вошла в квартиру Кораблиных. В комнате с неубранной постелью и зашторенными от жары окнами за круглым, покрытым изрезанной и прожженной клеенкой столом сидели Сергеев, Колян и Кораблина.

— Да придет пацаненок, проголодается — явится, — ворчал Колян. — Он у нас парень смышленый, чего вы?

Катя поняла, что Сергеев пока не сказал им о смерти Стасика. Начальник розыска говорил мало, больше слушал. Но Катя всю эту подлую ложь слушать не желала.

— Так, значит, Стасик после завтрака убежал? — спросила она гневно. — После какого, интересно, завтрака?

— То есть как? — Кораблина заколыхалась на стуле.

— А так, что завтрак этот был еще в прошлый понедельник! — взорвалась Катя. — Вы что, мадам Кораблина, что вы нам тут зубы заговариваете? У вас ребенка уже целую неделю дома нет! Вы ж его выгнали, как котенка, за банку с огурцами!

— А-а, моя милиция, это которая бережет и бдит за мной, — Колян усмехнулся горько. — Ну все знают! Все! И о том, как свое дитя уму-разуму учить и как бабу свою…

— Потише, потише, — Сергеев грозно сдвинул брови. Были они у него черные и густые. — А почему вы вводите нас в заблуждение?

— Да ваше-то какое дело?

— Где Стасик? — спросила Катя Кораблину. — Неужели за семь дней вы даже не попытались узнать, что с ним? Вы же мать, господи!

— Да что с ним будет-то? Он у Светки наверняка околачивается, — заворчала Кораблина. — Он и раньше, как нашкодит, все к ней бегал.

Сергеев встал.

— Кто эта Светка?

— Жена моего старшего. Она учительницей в школе, где Стаська учится.

— Нет его там, — сказал Сергеев.

Катя поняла, что будет дальше, повернулась и пошла вон из квартиры. На лестничной клетке ее настиг звериный вопль Кораблиной.

* * *

— Сволочь, вот сволочь! Ну и мамаша! — Катя исходила яростью в кабинете Иры Гречко, куда вернулась в Речной. — Ребенка выгнала, чтоб с мужиком амуры крутить не мешал. Из-за этого все, я сразу поняла — квартира-то однокомнатная. А банка — это только предлог.

— Надо же! Прежде как ломовая лошадь вкалывала, а теперь на тебе — друга сердца завела. Как его, Колян, да? Ну как раз, — Ира покачала головой. — Выходит, кому-то отпуск по безработице на пользу.

— Только не Стасику, — Катя села на краешек стола. Щеки ее пылали. — Я завтра к вам вернусь, если получится. Сергеев обещал Жука установить. И к учительнице съездим. Странно, однако, у уголовника — жена учительница.

— Он не уголовник. Брат Стасика просто обалдуй. Но, как ни странно, добрый. И красивый тоже, — заметила Ира. — Не в мамашу.

— Это кто у нас красивый? — В дверях появился не кто иной, как Леша Караваев — загорелый, взволнованный и запыхавшийся. — Девочки-труженицы, салют! Салют, милые! Эх, двадцать пятый кабинет, опять как в прежние времена, прям душой у вас тут отдыхаешь! Катюш, серьезно, возвращайся к нам, а?

Появление влюбленного Караваева несколько разрядило обстановку. Катя понемногу успокоилась.

Леша сдержал обещание, узнал про дачу: «Хозяева в Германию подались к родственникам, на лето сдают за четыреста».

— А для кого дача? — поинтересовался он.

— Для одного парня с мальчиком. Представляешь, взял и усыновил китайчонка.

— Китайчонка? А где он его раздобыл?

— Не знаю еще, — Катя вздохнула. — Но хороший парень, друг моих друзей. Надо помочь.

— Хорошему человеку поможем, — пообещал Караваев. — Дай ему мой телефон. Пусть звякнет мне и подъедет в Братеевку, вместе и дом посмотрим и, если подойдет, дельце сладим. Ну, ты сейчас куда?

— Она ко мне, — Ира начала собирать вещи. — Семь уже. Ты у меня, Катька, останешься. Чего тебе сегодня возвращаться, а завтра на автобусе сюда тащиться? Своим на работу с утра позвонишь.

Катя хотела было согласиться, но… увидев, какими глазами (ну прямо по семь копеек) Караваев глядит на Иру, передумала: «Нет, надо сматывать удочки. Не мешать тут. Он ее сейчас домой провожать потащится — за этим ведь явился. Глядишь, дело и сладится. И в Чечню ехать погибать геройской смертью не надо будет».

— Нет, Ир, не могу. Я Вадьке обещала вернуться, и не поздно.

— Вадим Андреевич? Приветик ему от меня, — Караваев ухмыльнулся. — Давно он к нам не заглядывал. Передай, мол, Караваев рад будет.

Катя посмотрела в зеркальце «на дорожку». Гречко и Караваев пошли провожать ее до автобусной остановки. Катя мысленно пожелала удачи влюбленному Леше.

Последнее, что она увидела в окно автобуса, было Ирино темно-зеленое платье, мелькнувшее в толпе на привокзальной площади.

Глава

9 ТАИНСТВЕННЫЙ СЛЕД

На следующий день ехать, однако, в Каменск не пришлось. В десять вечера Кате домой позвонил Горелов и сообщил, что «Криминальный вестник» срочно требует интервью со следователем-"важняком", ведущим дела по крупным хищениям металла. «Я уже договорился, — сообщил он. — Завтра в одиннадцать подойдешь к нему».

Ну что ж, в Следственное управление так в Следственное управление, ей было не привыкать, когда вдруг вот так все ее планы летели ко всем чертям. Но перед «важняком» надо было посетить еще одного не менее информированного и ответственного сотрудника.

В четверть десятого Катя уже барабанила в дверь колосовского кабинета. Она жаждала первой сообщить ему о том, что личность мальчика установлена.

Никита сидел на краю письменного стола и названивал кому-то по телефону. Кате он улыбнулся сонно и вежливо.

«Чуть свет уж на ногах, — подумала она. — Вот работка-то, ей-богу! И как к нему не придешь, он всегда в обнимку с телефоном, вроде и при деле. Делопут несчастный!»

Ей вспомнился и другой «делопут» — Вадя Кравченко. Вчера, когда она, еле живая от усталости, добралась из Каменска, она застала его у себя, мирно похрапывающим в кресле перед включенным телевизором, где шла трансляция Олимпийских игр из Атланты. На полу возле кресла стояла батарея пустых пивных банок: видно было, Вадя вовсю наслаждался отпуском, данным ему Чучелом. На жалобные сетования Кати он реагировал сухо:

— Слишком поздно домой являетесь, мисс. — С минуту глядел на экран, где жилистые спортсменки, похожие на породистых лошадок, бежали марафонскую дистанцию, а затем глубокомысленно изрек: — Интересно, что почувствует мужик, если трахнет приятную даму средних лет — вон ту блондиночку, например, только что отмахавшую полный марафон? Будет ли какая-нибудь разница в объективной реальности, ma cher[1], данной нам в ощущении?

Катя поддала носком туфельки пивные банки. Кравченко поймал ее за руку, поцеловал, затем притянул к себе.

— Такое амбре, Вадим Андреевич, прямо ничего человеческого, сплошной «Тюборг», — запротестовала она, вырываясь.

— Пиво не нравится, да? Вот привереда! — он томно вздохнул. — Ну ничего, сейчас отобьем амбре. Вот этот аромат тебе по вкусу, я знаю. — И не успела Катя оглянуться, как он сграбастал со стеллажа флакончик туалетной воды «Живанши», забытый ею утром, выдернул пробочку и опрокинул его себе в рот.

Подобные штуки дурного тона Кравченко откалывал, либо когда был под сильными шарами, либо когда явно не в духе. Катя не стала разбираться. «Живанши» ей было безумно жаль.

— Ты звереешь от безделья, — сказала она. — Займись, дружок, делом. Позвони завтра своему Павлову, передай вот этот телефончик. И завтра же можете отправляться в Братеевку к Караваеву, он вам дачу покажет.

— К Лешке? — Кравченко знал опера так же давно, как и Катя. — О, это всегда пожалуйста. Я вот только забыл, какой коньяк Леша любит — дагестанский или армянский? Что мы там пили в прошлый раз?

Утром, перед тем как Катя ушла на работу, Кравченко забрал телефон в постель и начал названивать Павлову и Мещерскому.

— Князюшка тоже поедет, — сообщил он. — Ему твои менты роздых дают. Тайм-аут для самообразования в языке барба. Так он там напереводился со своих экзотических наречий — еле языком ворочает.

Катя, впрочем, подозревала, что в плохой дикции Мещерского виновато не только его профессиональное усердие, но и хлебосольство Петрова: начальник отдела по борьбе с наркотиками умел ублажать ценные кадры.

* * *

Она вспоминала все это под монотонное бурчание Колосова в телефонную трубку, как вдруг кое-что заставило ее прислушаться и вникнуть в смысл беседы повнимательнее.

Никита звонил Ивану Егорову — начальнику экс-пертно-криминалистического отдела Новоспасского ОВД.

— Вань, вот тот след, что изъят с убийства Калязиной, ты уже занимался им? — спросил он.

— А что тебя интересует? — По голосу Егорова было ясно, что тот торопится. — Слушай, у нас оперативка тут у самого…

— Погоди секунду. Там этот босяк, ну, Челкаш этот… ну, ты что-нибудь о самом следе мне сказать можешь? Это срочно.

— Что? Та-ак. Негативный изолированный след. Вдавленный на мягком грунте. К сожалению, сильно деформированный, к тому же основательно размытый, несмотря на все наши старания. Тот, кто его оставил, видимо, поскользнулся. Проехал всей стопой по грязи.

— Для идентификации он пригоден?

— Не думаю. Там ведь не менее двенадцати родовых признаков требуется. Столько не наберем. О том, кто его оставил, можно сказать, что он среднего роста. Это все, пожалуй.

— Значит, Вань, если я приведу подозреваемого, ты не сможешь сравнить его следы и…

— Вряд ли, я же сказал.

И тут Колосов задал свой вопрос, который так удивил Катю:

— А ты точно уверен, что это след человека!

— То есть как? — Егоров хмыкнул. — А чей же еще? Марсианина, что ли?

Колосов помолчал.

— Вань, я так понял: полной уверенности, ну, этих двенадцати родовых признаков у тебя ведь нет, так?

— Ну и что? Чей же это след может быть, как не человеческий? — Егоров кашлянул. — Ну ты, Никита, даешь, где-то вчера хорошо время проводил. «Алька Зельцер» принимай, помогает… говорят.

— Да подожди ты! Шуточки еще свои… Этот след похож на человеческий, так?

— Естественно, — Егоров говорил терпеливо, как заботливый отец, беседующий со своим умственно отсталым сыном.

— Но на все сто процентов сказать, что это человеческий след, ты, ввиду отсутствия ряда признаков, не можешь, так? — настаивал Никита.

— Я же сказал: след деформирован, смазан. Из него мало что выжмешь.

— Ну ладно. Спасибо, Вань. Извини, что задержал.

— Эй, послушай! А чей след ты хочешь там обнаружить? Но Колосов уже повесил трубку.

Чей след! Скажешь, о чем думаешь все эти дни, — засмеют в главке. Или на комиссию пошлют — провериться: шарики за ролики не зацепились ли у начальника «убойного»? А то вместе с экземой от «нервов» и не то еще наживешь. Лучше уж пока помолчать.

Он вздохнул и выжидательно взглянул на Катю. А той только этого и надо было. Она взахлеб начала рассказывать ему обо всем, что вчера удалось сделать в Каменске. Колосов смотрел на нее, а в голове его вертелось давнее, детское: «Сорока-сорока, кашу варила…»

— Я после оперативки с Сергеевым свяжусь, — пообещал он. — Хоть здесь стронулось с нуля, и на том спасибо.

— Никита, а что там за след такой? — спросила Катя.

— Это по убийству старушки в Новоспасском.

— А почему нечеловеческий! — прошептала она, испуганно округлив глаза. — А чей же он?

Колосов сел, сцепив крепкие кулаки, уткнул в них подбородок. Сказать ей? Так она сразу туда кинется. Сенсацию будет из ничего лепить. Нет, лучше подождать.

— Чей след? — повторила она капризно. — Ты уснул, что ли?

— Тут так просто не объяснишь, Кать. Ты ведь этим делом прежде особо не интересовалась.

— Мало ли! Теперь вот интересуюсь. Ты меня заинтриговал.

— Я и сам заинтригован.

— Ой, Никита!

— Что — ой? Я ж говорю, тут надо начинать с самого-самого начала.

— Ну так начни!

Он взглянул на часы.

— Оперативка сейчас, я пошел.

Катя поднялась с сожалением: вот так всегда он, как лис, вывернется, когда информацию давать не хочет.

— Значит, ты теперь заинтересовалась? — спросил Колосов, закрывая кабинет. — Ладно. Может, это и к лучшему. Смеяться не будешь?

— Я? Над кем?

— Надо мной.

— Никита!

— Ладно, — он улыбнулся. — Будет время — загляну. Начнем все сначала. В Каменск поедешь?

— Да, завтра.

— Удачи.

Глава 10

О ВИШНЕВЫХ САДАХ, УЧИТЕЛЬНИЦАХ И БАЙКЕРАХ

На следующее утро в Каменск снарядились всей честной компанией — втиснулись в кравченковскую «семерку». Катя села сзади вместе с Чен Э и Павловым.

— Спасибо вам за дачу. Должник ваш, — поблагодарил он.

— Может, еще не понравится.

— Да нам все равно какая, лишь бы крыша над головой не слишком худая и дорогая да воздух свежий.

— В Братеевке воздух отличный.

— Место известное, старые дачи, довоенные еще. Думаю, Тимур и его команда, а также их враг Квакин обитали именно в таком дачном раю. А я вот на подмосковной даче последний раз был в восемьдесят втором, перед самым Афганистаном. Тетка нас с мамой тогда пустила на постой. У нее дом в Раздорах.

— Вы в Афганистане служили? — спросила Катя и с невольным уважением взглянула на Павлова.

— Было такое.

— Дела давно минувших дней, — Мещерский крутанулся на переднем сиденье. — Ты где «духов» бил, под Кандагаром?

— Кто кого бил… М-да… И там я был, и на Гильменде на переправе… Чистые воды потока Гильменде с отрогов Гиндукуша. И в Пандшерском ущелье. В общем, Запад есть Запад, Восток есть Восток, им не сойтись никогда.

— Самые стремные места, говорят, были, — важно изрек Кравченко и прибавил газу: «семерка» заняла третий ряд и пошла на обгон по Новому шоссе. — Гиндукуш — самая-самая «травка». Отборная — караванные ; тропы, Синдбад-мореход, Али-Баба — все, что тебе угод— ; но. Перевалочные базы — опий из Китая, героин и терьяк из Пакистана.

— Я вот с этим героином с ума сойду скоро, — пожаловался Мещерский. — Следователь Седова — очень милая дама, старовата только для меня, увы, так она попросила еще и на очных ставках попереводить и, может, в будущем на предъявлении обвинения. Согласился я — как женщине прекословить? Только этот героин… В печенках он у меня, Кать, у тебя энциклопедия была по ядам и наркотикам, так напомни мне, пожалуйста, взять ее у тебя. Мне надо уяснить для себя действие сильного наркотика на человеческую психику.

— Хорошо, только зачем тебе это надо? — спросила. Катя, она обняла китайчонка и показывала ему в окно машины белый пароход, плывущий неведомо куда по Московскому водоканалу, мимо которого они проезжали.

— Интересно стало.

— Вы чем-то опечалены, Катюша? — спросил Павлов тихо. — У вас в Каменске дела служебные?

Она тяжко вздохнула.

— Там мальчика убили. Зверски. Я репортаж пишу о том, как идут розыск и следствие.

— Маленький мальчик?

— Десять лет. Стасик Кораблин.

— Не нашли убийцу еще?

— Нет.

— Сволочь он, — Павлов посмотрел на Чен Э. — Я б на месте отца ребенка эту тварь своими прикончил бы руками. И ни один суд у меня б его не отобрал.

— У этого мальчика отца нет. А мать… Иная мачеха лучше. А ваша жена, Виктор, где? — Катя задала свой вопрос чисто механически — думала-то совсем о другом — и тут же поймала в переднем зеркальце заинтересованный взгляд Кравченко. Чувствовалось, тот насторожился.

— Мы развелись пять лет назад, — Павлов ответил просто, буднично. — Она полюбила другого и ушла. Впрочем, — он взъерошил волосы Чен Э, — нам теперь и вдвоем хорошо. И никого больше не надо. Правда, партизан?

Мальчик повернул голову от окна и улыбнулся, затем снова прилип к стеклу: мимо, бешено вращая мигалкой, промчалась пожарная машина, и от восхищения ее алым великолепием он высунул свой розовый язык.

Они высадили Катю у отдела милиции и отбыли в Братеевку. Она направилась к Сергееву. Через пять минут уже тихонько сидела в углу его кабинета и рассматривала фотографии с места происшествия.

Нет, о любопытстве тут и речи не было. Врагу не пожелаешь видеть такие снимочки! Любопытство, правда, было самой сильной чертой ее характера. Именно оно двигало Катей, когда она услышала странные замечания Колосова насчет следа, задавала ему вопросы — ей уже не терпелось быть в курсе событий по розыску убийцы старушки. Но здесь, над этими жуткими фотографиями, запечатлевшими истерзанного ребенка, она уже не любопытствовала, она просто задыхалась от ослепившего ее гнева «Гад, гад, гад! Тысячу раз — гад, — твердила она. — Все равно мы тебя найдем такого. ВСЕ РАВНО».

Сергеев, окончив читать какой-то документ, поднял голову от бумаг.

— Разглядела?

— Да.

— Вчера Бодров звонил. Предварительные результаты вскрытия сообщил. Так вот, этого нет. Странно, но факт.

Катя знала, что под этим подразумевается половой контакт. Слова, приемлемые в отношении взрослых, употреблять в отношении маленького ребенка — язык не поворачивается.

— Может, он не успел, его спугнули, — она возвратила фотографии. — А кто обнаружил Стасика?

— Загурский. Он на свалке — это ж его участок — бомжей искал. Говорит, вроде повадились какие-то. И наткнулся. Редкий случай, когда милиция вот так сама, без вызова со стороны…

«Ничего и не редкий, — подумала Катя. — И не такое еще бывало. Вон ребята из Следственного управления на Длинное озеро на шашлыки ездили в выходной. Рыбку хотели половить, а вместо рыбки спиннингом зацепили утопленника — синего-пресинего, вздутого. Пришлось тут же вспомнить, что они не простые отдыхающие, а милиционеры. Полезли доставать тело. А там уж перчатки смерти: кожа, как мокрый картон, расслаивалась. Какие уж после этого шашлыки! Передали труп местным работникам, удочки да шампуры в багажник побросали — и давай бог ноги с этого Длинного озера».

— И все-таки он, наверное, просто не успел над ним надругаться, — продолжила она. — Иначе для чего он убивал?

— Может, не успел, может, не смог, не… — Сергеев запнулся. — Ну ладно. Жука мы установили, и не одного, а целых двух: братья Жуковы — Роман и Иннокентий. Живут действительно в седьмом доме. Одному — девятнадцать, другому — одиннадцать.

— А с кем Стасик дружил?

— Ну, думаю, с младшим, конечно, с Кешей. Старший — как неуловимый Ян, он вожак кодлы нашей, ну, что на мотоциклах по ночам гоняет. Байкеры, что ли, черт их знает. Я вчера к ним ходил — дома только бабка глухая. Родители на Севере, что делают там — неизвестно, какие такие капиталы заколачивают? Кешке я через бабку наказал быть сегодня непременно дома и брата отыскать, он нам тоже нужен. Так что…

— Ты когда к ним собираешься?

— В обед.

— Я с тобой. А пока, — Катя оглянулась. — Ты у учительницы вчера был?

— Нет.

— Нет?

— Я, Кать, это тебе хочу поручить, — Сергеев чуть улыбнулся. — Если хочешь, конечно. Я думаю, женщина там больше толку добьется.

— Вот, — Катя встала, обрадованная, что и ей дело нашлось. — Я же говорила тебе, Саша, без женщин и в розыске уголовном не обойдешься!

— Пустяки, обойдусь. — Сергеев был ярым противником приема женщин в оперативные службы. — От ба… прости, от прекрасного пола — один содом и склоки. А если разовое поручение подвернется, — он беспечно махнул рукой, — всегда найду ту, кто меня выручит. Сегодня ты вот. Но в общем и целом — никаких юбок.

— Сейчас вроде для женщин новую форму вводят. Брюки-галифе, — Катя любила, чтобы в подобных беседах последнее слово всегда оставалось за ней.

В школу, где преподавала Светлана Кораблина, Катя отправилась пешком. В Каменске вообще транспорта мало. Маршруты рейсовых автобусов пролегали в Новом микрорайоне, а здесь, в старой части городка, раз в три часа проезжал по улицам дребезжащий «ЛиАЗ» под номером "К".

Вначале Катю удивило: каникулы в самом разгаре, почему Кораблина торчит в школе? Но Сергеев пояснил:

— У нее квартира служебная во флигеле. Это ж наша старейшая школа, там до революции еще гимназия была городская. Имелись при ней казенные квартиры. Ну, их и сохранили — сделали учительскую коммуналку. На лето, правда, там все разъехались, так что девица одна там сейчас кукует.

Катя шла и глядела только себе под ноги. После тех фотографий ее не радовало ни это тихое солнечное утро, ни шелест лип в Парке труда, ни шаловливый щенок-водолаз, метнувшийся к ней шерстяным колобком от своей зазевавшейся хозяйки.

Катя брела, как она любила говорить, «чеканя шаг», — грозная и неумолимая, как Рок и Судьба (так ей представлялось в ее грезах). И если бы этот ГАД сейчас вот попался ей на пути… О, он бы пожалел об этом! На всю оставшуюся гадскую жизнь пожалел.

Она вспоминала, как на судебно-медицинском языке называлось нездоровое влечение к детям. Кажется, педофилия. Ну-с, господин подонок, ты у нас такой? Ты из тех, кто тайно подглядывает за детьми в щель туалета и душевой кабинки? Ты любитель «Лолиты»?

Она сама впервые прочла этот роман Набокова в университете. В те времена он ее просто заинтересовал: модный, тогда еще полузапрещенный. Во время своей работы следователем она прочла его снова. Прочла и… положила, томик Набокова на самую дальнюю полку, где хранились книги, которые она никогда уже не брала в руки. Набоков с тех пор стал абсолютно для нее закрыт. Она знала, что это талантливый, отличный писатель, но… тон «Лолиты» она простить ему не могла. Поработав следователем, поварившись во всей этой каше, щедро сдобренной детскими и взрослыми слезами, Катя слишком хорошо, себе представляла, что делал герой романа с той двенадцатилетней девочкой.

Педофилия…

Итак, в Каменске завелся господин педофил. Двуликая тварь с огромным ножом. Кровожадная, жестокая! тварь. Какое же сердце надо иметь, чтобы двадцать девять раз погрузить клинок в детское тельце? Из железа?? Из камня? Двадцать девять раз он его ударил — получай удовольствие, наверное, балдел, наслаждался его мучениями. Как ТОТ…

Катя вспомнила: аналогичные события происходили и во время операции «Лесополоса», когда ловили Чикатило. Трупы детей, попадавших к нему в руки, находили изуродованными до неузнаваемости.

Тогда тоже ломали голову: зачем он это делает так, а не иначе! Почему наносит столько ран? Почему нередко погружая клинок в тело жертвы, ворочает им, вращает?

Эксперты, составлявшие психологический портрет маньяка, высказали предположение: нож воспринимается убийцей как половой орган. Нанесение ран для него некий оргиастический ритуал, при котором проникающее в плоть лезвие ножа выполняет функцию чудовищного оплодотворителя. «Имитация полового акта, обладания жертвой». Эксперты тогда выдвинули версию, что убийца — импотент. Что впоследствии и подтвердилось.

«Сволочь, какая же сволочь», — она тут же обругала себя: становишься слишком грубой. Не следишь за своими выражениями. Забываешься. А как тут не забыться? Тут и не такими еще словами заговоришь!

В дверь учительской коммуналки пришлось долго звонить. Никто не открывал. Катя оглянулась: жилище Кораблиной занимало левую часть одноэтажного школьного флигеля. Обстановочка тут была как в «Вишневом саду» — французские окна, облупившаяся штукатурка стен, лепной, местами обитый карниз, поросший зеленым мхом фундамент. А в окна лезут ветви старых вишен, на которых сражаются за недозрелые ягоды полчища воробьев.

Наконец в окне кто-то отодвинул кружевную занавеску. Через минуту глухо брякнул запор — дверь отперли. С порога на Катю смотрела молоденькая тоненькая девушка в простеньком ситцевом сарафане. Лицо ее, опухшее и покрасневшее, было таким заплаканным, что Катя опешила.

— Здравствуйте, я — капитан Петровская из милиции, вот мое удостоверение. Меня зовут Екатерина. Я хотела бы с вами поговорить О…

Девушка закрыла лицо ладонями, плечи ее тряслись. Толстая русая коса подпрыгивала между остреньких, точно сложенные крылышки, лопаток.

— Прох-ходите, — она с трудом подавила рыдания, обернулась: слезы текли по щекам. — Вы… о Стасике… да?

Катя молча кивнула. Она поняла, почему Сергеев не пошел к Кораблиной сам, а направил ее.

В комнатке — от двери направо по длинному темному коридору с тусклой лампочкой — чисто и бедно: стол с лампой, видно, что казенный, с биркой, такой и за рабочий, и за обеденный сойдет, диван с пестрыми подушками, над ним — размытая акварель в самодельной рамочке, на столике телевизор «Юность» и старенький маг — «Шарп». На платяном шкафу — связки книг, под стулом — пушистые клетчатые тапочки.

Такие и у Кати имелись, она купила их в ГУМе — так называемые швейцарские «степки». Эти тапочки пусть и будут той ниточкой, что протянется через этот океан горя.

— Красивые какие, — похвалила Катя, усаживаясь на диван. — Тапочки чудесные. Вы где такие приобрели?

— В Гуу… ГУМе, — девушка всхлипнула. — На рас-с-спродаже.

— На распродажах сейчас выгодно покупать, — поддакнула Катя. — Скидки. И детское можно кое-что приобрести…

— Я с прошлой зарплаты Стасику куртку купила в «Бенеттоне». Хотела подарок ему на день рождения сделать. У него шестого ав-вгуста…

— «Шестое августа по-старому, Преображение Господне», — Катя вздохнула: Пастернак и не знал, что родится в его любимый день лета маленький Стасик. — Он, значит, в ту неделю к вам не приходил?

Учительница покачала головой, сидела она, сгорбившись, обхватив себя руками за плечи, точно мерзла в этот; жаркий день.

— А прежде он у вас часто бывал?

— Да. Прежде — да. Когда мы с Сережей жили, даже хотели его насовсем забрать. С тех пор как у Любови Ивановны поселился этот жуткий Колян, там никакой жизни для мальчика не стало. Но потом… — учительница густо покраснела, — когда Сережу арестовали…

— Господи, на кой черт ему эти машины сдались? — Катя посчитала, что столь эмоциональное восклицание? только подхлестнет этот печальный разговор. — Он же — я в этом убеждена — порядочный парень.

Девушка опустила голову.

— Он очень хороший. У него с работой были трудности. Зарплату не платили. Я и понятия не имела: он не говорил, наоборот, сказал — нашел интересное место, деньги приносил… А сам, — она снова всхлипнула. — Они машины угоняли, разбирали их в каком-то гараже, продавали детали какие-то. А все этот мотоцикл проклятый! Он на него копил, копил и… — Она махнула рукой.

— Вы где познакомились с мужем?

— В зубном кабинете. Я трусила дико, а он шуточками своими меня успокаивал. Он очень хороший, — повторила Кораблина горячо. — И Стасика он любил. Да если бы он был сейчас тут, разве с мальчиком такое бы случилось?!

— А когда Стасик у вас был в последний раз?

— Двадцать пятого июня. Два дня у меня прожил. Потом я его домой отвела. Он не хотел. Я знала, что ему там тяжело, но… У меня тогда выхода не было, — девушка подперла голову кулачком. — И потом… Любовь Ивановна — все же его мать, если б не этот Колян отвратительный…

— Вы в компании взрослых мужчин Стасика когда-нибудь видели? — спросила Катя.

— Нет.

— Вспомните поточнее: сосед какой-нибудь, знакомый, дядя-прохожий, добрый, словоохотливый.

— Нет, таких не видела.

— А на станции он часто крутился?

— Мальчишки туда как мухи на мед летят с тех пор, как там игровые автоматы поставили. Я его там ловила, когда он школу пропускал.

— И такое было?

— И такое. Зимой. В мае тоже у него пропуски были…

— И что же он делал, когда не ходил в школу?

— Ну, как он мне потом говорил — зимой они с мальчишками на канал лед смотреть бегали, на санках катались. А в мае — жуков ловили.

— Каких жуков?

— Майских, — Кораблина бледно улыбнулась. — Он их в спичечные коробки сажал. Одного мне подарил. От всего сердца. Я его тихонько в форточку потом выбросила. Жутко насекомых боюсь.

— Я тоже. Особенно гусениц, — согласилась Катя. — Вы в школе младшие классы ведете?

— С первого по четвертый. Стасик был мой ученик, — Кораблина закрыла глаза рукой. — Скажите, того… ну, того, кто это сделал, поймают?

— Обязательно.

— Он сумасшедший? Маньяк?

— Он последний гад, Света.

— Да.

Они посмотрели друг на друга. Многое иногда может сказать женский взгляд.

— Скажите, а о том, что мать снова выгнала Стасика, вы знали? — спросила Катя после паузы.

Щеки Кораблиной вспыхнули.

— Что вы! Да если бы я знала, разве позволила бы ему на улице ночевать!

— А почему вы решили, что он ночевал на улице?

— Не знаю. А разве нет?

— Мы пытаемся установить, куда он мог пойти, где жил все эти дни. Вы такого Жука не знаете? Кешу Жукова?

Кораблина наклонилась зачем-то.

— Н-нет, — голос ее прозвучал неуверенно. — Это не мой ученик, не из нашей школы.

— Простите мой вопрос, — Катя встала: все, больше из этой «училки» ничего не вытянешь. — Света, а сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Вы что окончили?

— Педагогический.

— А сами откуда?

— Из Ясной Поляны. Моя мама в музее работала. Если бы не Сергей, наверное, после института туда бы вернулась, а тут…

Тут вдруг за окнами раздался оглушительный треск. Катя отвела занавеску. На дорожке под самыми окнами газовал мотоциклист. Мотоцикл у него был яркий — черно-красный, точно жук колорадский. Катя разглядывала его владельца: молодой длинноволосый загорелый шатен. Сюда смотрит, на окна Кораблиной. Руки и плечи у него еще по-мальчишески худые, но уже тянет юнец на стиль, на прикид — черная майка-безрукавка, кожанка завязана узлом на поясе, черные джинсы в металлических заклепках.

— Ваш ученик? — пошутила она. Кораблина взглянула в окно и резко задернула занавеску. Глаза ее были пустыми.

— Когда можно будет забрать тело из морга? — спросила она глухо.

— Вы в прокуратуру позвоните, дело следователь Зайцев ведет. Он вам все скажет.

— Хорошо.

— К матери его, вашей свекрови, не пойдете?

— НЕТ, — учительница отвернулась. — НИ ЗА ЧТО.

— А в прокуратуру сходите, если вызовут. Может быть, вспомните что-нибудь.

— Хорошо.

Она проводила Катю и тут же захлопнула дверь.

Мотоциклист снова поддал газу — машина его взревела, описала по двору круг и в мгновение ока умчалась в направлении Нового шоссе.

Катя возвращалась в отдел. Итак, дела тут такие: учительница младших классов знакомится в зубном кабинете с красивым парнем, который впоследствии оказывается шефом шайки автоугонщиков. Бурный роман, брак, следствие, суд. Как все просто в провинциальных городках! И как все сложно — это вам не «Весна на Заречной улице», хотя тема та же, вечная тема…

И еще имеется тут мотоциклист-байкер под самыми окнами. Занятный мотоциклист. Что его привлекло в вишневый сад этой старой школы — вишни или учительница, а?

Глава 11

РАЗБИТЫЕ ЧЕРЕПА

С Ольгиным Колосов созвонился утром. Начальник лабораторий в Новоспасском действительно оказался на другом своем рабочем месте — в Музее антропологии, палеонтологии и первобытной культуры в Колокольном переулке.

— А что, собственно, вас интересует? — спросил он, когда Колосов, представившись, попросил его о встрече. — Ну, приезжайте в половине четвертого. И не опаздывайте. Только вряд ли я сумею вам чем-то помочь.

Утро и день после этой лаконичной и холодной беседы развивались для Никиты весьма бурно. В одиннадцать его вызвали к начальству. Разговор шел самый традиционный: повышение процента-раскрываемости, активизация работы по преступлениям, получившим большой общественный резонанс. Никита знал: шеф жмет на заказные убийства: дотошно допытывается, как идет работа, что сделано, в чем проблемы. «Ну а почему, если так все бодро рапортуешь, результатов нет?» — повторял он недовольно.

— Ты, я смотрю, это дело по Новоспасскому окончательно на себя замкнул, — сказал он. — Конечно, то еще дело, но и про другие забывать нельзя.

Никита только хмурился, молчал. Шефу, главное, не возражать, даже если разозлится, покричит — отойдет.

— Типичный серийник, — продолжало начальство задумчиво. — Раскручивается на всю катушку. Третий случай в области… Ну, какие-нибудь соображения у тебя уже есть?

— Я еще не разобрался, — ответствовал Колосов.

— Так разбирайся, Никита Михайлович! Быстрее действовать надо. С апреля месяца ведь вся эта карусель продолжается. Разбирайся и помни: сроки теперь другие стали. Шесть лет, как с Головкиным, нам никто теперь не даст.

— Можно подумать, что их раньше нам отстегивали!

— Ладно, шерсть уже дыбом. И что у тебя за характер? Иди разбирайся, только учти — буду с тебя лично требовать раскрытие этого дела. Раз ты сам все на себя взял. И чтоб по другим происшествиям проволочек не было. А по убийству мальчика что? Личность установили, а дальше?

Колосов засопел: шеф всегда подгонял своих вороных. И чужих, впрочем, тоже. Не из тех он, кто тише едешь — дальше будешь. Тоже характер прескверный.

— Сергеев работает, он…

— Он, между прочим, убежден, что характер нанесенных мальчику ранений свидетельствует о том, что в Каменске тоже действует серийник. Это его первая известная нам жертва. Но не исключено, что были и другие, о которых мы ничего пока не знаем.

Никита только молча кивал. Серийник! Один маньяк, второй маньяк — размножаются делением, что ли? Как амебы? Или сезон у них такой повышенной возбудимости? Сезон кобелиного гона. Так нет, обострения всякие у шизоидов весной-осенью бывают. Хотя… В природе все сейчас так перепуталось.

Он не сразу расслышал, о чем спрашивает его начальник управления розыска:

— Никита, что у тебя с рукой? Поранил?

— А? Нет, это так. Цыпки великовозрастные.

— Оружие держать не помешают?

— Нет.

— В четверг стрельбы в Мытищах. Ответственный от розыска — ты.

— Есть. Сделаем в лучшем виде.

Выходя из приемной, Колосов столкнулся с Коваленко.

— Никита, там Георгадзе привезли, — зашептал он тревожно. — Сам пойдешь?

Дело Георгадзе было успешно раскрытым заказным убийством. Вахтанг Георгадзе — владелец фруктовых магазинов на Рижской площади — был найден мертвым в мае 1996 года в подъезде дома в подмосковном Щелкове, где семья Георгадзе приобрела две трехкомнатные квартиры на одной площадке. Фруктового «короля» убрали классически: пистолет с глушителем, два выстрела в сердце, контрольный в голову.

А раскрывали это убийство всего две недели. Наемными киллерами оказались местные щелковские «бичи». Но вот с заказчиками дело обстояло поинтереснее.

К тому, что жена-злодейка нанимает убийц для собственного мужа, в розыске уже попривыкли: примерно две трети заказных убийств возникало на почве вот такой семейной бытовухи. Однако только не у кавказцев, где женщина традиционно занимала скромное, подчиненное положение.

Но Кетеван Георгадзе — сорокапятилетняя, крашенная под блондинку, хорошо за собой следила, довольно интеллигентная дама — быть на вторых ролях не желала. Пять тысяч долларов, которые ежемесячно давались ей супругом на ведение домашнего хозяйства, воспринимались ею как жалкая подачка. Она презирала своего мужа за глупость и жадность и добивалась равного участия в делах семьи. Ей не терпелось войти во фруктовый бизнес, в котором она, по ее убеждению, смыслила гораздо более мужа. Не терпелось стать самостоятельным и богатым и ее сыну шестнадцатилетнему Нодари.

Тех «бичей» нанимала сама Кетеван. Нодари по ее поручению ездил в Пушкино, где приобрел у подпольного торговца «беретту» с глушителем. Наемникам заплатили десять тысяч долларов. Всего.

— Я б дала им в два раза больше, в три, в пять, если б это гарантировало их полное молчание, — говорила Кетеван, когда Колосов и Коваленко допрашивали ее сразу после задержания. — Но у мужчин худой рот. Они ничего не умеют. Даже молчать не способны, когда речь идет об их же интересах. Мужчина, вы только не обижайтесь, молодой человек, это прореха на человечестве. И мой муж был ею.

Делом этой грузинской феминистки Колосов занимался очень плотно до происшествий в Новоспасском и Каменске. К Кетеван он чувствовал невольное уважение.

При всей своей жестокости и корыстолюбии это была очень сильная женщина. Глядя на нее, Колосов всегда вспоминал легендарную царицу Тамару.

— Мне жаль, что ваша жизнь с мужем кончилась вот так, — сказал он ей, когда ее увозили в Волоколамский следственный изолятор. — Неужели нельзя было решить ваш спор по-другому, без крови?

Кетеван тогда долго молчала. Потом подняла на сыщиков темные, огненные, скорбные глаза.

— Сейчас, когда мой сын, мой мальчик в тюрьме, я все бы отдала, лишь бы не было крови. Но… это касается только сына.

— По оружию привезли? — спросил Колосов. Коваленко кивнул.

— Нодари наконец согласился показать, где приобрел пистолет. Не выдержал все-таки. Якобы в двух шагах от станции это место. Я РУОП в известность поставил, пусть нас подстрахуют.

— Пусть. Только пусть вперед батьки в пекло не лезут. Это наша операция, — ревниво заметил Никита. — Пойдем послушаем сказки Венского леса, — и он вразвалку направился к кабинету, где сидели его сотрудники и привезенный задержанный.

Из-за этого весьма затянувшегося рандеву он едва-едва не опоздал в Музей антропологии на встречу с Ольгиным. Выскочил из главка, бегом пересек Никитскую и углубился в лабиринт переулков. Идти по разбитым тротуарам было так же нелегко, как и по горному обвалу. Он с трудом преодолел всю перерытую бывшую улицу Грановского, свернул налево, миновал целый ряд стройплощадок, где реставрировались старые московские особняки.

Солнце нагревало асфальт, стены домов. От пыли и строительного цементного хлама было просто нечем дышать. Господи, как же хреново в Москве в таком расплавленном июле! Никита то и дело вытирал мокрый лоб и шипел тихие ругательства. Сейчас лежать бы где-нибудь в Красково у прохладного пруда на золотом песочке, тянуть пивцо из горла и посматривать на ножки молоденьких купальщиц. А тут какой-то музей!

Мимо Зоологического, например, расположенного прямо напротив здания ГУВД, он даже ходить не мог иначе, как задерживая в груди дыхание. Из открытых дверей всегда несло тошной вонью нафталина, которым щедро сдабриваются ветхие музейные чучела.

И тут вот какая-то антропология-палеонтология, кости трухлявые, да в придачу еще база с обезьянами, которые… которые… Черт бы их всех взял со своими загадками!

Наконец он достиг высоких дубовых дверей с нужной вывеской и вошел в прохладный музейный вестибюль.

— Майор Колосов, уголовный розыск области, вот мое удостоверение. Мне Ольгин Александр Николаевич нужен, — отчеканил он вышедшей ему навстречу толстой старшей вахтерше.

— А, здравствуйте, мне Сан Николаич говорил про вас. Наверх ступайте, — сказала та. — Наверх по лестнице, через залы и в коридор направо. Там кабинеты увидите. Он в двадцать третьем.

Никита брел по пустынным гулким залам. Глазел по сторонам: стенды, витрины, кости, фрески, рисующие картины первобытной жизни, и снова — кости, кости…

Какие-то страхолюдные зверюги, какие-то приземистые обезьяны с дубинками в лапищах — видно, реконструкция чего-то или кого-то.

В одном из залов его поразило обилие черепов. Он невольно задержался, подошел вплотную к стеклянным витринам, за которыми на черном бархате, снабженные аккуратными табличками с номерами, покоились эти глазастые, скалящиеся останки. Некоторые черепа были желтыми, точно старый засохший клей, другие — бурыми с наростами известняка. «Окаменелые, что ли?» — думал Никита, вглядываясь в их жутковато-пустые глазницы. От некоторых черепов сохранились только фрагменты: височная кость, челюсть с двумя-тремя зубами.

Один череп лежал на отдельной тумбе под колпаком из пуленепробиваемого пластика. Колосов обошел его кругом, его поразило то, что в затылочной части черепа имелось аккуратное отверстие размером с шарик для пинг-понга. Кто-то мастерски пробил и выломал кости.

А рядом на низком стенде лежали другие черепа. Никита наклонился, невольно присвистнув: эти разбили чем-то твердым, тяжелым. Особенно пострадали от ударов лобная и теменная части — трещины, осколки костей… Где-то он уже видел это… Только там раздробленные кости были белыми, свежими, а здесь — потемневшими от веков и тысячелетий, схожие видом с камнями на морском берегу.

— Это находки из пещеры Чжоукоудянь в Китае, — раздался сзади приятный баритон. Обладатель его слегка растягивал гласные и по южному смягчал согласные. — Вы, значит, будете Колосов?

Никита круто обернулся. Перед ним стоял плотный брюнет в белоснежной рубашке с короткими рукавами и габардиновых брюках цвета «хаки». Лицо его — широкое, округлое — было довольно симпатичным. Темные глаза щурились.

— Ольгин, Александр, ну, будем знакомы, — сказал он медленно. — Нравятся наши сувениры?

— Жутко здесь, — Никита передернул плечами. — Словно у охотников за головами в гостях.

— Это образцы эволюционного развития. Ну, пройдемте-ка ко мне, раз тут вам жутко, — он вывел Колосова в коридор. (Катя сразу бы узнала это место, напомнившее ей старый университет.)

Ольгин толкнул одну из дверей и пригласил начальника отдела убийств в тесную комнатку, все пространство которой занимали древний желтый письменный стол, заваленный бумагами, и пододвинутая к нему вплотную, неожиданно модерновая компьютерная стойка с компьютером.

— Ну, присаживайтесь. — Ольгин переложил бумаги со стула на подоконник. — Вы по поводу убийства бабы Симы? А разве того типа до сих пор не нашли?

— Пока нет.

— Званцев мне сказал, что там грабитель какой-то, да? Что ж он, подлец, старух грабит? Шел бы лучше дачи «новых русских» бомбить…

— Мы думаем, что он не простой грабитель. Его отчего-то привлекают именно пожилые люди, — ответил Колосов и тут же перевел разговор на другую тему. — Я тут дважды на вашей базе побывал. Чудеса у вас там в решете. Кто бы мог подумать, что обезьяны так вольготно будут жить в сорока пяти километрах от Москвы!

— Живут, — Ольгин навалился грудью на стол. — Неделю я там не был, а сколько всего изменилось! Тут работы до черта. Ну, завтра возвращаюсь. Хоть отдохну там, на природе.

— Мне вот что удивительно, — Никита посмотрел в окно. — Ну, зимой, понятно — в тепле они сидят. Но сейчас? Дожди летние, похолодания там всякие… Как они переносят климат средней полосы?

— Нормально переносят. Впрочем, не нами это установлено. Несколько лет назад, знаете ли, в Псковской области стадо шимпанзе на лето выпускалось на волю. На острове они жили. И ничего себе жили, размножались даже. Максимальное приближение к естественной среде было достигнуто.

— Изучали их, значит?

Ольгин рассеянно кивнул. Было видно, что разговаривать ему с любопытным сыщиком скучно.

— А почему их на остров выпустили? Не в вольер, не на участок леса огороженный?

— Для более полной изоляции.

— Кого от кого?

— Что? — Ольгин взглянул на Никиту удивленно. — Я не понимаю вас.

— Обезьян от людей или людей, окрестных жителей, от обезьян изолировали? — осторожно спросил Никита.

Ольгин помолчал.

— И тех, и тех, — сказал он, — в общем, это был весьма смелый, я бы даже сказал, рискованный эксперимент.

— Простите, а зачем вообще выпускать шимпанзе в подмосковном или псковском лесу? На кой черт, простите, они нам тут?

Ольгин усмехнулся.

— Вы, наверное, слыхали, что эти приматы в некотором роде наши прадедушки и прабабушки. Неужели не любопытно взглянуть, как они там живут, что поделывают, когда им никто не мешает?

— Ну, не знаю, — Никита вздохнул. — Званцев ваш сказал мне, что к ним даже приближаться нельзя, когда они в клетках. Одна обезьянища, здоровый такой бугай, тяжеловес, прямо Мохаммед Али, так заревела, как меня увидела!

— Хамфри, наверное? Он чужих не любит. Бдит всегда, территорию свою охраняет. У обезьян очень развито чувство территории. Впрочем, как и у нас. Из обезьяньего рыка Хамфри, может, весь наш патриотизм вышел, а вы говорите — зачем наблюдать? Вы должны простить его, он все-таки зверь пока еще… — Ольгин неожиданно умолк, отвернулся.

— Скажите, а вы своих шимпанзе из клеток когда-нибудь выпускаете? — Колосов подходил к тому, зачем, собственно, и явился в музей.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— И раньше нет.

— Когда я приехал на базу, у этого здорового Хамфри ноги или задние лапы — Бог его знает — были в грязи. А пол в клетке бетонный…

— Вы чрезвычайно наблюдательны, — заметил Ольгин.

— Так как такое могло получиться?

— Понятия не имею, — Ольгин пожал плечами. — Меня не было на базе. Вы же знаете это. Хамфри — большой чистюля. Это на него не похоже. Впрочем, завтра приеду — разберусь, что там произошло. А можно мне вам задать вопрос, Никита Михайлович?

Колосов кивнул.

— Что вас так наши антропоиды интересуют? Они что, по-вашему, какое-то отношение имеют к убийству бабы Симы? В грабители их записали?

Никита вспыхнул: его поймали за язык. Тут же обругал себя: не будь дураком, веди беседу нормально, он же, этот спей, сейчас на смех тебя поднимет. И прав будет, тысячу раз прав!

— Когда происходит убийство, мы всегда стараемся досконально уяснить для себя ту обстановку, в которой находился потерпевший. Признаюсь, что с таким учреждением, как ваше, я впервые сталкиваюсь, — он старался говорить спокойно. — Многое мне совершенно непонятно. Поэтому я обращаюсь к вам за помощью.

Ольгин улыбнулся примирительно и украдкой взглянул на часы:

— Я вам с удовольствием помогу.

— Тогда скажите, вы кто по профессии?

— Антрополог.

— А как называется та программа исследований, что проводится вами на базе в Новоспасском?

Ольгин полез в стол, достал какую-то папку.

— Официальное название… Вам же официальное, я понимаю, нужно, — «Рубеж человека. Природа грани между человеком и животным».

— М-да, лихо, — Колосов потрогал ямочку на подбородке. — А у вас со Званцевым какая конкретно тема? Это ведь, — он кивнул на папку, — нечто абстрактное, да?

— Конкретная наша тема, — Ольгин сощурился так, словно в глаза ему било яркое солнце: — «Изучение поведения антропоидов в условиях перехода к орудийной деятельности». Мы проводим серию опытов.

— Хотите научить шимпанзе гайки закручивать?

— Хочу доказать обратное.

— Что обратное?

— Обратное утверждению, что, мол, «труд сделал из обезьяны человека». Поясняя, я упростил все, естественно, не принимайте мои слова буквально.

— М-да… буквально… — снова протянул Колосов. Черт возьми! Ну что тут скажешь? Тут и спросить больше не знаешь о чем. Вот ученых-то Бог послал!

—. Я вот слышал, что у вас с вашими приматами ЧП разные выходили, — молвил он, наконец. — Хамфри однажды бросился на гражданку Калязину. ОН ведь ручной, цирковой. Что же с ним случилось такое? Чем ему старушка насолила?

— Она ему под горячую руку попалась. Что, у людей разве такого не бывает?

— И все-таки как это произошло? Когда?

— Это случилось в прошлом году, кажется, в декабре. Здесь, в лаборатории института, а не на базе. Она хотела убрать из его клетки миску — воду он разлил. Он и прихватил ей зубами руку. Легонько. Но с тех пор баба Сима уборкой клеток не занималась.

— А вы… На вас он разве не бросается?

Ольгин снова посмотрел на часы.

— Понимаете ли, в сообществе приматов все члены стада придерживаются весьма жесткой иерархии. Каждый занимает свой шесток. Наказывают только нарушителей правил. Мы с Олегом стараемся никогда, ни при каких обстоятельствах эти правила не нарушать. Хамфри ценит это и доверяет нам.

— А другие обезьяны, они не пытались бросаться на людей?

Ольгин нахмурился и снова посмотрел на часы.

— Вы куда-то торопитесь? — недовольно заметил Колосов.

— Н-нет, то есть да. Тут надо не опоздать в одно место.

— Тогда я сейчас ухожу, — заверил его Никита. — Только несколько последних вопросов. В прошлом году у вас был инцидент со змеями. Их кто-то выпустил из клеток. Ваш ветеринар Иванова сказала, что это сделала обезьяна по кличке Чарли. Выходит, обезьяны-то все-таки у вас по базе разгуливают?

— А Иванова не сообщила вам, по чьей вине произошел этот инцидент? — осведомился Ольгин раздраженно.

— Нет.

— У Чарли обнаружились кишечные паразиты. Мы поместили его в веткабинет на обследование. Оттуда по недосмотру Ивановой он и удрал. Уколов испугался.

Колосов невольно улыбнулся.

— И они, значит, лечиться боятся?

— Еще как! Иванова — отличный специалист, но… — Ольгин извиняюще развел руками. — Женщина. Что поделаешь? Личное выше общественного — с молоком матери, так сказать…

— Она последняя видела Калязину перед смертью, — как бы между прочим сообщил Колосов. — Они у ворот разговаривали. Кто бы мог подумать, что спустя полчаса такое может случиться!

Ольгин поднялся. Видимо, он решил, что гость его слишком засиделся на этом клеенчатом казенном стуле.

— Разве при той беседе не присутствовал приятный молодой человек? — спросил он, криво усмехаясь.

Колосов насторожился: это что еще за новости?

— Нет. Иванова сказала, что они с Калязиной были у ворот вдвоем.

— Да? Ну, может быть. Наверняка так оно и было, раз она говорит, — тут же согласился Ольгин, но глаза его блеснули. — Сожалею, что тороплюсь. Рад был вам помочь. Да, видно, — нечем. О бабе Симе мы все здесь скорбим. О похоронах родственники договорились. Мы помогли, чем смогли. Ну, если будут новости — сообщите. Желаю вам скорее отыскать того негодяя.

— Спасибо, — Никита нехотя поднялся.

Когда они шли по залу черепов, он спросил, указывая на череп с отверстием и раздробленные черепа:

— Почему они повреждены таким странным образом?

— Это ископаемые черепа неандертальцев, — пояснил Ольгин. — Этот из Крапины — местечко такое в северной Югославии. Эти, как я уже говорил, из Китая. А повреждены почему… Мозг из них извлекали таким образом. Неандертальцы были пребольшие лакомки и больше всего ценили мозги — вместилища разума и божественного гения, коего у них еще не наблюдалось.

— Но это же… это же их черепа, человеческие…

— Неандертальские, вы хотите сказать. Что ж, — Ольгин вздохнул. — Это означает, что наши предки были всего лишь банальными каннибалами.

Колосов вышел из музея в странном смятении чувств. Быстро зашагал к Новому Арбату, ни разу не оглянувшись назад.

А Ольгин долго смотрел ему вслед из окна. Затем поднялся к себе в кабинет, снова взглянул на часы и достал из запертого ранее ящика стола маленький пузырек с бесцветной жидкостью и одноразовый пластмассовый шприц в целлофановой упаковке. С минуту он смотрел на него, а затем разорвал обертку.

Глава 12

МОРЕ ТРАВЫ

Иголка плавно вошла под кожу. Укол был весьма ощутимым. Ольгин вздрогнул: он трепетно относился к любой боли, тем более причиняемой себе самим. Осторожно надавил на шприц. Маленький поршень загонял жидкость туда, куда и требовалось, — в его тело. Сейчас кровь подхватит, растворит в себе эту «ликву», разнесет ее по сосудам… и…

Он смотрел на свое обнаженное бедро. Некоторые целят в вены на руках, но на ноге вернее… Бедренная артерия — его любимое место.

Нет, какое же все-таки малопривлекательное зрелище — голая мужская нога. В приспущенных стыдливо брюках есть что-то позорное, детское — ремень, отец, «двойка» по геометрии… Обнаженная женская ножка, задранная юбка над круглой попкой не рождают таких ассоциаций. Там совсем другие ассоциации… совсем… дру-гие-е…

Он медленно погружался во тьму. Словно тонул в чернильно-черном, бархатном, душном море. Но все еще контролировал себя, анализировал свои ощущения. Как трудно дышать! Отчего-то особенно трудно на этот раз. Словно бежишь кросс в этой кромешной тьме. И задыхаешься от бега…

Сколько прошло времени, он не знал. Теперь время как бы вообще перестало существовать для него. Наверное, Время просто не родилось еще из Хаоса. Его заменяла Тьма.

Дышать стало немного легче, но в висках застучали беспощадные молоточки: тук-тики-тук… Они расплющивали его плоть и все долбили, долбили: тук-тики-тук…

Потом темнота вылиняла, посерела, словно кто-то плеснул воды на чернильное пятно и размыл его. Сердце снова припустилось вскачь: теперь оно грохотало в груди, как скорый поезд в бесконечном тоннеле. И грохот этот глушил все мысли, все звуки. Все, кроме…

* * *

…Там, в вышине, кричала какая-то птица. Голос ее был резким, пронзительным: ке-ак, ке-ак. Тьма ушла. Вместо нее теперь было небо — огромное и разноцветное. ЗАКАТ. И птица — черный самолетик — плавно описывала круг за кругом: ке-ак, ке-ак.

И облака. Они не плыли, а стояли неподвижно в безветренном воздухе. Солнце садилось в них, окрашивая все розоватым светом. И на этом бескрайнем, таком ошеломляюще просторном небе полыхали все цвета радуги: багровый, алый, фиолетовый, нежно-салатовый, как первая травка по весне или как море у дальнего мола…

ЗАКАТ. Солнце садится в облака. Он ВИДЕЛ это. ТРАВА. МОРЕ. МОРЕ ТРАВЫ.

Трава — близко-близко. Она у самых глаз. Господи, какие они, эти глаза, знать бы только?! Травинки словно непроходимый лес. Белый густой сок сочится из сочленений. И ничем не пахнет. Здесь вообще ничто ничем не пахнет. Вон муравей бежит, а вон другой… Странно — они такие же, как… Ну, совсем обычные муравьи. Маленькие. Рыжие.

А вот и ветер. Колышет траву. Закатный, с запада. Сколько запахов, которых здесь нет, он несет — грозных запахов надвигающейся ночи. Наступающей Тьмы.

Птица над головой снова кричит: ке-ак, ке-ак. Падальщик, наверное. Не разглядеть ее. Только небо видно отчетливо, только траву… Как в прошлый раз…

И тут его тело пронзила дикая боль: Ольгина словно рванули огненные клещи. В голове успело мелькнуть: вот оно уже начинается. Расплата за… Как быстро сегодня! Господи, как быстро, господи, спаси меня! Он вздрогнул: хриплый звериный стон. «Неужели это я так ору? Они же услышат, услышат!»

ТЬМА. Она обрушилась ниоткуда, придавив, точно горный обвал. БОЛЬ и ТЬМА. Потом только ТЬМА.

* * *

Ольгин открыл глаза. Первое, что они увидели, — металлическую ножку письменного стола. Он не сразу понял, что, видимо, сполз с кресла на пол. Вставал ли он? Двигался ли? Или просто свалился мешком? Что с ним происходило, пока… Он судорожно облизал пересохшие губы, вслушивался в себя. Сердце стучит глухо — это нормально. Пульс… но он все еще боялся шевельнуться.

В прошлый раз одно только резкое движение извергло из его желудка целый фонтан. Хорошо, что там были только папоротники да трава, он заблевал только их. А здесь…

Он тупо смотрел на свою голую ногу. Она мелко дрожала. И рука дрожала. Шприц валялся рядом, пластмассовый баллончик его был пуст. Ольгин скосил глаза: часы на запястье показывали без четверти восемь. Значит, прошло всего три часа. И за это время он не увидел ничего, кроме неба, травы да той птицы.

Он осторожно и медленно повернул голову, прислонился щекой к стене, зажмурился. Он руку бы отдал, чтобы разглядеть ту птицу! Но она кружила слишком высоко в том разноцветном небе. Она кричала, созывая сородичей на ожидаемую падаль.

Может, этой падалью был он сам? Некто, умиравший в том море травы? Кем же он был в эти три часа? Чьими глазами смотрел на это древнее небо — небо наших снов и смутных воспоминаний?

Тошнота подкатывала к горлу. Он наклонился к полу. Ничего, потом все уберет. Сам лично, тряпкой, чтобы никто не видел. Нельзя же свинячить в кабинете! Нет, такие дела лучше делать не здесь, а…

За окном по Колокольному переулку проехала грузовая машина. При этом звуке в Ольгине словно что-то лопнуло: его бурно вывернуло наизнанку.

Глава 13

«СИНЯК»

Вернувшись в отдел, Катя застала там суету и деловитость, точно в растревоженном муравейнике. В розыске хлопали двери кабинетов. На пороге дежурки стоял снятый с поста патруль ППС в полной экипировке — в бронежилетах и с автоматами.

Мимо Кати, кивнув ей на бегу, промчался Геннадий Селезнев — старший оперуполномоченный по тяжким преступлениям против личности. Он скрылся за дверью сергеевского кабинета.

А в соседней комнате, где сидели каменские сыщики, было полным-полно народу. Проходя мимо, Катя успела заметить там участкового Загурского и двух каких-то подростков лет двенадцати-тринадцати в американских бейсболках, надетых козырьками назад, — они горячо о чем-то тараторили.

— Что случилось, не знаешь? — спросила она Иру. Та, держа обеими руками пишущую машинку и толстое уголовное дело, как раз выходила из ИВС. Видимо, ее опознание благополучно окончилось.

— Ребят каких-то задержали. Тех, что площадь Победы вконец обворовали. Все ларьки до единого обчистили. Ну, Загурский их сегодня откуда-то наконец откопал. И еще там что-то, — Ира прислушалась. — Розыск гудит, как осиный рой. Давно такого не было.

Тут, словно Мюнхгаузен на пушечном ядре, в дежурку влетел Сергеев. Глаза его блестели. А следом уже громыхали сапоги гиганта Загурского. Сергеев кивнул патрулю, и вот они все, рассредоточившись по двум дежурным машинам, лихо отчалили куда-то в неизвестном направлении.

— На операцию подались, — ехидно заметила Ира. — Сейчас схватят кого-нибудь, собак всех на него понавешают, а мы потом разбирайся!

— Не должны. — Катя забрала у нее машинку. — Первое полугодие-то закрыли. За все отчитались. И за «висяки» в том числе. Так что тут действительно что-то должно быть. Давай-ка, подружка, подождем.

Времени они зря не теряли. Пока Ира печатала обвинительное заключение по одному из своих бесчисленных дел, Катя набрала у ее коллег-следователей целую пачку приговоров по прошедшим в суде делам и накатала своеобразный дайджест. «Кровавики» ходко публиковались в газетах, их рвали буквально с руками.

— Вот, материалами у вас запаслась на год вперед, — сказала она, пряча блокнот. — Но где же Сергеев, в самом деле? Мы же к Жукову ехать договаривались!

Начальник розыска объявился только через два часа. Катя заметила дежурные «Жигули» из окна и быстро спустилась вниз. Навстречу по коридору шли те самые патрульные, а между ними, шаркая ногами и беспрерывно вертя круглой лохматой головой, шествовал какой-то ханыга в рваной тельняшке и замызганных штанах. Он постоянно повторял одну и ту же фразу шепелявой скороговоркой: «Да вы че, мужики? Мужики, да че вы вяжетесь-то?»

— Идите, — цедил сквозь зубы один из патрульных, а второй предусмотрительно широко распахнул дверь кабинета начальника розыска, проталкивая туда упирающегося «матроса».

Катя хотела было проскользнуть следом, но ее засек зоркий Гена Селезнев.

— Катюша, душа моя, красавица моя, погуляй пока, — мы тут сами должны, сами — своим домком, — зашептал он, вежливенько быстро выдворяя ее восвояси. — Тут мужской разговор наклевывается. Не для твоих деликатных ушек. Потом, потом все узнаешь.

Катя, вытягивавшая шею в надежде разглядеть из-за его плеча, что там происходит, услыхала, как Сергеев, сидевший за столом, басит в телефонную трубку: «Взяли, да… похоже, он… Не знаю еще… Я же сказал — не знаю! Да… Зайцева поставим в известность… потом поставим, мы тут сами пока…»

«Да что там у них? Почему он следователя прокурорского упоминает, ведущего дело Кораблина? Неужели? — Катя злилась от досады на этих помешавшихся на своей таинственности мужиков-дураков. — Неужели ЕГО взяли? Так быстро? Этого вот синяка?»

— Сейчас сами все узнаем, — заверила ее Ира Гречко. Она вставляла в машинку чистый бланк протокола допроса свидетеля. — Мне шеф одного из тех мальчишек допросить поручил. Сейчас он нам больше, чем всему хваленому уголовному розыску, выложит!

Катя притулилась в уголке и приготовилась слушать. И в который раз ей пришлось убедиться, насколько Ира — талантливый следователь.

Мальчишка в бейсболке говорил, говорил, говорил — рот у него, похоже, просто не закрывался. Может, правда, его прежде в розыске чем-то подмазали: пообещали — скажешь, мол, все — будешь как белый человек… В общем, эпизоды по ларечным кражам ложились на протокол допроса споро и быстро. Однако, судя по всему, Ире ясно было далеко не все.

— А вот киоск «Союзпечати» — он же весь бронированный, как броненосец «Потемкин», — говорила она мягко и задушевно. — Там же кругом сплошная решетка — только окошечко для подачи денег: едва руку просунуть. Туда-то как вы забрались? Кстати, ты лазил или твой приятель?

Мальчишка опустил голову.

— Не-е, там мы шестака наняли.

— Наняли шестака?

— Ну, «шестерку». Малого одного. Он как раз в окошечко пролезал — тощий и юркий.

— Юркий, значит. А когда это было? Когда киоск брали?

— Ночью в субботу.

— А юркого этого где взяли?

— Да фиг его знает — пацан какой-то приблудный! Он нас сам на Новаторах встретил. Ну, вроде подходящий. Бизон его и нанял за пятерку.

— Бизон — это, я понимаю, твой напарник?

— Угу, — мальчишка ухнул, точно совенок в дупле.

— Ну а маленький этот, какой он был? Как его звали?

— Да фига мне как! — мальчишка дернул плечом. — Что мы, спрашивали, что ли? Бизон сказал: «Хочешь заработать?» Тот: «Ну!» Дурак он, что ли? Ну, пошли на Победу. Бизон его к окошку подсадил, заслонку вытолкнул, она из фанеры, что ль… У того голова сразу пролезла, и, значит, и весь пролезет. Он нам потом дверь открыл: щеколду отодвинул — ее изнутри рукой можно просто. Да там рухлядь одна! Газеты да шары надувные. Кассы даже не было!

— И все-таки припомни, этого малого случайно не Стасиком звали? — спросила Катя осторожно.

— Да не знаю я!

— А прежде вы его с Бизоном не встречали?

— Видел как-то раз на Канатчиках. Там с мотоциклами пацаны собираются. Ну, он крутился там как-то.

Так, это было уже кое-что, хотя и смутно. Катя вопросительно взглянула на Гречко и заметила, что ей опять-таки не все ясно.

— Ну хорошо, давай теперь вернемся к коммерческой палатке «Санга», что на станции, — продолжила Ира. — Сколько всего бутылок водки вы оттуда взяли?

— Два ящика.

— Сколько-сколько?

— Два… три…

— Однако! Три. А сколько выпили?

Уши мальчишки стали рубиновыми. Заполыхали так — прикуривать можно.

— Я водку… не-а… не пью… горькая…

— Ну и молодец, что уже не пьешь. Пора в твоем возрасте, — похвалила его Ира. — Значит, все выпил Бизон?

Мальчишка помотал головой.

— Ну а кто? Куда вы столько водки дели?

— Двадцать бутылок на станции в поезд продали проводнику. Узбек какой-то, косой. А остальное…

— Ну, куда? — не выдержала Катя.

— Богомол забрал, чтоб ему лопнуть! — выпалил мальчишка.

Ира помолчала.

— И часто он вас так обирал? — спросила она наконец.

— Всегда.

— Кражи на Победе — с его подачи дела?

— Угу.

— Это тот тип в тельняшке, что ли? — снова влезла Катя.

Ира погрозила ей пальцем.

— А почему вы ему так подчинялись, Миша? — спросила она серьезно. — Почему отдавали все, что в палатках брали?

Мальчишка по имени Миша молчал, ковыряя пальцем джинсы на коленке.

— Так он же псих, — буркнул он нехотя. — Он нам с самого первого раза сказал: я в дурдоме свой, у меня справка. Глаза вот вам выдавлю, кишки из вас выпущу — а мне за это ничего не будет. Только на коечку снова уложат, укольчики поколят, а потом снова отпустят. А вы всю жизнь после меня не мужики будете!

Катя напрягла слух: что этот недомерок плетет такое?

— Та-ак, не мужики… Ты, я вижу, Миша, личность взрослая, просвещенная, — Ира говорила веско и внушительно. — Значит, Богомол запугивал вас своей справкой из психдиспансера и заставлял под угрозой расправы совершать кражи. А что еще он делал?

Мальчишка наклонился низко, уперся взглядом в свои кроссовки.

—Я уже этим вашим… ну… сказал я уже…

— Тебе он что-нибудь предлагал делать?

— Не-а… показывал только… Говорил, если что — тогда вот где вы у меня будете… поимею, мол, во все дыры. Он же псих — подкараулит где-нибудь! Говори потом, что ты не… — мальчишка заливался краской все гуще.

— Эксгибиционист чертов, — шепнула Ира Кате. — Сейчас они в розыске ему покажут кузькину мать.

— А того мальчишку, ну, «юркого», вы к Богомолу не водили? — спросила Катя.

— Не-а.

— А случайно, как думаешь, не мог он на него наткнуться… на свалке, например?

«Бейсболка», сойдя со скользкой темы, оживилась:

— А чего? Конечно! Богомол-то по ночам, если не нажрется, то, как упырь, бродит. Бессонница у него, говорит…

— Вполне могло случиться, что Стасик попался в лапы к этому развратному алкашу, — сказала Ира, когда мальчишку увел к себе в кабинет один из инспекторов по делам несовершеннолетних. — Прозвище-то у него какое — Богомол!

— Интересно поглазеть, как Сергеев и Селезнев с ним там сейчас беседуют, — заметила Катя.

Ира только зловеще усмехнулась.

Они посидели, подождали. Катя, сгорая от нетерпения, хотела было уже идти в розыск: авось там дверь прикрыта неплотно! Но тут Саша Сергеев пришел в их кабинет сам. И был он хмурый и мрачный.

— Ну что, признался Богомол? — спросила его Катя в лоб.

— В чем? А… а вы откуда его кличку знаете?

— Мы все знаем, — Ира облокотилась о машинку. — Ну, убийство Стасика — его рук дело?

Сергеев тяжко вздохнул. Катя видела по телевизору, как в передаче в «Мире животных» так вздыхают африканские буйволы перед тем, как погрузиться в прохладные воды озера Танганьика. Но тут озера не было — были лишь тесный, заставленный вещдоками кабинет да старенький стул. Сергеев плюхнулся на него, заставив угрожающе заскрипеть.

— Мы его пока на тридцать суток по указу задержим. Забьем в камеру как «бээмжэ». Пусть внизу посидит-подумает, может, что припомнит. Соучастие в кражах и 210-я статья у него на лбу отпечатаны — вовлечение несовершеннолетних, да…

— Да развратные действия прибавь, — продолжила Ира. — А убийство?

— Уперся пока рогом. Не я — и все. Ну ладно, пусть пока посидит. Времени впереди много.

— А он действительно ненормальный? — спросила Катя.

— Психопат. В справке, что он всем под нос тычет, записана только психопатия. С этим диагнозом живут по сто лет и все дурачками прикидываются, а сами нормальней нас с вами.

Катя видела: Саша ни в чем уже не уверен. С момента, когда он рапортовал в трубку, что «похоже, взяли», прошло всего два часа, а тон его уже изменился. Синяк, видно, оказался парнем тертым, да еще и справка эта из психдиспансера…

— Саш, там ведь есть такая экспертиза… по микрочастицам… — сказала она робко.

— Дождь шел, Катюша. — Начальник розыска дотянулся до чайника и налил себе холодного чая в фаянсовый бокал. — Пообедать, значит, мы так и не успели… После убийства шел дождь, поняла? Все смыло. Все следы. Все, кроме крови его… Богомола я этого, конечно, догола раздену, ей-богу. Всю его рваную рухлядь, ту, что на нем и все шмотки, что в логове его в подвале отыщем, повезем на биологическую экспертизу. Хотя… — он как-то безнадежно махнул рукой.

— Признание, Саша, давно уже не царица доказательств, — назидательно заметила Гречко. — Мне, как следователю, да и Зайцеву в прокуратуре, все эти ваши любимые чистосердечные не нужны. Ты, милый мой, доки ищи. Доки по делу. Вещественные.

Сергеев усмехнулся.

— Одно меня, девочки, радует, — молвил он напоследок. — Алиби у Богомола — гражданина Синеухова Тимофея Борисовича — на ту ночь нет, как он ни вертелся там у нас ужом, а ничего путного не придумал — раньше надо было сочинять. И со Стасиком пути его пересечься вполне могли. Ведь в киоск-то на Победе, по всему видно, этот малец лазил. Лазил он, царствие ему небесное, хотя и двумя днями раньше.

Глава 14

СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ БРАТ…

Вот и среда прошла. — жаркая, шумная, суетная. Еще один день лета угас вместе с последними лучами заката…

Катя стояла у окна и смотрела на набережную, на тенистый парк за Москвой-рекой. Час назад Кравченко сотоварищи привезли ее домой, а сами…

— Не жди меня, мама, хорошего сына, твой сын не такой, как был всегда! — пропел Вадька и отсигналил ей на прощание. Он, Мещерский, Павлов и Караваев собирались основательно сполоснуть дачу.

Дом в Братеевке понравился всем: две комнаты с мансардой и террасой, со всем барахлом — даже пианино было, старое, расстроенное, и дребезжащий холодильник «Минск». И печка там имелась роскошная, дров только было маловато. Но дни стояли такие, что в дровах вряд ли бы возникла потребность.

— Виктор, да на такой даче раскладушку сразу надо под яблоньку и кверху брюхом. И целый день в облака вперяться. И чтобы ни-как-ких! — гудел Кравченко, путешествуя по заросшему травой участку, поминутно наклоняясь сорвать с кустов крыжовника и малины ягоды для Чен Э. — Эх, мамочка моя, нам, что ль, с Серегой к тебе присоединиться?

— А что, ребята? Серьезно, давайте, а? — оживлялся Леша Караваев, выполнявший роль дачного гида и радушного хозяина. — У яхт-клуба еще одна фазенда сдается, могу посодействовать. И Катюша бы здесь отдохнула, и мы бы с Ирой вас навещали.

«Главное, ты-то с Ирой, — думала Катя ехидно. — Неизвестно только, пришлось бы Ирке по вкусу твое общество, милый Леша».

Переезжать в Братеевку замыслили в субботу, а пока…

— Ребенку спать пора, куда вы его с собой тащите! — пыталась урезонить Катя разгулявшихся приятелей.

— Никто его с собой не тащит. Там соседка имеется, бабка — божий одуванчик, верно, Вить? — отбивался от нее Кравченко.

Павлов только улыбался:

— Да ничего, мы его сейчас домой отвезем, правда, партизан? Я его баиньки уложу, а тетя Вера — соседка с ним посидит. Мы часто так поступаем, он привык. И вообще он у меня — мужчина храбрый, как и подобает воину Поднебесной.

Чен Э, усталый и сонный, возражать и не думал.

«А ты, брат Витя, тоже выпить не дурак, — думала Катя, глядя вслед „Жигулям“, уносившим всю компанию на квартиру к Мещерскому. — Ясно, почему в институте ты первый парень был. Ну, Вадьку-то сегодня ждать, конечно, нечего. Представляю, как они налижутся там! А все господин В. А. И Сережку с пути сбивает. Когда работает — пить не может, телохранитель, тоже мне. Режим соблюдает, а чуть вырвется на волю — тут же пар начинает выпускать. И так выпускает, что… Но ребенок-то бедный! Бросят его сейчас на какую-то старуху, а сами… Мужики! Нет, холостякам усыновлять детей маленьких просто вредно. Только ребенка испортят», — такие вот сбивчивые и едкие мысли точили Катю, пока она смотрела из окна своей квартиры. Но вот она вздохнула, улыбнулась и…

БОГ С НИМИ. Пусть делают что хотят. Мужики. Их все равно не переделаешь. Так чего себе нервы портить?

Она направилась в ванную, открыла воду, щедро налила персиковой пены, разделась перед большим зеркалом и бултыхнулась в теплые душистые воды. Благодать! Тишина, покой, одиночество. Да здравствует одиночество!

Катя обожала вот так мокнуть в ванне. Часами могла лежать, читать книжку, красить ногти лаком, просто размышлять. Ведь даже самой великой Агате Кристи, как рассказывают, именно в ваннах и бассейнах приходили на ум сюжеты ее детективов. Что ж, ясно почему — кровообращение в теплой воде улучшается, серое вещество начинает шевелиться. Ну, вот пусть и у нас тоже шевелится…

«Итак, — Катя повернулась поудобнее, выплеснув на кафельный пол целый поток розовой пены, — день нынешний кое-что принес. Дело Стасика Кораблина со скрипом, но все же сдвинулось с мертвой точки. Происшествие с „синяком“, точнее, гражданином Синеуховым, дало надежду на установление местопребывания мальчика в ночь с пятницы на субботу, вернее, в какой-то период этой долгой ночи, когда он лазил с местной шпаной в газетный киоск на улице Победы. Ну положим, ушло у него на это полчаса. А до кражи он, как утверждают мальчишки, околачивался на Новаторах. Катя знала это место — там лётом тусовались разные Местные малолетки от десяти до четырнадцати: ловили головастиков в карьере, менялись фантиками от жевательной резинки, порой совершали дерзкие и опустошительные набеги на сады и огороды соседней Братеевки. В общем, там ребятки проводили время, и Стасик, видимо, там не скучал, но… Все дело-то в том, что до Новаторов он находился вне дома целых три дня, а после Новаторов и кражи еще целые сутки — последние в его жизни. И просто необходимо было точно установить, где он бродил, что делал и с кем виделся, а главное — надо было точно узнать, кто стал его спутником в ту последнюю ночь перед проливным дождем, когда мальчик почему-то забрел на свалку».

Катя вспоминала, как они с Ирой наведались в гости к Жуку — Кеше Жукову — молодому человеку одиннадцати с половиной лет, рыжему, веснушчатому, развязному и лихому обитателю семнадцатой квартиры седьмого дома по Речной улице.

— Я с Катей к малышу пойду, — сказала Ира Сергееву, когда он наконец-то изъявил желание отправиться туда, куда они так долго собирались. — Я сейчас свободна, помогу подружке. Мы с Катюшей хорошо с детьми ладим. А ты, Саня, со своими оперативными замашками еще спугнешь нам младенца.

Сергеев проворчал, что, мол, «полегче насчет оперативных замашек… профессиональную честь задеваете…», но согласился с Ирой легко и быстро. В данный момент его занимало задержание Синеухова. В логове «синяка» требовалось срочно провести обыск и выемку предметов одежды. Но сначала надо было получить на это санкцию прокурора, успев шлепнуть круглую печать прокуратуры на желтенький бланк протокола обыска до конца рабочего дня.

Младенец Кеша оказался дома и лично открыл дверь.

— Здорово! Это вы, значит, — протянул он разочарованно и пискливо. — А что же… Мне вон бабка сказала, мужик с пистолетом придет, Я жду, сижу, как рейнджер, думаю, будет, а вы…

Девушки молча разглядывали Жука.

— М-да, — Ира только покачала головой. — Мы не рейнджеры, Кеш. Мы следователи.

— Из милиции? — спросил он подозрительно.

— Из нее самой.

Иннокентий Жуков как две капли воды походил на вождя краснокожих: от крупных веснушек до всклокоченных вихров цвета детской неожиданности, от цепких исцарапанных рук — ухватистых грабелек до золотисто-карих глазок-буравчиков, хитрющих и ярких, словно топазы.

Виски у него были выбриты под панка. На тонких загорелых запястьях красовались синие шерстяные напульсники. С красной застиранной майки томно улыбалась полуобнаженная Мерилин Монро, джинсы щеголяли декоративными заплатами, а кроссовки были наимоднейшие — с батарейками и сигнальными огоньками на задниках.

А кроме всего этого, на щеке у младенца Кеши наметанный Катин глаз быстро углядел след женской губной помады цвета «Gold brushed pink».

— Вы насчет Стаськи? Насчет Зеленого? А я знаю, кто его убил, — с ходу выдал этот стильный малыш и важно подбоченился. — А я знаю. Ясно вам?

— Это очень интересно, Кеша. Мы все внимательно выслушаем. Но ты позволишь нам прежде войти? — осведомилась Катя.

— Заваливайте!

Последовав столь гостеприимному приглашению, они вошли в квартиру Жуковых. Обстановка там была добротная, хотя и хаотическая: слишком много телефонов, плейеров, наушников и кассет. С кухни, где явно что-то пригорело, тут же выглянула сморщенная старушка — глухая, как тетерев. Ире пришлось долго кричать ей в самое ухо о том, кто они такие и зачем пожаловали.

А в комнате работал видик: грохотали и палили из кольтов дурацкие «Братья Блюз».

Кеша плюхнулся в кресло, поджал ножки калачиком и потянулся к пульту.

— Вы кто по званию? — спросил он строгим генеральским тоном.

— Капитаны, — ответила Катя смиренно.

— Палить приходилось?

— Приходилось, — она приврала насчет себя, но не насчет Иры.

— Как тетке из ЦРУ из «Конго»?

— Ну, у нее, кажется, лазер был, да? У нас на вооружении такой ерунды не водится. Есть более солидные вещи.

Жук мигнул, вздохнул.

— А что это у тебя на щеке, — в свою очередь, перешла в наступление Катя, — краска акварельная?

— Это? — Жук тыльной стороной ладошки небрежно стер помаду. — А это мы с одной тут лизались до вашего прихода. Любовница моя это.

Катя растерянно взглянула на Иру, но та только усмехнулась. Она вообще говорила мало, с интересом наблюдая за мальчишкой.

— С девочкой, значит, дружишь, это хорошо, — похвалила Катя.

— Да ничего, — согласился Жук просто. — Только дура она набитая. Визжит все время и всего боится. Гусениц боится, ос боится, на «борде» кататься боится, рэп танцевать не умеет. Я ее брошу, пожалуй. Наверное, прямо завтра.

— А Стасик с кем из девочек дружил? — быстро спросила Катя.

— Ни с кем, Зеленый он, — Жук поправил напульсник, — В подвале, как дикий, все в углу сидел.

— Вы, значит, в подвал с ним ходили? В какой подвал?

— Там есть один, — мальчишка уклонился от названия точного адреса. — Да нас ваши менты разгоняли уж сколько раз! Придут как дураки с фонарями, помигают-помигают: «А чегой-то вы тут делаете, а?» А мы там время проводим, музыку слушаем. «А зачем это вам одеяла!» И бац — приходим на следующий день, а дверь уже заколотили и замок здоровенный навесили. И опять, как дикий, в подъезде торчи.

— Да, как белому человеку в подвале удобнее, — согласилась Катя.

— Ну!

— Кеш, ты, я вижу, человек взрослый и самостоятельный, — она говорила как можно серьезнее. — Знаешь уже про Стасика все. Так вот, я хочу тебя спросить как умного и взрослого: а что ты сам обо всем этом деле думаешь?

Жук подался вперед, недоверчиво взглянул на собеседницу.

— Я ж сказал: знаю я, кто Стаську кончил.

Тут Ира пошевелилась нетерпеливо и спросила:

— Кеш, а где брат твой?

Мальчик только пожал плечами.

— Он что, домой не является?

— Когда как. Утром вроде был.

— А где же его вечером чаще всего застать можно?

— На Арбате, в Москве, на Канатчиках, в яхт-клубе тоже, да мало ли!

— Он что, не работает?

— Так ему ж в армию осенью идти. А там Чечня — секир башка, — Жук говорил все это как бы между прочим, небрежно и отрывисто, но было заметно, что тема эта для него больная. — Вот он и гуляет, пока молодой. Гу-ляй, пока ма-ла-дой, — пропел он, отбивая ритм кроссовкой, на которой замигал алый огонек. — А потом он — байкер. А байкеры знаете кто?

— Ну это которые на мотоциклах…

— Это Свободный Народ. А Свободному Народу нечерта слушать чужих. Так и Акела говорит.

— Акела? Волк из «Маугли»? — спросила удивленно Ира.

Жук только ухмыльнулся и запел:

— Гуляй, пока ма-ла-дой…

— Кеш, а у твоего брата какое прозвище среди Свободного Народа? — быстро спросила Катя, она кое-что начинала понимать.

— Чиль,

— Это, кажется, коршун, что Маугли помогал?

— Ага. Зоркий Глаз.

— А тебя что же Жуком зовут?

— Через год перестанут.

— А почему?

— А потому что мой срок подойдет. Меня в стаю примут.

— Инаугурация, значит… А Стасик хотел, чтобы его в стаю приняли?

Кешка кивнул.

— Еще б ему не хотеть! Только вряд ли. У него ж мотоцикла ни через год, ни через пять не предвиделось. А только с моторами нужны.

— А у тебя откуда бы мотоцикл взялся?

— Братан обещал. У него слово — сталь.

— Так тебе ж права на вождение все равно до восемнадцати лет не дали бы.

Жук снова усмехнулся: видел, мол, я твои права, тетя, в гробу.

— Значит, ты знаешь, кто убил Стасика, — сказала Катя.

— Угу.

— А тебе его жалко?

Он посмотрел ей прямо в глаза и сказал твердо:

— Жалко. Мне Зеленого жалко. Очень.

— Ну, тогда расскажи нам все, что знаешь. Кто его, по-твоему, убил?

— Крюгер, — ответ был молниеносный.

— Телевизионный Фредди?

— Угу.

— И ты, такой взрослый, такой самостоятельный парень, веришь в эти сказки?

— А это не сказки. — Мальчишка вздохнул. — Это вы, большие, ни во что не верите, а зря, между прочим… И Акела так говорит.

— Кещ, прости меня, но это несерьезно.

— Вы спросили — я ответил, как в первом классе у доски.

Катя видела: он уходит в себя, как черепаха в свой панцирь. Ему становится скучно, когда ему не верят.

— Когда же ты последний раз видел Стасика?

— Да он у меня жил.

— Жил? Когда?

— Ну тогда… его мать из дома выгнала. Ну, куда Зеленому? Только к дяде Кеше. Жил он у меня, спал вот здесь на диване.

— А почему тогда в пятницу он от тебя ушел?

— Потому… А вы откуда знаете?

— Знаю вот. По телевизору передали.

— Правда?

— Угу. — Катя тоже ухнула совой: с этими малолетками быстро выучишься. — Ну так почему он от тебя вдруг ушел?

— Так. Захотел и ушел.

—' Кеша, это очень важно. Почему?

— Я сказал — так.

— Вы поссорились?

— Нет.

— Тогда почему? Мальчишка умолк.

— Твой брат Чиль домой вернулся, да? Поэтому Стасик ушел? — осторожно спросила Ира.

— Нет…

— Он ведь вернулся тогда, Кеша.

— Нет!

— Мотоцикл у твоего брата черно-красный, «Ямаха»? — уточнила Катя.

— Отпадный мотор, да?

— Отпадный. А с учительницей Стасика, случаем, твой брат не дружит?

— Он мне о своих любовницах не докладывает.

— Что ж, его право. Ты ему, я понимаю, тоже?

— Естественно, — мальчишка улыбнулся.

— Кеш, а где твои родители? — спросила Ира.

— На полярной станции в Арктике. Они метеорологи. Я тоже на полюс поеду, когда со школой развяжусь.

— Как Конюхов, да? — Катя тут же вспомнила Мещерского. — Ну, а вот Стасик, каким он был? Расскажи нам, пожалуйста. Куда он хотел уехать? Что его интересовало?

Жук опустил вихрастую голову.

— Да мотор хотел научиться водить. У него ж братан сел, знаете небось? Тоже на мотор копили, а потом… — буркнул он. — Ну, мой-то ему дал однажды порулить, так его сразу зациклило на этом. Зеленый ведь. И в стаю он рвался, только…

— Что только?

— Так, ничего, — Жук отвернулся к окну.

Ира встала с дивана: финита ля комедия. Больше ничего путного тут не узнаешь — можно сматывать удочки.

— Значит, по твоему убеждению, Стасика Крюгер убил, — сказала она. — Вы этот ужастик здесь вместе смотрели?

— Вместе.

— А когда?

— В пятницу.

— И потом он ушел?

— Угу.

— И почему он так поступил, ты нам не скажешь?

— Я же сказал — так!

— Ну ладно. Спасибо, Иннокентий-Кеша. Ты нам очень помог.

— Правда?

Ира и Катя едва не сказали в один голос «угу» и не рассмеялись самым бессердечным образом, но вовремя сдержались.

Жук проводил их до двери.

— Послушай, если все же вспомнишь что-нибудь, позвони вот по этим телефонам. Это мне в Москву, а это — в милицию, Сергеева спросишь, — сказала Катя. — Это тот самый рейнджер с пистолетами. Ну, вылитый Чак Норрис.

— Ладно, может, и позвоню.

— И любовнице своей передай — такой яркой помадой в ее возрасте пользоваться не стильно. Это для старых и некрасивых.

— Ладно. Может, и передам.

— И еще, — Катя улыбнулась. — Скажи своему брату, ну когда увидишь его, что девушка вот по этому телефону ждет его звонка, хочет, мол, познакомиться и прокатиться на его «Ямахе».

Мальчишка взглянул на листок с телефоном, затем на Катю и ухмыльнулся от уха до уха.

— Ты, что ли?

— Я.

— А ты ничего.

— Я знаю. Ну, передашь своему Чилю?

— Передам. — Он открыл дверь и на прощание отпустил неожиданное: — Было приятно познакомиться.

— Нам тоже, Кеша, — заверила его Катя.

— Ну и детки пошли, господи ты боже мой! — ахала Ира на пути к отделу. — Хоть стой, хоть падай. Ну и пацан! Шкет — от земли не видать, а разговаривать с собой заставляет, как с дядей сорока лет.

—т Акселерат, — Катя качала головой. — Отстали мы с тобой, подружка, от жизни, а она семимильными шагами все вперед и вперед… Слушай, а насчет Крюгера он сочиняет? Как на твой взгляд? Есть в этом что-то?

— Лапша, — коротко ответила Гречко. — Результат видика и «Денди».

— Ты уверена?

— Абсолютно. В этом возрасте как нельзя сильны фантазии и слепая жажда чудес: как злых, так и добрых. И смерть воспринимается как игра, если вообще воспринимается. По Жукову этому — я вообще в этом сомневаюсь.

Катя тяжко вздохнула: акселерат. Что тут скажешь?

Вздыхала она и сейчас, лежа в теплой ванне, вспоминая все это приключение: эх, детки-детки, что же с вами происходит? Как вы меняетесь с каждым годом, с каждым часом…

Она погрузилась в воду, закрыла глаза, готовясь и дальше размышлять на тему подрастающего поколения, но тут в прихожей резко и коротко звякнул звонок.

Кого-то принесло в самое неподходящее время.

Глава 15

КОЛОСОВ ИДЕТ В ГОСТИ

Катя не придумала ничего лучшего, как, выскочив из ванны, обмотаться махровым полотенцем: Вадя — не кисейная барышня, для него такое неглиже в самый раз. В том, что это трезвонит действительно Кравченко, она была уверена на девяносто восемь процентов. Два процента, правда, оставались под хоть и неожиданное, но вполне возможное появление Мещерского. У Сереженьки, когда он принимал для храбрости, бывали приливы нежных чувств, и тогда он, несмотря на всю свою врожденную сдержанность и рыцарскую дружбу с Кравченко, осмеливался заикаться о том, как он хорошо, ну просто очень хорошо относится к Кате. Неглиже скромнягу-князя, естественно, привело бы в смущение, но Катя за долгие годы ее знакомства с Мещерским умела мастерски выключать ток, если того требовали обстоятельства. Выходить за границы платонических отношений с милейшим Сереженькой ей пока не хотелось.

— Сейчас открою, — она повернула ручку замка, поймала на лету концы распахнувшегося полотенца и…

На пороге стоял Никита. Грозный начальник отдела убийств собственной персоной.

— Ой!

Он смотрел на нее и внезапно и неудержимо начал заливаться краской. Румянец был совершенно юношеским. Так краснеют пятнадцатилетние мальчики, когда на своей первой дискотеке прижимают в уголке свою первую девочку.

— Ой, Никита! Прости… Заходи… ты…

— Я решил заехать… Извини, что без звонка — неоткуда было, думал… ты занята… вернее, не занята… Я в другой раз…

Господи ты боже мой! Когда это он так мямлил прежде? Кате, хотя она чувствовала себя ужасно не в своей тарелке, внезапно стало весело.

— Да проходи, пожалуйста! Я в ванне была. Подожди, я только оденусь. — И она метнулась на кухню.

Пунцовый Колосов медленно проследовал в комнату.

На кухне Катя беспомощно огляделась по сторонам: черт! Все в шкафу, в комнате: платья, брюки, свитера. Слава богу, на спинке стула брошен шелковый сарафан. Открытый слишком, она надевала его только тогда, когда они с Кравченко отправлялись куда-нибудь пожариться на солнышке. Но что же делать? А, ладно, пусть думает что хочет, краснеет как хочет! Она натянула сарафан-коротышку и сломя голову кинулась в ванную прихорашиваться, ругая себя на все корки: на кого похожа-то? Волосы мокрые, ресницы не накрашены и главное — уши красные! Отчего они краснеют-то? От горячей воды, что ли?

А Никита тем временем прошелся по комнате. Постоял у открытого окна, подышал. Но та волна, что накатила на него там, в прихожей, все не отступала. Прилив-Природа, ну что тут можно поделать? Все естественно, все прекрасно.

У Кати он был в гостях только однажды, как-то весной заезжал. Они, помнится, чай пили на кухне и толковали об одном дельце, в котором имели каждый свой служебный интерес. Беседа была до уныния чинной и пристойной, и дальнейшего развития события не получили. А он-то, дуралей, тогда размечтался…

А все гири проклятые! Никита шагнул к балконной двери и заглянул за зеленую штору. Тогда весной здесь стояли увесистые железяки по пуду каждая. А фотография их владельца красовалась на книжном стеллаже.

И сейчас все было на прежнем месте: и гири, и фото. А вон и майка мужская брошена на диване, весьма крупного размера маечка — серая, с надписью «Lee». Он вздохнул. Нет, брат, тебе тут места не предвидится, все занято. Как в метро в час пик.

Мысль о поездке к Кате родилась неожиданно. Весь день Колосов был в запарке: на конец недели намечалось совещание по обсуждению работы уголовного розыска по преступлениям, имевшим большой общественный резонанс. Сыщики предпочли бы ночь напролет просидеть в засаде, пойти на задержание, на отработку местности, да к черту самому лысому в гости — лишь бы не торчать в кабинете, корпя над строгой бумаженцией, по которой надо было отчитываться перед начальством — да не голословно, а в процентах раскрываемости с дельными планами оперативных мероприятий под пугающе секретным грифом.

А вторую половину рабочего дня Никита провел в областной прокуратуре, тщательно изучая все имеющиеся в производстве дела по нападениям и убийствам женщин пожилого возраста. Отксерокопировал себе все протоколы осмотра мест происшествий и трупов погибших. Вчитывался в отчеты судебно-медицинских и биологических экспертиз, сравнивал, сопоставлял, занося массу сведений к себе в блокнот.

Пометил на отдельном листке словечко «геронтофилия» и поставил после него жирный вопросительный знак. А следующее слово, обведенное для пущего эффекта в рамочку, было «неандертальцы». Возле него стояло сразу два вопросительных знака.

Однако все эти грамматические хитрости только очень смутно выражали чувства начальника отдела убийств ко всему этому делу. Чувства эти вряд ли кто-то мог описать и объяснить, меньше всего сам Колосов. Он ни в чем не был теперь уверен, ничего не знал наверняка и во всем сомневался. Единственное, что он все же поставил для себя во главу угла, сделав главной отправной точкой, — это убеждение в том, что подобного дела в его практике, да и в практике всего их отдела, еще не было, да и вряд ли когда-либо будет. И распутыванием всей этой странной истории он жаждал заниматься лично, несмотря на все свои запарки и заморочки, потому что вся эта разом обрушившаяся на него экзотика — геронтофилы, обезьяны, змеи, древние кости, неандертальцы и разбитые весьма странным способом ископаемые черепа возбудили его профессиональное любопытство до последней степени.

Никита, как он и говорил Кате, был жестоко заинтригован. И чувство это стократно усилилось после посещения им музея в Колокольном переулке.

Первоначальные оперативно-розыскные действия по делу Калязиной — весь стандартный набор опросов, установок, компьютерных выборок, традиционных проверок криминального контингента, выдвижение общих версий — все было поручено Соловьеву.

Никита вмешиваться в деятельность Спасского уголовного розыска не собирался. Однако полученная им лично информация, которую он вот уже несколько дней никак не мог разложить по полочкам и переварить, настойчиво требовала немедленного обсуждения.

Колосову чуть ли не впервые в жизни смертельно хотелось выговориться. И выговориться с пользой: чтобы его выслушали без дурацких ухмылок и поняли, может быть, то, что он сам так пока и не мог понять.

На роль такого терпеливого слушателя он и выбрал Катю. Она — человек творческий, с фантазией, вон какие статьи в газетах закручивает. Ей бредовые выдумки и всякий сумасшедший вздор поверять не совестно. И потом, она же обещала, что не будет смеяться над ним…

— Ты откуда, Никита? Он обернулся.

Катя стояла перед ним. Волосы ее еще не высохли, а глаза сияли. Й вся она такая была славная, нежная. И сарафан яркий ей шел чертовски.

— Я из прокуратуры ехал, ну, думаю, наверное, ты дома уже — полдевятого вечера ведь. Решил… ну, как обещал… В общем, явился гость незваный.

— Да ты что! Да я тебе всегда рада! Честное слово. Ты есть хочешь?

— Хотел, — он смотрел на нее не отрываясь. — А теперь… И теперь хочу… тоже…

Катя чуть отвернулась. Ясненько все с вами, Никита свет Михалыч. Ей внезапно тоже захотелось… набросить на себя что-нибудь. А то этот сарафан треклятый: такое ощущение, что ты — это сплошные голые локти, плечи, коленки. Все для всеобщего обозрения, как на витрине.

— У меня мясо есть жареное и гренки с сыром сделаю. Будешь?

— Буду. Спасибо. Одни хлопоты тебе.

— Чушь, хлопоты! Я тебе действительно очень рада. И мне столько тебе рассказать надо! Из Каменска новости есть.

Они сидели на кухне. Колосов ужинал, а она подливала ему кофе и говорила, говорила.

— На что, интересно, живут эти братья Жуковы? — спросил Никита задумчиво. — Родителям, пусть они там трижды герои-полярники, сейчас ведь не платят ни черта. А тут здоровый лоб-сын баклуши бьет, мотоцикл у него из самых дорогих… Как тебе этот малец сказал?

— Гуляй, пока молодой, а то в Чечне — секир башка, — сообщила Катя.

— М-да-а… И любовница у него есть?

— Утверждает, — Катя улыбнулась. — Я вон в одиннадцать лет в классики и в ляги прыгала во дворе и ни о чем таком ни сном ни духом. В аистов с капустой верила.

— Ты была послушной девочкой из хорошей семьи, — одобрительно заметил Никита. — Милый домашний ребенок. А я… нет, я тоже в особых сорвиголовах не числился. Так, все в норме, обычный пацан. А с девчонками баловаться лет этак с тринадцати начал. Но все тоже вполне цивильно. Девочка, к которой я питал светлые чувства в десятом классе, на тебя была похожа… А Кеша этот, да заливает он в оба уха! Что он, шкет, сейчас может-то?

Катя только вздохнула и подумала про себя: «Акселераты — они сейчас не только на язык бойкие».

— Говорят, те, у кого нет своих детей, никогда не поймут чужих, — заметила она. — У меня нет вот, а у тебя есть дети?

Колосов улыбнулся.

— По всем официальным данным, вроде нет, а там… ну, ведь никогда нельзя быть уверенным до конца в столь деликатном вопросе.

Катя старательно изучала кружевной узор на скатерти. Нет, дружочек, здесь ты совсем иной, совсем…

— Словом, творится там что-то у Сашки под самым носом, — продолжал Никита. — Стая, байкеры. Свободный Народ. По «Маугли» это вроде волки, да? Волки и волчата. Еще зоосад, мало мне одного! А Сергеев мне, между прочим, только о задержанном доложил, об этом Синеухове. А про остальное промолчал.

— А про остальное он сам пока еще не знает. Мы к этому мальчишке с Ирой Гречко ходили.

— Знаю ее, хороший следователь.

— Она моя лучшая подруга, — похвасталась Катя. Никита снова одобрительно кивнул и аппетитно захрустел поджаренным гренком.

— Слушай, а чегой-то я один наворачиваю? Ты чего не ешь? — спросил он.

— А я, Никита, сейчас мясо не ем.

— Диета?

— Ну, вроде того. Пост.

— Тебе не надо худеть. Она улыбнулась.

— Да ты меня слушай, чудачка. — Его глаза скользили по ее лицу. — Раз я сказал, не надо, значит, так оно и есть. У меня глаз — алмаз.

Катя встала, направилась к плите. «Что-то, мсье Колосов, слишком вы оживились. Прямо совсем другой человек. В кабинете служебном словно бука; а тут… Интересно, это на него мой выход из ванны так подействовал?» — подумала она и сказала:

— Я вместо мяса крабовые палочки ем. Никита поморщился.

— Жабьи лапки. И охота тебе? Я под дулом автомата не стану. Ну ладно. Спасибо за ужин. — Он отодвинул тарелку. — За Каменск тоже тебе спасибо. Только без меня, прошу, не пиши ничего пока. Там все дела еще впереди, чувствую. А теперь… Я, собственно, Катюша, ехал за другим. Мне с тобой посоветоваться надо.

— Со мной? О чем?

— Ну, не посоветоваться, а… словом, я тебе кое-что расскажу, а ты скажешь, что ты обо всем этом думаешь. Идет?

Катя пожирала его глазами. Она слушала, затаив дыхание, вся светясь от гордости, — наконец-то этот задавала, этой надменный «профи» сам пришел к ней и сам делится информацией. Сам! Дождалась-таки!

Колосов поведал ей все об убийстве Калязиной, об изъятом с места происшествия следе, о посещении зообазы и музея.

Об обезьянах он рассказывал каким-то извиняющимся тоном: мол, видел вот, а что видел, и сам толком не пойму. Сведения о разбитых неандертальских черепах Катя восприняла с замиранием сердца, а когда Колосов дошел до результатов осмотра тела Калязиной и выводах патологоанатома, побледнела.

— Из нее мозг извлекли?! Боже… Боже ты мой… Когда Никита умолк, она долго тоже молчала, удивленная, встревоженная, окончательно сбитая с толку.

— И вот, Кать, понимаешь, когда совершилось это убийство, я ехал туда уже полностью уверенный — ну серийник, ну шизоид, ну геронтофил — пусть. Это все уже было. Были кой-какие аналоги, наработки, методы поиска, наконец. А тут — эта база и эта обезьяна в клетке с перемазанными грязью лапами и — бац! — словно вспышка была передо мной, словно шаровая молния шарахнула. Что-то мелькнуло, а что? Но теперь думать ни о чем другом не могу. А если уж честно — даже ума не приложу, с какого боку и как тут теперь подойти. В целом весь поиск у нас сейчас ориентирован именно на геронтофила — то есть типа с отклонениями насчет стариков. В этом у нас все уверены, все… кроме меня.

— А что, Соловьев тогда не обратил внимания на этого Хамфри? — спросила Катя.

— Нет, все очень быстро произошло. А говорить ему я пока не хочу, и другим тоже. А то, если что, ку-ку скажут, Никита, на покой пора по состоянию здоровья, заработался, — Колосов тяжко вздохнул. — Но это как вспышка! И она меня ослепила.

Вот живешь-живешь, обеими ногами, кажется, накрепко стоишь на земле, сказками считаешь все непонятное, и вдруг — бац! — и ты дурак дураком, и вся твоя реальность летит к чертям собачьим. И думаешь: вот, не верил, а зря…

Между прочим, то же самое нам с Ирой тот мальчишка сказал, Кеша. Так их какой-то Акела учит, вожак Свободного Народа. Хотела бы я с ним познакомиться. — Катя прошлась по кухне. — Но подожди, не горячись. Давай-ка все по порядку. Я сама ничего не понимаю, — призналась она. — Не понимаю, но боюсь отчего-то. Что-то здесь такое… такое… Единственно, что мне стало ясно, — это только середина истории. Так?

Никита кивнул.

— Ладно, к началу мы еще вернемся. Надеюсь, ты мне расскажешь все, — Катя нахмурила брови. — А теперь давай поговорим об этой твоей вспышке. Будет, думаю, удобнее так: я начну задавать вопросы, а ты отвечать, какими бы нелепыми они ни показались.

Колосов откинулся на спинку стула. Его правая рука, все еще забинтованная, сжалась в кулак.

— Начнем с убойного вопроса: ты думаешь, что эту старуху убил этот самый самец шимпанзе? — спросила Катя, тон ее был серьезен, ни малейшей иронии. — Да или нет?

— Не уверен. Но в глубине души постоянно к этому возвращаюсь.

— Честный ответ. Ты подозреваешь, что он или какая-то другая обезьяна как-то вырвалась из клетки, убежала в лес и набросилась на прохожую?

— Я и об этом думаю.

— А чем убили Калягину?

— Камнем. Его нашли в луже, неподалеку от тела.

— А разве шимпанзе дерутся камнями? Разве они вообще дерутся? Я что-то не слыхала, — Катя передернула плечами. — Я в зоологии не сильна, но, по-моему, они мирные вегетарианцы. Их вон в цирках держат, дрессируют. И Хамфри, ты говорил, цирковой.

— Был. Но его отчего-то оттуда убрали. И он агрессивен. Это доказано: его реакция на меня, его нападение на Калягину зимой, тот укус — словно овчарка впилась. Да ты его клыков не видела!

— И все же, Никит, это невероятно. — Катя облокотилась на стол. — Вообще ты интересно мыслишь. В детективах описаны случаи совершения убийств человекообразной обезьяной. У Эдгара По, например. Но там сыщик приходит к этому выводу, перебрав великое множество версий, так сказать, вполне человеческих, где преступник реален, обычен. И только потом уже, отвергнув их все, предполагает виновником убийства орангутанга. А ты сразу берешь за основу самую фантастическую версию!

— Я, Кать, все понимаю, но и ты пойми меня: если бы ты его только видела в тот момент!

— Я вообще-то обезьян не переношу, — Катя поморщилась. — Они так уродливы и так на нас похожи. Как злая карикатура. Мне больно думать, что мы от них произошли. Но получается, что… «не на профессора, а на обезьяну бросился Рой», — процитировала она зловеще. — Это «Человек на четвереньках» Конан Дойла. Там один ученый хотел омолодиться и вводил себе какую-то сыворотку из макаки. Ну и превращался в какое-то страшилище, а овчарка Рой его чуть не загрызла. Может, и они там на базе опыты какие-нибудь проводят на обезьянах?

— Может, — Колосов хмурился. — Наверняка проводят, сами же говорили. И все как-то здесь слишком связано. И все к этой базе, к этому институту… Опыты не опыты, а что-то там происходит. Странное.

— Ну хорошо, а как же привязать сюда те ископаемые черепа, что ты видел в музее? Этот Ольгин. — Катя запнулась, она пока не хотела говорить, что уже успела побывать там и даже познакомиться и с Ольгиным, и с хранительницей коллекции Балашовой. — Он сказал, что неандертальцы были каннибалами? Мозги своих сородичей ели?

— Да.

— Ужас какой! Неандертальцы — это ведь древние люди?

— Не знаю я, Кать. Ничего я не знаю про них. То, что в школе учили, давно забыл. Не силен я в каменных веках, но чувствую, повторять придется.

— Ну и как же все-таки связать вместе этот след, подозреваемого — шимпанзе и повреждения черепа Калязиной, которые, как ты говоришь, похожи на повреждения ископаемых черепов? — спросила Катя тихо.

Никита пожал плечами и усмехнулся безнадежно:

— Я и не только это не знаю, как увязать. Я и начало всей этой истории не знаю теперь, как оценивать.

— Давай-ка рассказывай, — велела Катя и включила электрочайник. — У меня даже в горле пересохло от твоих историй. Ужас какой-то!

— Вот, а ты статьи свои сочиняешь и романы. — Он смотрел на нее печально. — Жизнь, она хлеще всякого романа. Так и бьет, так и лупит… Ну ладно. Началась вся эта история семнадцатого апреля. Утром шли на станцию жители поселочка Ильинское — это, если знаешь, недалеко от Жуковского.

— Еще бы не знать! Там дачи отличные! Ну и что?

— Шли себе, шли и наткнулись на труп гражданки Захаровой Надежды Павловны, семидесяти трех лет. Прежде она на разъезде была станционной рабочей, затем вышла на пенсию. Жила в Ильинском. Домишко свой дачникам сдавала, коз держала, кур. Как сказал эксперт, умерла она между семью и восемью часами утра. Когда на нее наткнулись — тело еще теплым было. Напали на нее недалеко от платформы — она то ли в Жуковский, то ли в Люберцы зачем-то собиралась ехать. Кто-то подкрался к ней сзади, сбил с ног и размозжил голову. Я сам туда выезжал. В общем, зрелище жуткое: вместо головы — одна кровавая лепешка. Одежда — пальто, платье, кофта — порвана, перепачкана грязью. Однако ничего не украдено. Деньги, крестик серебряный, сберкнижка — она все свое с собой носила… Орудия преступления мы тогда не нашли. Но предполагали, что это либо кирпич, либо увесистый камень. А следы там, к сожалению, все затоптали еще до прибытия опер группы. Там словно стадо слонов прошлось: электрички прибывали, ну, все любопытные сразу туда — кого убили и все в этом роде.

Была там одна неувязка: старушка шла на станцию тем же путем, каким всегда ходила. Мы это выяснили: по своей улице, а затем поворот на дорожку за гаражами. Там на нее и напали, однако затем… Место там глухое, тихий закоулок, казалось бы — чего ему лучше, чем там с ней забавляться? Так нет. Оглушив ее, нападавший почему-то оттащил ее ближе к станции и там уже бил ее по голове до тех пор, пока не вколотил все кости в грязь. И там, где он это делал, — место открытое, народ то и дело может с электрички пойти, так что у него и было-то в запасе всего минут семь, не больше. Захарову не изнасиловали, хотя одежду порвали весьма жестоко. Жестоко и как-то хаотично: рукав пальто оторван, пола, часть воротника в клочья — в общем, сила должна быть приличная, чтобы тряпки эти вот так располосовать.

Катя сидела не дыша. Колосов посмотрел в свою чашку и продолжал:

— Второй случай произошел двадцать девятого мая в поселочке Брянцево.

— Брянцево? Так это же от Новоспасского в двух шагах. Там по шоссе и… — прошептала Катя.

— Именно. В общем, все это примерно в одном районе происходит. Территории разными ОВД обслуживаются, но район-то один — в радиусе нескольких километров, если считать от…

— От базы, да? — спросила Катя тревожно. Никита снова тяжко вздохнул.

— Во второй раз жертвой тоже стала пожилая женщина: Гликовская Антонина Сергеевна, член Союза художников. График она в прошлом была, книжки оформляла. Но потом, естественно, на пенсии.

— А ей сколько лет было?

— Семьдесят пять.

— Господи!

— Да… Господи-господи, — Никита постукивал забинтованным кулаком по столу. — На эту напали тоже утром, примерно в половине восьмого. И тоже неподалеку от станции. Там лесной массив, и она через него шла к себе на дачу. Они со стариком мужем круглый год на даче жили. Их сын часто навещал, продукты привозил. А тут он улетал в командировку в Эмираты, ну, старушка, естественно, его в дорогу собирала. Вечер в Москве провела, а рано утром собралась на дачу к мужу.

Ее тоже сбили с ног, оглушили, затем выволокли на посыпанную гравием дорожку — там место солнечное, открытое — и нанесли около восемнадцати ударов камнем по голове. Камень мы тогда нашли в пяти метрах от тела. Его под куст бросили. Ребристый, увесистый булыжник. Похожий был изъят и с места убийства Калязиной. И еще одна деталь. На гравии следов, естественно, не осталось, на траве вокруг тоже. Но была там метрах в десяти от тела канава с водой. Так вот, на ее кромке мы кое-что обнаружили.

— Что? — Катя поежилась. Ей снова захотелось что-нибудь на себя накинуть.

— Обнаружили мы смазанный, сильно деформированный след босой ступни, Эксперт сказал мне тогда: тот, кто его оставил, видимо, поскользнулся на глине.

Катя молчала.

— Гликовскую тоже не ограбили, а было что взять. Накануне она в Москве на себя и на мужа пенсию получила, да сын еще подбросил деньжат. Везла она в сумке около полутора миллионов. Так вот. Сумочку с деньгами отбросили словно бы за ненадобностью. Одежду варварски разодрали — платье треснуло снизу доверху. Однако полового контакта нападавшего с жертвой зафиксировано не было.

— Что ж это он два раза, в двух разных местах и оступился? Поскользнулся? — Катя кусала губы. — И почему он босой? В мае земля ведь еще холодная, или он…

Она подняла глаза и встретилась со взглядом Никиты.

— Нет, глупости это все! Да быть этого не может! Ну, подумай сам, как шимпанзе, вырвавшись с этой базы, мог отмахать тридцать километров в Ильинское?! Да его б сразу заметили — переполоху было бы! И потом, это ведь в апреле случилось. Тогда снег еще лежит в Подмосковье! Обезьяны теплолюбивые, они же холодов не переносят, — говорила она быстро, словно отбиваясь от каких-то возражений, хотя ей никто не возражал. — И вообще это невозможно! Этих шимпанзе когда на базу привозят?

— В апреле, я узнавал.

— В апреле? — Катя поперхнулась. — Нет, чушь, чушь все это! Наваждение какое-то. Надо отвлечься от этих приматов и взглянуть на дело с другой стороны.

— И с какой же? — Никита усмехнулся.

— С человеческой, вот с какой! — выпалила Катя.

— Так мы этим и занимаемся, только этим одним. Остальное — это мой личный бред, — он вздохнул. — Но занятно, правда? Интригует, а?

— Скажи, а извлечение мозгового вещества из черепов в первых случаях было зафиксировано? — Катя тщетно пыталась зацепиться хоть за что-то мало-мальски реальное.

— А вот это я и пытаюсь выяснить. В Новоспасском патологоанатом первоклассный. Он сразу это заметил, а вот другие…

— А может, он ошибся?

— Не думаю. Скорее всего, другие эксперты прошляпили. Там надо повторную судебно-медицинскую экспертизу проводить. Ну, не эксгумацию, естественно, это теперь уже бесполезно, а хотя бы по записям первоначальным.

— А разве такое возможно установить только по записям? — недоверчиво спросила Катя.

— Смотря какой спец за это дело примется. Я вот умницу из Спасска попробую привлечь. А что до остального…

— Слушай, а нельзя мне с тобой на базе побывать? — спросила Катя умоляющим тоном.

— Думаю, что исключено. Там любопытных не жалуют. Особенно почему-то женщин. Как я понял.

Она не стала настаивать: в конце концов, если потребуется, она попытается отыскать лазейку в это поразительное место через Балашову или Ольгина — Мещерский ей поможет, но…

— Вообще-то, Никит, у меня вот какие впечатления от всего услышанного, Ты же моих впечатлений жаждал. — Катя подошла к темному окну. Уже ночь на дворе. Беседа их затянулась: на часах половина двенадцатого. Что, если Кравченко вдруг заявится? — Это все… Я даже слов не могу подобрать, но сдается мне, что ты все-таки куда-то сильно уклонился.

— Куда это я уклонился?

— Ну, ты слишком много говорил о животных. Но ведь там люди работают. И на этой базе, и в музее. Наверное, интересно было бы познакомиться с ними поближе. Мне лично интересно. А до тех пор, пока мы не поняли этих людей, я думаю…

— Ну, Катерина Сергеевна, что думает твоя светлая головка? — Никита смотрел на нее печально и устало. — Что я круглый дурак, да?

— Господи, какой ты, право! У каждого из нас в жизни бывает период, когда хочется верить в самое невероятное. Это потребность.

— Эта потребность простительна для пацана. А мне тридцать четыре года. Я уже старый для таких игр. Бьют они по мне больно. По моей профессиональной карьере бьют.

— Все эти факты нельзя связать воедино, — сказала Катя твердо. — Пока, во всяком случае. Либо это просто цепь совпадений, либо…

— Либо что-то еще. Это я уже понял. — Колосов прищурился. — А цепь совпадений, Катериночка, тоже бывает ве-е-сьма любопытной. Ну, как, например, в нашем случае: в один день, неподалеку друг от друга убивают старуху и ребенка. Странная симметрия, да? И еще — все толкуют о том, что в области действуют сразу два серийника, причем диаметрально противоположных наклонностей: геронтофил и педофил.

— Эти преступления между собой никак не связаны, — заметила Катя.

Колосов поднялся.

— Пока — да, а что будет дальше… Эх, ежики в тумане. Поздно уже. Я вижу, устала ты от моей глупой болтовни. Но я все равно рад, что… что выговорился наконец. И что ты меня, Кать, выслушала и не вытолкала взашей.

— Я тоже рада, Никита.

Он смотрел на нее. Стоял близко, почти касаясь.

— Чему? Ну чему ты рада?

— Не знаю чему. Просто рада. Наверное, тому, что ты пришел со всем этим именно ко мне.

Он протянул было руку к ней, к ее пушистым легким волосам, но, взглянув на повязку, тут же опустил.

— Поранился, да? — спросила Катя робко.

— Ерунда, завтра сниму.

Они стояли в прихожей.

— Тебе это платье здорово идет, — сказал Колосов серьезно.

— Это сарафан.

— Все равно. На работу так ходи почаще, — он улыбнулся.

— Начальство не одобрит.

— Наплюй на начальство. Слушай, что я тебе говорю. Всегда меня слушай.

— Хорошо, — она тоже улыбнулась. — Спокойной ночи, Никита.

Он молча смотрел на нее. Затем открыл дверь и направился к лифту.

Когда его машина скрылась за углом дома, Катя отошла от окна, вымыла посуду, поставила ее на сушку. Делала она все чисто механически. Голова ее гудела, как колокол, но ни одной дельной и связной мысли там не бродило. Кате вдруг стало страшно в пустой, темной квартире. Она быстро включила везде свет, разделась и юркнула в кровать. Затем все же одумалась: встала, выключила лампы, оставив только ночник да радиобудильник.

Тихая музыка, передаваемая «Европой-плюс», понемногу отогнала ночные страхи. Но, зарываясь в подушку, Катя все равно слышала чей-то высокий, вибрирующий шепот, настойчиво прорывавшийся к ней сквозь синг Криса де Бурга и шипевший ей в самые уши, а что — она так и не могла разобрать. И от этого сердце ее тикало, как маленькая мина…

Глава 16

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, НА СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР

А на следующее утро Катя явилась на работу в самом мрачном расположении духа: ночные страхи обернулись жестокой головной болью. От кофе пришлось отказаться, заварить вместо него противный на вкус, но весьма полезный (так значилось на этикетке) травяной чай и запить им таблетку анальгина.

Катя с отвращением выпила этот напиток, затем вымыла чашку, прошла в ванную и с раздражением швырнула в стиральную машину спортивный костюм Кравченко, в котором он обычно делал утреннюю пробежку. После она выволокла на балкон его тренажер для брюшного пресса — пауэртек, загромождавший с незапамятных времен переднюю, снова вернулась на кухню, достала из холодильника курицу и бухнула ее в раковину размораживаться.

Все эти приготовления были не чем иным; как недвусмысленной демонстрацией и красноречивым намеком: мол, не пора ли тебе, дорогой Вадим Андреич, бросить бить баклуши и, засучив рукава, начать помогать той, что целыми днями бьется как рыба об лед: строчит статьи, стучит на машинке, хлопочет по дому, да еще попутно пытается разгадать какие-то жуткие убийства.

Впрочем, закрывая дверь квартиры, Катя уже знала, что все ее демонстрации и намеки — дохлый номер. Надо было остановиться только на одном: банке рассола. Кравченко это оценил бы непременно.

На работе, едва только сев за свой стол, она, как ни странно, успокоилась, тут же решив, что все ею вчера услышанное настолько важно и серьезно, что им просто невозможно заниматься в рабочее время в служебных стенах. Та информация, столь причудливая и фантастическая, требовала, чтобы ее, во-первых, тщательно и неторопливо обсудили с каким-нибудь умным и сведущим человеком (эта роль в Катиных мыслях отводилась Мещерскому), а во-вторых, так же тщательно взвесили, отвергнув явный вздор. Здесь же ни взвешивать, ни обсуждать этакое не представлялось возможным из-за чисто деловой суеты и шума. В пресс-центре постоянно звонили телефоны, кто-то откуда-то передавал что-то по факсу, диктовались сводки на радио, барабанили машинки. К довершению всего сломался один из компьютеров, подхватив какой-то зловредный вирус. Он ехидно выдавал одну только фразу: «В Багдаде все спокойно», которая смешила и раздражала.

Катя повернулась спиной к наглой машинке, взяла стопку чистой бумаги, ручку и села набрасывать статью о ликвидации наркопритонов в Знаменске. Время поджимало, материал срочно требовался в криминальную полосу «Вестника Подмосковья».

Около трех часов, почти закончив, она позвонила домой. Но телефон молчал. Затем она набрала номер Мещерского — та же картина, позвонила на квартиру Кравченко — и там глухо.

Следующий ее звонок предназначался Сергееву. Вот тот, как и подобало дисциплинированному сотруднику правоохранительных органов, стоял на посту.

— Саша, тебе Жуков, может быть, позвонит, если что вспомнит, — сообщила она после передачи скудных сведений, почерпнутых из беседы с мальчиком Кешей. — Я ему твой телефон оставила. И брату его тоже велела передать. Может, и он позвонит.

— После дождичка в четверг, жди-дожидайся, — буркнул Сергеев. — Впрочем, сдается мне, что это уже неважно, Катюша. Как рыбе зонтик это теперь.

— Какой рыбе? Ты о чем? Почему неважно? — насторожилась Катя.

— Обстоятельства тут одни.

— Какие обстоятельства?

Он сделал многозначительную паузу.

— Вновь открывшиеся.

Катя уже теряла терпение. Сергеев, когда у него дурное настроение, изъясняется туманно-туманно. Ему бы в Лондоне обитать!

— Что еще стряслось? — спросила она громко. — Почему тебя уже не интересуют братья Жуковы?

— Да не меня, Кать. — Сергеев вздохнул. — А стряслось что… Синеухов в убийстве признался, вот что.

Катя озадаченно умолкла.

— Взял все на себя брат Синеухов Тимофей Борисович, — продолжал Сергеев. Однако ни радости, ни энтузиазма раскрытого дела в его голосе не слышалось.

— Тебе же про царицу доказательств объясняли. — Катя чертила на листке бумаги косые клеточки. — Это, наверно, по камере он… — Она тут же прикусила язык, вспомнив, что неосторожное упоминание табуированных тем по телефону доводило Сергеева (как и всякого настоящего опера) до состояния тихого исступления.

— Он признался на допросе у Зайцева. Не у нас, а в прокуратуре, — отчеканил Сергеев.

— У Зайцева?

— Да, дорогуша, у него самого. Господин, надзирающий за законностью, мне час назад как позвонил. Торжествует там, в литавры бьет. Обскакал, мол, тебя, утро, на вороных-буланых. С тобой подозреваемый в глухую молчанку играл, а со мной, мудрым, полное признание выдал. Чистосердечное.

— Так, значит, все-таки Синеухов убил Стасика? — Катя не верила ушам своим. — Подожди, а зачем же его в прокуратуру взяли? Он же у вас в ИВС сидел? Ты сказал вроде по указу…

— Зайцев перед отпуском торопится. Днем и ночью пашет. Сегодня прямо с утра потребовал: подавай мне Синеухова. С конвоем, естественно. Ну, мы и подали. Хозяин — барин. Отвезли в прокуратуру.

— И у него в кабинете Синеухов признался в убийстве? Вот так взял и…

— Ага. Взял и…

— А твои сотрудники при этом присутствовали?

— Ты что, Зайцева не помнишь? Разве он позволит? Он же все сам — и швец, и жнец по всем делам, — Сергеев говорил насмешливо и отрывисто: то ли злился, что у него из-под носа увели раскрытие громкого дела, то ли…

— А Синеухов все в деталях показал? Ну, как он убивал, чем, куда дел орудие убийства? — допытывалась Катя.

— Эти важные подробности мне сообщить пока не сочли нужным. Он еще в прокуратуре.

— Как же так? Странно… Ну подожди, его же скоро, наверное, назад привезут. Не расстраивайся.

— Кто расстраивается? Я? Я расстраиваюсь? Да я… — Сергеев кашлянул басовито. — Плохо ты меня, Катюша, знаешь. Я об одном только тревожусь.

— О чем, Саша? Ведь если убийцу поймали — и слава Богу. Так быстро! Ведь это же ты его взял. Ты и Загурский. Дело, считай, на девяносто процентов вами сделано. Я так и напишу, — горячо заверила Катя.

— Да не о галочке я пекусь! Не о славе, — повысил голос Сергеев. — Я ж говорю: плохо ты меня знаешь. Дело он загубит, вот что я боюсь.

— Ну почему загубит? Зайцев отличный следователь. Ты, Саш, к нему несправедлив. И если Синеухов…

— Вот-вот, если Синеухов, — передразнил Сергеев. — А если нет, а? Что тогда? А Зайцева теперь, когда он на таком коне-скакуне, не переубедишь, хоть лопни. Он за эту версию горой будет стоять. Это ж его раскрытие, Кать. Его кровное. А в дураках-то кому охота ходить?

Возразить на это резонное замечание было нечего, Катя и не возражала. Разговор с Сергеевым настроения, увы, не улучшил. Она отодвинула телефон и задумалась. Итак, в Каменске все тоже в сомнении и недоумении. Все, кроме счастливца Зайцева. Интересно, а вот если бы Синеухов признался не ему, а самому Саше, стал бы начальник Каменского ОУРа источать столь ядовитый скептицизм по этому делу? Соперничество ведомств — вещь, конечно, полезная. Рвение профессиональное подстегивает, и вообще… Но не до такой же степени!

Но до чего Сашка изменчив! Сам ведь взял этого ханыгу, сам кому-то говорил: «похоже, он», сам его раскручивал, а стоило только тронуть его больное сыскное самолюбие — и он уже ни в чем не уверен. Будто бы.

Ей вдруг вспомнился один странный парадокс, услышанный ею от одного опытного и маститого сыщика, с которым она делала интервью к Дню милиции. «Чем больше я получаю доказательств виновности подозреваемого в убийстве, — сказал он ей, — тем больше я сомневаюсь в их истинности и начинаю верить в его непричастность. Стечение обстоятельств — коварная штука. Однажды я заплатил случаю невосполнимую дань. И теперь, как говорится, на воду дую».

«Ладно, и мы не будем торопиться, — размышляла Катя. — Тоже подуем на воду. Вину Синеухова все равно пока ничего не подтверждает, кроме его голословного признания. А не надо забывать его диагноз — психопатия. Надо дождаться результатов биологической экспертизы. Может, она кое-что разъяснит».

Тут в кабинет заглянул оператор телегруппы Лева Львов.

— Привет, привет. — Он плюхнулся на стул и протянул Кате баночку ледяной пепси. — Ну и жарища на улице! Я с ДТП на Каширке. На солнце градусов тридцать, как в Сахаре. А ты, Екатерина, все пишешь, все пером скрипишь. Все скрипи-ишь и скрипи-ишь — как кузнечик.

— Как сверчок. Они зимой скрипят за печкой. — Катя положила статью в папку. — Лев, мне тут одна вещь от тебя потребна.

— Что за вещь? — Лева облокотился о стол. — Когда женщина начинает меня о чем-то просить, я… делаю всегда, как она хочет. Так что за вещь, что тебе потрэбна!

— Ты с группой захвата в притон в Знаменске выезжал, — Катя безмятежно улыбалась. — Героинщиков снимал. Про ломку что-то говорил, про кайф словившего, помнится. Так вот. Дай-ка мне, Лева, эту кассетку на выходные. Мне впечатления от живой картинки нужны для репортажа.

— И это все? — Лева разочарованно приподнял свои роскошные самурайские брови. — Все, что тебе от меня потребно на эти выходные? Подумай хорошенько. Не торопись.

— Все, Левочка.

— Хорошенько подумай.

— Кассету, Лева, я жду.

— Па-ажалуйста. — Львов подошел к тумбе с видеоаппаратурой, порылся в ящике и достал нужную видеокассету. — Твои запросы, ласточка, на редкость скромны.

— Я всегда славилась скромностью. — Катя спрятала кассету в сумку. — Это одно из моих многочисленных достоинств. А ты не знал?

Домой она отправилась не сразу. Решила сначала заскочить в «Птицу» на Пушкинской: опустевший холодильник требовал пополнения запасов. А после «Птицы», несмотря на вечернюю духоту, Катя просто не могла уже не зайти в «Наташу» и перемерила там целый сонм изящных дорогущих босоножек испанской кожи.

Было уже семь вечера, когда она наконец рассталась с обувным отделом, нырнула в поток прохожих на Тверской и на ступеньках подземного перехода внезапно столкнулась с… Павловым.

— Катя, вы? Вот здорово! — Он стоял прямо перед ней: такой свежий, чисто выбритый, подтянутый, в белоснежной сорочке с галстуком и идеально отглаженных брюках.

Катя помнила его вчера совсем иным: в футболке, джинсовых шортах, с завязанным у пояса узорным свитером. Ночная попойка должна была как-то на нем отразиться — отечностью или небритой щетиной… Но нет — даже следа «споласкиваний дачи» на лице Павлова не замечалось. На Катю смотрел клерк, этакий эталон белого воротничка — эталон от щегольской, сбрызнутой туалетной водой стрижки до кончиков модных начищенных ботинок.

— Вы куда идете? — спросил этот «белый воротничок» бодро и радостно.

— Я вообще-то домой иду, а вы… — Катя замялась.

Павлов галантно забрал у нее пакет с полуфабрикатами.

— Вы думали, что мы до сих пор гудим? Угадал? Нет, увы, увы. Ночь миновала, чаши опустели. Но хорошо посидели. Ой, хорошо! Молодость вспомнили, розовую юность. Я под утро от Сережи ушел. Мой «партизан» — ранняя пташка. В семь уже на ногах. Мы с ним во дворе бегаем, а потом на лоджии водой обливаемся.

— Как это на лоджии?

— Ванночку ставлю и поливаю его из кувшина. Свежий воздух, прохладная водичка. Спартанца ращу. Теперь на даче вот будем купаться ходить. А вы очень домой торопитесь? — Павлов улыбнулся. — Может, зайдем перекусить? — и он кивнул на громоздившийся за их спинами «Макдональдс». — Я ужасно рад, что вы вот так неожиданно об меня споткнулись.

— Я не споткнулась, — Катя тоже улыбнулась. Глупо, как ей показалось, но от этой глупости отчего-то стало весело. — Вообще-то я не особенно тороплюсь.

— Тогда идемте. Я с девушкой лет сто в кафе не сидел, честное слово. Доставьте мне такое удовольствие.

В «Маке» Павлов усадил Катю за белый пластмассовый столик на втором ярусе, а сам спустился к стойке и через минуту вернулся с подносом, ломившимся от бумажных сверточков и стаканчиков.

В его отсутствие Катя переводила дух — в зале «Мака» вовсю работали кондиционеры.

— А вы, Виктор, вроде бы в отпуске, — сказала она, когда он сгрузил на столик чизбургеры, жареную картошку, коктейли и сладости.

— Вроде бы. Но еще не почувствовал даже. А вот сегодня в офис срочно вызвали. Нет, надо из Москвы немедленно убираться. А то замучают.

— Вы в турагентстве работаете? Он кивнул.

— «Восток» наша контора называется, а это дело тонкое.

— А маршруты путешествий у вас куда? На Ближний Восток? На Дальний?

Он вздохнул.

— Да сейчас уже и ни на Ближний, и ни на Дальний, и даже ни на Средний. У нас какая-то свистопляска началась. Реорганизации, слияния, размежевания. Сложности финансовые. Программы свертываются, и чувствую, что, — он положил перед Катей огромный бургер с чем-то аппетитным, — придется мне после отпуска искать новую работу. Лавочка, кажется, к тому времени наша полностью накроется.

— Вы сначала сказали — офис, а теперь — лавочка…

— Лавочка, Катя, лавочка. Увы. И ей я отдал пять лет своей жизни. Чтоб она провалилась!

— Наверное, трудно вам приходится — и мальчика воспитывать, и работать. Но он у вас — прелесть.

— Хороший пацан. Он меня как никто понимает, — Павлов улыбнулся. — Мы с ним дружно живем. Соседка наша, старушка, считай, нянька его. Я ей плачу, ну, она охотно помогает мне с ним управляться и по дому тоже — убраться там, постирать.

— Чен Э — сын ваших друзей, да?

— Был. Теперь он мой сын. — Павлов пододвинул Кате коктейль. — Удивительное чувство, знаете ли: однажды утром просыпаешься, и ты — уже отец. А приемный, нет ли… Это… В сердце этого не носишь. Они, его родные родители, действительно были моими друзьями. Даже больше. В Таджикистане до этой войны много китайцев жило. Я с Чен Чжоу — отцом Чен Э — еще в восемьдесят третьем познакомился, когда в военном госпитале лежал в Кулябе. Он хирург был от Бога. И невеста его там же работала — фарфоровая такая китаяночка — врач-анестезиолог. Они меня спасли. Сделали операцию, когда все уже на меня рукой махнули. Рискнули и спасли — все удачно прошло. Если бы не они — подох бы я там. А потом они поженились. Я на свадьбе был. Китайская свадьба, настоящая. И потом к ним приезжал, когда демобилизовался, когда в институте учился. Чен Э у них не сразу родился, но потом все же родился. А когда Чен и его жена погибли, я…

— Их бандиты убили?

— В «Новостях» говорят — «представители вооруженной оппозиции». — Глаза Павлова, вернее, стекла его дымчатых очков блеснули, отразив закатное солнце, вливавшееся в панорамное окно ресторана. — Как будто мало мы эту оппозицию, этих подонков занюханных в Афгане жгли!

Катя с трудом проглотила кусок. Ей отчего-то стало не по себе. Холодом каким-то дохнуло. Она знала: война не ведется в бархатных перчатках, тем более та, афганская. Но как же не вязались нынешняя белоснежная сорочка и дымчатые очки Павлова с этим его словечком из далекого прошлого — жгли.

Но он говорил уже о сыне, и лицо его просветлело:

— Вот отдохнем недельки три, а осенью я основательно займусь одним делом. Говорят, есть центр — последнее слово медицины. Ну, может, что-то попытаются сделать с его слухом. А если ушки ему подправят, то все остальные проблемы снимутся. Я перед его родителями в долгу, а значит, и перед ним. Ну, буду возвращать по мере сил.

— Мальчик пострадал и от этой, гражданской, и от той войны, — заметила Катя грустно. — Не прямо, но… они такие, ну глухонемые, рождаются, говорят, если у матери во время беременности был сильный нервный стресс. Она же врач военный была, а значит, стрессов ей хватало… Господи, ну почему так все несправедливо? Не везет никогда хорошим людям. Почему это так, Виктор, а?

— Так мир устроен. — Павлов смял бумажный стаканчик и положил его на поднос. — Так мир устроен, — повторил он как-то уже по-иному и продолжил: — Чей удел — вращение и кружение. Подвижно время, как родник, как струи водяные… Это Рудаки. В институте самый мой любимый поэт был. Как говорят древние книги, к тому же — настоящий мужчина.

Катя смотрела на Павлова и думала: «Вот человек, который вхож в музей и знает тех, кто работает там и на базе. И он человек мужественный и много чего повидавший. А неплохо было бы записать его в союзники, отправляясь туда, где творятся столь странные вещи. Вот взять да и рассказать ему прямо сейчас, что я узнала. Он бы с Мещерским…»

— А как там дело продвигается в Каменске с этим убийцей детей? Не нашли еще того подонка? — спросил вдруг Павлов.

Мысли Кати оборвались. Вопрос, такой небрежный, заданный как бы между прочим, но она почувствовала: он спросил не просто так. Она украдкой взглянула на него: а может, ты вообще все не просто так делаешь? И вот сюда меня пригласил тоже?

Катя знала это свое состояние души: семь лет работы в милиции въелись в ее плоть и кровь. Не то чтобы она была суперподозрительной особой, но… Вот, например, когда кто-то пытался познакомиться с ней на улице, первой ее мыслью было, что это не ловелас и даже не хулиган, а… грабитель. Сделает вид, что идет вас провожать, да и оберет до нитки в подъезде. Это был только маленький штрих, но весьма характерный. С подобными мыслями Катя не могла даже бороться: они возникали из ее подсознания, ибо стали частью ее самой. «Ну почему он спросил про убийцу Стасика? Странно, что он вообще не забыл…»

— Нет, пока не нашли, — ответила она. — К сожалению, таких находят не скоро.

— Насколько не скоро?

— Ну, месяцы иногда уходят на розыск, иногда годы… — Она взглянула на него и тут же опустила глаза. Павлов хмурился.

«Он же отличный парень. Приятель и однокашник твоих друзей. Чего ты в самом деле? — Катя урезонивала себя. — Чего ты насторожилась? Только потому, что он спросил?»

Но другой какой-то голос внутри нее шептал: «Такие любят возвращаться на место преступления. Их туда тянет. Такие всегда проявляют интерес к розыску. Им ведь так важно знать, насколько он продвинулся».

— Я почему спрашиваю, — Павлов достал сигарету и зажигалку. — Курите?

— Нет, спасибо.

— Тогда я с вашего разрешения. Я, конечно, не робкого десятка, — он затянулся, — но, может, не стоит маленького ребенка тащить туда, где объявился маньяк?

Катя вздохнула и обругала себя: «Что, съела? Он же — отец. И он боится за свое дитя. И любой бы на его месте боялся в такой ситуации».

— Ну, Чен Э, конечно, не надо оставлять без присмотра. За калитку его не выпускайте одного. А с вами он в абсолютной безопасности.

— Да? Ну, будем надеяться, что ваши коллеги все сделают как надо, и поскорее. Жаль было бы из-за этой скотины от такой дачи отказываться! Вы, Катенька, приезжайте с Вадимом и Сережей ко мне, в любые выходные. Там мангал есть в сарае, я видел. Такие шашлыки с вами закатим! Я один рецепт знаю, пенджабский: шашлык пелор — с абрикосами и айвой. Язык проглотишь.

— Спасибо, а вы, если что, сразу к Леше Караваеву обращайтесь. Он в пункте милиции у станции дежурит.

— Я уже знаю, — Павлов кивнул. — Славный малый.

Он мне сегодня ночью все про какую-то девушку толковал. Жениться хочет. Красивая, говорит.

— Это моя подруга. Но у них роман сложный. Как у журавля с цаплей, — засмеялась Катя.

— Чем дольше за женщиной ходишь, тем потом слаще… и больнее. — Павлов смотрел на Катю, но она почти не видела его глаз за дымкой итальянских стекол в золотистой оправе. — У нас с женой так было. Я знаю, что это такое…

Они встали из-за столика, когда Катя доела вишневый пирог и допила коктейль. Чувствовала себя она ужасно довольной и сытой.

В метро, когда Павлов рыцарски предложил донести ей сумку до дома, Катя только замахала руками:

— Ни-ни, не провожайте меня. Мне от Фрунзенской два шага. А вас мальчик дома ждет.

Когда двери вагона уже закрывались, она помахала ему рукой.

А дома было тихо и пусто. Но… присутствие Кравченко уже витало в воздухе. Домашние дела были сделаны им ровно настолько, насколько ему вздумалось: тренажер занял привычное место в прихожей, спортивный костюм продолжал лежать там, где его положили, курица, правда, как ни странно, уже поджаренная, страшно подгорела и напоминала всем своим видом головешку. Кравченко, как всегда, забыл про духовку. Кроссовки и спортивная майка с шортами отсутствовали — Кравченко отправился в них на свою вечернюю пробежку. Видимо, он решил приходить в рабочую ферму.

Но зато… Зато на Катином столе среди бумаг, альбомов и книг стоял флакончик восхитительного «Spellbound». У Вади был отличный вкус на духи. Он выбрал достойную компенсацию утраченным «Живанши».

Глава 17

ПОХИЩЕНИЕ

Утром в пятницу, едва только Колосов переступил порог своего кабинета, его оглушил телефонный звонок: длинный, тревожный и настойчивый — междугородка.

— Алло! Никита Михайлович! Соловьев. Занят?

Колосов только хмыкнул: что проку отвечать на глупые вопросы?

— Брось все, — голос Соловьева дрогнул. — Приезжай немедленно.

— Что случилось? Где?

— На базе. А что — сам увидишь.

На том конце провода дали отбой. Никита положил трубку очень осторожно, словно она была стеклянная.

Путь до Новоспасского обернулся сплошной нервотрепкой. Мотор «Жигулей» все время странно сипел, а порой загадочно умолкал на сотые доли секунды, словно предупреждая: в ремонт пора машинку давным-давно. А то доездишься, ох доездишься!

На Старой площади, дабы избежать долгого бдения у светофора, пришлось в наглую нарушить правила. Московский гаишник, приткнувший шикарную бело-синюю «БМВ» возле Политехнического, аж остолбенел от столь явно продемонстрированного неуважения: засвистел, запоздало махая жезлом. Никита только посигналил фарами: «Видишь же, чьи номера. Значит, надо мне, если я нарушаю. Отвяжись».

Погони, к счастью, не случилось, даже на посту ГАИ возле МКАД его не тормознули, и, вырвавшись на ширину Нового шоссе, на удивление свободного в этот утренний час, он выжал скорость под сто двадцать. Ветхая «семерочка» едва не развалилась, но он не обращал внимания. Его неотступно преследовала лихорадочная мысль: сейчас приеду, а там…

У зеленых ворот базы, кроме канареечного дежурного «уазика», других машин не замечалось. Никита громыхнул кулаком по железу, и ворота тут же открылись, словно привратник караулил с той стороны. Привратником оказался лаборант Женя. А позади него маячил еще какой-то крепыш в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта.

— Юрий Иванович и следователь только что в отдел уехали. Тут пока криминалист остался. Работает, — доложил он, и Никита догадался, что это местный участковый.

— А где труп ?Уже увезли? — спросил он хрипло. Женя вздрогнул, а участковый кашлянул и выпалил запинающейся скороговоркой:

— Да это… это самое… здесь не-ет… хищение государственного имущества здесь… с проникновением.

— Что? Кража?! И только?

Никита быстро зашагал по обсыпанной гравием дорожке. Он готов был обложить их тут всех трехэтажным, нет, пятиэтажным, но… в таких случаях чувство юмора выручает — без него — кранты.

У серпентария собралась разношерстная компания: Зоя Иванова, тот седенький старичок — Венедикт Васильевич и молодой парень в клетчатой ковбойке с сумкой фотооператора на плече. Видимо, криминалист, уже закончивший панорамную съемку места происшествия.

— Ну, где начальство? — осведомился Колосов. — Где Олег ваш вещий?

— Да они с Соловьевым в отдел убыли, заявление писать, ну и оформлять там все по закону, — вместо лаборанта ответил почему-то участковый. Он напряженно заглядывал Колосову в лицо, стремясь угадать настроение своего собственного начальства — главковского.

— Мы ж тут с самого утра, — продолжил он бодро. — В восемь пятнадцать сообщение в дежурную часть поступило. Ну, Ковригин, дежурный, принял, ну, выслали опергруппу…

— Идемте, покажите все, — перебил его Никита. Вежливо кивнул Ивановой и старичку. — Что украли-то?

— Змей, — ответил участковый с тихим содроганием.

— Зме-ей? — Никита свистнул. — Венедикт Васильевич, — обратился он к заведующему серпентарием, — будьте добры. Мы тут с участковым хотим все осмотреть. Проводите нас, пожалуйста.

Старичок засеменил к ним. Полы его халата развевались, точно крылья гигантской капустницы.

— Это просто какой-то нонсенс, молодой человек! — молвил он жалобно. — Ну чистый Кафка! Вчера вечером я лично, сам закрывал здесь все. А сегодня… Нет, это невозможно. Невозможно!

Они приблизились к металлическим дверям серпентария — монолитным и несокрушимым, словно сейфовая броня. Колосов тщательно осмотрел их.

— Отсюда, значит, кража? А как проникли в помещение? Не через двери же. Ни царапины, смотрите. И замок цел. Крепкий замочек. Импортный, да?

— Вчера лично в половине девятого я его сам закрыл, вот ключ, — старичок трясущимися руками полез в карман халата. — А сегодня утром пришел — дверь отперта, только прикрыта неплотно.

Никита осмотрел дверную коробку, пол — бетонный, холодный и гулкий. Ну какие на таком следы? И перешагнул порог царства змей. Огляделся. Все, как и в прошлый раз: тусклый свет с потолка, теплый воздух, мерцающие стекла псевдоаквариума, разгороженного на сектора — вольеры.

— Ну и кого же украли? — спросил недоверчиво.

— Идите, идите скорей, — старичок ринулся вперед по проходу, — вот, вот, вот и вот, — он ткнул пальцем в вольеры.

Стеклянные дверцы их были отодвинуты, а обитателей и след простыл.

— Пропали редчайшие экземпляры! Это катастрофа, — убивался старичок, — вот этого — восхитительный экземпляр Morelia arqus мы только в мае с великими трудами по обмену получили из серпентария в Сан-Диего. А этого Python sebae…

— Змеи ядовиты? — осведомился Колосов.

— Что?

— Их укус опасен для человека?

Заведующий серпентарием испустил тяжкий вздох.

— Все похищенные экземпляры принадлежат к семейству Boidae — ложноногих.

— Ну? А что это такое?

— Питоны, удавы, — Никита хмыкнул. — Вот что, вы их латинские названия и примерную стоимость каждой, ну, этой ползучей прелести черкните мне где-нибудь на бумажке. Ладно?

— Александр Николаевич и Олег, они с тем майором уехали… Я им все уже написал… Они подадут заявление и…

— Я знаю. Но это лично для меня. Мне такой перечень крайне необходим, — мягко возразил Никита. — Уж потрудитесь снова, пожалуйста.

— Хорошо, хорошо. Я готов. Пройдемте в мой кабинет.

Они проследовали до конца «аквариума», где в стене, облицованной серым известняком, имелась узкая металлическая дверь, а за ней что-то типа прихожей перед небольшой комнатой без окон с низким потолком. В комнате громоздились стеллажи, столы и тумбы, а на них — великое множество приборов, бумаг и каких-то склянок.

— Присаживайтесь. — Старичок опустился за свой рабочий стол, включил настольную лампу и начал быстро набрасывать список похищенного.

Колосов медленно прошелся по кабинету, заглянул в пузатую склянку с притертой пробкой, полную прозрачной жидкости: «Спирт, что ли? А они тут неплохо устроились. Такими канистрами!»

— Вы давно здесь работаете, Венедикт Васильевич? — спросил он.

— Второе лето, — откликнулся старичок, не отрываясь от списка.

— Всего? А я думал вы — здешний старожил.

— Прежде, вот уже тридцать пять лет, я работал в лабораторий Московского зоопарка. Но в связи с его реконструкцией она временно закрылась. Я перешел сюда. Тоже временно.

— Значит, вы не сотрудник этого НИИ?

— Нет. — Старичок пошарил в ящике стола, извлек очечник и водрузил на нос очки в толстой роговой оправе.

— Как же эта кража произойти-то могла? — спросил Никита задумчиво. — Ведь серпентарий ваш — словно Гохран. Вы, значит, вчера все проверили здесь, все заперли, а сегодня…

— А сегодня в половине восьмого змей уже не оказалось на месте!

— А ключ… ключ от этого импортного хитрого замка где вы обычно держите? Сдаете куда-нибудь?

— Здесь он, всегда здесь! — Старичок позвенел ключами в кармане. — Ключ всегда со мной.

— А вы на базе постоянно живете? — Никита спрашивал неторопливо, со стороны даже могло показаться, с некоторой ленцой.

— Приходится жить постоянно здесь. Их нельзя оставлять, пока они… А из Москвы не наездишься, годы, знаете ли, не те уж… Короче, у нас там жилой сектор, — старичок ткнул куда-то в глухую стену. — Там домик — четыре комнаты. Мы все прежде там и жили.

— Прежде? А кто это все?

— Я, Ольгин, Женя, если ему ночевать позволяют, и Серафима Павловна, когда дежурила.

— А Званцев?

— Он при лаборатории живет во втором секторе. Там у него комната имеется.

— Возле обезьянника? Это домик такой резной — избушечка?

— Совершенно верно.

— Значит, ключ от серпентария все время при вас. В вашей комнате?

— Именно.

— Ну и как вы объясните тот факт, что дверь, которую вы собственноручно заперли, оказалась открытой? — простодушно осведомился Никита.

Старичок растерянно пожал плечами. Был он весь сухонький, бледный. Даже седые волоски его — вздыбленные и растрепавшиеся — словно бы возмущались и недоумевали.

— Ума не приложу, молодой человек.

— Это ведь не первый случай здесь, да?

— Что не первый случай?

— Ну, когда змеи ни с того ни с сего вдруг покидают свои клетки, — молвил Никита вкрадчиво. — Ведь в прошлом году был уже такой инцидент?

— Ах, вы об этом, — Венедикт Васильевич нахмурился.

— И в прошлый раз в этом безобразии обвинили бедного шимпанзе. Чарли его зовут, кажется? — Никита сел напротив заведующего серпентарием и облокотился на стол. — А вы уверены, что тогда это сделала именно обезьяна?

— Уверен. — Венедикт Васильевич снял очки и положил их перед собой. — Чарли действительно по недосмотру проник в серпентарий — это случилось среди бела дня — и открыл несколько вольеров. Я уверен, вернее, я точно это знаю, хотя…

— Что?

— Это просто невероятно, молодой человек. Невероятно, но факт.

— Что невероятно? — не понял Никита. — Что шимпанзе сумел открыть клетки? Но там запоры плевые, я же видел. Обычная задвижка.

Венедикт Васильевич побарабанил по столу пальцами.

— Невероятно то, что шимпанзе приблизился к змеям, — сказал он веско.

Никита смотрел на него с недоумением.

— Да, да! Для меня это… Видите ли, вы располагаете хоть какими-нибудь познаниями в зоологии?

— Ничем я не располагаю, — вздохнул Никита. — Темный лес эта наука для меня.

— Ну, я тоже не специалист по антропоидам, и все же… — Старичок хмыкнул. — Видите ли, для обезьян, для любых обезьян, особенно для человекообразных, нет в природе страшнее врага, чем змеи. Ни один из представителей этого вида добровольно и близко к змее не подойдет!

Колосов напряженно слушал: что-то здесь есть, что-то такое…

— Так, значит, все-таки не Чарли тогда забрался в серпентарий? — спросил он.

— Нет, молодой человек. Это сделал шимпанзе. Его видели. Но… — старичок беспокойно зашевелился на стуле, — такое поведение для него просто аномально.

— Аномально?

— Невероятно. И вот я не понимаю: что все же с ним произошло тогда, что он так резко вдруг вышел за рамки своего обычного поведения.

Никита все недоумевал:

— Но вы ведь с ними работаете. Как же вы не можете…

— Я к обезьянам не имею никакого отношения, — отрезал Венедикт Васильевич. — Программа Ольгина не в моей компетенции, я занимаюсь только своей работой — серпентарием.

— Но вам ведь коллеги объяснили, наверное…

— Мне не дали по тому факту никаких объяснений, молодой человек. Вразумительных, во всяком случае. А те, коими от меня отделались, просто несерьезны.

Колосов молчал. Потом спросил:

— Ну и какова получилась сумма ущерба? Старичок молча передал ему список.

Никита просмотрел его, с раздражением цепляясь за латинские названия, написанные быстро и неразборчиво, — чувствовалось, что заведующий серпентарием дружит, и давно, с латинским алфавитом, — и удивленно свистнул:

— Ничего себе! Так много!

— Это все исчезающие виды. Очень редкие. Почти все запрещены к экспорту из тех стран, где они еще обитают. Обмен производится только через зоопарки и научно-исследовательские центры.

— Выходит, вор отлично разбирался в этих ваших ложноногих. Брал тех, что подороже, а дешевых игнорировал?

— Выходит, так.

— Ну и как же вы все это можете объяснить? — удивился Никита, уже в который раз он наблюдал за реакцией старичка.

Тот вздохнул.

— Ну хорошо. Кто в последние недели был вхож в этот ваш серпентарий? — Колосов приготовился записывать.

— Все наши — то есть я, Олег, Зоя, Женя, Александр Николаевич — но он отсутствовал последнюю неделю, и… и все.

— А Калягина?

— Нет. Она никогда не подходила к серпентарию. У нее чувство страха всегда превалировало…

— Но здесь на базе есть ведь, наверное, какие-нибудь посторонние — рабочие, завхоз, например?

— В это лето обязанности завхоза выполняет Званцев. Сейчас здесь не так много работы. А рабочие… когда необходимо что-то сделать: наладить аппаратуру там, то приезжают из института вместе со снабженческим транспортом. Тут, к сожалению, режим жёсткой экономии. Институт вынужден…

— Так, ясно. Чужих, выходит, тут не бывает. Никогда?

— Во всяком случае, кроме вас — сотрудников милиции, я здесь больше никого не видел. Ольгин очень строго следит за этим.

— Но ведь сейчас его нет на базе.

— Почему нет? Он вчера утром приехал. Я же сказал: они вместе с тем майором…

— Вчера? — быстро перебил его Никита. — А на какой электричке, не знаете?

— Той, что прибывает из Москвы без пяти десять.

— Ага. — Колосов вздохнул: опять туфта какая-то. — Своим ходом, без институтской машины… — Итак, вы говорите, чужих здесь никогда не бывает, — он спрятал список в карман. — Ладно, Венедикт Васильевич, будем искать ваших ложноногих. Ну вот, по-вашему, куда это скользкое хозяйство может быть пристроено? Кто вообще заинтересуется крадеными змеями?

— Ну, — старичок задумался. — Не знаю, как насчет краденых, но сейчас есть очень богатые люди — любители экзотики, коллекционеры, затем в бывших наших республиках…

— В СНГ, что ли?

— Да, никак не могу привыкнуть к этой аббревиатуре, там и центры имеются, и зоопарки. За рубежом тоже… Наконец, цирки тоже могут проявлять интерес. Питоны, удавы часто используются в цирковых номерах.

— М-да-а, — Никита усмехнулся. — Цирка мне вот только не хватало. Остальное все вроде есть. Полный набор.

Он покинул серпентарий хмурый как туча. Полуденное солнце било в глаза. Горячий ветерок доносил пряный аромат настурций с цветочной клумбы, разбитой перед «жилым сектором».

У ворот слонялись Женя и участковый.

— Послушайте, Женя, я вас вот о чем хотел спросить, — Никита пытался ухватиться за одну свою мысль, мелькнувшую еще там, в серпентарии, но затем ускользнувшую. — Вы какой электричкой сегодня приехали?

— Восьмичасовой, — ответил лаборант испуганно.

— Восьмичасовой, так… А вот в тот день, когда убили Калязину, вы же ее вроде бы сменщиком были, да?

— Да.

— А тогда во сколько вы прибыли?

— Тоже восьмичасовой электричкой.

— А сюда, на базу, во сколько подошли?

— В полдевятого уже там в будке, — Женя кивнул на домик-дачу с кирпичной верандой, — сидел. А что?

— А у ворот с Серафимой Павловной вы тогда не столкнулись? Ну, когда она домой уже собиралась? Там и Зоя Петровна еще была, у ворот-то… А может, потом их видели?

— Нет, не видел я. Мне надо было срочно снять показания приборов. Я и так опаздывал. По графику я их в восемь двадцать снимать должен.

— А почему такая срочность?

— График, — лаборант передернул узкими плечами. Глаза его за стеклами очков в металлической оправе глядели как-то мутно и настороженно. — Ольгину точность нужна. А она зависит от своевременности снятия…

— Точность — вежливость снайпера, — неудачно пошутил Никита. — Итак, в то утро. Калягину вы так и не видели.

— Нет, я же сказал. А что, собственно… Мы же вроде о краже говорим тут, — Женя обернулся к участковому.

Тот явно не понимал мыслей главковского начальства, но все равно сделал каменно-умное лицо.

— Да, события у вас тут любопытные происходят, — заметил Никита. — Чудные события. И кража эта еще. Змеи ведь — тяжеленные, придушить могут за здорово живешь. Как же он их волок-то, интересно?

— Нет. Похищены только молодые особи. Их в простой картонной коробке из-под сервиза унести можно, — робко возразил Женя.

— Да? Еще интереснее, Молодняк. Скажите, Женя, а в то утро, ну я все к тому печальному дню возвращаюсь, в то утро вы ну, как свои графики снимать кончили, Зою Петровну не встречали? Ну, опять же у ворот?

— Зою Петровну я увидел в обеденный перерыв. Помните, вы еще приходили к нам? Вот. А потом, когда вы уехали, мы все собрались в комнате Калязиной и помянули… Ну, баба Сима как раз нам наготовила всего — обед, второе, а сама… — Лаборант умолк. — Помянули мы ее, в общем.

— Ясно, спасибо, — Никита повернул к ветпункту. — Зоя Петровна сейчас там?

Но тут подал голос участковый, явно стремившийся привлечь внимание начальства.

— Кхм, это… товарищ майор, там… А на место предполагаемого отхода взглянуть не хотите?

— На что? — переспросил Никита.

— Ну, откуда он, по всей вероятности, проник на территорию этого объекта и куда потом ушел вместе с похищенным?

— Что ж вы мне сразу-то не сказали? — взорвался Никита. — С этого начинать надо было! Где это? Пошли!

Участковый повел его по дорожке, огибающей задворки обезьянника. Они миновали кусты сирени. И вот строения скрылись за кронами деревьев, а посыпанная гравием дорожка сменилась узенькой тропинкой, свернувшей в густой подлесок. Колосов вспомнил, как начальник Спасского ОВД говорил ему, что территория базы — это несколько гектаров леса, обнесенных забором. Здесь парк, обихоженный руками человека, кончался и начиналась настоящая чаща.

— Мы сюда кинолога с собакой взяли. Ну, она, псина-то, от змеюшника этого след не взяла, — повествовал участковый, раздвигая еловый лапник. — Тогда Юрий Иванович распорядился по всему внутреннему периметру забора пройти. Вот пролом-то и обнаружили, — он ткнул куда-то на север в темную гущу леса. — Мы обратно туточко шли. Тут наискосок ближе.

Они продирались сквозь густой подлесок.

— Эвон забор-то, — указал участковый. — А вон и сосны — ориентир. А вон… — он прошел вперед. — Вот и дыра эта. Дырища.

Участок забора пересекал отлогую низину, по краям которой, словно частокол, торчали кривые сосны. У подножия забора пышно разрослись кусты дикой малины. Сквозь них — смяв и поломав их, некто проложил своеобразный проход, заканчивающийся у зияющего отверстия, образованного в разбитой чем-то тяжелым бетонной стене. Дыра выглядела довольно внушительной. Никита присел, внимательно осматривая эти бетонные обломы, затем полез в дыру. Плечи его прошли в нее совершенно свободно.

На той стороне забора, у самого бетона, плотно смыкалась темная хвойная чаща.

— Юрий Иванович полагает, что тут он, паразит, лез, — сообщил участковый жизнерадостно, вслед за Никитой просовывая в дыру голову в съехавшей набекрень фуражке. — Пролом-то давний, несколько месяцев как сделан. Вот им и воспользовались.

Колосов потрогал края дыры: камень шероховатый, пропитанный дождевой влагой, весь в грязных потеках. Вон и мох в трещине успел уже угнездиться. Да, дырке этой действительно несколько месяцев. Пожалуй, с самой весны она тут. С самой ранней весны…

Он встал, отряхнул колени.

— Ничего не нашли тут?

Участковый с сожалением покачал головой.

По возвращении Колосов направился в ветпункт. Гнало его одно неотложное дело, одна смутная догадка.

Иванову он застал сидящей на подоконнике. Засунув руки глубоко в карманы белого халатика, она бездумно смотрела в окно. Начальника отдела убийств она вроде бы не видела, и тем не менее…

— Ну как, закончили вы экскурсию по серпентарию? — Вопрос ее прозвучал с наигранным равнодушием.

— Экскурсию, да. А вообще до конца тут далековато со всем вашим хозяйством: со змеями, с обезьянами. — Никита приблизился к ней и уперся рукой в стену, отгородив женщину. — Скучаете, Зоя Петровна?

— Ребят жду. — Она и головы к нему не повернула. — Они в вашу милицию с этим маленьким майором уехали.

Никита в душе усмехнулся: слышал бы Соловьев! Иванова невольно сквиталась с ним за «кубышечку».

— Зоя Петровна…

— Что? — Она, наконец, удостоила его взглядом, скользнув по его фигуре.

— Вы в этой краже кого-нибудь подозреваете?

— Я? — Ее глаза расширились. — Нет.

— Нет?

— А почему вы таким тоном… почему вы мне такой вопрос задаете?

— Вопрос толковый и задан по существу. — Колосов наклонился к ней ближе. — Так подозреваете, а?

— Почему вы задаете этот вопрос мне?!

— Ну, мне так захотелось, — он улыбнулся. — Вот слышал я, что в день убийства Калязиной тут был с вами один человек любопытный…

Он шел ва-банк. Кое-что услышанное им сейчас от старичка, от Жени, а главное — тогда, несколько дней назад от Ольгина, упомянувшего в связи с Ивановой некоего «молодого человека», сплелось вдруг в единый узел. И он был либо полнейшим блефом, либо…

— Вы не имеете права. — Иванова вдруг резко оттолкнула его руку и спрыгнула с подоконника. Щеки ее пошли красными пятнами.

— На что я не имею права?

— Подозревать, впутывать сюда Костю.

Два вопроса пламенно рвались с уст Никиты: что за Костя? Подозревать в чем? Но он сделал глубокий вдох (лучшее средство против скоропалительных и необдуманных действий), состроил загадочную мину, напуская все больше тумана.

— Ну, я так не считаю.

— Но почему? — Иванова сверлила его холодным взглядом. — Почему? Он же честный человек!

— Обстоятельства…

— Какие обстоятельства, ну какие еще обстоятельства?! Никита поразился сам себе: пробираясь на ощупь в потемках этой весьма загадочной беседы, он тем не менее рискнул запустить новый пробный шар — ему все казалось, мыльный пузырь это: одно слово — и лопнет он.

— Зоя Петровна, голубушка, ну вы же сами понимаете, какие обстоятельства… Не маленькая ведь вы.

— Но он же не мог украсть, а тем более убить! — Девушка тяжело дышала. — Он же просто не мог этого сделать! Неужели вам непонятно?! Мало ли что он пошел ее провожать. Они же могли разминуться дорогой!

И тут она увидела, какими глазами смотрит на нее Колосов, и осеклась.

А Никита… Голова его в этот момент абсолютно не соображала — его точно мешком ударили, так ему казалось. Работал один язык, и он (хвала ему) бойко и внятно выполнял обязанность всех профессионалов розыска во все времена: задавал и задавал вопросы. Больше, быстрее!

Последующий диалог напоминал игру в пинг-понг.

— Вы давно Костю знаете?

— Два года, нет, меньше… Но все равно — давно.

— Он прежний сотрудник базы? Так?

— Да.

— А когда его уволили? Или он сам ушел? Иванова отвернулась.

— Это вам Ольгин сказал. Насплетничал уже. Так чего же вы меня об этом спрашиваете? У него и узнавайте. Это его история.

— Он вас здесь все это время навещал?

— Я люблю его! — Ее ответ прозвучал словно выстрел из двуствольного ружья.

— Накануне, ну, в тот вечер перед смертью Калязиной, он ведь тоже был у вас?

— Да.

— Когда он ушел?

— Он торопился на электричку девять двадцать. Так же, как и баба Сима. Они хотели ехать вместе.

Перед глазами Никиты вертелось что-то огненно-жгучее.

— Но ведь Калязина вышла за ворота одна.

— Да, мы поговорили, потом… Ну, она пошла вперед, ну чтобы не мешать нам проститься. Она была очень деликатной, все понимала…

— Значит, она была в курсе того, что Костя вас навещает?

— Я сказала ей. Ему же надо было где-то есть. Он прямо с работы ко мне иногда приезжал. Вечером, ну, ночью. А баба Сима, когда дежурила, всегда его кормила.

— А как же он приходил? Как миновал ворота?

— Там, — Иванова кивнула на лес за окном. — В заборе есть дыра. Костя ее нашел. Ну через нее и… Прежде, весной, он как-то раз открыто ко мне приехал, так на Сашку напоролся. И вышел скандал грандиозный. Тогда он стал…

— Ясно. Ну значит, вы попрощались, а потом что было?

— Я закрыла ворота, а он пошел по бетонке догонять бабу Симу. — Иванова подняла на Никиту глаза. В них появилось выражение прежнего, так некогда удивившего Никиту недоумения.

— А после… ну, после того происшествия, вы с ним виделись?

Она отрицательно покачала головой.

— И что, ваш Ромео даже знать о себе вам не дал?

— Я ездила в Калиново. Там телефон на почте. Звонила ему, но дома никто не отвечает. Он и раньше, правда, пропадал на несколько дней.

— А где этот ваш Костя работает?

— Он работал здесь. Раньше. — Голос Ивановой был печален. — А где сейчас, я не знаю.

— Но вы его любите? — спросил Никита насмешливо. — Тем не менее и несмотря на?

— Да! — Это снова прозвучало как выстрел. Никита повернулся и пошел к двери. Спрашивать Иванову о том, как все же фамилия этого таинственного Кости, было лишним. Это явилось бы непростительным ляпсусом в столь виртуозно проведенной беседе, где одна из сторон до самого конца лишь смутно понимала, о чем все-таки тут идет речь.

Глава 18

ИЗГНАННИК

Фамилию Кости назвал Ольгин. Его и Званцева Колосов застал в кабинете начальника Спасского ОВД. Соловьев восседал в кожаном вращающемся кресле «а-ля босс», а ученые расположились за совещательным столом. Никита смекнул, что процедура приема заявления о краже ложноногих — в самом разгаре.

— Ну, Никита Михайлович, видел? — осведомился Соловьев скорбно. — Вона оно как! Какие дела! Тут гроб можно с музыкой заказывать.

Колосов, поздоровавшись с Ольгиным и его заместителем, уселся напротив них.

— Как рука? — спросил Званцев. — Опять повязка, вижу.

— Пришлось. Неудобно: служба, все время на людях.

— Предрассудки, — фыркнул Званцев.

Он и Ольгин — оба были в джинсах и одинаковых куртках защитного цвета — своей повседневной рабочей одежде.

— Побывал я у вас снова, увидел все безобразия, — Никита взглянул на Ольгина. — И вот что я хочу вам сказать, Александр Николаевич: ту дверь открыли тем ключом.

Ольгин потер рукой небритый подбородок. Потом спросил:

— Ключом Родзевича?

Фамилия заведующего серпентарием повисла в тишине.

— Именно, — Колосов побарабанил по столу. — Ведь чужих на базе не бывает. Так?

— Да что вы! Да как вам в голову могло прийти такое! Это же просто… — Званцев побагровел. — Да быть такого не может! Венедикт Васильевич — честнейший человек.

Никита откашлялся.

— Я повторяю: ту дверь открыли тем ключом. Или… его дубликатом.

— Дубликат хранится в институте, — быстро ввернул Званцев.

— У кого?

— У исполняющей сейчас обязанности директора института Балашовой Нинель Григорьевны. Она — заведующая нашим музеем. Но в связи с тем, что директор в этом сезоне работает в полевых условиях, возглавляя экспедицию на Южный Урал, и пробудет там до осени, она — Балашова то есть — возглавила все в целом и…

— А где именно она хранит дубликат? — перебил его Колосов. — В сейфе? Где вообще у вас ключи находятся?

— У Нинель Григорьевны как такового сейфа нет.

Сейф, вернее шкаф с замком, есть у дежурного по институту, — пояснил Ольгин. — Там и хранятся дубликаты всех ключей.

— Ясненько. В шкафчике под амбарным замком. Эх, господа ученые! — простонал Соловьев. — В любом случае придется проверять теперь всех, кто имел доступ к шкафу. Весь ваш институт. Дайте-ка телефончик вашей начальницы. Мне список сотрудников понадобится.

— Да, всех сотрудников, — Колосов посмотрел на потолок, затем с не меньшим любопытством — на свою забинтованную руку. — Но я бы предпочел начать вот с чего. Александр Николаевич, вы ведь вчера утром на базу прибыли, так? Будьте добры, опишите нам вчерашний день. Только поподробнее.

— Ну… — Ольгин снова поскреб подбородок. — Я приехал. Мы вместе с Женей Суворовым сидели в аппаратной. Довольно долго сидели. Надо было показания с приборов снять и сравнить. Потом, — он обернулся к Званцеву, — мы с Олегом до четырех работали в первом секторе.

— С обезьянами? — уточнил Никита.

— Совершенно верно. Затем пошли обедать. Затем Зоя осматривала Флору — так, традиционные процедуры. Брали у нее анализ крови. Потом… Олег, что потом-то было?

— Да что… Кормили животных, чистили клетки. В восемь ужинали. Потом телевизор смотрели, — Званцев пожал плечами. — Вчера «Момент истины» как раз шел. Вот и все вроде.

— А где у вас телевизор стоит?

— В жилом секторе. На террасе. Там у нас своеобразный клуб. Занимаемся кто чем, пока по комнатам не разбредемся. В шахматы играем, иногда в преферанс.

— Иванова тоже смотрела телевизор?

— Кажется, она вязала. Не помню, — это ответил Ольгин. — Потом часов в девять ушла к себе.

— Так. А вы когда ушли? — спросил Никита.

— В половине двенадцатого. Проверил обезьян — и на боковую. Устал, знаете ли, за вчерашний день.

— А серпентарий, выходит, закрывал гражданин Родзевич, — вставил Соловьев многозначительно и зловеще.

— Ну, это его прямая обязанность, — усмехнулся Ольгин. — Он за это деньги получает.

— И ночью, естественно, вы, Александр Николаевич, и вы, Олег, крепко спали и никакого шума не слышали, — подытожил Колосов.

— Да.

— Отлично. Но ведь были времена, когда вам так спокойно спать не приходилось. Вон у вас и дежурства предусмотрены, и Калязина, покойница, сутками работала.

— Ну что ж, были и такие ночи.

— А почему? Отчего весь этот распорядок зависит? — полюбопытствовал Никита.

— От стадий, которые проходят наши исследования. От самочувствия животных, — Ольгин усмехнулся уголками губ: ах, ты опер любопытный, все-то тебе знать надо. — Вчера ночью ничего экстраординарного не предвиделось, вот и спали мы как праведники.

— Значит, у вас выпадали ночи, когда случалось нечто экстраординарное!

Ольгин улыбнулся слегка натянуто.

— Как и во всякой работе, мы не застрахованы от сюрпризов. Но это происходит крайне редко.

— Очень интересно, — Никита ответил улыбкой на улыбку. — Редко, значит. Ну ладно. Я вот к чему все это веду. Итак, чужих у вас действительно не бывает. Так?

Ученые кивнули.

— И тем не менее дверь серпентария кем-то отперта, а змеи похищены — причем самые редкие и дорогие. И молодые — это тоже важно. Напрашивается вывод, что…

— Что мы сами себя обворовали, — Ольгин щурился дерзко и насмешливо. — Это первое, что вам приходит в голову. Ну и кого первого подозревать начнете? Меня? Его? — он кивнул на красного и негодующего Званцева. — А может, нашего ветеринара?

— Нет, начал я бы, пожалуй, с другого человечка. — Никита облокотился о стол, — Не совсем чужого на вашей базе, но и не совсем своего в доску. С некоего Константина…

— С Юзбашева? — Ольгин откинулся на спинку стула.

«Что-то у тебя вышло с этим молодцом, — думал Никита, глядя на его помрачневшее лицо. — Она сказала: „Он напоролся на Сашку и вышел скандал грандиозный“. Из-за чего же вы скандалили? Из-за этой пышки Ивановой? Ведь ты, ты первый мне этот крючок насчет молодого человека закинул. Ты сам. И неспроста».

— С Юзбашева, — повторил он, ничем не выдав того, что фамилия Кости для него незнакома. — Вы когда его уволили-то?

— Я его не увольнял. Он написал заявление по собственному желанию.

— Ах, вот оно как, — Никита посмотрел на Соловьева, напряженно следившего за беседой. — Ну и когда это произошло?

— В начале мая, — ответил Ольгин равнодушно и устало.

— А сколько он у вас всего проработал?

— Года полтора или два. Там у нас документы, наша бухгалтерия. Надо посмотреть — скажу точно.

— Юзбашев кто по специальности?

— Этолог, — ответил Званцев.

Колосов пожал плечами, криво усмехнулся:

— Что это означает?

— Он занимается изучением поведения животных и эволюции этого поведения. У него тема диссертации была о поведенческих структурах в…

— Юзбашев — москвич? — перебил его Соловьев.

— Он работал на биофаке Казанского университета. Потом, так как тема его диссертации совпадала с нашей программой исследований, перевелся к нам в институт.

— Он тоже по обезьянам спец? — спросил Соловьев с любопытством.

— Не совсем.

— А где он проживает? — задал новый вопрос Никита.

— Три четверти года он жил на базе, а зимой перебирался в общежитие института на Серебряной набережной.

— Он и сейчас там?

Ольгин пожал плечами.

— Ну, его, думаю, оттуда никто не выселял, но сказать наверняка не могу.

— А вы когда его последний раз видели, Александр Николаевич?

— Наверное, в мае и видел, — Ольгин отвечал неохотно. Ясно было, что упоминание Юзбашева ему неприятно.

— А он не появлялся здесь, ну, скажем, как частное лицо? Дружеские связи там, — Никита кашлянул.

Ольгин улыбнулся. Глаза его превратились в лучистые щелочки. Никите снова захотелось улыбнуться ему в ответ.

— Я не видел его, — ответил Ольгин.

— Но при нашей прошлой беседе вы сами мне весьма деликатно намекнули на молодого человека и вашу Зою Петровну.

— А может, я Олега имел в виду? Колосов засмеялся.

— Значит, я вас Неверно понял.

— Да нет, шутки в сторону, — начальник лаборатории вздохнул. — Поняли вы все верно. Но сплетничать я не хочу. Понимаете? Не люблю этого. Так что — все, что откроете, — ваше.

— А почему Юзбашев ушел с базы? — Никита тут же перевел разговор на другую тему. — У вас был конфликт.

— Можно и так сказать.

— И на какой же почве? Я нетактичный вопрос задал, нет?

— Все нормально. А почва — самая служебная. И Зоя Петровна, — Ольгин смотрел на Колосова насмешливо, но вполне дружелюбно, — должен вас разочаровать, не имеет к этому ни малейшего отношения. Константин стал вмешиваться в нашу работу, причем весьма неумно и грубо. Он испортил и сорвал нам целую серию исследований. Я сначала убеждал его по-хорошему, он не послушал меня.

— По-плохому тоже убеждали? — усмехнулся Колосов.

— У меня разряд по таэквандо. — Глаза Ольгина снова обернулись щелочками, крупное тело заколыхалось от смеха.

— Неужели до рукопашной дошло?

— Нет, вовремя остановились.

— Но ссора-то у вас била?

— Юзбашев — человек сложный, — перебил их Званцев. — Когда у него горит душа, искры обычно летят изо рта. От этого все неприятности.

— В общем, не сразу, но он уразумел, что наша лаборатория — не инструмент для потакания собственным бредовым идеям. Мы тут дело делаем, и с нас работу спрашивают, — продолжил Ольгин. — А как он это усвоил, тут ему сразу скучно показалось. Быстро смотал удочки.

— Так… в апреле Юзбашев еще на базе работал, — Никита словно размышлял вслух. — А в мае? Когда он получил расчет?

— Ну, окончательный расчет он так и не получил, ему еще с нашим отделом кадров надо кое-что уладить в институте, но… думаю, числа пятнадцатого его и духом тут уже не пахло.

— Александр Николаевич, я усек, что сплетничать вы не любите, — Никита сделал серьезную мину. — Но все же… Поверьте, мне крайне важно это знать. Двадцать девятого мая вы не встречали Юзбашева на базе? Случайно, естественно?

Ольгин опустил глаза. Ресницы у него были густые, как черная щеточка. От них на его крепкие скулы ложились тени.

— Да ладно, Шура, видишь, человеку надо, — подал голос Званцев. — Не двадцать девятого, Никита Михайлович, а двадцать восьмого мая. У Зои нашей день рождения как раз был, ну он, естественно, не мог к ней не приехать.

— Он был у Ивановой?

Званцев кивнул.

— Ночью?

На этот вопрос ему никто не ответил.

— А возвращался рано утром… Да, вот тебе и этолог…

— Вы его в нашей краже подозреваете? — спросил Ольгин хмуро.

— Ну, учитывая кой-какие обстоятельства, я бы на вашем месте сделал все, чтобы убедить меня в этом, — Колосов вздохнул. — Как ведь тогда просто объяснить и тот ключ, и ту дверь.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — возразил Ольгин. — Юзбашев не тот, кто может опуститься до банальной кражи.

— Не тот? Он на большее тянет? Собеседник Никиты пожал плечами.

— Ну, на кой черт ему змеи? — удивился и Званцев. — Да он вообще чокнутый — бессребреник. На диссертации своей помешан: жил впроголодь, а сам зверей подкармливал — собак, кошек бродячих. Нет, вы как хотите, думайте про нас что хотите, — он снова покраснел, — а я Костьку в воры никогда не запишу. Как бы я к нему ни относился.

— Я тоже, — согласился Ольгин. — Пусть мы с ним не сошлись в наших взглядах, не сработались, но клеветать бездоказательно на него я не намерен.

— Ладно, разберемся, — Никита поднялся. — Вы мне адресок вашего общежития и паспортные данные гражданина Юзбашева подкиньте, пожалуйста.

— На базу придется возвращаться, — ответил Ольгин. — У меня с собой нет записной книжки.

— Раз надо — вернемся, — заверил его Никита.

Когда они уже покинули отдел и садились в его «Жигули», Колосов отвел в сторонку Соловьева, вышедшего их провожать.

— Не знаю, как остальное, но кражу этих ползучих мы раскроем, — шепнул он ему. — Я это печенкой чую.

— Список сотрудников института я у Балашовой запрошу, — тоже шепотом заверил его Соловьев. — Сегодня же.

— Обязательно. Тут ни одну деталь упускать не следует. Прибыв на базу, они сразу же проследовали в резную избушку-"будку", служащую лабораторией и одновременно пристанищем для Званцева. Три тесные ее комнатки были битком набиты громоздкой аппаратурой. Никита взглянул на нее мельком: все равно ведь как на афишу коза. Один компьютер узнаешь, да и то с трудом.

— Вот точный адрес общежития: Серебряная набережная, пятнадцать, корпус два, а вот телефон вахтера. Вот паспортные данные Юзбашева, — Ольгин открыл на середине пухлый блокнот, давая возможность списать нужную информацию.

— А если в общаге вашей не застану я Юзбашева — съехал он, предположим, где мне тогда его искать? — спросил Колосов.

— Ну, знаете ли… Костик такой человек. — Званцев, за его спиной склонившийся над блокнотом, сделал паузу. — Тот, кто говорит о быках, во сне видит одних быков. В общем, учитывая, что Московский зоопарк на реконструкции, а на биофаке МГУ нет вакансий, в столице остается не так уж много мест, где можно изучать тот предмет, которым он занимается. Там и ищите. В ларек, я вас уверяю, Костик не пойдет торговать. С голоду будет пропадать, а этологию свою не бросит.

— Что, действительно полезная наука? — спросил Колосов с недоверием.

— Полезная и перспективная, но не у нас, — Ольгин поморщился. — Не в нашем дражайшем отечестве. У нас сейчас одна коммерция перспективна. И та — воровская.

Никита хотел было уж подняться и, как говорили в старину, откланяться, как вдруг дверь лаборатории с треском распахнулась и на пороге возник Женя, потный и запыхавшийся.

. — Снова! — выпалил он. — Александр Николаевич, я видел! Лично видел! Есть!

— Кто? — спросил Ольгин, вскакивая. — Флора?

— Нет, Чарли! Идите быстрее!

По встревоженно оживленным лицам собеседников Никита понял: что-то произошло.

— Я вам не помешаю? — спросил он.

Ольгин не ответил, он уже спускался по лестнице.

— Быстрее, не то опоздаем! — кричал Женя.

Они что есть духу мчались к обезьяннику. Сердце в груди Колосова бешено колотилось. Он моментально позабыл и о Юзбашеве, и о новости, сообщенной Ивановой.

У клетки с шимпанзе, которого звали Чарли, они остановились. Ольгин сделал знак, призывая к тишине. Никита вытянул шею, стремясь разглядеть, что же происходит внутри.

Чарли сидел к ним спиной, на корточках, по-звериному припав к бетонному полу. Он с урчанием копошился в темной куче. Никита поначалу не понял, что это, потом разглядел — перья. Мелькнуло что-то красное. Под ногой у Жени хрустнул гравий. Чарли обернулся.

Никита замер: морда шимпанзе была густо вымазана свежей кровью. В крови были и лапы — так напоминающие человеческие руки. В кулаке его был зажат окровавленный лоскут мяса: белела вывернутая кость, розовели сухожилия. Перед шимпанзе на полу лежала полурастерзанная птичья тушка. Слабый ветерок шевелил темные перья.

Чарли посмотрел на людей исподлобья и глухо заворчал.

— Галка, по-моему, — шепнул Ольгин. — Жень, как это произошло?

— Он меня не видел, — ответил лаборант тоже шепотом. — Я на лавочке загорал. Потом слышу — шум. Смотрю, три галки у его клетки шастают. Видите, там у прутьев куски яблока? Другие куски он в траву бросил вон там. А эти положил у самых прутьев. Я все видел. Когда одна расхрабрилась и подскакала к приманке, он ее сцапал. И сразу впился зубами.

— Значит, это точно Чарли, я так и думал. — Ольгин подошел к клетке вплотную:

— А что, они разве птиц едят? — спросил Никита.

— В природе довольно часто, — ответил Званцев. — Это описано в литературе. Но в неволе такие случаи очень редки. Впервые было замечено в 1983 году в Лондонском зоопарке. Там самка шимпанзе ежедневно ловила и съедала по голубю. У Чарли те же привычки. Он плотоядный.

— Плотоядный? — Никита почувствовал мурашки на коже. — Хищник?

— Нет, — Званцев усмехнулся. — Но мясо любит. Флора, впрочем, тоже. Мясо прежде входило в их рацион. Он им, видно, мал. Мы находили перья у клеток, только не видели, кто у нас подстерегает птичек.

— У него вон морда вся в крови, — заметил Никита с отвращением.

— Обезьяны любят кровь. Не все, но некоторые не прочь ею полакомиться. Шура, — окликнул Званцев коллегу. — Ты чего собираешься делать?

Ольгин осторожно просунул руку сквозь прутья. Чарли заворчал громче.

— Это что такое? — Голос Ольгина был тихим, мягким. — Что это за фокусы, Чарли? Ну-ка, брось. Отдай. Отдай мне скорее.

Ворчание стало низким, угрожающим.

— Сейчас же брось, ну! — Ольгин повысил голос. Шимпанзе разразился истерическим визгом и, точно лохматый черный шар, метнулся в глубину клетки. Чарли взобрался на толстый сук, сваленный в углу, и исторг на голову ученого целый поток негодующих и резких воплей.

— Лопату мне принесите, надо забрать птицу в лабораторию, — попросил Ольгин.

Пока Женя бегал за лопатой, они ждали. Увидев, что добычу забирают; Чарли впал в настоящую истерику: визжал, прыгал на своем суку, размахивал руками, однако никаких попыток приблизиться к прутьям не делал.

И в тот момент, когда его вопли раздирали воздух на самой высокой ноте, из соседней клетки ему ответил низкий раскатистый рев. Колосов узнал голос Хамфри.

Ольгин вытащил останки Галки, быстро передал лопату лаборанту и шагнул к обиталищу Хамфри. Никита подошел тоже.

Обезьяна снова сидела у самой решетки. Завидя людей, она молча, оскалила желтые клыки.

— А ты что? — тихо спросил Ольгин. — В чем дело?

Колосов отметил, что в присутствии Ольгина шимпанзе на него никак не отреагировал, словно и не заметил чужого. Глаза Хамфри были устремлены на Ольгина. Он явно вызывал его.

— Ну, в чем дело, старина? — повторил тот тихо, тоже не спуская глаз с обезьяны.

Хамфри сгорбился. Веки его дрогнули. Мускулы напряглись. Во взгляде, устремленном на ученого, читались жгучая ненависть и страх. Затем глаза его словно потухли. Хамфри отвернулся и тяжело заковылял в глубь клетки.

У Никиты отчего-то сжалось сердце.

Глава 19

ПУТЬ В СТАЮ

В субботу Мещерский должен был перевезти Павлова и Чен Э на дачу, договаривались на полдень.

— Мне, что ль, снова на природу податься? — томным голосом предложил Кравченко. Он сидел на постели, подсунув под спину подушку, и наблюдал за Катей, расхаживающей по комнате в махровом халате.

Кравченко смекал: над его блондинистой головой еще со вчерашнего вечера (с ним почти не разговаривали, несмотря ни на какую парфюмерию) собираются свинцовые тучи и вот-вот грянет гром. Надо было срочно что-то предпринять.

— Катюшенька…

— Что? — Она присела к зеркалу и начала причесываться.

— А кофе в постель хочешь?

— Я уже встала. И — раньше тебя.

— Да? Действительно. Значит — неудачное начало. — Он вздохнул. — Ну а что ты со мной хочешь сделать?

— На клочки порвать, дурак.

— Ну рви. Будет больно, но я — ах, потерплю.

Она швырнула в него расческой. Кравченко поймал расческу на лету, положил на обнаженную грудь.

— Что-то мы все ссоримся в последнее время, — молвил он грустно. — Я, наверное, настоящий дурак — нервы порчу такой девушке. Такой умнице, такой красавице…

Катя с подозрением уставилась на него: что за умильная подлиза! Но не выдержала — фыркнула, засмеялась. Засмеялся и Кравченко.

— Смилуйся, государыня рыбка, — он протянул к ней руку. Катя подошла и… его волосы цвета спелой ржи были такие чудесные. Их так хотелось перебирать, трогать. Пальцы сами собой запутывались в этой ржаной гуще, в этой золотистой чаще…

— Перед ней усердные слуги. Она, не помню, что делает, но за чупрун их таскает, — шепнул Вадим.

Катя закрыла, глаза. С ним она всегда чувствовала себя маленькой, несмотря на весь свой рост, на всю свою стать.

Когда примирение состоялось по полной форме, они приняли душ и отправились завтракать.

— Катька, а что вчера случилось? — спросил Кравченко. — Ты какая-то встрепанная, нервная. На работе что-нибудь?

— Ты же в отпуске, отдыхаешь. И ни своей, ни моей работой не интересуешься.

— Брось, я серьезно. Что случилось?

Катя взглянула на него: и правда хочет знать. И ее снова прорвало. Очевидно, ей, как некогда Колосову, просто не терпелось выговориться. И она быстро выложила все, что узнала от Никиты. Кравченко слушал с непроницаемым лицом. Не ухмылялся — и то слава богу.

— Ну? — спросила Катя, окончив рассказ. — И что ты на все это скажешь?

Он молча пожал плечами.

— А что я могу сказать?

— Что, вообще, что ли, ничего?

— Ну убийства происходят, понял.

— А база, обезьяны?

— А Колосову твоему, часом, все это не приснилось?

— Во-первых, он не мой, — Катя поморщилась, как от зубной боли. — А во-вторых, ему такое присниться просто не может. Он реалист. У него фантазия бедная. Он как акын: что видит, то поет.

— Да? — Кравченко сделал себе и ей бутерброды. — Но я-то этого не видел, следовательно, о чем же я тут тебе буду петь?

— Значит, ты не веришь в то, что шимпанзе мог сбежать с базы и убить человека?

— А ты сама-то в такое веришь?

— Нет. Ну, один раз — еще куда ни шло, но три! Там же три убийства зверских.

— Ты умная девочка, я утром это тебе доказал, — Кравченко задумчиво жевал, — бесспорные факты только одни: убийства старушек. Остальное — чушь. А ты что, и этим делом теперь заниматься собираешься?

— После всего, что я услыхала, я просто не могу не заниматься. Это же, — Катя взмахнула рукой, — из ряда вон выходящее происшествие. Сенсационный материал!

— А как же убитый мальчик?

— Когда я работала следователем, Вадечка, у меня на руках по двадцать дел бывало. И по всем я все успевала.

— Но ты не убийства расследовала. Впрочем, слава Богу. — Кравченко допил кофе и вытер губы салфеткой. — Ладно. Сделаем так. Я сейчас вместе с Сережкой перевезу Павлова с пацаном на дачу, потом приволоку Мещерского сюда. Два ума хорошо, два с половиной, считая твоего любезного, опера, — тоже, а три с половиной — еще лучше. К тому же Мещерский обожает тайны.

— Может, и Павлову сказать, а? — неуверенно предложила Катя.

— Твой Колосов поведал все это тебе — раз, — Кравченко усмехнулся. — Ты рассказала мне — два. Святое дело, ибо: да прилепится жена к мужу и будут двое плотью единой. Затем все узнает Сережка — три. А если разболтать еще и постороннему… Что получится у нас?

— Секрет полишинеля.

— Во-во. А попросту, по-русски: длиннющий бабий язык. Увольте меня от этого.

— А все-таки Павлов, если бы захотел, сумел бы нам помочь, — заметила Катя. — Он всех в этом институте знает. С этим Ольгиным, я заметила, дружит.

— В общем, пусть решает князюшка, — предложил Кравченко. — Он в эту тайну, как клещ, вцепится, его хлебом не корми. Ого, уже пол-одиннадцатого, — он бросил взгляд на часы. — Пора отчаливать.

— Знаешь что, — Катя медленно поднялась из-за стола. — Я тоже с вами поеду.

— Зачем? Что на даче…

— Я не на дачу. Ты довезешь меня до школы, я покажу, где это. Я ну просто какая-то лихорадочная сегодня — дома сидеть совсем не могу. — Катя уже доставала из шкафа летнее платье. — Мне с одной девицей побеседовать надо, с женой старшего брата Стасика.

— Делай, как знаешь, только быстро. — Кравченко не стал возражать. — И смотри, не запутайся. Два убийства, не связанных между собой, — это два кубика Рубика. Их вертеть одновременно не каждый способен.

Катя тут же вспомнила Никиту, его замечание насчет того, что убийства пока не связаны. Интересно, что это начальник отдела, называемого «убойным», имел в виду?

Кравченко уже звонил Мещерскому, сообщая: «Есть важные новости».

— Я сейчас Катю отвезу в Каменск, а затем подскочу к Витьке на дачу. Или, может, на Автозаводскую приехать? У вас там вещей много?

— Да нет, Павлов сказал — две сумки спортивные. Он же спартанец, — ответил Мещерский.

— Спартанец. Чего машину-то не купит? Неужели менеджер и совладелец турфирмы настолько нищ, чтобы не приобрести себе завалящую какую?

— У него была машина. И какая! Я же тебе рассказывал. Забыл, что ли? — удивился Мещерский. — Он в самый первый год, как стал совладельцем фирмы, купил себе «Вольво» черную. Ну, мечту бандита.

— И куда же мечта делась?

— Продал. Как у них финансы лопнули, он ее сразу сбыл с рук. Деньгами дырки в бюджете заткнуть пытался.

— Ладно, черт с ним. Вези разорившегося дружка. Короче, ждите меня.

— Вадь, а что случилось? Что еще за новости? — забеспокоился Мещерский.

— Услышишь.

—Катя здорова?

— Здорова, здорова. Привет передает. Ждет тебя вечером.

— Приеду. Приеду обязательно!

В Каменске Кравченко высадил Катю у здания школы.

— Тебе точно моя помощь не нужна?

— Точно, езжай в Братеевку. — Катя все оглядывалась на окна флигеля, задернутые кружевной занавеской. — Ну, езжай же скорей!

Вадим уехал, и она, поднявшись на крыльцо, громко постучала во входную дверь. Никто не ответил. «Вот тебе на. Где же учительница-то?»

К школе по асфальтовой дорожке неторопливо ковыляла полная женщина в ярком ситцевом платье. Подошла к школьному подъезду, вынула ключи, собираясь отпереть висячий замок.

— Простите, пожалуйста, — обратилась к ней Катя. — Я к учительнице Кораблиной, а ее нет. Она не уехала куда-нибудь на лето?

— Нет, всего лишь в магазин отошла. Там молоко привезли и творог свежий. Мы с ней встренулись там. Погодите, она сейчас.

— А вы тоже учительница? — вежливо осведомилась Катя.

— Я-то? Сторож я здешний. Вон в том доме напротив живу. — Толстуха указала через двор на ветхую пятиэтажку. — Слежу вот, смотрю. Летом-то у нас затишье.

— Да, тихо, — согласилась Катя.

— А вы Светлане нашей подруга, что ли? — спросила сторожиха, окинув собеседницу быстрым взглядом. Так смотрят сороки на блестящую стекляшку, прежде чём умыкнуть ее к себе в гнездо.

— Нет, не совсем. Я из милиции.

— Вона, из милиции! Такая молодая. Это по мальчику-то убитому? Слыхала. Он ведь, почитай, племяш Светкин — царствие ему небесное, маленькому. Убийцу-то не нашли?

Катя покачала головой. Сторожиха вздохнула.

— Чтоб ему лопнуть проклятому, тому, кто руку на него поднял, чтоб его электричка пополам переехала, — пожелала она истово. — Паскуда такая! Ведь заведется же среди людей!

— А вы этого мальчика не встречали здесь? Сторожиха отерла рот большим и указательным пальцами.

— Конечно, встречала. Он же тут у нас учился. Только разве вспомнишь? Их у нас тыща тут. Учителя знали, а я… Мимо меня они только в раздевалку летят сломя голову. Орава оглашенная.

— Скажите, пожалуйста, а вот возле школы взрослые какие-нибудь в последнее время не околачивались?

— Знаю, насчет чего беспокоитесь. Это у нас — нет. Это — строго. Следим. Никого подозрительного за весь учебный год. Да вокруг школы и не повертишься особо, а вот… — сторожиха замялась.

— Вокруг учительниц, да? — быстро спросила Катя. — Вокруг молоденьких?

Сторожиха снова остро взглянула на нее и как-то не то подмигнула, не то прищурилась.

— А вокруг Кораблиной?

— Она замужем вроде.

— Но мужа-то полгода как нет, — молвила Катя и тоже прищурилась — хитро, как ей казалось.

Собеседница ее снисходительно усмехнулась.

— Ну что ж что полгода? Я вон пятнадцать лет вдовой кукую. Одна холодную постелю грею.

— Ваше поколение из другого теста. Значит, честь крепка, — Катя льстила самым сладостным голосом.

— Да, по дворам-то не таскались мы. Гордость имели. — Толстуха села на лавочку, врытую у школьного крыльца, и подвинулась, давая место Кате. — Сейчас другие поведения в моде: чуть муж за порог…

— У Кораблиной есть любовник? — напрямик брякнула Катя.

Сторожиха заколыхалась от смеха.

— Насчет любови не знаю, не видала. А ухажер есть. Добивается все до нее. Приезжает часто.

— На мотоцикле?

— На трещотке на своей. Весь двор керосином провонял. Но насколь у них дела слажены — не знаю: врать не буду.

— У вас ведь окна квартиры сюда, на школу, выходят?

Сторожиха кивнула.

— А когда этот мотоцикл тут трещал в последний раз?

— Да он почитай каждый день покоя не дает. Тока сейчас дверь-то не больно ему открывают. Потрещит-потрещит несолоно хлебавши, и черт его унесет.

— А вот недели две, скажем, назад? Приезжал он, не помните?

Сторожиха задумалась.

— Приезжал. И больше скажу: вот сюда мотоцикол-то этот с вечера ставили, — она указала под окна флигеля. — А утречком раненько обратно забирали.

Пройдясь напоследок насчет «гордости некоторых бессовестных», сторожиха поплелась в школу, а Катя терпеливо дожидалась на лавочке Кораблину. Та появилась минут через двадцать; Шла медленно, несла в обеих руках тяжелые сумки.

— Света, здравствуйте, я к вам.

— Здравствуйте, — голос учительницы дрогнул. — Сейчас только дверь открою.

В комнате она положила продукты в холодильник.

— Чаю хотите? Сейчас плитку на кухне включу.

— Нет, спасибо. Света, я вот о чем хочу с вами поговорить, — Катя запнулась. Она мучительно подыскивала слова, чтобы начать беседу, не оттолкнув эту девушку от себя. — Я… я тут познакомилась с одним мальчиком — Кешей Жуковым. Он был другом Стасика. У него Стасик и жил в те дни перед… в общем, перед. Так вот. У Кеши есть старший брат Роман. Мне надо срочно его повидать. Поверьте, это очень важно. Я просто должна.

— А при чем тут я? — Кораблина отвернулась, пряча лицо.

— Его никак не поймаешь, а сам он не дает о себе знать, как я ни старалась. Но он очень мне нужен, потому что Стасик… Света, помогите мне встретиться с ним!

Кораблина опустила голову. Лоб, шея, плечи ее покраснели.

— Нет, — ее ответ прозвучал еле слышно.

— Но вы же с ним знакомы! Я это знаю, и я прошу вас!

— Нет. Ни за что.

— Но вы мне только скажите, когда он снова сюда приедет, и я…

— Он больше не приедет. Никогда. — Девушка резко встала, отошла к окну. — Все закончилось. То, что я сделала, — чудовищно. Мне прощения и оправдания нет.

Катя смотрела на нее печально: «Ну и что ты, девочка, сделала? Мужа посадили, одна, чужой город… Тут мальчишка подвернулся на мотоцикле. Моложе тебя, естественно. Их, этих волчат, в девятнадцать всегда к старшим тянет. Ну, спали вы, ну было вам хорошо…»

— А где вы с ним познакомились, если не секрет? — спросила она.

— Он меня едва не сшиб. — Кораблина, не отрываясь, смотрела в окно. — Он как злой гений. Если бы не он, то Стасик не умер бы.

— Почему? — Катя похолодела.

— Потому что… Стасик пришел бы ко мне. Тогда… пришел бы… обязательно. А не к этому своему Кеше…

— Значит, Роман Жуков был с вами? Здесь? У вас?

Кораблина перекинула через плечо косу. Упрямо смотрела в окно.

— Послушайте, Света, но… но вы же не виноваты… вернее, не в этом виноваты… Откуда вы знали? Мало ли что в жизни случается? — Катя начинала наступление, поэтому говорила сбивчиво и пылко. — Этот Роман, он же… Я думаю, он любит вас. Он ведь сюда к вам приезжает, видеть вас хочет.

— А я его видеть не хочу! И больше он не приедет!

— Ну хорошо. Но все равно — так же нельзя! Жуков, быть может, совершенно ни при чем.

— А зачем вы тогда хотите его видеть, раз он ни при чем?

— Да потому, что я думала, что он общался со Стасиком в последние дни…

— Он был со мной. Здесь, — Кораблина указала глазами на старенький диван. — Здесь он был… и я была здесь…

— Но все равно мне надо его видеть. У него есть друзья, эти, которые на мотоциклах. Там организация какая-то. Стасик о ней знал, хотел, чтобы его приняли.

— В стаю? — Этот вопрос учительницы упал, как льдинка на дно стакана.

— Да, в стаю. А вам про нее что-нибудь известно? — насторожилась Катя.

— Они так себя называют, — учительница горько усмехнулась. — Они все — сущие дети. Мне завидно иногда на них смотреть. Все никак не перестанут играть. А мотоциклы, кожа — это все игрушки, прибамбасы, вроде деревянных лошадок и погремушек.

— Света, я должна увидеть Жукова, — Катя сказала это твердо. — Без этого я отсюда не уйду.

— Его нет сейчас в городе.

— А где он?

— Где-то под Звенигородом. Там пионерский лагерь бывший, они там свое байк-шоу готовят.

— Байк-шоу?

— Съезд. — Кораблина устало опустилась на диван. — Слет, посиделки — ну, что хотите. Я же говорю — они дети, а любимым развлечением мужчин, детей, зверей и прочих… животных являются потасовки.

— Что, они драться там, что ли, собираются?

Кораблина снова усмехнулась.

— И драки там случаются, как он мне рассказывал. И все там случается.

— Но он же приедет сюда к вам перед этим шоу? Ведь обязательно должен, — настаивала Катя.

— Я сказала, чтобы он никогда ко мне больше не приезжал.

— Ну, это ничего не значит, — отмахнулась Катя. — Света, я умоляю вас. Вот мой телефон. Как только он появится, позвоните мне. Поверьте, я должна с ним поговорить!

Кораблина, поколебавшись, взяла листок, вырванный из блокнота.

— Это ради Стасика, — сказала Катя. — Я вас очень прошу.

Кораблина молча спрятала телефон в косметичку.

— Хорошо, я вам позвоню, — пообещала она тусклым, безжизненным голосом. — Даю слово.

* * *

— Значит, красотка учительница врезалась в молодца на мотоцикле. Что ж, русский вестерн. А муж — как всегда — бандит, — задумчиво подытожил Мещерский, когда они с Кравченко вечером приехали к Кате держать совет. — О вдовы, все вы таковы!

— Она не вдова, — хмыкнул Вадим. Он сидел в кресле и листал приготовленный для Мещерского справочник по наркотикам.

—. Соломенная, дружочек, соломенная. Но это, впрочем, неважно. Важно то, что она влюблена. Это ясно как день, — Мещерский устало откинулся на спинку кресла.

Устали они все. Катя, вернувшаяся из Каменска своим ходом, может, больше других, а ей пришлось еще рассказывать приятелям как о каменских делах, так и убийствах и загадках Новоспасского.

— Смерть — такая штука, ребята, — продолжил князь. — Такая… Я с недавних пор замечаю, что она подходит к нам все ближе и ближе. Мы все время возле нее. И никогда она не является в том же самом облике, что и раньше. Убийство ребенка, убийства старух — все это вроде бы совершенно посторонние нам люди. И вот вдруг вся эта история начинает втягивать в себя и нас. Словно гигантская воронка: музей, институт; павловская дача — словно витки спирали или штрихи, наброски некой драмы, которую нам предстоит…

— Что? — спросила Катя тихо.

— Либо наблюдать, либо разыгрывать вместе с такими же, как мы, безвольными статистами, марионетками на потребу… — он указал куда-то в темное ночное окно. Голос его был печален: ни намека на то, что Мещерский действительно заинтересовался очередной загадкой. — И правильно ли мы сделали, что отвезли Витьку с ребенком туда, где орудует маньяк-детоубийца? — продолжил князь. — Туда, где такая удивительная тишь, такая безмятежная глушь, такая благополучная доперестроечная дача и где не дождешься никакой помощи?

«Вот, — подумалось Кате. — И он о том же беспокоится. А я-то с Павловым…»

— Слушай, а может, посвятить Витьку во всю эту карусель? — словно на ее мысли откликнулся Кравченко. — Ну, я базу имею в виду.

— Может, рассказать ему все? — подхватила Катя.

— А что все ты ему расскажешь? Что конкретно? — спросил Мещерский.

— Ну, про шимпанзе, про извлечение мозга, про те черепа…

Сергей прикрыл глаза рукой.

— Это все частности, Катюша.

— Ничего себе частности!

— Это все штрихи, наброски, я бы сказал — отдельные весьма эффективные детали все в той же драме, что развертывается перед нами и перед ними, — он не закончил, указав глазами на потолок к погашенной люстре. Кого вот только имел в виду? Богов? Духов? Ангелов?

— Сережка мистически настроен сегодня. Бывает. Со свежего воздуха-то, — изрек Кравченко. Отложил книгу. Поднялся. — Все, нами услышанное, конечно, весьма бредово и занимательно, но…

Катя ждала, что он закончит фразу, но Кравченко умолк так же, как и его приятель.

«Конечно, они не верят, — горько думала она. — И я бы не верила, если бы это не Никита сказал».

— Завтра я работаю в музее. Балашова специально придет, чтобы мы с ней разобрали материалы по Олдовайским находкам, — сообщил вдруг Мещерский. — Не желаете присоединиться?

— Я пойду! Я обязательно пойду с тобой! — обрадовалась Катя и тут же осеклась: «А вдруг Кораблина позвонит? Действительно, хоть разорвись. Словно кляча у двух стогов сена».

— Я с утра в офис наведаюсь, кое-что посмотреть надо, проверить, — лениво молвил Кравченко. — А то Чучело нагрянет с курорта и будет мальчикам моим абер-нахт. Но после обеда я свободен. А впрочем, не очень-то рассчитывай на девчонку и этого сопляка на мотоцикле. Сергеев что на все это говорит, а?

— Он ничего не говорит. Он бомжем занят, который признался в убийстве Стасика, хотя и не верит в его виновность. Ни вот настолечко не верит.

— Сергеев молоток. — Кравченко, давний приятель начальника Каменского розыска, не скупился на неуклюжие комплименты. — Так вот, если уж он на этих братьев Жуковых рукой махнул, значит, ничего путного в них нет. Он чувствует. Интуиция, милая моя.

— Я тоже чувствую, — упрямо возразила Катя. — Но я… я смертельно хочу пойти завтра в музей, посмотреть все снова там. Мне любопытно. И — будь что будет, — она виновато взглянула на приятелей.

Те улыбнулись.

— В одном только твой Колосов бесспорно прав, — заметил Мещерский. — Есть во всех этих событиях некая удивительная симметрия. Аллегория времени, возраста. Начало и конец жизни, замкнутый круг: старость, детство. Старик Кронос, отсекающий своим серпом крылышки Амуру…

Кравченко хмыкнул.

— Этакая законченность, завершенность действия, — продолжил Невозмутимо Мещерский. — А над всем этим…

— Что над всем этим? — поощрила его Катя. Она обожала, когда князя вело столь поэтично и туманно. Это навевало на нее и печаль, и иронию, и легкую зависть.

— Смерть, что кружит, кружит, точно вальс или волчок. Кто-то из писателей — не помню кто — говорил о коловращении жизни. Так тут — коловращение смерти. И ты не знаешь ни причины ее, ни истинной цели, ни грядущей жертвы — ничего.

— Так надо узнать! — Катя встала. — Для чего я все это вам рассказала? Я хочу, чтобы мы все вместе во всем разобрались.

Мещерский закрыл глаза. Кравченко отвернулся к окну. Но она все равно решила расценить их обидное молчание как знак согласия.

Глава 20

ДО ПОТОПА

На следующее утро Мещерский заехал за Катей, и они отправились в Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры.

На этот раз вахтерша пропустила их беспрепятственно, и они, поднявшись по мраморной лестнице, попали прямо в выставочный зал. По пути в Колокольный переулок Катя чувствовала тревожную слабость. От прежнего безмятежного интереса, с которым она осматривала музей в первый раз, не осталось и следа. Ей начинало казаться, что во всем, что видели ее глаза, — во фресках, лепном карнизе, древних останках, — скрывается еще неузнанный ею, но грозный смысл.

Мещерский называл все это аллегорией времени, и Катя, едва только она вошла в музейный вестибюль, болезненно ощутила это Время — как гипертоник ощущает атмосферное давление. Точно она внезапно очутилась в лифте, что опускается все глубже и глубже. А запечатленная на расписных стенах охота на пещерного медведя, грубые лица людей, освещенные багровым пламенем, бросающийся на мастодонта саблезубый тигр-махайрод — все это лишь вехи этого длинного пути.

Отправив Мещерского за Балашовой, она надолго застыла у стенда с разбитыми черепами неандертальцев. Смотрела на окаменевшие осколки, вглядывалась в пустые провалы глазниц и ощущала словно дуновение сквозняка: ледяную струйку, покалывающую затылок. Хотелось съежиться, обнять себя за плечи, укрыть, защитить от чего-то неведомого, но надвигающегося неумолимо.

— День добрый, — раздался за ее спиной властный приятный голос.

Она обернулась и увидела Балашову и Мещерского. Хранительница музея приветствовала ее благосклонно-царственной улыбкой.

— Решили пожертвовать выходным и навестить нас? Рада, очень рада.

— Сережа просил помочь сделать кое-какие записи, — соврала Катя вежливо. — Я быстро пишу. Он, когда работает, иногда диктует мне.

— Все материалы я вам приготовила. Там в основном отчеты и рефераты. Думаю, в конспектировании дословном надобности не возникнет, но для общего представления они помогут. Но я вижу, вас заинтересовала эта часть нашей коллекции?

— Очень заинтересовала, — Катя дотронулась до прохладного пластика. — Странные какие повреждения… Это черепа неандертальцев?

— Нинель Григорьевна, я пойду почитаю в тишине. Катя, как посмотрит все здесь, присоединится ко мне, — перебил их Мещерский.

— Идите, голубчик, идите. Не волнуйтесь. Я ее провожу, — ответила Балашова и повернулась к Кате. — Да, это неандертальцы, или, как называет их один наш сотрудник, те люди, что были сотворены до потопа.

— Допотопные? Примитивные, да?

— Даже по сравнению с нами я бы не стала их так уничижать. — Балашова повела Катю вдоль стендов. — Псевдонаучная молва приписывает этой засохшей ветви человечества крайнюю примитивность, однако это всего лишь молва.

— Но я читала — они были каннибалами.

— Да, у нас есть экспонаты, подтверждающие это, — ответила Балашова с нескрываемой гордостью. — Немногие антропологические музеи мира могут похвастаться подобными свидетельствами.

— Значит, они были жестокими, кровожадными. Похожими на зверей?

— Не судите так строго. Наукой открыто несколько десятков стоянок неандертальского человека — в основном в пещерах. И лишь в единичных случаях в жилом слое тех незапамятных времен вместе с костями животных найдены и останки съеденных человеческих или неандертальских — как хотите — существ. Сейчас все больше специалистов склоняются к мысли, что каннибализм у неандертальцев был не нормой, а патологией.

— Патологией? — переспросила Катя.

— Мы тоже занимаемся этой проблемой. Патология поведения высших приматов весьма плохо изучена. А о патологии поведения древнейших предков человека мы вообще практически ничего не знаем. Это неизвестная земля за океаном сомнений.

Тут Катя хотела было задать вопрос о базе и шимпанзе, но отчего-то не решилась, а вместо этого спросила:

— Но неандертальцы извлекали мозг из своих убитых сородичей и поедали его. Пусть это патология, но ей было подвержено целое племя, жившее там, откуда, например, взяты вот эти останки. Разве нет? Разве не свидетельство эти вот черепа той древней, дикой жестокости? Или наши предки, подобно животным, еще не знали никаких моральных запретов, никаких понятий о добре и зле?

Балашова подвела Катю к бархатной банкетке, приглашая сесть.

— Мы, дорогая моя, смотрим на мир так, как диктует нам время, в котором мы живем, — молвила она спокойно. — Во времена неандертальцев — простите мой дурной каламбур — было совершенно иное время. Иными, я думаю, были и Зло, и Добро. Но они были — вот в чем дело.

— Но ведь это наши предки. Что-то общее в нас должно быть. Мы же от них произошли, — настаивала Катя.

— Ну это, впрочем, спорно. Вопросы происхождения… Кто был Авель, кто Каин, кто Адам. Нет никакой ясности в этой загадочной материи. Но вы правы — общее у нас есть.

— И что же это?

— Боль, смех, голод, слезы, влечения, красота, привязанности, надежда.

Катя молчала. Она не знала, в какое из этих понятий, якобы присущих ископаемым людям, ей труднее всего поверить.

Наконец она спросила:

— Неужели неандертальцы понимали и ценили красоту?

Балашова усмехнулась:

— В некоторых их погребениях обнаружена цветочная пыльца. Они клали умершему собрату цветы. Что заставляло их так поступать? Только ли скорбь?

— А привязанности?

— В пещере Шанидар в Иране открыто погребение неандертальца-калеки. Он прожил, по их меркам, долгую жизнь и умер в преклонном возрасте. И все это время о нем, существе, терзаемом артритом, существе с отсохшей рукой, который никакой реальной пользы не мог уже принести племени, а был всего лишь лишним ртом, сородичи бережно и трогательно заботились.

— Значит, неандертальцы не убивали стариков?

— Те, что жили в пещере Шанидар, — нет.

— А другие?

Балашова молчала.

— Собирали цветочки, заботились о больных и при этом поедом ели друг друга. Это они ведь камнями головы разбивали, да? — спросила Катя. — А затем лакомились мозгом… Как же все это в них могло сосуществовать?

— Сосуществовало. И это свидетельство того, как мало мы знаем о том, что «может быть» и что «есть на самом деле» как в человеке, так и его прародителях. Как и в нас с вами, Катюша, — Балашова улыбнулась. — В современном человеке разумном многое «может быть», такие сюрпризы, что… Да вы, наверное, и сами, как журналист, об этом задумывались, верно?

Катя кивнула.

— И все же, по-вашему, каннибализм неандертальцев — это патология их поведения: А как же тогда каннибализм людей? До сих пор существуют дикие племена, у которых людоедство — норма. И не только по причине голода. Даже в нашем мире есть те, кто это делает.

— Но разве для нас это тоже норма?

— Нет, конечно. Это все больные, психи…

— Патология поведения не всегда следствие психического заболевания, — возразила Балашова. — Корни ее не в больном мозге.

— А в чем?

Старая профессорша встала.

— Много людей — много мнений. Я свои могу изложить только в форме догадки, а это не слишком-то интересно. Если вы так интересуетесь этой темой, вам следовало бы побеседовать с одним нашим сотрудником — Олегом Званцевым. Он большое внимание уделяет изучению этого вопроса. Однако его сейчас в институте нет, и появится он не раньше ноября.

Тут Катя хотела было плавно перейти к теме базы, но Балашова взглянула на электронные часы на стене и сказала:

— Половина двенадцатого уже. Надо вниз спуститься. Ко мне сегодня старинная приятельница пожалует. По пути зайдет из поликлиники на Арбате. Извините, должна вас покинуть на время. Но сначала провожу вас.

Она довела Катю до дверей одного из кабинетов и направилась к лестнице. Мещерский сидел за столом, где громоздились картонные папки, альбомы, и листал пухлую подшивку отксерокопированных отчетов.

— Ну и как продвигается твоя работа? — осведомилась Катя, усаживаясь напротив. — Успехи есть?

Мещерский уныло покачал головой и процитировал «Сон в летнюю ночь»:

— Все это, Катенька, «плач муз, скорбящих о судьбе науки, скончавшейся в жестокой нищете». Кое-какие сведения мне для поездки сгодятся, остальное же… — он махнул рукой. — Мне не сведения, а гроши нужны.

Катя дотянулась до толстой книги, лежащей на столе.

— А это что такое? «Доисторический человек. Кембриджский путеводитель», — прочла она английский заголовок. — Ого, с картинками! Это справочник. — Бегло просмотрела раздел о неандертальцах. Ей хотелось увидеть: какие они все-таки были? Очень ли звероподобные и страшные? Оказалось, нет — немножко угловаты, крепко сбиты, короткошеи и низколобы, но — вполне люди.

— Удалось что-нибудь вытянуть из Балашовой? — спросил Мещерский, не отрываясь от подшивки, — О чем вы там беседовали?

— О моральном облике этих вот созданий.

— Ну и как?

— В этом институте, Сереженька, оказывается, изучают патологию.

Мещерский поднял голову.

— Да, патологию поведения высших приматов, — продолжила Катя. — И занимается этим вопросом некий Олег Званцев. Колосов упоминал его. Он сейчас на базе в Новоспасском.

— Очень интересно, — хмыкнул Мещерский. — Только совершенно непонятно.

— Непонятно. — Катя щелкнула замочком сумочки, достала две карамельки и угостила князя. — Но это все оттого, что мы полные профаны в естественных науках. Я еще в школе биологию прогуливала. А выходит — зря.

Мещерский работал до трех. Все это время Катя бродила по музею, потом тихонько сидела у окна и листала кембриджский справочник. Половину специальных терминов, переполнявших его, она так и не сумела перевести.

Перед уходом они зашли в кабинет Балашовой попрощаться. Та чаевничала в обществе сухой, прямой, как палка, коротко стриженной старушки, облаченной, несмотря на жару, в теплый шерстяной костюм. На столе перед ними среди чайных чашек, блюдечек и коробок конфет стояла фотография мужчины со скрипкой, уже виденная Катей прежде.

— Леонид был славный человек, Ниночка. Рыцарское сердце, — вещала старушка в костюме, касаясь фотографии. — Я, грешным делом, всегда завидовала вашему браку. Ну а что с ремонтом памятника? Виктор договорился?

— Договорился, — ответила Балашова. — Но там такие цены!

— «Новодевичка» — что же ты хочешь? А памятник ты ему сделала прекрасный. Леониду, бедняжке, он понравился бы. В нем есть этакая строгость, строгость и чувство достоинства. Он ни роскошью, ни оригинальностью не бьет в глаза, но его забыть невозможно.

— Вот краску надо купить. Цепь — там ведь вместо ограды цепь — подновить необходимо. И гранитные блоки надо заменить. Виктор все заказал. Фирма должна привезти, но мастеров надо нанимать на кладбище, а это… — Балашова увидела Мещерского и Катю. — А, вы уже освободились? Вот и хорошо. Милости просим к нашему шалашу.

Катя начала было отказываться, но Балашова и ее говорливая приятельница настояли на своем.

— Нинель Григорьевна, а кто это? — спросила Катя, указывая на фотографию. — Лицо очень знакомое.

— Это мой покойный муж, — ответила та.

— Это, дорогие мои, Леонид Олейников, — важно произнесла ее приятельница. — Да, да, великий Леонид Олейников.

— Скрипач? Господи, конечно! — Катя с изумлением смотрела на фото.

— Скрипач и дирижер, и муж Ниночки. Они, да будет вам известно, прожили четверть века и ни разу не поссорились. И того же, — старушка лукаво взглянула на Катю и Мещерского, — я желаю и вам.

Глава 21

АРЕНА

Поиски Константина Юзбашева начались сразу же после того, как Колосов вернулся в управление. Узнав, кто из его подчиненных на месте, он вызвал всех к себе, раздал по телефонному справочнику, поручив обзвонить все указанные там НИИ, профилирующие по биологии, зоологии и антропологии. Их было не так уж много. Сам же начал наводить справки об общежитиях. Однако звонок на Серебряную набережную ничего не прояснил. Заведующий, с которым после долгих препирательств наконец-то соединили начальника отдела убийств, сообщил, что Юзбашев съехал неделю назад, забрав все свои вещи.

— Он не сказал, куда направляется? — допытывался Никита.

— Я был в отпуске, ничего не знаю, — отвечал заведующий.

С великим трудом через УВД города Казани Колосов дозвонился и в Казанский университет, справляясь, не вернулся ли Юзбашев на прежнее место работы. Но на биофаке о нем давно ничего не слышали.

Пятница — короткий день. В пять вечера звонить куда-либо было уже бессмысленно. Поэтому утром в субботу, едва переступив порог своего кабинета, Колосов снова повис на телефоне. Проигнорировав предупреждение Званцева, он обзвонил и Московский зоопарк, и кафедру биофака МГУ, а затем принялся за цирки. В Новом администратор чуть было не обнадежил его, что есть, мол, но оказалось, что просто перепутал фамилию. На Цветной бульвар Никита звонил с некоторым душевным трепетом: ну как нарвешься на самого Никулина? Однако и там начальнику отдела убийств помочь ничем не смогли.

К полудню Колосов совсем пал духом, безнадежно просматривая телефонный справочник, испещренный галочками проверенных мест предположительной работы Юзбашева, который все больше начинал напоминать ту иголку, что виртуозно прячется в таком грандиозном стоге сена, как столица.

В начале первого в кабинет заглянул Коваленко.

— Все сидишь? Домой не собираешься? — спросил он. Как человек, только что отбарабанивший сутки, он мог себе позволить такую роскошь. — Результаты?

— Дырка от бублика, — Колосов швырнул справочник на подоконник. — Вот только что в цирк на Цветной звонил. Глухота. И куда теперь?

Коваленко полистал телефонный справочник.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А в Олимпийскую деревню?

Никита оторвался от мрачного созерцания повязки на руке.

— А что там?

— Цирк-Шапито. Прошлую субботу Ленка моя с подружками ходила. Вернулась в полнейшем восторге. Целый вечер мне про клоунов и тигров рассказывала.

— Так туда номера нет, но… подожди-ка, — Никита быстро связался с дежурным по УВД Юго-Западного округа, узнавая телефон отделения милиции, обслуживающего Олимпийскую деревню.

Около получаса он беседовал с различными чинами от лейтенанта до майора, а затем его соединили с неким старшим оперуполномоченным Свидерко. Тот оказался на «сутках», и вот с ним-то Никита тут же нашел общий язык. Они сразу перешли на «ты».

Повесив трубку, он откинулся на спинку стула.

— Все.

— Что? Неужели нашли? — Коваленко даже привстал.

— Сейчас он подскочит туда, уточнит. Но вроде — да.

Он в паспортно-визовую звонил по другому телефону. И фамилию Юзбашева там уже слыхали.

Московский опер вышел на связь через полтора часа.

— Есть, — деловито отрапортовал он. — Слушай, друг, ты вот что. Ты давай-ка сюда. У них представление в половине пятого. Ну и сходим. Я приглашаю. Так этот Костя у вас в убийстве подозревается?

— В трех.

— Только ты эту гниду с моего участка сегодня же убери. Ладно?

— Договорились, — усмехнулся Никита.

— Встречаемся у кассы. У меня зеленый «москвичок», — бросил довольный Свидерко.

Никита отпер сейф. Коваленко наблюдал, как он достает и проверяет оружие.

— Его сюда привезешь? А потом что?

— Не я, — ответил Колосов. — А ты, Слава, его сюда привезешь. И вообще — сделаем так…

Он снял трубку и связался с дежурным по оперативно-поисковому отделу розыска.

* * *

Цирк-шапито встретил начальника отдела убийств бравурным маршем, рвущимся через выставленные на улицу динамики, развевающимися, точно пестрое белье на шестах, цветными флажками, гомоном толпившихся у кассы зрителей, пронзительными криками торговцев попкорном, писком и смехом детворы.

Из своих тридцати четырех лет Никита не был в цирке добрых четверть века. Неудивительно, что эта праздничная суета подействовала на него как некий новый раздражитель.

Свидерко ждал его у кассы. Это был маленький, плотный, похожий на упругий теннисный мяч блондин с блестящими голубыми глазами и пшеничными усиками, одетый в белесые джинсы и черную футболку. На его крепкой шее красовалась золотая цепочка.

— Салют коллеге! — приветствовал он Никиту. — Я тут справки навел. Он здесь, работает в номере братьев Полевых.

— Неужели на арене выступает?

— Нет, он за техника-смотрителя вкалывает. При зверюшках местных состоит, — ухмыльнулся Свидерко. — Такие, друже, зверюшки! Палец в рот не клади. Ну, давай командуй. Как работать будем? Сразу?

— Нет, сначала я хотел бы поговорить тут кое с кем. Свидерко одобрительно кивнул.

— Лады. Пойдем на представление взглянем. А потом я тебя к местному «справочному бюро» сведу. Есть тут такой дядя Сеня.

— А Юзбашев?

— Ой, мне эта губерния! Ты с кем работаешь, коллега? Ты со Свидерко работаешь, Николаем Акимычем. В спарринге, понял? А Свидерко знает, что есть спарринг — их бин натюрлих. И у него всегда все — зер гут.

— Ладно, зер гут, пошли, а то не пустят, — улыбнулся Никита.

Свидерко только махнул рукой, и к нему подбежал какой-то верзила в камуфляже, стоящий на входе. Они дружески пошептались, и их беспрепятственно пропустили в шапито.

Усевшись поближе к выходу на жесткую скамью, Колосов огляделся. Под оранжевым полотняным куполом зажигались огни. Там, в переплетении трапеций, веревочных лестниц, канатов и лонж вращался большой зеркальный шар, отбрасывавший тысячи бликов на арену, партер и ложи, постепенно заполняющиеся зрителями.

Никита вдохнул ни с чем не сравнимый цирковой запах — смесь конюшни, зверинца, разглаженного горячим утюгом шелка, застарелого пота и мятных конфет, пыли и душистого сена. Всем этим веяло из полузабытого детства, детства с пионерскими галстуками, линейками с визгом горна и барабанной дробью, культпоходами в кино и цирк, тот самый Старый, на Цветном бульваре. И если бы сейчас продавщица в кружевном фартучке протянула ему эскимо «Лакомку с орехами», он подумал бы, что…

— Мороженое! Мороженое! — донеслось сбоку. — Ленинградское! Шоколадное «Лав»! «Марс» с карамелью!..

— Вон ихний директор, — шепнул Свидерко, указывая на представительного конферансье во фраке с блестками, вышедшего на манеж. — Считай, что владелец этой лавочки.

Они смотрели представление. Программа не отличалась оригинальностью, но артисты работали хорошо и ловко. Были там воздушные гимнасты, свободно перелетающие с трапеции на трапецию, эквилибрист, одетый в серебристый костюм, кувыркавшийся в воздухе, точно человек-амфибия в волнах океана, уморительные яркие клоуны в ковбойских шляпах, пародирующие родео на норовистом пегом коньке с короткой гривой.

Больше всего ему понравились дрессированные лошади — крупные, лоснящиеся, с перевязанными бабками и пышными султанами в гривах — прямо царские кони.

Номер «Женщина-змея» заставил Колосова насторожиться. Наконец-то он увидел и кое-что для себя полезное. Гибкая, наряженная Шахерезадой акробатка танцевала с двумя удавами, грациозно обвитыми вокруг ее шеи и талии. «Ложноногих, выходит, вы тут уважаете?» — удовлетворенно отметил Никита.

— Пойдем, — шепнул Свидерко. — Тут щас ерунда будет. Гвоздя-то у них сегодня в программе нет. Дядя Сеня сказал: хворают артисты.

— А что за гвоздь? — полюбопытствовал Никита.

— «Тигры и лошади братьев Полевых». Это при них Юзбашев твой состоит. Ну, айда, потолкуем со «справочным бюро».

Они тихонько выбрались из зала, обогнули шапито и попали на задний двор, огороженный высоким металлическим забором.

Здесь, точно гигантские кубики головоломки, тут и там были разбросаны вагончики на колесах — побольше, поменьше, поуже, подлиннее. В одном ржали кони, в другом пело радио, в третьем гремели посудой, в четвертом гоготали гуси, а из пятого доносилось басистое «А-а-у-у-мм» —точно струна на контрабасе лопнула, — то был нетерпеливый рев тигра, предвкушавшего вечернюю кормежку.

И только тут, на этом темном, плохо заасфальтированном, заваленном разным жилым хламом дворе Никита и понял, что же такое настоящий цирк-шапито: кочевье.

Дядя Сеня — бывший жонглер и акробат, коверный клоун и вольтижировщик, а ныне старший лошадиный тренер и по совместительству ветеринар без диплома по конским болезням — встретил сыщиков гостеприимно. Пригласил в тесную времянку, поставил чайник на плитку, нарезал толстыми ломтями таллинскую колбасу, достал помидоры и полбутылки водки.

Пока он хлопотал, Колосов узнал у своего московского напарника, отчего тот настолько свой в среде цирковых артистов.

Свидерко поведал ему, что полтора месяца назад на шапито был наезд местной группировки. Приезжали «бичи», требовали с артистов дань за выступление в Олимпийской деревне.

— Ну, понимаешь, первый-то раз они сами отбились. У них тут силовик один есть — кулаки, что твои гири. Он этим качкам ребра, как спички, переломал, — рассказывал Свидерко. — Ну, они, естественно, в бутылку: приехали сюда ночью. Стрельба — туда-сюда, силовика всей кодлой начали колошматить. Ну а мы как раз с ребятами в отделении дежурили. Ну приехали. И так мы тут поработали славно — только эта падаль у нас зубы на асфальт выплевывала. Одиннадцать человек забили по указу в камеру, дело возбудили о вымогательстве. Словом — все чин чинарем. Ну а циркачи за это к нам со всей душой. Они ребята хорошие, правильные ребята. Жизнь только у них не сахар. Верно я говорю, дядя Сень?

Тренер ответил не сразу. Дождался, пока гости выпили и закусили.

— Жизнь как жизнь. Сборы хоть малые, но есть. Публика хлопает. Звери не голодают. Чего еще желать?

— Сборы-то вам в основном тигры Полевых дают, — продолжал Свидерко. — Чего у них там стряслось? Почему не выступают сегодня?

— Да прострел у старшего. Плашмя лежит второй день, — ответил дядя Сеня, — Жидкий народец пошел. Чуть заколет где — сразу на бюллетень. Вот прежде… Про Филатова слыхали? Это который медведей дрессировал. Ну, ему медведь позвоночник переломил, так он, душа моя, чуть из корсета вылупился — тут же на манеж. Боль терпел адскую. Наколют его перед номером обезболивающим, отработает он, уйдет за кулисы и упадет: во как к делу-то относились! А как же иначе? Публика пришла, твое имя в афише, изволь работать. А сейчас… — Он налил по второй.

— Значит, полосатики ваши теперь на младшем Полевом и на этом, как его… новеньком… Константине… Он откуда у вас?

— Завхоз наш его выкопал где-то. Говорят — с нами поедет. Полевые вроде им довольны.

— А вы с ним, Семен Семенович, говорили? Как считаете, подойдет он для вашей цирковой жизни? — вступил в беседу Колосов.

— Да он недавно у нас. Месяца еще не минуло. Кто его знает? Животину вроде любит, жалеет. Клетки у него в чистоте. Да и кураж есть — тигров не боится. Он ведь вроде интеллигент. А раз такой в разнорабочие подался, выходит, интерес у него есть какой-то.

— А какой, по-вашему? — допытывался Никита. — Зарплата?

— Зарплата у меня, старшего тренера, шестьсот, и то после дождичка в четверг, а у такого, как он, — вообще с гулькин нос.

— Ну а что тогда?

Дядя Сеня пожал саженными плечами.

— Шут его знает. Это у завхоза да у самого Кинстинтина спрашивать надо. А вы чего им интересуетесь? Натворил, что ли, чего?

— Да так, — Никита вздохнул. — Сомнения у нас кой-какие. Вот скажите, мог он незаметно отлучаться из цирка?

— Это смотря когда.

— Ночью.

— Мог.

— А рано утром? Скажем, с пяти утра до половины одиннадцатого?

— Нет.

— Почему?

— Так утром у него самая работа. Зверей кормить, клетки чистить. Полевые за этим строго следят. Нет, утром не мог.

— А все же он отлучался.

— Ну, не знаю. Может, его отпускали?

— Может быть. А вот номер с удавами давно у вас в программе? — полюбопытствовал Никита.

— Лет восемь уж как.

— А змей где берете?

— Покупают. Раньше через управление цирками поставки шли, теперь и частников привлекают.

— Значит, если вашему директору предложить купить змей, ну, скажем, без документов — накладных там, купит он?

Тренер усмехнулся.

— Он у нас мужик тертый. Его на мякине не проведешь. Смотря какие шеи, какую цену заломят.

— А в последние дни таких… покупок не было?

— Нет. Все бы знали. Такое сразу известно становится.

— Ладно, спасибо вам большое за ужин. — Никита поднялся. — Где повидать-то вашего техника можно?

— Вон четыре крайних вагона, там их все хозяйство, — указал в окно тренер. — Только вы там осторожнее.

Колосов совет учел и к клеткам с тиграми приближаться не стал. Они подошли к колонке, вымыли руки. Отсюда было хорошо видно и вагоны, и их полосатых обитателей.

— Вон Юзбашев, — указал глазами Свидерко. — В сапогах с ведром.

Никита наблюдал за высоким стройным брюнетом в синем рабочем халате, неторопливо шествующим к трейлеру на колесах с надписью на дверях: «Осторожно, посторонним вход запрещен».

— Пошли, — сказал Колосов, поворачиваясь к нему спиной.

— Как? Ты же обещал…

— На это у меня подчиненные имеются, — Никита кивнул на входивших в цирковые ворота Коваленко и двух сыщиков своего отдела. — Я с ним в кабинете встречусь. Там мы и потолкуем. А то тут соблазнов много.

— Ишь ты, тактик. Какие тут тебе соблазны?

— Цирковые, — Никита улыбнулся, и они неторопливо пошли к машинам, оставленным с внешней стороны ограды.

Юзбашева привезли в управление в половине восьмого вечера. Никита действительно встретился с ним в кабинете.

Юзбашев не казался ни встревоженным, ни испуганным. В темных глазах его сквозило только недоумение. Без замызганного халата он выглядел вполне приличным молодым человеком — вельветовые джинсы, маечка «Адидас», кроссовки. На руке хорошие японские часы.

Лицо его, смуглое, с выдающимися татарскими скулами, резко очерченными бровями и темной полоской усиков, напомнило Никите лицо юного хана из прочитанной еще в детстве пушкинской сказки. Он понял, почему Иванова с таким пылом защищала этого человека.

Юзбашев был прямо создан, чтобы возбуждать обожание у розовых, рыхлых и целомудренных блондинок.

Никита представился, предложив Юзбашеву сесть. Тот внимательно оглядел кабинет.

— Я первый раз в милиции, — сообщил он. — Тем более в такой важной, с мраморным подъездом. А что, собственно, произошло?

— Скажите, Константин…

— Русланович.

— Константин Русланович, вы работали на базе НИИ изучения человека в Новоспасском? — задал первый вопрос Колосов.

— Да. А что случилось? С Зоей… Зоей Ивановой что-нибудь? — Кровь вдруг отхлынула от смуглых щек Юзбашева. — С ней все в порядке?

— А почему с ней должно быть что-то не в порядке? — удивился Никита. — Жива-здорова. Но на базе действительно произошло ЧП.

— Какое?

— Кража.

— Кража? А-а… Ничего себе! А что украли?

— Из серпентария змей.

— Ничего себе! — присвистнул Юзбашев. — А я-то, простите, при чем?

— Видите ли, у нас уже есть подозреваемый, — задушевно вещал Никита. — И мы сейчас опрашиваем всех сотрудников базы, как действующих, так и уволившихся, на предмет наведения кое-каких справок.

— А кого вы подозреваете? — спросил Юзбашев с любопытством.

Никита виновато улыбнулся.

— Увы, сказать не могу. Так вы сколько на базе проработали?

— Около двух лет.

— А кто вы по специальности?

— Этолог. Изучаю поведение животных, эволюцию поведенческих структур, изменения в генетических, наследственно закрепленных особенностях поведения, вызванные различными внешними факторами.

— Ясненько, — хмыкнул Никита. — А с какими именно животными вы на базе работали?

— С обезьянами-шимпанзе. В серии опытов принимали участие и змеи. Но я по ним не специалист.

— А что же не довели работу до конца? Почему уволились?

Юзбашев криво усмехнулся.

— Исчерпал все тамошние возможности.

— А в цирке… Что же вы в цирке… Знаете, как-то странно: ученый серьезный и на побегушках при клетках.

— Нормально. Я человек неприхотливый. А в цирке у меня материал интересный: у Полевых, у которых я служу, номер тигры и лошади, хищники и жертвы. И все сосуществуют пока без кровопролития. Чем не тема для изучения эволюции обоюдного поведения животных и изменений, внесенных в него дрессировкой?

— Да, возможно. Вам видней, — согласился Колосов. — Цирк — это здорово. А вот какой зверь, по-вашему, самый опасный даже в цирке?

Юзбашев улыбнулся этому неожиданному вопросу, столь странно звучащему в стенах кабинета, где окно было зарешечено, а на полке красовался Уголовный кодекс.

— Медведь, я думаю, — ответил он после паузы.

— Почему?

— Совершенно непредсказуем. Отличается весьма неровным характером.

— А вот обезьяны-шимпанзе, они опасны?

Юзбашев опустил голову.

— Я в данный момент антропоидами не занимаюсь. Но это обширная тема. Начни мы ее обсуждать, нам с вами ночи не хватит.

— Да, время-время, я понимаю. Отвлекся, — заспешил Никита. — Ну, вернемся к краже. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Я ушел оттуда, и все дела базы меня как-то мало волнуют, — сухо ответил Юзбашев. — Я никого не подозреваю.

— У вас ведь там друзья остались, коллеги… Вот гражданочка Иванова… Вы их не навещаете, нет?

— Нет.

— А что так? Работы много?

— Конечно. Новое место, мои исследования — не до поездок как-то.

— Понятно. А когда последний раз вы там были?

— В середине мая, когда увольнялся, числа пятнадцатого.

— И с середины мая вы туда, значит, ни ногой?

— Я уже сказал.

Никита смотрел куда-то поверх головы Юзбашева, лицо его было непроницаемым.

— А вот когда вы спросили об Ивановой, вы что-то конкретно имели в виду?

— Н-нет. Просто я подумал… — Юзбашев запнулся, но затем закончил твердо: — Раз меня на ночь глядя приглашают проехать в уголовный розыск, значит, действительно стряслось нечто серьезное.

— С Ивановой? Но с таким же успехом можно было подумать и об остальных ваших коллегах — об Ольгине, Званцеве или той старушке… — Колосов сделал паузу, следя за выражением лица собеседника. — Калягина ее фамилия, кажется?

Юзбашев смотрел в окно, где гасли последние блики вечерней зари.

— А что, на базе может что-то произойти с кем-то из сотрудников? — продолжил Никита. — Я правильно вас понимаю?

— Может, — ответил Юзбашев нехотя.

— И что именно?

— Откуда же я знаю?

— Но ваше предположение на чем-то основано?

— На инстинкте, — усмехнулся этолог. — На врожденном инстинкте самосохранения, присущем любому живому существу.

— М-да, — Никита потрогал ямочку на подбородке. — Так, значит, о краже из серпентария вы нам ничего сообщить не можете?

— К сожалению, нет.

— Тогда спасибо. Не буду вас больше задерживать. — Колосов поднялся. — Давайте ваш пропуск. Всего хорошего.

После ухода этолога он тут же связался с дежурным. Коваленко, ожидавший в соседнем кабинете, вошел с двумя чашками крепчайшего кофе.

— Об убийстве Калязиной речи не было? — спросил он.

— Нет. Сказка не сразу сказывается, Славик. — Колосов хищно потянулся, расправляя мускулы. — С этим ученым у нас длинные беседы предстоят, и неоднократные. Я его пока только озадачил.

— И отпустил? Свидерко завтра кондрашка хватит.

— Недолго Костику на воле гулять, — процедил Никита. — Пусть пока порезвится. Под «наружкой» это даже забавно. Посмотрим, как он себя поведет. В том, что он тут мне наплел, ни слова правды нет. А ежели человек столь вдохновенно лепит горбатого, значит, цель у него какая-то есть — тайная, заветная. Мы его встревожили, вспугнули. Теперь ход за ним. И думаю, ждать нам долго не придется.'

Глава 22

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

В воскресенье Катя занималась дома генеральной уборкой. И жадно ждала телефонного звонка. Отдраила кухню, прокрутила белье в машине. Руки делали, делали, а голова…

— Все. Не могу больше, — это, было заявлено ровно в четыре часа дня в пустой квартире (Кравченко с самого утра разбирался с накопившимися делами в офисе). — Я так больше не могу! Понятно вам?

«Вы» — Наполеон Бонапарт с маленького портрета на книжной полке — самый преданный и постоянный Катин слушатель — грустно смотрел на нее из-под своей знаменитой треуголки.

Катя отшвырнула тряпку, которой протирала пыль, и отправилась в ванную.

Спустя полчаса, освеженная и повеселевшая, она набрала номер Мещерского (тот оказался дома) и сообщила, что…

— Мы идем сегодня на вечер. Ты не забыл?

— Я? — испугался тот. — А разве мы собира…

— Ты забыл? — повысила голос Катя. — Начало в семь.

— А куда, собственно… — совсем растерялся Мещерский. Но Катя дала отбой.

К шести он примчался к ней на Фрунзенскую. Дверь ему отворил Кравченко.

— Иди, иди, старик, — напутствовал он приятеля. — Вечерок скоротаете. Катька билеты нашла, про которые позабыла давно. Вот как полезно дома-то убираться! Не куда-нибудь идете — в Зал Чайковского на поэтический вечер. Ну и скатертью Дорожка. А я у видика покемарю. Охо-хо! — Он зевнул.

Мещерский уныло поплелся в комнату.

Однако, после того как вечер в концертном зале, где старый модный поэт, раскатисто грассируя, вещал о том, что «Кар-р-р-фаген должен быть р-р-р-разрушен!», был позади и они вдвоем с Катей шагали по пустынной ночной Тверской, настроение Мещерского резко улучшилось. Он крепко сжимал Катину руку и смотрел на свою спутницу такими глазами, что казалось — прикажи она ему немедленно броситься под копыта коня Юрия Долгорукого или свергнуть с крыши магазина «Наташа» аляпистый рекламный щит, он тут же совершил бы все эти нелепости с великой радостью.

Катя чувствовала, что спутник ее взволнован, и ей было грустно оттого, что она отлично знала причину этого волнения. Они дошли до метро молча. У Госдумы Мещерский поймал частника. На Фрунзенскую ехали тоже молча.

Он проводил ее до лифта. Хотел что-то сказать и…

— Ну… ну ладно. Пока. Спокойной ночи. Я на той неделе в музее буду работать, постараюсь все разузнать.

— Хорошо. — Катя улыбнулась.

— И о патологии тоже… — он все не отпускал ее руку.

— Хорошо. Я позвоню, Сереженька, — она наклонилась и звонко чмокнула его в гладко выбритую щеку, пахнущую туалетной водой «Дакар».

Двери лифта закрылись.

В квартире грохотал телевизор. Кравченко полулежал в кресле.

— Ну, насладились? — спросил он. — Много поклонниц насчитали? А поэт по-прежнему носит платочек вокруг шеи вместо галстука? Ну, давай рассказывай: «Вол-ни-ительно, фе-ери-и-ично!»

Катя села на подлокотник его кресла.

— Хороший фильм? — спросила она устало.

— Отважная брюнетка — капитан милиции, посланная на выполнение опасного задания, неожиданно встречает свою первую любовь в лице «крестного папы» провинциальной мафии, — отрапортовал Кравченко. И добавил: — Море соплей.

Катя нажала на кнопку пульта. Кравченко обнял ее, s зарылся лицом в ее волосы.

— Девчонка звонила, — шепнул он. — Час назад. Ждет тебя завтра в восемь. Сказала — ты знаешь где.

Катя тяжко вздохнула. Завтра — понедельник. А она не любила начинать важные дела в столь невезучий день.

И действительно, понедельник подтвердил свою славу. На работе у нее минутки свободной не выпало — машинка так и стучала. Катя работала над репортажем по операции «Допинг», отбирала фотоснимки, ездила в редакцию «Криминального вестника», встречалась с ветеранами следствия, набирая материалы к грядущему юбилею этой службы.

Только к шести вечера она управилась со всем неотложным и срочным. Четверть седьмого она выскочила из главка и сломя голову кинулась в метро, торопясь на автобус до Каменска.

Еще днем она созвонилась с Ирой Гречко, тыл на всякий случай был обеспечен, однако… Кравченко еще утром лениво предложил ехать вместе, но Катя от его компании отказалась — на это имелись причины. С байкером Жуковым, если действительно Кораблина устроила эту важную встречу, ей хотелось побеседовать интимно и со всей, отпущенной ей богом серьезностью.

Она увидела их сразу, едва только вошла в школьный двор: два тонких силуэта в летних сумерках среди старых вишневых деревьев.

Светлана ждала ее на крыльце флигеля. Роман Жуков стоял внизу, у самых ступенек. Снизу он и смотрел на Кораблину. ТОЛЬКО НА КОРАБЛИНУ.

Его мотоцикл был тут же — яркий, сверкающий. С сиденьем бордового цвета, лихо приподнятым, точно кавалерийское седло, с великим множеством хромированных наворотов. На сиденье лежал черный шлем, точно рыцарский — только без плюмажа.

Жуков-старший вблизи выглядел очень-очень юным. Даже на девятнадцать свои не тянул. Кожа его, загорелая, покрытая пылью, была еще по-детски гладкой — ни намека на растительность. Фигура угловатая, хрупкая. Глаза… Их затеняло что-то. Катя не находила слов, чтобы описать это. Жажда? Надежда?

Однако все это предназначалось только Кораблиной. Когда Жуков переводил взор на Катю, она не чувствовала ничего, кроме его полнейшего равнодушия.

Странная штука первая любовь. Особенно если наблюдаешь ее со стороны. Нигде не ощущаешь себя настолько лишним, как в компании влюбленных, что стыдятся при тебе говорить друг с другом.

Но Катя, как бы ни было ей неприятно такое пренебрежение, решила не обращать на него внимания.

— Я Екатерина Петровская, добрый вечер, — представилась она с достоинством.

— Знаю. У меня твой телефон валяется где-то, — отозвался Жуков.

— Кеша передал?

— Он.

Катя не стала допытываться, отчего старший Жуков не позвонил ей. К чему?

— Ну, зачем я тебе? — спросил он. — Ты из ментовки?

— Я из милиции. Я журналист. А нужен ты мне, чтобы познакомить меня с этим вашим предводителем. С Акелой.

Жуков усмехнулся, стер кожаной перчаткой-митенкой пыль со щеки.

— Кто-то слишком многого хочет. Прикинь.

— Роман, — тихо позвала Кораблина.

— Что? — он поднял голову. — Ничего.

— Когда ты видел Стасика в последний раз? — сурово спросила Катя.

— Утром. Ну… тогда… В общем, утром, за день до того, как…

— Он у вас жил?

— Жил. Кешка тебе сказал ведь.

— А почему ты вот ей, — Катя кивнула на учительницу, — не сказал, что Стасика выгнали из дома? Ты же знал.

Жуков молчал.

«Сукин ты сын, — думала Катя злобно. — Мальчишка. Свой интерес имел, поэтому молчал. Чтобы он тебе тут не мешал клинья подбивать».

— Почему Стасик от вас ушел? — продолжала она допрос.

— Я не знаю.

— Был кто-то, кроме тебя, в вашей квартире?

— Нет. — Однако ответ прозвучал как-то по-иному, чем прежние.

— Но ведь там что-то произошло! Почему Стасик так вдруг ушел? Почему болтался ночью по улицам, но не вернулся? Почему?

— Я не знаю. Может, с Кешкой они не поладили? Мальки ж, много им надо, чтоб поцапаться?

— Роман, я тебя вот при ней, при Светлане, спрашиваю еще раз.

— Да не знаю я! — Он с вызовом смотрел на Катю. — Меня ж там не было! Если бы я знал, то… — Он стукнул кулаком по перилам крыльца. — Ну что ты пристала ко мне?

Кораблина отвернулась, прислонилась к стене. Коса ее расплелась. Пышные волосы укрыли ее плечи словно шалью.

— Раз не знаешь, тогда ты познакомишь меня с Акелой, — нелогично, но безапелляционно заявила Катя.

— Нет. Я не могу.

— Нет, ты познакомишь!

— Да он с тобой говорить-то не станет!

— Станет. Это не твоя забота. Ты просто привезешь меня туда, где соберется ваша стая.

Жуков покачал головой. Катя шагнула к нему, с силой развернула его к себе.

— Ты, мотоциклист чертов, — прошипела она. — Ты что, не понимаешь? РЕБЕНОК УБИТ. Зверски. Тот ребенок, которого вот она, твоя Светка, на которую ты смотришь, словно пес голодный, любила. Из-за которого она виноватой всю жизнь себя будет чувствовать, хотя и не виновата ни в чем! Стасик убит. Его двадцать девять раз ударили ножом. Двадцать девять — ребенка одиннадцати лет, такого же, как твой Кешка! На нем места живого не осталось! А тот, кто это сотворил, — на свободе. Ходит по этому городу. Он может повторить все ЭТО хоть сегодня ночью с любым, как ты выражаешься, мальком. А я… я ведь не прошу тебя поймать его — я знаю, что ты, трус несчастный, скажешь: ментам не помогаю, я тебя прощу всего лишь отвезти меня туда, где собирается эта ваша дурацкая стая, которой бредил Стасик!

Жуков выдрался из ее рук.

— Я не трус! — крикнул он. — Я… Если б я только знал… догадывался, я бы сам… Света! Света!

Но Кораблина уже закрывала за собой дверь, покидая их.

— Дурак! — Кате хотелось отхлестать его по щекам, отлупить. Трясти так, чтоб зазвенели все эти идиотские заклепки, «молнии» и бляхи на его куртке. — Дурак, мальчишка! Она же любит тебя, а ты ради нее не хочешь даже…

— Но он не будет с тобой говорить! Акела — не я.

— Это не твое дело. Повторяю: ты меня туда привезешь. И все.

Он молчал. Глядел на темные окна жилища Кораблиной.

— Ну? — Катя не отпускала его.

— Ладно. — Он выдохнул, словно собираясь прыгать в воду. — Черт с тобой.

— Когда?

— В среду — полнолуние.

— И что?

— Приезжай сюда к одиннадцати. Одна, без этих ваших дегенератов в масках с дубинками. Я отвезу тебя к нему… к нам.

Катя разжала пальцы.

— У вашего Акелы есть нормальное имя? — спросила она с усмешкой. — Тебя вот тоже Чилем звать как-то не очень.

— Иван.

— А фамилия?

Жуков отвернулся.

— Я приеду в среду в одиннадцать вечера одна, — пообещала Катя. Помедлила, а затем зашагала к остановке через этот темный, душный дворянский вишневый сад.

Пройдя немного, остановилась.

Жуков все стоял у школьного крыльца. Шлем его, черный, без рыцарского плюмажа, скатился с мотоцикла и валялся в траве.

— Что же ты? — крикнула Катя. — Иди к ней. Она же ждет. Иди! — И добавила шепотом: — Щенок бесхвостый.

Глава 23

ЗАГАДКА ЖЕНЩИНЫ

Было семь часов знойного вечера на Яузской набережной, когда в квартиру Мещерского, проигнорировав звонок, кто-то громко и требовательно постучал. Открыв дверь, Сергей узрел на пороге Вадима Кравченко. Тот отодвинул хозяина с порога, прошел в «географическую» комнату, сел на диван и, достав из кармана джинсов сигареты и зажигалку, закурил.

— Сегодня я ночую у тебя, старик, — сообщил он невозмутимо.

Мещерский тоже сел на диван.

— Снова поссорились? — спросил он. Кравченко отрицательно покачал головой.

— А что тогда случилось?

— Ничего. Она сказала: «Иди куда-нибудь, сегодня ты мне мешаешь».

— Катя собирается работать? Она же говорила, что не начнет новую книгу, пока…

Мещерский умолк. Кравченко скрестил руки на груди и медленно вытянулся на диване. Сигарета прилипла к его нижней губе.

— Ничего, что я к тебе? Домой не хочу, — сказал он тихо.

Мещерский кивнул.

— И что вы друг с другом делаете? Зачем?

— Свобода, равенство, независимость, творчество, — перечислил Кравченко и усмехнулся, — еще чувство юмора и невмешательство.

— Во что?

— Во все, когда это касается работы.

— Ты сам виноват в этом, Вадя. Ты начал это первый.

— Знаю, — Кравченко выпустил дым колечками, — кажется, я снова начинаю курить.

— Она же в шутку так сказала. Я уверен. — Мещерский вздохнул.

— Конечно, в шутку.

— А ты? Чего же ты? Зачем ты вот так?

— Она пошутила: «Ты мне мешаешь», — сказала она ангельским своим голоском. — Кравченко словно дирижировал сигаретой. — «Иди куда хочешь». А я… я просто правильно понимаю подобные шутки. Чувство юмора… Но скажи мне лучше вот что: почему это чаинки, взятые из одного пакета, ведут себя по-разному? Одни тонут сразу, а другие долго плавают? Я за завтраком вчера заметил в чашке.

— Глупец ты. Ох, какой же ты глупец! Как собака на сене — ни себе, ни другим.

— А ты попытайся.

— Дурак. — Щеки Мещерского вспыхнули. — Еще слово — в морду получишь.

— Вульгарно выражаетесь, князь Мещерский. Очень вам не идет.

— Да пошел ты!

— И ты туда же, — Кравченко перевернулся на живот. На широкой спине его, обтянутой серой футболкой, перекатывались мускулы. Рука с сигаретой безвольно свесилась вниз. — Ну и куда же я пойду?

— Что у вас там с Катей произошло?

— Ничего ровным счетом. Она ездила в Каменск к той девчонке. Вчера торчала весь день на работе. Потом пришла. Ну, все как обычно: ты ее знаешь — очень мило, очень радушно и дружно. Потом я… ну, в общем, что я — это не главное. Она же просто была в этот миг где-то не здесь, не со мной. Сидела, как болванчик китайский над томиком сказок дурацких, и все повторяла фразу из «Маугли»: «Было семь часов вечера в Сионийских горах, когда Отец Волк…» А глаза… Ну, знаешь это ее состояние. В упор она нас всех не видит, когда это находит на нее. Потом вот пошутила со мной… так. Ну а я не стал ей докучать.

— А где же ты целую ночь болтался?

— Нигде. Сел в машину и поехал.

— А днем?

— В офисе. Дела, брат, делишки…

— И не звонил ей? — допытывался Мещерский. Кравченко снова выпустил дым колечками.

— Странные вы люди, Вадя.

— Я — один.

— Нет, вы оба! — Мещерский тряхнул приятеля за плечо. — А я круглый болван, потому что служу громоотводом между вами. Она же… Катя… Ей же помощь нужна! Она сама только позавчера говорила: хочу, чтобы мы все вместе…

— Раскрывали убийства, — передразнил Кравченко. — Все раскрывали, раскрывали.

— Ничего смешного. Она же чувствует, как вы отдаляетесь друг от друга. Она хочет этому помешать. Но по-иному она не может. Ты сам виноват в этом. Эти ваши отношения — твое детище. Когда она чувствует, что ты не отзываешься, она просто замыкается.

— Она могла бы попросить меня.

— Да не будет она тебя просить! — взорвался Мещерский. — Пора б тебе уж знать ее характер. Она ни о чем таком тебя просить не будет, потому что ты сам…

— Я себя уже не переделаю, Серега.

— А она себя — тем более.

Кравченко оперся на руку и приподнялся.

— Ну было б все дело в мужике, — молвил он горько, — я бы понял. А так…

Мещерский только махнул рукой. Потом спросил:

— Она дома сейчас?

— Вчера сказала, что снова поедет сегодня в Каменск. Дома, наверное, уже.

— А зачем она туда опять собралась? Кравченко пожал плечами.

— После таких шуток как-то нетактично мне было, старик, интересоваться.

— Ты что, даже не спросил ее? — Мещерский сдернул со столика телефон-трубку и швырнул приятелю. — На, позвони ей. — Но, увидев, что тот не собирается этого делать, повысил голос, что бывало с ним довольно редко: — Я сказал: позвони ей.

Кравченко нехотя набрал номер Катиной квартиры, телефон молчал.

Молчал он и в девять, и в двенадцать, и в час, и в половину второго ночи.

В третьем часу утра приятели спустились во двор и сели в кравченковскую «семерку». У самых ее дверей Мещерский, ежившийся от холода, наткнулся на трупик голубя — недоеденную добычу кошки.

— Смерть производит гораздо более тяжкое впечатление летом, чем в другое время года, — сказал он, прикрывая останки птицы сломанной с куста веткой. — Яркое солнце, буйство природы и холод могилы, и мрак — несовместимы.

Кравченко завел мотор. По пути в Каменск они молчали. Князь видел в переднем зеркальце лицо своего друга: оно словно застыло. В уголке губ Вадима торчала давно потухшая сигарета.

Глава 24

ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ НОМЕР ОДИН

Дни, прошедшие с момента памятного общения с Константином Юзбашевым, оказались для Колосова весьма непростыми. Сложившаяся ситуация требовала принятия ясного решения. Следователь Спасской прокуратуры, ведущий дело Калязиной, склонялся к более мягкому варианту развития событий, явно оттягивая срок привлечения этолога к уголовной ответственности за умышленное убийство. Следователь вполне справедливо требовал веских доказательств, улик неопровержимых и бесспорных. В противном случае прокуратура только пожимала плечами и устало возвращалась к грудам уголовных дел.

Прошли сутки, миновали вторые, третьи. О Юзбашеве не сообщалось ничего нового. Наружное наблюдение докладывало, что объект целыми днями не покидает территорию шапито. Никита терпеливо выжидал, в глубине души отчаянно скучая, как вдруг одно происшествие, случившееся утром в среду, внесло некоторое разнообразие и азарт в атмосферу этой малость затянувшейся охоты за призраком.

Никита сидел у себя в кабинете. Просматривал взятые на проверку у молодых сотрудников оперативно-розыскные дела.

В кабинет, подобно тайфуну, ворвался Коваленко.

— Взяли! — возвестил он с порога. — Геронтофила взяли! Попытка нападения на старуху и — в четвертый раз обломилось!

— Где? — Никита, хотя сердце его и прыгало в груди, вложил в вопрос всю свою выдержку.

— На Красной Даче.

Красная Дача, поселочек, расположенный в двадцати километрах от Клина, славился фабрикой, где производили эмалированную посуду. Опергруппа выехала туда немедленно. И на этот раз пути вели сыщиков в сторону, противоположную Новоспасской зообазе.

Подробности происшествия, сообщенные Колосову начальником местной милиции по телефону, отличались краткостью: накануне ночью на гражданку Тихонову Варвару Филимоновну семидесяти пяти лет, работавшую ночным сторожем упаковочного цеха фабрики, было совершено нападение неизвестного в маске.

Зажав старушке рот, тот поволок ее к складским помещениям, где, как деликатно выразился начальник милиции, «попытался лишить ее одежды и предметов интимного туалета и вступить в половые отношения». Тихонова подняла крик. На ее счастье, мимо складов проходили двое подгулявших рабочих. Нападавший бросил жертву и, как был в не застегнутых штанах, кинулся наутек. Парни догнали его, намяли бока, скрутили, затем позвонили с проходной фабрики в милицию.

Сняв с пойманного маску, оказавшуюся шерстяным чулком с прорезями для глаз, они, к великому своему удивлению, узнали в нападавшем фабричного технолога Илью Киселева.

— Сколько ему лет? — осведомился Никита.

— Тридцать семь, — ответил начальник милиции. — Женат. Уважаемый интеллигентный человек. И вот поди ж ты! Жена — красивая баба, в коммерческой точке работает. А он надо же — на мощи польстился.

На всем пути на Красную Дачу словечко геронтофилия не давало сыщикам покоя. Происшествие обсуждали все: некоторым уже казалось, что с поимкой технолога-извращенца ставится точка в деле «убийцы старушек», другие, более осторожные, только хмурились и предостерегали от забегания вперед событий.

— Геронтофилия — редчайшее извращение, — возражал оппонентам Коваленко. — По теории вероятностей не получится, чтобы у нас в области в одно время действовали сразу два таких вот чертушки. Да наверняка это он!

Колосов слушал всех молча. Сидел на заднем сиденье дежурной «Волги», курил, стряхивал пепел за опущенное стекло. Мимо мелькали поля, леса, деревеньки и снова поля — заброшенные, заросшие травой и желтенькими цветами, названия которых он не знал. На душе начальника отдела убийств скребли кошки. Несомненно было только одно: геронтофилия действительно очень редкое извращение.

Криминальная история знала всего только двух чистых геронтофилов-убийц. Одного поймали, второго, увы, нет.

Колосов вспоминал, как сразу же после второго убийства, когда погибла старая художница в Брянцеве, он ездил за консультацией к коллегам в ГУУР. Просмотрел там данные программы-справочника по известным серийным убийцам, отметив необходимые аналоги: дело Кулика и дело Бостонского душителя.

Эти столь непохожие маньяки, орудовавшие в разное время и в разных странах, выбирали одни и те же жертвы — пожилых людей.

Дело Василия Кулика — иркутского доктора, работавшего на «Скорой», Никита отлично помнил. Когда его взяли, он учился в «Вышке» на последнем курсе. Некоторые курсанты, проходившие практику в Сибири, были включены в поисковые группы. Они много чего рассказывали тогда.

Удивительно, но объяснить свое маниакальное влечение к старухам Кулик (а он был первоклассный врач) так и не смог. Правда, в откровения с сыщиками и психиатрами он не пускался: виртуозно разыгрывал буйное помешательство со всеми тонкостями, почерпнутыми из справочников по судебной психиатрии. Ясности с ним так и не добились.

А вот дело другого, чистого геронтофила-убийцы вообще закончилось провалом. Он вошел в историю под именем Бостонского душителя, действовавшего в начале шестидесятых в США. Жертвами семи его убийств стали пожилые одинокие дамы, которых он задушил кого пояском от халата, кого чулками, а кого полотенцем.

И вот, размышлял Никита, в тихом подмосковном поселочке двое гуляк с ходу поймали классического геронтофила — это ли не ирония судьбы, не слепое везение, когда удача приходит совсем не к тем, кто в ней так нуждается?

Задержанный Киселев находился в одиночной камере местного ИВС. Колосов решил переговорить с ним наедине.

Железная дверь за его спиной с лязгом захлопнулась, и он оказался в узкой каморке, с крошечным зарешеченным окном под потолком, забранной сеткой тусклой «лампочкой Ильича», окрашенными зеленой липкой краской стенами и ледяным бетонным полом.

Киселев стоял у стены, сгорбившись, опустив руки. Лицо его в сумраке камеры было плохо различимо. Никита подошел почти вплотную и увидел, как по этим пепельным, успевшим уже покрыться сизой щетиной щекам катятся слезы — одна за другой. И мокрый след их точно борозда, проложенная от глаз к безвольному дрожащему подбородку.

— Садись, — сказал Никита. — Поговорим. Киселев полусел-полуупал на краешек привинченного к стене стула.

— Вы кто? Прокурор? — спросил он хрипло. Колосов назвал свою фамилию, должность.

Киселев не отреагировал, точно глухой. Прислонился щекой к холодной стене, закрыл глаза.

— Пропало все, — прошептал он, — пропала жизнь. — Помолчал, потом спросил: — Верочка уже знает?

Колосов поинтересовался, кого он имеет в виду.

— Жена.

— Нет. Пока не знает ничего.

— Не говорите… Не говори ей, что я сделал. Лучше скажи, убил кого-нибудь, ограбил. Только не правду.

— Почему?

Киселев молчал.

— Думаешь, если она узнает, что ты кого-то убил, ей станет легче? — спросил Никита. — А так ли это на самом деле?

— Что? — Губы Киселева едва двигались. И весь он застыл — сухощавое ладное тело его словно экономило движения: он почти не менял позы, почти не шевелился. Жили в нем только глаза. Из них текли и текли слезы: не ручьем, как у женщин, а капля за каплей.

— Так ли то, что, обвинив тебя в убийстве, мы солжем ей?

— Я не понимаю.

— Не понимаешь? Ну ладно. Эта старушонка, божий одуванчик, что ты с ней потом собирался делать?

— Со сторожихой? Ничего. Я не знаю. Все как в тумане было… Я сам не свой, не соображал, что делаю…

— Ты ее встречал раньше?

— Конечно. Каждый вечер мимо нее с работы шел. — Киселев сглотнул. — Каждый вечер.

— И что? Что на тебя вдруг нашло? — повысил голос Никита.

Киселев молчал.

— Зачем ты на нее напал? Где ты взял эту идиотскую маску?

— Старый чулок. В шкафу мне на глаза попался вчера. Странно как… Я никогда не думал, что это так будет… Я его взял, растянул и подумал: если его надеть, никто меня не узнает. Даже она…

— Сторожиха? Ты что, сразу о ней подумал?

Киселев снова сглотнул.

— Да, — выдавил он и уткнулся лицом в стену. — Какой позор. Господи боже, какой позор, позор, позор! Я умереть хочу. Почему они не убили меня там, а? Зачем все это? Разве я не умолял их убить меня?! Разве не кричал, что не хочу жить таким вот… таким… — Язык не повиновался ему, его словно душило что-то изнутри.

Колосову было жалко и противно на него смотреть. И муторно оттого, что он собирался сделать: что ж, допрос по делу об убийстве не терпит сантиментов. Удар наносят по самым слабым, в самую их мякоть, незащищенную сердцевину.

— Так солжем мы, сказав твоей жене, что ты — убийца, а? — спросил он. — Неужели солжем?

Киселев резко обернулся. Что-то было в его глазах, от чего Колосову вдруг стало не по себе.

— А если… если я скажу… признаюсь… что хотел ее убить. Меня расстреляют?

Никите за двенадцать лет работы в розыске часто приходилось слышать этот вопрос. И всегда его задавали по-разному: одни с напускной небрежностью, другие с трепетом, третьи с тупым упрямством. Но такого тона не было ни у кого. В вопросе фабричного технолога явно сквозила… надежда, и надежда светлая.

— Если я признаюсь, что хотел ее убить, меня расстреляют? — повторил он. — Могу я надеяться ?

Колосов опешил. Он никак не мог предугадать, что беседа с этим вот «слизняком», как окрестил он в душе задержанного, выльется в нечто подобное.

— Ты давно на фабрике вкалываешь? — спросил он, чтобы хоть что-то спросить самому и не ответить.

Киселев как-то сразу сник.

— Четырнадцать лет. После армии и заочного.

— Родился здесь?

— Нет, родился в Калинине. Тверь теперь.

— А на Красной Даче как оказался?

— Женился. После армии. — Слезы снова потекли из глаз Киселева. Одна застыла на подбородке. Потом капнула на порванную в драке синюю рубаху.

— Дети есть?

— Верочка не хотела. Потом не могла — у нее почки больные.

— Она что, не дала тебе, что ли? — грубо спросил Никита.

Киселев покачал головой.

— Я урод, — прошептал он. — Я давно это понял. Таких прежде на ярмарках показывали.

— Ты в Новоспасском бывал? — спрашивал далее Никита.

— Да.

— Когда?

— Прошлой осенью с женой за грибами ездили.

— А в Люберцах, в Ильинском?

— В Люберцах — да. Там у нашего сотрудника тещу хоронили, а в этом, на "и" которое, — нет.

— А в Брянцеве?

— А где это?

— Раз спрашиваешь, значит, не был?

— А где это? — повторил Киселев. Колосов только вздохнул.

— Что на тебя нашло, скажи ты мне?

— Я урод, — повторил Киселев. — Я не хочу жить. Понимаешь ты это или нет?! Ну ты же человек, ты же должен понять: я не могу… не могу…

На этом Никита поставил в разговоре точку. И верно — торопиться не следовало. Версии могло быть только две: либо все обстоит так, как излагает Киселев, либо он — отличный актер, лжец и мистификатор. Однако в любом случае ход с предвкушением расстрела оказался для начальника отдела убийств неожиданным и малоприятным.

— В разговоре с Киселевым необходимо всячески избегать прямых упоминаний об убийствах старух, — инструктировал он Коваленко, который должен был курировать это дело. — Как спрашивать об этом — думай сам. Но ни одного лобового вопроса. Ни одной крупицы информации ему. Ясно? Иначе мы крепко сядем с ним в лужу.

— Почему? — недоумевал Коваленко.

— Он возьмет все на себя, понимаешь? Все возьмет. Потому что он не хочет жить. Он жаждет, чтобы с ним покончили.

— Ну, это он так говорит, Никита.

— А мне от этого не легче, — Колосов говорил сухо и зло. — Только лохом я быть не желаю. И тебе не советую.

— Как он объясняет свое влечение к ней? — полюбопытствовал присутствующий при инструктаже начальник местного отделения милиции.

— Наваждение, давно его преследовавшее. А толчком к активному действию послужил чулок, найденный в шкафу… Да, вот и чудеса наши. А правда, что он работяг, когда они его лупцевали, просил, чтобы они прикончили его? — поинтересовался Никита в свою очередь.

— Правда. Я сам лично их опрашивал. Когда они связали его брючным ремнем, он у них без штанов с голым задом лежал и все просил-кричал: «Убейте меня, жить не хочу».

— Ну, в общем, поняли вы, какая у нас тут каша заваривается, — Никита поднялся со стула. — Вранья его мне не надо, а потому будьте с ним очень осторожны.

— С Тихоновой говорить будете? — спросил начальник ГОМ. — Она наверху у следователей сидит. Тоже плачет в три ручья. «Неотложку» уж ей вызывали, потом домой хотели отправить, а она — ни в какую: стыдно, голосит, от соседей совестно. Опозорил на старости лет.

— Вот Владислав с ней побеседует, — Никита кивнул на Коваленко. — А вы ко мне сюда пришлите, если возможно, сотрудников, что на место первыми выезжали, и протокол его задержания по 122-й принесите. Что там при нем обнаружили?

Коваленко ушел беседовать с потерпевшей, а Колосову достались бумаги да трое молоденьких милиционериков патрульно-постового взвода, не слишком-то разговорчивых и наблюдательных.

Но все, что его интересовало в первую очередь, Никита выудил у них быстро: когда патруль ППС приехал к фабричным складам, насильник был уже связан и сильно избит. На вопрос Колосова, был ли он обут, и если да, то во что, — патрульные ответили в один голос: «А как же иначе? Вот в те самые кроссовки, что и сейчас на нем в камере». Никита спросил, осматривали ли патрульные место происшествия до прибытия опергруппы и следователя. Те снова отвечали хором: «А как же иначе? Вещи еще старухины при свете автомобильных фар искали, которые он с нее сорвал».

«Трусы-то ее на ольхе болтались, как белый флаг, — фыркнул один весьма развязно. — Он их на бегу туда зашвырнул. Я лично лазил, снимал».

На вопрос, не заметили ли патрульные где-либо камня, кирпича или другого тяжелого предмета, они все ответили отрицательно.

Не упоминалось о наличии камня и в протоколе осмотра места происшествия, который Никита прочел дважды, стараясь определить, что в нем все-таки пропущено.

Вернулся Коваленко, устало махнул рукой.

— Плачет Тихонова. Мы с ней толковали мало, в основном я ей капли считал. Жалко ее — сил нет, сердце даже заболело. Вот паразит проклятый! — Он привалился к стене, запрокинул голову. — Остеохондроз мой, эх, массажик бы сейчас, баньку… Ну, что делать-то будем, командир?

— Ты останешься здесь, а я вернусь к Юзбашеву, — ответил Никита, потер рукой лицо. — Как некстати все это, Слава. Ох, как некстати!

— Ты не веришь, что Киселев — тот самый?

— Когда будешь с ним говорить, попроси его разуться, — Никита словно и не заметил вопроса. — Пусть ступни тебе покажет.

— Зачем?

— Сделаешь выводы.

— Какие, Никита?

Колосов хлопнул его по плечу. Помолчал.

— Будь с ним поосторожнее, — предупредил в который уж раз. — Или он разыграл меня, как дешевку, или… если он не притворяется, у него тяга к самоуничтожению. Пусть за ним в оба смотрят, скажи начальнику ИВС, пусть мух не ловят. Иначе хлопот не оберемся.

Глава 25

ЗАДЕРЖАНИЕ С ПОЛИЧНЫМ

Жизнь, как известно, идет полосой, а долгожданные события имеют дурное обыкновение обрушиваться точно снег на голову в те минуты, когда их меньше всего ожидаешь.

Сообщение о том, что «Юзбашев действует», застигло Колосова в служебной машине на обратном пути в Москву. С начальником отдела убийств связались по рации.

Был тот час, когда сумерки сменяются ночью, когда затихают все дневные шумы, когда после всей этой беготни, суеты и нервотрепки смертельно хочется спать.

— Зевоту и прочие непотребства отставить. Рабочий день еще не кончен, — огорошил коллег Никита. — Кажется, хлопцы, едем в цирк.

Через несколько минут на связь неожиданно вышел Славянкин, «ответственный» за Юзбашева. Вместе с подключившимся от местного управления к операции Свидерко он осуществлял наблюдение за этологом. Славянкин докладывал, что в ночном шапито наблюдается какая-то возня. Спустя часа два после окончания вечернего представления в задние ворота цирка въехал фургон «Тойота». Из него вышли двое. Тут же появились Юзбашев и еще какой-то мужчина — Свидерко опознал в нем заведующего хозяйственной частью цирка.

Компания подогнала фургон к вагонам, где располагались склады циркового имущества, и начала быстро грузить какие-то коробки и тюки.

Переговорив со Славянкиным и приказав ему продолжать наблюдение, Колосов попросил, чтобы с ним связался и Свидерко. Тот не заставил себя ждать. Судя по голосу, московский опер кипел жаждой подвига.

— Что ж ты, друг мой ситный, «обул» меня с этим своим?.. — Брань его так и зажурчала в ушах Никиты. — Я, к едреной фене, к тебе, как к родному, а ты… меня…

— Слушай, проехали. Так надо было, — виновато шепнул Колосов. — Я его ну не мог сразу взять, пойми. Не на чем цеплять было. Зато сегодня… Будь человеком, выручи еще раз. Мои орлы — сам видишь — салаги еще. Так все молодцом у них, но — горячие, зеленые. На тебя, Коль, вся надежда, на твой опыт. А я минут через тридцать-сорок сам у вас буду. Мы на Киевском уже.

— Да через сорок минут тут весь цирк вывезут, — хмыкнул Свидерко. — Ладно, губерния. Когда Москва вам не помогала? Не дрейфь. Свидерко, когда он в спарринге, зла не помнит. Срисуем твоего… комар носа не подточит.

— Только без… — напутствовал Никита, — у нас с этим строго.

— У нас тоже. Но хочешь жить-служить — умей следов не оставлять.

Ах, какой русский не любит быстрой езды! Но такую езду, как в эту душную июльскую ночь, даже такой ездок, как начальник отдела убийств, не одобрил. Натруженный мотор дежурной «Волги» утробно ревел, и сама она тряслась, как эпилептик в припадке.

Никите и его товарищам казалось: еще секунда, и развалится она в пух и прах, а они дружненько влипнут в асфальт. Невозмутимым оставался только водитель. Стиснув зубами сигарету, кидая на спидометр соколиные взоры, он будто забыл про тормоза, лихо закладывал виражи на поворотах, ослепляя редкий встречный транспорт фарами и оглушая его включенной на полную мощность сиреной.

«Волга» превзошла себя: не лопнула с натуги и доставила опергруппу к воротам шапито не через сорок, а через тридцать две минуты!

Выскочив из машины, Никита сразу понял: они прибыли в самый разгар каких-то событий. Даже вой их голубого маяка не мог перекрыть адского шума, доносившегося с циркового двора. Там кричали люди, бесновались и трубили животные, грохотало какое-то железо и в довершении всего в ночном воздухе вдруг один за другим гулко хлопнули два выстрела. А затем… затем грозно и яростно заревел тигр! Никиту от неожиданности прошиб холодный пот. Снова прогремел выстрел. Пересилив себя, Колосов ринулся вперед, и вот что предстало его изумленному взору.

Возле нагруженного фургона «Тойоты», пугливо прижимаясь к ее металлическим дверям, застыли Славянкин и трое не знакомых Колосову мужчин. За вагонами-складами толпились работники цирка: выглядывали и тут же прятались, как мыши в нору. Все они были полуодетые, видно, только что поднятые шумом с постели.

Некоторые бурно жестикулировали, подавая новоприбывшим какие-то знаки. Никита ничего не мог разобрать: прямо в глаза ему бил свет прожектора, укрепленного на крыше вагона с огромной надписью сбоку: «Осторожно! Посторонним вход запрещен!»

Привыкнув к свету, он, наконец, разглядел, что двери вагона распахнуты настежь.

— Никита Михайлович! — Колосов с трудом узнал голос Славянкина (тот как-то невообразимо сипел). — Он… Юзбашев там! Он клетки открыл с хищниками!

И тут Колосов увидел Свидерко. Московский опер стоял, широко расставив ноги, в классической стойке для стрельбы. Он стоял один посреди пустого двора. В руках его был пистолет, и он целился в раскрытые двери вагона. Колосов достал оружие. Сзади уже подбегали его сыщики. Он приблизился к Свидерко.

— Твой в фургоне, — прошептал тот, не спуская глаз с дверного провала. — Они шмонали тут что-то. Вон те — «бичи» из местных, я их знаю. Нас увидели, и все пучком врассыпную. Их-то мы взяли, а твой вывернулся и туда. Я не понял сразу, что он затеял. Сунулись за ним, а к нам оттуда тигр — шасть. Здоровенный, падла! Юзбашев клетку открыл. Ну, я зверюгу выстрелами загнал назад в фургон.

— А эти где, где укротители?! Где Полевые эти? — прошипел Никита.

— Они в городе по девкам хороводят, к утру их ждут.

— Черт! Юзбашев! — крикнул Колосов. — Сию минуту выходите оттуда!

Крик его эхом пролетел над полотняным шатром шапито и растаял в темноте.

— Юзбашев, у нас оружие, предупреждаю! Ответом — молчание.

Никита вопросительно взглянул на Свидерко. Тот помедлил, потом усмехнулся:

— Ну, губерния, форвардс, что ли? К полосатикам в пасть? — и сплюнул.

И столько гордости и презрения к опасности было в этих словах, что Никита, хотя все в нем и восставало против столь глупой бравады, не посмел ответить московскому оперу отказом. Он просто не мог допустить, чтобы в такой экстравагантной ситуации область ударила в грязь лицом перед МУРом.

— Пошли, — сказал он хрипло. — Господи, благослови. И они пошли! Черный дверной провал надвигался все ближе. Шаг, еще шаг, еще. Внутри — тусклый свет. В нос шибануло едким кошачьим запахом. Они осторожно переступили порог.

К счастью, Юзбашев открыл только одну-единственную клетку — крайнюю справа. Ее грозный обитатель растянулся посредине вагона на железной тележке, на которой тиграм развозили мясо. Тигр повернул к незнакомцам голову и глухо зарычал.

Еще не видя Юзбашева, Колосов крикнул:

— Немедленно загоните зверя в клетку! Иначе мы его пораним.

В дальнем конце вагона метнулась тень. Тигр басисто рявкнул и спрыгнул с тележки. Хлопнул выстрел: Свидерко стрелял в воздух.

— Юзбашев! Что на вас нашло? — Никита пытался говорить спокойно. — Предупреждаю в последний раз: мы убьем зверя, если вы не загоните его в клетку! Вам мы не причиним никакого вреда, обещаю!

Тень отделилась от темной стены: Юзбашев собственной персоной — бледный, в порванной тельняшке, на щеке — царапина. В руках он крепко сжимал палку, которой пользуются на манеже укротители.

— Фашисты! — крикнул он. — Подонки, что вам надо? Что вы мучаете меня?

— Загоните тигра! — Никита кивком указал на клетку.

— Сами загоните! Ну?! Попробуйте!

Глаза Свидерко сузились, он прицелился и…

Что произошло раньше, Колосов так впоследствии и не смог определить: выстрел ли, бросок Юзбашева к тигру, шлепок палки по оранжево-полосатому боку, звериный прыжок прямо в клетку — черт его знает!

Юзбашев с лязгом захлопнул дверь, задвинул засов и, тяжело дыша, прислонился к прутьям.

— С вас станется, сволочи, не пожалеете, никого не пожалеете, — бормотал он. Потом как-то обмяк, закрыл лицо ладонями.

Тигр, целый и невредимый, оказавшийся снова в своем узилище, выжидательно глядел на приближавшихся к клетке людей ярко-желтыми глазами. Казалось, он вопрошал: а что, собственно, тут происходит? Почему шумим, господа?

Когда Юзбашева вывели из фургона и надели на него наручники, цирковая братия гурьбой высыпала из своего убежища. Все галдели наперебой. Появился толстый директор цирка в наброшенном поверх нижнего белья плаще. Колосов, не обращая внимания на шум, наугад вынимал из «Тойоты» коробки. Открывал одну за другой. Внутри оказалась обувь, посуда.

— Что это?

— Это партия товаров, приобретенных нами в Польше, — пояснил директор. — Мы во время гастролей кое-какой бизнес организуем. Часть выручки на это выделяем. Закупаем в городах, где выступаем, товары, затем реализуем. Сейчас многие коллективы так поступают. А что делать? Расходы большие. Зверей кормить надо. И этими-то нашими кровно заработанными средствами… — он в негодовании обернулся к завхозу, которого вели в наручниках к машине. — Ну этот — мальчишка, он чужой, вор, но чужой. Но ты-то, Захарыч, как ты мог?! Мы ж с тобой пятнадцать лет вместе! И ты с этой уголовной рванью… Сколько они тебе заплатили?!

Ворюга-завхоз побагровел и начал орать на директора: его, мол, когда-то обошли, кинули как пащенка, и он не намерен терпеть, а хотел лишь возместить убытки… И надо тоже совесть знать… И не грести все под себя…

Колосова все это интересовало мало. Он продолжал одну за другой вскрывать коробки.

— Ты чего ищешь? — спросил Свидерко.

— Я-то, — Колосов открывал новый ящик: калькуляторы, часы. Вытащил еще один. Этот показался тяжелее прежних. В картонных боках его были проверчены дырочки. — Постой-постой, — Никита опустился на колени, прислушался. Ему почудился доносящийся из ящика легкий шелест.

Осторожно он поддел крышку, облепленную прозрачной клейкой лентой, и…

В ящике в ворохе напиханных туда стружек извивались змеи. Свидерко, любопытно склонившийся над находкой, отпрянул.

— Ложноногие, — прошептал Никита любовно. — Вот вы какие твари ползучие! Ах вы мои красавцы ложноногие. Ну, — он обернулся к Юзбашеву, которого сажали в дежурную машину. — Ну, теперь мы с тобой поговорим, друг мой Костя, теперь у нас тем с тобой непочатый край.

К часу ночи из отделения милиции, обслуживающего Олимпийскую деревню, прибыла опергруппа со следователем. Москвичам предстояло разбираться с кражей циркового имущества: «бичей» и завхоза передали им. Юзбашева и драгоценный ящик со змеями Колосов забрал к себе в Никитский переулок. Свидерко тоже изъявил желание отправиться в областной главк.

— Стремно все, — шепнул он. — Непонятно, но красиво. Ну и ночка, браток, а? Аи да сафари! Я только не уразумел, что все это значит?

— Сейчас разъясним, — Колосов хлопнул его по могучему плечу. — Эй, орлы, коллеге — место, самое почетное.

И вот они сидели в кабинете на Никитском. Колосов за своим столом, Юзбашев — напротив на стуле, Свидерко («спарринг» есть «спарринг», к тому же Коваленко, с которым Никита обычно на пару беседовал с задержанными, изображая доброго и злого следователей, остался на Красной Даче) притулился на подоконнике, сдвинув в сторонку многочисленные телефоны.

. Юзбашев смотрел мимо начальника отдела убийств, упрямо вперясь в плакат на стене, изображавший Рудгера Хауэра. Темные брови этолога сошлись на переносице. Весь его вид выражал непокорство и ледяное презрение к представителям власти.

— А говорил я вам, Константин Русланович, в прошлый раз, что цирк — вещь занятная, — благодушно начал беседу Никита. — Говорил — нет? Ну и ваньку мы с вами сваляли! Тигр еще тоже… Здорово он вас слушается. А правда, что все-таки случилось? Почему вы начали оказывать активное сопротивление сотрудникам правоохранительных органов?

Юзбашев сверкнул глазами.

— Откуда же я знал, что это из органов? Ночью выскакивают какие-то, один с пистолетом, мат-перемат… А в нашем цирке имеется уже плачевный опыт общения с бандитами.

— В «нашем» — хорошее словечко. Значит, приняли вы милицию за бандитов. Допустим. Но потом-то, я вот там был, вас предупреждал, кричал — голос едва не сорвал.

— Я ничего не слышал.

— Не слышали? Странно. Хотя… наедине-то с тигром тоже не сахар побывать, уши может заложить. Впа-алне может, — Колосов взглянул на Свидерко.

Тот зашевелился на подоконнике.

— Слушай, Костенька, — процедил он с какой-то злобной нежностью. — Ты вообще представляешь, что натворил-то? Ты где кражу-то совершил, голубь сизый? На моем участке — вот где. На участке Николая Свидерко. — Он пружинисто спрыгнул с подоконника. — А Николай Свидерко с ворами знаешь что делает? Знаешь, как он их по стенке размазывает?

— Я никакой кражи из цирка не совершал! Свидерко грозно двинулся вперед.

— Погоди, — Колосов поудобнее уселся в кресле. — Константин Русланович, вы же умный человек. Ну это, право, несерьезно. Вас же с поличным взяли, когда вы выносили вещи со склада.

— Ну, выносил, выносил! Ну и что? Да вы завхоза спросите! Он вчера мне сказал: помоги погрузить, сотнягу на руки. Я что, отказываться буду? Откуда я знал, что он это барахло ворует? Он же завхоз, всеми делами вертит. Да вы у него спросите!

— Ну допустим, все так и было, — журчал Колосов. — Допустим. Я не спорю, вполне вероятно и это тоже. Каких чудес сейчас только не встретишь? Коля, подожди! Да… так вот… А помните, о чем мы тут с вами третьего дня беседовали? Помните? Во-от. Тут в соседнем кабинете коробка одна лежит, ящичек. Так содержимое его нас крайне беспокоит. Опасное содержимое. Вижу, вижу — скажете: знать про ту коробочку ничего не знаю.

— Нет, почему, — Юзбашев подался вперед. Скулы его покрылись жарким румянцем. — Действительно, тут отпираться глупо. Я вам объясню. Ту коробку со змеями мне вчера вечером принес незнакомый парень, сказав, чтобы я… я пристроил ее куда-нибудь.

— За сколько?

— За четыре сотни.

— Мало, — Никита пригорюнился. — Продешевил этот парень. Коля, я же сказал — подожди!

— Щас у меня этот лгун своей брехней подавится! — точно давешний тигр, рыкнул Свидерко, однако послушно вернулся на подоконник.

— И вас не посетила мысль, Константин Русланович, что змеи — те самые? С вашей обворованной кем-то базы? Даже подозрение такое не закралось?

Юзбашев отвернулся.

— Вы вот, по отзывам ваших коллег, животных сильно любите. Да и сам я это видел — с тигром-то как вы, жертвовать зверюшкой не пожелали. Похвально это. А с этими ложноногими-то, что ж вы так обошлись некрасиво? Так жестоко, варварски. В коробке они у вас — некормленые, непоеные. Ханыгам каким-то их всучили. Эх, Константин Русланович!

— А вы что думаете, — прошипел Юзбашев. — Змеям на базе, что ли, слаще живется? Да я… да тот человек, что это сделал, может, спас их! На базе-то поинтересуйтесь, сколько они живут? Какова смертность там? Сколько дохнет их в этих экспериментах? У садистов этих, у мясников! — Юзбашев почти кричал. — Вы поинтересуйтесь там, на базе, чем они там занимаются. Какие «естественные» потери у них, поинтересуйтесь!

Колосов наблюдал за ним, потом спросил серьезно и тихо:

— Садисты — это кто ж такие будут?

— Да все! Все они — Ольгин, Званцев. А этот-то Женя — дурачок ненормальный. Он же ненормальный! Ольгин потому его там и держит, это в его программу входит. А он же… он же псих! Мне старуха сколько раз жаловалась…

— Старуха?

— Ну да! Он же… Эх, да что там говорить! — Юзбашев стукнул кулаком по колену. — Что говорить мне с вами? Разве вы поймете?

— И Зоя Петровна — садистка? — тихо спросил Колосов. — Да?

Юзбашев не то вздохнул, не то всхлипнул.

— Так, значит, змей вам незнакомец принес? — спросил Никита.

— Да.

— Прямо вот так в коробке запакованных?

— Да!.

— И на базе в Новоспасском вы с мая месяца не были?

— Да!

— И старуха вам жаловалась… А что за старуха?

— Калязина. Да вы у нее поинтересуйтесь!

— Она убита, Константин… Русланович.

Юзбашев замер, впившись в сыщиков взглядом.

— Серафима Павловна Калязина убита, — медленно повторил Колосов, — как раз в то утро, когда вы с ней вместе собирались идти на электричку девять двадцать. А вы и об этом впервые слышите?

В лице Юзбашева что-то менялось: черты вроде бы оставались прежними и вместе с тем словно ломались, осыпались, таяли. Никите вдруг пришла мысль, что это вот и называется — «терять лицо».

— Дайте мне воды, — прошептал этолог. — Пожалуйста.

Свидерко вздохнул, дотянулся до электрочайника, стоящего на сейфе, взболтнул его, поискал глазами стакан. Юзбашев пил жадными глотками. Руки его дрожали.

— Серафима Павловна убита? — прошептал он. — Как… как ее убили?

— Камнем размозжили голову, — ответил Колосов.

— Но я… я не знаю, — Юзбашев едва не выронил стакан. — Я не знаю, я…

— Не лги, дружок, — почти дружелюбно посоветовал Свидерко. — За ложь на том свете сковороды будешь лизать каленые. Веришь в тот свет-то?

— Не знаю, я не знаю…

— А я верю. А иногда тот свет на этом случается. Давай чистосердечно признавайся, да к следующим твоим делишкам перейдем. А то ночь хоть и длинная, но… Ну, Калязина у тебя третьей была. А ты нам лучше про первую расскажи. Увидишь — про первую всегда легче бывает.

Юзбашев побледнел как мертвец. Он смотрел на Свидерко, на Колосова, и во взгляде его, прежде злом и презрительном, теперь читалась отчаянная мольба.

— Я не убивал, — прошептал он. — Я не убивал! Не убивал! — Это был не вопль даже, а некий дикий и непристойный для мужчины вой. — Не убива-а-ал!!

— Возьмите себя в руки. Не время в истерику впадать. — Колосов подошел к нему и тряхнул за плечо. — Ложь не в ваших интересах, тем более такая неуклюжая. Отвечайте: были вы в ту ночь на базе? Ну, отвечайте же!

— Б-был.

— А в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое мая?

— Т-тоже. У Зои день рождения, я…

— Кражу змей вы совершили? Ну?

— Я.

— Ключи от серпентария у Родзевича похитили вы?

— Н-нет, вернее — да, я слепок… я все объясню…

— Когда? Когда вы сняли с ключа слепок? — Никита явно перевоплощался теперь в «следователя злого», в голосе его звенел металл. Свидерко одобрительно сопел за его спиной.

— В то утро… Я… дайте воды еще! — Юзбашев залпом осушил стакан, и его словно прорвало: — Мне деньги были нужны. Я не мог впроголодь, мне же надо работать! Мои исследования… Я должен быть спокоен за свой быт. Мой мозг мне необходим, понимаете? Мозг, не занятый мыслями о еде, о плате за жилье. Мне нужны деньги! Когда я поступил на работу в цирк, завхоз (он подтвердит, он должен это подтвердить!) намекнул: достанешь ценные экземпляры (я ему про змей рассказал) — внакладе не останешься. А они — змеи — на базе все равно передохнут. Месяцем раньше, месяцем позже. Я же видел, что они там с ними делают, я же работал там два года. И не смог больше, не смог, понимаете? Потому что всему же есть предел. Мы же люди все-таки! — Он задохнулся, потом продолжил уже тише: — Я к Зойке тайно мотался. Хороший она человечек, но… Ольгин против был. Он знал, что я могу все там разрушить, всю их лавочку мясную! И он выгнал меня как собаку. Потому-то я приезжал вечером. Там дыра в заборе, ну, я всегда через нее ходил. В то утро я решил — пора. Мы действительно уговорились с Калязиной идти на электричку вместе. Она пошла вперед. Я с Зойкой попрощался, выскочил за ворота и побежал лесом по забору к дыре. Вернулся на базу к жилому сектору. Окно в комнате Родзевича было открыто. Я знал, где он ключи хранит, — сорок раз видел, как он их на гвоздик вешал за занавеской. Ну, мне повезло: Родзевич в душе мылся, а ключи на месте висели. У меня пластилин был готов, завхоз дал. Я сделал слепок — это легко, ерунда — и побежал назад к дыре мимо обезьянника. Там… ну, в общем, выбрался я с территории благополучно.

— Как вы на станцию шли? Каким путем?

— Я не пошел на станцию! Я все равно на электричку не успевал, зачем мне было туда? Я выбрался на шоссе, поймал попутку, грузовик. Меня до самой Кольцевой почти довез. Шофер — малый моих лет, татуировка у него на пальце. Он лес в Москву перегонял, высадил меня у поста ГАИ, я дошел до остановки, автобусом — и до метро.

Свидерко мрачно хмыкнул, но Колосов остановил его взглядом.

— Номер автобуса какой?

— Не помню… Восьмерка… нет шестерка… цифра трехзначная. До метро «Пражская» доезжает.

— Так, ладно. Дальше что было?

— Дальше… дальше я отдал слепок завхозу, он сделал ключ. Потом, ну в ту ночь мы на его машине доехали до базы. Я через дыру прошел на территорию, открыл серпентарий, забрал змей. А сегодня приехали покупатели. Все, что нам причиталось, мы бы поделили пополам с завхозом.

— А ворованный товар?! — негодующе воскликнул Свидерко. — Кража на моем участке?!

— Это… я… честное слово — нет! Я думал, завхоз партию куда-то перевозит. Он мне сказал: наоборот, все тихо пройдет — под видом товара они заберут и змей. И никто не узнает.

— Сколько денег вы должны были получить? — спросил Колосов.

— Тысячу «зеленых».

— За всех?

— За каждую особь.

— Ну а где же деньги?

— Мы не успели, они… нам милиция помешала.

— Хороший вы этолог, Константин Русланович. А вор дерьмовый — простите за грубость. Не лезли бы куда не надо, занимались своей этологией, что ли…

— А это не ваше дело, — Юзбашев весь дрожал. — Это вас не касается! Я не виноват, что ученых у нас как собак пинают! Доводят до того, что я ради продолжения своей работы с кистенем должен на большую дорогу идти воровать! А кто меня заставляет это делать?

— Мы зарплату месяцами не получаем, — хмыкнул Свидерко. — Ты у нас это спрашиваешь? Не по адресу вопросик.

Юзбашев отвернулся.

— Пусть я вор, — бормотал он. — Но я не убивал ее. Зачем мне? Я ее даже не видел, когда за ворота вышел. Она уже, наверное, по лесу шла. Я клянусь вам! Чем хотите клянусь — матерью своей!

— С Зоей-то вы что, только ради ключей встречались? — хмуро спросил Никита.

— Я не знаю. Она мне нравилась, но… Не знаю, понимаете? И ключи тут ни при чем, я без нее их достал. Я… я всегда хотел, чтобы она ушла оттуда, от Ольгина. Тогда, может быть, что-то вышло у нас.

— Вы ведь предполагали, что ей опасность грозит? Юзбашев дернулся.

— А вы знаете, что это за место! — голос его зазвенел, — Вы в аду бывали? Нет? Вы вот меня жестокостью попрекнули… а знаете ли вы, что такое жестокость? Видели вы ее настоящую, нет? Не видели? Так поинтересуйтесь, поинтересуйтесь! А потом судите! Да если бы вы там хоть недельку пожили, эх! — Он отвернулся, сгорбился. — Я вам все сказал. Больше не знаю, что говорить. Я очень устал. Больше не знаю, что говорить.

Свидерко дотянулся до форточки и открыл ее. В кабинете стало свежо от легкого ветерка, что поднимается обычно на исходе ночи, когда на небе гаснут звезды, которых, к сожалению, не видно в городе.

В шестом часу утра Юзбашева на дежурной машине повезли в Спасский ОВД к следователю, ведущему дело по краже с зообазы. Вопрос о предъявлении, ему обвинения в убийствах пока не обсуждался.

Колосов и Свидерко вышли из дверей главка. У обоих впереди был отгул за сутки.

— Спать хочу, сил нет. — Никита позвенел ключами от машины. — Вторые сутки как волчок заводной. Поехали. Тебе куда?

— Все туда же, в Деревню нашу. Я, брат, тамошний местожитель. — Свидерко сел в колосовскую «семерку», пощупал обивку. — Славная у тебя игрушка. Да и сам ты — ничего, хоть и из губернии.

У бара «Отважный», что неподалеку от метро «Юго-Западная», Свидерко попросил тормознуть.

— Ну что, все спать хочешь? — хмыкнул он. — А то — пойдем, — и кивнул на гофрированную металлическую дверь под вывеской.

— Так закрыто же!

— Бар ночной. Сейчас закрывают, но Коли Свидерко это не касается. Это мой участок, Никита, — он впервые назвал Колосова по имени. — А кто здесь хозяин? Чьи в лесу шишки?

Они просидели в баре до двенадцати. В закрытом пустом баре, где еще не выветрился спертый дух ночи и где хромой уборщик-мальчишка мыл тряпкой кафельный пол. Колосов смотрел на батарею бутылок, на свой грязный бинт на правой руке, на коричнево-золотистый коньяк в рюмке — и ему было хорошо.

Расслабляться так расслабляться, чтоб всем чертям тошно стало!

— А с тигром-то мы, — Свидерко ухмыльнулся, потрогал цепочку на шее, — не сплоховали однозначно. Теперь трепаться про это будут! И ваши, и наши.

А Никита думал в это время о Кате. Коньяк все как-то размягчал, упрощал: поехать бы к ней прямо сейчас, спустить те гири вместе с их владельцем в мусоропровод, а потом взять ее вот так… вот так на руки и…

Он печалился оттого, что Катя так никогда и не узнает про тигра. Никита скорее откусил бы себе язык, чем стал распространяться при ней о том, как они со Свидерко действительно не сплоховали в эту июльскую ночь.

Глава 26

ВОЖДЬ, ПОХОЖИЙ НА МИККИ РУРКА, ИЛИ ПОЕЗДКИ ПРИ ЛУНЕ

А Катя весьма удивилась бы, узнав, что стала предметом размышлении столь непохожих людей. Впрочем, если бы она действительно знала, что в это самое время кто-то мечтает о ней, беспокоится за нее, ей просто недосуг было бы все это переварить и осмыслить. Она с головой погрузилась в свои дела. А когда мы заняты или делаем вид, что заняты, мы становимся глухи и слепы к тем, кто нам предан и близок.

О существовании начальника отдела убийств Катя забыла даже думать. О Мещерском вспомнила один раз, о Кравченко — два: утром по дороге в Каменск. Накануне Вадя провел маленькую строптивую демонстрацию: на ночь глядя вдруг объявил, что ему надо в офис проверять работу дежурной охраны.

Так ли это было на самом деле, Катя допытываться не стала. Ей было удобно считать это именно его деловой обязанностью, а не чем-то иным — обидой, раздражением. Да и на что, собственно, он обижался? На что дулся? На то, что она старалась максимально сосредоточиться на важном деле, предстоявшем ей в Каменске, и не обращала внимания на его персону? Словом, на следующее утро, лихорадочно собираясь на работу, она не удосужилась даже оставить Кравченко записку. Решила позвонить ему от Гречко, но тут же забыла и об этом. Не до того!

Весь день она провела в Каменском отделе. И очень плодотворно поработала: набрала ворох материалов по детской преступности, по жестокому обращению с несовершеннолетними. Поприсутствовала в суде, где слушалось дело о краже икон из местной церкви, а к шести вечера снова вернулась в ОВД.

Ира Гречко почти закончила дневные труды, и они приступили к детальному обсуждению своего плана.

— А все же напрасно ты не хочешь поставить в известность Сергеева, — говорила Ира, задумчиво теребя свои золотистые локоны, — Сашка хоть и взрывной, но храбрый до ужаса. За ним ты как за каменной стеной будешь.

— Мне Леши Караваева предостаточно, — возражала Катя. — А Сергеев… он слишком уж начальник. Если что-нибудь там пойдет не так, он же сразу права начнет качать, причем как начальник розыска — по-другому-то не умеет. А это может все осложнить. Мне же, Ирочка, надо с тем парнем поговорить начистоту. Ну, хоть попытаться.

Ира только махнула рукой.

— Ты всех идеализируешь. И этих мотоциклистов тоже. А по-моему, стая — она и есть стая. Если не сказать — стадо. Три извилины с половиной да погремушка на керосине.

— А если они такие, то Леша с ними в два счета разберется, — улыбалась Катя. — Одной левой.

— Леша… Сейчас притащится, восемь раз уж звонил. Зря мы его во все посвятили, Катька! Теперь прилипнет, как пластырь. Зачем он нам сдался? Давай лучше я тебя подстрахую, а?

Катя обняла подругу.

— Во-первых, две женщины — это все лишь две женщины, слабость, возведенная в квадрат. А во-вторых, ты — самый умный человек тут. А умные должны направлять и держать в руках все нити. Если что, ведь никто, кроме тебя, не догадается, что надо делать.

— А все-таки зря ты туда лезешь, зря, вот что. Мне тревожно. — Ира смотрела в окно, где догорал закат. — И я тоже хороша — не могу тебе запретить. А все оттого, что у нас нет детей. Комплекс нереализованных обязанностей, навязчивая идея долга… Но почему ты так уверена, что от этой стаи к Стасику ниточка тянется?

— А я совсем не уверена. Но я чувствую, что… Словом, «всем жалуй ухо, голос лишь немногим». И насчет детей — все это глупости… И все равно — других-то ниточек нет как нет. С Синеуховым-то, как я слышала, облом полный, — Катя пригорюнилась. — Что он на последнем-то допросе выложил, что задушил мальчика?

— Именно. Адвокат прямо к потолку подскочил. Ну, Зайцев начал сразу положение исправлять, выспрашивать: мол, а не померещилось вам, Тимофей Борисович, что вы душили, а не ножом орудовали? — говорила Ира. — Мне Светка рассказывала, у них в юрконсультации, как адвокат-то вернулся, это весь вечер обсуждали. Ну, Синеухов поморгал-поморгал и в камеру запросился: не жал-лаю, мол, показаний давать, думать жал-лаю.

— Зачем он убийство на себя берет? — недоумевала Катя. — Лжет зачем?

— Псих. Легкость мысли необычайная. А впрочем, его же, наверное, все эти дни обрабатывали: признайся, признайся. Пообещали чего-нибудь.

— Ну уж это не Сергеев пообещал.

— Конечно, не он. Он зашивается сейчас — работы у него по горло. Они всех своих, ну этих, которые на особой картотеке, трясут, — Ира тяжко вздохнула. — Алиби каждого дурака проверяют: где был, что делал. Лет сто так можно проверять. Толку только не видно. А с Синеухо-вым теперь все, дохлый номер его причастность к убийству. Кажется, и Зайцев это понял, только из гордости что-то воображает еще.

— Погасла свечка, вот мы и в потемках, — Катя посмотрела на часики на Ирином запястье. — Ладно, подружка, пошли. Лешка нас догонит.

Караваев нагнал их почти у самого Ириного дома. Он восседал за рулем старенького «Москвича». Из машины вылез и направился к автобусной остановке незнакомый Кате парень в фирменной спортивной ветровке и джинсах (Колосов узнал бы в нем одного из понятых, присутствовавших на осмотре места убийства Стасика). Парень помахал Караваеву самым дружественным образом.

— Кто это? — спросила Катя.

— А, внештатник наш, я его до Каменска подбросил, у него мотоцикл заглох, — Леша был серьезен и озабочен, но едва его взор обратился на Иру, серьезность куда-то улетучивалась, а рот сам собой расползался в блаженной улыбке. — Ну ты как, в порядке? Жук этот на Кайатчики тебя, Кать, повезет. Больше некуда. Там их кодла собирается… Ты не бойся, — продолжал он, когда они сидели за столом в Ириной комнате (капитан Гречко который уж год мыкалась в коммуналке) и ужинали, вернее, делали вид, потому что аппетита ни у кого не было. — Я все время поблизости буду. Там холмы у реки. Ложбинка есть одна. Мимо меня не проскочат. Ирочка, тебе чаю налить? Устала, да? Девочки, почему конфеты не едите? Я на станции «Белочку» купил. Ирочка, тебе плюшку передать?

Катя тоже взяла себе плюшку — сдобную, с маком. Жевала нехотя и все время поглядывала на часы: без четверти десять, пора собираться.

Одевалась она с особой тщательностью: вещи привезла с собой в сумке, те, что никогда не надевала на работу, — узкие облегающие джинсы, стильную курточку на «молнии». Распустила по плечам волосы, оглядела себя в зеркало: ничего, в тон. Штрихи к впечатлению, которое она и желала произвести во время встречи: простота, женственность и еще беззащитность. Это, пожалуй, главное. А духи на этот раз подошли бы вот эти: она открыла заранее приготовленный флакончик «Air du Temps».

Караваев присвистнул, когда она снова, уже преображенная, появилась на кухне.

— Девочка ты первый сорт, — вздохнул он. — Чего ж Вадима Андреевича с собой не взяла?

— Он нам только помешает.

— Он с меня шкуру спустит, если узнает, что я тебе в этой авантюре потакаю, — снова вздохнул Караваев. — Эх, девочки-ласточки, не цените вы тех, кто к вам всей душой. Все отфутболиваете. Так и у меня: обаяют вот меня, а потом бросят, — он пожирал глазами Иру. — И останется мне только — сердцем чую — дружок мой табельный в кобуре.

Ира сурово нахмурилась: Караваев переходил дозволенные границы. Она проводила друзей до лифта, села в кресло у окна, взяла книгу. Но чаще поглядывала на сгущающуюся темноту за окном да на будильник у кресла, чем в раскрытые страницы.

Караваев довез Катю до угла школы.

— У учительницы свет в окнах, — сказал он. — Ждет. Ну, ни пуха ни пера.

— К… Ой, не буду ругаться. — Катя вылезла из машины. И сразу ощутила себя последней трусихой: еще ничего не начиналось, а ноги ее уже стали ватными.

И правда — ее ждали. Кораблина и Роман Жуков стояли на крыльце.

— Привет, — юноша кивнул и быстро спустился. — Я думал, ты не придешь.

— Мало ли что ты думал, — огрызнулась Катя. — Света, добрый вечер.

— Здравствуй. — Кораблина тоже сошла вниз. — Хотите… Хочешь, я с тобой поеду? — шепнула она. — Хочешь?

— Если бы мы ехали за убийцей, то — да, — ответила Катя. — Но это просто встреча, и только.

— Они дураки, мальчишки, грубые, конечно. Все может быть… Они же как дикари. Но Роман обещал мне…

— О нас речь? — Жуков стоял позади них. Губы его кривились. — О том, какие мы гадкие и дурно воспитанные? Мол, поиметь можем. Изнасиловать… Конечно, можем, мы такие. Нас вон в Стаськиной смерти подозревают. Эх! Ну пошли, что ли?

— Рома. — Кораблина взяла его за руку. Он стиснул ее ладонь так, что она поморщилась. — Не надо, пожалуйста.

Катя не поняла: относилось ли это к болезненному рукопожатию или к последним словам Жукова. Она робко приблизилась к мотоциклу.

— Садись, — буркнул его владелец.

Катя взгромоздилась позади него на сиденье и крепко вцепилась в его кожаную куртку. Жуков подал ей шлем. Внешне красивый, он оказался очень неудобным. В нем было жарко, как в пекле, и глухо, как в танке. Жуков завел мотор. Мотоцикл сорвался с места. Катя зажмурилась. Поездка на мотоцикле была розовой мечтой ее детства. Но в детстве мы храбры и безрассудны. Годы проходят, и, если наша мечта неожиданно сбывается, мы находим, что не имели бы ничего против того, чтобы предмет ее передвигался со значительно меньшей е скоростью и не так бы устрашающе подпрыгивал на дорожных ухабах. Истина же в том, что время — ездить на мотоциклах, и время — смотреть на то, как это лихо получается у тех, кто нас много моложе. По Новому шоссе Жуков гнал с адской скоростью. Затем сбавил прыть, свернув на темный пролесок, проложенный вдоль Московского водоканала. Треск мотоцикла вспарывал ночную тишину, но даже он не мог заглушить громогласного хора цикад в придорожной траве.

Катя немного осмелела и теперь глазела по сторонам.

Огромная бледно-зеленая луна плыла над грядой холмов, отражаясь в черной воде канала. На реке горели огоньки: бакены, обозначающие фарватер, а может, фонари плавающих и путешествующих от шлюза к шлюзу.

Проселочная дорога свернула влево и запетляла — вверх, вниз, поворот, крутой подъем, спуск. Мотор ревел зверем. В звуке этом было нечто почти революционное — таким благополучием и покоем дышала ночь. Листья кленов и лип на фоне лунного неба напоминали ажурную резьбу. Впереди в дорожной пыли что-то блестело — стекло, прикинувшееся в обманчивом свете драгоценным камнем. И пахло сильно и терпко полынью, бензином, нагретым металлом, а если ветер менялся — речной водой, немножко тиной, немножко влажной осокой. И Кате все казалось: еще чуть-чуть, и она ощутит аромат и этой волшебной луны, такой выпуклой и осязаемой, что только протяни руку и коснешься и ее лунных гор, и лунных рек, и даже тех лгунов, что на ней обитают.

На гребне одного из холмов Жуков внезапно остановился, не заглушая мотора. Обернулся. Глаза его затенял пластиковый щиток шлема. Катя, судорожно цеплявшаяся за его куртку, невольно отстранилась. Наверное, он понял что-то по ее взгляду, потому что вдруг прокричал ей почти в самое ухо:

— Да кому ты нужна! Тоже мне сокровище! Держись! Сейчас швейцарские горки начнутся, не то шею свернешь!

И — пустил мотоцикл вниз. У Кати захватило дух. Они подпрыгнули, взлетели на следующий холм и снова сверзлись с откоса. Катя уткнулась в Жуковскую спину и открыла глаза, только когда они, промчавшись по какой-то ровной поверхности, сделали плавный разворот и остановились.

— Приехали, — объявил Жуков и стащил с нее шлем. — Давай руку, ну?

Катя тяжело оперлась на него, колени ее подгибались.

— Здорово, — выдавила она. — Никогда… так… не ездила. Эти… швейцарские горки… Ты всегда так по ним скачешь?

— Только когда ментов катаю, — Жуков улыбнулся. — Вон и наши. Ну, иди, иди.

Катя нетвердой походкой двинулась навстречу приключениям.

Луна в небесах теперь напоминала ей огромный фонарь мотоцикла и такие же фонари (или фары?), только поменьше, горели на берегу у подножия холма. Оттуда доносились голоса — громкие, молодые. Они стихали по мере того, как Катя к ним приближалась.

На просторном пустыре у старой заброшенной пристани, носившей название Канатчики, собиралась стая. Свет включенных фар пятнами ложился в пыль, очерчивая призрачную арену. Катя вступила в этот светлый круг, и голоса на мгновение умолкли. Затем раздались смешки, свистки, потом и это стихло.

Она оглянулась: ну, какие же вы? Как там у Киплинга говорилось? Кого можно было встретить в той его стае? «От седых ветеранов, расправлявшихся в одиночку с буйволом, до молодых черных трехлеток, воображавших, что им это тоже под силу». Так, что ли?

Она переводила взор с одного незнакомого лица на другое: какое там! Мальчишки, мальчишки и еще раз мальчишки — постарше, помоложе, одни совсем сопляки, другие переростки — призывники, но все юные, с младенчески-гладкими лицами, глупые, как может быть глупа только ядреная молодость. За спинами многих на мотоциклах восседали девицы, кавалерам под стать. Кате особенно запомнилась одна, лет шестнадцати, с ярко-рыжими крашеными волосами в тельняшке и ажурных кожаных сапогах.

— Привет всем, — поздоровалась Катя.

Ей не ответили. Ее разглядывали. Враждебно? Нет, она не чувствовала враждебности, скорее с любопытством. Так изучают редкое насекомое, прежде чем нанизать его на булавку коллекции.

— Кто из вас Иван? — спросила Катя. Юнцы молчали, девицы сдавленно хихикали.

— Я хочу с ним поговорить. Смеху прибавилось.

— Я все равно не назову его Акелой, — отчеканила Катя, — Мы не в детском саду. Это вы его так зовете — на здоровье.

Они загалдели, засмеялись. Слышались возгласы:

«Тебя-то как зовут?», «Чиль, это ты ее притащил? Твоя новая, что ли?»

— Тихо, — голос был негромкий, однако его услышали все. Услышали и примолкли. — Ну, я Иван. Дальше?

Он бесшумно въехал на мотоцикле в пятно света, оттолкнувшись ногами. Катя сразу поняла: он здесь самый старший. Щуплый, коротко стриженный, со светлыми выгоревшими волосами. Она подошла ближе, силясь разглядеть, что же это за парень, потому что от первого впечатления зависело и то, как следовало начинать этот непростой разговор. Она кое-что слыхала о байкерах, о настоящих байкерах. И вот сейчас ей с первого взгляда предстояло определить — тот ли он, за кого она его принимает.

Первое впечатление оказалось насмешливым и смутным. Парень внешне сильно смахивал на Микки Рурка, и было ясно: он прекрасно осознает это сходство и всячески его подчеркивает. Его нельзя было назвать красавцем, но обаянием бог его не обделил. Обаянием дышало мальчишеское лицо, твердая ямочка на подбородке, немного вздернутый нос и, главное, улыбка, то появлявшаяся, то исчезающая в уголках капризных губ.

Микки Рурк времен незабвенной «Бойцовской рыбки», от которой столь сладостно в оные годы екало и Катино юное сердечко, словно предъявил своего двойника. Одет этот призрачный божок экрана был небрежно: в белесые, запачканные машинным маслом джинсы и такую же безрукавку, расстегнутую на загорелой груди. Но нагота выглядела хорошо продуманной деталью, дополнявшейся простым металлическим браслетом на широком запястье.

— Ну, — предводитель стаи облокотился на руль, — что дальше-то, а?

И так как Катя молчала, вопросительно взглянул на Жукова. Тот быстро отступил в тень.

— Слушай, а ты не можешь повернуться? — попросил предводитель. — Вполоборота чуть-чуть, голову наклони вправо.

— Зачем? — Катя повиновалась.

— Так тебя лучше видно стало. Ну, дальше?

— Иван…

— Я Иван. Ваня, Ванечка. Совсем как «Иванушка-International», нет? — Он усмехнулся и подъехал к ней вплотную, едва не задев. — Что, куколка, прокатиться хочешь? Если не трусиха… нет? Храбрая, да? По глазам видно. На чем? На этом? — он шлепнул по боку мотоцикла (старого и облезлого, надо сказать, совсем не такого, как, например, у Жукова). — Или на этом? — ладонь его накрыла выпуклость меж широко раздвинутых ног, обтянутых джинсами.

— Иван, я пришла к тебе за защитой.

— Чего-чего?

— Я пришла к тебе за защитой. К вам пришла! — Катя оглянулась на смыкавшееся за ее спиной кольцо. Лиц не различала — в глаза ей бил свет включенных фар. Байкеры зашумели, кто-то по-разбойничьи свистнул.

— Тихо, — его голос снова перекрыл шум. — Что-то я не понимаю тебя, куколка. Тупой, прости уж. Эй, дайте ей место! Пусть сядет!

Жуков вытолкнул вперед свой мотоцикл, откинул подпорку. Катя села боком.

— Я пришла к тебе за защитой, Иван, — повторила она в третий раз. — И не только для себя. Еще для одной моей подруги.

— Морду, что ли, кому надо набить? — Вопрос прозвучал так, что она поняла: то, что она слыхала прежде о байкерах, — правда. И разговор этот надо вести именно так.

— У нас убит ребенок.

Предводитель Иван, Акела — бог знает, как там его звали, — достал из кармана безрукавки сигарету и зажигалку.

— Ты слышал, что в городе убит ребенок? На свалке убит? — Катя протянула руку ладонью вверх.

Поколебавшись, он отдал ей сигарету, а когда поднес зажигалку, она сломала эту сигарету пополам и бросила в пыль.

— Допустим, мы слышали. Дальше?

— Его звали Стасик Кораблин. А вот его брат, — Катя кивнула на Жукова, — звал его Зеленый. А еще Малек. И вот этот малек хотел, чтобы ты взял его к себе.

— Я?!

— Да. Он мечтал, спал и видел, чтобы его приняли в вашу стаю, чтобы покатали на мотоцикле, чтобы дали порулить. Но ему никто не дал. А потом его убили. Двадцать девять ран ножевых нанесли, выпустили всю кровь. А он был вот такой, — Катя показала рукой от земли, каким был Стасик. — Ну что, дальше? Дальше тебе?

Байкеры загалдели. Кто-то крикнул: «А мы-то тут при чем?»

— Тихо, — предводитель в третий раз усмирил всех крикунов. — Тихо, я сказал.

— А мне сказали, — Катя выпрямилась, — что ты и говорить-то со мной не станешь.

— Мы уже говорим. А почему тебе так сказали?

— Потому что вы — Свободный Народ. А Свободному Народу не черта слушать чужих. И Акела так говорит.

Предводитель медленно перекинул ногу через руль. Поднялся. Он был чуть ниже Кати. Немного — на полпальца всего.

— Пойдем, — сказал он и начал спускаться по отлогому откосу к реке.

Потом они стояли у самой воды.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Екатерина.

— Зря ты, Екатерина, это все…

— Что?

— Все, — он пожал плечами. — Вот это самое.

— Может быть. Наверное. — Катя смотрела на реку.

— Почему ты ко мне-то…

— Обратилась? Потому что знаю: ты — это ты. И они, твои стайники, или как там у вас, тоже это знают.

— Но мне ничего не известно. Про Зеленого. Жуки вон больше порассказать могут.

— Они не хотят. Все вы не хотите.

— Да я не знаю ничего! — Он снова полез за сигаретами, не нашел и только похлопал по карманам безрукавки.

— А мне все равно больше не к кому обращаться. Стасика нашли на свалке. Он пришел или его привезли туда. Никто не видел, что там произошло. И потом шел дождь… проливной… Мне просто не к кому больше идти.

— Но почему ко мне? Ты меня даже не знаешь.

Катя окинула его взглядом.

— Не знаю почему. Но мне показалось, — она готовилась сказать то, что хотел, должен был хотеть услышать тот, кто вбил себе в голову, что он похож на героя «Бойцовской рыбки», и всеми силами старался не разочаровать других в этом обманчивом сходстве, — когда я услышала про Свободный Народ, я и действительно подумала…

— Что?

— Что вы — Свободный Народ.

Байкер усмехнулся.

— От этого, — он сунул руку в карман и вынул пригоршню мелочи, — да. Не могу, к сожалению, сделать красивый жест и порвать, как пижон, пополам сто баксов — нету таких денег. Но в пределах суммы… — он царским жестом швырнул мелочь в реку. — От этого дерьма я и они свободны. Точнее, пытаемся быть свободными. Но от другого — нет.

— От чего?

Он снова усмехнулся.

— Значит, ты хочешь, чтобы я тебя защищал?

— Да.

— От кого?

— От того, кто убил мальчика. И не только меня.

— Но почему я?

— Потому что ты.

Он потер подбородок.

— Между прочим, я этого пацана видел только однажды.

— Когда?

— Чиль как-то братана и его сюда привозил, давно, весной еще.

— И что было?

— Ничего. Щенок готов утопиться, чтобы укусить луну в воде, — он пожал плечами. — Я не помню его… почти не помню…

— А он тебя запомнил. Бредил тобой, хотел вместе с тобой на мотоциклах вот под этой самой луной… Ты забыл, наверное, каким ты сам был лет пятнадцать назад?

— Семнадцать. Я был пай-деточкой. Ходил в музыкальную школу, пиликал на скрипочке, зубрил уроки.

Теперь улыбнулась Катя.

— Как ты их всех держишь… В прежние времена из тебя вышел бы чудный пионервожатый. Стая… Как там все у вас начиналось? «Было семь часов знойного вечера в Сионийских горах…» Так?

Байкер звонко расхохотался.

— Не совсем. Но близко.

— А кого вы бандерлогами зовете? — полюбопытствовала Катя. — Ведь наверняка кого-то, а?

— Тех, кто в телевизоре.

— А милиция — это, по-вашему, наверное, рыжие псы Декана?

— Почти угадала.

— Ну, выходит, я — сука. Легавая или как там у вас…

Он смотрел на нее. Долго смотрел.

— Ладно, — сказал, как отрезал. — Ладно. Понял. То, что просила, — получишь. Но я не знаю. Понимаешь ты? Если это кто-то из… Ну, в общем — ладно. Наши дела — это наши дела. Я сказал, ты поняла.

— Я поняла, — покорно согласилась Катя. — Еще один вопрос можно?

— Какой?

— Почему ты всем этим занимаешься? До сих пор, в твои-то годы… мотоцикл — это даже немодно сейчас. Байкеры — немодно ведь, все прошло, «Безумный Макс» там, и вообще. Что-то другое ведь сейчас, ну я не знаю…

— Мне нравится жить так, — он присел на корточки, поболтал рукой в воде. — Теплая. Грязно только тут, все за… А на мотоцикле я от всей этой грязи могу уехать так далеко, как мне понравится. И потом, скорость… это надо почувствовать. Мои родители знаешь кем хотели меня видеть? Зубным врачом. Зубодером. А я дал деру с третьего курса. И из дома тоже — сел на мотор, и гуд бай, бэби. В задницу весь этот дирол с ксилитом. Вот так. Бродяга — это ведь тоже стиль жизни, разве нет? Негигиенично только. Вот что меня убивает. Я все же в белом халате ходил.

— А где ты теперь живешь?

Он указал рукой на луну. Жест явно был позаимствован из арсенала Микки Рурка. Катя отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Я все поняла, — сказала она. — Но как я узнаю, что ты…

— Жук все к училке с Победы клеится? Это про нее ты там говорила?

— Про нее.

— Она знает, как тебя найти?

— У нее мой телефон.

— Ну и славно. Пойдем-ка, — он поднялся и направился туда, где их поджидала стая.

— Отвези ее куда скажет, — приказал он Жукову. Катя надела шлем, снова взгромоздилась на мотоцикл: ну как же на нем все-таки неудобно — держаться не за что, ноги болтаются.

— Так в костыльные войска загремишь, — усмехнулся предводитель. — Кто ж так ездит? Надо вот как, — и, быстро взявшись за Катину ногу, он согнул ее в колене и положил на бедро впереди сидящего Жукова. — Вторую тоже сюда. И крепенько ножками его обними. Наши дамы ездят только таким макаром. Ну что, Чиль, нравится тебе?

Байкеры захохотали, загудели, засвистели. И под эту полунасмешливую-полуодобрительную какофонию Катя и отбыла восвояси.

Когда стих треск их мотоцикла, Акела обвел взглядом своих сотоварищей и задал вопрос, немало удививший бы Катю, если бы она его услыхала:

— Кто из вас видел Крюгера? Смех оборвался.

— Ну? Я, кажется, вас спрашиваю?!

— Никто! Ты че? — вякнул кто-то из темноты. — Ты ж сам запретил с ним… Мы что, закона не знаем?

— Никто? Значит, никто. Хорошо. Так слушайте: я хочу знать, где он сейчас, — отчеканил Акела. — Вы поняли, чего я хочу? Или мне повторить по слогам? — И в голосе его было что-то такое, от чего на повторении никто не рискнул настаивать.

* * *

Катя попросила, чтобы Жуков довез ее до дома Гречко. Всю дорогу она чутко прислушивалась, однако шума карачаевского мотора за собой так и не засекла. И как это следопыт Леша ухитрился страховать ее столь незаметно?

— Спасибо, — поблагодарила она, когда он остановился у подъезда. — Большое тебе спасибо, Роман.

— Пока, — он отчего-то медлил. — Слушай… подожди… постой, Катя… Ну, не прикидывайся ты, на какой фиг тебе все это надо? Ведь ты не просто так Светке… нам со Светкой помогаешь?

— Я — вам? Интересно. По-моему, вы — мне.

— Все равно, неважно. Ну?

— Сначала я хотела написать статью, Ромочка. Классную статью о том, как ищут и находят убийцу.

— А теперь?

— И теперь тоже. Только… хвастаться, конечно, неприлично, но, я думаю, и ты не из тех, кто «а мы уйдем на Север и переждем»?

— Я его убью. — Жуков нажал на педаль газа. Мотоцикл разразился тем, чем разражаются только мотоциклы. — Запомни: если я узнаю, кто это сделал, я его убью. А там — сажайте меня!

Он описал по двору круг почета и скрылся за деревьями. Катя, еле живая от впечатлений и усталости, поплелась в подъезд.

Она ввалилась в квартиру Гречко, точно Каменный гость в жилище Дон Жуана — в самый глухой и темный час ночи, переполошив всех коммунальных соседей.

Потом они сидели с Ирой на диване и самозабвенно шептались. Потом явился Караваев.

— Собственно, все эти наши… ваши, девочки, выкрутасы ничего не дали, — молвил он жизнерадостно. — Черта с два эта стая и этот белый хмырь захотят рассказать нам что-то полезное. Да и знают ли, и даже если знают — все равно черта лысого от них путной информации дождешься. У них же от тряски разжижение мозгов. Так что колобродили мы тут целую ночь, а результатов — пшик с хвостиком.

— Умолкни, — приказала Ира. — Кать, а какой этот Акела? Похож он на волка?

Катя поделилась впечатлением. Караваев состроил презрительную мину.

— Микки Рурк, — проблеял он ехидно.

— Умолкни. Кать, а ты правильно с ним себя повела, — Ира вздохнула. — Если он и правда так похож на… ну, как говорится, сходство обязывает. «Я прошу твоей защиты» — так несовременно, так романтично!

Катя улыбнулась Караваеву.

— А ты что скажешь?

— Что? Да ничего. Нормально. Ни один настоящий мужик, даже тот, кто только таким прикидывается, не ответит «нет» на просьбу такой вот красулечки. Ты правильно все рассчитала. — Он положил руку на сердце и легонько массировал его. — Так-то агентуру вербуют, так-то… За ясные глазки… Но надо еще посмотреть…

— Что?

— Настоящий ли он, Екатериночка.

— Умолкни, — Ира шлепнула его по плечу. — И знаешь что? До свидания. Три часа ночи. Нам завтра на работу.

— Да? — удивился Караваев.

Катя уже клевала носом в кресле, когда Ира наконец-то выпроводила своего поклонника.

— На боковую, подружка, я тебе на диване постелила. А сама сейчас раскладушку достану. — Она полезла за шкаф. — Нет, здорово ты с ними, молодец.

— Все ложь это, — Катя выдрала себя из мягких подушек и поплелась в ванную. — Все ложь! — крикнула она оттуда.

— Почему?

— Ну, все, что я ему там наговорила, — неправда. Это просто способ втереться в доверие. Твой крем можно взять?

— Бери, желтенькая баночка, — Ира появилась в дверях ванной. — А я думала, он на тебя произвел впечатление…

— Щенок готов утопиться, чтобы укусить луну в воде, — Катя улыбнулась, вспомнив.

— Что?

— Так, ничего. Он мальчик еще совсем.

— Ты же говорила — наш ровесник.

— Я не в смысле возраста. А лгать, оказывается, легко и приятно.

Ира только фыркнула.

— И что теперь будем делать? — спросила она, подавая Кате полотенце.

— Не знаю. Ждать. А что еще?

Тут во входную дверь позвонили.

— Опять Караваев! Ну что ты будешь делать? Его сейчас Сидор Прохорович линчует, — Ира побежала спасать звонившего от ярости разбуженного соседа. — Ой… это вы, ребята…

Катя выглянула из ванной и…

На пороге стоял Кравченко собственной персоной. Из-за его плеча выглядывал Мещерский. Черные усики его забавно топорщились.

Всю дорогу домой Кате казалось, что она превратилась в некую расслабленно-измученную массу: вялое тесто или еще не испеченного Колобка — так мягко, покорно, а главное, глупо-блаженно она улыбалась, отвечая на гневные упреки приятелей.

Их, вернее, его, Кравченко (потому что образ Мещерского плавал в каком-то неопределенном тумане), нежданное появление встревожило, растрогало, раздосадовало, обрадовало и немного перепугало ее…

Они поднимались в лифте. Ехали домой. Мещерский был уже в это время на пути к своей холостяцкой Яузской набережной, пообещав напоследок «серьёзно» поговорить с Катей, «когда это будет уместно».

— Почему ты мне-то не сказала? Ведь они… ты даже не представляешь, что они могли с тобой там сделать! — громыхал Кравченко. — Мы в отделе были, дежурного переполошили. Ну, почему же ты…

— Потому, не спрашивай ничего, — она поднялась на цыпочки, вздохнула и обняла его крепко-крепко, и все его слова сразу запутались в ее волосах.

Его часы, что тикали у самого ее виска, показывали двадцать три минуты пятого. Новый день начинался пасторальной идиллией. Но это было так приятно! Этим совсем не хотелось шутить.

Глава 27

ОТКРЫТАЯ КЛЕТКА

Новый день для Колосова начался с весьма плодотворного совещания — с самим собой. Он явился на работу рано и целый час до оперативки провел, запершись в кабинете. После того как «шеф» всех отпустил, он снова вернулся в свое убежище и снова заперся. Развалился в кресле, закурил сигарету. Затем медленно размотал бинт на правой руке. Язвочки сменились розовыми шрамами: точно кошка цапнула. Что ж, сойдет и так: шрамы — украшение мужчины.

Зазвонил белый телефон — прямая связь с районами. Объявился Коваленко, но ничем не порадовал. На Красной Даче не произошло ничего нового. Киселев охотно и подробно признавался на допросах в прокуратуре в нападении на сторожиху и припомнил еще одну аналогичную попытку с дояркой местного совхоза, не увенчавшуюся, по его словам, успехом. Но больше ничего не выдал.

— Я в лоб про те убийства, как ты и велел, не стал спрашивать, — докладывал Коваленко. — Начал у него на работе выяснять по тем дням, есть ли алиби. На день убийства Калязиной он был в отгуле, а значит, ни подтвердить, ни опровергнуть фабричные не могут, остается жена — а она не свидетель. А вот на брянцевское происшествие алиби есть. Двадцать восьмого мая их главный инженер свадьбу играл. Все начальство допоздна у него гуляло. Киселева под шарами уже утром домой привезли. Вряд ли он сумел бы успеть на электричку и к восьми быть уже за сорок километров в поселке художников. Так что, Никита, два против одного, плюс его задержание с поличным. С камерой все нормально, я лично все устроил. Но пока молчит. Вот такие дела у нас. Я тут до выходных поработаю с ним. Посмотрим, авось что и прояснится.

Никита повесил трубку. Авось… Итак, по убийствам набирается весьма занятная компания подозреваемых: Киселев, Юзбашев, шимпанзе — мать его так… Он усмехнулся. Господи, что за жизнь пошла! И эти, макаки, туда же. Подумал и связался с Бюро судебно-медицинских экспертиз, где проводились повторные комплексные исследования Останков убитых женщин. Патологоанатом любезно согласился зачитать ему выдержки из заключения. Никита быстро конспектировал: в случае с убитой станционной рабочей — никакой ясности: «Обширные повреждения черепа, раздробление костей, давность происшедшего не позволяют сделать категорический вывод об извлечении или не извлечении мозгового вещества», — читал эксперт.

А вот в случае с художницей «извлечение» вроде подтверждалось, но с оговорками «возможно», «предположительно».

— С официальными данными сможете познакомиться на той неделе в прокуратуре, — заверил эксперт на прощание. — Мы завтра направляем заключение следователю.

Итак, и тут тоже все было два к одному. Никита сделал пометки в блокноте. Мозг действительно извлекали не впервые. Но для чего? Если это совершил человек — ненормальный, псих, геронтофил, куда он девал все это? Где хранил? Как транспортировал с места происшествия? И, наконец, куда употреблял? Вообще, зачем ему это? Фетиш? Ну положим, такие любят хранить трофеи. Головкин вон кожу солил, Джумгалиев внутренности замораживал. Никита чувствовал подступающую тошноту. А если это не человек… Все бунтовало в нем: ну, не может быть такого, не может. Но вдруг вспомнился Чарли с вымазанной кровью мордой. Обезьяна, снова эта чертова обезьяна! Неожиданно его словно пронизало током. В памяти всплыло лицо Юзбашева, одна его фраза, сказанная во время допроса, на которую он тогда не обратил внимания, одно его упоминание о…

Никита вскочил, едва не опрокинув пепельницу со стола. Потом снова сел. Этолог далеко, в Спасском ИВС. Он достал записную книжку, отыскал телефон института.

А что, собственно, в нем проку, в телефоне-то? Ольгина тоже нет в Москве, там он, на базе. Но все же набрал номер из какого-то упрямства перед невезением.

— Алло, вас слушают, — голос на том конце провода звучал властно и приветливо — хорошо поставленный низкий женский голос.

Колосов попросил к телефону Ольгина.

— Простите, а кто говорит? Он представился.

— Очень приятно. Исполняющая обязанности директора института Балашова Нинель Григорьевна. Вы расследуете убийство Серафимы Павловны?

Колосов уточнил, что расследует убийства прокуратура, а он занимается розыском преступника.

— Это все равно. И когда же вы отыщете этого негодяя?

Никита заверил, что как только, так сразу.

— Это ограбление и убийство, молодой человек, — лишнее подтверждение тому, в какую пропасть беззакония и безобразия скатилась наша несчастная страна после известных событий, — отчеканила Балашова. — При советской власти у старых людей не отнимали их трудовую копейку. Да! И милиция работала тогда на совесть. Я знаю, мой муж был знаком со многими руководителями тогдашнего вашего министерства. Подождите у телефона, Александр Николаевич сейчас подойдет.

Никита, не веря еще своей удаче, прождал довольно долго.

— Алло, Никита Михайлович? Ну что? Есть новости? — Ольгин дышал в трубку, видимо, запыхался, поднимаясь по лестнице.

— Так точно. Змей ваших нашли.

— Да ну?

— Вчера утром повезли к вам на базу.

— Мать честная! А я как раз вчера утром в Москву вернулся. У нас тут делегация из Дюссельдорфа приехала. Всех нашли?

— Всех.

— И кто же ворюга?

— Юзбашев.

Ольгин присвистнул:

— М-да-а, пригрели, что называется… Кто бы мог подумать… И что ему теперь будет?

— Он арестован по обвинению в краже. Следствие идет, впереди, естественно, суд.

— Понятно. Эх ты…

— Александр Николаевич, я вот о чем вас хотел спросить. — Никита сделал паузу, отметив, что Ольгин на том конце тоже как будто замер. — В тот раз вы мне весьма прозрачно намекнули, что Юзбашев был на базе. А как вы догадались? Это просто ваше предположение было или…

— Вы же сами мне про Хамфри рассказывали, Никита Михайлович.

— Говорил… и что?

— Ну, вы упоминали о запачканных грязью его лапах при том, что пол в клетке был чистым.

Никита затаил дыхание, считая удары сердца.

— А это могло произойти только в одном случае, когда…

— Спасибо, я понял! — Колосов едва не швырнул трубку, но сдержал свой порыв. — Большое вам спасибо! Вы когда на базу вернетесь?

— Сегодня к вечеру, раз такие у нас там события. Это вам спасибо. Еще бы ситуация с бабой Симой прояснилась.

Его следующее «спасибо» адресовалось уже пустоте. Никита ринулся на улицу. В коридоре столкнулся со Славянкиным, шедшим с какими-то бумагами.

— Никита Михайлович, мне тут срочно…

— Борисов подпишет! Я в район. Звоните в Спасск, если что. Может, задержусь там до завтра.

Славянкин с удивлением глядел ему вслед: начальник отдела убийств никогда не выглядел таким взволнованным и окрыленным.

* * *

В следственный кабинет Спасского изолятора, где Колосов встретился с Юзбашевым, заглядывало солнце — золотило прутья стальной решетки на окне, пыль на столе, высвечивало оспины облупившейся краски на привинченных к полу ножках стульев.

Юзбашев был небрит, подавлен и бледен. Сутки, миновавшие после задержания, отпечатались на всем его облике. Было видно, что этолог страдает.

— Я попросил следователя сообщить Зое, где я, — молвил он с дрожью в голосе. — Пусть передаст мне кое-что из вещей: тапочки, щетку, зубную пасту. Здесь так ужасно, так грязно. Неужели обязательно меня здесь держать? Я не сбегу, клянусь! Поговорите со следователем… может, можно как-нибудь… Здесь… О, я не вынесу этих условий!

— Хорошо, я поговорю, но решать будет он. А сейчас я бы хотел вернуться к событиям того самого утра, Константин Русланович, — сухо сказал Колосов. — Речь пойдет не о краже, а об убийстве. Так вы утверждаете, что в то утро, как только вы простились с гражданкой Ивановой и вышли за ворота базы, вы сразу побежали вдоль забора к дыре?

— Совершенно верно. Я, Никита Михайлович, Калязину не преследовал, я ее даже не видел, — Юзбашев истово глядел на Колосова, хрустел пальцами от волнения. — Она, наверное, к тому времени уже в лес углубилась.

— А после того, как вы сделали с ключа слепок, вы…

— Я снова побежал к пролому.

— Мимо обезьянника?

— Да.

Никита встал и отошел к окну.

— Вы открывали клетку Хамфри? — спросил он тихо.

— Открывал.

— Зачем?

Юзбашев неожиданно умолк.

— Зачем?!

— Вы все равно не поймете.

— Зачем вы это сделали? Вас же могли увидеть. Зачем?!

— Он — мой друг.

— Что? — Никита даже растерялся.

— Видите — не понимаете, — Юзбашев печально улыбнулся. — Хамфри мой друг. Мы с ним не виделись сто лет.

Никита облокотился о стену. Он наблюдал за этологом.

— Эта обезьяна агрессивна и опасна, я сам в этом убедился, — сказал он хрипло.

— Это мой друг, — повторил Юзбашев. — Все два года, что я работал на базе, Хамфри был единственной моей отдушиной. Он мудрый и добрый. Он жил с людьми с самого рождения. Он учился у них, он хотел их любить. А люди посадили его в клетку, сделали из него средство для удовлетворения своего преступного любопытства, превратили его в подопытную свинку, мучили его. А он… Хамфри неоценимо помог моим исследованиям самим своим существованием. Благодаря ему, Никита Михайлович, я понял, как ведут себя порой они, наши меньшие братья, и мы, боги, властители этого мира. И сравнение было не в нашу пользу. Он привязался ко мне потому, что я пытался оградить его от всех этих… в общем, потому, что я относился к нему так, как и надо относиться к другу, брату. А они, эти мои коллеги, — Юзбашев злобно сверкнул глазам и. — Эх, зеленые в нашей стране спят, вот что! Иначе они давно бы вывели всю эту лавочку, где кое-кто вообразил себя доктором Моро, на чистую воду!

— Зачем вы открыли клетку, черт вас возьми?! — Колосов уже терял терпение.

— А вы бы разве не захотели сделать приятное своему другу?

— Он… обезьяна оказалась на свободе?

— Да. Там есть кусты сирени. Мы спрятались там. Хамфри был доволен.

— Доволен?! Ах, доволен. Где он перемазался в грязи?

— Помнится, под кустами было довольно сыро. Земля раскисла, дождь ведь прошел, — равнодушно ответил Юзбашев. — Наверное, там он и испачкался.

Никита стиснул зубы.

— Я не верю вам, — прошипел он. — Ни единому твоему слову не верю. Не верю в то, что человек, собирающийся обворовать тех, с кем он работал и делил хлеб в течение двух лет, бросает все и, рискуя быть замеченным, сентиментально оказывает внимание знакомому шимпанзе.

— Я же говорил — не поймете. Но все было именно так. Я не мог уйти оттуда, не повидав его, потому что знал: это в последний раз. Больше я на базу не вернусь.

— А как же Зоя?

— С ней я спал. Это — больше, чем дружба. А если хотите — меньше.

— Ну а вещички в камеру ты ей поручаешь носить! — взорвался Никита. — Ей! Принесите мне щетку, тапочки… А эта чертова обезьяна… Да знаете… знаешь, что ты наделал?! Если правда, что ты сказал, знаешь, что ты натворил? Ты и раньше выпускал его, так?! Ну, говори же! Я сам убедился — ты любитель открывать клетки: с тигром-то прошлой ночью… Ты, ах ты…

— Не кричите на меня! И не смей мне тыкать!

— Открыватель клеток… Ах ты освободитель, Сетон-Томпсон, Дарвин хренов! Да ты кто такой, кто тебе право дал выпускать эту тварь?! Правильно тебя вышвырнули оттуда! Что наделал, а?

— Да что я наделал-то? — Юзбашев с недоумением воззрился на Колосова.

— Вы открыли клетку, вы выпустили обезьяну. Вы делали это всякий раз, как появлялись на базе. Не отрицайте — все равно не поверю!

— Ну и что? Что в этом такого?

— Как что?! А убитые женщины? А размозженные черепа?! А мозги?!

Юзбашев побледнел. Он начинал понимать, смутно, но начал!

— Нет, что вы… я же закрыл ее. Закрыл.

— Что?

— Я закрыл клетку. Сам, лично, клянусь! Мы посидели под кустами, затем я отвел Хамфри обратно. Он не противился, он понимает — я не могу иначе. Он всегда мне подчинялся.

Никита беспомощно оглянулся: стены кабинета, дверь, окно зарешеченное — да что же это, в самом деле?! Что это? Бред? Наваждение? Или он смеется надо мной?!

— Вы закрыли клетку? — рявкнул он.

— Клянусь.

— И заперли?

— На засов. Обезьяны не могут его отодвинуть, он так специально сконструирован, что…

— И шимпанзе был там с вымазанными грязью лапами?

— Да… ну, я не помню точно про его конечности. Мы попрощались, я угостил его яблоком, специально для него захватил. И побежал к пролому, выбрался на шоссе. Я же рассказывал! Никита… Никита Михайлович, что с вами?

— Ничего, — Колосов плюхнулся на стул. — А как же Калязина?

— Но я клянусь, я… — Юзбашев впился в него взглядом. — Вы что… вы подумали… это Хамфри… он ее убил?

Колосов кивнул. Юзбашев ошарашенно глядел ему в глаза.

— Не-ет… да вы что… Не-ет! Это какой-то сон дурной, низкопробная фантастика. Да как вам только в голову такое могло прийти? Хамфри убил бабу Симу! Он же… Это же чушь собачья!

— Вы же клетку открыли, Константин Русланович.

— Но я ее запер потом! Он не мог оттуда выбраться, и даже если бы выбрался… Но он сидел в клетке! Да мы и общались-то минут десять всего. Вот что, выкиньте все это насчет Хамфри из головы! Животные — это божьи создания, запомните. Они чище, умнее, милосерднее и благороднее нас. Они не убивают, убивает человек, Никита Михайлович. Человек! Что вы там про какие-то мозги упоминали?

Никита скривился, но промолчал. В камере повисла гнетущая тишина.

— Значит, Константин Русланович, убивает человек. В убийстве Калязиной, по-вашему, человека винить надо?

— Это ясно как день, — твердо сказал Юзбашев. — Подозревать в этом Хамфри — это, простите, — курам на смех.

— Курам? — медленно повторил Никита, — Ну-ну. Значит, клеточку вы закрыли?

— Закрыл и запер.

— Тогда, гражданин Юзбашев, светило отечественной этологии, укротитель вы наш отважный, обвинение в убийстве уж позвольте вам предъявить!

— Мне? Но я же объяснил, что я даже не видел…

— А кто это подтвердит? Кто убедит меня в том, что это не брехня? Кто?

Юзбашев опустил голову.

— Вот вы поучаете меня, — продолжал Колосов, — обезьяна ни при чем, ищите человека — шерше, мол, ля фам. А что его искать-то? Вот вы — классический подозреваемый. Косвенные улики вашей виновности налицо, а надо — и прямые добудем.

— Я не убивал Калягину! Я требую суда! Это произвол! Вы… вы тупой, малообразованный и примитивный! Вы не соображаете ни черта! Хамфри он подозревает, меня! А я… я отказываюсь с вами говорить. Ясно? Пусть придут присяжные!

Никита смотрел на него, потом отвернулся.

— До суда далеко. И присяжным вы не интересны. А у меня дело об убийстве нераскрытое, такое дело… И я хочу его раскрыть. Лично я. А посему беседовать вам со мной придется. И вы скажете мне все, что я захочу узнать. Я вас не пугаю, не меняйтесь в лице, это так, к сведению, — Колосов прошелся по кабинету, — ну ладно. Погорячились, покричали — и баста. Ну, в прямые убийцы я вас покуда не записываю, но подозреваю крепко. Хотя не только вас одного.

— А кого еще? — буркнул Юзбашев.

— Чем все-таки на этой базе занимаются? — вопросом на вопрос ответил Никита.

Юзбашев, немного поколебавшись, нехотя процедил:

— Проводится завершающая стадия программы «Рубеж человека» или как там это точно — не помню название. Это официально. Под это и деньги дают. Инициатор программы учитель Ольгина профессор Горев. Он сейчас в Штатах в Мичиганском университете. Связан с фондом Мелвилла и О'Хара. Деньги поступают оттуда. Эти исследования весьма интересны, только…

— Что только?

— Ольгину они нужны как собаке пятая нога. «Рубежу» уделяется процентов десять времени и сил — так, чтобы отчеты в Штаты посылать и деньги доить. Остальное время Ольгин и Званцев на себя расходуют.

— Как это на себя?

— На собственную программу.

— А в чем она заключается?

— Изучение высшей нервной деятельности приматов и патологии их поведения. Конкретно — опыты с памятью.

— Ну и что? Почему вы говорили, что там — ад? Что там происходит? — допытывался Никита.

Юзбашев устало закрыл глаза.

— А это надо видеть. Вы как-нибудь поприсутствуйте на их экспериментах. Посмотрите на животных. Сами поймете. А впрочем, — он безнадежно махнул рукой, — может, и не поймете. Другим вот до сих пор это до лампочки.

— Другим — это Ивановой? Зое?

Юзбашев смотрел в пол.

— Вы вот в прошлый раз беспокоились, что с ней что-то там случиться может. Так от кого опасность-то исходит? Раз не or обезьян, так от кого?

Юзбашев молчал.

— А что вы о лаборанте мне прошлый раз говорили? — спросил Колосов, так и не дождавшись ответа этолога. — О Евгении… как там его?

— О Суворове? Он псих.

— Псих?

— Шизофреник. Почему, думаете, его никуда не берут-то? Потому что — сдвиг по фазе, — Юзбашев постучал по виску смуглым пальцем. — А Ольгин его пригрел. И тут не упустит своего. Как же, еще одна малоизученная патология поведения. Что будет, если их совместить?

— Кого совместить?

— Психа и обезьян подопытных. Это Ольгина идея. А Званцев только ею пользуется. Мастерски, надо сказать. Материал для наблюдений, конечно, богатейший, на сто диссертаций хватит. Но… меня-то там нет! — этолог вздохнул, словно сожалея.

Никита смотрел на него с каким-то тайным чувством : из подозрения, недоверия, негодования и недоумения — он явно это теперь ощущал — выкристаллизовывался голый первобытный страх, содрогание перед чем-то неизвестным, но грозным: распластанное в грязи старческие тело… витрина в музее с разбитыми черепами ископаемых существ…

— А что вам Калягина про лаборанта конкретно говорила? На что жаловалась? — спросил он хрипло.

— Он к ней приставал.

— Этот молокосос? Женя?

— Сопляк, верно. Юн и глуп, но… паранойя не выбирает возраста. Мальчишка сексуально озабоченный. Причем объект самый чудовищный: образ матери. Не комплекс Эдипа, нет, кое-что похитрее. Да вы его спросите.

Он обожает на эти темы распространяться. Так и хочется в морду ему дать, чтобы слюни не распускал.

— Он что, домогался старуху?

— Ну, не так чтобы… Впрочем, ему все равно, лишь бы он чувствовал подтверждение своей идеи, — Юзбашев криво усмехнулся. — Почему ему ночевать-то на базе не позволяли? Все потому же. А он бы ночевал! С превеликим удовольствием там сутками кантовался. Ольгин запрещает: дабы чего не вышло в его епархии этакого, а то начнут разбираться — и прощай фонд Мелвилла и О'Хара.

Когда Юзбашева увели назад в камеру, Никита несколько минут провел в ИВС, пытаясь привести в порядок свои мысли. Затем поднялся в кабинет к Соловьеву. С начальником ОВД он совещался до обеда. Затем они наскоро перекусили, и он двинулся на базу.

Сердце его глухо билось. В нем — начальник отдела убийств никогда бы не признался, но это было так — гнездился все тот же страх.

Глава 28

МАМЕНЬКИН СЫНОК И…

Солнце сияло высоко над горизонтом. Узенькая речка петляла меж холмистых берегов, заросших ивами и боярышником. Вода в речке блестела, словно смазанная маслом сковородка. Никита Колосов сидел в траве на обочине дороги и смотрел на воду.

Он остановился, не доехав до базы полкилометра. Остановился, чтобы взять у самого себя тайм-аут.

Сведения, сообщенные Юзбашевым, странным образом расчленили его восприятие всей этой истории. Помимо страха, несколько утихнувшего под жаркими лучами солнца, Никита испытывал теперь смутное облегчение: работа по делу Калязиной и других входила вроде бы снова в привычную колею — геронтофилия, маниакальные влечения — следовательно, ищем человека-невидимку. Однако его также терзала досада и горькое разочарование, потому что все, над чем он так отчаянно ломал голову все последние дни, объяснялось этологом до обидного просто: да, открытая клетка, да, дрессированная обезьяна, да, грязь под кустом сирени. Это же элементарно, Ватсон! А остальное — курам на смех. Но от таких-то объяснений Никите и хотелось выть.

Сказка со злым концом, которую он столь самозабвенно втайне от других лелеял в своем сердце, оборачивалась вполне земной историей — тоже, впрочем, загадочной и жуткой, но… это была уже не сказка.

«Ну допустим, Юзбашев лжет насчет обезьяны, клетка не была заперта, — в сотый раз начинал он про себя. — И тогда…»

Но тут червь здравого смысла, воспрянувший в его душе, начинал точить сомнение: «А для чего ему лгать? Его же самого в убийстве подозревают. Он же не идиот, чтобы вот так с ходу отмести спасительную версию. Нет, нет, та клетка была на замке. Теперь это ясно или… не ясно?»

Никита никак не мог себе признаться в том, что подсознательно ему очень хотелось, чтобы все эти убийства совершил не человек, как ему и померещилось на какое-то мгновение. Он никогда бы не признался и в том, что втайне жаждал этого жестокого чуда. Почему? Он не знал этого. Может, тогда бы стало интереснее работать, распутывая всю эту головоломку? Ведь каждый сыщик украдкой мечтает оказаться на месте героев «Собаки Баскервилей». А может, он просто устал от всей этой суеты — звонков, поездок, «камерных» бесед, допросов, споров, а обезьяна стала бы в таком случае хоть и парадоксальным, но идеальным подозреваемым: минимум процессуальной возни, и раскрытое дело можно было бы списывать в архив.

Теперь же все только еще больше запутывалось. На горизонте маячил псих с каким-то «комплексом матери» — лаборант Евгений, на которого прежде Никита вообще не обращал никакого внимания. Он с усилием вспоминал их короткие встречи, стремясь найти в лаборанте хоть крупицу той ненормальности, что облегчила бы моделирование его образа как подозреваемого. Но тщетно! Евгений Суворов так и оставался обыкновенным юнцом — невзрачным очкариком с рыбьей кровью, которая ну просто не способна кипеть от плотских страстей.

«Много ты понимаешь: способна — не способна, — злился на себя Никита. — Не ушами надо было хлопать, с зоосадом забавляться, а…» Но что надо было "а", он так и не мог четко сформулировать…

Наконец он поднялся, отряхнул от травинок брюки и сел за руль. Он был рад, что встретится с лаборантом в отсутствие Ольгина. Он предпочел бы, чтобы эта беседа вообще прошла где-нибудь вне базы. Но так как это полностью отпадало, отсутствие энергичного начальника лаборатории, несомненно имевшего на Суворова влияние, его вполне устраивало.

Искать лаборанта не пришлось — он сам открыл ворота.

— Поздравляю вас, — очки его блеснули. — Так быстро найти нашу пропажу! Вчера змей доставили. Все целы. Венедикт Васильевич в серпентарии. Проводить вас?

— А я, собственно, не к нему. Вернее, загляну, но попозже, — Никита запер машину. — Я к вам, Женя.

— Ко мне?

— Мы могли бы побеседовать? Вы не заняты?

— Нет. А о чем?

— Разве у нас не найдется темы? — улыбнулся Колосов. — Не верю.

Они подошли к кустам сирени («Те самые наверняка», — подумал Никита) и присели на лавочку.

— Так вы со следующего семестра на кафедре преподавать намерены? Значит, уходите отсюда?

— Нуда, если место будет… Еще точно не известно, — лаборант покраснел.

Цвет лица его менялся мгновенно, как это и бывает у тонкокожих анемичных блондинов. В облике его Колосов не заметил ничего «этакого», вот только… запашок. От Суворова несло чем-то кислым, словно карманы его белого халата были набиты квашеной капустой.

— Не устаете вы сюда каждый день из Москвы мотаться?

— Да нет. Я рано встаю.

— Я тоже рано. У меня трамвайное депо под окнами. Я у Птичьего рынка живу, — соврал Никита.

— А я в Коломенском.

— Ну, это по дороге. Один живете? Или — мама, папа?

— Сестра. — Суворов снял очки и протер их полой. Без них глаза его были совершенно невыразительны.

— А я сирота. Таким, как мы, Женя, жениться надо. Мне вот все, кого ни спросишь, твердят про это.

— Это сложно.

— Почему сложно? Найти хорошую женщину, предложить, так сказать, руку и сердце, — Колосов томно вздохнул. — Не все на работе-то мыкаться? Иной раз думаешь: а гори оно все синим пламенем! У вас тут вот тоже скучища смертная, — он зевнул. — Лес, обезьяны. Разве это место для молодого здорового парня? С женщинами тут у вас не особо… Туговато, а?

Лаборант опустил голову.

— Я тут по «ящику» видел, Мисс Мира выбирали, — разглагольствовал Никита. — Ну, есть на что поглядеть. Телки прямо загляденье. Как эта… Венера, что ли?

— Женщина полностью не раскроется, пока не родит.

— Что?

— Пока не станет матерью, не произведет на свет ребенка, — лаборант придвинулся ближе, и Колосов снова уловил этот кислый запах — теперь словно уксусом потянуло из бутылки. — Вы заметили, какие они сейчас?

— Кто?

— Женщины. Все сплошь — феминистки! Мужеподобные, жилистые, энергичные. А как они смотрят? Как разговаривают!

— Как?

— Феминистски — вот как! Как солдаты — отрывисто, насмешливо.

— Ну, Евгений, вы в армии не служили. Солдаты, братец вы мой, разве так…

— Так, так, — лаборант закивал, и глаза его тускло блеснули. — Не спорьте. Я знаю. Знаю. И потом — они совсем не хотят рожать! Представляете? Совсем. Никто, ни одна из этих длинных, тощих мужланок. Они думают — это все так, неважно. Они не желают исполнять свой прямой долг. Предназначение свое.

— Ну, не все же.

— Все. Я знаю. Все они. Дай им волю — так все. Это же труд, боль. Так и называется: родовые муки. — Он провел по губам кончиком языка, словно смакуя слова. — Муки, понимаете? У нас в институте обезьяна рожала — я присутствовал. Это такое зрелище! Катарсис! Полное очищение через страдание, боль. А потом — покой, абсолютный, тишайший. Блистательная нирвана. Представляете?

Колосов кивнул. Он внимательно наблюдал за лаборантом.

— Это какая обезьяна? Флора? — спросил он после паузы.

— Нет, нет. Флора — чудовище, она аномальна. Это совсем не то. Знаете, роды у антропоидов проходят почти так же, как у нас… у них.

— У кого?

— У женщин! И ребенок так же появляется.

— Зверенок.

— Ну да. И воды так же отходят и послед… Нам вот говорят о «свете в конце тоннеля», слышали, наверное?

Никита снова кивнул.

— И ассоциируют всегда со смертью. Но это не так. Я знаю. — Суворов крепко стиснул спинку лавочки. — Это же так ясно: тут совершенно иная ассоциация должна быть.

— Какая же, если не секрет?

— Наше рождение! Вот какая. Таким образом мы его вспоминаем: тоннель, понимаете? Длинный, душный, и мы делаем усилие, чтобы выбраться из него. А вокруг — тьма, кромешная, древняя. Мы стремимся вырваться из нее, мы очень этого хотим, очень… А потом… наша мать раздвигает ноги вот так, — он вдруг выбросил вперед руку, точно в фашистском приветствии, растопырив пальцы. — И — свет! Свет, бьющий нам прямо в глаза. Мы делаем вдох, и свет становится частью нас самих. Мы приходим в мир.

На бледном лице Суворова выступили капельки пота. Он смотрел мимо Никиты, словно не видя его, и говорил, говорил:

— Рождение — это таинство, мать — это тайна. Великая тайна природы. И чем чаще происходит это таинство: зачатие, созревание, рождение, тем… прекраснее и царственнее женщина. У Клеопатры знаете сколько было детей? Четырнадцать. У Гекубы — более тридцати. У моей прабабки было тринадцать человек детей! Вот это были женщины! Да что тринадцать. Пусть одно рождение, один ребенок, но это сразу преображает, украшает ее, делает таинственным недосягаемым существом, к которому хочется прикоснуться, которое хочется понять. — Он умолк и часто дышал, словно пробежал марафон.

— Вы правы, — согласился Никита. — Совершенно. Во всем. Они действительно должны рожать и не все этого хотят. Вот у Зои Петровны ведь нет детей?

— Нет! И она даже слышать об этом не хочет, сколько я ей ни говорил.

— А у Калязиной осталась дочь, кажется?

— Да, да! У Серафимы Петровны был ребенок. Она прошла через это, она рожала. Я часто спрашивал ее об этом.

— О чем?

— Ну, что она ощущала, что чувствовала, когда была беременной, когда носила новую жизнь. Мне так хотелось знать!

— А испытать вам этого не хотелось? — серьезно спросил Никита.

— Это невозможно… Вернее, возможно, но противоестественно. Гадко. Я… я не хочу об этом говорить, не надо. — Лаборант отвернулся. Пальцы его беспокойно ощупывали халат, сжимались, разжимались. — Нет-нет, надо родиться женщиной-матерью. Никакие операции тут не помогут. Дар материнства нельзя воровать у природы.

— Я согласен с вами, Женя, — поддакнул Колосов. — И что же, Калягина рассказывала вам о своих ощущениях?

— Поначалу да, потом… Баба Сима не понимала, как это важно для меня — знать.

— Значит, она с вами не делилась?

— Н-нет.

— А вам этого очень хотелось. Вы настаивали.

— Я не умею настаивать.

— Ну, это же так просто. Мужик должен иногда гаркнуть, стукнуть кулаком по столу.

— Нет, не думаю. Это грубо.

— Женя, а вот скажите мне, пожалуйста… я уже спрашивал, да что-то подзабыл… В тот день, когда умерла Ка-лязина, вы вроде бы с какой-то аппаратурой работали?

— Я каждый день с ней работаю.

— Очень сложно?

— Ну, взглянуть на табло, записать показания.

— А, ну и дурак справится. Вернее, хочу сказать — легко. А с кем вы это делали?

— Один.

— Часиков этак в половине девятого начали, сидели один, да?

— Я же говорил вам, — лаборант не мигая смотрел на Колосова. — С утра я был в аппаратной, потом пришел участковый, сообщил про Калязину, и я…

— Ну понятно — не до работы стало. Ладно, Евгений, спасибо. — Никита поднялся.

— А о чем вы хотели со мной говорить?

— Ах да. Вы хорошо знали Юзбашева Константина?

— Плохо. Я мало с ним общался. Я его не переношу. Он нехороший человек. Видите: змей спер.

— Ну редиска, — согласился Колосов. — А почему он нехороший, Женя?

— Он… — лаборант густо покраснел. — Он меня… ну, третировал, что ли. Ну, не знаю, как сказать. При нем мне всегда хотелось отсюда уехать.

Колосов кивнул: ясно, мол, и сообщил:

— Ольгин ваш к вечеру вернется, ждите. За начальника Олег сейчас? Где его повидать можно?

— Он у себя.

— Не провожайте меня, найду дорогу. — Никита уверенно направился в сторону обезьянника. — Всего хорошего, Женя.

Он шел неторопливо, подставляя лицо солнцу, прислушиваясь к окружавшей его тишине. Стояло полное безветрие — лист не колыхался. На клумбе уютно жужжали пчелы. Пахло медом и еще чем-то терпким, что источают вянущие от зноя настурции и ноготки.

О Званцева он буквально споткнулся. Тот сидел на корточках посреди дорожки и, отчаянно чертыхаясь, подбирал разлетевшиеся по гравию листки блокнота. Колосову он обрадовался:

— Салют господину Мегрэ! Как вы со змеями-то отлично, а? Родзевич в полном восторге: вернулись его сокровища. А Костьку за это посадят?

— Угу. — Никита нагнулся и начал помогать ему собирать листки.

— Блокнот идиотский, делают же такую дрянь! — Званцев прыгал на корточках точно гигантская розовая лягушка. — Спасибо. Жалко мне его, дурака, Никита Михайлович. Не пойму: зачем он все это?

— Ему за ваших ложноногих деньги хорошие предложили.

— Деньги? Господи, да он никогда ими прежде не интересовался. Я ж говорил — бессребреник.

— Был. А теперь все серебром интересуются. Жизнь, паскуда, заставляет. — Никита поднял последний листок. — Короче, с кражей мы покончили, теперь самое главное осталось.

— Серафима Павловна? — Званцев выпрямился, вытер лоб и виновато улыбнулся: рад бы помочь, да чем?

— Я с вашим лаборантом сейчас беседовал, — сообщил Никита. — Любопытный молодой человек.

— Женя-то?

— Пылкость чувств пугающая прямо.

— Это он вам про беременных заливал? — ухмыльнулся Званцев.

— Именно. И вопрос его этот как-то уж слишком интересует.

Званцев молча складывал листок в стопку.

— Олег, он что, действительно на биофаке преподавать будет?

Званцев фыркнул, как кот.

— Воображает, что да. Вы не обращайте внимания на его болтовню.

— Он что, того? — Никита постучал пальцем по виску.

— Нет, что вы.

— Не псих, нет?

— А он вам психом показался?

— Ну, в смирительную ему рановато, но… занятный мальчик. По-моему, с явными отклонениями.

— Отклонения еще не болезнь.

— А что это тогда?

— Для того чтобы ответить вам, Никита Михайлович, что есть отклонения, надо сначала дать определение нормы, а это… — Званцев махнул рукой. — Норма поведения, норма психики — все это зыбко, спорно. Что нормально, что аномально в нас с вами? Все относительно, смотря с какой колокольни смотреть.

— Но он так фанатически интересуется вопросом материнства… Он же мужик, как же он…

— Считайте, что в нем погибает гениальный гинеколог. Подавленное призвание.

— И все?

— И все, — Званцев улыбнулся. — Вы вот футбол уважаете?

— Обожаю.

— Начни мы с вами обсуждать матч на первенство мира, вы бы выказали не меньше пыла и страсти.

— Но это мужской предмет для обсуждения.

— Ерунда. Некоторые готовы драться из-за тюбика губной помады, если они их коллекционируют. Парикмахер заговорит вас до смерти, обсуждая такой женский предмет, как бигуди. Модельер дамского белья с пеной у рта будет доказывать вам преимущества своих моделей бюстгальтеров. У каждого свой пунктик. Пол тут ни при чем.

— А почему вы Суворову на базе ночевать не разрешаете? — спросил Колосов.

Званцев помолчал, потом ответил:

— Он молодой, для таких — сто верст не крюк.

— Эх, Олег, сами вы себе противоречите.

— Ничего подобного. Впрочем, я и не возражал, это Ольгин так распорядился.

— Он что, к Калязиной приставал?

— Нельзя сказать, чтобы Суворов ей проходу не давал, но… в общем, лез со всяким непотребством: что, да почему, да что вы чувствовали? Баба Сима человек была старой закалки, ей и слушать-то такое было невтерпеж, тем более от парня молодого. Ну, Шура и решил ее оградить, насколько это было возможно.

— А почему вы Суворова не уволили?

— Господи, да кому он мешает-то? — Званцев всплеснул руками. — К нам он не пристает, работает старательно. А что треплется — так пускай его. А на его оклад все равно никого не сыщешь. Он вполне безвредный, тем более сейчас и жаловаться на него некому стало. Да… эх, баба Сима… Скоро ли вы…

Он хотел спросить, скоро ли найдут убийцу, но ему помешали. Со стороны клеток донесся резкий визг, затем уханье.

— Черт, Флора снова руки распускает, — Званцев двинулся к клеткам. Колосов последовал за ним.

Когда они подошли ближе, из дальнего конца обезьянника стал слышен и другой звук: глухое мерное постукивание.

Шимпанзе Флора и Чарли сидели в смежных клетках, разгороженных сетчатыми «ширмами». Сейчас сетка была немного сдвинута, так что между нею и стеной оставалось свободным узкое пространство. Обезьяны сидели у самой перегородки. Самка Флора просунула в щель длинную волосатую руку и пыталась схватить Чарли. Тот увертывался, ухая, когда же ей удавалось ухватить его, разражался притворно негодующим визгом. Званцев задвинул сетку на место.

— А почему вы не держите их вместе? — спросил Никита и прислушался: снова донеслись те звуки — словно кто-то забивал молотком клинья.

— Флоре общество противопоказано.

— Почему?

— По причине странностей характера.

— Странностей? Каких?

— В Берлинском зоопарке она содержалась в вольере в стаде с другими шимпанзе. Все было хорошо, но вдруг она повела себя несколько необычно: отняла и убила у своих соплеменников двух детенышей. И съела их.

Никита покосился на обезьяну. Та, тихо пыхтя, искала что-то у себя в шерсти.

— Значит, они все-таки убивают? — спросил он, и голос его дрогнул.

Званцев вздохнул.

— Если встречаются два стада шимпанзе, между ними вспыхивает весьма кровопролитная война. Почти как у нас. Но внутри стада-семьи убийство сородичей, тем более детенышей — вещь из ряда вон выходящая. У Флоры ярко выраженная аномалия поведения. Она убивает слабых, и не только из побуждения каннибализма, но ради самого акта убийства. Поэтому мы держим ее отдельно.

— Держите и изучаете. А как… — Никита сглотнул. — % Каким образом они убивают?

— По-разному. Известная натуралистка Джейн Гудолл описывала различные способы охоты шимпанзе на обезьян других пород. Они могут оторвать у жертвы конечности, выпотрошить, размозжить череп, наконец.

— Олег… а на людей… на людей они нападают?

— В Руанде, кажется, были зафиксированы два случая нападения на детей. Но оба раза спровоцированные. В принципе, если их не трогать, они мало нами интересуются.

— Ничего себе мало, ишь как смотрит! — Никита кивнул на Чарли, прильнувшего к прутьям. Он перевел взгляд на Флору.

Тут снова донесся стук.

— Выходит, мозги и они любят, — пробормотал Никита.

— Лакомятся иногда. А кто еще? Вы сказали «и они»?

— А, ерунда. А кто это у вас там долбит?

— Это один из наших экспериментов по программе «Рубеж человека». Ольгин говорил вам, кажется. Хотите взглянуть?

Званцев гостеприимно повел его вдоль клеток.

— Исследуется возможность современного антропоида перейти от случайно найденного орудия к изготовлению с его помощью уже другого посредника — примитивного орудия труда, — пояснил он. — Это наша давняя тема. Они… Никита Михайлович, что с вами? С сердцем плохо, да?

Никита, белый как полотно, остановившимся взглядом смотрел сквозь прутья клетки, где Хамфри, тот самый великан Хамфри сидел на бетонном полу и долбил камнем по струганому деревянному диску. И камень, зажатый в его мускулистой лапе, был как две капли воды похож на те, что некогда изымались с мест убийств в Брянцеве и Новоспасском!

— Нет, все нормально… Что это? — прошептал Никита. — Что он делает? Что это за камень?

Званцев испуганно заглядывал ему в лицо.

— Спазм, сейчас пройдет… А это… это специальное рубило, так называемый мустьерский камень. Мы используем его в этой серии опытов. Вам лучше?

Никита кивнул, стиснув зубы.

— Хамфри дают дубовый диск, неподатливый для его рук и зубов. Для предполагаемой обработки предлагается и камень. Мы показываем ему, как им надо оперировать. Камень в форме шельского рубила специально изготовляется в лаборатории нашего института — это обычные экспериментальные образцы.

— И что получается? Что делает… обезьяна?

— Да ничего, как видите. По диску долбит хаотично и беспорядочно, ни одного целенаправленного движения не зафиксировано, а мы уж, слава богу, полгода так экспериментируем.

— С апреля? С апреля, да?!

— Да, с апреля. А что с вами, Никита Михайлович? Давайте я вам валокординчику у себя накапаю, а?

— К черту! Простите. Этот камень… рубило… где вы его берете?

Званцев улыбнулся, но в глазах его светилась тревога.

— В нашем институте есть лаборатория, специализирующаяся по первобытной технике. Пухов Борис Ильич, наш главный консультант, великий знаток орудий, используемых ископаемыми предками человека. Нет, вы как хотите, а валокордин я вам сейчас принесу! — Званцев махнул рукой и умчался к себе в избушку.

Колосов и обезьяна остались наедине, разгороженные стальными прутьями. Хамфри отшвырнул камень. Он не спускал с человека глаз, и во взгляде его начальнику отдела убийств почудилась насмешка.

Глава 29

ГОДОВЩИНА

Единственное, что оставалось Кате после всех ее трудов, — это ожидание. Терпеливое ожидание у моря погоды. Дни летели за днями. Было, как всегда, много работы: в области шла операция «Контингент» — искали находящихся в бегах и федеральном розыске убийц, насильников, грабителей и воров. Каждое удачное задержание контингента становилось информацией для печати.

Однажды вечером домой к Кате, заехал Мещерский. Пока она крутилась на кухне, готовя ужин, Кравченко вслух читал приятелю ее статью в «Вестнике Подмосковья» о торговцах героином. Окончив, он весьма невежливо зевнул:

— Я вас прочел и огорчился. Зачем я грамоте учился? Охо-хо, как же мне все это обрыдло: эта наркота, эта грязь, бомжи, мафия наша полуграмотная. Когда ж этому конец-то будет? '

— Мы не в Европе, Вадя, — заметил Мещерский, отобрал газету, бережно сложил ее и спрятал в карман. — Азия есть Азия.

— Сидит этакая харя на нарах, кочевряжится, изображая «крестного папаню» — Креста там, Пуделя или Кирпича очередного. А ей так и хочется сказать: харя ты харя, куда ты, харя, лезешь? Посмотри на себя, морда коса, тебе б на вечные времена в магаданском пересыльном в дырочку свиристеть, а ты… Эх, да что там! — Кравченко махнул рукой. — Mort du vinaigre![2] Чтоб вас! И ты, Катька, тратишь свои лучшие годы на описание всей этой сволочи рваной.

— Борьбы с ней, — вставила Катя.

— Все едино. Скучно мне, дорогие мои, ох, как мне скучно все это читать, все это смотреть. Хоть бы случилось что-нибудь этакое.

— Вот случилось, а ты им не желаешь заниматься, — улыбнулся Мещерский.

Кравченко скривился и полез в холодильник за пивом.

— В музее на этой неделе ничего особенного не произошло, — рассказывал князь за ужином. — Тишь да гладь. Балашова в Академию на заседание ездила, Ольгин как отбыл на базу, так и носа не кажет. А вчера Балашова пригласила меня на годовщину смерти мужа — три года у нее в пятницу исполняется. И не только меня…

— А кого еще? — Катя любопытно округлила глаза.

— Тебя. Она считает, что ты… хм, моя девушка.

Кравченко ухмыльнулся и чокнулся с Мещерским пивной жестянкой.

— Ты пойдешь? Катя задумалась.

— Мы с тобой не знаем там никого толком, но, с другой стороны… Там наверняка появится кто-нибудь из институтских. Можно понаблюдать их в домашней обстановке. А куда идти-то?

— Сначала на Новодевичье, в три все собираются там, пропуска заказаны, а потом к Балашовой домой. Павлов с дачи заявится. Вчера со станции мне звонил, справлялся, пойдем ли мы.

— А, — Катя решилась. — Аида. Я, конечно, не любитель по кладбищам путешествовать, но раз надо…

— Ты с Колосовым говорила, нет? — поинтересовался Сергей.

— Я его поймать никак не могу целую неделю, он постоянно в районе. В Спасском скорее всего. И что там, интересно, происходит?

— А про байкеров своих Сергееву доложила? — встрял Кравченко.

— Яволь, герр начальник. Удивительно, но из всего моего рассказа его всерьез зацепила только одна деталь. «Откуда у Жукова такой дорогой мотоцикл? На какие это шиши?» — это его дословная лексика.

— Сашка профи, сыщик до мозга костей. Зрит в самый корень, — усмехнулся Кравченко. — А еще чего он сказал тебе?

— Свое коронное: разберемся.

— Значит, в пятницу я заеду за тобой, — подытожил Мещерский. — Отпроситься сможешь?

— Смогу, смогу. Ну, налетай — жаркое стынет.

На работе Катя снова решилась дозвониться до Колосова и опять потерпела неудачу: там никто не отвечал. Она разозлилась: ах так! Скрываться, да? Ну и я тебе ничего не скажу, даже если что и узнаю сегодня!

* * *

Почтить светлую память скрипача и дирижера Олейникова на Новодевичьем кладбище собралось не так уж много народу. Балашова встретила Катю и Мещерского очень приветливо, представила друзьям. Катя сразу же выделила из всех собравшихся Ольгина. Несмотря на жару, он был в строгом темном костюме, при галстуке. Немного бледный и очень импозантный, на ее взгляд.

Балашову окружали подруги — холеные пожилые дамы. Лицо одной показалось Кате очень знакомым. Она шепотом справилась у Мещерского: «Так это ж Гориславская — любимая балерина Сталина, соперница Улановой». Катя украдкой разглядывала великую балерину, какой она стала после стольких прошедших после славы лет, и думала: «Однако, ну и круг общения у этой Балашовой! Сливки».

Подходили какие-то интеллигентные старички с безукоризненными манерами и мягким московским говорком, появилось несколько пожилых пар. То и дело слышалось: «А вот и мы», «Марья Гавриловна не смогла, давление подскочило», «Ниночка, там в автобусе венки от Большого и Министерства культуры».

— Нинель Григорьевна, голубушка, а оркестр-то его будет? — осведомился сухонький старичок на протезе, облаченный в застегнутый наглухо летний плащ-коротышку, которые носили еще во времена Хрущева.

— Нет, Борис Ильич, только телеграмму прислали. Они же в Испании сейчас, поневоле иностранцами стали.

У памятника Леониду Олейникову, сооруженному в виде выступающего из гранита угла рояля с положенной на него скрипкой — словно тот, кто играл на ней, оставил ее всего минуту назад, звучали негромкие проникновенные речи. Все вспоминали талант, обаяние и редкую душевную щедрость великого музыканта. Балашова прикладывала платочек к глазам. Потом на автобусе, присланном Министерством культуры, поспешили на поминки. И тут Катя качала удивляться еще больше.

Во-первых, приехали на Кутузовский и остановились у дома, подъезд которого был увешан мемориальными досками: «Маршал Советского Союза», «Член Политбюро», «Народный артист СССР». Во-вторых, обнаружилось, что не только дом, но и квартирка у старой профессорши — ого-го: шесть комнат, и каких!

В холле, украшенном оленьими рогами и антикварными часами-замком на зеркальном трельяже, гостей встречал Павлов. Он словно дирижировал скомканным фартуком. У ног его юлой вертелся Чен Э.

— А я здесь с самого утра дежурным по камбузу, — подмигнул Виктор Кате. — Тетка помочь просила. Вот мы и жарим, и парим, и пироги печем.

— Вы готовить умеете?

— Не верите? Ах вы, маловерка! Ну мы вам докажем, — он улыбался. Улыбался, хитро жмуря свои черные глазки-щелочки, и китайчонок.

Гости в ожидании приглашения к столу разбрелись по квартире. Катя с любопытством осматривала жилище мировой знаменитости. В квартире имелись столовая мореного дуба и просторный репетиционный зал с великолепным кабинетным роялем и шкафом, где хранились дорогие скрипки Олейникова, спальня, вся сплошь увешанная иконами в золоченых окладах, кабинет-библиотека, уютная гостиная со множеством картин, фальшивым мраморным камином и огромной парадной люстрой.

На всей обстановке лежал отпечаток семидесятых.

И эта дорогая антикварная мебель карельской березы, иконы, концертные афиши репетиционного зала, многочисленные фотографии в кабинете — все было оттуда, из застоя, из сытой, богатой, такой прошлой жизни. Кате вспомнилась квартира отца Кравченко — генерала КГБ с парадным портретом Жукова в кабинете, с дарственными фотографиями Семичастного, Абеля и пленного летчика Пауэрса. Там было не так шикарно, но атмосфера витала та же.

Картины в гостиной они с Мещерским рассматривали в обществе Балашовой.

— Все это Ленечка собирал, — говорила та. — Что ему нравилось, то и собирал. Кое-что здесь есть стоящее, немного, но есть.

«Кое-что» были: собрание миниатюр — Боровиковский, Мартен, небольшие полотна Бакста и Бенуа, чудесный Сомов, полупрозрачный Борисов-Мусатов.

— А это что? — поминутно ахала Катя.

— О, это подарок Леониду Аркадьичу от короля Испании — «Распятие» Франсиско де Эррера. А это вот «малые голландцы». Это Тенирс-младший, впрочем, подлинность спорна. Но зато это, — Балашова с гордостью указала на маленький пейзаж в овальной раме, — настоящий Говарде. Фландрия, семнадцатый век. Да, Катюшенька, были у нас времена, когда можно было собрать все это, были, да прошли.

— А вы что коллекционировали? — спросила Катя. Она сравнивала Балашову, какой она была в музее у стенда с черепами неандертальцев, и нынешнюю жену великого скрипача — элегантную, подтянутую, в строгом черном платье с изящными бриллиантовыми серьгами и такой же брошью, находя ее иной — помолодевшей, что ли.

— О, Нина, ну-ка покажи нам то, что ты собирала, — к ним легко и неслышно подошла Гориславская: маленькая, всего до плеча Кате, черноглазая и стремительная.

Балашова повела их в спальню. Там в горке стояли на полках бутылочки разноцветного стекла с позолотой.

— Вот мои флаконы.

— Флаконы?

— Да, для духов, восемнадцатый век. Этот вот, по преданию, принадлежал Марии Антуанетте, вот этот граф Орлов привез Екатерине из Ливорно вместе с пленной Княжной Таракановой. Вдохните, будто даже запах еще тех духов сохранился. А этот, более поздний, принадлежал королеве Виктории.

«Потрясающе!» — шептала Катя и разглядывала флаконы с еще большим интересом, чем картины.

И вот всех позвали в столовую, где был накрыт большой овальный стол, и поминки пошли своим чередом.

Катя обратила внимание, что по хозяйству хлопочет в основном Павлов. Он суетился на кухне, приносил поминальные блины, разогревал жаркое, откупоривал бутылки. Ему помогала какая-то суровая старушка в очках. Чен Э тихонько сидел в большом кресле в гостиной — он пообедал раньше и теперь скучал, лениво разглядывая книжку с картинками. Когда приехали гости, он возбужденно прыгал, носился по холлу, но Балашова строго погрозила ему пальцем, и Павлов тут же его успокоил. Катя видела, что Балашова, такая приветливая и гостеприимная, на удивление холодно относится к своему приемному внуку. Когда он брал что-нибудь из этих красивых вещей в руки, по ее лицу пробегала тревожная тень. Вообще в этой шикарной квартире Павлов и его сынок смотрелись как-то не к месту, что ли. «На кухне он у нее за повара, — думала про Павлова Катя. — И за столом-то почти не сидит, все бегает — подай-принеси».

Она наблюдала за гостями. Старички подвыпили, беседа оживлялась. От восхваления достоинств покойного переходили к более житейским темам. Мещерский и сидевший напротив него Ольгин толковали о политике. Катя выскользнула из-за стола и пошла к китайчонку. Лицо его просияло, он был рад, что на него обратили внимание, и стал быстро жестикулировать.

— Нет, ничего не понимаю я, малыш.

— Да это он вам стихи читает: «Муха-муха, Цокотуха», — пояснил Павлов. Он принес к столу новые бутылки, а затем вышел в гостиную.

— Вы отлично готовите, Витя, — похвалила Катя. — Неужели и заливное сами делали?

— Нет, это пришлось к соседке на поклон идти. Куда уж нам.

— Не скромничайте. Все ужасно вкусно. А что он сейчас говорит?

— Сердце мое, — Павлов сделал тот же жест, что и Чен Э. — Это я его так зову, а теперь и он меня стал, ишь ты, попугайчик. А хотите, я вас научу с ним разговаривать?

Они уединились на кухне, и там Павлов показывал и объяснял Кате жесты из их языка с глухонемым китайчонком. Она, однако, запомнила только «мальчик», «есть хочу», «не прыгай», «побежали» и это очаровательное «сердце мое» — остальные слова спутались от выпитого вина. Но Чен Э все равно был на седьмом небе от ее успехов: болтал без умолку — смуглые ручки его так и мелькали.

Гости уже шумели. Из репетиционного зала доносились звуки рояля, кто-то наигрывал Скрябина.

— Олейников не пожелал бы слез в такой день, — пояснил Павлов. — Он действительно был славный человек и к смерти относился легко. Когда я в армию уходил, он… он, в общем, понимал меня. И когда я вернулся оттуда, из Афгана, тоже понимал.

— Он вам разве не родной дядя?

— Как сказать, у тетки это второй брак. Как видите, блестящий.

Павлов остался на кухне готовить чай, а Катя вернулась в столовую. А там — разговоры, разговоры…

— …Демократы ничего не добились. И никогда ничего не добьются, кроме хаоса…

— …Голубчик вы мой, но нельзя же все так по-варварски рушить! Страна умирает…

— …А помните, на приеме в Кремле…

— Мы дожили до того, что наши ровесники влачат нищенское существование: просят милостыню на улицах и в метро! Неужели нашим правителям не совестно смотреть в глаза собственным родителям, они же тоже принадлежат к нашему поколению! — пылко возмущалась Гориславская. Ее слушали, скорбно поддакивали.

Катя пересекла комнату и подсела к тому, кто интересовал ее здесь больше других, — к Ольгину. Он и Мещерский потягивали коньяк. Ольгин вежливо и равнодушно улыбнулся Кате, продолжая прерванный разговор:

— …Они запустили эту железяку на Марс, а она шлепнулась у них в океан. Деньги ухнули — такие деньги, просто выть хочется! Они все стремятся куда-то, все в Космос, в Космос, но зачем? Зачем, скажите вы мне?! Когда они даже не знают того, что лежит у них здесь под ногами, в земле. Мы не знаем, что мы из себя представляем, откуда пришли в этот мир, из какой глины вылеплены, а туда же — занимаемся маниловщиной о космических просторах, братьях по разуму. Мы же ни черта не знаем о самом главном, самом первичном в нашей шкале познания, основе основ, той единственной истине-загадке: кто мы такие? Зачем живем? Каким образом стали тем, что мы есть? Во что превратимся через десять, сорок, триста тысяч лет? — Он подлил Мещерскому коньяка. — Полгода назад к нашему консультанту по палеопсихологии генерал из МВД обращался: поймали какого-то маньяка и просили нас дать объяснение его поступкам, аномалии поведения, обнаруженным в его характере элементам атавизма (Катя тут же остро насторожилась), так на подобные исследования нам двести тысяч долларов необходимы, новая лаборатория, здоровые животные, но разве же им объяснишь?

— Ваших сотрудников привлекают в качестве консультантов? — спросил Мещерский. — Палеопсихология, вы сказали?

— Да. Некоторых привлекают. Мы же человека изучаем, каким он был, во что превратился. — Ольгин мрачно усмехнулся. — Изучаем… козой на сохе пашем. Я вот ездил прошлый год в Штаты. Ну, пусть там дураки против наших корифеев, но там же условия для работы какие: лаборатории, средства! Только на раскопки палеолитической стоянки в Неваде ежегодно тратится полтора миллиона долларов. А у нас…

— А в Америке тоже в качестве моделей в опытах человекообразных обезьян используют? — выпалила Катя.

Ольгин с удивлением покосился на нее:

— Конечно, используют.

— А как же быть с утверждением: «Never tested on animals»[3]?

— А вот так. Фраза фразой, а обезьяны удобны. Они идеальные объекты для наблюдений. Вроде нашего с вами зеркала. Многое можно вспомнить, глядя на них.

— Но они же живые существа, они же страдают, — не унималась Катя.

— Милая девушка, когда у вас болит горлышко, вы бежите в аптеку за таблетками и не задумываетесь о том, сколько этих самых живых существ передохло в экспериментах по их созданию. Зато горлышко быстро пройдет.

Катя сжала губы: наглец. Мы же с тобой почти не знакомы, что ж ты так дерзишь-то, а?

— Да, Александр Николаевич, вы совершенно правы: пока в стране царит дух беспардонного торгашества, науке придется жить в забросе. — Мещерский быстро переводил разговор на какую-то, видимо, уже прежде обсуждаемую тему. — А так как этот дух у нас уже прочно укоренился, то…

— Были времена, — перебил его Ольгин и мягко взглянул на Катю, словно извиняясь за допущенную резкость. — Были времена, когда примерно в вашем возрасте я и мои ровесники верили словам Эдгара По, что можно, посрамив власть торгашей, установить на земле новый рай — некую абсолютную аристократию ума, ее господство… Под торгашами тогда подразумевался, естественно, «мировой империализм», а мы, тогдашние студенты, свято верили в светлое коммунистическое, «завтра»… Но это было давно. А потом наша вера умерла. — Он помолчал. — Но как без нее трудно, милая девушка, если б вы только знали, как трудно!

Так за чаем, коньяком и разговорами «за жизнь» просидели до половины одиннадцатого. Потом начали собираться по домам.

Все благодарили хозяйку, призывая ее мужаться, крепиться, не падать духом.

Павлова и спящего на его плече Чен Э Мещерский подбросил до площади трех вокзалов — тот торопился на последнюю дачную электричку.

— Поздно ведь, темно, куда вы едете? Лучше бы в Москве переночевали, — уговаривала его Катя.

— Ерунда, тьма нам не помеха, — отвечал он. — Да там от станции рукой подать. А вы вот что: приезжайте ко мне на следующие выходные. Буду вас всех ждать, Вадима не забудьте! Слышите? Обязательно приезжайте!

— Как же я устала, господи, и голова трещит, — ныла Катя в машине по дороге домой. — А ты напился коньяка и сел в таком виде за руль. А вдруг ГАИ? И зачем ты меня туда потащил? Ничегошеньки мы не видели, кроме сногсшибательной квартиры, ничегошеньки не узнали, только время потеряли.

— Как знать, — Мещерский щурился в зеркальце. — Может, что-то мы и узнали, Катюша, да покуда не поняли. А Ольгин занятный мужик. Ты заметила, какой у него взгляд?

— Какой?

— Странный. Мурашки аж по коже от него. Скрытая потенция чувствуется, мощь. И я бы сказал, что мощь эта какая-то темная.

— Не фантазируй.

— Нет, правда. У него сильно расширены зрачки. Они почти не реагируют на свет, я заметил. Интересно, почему?

Катя притихла. Но Мещерский так и не ответил на свой вопрос.

Глава 30

МУСТЬЕРСКИЙ КАМЕНЬ

Путь к консультанту по первобытной технике Пухову оказался на удивление извилистым и тернистым. Колосов планировал встретиться с ним еще в пятницу в Институте и Музее антропологии, палеонтологии и первобытной культуры, но оказалось, что консультант в тот день отбывает не то на какие-то похороны, не то на поминки. Договорились железно на понедельник, но… прямо с утра Никите пришлось срочно уехать из главка на Красную Дачу. Там стояли все на ушах: геронтофил Киселев покончил жизнь самоубийством, повесившись в камере.

После посещения морга и осмотра окоченевшего тела самоубийцы Колосов и Коваленко вернулись в кабинет начальника местного отделения милиции. Атмосфера накалялась.

Только что кабинет покинул багровый и раздраконенный в пух и прах начальник изолятора временного содержания, дававший объяснения по свершившемуся факту. Он только стискивал зубы, вспоминая ледяные вопросы главковских сыщиков: «Как это произошло? А вы-то куда смотрели?!» Предшествующий разговор шел на повышенных тонах.

— Суицид-суицид, что вы заладили про этот суицид? — злился Коваленко. — Можно было этого избежать? Можно. Нужно! Вас же сорок раз предупреждали, как за ним надо смотреть! Я тут всю прошлую неделю с ним бился — и вот коту под хвост все… Ну, на кой черт вы его перевели в одиночку?

— Камера там освободилась, — начальник ИВС наливался кровью как вареный рак, но отвечал сдержанно. — В шестой — ремонт: там решетка на окне расшаталась, по инструкции содержать там задержанных не имею права. Перевели в девятую его сокамерника, ну… этого…

Коваленко метнул на него гневно-предупреждающий взгляд.

— Ну, в общем, без сокамерника он одну только ночку бы побыл…

— Кто ему передал вещи? — тихо спросил Никита. Он стоял у окна и смотрел на буйную комнатную растительность на подоконнике.

— Жена. Следователь прокуратуры разрешил.

— А вы вещи осмотрели?

— Осматривал дежурный по изолятору. Докладывал потом: там всего-то и было, что зубная щетка, свитер и полотенце. Откуда ж он мог знать, что Киселев на этом полотенце и…

— Оно льняное, — процедил Никита.

— Ну так что ж? — вскипел начальник ИВС. — Мне инструкция не запрещает льняные вещи задержанным передавать. Это не шнурки, не резинки, не подтяжки. Тряпка и есть тряпка. Мягкая.

— Вот он из тряпки-то разорванной жгут-то и скрутил! — Коваленко швырнул на стол авторучку, которую вертел в руках. — Когда его обнаружили?

— При утреннем обходе: в шесть двадцать пять. Он еще теплый был.

— А на столе эта записка?

— Так точно. Он бумагу и ручку еще с вечера попросил, якобы жалобу в Генеральную прокуратуру писать. По инструкции не имею права отказать в такой просьбе.

Когда дверь за начальником ИВС захлопнулась, Колосов взял со стола записку самоубийцы и прочел в который уже раз все с тем же тайным чувством раздражения, досады и жалости:

«Жить не могу. Все, что произошло, сделал я. Рассказать обо всем тоже не могу — нет сил. Да и не успею… У Веры прошу прощения за все. У них — тоже».

— М-да-а, и как же прикажете это понимать? — сказал он. — «Все сделал я, обо всем — нет сил». И кто такие они?

— Конечно, он не все сдал, что за ним было, — Коваленко сердито сопел. — Я сердцем чувствовал; водит он нас на коротком поводке. Мы б его дожали, если б не… Уволить к свиньям этого разгильдяя! (Адресовалось начальнику ИВС.) Проспали, бездельники! Ведь говорил же ему — глаза только таращил: «Будь сделано», а сам, эх!

— Несомненно, что-то за Киселевым было. — Никита бросил записку на стол. Она мягко спланировала, словно крошечный самолетик, — все, что осталось от того, который некогда плакал в камере и твердил: «Ну можешь ты понять? Ты же человек!» — и в адрес которого у всех этих кричавших, ругавшихся и споривших в кабинете людей не нашлось ни одного доброго слова, какими принято поминать тех, кто уходит из жизни. — Хвост какой-то за ним тянулся. Факт, — повторил Никита.

— Ильинское? Брянцево? Новоспасское?

— Ты, Слава, обрати внимание на последнюю фразу.

— Ну и?

— Киселев просит у кого-то прощения. — Колосов сел, утопив крепкий подбородок в сцепленные кулаки. — И надеется, что они, как и его жена, простят.

Коваленко кусал губы.

— А жена его жива, — продолжил Никита. — Отсюда можно сделать вывод… За ним есть что-то, похожее на происшествие со сторожихой. Может, это было давно и не здесь. Но он стыдился этого.

— Ну, из содержания записки это как раз не следует.

— Из содержания много чего следует. И потом, в наших убийствах совершенно иной' почерк. Там изъяты улики — след, камни. Особенно камни эти… — Он вздохнул так, словно они лежали на его душе неподъемным грузом. — Чертово рубило, а?

— Как этот тип с базы его обозвал? Мустье… мустьерский? Ну и ну, — Коваленко покрутил черной, коротко стриженной, круглой, как шар, головой. — Эх, лезешь ты, командир, в какие-то дебри. Что-то больно заумно все. — Он снова перечел записку, скривился, вздохнул. — А и верно, Никита, не было у нас еще такого дела!

— Меня это как-то мало печалило раньше. — Колосов поднялся. — Уладь там с прокуратурой. У них-то гора с плеч, а у нас…

— У нас мустьерский камень. Только вот что я хочу тебе сказать, командир. Геронтофилия очень редкое извращение. И если мы тут одного такого уникума отправим нынче на кладбище, то… все труднее предположить, что его собрат по увлечению или двойник… Словом, тебе не кажется, что у нас слишком много развелось классических геронтофилов на один квадратный метр?

Колосов остро взглянул в глаза коллеге, но промолчал.

* * *

Консультант по первобытной технике Борис Ильич Пухов, встреча с которым состоялась уже в конце рабочего дня, с первого же взгляда напомнил Колосову покойного деда: и протез («подарок» войны), и плащ-коротышка, и летняя шляпа времен моды XX съезда КПСС, и манера сдвигать на самый кончик носа массивные очки от близорукости — все было знакомо.

Деда начальник отдела убийств уважал и любил. Фактически это был его единственный родственник, заменивший Никите и мать, и отца, и судью, и наставника.

После первых же слов приветствия Пухов — он принял Колосова в своей лаборатории на первом этаже институтского здания в Колокольном переулке — зашелся свирепым кашлем.

— Бронхит, будь он неладен, каменная пыль причиной, — просипел он, отдышавшись. — Эх, молодой человек, мало радости дожить до таких-то лет! Мозги вроде еще не размягчились, еще могу что-то, а остальное! Тут пошел на УЗИ, так, мать моя начальница, как объявили — полный букет, чистая медицинская энциклопедия — выбирай не хочу: и бронхит, и астма, и артрит, и камень в мочевом пузыре, и гипертония, лейкоциты, 'Кривая сахарная — дрянь показывает. Вы спросите меня, чем я только не болел! А помереть — нет как нет.

— Ну, Борис Ильич, помереть! Зачем ее, безносую, накликать-то? Вы вот — все говорят — лучший специалист по всем этим ископаемым штукам. — Колосов оглядел полки лаборатории, ломившиеся от камней самой различной формы, палок, каких-то загогулин и глиняных черепков. — Сколько их у вас — не счесть. Кто же, кроме вас, всю эту коллекцию в порядке содержать сможет?

— Все своими руками сделано, молодой человек, вот этими, — похвастался Пухов, вытянув вперед сухонькие цепкие ручки.

— Своими руками?

— А как же еще поймешь, как наши предки осваивали различные трудовые навыки? Как выделывали орудия, ставшие их первейшими помощниками в труде? Как объяснишь их мастерство, смекалку, их новаторство и изобретательность? Только испытав все самому, пройдя шаг за шагом, так сказать. Был помоложе, так сам все обтесывал, сам изготовлял эти вот игрушки, и эти, и эти. Вот, пожалуйте, полюбуйтесь: тут копии-образцы галечной культуры, это кварцевые скребки, это кремниевые сверла, а это вот изделия из кости. Все мое.

— А где же подлинники этих вещей?

— Артефакты[4]? В музеях, в лучших археологических собраниях мира.

— И много надо времени, чтобы изготовить вот такой скребок? — Колосов вертел в руках увесистый камень с полки — грубо отесанный, с острым зазубренным краем.

— От нескольких часов до нескольких недель. Все зависит от мускулов и умения мастера. От техники обработки тоже. Вот вы при ваших-то данных, — он с завистью пощупал бицепс собеседника, — при известной сноровке управились бы часа за три. Ну, при условии, что выбрали бы подходящий материал — кремень, например. Вот такой, смотрите. Как изящны эти кремневые ножи, какой тончайший отщеп, какая острота. Тут нужны верный глаз и твердая рука.

— А как вы различаете эти орудия? Как определяете их возраст?

— В основном по способам обработки. И по материалу. Самыми древними материалами для наших предков были галька, роговик, кремень, кварцевый песчаник. Позже в ход пошло вулканическое стекло, дерево, кость. По типу обработки мы различаем и культуры орудий; плактонскую, левалуазскую, олдовайскую.

— Значит, для вас не составит труда отличить, скажем, оддовайскую от левалуаз… Ну и ну!

— Существует, молодой человек, ряд индивидуальных признаков, присущих только этой культуре. Ну как у вас в вашей любимой дактилоскопии.

— Борис Ильич, а вот эти предметы, — Колосов достал из кармана пачку фотографий, изображавших вещдоки по брянцевскому и Новоспасскому убийствам. — Что они из себя представляют, не можете мне сказать?

Пухов сдвинул очки на кончик носа, внимательно разглядел снимки, покивал довольно:

— Это мустьерская культура. Определенно она.

— И что это означает?

— Подлинники этих вот рубил были найдены в местечке Ле-Мустье на правом берегу Везера во французской провинции Дордонь. Это знаменитая находка, равной ей оказалось, пожалуй, только найденное в Ганновере копье из тиса с закаленным на огне наконечником, застрявшее в ископаемых останках Paleoloxodon — древнего лесного слона.

— Выходит, эти камни не подлинные?

Старичок горделиво усмехнулся.

— Даже по снимкам видно — это, молодой человек, мои экспериментальные образцы. Не хвалясь скажу: положите их рядом с везерскими шедеврами, и лучшие эксперты сто раз подумают, прежде чем вынесут вердикт, что есть что.

— Но вы отличаете свою работу сразу?

— Несомненно.

— А для чего вы их сделали? И когда?

— Года четыре… да, четыре с половиной назад. Мы хотели иметь качественные копии для нашего собрания.

Это и был главный повод. А потом профессор Горев пожелал использовать их в одном из своих экспериментов с антропоидами.

— А сколько всего вы сделали таких вот образцов?

— Не помню точно — двенадцать, шестнадцать. Были и неудачные, брак, так сказать.

— А где они хранились? Где эта партия рубил сейчас?

— Ну, три у меня в лаборатории — там, на верхней полке. Вон, полюбуйтесь. Четыре мы передали на кафедру первобытной техники в МГУ. Остальные у меня все забрали.

— Кто?

— Ольгин Александр Николаевич и его сотрудники. После отъезда профессора Горева в Америку Ольгин возглавил нашу ведущую лабораторию.

— Сколько точно рубил вы ему передали?

— Я же сказал, я не помню их количества, но он забрал все, кроме этих вот семи. Молодой человек, а позвольте тогда встречный вопрос. Вы представились сотрудником такого серьезного учреждения… а что, собственно, произошло? Почему вас так заинтересовала мустьерская культура? Откуда у вас фотографии этих вот образцов?

— Из уголовного дела. Камни, на них изображенные, были нами изъяты с мест убийств как орудия преступлений.

В лаборатории повисла тишина. Пухов всплеснул руками, вскочил со стула, потом снова сел: встревоженный, изумленный, похожий на старого взъерошенного воробья на протезе, если бы только такие водились на московских улицах.

Наконец, справившись с удушьем, он возопил:

— С убийств?! Мать моя начальница!

— Убиты Борис Ильич, два… три человека. Вот здесь на снимках видны темные пятна на камнях — это следы крови.

— Мать… мать моя начальница. — Пухов сдернул очки и низко наклонился над снимками.

— На базе в Новоспасском недавно произошла кража, — осторожно заметил Никита. — Быть может, и здесь у вас нечто подобное случалось?

— Нет, нет, что вы! Я работаю тут вот уже сорок лет, хранил бог.

— Итак, все мустьерские образцы вы передали Ольгину. А когда все-таки это произошло, поточнее, если можно.

— Кажется, в начале апреля… Да, именно! — Старичок вытирал клетчатым платком вспотевшую от волнения лысину. — Они как раз переезжали в летний стационар — на базу — и забрали их с собой.

— А кто конкретно забирал? Один Ольгин?

— Нет, не один. Он, Олег Званцев — это наш сотрудник…

— Я его знаю, еще кто?

— Ихний лаборант, молоденький такой, имени не знаю, И… Витя.

— Витя?

— Ну да. Племянник Балашовой Нинель Григорьевны — Виктор Павлов.

— Он что, сотрудник музея?

— Нет, он племянник…

— А что же здесь у вас племянник делает?

— Ну, он иногда бывает у нас, мы его все хорошо знаем. Часто он выручал нас с транспортом, еще кое с чем помогал, когда Балашова его просила. В тот раз его просил Ольгин — ну, с переездом на базу помочь. Видите ли, у нас в институте по штату полагается две машины: легковая и грузовая. Так легковая год как в ремонте, у института нет средств ее починить. Тогда при переезде на базу грузовая ушла с животными, кормами и аппаратурой, там лимит бензина еще… Словом, не ехать же нашим туда электричкой с вещами, со всем скарбом? Ну, Павлов и перевез Ольгина и других на своей машине — у него замечательная машина в то время была, мечтать о такой можно просто. Ну, а заодно Ольгин распорядился и камни с собой захватить: это же несусветная тяжесть…

Колосов слушал, кивал.

— Как, вы сказали, фамилия этого племянника? — спросил он.

— Павлов. Виктор Павлов.

— А где его повидать можно? Где работает, не знаете?

— Где-то в туристическом агентстве. Я дам вам его рабочий телефон. Он славный парень, отзывчивый. Балашовой повезло с племянником, сейчас молодежь-то не больно стариков слушает.

Никита только мрачно хмыкнул. Записал продиктованный телефон племянника.

— А вы не знаете, где могут на базе эти ваши образцы храниться? — спросил он, пряча блокнот.

— Увы, молодой человек, не могу вам сказать. Я в этом году там не был — хвори мои, немощи.

— Но взять то их, наверное, любой может, так? Доступ-то к ним свободный?

— Конечно. Это же всего лишь экспериментальные образцы. Их в опытах используют, портят. Вот если бы это были подлинные артефакты, тогда, естественно, мы бы… — он все говорил, говорил, убеждал кого-то, кашлял.

А Никита все кивал, слушал.

— Подумать только — убийства! Моими-то образцами! Молодой человек, вы просто обязаны, слышите? Обязаны во всем разобраться, — волновался Пухов. — Установите истину, кто посмел так нагло воспользоваться… в таком ужасном деле… Боже… Вы, надеюсь, не подозреваете, что я… причастен?

Никита молча смерил взглядом его протез и покачал головой.

— Вот слава богу… успокоили… Это в мои-то годы! При таких-то болезнях — ведь астма, артрит, камень в мочевом пузыре… Вот такое дело, да… А не хотите взглянуть на те, что я оставил себе? Вон они все целы, все…

Колосов приподнялся на носки и взглянул. Да, лежат себе мустьерские рубила. Целехонькие, те самые, как и тот булыжник, которым орудовал атлет-шимпанзе, те самые, что разбили головы трем старухам. Те самые, что… Откуда-то из тайников памяти выплыла картина, которую он никак не мог позабыть, потому что она наполняла его душу странным смятением и неуверенностью: стенд, черный бархат, а на нем — раздробленные черепа древних звероподобных существ, каких-то обезьянолюдей…

— Борис Ильич, а вот неандертальский человек… он мог пользоваться подлинником вот этих образцов? — спросил Никита.

Пухов пожал плечами.

— Мустьерская культура намного древнее, чем те орудия, что найдены на его стоянках. Но… время в те незапамятные дни шло очень медленно, прогресс двигался еще медленнее. Рубило же всегда было универсальным и традиционным орудием труда. Может быть, какое-нибудь консервативное племя неандертальцев и сохранило навыки вот такой допотопной обработки… хотя, нет, утверждать ничего не буду, не могу, не привык вот так, голословно.

Был поздний вечер трудового дня. Электронные часы на стене кабинета показывали без четверти одиннадцать. За окном — синяя тьма, позолоченная светом фонарей, освещавших Никитский переулок.

Коваленко заваривал кофе в две вместительные «пивные» кружки. Подумал, вздохнул, покосился на Колосова, сидевшего в устало-расслабленной позе, улыбнулся уголками губ и полез в сейф за заветной бутылочкой коньяка: «Самое время теперь».

— В отпуск я хочу, Слава, мочи моей больше нет, — скорбно изрек Никита и тоже покосился на извлеченную из недр сейфа бутылочку дагестанского в три янтарные звездочки. — Рехнусь я со всей этой каменно-ископаемой каруселью.

— Выпей.

Помолчали. На электронных часах выскочила новая циферка.

— Нет, ты только посмотри, а? Шли, шли и бац! — нашли тришкин кафтан: новый фигурант, свеженький, тепленький. — Никита даже сморщился. — А мы-то про него ни хрена не знаем, а он тут вот, прямо под ногами… Племянничек-альтруист. С камня надо было начинать, вот что. Пришли бы на базу, взяли бы этого завлаба за… Эх, да что я говорю-то, кругом все я виноват, сам. А новый фигурант этот… Эх, мало мне лаборанта шизанутого, мало Дарвина из цирка, мало садистов каких-то экспериментаторов, так нате-пожалте — еще один подвалил — новый мистер Икс.

— Да брось ты, на вот. Эх, закусить-то. У меня сушки где-то там были. Где этот альтруист работает-то, узнал?

— Турфирма «Восток». Такой сплошной туризм в те страны, где нас нет. Я звонил туда, в фирме сказали, что он в отпуске сейчас. Якобы где-то на Водоканале дачу снял, где именно, они не знают.

— И что ты намерен делать теперь?

— К Сергееву завтра двину в Каменск. Он голова мудрая, может, и присоветует что толковое, как с этим отпускником нам пересечься. Водоканал-то — их территория. Надо этого племянничка с такой незапятнанной репутацией разъяснить по-быстрому. А то сам знаешь, как у нас с суперположительными гражданами дела-то обстоят. Те тоже были положительными, кого ни копни из всей этой публики вывихнутой. Так что, когда я слышу, что у нас на горизонте маячит какой-то славный малый…

— То готовлю браслеты, — усмехнулся Коваленко. — И то верно. Короче, их пятеро, так? Тех, кто имели доступ к мустьерским рубилам: Юзбашев, Званцев, Суворов, Ольгин и Павлов?

— Если исключить недужного консультанта и профессора, упорхнувшего за океан — Горева, что ли, то семеро, Слава, не забывай о заведующем серпентарием Родзевиче и… Ивановой Зоеньке Петровне, — Никита запнулся, вспомнив вдруг Хамфри и его сородичей. — Словом, людей — семеро. Если, конечно, черт нам еще кого-нибудь за это время не подкинет на разживу. А впрочем, обольщаться-то тоже не следует, камни эти четыре с половиной года назад были сделаны. Их и раньше свистнуть могли — не с базы. Из института: там же учета никакого нет, память у старичка консультанта слабая, так что… Но все-таки семь шансов из семи — это пока получше, чем двадцать из десяти, сорока тысяч, как прежде бывало, когда мы через сито население целого региона просеивали. Он где-то рядом, уже совсем близко. Охота только начинается. Настоящая охота на пещерного медведя. Только… отпуск мне, Слава, уже по ночам начал сниться. Дождемся ли?

Коваленко передернул плечами и кивнул на бутылочку с золотисто-переливчатой влагой, словно предлагая удовольствоваться пока этой вот синицей в руках, а не мечтать попусту об отпускных журавлях в безоблачном небе свободы.

Глава 31

ОТЕЦ-ОДИНОЧКА, ИЛИ СИЛА ЧУВСТВ

Павлов отыскался на удивление быстро. (Вообще вся эта поразительная оперативность, связанная с поисками подозреваемых — Юзбашева и вот этого новоявленного «племянника», как его тут же окрестили сотрудники отдела убийств, — начинала все больше беспокоить Колосова: «Больно гладко веревочка вьется. Все как на блюдечке с голубой каемочкой подается. А значит, по закону подлости будет на веревочке узелок, обязательно будет, и такой, что только ахнем».)

Местонахождение племянника Балашовой помогли установить Сергеев и Караваев. По приезде в Каменск Колосов выслушал хмурый доклад первого о том, как туго продвигается розыск убийцы мальчика, и бодрый рапорт об оперативной обстановке на вверенном ему участке — дачном поселке Братеевке.

— Что-то вы, Никита Михайлович, куда-то не в ту степь направляетесь, — дерзко заметил Караваев после того, как выяснилось, что он преотлично знает нужного Никите человека. — Павлов — это ж мировой парень. На таких вашему отделу и время-то не стоит тратить.

— На каких это таких? — строго осведомился присутствующий при беседе Сергеев. — Он что, дружок твой?

— А если и так?

— Эх, Леша, за такими дружками глядеть в оба надо.

— А за какими это такими! — в свою очередь взвился Караваев. — Да он… он — афганец — раз, тяжелое ранение имеет — два, наград полна грудь — три. Образованный — на трех языках объясняется, да еще вон ребенка чужого усыновил — воспитывает!

— Девочку, мальчика усыновил? — спросил Колосов.

— Мальчишку. Смешной такой, косенький. Он в нем души не чает.

— Как ты с ним познакомился? — допытывался Сергеев. — Давно знаешь его?

— Недавно. А познакомился как… — Караваев хотел было все честно рассказать, но вдруг вспомнил про Иру Гречко и, как истый джентльмен, решил не впутывать ее и Катю в историю со снятой дачей. — Ну, в общем, нормально познакомились, как все люди. Ни к чему это все, только нервы мужику зазря истрепете, — убеждал он Колосова по пути в Братеевку. — Витька — наш человек. Да вы и сами в этом убедитесь.

Никита и ухом не вел, мрачно смотрел на спидометр: бензин кончается, на обратном пути заправиться не позабыть бы!

Он отправлялся в Братеевку с холодной (как в старой чекистской поговорке) головой, чистыми руками, но сердцем, переполненным самой едкой злостью и раздражением, которые ему ну просто не терпелось сорвать вот на этом безупречном, добропорядочном, всеми превознесенном до небес новом фигуранте Павлове. «Что-то ты больно положительный, гражданин племянничек. Хвалят тебя так, что только на выставку посылать остается». К чересчур уж положительным гражданам начальник отдела убийств приучил себя относиться с великим подозрением. И на то имелись веские причины.

Дела, связанные с установлением личности серийных убийц, почти всегда имели одну весьма характерную особенность: маньяком-двойником оказывался в девяти случаях из десяти именно тот, на кого вроде бы вообще трудно подумать: то отличный семьянин, то передовик производства, имевший блестящие характеристики, то скромник-новатор, осчастлививший родную отрасль десятком изобретений, то известный врач-педиатр, изыскавший лекарство от смертельной болезни. Все они слыли хорошими, добрыми, отзывчивыми людьми, однако, когда наступал их час и в их сердца вселялось нечто странное и пугающее — бес ли, неприкаянная грешная душа, Вселенское Зло, — они, имея у окружающих все ту же незапятнанную репутацию, заставляли мир плакать кровавыми слезами. И потоки слез этих были жгучи и обильны, как плач библейских изгнанников на Реках Вавилонских.

«Рожденный задать жару» — Никита никогда не забывал этого девиза, вытатуированного на груди одного из самых гнусных серийников, а посему не верил этой показной (как ему представлялось) добропорядочности ни на грош.

Он вспоминал и кое-что другое, дела не столь уж и давние. После поимки Сергея Головкина он вместе с другими сыщиками отдела убийств опрашивал сотрудников конезавода в Одинцове, где прилежно трудился Удав. Особенно поразили его показания одной из работниц. «Сергей был такой тихий, такой добрый. Он так любил детей, — рассказывала она, все еще не веря и недоумевая. — Наши женщины часто просили его посмотреть за своими сорванцами. Он охотно соглашался. Показывал детворе лошадей, играл с ними, катал на тележке. Да я и сама сколько раз, как надо было отлучиться, оставляла на него своего сына. И всегда все было хорошо».

Все было «хорошо» на конезаводе, а в окрестных лесах Подмосковья множились и множились детские трупы — изуродованные, растерзанные на куски.

— Следующий поворот — Красногвардейская улица, второй дом справа. — Караваев прервал нить его размышлений. — Ну-ка, притормози тут, Никита Михайлович.

Мимо по дороге проезжала телега, запряженная гнедой клячей — толстоногой, со спутанной, облепленной репьями гривой. Управлял клячей старик в офицерском макинтоше. Телегу сопровождала орда детворы. Вид у всей этой мелюзги был такой, словно они узрели запряжённого в колесницу динозавра.

Торопыга Караваев выскочил чуть ли не на ходу из машины.

— Ну как, Филимоныч, все тихо у вас? — крикнул он.

Старик степенно кивнул.

— Дачники, кругом одне дачники, Алексей, — ответствовал он. — Чужаков нет. Не замечено покудова.

— Это мы дежурство на участке организовали, это вот сторож наш, — пояснил Караваев. — Ну, смотрим — как, что. Пока того ублюдка со свалки не поймали, я тут решил свои меры безопасности принять. Д то дачи ведь, детей как гороху высыпало. Не ровен час…

Из-за поворота донесся треск мотоцикла: ехали двое парней — штатский в джинсах и красной, парусящей на ветру футболке, и солдатик. Завидев Караваева, штатский лихо затормозил и помахал оперу рукой. Солдатик тоже поздоровался, слез с мотоцикла и направился к остановке рейсового автобуса.

— Ну что, Кирюша, никак калымить начал? — пошутил Караваев. — Вот, Никита Михайлович, полюбуйся, чем занимаются мои лучшие внештатники.

Колосов узнал в парне понятого, что присутствовал На месте убийства Стасика Кораблина. Они поздоровались.

—Знакомый из части попросил подбросить, увольнительная у него — на автобус боялся опоздать, — весело отрапортовал внештатник. Был он быстрый, словно ртуть, гибкий и загорелый, хотя не такой уж и молодой — лет этак тридцать, напомнив всем своим видом Никите Пятницу из «Робинзона Крузо». — На канале все схвачено, Леш, я только что оттуда. Спасателей предупредил: если кого чужого на пляже заметят, сразу дадут знать. Там катер у них.

— Вы тут как на тропе войны, — усмехнулся Колосов. — Разведчиков высылаете, скоро скальпы понесете?

—Дайте срок, — улыбнулся внештатник, газанул, и Мотоцикл его скрылся в облаке пыли.

— А тут разве часть какая-то поблизости? — спросил Никита. — Что-то я на местности перестал ориентироваться, куда-то ты меня завез, Сусанин.

— Там, за лесочком, у переезда, — Караваев нахмурился. — Стройбат. Да знаю я, о чем вы подумали. Мы там сто раз уже все перетрясли: командование пошло навстречу. И я, и Сергеев ездили. Все без толку. «В ту ночь, — рапортуют, — отлучек из расположения части зафиксировано не было. Личный состав был весь в наличии». А там поди дознайся у них, так это или не так. Есть там одна пакость, хотя к убийству мальчика это никакого отношения не имеет. Но сигнальчик тут один поступил. Я, Никита Михайлович, туда подходец найду. Но это совсем уж не по вашей части.

Караваев распрощался с начальником отдела убийств у дверей опорного пункта милиции. Колосов вырулил на Красногвардейскую улицу. Дом, снимаемый Павловым, стоял в глубине запущенного сада, где кусты крыжовника, смородины и малины глушили бузина и боярышник, где старые яблони пригибали к земле узловатые ветви, где сирень напоминала тропические джунгли, слива на зависть воробьев и окрестных мальчишек обильно развесила по забору тугие фиолетовые плоды, а грядки с клубникой, некогда ухоженные и напичканные удобрениями, теперь буйно плодили только крапиву, зверобой да мать-и-мачеху.

Колосов не стал окликать хозяев, неслышно затворил за собой калитку, тихонько направился прямо к дому. На террасе, куда он заглянул в первую очередь, было солнечно и пусто. На столе — китайский термос и банка с вареньем, на старом соломенном кресле — мокрое полотенце, пестрые детские трусики и книга: заглавие — ажурная вязь, арабский шрифт.

Колосов обогнул дом. И тут увидел тех, кого искал. Между двух толстенных, в два обхвата, садовых лип был укреплен турник, а на турнике — детские веревочные качели. На качелях, хохоча и даже подвывая от восторга, шибко раскачивался мальчишка лет пяти, в белых шортиках, ярких кроссовках и лихо заломленной на затылок шляпке с ленточкой из тех, что стали привозить отпускники с Кипра и Анталии. Мальчишка, как заметил Никита, был действительно косенъкий — не то киргиз, не то калмычонок, но очень симпатичный. Павлов — а это был, несомненно, он — загорал тут же, раскинувшись на низкой лавке — тоже в шортах, босой, бронзовый, на голой груди — серебряный медальон-иконка. Лицо его скрывала глубоко надвинутая бейсболка «Юнайтед Клабс». Он что-то не то декламировал, не то бормотал вполголоса, мерно помахивая опущенной рукой. Колосов прислушался. «Построил войско небосвод, — донеслось до него. — Где вождь — весенний ветерок, где тучи всадникам равны, и мнится: началась война».

— Какая же это война началась! — громко спросил Никита. — С кем?

Павлов стоял перед ним. Как это произошло, как он оказался на ногах и покрыл расстояние, разделявшее их с Колосовым, тот не смог даже понять: Павлову потребовались на это сотые доли секунды: «Однако и реакция у тебя, альтруист», — с завистью отметил начальник отдела убийств.

— Вы кто? — спросил Павлов и сделал шаг, загораживая от незнакомца ребенка. — Вам что здесь надо?

— Майор Колосов, зовут меня Никита, по батюшке Михайлович, уголовный розыск области.

— Из милиции, что ли?

— Из милиции. Главное управление внутренних дел.

— Ваше удостоверение.

Колосов показал.

— Черт… слава богу, извините, — весьма непоследовательно произнес Павлов и поднял с травы упавшую бейсболку. — Я не слышал, как вы подошли. Подумал… — он вздохнул с явным облегчением. — Так вы из милиции? Ко мне? А зачем?

Колосов изучал его: ничего мужик — ладный, крепкий.

— По делу. Мы можем поговорить? Пусть ваш ребенок поиграет пока где-нибудь.

— Я не отпускаю его никуда одного, — отрезал Павлов. — А потом, он нам нисколько не помешает. — Он сделал вдруг рукой какой-то замысловатый жест, мальчишка закивал и ответил ему тем же.

— Он у вас…

— Глухонемой.

Никита смотрел на мальчика. Тот медленно покачивался на качелях, отталкиваясь пухлыми ручками от липовых стволов.

— Садитесь, — Павлов кивнул на лавку. — Вы по поводу этого убийцы, которого здесь ищут? Установили его наконец?

Никита молча сел. Он терял нужный темп разговора, и это начинало его злить.

— Вы меня никак за маньяка приняли, — усмехнулся он криво. — Так, что ли?

— Нет. Просто вы очень неожиданно появились.

— Ну а вы моментально среагировали, поздравляю, еще секунда — и в морду бы, наверное, получил как гость незваный.

Теперь усмехнулся Павлов.

— Тут все сейчас всего боятся, — сказал он. — Дачники собак заводят. Мой сосед слева пистолет газовый приобрел. А другой сосед напротив — дверь железную на даче поставил. А все потому, что ясности никакой нет.

— Будет ясность со временем, — пообещал Колосов. — Здесь в милиции толковые парни служат. Ну, что все-таки за война началась, а?

— А какое, простите, у вас ко мне дело?

Они смотрели друг на друга в упор. В глазах Колосова все ярче разгорались огоньки интереса: ну, племянничек, сейчас мы тебя хлопнем по ушам.

— Я не занимаюсь розыском местного пугала, — сказал он, тут же устыдился цинизма этой глупой фразы и от этого еще больше разозлился на «фигуранта». — Я работаю по другому делу, к которому вы, Павлов Виктор Викторович — так, я не ошибся? — имеете, как мне сдается, некоторое отношение. Несколько недель назад, а точнее, четвертого июля была убита некая Калязина Серафима Павловна, сотрудница НИИ изучения человека. Знали вы такую, гражданин Павлов?

— Бабу Симу? Знал. А что?

Колосов прищурился, примериваясь, как бы половчее вбить свой следующий гвоздь.

(Перед поездкой в Каменск он детально обсудил тактику разговора с новым подозреваемым с Коваленко. «Слушай, Никита, а почему ты вот с базовцами так долго цацкаешься, все скрываешь от них и детали убийства, и его мотив, и совпадение улик? Почему так долго водишь их вокруг да около? А этого племянника хочешь огорошить прямо в лоб? — недоумевал тот. — Неужели только потому, что он вот такой весь из себя положительный?» — «Ну, не только поэтому, хотя гонор его надо сразу же сбить, — объяснял Колосов. — А если честно, Слава, мне просто хочется его разозлить: вывести его из равновесия и понаблюдать. Если он тот, кого мы ищем, он может себя чем-то выдать. У этих сладострастников нервы по пустякам сдают. А в гневе трудно себя контролировать. Сила наших чувств — материя тонкая. По ней, как по открытой книге, порой можно читать».)

— Вы знали ее по институту? Вы там, значит, часто бываете? — Вопрос был задан почти враждебным тоном, и Павлов это почувствовал: скулы его покрылись легким румянцем, он опустил глаза.

— Нечасто, но бываю.

— И вы знаете, как умерла гражданка Калязина?

— Да. Мне тетка сказала. На Калязину кто-то напал в лесу у станции, ее ограбили.

— Ваша тетя… это ведь Балашова Нинель Григорьевна, так? Ну, она не знает одной существенной подробности, Виктор…

— Можно просто Виктор. А какой подробности она не знает?

— Той, чем именно убили гражданку Калязину, каким любопытным предметом.

— И чем же ее убили?

— Мустьерским рубилом, изготовленным гражданином Пуховым в качестве экспериментального образца в лаборатории института, тем самым рубилом, которое вы, В числе таких же рубил, перевезли на своей машине в начале апреля сего года на базу в Новоспасское.

Павлов воззрился на Колосова.

— Я? Перевез?

— Да. Это установлено.

— Ой, действительно… черт возьми… было такое. И точно — в начале апреля! Они тогда в летний стационар перебирались. И камни… черт! И правда, мы что-то там у Ильича забирали, тяжесть какую-то в ящике. Я ее еще в багажник шваркнул. — Павлов растерянно тер тыльной стороной ладони щеку. — И что… значит, этим самым рубилом ее?

— Это установлено экспертизой, — для пущего эффекта приврал Колосов.

— А как же оно, ну, рубило-то, попало к…

— К убийце? Он его взял, украл, позаимствовал — это уж как назвать.

Павлов уперся кулаками в лавку.

— А я у вас на подозрении, так, что ли? — спросил он и поднял на собеседника вопрошающий, тревожный взор.

— Мы проверяем всех — как сотрудников института, так и не сотрудников, имевших доступ к мустьерским образцам. Не буду скрывать, что вы — в их числе.

— Черт… черт возьми, но я… Ну и дела! Ну, проверяйте, конечно, только… Господи, да зачем мне было грабить-то? Я что, на грабителя похож?

— У вас какая машина? — вопросом на вопрос ответил Колосов.

— Сейчас никакой.

— А в апреле?

— В апреле еще была.

— И какой же марки?

— Марки «Вольво».

— Ничего себе! — Никита аж присвистнул. — И где ж она теперь? Угнали?

— Бог дал, бог взял, — усмехнулся Павлов. — Пришлось продать, срочно деньги потребовались.

— На что?

— На мой маленький бизнес, как говорят в Штатах. Слушайте, Никита… Вас не в честь Михалкова так назвали?

— В честь Никиты Сергеевича.

— Слушайте… слушай, друг. — Он помолчал, постукивая кулаком по лавке. — Давайте-ка начистоту, а?

Колосов сбоку смотрел на собеседника.

— Ну, давай попробуем, — медленно вымолвил он.

— Я тебе так скажу, майор, я людей, конечно, убивал. — Павлов смотрел в землю. — Не одного и не двух, а маленько даже побольше наберется, но…

— Но?

— Это было давно. Я уже начал об этом забывать.

— Это ты Афган имеешь в виду?

— Да.

— Ты в каком году призывался?

— В восемьдесят втором.

— А в каких частях служил?

— В десантных.

— А если точнее?

— Тульская десантная дивизия.

— М-да-а, вот откуда тренировочка-то еще, а теперь…

— Теперь старый стал, ленивый стал. — Павлов скользнул невеселым взглядом по собеседнику. — Давно это было, словно в другой жизни.

— Да, давно… Ну, пойдем дальше. Если, конечно, по-прежнему начистоту. — Никита чуть подался вперед. — Ты четвертого июля чем занимался-то? В отпуске был?

— Нет, работал. А чем занимался… в офисе еженедельник надо посмотреть. Не помню.

— А вот, скажем, числа этак двадцать девятого мая?

— Тоже не помню. Да ты себя, майор, спроси, что ты делал в среду три месяца назад. Неужели отрапортуешь?

— Это смотря кто спрашивать меня будет. И как будут спрашивать. А то живо вспомню или сочиню алиби правдоподобное, а?

Павлов молчал. Его мальчишка слез с качалей, вприскочку подбежал к лавке, с разгона ткнувшись ему прямо в грудь.

— Подожди, Чен, посиди-ка тихонько, — Павлов бережно отстранил его, усадил рядом, обнял. — Ну и попали мы с тобой в переплет, партизан, вот попали-то. Слушай, майор, ну не знаю я, что тебе сказать. Ну правда — не знаю. Не я это с Калязиной. Да на кой черт мне эта старуха сдалась? Я ее видел-то давным-давно, когда она у Ольгина еще в лаборатории в институте работала. Потом эти ее похороны… Тетка про них говорила, институт все организовывал. Ну и все. Больше-то я ни сном ни духом.

— А что ты в институте делаешь? — полюбопытствовал Никита, отметив с досадой, что столь ревностно взлелеянная и такая необходимая для этого допроса злость его вдруг как-то внезапно улетучилась, после того как он услыхал про «тульскую десантную». И еще он удивлялся, как это они так быстро и так органично перешли на «ты» с этим загорелым полуголым афганцем, этим дачником, обнимающим глухонемого ребенка, который — это и слепому было ясно — его очень сильно любил.

— Да тетка иногда просит меня помочь, — ответил Павлов. — То то сделай, то это. У них там все разбежались кто куда — кто за границу, кто в коммерцию подался. Платят-то гроши. А она институту и музею сорок лет жизни отдала, ну обидно ей, если там все прахом пойдет. Да я там ничего особого и не делаю. Так, зайдешь, когда она скажет. Вот раз сотрудников перевез. Да они все мои приятели, отличные мужики, фанатики в лучшем смысле слова. И меня сколько раз выручали. Ну, как откажешь?

Колосов только тяжко вздохнул.

— На базе-то в Новоспасском ты бывал? — спросил он наконец.

— Бывал. В прошлом году раза два, в этом вот весной, в апреле. А больше нет. Да и что мне там делать? У них там всякая живность. А потом Ольгин — он там главный — туда чужих сейчас не очень-то допускает, у него там какая-то хитрая программа запущена, вот он и ограничивает все контакты. Конкурентов боится Сашка, не иначе — сопрут тему докторской. Слушай, майор, а что все-таки с этими рубилами-то, а? — Павлов тревожно заглядывал Колосову в глаза. — Я не понял все-таки. Может, вы ошиблись с ними?

— Мы-то не ошиблись, — хмыкнул Никита. — Мы вообще никогда не ошибаемся… Награды-то имеешь? — спросил он вдруг.

Собеседник нехотя кивнул, видно было — думал совсем о другом.

— А за что?

— За Пандшерское ущелье.

— А-а, здорово вам там, говорят, досталось. Хлебнули.

— А это моя самая главная награда, — Павлов вдруг привстал, приспустил шорты и показал Никите рваный багровый шрам, шедший от бедра наискось куда-то вниз, — сюрпризик, чтоб молодость не забывал.

— Чем это тебя, осколком?

— Разрывная пуля это. — Павлов сплюнул и отвернулся.

Мальчик осторожно погладил его руку, прижался смуглой щечкой к его боку. Никита с минуту смотрел на них — отца и сына, затем хлопнул по колену, поднялся.

— Ну ладно, поговорили, Виктор. Советую вспомнить про четвертое июля. Чем занимался, с кем был, где. И про двадцать девятое мая не мешало бы тоже.

Павлов только пожал плечами, в жесте читалась какая-то беспомощность.

— Слушай, ну а что все-таки за война-то у тебя началась, а? — спросил Никита и впервые за весь разговор улыбнулся ребенку. Тот помедлил секунду, а потом тоже улыбнулся в ответ.

— А вот взгляни сам, — Павлов запрокинул голову вверх, в небо над садом — синее-синее, со спешащими по нему пышными облаками, напоминающими то клочья сахарной ваты, то фантастических птиц, то рыцарей-крестоносцев в белых плащах, гонимых по льду Чудского озера, и повторил тихо: — Построил войско небосвод, где вождь — весенний ветерок, где тучи всадникам равны. И мнится: началась война… Это Рудаки. Был такой восточный поэт, майор, знавший, какое оно, это самое небо, когда оно вот так над твоей головой, чистое, прозрачное, а ты — словно червяк, раздавленный в пыли, в крови, в собственном дерьме копошишься… Слушай, я понимаю, ты на службе. — Павлов тоже поднялся, и теперь они стояли вровень друг другу, едва касаясь плечами. — Ты, конечно, разберись, обязательно во всем разберись… Но… Но раз приехал в такую даль и мы так вот с тобой познакомились, может, будешь моим гостем? Пойдем, там у меня есть в холодильнике, а?

Колосов усмехнулся: ну что ты будешь делать? Вот люди. Ты на них злился, зубами скрипел, а они…

— Нет, Вить, в другой раз. Мне тут еще в одно место заскочить надо, — соврал он. Не мог не соврать, потому что этот вот так вдруг и сразу понравившийся ему афганец по-прежнему оставался подозреваемым по делу о трех зверских убийствах, одним из тех семи. И с ним еще предстояло работать, а как — бог весть, может быть, очень жестко. И от сознания неизбежности этой работы у Никиты отчего-то вдруг стало тяжело на душе. И вот в который уж раз мысль крамольная мелькнула: «А кончить всю эту мою конспирацию. Словно пес ведь, прости господи, словно легавый. А нет чтобы вот так действительно — начистоту и либо поверить уж накрепко, либо пулю ему, заразе».

— Ну ты припомни те дни поточнее, — настойчиво повторил он уже у самой калитки. — Тебе ж самому польза будет. И вот ему, — он наклонился и неуклюже погладил головку увязавшегося за ними ребенка, отметив с удивлением, какие мягкие и густые у него волосенки.

Пальцы хранили ощущение этой мягкости долго. Хранили даже тогда, когда вернулась прежняя злость, теперь уже на самого себя: «Слюни распустил, рассиропился, раскис. Сову по полету видно, добра молодца по соплям». Но вспоминалась «тульская десантная», «Пандшер», а перед Глазами замаячил бок, развороченный разрывной пулей, а потом этот косенький мальчишка — крошечный приемыш-калека и… злость пропала, теперь уже окончательно и бесповоротно.

…Сила чувств — открытая книга. По ней можно читать правду о некоторых из нас.

Глава 32

ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Все дальнейшие события, происшедшие в считанные дни, впоследствии вспоминались Кате как некая дикая фантасмагория. Словно она спала, видела дурной сон й все никак не могла пробудиться. Время в том мрачном сне было какое-то отрывистое, ненормальное. Оно то мчалось, как поезд, то вдруг тянулось медленно и тоскливо, как размытая осенними дождями дорога, то замирало на месте, а то делало внезапный скачок в неизвестность. В том сне наяву некуда было деться от постоянной грызущей тревоги и тупого недоумения: «Да неужели это все со мной происходит? Да как же это возможно?»

Потом, когда все осталось далеко позади, Катя отчетливо определяла только одно: все началось с того неожиданного телефонного звонка в ленивый жаркий полдень, когда она только-только вернулась к себе в кабинет из главковского буфета.

— Катя, здравствуйте, это я, Света Кораблина. Вы… Не могли бы мы с тобой встретиться прямо сейчас? Я в Москве, звоню из метро. Ты скажи, куда подъехать. Мне очень нужно тебя видеть!

— Тебе «Александровский сад» удобен? — предложила удивленная Катя.

— Сейчас схему посмотрю. Да, да!

— Там и встретимся на выходе. Свет, а что стряслось-то? — Расскажу, я там буду через пятнадцать минут. Катя заспешила. Господи, еще что там такое? Почему Кораблина звонит? Почему у нее голос потерянный?

Она летела вниз по Большой Никитской. По дороге вспомнила: через «Манеж» хода нет, разрыто, кинулась вдоль университетской ограды к переходу. Кораблина уже ждала ее на условленном месте. Они быстро прошли по аллее, сели на скамейку под старой березой, помнившей еще, наверное, стрелецкий бунт и трупы казненных на красной стене: «Что зубец — то стрелец».

— Ну прямо не знаю, что теперь делать, — Кораблина нервно дергала ремешок белой сумочки. — К кому идти мне теперь?

— Ко мне ты уже пришла. — Катя придвинулась ближе, вся горя от нетерпения и любопытства. — Ну?

— Он… он все время лгал мне, понимаешь? — Кораблина скорбно качала головой, увенчанной пышной копной аккуратно подколотых волос. — Все время, оказывается, лгал, а я-то… Давал деньги, говорил — вот, мол, заработал на стройбазе, а сам…

— Слушай, так дело не пойдет. Ты давай по порядку, с самого начала. Короче, вот это самое, что тебя так поразило, произошло когда? Вчера?

— Да, вчера вечером.

— Вы… ты была…

— С ним, да, с Ромкой. Он… — Кораблина закрыла глаза и выпалила нервной скороговоркой: — К нему приехал этот, на мотоцикле, ну их главный. Этот Акела с лицом нациста.

Катя прикусила язык: вот так-так. Ей предводитель байкеров показался двойником Микки Рурка, Ира Гречко спрашивала про волка, а эта вот — «нацист».

— Мы с Ромкой были у меня. А он приехал, и с ним еще двое на мотоциклах. Ромка к ним вышел, а я все через окно слышала. И они…

…Когда стих треск моторов, Акела слез с мотоцикла и медленно поднялся на крыльцо.

— Ну, здравствуй, приятель, — сказал он. — Что же ты прячешься от меня, а? Я разве не просил тебя приехать?

— Я не прячусь, просто был занят. — Жуков плотно прикрыл дверь школьного флигеля и прислонился к ней спиной. — Ну что тебе?

— А мы давно с тобой не виделись. С тех самых пор, что привез ту кралечку длинноногую. Она не сказала тебе, что я ей кое-что обещал? Нет?

— Нет.

— Ах нет. А мне вот приходится слово держать. А тебе, приятель, не кажется, что ты должен тоже кое-что пообещать. И прямо сейчас.

— Я? Кому это?

— Ну, конечно, не мне, — предводитель байкеров осклабился. — Мне ты пообещал уже однажды, но от словечка своего, как я понимаю…

— А еще кому? — быстро перебил его Жуков.

— Ну хотя бы девчонке своей, той, у которой ребенка зарезали. Ты ведь не знаешь, кто это сделал, правда?

— Что ты от меня хочешь?

— Поговорить. Только и всего.

— Ну? О чем? Что я должен обещать?

— Во-первых, не лгать, — тихо попросил Акела и вдруг с силой ударил Ромку под дых…

— Это было ужасно! Так вдруг и так страшно ударить, — рассказывала Кораблина. — Ромка согнулся крючком, я бросилась от окна к двери, но, этот главный заметил меня и припер дверь рукой. Я стучала, но ничего не могла поделать. И снова вернулась к окну…

— Ты… ты чего? — Жуков кое-как распрямился, жадно глотал воздух. — Ты сбесился, что ли, вконец?!

— Сбесился не я, а Крюгер.. Крюгер, у которого ты, зараза такая…

— Да ты что? Я — с ним?! Нет! Я полгода как… — Жуков не закончил фразы — сильный толчок в грудь едва не сбросил его с крыльца.

— Я тебе говорил, чего я не переношу? Говорил — нет? Я тебе дал заработать на мотоцикл, дал — нет? Я тебе что потом сказал, а? Не помнишь? А ты что ответил? Все, мол, куплю железо и больше ни одной ходки, а сам… — Акела сгреб его за куртку, рывком притянул ; к себе и начал бить головой об стену.

— Нацист, нацист, — плакала Кораблина. — Как он с ним… А эти — его свита, сидели, смотрели и только фарами в такт ударов мигали. Стая… А он его так безбожно бил. У Ромки все лицо было в крови!

— Да я вот полгода уж как ничего у него не брал! Ты белены объелся, что ли? — визжал Жуков, пытаясь защищаться, но тщетно — руки его были зажаты словно в тисках. — Я ни «косячка» у него больше не брал! Ты чего? Ты же сам говорил: наш закон… Я что, закона не знаю?!

— Я тебе говорил, когда ты к нам пришел: закон — мое слово? Говорил? То, что ты сам нажрешься или нанюхаешься этой дури, — мне все равно: лопай, подыхай, но не у меня на глазах, понял? Не в моей стае! Я ненави— жу это! И никогда… не позволю тебе… Мое слово вот так… Ты сказал: «Вот соберу только на мотор и завяжу». Ты говорил это мне? Ты обещал?

— Но я же все… как ты сказал… с тех самых пор, — скулил Жуков, размазывая по лицу слезы, кровь, пыль, ползая по крыльцу и все стараясь увернуться от ног, обутых в сапоги-чоперы[5], этих точно железных ног Акелы, нещадно пинающих его в грудь, в живот, под ребра, — я сделал, как ты велел! Я с ним не имел больше дел! Никогда! Никаких! Полгода уж как…

— Лжешь! — новый удар угодил ему в грудь. — Его видели у твоего дома. В тот день, утром видели…

— И тогда, — рассказывала Кораблина, — я… я ничего, я просто слушала, даже к двери не побежала, хотя могла уже ее открыть, в ноги что-то вступило. А Ромка, он завизжал как резаный, я никогда не слыхала такого визга, словно и не парень это голосил…

— Не бей меня!! Ну пожалуйста, Акела! Я не знаю ничего! Я не видел Крюгера! Я был здесь, здесь, здесь!

Акела отпихнул его к двери.

— Ты ведь знаешь, что мне на дела Крюгера до сей поры плевать было? — спросил он почти мягко.

— Да, да, знаю… ты говорил… Это нас не касается… Он дембелю «травку» гонит — это не наше дело… Стая не должна вмешиваться… Такой закон…

— А ты знаешь, почему я выгнал из стаи Хана?

— Ребята что-то болтали… Я не придал значения…

— Знаешь, что Крюгер заставлял его делать?

— Нет… да, знаю.

— И он делал это. За деньги. Крюгер платил ему так же, как и тебе.

— Нет! Слышишь ты — нет!! Никогда! Этого не было! Ну как ты можешь меня сравнивать с… Я не видел его, как тебе еще объяснить?! Ну как?! — Жуков почти рыдал в голос.

— Он был около твоего дома. Его видели. В то самое утро, — Акела наклонился над поверженным парнем. Его лицо заслонило от Жукова луну, плывущую по вечернему небу. — Ребята это выяснили железно. Вот они, спроси их сам. К кому же он приезжал тогда, а?

— Ну я не знаю. Они ошиблись… этого не может быть… Я был у Светки, с ней был, ну спроси ее сам, спроси, пожалуйста!

— Падаль ты, вот что, — Акела пнул его напоследок. — Шакал. Девку еще подставляешь, падаль. Чтоб ноги твоей больше у нас не было! А Крюгеру, этой грязной… передай своему: мы с ним еще встретимся. Мне ножа для него не потребуется. Я ему печень вырву и съесть заставлю. Так и передай. После смерти Зеленого нам вдвоем в этом городишке тесно стало…

— И вот после всего этого ужаса они уехали, — продолжала Кораблина. — Я втащила Ромку в комнату, он был весь избитый, грязный. Я… ну, я тоже кое-что поняла уже тогда. Поэтому я стала спрашивать. Он сначала не хотел говорить, потом признался мне: есть один человек — Крюгер, он работает в какой-то фирме, но это все ерунда, фикция. На самом деле он бабай — он так и сказал, сбывает наркотики. Ему откуда-то привозят партию, он в Москве забирает товар, но сам ни грамма не продает. На это у него какие-то рабы имеются. Ромка, оказывается, два года у него в таких «рабах» ходил, продавал марихуану, потом героин. Он мне объяснил: деньги на мотоцикл копил. Тогда как раз эта стая только начиналась, все городские туда повалили, и он туда же. Этот Акела ему разрешил накопить, а потом сказал: все, увижу с Крюгером — по стенке размажу. Там и другие ребята так же подторговывали, хотели подзаработать. Ромка поклялся мне, что с этим Крюгером давно уже порвал, а я, ему сказала: «Они же говорят, что его видели у твоего дома». А он мне: «Я же был здесь!», а я: «Но не утром же!» А он… ударил меня по щеке, заорал: «Дура! И ты туда же!. Один мордует ни за что, другая сомневается! А я вас всех», — тут он начал ругаться. А потом кричит: «А пошли вы все от меня, я сам все узнаю, сам разберусь, и никого мне не надо!» — хлопнул дверью и убежал. Мальчишка, дурак несчастный… А я… я ревела как корова. Мне было страшно очень…

Катя слушала эти причитания очень внимательно, а в мозгу ее вертелось навязчивое: «Крюгер — где я слышала эту идиотскую кличку? Где, кроме фильма?»

— Всю ночь я не спала, а сегодня утром снова чего-то испугалась, — продолжала Светлана. — Побежала к Жукову домой, меня его бабушка немного знает. Она сказала, что он ночь не ночевал, вернулся под утро. Разбудил младшего Кешку, и они чего-то кричали друг на друга. Потом Ромка уехал куда-то.

— А Кешка?

— И Кешка куда-то пропал. Я его не застала. Бабка сказала — убежал, даже не позавтракал. Я его поискала во дворе — нету. Даже на Канатчики съездила — на автобусе, потом пешком. Там тоже никого: пляж, пристань — пустые. Мне так тревожно стало. Хотела к следователю пойти, потом вспомнила про наркотики: ведь его же, Ромку, посадят. Он мне деньги давал, говорил — вот заработал и еще заработаю, лгал так же, как Сережка-муж, тот тоже, а сам… Мужа посадили и этого посадят, и останусь я снова, — Кораблина плакала уже навзрыд. — Акела, он ведь про нож говорил. Он такой жуткий.

Катя кусала губы, соображала.

— Он не в этом смысле, Света. Совсем не в этом, напротив. Хотя… А ты знала, что мальчишки Стасика Зеленым звали?

— Нет, не знала.

— А про Крюгера Жуков ничего больше не говорил? Может, имя называл или где его найти можно?

— Нет. Сказал только, что тот в фирме работает. И что это — вранье. Я не верила, плакала, кричала на него, а он меня ударил.

— Ты про это забудь. Это он от отчаяния, что ему не верят. Его и самого отодрали как Сидорову козу. Этот Акела… — Катя внезапно вспомнила, как она и предводитель байкеров стояли у реки и он показывал ей на луну. И сердце отчего-то защемило. — А почему ты решила, что он похож на нациста!

— Я его в окно видела, когда он Ромку истязал. У него такое лицо было… бледное, бесстрастное и… ну, он вроде удовольствие получал от своей силы, от своей власти… Такими в кино только нацистов показывают где-нибудь в Дахау. Как машина, как робот — красивый, холодный и бешеный как… как волк!

— Красивый?

— Д-да… Отвратительный он! — крикнула Кораблина. — Ненавижу его, их всех ненавижу! Из-за него Сережка мой сел — тоже на мотоциклах его помешался вконец, в эту стаю проклятую рвался все. Он… он как дьявол в нашем городе, как искуситель, от него все зло!

— Зло не от него, Света, — задумчиво молвила Катя. — Зло от какого-то Крюгера, которого мы не знаем.

«Господи, ну где я уже слышала про него? От кого?»

— А этот байкер с этим злом бороться пытается. Только по-варварски, бесчеловечно, жестоко. Но пытается…

А впрочем, мужики, они всегда дерутся. У них такой метод — и за правое дело, и за неправое — все равно в морду. Странно это и для меня непонятно. Д-да… А ты вот что. Ты не волнуйся. Езжай-ка домой, успокойся. Я сейчас тут кое с кем посоветуюсь. Да не трясись ты, как овца! Ничего твоему Ромке за эти «косячки» не будет, не до них сейчас. Ты, главное, не плачь, все образуется. Я завтра к тебе загляну, в Каменск приеду. А ты, если вдруг Жуков объявится, скажи ему, что мне надо с ним поговорить. Это в его же интересах. Пусть дождется меня.

— Не появится он.

— Ты брось это. Куда он денется-то? Он в тебя вот как, по уши, я сразу это заметила. У мальчишек это быстро. На вот платок. Слушай, а может, ко мне поедешь? Вот ключи. А я часиков в семь приду, и мы…

— Нет, нет, что ты, Катя! Вдруг он вернется, — Светлана покраснела. — А как же нам с тобой этого Крюгера отыскать?

— Подумаем. — Катя повела ее к метро. — На то у нас и голова имеется. Подумаем и отыщем.

Кораблина недоверчиво качала головой и только всхлипывала.

Вернувшись на работу, Катя тут же схватилась за телефон. Звонила она не Колосову, нет. Какой смысл? Все равно тот либо в районе, либо на совещаний у шефа, либо в ГУУРе, либо в МУРе, либо в прокуратуре… Звонила она в Каменск, «на землю» Саше Сергееву. Начальник ОУРа всегда на месте: с утра и до позднего вечера незыблем, как утес.

Однако «утес» чуть было ее не разочаровал.

— О Кать, привет! Рад слышать тебя. Только ты не могла бы мне минут через двадцать перезвонить? А то у меня народ.

В трубку слышались шумно спорившие мужские голоса.

— Нет, Сашенька, не могу, это срочно, это насчет Стасика Кораблина. У меня только что была учительница, она…

— Подожди-ка секунду. Эй, тихо! — прикрикнул Сергеев. — Ну?

Катя, торопясь и страшась что-нибудь позабыть, тут же выложила ему все.

— Значит, она сказала: «дембелю „травку“ гонит»? Так. Это наверняка та военчасть, что возле Братеевки, были у нас сигналы оттуда. Я туда, пожалуй, прямо сейчас человека подошлю кое-что проверить. — Сергеев на минуту оторвался от трубки. — Сделаем, будь спокойна.

— Жуков Стасика не убивал, это совершенно ясно, — продолжала Катя. — Но он все равно как-то замешан в это дело. Этот Крюгер… У вас под такой кличкой по картотеке никто не проходит?

— На память не скажу — вроде нет. Будем выяснять. Он в фирме работает, говоришь?

— Да. Только неизвестно в какой.

— Не беда, узнаем. А этот байкер, ну который Акела, он…

— Мне кажется, он тут вообще ни при чем, — быстро ввернула Катя.

— Но Крюгера-то он, выходит, знает.

— Знает. И Жуков его знает. Только они вам ничего не скажут.

— Ну, это мы еще поглядим, Катюша. У нас и не такие говорили.

«Сначала найдите их», — в сердцах подумала Катя и сказала:

— Акела, конечно, знал обо всем. И о том, что Жуков сбывал наркотики для того, чтобы денег на свой роскошный мотоцикл накопить. Когда он мотор себе заработал, Акела ему все это запретил и другим своим «стайщикам» тоже.

— Ишь, какой хозяин. Так они его и послушались, — усмехнулся, Сергеев.

— Они его слушают беспрекословно. Он может их заставить, как — не знаю, но может. Я сама в этом, Саша, убедилась. Тебе бы обязательно надо с ним переговорить. Вообще, попытаться найти общий язык с этими ребятами. Они не такие уж плохие, право слово.

— Вот она где у меня сидит, эта кодла бензиновая. Взять бы всю эту рвань да в какой-нибудь приемник-распределитель сплавить. Чтоб и духом их в моем районе не пахло. Только разве это сейчас возможно?

— Саш, там еще одна подробность есть странная. Я только не пойму, к чему она, — снова заторопилась Катя. — Акела выгнал из стаи какого-то парня. За что — непонятно. Тот якобы что-то делал для Крюгера за деньги. Когда Акела и Жукова в этом же обвинил, тот прямо взбеленился, так Кораблина рассказывала. Это не о наркотиках речь, а о чем-то совершенно ином.

— Ладно, разберемся. Ты завтра где будешь? В главке? Ох ты, завтра же суббота — я и забыл.

— Я в Каменск приеду, я Кораблиной обещала.

— Ну, может, и я к вам подскочу. Посмотрим. Все, Катюша, спасибо за информацию. Если карты лягут в масть — увидимся.

Домой Катя вернулась в начале седьмого. Тихо открыла дверь ключом. В комнате, как всегда, грохотал телевизор. А в ванне лилась вода. Кравченко фыркал там, как морж, и что-то голосисто распевал. Катя, чувствуя тяжелую усталость, упала в кресло, мельком взглянула на экран: шла старинная шахтерская эпопея «Большая жизнь». Вадька любил «древние» фильмы. Любил он и кое-что другое.

Она с внезапной злостью наклонилась, выгребла из телевизионной тумбы груду видеокассет. Среди ее личной избранной коллекции попадались и прибретения В. А. Кравченко согласно его грубому солдафонскому вкусу: сплошные Шварценеггер, Брюс Уиллис и Скорцезе.

Она медленно перебирала кассеты: ага, так и есть. Вытащила из пестрой коробки «Кошмар на улице Вязов» и с наслаждением грохнула его об пол.

— Ты чегой-то, а? Чего бузишь? — Над ней склонился улыбающийся Кравченко — мокрый после душа, свежий, отдохнувший, весь такой душистый от туалетной воды и гладко выбритый.

Катя посмотрела на него снизу вверх и снова с силой брякнула кассетой об пол, стараясь разбить ее пластмассовый корпус. Так уже было с ней однажды, когда два года назад она случайно узнала, что Вадька изменил ей с какой-то кикиморой-секретаршей. Катя тогда со злостью расколотила голову своей лучшей куклы, хранимой еще с оных времен в шкафу. Расколотила — и на сердце тут же полегчало. Так и теперь…

— Ой, это ты Фредди Крюгера курочишь! Ты чего? Отдай мне мой любимый кошмарик, — Кравченко, смеясь, пытался отнять у нее кассету.

— Дай мне его! Дай сейчас же эту гадость! Чтоб его тут не было!

— Ну, на, на. Что это с тобой? На — сломай, сломай, отведи душу. Ой, больно же! Мне-то за что?

Катя выдрала пленку из корпуса и порвала ее на клочки. Все. Она тяжело дышала.

Кравченко опустился на пол рядом с креслом. Взял ее за руки. Отшвырнул растерзанную кассету.

— Что случилось? — спросил он тревожно.

Катя, точно заводная машинка, начала повторять все, уже рассказанное Сергееву.

— Ясно, ясно. Ну, пойдем, кофейку попьем. Я там кое-что вкусное купил, тортик у нас имеется. Пойдем, — он вытащил ее из кресла и, не успела она воспротивиться, поднял на руки, взяв курс на кухню, по дороге наступив на «Кошмар», сплющил его в лепешку.

Выслушав ее до конца, Кравченко сделал резюме голосом, не терпящим возражений:

— Ты не беспокойся ни о чем. Завтра мы все туда нагрянем, в этот твой затхлый городишко. Пора, ой пора навести там железный порядок. Арбайтн унд дисциплин. А то развели, понимаешь, героин еще — деревня несчастная. Я сейчас Сереге звякну. Зря, что ль, князь справочник по этой отраве наизусть вызубрил? А заодно и выходной на природе скоротаем. Витька нас на шашлыки сто раз уж звал. А Крюгера этого… Да пусть только попадется он мне, я ему ноги на… как болты откручу

— Не хвастайся и не груби. — Катя тут же вспомнила Акелу: господи, господи!

— Ну не буду. Пардон, забылся. Эх, Катька, давно ты моим самообразованием не занималась. Одичал я тут совсем. Все ты на работе, на работе, все сердитая какая-то, — он потянулся к ней через стол, только посуда зазвенела. — А я тут… без тебя… совсем… как беспризорный.

Его чашка опрокинулась, кофейная лужица расползлась по скатерти, закапало на линолеум. Но никто этого не заметил.

Глава 33

ГОСПОДИН КРЮГЕР. ВСТРЕЧА НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ

Катя еще с вечера решила отправиться в Каменск как можно раньше. И, как водится по закону подлости, проспала. Кравченко — тот и в ус не дул: «Ну чего ты суетишься? Что туда мчаться-то ни свет ни заря?» Пока позавтракали, пока дозвонились до Мещерского, пока Кравченко съездил на автозаправку — время подошло к полудню. По дороге останавливались чуть ли не у каждого магазина — не ехать же к Павлову на шашлыки с пустыми руками. Кравченко деловито сгружал в багажник сумки, где звякали бутылки.

— Ты едешь на гулянку, — злилась Катя. — А я там по делу должна работать. Это же очень важно!

— Не суетись, — благодушно зевал Вадим. — Работать надо по-умному и не на пустой желудок.

В Каменске на площади уже маячили синие «Жигули» Мещерского. Он тоже явился с полнехоньким багажником. Его вместе со всеми продуктами Катя тут же отправила на павловскую дачу, а сама…

— Mon dieu, cher ami[6], ну какая же ты торопыга! — ворчал Кравченко. — Куда мы несемся? Там на стации пиво холодное продается, персики.

— Успеешь ты со своим пивом! Поехали к Кораблиной.

Учительница сидела безотлучно дома, но новостей никаких не сообщила: Жуков так и не появился. Втроем они ездили на Речную улицу, но в нужной квартире дверь никто не открывал. Даже глухая старушка куда-то подевалась. Вместе отправились и в отдел милиции к Сергееву. И снова — полный пролет. Дежурный на настойчивые Катины расспросы нехотя пояснил: да, с утра начальник розыска был на работе, потом заявили разбойное нападение на квартиру в Шохино, и он спешно отбыл туда вместе с поднятым по тревоге отделом уголовного розыска и ОМОНом.

— Точно и не выходной сегодня, — жаловался дежурный. — Как малахольные целые сутки: то кража, то драка в дискотеке, теперь вот групповуху залепили. Голова кругом.

Катя скорбно помалкивала — нет, совсем не так ей мнился сегодняшний день!

Кораблина распрощалась с ними у дверей своего флигеля.

— Нет, нет, я домой, — отнекивалась она на настойчивые приглашения Кравченко проехать с ними в одну «весьма душевную компанию». — Мне приятеля надо дождаться. Спасибо. А где вас искать, если что?

— В Братеевке. — вздохнула Катя. — Улица Красногвардейская, номер дома не знаю — спросить дом Павлова, как в Сталинграде.

— Куда они делись-то? — Кораблина тревожно смотрела в глубину школьного вишневого сада, точно надеясь обнаружить пропавших в его зарослях. — У меня как-то на сердце неспокойно. Что-то наверняка случилось, а мы даже не знаем. И Крюгера этого мы никогда одни не поймаем и не…

— Мы не одни, — отрезала Катя. — Запомни раз и навсегда: мы не одни.

— Ну и кислая девица эта училка, — заметил Кравченко, когда они, несолоно хлебавши, ехали назад. — На лицо правда, ничего, мордашка пикантная. Ножки только больно тонкие. Значит, эта щучка пацана себе подцепила, младенца, так, что ли?

Катя пожала плечами, заметила с чувством:

— Любовь возраст игнорирует. И потом, никакая она не щучка.

— Любовь! Это вы, девчонки, все о ней трещите. Один у вас свет в окошке. Она на сколько его старше?

— На семь лет, по-моему.

— На семь?! А ты говоришь — любовь! — Кравченко презрительно скривил губы. — Это ж по ихним меркам отцы и дети сейчас. Семь лет! Эх, Катька, ничего-то ты в таких делах не смыслишь.

— Ты много смыслишь, такой прямо великий мыслитель.

И вот так, препираясь от скуки, они и добрались до Братеевки.

Павлов, веселый, загорелый, довольный, улыбающийся, встречал их у распахнутой настежь калитки. Видно было, что они с Мещерским уже легонько клюнули за встречу. Чен Э, нарядный, яркий, как бабочка, вертелся тут же, возбужденно жестикулируя. Катя вручила ему подарок — гоночную машинку (специально заставила остановиться по дороге у магазинчика с игрушками).

— Это теперь ему на целый день забава, — заметил Павлов. — Катюша, проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Эх, во мне хищник просыпается!

Дело спорилось. Кравченко, раздевшись до плавок, кичливо играя бицепсами, отправился к поленнице колоть березовые дрова. Мещерский — тот прямо священнодействовал: что-то бормоча, укладывал шашлык в пластиковое ведерко мариноваться, обильно поливая его специально припасенным кислым «Цинандали». Катя же решила бездельничать: позагорала на лавке, осторожно покачалась на веревочных качелях, послонялась по саду. Понемногу ее начали охватывать покой и ленивая истома: «А ну вас всех. Нет никого и не надо. Я-то что могу сделать?»

— Мяса у нас маловато, не по аппетиту, — констатировал Павлов, критически оглядывая свои запасы. — Что-то я не рассчитал. Слушайте, братцы-кролики, дайте ключи от машины, кому не жалко. Мигом сейчас слетаю подкуплю. Там, в магазине на площади, бараньи ребрышки были.

— Лови, — Кравченко бросил ему ключи.

— Виктор, я, пожалуй, с вами поеду. Мы по дороге в одно место заглянем, — тут же решила Катя.

— Ох, опять начинается. Ну что ты все суетишься? — Кравченко примерился, и — трах! — огромный березовый чурбан разлетелся на мелкие щепки под его топором.

— Попрошу меня не учить, господин Железный дровосек. — Катя уже мчалась к машине. — Колите дрова своей умной головой, как Брюс Ли.

— Ну что ты? — удивился Мещерский. — Что тебе неймется?

— Может, Жуковы уже вернулись, — шепнула ему Катя. — Мне ну просто обязательно надо с этим мальчишкой увидеться.

Павлов сел за руль кравченковской «семерки». Его опередил Чен Э, уже угнездившийся на заднем сиденье. Он сопел от радости и нетерпения.

— И этот с нами как хвостик. Кататься любит — спасу нет. — Павлов завел мотор. — Эх, партизан, давно мы с тобой не рулили, правда? Сейчас с ветерком девушку прокатим. Только пристегнитесь.

Машину он водил первоклассно. Катя заметила и то, что он прекрасно ориентируется в Каменске. Они заехали в магазин на центральной площади, где Павлов купил «ребрышки», винограда и бутылку сухого мартини для Кати. Странно, но такие, прежде неслыханные блага цивилизации, теперь преспокойно пылились на полках этой тесной сельской лавчонки.

— Мартынку мы сейчас в холодильник определим, — сказал он. — Заморозим, и можно за милую душу употреблять. А я вам еще клубники соберу, там на грядках кое-что осталось.

— Спасибо. А сейчас на Речную улицу, пожалуйста. Это отсюда прямо, потом поворот направо и…

— Я знаю.

Катя вдруг умолкла.

Павлов петлял по Каменску очень уверенно.

— А что, вы, Виктор, бывали прежде на Речной улице?

— Да, — он встретился с ней взглядом в зеркальце. — Там булочная хорошая.

— Да, там булочная… Вы Каменск здорово знаете, вот не думала я.

— Не думали? А что тут такого?

— Ну, мне казалось, что, когда вы дачу тут снимали, вы вроде бы попали в незнакомую для себя местность.

— Почему незнакомую? Я тут и прежде бывал. По делам. Городишко славный, тихий, как могила.

Катя снова поймала в зеркальце его дымчато-рассеянный взгляд. Чен Э тряс перевернутую бутылку мартини, пытаясь вызвать в ней пузырьки.

— Э-э, партизан, это не про вашу честь. Тебе вон кола. — Павлов, не выпуская руля, ловко вскрыл жестяную банку и протянул ребенку. — Предложи даме сначала, садовая голова. А вот и Речная улица. Здесь остановиться?

— Да, если можно.

Катя вошла в сумрачный прохладный подъезд. На миг замерла. Потом вошла в лифт. В квартире Жуковых снова никто не открыл, и она позвонила соседям. Вышла полная дама в бигудях и летнем открытом платье.

— Так Марья Николаевна еще вчера в Москву уехала сестру попроведать. Сегодня же у нас Родительская, сказала, на кладбище сходят. А мальчишки ихние не знаю где носятся, наверное, как всегда, — пояснила она Кате. — Вы хотите им что-то передать?

— Нет, благодарю вас. Извините за беспокойство. Когда она вернулась к машине, Павлова за рулем не оказалось. А возле багажника, покачиваясь на нетвердых ногах и заглядывая сквозь заднее стекло на притихшего Чен Э, маячила какая-то подозрительная личность в опорках и прожженной в нескольких местах фетровой шляпе. От личности разило перегаром за версту.

— А вот и мамаша пожаловала. Что ж, мамаша, ребенок-то у тебя такой косоглазый? С какой чуркой прижила? — прохрипел пьяница, упираясь в Катю бессмысленно-мутным взглядом.

— Убирайтесь вон.

— А ты поговори, поговори еще… Ишь, подстилки, мало вам своих мужиков… Настоящих русских мужиков… Все за конревтирован… Ой… ты чего?!

Павлов, неожиданно появившийся откуда-то сбоку, нагруженный еще какими-то пакетами, сгреб пьяницу за грудки и отшвырнул к багажнику.

— Пошел отсюда.

— Но-но, крутой, да? Видели мы таких. Руки распускать!

— Я сказал: пошел отсюда, русский, настоящий, ну! — Часть свертков упала на асфальт, а следом за ними туда же с силой шлепнулась и личность в шляпе. Павлов, казалось, просто толкнул его, выпивоха, отлетев этак шагов на пять, заорал, заголосил:

— Ты че, крутой, охренел? Ой-е, ты ж руку мне сломал вконец, ой, ребро сломал, паскуда!

— Ничего, заживет, потерпи. — Павлов сел в машину. — Я в булочную заскочил, — сказал он Кате, обернув к ней слегка побледневшее лицо. — Ну, все целы? Сливы в шоколаде любите?

— Люблю.

— Что… этот придурок, он напугал вас?

— Н-нет, я никого не боюсь. Вообще. А как вы его ловко. Это что, такой прием, а?

Павлов покачал головой и протянул Кате и ребенку по шоколадной сливе.

— Ну, куда теперь? Домой?

— На Канатчики. — Катя уже не стала объяснять дорогу. А он и не спросил. Словно знал.

Через полчаса, никого не застав у старой пристани, они вернулись на дачу.

— Ну, нашла своих байкеров? — спросил Мещерский — потный и перемазанный сажей. Он елозил на коленях вокруг сложенного кострища, пытаясь раздуть едва тлевший огонь. — Сырые, что ли? Никак не возьмутся. Мне ж угли нужны!

— Какие там сырые? — Кравченко принес и с грохотом сгрузил еще одну партию дров. — Ты как костер-то зажигаешь, господин Пржевальский? Кто ж так делает-то? Вот поедешь в свою Африку, ведь помрешь там с голоду!

— Ну, я не знаю, на, попробуй ты.

У Кравченко костер разгорелся мгновенно. Пламя взметнулось вверх.

— Ну все, амба. Теперь купаться. Наломался я с этим лесоповалом, ополоснуться трэба, — сказал он, поглаживая широкую грудь. — Ой вы косточки мои разудалые. Все, братва, кончай труды. Аида к яхт-клубу, там в заливчике вроде почище. Кать-ка, ать-два, одна нога здесь, другая…

— Мне не хочется купаться, Вадя.

— Ну и фиг с тобой. Капризничает еще, принцесса. За это будешь вечным вестовым при огне в пещере. Серега, Витька…

— Я бараниной займусь. Угли скоро будут готовы, как раз для ребер подойдут. Так что, ребята, вы езжайте, купайтесь, только через час чтоб были тут. А то солнце уже высоко, а мы ни в одном глазу. — Павлов пошевелил носком кроссовки дрова в костре.

— Это за нами не заржавеет, — пообещал Кравченко, и они с Мещерским отбыли на канал.

Катя побродила по саду, бесцельно трогая шершавые стволы яблонь, срывала листочки, подносила к губам. Она украдкой то и дело посматривала на костер, сверкавший подобно аленькому цветку среди буйной зелени. Солнце припекало все сильнее и сильнее. Катя скинула соломенную шляпку — свою итальянскую обновку, распустила волосы, подставила зною лицо, зажмурилась. Потом чуть приоткрыла глаза: высоко на ветке, прямо у нее над головой, висело желто-розовое яблоко. Она встала на носки, потянулась к нему, собираясь сорвать и надкусить: интересно, кислое оно или уже сладкое? Вдруг она почувствовала чье-то присутствие, но не обернулась.

Яблоко, уже сорванное, кто-то протягивал ей через плечо. Она не взяла. По спине прошел странный холодок. Павлов (она снова не слышала, как он подошел к ней сзади) легонько провел пальцами по ее шее. Затем наклонился, вдыхая аромат ее волос. Ладонь его, точно легкую паутинку, смахнула с ее обнаженного плеча бретельку сарафана.

Катя слышала его сердце: удар, еще удар, еще…

— Не надо, пожалуйста. Прошу вас. Не надо, не смейте!

Он тут же отстранился. Она оглянулась. Павлов вернулся к костру. Постоял секунду, глядя на языки пламени.

— Не буду, все, — посмотрел на свои руки, — пальцем больше не коснусь. Это глупость моя.

Катя прислонилась к стволу. Затылок стягивало все сильнее. Внутри, где-то у самого желудка, ворочалось что-то тяжелое, неприятное, чему еще, однако, не было точного названия.

— Ничего, — ответила она как можно мягче, стараясь, чтобы голос не фальшивил. — Я все понимаю, ничего, Витя.

Павлов ушел в дом. Затем вернулся и начал возиться с мясом, с углями, шампурами и шашлыком. Катя разыскала Чен Э, делала вид, что поглощена игрой, пыталась с ним объясниться заученными жестами: «сердце мое», «не прыгай». Когда вернулись Кравченко и Мещерский, «ребрышки» были уже готовы. Павлов принес из холодильника несколько бутылок водки, Катино мартини.

— Я дурак, — шепнул он ей и подал горсть крупной клубники. — Не держите зла, что с кретина-то взять?

Она улыбнулась ему, опять же стараясь, чтобы это получилось не слишком фальшиво.

И шашлык, и баранина удались на славу. Пир вокруг костра шел горой. Катя созерцала пустые бутылки, торчавшие тут и там из травы: да, вот тебе и пикничок.

А тут вдруг сумерки накатили незаметно и стремительно. На небе все выше поднимался зеленовато-прозрачный диск, потянуло свежей прохладой, и еще уютнее затрещали в костре сухие сучья.

Павлов принес с террасы гитару, но сам петь не стал. Ею завладел Мещерский, меланхолично перебирал струны аккорд за аккордом, тихо покашливая.

— Я вам спою романс, — объявил он томно. Посмотрел на Катю и уже более решительно добавил: — О любви и соловьях.

— А я на качелях покачаюсь, Сереженька, — объявила она, поднимаясь. — Издали у тебя лучше резонирует голос.

Качели между двух старых лип мерно двигались: вверх, вниз. Мещерского и его гитару отсюда было едва слышно — слава богу. Катя следила за луной, как она тоже покачивается на своих небесах — от мартини, наверное… Где-то в траве квакали лягушки.

Вдруг ночную тишину нарушил резкий звук — треск мотоцикла. Где-то рядом, совсем близко! Катя вскочила, путаясь в траве, побежала к калитке, выскочила на темную пустынную улицу — никого. Она постояла, подождала — нет, если кто и ехал, она опоздала. Кто же это был? Жуков? Помедлив, вернулась в сад.

— …Ну, купил я эту машину, ну, сморозил глупость. — Павлов лежал в траве и объяснял что-то красному Мещерскому, облокотившемуся на поставленную торчком гитару. — Ну, не казни ты меня, сам уж сколько раз себя за это дубасил.

— Тебе б надо было с самого начала не деньгами на иномарки швыряться, а вложить их в дело да прокрутить годика три. Глядишь бы, Витюша, сейчас и…

— Понял я, понял я все, Сережка. Все правильно ты это говоришь. Вложил бы тогда, не пришлось бы сейчас с долгами побираться. Но ты и меня пойми тоже. Во-первых, я не торгаш. Ну не дано, понимаешь? Туп. Ни черта я в этих аферах не соображаю. А во-вторых, эх, да, может, я о такой тачке всю свою жизнь мечтал! Как сел я тогда за руль, так меня прямо и вдарило. Ну летал, понимаешь? Не ходил, а летал, словно это женщина у меня, которую я…

— Слушай, Вить, я давно тебя спросить хочу, а чего это с Ленкой у вас произошло тогда? — подал голос Кравченко, и по голосу его Катя тут же определила, что драгоценный В.А. был под страшнейшими шарами. — Может, тебе вспоминать неприятно, тогда ай эм сорри.

— Нормально все. Не получилось у нас просто, вот и развелись.

— Вы сколько вместе-то были?

— Года полтора. Мало?

— Ты с банкротством-то погоди пока, официально-то, — бубнил свое Мещерский, — тут с юристом надо помозговать, а потом уже о ликвидации заикаться. Фирма это все же твоя как-никак.

— Да, Виктор, женщины сейчас капризные пошли, — Кравченко едва ворочал языком, толкуя тоже о своем. — Чуть не туда ветер подует, сразу на попятный. Силу уважают — это да. Мощь. Я тут фильм старый смотрел про шахтеров. Борис Андреев там — ну просто загляденье. Вот мужик, а? Силища… Я ведь тоже из шахтеров, между прочим.

— Это из каких же это ты шахтеров? — Катя присела на траву возле него. Неожиданно ранившее ее слух слово «фирма» билось в ее мозгу настойчивой осенней мухой. Хотелось ударить себя по голове, прикончить эту проклятую назойливую тварь, но… никак не получалось. — Это из каких же это шахтеров? — повторила она.

Мещерский подошел и заботливо подал персик и бокал, наполненный чем-то, пахнущим весьма крепко.

— Из каких, говоришь? Да из донецких. Крав-чен-ко. Самая наша шахтерская фамилия. Прадед мой из забоя не вылазил. А маладо-о-го-о коново-о-да… — пропел —; вдруг Кравченко, — несут с разбитой голо-вой.

— Сегодня мы уже потомки шахтеров. Только вчера о Запорожской Сечи толковали. — Катя взглянула на Павлова и неожиданно для самой себя хлопнула стакан единым махом и… едва не задохнулась. В стакане был чистый коньяк! Что они, с ума посходили? Напоить ее решили, в самом-то деле?

— Эх ты… барышня… упрекаешь еще тоже… Гудки тревожно загуде-ели-и, команда двинулась в забой… Да ты хоть знаешь, что такое коновод-то, а? Видишь, Вить, морщится. Ничего родного, исконного не знает. А разбуди среди ночи, спроси фамилию какого-нибудь наполеоновского маршала занюханного, с ходу отбарабанит. Ну, скажи ты мне, что есть… их бин… коновод, а?

— Отстань ты от меня.

— Это в старину на шахтах лошади возили вагонетки с углем. А погонщик звался коноводом. — Павлов подбросил в костер сучьев. Пламя осветило его лицо.

— Эх ты, Катька-Екатерина, ничегошеньки-то ты не знаешь. Жизни не знаешь, одни фантазии у тебя, — Кравченко потянулся было к ней.

— Ты в огонь сейчас свалишься. Ты уже и на ногах-то не стоишь, — она отодвинулась.

— Кто это не стоит? Я? Ты посмела усомниться?

— Вадь, ладно, давай лучше выпьем, а? — Павлов тронул приятеля за руку. Но Кравченко только упрямо мотнул головой.

— Во мне сомневаются. Эй ты, девчонка! Ну-ка, дай сюда руку!

— На лучше мою, — предложил Павлов.

— Твою? А-а, ладно. Ну, давай свою. Молодость вспомним, Витюша. — Кравченко медленно поднялся. — Армрестлинг, значит. Ну, пусть будет так. Нэхай его. Серега нас рассудит.

Он и Павлов тут же уселись за ветхий дачный стол, сцепили руки, пробуя кто кого. Катя только щурилась на огонь: Павлов против верзилы Кравченко явно не тянул. Что он вдруг так?

— Ну и лапища у вас, Вадим Андреевич.

— Ти-хо. Разговорчики в строю. Ну, князь, считай. Начали.

Катя встала и, слегка пошатываясь, направилась к дому. Если они это так перед ней выкаблучиваются, она найдет способ огорчить их невниманием. На террасе в полном одиночестве тихо посапывал раскинувшийся на диване, застеленном чистым бельем, Чен Э. Возле его изголовья горел ночник. На клетчатом одеяле Катя заметила свой подарок — гоночную машинку. Малыш так и не расстался с ней. Она взяла машинку, отодвинула с окна занавеску, собираясь положить ее на подоконник. Там что-то белело. Коробочка с лекарством. Катя поднесла его к глазам, прочла название на этикетке: «Берлидорм». Сильнодействующее успокоительное снотворное… Она слыхала, что такие вот коробочки частенько изымают вместе с другими «седативными» снадобьями у торговцев синтетическим наркотиком. Берлидорм нельзя приобрести без рецепта врача, а те приобретают…

Знакомым холодом стянуло затылок. Катя провела по лицу ладонью, словно пытаясь смести с него нечто, мучившее ее вот уже целый день. Оглянулась на спящего китайчонка, погасила ночник и выскользнула в сад.

— Вся сила не в плече, а в кисти. Вот здесь, — донесся от костра уверенный голос Павлова.

— Вот зараза, как это я… действительно ведь до риз напился, — это Кравченко бормочет, запинаясь.

— Да, Вадя, красиво он тебя уложил, ничего тут не попишешь, — резюме Мещерского. — А ты наперед не хвастай.

Катя прислушалась: Кравченко, выходит, продул свой армрестлинг или как там его. Павлов победил, он…

— Катя, вы что тут в одиночестве? — Он стоял перед ней, преграждая путь. Слегка потирал левой рукой правое запястье и смотрел в упор, не отводя взора.

— Мальчик уснул. Не шумите, пожалуйста.

— Да его из пушки не разбудишь.

— Я забыла. Верно.

— Винограда хотите?

— Вы меня все время, Виктор, пытаетесь чем-то угостить.

— Это разве плохо?

— Нет, просто я сыта. Спасибо. Нам пора.

— Вы что, ехать хотите?

— Да.

Павлов чуть усмехнулся.

— Сейчас? Ну, я бы сейчас не пустил за руль ни того ни другого. Небезопасно это. И сам не сел бы.

Катя оглянулась на своих приятелей: да уж. В этом ты, несомненно, прав.

— Поздно уже, — она терялась под его упорным взглядом. — Который час?

Он закинул голову, посмотрел на звезды, горохом высыпавшие на непроглядном небе.

— Час, половина второго. Какая разница? Ночь.

— Ночь… Но нам возвращаться надо. И потом, есть еще кое-что важное, мы совсем забыли, зачем сюда приехали.

— Это важное на Речной улице?

— Да.

— Вы по-прежнему занимаетесь тем делом?

— Каким делом?

— Здешним страхолюдом-детоубийцей?

— По-прежнему. Мы его скоро поймаем.

— Скоро?

— Да.

Павлов все смотрел вверх, на звезды.

— У ребят хмель пройдет. Утречком окунутся, вообще как рукой снимет. Но сейчас им с колесами не справиться, — сказал он тихо. — Вы, Катюша, пойдите лучше отдохните. Там в комнате есть еще один диван, там все приготовлено — и плед, и подушка. Проводить вас?

— Нет, нет, спасибо.

Он смотрел на нее все так же настойчиво, насмешливо и печально.

— Не надо волноваться. Я же сказал — пальцем не коснусь. Мое слово твердо.

Катя вернулась в дом. Скинула босоножки. Забралась с ногами на диван, свернулась калачиком, напряженно вглядываясь в тьму за окном. Исступленно стрекотали цикады. На станции прошел поезд, загудел в ночи. «Я все равно тут не усну. Не могу, не должна. Потому что мне надо… надо…» Голова ее клонилась все ниже, ниже, ткнулась в теплую подушку. И не было уже сил оторвать ее от этих мягких, пахнущих мылом глубин.

Через минуту Катя уже спала, ровно дыша. Ей снились грядки, усеянные клубникой. Ало-зеленые грядки до самого горизонта.

Пробудилась она от того, что кто-то тихонько потряс ее за плечо. В сонно-перламутровом мареве перед ней плыло лицо склонившегося над диваном Кравченко.

— Эй, соня, вставай. Смотри, какая благодать. Поехали купаться.

— Сколько сейчас времени? — прошептала Катя.

— Начало шестого. Утро — загляденье. Птички поют. Вода как парное молоко сейчас. Поехали, ну!

— Ты с ума сошел… Все развлекаешься… Говорил, наведем тут порядок… арбайтн, а сам… а я, я сплю… — и она снова провалилась в теплую ласковую дрему.

Однако сколько продолжалась эта самая нирвана, она так и не узнала — двадцать минут, полчаса. Неоспоримо было только то, что Кравченко и Мещерский действительно уехали освежаться на канал, время близилось к шести, а потом раздался тот самый звук, от которого она окончательно проснулась. Открыла глаза и приподнялась на локте. Это было нечто необычное, испугавшее ее еще там, во сне, — сдавленный вопль, тонкий вой, плач.

Катя спустила ноги с дивана.

— Эй, кто-нибудь! Где вы все?

Тишина. Она кое-как застегнула босоножки, оправила смявшийся сарафан. Вышла на террасу и увидела, что постель Чен Э пуста.

— Эй, Виктор, где вы все?

И снова ей никто не отозвался. Катя спустилась в сад. На траве, на листьях деревьев дрожали капельки росы.

Утро было пепельным, туманным, но очень теплым. Сквозь туман на востоке пробивались первые лучи солнца. В глубине сада заливисто радовалась жизни какая-то птаха. Под яблоней бегала серенькая трясогузка.

Катя осторожно обогнула дом — опять никого. И вдруг позади нее сильно хлопнула калитка. Она обернулась, миновала кусты смородины. По дороге от калитки несся Чен Э — в спальной пижамке, в тапочках на босу ногу. Внезапно он повернул назад и заметался вдоль забора. Лицо китайчонка утратило смуглоту, теперь оно было белым с желтизной, испуганным, по щекам текли слезы, но он молчал. Он то беспомощно взмахивал руками, то прижимал кулачки к груди, а то вдруг принимался колотить по забору. И тут, глядя на ребенка, Катя внезапно вспомнила, ее осенило: «Крюгер, ведь про него говорил тот мальчишка, Кешка говорил нам с Ирой, вот кто!»

Увидев Катю, Чен Э издал короткий горловой звук, бросился к ней, схватился за сарафан, потянул куда-то, отчаянно жестикулируя.

— Чен, что стряслось, что такое?

Его ручки мелькали. Катя наклонилась, напряженно следя за этой беззвучной речью. Так: вот это «побежали», это непонятно, дальше вроде «мальчик», снова непонятно. Он тянет ее к калитке. Но ничего не понятно! А вот это «сердце мое». Катя подняла руку ладонью вниз. Так делал Павлов, призывая Чен Э к тишине.

— Помедленнее, ради бога, я никак не могу за тобой уследить.

Он снова повторил: среди незнакомых жестов опять были: «мальчик», «побежали», «сердце мое». Катя стиснула его ручонки.

— Сердце мое — это папа, да ? Павлов! Что случилось? Какой мальчик?! За ним побежали, да?! Кто? Он? Сердце…

Она почувствовала дурноту, словно кто-то ударил ее в живот так, что дыхание перехватило. В глазах потемнело, и ноги налились свинцом. Нет, нет! Мало ли что она там вчера напридумала и с этой фирмой, и с тем путем на Речную улицу, и с тем лекарством, употребляемым как синтетический наркотик кем-то там, в другой жизни. Нет!! А вокруг клубился страх, тот самый, который она пережила только раз в жизни, когда еще работала следователем, животный, леденящий душу ужас смерти. Он пригибал ее к земле и сейчас, парализуя волю, отнимая силы.

Но надо было идти. А помощи ждать не стоило, ибо она осталась одна в этом благоухающем утренней свежестью саду.

Они выбежали за калитку. Чен Э тащил ее по дороге, проскользнул между двумя участками в узкую щель меж заборов, нырнул в кусты боярышника. Здесь, оказывается, начинался спуск в неглубокий овражек, на дне которого журчал тощий ручеек. Овражек скорее всего образовался из старого окопа, оставшегося еще с тех времен, когда во время войны на подступах к Москве рыли оборонительные укрепления.

Катя спрыгнула в овраг, подвернула ногу и едва не упала в обморок: ей вдруг почудилось, что это тот сон ее продолжается, про клубничные грядки: алое на зеленом. Но это был не сон, алое было прямо перед ней на листьях низкого кустарника. Катя коснулась их, еще не веря — кровь, свежая кровь на глянце листвы. Откуда-то сбоку донесся сдавленный, исполненный муки стон, а следом уже издалека шум, треск ломаемых кустов, еще что-то жуткое. Катя застыла на месте, не в силах двинуться вперед. «Ну же, давай, дура, трусиха несчастная, давай же!» — подгоняла она себя. Но слова падали в пустоту, потому что ноги ее не слушались команды. Ребенок судорожно схватил ее за руку, потянул вперед, и только от этого живого прикосновения в ней словно что-то оттаяло. Катя двинулась, сначала медленно, потом быстрее, еще быстрее. На склоне оврага в кустах лежало что-то черное, большое. Вдруг вверх взметнулась перемазанная красным рука, вцепилась в ветки. И Катя увидела Жукова-старшего. Он скорчился, приник к земле, а из-под него по бурой глине расползлась алая густая лужа. Лицо юноши было серым, открытые глаза лихорадочно блестели.

— Рома, Ромочка, господи, что такое?! — прошептала Катя.

Он попытался приподняться.

— Он убил меня… — Воздух свистел в его груди. — Я сам хотел с ним посчитаться… а он убил… Он там… Кешку спасите… И этому, другому, помогите, а то он и его… У него нож… Он бьет снизу…

Катя, как ей тогда показалось, поняла все.

Она прижала к себе ребенка. Страх при виде лужи крови вдруг прошел. Она словно перепрыгнула через какой-то барьер. Все длилось считанные секунды — бег по оврагу, Жуков, его булькающий бессвязный шепот — ей уже почудилось, что прошли годы, столетия, вечности. Она набрала в легкие побольше воздуха и двинулась на треск ломаемых кустов стремительно и неудержимо, как бык на арене мчится на красную тряпку. Она уже была готова к тому, что, как ей казалось, предстоит сейчас увидеть. Она вот только не знала, что делать, что именно предпринять. Как ей справиться с НИМ одной! С этим Крюгером. С тем, кто всего несколько часов назад угощал ее сливой в шоколаде, клубникой?! «Пусть. Все равно теперь уж. Все равно».

На бегу она чуть было не споткнулась о Кешку. Мальчишка лежал в воде, со стянутыми брючным ремнем руками, исцарапанный, грязный, но живой, живой! Он верещал, как поросенок, от ужаса и боли:

— Зараза, зараза, зараза! Он и того, и того сейчас кон-чит! — Увидев Катю, он даже не удивился, видимо, и не соображал ничего, всхлипнул, подавился слезами и завопил: — Помогите! Тетенька, помогите! Он убил Зеленого, мы ему в глаза это сказали! Мы нашли его, а у него нож! Крюгер — зараза, я все равно не стану… не стану это тебе давать!!

Развязывать его не было времени, Катя просто переступила через него. Кешка визжал за ее спиной. В глаза ее бросились два мотоцикла, лежавших метрах в ста выше по ручью, там, где овраг упирался в проезжую дачную дорогу. Они словно вонзились друг в друга — точно один съехал с дороги в кювет, а другой, преследовавший его, врезался рулем в его заднее колесо. Преследовавший мотоцикл был тот черно-красный, шикарный жуковский, а вот другой… Но и это не было времени разглядывать.

Катя даже не сообразила и того, что если вот мальчик лежит целый и невредимый и орет благим матом, то где же тот, кто за ним побежал! Где он, там за кустами? Она бешено продралась сквозь эти заросли и… и перед ней открылась узенькая ложбинка, вся в крапиве и дикой колючей малине. И там… там, как она и предполагала, был ПАВЛОВ, но… НО(!) от неожиданности и от какого-то странного чувства (не облегчения, нет, во сто раз более сильного) она снова замерла на месте, ИБО ТАМ С ПАВЛОВЫМ БЫЛ И КТО-ТО ДРУГОЙ! Совершенно незнакомый Кате человек или… почти незнакомый. Этот кто-то, облаченный в камуфляжную защитную форму, чернявый, смуглый, быстрый, сжимал в руках нож и пытался достать им Павлова. А тот не только защищался — Катя это тут же поняла, — но пытался его задержать.

Силы их были примерно равны, и нож страшен. И вся эта фантасмагория схватки — серия ударов, хриплых выдохов и вдохов, криков боли, когда терзалось живое, теплое, мягкое человеческое тело. Господи! Катя вдруг с тайным ужасом осознала, что это она, она и никто другой дико и пронзительно кричит: «Господи, да помогите же кто-нибудь! Он же его тоже убьет! Вадим, Вадечка, помоги же!!»

Ничего более жалкого, беспомощного, такого чисто бабьего она не совершала никогда в жизни — и потом бесконечно терзалась этим своим заячьим воплем, но… тогда это помогло. Чудо — а если это было не чудо, так что? — свершилось. ЕЕ УСЛЫШАЛИ. Кравченко услышал. Как оказалось впоследствии, они с Мещерским так и не добрались до канала и повернули назад, потому что перебравшего князя начало бурно тошнить в машине. На дороге их и застиг Катин отчаянный крик о помощи. Кравченко примчался первым, точно буйвол, ломая кусты и молодые деревца. Мещерский появился чуть позже.

Павлов тем временем вышиб у нападавшего нож, сбил его с ног. Тот ахнул, заскрежетал зубами. Левая его рука повисла точно парализованная — Павлов сломал ее. Но нападавший все еще пытался обороняться — лягался, бил ногами по воздуху, выплескивал из себя какие-то нечленораздельные крики, ругательства. То, что делал с ним далее Павлов-победитель, Катя вспоминала словно кошмар. Жестокость и животная сила мужчин всегда будили в ней брезгливое удивление. Но она судила в основном по фильмам, где герой, даже получив сокрушительный нокаут, нередко снова поднимался на ноги и кидался в драку с новым пылом. А тут… тут она наяву слышала хруст костей, стоны боли, потом раздался душераздирающий вой, и лицо камуфляжника обагрилось кровью, хлеставшей из выбитого ему Павловым глаза. А тот, победитель, отшвырнул ногой это корчившееся в агонии тело, перевернул его на спину, как-то просунул руки под шею и…

Кравченко, появившийся весьма вовремя, не стал ничего ни у кого спрашивать, мигом оценил ситуацию и бросился их разнимать.

— Оставь, дурак, убьешь его, сам сядешь! — шипел он.

Павлов молчал, тяжело переводя дыхание, руки его напряглись.

— Я ему… шею я ему… сломаю…

— Оставь, хватит, довольно, слышишь?! Это он? Тот самый! — Кравченко отдирал его, точно пластырь от тела. — Мальчишку он связал?

— Помогите, спасите меня, спасите, он меня убьет, я жить хочу, я не могу… Больно же, больно! — стонал в свою очередь и камуфляжник. — Что вы так… меня… из-за этих… это же… гнилье…

— Мальчишку на свалке ты убил? — рявкнул Кравченко. — За что?!

— Он… он — гниль… защеканец он… Такой вот… защеканец… пустите меня…

Катя, едва дыша, подползла ближе. «Он убил Стасика, этот вот. Значит, он — Крюгер? Он?»

— Это ж пацан совсем, мальчишка, что он понимал?! — Павлов словно выталкивал из себя слова вместе с воздухом. — А ты… тварь… не будешь ты, тварь, у меня живым… все равно не будешь… — Он вдруг резко рванул обмякшее тело вверх и на себя, пригибая при этом сцепленными в замок руками голову камуфляжи и как земле. У того в горле что-то заклокотало, он судорожно засучил ногами.

— Прекрати! Хватит! — заорал Кравченко и со всей силы врезал Павлову по скуле, отшвырнув его прочь. — Сядешь же за эту погань! Жизнь себе сломаешь!

Катя упала на колени, все плыло перед ее глазами, вертелось, вращалось: коловращение жизни, коловращение смерти, кровь на листьях, алые ягоды на зеленых грядках… Тут из кустов появился запыхавшийся Мещерский, а за ним, хромая, ковылял Кешка Жуков, освобожденный от своих пут, дикими глазами смотревший на все вокруг. И они все кричали, орали, размахивали руками, и все, словно дождь по стеклу, текло перед Катей, текло и гудело, точно где-то трубили те самые трубы, от которых рухнули в пыль стены Иерихона.

Она опомнилась, только когда Кравченко легко, как перышко, поднял ее с земли, поставил на ноги.

— Ну что?! Не вовремя в обморок падать! Катька, ну, давай же соберись! Там раненый в кустах, его в больницу надо! И мальца этого тоже! Да слышишь ты меня или нет?! Там моя машина наверху, езжайте с Витькой, ребенка только не забудьте!

— А этот… этот… кто это, Вадечка? — затряслась, заплакала Катя. Ей было стыдно, но ничего нельзя было исправить: глупые слезы так и текли ручьями.

— Кто? Да тот самый, за которым ты все гонялась. Про кого статью писать хотела. Эх, ты! Мы его с Сережкой в отдел сейчас повезем, его от Витьки поскорей убрать надо, как бы он его… Слышишь ты меня?

— У него кровь. Павлов ему глаз выбил.

— Да хрен с ним! Я ему и второй выбью, если будет артачиться! Ну, давай, шевелись быстрее!

— Вадя, а почему он сказал это слово? Защека… Но Кравченко уже тащил ее к машине. Растерзанный, жестоко избитый Павлов осторожно на руках вынес из кустов Жукова. Тот казался мягким каким-то, точно тряпочным, тихим. Руки его болтались, голова запрокинулась, как у сломанной куклы. Его положили на заднее сиденье. Катя приподняла его, положила голову себе на колени. Ее сарафан мгновенно пропитался его кровью. Дрожащий Кешка и Чен втиснулись на переднее сиденье.

Павлов, хотя ему было и очень трудно, гнал машину на предельной скорости. Тормоза только визжали. Жуков, несмотря на большую потерю крови, был еще жив и часто и хрипло дышал.

Оказалось, что его дважды ударили в живот ножом.

— Зараза, зараза такая, — плакал, заикаясь, Кешка. — Мы его только вчера… Он в Москву мотался… Мы не знали… Ромка ему сказал: сволочь ты, а тот засмеялся. Говорит — вы ничего не знаете, надо потолковать тихо, приезжайте на природу… У него дом вон там, в конце Красногвардейской… Крюгер проклятый, зараза… Мы приехали, а он начал Ромку бить, потом меня схватил, я вырвался. Он за мной погнался, кричал: все одно сделаешь, что я скажу! Ромка за ним — а он его ножом в живот… Меня схватил, ударил по голове, руки стал связывать… поволок вниз, а Ромка за нами полз… А потом этот вдруг появился второй, парень незнакомый, и они сцепились…

— Ничего не понятно, господи! — Катя жадно ловила каждое его слово. — Кеша, совсем ничего.

Павлов резко обернулся к ней:

— Он же в шоке, не видишь, что ли? Не надо его сейчас спрашивать ни о чем. И меня пока не надо. Ладно, Катя?

Далее до больницы ехали молча. У приемного покоя, пока Чен Э бегал звонить в дверь, Роман Жуков открыл глаза. Секунду он удивленно вглядывался в Катю, словно не узнавая, потом прошептал:

— А-а,.ты… ладно… Я умру, знаю… Светке не говори! Скажи: я с ним за Стаську хотел… И не смог… он меня… я умру…

— Ты не умрешь. — Павлов, бережно вытащил его из машины. — Слышь, парень, как там тебя, посмотри на меня. Вот отлично. Слушай: все будет хорошо. Понял? Мы уже приехали, вон врачи. Если больно — терпи. На фронте и не такое бывало. И знай твердо: ты живой. Понял меня? И будешь теперь жить долго. Я знаю, что говорю.

Глава 34

ГАНИМЕД

То кромешное воскресенье и последующие за ним дни Катя переживала все в том же призрачном сне наяву. Весь калейдоскоп мест, в которых ей пришлось побывать — больница, Каменский отдел, прокуратура, главк, — представлялся ей бесконечным поездом метро: будто она то выходила, то входила в вагоны, а там сидели разные люди, чужие и посторонние, им надо было все время что-то объяснять, рассказывать, отвечать на вопросы и главное — вспоминать до мельчайших деталей то, что и так никогда не могло уже быть забыто.

Из всего этого кошмарного мелькания, мерцания, вспышек и световых пятен ей больше всего врезались в память следующие сцены.

Они все — и Павлов, и Чен Э, и Кравченко с Мещерским — сидят в кабинете Сергеева. Тут же красный взбешенный Караваев. Обсуждается личность того, кого окровавленным, избитым, стонущим от боли несколько часов назад Кравченко и Мещерский привезли в отдел и сдали на руки сотрудников милиции.

— Лучший внештатник, нет, ну ты посмотри — лучший внештатник! — горько цедил Сергеев. — Эх, Леша, словно малое дитя ты у нас. Кирюшка Раков — твой лучший внештатник! А на нем, поди ж ты, оказывается, проб ставить негде: убийство малолеток, тяжкое телесное да повторное нападение на несовершеннолетнего. И это пока только то, что на виду. А сколько небось всего за душой-то! Позор нам теперь на всю область, вот что я тебе скажу, Леша. Позорище. Маньяк под боком сидел, зубы над нами скалил, а ты… а мы… А я-то, Леша, ведь разве я сам себе такое прощу?! Разве прощу теперь?!

— Крюгер… Ну почем мне было знать? — бормочет Караваев. — Кирюшка Раков — ну какие тут параллели для Крюгера? Букв, что ли, созвучие? Разве их теперь с этими кликухами поймешь? Вон у меня тут по краже «Запорожца» Вовка Трикота проходил. Что за Трикота такая — я голову сломал, кто такой? Почему не знаю? А оказалось, это алкаш один, фамилия ему Троеколов. Ну разве тут сориентируешься?

— Где ты его подцепил-то, а? — тихо и сочувственно спрашивает Кравченко. — Леш, да погоди ты убиваться так. Ты скажи лучше, где ты с ним познакомился? Как он попал к тебе во внештатники?

— В тренажерке мы вместе занимались в прошлом году. Наш клуб «Атлетико». — Караваев мрачно вперяется в одну точку. — Мне он тогда показался вроде правильный парень — трезвый, отзывчивый, веселый. Работал он в Москве сначала в совместной фирме по продаже чая и кофе экспедитором. У них офис в Лужниках, кажется. Ну а весной они на нашей оптовой ярмарке павильон свой открыли, и он туда перебрался.

При этих словах Мещерский тут же насторожился, закашлял, тихо толкнул Катю в бок.

— Звонили мне уже из главка по поводу этой твоей фирмы, — Сергеев тычет пальцем в телефон. — Эвон провод уж оборвали. Звонили и крыли меня последними словами. И правильно — растяпа. Там у них дело уголовное, оказывается, месяц как уж по ней возбуждено. А мы… а я… Героином они тут у нас под носом промышляли, совместные-то эти. Героином, Лешенька! Раков и правда там экспедитором был, да только не по чаю, а по травке. И все это считай, что под нашей вывеской.

— Ты сам его тогда при осмотре места убийства понятым взял, — огрызнулся Караваев. — Забыл, что ли, как к нему в Братеевку заезжали? Вроде с постели он к нам поднялся, а сам… А я-то все помню. Ты ему говорил: «Твоя подпись в протоколе — ни один адвокат не пикнет, ты у нас, Кирюша, идеальный понятой, безотказный». Тот протокол-то теперь, Александр Михайлович, в нужник надо спустить, с такой-то подписью. Ну Кирюша, ну гад, и ведь присутствовал, гад такой, на месте-то. И глазом не моргнул, сволочь. — Караваев скрипел зубами. — Пришел, смотрел, как мы мальчика оттуда забирали. А он наблюдал. Эх! Зря вы с ним мне поговорить не дали! Я б ему одно только слово сказал всего. Одно слово! — Он с размаху треснул кулаком по столу.

— Он и так уж покалечен, — Сергеев хмуро покосился на молчавшего Павлова. — Ему мало, конечно, за все его художества, однако… Нет, Леша, не будешь ты с ним разговаривать. Не твое это дело теперь.

Вторая сцена заключалась в том, как в машине на пути в прокуратуру Кравченко и Мещерский совершенно хладнокровно обсуждали положение Павлова. Того задержали в отделе для дачи более подробных показаний. Термин «необходимая оборона» то и дело срывался с уст Вадьки. Катю поразило то циничное спокойствие, с которым он рассуждал о том, как и при каких обстоятельствах следовало замочить маньяка с тем, чтобы это сошло с рук. «Ведь он сам их разнимал там, в овраге. Что ж он теперь-то так?» — тоскливо думала она.

— Глаз, ребра, рука — это ерунда против всего того, что этот Крюгер натворил, — с жаром вещал Кравченко. — Слышь, Серега, ты так Витьке и скажи. Я сам не буду, у тебя лучше получится, понятней. Это ж все необходимка, она, родная наша. Он же с голыми руками на нож шел! Его ж самого порезать этот полоумный мог. А молоток все же Витька! Не трус. Люблю таких вот, уважаю. Не испугался, не сбрендил. Как он его стреножил, а? Завидую. И всем твоим золотопогонникам, — он покосился на Катю, — всем этим задавалам спецназовцам, этим вымпеловцам-особистам, считай, наука. Пусть сами бы попробовали такого вот безоружными взять. А тут — ничего не попишешь. Задержали ублюдка, считай, что рядовые граждане, фактически — обыватели, да на блюдечке и принесли всем этим твоим профи хваленым.

— Только чуть не линчевали сначала, — вяло ввернул Мещерский. — Вот страна-то, а? Ну страна! Кому верить-то? Выползает какой-то Кирюша Раков — культурист, друг правоохранительных органов и страж порядка, а копни его поглубже, оказывается, мать честная, — он и торговец наркотиком, и убийца, и педофил. И все он, в единственном числе, так сказать. Интересно, он сам-то не на игле, часом?

Вопрос этот разъяснился несколько позднее, а пока Катя с напряжением вспоминала и третью сцену, может быть, самую для себя главную.

Она и Павлов сидели в Каменской прокуратуре на жестких откидных сиденьях, ждали, когда их позовут в кабинет следователя.

— Виктор, можно теперь вас кое о чем спросить? — Катя ждала его ответа с сильно бьющимся сердцем.

— Можно. Теперь.

— Как вы его заметили? Ведь все так неожиданно получилось. Кто же мог предположить, что вы…

— А такие вещи только так, Катюша, и случаются. — Павлов сидел сгорбившись, уперев локти в колени. Пепельные волосы свесились ему на лоб. На скуле его Катя видела глубокую ссадину, на подбородке — другую. Руки-с разбитыми суставами пальцев. Да, ему сильно досталось в той схватке. Очень сильно. — Я уснуть не мог, — сказал он тихо. — Обычно я на ночь снотворное принимаю, а тут — дернули же мы хорошо, ну а колеса эти нельзя же после алкоголя употреблять.

— Колеса — берлидорм, да? — Катя не смотрела на него. Не могла.

— Да. Бессонница у меня. После войны мучился, потом — ничего, а последние два года — снова накатило. Лежишь как дурак в ночи. Во тьму пялишься. Ну и глушишь себя. Мне врач прописал, давно уже. Снотворное хорошее, сильное, спишь, как новобранец. А тут, ну не употребил, — он поднял взор на Катю. — По причине градусов и еще из-за… В общем так, глупости все это. Ну и не спал. А вы сладко спали. Ребята на канал уехали — пять сорок пять было. Чен и вы спали, Катюша, да!.. А я решил щепок понабрать. Там, в сарае, самовар есть допотопный, с трубой. Утречком — за милую душу чайку с дымком, с сосновой шишечкой из самовара. Вошел я во двор и тут услышал, как кто-то проехал на мотоцикле по улице.

— Господи, а я-то не слышала!

— Вы спали, — в третий раз повторил Павлов и улыбнулся разбитыми губами. — Я вам даже позавидовал. Hy вышел я за калитку. Смотрю, а в конце улицы — сосед мой на мотоцикле. Я его и прежде встречал, но знакомы мы не были. Парень примерно моих лет. Он по ночам, бывало, куда-то отчаливал. Но я особо им не интересовался. А тут гляжу — он вроде бы откуда-то вернулся. Подъехал к своей калитке. А к нему вдруг из кустов шасть парень какой-то в мотоциклетном шлеме и второй — маленький шкет такой, в спортивном костюмчике. И что-то там началось у них. Я даже не понял сначала. Вдруг, гляжу, сосед мой ка-ак звезданет парня в шлеме ногой в то место, Катюша, куда мужиков вообще-то бить не следует. Тот взвыл, а он — к мальчишке, схватил его, а тот вывернулся и по дороге припустил. Сосед развернулся и на мотоцикле за ним. Ну, тут я встревожился. Хотел было пойти узнать, что там происходит, а тут Чен из дома выскочил. Он «жаворонок», встает ни свет ни заря. Пока я с ним занимался, минуты три-четыре прошло. Парень в шлеме оклемался и мимо моего забора на мотоцикле пулей. Тут я понял — что-то нехорошее у них творится. Побежал следом. И Чен за мной. Я ему кричу, — он сделал рукой резкий жест. — Вот так мы с ним кричим: «Иди домой!», а он ни в какую. Добежали до оврага. Там уже мотоциклы в кювете валяются. Я вниз спрыгнул, гляжу — кровь на листьях. И парень этот, но уже без шлема ползет, белый, за живот держится. «У него нож, — шепчет, — он убил мальчика. Помогите». И тут до меня наконец-то дошло! Туго я соображаю, но что сделаешь? Да и пьян я был еще. Вело меня здорово, — он снова вскинул на Катю серые глаза. В них мерцал холодный огонь. — Вот и с вами тоже… Глупо все вышло, а? Вы обиделись? Не обижайтесь, ладно?

— Я не обиделась, Витя.

— Да? Ну спасибо. Во-от, кинулся я, значит, в кусты. А там этот мотоциклист уже навалился на мальчишку, крутит ему руки ремнем. Тот визжит, извивается. И тут я увидел нож. А мотоциклист увидел меня. Ну и началось у нас. Остальное вы знаете. Как его, Крюгер, что ли, зовут? Ну-ну, самое для него подходящее имечко. Катя, вы ведь юрист по образованию?

— Да.

— Значит, предположить можете, что ему теперь за все это будет?

— Ну, примерно могу.

— Расстреляют его?

— У нас мораторий на смертную казнь, вряд ли.

— А-а, мораторий, — Павлов криво усмехнулся. — Он ребенка до уровня животного довел, издевался над ним, потом зарезал. Второго изнасиловать пытался, байкеру этому вашему живот располосовал. А ему, значит, — мораторий? А я б ему шею там свернул, и все. И никаких бы хлопот нормальным людям.

— Вы словно сожалеете о чем-то, Витя.

— Сожалею? Да нет, ни о чем таком, кроме одного…

— Это все равно было бы убийство.

— Ну и что? Кому-то надо вот такого ублюдка прикончить? Зачем ему жить, такому-то, а? Для чего? Или это справедливо, по-вашему?

— Справедливо, — Катя снова не смотрела на Павлова. — Только я не хочу, чтобы это за всех делали вы.

— Почему?

— Потому что вы… хороший. Оказывается.

Он молчал. А Катя обрадовалась, что в этот самый миг открылась дверь кабинета и ее позвали к следователю. Больше такой разговор она все равно не смогла бы выдержать.

Позже уже от следователя прокуратуры Зайцева она узнала, что Роману Жукову в то же утро была сделана операция. «Проникающее ранение, задет сальник, кишечник, сложно было — он очень много потерял крови, — рассказывал ей Зайцев. — Опоздай вы на несколько минут, и не довезли бы парня. А сейчас ничего, врач — я звонил ему — говорит, выкарабкается. И младший его тоже вроде в порядке, только напуган сильно. Да, Екатерина Сергеевна, пришлось всем вам пережить этакое. Эх, жизнь наша, если бы знать, где споткнешься… Статью-то писать будете?»

Катя кивнула машинально и так же машинально записала телефон Зайцева для консультации по материалу. А в голове ее вертелось услышанное в связи с ранением Жукова мерзкое словечко «сальник» и еще «брыжейка» кишечника. Эти названия напоминали ей каких-то членистых насекомых.

А еще ей вспомнилось, как здесь же, в прокуратуре,. Светлана Кораблина, примчавшаяся к следователю прямо из больницы от Жукова, крепко обняла ожидавшего допроса Павлова, поцеловала его и выпалила страстно и громко, во всеуслышание:

— Спасибо вам! За все. А за то, что искалечили этого подонка, — особенно. Я бы сама, будь у меня сила, своими бы собственными руками его разорвала бы! — И она вытянула вперед тонкие бледные ручки, потрясая стиснутыми кулаками. — Стасик вам этого никогда не забудет. И мы все тоже — Ромка, Кешка. Никогда, слышите? Вы нам теперь как родной. А он… этот Крюгер, пусть мучается! Пусть теперь! Пусть! — Ее глаза сверкали.

Помнится, тогда у Кати снова похолодело на сердце. «Учительница, эта тихая плакса, кислятина — и вот поди ж ты! — думала она. — Страсть преображает, и, оказывается, не только в античных трагедиях. Страсть, месть, ярость, любовь — точно тайфун. Налетел, закружил нас, и мы уже совсем другие. Являем свое второе тайное лицо. Темный образ. Какой же он у меня, интересно? Ведь есть, обязательно есть. Как это Балашова тогда говорила? Многое скрыто в человеке разумном: непознанное, пугающее. Патология души».

Она снова видела перед собой те самые ископаемые разбитые черепа, из которых тысячелетия назад извлекали и пожирали мозг предки человека, неандертальцы. Те самые, в погребениях которых находят цветочную пыльцу: «Они клали умершим цветы. Они .ценили красоту жизни». Они… А мы? Но об этом просто не под силу было размышлять сейчас — дико болела голова, Кате хотелось приложить к ней что-нибудь ледяное, чистое, легкое.

Отдохнула она немного только в кабинете у Иры Гречко уже под вечер. Та ничего не спрашивала, не сочувствовала даже. Просто включила электрочайник, заботливо напоила Катю крепким кофе. Пыталась накормить, но та есть не стала. Ира погладила ее по голове и сказала:

— Ничего, подружка. Все уже позади. Это никогда больше не повторится.

Сюда же, в кабинет Иры, забрел под вечер и Александр Сергеев. От него чуть попахивало спиртом.

— Ракова этого по всей области гонять надо, — рассказывал он, медленно болтая ложечкой в обжигающем кофе. — Наверняка за ним есть еще что-нибудь.

— А ты его видел? — спросила Ира. — Как он себя ведет сейчас?

— А никак. То матерится, то сопли пускает. Перебинтованный он весь, в гипсе. Так разговоры наши с ним будут после, когда он очухается малость, из лазарета выйдет. А пока мы так просто взглянули друг на друга. И ясно мне стало только вот что. Фирма, где этот Кирюша Раков, или Крюгер, подвизался, действительно фикция чистейшей воды. Кофе у них так, для отвода глаз, а главное — наркота: марихуана, опий и героин. Все партии доставлялись из Средней Азии и Дальнего Востока, а хранилось все богатство в арендованном тут у нас на оптовой ярмарке складе. Хранили-то недолго — пять-семь часов всего, тут же подключали сбытчиков, их, как оказалось, целая сеть у них. Так вот Крюгер — только сошка. Но осторожная сошка, себе на уме.

— Лешка мне рассказывал, он его на свадьбу пригласил, — тихо сказала Ира. — В сентябре якобы расписываться хотел с какой-то девицей, Караваева шафером звал. И у него мать есть, вроде под Дмитровом где-то живет. Дом в Братеевке он по наследству от бабки получил, дачу хотел оборудовать.

— Свадьба, — Сергеев кисло поморщился. — С таким только свадьбы играть. Он, Крюгер, наркотики никогда не употреблял сам и никому сам не продавал. Правило у него такое было умное: не светиться. Парень он смекалистый и сразу сообразил, когда в городе началось это наше байкеровское брожение и вся молодежь на мотоциклах помешалась, где можно добыть себе рабочую скотинку. В рабах-то у него не один Жуков ходил, там почти каждый второй «стайщик» перебывал, Катюша, — Сергеев тяжко вздохнул. — Потом этот их главный Акела решил показать свою силу: запретил своей банде пресмыкаться перед Крюгером. Это у него гонор взыграл: мол, царь и бог я тут, а не ты. Что велю, то и будут делать, будут слушать меня. Закон — мое слово. Ну, так и вышло. Начался отлив рабочей силы. И тогда Раков решил действовать по-другому. Еще раньше он через караваевскую телячью доверчивость и через мою глупость затесался к нам, стал тут своим. С внештатничеством он это специально. Мы ж на все рейды по наркоте их всегда привлекаем понятыми и подставными. Так что выходит — Кирюша сам за собой и охотился вместе с нами — идиотами. И всегда от нас же был точно информирован, где будет следующая облава. Попадаться в такой весьма благоприятной ситуации ему, естественно, было не резон.

А в «рабы» начал вербовать к себе малолеток. В Москве это давно уже в порядке вещей: «травку» там по ночам пяти-шестиклассники втихаря толкают на вокзалах, у ночных клубов, казино. Это у нас пока все в новинку. Ну а Крюгер наш был передовой. Давал он мальчишкам всегда понемножку: два-три «косячка» — если и засыплются, ничего страшного, по малолетству их к ответственности не привлекут, из-за малой дозы допытываться особо не станут, дальше по цепочке копать. А сбывать гонял либо к Кольцевой, либо в Братеевку к военчасти — стройбат там больно «травку» уважает, или к нашему клубу, когда там дискотеку крутят.

Кешка Жуков, как оказалось, был среди его «гномов» (он малолеток сам так называл) первый — с зимы наркотой он промышлял по секрету от брата. Сам мне признался. На мотоцикл, говорит, копил. «Братан с Крюгером завязал, а я что — глупый, что ли? Сам решил его место занять. Деньги нужны мне были. Жрать-то, дядя, всем вкусно хочется» — это, девочки, подлинные его слова. Ему лет-то сколько, Кать, десять?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. Вот оно у нас как. Яйца курицу-то… Стасика он повел на смотрины к Крюгеру еще в начале июня. Тот месяц назад как раз побывал в стае, так его, как Кешка выразился, зациклило — мотоцикл захотелось. А тут и дружок — шкет деньгами в кармане бренчит, кроссовки вон себе с фонарями приобрел за миллион на толкучке. Как же тут не позавидовать? Только, на беду Стасика, Крюгеру от него и кое-что другое понадобилось. Он, конечно, Раков-то этот, педофил самый что ни на есть настоящий, хоть свадьбу там с кем-то якобы замыслил играть. Одно другому у него не помеха. Но влекло его не ко всем пацанам одинаково. Вот Кешка, по его словам, был не совсем в его вкусе. Поэтому к нему до поры до времени никаких домогательств не было. Имелся у Крюгера и дружок сердечный. Фамилии его называть не буду, незачем пацана позорить. Да вон Катя и слыхала уж о нем однажды от своего байкера. Крюгер ему даже денежку подбрасывал за удовольствие. Но когда про это узнали байкеры, вернее, Акела узнал, что один из его стаи, считай, что чья-то подстилка, он вытурил его вон, избил да еще пригрозил.

А Стасик, к несчастью своему, оказался тем, кого Крюгер желал осчастливить своим вниманием — худенький, блондинчик, маленький, хрупкий, похожий на переодетую девочку. Начинал он у Ракова тоже с малых доз. Продал «косячок» у дискотеки — получил денежку. Потом еще раз, еще. А однажды Крюгер показал ему сумму вдвое больше и предложил… В общем, смысл слова защеканец, думаю, понятен вам, девочки, и без моих комментариев, — Сергеев тяжко-тяжко вздохнул. Лицо его было серым, усталым и угрюмым: мало радости рассказывать о таких-то вещах — словно было на нем написано. — Грязь все это. Грязью б он этой, сволочь, сам захлебнулся. Так нет же! За этот месяц он так Кораблина вышколил, что превратил его в… В, общем, превратил. Я девчонке этой, ну, учительнице, не стал ничего про это говорить. И ты, Кать, тоже молчи, слышишь? Незачем ей знать пока. Не ей судить его и не нам — мальчишке всего десять было, он за взрослых свиней не в ответе. И так смерть мученическую принял. А всего-то навсего на мотоцикле мечтал прокатиться на собственном. Любой ценой, любой…

В то утро Раков, кстати, ехал из нашего опорного пункта в Братеевке. За дежурство ночное у нас отгул, собака, получил. И решил завернуть на Речную улицу. В квартиру к Жуковым он, даже когда со старшим дела обделывал, никогда не поднимался, не хотел у соседей светиться. Тот, кому надо, услышит треск мотоцикла и поймет: есть работенка. Ну мальчишки — а Стасик в эти дни жил у Жукова-младшего — услыхали и увидели его в окно. И Стасик к нему тут же спустился во двор. И, видимо, там Раков передал ему маленькую партию марихуаны — на затяжечку. Сказал, что вечером, мол, еще даст. Первую партию Стасик должен был сбыть у военчасти — в выходные там много всякого народу крутится, товар поэтому ходко идет. Потому-то он и не вернулся больше в квартиру к Кешке — побежал на станцию на электричку, чтобы успеть до перерыва. Как он провел время до вечера, мы никогда уже не узнаем. Может быть, купался на канале, может, околачивался у дач в Братеевке. А вот часам к восьми, когда в клубе начиналась дискотека, он электричкой вернулся в Каменск.

С Крюгером они встретились на станции. Тот отдал мальчишке пять спичечных коробков с марихуаной и приказал дождаться конца дискотеки с тем, чтобы тот вернул Крюгеру выручку. У них так заведено было — расчет после. Стасик все так и сделал. Дискотека закончилась в половине второго ночи. Мы ту публику опрашивали, но никто, естественно, ничего, это и немудрено в том борделе. А все обстояло вот как.

Раков предложил отвезти Стасика домой на мотоцикле, а по дороге и расплатиться. Того и упрашивать не надо: на моторе да под луной… Если взглянуть на маршрут от клуба до Речной улицы, как раз путь через перекресток улицы Новаторов пролегает. Раков показывает, что дело обстояло следующим образом: ему «приспичило», а Стасик начал капризничать, говорил, что устал, хочет спать. Просил отдать деньги. Но Раков свернул уа свалку и там предложил мальчику сначала отработать удовольствие. Тот отказался, начал клянчить деньги вперед. Они поссорились. Раков нож вытащил (всегда с собой носил на всякий случай, как говорит, но не для того, чтобы убить, а просто пугнуть вроде решил), А мальчишка-то не испугался, — Сергеев вытащил из кармана мятый листок, расправил его на столе. — Вот крюгеровское самое первое признание, чистосердечное нацарапал кое-как. Слушайте. — И он начал читать монотонно и бесстрастно: — «Кораблин закричал, что я „гомик“, что он меня ненавидит, что я ему опротивел, что вот, мол, дай только вернется из тюрьмы его брат и они меня „сделают“, а потом снова потребовал деньги. А мне тут так тошно стало от того, что всякая слизь будет меня вот так попрекать, и я ударил его ножом в грудь. Ударил этого защеканца. Он упал. И тогда на меня что-то нашло. Я начал тыкать его ножом. Сколько ран нанес, не помню. Мальчик молчал. Не стонал. Луна светила ярко, а потом ее закрыла туча, стало темно. Когда я понял, что он мертв, я сел на мотоцикл и уехал оттуда. В пути меня застиг сильный ливень». — Сергеев снова сложил бумажку и придавил ее ладонью, словно белого гигантского червя.

Катя закрыла глаза. Как он бесстрастно читал. Без всякого-выражения, без сострадания. Так читают только полицейские и милицейские, прокурорские и судейские.

Да еще патологоанатомы. Да еще дикторы. У них у всех как-то странно изменилось отношение к этому делу, когда они услышали позорную ту кличку.

Кравченко и тот губы кривит брезгливо:

— Из молодых, да ранний. Растут пацаны, глину месить учатся.

А Мещерский на все это грустно и заумно заметил:

— Что ж, новый Ганимед, возлюбленный великого Зевса. Таких ганимедов в Древнем Риме, например, полны лупанарии были. Особенно, говорят, ценились мальчики из Александрии и в том же самом невинном возрасте, от восьми до двенадцати лет. Уродовали их все кому не лень. Вся эта сатириконовская публика: и поэты, и патриции — не считали для себя зазорным, и философы, и великие полководцы. Все. И Петроний, и Платон, и Марциал, и Катулл. Что, Катюша, морщишься? Это жизнь наша. Какой она была, есть и будет. Жизнь — гнилое болото, где все мы пускаем пузыри в грязи и своих нечистотах. А ты как думала? Ты ж не про кого-нибудь, а про педофила статью намеревалась писать. Правду писать, вот и правда тебе. Полная, горькая. Так что не криви губки, не вздыхай, а принимай все так, как оно есть. Как оно в нашей жизни бывает.

О нет, Катя тогда не морщилась. Сережка просто не понял ничего. Она кусала губы, чтобы не наговорить им грубостей.

"МУЖИКИ. Что они понимают?! Кого судят?! Ребенка. Мальчишку. Ему было десять лет. Он не знал своего отца. Мать его выбросила на улицу, чтобы не мешал ее «личной жизни». Брата посадили. Жена брата завела себе нового любовника. А он, Стасик Кораблин, всем им мешал. У него не было даже крыши над головой, куска хлеба, игрушек, книжек — не говоря уже о сверкающе недосягаемой мечте — мотоцикле. Десять лет и только — грязь, грязь, грязь, слезы, стыд, боль. Десять лет и двадцать девять (!) ножевых ран: почти по три на каждый прожитый год. Ганимед… Да что ты, князь, понимаешь в этом?! Вас бы самих, таких благополучных, сытых, из хороших московских семей, воспитанных и культурных, ткнуть носом в это смердящее болото, в эту вонючую жижу, в эту жизнь… А ты — Ганимед! Да Ганимеда великий Зевс в конце концов поместил на небе, сделав сверкающим созвездием Водолея, эра которого у нас на дворе. А куда поместили Стасика после всех его мук? Куда?!

И они еще осуждают, хмыкают, высчитывают его пороки, смачно выговаривая это самое «защеканец». Нет, дорогие мои, Павлов-то, выходит, действительно прав, тысячу раз прав: надо было этому гаду, этой твари, этому Крюгеру сломать шею! Чтобы он никогда больше не посмел произносить этой своей гадской клички — ни на следствии, ни на суде. Никогда!"

Катя чувствовала тогда, что задыхается от ярости. Она наклонилась низко, чтобы приятели не увидели ее побелевшего лица. Но гнев скоро утих. Что-то сжало горло. Вспомнилось, как Кора блина рассказывала о Стасике: «Он жуков ловил майских и сажал в спичечные коробки. Одного мне подарил от чистого сердца».

Спичечных коробков ему действительно хватало. Именно туда Крюгер отвешивал ему порции марихуаны — «косячки».

— Ну а на Ракова-то не желаешь взглянуть? — спросил напоследок Сергеев, когда они собирались домой. — Он тут пока в больнице под охраной. А то увезут в изолятор и поминай как звали. Хочешь, проедем прямо сейчас?

— Знаешь что, Саша, — Катя, чуть помедлила. — А пошел он к… Не умею я ругаться, а хочется порой. Так хочется! Ты ему передай от меня: ему, мол, лучше умереть. Сдохнуть — вот что я ему желаю. И статьи про него никакой не будет. Ничего не будет. Я хочу, чтобы про него все забыли как можно скорее. Имени чтоб его даже не сохранилось. А статья — это всегда память, пусть даже худая. А он, Саша, по моему глубокому убеждению, даже такой памяти недостоин. Пусть он сгинет — вот что ему передай.

— Ну, как знаешь, — Сергеев казался разочарованным. — Все равно ведь — раскрытое дело. И частица твоего труда в нем есть.

— Ничего там нашего нет, Сашенька. Если бы не Витька Павлов, у нас тут было бы еще два трупа. Он, этот Крюгер, вкус крови попробовал и безнаказанность свою осознал. Он просто решил убрать свидетелей. А если бы мы… я… я, Сашенька, раньше прислушалась к одним словам, которые сочла пустой детской сказкой, всего этого можно было бы избежать. Слушать мне надо было и верить. А так… Так вышло, что маньяка, которого мы искали, нашли вместо нас байкеры. Один догадался, а второй, узнав о шашнях брата младшего, отправился на разборку. И получил удар ножом.

— Ты не горячись, не горячись.

— Я и не горячусь. Я просто говорю тебе, Саша, правду. И прости, что так бессвязно и глупо.

И последняя сцена — завершающий аккорд — запомнилась Кате. Это было во вторник вечером. Кравченко лежал на диване. А она — рядом. Он гладил ее волосы.

— Девчонка ты совсем еще, вот что, Катюшка. А все хорохоришься, все нос задираешь. А я как тогда услышал это твое «Вадечка!», сразу это понял. — Он взял ее руку, сжал пальцы, бережно перебирал косточки. Потом начал очень нежно целовать каждую: — Май, апрель, март, февраль…

Катя уткнулась в его плечо. Гнев, скорбь, горечь — все уходило, когда он вот рядом с ней. Близко.

— Летел я в тот овраг, словно твой любимый неандерталец из музея. Каменного топора только мне не хватало или дубинки. Летел на защиту самки своей — самочки… — усмехнулся Кравченко, щекоча ей шею. — Инстинкты — вещь действительно древняя, убойная вещь. Ничего тут не попишешь. А что ты сама-то так духом упала там, а? Ты ж не институтка, чего ж раскисла?

— Я не раскисла. Мне просто показалось сначала, что тем убийцей был…

— Кто?

— Павлов.

— Витька?!

— Ну да, — Катя приподнялась на локте. — Этот Раков, он же совершенно неожиданно вдруг выплыл. Ниоткуда, словно в плохом детективе. Я и не знаю о нем ничего и знать не хочу. А Павлов… он, ну сначала он этим делом интересовался, потом оказалось, что Речную улицу знает. И фирму его Мещерский упоминал, и лекарство там было в коробочке на подоконнике… Ну мне и показалось, я вообразила тогда вечером, ночью, что это он и есть. Испугалась. А потом утром же Чен Э так все объяснил мне, что я мчалась туда в полной уверенности, что он — это ОН. Понимаешь? И я так обрадовалась, просто богу взмолилась, когда поняла, что он — это НЕ ОН.

— Эх ты, следопыт мой, — Кравченко крепко прижал ее к груди. — Хотя Что ты? Эти ваши каменские следопыты тоже в лужу сели. Конечно! Кабы в Братеевке сидел господин Ниро Вульф или, на худой конец, великий сыщик Гуров, он бы в два счета этого Ракова-педика раскусил. А у нас там сидит просто Леша Караваев, да еще и влюбленный к тому же, так что… — Он приподнялся и поправил подушку. — А ты знаешь, что Павлова и по другому делу тягают? Он нам с Серегой сказал — к нему ведь этот твой Колосов на днях заявлялся.

— Колосов? К нему? А зачем?

— Так он же убийцу бабулек вроде ищет. Тоже мне пинкертон. Если и второго своего шизика будете вы тем же макаром искать, то я просто руки умываю. Ну полная это, Катька, некомпетентность. Ну, признайся честно.

— Зачем Колосов приезжал к Павлову?

— Да не понял я толком. Он же рассказывал, когда мы там врезали по стакашку-другому… Там какие-то камни вдруг выплыли допотопные. Рубила, что ли.

— Знаю, не рубила, а камни. Ими старух убивали.

— И оказывается, что Витька вместе с другими ихними сотрудниками эти камни и забирал из института и отвозил на базу в Новоспасское. Сам он нам это сказал. Вот теперь его и притянули за это. Он все по этому поводу беспокоился. А ты вот что, Катька, ты этому своему умнику Колосову скажи: у Витьки Павлова удар такой, что ему уж точно камни бы для того дела, будь это он, не потребовались бы. Видала, как он педерастика-то отделал? И это голыми руками. На нож шел и выиграл без ножа. И меня он в тот вечер уложил за две минуты. Так что старух этих будь это он, как его Колосов твой подозревает, пальцем бы одним перещелкал. Как Балда в сказке. Так и передай своему гению сыска: пусть он-то хоть балдой не будет и времени на Витьку не тратит. Его и без того теперь с этой необходимый по прокуратурам затаскают.

— Я передам, Вадя. Обязательно. И даже стиль твоей речи попытаюсь сохранить для большего впечатления. Странно только мне, что ты вдруг о Колосове беспокоиться начал.

— Так учить вас, сосунков, надо, — он еще крепче прижал ее к себе. — Слушайся Вадим Андреича, девочка. И не пропадешь. Как за каменной стеной за ним будешь. Всегда. Всю жизнь. Поняла?

— Да, — ответила кротко Катя. Ну как было не понять, когда он все так доходчиво объяснял.

Глава 35

ТИХАЯ СРЕДА

Среда, как началась, слава богу, тихо и гладко, так и закончилась. После всех тревог Кате это было особенно отрадно. Каким уютным вдруг показался родной кабинет! И солнце, заглядывавшее в окно, и стрекот машинки, и белизна бумаги. Даже кактус на подоконнике, впавший в летнюю спячку, и тот теперь радовал глаз пыльными колючками.

Катя разобрала накопившиеся материалы, набросала план на следующую неделю, просмотрела сводки происшествий, обзор прессы. Потом трудолюбиво занялась очерком о «героических буднях» сотрудников ГАИ. Все прошедшее, о чем она так активно прежде собирала информацию — каменские трагические события, педофил Раков, — все уходило от нее прочь. Навсегда.

Она не лукавила, говоря Сергееву, что больше не собирается об этом писать. Пусть лучше обыватель читает о порядочных людях, чем о разной развратной мрази. Пусть читает о чьем-то там благородстве, отваге, силе, доброте, чем смакует темные параноидальные страсти. Если в реальной жизни и не хватит для него этой самой доброты и благородства — ничего, что-нибудь да придумаем. Потому что нельзя же совсем вот так пропадать, брести точно слепцам все во тьме и во тьме. Спотыкаться, падать и погибать, превращая коловращение жизни в коловращение смерти.

Однако что-то еще довлело над ней — Катя, окончив очерк, отложила ручку. Смотрела в окно. День гаснул, и сумерки опускались в Никитский переулок. Перламутровые сумерки огромного города — душный коктейль из багряной зари, сизого смога, человеческих испарений и пузырьков кока-колы. Катя слушала себя. Что с тобой? Все же закончилось. Прошло. И ты снова свободна. Но…

Зазвонил телефон. Это была Кораблина. Из больницы. Жукова перевели из реанимации в общую палату.

— На той неделе врач разрешит ему вставать с постели, — сообщила она. — Ромка тебе привет передает. И знаешь еще что? К нему этот их главный приезжал. И ребята тоже. В реанимацию их, конечно, не пустили, тогда они круг почета под окнами сделали. Главврач ругался! А Ромке Акела записку передал: они его мотоцикл в гараж поставили и обещали отремонтировать уже на этой неделе. Не поймешь их, Кать, то дерутся в кровь, а то…

А то… Катя все смотрела в окно. Действительно, не поймешь. Только вот кого? Их? Нас? Но что все-таки ее так угнетает? Она медленно сняла трубку. Набрала номер. Гудки прошли не сразу, она ждала.

Колосов оказался на месте. Вот странное дело!

— Никита, это я.

— Здравствуй, Катерина Сергеевна.

— Надо поговорить. Теперь вот мне надо.

Он помолчал, потом сказал:

— Давай собирайся. Я тебя сейчас домой отвезу.

Но до Фрунзенской набережной они так и не доехали. Завернули в парк Горького. Там в летнем кафе над зеленым прудом за столиком, покрытым клетчатой скатертью, Катя и поведала ему все, все, все. Правда, многое он и так уже знал, но слушал не перебивая. Когда она закончила, встал, взял в баре еще мороженого и бутылку шампанского.

— За то, что все позади, Катя, — наполнил бокалы. — Мало радости, конечно, но все же. Ладно. Твое здоровье.

— Сашке Сергееву теперь хреново придется, — молвил он чуть погодя. — Там служебное расследование намечается: дескать, как допустили — внештатник, помощник правоохранительных органов и вдруг оборотень, маньяк. Объясняй теперь всем этим… А ты, Кать, с этим Раковым, Крюгером, не беседовала после всего, нет?

— Нет. Я на него и смотреть не могу. А потом, он так изуродован.

— Да уж, крепко этот афганец его отделал. А он, выходит, знакомый твой?

— Знакомый моих знакомых. Сокурсник их бывший.

— Понятно. То, что ты мне про него сказала, вернее то, что тебе передать поручили, — Никита улыбнулся, — я запомнил, не волнуйся. А по Крюгеру… Тут я сам виноват больше всех. Я ведь этим делом, считай, совсем не занимался. Так меня вся эта ископаемая карусель завертела. И сейчас вот тоже — ни о чем кроме думать не могу. А Раков, он ведь в принципе никакой не серийник. Это все домыслы наши были. А он так — неврастеник, растленный тип. Наркоторговлю его мы пока в стороне оставим. А остальное… За ним вряд ли что-то есть подобное — мокрое.

— Сергеев уверен, что есть.

— А я думаю, нет. В принципе, то, что он убил, Кать, это ведь для него вышло совершенно случайно. Аномально, — Колосов вдруг нахмурился, закусил губу. — Патология это его поведения. Ведь Кораблин ему полезнее живым был. Он из мальчишки удовольствие свое извлекал, блуд тешил и жил этим. Все ведь у них с июня тянулось. Убил же он в припадке ярости зато, что отказывает, не подчиняется, выходит из повиновения. Так иногда супруги друг друга убивают. Это его чистосердечное — оно вполне искреннее. Я даже допускаю, что ему в тот момент действительно противно стало.

— И он от этого нанес мальчику двадцать девять ран.

— Да, много. Очень много.

— Он, Никита, нож с собой носил все это время. Это не аномалия, а норма у него была.

— Да, и нож тоже… Но о том, что он нетипичный серийник, свидетельствует то, что он, убив Стасика, как-то вдруг сразу позабыл о двух реальных и весьма грозных свидетелях — Жуковых. Странно, правда? Такой осторожный и вдруг так неосмотрительно дал маху с ними. Ведь он не трогал их до тех пор, пока они фактически сами его не вынудили к активным действиям.

— Кешка странно эту смерть воспринял. — Катя подперлась кулачком. — Словно какую-то игру. Ведь он нам с Ирой сразу тогда все выложил. Хвастался осведомленностью. А мы, считай, что отмахнулись от него, подумали — видика насмотрелся. И все же, Никита, ты Ракова считай кем хочешь, а я вот как скажу: он уже превращался в того, кого мы искали. Превращался именно тогда, когда волок Кешку в кусты и связывал его брючным ремнем. Пусть ты прав, и Стасик был для него только импульсивным, чувственным началом. Но Кешка — нет. Это уже было осознанным продолжением выбранного им вполне добровольного пути в…

— Куда?

— Во тьму. Или… ну, не знаю, как сказать. Тьма — по-моему, самое точное слово в этом случае. Это место, где ему надлежит теперь обитать.

Когда Колосов вез ее через Крымский мост, Катя спросила:

— Ну а у тебя как обстоят дела? Что с этим, с другим?

— Пока ничего.

— Ты же говоришь — их всего семеро. Я и Павлова считаю, — она вдруг покраснела.

— Считай. Но точнее, их шесть против одного. Плюс, — он усмехнулся невесело, — шимпанзе за решеткой, плюс неандертальцы с их странными привычками. Плюс след босой ступни. Плюс мустьерские рубила.

— А этот, он, по-твоему, действительно серийник! Геронтофил? Настоящий?

— Да. Или… нет.

— Нет?

Колосов смотрел на дорогу. Они свернули в темный Катин двор.

— Ну уж про такое дело я обязательно напишу, — пообещала Катя, вылезая из машины. — Информацию не утаишь?

— Не утаю. От тебя утаить что-то просто невозможно. А ты, оказывается, храбрая девушка.

Катя опустила глаза, чтобы он не прочел ответ в ее взгляде. Ей совсем не хотелось разочаровывать его, но и врать не хотелось тоже. Колосов, в общем-то, не заслужил от нее лжи, даже чисто женской.

* * *

Для Катиных друзей среда тоже стала весьма обычным будничным днем. Кравченко до самого вечера был занят в офисе: его работодатель Чугунов возвращался с курорта в конце месяца. К приезду босса все сотрудники дружно подбивали бабки.

А Мещерский всю среду провел в Музее антропологии.

И тоже наслаждался там тишиной и покоем. Даже черепа на стендах перестали казаться ему чем-то угрожающим и зловещим. Так и тянуло погладить черепушку по окаменевшей лысине и сказать: «Что, брат, глядишь на меня своими дырочками? Ты вот лежишь тут полеживаешь, а кругом такие дела творятся!»

— Все, Нинель Григорьевна, завтра последний день буду я вам тут мешать, — сказал он, прощаясь вечером с Балашовой. — Почти закончил уже, осталось совсем немного.

— А я к вам привыкла, Сереженька, жаль, что вы нас покидаете. Ну ничего, зато вот как вернетесь из Африки, да с фильмом, да с ворохом интересного материала, тут мы снова и свидимся, — она небрежно потрепала его по руке. — Я вам, голубчик, ключ от кабинета завтра у вахтерши оставлю. А то у нас тут содом и гоморра предстоит, можете меня и не застать.

— А что будет завтра, Нинель Григорьевна?

— Деньги получаем, — старушка презрительно усмехнулась. — Подачки одного зарубежного фонда. Есть такой доброхот за океаном. Гранты это все теперь у них называется. Вот на эти гранты мы кое-как и сводим концы с концами. Деньги уже поступили на счет, мне сегодня из банка звонили. Завтра с Виктором получать поеду. Слава богу, он согласился меня проводить в банк. Специально с дачи приедет. А то я боюсь — такие деньги, как везти одной? Хотела, чтобы Ольгин получил, так нет — доверенность директором на меня оформлена как на исполняющую обязанности. Так что придется вот с телохранителем… Завтра все тут у нас появятся, кто, естественно, не в командировках, не в отпуске. Ведь это такая редкость теперь — деньги, да еще наличные.

— Да, Нинель Григорьевна, в нынешние времена деньги надо брать, и, как говорится, немедленно, — пошутил Мещерский. — Иначе не достанется ничего.

— До перестройки зарплату платили день в день двадцатого числа, — заметила Балашова строго. — И попробовал бы кто-нибудь опоздать. Так бы взгрели в обкоме, небо бы с овчинку показалось. Дело бы завели по саботажу и в лагерь с приветом. А что? Виноват — так отвечай. А теперь некому жаловаться стало.

— Ну, кроме бога.

— Я в бога не верю, Сереженька. Во времена моей молодости это было немодно. А по нынешним, как вы метко выразились, временам вера — это слишком дорогое удовольствие.

Мещерский не нашелся что возразить. Он спускался по переулку к Новому Арбату, тихо насвистывая: «Мы красные кавалеристы, и про нас…»

Сумерки сгущались.

Глава 36

В ЧЕТВЕРГ ПОСЛЕ ГРОЗЫ!

Наутро в четверг Мещерский проспал и поэтому явился в Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры уже в двенадцатом часу. Ночью над Москвой пронеслась сильная гроза. В парке на Болоте над Яузой сломало две липы. Мещерский, разбуженный раскатами грома и частой дождевой дробью по крыше, вспомнил, как в детстве их домработница тетя Клава говорила ему, что такая вот июльская гроза зовется воробьиной. «В такие ночи, голубок, черт воробьев меряет: кого? убить, а кого отпустить».

И, шествуя утром через парк к троллейбусной остановке у Каменного моста, он невольно ловил себя на том, что высматривает в траве под деревьями птичьи трупики. К счастью, гроза не принесла с собой душегубства; и все воробьи Болота, живые и невредимые, бойко чирикали на деревьях, радуясь теплу и солнцу.

В вестибюле института он задержался возле старой вахтерши — та с упоением судачила с кем-то по телефону.

— Марья Петровна, тут мне ключ должны были оставить от двести седьмого кабинета. Будьте добры, поищите.

Вахтерша зажала трубку плечом и начала шарить нa столе.

— Ох, что ты мне толкуешь-то про нее! Я ее наперед всех вас тут знаю, слава богу, двадцать пятый годок тут сижу, — скрипела она кому-то! — И всегда она жадна была, а на старости лет и совсем. А ей ли скаредничать? Ей ли скопидомничать? У ей и первый муженек в начальниках ходил, а уж второй вообще: ахтер или дирижер, что ль? Она с ним почитай цельный мир обпутёшествовала. Ну и денег само собой… Привезла, да… Ну, что пропало, а что и нет… У таких не пропадет. А чтоб каку копейку внучку: на, мол, игрушечку либо пальтишечко новенькое — так не дождесся от нее. Не родной потому что. Брезгует, что ль, им, не пойму? Наши-то и то все удивляются. Он? Нет, он все сам, не помогает она ему. Считай, что и не признает мальчонку… Я и говорю — жадна. А ведь туда-то не возьмешь с собой, все тут останется… Вот вам ключик, держите.

Мещерский направился к лестнице. Вахтерша все кого-то честила в телефон. Кого — догадаться было нетрудно: Балашову. Речь, судя по всему, велась о ее нелюбви к усыновленному Павловым ребенку. Мещерский давно уже это подметил, но не считал себя вправе говорить с приятелем на эту, видимо, больную для него тему.

В коридоре ему попалось сразу несколько новых лиц, что было весьма необычно: он уже привык к гробовой тишине пустынных музейных залов. Навстречу промаршировал на негнущихся тощих ногах какой-то парень в очках и обвислом свитере с подсученными рукавами. Затем просеменила старушка с пачкой документов и калькулятором — видимо, бухгалтерша. Увидел Мещерский и двух разговаривающих на лестнице старичков. Одного, на протезе — заведующего лабораторией Пухова, — он видел на поминках у Балашовой. А вот другой, долговязый, худой, словно жердь, с копной легких седых волос, был совершенно незнаком ему.

— Где Нинель Григорьевна? — послышалось вдруг позади. Мещерский обернулся и увидел низенького бритоголового крепыша в яркой рубашке навыпуск и мешковатых серых брюках. Вопрос его адресовался Пухову.

— Утром видел, а сейчас не знаю. У себя, наверное. А вы, Олег, поспешайте, поспешайте. Деньги полчаса как привезли, выдают в сто восемнадцатом, — ответил бодро старичок. — Я уж сподобился. Одни мелкие купюры дали, ну что ты, мать моя начальница, будешь делать!

Во время этой короткой беседы в коридоре появился новый незнакомец — приятный смуглый брюнет с щегольскими латиноамериканскими усиками, одетый в голубые джинсы и такую же куртку. При виде его бритоголовый коротышка словно окаменел. Румяное лицо его вытянулось от тревожного изумления, а рот стал похож на щель почтового ящика.

— Ты… Это ты? Ты как тут очутился? — прошептал он, заикаясь. — Костька… Тебя выпустили, что ли?

Брюнет густо покраснел и быстро оглянулся.

— Пойдем, надо поговорить, — сказал он хрипло. Коротышка хлопал глазами.

— Ну же!

— Пойдем, конечно, только…

Они скрылись за дверью одной из аудиторий. Мещерский проводил их недоуменным взглядом.

Перед тем как засесть за работу, он решил разыскать Павлова. Может, тот еще не ушел? Он обнаружил его в комнате, смежной с бухгалтерией, в дверях которой толпился народ: в основном все пожилые. Оказалось, что вместе с грантами на научные исследования и зарплатой выдавались и какие-то пособия ветеранам войны и труда — бывшим сотрудникам института.

Павлов сидел на краю сдвинутого к окну стола и названивал по телефону.

— Салют телохранителю! — приветствовал его Мещерский. — Что, нашел новую работу? У Вадьки еще хлеб отобьешь.

Павлов молча пожал ему руку и снова завертел диск.

— К себе в офис прорываюсь. То занято, а то вдруг нет никого. Вымерли, что ли, все, как мамонты?

— Опять тебя с дачи сорвали, бедняга, — посочувствовал князь. — Что-то неудачный у тебя отпуск, Витюша, получается. Рука-то не болит?

— Нет. Отпуск-отпуск! — Павлов явно злился. — Тетка пристала как слепой к тесту: конвоируй ее, видишь ли, как матрос с революционной «Авроры». Мне что, делать больше нечего, как их деньги сторожить? Тут дармоедов полон институт — действуйте, вам и карты в руки — ваша же зарплата, не моя. Так нет — заняты, видишь ли, все. Один я только свободный, значит, сели на меня и поехали. Вот где у меня все эти теткины поручения сидят! И так уже из-за них влип. Осточертело мне это!

— Быстро казну получили? — примирительно вставил Мещерский.

— К открытию успели. А из-за этого мне пацана в пять утра поднимать пришлось: завез его домой на Автозаводскую, соседку попросил приглядеть. Получили-то быстро, но пока пересчитывали, пока я тачку ловил, пока в пробках мучились. Из-за этой канители с электричкой я полностью пролетел, теперь там перерыв до трех. А в результате день псу под хвост.

— Да, печально все это. А ты вот что. Я тут поработаю до половины третьего, а потом ко мне махнем — отдохнем. А уж от Сережи Мещерского до твоей дачи, сам понимаешь — близко. Особенно если рессоры смазать.

— Ладно, все равно уж. Только сначала ко мне заедем, парня моего заберем. А то он не евши целый день, соседка, конечно, накормит, но… Значит, в полтретьего? Ну, я тогда, если не дозвонюсь, успею в офис смотаться. Мне там кое-что взять надо.

Павлов остался висеть на телефоне. Мещерский же отправился на второй этаж в тот кабинет, ключ от которого ему оставила Балашова.

Он отпер дверь, распахнул окно, чтобы прогнать духоту, И уселся за стол. Придвинул брошюры и пачку отксерокопированных авторефератов. Однако читать ничего не хотелось — самым пошлым образом клонило в сон. Он скосил глаза на увесистый фолиант на подоконнике: «Ископаемый человек. Сборник Академии наук СССР». Вот скучища-то! И зачем мне все это?

Справа в соседнем кабинете кто-то тоже открыл окно. Затем послышалось радио и смолкло — выключили. Мещерский придвинул к себе бумаги и…

За стеной вдруг что-то со звоном разбилось. Послышался чей-то болезненный возглас. Мещерский поморщился: что там еще у них? Череп, что ли, кого за палец хватил? Чей-то низкий голос в дальнем конце коридора громко спросил:

— Эй, тут есть кто-нибудь? Можно? Откройте, пожалуйста. Мне аптечка нужна!

«Кто-то ломится к Балашовой. Это у нее в кабинете аптечка. А где ж она сама-то?» Он дочитал страницу, а потом вышел в коридор. Никого. Видно, уже ушли. И тут услыхал, как кто-то медленно и тяжело поднимается по лестнице, соединяющей зал черепов с первым этажом. Оказалось, что Ольгин. Он словно не заметил Мещерского. Прошел мимо, потом вдруг остановился, обернулся.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

Ольгин двинулся дальше. Как-то совсем неуверенно, словно дорога была ему незнакома. Мещерского снова поразил его взгляд: глаза на загорелом лице Ольгина напоминали темные провалы — пустоту без блеска, без всякого выражения. Такие глаза бывают у коров, пережевывающих свою вечную жвачку. Ольгин добрался до своего кабинета — крайнего в левом конце коридора. Дверь за ним захлопнулась, ключ дважды повернулся в замке.

Мещерский возвратился к себе. Но тяга к научным исследованиям уже пропала у него совершенно. Вместо этого вспомнились недавние события, нелегкая служба толмачом по делу о торговцах героином. «А наверняка теперь все там начнется сначала, — подумал он. — Раков-то каменский, оказывается, к той фирме причастен. Теперь с его заграничными работодателями явно очные ставки потребуются. Снова, значит, мне туда мотаться придется. А странный тип он все же! Сам ничего этакого не употреблял, а творил невесть что и без допинга». Всплыли в памяти и строки из справочника по наркотическим веществам, который он прочел, чтобы не казаться профаном перед следователем, ведущей это запутанное дело. Особенно его интересовало влияние сильнодействующих средств на личность тех, кто их употребляет. «А вот, оказывается, и не только наркоманы перерождаются, — вяло размышлял Мещерский. — Крюгер ничего этакого не глотал, не нюхал, не кололся, а сделал то, что сделал. Но, однако, какие странные глаза у этого антрополога. Прямо мурашки по коже от них. Будь у него сужены зрачки, можно было бы предположить, что он… Но нет, зрачки расширены, причем так, словно он туда себе бочку атропина вкатил. Не глаз получается, а какая-то темень, тьма кромешная».

А тот, о ком он так лениво думал на досуге, очутившись в своем тесном кабинете с зашторенными от солнца зелеными портьерами, без сил упал на стул и застыл, уронив голову на скрещенные руки, слыша только шум крови в висках да бешеные удары своего сердца. Когда слабость и головокружение, терзавшие его с самого утра при каждом резком движении, несколько утихли, Ольгин осторожно пошевелился, дотянулся до стоявшей на подоконнике спортивной сумки и достал из бокового карманчика запаянный пузырек-ампулу и шприц в целлофане. Взглянул на наручные часы. Итак… Итак, с момента предыдущего сеанса прошло ровно шестнадцать часов. Пора. Время настало. Сегодня надо принять всего два миллиграмма, через шестнадцать часов еще столько же, а затем сделать перерыв в четыре дня и принять шесть миллиграмм. И тогда… Это последняя партия препарата. Осталось всего три ампулы. И если и она не принесет с собой никаких результатов, никаких впечатлений, в этом деле можно поставить точку. И все можно забыть. Или воспринять все это как несбыточный сон, мечту, как неудавшуюся глупую попытку доктора Фауста повернуть время вспять. А кто сказал, что это невозможно?

Он начал медленно разрывать обертку шприца. Итак, всего одна инъекция. Надо только собраться с силами и потерпеть. Это ведь нетрудно. Хамфри вон и тот постепенно выучился терпению. Бедный Хамфри, бедный… Шесть миллиграмм очень большая доза. Даже он к ней не привык. Может получиться нечто совсем неопределенное. Но мы обкатаем и эту дозу, мы понаблюдаем результаты, убедимся в них и только потом уже… В запасе почти неделя, времени хватит. А сейчас на очереди всего два миллиграмма. Это совсем не страшно, совсем…

Он начал было по привычке расстегивать брюки, но остановился. Нет, только не в бедро. Там и так все уже исколото. Сегодня необходимо сделать перерыв. Одна дырочка на сгибе локтя — это же совершенно незаметно. Никто ничего не заподозрит.

Иголка ужалила вену. И его левая рука, бережно уложенная им на стол, начала сразу же мелко дрожать. Вот. ВОТ ОНО. НАЧИНАЕТСЯ. Так быстро! Терпи, ну терпи же! Ну!!

.Шприц покатился и упал на пол. Ольгин наклонил голову, впился зубами себе в правую кисть, подавляя невольный крик боли. Терпи, кругом же полно народу, услышат! Это все сейчас быстро пройдет. Мгновение и…

Молния полыхнула в мозгу и пронизала его тело. Каждая клетка, каждый нерв словно вибрировали.

Ольгин судорожно ловил ртом воздух, и вдруг ЭТО ПРОИЗОШЛО. Он словно бы спрыгнул куда-то — с себя самого, что ли. Спрыгнул с заоблачной башни, с горной вершины, с грозовой тучи и все летел и летел вниз, кружась, словно лист невесомый, в густой душной Тьме без конца и края.

* * *

Мещерский услышал какой-то глухой странный звук — словно что-то тяжелое уронили на пол. Он поднял голову. Показалось, наверное: Или на улице что-нибудь сгружают. Прочел страницы две. Потом его снова отвлекли: из коридора донеслись пружинистые шаги — будто кто-то бежал сломя голову. «Вот как за деньгами тут торопятся, — машинально отметил он. — Давай, давай, господин неандерталец, не то опоздаешь». И опять погрузился в чтение.

Оторвался от работы он только в половине третьего: в кабинете зазвонил телефон. Оказалось, что Павлов. «Ну, ты что, старина, готов? Тогда спускайся вниз, я тут, у вахтерши». Мещерский с облегчением сложил все свои книги, помассировал затекшую поясницу: баста, просветились насчет Олдовайского ущелья и раскопок Луиса Лики. На прощание он решил заглянуть к Балашовой. Подергал дверь ее кабинета — оказалось, по-прежнему заперто. Он прошел по коридору. В институте стояла прежняя чинная тишина. «Все сгинули и побежали деньги тратить. И никакая наука тут не нужна стала», — думал Мещерский, устремляясь в музейные залы. Ему захотелось пройти по ним в последний раз. «Надо мне все-таки найти Нинель. А то неудобно как-то». Дверь, выходящая из зала черепов на лестницу, вдруг с грохотом распахнулась. На пороге появился тот самый незнакомый Мещерскому парень в очках и свитере. Он судорожно цеплялся за косяк худой рукой и силился что-то сказать, но не мог. Лицо его дергалось в нервном тике.

— Вы кто? Помогите… — прошептал он наконец. — Там у окна… посмотрите сами, что там. Я не могу, меня сейчас вырвет.

— Что там такое? — Мещерский замер.

— Посмотрите… Господи, да посмотрите же сами на это!!

Мещерский переступил порог.

Через пять минут он снизу от вахтерши позвонил Кате на работу.

— Это я. Слушай меня внимательно. Беги к Колосову. Прямо сейчас беги. Пусть немедленно едет в Колокольный… да, да, в институт. Тут в зале…

— Сережа, что случилось? — спросила удивленная Катя. — Что у тебя с голосом?

— Тут в зале, — повторил Мещерский. — Я видел только что сам, своими глазами, Катя, слышишь меня? ТАМ БАЛАШОВА. И там полно крови. Ее ударили по голове.

Глава 37

ПРОИСШЕСТВИЕ, КОТОРОГО, КАЗАЛОСЬ, НИКТО НЕ ОЖИДАЛ

Все получилось, как в фильмах Вуди Аллена. Катя сообщила Колосову об убийстве Балашовой. Но как!

— Он на обед отошел. Ему что-нибудь передать? — ответили на ее настойчивые расспросы в розыске.

— Н-нет, благод-дарю вас.

В главковском буфете в этот час было уже мало народу. Катя увидела Никиту возле «общественного» самовара: видимо, снова барахлила буфетная кофеварка и в продаже был только растворимый кофе, который каждый самостоятельно заваривал себе в чашечке кипятком. На столе начальника отдела убийств ждал поднос с едой: Никита приступал к обильной трапезе.

Катя выпалила свою новость. Журчал самоварный кипяток. В чашке вспухала коричневая пенка.

— Кто… тебе звонил? — спросил Колосов.

— Сережа Мещерский.

— Кто такой Сережа Мещерский?

— Мой знакомый. Никита, закрой кран, на пол уже льется!

Он повиновался, как автомат. Пошел было прочь с чашкой в руке. Вернулся. Сел. Катя смотрела на него украдкой. И вдруг в этот самый миг, когда он был сражен этим ударом, унижен, раздавлен неудачей, когда лицо его утратило прежнюю самоуверенность и спокойное сознание своей силы и словно помолодело, поглупело, ей пришла в голову совершенно вроде бы неуместная мысль: «А он действительно ничего. Как на него наши тетки смотрят, когда он идет по коридору. Надо бы…» Она тут же оборвала себя: «Ты просто испорченная. Прямо извращенка какая-то. Разве об этом сейчас надо думать?!» Но внутри снова кто-то хихикнул: «А когда же прикажешь об этом думать? Это жизнь. Коловращение». «Патология это, вот что», — тут же решила Катя и опустилась на стул напротив Никиты. Он смотрел на пластмассовую солонку.

— У тебя что-то много знакомых, Катерина Сергеевна. Слишком.

— Мещерский — друг детства. Он мне как брат. И ты не вздумай его там сейчас терзать. Он ни при чем, наоборот, он нам помочь хотел.

— Чем? — Колосов поднялся медленно и тяжело, как Атлант, взваливающий на себя непосильную ношу. — Вот и продолжение истории. Дождались. Словом, если уж делать, то делать плохо. Так — нет?

— Не знаю. Ты о чем это?

— Так, ни о чем.

— Можно мне с тобой?

— Нет.

— Но мне нужно, я хочу посмотреть на место происшествия!

— Ешь вот лучше. Ты же не обедала.

— Что? Есть? Сейчас?

Он осушил залпом чашку кофе, словно стакан водки! хлопнул. Звякнул чашкой о блюдце.

— Ешь. Сосиски стынут, — и двинулся прочь.

Катя осталась одна за его столом. Взяла вилку, поковыряла салат, разломила сосиску. Помидоры дали сок, и в них не хватало соли. «Бедный Сережка, как он там сейчас?» Картофельное пюре оказалось водянистым на вкус. А вот творожная ватрушка удалась на славу.

В Музее антропологии уже работала оперативная группа из окружной прокуратуры, УВД округа и сотрудников отдела убийств МУРа. Последних Колосов знал преотлично. Они его тоже.

Балашова находилась в том самом зале, где Никита видел те самые разбитые черепа. Лежала навзничь в метре от окна. Бежевое платье ее задралось, обнажая сухие; жилистые ноги в багровых прожилках вен. Правый рукав был вырван и валялся у батареи.

— Ей наносили удары вот этой штукой, — сообщил Колосову Михаил Стрельников — коллега-муровец и давний знакомый. — Найден на полу возле тела. Это местный экспонат. Взяли, видимо, вон с той витрины, что у входа.

— Это рубило, — Никита с ненавистью рассматривал окровавленный, уже упакованный в целлофан камень. — Но другой формы. Не мустьерский.

— Какой-какой?

— Не тот, что были использованы им прежде, в; наших случаях. Те были пирамидальные, с заостренным концом. Понимаешь? А этот округлый. На этот раз он обошелся подручным средством. Сюда обезьян не привозили? — неожиданно для самого себя спросил он.

— Обезьян? Каких это? Откуда? Из зоопарка, что ли? — Стрельников слегка наклонился, словно дивясь: а ты трезвый вообще-то, братец?

Никита кивнул: мол, погоди, не записывай меня в шизики, и вышел в коридор, где под охраной нескольких до зубов вооруженных сотрудников группы захвата окружного УВД, поднятых по тревоге, ожидали перепуганные сотрудники института. Никита отыскал глазами тех, кто ему был нужен. Итак, парад-алле: Званцев, Суворов, Павлов, рядом с ним какой-то невысокий парень с надменным лицом и щегольскими усиками, наверняка Катин друг детства, вот Родзевич, вот Пухов и… вместе со следователем прокуратуры в конце коридора появился Ольгин — бледный, с прилипшими ко лбу темными волосами, с пятнами пота на груди и под мышками, ярко выделяющимися на рубашке цвета хаки.

Вопрос насчет обезьян Колосов шепотом задал Пухо-ву и, получив отрицательный ответ: «Не привозили, что вы, зачем?», облегченно вздохнул и вернулся на место происшествия.

— Самое удивительное, что деньги целы, — сказал Стрельников. — У них же день зарплаты сегодня, поэтому тут так много народу. Когда нам сообщили о случившемся, мы думали — налет, разбойное нападение с убийством. Но оказалось, все на месте. Часть денег уже раздана — мы по ведомостям проверили, часть в сейфе целехонька. Денег почему-то не тронули. А ведь именно погибшая была тут вторым после бухгалтера материально ответственным лицом, у нее и дубликаты всех ключей хранились, в том числе и от сейфа.

— Ему деньги не нужны, он бессребреник. — Никита опустился на колени рядом с телом Балашовой.

Ей размозжили череп. Седые волосы растрепавшейся прически стали красными. Тут и там белели осколки костей.

Осмотр трупа проходил под руководством судмедэксперта. Колосов совещался с ним по каждой обнаруженной мелочи. Особое внимание просил обратить на возможное удаление у потерпевшей мозгового вещества.

— Нет, сейчас ничего пока по этому поводу сказать не могу, — хмурился эксперт. — Вскрытие покажет.

— Удар ей нанесли сзади?

— Видимо, так. Она стояла у окна. Кто-то подошел и ударил ее тем камнем или рубилом, как вы говорите. Странный предмет. Странное место. И странное убийство, — эксперт был мрачен. — Ведь он перевернул ее и нанес удары в лобный отдел, затем бил по лицу. Видите, куда кровь брызнула?

— А на него при этом кровь должна была попасть?

— Несомненно. Судите сами — сила удара, затем он поворачивал тело, разорвал платье. Натекло на пол, брызнуло на подоконник, на стену. На убийце тоже должны были остаться видимые следы.

Колосов встретился взглядом со Стрельниковым, едва заметно кивнув на запертые двери зала, за которыми ожидали сотрудники института.

— Пойдем-ка поговорим, — шепнул муровец. — По этому как раз кое-что есть.

Они уединились в соседнем пустом зале, сев на стоявшие напротив друг друга бархатные банкетки.

— На одном из местных, кажется, есть кровь. — многозначительно заметил Стрельников. — Мне кое-что сразу в глаза бросилось, как только мы сюда прибыли. И я автолабораторию с Петровки попросил вызвать. Он там в машине. Сейчас будет готов экспресс-анализ.

Он вытащил из кармана куртки рацию и настроил канал:

— Седьмой ответьте. Что, готово? Есть? А группа? Совпадает с потерпевшей? А у него? Тоже… Ну ладно… Пусть пока там у вас побудет, я здесь закончу и приду.

— На ком обнаружена кровь? — спросил Никита, чувствуя, как во рту у него пересохло.

— На некоем Константине Юзбашеве. Это их бывший сотрудник, уволен в мае по…

— На ком?! — Колосов с грохотом отшвырнул банкетку. — Как он тут оказался?!

— Как и все, явился за деньгами. Говорит, при увольнении его не полностью рассчитали.

— Он же под стражей содержится!

— Под стражей? У кого?

Никита метался по залу в поисках телефона.

— Кровь обнаружена на его брюках. Правда, в очень небольшом количестве. Группа совпадает с группой крови Балашовой — второй. Правда, у него самого тоже вторая группа. — Стрельников косился на своего экстравагантного коллегу, который изъяснялся какими-то ребусами и вел себя очень непоследовательно, как-то все суетился. — Он что, действительно был арестован?

— Да, да, я с ним неделю назад в камере в Спасском ОВД общался. Сам его туда определял. Он кражу совершил. Черт, где же телефон?

— Тут нет, не ищи. Наверное, где-нибудь в кабинетах, пошли. Так он сбежал, что ли?

Колосов ринулся в коридор, дернулся в дверь первого же кабинета, Оказалось, открыто. Схватил со стола телефон и набрал код и номер Сттасска. Дежурный соединил его с начальником ОВД Соловьевым.

— Где у тебя Юзбашев? — загремел Колосов в трубку.

— Никита Михайлович, тут такое дело… Я хотел тебе звонить по нему, докладывать, жаловаться…

— Где Юзбашев?!

— Выпущен. Выпущен из-под стражи под подписку о невыезде.

— Кем?!

— Судьей нашей. Под залог по его же ходатайству.

— Кто внес залог?

— Гражданка Иванова. Десять миллионов, копеечка в копеечку.

Никита отнял от уха трубку, подержал на весу. Страшные ругательства вот-вот готовы были сорваться с его уст.

— Когда его выпустили? — прошипел он.

— Во вторник, позавчера то есть. Никита Михайлович, ты погоди, Никита… такое дело… Судья молодая, но своевольная! Она и прежде такие нам фортели выбрасывала. Возьмет и выпустит под залог — а он поминай как звали. Иванова эта, Зоя-то с базы была у нее на приеме. Я как узнал, что Юзбашева выпускают, у прокурора прямо в ногах валялся. А тот только руками разводит: судья процессуально самостоятельная, мне не подчиняется, а власть имеет. Юзбашева, видите ли, по ее мнению, не надо держать под стражей, потому что он действительно раскаялся, помог следствию и не представляет более общественной опасности.

— Тут убийство новое, понял — нет?! — Никита едва не стонал от такого вот вредительства — ну точно ведь, больше никак это не назовешь. — Ты этой своей судье передай: я ее… Здесь убийство, ясно! И ОН был тут.

— Я немедленно извещу покурора, — испуганно согласился Соловьев. — Напишем жалобу в областной суд. Пора кончать это безобразие. А Юзбашев задержан?

— Да. Только не нами. Тут Москва подключилась. А судье передай: гнать ее надо. Гнать!

— Ну! — Стрельников с любопытством заглядывал ему через плечо. — Узнал?

Никита сообщил. Московский опер аж побелел от злости, но комментировать ситуацию не стал.

— Значит, на нем мало крови? — уточнил Никита, когда страсти несколько поостыли.

— Три небольших пятна на брюках.

— А на других? Меня вот эти люди особенно интересуют, запиши себе фамилии.

— Нет, на них ничего видимого нет.

— Точно?

— Абсолютно. У нас распылитель работал, если б было что, сразу дало бы химическую реакцию.

— Но ведь кровь должна быть на убийце. Эксперт уверен.

— Выходит, это Юзбашев и есть. Вторая его группа вот только… может все осложнить. Он что, псих?

— Они тут все психи.

— Ладно, — Стрельников пошел к двери. — Ты тут, смотрю, самый осведомленный человек. Значит, будем теперь вместе работать. Я сейчас своих ребят предупрежу. А ты с кем из этой «семерки» желаешь повстречаться?

Никита задумался.

— С племянником Балашовой — Павловым. А потом… Кто ее первым обнаружил?

— Некий Суворов Евгений и… — Стрельников сверился с блокнотом, — и Мещерский Сергей. Этот не сотрудник института, а вот зачем он тут околачивался, надо выяснить.

— Выясню. А племянник зачем сюда снова пожаловал? Он ведь тоже не сотрудник.

— Это я в первую очередь узнал. Он сам сказал, и все свидетели подтвердили: он по просьбе потерпевшей проводил ее с деньгами из банка. Ну что-то вроде охранника, по-родственному. Помог, в общем.

Никита скривил губы. Он чувствовал, как в сердце шевелится знакомая злость: «А чтоб вас всех тут разорвало! Альтруисты!»

Из областного главка подъехали сотрудники отдела убийств. Появился Коваленко. И работа закипела. Допрашивались все, кто находился в этот четверг в здании института, а их оказалось человек сорок: в основном пенсионеры. Многие искренне скорбели, жалея Балашову.

Но к этой жалости у некоторых примешивалась и доля желчи: мол, мы-то тут при чем? До каких пор нас тут будут задерживать?

Раздражение, испуг, усталость выливались у некоторых в то, что они начинали вдруг под маской сочувствия и жалости рассказывать о покойнице, как они выражались, правду. «Не хочу сплетничать, но, может, это как-то поможет следствию…» — обычно так начинался каждый второй рассказ.

Колосов закрылся в кабинете директора института и допрашивал там Павлова: При допросе присутствовал Коваленко. Он молча наблюдал как за Павловым, так и за Никитой.

Племянник был мертвенно-бледным. В глазах его застыло какое-то странное выражение — точно физическая боль. С ним было трудно встречаться взглядом. Колосов обратил внимание на его руки — царапины, ссадины, порезы, разбитые суставы пальцев. Катя права: афганцу крепко досталось при задержании убийцы Стасика Кораблина.

— С какой целью вы пришли сегодня в институт? — Никита старался задавать вопросы бесстрастным тоном. Но это получалось плохо: голос иногда подводил.

— Я объяснял уже. Меня там лейтенант какой-то допрашивал. Тетя Нина… — Павлов провел рукой по лицу, сглотнул. — Она сама просила меня об этом. Она должна была получить сегодня в банке деньги, и я должен был ее проводить сюда.

— Вы прибыли в институт в одиннадцать. А почему не уехали сразу? Почему задержались?

— Я опоздал на дачную электричку. Мне еще надо было ребенка забрать. И потом, тут мой друг Сергей Мещерский сегодня работал. Мы договорились где-то в третьем часу подъехать к нему, я вернулся сюда как раз…

— Откуда вы вернулись?

— Из своего офиса. Это недалеко, в Среднекисловском переулке.

— А когда вы ушли из института в офис?

— Не помню… Подождите. В девять мы получили деньги, к одиннадцати приехали сюда, мы с тетей Ниной отнесли сумки с деньгами в бухгалтерию, она пошла к себе, а я остался там — звонить. Тут пришел Сережка, мы поговорили минут пять, и он ушел, а я остался — но так и не дозвонился и решил идти… В общем, где-то в половине первого.

— Так, — Никита хмуро кивнул, отметив про себя: "И у тебя никакого временного алиби нет. Эксперт утверждает, что Балашову убили между половиной двенадцатого и половиной первого. И ты был в это время здесь. И вахтерша подтверждает, что ты прошел мимо нее где-то в первом часу дня. Они все были в это время в здании института. Все семеро. Или шестеро. У них нет твердого алиби. Ни у одного. По тем случаям его тоже не было, учитывая место, где они работают. Это ведь сразу было ясно. Но сегодня ни на одном, кроме Юзбашева, нет следов крови, значит…

— Виктор, вы вспомнили, как я вас настоятельно просил вспомнить, где вы были и что делали четвертого июля и двадцать девятого мая? — спросил он с затаенной угрозой, намеренно «позабыв», что они перешли с Павловым на «ты» в их первую встречу.

— Нет. Еженедельник смотрел — вроде никаких встреч, ну, чтобы мыслью зацепиться. Да у нас вообще сейчас в фирме — того, трудности с делами, так что клиентов мало. Не помню я, — Павлов отвечал тихо. — Был на работе, это наверняка. Где ж еще? Вечером — дома. Больше-то я никуда не хожу.

— Если вам надо отлучиться, ну скажем, рано утром, очень рано, на заре, — Никита сделал паузу. — На кого вы оставляете ребенка?

— На соседку. Только в такое время я отлучался всего раз или два, когда туроператора нашей фирмы из Таиланда встречал, там рейс в Шереметьево ранний. Но это давно, еще где-то в середине марта происходило. Еще было раз, когда мы с друзьями маленько погуляли — недели две, что ли, назад. Но я к пяти утра уже домой вернулся.

— Фамилия и адрес соседки, пожалуйста.

Павлов назвал. Никита записал — проверим. Афганец смотрел на него не отрываясь. Лицо его застыло.

— Ее убили рубилом, да? — спросил он вдруг. — Мне Борис Ильич сказал, об этом весь институт шепчется. Взяли его с витрины?

— Да.

— Такое же, что я… мы перевозили на базу?

— Нет, другое. Потяжелее.

— За что он ее убил?

Никита оторвался от блокнота. Павлов подался вперед — и словно молил, требовал ответа.

— За что?! Ты знаешь, майор? Ведь должна быть какая-то причина! Она же… старуха… слабая старуха. Она никому не сделала зла. Ну, были у нее, конечно, заскоки — но это возраст. Ну, пусть ее тут не шибко любили некоторые. Но за старческие причуды ведь не казнят! За что ее убили?! Ответь мне, я должен понять.

— Тот, кто это сделал, — сумасшедший. — Никита отложил ручку. — У него маниакальная тяга к старикам. Психоз.

— Значит, и Калязину… Калязину тоже так, да? Это не было ограбление?

— Не было. Ей размозжили голову. И ничего не взяли. Ни малой вещицы.

Павлов стиснул кулаки.

— Ты мне ответь только одно. Слышь, майор. Ты его возьмешь? — сказал он с силой. — Да или нет? Ну?!

— ДА. И твоей помощи на этот раз не потребуется.

— Почему?

— А это ты сам догадайся. Павлов опустил голову.

— А-а, ясно… Не веришь, значит. Думаешь, что я вот так смогу с людьми обходиться, с родными мне людьми… Зря ты так про меня думаешь, майор. А тетка. Нина, она… она для меня единственный близкий человек была. А теперь мы совсем одни остались: я и сын.

— Я это учту, — пообещал Никита. И, помолчав, спросил: — По тому каменскому делу тебя когда в прокуратуру вызывают?

— Послезавтра в десять.

— Там необходимая оборона. Чистая. Ты действовал в рамках статьи. Запомни это.

Павлов кивнул, тяжело поднялся.

— Я могу идти?

— Иди. И слушай, вот что… мне действительно очень жаль, что так вышло. Соболезнования, в общем, прими… мои…

Павлов снова кивнул.

Когда за ним захлопнулась дверь, Коваленко, досель молчавший, кашлянул.

— На кого, на кого, а на геронтофила этот афганец не похож, — произнес он задумчиво. — Он настоящий мужик, это ясно как день. А что ты так с ним?

— Как?

— Ну, он же все-таки потерпевший, у него горе. На нем вон лица нет. А ты как ястреб на него: все когтишь, когтишь. В самом конце только по-людски разговаривать стал.

— Он не барышня. Поймет. А ты знаешь, что меня больше всего интересует в нем?

— Что? То, что он не может вспомнить, где был в дни убийств?

— Так это нормально, алиби по часам только в романах устанавливают. А в жизни… Странно было бы, если бы он точно все отрапортовал. Меня больше всего интересует, Слава, характер его фронтового ранения. Вернее, место его. Он показывал мне шрам вот здесь, — Никита черкнул себя от живота к бедру и вниз. — Улавливаешь, о чем я?

— Смутно.

— От него по какой-то причине ушла жена. Теперь улавливаешь? Тяга к старикам… геронтофилия может развиться из хронической половой неудовлетворенности, неспособности к нормальным отношениям.

— Тебя только сейчас осенило?

— Нет. Но, в общем, дельная мысль приходит только тогда, когда перестаешь думать. Парадокс, да? В психи, Слава, все они тут годятся. И он тоже. Хотя и мужик. И родственник жертвы — обычно такие на своих родственников никогда не нападают, но… Ладно, я их всех тут…

— Не всех, — перебил его Коваленко. — В молодости, Никита, мы верим людям вообще всем. С возрастом же больше доверяем ситуации и определенному типу людей. Вот среди наших фигурантов есть один, кому ты, не доверяешь, а… в общем, обходишься с ним более бережно, чем с остальными. Я это давно заметил. А все потому, что он тебе явно симпатичен.

— Кто это мне тут симпатичен?

— Олег Званцев. А он ведь тоже в высшей степени положительный молодой человек. Однако ты с ним не торопишься.

— С ним — потом, — Никита вдруг покраснел. — А сейчас я хочу побеседовать с этим маменькиным сынком, с Суворовым. Он ее первым обнаружил. Или сделал вид.

— Суворов — невротик, ты сам, говорил. А они бессердечны. А этот второй, Мещерский, что ли? С ним-то как быть? Ведь ты как в воду глядел — еще один фигурант объявился.

Никита отвернулся.

— «Это нога у кого надо нога» — помнишь, фильм такой душевный был? — сказал он с усмешкой. — Это знакомый одного очень хорошего человечка, которого я знаю. Вот с ним как раз мне приказано обходиться повежливей.

— Кем приказано-то?

Никита не ответил. Молча вышел в коридор и через пять минут привел в кабинет Евгения Суворова.

Глава 38

РАЗНЫЕ БЕСЕДЫ НА ОБЩУЮ ТЕМУ

Маменькин сынок плюхнулся на выдвинутый на середину кабинета стул и замер, как ящерица на скате, не спуская с сыщиков настороженного взгляда.

— Здравствуйте, Женя, — мягко приветствовал его Колосов. — Снова мы с вами свиделись. Повод вот только подкачал, а? Жуткий повод.

— Скажите мне правду, убийство бабы Симы и убийство Нинель Григорьевны как-то связаны между собой? — выпалил Суворов.

Сыщики переглянулись, и Никита подтвердил:

— Связаны.

— Я так и подумал, — лаборант зябко передернул костлявыми плечами. — Когда я вошел в зал и увидел ее там в луже крови, мне показалось, что…

— Что вам показалось?

— Что ее тоже ограбили. Напали, как тогда на Калязину.

— Балашову не ограбили, Женя. Ключи от сейфа с большими вашими деньгами, ее собственные ключи от квартиры, ее собственные деньги в кошельке — все цело и лежит в ее кабинете. А убийство произошло в другом конце здания, в музейном зале.

— Но, значит, убийце помешали туда проникнуть и всем завладеть!

— Вы действительно так считаете, Женя?

— Да. Иначе какой смысл во всем этом ужасе?

— Какой смысл? Резонный вопрос, — Колосов вздохнул. — А вот давайте сейчас вместе и попытаемся это понять.

Лаборант нетерпеливо зашевелился.

— В котором часу вы получили деньги в бухгалтерии, Женя?

— Не знаю, у меня нет часов. Может, в двенадцать, может, позже.

— Была большая очередь?

— Небольшая, но была. В основном наши старички. У них там льготы какие-то.

— А кто из наших общих знакомых был перед вами?

— Никого. Я был первый. Потом в хвост Олег пристроился, Родзевич, потом… ой, господи, этот, ну Кость-ка! Я вас о нем спросить хочу, он…

— Он не сбежал из тюрьмы, — заверил его Никита. — Не волнуйтесь так. Но о нем после. А Ольгин где был?

— Я его не видел. Он, наверное, после меня уже пришел.

— А что же вы Иванову с собой не взяли? Ей что, деньги не нужны?

— Ну надо же было кому-то на базе остаться. И потом, она сама не захотела по жаре в Москву мотаться. Олег за нее все бы получил.

— Так. Помощь ближнему — похвальное дело. А почему вы задержались в институте до половины третьего?

— Потому что по нашему направлению до трех перерыв в электричках.

— Верно, это по всей области сейчас перебои с транспортом. Но у вас первая электричка как раз в пятнадцать ноль-ноль. Почему же вы ею не воспользовались?

— Так, не воспользовался, и все.

— Солнце на дворе, денежки в кармане, а молодой человек гробит свой свободный день в стенах института, — Никита холодно улыбнулся. — И чего-то выжидает.

— Я ничего не выжидаю.

— Нинель Григорьевну вы сегодня видели?

— Нет.

— Она вас, значит, не интересовала?

Лаборант метнул на Колосова быстрый взгляд.

— А почему она не должна была меня интересовать?

— Потому что ни разу в жизни не испытала радости материнства. Ведь вы это превыше всего цените в женщинах, как я понял.

— Мне до Балашовой не было никакого дела. Она — наш начальник, я — подчиненный, сошка. Мы и не разговаривали почти. Она меня не замечала.

— А вас это задевало? Беспокоило это вас, Женя?

— Меня это задеть не может.

— Но беспокоить? Это ведь совсем другое чувство.

— Нет.

— Вы осуждали ее, правда? Осуждали за то, что она не исполнила свой прямой долг, не оставила после себя потомства? И не желала этого.

— Да плевать мне было на нее! Простите… простите, она… о покойниках нельзя так. Но вы меня вынудили. Что вы ко мне пристали? — Веснушки на лице Суворова заалели, точно укусы насекомых. — Вы сейчас как Юзбашев просто! Он вот так тоже вечно меня изводил.

— Значит, вы удивились, увидя его сегодня? — Никита поменял тему. Добившись своего, растревожив подозреваемого, он теперь хотел несколько его успокоить.

— Это еще слабо сказано — удивился! Я испугался.

— Чего?

— Ну его, Костьку. А потом он был в крови, когда попался мне в коридоре. Это потом он йод искал, а сначала-то, когда мы нос к носу столкнулись, у него же по руке кровь текла! Ну я и того… не по себе мне стало. Учитывая все наши происшествия с ним, увидя его на свободе, я не мог не испугаться!

— Он был в крови и искал йод?

— Да, он обо что-то порезался. Я слышал, как он стучал к Балашовой, — у той аптечка есть в кабинете.

— Но ему не открыли.

— Ее там не было.

— Откуда шел окровавленный Юзбашев?

— Откуда, простите, мне это знать?

— А сами вы куда направлялись?

— Я? Я шел вниз.

— Зачем?

— Так просто.

— Вы кого-то искали в институте?

— Нет.

— Вы искали, Женя. Не надо опускать голову, смотрите мне в глаза. Пожалуйста. Вы искали Балашову, так?

— Я не искал ее!

— Вы меня обманываете, это скверно. Прошлый раз мне так понравились ваши рассуждения о женщинах. Я проникся к вам доверием. А вы, Женя, так теперь со мной нехорошо поступаете. Я-то считал, что человек, имеющий столь мудрый взгляд на мир, просто не может позволить себе ничего дурного, но вы разочаровываете меня своей неискренностью.

Лаборант облизнул губы. Глаза его подернулись обидчивой влагой. Коваленко за своим столом вытянул шею, прислушиваясь к тону этой странной беседы: «Никита знает, что делает, однако как он чудно с ним говорит. Точно с больным».

— Вы действительно считаете, что… я прав? — прошептал лаборант.

— Да, Женя. После нашего с вами разговора у меня глаза открылись. Я увидел женщин в новом свете. Они точно все феминистки, неспособные составить счастье настоящего мужчины. Я вам даже больше скажу, я достал фотографию любимой мамочки, поставил ее на стол перед собой, потом… Потом мне захотелось проделать то, что в таких случаях проделываете вы.

Лаборант залился багровым румянцем.

— И вы не осуждаете меня? — спросил он.

— Нет. Я вас ПОНИМАЮ, Женя. Я вам друг. Видите, как я с вами искренен? — Никита приблизился к нему и положил руку ему на плечо. — Ну же, ответьте мне тем же. Я ведь прошу вашей помощи, ну? Кого вы ждали? Кого вы искали в институте?

— Олега.

— Званцева?

— Да. И Ольгина тоже.

— Зачем они вам потребовались?

Суворов поднял на Колосова глаза. И тому показа-лооь, что вот-вот он услышит от лаборанта нечто очень важное, но… тут скрипнул стул под Коваленко. Суворов вздрогнул и ответил явно не так, как хотел вначале:

— Я думал, что мы вместе вернемся в Новоспасское, одной электричкой.

Момент был явно упущен. Тончайшая нить, протянувшаяся между ними, оборвалась. Колосов мысленно выругался: и вся эта комедия ни к чему оказалась.

Коваленко, воспользовавшись паузой, записал данные лаборанта, предупредив, что в ближайшие дни он не должен покидать территорию базы.

— Теперь можно идти? — спросил Суворов. Колосов молча кивнул, На пороге лаборант обернулся, но ничего не сказал.

— Ну, теперь Мещерского пощиплем? — спросил Коваленко, хищно потягиваясь.

— Нет, сначала я пойду посмотрю, как там с Юзбашевым дела обстоят. Мещерского я допрошу последним.

— А Ольгина, Званцева?

— С этими пусть пока москвичи беседуют. Я с ними хочу встретиться в другой обстановке — на базе.

— Ты его все-таки щадишь, — Коваленко вздохнул. — И чем этот Олег так тебе потрафил?

Никита хмыкнул, вспомнив свою первую встречу со Званцевым — как тот освободил его пораженную экземой руку от перчатки, как это деликатно у него получилось. А потом они пошли к клеткам, и там был этот Хамфри с грязными лапами. Слава богу, этот жернов с души свалился: обезьяны к убийству Балашовой отношения не имеют. А значит, клетка была действительно заперта.

— Ты вот рассказывал, этот Званцев изучает какую-то там патологию поведения приматов, — продолжал свою мысль Коваленко. — А знаешь, как в детской присказке? «У кого чего болит, тот о том и говорит». Что — старухи, это не патология разве?

— Я им займусь, когда ситуация окажется более благоприятной. Сейчас тут слишком шумно. Они люди серьезные, Слава, и разговаривать с ними надо серьезно. И знать что спросить. Я пока еще не созрел для этого. Интересного они нам все равно ничего сообщить не могут или не хотят. Иначе Стрельников давно бы с новостями пришел. Он же их допрашивал. А значит — пусть пока живут без моей компании.

— Ну, как знаешь. Ты же у нас командир.

— Это мое дело. И я доберусь до его конца.

— Бог в помощь. Ну, куда теперь?

— Ты узнай обстановку, ну общую, у Стрельникова, а я вниз. Там экспертно-криминалистическая лаборатория с Петровки во дворе стоит. Шикарная машинка. А заодно и на местного Тарзана полюбуюсь.

— На кого?

— На Юзбашева. Опять он влип по самые уши.

* * *

Кримлаборатория на колесах действительно радовала глаз: иномарка, напичканная самой различной аппаратурой от компьютеров, средств связи и видеокамер до специальной научной техники самого нового поколения. Юзбашев сидел в салоне за неким подобием откидного стола в обществе молоденького сотрудника местного розыска. На столе перед сыщиком лежали два многозначительных бланка: беленький квиточек задержания по 122-й статье и протокол допроса подозреваемого.

— Сейчас следователь прокуратуры подойдет, и все оформим, — грозно сулил он Юзбашеву и, увидев Никиту, поднялся. — Вы Колосов из области? Мне начальник сказал. Беседовать будете?

Юзбашев втянул голову в плечи. Лицо его было злым и бледным.

— Я вам сто раз уже повторял: я порезался, вот! — он выбросил вперед правую руку, на кисти которой действительно алел свежий порез. — О стекло! Кровь и попала на брюки. Это моя кровь! Вы что, результату экспертизы не верите?!

— Результат показывает вторую группу, а это кровь потерпевшей, — процедил сыщик. — Вот следователь придет, с ним и объясняйтесь. А лучше бы чистосердечно во всем признаться и не валять тут ваньку.

— Да как вы со мной разговариваете?!

— А вы не кричите, не кричите, а то живо успокоить можем.

— Не запугивайте меня! Вы только и умеете, что пугать! Насмотрелся я уже.

Колосов наблюдал эту перепалку с бесстрастным видом.

— Никита Михайлович, да объясните хоть вы им, что я не убийца! — воскликнул Юзбашев. — Вы же это поняли, кажется. А эти… У, бестолочи! Они мне тут угрожали, кричали на меня. Не имеете права! Я жаловаться буду!

— Вас кто из тюрьмы выпустил, гражданин Юзбашев? — спросил Колосов.

— Да уж нашелся умный и порядочный человек! Справедливый! Судья меня выпустила, понятно вам?! Я ей все рассказал, все как было — что меня на эту кражу толкнуло, что вынудило. И она мне поверила, потому что она — человек, личность. Поняла, что я не преступник, а только жертва этих проклятых обстоятельств, этой нищеты унизительной, этой жизни… За то, что сделал, — отвечу, что суд присудит — приму с чистым сердцем. Но до этого не имеете права гноить меня за решеткой!

— Дайте-ка руку, — оборвал его Никита. — Где порезались-то?

— В кабинете на втором этаже. Там стекло треснуло, вдавилось. Я хотел поправить, оно выпало, меня по руке задело.

— Выпало бы наружу, на улицу. При чем тут ваша рука?

— Не держите меня за идиота! И не разыгрывайте всевидящего Холмса по пустякам. Я сначала открыл створки, а потом уже полез поправлять стекло. А оно упало. Там осколки на полу, подите убедитесь!

— Пойду. Какой кабинет?

— Двести шестой, кажется.

— А что вы там забыли? Что вы вообще забыли в этих столь негостеприимных для себя стенах?

— Деньги! Увольняя, меня рассчитали не полностью: задолжали зарплату за март и апрель. Средств у них не было. Что, я дарить их должен? — Юзбашев злобно щурился. — А мне сейчас нужно вернуть крупную сумму. Долг чести.

— Зое Петровне? А где она десять миллионов на ваш залог наскребла?

— У матери заняла, у подруг. Я не альфонс! Я ей все верну.

— И во сколько же вы получили здесь деньги?

— Я их так и не получил.

Колосов удивленно поднял брови: да что ты говоришь?

— Да! И нечего на меня так смотреть. Не верите? Спросите у бухгалтера. Мне надо было снять их с депозита. А для этого надо написать заявление и получить визу у материально ответственного лица — то есть у Балашовой, — Юзбашев скривился, точно хватил чего-то омерзительного на вкус. — Бюрократия сплошная! Я Нинель по всему институту с собаками разыскивал. И не нашел. В зал вот, правда, не поднимался. Кабинет ее был заперт, ну, я и решил подождать в каком-нибудь свободном, открытом. Это двести шестой как раз и был. Вошел, а там духотища, хоть топор вешай. Открыл окно, стекло и выпало. Порезался я. Йод кинулся искать.

— У Балашовой в аптечке? '

— Да, да! Опять было закрыто. Ну я замотал руку носовым платком. Антисанитария, конечно, но что сделать? Вот и вымазался я. Это моя кровь, моя!

— Ну хорошо-хорошо. Что потом-то было?

— Ничего. Ждал-ждал, спустился снова в бухгалтерию, а там от ворот поворот: без визы не дают. Решил перекусить где-нибудь, время-то обеденное. Пошел в туалет кровь смывать. А там перед этим кого-то сильно вырвало. Вся раковина была блевотиной уделана. Я смыл эту гадость, смыл кровь. А тут слышу крики, шум: «Помогите! Милиция!» Это снизу вахтерша голосила, ее этот придурок лаборант своей новостью насчет убийства перепугал.

— Вы вон даже и не скорбите, что пожилую женщину на тот свет отправили, — неодобрительно вставил молодой сыщик.

— А что мне скорбеть? Я что, не чувствую, куда вы клоните? То три каких-то убийства на меня хотели повесить — Калязину и еще там что-то. Не вышло, но разве вы отступитесь от своей бредовой идеи? И это повесите на меня. С вас станется. Настоящего убийцу поймать мозгов не хватает, так давай, вали все на Костю, давай-давай!

— На вас ее кровь, Юзбашев.

— Это моя кровь!

Сыщик махнул рукой: надоело, мол.

— Вы когда ждали в кабинете Балашову, ничего подозрительного не слышали? — спросил Колосов.

— Нет. Мне что, делать, что ли, было нечего, как подслушивать?

— Конечно, вы починкой окна занимались.

— Не смейте надо мной смеяться!

— Да я не смеюсь, я вот вас сейчас огорчу, — Никита вздохнул. — Свобода недолго для вас продолжалась: двое суток всего. Судья, сдается мне, здорово в вас ошиблась, Константин Русланович. Ведь порезаться и после можно, а? Для отвода глаз. А судья, наверное, молодая, красивая. Тоже блондиночка небось, а? Вы ей про тигров братьев Полевых, часом, не рассказывали?

Юзбашев покраснел так, что казалось, вспыхнет как факел. Кривая недобрая усмешка ощерила его ровные белые зубы под смоляной полоской усиков.

— Вы своим коллегам про Хамфри лучше расскажите, — прошипел он. — Вот про что им забавно будет послушать! Про вашего главного подозреваемого. Надеюсь, после этого они сделают верный вывод о ваших умственных способностях. Таким, как вы, безграмотные бездари, только кражи кур расследовать, а не заниматься серьезными делами вроде убийств! Вы только невинных сажать умеете.

— Заглохни, ты! — не выдержал молоденький сыщик. — А то как дам сейчас.

Никита поморщился.

— Бросьте, коллега. Сейчас следователь придет. Не надо лишних неприятностей.

— Да довел уже! Два часа как резаный орет и все нас оскорбляет.

— Терпите, коллега. Наша служба и опасна, и трудна.

В институт Никита вернулся черным ходом со двора. Осмотрел дверь, она запиралась изнутри на простую задвижку, а сейчас и вовсе была открыта. «Вот теперь показаниям вахтерши грош цена, — подумал он. — Тут незаметно полк мог промаршировать туда и обратно. Но мои были в здании. Я и так это знаю. Кого это там рвало в туалете? С чего бы это?»

Последнего из допрашиваемых очевидцев — Мещерского — он застал в кабинете директора в обществе Коваленко и Стрельникова. Очевидец не успевал отвечать на вопросы, сыпавшиеся на него с двух сторон. Колосов со смутным чувством досады, недоверия, любопытства и приязни оглядел Катиного друга детства с ног до головы. Уяснив наконец, что парень — не тот, не с фотографии, не владелец тех самых гирь — ростиком маловат, щупловат и вообще так себе, несколько подобрел сердцем.

— Ну, Сергей, будем знакомы, — произнес он, протягивая очевидцу руку. — Никита Колосов.

Мещерский пожал ее, вежливо через силу улыбнувшись:

— Очень приятно. Я много о вас слышал от Кати.

Стрельников и Коваленко переглянулись и тихо вышли из кабинета, оставив их беседовать наедине.

Глава 39

КОЛОВРАЩЕНИЕ

Балашову Катя помнила на удивление смутно. Образ ее словно стерся из памяти, вместо него обычно вспоминался флакон из ее коллекции от тех духов, которые граф Орлов привез Екатерине из Ливорно вместе с пленной княжной Таракановой.

Вообще после событий, связанных с каменским делом, Катя чувствовала себя так, словно уже израсходовала весь запас отпущенной ей ботом способности правильно реагировать на трагическое происшествие — горевать, сожалеть, плакать, а главное — задумываться над его причинами и последствиями.

Вскрытие трупа произвели на следующий после убийства день. Уже вечером в пятницу Катя узнала результаты от Колосова: извлечение мозга на этот раз зафиксировано не было.

Похороны Балашовой прошли в воскресенье на Николо-Архангельском кладбище под проливным дождем. Все было организовано Академией наук, в том числе и место, — о захоронении Балашовой в могилу ее знаменитого мужа на Новодевичьем никто, естественно, хлопотать не решился.

Катя, Кравченко и Мещерский стояли во время прощания рядом с Павловым. Он держался хорошо, как и подобало мужчине. Приехавшая на похороны подруги балерина Гориславская обняла его и поцеловала в лоб, точно маленького мальчика. Впрочем, он и действительно годился ей во внуки.

Дождь лил целый день. С кладбища возвращались под зонтами, шлепая по лужам. Разговаривали уже в основном о делах земных, мало относящихся к усопшей. Гориславская, поддерживаемая под руку дряхлым академиком, явившимся отдать последний долг коллеге, громко возмущалась: «Теперь нас стали убивать! Не дождутся, когда же старая гвардия наконец покинет поле боя. Им мало, что они обобрали нас, превратили в нищих. Им нужна наша жизнь. Только так можно истребить те идеи, которые мы исповедуем!» А в это же самое время незнакомый Кате старичок на протезе шепотом рассказывал своему столь же пожилому собеседнику анекдот: "Встречаются, значит, два пенсионера. Один другого спрашивает: «Вась, при ком жить было лучше — при Хрущеве или Брежневе?» Вася думал, думал, а потом: «При Хрущеве». — «Почему?» — «Тогда бабы были моложе».

Катя поймала себя на том, что едва не улыбнулась подслушанному анекдоту, и тут же воровато огляделась по сторонам: не заметил ли кто этого ее кощунства? «Патология твоего поведения прогрессирует, — отметила она. — Ты дурно воспитана».

Павлов с кладбища поехал прямо домой. «Не могу я на поминках сидеть, — шепнул он Мещерскому. — Иначе я кого-нибудь убью. Я с мальчишкой своим побуду. Хотите, чуть позже приезжайте ко мне». Но они не поехали. К чему мучить человека?

Вечер скоротали у Кати. Ужинали, как ни странно, с отменным аппетитом. Мещерский даже выпил сто граммов, что было ему крайне несвойственно. Катя погладила его по голове, тоже как маленького, тем же жестом, что и Гориславская Павлова.

— Ничего, Сереженька, перемелется — мука будет, — сказала она. — Я, когда следователем работала и на дорожные происшествия выезжала, тоже все это видеть не могла. А потом…

— Привыкла?

— Нет, просто научилась все быстро забывать. Мещерский смотрел на яркую настольную лампу.

— Этот твой Никита ничего, приятный малый, — молвил он чуть погодя. — Ходит, как матрос, враскачку, силу свою пробует. И ямочка у него на подбородке должна женщинам нравиться. Только он простодушный, Катюша.

— Как это — простодушный? — удивилась она.

— Хочет верить каждому, это по глазам его видно.

Злится на себя из-за этого, но все равно хочет. Не разучился еще хотеть.

Кравченко на это только хмыкнул.

— Это были шаги убийцы — я ему так и сказал. — Мещерский изрек это так, словно не сомневался, что они следят за его мыслями, а не за предыдущей темой беседы. — Если бы я только вышел в этот миг в коридор!

— Ну почему ты так в этом уверен? — спросил Кравченко.

— Потому что он бежал, Вадя. Летел сломя голову. Он хотел скрыться по какой-то причине.

— Но почему ты уверен, что он бежал уже после убийства, может, он несся рысью ее убивать?

— То есть как почему? Сережка же слышал: что-то грохнулось на пол, — Катя вся так и светилась от осенившей ее догадки. — А это упала Балашова! Он убил ее и попытался скрыться.

— Балашову убили в зале. А Сережка сидел в другом конце здания. И ты, Катька, лучше помолчи со своими озарениями. Шлепнулось ведь за стеной, то есть в соседнем кабинете.

— Или через кабинет, если окно было там открыто. Или через два… Нет, через два я бы не услышал. — Мещерский устало откинул голову на спинку кресла. — Ясно же только одно: он был в здании, ребята. Я его наверняка видел, когда шел к себе, ну там, в коридоре, где мне попалось столько незнакомых.

— Почему он ее укокошил именно там, в музее? — Кравченко хмурился. — Зачем так глупо рисковать? Ну уж если его так тянет к старикам, сел бы снова в засаду на дальней станции, как в прежних случаях, подкараулил бы в безлюдном месте бабульку — и забавляйся сколько душе угодно.

— Это у него был импульс, мгновенная, неконтролируемая вспышка. Ну как затмение — накатило, и все, — снова влезла Катя. — Психи, они все так непредсказуемы.

Мещерский обернулся к ней.

— Меня про Витьку там спрашивали, — сказал он тихо. — Особенно следователь прокуратуры допытывался: давно ли дружите, правда ли, что он служил в Афганистане. Про других-то я вообще ничего не могу сказать. Так меня все про него пытали.

— Ну так и должно быть. У ментов такой стереотип мышления: раз афганец, значит, того, сдвинутый, — Кравченко постучал пальцем по лбу. — Синдром войны. Да ты не переживай, князь. Тебя про него, а его про тебя долбали. Они ж синхронно по всем фигурантам работают в таких случаях. А ведь ты теперь тоже, Серега, подозреваемый по делу века. Поздравляю.

— Мерси, — Мещерский поморщился. — В нашем роду за триста лет никто еще не привлекался к следствию и суду.

— Надо же кому-то первым быть. Ну ладно, молчу, — Кравченко хлопнул его по руке. — Итак, братцы, главная версия следствия по делу — геронтофилия, так?

— Да, — Катя пригорюнилась. — Я вчера кое с кем в розыске переговорила. Они, правда, как всегда, в запарке там. Кемеровскую бандгруппировку взяли, за ней пятьдесят трупов по всей стране. А Колосову шеф выволочку устроил: выговор объявил, а также «личное усиление». К кемеровцам его и близко не подпустили. «Будешь, — говорит, — работать день и ночь по геронтофилу, пока не раскроешь. Замкнул дело на себя, значит, действуй».

— И помощи не проси, — хмыкнул Кравченко. — Да знаю я эту систему. У нас в конторе тоже так было, а чуть что — неполное служебное.

— Этот геронтофил, он какой-то бестелесный, — продолжала Катя. — Точно призрак. Ни отпечатков пальцев его нет, ни выделений, — она кашлянула, — ни следов.

— Но в двух случаях следы были.

— Непригодные для идентификации. Смазанные.

— Обезьяньи, — Кравченко снова ухмыльнулся. — А пинкертон твой действительно простодушный, оказывается.

— Такой же, как и ты.

— Не такой, — он поймал ее за руку, потянул к себе.

— Пусти меня!

— Не такой, а… хуже. Ну, скажи: Вадечка лучше.

— Отстань, мы о серьезных вещах говорим!

— Разве можно в двух различных ситуациях одинаково поскользнуться в грязи? — Мещерский удивленно поднял брови.

— Можно. Я вон зимой по сорок раз в день скольжу, — заверила его Катя. — Просто у меня слабые ноги. И плохая координация движений.

— Координация движений? Интересно. Я подумал: Ну ладно, неважно. А зачем ему рубила? — Мещерский поглаживал ладонью подлокотник кресла. — Почему именно рубило он брал с базы в качестве орудия? Он мог бы взять любой предмет, достаточно тяжелый: свинцовую болванку, лом, дубинку, нож, наконец.

— Он не режет свои жертвы, а убивает тем же способом, которым убивали неандертальцы, — выпалила Катя.

— Это всего лишь совпадение. Такого быть не может.

— И ничего не совпадение. Колосова это просто сразило сначала. Вот только он до сих пор причины не поймет.

— И мы ничего не поймем в этой ерунде, — Кравченко поднялся. — Тут даже мозги себе засорять не стоит. Если он геронтофил, у него своя причудливая логика поступков. А может, и логики никакой нет.

— Нет, логика есть. Есть, — Мещерский закрыл глаза. — Почему же он бежал, а? Что его заставило?

* * *

Мысли примерно на эту же самую тему, но несколько иного плана не давали покоя и Никите. После тяжелого разговора с начальством он, взвинченный и злой на весь свет — как же, посмели усомниться в его профессионализме в присутствии его же собственных подчиненных! — не поехал домой, а остался на сутки.

Было два часа ночи. По всему управлению свет был погашен. Освещалась только дежурная часть розыска. Мимо колосовского кабинета по коридору пробухали тяжелые башмаки: дежурная группа в составе оперативников и сотрудников спецподразделения вернулась с обыска одного из тайников кемеровской бандгруппировки. Операция закончилась удачно: изъяли много стволов, три радиоуправляемых мощных взрывных устройства, средства связи. В коридоре слышались усталые, но довольные голоса коллег. А Никита впервые за все время работы чувствовал себя выключенным из их жизни, лишним в том самом месте, которое давно уже стало для него вторым домом.

"Почему он разувался в лесу? — сверлила неотступная мысль. — Что за блажь бегать босиком? А здесь, в здании на Колокольном, как он действовал? Тоже разувался? И почему он так рисковал, напав на очередную жертву при стечении народа? Неужели больше не мог терпеть?

Или вообще уже не способен себя контролировать, адекватно оценивать ситуацию и собственное поведение?

Нет, нет, моя главная ошибка в том, что я рассматриваю каждый раз одно отдельное происшествие, фактически останавливаюсь на эпизодах, частностях. А надо попытаться охватить всю картину в целом, все четыре убийства. Они похожи и не похожи, как и мои подозреваемые. Во всех четырех мы имеем потерпевшими пожилых женщин. То есть налицо определенный устойчивый выбор объекта. Далее, в двух случаях из черепов извлекался мозг, в двух на месте происшествия оставляют нечеткий след, в двух же случаях на потерпевших разрывают одежду. В трех случаях трупы вытаскиваются на видное место, и во всех случаях у жертв не трогают ценностей. Ну и? Вписывается ли все это в картину действий геронтофила? И да, и нет. И что дальше? — Он опустил голову на руки, закрыл глаза: вертелись и вертелись какие-то сияющие багровые круги. — Я застопорился на семерых подозреваемых. Правильно ли это? Да. Потому что все они имеют отношение к орудию преступления — мустьерскому камню. Но Иванову вроде бы теперь можно отбросить. Или… А кто проверит, действительно ли она в тот день оставалась на базе? Обезьяны, что ли, ей алиби сделают? Бесспорный факт только в том, что ни один свидетель не видел ее в институте. Но здание большое и дверь черного хода не была заперта… Однако Иванова — женщина. Подвержены ли они подобному психозу? Вот в чем вопрос.

И вообще, каждый, каждый из них своей личностью, своим поведением способен объяснить только какой-то отдельный штрих всей картины: Суворов — нездоровое влечение к противоположному полу, Родзевич — возрастную ориентацию, Ольгин и Званцев — интерес к вопросам патологии поведения, Павлов — ранение и афганский синдром… Как, интересно, у него дела по тому случаю? Не слишком ли прокуратура его жмет? Если бы не он, в Каменске убили бы еще одного ребенка. — Колосов тряхнул головой, стремясь вернуть мысли в нужное русло. — Итак, среди них должен быть один, кто объединит все эти штрихи. Один-единственный. Кто же из них настолько безумен? Кто способен ради своей безумной идеи забыть даже элементарную осторожность? И разве можно вот так виртуозно скрывать это маньячество? Или… или это все-таки не страсть. Не геронтофилия. Но тогда что ж это такое?!"

Из тьмы за окном кабинета выплыло видение: шимпанзе, прильнувший к прутьям клетки. Звериный оскал на таком его карикатурно-человеческом лице. Камень, зажатый в лапе, долбящий и долбящий по дубовому диску. Интересно, удалось Хамфри в конце концов его разбить ?

Надо ехать на базу, не откладывая. Ведь я так и не знаю до сих пор, что там у них происходит.

* * *

Утром он отправился в Новоспасское. Было воскресенье. А он чувствовал себя паровозом, который сошел c рельсов, но так и не сбавил хода. Его влекло странное чувство, Любопытство — это было бы сказано слабо. Страсть — сильно. Жажда истины — слишком патетично. Никите просто хотелось ЗНАТЬ.

Глава 40

ЛЮДИ И ЖИВОТНЫЕ

В Москве лил дождь, но уже за Кольцевой его словно ножницами отрезало. Никита выключил «дворники», притормозил и протер лобовое стекло ветошью. Небо обложили низкие тучи. В воздухе сгустилась мгла. И зелень тополей, росших по краям шоссе, напоминала в ее призрачном освещении пятна масляной краски. Парило.

Ворота базы Колосову открыл вечный привратник Суворов.

— Ну как у вас тут дела? — с наигранной бодростью спросил Никита.

— Нормально, как всегда. А что… вы к нам по делу?! Есть новости?

— А вам не терпится узнать новости, Женя? Какой вы любопытный.

— Как и вы. — Лаборант пропустил его внутрь. — Званцев, если это он вам нужен, в первом секторе, а Венедикт Васильевич и Зоя Петровна в смотровой.

— Мне Ольгина надо повидать.

— А он на похоронах. Вы разве не знаете, что сегодня ее похороны?

— Знаю, а вы почему не там?

— Я обязан?

— Нет, конечно. Я просто так спросил.

— От нашего дружного коллектива туда поехал Александр Николаевич. — Лаборант смотрел на гравий у себя под ногами. — Мне кажется, этого вполне достаточно для соблюдения приличий.

— Как вы витиевато говорите, Женя. Ваши сверстники сейчас так не умеют изъясняться. Вам вообще сколько лет?

— Двадцать шесть.

— Чудный возраст, — Колосов улыбнулся. — Мне вот тоже не мешало бы повернуть стрелочки годков этак на восемь вспять. Глядишь, вышло бы что-нибудь более путное. Но время есть время, ничего тут не поделаешь. Течет сквозь пальцы, зараза.

Лаборант теперь напряженно смотрел на него и словно выжидал — не скажет ли еще чего-нибудь. Не дождавшись, однако, снова опустил голову.

— Так, значит, в четверг вам коллеги зачем-то понадобились? — тихо спросил Никита.

Ответа не последовало. Но когда он уже двинулся к обезьяннику, Суворов догнал его и схватил за плечо.

— Вы… вы мне правду тогда говорили, а? — спросил он шепотом.

— Святую. Я вам друг, Женя.

— Ну… ну и я вам тогда. И я не дурак, запомните, что бы вам про меня ни плели. И вот что: будьте поосторожнее тут.

— С кем?

Лаборант дернул головой, словно его взнуздали. Жест мог относиться к чему угодно: к густым зарослям сирени, к сектору первому, к базе в целом.

— Я вас предупредил, — и он, не оглядываясь, зашагал к воротам.

Колосов же направился в противоположную сторону. Из открытого окна ветлечебницы до него донеслась симфоническая музыка. Потом послышался треск, видимо, включенное радио реагировало на дальние грозовые разряды.

— День добрый, — окликнул Колосов. — Венедикт Васильевич, это вы?

В окно высунулась Иванова — в белом халатике с короткими рукавами, тут же исчезла и через минуту снова; возникла перед начальником отдела убийств уже на посыпанной гравием дорожке — негодующая, розовая и весьма от этого похорошевшая.

— До каких пор будет продолжаться этот произвол? — Руки ее поднялись, словно она намеревалась впиться в колосовскую рубашку, но тут же опустились. — Я вас или не вас спрашиваю? Или у нас уже совершенное беззаконие?! Его же опять посадили, а он ни в чем не виноват! Судья его выпустила до суда под залог. А вы… Да как вы смеете не исполнять судебные решения?!

— Юзбашева не я посадил на этот раз, Зоя Петровна. Обращайтесь в прокуратуру, в Москву. Решения вашего милосердного судьи никто не отменял, но в настоящее время Юзбашев задержан не по краже, а по обвинению в убийстве. — Тут Никита слегка покривил душой: этолога задержали на десять суток. Обвинение ему пока предъявлено не было.

— В убийстве? Кого? Нинель Григорьевны?

— На его одежде обнаружена кровь группы потерпевшей.

— Но Женя сказал мне, что Костька порезался!

— Порезаться можно при различных обстоятельствах, Зоенька Петровна.

— Но он не убийца!

— Вы так в нем уверены?

— Конечно.

— Вы, значит, так его любите?

Она отступила на шаг. Лицо ее дрогнуло. Было видно, что ей трудно говорить.

— Да, да, да! Не отнимайте его у меня, не ломайте нам жизнь. Пожалуйста, ну прошу вас!

— Вы никогда не замечали, что Юзбашева интересуют пожилые люди?

— В каком смысле?

— В этом самом.

— Нет, никогда ничего подобного. Что за чушь?

— Вы врач, значит, можете судить вполне профессионально: как он вообще, а? Нормальный мужик?

Она смерила Колосова ледяным взглядом, ответила с плохо скрытым презрением:

— Думаю, многие, кого я знаю, могли бы ему во многом позавидовать.

— Да? Зависть — скверное чувство. Пережиток. Я вот стараюсь его полностью в себе истребить. А где вы сами были в тот четверг, Зоя Петровна?

— Я? Как где? Здесь. Наши за деньгами уехали. Надо же было кому-то остаться. И потом… ну, мне не хотелось видеть, как они там будут обращаться с Костей. Я ведь говорила ему, чтобы не ездил туда — все равно ничего, кроме унижения, не получит. Бог с ними, с деньгами. Но он упрямый, как мул. Всегда делает так, как решил. Ну, я н не хотела, чтобы его топтали там у меня на глазах, вежливо давая понять, что имеют дело с презренным вором. Они и так все меня тут осуждают, хотя и молча.

— За что?

— За то, что внесла за него залог.

— Верность, оказывается, не покинула сей бренный мир, Зоя Петровна.

— Что-что?

— Хотел бы, чтобы и за меня вот так… заступились. Но, — Никита усмехнулся, — кому везет в картах, на любовь рассчитывать не приходится. А насчет Юзбашева вашего… Хотите ему помочь?

— Конечно!

— Тогда скажите мне, только честно: вы сами кого-нибудь подозреваете теперь?

Иванова решительно покачала головой: нет.

— Я конкретизирую вопрос: ваши коллеги порядочные люди?

— Естественно.

— Нормальные?

— Естественно!

— И вы ничего этакого ни за кем… ну как врач… Иванова с изумлением смотрела на Никиту. И вдруг лицо ее скривилось от уже не сдерживаемого презрения:

— Да вы с ума сошли! Как вам не стыдно нас… их обвинять! Как вы можете?

Колосов еле устоял, чтобы не плюнуть в сердцах: бабье. Что с него возьмешь, кроме визга, истерики и р-р-роковой любви?

Олега Званцева он увидел на крыльце его избушки. Тот неумело орудовал молотком, пытаясь сколотить грубое подобие ящика.

— С утра и уже в трудах. Здравствуйте, Олег.

— Здравствуйте. Есть новости?

— Пока нет. Вы точно сговорились тут, я все же не почтальон.

— Послушайте, но ведь то, что произошло, Никита Михайлович, это ни в какие ворота… Нинель Григорьевна… Что все-таки случилось? За что ее убили? Кто? — Званцев обхватил короткими ручками ящик, испуганно взирая на Колосова. — Мы чуть с ума тут не сошли. Что все-таки это? Вы мне можете объяснить?

— Происходят одно за другим серийные убийства, Олег. Слышали такой термин? Калягина и Балашова, к сожалению, не единственные жертвы. Есть и другие. Скрывать это больше не хочу.

Званцев уронил ящик себе на ногу и приглушенно выругался.

— Кто-то убивает пожилых людей. Намеренно их выбирает, понимаете? Кто-то, обитающий неподалеку от этого чудесного места. Давайте-ка где-нибудь присядем, Олег, согласны?

Они опустились на ступеньки. Званцев снял свою любимую панаму, с которой не расстался даже в дождливый день, вытер вспотевшую макушку и жалобно попросил:

— У вас сигаретки не найдется? От таких известий прямо…

Никита достал. Они закурили.

— После известных событий прокуратура очень заинтересовалась вашей базой, — солгал Колосов с непроницаемым лицом. — На днях сюда приедет следователь, ждите. Думаю, от вас потребуют полный отчет о всех проводимых вами исследованиях.

— Да пожалуйста, мы разве скрываем? Можно и сюда не ехать, а ознакомиться в институте с исчерпывающими документами. А отчеты мы каждый квартал здесь составляем и направляем в…

— Прокуратуру интересует не программа профессора Горева, Олег.

— А что?

— Кое-что иное.

— Что именно?

— Ваша программа. Не знаю уж, как она у вас там называется, но слышал, что следователь связывался с кем-то из институтских сотрудников и вопрос шел о какой-то программе по изучению патологии поведения приматов.

Званцев глубоко затянулся.

— Ну а кто что скрывает-то? — спросил он пылко. — Пусть приезжают, я им все и по этой теме представлю. Что в этом тайного?

— Ну это не мне судить, что тут у вас тайное, что явное. Я слабо разбираюсь в вашем предмете. Следователь гораздо лучше. Он человек с университетским образованием, ба-алыпой умница. И знаете, он очень, очень заинтересован вашими тут делами, — Никита интимно понизил голос.

— Вы так говорите, словно мы тут водородную бомбу изобретаем, — фыркнул Званцев.

— Не знаю, что вы тут изобретаете, но опыты свои отчего-то держите в секрете. Я давно это заметил.

— Нет никакого секрета!

— Я с Юзбашевым беседовал. Так он кое-что мне поведал любопытное. О некоем зарубежном фонде, чьи средства порой расходуются несколько, я бы сказал, волюнтаристски. О каких-то опытах над животными, которые он пытался тут у вас прекратить, за что вроде и пострадал безвинно.

—. А вы ему больше верьте!

— Я не верю, я слушаю то, что мне говорят, Олег. И делаю собственные выводы. Но когда кто-то на мои вопросы пытается отмолчаться или ввести меня в заблуждение, начинаю свирепеть.

— Простите, Никита Михайлович, я не вполне понимаю, какое отношение имеет к вашим серийным убийствам наша работа, — сухо сказал Званцев. — Я физиолог по образованию, поэтому мне трудно понять вашу логику юриста.

— Какие именно опыты вы здесь проводите? — разделяя слова, произнес Никита.

— Разные.

— Это не ответ.

— Ну, тогда пойдемте покажу. У меня как раз один из них с утра идет. — Званцев встал и открыл дверь в избушку. — Это одно из наших плановых исследований.

В его «святая святых» на этот раз Никита вступил с некоторой осторожностью. Огляделся. Так, ничего особенного: стеллажи, стол с приборами — в основном какая-то электроника, компьютер. На полу у открытого окна стояла пластмассовая емкость с высокими бортами — нечто среднее между маленькой бочкой и лоханкой.

— Ну, смотрите, раз вам так интересно, — Званцев подвел его к ней.

Внутри Колосов с тайным отвращением увидел… белых мышей. Они барахтались в заполняющей емкость воде, тщетно пытаясь выбраться наружу, скользили по мокрым бортам и плюхались обратно. Их было там около десятка, а на дне лежало еще штук пять, уже утонувших.

— Что это за мерзость такая? — не удержался Колосов.

— Это опыт определения резистентности и ее изменения в связи с фазами полового цикла у теплокровных, — Званцев холодно усмехнулся. — Мы изучаем поведение в экстремальной ситуации. Результаты свидетельствуют, что устойчивость к нагрузке напрямую зависит от полового цикла живого организма. Эти вот животные погибли спустя час после начала эксперимента, а эти плавают уже около трех часов. Они более выносливы.

Колосов смотрел на крошечных белых созданий, обреченных на смерть. Потом перевел взгляд на Званцева.

— Инстинкт заставляет мышей бороться за жизнь, — пояснил тот. — Мы пытаемся установить взаимозависимость между выносливостью и половыми функциями организма. А вот другой опыт, — он нагнулся и выудил одну из мышей. Подошел к столу, положил зверька на какой-то прибор, прижав металлической планкой, так что тот не мог двигаться, а только сучил голыми розовыми лапками. Окунул в склянку с какой-то жидкостью пипетку и капнул на лапку мыши. Та судорожно задергалась. — Инстинкт заставляет ее пытаться избежать болевого раздражителя. Смотрите, как животное активно реагирует.

— Что у вас в пипетке?

— Соляная кислота.

— Ей же больно!

Званцев с удивлением глянул на начальника отдела убийств, а затем капнул из пипетки себе на руку. Подержал, потом сунул руку под кран. На коже его багровел ожог. Он достал из ящика стола бактерицидный пластырь и заклеил ранку. На лице его при этом ровным счетом ничего не отразилось.

— Что вы так смотрите, Никита Михайлович?

— Что вы делаете с обезьянами? — хрипло спросил тот.

— Вам действительно интересно?

— Действительно.

— Тогда пойдемте.

Они медленно шли вдоль клеток. Колосов увидел, как его спутник вдруг достал из кармана халата какую-то пластмассовую пластину — нечто среднее между пейджером и пультом управления. Деловито начал что-то настраивать, нажимая многочисленные кнопки.

Обезьяны на этот раз не проявили к ним никакого интереса. Чарли был занят тем, что поедал очищенный апельсин, Флора, как всегда, искала у себя в шерсти. Хамфри раскинулся в расслабленной позе на полу клетки. Перед ним Званцев остановился.

— Привет, старина, — поздоровался он. — Что, сыро? Они у нас куксятся в ненастную погоду, — пояснил он. — Настроение падает. Ничего, мы ему сейчас настроение немножко поднимем.

Он нажал на пульте какую-то кнопку. Раздался щелчок, потом негромкое жужжание. Хамфри вдруг с удивлением поднял голову, вытянул губы трубочкой. Из груди его вырвалось раскатистое «А-р-р-р». Затем он ударил ладонью в бетонный пол и вдруг разразился каким-то сатанинским хохотом. В чертах его лица, только что печальных и сосредоточенных, все самым странным образом изменилось: теперь они были преисполнены блаженства. Шимпанзе хохотал, кудахтал, упал вдруг на спину и начал кататься по полу словно в приливе дикой, всепоглощающей радости. Званцев снова что-то переключил. Смех оборвался. Послышалось глухое уханье. Обезьяна снова оказалась у прутьев. Теперь лик ее исказил оскал: точно разрезал на две части. Колосов не отрывал взгляда от кривых желтых клыков, словно загипнотизированный. Хамфри просунул сквозь прутья мускулистую руку, слабо перебирал пальцами, словно звал.

— Что, черт возьми, с ним происходит? — прошептал Никита.

— Резкая смена настроений, вы же видите. Несколько необычно, да? Непоследовательно. — Званцев опять что-то переключил.

Обезьяна вдруг сорвалась с места, бросилась к кормушке и начала жадно поедать что-то, запихивая пищу обеими лапами в рот. Глотала, беспрерывно озираясь: не отнял бы кто. Снова щелчок и жужжание — и Хамфри с визгом кинулся в противоположный угол клетки, забился туда, сжавшись в комок, и завыл, точно от смертного ужаса. Мощное тело его била дрожь.

— Я раздражаю нервные центры, расположенные в гипоталамической области его промежуточного мозга. — Званцев выключил устройство. Хамфри затих. Лапы его подергивались. Он всхлипывал и дышал, как раненый на поле боя. — Мы изучаем промежуточный мозг и его реакцию на различные раздражители. У Хамфри сейчас мною были задеты центры удовольствия, внимания, голода, страха. Хотите, покажу еще и агрессию?

— Нет, ради бога, не надо! — Колосов отвернулся. — Как вам это удается на расстоянии?

— В его мозг введены тончайшие электроды. Это не так уж и сложно. Нечто вроде «жучков» — специальное устройство, позволяющее проводить опыты с мозгом.

— Зачем же нужно так его мучить?

— Мучить? Но это работа, это научная работа. Это исследование. Мы наблюдаем и изучаем мозг примата, его реакцию — адекватную, неадекватную, нормальную, аномальную. Пытаемся выявить и некоторую патологию, ее причины. А главное — возможность воздействия на поведение животного, контроль за ним.

— И с центром памяти вы таким же образом экспериментируете?

— Да, — Званцев настороженно прищурился. — Я показал вам основное, естественно, это, так сказать, каркас всего. А мы занимаемся всей этой проблемой более подробно. Помните, тот наш разговор о Флоре? Так вот. Без подобных экспериментов понять то, что с ней происходит, невозможно. Сначала надо выявить весь механизм явления, установить закономерности, изучить…

— У нее тоже и у Чарли… — Колосов кивнул на клетки. — У них тоже «жучки» в мозгу?

— Нет, эту часть исследований мы ведем только на Хамфри. Он на нас не в обиде, молодчина. Ну, заслужил, заслужил, сейчас тебе станет лучше. — Званцев опять включил свой пульт, и Хамфри вдруг возбужденно запрыгал по клетке, радостно хихикая и подвывая, словно его снова переполнила радость. Никите показалось, что он слышит смех безумного.

Они вернулись к избушке. Званцев снова опустился на ступеньки, Колосов остался стоять.

— Вы добрый человек, Никита Михайлович. Мягкий, несмотря на род вашей службы, — Званцев смотрел на него снизу вверх. — Я догадываюсь, что кое-что вам было неприятно сейчас видеть. Но поверьте, это не издевательство над животным, не наше праздное бездушное любопытство. Это серьезная работа. На карту тут многое поставлено. Мозг антропоида и мозг человека во многом сходны. И тот, и другой требуют изучения, это азбучная истина. У познания же нет легкого пути. Видите ли, так уж заведено, что все в этом мире — от оружия до лекарств — сначала испытывается. Как — вопрос особый. Но нас должен интересовать только конечный результат.

— Кого это — нас, Олег?

— Вас, меня, ваших и моих детей. Им жить в мире после. Наверное, вам хочется, чтобы они были здоровыми, духовно развитыми, счастливыми. Полноценными, наконец?

— У меня нет детей.

— А у меня есть, — Званцев помрачнел. — Я вам никогда не говорил: я развелся с женой. А наша единственная дочь находится в спецбольнице. Церебральный паралич. Ей семь лет. Она не разговаривает и никогда меня не узнает. Дурная наследственность.

Колосов опустился рядом с ним на ступеньки.

— Как долго они живут? — спросил он после паузы.

— Обезьяны? Иногда два, иногда три года.

— А потом?

Званцев равнодушно пожал плечами.

— Потом обычно мы приобретаем новых. Как сейчас будем выходить из положения, понятия не имею. Средств у института нет.

— Вы видели в четверг Балашову?

Вопрос явно оказался неожиданным: Званцев вздрогнул.

— Да. Утром. Мы ведь приехали в институт рано. Кажется, в одиннадцать Нинель с Павловым Витей приехали из банка. Я с ними в вестибюле столкнулся.

— Вы с ней говорили?

— Ну да, как обычно, мы ведь давно не виделись. Я с весны отсюда практически не вылезаю. Она все же теперь мой начальник… Была, да… Говорили, о чем подчиненные говорят с теми, кто ими командует.

— Во сколько вы получили деньги?

— Около двенадцати, может, позже. Там была очередь.

— А потом?

— Потом я пошел в нашу лабораторию. Тоже, знаете ли, сто лет уже не заглядывал. К тому же мне там надо было пополнить кое-какие записи. Все равно делать было нечего: на электричку мы не успевали до перерыва.

— Да, перерыв этот… Где лаборатория располагается?

— На первом этаже.

— И наверх в музейные залы вы, значит, не поднимались?

— Зачем мне было туда подниматься? — В глазах Званцева мелькнула колючая искорка. И тут же погасла. — Между прочим, меня обо всем этом там, на месте, следователь прокуратуры спрашивал. Все есть в протоколе моего допроса.

«Спрашивал, да правды не узнал», — подумал Никита.

— Извините, мне надо работать. Я еще чем-то могу быть вам полезен, Никита Михайлович?

— Да нет, уже нет. Спасибо.

— А скажите, это правда, что Балашову убили нашим экспериментальным образцом? — спросил вдруг Званцев. — Мне Пухов и насчет бабы Симы что-то говорил, только я не понял.

— Калязину убили мустьерским рубилом, изготовленным в лаборатории вашего института. И других тоже.

— Других?! Кого?

— Совершено четыре зверских убийства, Олег.

— Так что же вы мне сразу не сказали?

— А что бы это изменило? Вам есть что сообщить по этому поводу?

— Нет.

— На нет и суда нет. Вас когда в прокуратуру вызывают?

— Понятия не имею. Следователь сказал, если потребуемся, он свяжется с Шуркой, с Ольгиным то есть.

— Следователю виднее. Не буду вас больше отвлекать от вашей интересной и сложной работы, Олег. Всего хорошего.

Колосов возвращался к воротам. И снова со стороны клеток донесся визг. Уже научившись различать голоса обезьян, Никита узнал голос Чарли — так истошно и жалобно мог голосить только этот малыш. И вдруг Колосов застыл на месте. Вспомнилось полузабытое уже замечание заведующего серпентарием Родзевича об этом самом Чарли, некогда нашкодившем в серпентарии: «Странно, что шимпанзе приблизился к змеям. Это аномально».

Никита медленно двинулся дальше. Ну хорошо, если резкие аномальные изменения в поведении одной обезьяны вызваны раздражением введенных в ее мозг электродов, то что вызывает аномалии в поведении другого животного, чей мозг свободен от этих вот «жучков»? Или я что-то тут не совсем понимаю, или… мне показали не все. А может, только сделали вид, что показывают? Вешали лапшу? Я же здесь как в темном лесу. Даже спросить не знаю о чем. Вот об меня и вытерли ноги.

Он отпер ворота и аккуратно и плотно прикрыл их за собой. Сел в машину. Не хотелось смотреть на свое лицо, мелькающее справа в боковом зеркале. Ладно, господа естествоиспытатели. ЛАДНО. НЕ ХОТИТЕ ПО ПРАВДЕ, БУДЕМ С ВАМИ ПО КРИВДЕ.

Он взглянул на небо. Тучи над головой напоминали грязные половые тряпки с неотжатой водой. Пожалуй, и тут сейчас ливанет.

Нет, в дождь такое не получится. Надо дождаться ясной погоды. Когда все будет далеко и отчетливо видно. Лишь бы спецтехника не подвела.

Глава 41

ОХОТА НА ПЕЩЕРНОГО МЕДВЕДЯ

В Новоспасское он вернулся во вторник. Сутки пришлось пропустить потому, что погода стояла ненастная, на вторник прогноз вроде бы обнадежил, хотя составить себе полное представление о грядущем дне было по-прежнему трудно.

Колосов заставил себя подняться в три часа утра: ем) не терпелось приехать на базу как можно раньше. Было холодно. Из безмолвных переулков тянуло каменной плесенью, город еще видел седьмые сны. Но небо на востоке уже начинало бледнеть. Затем тьма в считанные мгновения словно растворилась, ушла куда-то, оттеснённая полосами прозрачно-зеленого и фиолетового цветов Диск луны на ущербе вылинял, истончился, и еще ярче засияла утренняя звезда — пастушеская Венера. Всю дорогу до Новоспасского Никита видел ее перед собой, точно настырного светляка, зависшего над пустынным шоссе. Звезду не заслоняли тучи, и это уже вселяло надежду на удачу.

К базе он подъехал со стороны Спасска. Свернул с дороги, загнал машину в ельник. Бережно вытащил из салона увесистую спортивную сумку и зашагал вдоль бетонного забора к пролому.

В сонном лесу царила торжественная чуткая тишина. Из сырых ложбин и оврагов ветерок доносил запах мокрой травы, гниющей листвы, земли и хвои. И еще в лесу чуть кисловато, но вкусно пахло грибами. Никите попался под ноги роскошный пунцовый мухомор, потом еще один, еще. Он хотел было сшибить их ногой, но потом пожалел.

У пролома он остановился. Прислушался. Нет, лес абсолютно безмолвен и здесь, с внешней стороны забора, и там, на территории базы. Ели, березы, дубы, рябины и сосны — точно частокол на фоне светлеющего неба. Он, пригнувшись, нырнул в дыру. Шел, озираясь, выбирая место для своей грядущей…

— На охоту никак собрались, товарищ майор? Никак важный зверюга наклевывается? — так сказал дежурный по оперативно-техническому отделу, накануне вечером выдававший Колосову спецтехнику — мощную оптику и набор хитрых «ушей» — приспособлений для прослушивания на дальнем расстоянии. — Будьте покойны, для любой охоты эти игрушки сгодятся. Даже на сверхкрупную дичь. Пользоваться знаете как?

Колосов кивнул: со спецтехникой он дружил давно и серьезно.

Главным объектом наблюдения он выбрал сектор первый — обезьянник. Если на базе и происходит нечто странное и зловещее, истоки, судя по всему, надо искать у предков. Приближаться к клеткам не стал из осторожности: еще почуют макаки, гвалт поднимут. Подслушивающий «жучок»-микрофон закрепил на березе метрах в двухстах от клеток. Тщательно настроил приемйое устройство: загорелся красный индикатор — вроде работает. Теперь настала очередь позаботиться о том, чтобы выбрать наиболее удобное место для визуального наблюдения.

Самый оптимальный вариант, конечно, был «верхний». Колосов придирчиво осмотрел несколько деревьев: то слишком сухое, это тонкое, то — гладкое без сучков. Подходящей оказалась дикая груша, корявая, старая и какая-то уютная: на развилке ее толстых ветвей так и тянуло свить теплое гнездышко. Никита с огромной осторожностью пристроил оптику, затем вскарабкался сам: «Эх, кто тут Тарзан, еще поглядеть надо. Только наши б не узнали, а то засмеют». Кое-как закрепившись страховкой, он начал настраивать гляделки — так непочтительно именовали эти великолепные цейсовские изобретения бывалые асы из оперативно-технического. В дополнение к ним у него имелся и мощный полевой бинокль, его, к счастью, и настраивать было нечего.

А потом потянулось долгое томительное ожидание. Первые лучи солнца уже сушили росу на траве и листьях. Птицы проснулись и завели свой вечный мелодичный треп в густых кронах. Заметно потеплело. И Никита тихонько начал дремать.

Из предосторожности он все же надел наушники — не пропустить бы чего в этой нирване, еще раз проверил страховку. Глаза его слипались, веки тяжелые, он чувствовал — еще мгновение, и он… Резкий злобный визг едва не сбросил его с дерева. Он поправил наушники, умерил громкость на приемнике и прильнул к окуляру: обезьяны проснулись. Все было отчетливо видно, слышно довольно сносно, но с какими-то трескучими помехами, однако он пока не чувствовал в себе жилки натуралиста-любителя, а потому оперся спиной о ствол груши, вытянул поудобнее ноги и подставил лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву: бог с ними, с макаками, успеем еще налюбоваться.

Так прошел час, миновал второй. Около половины седьмого у клеток наконец-то появился заспанный лаборант. «Ага, маменькину сынуле теперь тут ночевать разрешают. Калязиной-то нет. Вот он и радуется на природе. Ну и куда же ты у нас, сынуля, чешешь?»

Лаборант «почесал» в неизвестном направлении — скрылся за углом обезьянника. Минут через двадцать вынырнул с ручной тележкой, нагруженной овощами и фруктами. Предки встретили его ликующим уханьем, суетной мимикой и одобрительными жестами.

Колосов лениво наблюдал процесс кормления приматов. Суворов клеток не открывал. Металлическим крюком он вытягивал кормушки на безопасное расстояние, накладывал порции овощей и с грохотом задвигал обратно. В семь у клеток появился второй посетитель — Званцев. Голый по пояс с махровым полотенцем на шее. Он похлопывал по прутьям, бормоча что-то нечленораздельно-ласковое. До Никиты в наушники доносилось: «Молодец, дурачок… жуй хорошенько…» Словом, демонстрировалась полная идиллия взаимоотношений. Никита навел объектив на Хамфри. Тот сосредоточенно трудился над кормушкой. По бороде его текла слюна. Куски яблок, репы и дыни исчезали с удивительной быстротой. «А и верно, классная оптика, — отметил Колосов. — Какое четкое приближение объекта. А ты, смазливый мужичок, оказывается, предок. Вон как на тебя дама пялится».

Флора, прильнув к боковой сетке, угрюмо наблюдала, из своей клетки за соседом. Видимо, ей мерещилось, что Хамфри достались лучшие куски.

И тут на дорожке появился Ольгин в спортивном костюме цвета болотной ряски. Обезьяны мигом встревожились. Чарли заметался из угла в угол, затем вскарабкался на сук, укрепленный под самым потолком. Флора ощерилась. Хамфри тоже прекратил есть. Он уцепился длинными руками за прутья и замер.

— Ешь, — произнес Ольгин. Колосов слышал его хрипловатый баритон в наушниках совершенно отчетливо. — Ну-ка ешь, тебе это сегодня особенно нужно. Я кому сказал.

Никите показалось, что антрополог подкрепит свой приказ нажатием кнопки на том самом «мозговом раздражителе», однако ничуть не бывало. Ольгин достал из кармана яблоко, показал обезьяне, надкусил, затем швырнул в клетку. Хамфри помедлил, затем потянулся к огрызку.

Ольгин направился к ветпункту. Потом прошло еще бог знает сколько времени. Солнце уже жарило вовсю. Никита ослабил страховку, скинул куртку, оставшись в футболке и джинсах: терять удобный пункт наблюдения из-за солнцепека он не собирался.

Только около одиннадцати ему наконец-то довелось увидеть нечто весьма странное, если не сказать больше.

Первой на этот раз появилась Иванова. За ней Ольгин и Званцев несли какой-то металлический чемодан. Его аккуратно поставили на гравий рядом с клеткой Хамфри. Начали раскрывать, раскладывать. Оказалось, что это прибор с проводами, сферическим экраном и наборной клавиатурой. «Осциллограф, что ли? — недоумевал Никита. — Вроде не похоже». Иванова села на раскладной матерчатый стульчик перед прибором и начала там что-то настраивать, подключать. И тут же треск в наушниках Колосова стократно усилился: появились мощные радиопомехи. Чертыхаясь, он прильнул к объективу.

Ольгин уже возился с запором, открывая клетку Хамфри. Обезьяна поднялась, ощерила клыки, с силой ударила себя несколько раз кулаками в грудь. Ольгин что-то говорил, видимо, успокаивая. Подошел Званцев, на миг закрыв собой всю картинку. Видимо, как раз он и пустил в дело «раздражитель», потому что Никита увидел, как Ольгин безбоязненно заходит в клетку, а Хамфри лежит на полу: морда его искажена, он визжит, однако не двигается и не защищается.

На голову обезьяне надели нечто вроде закрытого шлема с проводами. На волосатые запястья и щиколотки — резиновые манжетки. Колосов торопливо переводил объектив с одной точки наблюдения на другую. Вот Иванова склонилась над аппаратом. Званцев ей помогает. Они делают все четко, слаженно, быстро, видно, что не впервые. А Ольгин вытаскивает из нагрудного кармана что-то… что… Колосов увеличил резкость до максимума: ага, это шприц и ампула. В наушниках щелкнуло, потом донеслось:

— Вклю… осторож… — голос Званцева словно из гулкой бочки.

Ольгин сделал Хамфри укол в предплечье, прошло минуты две, и вдруг… Никита вздрогнул, покрылся холодным потом: наушники раздирало от дикого мучительного воя, словно волчья стая, попавшая в капкан, остервенело грызла ущемленные лапы. Вой вибрировал на самой высокой болевой ноте, потом опустился до рева, хрипа, стона. Хамфри широко разевал пасть и кричал, кричал. Никита не мог более этого выносить, сдернул наушники.

— Болевой синдром… Сердце… выдержит… — доносилось из них. Словно кузнечики стрекотали там металлическими голосами. Но все это перекрывалось приглушенным расстоянием, однако ясно различимым воплем терзаемого существа.

Обезьяна билась в конвульсиях, лапы ее дергались, голова в шлеме моталась из стороны в сторону. Ольгин, находившийся рядом, поддерживал ее.

— Два миллиграмма. Добавим еще… — неслось из наушников.

Новая инъекция. И снова леденящий душу вой. «Раз-дражитель… сердце… аритмия…» — это говорит Иванова.

Пересилив себя, Никита снова надел наушники. И смотрел, смотрел. Чарли и Флора бесновались в своих клетках. Их крики были так же дики. Но в них не звучала боль — только панический страх. В этой адской какофонии еле-еле различился голос Ольгина:

— Еще половину дозы. Я сказал, будем… Довести… хотя бы до…

— Нет, — это громко возразила Иванова.. — Сердечная деятельность… шока… нельзя… нет, он…

— Я знаю, что делаю!

— …не выдержит…

Колосов напрягся: у клеток назревал какой-то конфликт.

— Занимайтесь своей работой и не вмешивайтесь! — резкая команда Ольгина, точно лай, перекрыла шумы. Никита лихорадочно завертел настройкой: ага, может, так лучше будет слышно?

— Я отключаю… — Иванова уже сердилась, — срочно надо провести… Я иду за…

— Доведем до пяти…

— Нет! — Она вдруг наклонилась и действительно что-то отключила, потом вскочила со стула и сунулась в; клетку. — Он погибает! — Крик ее вонзился в уши Никиты. — Всему есть предел! Такая доза невозможна! Я не буду в этом участвовать!

— Тогда убирайтесь отсюда!

— Ну что вы в самом деле? Нашли время собачиться, — Званцев пытался утихомирить разгневанную женщину. — Чего ты выступаешь? Ты же знаешь, как это важно.

— Пять миллиграмм — это невозможно!

— Но мы должны же выяснить. А вдруг все получится? А это всего, лишь болевой синдром, обычная реакция.?! Это быстро пройдет. Ты же уже видела.

Иванова отступила. Как-то вся сразу обмякла. Отвернулась.

— Идите к себе, — сказал Ольгин. — Практически все завершено. Мы сами проследим. А это действительно всего лишь болевой синдром. Ничего страшного. Он у нас выносливое создание, — и он похлопал по груди затихшего Хамфри.

А потом Ольгин сделал еще одну инъекцию. Званцев, теперь занявший место за прибором, напряженно глядел на экран.

— Есть, — донеслось до Колосова. — Мозговые импульсы. Он реагирует.

Иванова, направившаяся было к ветпункту, резко обернулась.

— Это форменное зверство, — сказала она, и лицо ее скривилось. — А вы… У вас нет сердца. Просто его нет! Костька тысячу раз прав, прав, прав, — и она опрометью побежала по дорожке. Полы ее халатика парусили, а перетянутый резинкой хвост золотистых волос бился по плечам, точно живая змея.

У клеток воцарилась тишина. Обезьяна не издавала ни звука. Никита видел, как мерно вздымается черная мускулистая грудь: Хамфри словно уснул. Ольгин снял одну из манжеток, а затем вылез из клетки. Потом примерно в течение двух с половиной часов они наблюдали только за экраном. Делали какие-то пометки в блокнотах, обмениваясь при этом малопонятными фразами, изобилующими медицинскими терминами. Колосов напряженно следил, ругая свое полное невежество в серьезных предметах.

Около половины третьего эксперимент, или что это было, окончился. Званцев отключил аппарат, Ольгин снял с обезьяны датчики.

— Можно сделать инъекцию кордепина, — донеслось до Никиты.

— Не будем рисковать. Лучше позже раствором метил-пропионила.

Они ушли по направлению к лаборатории, унося свой прибор. Колосов подождал минут десять, наблюдая за неподвижным животным. «В принципе все это не должно меня касаться, — размышлял он. — То, что они делают… но я бы не смог. Например, нервы бы не выдержали. Болевой синдром… Это ж какую боль надо вытерпеть, чтоб так выть!» «А вы видели настоящую жестокость?» — вспомнился вдруг гневный вопрос Юзбашева. «У познания нет легкого пути», — возразил призрачный Званцев. «А что же говорил на это сам Ольгин? Ничего? Только он один и — ничего». Вообще Никита, начинавший уже расстегивать страховку, вдруг опустил руку. Что-то словно держало его, нашептывало: подожди, не суетись. День; еще не окончен. А вдруг?

Тело его одеревенело от этого затянувшегося бдения. Солнце немилосердно пекло в затылок. По спине под футболкой струился пот.

— До пяти мы свободны, — донеслось вдруг в наушники. — Он нас отпускает. Пожалуй, в Кленово смотаться можно. Там копченых кур в магазин привезли. — Никита не видел, кто это говорит. Потом в поле зрения появились Суворов и Званцев. Они шли от серпентария к воротам.

— Пожалуй, надо вот только шины подкачать. Миновало еще около часа. Видимо, те двое уехали.

И тогда у первого сектора снова появился Ольгин. Колосов сразу почувствовал: что-то изменилось в антропологе. На нем уже не было халата. Да и шел он теперь как-то по-другому — быстро, вприскочку, словно опаздывал и никак не мог найти нужный темп. Секунд пять он помедлил у клетки Хамфри, а затем двинулся в глубь парка. Какое-то время его было видно, потом он скрылся в кустах.

Колосов спрыгнул с дерева. Это получилось словно само собой — замок страховки щелкнул и… «Куда он собрался? Такой странный. А что, если к… пролому?»

Никита быстро осмотрел оптику — все закреплено, не свалится. Проверил оружие. Затем вытащил из сумки и пару наручников. Это тоже получилось само собой: хватательный рефлекс.

Он бежал к пролому, продираясь сквозь густой подлесок. Вон кривые сосны — ориентир, вон рваное отверстие в бетоне. Вылез наружу и огляделся, переводя дыхание.

Лес окружал его безмолвной зеленой стеной. Тихий, торжественный, древний. Осколок тех бескрайних непролазных чащ, в которых пращуры наши чувствовали свою стихию.

Вдруг какой-то звук донесло ветром. Никита не успел понять, что это было, но шло ЭТО не из окрестного леса, а оттуда, из глубины зарослей, окруженных забором.! С БАЗЫ.

Потом под ногами его было МОРЕ ТРАВЫ — жесткой, цепляющейся осоки. И кусты на бегу хватали за одежду, словно не отпускали. И падали сорванные листья. А в воздухе стоял все тот же острый пряный дух нагретой солнцем зелени, спелой малины, расплавленной смолы — чудесный аромат в самом его зените.

Он раздвинул ветки и увидел что-то белеющее в дальних кустах. Ноги. БОСЫЕ. Вернее, даже не босые, а просто голые. Вот они согнулись в коленях, уперлись в землю пятками. Колосов замер. Эти ноги показались ему существующими отдельно от их обладателя, вообще отдельно от всего — они словно плыли в этом лиственно-травяном душном мареве. Но они были живыми, эти ноги, реальными. И они были БОСЫМИ.

Ольгин лежал в кустах только в рубашке и трусах. Его спортивные брюки, скомканные, валялись рядом. Он царапал траву, судорога боли сводила его полное, крепкое тело. И он тихо стонал, нет, и не стонал даже — Никита с содроганием вспоминал ЭТО, — тонко скулил, как скулят те, у кого уже не хватает сил орать от терзающей боли. Подобные звуки Никита слышал только однажды в Ожоговом центре, куда привезли сотрудника налоговой полиции, которому мафия устроила «огненную баню»: ему подожгли железную дверь квартиры, и, пытаясь спасти семью, он получил чудовищные ожоги. Он лежал на больничной койке, и нянечки не могли накрыть его даже марлей, потому что любое, самое легчайшее касание к его обугленной коже исторгало из его груди крик.

Колосов крепче ухватился за ветки. Он не видел ничего, кроме этих босых ног. «Вот ОНО. ЭТО САМОЕ. Только что же это такое?!»

Ольгин, опершись ладонями о землю, кое-как приподнялся. Глаза его — черные провалы — шарили по траве. Он изогнулся, вытащил из-под себя шприц, на который, видимо, упал в конвульсиях, и попытался донести его до своего бедра. Никита отчетливо видел на его бледной коже множественные багровые точки — следы инъекций.

Он метнулся к антропологу, вышиб из его руки шприц. Дернул тело к себе.

— Что вы делаете?

В ответ — взгляд пустых глаз с дико расширенными зрачками. Рука поднялась и с силой вцепилась в его руку.

— Осс-ста-а-авьте-е, еще д-два-а миллигра-ам-маа.. Речь — толчками пополам с хрипом, речь, в которой уже нет ничего человеческого. Рука тянется к лицу. Никита ударил по этой руке с неожиданной для самого себя с брезгливой яростью.

— Что ты себе вколол?! — заорал он. — Что?! Ольгин упал лицом в траву. Его снова свела судорога. «НАРКОМАН — вот что это такое, — билось в мозгу Никиты. — ВОТ КЕМ ОН БЫЛ. Наркоманом. Наколется и пойдет куролесить. ЭТО ОН. ОН!! ВОТ ПОЧЕМУ ОН ВСЕГДА РАЗУВАЛСЯ. ВОТ ОТКУДА ТЕ СЛЕДЫ. Мы искали геронтофила, а он наркоман».

Ольгин опять пытался подняться. Спина его выгнулась горбом, он цеплялся за траву. И тогда Колосов сделал то, о чем не любил вспоминать. Он ударил антрополога в грудь. Он ослеп от бешенства, потому что сам лес, казалось, кричал ему в уши: «ОН УБИВАЛ, НАКОЛОВШИСЬ ЭТОЙ ДРЯНИ. ОН ДАВНО НА ИГЛЕ. И ЕГО НИКОГДА НЕ ОСУДЯТ, НЕСМОТРЯ НА ЕГО ЧЕТЫРЕ ТРУПА, ПОТОМУ ЧТО ОН БЫЛ НЕВМЕНЯЕМ. И Я ЕГО НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ!!»

Глава 42

ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Прошло две недели. Наступил август, пасмурный и ненастный. Зной сменился дождем, утренними туманами и промозглой сыростью. Было неуютно и грустно.

Один из таких унылых предосенних вечеров Катя и Мещерский коротали в квартире на Фрунзенской набережной. Ждали Кравченко — тот целыми днями пропадал теперь в офисе. Его работодатель вернулся с курорта и требовал верной службы от подчиненных: ох, рано встает охрана.

Катя от скуки затеяла вишневый пирог. Мещерский под ее руководством безропотно месил и раскатывал тесто, а она рылась в холодильнике в поисках заветной банки варенья.

Известие об аресте Ольгина, некогда разорвавшееся; точно бомба, по-прежнему оставалось главной темой их беседы. Катя одновременно и ужасалась ходом событий и восхищалась проницательностью приятеля, постоянно повторяя: «Сереж, но ты же сразу обратил внимание на его жуткий взгляд, на эти расширенные зрачки. Ты же единственный, кто это заметил! Вот и оказалось по-твоему: что Ольгин — наркоман и убийца».

Повторила она это и сейчас. Мещерский попробовал тесто, поморщился.

— М-д-а, странная история, — сказал он. — Никогда не думал, что нам придется участвовать в чем-то подобном. — Он помолчал. — Я сегодня Витьке звонил. Он оттаял немножко вроде. Теперь с ним легче стало.

Катя знала — Павлов воспринял все происшедшее очень тяжело. Она вспомнила, как на следующий день после того, как в управлении стали известны подробности задержания антрополога, они вечером собрались у Мещерского на совет и Павлов там просто не находил себе места.

— Ребята, мне все кажется, что это сумасшедший бардак, — твердил он сбивчиво. — Бардак, понимаете? И я внутри него точно в аквариуме, наглухо закрытом, в колбе. Это не он, это мы все ненормальные. Мы не знаем, что с нами творится. Если уж такие люди, как, он… как Шурка, могут вот так ломаться как спички и превращаться в таких вот… таких… то что же остается нам, а? Что нам-то делать? Как воспринимать все ЭТО? Что думать о самих себе?!

— Только безумцы воспринимают себя всерьез, Витенька, — отвечал ему тогда Мещерский и вздыхал скорбно. — Я все больше проникаюсь мудростью этих слов.

Сейчас, однако, занятый приготовлением теста, Мещерский больше ничего не добавил. Катя первой нарушила затянувшееся молчание:

— Теперь у Колосова есть объяснение всему непонятному в этом деле: тому следу босой ступни и тому, что он смазан был в двух случаях, — действительно, какая у наколовшегося наркомана координация движений? — и той первобытной дикости, с которой совершались нападения. Ольгина, между прочим, на днях кладут в Институт им. Сербского на психиатрическую экспертизу. А еще одного подозреваемого — я его не знаю, говорят, какой-то там Юзбашев, — уже выпустили. Только все это Никиту отчего-то не радует. Он сам странный стал. Все время молчит. Спросишь его, а он и не слышит как будто. Потом очнется, губы скривит — вроде улыбается, а глаза… Я ему вчера сказала, чтобы он следователя предупредил: мол, не вздумай устраивать очной между Ольгиным и другими свидетелями, особенно Витькой.

— И как же понимать твое предупреждение?

— А так, что ты сам твердил: отвага не держит слова, а гнев тем более. Павлов Крюгера-психа искалечил за совершенно чужого ему ребенка, а уж за тетку свою он Ольгина прикончит прямо в кабинете на глазах у следователя. Я, знаешь ли, начала верить в этот афганский синдром.

— Ты плохо знаешь Витьку, Катюша.

И снова они замолчали. Мещерский взглянул на часы, раскатал тесто на доске. Катя смазала форму маслом. Потом они все так же молча намазывали на коржи варенье, делали «решеточку». И снова Катя не выдержала первой: швырнула липкую ложку в мойку.

— Сереж, ну почему это с ним произошло? Ответь мне, не отворачивайся. Почему?

Он опустился на табурет.

— Что я могу ответить тебе, Катюша? Что мне сказать о собачьих монастырях, котах-отшельниках, тиграх-вегетарианцах? О птицах, которые, раскаявшись в содеянном, оторвали себе крылья? Или о быках, что рыдают от угрызений совести?

— Это очень красивая аллегория глупости и тщетности моего вопроса. Я оценила. И все же я повторяю: почему?

Он пожал плечами.

— Можешь считать, что Ольгину этого хотелось. Именно этого. Устраивает?

— Нет.

— Ну тогда потому, что он мог и делал. Делал и желал. Желал и позволял себе подобное.

— Но он же интеллигентный человек! Ученый! Теперь вон все ужасаются: как мог такой умница, такой талантливый и перспективный превратиться в подобное чудовище?

— Превратился… как видишь.

— Но почему?

— Катя, нам же объясняют с тобой: он был невменяем. Он законченный наркоман. Это факт. Колосов его, что называется, за руку поймал. И это не он был там в лесу, в институте, это только тень его. Темный силуэт.

— Но он же должен был предвидеть, к чему могут привести подобные опыты!

— Предвидеть? — Мещерский криво усмехнулся. Потом спросил: — А Колосов не сказал тебе, что все-таки это за препарат такой?

— По-моему, он и сам толком не знает. Они все сейчас надеются на судебно-психиатрическую экспертизу и химические исследования. А потом, я же говорю: с Никитой вообще стало очень трудно разговаривать. Он и прежде был не подарок, а сейчас скованный какой-то, ну настоящий комок нервов. Вроде все закончилось, дело уже раскрыто, приказ вон по управлению пишут о поощрении, а он все никак не сбросит это с себя. И я не понимаю почему.

— Значит, есть что-то, чего нельзя сбросить, Катюша.

Она посмотрела ему в глаза.

— А знаешь что, Сереженька… с тобой теперь тоже трудно разговаривать стало.

— А знаешь, я и сам заметил, — он нагнулся и поставил пирог в пышущую жаром духовку. — Ты только не сердись на меня за это, хорошо?

— Я не сержусь. Я просто привыкла, что ты все на свете можешь объяснить — верно, неверно — не суть важно. Но когда ты пытаешься это делать, я чувствую реальную почву под ногами и у меня становится спокойно на душе. А когда ты не хочешь или не пытаешься — я теряюсь.

— Я пытаюсь, Катюша. Пытаюсь объяснить и это… Только молча. Разве по мне не видно?

Она покачала головой. В глазах Мещерского ясно читались только тревога и полное непонимание какой-то важной и существенной детали, которая лишала его покоя и светлой уверенности в том, что вся эта странная история действительно окончилась.

Глава 43

ПРЕПАРАТ

А в то же самое время в одном из кабинетов Управления областного уголовного розыска плавали клубы сизого сигаретного дыма. Коваленко не выдержал первым — отдернул штору, дотянулся до форточки и вытряхнул в дождь за окном гору окурков из закопченной пепельницы.

— Зря ты переживаешь, Никита, — обратился он к Колосову, с которым они вот уже два часа обсуждали ситуацию, складывающуюся по делу Ольгина. — Вопрос о вменяемости или невменяемости все равно решат без нас с тобой. И насчет наказания за содеянное посоветоваться позабудут, — в голосе его послышались скорбно-ядовитые нотки. — А мы… Эх, мавр сделал свое дело, и никто теперь мнения мавра не спросит. Так что напрасно только себя изводишь.

Колосов, усталый и простуженный, опустил голову на скрещенные руки.

— То, что Ольгин не собирается идти на признанку, — назидательно продолжал Коваленко, — оно и понятно. Этого и следовало ожидать. А кто на его месте по-другому-то поступит? Рассказывать, признавать что-либо — только сильней петлю на горле стягивать. А так — неси свою чересполосицу бредовую: помню — не помню, принял дозу — отключился, прошло — снова вроде сам самим собой стал. Самая выгодная позиция это для него, сейчас. Он с памятью в прятки играет, а заодно и с нами, и с прокуратурой — авось дурачки поверят. Думаю, и с экспертами из Сербского та же тактика у него будет. Вопрос о его голове ведь идет! А вменяемость…

Ну ладно, я допускаю, когда это его снадобье начинало действовать, он действительно, как и говорит, вполне мог отключаться подчистую. Но перед уколом-то он отдавал отчет в своих действиях и распрекрасно ими руководил! И после, самое главное — после тоже весьма шустро оборачивался: следы преступления пытался скрыть, прятался, наконец, от крови отмывался!

— Не всегда, — слова, произнесенные Никитой словно через силу, ознаменовали неловкую паузу в разговоре.

— Ну да. — Коваленко старательно пригладил волосы, стоявшие на затылке торчком. — Ну да, конечно. В институте нам ведь раздеть его было достаточно и осмотреть голенького — и пиши протокол, загребай наградные. Вот ведь прокололись, как бобики, а? Москвичи тоже заладили — мы проверили, крови нет, реакция ничего не показала. А мы ушами и зааплодировали, на Юзбашева переключились. А кровь-то на нем, на голубчике Ольгине, нашем наркомане с ученой степенью имелась. Только на коже, под одеждой, под брюками. Ноги небось все красные были. Когда он Балашову уже на полу долбал по лицу камнем, брызги ему на ноги летели. Эх, знать бы заранее, как оно все обернется… Потому-то он и бежал тогда по коридору. Этот твой Мещерский, говорил же нам — мол, слышал, как кто-то несется во весь опор.

— Да, он это отчетливо слышал.

— Ну! И еще будут мне талдычить о его невменяемости! — Коваленко с досадой хлопнул ладонью по подоконнику. — Ольгин скрывался с места преступления, это что — неосознанные действия? Мне наплевать, что он там вспоминал, накачавшись этой своей дури, о чем грезил — мне важно одно: что он делал. А это у него на лбу теперь выжжено — у-би-вал.

Никита кивнул, словно соглашаясь, и перевернул листки настольного календаря назад. Даты освежали память. Дело антрополога набирало обороты. И Никита остро это чувствовал: прокуратура теперь властно забирала все нити в свои цепкие законопослушные руки. Въедливый и аккуратный следователь посетил музей, институт, базу в Новоспасском, дотошно допрашивал сотрудников, обращался за консультациями к специалистам и в довершение всего затребовал полный отчет о деятельности НИИ изучения человека за последние пять лет. Прокуратура раскручивала дело на свой лад, давая понять уголовному розыску — убийца схвачен, ваше дело сделано, теперь слово за нами, а там…

Как ни удивительно, но один из самых длинных и толстых гвоздей в гроб Ольгина вбил не кто иной, как лаборант Суворов. На допросе в прокуратуре он неожиданно дал весьма любопытные показания, объяснившие Колосову некоторые странности его прежнего поведения.

Суворов рассказал о том самом вечере двадцать восьмого мая, когда на базе отмечали день рождения Зои Ивановой.

— Сидели мы допоздна, — вспоминал он. — Я, естественно, на электричку опоздал и остался. Сидели мы хорошо, дружно, но самой первой из нас ушла именинница. И понятно почему: к ней Костька Юзбашев из Москвы приехал. А мы после ее ухода остались допивать за столом в жилом секторе. Так вот. В тот вечер Ольгин был какой-то чудной. Я хоть и выпил немного, все же заметил. Ну во-первых, он совсем не пил. Скажет тост, пригубит рюмку и полной поставит. И взгляд у него был какой-то смурной.

Разошлись мы около половины первого. А уж полпятого я на ногах был, не спалось, холодно на террасе. Посмотрел в окно, Ольгин идет к ветпункту. Тут мне интересно стало, подумал, это он Юзбашева из постели Зои Петровны вытуривать намылился. Я и пошел за ним. А он мимо домика да вдруг напролом через кусты в чащу. Там, на поляне, я и увидел, как он себе в ногу что-то из шприца вколол. А перед этим брюки снял, разулся.

Я уже знал, что они этот стимулятор свой на обезьянах испытывают, у нас все про это на базе знали, ну меня и осенило — не иначе он и на себе эту штуку решил попробовать. Жуткая штука. Первыми на нее болевые центры реагируют, так что орешь как резаный, удержаться не можешь.

— А что потом было с Ольгиным, вы видели? — допытывался следователь.

— Нет, врать не буду. Когда у него судороги начались и потом рвота, я не выдержал, убежал. У меня нервы слабые на такую физиологию любоваться. Хотел наших на помощь позвать, а потом раздумал. Не по себе мне как-то от всего этого стало. Ну а после этого случая я стал за Ольгиным приглядывать. У него порой глаза были просто безумные — зрачки аж по пятаку, ну я догадывался, отчего это.

А тот день, когда мы за деньгами в институт поехали, он такой с самого утра был. Поэтому я и решил последить за ним. Только в музее я Ольгина так и не нашел, как ни искал. Потом, когда я в зале на Балашову мертвую наткнулся, да еще про Калязину все заговорили, меня как током ударило. Но подозревать я его не подозревал. Даже в мыслях у меня не укладывалось, что этот вот их препарат может его до таких диких вещей довести.

— А как вы считаете, Званцев замечал, что творилось с Ольгиным? — осведомлялся следователь. — Ведь они не только коллеги были, но и друзья.

— А это вы у Олега поинтересуйтесь. Думаю, конечно, замечал. Такие глаза не скроешь, — Суворов вздохнул. — Только он молчал, не препятствовал, в общем. А почему… Это тоже не ко мне вопросик. Но уж если начистоту… Званцев — парень не промах, это только с виду он такой благодушный и ленивый, а сам… А может, ему было интересно, что из всего этого получится? Это ж принципиально новый эксперимент. А он жаден до всего нового.

Званцева по всему происшедшему допрашивали, наверное, больше, чем всех других свидетелей, вместе взятых. А главной темой его допросов был препарат. Однако к теме этой подходили издалека.

— Программа, связанная с изучением генетической памяти человека, — одна из основных в нашей лаборатории, — нехотя рассказывал Званцев. После ареста Ольгина он вдруг утратил всю свою жизнерадостность, энергию и приветливость. Был раздражительным, угрюмым. На вопросы отвечал скупо. Информацию из него приходилось вытягивать буквально клещами. — Этой проблемой Ольгин занимался еще в те времена, когда нашей лабораторией руководил профессор Горев. У Ольгина есть одна теория на этот счет — теория о нашей наследственной памяти, о непрерывном потоке накапливаемой информации, ярких впечатлениях, заложенных в нас с самых первых наших шагов по земле. Ведь наша с вами родословная, родословная любого человеческого индивида уходит корнями в седую древность. Летописи, история охватывают ничтожно мало — какие-то сотни, тысячи лет. А наша генетическая память хранит информацию десятков тысяч, сотен тысяч лет, миллионов поколений, живших до нас. Ольгин утверждает, что в каждом из нас до сих пор жив дальний-дальний предок — Первая Душа, давшая начало всей этой бесконечной цепочке жизни. Я примитивно объясняю, но мне хочется, чтобы вы поняли хотя бы в общих чертах.

Так вот, он жаждал, понимаете ли, жаждал знать самое сокровенное о предках человека разумного. О том, кем и какими они были. Мечтал найти «потерянное звено». И был убежден, что искать нас надо в нас же самих — в тайниках нашего подсознания, нашей глубинной памяти. И когда биохимическая лаборатория нашего института забраковала этот самый стимулятор Эль-Эйч…

— Об этом подробнее, пожалуйста, — попросил следователь, и сыщики напрягли внимание, силясь не упустить ни слова из показаний физиолога.

— Этот препарат Эль-Эйч поначалу разрабатывался в нашей биохимической лаборатории как обычный стимулятор памяти для пожилых людей, — объяснял тот. — Сейчас в мире — великое множество подобных лекарств. Но Эль-Эйч по своему действию оказался очень сильным и непредсказуемым, и его после серии неудачных опытов сняли с фармакологической программы. Этот препарат — не наркотик, я повторяю это в сотый раз. Это экспериментальное вещество, оказывающее воздействие на нашу генетическую память.

В начале девяностых годов его разработкой занимался наш сотрудник Валерий Резников. Он и подал Ольгину идею, что действие Эль-Эйч гораздо глубже, серьезнее и эффективнее, чем считали его создатели. Оно воздействует на наши гены, выкристаллизовывая оттуда заложенную туда в незапамятные времена информацию, но при этом обладает довольно сильными побочными действиями.

Опыты с животными начались у нас два года назад. Поначалу было очень тяжело, мы шли на ощупь в темноте. А потом стало еще хуже: в государстве нашем началось сами знаете что, из-за нехватки средств биохимическую лабораторию закрыли, программы начали свертываться, все в нашем институте полетело вверх тормашками.

А тут еще с Резниковым произошла трагедия — он погиб в автокатастрофе. Короче, когда все это произошло и лаборатория прекратила свое существование, когда профессор Горев уехал в Штаты и выбил у фонда Мелвилла для нас гранты на продолжение своей программы, мы с Шуркой решили — будем во что бы то ни стало продолжать опыты с Эль-Эйч. Ольгин тогда же забрал у фармакологов всю партию забракованного препарата, и мы начали свою собственную программу.

Но мы испытывали препарат исключительно на антропоидах. Клянусь вам, я и представить себе не мог, что Шурка в это же самое время параллельно испытывает этот стимулятор и на себе. Я знал, что ему этого хотелось, — что греха таить? Но что он уже делает это — нет. Да если бы я только догадался, я бы никогда ему этого не позволил! Никогда. И он это знал. Потому и прятался, как вами установлено, по лесам, таился от нас, делая все украдкой.

— Значит, вы, Олег, будь вы в курсе, не позволили бы ему проводить над собой подобные варварские эксперименты? — уточнил тогда Никита. И надолго запомнил взгляд Званцева. В нем мелькнула яркая насмешливая молния. И тут же пропала. Однако тон, которым физиолог ответил: «Что вы, да как же я мог позволить ему терпеть такую боль? Я же друг его!» — был самый сердечный и искренний. Взгляд говорил одно, тон — другое. Колосов отметил это про себя и с разрешения следователя начал далее допрашивать Званцева лично: — Какое именно действие оказывает препарат на подопытных шимпанзе?

— Разное. Каждый раз мы делали сканирование мозга. Но сначала нужного результата не добивались. Мы начали сразу с больших доз: с шести миллиграммов, и две обезьяны у нас погибли от болевого шока. Болевой синдром — это основной побочный эффект Эль-Эйч, — объяснил Званиев. — И с этим ничего поделать нельзя. Нервные центры остро реагируют на раздражитель, организм защищается. И вот тогда другую серию опытов с Хамфри и Чарли мы начали с микроскопически малых доз. Однако от Чарли нам вскоре пришлось отказаться. У него слабое сердце, он не выдерживал нагрузки.

— Это он под действием препарата потерял страх перед змеями? — хмуро осведомился Никита.

— Совершенно верно. Наступила мгновенная блокировка центра страха. Но с памятью нам мог помочь только Хамфри — тренированный, выносливый, настоящий цирковой.

— То, что вы с ним делали, как он у вас выл там в клетке — я же слышал, это… это бесчеловечно, — Колосов покраснел. — Садизм это, вот что. Истязание на языке Уголовного кодекса.

Званцев тоже покраснел как рак. Какая-то язвительная отповедь уже трепетала на его языке, но следователь мгновенно погасил зреющую ссору:

— Мы не будем пока вдаваться в моральные оценки происшедшего. Мы должны разбирать и оценивать только голые факты.

— Факты… — Званцев презрительно сощурился. — С Хамфри мы тоже начинали с малых доз. Потом Ольгин настоял, чтобы мы их увеличили. В последний раз мы дошли до максимума. Однако делали инъекции с определенной очередностью, через определенное количество времени. Так достигался наилучший вариант при сканировании. Видимо… этот же вариант был повторен Ольгиным и на себе: серия инъекций, строгий временной график, а затем наступал результат. Какой — не знаю, не спрашивайте. Ведь я и понятия не имел об этом, даю слово!

— Мы верим вам, — успокоил его следователь. — Но что же будет дальше?

— Ничего. А что может быть дальше? На нашей программе теперь поставлен крест. Да и препарата у нас нет больше. — Званцев снова встретился взглядом с начальником отдела убийств.

— А как все же действует этот стимулятор на человека? — спросил тот.

— Вы же видели Ольгина тогда. Ах нет, он не успел ввести себе нужную дозу! Вы ему помешали, Никита Михайлович. Вот что значит не вовремя поторопиться. А мне откуда же это знать? Я только за своих антропоидов в ответе. А у них реакции были разные. Малые дозы вызывали сильное возбуждение, иногда агрессию, средние — мощный болевой синдром. А на последнем эксперименте мы вообще столкнулись с резким понижением кровяного давления, словно при обмороке, в который обезьяны, к счастью, не падают. А как бы развивалась дальнейшая картина, гадать не хочу.

— Я побывал в вашем музее, все осмотрел там. — Следователь помолчал, глядя в окно. — Ну, учитывая предмет, которым Ольгин обычно убивал свои жертвы, — это ископаемое рубило, обстановку, сам способ совершения преступления — разбитые черепа, извлечение мозга… А нельзя ли предположить, что он под воздействием этого самого наркотика воображал себя ну, скажем… кем-то из той сферы, которой он занимался как специалист. Ведь предметом его исследований был древний человек. Вот на этой самой почве у него и развился причудливый психоз подражания, заставлявший его действовать именно таким образом, каким действовали наши дикие предки. — Он смущенно покашлял и вопросительно взглянул на Званцева, словно ища поддержки и одобрения.

— Ну, по этому поводу я ничего сообщить не могу, — сухо отрезал тот. — Но вы снова впадаете в ошибку. Эль-Эйч — не наркотик. Это стимулятор генетической…

— Ясно, ясно, мы поняли, — заспешил следователь. — Но при проведении Ольгину судебно-психиатрической экспертизы неминуемо встанет вопрос о его вменяемости в момент совершения им убийств под действием этого самого стимулятора.

— Это вопрос не по моему адресу. — Званцев пожал плечами и снова, в который уж раз, покосился на начальника отдела убийств. И тот отметил этот острый, преисполненный загадочного смысла взгляд физиолога.

Подробности этих вот долгих и тягостных допросов прошлых недель и обсуждались теперь сыщиками в их прокуренном тесном кабинете дождливым летним вечером.

— Доказательств его вины вполне достаточно, — вещал Коваленко. — В прокуратуре мне так и сказали — и куратор, и зампрокурора, что санкцию на его арест давал. Все, вместе взятое, дает весьма убедительную картину происшедшего. Плюс его задержание с поличным. Твое задержание. Плюс показания Суворова и Мещерского: ведь мы теперь знаем наверняка — непосредственно перед убийствами художницы в Брянцеве и Балашовой в институте Ольгин принимал дозу этой хреновины. А как с Калязиной было — тоже несложно теперь догадаться. Алиби у него на тот день нет. Говорит, что уезжал накануне в Москву, в институт, работал вместе с Балашовой. Так она теперь свидетельствовать с того света не придет. А вот вахтерша его отчего-то в тот день в институте не заметила. Он объясняет это тем, что всегда заходил в здание с черного хода. Так кто же ему поверит, а? Только не я. Да даже то, что он отказывается назвать нам точные даты приема препарата, — это тоже против него играет! Конечно, что он, дурак, что ли, такие козыри нам в руки давать — даты! «Помню — не помню» гораздо удобнее тактика.

Но мы-то, Никит, ведь однозначно из всей этой разношерстной мозаики теперь можем сложить вполне ясную картинку: ЭТО ОН, И НИКТО ДРУГОЙ. Он соединил в себе ВСЕ штрихи в этом поганом запутанном деле. Все.

Колосов достал из пачки сигарету, потянулся за зажигалкой. Кивнул вроде одобрительно — и по воздуху поплыли кольца фиолетового дыма.

— Я хочу с ним побеседовать по душам, Слава, — сказал он, затягиваясь. — Как ни странно, но за последние годы это практически единственный человек, разговор с которым нужен мне как воздух.

— А все уже сказано. И потом, от него без адвоката слова теперь не добьешься. Знаешь, кого он себе адвокатом нанял?

— Знаю. Это очень интересное дело, Слава. — Колосов легко поднялся. — У него было необычное начало. Странное. И… или я ничего не смыслю в нашей работе, или… у этого очень странного дела будет очень странный конец. Потому мне и хочется сесть напротив этого типа, вот так, как я сидел напротив тебя, и…

— И что? Что ты с ним будешь делать?

— Что буду делать — не знаю. Но первый мой ему вопрос будет: ради чего он вообще все это затеял? Ради чего терпел адскую боль? Что хотел вспомнить ценой таких мук? И что вообще вспомнилось ему такого из этого его подсознания, что вдруг его потянуло убивать старух?

Коваленко устало прикрыл глаза. Ему было все ясно. Но спорить он не хотел. Он тоже заметил, что с шефом «убойного» очень трудно разговаривать с некоторых пор. Колосов словно глух стал к самым, казалось бы, очевидным и им же самим доказанным фактам.

Глава 44

РАДИ ЧЕГО?

«Ради чего вы это затеяли?» — этот вопрос стал и вправду самым первым в той памятной беседе, имевшей такие непредсказуемые последствия.

Они находились в стенах изолятора временного содержания. В следственном кабинете — голом, пустом, холодном.

Ольгин сидел очень прямо. Крупные руки его с широкими запястьями и сеткой набухших вен покоились на коленях. Он мало походил на обычного арестованного — был гладко выбрит, причесан, одет в мягкий пуховый свитер и спортивные брюки. Однако лицо его подергивалось словно в нервном тике, а глаза были упрямо устремлены в одну точку.

«Ломка у него вчера была капитальная, — шепнул Колосову перед допросом начальник изолятора. — По всей форме мучился. Хотели даже „Скорую“ ему вызвать, но он не велел. Наркоман он девяносто шестой пробы. Мы тут этой публики уже насмотрелись и без экспертизы вашей определяем».

Задавать свой вопрос Никите было непросто. После той жуткой сцены, разыгравшейся на базе, после ярости погони и всей этой отвратительной возни с обмякшим телом наркомана при задержании он чувствовал стыд и боль за самого себя: не сдержался, вел себя как настоящий неврастеник, как пацан слабонервный. Но…

— Ради чего вы все ЭТО затеяли? — повторил он, чувствуя, что слова, сказанные вслух, обретают силу.

— Что это — все? — Ольгин медленно поднял голову. Тень от густых ресниц упала на его скулы — серые, покрытые сеткой мелких морщин. — О чем вы?

— Для какой цели вы экспериментировали над собой подобным образом? — отчеканил Никита.

— А, это… Вам ЭТОГО не понять, молодой человек. Колосов поднялся, обошел стол, встал перед Ольгиным.

— Отчего же мне этого не понять? Объясните дураку.

— Настроения нет, — антрополог отвечал без тени иронии. — Я вообще не любитель вдаваться в объяснения. Мне вот обвинение предъявили в совершении четырех убийств, якобы совершенных мною под действием Эль-Эйч. Я кое-что пытался объяснить следователю, однако мне вежливенько заткнули рот набором неопровержимых доказательств: каким-то моим следом, очной ставкой с нашим лаборантом, изъятыми на базе пустыми ампулами стимулятора, вашими вот показаниями об обстоятельствах моего задержания. Ладно, я все выслушал и замолчал. Потом сказал, что я не помню, что делал, когда принимал препарат. Как ни странно — это всех удовлетворило.

— А вы действительно ничего не помните?

— Действительно, — Ольгин нехорошо усмехнулся.

— Вы лжете.

— Я редко лгу, молодой человек. Не люблю, знаете ли. Когда не желаю говорить, просто молчу. Сил меньше расходуется.

— Но я ведь правда хочу вас понять, Александр Николаевич. Хочу и… не могу. Ну зачем вам это понадобилось? Это чертово снадобье! Я слышал, как орала эта несчастная обезьяна там, в клетке, во время опыта. Зачем вы такое делали с ней? Это же… это же грех. Вы же человек. На кой дьявол вам эта память предков, эта ваша Первая Душа? Какая от нее польза?

Ольгин удивленно поднял брови.

— О, я вижу, Олегу в вашей конторе развязали язык. Похвально. Впрочем, это, наверное, не было сложно, он с трудом хранит секреты. Ну что ж, Званцев, наверное, вам все и объяснил, хотя бы в общих чертах. Объяснил, а?

— Но я ваше мнение хочу слышать. Зачем сейчас в наше время, когда… когда… черт!… все ломается, все летит куда-то и в стране, и в нас самих полная смута, вы обращаетесь к ТАКОЙ теме? Да о каких там неандертальцах, ископаемых пращурах может вообще сейчас идти речь?! Кому это нужно? Вся эта ваша каменная лабуда — кому?!

Ольгин откинулся на спинку стула.

— Мне, — молвил он тихо. — Вам это не нужно. Ну, бог с вами. А мне нужно. Это — мое дело, профессия моя, жизнь моя, мечта. Я хочу ЗНАТЬ, понимаете? Не гадать, не философствовать, не брести во Тьме, а знать — осязать, видеть, чувствовать.

— До что видеть-то?! — крикнул Никита.

— Начало времен. Зарождение жизни. То, как мы пришли в этот мир. Какими мы были. Кем… Животными или все-таки… Самую главную вещь. Истину. Самый большой секрет. Нет, вам я этого все равно не объясню. Я антрополог — и это мое призвание. Но мой предмет стал тесен для меня с некоторых пор. А Эль-Эйч открывал новые горизонты или… давал иллюзию, что открывает. Но я все равно шел на это. Даже на иллюзию шел, лишь бы… — Ольгин осекся, словно что-то сжало ему горло. — А почему я делал это таким образом, на своей шкуре? А как же мне было это делать иначе? Как? Лаборатории нет, средств нет, наука — нищая побирушка и я — Александр Ольгин — никто. Никто, понимаете?! Полный ноль. Но я ученый, мне сорок пять лет. И это жизнь моя проходит мимо. Утекает сквозь пальцы. То, что я не сделаю сейчас, я уже не сделаю никогда. Понимаешь ты это, парень?! И мне некогда ждать, когда ОНИ разберутся со всеми своими революциями, реформами, войнами, разборками и вспомнят, наконец-то вспомнят о самом главном — о Жизни, о себе, о нас, о смысле всего этого бытия, о самом Основном вспомнят! Я устал ждать, понимаешь ли ты это? А потом… и ждать вроде нечего: дело всей моей жизни, моя наука никому не нужны. Это всего лишь «ископаемая лабуда». А я… я сдохнуть готов ради этого! Сдохнуть! Ты вон обезьяной меня попрекаешь замученной, а я сам готов костьми лечь, только бы понять… понять… ВСПОМНИТЬ ВСЕ… Все. — Он, только что почти кричавший в лицо Никите, вдруг закрыл лицо руками, затих. Плечи его вздрагивали.

— И убить ради этого готов, значит, тоже? — спросил тот. — В целях эксперимента? Как первый хищный предок: камнем по башке, мозги наружу. А куда ты, кстати, мозги употреблял? Пробовал, что ли? На вкус, как неандерталец?

Ольгин застыл. Отнял руки от мокрого лица. Глаза его снова окутала тьма. И в них стало страшно смотреть, точно в бездонный колодец.

— Я вообще-то решил сказать это только на суде, — молвил он, отделяя слова, как отделяют плевелы от зерен или бусины четок — белые от черных. — Впрочем, ЭТО все равно нельзя доказать, вернее, я бы мог доказать, если бы мне позволили снова… — Он запнулся. — Ну, я хотел заявить об этом на суде, чтобы не думали обо мне как о скоте и подонке. Хотел сказать напоследок вам всем, вам, ради которых я и делал все это, пытался узнать больше о вас… о нас…

— Что ты хотел заявить? Что конкретно?

— Я НЕ МОГ НИКОГО УБИТЬ. Ни Балашову, ни Серафиму Павловну Калязину, ни двух других старух, о которых я вообще ничего не знаю и о которых меня почему-то все время спрашивают. НЕ МОГ, ПОТОМУ ЧТО…

Охранники, сидевшие в коридоре ИВС, обернулись на грохот — дверь следственного кабинета влипла в стену. На пороге стоял начальник отдела убийств. Лицо его было белым как мел.

— Уведите подследственного в камеру, — приказал он. А спустя минуту он уже звонил из кабинета начальника изолятора в экспертно-криминалистический отдел, где вот уже неделю проводилась экспертиза препарата Эль-Эйч.

— А знаешь, Никита Михайлович, ничем, брат, пока не могу порадовать, — сообщил ему начальник химической лаборатории. — Этот препарат изготовлен на основе диметилприптамина. Это мы установили. И это действительно не наркотик в настоящем смысле слова, а препарат, используемый в дсихофармакологии, имеющий свойства сильного галлюциногена. Производится он из растительных экстрактов, экспортируемых из Индии и Пакистана. Тот, кто его применяет, действительно не способен в определенные промежутки времени отвечать за свои действия, но… Это диметилприптамин, а Эль-Эйч — гораздо сложнее. Чтобы описать его воздействие на человеческий организм, нужны фундаментальные исследования.

— Сколько вам потребуется на это времени? Две недели, три?. — Никита дышал словно запаленная лошадь.

Эксперт помолчал.

— Ты, видимо, не понял меня, Никита Михайлович. Я повторю: нужны фундаментальные лабораторные исследования… Сколько они продлятся — не мне судить: год, два, три. И не нам их делать. Тут надо обращаться в Институт биохимии. Нужны специальная лаборатория, оборудование, подопытные животные. Это совершенно особый препарат: новое поколение, двадцать первый век. В лабораторных условиях эксперименты с ним могут длиться годами. Неудивительно, что этот бедняга так возжаждал ускорить результат, добровольно став подопытным кроликом. И знаешь, я его понимаю.

— Я тоже, — хрипло выдавил Никита. — ТЕПЕРЬ И Я ТОЖЕ.

Глава 45

ПУТЬ ПОЗНАНИЯ

На следующий день после означенных событий Катя на своем рабочем месте трудолюбиво корпела над очерком о сельских участковых Подмосковья. Время близилось к шести вечера. А ей еще мечталось успеть заскочить в книжный магазин на Полянке, куда, по слухам, поступили мемуары биографа генерала Бонапарта.

Под стук машинки она даже не услыхала, как в кабинет кто-то вошел. Подняла голову — и надо же! — Колосов собственной персоной.

— Ой, Никита, привет.

Он сел на краешек стола. Взял ее руку. Вид его был необычным: потерянным и каким-то мальчишески-отчаянным, словно начальник отдела убийств решался на некий важный и трудный поступок.

— Кать, ты свободна сегодня вечером? — спросил он. Она хлопала глазами: что это с ним? Предложение сделает, что ли?

— Д-да. А что?

— А ты можешь позвонить своему другу детства, ну Мещерскому? Прямо сейчас?

— М-могу. Он дома. А зачем?

— Мне позарез нужна помощь в одном деле. Могли бы мы прямо сейчас все вместе к тебе поехать?

— Могли бы. И к Мещерскому тоже. К нему ближе. Но зачем, Никита?

— Ты ему позвони, пожалуйста, а? Я подожду. Катя, убежденная даже не словами его, а странным видом, быстро набрала номер князя. Тот сначала даже растерялся.

— Конечно, мы поможем, только… В общем, приезжайте. Жду. А что случилось-то?

— Ой, не знаю, Сережа.

Не объяснил ничего Колосов и в машине, послушно направляя ее путем, указанным Катей. У дома Мещерского на Яузской набережной он немного помедлил, словно никак не мог заставить себя войти в темный подъезд. А Катя лихорадочно размышляла: надо ли звонить Вадьке? Было бы нечестно не поставить его в известность, однако…

— Я прошу прощения, что навязался вот так бесцеремонно, — Колосов крепко пожал руку Мещерскому, широко распахнувшему входную дверь. — Но мне срочно надо проверить один факт. Версию. И мне нужны свидетели — хорошие, порядочные люди, которым поверят.

— Да вы проходите в комнату, — пригласил озадаченный Мещерский.

— Нет, нам лучше на кухне побыть. Там пол — линолеум? В случае чего, отмыть можно.

Катя и князь тревожно переглянулись.

— Глупости это с полом, проходите вот сюда, — Мещерский провел их в «географическую». — Присаживайтесь.

Никита на обстановку квартиры не обратил никакого внимания. Он опустился на диван и осторожно достал из нагрудного кармана черной щегольской рубашки… шприц и маленький пузыречек, до половины наполненный бесцветной жидкостью.

— Вот. Такие дела у нас, ребята, — поднял глаза на Катю и тут же опустил. — Мне тут надо проверить одну…

Катя быстро схватила шприц и спрятала руку за спину.

— Ты сошел с ума, — прошипела она. — Что это такое? Откуда ЭТО у тебя?

— Это… Ты правильно догадалась. ТО самое и есть. Я в лабораторию ЭТО не все отдал, только то, что у Ольгина при задержании изъял. А это, — он дотронулся до пузырька, — от обезьян осталось. От Хамфри, помнишь, я тебе про него рассказывал? Здесь пять миллиграмм. Это мне Званцев вручил в тот же день. Отдай шприц; Катюша.

— Ни за что!

— Пожалуйста. Ну я прошу.

— Нет!

Мещерский, точно у ребенка-игрушку, отнял у нее шприц. Он был серьезен, бледен и как-то торжественен, словно понимал то, чего не хотел словами объяснять Колосов.

— Ты хочешь этот наркотик, эту гадость себе… — лепетала Катя.

— Это не наркотик. — Никита расстегнул пуговицы рубашки. — Извините, ребята, придется вам на мое неглиже полюбоваться.

Мышцы у него были почти как у Кравченко — налитые, накачанные. Он прикрыл рубашкой диван, словно боялся напачкать.

— Сергей, у тебя есть газета или что? Пол застелить. А то, если меня выворачивать начнет, я тебе весь интерьер уделаю.

Мещерский только махнул рукой.

— Вы… Ты послушай, Никита, ты хорошо подумал, прежде чем вот так поступить? — спросил он тихо.

— Хорошо. И это очень важно для меня. Сначала будет больно, вы только, ребята, не пугайтесь. Это пройдет. Надо перетерпеть — и все. Главное — «Скорую» не вздумайте вызывать. Поняли? Все, что будет, произойдет по плану. Я, правда, не могу сказать точно, что со мной сотворится, но вы сами смотрите, наблюдайте внимательно. Мне нужны свидетели.

— Ну зачем тебе это? Куда ты лезешь? Ты с ума, что ли, сошел? — Катя чуть не плакала. — Этот Ольгин свихнулся, в монстра превратился, и ты того же хочешь? Ты напился, что ли?

— Я трезвый как стеклышко, — он слабо улыбнулся. — Знания только трезвой голове нужны, Катерина Сергеевна. Ладно, кто не рискует… Словом — глядите. И если что — ты, Сережа, со мной не церемонься.

Он надел иголку на шприц, проколол резиновую пробку, набрал поршнем жидкости.

— Подожди секунду. — Мещерский метнулся в другую комнату и появился уже с маленькой видеокамерой в руках. — Вот еще один свидетель, надежней будет.

— Хорошо. — Колосов поднес шприц к венам на левой руке. — Дрожит, зараза… Ну что, Сережа, ты говоришь, что слышал, как кто-то бежал по коридору?

— Да. — Мещерский включил камеру и смотрел через объектив на то, как игла входила под кожу.

— А вот мы сейчас и проверим… прове…

Катя смотрела на ЭТО широко раскрытыми глазами. Она знала, что не закроет их, как бы ей ни было страшно и гадко. И она увидела все. И готова была свидетельствовать хоть перед самим Господом Всемогущим о том, что же делал с человеческим существом этот препарат Эль-Эйч.

* * *

ОН НЕ МОГ ДВИГАТЬСЯ — эта новость повергла всех, кто непосредственно занимался уголовным делом Александра Ольгина, в тихий столбняк.

Видеокассету с записью эксперимента с препаратом Эль-Эйч, испытанным Колосовым на себе в присутствии двух свидетелей, крутили во всех кабинетах — и в розыске, и в прокуратуре, и в экспертно-криминалистической лаборатории. Розыск гудел как потревоженный улей, а не менее потрясенная прокуратура хранила дипломатическое молчание. Пока.

— Ольгин не мог никого убить под действием препарата, потому что доза, которую он себе вводил, действительно вызывает ту самую реакцию организма, о которой он мне и сказал во время допроса, — объяснял коллегам Колосов. — А реакция заключается в следующем: болевой синдром, потеря сознания, резкое замедление пульса, судороги. А впоследствии что-то вроде комы — одеревенение мышц, и далее, когда действие препарата заканчивается, — головокружение, полный упадок сил, нарушение координации движений и рвота при малейшей попытке подняться на ноги.

— Да тебя за такие эксперименты гнать надо из органов, — негодовало начальство. — Самоуправство развел! А если бы сердце не выдержало, а? Если бы этот Эль-Эйч дурачком тебя сделал? Олигофреном? Если ты сам своей жизни и здоровья не жалеешь, то… Вот влепим «строгач» с занесением, будешь помнить, как такие фортели выбрасывать! А был бы ты сын мне — я б тебя за такие опыты отлупил бы так, что ты, красавец, месяц у меня сидеть бы не смог! Мичурин выискался! Чувствуешь-то как себя? В поликлинику — марш немедленно, пусть полную; диспансеризацию сделают, нет ли чего, не дай бог, — тон с негодующего переходил на растерянный. — Эх, молодежь, все торопитесь, все сами, сами, а потом…

— Так ради дела ж, товарищ полковник, — оправдывался Никита. — Зато теперь полная ясность.

— С чем ясность-то у тебя? — хмыкало начальство. ,

— С тем, что Ольгин никак не может быть убийцей, несмотря на все собранные по делу доказательства.

— Действие препарата в дозе пяти-шести миллиграмм, которые он вводил себе постепенно, длилось максимум три часа, — рассказывал Колосов Коваленко и сыщикам своего отдела. — Так же и со мной было: сначала? боль, потом полная отключка. Двигаться при этом не можешь совершенно — лежишь как бревно, тела не чувствуешь. Ощущение странное, весьма страшное, но об этом после. Мои свидетели все это подтвердят: я был абсолютно нетранспортабельным. Мещерский мне пульс измерял, так он почти не прощупывался, как у сурка в анабиозе. Потом, когда я начал маленько в себя приходить, меня стало наизнанку выворачивать. Симптомы как при сильнейшей мозговой травме: перед глазами все плывет, ноги тебя не слушаются. Ни идти, ни тем более БЕЖАТЬ или нападать на кого-то — то есть совершать достаточно активные действия — я был просто не в состоянии. И Ольгин тоже. И теперь, братцы, при таком вот раскладе получается очень интересная картина по нашему делу о четырех убийствах.

— Какая картина, Никита Михайлович? — подал голос «на затравку» один из самых молодых сотрудников «убойного».

— А такая, ребята, что нас кто-то все это время держал за круглых лохов. НАМ ЕГО ПОДСУНУЛИ. Доходит до вас? Ольгина положили на блюдечко с голубой каемочкой со всеми его парадоксальными уликами и отдали нам.

— Все равно твоя видеокассета с этим ужасом (Я б этих изобретателей стимулятора к стенке бы поставил. Это ж надо так над людьми измываться!) — не доказательство, Михайлыч. Увы, увы, — Коваленко, который от волнения не мог спокойно усидеть на стуле, развел руками. — Полная это самодеятельность — так мне в прокуратуре сказали. Хотя впечатление и на них эти картинки произвели сильное. Для нас, да и, пожалуй, для них с Ольгиным уже все ясно, но… Но без заключения компетентного научного учреждения от этой видеокассеты и твоего самопожертвования пользы — кот наплакал.

— Мы не о пользе сейчас речь ведем, а о знании, об информации полученной, — Колосов и сам начинал заводиться. — Тип, который все это организовал, он… Ну, давайте порассуждаем, так сказать, от фонаря. Зачем ему понадобилось подсовывать нам антрополога в качестве кандидата в убийцы?

— Потому что он, считай, самый удобный, как оказалось, персонаж этой кромешной сказки, — ответил Коваленко. — Трехнутый научный фанатик. С памятью в прятки играет, по-моему, и с рассудком тоже. А это… если ЭТО и сделал кто-то, Никита, ну, твою любимую тарелочку с каемочкой, то искать его надо среди тех, кому было распрекрасно известно об опытах с Эль-Эйч и его действии на живой организм в больших дозах. И главное — было известно и то, что проверить его обычным лабораторным путем практически невозможно. Словом… на ком у нас кровь-то была, на гражданине Юзбашеве, а?

Они посмотрели друг на друга.

— Действительно, Юзбашев ненавидел Ольгина. До дрожи, до чувства гадливости, — сказал Никита. — И на нем была кровь группы потерпевшей…

— А мы его снова выпустили. Хотя… — Коваленко крепко постукивал по колену кулаком. — Слишком много сложностей тут, суеты: четыре убийства — и что, все только ради отмщения за какие-то прошлые научные обиды? Нет, тут дела должны быть посерьезней. И ставка побольше.

— О ком ты подумал сейчас?

— О ком? Если и подсунул нам кто-то Ольгина, так тот, кто, как ты говоришь, распрекрасно знал о всех их делишках, обо всем, что на базе творится. А ставка… ФОНД-ТО этот заокеанский Мелвилла и О'Хара, который деньги в институт перечисляет на научные исследования… А по программе «Рубеж человека» всеми средствами полновластно распоряжался Ольгин. Я специально справки наводил для прокуратуры: они хоть и прибедняются там, но через его руки проходили неплохие деньги. Очень даже неплохие по нынешним временам.

— Смотри, что получается, — Никита оседлал стул. — Мы искали геронтофила, так? А вышли на наркомана, которого нам вроде кто-то намеренно подсунул в качестве главного подозреваемого. И вот все наши основные улики по делу — след босой ноги, орудие преступления, считай, что и сам «ископаемый» способ совершения; убийств, все это… блеф, что ли? — он словно не верил сам себе. — Блеф. И кто же его устроил?

— А ОН, между прочим, тебе всегда нравился, — Коваленко вздохнул. — Вот они, наши симпатии-антипатии. Я ж говорил, что он тоже суперположительный молодой человек, а ты… ЗВАНЦЕВ, Никита, так же, как и Юзбашев, был прекрасно осведомлен о том, что делает Ольгин, и кто же, какие…

— Суворов тоже был осведомлен. И Иванова.

— Они к фонду Мелвилла не имели никакого отношения. А этот интеллигентик… Если Ольгин выйдет из игры, начальником всей лаборатории станет кто? Только его правая рука — Олег Званцев. Программа с Эль-Эйч накроется — а ему и хрен с ней. Зато программа профессора Горева останется, а вместе с ней и деньги, которыми можно будет распоряжаться по своему усмотрению! У них там ведь контроля почти никакого за этими грантами. А отчеты за океан… Да если они сумели втайне свою программу проворачивать, то уж карман свой набить — это вообще для таких мастеров пара пустяков.

— Но на Званцеве не было крови, Слава. Это ж факт.

— Да что ты заладил — факт-факт! Тут у нас теперь много фактов. Вновь открывшихся. Но если действительно с нами решили поиграть подобным образом, если уж он пошел на ТАКОЕ, на четыре убийства, пытаясь списать все на этого свихнувшегося Франкенштейна, — Коваленко мрачно нахмурил черные густые брови, — значит, игра, Никита, стоит свеч. Вот что я тебе скажу. Стоит, и даже очень. Однако… это всего лишь слова. А они и твоя видеокассета — в настоящее время НИЧТО против материальных улик и показаний свидетелей Мещерского и Суворова. И улики эти пока все равно против Ольгина.

— Он не мог тогда бежать, Слава. Мещерский говорит, что слышал, как за стеной сначала что-то вроде упало, а потом спустя несколько минут кто-то точно вихрь пронесся по коридору. Так вот: это были два разных человека. Кто упал, я теперь знаю. Я сам чуть в пол не влип, после того как меня эта жидкая зараза скрутила. Спасибо, Мещерский меня удерживал, как эпилептика. А вот кто бежал? Откуда — предположить можно — из зала черепов, а вот куда и зачем…

— У НЕГО должен быть мощный побудительный мотив для убийств, — повторил Коваленко. — И это не психоз. Мы ошибались с самого начала. Это холодный расчет. Шахматная партия. И играет ее с нами по собственным правилам очень умный и очень трезвый человек. И у него совершенно нет сердца.

Колосов отвернулся. Картина выплыла из сигаретного дыма: таз, а в нем белые мыши, тщетно пытающиеся выбраться, соскальзывающие со стенок, тонущие, умирающие. И лицо Званцева — молодое, бесстрастное.

— Никит, я вот о чем тебя спросить хочу, — Коваленко вдруг смущенно замялся. — А ты это… видел чего-нибудь? Ну, когда укололся, а? Что-нибудь было?

— Укололся и забылся, — Колосов стоял спиной к окну, на лицо его падала тень: — Нет, Слава, ничего этакого не было со мной.

— А-а, вранье это, значит. С памятью предков тоже блеф. Я так и знал, хотя верить бы хотелось… А твои свидетели, ну Екатерина наша и этот парень, с камерой, наверняка ждали, что ты в Кинг-Конга у них на глазах превратишься. Передушишь еще всех, как цыплят. У девушки личико там на пленке — краше в гроб кладут. Перепугалась она за тебя, брат. Крепко перетрусила.

— Да, — на скулах начальника отдела убийств вспыхнул слабый румянец. — Испортил я им вечерок. Ну ничего. Простят.

— Ваши слова — чистая правда.

Они снова сидели в стенах изолятора временного содержания в следственном кабинете. Друг напротив друга. Ольгин и Колосов. И последний, собравшись с духом, повторил:

— Чистая правда, Александр Николаевич.

— Значит, вы сделали это? — Голос Ольгина дрогнул.

— Сделал.

— Я так и знал. Тот, кто имеет такое средство, обязательно попробует. Не устоит. Ну, если он настоящий человек. Было больно?

— Да.

— Но потом, когда все закончится и можно уже передвигаться без риска сломать себе шею, теплый душ принять. Я всегда так делал. Воспоминания негативные сглаживаются и не так страшно…

— Что не так страшно?

— Все повторить, — Ольгин скрестил руки на груди. — Впрочем, теперь на повторение уже нечего надеяться.

— Я не могу пока сделать так, чтобы вас отпустили, — Колосов хмурился. Его мучил стыд: он тогда ударил этого человека. А за что? — Но я сделаю все возможное.

— Значит, вы так и не знаете, кто убил Калязину и Балашову?

— Нет. А вы сами кого-нибудь подозреваете? Теперь?

Ольгин усмехнулся.

— Я не гадаю на кофейной гуще, молодой человек, вышел из этого возраста. Для меня святки кончились навсегда. Видимо, надо просто набраться терпения. Мне. И вам тоже. Ну а… что-нибудь было? — В его голосе слышались те же самые нотки, что и у Коваленко. — Вам неприятно вспоминать, может быть, тогда не надо. Но если…

— Я не знаю, Александр Николаевич. Ничего не было такого, ради чего — я бы понял — можно вот так себя, — Колосов умолк на секунду, словно подбирая слово, — распинать, да. А я помню только боль. А потом темноту: дыра какая-то меня поглотила. Черная. А потом в горле запершило — от дыма, от пыли, что ли? И было очень горячо, словно угли кругом или зола. Солнца я не видел, один только дым… И задыхался. И — все. Потом меня рвало. Прямо душа выблевывалась.

— Извержение, — антрополог сказал это тихо-тихо, себе самому. — Извержение вулкана: пепел, жар. И все живое спасалось бегством. Многие погибли из нас, но вы выжили. Там, в окаменевшем пепле, еще остались ваши следы. Может быть, их когда-нибудь найдут.

Колосов только пожал плечами: ну что тут скажешь?

— Знание достается по крупицам, молодой человек, — продолжил Ольгин после долгой паузы. — А платят за него всегда полной мерой. Самой полной. В моей профессии только так. И в вашей — думаю — тоже. И с этим уже ничего не поделаешь.

Глава 46

УТЕЧКА ИНФОРМАЦИИ

В те августовские дни все участники этих событий, связанных с поисками убийцы, ощущали необычную напряженную атмосферу, витающую вокруг, казалось бы, даже самых обыденных вещей.

Следователь прокуратуры, на свой страх и риск все же приобщивший видеокассету с записью эксперимента к уголовному делу, с головой ушел в сочинение постановления о комплексной биохимической экспертизе препарата Эль-Эйч. «Без категорического вывода экспертов я бессилен что-либо изменить в деле Ольгина, — в минуту горькой откровенности признался он сыщикам. — Можно, конечно, опять начинать все по новой: допросы свидетелей, очные ставки. Но вы лучше меня знаете, что это даст. Ноль. Нет, коллеги, тут надо действовать иначе. А как — видимо, не мне вас учить».

— Ему легко так говорить! — злился Коваленко. — Скинул постановление об экспертизе, продлил срок по делу и сиди жди — в потолок плюй, а мы должны…

— У него дел не меньше, чем у нас, — Колосов великодушно на этот раз заступился за прокуратуру. — И потом, дело, как оказалось, совсем не раскрыто. А это наш хлеб. Он прав — тут надо действовать иначе.

— Ну, мудрить особо тоже ни к чему. Мы и так уже перемудрили, заплутали в трех соснах. Привезти завтра с утречка Юзбашева и Званцева к нам в управление, потолковать с ними, да так, чтобы они, сукины дети, почувствовали наконец, с кем им общаться посчастливилось.

— ЕГО на испуг не возьмешь, Слава. Он уже такого нагляделся, что все наши наезды для него — детский лепет. В его арсенале одни мозги извлеченные чего-нибудь да стоят. Нет, если его пугать, то не в лоб, а…

— Слушай, а не поговорить ли с Ольгиным снова? Может, он чего и знает за своими коллегами этакого? Мне покоя не дает: ну на кой черт он скрывался с этой наркотой по лесам? Как-то несолидно — ученый, а ширялся точно занюханный какой в переходе. А может, он своему вещему Олегу не доверял, а? И другим? Может, боялся чего с их стороны?

— Ольгин ничего объяснять не будет, — Колосов вздохнул. — Поезд ушел. А потом, нам же Званцев по этому поводу свою версию изложил: антрополог действительно боялся, что про его рискованные опыты над собой узнают коллеги, стукнут наверх институтскому начальству. А там ведь никто на себя ответственность за жизнь человека не возьмет — больно надо.

— Ты больше верь своему Званцеву.

— Любое мнение полезно выслушать. А потом, я так понимаю: Ольгин скрывался еще и потому, что хотел иметь все при себе. Или в себе. И впечатления, и результаты открытия (если оно есть, конечно), и главное — сознание воплощенной мечты. Исполненными мечтами, Слава, люди редко делятся даже с самыми близкими, не то что с какими-то коллегами по работе.

— И все-таки…

— И все-таки давай порассуждаем о том, что мы имеем в настоящее время. — Никита положил перед собой на стол чистый лист бумаги. — Попытаемся взглянуть на ситуацию ЕГО глазами. Первое — ОН своего добился. Если жертвой всей этой инсценировки был именно Ольгин, то все случилось, как ОН и хотел: антрополога обвиняют в убийствах, он ничего конкретно объяснить не может, действие препарата представителям закона неизвестно.

— Известно.

— А вот этого он НЕ ЗНАЕТ. — Глаза Колосова сузились. — Молю бога, чтобы не узнал. И думаю, мольбы мои пока услышаны. Мы сейчас не будем гадать о мотиве всего этого разыгранного фарса каменного века. Бесполезно. Для начала примем за основную версию только твою догадку: у него есть очень веские основания для подобных поступков — игра стоит свеч. Итак, пусть он нас обыграл. Пусть он — на коне и спокойно выжидает, когда же наступит окончательная ясность по делу Ольгина: будет ли тот признан психиатрической экспертизой вменяемым и очутится на скамье подсудимых, или невменяемым — и тогда по-тихому сплавлен в спецлечебницу на «принудиловку». И то и другое для нашего господина невидимки выгодно: убийства списывают, дело закрывается.

И вот теперь давай пофантазируем: вдруг он внезапно узнает: что-то не сработало. Все старания оказались напрасными.

— То есть как?

— Предположим, он узнает новость: Ольгина освободили из-под стражи за недоказанностью его вины.

— Кто ж его отпустит?

— Он не увидит трогательного момента освобождения, а услышит со стороны. Разницу улавливаешь?

В глазах Коваленко сверкнул огонек.

— Представь себе, Слава, что вдруг у нас по вине какого-то разгильдяя происходит небольшая утечка информации по делу. — Никита осторожно выстраивал фразы: словно нащупывал самый верный путь. — Причем случится это при весьма неожиданных и неприятных для него событиях. И все, что он так последовательно вытворял, покажется ему недостаточным, потому что Ольгина вдруг почему-то по неизвестной ему причине ВЫПУСКАЮТ. Значит, будет он рассуждать, — у ментов появились какие-то сомнения, а следовательно, и какая-то другая версия происшедшего. Что ты на его месте стал бы делать в таком случае?

— Преподнес бы нам на том же блюдечке с голубой каемочкой новое «неопровержимое» доказательство вины своей прежней жертвы. Но это лишь в том случае, если ОН действительно с ба-альшим сдвигом по фазе. А если он осторожный, что всего вероятнее, просто залег бы на дно и выжидал.

— Верно, у НЕГО будет даже не два, несколько вариантов возможного поведения. Но, понимаешь ли, Слава, есть такое словечко патология. И они тут все к нему неравнодушны. Патология его прежнего поведения будет диктовать ему схему поступков и на этот раз. Должна диктовать. Или я ничего не смыслю в людях!

— Не знаю, что ты там в людях смыслишь, но попробовать кое-что в таком духе можно. Не сидеть же сложа руки, в конце концов. — Коваленко заметно оживился. Он вообще предпочитал энергичные оперативные действия (даже пусть не всегда нужные по делу) тихому кабинетному раздумью о «причинах и условиях». — Но ведь тут еще и обстоятельства важны, при которых он с этой самой нашей утечкой столкнется.

— Мы вызовем их всех в институт для… ну, скажем, для поголовного снятия отпечатков пальцев для дактилоскопической экспертизы. Дешево и сердито. И главное — тревожно. Объясним: мол, экономим время, чем гонять их всех к нам в главк, решили сделать все на месте, для того чтобы сравнить с…

— Но у нас ведь нет отпечатков! С чем сравнивать?

— Он в этом тоже уверен: как же, старался, сделала все, чтобы не «залапать» какую-нибудь вещицу неосторожно, и вот тебе первая неясность — что это, менты работу никак себе лишнюю ищут? НЕ С ЧЕМ ВЕДЬ СРАВНИВАТЬ, а они… А тут и вторая неясность появится, очень для него тревожная неясность.

— И что, будем вытаскивать на откатку всех сотрудников?

— Всех, кто получал в тот день деньги и присутствовал в институте в момент убийства Балашовой.

— И племянника ее? И этого старика змеелова? И ба-бу-ветеринаршу? И Юзбашева?

— Всех, Слава. И Иванову тоже. Занятная она, знает много, а лишнего слова от нее не добьешься. Я остановился для себя на семи подозреваемых, потому что они имели отношение к мустьерским камням. А эти рубила, сдается мне, тоже обманка для нас. Так что… тревожить будем все змеиное гнездо. Мы не знаем самого основного: мотива. И я задаю свой традиционный вопрос: зачем? И ответа пока не слышу. А посему играть будем СО ВСЕМИ. Но уже в нашу собственную игру. И вот что… утечку информации мы должны обставить так, чтобы; даже комар носа не подточил. И вот здесь мудрить и изощряться особенно не нужно. Все должно произойти очень естественно, невзначай.

Коваленко преданно мигнул. Он возвращался в родную стихию. Термин «оперативная комбинация» грел его мужественное сердце. Однако было у него на уме что-то, беспокоившее его совершенно особенным образом.

— Ну положим, если все случится так, как мы тут сейчас обговорили, ГДЕ именно он начнет предъявлять нам это свое новое «неопровержимое» доказательство вины Ольгина? Нам что, за всеми «наружку» пускать? За всей этой антропологической бандой? Так у нас сотрудников в управлении не хватит.

Никита чертил ручкой по листу бумаги: кружок, спираль, клеточки, вот домик с трубой появился.

— В этом деле есть очень любопытная деталь, Слава, — сказал он. — Помнишь, самое первое нападение на старушку в Ильинском он совершил в тихом закоулке — за гаражами? А потом вытащил труп на дорожку, ведущую на станцию, и череп разбивал камнем именно там, отчаянно рискуя быть замеченным пассажирами прибывающей электрички. И в Брянцеве потом, и в Новоспасском он всегда вытаскивал трупы на открытое место. А знаешь, для чего?

— Там ему самому было лучше видно, как с их головами расправляться.

— Нет, Слава. Он делал это для того, чтобы трупы быстрее нашли.

— ??

— Ему для чего-то надо было с самого начала громко заявить о себе, а затем постепенно подвести нас к базе в Новоспасском и опять же к Ольгину. К институту нас подвести, понимаешь? И если он решится на новое доказательство, чтобы уже окончательно утопить выпущенного на свободу Ольгина, он сделает это там, где жертву немедленно обнаружат и сразу же свяжут новое убийство с прежним. Он может рассуждать примерно так: что ж, хотя у Ольгина нет теперь препарата, но он все же остается человеком с ущербной психикой в глазах как сослуживцев, так и тех, кто расследует это дело. Для всех он — наркоман, а они непредсказуемы. Поэтому новый кровавый поступок надо совершить именно там, где…

— В институте? Ты с ума сошел!

— Не я, Славочка, не я тут свихнулся. Можно даже предположить по теории вероятности, КТО именно окажется на этот раз его жертвой. У НЕГО устойчиво выбранный объект нападения, это факт. А по возрастной группе в институте осталась только одна подходящая кандидатура, на которую можно напасть рано утром, когда она практически первой приходит в здание в Колокольном переулке и примерно около часа — до начала рабочего дня — находится там совершенно одна.

Коваленко сощурился, оценивая изложенное собеседником.

— Все это слова, Никита, — тон его, однако, был преисполнен тайной надежды. — А слова есть туфта, как мой батя говорил. Но… попробовать стоит. Ей-богу. А что еще нам остается?

Операцию «Институт» готовили тщательно, однако времени на подготовку много не тратили. Через два дня в четверг шестнадцатого августа в десять утра сотрудники НИИ изучения человека собрались в родных стенах по настоятельной просьбе директора института, срочно после смерти Балашовой вернувшегося из командировки по Южному Уралу. Отдельно через спасскую милицию пришлось оповещать только тех, кто продолжал работать на базе. Племяннику Балашовой Павлову позвонил Коваленко. А в цирк за Юзбашевым послали дежурную машину.

Коваленко взял на себя основное руководство всем происходящим в актовом зале, где дня удобства и намеревались откатывать пальчики. Встревоженным научным сотрудникам он объяснил все так, как они и обговаривали с Колосовым, — по делу возникла закавыка, срочно нужно проведение дактилоскопической экспертизы, а поэтому… извините за беспокойство… вынуждены… и т. д.

— Ну, понятно, «яко отделяю овец моих от козлищ» — как в Библии прописано, — бодро констатировал заведующий лабораторией первобытной техники Пухов. — В семьдесят восьмом, коллеги, когда на даче у академика Сухомлинова произошла кража, милиция тоже брала отпечатки у всех его домочадцев и нашла-таки вора. Только, молодые люди, побыстрее, пожалуйста, исполняйте свои обязанности — в двенадцать у меня важная встреча в Историческом музее.

— Все займет не более часа. Руки вам только испачкаем краской, но она легко отмывается с мылом, — благодушно вещал Коваленко. — Проходите, сотрудники сейчас вами займутся.

Он все это время осторожно наблюдал за Юзбашевым, стоявшим вместе с Зоей Ивановой у окна. Этолог глядел на сыщиков со злобой.

— Я-то для чего вам опять понадобился? — прошипел он. — У меня дважды отпечатки брали! Еще в вашем грязном изоляторе.

— Некачественные образцы, — пробормотал Коваленко, а про себя подумал: «Ох, с этим уже прокололись, он что-то заподозрил!»

В актовом зале работала целая бригада экспертов из ЭКО. Помогали им и сыщики отдела убийств, для которых все это было вполне обычной операцией.

— Пашешь-пашешь, ночи не спишь, ни тебе праздников, ни выходных, а тут вдруг — бац! — подарочек, — ворчал один из них, от которого забористо попахивало чесночным духом и еще чем-то еще более крепким, ядреным, хотя и старательно заеденным жевательной резинкой «Ригли'с сперминт». (Колосову и Коваленко пришлось не позабыть эту весьма важную деталь инсценировки.) — Вкалываешь, как папа Карло, а они заразу эту выпускают.

— Тихо ты, — цыкнул на него его коллега.

— А что тихо? Что тихо? Только в прокуратуре, что ль, у нас умники сидят? Зачем эту карусель по новой затеяли? За каким хреном его выпустили-то? Каких им еще доков надо?

— Заглохни, — прошипел второй опер. — Если не протрезвел после вчерашнего, пойди проветрись. Забыл, что ль, где находишься?

Лаборант Суворов, стоявший неподалеку, вытянул тощую шею, насторожился. Коваленко, следивший за всей этой сценой, удовлетворенно отметил, что он быстро подошел к Званцеву и что-то начал ему втолковывать.

А Колосов появился в актовом зале позже всех и лишь после того, как побеседовал с институтской вахтершой Марией Колывановой, по-простому — тетей Машей, той самой, которая так некогда не хотела пропускать Катю и Мещерского в музей.

В зале к Колосову тут же подлетела Иванова. Он вежливо с ней поздоровался, но отвечать на ее гневное: «Да кто вам дал право впутывать меня во все это?!» не стал, сославшись на то, что все происходящее в актовом зале — инициатива прокуратуры, ведущей следствие по делу.

— Нам поручения дают, Зоя Петровна, дорогая, а мы их исполняем.

— Чихала я на ваши поручения! Я в свой выходной маникюр сделала, сорок тысяч, между прочим, заплатила, а мне сейчас руки какой-то дрянью измажут!

Подошедший Юзбашев загородил ее собой, словно защищая от Никиты. В глазах его сверкнуло мстительное торжество.

— Что, гражданин Бенкендорф, снова напортачили? — прошипел он. — И с этим, как и со мной, в лужу сели? Вон весь институт уже шепчется. Что, Никита Михайлович, снова пришлось выпустить, а? У, только орать умеете да невиновным угрожать! Жандармерия пустоголовая!

— Что ты, замолчи, — испугалась Иванова. — Если Александра Николаевича отпустили, они тебя снова могут…

— Да пусть знает, что о нем думают! Его тут никто не боится! Мы коллективную жалобу писать будем на его произвол!

Колосов весьма натурально разыграл гнев. Сотрудники института видели, как он отвел в сторону Коваленко и что-то говорил ему, а тот только оправдывался.

«Откатку» закруглили ровнехонько через час. Поблагодарили всех за содействие правоохранительным органам, извинились за доставленное беспокойство. Павлова, направлявшегося к выходу вместе с Пуховым и заведующим серпентарием Родзевичем, Колосов окликнул сам. Племянник смотрел на начальника отдела убийств сочувственно, однако ничего не спрашивал.

— Ты на даче сейчас, в Братеевке? — Колосов хмурился.

— Нет, мы с сыном сразу оттуда съехали. Какой теперь отдых — дел по горло.

— А-а, и правда. Ну а с тем делом у тебя как? С прокуратурой?

— Как ты и сказал — необходимая оборона. Следователь говорил: там будет какое-то постановление о прекрашении уголовного преследования. А у вас… у тебя как?

— Хреново, — Никита скривился еще больше. — Дальше некуда как хреново.

— Я могу тебе помочь?

Колосов взглянул на собеседника и что-то готов был уже сказать, как вдруг…

— О чем же вы так интимно беседуете, господа-товарищи? — раздался сзади насмешливый голос. Они обернулись и увидели Званцева. — Учти, Витька, с такими великими профессионалами сыска надо вежливо себя держать. И осторожно. Семь раз сначала отмерь… У нас там машина институтская, хочешь, подбросим тебя до Варшавки?

— Спасибо. Ну ладно, до свидания, — Павлов пожал Колосову руку.

А тот в это самое время видел только глаза физиолога — прищуренные, настороженные, исполненные ОЖИДАНИЯ.

А вечером того же самого шестнадцатого августа Кравченко и Мещерский сидели в пивбаре на бывшей улице Семашко (нового названия, как ни старался, никто из прежних клиентов не мог запомнить) и отдыхали от дневных забот. Приглашал Кравченко: ему давно хотелось поговорить начистоту с князем об обстоятельствах того памятного опыта с препаратом Эль-Эйч в квартире на Яузской набережной.

Беседовать об этом предмете при Кате было просто невозможно. Она тут же вставала и уходила в ванную. Возвращалась оттуда не скоро и всегда с красным заплаканным лицом.

— Паскудное это зелье, Вадя, — Мещерский брезгливо сморщился. — Б-р-р, даже пиво в горло не идет, как вспомнишь. Из человека слизь какую-то делает отвратительную. Прямо дохляка остекленевшего.

— И что, действительно двигаться никак не возможно?

— Да. Тело точно деревяшка. Я этого опера Колосова после инъекции, считай, что на руках держал, когда он там на полу стонал и корчился. Это похоже на падучую, только хуже во сто крат: глаза — жуткие, зрачки точно дыры, лицо словно маска из фильма ужасов. Да еще рвет, как при дизентерии.

— Чего ж это он к вам заявился с этим своим экспериментом? — ревниво осведомился Кравченко. — Катьку еще на себя такого глядеть заставил! Она прямо заболела после зрелища всей этой его блевотины.

— А ты что, до сих пор еще не догадался, почему он пришел именно к ней? — Мещерский отпил глоточек пива. — Эх ты, умник. Знаешь поговорку: любим тех, кому верим во всем. И наоборот.

Кравченко навалился грудью на стол.

— Вот оклемается опер после дозы, надо будет поучить его, чтобы знал, в чей огород суется.

— А, брось. Он отличный парень, Вадя. И сделал он все ради… В общем, была ситуация, когда не помогли бы никакие там ваши оперативные штучки — ни спецтехника, ни агентура там всякая. Нужны были только отважное сердце да благородная душа. Как в старинных сказках. Он и предъявил это — козыри на стол, как говорится, выложил. И выложил перед теми, вернее, перед той, которую он… Ну, в общем, достаточно слышать, как он ее имя произносит и как смотрит на нее, чтобы сделать соответствующие выводы.

— Как это он на нее смотрит? — Кравченко повысил голос так, что бармен за стойкой удивленно глянул в их сторону.

— Дурак. Так же, как она смотрит на тебя, — Мещерский подавил тяжкий вздох. — А дело теперь окончательно запуталось. А надо же, начиналось все с хохмы: с негров, продавцов наркотиков, с моих дурацких переводов с языка барба. Эх, наркотики-наркотики, везде вы не позабыты: и в убийстве мальчонки, и тут… Началось все с хохмы, а кончится слезами.

— Да, если ВСЕ началось именно с того момента, а не чуть позже.

— Что ты хочешь этим сказать? Кравченко пожал плечами.

— Мне вообще-то вся эта ваша таинственная свистопляска с пещерными загадками до лампочки прежде была, но сейчас любопытно и мне, Серега. В этом деле накрутили всего много этакого ужасного, зловещего, как Катька любит выражаться, а оказалось — все пшик с." хвостиком: след, камни допотопные, мозги, черепушки;

Все это по твоему изящному афоризму: штрихи неизвестной нам драмы. И вот штрихи, считай, все стерлись. И что у нас осталось? Ну, ты же логик, давай выстраивай, как это… силлогизм, что ли? Дедукцию. Мещерский махнул рукой.

— А что осталось-то, Вадь? Ничего. Разбитое корыто да старухи. Откуда ушли, туда и пришли: снова к геронтофилу. Четыре убийства пожилых женщин. Геронтофилия — бр-р! Не переношу извращенцев.

Кравченко потянулся за новой пивной бутылкой.

— А если тут совершенно иной мотив? — спросил он вдруг.

— Какой?

Кравченко молча наполнил бокалы — высокие, чешского стекла, что недавно вошли в моду в столичных пабах. И рука его отчего-то дрогнула: пена обильно перелилась через край.

Глава 47

ВИЗИТЕР

Ту памятную ночь сотрудники отдела убийств проводили в весьма необычном для себя месте. О том, что в здании института в Колокольном переулке будет проводиться операция по задержанию особо опасного преступника, было сообщено самому узкому кругу лиц. Один из «посвященных» — директор института профессор Богданович, накануне вечером передававший сотрудникам милиции ключи и план институтского здания, скорбно выговаривал Колосову:

— Да, уважаемый, какая жизнь теперь пошла. Никогда ведь и в мыслях не держал, что такие ужасные события разыграются в этих стенах. Но трагическая смерть двух наших старейших сотрудниц… Однако все равно не могу поверить, что это сотворил кто-то из моих коллег. Может, вы все-таки ошибаетесь?

Начальник отдела убийств качал головой.

— Ну да, ну да, конечно. Вы знаете по этому делу гораздо больше моего. Такая трагедия, господи ты боже мой. И еще эта моя командировка так некстати оказалась.

— А что именно вы искали на Южном Урале, профессор? — полюбопытствовал Никита.

— Наша экспедиция вот уже десять лет работает в Иг-натьевской пещере, где открыто палеолитическое святилище. Там удивительные наскальные росписи, молодой человек. Наши предки, знаете ли, были очень талантливые люди. Гордость невольную иногда чувствуешь за них: как они ценили и любили жизнь! Я ведь сам специалист по пещерной живописи.

Колосов усмехнулся про себя: «Пещерная живопись, эх, старичок, словно с луны ты свалился к нам».

— По институту прошел слух, якобы Александр Николаевич отпущен из тюрьмы. — Профессор Богданович заглянул в глаза собеседнику: — Это правда?

— Да.

— Вот с этим вы не ошиблись, уверяю вас. Я знаю его добрых пятнадцать лет. Это исключительно порядочный человек. Ради науки ничего не пожалеет. Себя не жалел, как оказалось. Эти его эксперименты, конечно, — вопиющий факт, но… Прежде чем осуждать, это надо понять, молодой человек.

Никита снова кивнул, а сам подумал про воющего от боли шимпанзе в клетке.

Ночь ушла на основательную техническую подготовку здания. В ход был пущен почти весь арсенал оперативно-технического отдела главка. «Камеры должны быть расставлены так, чтобы он ни на минуту не уходил из поля нашего зрения хотя бы в коридорах, в вестибюле. С кабинетами сложнее, но тоже надо постараться, — объяснял Коваленко сотрудникам, устанавливающим спецаппаратуру. — Мы должны его видеть, а он даже не догадываться о нашем присутствии. Он очень умен, так что, ребята, делайте все, только не подведите».

— Никита, а что, если он сегодня не придет? — спросил Коваленко, когда они на пару с Колосовым осматривали зал черепов. — Что, вот так целую неделю куковать ночами будем?

— Потребуется — будем.

—А что, если он вообще не придет? Никита не ответил. — Ну ладно, — Коваленко направился к лестнице. — Сейчас половина четвертого. Ночь прошла, считай. Из Новоспасского первая электричка в четыре сорок. Оттуда дадут знать, если что. Там сегодня тоже никто не спит. Вахтерша-то, этот божий одуванчик, когда появится? В семь? А то, что она за уборщицу сегодня тут будет, это вещь вполне обычная?

— Вполне. Она с весны так подрабатывает, — откликнулся Колосов, по его лицу было видно, как он волнуется. — Приходит к семи, раньше, всех. Моет вестибюль и лестницу. Все сотрудники про это знают. И ОН тоже. Наверняка.

— Ну что ж, будем надеяться. Нашему бы теляти да волка… Эх!

Вахтерша баба Маша явилась без четверти семь. Отперла дверь главного входа своим ключом. Оглядела вестибюль из-под сдвинутых на лоб очков. Накануне ей сообщили, что в здании будут дежурить сотрудники милиции, и она теперь недоумевала: а где ж они, сердечные? Никого что-то не видно.

Повздыхав, она сняла старый болоньевый плащ, одетый по случаю утренней прохлады, обмотала красной косынкой голову, открыла чулан под лестницей, где хранились ведра и швабры, и неторопливо поползла в туалет первого этажа за водой.

Колосов метнул взгляд на экран камеры номер два — вахтершу в коридоре было видно преотлично. Основное его внимание, однако, по-прежнему привлекала первая камера, показывающая ему дверь института. Если взять сейчас самый крупный план, то…

Он затаил дыхание. Есть! ДВЕРЬ ТИХО ОТКРЫВАЮТ. Тот, кого ожидали, прибыл. И даже раньше, чем рассчитывали: на часах всего 7.07.

* * *

На табло электронного будильника выскочила та же самая цифра: 7.07. Кравченко приподнялся на локте. Посмотрел на сладко спящую Катю. Откинул одеяло, встал. Он проснулся в четыре утра и больше не сомкнул глаз. Не мог. Примерно через полчаса проснется и Катя, будет, как всегда, метаться по квартире, опаздывая на работу, а пока…

Он прошел к зеркалу — посмотрел на себя. Провел по холодному стеклу горячей ладонью, словно пытаясь стереть что-то с лица зеркального двойника. Но ЭТО никак не стиралось.

Взял с подоконника телефон-трубку и пошел на кухню. Плотно прикрыл за собой дверь. Катя должна спокойно спать эти последние двадцать минут перед сигналом будильника. ЕЕ ЭТО НЕ ДОЛЖНО ТРЕВОЖИТЬ.

Помедлив, он набрал номер Мещерского. Долгие гудки. Наконец там взяли трубку. Голос князя сонливый и хриплый.

— Мещерский у телефона. Доброе утро.

— Серега, это я… слушай, такое дело. Я глаз не сомкнул всю ночь, все думал, о чем мы вчера с тобой говорили. Эй, да ты дрыхнешь, что ли?

— Разбудил ни свет ни заря и еще орет! — Мещерский обидчиво засопел. — Погоди, я тапочки надену. Холодно.

— Черт с ними, с тапочками. Слушай, что получается. Все «убойные» улики по этому делу — след, камни, способ совершения убийств, — все это, выходит, сплошная лажа, так?

— Мы вчера это подробно обсудили, — Мещерский сладко зевнул. — Ты разбудил меня, чтобы я оценил твой жаргон?

— Да подожди ты! Серийные убийства были инсценировкой, причастность Ольгина — тоже инсценировка, так? Из всего нагромождения фактов и улик остается только одна постоянная деталь: жертвами преступлений всегда оказывались старухи.

— Ну? Мы же и говорили о геронтофи…

— Какая, к черту, геронтофилия! ЕМУ ПРОСТО НАДО БЫЛО УБИТЬ ИМЕННО СТАРУХУ, ПОТОМУ ЧТО ОН ПОЛУЧАЛ ВЫГОДУ ОТ ЕЕ СМЕРТИ. Понимаешь? И при этом тщательно замаскировать все, потому что этот мотив выдал бы его с головой!

Мещерский не дышал в трубку. Кравченко казалось, что он слышит, как бешено бьется его сердце.

* * *

— Здравствуй, здравствуй, — тетя Маша ласково улыбнулась человеку, стоящему перед ней. — В кабинет Нинель Григорьевны пойдешь? На-ко ключик. Мне директор говорил: тебе ее вещи надо там забрать. Ну, проходи. Только что рано-то так?

— А я уезжаю сегодня, тетя Маша. — Человек взял ключ и направился к лестнице. — Вот последний раз зашел. Вещи заберу, и, наверное, больше мы с вами не увидимся.

Сыщики напряженно следили, как ОН поднимался по лестнице шаг за шагом, ступенька за ступенькой. То, чего они ожидали, сразу не произошло.

Пролетело семь с половиной минут. Вахтерша закончила уборку вестибюля, прополоскала тряпку и вывесила ее сушиться на холодную батарею. И тут на лестнице снова послышалисьлегкие быстрые шаги.

Коваленко посмотрел на Колосова — лицо начальника отдела убийств исказилось от боли: нет, такого он не ждал, только не такого!

Да что он! Они все ожидали совершенно другого человека, а пришел… Это уж что-то совсем чудовищное. Противоестественное.

— Ох, Витюша, да что ты, голубь, на себя надел такое? Тараканов, что ль, морить подрядился где? — Вахтерша заколыхалась от благодушного смеха, но он вдруг резко оборвался — она увидела ЕГО лицо и то, ЧТО он держал в руках.

ОН перепрыгнул через три последние ступени, метнулся к насмерть перепуганной старухе и…

Группа захвата сработала молниеносно. Спецназовцы появились словно ниоткуда — из потолка, из стен. Короткая отчаянная схватка, и ОН лежал на полу с заломленными за спину руками. В наручниках.

Один из спецназовцев присел на корточки, удивленно потрогал материал, из которого было сделано странное блестящее облачение поверженного.

— Тьфу ты, да это противохимическая защита! Спецодежда! — хмыкнул он. — Никита, нет, ты только посмотри, — обратился он к подбежавшему Колосову и другим. — Я ж сам такие шмотки в магазине «Все для дома» видел. Еще себе для ремонта хаты приобрести хотел. Это немецкое производство, качественное. Да в таком костюмчике маляром можно в смокинге при бабочке работать — это ж стопроцентная защита от любых лакокрасочных материалов.

— И от крови тоже. — Колосов смотрел на неподвижно лежавшего на полу задержанного остановившимся взглядом. — Ткань непроницаемая. НЕПРОМОКАЕМАЯ.

— Изобретательный подонок. — Спецназовец поднял с пола камень — новый экспонат из лаборатории первобытной техники, повертел его в руках и затем пнул носком кованого башмака блестящую груду. — Что, сделали мы тебя? То-то. Знай, с кем дело имеешь.

На его молодом, разгоряченном схваткой лице отвращение причудливо мешалось с любопытством, а гнев с гордостью за удачно проведенную операцию.

Гордиться действительно было чем: все задержание особо опасного уложилось на этот раз в три минуты сорок секунд.

Эпилог

Прошло четыре с половиной недели. На дворе уже стояла золотая осень. И Юрий Шевчук грустно пророчил из всех радиодинамиков и стереосистем, что эта осень — ПОСЛЕДНЯЯ.

Колосов встретил Катю утром по дороге на службу. Они почти не виделись все это время. Он ждал, что после задержания Павлова она оборвет ему телефон: как же, ведь она так пламенно собиралась написать статью об этом деле, да к тому же Павлов был сокурсником ее ближайших друзей. Но… Катя хранила упорное молчание, не подавая о себе вестей.

Сейчас при встрече у дверей главка его больше всего поразили ее глаза. Они казались огромными на осунувшемся, подурневшем лице и угасшими — ни прежнего любопытства, ни кокетливого лукавства, ни сочувствия — ничего в них. Пустота. Катя взглянула на начальника отдела убийств как на стену, молча кивнула и прошла мимо.

Он чуть ли не бегом догнал ее в коридоре.

— Катерина Сергеевна… что же ты… не заходишь, а? Взгляд пустых, безжизненных глаз.

— Хорошо, зайду. — Голос словно и не ее. — Когда?

— Можешь сегодня часика в четыре. А потом мы могли бы, ну, если тебе по-прежнему интересно, — он знал, что ей предложить, и ему очень хотелось, чтобы она ответила согласием. Вышла из своего тупого оцепенения, потому что именно ей второй раз в жизни ему и хотелось рассказать обо всем, что довелось пережить. Выплеснуть все из себя и забыть уже навсегда.

— Хорошо, спасибо, приду в четыре. — Она повернулась на каблуках и пошла прочь.

В 16.00 она, однако, как и в прежние времена, сидела в его тесном прокуренном кабинете. На коленях ее покоился вечный блокнот, а в руке — такая же вечная ручка. Никита рассказывал, а она старательно записывала. Он вот только ни разу не увидел ее глаз — а только ниточку пробора на низко склоненной голове.

— Я долго думал, с чего же началось это дело, Катя. В принципе теперь все вроде ясно: Павлов увяз по уши в долгах. Их фирму вот-вот готовились объявить банкротом. Весной пришлось продать даже иномарку, на которую, считай, он и растратил деньги в ущерб собственному бизнесу. Он отчаянно нуждался в средствах и поэтому не колеблясь решился на убийство тетки, единственным наследником которой являлся. А наследство было очень солидным: шикарная приватизированная квартира в доме на Кутузовском проспекте, собрание редких картин, ценности немалые, оставшиеся после ее знаменитого мужа-скрипача. Да ты лучше меня это знаешь. Это и по нынешним временам целое состояние. И вот он решился убить Балашову, но как?

Она вела замкнутый образ жизни: дом — институт. Инсценировать разбойное нападение на квартиру, несчастный случай — можно было, конечно, но он не желал рисковать, прекрасно понимая: при любом таком раскладе, хоть при заказном убийстве в подъезде, он, как единственный наследник, сразу же окажется в поле нашего зрения в качестве главного подозреваемого. И вот тут-то ему на ум и пришла идея.

При обыске у него на квартире на Автозаводской мы нашли вырезку из газеты о деле Михасевича. Помнишь, был такой урод? По его делу, пока его не поймали, осудили несколько человек, а одного даже расстреляли. Осудили за серийные убийства, совершенные этим маньяком. Так вот. Павлова посетила мысль: а что, если замаскировать то убийство, которое он совершит из корыстных побуждений, целой серией других убийств, объектом которых тоже станут пожилые женщины. При этом он сознательно стремился переключить наше внимание с Балашовой на предыдущие жертвы, почему и начал весьма издалека продвигаться к своей главной цели.

На днях тут в розыске ребята спорили — зачем, дескать, он подбросил нам с самого начала финт с орудием убийства? Для чего оставлял на месте происшествия мус-тьерские рубила, которые сам же, как оказалось, отвозил на базу в Новоспасское? Нет, это не ошибка его, не прокол, а хорошо продуманный расчет. Посмотри, что получается. Павлов знал, что после убийства Балашовой он все равно рано или поздно столкнется с нами в качестве ближайшего родственника и фигуранта по делу. И он решил опередить нас: пусть им заинтересуются не в связи с убийством тетки, а в связи с убийством Калязиной, к которой он вообще вроде бы никакого отношения не имеет.

Он делал все, чтобы мы наше внимание максимально сконцентрировали на убийстве старой лаборантки, потому что именно оно подводило нас, по его замыслу, к тому, кого он выбрал подсадной уткой — к Александру Ольгину.

Первые два убийства Павлов постарался обставить так, чтобы милиция, во-первых, как можно быстрее отыскала трупы и, во-вторых, крепко утвердилась бы во мнении: дело нечисто, старушек убивает некто с явным сдвигом по фазе.

Он подбрасывал нам улику за уликой таким образом, что это сначала должно было нас сбить с толку и ошеломить — камень, босой след, разбитые головы, извлеченный мозг, порванная одежда, нетронутые деньга, но потом, когда бы мы, подталкиваемые собственным рвением, вышли на сотрудников базы, прямехонько направить нас на самого подходящего подозреваемого — антрополога.

Разбитые черепа — это прямая зрительная ассоциация. Павлов рассчитал так: после убийства Калязиной милиция обязательно наведается на базу и — что самое главное — в Музей антропологии при ихнем НИИ. Кто-нибудь да обязательно увидит там рано или поздно неандертальские игрушки, узнает об извлеченном мозге, сравнит информацию и сразу же заинтересуется людьми, которые работают в столь любопытном учреждении.

А тут уж и до мустьерских камней рукой подать, до материальной улики. Все вышло так, как он и ожидал, однако не сразу, — тут Никита смущенно кашлянул. — Надо же, но по глупейшей случайности мне на глаза первым попался именно шимпанзе с перемазанными грязью лапами! И я сделал резкий крен в сторону. Ты права была абсолютно: я слишком увлекся животными, а надо было начинать с их хозяев.

А Павлов терпеливо ждал наших действий. Только после того, как я, узнав про мустьерские рубила, нанес ему на дачу визит, он понял: его час пробил. Мы взяли тот самый след, который он нам так тщательно проложил. Можно приступать к исполнению основной задачи. И для Балашовой все было кончено.

Сейчас он не признается ни в чем, вообще от показаний отказывается, но мы можем смоделировать все, что он делал. Теперь это уже совсем не трудно.

К убийствам он готовился очень тщательно. Человек он тренированный, бывалый, нервы у него стальные. Поэтому все занимало у него не более семи-десяти минут, плюс еще минуты три на оставление «улик». Он заранее выбирал место, где будет совершать убийство: каждый раз все ближе и ближе к Новоспасскому (ведь именно туда с весны переехал со своей лабораторией Ольгин).

Приезжал на первой утренней электричке, затаивался. Перед нападением надевал прямо на одежду свой защитный костюм против химикатов: он компактный, его и в маленькой спортивной сумке с собой возить можно. Камни он взял, видимо, когда помогал Пухову, — всего два, их тоже привозил с собой. Костюм абсолютно защищает от брызг крови, да к тому же снабжен перчатками, а значит, нет риска наследить. А вот со следами ног он был очень осторожен. И вот, экипировавшись, он садился в засаду. Ему нужна была любая пожилая женщина в возрасте семидесяти лет. Найти подходящую жертву в Ильинском и Брянцеве, думаю, ему удалось не с первого раза, но в конце концов он подкараулил тех, кого хотел. Нападал сзади, бил камнем по голове, а дальше… Наступала очередь инсценировки. Извлеченный мозг — эту самую жуткую свою «визитку» он скорее всего складывал в какой-нибудь заранее приготовленный контейнер — может быть, простую банку с крышкой. Затем по дороге прятал, закапывал ее где-нибудь. Все это было уже ни к чему.

Дважды он оставил нам и другую «визитку» — босой смазанный след. Почему смазанный, спросишь? Ну во-первых, потому что надо было не обернуть его уликой против себя, а во-вторых, если бы мы вышли на Ольгина, именно такой смазанный след нам многое бы объяснил: убивает наркоман, с нарушениями координации движений.

И тут мы подходим к самому главному вопросу: получается, что Павлов, не будучи сотрудником НИИ, прекрасно был осведомлен о результатах опытов с препаратом Эль-Эйч. На выяснение этой версии, Кать, мы потратили столько сил, что… И что оказалось?

После окончания института имени Патриса Лумумбы Павлов три года по распределению работал в Кабуле в нашем торгпредстве. Тогда в Афганистане находились еще наши войска. И он в группе других сотрудников занимался закупкой и транспортировкой лекарственных препаратов для дислоцированных там военных госпиталей.

В 1990 году его перевели на работу в Пакистан. И снова, как нам и подтвердили в Министерстве внешней торговли, Павлов принимал участие в переговорах о заключении целой серии контрактов с пакистанскими и индийскими фирмами — производителями лекарственных средств о поставках в нашу страну для нашей фармацевтической промышленности. В том числе и о поставках диметилприптамина.

Там же, в Пакистане, он и познакомился с приехавшим туда в командировку сотрудником НИИ изучения человека, ныне покойным Валерием Резниковым. А уже два года спустя, когда, уйдя с госслужбы, он организовал вместе с компаньонами свою собственную фирму, не только туризм, но и торговля лекарствами стала значиться в ее деловом активе. Тогда, в 91-м, на туризм в качестве прибыльного дела особо рассчитывать еще не приходилось, а вот на лекарствах, тем более на сильнодействующих, редких, дефицитных, можно было сколотить состояние.

Турфирма «Восток» пыталась крутить именно такой двойной бизнес. Именно тогда, по просьбе руководства института и при деятельном посредничестве Балашовой, Павлов, используя свои прежние пакистанские связи, и доставал для биохимической лаборатории НИИ компоненты для находящегося там в разработке стимулятора памяти пожилых людей — будущего Эль-Эйч. И впоследствии активно интересовался и самим конечным препаратом: авось в бизнесе пригодится.

Но… с бизнесом у него все разладилось. Не пошло, как говорится. Надежды разбогатеть лопнули, и он начал подумывать о другом способе.

Об опытах на шимпанзе Павлов знал наверняка, впрочем, как и многие в институте. Тот же Званцев мог проговориться. Но, будучи человеком очень наблюдательным, да к тому же хорошо знавшим своего приятеля Ольгина — они давно были знакомы, Павлов заметил в поведении антрополога нечто необычное и догадался, каким именно способом тот над собой экспериментирует. Это тоже сложности особой не представляло: Суворов вон догадался, опять же Званцев, да и Юзбашев кое-что подозревал.

В общем, племянничек посчитал, что такого удачного случая завладеть наследством, а самому выскочить сухим из воды больше не представится. Если по-умному свалить все убийства на наркомана-ученого, которого или подведут под «вышку», или упрячут в больницу как опасного маньяка, никто и не догадается об основном мотиве, главной пружине всего затеянного кровавого фарса.

В принципе он не смог предвидеть только одного, что действие Эль-Эйч на человеческий организм в конце концов станет нам известно. Я думаю, он, готовясь к преступлению, тайно приезжал в Новоспасское, проникал на территорию базы через пролом в заборе, наблюдал за Ольгиным и знал, что тот не способен двигаться после приема дозы препарата. Но вот что кто-то добровольно повторит этот опыт на себе… — Никита покраснел и с надеждой воззрился на Катю. Но та так и не оторвалась от блокнота. Рука ее аккуратно выводила там строчку за строчкой.

— Все, короче, можно объяснить таким вот образом: умный хладнокровный негодяй, корыстный мотив, наследство, далеко идущий расчет, обдуманность действий, инсценировка серийных убийств, какой еще не знала криминальная наша практика, но… из этой ясной картины выпадают две самые существенные детали его поведения: усыновление глухонемого ребенка и то, что он спас жизнь тем двум мальчишкам в Братеевке, тоже вполне осознанно кинувшись за них в драку с убийцей Крюгером. И это… Я все понять, Кать, не мог: как он отлучался из дома среди ночи, оставляя ребенка одного? А он ему, оказывается, давал сильное снотворное — берлидорм. Мальчишка и спал, как сурок, половину суток. А проснется — папа уже вот он, рядом, после дела вернулся.

— Там был берлидорм, — Катя произнесла это тихо-тихо. — Я помню: белая коробочка на окне. Маленькая.

— И тем не менее, несмотря ни на что, ребенка он своего любит. Очень любит, Катя. А с Крюгером… да ты сама свидетельница, ЧЕМ мы ему, гаду, обязаны. Раскрытым делом. Задержанным педофилом-детоубийцей. Спасенными людьми. Черт! — Колосов ударил кулаком по столу. — Черт! Я как во тьме кромешной сейчас, Катька, понимаешь? Так же как и ты, слышишь! Не знаю, ничего не знаю. Потерял что-то такое, без чего… веру, что ли? Я ж его допрашивал, и он мне тогда выдал: «За что, мол, он (убийца) тетку мою прикончил? Знаешь ли ты это?» А это ведь мой вопрос, мой! Я все время в этом дерьме копаюсь: почему, да зачем, да что его заставило так поступить? Что он думал, на что рассчитывал… А Павлову тогда важно было только одно: не догадались ли мы об истинной подоплеке дела? Работает ли его инсценировка, пудрит ли он нам мозги по-прежнему?

— Не ты один ошибался, Никита. — Катя закрыла блокнот, поднялась. — Мы все.

Он тоже поднялся. Посмотрел в окно.

— Поедешь со мной сейчас?

— Куда?

— На Петровку. Его Москва, пока свой эпизод по институту отрабатывает, там в изоляторе содержит. Мне следователь беседу с ним разрешил.

— Хорошо. Поедем.

Он скривил недовольную мину: заладила тоже — хорошо, хорошо, как кукла на батарейке!

— Ты ж об этом деле обязательно написать хотела! Ну вот и поедем к нему, спросим его самого. Ты спросишь!

— Поедем, Никита. Ты только не кричи, я же не глухая.

У бюро пропусков их поджидали колосовские коллеги из отдела убийств Московского уголовного розыска. Вместе с ними они миновали ворота, пересекли усыпанный желтыми листьями внутренний дворик и вошли в здание изолятора.

— На последний этаж надо подняться, — Колосов хотел было пропустить ее первой на лестницу, но Катя вдруг остановилась.

— Я не пойду, Никита. Не могу.

Так она и осталась одна на площадке первого этажа. Тяжело оперлась на перила. Смотрела только вниз, на выщербленную плитку пола.

Павлова ввели в наручниках.

— Здравствуй, майор, — сказал он, окинув Колосова взглядом. — Снова мы свиделись. Ничего, что я тебе по старинке «тыкаю»? Может, мне это уже не полагается?

— Ты сам себе устанавливаешь, что тебе полагается, а что нет, — отрезал Колосов.

— Победу пришел праздновать?

— Нет.

— Вот и я к тому. Рановато. Все впереди у нас с тобой. — Павлов сел на привинченный стул.

— На твоей «спецодежде» обнаружена кровь всех четырех жертв. С результатами экспертизы тебя следователь завтра ознакомит, а я тебя по старой памяти предупреждаю: думай — молчать дальше тебе или говорить.

Павлов выпрямился. Кулаки его сжались. Но он быстро овладел собой.

— После убийства Балашовой ты ведь эту свою резину защитную в институте оставил, — Никита говорил медленно, — вынести уже не мог незаметно, а потому спрятал. Бежал-то, чтоб тебя в таком виде не срисовали, так? Надо было нам, конечно, все здание тогда обыскать, весь массив, глядишь, и нашли бы твой окровавленный костюмчик, Витя.

— Там, где я спрятал, не нашли бы.

— Не скажешь куда? Теперь-то все равно уж.

— Нет. Место больно хорошее, — Павлов дерзил. Серые глаза его холодно блестели. — Глядишь, пригодится еще.

— Ничего тебе не пригодится больше, — Колосов смотрел мимо нега. — Крест можешь на себе ставить. Все закончилось.

— Думаешь, мне «вышку» дадут?

— Мы постараемся, чтобы дали.

— Не дадут. Не те времена. Мораторий у нас на «вышку», слыхал я, газетки читал… Хотя, знаешь, майор, если я с тем подонком, ну этим педиком, в тех местах встречусь, может, кто-то один из нас на свет божий глядеть останется.

— Да брось ты! Хватит эту свою браваду тут передо мной… — Колосов грубо выругался. — Подвигом похвастаться снова захотелось? Как тогда на даче — ах, я афганец, братушка весь такой крутой из себя, награды за Пандшер имею, ранен в боях за отечество. Да на это на все твое плевать мне теперь, понял? Плевать! Ищь ты, Крюгер для него — подонок! А сам-то ты кто для нас, для меня, для друзей своих, которые тебе, гаду, верили? Которые тебя любили? Сам-то ты кто?! Подумай хоть напоследок башкой своей!

— Ты на меня не ори. И не читай мне морали. А то я сам тебе свою мораль прочту, майор. Я, между прочим, на ТОЙ ВОЙНЕ…

— Да довольно уже! Пятнадцать лет назад эта твоя война была. Хватит ею спекулировать!

— Я на той войне потерял все. — Павлов поднес руки в наручниках к лицу, словно прочесть хотел что-то в линиях ладоней. — Самое главное я на ней оставил. Не жизнь, нет, кое-что поважнее — будущее. Атак мы не договаривались! Ни с кем не договаривались! Ты вот кричишь — это было давно. А для меня — вчера. От меня женщина ушла, с которой я пылинки готов был сдувать. А почему? Потому что не мужик тот, кто бабе ребенка сделать не способен. А она детей хотела, а я… — Павлов стиснул зубы. — Колодец высох. Воду высосали из меня. Ладно, пусть. Но пусть должок теперь мне вернут! Пока я там дерьмом умывался, пока по госпиталям валялся, пока торчал в этой вонючей восточной дыре, ОНИ… ОНИ жили хорошо! Беспечально жили: покупали бриллианты, картины, по заграницам мотались, на симфонические концерты ходили — слава, аплодисменты… А я был для них — щенком, которого можно вот так ткнуть мордой в эту кровавую блевотину и оставить там подыхать! А за что?

— Да что ты мне зубы-то заговариваешь? Кто они-то, что виноваты в том, что так все вышло с тобой? Ты что, с Политбюро, что ли, прежним счеты начал сводить? Ты ж старух немощных убивал? Одна — нищая почти, сторожиха на станции, другая сорок лет лаборанткой отпахала за грошовую зарплату. ОНИ-то в чем перед тобой провинились?

— Они… Что ж, старушки пожили свое, полюбовались на свет белый, пора и честь знать. Слышал небось такой термин на базе — «естественные потери»? Ну вот старушки и попали в их число. А что? У нас на фронте то и дело этот термин в сводках мелькал — «естественные потери в ходе боевых действий» — и баста. Нам, значит, можно было теряться, а им… Не повезло им, конечно, что они мне вот так на дороге попались, но… Если я скажу, что я сожалею, ты ведь все равно мне не поверишь. Не поверишь ведь, а? Нет. Ну, значит, и врать нет смысла. Ни в чем я не раскаиваюсь перед вами. Это вам надо у меня прощения просить. Вам! Это за вас за всех я воевал — и за тебя, майор, тоже. И никто из вас ничем со мной не захотел поделиться. Ничем! Нет, вы все жили и в ус не дули. — Павлов осекся, резко дернул головой. — А мой сын должен быть глухим и немым, потому что это — тоже, видите ли, естественная потеря, следствие той войны. И у него уже сейчас нет иного будущего, как прозябать. И спросить ведь, майор, за это не с кого! А вот я спросил. Осмелился. И у сына моего теперь есть будущее. Пусть меня осудят, но мой ребенок получит все. Все по закону — все теткины побрякушки. Все, что она нажила за счет моей крови, моей юности, моего здоровья. Чен Э, мой сын, единственный наследник всему! И он будет жить на Кутузовском проспекте, ездить в лимузине и не считать копеек, как нам с моей матерью приходилось считать. Меня вот следователь все время точит, как ржа: зачем вы пошли на такие большие жертвы? Да вот, может, ради своего пацана! Может, это — высшая форма любви, которая вам и не снилась никогда. Жертва ему, чтобы он мог жить беспечально, как и полагается жить людям, а не скотам подопытным, над которыми кто-то здесь все время устраивает свои… эксперименты!

— Ребенок, тобой усыновленный, жить беспечально не будет. Твой ребенок поедет в детский дом и вырастет круглым сиротой. Вот и все, чего ты добился. А его наследство… Ему, конечно, назначат опекуна. Но пока он подрастет.. Что станет с той квартирой, с теми картинами? Неужели ты думаешь, что это все дадут маленькому калеке? Вряд ли. Желающих много на все это отыщется… так что сын твой будет расти среди чужих в каком-нибудь задрипанном интернате для умственно отсталых. Вот какое счастье ты ему подарил!

И, выпалив все это, Никита испугался не на шутку: с Павловым, казалось, вот-вот произойдет что-то страшное. Лицо его исказила судорога. Он со всей силы вдруг ударил стиснутыми кулаками по коленям. Потом еще раз, еще, словно пытаясь сломать эти ненужные уже, бессильные руки. Жест был тот же самый, что и…

— Прекрати! — крикнул Никита. — Прекрати немедленно! — и так как Павлов уже ничего не слышал, а все бил скованными руками по ногам, по столу, по спинке стула, распахнул дверь в коридор, вызывая конвой. — Уведите его в камеру. Руки только сначала перевяжите!

Потом Колосов вернулся туда, где ожидала его Катя. Она не задала ему ни единого вопроса.

— Тебя домой отвезти? — спросил он.

— Нет, лучше в Никитский. Меня ждут.

Он сделал так, как она сказала. Перед тем как войти в управление, чуть помедлил, наблюдая, как Катя перешла « через дорогу и пересела в синюю „семерку“-»Жигули", припаркованную возле Зоологического музея. Там вроде вырисовывался силуэт Мещерского, помахавшего ему рукой, и — еще какого-то парня, сидевшего за рулем.

Только когда «семерка» растворилась бесследно в потоке машин, Никита поднялся по мраморным ступенькам и открыл тяжелую дверь. Он возвращался в родные стены. А что еще ему оставалось?

А в машине все долго пришибленно молчали. Кравченко вертел руль и курил сигарету, стряхивая пепел за опущенное стекло. Печальный похудевший Мещерский нарушил тягостное безмолвие первым:

— Колосов тебе что, все рассказал? Да, Катюша?

— Да.

— А сейчас вы оттуда приехали?

— С Петровки. Павлов там в изоляторе содержится.

— И ты… ты его видела?

— Нет. Я не пошла.

Кравченко глянул на нее в зеркальце и снова сосредоточился на дороге.

Они ехали уже по Садовому кольцу, обогнули здание метро «Парк культуры», переулком выскочили на набережную Москвы-реки.

— Ребята, а что же теперь будет с его ребенком? — спросила Катя.

Ответом — гробовое молчание.

— Вадя, что будет с ребенком? — повторила она громче.

— Ну, ведь есть же сейчас детские дома, интернаты… Не бросят же его, — сказал он тихо.

Катя подождала еще — но Мещерский вообще не издал ни звука.

БЛИЗКИЕ НАШИ — ДАЛЬНИЕ НАШИ ГЛУХИ К НАМ И К СЕБЕ.

«Можно подумать, что ты сама решишься на то, о чем спрашиваешь их. Ведь нет же, не решишься. Тогда зачем же задавать глупые сентиментальные вопросы? И ждать на них ответа. Ведь если бы тебе ответили так, как отвечают в таких случаях романтические герои, ты бы первая струсила и пошла на попятный. Так зачем же спрашивать?!» — Ей показалось, что не она, а кто-то другой говорит ей все это, а собственный голос был словно чужим. Чужим и фальшивым.

— Вадя, будь добр, пожалуйста, останови. У меня от бензина голова кружится. Я пройдусь немножко одна.

Кравченко мрачно смотрел, как она выбирается из машины. Подался было следом.

— Не надо, — остановил его Мещерский. — Оставь ее. Это пройдет скоро. Должно… пройти.

Катя брела по залитой лучами заходящего солнца набережной. За рекой, в парке, в гуще золотисто-багряной листвы медленно вращалось колесо обозрения. КОЛОВРАЩЕНИЕ. Они видели его в тот самый вечер, когда впервые познакомились в музее… Катя закрыла глаза. ВСЕ МОЖНО ПЕРЕТЕРПЕТЬ. ВСЕ, НО… Как они тогда вместе везли окровавленного Романа Жукова в больницу и Павлов говорил ему: «Ты не умрешь, парень». И как радовался Чен Э, когда она пыталась говорить на его языке: «мальчик», «побежали», «сердце мое»…

Приятели видели — Катя выхватила из сумочки блокнот и вдруг взметнула его высоко-высоко в воздух. Листки веером разлетелись над водой и поплыли вниз по реке. А Катя спешила от них прочь. Все дальше и дальше. Вот только куда теперь?

Примечания

1

Дорогуша (фр.).

2

Ругательство. Дословно: смерть от укуса (фр.).

3

Не испытывалось на животных (англ.).

4

Артефакты — орудия, изготовленные ископаемым человеком.

5

Чоперы — молодежная рокерская обувь.

6

Бог мой, дорогуша (фр.).

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ВЕНЧАНИЕ СО СТРАХОМ

Пролог

Глава 1 ПОЧЕМ НЫНЧЕ ГЕРОИН?

Глава 2 ДВА УБИЙСТВА В ОДНИ СУТКИ

Глава 3 ЦАРСТВО ОБЕЗЬЯН

Глава 4 ДОМАШНИЙ УЖИН

Глава 5 МУЗЕЙ

Глава 6 КАМЕНСКИЕ СЮРПРИЗЫ

Глава 7 ЦАРСТВО ЗМЕЙ

Глава 8 МАМА, МАМОЧКА…

Глава 10 О ВИШНЕВЫХ САДАХ, УЧИТЕЛЬНИЦАХ И БАЙКЕРАХ

Глава 11 РАЗБИТЫЕ ЧЕРЕПА

Глава 12 МОРЕ ТРАВЫ

Глава 13 «СИНЯК»

Глава 14 СКАЖИ МНЕ, КТО ТВОЙ БРАТ…

Глава 15 КОЛОСОВ ИДЕТ В ГОСТИ

Глава 16 НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, НА СЛЕДУЮЩИЙ ВЕЧЕР

Глава 17 ПОХИЩЕНИЕ

Глава 18 ИЗГНАННИК

Глава 19 ПУТЬ В СТАЮ

Глава 20 ДО ПОТОПА

Глава 21 АРЕНА

Глава 22 ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

Глава 23 ЗАГАДКА ЖЕНЩИНЫ

Глава 24 ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ НОМЕР ОДИН

Глава 25 ЗАДЕРЖАНИЕ С ПОЛИЧНЫМ

Глава 26 ВОЖДЬ, ПОХОЖИЙ НА МИККИ РУРКА, ИЛИ ПОЕЗДКИ ПРИ ЛУНЕ

Глава 27 ОТКРЫТАЯ КЛЕТКА

Глава 28 МАМЕНЬКИН СЫНОК И…

Глава 29 ГОДОВЩИНА

Глава 30 МУСТЬЕРСКИЙ КАМЕНЬ

Глава 31 ОТЕЦ-ОДИНОЧКА, ИЛИ СИЛА ЧУВСТВ

Глава 32 ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Глава 33 ГОСПОДИН КРЮГЕР. ВСТРЕЧА НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ

Глава 34 ГАНИМЕД

Глава 35 ТИХАЯ СРЕДА

Глава 36 В ЧЕТВЕРГ ПОСЛЕ ГРОЗЫ!

Глава 37 ПРОИСШЕСТВИЕ, КОТОРОГО, КАЗАЛОСЬ, НИКТО НЕ ОЖИДАЛ

Глава 38 РАЗНЫЕ БЕСЕДЫ НА ОБЩУЮ ТЕМУ

Глава 39 КОЛОВРАЩЕНИЕ

Глава 40 ЛЮДИ И ЖИВОТНЫЕ

Глава 41 ОХОТА НА ПЕЩЕРНОГО МЕДВЕДЯ

Глава 42 ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ

Глава 43 ПРЕПАРАТ

Глава 44 РАДИ ЧЕГО?

Глава 45 ПУТЬ ПОЗНАНИЯ

Глава 46 УТЕЧКА ИНФОРМАЦИИ

Глава 47 ВИЗИТЕР

Эпилог

Примечания